Ивлин Во.
Рассказы

Дом англичанина
Любовь среди руин
Тактические занятия
Коротенький отпуск мистера Лавдэя
Морское путешествие (письма дочки богатых родителей)
Званый вечер у Беллы Флис
Тактические учения


   Ивлин Во.
   Дом англичанина

---------------------------------------------------------------
   Перевод Р. Облонской
   OCR: Максим Бычков
---------------------------------------------------------------


        1

     Мистер Беверли Меткаф постучал по барометру, висящему в коридоре,  и  с
удовлетворением отметил, что за ночь он упал на несколько делений. Вообще-то
мистер Меткаф любил солнце, но был уверен, что  истинному  сельскому  жителю
полагается неизменно желать дождя. Что  такое  истинный  сельский  житель  и
каковы его отличительные черты - это мистер Меткаф изучил досконально.  Будь
у  него  склонность  водить  пером  по   бумаге   и   родись   он   лет   на
двадцать-тридцать раньше, он бы составил из этих своих наблюдений  небольшую
книжечку. Истинный сельский житель по воскресеньям ходит в темном костюме, а
не в спортивном, не то что попрыгунчик-горожанин;  он  человек  прижимистый,
любит покупать по дешевке и из кожи вон лезет, лишь бы выгадать лишний грош;
вроде  бы  недоверчивый  и  осторожный,  он   легко   соблазняется   всякими
техническими новинками; он добродушен, но не  гостеприимен;  стоя  у  своего
забора, готов часами сплетничать с прохожим, но неохотно пускает в дом  даже
самого близкого друга... Эти и сотни других черточек мистер Меткаф  подметил
и решил им подражать.
     "Вот-вот, дождя-то нам и надо", - сказал он про себя,  потом  растворил
дверь и вышел в благоухающий утренний сад. Безоблачное небо ничего подобного
не обещало.
     Мимо прошел садовник, толкая перед собой водовозную тележку.
     - Доброе утро, Боггит. Барометр, слава богу, упал.
     - Угу.
     - Значит, дождь будет.
     - Не.
     - Барометр очень низко стоит.
     - Ага.
     - Жаль тратить время на поливку.
     - Не то все сгорит.
     - Раз дождь, не сгорит.
     - А его не будет, дождя-то. В наших местах только и льет,  когда  во-он
дотуда видно.
     - Докуда это - дотуда?
     - А вон. Как дождь собирается, всегда Пиберскую колокольню видать.
     Мистер Меткаф отнесся к этому утверждению весьма серьезно.
     - Старики, они кой в чем больше ученых смыслят, - часто повторял  он  и
напускал на себя этакий покровительственный вид.
     Садовник Боггит вовсе не был стар и смыслил очень мало: семена, которые
он сеял, всходили  редко;  всякий  раз,  как  ему  позволяли  взять  в  руки
прививочный нож, казалось,  будто  по  саду  пронесся  ураган;  честолюбивые
замыслы по части  садоводства  были  у  него  очень  скромные  -  он  мечтал
вырастить такую огромную тыкву, каких никто и не видывал; но  мистер  Меткаф
относился к нему с простодушным почтением, точно  крестьянин  к  священнику.
Ибо мистер Меткаф лишь совсем недавно уверовал в деревню и,  как  полагается
новообращенному, свято  чтил  земледелие,  деревенский  общественный  уклад,
язык, деревенские забавы и развлечения, самый облик деревни -  как  сверкает
она сейчас в лучах нежаркого майского солнца, и  плодовые  деревья  стоят  в
цвету, и каштан в пышном зеленом уборе, и на ясене распускаются почки;  чтил
здешние звуки и запахи - крики  мистера  Уэстмейкота,  выгоняющего  на  заре
своих коров, запах влажной земли, и Боггита, который неуклюже  плещет  водой
на желтофиоль; мистер Меткаф чтил самую суть деревенской жизни (вернее,  то,
что полагал ее сутью), пронизывающую все вокруг; чтил свое  сердце,  которое
трепетало заодно с этой живой, трепетной сутью, ибо разве сам он не  частица
всего этого - он, истинный сельский житель, землевладелец?
     Сказать по правде, земли-то у него было кот наплакал, но вот сейчас  он
стоял перед домом, глядел на безмятежную долину, расстилающуюся перед ним, и
поздравлял себя, что не поддался на уговоры Агентов по продаже  недвижимости
и не взвалил на свои плечи миллион всевозможных забот,  которых  потребовали
бы владения более обширные. У него около семи акров земли, пожалуй, как  раз
столько, сколько надо; сюда входит парк при доме и выгон; можно было  купить
еще и шестьдесят акров пахотной земли, и день-другой возможность эта кружила
ему голову. Он, разумеется, вполне мог бы себе это  позволить,  но,  на  его
взгляд, противоестественно и прямо-таки грешно помещать капитал  так,  чтобы
получать всего два процента  прибыли.  Ему  требовалось  мирное  жилище  для
спокойной жизни, а не имение, как у лорда Брейкхерста, чьи угодья  примыкают
к его собственным: лишь низкая, идущая по  канаве  изгородь  в  сотню  ярдов
длиной отделяет его выгон от  одного  из  выпасов  лорда,  а  ведь  у  лорда
Брейкхерста, на которого каждый день  обрушиваются  заботы  о  его  огромных
владениях, нет ни мира, ни покоя, одно беспокойство. Нет, толково  выбранные
семь акров - это именно то, что нужно, и уж конечно, мистер Меткаф выбрал  с
толком.  Агент  говорил  чистую  правду:  Мачмэлкок   на   редкость   хорошо
сохранился, чуть ли не лучше всех  остальных  уголков  Котсуолдской  округи.
Именно о таком уголке Меткаф мечтал долгие годы,  пока  торговал  хлопком  в
Александрии.
     Теперешний  его  дом  многим  поколениям  известен  был  под   странным
названием "Хандра", а предшественник  мистера  Меткафа  переименовал  его  в
"Поместье Мачмэлкок". Новое название очень ему шло. То был "горделивый дом в
георгианском стиле, сложенный  из  светлого  местного  камня;  четыре  общих
комнаты,  шесть  спален  и  гардеробных  -  все  отмеченные  печатью  своего
времени". К огорчению мистера Меткафа,  жители  деревни  нипочем  не  желали
называть его обиталище "поместьем". Боггит всегда говорил,  что  работает  в
"Хандре", но ведь новое название придумали еще  до  мистера  Меткафа,  и  на
почтовой бумаге  оно  выглядело  очень  неплохо.  Слово  "поместье"  как  бы
возвышало его владельца над прочими местными жителями, хотя  на  самом  деле
превосходство это отнюдь не было бесспорным.
     Лорд  Брейкхерст,  разумеется,  занимал  в  этих  краях  совсем  особое
положение, он ведь был глава судебной и исполнительной власти графства,  ему
принадлежали земли в пятидесяти  приходах.  И  леди  Брейкхерст  не  нанесла
визита миссис Меткаф: особе ее круга уже не обязательно заезжать и оставлять
визитную карточку, но имелись по соседству два семейства из  того  круга,  в
котором обычай наносить визиты  еще  не  потерял  своего  значения,  и  одно
семейство середка на половинку, не  считая  приходского  священника  -  этот
разговаривал как настоящий простолюдин и в проповедях своих обличал богачей.
Два  нетитулованных,  но  благородных  землевладельца,  что  соперничали   с
мистером Меткафом, были леди Пибери и полковник Ходж, оба, на взгляд здешних
жителей, люди пришлые, но все-таки поселились  они  в  этих  местах  лет  на
двадцать раньше мистера Меткафа.
     Леди Пибери жила в "Имении Мачмэлкок" - крыша ее дома не сегодня-завтра
скроется за густой летней листвой, но сейчас она еще  видна  по  ту  сторону
долины, среди распускающихся лип.  От  владений  мистера  Меткафа  ее  земли
отделяет выпас в четыре  акра;  там  пасется  упитанное  стадо  Уэстмейкота,
украшает ландшафт и служит противовесом ее цветникам, в великолепии  которых
чувствуется что-то от роскоши богатых городских предместий. Она вдова и, как
и  мистер  Меткаф,  приехала  в  Мачмэлкок   из   дальних   краев.   Женщина
состоятельная,   добрая,   скуповатая,   она   прилежно   читала   всяческую
беллетристику, держала множество  скотч-терьеров  и  пять  степенных  старых
служанок, еле волочивших ноги.
     Полковник Ходж жил в "Усадьбе", в большом доме с красивой остроконечной
крышей, расположенном в самой  деревне,  и  парк  его  одной  стороной  тоже
примыкал к лугу Уэстмейкота. Полковник был человек не денежный, но  он  живо
участвовал в делах Британского легиона и организации бойскаутов;  он  принял
приглашение мистера Меткафа к обеду, но в  семейном  кругу  называл  его  не
иначе, как "хлопковый саиб".
     Еще одни соседи,  Хорнбимы  со  Старой  Мельницы,  занимали  в  местном
обществе положение ясное и недвусмысленное.  Эта  бездетная  немолодая  чета
посвятила  себя  художественным   ремеслам.   Мистер   Хорнбим-старший   был
обыкновенный гончар в Стаффордшире и сам торговал своими изделиями;  помогал
он своим родичам неохотно и довольно скудно, но эти деньги, которые  они  не
зарабатывали своим трудом, а получали от  него  каждые  три  месяца  в  виде
чеков, обеспечили им вполне  определенное  место  в  верхнем  слое  здешнего
общества. Миссис Хорнбим усердно посещала церковь, а ее  супруг  был  мастер
выращивать ароматические травы и овощи. Короче говоря, устрой они  на  месте
своего огорода теннисный корт да обзаведись мистер Хорнбим  фраком,  соседи,
безусловно, прицяли бы их как равных. Во время первых  послевоенных  выборов
миссис Хорнбим побывала у всех арендаторов, до кого можно было добраться  на
велосипеде, но Дамского кружка она сторонилась и, по мнению леди Пибери,  не
сумела себя поставить. Мистер Меткаф  считал  мистера  Хорнбима  богемой,  а
мистер Хорнбим мистера  Меткафафцлистером.  Полковник  Ходж  довольно  давно
поссорился с Хорнбимами  из-за  своего  эрдель-терьера  и,  из  года  в  год
встречаясь с ними по нескольку раз на дню, не желал их замечать.
     Обитателям крытых черепицей  скромных  домиков  деревни  от  всех  этих
чужаков была немалая польза.  Иностранцы,  изумленные  ценами  в  лондонских
ресторанах и великолепием  более  доступных  им  герцогских  дворцов,  часто
поражались богатству Англии. Однако о том, как она богата на самом деле,  им
никто  никогда  не  рассказывал.  А  как  раз  в  таких-то  деревушках,  как
Мачмэлкок, и впитываются  вновь  в  родную  почву  огромные  богатства,  что
стекаются в Англию со всей империи. У  здешних  жителей  был  свой  памятник
павшим воинам  и  свой  клуб.  Когда  в  стропилах  здешней  церкви  завелся
жук-точильщик, они  не  постеснялись  расходами,  чтобы  его  уничтожить;  у
здешних  бойскаутов  была  походная  палатка  и  серебряные  горны;   сестра
милосердия разъезжала по округе в собственной машине; на Рождество для детей
устраивались бесконечные елки  и  праздники  и  всем  арендаторам  корзинами
присылали всякие яства; если кто-нибудь из местных жителей заболевал, его  с
избытком снабжали портвейном,  и  бульоном,  и  виноградом,  и  билетами  на
поездку к морю;  по  вечерам  мужчины  возвращались  с  работы,  нагруженные
покупками, и круглый год у них в теплицах не переводились овощи. Приходскому
священнику никак не удавалось пробудить в них интерес к Клубу левой книги.
     - "Господь нам эту землю дал, чтоб всю ее любить, но каждому лишь малый
край дано в душе  вместить"  <Начальные  строки  стихотворения  Р.  Киплинга
"Сассекс".>, - сказал мистер Меткаф, смутно вспоминая строки  из  календаря,
который висел у него в кабинете в Александрии.
     От нечего делать он сунул  нос  в  гараж  -  там  его  шофер  задумчиво
склонился над аккумулятором. Потом заглянул еще в одну надворную постройку -
и убедился, что за ночь с газонокосилкой ничего не случилось. Приостановился
в огороде - отщипнул цветки у недавно посаженной  черной  смородины:  в  это
лето ей еще не следовало плодоносить. - И вот обход закончен - и  Меткаф  не
спеша отправился домой завтракать.
     Жена уже сидела за столом.
     - Я все обошел, - сказал он.
     - Хорошо, дорогой.
     - Все идет прекрасно.
     - Хорошо, дорогой.
     - Только вот Пиберскую колокольню не видно.
     - Боже милостивый, да на что тебе колокольня, Беверли?
     - Если ее видно, значит будет дождь.
     - Ну что за чепуха. Опять ты наслушался этого Боггита.
     Она встала и оставила его читать газеты. Ей  надо  было  потолковать  с
кухаркой. Уж очень много времени в Англии отнимают слуги;  и  она  с  тоской
вспомнила  одетых  в  белое  проворных  слуг-берберов,  которые  шлепали  по
выложенным плиткой прохладным полам их дома в Александрии.
     Мистер Меткаф позавтракал и с трубкой и  газетами  удалился  к  себе  в
кабинет. "Газетт" вышла сегодня утром. Истинный сельский житель первым делом
всегда читает свой "местный листок", и поэтому, прежде чем открыть  "Тайме",
мистер Меткаф терпеливо продирался через колонки, посвященные делам Дамского
кружка,  и  через  отчеты  о  заседании  Совета  по  устройству  в   ремонту
канализации.
     Так безоблачно начался этот день гнева!

        2

     Около  одиннадцати  мистер  Меткаф  отложил  кроссворд  в  сторону.   В
прихожей, подле двери, ведущей в  огород,  он  держал  всевозможные  садовые
инструменты особого образца: специально предназначенные для  людей  пожилых.
Он выбрал тот, что был совсем недавно прислан, не спеша вышел на солнышко  и
стал расправляться с подорожником на  лужайке  перед  домом.  У  инструмента
этого был красиво обшитый  кожей  черенок,  плетеная  рукоятка  и  на  конце
лопаточка нержавеющей стали; работать им было  одно  удовольствие,  и  почти
безо всяких усилий мистер Меткаф скоро уже изрыл  довольно  большой  участок
маленькими аккуратными ямками.
     Он остановился и крикнул в сторону дома;
     - Софи, Софи, выйди посмотри, что я сделал.
     Наверху в окне показалась голова жены.
     - Очень мило, дорогой, - сказала она.
     Ободренный Меткаф вновь принялся за дело. Но тут  же  окликнул  идущего
мимо Боггита.
     - Отличная штука этот инструмент, Боггит.
     - Угу.
     - Как по-вашему, в эти ямки стоит что-нибудь посеять?
     - Не.
     - Думаете, трава все заглушит?
     - Не. Подорожник опять вырастет.
     - Думаете, я не уничтожил корни?
     - Не. У них так вот макушки пообрубаешь, а корни  только  пуще  в  рост
пойдут.
     - Что ж тогда делать?
     - А подорожник, его никакие одолеешь. Он все одно опять вырастет.
     И Боггит пошел своей дорогой. А мистер Меткаф с  внезапным  отвращением
взглянул на свою новую игрушку, досадливо приткнул ее к солнечным  часам  и,
сунув руки в карманы, уставился вдаль, на другую  сторону  долины.  Даже  на
таком расстоянии ярко-фиолетовая клумба леди Пибери резала глаз,  она  никак
не сочеталась с окружающим ландшафтом. Потом взгляд Меткафа скользнул  вниз,
и на лугу, среди коров Уэстмейкота, он заметил незнакомые фигуры  и  стал  с
любопытством вглядываться.
     Какие-то  двое  -  молодые  люди  в   темных   городских   костюмах   -
сосредоточенно занимались чем-то непонятным. С бумагами в руках, поминутно в
них заглядывая, они расхаживали большими шагами по лугу, словно бы  измеряли
его, присаживались на корточки, словно бы  на  глазок  прикидывали  уровень,
тыкали пальцем в воздух, в землю, в сторону горизонта.
     - Боггит, - встревоженно позвал мистер Меткаф, - подите-ка сюда.
     - Угу.
     - Видите тех двоих на лугу мистера Уэстмейкота?
     - Не.
     - Не видите?
     - Этот луг не Уэстмейкотов. Уэстмейкот его продал.
     - Продал! Господи! Кому же?
     -  Кто  его  знает.  Приехал  какой-то  из   Лондона,   остановился   в
"Брейкхерсте". Слыхать, немалые деньги за этот луг отвалил.
     - Да на что ж он ему понадобился?
     - Кто его знает, а только вроде надумал дом себе строить.

     С_т_р_о_и_т_ь. Это чудовищное слово в Мачмэлкоке  решались  произносить
разве что шепотом. "Проект застройки", "Расчистка леса  под  строительство",
"Закладка  фундамента"  -  эти  непристойные  слова   были   вычеркнуты   из
благовоспитанного словаря  здешней  округи  и  лишь  изредка  со  смелостью,
дозволенной одним  только  антропологам,  их  применяли  к  диким  племенам,
обитающим за пределами здешнего прихода. А теперь этот ужас возник  и  среди
них, точно роковой знак чумы на домах в "Декамероне".
     Оправившись от первого  потрясения,  мистер  Меткаф  приготовился  было
действовать - мгновение поколебался: не  ринуться  ли  вниз,  бросить  вызов
врагу на его же территории, но решил  -  нет,  не  стоит,  сейчас  требуется
осмотрительность. Надо посоветоваться с леди Пибери.
     До ее дома было три четверти мили; обсаженная кустами дорога вела  мимо
ворот, через которые можно было пройти на луг Уэстмейкота; и мистеру Меткафу
уже виделось, как в скором времени на месте этих шатких  ворот  и  глубокой,
истоптанной коровами грязи появятся  кусты  золотистой  бирючины  и  красный
гравий. Над живой изгородью словно уже мелькали головы чужаков, на них  были
торжественные черные городские шляпы. Мистер Меткаф печально проехал мимо.
     Леди Пибери сидела в малой  гостиной  и  читала  роман;  с  детства  ей
внушали, что благородной даме с утра читать романы  тяжкий  грех,  и  потому
сейчас она все же чувствовала себя немножко виноватой. Она  украдкой  сунула
книгу под подушку и поднялась навстречу Меткафу.
     - А я как раз собиралась выйти, - сказала она.
     Меткафу было не до учтивости.
     - У меня ужасные новости, леди Пибери, - начал он без предисловий.
     -  О  господи!  Неужто  у  бедняги  Кратуэла  опять   недоразумения   с
бойскаутским счетом?
     - Нет. То есть да, опять не сходится на четыре пенса,  только  на  этот
раз они лишние, а это еще хуже. Но я к вам по другому делу. Под угрозой  вся
наша жизнь. На лугу Уэстмейкота собираются строить. - Коротко, но с чувством
он рассказал леди Пибери о том, что видел.
     Она слушала серьезно сумрачно. Меткаф кончил, и  в  маленькой  гостиной
воцарилась тишина; только шесть разных часов невозмутимо тикали среди обитой
кретоном мебели и горшков с азалиями.
     - Уэстмейкот поступил очень дурно, - сказала наконец леди Пибери.
     - По-моему, его нельзя осуждать.
     - А я осуждаю, мистер  Меткаф,  сурово  осуждаю.  Просто  не  могу  его
понять. И ведь казался таким приличным человеком... Я  даже  думала  сделать
его  жену  секретарем  нашего  Дамского  кружка.  Он   должен   был   прежде
посоветоваться с нами. Ведь окна моей спальни выходят  прямо  на  этот  луг.
Никогда не могла понять, почему вы сами не купили эту землю.
     Луг сдавался в аренду за три фунта восемнадцать шиллингов, а просили за
него сто семьдесят фунтов да плюс церковная десятина  и  налог  на  доход  с
недвижимости. Леди Пибери все это прекрасно знала.
     - Когда он продавался, его любой из нас мог купить,  -  довольно  резко
ответил Меткаф.
     - Он всегда шел заодно с вашим домом.
     Мистер Меткаф понял: еще немножко и она скажет,  что  это  он,  Меткаф,
поступил очень дурно, а ведь всегда казался таким приличным человеком.
     И в самом деле, мысль ее работала именно в этом направлении.
     - А знаете, вам еще сейчас не поздно его перекупить, - сказала она.
     - Нам всем грозит та же беда, - возразил  мистер  Меткаф.  -  По-моему,
надо действовать сообща. Ходж, когда прослышит про  это,  тоже  не  очень-то
обрадуется.

     Полковник Ходж прослышал и, конечно,  не  очень-то  обрадовался.  Когда
мистер Меткаф вернулся домой, тот его уже поджидал.
     - Слыхали, что натворил этот негодяй Уэстмейкот?
     - Да, - устало ответил Меткаф, - слышал.
     Беседа с леди Пибери прошла не совсем так, как он  надеялся.  Эта  дама
вовсе не жаждала действовать.
     - Продал свой луг каким-то спекулянтам-подрядчикам.
     - Да, я слышал.
     - Странное дело, а я всегда думал, что этот луг ваш.
     - Нет, не мой.
     - Он всегда шел заодно с домом.
     - Знаю, только мне он был ни к чему.
     - Ну вот, а теперь все мы попали  в  переделку.  Как  вы  думаете,  они
продадут его вам обратно?
     - Еще вопрос, хочу ли я его покупать. Они, наверно,  запросят  за  него
как за участок под застройку - семьдесят, а то и восемьдесят фунтов за акр.
     - Может, и побольше. Но, помилуйте, приятель,  неужели  не  могла.  Вот
почему приглашения рассылал и подписывал мистер  Меткаф,  но  собраться  все
должны были у нее в малой гостиной - это напоминало  совещание  министров  в
королевском дворце.
     За день леди Пибери лишь утвердилась в своем мнении,  и  оно  полностью
совпало с суждением полковника Ходжа: "Мы попали  в  беду  из-за  Меткафа  -
зачем с самого начала не купил луг, вот  пускай  теперь  и  вытаскивает  нас
всех". И хотя в присутствии Меткафа ничего  столь  решительного  сказано  не
было, он, конечно же, почувствовал общее настроение.
     Он  приехал  последним.  Леди  Пибери  встречала  своих  гостей  весьма
прохладно.
     -  Очень  мило,  что  вы  пришли.  По-моему,  в  этом  не  было  особой
необходимости, но мистер Меткаф настаивал.  Вероятно,  он  хочет  рассказать
нам, что он намерен предпринять.
     Самому же Меткафу она только и сказала:
     - Мы сгораем от любопытства.
     - Извините, что опоздал. Ну и нахлопотался же я сегодня! Побывал у всех
здешних властей предержащих, связался со всеми обществами и сразу вам скажу:
отсюда  помощи  ждать  нечего.  Мы  даже  не  числимся  в  списках  сельских
местностей.
     - Верно, - сказал полковник Ходж. - Об этом я позаботился. Не то  нашей
недвижимости было бы полцены.
     - Списки, вот чем мы стали, - простонал мистер Хорнбим.  -  Чтобы  жить
как хочешь, надо теперь числиться в списках.
     - В общем, придется как-то самим выпутываться, -  продолжал  свою  речь
мистер Меткаф. - Я так думаю: этому молодому человеку все равно где  строить
- в нашей округе или в любой другой. Строительство еще не началось, он  пока
не связан никакими обязательствами. Мне кажется, если мы тактично  предложим
выгодные для него условия, чтобы он получил на этом кое-какую  прибыль,  он,
возможно, и согласится перепродать участок.
     -  Я  полагаю,  нам   следует   выразить   мистеру   Меткафу   глубокую
благодарность, - сказала леди Пибери.
     - Вам ничего не жаль ради общества, - сказал полковник Ходж.
     - Прибыль - рак нашей эпохи...
     - Я вполне готов взять на себя долю обязательств... - При слове  "долю"
лица у всех словно окаменели. - Предлагаю создать общий фонд, каждый  внесет
пропорционально тому количеству земли, которым он сейчас владеет.  По  моему
грубому подсчету выходит так: мистер Хорнбим - одна доля, полковник  Ходж  -
две, я - две, и наша любезная хозяйка - пять. Цифры эти  можно  уточнить,  -
прибавил он, заметив, как холодно все приняли его слова.
     - На меня не рассчитывайте, - сказал полковник Ходж.  -  Не  могу  себе
этого позволить.
     - Я тоже, - сказал мистер Хорнбим.
     Леди Пибери оказалась перед трудным выбором.  Воспитание  не  позволяло
сказать о весьма существенном обстоятельстве - что мистер Меткаф куда богаче
- воспитание да еще гордость. Луг необходимо спасти, но, если  покупать  его
сообща, ей и  вправду  неминуемо  придется  платить  большую  часть,  не  то
пострадает ее достоинство. А ведь если разобраться, тут не может  быть  двух
мнений: спасти положение - прямой долг  Меткафа.  Она  не  стала  раскрывать
карты и продолжала игру.
     - Вы человек деловой, - сказала  она,  -  и,  конечно,  понимаете,  как
неудобно совместное владение. Вы что же, предлагаете разделить  луг  или  мы
будем вместе платить аренду, десятину и налог? Это все ужасно  неудобно.  Не
знаю даже, допускается ли это по закону.
     - Вот именно. Я просто хотел заверить вас, что готов пойти навстречу. А
этот луг меня нимало не интересует, уверяю вас. Я охотно его уступлю.
     В его  словах  послышалась  угроза,  они  прозвучали  почти  невежливо.
Полковник Ходж почувствовал, что дело принимает опасный оборот.
     - А по-моему, сперва надо узнать, согласен ли  этот  малый  перепродать
луг, - вмешался он. - Тогда уж и решайте, кто из вас его возьмет.
     - Мы с большим интересом будем ждать, чем кончатся  переговоры  мистера
Меткафа, - сказала леди Пибери.
     Зря она так сказала. Уже в следующий миг она бы с радостью  взяла  свои
слова обратно. Ей  смутно  хотелось  сказать  что-то  неприятное,  отплатить
мистеру Меткафу за то, что она очутилась в неловком положении. Она совсем не
желала наживать в нем врага, а теперь он ей, конечно, враг.
     Мистер Меткаф тотчас откланялся, чуть ли не сбежал, и  весь  вечер  был
вне себя. Целых  пятнадцать  лет  он  был  президентом  Британской  торговой
палаты. Все деловые люди в Александрии чрезвычайно его уважали. Никто не мог
сказать о нем  дурного  слова,  ведь  он  безупречно  честен.  Египетским  и
левантийским купцам, которые пытались втянуть его в какие-нибудь  махинации,
он давал самый суровый отпор. Нажимать на него было бесполезно. Такова  была
его репутация в клубе, а здесь, дома, в деревне, какая-то  старуха  вздумала
застать его врасплох. Вдруг все переменилось. Он уже не тот, кому ничего  не
жаль ради общества, теперь он будет разговаривать по-другому: карты на стол,
выкладывайте, что у вас на уме, ведите себя как положено, не  то  пожалеете,
вот он теперь какой Меткаф  -  разъяренный,  свирепый,  который  и  себя  не
пощадит, лишь бы все было чисто, потопит любой корабль,  если  на  нем  есть
хоть на грош незаконного товару, Меткаф - знаменитость деловых кругов.
     - Зря она так сказала, - заметил полковник Ходж,  сидя  за  прескверным
обедом у себя дома и рассказывая обо всем жене. - Меткаф теперь  пальцем  не
шевельнет.
     - А может быть, ты сам поговоришь с этим, который купил луг? - спросила
миссис Ходж.
     - Да-а, верно... пожалуй... Знаешь, схожу-ка я прямо сейчас.
     И он пошел.
     Найти этого человека оказалось нетрудно: в "Гербе Брейкхерста"  он  был
единственным постояльцем. Хозяин  гостиницы  назвал  его  фамилию  -  мистер
Харгуд-Худ. Ходж застал его в буфете, тот сидел совсем один, потягивал виски
с содовой и усердно решал напечатанный в "Таймсе" кроссворд.
     - Здрасте, - сказал полковник. - Моя фамилия Ходж.
     - Да?
     - Вы, верно, знаете, кто я такой?
     - Извините, но...
     - Я владелец "Усадьбы". Мой парк  примыкает  к  лугу  Уэстмейкота,  это
который вы купили.
     - Так  его  зовут  Уэстмейкот?  -  сказал  Харгуд-Худ.  -  Я  не  знал.
Подробности я предоставил своему поверенному. Сказал  ему  только,  что  мне
нужно уединенное место для работы. На прошлой неделе он сообщил,  что  нашел
здесь подходящее местечко. Это и вправду  как  раз  то,  что  мне  нужно.  А
никаких имен он мне на называл.
     - Вы желали поселиться именно в этом краю?
     - Нет, нет. Но здесь очаровательно, - учтиво прибавил Худ.
     Помолчали.
     - Я хотел с вами потолковать,  -  зачем-то  сказал  полковник  Ходж.  -
Выпьем по стаканчику.
     - Благодарю.
     Опять помолчали.
     - Боюсь, здесь не очень-то здоровая местность, -  сказан  полковник.  -
Участок-то ваш в низине.
     - А мне это неважно. Мне нужно только уединение.
     - Писатель, а?
     - Нет.
     - Тогда художник?
     - Нет, нет. Меня, скорее, можно назвать ученым.
     - Понятно. Построите дом и станете приезжать на субботу-воскресенье?
     - Нет, нет, совсем наоборот. Я всю неделю буду работать здесь со своими
сотрудниками. И я строю, в сущности, не жилой дом, хотя,  конечно,  будет  и
жилая часть тоже. Раз мы окажемся с вами такими близкими соседями, вы, может
быть, хотите посмотреть проекты?..

     - ...Ничего подобного я отродясь не видал, - рассказывал на другое утро
полковник мистеру Меткафу. - Он называет это "промышленная экспериментальная
лаборатория". Две высоченные трубы, это, говорит, так полагается по  закону,
из-за вредных газов, водонапорная башня, шесть дач для его  сотрудников  ...
ужас. И ведь вот что странно - человек-то он вроде приличный. Говорит, ему и
в  голову  не  пришло,  что  кому-то  все  это  помешает.  Думал,  мы   даже
заинтересуемся. Я эдак тактично заговорил о перепродаже,  ну  а  он  сказал,
всем этим занимается его поверенный...

        3

                                                        "Поместье Мачмэлкок"

          Многоуважаемая леди Пибери!
          Позвольте  поставить Вас в известность, что, согласно нашей беседе
     три  дня  назад,  я встретился с мистером Харгудом-Худом, купившим луг,
     который  лежит между Вашими и моими владениями, и с его поверенным. Как
     Вам  уже  сообщил  полковник  Ходж, мистер Харгуд-Худ намерен построить
     экспериментально-промышленную  лабораторию,  губительную  для прелестей
     нашей  сельской  природы.  Как  Вы, без сомнения, знаете, работы еще не
     начаты,  и  мистер  Харгуд-Худ согласен перепродать свою собственность,
     если  должным образом будут возмещены все его затраты. В запрошенную им
     цену  входит стоимость перепродаваемого участка, издержки на оформление
     сделки  и  плата  за  архитектурный  проект. Этот мерзавец загнал нас в
     туник.  Он  требует  пятьсот  фунтов. Цена непомерно высока, но я готов
     заплатить  половину  при  условии,  что вторую половину заплатите Вы. В
     случае  если  Вы  не  согласитесь  на  это  великодушное предложение, я
     постараюсь  оградить мои собственные интересы, не считаясь с интересами
     округи.

                                                         Искренне Ваш
                                                              Беверли Меткаф

          P.  S.  Я  хочу  сказать,  что  продам  "Поместье", пущу землю под
     строительные участки.

                                                          "Имение Мачмэлкок"

          Леди  Пибери  имеет  честь  сообщить мистеру Меткафу, что получила
     сегодняшнюю его записку, тон которой совершенно необъясним. Кроме того,
     извещаю,  что  не имею желания увеличивать свои и без того значительные
     обязательства  перед  округой.  Леди  Пибери  не  может  согласиться на
     совместное  с  мистером  Меткафом  владение  лугом,  поскольку  у  него
     значительно    меньше   земли   и,   следовательно,   меньше   забот, а
     вышеозначенный   луг   должен  по  справедливости  стать  частью  Ваших
     владений.  Леди  Пибери  полагает  также, что, если лаборатория мистера
     Харгуда-Худа  будет  и  в  самом деле так уродлива, в чем я сомневаюсь,
     мистеру Меткафу вряд ли удастся осуществить свой план и превратить свой
     сад в участок под застройку жилыми домами.

     - Ну и черт с ней, - сказал мистер Меткаф, - ничего не поделаешь.

        4

     Прошло десять  дней.  Прелестная  долина,  которую  скоро  должны  были
обезобразить, сверкала под солнцем во всем своем  очаровании.  Пройдет  год,
думал Меткаф, и  свежая  зеленая  листва  покроется  сажей,  зачахнет  из-за
вредных газов; неяркие крыши и трубы, которые вот уже двести  лет,  а  то  и
больше служат украшением здешнего пейзажа, будут  заслонены  индустриальными
уродами из стали, стекла и бетона. На обреченном лугу мистер Уэстмейкот чуть
ли не в последний раз созывал своих  коров;  на  следующей  неделе  начнется
строительство, и надо искать новые пастбища.  Да  и  мистеру  Меткафу  тоже,
фигурально выражаясь. Его письменный стол уже завален  объявлениями  агентов
по продаже недвижимости. И все из-за каких-то жалких пятисот фунтов,  сказал
он себе. И ведь придется все заново отделывать, потом стоимость  переезда  и
связанные  с  ним  потери.  Строителей-спекулянтов,  к  которым  он  со  зла
обратился, его участок не заинтересовал. При переезде он потеряет,  конечно,
куда больше пятисот фунтов. Но и леди Пибери тоже, угрюмо заверил  он  себя.
Пусть знает: Беверли Меткафа голыми руками не возьмешь.
     А леди Пибери, на противоположном склоне,  тоже  с  грустью  обозревала
окрестности. Густые и длинные тени кедров пересекли газон; за  долгие  годы,
что она прожила в этом имении,  кедры  почти  не  изменились,  а  вот  живую
изгородь из самшита она сажала сама, и пруд с кувшинками тоже она  придумала
и украсила его свинцовыми фламинго; у  западной  стены  она  насыпала  груду
камней и посадила на них альпийские цветы и травы; цветущий  кустарник  тоже
насажен ею. Все это не увезешь на новое место. И где оно,  ее  новое  место?
Она слишком стара, ей поздно разбивать новый сад, заводить новых друзей. Как
многие ее сверстницы, она станет переезжать из гостиницы в гостиницу дома  и
за границей, немного поплавает на пароходе, нежеланной гостьей будет подолгу
жить у родных. И все  из-за  двухсот  пятидесяти  фунтов,  из-за  двенадцати
фунтов десяти шиллингов в год - на благотворительность  она  и  то  жертвует
больше. Но суть не в деньгах, суть в Принципе.  Она  не  хочет  мириться  со
Злом, с этим дурно воспитанным господином, что живет на холме напротив.
     Вечер был  великолепный,  но  Мачмэлкоком  завладела  печаль.  Хорнбимы
совсем загрустили и пали духом, полковник Ходж не находил себе места,  мерил
шагами, потертый ковер своего кабинета.
     - Тут недолго и большевиком заделаться, не  хуже  этого  священника,  -
сказал он. - Меткафу что? Он богач. Куда захочет,  туда  и  махнет.  И  леди
Пибери что? А страдает всегда маленький человек,  кто  еле  сводит  концы  с
концами.
     Даже мистер Харгуд-Худ и тот, кажется,  приуныл.  К  нему  приехал  его
поверенный, и весь день они то и дело тревожно совещались.
     - Пожалуй, мне надо пойти и еще раз поговорить с  этим  полковником,  -
сказал Харгуд-Худ и в сгущающихся сумерках зашагал по  деревенской  улице  к
дому Ходжа.
     Эта-то героическая попытка достичь полюбовного  соглашения  и  породила
миротворческий план Ходжа.

        5

     - ...Скаутам позарез нужно новое помещение, - сказал полковник Ходж.
     - Меня это не касается, - сказал мистер Меткаф.  -  Я  уезжаю  из  этих
краев.
     - Я подумал, может, поставить им домик на лугу Уэстмейкота, место самое
подходящее, - сказал полковник Ходж.
     И все устроилось. Мистер Хорнбим дал фунт, полковник Ходж - гинею, леди
Пибери двести пятьдесят  фунтов.  Распродажа  на  благотворительном  базаре,
никому не нужное чаепитие, вещевая лотерея и обход домов дали  еще  тридцать
шиллингов. Остальное нашлось у мистера Меткафа. В общей сложности он выложил
немногим больше пятисот фунтов. И сделал это с легким сердцем.  Ведь  теперь
уже не было речи, что его обманом втягивают в  невыгодную  сделку.  А  ролью
щедрого благотворителя он просто упивался, и, когда леди Пибери  предложила,
чтобы луг оставили под палаточный лагерь и дом пока не строили, не кто иной,
как мистер Меткаф,  настоял  на  строительстве  и  пообещал  отдать  на  это
черепицу с разобранной крыши амбара. При таких обстоятельствах  леди  Пибери
не могла возражать, когда дом  назвали  "Зал  Меткаф-Пибери".  Название  это
воодушевило мистера Меткафа, и скоро он уже вел переговоры  с  пивоварней  о
переименовании "Герба  Брейкхерста".  Правда,  Боггит  по-прежнему  называет
гостиницу "Брейкхерст", но новое название красуется на вывеске и  все  могут
его прочесть: "Герб Меткафа".

     Так мистер Харгуд-Худ исчез из  истории  Мачмэлкока.  Вместе  со  своим
поверенным он укатил к себе домой за холмы, за горы.  Поверенный  приходился
ему родным братом.
     - Мы висели на волоске, Джок. Я уж думал, на этот раз мы погорим.
     Они  подъезжали  к  дому  Харгуда-Худа,  к  двойному   четырехугольнику
блеклого кирпича, что славился далеко за пределами графства. В дни, когда  в
парк пускали публику, неслыханное множество  народу  приходило  полюбоваться
тисами и самшитами, на редкость крупными  и  прихотливо  подстриженными,  за
которыми с  утра  до  ночи  ухаживали  три  садовника.  Предки  Харгуда-Худа
построили дом и насадили парк в счастливые времена, когда еще не было налога
на недвижимость и Англия не ввозила зерно. Более суровое  время  потребовало
более энергичных усилий, чтобы все это сохранить.
     - Что ж, этого хватит на самые первоочередные расходы и  еще  останется
немного - можно будет почистить рыбные пруды. Но месяц выдался  беспокойный.
Не хотел бы я опять  попасть  в  такую  переделку,  Джок.  В  следующий  раз
придется быть осмотрительней. Может, двинем на восток?
     Братья достали подробную  карту  Норфолка,  разложили  ее  на  столе  в
главной зале и принялись загодя со  знанием  дела  подыскивать  какую-нибудь
очаровательную, нетронутую цивилизацией деревушку.
Ивлин Во.

                         Званый вечер у Беллы Флис

                         М:, Худ.лит. Пер. Л. Орел


     Если вы отправитесь из Дублина  в  Боллингар  с  Бродстонского  вокзала
утренним  поездом,  то  попадете  туда через четыре с половиной часа, а если
поедете дневным, то проведете в дороге пять часов  с  четвертью.  Боллингар,
где  есть рынок, расположен в большом и сравнительно густонаселенном округе.
По  одну  сторону  городской  площади  высится  протестантская   церковь   в
неоготическом  стиле  20-х  годов прошлого века, а напротив нее - громадный
недостроенный католический собор, зародившийся в той легкомысленной мешанине
архитектурных стилей, которая столь  мила  сердцу  благочестивых  инородцев.
Невзрачные  кельтские  вывески  на магазинах, завершающих ансамбль, начинают
вытеснять английские. Магазины эти торгуют одним и тем же,  разница  лишь  в
степени  ветхости:  лавка  Муллигана, лавка Фланнигана, магазин Райли - все
как один продают висящие гроздьями грубые чернью башмаки,  ослизлый  сыр  из
колоний, машинное масло, скобяной и шорный товар; каждый хозяин имеет патент
на  торговлю  элем  и портером распивочно и навынос. Памятником освобождению
служат развалины казарм с выбитыми стеклами и закопченным до черноты нутром.
На зеленом почтовом ящике кто-то дегтем написал: "Римский папа - предатель"
[1]. Словом, обычный ирландский город.
     Флистаун находится в пятнадцати милях от Боллингара и напрямую связан с
ним проселком в рытвинах и ухабах, идущим через характерный ирландский край:
вдалеке встают окутанные дымкой лиловые холмы, а вдоль ведущей к ним  дороги
по  одну сторону поблескивают межплывущих клочьев тумана бескрайние болота с
редкими  грудами  торфа,  по  другую,  к  северу,  тянется  вверх   косогор,
разделенный  валами  и каменными оградами на невспаханные разной формы поля,
на которых боллингарские гончие охотятся особенно удачно. Все здесь  покрыто
мхом:  он  лежит  толстым  ковром  на  стенах  и  валах, зеленым бархатом на
бревнах, и так сглаживает контуры, что нельзя понять, где кончается земля  и
начинается  ствол дерева или каменная кладка. Вдоль всего пути от Боллингара
тянется вереница беленых хижин и десяток-полтора солидных ферм, но  нет  там
ни  одного  дворянского  дома,  потому  что  до  создания Земельной компссии
[2]  этот  край  был  собственностью  Флисов.  Теперь   Флистауну
принадлежит  только  приусадебная земля, да и ту сдают соседним фермерам под
выпас. В обнесенном забором огороде возделывается лишь несколько грядок, все
остальное пошло прахом - среди сорняков разрослись одичавшие, не приносящие
съедобных плодов колючие кусты. Уже десять лет, как теплицы  превратились  в
продуваемые  сквозняком остовы. Главные ворота под георгианской аркой всегда
заперты на висячий замок, сторожка и домики для прислуги брошены на произвол
судьбы, а следы подъездной аллеи с трудом различимы в луговой  траве.  Чтобы
попасть  в  дом,  нужно  пройти  с полмили до калитки по тропинке,загаженной
скотом.
     Однако самый дом в то время, о котором мы ведем речь,  был  в  довольно
исправном  состоянии сравнительно с Боллингар-Хаусом или замком Бойкотов или
усадьбой Нод-Холл. Он, конечно, не мог соперничать  с  имением  Гордон-таун,
где  американка  леди  Гордон  провела  элект ричество, устроила центральное
отопление и лифт, или сМок-Хаусом и Ньюхиллом, которые были сданы  в  аренду
англичанам-охотникам,  или  с  замком  Моксток в том виде, какой он приобрел
после того, как лорд Моксток женился на девушке не своего круга. Эти  четыре
дома  с  их  по  сыпанными  гравием  ровными  дорожками, ванными комнатами и
динамо-машинами служили предметом восхищения  и  насмешек  во  всей  округе.
Однако  Флистаун,  если  по-настоящему сравнить его с собственно ирландскими
домами Свободного государства [3], был  удивительно  удобным  для
жилья.
     Крыша  его  была  цела,  а  ведь именно крыша определя ет, относится ли
ирландский сельский дом ко второму или третьему  сорту.  Если  крыша  у  вас
прохудилась, спальни покрываются мхом, на лестнице вырастает папоротник, а в
библиотеку   забредают   коровы,   и  через  несколько  лет  вам  приходится
перебираться в маслобойню или в сторожку. Но до тех пор, пока ирландец имеет
крышу над головой в буквальном смысле слова, дом его остается его крепостью.
Конечно, и во Флистауне были некоторые изъяны, но все  кругом  считали,  что
балки  продержатся  еще  лет  двадцать  и,  безусловно,  переживут  нынешнюю
владелицу.
     Мисс  Аннабелла  Рошфор-Дойл-Флис  -  под  этим  пол  ным  именем  она
фигурировала  в  справочниках, хотя во всей округе ее называли Белла Флис,-
была последней в роду. Флисы и Флейзеры жили  поблизости  от  Боллингара  со
времен  Ричарда  де  Клера [4], и ферма со службами расположилась
как раз в том месте, где они обитали в окруженном частоколом  форте  за  два
столетия до того, как в эти края переселились Бойкоты, Гордоны и Мокстоки. В
бильярдной   висело   родословное   древо,   составленное   и  разукрашенное
специалистом по генеалогии в девятна дцатом веке,- на  древе  изображалось,
как исконный род Флнсов слился со столь же древними Рошфорами и по чтенными,
хотя  и не столь древними, Дойлами. Нынешний дом в экстравагантном стиле был
построен в  середине  во  семнадцатого  века,  когда  семья,  уже  несколько
ослабевшая, была все еще богата и влиятельна. Было бы утоми тельно описывать
здесь  весь  ход  разорения  этой  семьи,  достаточно сказать только, что ее
падение не явилось след ствием необузданной распущенности. Флисы  просто  по
тихоньку  нищали,  как  это  бывает  со  всеми  семьями, которые не пытаются
преодолевать трудности. В последнем поколении  к  этому  прибавились  еще  и
некоторые  фамильные  странности:  мать  Беллы  Флис,  урожденная  0'Хара из
Ньюхилла, со дня свадьбы и до смерти воображала, что она  негритянка,  а  ее
брат,  от которого Белла получила наследство, посвятил себя живописи, причем
его привле кала незамысловатая тема убийства,  и  он  успел  воспроиз  вести
почти  все  подобные события в истории человечества, начиная с Юлия Цезаря и
кончая генералом Уилсоном [5].
     Когда он работал пад картиной, изображавшей, как во  время  беспорядков
убивают  его  самого,  на  него и в самом деле напали из засады и прикончили
ружейным вы стрелом па аллее его  же  собственного  поместья.  И  вот  одним
бледным  ноябрьским  утром, когда мисс Флис сидела под картиной своего брата
"Авраам Линкольн в ложе театра" [6] ее осенила мысль устроить  на
рождество  званый вечер. Пожалуй, не стоит описывать ее внешность подробно и
несколько путано, потому что ее облик противоречил, пожалуй,  многому  в  ее
характере.  Ей  перевалило  за восемьдесят; была она неопрятна и краснолица;
волосы с проседью свисали на затылке под  вязанным  конским  хвостом,  а  по
щекам  спускались  редкими  растрепанными клочьями; нос у нее был крупный, в
синих жилках; взгляд бледно-голубых глаз - пустой и безумный;  у  нее  была
веселая  улыбка,  и  говорила она с заметным ирландским акцентом. Ходила она
опираясь на палку, потому что охромела много лет тому назад,  когда  лошадь,
на  которой  она  целый день носилась в сопровож дении боллингарских гончих,
сбросила ее на камни; под выпивший весельчак-доктор довершил дело, и она уже
больше никогда не могла ездить верхом. Она, бывало, до  биралась  пешком  до
тех  мест  под  Флистауном,  где  шла  охота с гончими, и громко критиковала
действия охотни ков, но с каждым годом там появлялось  все  меньше  ста  рых
знакомых и все больше незнакомых лиц.
     Они-то  знали  Беллу, но она их не знала. В округе она стала притчей во
языцех, любимым посмешищем.  "Пропал  день,-  говаривали  флистаунцы.-  Мы
подня  ли  лису, но она сразу ушла. Зато мы видели Беллу. Интересно, сколько
еще старушка протянет, ведь  ей  уже  поддевяносто.  Отец  помнит,  как  она
выезжала на охоту - летела как ветер".
     Да  и  саму  Беллу  все  больше  занимали  мысли о при ближении смерти.
Предыдущей зимой она очень тяжело болела, но в апреле появилась, как всегда,
розовощекая, только двигаться и соображать стала медленнее. Она  при  казала
заботливее  ухаживать за могилами отца и брата, а в июне совершила небывалый
поступок - пригласила  к  себе  своего  наследника,  которого  до  тех  пор
решительно   отказывалась   видеть.   Это  был  очень  дальний  родственник,
англичанин по имени Бенкс, живший в Саут-Кенсингтоне  и  служивший  в  Музее
Виктории  и  Альберта.  Он прибыл к пей в августе и стал посылать всем своим
друзьям длинные и презабавные письма, описывающие этот визит, а впоследствии
изложил свои впечатления в рассказе для "Спектейтора". Белла невзлюбила  его
с  первого  взгляда.  Он  носил  очки  в  роговой  оправе  и говорил голосом
радиодиктора. Время он тратил главным образом на фотографи рование  каминных
досок  и  дверных  ручек.  Однажды  он подошел к Белле, держа в руках стопку
найденных в библиотеке книг в переплетах из телячьей кожи.
     - Послушайте, вы знали, что у вас есть эти книги? - спросил он.
     - Да,- соврала Белла.
     - Ведь это первые издания. Должно быть, страшно дорогие.
     - Поставьте их на место.
     В письме, где он  благодарил  ее  за  прием  и  куда  вложил  несколько
сделанных  им  фотографий,  он вновь упомянул эти книги. Это заставило Беллу
призадуматься. Почему этому щенку понадобилось лазить повсюду в ее доме,  да
еще всему назначать цену? Я же еще не умерла, рассуждала Белла. И чем больше
она  об  этом  думала,  тем  невыносимее становилась для нее мысль, что Арчи
Бенкс увезет ее книги в Саут-Кепсингтон, снимет каминные доски и, как он уже
грозился, напишет эссе о ее доме для "Архитектурного обозрения". Она не  раз
слышала,  что  кни ги - вещь ценная. Что ж, у нее в библиотеке уйма книг, и
она вовсе не считает, что нажиться на них должен Арчи Бенкс. И  она  послала
письмо дублинскому книготорговцу.
     Он приехал посмотреть книги и тут же предложил ей ты сячу двести фунтов
за всю  библиотеку  или  тысячу за те шесть книг, которые привлекли внимание
Арчи Бенкса. Белла не была уверена, имеет ли она право сбывать ве щи из дому
- оптовая распродажа была бы слишком за метна. Поэтому она оставила у  себя
сборники  проповедей и книги по военной истории, составлявшие основную часть
библиотеки, а дублинский книготорговец увез первые издания,  за  которые,  в
конечном итоге, выручил меньше, чем заплатил за них, Белла же встретила зиму
с тысячей фунтов в кармане.
     Вот  тут-то  ей и пришло в голову устроить званый вечер. На рождество в
Боллингаре всегда давали по не скольку балов, но за последние годы Беллу  ни
разу  на  них  не  приглашали,  одни  - потому, что никогда раньше с ней не
знались, другие - потому, что не думали, что она пожелает прийти, третьи -
потому, что понятия не имели, как вести себя с ней, если она придет,  А  она
как  раз  любила  ходить  в  гости.  Ей  нравилось сидеть за ужином в шумной
комнате, слушать танцевальную музыку и  болтать  о  том,  какая  из  девушек
красивее  и кто за кем ухаживает, любила она и выпить, и ей было приято, что
блюда подают лакеи в красных камзолах. И хотя она старалась утешить себя,  с
презрением  припоминая  родословную  хозяйки  дома, ей бывало очень досадно,
когда она узнавала, что где-то по соседству дают званый вечер, а ее туда  не
пригласили.
     Вот  так  и  случилось,  что,  сидя  под  портретом Авраама Линкольна с
газетой в руках и пристально глядя на хол мы,  возвышающиеся  за  оголенными
деревьями  парка,  Белла  вдруг  надумала  созвать  гостей. В тот же миг она
встала и заковыляла через комнату, чтобы позвонить в колокольчик. Немедленно
у нее в будуаре появился дво рецкий. На нем был фартук из зеленого сукна,  в
кото  ром он чистил серебро, а в руке он нес предназначенную для этой работы
щетку, чтобы подчеркнуть, сколь несвоевременно его вызвали.
     - Неужто это вы звонили? - спросил он.
     - Я, а кто ж еще?
     - А я вот с серебром вожусь.
     - Райли,- сказала Белла в несколько приподнятом  тоне,-  я  намерена
дать бал на рождество.
     - Да  ну! - произнес дворецкий.- Что это вам захотелось потанцевать,
в ваши-то годы?
     Но когда Белла в общих  чертах  изложила  свой  план,  в  глазах  Райли
блеснуло одобрение.
     - Такого бала не было у нас в округе лет двадцать пять. Он обойдется в
целое состояние.
     - Он обойдется в тысячу фунтов,- гордо ответила Белла.
     Подготовка  велась,  разумеется, на широкую ногу. В деревне наняли семь
новых слуг и поручили им выбить пыль, навести  повсюду  порядок  и  чистоту,
вычистить  мебель и вытряхнуть ковры. Их трудолюбие породило новые проблемы:
давно  пересохшая  гипсовая  лепнина  осыпалась  под  метелками  из  перьев,
источенные  червями  половицы красного дерева поднимались вместе с гвоздями,
державшими ковры, в большой гостиной за буфетом обнажилась кирпичная кладка.
Затем в дом нахлынула волна маляров, обойщиков  и  водопроводчиков;  в  пылу
вдохновения  Белла  распорядилась  освежить  позолоту  па  карнизах  и на ка
пителях колонн в зале; в окна вставили новые  стекла,  вы  скочившие  прутья
перил вернули в зияющие пазы, а лестничную ковровую дорожку передвинули так,
чтобы ее истрепанные края были менее заметны.
     Белла  работала  без  устали:  она  сновала  между  го  стиной и залом,
семенила по длинной галерее и вверх по  лестнице,  вразумляя  нанятых  слуг,
помогая   передвигать   легкую  мебель,  а  когда  наступило  нужное  время,
заскользила по гостиной,  стирая  мыльным  камнем  жирные  пятна  с  половиц
красного  дерева.  Она  вытащила  серебро из сундуков в мезонине, обнаружила
давно забытые фарфоровые  сервизы,  спустилась  с  Райли  в  подвалы,  чтобы
подсчитать  немногочисленные  бутылки  теперь  уже  выдохшегося и прокисшего
шампанского.  А  по  вечерам,  когда  измученные  работники  уходили,  чтобы
предаться своему незамысловатому отдыху, Белла листала поваренные книги и до
глубокой   ночи   сравнивала   прейскуранты  конкурирующих  гастрономических
магазинов, сочиняла длинные и подробные  письма  к  антрепренерам,  ведающим
оркестрами, и, что было самым главным, составляла список гостей, вписывая их
имена в пригласительные билеты, лежавшие высокими стопками па ее секретере.
     В  Ирландии  с  расстоянием  не  считаются. Люди охотно едут три часа в
автомобиле,  чтобы  нанести  послеобеденный   визит,   а   уж   ради   столь
замечательного бала никакое путешествие не покажется слишком долгим. Белла с
тру  дом  составила  свой  список,  пользуясь  справочниками,  более свежими
сведениями Райли о светских делах и собственной внезапно ожившей памятью.  С
наслаждением переписывала она твердым детским почерком имена приглашенных на
карточки,  а адреса - на конверты. Эта работа заняла у нее несколько долгих
вечеров. Многие из тех, чьи имена были написаны на конвертах, давно умер  ли
или  были прикованы к постели, другие, кого она виде ла еще детьми, дотянули
до преклонных лет в отдаленных уголках земного шара. От многих  домов,  куда
она намеревалась послать приглашения, сгоревших во время беспорядков и так и
не  восстановленных,  остались  лишь  почерневшие  каркасы,  в  других,  как
говорилось, "никто не живет, одни только фермеры". Наконец, еле уложившись в
срок, она написала адрес на последнем конверте. Последняя марка приклеена, и
она, позже чем обычно, встала из-за стола. Руки и  ноги  у  нее  затекли,  в
глазах  роились  блестящие  точки, язык был покрыт клеем почтового ведомства
Ирландского свободного государства. Она ощущала легкое головокружение, но  в
этот  раз  заперла  стол с чувством, что самая ответственная часть работы по
приему гостей завершена. Из списка было сделано несколько  примечательных  и
обдуманных изъятий.

x x x

     - Что это за слухи о званом вечере у Беллы? - спро сила леди Гордон у
леди Моксток.- Я приглашения не получала.
     - Я  тоже. Надеюсь, старушенция не забыла обо мне. Я непременно пойду.
Никогда не бывала у нее в доме. Думаю, там есть милые вещицы.
     С  истинно  английской  сдержанностью  леди,  муж  кото  рой  арендовал
Мок-Холл,  сделала вид, что ничего не знает о предстоящем в Флистауне званом
вечере.

x x x

     В оставшиеся до события дни Белла  сосредоточила  вни  мание  на  своей
внешности.  Последние  годы  она  почти не обновляла гардероба, а дублинский
портной,  клиенткой  которого  она  была  в  прежние  времена,  закрыл  свою
мастерскую.  Минуту-другую  она  тешилась  бредовой  мыс  лью  отправиться в
Лондон, а может, и в Париж, и лишь недостаток времени заставил ее  от  этого
отказаться.  В  кон це концов она обнаружила подходящий магазин и купила там
ослепительное платье из малинового  атласа,  а  в  при  дачу  длинные  белые
перчатки  и  атласные  туфли.  Среди своих драгоценностей она, увы! не нашла
диадемы, но зато откопала множество блестящих, не отличимых  друг  от  друга
викторианских  колец,  несколько  цепочек  и  медальо  нов, жемчужные броши,
бирюзовые серьги и гранато вое ожерелье. Из Дублина она вызвала парикмахера.
     В день бала она проснулась  рано,  ее  слегка  лихорадило  от  нервного
возбуждения.  Пока  к ней не зашли, она воро чалась в кровати с боку на бок,
неустанно обдумывая каждую деталь подготовки к  празднику.  До  полудня  она
была  поглощена  тем,  что  наблюдала, как расставляют кан делябры с сотнями
свечей  и  вешают  три  огромных  люст  ры  из  уотерфордского  хрусталя   в
танцевальном  зале  и в комнате для ужина; она следила, как па столах раскла
дывают серебро,  расставляют  бокалы  и  рюмки,  а  около  буфета  водружают
массивные   ведерки   со   льдом;  она  помогла  украсить  лестницу  и  залу
хризантемами. Белла даже не позавтракала в тот день, хотя Райли соблазнял ее
кусоч ками деликатесов, уже  полученных  от  поставщика.  Она  почувствовала
слабость  и  прилегла, но вскоре вскочила, чтобы собственными руками пришить
пуговицы с гербами и ливреям временно нанятых слуг.
     Гости были приглашены к восьми. Белла беспокоилась, не слишком  ли  это
рано,  она  слышала,  что званые вечера начинаются теперь позднее, но вторая
половина дня тя нулась столь невыносимо  медленно,  что  она,  когда  густые
сумерки  уже  окутывали  дом,  порадовалась,  что  сократила  это изнуряющее
ожидание. В шесть часов она поднялась наверх, чтобы одеться.
     Парикмахер с саквояжем, полным щипцов  и  расчесок,  уже  ждал  ее.  Он
расчесал  и  завил ей волосы, взбил их и во обще возился с ними, пока они не
легли надлежащим образом и не стали выглядеть гораздо пышнее, чем обычно.
     Она надела все свои драгоценности и, стоя  у  себя  в  комна  те  перед
большим  вертящимся  зеркалом,  даже  рот  откры  ла от изумления. Потом она
заковыляла вниз по лестнице.
     В сиянии свечей дом был великолепен. Все было на  ме  сте  -  оркестр,
двенадцать наемных лакеев, Райли в бри джах и черных шелковых чулках.
     Пробило восемь. Белла ждала. Никто не пришел.
     На  верхней  площадке  лестницы  она  опустилась  па позолоченный стул,
вперив взгляд тусклых голубых глаз в пустоту. Лакеи понимающе перемигивались
Друг с другом в зале, гардеробе и гостиной. "И чего эта старушка  ждет?  Все
равно до десяти никто не закончит обеда".
     Слуги, с фонарями встречавшие гостей на улице, постукивали ногой о ногу
и растирали замерзшие руки.

x x x

     В  половине  первого  Белла  поднялась со стула. На ее лице нельзя было
прочесть, о чем она думает.
     - Райли, я, пожалуй, поужинаю. Мне что-то не по себе. Прихрамывая, она
медленно двинулась к столовой.
     - Дайте мне фаршированной куропатки и вина. Велите оркестру играть.
     По дому понеслись звуки  вальса  "Голубой  Дунай".  Белла  одобрительно
улыбалась и покачивала головой в такт музыке.
     - Райли,  я  и  впрямь ужасно голодна, ведь я весь день ничего не ела.
Дайте мне еще куропатки и шампанского.
     Райли подавал  роскошный  ужин  своей  госпоже,  одино  ко  сидевшей  в
окружении свечей и наемных лакеев. Она смаковала каждый кусочек. Наконец она
встала из-за стола.
     - Наверное,  произошла какая-то ошибка. Видимо, никто не придет. Какая
досада - после всех наших хлопот! Скажите музыкантам, чтобы шли домой.
     Но как раз когда она выходила из столовой,  в  холле  поднялась  суета.
Появились  гости.  С неистовой решимостью Белла рванулась вверх по лестнице.
Во что бы то ни стало, она доберется до верхней площадки раньше, чем доложат
о приходе гостей. Одна рука на перилах, вторая опирается  на  палку,  сердце
выскакивает  из груди, вверх, вверх, через две ступеньки! И вот она стоит на
верхней площадке, повернувшись лицом к гостям. Перед глазами плывет туман, в
ушах звенит. Она с трудом перевела дыхание, по  все-таки  смутно  различила,
как  появились  четыре  фигуры, увидела, как их встречает Райли, и услышала,
как он докладывает:
     - Лорд и леди Моксток. Сэр Самюел и леди Гордон.
     Внезапно окружавший ее туман рассеялся, и Белла увидела  на  ступеньках
двух  женщин,  которых  она  не приглашала,- леди Моксток, дочь обойщика, и
леди Гордон, американку. Она вся напряглась  и  уставилась  на  них  пустыми
голубыми глазами.
     - Не  рассчитывала  удостоиться  столь высокой чести,- сказала она.-
Простите, но я не могу принять вас.
     Мокстоки и Гордоны окаменели: они видели безумные голубые глаза хозяйки
дома,  ее  малиновое  платье,  танцевальный  зал  позади   нее,   казавшийся
гигантским  в своей пустоте; они слышали музыку, отзывавшуюся эхом в пу стом
зале. Воздух  был  напоен  ароматом  хризантем.  Но  вдруг  напряженность  и
неестественность этой сцены рас сеялись - мисс Флис села и, протянув руки к
дворецкому, промолвила:
     - Я не совсем понимаю, что здесь происходит.

x x x

     Райли  и  двое  нанятых лакеев перенесли старуху на кушетку. Она успела
сказать лишь несколько слов. Ее сознанием владел все тот же предмет.
     - Я их не звала, этих двоих... а другие не пришли...
     На следующий день она умерла.



x x x



     Мистер Бенкс прибыл на похороны и провел неделю, разбирая  ее  вещи.  У
нее  в  секретере  он,  среди  прочего,  обнаружил  в  конвертах с марками и
адресами неотправленные приглашения на бал.
     _______________________________________________________

Примечания


     [1]Папа Пий  XI  не  поддерживал  католиков-ирландцев  в  их
борьбе за национальное освобождение в 20-е годы нашего столетия.

     [2]  Комиссия,  которая проводила в жизнь закон от 1903 г. о
пра  ве  ирландских  фермеров  выкупать  арендуемую  ими  землю  с   помощью
государственного займа.

     [3]  Ирландское  свободное  государство-  название, которое
было присвоено Южной Ирландии, после того как она в 1921 г. получила  статус
доминиона.

     [4] Ричард де Клер- второй граф Пемброк (ок. 1130- 1170)-
английский   завоеватель   Ирландии,   в  1171  г.  объявил  себянаследником
ирландского короля. В 1174 г. разбит ирландскими войсками.

     [5] Генерал Уилсон был  убит  ирландскими  националистами  в
1922 г.

     [6]  Президент  США  Авраам  Линкольн  был убит сторонниками
рабовладения в 1865 г. в здании театра.



Ивлин Во.

                            Тактические учения

                    Перевод Анатолия Сергеевича Трошина
                          Email: astro@com2com.ru


     Джон Верней женился на Элизабет в 1938 году, но лишь зимой
1945-го он возненавидел ее зло и безысходно. До этого случались
бесчисленные краткие порывы ненависти, ибо она легко поселялась
в нем. Он  не  был,  что  называется,  злым  человеком,  скорее
наоборот; усталый и отвлеченный взгляд был единственным видимым
признаком страсти, которая охватывала его по несколько  раз  на
день, как на других накатывает смех или желание.
     Во  время  войны  среди  сослуживцев  он слыл флегматичным
парнем. У него не было хороших или плохих дней;  все  они  были
одинаково хороши или плохи. Хороши тем, что он выполнял должное
быстро,  без  "запарок"  или  "срывов",  плохи  из-за   зыбких,
невидимых  приступов  ненависти,  которая  вспыхивала и мерцала
глубоко внутри от каждой помехи или неудачи. В канцелярии когда
он,  как командир роты, встречал утреннюю процессию разгильдяев
и симулянтов; в столовой, когда подчиненные  отвлекали  его  от
чтения,  включая радио; в штабном колледже, когда "синдикат" не
соглашался с его  решением;  в  штабе  бригады,  когда  штабной
писарь терял папку, или телефонист перепутывал вызов; когда его
шофер пропускал поворот;  позже,  в  госпитале,  когда  доктор,
казалось,  мельком  осматривал его рану, а медсестры щебетали у
коек более приятных пациентов,  вместо  того,  чтобы  выполнять
свой  долг  по  отношению  к  нему  -  во  всех  неприятностях
армейской жизни, когда другие бранились или  пожимали  плечами,
веки   Джона   Вернея   устало  опускались,  крошечная  граната
ненависти взрывалась, и осколки  звенели  и  рикошетили  вокруг
стальной стены его разума.
     До  войны  мало  что  раздражало его. У него были какие-то
деньги и  надежда  на  политическую  карьеру.  До  женитьбы  он
набирался  опыта в либеральной партии во время двух безнадежных
дополнительных выборов.  Центр  вознаградил  его  избирательным
округом на окраине Лондона, который обеспечивал хороший шанс на
следующих  всеобщих  выборах.  За  полтора  года  до  войны  он
обрабатывал  этот округ из своей квартиры в и Белгравии и часто
ездил на континент изучать политическую ситуацию.  Эти  поездки
убедили  его,  что  война неизбежна; он резко осудил Мюнхенское
соглашение и добился перевода в территориальную армию.
     В  мирную  жизнь  Элизабет вписалась беспрепятственно. Она
приходилась ему двоюродной сестрой. В 1938 году ей  исполнилось
двадцать шесть, на четыре года младше его, ранее не влюблялась.
Она была спокойной, красивой девушкой, единственным ребенком  в
семье,  с  небольшим  состоянием  и  видами  на его увеличение.
Когда она была еще девушкой  на  выданье,  чья-то  необдуманная
реплика,  оброненная  и услышанная, создала ей репутацию умной.
Те, кто знали ее  лучше,  безжалостно  называли  ее  "серьезная
натура".
     Приговоренная  таким  образом  к  неуспеху  в  свете,  она
проскучала  в  танцзалах  на  Понт-стрит  еще  год,   а   затем
успокоилась и стала ходить с матерью в концерты и по магазинам,
пока не удивила кружок  своих  подруг,  выйдя  замуж  за  Джона
Вернея.    Ухаживание  и  оформление  брака  были  прохладными,
родственными, гармоничными. В преддверии войны  они  решили  не
заводить  детей.  Никто  не знал чувств и мыслей Элизабет. Если
спрашивали ее мнение, то он  было  преимущественно  негативным,
серьезным  или  мрачным. Она совершенно не походила на женщину,
способную возбудить большую ненависть.
     Джон  Верней демобилизовался в начале 1945 года с "Военным
крестом" и одной ногой, короче другой на два  дюйма.  Он  нашел
Элизабет  в  Хэмпстеде,  где она жила со своими родителями, его
дядей и  теткой.   Она  рассказала  ему  о  переменах  в  своих
обстоятельствах,    но,   поглощенный   заботами,   он   неясно
представлял их.  Их  квартиру  реквизировало  правительственное
учреждение;  мебель  и  книги,  сданные  на хранение, полностью
пропали, часть сгорела при попадании бомбы, а часть  разграбили
пожарники.  Элизабет, лингвист по образованию, стала работать в
секретном отделе министерства иностранных дел.
     Дом ее родителей когда-то был солидной георгианской виллой
с видом  на  Пустошь.  Джон  Верней  приехал  ранним  утром  из
Ливерпуля, проведя ночь в переполненном вагоне. Кованый забор и
ворота были грубо вырваны  сборщиками  утиля,  а  главный  сад,
когда-то  ухоженный,  зарос сорняками и кустами как джунгли, да
по ночам его топтали солдаты со своими подружками.  Задний  сад
представлял  собой  воронку  от  небольшой бомбы; нагромождение
глины, скульптур, кирпича и стекла  от  разрушенной  оранжереи;
над  всем  по грудь возвышался ивняк. Все окна исчезли с задней
стены, их закрыли щитами из картона и досок, которые  погрузили
главные  комнаты в бесконечный мрак. "Добро пожаловать в хаос и
ночь," сказал его дядя радушно.
     Слуг  не  было,  старый сбежал, молодого призвали в армию.
Перед уходом на службу Элизабет приготовила ему чаю.
     Здесь  он  и  жил.  Элизабет  сказала ему, что еще счастье
иметь дом.  Мебель  было  не  достать,  цены  на  меблированные
квартиры превосходили их доход, который теперь ограничивался ее
жалованьем. Они  могли  бы  найти  что-нибудь  за  городом,  но
бездетная  Элизабет не могла уволиться с работы.  Кроме того, у
него был избирательный округ.
     Округ   также   изменился.  Фабрика,  огороженная  колючей
проволокой, как концлагерь, стояла  в  общественном  парке.  На
окрестных улицах когда-то опрятные дома потенциальных либералов
были разбомблены, отремонтированы,  конфискованы,  и  заполнены
пришлым  пролетариатом.  Каждый  день  он  получал кучу писем с
жалобами от избирателей, высланных в провинциальные пансионаты.
Он  надеялся,  что  его  награда  и  хромота  помогут  снискать
сочувствие, но новые жители  оказались  безразличны  к  тяготам
войны  Вместо  этого  они проявляли скептическое любопытство по
поводу социального обеспечения.  "Это  толпа  красных,"  сказал
либеральный функционер.
     "Вы хотите сказать, что я не пройду? "
     "Ну,  мы устроим им хорошую драку. Тори выдвигают летчика,
героя битвы за Британию.  Боюсь, он заберет большинство голосов
из остатков среднего класса."
     На  выборах  Джон  Верней  был  в  самом  хвосте.  Избрали
озлобленного еврея-учителя. Центр оплатил его взнос, но  выборы
дорого  ему  стоили.  А  когда  они  прошли,  Джону Вернею было
абсолютно нечем заняться.
     Он  остался  в Хэмпстеде, помогал тетке заправлять постели
после того, как Элизабет уходила на работу, хромал к  зеленщику
и рыбнику, полный ненависти, стоял в очередях, помогал Элизабет
мыть посуду по вечерам. Они ели в кухне, где его  тетка  вкусно
готовила  скудные  пайки.  Его  дядя  три  дня  в  неделю ходил
помогать упаковать пакеты для Явы.
     Элизабет,  серьезная натура, никогда не говорила о работе,
объектом которой на самом деле были враждебные  и  репрессивные
правительства  Восточной  Европы.  Как-то  вечером  в ресторане
появился мужчина и заговорил с ней, высокий молодой  человек  с
болезненным  орлиным  лицом, исполненным интеллектом и юмором."
Это начальник моего отдела," сказала она." Он такой  забавный."
     "Похож на еврея."
     "Я  полагаю,  так  и  есть.  Он  -  сильный консерватор и
ненавидит  работу,"  торопливо  добавила  она,  так  как  после
поражения на выборах Джон стал ярым антисемитом.
     "Сейчас абсолютно незачем работать на государство," сказал
он. "Война закончилась."
     "Наша работа только начинается. Никого из нас не отпустят.
Ты должен понимать, ситуацию в нашей стране."
     Элизабет  часто начинала объяснять ему "ситуацию". Ниточка
за  ниточкой,  узелок  за  узелком,  всю  холодную  зиму,   она
раскрывала  широкую  сеть  правительственного контроля, которую
сплели  в  его  отсутствие.  Он  был  воспитан  в  традиционном
либерализме,  и  система  отвращала  его.  Более  того, система
поймала лично его, свалила, связала, опутала;  куда  бы  он  ни
пошел,  чего  бы он ни захотел или ни сделал, все заканчивалось
огорчением и расстройством.  И,  как  объясняла  Элизабет,  она
оказалась   в  защите.  Это  правило  было  необходимым,  чтобы
избежать этого зла; такая-то страна страдала,  не  как  Англия,
потому,  что  пренебрегла такой предосторожностью; и так далее,
спокойно и разумно.
     "Я  знаю, это бесит, Джон, но ты должен понять, что это -
одинаково для всех."
     "Это  все  вам, бюрократам, нужно," сказал он.  "Равенство
через  рабство.  Двухклассовое  государство  -  пролетарии   и
чиновники."
     Элизабет  была  составной  частью  этого.  Она работала на
государство  и  евреев.  Она  сотрудничала  с  новой,   чуждой,
оккупационной  властью. И пока тянулась зима, и газ слабо горел
в печи, и дождь забивался в заплатанные окна, пока, наконец, не
пришла  весна,  и  почки  не  раскрылись в непристойной дикости
вокруг дома, Элизабет стала в его сознании чем-то более важным.
Она  стала  символом.  Так  солдаты  в дальних лагерях думают о
своих женах с нежностью, столь редкой дома,  как  о  воплощении
всего  хорошего,  что  они  покинули.   Жены, возможно зануды и
неряхи, в пустыне и джунглях преобразовывались, а их  банальные
письма  становились текстами надежды, так Элизабет превратилась
в отчаявшемся сознании Джона Вернея в  более  чем  человеческую
злобу, в верховную жрицу и менаду века простолюдинов.
     "Ты  плохо  выглядишь,  Джон,"  сказал  его  тетя.  "Вам с
Элизабет надо уехать ненадолго. На пасху у нее отпуск."
     "Ты хочешь сказать, что государство даст ей дополнительный
паек на мужа. А она заполнила все нужные бланки? Или  комиссары
ее ранга выше этого?"
     Дядя  и  тетя  принужденно рассмеялись. Джон отпускал свои
шуточки с видом такой усталости, так опустив веки, что  в  этом
семейном  кругу  все иногда цепенели. Элизабет воспринимала его
мрачно и молча.
     Джон  был  явно  нездоров. Его нога постоянно болела, и он
больше не стоял в  очередях.  Он  плохо  спал,  как  впрочем  и
Элизабет, впервые в ее жизни.  Они жили теперь в одной комнате,
поскольку  зимние  дожди  обрушили  потолки  во  многих  частях
разбитого  дома,  и  верхние  комнаты  считались  опасными. Они
поставили отдельные кровати в  бывшей  библиотеке  ее  отца  на
первом этаже.
     В  первые  дни по возвращении Джон был любвеобилен. Теперь
же он не приближался к ней.  Они лежали ночь за ночью, в  шесть
футах порознь в темноте. Однажды, когда Джон не мог заснуть два
часа, он  включил  лампу,  что  стояла  на  столе  между  ними.
Элизабет   лежала,  уставившись  широко  раскрытыми  глазами  в
потолок.
     "Извини. Я разбудил тебя?"
     "Я не спала."
     "Я хотел почитать немного. Не помешаю?"
     "Нисколько."
     Она  отвернулась.  Джон читал с час. Он не знал, спала она
или нет, когда он выключил свет.
     Часто  после  этого он хотел включить свет, но боялся, что
она не спит и смотрит. Вместо этого, он лежал  и  ненавидел  ее
так же, как другие лежат в сладостном любовном упоении.
     Ему  не  приходило в голову оставить ее; скорее, приходило
время от времени, но он безнадежно отгонял эту мысль. Ее  жизнь
была  тесно  связана с его жизнью, ее семья была его семьей, их
финансы переплелись, а надежды совпадали. Бросить  ее  означало
начать  заново,  одиноким  и  нагим в чужом мире, а у хромого и
истощенного тридцативосьмилетнего Джона Вернея не хватало  духа
уехать.
     Он  не  любил никого другого. Ему некуда было идти, нечего
делать. Кроме того он подозревал, наконец, что  ее  не  заденет
его   уход.  И,  прежде  всего,  его  единственным  настойчивым
желанием было причинить  ей  зло.  "Хочу,  чтобы  она  умерла,"
говорил  он себе, лежа с открытыми глазами ночью.  "Хочу, чтобы
она умерла"
     Иногда  они  выходили вместе. Когда зима прошла, Джон стал
обедать раз или два в неделю в своем клубе. Он полагал,  что  в
это время она оставалась дома, но однажды утром выяснилось, что
вчера она также обедала в ресторане. Он не спросил, с  кем,  но
его тетка спросила, и Элизабет ответила: "С одним сотрудником."
     "С евреем?" спросил Джон.
     "В общем, да."
     "Я надеюсь, вам понравилось."
     "Вполне. Обед, конечно, гадкий, но он был очень мил."
     Однажды  ночью, возвратившись из клуба после убогого обеда
и  двух  поездок  в  переполненной  подземке,  он  увидел,  что
Элизабет  крепко  спит.  Она  не  пошевелилась, когда он вошел.
Необычно для себя, она храпела. Он постоял минуту, зачарованный
ее  новой  и непривлекательной чертой; ее голова запрокинулась,
губы раскрылись и слегка подрагивали в уголках. Затем он потряс
ее.  Она пробормотала что-то, перевернулась, и заснула тяжело и
беззвучно.
     Полчаса  спустя,  когда  он  старался  заснуть, она начала
храпеть снова. Он включил свет,  посмотрел  на  нее  поближе  и
заметил  с  удивлением,  которое  внезапно  сменилось радостной
надеждой,  полупустой  пузырек  с  незнакомыми  таблетками   на
прикроватном столике.
     Он  осмотрел  его."24 Comprimes narcotiques, hypnotiques,"
прочитал он, и далее большими красными буквами "NE PAS DEPASSER
DEUX." Он сосчитал оставшиеся.  Одиннадцать.
     Тонкими крыльями бабочки надежда затрепетала в его сердце,
стала уверенностью. Он почувствовал как внутри возгорелся огонь
и  сладостно  разливался, пока не заполнил все члены. Он лежал,
слушая  храп,  прямо   как   взволнованный   ребенок   накануне
Рождества.  "Я  проснусь  завтра и увижу ее мертвой," сказал он
себе, как когда-то он щупал пустой  чулок  у  своей  кровати  и
говорил  себе:  "Завтра  я  проснусь,  и  он будет полный." Как
ребенок, он стремился заснуть, чтобы  приблизить  утро  и,  как
ребенок,  не засыпал от дикого волнения. Тогда он сам проглотил
две таблетки и почти сразу погрузился в небытие.
     Элизабет всегда вставала первой, чтобы приготовить завтрак
для  семьи.  Она  сидела  за  туалетным  столиком,  когда  Джон
проснулся  внезапно,  без  вялости,  со  стереоскопически ясной
памятью о событиях прошлой ночи. "Ты храпел," сказала она.
     Разочарование  было  настолько  сильным,  что  сначала  он
онемел. Затем он сказал: "Ты тоже храпела прошлой ночью."
     "Это  наверное из-за моего снотворного. Должна сказать, от
него хорошо спится."
     "От одной таблетки?"
     "Да, безвредно не более двух."
     "Где ты берешь их? "
     "У  сослуживца  - ты назвал его евреем. Доктор выписал их
ему, когда было много  работы.  Я  сказала  ему,  что  не  могу
заснуть, и он дал мне половину пузырька."
     "А он мог бы достать немного для меня?"
     "Я думаю, да. Он многое может вроде этого."
     Так  он  и Элизабет начали регулярно принимать лекарства и
проводить долгие, пустые ночи. Но часто Джон  медлил,  оставляя
таблетку  блаженства  лежать  возле  стакана с водой, зная, что
бессменную  вахту  можно  прервать  по  желанию,  он  оттягивал
радость  беспамятства, слушал храп Элизабет и тонул в ненависти
к ней.
     Однажды  вечером,  когда  планы на отпуск были все еще под
вопросом,  Джон  и  Элизабет  пошли  в  кино.   Фильм  был  про
убийство,  неважный,  но  с эффектными декорациями. Новобрачная
убила своего мужа,  выбросив  его  из  окна  на  скалу.  Задача
облегчалась  тем, что медовый месяц они проводили на уединенном
маяке. Он был очень богат, а она хотела заполучить его  деньги.
Все,  что  ей  было  нужно  -  это  сказать местному доктору и
нескольким соседям, что муж  испугал  ее,  бродя  во  сне;  она
насыпала  снотворного  ему  в  кофе,  вытащила его с кровати на
балкон - усилие немалое - где она заранее сломала около метра
балюстрады,  и перевалила его через нее. Потом она легла спать,
наутро подняла  тревогу,  и  рыдала  над  изуродованным  телом,
которое   вскоре  обнаружили  среди  скал  наполовину  в  воде.
Возмездие настигло ее позже, но поначалу это был полный  успех.
     "Вот  бы  все  было так же легко..." подумал Джон, и через
несколько часов вся история уплыла в те далекие темные закоулки
сознания, где фильмы, грезы и забавные истории лежат спеленатые
всю жизнь,  пока,  как  иногда  случается,  незваный  гость  не
вытащит их на свет.
     Такое  случилось  несколько  недель  спустя,  когда Джон и
Элизабет поехали в отпуск. Место нашла Элизабет.
     Дом  принадлежал  кому-то  с ее работы. Он назывался "Форт
доброй надежды", и стоял на Корнишском побережье.  "Его  только
что  вернули  после  реквизиции," сказала она. "Я думаю, что мы
найдем его в весьма плохом состоянии."
     "К  этому  мы  привыкли,"  сказал Джон. Ему не приходило в
голову, что она может провести отпуск не с ним. Она была  такой
же его частью, как искалеченная и больная нога.
     Они  приехали  в  ветреный  апрельский  полдень  поездом с
обычными неудобствами. Такси провезло  их  на  восемь  миль  от
станции,   по   глубоким   Корнишским  аллеям,  мимо  гранитных
коттеджей и заброшенных оловянных  рудников.  Они  подъехали  к
деревне,  давшей  дому  почтовый  адрес,  проехали через нее по
дороге,  которая  внезапно  вырвалась  из  высоких  берегов  на
открытое  пастбище  на  краю  утеса, над ним в вышине клубились
облака и кружили морские птицы, земля под ногами  трепетала  от
изобилия  диких  цветов,  в  воздухе  была соль, под ними ревел
Атлантический океан, разбиваясь о камни, недалеко синяя  полоса
вспененной  воды, а за нею безмятежно изгибался горизонт. Тут и
был дом.
     "Твой  отец," сказал Джон, "сказал бы: "Ваш замок возведен
в приятном месте."
     "Да уж..."
     Это  было  небольшое  каменное  здание  у  самого  обрыва,
которое  построили  сто  или  более  лет  назад  как   форпост,
превратили в частный дом в мирные годы, снова отобрали во время
войны под радиостанцию ВМС, а  теперь  опять  вернули  к  более
спокойной  службе.  Катушки  ржавых  проводов,  мачта, бетонный
фундамент будки, свидетельствовали о прежних хозяевах.
     Они заплатили таксисту и занесли вещи в дом.
     "По  утрам  из деревни будет приходить женщина. Я сказала,
что этим вечером она не понадобится. Я вижу, она  оставила  нам
керосина  для лампы. И огонь развела, слава богу, и дров много.
О, взгляни, что папа подарил. Я обещала не говорить тебе,  пока
мы  не  приедем.  Бутылка  виски. Как приятно с его стороны. Он
копил  свои  пайки  три  месяца..."   Элизабет  говорила  живо,
разбирая  багаж.  "Для  каждого  из  нас  есть  комната. Это -
единственная нормальная  гостиная,  но  есть  и  кабинет,  если
захочется поработать. Я полагаю, нам будет очень удобно..."
     Гостиная  комната был построена с двумя широкими эркерами,
каждый со стеклянной дверью, ведущей на балкон, который нависал
над  морем.  Джон открыл одну, и морской бриз заполнил комнату.
Он вышел, глубоко вдохнул, и затем сказал внезапно: "Эй, а  тут
опасно."
     В одном месте между окон чугунная балюстрада обломилась, и
каменный выступ открыто нависал  над  утесом.  Он  посмотрел  в
провал   на  пенные  камни  внизу,  на  мгновение  озадаченный.
Неправильный многогранник памяти неуверенно покатился и  встал.
     Он  был  здесь  прежде, несколько недель назад, на галерее
маяка из того быстро забытого кино. Он стоял, глядя вниз. Точно
так  же волны накатывали на камни, рушились и опадали брызгами.
Был их шум; была сломанная решетка и открытый уступ.
     Элизабет все еще говорила в комнате, ее голос тонул в шуме
ветра и моря. Джон вернулся в комнату, закрыл дверь и  задвинул
щеколду.  В  тишине  она  говорила "...только на прошлой неделе
забрали мебель из хранилища.  Он  оставил  женщину  из  деревни
расставить  ее.  У  нее  какие-то  дикие идеи, должна заметить.
Только посмотри, куда она поставила ..."
     "Как ты сказала, называется этот дом?"
     "Форт добрая надежда."
     "Хорошее название."
     Вечером  Джон  выпил  стакан  виски  своего тестя, закурил
трубку, и строил планы. Он был хороший тактик.  Он  неторопливо
произвел умственную "оценку обстановки". Цель: убийство.
     Когда  они  поднялись,  чтобы  лечь спать, он спросил: "Ты
упаковала таблетки?"
     "Да,  новый  пузырек. Но я уверена, что сегодня мне они не
понадобятся."
     "Мне тоже," сказал Джон. "Воздух чудесный."
     В  течение  следующего дня он разбирал тактическую задачу.
Она была очень простой. У него уже было "штабное  решение."  Он
разбирал  ее  в  словах и формах, которыми пользовался в армии.
"...Местность, открытая противнику... достижение внезапности...
закрепление  успеха." Штабное решение было образцовым. В начале
первой недели, он начал осуществлять его.
     Сначала  он  понемногу  сделал  себя  известным в деревне.
Элизабет  дружила  с  хозяином;  он  -  герой  войны,  еще  не
привыкший  к  гражданской жизни.  "Первый отпуск вместе с женой
за шесть  лет,"  сказал  он  в  гольф-клубе,  а  в  баре  более
доверительно  намекнул,  что  они  думают  наверстать упущенное
время и создать семью.
     На  другой  вечер  он говорил о тяготах войны, которые для
гражданских  хуже,  чем  для  военных.   Его  жена,   например,
натерпелась: работала весь день в конторе, а ночью бомбежки. Ей
надо отдохнуть, где-нибудь в одиночестве да подольше;  нервы  у
нее измотаны; ничего серьезного, но сказать правду, он не очень
рад этому. Вообще-то в Лондоне  он  видел  пару  раз,  как  она
бродила во сне.
     Его компаньоны знали о подобных случаях, волноваться особо
не о чем, но следить надо, чтобы  не  развилось  во  что-нибудь
худшее. Она ходила к доктору?
     "Еще  нет,"  сказал  Джон.  "Вообще-то она не знает, у нее
лунатизм." Он уводил ее в постель, не будя. Он надеется морской
воздух  будет  ей  полезен.  Вообще-то она выглядит уже намного
лучше. Если будут еще признаки беды, когда они вернутся  домой,
то у него есть на примете очень хороший врач.
     Клуб любителей гольфа был полон сочувствия.  Джон спросил,
есть ли хороший доктор по соседству. "Да, сказали  ему,  старик
Маккензи  в  деревне, первоклассный человек, прозябает в этакой
дыре; не какой-то там сельский эскулап.  Читает самые последние
книги,  психологию  и  все  такое." Они не задумывались, почему
старик Мак так и не стал специалистом и не сделал себе имени.
     "Я  думаю,  можно  поговорить  со стариной Маком об этом,"
сказал Джон.
     "Поговорите. Лучше вам не найти."
     Отпуск  у  Элизабет  был на две недели. Оставалось еще три
дня,  когда  Джон  пошел  в  деревню,  чтобы  посоветоваться  с
доктором  Маккензи.  Он увидел седого, приветливого холостяка в
приемном покое, который был  скорее  конторой  адвоката,  а  не
врача, заполненном книгами, темном, пропахшим табачным дымом.
     Усевшись  в  потертое  кожаное  кресло,  он в более точных
выражениях изложил историю, рассказанную в гольф-клубе.  Доктор
Маккензи слушал без комментариев.
     "С таким я столкнулся первый раз," закончил он.
     Помолчав, доктор Маккензи сказал: "Сильно потрепало вас на
войне, г-н Верней?"
     "Да, колено. Все еще беспокоит."
     "И в госпитале натерпелись?"
     "Три месяца. Гадкое местечко под Римом."
     "Таким  поражениям  всегда  сопутствует  нервный  шок. Это
часто сохраняется, когда рана заживет."
     "Да, но я не совсем понимаю..."
     "Мой  дорогой  г-н  Верней,  ваша  жена  попросила меня не
говорить ничего об этом, но я думаю, что должен  сообщить,  что
она   уже  приходила  проконсультироваться  со  мной  по  этому
поводу."
     "По  поводу  ее  лунатизма?  Но она не может ..." Тут Джон
остановился.
     "Мой дорогой, я все понимаю. Она думала, что вы не знаете.
За последнее  время  вы  дважды  вставали  из  постели,  и  она
отводила вас назад. Она знает все об этом."
     Джон не находил, что сказать.
     "Уже   не   впервые,"   продолжил   доктор   Маккензи,  "я
консультирую пациентов,  которые  описывали  свои  симптомы,  и
говорили, что пришли по поводу родственников или друзей. Обычно
это - девушки, считающие, что  это  наследственное.  Вероятно,
главная   особенность  вашего  случая  в  том,  что  вы  хотите
приписать кому-то свое несчастье. Я сказал вашей жене о враче в
Лондоне,  который,  я  думаю,  сможет помочь вам. А пока я могу
посоветовать побольше гулять и поменьше есть на ночь..."
     Встревоженный  Джон  Верней  хромал  назад к "Форту доброй
надежды." Безопасность под угрозой, операцию надлежит отменить,
инициатива   потеряна...  приходили  на  ум  фразы  тактических
учений, но он был все еще ошеломлен этим неожиданным поворотом.
Безбрежный и голый ужас охватывал и подавлял его.
     Когда  он  вернулся, Элизабет, накрывала ужин. Он стоял на
балконе и дрожащим от  напряжения  взором  смотрел  на  зияющий
пролом.   Вечер   был  мертвенно  тих.  Внизу  прилив  бесшумно
вздымался, отступал, и  снова  наползал  на  камни.  Он  стоял,
пристально глядя вниз, затем вернулся в комнату.
     В бутылке виски оставался добрый глоток. Он налил и выпил.
Элизабет принесла ужин, и они  сели  за  стол.  Постепенно  его
сознание  успокоилось.   Обычно  они  ели  в тишине. Наконец он
сказал: "Элизабет, почему ты сказала доктору,  что  я  хожу  во
сне?"
     Она  спокойно  поставила  тарелку,  и посмотрела на него с
любопытством.
     "Почему?"   мягко  сказала  она,  "конечно  потому  что  я
беспокоилась. Я думаю, что ты не знал о этом."
     "А я ходил? "
     "О  да,  несколько  раз - в Лондоне и здесь. Я сначала не
придала этому значения, но позапрошлой ночью я  нашла  тебя  на
балконе,  совсем близко от того ужасного проема в ограждении. Я
сильно испугалась. Но  теперь  все  будет  в  порядке.   Доктор
Маккензи назвал мне имя ..."
     "Возможно," подумал Джон Верней, "очень похоже."
     Он  прожил  десять  суток,  думая  об  этом проеме, море и
скалах под ним, погнутых прутьях и острый камнях.  Он  внезапно
почувствовал  себя побежденным, больным и глупым, как это было,
когда он лежал на итальянском холме с разбитым коленом.  Тогда,
как и теперь, он почувствовал усталость даже большую, чем боль.
     "Кофе, дорогой."
     Внезапно  он  взвился. "Нет", он почти кричал.  "Нет, нет,
нет."
     "Дорогой,  в  чем  дело?  Не  волнуйся. Тебе нездоровится?
Ложись на диван около окна."
     Он  так  и сделал. Он чувствовал такую усталость, что едва
мог подняться со стула.
     "Ты  думаешь,  кофе  не  даст  заснуть,  милый? Ты вот-вот
упадешь. Давай, ложись."
     Он  лег,  подобно  приливу,  медленно  вздымающемуся среди
камней, сон пришел и разлился в его сознании. Он уронил  голову
и внезапно проснулся.
     "Открыть окно, милый, проветрить? "
     "Элизабет", сказал он, "Я чувствую, как будто меня напоили
снотворным." Как камни под окном - то залитые, то снова  голые
среди  опадающей  воды;  то  снова закрытые еще глубже; то едва
различимые, просто пятна на нежных  вихрях  пены  -  его  мозг
мягко  тонул.  Он вскинулся, как дети от страшного сна, все еще
испуганный в полусне. "Меня не усыпить," сказал он  громко.  "Я
не прикоснулся к кофе."
     "Снотворное  в  кофе?"  мягко сказала Элизабет, так нянька
успокаивает капризного ребенка.  "Снотворное  в  кофе?
Какой абсурд. Такое бывает только в кино, дорогой."
     Он не слышал ее. Он крепко спал, тяжело храпя под открытым
окном.



   Ивлин Во.
   Любовь среди руин

---------------------------------------------------------------
 Оригинал этого документа расположен на сервере
 Лавка Языков (Speaking In Tongues) Й http://www.vladivostok.com/Speaking_In_Tongues/
 Перевод Анатолия Сергеевича Трошина
 Email: astro@com2com.ru Й mailto:astro@com2com.ru
---------------------------------------------------------------

        I
       Несмотря  на  свои  обещания во время последних Выборов,
политики так и не переменили климата. Государственный  Институт
Метеорологии  сотворил  только несвоевременный снегопад да пару
маленьких, не больше абрикоса, молний. Изо  дня  в  день  и  от
графства  к графству погода менялась весьма беспорядочно, как и
встарь.
     Стояла величавая, старомодная теннисоновская ночь.
     Мелодия  струнного  квартета  плыла  из  окна  гостиной  и
терялась среди всплесков и бормотанья сада.  Закрывшиеся  лилии
оставили над прудом аромат задумчивой грусти. В порфире фонтана
не  мелькал  золотой  плавник,  а  павлин,  который,  казалось,
туманно маячил среди теней, на самом деле  был  призраком,  ибо
всю стаю загадочно и жестоко убили день или два назад, в первую
вспышку этого внезапного лета.
     Майлз  гулял  среди цветов, переполненный меланхолией. Его
мало трогала музыка, и это был  его  последний  вечер  в  Замке
Маунтджой. Никогда, наверное, не будет он так свободно гулять.
     Маунтджой  спланировали  и  вырастили  в годы о которых он
ничего не знал;  поколения  умелых  и  терпеливых  земледельцев
пололи,  удобряли,  прорежали; поколения дилетантов орошали его
каскадами и фонтанами; поколения  коллекционеров  таскали  сюда
скульптуры;  все,  казалось,  существовало для его удовольствия
этой вот ночью, под этой огромной луной. Майлз ничего не знал о
таких периодах и процессах, но чувствовал  приливы  непонятного
влечения к обволакивавшим чарам.
     С  конюшни  пробило  одиннадцать.  Музыка  смолкла.  Майлз
повернул  назад;  когда  он  подходил  к  террасе,  ставни  уже
закрывались,  и  одна  за  другой гасли большие люстры. В свете
фонарей,  еще  горевшем  на   панелях   выцветшего   атласа   и
потемневшей  позолоты,  он  присоединился к компании, отходящей
через островки старой мебели ко сну.
     Его комната не входила в длинный  ряд  окон,  смотрящих  в
сад.  Эти  комнаты  оставляли для убийц. Не было ее и на втором
этаже, занятом половыми преступниками. Он жил в скромном крыле.
Ему открывался вид на черный  ход  и  угольный  бункер.  Только
приезжавших    по   делам   специалистов,   да   очень   бедных
родственников помещали сюда в старое время. Но Майлз привязался
к этой комнате, которую мог назвать собственной впервые за  все
свои двадцать лет Прогресса.
     Его  ближайший сосед, некий м-р Потный, задержался у своей
двери,  чтобы  пожелать  доброй  ночи.  Только  после  двадцати
месяцев соседства когда срок Майлза кончался, этот ветеран стал
приветливым.  Он и человек по имени Мыло, два пережитка другого
века, держались вместе, задумчиво  толкуя  о  былых  кражах  со
взломом,  о взрывчатке, об уютных барах, где они встречались со
своими  постоянными  скупщиками  краденого,  о   суровых   днях
наказания  в  исправительных  домах  "Щетка" и "Мавр." Молодому
поколению  от  них  было  мало  проку;   их   интересами   были
преступления,  кальвинизм и классическая музыка. Но мало-помалу
м-р Потный начал кивать, хмыкать и, хоть и слишком  поздно  для
дружбы, разговаривать с Майлзом.
     -- А ничего нынче бренчали, а, приятель?-- спросил он.
     -- Меня там не было, м-р Потный.
     -- Проморгал  ты удовольствие. Конечно, на старика Мыло не
угодишь. Прямо-таки устал от его нытья. Мыло говорит, что виола
скрипит. Они играли Моцарта  как  Гайдна.  Мыло  говорит,  мол,
никакого чувства в пиццикато Дебюсси.
     -- Много Мыло знает.
     -- Мыло  знает  побольше некоторых ученых и неучей, кого я
могу назвать. В следующий раз  они  сыграют  Большую  Фугу  как
последнюю  часть  Си бемоль. Этого дождаться стоит, хоть Мыло и
говорит, что поздний Бетховен не пользуется успехом.  Поглядим.
По  крайней  мере  я и Мыло; ты не сможешь. Завтра ты выходишь.
Доволен?
     -- Не очень.
     -- Да и я бы не особенно  радовался.  Чудно,  но  я
отлично  здесь  прижился.  Сроду  не  думал, что так будет. Все
сперва казалось маленько шикарным. Не как в старой "Щетке".  Но
когда  привыкнешь,  это  и впрямь приятное место. Я бы не прочь
осесть здесь на пожизненное, кабы позволили. Беда  в  том,  что
сейчас  преступнику  неспокойно. Было время, когда знал, что за
дело следует шесть месяцев, или там три года;  что  бы  там  ни
было,  знал,  что  и  как.  А  эти тюремные комиссары со своими
Превентивным Надзором да Исправляющим Отношением могут  держать
тебя или выкинуть, когда захочут. Это неправильно.
     -- Я  тебе  скажу,  приятель,  что и как, -- продолжал м-р
Потный.-- Нынче нет такого понимания преступления, какое раньше
было. Помню, когда я по карманам лазил и впервой очутился перед
судьей, тот прямо сказал: "Парень,"
-- говорит. --"Ты вступаешь на такую стезю, которая может привести только
к горю и деградации на этом свете и к вечному проклятию на том." Вот это
разговор. Все ясно-понятно. Но когда я в последний раз погорел, меня, перед
тем как послать сюда, назвали "антисоциальным явлением" мне сказали, я,
мол, "плохо приспособляемый." Нельзя так говорить с человеком, который
уже жизнь прожил, пока они еще пешком под стол ходили.
     -- И мне что-то похожее говорили.
     -- Ага, и теперь вот они тебя выкидывают, как будто у тебя
нет никаких Прав. Я говорю, многим парням не нравится,  что  ты
уходишь,  да  еще  так  внезапно.  Кто  следующий, вот о чем мы
гадаем.
     Я скажу, где ты обмишурился,  парень.  Ты  доставлял  мало
хлопот. Из-за этого они так легко сказали, что ты излечился. Мы
с  Мылом тут разбираемся. Помнишь, птичек пришили? Так это я да
Мыло. Пришлось попыхтеть -- мощные были, сволочи. Но мы  скрыли
все  улики,  и  если  зайдет  разговор,  что  мол,  я  да  Мыло
"реабилитировались", мы все и выложим!
     Ну,  пока,  приятель.  Завтра   утром   моя   очередь   на
Исправительный Отдых, так что ты уйдешь раньше, чем я появлюсь.
Возвращайся поскорей.
     -- Постараюсь, -- сказал Майлз и вошел в свою комнату.
     Он  немного постоял у окна, в последний раз озирая мощеный
булыжником двор. У него была фигура  хорошего  мужчины,  потому
что  он  был  сыном красивых родителей, и всю жизнь его усердно
питали, лечили и упражняли, а также хорошо одевали. Он был одет
в серое, вполне обычное по тем временам, платье
-- только явные гомосексуалисты носили цветные -- но одеяния были разные,
в зависимости от положения. Майлз носил сшитое на заказ. Он принадлежал
к привилегированному классу.
     Он был создан Государством.
     Он не богобоязненный викторианский чистюля-джентльмен,  не
совершенный   человек   Возрождения,  не  скромный  рыцарь,  не
покорный язычник, даже не благородный  дикарь.  Весь  этот  ряд
примеров  прошлого  был  всего  лишь  прелюдией  Майлза. Он был
Современным Человеком.
     Его  история,  как  это  видно  из  перфолент  картотек  в
бесчисленных  Государственных  отделах,  была  типичной,  как и
тысячи других. До его  рождения  политики  сумели  довести  его
родителей  до  нищеты;  от  горькой  нужды те бросились в самые
доступные и примитивные развлечения  бедноты,  а  потом,  между
двумя  войнами,  выплеснулась  цепная реакция разводов, которая
разбросала их и их собратьев по всему Свободному Миру. Тетушка,
к которой поместили Майлза, работала на фабрике и вскоре умерла
от переутомления на конвейере. Ребенка отдали в Приют.
     С той поры на него были затрачены огромные суммы,  которых
пятьдесят  лет  назад  хватило  бы,  чтобы  обучить целую толпу
мальчиков в Винчестере и Нью-Колледже  и  устроить  на  хорошую
работу.  В  залах,  украшенных репродукциями Пикассо и Леже, он
зевал на длинных уроках Творческой Игры.  У  него  всегда  были
необходимые  кубометры  воздуха. Диета была сбалансированной, и
каждую  первую  пятницу  месяца  он  подвергался  психоанализу.
Каждая  деталь  его  юности  регистрировалась,  записывалась на
микрофильм и хранилась, пока он в соответствующем  возрасте  не
был передан в Военно-Воздушные Силы.
     На  базе, куда его определили, самолетов не было. Это было
учреждение, готовившее инструкторов,  готовивших  инструкторов,
готовивших инструкторов Личного Отдыха.
     Несколько  недель он присматривал за посудомоечной машиной
и делал это,  как  свидетельствовал  его  адвокат  на  суде,  в
исключительной  манере.  Сама работа была не ахти какой, но это
обычное начало. Питомцы Приютов составляли  костяк  Вооруженных
Сил,  обособленную  касту, объединявшую в себе грозные качества
янычар и юнкеров. Майлза быстро  повысили.  Мытье  посуды  было
только  началом.  Адъютант,  тоже сирота, свидетельствовал, что
сам он и посуду мыл, и  офицерское  белье  стирал,  прежде  чем
достиг своего нынешнего положения.
     Военно-Полевые   Суды   отменили   несколько   лет  назад.
Вооруженные  Силы  передавали  своих  нарушителей   гражданским
властям.  Майлз  угодил  к  квартальной сессии. С самого начала
было  ясно,  что  когда   Поджог,   Умышленное   Вредительство,
Убийство,  Предосудительное  Поведение  и  Измену  исключили из
Обвинительного Заключения, и все сводилось к простому обвинению
в Антисоциальной Деятельности, симпатии Суда  были  на  стороне
обвиняемого.
     Психолог базы высказал мнение, что элемент поджигательства
неотделим  от  юности.  А  при  его сдерживании могли появиться
болезненные неврозы. Сам он  считал,  что  обвиняемый  совершил
абсолютно   нормальный   акт   и,  более  того,  совершая  его,
продемонстрировал более чем нормальный интеллект.
     На этом месте некоторые вдовы, матери и  сироты  сгоревших
летчиков   завопили   со   зрительской  галереи,  но  им  резко
напомнили,  что  тут  Суд  Государства  Благосостояния,  а   не
собрание Союза Домохозяек.
     Дело   превратилось   в   панегирик  обвиняемому.  Попытка
обвинения подчеркнуть объем ущерба была пресечена Судьей.
     -- Присяжные,-- сказал он,-- вычеркнут из своей памяти эти
сентиментальные  детали,  которые  были  совершенно   неуместно
приведены.
     -- Для вас, может и деталь,-- раздался голос на галерее,--
а мне он был хорошим мужем.
     -- Арестуйте эту женщину,-- приказал Судья.
     Порядок восстановили, и восхваления продолжились.
     Наконец,  Судья  подвел  итог.  Он напомнил присяжным, что
первым из принципов Нового Права был тот, что  никто  не  может
нести  ответственным  за  последствия своих действий. Присяжные
должны вычеркнуть из своей памяти то соображение,  что  погибло
много  ценного  имущества  и  много  ценных  жизней, и что дело
Личного Отдыха серьезно  застопорилось.  Им  оставалось  только
решить,  в самом ли деле обвиняемый рассовал горючий материал в
разные заранее выбранные места Учреждения и поджег его, если он
сделал  это,  а  свидетельства  это  подтверждают,  он  нарушил
Установленные  Правила  этого  Учреждения,  а  посему  подлежал
соответствующему наказанию.
     Жюри вынесло вердикт "виновен", добавив к нему прошение  о
помиловании  тех  задержанных  лиц,  которых  при  заслушивании
обвинили в неуважении к Суду. Судья объявил  присяжным  выговор
за самонадеянность и дерзость по поводу задержанных, обвиняемых
в   неуважении,  и  приговорил  Майлза  к  проживанию  в  Замке
Маунтджой (родовое поместье увечного ветерана II Мировой войны,
которое  превратили  в  тюрьму,  когда  того  отправили  в  Дом
Престарелых).
     Государство было избаловано удовольствиями. Почти два года
Майлз  вкушал  его  изысканные  блага. К нему применялось любое
приятное лечебное средство, и  как  сейчас  заявляют,  успешно.
Потом  ему  нанесли  неожиданный  удар;  он  дремал под тутовым
деревом, когда к нему подошел Заместитель Главного  Воспитателя
со  своим  Помощником  и  сказал  ему  тупо  и  грубо,  что  он
реабилитировался.
     И в эту последнюю ночь он знал,  что  завтра  проснется  в
жестоком мире. Тем не менее он спал и спокойно проснулся, чтобы
в  последний  раз  ощутить  знакомый  запах  китайского  чая на
столике, тонкого бутерброда, увидеть шторы над порогом, залитый
солнцем кухонный двор и часы на конюшне, еле видные за  резными
медно-красными листьями вяза.
     Он  позавтракал  поздно и в одиночестве. Все остальные уже
принялись за первые  в  этот  день  песни  общины.  Вскоре  его
позвали в Кабинет Воспитателей
     С  того  дня, когда к Майлзу и другим новичкам, только что
прибывшим в Маунтджой, Главный Воспитатель рассказал о Целях  и
Достижениях  Новой  Пенологии,  они  видели  его редко. Главный
Воспитатель  почти  всегда  уезжал  на  разные   пенологические
конференции.
     Раньше  Кабинет Воспитателей был комнатой экономки; теперь
из нее выбросили весь плюш и патриотические картинки, а  взамен
заполнили    стандартным   гражданским   оборудованием   класса
"А".
     Она была полна народу.
     -- Это  Майлз  Пластик,--  сказал  Главный  Воспитатель.--
Садись,   Майлз.   По   присутствию   наших  гостей  ты  можешь
догадываться, какое сегодня великое событие.
     Садясь  на  стул,  Майлз  увидел  что  рядом   с   Главным
Воспитателем сидят двое пожилых мужчин, в которых он, благодаря
телеэкрану,    признал    выдающихся    членов    Коалиционного
Правительства.  На  них  были  открытые   фланелевые   рубашки,
блейзеры  с  многочисленными  ручками и карандашами в нагрудных
карманах и обвислые брюки. Таково было одеяние  весьма  высоких
политиков.



     -- Министр  Благосостояния  и Министр Отдыха и Культуры,--
продолжал Главный Воспитатель.-- Звезды, к которым мы прицепили
наш воз. Пресса получила готовый текст?
     -- Да, Главный,
     -- А фотографы готовы?
     -- Да, Главный.
     -- Тогда я могу продолжать.
     Он продолжил, как продолжал на бесчисленных конгрессах, на
бесчисленных курортах и в  университетских  городках.  Закончил
он,  как всегда, словами: "В Новой Британии, которую мы строим,
нет преступников. Есть только жертвы неадекватных  общественных
служб."
     Министр   Благосостояния,   достигший   своего   нынешнего
положения не без определенной резкости в спорах, заметил: "Но я
думал, что Пластик -- воспитанник одного из наших Приютов..."
     -- Пластик  считается  Особым  Случаем,--  сказал  Главный
Воспитатель.
     Министр  Отдыха и Культуры, который в былые дни сам не раз
мотал срока, сказал: "Ну, парень, из всего, что тут твердят,  я
вижу, что ты необычайно проворен."
     -- Вот  именно, -- отозвался Главный Воспитатель. -- Майлз
-- это наш первый успех, подтверждение Метода.
     -- Из всех новых тюрем, созданных в первой  славной  волне
Реформы,   только   в   Маунтджой   мы   имеем   случай  полной
реабилитации, -- сказал Министр Благосостояния.
-- Вы можете знать или не знать, что Метод подвергался изрядной критике
и в Парламенте, и вне его. Существует много молодых горячих голов, которые
черпают свое вдохновение у нашего Великого Соседа на Востоке. Им можно
цитировать знаменитостей до почернения, но они всегда склоняются на сторону
всех самых последних технических новинок телесного наказания и казни; это
-- сковывание общей цепью, одиночное заключение, хлеб и вода, плетка-семихвостка,
веревка, дыба и прочая ерунда. Они считают нас старыми чудаками. Слава
богу, народ нам достаточно симпатизирует, но мы сейчас в обороне. Нам надо
показать результаты. Вот для чего мы здесь. Чтобы показать им результаты.
Ты наш Результат.
     Это были торжественные слова,  и  Майлз  в  какой-то  мере
соответствовал  обстановке.  Он  пусто  глядел  перед  собой  с
выражением, которое могло сойти за благоговение.
     -- Теперь будь поосторожнее,  парень,  --  сказал  Министр
Отдыха и Культуры.
     -- Фотографии,  --  сказал  Министр Благосостояния. -- Да,
пожми мою руку. Повернись к камерам. Постарайся улыбнуться.
     Блицы полыхали по всей мрачной комнате.
     -- Государство  да  будет  с  тобою,  --  сказал   Министр
Благосостояния.
     -- Дай-ка  нам  лапу,  парень,  -- сказал министр Отдыха и
Культуры, беря руку Майлза. -- И учти, никаких штучек.
     Потом политики ушли.
     -- Заместитель Главного позаботится обо всех  практических
делах, -- устало сказал Главный. -- Ступай к нему.
     Майлз пошел.
     И
     -- Ну, Майлз, отныне я должен звать тебя "мистер Пластик",
-- сказал  Заместитель.  --  Менее  чем через минуту вы станете
Гражданином. Вот эта стопочка бумаг, это -- Вы. Когда я  ставлю
на   них   печать,  Майлз-Проблема  перестает  существовать,  и
рождается Гражданин Пластик. Мы посылаем вас в  Город  Спутник,
ближайший  Населенный  Центр,  где вас прикрепят к Министерству
Благосостояния в качестве младшего служащего. Благодаря  вашему
специальному  образованию,  вас  не относят к Рабочим. Конечно,
немедленная материальная отдача не так велика. Но  это  Служба.
Мы поставим вас на первую ступеньку бесконкурентной лесенки.
     Заместитель  Главного  Воспитателя взял резиновую печать и
продолжил свой творческий труд.  Ш-ш  --  бумп,  ш-ш  --  бумп,
шелестели под печатью бумаги.
     -- Прошу, мистер Пластик, -- сказал Заместитель, передавая
Майлзу документы как передают младенцев.
     Наконец Майлз заговорил:
     -- Что  я должен сделать, чтобы вернуться сюда? -- спросил
он.
     -- Ну-ну, теперь вы реабилитированы, помните.  Теперь  ваш
черед  послужить  Государству за его услуги вам. Нынче утром вы
явитесь  к  Зональному  Деятелю  Прогресса.   Транспорт   ждет.
Государство  да будет с вами, мистер Пластик. Будьте осторожны,
вы только что уронили ваше Удостоверение Человеческой  Личности
-- жизненно важный документ.

        II
     Городу   Спутник,   одному   из  сотни  ему  подобных,  не
перевалило еще за десять лет, но Купол  Спасения  уже  проявлял
признаки  износа.  Так называлось большое муниципальное здание,
вокруг которого планировался город. Купол, породивший название,
на макете  архитектора  выглядел  достаточно  хорошо;  довольно
плоский, но нехватка высоты восполнялась окружностью, -- смелое
проявление   новых   уловок   строительства.  Но  когда  здание
поднялось, ко всеобщему удивлению, купол не был виден с  земли.
Он  навсегда  спрятался  среди  крыш  и выступавших карнизов, и
никто его не  видел,  кроме  летчиков  и  верхолазов.  Осталось
только  название.  В  день  открытия  взорам  толпы политиков и
Народных Хоров предстала огромная,  похожая  на  фабрику  глыба
стройматериалов,  сиявшая  стеклом  и  свежим  бетоном. Немного
позже, во время одного из довольно  частых  дней  международной
паники,  его  покрыли  камуфляжной  краской,  а окна затемнили.
Уборщиков было мало,  и  они  часто  бастовали.  Поэтому  Купол
Спасения, единственное крепкое здание Города Спутник, оставался
покрытым грязными пятнами. Еще не было ни рабочих кварталов, ни
зеленых  окраин,  ни  парков,  ни  площадок  для  игр.  Все это
оставалось на планшетах с залохматившимися  краями,  заляпанных
чайными  чашками;  их  дизайнера  давно  кремировали,  а  пепел
развеяли среди щавеля и крапивы. Поэтому Купол  Спасения  являл
собой  все  прелести и стремления города в большей степени, чем
предполагалось.
     Служащие пребывали в вечном полумраке.  Громадные  стекла,
которые  по  плану должны были "ловить" солнце, пропускали лишь
немногие блики через поцарапанное покрытие из  смолы.  Вечером,
когда  зажигался  электрический  свет,  они  там  и  сям тускло
светились.  Часто,  когда  электростанция  "теряла   мощность",
служащие  кончали  работу  рано  и  ощупью возвращались к своим
темным лачугам, где в бесполезных холодильниках тихо  гнили  их
мизерные  пайки.  В  рабочие  дни  служащие, мужчины и женщины,
оборванной хмурой процессией  устало  тащились  среди  окурков,
кружась вверх и вниз по тому, что когда-то было шахтами лифтов.
     Среди  этих  пилигримов  двигался  присланный из Маунтджоя
Майлз Пластик.
     Он служит в главном отделе
     Эвтаназия   не   была   частью    первоначальной    Службы
Здравоохранения   1945   года;  эту  меру  придумали  Тори  для
привлечения на свою сторону голосов  престарелых  и  смертельно
больных.  При  Коалиции  Бивэна-Идена  Служба вошла во всеобщее
пользование  и  моментально  стала  популярной.  Союз  Учителей
боролся   за   ее   применение   к   трудным   детям.  Желающие
воспользоваться  ее  услугами  иностранцы  приезжали  в   таких
количествах,  что  теперь  иммиграционные  власти  заворачивали
обладателей билетов в один конец.
     Майлз осознал важность своего назначения еще до того,  как
начал работать. В первый вечер в общежитии его окружили коллеги
с расспросами.
     -- Эвтаназия? Повезло тебе, скажу я. Конечно тебя заставят
изрядно   поработать,   но   это  единственный  отдел,  который
расширяется.
     -- Великое Государство! Это наверняка по протекции. Только
самых одаренных посылают в Эвтаназию.
     -- Я пять лет пробыл в Контрацепции. Это тупик.
     -- Говорят,  что  через  год-другой  Эвтаназия   проглотит
Пенсии.
     -- Ты, должно быть, Сирота.
     -- Да.
     -- Вот  так-то.  Сиротам  все  коврижки. Я-то жил в Полной
Семье, Государство мне в помощь.
     И
     Конечно, это было приятно, уважение и зависть. Это обещало
чудесные перспективы, но пока обязанности Майлза были  довольно
скромными.
     Он  был  самым  молодым из шести штатных младших служащих.
Директором  был  пожилой  мужчина  по  имени  доктор  Бимиш,  с
характером,   сложившимся   в   нервные  тридцатые  годы,  ныне
озлобленный, как многие его современники, осуществлением  своих
надежд.  В  молодости он подписывал воззвания, воздевал кулак в
Барселоне,  писал  абстрактные  картины  для  "Горизонта",   на
больших  конкурсах  Молодежи  стоял рядом со Спендером и творил
"паблисити" для последнего Вице-короля. Ныне он добился своего.
Он находился на самом желанном в  Городе  Спутник  посту  и  по
иронии судьбы терпеть его не мог. Доктор Бимиш радовался любому
послаблению служебных трудностей.
     Говорили,  что  Центр  Эвтаназии  Города Спутник был самым
худшим в Государстве, Пациентов доктора Бимиша  заставляли  так
долго  ждать, что они умирали естественной смертью еще до того,
как он находил уместным отравить их.
     Маленький штат уважал доктора Бимиша. Все были  из  класса
служащих, поскольку это было частью той маленькой жестокой игры
в  экономию,  которую  д-р  Бимиш  вел  с высшими чинами. У его
отдела, заявлял  он,  при  нынешнем  распределении  фондов  нет
средств  на  рабочих.  Даже  истопник  и  девушка, доставлявшая
оставшиеся  искусственные  челюсти  в  Центр  Перераспределения
Зубов, были младшими служащими.
     Младшие  служащие  были дешевы и многочисленны. Каждый год
Университеты выпускали их тысячами. В самом  деле,  со  времени
Дополнения  к  Закону о Промышленности 1955 года, освободившего
рабочих от  налогов  --  великая  и  популярная  мера  реформы,
которая укрепила нынешнее постоянное Коалиционное Правительство
-- существовал позорный поток служащих, образование которых дорого стоило
Государству, "переходящих", как это называлось в ряды рабочих.
     Обязанности  Майлза не требовали особых навыков. Ежедневно
в десять  часов  двери  Службы  открывались  перед  измученными
благоденствием  Гражданами.  Майлз  был  тем,  кто открывал их,
сдерживая нетерпеливый натиск, и впускал первую шестерку; после
этого он закрывал двери перед ожидающим многолюдьем до тех пор,
пока Старший  Служащий  не  подаст  сигнал  впустить  следующую
партию.
     Очутившись   внутри,  они  попадали  под  его  начало;  он
выстраивал их по порядку, следил, чтобы не лезли без очереди  и
для   их   развлечения   включал  телевизор.  Старший  Служащий
опрашивал их, проверял  документы  и  оформлял  конфискацию  их
имущества.  Майлз  никогда  не  бывал  за  той дверью, куда их,
наконец, провожали  одного  за  другим.  Слабый  запах  цианида
иногда намекал, что скрывалось за ней. Тем временем он подметал
приемную, опорожнял корзину для бумаг и заваривал чай, то есть,
выполнял  функции  рабочего, для которых утонченность Маунтджоя
оказалась чересчур шикарным уменьем.
     В общежитии на него смотрели  те  же  репродукции  Леже  и
Пикассо,  которые  преследовали  его в детстве. В кино, куда он
из-за своих средств попадал раз в неделю в лучшем случае, перед
ним мелькали и тянулись те  же  фильмы,  которые  он  бесплатно
смотрел  в  Приюте,  на  базе  ВВС  и  в тюрьме. Он был детищем
Благосостояния, строго приученным  жить  в  скуке,  но  знал  и
другую  жизнь. Он познал тихую меланхолию садов в Маунтджое. Он
познал экстаз, когда Училище ВВС  взметнуло  тайфун  пламени  к
звездам. И когда он вяло двигался между Куполом и общежитием, в
ушах  его  звенели  слова старого аторжника: "Ты доставлял мало
хлопот."
     Но как-то раз надежда появилась в самом неожиданном месте,
в его скучном отделе.
     И
     Позже  Майлз  вспоминал  каждую  деталь  этого  утра.  Оно
началось   обычным   порядком,   даже  спокойнее,  чем  обычно,
поскольку отдел открывали после  недели  вынужденного  простоя.
Шахтеры  бастовали,  и  Эвтаназия  пребывала  в  застое.  Когда
необходимые  акты  капитуляции  были  подписаны,  топки   снова
запылали,  а  очередь  у  входа  для  пациентов  окружила Купол
наполовину.  Д-р  Бимиш  взглянул  на  ожидавшую  толпу   через
перископ и сказал с некоторым удовлетворением:

     --Теперь   месяцы   потребуются,   чтобы   догнать  список
ожидающих. Нам придется  взимать  плату  за  обслуживание.  Это
единственный путь для понижения спроса.
     -- Министерство никогда не согласится на это, сэр?
     -- Чертовы  сентименталисты! Мои отец с матерью повесились
в собственном саду на собственной бельевой веревке.  Теперь  же
никто пальцем, даже для себя, не пошевелит. В системе что-то не
так, Пластик. Ведь есть еще реки
-- топись, тут и там поезда -- только голову сунь, газовые печи в некоторых
бараках. В стране полно природных ресурсов смерти, так нет, каждый тащится
к нам.
     Нечасто   случалось,  чтобы  он  так  откровенничал  перед
подчиненными. Он поистратился за неделю  простоя,  напиваясь  в
общежитии   с  такими  же  праздными  коллегами.  Всегда  после
забастовок старшие служащие возвращались на  работу  в  мрачном
расположении духа.
     -- Впустить первую партию, сэр?
     -- Пока  нет,  -- сказал д-р Бимиш. -- Тут надо посмотреть
внеочередную пациентку, которую прислали с розовым  талоном  из
Драмы. Она сейчас в персональной приемной. Приведите ее.
     Майлз  пошел  в  комнату, отведенную для важных пациентов.
Одна стена была целиком стеклянной. Возле этой стены  спиной  к
нему  стояла  девушка  и  глядела  на  мрачную  очередь  внизу.
Ослепленный светом, Майлз  стоял,  видя  только  тень,  которая
вздрогнула при звуке защелки и, оставаясь тенью, но чрезвычайно
грациозно,  повернулась  к нему. Он стоял у двери, на мгновенье
онемев от этого слепящего сиянья красоты. Затем он сказал:
     -- Мы совсем готовы принять вас, мисс.
     Девушка подошла ближе. Глаза Майлза привыкли к свету. Тень
обрела форму. Полная  картина  говорила  все,  на  что  намекал
первый  взгляд,  и  даже  более,  ибо  каждое  движение  являло
совершенство. Только одна черта ломала  канон  чистой  красоты:
длинная, шелковистая, золотисто-светлая борода.
     Глубоким приятным тоном, совершенно не похожим на нынешний
унылый акцент века, она произнесла:
     -- Прошу понять, я не хочу, чтобы со мной что-то делали. Я
согласилась    прийти   сюда.   Директор   Драмы   и   Директор
Здравоохранения были так патетичны по поводу всего этого;  и  я
подумала,  что  это наименьшее, что я смогу сделать. Я сказала,
что очень хотела услышать о вашей службе, но я не  хочу  ничего
предпринимать.
     -- Лучше  ему самому скажите, -- ответил Майлз и провел ее
в кабинет д-ра Бимиша.
     -- Великое Государство! -- сказал  д-р  Бимиш,  вперившись
глазами в бороду.
     -- Да,  --  ответила  она--  Шокирует, правда? Я к ней уже
привыкла, но могу понять чувства тех кто видит ее впервые.
     -- Она настоящая?
     -- Потяните.
     -- Крепкая. Неужели ничего нельзя сделать?
     -- О, уже все перепробовано.
     Д-р  Бимиш  настолько   заинтересовался,   что   забыл   о
присутствии Майлза.
     -- Наверно, операция Клюгмана?
     -- Да.
     -- То и дело от нее что-нибудь случается. В Кембридже было
два или три случая.
     -- Я  не  хотела  ее.  Я была против. Это все Руководитель
Балета.  Он  настаивает,  чтобы  все  девушки  стерилизовались.
Вероятно,  после  появления  ребенка нельзя хорошо танцевать, и
вот что вышло.
     -- Да, -- сказал д-р Бимиш. -- Да. Несутся, очертя голову.
Тех девушек из Кембриджа пришлось убрать. Это было  неизлечимо.
Нужно ли вам что-либо уладить, или убрать вас сразу?
     -- Но я не хочу, чтобы меня убирали. Я тут говорила вашему
ассистенту,  что я просто вообще согласилась прийти, потому что
Директор Драмы так изводился, а он довольно мил. У меня нет  ни
малейшего желания дать вам убить себя.
     Пока  она говорила, радушие д-ра Бимиша исчезало. Молча, с
ненавистью он смотрел на нее. Потом взял розовый талон.
     -- Значит это более не нужно?
     -- Нет.
     -- Тогда, Государства ради, -- сказал  д-р  Бимиш,  весьма
разозлившись,
-- зачем вы отнимаете мое время? У меня более сотни срочных пациентов ждут
снаружи, а вы являетесь, чтобы доложить, что Директор Драмы очень мил.
Знаю я Директора Драмы. Мы живем бок о бок в одном и том же мерзком общежитии.
Он навроде чумы. Я напишу докладную об этом фарсе в Министерство, после
которой он и тот лунатик, воображающий, что умеет делать операции Клюгмана,
придут ко мне и станут умолять уничтожить их. А я поставлю их в хвост очереди.
Уведите ее отсюда, Пластик, и впустите нормальных людей.
     Майлз отвел ее в общую приемную.
     -- Каков  старый  скот, -- сказала она. -- Самый настоящий
скот. Раньше со мной никогда так не говорили, даже  в  балетной
школе. А сначала он казался таким приятным.
     -- Это  все его профессиональное чувство, -- сказал Майлз.
-- Он,  естественно,  обозлился,  теряя  такую  привлекательную
пациентку.
     Она  улыбнулась. Ее борода была не настолько густой, чтобы
скрывать мягкий овал щек и подбородка.
     Она как будто подглядывала за ним  из-за  спелых  колосьев
ячменя.
     Улыбка  перешла  на  ее  широкие  серые глаза. Ее губы под
золотистыми усиками не были накрашены  и  казались  осязаемыми.
Из-под  них  выбивалась  полоска бледного пушка и сбегала через
середину подбородка, расширяясь, густея и набирая цвет, пока не
встречалась с полноводьем бакенбард, оставляя, однако,  по  обе
стороны две чистые от волос и нежные симметричные зоны, нагие и
зовущие.  Так  улыбался  бы  какой-нибудь  беззаботный дьякон в
колоннаде  Александрийской  школы   V   века,   поражая   своих
ересиархов.
     -- Я думаю, у вас прекрасная борода.
     -- Правда?  Мне  она  тоже  нравится.  Мне  вообще все мое
нравится, а вам?
     -- Да, о, да.
     -- Это неестественно.
     Крики за наружной дверью  прервали  беседу.  Нетерпеливые,
как  чайки  вокруг  маяка,  пациенты  все  хлопали  и стучали в
панели.
     -- Мы все готовы, Пластик, -- сказал старший служащий.  --
Что ожидается нынче утром?
     Что  ожидается? Майлз не мог ответить. Казалось, мятущиеся
морские птицы ринулись на свет в его сердце.
     -- Не уходите, -- сказал он девушке. -- Пожалуйста.  Я  на
полминуты.
     -- А  мне  незачем  уходить. В моем отделе все думают, что
сейчас я уже наполовину мертва.
     Майлз открыл дверь и впустил первую возмущенную  шестерку.
Он  направил  их  к  регистратуре,  а затем вернулся к девушке,
которая слегка отвернулась от толпы и  по-крестьянски  повязала
голову шарфом, пряча свою бороду.
     -- Мне  все еще не по себе, когда люди глазеют, -- сказала
она.
     -- Наши пациенты слишком заняты своими личными делами и не
замечают никого, -- сказал Майлз. -- Кроме  того,  на  вас  все
равно глазели бы, если б вы остались в балете.
     Майлз включил телевизор, но мало кто в приемной смотрел на
него;  все  взоры остановились на столе регистратора и двери за
ним.
     -- Подумать только, все идут сюда,  --  сказала  бородатая
девушка.
     -- Мы  обслуживаем  их  по  возможности  лучше, -- ответил
Майлз.
     -- Конечно, я знаю это.  Пожалуйста,  не  думайте,  что  я
придираюсь. Я только думаю, что это забавно -- хотеть умереть.
     -- У одного-двух есть веские причины.
     -- Вы  бы  сказали, что и у меня тоже. После этой операции
каждый старается убедить меня в этом. Медицинские служащие были
хуже всех. Они боятся,  что  у  них  будут  неприятности  из-за
плохого  исхода.  А  в  балете  люди почти такие же гадкие. Они
настолько увлечены Искусством, что сказали: "Ты была  лучшей  в
своем классе. Ты больше никогда не сможешь танцевать. Так стоит
ли  жить?"  А  я стараюсь пояснить, что именно благодаря уменью
танцевать я знаю, что жить стоит. Вот что Искусство значит  для
меня. Глупо звучит?
     -- Это звучит неортодоксально.
     -- Да, но ведь вы не человек Искусства.
     -- О,  я  неплохо  танцевал.  Дважды  в неделю, пока жил в
Приюте.
     -- Терапевтические танцы?
     -- Именно так их называли.
     -- Ну, знаете ли, это совсем не Искусство.
     -- Почему?
     -- О, -- сказала она как-то внезапно интимно и  нежно.  --
О, как много вы еще не знаете.
     Танцовщицу звали Клара.

        III
    Ухаживали в эту эпоху свободно и легко, но Майлз был первым
возлюбленным   Клары.   Напряженные  занятия,  строгие  правила
кордебалета и ее привязанность к своему искусству сохранили  ее
тело и душу нетронутыми.
     Для  Майлза, детища Государства, Секс был частью программы
на каждой ступени воспитания; сперва по  диаграммам,  потом  по
демонстрациям,  затем  личным  опытом  осваивал  он  все ужимки
воспроизводства.   Любовь   была    словом,    которым    редко
пользовались,   разве   что   политики,   да   и  то  в  момент
самодовольного фатовства. Ничто, чему он учился, не подготовило
его для Клары.
     Попав в театр, в театре останешься. Теперь Клара проводила
весь день, починяя  балетные  туфельки  и  помогая  новичкам  у
станка.  Жила  она  в  отгороженном  уголке женского общежития;
там-то и проводили они с Майлзом большей  частью  свои  вечера.
Эта клетушка не походила ни на одну квартиру в Городе Спутник.
     На  стене  висели  две  маленькие картины, отличавшиеся от
тех, что Майлз видел раньше, непохожие на все,  что  одобрялось
Министерством Искусства. Одна изображала нагую и розовую богиню
древности,  которая  ласкала  павлина  на  ковре  из цветов; на
другой было огромное озеро, окруженное деревьями, и компания  в
просторных  шелковых  одеждах,  которая  входила на прогулочное
судно под разрушенной аркой. Позолота рам сильно облупилась, но
на ее остатках виднелся изысканный орнамент из листьев.
     -- Они французские, -- сказала Клара.-- Им  более  двухсот
лет. Мне их оставила мама.
     Все  ее вещи перешли к ней от матери. Их почти хватало для
меблировки комнатки; зеркало, обрамленное фарфоровыми  цветами,
позолоченные,  не  показывающие  точного  времени  часы.  Они с
Майлзом пили ужасную  казенную  кофейную  смесь  из  блестящих,
притягивавших взор чашечек.
     -- Это  напоминает  мне  тюрьму,  --  сказал  Майлз, когда
впервые вошел сюда.
     Для него это было наивысшей похвалой.
     В первый же вечер среди этих  чудесных  старинных  вещичек
его губы нашли не заросшие участки-близнецы на ее подбородке.
     -- Я  знала,  что  ошибкой будет позволить скотине-доктору
отравить меня,
-- сказала Клара с удовлетворением в голосе.
     Пришло  настоящее  лето.  Вторая  луна  росла  над   этими
странными  любовниками.  Иногда они искали прохлады и уединения
среди  высокого  укропа  и  кипрея  на  огромных   строительных
площадках.  В  сиянии  полуночи  борода Клары серебрилась как у
патриарха.
     -- Такой же ночью, как эта, -- сказал Майлз, лежа навзничь
и глядя  в  лицо  луны,  --  я  спалил  базу  ВВС  и   половину
находившихся в ней.
     Клара  села  и  стала лениво расчесывать бакенбарды, затем
более резко провела гребнем по густым спутанным волосам, убирая
их со лба, оправила одежду, раскрывшуюся во время  их  объятий.
Она  была полна женского удовлетворения и готова идти домой. Но
Майлз,  как  любая  особь  мужского   пола   в   посткоитальном
утомлении,   был  поражен  холодным  чувством  утраты.  Никакие
демонстрации  и  упражнения  не   подготовили   его   к   этому
незнакомому,  новому  ощущению  одиночества, которое следует за
апогеем любви.
     По  дороге  домой  они  говорили   небрежно   и   довольно
раздраженно.
     -- Ты теперь совсем не ходишь на балет.
     -- Нет.
     -- Разве тебе не дадут места?
     -- Думаю, что дадут.
     -- Тогда почему бы не пойти?
     -- Не  думаю,  что мне понравится. Я часто вижу репетиции.
Мне это не нравится.
     -- Но ты жила этим.
     -- Теперь другие интересы.
     -- Я?
     -- Конечно.
     -- Ты любишь меня больше, чем балет?
     -- Я очень счастлива.
     -- Счастливее, чем если бы ты танцевала?
     -- Не знаю, как сказать. Ты -- это все, что у меня  сейчас
есть.
     -- А если ты изменишься?
     -- Нет.
     -- А если...
     -- Никаких "если".
     -- Проклятье!
     -- Не сердись, милый. Это все луна.
     И они расстались в тишине.
     Пришел   ноябрь,   пора   забастовок;  отдых  для  Майлза,
нежданный и ненужный; периоды одиночества, когда балетная школа
продолжала работать, а дом смерти стоял холодным и пустым.
     Клара стала жаловаться на здоровье. Она полнела.
     -- Переедаю лишнего, -- говорила она поначалу, но перемена
обеспокоила ее.  --  Может  из-за  этой  гнусной  операции?  --
спросила она. -- Я слыхала, одну девушку из Кембриджа умертвили
потому, что она все толстела и толстела.
     -- Она  весила  209  фунтов, -- сказал Майлз. -- Д-р Бимиш
упоминал об этом. У него  сильные  профессиональные  возражения
против операции Клюгмана.



     -- Я  собираюсь  повидаться с Директором Терапии. Сейчас у
них новый.
     Когда она вернулась после приема, Майлз, все еще без  дела
из-за  забастовки,  ждал ее среди картин и фарфора. Она села на
кровать рядом.
     -- Давай выпьем, -- сказала она.
     Они полюбили пить  вино,  что,  впрочем,  случалось  редко
из-за  его дороговизны. Государство выбирало сорт и название. В
этом месяце выпустили портвейн "Прогресс". Клара держала его  в
алом   с   белым  горлышком  богемском  графине.  Стаканы  были
современные, небьющиеся и невзрачные.
     -- Что сказал доктор?
     -- Он был очень мил.
     -- Ну?
     -- Гораздо умнее прежнего.
     -- Он сказал, что это связано с той операцией?
     -- О, да. Все от нее.
     -- Он сможет тебя вылечить?
     -- Да, он так думает.
     -- Хорошо.
     Они выпили вино.
     -- Тот первый врач здорово испортил операцию?
     -- Еще как. Новый доктор  говорит,  что  я  --  уникальный
случай. Видишь ли, я беременна.
     -- Клара...
     -- Да, удивительно, правда?
     Он подумал.
     Он вновь наполнил стаканы.
     Он сказал:
     -- Плохо,   бедняжка   будет   не   Сиротой.  Возможностей
маловато. Если это мальчик,  постараемся  зарегистрировать  его
как   рабочего.  Конечно,  может  быть  и  девочка.  Тогда,  --
просветлев, -- мы могли бы сделать ее танцовщицей.
     -- О, не говори мне о танцах, -- крикнула  Клара  и  вдруг
заплакала. -Не надо о танцах.
     Ее   слезы   капали  все  быстрее.  Это  была  не  вспышка
раздражения, а глубокая, необоримая, неутешная скорбь.
     А на следующий день она исчезла.



        IV
     Приближалась  пора  Санта  Клауса.  Магазины  были   полны
тряпичных  куколок.  В  школах  дети распевали старые песенки о
мире и доброй воле. Забастовщики  вернулись  на  работу,  чтобы
угодить  к квартальной премии. На елках развешивали лампочки, а
топки Купола Спасения гудели вновь. Майлза повысили. Теперь  он
сидел  возле  помощника  регистратора  и помогал штемпелевать и
подшивать документы мертвых. Эта работа была труднее прежней, к
которой он привык, а кроме того Майлз жаждал общества Клары.  В
Куполе  и  на  елке,  что  в  автопарке,  гасли огни. Он прошел
полмили мимо бараков до жилья Клары. Другие девушки ждали своих
мужчин, либо отправлялись искать их в Рекреаториуме,  но  дверь
Клары  была  замкнута.  К  ней  была приколота записка: "Майлз,
ненадолго уезжаю. К." Сердитый и заинтригованный, он вернулся в
свое общежитие.
     В  отличие  от  него,  у  Клары  были   дяди   и   кузены,
разбросанные  по стране. После операции она стеснялась навещать
их. Теперь, как предполагал Майлз, она скрывалась у них. Именно
манера ее бегства,  такая  непохожая  на  ее  мягкие  привычки,
мучила  его.  Всю  неделю он не думал ни о чем другом. В голове
его подголосками всей дневной деятельности  звучали  упреки,  а
ночью  он  лежал  без  сна,  мысленно  повторяя  каждое  слово,
сказанное ими друг другу, и каждую минуту близости.
     Через  неделю  мысли  о  ней   стали   спазматическими   и
регулярными. Думы нестерпимо угнетали его. Он силился не думать
об  этом,  как  силятся  сдержать приступ икоты, но безуспешно.
Спазматически, механически он думал  о  возвращении  Клары.  Он
проверил  по  времени  и  обнаружил, что это происходило каждые
семь с половиной минут. Он засыпал, думая о ней, и  просыпался,
думая о ней. Но все же временами он спал. Он сходил к психиатру
отдела,  который  сказал  ему,  что  он  мучается  родительской
ответственностью.  Но  не  Клара-мать   преследовала   его,   а
Клара-предательница.
     На  следующей неделе он думал о ней каждые двадцать минут.
Еще через неделю он думал о ней нерегулярно, хотя часто; только
когда что-либо извне напоминало о  ней.  Он  стал  смотреть  на
других девушек и решил, что излечился.
     Он  вовсю  заглядывался  на  девушек,  проходя  по  темным
коридорам Купола, а они смело оглядывались на него. Потом  одна
остановила его и сказала:

     -- Я  раньше  видела  вас с Кларой, -- и при упоминании ее
имени боль вытеснила весь его  интерес  к  другое  девушке.  --
Вчера я навестила ее.
     -- Где?
     -- Конечно же, в больнице. Вы что, не знали?
     -- Что с ней?
     -- Она  не  говорит,  никто  в  больнице  не  говорит. Это
сверхсекретно. Я так думаю, что она  попала  в  аварию,  и  там
замешан  какой-то  политик.  Я не вижу другой причины всей этой
возни. Она вся в повязках и весела, как жаворонок.
     Назавтра, 25-го декабря, был День  Санта  Клауса,  рабочий
день  в  отделе Эвтаназии, который был весьма важной службой. В
сумерках Майлз шагал к больнице, одному из недостроенных зданий
с фасадом из бетона, стали и стекла и мешаниной бараков за ним.
Швейцар  не  отрывался  от  телевизора,  показывавшего   старую
непонятную  народную игру, в которую прошлые поколения играли в
День Санта Клауса, и  которую  возродили  и  переработали,  как
предмет исторического интереса.



     Швейцар   интересовался   ею   профессионально,   ибо  она
затрагивала службу материнства до начала  дней  Благосостояния.
Он  назвал  номер  палаты,  где  лежала  Клара, не отрываясь от
странного зрелища из быка и осла, старика с фонарем  и  молодой
матери.
     -- Тут  все жалуются,-- сказал он.-- Им надо осознать, что
творилось до Прогресса.
     В коридорах громко  транслировалась  музыка.  Майлз  нашел
искомый  отдел.  Тот был обозначен "Экспериментальная Хирургия.
Вход только для Служащих Здравоохранения".  Он  нашел  каморку.
Клара спала, простыня скрывала ее до глаз, а волосы разметались
по  подушке. Она прихватила сюда кое-что из своих вещей. Старая
шаль лежала на столике у  койки.  К  телевизору  был  прислонен
расписной  веер. Она проснулась, глаза ее были полны искреннего
радушия. Подтянув простыню еще выше, она заговорила через нее.
     -- Милый, тебе не надо было приходить. Я готовила сюрприз.
     Майлз сел у койки и ничего не придумал сказать, кроме:
     -- Ну, как ты?
     -- Чудесно.  Сегодня  сняли  повязки.  Мне  еще  не   дают
зеркала,  но  говорят,  что  все  прошло чрезвычайно успешно. Я
теперь важная  персона,  Майлз,  --  новая  глава  в  прогрессе
хирургии.
     -- Но что с тобой случилось? Что-нибудь из-за ребенка?
     -- О,  нет.  Вообще-то  да.  Это  была  первая операция. А
теперь уже все.
     -- Ты имеешь в виду нашего ребенка?
     -- Да, так было надо. Я никогда  не  смогла  бы  танцевать
впоследствии.  Я говорила тебе об этом. Потому-то я и перенесла
операцию Клюгмана, помнишь?
     -- Но ты бросила танцы.
     -- Вот тут-то и фокус. Я разве не говорила тебе  о  милом,
умном, новом докторе? Он все вылечил.
     -- Твоя милая борода...
     -- Исчезла совсем. Операцию разработал сам новый директор.
Ее назовут его, а может быть, моим именем. Он не эгоист и хочет
назвать  ее  Операция  Клары.  Он  удалил всю кожу и заменил ее
чудесным новым веществом вроде синтетической резины, на которое
отлично ложится грим. Он говорит, что цвет не тот, но на  сцене
не будет заметно. Погляди, потрогай.
     Она села на постели, веселая и гордая.



     От  любимого  лица  остались только ее глаза и брови. Ниже
было что-то совершенно нечеловеческое, тугая  скользкая  маска,
розовая, как лососина.
     Майлз  смотрел. На экране телевизора, стоявшего у кровати,
появились    следующие    персонажи    --    Рабочие    Пищевой
Промышленности.    Казалось,   что   они   объявили   внезапную
забастовку, бросили своих овец  и  бежали  от  каких-то  просьб
продавца  в  фантастическом  одеянии. Аппарат разразился старой
забытой песенкой: "О, радость уюта и счастья,  радость  уюта  и
счастья, радость уюта и счастья."
     Майлз  незаметно  икнул.  Страшное лицо смотрело на него с
любовью и гордостью. Наконец, он нашел нужные слова; банальная,
традиционная сентенция, слетавшая  с  губ  поколений  сбитых  с
толку и пылких британцев:
     -- Я, пожалуй, прогуляюсь немного.
     Но  сначала  он дошел только до своего общежития. Там он и
лежал навзничь, пока луна не заглянула в его окно и не  уронила
свет на его бессонное лицо. Тогда он вышел и за два часа, когда
луна  уже  почти  закатилась,  забрался  далеко в поля, потеряв
Купол Безопасности из виду.
     Он двигался наобум, но вот белые лучи  упали  на  дорожный
знак,  и он прочел: "Маунтджой, 3/4 мили". Он зашагал дальше, и
звезды освещали его путь к воротам Замка.
     Они стояли, как всегда,  открытыми,  добрый  символ  новой
пенологии.  Он проследовал по подъездной аллее. Все темное лицо
старого дома смотрело на него молча, без упрека. Он  знал,  что
требовалось.  В  кармане  он  носил  зажигалку,  которая  часто
работала. Она сработала для него и на сей раз.
     Тут бензин не нужен. Сухой старый  шелк  штор  в  гостиной
зажегся,   как  бумага.  Краска  и  панели,  лепные  украшения,
гобелены и позолота покорялись объятию прыгавшего  пламени.  Он
вышел  наружу.  Вскоре  на  террасе  стало  жарко,  и он отошел
дальше, к мраморной  часовне  в  конце  длинной  аллеи.  Убийцы
прыгали  из  окон  второго  этажа,  а замкнутые наверху половые
преступники вопили от ужаса. Он слышал,  как  падали  люстры  и
видел,  как  кипящий  свинец  низвергался  с  крыши.  Это  было
получше, чем удавить несколько павлинов. Ликуя, он смотрел, как
сцена поминутно раскрывала свежие чудеса.
     Внутри  рушились  большие  стропила;  снаружи  в  пруду  с
лилиями  шипели  падающие  головни;  огромный  потолок  из дыма
заслонил звезды, и языки пламени уплывали под  ним  в  верхушки
деревьев.
     Когда  спустя  два  часа  приехала первая пожарная машина,
сила огненной  бури  уже  ослабла.  Майлз  поднялся  со  своего
мраморного  трона  и  пошел домой. Он уже не был утомленным. Он
бодро шагал за своей тенью от затухавшего пожара, протянувшейся
перед ним на лужайке.
     На главной  дороге  какой-то  шофер  притормозил  рядом  и
спросил:
     -- Что это там? Дом горит?
     -- Горел, -- сказал Майлз. -- Сейчас почти все кончено.
     -- Наверное  большой.  Я надеюсь, это собственность только
Правительства?
     -- Полная, -- сказал Майлз.
     -- Ну, садись, подвезу.
     -- Спасибо, -- сказал Майлз, -- я гуляю ради удовольствия.



        V
     Майлз поднялся, проведя два часа в постели. Общежитие жило
обычной  утренней  жизнью.  Играло  радио,   младшие   служащие
прокашливались   над   умывальниками,   запах   Государственной
колбасы,  которую  жарили  в  Государственном  жире,   заполнял
асбестовый закуток. После долгой ходьбы он слегка одеревенел, и
у  него  слегка болели ноги, но разум был спокоен и пуст, как и
сон,  от  которого  он  очнулся.   Политика   выжженной   земли
возобладала. В своем воображении он создал пустыню, которую мог
назвать  покоем.  Когда-то  он  спалил свое детство, теперь его
короткая жизнь  взрослого  лежала  в  прахе;  чары,  окружавшие
Клару,  соединились с величием Маунтджоя; ее большая золотистая
борода слилась воедино с языками пламени,  которые  метались  и
гасли   среди   звезд;  ее  веера,  картины  и  старые  вышивки
совместились с позолоченными  карнизами  и  шелковыми  шторами,
черными,  холодными  и  мокрыми.  С  большим  аппетитом он съел
колбасу пошел на работу.
     В отделе Эвтаназии было тихо.
     В утренних новостях первым было объявление  о  бедствии  в
Маунтджое.  Близость  к  Городу  Спутник  придавало  ему особую
пикантность.
     -- Замечательное явление, -- сказал д-р  Бимиш.  --  Любые
плохие  известия  немедленно отражаются на нашей службе. Каждый
раз во время международных кризисов наблюдаешь  это.  Иногда  я
думаю,  что  люди  приходят  к  нам,  только  когда им не о чем
поговорить. Вы видели сегодняшнюю очередь?
     Майлз повернулся к перископу.  Снаружи  ждал  только  один
человек,  старый  Парснип,  поэт  30-х  годов, который приходил
ежедневно, но его обычно оттесняли назад. Этот поэт-ветеран был
комическим персонажем отделения. Дважды за недолгий срок работы
Майлза он сумел войти, но оба раза внезапно пугался и удирал.
     -- Удачный денек для Парснипа, -- сказал Майлз.
     -- Да, надо, чтобы и ему повезло немного. Когда-то  я  его
хорошо  знал,  его  и  его  друга  Пимпернелла. Альманах "Новое
Писание", "Клуб Левой Книги"
-- они были тогда криком моды. Пимпернелл был одним из моих первых пациентов.
Заводи Парснипа, и мы прикончим его.



     Итак, старика Парснипа вызвали, и в  этот  день  нервы  не
изменили  ему.  Он  совершенно  спокойно  прошел  через газовую
камеру, чтобы встретиться с Пимпернеллом.
     -- Сегодня мы могли бы и не работать, -- сказал д-р Бимиш.
-- Скоро опять поработаем, когда возбуждение стихнет.
     Но  казалось,  что  политики   намеревались   поддерживать
возбуждение. Все телевизионные передачи прерывались и урезались
ради Маунтджоя. На экране появлялись уцелевшие, среди них Мыло,
который  рассказывал,  как  долгая практика взломщика-домушника
помогла ему бежать. М-р Потный, заметил он  с  уважением,  влип
начисто.  Аппараты  обозревали  руины.  Сексуальный  маньяк  со
сломанными ногами  давал  интервью  с  больничной  койки.  Было
объявлено,  что министр Благосостояния специально выступит этим
вечером, чтобы прокомментировать бедствие.
     Майлз безразлично похрапывал возле телевизора в  общежитии
и  проснулся  в  сумерках,  настолько  спокойным и свободным от
эмоций, что снова пошел в больницу проведать Клару.
     И
     Она провела полдня с  зеркалом  и  коробкой  грима.  Новое
вещество   ее  лица  исполнило  все  обещания  хирурга.  Краска
ложилась превосходно. Клара сделала себе полную маску, как  для
сцены; ровная жирная белизна с резкими высокими пятнами румянца
на  скулах,  огромные  темно-малиновые губы, брови, вытянутые и
загнутые  вверх  как  у   кошки,   глаза,   оттененные   вокруг
ультрамарином с алыми слезниками в уголках.
     -- Ты  первый  видишь  меня,  -- сказала она. -- Я немного
боялась, что ты не придешь. Вчера ты выглядел сердитым.
     -- Я хотел посмотреть телевизор, --  сказал  Майлз.  --  В
общежитии так много народу.
     -- Сегодня ерунда. Только про сгоревшую тюрьму.
     -- Я сам был там. Помнишь? Я часто говорил об этом.
     -- Правда, Майлз? Наверно, да. Я так плохо запоминаю вещи,
которые  меня  не касаются. Ты вправду хочешь слушать министра?
Лучше бы поговорили.
     -- Я пришел сюда из-за него.
     И вскоре  появился  Министр,  как  всегда  с  расстегнутым
воротничком, но без своей обычной улыбки, печальный, чуть ли не
до  слез.  Он  говорил  двадцать минут: "...Великий эксперимент
должен   продолжаться...   нельзя,    чтобы    жертвы    плохой
приспособляемости   погибли   зря...  Больший  новый  Маунтджой
восстанет из пепла  старого..."  Наконец,  появились  слезы  --
настоящие слезы, ибо он держал невидимую для телекамер луковицу
-- и покатились по его щекам. Так окончилась речь.
     -- Вот и все, за чем я приходил, -- сказал Майлз и оставил
Клару с ее кокосовым маслом и лигнином.
     На  другой  день  все  органы  общественной информации еще
перемалывали  тему  Маунтджоя.  Два  или  три   пациента,   уже
пресыщенные развлечением, явились на предмет уничтожения и были
благополучно  убиты. Затем от Регионального Директора, главного
служащего Города Спутник, пришла записка.  Он  требовал,  чтобы
Майлз немедленно явился к нему.
     -- У  меня  есть  приказ  отвезти вас, мистер Пластик; вам
предстоит отчитываться перед Министрами Благосостояния и Отдыха
и Культуры. Вам выдадут шляпу Сорта "А", зонтик и портфель. Мои
поздравления.
     Вооруженный этими знаками  внезапного  головокружительного
повышения,  Майлз  ехал в столицу, оставив за собой целый Купол
завистливо болтавших младших служащих.
     На станции его встретил чиновник. В  казенной  машине  они
вместе поехали в Уайтхолл.
     -- Позвольте, я понесу ваш портфель, мистер Пластик.
     -- Он пустой.
     Сопровождавший   Майлза   подобострастно  рассмеялся  этой
рискованной шутке.
     В Министерстве работали лифты. Это было новым и  тревожным
ощущением
-- войти в маленькую клетку и взлететь на самый верх огромного здания.
     -- Они всегда работают?
     -- Не всегда, но очень часто.
     Майлз осознал, что он и впрямь был у самой сути вещей.
     -- Подождите  здесь.  Я  позову  вас, когда Министры будут
готовы.
     Майлз  смотрел  из  окна  приемной  на  медленные   потоки
транспорта.  Как раз под ним стояло странное, ненужное каменное
заграждение. Проходивший мимо дряхлый старик снял шляпу, как бы
приветствуя знакомого. Для  чего?  Майлз  удивился.  Затем  его
вызвали к политикам.
     Они  были  одни  в  кабинете,  не считая противной молодой
женщины. Министр Отдыха и Культуры сказал:
     -- Садись, парень, -- и показал  на  большое  дерматиновое
кресло.
     -- Увы,  повод не столь счастливый, как на нашей последней
встрече? -сказал Министр Благосостояния.
     -- О, я не знаю, -- сказал Майлз Он наслаждался поездкой.
     -- Трагедия Замка Маунтджой была тяжелой утратой для  дела
пенологии.
     -- Но  великое  дело  Реабилитации  будет продолжаться, --
сказала отвратительная особа.
     -- Больший Маунтджой восстанет из  его  пепла,  --  сказал
Министр.
     -- Жизни тех благородных преступников не пропали даром.
     -- Память о них будет вдохновлять нас.
     -- Да, -- сказал Майлз. -- Я слышал передачу.
     И
     -- Точно,  --  сказал  Министр.  --  Именно так. Тогда ты,
вероятно, оценишь, какую перемену этот случай  делает  в  твоем
положении.  Вместо первого, как мы надеялись, успеха из длинной
серии, ты -- наш единственный. Не преувеличивая, можно сказать,
что будущее пенологии в  твоих  руках.  Само  разрушение  Замка
Маунтджой было просто задержкой. Конечно печально, но это можно
выставить  как родовые муки великого движения. Но есть и темные
стороны. Кажется, я говорил тебе, что наш  великий  эксперимент
проводился   при   внушительной   оппозиции.   Теперь   --  это
конфиденциально -- оппозиция стала болтливой и неразборчивой  в
средствах.  Конечно, шушукаются, что пожар был не случайностью,
а делом тех самых людей, которых мы стараемся обслуживать.  Эту
кампанию надо подавить.
     -- Они  не  справятся с нами так легко, как им кажется, --
сказал Министр Отдыха и Культуры.  --  Мы,  старые  псы,  знаем
пару-тройку трюков.
     -- Именно.   Контрпропаганда.  Ты  --  наш  Экспонат  "А".
Неоспоримое доказательство триумфа нашей системы,  мои  коллеги
уже  написали  твою  речь. Тебя будет сопровождать мисс Флауэр,
она покажет и пояснит макет нового Маунтджоя. Пожалуйста,  мисс
Флауэр, макет.
     Пока   они  говорили,  Майлз  все  время  видел  неуклюжий
покрытый предмет на столе у окна.  Теперь,  когда  мисс  Флауэр
открыла  его, Майлз глянул с испугом. Предмет оказался знакомым
стандартным ящиком, поставленным на-попа.
     -- Спешная работа, -- сказал  Министр  Благосостояния.  --
Для турне вам дадут что-нибудь поизящнее.
     Майлз глазел на ящик.
     Ящик  вписывался.  Он точно вставал на место в пустоте его
разума,  удовлетворяя  все  потребности,  к  которым   он   был
подготовлен  своим  воспитанием. Кондиционная личность признала
свое  настоящее  предопределенное  окружение;  сады  Маунтджоя,
потрескавшиеся  фарфоровые  безделушки  Клары  и окутывающая ее
борода были трофеями уходящего сна.
     Современный Человек был в своей стихии.
     -- Есть   еще   один   вопрос,   --   продолжал    Министр
Благосостояния.  --  Личный,  но не такой неуместный, как может
показаться. У тебя есть привязанность в  Городе  Спутник?  Твое
досье подтверждает это.
     -- Какие-нибудь   проблемы   из-за  женщины,  --  объяснил
Министр Отдыха и Культуры.
     -- О, да, -- сказал Майлз. -- Много проблем.  Но  все  уже
кончено.
     -- Видишь ли, совершенная реабилитация, полное гражданство
должны включать в себя брачный союз.
     -- Этого не было, -- сказал Майлз.
     -- Это надо исправить.
     -- Народу  нравится, когда парень женат, -- сказал Министр
Отдыха и Культуры.
-- С парой детишек.
     -- Сейчас не до них, -- сказал министр Благосостояния.  --
Но    мы   думаем,   что   психологически   ты   будешь   более
привлекательным,  стоя  рядом  с  женой.  Мисс  Флауэр   вполне
подходит.
     -- Внешность   обманчива,   --  сказал  Министр  Отдыха  и
Культуры.
     -- Итак, если у тебя нет другого варианта...
     -- Никого, -- сказал Майлз.
     -- Сказано Сиротой. Я предвижу чудесную  карьеру  для  вас
обоих.
     -- Когда мы сможем развестись?
     -- Ну-ну,  Пластик. Не надо заглядывать так далеко вперед.
Не  спешите.  Вы  уже  получили  необходимый  отпуск  у  своего
директора мисс Флауэр?
     -- Да, Министр.
     -- Тогда идите оба, и да будет Государство с вами.
     В  совершенном  душевном  покое  Майлз проследовал за мисс
Флауэр в кабинет Регистратора.
     Потом настроение изменилось.
     Во время церемонии Майлзу было не по  себе,  и  он  нервно
играл  чем-то маленьким и тяжелым в своем кармане. Это была его
зажигалка, весьма ненадежный прибор. Он нажал на спуск, и вдруг
мгновенно вырвался огонек -- желанный, любящий, добрый.



   Ивлин Во.
   Тактические занятия

---------------------------------------------------------------
   Перевод Р. Облонской
   OCR: Максим Бычков
---------------------------------------------------------------



     Джон Верни женился на Элизабет  в  тысяча  девятьсот  тридцать  восьмом
году, но упорно и люто ее ненавидеть стал лишь зимой тысяча девятьсот  сорок
пятого. Мимолетные приступы ненависти к ней то и дело накатывали на  него  и
прежде, ему вообще свойственны были такие вспышки. Не то чтобы он отличался,
как  говорится,  дурным  нравом,  скорее,  наоборот;   он   всегда   казался
рассеянным, утомленным, только это и говорило о его одержимости, так  другие
несколько раз на дню бывают одержимы приступами смеха или желания.
     Среди тех, с кем он служил во время войны, он слыл соней и тюленем. Для
него не существовало ни особенно хороших дней, ни плохих, все были  на  одно
лицо - хороши, ибо он быстро и споро делал что положено, никогда при этом не
попадая впросак и не горячась; плохи, ибо в душе его, в самой  глубине,  при
каждой помехе или неудаче то и дело полыхали, вспыхивали  и  гасли  незримые
молнии ненависти. В его опрятной комнате, когда утром перед ним,  как  перед
командиром роты,  один  за  другим  представали  провинившиеся  и  нерадивые
солдаты; в клубе-столовой, когда младшие офицеры включали приемник и  мешали
ему читать;  в  штабном  колледже,  когда  "группа"  не  соглашалась  с  его
решением; в штабе бригады, когда штаб-сержант терял подшивку документов  или
телефонист соединял его не с тем, с кем требовалось; в машине,  когда  шофер
ухитрялся проскочить поворот; потом, уже в госпитале,  когда  ему  казалось,
что доктор чересчур бегло осматривает его рану, а сестры  весело  судачат  у
постелей более приятных им пациентов, вместо того,  чтобы  обихаживать  его,
Джона Верни, - при всевозможных неприятностях армейской жизни,  при  которых
другие лишь пожмут плечами да ругнутся - и дело с  концом,  у  Джона  устало
опускались веки, крохотная граната ненависти взрывалась в душе -  и  осколки
со звоном ударяли об ее стальные стенки.
     До войны у него было меньше причин раздражаться. Были кое-какие  деньги
и надежда сделать политическую карьеру. Перед женитьбой он проходил обучение
в партии либералов на двух безнадежных  дополнительных  выборах.  В  награду
руководство предоставило ему избирательный округ в лондонском предместье, от
которого он сможет с успехом баллотироваться на следующих  выборах.  Сидя  у
себя в квартире в Белгрэвии, он пекся об этом округе и часто ездил в Европу,
изучал там политическую обстановку.  Эти  поездки  убедили  его,  что  война
неизбежна; он резко осудил Мюнхенское соглашение и раздобыл себе  офицерскую
должность в Территориальной армии.
     В мирное время Элизабет легко и ненавязчиво вписывалась  в  его  жизнь.
Она была ему родня, на четыре года моложе его. В тридцать  восьмом  году  ей
исполнилось двадцать шесть, и она еще ни разу ни в кого  не  влюбилась.  Это
была спокойная, красивая молодая женщина, единственное дитя своих родителей,
у нее имелись кое-какие деньги, и в дальнейшем ей предстояло  получить  еще.
Когда она только начала выезжать, с ее губ нечаянно слетело и достигло чужих
ушей какое-то неуместное замечание, и с тех пор она прослыла "больно умной".
Те же, кто знал ее лучше всего, безжалостно окрестили ее "себе на уме".
     Это предопределило ее неуспех в  гостиных  и  на  балах,  еще  год  она
томилась в бальных залах на Понт-стрит, а  затем  успокоилась  на  том,  что
стала ездить с матерью по концертам и по магазинам и  наконец,  к  удивлению
небольшого кружка  ее  друзей,  вышла  замуж  за  Джона  Верни.  Ухаживанье,
завершившееся браком, проходило  без  особой  пылкости,  по-родственному,  в
обоюдном согласии. Из-за приближающейся войны  они  решили  не  обзаводиться
детьми. Чувства и мысли Элизабет всегда  и  для  всех  оставались  за  семью
печатями. Если она и отзывалась о чем-то, то обычно отрицательно, и суждения
ее можно было счесть либо глубокомысленными,  либо  тупоумными  -  кому  как
заблагорассудится. На вид она была отнюдь не из тех  женщин,  которых  можно
всерьез возненавидеть.
     Джона Верни демобилизовали в начале 1945 года,  и,  когда  он  вернулся
домой, на груди у него красовался "Военный  крест",  а  одна  нога  навсегда
стала на два дюйма короче другой. Элизабет теперь жила в Хемстеде со  своими
родителями, которые приходились Джону тетей и дядей. Она писала ему об  этих
переменах, но поглощенный  своим,  он  представлял  их  себе  очень  смутно.
Квартиру, где он с Элизабет жил до войны, заняло какое-то  правительственное
учреждение, мебель и книги отправлены  были  на  склад  и  погибли  -  часть
сгорела во время бомбежки, остальное растащили пожарники. Элизабет, лингвист
по образованию, стала работать в секретном отделе  министерства  иностранных
дел.
     Дом ее родителей был некогда солидной виллой в георгианском  стиле,  из
окон открывался широкий вид. Джон Верни приехал  туда  рано  утром,  проведя
ночь в переполненном вагоне поезда  Ливерпуль  -  Лондон.  Кованая  железная
ограда и ворота были грубо выломаны сборщиками железного лома, а палисадник,
прежде такой ухоженный, густо зарос  сорняками  и  кустарником  и  весь  был
истоптан солдатами, которые по ночам приводили сюда своих подружек.  Сад  за
домом обратился в небольшую воронку от бомбы - по краям ее громоздились кучи
глины, обломки статуй, кирпич и стекло от разрушенных теплиц, и из этих груд
торчали высокие, по грудь, сухие стебли кипрея. Стекла по заднему фасаду все
вылетели, и окна были забраны картоном и досками, так  что  в  комнатах  все
время стояяла тьма.
     -  Добро  пожаловать  в  царство  хаоса  и  вечной  ночи,   -   радушно
приветствовал Джона дядя.
     Слуг в доме не было: старые сбежали, молодых призвали в армию. Элизабет
напоила его чаем и ушла на работу.
     Здесь он поселился, и, по словам Элизабет, ему еще повезло, что у  него
оказалась  своя  крыша  над  головой.   Мебель   купить   было   невозможно,
меблированные комнаты сдавались за бешеные деньги, а их доход  ограничивался
теперь только жалованьем. Можно бы подыскать что-нибудь  за  городом,  но  у
Элизабет не было детей, и, значит, она не имела права уйти со службы.  Да  и
Джон был связан своим избирательным округом.
     Округ  тоже  стал  неузнаваем.  В  городском  саду   выросла   фабрика,
обнесенная колючей проволокой, точно лагерь для  военнопленных.  Обступавшие
некогда сад аккуратненькие  домики,  в  которых  жили  возможные  сторонники
партии  либералов,  были  разбомблены,  залатаны,   конфискованы,   заселены
рабочими-иммигрантами. Каждый день  Джон  получал  десятки  жалоб  от  своих
избирателей, выселенных из Лондона в провинцию. Он  надеялся,  что  орден  и
хромота помогут ему завоевать расположение новых жителей, но нет, им и  дела
не было до превратностей войны. Зато они  весьма  интересовались  социальным
страхованием, хотя в интересе этом явственно сквозило недоверие.
     - Они тут все красные, - сказал Джону здешний представитель либералов.
     - Вы хотите сказать, я не пройду?
     - Ну, мы еще поборемся. Тори выставляют  летчика,  участника  воздушных
боев над Англией. Боюсь, он заберет большую часть голосов наших  избирателей
среднего достатка, а их и так осталось уже немного.
     Выборы и в самом  деле  прошли  скверно:  Джон  Верни  получил  голосов
меньше, чем все другие кандидаты. По его округу избрали  учителя-еврея,  чьи
речи дышали ожесточением. Руководство оплатило расходы Джона Верни,  но  все
равно выборы дались ему тяжело. И  когда  они  кончились,  он  остался  безо
всякого дела.
     Он продолжал жить в Хемстеде; когда Элизабет уходила на работу, помогал
тетке стелить постели,  прихрамывая,  отправлялся  к  зеленщику  и  торговцу
рыбой, снедаемый ненавистью, стоял в очередях, а  вечером  помогал  Элизабет
стирать белье. Ели они в кухне, продуктов было мало, но стряпала тетка вкус-
но. Дядя три дня в неделю работал - помогал паковать посылки для Явы.
     Элизабет, женщина себе на уме, никогда не рассказывала о своей  работе,
а работа, в  сущности,  была  связана  с  насаждением  враждебных  населению
деспотических правительств в Восточной Европе. Однажды вечером, в ресторане,
к ней подошел и заговорил с нею высокий молодой  человек  с  изжелта-бледным
острым лицом, которое дышало умом и юмором.
     - Это начальник моего отдела, - сказала  потом  Элизабет.  -  Он  такой
забавный. Убежденный консерватор и ненавидит нашу работу.
     - Теперь уже  нет  никакой  необходимости  работать  в  государственном
аппарате, - сказал он. - Война-то кончилась.
     - Наша работа еще только начинается. И нас никого не отпустят. Пойми же
наконец, в каком положении сейчас Англия.
     Элизабет часто принималась объяснять ему  "положение".  Шаг  за  шагом,
одну сложность за другой, она  в  эту  скудную  углем  зиму  показывала  ему
широкие сети государственного контроля, которые сплетены были за  время  его
отсутствия. Джона, воспитанного в духе традиционного либерализма, эта  новая
система возмущала до глубины души. Более того, он чувствовал, что и  сам  он
попался, пойман в ловушку,  запутан,  связан  до  рукам  и  ногам:  куда  ни
пойдешь, что ни сделаешь, что ни задумаешь, всякий раз попадаешь  впросак  и
терпишь неудачу! А Элизабет, объясняя, невольно все это  защищала.  Такое-то
правило установлено для того, чтобы избежать таких-то зол и вредных явлений;
вот такая-то страна пренебрегла этими предосторожностями,  а  потому  терпит
беды, от которых Англия избавлена, и так далее, и тому подобное, и  все  это
она втолковывала этак спокойно, вразумительно.
     - Я знаю, Джон, это все очень неприятно, но пойми,  в  таком  положении
все, не ты один.
     - А вам, бюрократам, только этого и надо, - сказал он. -  Равенство  на
основе рабства. Государство, в котором есть только два класса - пролетарии и
чиновники.
     Элизабет оказалась неотъемлемой частью этой системы.  Она  работает  на
государство. Она служит этой новой, чуждой, захватившей всю  Англию  силе...
Зима все  тянулась,  газ  в  плите  горел  еле-еле,  через  залатанные  окна
пробивался дождь, потом пришла  наконец  и  весна,  в  непотребных  зарослях
вокруг дома лопались почки, а тем временем Элизабет странно выросла в глазах
Джона. Она стала символом. Как солдаты в отдаленных лагерях вспоминают своих
жен с нежностью, какой никогда не испытывали к ним дома, и жены -  те  самые
жены, которые бывали, наверно, и сварливы и неряшливы, - становятся для  них
олицетворением всего хорошего, что осталось позади, из  пустыни  и  джунглей
они кажутся совсем иными, а пустопорожние их авиаписьма рождают надежду, так
в воображении отчаявшегося Джона  Верни  Элизабет  обратилась  не  просто  в
олицетворенную людскую злобу, но в жрицу и менаду эпохи простонародья.
     - Ты плохо выглядишь, Джон, - сказала ему тетка. - Вам с Элизабет  надо
проветриться, уехать ненадолго. На пасху у нее отпуск.
     - Ты хочешь сказать, государство пожаловало ей  дополнительный  паек  в
виде общества  собственного  супруга.  А  все  необходимые  анкеты  она  уже
заполнила? Или она такой важный комиссар, что с нее это не спрашивают?
     Дядя с теткой  смущенно  посмеялись.  Джон  отпускал  шуточки  с  таким
усталым видом, утомленно опустив  веки,  что  его  домашних  сразу  обдавало
холодом. Элизабет в этих случаях лишь молча и серьезно смотрела на него.
     Джон чувствовал себя  неважно.  Нога  -все  время  болела,  так  что  в
очередях он уже не стоял. Спал он плохо - кстати, и Элизабет впервые за  всю
свою жизнь стала плохо спать. У них теперь была общая спальня: из-за  зимних
дождей в их доме, который основательно  тряхнуло  при  бомбежке,  во  многих
местах обрушились потолки и находиться в верхних комнатах было  небезопасно.
На первом этаже, в бывшей библиотеке ее  отца,  поставили  две  односпальные
кровати.
     В  первые  дни  после  возвращения  Джон  чувствовал   себя   настоящим
влюбленным. - Теперь же он и близко не подходил к жене. Ночь  за  ночью  они
лежали во тьме, каждый в своей постели. Однажды Джон два долгих часа не  мог
уснуть и  наконец  зажег  лампу,  что  стояла  между  кроватями.  Оказалось,
Элизабет лежит и широко раскрытыми глазами смотрит в потолок.
     - Прости. Я тебя разбудил?
     - Я не спала.
     - Я хотел немного почитать. Тебе это не помешает?
     - Ничуть.
     Она отвернулась. Джон почитал примерно час. Потом погасил свет - уснула
ли к этому времени Элизабет, он не понял.
     После этого ему часто очень хотелось включить свет, но он боялся: вдруг
опять окажется, что она  не  спит  и  широко  раскрытыми  глазами  глядит  в
потолок. И вместо того,  чтобы  предаваться  восторгам  любви,  он  лежал  и
ненавидел жену всеми силами души.
     Ему не приходило в голову уйти от нее - вернее, время от времени  мысль
эта мелькала, но он безнадежно от нее отмахивался. Их связывала общая жизнь,
ее родные - родня и ему, их денежные  дела  тесно  переплелись,  и  виды  на
будущее у них тоже общие. Уйти от нее значило бы начать все сначала, одному,
голу и босу, в чуждом и непонятном мире; и в тридцать восемь лет у хромого и
усталого Джона Верни не хватало на это мужества.
     Никакой другой женщины он не любил. Пойти ему было не к кому,  заняться
нечем. Больше того, в последнее время он стал подозревать, что, если б он  и
ушел куда-нибудь, Элизабет не огорчилась бы.  А  ему  теперь  только  одного
всерьез и хотелось: причинить ей зло.
     "Хоть бы она сдохла, - твердил он про себя в бессонные ночи. - Хоть  бы
она сдохла".
     Иногда они по вечерам куда-нибудь ходили вместе. Зима кончилась, и Джон
завел привычку раза два в неделю обедать в своем клубе. Он думал, Элизабет в
это время сидит дома, но как-то утром  выяснилось,  что  накануне  она  тоже
где-то обедала. Он не спросил с кем, но тетка спросила.
     - Просто с одним сослуживцем, - ответила Элизабет.
     - С тем самым? - спросил Джон.
     - Представь, да.
     - Надеюсь, ты получила удовольствие.
     - Вполне. Еда, конечно, была мерзкая, но он очень занятный.
     Однажды Джон вернулся вечером из клуба после жалкого и  унылого  обеда,
да еще ехал в оба  конца  в  переполненных  вагонах  метро,  и  оказалось  -
Элизабет уже легла и крепко спит. Когда он вошел,  она  не  шевельнулась.  К
тому же она храпела, прежде с ней этого не  бывало.  Он  постоял  с  минуту,
пригвожденный к месту этим новым и непривлекательным обликом - голова у  нее
запрокинута, рот открыт, в уголках губ поблескивает слюна. Потом  он  слегка
потряс ее. Она что-то пробормотала, повернулась на бок и, так и не очнувшись
от глубокого сна, затихла.
     Спустя  полчаса,  когда  он  тщетно  пытался  уснуть,  Элизабет   опять
захрапела. Он включил свет, посмотрел на нее повнимательней и с  удивлением,
которое вдруг перешло в радостную  надежду,  заметил  подле  нее  на  ночном
столике наполовину пустую трубочку с незнакомыми таблетками.
     Он взял ее в руки, посмотрел. "24 Comprimes  narcotiques,  hypnotiques"
<Содержит 24 таблетки наркотического и  гипнотического  действия  (франц.).>
было на ней написано, и дальше крупными красными буквами: "Ne  pas  depasser
deux"  <Принимать  не  больше  двух  таблеток  одновременно  (франц.).>.  Он
сосчитал оставшиеся таблетки. Одиннадцать.
     Надежда трепетной  бабочкой  забилась  у  него  в  груди,  переросла  в
уверенность. Внутри разгорался огонь, отрадное тепло разлилось по всему телу
до самых кончиков пальцев.  Он  лежал  и,  в  счастливом  предвкушении,  как
ребенок в канун Рождества, прислушивался к ее всхрапам. "Вот проснусь утром,
а она уже мертвая", - говорил он себе - так некогда он трогал пустой чулок в
ногах своей кроватки и говорил себе: "Утром проснусь, а  он  полный".  Точно
маленькому, ему не терпелось уснуть, чтобы скорей настало завтра,  и,  точно
маленький, он был безмерно возбужден и никак не мог уснуть. Наконец  он  сам
проглотил две таких таблетки и почти тотчас провалился в небытие.

     Элизабет всегда вставала первая и готовила завтрак для всей семьи.  Она
уже сидела  перед  зеркалом,  когда  Джон  проснулся  -  переход  от  сна  к
бодрствованию был резкий, внезапный, и он сразу же  ясно  и  четко  вспомнил
все, что происходило вечером.
     - Ты храпел, - сказала она.
     Разочарование было таким острым, он даже не сразу сумел заговорить.
     - Ты с вечера тоже храпела, - сказал он наконец.
     - Это, наверно, потому, что я приняла таблетку снотворного. Зато  уж  и
выспалась.
     - Всего одну?
     - Да, больше двух вообще нельзя, опасно.
     - Откуда они у тебя?
     - От того приятеля с работы... Ему прописал доктор на Случай, когда  он
чересчур напряженно работает. Я сказала ему, что  не  сплю,  и  он  дал  мне
половину трубочки.
     - А мне он может достать?
     - Наверно. Он по этой части многое может.
     И они с Элизабет стали регулярно глотать это снадобье и на  всю  долгую
ночь проваливались в пустоту. Но нередко  Джон  медлил,  несущая  блаженство
таблетка лежала подле стакана с водой, и,  зная,  что  бдение  продлится  не
дольше, чем он пожелает, Джон не спешил приблизить миг радостного погружения
в небытие, слушал храп Элизабет и упивался ненавистью к ней.
     Однажды вечером, когда все еще не решено  было,  как  провести  отпуск,
Джон с Элизабет пошли в кино"  Показывали  фильм  с  убийством,  не  слишком
оригинальный,  но  пышно  обставленный.  Новобрачная  убила  своего  мужа  -
выбросила его из окна дома, стоящего на краю обрыва. Ей помогло то, что  муж
выбрал для медового месяца самое уединенное место -  маяк.  Новобрачный  был
очень богат, и  она  хотела  завладеть  его  деньгами.  Ей  достаточно  было
рассказать местному доктору и нескольким соседям о  своих  опасениях  -  муж
ходит по ночам, как лунатик; и  вот  она  всыпала  ему  в  кофе  снотворное,
стащила его с кровати, выволокла на балкон, что потребовало изрядных  усилий
- там она заранее выломала часть перил, - и столкнула  спящего  вниз.  Потом
легла в постель, наутро подняла тревогу  и  рыдала  над  изувеченным  телом,
которое вскоре обнаружили внизу, на камнях, уже наполовину  смытое  в  море.
Возмездие настигло ее, но позднее, а тогда все сошло ей с рук.
     Что-то больно все легко у нее получилось,  подумал  Джон  и  уже  через
несколько часов забыл об этой истории, она осела в одном из  темных  уголков
мозга, где в пыли и паутине скапливаются фильмы,  сны,  анекдоты,  и  так  и
остаются там до конца жизни, разве только нечаянный случай вдруг вытащит  их
на свет.
     И так оно и случилось через несколько недель,  когда  Джон  с  Элизабет
уехали отдыхать. Место нашла Элизабет.
     Дом принадлежал кому-то из ее сослуживцев.  Назывался  он  Форт  Доброй
Надежды и стоял на Корнуэльском побережье.
     - Его только-только вернули после реквизиции,  -  сказала  Элизабет,  -
наверно, он в прескверном состоянии.
     - Нам не привыкать, - сказал Джон.
     У него и в мыслях не было, что она могла бы провести отпуск  без  него.
Она была такой же неотъемлемой его частью, как искалеченная, ноющая нога.
     Они приехали ветреным апрельским  днем  в  поезде  и,  по  обыкновению,
порядком  намаялись.  Потом  тащились  восемь  миль  на   такси   по   грязи
корнуэльских  дорог,  мимо  домиков,  сложенных  из   гранита,   и   старых,
заброшенных оловянных рудников.  Добрались  до  деревни,  на  адрес  которой
жителям здешних мест слали письма, проехали через нее по проселочной дороге,
утонувшей меж двух высоких насыпей, но за деревней дорога вдруг вынырнула на
поверхность, на открытый луг на краю обрыва, - и вот уже  над  ними  несутся
облака, кружат морские птицы, у ног трепещут на ветру полевые цветы,  воздух
насыщен солью, внизу рокочут, разбиваясь о камни, воды Атлантики,  дальше  -
взбаламученный  густо-синий  с  белыми  нахлестами  простор,  а  за  ним   -
безмятежной дугой - горизонт. Здесь, на обрыве, и стоял дом.
     - Твой отец сказал бы: "Стоит в приятном месте этот замок"  <Строка  из
"Макбета" Шекспира.>, - заметил Джон.
     - Что ж, и вправду так.
     Небольшое каменное строение это поставили на самом краю обрыва лет  сто
назад для защиты от вражеских нашествий, а в годы мира  превратили  в  жилой
дом; в нынешнюю войну адмиралтейство снова пустило его  в  дело  -  устроило
здесь пункт связи, а теперь  ему  вновь  предстояло  стать  мирным  жилищем.
Обрывки ржавой проволоки, мачта, бетонный фундамент давали  представление  о
прежних хозяевах.
     Джон и Элизабет внесли свои вещи в дом и расплатились  с  таксистом.  -
Каждое утро из деревни приходит женщина. Я сказала, что сегодня вечером  она
нам не понадобится. Она оставила керосин для ламп. И - вот молодец -  зажгла
камин и припасла дров. Да, а что нам подарил отец, взгляни-ка. Я обещала  не
говорить тебе, пока не приедем на место. Бутылка виски. Правда, мило  с  его
стороны? Он три месяца копил свой паек...
     Так оживленно болтала Элизабет, разбирая багаж.
     - У нас здесь у каждого будет своя спальня.  Эта  комната  единственная
сойдет за гостиную, зато есть кабинет  -  на  случай,  если  тебе  захочется
поработать. По-моему, нам здесь будет вполне удобно...
     В гостиной было  два  просторных  "фонаря",  стеклянные  двери  из  них
выходили на балкон, повисший над морем.  Джон  растворил  одну  дверь,  и  в
комнату ворвался морской ветер. Джон вышел на  балкон,  глубоко  вздохнул  и
вдруг сказал:
     - Э, да здесь опасно.
     В одном месте, между двух дверей, в  чугунных  перилах  зиял  провал  и
каменный край балкона ничем не был огражден. Джон  озадаченно  посмотрел  на
пролом, на пенящиеся внизу среди  камней  волны.  Неправильный  многогранник
памяти неуверенно повернулся было и замер.
     Он уже побывал здесь несколько недель назад - на галерее  маяка  в  том
быстро забывшемся фильме. Вот так же стоял и смотрел вниз.  Так  же  кипели,
накатывались на камни волны, разбивались фонтанами брызг и отступали. И  тот
же грохот, и тот же пролом в чугунной ограде, и пропасть под ногами.
     Элизабет все что-то говорила там, в комнате, ветер и море заглушали  ее
голос.  Джон  вернулся  в  комнату,  закрыл  и  запер  балконную  дверь.   В
наступившей тишине услышал:
     - ...только на прошлой неделе взял со склада  мебель.  И  попросил  эту
женщину, которая приходит из деревни, все как-нибудь расставить. А у нее,  я
вижу,  довольно  странные  представления.  Ты  только  погляди,   куда   она
засунула...
     - Как, ты сказала, называется этот дом?
     - Форт Доброй Надежды.
     - Хорошее название.
     Вечером Джон пил виски своего  тестя,  курил  трубку  и  строил  планы.
Прежде он был хороший тактик. Он  мысленно  не  спеша  оценивал  обстановку.
Цель: убийство.
     Наконец они поднялись - пора было идти спать.
     - Ты взяла с собой таблетки?
     - Да, неначатую трубочку. Но сегодня они мне, конечно, не понадобятся.
     - Мне тоже, - сказал Джон, - здесь замечательный воздух.
     В последующие дни он  обдумывал  тактическую  задачу.  Она  была  очень
проста. "План операции" у него уже есть. Он  пользовался  сейчас  словами  и
формулами,  к  которым  привык  в  армии.  "...Возможные  варианты  действий
противника...   внезапность...   закрепление   успеха".   "План    операции"
образцовый. С первых же дней Джон начал приводить его в исполнение.
     Его уже знали в деревне, он постепенно завязывал знакомства. Элизабет -
друг хозяина дома, сам он - герой, только что вернулся из армии и все еще не
освоился сызнова со штатской жизнью.
     - Впервые за  шесть  лет  отдыхаем  с  женой  вместе,  -  сказал  он  в
гольф-клубе, а в баре даже немного  разоткровенничался:  намекнул;  что  они
подумывают наверстать упущенное и завести ребенка.
     В другой раз вечером он заговорил о том, как трудно всем далась война -
гражданским приходилось еще трудней, чем военным. Взять, к примеру, его жену
- перенесла все бомбежки, весь день на работе, а ночью  бомбы.  Ей  бы  надо
было сразу уехать, одной,  и  надолго:  у  нее  нервы  расстроены  -  ничего
серьезного, но" сказать по правые, его это порядком беспокоит. В Лондоне  он
раза два видел - жена встает во сне и ходит, как лунатик,
     Оказалось,  его  собеседникам  такие   случаи   известны   -   серьезно
беспокоиться тут не  о  чем,  просто  надо  присматривать,  как  бы  это  не
переросло во что похуже. А у доктора она была?
     Нет еще, отвечал Джон. Она ведь сама про это  и  не  знает.  Он  ее  не
будил, просто укладывал в  постель.  Может,  морской  воздух  пойдет  ей  на
пользу. Да она уже  вроде  чувствует  себя  много  лучше.  Если,  когда  они
вернутся домой, с ней опять  начнется  что-нибудь  такое,  у  него  есть  на
примете очень хороший специалист.
     Гольф-клуб  всячески  ему  сочувствовал.  Джон  спросил,  есть  ли  тут
поблизости хороший врач. Да, старик Маккензи доктор что надо,  сказали  ему,
даром  пропадает  в  деревне,  отсталым  его  никак  не   назовешь.   Читает
самоновейшие книжки, психологию и всякое такое. Прямо понять нельзя,  отчего
Мак не стал каким-нибудь крупным специалистом, светилом.
     - Пожалуй, надо сходить к этому Маку посоветоваться, - сказал Джон.
     - Правильно. Лучше него вам никого не найти.
     Отпуск у Элизабет был всего две недели. Когда до отъезда оставалось три
дня,  Джон  отправился  к  доктору  Маккензи.  В  комнате,  которая   скорее
напоминала кабинет адвоката, а не врача - темной,  прокуренной,  с  книжными
полками по стенам, - его принял седой добродушный холостяк.
     Сидя в старом кожаном кресле, Джон рассказал ему ту же историю,  что  в
гольф-клубе, только на  сей  раз  более  тщательно  подбирал  слова.  Доктор
Маккензи выслушал не перебивая.
     - Никогда в жизни не встречал ничего подобного, - закончил Джон.
     Маккензи отозвался не сразу.
     - Вам сильно досталось во время войны,  мистер  Верни?  -  спросил  он,
помолчав.
     - Да вот изувечило колено. До сих пор дает о себе знать.
     - И в госпитале намучились?
     - Три месяца пролежал. Паршивое заведение в пригороде Рима.
     - Такие  увечья  всегда  сопровождаются  нервным  потрясением.  Нередко
потрясение остается, даже когда рана уже зажила.
     - Да, но я не совсем понимаю...
     - Дорогой мой мистер Верни, ваша жена просила ничего вам  не  говорить,
но, по-моему, я должен сказать:  она  уже  советовалась  со  мной  по  этому
поводу.
     - О том, что она ходит во сне, как лунатик? Но она же не может...  -  И
тут Джон прикусил язык.
     - Дорогой мой, я  все  понимаю.  Она  думала,  что  вы  не  знаете.  За
последнее время вы дважды бродили по ночам, и ей приходилось укладывать  вас
в постель. Ей все известно.
     Джон не нашелся, что сказать.
     - Мне не впервой выслушивать пациентов, которые  рассказывают  о  своих
симптомах, но говорят,  что  пришли  посоветоваться  о  здоровье  друга  или
родственника, - продолжал доктор Маккеязи. -  Обычно  это  девушки,  которым
кажется, что они в положении. Интересная особенность вашего случая,  пожалуй
даже решающая особенность, именно в том, что и вам захотелось приписать свою
болезнь кому-то другому. Я назвал вашей жене специалиста в Лондоне, который,
я полагаю,  сумеет  вам  помочь.  А  пока  могу  посоветовать  вам  побольше
двигаться, вечером легкая пища...
     Джон в ужасе заковылял к Форту Доброй Надежды.  Безопасность  оказалась
необеспеченной, операцию следует отменить, инициатива утрачена...  в  голову
лезли формулировки из учебника по тактике, но дело приняло такой неожиданный
оборот, что Джона просто оглушило. Безмерный животный  страх  шевельнулся  в
нем и был поспешно придушен.
     Когда он вернулся, Элизабет накрывала к ужину. Джон стоял на балконе, с
горьким разочарованием глядя на пролом в балконной  решетке.  Вечер  выдался
совсем тихий. Был час прилива,  и  море  неслышно  колыхалось  среди  камней
далеко внизу, вздымалось и вновь  опадало.  Джон  постоял,  посмотрел  вниз,
потом повернулся и вошел в комнату.
     В бутылке оставалась последняя солидная порция виски. Джон налил стакан
и залпом выпил. Элизабет внесла ужин, сели за стол. На душе у него понемногу
становилось спокойнее. Ели они, как обычно, молча. Наконец он .спросил:
     - Элизабет, почему ты сказала доктору, что я хожу во сне?
     Она  спокойно  поставила  тарелку,  которую  держала  в  руках,   и   с
любопытством на него поглядела.
     - Почему? - мягко  сказала  она.  -  Да  потому,  что  я  беспокоилась,
разумеется. Я не думала, что ты это знаешь.
     - Я в самом деле ходил?
     - Ну да, несколько раз... и в Лондоне, и здесь. Я сначала  думала,  это
неважно, а позавчера ночью застала тебя на балконе, около этой ужасной дыры.
И уж тут испугалась. Но теперь все  уладится.  Доктор  Маккензи  назвал  мне
специалиста...
     Вполне может быть, подумал Джон Верни, очень похоже на  правду.  Десять
дней он день и ночь думал об этой бреши в перилах, о выломанной решетке,  об
острых камнях, торчащих из воды там, внизу. И  вдруг  он  почувствовал,  что
надежды его рухнули,  все  стало  тошнотворно,  бессмысленно,  как  тогда  в
Италии, когда он лежал беспомощный на склоне холма с раздробленным  коленом.
Тогда, как и теперь, усталость была еще сильней боли.
     - Кофе, милый?
     Он вдруг вышел из себя.
     - Нет! - Это был почти крик. - Нет, нет, нет!
     - Что с тобой, милый? Успокойся. Тебе плохо? Приляг на диван у окна.
     Он послушался. Он так устал, что насилу поднялся со стула.
     - Ты думаешь, кофе не даст тебе уснуть, дорогой? У  тебя  такой  вид  -
кажется, ты уснешь сию минуту. Вот, ложись сюда.
     Он лег и, словно прилив, что, медленно поднимаясь, затопил камни внизу,
под балконом, сон затопил его сознание. Он клюнул носом и вдруг очнулся.
     - Может быть, открыть окно, милый? Впустить свежего воздуха?
     - Элизабет, - сказал он, - у меня такое чувство,  будто  мне  подсыпали
снотворного.
     Точно камни внизу, под окном, которые то погружаются в воду, то из  нее
выступают, то  погружаются  вновь,  еще  глубже,  то  едва  показываются  на
поверхности вод, - всего лишь пятна среди слегка закипающей пены, - сознание
его медленно  тонет.  Он  приподнялся,  точно  ребенок,  которому  приснился
страшный сон, - еще испуганный, еще полусонный.
     - Да нет, откуда снотворное, - громко сказал он. - Я ж не притронулся к
этому кофе.
     - Снотворное в кофе? - мягко, будто  нянька,  успокаивающая  капризного
ребенка, переспросила Элизабет. - В кофе - снотворное? Что за нелепая мысль.
Так бывает только в кино милый.
     А он уже не слышал ее. Громко всхрапывая, он крепко  спал  у  открытого
окна.



   Ивлин Во.
   Коротенький отпуск мистера Лавдэя

---------------------------------------------------------------
   Перевод М. Лорие
   OCR: Максим Бычков
---------------------------------------------------------------



        1


     - Ты увидишь, папа почти не изменился, -  сказала  леди  Мопинг,  когда
машина завернула в ворота психиатрической больницы графства.
     - Он будет в больничной одежде? - спросила Анджела.
     - Нет, милая, что ты. Он же на льготном положении.
     Анджела приехала сюда в первый раз, и притом по собственному почину.
     Десять лет прошло с того дождливого  дня  в  конце  лета,  когда  лорда
Мопинга увезли, с того дня, о котором у нее осталось  горькое  -  и  путаное
воспоминание; в этот день ее мать ежегодно устраивала прием у себя  в  саду,
что всегда было горько, а на этот раз все еще запуталось из-за  погоды  -  с
утра было ясно и солнечно, а едва приехали первые гости,  вдруг  стемнело  и
хлынул дождь. Гости устремились под крышу, тент над чайным столом завалился,
все бросились спасать подушки  и  стулья,  скатерть,  зацепившаяся  о  ветки
араукарии, трепыхалась  на  ветру,  выглянуло  солнце,  и  гости,  осторожно
ступая, погуляли по намокшим газонам; снова ливень; снова на двадцать  минут
солнце. Отвратительный день, и в довершение всего в шесть  часов  вечера  ее
отец пытался покончить с собой.
     Лорд Мопинг уже не раз грозил покончить с собой по случаю этих чаепитий
на воздухе. В тот день его нашли в оранжерее - с почерневшим лицом он  висел
там на своих подтяжках. Какие-то соседи, укрывшиеся в  оранжерее  от  дождя,
вынули его из петли, и уже через час за ним явилась карета. С тех  пор  леди
Мопинг периодически навещала его и, вернувшись без опоздания к чаю, о  своих
впечатлениях помалкивала.
     Многие ее соседи не одобряли местонахождения лорда Мопинга. Конечно, он
был не рядовым пациентом. Он помещался в особом  отделении,  предназначенном
для умалишенных с достатком. Им предоставлялись все льготы, совместимые с их
недугом. Они могли носить  любую  одежду  (некоторые  выбирали  себе  весьма
прихотливые наряды),  они  курили  дорогие  сигары,  и  в  годовщину  своего
поступления в больницу каждый мог угостить обедом тех из своих собратьев,  к
которым у него лежала душа.
     И все же, спору нет, заведение  было  отнюдь  не  самое  дорогостоящее;
недвусмысленный адрес "Психиатрическая больница графства N", отпечатанный на
почтовой бумаге, выстроченный на халатах персонала, даже выведенный крупными
буквами на щите у главных ворот, вызывал весьма неприглядные ассоциации.
     Время от времени друзья леди Мопинг пытались менее или  более  тактично
заинтересовать  ее  подробностями  о  частных  лечебницах  на   взморье,   о
санаториях, где "работают видные специалисты и созданы идеальные условия для
лечения нервнобольных", но  она  особенно  не  вслушивалась.  Когда  ее  сын
достигнет совершеннолетия, пусть поступает как сочтет нужным, пока же она не
намерена ослаблять свой режим экономии. Муж  бессовестно  подвел  ее  в  тот
единственный день, когда ей требовалась лояльная поддержка. Он и  того,  что
имеет, не заслужил.

     По саду бродили, волоча ноги, унылые фигуры в теплых халатах.
     - Это умалишенные из низших сословий, - объяснила леди  Мопинг.  -  Для
таких, как папа, здесь есть очень миленький цветник. Я  им  в  прошлом  году
послала отводков.
     Они проехали мимо желтого кирпичного фасада к боковому подъезду, и врач
принял их в "комнате посетителей", отведенной для таких свиданий. Окна  были
забраны изнутри железными прутьями и проволочной сеткой; камин отсутствовал;
Анджела, которой не сиделось на месте,  хотела  было  отодвинуть  свой  стул
подальше от отопления, но оказалось, что он привинчен к полу.
     - Лорд Мопинг сейчас к вам выйдет, - сказал врач.
     - Как он себя чувствует?
     - О, превосходно, я им очень доволен. Не так давно он  перенес  сильный
насморк, но, в общем, состояние здоровья у него отличное. Он много пишет.
     По каменному  полу  коридора  приближались  неровные,  шаркающие  шаги.
Высокий брюзгливый голос (Анджела узнала голос отца)  сказал  за  дверью:  -
Говорю вам, мне некогда. Пусть зайдут позднее.
     Другой голос, звучавший не  так  резко,  с  легким  призвуком  деревни,
отвечал: - Пошли,  пошли.  Это  же  пустая  формальность.  Посидите  сколько
захочется и уйдете.
     Потом дверь толкнули снаружи - у нее не было ни замка, ни ручки, - и  в
комнату вошел лорд Мопинг. За ним  следовал  пожилой  человек  -  щуплый,  с
густой белоснежной шевелюрой и очень добрым выражением лица.
     - Это мистер Лавдэй. В некотором роде слуга лорда Мопинга.
     - Секретарь, - поправил лорд Мопинг. Заплетающейся походкой он  подошел
ближе и поздоровался с женой за руку.
     - Это Анджела. Ты ведь помнишь Анджелу?
     - Нет, не припоминаю. Что ей нужно?
     - Мы просто приехали тебя навестить.
     - И выбрали для этого самое неподходящее время. Я очень занят.  Лавдэй,
вы перепечатали мое письмо к папе Римскому?
     - Нет еще, милорд. Если  помните,  вы  просили  меня  сперва  подобрать
данные о рыбных промыслах Ньюфаундленда.
     - Совершенно верно. Что ж, тем лучше. Письмо, очевидно, придется писать
заново - после полудня поступило много новых сведений.  Очень  много...  Вот
видишь, дорогая, у меня ни  минуты  свободной.  -  Он  обратил  беспокойный,
ищущий взгляд на Анджелу. - Вы ко мне, вероятно, по поводу  Дуная?  Придется
вам зайти в другой раз. Передайте им, что все  будет  в  порядке,  пусть  не
волнуются, но я еще не успел всерьез этим заняться. Так и передайте.
     - Хорошо, папа.
     - Впрочем, - продолжал лорд Мопинг  недовольным  тоном,  -  это  вопрос
второстепенный. На очереди еще Эльба,  Амазонка  и  Тигр,  верно,  Лавдэй?..
Дунай, скажите на милость. Паршивая речонка. Его и рекой-то не назовешь. Ну,
мне пора, спасибо, что не забываете. Я бы  охотно  вам  помог,  но  вы  сами
видите, дел у меня выше головы. Знаете что, вы мне все это напишите.  Да-да,
изложите черным по белому.
     И он удалился.
     - Как видите, - сказал врач, - состояние здоровья у него  отличное.  Он
прибавляет в весе, аппетит отличный, сон тоже. Словом,  весь  его  тонус  не
оставляет желать лучшего.
     Дверь снова отворилась, и вошел Лавдэй.
     - Простите, если помешал, сэр, но я боялся, что  дочка  лорда  Мопинга,
может быть, огорчилась, что папаша ее не узнал. Вы  не  обращайте  внимания,
мисс. В следующий раз он вам очень  обрадуется.  Это  он  только  сегодня  в
расстройстве чувств, потому что запаздывает с работой. Понимаете, сэр, я всю
эту неделю подсоблял в библиотеке и не все его доклады успел перепечатать на
машинке. И еще он запутался в своей картотеке. Только и всего. Он это не  со
зла.
     - Какой славный, - сказала Анджела, когда Лавдэй опять  ушел  к  своему
подопечному.
     - Да, я просто не знаю, что бы мы делали без  нашего  Лавдэя.  Его  все
любят, и персонал и пациенты.
     - Я его помню, - сказала леди Мопинг. - Это большое утешение  -  знать,
что у вас тут такие  хорошие  служители.  Несведущие  люди  говорят  столько
глупостей о психиатрических больницах.
     - О, но Лавдэй не служитель, - сказал врач.
     - Неужели же он тоже псих? - спросила Анджела.
     Врач поправил ее: - Он наш  пациент.  Это  небезынтересный  случай.  Он
здесь находится уже тридцать пять лет.
     - Но я в жизни не видела более нормального человека, - сказала Анджела.
     - Да, он производит такое впечатление, и последние двадцать лет с ним и
обращаются  соответственно.  Он  у  нас  душа  общества.  Конечно,   он   не
принадлежит к числу платных пациентов, но ему  разрешено  сколько  угодно  с
ними общаться. Он отлично  играет  на  бильярде,  когда  бывают  концерты  -
показывает фокусы, чинит обитателям этого отделения  патефоны,  прислуживает
им, помогает им с кроссвордами и со всякими их... м-м... любимыми занятиями.
Мы разрешаем платить ему мелочью за услуги, так что он, вероятно, уже скопил
небольшой капиталец. Он умеет  справляться  даже  с  самыми  несговорчивыми.
Просто неоценимый помощник.
     - Да, но почему он здесь?
     - А, это печальная история. В ранней молодости он совершил  убийство  -
убил молодую женщину, с которой даже не был знаком. Свалил ее с велосипеда и
задушил. Потом сам явился с повинной и с тех пор находится здесь.
     - Но теперь-то он не представляет никакой опасности. Почему же  его  не
выпускают?
     - Как вам  сказать,  если  б  это  было  кому-нибудь  нужно,  вероятно,
выпустили бы. А так... Родных у него нет,  только  сводная  сестра  живет  в
Плимуте. Раньше она его навещала, но уже много лет как перестала бывать. Ему
здесь хорошо, а уж мы-то, могу вас уверить, ничего  не  предпримем  для  его
выписки. Нам неинтересно его лишиться.
     - Но это как-то нехорошо, - сказала Анджела.
     - Возьмите хоть вашего отца, - сказал врач. - Он бы совсем зачах,  если
бы Лавдэй не исполнял при нем обязанности секретаря.
     - Нехорошо это как-то...

        2

     Анджела уезжала из больницы, подавленная ощущением несправедливости.
     - Только подумать - всю жизнь просидеть под замком в желтом доме.
     - Он пытался повеситься в оранжерее, - отвечала леди Мопинг, - на  виду
у Честер-Мартинов.
     - Я не про папу. Я про мистера Лавдэя.
     - Кажется, я такого не знаю.
     - Ну, тот псих, которого приставили смотреть за папой.
     - Секретарь твоего отца? По-моему, он очень порядочный  человек  и  как
нельзя лучше выполняет свою работу.

     Анджела умолкла,  но  на  следующий  день,  за  вторым  завтраком,  она
вернулась к этой теме.
     - Мама, что нужно сделать, чтобы вызволить человека из желтого дома?
     - Из желтого дома? Бог с тобой, дитя  мое,  надеюсь,  ты  не  мечтаешь,
чтобы папа вернулся сюда, к нам?
     - Нет-нет, я про мистера Лавдэя.
     - Анджела, ты сама не знаешь, что  говоришь.  Не  следовало  мне  вчера
брать тебя с собой.
     После завтрака Анджела уединилась в  библиотеке  и  с  головой  ушла  в
законы об умалишенных, как их излагала энциклопедия.
     С матерью она больше об этом не  заговаривала,  но  через  две  недели,
услышав, что надо послать ее отцу фазанов для его  одиннадцатого  юбилейного
обеда, неожиданно вызвалась  сама  их  отвезти.  Ее  мать,  занятая  другими
делами, не заподозрила ничего дурного.
     Анджела поехала в больницу на своей маленькой машине и  сдала  дичь  по
назначению, после чего попросила вызвать мистера Лавдэя. Он оказался занят -
мастерил  корону  для  одного  из  своих  друзей,  ожидавшего,  что  его  не
сегодня-завтра коронуют императором Бразилии, - но отложил работу и вышел  с
ней побеседовать. Они заговорили о здоровье и самочувствии ее отца, а  потом
Анджела как бы невзначай спросила:
     - Вам никогда не хочется отсюда уйти?
     Мистер Лавдэй поглядел на нее своими добрыми серо-голубыми глазами.
     - Я привык к этой жизни, мисс. Я привязался к  здешним  страдальцам,  и
некоторые из них как будто привязались ко мне. Во всяком случае, им бы  меня
недоставало.
     - И вы никогда не думаете о том, чтобы опять очутиться на свободе?
     - Ну как же, мисс, очень даже думаю, почти все время.
     - А что бы вы тогда стали делать? Должно же быть что-нибудь такое, ради
чего вам бы хотелось уйти отсюда?
     Мистер Лавдэй смущенно поежился.
     -  Не  скрою,  мисс,  хоть  это  похоже  на  неблагодарность,  но  один
коротенький отпуск мне бы хотелось иметь, пока я еще не совсем состарился  и
могу получить от него  удовольствие.  У  всех  у  нас,  наверно,  есть  свои
заветные желания, вот  и  мне  одну  вещь  очень  хотелось  бы  сделать.  Не
спрашивайте, что именно... Времени на это потребуется немного -  полдня,  от
силы день, а там можно и умереть спокойно. После этого мне и здесь жилось бы
лучше и легче было бы посвящать время этим  несчастным  помешавшимся  людям.
Да, так мне кажется.
     По дороге домой Анджела глотала слезы. "Бедняжка, - подумала она вслух.
- Будет ему коротенький отпуск".

        3

     С этого дня у Анджелы появилась новая цель в  жизни.  Круг  занятий  ее
оставался прежним, но вид был отсутствующий, а тон - сдержанно-вежливый, что
очень беспокоило леди Мопинг. "Кажется, девочка влюблена.  Только  бы  не  в
сына Эгбертсонов, он такой нескладный".
     Она много читала в  библиотеке,  одолевала  расспросами  любого  гостя,
притязавшего  на  познания  в  юриспруденции   или   медицине,   особым   ее
расположением стал пользоваться старый сэр Родерик Лейн-Фоскот, их  депутат.
Слова "психиатр", "юрист", "правительственный чиновник" были теперь окружены
в ее глазах таким же ореолом, как раньше киноактеры и чемпионы по боксу. Она
боролась за правое дело, и к концу охотничьего сезона борьба  ее  увенчалась
успехом; мистер Лавдэй получил свободу.
     Главный врач согласился скрепя сердце, но  препятствий  не  чинил.  Сэр
Родерик послал прошение министру внутренних дел. Были подписаны  необходимые
бумаги, и наконец настал день, когда мистер Лавдэй  покинул  заведение,  где
прожил столько лет и принес столько пользы.
     Прощание обставили торжественно.  Анджела  и  сэр  Родерик  Лейн-Фоскот
сидели вместе с врачами на эстраде в гимнастическом зале. Ниже расположились
те из пациентов, кого  сочли  достаточно  уравновешенными,  чтобы  выдержать
такое волнение.
     Лорд Мопинг, выразив подобающее случаю сожаление, от имени пациентов  с
достатком преподнес мистеру Лавдэю золотой портсигар;  те,  что  мнили  себя
монархами, осыпали его орденами и почетными титулами. Служители подарили ему
серебряные часы, а среди бесплатных пациентов многие обливались слезами.
     Врач произнес прочувствованную речь. - Не забудьте, - сказал он, -  что
вы уносите с собой наши самые горячие пожелания. Мы  всегда  будем  помнить,
как  работали  с  вами  рука  об  руку.  Время  только   острее   даст   нам
почувствовать, сколь многим мы вам обязаны. Если когда-нибудь вы устанете от
жизни в слишком людном мире,  здесь  вас  всегда  примут  с  радостью.  Ваша
должность остается за вами.
     С десяток разнообразных больных вприпрыжку пустились провожать  его,  а
потом чугунные ворота распахнулись  и  мистер  Лавдэй  вышел  на  волю.  Его
сундучок еще раньше отправили на станцию, сам же он пожелал пройтись пешком.
В свои планы он никого не посвящал, но деньгами был обеспечен,  и  создалось
впечатление, что он едет в Лондон поразвлечься, а  потом  уже  направится  к
своей сводной сестре в Плимут.
     Каково же было всеобщее изумление, когда через каких-нибудь два часа он
возвратился в больницу. На лице его играла странная улыбка - добрая  улыбка,
словно вызванная сладкими воспоминаниями.
     - Я вернулся, - сообщил он врачу. - Теперь уж, надо думать, навсегда.
     - Но почему так скоро, Лавдэй?  Вы  совсем  не  успели  пожить  в  свое
удовольствие.
     - Нет, сэр, премного  благодарен,  сэр,  я  очень  даже  пожил  в  свое
удовольствие. Много лет я тешил себя надеждой на одну небольшую вылазку. Она
получилась недолгой, сэр, но в высшей степени приятной. Теперь  я  могу  без
сожалений снова приступить к моей здешней работе.
     Несколько  позже  на  дороге,  в  полумиле  от  ворот  больницы,  нашли
брошенный велосипед. Велосипед был дамский, далеко не новый. В двух шагах от
него, в канаве, лежал труп задушенной молодой женщины. Она ехала домой  пить
чай и имела несчастье обогнать мистера Лавдэя, когда тот  шагал  к  станции,
размышляя о своих новых возможностях.



   Ивлин Во.
   Морское путешествие (письма дочки богатых родителей)

---------------------------------------------------------------
 Перевод М. Лорие
 OCR: Максим Бычков
---------------------------------------------------------------

                                                      Пароход "Слава Эллады"


     Дорогая моя!
     Ну так вот, я обещала сразу написать и  написала  бы  но  очень  качало
просто ужас. Сейчас стало немножко легче так что сажусь писать.  Ну  вот  ты
ведь знаешь наше путешествие начинается в Монте Карло а когда папа и мы  все
приехали на вокзал оказалось что путь от Лондона туда в билеты не  входит  и
папа рассердился просто ужасно  и  сказал  что  не  поедет  а  мама  сказала
глупости конечно поедем и мы тоже но папа успел обменять все деньги на  лиры
и франки  только  оставил  шиллинг  на  чай  носильщику  в  Дувре  он  такой
методичный так что ему пришлось все менять обратно и он после  этого  ворчал
всю дорогу и не взял мне и Берти билетов в спальном вагоне а сам в  спальном
всю ночь не спал до того был рассержен. Ужас как грустно.
     Потом все пошло гораздо лучше судовой кассир  назвал  его  полковник  и
каюта ему понравилась так что он повел Берти  в  казино  и  проиграла  Берти
выиграли Берти кажется нализался во всяком случае  он  когда  ложился  спать
издавал такие звуки он в соседней каюте как будто его тошнило. Берти везет с
собой книги по искусству барокко раз он учится в Оксфорде.
     Ну так вот в первый день была качка и мне прямо с  утра  как  только  я
села в ванну стало не по себе и мыло не мылилось п. ч. вода соленая ты  ведь
знаешь а потом пошла завтракать в меню было ужасно всего много даже бифштекс
с луком и очень симпатичный молодой человек он сказал только  мы  с  вами  и
пришли можно к вам подсесть и все шло замечательно  он  заказал  бифштекс  с
луком но я сплоховала пришлось уйти к себе и опять лечь а он как раз говорил
что больше всего восхищается девушками которые  не  боятся  качки  ужас  как
грустно.
     Самое главное не принимать ванну и совсем не делать  быстрых  движений.
Ну на следующий день был Неаполь и мы посмотрели несколько церквей для Верти
и тот город который взорвался во  время  землетрясения  и  убило  несчастную
собаку у них там есть с нее гипсовый слепок ужас как грустно. Папа  и  Берти
видели какие-то картинки а нам их не показали мне их потом  Билл  рисовал  а
мисс Ф. подсматривала. Я тебе еще не писала про Билла и мисс Ф.? Ну так  вот
Билл ужо старый но очень элегантный то есть на  самом  деле  он  наверно  не
такой уж старый только он разочарован в жизни из-за жены он говорит  что  не
хочет говорить о ней дурно но она сбежала с каким-то иностранцем так что  он
теперь ненавидит иностранцев. Мисс Ф. зовут мисс Филлипс препротивная  ходит
в яхтсменском кепи ужасная дрянь. Лезет  к  второму  помощнику  это  конечно
никого не касается по всякому дураку ясно что он ее видеть не  может  просто
всем морякам полагается делать вид будто они влюблены в  пассажирок.  Кто  у
насесть еще? Ну всякие старички и старушки. Папа пристроился  к  одной  леди
Мюриел дальше не помню, она знала еще моего дядю Нэда. Есть одни  молодожены
это очень неловко. И еще священник и еще очень милый педик с фотографическим
аппаратом в белом  костюме  и  несколько  семейств  с  нашего  промышленного
севера.
     Целую крепко Берти тоже.
     Мама купила шаль и какую-то зверюшку из лавы.

        ОТКРЫТКА 

     Это вид Творимы. Мама купила здесь шаль. Было очень смешно п.  ч.  мисс
Ф. дружила только со вторым помощником а его не пустили  па  берег  и  когда
рассаживались  по  машинам  мисс  Ф.  пришлось  втиснуться  вместе  с  одним
семейством с промышленного севера.

                                                      Пароход "Слава Эллады"

     Дорогая моя!
     Надеюсь ты получила мою открытку из Сицилии. Мораль ее в том  чтобы  не
дружить с моряками но я-то подружилась с кассиром это совсем другое дело  п.
ч. он ведет двойную  жизнь  у  него  в  каюте  граммофон  и  сколько  угодно
коктейлей а иногда гренки с сыром и я спросила а вы за все это платите? а он
сказал нет но пусть это вас не беспокоит.
     Теперь мы три дня будем в море и священник сказал что это хорошо п.  ч.
мы все сдружимся но мы с мисс Ф. не сдружились  она  впилась  в  несчастного
Билла как пиявка не хочет рисковать снова оказаться одной когда  нас  пустят
на берег. Кассир говорит что одна такая всегда на пароходе найдется он  даже
говорит так про всех кроме меня а про меня совершенно правильно говорит  что
я не такая. Ужас как мил.
     На палубе играют во всякие игры гадость ужасная.  А  в  последний  день
перед Хайфой будет маскарад. Папа здорово играет во всякие игры  особенно  в
шайбу и ест больше чем в Лондоне но это вероятно ничего.  Костюмы  для  бала
надо брать напрокат у парикмахера то есть это нам надо  а  у  мисс  Ф.  есть
собственный.  Я  придумала  замечательную  штуку  вернее  это   кассир   мне
посоветовал чтобы одеться матросом  я  уже  примеряла  костюм  он  мне  идет
ужасно. Бедная мисс Ф.
     Берти ни с кем не дружит в игры играть он  не  хочет  и  вчера  вечером
опять нализался  и  пробовал  спуститься  вниз  по  вентилятору  его  второй
помощник вытащил и все  старички  за  капитанским  столом  смотрят  на  него
скептически. Это новое слово. Очень литературно? Или нет?
     Педик кажется пишет книгу у него зеленая вечная ручка и зеленые чернила
но что он пишет  я  не  разглядела.  Целую  крепко.  Ты  скажешь  здорово  я
наловчилась писать письма и будешь права.

        ОТКРЫТКА 

     Это снимок Земли Бетованной и знаменитого Галлелейского моря. Здесь все
оч. восточное с верблюдами. Про маскарад  скоро  напишу  это  целая  история
насмотрелась же я. Папа уезжал на весь день с леди М. потом сказал  что  она
очаровательная женщина знает жизнь.

                                                      Пароход "Слава Эллады"

     Дорогая моя!
     Ну так вот на маскарад уже к обеду надо было прийти в костюмах и  когда
мы входили все аплодировали. Я опоздала п. ч. никак не могла решить надевать
шапочку или нет потом надела и получилось дивно.  Но  мне  похлопали  совсем
малой когда я огляделась то  увидела  штук  двадцать  девушек  и  нескольких
женщин в таких же костюмах  вот  каким  двуличным  человеком  оказался  этот
кассир. Берти был апашем банально до ужаса. Мама и папа были прелесть.  Мисс
Ф. была в балетном костюме из русского балета он ей как корове седло  ну  за
обедом мы пили шампанское а потом бросали серпантин я бросила не раскрутив и
попала мисс Ф. прямо по носу. Ха-ха. Мне захотелось поболтать  и  я  сказала
официанту как весело правда? а он сказал да, только не для  тех  кому  потом
прибираться надо. Ужас как грустно. Ну Берти конечно  нализался  и  немножко
переборщил особенно в разговоре с леди М. а потом сидел в темноте в каюте  у
двуличного кассира и плакал мы с Биллом нашли его там и Билл дал ему  выпить
и что бы ты думала он исчез куда-то с мисс Ф. и больше мы их не  видели  это
наглядный пример до какого позора  может  довести  нас  то  есть  его  Демон
Пьянства.
     А потом кого бы ты думала я встретила того молодого человека который  в
первый день заказал бифштекс с луком его зовут Роберт и он сказал я вас  все
время ищу. Ну я немножко поиздевалась над ним ужас как мил.
     Бедную маму выбрал в поверенные Билл он рассказал ей все про свою  жену
и как она разочаровала его с, иностранцем ну завтра мы прибываем в Порт Саид
D. V. это по-латыни на случай что ты не  знаешь  означает  если  богу  будет
угодно а оттуда вверх по Нилу и в Каир.
     Пришлю открытку со сфинксом. Целую.

        ОТКРЫТКА 

     Это сфинкс. Ужас как грустно.

        ОТКРЫТКА 

     Это храм не помню кого. Дорогая моя спешу тебе сообщить я обручилась  с
Артуром. Артур это тот про которого я думала что он педик. Берти находит что
египетское искусство никакое не искусство.

        ОТКРЫТКА 

     Это  гробница  Тутанхамена  оч.  знаменитая.  Берти  говорит  что   это
пошлятина а сам обручился с мисс Ф. т.  ч.  не  ему  бы  говорить  я  теперь
называю ее Мэбел. Ужас как грустно. Билл не разговаривает с Берти. Роберт не
разговаривает со мной папа и леди М. видимо поругались был один  человек  со
змеей в мешке и еще мальчик он мне предсказал судьбу  оч.  счастливую.  Мама
купила шаль.

        ОТКРЫТКА 

     Сегодня видела эту мечеть. Роберт обручился с новой девушкой как  зовут
не знаю препротивная.

                                                      Пароход "Слава Эллады"

     Дорогая моя!
     Ну так вот мы все вернулись  из  Египта  перебудораженные  и  двуличный
кассир спросил какие новости а я сказала новости? пожалуйста я обручилась  с
Артуром а Берти обручился с мисс Ф. ее теперь  зовут  Мэбел  это  уж  совсем
невыносимо я так и сказала а Роберт с  какой-то  противной  девицей  а  папа
поругался с леди М. а Билл поругался с Берти а  Робертова  противная  девица
меня обхамила а Артур был прелесть но двуличный кассир ничуть не удивился он
сказал что так бывает каждый рейс во время  экскурсии  по  Египту  все  либо
обручаются либо ссорятся а я сказала не в моих привычках  обручаться  с  кем
попало за кого он меня принимает а он сказал как видно не в  моих  привычках
ездить в Египет т. ч. больше я с ним не разговариваю и Артур тоже.
     Целую.

                                                      Пароход "Слава Эллады"

     Деточка мы в Алжире он не очень восточный тут полным  полно  французов.
Так вот с Артуром  все  кончено  я  все-таки  оказалась  права  а  теперь  я
обручилась с Робертом это гораздо лучше для всех особенно для  Артура  из-за
того о чем я тебе писала первое впечатление никогда не  обманывает.  Правда?
Или нет? Мы с Робертом целый день катались по Ботаническому саду  и  он  был
ужас как мил. Берти нализался и поссорился с Мэбел теперь она опять мисс  Ф.
т. ч. тут все в порядке а противная Робертова девица весь день оставалась на
пароходе со вторым помощником. Мама купила шаль. Билл рассказал леди М.  про
свое разочарование и она рассказала Роберту а он сказал что да  мы  все  уже
про это слышали а леди М. сказала что Биллу недостает умения молчать  и  она
после этого его не уважает и не винит его жену и того иностранца.
     Целую.

        ОТКРЫТКА 

     Забыла  о  чем  писала  в  последнем  письме  но   если   я   упоминала
препротивного человека по имени Роберт считай что ничего этого не  было.  Мы
все еще в Алжире папа поел сомнительных устриц но все обошлось. Верти  пошел
в один дом полный шлюх и там нализался а теперь ему недостает умения про это
молчать как сказала бы леди М.

        ОТКРЫТКА 

     Ну вот мы и вернулись и все спели хором за счастье  прежних  дней  и  я
расцеловалась с Артуром а с Робертом не разговариваю он плакал то есть Артур
а не Роберт потом Верти извинился почти перед всеми кого он обхамил но  мисс
Ф. сделала вид что не слышит и ушла. Ужас какая дрянь.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.