Версия для печати

   Анри Бертьен.
   Проклятие Раффы.
   (Из цикла 'Рассказы дедушки').
 
 
 
   ...Эту историю дед рассказал нам уже перед самым отъездом.  Он  несколько
раз упоминал о ней, пару раз обещал рассказать позже - да так и не собрался.
Наконец, за день до отъезда, мы пристали к нему: 'Расскажи!'- пристали  так,
что от нас уже невозможно было отделаться... И вот - теперь я могу  поведать
её и вам...
   * * *
   -...Судьба долго носила меня  по  нашей  грешной  земле,  пока  позволила
начать оседлую жизнь...-  вздохнул  дед.  Мне  довелось  немало  повидать  и
пережить на своём веку - зато теперь,- улыбнулся он,-  есть  что  вспомнить,
чтоб рассказать внукам...- И дед с видимым  удовольствием  потрепал  нас  по
вихрам.- Иное забывалось быстро, что-то -  я  помнил  много  лет...  Но  эту
историю я, пожалуй, не смогу забыть никогда...- И дед начал набивать трубку,
что, как  мы  могли  судить,  обещало  не  слишком  короткий  рассказ.-  Нам
предстояло  тогда  пересечь  океан  на  только  что  спущенной  со  стапелей
посудине, водоизмещение которой превышало всё то, что мне доводилось  видеть
раньше. Судно было сделано по  последнему  слову  техники...-  Дед  довольно
улыбнулся.- Команда подобралась неплохая...  Да  и  капитан  -  проверенный,
старый... С которым мы все уже не раз хаживали и хотели бы пойти ещё...  Вот
только механик наш некстати захворал...  Капитан  нервничал,  не  зная,  что
делать: к утру мы должны были уже покинуть пределы порта; в противном случае
хозяин,  ещё  не  рассчитавшийся  с   доком,   мог   быть   вообще   разорён
неустойками... Неожиданно к вахтенному подошёл какой-то  забулдыга,  которых
немало шляется в  портах,  и  потребовал  капитана.  Вахтенный,  подчёркнуто
внимательно оглядев визитёра с головы до ног, смачно  послал  его...  прочь.
Тогда тот дождался, когда капитан сойдёт на берег,  догнал  его,  и  -  стал
напрашиваться к нам на  судно  механиком...  Понятно,  что  капитан  сначала
вообще не хотел с ним разговаривать... Но тот утверждал, что не только знает
толк в машинах, но  и  'в  университетах  учился'...  Тогда  капитан  послал
его...- дед выждал паузу, раскуривая  трубку,-  к  боцману.  Которому  велел
проверить  этого  'профессора'  -  пожалуй,  скорее  затем,  чтоб  от   него
отвязаться, чем надеясь на удачу... Боцман был удивлён: оборванный  пришелец
горящими глазами быстро оглядел машины, сам сумел запустить их...  Послушав,
тут  же  что-то   подкрутил,   подстроил...   Шум   стал   ровнее,   тише...
Новоиспечённый механик, обтирая ветошью руки, гордо спросил у боцмана:
   -  Ну,  как?-  Тот,  не  зная,  что  отвечать,  только   буркнул   что-то
нечленораздельное и пошёл искать  капитана.  Выслушав  его  доклад,  капитан
махнул рукой:
   - Ну, и шут с ним. Всё равно другого до утра не найдём...- И спросил, как
боцман смотрит на то, чтоб - на всякий случай - не оставлять нашего больного
механика на берегу, а втихаря расположить его в корабельном лазарете. Боцман
смотрел на это так же, как и капитан. А потому мы с ним, как стемнело, вышли
из порта. Я отправился домой к механику, а боцман остался ждать меня здесь -
на тот случай, ежели на обратном  пути  какие  затруднения  возникнут  -  не
жаловала охрана порта ночных визитёров...
   Механик наш был не столько болен, сколько удручён тем, что в первый  рейс
на новёхонькой посудине мы пойдём без  него.  Понятно,  что  мне  не  стоило
большого труда его уговорить. Я, разумеется, не мог сослаться ни на боцмана,
ни на капитана - да он бы и не  поверил...  Он  был  рад  тому,  что  я  ему
предложил. И, понимая, чем может для нас закончиться такая  авантюра,  время
от времени тяжко вздыхал.
   ...Проникнуть  назад  в  порт  оказалось  не  слишком  сложно,  но  я   с
удовольствием отметил, что в тени береговых сооружений  за  нами  всё  время
упорно маячила тень боцмана. На корабль мы прошли  совершенно  без  проблем:
вахтенный,  кивнув  нам,  сделал  вид,  что  ничего  не  слышал  о   болезни
механика... Боцман скользнул в капитанскую каюту. Тут же  вестовой  помчался
за лекарем... Мы потихоньку пробрались в лазарет и механик устало  опустился
на  койку:  жаловался,  что  снова  начался  жар,  да  и  слабость  какая-то
появилась... Я уложил его,  укрыл  одеялом  -  и  на  этом  мои  приключения
закончились. Проходя мимо капитанской каюты, я услышал фальцет лекаря:
   - Это преступление! Я сейчас же пойду к руководству порта!
   - А выходить в море без механика - не преступление?- Хмыкнул боцман.
   - Или, может, вы хотите сорвать контракт? В  то  самое  время,  когда  мы
только что сошли со стапелей и хозяин в  долгах,  как  в  шелках?-  Спокойно
поинтересовался капитан.
   - Да нет мне никакого дела...-  начал  было  лекарь,  но  капитан,  резко
перебил его:
   - Так скажите об этом хозяину.
   ...До  чего  они  там  договорились  -  не  знаю.  Говорят,  что  свет  в
капитанской каюте горел всю ночь. А на рассвете мы уже  вышли  в  море  -  с
новым механиком в машинном отделении и старым - в лазарете.  Капитан  как-то
уж чересчур недоверчиво  относился  к  новичку.  Уже  на  следующий  день  в
разговоре с боцманом он пожалел о том, что 'взял забулдыгу на борт'.  Боцман
недоумённо вскинул брови, ожидая разъяснений.
   -  Не  нравится  он  мне.-  Буркнул  капитан.  Мы  только  в   недоумении
переглянулись: новый механик, вымывшись и переодевшись в форму, ни у кого из
нас уже не вызывал какой-либо настороженности или неприязни. Но капитана как
подменили: этот, обычно абсолютно спокойный и уверенный в себе морской  волк
вдруг начал беситься, как цепная собака, по-шакальи брызжа  слюной  -  почём
зря придираясь к новичку и угрожая в первом же порту списать его  на  берег.
Все мы были озадачены, если не  сказать  -  напуганы:  раньше  за  капитаном
такого не числилось... Да, он был строг. Он бывал даже _очень_ строг - когда
речь шла о деле... Но он никогда не бывал мелочен и никогда  не  давал  волю
своим эмоциям, отродясь не демонстрировал неприязни к кому-либо, тем более -
в море; и уж совсем никогда не цеплялся к  кому-то  понапрасну...  А  тут...
Словом, жгучую нелюбовь капитана к новому механику заметили даже  пассажиры.
Нет нужды говорить, что, когда наш родной, 'штатный'  механик  через  неделю
встал на ноги, капитан приказал не только  не  пускать  новичка  в  машинное
отделение, но и вообще - позволил тому бывать на судне только в тех  местах,
где можно бывать пассажирам. Тот в ответ только с грустной улыбкой отрешённо
смотрел себе под ноги, чем, казалось, вызывал ещё больший гнев капитана...
   Понятно, что всех разбирало жгучее  любопытство.  Однажды  новый  механик
стоял у борта, грустно глядя на проносящуюся мимо гладь.  Потихоньку  вокруг
него собралась толпа любопытных. Подошёл и я.
   - Послушай, парень...- Не выдержал кто-то.- А за что тебя  так  невзлюбил
капитан?- Механик повернулся, смерил взглядом  говорившего,  и,  безразлично
отвернувшись, снова уставился в море. Я уже собрался было удалиться, но...
   - При чём здесь  капитан...  Он  над  этим  не  властен...-  Вдруг  глухо
произнёс новичок.
   - То есть?- Опешил кто-то.
   - Он должен от меня избавиться.- С сильным ударением на 'должен' произнёс
парень.- Но - не может: не видит способа. И оттого бесится...- Все  затихли,
в недоумении переглядываясь.
   -  А...  почему?-  Хлопая  длиннющими  ресницами,   спросила   любопытная
пассажирка. Механик молчал.
   - А может, так и лучше...- Вдруг произнёс он.
   - Что?- Осторожно спросила другая пассажирка.
   - Рассказать кому-то обо всём...- Нерешительно вздохнув, ответил  парень.
Повернувшись, он оглядел собравшихся.
   - Расскажите... Нам будет интересно, а  Вам  -  легче...-  Почти  ласково
попросила девушка. Тот в ответ только  вздохнул.  Мы  ждали.  А  он  молчал.
Молчал долго - то ли игнорируя нас, то ли собираясь с мыслями...
   - В моей жизни до неё было женщин.- Вдруг неожиданно произнёс он.-  Я  не
знал, что такое любовь и снисходительно улыбался, слушая рассказы других  об
этом... Потом появилась Она... Появилась внезапно, нежданно, негаданно...  И
я вдруг понял, что не смогу без неё жить...- Помолчав, он хмыкнул:
   - И ведь был прав... По крайней мере  -  в  этом...-  Он  сделал  сильное
ударение на последних двух словах. Потом он  долго  молчал,  и  вдруг  слова
полились из него рекой, образуя диковинную историю -  даже  боцман,  проходя
мимо, заслушался да так и остался с нами...
   * * *
   - Сейчас...- дед, кряхтя, устраивался поудобнее,- Я попробую всё поточнее
припомнить да пересказать...- Он устроился полулёжа, так, что взгляд его был
устремлён в море.- Слушайте...- пососав трубку и выпустив целую серию  колец
дыма, наконец произнёс он и начал пересказ.
   * * *
   ...Звали её Алёна. Познакомились  мы  с  ней  совершенно  случайно  -  на
скамейке в парке. Вдруг обнаружилось, что на длинной скамье сидим уже только
мы одни, и притом - совсем рядом. Солнце спряталось за зданием  университета
и в сгустившихся сумерках заниматься  было  уже  бессмысленно.  Голова  моя,
натруженная  за  целый  день,  гудела,  как   пивной   котёл.   Алёна   тоже
сосредоточенно  тёрла  виски,  пытаясь  собраться   с   мыслями,   но   это,
по-видимому, слабо ей помогало.
   - Пожалуй, пора домой...- Вздохнул я. Она в  ответ  только  окинула  меня
затуманенным взглядом. Я собрал книги и встал. Вздохнув, засобиралась и она.
Спешить не хотелось - завиток золотистых волос на виске,  профиль  Афродиты,
маленькая,  беззащитная  фигурка  девушки,   заставившая   меня   сокрушённо
вздохнуть... Тонкое, короткое и открытое летнее платье... Сумерки...  Короче
говоря - я терпеливо подождал, пока она соберётся, и  пошёл  рядом.  Она  не
возражала. Но и не замечала меня, как будто я был  просто  пристроившимся  в
толпе случайным прохожим... До самого выхода из парка  мы  не  проронили  ни
слова.
   - Счастливо!- Как можно более тепло и  непринуждённо  произнёс  я,  когда
пути наши разошлись.  Бросив  на  меня  короткий  внимательный  взгляд,  она
осторожно улыбнулась на прощанье.  О,  Боже!  Уже  тогда  я  готов  был  всю
оставшуюся жизнь отдать за эту улыбку... И я понял, что погиб...
   ...Больше мы не виделись. До самой осени. Я специально  приходил  в  парк
каждый день, упорно располагаясь на той же скамье, и  даже  после  экзаменов
мчался туда, надеясь на чудо... Но чудо не приходило. Трудно описать, что  я
тогда пережил. Для меня до сих пор остаётся загадкой,  как  я  умудрился  не
только не завалить экзамены, но и пройти по конкурсу...  И  вот  -  я  снова
увидел её. По иронии судьбы мы снова оказались рядом. На первой же лекции. В
первом ряду. Она вошла и тихо села с  краю.  Я  поднял  глаза  и  узнал  её.
Видимо, мой взгляд выражал что-то неестественное, даже - страшное,  судя  по
тому, как она в первый момент  отшатнулась,  инстинктивно  защищаясь  рукой.
Потом, неуверенно что-то  припоминая,  нерешительно  опустила  руку  и  тихо
спросила:
   - Извините... Мы, кажется, с Вами где-то встречались?- Я впервые  услышал
её голос.
   - Дда...- Едва смог  выдавить  ошеломлённый  кавалер.-  Нна  скамейке,  в
парке...- И,  видя,  как  она  изумилась,  с  каким  недоверием  и  с  какой
настороженностью к этим словам отнеслась, поспешно добавил:
   - Перед первым экзаменом...- Девушка успокоилась - видимо,  действительно
что-то припоминая.
   - Да... В тот день ещё была такая жара...  Я,  вообще-то,  не  склонна  к
времяпровождению на лавочке в  парке,  но  тогда  сидеть  дома  было  просто
невозможно...- Видимо, окончательно всё вспомнив, она  успокоилась  и  вновь
одарила меня той самой осторожной улыбкой, которой уже однажды  лишила  меня
сна и покоя...- Мы тогда, кажется, засиделись  до  сумерек...-  Начала  было
она, но приход лектора прервал дальнейшую  беседу.  Нельзя  сказать,  что  я
слушал его как-то особенно внимательно - меня больше занимала моя прекрасная
незнакомка, ставшая вдруг такой бесконечно милой, близкой и дорогой...
   ...К вечеру я знал, как её зовут. К концу недели - что она живёт  в  пяти
минутах ходьбы от моего дома, снимая комнату у какого-то монаха.  Через  две
недели мы поцеловались. К  концу  месяца...  мы  решили  пожениться.  И  тут
разразился скандал: наши родители были  категорически  против,  считая,  что
'это есть блажь, которая быстро пройдёт'. Когда же мы, наревевшись  вволю  и
фактически порвав с ними отношения,  пришли  за  помощью  к  юристам  -  нам
популярно объяснили, что зарегистрировать брак без согласия родителей мы  не
можем, так как нам нет восемнадцати лет. Попик в близлежащей церквушке  тоже
не пожелал нас обвенчать, заявив, что  'супротив  власти'  не  пойдёт,  и...
подмигнув, посоветовал 'не морочить людям  головы'  и  'поступать  так,  как
делают все'.
   ...Делать, 'как все', нам почему-то не хотелось. Наша Любовь должна  быть
чище, чем всё, что нас окружает, и - выше... Так нам тогда  казалось...  Меж
тем время шло, явно не собираясь предлагать  нам  какое-либо  решение  нашей
проблемы. Отчаяние охватывало нас, поцелуи в парке и объятия при расставании
становились всё невыносимее... Мы уже готовы  были,  махнув  рукой  на  всё,
потерять рассудок прямо на лавочке... Когда-нибудь. Однажды. В сумерках...
   ...Однажды в сумерках к нам подсел какой-то  седовласый,  но  поджарый  и
крепкий старик. Не знаю, как это получилось - но за полчаса он выудил из нас
всё. Немного помолчал, перебирая чётки.
   - Вы давно знаете друг друга?- Вдруг спросил он.
   - Первый раз мы встретились... в начале июля...- Нерешительно произнёс я.
   - И, естественно - Любовь с первого взгляда?- Улыбнулся он.
   - Почти...- Опустив очи, в один голос ответили мы оба.
   - Значит, две луны уже прошло...- пробормотал он и затих. Озадаченные, мы
не решались спрашивать, а он молчал.
   - Пожалуй, я попробую вам помочь.- Наконец вымолвил он.
   - Как?- Не пытаясь скрыть недоверия, поинтересовался я.
   - Если я вас правильно понял, вы  хотели  бы  заключить  брак,  чтобы  не
оскорбить свои чувства грехом внебрачного соития...
   - Ммм... да...- кивнул я, с трудом разбираясь в его лексике.
   - Я думаю, что смогу вам помочь.- Твёрдо заключил он и кивнул Алёне:
   - Пойдём...
   - Куда?!- Опешил я, на  всякий  случай  вцепившись  в  неё,  как  в  свою
последнюю надежду в этой жизни. Она улыбнулась:
   - Я у него живу...
   - Так это... и есть тот самый монах?
   - Тот самый... Пусти, больно...- Только тут я сообразил, что  мои  пальцы
уже оставили синяки на запястье девушки. Пришлось целовать - иначе синяки не
сошли бы...
   - Я - Член тайного  Ордена  Сознания  Вселенной.-  Меж  тем  счёл  нужным
представиться старик.- Равные мне не претендуют на тайную или  явную  власть
на Земле, на  материальные  блага  или  положение  в  обществе.  Но  знания,
которыми мы владеем  -  более  высокого  уровня,  чем  общество  может  себе
представить. И вследствие этого мы имеем сильную...  и  тайную  власть.  Над
людьми, над их чаяниями,  помыслами,  поступками  и  судьбами.-  Он  немного
помолчал, как бы оценивая, не сказал ли что лишнее.- Применение этой  власти
обычно не поощряется орденом... Но в вашем случае... Я думаю, что буду прав,
если помогу вам.
   - Вы можете загипнотизировать тех,  кто  должен  зарегистрировать  брак?-
Нерешительно произнёс я.
   - Или - попика, который произведёт венчание?- Усмехнулась Алёна.
   - Ни то, ни  другое.-  Уголками  губ  улыбнулся  старик.-  Я  помогу  вам
заключить ваш союз... там.- Он показал глазами на небо.- Это проще,  чем  вы
думаете. Но - это и опаснее.
   - Почему?- В один голос спросили мы.
   - Проще - потому, что вам для  этого  никто  не  нужен  -  ни  попик,  ни
клерк-регистратор. Всякий может обратиться к Создателю лично... Если причина
серьёзна - а в вашем случае, я думаю, это так -  вы  можете  воспользоваться
этим правом.
   - Но... Как?- Окончательно сбитые с толку, мы переглянулись.
   - Я вам помогу.- Кивнул старик.- И - скажу, принято ли ваше обращение,  и
- каков результат.  Но...-  он  бросил  на  меня  испытывающий  взгляд,-  не
забывайте, что это и опаснее... Вы будете иметь дело не  с  людьми,  равными
или подобными вам, а с самим Творцом. А с ним шутки плохи...
   - То есть?
   - То есть - если вы невинны и нуждаетесь в помощи - он вам поможет. Но  в
ответ вы должны будете принять на себя некоторые обязательства.
   - Какие обязательства?- Настороженно поинтересовался я.- Уж  не  придётся
ли мне продавать душу дьяволу?
   - Не богохульствуй... ни в словах, ни в делах, ни в  помыслах...-  Строго
сказал старик.- Тогда у тебя будет шанс  обрести  понимание...-  Он  немного
помолчал, перебирая чётки.- А обязательства будут совсем несложные...
   - Так какие же?- Нетерпеливо перебил его я.
   - Совсем несложные...-  Как  бы  про  себя  задумчиво  повторил  старик.-
Просто... Вы должны будете заявить, что чувства ваши стоят  того,  чтобы  за
них просить... Следовательно - вам нетрудно будет пообещать, что вы  никогда
их не предадите...
   - И всё?- Мы удивлённо переглянулись.
   - Да.  Но,  если  вы  нарушите  это  обещание...-  Старик  почти  заснул,
увлёкшись чётками.- То не удивляйтесь, если ваша  последующая  судьба  будет
восприниматься  вами,  как  кара...  Тяжёлая,  страшная  и  неотвратимая...-
Наконец тихо закончил он.
   -  Я  думаю,  нас  это  не  испугает.-  Твёрдо   сказал   я,   неуверенно
переглянувшись с Алёной. И, приободрённый её согласной  улыбкой,  ещё  более
решительно добавил:
   - Мы готовы дать любые обещания, связанные с нерушимостью нашего брака.
   - Мы ведь вступаем  в  него  не  для  того,  чтобы  разводиться...-  Тихо
добавила она.
   - Проблема в том...- монах снова зашелестел чётками,- что вы и не  будете
иметь такой возможности. Этот союз в течение всей вашей жизни нерушим. Он не
может быть расторгнут или объявлен недействительным никем - ни церковью,  ни
обществом...
   - Почему?- Удивилась Алёна.
   - Потому, что заключён выше...-  Вздохнул  старик.-  И  -  силой,  против
которой никто в этом мире никакой власти не имеет.- Задумчиво  добавил  он.-
Вы можете не бояться этой силы, пользоваться её  безграничной  поддержкой  и
защитой - до тех пор, пока не нарушите данное слово,  пока  вы  будете  сами
творить ваш союз, созидать... Если же вы начнёте его разрушать...- Он  снова
помолчал.- То проклянёте тот день, когда согласились  на  моё  предложение.-
Озадаченные, мы молчали. Конечно, мы были уверены,  что  любим  друг  друга.
Конечно,  мы  хотели,  чтобы  наш  брак  был  'заключён  на   небесах'.   Но
предательское 'а вдруг' всё же засосало под ложечкой: уж очень 'убедительно'
говорил старик... Но - молодо, зелено...  Молодость  и  влюблённость  быстро
взяла своё. Мы согласились. Мы просто не могли не согласиться.
   - Что ж - вы сделали выбор...- Вздохнув, кивнул головой старик.  На  этом
мы в тот день и расстались. На следующий день Алёна подошла ко мне:
   - Боишься?- Заглянув в глаза, спросила она.
   - Немного...- передёрнув плечами, признался я.
   - Тогда не надо...- попросила она.
   - Ты что? Да как можно!- Загорелся я. Она плакала.
   - Я не знаю, чем это кончится, но я боюсь  этого...-  Сквозь  слёзы  едва
выговорила она.- И... я боюсь... тебя...
   - Не бойся...- пытался уговаривать её я.- Ведь всё зависит только от нас.
От нас двоих. И, потом - у нас ведь нет выбора...
   - Нет... выбора...- Как эхо, но почему-то обречённо повторила она.
   ...После занятий мы пошли к ней. Монах ждал.
   - Ну, что - решились?- Поинтересовался он. 'Улыбка  Иуды'-  пронеслось  у
меня в голове. Но он не улыбался. Он говорил:
   - Я хочу, чтобы вы пошли на этот шаг вполне сознательно, а  не  повинуясь
минутному порыву. Поэтому я и дал вам сутки. Если этого срока для вас мало -
вы можете обдумывать это столько, сколько вам  будет  угодно.  И,  если  ваш
ответ будет 'да' - приходите. Я помогу.
   - Мы уже всё обдумали. Ответ будет 'да'. Сказал я и посмотрел на подругу.
Признаться, в тот момент я не  был  уверен,  что  она  разделяет  мою  точку
зрения.
   - Как знаете...- Покачал  головой  монах.-  Процедура  длинная,  и,  если
кто-то из вас успеет передумать - вы всегда имеете возможность отказаться.
   - Всегда?- Переспросил я.
   - До тех пор, пока ты не прольёшь её кровь...- Уточнил монах.
   - Как это?- опешил я.
   - Совсем несложно...- Улыбнулся старец.- Ведь, насколько я знаю, она  ещё
девственница?- Алёна смущённо кивнула и уткнулась мне в плечо.
   - И ты тоже?- Обратился он ко мне.
   - В каком смысле?- Замялся я.
   - То есть?- Вскинул брови монах.
   - То есть - что считать девственностью?- Теперь настал мой черёд опускать
очи долу.
   - То же, что и для неё - неучастие в акте соития.
   - Тогда - да.- Чуть не плача от стыда и понимая, как глупо попался,  едва
выговорил я. Алёна удивлённо глядела на меня, как бы спрашивая:  'Ты  что-то
хочешь сказать, чего я не понимаю?'... Монах пришёл на выручку:
   - Насколько я понимаю, вы оба - девственники. И - влюблены настолько, что
готовы выступить против общества, если оно станет вам препятствовать. В этом
случае я могу за вас просить. Что же касается онанизма...- Он  снова  одними
губами улыбнулся,- то сие не есть столь тяжкий грех... Особенно  -  в  вашем
возрасте. А учитывая, что занимались этим вы оба - я вообще не вижу  в  этом
ничего страшного и для ваших отношений. Думаю, вы быстро разберётесь, что  к
чему. А я помогу.- Я с удивлением смотрел на Алёну: ну, ладно -  я...  Но  -
Она? Разве это возможно?  Алёна,  совершенно  смутившись,  усиленно  прятала
покрасневшую до корней волос физиономию у меня на плече. В глазах её  стояли
слёзы.
   - Не надо смущаться.- Говорил меж тем монах.- Коль вы решили жить вместе,
делить все радости и  горести  -  вы  должны  знать  друг  о  друге  правду.
Желательно - всю, которую сумеете принять. И, чем больше правды друг о друге
вы узнаете и чем спокойнее, естественнее её воспримите - тем лучше для  вас.
Онанизм, или самоудовлетворение - не  столь  уж  тяжкий  грех.  В  том,  что
прибегали к нему, впоследствии сознаются почти 90% мужчин и больше  половины
женщин. Что же касается остальных,- он впервые широко улыбнулся,- я  склонен
считать, что  они  просто  не  признаются...-  Мы  с  некоторым  облегчением
вздохнули.
   - Что касается тебя - ты сам проговорился,- развёл руками старик,- а  что
касается её - у меня слабое зрение...
   - А при чём здесь слабое зрение?- Недоумённо поинтересовался я.
   - Значит - острый слух...- Улыбнулся  старик.-  Я,  увы,  слишком  хорошо
слышу всё, что происходит иногда в ванной...-  Алёна,  взвизгнув  от  стыда,
сделала отчаянную попытку зарыться головой в моё плечо.
   - Не надо стесняться...- Ласково сказал  старик.-  Вы  оба  этим  грешны,
значит - вам обоим надлежит просто продемонстрировать друг другу  этот  свой
грех, и, уже вдвоём испытав его сладость,  заменить  его  вскоре  ещё  более
сладостным времяпровождением... Я помогу вам.
   - В чём?- Не понял я.
   - В этом.- Улыбнулся старик.- Я расскажу вам  то,  что  вам  понадобится,
чтобы избежать  самых  распространённых  ошибок.  Остальное  будет  зависеть
только от вас...- Я взглянул в зеркало. Уши были совершенно пунцовыми,  лицо
неестественно белым. У Алёны всё лицо было красным,  зарёванным  и  милым...
Немного 'несмело счастливым', я бы сказал. Будучи  уличённой  в  том,  чего,
по-видимому, жутко стеснялась, она несмело пыталась порадоваться  тому,  что
'всё обошлось', что 'это можно', что она 'не одна такая',  что,  может,  она
совсем не 'испорченная' и не 'порочная'... Я, как мог, старался  приободрить
её ласковым взглядом. Она расцвела нерешительной благодарностью.
   - Итак,- продолжил монах,- каждый из вас только что узнал  о  другом  то,
что тот скрывал едва ли не тщательнее  всего  на  свете...  Вы  по  прежнему
любите друг друга, не передумали и хотите связать ваши судьбы?
   - Пожалуй - даже больше, чем  прежде...-  взглянув  на  свою  избранницу,
нерешительно вымолвил я. Она согласно закивала  головой.  Похоже  было,  что
каждый был даже рад 'порочности' другого, может - просто потому, что  теперь
не надо было скрывать свой 'порок'...
   - Что ж - любовь земная порочна...-  вздохнул  старик.-  Первый  этап  вы
прошли. И, коль чувства ваши усилились - я окончательно решаюсь помочь вам.-
Мы уставились на него: как, разве он раньше, ещё вчера - не решился? Он  же,
не замечая этого, продолжил:
   - Нам нужен тёплый солнечный день. В начале октября их нужно ловить.  Для
начала нужно подготовить одеяния...
   - Какие?- Поинтересовался я.
   - Плащ для жениха... сорочку и покров для невесты...-  Вздохнул  старик.-
Плащ - обычная накидка, вроде тех, что носили мушкетёры. Сорочка  -  тонкая,
белая, и - чтоб легко спадала с  плеч...  когда  придёт  для  того  время...
Покров - просто белое покрывало. Можно -  с  ткаными  узорами,  но  -  не  с
цветными. Цвет плаща жениха не имеет значения - можете выбрать,  какой  сами
захотите. Ещё нужна новая мягкая обувь, лучше -  просто  тапочки,  но  -  не
одёванные ни разу... И два полотенца. Больших. Да простынь размером поболе -
вроде и всё...- Старик задумчиво пожевал губами.- Вот приготовьте  всё  это,
а, как будет погожий денёк - так с самого утра и поедем...
   - Куда?
   - В уединённое место... Свершать таинство заключения семейного союза...
   - Далеко?
   - Не очень. Примерно час ехать на поезде, потом ещё почти час - идти.
   - А ближе нельзя?
   - Можно. Но - чем ближе, тем больше вероятность, что нам помешают.
   - А почему с утра?
   - Пока доедем - почти полдень. Пока всё закончится - как раз самое тёплое
время и пройдёт. Да, кстати...- Старик пристально посмотрел на нас:
   - Не забудьте, что вы должны быть чистыми, аки после бани. Как  хотите  -
хоть каждый вечер мойтесь, хоть утром, едва солнце  увидев  -  в  баньку,  а
потом, быстренько - за мной да в  поезд...  Но  -  вы  должны  быть  чистыми
настолько, чтоб могли друг другу пятки лизать.
   - Надеюсь, это не понадобится?- Нерешительно произнёс я.
   -  Это  не  обязательно.-  Улыбнулся  старик.-  Но  быть  после  бани   -
обязательно.
   * * *
   ...Ясный день не заставил себя долго ждать: октябрь выдался  на  редкость
тёплым. Наряды мы  подобрали  быстро:  'мушкетёрский  плащ'  за  один  вечер
изготовили из отреза материи, предназначавшегося мне для костюма; в качестве
сорочки Алёна нашла шёлковую тонкую ночную рубашку с совершенно голой спиной
и на длинных бретелях, а 'покровом' стала вышитая скатерть,  специально  для
этого купленная в  магазине  'народное  творчество'.  Старик,  оглядев  всё,
одобрительно крякнул:
   - Годится. Не воспринимайте только эти наряды слишком всерьёз  -  они  не
часть ритуала, а просто удобное для вас одеяние...
   ...По  дороге  он  долго  что-то  рассказывал  о   своих   богах   и   их
взаимоотношениях, но я толком ничего не запомнил: не до  того  было.  Сердце
радостно стучало, пытаясь вырваться из груди: подумать  только  -  наш  союз
будет  заключён   на   небесах...   Признаться,   я   побаивался   заурядной
мистификации. Но Алёна заверила, что  монах  -  'настоящий'.  А  сам  монах,
улыбнувшись, добавил, что в процессе прохождения  'процедуры'  у  нас  будет
возможность осознать истинность происходящего... Признаться, его слова  меня
не очень убедили, но  я  решил  ждать.  Чтобы  увидеть,  что  будет.  А  там
посмотрим... Никто ведь не запретит передумать...
   - Пока не прольёшь кровь.- Вдруг услышал  я  голос  монаха.  И  удивился:
монах спокойно смотрел в окно. Губы его были неподвижны, как  лицо  сфинкса.
Алёна этих слов явно не слышала. 'Гипнозом балуется  дедушка'.-  Подумал  я.
Монах вздохнул.
   - Суть ритуала заключается в том,- несколько позже объяснял он,-  что  вы
оба обращаетесь непосредственно к Творцу, к Началу всех Начал, Великому  Са,
с просьбой заключить ваш союз. Думаю, он легко сделает это. Точнее - сделает
это бог Раффа. По распоряжению Са.
   - А кто  такой  Раффа?-  Поинтересовался  я.  Монах  смерил  меня  долгим
испытывающим взглядом.
   - Ты совсем не слушал, что я вам рассказывал?- Наконец спросил он.
   - Почти...- Покраснев, выдавил я.
   - Понятно...- Вздохнул Член Ордена.
   - Бог Раффа - это Начало Жизни.- Немного погодя,  тихо  сказал  он.-  Его
породил  Великий  Са.  В  ведении  Раффы  находятся  и  Дружба,  и   Любовь,
продолжение рода, влечения и качества души... И всё то, что  нужно  вам  для
создания настоящего семейного союза... Он помогает каждому, кто  готов  идти
на  риск,  заявляя  о  своей  Любви,   о   своей   порядочности,   верности,
стабильности... Заявляя о том, что он - настоящий... И те, кто находятся под
покровительством Раффы, практически неуязвимы на Земле... Так что риск  этот
может  быть  оправдан  уже  тем,  что  такую  семью  практически  невозможно
разбить...
   - А в чём же риск?- Достаточно смело поинтересовался я, уже размечтавшись
об этой сказочной силе.
   -  Того,  кто,  пользуясь  покровительством  Раффы,  нарушит  данное  ему
слово...- задумчиво произнёс  монах,-  ждёт  то,  что  называют  'проклятием
Раффы'.- Вздохнул он.
   - И в чём оно заключается?- Не менее смело поинтересовался я.
   - Пока Раффа покровительствует тебе - ты можешь не бояться того, что твоя
семья разрушится. Никакая печаль, никакие горести жизни не сумеют  разрушить
её, не сумеют убить вашу Любовь...- Старик выждал паузу, как бы  подчёркивая
значимость сказанного.- Вы будете счастливы вдвоём...  сколь  угодно  долго.
Так долго, как сами захотите. Ничто и никто извне не сможет помешать  вашему
счастью, вашей Любви. И так будет  до  тех  пор,  пока  вы  сами...-  Старик
запнулся, на секунду задумался и уточнил:- пока кто-то  из  вас  не  сделает
что-либо во вред вашей Любви.
   - То есть?- С тревогой в голосе поинтересовалась Алёна.
   - То есть - пока один из вас не  сделает  тайком  от  другого  или  назло
другому что-то, что вызовет у другого слёзы отчаяния. То есть - пока  кто-то
из вас сам не сделает шаг, способный  разрушить  ваш  союз.  Вы  сами  -  та
единственная сила в мире, от которой этот союз не защищён.
   - То есть... Блуд, например?- Неуверенно выговорил я.
   -  Не  всякий  блуд  для  вас  опасен...-  Улыбнулся  старик.-  Если   вы
приступаете к соитию между собой - это благо, ибо вы любите друг друга. Если
кто-то из вас приступает к соитию с кем-то другими, кого он тоже любит  и  к
которому хорошо, по-дружески, относится другой, да если это ещё и происходит
при нём и нравится ему - это тоже благо, ибо  никто  из  вас  не  заставляет
другого испытывать горечь. Даже если каждый из вас приведёт в дом любовника,
который понравится другому, и вы станете совершать соития друг при друге или
все вместе и это будет нравиться всем участникам - это  не  оскорбит  чувств
бога Раффы, ибо всё это тоже есть Любовь. А семья, как считает Раффа,  может
состоять и из 5-6 взрослых людей - лишь бы все они любили друг друга... Это,
правда, не соответствует людским законам и  'общественной  морали',  поэтому
из-за этого у вас могут появляться мелкие неприятности. Но эти  неприятности
не могут повлиять на вашу семью, включая и ваших  любовников,  пока  вы  все
любите друг друга. Если же кто из вас найдёт  себе  любовника,  неизвестного
другому, и возжелает его - это плохо, ибо тем  самым  он  рискует  оскорбить
чувства другого. Если  же  он  тайком  от  другого  либо  вопреки  его  воле
приступит к соитию с тайным любовником - это уже есть чистейший  блуд.  Блуд
порождает вину одного из вас перед другим. Виновный может признаться другому
в своей вине, а тот - простить его. Всё это  уже  не  нравится  богу  Раффе,
но... он не наказывает за мелкие прегрешения.
   - Ничего себе... Блуд  на  стороне  -  мелкие  прегрешения?-  Передёрнула
плечами Алёна.
   - В жизни всякое бывает...- Вздохнул старик.- В  этом  непостоянном  мире
нет ведь ничего постоянного... Кроме самого непостоянства...-  улыбнулся  он
невольному каламбуру.- Непостоянна и Любовь... И одним из мерил человечности
является  способность  прощать,  понимая,  ближнего  своего...  Нужно  уметь
прощать... В семье - оступившегося, конечно; а не нахала... Кстати,  если  у
вас  есть  постоянные  любовники,  то  блуд  с  неизвестным  им  посторонним
порождает вину перед всеми  постоянными  участниками  ваших  любовных  утех:
ведь, по сути, они тоже есть члены семьи... И - виновный должен быть  прощён
всеми, прежде чем вы снова приступите к соитиям. Срок,  в  течение  которого
виновный не допускается к соитиям в кругу семьи - две луны. В течение  этого
периода соития в семье с  блудившим,  даже  прощённым  -  также  есть  блуд.
Единственное, на  что  он  имеет  право  -  это  онанировать  в  присутствии
простивших его. Как, впрочем, и они - в его присутствии... Пока же  они  его
не простили - и этого права он не имеет...
   - Два месяца... Тяжко... Попробуй  удержаться,  чтоб  не  впасть  в  блуд
снова...- Улыбнулся я.
   - Так не впадай и в первый раз - тогда всё  будет  хорошо.-  Улыбнулся  в
ответ монах. Алёна окинула меня изучающим взглядом.
   - А наказывать на тот  же  срок  не  блудившего  -  справедливо?-  Я  сам
удивился неожиданной постановке вопроса.
   - Это не наказание.- Усмехнулся монах.
   - А что же?- Удивился я.
   - Это карантин!- Прыснула Алёна.
   - Правильно, дочка, разумеешь... Да только не смешно это...  Не  дай  вам
Бог испытать этот стыд,  эту  боль  и  эту  горечь...  Не  так  просто  быть
виноватым перед тем, кого любишь...
   - Так не будь,- ветрено пожала плечами моя невеста.
   - Дай Бог...- Вздохнул старик.
   - Так за какие же прегрешения всё-таки наказывает Раффа?- Глубокомысленно
произнёс я.
   - Ну, например...- Старик  на  секунду  задумался.-  Например,  за  блуд,
тщательно скрываемый от другого посредством лжи.  То  есть  -  когда  другой
задаёт прямой вопрос, а блудивший ему лжёт, отрицая свою вину. И  -  делает,
таким образом, другого рогоносцем... То есть - тем, кто не ведает о блуде  и
лжи своей второй половины. Это  считается  уже  не  мелким  прегрешением,  а
действием, сознательно направленным на разрушение  семьи.  Как,  впрочем,  и
любая ложь тому, кто любит тебя и готов прощать,  в  общем-то...  Вот  этого
Раффа своим подопечным уже не прощает...  Только  он  не  наказывает,  нет,-
старик загадочно ухмыльнулся - как мне показалось,  даже  с  какой-то  долей
злорадства,- он просто передаёт провинившегося Хаосу.
   - А это ещё кто?
   - А это...- Укоризненно вздохнув, старик  помолчал.-  Это...  Разрушающее
Начало. Тоже порождённое Великим Са...
   - То есть - если раньше всё созидали, по сути, за  тебя  -  теперь  будут
разрушать всё за тебя?- Догадался я.
   - Не совсем,- покачал головой  старик.-  Скажем  так:  Если  раньше  тебя
искусственно ограждали от внешних проблем, естественным  образом  вызывающих
разрушение твоей семьи, то теперь тебе будут  искусственно  создавать  такие
проблемы. Всё, что ты будешь пытаться создать, будет сразу же  попадать  под
пристальное внимание Хаоса... Не случайно, не иногда, не  эпизодически,  как
это обычно в жизни бывает; а - постоянно... Любое твоё  начинание  сразу  же
будет начинать разрушаться. В итоге - любое твоё творение рухнет раньше, чем
ты сумеешь его закончить...
   -  И...  такой  человек  уже  не  может  создать   семью?-   Взволнованно
поинтересовалась моя невеста.
   -  Может.  Невероятными  усилиями.  Или  -   при   невероятном   стечении
обстоятельств. История Земли знает только один такой случай. Только один...-
Монах  замолк.  Постепенно  осознавая  смысл  услышанного,  мы,  потрясённые
изощрённостью мести, даже не решались его расспрашивать.-  Я...  не  советую
Вам надеяться на это.- Наконец  тихо,  с  какой-то  обречённостью  в  голосе
произнёс старик.
   * * *
   ...Тем временем поезд подъехал к какому-то полустанку.
   - Приехали.- Будто извиняясь, развёл руками монах. Мы вышли на перрон. Из
всего поезда, кроме нас, вышли всего  две  старушки  и  уныло  разбрелись  в
разные стороны. Поезд ушёл. Близился полдень.
   - Вы не передумали?- Улыбнулся монах.
   - Пока нет...- Вздохнул я.- Хотя, признаться честно, мурашки по коже  уже
бегают...
   - А ты не блуди!- Улыбнулась Алёна.- И не  лги  мне!  Никогда...  Ладно?-
Нерешительно, почти заискивающе, попросила она. Монах вздохнул. В эту минуту
мне показалось, что из всех троих только я один не знаю, чем это кончится...
   * * *
   ...Мы  долго  шли,  петляя  по   просёлочным   дорогам,   бегущим   между
перелесками. Чтобы сократить путь, монах понемногу вводил нас в курс дела.
   - Текст обращения должен быть краток.- Говорил он.-  Вы  можете  говорить
совершенно произвольно, но должны понимать, что, слушая Вас одну минуту, Бог
Раффа теряет почти сто лет своего времени.
   - А разве он не вне времени?- Решил было проявить свою осведомлённость я.
   - Слушать нужно было...- Вздохнул старик.- Вне времени только Творец... А
Раффа уже есть результат его труда -  подручный,  созданный  для  управления
мирами... Как, впрочем, и Хаос, и другие... Они не могут  быть  вне  времени
совсем, ибо они просто 'начала'  -  для  наших  миров,  а  не  'начала  всех
начал'...- Старик недовольно пожевал губами.
   - А почему мы обращаемся к Творцу, а не к Раффе?- С некоторым недоумением
спросила Алёна.
   - Так принято...- Пожал плечами старик.- Смертный ведь  обычно  не  знает
всей иерархии отношений. Но  каждый,  кто  додумался,  что  вселенная  имеет
разумное начало, может... имеет право обратиться к Творцу - непосредственно.
Для этого нужно просто найти  уединённое  место  -  чтобы  тебя  можно  было
услышать в хоре других вопиющих - и обратиться.
   - Вслух?- Нерешительно спросила невеста.
   - Можно и вслух,- пожал плечами старик.- Но лучше - мысленно. Воздев  очи
к небу...
   - Зачем?
   - Чтобы обеспечить нужный настрой.- Улыбнулся монах.- Чем отчаяннее,  чем
искренне просьба - тем больше вероятность, что  тебя  услышат.  Чем  чище  и
бескорыстнее она - тем больше вероятность, что её исполнят.
   - Любую-любую просьбу?- Недоверчиво округлив  глаза,  по-детски  спросила
Алёна.
   - Любую...- Улыбнулся дед.- Просить можешь всё,  что  угодно.  Сделают  -
только то, что сочтут нужным.
   - Из каких соображений?- Поинтересовался я.
   - Из  соображений  высшей  справедливости,  из  соображений  планирования
людских судеб, из многих иных  соображений,  даже  приблизительного  перечня
которых не знаю и я - могу только догадываться...-  развёл  руками  старик.-
Разумы таких уровней оперируют  понятиями,  принципиально  непостижимыми  на
нашем с вами уровне. Чтобы получить  возможность  их  понять,  нужно  самому
подняться до их уровня - иного пути нет...
   - То есть - стать одним из начал?- Озадаченно предположил я.
   - Примерно...- улыбнулся старик.
   - А там - что, есть ещё вакантные места?- Игриво усмехнулась Алёна.
   - Творец располагает бесконечным множеством миров...-  Уклончиво  ответил
старик.- Но - мы пришли.- Развёл руками он.-  Вот  он  -  ручей,  вы  можете
испить воды: родник недалеко, и он чист.- Мы тут же  охотно  воспользовались
этим предложением. Должен сказать, что такой вкусной воды я в жизни  никогда
не пил - ни до, ни после...
   - За тем кустом ручей делает поворот, и там вода намыла в  глубину  почти
по колено,- бесстрастно продолжал  старик.-  Вам  надлежит  войти  в  ручей,
совлекши с себя одежды, и совершить омовение...- Заметив наше недоумение, он
добавил:- Если вы действительно готовы к браку и жаждете единения и соитий -
вам уже сейчас следует отбросить стыд, ибо он порочен:  стыдно  лишь  делать
зло - вы же идёте к тому, что считаете благом... Превозмогите свой стыд -  и
увидите, насколько вам станет легче.-  С  доброй  улыбкой  закончил  он,  и,
заметив смущение и растерянность на лице Алёны, добавил:- А  я...  на  своём
веку уже столько всего повидал... Что можете считать меня... одиноко стоящим
деревом...-  И  он  отвернулся.  Надо  сказать,  что  раздевались  мы  очень
нерешительно. Наши ощущения в  этот  миг  лучше  всего  определить  так:  'и
хочется, и колется'... Дед не поворачивался и молчал. Наконец мы  сообразили
и, встав лицом к лицу, начали раздевать друг друга. Это оказалось лучше.  И,
надо сказать - приятнее. Наконец мы решились идти в воду.
   - Все, все одежды совлеките...- не оборачиваясь, подал голос старик.- Так
же - помогая друг другу...- Видимо, чтобы снова не ждать нас целую вечность,
поспешил добавить он. Эта фраза нас почему-то приободрила,  и  Алёна  уже  с
готовностью предоставила мне возможность  развязать  её  купальник,  хотя  и
зарделась при этом... Нет нужды говорить, что было, когда она стащила с меня
плавки...
   - В воду, в воду скорее!- Прикрикнул, не оборачиваясь, старик -  затылком
он видел, что ли? Мы несмело вошли в ледяную воду ручья.
   - Окунитесь, присев,- продолжал старик,- а  затем  пусть  каждый  из  вас
омоет другого своими руками - черпая, когда нужно, пригоршнями воду...-  Это
было выше наших сил. Но старик поторапливал:
   - Быстрее, быстрее - а то  замёрзнете...  И  удовольствие  превратится  в
сомнительное занятие выбивать зубами барабанную  дробь!-  Мы,  зажмурившись,
окунулись. Места было мало, и под водой я  вдруг  ощутил  рядом  её  тело  -
нагое, упругое, тёплое... Впервые... Я прижался к  нему,  обнял  -  не  смог
устоять. Алёна, дрожа - от холода ли? - вцепилась в меня.
   - Не спешите,- вдруг услышали  мы  исполненный  доброжелательности  голос
старика:- для этого у вас ещё будет время...- Мы поднялись из воды, встав на
ноги. Вода была действительно ледяной, но сверху это  как-то  не  ощущалось.
Только ноги начали замерзать.
   - Мойтесь, плескайтесь - быстрее, а то замёрзнете!- Поторапливал  старик.
Мы несмело начали трогать  ладонями  друг  друга.  Стало  теплее...  Заметно
теплее... И вдруг - 'О, небо! Я не переживу такого позора!'- едва не возопил
я: мой член, который упорно стоял, как молодой дубок, с тех самых пор, когда
я начал развязывать купальник Алёны,  член,  который  вогнал  её  в  краску,
выпрыгнув из плавок, когда она их снимала -  вдруг  забился  в  судорогах  и
белая струя обрызгала её бедро... Я, не  в  силах  оторваться  от  её  тела,
обнимая её, стал сползать в воду, пряча взгляд. Она дрожала от  возбуждения,
прижимая мою голову к своему телу. Опустившись на колени, но так и не  сумев
выпустить Алёну из своих объятий, я, продолжая прижимать её живот  к  своему
лицу левой рукой, правой стал смывать с неё сперму...
   - Правильно, правильно...- Вдруг почти  ласково  сказал  старик.-  Только
смывай-то двумя руками: наобниматься  вы  ещё  успеете...  Не  волнуйтесь  -
ничего страшного не произошло - всё в  полном  порядке.  Когда  ваши  соития
станут регулярными - вы уже не будете сливать  семя  на  землю:  оно  должно
попадать во чрево, и этому все очень быстро учатся...- Убаюкивающим  голосом
продолжал он.- Присядь и ты - омой его член проточной водой: и поостынет,  и
чище будет...- Обратился он к Алёне. Послушно присев, она несмело взяла  мой
член в свою руку. Столь сладостной истомы я в жизни ещё не испытывал -  тихо
застонав, я просто сполз в воду.
   - Закати кожу - обнажи головку-то...- Улыбнулся старик.- Не  бойся  -  не
боги горшки обжигают...- Совсем ласково подбодрил он.- И  уж,  тем  более  -
делать детей людям всегда приходится самим...- Разрядил обстановку он. Алёна
несмело заулыбалась. Мне тоже  стало  легче  -  я  как-то  перестал  считать
происшедшее неудачей. 'Разумеется - при чём здесь 'неудачи' - просто слишком
долгое воздержание, вот и вышло самопроизвольное извержение семени,- услышал
я в голове  голос  монаха.-  Это  всё  совершенно  нормально...'-  Вслух  же
спокойно произнёс:- Как только смоете с себя  всё  -  вытирайтесь:  нам  уже
пора.- И, подтащив наш  рюкзак  поближе,  бесцеремонно  вынул  из  него  два
больших махровых полотенца и положил сверху. Почувствовав, что замерзаем, мы
наспех обнялись под водой -  инстинктивно;  видимо,  решив,  что  так  будет
больше пользы - для омовения, разумеется... Монах только улыбался.
   - Не забудьте как  следует  омыть  промежность.  Друг  другу.-  Улыбаясь,
подсказывал он. Мы, краснея, не хотели противиться... Наконец, стуча зубами,
мы расхватали полотенца и стали вытираться.
   - Друг друга, друг друга!- С улыбкой подсказывал монах. Член мой,  омытый
нежными Алёниными руками, к  тому  времени  уже  принял  прежнее  положение.
Бросив на него короткий взгляд, монах улыбнулся.  'Вишь,  каков...  -  а  ты
боялся...  А  ведь  мог  и  поартачиться  с  полчаса...'-  'услышал'  я  его
комментарий. Тем временем мы закончили растирать раскрасневшиеся тела и  нам
стало жарко. Я откровенно любовался её телом, будучи  абсолютно  неспособным
отвести от него взгляд.
   - Не сотвори себе кумира - ни на земле, ни на  небе,  ни  под  землёй...-
Медленно, с расстановкой произнёс монах.
   - О чём это вы?- Поинтересовалась совершенно пунцовая невеста.
   - О том, как  он  на  тебя  смотрит...-  Улыбнулся  старик.-  Плохо  быть
кумиром. Особенно - низвёргнутым.- Вздохнул он.
   - Надеюсь, нам это не грозит?- Улыбнулся я.
   - Это  всё  зависит  только  от  вас...-  Уклончиво  ответил  старик.  Он
спокойно, по-хозяйски, вынул из рюкзака наши тапочки и  поставил  на  берегу
ручья:
   -  Ополосните  ноги,  оботрите,  обувайтесь...-  Деловито  бормотал   он,
вытряхивая 'свадебные наряды'.
   - Облачи невесту-то...- Протянул он мне её наряд. От вида Алёны здесь, на
берегу этого ручья,  в  этой  полупрозрачной  ночной  рубашке  с  кружевами,
надетой на голое тело, можно было  просто  сойти  с  ума.  Монах  с  видимым
удовлетворением оглядел её:
   - Хороша... Самое время...- Что именно 'самое  время',  он  объяснять  не
стал. Заставив надеть на себя все приготовленные одеяния, он  повёл  нас  на
близлежащий холм. Мы всходили на  него  довольно  долго  -  минут  двадцать,
наверное. Признаться, именно тогда у меня впервые появилось ко  всему  этому
какое-то... Я бы сказал -  пренебрежительное  отношение.  Представьте:  идут
зачем-то на холм монах с клюкой, полуголая красавица, покрытая скатертью, да
изнывающий от вожделения молодой 'жеребец', укутанный в кусок  материи.  Оба
последних - в домашних тапочках. Бред! К тому же у 'жеребца' член уже  начал
побаливать... с непривычки-то к подобным мероприятиям... Наконец  достигнута
вершина холма. Впереди  -  обрыв.  За  ним  -  огромная  долина,  в  которой
раскинулись  сёла,  луга,  пашни,   пруд,   небольшая   речушка...   Величие
настораживало: как будто над всем этим  нам  предстояло  воспарить...  Монах
расстелил неподалёку два коврика:
   - Это для вас... Не рядом - чтобы вы думали о том, что будете говорить, а
не о теле, дышащем рядом...- Мы смущённо опустили очи долу.
   - Встаньте каждый посредине своего коврика на колени, лицом к обрыву... а
затем  согнитесь  в  поклоне,  вытянув  руки  как  можно  дальше  вперёд...-
Продолжал старик. Мы выполнили это - нельзя сказать, что  очень  охотно  или
сколько-нибудь серьёзно.- А теперь медленно поднимайте вытянутые  руки  так,
чтобы видеть кончики  пальцев...-  Продолжал  инструктировать  старец.-  Что
чувствуете?- Неожиданно спросил он.
   - Жуть...- Передёрнула плечами Алёна.
   - Брррр...- Вынужден был согласиться я.
   -  Вот  и  прекрасно,  улыбнулся  монах.-  Значит,  вы   оба   -   вполне
'коммуникабельны'. Раз почувствовали  'голос  места'...  Вы  придумали,  что
будете говорить?- Неожиданно быстро спросил он.- Не забудьте, что времени  у
вас - ровно минута. Минуту Раффа будет внимать вам, в миллисекунду обратится
он к Творцу за советом и осмыслит им сказанное; и, наконец, несколько секунд
понадобится  мне,  чтобы  узнать  ответ   Раффы.-   Мы   в   нерешительности
переглянулись. Заметив эти 'переглядки', старик вздохнул:
   - Так я и думал... Ладно, я буду говорить текст - тихо, чтобы не  сбивать
- а вы мысленно повторяйте - слово в слово. При этом, приняв 'позу  моления'
- с воздетыми кверху руками... или - смотрите сами, как вам самим  покажется
удобнее - представляйте себе, что вы на самом деле обращаетесь к  тому,  кто
несоизмеримо выше и сильнее вас - пусть он находится хотя бы и прямо  здесь,
в этом мире...- Мы не возражали. Старец встал между  нами  -  видимо,  чтобы
окончательно лишить нас возможности думать о вожделённом, а не о Боге  -  и,
положив клюку перед собой, воздел руки к небу.
   - Слушайте...- вскоре тихо сказал он. Мы прислушались.- И  повторяйте...-
добавил он шёпотом. Мы едва не прыснули, вспомнив о том, что  только  что  в
ответ на его 'слушайте' оба ожидали услышать 'откровения свыше'.
   - О, вездесущий  Отче  наш!-  Начал  ровно,  без  надрыва  и  какого-либо
преклонения, но - с известной долей  какой-то  торжественной  искренности  -
говорить монах.
   - О, вездесущий Отче наш!- Молча вторили ему мы, воздев руки к небу.
   -  Обрати  взор  свой  на  взалкавших  счастия  Любви  отпрысков  своих!-
Продолжил монах, едва мы мысленно закончили предыдущую фразу. Я сказал 'едва
мы закончили' - это верно: я почему-то 'слышал' Алёну,  а  она  -  меня.  Мы
действительно 'говорили' хором, и, если кто-то запинался - другой  терпеливо
ждал. А монах ждал нас  обоих  -  чтобы,  едва  мы  выговоримся,  предложить
следующую порцию 'обращения'...
   - Защити Любовь нашу от всех, кто вольно или  невольно  может  или  хочет
разрушить её и дай нам силы жить в союзе до самой смерти...-  Здесь  мы  уже
начали проникаться серьёзностью момента. Жаль, что мы не могли  видеть  лица
друг друга - каждый был уверен, что в этот момент оба выглядели растеряно. А
потом на глазах каждого вдруг появились слёзы...
   - Обещаем тебе, Отче, что мы  сами  не  посмеем  согрешить  против  Любви
своей, против взглядов наших сегодняшних, против  добра  и  счастия  в  мире
этом, ибо на чашу весов ставит каждый из нас и свою Судьбу, и  судьбу  своих
детей... Мы знаем, что ждёт всякого,  кто  не  сдержит  слова  своего,  тебе
данного, но не видим для себя сегодня никакой иной судьбы.  Мы  чисты  перед
тобой, Отче, в делах и помыслах наших, и не  грешим  против  совести  своей,
обращаясь к тебе... Миг, когда ты услышишь нас и соединишь навеки, мы  ждём,
как самый желанный час нашей жизни... Аминь!-  Закончил  монах  и  несколько
секунд стоял, склонив голову, как бы к  чему-то  прислушиваясь,  сделав  нам
предостерегающий жест рукой, чтобы мы не мешали его мыслям. Куда  там  -  до
того ли нам было! Мы забыли  и  о  происшедшем  только  что  у  ручья,  и  о
полунаготе  своей  -  даже  член  мой  безвольно  повис,  как  будто  ничего
интересного для него совсем недавно и не было... Глаза застилали  слёзы,  не
то - умиления, не то - радости, не то - вообще непонятно, чего...
   * * *
   ...Рассказчик ненадолго замолк и замер, глядя на море. Свежий бриз трепал
его кудри, о которых могли мечтать многие женщины. А он  стоял  и  только  с
тоской  смотрел  вдаль...  И  я  не  видел  в  жизни  более   переполненного
безнадёжностью взгляда... Наконец он, встрепенувшись, продолжил рассказ.
   * * *
   ...Вскоре монах закрыл глаза  и  поднял  взгляд  к  небу,  будто  чему-то
внимая, а спустя несколько секунд утвердительно кивнул.
   - Вам обещано покровительство Раффы.- Повернувшись к нам, просто и твёрдо
сказал он. А потому - продолжим...- И, согнав  нас  с  ковриков,  он  быстро
расположил их рядом.
   - Исполним формальную часть обряда...- Просто сказал  он,  приглашая  нас
вновь встать на свои коврики.- Возьмитесь за руки,  друзья...  Ибо  с  этого
момента в судьбе каждого из вас  произойдёт  ряд  изменений...  Я,  исполняя
обряд, буду задавать вам вопросы, а вы будете на них отвечать 'да' или 'нет'
- обдуманно, взвешено, но - без иных  вариантов  или  каких-то  оговорок.  И
всякий раз,- старик выдержал паузу,- когда  вы  оба  ответите  'да',-  снова
пауза,- в вашей судьбе будет произведена  та  или  иная  коррекция.  Мною  -
сейчас я имею на это право. Многие из этих коррекций - необратимы. Так что -
слушайте  внимательно.  И  -   думайте,   прежде   чем   отвечать.-   Мы   в
нерешительности  переглянулись:  ещё  не  улеглась  эмоциональность   самого
обращения, и теперь строгий и серьёзный тон монаха ставил наши  ощущения  от
происходящего почти на грань ужаса...
   -  Итак,  дети  мои...-  Неожиданно  ободряюще  улыбнувшись,  начал  он,-
слушайте и отвечайте... Готов ли ты, Гарри,  перед  лицом  создателя  своего
засвидетельствовать, что хочешь взять в жёны девицу  сию,  которую  за  руку
держишь? Можешь ли ты утверждать,  что  жаждешь  этого  более,  чем  свободы
своей, и готов ли ты отдать жизнь свою в полное её распоряжение? Отвечай!
   - Дд...А!- Запнувшись, почти выкрикнул я.
   - Готова ли ты, Алёна, перед лицом создателя своего  засвидетельствовать,
что хочешь стать женою отроку,  которого  за  руку  держишь?  Можешь  ли  ты
утверждать, что жаждешь этого более, чем  свободы  своей,  и  готова  ли  ты
отдать жизнь свою в полное его распоряжение? Отвечай!
   - Да...- Тихо и просто, не задумываясь, сказала невеста,  светящимися  от
счастья глазами изливая бальзам на мою душу. Я был просто уверен тогда,  что
мне стало буквально физически теплее под её взглядом...
   - Готов ли ты, Гарри, перед лицом создателя  своего  засвидетельствовать,
что намерен беречь и хранить вновь обретённую жену свою  пуще  самой  жизни?
Можешь ли ты утверждать, что готов выкупить  жизнью  своей  жизнь  её  и  её
детей, если это потребуется? Отвечай!
   - Да.- Уже обретя уверенность под обволакивающим любовью взглядом  Алёны,
совершенно твёрдо произнёс я.
   - Готова ли ты, Алёна, перед лицом создателя своего  засвидетельствовать,
что намерена беречь и хранить вновь обретённого мужа своего всю свою  жизнь?
Можешь ли ты утверждать, что готова выкупить жизнью своей жизнь детей ваших,
если  такое  потребуется,  а  жизнь  его  будет  отдана  и  этого   окажется
недостаточно? Отвечай!
   - Да...- Нерешительно сказала  Алёна,  видимо,  продолжая  вдумываться  в
изощрённость формулировок.
   - Готов ли ты, Гарри, перед лицом создателя  своего  засвидетельствовать,
что намерен всю жизнь трудиться на благо вновь созданной семьи твоей -  даже
если угаснет любовь меж вами и это  понадобиться  только  для  детей  ваших?
Можешь ли ты утверждать, что  любые  невзгоды,  порождённые  несовершенством
отношений между вами, никогда не коснутся ваших детей? Отвечай!
   - Да...- Теперь уже нерешительно сказал я, а сам вдруг понял, что я  ведь
об этом раньше совершенно не задумывался...
   - Готова ли ты, Алёна, перед лицом создателя своего  засвидетельствовать,
что намерена всю жизнь преумножать плоды труда мужа своего ради блага  вновь
созданной семьи твоей - даже если угаснет любовь меж вами и это понадобиться
только для детей  ваших?  Можешь  ли  ты  утверждать,  что  любые  невзгоды,
порождённые несовершенством отношений между вами, никогда не коснутся  ваших
детей? Отвечай!
   - Да...- Совсем неуверенно произнесла невеста.
   - Готов ли ты, Гарри, перед лицом создателя  своего  засвидетельствовать,
что намерен всю жизнь прощать жене своей вольные и невольные прегрешения её,
как создатель прощает? Можешь ли ты утверждать, что любой проступок её может
быть прощён тобой, если  она,  раскаявшись,  придёт  к  тебе  в  надежде  на
прощение? Отвечай!- Я хотел было сказать  'я  подумаю...',  но  под  твёрдым
взглядом монаха не посмел, и, памятуя требование отвечать  только  'да'  или
'нет', с трудом выбрал 'да'...
   - Готова ли ты, Алёна, перед лицом создателя своего  засвидетельствовать,
что намерена всю жизнь прощать мужу своему вольные и  невольные  прегрешения
его, как создатель прощает? Можешь ли ты утверждать, что любой проступок его
может быть прощён тобой, если он, раскаявшись, придёт к тебе  в  надежде  на
прощение? Отвечай!
   - Да...- С не меньшими, видимо, колебаниями, выбрала Алёна.
   ...Так он допрашивал нас, казалось, целую вечность. Если вначале мы  были
уверены, что легко ответим 'да' на любые вопросы - нам казалось, что  любовь
наша может служить тому порукой, то по мере перечисления им невзгод, которые
могут встретиться нам в жизни, мы постепенно теряли уверенность в этом...  И
всё же - на все вопросы мы упорно выбирали более или  менее  твёрдое,  но  -
'да'. Иногда он на секунду замирал с прикрытыми глазами, как будто утверждая
про себя что-то, потом всё продолжалось дальше.  Казалось,  этому  не  будет
конца...
   - Что ж - я свою  работу  закончил.-  Наконец  устало  произнёс  монах  и
опустился на траву.- Повернитесь друг к другу, дети мои...- Мы с облегчением
выполнили его волю.
   - Теперь возьмитесь за руки... и встаньте так близко, что любое  движение
уже заставит вас соприкоснуться...- Мы с интересом выполнили и это.
   - Теперь, если в вас ещё осталось то чувство, которое привело вас сюда  -
вы можете поцеловаться...- Сказал  он.-  Только  -  очень  нежно...  как  бы
награждая друг друга нежностью за долготерпение...- Признаться, фраза  'если
в вас ещё осталось то чувство, которое привело вас  сюда',  озадачившая  нас
тогда, на самом деле была не столь уж бессмысленной:  мы  очень  устали,  мы
были просто измочалены 'перекрёстным допросом', который нам устроил старик и
деморализованы обвалом сведений об ожидающих нас жизненных трудностях...  Мы
были разбиты настолько, что нам и впрямь уже  было  не  до  любви...  Старик
пристально наблюдал за нами - пожалуй, он это заметил...
   - Притроньтесь висками друг к другу - так, чтобы не вы, а лишь  дуновение
ветерка от вашего  приближения  освежило  кожу  того,  кого  вы  держите  за
руки...- Неожиданно пришёл нам на помощь старик. Мы повиновались. И -  чудо:
постепенно, по мере овевания этим  'ветерком',  к  нам  начала  возвращаться
нежность... А за ней - скромно, нерешительно, с оглядкой - осмелилась  войти
в наш мир Любовь... Старик сидел и грустно улыбался...
   - Только смотрите - не коснитесь...- С улыбкой предостерёг  он.  Какое-то
время  он  наблюдал  за  нами,  изредка  бросая   короткий   взгляд   из-под
приспущенных век.
   - Ну, что - разобрались?- Наконец поднялся он.-  Целоваться-то  будете  -
или, может, домой пойдём? Пока не поздно... Мы улыбнулись этой его нарочитой
простоте... и поцеловались. Так нежно, осторожно и несмело, как это не могло
быть и в первый раз.
   - Ну, слава Богу...- Вздохнул старик.- А я уже начал подумывать,  что  вы
струсили...- Мы смотрели на него, обнявшись, и улыбались. Он в  ответ  тепло
улыбался тоже. Наконец ему это надоело и он взглянул на солнце:
   - Пора, однако...
   - Что именно?- Буквально одним взглядом спросили его мы.
   - Приступать к завершающему этапу...- Улыбнулся он.- Итак - никто из  вас
не передумал? Не испугался?  Пока  ещё  не  поздно  вернуться  назад,  чтобы
избежать проклятия Раффы...- Мы тогда подумали, что он  неудачно  пошутил...
Ну разве мы могли передумать? После всего того, что мы только что  пережили,
после того,  как  любовь  наша  буквально  угасла  и  вдруг  каким-то  чудом
возродилась вновь, обогатившись какой-то немыслимой, неизвестной раньше  нам
нежностью - разве могли  мы  остановиться  на  полпути?  Или,  тем  более  -
повернуть назад?
   - Мы готовы...- Тихо  сказал  я,  переглянувшись  мимоходом  с  невестой:
действительно ли готовы? 'Действительно',- подтвердила взглядом она.
   ...Старик снова отобрал у нас коврики и расположил  их  в  длину  -  так,
чтобы получилось подобие дорожки, в центре которой он расстелил  вынутую  из
рюкзака простынку.  Нам  велел  разуться  и  стать  лицом  друг  к  другу  у
противоположных её краёв. Затем подошёл к Алёне и, закрыв  ей  рукой  глаза,
спросил:
   - Любишь?
   - Да...- Прошептала она. Тогда старик убрал руку и сказал:
   - Сбрось с себя покрывало. Просто сбрось с плеч, чтобы  оно  соскользнуло
на землю...- Добавил он, видя её нерешительность. Алёна несмело  передёрнула
плечами и покрывало оказалось на траве.
   - Теперь сбрось бретельку с одного плеча - не совсем, а лишь чуть-чуть...
Чтобы она потом сама могла опадать дальше...- Алёна исполнила и это.  Краска
понемногу начала заливать её лицо, груди  подтянулись  и  напряглись,  соски
выпирали  очаровательнейшими  пупырышками   сквозь   тонкую   полупрозрачную
ткань...
   - Теперь погладь себя...- Продолжал монах.
   - В смысле?- Не поняла Алёна.
   - Доставь себе удовольствие... И - покажи ему,  как  ты  это  делаешь...-
Улыбнулся старик.
   - Я не могу так...- Алёна замотала головой - казалось,  она  готова  была
расплакаться.
   - Нееет...- Доброжелательно прямо в глаза ей произнес старик:- Ты можешь.
И - хочешь. Ты просто стесняешься. Но время стеснений уже  прошло  -  поверь
мне. Сейчас настало время оргий... И ты вправе не только не  скрывать  своих
желаний, но и демонстрировать их, требуя их удовлетворения...- Алёна несмело
улыбнулась.
   - Так что - давай, давай...- Приветливо  подзадорил  её  старик.-  Покажи
ему, что ты умеешь с собой делать. Доставь ему удовольствие...
   - Правда?- Нерешительно спросила она. В  это  время  опущенная  бретелька
упала, обнажив очаровательную, трепещущую грудь.
   - Ой...- Испугалась невеста, пытаясь прикрыть срам рукой.
   - Не надо...- Улыбнулся старик и сделал мне знак: подойди, мол. Я  охотно
приблизился.
   - Опусти её руку...- Тихо попросил он. Я  сделал  это.  Алёна  поддалась.
Дыхание её участилось, полуобнажённая грудь в волнении  вздымалась,  выдавая
быстро нарастающее волнение. Я нерешительно провёл руками  по  её  плечам  -
'правильно, правильно',- подбодрил старик.- А теперь погладь её тело - всё -
один раз - быстро - но очень осторожно, практически не касаясь - и отходи  -
пусть она сама продолжит...-  Он  оказался  прав:  Алёна  не  выдержала,  и,
постепенно забываясь, начал себя гладить - сначала несмело по бёдрам,  потом
по прикрытой груди, потом добралась до обнажённой, взяла  пальцами  соски...
Выставив груди  вперёд  и  полузакрыв  глаза,  она  начала  играть  сосками,
поглаживать груди... Дыхание стало неровным, прерывистым, частым...
   - Откинь полы плаща на плечи...- шепнул старик. Он был прав: мой член, не
в силах снести такое зрелище, вновь  взыграл  и  уверенно  смотрел  вверх...
Алёна, увидев его, почти обезумела...
   - Не подходите...- предостерёг старик,- а то это будет слишком просто...-
Мы неистовствовали, готовые  забыть  обо  всём  и  броситься  друг  другу  в
объятия. Алёна скользнула рукой в промежность...
   - Возьми его в  руку...-  Шепнул  мне  дед.-  Возьми  -  пусть  она  тоже
посмотрит... Сейчас  ей  это  наверняка  понравится...  И  сделай  несколько
движений рукой -  туда,  сюда...  Только  не  спеши  -  ты  ведь  просто  ей
показываешь... Самоудовлетворяться теперь нет смысла: ведь тебя ждёт она...
   Спустя минут пять таких самоистязаний, показавшихся нам тогда  вечностью,
Алёна уже лежала на простыне, и, не в силах оторвать руку  от  живота,  тихо
постанывала. Другой рукой она  потихоньку  теребила  сосок.  Глаза  её  были
прикрыты, губы подрагивали...
   -...А теперь поцелуй её пальцы... на ногах...- Прошептал старик.- Сначала
нежно, едва касаясь губами, затем - возьми каждый в рот, и,  нежно  обхватив
губами,  сожми...-  Я  даже  не   мог   себе   представить,   какой   дикий,
сладострастный стон может испустить при этом женщина... Теперь я это знаю...
А старик не умолкал:
   - Пройдись губами по внутренней стороне ног - от ступней до колен, то  по
одной, то по другой ноге, только нежно - едва касаясь...-  Я  делал  это,  а
Алёна сходила с ума, извиваясь... Неожиданно старик сказал:
   -  А  теперь  поцелуй  её...  Туда...  Да  не  туда,-  улыбнувшись   моей
неопытности, он кивнул взглядом:- Вон туда...- Увидев  мою  нерешительность,
он  подтвердил:-  Туда,  туда...  Чай  -  сам  мыл  всего  час  назад...-  Я
нерешительно приблизился к лобку - Алёна неожиданно сжала ноги и  задрожала,
как в столбняке...
   - Целуй, целуй...- подзадоривал монах.- Из вас  двоих  именно  ты  должен
сделать это первым...- Я поцеловал.  В  волосы.  Алёна  дрожала.-  Теперь  -
рядом, то слева, то справа...- Подсказывал старец. Я послушно  следовал  его
советам. Ноги девушки нерешительно разжались, она стала несмело  подтягивать
колени и разводить их в стороны. Монах, подбадривая меня  взглядом,  кивнул:
туда, мол! - я повиновался. Несмело коснулись  мои  губы  приоткрытых  'губ'
девушки...  Сладкий  стон  прокатился   по   округе...   Ноги   нерешительно
раздвинулись ещё шире...- 'Смелее, смелее...'- подбадривал взглядом  монах.-
'Языком...'-  'услышал'  я  очередной  совет.  Алёна  лежала,  уже  попросту
раскинув ноги  и  теребя  соски...  Я  осторожно  лизал  влажную  внутреннюю
поверхность губ...- 'Языком... Глубже!'- снова почудился мне голос монаха. Я
с силой вогнал язык в нежную глубину... Алёна в ответ  взвыла  и  сжала  мою
голову ногами так, что ушам стало  больно.  Остановить  проникновение  я  не
посмел - сил не было... Уши горели, я выпученными глазами смотрел на монаха,
ожидая следующей подсказки, а язык лихорадочно пытался проникнуть всё глубже
и глубже... Наконец ноги невесты  ослабли,  движения  языка  стали,  видимо,
более желанными - она даже стала нерешительно  сама  подставлять  себя  так,
чтобы ему было удобнее выполнять свою миссию... Всё тело невесты,  казалось,
источало вожделение; по нему перекатывались волны дрожи, лицо пылало, сквозь
стиснутые губы вырывались стоны...
   - Рот  открой,-  с  улыбкой  шепнул  ей  старик.-  А  то,  чего  доброго,
задохнёшься...- шутливо добавил он. Алёна нерешительно попыталась  исполнить
его совет.- Шире, шире...- Ободрял  монах.-  Открой  рот  так,  чтобы  могла
свободно дышать.  Как  во  время  бега...-  Невольно  мы  рассмеялись  этому
сравнению, но долго отвлекаться от своего занятия, сами понимаете, не могли.
Буквально через пару секунд мы уже, совершенно  забывшись,  продолжали  свои
занятия, но теперь Алёна глубоко дышала широко открытым ртом, а её  стоны  и
вскрикивания разносились по округе...
   - Как хорошо...- Мечтательно произнёс монах.- Вот так бы всю  жизнь,  а?-
Полунасмешливо обратился он к нам. Смущёнными, но сияющими  физиономиями  мы
охотно подтвердили своё согласие. Я поднял голову и уселся, обняв её колени.
Мы немного - буквально с полминуты - передохнули. Снова почувствовав в  себе
силы, я уставился на её колени и нерешительно поцеловал их  -  сперва  одно,
затем - другое. Алёна одарила меня благодарным взглядом.
   - Поцелуй  её  в  живот...-  Предложил  старик.  Я  охотно  повиновался.-
Выше...- шепнул старик.- Выше... Ещё выше...- Мы  поцеловались.-  Теперь  ты
его...- шепнул старик Алёне.- Ниже...- Губы девушки коснулись  моей  груди.-
Ниже...  Ещё  ниже...-  Мой  член  оказался  у  её  лица.  Она  нерешительно
прикоснулась руками к мошонке. Попыталась её погладить. Та в ответ  сжалась,
превратившись в крошечный комок.- Поцелуй...- шепнул Алёне  монах.  'Куда?'-
Взглядом  нерешительно  спросила  она.-  'Туда,  туда...'-   тоже   взглядом
подтвердил тот. Алёна нерешительно коснулась губами головки члена. 'Ещё...'-
Улыбнулся монах. Алёна поцеловала его ещё. И ещё. И ещё раз. Мне  нравилось.
Налившийся кровью член дрожал. Раскрасневшаяся девушка, казалось, входила во
вкус. Вдруг она несмело взяла головку губами. И... мой член, моя... гордость
- то, что я только что с таким желанием демонстрировал девушке,  любуясь  её
вожделением - вдруг обмяк, съёжился, превратившись в безвольного червяка.  И
только боль напоминала о  том,  в  каком  виде  он  пребывал  всё  последнее
время...
   - Что  с  ним?-  Испуганно  взглянув  на  монаха,  нерешительно  спросила
невеста.
   - Ничего.-  Улыбнулся  тот.-  Просто  непривычно  ему  это  -  вот  он  и
испугался...
   - Кто 'он'?- Девушка переводила недоумевающий взгляд с  меня  на  'него',
как бы пытаясь угадать, кто же из нас оказался столь пугливым.
   - 'Инструмент'.- Улыбнулся монах.- Не привык он к такому обращению. Вот и
испугался.  Ничего,-  ободряюще  кивнул  нам  'инструктор',-  пообвыкнет   -
понравится. Даже наоборот - когда у него 'настроения' не будет, так  вы  его
таким способом поднимать будете...
   - То есть?- Не поняла Алёна.
   - То есть...- вздохнул монах,- соси!- Неожиданно сказал он.
   - Как это?- Зарделась невеста.
   - Да так... Как ты только что делала... Возьми его в руку... Оттяни назад
кожицу... Возьми губами головку... Втяни её в рот... Оближи её там... Пососи
немного... Поиграй с ней языком... Втяни в рот его весь... Короче  говоря  -
делай с ним всё, что тебе  вздумается  -  лишь  бы  он  вновь  'осмелел'...-
Закончил 'инструктаж' учитель. Совершенно красная,  Алёна  несмело  пыталась
следовать его советам. И - чудо: спустя несколько минут таких её развлечений
'инструмент' начал оживать.
   - Пока больше не надо.- Подсказал монах.- Он к этим развлечениям  ещё  не
привык, не освоился, так что большего вы от него сегодня таким способом и не
добьётесь... Ложись на спину,- обратился он ко мне.-  А  ты  вставай...-  он
подал руку невесте. Та сделала попытку  вскочить  и,  зашатавшись,  едва  не
упала.
   - Но, но... Не так  быстро...-  Взял  её  за  плечи  учитель.-  Стань  на
четвереньки, пообвыкни... Если  всё  нормально  -  поднимись,  оставаясь  на
коленях... Только так... Постепенно...- Я тем временем улёгся. Стоя рядом на
четвереньках, Алёна стала игриво щекотать меня волосами. Она  смеялась.  Она
довольно улыбалась. Она целовала меня - в губы, в плечи... Она  обцеловывала
меня всего.
   - Присядь на него верхом...- Снова  посоветовал  монах.  Алёна  осторожно
пристроилась сверху.- Возьми член рукой...- Она,  хоть  и  потупив  стыдливо
глаза, но - уже охотно - взяла.- Поводи его головкой у  себя  между  ног...-
Зардевшись, девушка  исполнила  и  это.  Инструмент  заметно  приободрился.-
Вставь его туда...- Она несмело ввела головку внутрь  и  едва  не  вскочила,
вскрикнув. 'Чего это она?'- недоумённо взглянул  я  на  учителя.  'Ничего',-
улыбнулся тот. 'Просто несмелая ещё, нерешительная... Это пройдёт...'- Алёна
тем временем сумела ввести головку и, закусив губу и подрагивая всем  телом,
осторожно водила ею туда-сюда...
   - Глубже, глубже...- прошептал монах. Невеста повиновалась.  Похоже,  она
начинала терять голову - глаза прикрыты, голова чуть откинута назад... Шумно
дыша чуть приоткрытым ртом, она то нерешительно пыталась присесть  на  член,
то почти вскакивала с него, повторяя это настолько часто, что  вызвала  наши
улыбки. Я тихо блаженствовал.
   - Обними её,- тихо сказал монах. Я протянул к ней руки. Алёна подалась ко
мне всем телом, прижалась, отстранилась, прижалась ещё - и вжалась  в  меня,
пристроив голову у меня на плече. Я обнял её руками.
   - Перевернитесь,- шепнул мне монах. После нескольких  бесплодных  попыток
мне это удалось. Теперь я оказался сверху.
   - Та поза, в которой вы только что находились,- улыбнулся монах,- хороша,
чтобы свести женщину с ума... Называется она 'наездница'... Женщина  в  этой
позе чувствует себя свободной, её движения не скованы - и она  может,  легко
предаваясь  любым  фантазиям,  довести  себя  до  экстаза...   Но   лишаться
девственности так сложновато - решиться трудно...
   - Угу...-  пытаясь  спрятать  свою  голову  у  меня  на  груди,  стыдливо
подтвердила Алёна.
   - Поэтому эту функцию  мужчине  приходится  выполнять  самому...-  развёл
руками учитель. 'А как?'- едва не спросил я, но он продолжал:
   - Приподнимись над ней  на  руках...  не  стесняй  её  движений...  Введи
головку и осторожно, неглубоко, води ей туда-сюда... Потом опустись на локти
и возьми её руками за плечи... Только не ложись на неё совсем - просто  едва
касайся... Осторожно... Всем  телом...  Или  -  теми  его  частями,  которые
касаются...- Улыбнулся старик, видя  мои  прилежные  попытки  слишком  точно
исполнять его предписания.- Вот так и продолжай... Пока не почувствуешь, что
через секунду всё закончится...-  Старик  сделал  паузу  -  видимо,  пытаясь
оценить, правильно ли я его понимаю.- А как почувствуешь, что пора  -  вонзи
до  предела,  одним  махом,  решительно   -   и   тем   ты   уничтожишь   её
девственность...- Так я и сделал.
   - ААх!- От неожиданности Алёна едва не вырвалась. Но за плечи я держал её
крепко... Всаженный до основания член пульсировал в ней, выпуская сперму;  я
уже попросту  лежал  сверху,  будучи  совершенно  неспособным  находиться  в
напряжённом состоянии; но руки мои вцепились в её плечи  мёртвой  хваткой...
Вырваться она просто не могла... По лицу её  текли  слёзы,  а  я  целовал  и
целовал - глаза, виски,  щёки,  губы,  шею...  Меня  совершенно  переполняло
какое-то новое, неизвестное мне ранее чувство благодарности к  лежащей  подо
мной женщине... Я не могу его описать. Оно поработило меня, сделало своим...
и её - рабом. Навеки. Как мне казалось тогда... О, боги! Если  бы  это  было
правдой...
   * * *
   ...Рассказчик вздохнул и лихорадочно облизал пересохшие губы. Он стоял  у
поручней, сжав их побелевшими  пальцами  и  лихорадочно  блестящим  взглядом
пронизывал горизонт. Казалось, он был на грани  истерики,  и  боцман,  вынув
трубку изо рта и выбивая её о колено, не спускал с него глаз.
   - Хоть бы не кинулся...- Вздохнул у моего уха пожилой матрос. Механик  же
между тем продолжал...
   * * *
   ...Спустя совсем немного времени я нашёл в себе  силы  оторваться  от  её
безвольного тела, сполз на землю и устроился рядом, обнимая и как бы  опекая
её... Казалось, прошла уйма времени... Наконец старик встал, и, обращаясь  к
нам, произнёс:
   - Вот и свершилось, дети мои... Ты пролил её  кровь...-  И  он  задумчиво
замолк.- Я должен был, правда, перед  тем  спросить  вас,  не  передумал  ли
кто...- Вздохнул монах.- Но - увы - не нашёл в себе сил  сделать  это...-  С
тёплой улыбкой развёл руками он. Мы тоже улыбались, прекрасно понимая, что в
тот момент... М-да...
   - А потому я спрашиваю тебя,- он нагнулся и посмотрел мне  в  глаза,-  не
жалеешь ли ты сейчас о том, что сделал?- Я, прикрыв веки, только и  нашёл  в
себе силы, что с довольной улыбкой покачать головой.  Алёна  реагировала  на
заданный ей вопрос примерно также.
   - Ну, и слава Богу.- Облегчённо вздохнул старик. Он немного  постоял,  не
слишком картинно воздев руки к небу, затем обернулся к нам и сказал:
   - Отныне вы  представляете  собой  семью.  Со  всеми  вытекающими  отсюда
последствиями и взаимными обязательствами.- Он немного пожевал  губами,  как
бы собираясь с мыслями.- На первых порах я бы не советовал  вам  делать  две
вещи: афишировать свои отношения и заводить детей.
   - Почему?- Взглядом спросили мы оба.
   - Афишировать свои отношения не следует, чтобы не вызвать волны  зависти,
недовольства, ненависти... и прочих неприятных для  вас  эмоций  со  стороны
окружающих. Раффа, конечно, избавит вас от прямых  неприятностей,  способных
разрушить вашу семью - но я не думаю, что вам доставит удовольствие  жить  в
окружении завистников и  недоброжелателей...-  Переглянувшись,  мы  медленно
согласно кивнули: дескать, понятно...
   - А заводить детей вам не следует до тех, по крайней мере, пор,  пока  вы
не зарегистрируете свой брак среди людей -  обычным,  'людским'  способом...
Иными словами - пока вас  не  будут  вынуждены  признать  окружающие...  Ибо
ребёнок, рождённый вне брака,  всегда  порождает  среди  людей  осуждение  и
недоброжелательность - и к матери, и к нему... Думаю, что вам  это  тоже  не
нужно...- Мы охотно согласились и с этим.
   - А как же...- Забеспокоилась вдруг Алёна, но монах жестом прервал её:
   - Сегодня ты не могла забеременеть - не тот  день.  Через  пару  дней  ты
начнёшь...- Он запнулся, подыскивая нужное слово,- кровить... Так что  -  ни
сегодня, ни завтра понести ты  уже  никак  не  можешь:  оплодотворяться  там
просто нечему... Обычно в эти дни вы можете безболезненно развлекаться,  как
вам вздумается... Но сейчас вам следует воздержаться.
   - Почему?- Удивился я.
   - Мне больно...- нерешительно шепнула Алёна.
   - Потому, что у неё там сейчас - зияющая рана.- Взметнув брови,  изумился
моей непонятливости монах.- Которую ты только что  сотворил...-  Ухмыльнулся
он.- Чтобы она поджила - надо бы несколько дней подождать...
   - А потом... не будет так больно?- Нерешительно спросила Алёна.
   - Потом не будет...- Улыбнулся монах.- В  следующий  раз  ещё,  может,  и
будет немного побаливать... Но - уже меньше. Потом -  ещё  меньше...  Думаю,
что где-то на третий-четвёртый раз ты уже наверняка  не  будешь  чувствовать
совсем  никакой  боли...  Только  не  балуйтесь  эти  два  дня  -   невелико
удовольствие рану-то бередить... Ну, а потом она начнёт кровить - уже не  по
причине  потери  девственности...-  Старик  с  улыбкой  развёл  руками.-  И,
поскольку в те дни вообще лучше  с  подобными  занятиями  не  связываться  -
слишком  легко  можно  занести  инфекцию  и  слишком  неприятны  могут  быть
последствия для  её  организма  -  получается,  что  продолжить  полноценные
занятия этим новым для вас 'видом спорта',- хмыкнул он,- вы  сможете  только
после того, как она перестанет кровить - то есть  ещё  примерно  дней  через
пять-семь... Но тогда уже вам придётся самим думать о безопасности...
   - О безопасности чего?- С трудом соображая, спросил я.
   - Чтоб байстрюков не наплодить...- тяжело вздохнул старик и, порывшись  в
рюкзаке, бросил мне пачку презервативов:
   -  Потренируйтесь  на  досуге...  Я  думаю,  сами  сообразите,  как   ими
пользоваться...- Мы синхронно залились краской. Нельзя сказать, что я ничего
не знал тогда ни о 'женских делах', ни о том, для чего нужны презервативы  -
просто голова после всего того, что было, совершенно не соображала, стараясь
при первой же возможности свалиться набок или  упасть  на  подушку,  которую
успешно заменяло плечо моей новоиспеченной  молодой  жены.  Видимо,  заранее
зная о том, в каком состоянии мы будем находиться, монах заранее  подготовил
коварный сюрприз: вынув из рюкзака  почти  литровую  бутыль  с  грушей  и  с
пульверизатором, он  принялся  обрызгивать  нас  с  головы  до  ног.  Нельзя
сказать, что мы восприняли это с благодарностью -  вопли  недовольства  двух
извивающихся тел огласили округу... Но зато уже через минуту мы  встали,  и,
вытираясь полотенцами, ощущали в себе хоть какие-то силы.  Монах  отсоединил
бутыль и протянул нам:
   - Чересла-то ополосните...- И, заметив смущение юной женщины,  с  улыбкой
отвернулся, начав сосредоточенно собирать в рюкзак наши вещи. Смыв подсохшие
кровь и слизь, мы вытерлись окончательно и, почувствовав себя гораздо лучше,
накинули  на  себя  наши  'брачные  одежды'.  Окинув  нас  взглядом,  старик
удовлетворённо улыбнулся и, вскинув на плечо рюкзак, пошёл вниз. Обнявшись и
пошатываясь, точно пьяные, мы последовали за ним. Спускаться было вроде бы и
легче, но, спустившись с холма, мы чувствовали  не  меньшую  усталость,  чем
тогда, когда завершили подъём. Заметив это, старик молча  кивнул  на  ручей.
Теперь нас уже не нужно было долго упрашивать - мигом  'разоблачившись',  мы
ринулись в холодную воду. Разумеется - сразу же, обнявшись, улеглись на дно.
Силы прибывали быстро. Но холод пробирал ещё быстрее.
   - Двигайтесь, двигайтесь!- Тормошил нас старик.  Мы,  разумеется,  поняли
его по-своему и начали активно двигаться, не размыкая объятий. Очень  быстро
мой 'инструмент' был почти готов к дальнейшему  употреблению,  но  при  этом
болел, как натруженные мышцы дровосека, весь  год  пролежавшего  на  печи  и
решившего в один день обеспечить себя дровами на всю оставшуюся  жизнь...  Я
непроизвольно согнулся и холодная вода  проникла  между  нами,  помимо  воли
заставив нас двигаться ещё активнее. Алёна, взвизгнув, вскочила с  озорством
дикой кошки и принялась брызгаться так, что ручей мигом стал непрозрачным от
поднятого песка. Я не мог толком защищаться, прижав болючее место  руками  и
скрючившись в три погибели, а потому новая  затея  ей  быстро  наскучила.  С
виноватой рожицей подойдя ко мне, она начала омывать меня водой, набирая  её
пригоршнями. Быстрое течение уже унесло взбаламученный песок. Ноги замерзали
в холодной воде ещё быстрее - и вскоре мы, вновь обнявшись и шатаясь,  точно
пьяные,  выбрались  на  берег.  Монах,  тепло  оглядывая   нас,   протягивал
полотенца. Мы чувствовали  себя  совершенно  разбитыми,  измождёнными  -  но
бесконечно  счастливыми.  У  меня  проявилось  какое-то  новое   чувство   -
ответственности, что ли - за  этот  маленький  жмущийся  ко  мне  комочек...
который, как  бы  вторя  этому  чувству,  вжимался  в  меня,  будто  пытаясь
спрятаться в моих объятиях от невзгод всего мира...
   * * *
   ...Рассказчик снова замолк. На  этот  раз  взгляд  его  был  устремлён  в
морскую пучину. Руки его дрожали. По лицу текли слёзы.
   - Ты, это, парень...- вынув трубку изо рта, промолвил  боцман,-  сел  бы,
что ли... А то ведь, вишь - ноги дрожат...- Как бы с безразличием  в  голосе
добавил он. Рассказчик ухмыльнулся - видимо, понял беспокойство боцмана.  Но
всё же сел, прислонившись к борту.
   - Не бойтесь. Не упаду. Это уже давно прошло...-  Прикрыв  глаза,  сказал
он. С минуту помолчав с отсутствующей улыбкой на лице, он отстегнул от пояса
флягу  с  ромом  и  приложился  к  горлышку.  Подобревшими  глазами  оглядев
присутствующих, он завинтил крышку и продолжил свой рассказ.
   * * *
   ...Домой мы ехали молча.  Алёна  сперва  дремала  на  моём  плече,  затем
сползла и, устроив свою голову поудобнее на моих  коленях,  тихо  посапывая,
спала. Монах, казалось, безучастно смотрел в окно.  На  прощанье  он  сказал
нам:
   - Вы вступили в новый этап своей жизни. Вы открыли для  себя  то,  о  чём
раньше только догадывались. Сегодня я пытался сделать так, чтобы  вы  впредь
не боялись и не стеснялись любить. Как вы думаете, мне это удалось?
   - По-моему  -  вполне,-  с  нежностью  взглянув  на  обнимаемую  подругу,
удовлетворённо произнёс я. Алёна только тихо улыбалась своим мыслям.
   - Живите Любовью, дети мои...- Уронив  слезу,  напутствовал  нас  монах.-
Действуйте - по Любви, решайте - по Любви, ибо, пока дела  и  поступки  ваши
будут определяться Любовью -  вряд  ли  вы  сумеете  наделать  ошибок...  Не
бойтесь Любви, даже если она преподнесёт вам сюрприз и круг  ваших  любовных
утех станет шире...- Монах замолк, перебирая  чётки.-  Только...-  Он  снова
выдержал паузу, будто раздумывая, как бы это получше сказать,- об одном я не
советовал бы  вам  забывать  никогда:  остерегайтесь  поспешности  в  Любви.
Опасайтесь случайных знакомств и связей. Помните, что с того момента, как вы
познакомились с объектом своего обожания и до того дня, как вы вознамеритесь
разделить с ним ложе, должно пройти, как минимум, две луны...
   - Как минимум?- Переспросил я.
   - Лучше - больше.- Вздохнул монах.- Ибо слишком многое вы поверяете тому,
кого впускаете в одну из тончайших сфер человеческих отношений... И  слишком
пагубны бывают порой последствия неосторожности в этих отношениях... Мне  бы
не хотелось, чтобы вы испытали их на себе... Иными словами - не  впадайте  в
блуд. Не упрощайте  Любви  до  уровня  соитий,  ибо  она  не  склонна  этого
прощать...- Закончил монах своё напутствие. Мы  остались  одни.  Он  надолго
куда-то исчез, появляясь дома лишь изредка - казалось, только затем,  чтобы,
оглядевшись, поинтересоваться, как дела, да порадоваться за нас. А нам  было
грех жаловаться на жизнь  -  в  месяцы,  оставшиеся  до  лета,  мы  воистину
познали, каково оно бывает -  земное  счастье...  Мы  безумно  любили  другу
друга. Мы не могли жить друг без друга. Мы едва не забросили  университет  -
но у Алёны хватило благоразумия вовремя спохватиться... А летом  мы  сыграли
свадьбу. Никто, естественно, не знал, чем мы усиленно занимались  весь  этот
период... А мы занимались очень усердно...  Старик  ещё  у  'брачного  ложа'
преподал нам урок, которого мы не забыли никогда: нежность, нежность, и  ещё
раз - нежность... Доведение другого до сумасшествия, до состояния, когда  он
готов умолять, чтобы... Ох...
   ...Мы были прилежными учениками. Мы начали с 'ветвей  персика',  вдоль  и
поперёк изучили Камасутру, мы брали любой  эротический  роман  и,  тщательно
выбирая все постельные сцены - а больше там обычно ничего интересного  и  не
было  -  анализировали  их   и   перепробовали   всё,   что   нам   казалось
привлекательным. Мы брали  любое  'руководство  для  вступающих  в  брак'  и
изучали его - и изучили их все. Мы перепробовали всё, в  чём  находили  хоть
что-то интересное. К свадьбе мы, наконец,  насытились.  Мы  вели  себя,  как
старые добрые друзья, каждый из которых знает привычки и  нравы  другого  не
хуже, чем свои собственные... В наших отношениях не было проблем. Мы  просто
любили - самозабвенно, до одурения... Нельзя сказать,  что  Алёну  никто  не
замечал - она была красива, начитана, умна... Эпизодически у неё  появлялись
кавалеры. Каждый,  кого  она  одаривала  своей  благосклонностью,  отличался
честностью - не слишком распространённой среди людей; порядочностью, умом...
И - отсутствием показушности, что ли... Они ей нравились  -  видимо,  именно
этим...  Она  охотно  приводила  их  домой.  Охотно  принимала   ухаживания.
Танцевала... Они, хмелея от  запаха  её  волос,  в  конце  концов  не  могли
удержаться, чтобы  не  коснуться  губами  её  шеи...  или  плеча...  Ей  это
нравилось - но одновременно она этого боялась: после  каждой  такой  попытки
чрезмерно смелый кавалер  забывался  ею  и  больше  не  смел  настаивать  на
восстановлении отношений... Однажды я спросил, чего она боится.
   - Потерять тебя...- Немного подумав, несмело произнесла она.
   - Не бойся...- Улыбнулся я. Мне это нравилось. Мне нравилось, когда парни
дуреют от неё. Мне нравилось видеть её  возбуждённые  глаза,  одухотворённое
лицо... Когда она начинала 'сходить с ума', оно  всегда  становилось  у  неё
каким-то особенно красивым... Неземным... Мне нравилось за этим наблюдать  -
даже со стороны. И я сказал ей об  этом.  Я  попросил  её  не  останавливать
очередного кавалера. Не делать вид, что он преступил черту дозволенного.  Не
гнать его... А просто получать удовольствие, теряя  голову...  Я  хотел  это
видеть. Она очень внимательно посмотрела на меня:
   - Скажи... Ты действительно этого хочешь?- Спросила.
   - Да.- Улыбнулся я, сгребая её в объятия.
   - Но... зачем это тебе?- Пытаясь освободиться и заглядывая мне  в  глаза,
продолжала допытываться она.
   - Не знаю...- Пожал плечами я.- Наверное, мне просто  приятно,  когда  ты
сходишь с ума... Мне _очень_ приятно это видеть. Пожалуй, особенно - как раз
со стороны. Когда сам ничем  более  не  занят  и  могу  вдоволь  насладиться
зрелищем...
   - Правда?- Недоверчиво спросила она.
   - Правда...- Шёпотом подтвердил ей на ухо я.
   - Хорошо...- Немного подумав, согласилась она.-  Я  попробую.  Только...-
Она задумалась.- Если тебе вдруг что-то не понравится... Или  просто  станет
не по себе - ты найди способ аккуратно вмешаться, ладно?-  Она  нерешительно
посмотрела на меня.
   - Хорошо...- Улыбнулся я.-  Обязательно  найду  способ.  Если  вдруг,-  я
старательно подчеркнул  это  'вдруг',-  что-то  мне  не  понравится...-  Она
нерешительно и отстранённо улыбалась...
   ...Ждать пришлось недолго - не больше месяца. Очередной  кавалер  был  на
год старше. Видимо - опытнее. Заметно умнее других. Она  пригласила  его  на
именины. Заметив, что приглашены только мы двое  -  других  гостей  нет,  он
сразу заподозрил какую-то подоплеку... И он не ошибся.  Когда,  танцуя,  он,
как и все его предшественники, начал терять рассудок от запаха  её  волос  и
осторожно, как бы невзначай, коснулся губами её плеча - она не отстранилась,
как обычно, не выскользнула, сделав вид, что ей срочно  понадобилось  что-то
сделать - она,  задрожав,  прижалась  к  нему.  Он  растерялся  -  это  было
неожиданно: за ней давно установилась слава недотроги - все  отвёргнутые  за
попытки сближения кавалеры усердно  эту  славу  поддерживали,  с  сожалением
цокая языками: 'Ах, какая женщина...'... Но долго раздумывать было  некогда:
когда, дрожа от возбуждения, к тебе прижимается _такая_  женщина,  одетая  в
тоненькое, почти светящееся платьице с голыми плечами и обнажённой спиной  -
до  раздумий  ли  тут?  Когда,  непроизвольно   опустив   руку,   ты   вдруг
обнаруживаешь, что это платье одето на голое тело - сможешь ли  устоять?  Он
не смог... Он не смог оторвать губ от её плеча... он повёл их ниже - по руке
-  до  локтя...  Бретелька,  на  которой  держалось  платье,   соскользнула,
естественно... обнажив грудь... Недотрога очень долго и тщательно  подбирала
платье, способное к таким трюкам... Парень ошалел. Он уже  не  видел  ничего
кругом - лишь только девичью трепещущую грудь  небывалой  красоты...  Алёна,
прикрыв глаза, постепенно сходила с ума.  Мельком  взглянув  на  её  лицо  и
поняв, что это не сон, что недотрога действительно потеряла голову -  парень
воровато взглянул на меня. Я довольно  улыбался.  Он  нерешительно  коснулся
рукой другого плеча, продолжая следить за моей реакцией. Я,  прикрыв  глаза,
кивнул. Тут он, по-моему, всё понял. Он понял, что те,  другие,  просто  'не
были допущены к ручке'. Он понял, что сам он сейчас 'допущен' - как, видимо,
был в своё время 'допущен' и я. Он бережно скатил вторую  бретельку.  Платье
легко соскользнуло на пол. Именинница стояла, стыдливо прикрыв наготу руками
и залившись румянцем - примерно, как  тогда,  на  холме...  Я  с  изумлением
глядел на неё - мне давно казалось, что она совершенно утратила  способность
краснеть и теперь  мне  было  очень  приятно  это  видеть.  Ободрённый  моей
поддержкой, парень нежно поцеловал её в живот... Ниже... ниже... Он добрался
до колен. Алёна стонала. Она была просто прекрасна... Парень  молча  перенёс
её на диван. Вскоре старый диван уже натужно поскрипывал в такт её стонам  и
вскрикиваниям. Именинница совсем потеряла голову... Волосы её разметались по
подушке, груди отчаянно раскачивались вдоль тела... Сама она, комкая  руками
простыню, отчаянно ловила ртом что-то... Воздух? 'Хм... Воздух ли?'- Шальная
мысль неожиданно пришла мне в голову. Мой член уже  давно  жаждал  исполнить
свою роль - и я не мог больше ждать: постепенно теряя голову, я подвигал его
ко рту потерявшей рассудок распутницы... Едва коснувшись головки губами, она
впилась  в  неё  с  неистовством  монашки,  у  которой  позади  многие  годы
воздержания. Я был изумлён запасом сексуальности этой женщины... Она стонала
и сосала, она извивалась всем  телом,  обнимая  гостя  ногами  и  ногами  же
отчаянно прижимая его к себе... Парень сосредоточенно исполнял свою роль,  а
мне ничего не оставалось делать, как заняться её грудью... Я расположил свои
руки так, что каждая грудь  при  очередном  движении  слегка  касалась  моих
ладошек. Это вызвало у неё целую бурю эмоций... Она  задрожала  всем  телом,
как в столбняке, и, дико вскрикнув 'Ещё... Ещё!!!' - принялась  самозабвенно
поглощать оба члена, уже совершенно  потеряв  голову,  позабыв  обо  всём  и
нисколько не стесняясь... Парень кончил первым. Она, продолжая прижимать его
ногами, не отпускала... Вскоре и я наполнил её рот спермой, которую она едва
успевала  глотать,  неистово  вылизывая  мой  член  и  не  отпуская  его  на
свободу... Постепенно она обмякла, и, тяжело дыша, вдруг расплакалась.
   - Ты чего?- Мы оба были совершенно озадачены.
   - Ничего, ничего... Мальчики мои... Идите сюда... Оба...- И  она  прижала
нас к себе, положив наши головы к себе на плечи. Непроизвольно каждый из нас
положил руку ей на грудь. Она  благодарно  улыбалась.  Изредка  по  телу  её
прокатывалась судорога, и тогда  она  прижимала  нас  с  такой  силой,  что,
откровенно говоря, было больно. Мы молчали.  Пожалуй,  оба  были  совершенно
ошарашены способностью женщины получать удовольствие...  Оба  не  только  не
видели, но и не слышали никогда о подобных оргазмах... Я был  и  доволен,  и
напуган одновременно: а ну, как сам теперь не сумею её удовлетворить? Но мои
опасения были напрасны: после этого случая Алёна 'пела и плясала' пару  дней
- казалось, совершенно не нуждаясь в мужском участии. Лишь изредка она,  как
кошка, 'притиралась' ко мне, требуя, чтобы я её погладил по  головке...  Уже
на третий день она захотела совокупиться со  мной  и  сделала  это  с  такой
нежностью и осторожностью, как любящая невеста, и с таким профессионализмом,
как опытная б... Я, преисполнившись благодарностью, ласкал и обнимал её,  то
целуя, то поглаживая голову, проявляя, в  свою  очередь,  столько  нежности,
сколько не проявил, быть может, за всю нашу жизнь... Любимая  цвела...  Душа
её пела... Похоже было, что она, наконец, поверила в мою любовь к ней - а до
того лишь изображала доверие, скрывая настороженность...
   - Я люблю  тебя...  Я  _действительно_  люблю  тебя...-  Шептала  она,  с
наслаждением вслушиваясь в звук своих слов. Я шалел...
   * * *
   ...Парень оказался болтуном. Я понимаю,  что,  узнав  о  таком  контрасте
между сложившимся общественным мнением и тем, что происходит на самом  деле,
молчать трудно. А он поначалу упорно молчал. Он появился у  нас  ещё  раз  -
через неделю. Он целовал её - всю, дрожащую, лежавшую на столе.  Он  посадил
её на свой член и она целовалась со мной взахлёб,  поднимаясь  и  опускаясь,
когда хотела... Он кончил в неё... ещё... и ещё раз...  Глаза  её  блестели,
щёки пылали... Она цвела... После его ухода  мы  повторили  всё  сначала  и,
утомлённые, заснули... Однажды  он  пришёл  неожиданно  ночью  -  и,  дрожа,
сказал, что он не может  больше  -  он  хочет  её...  До  умопомрачения,  до
безумия... Она улыбнулась и впустила его. И на этот раз Алёна  наслаждалась,
как хотела - сначала, краснея, вставила себе два члена спереди  и  заставила
нас немного потрудиться... затем, уже прикрыв глаза и часто  дыша,  один  из
них старательно смазала вазелином и осторожно ввела сзади... Пошла потеха...
Тот кто сзади, просто лежал под ней, лаская груди... А тот,  кто  спереди  -
трудился в поте лица... Потом - в ванную, потом - всё  сначала...  И  -  уже
другой лежал, обнимая её сзади  и  лаская  груди,  наслаждаясь  её  стонами,
раздававшимися у самого уха... Мы довели себя до изнеможения. Мы устали.  Мы
пришли на занятия с синяками под глазами. И в этот день парень не выдержал -
проболтался... Кто-то просто спросил его, где это его черти носили всю ночь.
Другой поинтересовался, с чего бы это он засыпает на ходу... Третий, заметив
синяки под глазами, глубокомысленно заметил, что 'кто зевает днём -  тот  не
зевает  ночью'...  Ещё  кто-то  пошутил,  что  'не  надо   наговаривать   на
мальчика... О _мальчиках_ так не говорят...'- И тут он вскипел:
   - Мальчик?- Он не мог  допустить,  чтобы  после  всего  происшедшего  его
называли мальчиком. И он, усмехаясь, рассказал  -  со  всеми  подробностями,
вариациями, домыслами - всё,  что  происходило  все  три  раза.  Его  группа
ликовала: 'Герой!'... Наши, хвала всевышнему, об этом  в  тот  день  ещё  не
узнали. А на следующий мы уже выспались и синева  у  нас  под  глазами  была
ничуть  не  хуже,  чем  у  любого,  самого  обычного  студента...  И,  когда
окружающие стали коситься на нас, многозначительно перемигиваясь, у них  уже
не было 'неоспоримых доказательств' - одни домыслы...
   ...Алёна подошла ко мне в перерыве и шепнула:
   - Этот кретин болтает обо всём... Что будем делать?
   - Молчать...- Подумав, вздохнул я.-  И  выпучивать  удивлённо-ошарашенные
глаза... Что ещё можно делать в такой ситуации?
   - Пожалуй...- согласилась  жена.  И  мы  молчали.  Как  будто  ничего  не
случилось. Больше она ко мне не подходила и нас  вдвоём  не  видели.  Мы  не
давали никаких поводов для домыслов, а 'отвёргнутые поклонники', надо отдать
им  должное,  не  объясняя  своей  позиции  и  не  пытаясь  обосновать  свою
уверенность, просто посмеивались над пересказчиками, бросая через плечо:
   - Ври больше... Это с ней-то? Сам попробуй, балбес...
   ...Несколько раз пробовали разговорить меня. Первый раз я просто округлил
глаза да повертел пальцем возле лба. На остальные отмахивался:
   - Стара басня... Надоели уже... Придумали бы что-нибудь пооригинальнее...
Или, хотя  бы  -  правдоподобнее...-  Устало  произносил  я,  снисходительно
поглядывая на вопрошавшего. Постепенно шум утих. Многозначительных  взглядов
мы на себе больше  не  замечали.  Неудавшийся  герой-любовник  перевёлся  на
другой факультет - больше мы  его  не  видели.  По-видимому  -  проспавшись,
понял, что натворил... А может - просто слушатели засмеяли, подмигивая:
   - Ври больше... Неудачную ты, парень, девку выбрал - уж больно  строга...
Или ты у нас уникальный герой-любовник, против которого ни одна не устоит?
   ...Алёна стала настороженнее, напряжённее. Даже развлекаясь со мной, она,
казалось, то и  дело  оглядывалась  -  не  смотрит  ли  кто...  Наконец,  не
выдержав, однажды разревелась... Когда успокоилась, мы долго  обсуждали  эту
историю: кто прав, кто виноват, надо было это делать или нет...
   - Мне было действительно хорошо тогда...- С грустью вспоминала она.- Но я
больше не хочу этого... Ни за  какие  коврижки...  Я  боюсь...-  Я  не  смел
переубеждать её или предлагать что-то новое. Так мы  потихоньку  и  жили  до
самой  свадьбы  -  вдвоём,  не  решаясь  никого  больше  вмешивать  в   наши
отношения... Слишком разрушительны  бывают  такие  вмешательства...  Слишком
беспечно и бесцеремонно относятся люди к хрупкости чужих душ,  отношений,  к
тонкости мира, к созданию которого они не прилагали ни малейших усилий...
   * * *
   ...Рассказчик  снова  замолк,  отсутствующе  глядя  перед  собой,  сквозь
лежащие на  коленях  протянутые  вперёд  руки...  Боцман  посасывал  трубку,
задумчиво выпуская кольца дыма. Вода тихо журчала за бортом.  Народу  вокруг
прибыло - не каждый день можно услышать такие откровения... Молодые  женщины
в большинстве своём мечтательно вздыхали, стыдливо пряча взгляд,  иные  тихо
краснели,  блестя  в  темноте   глазами...   Матросы   слушали   с   видимым
удовольствием, хотя и с некоторым недоверием.  Какая-то  толстенная  матрона
строго и осуждающе поглядывала на рассказчика, всем своим  видом  показывая,
что она уж, во всяком случае, никак не могла быть участником этой истории  -
'никогда и ни за что!!!'. Но почему-то  не  уходила...  Механику,  казалось,
было всё равно:  он  просто  изливал  душу  в  пространство,  совершенно  не
заботясь ни о количестве слушателей, ни об отношении их к нему...
   * * *
   ...После свадьбы нам стало откровенно скучно. Всё, что раньше  привлекало
своей таинственностью и неизведанностью, теперь уже  было  давно  изведанной
явью. В постели мы исследовали всё, о чём хоть что-то слышали, и  откровенно
скучали, изредка 'удовлетворяя свои психофизиологические потребности'.  Сама
свадьба, сам факт бракосочетания стал тем камнем,  который  выхолостил  наши
отношения, формализовал их, сделав скучной обязанностью... Мы погибали... Мы
по-прежнему не могли жить друг без друга - но жизнь эта стала  мукой.  Алёна
тихо страдала, всплакивая иногда; я - злился...  Нам  нужно  было  придумать
что-то новое, что-то  такое,  что  снова  объединило  бы  нас  общей  целью,
заставив действовать сообща, чувствуя плечо друга... Теперь я  понимаю,  что
спасением в такой ситуации должен был стать ребёнок... Тем более, что мы уже
официально состояли в браке и никто не мог нас за это осудить... Тогда, увы,
это не пришло мне в  голову...  Алёна,  по-видимому,  догадывалась  -  но...
похоже, просто хотела, чтобы я заговорил об  этом  первый...  Что  ж  -  это
свойственно женщинам, которых мы выбираем... В отличие от тех, которые  сами
себя навязывают... Но тогда я этого ещё не понимал...
   ...Примерно через месяц после свадьбы мы познакомились с одной парой.  На
берегу. Они тоже отдыхали в глуши. И - тоже, как и мы, загорали голыми  -  в
уверенности, что здесь их никто не увидит. Обнаружив друг друга, и мы, и они
насторожились. Но - вскоре освоились, поняв,  что  слишком  одинаковы,  чтоб
опасаться  друг  друга...  Постепенно  перезнакомились,   даже   подружились
вроде... Как-то, наблюдая за плещущимися в воде девчатами, мы  разговорились
с парнем. Он рассказал мне вкратце  о  своей  истории,  я  ему  -  о  своей.
Переглянувшись, мы улыбнулись: каждый подумал об одном и том же.  Нет  нужды
объяснять, что в ту же ночь их палатка загадочным образом рухнула и они были
вынуждены проситься в нашу: не ставить же  палатку  среди  ночи...  Понятно,
что, устроившись вчетвером на сплошном ложе, мы быстро 'перепутали'  женщин.
Понятно, что уже через несколько минут  они  учащённо  дышали,  эпизодически
вскрикивая... А утром - прятали глаза... Потом это не забылось, а  переросло
в отношения, устраивавшие всех четверых. Все участники возникшего сообщества
были бережны и внимательны друг к другу - видимо, на  личном  горьком  опыте
уже все знали, чего стоит создание хрупкого семейного счастья - и  никто  не
смел на него замахнуться... Мы с ними  так  и  не  расстались...  Потом  они
привели ещё одну пару - с которой подобным же образом познакомились  прежде.
Со временем мы пообвыклись и с теми... Что мы там  творили...  Трое  мужчин,
ублажающих  одну  женщину  -  один  из  самых   несложных   примеров   наших
развлечений... Так мы и жили целый год, нисколько не жалея о  случившемся  и
уже не боясь неосторожных травм и душевных мук, ибо каждый относился к  жене
друга, как  к  собственной...  Ну,  а  женщины  -  те  оказались  ещё  более
осторожными  и  чуткими,  чем  мужчины...  Мы  успешно  сообща   'разбирали'
сложнейшие 'завалы' в отношениях, мирили поссорившиеся пары, при  этом  даже
восстанавливая отношения, разрушенные самими их участниками...  Похоже,  все
мы со временем полюбили друг друга. К концу года я уже мог поехать  отдыхать
с его женой, он - с моей или с женой третьего... Всё это было естественно  и
привычно, всё нравилось всем. Мы уже друг друга совершенно не опасались... А
женщины порой подтрунивали, с деланным  цинизмом  утверждая,  что  так  жить
гораздо лучше,  чем  терпеть  похождения  мужей  'по  платным  и  бесплатным
шлюхам'... 'Почему бы самим не выполнять их обязанности?'-  Иногда  краснея,
говаривали они. Словом - нам грех было жаловаться на судьбу.
   * * *
   Механик замолк, снова прикладываясь к фляге. Боцман пристально смотрел на
него, но ничего не говорил: дескать, ты теперь -  пассажир,  значит,  можешь
делать, что хочешь... Тяжело вздохнув, парень  закрутил  флягу  и  продолжил
рассказ...
   * * *
   ...Наконец мы решились завести  ребёнка.  И  зачали  -  великого  ли  ума
дело... Примерно через два месяца Алёна вдруг нерешительно попросила меня:
   - Слушай, а давай пока не будем... С другими,  а?  Пусть  какое-то  время
каждый будет только со своей - хоть и на общем ковре...
   - Почему?- Совершенно искренне изумился я.
   - Понимаешь...- Жена замялась, потупив глаза в землю.- Когда со мной ты -
я  летаю...  Улетая   за   облака...   Это   незабываемо,   прекрасно...   И
присутствующие  зрители  только  усиливают  ощущения,  делая  их  совершенно
неповторимыми... Когда же со мной кто-то другой, но и  ты  тоже  -  я  будто
качаюсь на волнах... Это тоже очень хорошо,  но  я  постоянно  'просыпаюсь',
когда волна накрывает меня с головой - боюсь захлебнуться... Когда же я -  с
другим, а ты не со мной - просто где-то рядом... Пусть даже  и  с  другой...
Тогда я - под водой... Вода светлая-светлая... И я качаюсь в волне -  вверх,
вниз... Изредка всплываю на поверхность, чтобы ухватить  немного  воздуха...
Это тоже очень хорошо - только я боюсь... Боюсь,  что  в  очередной  раз  не
доберусь до поверхности, утону... Когда же я - с кем-то, а тебя рядом нет  -
сходя вместе с ним с ума, я низвергаюсь в пучину... Опускаюсь в глубину, где
темно... Мне хорошо и страшно одновременно... Кажется,  что  я  умираю,  что
никогда больше не увижу  Солнца...  Там  хорошо  и  жутко,  но  мне  страшно
умирать... Меня охватывает ужас... Животный ужас... И потому мне все труднее
и труднее  с  другими...  Ты...  понимаешь  меня?-  Нерешительно  исподлобья
взглянув на меня, вдруг спросила она.
   - С трудом...- Признался я.- Но - думаю, что, в общем-то, понимаю.- И  мы
с парнями обсудили проблему. Не все поняли всё до конца, но  все  однозначно
согласились, что  так  будет  вернее...  Особенно  -  в  плане  отношения  к
беременным...  Женщины  тоже  поддержали   единогласно,   признавшись,   что
испытывают нечто подобное, хотя и не готовы описывать  свои  ощущения  столь
красочно... Так мы и жили. Единственное, что внёс тот разговор в нашу  жизнь
- так это то, что теперь на наших  оргиях  каждый  из  нас  пристраивался  к
своей... И мне  показалось,  что  происходящее  стало  восприниматься  всеми
как-то... чище, величественнее - что ли...
   Надо сказать, что все мы свято  берегли  сложившиеся  отношения,  не  ища
приключений на стороне и не впуская чужаков внутрь: видимо, каждый  когда-то
уже обжигался их беспечной бесцеремонностью и  совсем  не  хотел  закреплять
плачевный опыт... И всё же - именно  это  в  конце  концов  и  произошло.  И
виновником этого стал я. Вот уж никогда не мог  подумать,  что  способен  на
подобные 'головокружения'...
   ...Алёна была уже на шестом  месяце  беременности.  Ребёнок  волновал  её
больше, чем наши развлечения. Больше, чем я.  Я,  как  мальчик,  обижался...
Дурак... Какой дурак... Я, впервые за два года  испытав  сексуальный  голод,
повёл себя, как мальчишка... Алёна предлагала развлекаться всем, оставив  ей
роль зрителя - несколько раз именно так и происходило, но я хотел её. Именно
её... Если нельзя так - так хоть как-нибудь... В любом,  самом  извращённом,
виде... И - обижался, как мальчик, у которого отобрали любимую игрушку...  А
она не могла возбуждаться - вообще: чадо во чреве начинало отчаянно молотить
ногами по почкам, угрожая вырваться наружу... Может, я  и  пережил  бы  этот
период...  Как-нибудь...  Но  однажды  я  встретил  её...  Все  называли  её
цыганкой. Хотя на само деле она была полукровкой: мать  -  цыганка,  отец  -
бледнолицый... Но именно эта неполнота крови,  её  смуглая,  но  не  слишком
тёмная кожа, отточенный, как у Нефертити, профиль -  всё  это  придавало  ей
какую-то особую, неповторимую  прелесть...  Она  была  красива,  изумительно
красива... Точёные брови; тонкий,  гибкий  стан...  Изумительно  правильные,
безукоризненные  черты  лица...  Манящие,   бездонные   глаза...   Ведьма...
Чертовка... Сучка... Она знала, что чертовски красива. Знала, что перед  ней
невозможно устоять. И - играла собой, демонстрируя себя... Она с полувзгляда
поняла, насколько я ошалел... Заметила, как  жадно  сглотнул  слюнки...  Ей,
видимо, просто хотелось развлечься... Что она  и  сделала...  Я  валялся  на
коленях, уговаривал, умолял:
   - Пойдём, я познакомлю тебя с женой...- Она смеялась:
   - Ты что - дурак?- Я говорил:
   - Пойдём, я познакомлю тебя с ребятами - мы  будем  втроём  и  ты  будешь
летать в облаках, как никогда не летала...- Она, хохоча:
   - Да знаешь ли ты, как  я  летала?-  И  я  не  мог  её  уговорить...  Она
однозначно утверждала, что, если я хочу её - то  об  этом  никто  не  должен
знать:
   - Никто, понимаешь? Ни  друзья,  ни  жена,  ни  мамочка,  ни  папочка...-
Смеялась она, выставляя меня маменькиным сынком  и  с  чувством  играя  свои
телом... Боже, как она танцевала - на столе... Платье  её  имело,  казалось,
тысячи разрезов, и, казавшись совершенно сплошным в  покое,  развевалось  во
время танца почти до плеч... Она не носила белья - никакого. Одни чулочки. И
- платье: полупрозрачное, но - с таким невероятным множеством  складок,  что
казалось вполне приличным... если только не  развевалось  на  ветру  или  во
время танца... Она совершенно не стеснялась, когда ветер  уносил  её  платье
прочь и она оставалась практически голой - она с достоинством шла, с видимым
удовольствием  подставляя  своё  тело  ветру,  солнцу,  мужским  взглядам...
Мужчины сходили с ума от неё... Женщины  -  от  зависти...  Некоторые  -  от
ненависти... Она погубила меня... Она вырвала у меня  слово,  что  никто  об
этом не узнает... Я не мог устоять... Я имел её прямо в парке,  утром  -  на
столе, где старички вечерами играли в нарды... Потом -  после  обеда,  возле
фонтана, где люди начинают собираться только к вечеру... Потом - вечером, за
городом, в лесу... Потом - поздно ночью, на газоне возле городской ратуши...
Она была неистребима... И неистощима на выдумки... Она стонала и смеялась...
Всякий раз, когда я кончал, она  вскакивала  и  начинала  танцевать,  вокруг
меня, обессиленного, кругами... Под звук её кастаньет это колдовское платье,
казалось, никогда не опускалось ниже пояса... Очень часто оно  открывало  её
всю - вертящуюся, тонкую, красивую... И я стонал, и оживал - вновь и вновь -
и гнался за ней; а она, маня, убегала... чтобы совокупиться со  мной  уже  в
другом, выбранном ею, месте... К утру я имел её уже возле собственного  дома
- она привела меня и туда...
   - Слабак!- Смачно сказала она, вставая с меня и  потягиваясь.-  Слизняк!-
Добавила она, наградив меня презрительным  взглядом.-  Только  вздумай  кому
рассказать - и ты меня никогда не увидишь...- Уже уходя, она  зло  сверкнула
глазами.- Как, впрочем, и никого другого...- Дико  расхохотавшись,  добавила
она и навсегда исчезла в предрассветной дымке. Я долго не мог  опомниться  -
от неожиданности, от унижения, раздавленности, усталости... Не мог  решиться
войти в дом... Вошёл, только когда уже совсем рассвело. Жена не спала.
   - Где ты был?- Спрашивали меня её красные от бессонницы глаза.
   - У знакомого...  У  него  там  кран  сорвался...  Пришлось  помогать...-
Неожиданно для себя самого соврал я.
   - Правда?- Будто бы ни на что больше в этой жизни не  надеясь,  устало  и
разбито спросила она. Я изумился, насколько посерело вдруг её  лицо...  И  в
ответ лишь отвёл глаза в сторону. Она всё поняла... Боже мой... Она  _сразу_
всё поняла... Моя умница, моё спасение, которым я не воспользовался... Какой
я был осёл...
   - Расскажи...- Попросила она.- Расскажи мне _правду_... Не бойся...- Я не
мог. Мне было стыдно и страшно одновременно. Я не  мог  определить,  чего  я
больше боюсь: или того, что не увижу больше этой цыганки, или - её последней
угрозы... Я не мог ненавидеть её - даже после того, как  она  меня  унизила,
растоптала... Я продолжал её хотеть - и это было выше моих сил...  И  вот  -
другая, умная, милая и прекрасная, ещё вчера - безмерно дорогая мне женщина,
стоит и просит меня:
   - Пожалуйста... Я ведь люблю тебя... Расскажи... Не  бойся...  Или  -  не
рассказывай... Если не хочешь...- Вдруг согласилась она.- Только  признайся,
что ты соврал... Только что... Ведь нам нельзя этого делать...  Ведь  это  -
начало конца... Это же смерть! Ну, признайся же! Тебе ведь станет легче... Я
ведь совсем не  злюсь  на  тебя...  Я...  тебе  уже  всё  простила...-  'Ах,
простила!'- Взвился я.- 'Так,  значит,  я  нуждаюсь  в  твоём  прощении?  Я,
которого унизили, растоптали, смешали  с  грязью?'-  Увидев  мой  гнев,  она
отшатнулась:
   - Милый... Не надо, милый...- Она нерешительно протянула  руку  -  то  ли
желая приласкать, то ли защищаясь:
   - Я прошу тебя... Не надо...
   - Что 'не надо'?!!!- Неожиданно для себя самого заорал я. Она  заплакала.
В эту минуту я возненавидел её - её, мою самую верную и любимую женщину, ту,
которая готова была на любые унижения и  любую  боль  -  ради  меня...  ради
идиота, кретина... Ту, которая готова  была  выполнять  любое  моё  желание,
иногда лишь несмело спросив, действительно ли мне этого так  хочется...  Она
заплакала. Как  беззащитный  ребёнок  -  безнадёжно,  навзрыд.  Закрыв  лицо
руками. Это меня совершенно взбесило почему-то - может, я  просто  мстил  ей
тогда за зло, причинённое мне совершенно другой женщиной? И я её  ударил.  Я
не мог сдерживать бешенства - я бил её ещё и ещё... Я бил  её  ногами...  По
лицу... А она даже не пыталась защищаться -  она...  пыталась  целовать  мои
ноги... своими разбитыми губами... И только шептала:
   - Милый... Не надо... Не надо... Ведь всё пройдёт... Всё будет хорошо...
   - Не будет!!!- Орал я, в остервенении разбивая её лицо,  выбивая  зубы...
Она уже лежала, бессильно  протянув  ко  мне  руки  с  выбитыми  пальцами  и
рассечёнными, обвисшими губами шептала:
   - Не надо...- В глазах её застыл не ужас - в этих глазах была лишь только
смертельная тоска... Казалось, она понимала, что  сейчас  рушится  вся  наша
жизнь - и прошлая, и грядущая... Ей было плевать на себя, на своё  унижение;
она молила и руками, и губами, и  взглядом  -  всем  своим  естеством  -  до
последнего мгновения... Пока взгляд её не стал угасать... Она лежала на полу
с открытыми глазами, которые уже ничего не видели и ничего не выражали...  И
тут мне стало страшно. 'Боже... Что ты сделал?'- пронеслось в голове. Поздно
пронеслось...
   ...Когда  карета  скорой  увозила  её,  было  уже  совсем  светло.  Врач,
недоверчиво выслушав мой насквозь лживый рассказ о том, как я, прийдя  утром
домой, застал её в таком виде, с такой силой хлопнул  дверцей,  что  оторвал
ручку  и  стекло  упало  куда-то  внутрь...  Я  был   совершенно   разбит...
Обескуражен... 'Сволочь...- Думал я.- Какая же  ты  сволочь...  Что  же  ты,
сволочь, сделал? О чём ты, кретин,  думал?'-  Но  никакие  самобичевания  не
могли заглушить мысль, которая,  повторяясь,  всё  громче  и  громче,  Роком
стучала в голове: 'Пока кто-то из вас не сделает  шаг  к  разрушению  вашего
союза!'... 'Проклятие Раффы...'- Вдруг  с  ужасом  вспомнил  я,  поняв,  что
именно я, только что, своими руками, сам всё разрушил... Впервые  в  сложной
ситуации я не искал её разрешения - я  разрушал.  Наш  брак,  нашу  семью  -
своими собственными руками. Я лгал - пряча глаза. Я упорно лгал  -  женщине,
которая  любила  меня  настолько,  что  готова  была  простить   любые   мои
похождения, даже не выслушав ничего о них... И - Боже... Что я за это с  ней
сделал... 'Пока кто-то из вас не сделает шаг к  разрушению  вашего  союза!'-
Ещё громче простучало в голове... Я _всё_ для этого сделал. Не один шаг.  Не
два. Я сделал всё, что мог. Что могло быть больше?
   ...В ужасе я сбежал из нашего дома. Я искал цыганку -  повсюду,  где  она
могла бы быть. Её нигде не было. Я спрашивал, не  видел  ли  её  кто  -  все
недоумённо пожимали плечами. 'А какая она?'- спрашивали некоторые. 'Такая...
Красивая... Очень... Стройная... В платье на голое тело... И  в  чулочках...
Когда она идёт - платье развевается... Когда дует ветер или  она  танцует  -
платье открывает её всю...'- Полумечтательно рассказывал  я.  'Хм...  А  ты,
случаем, парень, не того? Не болен?'- Осторожно предполагал иной собеседник.
Другие - просто со снисходительной улыбкой молча уходили прочь -  'от  греха
подальше'. 'Маньяк, что ли?'- Нередко слышал я в отдалении.  Наконец  кто-то
вызвал 'бригаду' и меня  скрутили.  Чуткий  врач  внимательно  выслушал  всю
историю и вдруг спросил:
   - А тебе это, парень, часом не приснилось?
   - Может, и приснилось...- Понуро ответил я.
   ...В больнице меня продержали несколько месяцев. Потом, поскольку никаких
отклонений, кроме рассказанной мною в начале  сексуальной  истории,  в  моей
психике не нашли, меня выпустили.
   - Не будешь больше искать цыганку?- С улыбкой спросил меня врач.
   - Не-а...- Вынуждено улыбнулся я. Хотя совсем не был в этом уверен...
   - Неужто и вправду приснилось?- Осторожно поинтересовался он.
   - Похоже...- Со вздохом 'согласился'  я,  хотя,  разумеется,  по-прежнему
считал это былью...
   ...Алёна была жива. Я не смел показываться у неё, но  от  людей  выведал,
что, кроме сотрясения мозга, приковавшего её к постели на два месяца, у  неё
было повреждений достаточно, чтобы хирурги работали весь  день...  Только  к
вечеру они закончили. Они восстановили всё - кроме выбитых зубов и... нашего
ребёнка. Он появился на свет синим и не задышал. 'Никогда такого не  видел,-
передали мне слова врача.- Похоже, что он умер в утробе ещё до начала  родов
- от шока, что ли... Если бы просто  начались  преждевременные  роды  -  она
родила бы шестимесячного, но такого бы не было...'- Я мог  только  удручённо
молчать. Рассказывающие сочувствовали:
   - Представляете, как он  страдает...  Представьте  -  приходишь  домой  и
видишь такое...- Они не знали правды. Они не знали ни частицы правды.  Иначе
они бы меня просто возненавидели...
   * * *
   ...Рассказчик, облизав пересохшие губы, в очередной раз замолчал.  Только
отчуждение на этот раз окружало его. Боцман, который раньше побаивался, чтоб
механик  не  свалился  вдруг  за  борт,  теперь,  отвернувшись  от  него,  с
безразличным видом посасывал трубку. 'А может, и лучше  оно  было  бы,  кабы
кинулся...'- Говорил его взгляд. Женщины со смешанным  с  недоверием  ужасом
поглядывали на рассказчика: 'и чего ж тебе,  дурню,  не  хватало?'-  Как  бы
недоумевали они. Пожилая матрона гордо  обводила  всех  взглядом,  будто  бы
торжествуя: 'Вот видите! Что я вам говорила!'... Всем было жутко.  Некоторым
- страшно.  Но  от  рассказчика  по-прежнему  никто  не  отходил  -  видимо,
любопытство пересиливало страх и отвращение...
   - ...Я не смог подойти к ней.- Видимо, уже привыкнув к  подобной  реакции
окружающих, продолжил он.- Не посмел. Она однажды прошла мимо меня по улице,
ничего вокруг не видя... И не видя меня... Она стала совершенно безразличной
к этой жизни. И - ко всему, что происходит вокруг. Она, казалось, ничего  не
ела - только с безразличным видом механически жевала  что-то  иногда,  когда
кто-то из окружающих заставлял её поесть... Вскоре она умерла. Отчего  -  не
знаю. Врачи сказали, что умерла от истощения. Все говорили, что  умерла  'от
горя'. Она умирала долго. Взгляд её был ясным, но - отсутствующим.  Говорят,
что перед смертью лицо её уже не было  таким  серым  -  оно  с  каждым  днём
становилось всё светлее и светлее... Под конец она вся стала такая  светлая,
что  её  побаивались:  'Святая...'-  шёпотом  говорили  бабки  и  крестились
вослед...
   * * *
   ...Я не был на похоронах. Не смог. Я  не  смел  глядеть  в  глаза  людям,
которые её знали. Я боялся, что эти глаза меня сожгут, уничтожат,  превратят
в прах, в пепел... Ночь я провёл на её могиле. К утру уснул. Я видел ужасный
сон... Я лежал на земле, а на меня сверху обрушивался тяжкий молот... Он мог
раздавить, размозжить меня - но я успевал увернуться всякий  раз,  когда  он
вминал землю на локоть там, где только что был я... Несколько  раз  он  меня
задел - и я, окровавленный, уже не мог от него увернуться. Тогда  мне  стало
всё равно... Я решил лежать  и  ждать  смерти.  Но...  Молот  вдруг  куда-то
пропал. А в небе появились осуждающие глаза... Это были её глаза...  Но  они
уже не осуждали меня, нет... Они глядели  сквозь  меня,  как  сквозь  пустое
место... Они приближались, приближались... Медленно...  И  -  прошли  сквозь
меня, не затронув и не заметив. Это был не пустой взгляд -  в  нём  светился
какой-то высший смысл, недоступный моему пониманию... Я в ужасе проснулся. С
трудом понял, где я. Потом долго стоял на коленях и молился  -  за  неё.  Не
знаю, зачем. Не думаю, что я мог что-то этим изменить...  Наверное,  с  этих
пор я уже не мог изменить  вообще  что-либо...-  ...Механик  снова  отвинтил
крышку фляги и сделал несколько глотков. От него уже  изрядно  пахло  ромом.
Слушатели удручённо молчали.
   - ...Я не мог обходиться без женщин - я был молод и физически  здоров,  и
долго воздерживаться мне было сложно...- Закручивая флягу, продолжил он.- Но
о том, чтобы вернуться в наш бывший круг, не могло быть и речи: для меня  он
попросту не существовал. Я... не мог представить  себе,  как  эти  обманутые
люди будут всю жизнь сочувствовать мне... Сочувствовать убийце... Я  не  мог
вернуться и в университет - по той же причине... Я пытался найти работу -  и
находил её. На один день. Потом,  пристально  глядя  на  меня  и,  казалось,
понимая что-то, меня увольняли. Я пытался найти женщину - и находил  её.  На
один день. Утром, пристально поглядев на  меня,  она  вдруг  просила  забыть
дорогу в её дом и никогда больше не  встречаться  с  ней  на  улице...  Люди
боялись меня... Мне казалось, что  на  второй  день  каждый  из  них  просто
начинал понимать, что у меня за плечами... Мне казалось,  что  каждый,  едва
лишь успев как следует рассмотреть меня, узнавал правду. И  мне  становилось
страшно... Я жил, как загнанный волк. Поселившись на берегу моря, я  начинал
строить хижину. На другой день налетевший ураган  сравнял  всё  с  землёй...
Всё, что я делал, всё, чего я мог достичь  и  что  я  мог  создать  -  могло
существовать только один день. Не больше. Я думал, что люди просто  узнавали
обо мне от других и старались от меня избавиться - и я задался целью  уехать
за океан. Я пытался скопить денег - но не мог. Деньги не держались  у  меня:
то их уносили карманники, то - грабители, то я сам пропивал  их  в  портовом
кабаке... Наконец мне повезло: на этом корабле  заболел  механик.  Я  пришёл
проситься - и меня взяли. Так бывало всегда. Я со  страхом  ждал  следующего
дня - на следующий день меня должны были  выгнать.  Так  тоже  было  всегда.
Но... утром мы вышли в море.- Парень нагнулся и безучастно поглядел  к  себе
под ноги.- Теперь вы понимаете, почему капитан  меня  ненавидит...-  Наконец
вздохнул он.- Он должен был меня выгнать ещё бог  весть,  когда...  И  -  не
имеет такой возможности. Пока мы не достигнем берега. А это  будет  ох,  как
нескоро... Он это понимает... И от этого бесится... Чтоооооо!!!!????-  Вдруг
дико вскричал рассказчик и глаза его зло засверкали:
   - Монах!...- Парень выдохнул это слово одним махом, будто бы влив в  него
всю накопившуюся за эти годы ненависть.- Ну, погоди же...- И он,  сорвавшись
с места,  пьяными  шагами  двинул  вдоль  борта.  Нам  показалось,  что  там
действительно мелькнула какая-то тень.  Это  действительно  было  похоже  на
уходящего на бак старика в плаще с капюшоном. Только шёл он как-то странно -
неторопливо, не спеша - но, в то же время, перемещаясь слишком  быстро...  Я
бы сказал - непропорционально быстро... Судя по  движениям  его  фигуры,  он
сделал никак не более десяти совсем небольших  шагов,  но  переместился  при
этом почти до капитанского мостика - а это почти пятьдесят метров...  Парень
нёсся за ним, вложив в этот бросок всю силу своего негодования - но никак не
мог его догнать. Наконец,  добежав  до  бака  и  продолжая,  видимо,  видеть
впереди монаха, он ринулся в море... Что-то глухо ударило о борт,  прошумело
вдоль ватерлинии... ударилось о винт... На секунду натужно взвыли  машины...
Судно дёрнулось, покачнулось, что-то скрежетнуло в машинном отделении, и всё
снова стихло - только шелест воды за кормой да ровный гул машин...
   - Слава Богу - винт, кажись, выдержал...- Вынув трубку изо рта и тревожно
прислуживаясь к шуму машин, произнёс боцман.
   - Не факт...- Возразил старый матрос.- Надо бы застопориться да  оглядеть
- не оказалось бы трещин...- Боцман согласился:
   - Утром посмотрим.  Чья  вахта  будет?-  Про  механика  никто  ничего  не
говорил. Удручённые слушатели начали потихоньку расходиться. Вскоре у  борта
остался  только  один  старик...  В  плаще...  С  капюшоном...  'Монах?!!!'-
Изумлению  моему  не  было  предела.  Почему-то  мне   захотелось   убежать.
Спрятаться в кубрике. Закрыться. И никого не  впускать.  Я  не  успел  этого
сделать. Меня остановил спокойный голос монаха:
   - Пожалуй, так будет проще для него... Он оказался слишком слаб для пути,
который сам выбрал... А жаль... Они так хорошо смотрелись  вдвоём...  И  мне
так хотелось посмотреть на их детей...- Тихо проговорил он.- Что ж -  и  мне
будет урок. Ещё один. Ещё одна ступень понимания...- Вздохнул старик.
   - Вам хотелось посмотреть на их  детей...-  Задумчиво  глядя  на  него  и
понемногу смелея, повторил я.- А не почему бы не завести собственных?
   - В своё время я это сделал... Вздохнул старик. Да только это не принесло
мне счастья...
   - Почему?
   - Не знаю... Видимо, я совершил тяжкий грех, убив любовь...
   - Убив любовь? Что это значит?
   - Я  влюблялся  в  детстве  неоднократно...-  Пожевав  губами,  задумчиво
произнёс старец.- И всякий раз неизбежно испытывал разочарования, убедившись
в 'приземлённых' чувствах и понятиях 'объекта любви'... И, тем  не  менее  -
спустя некоторое время,  опять  восторженно  влюблялся...  Казалось,  судьба
хотела отучить меня  восторгаться,  отучить  влюбляться,  отучить  любить...
Наконец я встретил девушку... которая была чиста, как снег зимой... В  своих
помыслах, взглядах, принципах... она была чище, выше  меня...  А  я  впервые
вдруг чётко осознал, что она для меня  просто  недосягаема...  В  частности,
после того, что ей обо мне наговорили... И тогда я испугался. Я отказался от
любви. Я убил её в себе, уничтожил - не дав родиться. Я просто  понял,  что,
дав ей окрепнуть, я навсегда стану её рабом. Я потеряю рассудок. Но -  я  не
смогу сделать эту девушку счастливой - в сравнении  с  ней,  с  красотой  её
души, теперь уже мои взгляды и помыслы казались  мне  приземлёнными...  И  я
оставил её. Я написал ей письмо - признание в любви. В прошедшем времени.  Я
подарил ей свои лучшие, самые дорогие мне книги о Любви... И я просил её  не
вспоминать  об  этом  -  никогда.  'Прости,  но...  для  меня   ты   слишком
неземная...' - эта фраза была ключевой в том письме... Я  понимал,  что  она
для меня недосягаема и пытался убить в  себе  любовь  к  ней...  Иногда  мне
казалось, что мне это удалось... А  порой...  Я  до  сих  пор  сомневаюсь  в
этом...
   - И... чем это кончилось?
   - А это не кончилось...- Вздохнул старик.- Потом я встретил свою  будущую
жену. Мне казалось, что я любил её... Я  всю  жизнь  боялся,  что  она  меня
бросит. Я уговаривал её рожать детей - втайне надеясь, что дети заставят  её
оставаться со мной... Глупец... Зачем мне это было надо? Дети выросли - и  я
понял, что я чужой среди них. Чужой в своей  семье.  Я  никому  не  был  там
интересен, никому не был нужен. Они  презирали  меня  -  не  знаю,  за  что.
Забывая о том, что едят мой хлеб... я же не смел  и  заикнуться  об  этом...
Жена не работала ни одного дня с  момента  рождения  первого  ребёнка  -  но
относилась ко мне примерно так же: как к  неизбежному  злу,  сопровождавшему
поток поступающих денег. И - в глубине души презирала меня... За что?  Я  не
знаю... Я встречал женщин, которым я нравился - а они нравились мне...  и  я
радовался, когда они находили, наконец, свою вторую половину... Я  радовался
за них - несмотря на то, что при  этом  мы  с  ними  всегда  расставались...
Многих из них я потом забыл - как тех, в ком  разочаровывался  в  юношестве,
так и тех, за кого радовался в зрелые годы... Но  ту,  любовь  к  которой  я
сознательно убил - я не могу забыть до сих пор... И - почему-то уверен,  что
она страдает... Что её душа также не смогла найти покоя в  этой  жизни...  И
всё чаще я задумываюсь: как знать - может,  это  презрение  ко  мне  и  было
платой за то  убийство?  Убийство  любви...  Это  презрение  заставило  меня
покинуть свой дом, как только выросли дети, как только они  почти  перестали
нуждаться в моих деньгах.  Я  бросил  всё,  ибо  не  мог  уже  больше  этого
выносить, и отправился странствовать... В  пути  я  многое  познал,  многому
научился. Я всегда был один. Нельзя сказать, что я был  обременён  нехваткой
средств - моя предшествующая деятельность позволяла мне теперь жить лишь  на
проценты, набегавшие на моих счетах... Перебираясь на  новое  место,  я  мог
купить себе жильё и осесть там на  время,  затем  -  продать  и  отправиться
дальше... Собственно, так я обычно и делал. Встретив Алёну, я поселил  её  у
себя - ибо она напоминала мне ту, единственную... Когда же  она  нашла  свою
любовь - я снова, как и прежде, кинулся, как мальчишка, 'помогать' ей,  хотя
давно уже был отягощён знаниями и убелён сединами... Хотя никто меня об этом
и не просил... В результате я, по сути, убил её - живую копию моей юношеской
мечты... Которая до  сих  пор,  быть  может,  живёт  где-то,  проклиная  мою
глупость... А я получил очередной урок в этой жизни...-  И  монах  замолчал,
медленно перебирая чётки.
   - Скажите...- Осмелился спросить я,- а почему всё закончилось именно так?
Ведь покровительство Раффы...  Должно  было  защищать  их  от  всех  внешних
воздействий?
   - А оно и защищало... От всего, что было сильнее их... от всего, чему они
не могли противостоять... От случайных ударов судьбы - от Хаоса...
   - Так в чём же дело?
   - Если бы он  слушал  меня  чуть  более  внимательно,-  спокойно  заметил
старик,- то знал бы,  что  никто,  кроме  него  самого,  не  может  оградить
человека от происков Диа...
   - А... кто такой этот Диа?- Заинтересовался я.
   - Искуситель.- Немного пожевав губами, ответил старик.- Он может  сделать
с человеком всё, что угодно; но - лишь играя  на  его  пороках  -  совращая,
искушая... Проделкам Диа подвластны сластолюбцы,  чревоугодники,  себялюбцы,
сребролюбцы... и прочая погрязшая  в  пороках  братия...  Человеку,  который
может быть выше своих слабостей; тому, кто служит любой  -  лишь  бы  только
чистой да высокой - цели - Диа не может толком навредить.
   - Почему?
   - Не имеет возможности. Не умеет. Не вправе.- Ухмыльнулся старик.- Таковы
правила игры. Он умеет только искушать. Тех, кто поддаётся на искушения.
   - Так, значит, цыганка...
   - Конечно...- Вздохнул  монах.-  Он  просто  раздавил  этого  мальчика...
Который, к сожалению, так и не вырос... И, что обидно  -  так  ничего  и  не
понял... Ну, ладно - мне пора...- Вздохнув,  засобирался  старик.-  Мне  ещё
предстоит осознать... преподанный мне... урок...-  И  он  неторопливо  пошёл
прочь, снова слишком быстро исчезнув за горизонтом...
 
   C' Anrie Bertien, 1998-1999, All rights reserved.
   По всем вопросам издания и/или  соблюдения  авторских  прав  обращайтесь,
pls,   по    e-mail:    Anrie.Bertien@usa.net,    Anrie.Bertien@ukraine.com,
Credo@mail.ru.
   Примечания:
   1. Данный текст соответствует первой редакции.
   2. Все описанные в данном тексте  события  являются  авторским  вымыслом.
Всякое возможное  сходство  с  реальными  лицами  и/или  событиями  является
случайным и непреднамеренным, никакой ответственности за это автор не несёт.
   3. Автор не принимает на себя никакой ответственности за  несовместимость
формата текста с Вашими редакторами, принтерами и проч., и проч..
   4.  Вы  можете  свободно  копировать  данный  текст,  распечатывать   его
содержимое любым способом, переплетать распечатанный текст  или  выбрасывать
его в корзину для мусора; Вы можете дарить его знакомым и любимым или вообще
делать с ним всё, что Вам будет угодно, пока это не  связано  с  извлечением
прибыли. Если же Вы намерены получить какую-либо прибыль  -  Вам  необходимо
согласовать этот вопрос с автором.
   5. Категорически запрещается вносить какие-либо  изменения  в  текст  или
распространять его фрагменты (а не  текст  целиком).  В  случае  цитирования
данного текста прямая или косвенная, но - однозначная  ссылка  на  Copyright
обязательна. При этом цитируемый фрагмент не  должен  нести  иной  смысловой
нагрузки, чем в контексте произведения.
   6. В случае  обнаружения  в  тексте  Л_Ю_Б_Ы_Х  ошибок  Вы  имеете  право
сообщить об этом автору, при этом скопировав в своём письме  абзац  целиком.
Это же касается случаев, когда  Вы  наберётесь  смелости  предложить  автору
новую (более удачную) редакцию какого-либо фрагмента. :)
   7. Автор будет благодарен за любые (в том числе  критические)  отклики  и
замечания, за предложения о публикации, издательстве и проч..
   8.  Автор  искренне  надеется,   что   не   будет   получать   пустых   и
бессодержательных писем - вне зависимости от того, выражают они восторг  или
негодование (или вообще ничего не выражают).
   9. Автор благодарен:
   - Всевышнему - за идею и вдохновение. :)
   - Всем, кто нашёл в тексте интересные ему места - за внимание.
   - Тем, кто не нашёл таких мест - за проявленный интерес.
   И, наконец - низкий поклон всем тем, чьи дела, поступки, мысли и чувства,
творения и судьбы, жизнь или смерть послужили исходным материалом.
   Sincerely yours,
   Anrie Bertien.