Версия для печати

     Вадим Шефнер.
     Рассказы

Небесный подкидыш,
Исповедь трусоватого храбреца
Скромный гений
Человек с пятью "не", или Исповедь простодушного
Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала
Круглая тайна
Когда я был русалкой

      Фантастаческая повесть

        Имя  моего  деда   Серафима   Васильевича   Пятизайцева
(1947-2008)  известно всем. Во многих городах нашей планеты ему
воздвигнуты памятники, о нем написана не  одна  книга.  Теперь,
когда  близится  столетие  со  дня  его  кончины, настало время
опубликовать и то, что он сам о себе написал.
        Все  знают,  что  Серафим  Пятизайцев  умер  в   полной
безвестности.  Всемирная  слава  осенила его посмертно, когда в
архиве давно  ликвидированного  ИРОДа  (Института  Рациональной
Организации   Досуга)  были  случайно  обнаружены  чертежи  его
гениального изобретения и  пояснительная  записка  к  ним.  Что
касается  данной  рукописи,  то  она  хранилась у нас дома. Моя
бабушка  Анастасия  Петровна  Пятизайцева,  намного  пережившая
своего  мужа,  была  против  публикации его автобиографического
произведения, ибо считала, что это может бросить  тень  на  нее
лично  и  -  главное  - исказить у публики представление о ее
муже. Ведь уже при ее  вдовьей  жизни  СТРАХОГОН  был  пущен  в
массовое производство, и об его изобретателе начали восторженно
писать  поэты,  писатели и журналисты. Что касается моей матери
Татьяны Серафимовны Пятизайцевой,  то  она  тоже  считала,  что
рукопись  отца  не  преумножит  его  славы.  Бабушки моей нет в
живых, матери - тоже. А я на старости лет решила  опубликовать
исповедь  своего  деда  -  и  тем  самым  выполнить его давнее
желание. Ибо это произведение писалось им явно не для  дома,  а
для мира, не для семейного архива, а для печати. Знаю, у многих
землян  при  чтении  "Небесного  подкидыша"  возникнет  чувство
обидного изумления - и даже негодования. Ведь  в  бесчисленных
произведениях поэтов и писателей дед мой трактуется как человек
сказочной  отваги. По их убеждению, именно врожденная храбрость
натолкнула его на открытие Формулы  Бесстрашия.  Всем  известны
строки  поэта Некукуева: "Герой поделился бесстрашием личным со
всеми людьми на Земле!" Но,  вчитавшись  в  произведение  моего
деда,  люди узнают, что дело обстояло иначе. Они узнают Правду.
Правда эта, по моему убеждению,  не  унизительна  для  Серафима
Пятизайцева. Но это поймут не сразу и не все.
        Будучи  по  специальности  литературоведицей, не скрою,
что правдивое повествование деда не лишено недостатков. Начну с
того, что рукопись производит  впечатление  незаконченности,  и
даже  даты под ней нет. Полагаю, что автор хотел завершить свое
повествование главой о том, что его идея получила  практическое
осуществление.  Но,  как  мы  знаем,  при  его  жизни  этого не
произошло.  Заметят  читатели  и  то,  что   это   произведение
внутренне   противоречиво,   в   нем  много  недоговоренностей,
неясностей. Огорчает и то,  что  излишне  много  места  уделено
различным  служебным склокам и абсурдным проектам, - и в то же
время о своем изобретении автор пишет  походя,  невнятно;  суть
его  прибора  им  не расшифрована. К счастью, мы все знаем, чем
Серафим Пятизайцев одарил человечество! Благодаря ему на  Земле
не стало страха. Остался страх перед Совестью, но все остальные
разновидности  страха  - побеждены, и люди действуют разумно и
смело при  самых  экстремальных  ситуациях.  Мы  стали  смелее,
честнее, правдивее. И срок жизни землян - удлинился.
        Возвращаясь к недочетам повествования, посетую, что дед
порой разрешает   себе   некоторую   игривость  стиля,  смакует
вульгарные  словечки,  не  брезгует  блатным  жаргоном   своего
времени.  Однако я сохранила текст в полной неприкосновенности,
ибо сознаю свою ответственность, перед человечеством.

 Марфа Гуляева-Пятизайцева
 Земля No 253
 Ленинград, 2107 год.

     1.  ОДИН ИЗ 7 000 000000

        Начну с того, что никакой я не писатель.
        "Банальное предупреждение", - усмехнетесь вы.
        Согласен:   банальное.   Более    того:    затасканное,
затрепанное,  затертое,  замызганное.  Но  правдивое.  И к сему
добавлю, что профессиональным литератором стать не собираюсь.
        Закончу это свое единственное прозаическое произведение
- и больше ни гу-гу. Другое дело - поэзия. Иногда,  когда  моя
изобретательская  мысль отдыхает, я строчу стихи. Этот побочный
творческий  продукт  время  от  времени  публикуется  в   нашей
институтской  стенгазете  "Голос  ИРОДа". Но в печать со своими
стихами я не стремлюсь.

 Я в славе вываляюсь весь,
 Когда придет мой час, -
 Но слава ждет меня не здесь,
 Тут ни при чем Пегас.

        Впрочем, это я так, для красного  словца;  может  быть,
нигде никакой славы не будет.
        А  это  свое автобиографическое произведение я пишу для
вашей же  пользы,  уважаемые  землякиземляне.  Учтите,  нас  на
Земле,  по  данным  последней  переписи,  семь  миллиардов душ,
включая и мою. И из всех этих  миллиардов  пока  что  лишь  мне
довелось  побывать на другой планете. При этом сразу скажу, что
никаких  умственных,  творческих  усилий  я  к  этому  делу  не
приложил.  Устроился  в  полет  по дружеской протекции, а грубо
говоря - по межпланетному блату. И  через  это  влип  в  такую
передрягу, что еле ноги унес.
        Правда, пребывание на Фемиде натолкнуло меня на .важное
изобретение.  Но возможен был и смертельный исход. Вот тебе мой
совет, уважаемый читатель: опасайся таких блатных путешествий!

 Всегда и всюду действуй честно,
 И сам штурмуй любой редут.
 Ни блат земной, ни блат небесный
 К добру тебя не приведут!

     2.  ЗАГАДОЧНЫЙ ВЗЛОМ

        Скромность украшает мудрых. Поэтому  пока  что  отпихну
себя  на  второй  план  и  сообщу вам кое-какие сведение о моем
друге Юрке Птенчикове. Однажды, в давние времена, в нашем  доме
на  Н-ской  линии  Васильевского  острова  произошло загадочное
событие. Дом тогда еще дровами отапливался. Дров было маловато,
в квартирах было холодновато и сыровато - поэтому белье  после
стирки  сушили  на чердаке. Дверь чердачную запирали. И вдруг в
одно воскресное утро  дом  облетела  весть  роковая:  чердачная
дверь  взломана! И взлом тот был не простой, а загадочный. Сами
подумайте: дверь взломана, а все  белье,  что  сушилось,  -  в
целости.  Там  из  трех  квартир белье висело - и, представьте
себе, ни одна наволочка, ни одни кальсоны не пропали! Для  чего
тогда, спрашивается, взлом было делать?!
        Дабы  внести  в  это дело уголовную ясность, побежали в
милицию, мильтона привели. Он констатировал печальный факт: да,
замок взломан. Причем не с  лестницы,  а  с  чердака.  То  есть
кто-то  с  крыши  через  чердачное  окно проник на чердак и, не
покусившись на чужую нижнюю одежду, взломал дверь,  ведущую  на
лестницу, - и удалился. При таком повороте события все жильцы,
как тогда говорилось, опупели от удивления, весь дом загудел от
толков   и   домыслов.  Анфиса  Степановна,  старушка  из  27-й
квартиры, та даже утверждала, что это на чердаке  не  люди";  а
ангелы  побывали.  Потому  что  как  же это так: белье свободно
висит, бери что хошь,  а  они  ничего  не  тронули!  Но  прочие
обитатели  дома  логически  отвергли эту божественную гипотезу.
Во-первых, двери взламывать - это поступок, что там ни говори,
не ангельский.  Вовторых,  будь  то  даже  ангелы-распроангелы,
никакого особого благородства они не проявили тем, что белье не
уперли; ведь у них, у ангелов, свое небесное обмундирование, им
сорочек  или  там  бюстгальтеров  не  требуется.  И, в-третьих,
никаких ангелов нет, их зарубежная пропаганда  выдумала.  Через
неделю,  после  горячих  споров  и  теоретических  рассуждений,
жильцы пришли к выводу, что в этом деле явно замешана гаванская
шпана. Хулиганы тайно проникли на чердак соседнего дома, откуда
по крыше перебрались на наш чердак и совершили  взлом  дверного
замка,  дабы  быстренько  вынести все белье по лестнице и затем
забодать его  на  толкучке.  Но  в  последнюю  минуту  гаванцам
почудилось,  что  их зашухерили, и они в жуткой панике покинули
чердак, не успев совершить замышленного злодеяния. Как  видите,
уважаемый  читатель,  весь  этот вывод построен на недоказанных
домыслах. Но не будем смеяться над жильцами дома! Ведь в то, не
такое уж отдаленное, время  никто  на  Земле  еще  не  ведал  о
наличии  неопознанных  летающих  тарелок, никто знать не знал о
том, что  Земля  регулярно  посещается  иномирянами.  Знай  это
жильцы дома - у них бы хватило ума догадаться, что побывали на
их  крыше  и  чердаке  никакие  не  гаванцы,  а просто-напросто
инопланетники.
        Та чердачная сенсация - так  заполонила  умы  жильцов,
что совершенно заслонила собой другое событие. А состояло оно в
том,  что в ночь, предшествующую тому утру, когда был обнаружен
взлом, кто-то позвонил в квартиру No 25,  находившуюся  на  той
лестнице,  что  вела  на чердак. В этой однокомнатной квартирке
(бывшей швейцарской) одиноко обитала бухгалтерша ЖАКТа  Клавдия
Борисовна  Птенчикова.  Она,  естественно, была удивлена - кто
это будит ее среди ночи?! Когда она сквозь дверь спросила: "Кто
там? Чего вам надо?" - ей  никто  не  ответил.  Но  затем  она
услыхала  детский  писк  -  и  открыла  дверь.  На  лестничной
площадке стоял, аккуратно закутанный в добротную теплую одежду,
малыш; на вид ему было годика два.
        -  Подкидыш!..  Только  этого  мне  не   хватало!   -
воскликнула  тетя  Клава.  Затем  внесла  ребенка  в  квартиру,
уложила на кушетку - не оставлять же его на лестнице. И  вдруг
малыш  улыбнулся  ей, да так ласково и весело, что она мысленно
повторила: "Только этого мне не хватало!" Но  повторила  уже  в
ином,  самом  положительном  смысле.  Короче говоря, она решила
усыновить дитя, и вскоре осуществила  это,  оформив  его  через
загс на свою фамилию и присвоив ему имя Юрий.
        Родителей    своих    Клавдия   Борисовна   не   знала,
воспитывалась в детдоме, потом  окончила  бухгалтерские  курсы,
устроилась   счетоводом   в  наш  ЖАКТ,  получила  квартиру.  А
вообще-то, судьба ее не баловала. Замуж вышла поздно, да и  муж
попался  какой-то несерьезный - вскоре покинул ее ради другой,
что  покрасивше.  Красотой,  честно  говоря,  тетя   Клава   не
блистала.  Зато  блистала  она добротой своей. Если в доме кому
помощь нужна - все к  тете  Клаве  бегут.  Она  и  за  больным
поухаживает  безвозмездно,  и  обиженного утешит, и деньгами из
последних своих средств поможет. За ней не только в нашем  доме
добрая  слава  утвердилась,  но  и в соседних домах. Мало того,
слава та, по каким-то космическим каналам, и до  одной  дальней
планеты  дошла;  иначе  не  подкинули  бы  тете Клаве иномиряне
своего ребенка. Впрочем, о том, что он не  из  мира  сего,  она
знать  не  знала,  ведать  не  ведала. И даже позже, когда Юрик
признался ей, что он на Земле гость, а не хозяин,  она  ему  не
поверила,  за  выдумку сочла. А та загадочная чердачная история
произошла, когда я еще совсем маленьким был. Услыхал я об  этом
много позже, уже в мало-мальски разумном возрасте. Мне взрослые
рассказали.  Загадочный  взлом  так въелся в их память, что они
много лет спустя его переживали и пережевывали.

     3.  ТРУСОВАТЫЙ ХРАБРЕЦ

        Жили мы с Юриком Птенчиковым по одной лестнице,  но  до
поры  до  времени  никакой  дружбы  у нас не намечалось - как,
впрочем, и вражды. Был  он  мальчишка  как  мальчишка.  Правда,
добрый,  необидчивый. Ребята с нашего двора любили его и, любя,
Парголовским  иностранцем  звали.  Как  известно,  в  Парголове
когда-то  много  ингерманландцев  (в  просторечии  - чухонцев)
обитало. А у Юрика с речью не  все  благополучно  обстояло:  он
иногда  как-то  странно,  непонятно  выражался, слова коверкал.
Вроде бы на иностранный манер. Все думали, что это  он  нарочно
выпендривается,  чтобы  из  общей  массы выделиться. Но так как
шкет он был невредный, то это ему охотно прощали.
        Когда пришло время, родители определили меня в школу. В
ту же школу и в тот  же  1-"а"  пошел  и  Юрик.  Так  мы  стали
первоклассниками-одноклассниками.   И  до  выпускных  экзаменов
вместе учились. А дружба наша началась с  третьего  класса.  Об
этом  подробно рассказать надо. В нашем дворе стояло невзрачное
одноэтажное строение, там  продавцы  из  продмага  пустую  тару
хранили.   Впрочем,   хранили  -  не  то  слово.  Дверь  в  то
тарохранилище они почти никогда не запирали.  Ребята  с  нашего
двора  часто  проникали  туда,  играли в прятки между штабелями
ящиков. И вот в одно декабрьское воскресное утро иду я по двору
(мать меня в аптеку за аллохолом послала) - и  вижу:  дверь  в
склад  приоткрыта,  и  оттуда  дым  идет  и светится там что-то
неровным светом.  И  в  этот  момент  выбегает  оттуда  Борька,
восьмилетний  шкет  с нашего двора, и вопит бестолково: "Пожар!
Пожар! Юрка сгорит!"  Потом  другой  мальчишка  выскакивает  -
Семка  из  26-й квартиры - и тоже кричит что-то насчет пожара.
Оказывается, они вдвоем там кантовались, какой-то дот возводили
из ящиков, потом холодно им  стало,  а  у  Семки-дурака  спички
имелись,  и  он  "маленький  -  маленький костерчик из досочек
разжег", а огонь вдруг на ящики перекинулся. Ребята эти  своими
силами хотели пожар ликвидировать, а в то время Юрик через двор
шагал.  Он  дым  увидал,  каким-то образом догадался, в чем тут
дело, и поспешил на помощь, и как-то так получилось,  что  едва
он в склад вбежал, как на него эти шпанята (конечно, не по злой
воле)   штабель   ящиков   обрушили.  Впрочем,  все  это  позже
выяснилось. А в ту минуту, после того как эти  двое  из  склада
выбежали, оттуда донесся болезненный вопль Юрика. Он выкрикивал
какие-то непонятные слова.
        Во   дворе   в  этот  момент,  кроме  меня,  этих  двух
перепуганных мальчишек  и  девчонки  Зойки  из  27-й  квартиры,
никого больше не было. И я понял, что именно я должен поспешить
на помощь Юрке. Но мне  стало  страшно.  Несколько  драгоценных
секунд я мысленно уговаривал сам себя - и все не мог решиться.
И  тут  Зойка   проскандировала   своим   писклявым   голоском:
"Фимка-бояка,   Фимка-трусишка!"   После   этого  я  кинулся  в
складское помещение. Я распихал горящие ящики,  нашел  лежащего
под  ними  Юрика  -  и  выволок  его  на чистый воздух. К тому
времени во дворе  показались  взрослые,  а  вскоре  и  пожарные
подоспели.
        Юрик - бедняга месяц в больнице на  Большом  проспекте
отлежал  и  вышел  оттуда с чуть заметной хромотой - это из-за
того, что сухожилие на левой ноге было огнем повреждено.  Из-за
этой  микрохромоты  его,  когда  призывной  возраст  настал, на
военную службу не взяли. А у меня на  всю  мою  жизнь  осталось
чувство  вины:  если  бы  я  не  потратил  нескольких секунд на
трусость, то ожог был бы поменьше и никакой хромоты у  Юрки  не
получилось бы.
       Как  видите,  при пожаре том никакая героическая кончина
мне не угрожала. У меня только пальто на правом плече обгорело,
да  на  левой  ладони волдырь от ожога вскочил - вот и все. Но
тетя  Клава  сделала  из  этого  какой-то  подвиг,  всем  стала
твердить  о  моей  якобы  отваге, а главное - навсегда внушила
Юрке, что я его от верной гибели уберег. И с той поры  он  стал
считать  меня  своим  спасителем и покровителем. А когда его из
больницы выписали,  он  первым  делом  попросил  классную  нашу
наставницу  Нину  Васильевну,  чтобы  она посадила его за парту
рядом со мной. Нина Васильевна просьбу  эту  охотно  выполнила,
отсадила  от  меня  Кольку Пекарева, а на его место Юрик сел. Я
против этой рокировки не возражал. Дело в том, что Колька тот в
струнном  кружке  обучался и часто о музыке толковал, а мне это
было  не  по  нутру  (почему  -  после  узнаете).  Ну  а  Нина
Васильевна  так  охотно согласилась на эту перестановку потому,
что я по родному языку хорошо шел и мог  Юрику  пособить.  Юрик
многие  предметы  блистательно  осваивал,  педагоги  прямо-таки
дивились его способностям, но из-за неладов с русским языком на
круглого  отличника он не тянул. Он и в диктовках ошибки делал,
и в устной речи иногда какую-то околесицу нес, и  в  сочинениях
на   вольную   тему   не  раз  выдавал  фразочки  вроде  такой:
"Докторша-глазунья навязала пострадальцу  повязку  на  все  оба
глаза".  Я,  как  мог,  старался помочь ему овладеть правильной
речью, да и читал он очень много - и все-таки туго шло у  него
это дело.
        А дружба наша крепла.  Теперь  Юрик  дома  у  нас  стал
бывать.  Родителям  моим  он  очень по душе пришелся. Он и тете
Рите понравился, но ее  огорчало,  что  он  смеется  мало.  Она
решила  ему  уроки смеха давать, да ничего из этого не вышло. В
нем с годами серьезность нарастала, грусть какая-то.

     4.  ДРУГ НЕ ИЗ МИРА СЕГО

        Настоящая дружба в себя и взаимную критику включает.  В
моей  голове  уже  в школьные годы зрели различные проекты, и я
делился своими мыслями с Юриком - и тот отвергал очень многое.
А мне не по душе было, что он, несмотря  на  все  мои  старания
помочь  ему русским языком овладеть, очень медленно в этом деле
преуспевает и самые простые поговорки перевирает на  свой  лад.
Однажды   (это   было,  когда  мы  в  седьмом  классе  учились)
договорился с ним, что зайду к нему в семь вечера и пойдем мы в
кино "Балтика" - там фильм про шпионов шел.
        - Только не опоздай, - сказал  мне  Юрик.  -  Помни:
точность - вежливость кораблей!
        - Не кораблей, а королей, - сердито поправил я друга.
- Пора  бы  тебе  перестать  иностранца  из  себя строить, над
родным языком измываться!
        И тут Юрий Птенчиков признался мне, что русский язык -
не родной его язык. Он, Юрий,  прибыл  на  Землю  с  отдаленной
планеты  Кума  (ударение на первом слоге). На этой Куме издавна
существует такой обычай: некоторые родители  подкидывают  своих
детей  на  другие  планеты  - для того чтобы дети их осваивали
инопланетные  языки,  обычаи  и   исторические   факты,   дабы,
вернувшись  в  зрелом возрасте на Куму, создавать научные труды
по истории иных миров  и  тем  способствовать  общему  развитию
своих соотечественников.
        В   дальнейшем   это   послужит  налаживанию  дружеских
межпланетных контактов. К  вышеизложенному  Юрик  добавил,  что
военная  техника  и  вообще  техника  землян  его  нисколько не
интересует, ибо Кума - планета мирная. А  вообще-то.  Наука  и
техника у куманиан стоят на куда более высоком уровне, нежели у
землян.  В  этом отношении Куме у Земли учиться нечему; это все
равно как если бы  студент-отличник  пятого  курса  захотел  бы
брать уроки у школьникавторогодника.
        Далее  он  поведал  мне,  что  Кума  -  планета весьма
древняя, и у ее обитателей давно  .выработалась  наследственная
генетическая культура.. Куманиане и куманианки рождаются уже со
знанием  основ  математики, физики, химии, географии и истории.
И, разумеется, они являются на свет вполне  грамотными.  И  вот
это-то  врожденное  знание  родного  языка  мешает ему, Юрию, в
освоении языка русского.
        - Я бы освоил его не хуже, чем ты,  Фима,  но  в  моем
черепе  прочно  угнездились  грамматические правила куманийской
бытовой и письменной речи, и они все время вступают в  драку  с
нормами  земной  словесности и письменности. Поэтому не дивись,
Фима, что у меня иногда возникает  неправильное  говорение,  -
закончил он свое признание.
        - А тетя Клава знает, откуда тебя к ней подбросили?
        -  Моя  маманя  земная  знает, я ей говорил. Но она не
верит. Она повелела мне в тряпицу помалкивать, а  то  подумают,
что я психоненормальный. Это я только тебе, по дружеству...
        -  Не бойся, куманек, я тебя никому не выдам. Вот если
бы ты со шпионским заданием к нам прибыл, если б ты  резидентом
был, я бы тебя своею собственной рукой укокошил. Но ты, я вижу,
вреда землянам не причинишь.
        - Курв я буду, если причиню! - воскликнул Юрик.
        -   Только   не  "курв",  а  "курва",  -  поправил  я
иномирянина. - Пора  бы  тебе  освоить  кое-какие  необходимые
слова!
        -  Во-во!  Давно  пора!  Но  не  ладится у меня дело с
необходимыми словами. В кумианском  языке  похвалительных  слов
много,  а  вот  осудительных - один, два, - и фиг с маслом. А
ведь я здесь земной язык полностью должен в  свой  ум  вобрать.
Когда  на  Куму  окончательно вернусь, я там профессором стану,
специалистом по земной словесности.
        - Ладно, Юрик, по части необходимых слов я  над  тобой
шефство возьму. Буду расширять твой словесный кругозор.
        -  Спасибо,  Фима!.. Обогащай меня!.. Беден, беден наш
кумианский язык. Ведь вот, например, на букву "Д" только  двумя
словами  я  могу  себя  критиковать:  "Уп  -  домтиа" и "Уп -
дионлат".Это   значит:   "Я   -   непослушный"   и    "Я    -
слишкомнеторопливоработающий".  А  по-вашему, поземному, на эту
букву - целая алмазная россыпь: я - дурак, дурень,  дурошлеп,
дуралей, двоечник, дармоед...
        -   Дебил,  домушник,  душегуб,  держиморда,  демагог,
дегенерат, двурушник, диверсант, дебошир, - - продолжил я.
        - Боги мои,  какое  речное  богатство!  -  восхищенно
прошептал Юрик.
        - Богатство речи, - поправил я иномирянина и добавил,
что могу  составить  для  него  словарик  строгих слов от слова
"алкаш" до слова "ябеда", И он может взять его с собой на  свою
Куму.  Но  иномирянин  ответил  мне,  что никаких книг, никаких
записей увозить с Земли он не имеет права. Только то, что  есть
в голове!

     5.  Я УЗНАЮ, ЧТО В НЕБЕ ЕСТЬ ФЕМИДА

        После    школы    я    успешно    сдал    экзамены    в
Проекционио-теоретический институт, а  закончив  его,  поступил
работать в ИРОД (Институт Рациональной Организации Досуга). Что
касается  Юрия, то ему нужна была работа, помогающая обогащению
его  устного  словаря.  Поэтому  он   устроился   продавцом   в
букинистический  магазин.  Однако вскоре понял, что устная речь
книголюбов слишком стерилизована, в  ней  отсутствуют  "твердые
словечки",  что  ему  нужно выйти на широкий словесный простор.
Какое-то время был он банщиком,  затем,  сменив  еще  несколько
специальностей, наконец стал гардеробщиком в столовой.
        Теперь  жизнь  наша  текла  по разным руслам, но дружба
продолжалась, и я был в курсе его бытия.  Все  свободное  время
Юрий  проводил  за  чтением,  но устная речь его по-прежнему не
была гладкой. И очень  тяжело  шло  у  него  дело  с  освоением
"строгих"  слов, хоть был он очень старателен. Иногда он даже в
ИРОД мне звонил:
        -  Фима,  срочно  проэкзаменуй  меня  на  букву   "С"!
Перечисляю: скупердяй, соблазнитель, сволочь, слабак, склочник,
совратитель, скандалист, слюнтяй, стервец, скопидом, спекулянт,
симулянт, сопляк...
        - Садист, сутенер, свинтус, сутяга, скобарь, супостат,
саботажник,  сквернослов,  самодур, сквалыга, - перехватывал я
эстафету.
        - Какая роскошь! Как богата словесность  земляная!  -
восклицал мой друг.
        - Не "земляная", а "земная", - поправлял я его.
        С  такими  запросами Юрик обращался ко мне не раз, и, к
сожалению, ответы мои  слышал  не  только  он.  Телефон  общего
пользования  находится  в курительном коридорчике нашего ИРОДа,
вход туда никому не  запрещен...  И  именно  здесь  зарождаются
сплетни.
        Добрая  старенькая  тетя  Клава  умерла, когда Юрию шел
двадцатый год. Похоронил он ее со всеми  возможными  почестями.
Теперь он одиноко жил в однокомнатной темноватой квартирке. Жил
скромно  и всю свою зарплату тратил на книги. Однажды он сказал
мне, что когда закончит земное образование, то перед отлетом на
Куму он все эти тома бесплатно отнесет в  районную  библиотеку.
Ведь  никаких  книг  и вещей подкидышам брать с чужих планет не
положено - только умственный багаж да ту одежду, что на них.
        - Это хорошо, Юрик, что ты такой добрый и честный,  -
констатировал  я.  -  Ты даже ненормально-честный, я это давно
заметил. Но кое-что мне в тебе не нравится.
        - А что именно? Говори нараспашку.
        - Не нравится мне, что живешь ты, как монах. В  хавире
твоей  -  никаких  следов  женского  присутствия.  И вообще за
девицами Совсем не ухлестываешь. Ты что, в святые записался?
        - Нам, подкидышам, нельзя на чужепланетницах жениться,
- тихо ответил Юрик.
        - Чудило, никто тебя в загс не гонит!  Ведь  и  помимо
загса можно...
        - Фима, я не предатель, не мошенник, не инсинуатор, не
христопродавец,   не  блудень!  Я  не  могу  изменничать  своей
невесте.
        - Так женись на ней! Чего же проще!
        - Но она - не здесь. Я ее на  Куме,  как  это  у  вас
говорится, засковородил.
        -  Юрка,  ты  в своем уме?! Как ты мог на Куме девушку
захороводить,   ежели   ты   почти   с   пеленок    на    Земле
околачиваешься?!
        -  Фима,  раскроюсь  тебе.... Когда мне пятнадцать лет
звякнуло, я заимел право  летать  на  родную  Куму.  Мне  тогда
особые  таблетки  прислали.  Я  там много времени прохлаждаюсь.
Поэтому и с русским языком у меня торможенье;  то  я  на  Земле
по-землянски  говорю,  то  на Куме, покуманийски, - а в голове
паутина получается.
        Признание моего друга  ошеломило  меня.  Ведь  вся  его
жизнь  шла у меня на виду, и мне было известно, что за все годы
нашего знакомства он никуда далеко из Питера не отлучался. В то
же время я знал, что он не способен на преднамеренную ложь.  Но
если он верит в это раздвоение своего бытия - значит, он болен
психически...
        -  Не  бойся,  я  на  все проценты психонормальный, -
словно угадав мои мысли, продолжил разговор Юрий. - Мне  давно
надо  было вскрыть перед тобой эту секретную тайну. Но один наш
мудрец так высказался: "Если твоя  правда  похожа  на  ложь  -
молчи,  дабы  не  прослыть  лжецом".  Я  боялся,  что ты мне не
поверишь. А с другой стороны, боялся, что поверишь - и тогда с
умя спятишься.
        - Не бойся, куманек, ум у  меня  прочный,  -  резонно
возразил  я.  - Но объясни мне, как ты ухитряешься незаметно с
Земли ускользать в эти свои космические самоволки?
        - Для ускользновений я  пользуюсь  законом  сгущенного
времени.  Заглотаю  особенную  таблетку - и мое десятиминутное
отсутствие на Земле равняется моему двухмесячному пребыванию  в
космосе и на Куме. Веруешь мне?
        - Верю, Юрочка. Но верю умом, а не воображением.
        - Фима, тебе надо побольше фантастики читать. Фантасты
уже научились   и   останавливать  время,  и  удлинять  его,  и
укорачивать,    и    скособочивать,    и    спрессовывать,    и
расфасовывать...
        -   Повторяю,   Юрик:   я  тебе  верю,  -  прервал  я
словоохотливого иномирянина. - Но ты фантастикой мне голову не
задуривай! Не  забывай,  что  я  тружусь  в  серьезном  научном
институте,  и  там  у  нас  - никакой фантастики, там у нас -
реальная забота об улучшении быта трудящихся!.. Кстати, как  на
твоей   Куме   с   зарплатой  дела  обстоят?  Деньги-то  у  вас
существуют?
        - Существуют, - ответил инопланетчик. - Но деньги  у
нас устные.
        - То есть как это "устные"? - удивился я.
        -  А  так.  Никаких  банкнотов, никаких монет. В конце
суртуга,  то  есть  месяца,  к  каждому   турутаму,   то   есть
работающему,  подходит  тумпрон, то есть бухгалтер, и сообщает,
сколько Тот заработал бутумов, то есть денежных единиц. Турутам
прочно и точно запоминает сумму и  тратит  ее  в  магазинах  по
своему  усмотрению. Он выбирает себе вещи, продукты, а продавец
каждый  раз  говорит  ему:  "Вы  истратили  столько-то".  А  он
продавцу отвечает: "Учту и вычту".
        -  Ну,  Юрка, вот это уже какая-то бредовая фантастика
началась. В сгущенное твое время я поверил, а в  устные  деньги
-  не  могу.  Ведь при такой финансовой системе все магазины и
универмаги за один день прогорят.
        - Нет, Фимушка, на Куме у нас пожаров не  наблюдается.
Положа руку на солнце, скажу тебе, что не лгу! Я - не врун, не
лгун, не вральщик, не обмаиник!.. И ты своими зрачками можешь в
этом  убедиться.  Вообще-то  посторонних  пассажиров  брать  на
звездолеты не полагается, но насчет тебя я договорюсь. Ведь  ты
-  мой  ангел-спаситель!..  На Земле никто и не заметит твоего
неприсутствия, так что никакого прогула не  будет.  А  на  Куме
тебя встретят дружеским гимном!
        - Так у вас там тоже музыка есть? - огорченно спросил
я.
        -  Есть! - радостно воскликнул иномирянин. - И такая
звучимость, что хоть святых в дом приноси, как у вас говорится.
        - Нет, Юрик, на Куму к тебе в гости я  не  полечу,  -
твердо  ответил  я. - Ты ведь знаешь, какое у меня отношение к
музыке...  Мне  бы  на  какой-нибудь  тихой  планете  побывать,
отдохнуть от земного шума.

 Хотел бы один я дожить на планете,
 Где нет ни роялей, ни джазов, ни ВИА,
 Где нет никаких сослуживцев и сплетен,
 Где ждет меня уединенная вилла!

        И тут мой друг признался, что на полпути между Землей и
Кумой имеется  планета,  на  которой  сейчас  обитает лишь один
ученый - куманиапин. Однако никаких вилл и коттеджей там  нет.
Там  есть  здание  бывшей  тюрьмы,  переоборудованное в научный
центр по изучению одиночества. В том здании идеальная тишина, а
кругом - джунгли, в них звери беспощадные. Для колонизации  та
планета  непригодна.  Тюрьма  же  была  воздвигнута специальной
технической экспедицией по приказу судебной комиссии.  В  эпоху
жестокого  средневековья  туда ссылали тяжелейших преступников.
Посадят их в старинный звездолет тихолетный - и везут туда,  и
рассаживают по звуконепроницаемым камерам.
        -   Юрик   мне   бы   такое   наказание   со   строгой
звукоизоляцией! Мне бы такое средневековье! А как  та  планетка
называется?
        В  ответ  Юрий  певуче  и  невнятно  произнес  какое-то
длинное слово.
        - Как? Как? - переспросил я.
        - Ну, это, если  перевести,  у  нас  так  одна  богиня
судебная   зовется   -  вроде  вашей  Фемиды.  И  планету  так
окрестили.
        - А большие сроки тем уголовникам давали?
        - Очень громоздкие! Даже  до  трех  месяцев,  если  на
земное  время  пересчитать.  Были  случаи схождения с ума, были
случаи погибельного бегства. Слава богу, что все это - древняя
история.
        - Дальше, дальше рассказывай, - потребовал я.
        - Когда  тюрьму  отменили,  туда,  на  Фемиду,  отбыла
специальная  бригада  от  Академии Всех Наук и организовала там
филиал  куманианского  института  по  изучению  одиночества.  И
назвали  это  так:  Храм Одиночества. В погоне за одиночеством,
чтобы сотворить ценные рефераты на эту тему, на Фемиду  хлынули
ученые  -  одиночествоведы,  они  по  четверо  в каждой камере
угнездились.
        - Не очень одинокое одиночество, - съехидничал я.  На
ушибах  -  учатся,  - продолжал Юрик. - Такое перевыполнение
было признано антинаучным,  и  ввели  новое  правило:  в  Храме
Одиночества   для  полного  освоения  одиночества  имеет  право
обитать только один научный работник. Сейчас там  работает  над
диссертацией  один  известный одиночествовед, но на Куме летают
слухи, что скоро тема будет закрыта  и  после  него  на  Фемиду
никого не пошлют.
        -  Значит,  опустеет  этот  райский уголок! Вот бы мне
туда!
        - Не шутействуй, Фима! Ведь Фемида -  самое  страшное
место во всей Вселенной! Тогда на этом и кончился наш разговор.
Я его отлично запомнил.

     6.  Я О СЕБЕ

Однако что же это о себе я помалкиваю?

 Есть и для скромности предел,
 Не скромничай до одури, -
 Иначе будешь не у дел,
 Зачислен будешь в лодыри.

        Я   рос  в  шумно-культурной  семье.  Отец  и  мать  -
пианисты. Туше у отца очень сильное. До ухода на пенсию он  вел
музыкальные  кружки  в  различных  клубах, а днем упражнялся на
рояле дома; мать, наоборот, днем преподавала музыку в школе,  а
домашний  инструмент  использовала  по  вечерам,  совершенствуя
стиль игры. Мало того, в квартире нашей обитает тетя  Рита,  по
специальности  -  дура.  Это  было  ее  амплуа, она на эстраде
изображала  этакую  симпатичную  дурочку.  Партнер  задавал  ей
вопросы,  а  она  в ответ хохотала глуповатым смехом и заражала
публику неподкупным весельем. То был ее  коронный  номер.  Дома
она,  чтобы  не  утерять  квалификации, ежедневно упражняется в
смехе - даже выйдя на пенсию.
        Родители намеревались пустить меня по звуковому  руслу,
но  вскоре  убедились,  что  музыкальным  слухом  я не обладаю.
Иногда мне хотелось, чтобы у меня вообще слух отсутствовал,  -
так  нервировал  меня  шум  домашний.  Помню, когда я учился во
втором классе, во время медосмотра врач спросил  меня,  нет  ли
жалоб на здоровье. Я ответил, что есть жалобы на уши: нельзя ли
меня    как-нибудь   оглушить   медицинским   способом?   Медик
рассердился, сказал, что такие шутки неуместны.
        К музыке у  меня  особое  отношение,  да  и  вообще  ко
всякому  шуму.  Думаю,  тут  трусость  виновата. Когда мне было
шесть лет, родители снимали дачу в поселке Мухино. Там  в  роще
стояло полуразрушенное каменное строение - Барский дворец, как
именовали  его  местные  жители. Все родители-дачники запрещали
своим детям ходить туда; говорили, что там опасно. Но именно  в
такие запретные места и тянет мальчишек. Однажды мой двоюродный
братец  Женька,  которому  было  уже одиннадцать лет, милостиво
пригласил меня побывать с  ним  в  Барском  дворце.  И  вот  по
выщербленным ступеням вошли мы в бельэтаж, в небольшой зал. Пол
там   был  завален  битыми  кирпичами,  пахло  плесенью.  Часть
сводчатого потолка отсутствовала, и в большущую дыру виден  был
второй этаж. Уцелевшая часть свода нависала над нами. Казалось,
что  она  вот-вот на нас обрушится. Я встал у окна, чтобы сразу
сигануть  в  оконный  проем,  когда  начнется   обвал.   Женька
догадался, что мне боязно, и молвил презрительно:
        - Эх, Фимка, да ты трусяга!
        Осенью того же года, когда родители со мной вернулись в
город, я  однажды, набегавшись во дворе, уснул на кушетке возле
рояля. Мне приснилось, что я опять в Барском дворце и надо мной
нависает кирпичный свод. И вдруг послышался грохот. Я проснулся
от страха, - а это, оказывается, отец присел к роялю  и  начал
наигрывать что-то очень громкое, только и всего. Но с этого дня
я  невзлюбил  всякую  музыку.  Правда,  меня  и прежде к ней не
тянуло  -  но  теперь  она  стала  вызывать  во  мне  какой-то
подсознательный страх.
        При всем моем особом отношении к музыке родителей своих
я люблю.  Они люди добрые. Добрые к людям, добрые к животным. В
те  годы  они  частенько  приводили  с  улицы  бродячих  собак,
приносили   бездомных   кошек.  Но  животные  у  нас  долго  не
задерживались - из-за музыкального шума. Поживет-поживет у нас
какой-нибудь барбос, откормится,  наберет  нужный  ему  Вес,  а
потом - выведет его отец на очередную прогулку, и драпанет пес
без  оглядки, в надежде найти себе более тихую обитель. И кошки
тоже не приживались. Исключением был кот Серафим (сокращенно -
Фимка). Тихий был, степенный, воровал только  в  исключительных
случаях.  Музыки  боялся,  смеха  тоже;  как  тетя  Рита начнет
хохотать - он на  постель  или  на  диван  прыгает,  на  спину
ложится  и уши передними лапками зажимает. А из дома не убегал,
хоть и имел эту возможность; весной, в  пору  кошачьих  свадеб,
его  во  двор гулять отпускали. Родители за верность дому очень
его уважали, и меня из уважения к нему тоже Серафимом  назвали.
Отец  потом  мне  рассказывал,  что когда он с матерью пришел в
загс меня регистрировать, то делопроизводительница поначалу  не
хотела  такое  имя  в  метрику  вписывать, потому как был некий
лжесвятой  Серафим  Саровский,  которому  царь  Николай  Второй
покровительствовал.  Но  отец  ей  толково  объяснил, что мне в
честь кота имя дают, и тогда  регистраторша  сказала,  что  это
вполне законно.
        Этот  кот  памятен мне и тем, что благодаря ему я еще в
ранние  школьные  годы  смог  проявить  свои   изобретательские
способности.  Зная,  что Фимка не меньше меня страдает от шума,
я, из чувства солидарности, решил облегчить ему жизнь.  Замерив
длину  его ног и туловища, я соорудил фанерную конуру; изнутри,
для звукоизоляции, я обил ее старым ватином и отчасти - мехом,
использовав для этого свою шапку-ушанку. Родители  отнеслись  к
этому  отрицательно.  К  сожалению,  и  мой  тезка  - тоже. Он
обходил стороной это уютное звукоубежище. А когда  я  попытался
втолкнуть  его  туда,  он  зашипел  на  меня.  Надо думать, тут
сказался возрастной консерватизм.

     7.  СЛУЖЕБНЫЕ НЕВЗГОДЫ

        Задача ИРОДа  -  путем  усовершенствования  бытовой  и
прочей   техники  устранять  из  повседневного  быта  всяческие
стрессовые  ситуации  и  тем  способствовать  продлению   жизни
людской.  Профиль  института весьма широк, в нем много отделов,
секций и подсекций. Я - сотрудник  секции,  где  проектируются
приборы  бытовой  безопасности.  Но  не о своей работе поведу я
сейчас речь.
        Рядом с моей секцией находится  Отдел  Зрелищ.  Не  так
давно    сотрудники    этого    отдела    разработали    проект
четырехэкранного  кинозала.   Кому-из   вас   не   приходилось,
польстившись  на  интригующее название фильма и честно купив на
него билет,  быстренько  убедиться,  что  картина  скучна,  что
актеры  играют  плохо,  что  деньги  потрачены  вами  напрасно?
Некоторые  зрители  в  таких  случаях  устремляются  к  выходу;
другие, зевая и чертыхаясь, сидят до последнего кадра. Но и те,
и  другие  покидают  зал  с  чувством раздражения - а это, как
известно, сокращает сроки нашего  бытия.  А  теперь,  уважаемый
читатель, порадуйтесь проекту ИРОДа.
        Вы  входите в просторный зал. На каждой из четырех стен
- по экрану. Кресла - вращающиеся; так надо.  Между  ними  -
интервалы;  так  нужно. В подлокотнике каждого кресла - четыре
кнопки. В начале сеанса все сиденья повернуты к экрану No 1. Вы
садитесь, надеваете наушники, нажимаете кнопку  звукоприема  No
1.  На  экране  -  фильм  из  жизни молодого ученого. Он хочет
подарить миру свое изобретение, но его соперник  вставляет  ему
палки в колеса. Однако с самого начала ясно, что справедливость
восторжествует,  и  вам эта ясность почему-то не нравится; ведь
вы знаете, как тернист путь каждого  изобретателя.  Огорчает  и
то,  что  роль  молодой (по замыслу драматурга) подруги ученого
исполняет престарелая жена режиссера.

 Играя девушку влюбленную,
 Надев роскошный сарафан,
 Старушка - дама пенсионная,
 Кряхтя, вползает на экран.

        - Опять  эту  мымру  вытащили!  -  бормочет  зритель,
сидящий  справа  от вас, и делает поворот на 45 градусов влево.
Зритель же, сидящий по левую сторону, делает поворот вправо. "А
я рыжий, что ли!" - мелькает у вас мысль, и вы поворачиваетесь
сразу  на  90  градусов  и  нажимаете  соответствующую   кнопку
звукоприема.  У вас перед глазами и ушами - детективная погоня
за  дефективным  негодяем,  похитившим  из  частной   коллекции
полотно Айвазовского. Под бодрую песню о трудных буднях милиции
каскадеры мчатся по улице, ставят свои машины на дыбы, лавируют
между автобусами. "Все ясно, не уйдет сукин сын от погони ", -
догадываетесь  вы  и,  совершив  новый  поворот,  приступаете к
созерцанию кинокомедии. Там происходит  что-то  очень  смешное.
Заливистым  молодежным  киносмехом  смеется  изящная  девушка в
джинсах;  добротным  крестьянским  смехом  смеется  ее  мать  с
подойником    в    руке;    бодро   хохочет   молодой   человек
спортивно-физкультурного  вида.  Но  это  им  смешно,   а   вам
почему-то  скучно.  Дабы  не чувствовать себя тупицей, лишенным
чувства юмора, вы совершаете еще один поворот -  и  вот  перед
вами  фильм из жизни животных, заснятый при помощи дальнозоркой
оптики. Медведица со своими потомками расположилась  на  лесной
полянке;  бобры  заняты  сооружением  плотины;  олени пасутся в
тундре. Все очень разумно, всему веришь, К тому же животные  не
знают,  что их снимают, и поэтому, в противоположность актерам,
ведут   себя    очень    естественно.    Радуясь    достижениям
киноискусства,  вы  с  интересом  смотрите  фильм  до  конца  и
покидаете зал с  чувством  удовлетворения.  Никаких  стрессовых
ситуаций!  Сами  того  не  замечая,  вы сберегли частицу своего
здоровья, продлили свою жизнь! А кто  вам  в  этом  помог?  Вам
помог  ИРОД!  Увы, уважаемые читатели, должен вам сообщить, что
проект 'этот положен в долгий ящик. До его обсуждения все ироды
- в кулуарных разговорах  -  толковали  о  том,  что  это  -
крупное  достижение,  которое  приумножит  славу  ИРОДа. Но вот
настал день обсуждения - и первым выступил Герострат  Иудович,
наш   директор.   Он   признал,   что   сама   по   себе   идея
прогрессивнопрекрасна, но  тут  же  трусливо  добавил,  что  ее
осуществление  встретит  свирепое  сопротивление  актеров и что
даже некоторые отсталые зрители будут недовольны. За ним  слово
взял  наш  почтенный завлаб Афедрон Клозетович и долго бубнил о
том, что строительство нового кинотеатра потребует колоссальных
расходов,  а  это,   учитывая   хозрасчетные   взаимоотношения,
приведет к финансовому краху ИРОДа. После этих двух речуг стали
выступать   рядовые   ироды,   и   каждый   находил  в  проекте
какой-нибудь недостаток; обсуждение превратилось  в  осуждение.
Придя  домой,  я  обо  всем этом рассказал Насте, и она озарила
меня улыбкой No 16 ("Нежное сочувствие").  Но  потом  спросила,
сказал ли я там что-нибудь в защиту этого проекта. Я признался,
что ничего не сказал.
        Ночью  приснился  мне  Юра  Птенчиков. Он слезно просил
меня сотворить стихотворение, состоящее сплошь из  осудительных
слов.  Проснувшись,  я  сел  за  стол  и стал слагать строфы. К
полудню стихотворение было готово, я переписал его  начисто,  и
когда  на  следующий  день,  в воскресенье, Юрик пришел к нам в
гости, я прочел ему свой труд. Мой друг  мгновенно  выучил  его
наизусть.  Он  был  в  восторге,  он  заявил, что заимел ценное
научное пособие. А вот Настя была недовольна. Она сказала,  что
лучше  бы  мне  было  на  совещании  в ИРОДе честно высказаться
прозой, чем исподтишка кропать такие стихи.  И  тогда  я  решил
всенародно  опубликовать  свое  критическое  творение  - и тем
доказать себе и другим, что я не трус.
        В  понедельник  я  явился  в  ИРОД  раньше  обычного  и
поспешил  в  демонстрационный зал, где висела свежая стенгазета
"Голос  ИРОДа".  Видное  место  в   ней   занимала   передовица
Герострата   Иудовича  "Усилим  взлет  самокритики!".  Поначалу
решив, что мое стихотворение будет куда  больше  способствовать
такому  взлету,  я хотел налепить его на передовицу - и извлек
из портфеля рукопись, а также тюбик с клеем и кисточку.  И  тут
мне  стало  боязно,  по  спине пробежал холодок. Похоронить под
своим творением  статью  директора  я  не  решился,  я  наклеил
рукопись  на  какие-то  заметки  в  нижнем углу стенгазеты - и
отошел в сторонку, дабы поглядеть на дело ума и рук  своих.  На
фоне машинописных листков моя рукопись резко бросалась в глаза.
Подписи  под ней я не поставил, - но ведь все ироды знают, что
только один я во всем институте пишу стихи... Спине моей  опять
стало  холодно, меня охватило чувство неуюта и тревоги, будто я
вскарабкался на высоченный скользкий утес и не знаю, как с него
спуститься.  Тем  временем   в   противоположном   конце   зала
показалась   чья-то   фигура,   начинался  трудовой  день...  Я
заторопился в свою секцию, сел за рабочий  стол  и  стал  ждать
того,  что будет. Оба моих секционных сотоварища отсутствовали;
один был в отпуске, другой на бюллетене. Не прошло и часу,  как
ко   мне   ворвалась  Главсплетня.  Своим  лающим  голосом  эта
конструкторша сообщила  по  большому  секрету,  что  все  ироды
собираются  меня  бить,  а директор вызвал наряд милиции, чтобы
посадить меня на пятнадцать суток.
        - За что?! - неуверенным голосом спросил я.
        - За то! - пролаяла Главсплетня - и удалилась.
        Волна тоскливого  страха  накатила  на  меня.  В  мозгу
возникло четверостишие:

 Стихи писал я смело,
 Имел отважный вид, -
 Но стал бледнее мела,
 Узнав, что буду бит.

        Минут двадцать я сидел, ожидая, что сослуживцы ворвутся
в комнату  и приступят к кулачной расправе. Но никто не нарушил
моего одиночества. Тогда я  решился  пойти  в  демонстрационный
зал,  поглядеть,  что  там  делается.  Возле  стенгазеты стояли
несколько иродов и обсуждали мое творение.  Оказывается,  никто
из  них  не  собирался меня бить, ибо каждый считал, что к нему
лично стихотворение никакого отношения не имеет.  И  каждый,  с
плохо скрываемым удовольствием, печалился за своих сослуживцев,
которых  я  так  метко  разоблачил.  При этом все стоящие возле
стенгазеты со смаком перечисляли имена тех  иродов,  которых  в
данный  момент поблизости не было. Мне стало ясно, что никакого
рукоприкладства по отношению ко мне не предвидится.  И  никакой
милиции в зале не видно. Все Главсплетня мае набрехала!
        Дело  окончилось  тем,  что  стенгазета  была  снята со
стены, а директор, Герострат Иудович дал мне выговор в  приказе
"за  нетактичное  поведение".  Перед этим он вызвал меня в свой
кабинет и доверительно сообщил, что он скрепя  сердце  вынужден
дать  мне этот выговор, а не то завлаб Афедрон Клозетович будет
на него в обиде за то, что он, директор, никак не наказал меня.
Ведь всем ясно, что в моем стихотворении  речь  идет  именно  о
завлабе.
        С успокоенной душой вернулся я в свою секцию и принялся
за работу.  К  концу  рабочего  дня  ко мне неожиданно заглянул
Афедрон  Клозетович.   Он   поинтересовался,   как   идут   мои
изобретательские дела, а потом вдруг хитро улыбнулся и сказал:
        -  Это,  конечно,  между нами, но очень понравился мне
ваш стишок. Очень хитро и тонко вы нашего  Герострата  Иудовича
на  перо  поддели! Прямо-таки живой словесный портрет его дали!
Уважаемый Читатель! Дабы вы были вполне в курсе  дела,  приведу
здесь  свое  стихотворение  полностью. Если оно придется вам по
душе - можете его переписать и  вывесить  на  видном  месте  в
своем  учреждении.  Это,  несомненно, послужит повышению уровня
товарищеской самокритики.
МОЕМУ СОСЛУЖИВЦУ

 Ты - мой сослуживец, однако
 Скажу тебе честно, как друг:
 Ты - Сволоч без мягкого знака,
 Ты - Олух, Лопух и Бамбук!
 Ты - Хам, Губошлеп, Забуддыга,
 Нахлебник, Кретин, Обормот,
 Обжора, Бесстыдник, Ханыга,
 Растратчик, Раззява, Банкрот!
 Ты - Трус, Паникер, Проходимец,
 Прохвост, Лихоимец, Злодей,
 Обманщик, Стяжатель, Мздоимец,
 Ловчила, Лентяй, Прохиндей!
 Ты - Лжец, Анонимщик, Иуда,
 Фарцовщик, Охальник, Наглец,
 Поганец, Подонок, Паскуда,
 Тупица, Паршивец, Стервец!
 Ты - Рвач, Пасквилянт, Злопыхатель,
 Алкаш, Охламон, Остолоп,
 Пижон, Подхалим, Обыватель,
 Фигляр, Саботажник, Холоп!
 Годами молчал я, как рыба, -
 Но правду поведать пора!..
 Скажи мне за это спасибо
 И в честь мою крикни: УРРРА1

     8.  КВАРТИРНЫЕ НЕВЗГОДЫ

        Читателям почему-то всегда интересно, женат или  холост
герой   того   или   иного   повествования,   даже   если  само
повествование не очень их интересует.  Рад  объявить  уважаемым
читателям, что я женат. И, представьте себе, - удачно.

 Скажу, холостякам назло,
 Что мне с женою повезло, -
 Я создал прочную семью,
 А мог нарваться на змею!

        В  юности  я  мечтал,  что  подругой  моей жизни станет
неведомая  немая  красавица.  Но  потом  прочел   где-то,   что
зарегистрированы  случаи, когда немые обретали дар речи и тогда
становились очень горластыми и разговорчивыми.  Поэтому  поиски
мои  окончились  тем,  что  я  взял  в  жены  говорящую,  но не
говорливую девушку с мягким, добрым характером.  И  имя  у  нее
спокойное,   уютное:   Настя.   И   профессия   у   нее  тихая,
бессловесная: она - массажистка. Мы живем душа в душу -  хоть
иногда   и  .конфликтуем.  В  характере  Насти  есть  кое-какие
загогулины
 - и это даже хорошо, это делает нашу жизнь более интересной.

 Пусть жена полна серьезности,
 Ей за это честь и слава, -
 Но один процент стервозности -
 Не отрава, а приправа.

        Свадьбу мы справили скромно.  На  ней,  кроме  Насти  и
меня,  присутствовали наши родители, а из гостей - три Настины
сослуживицы и мой друг - иномирянин Юрик.  Я  заранее  упросил
отца  и мать не сопровождать празднество музыкой, и просьба моя
была выполнена. Вот только тетя Рита не воздержалась  от  шума,
объявила   "пятиминутку  смеха",  которую  растянула  минут  на
пятнадцать.   Из   вежливости   пришлось   и   всем   остальным
подхохатывать ей.
        Вскоре  после  рождения  дочки  у нас устроилось дело с
жильем, и мы  с  Настей  и  Таткой  поселились  на  Гражданском
проспекте  в  отдельной  двухкомнатной.  Я  заранее предупредил
супругу, что никаких телевизоров, транзисторов и прочих шумовых
изобретений не потерплю в нашем жилище, - и  она  согласилась.
Но  тишина  в  квартире  зависит  не  только  от ее обитателей.
Оказалось,  что  над  нами  живет   выпускница   консерватории,
владелица  мощного  рояля,  а  под  нами  - семейка, обожающая
рок-музыку. Когда музыкантша слишком громко начинала  наяривать
на рояле, я посылал наверх Настю, чтобы она попросила ее играть
потише.  А  когда  снизу доносились яростные шумовые вспышки, я
сам спускался к меломанам и вежливо просил  их  прекратить  это
звукоблудие.   Но  уговоры  наши  почти  никакого  действия  не
оказывали, и я понял, что нужно искать обмен.

 Милей мне волки и медведи
 И разъяренные слоны,
 Чем те двуногие соседи,
 Что музыкой, увлечены.

        После недолгих поисков  мы  обменялись  на  квартиру  в
Купчине.  По уверениям ее жильцов, она была очень тихая: сверху
- чердак, а под ними живет глухой зоотехник в отставке. Вскоре
выяснилось, что мы, как  говорится,  сменяли  быка  на  индюка.
Зоотехник  действительно был глухим - но на все 100 %; поэтому
он,   чтоб   лучше   слышать   телевизор,   включал   его    на
полнуюгромкость. Я понял, что для нас назревает новый обмен.
        Короче  говоря,  за минувшие восемь лет мы сменили пять
адресов.  И  каждый  раз   нарывались   на   соседство   то   с
исполнителями,  то  с  любителями  громкой музыки. Но в прошлом
году счастье вроде бы улыбнулось нам - это когда мы обменялись
на Выборгский район. Правда, санузел - совмещенный, потолок -
с протечками, но зато тихо. Я так и сказал Насте:  лучше  тихая
хижина,  чем шумный дворец. Но когда мы с помощью Юрика (он при
каждом переезде нам помогал) стали  расставлять  мебель,  Настя
вдруг  села  на  кушетку,  усадила  рядом  с  собой  Татку - и
заплакала. Сквозь слезы она заявила, что мы,  мол,  уперлись  в
жилищный  тупик,  что  я  и отсюда захочу меняться, но сюда уже
никакой дурак не поедет.
        Я, признаться, был ошеломлен этим слезным  бунтом  моей
супруги,  тем  более,  что  и Татка к ее плачу примкнула. И тут
слово взял мой друг - иномирянин.
        - Настечка, затормозите свои рыданья! Не так уж  здесь
антиуютно! Радуйтесь тому, что есть! Один мудрец с моей планеты
так  выразился:  "Если  ты будешь рад некрасивому цветку, то он
обрадуется  твоему   обрадованью   -   и   станет   красивым".
Высказывания  Юрика  всегда  вызывают у Насти улыбку. И на этот
раз   она   порадовала   его   улыбкой   No   18    ("Дружеское
взаимопонимание"), но затем снова заплакала.
        И  тут  опять  заговорил  Юрик.  Голос  его  дрожал  от
сочувствия. Он сказал, что мы переутомились и что нам  надо  на
время сменить обстановку. В ближайшее время он снова собирается
слетать на родную Куму, где его ждет невеста. Он  зовет  нас  в
гости.   Бесплатным  транспортом,  питанием  и  жильем  он  нас
обеспечит. Правда, водители звездолетов не имеют права брать на
борт  иномирян,  но тут дело особое: ведь я - его спаситель. К
тому  же  его  папаня  -   диспетчер   главного   куманийского
звездодрома.  Юрик  с ним договорится... Мы должны учесть и то,
что путешествие на  Куму  нисколько  не  нарушит  наших  земных
планов  и  дел: используя закон сгущенного времени, мы, покинув
Землю на два или на три месяца, вернемся в день отбытия с  нее.
        - Мама, этого не может быть! - воскликнула Татка.
        - Тата, дядя Юра  никогда  не  лжет!  -  одернула  ее
Настя.  -  Ты  сама поразмысли: если есть сгущенное молоко, то
почему бы не быть и сгущенному времени?
        - Да-да! - подтвердил Юрик. -  -Сгущенное  время  -
реальная нормальность!
        Сколько  раз  я  летал  на  родную  Куму, а на Земле не
сотворил ни одного прогула. Я не прогульщик, не  двурушник,  не
симулянт!
        Однако   Настя   от   экскурсии   на   Куму  отказалась
категорически. И  не  из  страха  перед  неведомым  -  она  не
трусиха,  нет!  Свой отказ она мотивировала так: настанет день,
когда на какую-нибудь дальнюю планету  устремится  межпланетный
корабль,  экипаж  которого  будет  состоять из землян. Это они,
побывав на неведомой планете, приумножат славу Земли.  А  ежели
мы,  не имеющие к космическим делам никакого отношения, первыми
отправимся в дальний полет в качестве  блатных  пассажиров,  то
этим  мы не только не прославим Землю, но - наоборот - унизим
ее в глазах инопланетян. Мой  друг  не  ожидал  от  покладистой
Насти  столь  строгой  отповеди.  В  особенности  огорчило  его
упоминание о блате.
        - Настечка, это не блат  в  стопроцентной  оценке,  -
начал  оправдываться  Юрик. - Ведь Серафиму я жизнью обязан!..
Один мудрец с моей планеты так выразился:  "Если  кто  тебя  из
смерти  спас, то ты считай его вторичным отцом - и во всем ему
помогай". Вот я и хочу помочь ему  и  вам.  Это  не  блат,  это
дружелюбный, задушевный блатик...
        -  Нет,  это  не  блатик! Это - блатище в космическом
масштабе! - решительно подытожила Настя. Мне же на Куму лететь
не хотелось по другой причине,  уже  известной  читателям:  там
тоже  водятся  музыканты и любители музыки, так что покоя я там
не обрету. Но я помнил, что есть планета Фемида,  где  в  Храме
Одиночества царят тишина и покой...

     9.  НЕРВНАЯ ВСТРЯСКА

        Год  с  небольшим  в квартирке на Выборгской прожили мы
совсем неплохо. Татка к новой  школе  привыкла,  стала  пятерки
приносить. А я прямо-таки жил да радовался; и в ИРОДе были мной
очень  довольны,  творческая отдача моя резко повысилась. Но не
дремал коварный Рок...  В  одно  субботнее  утро  из-за  стены,
которая   отделяла  нашу  квартиру  от  соседней,  где  обитали
старушка, занимавшаяся вязаньем свитеров и кофт, и ее полностью
глухонемой муж, послышался грубый шум .передвигаемой мебели.  Я
кинулся на лестницу. Дверь в соседскую квартиру была распахнута
настежь,  лестничная  площадка была загромождена вещами. Соседи
переезжали...
        -   Не   беспокойтесь,   -    ласково    затараторила
старушка-вязальщица.  -  У  вас  теперича  заместо  нас  шибко
культурные соседи будут, будет вам  с  кем  беседовать.  Он  -
пианист  -  роялист,  а  она на этой, как ее там, на балалайке
такой большой работает. Она мне сказала: "Будем на новом  месте
готовиться  к новым достижениям". Ихняя квартира лучше нашей, а
они  приплаты  не  требуют.  Их  соседи  выжили,  завидуют   их
художественным успехам. В воскресенье наши новые беззастенчивые
застойные  соседи  приступили  к музыкальным действиям. Настя и
Татка отнеслись к этому спокойно, а мне стало очень даже не  по
себе.  Я оделся, вышел из дома. Побродив по Выборгской стороне,
я сел на трамвай и поехал на Васильевский остров. Там  навестил
родителей,  но  пробыл  у  них  недолго; при всем их прекрасном
отношении ко мне печали моей понять они не  могли.  Спустившись
по  лестнице  в  первый  этаж,  я нажал кнопку звонка у двери в
квартиру Юрика и очень обрадовался тому,  что  он  дома.  Через
микроприхожую,  где висела его скромная одежда, мой друг провел
меня в заваленную книгами комнатуху  и  первым  делом  попросил
напомнить ему, какие строгие слова есть на букву "Р".
        -  Расстрига, распутник, раскольник, ракло, ретроград,
растлитель, рвач, растратчик, разбойник, ругатель, растеряха...
- начал я.
        -  Раззява,  размазня,  разгильдяй,   разоритель,   -
присовокупил  Юрик,  а  затем пожаловался, что освоение строгих
слов идет куда медленнее, чем ему хочется,  а  ведь  скоро  ему
надо  лететь  на  Куму для очередного научного отчета. Он опять
два месяца там проведет.
        И тогда  я  сказал,  что  мне  необходимо  побывать  на
Фемиде,   отдохнуть   там   от  земного  шума  в  мирном  Храме
Одиночества, и свинство будет, если Юрик мне не поможет в  этом
деле. Мне нужна целебная тишина, иначе я заболею и помру.

 Ты будешь греться в сауне,
 Начальство ублажать,
 А я уж буду в саване
 В могилочке лежать.

        В  ответ  на  мой Доводы Юрик стая убеждать меня в том,
что на Фемиде мне будет очень  неуютно,  хуже,  чем  на  Земле.
Тогда,  озлившись  на  своего  инопланетного друга, я непечатно
выругался  -  и  кинулся  вон  из  его   квартиры,   даже   не
попрощавшись.

     10.  Я - ЖЕРТВА ГЛАВСПЛЕТНИ

        В  тот памятный понедельник я, как всегда, точно явился
в ИРОД к началу  рабочего  дня.  В  демонстрационном  зале  шло
испытание  домашнего  тренажера "Юрий Цезарь". Личное участие в
его  конструировании  принимал  сам  директор,  он  же  дал   и
наименование  этому  детищу ИРОДа. Имя Цезаря "Юлий" показалось
Герострату Иудовичу слишком женственным, и он  заменил  его  на
"Юрий"  -  ведь тренажер предназначен для мужчин. Это довольно
мощное сооружение,  как  бы  помесь  танка  с  гильотиной  (так
отзывались о нем ироды в кулуарных разговорах, когда поблизости
не   было   начальства).   Ежедневное   пользование  тренажером
развивает у вас мускулатуру,  помогает  сбавить  вес,  повышает
обороноспособность  и  моральную  устойчивость. Для этого вы по
трем ступенькам поднимаетесь на сиденье, вцепляетесь  руками  в
руль  и,  положив  ноги  на  педали,  приводите  механизм "Юрия
Цезаря" в движение. На специальной дуге над вами подвешены гиря
и  кухонный  нож.  Они  все  время  раскачиваются,  меняя  угол
наклона,  и  могут  ударить  вас,  если  вы  не предугадаете их
действий и не отклоните их приближения, использовав  для  этого
рычажок,  вмонтированный  в  руль.  В  то  утро к "Юрию Цезарю"
стояла очередь. Каждому хотелось принять участие в испытании -
ведь директор  находился  тут  же  и  внимательно  наблюдал  за
действиями сотрудников.

 Надо не надо - жми на педали,
 Так, чтоб другие это видали.
 Дело - не в деле, дело - в отчете, -
 Ты у начальства будешь в почете!

        Когда  настал мой черед, мною овладел страх, ноги вдруг
окаменели. С трудом убедил я себя, что  этот  "Юрий"  -  тезка
моего  друга  и  поэтому  не  подведет меня. Взгромоздившись на
сиденье, я честно принялся за работу. Действовал старательно  и
внимательно, но от гири отклониться не удалось. К счастью, дело
ограничилось  небольшим  кровоподтеком  возле  правого  уха.  У
некоторых иродов травмы оказались посерьезней, четырех пришлось
даже госпитализировать. В целом же  испытание  прошло  успешно,
директора все поздравляли.
        После  этого  испытания  я направился на второй этаж, в
наш институтский медпункт, где уже  столпилось  немало  иродов,
получивших  легкие  травмы. Часа через полтора очередь дошла до
меня, и медсестричка налепила на мой кровоподтек  гигиенический
пластырь.  В  этот  момент  в  медпункт  вбежала  Главсплетня и
сказала,  что  меня  вызывают  к   аппарату.   Я   поспешил   в
коридор-курилку,  где  на  столике  стоит телефон. Меня вызывал
Юрик.
        - Серафим, я долго мыслил, - начал  он  взволнованным
голосом.  - Я вспомнил, что один наш мудрец так объявил: "Если
ты отказался выполнить просьбу друга, то подойди  к  зеркалу  и
плюнь в свое отображение".
        - И ты плюнул?
        -  Наоборот! Я по космическому мыслепроводу связался с
Кумой и договорился. В субботу  будь  у  меня  в  восемь  утра.
Летим!  Ты  на  Фемиду,  я  -  на  Куму.  Нас возьмет рейсовый
звездолет.
        - Значит, место мне забронировано? Надеюсь, мягкое?
        - Не волновайся, Фима! Мудрец  наш  один  так  сказал:
"Если  юный спас жизнь кому - то, то и старики потеснятся ради
него на почетной скамье".  Но  я  об  одном  пронзительно  тебя
упрашиваю:  поскольку  на Фемиде тебе будет плачевно, то обещай
мне, что, когда вернешься с нее,  ты  не  назовешь  меня  сыном
суки.
        - Сукиным сыном, - поправил я иномирянина. - Обещаю!
        Уточняя  некоторые  детали предстоящего путешествия, мы
проговорили еще минут десять. И  все  это  время  в.  коридоре,
покуривая "Шипку", околачивалась Главсплетня.
        Я  уже упоминал об этой конструкторше, а теперь уточню.
На вид она даже аппетитная, сдобная - сплошной бюст. Но  голос
у  нее  какой-то  лающий,  будто  она  собаку живьем заглотала.
Впрочем, не ее это вина. А виновата она в том, что вечно все  о
всех разнюхивает, перевирает на свой лад и затем распространяет
это  на весь ИРОД. Идет слух, что она и курить-то выучилась для
того, чтобы на законном основании торчать в курильно-телефонном
коридорчике и слушать чужие разговоры. И вот эта Главсплетня из
тех  вопросов  и  ответов,  которыми  я  обменялся  с   Юриком,
спрограммировала  такую  схему  моего ближайшего будущего: 1) я
решил плюнуть на работу в ИРОДе; 2)  я  развожусь  с  Настей  и
отбываю  на  Кавказ с одной богатой дамой, за счет которой буду
существовать бесплатно и весело; 3) кроме того,  все  это  дело
пахнет   какой-то   тайной   уголовщиной.   Свои  умозаключения
Главсплетня  быстро  разлаяла  по  всем  отделам,   секциям   и
подсекциям,  и,  как  водится,  все  ироды  стали обсуждать их,
причем каждый не замедлил выдвинуть свою вариацию  и  приобщить
ее  к  делу. На другой день я заметил, что все со - трудники и
сотрудницы поглядывают на меня  с  пронзительным  интересом,  а
когда  пошел в институтскую библиотеку и попросил библиотекаршу
Кобру  Удавовну  выдать  мне  "Справочник  по  пространственным
нормативам,  то книгу-то эту мне выдала, но поверх нее зачем-то
положила еще одну - "Уголовный кодекс".
        - Вы ошиблись, это не по  моей  части,  -  сказал  я,
возвращая ей "Кодекс". - Ведь я - не судья.
        -  Суд  существует  не  только  для  судей,  но  и для
подсудимых, - строго молвила Кобра Удавовна.
        От посещения библиотеки на душе у меня остался какой-то
мутный осадок. Чтобы избавиться от него, я  решил  заглянуть  в
секцию мебели к талантливой конструкторше Мадере Кагоровне. Она
разработала    проект    утепленной   кровати.   Эта   кровать,
смонтированная из труб малого диаметра, имеет шланг, с  помощью
которого ее можно подсоединять к трубам парового отопления.
        Приветливая Мадера Кагоровна на этот раз встретила меня
хмуро. На  вопрос,  скоро  ли  опытный образец ее кровати будет
запущен в производство, буркнула что-то невнятное. Смущенный ее
странным  поведением,  я  подошел  к  сидящему  на  подоконнике
институтскому коту Лютику, погладил его и сказал, что мне очень
симпатичны  эти  зверьки.  Ведь недаром родители дали мне имя в
честь кота.
        - Они не сожалеют об этом?  -  сухо  спросила  Мадера
Кагоровна.
        - Сожалеют? А зачем им сожалеть? - удивился я.
        -  Но  ведь  они,  сами того не зная, спрограммировали
ваше будущее. Разве вам не известно, что на городском уголовном
жаргоне слово "кот" адекватно словам "альфонс" и "сутенер"?
        - Не понимаю, к чему этот разговор?! - воскликнул я.
        - Ах, вы не понимаете?!.
        Наступила неприятная, вязкая пауза.  Потом  из  другого
конца    комнаты    послышался    голос    Пантеры   Ягуаровны,
конструкторши, проектирующей  кресло,  совмещенное  с  кухонным
столом.
        -  Он  не  понимает!  Он, представьте себе, даже слова
такого не слыхивал - "сутенер"! - Пантера
        Ягуаровна встала из-за своего стола и, подойдя ко  мне,
спросила в упор: - А вы знаете, что такое содержанка?
        - Ну, это из литературы известно, - ответил я. - Это
были такие   падшие  женщины,  которые  за  деньги  становились
любовницами зажиточных людей.
        - А нам не из литературы известно, что у нас  в  ИРОДе
есть падший мужчина - содержанец. И не стыдно?!
        -  Таким  ничего  не  стыдно,  - поддержала ее Мадера
Кагоровна. - Таким ничего не стоит бросить жену  и  дочь  ради
престарелой растратчицы, у которой куры денег не клюют!
        -  Какая  растратчица?  Какие куры?! - воскликнул я в
тоскливом недоумении. Но ответом мне было язвительное молчание.
        Озадачеино-ошеломленный  покинул  я  секцию  мебели   и
направился  в примерочную комнату, примыкающую к отделу одежды.
Там в этот час было тихо. Я присел на диванчик и  погрузился  в
печальные  размышления.  Но вскоре мое уединение нарушил Павиан
Гориллович,  дизайнер  головных  уборов.   Начнем   красовалась
огромная  меховая  iапка  - на манер кавказской папахи, только
еще больше, пышнее  и  шире.  По  краям  ее,  справа  и  слева,
приторочены  два  кармана, в которые можно засунуть ладони. Это
усовершенствование имеет две положительные стороны:  во-первых,
не  мерзнут  руки, ибо шапка заменяет рукавицы; во-вторых, если
руки засунуты в шапку, то ее никто не сорвет с вашей  головы  с
целью  похищения.  Мельком  взглянув на меня, Павиан Гориллович
подошел к зеркалу, поднял руки, утопил  ладони  в  шапке  -  и
удовлетворенно  улыбнулся;  Но  потом улыбка соскользнула с его
лица, оно стало озабоченным.
        - Чем это вы недовольны? - спросил я  из  вежливости.
- Шапка - что надо! Пора хлопотать о патенте.
        - Я и сам знаю, что пора. Но Афедрон Унитазович хочет,
чтоб был  еще  один  карман  - внутри шапки. Для портмоне. А я
опасаюсь, что это излишне осложнит конструкцию.
        - Вы правы. Оттуда портмоне трудно будет извлекать.
        - Ну, вы-то, говорят, без труда портмоне себе  добыли,
-  с  ядовитой  ухмылкой  произнес  Павиан Гориллович. - Жену
побоку,  ИРОДа  побоку  -  и  айда  в  Ташкент  с   одноглазой
директрисой  гастронома...  Живое портмоне, всегда к услугам...
Но учтите: угрозыск не дремлет!
        - Кто дал вам право клеветать на меня?! - крикнул  я.
- Кто тебе такой чепухи про меня наговорил?!
        -  Весь  ИРОД  об  этом  говорит.  Глас  народа!..  По
отношению к жене ведете себя как зверь!
        - О тебе этого не скажу, - отпарировал я, -

 Если скажут тебе: "Ты - зверь!" -
 Ты не очень-то в это верь.
 Ведь и звери имеют ум, -
 Ты ж, мой друг, совсем - ни бум-бум!

        Произнеся  этот  экспромт,  я  покинул  примерочную   и
направился  в  отдел,  где работает мой хороший знакомый Нарзан
Лимонадович.    Это    он    сконструировал     комбинированную
электрокофеварку-крысобойку  "День  и  ночь".  Предположим,  вы
холостяк. В вашей однокомнатной квартире завелись  крысы,  а  у
вас - ни жены, ни кошки. И тут вам поможет "День и ночь". Днем
вы  используете  прибор  в  традиционном  жанре - варите в нем
кофе. Вечером  вы  кладете  его  горизонтально  возле  крысиной
норки,  включаете ловительное устройство - и спокойно ложитесь
в  постель.  Ночью  вас  будит  зуммер.   Крыса   поймалась   и
безболезненно  убита  током! Вы встаете, освобождаете прибор от
содержимого,   включаете   его   вновь   -   и   так    далее.
Оригинальностью  замысла  и  четкостью  работы  "День  и  ночь"
порадует многих - и тем приумножит славу  ИРОДа.  Я  надеялся,
что  Нарзан  Лимонадович поможет мне развеять ту клеветническую
тучу, которая сгущалась над моей головой.  Но,  оказывается,  я
держал путь не к другу, а к врагу.
        -  Слушай,  Серафим,  этого  я  от  тебя не ожидал, -
забормотал он. - Ты же знаешь, я тоже от жены  ушел...  Но  -
никаких  скандалов...  И  алименты за Жорку честно плачу... А у
тебя прямо погадски получается... За Настей по квартире с ломом
гоняешься, последнее пальто ее в скупочный пункт  снес,  кольцо
обручальное  с  ее пальца содрал - и все пропиваешь с какой-то
падшей кинозвездой... Опомнись,  Серафим,  не  стань  полностью
гадом!
        -  Если  и  стану, далеко мне до тебя будет, падло! -
гневно ответил я.

 Если скажут тебе: "Ты гад!"-
 Похвале этой будь ты рад;
 Ведь по правде-то, милый друг,
 Ты зловредней, чем сто гадюк!

        Хлопнув дверью, я вышел в коридор. Навстречу мне  шагал
Хамелеон  Скорпионович,  известный  тем,  что им спроектировано
антипростудное зимнее пальто.  Оно  сплошное,  разреза  спереди
нет; его надо надевать через голову. Его не нужно застегивать и
расстегивать,  вас  в  нем  не  продует. Надобность в пуговицах
отпадает, что послужит снижению себестоимости. Еще недавно этот
дизайнер относился ко мне весьма приязненно, а тут он вдруг при
виде меня набычился и молвил укоряюще-презрительным тоном:
        - Почему вы здесь? Почему вы не в больнице?
        - А к чему мне больница? - удивился я. - Я здоров.
        - Какой цинизм! - прошипел Хамелеон Скорпионович.  -
Ведь  все  знают,  что ваша жена - в хирургической палате! Все
знают, что вы, явившись к себе  домой  с  пьяной  проституткой,
ударили  свою супругу бутылкой по голове, а родную дочь выгнали
из квартиры! Поспешите  же  в  больницу,  пока  жена  ваша  еще
жива!..
        -  А  ты,  обалдуй, поспеши в психбольницу - там твое
законное место! - сухо и кратко ответил я и направился в  свою
секцию.  Когда  я  под  вечер  шел  через  вестибюль,  ко мне с
таинственным видом подошел  вахтер  Памир  Никотинович  и  тихо
сказал, что "есть разговорец".
        - Главное - говорите на суде, что в состоянии эффекта
действовали,  -  зашептал  он.  - Тогда, может, срок поменьше
дадут. Усекли?
        - Какой суд? Какой срок? - усталым голосом спросил я.
        - Хоть со мной то не хитрите, я ведь  тоже  через  это
дело,  через  ревность,  отбывал... А про вас слух идет, что вы
квартиру, где супруга ваша  блудодействовала,  подожгли...  Это
вам  повезло,  что изменница на балкон ниже этажом выпрыгнула и
переломом доги отделалась... Вы  доказывайте,  что  вы  -  без
задуманного намерения. Усекли?
        - Усек, - горестно ответил я.
        Все  дни  той  недели  я провел в нервном напряжении. С
того момента, когда я узнал из телефонного разговора с  Юриком,
что  мой  полет  на  Фемиду  вполне  реален  и даже точный срок
назначен,  во  мне  стал  нарастать  страх   перед   неведомым.
Отказаться  от полета нельзя было; я не хотел, чтоб Юрик угадал
во мне труса, -  но  лететь  ой  как  не  хотелось...  У  меня
возникла  хитренькая  надежда,  что  в  последнюю  минуту  Юрик
позвонит мне и сообщит, что  по  указанию  куманийского  ихнего
начальства мое путешествие отменяется. Я очень на это надеялся,
поэтому  и  Насте о предполагаемом моем полете ничего не сказал
- ведь если он не состоится, то на нет и суда  нет.  Она  ведь
тогда  и не узнает, как я боялся этого отмененного мероприятия.
Но нервозность мою Настя заметила. Она в те дни  не  раз  пульс
мой щупала и температуру замеряла. К моему сожалению, физически
я  был здоров. А прикинуться больным мне было невозможно, Настя
сразу бы раскусила, что это не хворь, а нахальная симуляция.
II.  ПЕРЕД ПОЛЕТОМ

        Ранним утром в субботу раздался телефонный  звонок.  Он
разбудил Настю и Татку, а меня - не разбудил. Я почти всю ночь
не спал, всякие страшные домыслы кишели в моей башке. Поэтому я
раньше Насти кинулся к телефону. Звонил Юрик.
        -   Серафимушка,   я,   значит,   жду   тебя,  как  мы
обусловились.  Не  опоздай!  Один  наш   мудрец   так   сказал:
"Опоздавший подобен птице, ослепшей в полете". Не дремотствуй!
        -  Жди,  буду  вовремя,  - голосом, хрипловатым - от
страха, ответил я. Однако когда я повесил трубку и  понял,  что
пути  для  отступления  нет,  на  душе  у меня стало спокойнее.
Очевидно,  тот  запас  страха,  который  моя  трусоватая   душа
выделила   на   подготовку   к  этому  полету,  я  израсходовал
полностью. Поэтому, когда Настя спросила, что это  за  свидание
назначено  у меня с Юриком, я довольно спокойно объявил ей, что
лечу на Фемиду, чтобы там  в  Храме  Одиночества  отдохнуть  от
земной  суеты,  и рассказал ей о своих предыдущих переговорах с
Юриком по этому поводу. Не забыл  я  упомянуть  и  о  том,  что
прогула  не  будет,  -  ведь,  по закону сгущенного времени, я
вернусь на Землю в час  отбытия  с  нее.  Настя  встрепеиулась,
стала   толковать  о  том,  что  я  со  своим  неуравновешенным
характером  непременно  нарвусь  в  Космосе   на   какую-нибудь
неприятность.  Потом  она ударилась в слезы, а Татка немедленно
подключилась к этому мероприятий. Но я был тверд, и тогда Настя
успокоилась, принесла из прихожей мой рюкзак,  и  мы  принялись
укладывать  в  него  все,  что могло пригодиться в путешествии.
Затем жена вручила мне двести рублей из своего НЗ -  вдруг  на
этой Фемиде не полное запустение, и мне удастся обменять родные
денежки  на  инопланетную  валюту  и отоварить их. Заодно Настя
напомнила мне некоторые цифровые данные, имеющие отношение к ее
фигуре, а также подтвердила, что носит обувь  тридцать  шестого
размера.  Тогда  я  сказал  ей, что все это знаю давным-давно и
ничего не выроню из памяти даже при экстремальной ситуации.

 Пусть мужа ждут враги и вьюги,
 Пусть путь тревожен и далек -
 Параметры своей супруги
 Он должен помнить назубок!

        Растроганная этим  моим  заверением,  Настя  улыбнулась
улыбкой No 6 ("Неожиданная радость" ) и погрузилась в раздумье.
У  жены  моей  очень  выразительное  лицо,  и  по нему я всегда
догадываюсь,  что  она  скажет.   Все   ее   улыбки   я   давно
систематизировал,  каждой дал номер и наименование. В то утро я
с особым вниманием следил за сменой ее улыбок и вдруг  заметил,
что  губы  ее  сложились в улыбку No 38 ("Предподарочную"). Это
меня  несколько  встревожило.  Настя  -  существо   доброе   и
неглупое.  Но  на  подарки  у  нее какой-то свой взгляд - или,
вернее, свой бзик. Если бы я, например, собрался бы  в  челноке
переплыть  озеро  Байкал,  она  непременно  презентовала бы мне
бочку с пресной водой, дабы я не умер от жажды; а  ежели  бы  я
решился пешим ходом пересечь пустыню Сахару, Настя в лепешку бы
разбилась, но раздобыла бы мне спасательный круг, чтобы я, чего
доброго,  не  утоп в пути. Вот и теперь она замерла в улыбчивом
раздумье - затем произнесла решительным голосом:
        - Так и быть, вручу его тебе сейчас. Вообще-то я его в
день твоего  рождения  подарить  хотела...  Но  дарю  досрочно.
Только  дай мне святую клятву, что возьмешь его с собой и нигде
не потеряешь.
        Я стал перебирать в уме предметы мужского рода, один из
которых могла преподнести мне Настя, но зная  непредсказуемость
ее  подарочной  фантазии,  ни  к какому ясному выводу прийти не
смог. Потом вдруг вспомнил, что последнее время она  повадилась
намекать  мне,  что  я  стал полнеть, что каждый человек должен
каждый день совершать пятикилометровую пешеходную  прогулку.  У
меня  мелькнула  мысль,  что  на  этот  раз  меня  ждет подарок
логически осмысленный, то есть шагомер.
        - Клянусь! -  твердо  произнес  я.  -  Клянусь,  что
возьму  его  с  собой  и  доставлю  обратно  на Землю в. полной
сохранности, из кармана не выроню!
        - Ну, в кармане он не  поместится,  -  снисходительно
молвила  Настя.  Подойдя  к комоду, она выдвинула нижний ящик и
извлекла оттуда фамильный  топор.  Топорище  его  выполнено  из
дуба, и на нем сверкает серебряная дощечка, на коей значится:

 ТОПОР
 (Трест Общественного Питания Октябрьского Района)
 За непорочную службу - бухгалтеру А.  Г.  Лукошкину!

        Топор  этот достался Насте в наследство от ее покойного
деда, и вот теперь она вручила мне это мужское орудие  труда  в
знак  того,  что  считает  меня  настоящим  мужчиной.  Я принял
подарок и сказал, что польщен и обрадован, но в полет брать эту
громоздкую штуковину не собираюсь, нужна она мне,  как  слепому
велосипед.
        -  Но  ты  дал  клятву!  - возмутилась Настя. - Мало
того, что ты черт  тебя  знает  куда  летишь  по  межпланетному
блату,  ты  еще и клятвопреступником хочешь стать! Выбирай: или
топор и я, или ни топора, ни меня! Или топор - или развод!  Я,
разумеется,  предпочел  топор.  Настя  сразу успокоилась, на ее
лице возникла улыбка No 22 ("Радость примирения"). Улыбнулся  и
я. Нет, я не обижаюсь на Настю за ее вспышки.

 Хвала терпенью и покорности,
 Нрав добрый - это благодать,
 Но микродолей дамской вздорности
 Супруга вправе обладать.

     12.  В ПОЛЕТЕ

        На  мне был темно-синий плащ с меховой подкладкой, а на
спине  красовался  объемистый  рюкзак,  из  горловины  которого
торчала  рукоять  топора.  Настя  проводила  меня до трамвайной
остановки.
        -  Одумайся,  олух  космический!  Еще  не  поздно!  -
прошептала она, когда показалась моя "тридцатка". Но я ответил,
что  полет  -  дело  решенное, и губы моей супруги сложились в
улыбку No 10 ( "Расставальная  грусть"  ).  Унося  в  душе  эту
грусть, я вошел в вагон.
        Свободных  мест  не  было,  но  какая-то добрая женщина
сказала сидевшему рядом с ней подростку, что он должен уступить
место дяденьке - дяденька едет  на  лесозаготовки.  Прибыв  на
Васильевский остров, я направился в столовку, где работал Юрик.
К  раздевалке тянулась длинная очередь. За барьером, отделяющим
ряды вешалок от публики, трудились двое: пожилая женщина и  мой
друг.  Меня  удивило,  что  Юрик  работает  медлительнее  своей
компаньонки.  Из  публики  слышались  упреки  в  адрес   слегка
прихрамывающего, но вообще-то здоровенного на вид гардеробщика.
Затем  я  увидал  нечто  совсем  нелепое. Получив от лысенького
старичка номерок, Юрик принес  ему  лиловое  дамское  пальто  с
капюшоном.  "Ты  что,  ослеп,  что  ли,  кобель  гладкий?!"  -
возмутился старичок, и тогда мой друг извинился и выдал ему его
законное черное пальто.  Затем,  заметив  меня,  шепнул  что-то
своей   напарнице   и,   напутствуемый  нелестными  замечаниями
публики, покинул гардероб. Когда мы вышли  на  улицу,  я,  зная
неземную  честность  и  аккуратность  иномирянина, спросил его,
почему  это  он  стал  работать  так  безобразно.  И  тут  Юрий
признался  мне, что близится срок его возвращения на Куму, а он
познал далеко не все отрицательные  земные  слова.  Поэтому  он
решил   снизить   качество  своей  работы.  Он  лентяйствует  и
свинствует для того, чтобы слышать от землян строгие  отзывы  и
пополнять  ими  свой  словесный  фонд.  Недавно один посетитель
очень его порадовал, обозвал  захребетником.  А  еще  Юрику  на
букву "З" известны такие слова: злодей, злопыхатель, замарашка,
зубоскалец, зануда...
        -  Забулдыга,  заморыш,  задрыга, злыдень, зубрила, -
продолжил я.
        -  Боженьки  мои,  учиться  мне  еще  и  учиться,   -
задумчиво  подытожил  иномирянин. - Но вот и дом наш, пора нам
на его крышу восходить. Мы стали подниматься по такой  знакомой
мне  лестнице... Когда .проходили мимо квартиры моих родителей,
сквозь запертую дверь услышал я знакомый хохот - это, невзирая
на пожилой возраст, тетя Рита  упражнялась  в  смехе.  Смех  -
смехом, а захотелось зайти домой. Но Юрик воспротивился - ведь
мы  отбываем  всего  на  десять  минут  по  земному  времени, а
звездолет ждать не будет, не опоздать бы.  .  Дом  давным-давно
подключен  к  теплоцентрали,  белья  на  чердаке никто нынче не
сушит, дверь туда открыта нараспашку. И вот мы с Юрием вошли на
чердак, а оттуда, через незастекленное окошко,  перебрались  на
крышу.  Она была, сырая, скользкая. Мне очень захотелось домой.
На кой хрен мне этот полет, эта Фемида?.. Может, не поздно  еще
отказаться, отбрыкаться, отвертеться? Но ведь Настя трусом меня
сочтет,  и  Юрка  -  тоже...  И тут снизу, со двора послышался
ожесточенный  собачий  лай.  Я  вспомнил  голос  Главсплетни  и
окончательно решил, что лететь все-таки надо.

 Мой совет вполне конкретен:
 Старец ты или жених -
 Бойся сплетниц, бойся сплетен,
 Хвост поджав, беги от них!

        -  Звездолет  уже  прибыл, - молвил Юрик, взглянув на
свои ручные часики. - Пора нам переходить на сгущенное  время.
- Он извлек из кармана своего пальто пластмассовую коробочку и
выкатил  из нее на ладонь два голубоватых шарика. Один шарик он
проглотил сам, другой дал мне. Я тоже проглотил.  И  все  сразу
переменилось.   Голубь,  собиравшийся  сесть  на  телевизионную
антенну,  застыл  в  пространстве  с  распростертыми  крыльями;
собачий  лай  замер  на  одной  ноте,  высоко над нами возникло
очертание чего-то огромного - не то корабля, не то  дирижабля.
Через   мгновенье   в   брюхе   звездолета  обозначился  темный
прямоугольник; откуда к нам начало спускаться нечто  оранжевое,
напоминающее  своими  очертаниями  лодку.  Вскоре. эта небесная
ладья приземлилась возле нас. Держалась она не на канатах и  не
на тросах; от ее кормы и от носовой части тянулись к звездолету
две пружинки, свитые из зеленоватых лучей.
        -  Давай  грузиться, - молвил Юрик и, перешагнув борт
воздушной гондолы, расселся на ее поперечном сиденье. Вслед  за
ним  и  я, предварительно водрузив на корму свой рюкзак, сел на
свободное место - и сразу осознал, что начался  подъем.  Крыша
была  уже  глубоко  внизу, и мне стал виден наш двор, а потом и
соседние дворы,  и  Средний  проспект.  Трамваи,  автомобили  и
прохожие  были  абсолютно неподвижны - и в этом мне почудилось
чтото жуткое. Тут Юрик произнес:
        - Серафим, заявляю  тебе  как  пассажиру-перворазнику,
что  по  земному времени звездолет завис на одну тысячную часть
секунды. Для всех  землян,  кроме  тебя,  он  невидим,  незрим,
ненаблюдаем, незаметен... Но мы уже у цели.
        Через   секунду   мы   очутились   в  просторном  трюме
звездолета и,  сопровождаемые  стройной  неземной  стюардессой,
поднялись  до  внутреннему  трапу  в пассажирский салон, где, к
моему неудовольствию,  вовсю  звучала  музыка.  Звездолеты  уже
неоднократно  описаны фантастами, поэтому скажу только, что тот
реальный небесный корабль, на котором я очутился, имел  команду
из  шести  иномирян и мог принять на борт пятьдесят пассажиров.
Пока что половина мест пустовала, так что мы сразу  нашли  себе
две койки, после чего направились в кабину управления, где Юрик
представил  меня  астропилоту  и  остальным членам экипажа. Мой
друг довольно долго рассказывал им что-то,  и  на  лицах  их  я
заметил удивление и грусть.
        -  Что  ты  им  набрехал  обо мне? - спросил я Юрика,
когда мы вернулись в салон.
        - Я не брехал,  не  врал,  не  лгал,  не  морочил,  не
сочинял!  Я  просто  сообщил  им, что ты решился жить, обитать,
пребывать, существовать на Фемиде,  и  они  горько  сочувствуют
тебе.
        -  Пусть сами себе сочувствуют, - ответил я. - Лучше
бы навели порядок в своем  летном  хозяйстве!  Ишь  музыка  как
гремит, будто в пивном баре!
        Тут  Юрик стал втолковывать мне, что без музыки нельзя.
Ведь на этом звездолете возвращаются на Куму - кто на побывку,
а кто и навсегда - подкидыши с разных планет, они стосковались
по родным мелодиям. В этот момент к нам  подошла  стюардесса  с
подносом,  на котором красовались два бокала с какой-то розовой
жидкостью.
        - Юрка, объясни этой красоточке, что  я  непьющий,  -
обратился я к другу, -

 Лучше встретиться с шакалами
 Иль с разгневанным быком,
 Чем вино хлестать бокалами,
 Упиваться коньяком!

        -  Серафимушка, это не вино. Это есть микстура, дающая
весомость. Если ты не примешь ее в глубь себя, то стоит набрать
звездолету скорость - и ты возлетишь под потолок и будешь  там
парить и покачиваться.
        Пришлось     выпить.     Напиток     оказался    вполне
безалкогольным. Вскоре послышался резкий звонок.
        - Остановка скончалась, мы уже летим, -  сообщил  мне
Юрик.

     13.  ЗЕМЛЯ, ДА НЕ ТА

        Весь  пассажирский состав звездолета состоял из молодых
подкидышей. Внешний  вид  они  имели  вполне  человекообразный.
Одеты  были  по-разному:  на некоторых - костюмы, напоминающие
наши земные, на других -  какие-то  немыслимые  хламиды;  один
паренек щеголял в плаще из блестящей рыбьей чешуи. Говорили они
все,  разумеется,  на  своем  куманианском  языке.  Юрик  много
беседовал  с  ними  и  не  раз  пытался  пересказать   мне   их
впечатления  о  чужих  планетах.  Но  слушал я его без должного
внимания, мне мешал страх. Обстановка, в которую я попал,  была
столь  необычной,  что  мне  казалось, будто вот-вот произойдет
что-то непредвиденное,  что-то  погибельное.  Впрочем,  это  не
мешало   мне  питаться  наравне  со  всеми.  Пища  была  сугубо
вегетарианской, но вполне доброкачественной, и стул у меня  был
нормальный.  В  носовой  части  салона,  возле двери, ведущей в
кабину  управления,  в  переборку  был  вмонтирован   большущий
телеэкран  непрерывного действия. Каждый пассажир мог наблюдать
планеты, мимо которых пролегал курс звездолета. А стоило нажать
на кнопку уточнителя - и мгновенно та сторона планеты, которая
была  ближе  к,  нам,  представала  взору  в   увеличенном,   в
уточненном  виде.  Можно  было  разглядеть даже города и прочие
реалии  цивилизации.  Однако  иномирян  эти  чудеса  не   шибко
интересовали, видно, были делом привычным. Их куда больше ихняя
музыка  привлекала.  И число этих подкидышей, стосковавшихся по
родной какофонии, все росло. За первые десять суток  полета  мы
раз  пятнадцать  зависали  над  неизвестными  планетами,  чтобы
принять на борт новых пассажиров. А на одиннадцатые сутки попал
я прямо-таки в стрессовую ситуацию. Проснулся я рано, пока  все
иномиряне спали еще, и направился тихой сапой в гальюн. Потом в
душевую  кабину  зашел,  душ для бодрости принял, обсушился под
струей теплого  воздуха,  оделся  -  и  иду  обратно  на  свое
спальное  место.  И  тут  машинально глянул я на телеэкран - и
вижу: какая-то там планета маячит. И что-то  родное  почудилось
мне  в  этом небесном теле. Вгляделся - а там, как на школьном
глобусе: Африка, Европа; и даже Италия в виде известного сапога
обозначается... У меня дыхание перехватило: да ведь это  Земля!
Я кинулся к спящему Юрику, растормошил его.
        -   Юрка,  наш  небесный  ковчег  с  пути  сбился!  -
закричали. - Крутился-крутился по Космосу - и опять  к  Земле
вернулся!  Наверно,  у  астропилота  ум  за  разум  зашел?! Или
приборы не в порядке?! Беги скорее в кабину  управления,  скажи
там, что поворачивать надо, а то мы о Землю расшибемся!
        -  Успокойся,  Серафимушка, - -тихо ответил мне Юрик,
- это Земля, да не та. Это другая.
        - Что значит "другая"?! Не может  быть  другой  Земли!
Земля, - одна!
        -  Нет,  Фима, Земель много. Ты погляди внимательно на
эту вот...
        Планета в этот миг повернулась к нам той стороной,  где
Скандинавия  и  Балтийское  море.  Я  нажал  кнопку уточнителя,
вгляделся. Никаких городов не видать. И на месте Ленинграда  -
никакого Ленинграда, всюду темно-зеленое лесное пространство.
        -  Это  фальсификация  какая-то, - сказал я Юрику. -
Какая же это Земля, если на ней Питера нет?!
        - Его на ней еще нет, - спокойно уточнил Юрий. - Эта
земля еще не доросла до Питера, она еще девочка  полудикая.  По
ней еще динозавры бегают. Это - Земля No 274.
        -  Юрик, сукин ты кот! - воскликнул я. - За все годы
дружбы нашей не сказал мне, что у моей  Земли  сестры  есть!  А
ведь ты, выходит, давно это знаешь.
        - Фима, потому я и молчал про это, что друзья мы. Один
наш мудрец  так  высказался:  "Взвалив  на себя груз умолчания,
убережешь друга от горькой правды". Ведь вы, земляне с Земли No
253,  считаете  себя  единоличниками  во  Вселенной   и   очень
гордитесь  этим... Не хотел я пригибать твою гордость, не хотел
говорить тебе, что только в доступном нам  космическом  регионе
имеется  278 Солнечных Систем и в каждой из них есть Земля. Все
эти земли астрономично, геологично,  биологично,  экологично  и
исторично абсолютно идентичны до последней травинки
        -  и  только  стадии  их  развития  не  совпадают, ибо
зародились они не единовременно, а с интервалами.
        - Ну, Юрка, оглоушил ты меня -  хуже,  чем  гирей  по
черепу!..   Выходит,   мы,  земляне,  -  не  цари,  а  рядовые
Вселенной...
        - Утешься, Фимушка! Мы на своей Куме No 17 в древности
тоже думали, что мы единственные.
        И когда выяснилось, что это не так, очень обижены были.
Но потом привыкли, усмирились...

     14.  ПУТЕВЫЕ ПЕЧАЛИ И РАДОСТИ

        На следующую ночь я проснулся из-за какого-то скорбного
музыкального воя. На телеэкране маячила неведомая  планета.  Ее
материки  тускло  желтели,  будто  присыпанные  грязным песком.
Соскочившие с коек подкидыши молча стояли  лицом  к  экрану,  и
каждый  положил свою правую руку на левое плечо. Но вот планета
эта исчезла из поля зрения, репродуктор умолк, иномиряне  опять
легли  на  свои спальные места. Я спросил Юрия, какой это такой
обряд сейчас был выполнен.
        - Это была краткосрочная траурная панихида в память  о
планете  Мароторотана,  -  пояснил  подкидыш. - Мы всегда так
поступаем, когда пролетаем  мимо  планет,  которые  скончались,
сгинули,  скапутились,  погибли,  пропали, умерли из-за атомных
войн. Добавлю к сему, что на следующий день мне снова  пришлось
наблюдать этот печальный обряд. Всего же во время того полета я
видел шесть таких планет. Веселого мало. Но в пути ожидало меня
и  приятное событие. На тринадцатые сутки полета мы зависли над
ночной стороной планеты, о которой Юрик  сказал  мне,  что  это
Земля  .э  252. Салон наш пополнился новым подкидышем, которого
по-земному звали Костя. Парень  одет  был  со  вкусом:  в  меру
длинный  пиджак,  брюки  нормальной ширины, удобные широконосые
ботинки. Юрик сразу подскочил к нему. Сперва  они  затараторили
на  своем  языке,  потом  перешли  на русский. Тут и я встрял в
беседу.
        Выяснилось, что Костя этот - из Ленинграда  тамошнего,
он туда был подкинут с целью изучения истории земной кулинарии.
Он  сообщил,  что  на  Земле No 252 сейчас идет XXII век. Косте
известно, что  в  конце  XX  века  Земля  No  252  благополучно
преодолела  "атомный  пик";  люди  сумели договориться о вечном
мире. Из  этого  ясно,  что  ни  одной  Земле  с  предыдущей  и
последующей  нумерацией атомная гибель не угрожает. На Земле No
252  -   полное   благополучие.   Границы   отменены,   строго
соблюдаются  экологические  законы.  Люди  ласково  относятся к
людям и животным. Исчез страх, о  нем  земляне  знают  лишь  по
книгам.   Повседневная   пища   людей  значительно  увкуснилась
благодаря увеличению растительных ингредиентов.
        Происходит воскрешение некоторых древних вегетарианских
блюд. Недавно  при  расшифровке   ассировавилонской   клинописи
выявлена рецептура винегрета, который...
        -  Хватит  о  жратве толковать, - перебил Юрик своего
однопланетника. -  Скажи-ка  лучше,  какие  ты  знаешь  земные
отрицательные  слова.  Костя  ответил,  что  земная словесность
интересует  его  только  со  стороны  кулинарной  терминологии.
Впрочем,  ему  известно  одно очень осудительное слово. Однажды
некий  глубоковозрастный  повар  сказал  ему,  что  он,  Костя,
привередник.  -  Маловато,  - победоносно усмехнулся Юрик. -
Слушай дальше на ту же букву:  прохвост,  полудурок,  пьянчуга,
перебежчик,    паскуда,    пройдоха,    поджигатель,   поганец,
преступник,  побирушка,  психопат,  прогульщик,  плут,  плебей,
подхалим,  позер, подонок, подлец, пошляк, проныра, перегибщик,
пустомеля... Тут Юрик запнулся,  и  я  пришел  ему  на  помощь:
паникер,    потатчик,   прихлебатель,   потрошитель,   паразит,
плагиатор,   пасквилянт,   провокатор,   паршивец,   прощелыга,
похабник, прохиндей, параноик, падло, придурок.
        Я  ожидал,  что  наш  новый  знакомый  будет  восхищен,
удивлен этим парадом слов,  но  ничего,  кроме  недоумения,  не
прочел  на его лице. И тогда до меня дошло, что для него это -
парад  призраков;  Костя  просто  не  знает,  что   эти   слова
обозначают,   ибо   на   Земле  No  252  они  давно  выпали  из
человеческой речи. Тогда я перевел разговор на  более  реальную
тему  -  стал  расспрашивать  про  Ленинград. И тут иномирянин
поведал, что Питер разросся аж до Сестрорецка, но центр  города
сохранен  в  полной  исторической  исправности.  Во  время этой
беседы я заметил, что Костя с какой-то странной  пристальностью
вглядывается  в  мое  лицо.  И  вдруг  он  тихо, с почтительной
робостью, произнес:
        - Простите, милостивый друг, вы  случайно  не  Серафим
Пятизайцев?
        - Да. Но как вы догадались?
        -  Не догадался, а узнал по лицу. Это лицо на Земле No
252 всем известно, оно и в учебнике истории есть. И на Северном
кладбище я бывал, где вы - то есть, извиняюсь, он - погребен.
Мы туда на экскурсию всем классом ходили. Там на надгробье  вы,
то  есть он, в профиль изображены. А на Пятизайцевском бульваре
вам  -  то  есть  ему  -  памятник  стоит.  От   благодарного
человечества.
        Я  не  стал  выведывать  у  юного  иномирянина,  за что
благодарно человечество моему тезке, ведь это  было  бы  просто
неэтично,  это был бы плагиат. Я, Серафим Пятизайцев с Земли No
253, должен своим умом открыть, изобрести нечто такое,  за  что
мне  будут  благодарны обитатели Земли No 253!!! И я, чтобы мой
собеседник не выболтал мне случайно, чем именно прославился мой
двойник,  поспешно  перевел  разговор  на   другие   рельсы   и
поинтересовался, какой характер был у моего покойного тезки. На
это Костя ответил так:
        -  Судя по произведениям писателей и поэтов, воспевших
его,  это  был  бесстрашный  человек  с   дружелюбно-ангельским
характером.  Один поэт сравнивает его с древним святым, с неким
Серафимом  Саровским,  и  утверждает,  что   отец   гениального
изобретателя  в  ту  ночь, когда зачал своего сына, видел вещий
сон, из которого узнал, что сыну его предстоит славное будущее.
Потому-то он и присвоил ему имя этого святого... Есть и  другие
сведения... Уж не знаю...
        -  Говори,  говори,  -  подначил  я Костю. - Приятно
иметь такого двойника. Узнаю в нем себя!
        -  По  некоторым  апокрифическим  данным,  Серафим  не
сверкал  храбростью  и  обладал  утяжеленным,  многоступенчатым
характером, и сослуживцы не испытывали к нему ласковых чувств и
коллективно не явились на его похороны. Вы  уж  извините...  -
Это   ты  не  передо  мной,  а  перед  тем  покойным  Серафимом
извиняйся, - успокоил я Костю. - У него, видать, дрянной нрав
был,  в  этом  я  ему  не  двойник.  Только  клеветники   могут
утверждать,  что  у  меня характер плохой... А лично он никаких
сочинений о себе не оставил?
        - Я слыхал, что есть какая-то  книга,  где  Пятизайцев
сам  о  себе рассказывает, - смущенно признался Костя. - Но я
ее не читал. Меня те книги интересуют, где о  кулинарии  земной
речь идет.

     15.  ПРИБЫТИЕ НА ФЕМИДУ

        За  двое  суток до моего прибытия на Фемиду подкатилась
ко мне новая волна страха. Теперь салон звездолета казался  мне
безопасно-уютным местечком - век бы прожил здесь среди: мирных
подкидышей  и  симпатичных  стюардесс.  Все предстоящее впереди
стало для меня темной могильной ямой, куда меня вскоре столкнут
(о, глупость моя!) по моему же желанию. Последнюю  ночь  своего
пребывания  в  звездолете  я  провел  без  сна. Утром, во время
завтрака, Юрик сказал мне:
        - Ты, Фима, сегодня имеешь бледный вид. Если бы  я  не
знал,  что  ты - отпетый герой, я бы подумал, что тебя напугал
кто-то.
        - Меня сам черт не испугает! - соврал я.  -  У  меня
желудок побаливает, я переел вчера.
        -  То-то  у тебя и аппетит сегодня в отлучке... Ну, на
Фемиде накушаешься заново!
        Я наводил справки -  еды  там  запасено  на  века.  Ты
будешь  последним  едоком в Храме Одиночества. Ведь наша охрана
труда установила, что ни один из жителей Кумы не должен  больше
бывать  на  Фемиде,  поскольку  это  потрясательно для психики.
Через три часа после  этого  завтрака  на  телеэкране  возникла
Фемида.  Издали  она  выглядела  эдаким  зеленым раем: сплошные
леса, не поврежденные цивилизацией. Там ждала  меня  тишина,  о
которой  я так мечтал на Земле, но теперь я с радостью променял
бы эту будущую тишину на самую разнузданную земную музыку.
        - Фима, призадумайся в последний раз! - тихо произнес
Юрий. - Лучше бы тебе миновать эту планету и лететь со мной на
Куму, а   потом   вертаиуться   на   Землю   твою.   Ведь   тот
ученыйодиночествовед,  который  сейчас  на Фемиде жительствует,
улетит с нашим звездолетом домой. Ты  будешь  там  одинок,  как
перстень!  Тебя  поджидает  там  девятая  степень  одиночества!
Предпоследняя!
        - А последняя какова?
        - Десятая степень - это когда субъект уже в могиле.
        - Не пужай меня, Юрик!

 Я еще живой покуда,
 Я еще в расцвете лет,
 А помру - и знать не буду,
 Что меня на свете нет.

        В этот момент звездолет снизился над Фемидой.  Я  надел
плащ, взял рюкзак и вместе с Юрием и бортпроводницей направился
к  внутреннему  трапу,  ведущему  в трюм небесного корабля. Все
подкидыши встали со своих мест и склонили головы.
        - Они печально сочувствуют тебе, - пояснил Юрик.
        Сдерживая дрожь, я отвесил иномирянам бодрый  поклон  и
произнес четверостишие:

 Не хороните раньше времени
 Того, чья воля не слаба,
 Кого булыжником по темени
 Еще не трахнула судьба!

        Через  минуту  мы  с другом разместились в ладье-лифте.
Стюардесса нажала нужную кнопку, в днище корабля раскрылся люк,
и  мы   начали   плавно   опускаться.   Под   нами   находилось
четырехугольное  здание  с  плоской  крышей.  Стоял ясный день,
зеленоватое солнце светило не хуже земного.  Из  густой  лесной
чащи  доносились  завывания  неведомых  животных.  Я  вынул  из
кармана плаща берет и поскорее  напялил  его  себе  на  голову,
чтобы  Юрик  не  заметил,  что  волосы  у  меня дыбом встают от
страха.  Но  вот  наша  небесная  ладья  плавно  опустилась  на
плоскую,  мощенную каменными брусками кровлю. Ближе к ее левому
краю  находилась  надстройка   из   черного   гранита,   чем-то
напоминающая склеп. Мы вошли в эту надстройку. Почти весь пол в
ней  занимала  массивная  стальная  плита. Возле нее торчали из
пола  две  широкие  клавиши,  на  которых  виднелись   какие-то
письмена.  Юрик нажал ногой одну из них и пояснил мне, что этим
он подал одиночествоведу сигнал о нашем прибытии.  Затем  нажал
на  другую,  и  стальная  плита плавно встала на попа. Я увидал
каменную  лестницу,  уходящую   в   глубь   здания.   По   ней,
перепрыгивая  через  ступеньки,  бежал к нам седой иномирянин с
портфелем  в  руке.  Он  подскочил  к  нам,  нервически  дрожа,
прокудахтал  что-то  и  устремился  к  лифту-ладье.  Там, кинув
портфель к ногам, он сел на скамейку, обеими руками вцепился  в
поручни   и   с   каким-то   нелепо-обрадованным   видом   стал
вслушиваться  в  злобные  завывания  неведомых   зверей.   Юрик
направился  к  ученому  и,  указав  на  меня,  стал  ему что-то
втолковывать.  Тот  отвечал  отрывисто  и  хрипло,   лицо   его
судорожно подергивалось.
        -   Серафим,   -  обратился  ко  мне  Юрий,  -  этот
одиночествовед катастрофически  запрещает  тебе  отбывать  срок
здесь!  Он  здесь обленился, обмишулился, обезволел, обессилел,
оседовласился, одурел, опупел, ополоумел, одичал  от  окаянного
одиночества.
        -  Юра,  но  ведь  там безопаснее, чем в лесу. И потом
этот ученый не знает таких слов,  это  земные  слова.  Это  ты,
Юрик, от себя брешешь.
        -  Ну  и  пусть  от  себя! Один наш мудрец так сказал:
"Малая ложь, приплюсованная к  большой  правде,  делает  правду
более  убедительной..."  Но  я  вижу,  что  тебя, отважного, не
уговоришь. Однако имей в виду: эта дверь, - он указал рукой на
стоявшую вертикально  плиту,  -  открывается  только  снаружи.
Изнутри ты ее не откроешь.
        После  этого  мой друг подошел к ученому, что-то сказал
ему, и тот нехотя повел нас вниз по лестнице. Первым  делом  он
стал  ходить  с  нами  по  длиннющим  коридорам тех этажей, где
находились кельи - бывшие камеры.  Замков  на  дверях  нет  -
заходи  в  любую.  Все  они  были  абсолютно одинаковы. Окон не
имелось ни в кельях, ни в коридорах, но потолки, стены  и  полы
излучали   ровный,   спокойный   свет.   Голоса   наши  звучали
приглушенно, а шагов вовсе не  было  слышно,  поскольку  здание
построено из особых звукопоглощающих стройматериалов.
        Ученый-одиночествоведвел  себя  нервно,  ему  явно  не.
терпелось на крышу. Я понял, что мне надо поскорее выбрать себе
жилплощадь. Когда мы, шагая по коридору на втором этаже,  дошли
до  того  места,  где  коридор  поворачивает  под  прямым углом
вправо, я отсчитал двенадцать дверей - и  открыл  тринадцатую.
13  -  число-сирота,  обижают  его  люди,  всякие  пакости ему
приписывают. А я его жалею, стараюсь оказать ему доверие. И  за
это оно иногда мне помогает. Однажды мы с Настей на билет No 13
холодильник по денежновещевой лотерее выиграли.
        Стандартная  келья-камера  имела  неплохую  меблировку:
письменный стол, стул, кровать, возле  нее  -  ночной  столик.
Узенькая дверь вела в санузел, где находились душ, умывальник и
унитаз.  Водопровод был в полной исправности. Но меня огорчило,
что зеркала нет. И тут  ученый-одиночествовед  пояснил  мне  -
через  Юрика,  -  что во всем Храме Одиночества нет ни единого
зеркала. Ведь ежели кто-то видит свое отражение, то это уже  не
полное одиночество.
        Я  положил  рюкзак  на  стул,  топор  на ночной столик,
повесил плащ и берет на маленькую вешалку у входа в санузел,  а
затем  поинтересовался, где мне добыть матрас, одеяло, подушку,
простыню, - ведь кровать-то голая. Юрик потараторил с ученым и
объяснил  мне,  что   беспокоиться   незачем,   здесь   имеется
обслуживающий   персонал,   автоматические   существа.  Они  -
безмолвные, бессловесные, беззвучные, бесшумные. По-куманиански
они  называются  баратумы,  а  если  на  русский  перевести  -
заботники...   А   сейчас   ученый  покажет  некоторые  здешние
помещения.
        Когда вышли мы в коридор,  то  увидали,  что  навстречу
шагает   человекообразная   фигура.   Подобные   автоматы   уже
тысячекратно описаны и  в  фантастической  и  в  реалистической
литературе,  поэтому  скажу  только, что заботник был сделан из
металла и пластмассы, имел туловище,  руки,  ноги  и  голову  с
ушами и глазами; рот и нос отсутствовали. Неся большой мешок из
синтетической  ткани, он, не поприветствовав нас, прошел мимо и
вошел в мою келью. Меня неприятно удивило: как это он проникал,
что я выбрал именно эту жилплощадь? Ведь никто ему об  этом  не
сообщил.
        Ученый  повел  нас  в  столовую,  находящуюся  в первом
этаже. Мы вошли в большой зал, посреди которого стоял небольшой
стол; его металлические ноги, тай же как и ножки стоящего возле
него стула, были намертво  вмонтированы  в  пол.  Вдоль  правой
стены  зала  протянулся  ряд табличек с изображениями различных
кушаний и напитков. Под каждой табличкой белела кнопка.
        - Попробуй вкусность пищи, - предложил мне Юрик, и  я
нажал  кнопку под табличкой, на которой была изображена тарелка
с кашей, вроде манной. Затем сел за  стол,  и  через  несколько
секунд  в  левой  стороне зала открылась в стене дверь и ко мне
направился  голубоватый   заботник.   Он   поставил   на   стол
металлическую   тарелку   с  кашей,  которая  оказалась  вполне
съедобной.  После  этого  я  заказал  себе  какой-то  розоватый
напиток,  и  заботник  принес  мне  металлический стакан с этим
напитком.
        -  А  чаю  у  вас  не  имеется?  -  задал  я   вопрос
механическому официанту.

 Ранним утром чашка чаю -
 Это замечательно!
 Я без чаю одичаю,
 Сгину окончательно.

        Но никакого ответа не последовало.
        Мы  покинули столовую и направились в библиотеку. Шагая
туда, мы  прошли  мимо  массивной  стальной  двери,  совсем  не
похожей  на  двери  келий; к тому же на ней были изображены две
скрещенные руки - ладонями вперед. Одиночествовед пояснил нам,
что это - знак  запрета.  Здесь  находится  энергоблок.  Живым
существам   входить  туда  нельзя,  они  могут  разрушить  свое
здоровье. Кроме того,  в  эпоху  жуткого  средневековья,  когда
здесь   была  тюрьма,  зарегистрированы  случаи  побегов  через
энергоблок. Все убегуны были зверски съедены зверями.
        Мы вошли в библиотеку,  она  вообще  никакой  двери  не
имела,  входи  -  и бери что тебе угодно. Там стояло множество
стеллажей, полных книгами, и ученый - через Юрика  -  выразил
сожаление,   что   я  неграмотен.  Ведь  все  эти  тома  изданы
Куманианским Институтом по Изучению Одиночества. Здесь - труды
многих   поколений   одиночествоведов,   здесь   описаны    все
психологические   явления,  возникающие  на  каждой  из  восьми
степеней. Но девятая степень одиночества еще никем не  описана.
Она   неописуема,   непостижима,  непознаваема,  нерассказуема,
необъяснима.
        Чего-чего, а одиночества я никогда не  боялся,  поэтому
этот  разговор  был  мне  не  интересен, и я задал практический
вопрос: не бывает ли  здесь  перебоев  в  работе  пищеблока,  в
подаче  электроэнергии?  В ответ мне было заявлено, что никаких
перебоев о питанием быть не может, ибо  непортящихся  продуктов
запасено здесь на шесть риртонов (столетий), а атомно-иридиевый
энергодатчик  рассчитан  на  неисчерпаемость.  После  этого  мы
поднялись по центральной лестнице, и я остался  на  верхней  ее
площадке, а Юрик и ученый вошли в склепообразную надстройку.
        -  Серафимушка,  поставь свои часы ровно на двенадцать
тридцать пять! - произнес сверху Юрик.
        - Через тридцать суток по земному счету жди  меня  для
возвращения на Твою Землю!.. И не захоти убегать, Фима! Я знаю,
в  тебе  бурлит  отвага, тебе, может быть, захочется прославить
свое земное имя и пожить среди зверей, доказать Вселенной  свою
бесстрашность,  -  но  помни,  что  каждое  бегство  кончалось
кончиной!.. Ты слышишь  эти  зверские  голоса?!  Действительно,
звериный рев, доносившийся из леса, был ужасен.
        -  Юрка, разве я дурак, чтобы бежать из тишины в шум?!
Ведь ради тишины я и прилетел сюда!
        - воскликнул я.
        Мой друг нажал ногой на клавишу. Стальная плита  плавно
опустилась на свое место. Настала полная тишина.
        Уважаемый  читатель!  В  следующих  главах я расскажу о
том, что пережил в Храме Одиночества. Для большей объективности
писать о себе буду в третьем лице, как бы о своем  знакомом,  о
котором знаю даже больше, чем он сам о себе.

     16.  ПРИОБЩЕНИЕ К ОДИНОЧЕСТВУ

        Расставшись  с  Юрием,  Серафим еще с минуту постоял на
лестничной  площадке,   радуясь   тому,   что   он   в   полной
безопасности,  впитывая  душой  безмолвие  Храма Одиночества. В
мозгу его возникли строки:

 Благословляю тишину,
 Она добра и не угрюма.
 Я здесь блаженно отдохну,
 Уйдя от всяческого шума.

        Напрягая  голосовые  связки,  он   проскандировал   это
четверостишие,  как  бы  обращаясь  к  невидимым слушателям. Но
голос его прозвучал еле слышно. А затем, спускаясь по лестнице,
он убедился, что шаги его и вовсе не слышны. Когда он шагал  по
коридорам  Храма Одиночества со своими спутниками, он как-то не
обращал на это внимания. И теперь ему  стало  немножко  обидно:
тишина  тишиной,  но  ЕГО  голос, ЕГО шаги всюду Должны звучать
полновесно  и  четко!  Но  затем  он  подумал,  что  ему  нужно
преодолеть   свою   земную   гордыню,  приобщиться  к  здешнему
спокойствию, стать как бы составной его частью.

 Синоним счастья - тишина,
 С ней не вступай в пустые прения, -
 Во все века была он"
 Помощницей, подругой гения.

        С такими мыслями Серафим направился  в  свою  келью  и,
войдя туда, был приятно удивлен: кровать аккуратно застелена, в
изголовье   -   подушка  с  чистой  наволочкой...  Вот  только
полотенца нет... А, наверное, оно в санузле.  И  действительно,
там  мой герой обнаружил полный набор: два полотенца, туалетное
мыло, сортирная бумага - пипафакс. Вернувшись в  келью-камеру,
он произнес четверостишие:

 Покинул я земную пристань,
 Иная жизнь меня влечет,
 Инопланетному туристу -
 Везде удача и почет!

        Однако  через  секунду его праздничное настроение пошло
на убыль. Он заметил, что его рюкзак
        - похудел. Оказывается, книги из него куда-то  делись.
Неужели их заботники сперли?! Но ведь Юрик говорил, что на Куме
нет  воровства, а заботники оттуда сюда привезены. Они не могут
быть на воровство запрограммированы!.. Серафим  начал  метаться
по  келье,  потом  догадался выдвинуть верхний ящик письменного
стола. Все книги были там - и "Испанский детектив", и "Словарь
иностранных слов", и  несколько  брошюр,  которые  всучила  ему
Настя.  Сделав  эту  находку, Серафим успокоился, но не совсем.
Действия  заботника,  запустившего  свои  механические  руки  в
рюкзак,  показались  ему  не  вполне  этичными. Чтобы успокоить
себя, мой герой  приступил  к  чтению  брошюры  "Спорт  -  это
здоровье",   И  вдруг  обнаружил,  что  все  фотографии  людей,
совершавших разные спортивные движения и подвиги, - исчезли. А
страница, где был изображен мотокросс, имела и  вовсе  странный
вид: мотоциклы мчались по склону холма как бы сами по себе, без
мотоциклистов.  Полистав остальные книги, Серафим убедился, что
изображения людей изъяты и оттуда. При этом его поразил уровень
техники изъятия, ведь все люди на рисунках и  снимках  были  не
вырезаны,  незакрашены,  а начисто обесцвечены. А провернул это
цензурное мероприятие, наверно, тот же самый заботник,  который
застелил  постель.  Серафимом  овладело чувство беззащитности и
поднадзорности. Но затем он приободрился.  "Ты  прибыл  сюда  в
поисках одиночества, так получай его сполна, на все 100 % !" -
произнес он мысленно. И сразу же поправил себя: "Нет, на 99 % !
Ведь Настя-то со мной!"
        Он  извлек  из  пачечки  книг  твердую обложку от общей
тетради, куда была вложена застекленная фотография его  жены  в
металлической  рамочке.  Этот снимок (12 Х 18) он всегда брал с
собой, отбывая в дом отдыха.  Сейчас  он  опять  увидит  Настю.
Улыбаясь  ему  улыбкой  No  19 ("Радость совместной прогулки"),
стоит она под деревом в Летнем  саду...  Хорошо,  что  есть  на
свете Настя!..
        С  такими  вот  мыслями  вынул  Серафим  из тетрадочной
обложки фотографию - и обомлел. Попрежнему виден  был  на  ней
узор  садовой  ограды,  по-прежнему  стояло  дерево,  но теперь
проявилась та часть его ствола, которую еще  недавно  заслоняла
своей фигурой Настя. Настя со снимка исчезла.
        -  Это уже какое-то хамство космическое! - возмутился
мой герой. - Это, господин заботник, тебе даром не пройдет! -
А потом вдруг понял,  что  некому  ему  пожаловаться  на  этого
цензора.  В  каждом  земном  доме  отдыха, в любой гостинице, в
самом плохоньком учреждении есть хоть какой-нибудь да  директор
-  а  здесь?  Здесь  никто  не примет ни письменной, ни устной
жалобы. А эти заботники делают то, на что они  программированы.
Они  по-своему  заботятся  о  нем,  Серафиме,  погружая  его  в
одиночество. - Зато как здесь тихо! - прошептал он.

 Я с детства был ушиблен шумом,
 И с юных лет понятно мне,
 Что предаваться мудрым думам
 Возможно только в тишине.

        Однако мудрые думы в голову почему-то не  шли.  Серафим
вышел  из  кельи и долго бродил по пустынным светлым коридорам.
Потом забрел в столовую, заказал обед  -  и  заботник-официант
добросовестно   выполнил   заказ.  Обедая,  мой  герой  обратил
внимание на то, что посуда покрыта мелкими насечками и  поэтому
в ней ничто не может отразиться.
        Он  с грустью лодумал о том, что бриться ему весь месяц
не  придется  и  не  придется  увидеть  себя.  Ведь   в   Храме
Одиночества   не  только  ни  одного  зеркала  нет,  но  и  все
поверхности - стены, полы, мебель и даже стульчаки в  санузлах
- сработаны так, что отражаться в них ничто не может. А вскоре
он  убедился, что и тени своей он не сможет узреть; ровный свет
исходит со всех сторон - со стен, с потолка, с пола, и никаких
тебе теней. "Вот одиночество - так одиночество!" -  прошептал
он.

 Расставшись с Питером, с Невой,
 Живу, как гость небесный, -
 Беззвучный и бестеневой,
 Почти что бестелесный.

        Утомленный  неожиданными  переживаниями, Серафим прилег
на кровать и уснул почти мгновенно. И сразу  же  ему  приснился
многообещающий  творческий  сон.  В  цветущей долине под прямым
углом скрестились два шоссе. На этом перекрестке стоит автобус,

-  такого,  какие  красуются на автомобилях "скорой помощи". В
каждой из четырех сторон этого  чудо-автобуса  имеется  кабина,
мотор, баранка. Автобус может мчаться в любую сторону света!
        "Мечта   туриста"   -  так  Озаглавил  мой  герой  это
изобретение. Он представил себе, как завидуют  ему  сослуживцы,
как  радуется  Настя...  И  вдруг  возникла Главсплетня и нагло
заявила, что такой дурацкий автобус никуда не помчится, он даже
с места не сдвинется. Серафим проснулся и понял:  на  этот  раз
Главсплетня,  увы,  права. Ему стало страшно за себя: не сходит
ли он с ума? Но с безоконных стен кельи-камеры,  с  потолка,  с
пола  струился  такой  ровный,  такой  успокоительный свет, что
страх  быстро  улетучился.  "Не  ошибается  лишь  тот,  кто  не
мыслит", - решил Серафим.

 Друг, не всегда верь своему уму,
 Но пусть покинет страх твои владенья -
 Высокий взлет доступен лишь тому,
 Кто не страшится смертного паденья.

     17.  ОДИНОЧЕСТВО СГУЩАЕТСЯ

        Встав  с постели, Серафим вышел в коридор, спустился по
лестнице в нижний этаж, потом поднялся выше,  долго  шлялся  по
коридорам  -  и  вдруг поймал себя на том, что все время шарит
глазами по стенам, все чего-то ищет. И  тут  он  догадался:  он
ищет  часы.  По во всем Храме Одиночества есть только одни часы
- те, что у Серафима на руке.  Если  они  остановятся  -  для
нега.  остановится ход времени. Ведь он не знает, день или ночь
за окном, он отрезан от внешнего мира. И только по своим  часам
он  может  вести счет условных суток, вплоть до того дня, когда
сюда явится Юрик, чтобы лететь с ним на  Землю.  А  вдруг  часы
остановятся,  ведь  они уже дважды были в починке? Что тогда?..
Серафиму едало холодно, аж дрожь пробрала.
        Мой герой торопливо вернулся в  свою  камеру,  выдвинул
ящик  письменного  стола,  в  котором  лежали его книги, и взял
оттуда "Зарубежный детектив". Чтобы унять страх, нужно прочесть
что-нибудь героическое, так что эта книга была тут в самый раз.
Серафим приступил к чтению, и дрожь  постепенно  покинула  его.
Но,  читая,  он  невольно  думал,  что такая книга у него здесь
только  одна...  И  тут  у  него  родилась  идея:   хорошо   бы
сконструировать забывательное устройство.
        Вы  едете на дачу. Ваша авоська полна продуктами, но вы
взяли с собой и книгу - интереснейший роман из быта сыщиков  и
преступников.   Прибыв   на  дачу,  вы  читаете  эту  книгу  не
отрываясь. И вот она прочтена. Других книг на даче у  вас  нет.
Но  вам  их  и  не  надо!  В  переплет  прочтенного вами романа
вмонтировано сложное электронно-психологическое миниустройство.
Послюнив палец, вы прикасаетесь им к приборчику  -  и,  ощутив
мгновенный,  почти  безболезненный  шок,  в  ту  же  секунду  с
радостью осознаете, что содержание данной  книги  вами  забыто,
будто  вы ее никогда и не читали. Вы можете приступить к чтению
сызнова! Вы всю жизнь можете читать одну книгу!
        Хорошо бы осуществить  эту  задумку  практически,  стал
размышлять  Серафим.  Для  некоторых  людей  окажутся ненужными
личные библиотеки, тиражи многих изданий снизятся,  потребление
бумаги  резко сократится, тысячи гектаров леса будут спасены от
вырубки...  Однако  найдутся  перестраховщики,  которые  сочтут
такое  забывательное  устройство вредным для общества, писатели
завопят в печати, что это  надругательство  над  литературой...
Нет, не стоит выдвигать эту идею, решил мой герой.

 Умей помалкивать в тряпицу,
 К всемирной славе не спеши,
 Чтоб не свезли тебя в больницу
 С инфарктом сердца и души.

        Размышляя о книгах земных, Серафим вспомнил, что есть и
неземные.  Он  вышел  из камеры, спустился в первый этаж. Вот и
библиотека. Взяв с полки несколько томов, он уселся за  стол  и
принялся  их  листать.  А вдруг там есть изображения иномирян?!
Ведь внешне они - совсем как люди, а он  почему-то  уже  успел
соскучиться  по  человеческим  лицам.  Но  в  книгах был только
непонятный ему текст - и никаких рисунков, никаких фотографий.
Серафим подумал, что на Земле тоже немало книг об  одиночестве,
но там и изображения людей есть на страницах. Видать, одно дело
- одиночество земное, а другое дело - небесное...
        Ему вспомнилось, что на второй день полета он спросил у
Юрика, на  сколько  километров  они  от Земли удалились. И Юрик
ответил, что если число этих километров  выразить  печатно,  то
потребуется  издать  том толщиной с Библию. Первая строка книги
начнется с единицы,  а  дальше  пойдут  нули.  А  на  последней
странице  это  великое  число  надо  возвести  в стомиллиардную
степень. Там, в звездолете, Серафим почему-то не придал  словам
Юрия большого значения, но здесь, в безмолвном одиночестве, они
дошли  до  его души. На миг ему почудилось, что он так далек от
Земли, что его, Серафима, и вовсе нет, что он  -  только  сон,
снящийся  пустоте.  Понурив голову, пошел он к двери - и вдруг
вспомнил, что забыл поставить книги на полку. Он оглянулся - и
увидал, что тут и без него обойдутся: из ниши,  что  темнела  в
стене,   вышел  заботник,  подошел  к  столу,  забрал  книги  и
направился с ними к стеллажу.
        - Спасибо, добрый молодец! Хвалю! - изрек Серафим. Но
добрый молодец не отозвался. Серафиму  вдруг  очень  захотелось
поглядеть на какое-нибудь живое существо. Ну, с людьми и даже с
тенью  своей  он разлучен, ведь здесь Храм Одиночества. Но хоть
бы  пса  какого-нибудь  повидать  или  кота.  Или  какую-нибудь
местную  живую  тварь узреть... Он припомнил завывания здешних,
неведомых ему зверей, и теперь ему показалось, что  не  так  уж
злобно  они  выли.  Вот  бы поглазеть, какие они из себя. Разве
любопытство - грех?

 Если ты не любопытен -
 Оставайся в дураках;
 Ты не сделаешь открытий,
 Не прославишься в веках!

        Прямо из  библиотеки  Серафим  направился  в  столовую.
Поужинав, он заказал стакан лимонада, потом еще стакан.
        -  Дружище,  а нет ли чего покрепче? - обратился он к
официанту-заботнику. - Понимаешь,  я  не  алкаш,  но  надо  же
отметить свой первый день пребывания на Фемиде.
        Но   ответа   не  последовало,  а  когда  мой  приятель
фамильярно тронул ладонью плечо заботника, то сразу же отдернул
руку: ему показалось, что он прикоснулся к льдине.

     18.  СНЫ НЕЗЕМНЫЕ

        Вернувшись в свою  келью-камеру,  Серафим  взглянул  на
ручные  часики.  На них было одиннадцать - значит, пора спать,
начинается его первая (условная)  ночь  на  Фемиде.  Мой  герой
разделся, совершил вечернее омовение и принялся ходить по келье
взад-вперед.  Он  о  чем-то  думал, но сам не знал о чем - так
бывает.  И  вдруг  мысли  его  уточнились.  Подойдя  к  ночному
столику,  Серафим  взял  лежавший  там  топор и спрятал его под
подушку. Он может пригодиться, его надо беречь!

 Ты за добро плати добром,
 Но все ж, на всякий случай,
 Не расставайся с топором,
 Ведь жизнь - как лес дремучий.

        Серафим разлегся в постели,  накрылся  мягким  одеялом.
Подушка  была  большая,  пышная, топор почти не ощущался. "Живу
прямо как интурист",  -  подумал  мой  приятель  и  машинально
протянул  руку  к  стене,  ища выключатель. Потом вспомнил, что
потолки   и   стены   светятся   тут   круглосуточно,   никаких
выключателей   нет.   "Ладно   уж,   усну   и  при  свете",  -
примирительно  прошептал  он.  И  уснул.  Уснул  -   и   вдруг
проснулся.  Его  ужалила  мысль:  а  вдруг  часы остановились?!
Однако тревога оказалась ложной, часики были в полном  порядке.
И он снова уснул. И тут ему приснился сон.
        Морозным   зимним   утром   идет  Серафим  по  Среднему
проспекту Васильевского острова. Вот и станция  метро  на  углу
Седьмой   линии.   Опустив  пятачок,  друг  мой  становится  на
эскалатор и плавно движется вниз,  вместе  с  вереницей  одетых
по-зимнему   людей.   Перед  ним  стоит  мужчина  в  престижной
дубленке, и какое-то время Серафим размышляет, сколько этот тип
за нее уплатил. Затем поворачивает голову, чтобы  поглазеть  на
встречный людской поток. И видит: навстречу ему движется Настя.
Она  улыбается ему улыбкой ( 21 ("Радость неожиданной встречи")
- и плавно проплывает мимо. Но почему она одета не по  сезону,
почему  на  ней  летняя  блузка  с  короткими  рукавами?! И тут
Серафим обнаруживает, что в этом  встречном  потоке  все  одеты
по-летнему,  некоторые даже в майках. Спустившись вниз, он идет
не на платформу, а вдавливается в  толпу  летних  пассажиров  и
поднимается на эскалаторе вверх. Ему нужно нагнать Настю, пусть
она объяснит ему, что это за чепуха такая происходит...
        Он  опять  на  Среднем проспекте. Но Насти не видать. И
вообще ни единой живой души  не  видно.  И  трамвай  "шестерка"
стоит   на  остановке  без  пассажиров  и  без  вожатого.  А  в
городелетний полдень. Что такое творится? Или  он,  Серафим,  с
ума  сошел?  Паническим  шагом  направляется  он  к дому своего
детства. Взбежав по лестнице, звонит в квартиру  родителей.  Ни
ответа  ни  привета.  Он - опять на улице. Ходит по безмолвным
проспектам и линиям, заглядывает в окна первых этажей -  нигде
ни  души.  И никаких следов какой либо катастрофы или эпидемии,
никакой разрухи.  Тротуары  подметены,  на  газонах  -  цветы,
стекла окон чисто вымыты. Полный порядок - и только людей нет.
        ...Все  магазины открыты. Серафим входит в гастроном на
Большом проспекте. Есть  колбаса  по  два  двадцать  и  по  два
девяносто.   В   кондитерском   отделе  прямо  на  прилавке  -
дефицитный индийский чай  по  95  коп.  И  ни  покупателей,  ни
продавцов, ни кассирши. Забирай что хошь - и айда вон. Серафим
берет  пачку  чая,  вертит  ее  в руках, потом кладет обратно и
торопливо покидает магазин, гордясь, что не стал вором.
        На улице его охватывает такая тоска по  людям,  что  он
решает  посетить Смоленское кладбище. Ибо все живые - неведомо
где, а мертвые прочно  спят  на  своих  местах.  Они,  мертвые,
сейчас  более реальны, нежели все те, которые исчезли из города
неведомо куда. И вот мой приятель уже  на  Камской  улице.  Под
каменной  аркой, ведущей на кладбище, натянут стальной трос; на
нем висит дощечка с надписью: "Закрыто на переучет".  Преодолев
страх  перед  недозволенным,  Серафим подныривает под трос - и
вот  он  на  кладбище.  Здесь  что-то  происходит.  Перекладины
крестов  ритмично  поднимаются  и опускаются, будто на зарядке.
Замшелый каменный ангел  пошевеливает  крыльями.  Среди  старых
надгробий   вырыта   свежая  могила;  возле  нее  стоят  четыре
заботника с лопатами. Как они попали сюда с Фемиды?!
        - Захотели - прилетели!  -  угадав  мысли  Серафима,
хором  отвечают  заботники.  -  Экзаменовать тебя будем. А ну,
назови строгие слова на-букву "А", применяя их к себе!
        - Я алкаш, алиментщик, альфонс, анонимщик... Все.
        - Не густо. Теперь - на "Б".
        - Я блатмейстер, башибузук, буквоед, байбак, барышник,
браконьер, бузотер, богохульник,  барахольщик,  бумагомаратель,
бандит, балда, бестия, бракодел, бездельник, борзописец...
        - Теперь - на "В"!
        -  Я  -  выпивоха,  вероотступник,  вышибала, ворчун,
.взяточник, взломщик, враль... Кажется, все.
        - Нет,  не  все!  -  металлическим  хором  произносят
заботники. - Ты не сказал, что ты - ворюга!.. -
        И тут один из заботников подходит к Серафиму и вынимает
у него из кармана пачку индийского чая.
        -  Этого  не  может  быть!  - кричит Серафим. - Я не
брал!
        - Нет,  брал!  За  воровство  ты  осужден  на  десятую
степень одиночества!
        Далее происходит нечто страшное.

 Он очнулся в темноте,
 В тесноте, в могиле.
 Слышит он: уходят те,
 Что его зарыли...

        Серафим   проснулся  от  своего  истошного,  надрывного
крика. А быть может, и из-за того, что ощутил  чье-то  холодное
прикосновение.   Возле   его   кровати  стоял  заботник  белого
медицинского цвета. Одни его металлическая ладонь лежала на лбу
моего героя,  а  в  другой  он  держал  стопочку  с  прозрачной
жидкостью.
        - Что со мной? - спросил его Серафим.
        Но  механический  врач молчал. Серафим догадался, что б
стопочке  -  лекарство.  Он  выпил  его.  Заботник   беззвучно
удалился    из    камеры.   Лекарство   оказалось   снотворным,
успокаивающим. Вскоре Серафим  уснул.  Но  перед  этим  у  пего
возникла  догадка,  что  заботники  с помощью какой-то потайной
техники видят все, что ему снится.  Ну  и  пусть  видят,  сучьи
дети! Они могут прерывать его сон, это в их сволочной власти -
но диктовать ему сновиденья, вмешиваться в их содержание они не
могут!  И  никто во всей Вселенной не Может! Даже в самой лютой
тюрьме сны человека  не  подвластны  воле  тюремщиков.  Сон  -
высшая  форма  человеческой  свободы.  К сожалению, не все люди
видят свои сны с должной четкостью и ясностью и потому забывают
их в минуту пробуждения. Но, быть  может,  уже  родился  гений,
который  сконструирует  специальную  подушку,  снабженную неким
мудрым, еще неведомым нам прибором. Эта спецподушка,  нисколько
не  влияя  на Тематику и смысл сновидений, поможет людям видеть
свои  сны  отчетливее,  объемнее,  красочнее   -   и   отлично
запоминать   их.   Жизнь   землян  станет  богаче,  интереснее,
многообразнее.
        ...Однако всенародное спанье на спецподушках вызовет  и
некоторые   отрицательные   явления.   На   производстве   и  в
учреждениях  сослуживцы  будут  непрерывно  толковать  о  своих
сновидениях,  в  результате  чего  снизится  Производительность
труда. У очень многих людей возникнет Потребность излагать свой
Сны письменно, из-за чего катастрофически возрастет  количество
писателей;  для  редакторов  настанут  трудные  времена. А кино
сойдет на нет, кинозалы опустеют.  Зачем  человеку  кино,  если
каждый спящий - сам себе кинотеатр.

     19. ПОИСКИ ВЫХОДА

        Серафим  проснулся,  принял  душ, спустился в столовую,
позавтракал. Потом принялся бродить по коридорам) заглядывая то
в одну, то  в  другую  камеру.  И  тут  он  позавидовал  земным
уголовникам.  Ведь ежели земной преступник сидит в одиночке, то
он все-таки знает, что в тюрьме он  не  один,  что  в  соседней
камере кто-то тоже отбывает свой срок.
        А  вот  если  посадить  такого  субъекта  в  камеру, из
которой он волен  выходить  и  шляться  по  всей  тюряге,  а  в
тюряге-то, кроме него, - ни души! - вот тут-то он взвоет. Тут
он  завопит: "Это незаконно! Это - сверхвысшая мера наказания!
Это - казнь одиночеством!"
        Серафим вернулся в свою келью-камеру. И здесь - тот же
ровный свет...  Ему  вспомнилось,  что  в  детстве  он   боялся
темноты.  А  теперь  ему  нужна  темнота.  Во  мраке  он мог бы
представить себе, что он здесь не один, что рядом есть  кто-то.
Пусть  -  плохой  человек,  пусть зверь, но кто-то живой... Но
ведь вне Храма Одиночества живут живые звери! Вот бы посмотреть
на них,  послушать  их  завывания!  Хорошо  бы  хоть  маленькое
отверстие  продолбить  в  этой  сплошной  стене!.. Он кинулся к
кровати, извлек из-под подушки топор, подошел к стене - и  изо
всех  сил  долбанул  по ней обухом. Топор беззвучно отскочил от
облицовки, не оставив на ней никакого следа.
        Серафим походил по камере взад-вперед, потом  вспомнил,
что  в  Храме Одиночества есть энергоблок, запретное помещение,
через которое в древности  некоторые  заключенные  осуществляли
свои погибельные побеги: ведь все беглецы были съедены зверями.
А все-таки надо разведать, что это за энергоблок...
        Мой  приятель  спустился  в  первый  этаж и остановился
перед дверью, на которой были изображены две скрещенные руки -
знак   запрета.   Но   замка   у   двери   не   имелось.   Ведь
соотечественники  Юрика  вообще не знают ни замков, ни запоров,
об этом Юрик не раз говорил. У них  ни  склады,  ни  жилища  не
запираются;  только  в уборных и ванных комнатах есть задвижки,
чтобы можно было запереться изнутри. В будущем и на  Земле  так
будет.

 Не станет воров и рвачей,
 Все будет в избытке, в излишке;
 Не будет замков и ключей,
 И только в уборных - задвижки.

        ...Серафим  в  раздумье  стоял у запретной двери, а тем
временем  руки,  изображенные  на  ней,  из   белых   сделались
розовыми,  и на пальцах проступили алые капельки. То было явное
предупреждение об опасности, и мой приятель отошел от  двери  и
побрел  по  коридору.  Но  потом  вдруг остановился, героически
топнул ногой и строевым шагом двинулся  обратно.  В  мозгу  его
возникло четверостишие:

 Все выигрывает храбрый,
 Все проигрывает трус -
 Так хватай судьбу за жабры,
 Восходи на свой Эльбрус!

        Он  распахнул дверь - и очутился в просторном тамбуре,
из  которого  открывался  вид  на  длинный   зал,   заполненный
загадочными  шарообразными  емкостями и большими металлическими
ящиками; на поверхности их шевелились радужные пятна и  полосы.
Возле  каких-то  необъяснимых  предметов  и вращающихся экранов
стояли голубоватые заботники. Серафим направился в зал - и тут
в стене тамбура распахнулись желтые створки, и  из  ниши  вышел
черный заботник. Раскинув металлические руки, он преградил путь
моему приятелю, и тот поспешно ретировался.
        Вернувшись в свою келью, Серафим вспомнил: в конце зала
он приметил  винтовую  лестницу;  она  штопором  ввинчивалась в
потолок, она вела куда-то вверх из зала. Не по ней ли совершали
побеги заключенные?

     20.  ДВЕНАДЦАТЫЕ СУТКИ

        Шли двенадцатые сутки пребывания Серафима на Фемиде. Ни
одной мудрой мысли не пришло ему в голову за это время.  Голова
была  наполнена страхом и ожиданием чего - то. А по ночам мозг
принимался за  работу  и  выдавал  ему  сны.  Той  ночью  моему
приятелю приснилось, будто он в XXV веке.
        -  Вставай, Фим, уже семьдесят минут тридцать второго!
- громко произнесла Настя. Спрыгнув на пол  с  третьего  яруса
нар,  он  улыбнулся  супруге  и,  получив  в ответ улыбку No 14
("Радость пробуждения"), стал  делать  зарядку.  Летнее  солнце
озаряло девятиметровую квартиру-комнату. На обеденно-письменном
столе  красовались куски нарезанного Настей зеленоватого хлеба,
испеченного из тростниковой муки. Пахло жареными водорослями  и
котлетами из прессованного планктона. В левом углу кварткомнаты
возвышалось   многоцелевое   сооружение,   включающее   в  себя
телевизор, унитаз, стиральную машину, прибор для самогипноза  и
еще  несколько  полезных  приспособлений.  Татка,  в  оранжевой
школьной форме, сидела на нижнем ярусе нар и  читала  вслух  из
учебника:  "Коровы  гуляли  по  полям  и  специализировались на
производстве  так  называемых   молочных   продуктов,   которые
употреблялись  людьми. Коровы мужского рода назывались быками и
от  производства  пищепродуктов   воздерживались,   но   охотно
принимали   участие   в   спортивных  соревнованиях,  именуемых
корридами..."
        - Детка, хватит зубрить!  В  школу  пора!  -  молвила
Настя,   и   лицо   ее   озарилось   улыбкой  No  34  ("Радость
материнства"). Татка взяла с полки свой парашют, закрепила  его
на себе и с портфельчиком в руке вышла на балкон, у которого не
было  перил.  Девочка  улыбнулась  родителям  -  и  сиганула с
балкона вниз головой.  Все,  живущие  выше  сотого  этажа,  для
выхода  на улицу обязаны пользоваться не лифтами, а парашютами.
Позавтракав,  Серафим  подошел  к  балконной  двери.  С  высоты
трехсот сорокового этажа открывался вид на бухту, где на вечном
приколе  стояли  ряды жилых кораблей. Дальше виднелось море. По
нему плыл кораблик -  сеятель  водорослей.  Кормильцами  людей
стали   моря  и  океаны,  ведь  на  Земле  теперь  обитало  110
миллиардов человек. Они сеяли водяные растения и питались  ими.
А  суша была сплошь, застроена, кормить их теперь она не могла.
И зверей - тоже. Кое-какие животные  остались  в  зоопарках  и
цирках, но большинство вымерло.
        -  Фим,  прогуляйся  перед  работой,  - распорядилась
Настя.  Серафим  покинул  кварткомнату  и  очутился  в  длинном
коридоре,  куда  выходили двери трехсот таких же квартир. Здесь
прогуливалось много народу;  на  улицу  идти  смысла  не  было.
Серафим  знал,  что  большинство его однокоридорников вообще не
выходят из дома, благо в нижних этажах есть магазины. И еще  он
знал, что теперь никто не путешествует, ибо это неинтересно: на
всей  планете  -  дома,  дома, дома... Вскоре к моему приятелю
подошел журналист, жилец соседней квартиры. Лик его сиял.
        - Сераф, представь себе, за  мою  статью  "Поспорим  с
Мальтусом!   "   редактор   премировал   меня  десятью  сутками
одиночного заключения со  строгой  изоляцией!  Завтра  шагаю  в
тюрьму!..  Как  странно,  что  когда-то в одиночки сажали не за
заслуги, а за преступления. Ведь единственное место, где  можно
отдохнуть от многолюдства, - это тюремная камера.
        -  А  у  меня - сплошные неприятности, - пожаловался
Серафим журналисту. - Учащего завлаба теща  на  днях  померла,
так  что  жилплощадь  на  три  метра  увеличилась,  а  я  забыл
поздравить его. И теперь по всему ИРОДу пошел слушок,  будто  я
- хам отпетый.
        -  Сераф,  но  ведь  это  и в самом деле хамство - не
поздравить человека с таким событием. Когда у нашего  редактора
дед скончался, мы на первой полосе поздравиловку жирным шрифтом
тиснули.  Коллективно  сочинили,  с  чувством:  "Дорогой  друг,
группа товарищей радуется вместе с вами и желает вам дальнейших
событий, способствующих освобождению новых метров  жилплощади!"
Он очень растроган был. Однако пора было приступать к делу. Как
правило,  земляне  на  работу теперь не ходили и не ездили. Они
трудились,  не  выходя  из  своих  жилищ,  сидя  у  сверхточных
пространственных  манипуляторов  и  изобразительно-переговорных
устройств. И вот мой приятель вернулся в свою кварткомнату, сел
на стул возле стенного манипулятора, нажал на нужные кнопки. На
экране перед ним возник рабочий зал ИРОДа. В центре его  живьем
восседал  за  своим  письменным  столом  директор,  а по стенам
светились индивидуальные  экраны.  На  них  уже  присутствовали
объемные изображения многих сослуживцев. На крайнем слева четко
вырисовывалась  фигура  Главсплетни.  На  шестом справа Серафим
увидел себя.
        - Герострат Иудович, сообщаю  вам,  что  я  явился  на
службу! - доложил он с экрана директору.
        -  Учел!  -  суховато  отозвался  тот.  -  Напомните
основные данные проекта, разрабатываемого в вашей секции.
        - Синтетический театр! - начал  Серафим.  -  Никаких
лож,  никаких галерок, сплошной партер - полная демократия! По
трем сторонам зала - три сценические площадки, перед двумя  из
них  -  оркестровые ямы. На четвертой стороне зала - цирковая
арена.  Вы   занимаете   свое   вращающееся   кресло.   Впереди
развертывается действие пьесы, справа - балет, слева - опера,
позади вас - цирковая программа. Зрители вправе избрать что -
либо  одно, а при желании могут нажатием кнопки придать креслам
непрерывное вращательное движение. Перед взором и слухом  будут
плавно   сменяться   декорации   и  ситуации,  будут  возникать
драматические  актеры,  оперные  певцы  и   певицы,   танцующие
балерины,  дрессированные  слоны  и  медведи. Какая яркая смена
впечатлений! Кроме того...
        - Кроме того, товарищ  Пятизайцев,  вам  надо  поднять
свой  моральный уровень, - прервал Серафима директор. - Всему
ИРОДу известно, что вы боитесь высоты  и  для  выхода  из  дома
пользуетесь  не  парашютом,  а  лифтом,  и  тем самым незаконно
расходуете  электроэнергию.  И   весь   ИРОД   возмущен   вашей
внебрачной  связью с престарелой дрессировщицей тигров, которая
тайно подкармливает вас пайком, выделяемым для зверей.
        -   Гнусная   дезинформация!   Это   все   Главсплетня
набрехала! - возопил Серафим - и проснулся. Наклонясь над его
изголовьем,  стоял  белый  заботник  с  подносиком,  на котором
поблескивала стопочка с  медицинской  жидкостью.  Мой  приятель
принял  успокоительное лекарство и уснул. Проснувшись утром, он
припомнил  недавнее  сновидение  и   пришел   к   выводу,   что
хитрюга-мозг  хотел  утешить его, показать ему, Серафиму, нечто
такое,  что  вроде  бы   пострашнее   одиночества.   "Но   нет,
одиночество  -  страшнее  всего", - решил мой приятель. И эта
явь, этот Храм - страшнее самых ужасных сновидений.

     21.  ПОДКИДЫШ No 2

        В следующую ночь Серафиму приснился сон, опять  длинный
и  обстоятельный.  Но в нем не было ни одного человека и вообще
ни одного живого существа  -  только  голые  скалы,  пустынные
солончаки,   непонятные   машины,   загадочные   самодвижущиеся
автоматы... Мой приятель проснулся задолго до (условного)  утра
и долго не мог уснуть, охваченный страхом и тоской.

 В дебрях одиночества
 Он проводит ночь;
 Умирать не хочется,
 Но и жить - невмочь.

        Серафиму  стало ясно, что минувшей ночью медик-заботник
включил в свое успокоительное  лекарство  какой-то  ингредиент,
воспрещающий  мозгу  видеть  во  сне все живое. Чтобы успокоить
читателей,  скажу,  что  действие  этого  ингредиента  не  было
продолжительным.  Но тогда, после того безлюдного сна, приятель
мой был прямо-таки в отчаянье. Ну разве мог он предвидеть,  что
на  этой  окаянной Фемиде он даже в снах будет одинок?! Он клял
себя за то, что по собственной дурацкой воле обрек себя на  эту
пытку одиночеством. Он - межпланетный подкидыш ( 2, несчастный
подкидыш.  Юрик  -  тот  подкидыш  счастливый, его подкинули к
живым добрым людям. А он, Серафим, сам  зашвырнул  себя  в  это
космическое  безлюдье.  Зашвырнул  из страха показаться трусом,
каковым он является на самом деле...
        Теперь  с  какой-то  детской  нежностью  вспоминал   он
Землю-матушку,  которая  так  далека  от него нынче. Все земное
казалось ему прекрасным, все  люди  добрыми.  Повстречайся  ему
здесь сама Главсплетня, он бы расцеловал ее и сказал бы ей:

 Царица склок и королева сплетен,
 Ходячий склад словесной требухи,
 Твой лик отныне благостен и светел,
 Забыты мною все твои грехи!

        Но  он знал, что никого не встретит в здешних коридорах
- ни врага, ни друга, ни двойника.. Его абсолютный двойник  -
Серафим с Земли No 252 - побывал на другой Фемиде, и подбросил
его  на  ту  Фемиду  другой  Юрик  с  другой Кумы. Как сложен и
страшен этот мир! Хорошо бы сойти с ума и встретить в  коридоре
какого-нибудь  самосветящегося старца или полупрозрачную даму в
белом одеянии. Конечно, это страшно, но лучше уж  такой  страх,
чем  .это  адское  одиночество.  На,  безлюдье  и привидение -
человек. У Серафима возникло  убеждение:  ему  .нужен  реальный
страх.   Он,  подкидыш  No  2,  пребывает  здесь  в  абсолютной
безопасности. Но эта безопасная явь ужасает  его  сильнее,  чем
самые  страшные сны. Быть может, самое страшное для человека -
это  когда  ему  абсолютно  нечего   бояться.   Ибо   идеальная
безопасность   порождает  ожидание  какойто  неведомой  ужасной
опасности.
        Серафим решил бежать из Храма Одиночества.  А  так  как
дальше  начнутся  события  самые  серьезные,  то  я,  анонимный
приятель Серафима, передаю ему эстафету повествования. Пусть он
опять, как в первых главах, ведет речь от самого себя.

     22.  ПОБЕГ

        Да,  я  решился  бежать.  Но  на  то,  чтобы   решиться
осуществить  это  решение,  у  меня  ушло трое суток. Я отощал,
лишился сна и аппетита - и наконец заставил себя приступить  к
действиям.  В  то  утро  я  хотел было направиться в столовую с
рюкзаком, дабы наполнить его булочками, ведь я мог их  заказать
в  любом  количестве,  но  потом  подумал,  что заботники могут
догадаться, для чего мне нужен этот пищевой  запас.  Поэтому  я
решил  принять  как можно больше еды в глубь себя и позавтракал
очень плотно. Вернувшись в  свою  келью-камеру,  я  разделся  в
санузле и встал под душ. Уже дня четыре я ходил грязнулей, даже
руки  и  лицо  перестал  умывать,  так  придавил меня страх. Но
теперь следовало вымыться с головы до ног. Это для того,  чтобы
от  меня  не  пахло человеком, не то хищные звери издалека меня
учуют. Конечно, они все равно узнают о моем  присутствии  в  их
лесу, но вымыться все-таки надо.

 Быть немытым неприлично,
 Если смерть тебе грозит -
 Умирай гигиенично,
 Погружаясь в новый, быт!

        Подсознательно  стремясь  оттянуть  начало  решительных
действий, мылся я долго - предолго.  Потом  все-таки  обтерся,
оделся,  потом  надел  плащ  и  берет,  уложил  в  рюкзак  свои
небогатые пожитки, взял топор - и на цыпочках вышел в коридор.
Вот и дверь энергоблока. Скрещенные белые руки, изображенные на
ней, мгновенно покраснели при моем приближении. Но я решительно
распахнул ее и вошел в тамбур. И тотчас из  ниши  вышел  черный
заботник и преградил мне путь.
        "Пусти,  жабий  сын!"  - истерически возопил я и занес
топор. Но механический страж стоял незыблемо,  и  тогда  я  изо
всей  силы  долбанул  его  обухом по черепу. Однако удар мой не
произвел никакого разрушительного действия; заботник стоял  как
ни  в  чем  не  бывало.  Так  мы с минуту простояли один против
другого, а затем произошло нечто странное. Мой  оппонент  вдруг
поднял  руки, сорвал ими со своих плеч свою голову и бросил ее.
Она тяжело упала на каменный пол, а вслед за ней  рухнул  и  ее
владелец.  Тут  до  меня  дошло,  что  он  не программирован на
насильственные физические действия против разумных  существ;  я
понял, что этой пантомимой он хочет убедить меня в неизбежности
моей  гибели,  ежели  я  перешагну  через  его  труп.  Однако я
мужественно переступил через самоубийцу и вошел  в  энергоблок.
Там  все  было по-прежнему. И по-прежнему у загадочных приборов
стояли голубоватые заботники; на мое появление они не  обратили
никакого внимания, я не входил в их компетенцию. Я направился к
винтовой  лестнице,  но  прежде оглянулся; я подозревал, что за
мной следят, что заботники обвинят меня в убийстве, - а как  я
докажу свою невиновность? И тут я узрел чудо неземное: туловище
черного  привратника  плавно  подползло  к  оторванной  голове,
соединилось с ней  -  и  воскресший  заботник  встал  и  чинно
удалился  В свою нишу. После этого я ступил на первую ступеньку
винтовой лестницы И начал восхождение в неведомое.  Вот  я  уже
поднялся  выше зала, уже исчезли из глаз таинственные приборы и
голубые  заботники;  теперь  путь  мой  пролегал   как   бы   в
вертикальном  тоннеле,  облицованном светящимися камнями. Я все
торопливее ввинчивался вверх  и  вскоре  очутился  в  небольшой
комнате.  Окон  в  ней,  как  и  во  всем Храме Одиночества, не
имелось, но зато кроме  той  двери,  которую  я  открыл,  чтобы
войти,  в другом конце комнаты Я увидал другую дверь. Я кинулся
к ней, отворил ее - и вышел  на  балкончик  без  перил,  вроде
того, который недавно мне снился. На Краю того балкончика стоял
металлический   столбик,   увенчанный  небольшим  пюпитром,  на
котором то вспыхивали, то погасали разноцветные треугольнички и
квадратики.  И  вот  я  стоял  на  той  площадочке,   а   внизу
расстилался  луг, поросший лиловатыми цветами; дальше начинался
лес. Тени деревьев падали на луг, но я не  знал,  утренние  это
тени  или  вечерние.  Да это меня и не очень-то интересовало. Я
был пьян от радости, что выкарабкался из Храма  Одиночества.  И
даже  завывания  неведомых тварей, доносившиеся из лесной чащи,
не очень пугали меня.

 Пусть за невзгодою - невзгода,
 Пусть впереди нужда, беда -
 Душе всего нужней свобода,
 Все остальное - ерунда!

        Но пока что я стоял только на пороге свободы, и  притом
-   на   очень  высоком,  ибо  находился  примерно  на  уровне
четвертого этажа. А стены были гладкие, без всякой рустовки; по
таким и самый опытный скалолаз не сумеет спуститься вниз. Время
же тем временем шло.  Вскоре  я  приметил,  что  тени  деревьев
укорачиваются,  значит,  на  Фемиде  сейчас утро. Это, конечно,
хорошо, - но что делать дальше?
        И вдруг послышалась хрюканье. Надо мной парила странная
птица; ее  крылья   поросли   рыжеватой   щетиной,   и   голова
оканчивалась  не  клювом,  а  неким  подобием свиного рыла. Это
крупное летучее существо, нисколько не боясь  меня,  опустилось
на  балкончик рядом со мной - и уставилось на меня. И тут меня
осенила догадка:  эта  свиноптица  может  помочь  мне.  Но  это
сопряжено  с  опасностью,  я  могу  разбиться. Однако если я не
рискну, мне придется вернуться  в  свою  окаянную  камеру.  Две
боязни:  боязнь  остаться  здесь  и боязнь разбиться вступили в
прения
        - И победила первая. Я снял со спины  рюкзак  и  кинул
его  вниз;  так  же  поступил  с  топором.  Затем лег ничком на
каменные плитки балкончика.  Но  отважиться  на  действия  было
страшновато.  Я решил считать до тринадцати, авось птица за это
время не улетит. Считал я, Признаться, очень медленно: хотелось
оттянуть приближение решающего мига. Но он все-таки настал.
        - Тринадцать! Выручай, хрюшка-матушка! - прошептал  я
и дрожащими руками схватил свиноптицу за ноги. Раскинув крылья,
она  в  испуге метнулась в сторону и вместе со мной повисла над
лугом. Но хоть И широки были ее крылья, однако лететь  с  таким
грузом  было  ей  невмоготу,  я  тянул  ее  Вниз.  И все же она
смягчила силу  моего  удара  о  землю,  стала  для  меня  живым
парашютом.
        Приземлившись, я отпустил свою спасительницу на волю. С
укоризненным  хрюканьем Взмыла она в высоту, а я, ощупав себя и
убедившись, Что  отделался  легкими  ушибами,  подобрал  топор,
взвалил на спину рюкзак и двинулся по направлению к лесу. Перед
этим  я оглянулся, поглядел на Храм Одиночества - и поразился,
на какой опасной высоте прилепился к нему балкончик, с которого
я спланировал. А ведь решился же!..

 Я вам открою правду, так и быть,
 И занесу в дальнейшем на бумагу:
 Порой мы страх должны благодарить
 За то, что он рождает в нас отвагу.

        Я шагал по лугу. От  цветов  Исходил  тонкий,  неземной
запах.  Стояла  теплая,  но  не жаркая погода - такая бывает в
Ленинграде в конце августа. Из леса доносились  голоса  зверей,
но  я  шел  именно  туда  - ведь теперь только там я мог найти
пристанище и пищу. Мне было страшно, но совсем не  так,  как  в
Храме.  Нынешний  мой страх был несравним с храмовым ужасом. На
ходу я  шептал  слова  благодарности  свиноптице,  которая  так
помогла  мне.  В  тот  день  я  дал себе клятву никогда не есть
никакого птичьего мяса. Потом  постановил,  что  хоть  я  и  не
магометанин, но к свинине впредь ни разу не притронусь.

     23.  ВОЛЯ ВОЛЬНАЯ

        Я  вступил в лесную чащу, в неземные дебри. Но не стану
загромождать свое повествование инопланетной экзотикой, это  не
входит  в  мою  задачу.  Когда-нибудь земные ученые побызают на
Фемиде и научно опишут все многообразие ее флоры и фауны, я  же
расскажу  здесь  только  о  тех  растениях  и животных, которые
памятны мне в силу особых обстоятельств.  И  в  первую  очередь
считаю  нужным  упомянуть о деревьях с идеально круглыми, будто
по циркулю вырезанными листьями  и  с  ветвями,  отходящими  от
мощного   ствола   под  прямым  углом.  Эти  деревья  я  назвал
чертежными, ибо они казались выполненными по какому-то  мудрому
чертежу.  Все  более  углубляясь  в лес, я пересек участок, где
лежало много сломанных деревьев различных пород, и понял, что и
на этой планете бывают бури и ураганы. Затем вышел на поляну, в
центре которой обнаружил  несколько  довольно  высоких  кустов;
ветки  их  были  усеяны  ягодами, похожими на клубнику и весьма
аппетитными на вид. Но попробовать их я не смел  -  вдруг  они
ядовитые?  И  тут  из  чащи послышался свирепый, леденящий душу
рев. Я застыл в ожидании появления  неведомого  зверя,  который
угробит  и  сожрет  меня.  Так  простоял я минут пять. Зверь не
появлялся, но и страх мой не убавлялся.

 Нас томят недомолвки, неясности,
 Неизвестность нас сводит с ума,
 И порой ожиданье опасности
 Нам страшней, чем опасность сама.

        Рев  послышался  снова.  На  поляну  вышло   небольшое,
размером с овчарку, животное. Оно сплошь было покрыто иглами, а
голова  оканчивалась  хоботом. Слоноеж подошел к кустам, поднял
хобот, начал поедать ягоды. Тогда и я сорвал одну - и съел. На
вкус - что надо! Мне стало ясно, что от голода я  не  умру.  И
еще  меня  порадовало,  что  слоноеж,  несмотря на его страшный
голосище, оказался существом вовсе  не  страшным.  Однако  меня
слегка  обидело,  что  и  он не испуган моим присутствием. "Вот
равнодушная тварь, - прошептал я. - Впервые видит Человека -
и ни почтения, ни страха!" Но через мгновение мне стало стыдно.
Ведь у меня -  философия  труса,  догадался  я.  Только  трусы
гордятся  собой,  когда  видят,  что кому-то страшны. Я пересек
поляну.  У  края  ее  тек  ручей.  Я  зачерпнул  ладонью  воды,
попробовал  ее на вкус. Она оказалась вполне доброкачественной.
А вот моя физиономия, отраженная в ручье, мне не понравилась: я
дико зарос, уже борода и бакенбарды  обозначились.  Впрочем,  я
ожидал  худшего,  я  подозревал, что поседел от страха, как тот
одиночествовед,  которого  я  сменил  в  Храме  Одиночества.  К
счастью,  седины  на  себе я не обнаружил. Возле ручья высилось
мощное  чертежное  дерево,  и  я  решил,  что  здесь  -  самое
подходящее  место  для  моего временного пребывания. Сбросив со
спины рюкзак, я взялся за  топор  и  принялся  обрубать  нижние
ветки.  Рубил их не у самого ствола, а с отступом сантиметров в
пятнадцать,  чтобы  получилось   нечто   вроде   лестницы   для
восхождения  на  мою будущую жилплощадь. Срубленные ветви я, не
жалея усилий, перетащил вверх и уложил на ветви,  горизонтально
отходящие   от   ствола.   Получилась   жилая  площадочка;  она
возвышалась над землей  метра  на  четыре,  и  это  сулило  мне
безопасность.   Свершив  сей  труд,  я  направился  на  поляну,
полакомился там ягодами, потом, взяв рюкзак,  поднялся  в  свое
гнездышко  и  разлегся  там,  как граф. Ветви приятно пружинили
подо мной, а уходящая надо мной ввысь крона дерева защищала  от
лучей  фемидского  солнца  и  от  возможного дождя. Устроился я
неплохо; будь здесь  Настя,  она  оценила  бы  мою  смекалку  и
озарила  бы  меня улыбкой No 39 ("Нежное одобрение"). А я сразу
бы указал ей, что ее ТОПОР очень помог мне. Позже  я  пришел  к
выводу,  что  иногда  самые  нелепые  на первый взгляд советы и
самые ненужные подарки приходят к нам на помощь в трудный  чае,
если они даны нам от чистого сердца. Быть может, душа дарящего,
сквозь  напластования  грядущих  дней  и событий, предвидит тот
миг, когда ее дар обретет для нас спасительную необходимость?
        Было еще совсем  светло,  но  я,  утомленный  делами  и
переживаниями  этого  дня,  уснул  на  своем древесном ложе, не
дожидаясь наступления ночи. И  вскоре  убедился,  что  действие
вещества,   запрещающего   видеть   во   сне   все  живое,  уже
закончилось. Мне приснилось, будто сижу  я  в  ИРОДе  за  своим
рабочим  столом  и  вдруг  в открытое окно влетает Главсплетня.
"Как это вы на пятый этаж запрыгнули?" - спрашиваю я ее. "Хочу
- хожу, хочу - прыгаю", - отвечает  она  и  кладет  на  стол
миниатюрный  прибор,  снабженный  ремешком, чтобы носить его на
руке. Но это
        -  не  часы.  "Получайте  назад  свой  страхогон,   -
заявляет   Главсплетня.   -   Директор   ИРОДа   считает  ваше
изобретение       бесполезным,       ненужным,       напрасным,
бесперспективным".  Я удивленно отвечаю этой даме, что никакого
"страхогона" я не  изобретал,  что  я  впервые  слышу  о  таком
приборе.  Но  она  не слушает меня, она берет меня за руку - и
вместе со мной выпрыгивает в окно. И вот я  в  демонстрационном
зале  ИРОДа.  Там  идет новое испытание "Юрия Цезаря". Директор
усовершенствовал изобретенный им тренажер, добавив к  нему  еще
две  гири и кинжал из дамасской стали, от которых тренирующийся
должен отважно и ловко увертываться,  повышая  тем  самым  свой
моральный  и  физический уровень. Дрожа всем телом, взбираюсь я
на тренажер, - и вдруг это мощное сооружение начинает  мяукать
по-кошачьи, да все громче и громче...
        Я  проснулся.  Я  лежал  на  своей ветвистой постели, и
никакой Главсплетни, никакого "Юрия  Цезаря".  Но  мяуканье  не
прекращалось,  наоборот, оно стало громоподобным. Я глянул вниз
- и обомлел. Невдалеке  от  моего  убежища  стоял  космический
зверь.  Головой  своей  и  расцветкой он походил на нормального
земного тигра, но имел шесть ног. Он пристально  глядел  в  мою
сторону,  и  я понял, что мое дело - швах. Правда, до меня ему
не добраться (а то он бы уже добрался и съел меня), но если  он
будет  долго  дежурить здесь, то я умру на своей жилплощадке от
голода и жажды. Мне стало еще страшнее. И все же это был  живой
страх,  страх  с  надеждой  на  избавление  от страха, а не тот
безысходный,  стойкий  ужас,  который  душил   меня   в   Храме
Одиночества.

 Наподобье конфет в цветов,
 Наподобье колбас различных,
 Страх бывает разных сортов, -
 В этом я убедился лично.

     24.  БУРНАЯ НОЧЬ

        И  вот настала ночь. Впрочем, "настала" - не то слово.
Тьма беззвучно захлопнулась надо мной, н сквозь просветы  между
ветвями  мне  стали видны созвездия, которых никто из землян до
меня не видывал. Но мне было не до  светил  небесных.  Тигр  не
покидал своего поста и время от времени разражался громогласным
мяуканьем.  Тем временем на небо выкатилась тамошняя луна; была
она куда больше земной я, пожалуй, вдвое ярче. В ее зеленоватом
свете зверь  казался  еще  больше  и  страшнее.  Разлегшись  на
поляне,   он   глядел  в  мою  сторону  и  иногда  облизывался,
предвкушая сытный ужин.  Впрочем,  теперь  предвиделся  уже  не
ужин,  а завтрак. Луна незаметно ушла с небес, настала недолгая
тьма, потом стало светать.
        Светать-то светало, и довольно  быстро,  но  в  природе
готовилось  что-то  недоброе.  По  небу торопливо бежали мелкие
разрозненные  облака,  поднялся  ветер,  тревожно   зашелестели
листья  на  моем  чертежном  дереве.  Вскоре облака сгустились,
теперь над лесом висела туча. Нет, не туча - а прямо-таки туша
какая-то тяжелая. Ветер усилился, начался ливень. Тигр  покинул
поляну  и укрылся под ближайшими деревьями. Я накрылся плащом и
вцепился в ветки, чтоб меня  не  унесло  ветром,  который  стал
ураганным.  Из  чащи  слышался  хруст,  тяжелые  удары  -  это
буря-дура калечила, ломала ветки и стволы.  Но  мое  дерево  не
подвело  меня.  Она раскачивалось, как тростинка, гнулось в три
погибели, но не ломалось.
        А через час - ясное  небо  н  полное  безветрие.  И  в
наступившей  тишине  я услышал вопли тигра. Нет, не мяуканье, а
именно вопли, очень жалобные. Я поглядел в ту сторону и  сквозь
просветы  в  ветвях  разглядел,  что  зверюга  с места сойти не
может. Дерево, под которым  он  пережидал  бурю,  сломалось  от
порыва  ветра  - и хвост ему защемило. Сперва я обрадовался -
так тебе и надо, шестиногий агрессор! Но время шло,  а  он  все
выл  и  выл, н мне стало жаль неудачника. Мне захотелось помочь
ему, однако  покинуть  свое  убежище  я  боялся.  Часа  полтора
промаялся я в нерешительности, потом все-таки уговорил сам себя
быть   похрабрей   и,   захватив  топор,  спустился  из  своего
скворечника-курятника на землю. Подойдя к воющему  бедолаге,  я
погрозил  ему  топором,  -  мол,  зарублю,  если  свой  хищный
характер проявишь, н стал  осторожно  обрубать  кусочки  дерева
вокруг  его  хвоста.  И  вот  зверь  на свободе. Хвост, правда,
оказался переломленным, кривым -  н,  вероятно,  навсегда.  Но
главное - воля вольная. Тигрюга посмотрел на меня и удалился в
чащу, все еще жалобно завывая.
        Помог  я  Кривохвосту  просто  из  жалости,  не  ожидая
никаких выгодных последствий, но в дальнейшем выяснилось, что и
инопланетным тиграм не чуждо чувство благодарности.

 Взаимопомощь дорога
 Равно и людям, и зверюгам.
 Ты от беды спаси врага -
 И станет он надежным другом.

     25.  ПЕРЕМИРИЕ

        Тигр возле моего чертежного дерева больше не появлялся,
да и вообще никаких опасных зверей поблизости не видно было.  В
течение  двух  суток  я  безбоязненно прогуливался возле своего
самодельного жилья, вдоволь лакомился питательными ягодами.  Но
вскоре спокойствие мое было нарушено.

 Я знал: ничто не вечно под луной,
 Теперь я знаю: все на свете схоже -
 И под чужой луной, под неземной,
 Для смертного ничто не вечно тоже.

        На поляну, где я кормился, приперлось вдруг целое стадо
большущих   жвачных   животных.  Их  туловища  оканчивались  не
хвостами,  а  змеями,  очевидно,  для  обороны   от   хищников.
Змеи-хвосты  извивались,  зорко поглядывая по сторонам, и порой
шипели. Из своего  убежища  я  наблюдал,  как  эти  змеехвостые
буйволы, распахнув пасти, жуют ягодные кусты. Когда прожорливое
стадо  удалилось,  я  убедился,  что  мне  ни  единой ягодки не
осталось. Настал для меня острый  продовольственный  кризис,  и
продолжался  он  двое  суток,  ибо  удаляться  далеко от своего
жилища я не решался, опасаясь стать жертвой тигров.  На  третьи
сутки  страх  умереть  от голода и страх нарваться на голодного
зверя вступили в борьбу - и победил первый. Я направился  вниз
по течению ручья на поиски новой базы снабжения.

 Путь к сытости порою жуток,
 Но кушать хочется - и вот
 Наш вождь, наш командир - желудок
 Бесстрашно к цели нас ведет.

        Я  прошел  километра  три, но ягодных кустов не увидел.
Однако вскоре я нашел пищу, и притом очень  питательную.  Выйдя
на просторный луг, я обнаружил, что на краю его растут деревья,
ветви  которых  сплошь  покрыты гороховыми стручками. Подойдя к
одному из этих гороховых деревьев,  я  нагнул  ветку  и  вскоре
понял,  что инопланетный горох ничуть не хуже нашего земного. В
безвредности же этого продукта  убедили  меня  живые  существа,
которые  при  мне  кормились  им. Эти небесные создания сами по
себе весьма  миниатюрны,  но  спина  каждого  из  них  увенчана
продолговатым баллоном из полупрозрачной кожи; баллон этот, как
я  догадался,  служит  вместилищем желудочных газов и позволяет
зверьку держаться в воздухе. Крыльев у этих живых  дирижабликов
нет,  свой  полет  они  регулируют  при  помощи  веерообразного
хвоста.  Выбрав  ветку,  где  стручки  поаппетитней,   зверюшка
застывает в воздухе и, вытянув длинную шею, приступает к приему
пищи.
        Рискуя     обозлить    ханжей,    осмелюсь    высказать
Предположение, что в  будущем,  когда,  человечество  исчерпает
природные  энергетические ресурсы, оно задаст себе вопрос: а не
может ли и человек подняться в воздух за счет перевариваемой им
пищи?  И,  быть  может,  уже  живет  и  здравствует   неведомый
изобретатель,  некий гороховый Дедал, замысливший осуществление
этой идеи. Когда он предложит свой проект человечеству,  то  на
первых порах будет поруган и осмеян, -

 Ему ответят: "Это бред!
 Попал безумью в плен ты!"
 А после, через много лет,
 Воздвигнут монументы.

        Но  я отвлекся. Вернусь к тому, что, стоя под гороховым
деревом, я срывал с его ветвей стручки и с  аппетитом  поглощал
их содержимое. Я ел, ел, ел-и ни мог насытиться. Но вот наконец
настала  блаженная  минута: я почувствовал, что больше ни одной
горошины съесть не могу. И тут я глянул в  сторону  и  обомлел,
затрясся  мелкой  дрожью.  И было от чего! На этот самый луг из
лесной чащи вышли два тигра. Одного из них я сразу узнал, - то
был Кривохвост, мой знакомец. Второй  экземпляр  был  поменьше,
поизящней,  я  сразу  догадался, что это - тигродама, законная
половина  Кривохвоста.  Увидя  меня,  она  свирепо   замяукала)
спружинилась  -  и  у  меня возникло убеждение, что сейчас для
меня наступит спокойствие No 10. То есть  они  сожрут  меня  за
милую  душу.  Но  тут послышался второй голос - это Кривохвост
замяукал... И вдруг вижу: мяучит он  не  в  мою  сторону,  а  в
сторону  своей подруги, склонясь к ее пушистому уху. И мяуканье
у него не агрессивное, а с  какими-то  лирическими  переливами.
Потом оба удалились.
        На  следующее  утро  я  опять пришел туда питаться. Жую
горох, и вдруг - новая встреча: из чащи  выходит  тигрище.  Не
Кривохвост,  а  другой. Остановился шагах в десяти от меня - и
победоносно  облизывается.  Ну,  думаю,  не  вернуться  мне  на
Землю-матушку.  А  зверь  остановился  и вроде бы призадумался,
вспоминая что-то. Потом мотнул головой, еще раз  облизнулся  на
прощание  -  и мирно ушел в лес. У меня создалось впечатление,
что он и съел бы меня, да ему кем-то дано руководящее  указание
не  трогать  этого  аппетитного  незнакомца.  Ясное  дело,  это
.Кривохвост заботу проявил, шефство надо мною  взял,  разъяснил
своим  собратьям  по  когтям. Что питаться мною - грех. С того
дня я перестал бояться тамошних зверей. Я вдруг осознал, что  я
для них - парень свой в доску.

     26.  ВЕЩИЙ СОН

        Погода  на  Фемиде  стояла  отличная, дачная; пища была
однообразная,  но  питательная;  мои  ручные  часики  трудились
исправно,  приближая  час  моего возвращения на Землю. Казалось
бы, живи, надейся и  радуйся.  Но  новая  разновидность  страха
заползла  в  мой  ум - то была боязнь невозвращения. Мне стало
казаться, что Юрик никогда не прилетит за мной, что Юрика  и  в
живых  уже  нет, что я здесь - один навсегда. А если так - то
стоит ли  жить?  Стоит  ли  дожидаться  того  дня,  когда  я  в
назначенный  час  приду  к подножию Храма Одиночества, буду там
ждать прибытия моего друга, и никто не спустится ко мне с неба?
Боязнь стать космическим невозвращенцем преследовала меня наяву
и во сне. Настали двадцать седьмые сутки  моего  пребывания  на
Фемиде.  Очень памятные для меня сутки! В ту ночь мне приснился
странный сон. Странный тем, что,  проснувшись,  я  позабыл  его
содержание,  ведь  обычно  свои  сновидения  я  запоминаю очень
точно. А тут я помнил только то, что вначале мне было почему-то
очень, очень страшно, а  потом  вдруг  стало  совсем-совсем  не
страшно,  и  проснулся  я  от  радости, от желания поделиться с
Настей счастливой вестью. Но Насти рядом не было, она  жила  за
тридевять  небес  отсюда.  И  что  за  радостная  весть - я не
помнил.  Вокруг  же  ничего  радостного  -  все  та  же  самая
осточертевшая Фемида...
        Я   спустился   к   ручью,  умылся,  потом  позавтракал
запасенным заранее горохом, потом стал  шагать  взад-вперед  по
поляне,  пытаясь припомнить, что же такое замечательное я видел
во сне.  И  вдруг  кое-что  вспомнил.  Вспомнил,  что  сон  мой
заканчивался  тем, будто я сижу на стволе того сломанного бурей
дерева, которое тигровый хвост прищемило; сижу там, и  в  левой
руке  у  меня  записная  книжка, а в правой - авторучка. И вот
теперь - уже вполне наяву - я направился к этому дереву,  сел
на  его  шершавый, ствол и вынул из кармана своего потрепанного
пиджака записную книжку и авторучку. И тут  вспомнил  то  самое
главное,  что  видел  во  сне,  -  и  сделал  короткую запись.
Свершилось то, о чем я тайно мечтал всю жизнь: я открыл Формулу
Бесстрашия.
        Осчастливленный самим собой, опьяненный радостью, сидел
я на древесном стволе. В уме моем возникли гордые строки:

 Расступитесь, прохиндеи,
 Я великим стать могу -
 Драгоценные идеи
 Трепыхаются в мозгу!

        И вдруг  послышался  зловещий  шум.  В  просвете  между
деревьями    возникло    длинношеее    рогатое    чудище.   Оно
приближалось... Быстрее зайца устремился я к чертежному дереву,
быстрее белки поднялся в свое высотное жилище -  и,  дрожа  от
страха,  стал  ждать дальнейших событий. Меж тем животное вышло
на поляну, и теперь я разглядел его  получше.  У  него  длинная
жирафья  шея,  оленьи  рога  и четыре уха, одна пара на голове,
другая - возле хвоста. Оно  принялось  поедать  траву,  и  мне
стало  ясно, что для меня - опасности нет. Уважаемый читатель,
не удивляйтесь моему испугу! Да, я открыл  Формулу  Бесстрашия,
но  ведь она нуждается в техническом воплощении; на ее основе я
должен  сконструировать  СТРАХОГОН   -   тот   самый   прибор,
наименование  и внешний вид которого подсказала мне Главсплетня
в одном из моих предыдущих сновидений. А пока этого прибора  не
будет,   я,   владелец  Формулы  Бесстрашия,  по-прежнему  буду
трусоватым человеком. Обидно, но факт.

     27.  ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ЗЕМЛЮ

        В назначенный срок я  явился  на  лужайку  возле  Храма
Одиночества.  Звездолет  прилетел  вовремя,  меня  сразу с него
увидели,  и  ладья-лифт,   в   которой   восседал   мой   друг,
приземлилась возле меня. Юрий был ошеломлен тем, что я удрал из
Храма.   Когда  мы  поднялись  в  звездолет,  я  соврал  своему
спасителю, что  Храм  покинул  не  из  страха,  а  потому,  что
соскучился  по  природе.  Затем  коротко  поведал ему о зверях,
которых мне довелось видеть.
        - Узнаю твой героический нрав! -  воскликнул  наивный
иномирянин.  -  Ты  не  по природе соскучился, тебе захотелось
свое земное бесстрашие проявить! Ты намереино  рисковал!  Я  не
должен  был  высаживать  тебя  на  Фемиде!  Я  - полуубийца! Я
обалдуй,  олух,  остолоп,  охламон,   обормот,   очковтиратель,
обидчик...
        -    Оборотень,    охальник,   опричник,   отравитель,
обыватель, обжора, - продолжил я.
        - Спасибо, Серафимушка! Как приятно слышать задушевные
земные слова! Слушаю - и уши радуются! - растроганно произнес
Юрик. - А теперь спеши в каюткомпанию, обедай вовсю!  Ты  ведь
изголодал себя.
        -  Прежде  всего я должен побриться, - заявил я. - А
то твои однопланетники с опаской на меня поглядывают.
        В салоне  звездолета  кроме  тех  подкидышей,  которые,
подобно  Юрику,  возвращались  на изучаемые планеты, находилось
четверо отцов с малолетними сыновьями - будущими  подкидышами.
Я спросил Юрика, не страшно ли этим папашам за своих детей.
        -  Не  страшно,  не  ужасно,  не  жутко, не боязно, -
ответил мой  друг.  -  Детишек  подбросят  не  к  каким-нибудь
живодерам,  живоглотам,  жуликам,  жадинам, жмотам, а к заранее
разведанным добрым  иномирянам.  И  учти:  подбрасывают  только
мальчиков,  девочки  менее  выносливы  и более стыдливы. А ведь
есть планеты открытого секса. Там...
        - Я человек женатый, меня такие бардачные  планеты  не
интересуют,  - целомудренно прервал я иномирянина. - Ты лучше
расскажи, как твои сердечные дела движутся.
        - Дела великолепны! Свадьба сбылась! Я  теперь  вполне
женатый   человек!   Я  на  Землю  в  последний  раз  лечу!  -
восторженно сообщил Юрик и пригласил меня  слетать  на  -  его
планету,  когда  он будет туда возвращаться; обратно на Землю я
смогу вернуться рейсовым звездолетом. Я поблагодарил его за это
дружеское  приглашение  и  добавил,  что  обдумаю  его,  но  не
произнес строк, которые у меня возникли в этот миг:

 Кот в подвале встретил мышь,
 Пригласил ее в Париж.
 Мышь ответила ему:
 - Нам парижи ни к чему.

        Когда  я  вспоминаю  свой  обратный  полет на Землю, он
кажется мне очень коротким. Это  потому,  что  во  время  этого
полета я обращал очень мало внимания на все, что окружало меня,
ибо  моя  голова  была  занята  разработкой проекта СТРАХОГОНА.
Миниатюрный  прибор  должен  иметь  круглую   шкалу   с   двумя
стрелками.  Черная  стрелка  показывает  человеку  степень  его
испуга  или   ужаса;   зеленая   стрелка   показывает   степень
фактической опасности. Благодаря этому владелец прибора получит
возможность  даже  в самых экстремальных условиях действовать в
пределах  разумной   осторожности.   Ведь   часто   мы,   люди,
преувеличивая   степень  опасности,  впадаем  в  необоснованную
панику и ведем себя так, будто нам угрожает неизбежная  гибель.
И   этот   слепой   страх   нередко  приводит  людей  к  гибели
фактической. СТРАХОГОН  поможет  людям  при  самых  неожиданных
обстоятельствах  сберечь  свою нервную систему, самоуважение, а
иногда и жизнь.
        Однажды,  когда  я,  взяв  записную  книжку,   принялся
набрасывать    некоторые    детали   будущего   прибора,   Юрик
поинтересовался, чем это я занят. Мне  почему-то  не  хотелось,
чтобы  он знал о моем открытии, но и врать не хотелось другу. И
я изложил ему суть дела. Он был восхищен. Он заявил, что и  его
однопланетникам  СТРАХОГОН  мог  бы  иногда  пригодиться, но, к
сожалению, подкидыши имеют право заимствовать на чужих планетах
только  гуманитарные  и  кулинарные  знания,   но   отнюдь   не
технические.  В заключение он сказал, что ему понятно, почему я
додумался до своей формулы: я хочу,  чтобы  все  земляне  стали
такими же отважными, как я. Возражать Юрику я не решился.
        Мы  благополучно  приземлились  на  крыше моего родного
дома. По  земному  времени  наше  отсутствие  равнялось  десяти
минутам. Первым делом я заглянул к своим родителям. Их удивило,
почему  это  я  с  рюкзаком  и  топором,  - и я соврал им, что
отправляюсь на субботник. А когда мать спросила, почему у  меня
такой  радостный  вид, я пробормотал что-то невнятное. Да, меня
прямо-таки шатало от радости, что я опять на Земле. Когда мы  с
Юриком   вышли  из  подъезда  (друг  решил  проводить  меня  до
трамвая),  какая-то  старушка,  взглянув   на   меня,   молвила
укоризненно:
        - С утра надрался, гопник!
        -  Голодранец,  грязнуля,  головотяп,  гордец, глупец,
греховодник, - восторженно  продолжил  Юрик.  -  А  что  еще?
Подскажи, Фима!
        -  Грабитель,  графоман,  головорез,  громила, гужбан,
горлодер, гангстер... Кажется, все.
        После комфортабельного звездолета странно было ехать  в
дребезжащем трамвае, а в душе пела радость: сейчас увижу Настю!
И  вот моя квартира, кругом - никакого космоса. Настя отворила
дверь и озарила меня улыбкой No 8 ("Я  тебе  рада!  "  ).  А  я
первым  делом  выложил  на стол топор, а затем честно вернул ей
200 рублей, которые, как помнит  уважаемый  читателе,  она  мне
вручила  перед  моим  отлетом  в  надежде,  что я обменяю их на
инопланетную  валюту  и  куплю  каких-нибудь  неземных  дамских
шмоток  для  пополнения  ее  гардероба. Сперва Настя огорчилась
тому, что это коммерческое мероприятие не состоялось, но  когда
я  рассказал  ей  о своих космических мытарствах, она зарыдала.
Затем на лице ее возникла улыбка No 47 ("Радость сквозь  слезы"
),   и  она  заявила,  что  я,  слава  Богу,  привез  из  этого
путешествия самое главное  -  самого  себя,  и  взяла  с  меня
клятву,  что  впредь  я ни на какие планеты летать не буду. Эту
клятву я ей дал очень охотно. Когда я сообщил Насте  о  Формуле
Бесстрашия  и о СТРАХОГОНЕ, она, к моему удивлению, отнеслась к
этому без особого восторга. Она сказала, что такой прибор очень
бы  мне  пригодился,  но  ведь  его  так   трудно   осуществить
практически... В этот момент из-за стены послышался шум; соседи
приступили   к   музыкальной   тренировке.  Настя  сочувственно
посмотрела на меня, но я был спокоен. После пребывания в  Храме
Одиночества я стал бояться тишины. Теперь всякий шум действовал
на меня успокоительно.

 Пусть ржут жеребцы и кобылы,
 Пусть мучает скрипку сосед -
 Хочу, чтоб душа позабыла
 Безмолвие дальних планет!

     28.  ПРОЩАНИЕ С ДРУГОМ

        Со  дня  моего  возвращения  на  Землю  прошло  немного
времени, но мне кажется, что в Космосе  побывал  я  очень-очень
давно, и вспоминается мне эта окаянная Фемида не то как сон, не
то  как  бред. А дома у нас тишь и благодать. Настя утверждает,
что характер у меня стал получше, - хоть и  прежде  мы  с  ней
ссорились  довольно  редко.  Не так давно я купил в комиссионке
подержанный, но исправный телевизор, и  по  вечерам  мы  втроем
смотрим  всякие  программы.  В особенности довольна этим Татка.
Она недавно сказала, что теперь у нас все как у нормальных.
        Весь свой отпуск я провел дома. Чертил не покладая рук,
думал не покладая головы - и в конце сентября вручил директору
ИРОДа чертеж СТРАХОГОНА и подробнейшую  пояснительную  записку.
Через  неделю  после  этого директор вызвал меня и сообщил, что
идея сама по себе весьма интересна, но не вполне  соответствует
профилю  ИРОДа,  да  и  технически трудно осуществима. Однако в
дальнейшем  институт,  возможно,  займется  моим   изобретением
вплотную.
        Меж  тем  ироды  не  дремлют.  В  отделе  бытовой химии
воздано съедобное мыло, которое очень пригодится  не  только  в
туристских   походах,  но  и  в  быту.  Сотрудники  парфюмерной
подсекции  разрабатывают   рецептуру   духов,   которые   будут
называться  "Времена  суток";  запах  их  меняется  четырежды в
течение  дня.  Дизайнеры  ИРОДа  готовят  новинку  -  юбку   с
рукавами.  Главсплетня  (с  которой я с недавних пор нахожусь в
товарищеских  отношениях)  утверждает,  что  когда   эти   юбки
выбросят  в  продажу,  за  ними  будут вдоль и поперек Невского
дамские очереди стоять. Увы, та же Главсплетня на днях принесла
весть, что высшее начальство почему-то недовольно ИРОДом и даже
подумывает о  ликвидации  нашего  института.  Быть  может,  это
объясняется  участившимися  нападками  прессы  на  деятельность
ИРОДа?

      x x x

        Вчера Юрий Птенчиков навеки покинул Землю.
        Я проводил своего друга до моего родного дома, с  крыши
которого  он  должен  был отбыть на свою планету. Но на крышу с
ним подниматься не стал, простился с ним на  нашем  чердаке;  а
поскольку  там  никаких ангелов нет, расставальный наш разговор
происходил наедине.
        - Ты мой спаситель, тебя я  всегда  помнить  буду  как
героя! - воскликнул сентиментальный иномирянин.
        -  Нет,  Юрик,  никакой я не герой, - признался я. -
Если бы я героем был - ты бы не хромал.  -  И  тут  я  честно
рассказал  ему,  как  дело  было,  как  долго не мог я решиться
прийти ему на помощь.
        - Все равно - для меня ты герой! И я знаю, как  смело
ты себя в своем НИИ ведешь, как с критикой выступаешь.
        -  Юрик,  это  -  не  смелость храбреца, а нахальство
тайного  труса,  рассчитанное  на  чужую  -  еще  большую   -
трусость.  А когда я заранее знаю, что мне могут отпор дать, -
я тихо в сторонке стою.
        - Фима, один наш  древний  мудрец  так  выразился:  "В
каждом  герое  прячется  трус, и в каждом трусе дремлет герой".
Тебе надо понять себя. Ведь ты решился побывать  на  Фемиде  -
разве это не отважный поступок?!
        - Это я не отвагу, а лихачество показное проявил. Если
бы я заранее  знал,  какой ужасна меня на этой сволочной Фемиде
навалится, - черта с два бы на  это  решился...  Правда,  быть
может, благодаря этому ужасу Я нашел Формулу Бесстрашия.
        -  Фима,  а скоро твой прибор будет запущен в массовое
производство?
        - Ишь чего захотел! Скоро только сказка сказывается...
Проект пока все еще у директора, у Герострата Иудовича в  шкафу
лежит.
        - Серафим, так ты предложи свой проект другому НИИ.
        -  Юрик, а если он и там в долгий ящик ляжет? Может, в
другом НИИ тамошний директор, какой-нибудь Вампир  Люциферович,
его  под сукно положит. А наш директор наверняка обозлится, что
я через другое ведомство действовать хочу,  -  и  в  должности
меня  понизит,  а у меня зарплата и так невелика, полторы сотни
ре. А впереди пенсия маячит, и учти, что у нас на Земле  пенсия
по  зарплате  начисляется. Мне надо смирно себя вести. Жизнь -
это мост без перил, надо идти посередке, не забегая  вперед,  а
не то тебя в реку столкнут.
        -  Серафим, что же это получается?! Ты извини, но ведь
ты философию трусости рекламируешь! Из твоих  словес  вытекает,
что  мелкий личный страх не разрешает тебе бороться за всеобщее
бесстрашие - и за твое личное  тоже!  Я  ошеломлен,  озабочен,
обеспокоен, обескуражен, озадачен...
        - Обманут, одурачен, околпачен, - присовокупил я.
        - Фима, для меня ты все равно герой! И спасибо тебе за
помощь в   освоении  строгих  слов  земных!  Благодаря  тебе  я
возвращаюсь на родную планету словесным богачом!
        - Вот от этой похвалы не  отказываюсь,  -  молвил  я.
Затем мы дружески обнялись - и расстались навсегда.



   Вадим Шефнер.
   Скромный гений

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Скромный гений".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 8 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


1

   Сергей Кладезев  родился  на  Васильевском  острове.  То  был  странный
ребенок. Когда другие дети возились в песке, делая пирожки  и  домики,  он
чертил на песке детали каких-то непонятных машин. Во втором  классе  школы
он сконструировал портативный  прибор  с  питанием  от  батарейки  ручного
фонаря. Этот прибор мог предсказывать любому  ученику,  сколько  двоек  он
получит на неделе. Прибор был признан непедагогичным, и взрослые  отобрали
его у ребенка.
   Окончив школу, Сергей поступил учиться в электрохимический техникум.  В
техникуме этом было немало  хорошеньких  девушек,  однако  на  них  Сергей
как-то не обращал внимания - быть может, потому, что видел их каждый день.
   Но вот однажды в июне он взял лодку на прокатной станции и спустился по
Малой Неве в залив. У Вольного острова он увидел лодку с двумя незнакомыми
девушками; они посадили ее на  мель  и  вдобавок  сломали  весло,  пытаясь
сняться с этой  мели.  Он  помог  им  добраться  до  лодочной  станции,  и
познакомился с ними, и стал ходить к ним в гости. Обе подруги тоже жили на
Васильевском - Светлана на Шестой линии, а Люся на Одиннадцатой.
   Люся в то время училась на курсах машинописи,  а  Света  уже  нигде  не
училась: она считала, что десяти классов ей достаточно. К тому  же  у  нее
были состоятельные родители, и они ей часто говорили, что  пора  бы  ей  и
замуж, и она в  глубине  души  соглашалась  с  ними.  Но  она  была  очень
разборчива и не собиралась выходить за первого встречного.
   Поначалу Сергею больше нравилась  Люся,  но  он  не  знал,  как  к  ней
подойти. Она  была  такая  красивая  и  скромная,  и  так  смущалась,  так
старалась держаться в стороне, что и Сергей стал смущаться, встречая ее. А
вот Света, та была  девушка  веселая,  бойкая,  та  была,  как  говорится,
девочка-вырвиглаз, и Сергей чувствовал себя с ней легко и просто, хоть  от
природы он был застенчив.
   И вот когда на следующий год в июле Сергей поехал  погостить  к  своему
приятелю в Рождественку, то оказалось, что и Света тоже  приехала  туда  к
каким-то  родственникам.  Это  было  случайное   совпадение,   но   Сергею
показалось, что это - сама судьба. Он со Светой теперь каждый день ходил в
лес и на озеро. И вскоре ему стало казаться, что  он  жить  без  Светы  не
может.
   Но он-то Светлане не слишком  нравился.  Света  считала  его  очень  уж
обыкновенным. А она мечтала о муже необыкновенном. И с Сергеем она  ходила
в лес и на озеро просто так, просто потому, что  надо  же  было  с  кем-то
проводить время. Однако для Сергея это были счастливые дни,  так  как  ему
казалось, что и он немножко нравится этой девушке.
   Однажды вечером они стояли  на  берегу  озера,  и  лунная  полоса,  как
половичок, вытканный русалками, лежала на гладкой воде. Кругом было  тихо,
только соловьи пели на другом берегу в кустах дикой сирени.
   - Как красиво и тихо! - сказал Сергей.
   - Да, ничего, - ответила Света. - Вид мировой. Вот бы  нарвать  сирени,
да очень она далеко, если берегом до нее тащиться. А лодки  нет.  И  через
озеро не перебежишь.
   Они вернулись в поселок и разошлись по своим домам. Но Сергей всю  ночь
не спал, выводил на бумаге какие-то формулы и чертежи. Утром  он  уехал  в
город и провел там два дня. Из города привез какой-то сверток.
   Когда они поздно вечером пошли на берег озера, он захватил с собой этот
сверток. У самой воды он развернул его и вынул две пары особых коньков, на
которых можно было скользить по воде.
   - На, надень эти водяные коньки, - сказал он Светлане. - Это я  изобрел
для тебя.
   Они надели на ноги эти коньки и  легко  побежали  на  них  по  озеру  к
другому берегу. Коньки скользили по воде очень хорошо. Добежав до дальнего
берега, они наломали сирени и с двумя букетами в руках долго  катались  по
озеру в лунном свете.
   После этого они каждый вечер стали  ходить  на  озеро.  Они  бегали  по
озерной глади на легко скользящих водяных коньках, и от коньков  оставался
на воде легкий узкий след, который быстро сглаживался.
   Однажды на самой середине озера Сергей задержал свой бег. Светлана тоже
затормозила и подъехала к нему.
   - Света, знаешь что? - сказал Сергей.
   - Не знаю, - ответила Светлана. - В чем дело?
   - Понимаешь, Света, я люблю тебя.
   - Ну вот, только этого и не хватало! - сказала Светлана.
   - Значит, я тебе ничуть не нравлюсь? - спросил Сергей.
   - Нет, ты парень ничего, но у  меня  другой  идеал.  Я  полюблю  только
необыкновенного человека. А ты обыкновенный - это я тебе честно говорю.
   - Я понимаю, что ты говоришь честно, - грустно ответил Сергей.
   Они молча вернулись на берег, и на следующий день Сергей уехал в город.
Некоторое время он был совсем не в себе, похудел и много ходил по  улицам,
а иногда выезжал за город и бродил там. А по вечерам  он  возился  дома  в
своей маленькой мастерской-лаборатории.
   Однажды на набережной у сфинксов он  встретил  Люсю.  Она  обрадовалась
ему, он сразу это заметил.
   - Что ты тут, Сережа, делаешь? - спросила она.
   - Так просто, гуляю. Как-никак - каникулы.
   - Я тоже просто гуляю, - сказала Люся. - Хочешь, пойдем вместе в  ЦПКО,
- добавила она и покраснела.
   Они поехали на Елагин остров и там долго гуляли по  аллеям.  Потом  они
еще несколько раз встречались и ходили по городу. Им хорошо было вдвоем.
   Однажды Люся зашла к Сергею - они собирались  в  этот  день  поехать  в
Павловск.
   - Какой у тебя беспорядок! - сказала  Люся.  -  Все  какие-то  приборы,
колбы... Для чего это все?
   - Так. Занимаюсь на досуге разным мелким изобретательством,  -  ответил
Сергей.
   - А я и не знала, - удивилась Люся. - Ты, может быть,  можешь  починить
мою пишущую машинку? Я ее купила в комиссионном, она старенькая. Там ленту
заедает иногда.
   - Хорошо, я зайду поглядеть.
   - А это что? - спросила Люся. - Какой-то странный фотоаппарат. Я  таких
не видела.
   - Это обыкновенный фотоаппарат ФЭД, только с приставкой. Эту  приставку
я   недавно   сконструировал.   Благодаря   этому   приспособлению   можно
фотографировать будущее. Ты наводишь объектив на тот квадрат местности,  о
котором ты хочешь знать, каким он будет в будущем, - и  снимаешь.  Но  моя
приставка очень несовершенна - ею можно снимать только на три года вперед,
дальше она не берет.
   - Но и на три  года  вперед  -  это  очень  много!  Ты  сделал  великое
открытие!
   - Ну уж, великое... - отмахнулся Сергей. - Очень несовершенная вещь.
   - А у тебя снимки есть? - спросила Люся.
   - Есть. Я недавно ездил за город, там снимал.
   Сергей  вынул  из  письменного  стола  несколько  снимков   девять   на
двенадцать.
   - Смотри, вот тут я снял березку на лугу такой, какая она  сейчас,  без
приставки. А вот на этом снимке та же березка, какой она будет  через  два
года.
   - Выросла немножко, - сказала Люся. - И веточек больше стало.
   - А тут она через три, - молвил Сергей.
   - Но тут ее нет! - удивилась Люся. -  Только  какой-то  пенек,  да  яма
рядом вроде воронки. А там, вдали, смотри: какие-то военные,  пригнувшись,
бегут. И форма у них какая-то странная... Ничего не понимаю!
   - Да я и сам удивился, когда отпечатал этот снимок, - сказал Сергей,  -
наверное, там будут маневры, вот что я думаю.
   - Знаешь что, Сергей, сожги ты этот снимок. Тут какая-то военная тайна.
Вдруг этот снимок попадет в руки заграничного шпиона!
   - Ты права, Люся, - сказал Сергей. - Я об этом как-то не подумал.
   Он разорвал снимок и бросил в печку, где  уже  лежало  много  хлама,  и
поджег.
   - Вот так я буду спокойна, - сказала Люся.  -  А  теперь  сфотографируй
меня, какой я стану через год. Вот в этом кресле у окна.
   - Фотоприставка берет только квадрат местности и  то,  что  там  будет.
Если тебя не будет через  год  в  этом  кресле,  то  и  на  снимке  ты  не
получишься.
   - А ты все-таки сфотографируй меня. Вдруг я и через год, ровно  в  этот
день и час, буду сидеть в этом кресле.
   - Хорошо, - ответил Сергей. - У меня в кассете как раз остался кадр.
   И он сфотографировал Люсю в кресле с упреждением на один год.
   - Давай я сразу и проявлю и отпечатаю, - сказал он. - Сегодня  ванна  в
нашей квартире свободна, никто не стирает белья.
   И он пошел в ванную, перемотал пленку, заложил ее в эбонитовый бачок  и
проявил, и зафиксировал, и промыл, и принес пленку сушиться в комнату, где
прищепкой прикрепил ее к веревочке в окне.
   Люся взяла пленку за край и посмотрела на последний кадр.  По  негативу
судить трудно, но ей показалось, что на снимке в кресле сидит не она. А ей
хотелось, чтобы в кресле через год сидела именно она. "Нет,  наверно,  это
все-таки я, - решила она, - только я плохо получилась".
   Когда пленка высохла, они  пошли  в  ванную  комнату,  где  уже  горела
красная лампочка. Сергей вложил  пленку  в  увеличитель,  включил  свет  в
закрытом   фонаре   фотоувеличителя,   изображение   спроектировалось   на
фотобумагу.  Он  быстро  положил  снимок   в   проявитель.   Снимок   стал
проявляться. На нем выступили черты незнакомой женщины, сидящей в  кресле.
Она сидела в кресле и вышивала гладью  на  куске  материи  большую  кошку.
Кошка была почти готова, не хватало только хвоста.
   - Это не я здесь сижу, - разочарованно сказала Люся.  -  Совсем  другая
какая-то!..
   - Да, это не ты, - подтвердил Сергей. - Но я не  знаю,  кто  это.  Этой
женщины я никогда не встречал.
   - Знаешь что, Сергей, мне пора домой, - сказала Люся. - И ты можешь  не
заходить ко мне. Пишущую машинку я отдам починить в мастерскую.
   - Ну дай я тебя хоть до дома провожу.
   - Нет, Сергей, не надо. Знаешь, я не хочу вмешиваться в твою судьбу.
   И она ушла.
   "Нет, не приносят мне счастья мои изобретения", -  подумал  Сергей.  Он
взял молоток и разбил эту приставку.



2

   Месяца через два Сергей Кладезев, шагая по Большому  проспекту,  увидел
сидящую на скамье молодую женщину и узнал в  ней  ту  незнакомку,  которая
получилась у него на снимке.
   - Вы не скажете, который час? - обратилась к нему незнакомка.
   Сергей точно ответил на этот вопрос и присел на эту же  скамью.  У  них
завязался разговор о ленинградской погоде,  и  они  познакомились.  Сергей
узнал, что зовут ее Тамарой. Они стали встречаться,  и  вскоре  получилось
гак, что они  поженились.  Затем  родился  сын,  которого  Тамара  назвала
Альфредом.
   Тамара оказалась женщиной  довольно  скучной.  Она  ничем  особенно  не
интересовалась - только все время сидела в кресле у  окна  и  вышивала  на
ковриках кошек, лебедей и оленей и потом с гордостью вешала их на  стенку.
Сергея она не любила. Она вышла за него замуж  потому,  что  у  него  была
отдельная комната. И еще потому, что она окончила институт  коннозаводства
и не хотела ехать на периферию, а как замужнюю ее не имели права послать.
   Так как Тамара была женщиной скучной, то и Сергея она считала человеком
скучным, неинтересным и невыдающимся. Ей не нравилось, что  на  досуге  он
занимается изобретательством, - она считала это пустой тратой времени. Она
все время ругала его за то, что он загромождает комнату своими приборами и
инструментами.
   Из-за  тесноты  в  комнате  Сергей  сконструировал  АПМЕД  -  небольшой
Антигравитационный Прибор Местного Действия. Теперь  благодаря  АПМЕДу  он
мог работать на потолке. Он настлал на потолок паркет, поставил  там  свой
рабочий стол, перетащил туда все инструменты. Чтобы не пачкать  стену,  по
которой он всходил на потолок, Сергей сделал на стене  узкую  линолеумовую
дорожку.  Теперь  низ  комнаты  принадлежал  жене,  а  верх  стал  рабочим
кабинетом и лабораторией Сергея.
   Но Тамара все равно была недовольна. Она теперь стала  бояться,  что  в
жакте узнают об этом увеличении Площади и станут брать двойную квартплату.
Кроме того, ей не нравилось, что Сергей запросто  ходит  по  потолку.  Она
считала это неприличным.
   - Хотя бы из уважения к моему высшему  образованию,  не  ходи  ты  вниз
головой, - говорила она ему снизу, сидя в кресле. - У  всех  жен  мужья  -
люди как люди, а мне такой неудачный достался!
   Приходя  с   работы   (он   теперь   работал   техником-контролером   в
Трансэнергоучете), Сергей наскоро обедал и шел по стене к себе  наверх,  в
кабинет-лабораторию.  А   иногда   отправлялся   бродить   по   городу   и
окрестностям, только чтобы  не  слышать  вечных  упреков  Тамары.  Он  так
натренировался в пешей ходьбе, что ему ничего не стоило дойти до Павловска
или до Лисьего Носа.
   Однажды на углу Восьмой линии и Среднего он встретил Светлану.
   - А я вышла замуж за необыкновенного человека, - первым делом  сообщила
ему Светлана. - Мой Петя - настоящий изобретатель.  Он  пока  работает  на
должности младшего изобретателя научно-исследовательского  комбината  "Все
для быта", но скоро его переведут на должность  среднего  изобретателя.  У
Пети есть уже самостоятельное изобретение - мыло "Не воруй!".
   - А что это за мыло? - спросил Сергей.
   - Мыло это простое по идее, ведь все гениальное просто. "Не  воруй!"  -
нормальное туалетное мыло, а внутри  там  -  брикет  несмывающейся  черной
туши. Если кто-нибудь - ну,  скажем,  сосед  по  коммунальной  квартире  -
украдет у вас это мыло  и  станет  им  мыться,  то  он  весь  измажется  и
физически и морально.
   - Ну а если этого мыла никто не украдет? - спросил Сергей.
   - Не задавай нелепых вопросов! - рассердилась Светлана. - Ты, наверное,
просто завидуешь Пете.
   - А Люсю ты видишь? - спросил Сергей. - Как она поживает?
   -  А  у  Люси  все  по-прежнему.  Я  ей  советую  найти   какого-нибудь
подходящего  необыкновенного  человека  и  выйти  за  него  замуж,  а  она
отмалчивается. Видно, в старых девах хочет остаться.
   Вскоре началась война.
   Тамара с сыном уехала в эвакуацию, а Сергей  Кладезев  ушел  на  фронт.
Сначала он был младшим лейтенантом в пехоте,  а  войну  окончил  в  звании
старшего лейтенанта. Он дважды был ранен, но оба раза, к  счастью,  легко.
Он и на фронте продолжал размышлять над разными изобретениями, но  у  него
не  было  ни  материалов,  ни  лаборатории  для  их  осуществления.  Когда
кончилась война, он вернулся в Ленинград, сменил военную форму на штатскую
одежду и поступил работать на прежнее место -  в  Трансэнергоучет.  Вскоре
вернулась  из  эвакуации  Тамара  с  сыном  Альфредом,  и  жизнь   потекла
по-прежнему.
   А годы шли.



3

   Да, годы шли.
   Сын   Альфред   стал   взрослым,   окончил   школу   и   поступил    на
срочные-краткосрочные курсы  по  подготовке  гостиничных  администраторов.
Вскоре он уехал на юг и устроился работать в гостиницу.
   Тамара по-прежнему вышивала на ковриках кошек, лебедей  и  оленей.  Она
стала еще скучнее и сварливее.  Кроме  того,  она  познакомилась  с  одним
холостым отставным директором и теперь грозилась Сергею, что уйдет от него
к этому директору, если Сергей не возьмется  за  ум  и  не  бросит  своего
изобретательства.
   Светлана по-прежнему была очень довольна своим Петей. Петя шел в гору -
теперь он был уже в чине среднего  изобретателя.  Он  сконструировал  даже
четырехугольные спицы для велосипеда взамен  круглых.  Светлана  очень  им
гордилась.
   Люся, как и до  войны,  жила  на  Васильевском  острове.  Она  работала
машинисткой   в   конторе   "Рояльзапчасть"   -   там   планировались    и
конструировались запасные части к роялям. Люся до сих пор не вышла  замуж.
Она часто вспоминала Сергея. Однажды она увидела его издали, но не подошла
- он шагал по Седьмой линии в кино "Балтика" со своей  женой.  Люся  сразу
узнала эту женщину с фотографии.
   А Сергей тоже очень часто вспоминал Люсю. Чтобы поменьше о ней  думать,
он старался направлять свои мысли на новые изобретения. Но так как у  него
не было никакой ученой степени, то никто особенного значения  не  придавал
его открытиям. А проталкивать свои изобретения он не умел, да и не слишком
к  этому  стремился.  Ему  все  казалось,  что  приборы  его   еще   очень
несовершенны и нечего ему соваться с кувшинным рылом в калашный ряд.  Так,
например, он изобрел прибор "Склокомер-прерыватель" и  установил  в  своей
коммунальной квартире  на  кухне.  Прибор  этот  имел  шкалу  с  двадцатью
делениями и учитывал настроение жильцов,  а  также  интенсивность  склоки,
едва она возникала. При первом недобром слове стрелка начинала  дрожать  и
отсчитывать деления, постепенно приближаясь  к  красной  черте.  Дойдя  до
красной черты, стрелка включала в действие склокопрерыватель.  Раздавалась
тихая,  умиротворяющая  музыка,  автоматический  пульверизатор  выбрасывал
облако распыленной валерьянки и духов "Белая ночь", и  на  экране  прибора
появлялся  смешной  вертящийся  человечек,  кланялся  публике  и  говорил:
"Живите, граждане, в мире!" Таким  образом,  склока  прерывалась  в  самом
начале,  и  в  квартире  все  были  благодарны  Сергею  за  его   скромное
изобретение.
   Еще  изобрел  Сергей  плоскостную  оптику.  Обработав   соответствующим
образом кусок оконного стекла, он придал ему свойства линзы  с  гигантским
увеличением. Вставив такое стекло в окно своей комнаты, он  мог  наблюдать
марсианские  каналы,  лунные  кратеры,  венерианские  бури.  Когда  Тамара
слишком уж допекала его, он смотрел на дальние миры и утешался.
   Но практической выгоды от всех этих изобретений не было. Вот только  на
спичках  получалась  экономия.  Дело  в  том,  что  Сергей  открыл  способ
превращать воду в  бензин.  А  так  как  он  много  курил,  то,  приобретя
зажигалку, стал заправлять ее своим бензином. В общем-то, жизнь его  текла
не очень радостно. И от Тамары радости было мало, да и  от  сына  Альфреда
тоже.
   Когда Альфред приезжал в Ленинград,  он  беседовал  главным  образом  с
Тамарой.
   - Ну как живешь? - спрашивал он ее.
   - Уж какая у меня жизнь... - отвечала Тамара. - Единственная радость  у
меня - искусство. Вот погляди, какого оленя вышиваю.
   - Олень что надо! - восклицал Альфред. - Как живой! И рога здоровенные.
Мне бы такие рога - далеко пошел бы.
   - А вот отец твой не понимает искусства. Ему бы лишь  изобретать.  Мало
от него толку.
   - Зато непьющий, это ценить надо, - бодро утешал ее сын. - В жизни  он,
конечно,  плохо  продвигается,  да,  может,  еще  за  ум  возьмется.   Как
посмотришь на других, что в гостинице останавливаются,  -  обида  за  отца
берет. Тот - главснабженец, тот -  иностранец,  тот  -  научный  работник.
Недавно доцент один в "люксе" жил - этот  автобиографию  Пушкина  написал.
Дачу имеет, машину.
   - Где уж мне с таким мужем о дачах мечтать, - уныло  тянула  Тамара.  -
Надоело мне с ним! Разводиться хочу.
   - А на прицепе есть кто?
   - Есть тут один отставной директор. Холостой. И искусство ценит. Я  ему
лебедя вышитого подарила - как ребенок обрадовался. С таким не пропадешь.
   - А он директором чего был? Не гостиницы?
   - Он был директором кладбища. Человек серьезный, чуткий.
   - Должность обязывает, - соглашался сын.



4

   Однажды в июне Сергей Кладезев весь вечер проработал на  своем  потолке
над одним новым изобретением. Он не замечал, как шло время, и когда глянул
на часы, то увидел, что уже очень поздно. Тогда он  лег  спать,  но  перед
сном забыл завести будильник и на следующее утро проспал на работу.  И  он
решил не идти в  этот  день  в  Трансэнергоучет.  Это  был  его  первый  и
последний прогул.
   - Доведет тебя до ручки твое изобретательство! - сказала ему Тамара.  -
Хоть  бы  для  дела  прогулял,  а  то  так  просто!  Умные   люди   деньги
прирабатывают, клубнику разводят, а от тебя пользы - что от козла молока.
   - Не огорчайся, Тамара, все будет хорошо, - мягко сказал Сергей. -  Вот
отпуск скоро, по Волге поедем путешествовать.
   - Нужны мне твои грошовые путешествия! - крикнула Тамара. - Ты бы лучше
за спину свою попутешествовал, послушал бы,  что  люди  о  тебе  за  твоей
спиной говорят! Ведь все, наверно, дураком набитым тебя  считают,  смеются
над тобой.
   И она сердито сняла  со  стены  коврик  с  изображением  кошки  и  ушла
куда-то.
   А Сергей остался в комнате и призадумался.
   Он долго думал, а потом решил отправиться в путешествие за свою  спину,
как посоветовала ему жена.
   У него давно уже был изобретен Агрегат Незримого Присутствия  -  АНЕЗП.
Радиус действия АНЕЗПа был всего тридцать пять километров,  дальше  он  не
брал. Сергей не пользовался этим  АНЕЗПом  для  наблюдения  жизни  города,
считая неэтичным заглядывать в чужие квартиры, в чужую жизнь. Но иногда он
настраивался на ближайшие пригородные  леса  и  смотрел,  как  птицы  вьют
гнезда, и слушал их пение.
   А теперь он решил  использовать  действие  АНЕЗПа  в  зоне  города.  Он
включил питание, затем легонько, на одно деление, повернул ручку настройки
близости, а антенну-искатель направил в  сторону  кухни  той  коммунальной
квартиры, в которой жил. Две женщины-соседки стояли возле газовой плиты  и
вели беседу о разных посторонних вещах. Затем одна из них сказала:
   - А Тамара-то опять к директору пошла. Стыдобушки нет!
   - Жаль мне Сергея Владимировича! -  сказала  вторая.  -  Такой  хороший
человек, и из-за жены пропадает. Он-то ведь умница.
   - Согласна с вами, - сказала вторая. - Он человек очень, видать,  умный
и хороший. Только не везет ему в жизни.
   Сергей отключился от кухни и направил антенну  на  Трансэнергоучет.  Он
долго попадал  в  чужие  квартиры,  в  конторы,  в  магазины,  но  наконец
нашел-таки свое учреждение. На экране  возникла  комната,  где  он  обычно
работал. Товарищи по работе пили в это время чай и ели  бутерброды  -  шел
обеденный перерыв.
   - Не стряслось ли чего с нашим Сергеем Владимировичем? - сказал один из
сослуживцев. - Такой порядочный и аккуратный человек - и  вдруг  прогулял!
Наверно, он заболел. И телефона у него на квартире нет, нельзя узнать, что
случилось.
   - Без него пусто как-то у нас, - сказал второй. - Хороший  он  человек,
ничего не скажешь.
   - Очень хороший человек, - согласился третий. -  Вот  только  жена  ему
плохая досталась. Типичная мещанка. Из-за нее он света не видит.
   Сергей выключил АНЕЗП и призадумался. Он снова  вспомнил  Люсю,  и  ему
очень захотелось увидеть ее хоть на миг.
   И тогда он снова включил агрегат и стал искать Люсину комнату на шестом
этаже дома на Одиннадцатой линии Васильевского острова. "Но,  может  быть,
она там и не живет теперь? - размышлял он. - Может быть, она  давно  вышла
замуж и переехала? Или, может быть, просто обменялась?"
   На экране  возникали  чужие  комнаты,  незнакомые  люди,  вырванные  из
пространства куски чужой жизни... Но вот он  отыскал  жилище  Люси.  Ее  в
комнате не было, но это была именно ее комната. Вещи были прежние, и та же
картина висела на стене. А  на  столике  стояла  пишущая  машинка.  Сергей
успокоился. Просто Люся сейчас на работе, догадался он.
   Тогда он стал настраивать АНЕЗП на дом  Светланы:  интересно,  как  она
живет? Ее он отыскал довольно быстро. В квартире было много новых вещей, а
сама Светлана постарела, и легкое ее имя теперь не шло к ней. Но вид у нее
был бодрый, довольный.
   Вдруг раздался звонок, и Светлана пошла открывать дверь.
   - Здравствуй, Люсенька! Давно ты не заходила! - воскликнула Светлана.
   - На минутку забежала проведать - у меня сейчас  обеденный  перерыв,  -
сказала Люся, и Сергей увидел ее. Она тоже не помолодела за эти  годы,  но
была по-прежнему мила и хороша собой.
   Подруги прошли в комнату и стали говорить о том, о сем.
   - А замуж ты так и не собираешься? - спросила вдруг Светлана. - Ведь ты
еще можешь найти неплохого, пожилого мужа.
   - Нет, я никого не ищу, - грустно ответила Люся. - Ведь  тот,  кто  мне
нравится, давно женат.
   - Это ты все об этом Сергее? - молвила Светлана. -  И  чего  ты  в  нем
нашла! Ведь в нем нет ничего необыкновенного. Такой пороху не  выдумает...
Правда, парень он был не вредный. Коньки водяные, помню, мне  подарил.  Мы
на этих коньках с ним по озеру гоняли. На берегу соловьи свищут, на  дачах
люди все дрыхнут, а мы прямо по воде мчимся, класс показываем.
   - Я и не знала, что он такие коньки придумал, - задумчиво сказала Люся.
- А сейчас они у тебя?
   - Нет, что ты! Мой Петя давно их в утиль сдал. Он  сказал,  что  ерунда
все это. Петя ведь настоящий изобретатель, он в таких делах разбирается.
   - А у Пети дела хорошо идут? - спросила Люся.
   - Дела что надо. Он недавно сконструировал МУКУ-1. Это светлое дерзание
технической мысли.
   - А что это за МУКА?
   - Это Механический Универсальный Консервооткрывающий Агрегат - вот  это
что! Теперь домашние хозяйки  и  холостяки  будут  избавлены  от  возни  с
открыванием консервов.
   -  У  тебя  нет  этого  агрегата?  -  спросила  Люся.  -  Интересно  бы
посмотреть.
   - У меня его нет и не будет. Он ведь должен весить пять тонн, под  него
нужен бетонный фундамент. И стоить он будет четыреста тысяч новыми.
   - Какая же хозяйка сможет купить эту МУКУ? - удивилась Люся.
   - Господи, какая же ты непонятливая! - воскликнула Светлана.  -  Каждой
хозяйке и не надо покупать этот агрегат. Его одного на весь город  хватит.
Он будет установлен где-нибудь в центре города, скажем на Невском.  И  там
будет оборудован ЕГКОЦ - Единый  Городской  Консервооткрывательный  Центр.
Это очень удобно. Вот, скажем, пришли к тебе гости, надо  для  них  шпроты
открыть. Не надо ни консервного ножа,  ни  физических  усилий.  Ты  просто
берешь свою консервную банку, быстренько выходишь на улицу, едешь в ЕГКОЦ.
Там сдаешь  банку  приемщице,  платишь  пять  копеек  новыми  и  получаешь
квитанцию. Приемщица наклеивает на банку ярлычок и ставит ее на  конвейер.
А  ты  идешь  себе  в  зал  ожидания,  садишься  в   кресло   и   смотришь
короткометражный  фильм  на  консервную  тему.  Вскоре  тебя  вызывают   к
окошечку, ты предъявляешь квитанцию, получаешь открытую банку  и  спокойно
едешь домой на Васильевский. Удобно, правда?
   - Неужели в самом деле этот проект будет осуществлен? - спросила Люся.
   - Петя надеется, - ответила Светлана. - Но у него  за  последнее  время
появилось много  врагов  и  злопыхателен.  Они  мешают  осуществлению  его
изобретений. Завидуют, как видно. А Петя никому не завидует, он знает, что
он необыкновенный человек. И он справедливый человек. Одного  изобретателя
он очень уважает, это того,  который  изобрел  и  внедрил  в  производство
укупорку "Пей до дна".
   - А что это за "Пей до дна"?
   - Разве ты не  знаешь,  как  укупоривается  сейчас  водка?!  Там  такая
шляпочка из мягкого металла с хвостиком.  Потянешь  за  хвостик  -  металл
рвется, и бутылка открыта. И ее уже этой укупоркой не закроешь, хочешь  не
хочешь - надо пить до дна. Это тоже светлый взлет технической мысли.
   - А водяные коньки мне больше нравятся, -  задумчиво  сказала  Люся.  -
Хотела бы я белой ночью промчаться по заливу на таких коньках!
   - Дались тебе эти коньки, - усмехнулась Светлана. - Нам с  Петей  их  и
даром не надо.
   Сергей выключил свой АНЕЗП и снова призадумался. И он пришел  к  одному
решению.



5

   В тот же вечер Сергей Кладезев на дне  старого  чемодана  отыскал  свою
пару водяных коньков. Затем он заполнил водой ванну и опробовал в ней  эти
коньки. Они не утратили своей держащей на воде силы и могли скользить  так
же хорошо, как много лет назад.
   После этого он до глубокой ночи проработал в своем кабинете-лаборатории
и сделал вторую пару водяных коньков для Люси.
   На следующий день, в воскресенье, Сергей пошел на утреннюю прогулку,  а
когда вернулся домой, то Тамары дома уже не было. А на  стене  недоставало
еще одного  коврика  -  с  оленем.  Тамара  пошла  дарить  и  этот  коврик
отставному директору.
   Сергей надел свой серый костюм и завернул в  газету  Обе  пары  водяных
коньков. Затем он положил в карман пульверизатор и бутылочку  с  жидкостью
МУПОН   (Многократный   Усилитель   Поверхностного   Натяжения).   Одежда,
обрызганная этим составом, приобретала свойство держать человека на воде.
   Потом Сергей Кладезев открыл  большой  шкаф,  где  хранил  свои  лучшие
изобретения, и вынул оттуда  ОСЭПСОН  (Оптический  Солнечно-Энергетический
Прибор Совершенно Особого Назначения). Над этим прибором он в  свое  время
очень много думал и считал его  своим  наиболее  важным  изобретением.  Он
закончил его два года назад, но до сих пор не применял в действии. Дело  в
том, что ОСЭПСОН мог возвращать человеку молодость, а все эти годы  Сергей
вовсе не желал возвращения своей молодости: ведь  тогда  ему  пришлось  бы
возвратить молодость и Тамаре и начать с  ней  жизнь  сначала.  А  с  него
вполне было достаточно и одного срока жизни с ней. Кроме того, его смущала
чрезвычайная энергоемкость этого прибора.  Вследствие  этой  энергоемкости
действие  ОСЭПСОНа  должно  было   сопровождаться   некоторыми   явлениями
космического порядка, а Сергей не считал себя настолько  важной  персоной,
чтобы быть причиной этих явлений.
   Однако теперь, все продумав и взвесив, он решил применить этот  прибор.
И он взял ОСЭПСОН, так же как и водяные коньки, и покинул свой дом.
   Он  пошел  по  своей  улице  и  вскоре  вышел   на   Средний   проспект
Васильевского острова. На углу Пятой линии он купил в "Гастрономе" бутылку
шампанского  и  коробку  шоколадных  конфет  и  пошел  дальше.  Дойдя   до
Одиннадцатой линии,  он  свернул  со  Среднего  и  через  некоторое  время
очутился возле дома, где жила Люся. Поднявшись по  знакомой  лестнице,  он
дал два длинных и один короткий звонок.
   Дверь ему открыла Люся.
   - Здравствуй, Люся! - сказал он. - Как давно мы не виделись!..
   - Очень давно!.. - ответила Люся. - Но я почему-то всегда ждала, что ты
придешь. И вот ты пришел.
   Они вошли в Люсину комнату и стали пить шампанское и вспоминать о  том,
что было много лет тому назад.
   - Ах,  хотела  бы  я  вернуть  молодость  и  начать  жизнь  сначала!  -
воскликнула вдруг Люся.
   - Это в наших силах, - сказал Сергей и поставил на стол ОСЭПСОН. Прибор
этот был размером с портативный радиоприемник. От  него  отходил  довольно
толстый шнур.
   - Питание у него от сети? Он не перегорит? - спросила Люся. -  Наш  дом
недавно перевели на двести двадцать вольт.
   - Нет, ОСЭПСОН питается не от сети, -  ответил  Сергей.  -  Тут  тысячи
Днепрогэсов  бы  не  хватило.  Он  питается  прямо  от   солнца.   Открой,
пожалуйста, окно.
   Люся распахнула рамы, и Сергей протянул шнур к окну.  Шнур  оканчивался
небольшим вогнутым зеркалом, и Сергей положил это  зеркало  на  подоконник
так, что оно было направлено прямо на солнце.
   Потом он подошел к ОСЭПСОНу и нажал на кнопку.
   В приборе начало что-то потрескивать - и  сразу  солнце  стало  светить
слабее, - как лампочка, когда падает напряжение в сети. В комнате  настали
сумерки.
   Люся подошла к окну и взглянула на город.
   - Сергей, что это?! - удивилась она. - Мне  кажется,  будто  начинается
затмение. Весь  Васильевский  остров  в  сумерках.  И  дальше  всюду  тоже
сумерки.
   - Сейчас сумерки на всей Земле, и на Марсе,  и  на  Венере,  -  ответил
Сергей. - Прибор берет много энергии.
   - Такой прибор нельзя, наверно,  пускать  в  массовое  производство,  -
сказала Люся. - А то все бы стали возвращать себе молодость, и  все  время
было бы темно.
   -  Да,  -  ответил  Сергей.  -  Этот  прибор  индивидуального  разового
пользования. Я его сконструировал только для тебя и ради  тебя.  А  теперь
сядем и будем сидеть смирно.
   Они сели на старенький плюшевый  диванчик,  взялись  за  руки  и  стали
ждать.
   За окном и в комнате становилось все темнее. Машины на улице шли теперь
с включенными фарами.
   - Даже не верится, что сейчас - час дня, - задумчиво проговорила  Люся.
- Как странно...
   - Да, это, наверно, кажется странным, - ответил Сергей. -  Мне-то  нет,
но всем другим это должно  казаться  странным.  Чтобы  вернуть  молодость,
нужна очень большая затрата энергии.
   Между тем вокруг  стемнело,  будто  настала  ночь.  В  городе  зажглись
квадраты окон, засветились уличные фонари. В комнате стало  теперь  совсем
темно. Только  шнур,  идущий  от  зеркальца  на  подоконнике  к  ОСЭПСОНу,
светился голубоватым светом. Он  вздрагивал  и  извивался  как  шланг,  по
которому с бешеной скоростью движется какая-то жидкость.
   Внезапно в приборе что-то резко  щелкнуло,  и  в  торцовой  его  стенке
открылось квадратное окошечко. Оттуда вылез брусок зеленоватого света.  Он
был словно обрублен и упирался в пустоту. Он походил на вещество,  по  это
был свет. Этот брусок света начал расти  и  уперся  в  стену,  где  висела
картина, на которой была изображена свинья под дубом - иллюстрация к басне
Крылова.  Свинья  на  картине  сразу  же  превратилась  в   поросенка,   а
развесистый дуб - в молодой дубок.
   Луч стал тихо и  неуверенно  двигаться  по  комнате,  словно  в  слепую
отыскивал Люсю и Сергея. Там, где он касался обоев, старые выгоревшие обои
приобретали свой прежний цвет и становились как новые. Пожилой серый  кот,
дремавший на комоде,  превратился  в  котенка  и  начал  играть  со  своим
хвостом. Муха, попавшая в луч, превратилась в личинку мухи и упала на пол.
   Наконец луч приблизился к Сергею и Люсе. Он заскользил по  их  головам,
по их лицам, по их ногам и туловищам.  Над  головами  у  них  выросли  два
светящихся полукруга, вроде нимбов у святых.
   - Ой, голове щекотно! - засмеялась Люся.
   - Ничего, потерпи, - сказал Сергей. - Это седые волосы преобразуются  в
нормальные. Моей голове тоже щекотно.
   - Ах! - воскликнула Люся. - У меня во рту что-то горячее!
   - У тебя, наверно, есть золотые коронки на зубах? - спросил Сергей.
   - Только две, - ответила Люся.
   - Коронки молодым зубам не нужны, и  вот  они  распадаются  в  пыль,  -
пояснил Сергей. - Ты выдохни эту пыль.
   Люся сложила губы трубочкой, как это  делают  неопытные  курильщики,  и
выдохнула изо рта золотую пыль.
   - Мне кажется, будто диван под нами поднимается, - сказала она вдруг.
   - Это распрямляются пружины.  Ведь  мы  становимся  легче.  Мы  малость
отяжелели за эти годы.
   - Ты прав, Сережа, - согласилась Люся. - А вот сейчас я  чувствую  себя
легкой-легкой. Как в дни, когда мне было двадцать лет.
   - Тебе и есть сейчас двадцать лет, - сказал Сергей. -  Мы  вернулись  в
молодость.
   В это мгновение ОСЭПСОН вдруг задрожал, загудел и вспыхнул. Он исчез, и
от него остался  только  голубой  пепел.  Вокруг  сразу  начало  светлеть.
Водители выключили фары, уличные  фонари  погасли,  электрический  свет  в
окнах тоже погас - он был теперь не нужен. Солнце снова сияло во всю  свою
июньскую силу.


   Люся встала, посмотрела на себя в зеркало - и улыбнулась.
   - Пойдем, Сережа, куда-нибудь гулять, - сказала  она.  -  Например,  на
Елагин остров.
   Сергей захватил сверток с водяными коньками, взял Люсю под руку, и  они
вышли из квартиры и легко сбежали по лестнице вниз, на улицу.  На  Среднем
проспекте они догнали трамвай, уже отошедший от  остановки,  и  поехали  в
ЦПКО. Там они бродили по аллеям,  катались  на  каруселях  и  качались  на
качелях и дважды обедали в буфете-ресторане.
   Когда настала тихая белая ночь и парк  опустел,  они  пришли  на  берег
залива. На море стоял штиль, и паруса  яхт  неподвижно  маячили  вдали,  у
Вольного острова. Вода была без единой морщинки.
   - Самая подходящая погода, - сказал Сергей и, развернув сверток,  вынул
водяные коньки. Он помог Люсе надеть их на ее туфельки, а затем надел свою
пару коньков.
   Она встала на воду залива и легко побежала по ней. Они  миновали  яхты,
где яхтсмены ждали ветра, помахали им рукой и выбежали за Вольный  остров,
в открытый простор. Они долго мчались в  этом  просторе,  а  потом  Сергей
вдруг замедлил свой бег, Люся тоже затормозила и подъехала к нему.
   - Знаешь, Люся, что я хочу тебе сказать... - несмело начал Сергей.
   - Знаю, - ответила Люся. - Я тебя тоже люблю. Теперь  мы  будем  всегда
вместе.
   И они обнялись, и поцеловались, и повернули к берегу.
   Меж тем поднялся ветер и погнал волны. Бежать на коньках стало трудно.
   - А что, если я споткнусь и упаду в воду? - спросила Люся.
   - Сейчас я приму меры, чтобы мы не утонули, - засмеялся Сергей.
   И он вынул из кармана  пульверизатор  и  бутылочку  с  жидкостью  МУПОН
(Многократный  Усилитель  Поверхностного  Натяжения).  Затем  он  обрызгал
Люсину и свою одежду этим составом.
   - Теперь мы можем даже сидеть на волнах, - сказал он Люсе.
   И они сели на волну, как на хрустальную скамеечку, и обнялись, и  волна
понесла их к берегу.

   ГРАЖДАНЕ! ЖДИТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРЫТИЙ!

   1963



   Вадим Шефнер.
   Человек с пятью "не", или Исповедь простодушного

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Скромный гений".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 8 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


1. ВВЕДЕНИЕ

   Наберусь литературной смелости  и  расскажу  вам,  уважаемые  читатели,
правдивую историю своей жизни. Некоторым фактам моей биографии  вы  вправе
не поверить, потому  что  даже  в  наш  век  космонавтики,  электроники  и
психотерапии они граничат с чудесами. Но это уж ваше дело, верить  или  не
верить мне, а мое дело - без  прикрас  и  без  утайки  поведать  вам,  что
происходило со мной.
   Я буду описывать все, как  было  на  самом  деле,  и  только  не  стану
упоминать фамилий действующих лиц, чтобы одни из них  не  возгордились,  а
другие не обиделись. О своей настоящей фамилии я тоже умолчу. Дело в  том,
что сейчас я пользуюсь уважением начальства и товарищей по работе и боюсь,
что недавно наладившаяся жизнь может пошатнуться, если окружающие  узнают,
что это  именно  я  пережил  такие  приключения.  А  некоторым  населенным
пунктам,  с  коими  связаны  мои  воспоминания,  я  буду  давать  условные
названия, чтобы их жители не возымели ко мне претензий.
   Имени же своего скрывать я не стану. Имя мое - Стефан, что в переводе с
древнегреческого языка означает  "Венок"  (или  "Увенчанный  венком").  Но
Стефан я только в паспорте, а в быту меня все зовут Степаном Петровичем.



2. ДОМАШНЯЯ ОБСТАНОВКА

   А Стефаном (то есть Венком) меня назвали для моего  будущего  утешения.
Дело в том, что мой старший брат родился в мирном  1913  году  и  за  свой
здоровый внешний вид, а также за громкий  голос  был  по  инициативе  отца
окрещен Виктором, что значит "Победитель". Родители  считали,  что  Виктор
далеко пойдет и станет известным ученым, в чем они нисколько не  ошиблись.
Я же родился в разгар первой мировой войны, да еще в високосном 1916 году,
а все это ничего хорошего не предвещало. Родители  мои  сразу  догадались,
что толку от меня не будет. У отца для меня было припасено имя Леонид, что
значит "Подобный  льву",  но  никакого,  ни  морального,  ни  физического,
сходства со львом у меня при рождении не обнаружилось. Я только все  время
хворал, пищал, и вообще было неизвестно, выживу я или  нет.  Поэтому  отец
постановил окрестить меня  Стефаном.  Так  и  было  сделано,  причем  попу
пришлось дать взятку за букву "ф", ибо Стефан  -  имя  иностранное.  Отец,
проявляя  заботу  обо  мне,  рассуждал  так:  если  младший  сын  умрет  в
младенчестве, то все-таки, не простым человеком, а уже Увенчанным  венком.
Если же я выживу, то в дальнейшем это имя будет утешать меня  в  жизненных
водоворотах и неудобствах. И даже при моих похоронах не потребуется лишних
расходов на венки, ибо я сам и есть Венок.
   Вы можете поинтересоваться,  почему  это  так  получается:  шла  первая
мировая, все мужчины были мобилизованы, а мой  отец  находился  в  тылу  и
занимался придумываньем имени для сына? Но дело в том, что хоть  отец  мой
Петр Прохорович физически и умственно был всецело здоров, но  от  рождения
на правой руке у него не хватало одного пальца, поэтому его и не взяли  на
военную службу.
   Этот маленький недостаток не мешал отцу  быстро  щелкать  на  счетах  и
точно выдавать деньги. Он  был-счетоводом-кассиром  и  работал  на  разных
мелких частных предприятиях - крупных в нашем городке и не  было.  Кстати,
нашему городку я дам такое условное наименование:  Рожденьевск-Прощалинск.
В знак того, что в этом городке я родился и в нем же надеюсь проститься  с
жизнью.
   После революции отец остался при своей специальности, только теперь  он
служил на государственных предприятиях и имел дело не с царскими денежными
знаками, а с советскими. На моей памяти он работал в бухгалтерии гардинной
фабрики, потом на спиртозаводе, потом некоторое время был  безработным,  а
затем устроился на мукомольный  комбинат.  Увы,  он  нигде  не  мог  долго
удержаться, хоть спиртного не пил, дело свое знал отлично и в  работе  был
безукоризненно честен.
   Его беда заключалась вот в чем: он любил рассказывать о  том,  чего  не
было и быть не могло, и очень сердился на тех, кто выражал ему  недоверие.
Рассказывал он главным образом охотничьи истории, в которых он якобы играл
главную роль, а ведь все в Рожденьевске-Прощалинске знали, что он  никогда
и ружья в руках не держал, тем более что на правой руке  его  отсутствовал
именно тот палец, которым спускают курок. Отец очень  угнетал  сослуживцев
своими историями, а всех сомневающихся считал личными врагами,  переставал
разговаривать с ними, выискивал в их работе недостатки и даже жаловался на
них начальству. Поэтому в тех бухгалтериях, куда  он  устраивался,  вскоре
возникала многосторонняя склока, эпицентром которой был он сам, и в  конце
концов от его  услуг  отказывались.  Но  на  прощанье  ему  всегда  давали
отличную характеристику, так как, повторяю, работником он был хорошим.
   Дома отец тоже любил рассказывать свои охотничьи вымыслы. Мать, всецело
находясь под его влиянием, никогда не делала ему критических замечаний,  а
брат мой Виктор  всегда  тактично  поддакивал  отцу  и  с  вежливым  видом
расспрашивал, что же случилось дальше. Поэтому отец, а  глядя  на  него  и
мать, души в Викторе не чаяли. Ко мне же отец относился с холодком. Он был
на меня в обиде за то, что я не подавал никаких надежд, и еще за то, что я
очень любил правду.
   Помню,  когда  я  выучился  читать,  то  однажды   нашел   на   чердаке
дореволюционную  "Ниву"  и  притащил  ее  в  комнату.  Меня  заинтересовал
крупный, во всю страницу, рисунок, где была изображена  снежная  поляна  и
лежащий на ней убитый медведь. Возле зверя стояло несколько важных  господ
в роскошной охотничьей одежде, а один из охотников стоял спиной к зрителям
и, как можно было догадаться, рассматривал  медвежью  шкуру,  проверяя  ее
качественность. Под картинкой была подпись: "Его Высочество Великий  князь
Николай Николаевич со своей свитой на медвежьей охоте".
   - Папа, почему это все дяденьки стоят лицом сюда, а один стоит задом? -
спросил я отца.
   Отец вгляделся в рисунок и тихо сказал:
   - Мое счастье, что художник так изобразил охотника. Если б он нарисовал
его лицо, то по лицу бы узнали, кто он, и арестовали бы за связь с царским
домом. Знай: этот человек - я. Это я и убил медведя.
   - Папа, ты сам убил медведя? - удивился я.
   - Да, я сам. Помню, помню этот случай. Сам великий князь пригласил меня
на эту охоту, и я убил зверя. Но медведя приписали князю, а меня вызвали в
Зимний дворец, выбрали в президиум и премировали отрезом на пальто.
   - Папа, а страшно охотиться на медведей? - спросил я.
   - Нет, я нисколько не боялся. У меня свой  метод  был.  Я  ждал,  когда
выпадет глубокий снег, и затем на лыжах шел к берлоге. Я смело  просовывал
лыжную  палку  в  берлогу  и  будил  медведя.  Тот,  ничего  спросонок  не
соображая, выходил - и тут на него  кидалась  моя  собака,  чтобы  отвлечь
зверя от меня. А я в это время стрелял. Один  меткий  выстрел  -  и  зверь
падает, сраженный пулей отважного охотника.
   - Папа, а собака-то  как  шла  по  глубокому  снегу?  Ты  на  лыжах,  а
собака?..
   - Для собаки я тоже сделал лыжи. Она на них очень даже резво ходила.
   - А сколько лыж надо для собаки: две или четыре?
   - Две, - ответил отец. - Двух вполне достаточно.
   Насчет приглашения к царскому двору и насчет медведя я  не  сомневался,
но собака на лыжах меня насторожила, и то не сразу, а дня через два, когда
я вплотную задумался над этой проблемой. Червь  сомнения  закрался  в  мое
детское сознание, и, чтобы убить этого червя, я решил проделать  опыт  над
нашим домашним псом Шариком: я попытался привязать к его лапам свои  лыжи.
Но Шарик, который никогда ни на кого не лаял и был очень добрым,  на  этот
раз обозлился и даже укусил меня. А когда я сообщил об  этом  опыте  отцу,
тот рассердился на меня.
   - Нытик и маловер! - воскликнул он. - Как  ты  смеешь  не  верить  мне!
Сегодня будешь без сладкого!
   В другой раз отец рассказал, как он охотился  на  рысей  -  тоже  своим
способом. Рысь, как известно, всегда кидается на шею.  Отец  наматывал  на
шею полотенце, а поверх него - мелкую рыболовную  сеть.  Вместо  ружья  он
брал наган. Он шел в лес и становился под деревом. Рысь, видя  безоружного
человека - легкую добычу, прыгала на него. Когти ее  вязли  в  сети.  Отец
вынимал из кармана наган и приставлял  его  к  виску  разъяренного  зверя.
Выстрел - и рыси нет.
   А для охоты на волков у него тоже был свой  метод.  Узнав,  что  где-то
появилась   волчья   стая,   отец   отправлялся   туда    с    ружьем    и
лестницей-стремянкой. Разыскав стаю, он выманивал ее из леса. Стая  бежала
за ним, надеясь растерзать его и съесть, а он выбегал в поле,  моментально
раздвигал стремянку и становился на  верхнюю  ступеньку.  Волки  толпились
внизу и пытались добраться по лестнице до него, и он  бил  их  поочередно,
пока не гибла вся стая, скошенная губительным свинцом.
   Каждую такую историю я сперва принимал на веру,  а  дня  через  два-три
начинал сомневаться. А еще через несколько дней  я  догадывался,  что  это
неправда. Тогда я объявлял об этом отцу, а он сердился. А  мать  сердилась
на меня за то, что я сержу отца. Она всегда ставила мне в пример  Виктора,
который никогда не перечит родителям.
   Вообще все надежды возлагались на  Виктора,  а  обо  мне  отец  однажды
выразился, что я ЧЕЛОВЕК С ПЯТЬЮ "НЕ". И далее он  взял  листок  бумаги  и
письменно пояснил, что я
   не - уклюжий
   не - сообразительный
   не - выдающийся
   не - везучий
   не - красивый.
   Самое печальное, что все эти пять "не" действительно относились ко мне,
и я  понимал,  что  больших  успехов  и  достижений  в  жизни  у  меня  не
предвидится. Я не собирался в будущем  стать  ученым,  как  Виктор,  и  не
строил больших планов. Я старался получше учиться, чтобы хоть в этом  деле
не огорчать своих родителей, и это мне, в общем,  удавалось.  Несмотря  на
все мои отрицательные данные, память у меня была хорошая.
   Хорошая память  -  это,  пожалуй,  единственное,  что  роднило  меня  с
Виктором, с его положительными качествами. Он тоже запоминал  все  быстро.
Так, чтобы скорее приблизиться к карьере  ученого,  он  брал  в  городской
библиотеке научные книги и запоминал оттуда серьезные слова. Этими словами
он нередко объяснялся в домашнем быту, что облегчало его жизнь и  радовало
родителей.
   Например, когда мать говорила нам:  "Ребята,  наколите-ка  дровец!",  -
Виктор отвечал так: "Полигамный антропоморфизм и эпидемический геоцентризм
на уровне сегодняшнего дня порождают во мне термодинамический  демонизм  и
электростатический дуализм, что создает невозможность колки дров".
   Отец и мать горделиво переглядывались,  радуясь  научной  подкованности
Виктора, и посылали колоть дрова одного меня. Я  же  хозяйственные  работы
выполнял старательно, чтобы хоть чем-нибудь искупить свои пять "не".
   А между тем печальная весть о том, что я человек с  пятью  "не",  давно
распространилась  по  Рожденьевску-Прощалинску:  несмотря  на   все   свои
достоинства, Виктор не умел держать язык за зубами. Соседи поглядывали  на
меня с сожалением, а в школе некоторые ребята прямо-таки задразнивали меня
этими пятью "не", и иногда я был вынужден вступать в драку. Девчонки  тоже
вели себя ехидно и подстраивали мне всякие каверзы. Так, например, соседка
по парте Тося однажды позвала меня на первое свидание в городской сад  под
четвертую липу справа от входа. Но когда  я  пришел  в  точно  назначенное
время, Тоси на месте не оказалось. Зато прятавшийся на дереве  ее  младший
брат, с которым у нее была договоренность, облил мне сверху голову  смесью
разведенного клея и чернил, использовав для  этого  резиновую  медицинскую
клизму. Когда же я схватился за голову, из-за беседки выбежали чуть ли  не
все мальчишки и девчонки нашего класса и коллективно смеялись надо мной.


   Дома мне тоже было иногда несладко, в особенности в  те  дни,  когда  я
проявлял недоверие к рассказам отца.  Но  дома,  как  говорится,  и  стены
помогают. У меня же были в полном смысле слова помогающие стены.
   Дело в том, что обоев в те годы в продаже не имелось, и, когда  старые,
дореволюционные обои у нас совсем выгорели и  пообшарпались,  отец  достал
где-то много рулонов реклам, оставшихся  от  царского  режима.  Ими  мы  и
оклеили  комнаты.  На  нашу  с  Виктором   комнату   ушло   немало   таких
неразрезанных рулонов, на каждом из которых было по шестнадцать  рекламных
объявлений, и на каждом таком объявлении была  изображена  очень  красивая
девушка с нежной улыбкой, обращенной к зрителям, то есть, значит, и ко мне
лично. Одной рукой красавица поправляла распущенные  по  плечам  белокурые
волосы, а в другой руке держала  флакон.  Под  картинкой  было  напечатано
крупными золотыми буквами: ЛЮБИ - МЕНЯ!
   Ниже мелким шрифтом шел рекламный текст:

   Всем одеколонам дамы и девушки
   предпочитают одеколон "Люби - меня!".
   Нежный и стойкий аромат, напоминающий запах
   цветущего луга, изящная упаковка, недорогая цена
   делают наш одеколон незаменимым.
   Требуйте ВЕЗДЕ только одеколон "Люби - меня!"
   фирмы поставщика Двора Е.И.В. "Бланшар и С-вья".

   На текст я  особого  внимания  не  обращал,  но  часто  любовался  этой
девушкой, и на сердце у меня становилось легче и веселей. Она  глядела  на
меня со всех четырех стен комнаты. Каждый ее портрет  был  размером  с  те
объявления, которые нынче расклеивают в трамваях, и я подсчитал, что всего
в комнате  имелось  848  ее  изображений.  Глядя  на  "Люби  -  меня!",  я
размышлял, есть ли в жизни такие красавицы, и если есть, то  за  кого  они
выходят замуж. За такую я бы с радостью бросился в огонь или в воду  -  по
ее личному выбору.



3. ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

   В те годы в школах  было  девять  классов.  Виктор  окончил  восемь,  а
девятого решил не кончать, чтобы  скорее  погрузиться  в  науку.  Родители
целиком одобрили эту мысль и снарядили его в Ленинград, снабдив одеждой  и
отдав ему все наличные деньги. Вскоре от Виктора пришло письмо.  Оно  было
такой формы и содержания:

   ЗАЯВА

   Гражданину Петру Прохоровичу
   Гражданке Марии Владимировне.
   Настоящим заявляю и удостоверяю свое  почтение  почтенным  родителям  и
имею  намерение  сообщить,  что  благополучно  намерен  поступить  старшим
лаборантом-энергетиком в Научный  Институт  Физиологии  и  Филологии,  где
намерен круто продвигаться по научной лестнице и где с моим участием будет
крупно протекать и провертываться научная работа.
   Во  второй  части  своей  заявы  хочу  заявить,  что   гибридизация   и
синхронизация в условиях урбанизации и полимеризации требуют  аморализации
и мелиорации, в связи с чем  прошу  срочно  откликнуться  переводом  в  50
(пятьдесят) рублей на 86 почт. отд. до востреб.
   Ваш талантливый сын - Виктор.

   Родители мои с трудом достали требующуюся сумму и  послали  Виктору.  В
целом же письмо их обрадовало.  Мать  охотно  читала  его  соседям,  и  те
хвалили моего брата  за  ученость,  а  на  меня  поглядывали  с  укором  и
сожалением.
   Вскоре пришла еще одна "заява", а потом еще  и  еще.  С  деньгами  дома
стало совсем плохо. Чтобы избавиться от меня как от лишнего едока, а также
чтобы хоть немного пополнить семейную кассу, родители нашли мне  временную
работу.
   Но хоть на работу меня устроили  временно,  однако  в  глубине  души  я
чувствовал, что теперь не скоро вернусь  в  родной  дом.  Уходя  из  своей
комнаты, последний взгляд бросил я на одно из  изображений  очаровательной
незнакомки, которая красовалась на стенах в количестве 848  экземпляров...
"Люби - меня!" - с грустью прочел я под ее изображением и подумал: "Такую,
как ты, полюбит всякий, но кто полюбит меня, человека с пятью "не"?"...  С
этими мысленными словами я поклонился ей и со слезами на глазах  вышел  из
комнаты.
   Должен сознаться, что, покидая родителей, я не испытывал тогда  должной
грусти. Очень уж огорчали меня попреки матери  и  частая  ложь  отца.  Но,
оставляя своего лгущего отца, знал ли я,  что  окунусь  в  такие  события,
правдиво повествуя о которых рискую прослыть еще большим лжецом!



4. ТЕТЯ ЛАМПА

   Рожденьевск-Прощалинск стоит на реке Уваге, а в восьми километрах  ниже
по течению этой реки находилась  усадьба  бывшего  помещика  Завадко-Боме.
После революции помещик сбежал, и земля перешла к  крестьянам,  а  большой
барский дом, стоявший на живописном взгорье, поступил в  ведение  уездного
ОНО. В  дальнейшем  там  предполагалось  устроить  образцово-показательный
музей-заповедник отошедшего в прошлое помещичьего быта. Но пока что у  ОНО
не было средств на экскурсоводов и на содержание музея, и  это  здание  за
скромную зарплату сторожила некая Олимпиада Бенедиктовна, женщина  пожилых
лет. В городке и окрестных деревнях она  была  известна  под  именем  Тети
Лампы.
   Эта  Тетя  Лампа  была  женщина  старорежимного  склада  и  даже  знала
французский язык, но, несмотря на это, она не была  какой-нибудь  контрой.
Наоборот, она до революции служила у Завадко-Боме семейной гувернанткой  и
отчасти  в  чем-то  пострадала  от  его  помещичьего  деспотизма,  чем   и
объяснялись некоторые ее странности.
   Мать привела меня к Тете Лампе в летний день. Они договорились,  что  я
буду помогать Тете Лампе по хозяйству, взамен чего мне полагается  питание
и еще десять рублей в месяц, которые будет получать на руки моя  мать  без
моего постороннего вмешательства. Заключив этот устный договор, мать ушла,
пожелав мне на прощанье вести себя прилично и  как  можно  реже  проявлять
свои пять "не".
   - Явленья имеешь? - по-деловому спросила меня  Тетя  Лампа,  когда  моя
мать скрылась за воротами.
   - Какие явленья? - удивился я.
   - Какие? Самые обыкновенные! - пояснила Тетя Лампа.  -  Вот  ты  идешь,
скажем, а тебе навстречу какой-нибудь там святой идет, или змий, или  мало
ли кто.
   - Нет, явлений не имею, - честно признался я. - А это плохо?
   - Плохо. Мне бы с явленьями надо помощника,  чтобы  вдвоем  смотреть  и
делиться впечатлениями... Ну, может быть, еще научишься.
   Но смотреть явленья я так и не научился. Зато Тетя Лампа видела их чуть
ли  не  каждый  день.  С  некоторыми   явленьями   она   даже   беседовала
по-французски, для практики,  чтоб  не  позабыть  этот  иностранный  язык.
Первое время мне было немножко  не  по  себе,  когда  она  начинала  вдруг
разговаривать неизвестно с кем, глядя через мою голову, но потом я  привык
к такому свойству ее характера.
   Вообще же Тетя Лампа была добрая. Она никогда меня  не  бранила,  а  по
воскресеньям давала 20 копеек на кино (сверх тех денег, что  вручала  моей
матери), и я на попутной  подводе  ехал  в  Рожденьевск-Прощалинск  и  там
смотрел картины с Мери Пикфорд, Гарри Пилем и  Монти  Бенксом.  Сама  Тетя
Лампа в кино не ходила, так как явленья вполне заменяли ей любое кино.
   Работой ома меня не перегружала. В мои обязанности входило помогать  ей
кормить кур, разнимать петухов, следить, чтобы кошки не  воровали  цыплят,
чтоб собаки не обижали кошек,  и  вообще  поддерживать  мирное  равновесие
между курами, кошками и собаками.
   Дело в том, что Тетя Лампа очень любила животных, а точнее  -  собак  и
кошек. Она собирала их со всей округи, обеспечивала трехразовым питанием и
предоставляла им кров - благо жилплощади в бывшем  барском  доме  хватало.
Своих подопечных она звала не по кличкам, а давала им звучные имена  и  от
меня требовала, чтобы я каждую кошку и собаку звал полным  именем.  Помню,
были у нее собаки Мелодия, Прелюдия,  Рапсодия,  Элегия,  Мечта;  был  пес
Алмаз и пес  Топаз,  пес  Аккорд  и  пес  Рекорд.  Сейчас  такие  красивые
наименования  дают  радиолам  и  телевизорам,  но  в   те   годы   никакой
радиотехники не было, так что Тетя Лампа спокойно присваивала их собакам.
   У кошек тоже были художественные имена: Маргарита, Жозефина, Клеопатра,
Магдалина, Демимонденка, Меланхолия. Не  были  обижены  и  коты.  Был  кот
Валентин и кот Константин, кот Адвокат и кот Прокурор, кот Фармазон и  кот
Демисезон. Всех собачьих и кошачьих имен я не запомнил, так  как  собак  у
Тети Лампы имелось девятнадцать  персон  (это  ее  выражение),  а  кошачье
поголовье перевалило за сорок единиц.
   Вы, наверно, уже заинтересовались: а как  же  Тетя  Лампа,  эта  бедная
одинокая женщина, содержала столько животных? На какие такие  шиши?  Но  я
уже упоминал, что у нее было много кур. Под  курятник  она  отвела  бывший
барский каретный сарай, а корм покупала у окрестных крестьян. Кур  и  яйца
она продавала в Рожденьевске-Прощалинске и  на  получаемые  деньги  вполне
могла содержать собак и кошек. Налога с ее куроводческой фермы  не  брали,
так как Тетя Лампа считалась инвалидом умственного труда, пострадавшим  от
помещичьего гнета.
   Жизнь моя у Тети Лампы текла спокойно, я потолстел и окреп.  Конфликты,
иногда возникавшие между собаками и  кошками,  я  улаживал  мирным  путем,
никогда не прибегая к побоям и даже не повышая  голоса.  Я  вообще  уважаю
всяких животных, и они, как правило, относятся ко мне хорошо.
   У всех собак и  кошек  были  разные  характеры  и  свои  достоинства  и
недочеты. Среди  собачьего  персонала  особенно  выделялся  маленький  пес
Абракадабр из  породы  крысоловов.  Это  был  добросовестный  и  творчески
растущий пес. Все  коты  обленились  от  хорошего  питания,  а  Абракадабр
ежедневно обходил комнаты барского дома,  вынюхивая,  нет  ли  крыс.  Этот
обход он делал в порядке профилактики, не надеясь на реальную добычу,  так
как крысы давно ушли из-за обилия кошек. Кроме  того.  Абракадабр  считал,
что он должен добывать себе еду  с  риском,  чтоб  не  утерять  охотничьей
инициативы. Поэтому иногда он воровал мясо у кошек, а иногда похищал пищу,
готовящуюся для собак, с топящейся плиты, когда  Тетя  Лампа  выходила  из
кухни. Перед тем как взобраться на горячую плиту, он шел на берег реки, на
глинистый откос, и там погружал лапы в мокрую глину,  чтобы  она  облепила
их. Потом он ложился на спину лапами вверх, чтобы  глина  подсохла.  Таким
образом у него получались огнеупорные  сапожки.  В  них  он  забирался  на
плиту, быстро отодвигал крышку кастрюли, ловко вылавливал  кусок  мяса,  а
затем задвигал крышку на  место,  будто  так  и  было.  Я  описываю  этого
небольшого пса Абракадабра так подробно потому, что  он  послужил  как  бы
детонатором к взрыву дальнейших событий.


   Мирное течение моей летней жизни нарушилось только одним происшествием.
   Однажды, когда Тети Лампы не было дома, во двор бывшей барской  усадьбы
пришла цыганка.
   - Мальчик, как тебя зовут? - спросила она, и я назвал свое имя.
   - Значит, тебя, Степочка, мне и  надо,  -  обрадовалась  цыганка.  -  Я
сейчас встретила твою хозяйку,  и  она  сказала  мне:  "Приди  к  мальчику
Степочке и скажи, чтобы он дал тебе  двух  кур:  одну  черненькую,  другую
рябенькую. Это я тебе дарю за хорошее гаданье".
   Цыганки этой я прежде и в глаза не видел, но сразу же поверил ей.  Ведь
Тетя Лампа не просто подарила ей двух  кур,  а  указала  конкретно,  каких
именно: одну рябенькую, а  другую  черненькую.  Поэтому  я  помог  цыганке
поймать кур, и она положила их в свой мешок.
   Затем цыганка сказала:
   - А теперь я тебе погадаю, и совершенно бесплатно. Предъяви  мне  левую
руку.
   Тут она предсказала мне вот что:
   - Линии говорят о том, что ты очень доверчив, и уже не раз  страдал  от
этого, и даже сегодня, быть может, пострадаешь. А в будущем тебя  на  этой
почве ждут еще более крупные неприятности, вплоть до казенного дома. Но  в
конечном итоге эта самая доверчивость сослужит тебе добрую службу.  В  тот
день, когда ты поверишь в  то,  во  что  ни  один  нормальный  человек  не
поверит, и совершишь свой самый дурацкий поступок, - именно в этот день  и
окончатся твои неудачи и ты найдешь счастье с бубновой дамой.
   Сделав это заявление, цыганка исчезла, будто ее и не было, и  мне  даже
показалось, что это сон. Но, с другой стороны, это был не сон, потому  что
двух кур все-таки не хватало.
   Когда вернулась Тетя Лампа и я ей сообщил, что ее приказание об  отдаче
кур выполнено полностью, она рассердилась и сказала,  что  я  поддался  на
обман, как слабоумный. В первый раз за все мое пребывание у нее она велела
мне стать в угол, стоять там час и думать о том, что люди бывают  хитры  и
коварны. Я же, стоя в углу, размышлял о том, что цыганка хоть  и  обманула
меня с курами, но в основном была права: я проявил доверчивость и влип  на
этом деле в неприятность, - ведь это самое она и предсказала. Еще я  думал
о том, что раз сбылась ее сводка на текущий день, то, возможно, сбудутся и
ее долгосрочные прогнозы.


   Когда настала зима, родители не взяли меня домой, а  велели  продолжать
работать у Тети Лампы и перевели  меня  из  городской  школы  в  сельскую.
Возвращаясь из школы, я приступал к своим обязанностям - носил еду  курам,
помогал кормить собак и кошек, а в свободное  время  в  сопровождении  пса
Абракадабра  бродил  по  холодным  комнатам  огромного  барского  дома   и
рассматривал портреты, висевшие на стенах. Там было много красавиц, но  ни
одна не могла сравниться с "Люби - меня!",  которой  были  украшены  стены
моей комнаты в родном доме. А иногда я глядел в большие зеркала,  стоявшие
в простенках, и, видя в них свое невзрачное отражение,  с  печалью  думал,
что меня, человека с пятью "не", не полюбит ни одна  девочка,  а  когда  я
подрасту, то меня не полюбит ни одна девушка, а когда я стану взрослым, то
меня не полюбит ни одна женщина. И когда я помру, то, если  есть  ад  и  я
буду в нем гореть, меня не полюбит ни одна чертовка, а  если  есть  рай  и
меня туда вселят, меня не полюбит ни одна ангельша.
   Но вот настала весна.
   В одно воскресное утро я проснулся от шума, доносившегося с  реки.  Это
начался ледоход. Наскоро поев, я спустился под изволок и стал смотреть  на
плывущие льдины.
   Вдруг со стороны усадьбы послышался сердитый  кошачий  визг  и  собачий
лай. Обернувшись, я увидел, что пес Абракадбр бежит к реке с  куском  мяса
во рту, а за ним гонятся собаки Прелюдия, Элегия, Мелодия и пес Аккорд,  а
также коты Константин, Демисезон и Прокурор, а сзади бегут еще две кошки -
Жозефина и Меланхолия. Я понял, что дело плохо,  если  против  Абракадабра
объединились и кошки и собаки.
   Но я не успел ничего предпринять для  примирения.  Абракадабр  в  ужасе
прыгнул с берега на плывущую льдину, с нее - на  другую,  с  другой  -  на
третью. Собаки же и кошки успокоились и побежали домой.
   Видя, что пса уносит на  льдине  вниз  по  течению,  я  понял,  что  он
погибнет, если я по-товарищески не приду ему на помощь. Тогда я поспешил к
нему, прыгая со льдины на льдину. В одном месте я прыгнул  недостаточно  и
выкупался в ледяной воде, но сумел вскарабкаться  на  следующую  льдину  и
вскоре очутился рядом с Абракадабром, который все еще держал в зубах кусок
мяса. Только когда я взял пса на руки, он  выронил  мясо  на  лед  и  стал
жалобно выть.
   Оглядевшись, я увидел, что барская усадьба скрылась за поворотом  реки.
Кругом были одни льдины, и нас уносило неизвестно куда.



5. ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

   Нас с Абракадабром сняли с льдины только вечером, когда  мы  проплывали
мимо большого села, которое я условно  назову  Спасительско-Больничное.  В
пути я так продрог и простыл, что почти ничего не соображал. Спасшим  меня
людям я успел сообщить адрес Тети Лампы и свой домашний, а  затем  впал  в
беспамятство, и меня положили в местную больницу. Когда недели через две я
очнулся, сиделка мне рассказала, что,  пока  я  лежал  без  сознания,  пес
Абракадабр все время находился возле меня. Приехавшая  Тетя  Лампа  увезла
его силой.
   Еще выяснилось, что за это же время меня навестил  отец.  Он  рассказал
больным  несколько  охотничьих  историй,  после  чего  у  них   повысилась
температура, так что врачи попросили его сократить срок своего  посещения.
Уехал он в большой обиде.
   Выслушав эти новости, я  снова  впал  в  бессознательное  состояние,  и
продолжалось оно два месяца. А короче говоря, я проболел всю весну, лето и
всю зиму и чудом остался в живых.  Я  думаю,  что  если  бы  я  был  болен
какой-нибудь одной болезнью, то помер бы наверняка.  Но  у  меня  их  было
целых три: менингит, радикулит и двусторонний плеврит.  Пока  эти  болезни
спорили между собой, какая из них отправит меня на  тот  свет,  я  взял  и
незаметно выздоровел.
   Когда настала весна, к главврачу  приехал  в  отпуск  его  брат  Андрей
Андреевич. Он прибыл из Крыма, где заведовал детской колонией. Главврач же
относился ко мне очень хорошо, и  вот  он  посоветовал  Андрею  Андреевичу
взять меня в Крым, чтобы там я мог окончательно прийти в себя  и  укрепить
здоровье. Андрей Андреевич поговорил со  мной,  выслушал  краткую  историю
моей жизни и предложил мне ехать с ним. Я с радостью согласился, но честно
предупредил его, что я человек с пятью "не". Однако он сказал, что там,  в
колонии, это не имеет значения, там есть ребята, у  которых  по  пятьдесят
"не" - и ничего, живут.
   Вскоре вместе с Андреем Андреевичем я покинул Спасительско-Больничное и
очутился в Крыму.



6. ВАСЯ-С-МАРСА

   Детская колония помещалась в бывшем графском дворце на берегу моря,  на
окраине   маленького   городка,   который   я    условно    назову    так:
Васинск-Околоморск. Первое время я только загорал на пляже  и  купался,  а
когда настала осень, меня зачислили в школу  при  колонии.  Временно  меня
поместили в класс для переростков, то есть для умственно  отсталых.  Но  я
туда попал только потому, что пропустил учебный год из-за  болезни  и  еще
потому, что в этом классе был  некомплект.  Учились  в  нем  самые  разные
ребята: были и моего возраста, а были и много старше  -  это  те,  которые
долго беспризорничали. Жили мы дружно, и меня никто не обижал и  не  корил
моими пятью "не". Учился я старательно и даже стал первым учеником как  по
дисциплине, так и по успеваемости, за что меня ставили в пример другим.
   Однажды в колонию привели парня моих  лет.  Он  спустился  откуда-то  с
окрестных гор в голодном состоянии и попал на  базар.  Там  он  подошел  к
торговке пирожками, взял с лотка пирожок и стал его есть бесплатно.  Тогда
все торговки хотели его бить, но в дело вмешался милиционер и отвел  парня
в детприемник, а оттуда его направили в колонию. Здесь его зачислили в наш
класс как недоразвитого. Его посадили за парту рядом со  мной  и  поручили
мне взять над ним шефство и дополнительно проводить с ним занятия, так как
он не знал русского языка, а говорил на языке, никому не  понятном.  Когда
мы стали ударять сами себя в грудь и называть свои имена,  он  тоже  ткнул
себя в грудь и произнес что-то вроде Ваосаоуууосо, и поэтому  мы  прозвали
его Васей.
   Вася оказался необыкновенно способным и уже через две  недели  свободно
говорил по-русски. Так как обучал его разговорной речи не только я,  но  и
остальные ребята, а среди этих ребят было много  недавних  беспризорных  и
несколько бывших малолетних преступников, то попутно Вася освоил и блатной
жаргон. Вместо слова "вокзал" он говорил "бан", вместо "дом"  -  "хавира",
вместо "пиджак" - "клифт" и так далее. А еще недели через две он  выучился
читать и стал ежедневно прочитывать по нескольку книг - все больше словари
и энциклопедии. Замечу еще вот что: когда он выучился  говорить  и  писать
по-нашему, то сразу выяснилось, что математику, физику и  химию  он  знает
отлично. Вскоре он стал первым учеником, оставив меня на втором месте.  Но
я ничуть не завидовал ему, так как очень с ним  сдружился.  Вася  оказался
хорошим парнем, "своим в доску", как тогда говорилось.
   Не  знал  Вася  только  географии,  и  все  удивлялись,  почему   такой
культурный ученик отстает  в  этом  предмете.  Однажды  учитель  географии
принес на урок большой атлас и стал вызывать нас к кафедре. Каждый  должен
был  показать  место,  где   он   родился.   Я   сразу   же   нашел   свой
Рожденьевск-Прощалинск,  другие  ребята  тоже,   хоть   приблизительно   и
предположительно, но все-таки указали, откуда они родом.  Но  когда  дошла
очередь до моего друга  Васи,  он  уставился  в  карту  Советского  Союза,
помялся немного, а затем сказал, что он здесь не рождался.
   - Выходит, ты иностранец, -  улыбнулся  учитель  и  стал  разворачивать
перед ним страницы с Африкой, Австралией и Америкой. Но Вася все  твердил,
что он родился не здесь.
   - Ты, видно, в такой далекой  стране  родился,  что  на  нее  карты  не
хватило, - снова пошутил учитель.
   - Он с Луны свалился! - крикнул кто-то с парты.
   - Он с Венеры слетел! - крикнул кто-то другой.
   - Он с Марса скатился! - высказался кто-то третий.
   Других предположений никто не высказывал, так как других  небесных  тел
мы тогда и не знали.
   Учитель, слыша эти голоса с мест, раскрыл страницу с  картой  звездного
неба.
   - Может, ты действительно где-нибудь на другой  планете  родился?  -  в
шутку спросил он Васю.
   Вася ткнул пальцем куда-то в звездное небо и сказал:
   - Кажется, вот здесь.
   Учитель одобрил остроумный ответ Васи, но все-таки поставил ему  "неуд"
и прикрепил к нему первого ученика по географии  Колю  Косого.  Этот  Коля
долго был беспризорным и знал географию на практике,  так  как  на  крышах
вагонов изъездил всю страну.
   С этого дня моего друга стали звать Васей-с-Марса. Это было  тем  более
уместно, что он  стал  в  нашем  классе  четвертым  Василием.  Кроме  него
имелись: Вася-псих, Вася-фрайер и Вася-конь. Благодаря прозвищам ни одного
Васю нельзя было спутать с другим. Мой друг нисколько не  стеснялся  своей
клички и охотно отзывался на нее.
   Из колонии я несколько раз писал родителям, сообщал  подробности  своей
новой жизни, но ответа все не было. Наконец пришло гневное письмо отца,  в
котором  он  негодовал,  что  я  учусь  в  классе  переростков  наряду   с
беспризорной шпаной и что, в то время  как  мой  талантливый  брат  Виктор
подает надежды, я являюсь позором семьи. "Не смей  возвращаться  в  родной
дом, пока не изживешь свои "не"!" - так кончалось послание.
   К своему письму отец приложил очередное письмо  Виктора,  чтобы  я  мог
почувствовать, как низок мой моральный и умственный уровень по сравнению с
братом.

   ЗАЯВА
   Многоуважаемые родители!
   Настоящим заявляю вам и удостоверяю своей  подписью,  что  мое  будущее
восхождение в научную сферу продолжается с глубоким успехом. Во  вверенном
мне Институте Терминологии и  Эквилибристики  будет  в  широких  масштабах
концентрироваться и консервироваться обширная научная мысль, в  результате
чего кривая моего авторитета будет неколебимо двигаться вверх.
   Также  сообщаю   вам   интимно   и   консультативно,   что   эротизация
гранулированных интегралов  и  пастеризация  консолидированных  метаморфоз
вызвали во мне высокомолекулярный атавизм и  асинхронный  сепаратизм,  что
может  привести  к  адюльтерному   анабиозу   и   даже   к   инвариантному
эпителиальному амфибрахию, во избежание чего прошу вас срочно прислать мне
15 (пятнадцать) рублей на 24-е почт.отд. до востреб.
   Ваш талантливый сын Виктор.

   Строгость отца очень огорчила меня, и я ходил  как  в  воду  опущенный.
Когда Вася-с-Марса спросил, что это со мной творится, я  показал  ему  оба
письма. К моему удивлению, мой  друг  никак  не  реагировал  на  отцовское
послание, а о Викторе даже сказал одно неприличное слово.  Я  из-за  этого
чуть  было  не  полез  в  драку,  но  потом  догадался,  что  Вася  просто
оговорился, потому что он еще плохо знает земной язык.
   Так как я очень затосковал, то мой друг сказал мне, что он покажет  мне
мой родной дом. С этой целью он повел меня в колонистскую баню, которая  в
тот день не толклась.
   Мы вошли в  пустую  парилку,  Вася-с-Марса  взял  таз  и  наполнил  его
холодной водой из-под крана. Затем он вынул из  кармана  куртки  маленькую
бутылочку, а из  той  бутылочки  выкатил  на  ладонь  голубую  пилюльку  с
горошину величиной. Эту пилюльку он бросил в таз с  холодной  водой.  Вода
помутнела, потом стала  похожей  на  студень,  а  затем  стала  гладкой  и
блестящей, как металл.
   - Думай о том, что хочешь увидеть, - приказал Вася.
   И вдруг в тазу возникла моя комната, и в ней отец и мать. Отец стоял на
стремянке, а мать подавала ему кусок  обоев,  намазанный  клейстером.  Мои
родители заново оклеивали комнату, и 90 процентов из 848 изображений "Люби
- меня!" были уже погребены под дешевыми зелеными обоями. Оставался только
один узкий просвет, откуда  на  меня  глядели  еще  незаклеенные  портреты
красавицы. Казалось, "Люби - меня!" смотрела персонально на меня и просила
не забывать ее. Но вот отец поднес к стене последний кусок  обоев,  провел
по нему тряпкой, чтобы сгладить складки, - и все было кончено.
   - Комната как новенькая, - удовлетворенно сказал он  матери,  спускаясь
со стремянки. - Теперь мы сможем сдать ее жильцам, а деньги будем посылать
нашему Виктору, нашей гордости. Пусть он смело двигается по научному пути!
   Факт заклеиванья обоями красавицы  "Люби  -  меня!"  настолько  огорчил
меня, что Вася стал опасаться за мое здоровье.
   - Кореш мой земной! - обратился он ко мне однажды. - Не могу ли  я  чем
утешить тебя? Может, тебе надоело жить в колонии?
   - Увы, - ответил я, - горе мое не поддается исправлению.  А  в  колонии
жить мне не так уж плохо, и ребята здесь хорошие.  Единственно,  что  меня
огорчает, так это то, что некоторые из них любят  врать.  Ведь  ты  и  сам
знаешь, что стоит вечером воспитателю уйти из спальни,  как  они  начинают
рассказывать такие приключения из своей жизни, что я краснею за  них  всем
телом. Я с детства не выношу лжи.
   - Попробую помочь тебе, - сказал Вася-с-Марса.
   Как раз в то самое время у нас проводилась  силами  колонистов  побелка
потолков. Когда дошла очередь до нашей спальни и в  ведре  была  разведена
белая  литопонная  краска,  Вася  вынул  из  кармана   маленькую   плоскую
коробочку, а из коробочки - конвертик с каким-то  порошком.  Он  объяснил,
что у них такой порошок примешивают к бумажной массе, но для чего - я  так
и не понял. Вася же этот порошок высыпал в ведро с краской.
   Едва  мы  побелили  потолок,  как  выяснилась  интересная  подробность:
теперь, когда кто-нибудь, рассказывая о своих приключениях, начинал лгать,
белый потолок нашей спальни моментально краснел. И чем сильнее была  ложь,
тем сильнее он краснел, вплоть  до  густо-пунцового  цвета.  Затем,  когда
рассказчик переходил к правде, потолок опять становился  белым.  Благодаря
этому мероприятию ребята стали гораздо правдивее.
   Что касается меня, то я ни разу не заставил краснеть потолок.
   Однажды я заметил, что Вася-с-Марса, койка которого находилась рядом  с
моей, спрятал под матрас пайку сухарей, которую ему полагалось  съесть  за
завтраком. На  мой  вопрос,  зачем  ему  сухари,  он  ответил,  что  скоро
собирается домой и поэтому делает заначку  на  дорогу.  Ведь  в  пути  ему
понадобится пища.
   Тогда и я стал откладывать для него утренние пайки, и  вскоре  у  моего
друга получился довольно солидный запас.
   И вот как-то рано утром Вася тихонько разбудил меня и сообщил, что пора
ему в отлет. Тогда я снял с подушки наволочку, в нее мы уложили  сухари  и
бесшумно вылезли через окно в парк. Вскоре  мы  поднялись  в  горы,  затем
спустились в безлюдную долину, а потом  опять  взошли  на  гору,  поросшую
кустарником. Здесь Вася отыскал пещеру, совсем незаметную  снаружи,  и  мы
вошли в нее, раздвигая кусты.
   В глубине пещеры я увидал большой металлический предмет.  По  форме  он
напоминал бидон для молока, только очень большой по размеру.
   - Помоги мне выкатить это средство сообщения, - сказал Вася. - В нем-то
я и отлечу.
   Я нажал плечом на эту штуку, но она и не пошевелилась, она весила много
тонн.
   - Ах, мать честная, чуть не забыл, - спохватился Вася и громко произнес
какое-то слово на непонятном языке. Баллон сразу стал  легким,  и  мы  без
труда выкатили его из пещеры.
   Здесь Вася-с-Марса сказал другое слово, и  в  борту  баллона  открылась
дверца. Вася вошел внутрь, вытряхнул  сухари  в  какой-то  ящик  и  честно
вернул мне казенную наволочку. Внутри баллона были сплошь кнопки и кнопки,
и еще я заметил там кресло, вроде зубоврачебного. Затем мы встали  с  моим
другом на площадке, у самого обрыва, и Вася сказал:
   - Когда я войду внутрь средства сообщения и закрою  за  собой  люк,  ты
кати меня в этой штуке к обрыву и смело сбрасывай вниз. Это необходимо для
взлета. Не бойся, со мной ничего не случится. А чтоб не  подумали,  что  я
погиб, я приготовил документ, ты его отдай в колонии. -  И  он  подал  мне
бумажку, на которой было написано:

   СПРАВКА
   В отлете моем  прошу  никого  не  винить.  Отбываю  в  полном  здравии,
умственном и физическом. Сердечно благодарю за гостеприимство.
   Ваш в доску - Вася с/М.

   - Вася! - воскликнул я с волнением.  -  Теперь,  когда  мы  расстаемся,
скажи мне точно, откуда ты явился и куда возвращаешься?
   - Не скажу тебе об этом для твоей же пользы, - ответил мой друг. -  Ибо
если ты мне поверишь, то ты можешь сойти с ума.
   - Вася, но ты, надеюсь, не ангел? - спросил я. - Ведь если ты ангел, то
я могу впасть в религиозный дурман.
   - Гад я буду, если я ангел! - воскликнул мой  друг  на  беспризорничьем
жаргоне. - Можешь быть спокойным: ангелов нет и не предвидится.
   В заключение нашей беседы  Вася  спросил,  нет  ли  у  меня  каких-либо
заявлений и пожеланий. В ответ я высказал такое желание:
   - Пусть мой талантливый брат Виктор твердо станет на путь науки!  Пусть
он радует своими достижениями родителей и меня лично. Пусть  ни  родители,
ни я никогда не разочаруемся в талантливом Викторе!
   Друг мой Вася почему-то  поморщился,  услышав  эту  просьбу,  но  затем
сказал:
   - Э, не он первый, не он последний, как у  вас  на  Земле  говорится...
Ладно, обещаю тебе, что твой братец сделает научную карьеру.  Еще  имеются
пожелания?
   Тогда я обратился к Васе с комплексным пожеланием:
   - Пусть мои родители не хворают и живут  долго!  Пусть  наш  дом  стоит
долго, пусть он не сгорит от молнии, войны или неисправности  печей,  дабы
портрет красавицы "Люби - меня!", находящийся под обоями в количестве  848
экземпляров, не пострадал до конца моей жизни и даже дольше!
   - Принимаю  к  исполнению,  -  ответил  Вася.  -  Выкладывай  следующую
просьбу.
   -  Последняя  моя  просьба  такая,  -  сказал  я.  -  Если  где-нибудь,
когда-нибудь, кто-нибудь ко мне обратится с просьбой и если я  обращусь  к
тебе с  просьбой  выполнить  эту  просьбу,  то  пусть  эта  просьба  будет
выполнена.
   - Заметано, - ответил Вася. - Я знаю, какая это будет просьба, и охотно
ее выполню.
   - Как же ты можешь знать, когда я и сам еще не знаю, что это  будет  за
просьба?! - удивился я. - Ведь это я про запас, на всякий пожарный случай.
   - А я вот знаю, - повторил Вася-с-Марса. - И охотно выполню.
   - А как с тобой связаться? - спросил я.
   - Очень просто, - ответил мой друг. - Ты подойдешь к телефону,  снимешь
трубку...
   - А что я скажу телефонной барышне? - перебил я его.
   - Телефонных барышень уже не будет. Будут АТС.  Ты  наберешь  на  диске
одиннадцать единиц и пять пятерок - у меня очень простой номер, его  легко
запомнить... Ну а теперь нам пора расставаться.
   Мы пожали друг другу руки, Вася влез в свой баллон,  и  дверца  за  ним
захлопнулась.
   Я покатил баллон к обрыву и сбросил его вниз, туда, где  шумело  Черное
море. Баллон вначале падал как камень,  но,  не  долетев  до  воды,  вдруг
замедлил падение, потом на миг застыл в воздухе и вдруг рванулся вверх. Он
исчез в небе так быстро, что я даже не успел рукой помахать ему вслед.
   Когда я вернулся в колонию и показал Васину записку, мне  не  поверили,
что Вася отлетел. Все решили, что справку он написал в  шутку,  а  сам,  с
моего ведома, убежал из колонии, чтобы вплотную заняться  бродяжничеством.
Однако я потребовал, чтобы все сомневающиеся пошли со  мной  в  спальню  и
выслушали меня там. Когда я снова изложил все по порядку и потолок  ничуть
не покраснел, большинство мне поверило. Но некоторые поверили не  целиком,
а только до того места, где я столкнул Васину посудину в море. Они решили,
что Вася рехнулся и я не должен  был  сталкивать  его,  ибо  он,  конечно,
утонул. Напрасно я втолковывал, что он  не  утонул,  а  отлетел  -  в  это
маловеры не могли поверить. И  вот  они  стали  меня  считать  отъявленным
лгуном и чуть ли не убийцей.
   Отношение этих ребят ко мне резко изменилось. Мне  начали  подстраивать
всякие мелкие неприятности. То, ложась спать, я обнаруживал  под  подушкой
дохлую мышь; то, обуваясь утром, находил в своих ботинках  козьи  катышки.
Жизнь моя стала невыносимой. Меня огорчали не  столько  все  эти  каверзы,
сколько тот факт, что меня, ненавидящего ложь, считают лжецом.
   Кончилось тем, что я пошел к Андрею Андреевичу и, не называя имен своих
обидчиков, заявил, что больше жить в колонии не могу.
   Выслушав меня, этот добрый человек сказал, что мне чертовски не  везет.
Но в утешение он поведал мне историю древнего грека Поликрата, которому  с
молодых лет чертовски везло, зато под старость так  не  пофартило,  что  с
него живьем содрали кожу. И от души пожелал мне, чтобы  у  меня  было  все
наоборот.
   Затем Андрей Андреевич спросил меня, кем бы я хотел  быть.  Я  ответил,
что в смысле профессии я хотел бы пойти по  стопам  отца,  то  есть  стать
счетоводом. Тогда мой наставник сказал, что колония имеет  право  посылать
своих питомцев в техникумы, где им несколько облегчаются условия приема  и
предоставляется общежитие. Но прежде я должен окончить семь классов  школы
в колонии и временно примириться со своими моральными трудностями, на  что
я ответил согласием.
   И вот наконец настал день, когда я, снабженный документами  и  деньгами
на  дорогу,  отбыл  в  Ленинград.  В  кармане  моем  имелась   путевка   в
Ленинградский четырехгодичный счетно-финансовый техникум.
   Не буду описывать вам свои впечатления от этого прекрасного  города,  в
котором я очутился впервые. Об этом полнее и лучше сказано у классиков,  а
также  у  некоторых  современных  писателей.  Что  касается  меня,  то   я
безболезненно был принят на первый курс.  Экзамен  оказался  нетрудным  по
случаю недобора. Устроилось дело и с общежитием, где я получил койку.
   Приступив к учебе, я написал отцу о перемене в своей жизни.  Вскоре  он
прислал мне ответное письмо, в котором одобрил мой выбор. Он советовал мне
учиться старательно, чтобы хорошей успеваемостью хоть  немного  затушевать
свои пять "не". Далее он намекнул, что хоть я теперь и имею счастье жить с
Виктором в одном городе, но мне не следует посещать брата, дабы не уронить
его во мнении  окружающих.  К  своему  посланию  отец  приложил  очередную
"заяву" Виктора, чтобы я мог порадоваться его успехам.

   Многоуважаемые родители!
   Настоящим заявляю, что мои творческие поиски привели меня  к  подлинным
успехам. Прошу вас примкнуть к моему  торжеству  и  спеть  со  мною  песнь
торжествующей любви! Не так давно я имел  факт  вступления  в  фактический
брак  с  незабвенно  полюбившей  меня  Перспективой  Степановной,  дочерью
общеизвестного профессора антропофагии, ведущего кафедру  анималистической
лингвистики и хореографии в Институте Меланхолии и  Вкусотерапии,  каковой
фактический морганатический брак был, для большей прочности, оформлен мной
и Перспективой в райзагсе и в церквах православной и католической, а также
в мечети, синагоге и буддийском храме.
   Нокаутированный  торжествующими  фактами,  профессор  предоставил   мне
жилищную площадку для творческого  взлета  и  обязался  оказать  помощь  в
продвижении в науку, дабы муж его дочери был достоин ее отца.
   Р.S. Ввиду того, что пиротехнические геосинклинали и идиосинкразические
трипанозомы имеют тенденцию к миокардической инфляции, а также принимая во
внимание,  что  конвергенционные  инкунабулы  и  психомоторные   константы
требуют трехфазной варикозной турбулентности, присылаю вам 50  (пятьдесят)
рублей для ваших личных трат и увеселений.
   Ваш талантливый Виктор.

   Должен сознаться, что я не  все  понял  в  письме  своего  талантливого
брата, но главное для меня стало ясно: он твердо вступил на путь науки,  и
теперь я могу быть за  него  спокоен.  Вася-с-Марса  честно  сдержал  свое
слово!
   За три учебных года  я  не  пропустил  ни  одной  лекции  и,  тщательно
переходя с курса на курс, заслужил репутацию старательного студента. Жизнь
моя текла спокойно, и никаких странных  происшествий  со  мной  больше  не
случалось. В свободное время я читал научно-фантастическую  литературу,  а
иногда посещал кино, куда ходил совместно  с  одной  студенткой  по  имени
Сима, которая обратила на меня внимание. Иногда она приглашала меня к себе
домой, и  мы  танцевали  под  патефон.  Родители  ее  сочувствовали  нашим
отношениям и смотрели на меня как на жениха.
   Однажды пришло ко мне письмо от отца,  который  сообщил  мне  радостную
весть, что мой брат разрешает мне навестить его. Отец тактично дал  мне  в
письме дружеский инструктаж, как я должен вести себя в гостях  у  Виктора:
не задерживаться более часа; не задавать научных вопросов, так как в науке
я все равно ничего не смыслю; не сморкаться громко; не налегать на  еду  и
вино; воздержаться от посещения уборной, и еще  ряд  указаний,  которые  я
принял к сведению.
   Предварительно созвонившись с братом по телефону, я  явился  к  нему  в
точно назначенное время. Дверь мне открыла представительная домработница и
повела в кабинет, обставленный солидной мебелью. На стенах висели портреты
Стефенсона,  Пастера,  Ломоносова  и  многих  других  крупных   ученых   и
изобретателей;  среди  них  находился  и  большой  поясной  портрет  моего
талантливого брата. Сам же Виктор сидел за большим  письменным  столом,  а
перед ним лежали толстые научные книги, и он из них  что-то  выписывал  на
красивую глянцевитую бумагу авторучкой с золотым пером.
   Увлеченный процессом научного творчества, Виктор заметил меня не сразу.
Но,  заметив,  ответственно  улыбнулся,  задал  мне  несколько   наводящих
вопросов о моей жизни и выразил одобрение моим скромным успехам.
   Потом домработница провела меня на чистую кухню, где уже стояла бутылка
ликера "бенедиктин" и тарелка с закуской. Я выпил стопку ликера и  закусил
ее отличными маринованными грибами, после чего домработница отвела меня  в
гостиную. Сюда же пришел и брат и  снова  деликатно  задал  мне  несколько
вопросов, не касающихся науки.  Жена  его,  Перспектива  Степановна,  тоже
находилась в гостиной. Одетая в красивую голубую пижаму, она полулежала на
кушетке в изящной заграничной позе. В разговор она не  вступала,  так  как
была от рожденья глухонемой, но смеяться она умела и изредка оживляла нашу
беседу мелким приятным смехом. Затем она встала, подошла к роялю  и  взяла
несколько звучных аккордов.
   Вскоре время мое истекло.  На  прощанье  брат  пожелал  мне  дальнейших
скромных успехов и сказал, что теперь я могу посещать его ежеквартально. Я
ушел,  очарованный  отдельной  квартирой  и  научной   атмосферой,   и   с
нетерпением стал ждать следующего своего посещения.
   Но, увы, скоро благоприятная полоса моей жизни прервалась  неожиданными
событиями.



7. ПОЧЕТНЫЙ ШЕРСТЕНОСИТЕЛЬ

   Так   как   я   считался   старательным   и   беспрогульным   студентом
четырехгодичного счетно-финансового техникума, то после окончания третьего
курса мне  дали  бесплатную  путевку  в  санаторий  общего  типа,  который
находился в ста двадцати верстах от Ленинграда. При санатории имелся пункт
велопроката, и скоро я выучился ездить на  велосипеде.  Пользуясь  хорошей
погодой, я часто совершал индивидуальные велосипедные вылазки.
   Во время одной из таких приятных поездок я свернул с шоссе  и  довольно
долго ехал по незнакомой лесной  дороге,  а  затем  свернул  на  тропинку.
Вскоре я очутился на  поляне,  посреди  которой  стояла  изба,  окруженная
огородом. Так как день был весьма жаркий и меня уже давно томила жажда,  я
подошел к избе и постучал в дверь.
   - Хозяина дома нет, - послышался из-за двери мужской голос.
   - Это не имеет значения, - ответил я. - Дайте, пожалуйста, попить.
   Послышались шаги, и вскоре дверь приоткрылась. Оттуда высунулась рука с
кружкой воды. Но какая рука! Это была рука человеческая, но  вся  покрытая
густой и длинной зеленоватой шерстью. Мне стало не по себе, но,  чтобы  не
обижать дающего, воду я выпил. Однако, возвращая кружку, я сделал неловкое
движение и распахнул дверь.
   Передо мной стояло  существо  с  немолодым  человеческим  лицом,  но  в
остальном целиком и полностью поросшее густой шерстью. Одежды  на  нем  не
было - да, учитывая густоту шерстяного покрова, существо это в одежде и не
нуждалось. Мне вспомнились легенды  о  леших,  и  я  отпрянул  и  едва  не
свалился с крыльца.
   - Не бойтесь меня, - сказало существо. - Я такой же человек, как и  вы.
Пройдемте со мной в комнату, и я конспективно  изложу  вам  всю  правду  о
себе.
   С некоторой опаской прошел я за ним через сени в комнату. Мне казалось,
что все это происходит во сне.  Но  существо  нормально  село  на  стул  и
заявило, что его зовут Валентином Валентиновичем.
   Далее Валентин Валентинович поведал мне свою персональную историю.
   С молодых лет он работал в аптеке провизором, и  его  всегда  огорчало,
что он  ничем  не  может  помочь  лысым  людям,  обращавшимся  к  нему  за
лекарством для восстановления волос. Те патентованные  лекарства,  которые
порой рекламировались в журналах, были сплошным шарлатанством и никуда  не
годились. Настоящего же средства для восстановления волос не было. Обладая
роскошной шевелюрой, но будучи человеком отзывчивым, Валентин Валентинович
от души сочувствовал всем лысым и был в  обиде  на  медицину,  которая  не
захотела пошевелить мозгами для решения этой проблемы. И вот после  долгих
размышлений Валентин Валентинович решил своим умом изобрести средство  для
борьбы с безволосьем. Этой научной проблемой он стал заниматься по ночам и
в полной тайне от всех, чтобы не быть осмеянным в случае  неудачи.  Прошло
много лет, и сам он от усиленных умственных трудов облысел, но вот  настал
великий день, когда им была найдена верная и точная формула лекарственного
средства для ращения волос. На основе этой формулы он составил порошок для
приема внутрь, которому дал наименование "Прогресс-волосатин".
   Но хоть  правильность  формулы  была  несомненна,  "Прогресс-волосатин"
нуждался в проверке опытом. Естественно, что  в  первую  очередь  Валентин
Валентинович решил испытать препарат на самом себе. Поэтому, когда  настал
его очередной отпуск, он попросил еще месяц за свой счет и прибыл сюда,  в
укромный домик лесника. Отсюда он надеялся вернуться в  свою  аптеку  и  в
широкий мир уже с густой шевелюрой и объявить людям о крупной  медицинской
победе. Он заранее предвкушал радость всех лысых людей, которым  он  своим
открытием вернет их бывшую красоту.
   Приняв порошок "Прогресс-волосатин", Валентин Валентинович  стал  ждать
результатов. Эти результаты начались на третий день: у подопытного  выпали
последние остатки волос. Но  сразу  же  после  этого  начали  расти  новые
волосы. Однако росли они не только на голове, но равномерно на всем  теле,
и притом они были почему-то зеленоватого цвета. Строго  говоря,  это  были
даже не волосы, а шерсть, причем по фактуре - мягкая  и  шелковистая.  Еще
через несколько дней растительность стала  такой  густой  и  длинной,  что
Валентину Валентиновичу оказалась не нужна его одежда. Он стал ходить так,
причем благодаря уединенности места и отсутствию  прохожих  и  посетителей
никому не причинял испуга, исключая хозяина-лесника. Лесник был пьющим  и,
увидев аптекаря в новом обличье, решил, что это просто алкогольный  мираж,
и самокритически отправился в районную больницу  для  излечения  от  белой
горячки, где его и госпитализировали.
   Вначале  странное  действие  "Прогресс-волосатина"  повергло  Валентина
Валентиновича в отчаянье. Он считал, что рухнула мечта его  жизни.  Однако
он утешил себя тем, что действие порошка рассчитано на два месяца, а после
этого шерсть опадет. Так что  хоть  он  и  не  одарит  человечество  новым
препаратом, но его неудача останется тайной, и он вернется в город, сыграв
вничью.  Поэтому  отчаяние  его  сменилось  лирической  грустью.  Так,   в
состоянии легкой печали, в спокойном  ожидании  срока,  когда  опадет  его
зеленоватая шерсть, провел он несколько дней, бродя по окрестным  лесам  и
собирая грибы и ягоды.
   Вскоре он заметил, что шерсть  удобнее  одежды,  так  как  не  стесняет
движений  и  хорошо  предохраняет  тело  от  жары.  В  то  же   время   он
констатировал факт, что шерсть хорошо предохраняет и от холода. А однажды,
попав под ливень, Валентин Валентинович нисколько  не  промок,  ибо  струи
стекали по шерсти, не доходя до тела. Когда же ливень  кончился,  Валентин
Валентинович встряхнулся - и стал совсем сухим.
   И вот однажды его, как удар грома,  озарила  мысль:  то,  что  он  счел
неудачей, на самом деле - великое открытие. И он мысленно сравнил  себя  с
золотоискателем, который в поисках крупинок золота  открыл  мощные  залежи
платины.
   Он понял, что началась новая эра цивилизации. Благодаря ему,  Валентину
Валентиновичу, людям теперь  не  нужна  будет  одежда.  Достаточно  любому
человеку через каждые два  месяца  принимать  "Прогресс-волосатин",  и  он
будет ходить в своей шерсти, не нуждаясь ни в нижнем белье, ни  в  верхнем
платье. Гигиеничная личная легкая ворсистая шерсть будет беречь  людей  от
зноя  и  холода.  Колоссально  сократятся  расходы  человечества.  Деньги,
которые раньше люди тратили на одежду, они смогут  теперь  расходовать  на
культурные нужды. В сельском  хозяйстве  произойдет  переворот:  не  нужно
будет сеять ни хлопок, ни лен; поля,  где  прежде  росли  эти  технические
культуры, будут засеваться пшеницей  и  прочими  злаками,  и  человечество
будет всегда  обеспечено  зерном.  Не  нужны  станут  ткацкие,  швейные  и
трикотажные фабрики, и освободившиеся производственные площади можно будет
использовать более  целесообразно,  что  вызовет  расцвет  промышленности.
Охотники-промысловики избавятся  от  своей  трудной  работы  и  перестанут
убивать зверей. Ибо кому, спрашивается, нужны  будут  лисьи  или  бобровые
шкуры, если каждый сам себе станет и бобром и чернобуркой.
   Я внимательно слушал Валентина Валентиновича,  и  предо  мною  мелькали
светлые картины будущего, когда человечестве оденется в свою  персональную
шерсть. Но меня смущала мысль, что, в то время как одежда дает возможность
каждому проявлять свой личный вкус, люди, носящие шерсть, будут все похожи
друг на друга. Этим сомнением я поделился с моим собеседником.
   В ответ Валентин Валентинович сообщил мне, что он тоже думал об этом. В
дальнейшем   он   разработает    рецептуру    гормональных    добавок    к
"Прогресс-волосатину", и каждый человек  сможет  растить  на  себе  шерсть
любого цвета. Девушкам пойдет шерсть оранжевая, розовая и небесно-голубая,
дамам на выбор будет предоставлена богатая гамма цветов  -  от  желтого  и
нежно-лилового до электрик и маренго. Мужчин вполне удовлетворят  скромный
серый, темно-синий и коричневый цвета. Любой шерстеноситель  через  каждые
два месяца сможет менять цвет своего  покрова,  следуя  моде  или  личному
вкусу. Более  того,  со  временем  Валентину  Валентиновичу,  быть  может,
удастся дать возможность каждому шерстеносителю носить  пятнистый  покров,
комбинируя по своему вкусу расположение различных  цветовых  пятен.  Кроме
всего этого, следует учесть, что шерсть легко поддается завивке, и поэтому
перед женщинами открывается широкий простор для творческого соревнования и
проявления  индивидуальных  вкусов.  Правда,  количество  парикмахеров   и
парикмахерских придется удесятерить, так как в связи с увеличением площади
завивки длительность обработки клиента возрастет во много раз.
   Валентин Валентинович ненадолго умолк, а потом привел  новые  доводы  в
пользу шерстеношения. Он сказал, что надо помнить и  о  морально-этической
стороне дела. Когда все  женщины  станут  носить  шерсть,  они  перестанут
завидовать друг другу в отношении одежды, ибо таковой не будет.  В  первую
очередь это благоприятно скажется на женах. Ведь сейчас иные из них готовы
разорить своих мужей в погоне за модными тряпками. Жена-шерстеносительница
будет идеальной женой.
   - Да, теперь я понимаю, что вы сделали великое  открытие,  -  сказал  я
своему новому знакомому. - Даже не верится в такое чудо!
   -  Но  это  чудо  существует,  -  с  достоинством   возразил   Валентин
Валентинович. - Чтобы убедиться в этом, вы можете погладить меня по спине.
Не бойтесь, погладьте. Вы убедитесь в полноценности моей шерсти.
   Я с некоторой опаской провел рукой по его спине. Действительно,  шерсть
была мягкая, пушистая, качественная.
   - Прекрасная шерсть! -  воскликнул  я.  -  Вы  сделали  ценный  подарок
человечеству!
   - Увы, этот подарок еще  не  сделан,  -  с  грустью  в  голосе  ответил
Валентин Валентинович. - Опыт я провел только на самом себе, и  мне  могут
не  поверить,  могут  счесть  за  шарлатана.  Мне  нужны   люди,   которые
согласились бы  повторить  на  себе  мой  эксперимент  и  подтвердить  мое
открытие. Тогда весь мир поверит в "Прогресс-волосатин", и начнется  новая
эпоха.
   Затем мой собеседник пристально посмотрел мне в глаза и заявил, что  он
с  первого  взгляда   различил   во   мне   добросовестного,   смелого   и
прогрессивного человека и что такие-то ему и нужны.  И  он  предложил  мне
принять дозу "Прогресс-волосатина"  и  проверить  его  действие  на  себе.
Услышав это предложение, я слегка растерялся, так как предвидел  некоторые
трудности.
   - Может быть, вы беспокоитесь за свою  внешность?  -  тактично  спросил
меня мой собеседник. - Но могу вам честно сказать, что сейчас вы не  очень
красивы, в шерсти же вы будете оригинальны.  Вам  пойдет  это  зеленоватое
одеяние, как  бы  дарованное  самой  матерью-природой.  Подумайте  только:
прежде у дворян была голубая кровь, а у вас, простого студента, будет своя
зеленая шерсть! И ведь это ради науки!
   Мне стало стыдно-своей  нерешительности.  Я  подумал  о  том,  что  мой
талантливый брат целиком отдал себя науке, а я, человек с пятью "не",  еще
ничего для нее не сделал.
   - Согласен! - сказал я Валентину Валентиновичу. И  он  тотчас  дал  мне
порошок, который я принял, запив его водой. Затем я поспешил в  санаторий,
но перед уходом договорился со  своим  собеседником,  что  буду  регулярно
посещать его в его уединении, дабы он мог наблюдать  происходящие  во  мне
(вернее, на мне) перемены. На  прощанье  он  дружески  пожал  мне  руку  и
сказал, что население земного шара будет мне  благодарно  и  присвоит  мне
звание почетного шерстеносителя.
   Я вернулся в санаторий, и жизнь потекла прежним порядком. На  следующий
день мне даже показалось, что моя встреча с  Валентином  Валентиновичем  -
это лишь прекрасный сон, ибо где уж мне,  человеку  с  пятью  "не",  стать
участником великих событий.
   Но еще через день волосы  с  моей  головы  начали  интенсивно  опадать.
Товарищи по палате выражали мне  сочувствие,  не  понимая,  что  тут  надо
только  радоваться.  А  еще  через  пару  дней  на  мне  пробились  первые
шерстинки. Короче говоря, через неделю все мое тело было  покрыто  длинной
высококачественной зеленой шерстью. Она была настолько густа и пышна,  что
одежда теперь не налезала на меня, да я и не нуждался в одежде.  Шерстяной
покров не только оберегал меня от холода и зноя, но и отлично укрывал  то,
что должно быть укрыто. Однако для соблюдения приличий я ходил в трусиках.
В таком виде я посетил Валентина Валентиновича; он был очень рад, что опыт
удался.
   К  сожалению,  в  санатории  мое  преображение  не  встретило  должного
отклика.  Новое  всегда  трудно  внедряется  в  быт,  и  к   преимуществам
шерстеношения никто не отнесся серьезно.  Врачи  считали,  что  я  заболел
какой-то странной  болезнью,  и  пичкали  меня  лекарствами,  а  некоторые
отдыхающие  отказались  обедать  со  мной  за   одним   столом.   Наименее
сознательные даже дергали меня за шерсть, проверяя ее реальность, так  как
не могли поверить в это достижение научной мысли. Но  самое  обидное,  что
почти у всех мой вид вызывал приступы неуместного смеха, и за мной  ходили
толпы зрителей, вследствие чего резко упал авторитет штатного санаторского
затейника. Этот-то затейник и внушил директору  санатория  мысль,  что  от
меня надо избавиться. И  вот  директор  вызвал  меня  в  свой  кабинет  и,
сославшись на то, что мой внешний вид несовместим с правилами  внутреннего
распорядка, предложил мне досрочно покинуть вверенный ему санаторий.
   Забрав свои манатки, я направился к Валентину  Валентиновичу,  которого
застал на чемоданах. Он готовился к возвращению в город  и  ждал  подводы,
которая должна была доставить его на станцию. Был он в одежде и без шерсти
-  шерсть  опала,  так  как  уже  прошло  два  месяца  со  дня  приема  им
"Прогресс-волосатина".
   Я поведал Валентину Валентиновичу свои  невзгоды,  и  он  стал  утешать
меня, напоминая о том, что я служу науке, а наука требует жертв. Далее  он
намекнул, что, когда ему воздвигнут памятник, то, возможно, рядом поставят
и мою небольшую статую. Я буду изображен в шерсти и с факелом  познания  в
руке.
   Когда прибыла подвода, лошадь почему-то очень испугалась  меня  и  даже
пыталась стать на дыбы. Возница с трудом уговорил  ее  постоять  спокойно,
чтобы дать возможность Валентину Валентиновичу сесть в телегу и  погрузить
свои вещи. Возница разрешил и мне положить на подводу мой чемодан, но меня
лично попросил идти пешком позади  телеги,  чтобы  не  смущать  неразумную
лошадь.
   Когда мы прибыли на станцию и вошли в вагон, среди пассажиров  возникло
острое недовольство. Хотя на мне были  сандалии,  трусики  и  кепка,  ясно
указывающие  на  то,  что  я  человек,  одна  гражданка,  ребенок  которой
испугался и заплакал, потребовала моего ухода. Тогда Валентин Валентинович
взял мой билет и побежал в кассу. Вернувшись, он вручил  мне  квитанцию  и
возвратил часть денег.
   - Вот видите: уже начинаются выгоды вашего положения, - сказал он. -  Я
оформил вас по багажной квитанции, как домашнее животное, так  что  проезд
вам обойдется вдвое дешевле, чем мне.
   Ехать в багажном вагоне было плохо, так как там, кроме различной  клади
и лично меня, находились две собаки. Они отнеслись ко мне недоверчиво, все
время  лаяли  и  норовили   вцепиться   в   мою   шерсть.   Мне   пришлось
забаррикадироваться сундуками и чемоданами.
   Когда я прибыл в Ленинград, то началась целая серия неприятностей, всех
их и описывать не буду.  Сима,  студентка,  которой  я  отчасти  нравился,
обозвала меня гориллой и сказала, что ошиблась во мне. Когда я  явился  на
лекцию, преподавателя никто не слушал, а все смотрели на  меня.  Чтобы  не
срывать занятий, я был вынужден временно отказаться от посещения техникума
и ждать, когда опадет моя шерсть.
   Ожидая психологической помощи, я пошел к Виктору, но, увидя мою шерсть,
брат встретил меня сурово. Он сказал, что  это  выявилась  моя  внутренняя
звериная  сущность,  и  просил  впредь  не  являться  к   нему   в   таком
антиобщественном виде. Далее он  выразил  пожелание,  чтобы  я  в  частных
разговорах и анкетах не упоминал о своем родстве с ним, дабы не бросить на
него несмываемую моральную тень. Я  ушел  от  своего  талантливого  брата,
глубоко огорченный тем, что доставил ему неприятность своим посещением.
   В конце концов я решился на беспринципный поступок и  пошел  на  дом  к
Валентину Валентиновичу с просьбой дать мне какое-либо  снадобье,  которое
досрочно освободило  бы  меня  от  шерстеношения.  Но,  увы,  изобретатель
"Прогресс-волосатина" признался мне, что такого средства нет.
   Во время этого посещения я заметил, что Валентин Валентинович  снова  в
шерсти, однако вид у него был грустный. Я его спросил, почему он  невесел,
ведь  теперь,   когда   на   практике   доказано   безошибочное   действие
"Прогресс-волосатина", ему надо только радоваться за себя лично и  за  все
человечество в целом. Но в ответ он скорбно улыбнулся  и  нервным  шепотом
поведал мне о кознях своей жены.
   Оказывается,  жена  изобретателя,  узнав  о   замечательных   свойствах
"Прогресс-волосатина", решила извлечь из этого  препарата  личную  выгоду.
Она заставила Валентина Валентиновича уйти с работы, чтобы он сидел дома и
непрерывно отращивал на себе шерсть, которую она систематически снимала  с
него при помощи ножниц для стрижки овец.  Из  этой  шерсти  она  научилась
вязать свитеры, джемперы и кофточки, которые сбывала на толкучке  и  через
комиссионные магазины. Так было опошлено и скомпрометировано замечательное
научное открытие, и с тех пор я ничего больше не  слыхал  ни  о  Валентине
Валентиновиче, ни о его "Прогресс-волосатине".
   Что касается лично  меня,  то  и  мне  "Прогресс-волосатин"  не  принес
радости.  Когда  через  положенные  два  месяца  шерсть  с   меня   опала,
восстановился  нормальный  волосяной  покров  и  я  снова  начал  посещать
техникум, выяснилось, что я  очень  отстал  и  продолжать  учебу  уже  нет
смысла. Я был отчислен из техникума со справкой об окончании трех курсов и
поступил работать кассиром  в  одну  из  бань  на  Петроградской  стороне.
Зарплата была невелика, но выгода заключалась в  том,  что  при  бане  мне
предоставили отдельную комнатку в семь квадратных  метров.  Комнатка  была
теплая, и для полного уюта в ней не хватало только портрета "Люби - меня!"
- хотя бы одного из тех 848, что покоились в моем родном  доме  под  слоем
обоев.
   Вскоре началась война, на которую я ушел рядовым.  Я  имел  два  легких
ранения, но никаких странных происшествий, подобных тем, которые я описал,
на войне со мной не было. Поэтому не  буду  описывать  этот  период  своей
жизни, а сразу перейду к послевоенным годам.



8. БОЛЬШАЯ БУТЫЛКА

   После демобилизации я вернулся в Ленинград и  снова  поступил  работать
кассиром в баню. Комнатка, в которой я прежде жил, была уже занята, но мне
предоставили жилплощадь в другом  доме,  тоже  на  Петроградской  стороне.
Квартира, куда я  въехал,  состояла  только  из  двух  комнат  -  из  моей
шестиметровой  и  из  двадцатидвухметровой,  где  жила  одна   симпатичная
супружеская  пара.  Муж,  которого  звали   Георгием   Васильевичем,   был
контролером ОТК на каком-то предприятии; ему было уже за сорок. Жена  его,
Марина Викентьевна, работала в библиотеке; ей было за тридцать.  Жили  мои
соседи очень дружно,  а  ко  мне  относились  приветливо,  так  что  в  их
присутствии я забывал о том факте, что я - человек с  пятью  "не".  В  дни
крупных календарных дат они даже приглашали меня за праздничный стол.
   Мне нравилось их  взаимное  уважение  друг  к  другу.  Они  никогда  не
ссорились, и ни разу я не видел их не только пьяными, но и "под мухой". По
праздникам на столе у них стояла бутылка кагора  -  это  был  единственный
спиртной напиток, который они признавали, ибо кагор полезен  для  желудка.
Но выпивали они за весь вечер не больше рюмки на брата,  и  все  потчевали
меня. Но я, как и они, будучи человеком непьющим, тоже больше одной  рюмки
не выпивал. И так мы жили в дружбе и добром согласии четыре года.
   Но, увы, настал день, когда я, помимо своей воли, внес в дружную  семью
раздор и смятение, в результате чего был вынужден со скандалом  и  даже  с
легким увечьем покинуть эту квартиру.
   Расскажу все по порядку.
   В той бане, где я  работал  кассиром,  честно  трудилась  одна  пожилая
банщица предпенсионного возраста. Звали ее  Антонина  Антоновна.  Работала
она в первом женском классе с паром, и обязанности ее состояли в том,  что
она следила за  порядком  в  предбаннике,  принимала  билеты  и  указывала
посетительницам шкафчики для белья.  Она  считалась  очень  добросовестным
работником и всегда выполняла план по вежливости.
   Однажды Антонина Антоновна не явилась  на  работу,  а  затем  известила
начальство, что она серьезно простудилась и находится на бюллетене. А  так
как знали, что живет она одиноко, то решено было проявить к  ней  чуткость
товарищей по работе, то есть написать ей коллективное письмо с  пожеланием
скорого выздоровления  и  навестить  ее  с  каким-либо  пищевым  подарком.
Отнести письмо и подарок поручили мне. Такие общественные задания по линии
заботы о людях давались мне и прежде, так  как  всем  было  известно,  что
человек я холостой и времени свободного у меня больше, нежели у других.
   В ближайший выходной я с утра пошел в гастроном, где приобрел небольшой
торт, коробку конфет "Красный мак", а также несколько апельсинов. Затем  я
направился по адресу, который был указан на конверте письма.
   Дверь мне открыла Антонина Антоновна. Когда я пояснил ей причину своего
посещения, она была тронута заботой о человеке и пригласила меня выпить  в
ее обществе стаканчик чаю. Как оказалось, жила она в  отдельной  квартире,
состоявшей из комнаты, прихожей и кухни. Это  была  часть  бывшей  большой
старинной квартиры, разделенной на две или даже на три и перестроенной.
   За чаем я рассказал  Антонине  Антоновне  последние  банные  новости  и
передал  ей,  кроме  письма,  устные  приветы  от  всех  общих   знакомых.
Разговаривая, я невольно разглядывал комнату. Потолок был лепной, и на нем
виднелись летающие херувимы и лебеди, а что касается обстановки, то она не
соответствовала скромному заработку хозяйки, ибо имелось несколько кресел,
обтянутых  натуральной  кожей,  и  много  шкафов  с  книгами   в   богатых
переплетах. Вдобавок ко всему, в правом углу стояло пианино.
   За чаем Антонина Антоновна поинтересовалась моей жизнью, и я изложил ей
свою  краткую  биографию,   которая,   по-видимому,   произвела   на   нее
положительное впечатление, хоть я и не  утаил,  что  являюсь  человеком  с
пятью "не".
   - Ваше простое лицо и искренняя речь внушают  мне  доверие,  -  сказала
вдруг Антонина Антоновна. - А так как жизнь моя уже на излете, то  я  хочу
поведать вам одну секретную тайну, которая не должна скончаться вместе  со
мной. Но прежде задам вам один интимный вопрос: вы не пьете?
   Я откровенно ответил,  что  я  непьющий.  В  уме  же  я  подумал,  что,
вероятно, сделал упущение, не принеся с собой, в числе  прочих  продуктов,
пол-литра портвейна или вермута. Поэтому  я  добавил,  что  если  Антонина
Антоновна хочет выпить, то я могу немедленно слетать за угол и  купить  за
свой счет бутылку какого-либо вина.
   Но моя собеседница ответила, что она никогда спиртного не пьет и что ее
вопрос, пью ли я, сделан ею из желания предложить мне выпить,  так  как  у
нее есть неплохой ассортимент вин.
   Тогда я ответил, что из уважения к ней я всегда готов выпить рюмочку за
ее здоровье.
   - Подойдите к этой стене, снимите с нее картину, откройте потайной шкаф
и  выберите  себе  бутылку  вина  по  своему  вкусу,  -  сказала  Антонина
Антоновна, указав на левую стену комнаты.
   Я  подошел  к  картине,  изображавшей  красивого  молодого  человека  с
восточными усиками и в белой чалме, снял эту картину со стены и  увидел  в
стене медную ручку, находившуюся на уровне моей головы.
   - Нажмите на ручку четыре раза, - распорядилась Антонина Антоновна.
   Я сделал так, как она велела, и вдруг обои с треском лопнули, по  стене
побежала вертикальная трещина, и открылась  тяжелая  металлическая  дверь.
Моему взору предстал потайной шкаф. В этом шкафу  на  полках  из  красного
дерева стояли ряды бутылок. На каждой из них имелась аккуратная бумажка  с
наименованием вина, и каких только названий там не было!..  Но,  увы,  все
бутылки были пусты, о чем я доложил Антонине Антоновне.
   - Это ничего не значит, - ответила  она.  -  Выберите  себе  бутылку  с
подходящим ярлыком и далее действуйте по моим личным указаниям.
   Тогда я выбрал бутылку с надписью "Кагоръ",  ибо  знал,  что  это  вино
способствует пищеварению.
   - Теперь сходите на кухню и наполните эту бутылку водой из-под крана, -
распорядилась моя собеседница.
   Я удивился такому указанию, но, чтобы не  огорчать  пожилого  человека,
направился на кухню. Там,  отерев  пыль,  я  обнаружил,  что  бутылка  эта
сделана из обыкновенного  стекла.  Внутри  можно  было  заметить  какой-то
красноватый налет, который  не  исчез  и  после  того,  как  я,  сполоснув
бутылку, наполнил ее водой.
   - Что теперь с ней делать? - спросил  я  Антонину  Антоновну,  входя  в
комнату.
   - Поставьте бутылку на подоконник, и пусть  она  там  стоит  семнадцать
минут ноль-ноль секунд, - ответила моя собеседница, взглянув на часики.  -
А  вы  тем  временем  выслушайте  краткую  историю  моей  жизни  и   моего
уникального научного открытия.
   И вот что она мне поведала. Родилась  она  в  Петербурге  в  зажиточной
аристократической  семье  и  училась  в  гимназии  закрытого   типа,   где
обнаружила большие данные ко всем наукам, а в особенности к  химии.  После
окончания гимназии девушка, проявившая  необыкновенные  способности,  была
послана родителями за границу, где она блестяще окончила два университета.
Вернувшись в Петербург, Антонина Антоновна всецело погрузилась  в  научные
исследования. В то время как ее высокопоставленные подруги проводили время
на балах и у модных портних,  она  дни  и  ночи  продуктивно  трудилась  в
химической лаборатории, которую оборудовала в  особняке  своих  родителей.
Будучи очень красивой, она тем не менее категорически отвергала ухаживания
и предложения рук  и  сердец,  которые  исходили  от  различных  блестящих
офицеров, помещиков и крупных фабрикантов.  Некоторые  из  них  кончали  с
собой не в силах выдержать такого удара судьбы.
   Еще в глубоком детстве, проходя на уроке закона божия  евангелие,  юная
Антонина обратила внимание на то, что известный  Иисус  Христос  во  время
свадьбы в Кане Галилейской сумел превратить обыкновенную  воду  в  вино  и
напоить им всех присутствующих. Этот легендарный факт прочно  запал  в  ее
детскую душу, и  теперь,  став  взрослой,  она  решила  при  помощи  науки
осуществить  древнюю  легенду.  Она  хотела,  чтобы  все   люди   получили
возможность пить полезные  и  вкусные  вина  взамен  водки,  которая,  как
известно, до добра не доводит.
   В течение  нескольких  лет  Антонина  Антоновна  день  за  днем  искала
формулу, при помощи которой она смогла бы осуществить свою  мечту.  И  вот
однажды   глубокой   ночью   моей   собеседнице   удалось    синтезировать
универсальный состав, который  преобразовывал  обыкновенную  Н2О  в  вино.
Добавляя к этому составу некоторые микродобавки,  можно  было  варьировать
вкус, цвет и градусность вина.
   Далее Антонина Антоновна  изложила  мне,  что  для  получения  "вечной"
бутылки   необходимо   развести   синтетический   состав   в   специальном
растворителе и налить его в обыкновенную бутылку.  Затем,  поставив  ее  в
муфельную  печь  и  постепенно   повышая   температуру,   нужно   выпарить
растворитель, чтобы состав плотно осел на стенках и дне бутылки и навсегда
приварился к ним. И вот вечная бутылка готова! Теперь, если налить  в  нее
воды и поставить на свет, вода немедленно вступает в реакцию с  химическим
составом - и через семнадцать минут в бутылке будет вино. Его можно выпить
сразу, а можно и сохранить, поставив в темное место.
   - Позвольте задать вам один вопрос, - обратился я к своей  собеседнице.
- Сколько наливов может выдержать такая бутылка?
   - Бутылки хватает приблизительно  на  пятнадцать  тысяч  наполнений,  -
ответила Антонина Антоновна.
   - Антонина Антоновна, вы сделали великое открытие! -  воскликнул  я.  -
Почему вы до сих пор храните его в тайне? Почему вы  не  внедряете  его  в
производство, чтобы широкие массы пьющих могли перейти с  водки  на  почти
бесплатное и безвредное вино?!
   - Слушайте дальше историю моей жизни  и  деятельности,  и  вы  поймете,
почему я храню в тайне секрет производства волшебных бутылок, - с  грустью
в голосе ответила мне Антонина Антоновна. - Увы, мое открытие не  принесло
мне счастья!..
   Далее моя собеседница поведала мне, что, едва она сообщила своему отцу,
видному землевладельцу и  аристократу,  об  этом  великом  открытии,  тот,
вместо того чтобы обрадоваться, разгневался на нее.  Он  сказал,  что  это
изобретение нанесет ему лично крупный ущерб, ибо на  юге  у  него  имеются
виноградники и винные заводы. И еще он сказал, что  если  люди  перестанут
пить  водку,  то  этим  они  нарушат  интересы  государственной   спиртной
монополии. Затем он вызвал священника, и тот провел с Антониной Антоновной
собеседование о том, что она совершает великий грех, желая повторить чудо,
совершенное персонально Иисусом Христом. Священник пригрозил ей отлучением
от церкви и обещал ей вечное местожительство в аду, если она не засекретит
формулу своего изобретения. И тогда, будучи верующей, она дала клятву, что
в течение пятидесяти лет будет хранить свое открытие в тайне и лишь  потом
передаст эту тайну честному доверенному лицу.
   Только раз за истекший  период  времени  нарушила  она  клятву,  и  это
повлекло за собой роковое несчастье. Дело в том, что  после  разговоров  с
отцом и священником Антонина Антоновна прекратила всякие научные занятия и
стала выезжать в свет. На великосветском приеме у аргентинского посла она,
танцуя танго, познакомилась с молодым персидским князем, в результате чего
между ними возникла любовь с первого взгляда и до гробовой  доски.  Вскоре
она уехала с ним в Персию и там, приняв мусульманство, вступила в законный
брак и стала персидской княгиней. Князь был сказочно богат, он  одевал  ее
как куколку, дарил ей бриллиантовые колье, фермуары и диадемы и всегда был
безукоризненно  трезв,  так  как  твердо  придерживался  шариата,  который
запрещает правоверным пить не только водку  и  коньяк,  но  и  все  другие
напитки, имеющие градусность. Но однажды он выпил - и погубил себя.
   Дело в том, что, частично нарушив свою клятву, Антонина Антоновна взяла
с собой в Персию одну из своих  волшебных  бутылок.  Однажды,  когда  юная
княгиня совместно со своим мужем проводила лето  в  роскошной  единоличной
вилле на берегу Каспийского моря, ей пришло в голову угостить князя вином,
чтобы он веселей переносил жару. Князь  принял  из  ее  рук  бокал,  затем
второй - и, почувствовав прилив новых сил, решил пойти  искупаться.  Когда
он отплыл от берега на пятьдесят метров, раздался его крик -  и  князя  не
стало.  К  вечеру  волны  выбросили  на  берег  его  труп.  При   вскрытии
обнаружилось, что алкоголь, принятый князем впервые в жизни,  оказал  свое
роковое действие, в результате чего в воде произошел инфаркт  миокарда  со
смертельным исходом...
   Молодая вдова вернулась в Петербург, где немедленно подала заявление  в
женский монастырь, желая поступить в монахини. Но так  как  в  Персии  она
стала мусульманкой, то в монастырь  ее  не  приняли.  Пока  она  оформляла
документы на обратный переход  в  христианство,  началась  первая  мировая
война, а затем произошла революция, и идти в монастырь Антонине  Антоновне
уже расхотелось. Тогда она решила пойти работать в баню, - тем  более  что
теплый воздух предбанника частично напоминал ей знойный берег  Каспийского
моря, где она сперва нашла  свое  счастье,  а  затем  потеряла  его  через
роковую  бутылку...  И  вот  теперь,  по  прошествии  многих  лет,   когда
предвидится переход на пенсию, а в дальнейшем и в потусторонний  мир,  она
хочет  безвозмездно  опубликовать  свою  формулу.  Но  она  опасается,  не
принесет ли людям вред ее открытие.
   - Я дарю вам эту бутылку для испытания, - закончила она разговор. -  Вы
можете пользоваться ею лично, а можете передарить какому-нибудь достойному
человеку. Если в течение года  этот  сосуд  никому  не  принесет  беды,  я
опубликую свою формулу... Кстати, вино уже готово.
   Взглянув на стоящую на подоконнике бутылку, я убедился, что  она  полна
темно-красного вина. Я налил стопку  и  попробовал.  Вино  было  густое  и
сладкое, с натуральным вкусом и ароматом. Это был  типичный  кагор  высшей
марки.
   Вскоре, поблагодарив свою собеседницу, я аккуратно  закупорил  бутылку,
завернул подарок в газету и отправился домой.
   Через несколько дней я был приглашен моими соседями по квартире на день
рождения Георгия Васильевича. Считая, что лучшего объекта для подарка  мне
не найти, я вручил вечную бутылку юбиляру, предварительно объяснив  способ
получения вина. Супруги были  обрадованы  таким  интересным  подарком,  но
Марина Викентьевна сразу же заявила, что часто использовать им этот  сосуд
не придется, ибо они, слава богу, люди непьющие.  Однако  к  концу  нашего
скромного праздника Георгий Васильевич сделал высказыванье,  которое  меня
несколько встревожило.
   - А ведь винцо-то теперь, выходит, у нас  бесплатное,  -  произнес  он,
обращаясь к своей супруге. - В магазине за такой кагор 22 рублика отвалить
надо, а тут пей - не хочу!
   - Странная логика, - засмеялась в ответ Марина Викентьевна. - Шутник ты
у меня.
   Однако на следующий день выяснилось, что Георгий Васильевич  не  шутил.
Вернувшись с работы и  увидев  своего  соседа  в  кухне,  я  вынужден  был
мысленно признать, что он находится подшофе. Глаза у него были красные,  и
язык слегка заплетался.
   - Сегодня двадцать два рубля сэкономил, - радостно объявил он мне. -  А
если выпивать ежедневно две бутылки,  можно  в  день  сорок  четыре  рубля
экономить!  Значит,  за  месяц  выходит  тысяча  триста  двадцать   рублей
экономии! Замечательное изобретение!
   Вскоре он натренировался выпивать  по  две  бутылки  в  день,  а  потом
перешел на три. Когда жена говорила ему, что это вредно, он доказывал  ей,
что вред невелик, зато сегодня он сберег шестьдесят  шесть  рублей.  Такие
деньги на улице не валяются!
   Однажды утром, собираясь  на  работу,  я  заметил,  что  сосед  мой  на
производство не пошел.
   - Хочу сегодня восемьдесят восемь рублей  сэкономить,  -  подмигнул  он
мне. - Но чтобы поставить этот рекорд, придется на день остаться дома.
   Вскоре Георгии Васильевич вообще  перестал  ходить  на  работу.  Марина
Викентьевна, огорченная его поведением, вынуждена была уехать на  месяц  в
санаторий, чтобы подлечить нервы.
   Пользуясь отсутствием жены, сосед  мой  развернулся  вовсю.  Теперь  он
ежедневно  одолевал  пять  бутылок.  Завелись   у   него   и   алкогольные
дружки-приятели и даже веселые девицы. Бутылка все время была в  действии.
Каждые семнадцать минут кто-нибудь нетвердыми  шагами  топал  на  кухню  и
наполнял сосуд водопроводной водой. Так как  процесс  превращения  воды  в
вино требовал дневного света, то это лимитировало пьющих, но  вскоре  один
из собутыльников Георгия  Васильевича  притащил  откуда-то  сильную  лампу
дневного света, и ночью бутылку стали ставить под эту лампу.  Так  бутылка
перешла на круглосуточную работу. Вдобавок ко всему вышеизложенному дружки
моего соседа додумались разливать кагор в обыкновенные бутылки и продавать
его на рынке, а на вырученные деньги стали покупать водку, что  привело  к
еще большей алкоголизации. Посетители день и  ночь  кричали,  пели  бурные
лирические песни, с притопом  танцевали  западноевропейские  танцы  и  все
время провозглашали тосты за мудрого владельца Большой  Бутылки.  Когда  я
вежливо стучал в стену и просил тишины, они  смеялись  надо  мной  и  даже
угрожали физической расправой.
   Но вот, отбыв срок в санатории, Марина Викентьевна  вернулась  домой  и
застала на своей жилплощади такую печальную картину, что все лечение пошло
насмарку. В повышенном нервном состоянии она вырвала из  рук  мужа  вечную
бутылку и побежала в мою комнату.
   - Это ты, негодяй,  подсунул  моему  мужу  эту  проклятую  посудину!  -
воскликнула она. - Это ты, изверг, споил моего мужа! - И с  этими  словами
она гневно швырнула в меня Большую Бутылку, в результате чего та разбилась
о мою голову, и я упал, обливаясь кровью.
   Осознав свою ошибку, Марина Викентьевна со слезами кинулась  ко  мне  и
начала оказывать первую помощь при несчастных случаях. Но  это  бутылочное
ранение  было  настолько  серьезно,  что  тут  требовалось   вмешательство
специалиста, и я, обмотав голову махровым полотенцем, двинулся в  районную
поликлинику. Там мне сделали перевязку. Когда  врач  стал  писать  историю
болезни, он  спросил,  при  каких  условиях  состоялось  повреждение  моей
головы. Чтобы не подвести соседку, я заявил, что на  меня  напали  уличные
хулиганы, которые затем безболезненно скрылись. Врач этому вполне поверил,
потому что хулиганов у нас хватает.
   Когда я явился на работу с перевязанной головой, меня увидела  Антонина
Антоновна,  изобретательница  Большой  Бутылки.  Она  спросила  меня,  что
случилось, и я поведал ей всю печальную правду.
   - Увы, теперь я понимаю, что мое  уникальное  открытие  может  принести
людям только вред,  -  печально  сказала  она.  -  Рано  еще  человечеству
переходить на бесплатное вино.
   Вскоре я ушел из бани и поступил работать в другое место  и  больше  не
встречал Антонину Антоновну. А не так давно я узнал, что она скончалась. И
так как о Большой Бутылке нигде ничего не слышно, то ясно, что свой секрет
изобретательница унесла в могилу.
   Что касается моих соседей по квартире, то  сразу  же  после  того,  как
бутылка была разбита, Георгий Васильевич перестал пить, вернулся на работу
и честным  трудом  загладил  свои  вынужденные  прогулы.  Между  супругами
восстановился мир, но меня на семенные торжества уже не приглашали. Я  же,
сознавая себя виновником невзгод, обрушившихся на эту дружную семью, решил
уехать, чтобы не  напоминать  своим  присутствием  о  печальных  событиях,
связанных с Большой Бутылкой. Совершив обмен, я переехал  в  шестиметровую
комнату, которая находилась  в  многонаселенной  коммунальной  квартире  в
другом доме и на другой улице.
   Я все о себе да о  себе,  а  ведь  вас,  уважаемый  читатель,  наверно,
интересует мой высокоталантливый брат Виктор.
   После того как явился я к брату в виде шерстеносителя и тем вызвал  его
законное недовольство, я к нему больше не заходил,  чтобы  не  мешать  его
научной деятельности. Но с отцом  я  поддерживал  регулярную  переписку  и
время  от  времени  посылал  ему  небольшие  суммы  из  личного  скромного
заработка. В своих наставительных письмах отец каждый раз  сообщал  мне  о
продвижении Виктора и о его семейных делах.
   Во время войны мой талантливый брат,  как  ценный  корифей  науки,  был
эвакуирован вместе с женой в глубинный  тыл,  где  он  мог,  не  подвергая
ненужной опасности свою жизнь, смело двигать вперед науку. После войны  он
вернулся  в  Ленинград  с  повышением.  Вскоре  отец  сообщил   мне,   что
Перспектива Степановна  подарила  Виктору  двух  полновесных  близнецов  -
мальчика и девочку. Виктор лично зарегистрировал их в загсе, дав им научно
обоснованные имена. Имя мальчика - Дуб! (Дуб! Викторович); имя  девочки  -
Сосна! (Сосна! Викторовна). Эти наименования должны свидетельствовать всем
окружающим о высокой сознательности отца, а в дальнейшем  помочь  детям  в
повышении их авторитета в быту и в учебе.
   Я очень обрадовался за брата - теперь у него есть достойные  наследники
- и написал ему поздравительную открытку. Правда, меня  несколько  удивили
древесные имена, которые мой талантливый брат присвоил моим племянникам, и
встревожили восклицательные знаки, документально прикрепленные  к  каждому
имени. Своими мыслями я письменно поделился с отцом, и вскоре  он  прислал
мне очередное письмо, где рассеял эти мои сомнения. Мягко упрекнув меня  в
том, что я еще не  избавился  от  своих  пяти  "не"  и,  в  частности,  от
недогадливости, отец просто и доходчиво пояснил мне суть дела. Имя Дуб!  -
это не просто дуб, а сокращенный призыв:  "Даешь  улучшенный  бетон!"  Имя
Сосна! - это не просто какая-то там сосна, дико растущая в  лесу,  а  тоже
призыв:  "Смело  овладевайте  современной  научной  агротехникой!"   Таким
образом, мои племянники Дуб! и Сосна!, если взять их порознь, представляют
собой: он  -  промышленность,  она  -  сельское  хозяйство.  А  вкупе  они
знаменуют союз города и деревни.
   В конце своего письма отец призывал меня  скорее  избавляться  от  пяти
"не" и множить скромные успехи, чтобы моему брату не было стыдно за меня.



9. ЗВУЧАЩИЙ ЧЕЛОВЕК

   Переселившись в другую квартиру и переменив место работы,  я  надеялся,
что в новых условиях жизнь моя потечет без всяких срывов и пертурбаций.  Я
теперь  работал  помощником  завскладом  бракованных  силикатных  изделий;
должность эта была спокойная и малоответственная. Что  касается  быта,  то
квартира, несмотря на многонаселенность, отличалась сравнительной тишиной,
и в целом жильцы в ней жили дружно. Таким образом,  теперь  я  отдыхал  от
недавних передряг. Однако для моего корабля судьба готовила новые  мели  и
подводные камни. Неожиданно склад закрылся на капитальный ремонт, мне дали
длительный  отпуск,  и  я   устроился   на   временную   работу   в   одну
геологоразведочную экспедицию.
   Наша  экспедиция  трудилась  в  горах  Кавказа,  а  базировались  мы  в
небольшом горном ауле. В мои обязанности входило готовить  пищу,  а  также
выполнять разные вспомогательные работы. В помощь мне был  придан  местный
горец, парень по имени Орфис. Он был способный и старательный работник и к
тому же хорошо говорил по-русски.
   Однажды началась сильная гроза с ливнем, и продолжалась она целый день.
После этого одна из наших поисковых групп, состоящая из трех  человек,  не
вернулась в срок на базу, и от нее не  было  никаких  вестей.  Группа  эта
работала в дальнем ущелье, и возникло опасение,  что  с  людьми  случилось
какое-нибудь несчастье.
   Так как пропавшая группа в день, когда застала ее  гроза,  должна  была
находиться уже на обратном пути на базу,  то  точного  ее  местонахождения
никто не знал. Поэтому было  решено  послать  две  спасательные  группы  в
разных  направлениях.   В   основную   спасательную   группу   вошли   три
квалифицированных геологоразведчика во главе с опытным проводником. Вторая
группа, на которую возлагалось меньше надежд, составилась  из  меня  и  из
Орфиса, ибо он отлично знал родные горы. Когда я добровольно попросился на
это дело, то  опасался,  что  меня,  ввиду  выполняемой  мной  работы,  не
отпустят,  однако  меня  отпустили  довольно  охотно.   Среди   остающихся
послышались даже грубые намеки  на  некачественное  приготовление  пищи  и
высказывания насчет  того,  что  люди  хоть  ненадолго  отдохнут  от  моей
стряпни.
   Взяв рюкзаки с  консервами  и  медикаментами,  мы  с  Орфисом  вышли  в
северо-западном направлении и долго шли долиной, а затем мои вожатый круто
забрал влево, и мы начали карабкаться в гору. К вечеру вышли мы на зеленый
луг, расположенный среди высоких гор. Здесь стояла такая  тишина,  что  от
нее даже ломило в зубах, как от холодной воды.
   Вскоре на пологом склоне горы я увидал много  серовато-желтых  валунов,
похожих на баранов. Среди них ходил человек и махал не то  кнутом,  не  то
палкой.
   - Что этот человек там делает? - спросил я Орфиса.
   - Это мой прапрадедушка, - ответил Орфис. - Он пасет камни.
   - Бедный старик, - сказал я. - Раз он свихнулся, то  ему  надо  оказать
медицинскую помощь.
   - Он не сумасшедший, - с обидой в голосе возразил  мой  спутник.  -  Он
такой же здоровый умом, как и мы, только он очень старый. Всю жизнь он пас
живых овец, а теперь ноги не те, и вот он пасет камни. Он  не  может  жить
без дела.
   - Почему же он не спустится в долину?
   - Он привык к высоте,  в  долину  он  не  хочет.  Мои  родные  сто  раз
упрашивали его сойти вниз. Много лет назад ему приготовили лучшую  комнату
в доме, всю в коврах, а он ни разу в ней не был. Зимой и  летом  живет  он
здесь в шалаше и спит на овечьей кошме.
   - Может быть, его обидели? - спросил я.
   - Какое там! Все полны к нему почтения, да и сам он любит родню. Но ему
нравится жить здесь.
   Мы подошли к человеку, пасущему камни, и  почтительно  поздоровались  с
ним. Это был глубочайший старик, но он не походил на ходячую развалину. Он
был бодр и приветлив и быстренько сходил в свой шалаш за вином. Мы  втроем
сели на траву и стали поочередно пить сухое  вино  из  бурдюка,  закусывая
каким-то вкусным волокнистым сыром. По-русски старик знал плохо, но  Орфис
служил нам переводчиком, и я, воспользовавшись  этим,  изложил  почтенному
старцу  свою  краткую  биографию,  которую  тот  выслушал  с  интересом  и
сочувствием. Затем он передал мне через Орфиса, что все плохое - к лучшему
и что скоро я найду ту, которой я  предназначен  и  которая  предназначена
персонально мне. А перед этим я прыгну в пропасть, но в миг падения у меня
вырастут крылья.
   За вином и разговором старик не забывал и своего дела. Время от времени
он вставал, брал кнут и быстрым шагом подходил к какому-нибудь из  камней,
окружавших нас. Он цокал языком, что-то строго  выкрикивал  и  замахивался
кнутом на камень. Проделывал он все это всерьез, но как бы и играя.
   - Что он говорит этому камню? -  спросил  я  Орфиса  в  один  из  таких
моментов.
   - Говорит: "Хитрый баран, отбиться хочешь?" - пояснил Орфис.
   Когда мы насытились, я откинулся на траву и задремал, а мой  спутник  и
старик завели какой-то длинный разговор. Потом Орфис сказал мне, что  пора
идти на поиски. Старик посоветовал ему  держать  путь  на  гору,  синевшую
вдалеке.
   - Но скоро ночь, - возразил я. - Мы можем заблудиться.
   - Я знаю здешние горы, - спокойно ответил мне мой проводник.
   Попрощавшись с гостеприимным стариком, пасущим камни,  мы  двинулись  в
путь. Вскоре мы вошли в  горную  котловину  и  пошли  среди  нагромождений
камней. Меж тем стемнело.
   - Мы не потеряем друг друга, - сказал вдруг мой спутник, словно  угадав
мои тайные мысли. И с этими словами он вынул из кармана  небольшой  брусок
какого-то вещества,  похожего  на  воск.  Этим  веществом  он  вдруг  стал
натирать свой лоб.
   - Что это такое? - спросил я.
   - Сейчас узнаешь, - ответил Орфис.
   И  вдруг  послышалась   негромкая,   но   довольно   приятная   музыка,
напоминающая звук пастушеского рожка. Можно было подумать, что в кармане у
моего спутника спрятан маленький транзисторный приемник. Но я-то знал, что
никакого приемника у него нет.
   - Откуда это слышна музыка? - удивленно спросил я.
   - От меня, - ответил Орфис. - Это я звучу. Я натер свой  лоб  секретной
пастой - и  вот  я  звучу  и  буду  звучать  восемь  часов  подряд.  Чтобы
возобновить звучание, достаточно снова натереть лоб.
   Далее  он  объяснил  мне,  что  у  каждого  человека   свой   жизненный
музыкальный ритм и каждый живет согласно этому ритму, но сам его не слышит
и окружающие его тоже не различают.  Секретная  паста  как  бы  превращает
человека в музыкальный инструмент, переводя его внутренний ритм в звуковую
мелодию. Мелодия у каждого своя; отчасти она выявляет внутреннюю  сущность
человека. Нет двух людей с одинаковой  мелодией,  как  нет  двух  людей  с
одинаковыми отпечатками пальцев. В древние  времена  эту  секретную  пасту
применяли пастухи, чтобы не заблудиться в горах. Кроме того, на  звучащего
человека не нападают хищные звери, а если он уснет на траве, то к нему  не
подползет ни одна змея.
   - Но это же замечательное открытие! - воскликнул  я.  -  Почему  о  нем
ничего нет в печати?!
   - Секретная паста - тайна нашего древнего  пастушеского  рода,  -  тихо
сказал Орфис. - Способ ее приготовления известен с  глубокой  древности  и
переходит от старика к старику. Ныне последним хранителем  тайны  является
знакомый вам старик, пасущий камни. Он передаст ее своему сыну, когда тому
стукнет сто двадцать лет. Знайте, что не только секрет приготовления, но и
сама секретная паста никогда никому из  посторонних  не  передавалась,  не
продавалась и не дарилась. - Орфис сделал паузу и продолжал: - Но вы очень
понравились старику, пасущему камни, ваши постоянные неудачи  тронули  его
сердце, и он дарит вам брусок этой пасты в вечное  личное,  индивидуальное
пользование, с правом давать этот брусок во временное  пользование  только
кровным родственникам.
   И с этими словами мой спутник вынул  из  кармана  второй  кусок  пасты,
завернутый в чистую бумагу, и вручил его мне.
   Я был глубоко взволнован этим  ценным  подарком,  но  мне  было  как-то
страшновато испробовать на  себе  его  действие.  "А  что  если  от  меня,
человека с пятью "не", пойдет такая музыка, что хоть святых вон выноси?" -
подумал я.
   Но, преодолев свой страх, я старательно  стал  тереть  лоб  данным  мне
бруском - и вот я зазвучал! К моему душевному облегчению, мелодия, которая
исходила от меня, оказалась хоть  и  не  очень  художественной,  но  и  не
неприятной. Она напоминала мотив не то быстрого фокстрота, не то румбы, не
то краковяка, и, надо отдать справедливость, под нее было  довольно  легко
шагать. От моего спутника слышалась более мелодичная музыка, но ритм у нее
был медленнее, и звучала она тише.
   Благодаря секретной пасте  и  самозвучанию  мы  долго  шли  в  глубокой
темноте, не теряя друг друга из слуха (не скажу "из вида", ибо  видеть  мы
ничего не могли), и вскоре вошли в глубокое ущелье. Вдруг раздался  чей-то
удивленный выкрик: "И какой это кретин забрел сюда с транзистором!"
   Так мы нашли пропавшую было группу геологов, и эти проголодавшиеся люди
с радостью набросились на принесенные нами продукты,  не  дождавшись  даже
обеда, который я хотел приготовить им.
   Вернувшись на базу, я с огорчением узнал,  что,  воспользовавшись  моим
недолгим  отсутствием,  завхоз  срочно  подыскал  повариху   из   местного
населения, а меня зачислил на  должность  кухонного  мужика,  то  есть  ее
помощника, без права приготовления пищи. Обиженный этой несправедливостью,
я попросил дать мне расчет, который мне и дали без долгого  сопротивления.
Получив причитающиеся мне  деньги,  я  направился  в  ближайший  курортный
город, который условно назову так: Отдыхалинск-Обманулинск. В этом  городе
был аэропорт, и оттуда я намеревался отбыть в Ленинград.
   Когда я стоял на аэровокзале в  очереди  за  билетом,  ко  мне,  плача,
подошла симпатичная на вид курортница и, отозвав меня в сторонку, сказала,
что ее жестоко обокрали и у нее не  хватает  десяти  рублей  на  билет  до
Владивостока, где ее маленькая дочь лежит в больнице, так как  попала  под
автомашину. Тронутый натуральным  горем  этой  симпатичной  курортницы,  я
решил ей помочь и дать взаймы недостающую десятку. На руках у меня имелось
сто девять рублей,  причем  сто  -  одной  купюрой,  и  поэтому  я  сказал
незнакомке, что сейчас схожу в ресторан  разменять  эту  бумажку  и  затем
вручу ей нужную сумму.
   - О, не беспокойтесь, мой спаситель! - воскликнула эта  симпатичная  на
вид женщина. - Я сама разменяю вашу  сотнягу  и  моментально  принесу  вам
сдачу.
   Взяв деньги, эта  женщина  пошла  их  разменивать.  Но  больше  она  не
появлялась, и вскоре я понял, что под ее симпатичной внешностью скрывалась
аферистка и обманщица.
   Я прямо-таки не знал, что  делать.  Слать  телеграммы  о  помощи  своим
ленинградским знакомым было как-то неловко.  Обращаться  к  брату  мне  не
хотелось в связи с тем, что в семье его теперь имелись Дуб! и Сосна!,  так
что расходы,  естественно,  возросли;  да  и  вообще  нетактично  было  бы
отрывать моего талантливого брата от его научных  мыслей  такой  будничной
просьбой. И вот я решился позаимствовать денег у отца, тем более  что  сам
при всяком удобном случае помогал ему  материально.  Поэтому  я  послал  в
Рожденьевск-Прощалинск телеграмму такого содержания: "Потерял деньги прошу
пятьдесят заимообразно востребования".
   Ночь я провел  в  городском  саду  Отдыхалинска-Обманулинска,  а  утром
явился на почтамт и, предъявив свой паспорт, спросил, нет ли мне перевода.
   - Вам ничего нет, - сочувственно сказала  девушка  в  окне.  -  Но  нам
пришла одна странная телеграмма, и я каждого спрашиваю, не ему ли это? Она
адресована так: "Человеку с пятью "не".
   - Эта телеграмма именно мне! - воскликнул я. - Это я и есть  человек  с
пятью "не".
   Текст телеграммы был такой: "Где потерял там и найди твой отец".
   Строгий, но справедливый ответ отца на мою бестактную просьбу  ошеломил
меня и погрузил в недоумение. Истратив на еду последние имевшиеся  у  меня
деньги, я  весь  день  пробродил  по  улицам  Отдыхалинска-Обманулинска  в
состоянии печали, а когда стемнело, зашел в сад при одном доме  отдыха.  Я
надеялся заночевать там на скамье и решил ждать  отбоя,  когда  отдыхающие
перестанут гулять и развлекаться и пойдут на ночлег. Но пока  что  в  саду
было очень людно, и вокруг танцевальной площадки толпилось множество  пар.
Однако не слышалось никакой музыки, и это меня удивило.
   Вдруг на эстраду вышел администратор дома отдыха и заявил, что  штатный
баянист  товарищ  Ухоморов  неожиданно  заболел,  в  связи  с  чем   танцы
отменяются.  Послышался  гул  недовольства.  Раздавались  даже  конкретные
угрозы по адресу администратора с обещанием побить его за  плохое  ведение
культработы.
   И вот именно в этот момент  мне  стал  ясен  сокровенный  мудрый  смысл
отцовской телеграммы. Пробившись сквозь толпу к  эстраде,  я  поднялся  на
пять ступенек, подошел к администратору и предложил  ему  свои  услуги.  Я
честно заявил, что модных танцев, вроде рок-н-ролла и твиста, исполнять не
могу, но для невзыскательной публики моя музыка вполне подойдет.
   - Вас послал ко мне сам бог! - в радости  воскликнул  администратор.  -
Каковы ваши условия?
   - Я озвучу у  вас  пять  танцевальных  вечеров,  а  за  это  вы  будете
качественно кормить меня в течение пяти суток, а  также  предоставите  мне
кров, а затем купите авиабилет до Ленинграда, - так заявил я.
   -  Согласен,  голубчик!  Согласен!  Приступайте  к  игре!..   Где   ваш
инструмент?
   - Я сам себе инструмент, - ответил я  и,  вынув  из  кармана  секретную
пасту, начал натирать лоб.
   Когда я зазвучал, пары приступили  к  танцам.  Музыка  моя  всем  очень
понравилась,  и  танцевальный  вечер  затянулся  до   поздней   ночи.   Он
продолжался бы и дольше, но администратор вежливо увел меня с эстрады, ибо
отдыхающим пора было идти в свои спальни. Меня же накормили  до  отвала  и
поместили на ночлег в отдельный домик, где имелся бокс-изолятор. Это  было
сделано для того, чтобы я своей музыкой не мешал  спать  отдыхающим.  Ведь
секретная паста действует в течение восьми часов, и я  все  еще  продолжал
звучать.
   Весть   о   самозвучащем   человеке   быстро   распространилась   среди
курортников, и когда на следующий день я явился на танцплощадку, она  была
переполнена. А еще через день весь сад был битком набит любителями  музыки
и танцев, которые пришли сюда со всего  Отдыхалинска-Обманулинска.  И  все
три следующие дня, где б я ни появился, за мною следом шла  толпа,  слушая
меня, распевая и пританцовывая на ходу. У  людей  уже  успел  выработаться
условный рефлекс, и поэтому даже в те  часы,  когда  я  не  звучал,  людям
казалось, что я звучу, и при виде меня они пускались  в  пляс  и  начинали
петь и веселиться.
   Популярность моя стала настолько велика,  что  в  меня  влюбилась  одна
интеллигентная курортница по имени Муся. Она даже не прочь была  пойти  за
меня замуж, но, когда я поведал ей свою  краткую  биографию,  разговора  о
браке она больше не возобновляла. Увы, с женщинами мне  всегда  не  везло,
как, впрочем, и во всем остальном. Но в моей душе всегда жил мой  идеал  -
прекрасная "Люби - меня!", портрет которой в  количестве  848  экземпляров
украшал когда-то стены моей комнаты.
   Когда миновало пять дней, администратор  честно  вручил  мне  билет  на
самолет до Ленинграда, добавив три рубля на такси  и  на  прочие  дорожные
расходы. В знак благодарности и сверх договора он  подарил  мне  альбом  с
видами  Отдыхалинска-Обманулинска,  собственноручно  расписавшись  на  его
первой странице.



10. ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

   Когда я вернулся  в  Ленинград,  меня  ждало  радостное  известие.  Мой
многоталантливый брат Виктор прислал мне письмо. Оно начиналось так:

   КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ
   Настоящим сообщаю и заявляю, что в субботу ко мне имеет  честь  прибыть
отец, дабы порадоваться и отдать должное  моим  творческим  достижениям  в
области науки и семейного быта, и пробыть  на  моем  иждивении  и  пищевом
довольствии 7 (семь) суток.
   Приглашаю и тебя явиться ко мне в субботу к 19:00 и пробыть  до  20:00,
присоединившись к ликованию отца и имея на своем организме ботинки, брюки,
пиджак, рубашку и прочие принадлежности человеческого туалета...

   Дальше  шли  непонятные  для  меня  научные  фразы,  но  первая   часть
корреспонденции была совершенно ясна: я приглашен братом в гости!
   Тщательно подготовившись к посещению Виктора, я явился к нему  точно  в
указанное время. Не буду описывать своей радости при виде  отца  и  брата,
которые оба выглядели очень молодо для своих лет. Мои  племянники  Дуб!  и
Сосна! тоже произвели на меня весьма приятное впечатление.
   В красивой квартире брата за эти годы стало еще больше солидной  мебели
и ковров: кое-где ковры висели даже в  два  слоя.  В  кабинете  тоже  были
перемены: прежде там висел один  портрет  Виктора  в  окружении  портретов
разных знаменитых ученых и изобретателей, теперь же на всех стенах  висели
только изображения Виктора в разных позах и  вариантах,  а  все  остальные
ученые были аннулированы. Уже по одному этому факту я понял, как  возросла
роль моего брата в науке.
   Ужин прошел в культурной и  дружеской  обстановке,  причем  я  старался
говорить поменьше и внимательно слушал отца и Виктора, которые давали  мне
дельные советы в  порядке  моего  избавления  от  пяти  "не".  А  когда  я
рассказал о секретной пасте, Виктор проявил к ней интерес и предложил  мне
продемонстрировать ее действие.
   Вынув из кармана пасту, я тщательно натер ею свой лоб и зазвучал.  Отец
и брат прекратили разговор и внимательно слушали меня.  Только  глухонемая
Перспектива Степановна лежала на кушетке в красивой позе  и  не  принимала
участия в прослушивании.
   - Я тоже хочу звучать, - сказал мне вдруг брат.  -  Мне  завтра  доклад
надо делать перед начальством, так я хочу, чтоб от меня  не  только  слова
шли, а и музыка. От тебя чечетка  какая-то  идет,  а  от  меня,  по  моему
служебному положению, должна  хорошая  музыка  выделяться.  Я  на  Баха  и
Бетховена тяну.
   Я сказал брату, что, к сожалению, не имею права подарить ему  секретную
пасту, но с удовольствием одолжу ее ему на один день.
   Через день, когда я зашел к Виктору, он, возвращая мне секретную пасту,
сердито сказал:
   - Ты мне вредную вещь подсунул! Навредить захотел крупному ученому!  На
тебя бы надо "заяву" куда следует написать!
   И  далее  брат  гневно  рассказал  мне,  что,  прибыв  в  свое  научное
заведение, он, перед тем как делать доклад, натер  лоб  этой  пастой  -  и
вдруг от него стала исходить такая неблагозвучная музыка, что ему пришлось
поспешно уйти с кафедры и запереться в туалете и просидеть там не евши  не
пивши восемь часов, пока он не перестал выделять звуки.
   Этот неприятный случай с моим ученейшим братом глубоко поразил меня.  Я
немедленно понял, что у секретной пасты имеется крупный недостаток: она не
всегда вызывает ту музыку, которая заключена в данном  человеке,  и  может
создать о нем неверное  впечатление,  как  это  и  случилось  с  Виктором.
Поэтому я решил избавиться от этой пасты, чтобы впредь она никого не могла
подвести. Завернув подарок старца, пасущего камни, в бумагу и  привязав  к
этому пакету камень, я бросил секретную пасту в Неву с  Дворцового  моста.
Совершая этот акт справедливости, я не испытал никакой радости, но считаю,
что поступил правильно.



11. ТНВ

   Вскоре я устроился на одно предприятие помощником агента по  снабжению.
Зарплата была  невелика,  но  зато  у  меня  оставалось  много  свободного
времени, которое я мог посвятить самообразованию, то есть  чтению  научной
фантастики. В нашей коммунальной квартире все  было  в  основном  чинно  и
мирно. Правда, один из самых тихих жильцов  выехал  в  порядке  обмена,  и
теперь его комнату занял молодой холостяк, преподаватель математики. Звали
его Алексей Алексеевич. Это тоже был очень спокойный  человек,  его  и  не
слышно было. Днем он преподавал в каком-то институте, а вернувшись  домой,
до глубокой ночи сидел в своей комнате над бумагами и книгами и все что-то
там вычислял.
   Однажды, зайдя к нему, чтобы попросить  пятерку  до  получки,  я  успел
разглядеть эту комнату. Обстановка поражала своей скромностью, но во  всем
был удивительный порядок, и очень много  было  книг.  Рядом  с  письменным
столом стоял другой стол, на котором  красовалась  какая-то  машина  -  на
манер пишущей, только много больше размером. Алексей  Алексеевич  объяснил
мне, что это электронно-аналитический  вычислитель  его  конструкции.  Что
касается стен комнаты,  то  их  Алексей  Алексеевич  оклеил  чистой  белой
бумагой, на которой затем своей  рукой  вывел  бесконечные  ряды  чисел  и
многоэтажных формул.
   Новый жилец  немедленно  откликнулся  на  мою  просьбу  и  безо  всяких
разговоров вручил мне пятерку, а затем спросил меня, не нуждаюсь  ли  я  в
большей сумме, нежели пять рублей ноль-ноль копеек.
   Я ответил, что после некоторых неудач, перенесенных мною,  я,  конечно,
хотел бы, в принципе, иметь на  руках  больше  денег,  нежели  имею  их  в
настоящее время. Однако я всегда беру взаймы ровно столько,  сколько  могу
отдать. Пользуясь случаем, я рассказал Алексею Алексеевичу краткую историю
своей жизни, которую он выслушал с должным вниманием.
   - Да, вам надо помочь, - задумчиво сказал он.
   - Нет, с меня хватит пяти рублей, - повторил я. - Я не беру без отдачи.
   -  Ради  бога,  не  обижайтесь,  -  успокоительно  произнес  мой  новый
знакомый. - Пятерку вы  мне  вернете,  я  вовсе  не  собираюсь  заниматься
частной благотворительностью. И все же я вам помогу.  Я  вас  поставил  на
очередь, зайдите ко мне через двадцать семь дней. - Сказав это, он  что-то
записал в своем блокноте.
   - Но  как  вы  мне  поможете,  если,  как  я  вижу  по  вашей  скромной
обстановке, вы сами человек небогатый? - с удивлением спросил я.
   - Я мог бы быть очень богатым в денежном отношении,  но,  во-первых,  я
считаю нечестным использовать  для  своего  обогащения  имеющиеся  у  меня
возможности, а во-вторых, деньги меня просто не  привлекают.  Мне  хватает
того, что у меня есть. Чем проще моя пища, одежда и мебель,  тем  легче  я
себя чувствую, тем свободнее работает мой мозг...
   Выслушав эти слова моего собеседника, я подумал,  что  у  него  не  все
дома. Ну как это можно помогать людям деньгами, самому не имея денег?!
   Однако не прошло и недели, как я убедился в том, что Алексей Алексеевич
сказал мне чистую правду. Более того: вскоре выяснилось, что он гениальный
математик и изобретатель и, сверх того, замечательный человек.
   Выяснилось это вот как.
   Я уже упоминал о том, что коммунальная квартира,  в  которой  я  теперь
жил, была тихой и состояла, в общем, из достойных людей. Но, к  сожалению,
нет такой бочки меда, в которой не имелось бы  хоть  чайной  ложки  дегтя.
Жила в нашей квартире одна состоятельная женщина, которая,  как  говорили,
нажила состояние нечестным путем. У нее было много денег, но она  скрывала
это и старалась жить скромно. При этом была она очень завистлива, и  когда
кто-нибудь приобретал себе какую-нибудь вещь, то от зависти она заболевала
на день, на два, а то и на неделю, в зависимости от стоимости  и  качества
вещи. Она ненавидела всех людей, и  жители  квартиры  за  глаза  звали  ее
Вредбабой.
   И проживала в квартире одна тихая  пожилая  женщина  по  имени  Варвара
Константиновна  со  своим  сыном  Валерием,   студентом   политехнического
института. Варвара Константиновна уже двадцать лет была  вдовой;  работала
она делопроизводителем в какой-то стройорганизации. И вот однажды, получив
на работе премию, она купила в  подарок  сыну  небольшой  письменный  стол
ценой в сорок шесть рублей пятьдесят копеек. А чтобы освободить место  для
этого стола, она, с согласия жильцов, вынесла из комнаты старинный комод и
поставила его в прихожей.
   Узнав о покупке, Вредбаба заболела на  два  дня,  а  выздоровев,  стала
ежедневно придираться к Варваре Константиновне, требуя,  чтобы  та  убрала
комод из прихожей.
   Варвара Константиновна и сама была бы рада избавиться от комода и  даже
вывесила объявление о продаже, но никто не торопился его покупать,  потому
что сейчас  такие  старинные  вещи  совсем  не  в  моде.  Однако  напрасно
втолковывала она это Вредбабе, и напрасно жильцы в один голос  утверждали,
что вещь им ничуть не мешает, - нет, Вредбаба и слушать ничего не хотела и
даже подала заявление в домохозяйство.
   И вот однажды вечером все жильцы собрались в прихожей  и,  позвав  туда
Варвару  Константиновну,  спросили  ее,  во  сколько  оценивает  она  свой
старинный комод. Та честно ответила, что  больше  двадцати  рублей  он  не
стоит.
   Тогда все жители квартиры скинулись кто по два, а кто и по три рубля  и
коллективно купили у Варвары Константиновны комод, а  затем  взяли  его  в
топоры и дружно разрубили на части, чтобы легче было вынести в  подворотню
все доски и щепки.
   Вредбаба, выйдя на шум из своей комнаты, стала в стороне и, уперев руки
в боки, с торжествующей усмешкой смотрела на всю эту процедуру.
   - Вот и вышло по-моему! -  громко  сказала  она,  когда  были  вынесены
последние обломки комода.
   Тогда Алексей Алексеевич строго посмотрел на Вредбабу, но ничего ей  не
сказал, а обратился к Варваре Константиновне и вежливо пригласил ее  зайти
к нему в  комнату.  Меня  он  тоже  попросил  зайти  к  нему  и  быть  его
ассистентом на протяжении трех-четырех часов.
   Далее Алексей Алексеевич вежливо усадил Варвару Константиновну  в  свое
единственное кресло и задал ей ряд устных вопросов.
   - Для чего это  вы  меня  расспрашиваете?  -  поинтересовалась  Варвара
Константиновна.
   - Я хочу помочь вам, -  ответил  Алексей  Алексеевич.  -  Но  помощь  я
оказываю только тем людям, которые не обратят  ее  во  вред  ни  себе,  ни
другим. Теперь я убедился, что вы честный и порядочный человек, и  поэтому
помогу вам. Прошу вас пока ни  на  что  не  тратить  те  двадцать  рублей,
которые вы получили за комод.
   Когда Варвара Константиновна вышла,  Алексей  Алексеевич  включил  свою
электронно-аналитическую машину, нажав какие-то клавиши, а  меня  попросил
сесть перед ней и записывать в три  колонки  числа,  появляющиеся  в  трех
окошечках: зеленом, красном и голубом. Сам он разложил на  столе  какие-то
таблицы и схемы и стал выводить всякие знаки и формулы и чертить кривые.
   Так продолжалось полтора часа. Я уже исписал 17  листов,  как  вдруг  в
аналитической машине что-то зафырчало, и свет в зеленом окошечке  сменился
желтым, в красном окошечке - синим, а голубое осталось голубым, но  вместо
цифр там появилась надпись: ВЕРОЯТНОСТЬ В ПРОСТРАНСТВЕ ИСЧЕРПАНА.
   - А теперь что делать? - спросил я Алексея Алексеевича.
   -  Ведите  запись  на  новых  листах  в  две  колонки,  -  распорядился
математик.
   Через полчаса  в  синем  окошечке  появилась  надпись:  ВЕРОЯТНОСТЬ  ВО
ВРЕМЕНИ ИСЧЕРПАНА.
   - Теперь пишите в одну  колонку  на  новых  листах,  -  сказал  Алексей
Алексеевич.
   Через двадцать три минуты машина выключилась сама.  Алексей  Алексеевич
предложил мне стакан чаю  и  рассказал  кое-что  о  себе.  Оказывается,  с
детства его интересовали случайности. Уже в детском садике его  привлекали
не игры, а так называемая теория игр. Все  свободное  время  он  занимался
только тем, что подбрасывал пятачок, желая добиться,  чтобы  он  пять  раз
подряд выпал решкой. Уже тогда юный Алеша пришел к выводу, что  все  мы  -
пловцы в океане случайностей. Мы этого не замечаем потому, что  как  любое
вещество состоит из атомов, так наша жизнь и все окружающее нас соткано из
случайностей. Случайность кажется нам случайностью только тогда, когда она
выделяется из привычного  ряда  случайностей.  Так,  если  плотно  сложить
остриями вверх 100.000.000.000 иголок, то мы сможем ходить по ним  босиком
и танцевать на них, не поранив ног. Но одна  иголка,  выделенная  из  этих
100.000.000.000, может больно вонзиться нам в тело.
   Далее Алексей Алексеевич объяснил мне, что в океане  случайностей  есть
свои течения, и если изучить  их,  то  можно  плыть  в  бесконечную  даль,
открывая новые материки.
   Попив чаю и побеседовав, мы снова приступили к делу и работали еще час,
а затем мой собеседник сказал,  что  теперь  он  займется  этой  проблемой
единолично. Он взял листы с  моими  записями  и  начал  их  просматривать,
подчеркивая одни числа красным карандашом, другие - зеленым,  а  третьи  -
синим.  Затем  он  вынул  из-под  кровати  большой  и  очень  точный  план
Ленинграда и расстелил его на широкой чертежной доске. На план он  наложил
чистую кальку и стал чертить на ней синей тушью какие-то  сложные  кривые.
Затем на эту кальку он наложил вторую  и  начал  чертить  на  ней  красной
тушью. Затем он наложил на эти чертежи третью  кальку  и  работал  на  ней
черной тушью, причем здесь линии были уже гораздо проще, и все они сошлись
в одной точке.
   - Вот и найдена ТНВ, -  удовлетворенно  сказал  Алексей  Алексеевич  и,
проткнув эту точку рейсфедером, снял все три кальки  с  плана  Ленинграда.
Затем, взяв лупу, обвел на плане след укола маленьким зеленым  кружком.  -
ТНВ здесь, - повторил он. - На Выборгской стороне.
   - Что это за ТНВ? - поинтересовался я.
   - ТНВ - это Точка Наибольшей Вероятности, - ответил математик.
   И с этими словами он записал на бумажку  улицу,  номер  дома  и  время:
двенадцать часов восемь минут. Эту бумажку он передал мне.
   - Пусть завтра точно в указанное здесь  время  и  точно  по  указанному
здесь  адресу,   где   должна   находиться   сберкасса,   явится   Варвара
Константиновна и купит  облигацию  трехпроцентного  займа,  серия  которой
кончается цифрой семь.
   На  следующий  день,  выполняя  совет  Алексея   Алексеевича,   Варвара
Константиновна отправилась на Выборгскую сторону,  и  на  указанной  улице
нашла сберкассу, и точно  в  указанное  время  купила  облигацию,  которая
кончалась на указанную цифру семь.
   Через неделю состоялся тираж, а когда через несколько дней после тиража
появилась  таблица  выигрышей,  Варвара  Константиновна  убедилась  своими
глазами, что она выиграла пять тысяч рублей. И  разумеется,  первым  делом
она кинулась благодарить Алексея Алексеевича.
   - Не стоит благодарности, - вежливо ответил ей молодой математик. -  По
мере сил я стараюсь исправлять ошибки Фортуны и  направлять  выигрыши  тем
людям, которые в них действительно нуждаются.
   На выигрыш Варвара Константиновна, кроме всякой одежды для себя  и  для
сына, купила электрополотер, электропылесос, телевизор "Волна", стиральную
машину "Рига-55", радиолу "Мелодия" и  магнитофон  "Астра-2".  Все  жильцы
были рады, что этой скромной женщине привалили такие деньги, а Вредбаба от
зависти  так  серьезно  заболела,  что  ее  увезли  в  больницу,  где  она
скончалась. На похоронах ее присутствовали только два человека: дворничиха
и паспортистка, да и то в порядке профсоюзной  заботы  о  людях.  А  когда
вскрыли  комнату,  где  она  жила,  там   обнаружили   столько   денег   и
драгоценностей, что на них можно было  купить  сто  телевизоров  и  тысячу
стиральных машин.
   Что касается меня, то мне Алексей Алексеевич помог выиграть 1000  (одну
тысячу) рублей. Часть денег я послал отцу, а на остальные приоделся, купил
кресло-кровать и почти целиком залечил свои финансовые раны.  Более  того,
Алексей Алексеевич обещал к  лету  выиграть  мне  мотоцикл  и  посоветовал
заблаговременно поступить на курсы водителей, что я и сделал.
   В последующие недели и месяцы Алексей Алексеевич не  раз  совещался  со
мной, следует ли оказывать помощь тому или иному человеку, и почти  всегда
принимал мои оценки во внимание. Но когда однажды я завел речь  о  Викторе
и, как умел, рассказал о его крупном научном значении, а также о том,  что
его дети Дуб! и Сосна!, очевидно, вызывают дополнительные расходы, Алексей
Алексеевич в довольно резкой форме  отказался  помочь  моему  талантливому
брату, чем я был очень огорчен.
   Однажды я поинтересовался, каким путем пришел Алексей Алексеевич к идее
предсказания  выигрышей.  Он  мне  ответил,  что  идея  эта   побочная   и
третьестепенная по значению. Возникла она в процессе его работы над  более
важной проблемой. Тут он стал мне объяснять, что это  за  проблема,  но  я
сидел как попка, ничего не понимая. Я ему честно сказал об  этом  и  задал
более простой вопрос: может ли он предсказывать то, что не имеет отношения
к цифрам; короче говоря, не может ли он сделать мне прогноз  моей  будущей
жизни  и  дать  мне  надежду,  что  мои  вечные  неудачи  и   неприятности
когда-нибудь прекратятся.
   Молодой математик даже с некоторой обидой ответил, что он не гадалка  и
имеет дело только с числами. Но затем он заинтересовался моим  вопросом  и
дал распоряжение, чтобы я  составил  ведомость  своих  минувших  жизненных
событий, и каждое неприятное событие оценил, как - 1; -2; -3; -4;  -5,  по
степени его неприятности, а каждое радостное, как +1; +2; +3; +4;  +5,  по
степени радости. Вскоре я представил ему такую рапортичку, и  он  запустил
данные в  свою  счетно-аналитическую  машину.  Через  полчаса  она  выдала
результат,  который  читался  так:  -1;  -2;  -1;  -2;  -3;  -4;  -2;  -3;
(-5=+-5=+5) +5+5+5+5+5+5+5+5+5+5+5+5; 0.
   - Устами вашей бы счетно-аналитической машины да мед пить! - воскликнул
я. - Ведь, насколько я понимаю в цифрах, меня, после многих неприятностей,
к которым я  уже  привык,  ждет  безоблачная,  счастливая  жизнь!  Но  что
означают эти пятерки в скобках?
   -  Сам  не  пойму,  -  ответил  Алексей  Алексеевич.  -  Возможно,  тут
учитывается какое-то очень кратковременное событие,  в  процессе  которого
пятерка поменяет свой знак. Но точно я ничего сказать не могу, да и вообще
прошу вас не придавать значения этому  прогнозу.  -  С  этими  словами  он
порвал бумажку с выданными машиной цифрами и перевел разговор  на  другое.
Мне показалось, что молодому математику этот прекрасный прогноз чем-то  не
понравился.


   К началу лета я успешно окончил мотокурсы. И вот однажды, незадолго  до
тиража денежно-вещевой лотереи,  Алексей  Алексеевич  вывел  мне  ТНВ  для
приобретения  лотерейного  билета,  по  которому  я  должен  был  выиграть
мотоцикл.
   Когда к пятнадцати часам тридцати восьми минутам я явился по указанному
Алексеем Алексеевичем адресу на одну из улиц возле Варшавского вокзала,  я
с удивлением увидел, что в  угловом  доме,  номер  которого  дал  мне  мой
доброжелатель, сберкассы не имеется. Не  было  там  и  магазина,  в  кассе
которого я мог бы приобрести лотерейный билет.
   Огорченный тем, что система молодого математика дала осечку, я, понурив
голову, медленно побрел восвояси, но не успел сделать и  двух  шагов,  как
кто-то легонько потянул меня за рукав.
   - Слушай, друг, купи у меня лотерейный билет! - услыхал я хриплый голос
и, обернувшись, увидел мужчину средних лет с дымными от перепоя глазами.
   - Купи, друг, билет, - снова обратился ко мне незнакомец. - Мне  кружка
пива требуется, голова гудит!
   Я мгновенно понял, что и на этот раз ТНВ  была  верной  и  что  система
Алексея Алексеевича не дает осечек. Вынув один рубль, я за так вручил  его
жаждущему опохмелки и дружески сказал ему, чтобы свой билет он  никому  не
продавал, ибо по нему он выиграет мотоцикл.
   - Спасибо, милостивец! - воскликнул незнакомец. - Учту твои указания!
   Вернувшись домой, я рассказал об этом случае Алексею Алексеевичу, и тот
вывел мне другую ТНВ, где я на следующий день  купил  билет,  по  которому
выиграл мотоцикл с коляской.
   Коляска мне не так уж и нужна была, ведь я ходил в холостяках, и некого
было мне возить в мотоколяске. Где-то там, под обоями,  на  стене  комнаты
моего детства, красовался в 848 экземплярах  портрет  прекрасной  "Люби  -
меня!". Но  я  полагал,  что  мне,  человеку  с  пятью  "не",  никогда  не
встретиться со своей мечтой.
   И все-таки, когда мне дан был отпуск и я отправился  в  мотопутешествие
на юг, я не отделил коляску от мотоцикла.



12. ЭМРО

   ...Я спешил вовремя вернуться в Ленинград из отпуска. Двое суток я гнал
свой мотоцикл на полном газу, а ночевал в придорожных  кустах.  На  третьи
сутки я так устал, что, когда на пути мне попался город, я решил отдохнуть
в нем. Город этот, ввиду того что  в  нем  развернулись  важные  для  меня
события, условно назову так: Надеждинск-Исполнительск.
   На главной улице я остановил мотоцикл и спросил прохожего, как проехать
к гостинице. Тот мне сразу же указал дорогу к  новому  одиннадцатиэтажному
зданию, которое было видно со  всех  улиц  и  являлось  гордостью  жителей
Надеждинска-Исполнительска.
   Хотя я пишу правдивую историю своей жизни, а  вовсе  не  фантастику,  и
знаю, что свободных  номеров  в  гостиницах  никогда  нет,  но  все  же  я
направился к этому зданию. Конечно, я не  рассчитывал  на  койкоместо,  но
надеялся поставить мотоцикл в  гостиничном  дворе,  а  затем  подремать  в
вестибюле. Это мне удалось, и вскоре я,  положив  у  ног  рюкзак,  спал  в
уютном гранитолевом кресле среди  командировочных,  ожидающих  очереди  на
проживание в номерах. И вдруг я почувствовал, что  кто-то  мягко  коснулся
моего плеча, и проснулся. Передо мной стоял человек на  вид  лет  тридцати
пяти с умным и симпатичным лицом.
   - Товарищ, идемте ко мне в номер, там имеется свободная раскладушка,  -
сказал незнакомец.
   - Но у меня нет командировочного удостоверения, - ответил  я,  не  смея
верить в такую сказочную удачу.
   - Это ничего не значит. Сейчас вас оформят.
   Незнакомец  подошел  со  мной  к  окошечку   администратора,   и   меня
действительно оформили без всяких  разговоров.  И  вот  я  с  этим  добрым
человеком поднялся в лифте на одиннадцатый этаж, где находился его  номер.
По пути я спросил  его,  почему  он  захотел  помочь  именно  мне,  совсем
незнакомому человеку.
   - В связи с наплывом  туристов  проводится  уплотнение,  и  мне  хотели
подселить какого-то типа с гнусавым транзистором на боку, я же терпеть  не
могу этих безмозглых шарманщиков. А так как у меня номер одноместный, то я
имею право выбирать  себе  соседа.  И  вот  я  спустился  в  холл  и  стал
рассматривать людей. Честное и простодушное выражение вашего  лица  решило
мой выбор... Но, надеюсь, в вашем рюкзаке нет транзисторов, магнитофонов и
прочих шумовых приборов?
   - Нет, - ответил я, - я и сам люблю тишину.
   - Значит, я не ошибся в вас! - с чувством сказал добрый незнакомец. - А
вот и наш номер.
   Мы вошли в небольшую комнату под N_1155, и мой вожатый  указал  мне  на
раскладушку.
   - Извините, что сам я буду спать не на этой жалкой  раскладушке,  а  на
нормальной кровати, - вежливо сказал он. - Но в этом для  вас  нет  ничего
обидного, так как я намного старше вас.
   - Вы... Вы старше меня? - удивился я. - Но мне сорок девять лет! А  вам
- от силы лет тридцать пять.
   - Мне шестьдесят три года, - спокойно ответил  мой  новый  знакомый.  -
Если не верите, вот вам мой паспорт.
   Я заглянул в документ и своими глазами убедился,  что  мой  собеседник,
которого, судя по паспорту, зовут Анатолием  Анатольевичем,  действительно
на четырнадцать лет старше меня.
   - Но почему вы так молодо выглядите?  -  спросил  я.  -  Ведь  даже  на
фотокарточке в паспорте вы выглядите значительно старше.
   - В паспорте - старый фотоснимок, это я снимался три года тому назад, -
сказал мой странный знакомый. - За эти годы я помолодел.
   - Ничего не понимаю! - воскликнул я. - Все люди с годами стареют, а  вы
молодеете!..
   - Мой молодой и бодрый  вид,  а  также  молодая  ясность  моего  ума  -
побочный результат действия ЭМРО, - ответил мне мой однокомнатник.
   - Что это за ЭМРО? - заинтересовался я.
   - ЭМРО - это ЭЛИКСИР МГНОВЕННОЙ РЕГЕНЕРАЦИИ ОРГАНИЗМА, - веско  ответил
Анатолий Анатольевич.
   Так  как  я  всю  жизнь  нарывался  на  всевозможных   открывателей   и
изобретателен, то мой опыт подсказал мне, что и  в  данном  случае  передо
мной находится сам автор ЭМРО. Когда я  высказал  это  предположение,  мой
собеседник ответил утвердительно. Тогда я  представил  ему  краткий  обзор
своей жизни с детских лет до текущего дня и был  выслушан  с  интересом  и
сочувствием. В ответ ученый рассказал о себе и о том, как он открыл  ЭМРО,
а также о значении этого удивительного открытия.
   Родился Анатолий Анатольевич в одном большом городе.  В  школе  он  был
первым учеником по химии, ботанике  и  биологии,  однако  никаких  научных
планов он в те годы не строил. Но  когда  он  учился  в  последнем  классе
школы, его младший брат, заигравшись на окне без присмотра родителей, упал
с  высоты  седьмого  этажа  и  разбился   насмерть.   Это   очень   сильно
подействовало на юного Анатолия, и он решил открыть такое средство,  чтобы
люди, случайно упав с  высоты,  не  разбивались,  а  оставались  живыми  и
здоровыми.
   Сознавая всю трудность и необычность своей задачи, Анатолий  подошел  к
ее решению не сразу. Окончив школу, он поступил в медицинский институт,  а
после его окончания прослушал курс лекций в химическом институте, и  затем
целиком отдался ботанике, специализировавшись на лекарственных растениях.
   Он побывал во многих ботанических экспедициях  и  однажды  в  сибирской
тайге услышал, как некоторые звери,  будучи  ранены,  отыскивают  какую-то
невзрачную травку. Поев этой травки, животные быстро выздоравливают,  раны
как не бывало.  Анатолий  Анатольевич  с  превеликим  трудом  отыскал  это
растение и стал его культивировать. Затем, сделав экстракт из  семян  этой
травы,  он  рекомендовал  его  для  больниц  "скорой  помощи".   Лекарство
способствовало очень быстрому заживлению свежих ран и  переломов  и  имело
большой успех в медицинском мире. Однако это было не совсем то, чего искал
ученый. Ему нужен был состав, который действовал бы  мгновенно,  в  момент
травмы. И вскоре он понял, что создать такой состав он сможет только путем
синтеза.  Посвятив  всю  последующую  жизнь  этим  поискам,  он   проделал
множество химических опытов, и вот три  года  тому  назад,  на  шестьдесят
первом году жизни, ему удалось  добиться  того,  к  чему  он  стремился  с
юношеских лет.
   Надо  было  убедиться  на  практике  в  силе  действия   ЭМРО.   Будучи
противником всяческих экспериментов на ни  в  чем  не  повинных  животных,
Анатолий Анатольевич задумал провести первый опыт на самом себе. А так как
он жил все в той же квартире, то первый прыжок он решил произвести из того
же окна, из которого когда-то выпал его злосчастный младший брат.
   И вот летом, когда вся семья была на даче, он ровно  в  два  часа  ночи
накапал в стакан  воды  семь  капель  ЭМРО  и,  приняв  эликсир,  стал  на
подоконник раскрытого окна. Через несколько секунд,  преодолев  страх,  он
кинулся вниз с высоты седьмого этажа...
   В миг падения ему показалось, что сердце вот-вот разорвется, а затем он
ощутил резкий, очень болезненный удар и на секунду потерял сознание. Затем
он встал с камней живым и невредимым и притом с таким блаженным ощущением,
будто искупался в целебном источнике. Но зато костюм его лопнул  по  швам,
пуговицы отлетели, от ботинок  оторвались  подошвы,  а  ключ  от  квартиры
вылетел из кармана, и его  пришлось  искать,  ползая  на  четвереньках  по
темному двору.
   Так как шум от удара тела о камни был весьма громок, то  многие  жильцы
дома проснулись и кинулись к окнам. Увидев в тусклом свете ночи  какого-то
подозрительного оборванца, ползающего по двору в  поисках  неведомо  чего,
они стали звать дворника. Дворник тоже  не  сразу  узнал  в  этом  гопнике
почтенного ученого и хотел даже  отвести  его  в  милицию.  Но  потом  все
кончилось благополучно, и, отыскав ключ, Анатолий Анатольевич  вернулся  в
свою квартиру.
   В  течение  последующих  двух  недель  самоотверженный  труженик  науки
произвел  еще  восемнадцать  выпрыгов  из  окна,  окончившихся  столь   же
благополучно, как  и  первый.  Чтобы  не  портить  костюмов,  он  придумал
спецодежду для прыжков: брезентовую куртку, такие же брюки и  обыкновенные
валенки. Жители квартир, выходящих окнами во двор, постепенно  привыкли  к
опытам, которые проводил ученый, и дворника  больше  не  вызывали.  Однако
вскоре Анатолий Анатольевич констатировал, что и жильцы дома,  и  знакомые
при встрече на улице перестали его узнавать. Тогда он стал чаще смотреться
в зеркало и убедился в странном факте: после каждого прыжка он  становился
на вид все моложе.  Исчезли  морщины,  исчезла  седина,  на  лице  заиграл
молодой румянец... Кроме того, он отметил, что у него нет  больше  одышки,
которой он страдал в силу своего возраста, и что он стал  лучше  видеть  и
слышать,  и  что  память  его  улучшилась  и  стала  почти  такой,  как  в
студенческие годы.
   Когда он пошел к врачу-терапевту,  тот  с  удивлением  заявил,  что  по
высоким показателям своего здоровья Анатолий  Анатольевич  приближается  к
тридцатилетнему человеку.
   - Анатолий Анатольевич! - в восторге воскликнул я, выслушав его научное
сообщение. - Анатолии Анатольевич! Вы совершили великое открытие! Ваш ЭМРО
надо срочно пустить в массовое производство. Ведь этот эликсир  пригодится
многим людям -  верхолазам,  кровельщикам,  альпинистам,  канатоходцам,  а
также детям и пьяницам, живущим на высоких этажах, и даже хозяйкам, моющим
окна. А его  побочное  омолаживающее  действие?!  Ведь  это  чудо!  Только
подумать...
   - Увы, это не так просто, как вам кажется, - прервал  мое  восторженное
высказывание ученый. - Должен вам сказать, что  пока  еще  ЭМРО  действует
только в том случае, если падение произошло не позднее  трех  минут  после
приема. Не могут же  кровельщики  принимать  ЭМРО  каждые  три  минуты.  Я
работаю сейчас над продлением действия эликсира.  Конечно,  и  в  нынешнем
качестве мой эликсир нужен людям  и  достоин  массового  производства.  Но
чтобы  наладить  его  массовый  выпуск,  необходимо  доказать,  что   ЭМРО
действует универсально, а не избирательно. Мне самому  еще  неизвестно,  у
всех ли индивидуумов он вызывает должный эффект мгновенного восстановления
организма, - ведь пока опыт проведен только на одном человеке, то есть  на
мне. Мне нужны добровольцы-подопытники... И  вот  я  третий  год  езжу  по
градам и весям в поисках таких добровольцев и никак не могу их  найти.  На
свете очень много смелых людей, но стоит мне объяснить условия  опыта,  то
есть указать на то, что ЭМРО может не сработать в момент приземления, -  и
самые смелые почему-то отказываются от прыжка... Ведь вот и сюда я  прибыл
по договоренности с одним отважным местным парашютистом. Но и он, несмотря
на то, что я провел с ним большую  научно-просветительную  работу,  теперь
колеблется и хочет избежать участия в  этом  эксперименте...  Завтра  буду
опять его уговаривать...  Нет,  не  так-то  это  просто...  Вот  вы  лично
согласились бы произвести прыжок из окна с высоты одиннадцатого этажа?
   - Боюсь, что такой научный подвиг мне не по плечу.
   - Ну вот, а сами же говорите: "Великое открытие!" - с обидой  в  голосе
произнес мой однокомнатник.
   Несмотря на усталость, в  этот  вечер  я  долго  не  мог  уснуть.  Меня
взволновали  невзгоды  маститого   ученого,   который   мечтает   подарить
человечеству свой чудодейственный эликсир и не может, ибо сами же люди  не
хотят пойти ему навстречу в этом деле. Мне очень хотелось помочь ему, но я
с детства боюсь высоты, и я понимал, что  решиться  на  прыжок  мне  почти
невозможно. К тому же мне невольно вспоминались все мои прежние контакты с
мыслителями, открывателями и изобретателями. Как правило, они не приносили
мне счастья. Особенно горек был опыт с шерстеношением,  из-за  которого  я
так и не получил должного  образования.  А  здесь  мне  угрожало  большее:
потеря жизни.
   С  такими  мыслями  я  и  уснул,  а  проснувшись,  обнаружил,  что  мой
однокомнатник уже ушел по своим  научно-просветительским  делам.  Тогда  я
отправился бродить по Надеждинску-Исполнительску, который оказался  весьма
приятным городом. Но мысль о  том,  что  ЭМРО  может  никогда  не  увидать
массового производства, камнем лежала у меня на сердце и мешала с  должным
вниманием рассматривать городские достопримечательности.
   Когда я вернулся вечером в гостиницу, Анатолий Анатольевич  был  уже  в
номере. С невеселым, даже удрученным видом сидел он  в  кресле.  Мне  даже
показалось, что на его щеках виднелись следы недавних слез.
   -  Мне  не  удалось  убедить  парашютиста,  он  наотрез  отказался   от
проведения опыта, сославшись на то, что у него есть жена и двое  детей,  -
дрожащим голосом поведал мне ученый.
   Мне стало стыдно за себя. Ведь у меня не было ни жены, ни  детей,  и  я
знал,  что  никто  особенно  не  будет  плакать,  если  со  мной  случится
какое-нибудь  несчастье.  Только  трусость  мешает  мне   согласиться   на
эксперимент.
   Машинально я направился в совмещенную ванную, имевшуюся при  номере,  и
заглянул в зеркало. На меня глядел холостой человек, на лице которого ясно
были  написаны  все   его   пять   "не":   неуклюжий,   несообразительный,
невыдающийся, невезучий, некрасивый.
   К этому перечню можно было добавить еще одно "не": немолодой.
   "Ну кому нужен такой тип? - подумал я. - И этот-то тип еще отказывается
рискнуть собой ради науки и нахально цепляется за свою холостяцкую жизнь!"
   С такими мысленными словами я покинул совмещенную  ванную  и,  войдя  в
комнату, сказал ученому:
   - Я готов принять ЭМРО и совершить научный выпрыг из окна!
   - Голубчик вы мой! - воскликнул Анатолий Анатольевич. - Люди не забудут
вас! Какое счастье, что вы встретились мне на моем жизненном пути!.. Когда
вы хотите провести опыт?
   - Хоть сейчас, - ответил я.
   - Сейчас рановато. Наше окно выходит на улицу, придется подождать ночи,
когда не будет прохожих. А пока на всякий случай рекомендую вам  составить
завещание. Ведь вы уже  знаете  о  том,  что  во  время  эксперимента  ваш
организм может не среагировать на ЭМРО.
   Я сел писать завещание. На это не потребовалось много времени, так  как
особо ценных вещей у меня было ровно 2 (две): кресло-кровать  и  мотоцикл.
Кресло-кровать я завещал моему талантливому брату Виктору, а  на  мотоцикл
дал доверенность  Анатолию  Анатольевичу,  чтобы  он  мог  его  продать  и
отослать деньги моему отцу.
   Когда настала глубокая ночь, Анатолий Анатольевич мягко напомнил мне  о
том, что теперь можно приступать к эксперименту.
   - А чтобы ваш костюм не пострадал, я одолжу вам свою личную спецодежду,
- заботливо добавил он и немедленно достал  из  своего  большого  чемодана
брезентовую куртку, такие же брюки и плотные, качественные валенки.
   Я облачился в прыгательный спецкостюм, и  Анатолий  Анатольевич,  вынув
небольшой пузырек с ЭМРО, налил одиннадцать (по числу этажей) капель  этой
зеленоватой жидкости в стакан с  водой.  Когда  я  залпом  выпил  эликсир,
ученый с чувством пожал мне руку и молча указал на окно.  Я  взобрался  на
подоконник и глянул вниз. Мне стало не по себе.
   - Не буду стоять  у  вас  над  душой,  ибо  вполне  полагаюсь  на  вашу
сознательность, - сказал  мой  однокомнатник.  -  Я  спущусь  вниз,  чтобы
приветствовать вас там. Но, надеюсь, вы будете там раньше меня.
   Мне стало еще страшнее. При слове "там" мне представилась не  улица,  а
более печальное место, то есть  кладбище.  И  я  снова  подумал,  что  все
проекты и опыты, в которых я принимал участие, никогда ни к чему  хорошему
меня не приводили. Даже то, что благодаря ТНВ  я  выиграл  мотоцикл,  тоже
нельзя считать удачей, ибо из-за путешествия на  этом  самом  мотоцикле  я
теперь вот стою на подоконнике и готовлюсь  к  смертельному  выпрыгу...  И
все-таки надо было держать слово. Я подумал о своем брате, который всецело
жертвует собой для прогресса и должен  служить  мне  путеводным  маяком...
Много мыслей промелькнуло у меня в голове!  Но  три  минуты  были  уже  на
исходе. Победив страх, я взмахнул руками и зажмурясь прыгнул вниз.
   От скорости падения я на миг  потерял  сознание,  последовал  резкий  и
очень болезненный удар, а затем я встал с асфальтового тротуара, в котором
от силы моего падения образовалась вмятина.
   - Как вижу, я не ошибся, - сказал Анатолий Анатольевич, подходя ко мне.
- Вы прибыли первым. Как ваше самочувствие?
   - Ничего не пойму, - ответил я. - Я чувствую какую-то легкость в  теле,
будто после бани. И еще я ощущаю душевный подъем.
   - Сказывается побочное действие ЭМРО,  -  деловито  заметил  ученый.  -
Произошла мгновенная перестройка всех клеток организма. Вы  стали  моложе.
Еще десять-двенадцать прыжков, и  вы  станете  совсем  молодым,  и  притом
приобретете такие физические  и  духовные  качества,  которыми  прежде  не
обладали. Кстати, продолжением опытов вы принесете большую пользу науке.
   - Хоть сейчас готов! - ответил я.
   - Боюсь, что  многократные  прыжки  из  окна  гостиницы  могут  вызвать
недовольство администрации, - высказался  Анатолий  Анатольевич.  -  Но  в
здешнем парке культуры я заметил вышку для прыжков с парашютом. Почему  бы
нам не отправиться туда? Если вы не против, то подождите меня здесь,  а  я
поднимусь в номер и захвачу склянку с ЭМРО,  а  также  графин  с  водой  и
стакан.
   Через несколько минут он вернулся, и  по  ночным  безлюдным  улицам  мы
направились в парк. Там мы беспрепятственно забрались на вышку,  и  ученый
накапал в стакан воды четырнадцать капель  ЭМРО  (высота  вышки  равнялась
примерно четырнадцати этажам).  Я  прыгнул,  затем  поднялся  на  вышку  и
повторил прыжок, а потом, войдя во вкус, прыгнул еще раз,  и  еще  раз,  и
еще... С каждым разом прыгать было все  менее  страшно,  и  после  каждого
приземления я чувствовал себя все моложе и бодрее.
   - Ну, хорошего понемножку, - сказал  ученый  после  моего  пятнадцатого
прыжка. - Я тоже хочу прыгнуть пару раз для  поднятия  жизненного  тонуса.
Давненько я не прыгал.
   Так как ночь была теплая, то мы разделись, и Анатолий Анатольевич надел
спецкостюм. Сделав в нем два прыжка, он вернул его мне, мы снова оделись и
направились в гостиницу. Уже светало, на улицах появились первые прохожие,
они с удивлением смотрели на мои валенки. Швейцар не хотел впускать меня в
вестибюль, и Анатолий Анатольевич строго сказал ему,  что  я  -  известный
киноартист и возвращаюсь с  киносъемки.  Дежурная  по  этажу  -  немолодая
симпатичная женщина - не узнала меня, и моему спутнику пришлось  пройти  в
номер и принести мой паспорт. Но, увидев фото, она сказала,  что  я  здесь
совсем не похож на себя.  Тогда  маститый  ученый  объяснил  ей,  что  моя
несхожесть - это результат побочного действия ЭМРО, и провел с ней краткую
научно-популярную беседу. В результате дежурная выразила желанье совершить
выпрыг в ближайшую же ночь.
   - Я сделал ошибку, пропагандируя ЭМРО только  среди  мужчин,  -  весело
потирая руки, сказал ученый, когда мы  вошли  в  номер.  -  А  ведь  давно
известно, что женщины обладают  такой  же  смелостью,  как  и  мужчины,  а
зачастую и превосходят их. Правда, мне лично кажется, что нашу гостиничную
даму привлекла не научная подоплека эксперимента с ЭМРО,  а  его  побочное
омолаживающее действие, но для опытов это не имеет значения.
   Войдя в совмещенную ванную, я посмотрел на себя в зеркало. И я не узнал
себя! На меня смотрело интеллигентное  лицо  симпатичного  тридцатилетнего
мужчины. Потрясенный чудесной переменой, я не сразу поверил  своим  глазам
и, закрыв их, два раза повернулся на пятке вокруг своей оси.  Но  когда  я
снова взглянул в зеркало, на меня смотрело то же симпатичное преображенное
лицо.
   Приняв душ, я  крепко  уснул,  а  когда  проснулся,  был  уже  полдень.
Позавтракав в гостиничном буфете, я отправился гулять  по  веселым  улицам
Надеждинска-Исполнительска. Проходя безлюдным сквером,  я  увидел  пожилую
женщину, которая сидела на скамейке и плакала. Я подошел к ней.  При  виде
меня она встрепенулась и сказала:
   - У меня к вам большая просьба! Помогите мне найти вора, укравшего  мою
сумку, в которой находится сумочка с деньгами и записной книжкой с адресом
моего сына! Я прилетела сюда к сыну из  Закарпатья,  но  я  не  помню  его
адреса, а на обратную дорогу  у  меня  нет  денег,  ибо  они  находятся  в
сумочке, которая лежит в сумке, а ее у меня  украли  в  трамвае,  когда  я
ехала в центр города с аэродрома.
   Высказав это, женщина заплакала с новой силой.
   - Тяжелый случай, - сказал я и  стал  думать,  чем  же  я  могу  помочь
плачущей. И вдруг я вспомнил, что, когда мой друг  Вася-с-Марса  улетал  с
Земли, он дал мне свой  легкозапоминающийся  телефон  и  обещал  выполнить
любую просьбу.
   - Подождите меня пять минут, - сказал я плачущей гражданке. - Я надеюсь
провернуть ваше дело в положительном смысле.
   Добежав до ближайшего автомата, я вошел  в  будку  и  набрал  на  диске
одиннадцать единиц и пять пятерок.
   - А, это ты, свой в доску и штаны в полоску!  Наконец-то  вспомнил  обо
мне! - послышался Васин голос. - Ну, как дела на земной хавире?
   - Все в порядке, пьяных нет, - ответил  я.  -  Этой  ночью  я  совершил
научный выпрыг, в результате чего...
   - Знаю, знаю, - перебил меня Вася. - Я об этом знал уже, когда  отлетал
с Земли. Ну теперь ты не тушуйся!
   - Вася, у меня к тебе срочная просьба. Ты ведь обещал, помнишь?
   - Помню. Сумка, в которой  находится  сумочка  с  деньгами  и  записной
книжкой, вовсе не украдена, а потеряна в трамвайной давке. Семь минут тому
назад она сдана в Стол находок, который находится на улице  Дровяной,  дом
9. Выйдя из сквера, где плачет пожилая гражданка, надо свернуть  налево  и
пройти два квартала, затем свернуть направо и пройти четыре дома. Готовься
к важному событию.
   - К какому событию? - удивился я.
   -  Много  будешь  знать  -  скоро  состаришься,  -  загадочно   ответил
Вася-с-Марса.
   -  Вася,  кореш  мой  инопланетный,  а  ты  к  нам  снова  в  гости  не
собираешься? - с надеждой спросил я.
   - Нет, годы уже не те, - задумчиво произнес мой друг. - Но  ты  увидишь
меня на своей свадьбе. А теперь катись. Пока!
   Слова о свадьбе я понял в смысле шутки, то есть в том смысле, что увижу
своего друга, когда рак свистнет. Я поспешил в сквер.
   - Ваша сумка, в которой сумочка, нашлась. Она в Столе находок, - сказал
я плачущей.
   - Ах, не верю, не верю! - сказала плачущая  гражданка.  -  Это  вы  мне
говорите только для утешения!
   Пришлось мне самому отвести ее в Стол находок.
   Вскоре мы с вышеупомянутой гражданкой вошли в парадный подъезд дома N_9
по Дровяной улице. Стол находок занимал довольно обширное помещение. Здесь
имелось нечто вроде прилавка, за которым сидела  заведующая  возвратом,  а
позади  нее  стояло  много  нумерованных  шкафов.  Плачущая  обратилась  к
заведующей с описанием своей потери, и заведующая, заглянув  в  ведомость,
сказала, что находка сейчас будет возвращена по принадлежности.
   - Люба! - крикнула она, повернувшись в сторону шкафов. - Люба, принеси,
пожалуйста, находку, оформленную за номером пятьсот пятьдесят пять!
   - Сейчас принесу, - послышался откуда-то очень приятный голос.
   И вот в проходе между шкафами показалась сотрудница лет двадцати  пяти,
несущая желтую провизионную сумку. Я взглянул на эту  молодую  женщину,  и
сердце у меня заколотилось даже сильнее, чем когда я стоял на  подоконнике
и собирался делать выпрыг с одиннадцатого  этажа.  Передо  мной  находился
живой оригинал моей мечты! Казалось, один  из  848  портретов  из  комнаты
моего детства ожил и переселился сюда, в  Стол  находок...  Вот  красавица
вручила  сумку  плачущей   гражданке,   и   та   стала   благодарить   ее,
переключившись со слез горя на слезы радости. А я стоял в стороне и не мог
оторвать глаз от симпатичной красавицы.
   - "Люби - меня!" - невольно вырвалось у меня, и тут она взглянула в мою
сторону, побледнела и схватилась за сердце.
   - Что с вами?! - взволнованно спросил я.
   - Вы тот, кого я так долго ждала! - тихо сказала она.
   Тут заведующая, видя эту неожиданную сцену,  сочувственно  посоветовала
нам уйти за шкафы и там без свидетелей продолжить наш личный разговор.
   И вот между шкафов с  лежащими  в  них  невостребованными  находками  я
поведал Любе  свою  биографию,  начиная  с  детства  и  кончая  последними
событиями. Она в ответ сообщила мне, что  ее  бабушка  была  премированная
красавица и один художник в процессе рисования  ее  портрета  для  рекламы
одеколона так влюбился в нее, что предложил ей стать его женой, на что она
согласилась. Когда Любе было десять лет, а ее дедушка-художник был  уже  в
преклонном  возрасте,  он   однажды   в   шутку   нарисовал   портрет   ее
предполагаемого жениха. Этот  воображаемый  человек  так  понравился  юной
Любе, что когда она выросла и стала красавицей, она ни на кого из мужчин и
смотреть не  хотела.  Многие,  в  том  числе  и  ответственные  работники,
предлагали ей законный брак и прочную материальную базу и даже  жаловались
письменно на ее несговорчивость в вышестоящие учреждения, -  но  она  была
холодна и неприступна, как золотая рыбка.  И  вот  наконец  она  дождалась
своего суженого и хоть сейчас готова идти с ним во Дворец бракосочетаний.
   Мы обнялись, поцеловались и договорились, что будем жить не где-нибудь,
а именно в Рожденьевске-Прощалинске, в том  доме,  где  я  впервые  увидел
"Люби - меня!" в количестве 848 экземпляров.
   Затем Люба повела меня к себе домой, где я временно поселился,  а  сама
приступила к оформлению ухода с работы. На стене Любиной комнаты висел мой
точный портрет, нарисованный ее дедом и помещенный самой Любой  в  изящную
пластмассовую рамку.
   Через пять дней Люба села в коляску моего мотоцикла и  вместе  со  мной
покинула  Надеждинск-Исполнительск,  держа   совместный   путь   к   новой
счастливой жизни.


   Перед отъездом  из  Надеждинска-Исполнительска  я  пошел  проститься  с
Анатолием Анатольевичем и поблагодарить его за побочное действие ЭМРО. Уже
на дальних подходах к  гостинице  я  увидел  длинную  извилистую  очередь,
тянущуюся через весь квартал.
   - Куда эта очередь? - спросил я у нарядной дамы.
   - Это очередь на выпрыганье, - весело ответила дама.
   Только тут я заметил, что очередь  состояла  из  женщин.  Лишь  кое-где
виднелись  вкрапленные  в  эту  очередь  мужчины,  стоявшие  с  понурым  и
затравленным видом; это были  мужья,  приведенные  женами  для  выпрыга  в
приказном порядке. Меня удивило,  что  среди  женщин  различного  возраста
стояло немало  девушек  лет  восемнадцати-двадцати  -  уж  им-то  побочные
результаты ЭМРО были вовсе не нужны. Очевидно, их захватил вихрь моды.
   Следуя  вдоль  очереди,  я  дошел  до  подъезда  гостиницы.  Здесь  для
поддержания порядка стоял наряд милиции.  Часть  улицы  была  перегорожена
рогатками,  и  виднелись  знаки,  запрещающие  проезд  транспорта.   Через
короткие  промежутки  времени  с  одиннадцатого  этажа  из  окна   ученого
выпрыгивала очередная доброволица, гулко  ударялась  о  землю  и  затем  в
изодранной одежде и с поломанными  каблуками,  но  с  бодрым  и  радостным
выражением лица отходила  в  сторону.  Некоторые  же  сразу  бежали  снова
занимать очередь. На месте многочисленных приземлении тротуар  и  мостовая
были так покорябаны, будто там прошла колонна тяжелых танков.
   С трудом добравшись до комнаты N_1155, я поздравил ученого  с  успехом,
но при этом был поражен его хмурым и усталым видом.
   - С той ночи,  как  наша  дежурная  по  этажу  сделала  свой  прыжок  и
рассказала о нем знакомым дамам, а те, в  свою  очередь,  своим  знакомым,
отбою нет от желающих прыгать, - без радости в голосе поведал мне Анатолий
Анатольевич. - Правда, универсальность  ЭМРО  теперь  твердо  установлена,
поскольку не было ни одного несчастного случая, но сам я  настолько  устал
от этой суеты, что снова чувствую себя шестидесятилетним. Мне даже некогда
самому сделать прыжок!
   Я рассказал ученому о резкой положительной перемене в своей судьбе, и в
ответ он дружески пожал мне руку и пожелал мне счастья в  семейной  жизни.
Затем я поспешно вышел из комнаты, ибо ожидающие очереди на выпрыг  начали
колотить в дверь.


   Увы, ЭМРО до сих пор не введен в массовое производство, ибо  ученый  не
смог довести до конца работы вследствие своей преждевременной кончины. Как
я  потом  узнал,  он   еще   две   недели   подряд   непрерывно   принимал
доброволиц-прыгальщиц, не дававших ему покоя ни днем  ни  ночью.  Однажды,
желая повысить свой жизненный тонус, он выпрыгнул из окна, но, задерганный
событьями, забыл перед этим принять свой эликсир.



13. СЧАСТЛИВЫЕ ИТОГИ

   Мы благополучно прибыли  в  Ленинград,  после  чего  Люба  настояла  на
немедленной продаже мотоцикла, дабы на вырученные деньги купить телевизор.
Я приналег на учебники и в скором времени  сдал  экстерном  за  весь  курс
техникума. Получив диплом, я позвонил своему талантливому  брату,  который
поздравил меня с успехом и пригласил к себе в гости вместе с молодой женой
Меня Виктор сперва не узнал в лицо. Но когда я поведал  ему  об  ЭМРО,  он
сказал, что он лично не  пошел  бы  на  такой  эксперимент,  ибо  побочное
действие эликсира снизило бы  уровень  его  маститости  и  могло  бы  даже
вызвать  неудовольствие  начальства.  О  Любе  же  он   отозвался   весьма
положительно и одобрил мой выбор. Любе тоже очень понравился  мой  брат  и
интеллигентная атмосфера, царящая в его отдельной квартире.
   Вскоре мы с Любой  навсегда  переехали  в  Рожденьевск-Прощалинск,  где
родители мои выделили нам  две  комнаты.  В  комнате  моего  детства  я  с
величайшей осторожностью снял со стен слои обоев, наросшие за долгие  годы
на 848 изображениях "Люби - меня!", и реставрированные стены  предстали  в
своем историческом виде. Но теперь кроме  848  портретов  в  этой  комнате
живет и та, о встрече с которой я мечтал, глядя в  детстве  на  эти  самые
портреты!
   Официальную свадьбу мы справили именно в этой комнате. Кроме родителей,
на семейном празднике присутствовало много соседей с нашей  улицы,  и  все
они остались довольны и угощением, и внешним видом невесты.  В  довершение
торжества пришла поздравительная телеграмма от брата,  которую  я  зачитал
гостям и родителям. Она гласила:

   Поздравляю надетьем уз прометея зпт желаю дальнейших свершений  успехов
тчк  абзац  посколько   иррациональность   метаболических   алгоритмов   и
синусоидность  физиотерапевтических   диэлектриков   требуют   локализации
компрадорских изотерм зпт присылаю сто рублей свадебные расходы  тчк  твой
высокообразованный брат.

   После зачтения телеграммы поднялся мой отец и  со  слезами  радости  на
глазах произнес тост в честь новобрачных. Он горячо поздравил меня с  тем,
что теперь я избавился от своих "не" и стал достойным  членом  семьи,  чем
глубоко обрадовал родителей.
   Но этим не кончились события  того  знаменательного  дня!  Когда  после
танцев под радиолу гости разошлись по домам, вдруг засветился экран нового
телевизора, который еще  не  был  даже  подключен  к  антенне.  На  экране
показалось лицо Васи-с-Марса. С огорчением я увидел, что мой  друг  сильно
постарел за эти годы.
   - Здорово, бродяга! - сказал Вася. - Ну, как дела на свадебной хавире?
   - Все в порядке, носки и пятки, - бодро ответил я. - Мечты мои сбылись!
   - Вижу, вижу, - сказал мой инопланетный  друг.  -  Поздравляю  и  желаю
дальнейших свершений.
   - Спасибо, Вася! - с волнением проговорил я.
   - Не за что, друг мой, не за что.
   - Вася, а когда ты снова покажешься? - спросил я.
   - Теперь уже никогда, - ответил он и, помахав на прощанье  рукой,  тихо
скрылся с экрана.
   Жизнь моя в Рожденьевске-Прощалинске течет  хорошо.  Я  теперь  занимаю
довольно ответственное место, и все мной вполне довольны. Мой отец  больше
не рассказывает своих охотничьих историй: когда  я  подробно  изложил  ему
свою  жизнь,  то  ее  действительные  события  произвели  на  него   такое
впечатление, что он перестал лгать.
   Теперь никто не считает меня человеком с пятью "не", и мою находчивость
и деловитость ставят в пример другим. Что  касается  дел  семейных,  то  с
Любой мы живем очень дружно, душа в душу, и между  нами  не  было  еще  ни
одной ссоры.
   Изредка по ночам, когда  в  доме  все  спят,  а  мне  не  спится,  меня
охватывает нелепая грусть  по  моему  бестолковому  прошлому.  Не  зажигая
света, я тихо встаю с постели и сажусь перед выключенным  телевизором.  Но
на экране ничего не появляется.



   Вадим Шефнер.
   Запоздалый стрелок, или Крылья провинциала

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Скромный гений".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 8 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


1. ВВЕДЕНИЕ

   Теперь, когда у каждого есть личные крылья и когда каждый знает, что он
может в любую минуту употребить их для полета, - теперь  на  Земле  крылья
эти утратили свою популярность. На планете нашей  пользуются  ими  главным
образом некоторые романтически  настроенные  влюбленные  да  еще  сельские
письмоносцы в отдаленных районах во время весенней распутицы.
   И уже мало кто помнит, как трудно было  Алексею  Потаповичу  Возможному
изобретать эти крылья,  и  пробивать  свое  изобретение  сквозь  различные
барьеры, и осуществлять всеобщую крылизацию человечества.
   Вот об этом я и хочу напомнить вам, уважаемые Читатели.



2. ВНЕСЕНИЕ ЯСНОСТИ

   Должен  предупредить  Читателей,  что  своей  статьей  я  не  собираюсь
открывать никакой Америки и  что  она  (статья  эта)  носит  компилятивный
характер, отнюдь не претендуя  на  особую  оригинальность  как  в  области
сообщаемых фактов, так и в отношении способа их изложения. Крылья  -  тема
вечная, как любовь. О крыльях люди мечтали с самых  отдаленных  времен.  В
древних пещерах, в наскальной живописи наряду с другими  изображениями  мы
находим   и   изображение   человека,   парящего   на    крыльях.    Герою
древнегреческого  мифа   Дедалу   удалось   сконструировать   крылья   для
индивидуального  полета.  Библия,  ее  апокрифы   и   вообще   религиозная
литература всех времен и народов полны упоминаний о летающих существах как
положительного порядка (ангелы), так и порядка отрицательного (злые  духи,
демоны). Темой крыльев полны живопись, скульптура, музыка,  киноискусство,
научная фантастика, а  также  фольклор  ("Был  бы  я  пташечкой,  стал  бы
летати...").
   Серьезные деятели литературы - например,  Анатоль  Франс  в  "Восстании
ангелов" и Марк Твен в "Путешествии капитана Стормфилда на  небеса"  -  не
чуждаются темы крыльев. О поэзии и говорить нечего: от давних времен и  до
наших дней написано неисчислимое множество стихов о крыльях.
   И даже когда настал век авиации и полетов в космос, интерес человека  к
крыльям, как таковым, не остыл и мечта о личных крыльях не  затмилась.  Не
один пилот и не один пассажир, совершив  со  сказочной  скоростью  перелет
Ленинград - Владивосток и сойдя по трапу  на  твердую  землю,  с  ласковой
завистью следили за полетом ласточек над аэродромом.
   Парадокс заключался в том, что, создав  планеры,  дирижабли,  самолеты,
геликоптеры и космические ракеты, человек продолжал мечтать  о  полете  на
личных крыльях. И в снах он продолжал видеть  себя  летящим  не  в  салоне
реактивного лайнера, не в кабине космического корабля, а  просто  летящим,
парящим как птица.
   Но крыльев не было.
   Были мифы о крыльях, и рассказы о крыльях, и поэмы о крыльях, и стихи о
крыльях. Но живого обыкновенного человека,  летящего  на  крыльях,  никто,
никогда, нигде не встречал.



3. СПРАВКА

   Так было до тех пор, пока Алексей Потапович Возможный не сконструировал
крылья и не полетел на них. (См. Авторское свидетельство N_756617-ПС, доб.
документация N_1899457-КМ, - "Крылья человеческие  машущие  индивидуальные
съемные для управляемого полета в воздушной среде".)



4. ДЕТСТВО АЛЕКСЕЯ ВОЗМОЖНОГО

   Алексей Возможный родился в Сибири, в селе Ямщикове (ныне - Возможное).
Село это довольно большое,  с  почтово-телеграфным  отделением  и  средней
школой.
   Отца Алеша потерял рано, мать же его была сельской почтальоншей. Набрав
на почте полную сумку писем, газет и прочей корреспонденции,  она  с  утра
отправлялась в окрестные деревни. Весной и осенью, в распутицу, по  тракту
ходить  становилось   нелегко,   а   в   небольшие   таежные   деревеньки,
расположенные среди  болотистой  тайги,  порой  и  вовсе  невозможно  было
проникнуть. В такие дни Серафима Дмитриевна  часто  возвращалась  домой  с
сумкой, в которой лежало много недоставленных писем, и  горько  жаловалась
на бездорожье.
   - И неужели никак-никак нельзя было эти письма доставить?  -  участливо
расспрашивал ее маленький Алеша.
   - Никак нельзя. Разве что на гусеничном тракторе или на крыльях.
   - А крыльев тебе не полагается?
   - Крылья только ангелам полагаются, - отвечала Серафима Дмитриевна.  Из
этого не следует делать вывод, что  она  была  религиозной.  Просто  этими
словами она хотела образно пояснить ребенку полную невозможность  доставки
писем в данных условиях.
   Когда Алексей подрос, он неоднократно  заменял  мать  в  ее  походах  в
дальние деревни. Он даже пропускал ради этого занятия  в  школе,  на  что,
впрочем, учителя смотрели сквозь пальцы. Учился он очень  хорошо  -  даже,
как считали некоторые, ненормально хорошо.  Так,  будучи  учеником  пятого
класса, он уже знал  некоторые  разделы  высшей  математики,  изучаемые  в
Академии Математических Наук,  а  когда  сдавал  выпускные  экзамены,  то,
выбрав  вольную   тему,   вывел   доказательство   малоизвестной   теоремы
Сандестрома-младшего, считавшейся недоказуемой.
   Успехи в учебе не сделали Алешу ни заносчивым, ни черствым. Он был добр
к товарищам и всегда готов был помочь людям в беде,  даже  если  это  было
сопряжено с опасностью. Добр он был и к животным. Если где-нибудь  находил
он раненую или выпавшую  из  гнезда  птицу,  он  притаскивал  ее  домой  и
ухаживал  за  ней.  Выздоровев,  птицы  не  всегда  улетали  -   некоторые
оставались жить поблизости  и  сопровождали  Алексея  в  его  прогулках  и
походах в тайгу и окрестные деревни. Днем около него всегда летал сокол, а
стоило Алеше выйти из избы вечером - появлялась  серая  сова.  Она  летела
впереди него, то низко стелясь у его ног, то бесшумно взмывая ввысь.
   И каждую весну и каждую осень, в пору перелетов, ненадолго отвернув  от
стаи, над его домом делал несколько приветственных кругов лебедь:  Алексей
когда-то подобрал на берегу реки подранка и выходил его в своей избе.



5. ПОВОРОТНАЯ НОЧЬ

   Окончив  школу,  Алексей  решил   ехать   в   Ленинград   поступать   в
Самолетостроительный институт. Он уже послал туда документы.
   В том году стояло необычно дождливое  лето,  и  однажды  мать  Алексея,
Серафима Дмитриевна, вернулась домой  с  сумкой,  в  которой  было  немало
недоставленных писем, газет и переводов. Эту почту она должна была отнести
в деревеньку Дальние Омшары, но дойти  туда  не  смогла.  Путь  в  Дальние
Омшары лежал через тайгу и моховые болота.
   Так как в сумке среди прочей  корреспонденции  была  и  телеграмма,  то
Алексей решил отправиться сам в эти Омшары, хоть до этого  там  не  бывал.
Мать сначала отговаривала его, но  он  убедил  ее,  что  будет  осторожен.
Захватил сумку, надел брезентовый плащ и двинулся в путь.
   Едва он вышел на тракт, как сокол, по своей привычке, увязался за  ним.
Крылья его влажно блестели от дождя. Иногда он набирал высоту  и,  оглядев
сверху дорогу, пикировал вниз.
   Затем Алексея нагнала сова. Полет ее  был  неровен  и  как-то  неуклюж:
днем, как известно, совы видят плохо, к тому же эта сова была пожилая. Она
тяжело плюхнулась Алексею на плечо, да так и осталась сидеть.
   - Ну только тебя,  старуха,  здесь  и  не  хватало,  -  пошутил  юноша,
погладив птицу по мокрой спине. - И с чего это ты днем с места  сорвалась,
никогда этого с тобой не бывало!
   Вскоре Алексей свернул с тракта на лесную дорогу, а с той - на  другую,
поуже. Все было залито водой, но путь виден был хорошо.  Вот  сокол  снова
набрал высоту, затем спикировал - и полетел домой. Алексей понял, что идет
верным путем и до наступления темноты ничего дурного с ним не случится.
   Но когда стемнело, Алексей вышел на моховое болото, покрытое кочками  и
мелким чахлым березняком, и вскоре сбился с дороги. Он  петлял,  шагал  то
вправо, то влево, под его сапогами хлюпала болотная жижа. Потом в  темноте
ему почудилось, что вышел на знакомое место, и  тогда  он  быстро  зашагал
туда, где, как считал он, должна проходить потерянная им дорога.
   И тут сова довольно больно и сердито клюнула Алексея в плечо. Затем она
стала летать вокруг него, чуть ли не задевая лицо крыльями и не давая идти
вперед. Он понял, что птица почуяла недоброе и что ему надо переждать ночь
на месте. Он сел на мокрую кочку  и  задремал.  Иногда  он  просыпался  от
холода и тогда слышал, как сова начинает сердито хлопать  крыльями.  Когда
рассвело, ее уже не было - улетела домой спать.
   Тут, при дневном свете, Алексей увидел, что пройди он ночью  еще  шагов
десять - и угодил бы в трясину,  в  так  называемое  "окно".  Эти  "окна",
поросшие сверху густой травой, и днем-то не всякий отличит от обыкновенной
безобидной лужайки.
   Вскоре он отыскал дорогу и без дальнейших происшествий пришел в Дальние
Омшары, где роздал корреспонденцию.  Телеграмму  же  он  вручил  Екатерине
Сергеевне Радугиной, которая оказалась просто Катей; девушка была  на  год
моложе Алексея. Телеграмма извещала Катю о том, что она принята на заочное
отделение ветеринарного техникума.
   Катя очень обрадовалась этому известию, а Алексей радовался,  глядя  на
нее. На девушке была черная юбка и кофточка из шотландки, которая ей очень
шла. Кофточка была в зеленую клетку с черными  поперечинами  и  застегнута
была на зеленые пуговицы из пластмассы.
   - О чем вы задумались? - спросила вдруг Катя.
   - Так, - ответил Алексей. - Эти пуговки очень похожи на леденцы.
   - Это хорошо или плохо?
   - Это не хорошо и не плохо, - ответил Алексей. - Но мне - нравится.
   - Как странно, - сказала Катя. - Как странно!  Мне  эти  пуговицы  тоже
напоминают леденцы, но никто никогда не говорил мне об этом.
   - Вам теперь будут присылать учебные программы,  -  сказал  Алексей.  -
Если дороги будут плохими, я все равно буду доставлять вам эти программы.
   - Спасибо, - сказала Катя. - Я буду этому рада, Плохо  только,  что  на
первом курсе есть химия.
   - Не нравится химия? - удивился Алексей.
   - Даже хуже, - ответила Катя. - Видите вон ту большую  осину?  Нравится
она вам?
   - Ну вижу. По-моему, хорошее дерево. И слышите, как звенят листья?
   - А если б вы темной ночью сюда пришли,  и  я  вам  показала  бы  в  ту
сторону и спросила: "Нравится вам осина?" Вы бы сказали: "Звенит, а  какая
она - не знаю". Вот так для меня химия.
   - Я вам буду помогать, - сказал Алексей.
   - Вот спасибо, - обрадовалась Катя. - А то я так ее боюсь, что в  школе
на уроках химии стихи писала, чтоб не так страшно было. На одном уроке вот
какое стихотворение написала:

   Сегодня на северном склоне оврага,
   Где ивы обветренный ствол,
   Где солнце, и снег, и подснежная влага,
   Цветок долгожданный расцвел.

   Стоит он над снегом, над жухлой травою,
   От света и воздуха пьян.
   С утра над бедовой его головою
   Клубится весенний туман.

   Могла бы нагнуться, могла бы сорвать я -
   Но он лишь один на снегу.
   Он ждет не меня, он ждет своих братьев -
   Сорвать я его не могу.

   Потом она сказала:
   - Я знаю, это не очень удачно, Но ведь это для себя.  Мы  летом  тут  в
речке часто купаемся, а иногда я одна хожу купаться на лесное  озеро,  это
три километра отсюда. Как я там плаваю, как ныряю - никому и дела  нет,  а
самой мне там нравится. Вот так и стихи.


   Эта ночь на болоте и последовавшее за ней знакомство с Катей оказали на
Алексея Возможного  странное,  как  может  показаться  на  первый  взгляд,
воздействие. Вернувшись  домой,  он  затребовал  из  Самолетостроительного
института документы и вскоре уехал в ближайший райцентр, где  поступил  на
курсы работников почтовой связи.
   Многие дивились, и до сих пор дивятся, почему он при своих способностях
избрал столь скромный и столь невысоко оплачиваемый  трудовой  путь.  Одни
считают, что здесь повлияло стремление быть ближе к Кате; другие  напирают
на то, что мать Алексея Возможного была  уже  в  предпенсионном  возрасте,
часто хворала, и сын не захотел оставлять  ее  в  одиночестве;  третьи  же
предполагают, что в ту ночь, когда Алексей сидел в лесу, ожидая  рассвета,
он вовсе не  спал,  а  думал  о  крыльях  для  человечества  и  так  четко
представил их себе, что уже не хотел будто бы тратить время  на  институт,
стремясь поскорее взяться за работу.
   Однако из поздних дневниковых записей  Алексея  Возможного  видно,  что
конкретных мыслей о крыльях у  него  тогда  не  возникало.  Он  пишет:  "О
крыльях я в те дни еще не думал. Но у меня появилось  чувство,  которое  я
назвал бы так: предзнание. Я знал, что надо что-то  найти  и  что  будущая
находка где-то рядом".



6. КРЫЛЬЕВ ЕЩЕ НЕТ

   По окончании курсов Алексей Возможный был направлен в родное село,  где
занял место помощника начальника отделения связи. Оно было  свободно,  так
как его предшественник недавно ушел на пенсию.
   В Ямщикове дивились тому, что столь способный человек избрал себе столь
малоперспективную специальность.  Над  ним  даже  подшучивали  -  впрочем,
весьма добродушно. Девушки, например,  сложили  о  нем  частушку,  которую
несколько раз исполнили со сцены деревенского клуба:

   Наши мальчики хвалены
   Прежде перли в институт,
   А теперя в почтальоны
   Просто-напросто идут!

   Как видите, песенка  вовсе  не  обидная.  Надо  заметить,  многим  даже
пришлось по душе, что талантливый  юноша  выбрал  такой  скромный  путь  и
остался в родном селе. Когда же Алексея спрашивали, неужели ему не хочется
поехать  учиться  в  большой  город  или  поездить  по  белу   свету,   он
отмалчивался. Но, как нам теперь  известно,  однажды  он  сделал  в  своем
дневнике такую запись: "Я думаю, что внимательное  созерцание  квадратного
метра поля или луга, когда наблюдатель  находится  в  состоянии  душевного
покоя, дает сознанию большее ощущение простора  и  полноты  жизни,  нежели
тысячекилометровые переезды и перелеты и многократная смена мест обитания.
Каждый сам в себе носит свой простор".
   Впрочем, Алексей не был таким уж неколебимым домоседом. Когда в  Москве
был объявлен международный турнир на лучший  результат  шахматной  игры  с
новейшей логической электронной машиной, он испросил  у  начальника  почты
отпуск и направился в столицу. Предварительно он выучился игре  в  шахматы
по самоучителю и сыграл несколько партий с местным  чемпионом,  счетоводом
Петром Степановичем Бирюковым.
   Условия   международного   турнира   были   таковы.    Первая    премия
предназначалась тому, кто сыграет с машиной вничью;  вторая  -  тому,  кто
сдастся ей не ранее тридцатого хода. О выигрыше  речи  не  было,  так  как
считалось, что человеку победить в  игре  эту  машину  невозможно.  Однако
Алексей, сыграв три  партии,  в  первой  сделал  ничью,  а  две  остальные
выиграл.
   Получив довольно крупную денежную премию, он  накупил  целый  контейнер
книг по самым различным отраслям знаний, а также много подарков для матери
и односельчан. Кате же он привез очень  дорогую  электронную  собаку.  Она
была размером со шпица и умела бегать, прыгать  и  лаять.  Больше  никаких
достоинств у собаки этой не было, а к тому же она сразу сломалась.  Вообще
справедливости ради  надо  сказать,  что,  хоть  Алексей  и  любил  делать
подарки, но выбирать их не умел. Все его покупки - если только  речь  идет
не о книгах и не  об  инструментах  -  поражают  своей  непрактичностью  и
никчемностью.
   Вернувшись в Ямщикове (ныне Возможное), Алексей продолжал  работать  на
почте. В дни большой нагрузки, перед праздниками, а также в плохую погоду,
он сам охотно разносил корреспонденцию по дальним деревням. Не скроем, что
всего охотнее носил он письма и газеты в деревню Дальние Омшары.
   Так прошло два года.



7. КРЫЛЬЯ КАК ТАКОВЫЕ

   Однажды весной, в первый день своего отпуска, Алексей Возможный зашел в
сельский клуб. Здесь висела свежая стенгазета, в которой наряду с  прочими
злободневными материалами был помещен рисунок  местного  художника  Андрея
Прокушева. Рисунок изображал  молодого  человека  с  сумкой  на  боку,  из
которой торчали письма и газеты. Молодой человек этот сидел на велосипеде.
Точнее, падал вместе с велосипедом, так как ехать  не  мог:  велосипед  по
втулки увяз в дорожную грязь.
   Внизу  был  четко  написан  стишок,  сочиненный  молодым   письмоносцем
Николаем Тараевым:

   Несмотря на все усилья,
   Не качусь, а падаю.
   Не колеса здесь, а крылья
   Почтальонам надобны!

   Очевидцы   рассказывают,   что   Алексей   Возможный,   прочитав    это
четверостишие, на мгновение застыл, а затем торопливым шагом направился  к
выходу. Некоторые добавляют, что  при  этом  он  хлопнул  себя  по  лбу  и
проговорил какое-то древнегреческое слово.
   После этого он три дня нигде не показывался. На  вопросы  соседей,  что
такое стряслось с Алексеем,  почему  его  не  видно,  мать  его,  Серафима
Дмитриевна, сокрушенно качала головой и говорила: "То пишет, то чертит  на
бумаге что-то, ночей не спит. Не знаю, что и делать с ним..."
   Вскоре Алексей уехал в  Москву.  Вернулся  он  через  пять  дней.  Мать
рассказывала  соседям,  что  он  привез  какие-то   проволочки,   баночки,
металлические маленькие штучки и еще какие-то непонятные предметы.
   Затем на попутном грузовике  он  направился  в  райцентр,  где  накупил
холста, рыболовных капроновых лесок и много тюбиков с клеем БФ.
   Еще через день Алексей пошел  к  местному  столяру  Михаилу  Андреевичу
Табанееву и попросил у него сухих  дощечек  и  планочек.  Тот  охотно  дал
просимое, но поинтересовался, на что это Алексею надобно.
   - Крылья буду ладить, - ответил Возможный.
   - В птицы записаться хочешь? - засмеялся добродушный столяр. -  Ну  что
ж, дело неплохое... Птицей станешь -  не  забудь  мне  пол-литра  в  клюве
принести.
   - Ладно уж, принесу.


   В тот же день Алексей отправился в Дальние Омшары. Он рассказал Кате  о
том, что скоро сделает крылья.
   Катя внимательно выслушала его и задумалась.
   - О чем ты думаешь? - спросил ее Алексей. - Ты не веришь,  что  человек
может летать?
   - Нет, я верю, - тихо ответила Катя. - Но если у тебя ничего не  выйдет
с крыльями, ты все равно останешься для меня тем же.
   Тогда Алексей обнял и поцеловал Катю, а на другой день они  отправились
в райзагс, а оттуда в Ямщикове - и Катя  поселилась  в  доме  Алексея.  На
этом, в сущности, кончаются все  сердечные  тревоги  в  жизни  Возможного.
Дальше - в этом отношении - судьба его и Кати сложилась счастливо,  и  они
жили душа в душу. Должен признаться,  что,  принимаясь  за  эту  главу,  я
боролся с соблазном  хоть  немного  драматизировать  любовные  переживания
Алексея и Кати. Но удержался от этого, ибо мое дело - повествовать  только
о фактах.
   Теперь Алексей и Катя целыми днями находились в пристройке, где Алексей
оборудовал небольшую мастерскую. Он подбирал и пилил  планки,  обстругивал
их и склеивал, а Катя, наложив на  холст  картонное  лекало,  резала  этот
холст большими ножницами, а потом сшивала большой иглой, употребляя вместо
ниток рыболовную леску.
   Однако работы было так  много,  что  Алексей  связался  с  ребятами  из
местного школьного кружка авиамоделистов. Работали они  охотно,  их  и  не
прогнать было из пристройки, но галдели ужасно, споря друг с другом  из-за
сборки узлов, - и мать Алексея была этим не очень-то довольна.  Но  помощь
ребят освобождала Алексея от многих часов черновой  работы  и  давала  ему
возможность  заняться  вспомогательным  электронным  устройством,  которое
должно было сделать полет совершенно безопасным.


   И вот крылья были готовы.
   В этот день Катя надела спортивные брюки и красивую кофточку, а Алексей
облачился в свой единственный парадный костюм и приладил к  рукам  крылья.
Пришли и ребята-авиамоделисты. Оделись они как обычно, но все были умыты и
причесаны, что случалось с ними не каждый день.
   - А ты, мама, пойдешь с нами на испытание? - спросил  Алексей  Серафиму
Дмитриевну.
   - Не хочу  на  баловство  ваше  глядеть,  -  строго  ответила  Серафима
Дмитриевна. - Делом бы лучше занялись!
   Тогда все, кроме нее,  отправилась  к  выгону.  Впереди  шагал  Алексей
Возможный в парадном костюме  и  с  крыльями,  за  ним  Катя  в  клетчатой
кофточке с пуговицами-леденцами, а уж за Катей  -  ребята.  Погода  стояла
отличная, но отличная она или плохая, не имело значения:  крылья  годились
для любой погоды.
   Коров на выгоне в этот час не было, и людей нигде  поблизости  тоже  не
было, не видно и не слышно было птиц. Только сокол, как  всегда,  увязался
за Алексеем и молча летал вокруг него.
   И  участники   испытания   тоже   молчали,   потому   что   приближался
ответственный момент.
   - Полетит дядя Леша  сейчас,  а  веселья  нет,  -  сказал  вдруг  самый
маленький из авиамоделистов.
   Ему никто ничего не ответил.
   - Ну начинаю полет, - Алексей посмотрел на Катю и  побежал  к  середине
выгона, расправляя на бегу крылья. Затем он оторвался от земли и полетел.



8. ДАЛЬНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ

   Алексей сделал несколько небольших кругов над серединой выгона, а потом
по прямой полетел к старой большой черемухе, что стояла у края поля  возле
ручья. Сокол летел рядом с ним.  Казалось,  птица  нисколько  не  удивлена
полетом человека.
   Набрав высоту, Алексей перевалил через крону дерева и круто пошел вниз.
Внезапно сокол с коротким предупреждающим криком вынырнул  навстречу  ему.
Алексей резко свернул, еще немного и он пропорол бы правое крыло  о  сухой
жесткий сук и, конечно,  упал  бы.  Теперь  благодаря  соколу  он  избежал
опасности. Но сокола на мгновение сдавило  между  суком  и  крылом.  Птица
молча упала в ручей, и ее потащило течением. Лапы у  нее  были  прижаты  к
телу, как при полете. Но так же птицы сжимают лапы и в миг смерти.
   Алексей долго летел  над  ручьем,  сопровождая  мертвого  сокола.  Того
волокло над  бледно-зеленой  подводной  травой,  над  ржавыми  консервными
банками, над какими-то мятыми дырявыми кастрюлями и изодранными резиновыми
сапогами, лежащими на дне. Дальше ложе ручья стало глинистым, а берег  был
весь в ямах: отсюда брали глину для печей. Затем ручей  расширялся,  здесь
был омут. Сокол исчез в его глубине.
   Алексей набрал  высоту  и  начал  делать  крутые  виражи,  чтобы  током
встречного воздуха осушить выступившие на глазах слезы. Рукой  отереть  их
он не мог - этому мешали крылья.
   Затем он вернулся к Кате и ребятам-авиамоделистам.
   - Я нечаянно убил сокола, - сказал он Кате, снимая крылья.
   На краю правого крыла виднелось небольшое красное пятно.
   - Как это грустно, - сказала Катя. - И именно сегодня...
   - Теперь полетай ты, - сказал ей Алексей.
   Катя надела крылья  и  сделала  несколько  кругов  над  выгоном.  Потом
разрешено  было  полетать  самому  старшему  из  авиамоделистов,   ученику
десятого класса Мите Добрышеву.
   - Ну, понравилось? - спросила его Катя, когда тот отлетался.
   - Понравилось, ничего, - ответил Митя. - Но на "ТУ-104" лучше. Когда  я
на "ТУ-104" с папой в Киев летал - вот это да!
   - А я на "ИЛ-18" летал, - сказал самый маленький из  авиамоделистов.  -
Вот это веселье было!
   Ребята побежали к селу,  и  Алексей  с  Катей  остались  в  поле  одни.
По-прежнему кругом было безлюдно. Поднявшийся северо-восточный ветер  гнал
на выгон пыль с проселочной дороги.
   - Что ж, Катюша, идем домой, - сказал Алексей. -  Испытание  закончено.
Ты рада?
   - Рада, - ответила Катя. - Но я почему-то  думала,  что  радость  будет
больше.
   - Я тоже так думал, - согласился  Алексей.  -  Ты  понимаешь,  когда  я
летел, это было приятно,  но  совсем  не  так,  как  летаешь  во  сне.  Не
получается ли так: давая людям свои  крылья,  я  отнимаю  у  них  мечту  о
крыльях?
   - Ты сделал очень важное дело, - утешила его Катя. - У человека крыльев
никогда не было - а вот теперь они есть.
   - Да, крылья есть.
   И оба они не спеша пошли домой.


   Часа через полтора Алексей взял  денег,  повесил  на  шею  провизионную
сумку, надел крылья - и полетел  в  магазин.  Сельмаг  находился  довольно
далеко от их дома. Алексей  летел  не  над  улицей,  а  задами,  чтобы  не
возбуждать излишнего внимания. Когда он приземлился у магазина, там только
что кончался  перерыв,  и  покупатели  еще  не  подошли.  Он  был  первым.
Заведующая сельпо тетя Света Целовальникова сидела на крылечке.
   - А, прилетел-пожаловал, - улыбнулась она. - Мне  ребята  уже  сказали,
что ты крылья наладил... А грузоподъем у них  какой?  Кроме  самого  себя,
много груза поднять можешь?
   - Нет, не очень много, - ответил Алексей. - Килограмма два-три.
   - Маловато, - покачала головой тетя  Света.  -  С  такими  крыльями  не
разживешься... А скорость какая?
   - Скорость больше, чем у пешехода. Но не намного. Километров пятнадцать
в час.
   - Не шибкая скорость. Вот у меня племянник мотоцикл "ИЖ" заимел, так на
тракте километров сто выжимает. А выпьет, так,  говорит,  и  сто  двадцать
дает.
   Алексей сделал покупку и полетел к  столяру.  Тот  сидел  у  окна,  уже
выпивши по случаю хорошей погоды. Алексею он обрадовался.
   - Ну и молодец ты, паря! И на саном деле крылья смастерил! И  пол-литра
мне в клюве принес!
   Затем он ощупал крылья и попросил дать ему полетать на них.
   - Простите, Михаил Андреевич, крыльев  дать  вам  сейчас  не  смогу,  -
сказал  Алексей.  -  Вы  сейчас  выпивши   немного,   а   у   меня   здесь
электронно-бионический тормоз. Человек в состоянии опьянения  взлететь  на
этих крыльях не может. Зато он не может и разбиться.
   - Тоже хорошо! - воскликнул Михаил Андреевич. - Умная голова у  тебя!..
А какой потолок у них?
   - Около двухсот метров.
   - Н-да, - протянул Табанеев, - потолок подкачал... Но ты не  горюй,  ты
все равно важное изобретение сделал.


   Как теперь известно, именно  в  этот  день  вечером  Алексей  Возможный
сделал в своем дневнике следующую запись: "Помимо того, что сокола  жалко,
нет вообще ощущения  большой  радости.  Быть  может,  радость  -  это  вид
энергии, а неисчерпаемых источников энергии нет. Много радости расходуется
на само ожидание радости - и вот, когда мы приходим к цели, цель  эта  нас
не так уж и радует".
   Несколько ниже он пишет: "Я чувствую  себя  человеком,  долго  искавшим
клад и наконец нашедшим его. Да, я  откопал  сундук,  на  крышке  которого
написано: "Здесь миллионы". Я взломал сундук и там нашел миллионы. Но  это
не золото. Увы,  это  бумажные  деньги.  Они  давно  утратили  хождение  и
заменены другими денежными знаками. Я не могу раздать их людям - они им не
нужны. Они порадуют только коллекционеров (которые, впрочем,  тоже  люди).
Клад найден слишком поздно".



9. ЗАПОЗДАЛЫЙ СТРЕЛОК

   Как мы теперь знаем из воспоминаний современников,  в  самом  эпицентре
открытия - в селе Ямщикове - создание крыльев не  вызвало  большого  шума.
Это и понятно: в селе этом Алексей  Возможный  был  своим  человеком,  его
считали  добрым  малым,  слегка  чудаковатым,  и  изобретение  им  крыльев
восприняли как проявление безвредной (но и бесполезной) чудаковатости.
   Но затем, хоть Алексей никак не рекламировал своих крыльев, слухи о них
кругами пошли от его родного села к соседним селам, к городкам, к городам.
И чем дальше уходили слухи, тем более они видоизменялись. Через  несколько
дней распространилась легенда о некоем летающем человеке, который  похитил
из райпо и унес под крыльями ящик хлебного вина. По другому варианту, этот
летающий  человек  был  вовсе  и  не  человек,  а  морально  разложившийся
десантник-инопланетник с  летающей  тарелки,  и  похищал  он  не  спиртные
напитки, а деньги чистоганом. Были и иные варианты, еще более странные. Но
у всех этих слухов было нечто общее: всюду указывалось  конкретное  место,
где происходят чудеса, - село Ямщикове.
   Поэтому вскоре из одного  небольшого  города,  отстоящего  недалеко  от
Ямщикова,  в  село  это  был  направлен  многосторонний  журналист  Леонид
Могилан,  чтобы  выяснить  все  на   месте   и   опубликовать   в   газете
корреспонденцию, разъясняющую суть дела и пресекающую ложные домыслы.
   Когда-то Леонид Могилан сотрудничал  в  одной  центральной  газете,  но
оттуда был за что-то уволен и переехал работать в ту небольшую  газету,  о
которой идет речь. Здесь редактор полюбил  его  за  свежесть  стиля.  Так,
Могилан никогда не употреблял слова "нефть", а всегда писал  "наше  черное
золото"; никогда не говорил "хлопок", а всегда - "наше  белое  золото";  а
вульгарное слово "пушнина" он заменял  образным  выражением  "наше  мягкое
золото". Кроме того, хоть жил он всегда в городах,  но  считался  знатоком
сельского хозяйства и иногда даже сочинял стихи и песни на сельхозтему.  В
поэзии он почему-то подражал дореволюционной поэтессе Мирре Лохвицкой.  Об
этом свидетельствует хотя бы его "Сельская вакхическая":

   Пастух Мефодьич! Доярка Маша!
   Я с вами дружбе сердечной рад!
   За яровые поднимем чаши,
   За полноценный суперфосфат!

   Споем и спляшем! Эван! Эвоэ!
   В экстазе выпьем артелью всей
   За все комбайны, за все удои,
   За яйценоскость родных гусей!

   Так как Ямщикове было селом и находилось в сельской местности, то  туда
был направлен именно Могилан. Через два дня в газете появилась его статья,
которая называлась "За крыло да на солнышко!" Она начиналась так:

   "В то время как крепнет добыча мягкого золота, множится вывоз удобрений
и свершается ряд иных свершений и  мероприятий,  есть  у  нас  еще  темные
пятна, есть и отдельные носители этих темных пятен.
   Некий  А.Возможный,  отклонившись  от  дружного  коллектива  работников
связи, вместо того чтобы заботиться  о  срочной  доставке  писем  сельским
труженикам, занялся бесцельным прожектерством и вздумал летать на крыльях.
   Эти антинаучные полеты, не подкрепленные  выводами  и  доводами  науки,
невольно наводят на мысль о том, что  А.Возможный  хочет  противопоставить
себя рядовым труженикам  села  Ямщикова  и  возбудить  в  них  религиозные
суеверия в своих личных целях..."

   В таком духе был написан целый подвал. Кончалась статья  возгласом:  "А
не пора ли ударить по крыльям гр. А.Возможного!"
   Вскоре эта отрицательная статья  сделала  свое  положительное  дело.  В
самом деле,  напиши  Могилан  статью  хвалебную  -  она  могла  бы  пройти
незамеченной. Положительная статья  не  требует  ответа,  а  отрицательная
требует. Она немедленно  была  обсуждена  на  районном  собрании  почтовых
работников и признана грубо заушательской и искажающей факты.  В  одну  из
центральных газет было послано  письмо  за  многими  подписями.  Вскоре  в
Ямщикове прибыл столичный корреспондент, а через  три  дня  в  его  газете
появилась  не  очень  большая,  но  весомая  заметка,  которая  называлась
"Оглоблей по крыльям".  В  ней  рассказывалось  о  том,  что  периферийный
изобретатель-практик, сконструировавший крылья для письмоносцев, подвергся
грубым нападкам в местной печати. Вместо того  чтобы  морально  поддержать
Алексея Возможного, Л.Могилан, не разобравшись в сути дела,  обрушился  на
него с нелепыми придирками в своей технически неграмотной статье.
   Вслед за тем в Ямщикове приехала известная журналистка Нина Антитезова.
В толковой и  дружественной  статье  она  поведала  широкому  читателю  об
Алексее Возможном и его изобретении. Статья называлась "Сельский Дедал".
   В   Ямщикове   потянулись   корреспонденты,    фотографы,    репортеры,
телевизионщики и киношники.
   Представитель массового  научно-популярного  журнала  "Техника-каждому"
уговорил Алексея послать чертежи и техническое  описание  крыльев  в  Бюро
изобретений. Алексей последовал доброму совету и вскоре получил  авторское
свидетельство.
   Затем Алексей Возможный сделал  вторую  пару  крыльев.  Эти  крылья  он
принес  в  свое  почтовое  отделение,   чтобы   ими   могли   пользоваться
письмоносцы. Крылья вполне оправдали себя. Пошли осенние дожди,  дороги  к
некоторым отдаленным деревням стали труднопроходимыми, но  доставка  почты
шла без помех. Почтальон, отправлявшийся в дальнюю деревню, брал крылья  и
летел над дорожной грязью и болотами. Иногда ими пользовались и  врачи,  а
также лекторы, летавшие в глубинку. Эти крылья лежали,  всегда  готовые  к
употреблению,  на  специальной  полке  в  почтовой  конторе.  Их  прозвали
"дежурными крыльями".
   Вскоре,  зайдя  в  сельский  клуб,  Алексей  увидал  там  свежий  номер
стенгазеты, где помещен был новый рисунок Андрея  Прокушева.  Рисунок  тот
изображал сельского письмоносца. Он бодро летел на крыльях,  а  на  шее  у
него висела сумка, из которой торчали письма и газеты.  Внизу  можно  было
прочесть четверостишие уже известного нам сельского поэта:

   Над тайгой лечу зеленой,
   Что мне ямы, впадины, -
   Потому как почтальону
   Нынче крылья дадены!

   Однако нужно заметить, что мать Алексея, отправляясь на разноску почты,
крыльями никогда не пользовалась. Впрочем, скоро она вышла на пенсию.
   Что касается Кати, то она, после  того  как  крылья  прошли  испытание,
изредка летала на них, но относилась к ним с какой-то тайной  боязнью.  Не
то чтоб она боялась разбиться - нет,  совсем  нет.  Просто  ее  безотчетно
тревожило то маленькое ржаво-красное пятнышко на правом крыле.
   Да и сам Алексей Возможный тоже редко  пользовался  крыльями.  Характер
его несколько изменился, он теперь часто бывал грустным. К  этому  времени
относится такая запись в дневнике: "В сущности, формула движения  машущего
крыла настолько проста, что только случайность помешала людям открыть ее в
предшествующие века. Я не  чувствую  себя  победителем.  Я  чувствую  себя
неопытным, но самонадеянным стрелком, случайно попавшим в  яблочко...  Вся
мишень испещрена попаданьями возле этого яблочка,  и  видно,  что  стрелки
были опытные и меткие, но им просто не  везло.  Стрелки  давно  умерли,  а
мишень осталась, пришел я и попал в  цель.  Но  это  была  их  цель!  Я  -
запоздалый стрелок".



10. ДОРОЖНЫЕ ВСТРЕЧИ

   Теперь на имя  Алексея  Потаповича  Возможного  шло  много  писем.  Его
сослуживцы, беззлобно подшучивая  над  ним,  утверждали,  что  он  нарочно
поступил работать на почту, дабы получать корреспонденцию, так сказать, не
отходя от рабочего места.  В  письмах  люди  спрашивали,  скоро  ли  будет
налажено массовое производство крыльев, какова будет их цена,  и  задавали
много других вопросов.
   Все это привело Алексея к мысли, что  пора  поднять  вопрос  о  широком
выпуске  крыльев,  с  тем  чтобы   промышленность   смогла   удовлетворить
намечающийся спрос на них. Посовещавшись с  Катей,  он  взял  в  отделении
связи отпуск за свой счет и направился в  центр.  Катя  проводила  его  до
районного города, где он сел в поезд. С ним был небольшой чемодан и крылья
в чехле из водоотталкивающей ткани. Чехол этот сшила Катя.
   В купе уже сидело три человека.  Они  ехали,  как  оказалось,  на  слет
изобретателей-переростков в областной город. Их имена  не  дошли  до  нас,
поэтому я для удобства буду именовать их Брюнет, Рыжий и Старикан.
   Увидав чехол, Брюнет спросил у Алексея, что в нем такое.
   - Крылья машущие для индивидуального полета, - ответил Алексей.
   - Ну кому теперь нужны крылья! -  воскликнул  Брюнет.  -  Кругом  полно
самолетов! Я ведь знаю, что надо изобретать и  чего  не  надо.  Я  изобрел
антиалкогольный ящик для хранения денег. Я хочу его  зарегистрировать  под
девизом: "Сезам - не открывайся!" - С этими словами Брюнет выдвинул из-под
сиденья небольшой железный сундучок. На нем, очевидно рукой  изобретателя,
был выведен зеленой масляной краской стишок:

   И жена и я довольны -
   Уменьшается расход.
   Ящик антиалкогольный
   Наши деньги бережет.

   И горжусь я без рисовки
   Изобретеньем своим:
   Этот ящ. в командировке
   И в быту незаменим.

   - А каково назначение этого ящика? - поинтересовался Алексей.
   - Этот антиалкогольный ящик предназначен для хранения денег, -  ответил
Брюнет. - Получив получку, вы кладете в ящик сумму денег, которую вам надо
сберечь для каких-либо целей, отложив себе часть  на  ежедневные  расходы.
Если вы выпьете и захотите добавить на выпивку денег  из  ящика  -  он  не
откроется, как бы вы ни вертели ключом. Дело в том, что в ящик вмонтирован
агрегат, улавливающий спиртной запах и при этом  автоматически  запирающий
замок. Более того, если вы сами трезвы,  но  рядом  или  в  пределах  трех
метров находится выпивший человек, ящик тоже не откроется. Таким  образом,
если к вам придет нетрезвый приятель и станет подбивать вас на выпивку  за
ваш счет - ничего у него с этим делом не выйдет,  и  вы  гарантированы  от
трат. Если же вашей жене (предполагается, что  она  непьющая)  понадобятся
деньги на что-либо - она может открыть ящик в любую минуту ключом, который
вы вручаете ей. И вот благодаря этому ящику в семье всегда будет мир.
   - Ну а если я холостяк, и притом непьющий,  значит,  ящик  отпадает?  -
спросил Алексей.
   - Вовсе нет! - ответил изобретатель. - Непьющим холостяком  ящик  может
быть использован как копилка. Предположим,  вы  хотите  скопить  денег  на
мотоцикл. С  каждой  получки  вы  кладете  в  ящик  определенную  сумму  и
опять-таки часть денег оставляете себе на повседневные  расходы.  Из  этих
денег  вы  ежедневно  покупаете  себе  четвертинку  водки  и,  разумеется,
выпиваете ее. Этим самым вы гарантируете неприкосновенность от самого себя
хранимой в ящике суммы.
   - Но так и спиться можно, - заметил Алексей.
   - Это уже частный вопрос, - ответил Брюнет недовольным тоном.  -  Важна
новизна идеи.
   - А какое у вас изобретение? - обратился Алексей к Рыжему.
   Рыжий молча извлек из кармана небольшой сверточек. Развернув бумагу, он
вынул нечто напоминающее по форме электрическую пробку. Только пробка  эта
была отлита целиком из металла.
   - Неперегорающая вечная пробка!  -  объявил  Рыжий.  -  У  меня  уже  и
рекламное объявление готово. - Он  расправил  бумажку  и  прочел,  вернее,
пропел на мотив старинной песни "Когда б имел златые горы":

   Не пожалев труда-терпенья,
   Я вашу выполнил мечту,
   Я изобрел изобретенье,
   Необходимое в быту!

   Пусть замыканием коротким
   Все уничтожится дотла,
   Сгорит весь дом, сгорит проводка,
   Но будет пробочка цела!

   Далее Рыжий перешел на прозу:
   - Вы вставляете в сеть эту пробку и можете быть спокойны - она  никогда
не перегорит. Включайте все электроприборы  -  ей  хоть  бы  что.  Провода
сгорят, приборы сгорят, дом сгорит - а она все равно цела!  Представляете,
какая будет экономия на пробках во всемирном масштабе!
   -  Позвольте,  -  удивился  Алексей,  -  но  ведь  пробки  для  того  и
существуют,  чтобы  в  определенных  условиях  перегорать.   В   этом   их
назначение.
   - Вы,  молодой  человек,  видно,  ничего  в  изобретательском  деле  не
понимаете, - вмешался Старикан. - Если в основе  изобретения  лежит  новая
мысль - значит, изобретение ценное. Вот я...
   - А вы что изобрели? - обратился к Старикану Алексей.
   - Я не изобрел,  я  сделал  открытие.  Я  создал  Микстуру  Долголетия,
сокращенно - "Мидол". Если вы раз в год, в  день  своего  рождения  будете
принимать эту микстуру -  вам  обеспечено  необоримое  здоровье  и  долгая
жизнь. Вы проживете до ста пятидесяти лет.
   Старикан  вытащил  из-под  вагонного  столика  большую  бутыль,  полную
какой-то темной жидкости. К горлышку  сосуда  была  привязана  бумага,  на
манер аптечной  сигнатурки,  только  гораздо  больше  размером.  На  одной
стороне было написано дрожащим старческим почерком:

   "Любой человек в домашних условиях может приготовить "Мидол" на радость
себе и окружающим.
   Состав "Мидола":  Соль  поваренная.  Соль  фиксажная.  Сахар.  Одеколон
"Шипр".  Керосин.  Денатурат.  Чернила  ученические  синие.  Жидкое  мыло.
Чесночный  сок.  Уксус.  Спирт  нашатырный.  Клопомор  бытовой.   Политура
мебельная. Горчица столовая. Касторка аптечная.  Лак  для  ногтей.  Рассол
огуречный. Жир рыбий.
   Смешать, взболтать и настоять".

   На другой стороне сигнатуры той же рукой был написан стишок:

   Пять литров микстуры моей
   Ты выпей приемом единым -
   И станешь быка здоровей,
   И будешь всегда невредимым.

   Ни выходки женских особ,
   Ни вирусов хищная стая
   Тебя не загонят во гроб -
   Живи, веселясь и блистая!

   - Позвольте, - удивился Алексей Возможный. - Там у вас  написано  "пять
литров". Это не описка?
   - Нет, это не описка, - ответил Старикан. - Нужно выпить за один  прием
именно столько - ни грамма меньше,  ни  грамма  больше.  И  тогда  "Мидол"
окажет свое благотворное действие.
   - Простите за нескромность, - спросил Алексей. -  Но,  судя  по  вашему
внешнему виду, вы еще не пили "Мидола"?
   - Нет, пяти литров мне не выпить, - ответил Старикан. - Но я  ежедневно
тренируюсь на пиве. Пива я могу выпивать уже четыре бутылки сразу. Старуха
моя недовольна этим и порой  даже  прибегает  к  побоям,  но  я  продолжаю
тренировку. Года через три я дойду до десяти бутылок  -  и  тогда  в  один
прекрасный день вместо пива я приму нужную дозу "Мидола" и личным примером
укажу людям путь к здоровью и долголетию... Правда, прежде мне нужно будет
преодолеть рвотный барьер. А как его преодолеть - я еще не знаю.
   - Что вы  подразумеваете  под  понятием  "рвотный  барьер"?  -  спросил
Алексей.
   - Дело в том, - грустно потупив голову, молвил Старикан, - дело в  том,
что моя микстура даже в малых дозах вызывает неудержимые приступы тошноты.


   Следующим утром три  спутника  Алексея  Возможного  сошли  в  областном
городе, и дальше он ехал в купе один. В это время он  и  сделал  запись  в
своем    дневнике,    подробно    изложив    свою    встречу    с    тремя
изобретателями-переростками. Говоря о первом, он проводит параллель  между
его антиалкогольным стоп-устройством и своим, примененным в крыльях. Далее
он приходит к выводу, что изобретатель, которого  я  для  удобства  именую
Брюнетом, наметил себе неверную цель, но ему нельзя отказать в  остроумном
решении технической  задачи;  вообще  же  Алексей  характеризует  его  как
прагматиста, зашедшего в тупик. Здесь же он высказывает мысль, что,  кроме
силы воли, есть и сила безволия, и с ней надо считаться.
   Второго изобретателя Возможный характеризует просто как глупца.
   Зато о Старикане пишет вот что: "Несчастный человек? - Нет,  счастливый
человек! В нем есть величие подлинного  открывателя.  Через  два  года  он
умрет от водянки, но, умирая, будет верить, что проживи он еще год - и  он
принес бы человечеству счастье. Путь его ложен, смешон, нелеп  -  но  цель
мудра, благородна и современна. Он -  антипод,  обратный  знак,  оборотная
сторона медали... Но именно медали, а не фальшивой  монеты!  А  на  другой
стороне медали будет когда-нибудь вычеканен профиль открывателя подлинного
эликсира долголетия".
   Далее несколько строк в дневнике вымарано рукой  его  автора,  а  затем
следует небольшое стихотворение, написанное Алексеем Возможным  в  том  же
поезде:

   Я ныне возноситься волен
   В пределы листьев и стрижей,
   В мир обветшалых колоколен
   И крупноблочных этажей.

   Но Человек стремится к звездам
   В порыве исполинских сил -
   Увы, он крылья слишком поздно
   Моей рукой осуществил.

   И облетает позолота
   С нежданно сбывшегося сна.
   И радость моего полета
   Раздумьями омрачена.



11. СЕМНАДЦАТЬ УЧРЕЖДЕНИЙ И БЭБИ

   Сойдя  на  шумном  вокзале,  Алексей  Возможный  направился  на  поиски
пристанища. Вскоре он нашел свободный номер в недорогой  гостинице.  Вслед
за тем он начал поиски учреждения, которое смогло бы заинтересоваться  его
крыльями и наладить их массовое производство. Забегая вперед,  скажу,  что
на поиски у него ушло десять дней.
   Первым делом Алексей  направил  свои  стопы  в  "Главпочтосвязьпроект".
Здесь о крыльях уже знали и считали, что это дело хорошее и нужное  и  что
крылья    очень    помогут    периферийным    почтальонам.    Однако     у
"Главпочтосвязьпроекта" мастерские были и без того перегружены работой,  и
Алексею порекомендовали обратиться в "Главспортснарядпроект".
   В "Главспортснарядпроекте" Алексея встретили очень хорошо,  здесь  тоже
знали о его изобретении. Но от производства крыльев  отказались,  так  как
крылья не в профиле "Главспортснарядпроекта". Ведь такого вида  спорта  не
существует.
   - Но если наладить производство крыльев, то тем самым  возникнет  новый
вид спорта, - возразил Алексей.
   - Когда он где-нибудь возникнет - тогда, пожалуйста, к нам, -  ответили
ему. - И тогда мы начнем налаживать производство ваших крыльев. А пока вам
лучше всего обратиться по этому вопросу в "Главлесопожар".
   В "Главлесопожаре" о крыльях  тоже  знали.  Но  для  борьбы  с  лесными
пожарами крылья действительно не годились - слишком мала грузоподъемность.
В этом деле использовались вертолеты, они вполне себя оправдали.
   Обойдя еще несколько учреждений, Алексей решил  направиться  в  военное
ведомство. Приняли его здесь очень хорошо.
   - Мы отлично знаем ваше изобретение, - сказал ему молодой полковник.  -
Мы о нем узнали первыми и преисполнились к вам самого глубокого  уважения.
Но мы не обратились к вам с просьбой  работать  у  нас,  ибо  крылья  ваши
военного значения не имеют. Будь они изобретены раньше -  цены  бы  им  не
было в военном деле, а сейчас мы имеем приборы для индивидуального  полета
несравненно более совершенные, нежели ваши крылья.
   - Куда вы посоветуете  мне  обратиться,  товарищ  полковник?  -  сказал
Алексей. - Задаю вам такой вопрос потому, что  вы  кажетесь  мне  наиболее
здравомыслящим человеком из всех тех, с которыми мне  пришлось  беседовать
за последние дни.
   Полковник призадумался. Затем он сказал:
   - Кроме почтового дела, крылья ваши могут быть применяемы на  море  при
самоспасении  пассажиров  и  команды  с  терпящих  бедствие   торговых   и
пассажирских судов. Правда, далеко от берега они едва ли помогут, но  если
аварию терпит судно, находящееся в каботажном  плаванье,  крылья  сослужат
свою службу. Ведь спасательные шлюпки часто  бывают  разбиты  или  сорваны
штормом, и тут придут на помощь  крылья.  Кроме  того,  даже  при  наличии
шлюпок люди не всегда могут благополучно  достичь  берега  из-за  сильного
прибоя. И тут  крылья  спасут  много  жизней.  Советую  вам  обратиться  в
"Каботажрейс".
   Алексей Возможный поблагодарил полковника и направился в "Каботажрейс".
Здесь внимательно выслушали все его доводы в пользу крыльев и  в  принципе
согласились с  ними,  но  тут  же  добавили,  что  своих  производственных
мастерских у учреждения нет. В конце концов ему дали  направление  в  БЭБИ
(Бюро Эталонизации Бытовых Изобретений).
   БЭБИ представляло  собой  мощное  учреждение  со  многими  секторами  и
подсекторами. Здесь к крыльям Возможного проявили должный интерес. Но само
БЭБИ  заняться  разработкой  крыльев  не   могло.   Были   здесь   секторы
усовершенствования    мясорубок,    стиральных    машин,    соковыжималок,
электропылесосов и торшеров; были подсекторы мыльниц, зубочисток, солонок,
спускных бачков, собачьих поводков, но все это не имело никакого отношения
к крыльям. Правда, сектор настольных вентиляторов  некоторое  отношение  к
ним имел, но начальник его был в то время в командировке.
   Однако в подчинении БЭБИ имелось  несколько  НТЗ  (научно-теоретических
заведений). В одно из таких НТЗ  и  направили  Алексея  Возможного  с  его
крыльями  на  предмет  их  научного  обоснования,   усовершенствования   и
подготовки к массовому выпуску.



12. НТЗ "ГУСЬЛЕБЕДЬ"

   НТЗ "Гусьлебедь"  было  научно-теоретическим  заведением  со  стершимся
профилем. К сельскому хозяйству и к охране природы отношения  НТЗ  никогда
не имело, но все  же  когда-то  оно  было  основано  для  каких-то  благих
конкретных целей. Однако для каких  именно  -  никто  уже  не  помнил.  За
последние годы вся научная работа заведения свелась к  внутризаведенческой
борьбе между гусь-отделом  и  лебедь-отделом.  Гусисты  пытались  доказать
лебедистам, что в окружающем нас мире гуси имеют большее значение,  нежели
лебеди. Лебедисты  утверждали  обратное.  Так  как  обе  спорящие  стороны
представляли свои "про" и "контра" в письменной научной форме, со ссылками
на авторитеты, то это был спор творческий, научный,  и  в  процессе  этого
спора представители обеих сторон получали различные ученые звания, степени
и повышения по службе.
   Когда Алексей Возможный явился в заведение, то сразу понял, что  ученым
не до  него.  Гусисты  в  те  дни  готовили  обширный  "Психологический  и
историографический обзор  методики  действий  группы  гусей  при  спасении
г.Рима". Что касается лебедистов, то они в качестве  контрудара  создавали
двухтомный  труд;  первый  том  назывался:  "О  роли   лебедей   в   жизни
древнегреческого  общества  и  отражении  этой   роли   в   преданиях   об
оплодотворении Леды лебедем"; на титульном листе второго  тома  значилось:
"К  вопросу  о  возможности  наличия  лебединого  поголовья  на  некоторых
планетах системы Альфы Лебедя". Побывав в залах и комнатах обоих  отделов,
посмотрев на этих солидных, благополучных ученых, многие из  которых  были
украшены  благородными  сединами,  и  заметив  несколько  косых  взглядов,
брошенных на него, Алексей почувствовал, что здесь он оскорбительно  молод
и что ему здесь делать нечего.
   Он уже направился к выходу, но, проходя по коридору, на одной из дверей
увидел дощечку, на которой было написано: "Зав. П/О  крыльев",  и  наудачу
постучался в дверь. И этот стук в дверь решил многое.
   Дело в том, что, в заведении, кроме гусь-отдела и лебедь-отдела, был  и
подотдел крыльев. По первоначальному  замыслу  этот  подотдел  должен  был
служить связующим звеном между двумя основными отделами, ибо крылья есть и
у гусей, и у лебедей. Но уже  давно  этот  подотдел  превратился  в  козла
отпущения.  В  него  переводили  не  потрафивших  начальству  гусистов   и
лебедистов,  обрекая  их  на  значительное  замедление  в  восхождении  по
лестнице  званий.  А  когда  в  какой-нибудь  газете  появлялся  материал,
обвиняющий заведение  в  отрыве  от  жизни  и  чуть  ли  не  в  творческом
бесплодии, директор товарищ Рейтузов всегда умел повернуть дело  так,  что
все шишки валились на опальный подотдел крыльев. Между тем начальник этого
подотдела, товарищ Лежачий, был  человеком  самолюбивым  и  с  давних  пор
затаил нелюбовь к Рейтузову.
   Когда  Алексей  Возможный  подробно   ознакомил   Лежачего   со   своим
изобретением, Лежачий понял, что крылья могут стать в  его  руках  большим
козырем.
   - Я персонально займусь доработкой ваших крыльев, я подготовлю  их  для
массового выпуска, - сказал он Возможному. - А чтоб  дело  было  крепче  и
верней, я даже согласен стать вашим соавтором. Возможно,  что  в  процессе
работы мне придется подключить к проекту еще несколько соавторов. Я думаю,
вас это вполне устроит.
   - Я согласен, - ответил Алексей Возможный. - Лишь  бы  скорей  наладить
выпуск крыльев.
   - В первую очередь мне надо выковать научные  кадры,  -  весомо  сказал
Лежачий. - Сперва - кадры, а потом - крылья.


   В этот день, вернувшись в гостиницу, Алексей сделал  в  своем  дневнике
такую запись: "На Лежачего надежды мало, но на других и  вовсе  нет.  Дело
здесь даже не в бюрократизме (хоть и  он  есть),  а  в  малой  технической
применимости крыльев. В век космических ракет и реактивных лайнеров мои к.
- "малая механизация". Но глядя в будущее, я не  столько  страшусь  тихого
неуспеха, сколь шумного успеха, моды. Ибо именно за модой  следует  обычно
полное забвение. Великое иногда может стать модным,  но  часто  ли  модное
становится великим?"
   Далее следует такая запись: "Очень соскучился по дому, по  Кате.  Пусть
это старомодно, но меня не тянет в города. Мне нравится жить  в  Ямщикове.
Когда живешь там, где родился, все вещественные проявления родной  природы
постепенно включатся в твою жизнь, обретают голос и становятся советчиками
и собеседниками. Человек мудр, но есть мудрость и в придорожной березе,  и
в ручье,  который  ты  еще  мальчишкой  переходил  вброд.  Все  они  могут
подсказать что-то. Взамен же они ничего не требуют".



13. СВОДКА

   Алексей Возможный вернулся в Ямщиково и зажил прежней жизнью, аккуратно
исполняя свои обязанности на почте.
   Вне села Ямщикова происходили в это время следующие события.
   В то время  как  по  научной  и  служебной  линии  крылья  продвигались
чрезвычайно медленно, да, можно сказать, и совсем не  продвигались,  -  по
линии  добровольно-общественной  они  пошли  в  ход.  Некоторые   сельские
почтальоны, не  дожидаясь  того  дня,  когда  крылья  поступят  в  систему
Министерства связи и будут им выданы за казенный  счет,  стали  делать  их
сами по чертежам, опубликованным в научно-популярном журнале.
   Некоторые влюбленные юноши делали по  две  пары  крыльев  -  для  своей
возлюбленной и для себя.
   Появились любители-крылостроители.
   Организовалось всесоюзное добровольное общество "Все на крылья".
   Все чаще можно было видеть летающих людей.



14. ВОЗНЕСЕНИЕ ЛЕЖАЧЕГО

   Меж тем в НТЗ "Гусьлебедь" развертывались научные события.
   Получив в веденье своего подотдела разработку  темы  "Крылья",  Лежачий
развернул бурную деятельность. Везде и всюду он твердил,  что  только  его
подотдел занят перспективной  проблемой,  в  то  время  как  гусь-отдел  и
лебедь-отдел зашли в творческий тупик. Вскоре в печати появился  фельетон,
посвященный НТЗ "Гусьлебедь". В нем критиковались гусисты, лебедисты и сам
Рейтузов, зажимающий многообещающую деятельность Лежачего. Так как в  БЭБИ
давно уже сомневались в деловых качествах Рейтузова, то этот фельетон стал
последней каплей, переполнившей чашу административного терпения.  Рейтузов
был переведен в другое заведение, а главой "Гусьлебедя" стал Лежачий.
   Став во главе заведения, Лежачий  первым  делом  добился  специализации
НТЗ. Так как никому не было понятно, чем занималось заведение до этого, то
никого особенно не удивило, что оно взялось за разработку крыльев. В  БЭБИ
были этим даже довольны: наконец-то заведение занялось чем-то конкретным.
   Гусисты и лебедисты стали стаями разлетаться прочь.  Их  научные  труды
лежали  теперь  на  чердаке,  забытые  всеми,  но  их  звания  и  степени,
заработанные этими трудами, оставались при них, и отнять эти звания  никто
не мог. Поэтому бедность им не грозила. На их места Лежачий набирал  новых
работников, чтобы ковать кадры. Скромный подотдел "Крылья" разросся,  стал
полноправным отделом, а затем, в свою очередь, был разбит на  отделы.  Был
создан  отдел  крыловедов  широкого  профиля  и  отдел  крыловедов  узкого
профиля; были организованы  отделы,  где  ковались  крыловеды-моделисты  и
крыловеды-экономисты;    крыловеды-бионики    и     крыловеды-электроники;
крыловеды-эстетики   и   крыловеды-энергетики;    крыловеды-маринисты    и
крыловеды-гигиенисты;   крыловеды-метеорологи    и    крыловеды-психологи;
крыловеды-антиаварийщики и крыловеды-гарантийщики.
   Была реорганизована и расширена и многотиражка заведения. В  состав  ее
редколлегии  включили  высокопродуктивного  поэта   Переменного.   Правда,
дополнительного места в штате редакции для него выхлопотать не удалось,  и
поэт был зачислен в заведение как крыловед-испытатель. Переменный обязался
выдавать ежемесячно не  менее  четырех  погонных  метров  бодрых,  звонких
стихов и сразу же приступил к делу:

   В пыли на земле я ишачил,
   Всю жизнь от бескрылья страдал.
   Явился товарищ Лежачий -
   И легкие крылья мне дал.

   И мне впереди замаячил
   Крылатого солнца рассвет.
   Веди ж нас, товарищ Лежачий,
   Дорогой научных побед!

   В часы, свободные от выполнения своих прямых  творческих  обязанностей,
Переменный писал любовно-упадочную лирику:

   Других ты любила, а мною бросалась -
   А я ж неплохой человек, -
   И в сердце моем голубая усталость,
   Тобой я обманут навек.

   Я в лес ухожу, тебе больше не веря,
   Грустя на осенний мотив...
   Примите ж меня, всевозможные звери,
   В бесхитростный свой коллектив!

   Дела Лежачего шли в гору. О нем трубили как о человеке, который  открыл
способного, но малограмотного изобретателя-самородка Алексея Возможного  -
и задался  благородной  целью  научно  обосновать  теорию  индивидуального
полета на машущих крыльях и практически  подготовить  модель  крыльев  для
массового производства.
   Постепенно об Алексее  Возможном  стали  вспоминать  все  реже,  а  имя
Лежачего склонять все чаще. Вскоре ему  было  присвоено  звание  почетного
крыловеда и соответственно увеличен оклад. От полноты жизни  Лежачий  стал
все чаще выпивать. Используя служебное положение, он  завел  себе  молодую
крыловедку-секретаршу Малину Викторовну Стриптизоявленскую, с которой,  не
скрываясь, начал появляться в ресторанах  и  других  общественных  местах.
Кроме того, он приблизил к себе поэта Переменного, и тот теперь  постоянно
обретался у него на дому, читая за  рюмкой  водки  свои  любовно-упадочные
стихи и отрицательно влияя ими на морально-психическое  состояние  хозяина
дома. Все это вместе взятое привело к тому, что сам Лежачий  начал  иногда
думать стихами.

   Встав по бу-бу-будильнику,
   Я иду к холодильнику,
   Открываю бе-белую дверь,
   Вынимаю я пробочку,
   Наливаю сто-стопочку -
   Догадайтесь, что будет теперь?
   И с благо-го-говением,
   Окрыленный мгновением,
   Я напиток к устам подношу...
   Выпью влагу жемчужную -
   И статью ну-ну-нужную
   Я о крыльях пишу-шу-шу-шу.

   Между тем крылья Возможного, принесенные им в свое: время в  заведение,
валялись в подвале. Там  было  сыровато,  но  чехол  из  водоотталкивающей
ткани, сшитый Катей, предохранял их от сырости и порчи.



15. СМЕРТЬ ЛЕБЕДЯ

   Алексей с Катей жили мирно и дружно. У них родилась дочка, которую  они
назвали Анфисой.
   Алексей теперь исполнял должность начальника  почтового  отделения.  Он
пользовался уважением  как  сослуживцев,  так  и  всех  жителей  Ямщикова.
Несмотря на то, что он был еще очень молод, многие даже пожилые люди часто
обращались к нему, когда у них возникал какой-либо спор.
   Алексею  по-прежнему  шло  много  писем.  Кроме  того,  некоторые  люди
специально приезжали в Ямщикове, чтобы побеседовать с ним. Поэтому местные
хозяйственники, дабы обеспечить ночлег  приезжающим,  построили  небольшую
бревенчатую гостиницу "Уют". Узнав о гостинице, в Ямщикове стали ездить  и
жители  ближайшего  городка,  чтобы  провести  там  денек-другой.   Начали
наезжать и охотники - не промысловые охотники, которым охота дает хлеб,  а
охотники городские, которые, отработав в  помещении  шесть  дней,  седьмой
день жаждут провести на природе и по возможности убить что-нибудь живое.
   Этой весной лебедь, летя со стаей  на  север,  как  всегда,  свернул  в
сторону и сделал несколько кругов над домом  Алексея  Возможного.  Алексей
был в это время во дворе и помахал лебедю рукой. Тот сделал еще один  круг
и резко взял курс на северо-восток: полетел догонять своих. Но со  стороны
болота захлопали выстрелы, а затем Алексей увидел, как упал лебедь.
   - Лебедя убили, - сказал он, входя в дом.
   Серафима Дмитриевна  покачала  головой  и  с  укоризной  посмотрела  на
Алексея, будто он в чем-то виноват. А Катя, качавшая Анфису, заплакала.
   - Это к беде, это не к добру, - молвила она сквозь слезы.
   - Это не к беде и не к радости, - тихо сказал Алексей. -  Просто  убили
лебедя.



16. ДЕЛА ГУСЬЛЕБЕДЕВСКИЕ

   Между тем в газетах стали появляться запросы читателей - почему отстает
наша крылодельная  промышленность.  Появились  карикатуры  на  БЭБИ  и  на
подчиненное ему заведение "Гусьлебедь". Директор БЭБИ  вызвал  Лежачего  и
потребовал, чтобы тот в  кратчайший  срок  подготовил  крылья  к  сдаче  в
массовое производство.
   Лежачий заверил директора БЭБИ,  что  через  два  месяца  будет  создан
опытный образец крыльев.
   Действительно, вскоре чертежи творчески обогащенных и модернизированных
крыльев были готовы. Своих  мастерских  у  заведения  не  имелось,  и  для
ускорения  дела  чертежи  правого  и  чертежи  левого  крыла   и   чертежи
дополнительного оборудования были отданы трем разным предприятиям.  Правое
крыло досталось быткомбинату "Зарница", производившему мясорубки, кофейные
мельницы, гитарные струны и обувную фурнитуру; левое -  бытпромобъединению
"Рассвет", делавшему спортивные гири, металлические портсигары, рыболовные
блесны, а также мышеловки  и  жестяные  похоронные  венки.  Дополнительное
оборудование взялись изготовить авторемонтные мастерские при БЭБИ.
   Тем временем во дворе заведения была выстроена семиметровая вышка -  на
манер тех, что стоят на  водных  стадионах.  Дело  в  том,  что  полет  на
модернизированных крыльях мог осуществляться только с высоты.  Затем  были
отпечатаны красивые  пригласительные  билеты  для  представителей  БЭБИ  и
прессы. За две  недели  до  испытания  крыльев  в  НТЗовской  многотиражке
появилась песня, сочиненная поэтом Переменным:

   Эх вы, крылья мои, крылья,
   Крылья легкие мои,
   Вы летите без усилья,
   Как летают соловьи!

   Вы летите легкой тенью
   Через поле, через лес,
   Чтобы слава Заведенья
   Возрастала до небес.

   Мы свершим свои задачи,
   Высь нас манит и зовет, -
   Ведь недаром сам Лежачий
   Возглавляет наш полет!

   Песня разучивалась на спевках всеми сотрудниками  НТЗ  "Гусьлебедь",  а
автору ее  в  качестве  поощрения  сам  Лежачий  разрешил  опубликовать  в
очередном номере многотиражки любовно-упадочное стихотворение:

   Посетила Муза
   Члена профсоюза,
   И стихи сложил он о своей тоске,
   Ты меня, Людмила,
   Без ножа убила -
   Ты с другим холила вечером к реке.
   В лес пойду зеленый,
   Встану я под кленом,
   Выберу я крепкий, качественный сук...
   Есть веревка, мыло...
   Прощевай, Людмила!..
   Зарыдают лоси, загрустит барсук.



17. ГОСТИ ИЗ ЗАВЕДЕНИЯ

   Так как А.Возможный числился  все  же  одним  из  авторов  крыльев,  то
Лежачему было неудобно не пригласить его на испытание опытной модели.  Это
могли бы воспринять как зажим. Поэтому Лежачий, зная нелюбовь Возможного к
дальним поездкам, послал в Ямщикове  двух  сотрудников  заведения  с  тем,
чтобы они уговорили его приехать. Кроме того,  им  было  поручено  вручить
Алексею Возможному текст речи - тот должен его заучить и произнести  после
испытания крыльев. Речь была составлена поэтом Переменным под руководством
самого Лежачего. Проза там чередовалась со стихами:

   Трепеща  от  радости,  хочу   выразить   свою   благодарность   корифею
крыловедения  товарищу  Лежачему,  а  также  восемнадцати   моим   славным
соавторам за то, что они творчески переосмыслили  мой  скромный  проект  и
подготовили крылья для массового производства.

   Спасибо тебе, о Лежачий,
   Спасибо - из сельской глуши!
   Трудился ты с полной отдачей -
   И крылья твои хороши!..

   Вскоре оба сотрудника - секретарша Лежачего Малина Стриптизоявленская и
крыловед-эстетик Виктуар Площицын - прибыли в районный  город,  а  там  на
подотчетные деньги наняли легковую машину и под вечер были в Ямщикове. Они
зашли к Возможному, и тот согласился ехать. Гости пробыли в доме  недолго,
они решили ждать Алексея в машине.
   Пока Алексей собирался в дорогу, Стриптизоявленская и  Площицын  завели
разговор о Возможном.  Они  разговаривали  при  шофере,  которого  считали
человеком темным, а он все запомнил.
   - Даже серванта нет, вы заметили? - сказала Стриптизоявленская. - А еще
изобретатель называется!.. А как старуха-то на нас смотрела  -  вот-вот  в
глаза плюнет. Не любят здесь культурных людей!
   - Да, дико живут, - согласился Площицын. - Книг, правда, у него  много,
но ведь книги-то нынче недорогие, этим  не  удивишь.  А  вот  я  по  двору
проходил - заглянул в сарайчик. Думал - гараж, а там корова! Смех!  Вместо
машины - корова. А еще изобретателем себя считает... А жена у него ничего,
красивая.
   - Но вы заметили, как она одета? По моде восемнадцатого века!..  И  уже
ребенка завела. А сам этот Возможный - хам. Когда вы ему сказали,  что  вы
один из его соавторов по крыльям, он и глазом не моргнул. Вот и работай на
таких!
   - Вообще  не  понимаю,  почему  его  считают  изобретателем,  -  сказал
Площицын. - Совсем мальчишка еще, да и живет в деревне... И какая наглость
- отказался произносить благодарственную  речь!  Что  мы  теперь  Лежачему
скажем?
   -  Хорошо  бы  нам  уехать   сейчас   вдвоем,   -   задумчиво   молвила
Стриптизоявленская. - А в энтэзэ мы бы  сказали,  что  этот  горе-самоучка
умер, в связи с чем окончательно утратил творческую инициативу и замкнулся
в узком кругу внеслужебных интересов. Правильная формулировка?
   - Формулировка-то правильная, но, к сожалению,  это  невозможно,  может
шум подняться, - высказался осторожный Площицын. - А что это за  птица  на
заборе сидит? - Он взял свою стильную самшитовую трость, на  которой  было
выжжено: "Люби меня - а я  тебя.  Память  о  Сочи",  и  вышел  из  машины.
Послышался удар, еще удар. Затем Площицын втащил в машину мертвую сову.
   - Охотничий трофей! Ну и глушь здесь - дикие птицы на заборах сидят!  Я
ее палкой как тресну!..
   -   Какой   вы    молодец!    Настоящий    мужчина!    -    восхитилась
Стриптизоявленская.
   - Это вы ручную сову убили, - строго сказал шофер. - Это  сова  Алексея
Потапыча, ее здесь никто не трогал.
   - Что же теперь делать? - испуганно  протянул  Площицын.  -  Ведь  этот
самоучка еще с кулаками полезет.
   В это время появился Алексей Возможный. В драку он не  полез,  а  молча
взял сову и ушел куда-то в темноту. Потом вернулся, сел  в  машину  и  всю
дорогу молчал.



18. ПАДЕНЬЕ ЛЕЖАЧЕГО

   В  НТЗ  "Гусьлебедь"  настал  день  торжественного  испытания  опытного
образца модернизированных крыльев.
   Было солнечное утро. Многочисленные гости сидели во дворе  на  стульях,
вынесенных для этой цели из комнат  и  залов  заведения.  Для  Лежачего  и
Алексея Возможного были поставлены  широкие  кресла,  а  для  восемнадцати
соавторов три больших дивана. Двор был  радиофицирован,  и,  чтобы  гости,
сидевшие в задних рядах, находились в  курсе  событий,  Виктуар  Площицын,
держа в руке микрофон, рассказывал о ходе подготовки.
   На вышке стоял бледный поэт Переменный -  ведь  по  штату  он  числился
крыловедом-испытателем  и  теперь  должен  был   выполнять   свои   прямые
обязанности.
   Однако крыльев пока что не было: поставщики запаздывали.  Чтоб  отвлечь
зрителей от тревожных мыслей, научные работники дважды исполнили песню  на
слова Переменного: первый раз в быстром темпе, а второй  раз  -  протяжно.
Затем выступил сам Лежачий. Он упомянул о том,  что  еще  в  древности,  у
мутных истоков цивилизации, человек мечтал о личном летательном  аппарате.
И вот теперь,  на  базе  крыльев  самоучки  Антона  Возможного  -  правда,
несовершенных  и  научно  не  обоснованных  -  заведению  удалось  создать
качественную модель крыльев.
   Гости не заметили, что он назвал  Возможного  Антоном,  а  если  кто  и
заметил, то промолчал.
   Когда он закончил речь, во  двор  въехал  грузовик.  Он  привез  правое
крыло, выполненное быткомбинатом "Зарница". Вскоре въехал второй грузовик,
он доставил  левое  крыло,  произведенное  бытпромобъединением  "Рассвет".
Автокраном   крылья   подали   на    вышку,    и    два    сотрудника    -
крыловед-антиаварийщик и крыловед-эксплуатационник - стали навьючивать  их
на поэта Переменного. Но какие-то детали, которые должны были совмещаться,
не совмещались, так как "Рассвет" и "Зарница" не вполне точно  согласовали
дырки для болтов. Пришлось вызвать слесаря.
   Тем временем подъехал третий грузовик с двигателем для крыльев. Дело  в
том, что по идее "Гусьлебедя" крылья должны были приводиться в движение не
мускульной силой, как в несовершенном проекте Возможного, а мотором. Мотор
тоже подняли на вышку.
   Наконец  поэт-испытатель  был  приготовлен  к  полету.  Слесарь  и  оба
крыловеда сошли вниз, и Переменный теперь стоял на вышке один.  Но  он  не
летел.
   Лежачий подозвал Стриптизоявленскую и велел ей подняться к испытателю и
узнать, почему он медлит. Та вскоре вернулась и тихо сказала Лежачему: "Он
не хочет лететь без соломы. Пусть,  говорит,  подстелют  внизу,  а  то  не
полечу. Так и заявил".
   К счастью, недалеко от НТЗ "Гусьлебедь" находилось НТЗ "Сеносолома",  и
вскоре оттуда было привезено три грузовика соломы,  которую  и  расстелили
под вышкой.
   Но Переменный все не решался лететь. Он стоял, покраснев от натуги  под
тяжестью крыльев и вспомогательного оборудования, и уныло глядел вниз.
   На поэте-испытателе были совсем не те  крылья,  которые  сконструировал
Алексей Возможный. Каждый из восемнадцати соавторов внес  свою  творческую
лепту в их усовершенствование, и в них ничего не осталось  от  изобретения
Возможного.
   Да,  эти  творчески  переосмысленные  крылья  были  совсем   иными.   У
Возможного они по форме приближались к лебединым, в новом же варианте  они
напоминали крылья нетопыря. Возможный смастерил свои крылья из  материалов
несолидных - из каких-то там деревянных  планочек  и  холста;  крылья  НТЗ
"Гусьлебедь" были сделаны из стали (требование крыловеда-антиаварийщика) и
позолочены (требование крыловеда-эстетика). Вспомогательное оборудование у
крыльев Возможного было почти невесомо и незаметно; у новой модели к спине
готовящегося к полету (в данном случае -  к  спине  Переменного)  крепился
мощный мотор. От мотора к крыльям для приведения их в движение  шли  тяги.
Так как мотор нуждался в горючем,  то  был  сконструирован  десятилитровый
бак, находившийся на том месте человека, где спина переходит  в  ноги.  От
бака к двигателю тянулся шланг. На  пятках  испытателя  было  нечто  вроде
шпор, соединенных тросами с  мотором.  Чтобы  завести  мотор,  нужно  было
дрыгнуть правой ногой, а чтобы выключить его - левой.
   Виктуар Площицын, выполнявший роль радиокомментатора, из кожи вон  лез,
чтобы заполнить все не предусмотренные программой паузы. Он безостановочно
говорил,  пока  прилаживали  на  Переменном  крылья,  пока   привозили   и
расстилали солому. Но к концу Виктуар выдохся, начал повторяться, и  стало
заметно, что он уже не знает, о чем говорить.
   Положение становилось двусмысленным. Поэт-испытатель стоял на  вышке  и
не хотел лететь. Он с тоскливой надеждой всматривался в лица приглашенных,
ища сочувствия. Наконец его взгляд встретился со взглядом Лежачего, и  тот
поднял руку на уровень груди и сжал ее в кулак. Тогда  Переменный,  закрыв
глаза, подошел к краю площадочки и дрыгнул правой ногой.
   Мотор дико взревел, синие выхлопы дыма и протуберанцы пламени  возникли
за спиной испытателя. Что-то  заскрежетало,  захлопало,  завыло.  Зрителей
охватила паника,  и  они,  опрокидывая  стулья,  кинулись  вон  со  двора.
Переменный  косо  взмыл  в  воздух,  перевернулся  на  лету  и   повис   в
пространстве вниз головой. Затем мотор  заглох,  и  испытатель  рухнул  на
солому,  обливаясь  кровью  и  бензином.  К  нему  поспешили  немногие  не
поддавшиеся панике люди, среди которых был и Возможный,  и  сняли  с  него
летные доспехи. К счастью, поэт отделался ушибами, а кровь  текла  хоть  и
обильно, но только из разбитого носа.
   На другой день в заведение пришла весть,  что  скандальной  неудачей  с
крыльями заинтересовались не только в БЭБИ, но и  кое-где  повыше.  А  еще
через день стало известно, что Лежачий  снят,  а  на  его  место  назначен
человек  совсем  из  другого  ведомства   -   известный,   авиаконструктор
Несклонный, причем ему даны весьма широкие полномочия и право  действовать
через голову. БЭБИ.
   Еще через день вышел очередной номер многотиражки, в котором  крыловеды
заведения всячески разоблачали Лежачего. Так, Стриптизоявленская  в  своей
заметке утверждала, что Лежачий никогда и не был ученым, что он  втерся  в
заведение  по  блату,  а  до  этого   служил   помощником   затейника   на
экскурсионном теплоходе, где составлял музыкальные программы.
   В этом же номере было помещено новое стихотворение Переменного:

   Дух несется коньячий
   От тебя за версту,
   Ты, товарищ Лежачий,
   Разложился в быту!

   Ты давно мной опознан
   Как погасший маяк,
   Прихлебатель обозный,
   Крыльев яростный враг.

   Ты убог и ничтожен
   И в головушке - муть.
   Нам с тобой невозможен
   Общий правильный путь.

   Путь наш - к крыльям и славе,
   Ты же - вон со двора!
   Сам Несклонный возглавил
   Заведенье!.. Ура!



19. СВОДКА

   Товарищ Несклонный явился в НТЗ "Гусьлебедь" принимать дела. В  тот  же
день он поехал в гостиницу, где остановился  Алексей  Возможный.  Тот  уже
укладывал вещи в чемодан,  собираясь  к  отъезду  в  Ямщикове.  Несклонный
попросил его повременить с отъездом  и  повез  его,  сам  ведя  машину,  в
заведение. Здесь  по  требованию  Несклонного  были  извлечены  из  архива
чертежи крыльев Возможного, а из подвала - сами крылья. Они сохранили свои
летные качества,  так  как  сшитый  Катей  чехол  из  непромокаемой  ткани
предохранил их от сырости.
   Взяв эти крылья, оба пошли во двор и стали поочередно  летать  на  них.
Крыловеды-соавторы, прильнув к окнам, с удивлением и даже  с  негодованием
смотрели на летающих, считая, что те занялись несерьезным делом.
   Крылья Возможного были переданы в  производство.  Он  получил  денежную
премию. Кроме того, ему предложили научное  звание,  но  от  звания  он  с
каким-то провинциальным испугом поспешно отказался и вскоре уехал  в  свое
Ямщикове.
   Несклонный наладил  производство  крыльев,  а  затем  вернулся  в  свое
авиаконструкторское бюро. Последовал приказ о закрытии НТЗ "Гусьлебедь" за
ненадобностью.
   Здание заведения было передано под детские ясли.
   Сначала  крылья  производились  на  небольшом  предприятии,  затем  был
выстроен  крупный  крылостроительный  завод.  В  скором   времени   крылья
Возможного завоевали не только наш, но и западный рынок, а  затем  и  весь
мир. Они были безотказны в полете и дешевы. Наступила всеобщая  крылизация
человечества.
   Затем интерес к крыльям начал спадать. Это был  слишком  медленный  вид
транспорта, он не соответствовал торопливому темпу века.  Были  изобретены
недорогие реактивные аппараты для индивидуального  полета,  умещавшиеся  в
портфеле и развивавшие скорость до тысячи километров в час.
   В настоящее время у нас на Земле крыльями  Возможного  пользуются,  как
уже говорилось,  лишь  романтически  настроенные  влюбленные  и  некоторые
пожилые сельские письмоносцы, не доверяющие реактивной технике.



20. ОКОНЧАНИЕ

   Алексей Возможный вернулся в Ямщиков?. По случаю его  приезда  Катя  на
целый день отпросилась с сельского ветеринарного пункта, где она работала.
Она надела старенькую кофточку с пуговками, похожими на леденцы, - Алексею
кофточка эта очень нравилась.
   - Ну вот ты и победил, - сказала она ему. - Крылья признаны. Ты-то рад?
   - Я рад, что вернулся домой, - ответил Алексей. - В городах слишком  уж
шумно и хлопотно... А как идут дела в моем почтовом отделении?  Нет  жалоб
на плохую доставку писем?
   С этого дня Алексей ни разу не заводил разговора о крыльях и не работал
ни над каким новым изобретением, хоть по-прежнему выписывал много  книг  и
много читал.  Судя  по  дневниковым  записям  того  времени,  изобретением
крыльев он считал себя обязанным  Кате  и  той  ночи  на  таежном  болоте,
которую он провел перед встречей с Катей. Однако пишет он о крыльях крайне
редко, и во всех записях сквозит мотив "запоздалого  стрелка"  -  то  есть
убежденность в том, что его крылья появились в мире слишком  поздно  и  не
принесли человечеству той пользы, которую  могли  бы  принести,  будь  они
изобретены раньше.
   Алексей очень серьезно относился к своей должности начальника почтового
отделения и так хорошо  поставил  дело,  что  его  контора  связи  не  раз
получала премии не только районного, но даже и областного масштаба.  Когда
он по возрасту вышел на пенсию, ему были устроены торжественные проводы, и
на них присутствовали не только сослуживцы, а чуть  ли  не  все  население
Ямщикова.
   После ухода с работы Алексей  Возможный  прожил  только  пять  лет.  Он
тяготился бездельем. В осеннюю распутицу, надев плащ и болотные сапоги, не
раз являлся он в почтовое отделение и отправлялся оттуда в дальние деревни
разносить  письма.  Ни  крыльями,  ни  новыми   реактивными   летательными
аппаратами он не пользовался, предпочитая ходить пешком.
   Во время одного из таких пеших походов  он  простудился  и  слег.  Были
вызваны очень хорошие врачи, но они ничего не могли поделать.  Две  недели
больной лежал без сознания, но однажды вечером очнулся, и Катя  удивилась,
какие у него ясные глаза. Казалось, он выздоравливает.
   - Я сейчас видел лебедя, - сказал он Кате. - Лебедь  кружит  над  нашим
домом... Пойди помаши ему рукой, я этого не могу сделать.
   Чтобы не огорчать больного,  Катя  вышла  во  двор.  Распутица  к  тому
времени уже кончилась, гудела пурга. Снежные вихри взмывали, и колыхались,
и опадали над крышей, как будто там кто-то хотел построить белый  шатер  и
никак не мог. Сквозь слезы Кате вдруг показалось, что и в самом  деле  над
домом кружится большая белая птица. Катя помахала ей рукой. Птица  сделала
еще один круг - и вдруг метнулась в темноту и пропала.
   Катя вошла в сени, подошла к рукомойнику и долго  мыла  глаза  холодной
водой, чтобы Алексей не узнал, что она плакала. Потом вернулась в  комнату
и сказала:
   - Да, летала белая птица. Кажется, это был лебедь. Но не к  плохому  ли
это?
   - Это не к плохому и не к хорошему,  -  ответил  Алексей.  -  Нам  пора
прощаться.
   Катя села возле Алексея на табуретку и взяла его за руку.
   - Ты что-нибудь видишь? - спросила она.
   - Вот иду по лесной дороге, и передо мной летит сокол, а сова сидит  на
моем плече. Начинает темнеть.
   - Но куда ты идешь?
   - Похоже, что это дорога в Дальние Омшары.
   - Тебе трудно? - спросила Катя.
   - Очень быстро темнеет. И сокол улетел от меня.
   - Отчего ты вздрогнул?
   - Это сова сорвалась с моего плеча. Вот она летит впереди  и  указывает
дорогу.
   Потом он долго молчал.
   - Ты меня слышишь? - спросила Катя.
   - Да, слышу.
   - Как у тебя там?
   - Совсем стемнело. Но сова еще летит впереди меня.


   Алексей Возможный похоронен на тихом сельском погосте в двух километрах
от села Ямщикова (ныне Возможное). Катя пережила его  на  две  недели.  Их
могилы расположены рядом, под общей плитой из местного  серого  песчаника.
На плите выбито изображение крыльев, а под крыльями стихотворение здешнего
провинциального поэта:

   Другая с другим по тропинке другой
   Навстречу рассвету идут.
   В зеленой тиши, за листвою тугой
   Другие им птицы поют.

   Мы спим, не считая веков и минут,
   Над нами не будет суда.
   Дремотные травы над нами встают,
   Над нами гудят города.

   Но в давние годы весенний рассвет
   Мы тоже встречали вдвоем,
   И пусть для иных в этом логики нет,
   Но мы никогда не умрем.

   Возле могилы, на невысоком столбе, сделана кормушка для птиц. Ребята  и
даже взрослые жители села регулярно пополняют  ее  кормом,  и  птиц  здесь
всегда много - в особенности зимой, в пору морозов. Летом на могиле всегда
можно видеть венки и букеты лесных цветов.



21. СПРАВКА

   Первые цветы, сорванные на другой планете и доставленные на Землю, были
возложены на могилу А.Возможного и его жены.
   Это произошло через семнадцать лет после  их  смерти,  когда  вернулась
комплексная космическая экспедиция, высадившаяся на  Венере  и  положившая
начало исследованию и заселению этой планеты. Выяснилось, что  в  условиях
венерианской  природы  крылья  Возможного  являются  наиболее   верным   и
безопасным видом индивидуального транспорта.
   В настоящее время крылья  на  Венере  стали  наиболее  распространенным
средством  передвижения,  в  связи  с  чем   спрос   на   них   непрерывно
увеличивается.



   Вадим Шефнер.
   Круглая тайна

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Скромный гений".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 8 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------

   Полувероятная история




ВЗАЙМЫ У СУДЬБЫ

   В  этот  июньский  день  Ю.Лесовалов  стоял  под  придорожной   сосной,
укрываясь от ливня и поджидая загородный  автобус.  Шоссе  здесь  шло  под
уклон, и по асфальту бежал плоский поток, густо неся лесной сор  -  мелкие
веточки, чешуйки шишек, желтые двойные иглы. Казалось, все шоссе движется,
как конвейерная лента. А наверху шло деловое новоселье  лета.  Там  спешно
мыли стекла, проливая на землю потоки воды;  там  с  грохотом  передвигали
невидимую людям мебель; там стопудовым молотом вбивали  в  незримую  стену
незримые  гвозди;  там,  завершая  строительные   недоделки,   сверхурочно
работали небесные электросварщики. Небо ходило ходуном, гремело, полыхало.
   Во время грозы стоять под деревьями опасно, но Ю.Лесовалов не думал  об
этом. Он размышлял  о  том,  как  бы  получше  написать  очерк  и  как  бы
поинтереснее его озаглавить: "Так поступают честные люди" или:  "Иначе  он
поступить не  мог".  А  если  так:  "Благородный  возвращатель"?  Это  уже
неплохо!
   Дело в  том,  что  недавно  в  редакцию  пришло  письмо,  где  довольно
бессвязно сообщалось,  что  ночной  сторож  одного  ленинградского  клуба,
обходя помещение, обнаружил забытый  портфель,  в  котором  находилось  10
тысяч рублей. Деньги, как выяснилось в дальнейшем, были забыты в  кинозале
кассиром Перичко Д.М.  Кассир  спохватился  только  на  следующее  утро  и
кинулся в клуб, где застал  сторожа  Н.Лесовалова,  сообщившего  ему,  что
обнаруженная находка сдана им в ближайшее отделение Госбанка в  целости  и
сохранности.  Письмо   было   написано   и   подписано   Бакшеевой   М.И.,
делопроизводителем клуба.
   Завотделом Савейков решил послать  на  место  происшествия  начинающего
журналиста Ю.Лесовалова, чтобы тот дал материал о честном ночном  стороже.
"Тем более он ваш однофамилец, - добавил Савейков. - Это  даже  интересно:
Лесовалов о Лесовалове".
   - Только  не  Лесовалов  о  Лесовалове,  а  Анаконда  о  Лесовалове,  -
решительно поправил его Юрий. Ему не очень нравилась  его  фамилия,  и  он
избрал себе творческий псевдоним.  Впрочем,  статей  и  заметок  под  этой
экзотической подписью в газете еще не появлялось: все  материалы,  которые
сдавал Юрий, были слабоваты. Подозревали, что у него нет  таланта.  И  это
задание было решающим. Если очерк будет так же  плох,  как  и  предыдущие,
Ю.Лесовалова отчислят.
   На следующий день Анаконда (будем иногда  называть  его  так,  раз  ему
этого хочется) направился в клуб. Здесь он  собрал  некоторые  сведения  о
Н.И.Лесовалове. Оказывается, за сторожем водились грешки. Выпивает. Иногда
даже грубит начальству. Что касается найденного портфеля, то это  да,  это
было. Но ведь это, так сказать, входит в его обязанности. В  прошлом  году
он же, Лесовалов, нашел в зале дамскую сумочку с 58 рублями и тоже  вернул
по принадлежности.
   Самого сторожа Анаконда в клубе не  застал  и  не  только  потому,  что
явился туда в  дневное  время,  но  и  потому,  что  сторож,  оказывается,
третьего дня уехал в деревню Гнездово, в тридцати километрах от города:  у
него начался отпуск.  Узнав  точный  адрес  Н.Лесовалова,  Юрий  сразу  же
отправился на автобусный вокзал и вскоре прибыл в Гнездово.
   Сторож Н.Лесовалов поселился у родственников, в дощатой пристройке.  На
стук открыла его жена, пожилая женщина  в  поношенном  и  не  по  возрасту
пестром платье. Она  попросила  Юрия  немного  обождать  -  муж  ее  спал.
Оказывается, вчера у него был гость.  Кассир  Перичко,  получив  утерянный
портфель и раздав зарплату, вскоре  приехал  благодарить  Н.Лесовалова  за
возвращение находки. Торт "Север" привез и три  пачки  кофе  натурального.
"Ну мой-то, понятно, обиделся - ему не того надо.  А  тот  моему  говорит:
"Сам после этого рокового случая водки в  рот  не  возьму  и  других  буду
против нее настраивать". Дошло до сознания, видать", - закончила она  свою
речь и пошла будить мужа.
   Наконец из пристройки вышел высокий старик. Он был мрачен - то ли из-за
торта, то ли вообще по характеру. Известие о том, что Юрий хочет писать  о
нем, старик принял без должной радости.
   - А звать-то вас как? - хмуро спросил он.
   - Юрий Лесовалов... Но вообще-то я Анаконда.
   - Что? - угрюмо переспросил старик. - Почему она конда?
   - Анаконда - змея такая. Обитает в бассейне  реки  Амазонки,  отдельные
экземпляры достигают пятнадцати метров длины.
   - Зачем же змеей себя прозывать? - бестактно поинтересовался сторож.
   - Это мой творческий псевдоним, он звучит мужественно и  романтично,  -
терпеливо  пояснил  Юрий,  раскрывая  блокнот.  -  Расскажите  мне  своими
словами, что натолкнуло вас на благородный поступок.
   - А ничего не толкало, - равнодушно ответил старик.
   - Но тогда вы, может быть, расскажете, как было дело?
   - Ночью, значит,  сижу  в  вестибюле.  Вдруг  почудилось,  будто  дымом
потянуло. Ну решил в кинозал зайти. Уборщица  Людка  ленивая,  она  должна
после последнего сеанса убирать, а она ушла  рано,  сказала,  что  с  утра
уберет. А там в заднем ряду ребята иногда курят - известно, шпана.  Думаю,
не заронили ли окурка. Ну вошел в зал - все вроде  в  порядке.  Потом  иду
проходом - вижу, в последнем ряду из-под  кресла  блестит  что-то.  Ну,  я
туда. А  там  поллитровка  стоит,  на  дне  еще  граммов  пятьдесят  водки
осталось, а то и шестьдесят. Потом разгляделся -  вижу  рядом  этот  самый
портфель лежит. Ну я, понятно, эти  пятьдесят  или  там  шестьдесят  грамм
допил, не пропадать же добру. Ну а бутылку - в карман.  Двенадцать  копеек
тоже на улице не валяются...
   - А портфель, портфель?
   - Ну, портфель я, значит, открыл. Вижу - деньги там и бумаги  какие-то,
накладные. Пошел в вестибюль, оттуда в милицию позвонил.  А  там  дежурный
говорит: "Раз есть документы  при  деньгах,  вы  лучше  отнесите  утром  в
отделение Госбанка". Ну, утром отнес, сдал под расписку.
   -  А  какие  мысли  проносились  в  этот  момент  в  вашем  сознании  и
подсознании?
   - Ничего не проносилось, я спать сильно хотел.
   Немного удалось выкачать из старика. И теперь Анаконда стоял и думал  о
том, как из того немногого, что он узнал,  составить  яркий,  полнокровный
очерк.
   Гроза кончилась.  Так  как  автобус  все  не  показывался,  Юрий  решил
пройтись пешком до следующей остановки. Асфальт был еще влажен,  но  поток
воды  уже  схлынул  с  него.  Дышалось  легко.  Мир  был  заново  вымыт  и
провентилирован. В уме Юрия, в такт шагам, уже начал  складываться  костяк
будущего  очерка.  Смущали  только  моральные  изъяны  старика:  мрачность
характера, недостаточная  интеллектуальность,  мелочность  ("...двенадцать
копеек на  земле  не  валяются"),  невнимание  к  представителю  прессы...
Придется  многое  домыслить  и  творчески  переосмыслить,  чтобы   создать
полновесный образ благородного возвращателя.
   Вдруг Анаконда остановился.
   В двух шагах от  обочины  лежал  коричневый  портфель.  Это  был  новый
портфель    среднего    качества.     Такой     мог     принадлежать     и
школьнику-старшекласснику, и студенту,  и  даже  инженеру.  Набит  он  был
неплотно и выглядел бы совсем плоским,  если  бы  не  выпуклость  в  левом
нижнем углу: там, по-видимому,  находился  какой-то  предмет.  Поверхность
портфеля была сухая. Кто-то уронил его совсем недавно,  уже  после  ливня,
хотя никто вроде бы за это время по шоссе не проходил и не проезжал.
   Оглянувшись по  сторонам,  Анаконда  нагнулся  и  поднял  портфель.  Он
оказался удивительно тяжелым. "А вдруг там золото?" - мелькнуло у Юрия.
   Он еще раз оглянулся по сторонам и, торопливо покинув дорогу,  вошел  в
лес. Сырой мох чвякал под ногами. Горошины  влаги,  наколотые  на  кончики
сосновых игл, будто подмигивали. Казалось, лес во  все  глаза  смотрит  на
Юрия. Птицы, молчавшие во время грозы, теперь пели пугающе громко.
   Наконец он нашел пень, окруженный со всех  сторон  молодыми  сосенками.
Сел. Открыл замочек. В портфеле было два отделения. В одном лежал  большой
зеленоватый конверт,  в  другом  -  темный  шар,  размером  чуть  побольше
бильярдного. Юрий взял  шар  и  сразу  же  положил  его  обратно.  Он  был
удивительно холодный и тяжелый. Потом вынул конверт. В верхней  его  части
был  оттиснут  гриф  какого-то  учреждения  с  длинным  и   трудночитаемым
названием, ниже шел мелкий печатный текст.  Посредине  конверта  крупно  и
небрежно было написано карандашом: "10000 р.". Неужели  там  действительно
деньги?
   Анаконда  надорвал  конверт  сбоку.  На  руку  его   вывалилась   пачка
десятирублевок в полосатой  банковской  упаковке  -  10х100.  Потом  пачка
пятидесятирублевок (50х100). Потом  опять  пачка  десятирублевок...  Всего
денег оказалось 10 тысяч, как и было написано. Юрий застыл в  раздумье.  В
нем совместились две абсолютно противоположные и  абсолютно  одновременные
мысли:
   "Эти деньги надо обязательно отнести (совсем не обязательно относить) в
банк".
   Он закурил сигарету, затянулся и тихо сказал  молодой  сосенке,  росшей
возле пня: "Другой бы нашел и тоже, может быть, еще подумал бы: возвращать
или нет?"
   После  грозы  наступило  безветрие,  сосенка  стояла  не   шевелясь   и
помалкивала. Дым запутался в ветке, наклоненной над конвертом, иглы словно
помутнели, расплылись. Несколько капелек тихо упали на зеленоватую бумагу.
С шоссе донесся негромкий шум -  шла  легковая  машина.  Может,  с  нее  и
обронили, а теперь ищут. Но машина прошла, с дороги  больше  ни  звука  не
доносилось. Мысли Юрия текли торопливо и сбивчиво:
   "_Старику легко сдавать деньги_... Это  будет  гвоздевой  материал.  _У
него  нет  никаких  культурных  запросов_...  только  подумать,  как   все
удивятся... _Старику ничего не стоило сдать деньги в  банк_...  это  будет
сенсация: молодой журналист, только  что  взявший  интервью  на  такую  же
тему... _А мне эти деньги действительно нужны_... тоже находит портфель  с
деньгами и честно относит... _Они послужат мне  материальной  базой_...  в
банк, нет, прежде в редакцию, и все поздра... _Но о  деньгах  знаю  только
я_... вляют с удачей и творческим успе... _Я могу думать сам для  себя:  я
эти деньги выиграл_..."
   Он запихал пачки обратно в конверт и  положил  его  на  колени  тыльной
стороной вверх, чтобы не прочесть случайно грифа с  названием  учреждения.
("Если прочту - буду знать, чьи деньги, и, значит, это будет как бы кража;
если не прочту -  не  буду  знать,  откуда  деньги,  и  это  будет  просто
безымянная находка".) Потом снова закурил, бросил  недокуренную  сигарету,
опять вытащил деньги из конверта, поглядел на них. Потом встал и  принялся
рассовывать пачки по карманам. Пиджак сразу стал теснее, он теперь плотно,
как резиновая надувная спасательная  куртка,  прилегал  к  телу.  Анаконда
сложил конверт и сунул его в задний карман брюк. Теперь надо избавиться от
портфеля, забросить его куда-нибудь, где бы никто никогда его  не  увидел.
На шоссе лучше не возвращаться, надо выйти лесом на другую дорогу.
   - Но я не навсегда беру эти десять тысяч! - решительно  сказал  он  сам
себе. - Я беру их в долг у судьбы. Когда-нибудь я буду хорошо зарабатывать
и тогда прочту то, что  написано  на  конверте,  узнаю,  кому  эти  деньги
принадлежат, и верну их. Я снесу их в Госбанк и скажу: "Примите  сумму  от
неизвестного..."
   Он стал углубляться в лес, стараясь идти по прямой. Но вскоре  пришлось
свернуть:  помешала  колючая  проволока.  Темная,  словно   разбухшая   от
ржавчины, она висела на полусгнивших кольях, спиралями  вилась  по  земле.
Юрий свернул направо и вышел к траншее. На бруствере ее росли  осинки.  На
дне, поросшем длинной травой, стояла холодная прозрачная вода. "Вот сюда и
зашвырну этот портфель", - подумал Анаконда. Но не  зашвырнул,  передумал:
"Другое место найду. Как-то нехорошо бросать его сюда..."
   Он торопливо пошел дальше, все ускоряя  шаг.  Начались  низина,  кочки,
хилые болотные березки. Показалось маленькое озерцо  с  рыжей  торфянистой
водой. Он пошел вдоль топкого болота. "Портфель сразу потонет из-за  этого
тяжеленного шара, что в нем лежит, - размышлял он. - Хоть какая-то  польза
от этого дурацкого шара".
   Он раскачал портфель и бросил  его  в  озерко.  Тот,  описав  параболу,
тяжело ударился о воду и ушел в глубину. По озерцу побежали круги, всплыли
со дна пузыри и полопались, потом все  успокоилось.  Теперь  никто  ничего
никогда не узнает.



ЯВЛЕНЬЕ ШАРА

   Изрядно  проплутав  по  топкой  низине,  Юрий  наконец  отыскал  хорошо
утоптанную лесную дорожку. Она, видно, вела к проезжей дороге. Юрий  шагал
торопливо.
   Уже вечерело. Ему было холодно, на болоте  он  промочил  ноги.  Ботинки
теперь никуда не годились. "Не беда, - размышлял он,  -  завтра  же  куплю
новые и вообще приступлю  к  серьезным  покупкам.  Обязательно  -  хороший
костюм, потом - магнитофон, потом..." Тут он услыхал за своей спиной шорох
и оглянулся на ходу.
   По дорожке за ним катился  шар.  Темный  шар,  размером  чуть  побольше
бильярдного.
   Анаконда остановился. И шар тоже остановился  шагах  в  трех  от  него.
Анаконде стало не по себе. "Тот я забросил в озерцо  вместе  с  портфелем,
тот утонул по всем законам  физики",  -  сказал  он  и,  подойдя  к  шару,
нагнулся и взял в руку.  Шар  был  тот  же  самый!  Очень  тяжелый,  очень
холодный... Юрий вспомнил, как  спортсмены  толкают  ядро,  изо  всех  сил
метнул его в мох и быстро зашагал дальше.
   Впереди был овражек с мостиком через ручей. "Надо скорей  перейти  этот
мостик", - сказал себе Юрий и оглянулся.
   Шар двигался за ним по дорожке. "Какой упрямый! - мелькнуло у  Юрия.  -
Прямо Константин!" (Константин - это был такой один мальчишка с их  двора.
Все ребята его дразнили: "Костя, Костя, Константин,  играть  с  Костей  не
хотим!" -  а  он  бегал  за  ними  -  бритый,  круглоголовый,  неотвязный,
удивительно неутомимый. Теперь он боксер в весе пера.)
   Да, шар катился за Юрием по дорожке.
   - Ну так дело не пойдет! - крикнул Анаконда и бросился к шару.  Схватив
его, он добежал до мостика - двух бревен, перекинутых  через  ручей,  -  и
кинул в воду, в темный омуток. Шар скрылся в глубине. - Там тебе и место!
   Юрий сделал два шага, оглянулся и увидел: шар всплыл и катится  к  нему
по поверхности воды, против теченья.
   Тогда Юрий бросился со всех ног. Взбегая вверх по  откосу  овражка,  он
опять  оглянулся.  Константин  (будем  так   иногда   называть   шар   для
разнообразия, чтобы не утомлять читателя частым повторением  слова  "шар")
без усилий вкатывался за ним по наклонной плоскости.  Анаконда  кинулся  в
лес и стал петлять между стволами, чтобы сбить шар  со  следа.  Но  вскоре
обнаружил, что тот теперь движется  по  воздуху,  на  уровне  его  головы.
Константин перемещался в пространстве, выбирая в просветах  между  стволов
кратчайшие прямые. Движения его не походили на  полет:  это  были  как  бы
беззвучные броски по горизонтали. Порой он менял  направление  под  прямым
углом, действуя вне закона инерции. Он ни разу не задел ни одной  ветки  у
живых деревьев, но когда на его пути  встала  сухостойная  сосна,  он,  не
замедляя ходу, беззвучно прошел сквозь ее ствол, и там осталось правильное
круглое отверстие.
   Анаконда выбежал на полянку, где догорал костер. Очевидно, недавно, уже
после ливня, здесь отдыхали городские  охотники,  эти  отважные  борцы  со
всеми живыми беззащитными тварями. Юрий сел на  пенек,  чтобы  отдышаться.
Константин застыл в воздухе в трех шагах от  него:  он  висел  над  землей
неподвижно, будто покоясь на незримом хрустальном столбе.
   У Анаконды возникла одна идея. Он пошел в лес собирать  валежник.  Шар,
не снижаясь, последовал за  ним.  Набрав  большое  беремя  хвороста,  Юрий
бросил его в костер, и тот  разгорелся,  взметнул  высокое  пламя.  Тогда,
подойдя к висящему в воздухе шару. Анаконда нажал  на  него  рукой,  чтобы
подтолкнуть к огню. Но Константин не поддался. Анаконда жал  на  него  изо
всех сил, но шар висел, будто накрепко впаянный  в  пространство.  Юрий  в
изнеможении сел на пенек, огорченно уставился в землю. И вдруг шар,  будто
угадав, чего от него хотят, снизился и добровольно вкатился  в  костер,  в
самую сердцевину, под горящие сучья.
   - Туда тебе и дорога! - с облегчением сказал Анаконда.
   Закурив, он протянул ноги к огню. От сырых  ботинок  пошел  пар,  ногам
стало тепло. В мире стояла тишина,  птицы  уже  улеглись  спать.  Вечерняя
синева тянулась из лесу на поляну и смешивалась  с  дымом  костра.  Костер
горел ярко и дымно. "У шара, верно, все механизмы от жара уже  полопались,
скоро можно и идти, - размышлял Юрий. - Но до  чего  нынче  у  нас  всякая
техника дошла, такой шар сконструировать! Умные какие-то головы думали, да
чего-то не додумали: сам, дурак, в  огонь  вкатился...  Ну,  теперь  можно
идти. Надо бы только костер загасить. Сейчас наломаю веток и собью огонь".
   Анаконда  встал,  сделал  два  шага.  Вдруг  горящие  ветви  в   костре
зашевелились, и Константин всплыл из огня, повис над  красными  лохмотьями
пламени. Юрий, поплевав на пальцы, коснулся шара... Такой же холодный, как
до костра! "Может, я с ума сошел? - подумал Анаконда. - Но только какие  к
тому предпосылки? Ведь я ни о каких шарах никогда не задумывался. И вообще
ничем круглым никогда не интересовался,  даже  за  круглыми  пятерками  не
гнался. Когда глобус проходили - географ мне двойку влепил. И в  футбол  я
не играю, и в баскетбол не играю. А что шариковой ручкой пользуюсь, такими
все теперь пишут..."
   Прервав его размышления, из шара,  как  струя  воды  из  брандспойта  -
только совсем беззвучно - ударил круглый, лимонно-желтый  луч  света.  Шар
направил его на костер - и тот сразу погас, почернел, ни единого  красного
уголька не осталось. В тот же миг  погас  и  лимонно-желтый  луч.  И  хоть
стояла пора белых ночей, но здесь, в лесу, сразу стало темновато. Анаконда
растерянно стоял среди поляны, не зная, в какую сторону ему идти.
   Внезапно шар метнулся в воздухе туда-сюда, будто желая привлечь к  себе
внимание. Из него устремился вниз конус синеватого света. Потом он  плавно
двинулся вперед, и Юрий пошел за ним. Трава и мох, которых  коснулся  луч,
не сразу исчезали в темноте;  они  продолжали  светиться  некоторое  время
после того, как пар уже миновал их. Анаконда  шел  как  бы  по  светящейся
тропинке. Она неспешно гасла за его спиной. "Шар меня преследует, но он же
и помогает мне, - размышлял Юрий на ходу. - Он вроде бы взял шефство  надо
мной... Но, может быть, в этом-то и есть самое плохое?"
   Константин вывел его на шоссе и сразу погас. Справа  за  дюнами  шумело
море, впереди виднелась бетонная будочка - автобусная остановка. Возле нее
стояло несколько человек.
   "Раз от него никак нельзя избавиться, то надо обязательно спрятать его,
чтобы люди не видели", - подумал Юрий. Сняв  берет,  он  подошел  к  шару,
чтобы взять его. Тот спокойно улегся в берет. Но  нести  было  трудновато,
это был очень тяжелый шар.
   А спросят: "Чего это у тебя там?" - скажу:  "Это  я  камень  интересный
нашел..."
   А если попросят показать?..
   Но никто из пассажиров ничего не спросил.



В МИРЕ ПРЕКРАСНОГО

   Уже за полночь поднялся  Анаконда  на  свой  шестой  этаж.  По  причине
позднего часа дверь квартиры была закрыта на  цепочку,  пришлось  звонить.
Открыл Вавилон Викторович,  самый  поздно  ложащийся  жилец  квартиры.  На
Вавике (так заглазно звали его  соседи)  голубела  пляжная  пижама,  грудь
украшал большой морской бинокль, висящий на лакированном ремешке.
   - А это что? - торопливо спросил он Юрия,  взглянув  на  берет.  -  Ежа
отловили?
   - Нет, это не еж... Так, ерунда... - смущенно пробормотал Юрий.
   Но Вавик уже забыл, о чем спрашивал. Он  поспешно  направился  к  двери
своей комнаты, которая находилась рядом с комнатой Юрия.
   - Анжелика прическу новую сделала, - озабоченно бросил он  на  ходу.  -
Может, зайдете, Юра? Одолжу цейс на три минуты.
   - Вавилон Викторович! Я считаю аморальным подглядывать за девушками!  -
привычно-негодующим тоном заявил Анаконда, возясь с ключом.
   - Я же их не трогаю! - уже из-за двери произнес Вавик. - Не мешайте мне
жить в мире прекрасного!
   Анаконда вошел в свою комнату и положил берет с шаром  на  стул.  Потом
включил свет и закрыл дверь на задвижку.  Надо  куда-то  спрятать  деньги.
Обстановка  десятиметровой  комнатки  не  изобиловала  тайниками.  Имелась
кровать металлическая, старинная этажерка, желтый крашеный шкаф, два стула
и модерновый письменный стол. Все, кроме письменного стола, досталось Юрию
в наследство от тетки, которая воспитывала его. Она умерла  в  позапрошлом
году. Родителей Юрий не помнил.
   "Пока спрячу деньги под  изголовье,  -  решил  Анаконда  и,  пересчитав
пачки, положил их на панцирную сетку, приподняв матрас. - Только подумать,
какой я теперь богатый человек!.. И главное, никто не знает..."
   Услыхав негромкое паденье чего-то, он  оглянулся.  Это  берет  упал  со
стула. Шар висел в воздухе в трех шагах от Юрия, на уровне его глаз.
   "Деньги деньгами, а вот  это  бесплатное  приложение  мне  не  очень-то
нравится, - промелькнула мысль. - Но, если  здраво  рассуждать,  вреда  от
него нет. Надо только, чтобы никто, кроме меня, его не видел".
   Шар безмолвно висел среди комнаты. В квартире все спали.  Только  из-за
стены слышен был голос Вавика:

   Шимми папуасы танцевали,
   Шимми неприличным называли,
   А теперь танцует шимми целый мир!

   В часы хорошего настроения он часто напевал эту песенку.
   Вавилон Викторович был начинающий пенсионер, ему шел шестьдесят  второй
год. В квартиру он въехал в результате обмена полтора года тому назад.  Он
не пил, не играл в домино, но у него  было  странное  хобби.  По  вечерам,
выключив свет в своей комнате, часами просиживал он  с  биноклем  у  окна.
Перед домом находился большой квадратный сквер, а за ним,  уже  на  другой
улице, высокое семиэтажное здание. В двух верхних (по четырнадцати окон  в
каждом)  этажах  этого  здания  жили  студентки   санитарно-экономического
техникума.  Уверенные  в  своей  визуальной  недосягаемости,   они   редко
задергивали  занавески,  и  Вавилон  Викторович  с  помощью  оптики   имел
возможность вникать в их быт. Всех девушек он давно знал  в  лицо,  и  для
каждой придумал звучное имя. Там,  в  скромных  четырехкоечных  комнатках,
жили Одетты, Хабанеры, Травиаты, Аиды.  Соседи  по  коммунальной  квартире
догадывались  о  вечерних  наблюдениях   Вавика   и   относились   к   ним
отрицательно. Но дело это труднодоказуемое  и  почти  ненаказуемое.  Когда
Вавилону Викторовичу намекали на то, что поступает он не совсем хорошо, он
отвечал:
   - У меня нет средств на покупку телевизора. Это  общежитие  напротив  -
мой телевизор в двадцать восемь экранов.  Девушкам  я  ничего  плохого  не
делаю! Я не смотрю на них, когда они в дезабилье, я честно отвертываюсь! Я
люблю их отечески, оптически и платонически!


   Юрий вдруг почувствовал, что  очень  голоден.  Еще  бы,  столько  часов
провел в лесу и ничего не ел! Взяв с подоконника чайник, он направился  на
кухню. Шар поплыл сзади. Пришлось пропустить его в дверь. Юрий тихо прошел
коридором, вошел в  кухню,  зажег  газ.  Шар  был  тут,  он  не  отставал.
Сопровождаемый им, Анаконда сходил в  ванную,  умылся,  потом  вернулся  к
плите. Чайник уже шумел.
   Вдруг из коридора послышались, тихие, шаги. Видно,  Вавилон  Викторович
покинул свой наблюдательный пост и решил перекусить. Сейчас он войдет сюда
и увидит Константина!.. Что делать?! Юрий открыл дверцу  газовой  плиты  и
втолкнул шар в холодную духовку. И как раз вовремя. Вошел Вавик.
   - Тоже чайком решили побаловаться? - спросил он, зажигая конфорку. -  А
булки не успели  небось  купить...  Идемте  ко  мне,  я  вам  одолжу,  как
ассистент  ассистенту,  -  это  выражение  означало   в   устах   Вавилона
Викторовича наивысшую и наиблагороднейшую форму человеческих отношений.
   Он вышел из кухни. Юрий пошел за ним. В  комнате  Вавилона  Викторовича
пахло трубочным табаком и хорошим  туалетным  мылом.  Окно  было  открыто.
Внизу, в сквере, поблескивая молодой листвой, тихо стояли деревья.  Вдали,
над деревьями, через сквер виднелись окна общежития. Почти  все  они  были
уже темны.
   - Вот, берите булку, - сказал Вавик. - Со мной не  пропадете...  А  это
что такое? Вот так-так! Это ваш?
   Константин висел в воздухе в трех шагах от Юрия.
   - Да, это мой...
   Вавилон Викторович взял шар в руку. Тот дался без сопротивления.  Потом
Вавик отпустил его, и шар повис в прежнем положении.
   - Какой тяжелый и холодный! - сказал Вавик. - И притом не падает... Как
умопомрачительно прогрессирует прогресс! Электрички, синтетические  ткани,
размножение атома, транзисторы...  Шарик  этот  вы  не  в  Гостином  дворе
приобрели?
   - Нет... Мне его подарили... Я прошу вас...
   Но Вавилон Викторович уже не  слушал.  Заметив,  что  одно  из  окон  в
общежитии зажглось, он метнулся к торшеру, выключил свет и теперь, вскинув
бинокль, стоял у своего окна, зорко  вглядываясь  вдаль,  как  капитан  на
мостике корабля.
   - Аделаида домой наконец явилась, - объявил он. -  Видно,  со  свиданий
только что пришла, в такую позднь. Трудно мне с вами, девушки, болею душой
за ваш моральный уровень!.. А Леонковалла все у окна сидит, читает...
   - Это композитор был такой, Леонковалло,  -  несмело  уточнил  Юрий.  -
Женского имени нет такого.
   - А вот есть! В мире прекрасного свои законы, - отпарировал Вавик. - Вы
поглядите, поглядите на нее! - Он сунул цейс в руки Юрию.
   Анаконда, боясь рассердить Вавилона Викторовича, ибо теперь кое  в  чем
зависел от него, поднес к глазам бинокль. Там, очень  далеко  и  в  то  же
время очень близко, за столиком возле  окна  сидела  белокурая  девушка  в
голубой кофточке. Окуляры обвели ее лицо тончайшей радужной каймой, как бы
нимбом. Девушка что-то читала. Лицо ее было задумчиво.
   - Славная девушка, - сказал Анаконда. - Очень симпатичная.
   - Я же говорю: чистая Леонковалла,  -  подтвердил  Вавик.  -  Жемчужина
общежития! И притом безупречного поведения. Другие по танцулькам  шастают,
а она все книги читает. Маленькие такие книжечки.
   - Может, стихи?
   - Не  знаю.  Текста  бинокль  не  берет.  Давно  уж  надо  мне  технику
посильнее... Тут  один  человек  подзорную  трубу  продает.  Трофейная,  с
немецкой субмарины. Да вот с материальными средствами  у  меня  туго...  А
чайник-то, наверно, вскипел уже!
   - Вавилон Викторович, у меня  к  вам  просьбочка,  -  торопливо  сказал
Анаконда. - Очень прошу вас никому не говорить об этом шаре.
   - О шаре!.. Буду нем как рыба или даже как могила.  Но  и  вы  сделайте
одно  благородное  дело.  Одолжите  мне  на  эту  самую  подзорную  трубу.
Требуется восемьдесят пять дублонов, как говорили древние греки.
   - Хорошо, - ответил Юрий. - Я вам одолжу.
   Вавилон  Викторович  пошел  к  двери,   за   ним   двинулся   Анаконда,
сопровождаемый Константином. Вдруг Вавик сказал удивленно:
   -  А  это  что  такое?  Дыра  в  двери!  Хотел  бы  я  знать,  чье  это
самоуправство!
   Действительно, в филенке виднелась дыра, абсолютно круглая,  с  ровными
краями. Никаких опилок. Никаких отходов производства на полу не валялось.
   - Это шар дыру проделал, - дрожащим голосом объяснил Юрий. -  Когда  мы
вошли сюда, то сразу же закрыли дверь за собой, а он всюду за мной летает.
   - Ладно, я завтра рано утром  эту  дыру  фанеркой  залатаю.  Все  будет
шито-крыто... А пиастры, как их называли древние римляне, вы  сегодня  мне
сможете дать?
   - Да.
   В кухне обнаружилась еще одна проделка Константина.  В  дверце  духовки
зияла круглая дыра. Константин без труда прошел сквозь два железных листа,
из которых она была склепана. Края дыры - абсолютно ровные, без заусениц и
наплавов.
   - Ловко ваш шарик действует, - сказал Вавилон Викторович. - Ну  ничего,
у меня один знакомый есть,  он  эту  дверцу  заменит...  Кстати,  у  этого
человека имеется продажное зубоврачебное кресло, давно я о таком мечтал. И
просит он за него всего шестьдесят пять...
   - Но зачем вам оно? - удивился Анаконда. - Вы ведь не зубной врач.
   - Конечно, я не зубной врач, - охотно согласился Вавик. - Но  у  кресла
подлокотники очень удобные, и притом  наклон  головы  можно  регулировать,
чтобы шея не уставала. Из такого кресла наблюдать очень уютно,  и  я  буду
меньше выходить  из  комнаты,  и,  значит,  меньше  шансов  будет,  что  я
кому-нибудь случайно проговорюсь насчет шарика.



ВЕРХОВНЫЙ СДАВАТЕЛЬ БУТЫЛОК

   Когда наконец Юрий  улегся  в  постель,  он  мгновенно  стал  подданным
автономного  государства  снов,  где  не  было  никаких  денег  и  никаких
Константинов. Проснулся он после полудня - так намаялся за вчерашний день.
В трех шагах от его изголовья, на уровне глаз, висел в воздухе темный шар.
   "А деньги?! - встрепенулся Юрий. - Вдруг  они  только  почудились?  Шар
есть, а денег нет?!" Он вскочил с кровати, приподнял матрас. Пачки  лежали
как миленькие. Одна была чуть потоньше других - из нее  он  вчера  вытащил
пятнадцать десяток для Вавика.
   Перед тем как идти в булочную, он обернул шар газетой  и  сунул  его  в
продуктовую сеточку. Константин не оказал никакого сопротивления. "Не  так
уж плохо дело, - подумал Юрий. - Константину нужно  находиться  все  время
около меня, но в каком положении и в какой упаковке - это ему  все  равно.
Он совсем не стремится к саморекламе. Что ж, ночью буду выпускать  его,  а
днем носить с собой, только и всего.  Правда,  тяжеловат  он,  но  тут  уж
ничего не поделаешь".
   Проходя  мимо  двери  Вавика,  Юрий  с  удовлетворением  отметил,   что
отверстие аккуратно  заделано  фанеркой,  и  фанерка  закрашена  цинковыми
белилами. А когда пришел на  кухню,  то  сразу  бросил  взгляд  на  дверцу
газовой плиты. Она была новая, без всякой дыры. Вавилон Викторович сдержал
свое слово. "Все-таки совесть у него есть, - подумал Анаконда.  -  Правда,
совесть дорогая, она мне обошлась в 150 р. 00 к., но лучше уж  такая,  чем
никакой".
   Наконец, позавтракав и тщательно  заперев  дверь  своей  комнаты,  Юрий
отправился в Гостиный двор делать покупки. Когда он подъезжал к универмагу
на такси, у него мелькнула мысль, что хорошо бы, расплатившись с  шофером,
быстро захлопнуть за собой дверцу машины, а  шар  в  сеточке  оставить  на
сиденье. Но он быстро отсеял это искушение. С  Константином  шутки  плохи:
возьмет да и пробьет собой дверцу "Волги", будет скандал. Лучше уж  с  ним
не ссориться.
   Войдя в Гостиный двор, Анаконда  первым  делом  купил  сумку  -  помесь
рюкзака с авоськой; такую можно носить и в  руках  и  за  спиной.  Положив
сеточку с Константином в эту удобную сумку, Юрий  приступил  к  дальнейшим
приобретениям. Больших денег у него никогда не водилось до этого случая, и
поэтому он решил вначале потренироваться на легких мелких тратах, а  потом
уже покупать дорогие  вещи.  Для  разгона  купил  подстаканник,  портсигар
металлический  с  изображением  Петропавловского   шпиля,   пластмассового
пингвина, носки, рожок для  надевания  ботинок,  сахарницу  из  оргстекла,
электрический фонарик, зажигалку с газовым баллончиком, вечный  календарь,
фарфоровую лисицу и настольный термометр. Потом пошел  по  второму  кругу:
купил хорошие ботинки за 35 р., четыре рубашки, джемпер в подарок Кире (45
р.), джемпер себе за 37 р., костюм за  178  р.,  фотоаппарат  "Киев".  "На
сегодня хватит, - решил он. - Завтра  продолжу  это  приятное  занятие,  а
сейчас перекушу где-нибудь на Невском, а затем поеду домой".
   Обремененный покупками, вышел Анаконда из универмага. Вскоре,  сидя  за
столиком, он с удовольствием ел бутерброд с копченой колбасой, запивая его
кофе. Вдруг кто-то пропитым, но громким голосом  произнес  над  самым  его
ухом:

   Живи, дитя природы,
   Будь весел и здоров,
   И кушан бутерброды
   На грани двух миров.

   Юрий вздрогнул и поднял  глаза.  Перед  ним  стоял  молодой  человек  с
припухлым лицом. В руке он держал сеточку, набитую пустой винной посудой.
   -  Зазнался,  Юрка,  не  узнаешь  школьного  товарища!   -   воскликнул
незнакомец и снова перешел на стихи:

   Я верховный сдаватель бутылок
   И несбывшийся юный поэт.
   Положи мне ладонь на затылок
   И почувствуй горячий привет!

   Ладонь на затылок ему Анаконда класть не стал. Он распознал  в  молодом
человеке своего одноклассника Толика Древесного. Толик,  будучи  в  школе,
слыл начинающим поэтом. Он непрерывно помещал  свои  стихи  в  стенгазете,
участвовал в поэтических турнирах и вернисажах; на него возлагали  большие
надежды. После выпускного вечера Анаконда не встречал его ни лично, ни  на
страницах  печати.  Теперь  Древесный  выпрыгнул  из   небытия   в   самом
неожиданном виде и в самый неподходящий момент.
   - Приветствую тебя. Толя! - сказал Юрий, сделав заинтересованное  лицо.
- Как дела? Где трудишься?
   Древесный громогласно ответил стихами:

   В управлении винтреста
   Я работал день за днем,
   Но отчислен я от места,
   И душа горит огнем.

   Из-за соседних столиков на них начали поглядывать. "Не вляпаться  бы  в
историю, - обеспокоился Юрий. - Заметут в милицию, а там обнаружат шар".
   - Сейчас мы зайдем в гастроном, а оттуда ко мне. Я  тебя  познакомлю  с
Тусей, - заявил Древесный и опять перешел на стихи:

   Небесный ангел симпатичный
   Имелся в небе голубом,
   Имел оценку на "отлично"
   В моральном смысле и любом.

   Он стал объектом материальным,
   Женой мне стал. О, счастлив я...

   - Идем скорее! - сказал Анаконда, поспешно беря сумку с Константином  и
свертки с покупками. Древесный пошагал за ним.



ШАР НЕ БЕЗДЕЙСТВУЕТ

   На другой день Анаконда проснулся с каменной головой. Мутило.  На  полу
валялись помятые, рваные пакеты с покупками. Шар висел в  воздухе  в  трех
шагах от кровати. Юрий повернулся на другой бок, попробовал снова  уснуть,
но такая тоска напала, что сон не шел.  Жизнь  стала  казаться  нелепой  и
напрасной. Юрий  вспомнил,  что  до  сих  пор  не  выполнил  редакционного
задания.  Он  чувствовал   полное   отсутствие   творческих   сил.   Потом
припомнилась дурацкая вчерашняя  пьянка  и  как  его  выгнал  этот  трепач
Древесный. А в каменной голове  стучали  пневматические  молотки,  визжали
дисковые пилы, грохотали ящики с пустой винной посудой.
   - Хорошо бы уснуть и не проснуться, - с тоской подумал Анаконда. - Чтоб
не было ни головной боли, ни  шара,  ни  даже  меня  лично...  И  зачем  я
польстился на эти деньги!..
   Комната осветилась на миг розоватым светом.  Константин  приблизился  к
Анаконде,  застыл  сантиметрах  в  восьмидесяти  от  его  лица.  На   шаре
образовался  небольшой  нарост.  Нарост   протянулся   в   сторону   Юрия,
превращаясь  в  тугую  спиральку.  На  конце  спиральки  возникла  плоская
площадочка. На площадочке выросла маленькая прозрачная мензурка.  Мензурка
наполнилась жидкостью с голубоватым отливом.
   - Отравить меня хочешь! - сказал Анаконда. - Ну и  отравляй,  так  мне,
негодяю, и надо!
   Взяв мензурку, он залпом выпил горьковатую жидкость и отшвырнул  сосуд.
Площадочка метнулась на спиральке, поймала мензурку,  и  все  втянулось  в
шар. Он опять был гладким, без  единой  выпуклости.  Юрий  же  стал  ждать
печального конца.
   Но жидкость оказала иное действие. Головная боль пошла на убыль,  тоска
отхлынула. Анаконда уснул. Проснулся через час бодрым  и  здоровым.  Решил
сразу же взяться за дело. Сел за стол. Принялся писать очерк. Вскоре очерк
был написан. Начинался он так:


   БЛАГОРОДНЫЙ ВОЗВРАЩАЛЕЦ

   С лукавинкой, с бодрым юморком и смешинкой  встретил  меня  благородный
возвращалец Н.И.Лесовалов в своем скромном, но уютном  загородном  жилище.
Весь высокий настрой жизни благородного  возвратителя  располагает  его  к
широкой  возвращальческой  деятельности.  Когда  я   посетил   его,   этот
выдающийся возвращалец пил желудевый кофе на веранде.  Из  радиолы  лилась
мелодичная  скрипичная  рапсодия.  Из  магнитофона  струилась  раздумчивая
рояльная мелодия.
   - Люблю этот полезный  напиток,  -  с  ласковым  прищуром  поведал  мне
маститый возвращатель. - В особенности приятно его пить под задушевную,  с
грустинкой музыку Баха, Римского-Корсакова и др. выдающихся  композиторов.
С босоногого детства у меня наличествовало два  хобби:  музыка  и  возврат
находок.  Я  любил  вручать  людям  утерянные  ими  монеты,   предметы   и
пищепродукты...

   Очерк занял одиннадцать страниц от руки. "Значит, на машинке  получится
страниц девять, как раз на подвал. На днях приобрету машинку, благо деньги
есть. Но хорошо бы сегодня же материал  перепечатать..."  -  Юрий  шутливо
обратился к шару:
   - Хоть бы ты, Константин, мне помог. А то  висишь  тут  в  воздухе  без
дела.
   Константин мигнул лиловатым  светом.  Из  шара  выдвинулось  два  витых
отростка  и  несколько  штырей.  Они  опустились  на  стол,  стали  расти,
переплетаться, образуя сложную рабочую систему. Через четырнадцать  секунд
один из отростков  уже  держал  в  темных  пластинчатых  зажимах  страницу
рукописи. По строчкам, считывая текст, скользил тонкий синеватый лучик. По
чистому листу, зажатому в комплекс каких-то  реек  и  пружинок,  беззвучно
двигался маленький цилиндр, оставляя за собой четкий машинописный текст.
   Через три минуты сорок семь секунд рукопись была  перепечатана  в  трех
экземплярах. Затем рабочая система начала расплываться, уменьшаться.  Шар,
втянув в себя штыри и отростки, опять  стал  гладким.  Анаконда  тщательно
сверил свой текст  с  машинописным.  Ни  одной  опечатки.  В  двух  местах
Константин даже исправил описки.  Эта  способность  шара  к  корректировке
неприятно поразила Юрия.


   На следующее утро Анаконда поехал в редакцию. Увы, очерк  был  встречен
холодно. Савейков сказал:
   - Много фальши и ложных красивостей. Не ладится у вас дело. И старик не
получился. Он теплый, но бледный. Попробуйте его охладить и оживить. Я там
кое-что подчеркнул.
   Взяв исчирканную  Савенковым  рукопись,  Юрий  угрюмо  побрел  домой  -
оживлять старика. Но как это сделать - он  не  знал.  Он  чувствовал,  что
лучше написать не может. С горя пошел во Фрунзенский универмаг, купил себе
пару нейлоновых  рубах,  потом  подумал,  подумал  и  приобрел  таллинский
подсвечник и фарфорового баяниста. Так как покупки были  малогабаритные  и
уместились в сумке, он решил на этот раз не брать  такси,  а  ехать  домой
троллейбусом. Народу в троллейбусе оказалось  немного,  и  Юрию  досталось
место у  окна.  Но  не  проехал  он  и  двух  остановок,  как  из  рюкзака
послышалось жалобное мяуканье. "Что за черт!  -  удивился  он.  -  Никакая
кошка попасть туда не могла. Это не иначе проделки Константина".
   Между тем мяуканье становилось все громче и жалобнее.
   - Безобразие какое! - сказала, обратясь к Юрию, женщина, сидящая  через
проход. - Если завели кошку, то незачем ее мучить. Вы затиснули ее  своими
покупками! Она задыхается в вашей сумке.
   - Извините, гражданочка, никакой кошки у меня нет, -  вежливо  возразил
Анаконда.
   - Мы глухие, что ли! Врет и  не  краснеет!  -  послышались  возмущенные
голоса.
   - Он украл где-то ценного кота, вот и прячет. Я по  голосу  слышу:  это
ангорский кот, - высказался пожилой гражданин-котовед.
   - В милицию бы надо свести! - сказал кто-то. -  Там  выяснят,  где  тут
собака зарыта!
   Анаконда схватил рюкзак и спешно направился к выходу. Он сошел за  пять
остановок от дома. Едва ступил на асфальт, как мяуканье  прекратилось.  Но
ехать уже не хотелось,  пошел  пешком.  Он  шел  и  размышлял  о  причудах
Константина.
   Подходя к своей  улице,  он  увидел  толпу.  Она  уже  начинала  таять,
насытясь созерцанием происшествия. Троллейбус, тот самый -  Юрий  запомнил
номер на кузове, -  стоял  сильно  накренясь.  В  правом  борту  виднелась
большая вмятина. Окно было вдрызг разбито.  Это  было  то  самое  окно,  у
которого недавно сидел Юрий.
   - Грузовик проскочить хотел, - пояснила Анаконде какая-то гражданка.  -
Пассажиры все живы, отделались ушибами и испугами. Хорошо, что вон у  того
окна никто не сидел - не поздоровилось бы!
   До Юрия дошло, что  Константин  его  спас.  Но  когда  отхлынула  волна
радости, на душе стало муторно: раз может спасти, может и погубить.



РАЗРЫВ С КИРОЙ

   Дома Юрия ждала телеграмма: "Прилетела Крыма  жду  завтра  даче  Кира".
Текст и  обрадовал  и  встревожил.  В  предыдущее  свое  возвращение  Кира
прислала телеграмму с юга, чтобы Юрий  встречал  ее  на  аэродроме.  Может
быть, на этот раз кто-то сопровождал ее в самолете?
   С Кирой Анаконда познакомился два года назад на студенческой вечеринке.
Девушка ему очень понравилась. Они стали вместе ходить в кино, в театры  и
на пляжи. Но о любви  еще  ни  слова  не  было  сказано.  Кира  -  девушка
самостоятельная и с гонором, к  ней  не  так-то  легко  подступиться.  Она
недавно  окончила  университет  и  теперь  работала  лаборанткой  в  одном
биологическом институте. Отец ее был видным  профессором  гальванотерапии,
имелись дача и машина. К чести Юрия надо сказать, что он, когда знакомился
с Кирой, Не знал ни о звании ее отца, ни о "Волге", ни о  даче.  Наоборот,
он был смущен, узнав о высоком материальном уровне девушки. Отчасти  из-за
этого  он  не  пошел  после  окончания   института   работать   по   своей
специальности, а  устроился  в  редакцию.  Ему  хотелось  стать  известным
журналистом и тем самым доказать Кире, что  и  он  не  лыком  шит.  Но,  к
сожалению, с журналистикой не  ладится.  Уже  три  месяца  он  числится  в
редакции, но все его материалы бракуют.  Теперь  единственная  надежда  на
очерк о благородном возвратителе.
   Юрий заставил себя усесться за стол и  принялся  перерабатывать  очерк.
Однако  дело  не  клеилось.  Константин  висел   рядом,   но   работе   не
содействовал. Видно, не желал вмешиваться в творческий  процесс.  Анаконде
очень  захотелось  спать.  Перед  сном  он  проверил  пачки,  лежащие  под
матрасом. Все в порядке! Много еще денег!
   Проснулся он рано. Торопливо умывшись и попив чаю, засунул  Константина
в рюкзак, выше положил джемпер - подарок Кире - и отправился на вокзал. По
дороге купил букет южных роз.
   Сойдя с электрички, Юрий за десять минут дошел до  Кириной  дачи.  Кира
сидела на веранде в солнечно-желтом платье, которое ей очень шло. Шел ей и
загар. Встретила она Анаконду не то чтобы враждебно, но как-то  прохладно.
Юрию сразу же показалось, что Кира не очень рада ему. Цветы она  милостиво
приняла, но от джемпера отказалась.
   - Юра, никаких вещественных подарков мне не надо. Ты  уж  не  обижайся.
Что, тебя наконец-то напечатали, кажется?
   - Аванс под очеркишко получил, - небрежно бросил  Анаконда.  -  Написал
неплохой подвал о благородном возвращателе.
   - Такого слова в русском языке нет, - ровным голосом  сказала  Кира.  -
Между прочим, на пляже в  Феодосии  я  познакомилась  с  одним  интересным
человеком. Он тоже ленинградский журналист, но он...
   - Меня не интересуют твои пляжные знакомства, - недовольно  прервал  ее
Анаконда.
   - Не будем ссориться,  -  спокойно  ответила  Кира.  -  Хочешь,  пойдем
купаться?
   - А ты не боишься простудиться после юга? - дипломатично спросил  Юрий.
Ему не хотелось  идти  на  реку.  Он  знал,  что  "Константин"  непременно
увяжется за ним в воду.
   - Простудиться я не боюсь, - с улыбкой ответила Кира. - Я боюсь, что ты
стал очень ленивым. Возьми-ка вон там, у гаража, лопату и выкопай  в  саду
ямку для заборного столба. Это мы  всех  гостей  теперь  будем  заставлять
работать... А я пока пойду помогать маме обед готовить.
   Анаконда снял пиджак, автоматическим движением схватил сумку с шаром  и
направился за лопатой.
   - А рюкзак-то зачем? - засмеялась Кира. - Ты  что,  жить  без  него  не
можешь?
   - Просто ужасно привык к нему. Без него как без  рук,  -  с  наигранной
беспечностью произнес Юрий и, захватив лопату, пошел в дальний конец сада.
   Старая  изгородь  была  повалена,  и  по  границе  участка,  на  равном
расстоянии одна от другой, виднелись квадратные ямы для  столбов  будущего
нового забора. Некоторые ямы не были выкопаны, был только снят  дерн  там,
где их предстоит копать. Анаконда, положив рюкзак  возле  себя,  не  спеша
принялся за работу. И вдруг  у  него  мелькнула  одна  мысль.  Перейдя  за
территорию участка, он торопливо срезал лопатой  квадрат  дерна  и  быстро
начал копать новую яму. Теперь он работал во всю силу, земля так и летела.
Когда яма глубиной сантиметров в восемьдесят была готова.  Юрий,  воровато
оглянувшись по сторонам, вынул из рюкзака шар и бросил  его  на  дно.  Шар
тяжело и покорно лег на  влажный  грунт.  Анаконда  стал  забрасывать  его
землей.
   "Кажется, на этот раз я перехитрил тебя, - подумал он. - Спи  спокойно,
дорогой Константин! Да будем пухом тебе земля!"
   Забросав могилу Константина, Юрий принялся утрамбовывать землю  ногами.
Потом отошел на два шага в сторону полюбоваться на дело рук и  ног  своих.
Как светло и просторно стало в мире без шара! Как легко  пели  птицы!  Как
весело дышалось!..
   Анаконда поднял полегчавший рюкзак и сделал  шаг  в  сторону  дачи.  На
прощанье он оглянулся - и сразу померк день. Утоптанная земля  вспучилась,
потом показался Константин. Он не спеша всплыл сквозь землю - и вот  опять
занял свое место в воздухе в трех шагах от Юрия. Ни одной песчинки к  нему
не прилипло. Он был такой же, как до своих похорон.
   В довершение всего совсем близко послышались шаги Киры и ее  удивленный
возглас:
   - Юра, что это? Почему он не падает?
   - Это шар... Шар как шар, - испуганно и невпопад  ответил  Анаконда.  -
Можешь взять его в руку.
   Кира осторожно взяла шар и сразу же отпустила.
   - Тяжеленный какой! И холодный как лягушка. Откуда это у тебя?
   - Кира, я тебе  все  расскажу,  но  поклянись,  что  никому  ничего  не
расскажешь. - С этими словами  Юрий  повел  девушку  к  садовой  скамье  и
поведал ей всю правду. Кира слушала не перебивая, потом сказала:
   - Конечно, я никому ничего не скажу. Это очень некрасивая история.  Да,
я давно уже начала разочаровываться в тебе и, по-видимому,  была  права...
Ты уж не обижайся, но у меня к тебе  такая  просьба:  пока  с  тобой  этот
ужасный шар - не приходи ко мне.
   - Кира, а вдруг этот шар никогда от меня не отвяжется? - с отчаянием  в
голосе спросил Анаконда.
   - Тогда не приходи ко мне никогда.



НАУЧНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

   В глубоком удручении вернулся домой Анаконда. С тех пор как  он  подпал
под власть шара, ему чертовски не  везло.  Как  вернуть  жизнь  в  прежнее
русло? Как избавиться от Константина?
   Вспомнив о конверте, обнаруженном в портфеле, он  схватился  за  задний
карман брюк. Но там ничего не было,  карман  был  пуст.  Анаконду  оторопь
взяла. Потерял... И вдруг до него дошло, что на нем давно новый костюм,  а
старый валяется в шкафу. Он бросился к шкафу, вытащил оттуда старые брюки.
От них пахло хвоей, несколько сосновых иголочек упало на пол, когда  Юрий,
ощупав задний карман, извлек из него конверт.
   На конверте было напечатано:

   "ПЛАНЕТА ИКС" (название разглашению не подлежит)
   ИНСТИТУТ ИЗУЧЕНИЯ ДАЛЬНИХ ПЛАНЕТ
   ПОДОТДЕЛ ИССЛЕДОВАНИЯ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ
   ГРУППА ПСИХОЛОГИИ И ЭТИКИ

   Уважаемый Нашедший!
   Поступи с  этими  деньгами  так,  как  считаешь  нужным.  Возможно,  ты
прочтешь эти строки, когда часть  денег  будет  уже  израсходована  тобой,
однако продолжай их тратить (или хранить) по своему усмотрению.

   Текст этот, в сущности, ничего не прояснил, а, наоборот,  внес  в  душу
Анаконды еще большее смятение. И тогда он  вдруг  вспомнил,  что  на  днях
прочел в газете об учреждении нового  Научно-Исследовательского  Института
Необъясненных Явлений Природы  (НИИНЯП).  Он  решил  отправиться  туда  на
следующий же день. А вдруг там ему помогут?
   Юрия  безо  всякой  волокиты  сразу  же  провели  в  кабинет   научного
руководителя НИИНЯПа Рассветова. Когда Юрий показал ему свой журналистский
билет, Рассветов сказал:
   - Писать  об  институте  рановато.  У  нас  еще  мало  фактов,  товарищ
Лесовалов.
   - Вообще-то я Анаконда, - сразу же уточнил Юрий. - Знаете, такая  змея.
Обитает в верховьях Амазонки, отдельные экземпляры достигают  четырнадцати
метров.
   - Десяти с половиной метров, - уточнил Рассветов. - И давно это с  вами
случилось?
   - Что случилось?
   - Ну, что вы стали считать себя змеей.
   - Я вовсе не считаю себя змеей, -  обиделся  Юрий.  -  Просто  это  мой
творческий псевдоним.
   - Ах вот оно что! А то, видите ли,  к  нам  вчера  приходил  гражданин,
который считает себя пингвином. Это не по нашей части.
   - Ну, я не из таких. Я по делу... Хочу поведать вам одну тайну.  Но  вы
действительно исследуете необъяснимые явления?
   - Необъясненные, - поправил Рассветов.  -  Да,  исследуем.  К  нам  уже
начали поступать отдельные... ну, как бы  вам  сказать...  странные  вещи.
Население  охотно  идет  нам  навстречу.  Третьего  дня,  например,   один
мальчишка-юннат принес нам интересный объект. Поймал его на улице.
   С этими словами Рассветов отворил дверь. Из соседней  комнаты  выбежала
такса и улеглась на ковре возле стола.
   - Какой же это объект? Это собака! - сердито сказал Юрий. - Я к вам как
человек к человеку, а вы мне каких-то собак!
   - Это не собака,  а  биоэлектронное  устройство,  выполненное  в  форме
собаки и заброшенное на Землю для сбора информации, - не  повышая  голоса,
молвил Рассветов. - Вы посмотрите внимательнее.
   - Господи,  да  у  нее  шесть  ног!  Что  ж  вы  сразу  не  сказали?  -
всколыхнулся Анаконда. - Зачем ей шесть ног?!
   - Перестраховщики с Венеры, -  бросил  Рассветов.  -  Это  их  работка.
Сконструировали  недурное,  в  общем,  устройство,  но,  чтобы   увеличить
коэффициент  прочности,  добавили  пару  ног...  Так  что  вы  хотели  мне
сообщить?..  Не  стесняйтесь,  мы  у  этой  "таксы"  сразу  же   вывинтили
передающую систему, так что на Венере ничего не узнают.
   - Я хочу, чтобы и на Земле ничего  не  узнали,  -  заявил  Анаконда.  -
Сейчас я вам тоже одно устройство покажу. Но прежде прочтите, что вот  тут
написано. - И он сунул в руки Рассветову таинственный конверт.
   Рассветов прочел написанное на конверте, покачал головой  и  ничего  не
сказал.
   Тогда Юрий вынул из сумки  шар,  и  тот  немедленно  повис  в  воздухе.
Биоэлектронная собака при виде Константина  вскочила  с  ковра  и,  поджав
хвост, с жалобным воплем кинулась в соседнюю комнату.
   -  Очень  странный  шар,  -  задумчиво  проговорил  Рассветов.   -   Не
агрессивен?
   - Нет, можете взять в руку. Не кусается. Уж лучше бы кусался.
   Рассветов подержал шар в руке, потом отпустил. Константин занял прежнюю
позицию в воздухе.
   - Шар очень странный, -  повторил  Рассветов.  -  Аналогов  в  истории,
насколько мне помнится, нет. Удельный вес, кажется,  выше  чем  у  свинца.
Скажите, температура его часто меняется?
   - Совсем не меняется. Даже если в огонь  бросить  -  он  все  такой  же
холодный.
   - Странный объект! - в третий раз повторил Рассветов. - Расскажите, как
и когда вы вступили в контакт. Что предшествовало тому моменту,  когда  он
сконтактовался с вами? Говорите мне все без утайки, как врачу.
   - Я вам всю правду расскажу, - заявил Юрий, - но  вы  должны  дать  мне
обещание, что никто за стенами вашего института ничего не узнает о шаре.
   - Охотно даю вам такое обещание, -  ответил  Рассветов.  -  Но  если  в
процессе исследования шара выяснится, что сохранение  тайны  поставит  под
угрозу жизнь и здоровье других людей, а также создаст  возможность  утечки
информации с Земли на  другую  планету,  я  буду  вынужден  отменить  свое
обещание.
   - Я вас понимаю, - сказал Анаконда. - Конечно, если шар может  принести
вред другим, тут уж придется пожертвовать тайной... А теперь слушайте.
   Рассказ Юрия длился долго. Рассветов внимательно  слушал.  Потом  повел
Анаконду в лабораторию, где шар стали подвергать различным испытаниям.  Из
института Юрий с шаром ушел под вечер и в течение недели  ходил  в  НИИНЯП
как на  службу.  Чего  только  не  делали  с  Константином!  Его  клали  в
термостат, опускали в крепчайшие кислоты  и  щелочи,  подвергали  действию
электрического  тока,  били  по  нему  кувалдой,  замуровывали  в  цемент,
заваливали стальными плитами  и  свинцовыми  пластинами.  К  концу  недели
Рассветов составил карточку исследований, копию которой вручил Юрию.


   НИИНЯП
   Учетная карточка N 19/ш

   Условное наименование исследуемого объекта: ШВЭНС  (шар  всепроникающий
экстерриториальный неземной самоуправляемый)
   Аналоги по картотеке необъясненных явлений: аналогов нет
   Внешний вид объекта в состоянии покоя:  шар  правильной  формы  темного
цвета
   Степень опасности по 12-балльной системе Каргера при агрессивности:  12
баллов по Каргеру

   А. Физико-химические характеристики:
   1. Диаметр: 77,631 мм
   2. Атомный вес: 265,24
   3. Уд. теплоемкость: отсутствует
   4. Температура плавления: не выяснена
   5. Реакция на кислоты: не реагирует
   6. Реакция на щелочи: не реагирует
   7. Радиоактивность: отсутствует
   8. Электропроводимость: отсутствует

   Б. Психологические характеристики:
   1. Разумен
   2. Не эмоционален
   3. Не агрессивен (см. п. 1 "Особых примечаний")
   4. Способен предвидеть еще не свершившиеся события
   5. Способен нести многосторонние охранительные функции по  отношению  к
существу, с которым вошел в контакт

   В. Механико-функциональные особенности и аномалии
   1. Имея уд. вес тяжелее воды и атм. воздуха, тем  не  менее  плавает  и
парит в воздухе
   2. Свободно преодолевает любую среду
   3. Способен к  многосторонним  физическим,  химическим  и  механическим
действиям
   4. Универсален
   5. Автономен
   6. Неразрушим земными средствами

   Особые примечания:
   1. На разрушение живой ткани или  не  программирован,  или  сам  принял
решение не причинять вреда белковым соединениям
   2. Физически экстерриториален
   3. Источник энергопитания неизвестен
   4. Место возникновения не выяснено.


   Анаконда внимательно прочел карточку.
   -  А  как  это  понять  "физически  экстерриториален"?  -  спросил   он
Рассветова.
   - Исследуя ШВЭНС,  мы  были  вынуждены  ввести  этот  условный  научный
термин. ШВЭНС экстерриториален в  том  смысле,  что,  находясь  на  Земле,
подчиняется не земным физическим законам, а законам той звездной  системы,
откуда прибыл.
   - От всего этого мне мало радости, - заявил Юрий. - Тут в  карточке  ни
слова не сказано, как мне избавиться от шара. Думаете, легко мне  его  все
время таскать! Все жилы вытянул! А психически - уж и говорить нечего.
   - Никаких практических рекомендаций дать вам,  к  сожалению,  не  могу.
Случай слишком необычный. Боюсь, что  наилучший  для  вас  вариант  -  это
сохранять статус-кво и утешать себя мыслью, что вы - единственный  человек
на Земле, вступивший в контакт со столь необычным инопланетным объектом.
   - Провались они, такие межпланетные контакты! - воскликнул Анаконда.  -
И почему он именно ко мне прицепился?
   - Быть может, ШВЭНС высмотрел вас заранее.  Ему  нужен  был  для  опыта
человек определенного характера... Ну, скажем, порядочный в  душе,  но  не
вполне стойкий перед соблазном. Контакт сработал в тот  момент,  когда  вы
решили  воспользоваться  деньгами.  С  той  минуты  ШВЭНС  взял  вас   под
наблюдение и охрану. Пока существует контакт,  ШВЭНС  не  даст  волоску  с
вашей головы упасть. Он настолько  всесилен,  что  сохранит  вас  целым  и
невредимым, даже если вы очутились в эпицентре взрыва атомной бомбы.
   - Не надо мне такой целости и невредимости, товарищ Рассветов!  Мне  бы
пожить нормально, а потом нормально помереть... А если мне в суд  на  себя
подать, товарищ Рассветов? Так, мол, и так, присвоил десять тысяч, осудите
и дайте срок. Может, в тюрьме шар от меня отвяжется?
   - Суд земной вам не грозит, - ответил Рассветов. - С юридической  точки
зрения вы не  совершили  ни  кражи,  ни  даже  присвоения  находки.  ШВЭНС
фактически подсунул вам, или, если хотите, предложил эти деньги. Поскольку
ШВЭНС вполне материален и является существом мыслящим и разумным,  то  его
вполне можно считать юридическим лицом и предыдущим владельцем денег.  Так
что вы де-юре и де-факто получили десять тысяч в дар от юридического  лица
- ШВЭНСа. Следовательно, ни перед законом, ни перед людьми преступления вы
не совершили. Вы  совершили  преступление  перед  самим  собой,  а  вернее
сказать - над собой.
   - Постойте, товарищ Рассветов,  но  ведь  шар  не  мог  честным  трудом
заработать эти деньги. Он их или спер где-то, или подделал.  И  значит,  я
имею право быть осужденным как соучастник преступления.
   - За неделю общения со ШВЭНСом я пришел к выводу,  что  хоть  он  и  не
подчинен  земным  физическим  законам,  но  к   человеческим   законам   и
установлениям относится с должным пиететом.  Он  слишком  умен  и  слишком
всесилен, чтобы вносить излишний хаос в земной мир.  Конечно,  он  мог  бы
ограбить все банки мира или напечатать миллиарды фальшивых  денег,  но  не
думаю, чтобы он пошел по этому пути...
   - Уважаемый ШВЭНС, скажите, пожалуйста, как вы добыли десять  тысяч?  -
обратился Рассветов к шару.
   Константин полыхнул зеленым светом,  и  на  стене  появилась  световая,
медленно гаснущая надпись: 1=0; 0=1
   - Ну теперь все ясно, - сказал Рассветов. - Просто  он  восстанавливает
денежные знаки. Ежедневно и ежечасно происходит физическая убыль  денежных
знаков; они сгорают при пожарах, гибнут при кораблекрушениях,  выпадая  из
обращения. Вот эти дензнаки ШВЭНС и восстанавливает... Проведем  маленький
опыт.
   С этими словами Рассветов вынул из кармана  трешку  и  спички.  Записав
номер и серию трешки,  он  поджег  зеленую  бумажку.  Когда  они  сгорела,
Рассветов попросил Константина: "Восстановите, пожалуйста!"
   Шар засветился на миг голубым светом, потом из него выдвинулась рейка с
квадратной площадочкой на конце. С площадочки на стол  упала  трехрублевая
бумажка. Шар вобрал в себя рейку.
   - Те же самые три рубля, номер в номер  и  серия  в  серию,  -  объявил
Рассветов. - Большое вам спасибо, уважаемый ШВЭНС! Буду хранить эту трешку
до скончания дней... А может, все-таки скажете, откуда вы к нам прибыли  и
зачем?
   Темный шар неподвижно и безответно висел в  воздухе  в  трех  шагах  от
Анаконды.
   - Вот так и торчит около меня, и ничего с ним  не  поделать,  -  сказал
Юрий. - Неужели никакого выхода нет, товарищ Рассветов?
   - Я  не  вправе  давать  вам  никаких  программ  поведения,  -  ответил
Рассветов. - Но мне кажется, что поскольку дело началось с  денег,  то  от
этого факта и надо вести рассуждения. Итак, ШВЭНС вручил вам десять  тысяч
рублей. Его интересует поведение ваше при наличии у вас денег. Пока у  вас
останется хоть копейка из врученной вам  суммы,  отношение  к  вам  ШВЭНСа
будет неизменным, то есть таким, как сейчас. Вы  будете  жить  под  эгидой
ШВЭНСа; он будет вести наблюдение за вами и в то же время защищать вас  от
всех физических опасностей и, возможно, оказывать вам медицинскую  помощь.
То есть пока у вас есть деньги ШВЭНСа, практически вы бессмертны.  Но  это
довольно грустное бессмертие.
   Теперь представим себе другой вариант вашего  поведения.  Вы  ускоренно
тратите все врученные вам ШВЭНСом  деньги,  и  ШВЭНС  покидает  вас,  ибо,
логически рассуждая, его миссия закончена, эксперимент проведен. Однако  в
данном случае в действиях  ШВЭНСа  возможны  вариации.  Вариант  А:  ШВЭНС
покидает вас без всяких для вас последствий;  вариант  Б:  ШВЭНС  покидает
вас, предварительно проведя против вас летальную акцию, дабы не  оставлять
на Земле ненужного свидетеля. Ведь, перестав быть его подопечным или,  что
несколько точнее, подопытным, вы...
   - Так что ж это получается! Он, выходит, и укокать меня может?!
   -  Да.  Не  забывайте,  что  при  всем   своем   разуме   ШВЭНС   лишен
эмоциональности, он чистый прагматик. Если он сочтет целесообразным...
   - Ну, вляпался я в историю!.. - сказал Анаконда, беря рюкзак с шаром. -
Что ж, товарищ Рассветов,  спасибо  за  собеседование...  Но  вы  сдержите
слово? Я надеюсь, что в печати о моем контакте с шаром шума не будет?
   - Нет, не будет. Поднимать шум стоило бы только в том случае,  если  бы
люди имели какие-то способы  воздействия  на  ШВЭНС.  Но  ШВЭНС  всесилен,
всепроникающ и неразрушим. Появление в печати сведений о  нем  вызвало  бы
только всемирную панику... В заключение я обращусь к вам с одной просьбой.
ШВЭНС отлично  знает  материальный  мир  и  умеет  его  преобразовывать  и
подчинять себе. Но психический  мир  человека  он  знает  не  вполне  и  в
какой-то мере изучает его на вас. Быть может, вы для него эталон.  А  если
это  так,  то  по  этому  эталону  он  может  вынести  суждение  обо  всем
человечестве. Поэтому ведите себя со ШВЭНСом по возможности тактично, или,
как говорилось в старину, толерантно.



ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ

   Вернувшись  домой,  Анаконда  выпустил  Константина  из  сумки,  и  тот
привычно повис в воздухе. Юрий предался размышлениям. Как быть:  ускоренно
тратить деньги и ждать возможного освобождения или погибели или  экономить
деньги и печально влачить жизнь под властью Константина? На что решиться?
   До ночи сидел он в глубоком раздумье. Потом встал, подошел к  окну.  Он
загадал: если в сквере мимо вот той скамейки пройдет мужчина -  надо  жить
экономно; если женщина - надо  бесстрашно  тратить  деньги.  И  вот  через
мгновение из аллеи вышла девушка в голубом и легкой походкой  прошла  мимо
скамьи. Сквозь прозрачные сумерки белой ночи  что-то  знакомое  почудилось
Юрию в ее лицо. Да ведь  это  Леонковалла!  Это  та  симпатичная  девушка,
которую он однажды видел в бинокль!..
   - Буду тратить деньги вовсю, -  вынес  Анаконда  постановление.  -  Или
помру, или снова стану человеком.
   Едва успел он это подумать, как раздался тактичный стук в стену,  и  из
соседней комнаты донесся голос Вавика:
   - Юра, не можете ли заглянуть ко мне на минутку?
   Анаконда направился к дорогому соседу. Константин поплыл за ним.
   Свет в комнате был  выключен.  Хозяин  сидел  у  окна  в  зубоврачебном
кресле, накрепко принайтовленном болтами  к  паркету.  Голова  наблюдателя
удобно покоилась на откидной кожаной подушечке. Подзорная труба висела  на
продуманной системе блоков и растяжек.
   - Вот так и живу, погруженный в мир прекрасного,  -  растроганно  начал
Вавик. - Но, увы, девушки разъезжаются на  каникулы.  Знаю,  они  вернутся
осенью, вернутся загоревшие, похорошевшие, неся  с  собой  аромат  полевых
маргариток, запах лесных ландышей...
   - Вавилон Викторович, запаха ведь в подзорную трубу не видно, - прервал
его Юрий.
   - Ах, не подстригайте крылья у моей мечты! - томно  возразил  Вавик.  И
уже другим тоном: - Вы, конечно, с  шариком  пришли?  Вижу,  вижу,  жив  и
здоров наш милый шарик... Давненько  мы  с  вами,  Юра,  не  говорили  как
ассистент с ассистентом.
   - Опять денег хотите? - задал Анаконда лобовой вопрос.
   - Мой молодой друг, зачем так грубо, так узкоколейно!..  Не  денег  мне
надо, мне надо  усилить  оптику.  Понимаете,  один  мой  знакомый  продает
небольшой портативный  телескоп.  Просит  он  за  него  всего-навсего  сто
восемьдесят луидоров...
   - Я даю вам эти луидоры, - спокойно сказал Юрий. - Мне теперь  луидоров
не жаль.



НЕОЖИДАННЫЙ ВАРИАНТ

   На другой день, взяв сумку с Константином, Юрий направился в  агентство
Аэрофлота. Он решил лететь в Сочи.  Бархатный  сезон  еще  не  начался,  и
Анаконда без труда  купил  себе  билет  на  "ТУ-104".  Затем  он  пошел  в
универмаг, где приобрел неплохой чемодан.
   - Путешествовать собираетесь? - спросил Вавик, увидев в прихожей Юрия с
чемоданом.
   - Да, завтра лечу на Черное море.
   -  Рад  за  вас,  Юра...  На  юге  так  много  прекрасного,  достойного
наблюдения. Ах, солнце, море, загорелые девушки на пляже, праздник бытия и
сознанья!.. Как жаль, что вы купили только один билет! Не  подумали  вы  о
Вавилоне Викторовиче, не подумали о человеке, который свято  хранит  чужие
тайны!..
   - Ладно, Вавилон Викторович, берите мой билет.  И  вот  вам  деньги  на
обратный путь и на курортные расходы. Я раздумал лететь, -  твердо  сказал
Анаконда. Он понял, что лучший способ хоть на время избавиться от Вавика -
это послать его на юг, а самому остаться в городе. К  тому  же  Константин
будет очень осложнять курортную жизнь.
   - Спасибо, Юра! - взволнованно произнес Вавик  и  поспешно  отвернулся,
чтобы скрыть слезы умиления.
   На следующее утро, уложив в позаимствованный  у  Юрия  чемодан  пляжные
принадлежности и подзорную трубу, Вавилон Викторович отбыл на  аэродром  и
поднялся в воздух. Внизу в легкой дымке, как  бы  в  тончайшей  нейлоновой
сорочке, дремала зеленая равнина. Вскоре справа  под  крыльями  показалась
прозелень моря; слева лежали смуглые горы в бюстгальтерах вечных снегов.
   В тот же день Анаконда  приступил  к  усиленным  тратам.  Но  если  еще
недавно  он  покупал  вещи,  имеющие   практический   смысл,   то   теперь
расходование шло по иным каналам. Придя на рынок, он стал скупать цветы  и
затем, выйдя на улицу, начал раздавать эти  цветы  идущим  мимо  девушкам.
Вечером, придя в шашлычную, он громогласно объявил,  что  сегодня  у  него
день рождения и поэтому он платит за всех  едящих  и  пьющих.  Большинство
обиженно отказались от такой единовременной ссуды,  но  нашлись  и  такие,
которые  были  весьма  довольны.  Юрий  немедленно   оброс   льстецами   и
прихлебателями. С этого дня деньги стали таять, как сахар в кипятке.
   Через неделю Анаконда обнаружил,  что  у  него  осталось  сто  тридцать
рублей. А еще через два дня, проснувшись с тяжелой головой после попойки с
новоявленными приятелями, Юрий нашел в  пиджачном  кармане  одну  десятку.
Порывшись по остальным  карманам,  он  присоединил  к  десятке  два  рубля
шестьдесят копеек. И он  понял,  что  настал  решающий  день.  Сегодня  он
истратит эти последние деньги - и шар или улетит  от  него,  освободив  от
своего ига, или... Будь что будет!
   Захватив  сумку  с  Константином,  Анаконда  направился   в   ближайший
ресторан. Плотно пообедав там, он пошел бродить  по  улицам  и  бродил  до
вечера. Белые ночи уже кончились, теплая темнота опускалась  на  город.  В
Неве отражались горящие на мостах  фонари.  Неоновые  рекламы  на  Невском
полыхали веселым светом. По тротуарам шли счастливые  пары,  шли  красивые
девушки.  "Все  это  я  вижу,  может  быть,  в   последний   раз",   -   с
предрасставальной грустью подумал Юрий, шагая домой.
   В гастрономе на углу Анаконда купил бутылку коньяка - уж погибать так с
коньяком! Еще купил пачку сигарет "Опал" и коробку  спичек.  В  наличии  у
него остался один пятачок. Теперь  только  этот  пятачок  связывал  его  с
Константином, а может быть, и с жизнью.
   Придя домой, он выпустил шар из сумки,  и  тот,  как  всегда,  повис  в
воздухе в трех шагах от него. Затем, налив полный  стакан,  он  выпил  его
залпом и, не закусывая, закурил сигарету. Потом выпил второй. Пьяное тепло
пошло по телу, мир стал пульсировать.  Стены  комнаты  то  разбегались  по
сторонам, то сжимались, будто хотели раздавить  Юрия.  Наконец,  вынув  из
кармана заветный пятачок, он подошел к окну.
   Дома  за  окном  качались,  городские  огни  вспыхивали   и   погасали,
вспыхивали и погасали,  словно  световые  сигналы  бедствия.  В  общежитии
напротив  светилось  только  одно  окно,  четвертое   с   краю.   Анаконде
почудилось, что на подоконнике сидит  девушка  в  голубом  -  Леонковалла.
Вдруг окно метнулось куда-то вверх и погасло. Юрий бросил пятачок.  Тот  с
тихим звоном упал на диабаз мостовой. Все кончено...
   ...Он оглянулся. Константин, как всегда, висел в воздухе в  трех  шагах
от него. Научное предсказание Рассветова  не  сбылось.  Шар  избрал  свой,
неожиданный, вариант: решил навсегда остаться с Юрием. "А что, если  вдруг
взять да повеситься, - мелькнула у  Анаконды  нездоровая  мысль.  -  Пусть
потеряю жизнь, но только так я могу избавиться от Константина..."
   Шатаясь, он подошел к кровати, нагнулся и вытащил из-под  нее  веревку.
Когда-то он состоял в кружке начинающих альпинистов, и эта веревка входила
в оборудование группы. Юрий стал пробовать ее на разрыв - куда там,  очень
прочная. Он начал думать, где бы ее укрепить, но думать долго не пришлось:
над дверью торчали два толстых железных крюка, на которых когда-то  висели
портьеры. Выбирай любой.
   Шар за спиной Юрия беззвучно полыхнул печально-синеватым светом.  В  то
же мгновение веревка превратилась в сероватую труху, распалась волокнистой
пылью. Крюки исчезли. Там, где они были  вбиты,  в  стене  теперь  темнели
небольшие отверстия.
   -  И  повеситься  нормально  человеку  не  дашь!  -  крикнул  Анаконда,
замахнувшись кулаком на Константина. - Но я перехитрю тебя!
   Он кинулся к открытому  окну,  вскочил  на  подоконник  и,  схватившись
руками за голову, сиганул вниз. Безлюдная улица,  темные  деревья  сквера,
черные копья ограды - все  метнулось  ему  навстречу.  Но  в  тот  же  миг
какая-то пружинящая сила задержала его падение.  Он  повис  над  улицей  в
гамаке, сплетенном из тонких леденяще-холодных пружин, - и шар  висел  над
ним. Потом Константин поднял его к подоконнику и, мягко  подобрав  стропы,
втянул в комнату.
   Анаконда в слезах кинулся на кровать.



ОБИДНАЯ ЖИЗНЬ

   Юрий проснулся в полдень. Голова тупо  болела.  Поташнивало.  Шар,  как
всегда, висел в воздухе в  трех  шагах  от  постели.  Вспомнив  вчерашнее,
Анаконда даже застонал. Что теперь делать? И Константин с ним навсегда,  и
денег ни копейки, и жизнь разбита, и даже Смерти ему нет... Что делать?
   Он нехотя встал, вяло оделся, подошел  к  столу,  посмотрел  на  пустую
бутылку.  За  время  ускоренной  траты  денег  он  уже  привык  по   утрам
опохмеляться, но ведь теперь денег ни гроша. Правда, у  него  есть  всякие
вещи  -  магнитофон,  фотоаппарат,  из  одежды  кое-что.  Можно  снести  в
комиссионный. Но в комиссионном сразу денег не получишь, надо ждать,  пока
продастся вещь. А что он будет есть, ожидая денег?  Из  редакции  его  уже
отчислили, идти туда просить - стыдно. Что делать?
   Шар осветил  комнату  голубым  светом.  Из  него  выдвинулась  рейка  с
квадратной площадочкой на конце. С площадочки на стол упали  два  потертых
бумажных рубля.
   - Значит, решил взять меня на иждивение, - криво усмехнулся Анаконда. -
Не очень-то ты щедр, Константин. Но и на том спасибо... Что ж,  полезай  в
сумку, пойдем покупать питье и пищу.
   Первым делом  Юрий  купил  четвертинку  "Московской"  и  пачку  сигарет
"Памир", потом триста граммов ливерной колбасы  третьего  сорта  и  хлеба.
Придя домой, он извлек из сумки покупки и Константина, поставил  водку  на
стол. Выпив первую  стопку,  он  закусил  колбасой  и,  закурив  сигарету,
подумал про себя: "И не так уж плохо. С водкой можно жить. И  главное,  от
водки можно помереть, и тут ты, друг мой Константин, ничем мне не  сможешь
помешать. Буду пить  систематически,  сопьюсь  и  помру,  и  кончится  эта
обидная жизнь".
   Шар засветился зеленоватым светом. Узкий пучок лучей метнулся от него к
бутылке и погас.  Чуя  недоброе,  Анаконда  дрожащей  рукой  налил  вторую
стопку, поднес ее к губам - и тотчас с отвращением выплеснул  жидкость  на
пол. Водки не стало, водка превратилась в пресную воду.


   Для  Юрия  началась  безалкогольная,  безаварийная,   бездеятельная   и
беспросветная жизнь. Каждое утро, получив от  Константина  два  рубля,  он
клал шар в рюкзак и отправлялся за едой. Вернувшись,  он  съедал  скромный
завтрак и, взяв сумку с Константином, шел бродить по городу. Не  глядя  по
сторонам, упершись глазами в асфальт, шагал он,  сам  не  зная  куда,  без
всякой цели - лишь бы не быть дома. В комнате совсем  уж  тоскливо,  да  и
нельзя сидеть в ней  все  время:  соседи  уже  начали  коситься  на  него,
удивляясь, что он не ходит на работу. И вот он бродил по улицам. Рюкзак  с
Константином он теперь носил за спиной. Он уже почти привык  к  нему,  как
горбатый привыкает к своему горбу.
   До одури набродившись по городу.  Анаконда  возвращался  домой,  нехотя
приготовлял себе несложный обед, нехотя съедал его - и снова шел  бродить.
Он  опустился,  перестал  бриться;  новый  дорогой  костюм   запылился   и
залоснился, но он его не чистил. Он ни на что уже не надеялся и ни к  чему
не стремился и все больше дичился людей. Потребности его свелись  к  одной
только еде, да и то ему было все равно, что есть.  Тех  двух  рублей,  что
выдавал Константин, ему хватало на  жизнь.  Конечно,  у  него  есть  вещи,
которые можно продать, но лень нести их в комиссионный магазин.  Да  и  на
что ему теперь лишние деньги? Вернувшись вечером домой, он пил чай, заедая
его хлебом, валился на постель и сразу же засыпал. Ему ничего не  снилось.
Казалось, шар отнял у него даже сновидения.



ЛЕОНКОВАЛЛА-ТАНЯ

   Была середина августа. Вдоволь нашлявшись по городу и почувствовав, что
пора обедать, Юрий с рюкзаком за плечами шел к своему дому через сквер. Он
не спешил. В этот день ему очень не хотелось возвращаться под сень  кровли
своей. Дело в том, что вчера днем прилетел с юга  Вавик,  в  связи  с  чем
произошла неприятная сцена.
   Вавик вернулся отощавшим, левое веко у него  нервически  подергивалось.
Он был очень недоволен тем, что Анаконда послал его в Сочи; никогда больше
ни за какие  коврижки  не  полетит  он  туда.  Оказывается,  одна  женщина
обнаружила Вавика, когда он в пижаме и с  подзорной  трубой  по-снайперски
залег на скале, находившейся недалеко от медицинского женского пляжа.  Эта
женщина подняла крик, сбежались другие женщины. Они визжали, щипали Вавика
и даже били его подзорной трубой по голове. В результате  подзорная  труба
сильно повреждена, ей требуется ремонт.
   - Но  у  вас,  Вавилон  Викторович,  есть  еще  бинокль  и  портативный
телескоп, - заметил Юрий.
   - Не спорю.  Но  ведь  каждому  человеку  хочется  иметь  полный  набор
оптических инструментов. Кроме того, я сильно поиздержался на юге, куда вы
же меня и послали...
   - Вавилон Викторович, мое материальное положение очень покачнулось. Вот
хотите - возьмите магнитофон. Вы можете его продать. И  вот  вам  джемпер.
Правда, он женский, но и его вы можете продать.
   - Вы радуете меня, мой юный друг. Но  не  могли  бы  вы  мне  помочь  и
наличными?
   - Вавилон Викторович, у меня нет наличных. Шар выдает мне два  рубля  в
день.
   - Юра, если вы ежедневно будете давать мне четверть получаемой вами  от
шарика суммы, то это пойдет вам только на пользу.
   - Вавилон Викторович, ну что вам мои полтинники?..
   - Ах, Юра, я не корыстолюбив. Но оптика требует жертв. Я  решил  копить
деньги на стереотелескоп. Благодаря ему я смогу наблюдать мир  прекрасного
в объемном виде.
   Анаконда не стал спорить, ему было все равно. Он вынул из  кармана  две
монетки по пятнадцать копеек и один  двугривенный.  Вавик  протянул  руку.
Константин окутался на миг опалово-прозрачным облачком.
   - Спасибо вам, Юра! - сказал Вавик, беря деньги, и вдруг с криком  боли
бросил их на пол  и  стал  дуть  на  пальцы.  -  Этого  я  вам  не  прощу!
Подсовывать раскаленные деньги! Безобразие такое!
   - Это шар... Он хочет сохранить мой прожиточный уровень, - сказал  Юрий
и кинулся подбирать монеты. Они вовсе не были горячими.
   - Безобразие! - повторил Вавик. - Вас с вашим темным шаром  давно  надо
разоблачить  перед  населением!  Завтра  же  подаю  на  вас  заявление   в
домохозяйство! - Схватив магнитофон и джемпер, когда-то  предназначавшийся
Кире, он выбежал из комнаты, гневно хлопнув дверью.
   ...Да, сегодня Юрию совсем не хотелось возвращаться  в  свою  квартиру.
Вполне возможно, что там его ждут новые неприятности. И вот, сняв  с  плеч
рюкзак, он сел на скамейку в сквере и закурил сигарету. Стараясь  оттянуть
момент возвращения, он курил медленно, с чувством, с толком, и размышлял о
том, что хоть курить-то ему  еще  можно,  этого  дела  Константин  еще  не
запретил.
   Вот так он и сидел на скамье один, с краю, поблизости от гипсовой  урны
для окурков. На противоположной  стороне  аллеи,  на  такой  же  скамейке,
дремали два пенсионера. Сквер был  почти  безлюден;  в  августе  Ленинград
всегда  пустеет:  многие  взрослые  в  отпуске,  все  дети  на  даче  и  в
пионерлагерях. Было тихо. С неба, с  высоты,  подернутой  легкой  облачной
дымкой, исходил ровный неслепящий свет.
   Слева  послышались  негромкие  шаги.  Юрий  оглянулся.  По  аллее   шла
Леонковалла. Он сразу ее узнал,  хоть  на  этот  раз  на  ней  было  яркое
ситцевое  платье.  В  руках  девушка  держала  небольшую  сумку,  где   на
глянцево-белом фоне изображены были танцующие лягушки. "Если она сядет  на
скамейку, значит, не все еще в  моей  жизни  потеряно,  значит,  есть  еще
надежда избавиться от шара", - загадал Юрий. У  него  вдруг  так  забилось
сердце, будто он не то падал в пропасть, не то взлетал на  небо,  прямо  к
солнцу.
   Она легким шагом миновала скамейку и  вдруг,  словно  вспомнив  что-то,
остановилась, сделала шаг назад и села на самый ее краешек, положив  рядом
свою сумку.
   - Спасибо, Леонковалла! - вырвалось у Юрия.
   Девушка с удивлением, но без всякого недоброжелательства посмотрела  на
него. Потом на лице ее  появилось  тревожное  выражение.  Она  подвинулась
ближе к Юрию.
   - Вам плохо? - мягко и простосердечно спросила она.  -  Почему  вы  так
побледнели? Хотите, сбегаю за водой?
   - Нет-нет, ничего... Просто я много ходил... Ходил... Ходил... Не  надо
вам беспокоиться... - Юрий так давно не говорил с людьми  (за  исключением
Вавика), что с трудом подбирал слова.
   - Да, теперь вам, кажется, легче, - сказала девушка. - Вы уже не  такой
бледный... Но почему это я вдруг Леонковалло? Это  ведь  композитор  такой
был. Меня зовут Таня. А вас как?
   - Вообще-то я был Анакондой. Ну, знаете, такая змея. Обитает в  верхнем
течении Амазонки. Отдельные экземпляры достигают десяти с половиной метров
длины... Но Анаконды из меня не получилось.
   - Это был ваш псевдоним? - догадалась Таня.
   - Вот именно. Я  хотел  стать  журналистом,  но  у  меня  не  оказалось
таланта. Поэтому считайте, что я просто Юрий. Я живу вон в том доме.
   - Мне нравится, что вы так прямо о себе  говорите.  Я  думаю,  что  вы,
наверно, хороший человек.
   - Это вы ошибаетесь. Я совершил одно нехорошее дело, так что хорошим  я
быть не могу. Очень мучит меня это дело...
   - Нет, вы не кажетесь мне плохим. Но  у  вас  действительно  измученный
вид... Знаете, я несколько раз видела вас на улице. Вы всегда идете  и  ни
на кого не смотрите.
   - Ваше лицо мне тоже знакомо. Я видел вас...
   - Я же в общежитии живу, вон в том ломе. Вы меня тоже не раз,  наверно,
встречали на улице...
   - Да-да... А почему это вы летом здесь?  Почему  никуда  не  уехали  на
каникулы?
   - Мне некуда уехать. У меня нет родных. Вернее, есть в Пскове тетя,  но
она в апреле вышла замуж, а домик у нее маленький... Но летом в Ленинграде
не так уж плохо. Вчера я опять была  в  Эрмитаже,  а  завтра  собираюсь  в
Русский музей.
   - Одна?
   - Одна. А что? Хотите, пойдем вместе.
   - Завтра я очень занят, никак не могу, - соврал Юрий.
   Ему очень хотелось принять  это  приглашение,  но  он  понимал,  что  с
рюкзаком ни в какую картинную галерею его не пустят.
   - А я вот послезавтра на станцию Мохово за грибами  собирался  поехать.
Не хотите со мной? - Эта мысль о лесе и грибах возникла у него  совершенно
внезапно.
   - Да, - ответила Таня. - Я очень  люблю  ходить  по  грибы.  А  где  мы
встретимся?
   - Давайте вот здесь в семь утра.


   Не воспользовавшись лифтом и  не  чувствуя  тяжести  шара,  лежащего  в
рюкзаке, взбежал он на свой шестой этаж. И хоть встреча с Таней предстояла
еще через день, Юрию захотелось немедленно привести  себя  в  человеческий
вид.  Он  старательно  побрился,  затем  почистил  ботинки.  Потом,   взяв
неизбежную сумку с Константином, направился в ванную, чтобы выстирать  там
нейлоновую рубашку, а заодно и носки. В  коридоре  ему  попался  навстречу
Вавик.
   - Юра, я вчера, кажется, погорячился, - тихо сказал он. - Говорю вам от
всей своей благородной души: заявления писать на вас  я  не  стану.  Но  я
надеюсь, что и вы не будете излишне  распространяться  о  моих  оптических
путешествиях в мир прекрасного.
   - Не буду, - кратко ответил Юрий.
   И Вавик направился в свою комнату, напевая:

   Раньше это знали лишь верблюды -
   Шимми танцевали ботакуды,
   А теперь танцует шимми целый мир!

   На следующий день, встав возле комиссионного магазина, Юрий по дешевке,
с рук, сбыл свой фотоаппарат, чтобы не на пустой карман ехать за город.



РАЗГОВОР В ЛЕСУ

   Настало утро встречи, светлое и тихое. Когда Юрий вошел в  сквер,  Таня
уже ждала его там. Она сидела на скамье и при виде Юрия сразу же встала  и
пошла навстречу. На ней было простое серое  платье,  в  руке  она  держала
сумку, куда положила плащ на случай дождя.
   - Ну, в эту вашу авоську немного грибов поместится, - сказал Юрий.
   - Зато у вас большой мешок, - с улыбкой ответила Таня. - Что в мешке? -
Она слегка приподняла рюкзак, висящий за плечами у Юрия. - Ой,  почему  он
такой тяжелый?
   - Там болонья: вдруг погода испортится. И еще там у меня шар. Он  очень
тяжелый. Я его ношу нарочно, для тренировки, чтобы потом  не  уставать  от
ноши в туристских походах, - находчиво ответил  Юрий.  Но  настроение  его
сразу же испортилось, и всю дорогу - когда они ехали в трамвае, а затем  в
электричке, он невпопад отвечал на Танины вопросы.  Мысли  о  безграничной
власти Константина над ним не давали ему покоя.
   А еще больше помрачнел Юрий,  когда  они  сошли  на  станции  Мохово  и
углубились в лес. Этот лес напомнил ему тот, другой. Здесь  тоже  в  одном
месте пролегла на пути  заросшая  осинником  траншея,  и  на  полусгнивших
кольях тоже висела ржавая колючая проволока. И  тоже  сперва  были  сосны,
небольшая возвышенность, а потом началась низина. А потом и гроза пришла -
как тогда. На этот раз в небе столкнулись  крупные  боевые  силы.  Вначале
удары были короткие и негромкие. Но вот в дело вступила  тяжелая  небесная
артиллерия - орудия БМ из  Резерва  Главного  Командования.  Шло  решающее
сражение. Небо гремело и полыхало. Доставалось и земле.  Осколки  свистели
между ветвей, били по листьям. Откуда-то потянуло торфяной гарью.  Юрий  и
Таня, накинув плащи, стояли под березой, укрываясь от града.
   - Не повезло вам со мной, - хмуро сказал Юрий.  -  И  грибов  пока  что
никаких не набрали, и в грозу опять попали. Вам не страшно?
   - Чуть-чуть страшно, но и весело, - ответила девушка. -  Но  почему  вы
сказали "опять"?
   - Это я оговорился. Для вас это не опять, а для меня - опять. С  грозой
у меня связано одно плохое воспоминание.
   - Вы вообще очень грустный. Точно что-то все время давит на вас.
   - Хотите, я расскажу, что  на  меня  давит?  Конечно,  после  этого  вы
запрезираете меня и отошьете навсегда - и правильно сделаете... Но у  меня
никого нет на свете, кто бы меня  выслушал...  Пожалуйста,  выслушайте.  А
потом я провожу вас до города, и там мы навсегда расстанемся.  -  С  этими
словами Юрий вынул Константина  из  рюкзака.  Тот,  как  всегда,  повис  в
воздухе.
   - Вот он, видите? Как, по-вашему, хороший или плохой этот шар?
   - Вижу, - сказала Таня. - По-моему, он  не  хороший  и  не  плохой.  Он
страшно чужой.
   - Еще бы не чужой! Это  ШВЭНС.  Шар  всепроникающий  экстерриториальный
неземной самоуправляемый. Я его прозвал Константином. Сейчас  я  расскажу,
как я влип...
   В это мгновение раздался  оглушающе-близкий  удар  грома.  Вершина  ели
метрах в ста оттого места, где стояли Таня и Юрий,  задымилась  и  рухнула
вниз. Порывом ветра донесло смолистый запах  дыма.  Константин  засветился
розоватым светом, потом опять потемнел. От  него  отделилось  ярко-зеленое
световое кольцо и, расширяясь, устремилось в высоту. В тот же миг в темных
тучах возникла круглая голубая промоина сечением примерно в  полкилометра.
Показалось солнце. Небесное сражение продолжалось, но над  Юрием  и  Таней
образовалась безгрозовая нейтральная зона.
   - Это Константин охраняет нас от  молний,  -  пояснил  Юрий.  -  Вернее
сказать, он охраняет только меня, больше ни до  кого  ему  дела  нет...  А
теперь слушайте... - И он  без  утайки  поведал  Тане  о  том,  при  каких
обстоятельствах привязался к нему шар и как ему, Юрию, живется под властью
шара.
   Рассказ  длился  долго.  Когда  Юрий  кончил  печальное  повествование,
небесная битва уже шла к концу. Одна воюющая  сторона  одолела  другую,  и
настал мир на всем небе. В лесу стало тихо, и слышно было, как поют птицы.
Юрий поднял глаза на Таню и увидел, что по ее лицу текут слезы.
   - Чего вы плачете? - спросил он. - Это мне надо плакать.
   - Мне вас очень жалко, вот я и плачу, - ответила девушка. - Надо что-то
предпринимать, так человеку жить нельзя.
   - Чего ж тут предпринимать, - грустно возразил Юрий.
   Он упрятал шар в рюкзак, туда же положил плащ и побрел через редколесье
в сторону дороги. Таня пошла следом за ним, и вот что она сказала:
   - Очень даже ясно, что надо предпринять. Надо честным трудом заработать
десять тысяч и вернуть их шару. Положить их в такой же портфель и  отнести
на то самое место у дороги, где вы их нашли. Тогда шар отвяжется.
   - Таня, я с самого  начала  считал,  что  взял  эти  деньги  в  долг  у
судьбы... Но как мне теперь вернуть этот долг?
   - Конечно,  столько  денег  накопить,  наверно,  нелегко,  -  задумчиво
произнесла девушка. - Но я вам помогу. Через год я окончу техникум и  буду
неплохо зарабатывать.
   - Спасибо, Таня... Но я-то как буду зарабатывать? Журналиста из меня не
вышло. По специальности я педагог, но на преподавательскую работу идти  не
могу: как я посмею учить людей,  если  совесть  у  меня  нечиста!..  А  на
производство пойти тоже не могу: что я там  буду  делать  с  Константином?
Остановят в проходной, спросят: "Покажи-ка, что у тебя в рюкзаке..."
   - Юра, вам надо поступить на такую работу, где нет проходной.
   - Да, я так и сделаю... Таня, вы не  устали?  Давайте,  я  понесу  вашу
сумку.
   - Что вы, она совсем легкая... Ну, хотите - понесите. А  вы  дайте  мне
ваш рюкзак.
   - Но он ведь тяжелый... Ну, попробуйте для забавы. Только  не  отходите
от меня больше чем на три шага. А не то Константин вырвется из рюкзака.
   Таня взвалила  на  плечи  мешок  и  пошла  рядом  с  Юрием.  Вдруг  она
закричала:
   - Ой, я вижу гриб! Наконец-то! Настоящий подосиновик! - И она торопливо
направилась к грибу. До него было шагов восемь.
   - Осторожно, Таня! - крикнул ей Юрий. - Шар сейчас...
   Но шар оставался в рюкзаке. Девушка прошла пять, шесть, восемь шагов  -
шар оставался в рюкзаке.
   - Таня, вы приручили его!  -  воскликнул  Юрий.  -  Он  не  вырвался!..
Давайте проделаем еще один опыт. Снимите рюкзак, положите его на  землю  и
шагайте ко мне.
   Она положила мешок на мох и пошла налегке. Но  едва  сделала  четвертый
шаг, как шар вырвался из рюкзака и очутился в воздухе возле нее,  а  потом
метнулся к Юрию. Тот огорченно вздохнул.
   - Не печальтесь, - сказала Таня. - Когда  приедем  в  город,  я  сделаю
заплатку на вашем рюкзаке, а пока понесем шар в моей сумке.
   - Я огорчен другим. Я вдруг понадеялся,  что  Константина  можно  будет
оставить тут, в лесу, что  я  отделаюсь  наконец  от  него.  А  получилось
гораздо хуже: не только я  не  отделался  от  него,  а  он  еще  и  к  вам
привязался. Выходит, что теперь для Константина мы с вами два сапога пара.
   - Ну что ж, теперь вам будет полегче, - спокойно ответила Таня.
   - Но вам-то будет потяжелее. Вы не боитесь?
   - Нет. Я рада помочь вам... И знаете, ведь пока что я живу в  общежитии
одна. Я могу взять к  себе  шар  на  пару  дней,  чтобы  вы  хоть  немного
отдохнули от него. Никто ничего не узнает.
   - Спасибо, Таня... Только вот какой вам совет: пожалуйста,  по  вечерам
задергивайте занавеску на окне. А то  в  нашем  доме  есть  один  любитель
смотреть в чужие окна. У него и оптика всякая имеется.
   -  Спасибо,  Юра,  что  сказали...  Вот  уж  не  думала,   что   кто-то
подглядывает... Но занавески у нас кисейные; только  одна  видимость,  что
они дают невидимость... Между прочим, наше общежитие  скоро  переезжает  в
новое здание. А этот дом передают тресту "Севзаппогрузтранс". В нем  будет
мужское общежитие.


   Возвратившись с Таней в  город,  проводив  ее  до  дверей  общежития  и
вернувшись в свое жилье, Юрий  впервые  за  много  дней  уснул  без  шара,
висящего у изголовья. Но уснул не сразу. Хоть Константина и не было здесь,
но сознание, что он существует в реальности и находится в данный момент  у
Тани, не очень-то радовало. "Зря я взвалил  на  нее  эту  неприятность,  -
думал Юрий. - Завтра отберу шар".
   Утром послышался вежливый стук в дверь. Вошел Вавик.
   - А где шарик? - ласково спросил он. - Я безумно соскучился  по  нашему
общему круглому другу... Юра, не могли бы вы мне хоть  немножко  помочь  в
ускорении приобретения мною того оптического прибора, о котором...
   - Вавилон Викторович, девушки скоро переедут в  новое  помещение.  А  в
этом будет общежитие экскаваторщиков и слесарей-ремонтников.
   - Какая ужасная весть!.. Рушится мир прекрасного!.. - И бедный старик с
поникшей головой и слезами на глазах вышел из комнаты.
   Вскоре раздался робкий звонок. Юрий открыл наружную дверь, и в прихожую
вошла Таня. В руке она держала тяжелую сумку с шаром.
   - Юра, вы удивлены, что я пришла к вам?
   - Я обрадован, - тихо ответил он.
   Войдя в комнату, Таня тотчас вынула шар, и тот занял привычную  позицию
в трех шагах от Юрия.
   - Давайте сюда ваш рюкзак, я его залатаю, - сказала девушка.  -  И  вот
вам два рубля. Их мне выдал шар десять минут тому назад. А потом он  сразу
же направил на стену голубой луч и написал на стене ваше имя и  адрес.  Не
успела надпись потускнеть, как я собралась к вам.
   - Спасибо, милая Таня! Хорошо, что вы пришли, и хорошо, что вы принесли
Константина. Все-таки он  должен  быть  со  мной,  ведь  на  десять  тысяч
позарился я, а не вы.
   - Юра, но когда вам необходимо отсутствие  шара,  вы  будете  на  время
сдавать его мне. Обещаете?
   - Обещаю.


   В тот же день Юрий записался на краткосрочные курсы кочегаров  парового
отопления, где  полагалась  стипендия,  и  Константин  сразу  же  перестал
выдавать ему ежедневные  два  рубля.  Этот  переход  на  хозрасчет  только
обрадовал и Юрия и Таню. Окончив курсы, Юрий  стал  работать  в  котельной
домохозяйства. А в свободное  от  дежурства  время  он  ездил  на  станцию
Ленинград-Навалочная,  где  трудился  на  погрузке  товарных  вагонов.   В
котельной он всегда дежурил с рюкзаком за плечами и всем говорил, что этот
тяжелый рюкзак носит  для  тренировки,  готовясь  к  дальнему  туристскому
походу.  Отправляясь  же  на  погрузочные  работы,  он  нередко   оставлял
Константина на попечение Тани. Или, вернее, Таня сидела дома под  надзором
Константина.
   Через  полгода  после  достопамятной  поездки  в  Мохово  молодые  люди
расписались в загсе, и Таня переехала к Юрию. Свадьбу справили скромно,  с
пирожными, но без вина. Гостей званых не было. Только неизменный  незваный
гость - Константин присутствовал на этом безалкогольном брачном пире.



ШАР ИСЧЕЗАЕТ

   Со дня свадьбы прошел год и несколько месяцев. Юрий и Таня  жили  очень
дружно, но нельзя сказать, что очень счастливо, ибо постоянное присутствие
Константина тяжело давило на их психику. Шар был  все  такой  же:  темный,
холодный, всемогущий и всезнающий. Привыкнуть  к  нему  нельзя  было,  как
нельзя привыкнуть жить в одной комнате с атомной бомбой.
   Хоть супруги зарабатывали совсем  неплохо  (теперь,  окончив  техникум,
работала и Таня), но жили крайне скромно, отказывая себе во всем. Товарищи
по работе и соседи по квартире считали их  сквалыгами,  придя  к  твердому
выводу, что они жадные от природы. А Юрий и Таня никак не могли рассказать
посторонним людям, почему они оба живут столь экономно. Ведь это  была  их
тайна. Они копили деньги, чтобы вернуть Константину  десять  тысяч  и  тем
самым избавиться от его настырного присутствия.
   Товарищи по работе считали двух молодых людей не только крохоборами, но
и несимпатичными, скрытными, необщительными  существами,  замкнувшимися  в
своем тесном мирке. И немудрено: ведь молодожены никого  не  приглашали  к
себе домой, и сами тоже ни к кому не ходили  в  гости,  не  участвовали  в
туристских походах и вообще держались в стороне от людей. Люди не знали  и
знать не могли, что необщительность Тани и Юрия объясняется  вовсе  не  их
плохими душевными свойствами, а желанием сохранить в  тайне  существование
Константина. Люди не знали, что Юрий и  Таня  сами  очень  страдают  из-за
своей вынужденной отстраненности от всеобщей жизни. В  особенности  тяжело
переносила эту оторванность  от  людей  Таня,  веселая  и  общительная  по
натуре. Но она несла бремя этой тайны ради Юрия,  которого  любила.  Тайна
продолжала оставаться тайной.


   Это произошло двенадцатого января.
   Юрий шел домой после ночной смены. Невеселые мысли  владели  им  в  это
зимнее утро. Он думал о том, что до  сих  пор  они  с  Таней  положили  на
сберкнижку только тысячу сто пятьдесят. Сумма, конечно, не  маленькая,  но
чтобы откупиться от Константина, они должны накопить десять тысяч. Сколько
же лет им еще предстоит  прожить,  во  всем  себе  отказывая?  Правда,  со
временем накопление пойдет быстрее, так как  у  него  и  у  Тани  зарплата
станет больше, но все-таки... Себя Юрий не слишком  жалел,  но  ему  очень
жалко было Таню. Она ходит в  поношенных  платьях,  голубая  ее  шерстяная
кофточка совсем вылиняла и протерлась на локтях,  пальто  давно  вышло  из
моды. В кино за все время совместной жизни были только три раза, о  театре
и разговора нет. Правда, Таня ни на что не жалуется,  но  он-то  понимает,
что ей не сладко. Ведь так вот и молодость пройдет...
   Шагая к дому наискосок через заснеженный сквер,  Юрий  поднял  глаза  и
увидал в своем окошке свет. Это его  встревожило.  Таня  к  этому  времени
должна уже уйти на работу. Не заболела ли? Он ускорил шаг, потом  побежал.
Вот и парадная. Вот лифт. Как медленно он поднимается!
   Когда он вошел в комнату, Таня, понурившись, сидела у  стола.  Глаза  у
нее были заплаканные. Перед ней лежало какое-то письмо.  Юрий  машинальным
движением снял со спины рюкзак и выпустил Константина. Тот привычно  повис
в воздухе.
   - Таня, что с тобой? Ты не захворала?
   - Нет. Но я ждала тебя. Вот прочти. Это от тети Вари, из Пскова, -  она
протянула Юрию листок почтовой бумаги, исписанный крупным почерком.
   - Ты, Таня, сама скажи мне, в чем дело.
   - У тети Вари сгорел ее дом и все имущество. Она  уже  неделю  живет  у
соседей, в какой-то проходной каморке... А муж ее сразу же ушел к  прежней
жене... Тетя теперь совсем одна. Мне ее очень жаль, ведь она растила меня,
ничего не жалела... Понимаешь, она просит у меня тысячу в долг. Но я знаю,
что отдать-то она не сможет.
   - Но неужели ей на работе не помогут?
   - Конечно, помогут. Ей уже дали ссуду. Но ведь у нее все-все сгорело, и
домик, и все-все... И застраховано у нее ничего не было.
   Юрий закурил "Памир" и стал шагать по комнате  -  от  окна  к  двери  и
обратно. Шар  следовал  за  ним.  Потом  Юрий  сел  на  кровать  и,  жадно
затягиваясь, минуты две смотрел на Константина, висящего от  него  в  трех
метрах на уровне глаз. Потом перевел взгляд на Таню; она все так же сидела
у стола в своей потертой, когда-то голубой,  а  теперь  бог  весть  какого
цвета кофточке. Потом встал, закурил вторую сигарету, оказал:
   - Таня, ты иди  на  работу,  а  то  зачтут  прогул.  А  я  вздремну  до
одиннадцати.
   - Почему до одиннадцати? - каким-то растерянным голосом спросила Таня.
   - Так ведь сберкасса открывается только в одиннадцать. А потом я  схожу
на почту. Каким переводом послать: почтовым или телеграфным?
   - Телеграфным... Спасибо, Юра. Я ничего другого и не ждала  от  тебя...
Но теперь нам придется копить деньги заново. Ты выдержишь?
   - С тобой - да!
   В это мгновение вокруг Константина возникло неяркое,  тихо  вращающееся
кольцо. Из кольца выделился  голубой  луч  и  начал  двигаться  по  стене,
оставляя на ней четкие, постепенно гаснущие слова:

   Отбываю ЗПТ убедившись в  ценных  душевных  качествах  рядового  жителя
данной планеты ТЧК Отныне Земля  будет  внесена  в  реестр  планет  ЗПТ  с
которыми возможен дружественный контакт ТЧК Благодарю за внимание

   Затем шар поднялся выше, приблизился  к  окну,  выдвинул  из  себя  две
черные рейки. Те потянулись к форточке, и через мгновение  шар,  вобрав  в
себя рейки, очутился за окном. Затем сперва очень медленно,  а  потом  все
быстрее и быстрее ШВЭНС стал удаляться от окна,  от  дома,  от  улицы,  от
города, от Земли. Некоторое время еще виден был светящийся след, пролегший
над сквером, над дальними крышами и косо уходящий в небо, к звездам.
   Потом и след растаял.



   Вадим Шефнер.
   Когда я был русалкой

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Скромный гений".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 8 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


1. МОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ

   Начну с того, что тогда я был молод и ставил перед собой более обширные
задачи, нежели теперь. Я учился в техническом вузе и писал стихи о дружбе,
любви и окружающей природе. Я охотно читал их  своим  однокурсникам,  дабы
привить им любовь к поэзии.
   Но, как и у Леонардо  да  Винчи,  мой  рост  шел  не  только  по  линии
художественного творчества, но и по линии изобретательства.  Той  зимой  я
разработал проект пишущей машинки, на которой  можно  работать  не  только
руками, но и ногами. Клавиатура предполагалась  в  два  яруса:  на  уровне
стола - для рук,  на  уровне  пола  -  для  ног.  Я  высчитал,  что  после
трехмесячной тренировки любой грамотный человек сможет  печатать  на  моей
машинке всеми двадцатью пальцами, и это вдвое  повысит  производительность
труда. Помимо прочих благ, массовое  внедрение  в  жизнь  пишущих  машинок
класса "руки - ноги" сулило новый  взлет  гигиены  и  подъем  мыловаренной
промышленности. Ведь каждый работающий на такой машинке должен  был  перед
началом трудового процесса снимать обувь и носки; чтобы не ударить лицом в
грязь, он вынужден был бы чаще мыть ноги.
   Отослав в Бюро изобретений свою заявку,  я  стал  ждать  отзыва.  Ответ
пришел в первый день летних  каникул.  Увы,  под  разными  предлогами  мой
проект был отклонен. И тут я понял, что могу одержать победу над косностью
лишь тогда, когда создам действующую  модель  машинки.  Однако  для  этого
нужны деньги. На стипендию не развернешься. Где добыть денег?
   В трудном раздумье сидел я в тот вечер в своей  шестиметровой  комнатке
на седьмом этаже дома по Среднему проспекту. Мои размышления были прерваны
стуком в дверь.
   - Вася, тебя к телефону! - тревожным голосом сообщила старушка соседка.
- С эсминца какого-то вызывают!
   Радостно побежал я  по  коридору  в  прихожую.  Я  знал,  что  старушка
ошиблась, к военно-морскому флоту этот звонок не имел никакого  отношения.
Меня вызывал поэт Эсминец. Эсминец - значит решительный, стремительный, не
боящийся трудностей. Это был его псевдоним.  Он  писал  стихи,  в  которых
критиковал растратчиков, осуждал нечеткую работу бань и пивных. Он обильно
печатался  и,  кроме  того,  вел   литературную   консультацию   в   одном
полутехническом журнале, при котором имелась литературная страничка. Я уже
два года еженедельно  носил  туда  стихи,  и  Эсминец  утверждал,  что  со
временем может появиться некоторая надежда на их опубликование.
   Но оказалось.  Эсминец  позвонил  мне  по  иному  поводу,  тоже  весьма
приятному. Ему предложили горящую путевку в  санаторий  "Морская  пена"  в
Ялте, и завтра он уезжает. В его отсутствие  кто-то  должен  вести  устную
консультацию, но ему не хочется, чтобы это место, даже  временно,  оседлал
кто-либо из его собратьев по перу. Ведь все они завидуют  его  таланту,  и
каждый норовит навредить. Поэтому он  решил  выдвинуть  на  эту  временную
должность человека нейтрального, который не держит утюга за спиной,  но  в
то же время что-то смыслит в поэзии. И выбор пал на меня.
   Я, конечно, немедленно выразил свое согласие. И Эсминец  сказал,  чтобы
завтра я явился в редакцию.



2. ДРАЗНИТЕЛЬ СОБАК

   Воистину, удача никогда не приходит одна!
   Едва я отошел от телефона,  как  в  прихожей  послышался  звонок.  Один
короткий, два длинных, один полукороткий и один полудлинный - это были мои
квартирные позывные. Ко  мне  явился  мой  школьный  друг,  которого  я  в
дальнейшем буду сокращенно называть ДС (Дразнитель Собак). Месяца три тому
назад мы с ним крупно поссорились на почве непонимания им моих  стихов,  и
он как в воду канул. Но я догадывался, что дело тут не в ссоре.  Последние
месяцы все свободное время, моего друга уходило на ухаживание за неведомой
мне Тосей, которую он характеризовал как Хрупкую  Блондинку  и  которую  в
дальнейшем я буду именовать ХБ.
   ДС учился в гуманитарном вузе и успешно изучал  логику.  Он  был  очень
начитан. А во время каникул он дополнял свою стипендию  тем,  что  работал
Дразнителем Собак. В те годы на одном  из  пустырей  Крестовского  острова
происходили занятия собачьих групп. Собаковладельцы приводили  туда  своих
псов, и  животные  под  руководством  опытных  дрессировщиков  приобретали
различные нужные навыки. Роль же дразнителя заключалась в том, что на  нем
собаки практически отрабатывали свою готовность служить хозяину  (хозяйке)
верой  и  правдой.  В  толстом  ватном  халате  до  пят,  в   растрепанной
шапке-ушанке ДС в  заранее  условленном  месте  из-за  куста  бросался  на
владельца пса, сопровождая свой бросок агрессивными жестами и хулиганскими
выкриками. Пес, обороняя хозяина, с лаем кидался на ДС, вцеплялся зубами в
халат, обращал в бегство и  преследовал  мнимого  хулигана,  укрепляясь  в
сознании своей смелости и моральной  правоты.  Если  какая-нибудь  слишком
ретивая и длиннозубая собака прокусывала спецодежду и оставляла на теле ДС
след укуса, то дразнителю сверх  зарплаты  полагалась  от  собаковладельца
немедленная компенсация. Эти дополнительные деньги утешали укушенного и  в
то же время побуждали его к более активному дразнению.
   ДС явился ко мне с деловым предложением.  На  Крестовском  острове  при
доме отдыха организована лодочная станция, и требуются два ночных сторожа.
Мой друг уже оформился и предлагает и мне завтра  же  устроиться  туда  на
работу.
   Условия меня вполне устраивали. ДС сказал, что завтра  сведет  меня  на
лодочную станцию. Меня оформят, и мы будем стеречь лодки вместе.
   - Выходит, ты уже не работаешь дразнителем? - спросил  я  друга.  -  Ты
боялся, что ХБ может не очень понравиться эта твоя работенка.
   - Нет, дежурства на станции я буду совмещать с  дразнительством.  Я  не
покину своих собачек! И Тося совсем не против дразнения. Когда я признался
ей, каким способом зарабатываю деньги, она  сказала,  что  не  хочет  меня
стеснять... Какая у нее чуткая душа! А компенсацию я отдаю ей на хранение.



3. ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

   На следующее утро ДС зашел за мной. Он явился  с  рюкзаком,  в  котором
лежали халат и шапка; моему другу предстоял большой дразнительный день. Мы
направились на лодочную станцию, которая  базировалась  на  Невке,  совсем
недалеко от  площадки,  где  дрессировали  собак,  что  весьма  устраивало
дразнителя.
   Директор станции провел со мной  короткое  собеседование.  Спросив,  не
доводилось  ли  мне  участвовать  в  похищении   лодок   и   услыхав   мой
отрицательный ответ, он проверил мои паспорт, поглядел мне в глаза и велел
дыхнуть. Убедившись, что от меня не  пахнет  спиртным,  он  обрадовался  и
зачислил меня на работу.
   Мы распростились с ДС до вечера, и каждый пошел по своим  делам:  он  -
дразнить собак, я - консультировать начинающих авторов.
   Когда я явился в редакцию, Эсминец отвел меня в  кабинет  редактора,  и
тот, задав мне ряд общелитературных  вопросов,  сказал,  что  я,  кажется,
пригоден.
   - Но нужен подход, подход и подход! - предупредил он. - Не  всех  можно
печатать, но никого нельзя обижать!
   Я ответил, что чего-чего, а подхода во мне хватит на десятерых.
   Затем Эсминец провел меня в знакомую мне большую комнату  и  указал  на
кресло. Здесь предстояло сидеть мне. Прежде я сидел по ту  сторону  стола,
прежде я был  консультируемый  -  теперь  я  стал  Консультантом.  "И  это
справедливо и закономерно! - подумал я. - Именно здесь мое место,  по  эту
сторону стола!"
   - Учтите слова редактора, - напомнил Эсминец. - Нужно быть тактичным со
всеми. - Затем, переходя на дружеское "ты", он тихо сказал:  -  Только  не
вздумай подкапываться под меня! Помни: поднявший утюг от утюга и погибнет!
   Я поклялся ему, что никаких подкопов с моей стороны не  будет.  Эсминец
успокоился и, вынув из кармана помятую бумажку, протянул ее мне.
   - Возьми и руководствуйся! Я составил список наиболее опасных  авторов.
Знай, что  на  сотни  нормальных,  скромных  людей,  посещающих  редакцию,
приходится примерно пяток-десяток агрессивных графоманов. Их бойся!..  Ну,
мне пора на вокзал.
   Прежде я и думать не думал,  что  работа  литконсультанта  сопряжена  с
опасностью. Я бывал здесь неоднократно, но при мне  никаких  эксцессов  не
происходило. Правда, из уважения к моему творчеству Эсминец  меня  никогда
не задерживал долго и пропускал вне очереди.
   Я развернул бумажку. Там синими чернилами было набросано торопливо и не
совсем связно:

   Кого опасаться:
   1) Старичок с палкой. Оды и элегии. Слушать стоя! Обещал применить!
   2) Брюнетка с альбомом. Интимная лирика. Слушать внимательно!  Плюет  в
уши.
   3) Человек с татуир. Хлипкий, но  опасный!  Стихи  о  роковом  детстве.
Плакать! Держать связь с вахтером.
   4) Рыжий нетрезв, мужч. Юморист,  стихи.  Смеяться  от  души!  Применял
джиу-джитсу.
   5) Автор с бочкой.  Стихи  о  зверях.  Такт!  Любит  подробный  разбор.
Примеч. стулья.

   Под  этим  роковым  списком  наискосок  шла  крупная  надпись   красным
карандашом: ОДЕКОЛОН!!! Из этого я понял, что  поэт  по  фамилии  Одеколон
куда страшнее пяти предыдущих и что именно против него  мне  надо  крепить
оборону. Не скрою, позже выяснилось, что Эсминец  сделал  эту  запись  для
себя лично, чтобы не забыть купить  флакон  одеколона  перед  отъездом  на
курорт. Но я-то этого тогда не знал! И,  естественно,  я  счел,  что  этот
Одеколон - графоман с очень агрессивными наклонностями. Притом я  даже  не
знал, кто он - мужчина или женщина, ибо такая фамилия могла принадлежать и
поэту Одеколону и поэтессе Одеколон. Угроза исходила от любого вошедшего и
от любой вошедшей!
   И вот настало время приема.
   В двери показался юноша опасного телосложения с тетрадкой в руке.
   - Стой! - сказал я твердым голосом. - Признайся честно: ты не Одеколон?
   Он  робко  назвал  совсем  другую  фамилию.  Успокоенный   его   мирным
поведением,  я  пригласил  его  к  столу.  Полистав  тетрадь,  я  тактично
посоветовал ему учиться на  лучших  образцах  поэзии  и  стал  читать  ему
наизусть свои произведения. Но тут,  один  за  другим,  вошли  сразу  семь
авторов. Опросив каждого, не  Одеколон  ли  он  (она),  я  провел  быструю
литконсультацию. Затем, чтобы этот день навсегда запечатлелся в их памяти,
я продолжил чтение своих стихов. Но не прочел я  и  десяти  стихотворений,
как авторы начали покидать комнату. Им хотелось поскорей остаться  наедине
с переживаниями, навеянными моим творчеством.
   Вдруг из коридора послышался грохот. Я подумал,  что  это  приближается
Одеколон. Но вот в комнату, катя перед собой пустую железную бочку,  вошел
толстый мужчина. Я понял, что передо мной "Автор с бочкой", который  любит
подробный разбор. Он поставил бочку на попа, влез на нее  и  начал  читать
стихи. Начинались они так:

   Пойду я ночью в зоосад,
   Ключ подберу от барсенала,
   Всех барсов выпущу, барсят -
   И поведу их вдоль канала,
   Чтоб ты любовь мою поняла.

   Выслушав все стихотворение, я приступил к разбору.  Я  поинтересовался,
что такое "барсенал".
   - Да ясно же, это где барсы  живут!  -  воскликнул  автор.  -  Барсячье
помещение... Разве плохо придумано? Вроде арсенала, только там не  оружие,
а барсы.
   Я спросил его, вдоль какого канала поведет он барсов. Он  ответил,  что
имеется в виду Крюков канал, где живет одна его знакомая. Тут он  спрыгнул
со своей эстрады и подошел к плану Ленинграда, который висел на стене.  Мы
стали разрабатывать наиболее краткий и надежный маршрут, по которому  надо
вести барсов.  Затем  поэт  предложил  мне  встать  на  бочку  и  прочесть
несколько моих произведений. Он не шевелясь выслушал  пять  стихотворений,
затем сказал: "Вижу собрата!" - и, схватив со стола лист бумаги, мгновенно
сочинил экспромт и протянул его мне. Я прочел:

   Как русалка, ты плаваешь
   в море стихов,
   Гениальный поэт-консультант!
   Ты поймешь и услышишь
   мой творческий зов,
   И во мне ты откроешь талант!

   Он ушел, катя перед собой свою трибуну, и после него никто в этот  день
не приходил. Я в одиночестве сидел за столом и вчитывался в четверостишие.
Чем глубже я в него вникал, тем больше меня огорчало несоответствие  между
второй и первой строчками. Во второй - все ясно и правильно, а в первой  я
почему-то "плаваю как русалка". А  ведь  если  верна  вторая  строка,  то,
выходит, верна и первая? Что, если я и в самом  деле  русалка?..  Но  я  с
негодованием отверг эту недостойную мысль.
   С облегченным сердцем вышел я из подъезда редакции. На улице мне не был
страшен никакой (никакая) Одеколон. Я бодро шагал к дому, и в  мозгу  моем
звенела и переливалась строчка: "Гениальный поэт-консультант!" Но когда  я
прилег вздремнуть перед ночным дежурством, то  увидел  грустный  сон.  Мне
снилось, будто уже готова модель моей пишущей машинки.  И  вот  я  сажусь,
чтобы перепечатать свое стихотворение, и вдруг с ужасом  осознаю,  что  не
могу освоить нижнюю клавиатуру, ибо у меня вырос русалочий хвост.



4. БЕСПОЩАДНАЯ ЛОГИКА

   Когда я явился на лодочную станцию, моего друга  там  еще  не  было.  С
пустыря доносилось рычание псов и их победный лай: ДС  работал.  Я  принял
смену у дневных дежурных, пересчитал лодки и стал ждать  дразнителя.  Хоть
то была пора белых ночей, но река казалась темной и таинственной. Я  ходил
по бону, стараясь держаться посредине, подальше от воды.
   Наконец появился ДС. Он пришел на плот прямо  с  собачьего  полигона  и
сразу, сняв халат и шапку, стал смазывать укусы  йодом.  Лицо  его  сияло:
план по укушениям был выполнен с превышением. Но сидеть он не мог.
   - В прошлом году твой дразнильный халат был длиннее, - сказал я ему.
   ДС ответил, что халат укоротила ХБ, заботясь о нем и  о  получаемой  им
компенсации.
   - Юра, что ты знаешь о русалках? - спокойным голосом спросил я.
   - Русалки, они же на юге России -  мавки  и  майки,  они  же  -  наяды,
ундины,  сирены,  лорелеи  и  нереиды,  прочно  вошли   в   художественную
литературу всего мира. В каком аспекте тебя интересуют эти существа?
   - На данном этапе моей жизни литературно-художественные русалки меня не
интересуют, - ответил  я.  -  Я  хочу  навести  у  тебя  справку  о  самых
обыкновенных, нормальных русалках. И вообще - есть ли они? Быть может, это
плод суеверия?
   - Всякое суеверие зиждется на каком-либо неверно истолкованном реальном
явлении, - ответил ДС. - Понятие "русалка" донесено к  нам  фольклором  из
глубокой древности, причем без  упоминания  о  наличии  у  нее  хвоста.  В
дальнейшем сказочники и поэты "приделали" ей хвост. Если  же  умозрительно
рассмотреть современную рядовую русалку, то мы, очевидно, увидим человека,
спонтанно приспособившегося к обитанию в водной среде. Я хочу подчеркнуть,
что русалки не  способны  к  популяции.  Русалками  не  рождаются,  в  них
превращаются. Вывод: чтобы стать русалкой, надо утонуть. Однако далеко  не
всякий утонувший становится русалкой. По-видимому, биологический механизм,
автоматически переключающий организм на жизнь в водной среде,  генетически
закодирован не в каждой особи... Но почему тебя заинтересовал этот вопрос?
   - Юра, дело в том, что поступил письменный сигнал, будто я русалка.  Но
я даже плавать не умею!
   -  Именно  неумение  плавать  повышает  твои  шансы  стать  наядой,   -
беспристрастно изрек ДС. - Ведь твои возможности в  отношении  утопаемости
шире, нежели у умеющего плавать.
   - Но я вовсе не хочу идти в русалки!  У  них  женские  данные,  а  я  -
мужского рода. У них длинные волосы, а я стригусь под бокс.
   - В древности зарегистрированы визуально не только русалки-женщины,  но
и русалки-мужчины, так называемые  водяные.  Но  воспевать  русалок-женщин
куда интереснее, чем русалок-мужчин. И вот водяные были забыты. Постепенно
понятие "русалка"  стало  понятием  собирательным  и  включило  в  себя  и
собственно русалок, и водяных. Возьмем понятие "собака". Когда  я  говорю,
что меня укусила собака, я вовсе  не  утверждаю  этим,  что  меня  укусила
именно сучка. Ибо хоть слово "собака" женского рода, но  понятие  "собака"
суть общевидовое определение и вмещает в  себя  всех  собак  обоего  пола.
Поэтому, если поступило сообщение о том, что ты русалка, ты должен подойти
к этому факту с должной объективностью.
   - Но я не хочу переключаться на русалку! - резко возразил  я  ДС.  -  Я
нужен человечеству на суше!
   Он  ничего  не  сказал  в  ответ.  Все  кругом  молчало.   Раздавленный
неопровержимыми логическими  построениями  своего  друга,  я  был  охвачен
тревогой. В голове сами собой начали складываться певучие строки:

   Раскудахтались мрачно филины,
   Потемнела морская даль,
   В мозговые мои извилины
   Заползла гадюка-печаль.

   С берега послышались тяжелые шаги. ДС  встрепенулся  и  стал  торопливо
одеваться.
   - Это Тося! - радостно сказал он. - Какое счастье быть любимым!
   Дощатый бон закачался, когда рыжая гражданка агрессивного  телосложения
ступила на трап. Так вот какова  ХБ!..  Чтобы  не  смущать  влюбленных,  я
спешно удалился в кассу-сторожку и, закрыв за  собой  дверь,  задумался  о
своих неприятностях... Опасность стать русалкой  и  возможность  пасть  от
руки Одеколона... Надо завтра же послать Эсминцу телеграмму  с  оплаченным
ответом и запросить все данные об Одеколоне: пол, возраст, особые  приметы
и род оружия.
   Мои размышления были прерваны стуком в дверь.
   - Выходи, Тося уже ушла, - сказал ДС. - Ты видел ее?
   - Видел. Не такая уж она хрупкая и не такая уж блондинка.
   - Что ты понимаешь!.. Я чистокровный атеист, но когда  вижу  ее,  готов
поверить в ангелов! Представь себе, она унесла мой  дразнильный  халат,  а
завтра сама принесет его мне. Теперь  по  ночам  на  нем  будет  спать  ее
домашняя кошечка.
   - Какая забота о кошках! - высказался я.
   - Забота о людях! Забота обо мне! - воскликнул ДС. - Ведь, поскольку от
халата будет пахнуть кошкой, активность собак резко повысится.
   Утром, возвращаясь домой с дежурства, я зашел на почту и послал Эсминцу
задуманную телеграмму. Ответ пришел в тот же день к вечеру. Увы,  Эсминец,
как видно, не понял моей депеши и принял ее за подкоп, ибо телеграмма  его
была такова:
   ИНДИЙСКАЯ МУДРОСТЬ ГЛАСИТ ДВОЕТОЧИЕ  КАПАЮЩИЙ  НА  БЛАГОДЕТЕЛЯ  ПОДОБЕН
ЗМЕЕ У ЛИЦА СПЯЩЕГО ТЧК ЭСМИНЕЦ.



5. ОПАСНАЯ ПОПЫТКА

   В этот день в городе стояла жара, и из-за этого никто не шел ко мне  на
консультацию.  Тогда,  покинув  свое  кресло,  я  отправился  бродить   по
редакции, дабы изучить топографию местности и выяснить путь отступления на
случай стычки с Одеколоном. Случайно я забрел  в  машинописное  бюро,  где
сидели две симпатичные машинистки. Чтобы расположить их к себе, я объявил,
что для них настал час поэзии. Обе прервали работу и обратились в слух.  Я
читал им с  большим  эмоциональным  напором  и  вскоре  заметил,  что  они
заразились моим творческим волнением.  Одна  побледнела,  и  по  щекам  ее
покатились  неподдельные  крупные  слезы;  другая  начала  дрожать  мелкой
детской  дрожью  и  ритмично  полязгивать  зубами.  Потом,   переполненные
впечатлениями, обе, согнувшись, выбежали из комнаты.
   Я довольно долго ждал их, чтобы продолжить чтение. Но они все  не  шли.
Тогда, чтобы не тратить времени  впустую,  я  решил,  что,  поскольку  моя
действующая модель еще не создана, я могу пока потренировать пальцы ног на
обыкновенной машинке. Для этой цели я поставил одну  из  машинок  на  пол,
затем снял ботинки и носки,  аккуратно  засучил  брюки  и,  сев  на  стул,
приступил к тренажу. Ноги плохо  слушались  меня,  но  лиха  беда  начало.
Первобытному человеку нелегко было действовать даже руками,  а  потом  все
наладилось.
   К сожалению, этот учебно-познавательный процесс был прерван  появлением
машинисток. Они вошли в комнату и сразу  с  визгом  бросились  обратно.  Я
босиком побежал за ними по коридору, чтобы растолковать суть дела. Но  они
забежали в какую-то кладовку, заперлись там и стали звать на помощь. Чтобы
успокоить их, я, стоя перед закрытой дверью, начал громким голосом  читать
им свои лучшие произведения. Но даже это не подействовало! Они  продолжали
жалобно кричать.
   На шум сбежались сотрудники редакции, а затем меня вызвал редактор.  Он
сразу же объявил, что в моих услугах более не нуждается. Он вменил  мне  в
вину не только происшествие с машинистками, но и  то,  что  якобы  молодые
авторы жаловались на меня, будто я не слушаю их стихов, а до умопомрачения
зачитываю своими.
   Деньги за проведенную мною работу выплатили мне немедленно. Я вышел  на
улицу не в таком уж плохом настроении. Пусть меня здесь  не  поняли  и  не
оценили, но зато теперь я был избавлен от встреч с  опасными  графоманами,
перечисленными в списке Эсминца.
   Меж тем наши ночные дежурства продолжались. Днем ДС по-прежнему работал
с собаками. Теперь он ходил на  дразнение  в  легком  сатиновом  капотике,
который ХБ выделила ему из своего гардероба. Кривая укушений ползла вверх,
но это уже не радовало моего друга. Он сообщил мне, что ХБ познакомилась с
доцентом собаковедения и теперь  только  о  нем  и  говорит.  У  маститого
псоведа отдельная квартира, два патефона, и к тому же он недавно развелся.
Я, в свою очередь, признался ДС, что работа на лодочной станции стала  для
меня пыткой, ибо возле воды опасность стать  русалкой  подступает  ко  мне
вплотную. Меня тянет в безводные просторы Каракумов, и только  долг  перед
человечеством удерживает меня здесь.



6. РУСАЛКА НА МИГ

   Этот день запомнился мне навсегда.  По  небу  торопливо  бежали  рваные
облака. Трамваи через Васильевский не шли: на Большом  проспекте  порывами
ветра повалило несколько деревьев, и  они  порвали  контактный  провод.  Я
прибыл на дежурство с опозданием. Лодки, звеня цепями,  бились  о  бон.  С
залива шла большая волна. ДС, опустив голову, стоял на качающемся плоту.
   - В такую погоду твоя ХБ  вряд  ли  придет  сюда,  -  сказал  я  ему  с
дружеской подковыркой.
   - Она больше никогда не придет сюда, - грустно заявил ДС. -  Вчера  она
вышла замуж за доцента собакологии.
   - А деньги она тебе вернула? Ты  должен  пожертвовать  их  на  создание
машинки "руки - ноги"!
   - Ах, мне не до того!.. Тося сказала,  что  деньги  она  оставит  себе,
чтобы они не вызывали во мне  грустных  воспоминаний  о  наших  счастливых
днях... Сколько в ней душевной чуткости!..
   На глазах моего друга показались слезы.
   Чтобы утешить ДС, я начал  читать  ему  свои  стихи.  Я  знал,  что  он
недопонимает мои произведения, но надеялся, что в  эти  трудные  для  него
минуты они дойдут до его сознания и помогут ему обрести бодрость. Громко и
отчетливо, перекрывая голосом шум ветра и  плеск  волн,  я  прочел  восемь
стихотворений, а затем и девятое, которое приведу здесь полностью:

   Собака сторожила гладиолусы,
   Маячило ей счастье впереди,
   И ветер на собаке гладил волосы
   И ей шептал: "С надеждой вдаль гляди!"

   Но грянул град, помялись гладиолусы,
   Их качественность снижена была.
   Собака взвыла ненормальным голосом -
   И умерла!

   ДС эти строки потрясли,  они  оказали  на  него  даже  слишком  сильное
действие. Он вдруг затрясся, замахал руками и двинулся на меня. Мне  стало
страшно, мне почудилось, что передо мной Одеколон. Забыв, где нахожусь,  я
сделал два шага назад - и упал с бона в воду.
   Я очутился в большой затонувшей барже, на четверть занесенной песком. В
ней сидели русалки обоего пола. Хвостов ни у кого  не  имелось.  Все  были
одеты не модно, но вполне пристойно. Некоторые  жевали  пучки  водорослей,
другие переговаривались между  собой  по  пальцевой  системе,  принятой  у
глухонемых и у наяд; я почти все понимал.
   Оказывается, я попал на собрание по распределению  жилплощади.  Пожилой
мужчина-русалка, сидевший в президиуме на корме, встал и сделал сообщение,
что вчера в заливе на глубине  восьмидесяти  метров  затонул  пассажирский
пароход. Команда и пассажиры погибли, поскольку сели в спасательные шлюпки
и высадились на берег; спасся только кок, поскольку,  будучи  в  состоянии
опьянения, пошел на дно вместе с судном и превратился в русалку. Предстоит
распределить семьдесят три каюты.
   Кок-русалка в модном заграничном  дождевике,  уже  совершенно  трезвый,
попросил слова. Он потребовал  для  себя  капитанскую  каюту  и  должность
управдома. Заявление было принято  к  сведению.  Затем  выступила  молодая
наяда. Она сообщила, что живет в  коммунальном  трюме  древней  галеры,  и
просила улучшить  жилищные  условия.  Но  вслед  за  ней  сразу  поднялась
старушка русалка и поведала о ее плохом поведении в быту.
   Тут до меня дошло, что подводная общественность еще не знакома  с  моим
творчеством. С этой мыслью я немедленно поплыл в президиум и встал лицом к
публике. Все замерли, готовясь приобщиться к моей поэзии. И тут  произошла
досадная накладка. Поскольку я находился под водой, голосом читать стихи я
не мог.  А  когда  попробовал  передать  их  зрителям  посредством  азбуки
глухонемых, я не смог движениями пальцев выразить всю напевность и глубину
своих  произведений.  Публика  начала  торопливо  расплываться  в   разные
стороны. Президиум тоже уплыл. Я  остался  один.  В  глазах  потемнело,  я
потерял сознание.
   Очнулся я на плоту. Меня тошнило водой, я лежал  на  досках,  дрожа  от
холода, во всем теле была слабость.
   - Наконец-то очухался! - услышал я над собой голос ДС. - Я уже четверть
часа делаю тебе искусственное дыхание! Три раза нырял за тобой, еле нашел!
   Срывающимся шепотом поведал я другу свои подводные переживания и обиды.
   -  Значит,  прогноз  о  твоих  возможностях  превращения  в  наяду  был
ошибочным, ибо прочного контакта с подводным миром реализовать ты не смог,
- сказал ДС. - Не спорю, какие-то мгновения ты был как бы русалкой, однако
решающего биогенетического переключения организма на естественное обитание
в водной среде не произошло, что едва не привело тебя к летальному исходу.
   - Зато теперь твердо установлено, что я не русалка! Как это хорошо! - с
облегчением прошептал я. - Ведь там, под водой, никому  не  нужна  машинка
типа "руки - ноги" и там никто, никто не поймет и не оценит моих стихов...

   1972