Версия для печати

   Лариса Миллер

   Роман с английским
   Рассказ-воспоминание

   На раннем этапе мои отношения с английским строились весьма драматич-
но:  это  были  сплошные "невстречи" (да простят мне ахматовское слово в
столь несерьезном контексте).  Первая невстреча состоялась на заре пяти-
десятых летом в Расторгуеве,  куда,  как обычно, выехал детский сад, где
работала бабушка.  На сей раз я жила не в группе,  а с бабушкой  и  всем
"педсоставом",  как тогда говорили.  Среди педсостава оказалась воспита-
тельница,  знающая английский.  У нее был с собой адаптированный "Оливер
Твист",  с  помощью  которого она регулярно пытала собственного сына,  а
позже,  по бабушкиной просьбе,  и меня.  Сирота Оливер не вызывал во мне
ничего,  кроме жалости.  Но жалела я не его,  а себя. Мало мне школы, на
дворе лето, за калиткой визжат и возятся "воспитательские" дети, а я по-
чему-то  должна сидеть на жаркой террасе и тупо повторять "work house" -
работный дом. Вот, пожалуй, и все, что я вынесла из тех занятий.
   Вторая невстреча произошла в Москве.  "Step by step",  - торжественно
произнес  отчим название толстой потрепанной книги,  по которой когда-то
сам пытался учить английский,  и, энергично поплевав на пальцы, перевер-
нул страницу. Домашнее обучение началось. "This is a carpet", - произнес
он,  тыча в висевший на стене ковер.  "This is a table",  - сообщил  он,
хлопнув по столу ладонью. "Three little pigs", - объявил, указав на кар-
тинку в книге.  Все слова он произносил громко и радостно,  но с  особым
удовольствием слова с межзубным звуком,  который для простоты заменял на
"с" или "з".  Мама была довольна:  плюс к школьному я получала  дополни-
тельную порцию английского дома. Сама она, несмотря на какие-то мифичес-
кие курсы Берлица,  которые когда-то посещала,  не могла мне помочь. Из-
редка  произносимые ею английские слова звучали столь причудливо и вызы-
вали у меня такое недоумение,  что она виновато  умолкала.  Школьный  же
английский,  породивший все эти дополнительные хлопоты, не помню совсем.
Первые и последние воспоминания о нем относятся к 53-му году - году "де-
ла врачей".  "Англичанкой" в нашем 7 "Г" была Софья Наумовна - невысокая
женщина с приятными чертами лица и проседью в пышных волосах.
   Когда началась вся эта свистопляска и газетная травля,  она так нерв-
ничала,  что едва могла вести урок.  Мне даже казалось,  что она боялась
особо нахальных и злобствующих девиц (а таких в нашем классе было  нема-
ло) и, заискивая перед ними, завышала оценки. Меня С. Н. в ту пору почти
не замечала и редко спрашивала,  но,  встретив однажды на улице, назвала
по имени и ласково поздоровалась.
   Вот и весь мой ранний английский.  И как я оказалась в ИНЯЗе, сама не
знаю.  Впрочем, если разобраться, все объяснимо. Язык мне давался легче,
чем другие предметы.  Химичка звала меня "дубиной стоеросовой".  Матема-
тичка,  физик и учитель по черчению наверняка думали так же,  но отлича-
лись большей выдержкой.  С историей, особенно древней, все было бы хоро-
шо,  если бы не имена и даты.  А литература... О, литература - это особ.
статья. Я любила ее, но не школьную, не препарированную автором учебника
и моей учительницей,  которая за шаг влево или вправо от жесткого  плана
сочинения беспощадно влепляла двойку.  Сочинение и явилось тем барьером,
который я не смогла взять на вступительных экзаменах на филфак МГУ.
   О, жаркое лето 57-го!  Прохладные металлические ступени университетс-
кой лестницы, где я сидела в полном трансе, не найдя своей фамилии среди
допущенных к следующему экзамену.
   О, жаркое лето Всемирного фестиваля  молодежи  -  события,  абсолютно
прошедшего мимо меня, потому что я, провалившись в университет, сделала,
по маминой просьбе,  отчаянную попытку поступить в Институт  иностранных
языков.  Экзамен,  которого совсем не помню, это экзамен по языку (опять
невстреча).  Зато отлично помню, как сдавала историю, вытащив билет N 29
("триумфальное  шествие советской власти и поход Степана Разина за зипу-
нами") - единственный,  которого боялась, потому что не выучила и успела
повторить  лишь перед самым экзаменом,  дожидаясь своей очереди в душном
коридоре.
   Итак, ИНЯЗ.  Вот когда,  по логике вещей, должна наконец-то произойти
моя встреча с английским.  Но жизнь - выше логики или,  по крайней мере,
совсем другое дело. ИНЯЗ для меня все, что угодно, но только не постиже-
ние  языка.  ИНЯЗ  - это прежде всего освобождение от ненавистной школы,
головокружительное чувство новизны,  интеллигентные преподаватели, гово-
рящие студентам "вы".  ИНЯЗ - это многочасовые разговоры по душам с под-
ружкой,  веселая праздность и не менее  веселый  экзаменационный  аврал.
ИНЯЗ - это не столько Чосер,  Шекспир и Байрон, сколько лихо распеваемые
нами по-английски джазовые песенки,  ради которых на  наши  институтские
вечера рвалась вся московская "золотая" молодежь. ИНЯЗ - это три с поло-
виной целинных месяца,  степные просторы и долгие  ночные  прогулки  под
густыми звездами.  Это - любовь,  которая сделала институт в Сокольниках
самым счастливым, а позже самым несчастным местом на земле.
   Ну а как же английский?  А как же дивные институтские  преподаватели?
Серьезный и умный Наер,  фанатично влюбленный в язык коротышка Венгеров,
темпераментная,  с живыми глазами, громким смехом и постоянной сигаретой
в  руке  Фельдман,  высококлассные  специалисты по стилистике и переводу
Рецкер и Кунин,  многочисленные американцы,  вернее, американские евреи,
по  высокоидейным соображениям переселившиеся в Россию в тридцатые годы?
Неужели вся их наука прошла мимо меня?  А как же мои регулярные походы в
Разинку1, где неотразимый Владимир Познер делал обзор новинок английской
и американской литературы?  Неужели все мимо? Наверное, нет. Наверное, я
что-то все-таки усваивала даже помимо собственной воли.  Но насколько же
меньше,  чем могла. Оглядываясь назад, вижу, что в студенческие годы мой
роман  с  английским то затухал,  то вспыхивал с новой силой.  На первом
курсе идея выучить язык казалась мне весьма оригинальной и привлекатель-
ной. И не только мне, но и моей подруге. Мы приняли твердое решение каж-
дый день беседовать по-английски.  Начали бодро.  Обложившись словарями,
пытались  обсудить какую-то театральную постановку.  Однако наши мысли и
эмоции оказались настолько богаче словарного запаса,  что мы  постепенно
перешли на русский.
   Желание блеснуть  совершенным знанием языка жило в каждом из моих со-
курсников. "Why not?" - к месту и не к месту восклицал один, сопровождая
свой вопрос кривой усмешкой. "There is no doubt about that" ("В этом нет
сомнения"),  - выкрикивал другой,  небрежно стряхивая пепел с  сигареты.
Бросить какую-то случайную фразу,  лихо сострить, "сорваться на английс-
кий", как у нас говорили, казалось особым шиком. Однако подобные попытки
часто кончались полным конфузом. Помню, как одна наша студентка заверши-
ла свою шутку звонким:  "Isn't you?" Все засмеялись,  но не  остроте,  а
ошибке,  позорной,  невозможной в стенах языкового вуза. Но... "и невоз-
можное возможно". Блистая высокопарными, сложными и весьма книжными фра-
зами,  взятыми из учебников и книг по домашнему чтению, мы вряд ли могли
без затруднения попросить поставить чайник или отреагировать на  элемен-
тарное "спасибо".  Вот откуда брались учителя, подобные той, с которой я
по окончании института работала в спецшколе. Однажды к ней на урок приш-
ли  гости  из  Австралии.  Уходя,  они поблагодарили ее сердечным "Thank
you",  на которое она ответила не менее сердечным и  совершенно  русским
"please". Тем не менее ИНЯЗ весьма презрительно относился к МИМО, считая
его на порядок ниже и рассказывая о нем уничижительные анекдоты. Хотя бы
такой:  диалог между двумя прохожими в Нью-Йорке: "Which watch". - "Five
clocks", - "Such much?!", - "Мимо?", - "Мимо!"
   Наверное, ИНЯЗ действительно учил более рафинированному языку и давал
более  широкое и серьезное лингвистическое образование.  Нам читали курс
по истории языка, языкознанию, фонетике, психологии, литературе. Правда,
нас  также пичкали истматом,  диаматом,  историей партии.  Много времени
уходило на педагогику и практику в школе,  которую я принимала как горь-
кое лекарство.  Но что было делать?  Я училась на педагогическом отделе-
нии.  На переводческий девочек не брали. И все же никакие истматы, ника-
кая практика в школе,  никакие изъяны в обучении не могли помешать овла-
деть языком тому, кто этого действительно хотел. Помню студентов старших
курсов, с которыми была на целине. Помню, с каким восторгом я следила за
их состязанием в синхронном переводе,  когда один  быстро  читал  весьма
сложный русский текст, а другой столь же быстро вторил ему по-английски.
Несмотря на некоторый академизм преподавания и явный дефицит живой  раз-
говорной  речи,  за  пять институтских лет можно было многому научиться.
Хотя бы тем необычным способом,  каким когда-то учился наш преподаватель
Венгеров. Говорят, что он, будучи студентом, часто приходил в преподава-
тельское общежитие в Петроверигском и,  отловив  кого-нибудь  из  native
speakers  (англоязычных),  просил разрешения тихонечко посидеть в углу и
послушать живую речь. Так он погружался в естественную языковую среду.
   Я тоже одно время регулярно посещала общежитие в Петроверигском. Этот
факт  достоин  упоминания лишь потому,  что ездила я туда с единственной
целью - брать частные уроки у  старого  преподавателя  нашего  института
Фридмана.  И происходило этого тогда,  когда я уже кончила ИНЯЗ и счита-
лась дипломированным  специалистом.  Бедный  славный  Фридман  испытывал
страшные муки,  занимаясь со мной. "Да вы все знаете, - говорил он, - ну
зачем вам это?  Я не могу брать с вас денег.  Вы сами можете давать уро-
ки".  Но я была непреклонна и терзала старика целый год.  Такие приступы
случались со мной и позже,  и тогда я принималась ездить через всю Моск-
ву,  чтоб брать уроки у своих бывших преподавателей. Но это все потом. А
в годы,  предназначенные для учебы, я не только не лезла из кожи вон, но
даже не отличалась особым прилежанием.  Однажды после урока по домашнему
чтению (мы тогда читали "Трое в лодке..." Джером Джерома) молодая симпа-
тичная преподавательница подозвала меня и деликатно попросила не смеять-
ся так откровенно на уроке,  читая заданную на дом  главу.  "Ведь  сразу
видно,  что вы только что открыли книгу". Нет, я не была плохой студент-
кой,  но все делала от сель до сель:  учила требуемый список  выражений,
грамматику,  статьи из "Moscow news", политический словарь. Иногда в пе-
риод очередного наплыва чувств к английскому сидела в лингафонном  каби-
нете,  слушая отрывки из классики в исполнении английских актеров и чте-
цов и даже запоминала кое-что наизусть. Например, знаменитое "Bells" Эд-
гара  По или не помню чье стихотворение,  начинающееся словами:  "Do you
remember an inn Miranda?  Do you remember an inn?" Но все это было,  как
во сне.  Слишком много другого происходило со мной в те годы: дружба на-
веки,  любовь до гроба, крах того и другого да еще этот постоянный поиск
смысла жизни.  Ну не в изучении языка же он,  в самом-то деле. Так все и
шло,  пока не случилось нечто,  заставившее меня очнуться.  На одном  из
старших курсов, подойдя к преподавательнице, чтоб попросить ее поставить
подпись под каким-то документом,  я вдруг поняла,  что не знаю,  как это
сказать по-английски.  Испытав чувство физического к себе отвращения,  я
решила немедленно начать новую жизнь.
   И начала. Следуя примеру некоторых моих однокурсников, принялась охо-
титься на живых носителей языка,  чтоб, устранив дефицит живой разговор-
ной речи, общаться с ними в неформальной обстановке. Моей первой добычей
стала сестра знаменитого скрипача Иегуди Менухина, пианистка, приехавшая
вместе с ним на гастроли. Муж этой дамы имел собственную психиатрическую
клинику не то в Штатах,  не то в Англии,  и она попросила меня сопровож-
дать ее в одну из московских психбольниц, где ей обещали встречу с глав-
ным врачом.  Войдя в больницу, не помню какую, мы были сразу же останов-
лены грубым окриком. Некто в белом халате принялся на нас орать, заявив,
что  мы вошли не в ту дверь.  Моя спутница заволновалась:  "What does he
want?  What does he want?" ("Что он хочет?")  Услышав  английскую  речь,
бедняга замер с открытым ртом. Воспользовавшись паузой, я объяснила ему,
кто мы и зачем пришли. Дальше все происходило, как в плохом кино: кланя-
ясь и улыбаясь, человек в белом халате повел нас в кабинет главного вра-
ча.  Он преобразился столь стремительно,  что на него было больно  смот-
реть. "How nasty, - твердила гостья, следуя за ним. - It's all because I
am a foreigner.  How nasty". ("До чего противно! Это все из-за того, что
я иностранка".)
   Следующей моей добычей была американская чета, приехавшая на Междуна-
родный онкологический конгресс: хирург Норман и его жена Милдред. Я поз-
накомилась с ними,  регистрируя участников конгресса в гостинице "Украи-
на". Миниатюрная, маленькая Милдред постоянно рассказывала о своих четы-
рех детях,  а долговязый Норман, увешанный фото- и киноаппаратами, хотел
знать все.  Заметив возле Белорусского вокзала бабулю с огромным  грузом
на спине, потребовал: "Лариса, пойдите и спросите, что у нее в мешке". И
был очень разочарован, когда я сказала, что это неудобно. Увидев спящего
на  улице пьяного,  достал фотоаппарат и попытался его сфотографировать,
вызвав праведный гнев патриотически настроенных прохожих.  К моему вели-
кому смущению,  шнуруя башмак,  он ставил ногу на сиденье автобуса,  а к
моему восторгу,  удивительно чисто и  красиво  насвистывал  фортепианный
концерт  Грига  и  разную прочую классику.  Когда мы прощались,  они оба
признались, что, не понимая, как можно работать бесплатно, поначалу опа-
сались, не из КГБ ли я. Однако, узнав меня получше, успокоились. Расста-
лись мы большими друзьями,  и несколько лет кряду я получала от них рож-
дественские открытки с изображением всей семьи и собаки. Но это все были
встречи кратковременные и мимолетные.
   Самым значительным событием в моей "английской" жизни оказалась рабо-
та  на Британской торговой выставке в Сокольниках в 61-м году.  Это была
моя первая официально оформленная деятельность,  за которую по истечении
двух недель я даже получила зарплату.  Придя на стенд с надписью "Элект-
роника",  я оказалась в обществе очень милых джентльменов.  Помню  трех:
длинного худого Джефа, изящного мистера Вилоуби и плотного пожилого гос-
подина семитского вида.  Сентиментальный Джеф без конца всему  умилялся:
то березам в парке, то голубям возле университета, то моей косе. Малень-
кий, в добротной серой тройке и с трубкой во рту мистер Вилоуби был пос-
тоянно  одержим  желанием попутешествовать по России и завороженно твер-
дил:  "Омск, Томск, Минск". Эта страсть привела его однажды на Белорусс-
кий вокзал,  где он,  поддавшись дорожной лихорадке,  сел в электричку и
проехал несколько остановок.  О своем приключении он рассказывал с  гор-
достью десятилетнего мальчишки,  сбежавшего из дома.  Пожилой джентльмен
семитского вида все время пытался со мной уединиться, чтоб выяснить, как
живут  евреи  в СССР.  Однажды ему удалось загнать меня в угол и закрыть
собой все пути к отступлению: "Говорят, у вас в стране сильный антисеми-
тизм.  Говорят, евреям трудно получить высшее образование. Это так?" "Но
вы же видите,  - ответила я, пытаясь выбраться из засады, - я же учусь".
И  тут  раздался насмешливый голос мистера Вилоуби:  "Russian girls know
all the answers" ("Русские девушки знают ответы на все вопросы").
   Однажды, раздавая буклеты посетителям выставки,  я заметила  на  себе
чей-то внимательный взгляд.  Думая,  что человек ждет буклета, подошла к
нему и услышала отчетливый шепот: "Вас будут ждать в шесть пятнадцать на
скамейке возле павильона".  Не вполне осознав,  что случилось, я поняла,
что ослушаться нельзя,  и ровно в шесть пятнадцать была в указанном мес-
те.
   К великому моему изумлению, на скамейке сидел Толя Агапов, наш недав-
ний выпускник, с которым три года назад мы были вместе на целине. У меня
отлегло от сердца:  добродушный, широколицый, с ямочками на щеках, улыб-
чивый Толя вряд ли мог представлять опасность.  Он и правда  говорил  со
мной дружески и,  как мне казалось,  откровенно. Выяснилось, что Толя по
распределению попал в КГБ и,  сидя со мной на  скамейке,  выполнял  свои
прямые обязанности.  Он расспрашивал меня о "моих" англичанах: о чем го-
ворим, куда ходим. Когда я забыла упомянуть прогулку с Джефом на Ленинс-
кие  горы,  он  мне о ней напомнил.  "Раз ты и так все знаешь,  зачем же
спрашивать?" - удивилась я.  "Затем,  чтобы ты  чувствовала  ответствен-
ность,  - без улыбки пояснил он. - А вообще будь осторожна. Это же такое
дело...  еще влипнешь", - понизив голос, доверительно сообщил Толя. Нес-
колько лет спустя я узнала,  что он сперва запил, а потом покончил с со-
бой.  Самоубийство никак не вязалось с его обликом. Видимо, работа в ор-
ганах не вязалась с ним еще больше.
   В день  закрытия выставки меня вызвали в специальную комнату и велели
написать отчет,  то есть письменно изложить то,  что я прежде рассказала
Толе.  "О великий могучий русский язык" - язык родного КГБ, ревниво обе-
регавшего меня от слишком активного общения по-английски. "О великий мо-
гучий",  на который требовалось перевести незамысловатые английские диа-
логи. Подобный опыт сильно охладил мой пыл и поубавил желания общаться с
англоязычными.  И  все же работа на выставке стала моей первой настоящей
ВСТРЕЧЕЙ с английским.  Я увидела,  что на этом языке  острят,  грустят,
сентиментальничают, заказывают еду в кафе, восторгаются балетом, расска-
зывают о семье и кошке. Причем вовсе не по тем скучным матрицам, что су-
ществовали в наших учебниках.  И не на старомодном, хоть и красивом анг-
лийском Диккенса и Голсуорси, которых мы штудировали на уроке. Существо-
вал живой язык, и я с головой в него окунулась. Воспоминания об этом бы-
ли столь яркими, что спустя восемь лет я, несмотря ни на что, снова сог-
ласилась поработать в Сокольниках.  Мне позвонили и сказали,  что срочно
требуется переводчица на уже открывшуюся международную выставку. На сле-
дующий же день я была в знакомом парке и в знакомом павильоне.  Но,  как
известно,  нельзя дважды ступить в тот же поток.  На сей раз моим хозяи-
ном,  именно хозяином, оказался молодой высокий плечистый немец, живущий
в Штатах и представляющий американскую фирму.  Он встретил  меня  весьма
сухо и,  коротко ознакомив с экспонатами, сел читать газету. Каждое тру-
довое утро начиналось с того, что мой хозяин с брезгливым видом проводил
пальцем  по  столу  и аппаратуре и подносил пыльный палец к моим глазам.
Убедившись, что я не собираюсь делать надлежащих выводов, наконец изрек:
"Лариса,  в ваши обязанности входит вытирать пыль,  подметать и готовить
кофе". Попроси он иначе, я бы, может, и согласилась, но этот тон... "Ме-
ня прислали сюда как переводчицу",  - ответила я.  "Кто прислал?  КГБ? -
вскинулся он.  - Одну убрали - проштрафилась, плохо доносила. Вместо нее
прислали другую.  Будете отрицать?" "Я и не знала,  что пришла на чье-то
место",  - начала я,  но поняла, что оправдываться бесполезно. А он про-
должал,  все больше распаляясь:  "Скажете, в этих стенах нет микрофонов?
Нам все объяснили,  когда мы сюда ехали.  Раз, два, три, четыре, пять, -
неожиданно  закричал он,  оглядывая потолки и стены,  - я не хочу в вашу
Сибирь.  Слышите?  Я вас не боюсь". И снова обращаясь ко мне: "Почему вы
разрешили вашему правительству ввести в Чехословакию войска?" "Меня ник-
то не спрашивал",  - ответила я. "Надо, чтоб спрашивал", - парировал он.
"А вас спрашивали, когда в Германии уничтожали евреев?" Он осекся и, по-
молчав, мрачно сказал: "The nation went mad" ("Народ сошел с ума"). Было
видно, что мой вопрос его задел. Он стал объяснять, что, хотя тогда и не
жил,  на нем тоже лежит груз вины,  который невозможно сбросить. С этого
дня мой немец стал со мной немного любезней, разговорчивей и даже изред-
ка позволял себе улыбнуться. Тем не менее каждое утро приветствовал меня
одним и тем же вопросом: "Writing reports?" ("Пишете отчеты?") Что каса-
ется этих самых "reports",  то мне не пришлось их писать до самого  пос-
леднего дня. "Почему от вас не поступило ни одного отчета?", - осведоми-
лись у меня, пригласив в ту же комнату, где я была в 61-м. "Но мне никто
не  говорил",  - ответила я.  И это было чистой правдой:  я появилась на
выставке с опозданием,  и со мной позабыли провести инструктаж.  Так что
мой единственный отчет состоял из короткой информации о фирме, ее экспо-
натах и ее представителях.  Пока я писала, в комнату вбежала переводчица
с соседнего стенда.  Ее щеки пылали,  на глазах были слезы, а в дрожащей
руке - лист бумаги.  Из ее сбивчивого рассказа я поняла,  что к  ней  на
стенд  подбросили  письмо с просьбой о политическом убежище.  Все оживи-
лись, задвигались, кто-то вышел, кто-то вошел, куда-то позвонили. Я пос-
пешила поставить точку и исчезнуть.  "Все. С выставками покончено, - ре-
шила я. - И на что они мне дались? Мало ли других возможностей?"
   Через год или два я познакомилась с двумя очень милыми англичанками -
аспирантками моего старшего друга - ленинградского профессора В.  А. Ма-
нуйлова. Одну звали Цинция, другую Венди. Цинция занималась Волошиным, а
Венди  -  Багрицким.  Цинция ленилась говорить по-русски и с облегчением
переходила на английский,  а трудолюбивая  Венди  пользовалась  малейшей
возможностью поупражняться в русском.  Я подружилась с обеими, но Цинция
уехала раньше,  а Венди пробыла еще несколько месяцев. Она охотно прихо-
дила ко мне в гости и приезжала на дачу в Востряково.  Дружба с ней была
для меня подарком.  Впервые я могла говорить не просто с живым носителем
языка,  но с человеком, близким по интересам. Наконец-то я получила воз-
можность беседовать по-английски (мы договорились часть времени  пользо-
ваться русским, часть - английским) о том, что меня действительно волно-
вало: о литературе, театре, образовании, традициях. Но, к великому сожа-
лению,  и этот опыт кончился плачевно.  Моего мужа неожиданно вызвали на
работе в первый отдел,  где огромный молодой человек - Эдик  с  Лубянки,
объяснив,  что  Венди не просто аспирантка,  очень настойчиво "попросил"
контакты не прекращать и обо всем сообщать.  Нам оставалось одно: немед-
ленно предупредить нашу знакомую,  что она - в черном списке. Но как это
сделать? Всюду глаза и уши. Наконец мне явилась счастливая мысль пригла-
сить ее туда,  где она наверняка не была и где вряд ли нас будут подслу-
шивать - в баню. Встретившись у кинотеатра "Метрополь", мы отправились в
Центральные бани. "Блестящая идея", - хвалила я себя, входя внутрь. Но в
раздевалке рядом с нами пристроилась моложавая бойкая  блондинка,  кото-
рая,  как  мне казалось,  ловила каждое наше слово (чтоб не привлекать к
себе излишнего внимания, мы говорили по-русски). Это меня насторожило, и
я  решила отложить важное сообщение до парной.  Но и в парилке разговора
не получилось.  Моя гостья, ошеломленная жаром, паром, видом распаренных
тел и шлепающих по ним веников,  побледнела и стала медленно оседать.  Я
подхватила ее и вывела прочь.  Усадив бедную девушку на скамью и дав  ей
немного отдышаться,  я ошеломила ее еще раз и куда сильнее,  чем прежде.
Слушая мой рассказ, она потрясенно повторяла лишь одно: "No, oh no". По-
том  на возбужденном и торопливом английском принялась шепотом переспра-
шивать,  благодарить и сокрушаться: "Значит, меня больше сюда не пустят,
никогда не пустят".  Мы тепло простились, понимая, что прощаемся навсег-
да.  И лишь недавно,  двадцать два года спустя,  мы снова случайно нашли
друг  друга.  Я получила от Венди длинное и подробное письмо,  в котором
она сообщала,  что преподает русский в Нотингемском университете,  пишет
статьи и книги о русской литературе, прекрасно помнит наши беседы и про-
гулки в востряковском лесу,  моего трехлетнего сына и  ленивые  вареники
моей гостеприимной бабушки.
   Безоблачного романа  с английским не получалось.  И не только потому,
что то и дело появлялся "третий лишний", но и по причинам чисто внутрен-
ним. Долгие поиски смысла жизни привели к тому, что я начала писать сти-
хи и все, связанное с английским, рассматривала как помеху. В особеннос-
ти спецшколу,  куда попала после института по распределению.  Она грози-
лась съесть меня с потрохами:  подготовка к урокам,  дети,  которых надо
ублажать, учить и держать в узде, педсоветы, тетради. И так каждый день.
Однажды,  когда я выходила из школы,  меня окликнула скромная и не очень
молодая женщина.  "Простите,  - робко сказала она, - но мой Филиппок уже
неделю встает ни свет ни заря и повторяет стихотворение,  которое вы ему
задали. Прошу вас, спросите его, он совсем извелся". Господи, как я мог-
ла о нем забыть? Не помню, как дожила до следующего дня и, едва пересту-
пив порог класса,  вызвала лопоухого второклашку к доске. Тот, волнуясь,
проглатывая слова,  торопясь и спотыкаясь,  прочел свой стишок и получил
пятерку. Глядя, как он несет дневник с драгоценной отметкой, как бережно
кладет его на парту,  глядя на его счастливые глаза и пылающие уши,  я с
ужасом думала:  "А что было бы,  если бы его мать не решилась ко мне по-
дойти?  Надо срочно бежать отсюда, пока не наломала дров". Уйти из школы
помогла завуч.  Выдержав войну с РОНО, она добилась моего досрочного ос-
вобождения.  А на прощание сказала: "Что ж, иди, нам транзитники не нуж-
ны.  Но помни:  не смогла работать в школе,  не сможешь писать стихи". С
таким приговором я вышла из дверей школы - места моего боевого крещения.
Вся дальнейшая служба была вечерней:  вечерние городские курсы,  заочный
политехнический институт и,  наконец,  вечернее отделение  истфака  МГУ.
Круг замкнулся: я снова оказалась в старом здании на Моховой. Но на этот
раз не в роли провалившейся абитуриентки, а в роли преподавателя. Передо
мной  стоял  красивый  темноволосый и темноглазый юноша,  мой студент и,
слегка заикаясь,  упрямо твердил: "Я не могу вернуться домой без зачета.
Мама не переживет.  Она сердечница".  "Но я не могу поставить вам зачет.
Вы ничего не знаете",  - не менее упрямо повторяла я. "Нет, я не уйду, я
не могу". "Хорошо, давайте зачетку, - сдалась я, - поставлю зачет. Но не
вам,  а вашей маме.  Вам поставлю, когда подготовитесь. Зачет действите-
лен, только если проставлен в ведомость. Так что советую учить". Студент
растерянно молчал.  Он не ожидал такого поворота. А я гордилась тем, как
ловко вышла из положения, не уронив высокого звания учителя и не проявив
излишнего занудства.
   Что такое иностранный язык в неязыковом вузе? Топики да тысячи. Топи-
ки  -  это  шаблонные темы типа "Мой город",  "Моя семья",  "Мой рабочий
день".  А тысян чи - это тысяча знаков,  то есть необходимое  количество
страниц специального текста,  которые студент обязан прочесть и перевес-
ти. Тоска смертная. Я пыталась оживить процесс, занимаясь на уроке живой
разговорной  речью  и  покупая  для  этой цели веселые книжки в магазине
"Дружба" на улице Горького. Забавно было видеть, как постепенно меняется
отношение ко мне моих студентов. Когда я впервые к ним пришла, они, сме-
рив меня насмешливым взглядом (я выглядела моложе многих из них), решили
со мной не церемониться:  пропускали уроки, опаздывали, во время занятий
переговаривались вслух.  Но,  убедившись, что дело поставлено серьезно и
есть шанс что-то выучить,  преобразились.  Оказывается,  в каждом лентяе
сидит потенциальный труженик и энтузиаст.  Надо только его  оттуда  изв-
лечь.  Кончилось тем,  что в небольшую аудиторию набивалась куча народу.
Приходили даже студенты из других групп.  Как справиться с такой оравой?
И выгнать жалко. Главное - держать темп: вопрос, ответ, еще вопрос, чте-
ние короткого текста, проверка понимания, импровизированная беседа, чте-
ние по ролям,  снова вопрос.  После одного такого занятия ко мне подошла
полная раскрасневшаяся студентка и одобрительно сказала:  "Ну, сто потов
сошло.  Так и похудеть можно". Однако в 72-м году моя служебная деятель-
ность полностью завершилась. Как говорится, по семейным обстоятельствам.
   Казалось, роман с английским подошел к концу. Но к концу подошел лишь
роман "служебный",  а настоящий только завязался.  Причем завязался так,
как ему и следовало,  - с самых азов, со считалочек, со сказок "Мамы Гу-
сыни" и "Братца Кролика",  с абсурдных и сентиментальных песенок, с риф-
мовок и небылиц, с летающей свиньи и прыгающей выше луны коровы, со ста-
рухи,  которая жила в башмаке,  и с кривого человечка,  купившего кривую
кошку за кривой полтинник;  с ярких картинок, на которых добродушный пе-
карь  печет пироги и пончики,  а мальчик Джек,  сунув пальчик в рождест-
венский пирог,  достает из него сливу.  Вот он, младенческий английский,
естественный и необходимый, как молочный зуб.

   Pussy-cat, pussy-cat,
   Where have you been?
   I've been to London
   To look at the Queen

   Вот когда  я  наконец-то встретилась со "старой доброй Англией",  где
вечерами крошка Вилли Винки бегает по уютным улицам в ночной  сорочке  и
проверяет,  все ли дети в постели в столь поздний час.  Вот она, "старая
добрая Англия", в которую я так сильно опоздала и в которой мне надо бы-
ло  бы  оказаться  много лет назад,  когда я была ребенком и вместо всех
этих рифмовок и считалок учила текст про Таню-революционерку,  песню про
Ленина,  а  позже  политический словарь,  необходимый для обстоятельного
разговора на тему "СССР - оплот мира на Земле".  Вот когда я  наконец-то
добралась до того английского, с которого начинал маленький Володя Набо-
ков.  "Особенно мне нравилось,  - пишет он в "Других берегах",  -  когда
текст  прозаический  или стихотворный лишь комментировал картинки.  Живо
помню,  например, приключения американского Голивога. Он представлял со-
бой крупную, мужского пола куклу в малиновых панталонах и голубом фраке,
с черным лицом, широкими губами из красной байки и двумя бельевыми пуго-
вицами вместо глаз".  Все точно.  Именно о таком Голивоге я читала своим
детям и даже показывала диафильм, который мне удалось купить на Пушкинс-
кой.  Да, это была уже не столько моя встреча с английским, сколько моих
детей. Ради них я сколотила детские группы, с которыми вела занятия поч-
ти  десять лет,  "step by step",  шаг за шагом продвигаясь от считалок и
рифмовок к стихам Байрона,  от сказок Братца Кролика к сказкам Киплинга,
от пьесы про рыжую курицу к пьесе Оскара Уайльда "Как важно быть серьез-
ным",  которую мои ученики разыграли на Новый год,  приготовив для  этой
постановки специальные парики и костюмы. Мы прошли долгий путь от песен-
ки про старого Макдональда до мюзиклов "My fair Lady" и "Jesus Christ  -
superstar".  Мы бы пошли и дальше,  но наступил злосчастный 83-й.  В том
году я решила начать подготовку к английским новогодним праздникам в но-
ябре  и даже выбрала для своей старшей группы пьесу Бернарда Шоу "Augus-
tus does his bit". Помню, как, читая пьесу и умирая со смеху, предвкуша-
ла,  как будут смеяться мои дети.  Но оказалось не до смеха. 17 ноября к
нам пришли с обыском.  Забрав кое-какие материалы,  связанные с правоза-
щитной деятельностью мужа,  они на всякий случай унесли все мои английс-
кие кассеты и многое другое.  Обыск длился до восьми вечера,  а в семь в
дверь  позвонили ученики,  которых я не имела возможности предупредить о
случившемся. Конечно, сотрудники с ними побеседовали и записали все дан-
ные.  Урок все-таки состоялся, но оказался последним. Родители ребят ре-
шили не рисковать,  что вполне естественно.  Так завершился и этот  этап
моего романа.
  А дальше...  дальше первая в жизни поездка в страну, где говорят по-анг-
лийски.  Правда,  не в Старый Свет,  а в Новый - напористый и деловитый.
Путешествие в "старую добрую Англию", которой нет, а может, никогда и не
было, еще только предстоит. Если даже оно и не осуществится, то останет-
ся мечтой. А что за роман без мечты и печали?