Версия для печати

                Ольга Славникова
                Стрекоза,увеличенная до размеров собаки
                Роман

Часть 1.
Глава 1.
Гроб привезли на кладбище и поставили сперва на табуретки,
вдавленные ножками в черную мягкую землю, казавшуюся здесь
удивительно живой. Из земли росла зеленая трава, еще прямая и
толстенькая, еще сохранявшая острие, каким раздвигала земляную
сладкую темноту, еще способная в приливе сил пробиться даже
сквозь камень. В очертаниях деревьев между могильных оград, в
том, как они наклонялись под ветром, словно пытаясь снять через
голову завернувшуюся листву, чудилось что-то человеческое.
Фотограф, готовый сделать последние снимки, разместил по рангу
участников похорон, и Катерина Ивановна, главная здесь, стала
над самым маминым лицом, которое уже трогала, знакомясь, тень ее
березы. В покойной словно и теперь продолжалась ее болезнь:
глаза еще запали со вчерашнего, на губах проступило кислое
молоко, - и потому Катерине Ивановне не верилось, что мама
действительно умерла, что она в таком тяжелом состоянии сделала
самое трудное дело, какого человек боится всю сознательную
жизнь. Все-таки гроб закрыли, забрали и опустили в яму, пышно
окруженную кучами чернозема и яркой глины, в которых низкорослые
копальщики, похожие на испитых гномов, оставляли круглые
глубокие следы. Уже почти дойдя до конца, гроб сорвался с
полотенец и сильно стукнулся о дно. Катерине Ивановне это
показалось естественно: она и сама сейчас не смогла бы сесть не
ушибившись.
Во все время похорон у нее было странное чувство, будто она
чужая происходящему вокруг: такая же принадлежность обряда, как
гроб или венки, торжественные, будто гербы потусторонних
государств, встречающих покойную. Сначала Катерину Ивановну
вели, потом везли, потом опять вели по сырой дорожке, где она
спотыкалась о тени ветвей и могильных оград. Слезы давили ей на
нос, на глаза - в небо словно поставили обезболивающий укол, от
которого на лице образовалась онемелая подушка, но заплакать
Катерина Ивановна не могла и, когда кто-нибудь на нее смотрел,
только мяла в руке пропотевший платок. Двое суток не видевшая
своего отражения в занавешенном зеркале, она ступала и двигала
руками словно наугад, словно потеряла свое подтверждение в
зазеркальной темноте, и ежилась от чувства собственного
отсутствия. Ей казалось, что если она заголосит, это выйдет
фальшиво, и лучше передать выражение горя другим, чтобы они
попричитали за нее над ровно укрытой, гладко причесанной мамой.
Черное платье на Катерине Ивановне тоже было чужое, слишком
теплое, резавшее и мокнувшее под мышками: весеннее солнце будто
гладило его горячим утюгом. От платья сквозь нагретую шерсть
глухо пахло цветочными духами - Маргарита, что принесла его
вчера Катерине Ивановне, ходила в нем в театр. Теперь она,
конечно, его не заберет, это платье никогда больше не будет
праздничным и останется висеть у Катерины Ивановны в шкафу,
постепенно становясь ее вещью и ее настоящим трауром. Точно так
же и горе, которое Катерина Ивановна пока не может ощутить, со
временем созреет, и тогда ей припомнится свеженасыпанный, еще
острый и голый холмик, и холод земли в горсти, полетевшей вниз
крепко слипшимся пирожком, и мыльный вкус последнего поцелуя.
Она понимала, что сейчас ей нужно проделать все начерно, на
потом, - чтобы было на что опереться воспоминаниям.
Могилу обхлопали лопатами, обставили венками, растрясли над
шелковой хвоей большие цапленогие гвоздики. Взамен покупных
цветов Катерина Ивановна на обратном пути набрала горячих
одуванчиков - они сильно мазались желтым, и в одном цветке
шевелился, загребая волосяными лапками, черный, как свежая тушь,
будто только что покрашенный жучок. Было странно возвращаться
налегке мимо чужих могил - глядя вокруг, Катерина Ивановна мирно
думала о том, что, может быть, люди после смерти всего лишь
уменьшаются в размерах и живут в своих жестяных хибарках или
гранитных домах, а у некоторых есть целые старинные усадьбы с
колоннами и почернелой мраморной резьбой.
В столовой, снятой для поминок, Катерина Ивановна поставила
одуванчики в стакан - оборванные стебли сразу закурчавились, - и
стала смотреть на развалившийся букетик, подпершись и мигая
редкими ресницами, между которых на левом веке сидела мягкая
хлебная родинка. Есть она не могла - глотание каждого куска было
для нее как операция, - но от души немного отлегло. Ей
показалось правильным, что на кладбище она была бесчувственная,
как мать, и что теперь у нее, как и у матери, есть цветы, уже
полуувядшие, с торчащим из сонных головок желтым пухом и пером.
К Катерине Ивановне обращались, трогали ее руку, лежавшую на
столе как большая темная вещь с блестящими часами, осторожно
посматривали на нее, уступая друг другу и дожидаясь очереди.
Многие здесь, конечно, знали, что Катерина Ивановна только
сегодня и начинает жить. Кухня гремела, будто джазовый оркестр,
в дверь со двора заглядывали пропыленные пацаны, между которых
была одна девчонка в очень грязном платье, с развязавшейся
лентой в овсяных волосах. Временами Катерине Ивановне чудилось,
что она сидит перед своим букетом, будто тихая невеста.
Застолье, поначалу тесное и смирное, скоро распалось: гости
гомонили, пересаживались на чужие места, искали, перегибаясь
через спины и столы, недопитых бутылок. Окно, вечерея, очищалось
от наждачного налета и словно вытаивало из рам, набухающих
темнотой. Небо за окном было уже светлее домов, слившихся на
ночь в одно поместительное убежище, - по нему тянулось с
перерывом узкое чернильное облако, похожее на несколько
зачеркнутых слов, и одно, с заглавным подъемом, было, вероятно,
чье-то имя. Зеленое небо уже очистилось от всех земных, висящих
и летающих предметов и теперь не принимало даже птиц, словно и
они могли раствориться, когда оно, в свою очередь, растает,
открывая звезды. В этом последовательном исчезновении завес было
для Катерины Ивановны что-то невыразимо отрадное, и она
улыбалась, сама не замечая своей расшибленной улыбки.
Но скоро Катерине Ивановне снова сделалось беспокойно. Небесная
пустота как-то отвечала пустоте половины зала, откуда забрали
столы для поминок, - между ними словно тянуло сквозняком. Кто-то
встал, зажег электричество: одна лампочка заморгала, словно ей
попала соринка, и долго не могла раскрыться, а по стенам
заплясали, внезапно заостряясь, размытые тени ночниц. Бабочки и
мошки летели на электрический свет и выполняли в его
искусственных лучах роль танцующей пыли, преувеличивая пыльный
сонный танец, показывая его угловатый, безумный вариант. Эта
взаимная подмена живого и мертвого и то, что мельчайшие частицы
ночи были такие крупные, шуршащие, с крыльями и ногами, - все
это заставило Катерину Ивановну подумать, что ночью бывает жизнь
наоборот, для которой неумершие люди всего лишь неодушевленные
куклы. Лица вокруг Катерины Ивановны были сплошь знакомые, но
совершенно без имен и фамилий, странно от этого повеселевшие.
Катерина Ивановна узнавала только Маргариту, ходившую с
тяжелыми, дрожащими подносами компота, печально отворотив лицо.
Был еще художник Сергей Сергеич Рябков, сидевший очень прямо,
похожий на прялку со своей огромной серой бородищей: ни на кого
не глядя, он сооружал из посуды какую-то абстрактную композицию,
без церемоний прихватывая у соседей вилки и ножи. И всем им
чего-то не хватало без мамы, какого-то правдоподобия. Многие
здесь совсем не знали ее или видели пару раз, но у Катерины
Ивановны было такое чувство, будто именно мать знакомила ее со
всеми этими людьми, и теперь, после ее смерти, с ними
прерывается всякая связь. По той же логике вещей Катерина
Ивановна чувствовала себя выселенной из своей - наконец-то
полностью своей - однокомнатной квартиры.
***
Хотя в сумке у Катерины Ивановны лежала двойная, на десять рядов
проверенная связка ключей, ей все-таки казалось, что без матери
ее домой никто не пустит. Давно, со школы, Катерине Ивановне не
приходилось самой запирать квартиру и самой ее отпирать,
заставая в ней свое же застоявшееся утро, когда разбросанные
перед уходом вещи кажутся более неподвижными, чем диван или
шифоньер. Она уже не помнила, как в воздухе квартиры, не
шевелившемся несколько часов, ощущается особенный, только ему
присущий, запах жилья, будто встречающий хозяйку после долгого
путешествия. Она забыла, что раньше квартира пахла глажеными
простынями и теплым крошеным яйцом, и не знала, что теперь этот
запах переменился. Всегда, когда взрослая Катерина Ивановна
возвращалась домой, квартира была уже хоть немного обжита: в
прихожей стояла, облегченно опустев, мамина хозяйственная сумка,
на кухне лилась вода. В последние месяцы встречи сделались
иными: мать вздыхала в комнате, шаркала по полу тапком, все
никак не надевавшимся, - а после остался только механический
перебор диванных пружин. Диван, как старая шарманка, все играл
одну и ту же хроменькую музыку, когда мать пыталась перелечь на
отдохнувший бок, - и теперь невозможно было представить его
ровное, без груза, о т с у т с т в у ю щ е е молчание.
Вообще так сложилось в жизни Катерины Ивановны, что с самого
детства она никогда не оставалась одна. На работе ли, в
троллейбусе, на улице - всюду были люди, они смотрели за ней,
требовали приготовить деньги без сдачи, пробить абонемент,
перепечатать доклад к понедельнику. Любая вещь вокруг Катерины
Ивановны могла быть передвинута без нее, она ни за одну не
отвечала. В сущности, она никогда не оказывалась наедине с
неприкосновенным, цельным миром или хотя бы мирком - так, чтобы
он обратился к ней всеми своими чертами и чтобы у нее в душе
что-то ответно стало, прояснилось, явило себя. Может, там,
внутри, было всего не меньше, чем снаружи, - просторный
многоярусный пейзаж с многоярусными кучевыми облаками, небесная
укладка округлых далей, дорога, извилистая, как река, не берущая
на своем пути препятствий, а смиренно их обтекающая, так
отыскивая на земле самую лучшую, самую добрую ее морщину, -
может, там на все, большое и малое, отыскался бы ответ.
Вероятно, внутренняя и внешняя области как-то сообщались между
собой - в случайных разрывах того, что было для Катерины
Ивановны собственно жизнью. Иногда на нее напахивало
пронзительно знакомым ветром, а порой тропинка, ныряющая в
городской замусоренный сквер, каким-то одним, словно бы лишним
изгибом, словно внезапным с о б с т в е н н ы м движением среди
глиняной неподвижности выдавала свое родство с тою одушевленной
дорогой, оставляющей как есть каждый камень и куст, так проявляя
свое отдельное: не меньшее, чем у них, существование. Родство,
несомненно, означало, что дорога и тропа соединяются в какой-то
дальней точке: казалось, стоит ступить на эти земляные мозоли в
измятой траве, как придешь туда, где ты есть в действительности.
Катерине Ивановне иногда мерещилось, что душа человека не может
обитать в ноющей темноте его некрасивого тела, не может быть
одета в трикотажное растянутое платье и глухое пальто. Скорее,
она живет на свету, мелькает там, куда ты смотришь: иногда
просто вселяется в веселую клумбу с цветами, стоящими на
цыпочках, или остается, когда проходишь, в чужом, почему-то
всегда зашторенном окне, где в жаркой пыли выгорают переложенные
выкройками ситцы, сломанная кукла, картонка - все заброшенное,
убранное с хозяйских глаз. Катерина Ивановна смутно
представляла, что у одних людей душа всегда летает рядом и
садится, как муха, туда и сюда, а у других, похожих на нее,
живет далеко: мягкая дымка, синяя примесь воздуха во всем, что
составляло ее внутреннюю область, говорили об огромном, почти
сказочном удалении. И все-таки внутри и снаружи простирался
единый мир, разорванный именно там, где проходила жизнь Катерины
Ивановны: неровные края никак не совпадали, только перетирали
разные обломки, а в обход получался астрономический круг. Может,
Катерина Ивановна сама была этим разрывом, трещиной, забитой
хрустким житейским крошевом. Иногда она представляла, как с ее
исчезновением мир опять блаженно срастется, как напоследок, уже
замирая, она проведет рукой по шелковистым, в твердых мурашках
озноба, далям и облакам.
Но чаще Катерина Ивановна не верила во внутренний мир, не
чувствовала его. Чаще ей казалось, что она целиком состоит из
других людей, набита, будто соломой, их резкими жестами,
громкими словами. Все это как-то хранилось в уме Катерины
Ивановны, особенно если ей говорили что-нибудь обидное: со
временем вытиралось до абстрактных углов и звуков, до какой-то
голой основы, но никак не желало исчезнуть. Больше всего там
было, конечно, от матери: ее вибрирующий голос, будто вызванный
ударом по самым фибрам существа; ее манера возить и шаркать
тапками, без конца надевая их на ходу; ее прямой указательный
палец, подтыкающий на переносице очки, в то время как выцветшие
слабые глаза таращились - в тарелку, в книжку. Катерина Ивановна
нуждалась в том, чтобы это продолжало быть, - все, включая
ползанье окостенелой руки по одеялу, оправляющей его так, будто
это одежда на пуговицах, - Катерина Ивановна понимала, что не
может остаться без образцов. Она все время, с детства, мысленно
повторяла за матерью то и другое - просто так, безо всякой цели.
Даже черты Катерины Ивановны всю жизнь послушно следовали ее
чертам.
Обе, и мать, и дочь, были высокие, крупные, тяжелолицые, с
мужскими носами, с нежными, близко посаженными глазками, с
обилием карих, черных, розовых родинок; у обеих темные косы
начинались как бы низкой тенью на лбу и на висках, где сквозь
редкие зачесанные волосы проступали все те же родинки, мягкие
синие жилки. Порой их сходство затуманивалось на несколько лет,
но неизбежно возникало снова. Катерина Ивановна, оттого что
догоняла мать, все время выглядела старше и солидней
собственного возраста: у нее рано обвисли щеки, рано
обозначилась материнская, будто сделанная под лиловую копирку,
сеточка морщин. Из-за того, что приходилось всегда подражать,
лицо ее казалось набухшим, неестественно напряженным: она словно
держалась из последних сил, чтобы не сделать за матерью нового
шага. Но в последний год, когда они обе похудели чуть не до
костей - мама из-за рака, Катерина Ивановна из-за переживаний и
усталости, - сходство сделалось просто страшным: казалось, мать
только тогда и сможет отмучиться, когда дочь будет готова в
буквальном смысле остаться вместо нее, полностью ее заменить.
***
Теперь же Катерина Ивановна, увидав себя в забрызганном зеркале
столовского туалета, невольно отступила: отражение в чужом
перекошенном платье совершенно ее не слушалось, странно и сонно
виляя при каждом ее движении, будто вещь, которую она уронила в
воду и никак не может подцепить. Лицо отражения было белое и
рыхлое, как кусок подтаявшего сахару, и Катерина Ивановна
подумала, что теперь, не имея образца, оно может сделаться и
вовсе никаким, превратиться в гладкую нечеловеческую морду.
Беспокойство Катерины Ивановны все росло, она не знала, как ей с
этим справиться. На раковине лежал сухой обмылок в черных
трещинах, из крана повис, выпрядая скудную струйку, кривой
пузырь. Руки Катерины Ивановны, встретившись под этой еле мокрой
водой, не узнали друг друга, и, пока она пыталась их помыть, у
нее возникло чувство, будто она запутывается в чем-то. Сразу же,
прямо невытертыми руками, Катерина Ивановна полезла в сумку: там
что-то вывалилось из газеты, которая намокла и стала мягко
рваться, а ключи еще долго бушевали и брякали, прежде чем
Катерина Ивановна нашарила их в углу. Вот так же она рылась в
сумке сегодня утром, пристраивая ее на стул, на тумбочку в
прихожей, - почему-то сумка повсюду плохо держалась, а маму уже
уносили вниз, и женщины с цветами молча стояли над согнутой,
загородившей всем дорогу Катериной Ивановной. Мамины ходики на
стене, своими мерными щелчками словно включавшие и выключавшие
время, теперь сбивались и частили, все еще не веря, что кончился
ток.
Когда Катерина Ивановна, с обезображенной сумкой, будто набитой
ее комковатыми страхами, вернулась в зал, Маргарита уже
поджидала ее, чтобы вести к себе ночевать. У нее Катерина
Ивановна жила, когда маме делали операцию, - разрезали,
посмотрели и снова зашили, как сообщила гостье Маргаритина
ветхая свекровь, тонконогая и горбатая, будто комарик, с
востреньким носом, словно нарочно приделанным для пущего
сходства. Старуха как-то не сумела вовремя умереть и теперь
сверхъестественным образом знала о многих событиях, почти не
слезая со своей кровати, провисшей ячеистым брюхом до самой пыли
на полу. Катерина Ивановна не хотела идти и снова смотреть, как
старуха, по-комариному виясь вдоль стены, пробирается в туалет,
снова лежать в ее затхлой комнате без сна, зная, что и старуха
не спит и тоже глядит в потолок, на неясные полосы призрачного
света.
На потолке была ночная комната, по размерам совершенно подобная
своей дневной, только пустая,- и она казалась Катерине Ивановне
гораздо роднее и ближе, чем та, что внизу. Катерина Ивановна
подробно знала - на примере своей - этот сорт беленых комнат над
головой, мебелированных только серыми люстрами, где в слое
невесомости колеблются байковые паутины и размытый свет ложится
веерами, как бы не совсем раскрытыми, с одним особенно
таинственным, еле выпростанным уголком. В этой нежной пустоте
Катерина Ивановна спокойно проводила долгие бессонные часы - но
двоим там было просто некуда деваться друг от друга, и возникало
чувство бесприютности, особенно донимавшее Катерину Ивановну с
тех самых пор, как мать перестала храпеть по ночам и стала
дышать тяжело и страшно, словно кто-то раз за разом наступал на
пустой бумажный мешок.
Такое случалось и прежде, особенно после ссоры, когда они в
десять часов выключали электричество: по мере того, как вещи,
словно припоминаясь и восстанавливаясь по памяти, возникали из
темноты, на обеих сходила бессонная ясность, и одна боялась
потревожить бодрствование другой - более, чем самую чуткую
дрему. Обе лежали не шевелясь, обе замирали, когда внезапно
хлопала дверь подъезда или начинал гудеть водопровод. И в гостях
у Маргариты было то же самое, только шершавое дыхание слышалось
не слева, а справа, и ночные звуки возникали непривычные,
объемные - скорее мутные шумы, - чувствовался пятый этаж,
большой проспект с трамваями и тополями. Резкая новизна
трамвайных трелей (ночью и сверху казалось, что по этим
освещенным аппаратам кто-то звонит, звонит издалека) заставляла
Катерину Ивановну бояться, что старуха все-таки будет
потревожена, хотя она и понимала, что та как раз приучена к этим
долгим безответным звонкам. Катерине Ивановне было неуютно от
каменного простора, от высоты, и к этому прибавлялась странная
двухкомнатность Маргаритиной квартиры. Гостье, привыкшей к
одинарному жилью, вторая клетушка представлялась каким-то
секретным местом, где происходит совсем не то, что на открытой
половине жилья. Именно здесь Катерину Ивановну посетила смутная
догадка, что ей всегда и везде полагается делить помещение со
старухой, что это и есть ее настоящее место и судьба.
Она не могла объяснить, почему: видимо, причина заключалась в
том, что тридцатипятилетняя Катерина Ивановна еще совсем не жила
и не имела своего настоящего горя, поэтому ей придавались - как
дополнение до целого человека - чужие немощи, болезни,
сдавленные вздохи в темноте. Катерина Ивановна пыталась себе
объяснить, что ей просто нужен чей-то жизненный опыт, больший,
чем у подружки Маргариты, менявшейся по ходу жизни, будто
насекомое, навроде бабочки или стрекозы, и не помнившей саму
себя хотя бы год назад. Однако здесь заключалась не вся правда.
На самом деле опыт требовался не для того, чтобы пользоваться им
для каких-то целей или хотя бы знать его содержание: ему
следовало просто быть и заполнять собой пустоту, которая
образовалась за годы, когда детство Катерины Ивановны кончилось,
а взрослая жизнь так и не началась, и не было такого события,
которое не изживалось бы за единственный день. Теперь, когда
мать умерла, Катерине Ивановне требовалась другая старуха, и
Маргарита, увлекая ее к себе, предлагала замену - чисто
механическую, зато немедленно, пока судьба не учуяла брешь.
Но Катерина Ивановна не хотела у них ночевать, сегодня она
особенно боялась слюнявого бормотания Комарихи, все норовившей
предостеречь ее от каких-то таинственных бед и будто гадавшей по
трещинам на стенах своей помраченной комнаты. Трещины имели
такой значительный вид, словно начинались где-то очень далеко и
возникали непосредственно от ударов различных событий, а после
двигались по земле, по зданиям и камням, дорастая до логова
ведьмы, проникая туда со всех сторон, будто тонкие корни.
Сходство с корнями заставляло думать, что Комариха вдобавок
влияет на события, питая их гнилыми соками своего жилья, где на
спинке кровати горой громоздятся перепревшие тряпки, а в углу
мутнеют трехлитровые банки с чудовищными огурцами, похожими на
заспиртованных гадов и рыб. Что-то нашептывало Катерине
Ивановне, что от Комарихи следует держаться подальше, иначе
подмена д е й с т в и т е л ь н о произойдет, и тогда ее
сознание наполнится согбенными движениями старухи, этого
бесформенного сращения полумертвых таскаемых ног и страшно
живых, до кости щупающих рук, - и собственная жизнь Катерины
Ивановны не начнется никогда.
***
Все-таки Маргарита повела Катерину Ивановну с собой, крепко
держа ее за локоть, отчего Катерина Ивановна не могла удобно
ступать и все время спотыкалась, меняя ногу. На улице
похолодало. Дождь, невидимый и почти неощутимый, будто из
темноты то здесь, то там выдергивали нитку, прочертил на щеке
Катерины Ивановны холодную дорожку, мелко зарябил на скудном
электрическом свету. Идти было недалеко - сырым глубоким
переулком, через один перекресток, обмелевший ночью до
асфальтового дна, мимо подъезда Катерины Ивановны и под арку.
Две сутулые женщины, большая и поменьше, шагали тесно, иногда
разделяясь перед моргающей лужей, иногда исчезая из виду между
редкими, не достающими друг до друга фонарями. Ничто - ни
дерево, ни скамья - не было освещено сразу с двух сторон, ничто
не соединяло собой фосфорические островки с узорной сеткой
молодых, ядовито-прозрачных листьев, - они, эти кустистые
области, словно и не были частью и протяжением улицы, поэтому
каждое появление женщин из темноты казалось случайным и
последним. Маргарита все время тихо говорила, что сейчас они
попьют на кухне чаю, что Катерина Ивановна поживет у них в семье
как своя, - и когда надо было перепрыгнуть слякотное место, ее
резковатый голосок тоже прыгал.
А Катерине Ивановне казалось, что она идет к себе домой. Сначала
она думала, что это из-за ее обычной слабости: на улице видная
впереди вывеска магазина или просто деятельная дверь, впускавшая
и выпускавшая множество народу, легко создавали у нее иллюзию,
что она идет именно туда, и часто ей казалось, что все,
обещанное притянувшими ее рекламными щитами или грубыми красными
лозунгами, помещается именно в зданиях, на которых они висят и к
которым ее несет. Но чем ближе был ее подъезд, тем Катерине
Ивановне делалось яснее, что в ее жизни ничего не изменилось,
просто она неизвестно почему оставила мать без присмотра на
целый день.
Она заспешила - мимо жестяного гриба над сырым песком, мимо
искривленных качелей, будто силящихся подтянуться на мокрой
перекладине. Подъезд был распахнут и тих, на левой створе дверей
поверх мозоли из бумаги и клея белело свежее объявление.
Катерина Ивановна вдруг поняла, что Маргариту никоим образом не
следует пускать наверх, и загородила ей дорогу, бормоча какие-то
оправдания. Маргарита морщилась, щурилась, никак не хотела
уходить. Ее стеклянные буски и вязаная накидка с кисточками
казались Катерине Ивановне какими-то старушачьими, таящими
угрозу. Наконец Маргарита смирилась, зашарила по карманам,
собираясь что-то дать Катерине Ивановне, но доставая только
завитые бумажки и черные копейки. Катерина Ивановна уже
взбиралась на крыльцо, невпопад отвечая, что ничего не надо,
пусть Маргарита не беспокоится. Обернувшись через минуту, она
увидела, как мелькают над асфальтом ноги Маргариты, забрызганные
грязью. Казалось, она ужасно торопится, но, может, это выглядело
так из-за набравшей силу, жадно хватающей белую добычу темноты.
Подъезд был пуст голой и гулкой ночной пустотой, надписи на
стенах выглядели как тени чего-то существующего, каких-то
невидимых, стоящих в воздухе решеток. Руки Катерины Ивановны
дрожали, и ей понадобилось минут пятнадцать, чтобы, ставя сумку
то на одно, то на другое приподнятое колено, нашарить беглую
связку. Еще больше времени у нее ушло, чтобы понять: то не дрожь
мешает ключам ладно войти в замочную щель. Теперь, глянув
внимательно, Катерина Ивановна узнала отвалившиеся от щели
инструменты: то была связка от Маргаритиных замков, разболтанных
и капризных, с которыми Катерина Ивановна тоже намучилась: они
словно хватали вставленные ключи зубами, так что насилу
удавалось расшатать и выдернуть. Теперь по инерции тех усилий
Катерина Ивановна еще долго продолжала клевать и царапать свои
замки, пока не сообразила, что именно ей хотела отдать
Маргарита. Несомненно, то была ее собственная связка: Маргарита
взяла ее себе, потому что не ехала со всеми на кладбище, а
оставалась у Катерины Ивановны дома, чтобы по обычаю вымыть за
покойной тусклые полы. Маргаритина гроздь металла, с одним
огромным, как римская цифра, уродом, вероятно, ничего не
открывавшим, валялась на тумбочке со времен, когда Катерина
Ивановна жила у добрых людей, и в тесной спешке сегодняшних
утренних сборов она, похоже, спустила ее в глубину набитой сумки
вместо материнской связки, пребывавшей теперь в неизвестности.
Спохватившись, Катерина Ивановна выскочила на крыльцо. На
асфальтовой дорожке перед домом не было ни души, дождь капал в
лужу, как лекарство в рюмку. До Маргариты было ходу пять минут,
но Катерина Ивановна не могла представить, как их всех теперь
перебудит, как они выйдут к ней зажмуренные, в сквозных от
ветхости ночных рубашках, висящих странно, будто остатки сна.
Первые пленки сна были еще бельем, остальное не успело
соткаться, - тем сильнее Катерина Ивановна боялась их повредить
и нерешительно стояла на крыльце, глядя на соседние дома с
пустым зиянием подъездов, простоватой изнанкой задернутых штор.
Окна, стоило на них посмотреть, гасли одно за другим и
проступали на стенах одинаковыми слепыми квадратами. Катерина
Ивановна еще раз попробовала себя принудить и окончательно
поняла, что у нее не хватит духу потревожить Маргаритину темную,
темнее уличной, домашнюю ночь, видную в их абсолютно черные окна
с фанерным ящиком на голом железном балкончике.
И вдруг она осознала, что может идти на все четыре стороны прямо
с этого места. Просто ногами уйти за пределы нынешней жизни - у
Катерины Ивановны даже заныло в груди, когда она попыталась
вообразить свое освобождение. Вероятно, кварталы, где она гуляла
раньше и ходила по магазинам, дадутся легко: шагая по ним, она
будет делать всего-навсего то же, что делала каждый день. Потом
начнутся чужие улицы, состоящие из стандартных и как бы знакомых
домов, киосков, гаражей, - Катерина Ивановна догадалась, что
будет очень трудно избыть эту дурную область повторений, и
удивилась, что это все же достижимо простыми усилиями пешей
ходьбы. Надо только шагать и шагать, не преодолевая препятствия,
а плавно их огибая, - где-то по земле прочерчен предел, за
которым, по судьбе, ей не суждено побывать никогда. Возможно,
там, за этим пределом, удастся зажить по другим законам, никому
не давая себя в обиду. Еще Катерина Ивановна вдруг поняла, что
со смертью матери их связь не исчезла, и теперь они должны
сделаться как бы симметричны относительно общей прежней жизни;
если мать ушла далеко, то и ей надлежит уйти, набирая нужное
расстояние земными километрами.
Катерина Ивановна прощально подняла глаза на свое окно и
увидела, что в комнате сквозь косые складки тюля, похожие на
серые паутины, вовсю пылает электричество. Ей стало неприятно,
что она не может подняться и выключить люстру - хотя, если бы
она попала в квартиру, то первым делом поспешила бы ее зажечь.
Вероятно, свет горел и сегодня утром, именно из-за него все лица
были такими нездоровыми, маслянистыми, а мебель казалась немного
сдвинутой с привычных мест, развернутой под каким-то теневым
углом. Очень может быть, что люстра вообще не гасла с той
минуты, когда Катерина Ивановна очнулась от липкого сна и
увидала мамино мертвое тельце, по-детски обнявшее подушку,
выставив задок, - выбравшееся на поверхность своей
страдальческой бредовой постели. Сердце у Катерины Ивановны
скакнуло воробьем. Внезапно ей почудилось, что кто-то стоит за
обросшим побегами навроде куста неопрятным тополем: там
подпрыгнула ветка, посыпался мокрый шорох. Обыкновенный страх,
будто глоток горячего чаю, отрезвил и оживил Катерину Ивановну.
Она бросилась назад в освещенный подъезд, сильно шаркая ногами
по ступеням, высоко перехватывая перила онемевшей от ужаса
рукой.
У своей двери на втором этаже она остановилась и долго не могла
унять дыхание: грудь распирало, точно надуваемый воздушный шар.
Наконец Катерина Ивановна разобрала, что за ней никто не гонится
и подъезд по-прежнему пуст. Теперь умолкло даже бормотание
телевизоров, прерываемое криками и пальбой, - вероятно, кончился
фильм, и осталось только журчание батарей да загустевший шум
дождя, а по черному зеркальному окну ползли, срываясь и замирая,
набрякшие капли. В груди у Катерины Ивановны тоже что-то
срывалось и замирало, исчезало, не находя разрешения. Она
выпростала из сумки остатки газеты, постелила на ступеньку и
неловко села, прикрыв горячие глаза. Мамино тело на подушке
напоминало муху, извлеченную из компота и положенную с краешку.
А была такая рослая, плечистая, ее ученики - девятиклассники,
десятиклассники, - не всегда дорастали до ее сердитых бровей.
Терпеть не могла, если Катерина Ивановна где-нибудь
задерживалась, требовала отчета до минуты, и всегда выходило
так, что час или два проваливались куда-то... Какая-то туманная,
разреженная жизнь, никак ее не соберешь, а ночами не спится,
слушаешь тепловозные гудки, которых днем не бывает, и все внутри
дрожит, и кажется, будто это в тебя, как в трубу, дует пустынная
ночь. Вот опять прозвучало - жалобней и чище, чем в квартире.
Катерина Ивановна попыталась привалиться к стене, подремать, но
в мозгу, будто заведенные, закрутились части чужих движений и
разговоров: костлявые руки надламывали упаковку таблеток, листва
бросалась в окно автобуса, кто-то кого-то без конца пропускал в
дверях, резко отступая, отъезжая, как каретка пишущей машинки,
опять и опять начиная строку. ...Сегодня, когда ехали на
кладбище, деревья и кусты, обращенные к дороге, были в ливнях
засохшей грязи, а старая трава на обочине казалась войлочной,
шерстистой. Катерине Ивановне чудилось, будто хлесткая слякоть
отпечаталась на юных листьях внезапной майской жарой и будто все
вокруг было резко остановлено как есть и теперь шевелится уже не
само, а просто кто-то треплет вялую макетку. По контрасту
кладбище выглядело удивительно живым, острые травины на пригреве
были, будто шприцы, переполнены соком. Сквозь наплывающий сон
мать посмотрела на Катерину Ивановну и со вздохом, подоткнув
плечом полурасстегнутую в серой наволочке подушку, отворотилась
к стене. Осердясь на дочь, она всегда брала в руки какую-нибудь
случайную вещь и принималась ее гладить, голубить, будто самое
дорогое на свете. Если бы можно было сейчас стереть бесконечные
ссоры с ней, особенно за последние месяцы... Катерина Ивановна и
мать отчужденно молчали по многу часов, но этих пауз всегда не
хватало, чтобы помягчеть и заговорить по-хорошему, всегда
что-нибудь зловредное подворачивалось на язык. Времени в конце
концов так и не хватило. Катерине Ивановне теперь хотелось,
чтобы не было новой жизни, не было морока, что затемнил ей ум в
последнюю мамину ночь, чтобы все вернулось и пошло по-прежнему.
Ей вдруг представилось с непреложной ясностью, что в минуту,
когда человек умирает, окружающее озаряется ему из неизвестного
угла , обливается как бы крепкой световой глазурью и после уже
не может измениться или исчезнуть, потому что для умершего
больше ничего не происходит. Смерть, будто некий закрепляющий
раствор, мгновенно схватывает все в поле зрения человека и
делает это вечным: умершего уже нельзя убрать оттуда, где он
остался навсегда. Наверное, теперь тряпичная комнатка, где
Катерина Ивановна с матерью прожили столько лет, окаменела,
пропиталась бальзамирующими солями, и с этих пор любое движение
в ней будет уже не жизнью, а изображением жизни посредством
макета, где сверху по очереди переставляются предметы и фигурки
людей.
...Катерина Ивановна крупно вздрогнула в полудреме, затекшая
согнутая нога сорвалась со ступеньки, и от нее по телу побежал
мурашливый озноб. Раскаленная лампочка над головой грубо
освещала шершавую штукатурку, от тишины в ушах надувались
пузыри. Катерина Ивановна неловко поднялась, одернула платье:
тут же нестерпимо запестрела плитка лестничной площадки, словно
кто-то тянул из-под ног побитый шашечный узор. Катерину Ивановну
качнуло, покатило по стене и бросило на дверь, поплывшую куда-то
с незнакомым раздирающим скрежетом.
Медленно раскрылась тусклая щель. Катерина Ивановна схватилась
за ручку, чтобы не дать двери распахнуться совсем, но та
внезапно вильнула, и Катерина Ивановна почти упала в прихожую,
запнувшись о забытый маленький венок. Проволочный венок
хлобыстнулся ничком, отрясая мусор, и сразу все сделалось
неестественным, клейким, дерущим, стоило чего-нибудь коснуться,
кожные нервы, будто всюду был пролит засохший пятнами густой
сироп. С липким треском отдирая ноги от пола, вымытого
Маргаритой, Катерина Ивановна прошла немного вперед. На тумбочке
и на полу стояли банки с водой из-под цветов: в одних вода была
свежая, ясно-округлая, в других почему-то закисла и стала
тяжелая, будто яичный белок, и подле все было усыпано
папиросными лепестками, подернуто как бы первой пленкой
собственной почвы, где труха умершего букета соединялась с пылью
брошенного жилья. Тихо стучали часы, на странно голом циферблате
черная двойная стрела показывала полночь. Рифленое стекло на
комнатной двери золотилось, зыбилось, будто там перепархивало
что-то. Уже совсем не волнуясь, будто все происходит не с ней,
Катерина Ивановна толкнула дверь привычным изворотом тела, как
делала всегда, когда возвращалась с продуктами.
Середина комнаты была истоптана и пуста. На диване, поверх
постели, перепутанной в узлы, лежала согбенная мамина фигурка в
задравшейся сорочке, с распяленным по подушке синеватым ртом.
Опрокинутый ночник, висящий на собственном проводе, освещал на
полу черную лепеху стоптанного тапка, оцарапанные половицы,
выпускал из угла косые подвижные тени, прозрачные, будто крылья
гигантского насекомого. Мать оторвала измятый рот от мокрого
пятна, приподнялась, натянув на шее косую жилу, и, вся двигаясь
на этих жилах, как марионетка на веревочках, медленно села.
Глава 2.
То была семья потомственных учителей, вернее, учительниц, потому
что мужья и отцы очень скоро исчезали куда-то, а женщины рожали
исключительно девочек, и только по одной. Семья жила в провинции
и была провинциальна. Женщины привычно носили уродливые шляпки с
обвислыми капустными полями и резиновые сапоги на литых
каблуках, которые будто специально для них выпускала из года в
год какая-то местная фабричка. Этих женщин словно не касалось,
что город рос, обзаводился столичным хозяйством навроде цирка и
метро, что электричество на улицах делалось все слаще от ночных
сиропов и создавало с наступлением темноты мигающий мокренький
праздник, так что для настоящего праздника городу требовалось
уже промышленное количество киловатт. Многоэтажные здания
строились в улицы и несли на крышах по слову из гигантских
надписей, направлявших потоки транспорта от начала к концу
строки, - при этом читающий взгляд принужден был перелетать в
пустоте, под беззвучно расползавшимися облаками. Город вообще
прирастал скорее пустотой, чем стеклянной и каменной плотью.
Широкие улицы и площади возникали на месте порушенных и поднятых
бульдозерами в дощатые кучи трухлявых трущоб, отскобленное место
застилалось асфальтом и бетонными плитами, предназначенными
словно не для человеческого шага, а для шахматного передвижения
других, гораздо более крупных фигур. Эти свободные пространства
не возмещались объемами новых построек, и выходило так, что
город занимает материал у неба, разрабатывает его, будто некое
открытое месторождение. Может, из-за этого даже ухоженный центр
выглядел отчасти будто горнозаводской пейзаж. Отвалы,
узкоколейки и глухие корпуса окраин словно отражались в небе, и
над гуляющими толпами висели взрытые породы, серые дымы.
Всего этого женское семейство не знало и не желало знать. Их
город, где они существовали сами по себе, не развивался и не
рос, напротив - становился все более захолустным. Сюда не
доходили моды, не попадала дорогая бытовая техника, здесь два
кудрявых мальчика - Пушкин и Володя Ульянов - одинаково сидели
на разных картинках, подперев кулаками толстые щеки, и считались
чем-то вроде родни. Мать Катерины Ивановны, Софья Андреевна,
преподавала литературу и жила в девятнадцатом веке, изредка
выбираясь в начало двадцатого, где смертельно боялась пьяного
Есенина с его кабаками, неестественно горящими рябинами и
гармонями колесом. Случалось, ей попадало в руки что-нибудь из
современного, но там она всегда натыкалась на такое бесстыдство,
что приходилось захлопывать книжку и прятать ее подальше, будто
собственную тайну или преступление. Софья Андреевна просто не
могла оставить на виду этот ужасный предмет, вдруг получивший
гораздо больше прав на ее заботу и на принадлежность ей, чем
собственные заслуженные вещи, скромно стоявшие на местах, тогда
как самозванец буквально криком просился на руки. В маленькой
квартирке, где хозяйкам было трудно отойти друг от друга и на
десять шагов, Софья Андреевна все же умудрялась устраивать
тайники: в белье, под крышкой раздвижного стола, в нагретом
местечке за батареей, где с электрическим шелковым треском
рвались горячие паутины и темнота искрила, щекоча ослепшую руку,
грозя упрятанной вещи фантастическим исчезновением.
Некоторые книги, когда наступала пора от них избавляться,
действительно исчезали куда-то, - Софья Андреевна забывала, где
их искать, - и точно так же в найденных вдруг пропадали сцены,
вызвавшие ее замешательство. Сколько она ни листала и ни
разваливала наугад как будто правильно пронумерованные страницы
- все было напрасно, все зря. Софье Андреевне мерещилось, что
несколько абзацев просто выпали из книги, как могло бы выпасть
засушенное растение или личное письмо, и затерялись где-то в
квартире, что было еще опаснее, чем присутствие целого предмета,
все-таки имевшего корки, чтобы прикрыть напечатанное безобразие.
Порою она, засовывая в тайник очередного подкидыша, обнаруживала
там старого квартиранта: одутловатого, сырого, прибавившего в
весе или, напротив, высохшего в фанеру и раскрывавшегося с
треском, теряя желтые листы.
Такие находки случались, может быть, слишком часто, и Софья
Андреевна суеверно считала это наваждением. Она не знала, что
многое уже припрятывает дочь, страдающая наследственной формой
стыдливости и тайно влюбленная в несколько глянцевых открыток с
римскими героями, чьи руки восхищали ее косами плетеных мышц, а
профили в шлемах с пернатыми гребнями были, как у самых древних,
детских богов, получеловечьи-полуптичьи. Софья же Андреевна все
имущество в доме считала своим. Однажды, разбирая пластинки, она
наткнулась на умятый в щель газетный сверток с трусиками и долго
сидела, держа его на тесно сдвинутых коленях. Эти вялые трусики
с растянутыми резинками, серые от застиранной крови, она
когда-то прятала в кладовке старого дома среди ситцевых мешков с
горбатыми сухарями - помнится, сверток был всегда пересыпан
соленым хлебным песком. Розовый особнячок, вместе с соседними
охряными, был давно снесен: чтобы выкорчевать их совсем,
приходилось рыть глубокие ямы, являвшие из земной черноты белые
раны ободранных камней, и на месте их долго бугрился пустырь,
засыпанный мусором, не имевшим никакого отношения к прежним
обитателям. В первые годы после переезда там еще можно было
увидеть обломок колонны, кусок стены (на них отметины от
повреждений обитаемых времен - нацарапанные буквы, побитая
лепнина - казались поразительно исполненными жизни), но потом
все заросло, подернулось битым стеклом, которое на солнце
становилось жгучим и сверкало в бурьяне, а на дальних склонах
переливалось и дробилось, будто пролитая ртуть. Ртутное, дурное
марево поглотило прошлое Софьи Андреевны, а тайный сверток
уцелел, словно воспользовался ее забывчивостью, когда она
перестала прятать трусы, через четыре года после начала месячных
узнав, наконец, о нормальной природе горячих овалов крови,
исторгаемых ее естеством, - и растворился в прахе, чтобы через
много лет внезапно воскреснуть. Софья Андреевна просидела над
разваленным свертком до прихода дочери: пока девчонка возилась у
вешалки, медленно стягивая кофту вместе с пальто, сапоги вместе
с шерстяными носками, медленно все это разбирая, мать успела
скомкать сверток и запихать на прежнее место. На другое утро он
исчез.
Поскольку за найденные книги было уже заплачено библиотеке или
знакомым, Софье Андреевне оставалось положить свою собственность
обратно в тайник - или сжечь. Несколько раз в отсутствие дочери
она решалась на сожжение: ставила в ванну таз и драла туда тугие
страницы, из которых густо лезла мохнатая бахрома. Пламя спички
долго не могло пронять спрессованных обрывков, но потом пахучий
синий огонек забирал с угла, проедал дыру и взлизывал вверх
неровными языками. Яркие языки, трепеща от усилия вытянуться как
можно длиннее, наполняли таз, и такое же напряжение было в
огромных тенях, ходивших по румяным стенам ванной и словно бы
рвущихся сбросить с себя всю свою мелкую основу навроде
стаканов, флаконов и пузырьков. Возле таза становилось жарко,
тут и там в стекле дрожали горячие точки, наверху, у заросших
труб, тихо шевелились паутины. Софья Андреевна стояла
неподвижно, с прозрачным потом на красном лице, и смотрела, как
бумага, перед тем как почернеть, становится шоколадной, как
проступают на ней, будто пытаясь выкрикнуть себя напоследок,
исчезающие слова. Огонь, набегая, заставлял прочитывать строки
справа налево, перескакивать взглядом, выхватывать, обжигаясь,
отрывочный смысл. То было машинальное, напрасное занятие, ничего
не удавалось по-настоящему удержать, - и когда через много лет
Софье Андреевне почудилось в смерти что-то знакомое, она, не
отдавая себе отчета, вспомнила именно это.
Наконец в тазу прогорало, темнело, гасло. Черный летучий ворох,
остывая, ежился с легким рассыпчатым треском, и, глядя на него,
никто бы не сказал, что здесь было сожжено что-то неличное,
повествующее о выдуманных людях. Казалось, это любовные письма,
дневники - и так много! - и так долго держался потом в квартире
смолистый горький запах горелой бумаги, что даже через несколько
месяцев, погружая лицо в полотенце, Софья Андреевна ощущала
терпкий, влажный, как бы проросший душок. Сожжением неприличных
книг она занималась довольно регулярно. Все-таки и после этого
вокруг нее оставались забытые тайники, излучавшие опасность, - и
в свою последнюю ночь Софья Андреевна, уже не понимая окружающее
и сочувствуя только себе, воспринимала их как пятна страха на
своей холодеющей коже: она не узнала, что только одно большое и
два поменьше действительно принадлежали ей.
***
Как любой человек, что провел свои первые годы в очень старом,
обветшалом доме, словно уже оставляемом жильцами по частям,
Софья Андреевна была мечтательна. Она не видела особой разницы
между предметом и изображением: картинки в книжках были для нее
все те же игрушки. Ей чудилось, что можно любую роскошь
нарисовать и ею владеть, тем более что и сам доживающий дом был
уже почти изображение: обстановка его комнат устоялась за
десятилетия, вся мебель и даже самые малые мелочи обрели свои
последние места, - и эта предельная конкретность, неподвижно
позволявшая себя рассматривать, странно отдавала небытием.
Дымчатые люди с желтоватых и карих настенных фотографий,
семейная память о которых имела вид замысловатых рамок,
обводивших для верности все новыми виньетками выцветавших женщин
и мужчин, - эти люди казались и, в сущности, были истинными
обитателями дома, только уменьшенными в росте по причине смерти.
Вообще размер изображений из-за их вещественности, набранной за
счет оцепенелых и полностью готовых исчезнуть вещей,
воспринимался здесь буквально: над диваном, где висело особенно
много толстеньких застекленных штук (иногда месяцами не казавших
себя и являвших, с какой стороны ни глянь, одни отражения, белые
блики), имелись, например, вышитая шелком стрекоза и акварельная
собака одинаковой величины. В большой комнате, или зале (где
жила бабуся и еще одна подселенная женщина, спавшая на полу у
подножия мебели, так что многих дверец нельзя было открыть, пока
она не встанет), помещалось высоченное зеркало, слегка раскисшее
в верхнем углу. В нем была видна как бы заброшенная часть
квартиры, темноватая, холодная, уходящая куда-то вбок, всегда
открытая на ночь. Ее существование косвенно подтверждалось
теснотой на посюсторонней половине жилья, в коридоре, на кухне,
полной энергичных локтей, шваркавших еду на черных сковородках,
- когда казалось, что все уже оттуда ушли, там обязательно
копошился, брякая горелой посудой, кто-нибудь еще.
К стене, отделявшей зазеркальное крыло, снаружи лепилась
сарайка, где сосед, передовой рабочий, держал мотоцикл, которым,
точно плугом, перепахивал смиренные окрестные дороги с
безмятежными лужицами в колеях, - и когда в пространстве,
продолжавшем залу, раздавался настырный бензиновый треск,
становилось жутко. Эта взрывная пальба и в тон ей взрывы
куриного кудахтанья рисовали на месте видимого помещения -
знакомый сарай, где были запахи бензина и помета, солнечные
щели, от которых на голые руки и ноги ложились яркие полосы,
прозрачно розовевшие по краям. Казалось, два пространства
совмещаются и давят друг на друга, - и кривая зазеркальная
комната, где светлые части обстановки выделялись как бы тоном
выше, чем наяву, была гораздо слабее, гораздо печальнее. Эту
комнату нельзя было оживить своим отражением, сколько ни маши
руками и ни высовывай язык, - и посреди кривлянья вдруг
наступала минута, когда жилая и реальная часть квартиры тоже
представлялась несуществующей. Страшно было тронуть полку,
статуэтку, болезненно чувствительные благодаря осевшей пыли и
готовые ответить на касание испуганным пятном. Внешний мир
словно уже прорастал сюда, и после Софье Андреевне мерещилось,
что особняк разрушился не от работы техники, а только от напора
городского мусора и жилистых сиреней, в которых ощущалась та же
камнеломная сила, какую Катерина Ивановна через много лет
угадала в кладбищенской траве. Словом, особняк, каким его
застала на свете Софья Андреевна, уже почти целиком -
зазеркальными анфиладами, зыбким темноватым воздухом под
недосягаемо высокими потолками, захламленным подвалом под
широченной лестницей во второй этаж, - покоился в прошлом. К
прошлому каким-то образом относились и комнаты соседей, куда не
разрешалось ходить, - а в настоящем самыми реальными были
твердые, с занозами, как бы сохранявшие свою исконную
деревянность листы бумаги. Поначалу собственные владения
возводились при помощи цветных карандашей - но глупые бревнышки,
вместо того чтобы закрашивать, к примеру, розовый дом,
изображали на нем только собственные следы.
То же самое выходило с акварелью: грубые мокрые пятна темнели на
деревьях и траве, - при том, что в стакане с водой и на бумажке,
куда с набухшей кисти спускались излишки, все получалось
красиво, загадочно. Словом, мир, обозначенный простым
карандашом, не принимал искусственных красок: они оставались
поверх него и сами по себе. Много лет спустя, в деревне, Софья
Андреевна вдруг увидела то проникновение цвета в контуры, над
которым так мучилась в детстве: закат и черные ели, как бы
истончавшиеся тут и там на малиновом свету, - но округлый
прудок, полный цветной воды, куда макались только что написавшие
все это кисти, был все-таки лучше, нежнее. Каждая краска,
пошедшая на пейзаж, сохранялась там в виде чудного, свободного
размыва, неистраченный цвет опять торжествовал, и Софья
Андреевна тогда поняла, что все это похоже на ее несчастливую
жизнь, где лучшие чувства ее плывут, не умея приложиться к
чему-то конкретному, не доставаясь ни дочери, ни пьянице-мужу, и
реальность остается для них совершенно непроницаемой.
В детстве закрасить значило полюбить. Мать Софьи Андреевны,
преподаватель рисования, пыталась ей растолковать различные
приемы и даже, крепко ухватив, водила ее рукой, отчего кисточка
в липких сине-зеленых пальцах кивала и брызгалась. Закон
линейной перспективы, изображенный на отдельном листе,
представал в виде сетчатого невода, куда попадало все, что можно
было нарисовать, и все с ужасной силой тянули к точке горизонта
неизвестные ловцы. В общем, уроки не давали результата:
покоробленные листы очутились на шкафу, потом исчезли неведомо
куда, и предпочтение было отдано иному - вышивке.
***
Софья Андреевна полюбила вышивать картины. Блузки и салфетки
привлекали ее гораздо меньше - из-за самодовольного господства
вещи, которая, сколько ни вложи в нее труда, все останется сама
собой. Картины - другое дело: они полностью забирали отрезанный
для них кусок полотна и сами становились вещами, а кроме того,
все олени, красавицы и серые волки, выходившие из-под иглы, были
настоящие, поскольку их изображения существовали отдельно, на
больших, распадавшихся по сгибам листах. Эти рисунки, как и
большая часть домашнего скарба, были наследственным имуществом
семейства (бабушка Софьи Андреевны преподавала рукоделие в
приюте для девочек-сирот) и хранились вместе с нитками и плотным
свертком канвы, от которого всегда отстригали с краешку: при
попытке его развернуть он как бы угловато вываливался сам из
себя, освобождая целые вороха желтоватой вощеной сетки, так что
Софья Андреевна не знала, каков кусок целиком. Запас канвы
казался бесконечным, то же самое было и с нитками. Нитяной
причудливый ком был пышен и шелковист, в нем попадались
ленточки, витые тесемки. Поскольку внутри мотка образовались
какие-то прочные узлы, он был уже не просто запас материала, а
тоже самостоятельная вещь или даже живое существо: ниток из него
можно было вытягивать сколько угодно, их не делалось меньше, -
так из пушистой собаки вычесывают шерсть на варежки и носки.
Софье Андреевне, чтобы радоваться своему рукоделию, приходилось
преодолевать красоту мотка, где цвета, особенно лиловый и
голубой, выглядели все-таки лучше, чем на пестрой вышивке.
Катерина же Ивановна в детстве просто играла мотком, делала из
него горжетку, таскала по полу на веревочке. Когда она
наткнулась на руины огромной тисненой папки и в ней обнаружила
то, что знала всю жизнь висящим на стене, ей стало непонятно,
почему нельзя было просто наклеить порванный рисунок на
что-нибудь твердое и поместить в ту же самую рамку.
Софье Андреевне, чтобы действительно овладеть областью своей
фантазии, приходилось сперва затрачивать труд, и она по многу
часов склонялась над пяльцами, высоко подымая руку с иглой,
отчего на ее спине залегала мощная вертикальная складка. Эти
плавные подъемы иглы, тянущей необыкновенно длинную, осторожно
выбираемую нитку, долгая, до предела руки, протяженность
крохотного стежка, - вся эта избыточная, лишняя работа,
происходившая в воздухе, странно одухотворяла ступенчатые части
пасторали, медленно проступавшие на полотне.
Не то было с Катериной Ивановной: ее душа запросто и совершенно
бесплатно вселялась в разные привлекательные вещи, легко
взмывала, едва касаясь колен водосточной трубы, на любой этаж,
перемахивала через визжащий тормозами, полный битого солнца
поток автомобилей, - Катерине Иывановне даже казалось, что она
летает, что это и есть доступное человеку умение летать. Что же
до нарисованных далей и расстояний, то ими она овладевала сразу
и целиком: все, что было там изображено в движении, на самом
деле зависало, бесконечно продлевая миг, и от этого скорость ее
полета делалась просто волшебной. Все на картине, разнообразно
замерев, ожидало взгляда, как ожидает пассажира затормозившее
такси; нарисованное - плохо или хорошо - было по природе
отзывчивей реальных вещей, слишком занятых собою, чтобы
тосковать о зрителе. Правда, много лет спустя Катерине Ивановне
попались на глаза два нехороших, напряженных натюрморта,
поразившие ее именно отсутствием ожидания, полным бесчувствием
всех этих фиолетовых бидонов и скорченных статуэток. Странное
качество никак не вытекало из достоинств или недостатков
грязноватой живописи, не проявлялось ни в чем конкретном и
объяснялось разве только тем, что представленные предметы могли
быть собраны вместе лишь перед отправкой на свалку, когда они
сделались никому не нужны, - а принадлежали натюрморты кисти
художника Рябкова. В отличие от них, рукодельные картины матери,
где все так трогательно призывало к себе, принимая лучшие позы,
давали истинный простор для полета души. Девочка принимала их
как игру: она считала, что мама, высоко поднимая иголку, делает
с нею то же, что и дети, когда катают по полу машинку или водят
по воздуху игрушечный самолет.
***
Не все найденное Катериной Ивановной между белесыми кусками
папки, было воплощено. Среди незнакомых преобладали листы с
отвратительно красивыми красотами - все эти кущи, урны и
фонтаны, живописные сами по себе и еще со всякими улучшениями
рисовальщика, словно не видевшего здесь предела возможностей,
были к тому же разграфлены на клетки, что уподобляло их некоему
точному и выполнимому рецепту счастья. В самом низу был спрятан
(Катерина Ивановна догадалась, что это было именно так) рисунок
просто страшный: ночь, поле оконченной битвы под громадной,
размером с закатное солнце, луной, гладко отливают кольчуги
мертвых, и только хищные птицы продолжают драться - одни за
русских, другие за татар. Это призрачное продолжение войны и
полированный ночной закат над каменной землей подсказали
девочке, что изображенная на картине степь каким-то образом
превратилась в потусторониий мир, - и только после смерти матери
она догадалась о механизме этого превращения. По душевной
слабости девочка никак не могла избавиться от тяжелого чувства:
в зоопарке она боялась маленького, с отдельной, как колпачок,
вертлявой головой, желтоглазого ястреба, а в краеведческом музее
- витрин со ржавыми останками мечей, выложенных так, чтобы
обозначить полные размеры распавшегося оружия. Ей казалось,
будто это те самые, с картины, что застряли в убитых,
соединившись с ними в патетические фигуры, и разложились сами на
костяные хрупкие куски.
Зато готовые вышивки составляли для девочки целый мир, больше и
лучше того, что окружал ее в действительности. Только одно окно
выходило из комнаты в неинтересный двор, где железные качели и
карусели были как чертежные инструменты, с глубокими дугами,
проведенными по глинистой земле подошвами детей, - а вышивки
буквально скрывали стены, ограничивавшие жилье, и когда
рукодельные картины для чего-нибудь снимали, взгляд спотыкался
на ровном месте, будто натолкнувшись на препятствие. Самая
большая вышивка, размером почти с ковер, висела у девочки над
кроватью. Там были округлые, как бы в шахматном порядке
бледневшие к горизонту холмы, извилистая дорога, кое-где
растекавшаяся на множество земляных ручейков, идиллический домик
под красной черепицей, крутобокий олень. В небе поштучно стояли
плотно скатанные кучевые облака: чудилось, будто пейзаж
расположен не на земле, а на одном из них, тогда как другие
представляли разные виды облаков в естественной среде, что
придавало картине систематичность наглядного пособия.
Все-таки именно эта пышно взбитая страна, заманчиво продолжавшая
жесткую и узкую, как полка вагона, постель, давала девочке перед
сном несколько счастливых минут. В полумраке, в полудреме,
женственно белея нежной стороной руки (днем такой короткопалой,
покрытой красными цыпками, кислыми на вкус), она касалась своей
заповедной страны и словно уже оттуда глядела на мать,
проверявшую тетради под железной, нестерпимо яркой изнутри
настольной лампой. Иногда, выставляя отметку, мать коротко
шоркала локтем, иногда роняла в тетради очки и сидела
задумавшись. В позе ее проступало что-то удивительно молоденькое
- сведенные лопатки, скрещенные ступни, зацепившие ножку
табурета, - и над ее гладко причесанной головой все было так
таинственно, так невесомо стояло в сумраке, будто готовое плавно
тронуться от малейшего толчка. Оттого, что мать участвовала в
счастливых минутах засыпания, она и сама казалась девочке
счастливой. Во всяком случае, она тогда умела, ощущая на себе
дремотный девочкин взгляд, спокойно задуматься о своем, - это
было так непохоже на пришедшие позднее бессонные ночи, когда
мать и дочь словно сторожили друг друга, безнадежно понимая, что
жизни их сцепились и застряли, желая не то разойтись, не то
окончательно совместиться, чтобы засыпать одновременно, с
легкостью свободного, самому себе предоставленного существа.
Так, изнурительной бессонницей, выражалась их взаимная
несвобода, невероятная близость, когда мать и дочь все время
мешали одна другой и просто не могли не обращать друг на друга
внимания. Позже доходило даже до того, что, пока одна что-нибудь
делала в комнате, другая пережидала, сидя совершенно неподвижно
и словно стараясь вообще исчезнуть, не дышать, - так, будто
комната была невероятно тесна, будто двоим в ней было буквально
не повернуться. А в детстве комната казалась такой просторной -
за счет живого полумрака, растворявшего углы, за счет проемов в
разные вышитые дебри и парки, за счет того, что каждая вещь,
даже запертая здесь навсегда, все-таки принадлежала целому миру,
в котором девочка пока не чувствовала границ.
В детстве комната, как и улица, представляла собой сквозное
собрание само-стоятельных вещей. По вечерам гладкий свет маминой
настольной лампы объединял их гораздо естественней и лучше, чем
четыре грубые стены, к тому времени как будто исчезавшие. В этом
скудном пологом свете, неподвижно лежавшем тут и там, было
что-то похожее на первый снег: он так же выделял высокие
округлые части предметов, соединял нетронутой волной асфальт и
палый лист, гранитный парапет и забытую на нем перчатку.
Казалось, перчатку теперь невозможно взять, потому что снеговая
скорлупа сразу сломается, пропадет, - и такая охватывала жалость
к недолговечному изделию природы, готовому разрушиться, как
только наследит пешеход или тронется переночевавший у подъезда
старый "Запорожец". Точно так же девочка жалела вечернюю комнату
- готова была не брать из нее ни яблока, ни книги, ни свитера из
шкафа, только бы она оставалась такой навсегда.
Между улицей и жильем существовали и другие тонкие соответствия,
о которых взрослая Катерина Ивановна позабыла. В сущности, мир
тогда был для нее един, потому что она еще не особенно учитывала
мать и не осознавала, что именно Софья Андреевна получила и
обставила квартиру, что именно она вышила ту внутреннюю область,
которую Катерина Ивановна смутно ощущала как свою подлинную
родину. Собственно, Катерине Ивановне мнилось, что это ее
внутренняя область послужила оригиналом для вышивки - как для
другой, висевшей над комодом, оригиналом послужил московский
Кремль. Олень и домик были, конечно, прибавлены для красоты, но
взгляд сейчас же схватывал знакомые объемы, узнавал нахмуренную
крутизну и складку, с какою один лесистый холм заходил за
другой, тогда как пара дальних, округлых, высоко приподнятых
холмов, тоже напоминавших пару бровей, в свою очередь выражала
изумление.
К счастью, в папке не оказалось схемы, с которой Софья Андреевна
снимала рисунок самодельного ковра. Правда, Катерина Ивановна
тысячу раз видела с изнанки этот желтый лист в черных засаленных
кругах: на кухне у Маргариты его подкладывали под сковородку с
жареной картошкой, а две затычки пошли под ножки стола, который
даже с ними шатался от едока к едоку, и брать с него приходилось
осторожно, будто с меряющих порции весов. Если бы Катерина
Ивановна для чего-нибудь расправила спекшийся кухонный предмет,
она бы узнала его, и внутренний мир сразу превратился бы в
фальшивку. К счастью, этого не случилось, и выходило так, будто
холмистая страна возникла неким фантастически-естественным
путем. Между тем даже это, самое тайное, о чем Катерина Ивановна
даже при желании не смогла бы рассказать известными ей словами,
было у нее от матери.
Глава 3.
Софья Андреевна полагала, что любит дочь: доказательством тому
служили многочисленные девчонкины недостатки. Много терпения
требовалось для того, чтобы сносить ее постоянную вялость,
хмурость, ее привычку раскапывать пальцем дырки в мебельной
обивке, ее манеру оставлять медленно тонущие ложки во всех
кастрюлях и банках, откуда ей пришла охота зачерпнуть. Для
выражения любви не надо было целовать и гладить по головке,
следовало просто не кричать, - а Софья Андреевна никогда не
кричала. Материнскую любовь она воспринимала как добродетель,
равную - с обратным знаком - отрицательным качествам дочери и
прираставшую девчонкиными двойками, даже узлами на шнурках,
которые та с каким-то рассеянным упорством затягивала до
крепости камушков, а потом размазывала уличную грязь по всей
прихожей, брезгуя взяться за ботинок как следует и хныча, чтобы
мать разувала ее сама.
В десять-одиннадцать лет у Катерины Ивановны были ровные детские
ноги, две слабые косицы, подвязанные калачиками и напоминавшие
уши таксы, ровная пухлая грудка с двумя свистульками, как у
резиновых игрушек, но по-женски мягкий, выпирающий живот. От
живота на праздничной зеленой юбке оставались такие же
неприличные складки, как на мамином платье в мелкую
арифметическую клетку, которое она носила в школу, где ничем не
отличалась от других помятых, перепачканных мелом учительниц.
Девочка стыдилась себя, своей полноты, тридцать девятого размера
косолапо стоптанной обуви, тепловатого душка от собственного
тела, похожего одновременно на запах жареных орехов и соленой
рыбы: ей казалось, что запах выходит из-под подола на каждом
шагу. Стыд еще усиливался от того, что мать работала завучем и
словно выставляла себя напоказ: ее почужевший, словно она
говорила по радио, голос раздавался в школе тут и там,
перекрывая гвалт перемен. Дочери было нестерпимо видеть, как
мать хватает девочек за лямки фартуков, точно это рюкзаки, как
отчитывает в углу налетевшего на него хулигана, а тот, глумливо
ухмыляясь, сползает спиной по стене, и у него из брюк вылезает
растерзанная рубаха.
Одноклассники, безошибочным чутьем угадывая все оттенки чужого
стыда, дразнили дочь, изображая мать. Особенно хорошо получалось
у рыжего Кольки, когда он, напыжившись и задрав малиновый носик,
с которого сползали воображаемые очки, расхаживал по классу. Его
обычно плоские, с пришлепами, шажки делались весомыми и мерными,
так что какая-то обособленная частица сознания невольно
принималась их считать, - и пытка достигала цифры "двести" или
"триста", пока на пороге, сильно стукнув отпахнувшейся дверью,
не вырастала суровая литераторша. После небольшой заминки (из
класса словно улетала туча воробьев, оставляя мертвую тишину)
мамины шаги между рядами подхватывали счет и доводили его до
высоченных цифр, почти неприменимых в жизни одного-единственного
человека, у которого не может быть столько денег, или
родственников, или вещей, - цифр, пригодных разве что для
измерения чувств, например, для измерения нарастающей муки.
После, на улице и дома, цифры продолжали прирастать: будь у
Катерины Ивановны память получше, она после смерти матери смогла
бы высчитать (исходя из полуметра на шаг) большую часть ее
земного пути - по громадным школьным этажам, по крутым,
прихотливо виляющим улочкам, где мамина нога иногда
подворачивалась, проехав на шуркнувшем камушке; по проспекту,
где магазины; по аллее горсада, где ветер снимал с асфальта
упавшие листья, будто обертку с чего-то драгоценного... Катерине
Ивановне было странно, что после смерти матери все это ничуть не
изменилось и ничего не утратило, хотя даже разрозненные цифры
утраты были огромны, - получалось, будто счет велся чему-то
нереальному, вообще не тронувшему земной неподатливой тверди и
оставшемуся только звуками в ушах. При мысли об этом Катерине
Ивановне хотелось сложить все сохранившиеся цифры и выкрикнуть
их перед кем-нибудь в голос: грандиозный, одной только
абстрактной величиною потрясающий итог.
В этом итоге доля рыжего Кольки была невелика. Все-таки Катерина
Ивановна ненавидела Кольку - вполне примирившись со взрослым
тихим Николаем и даже нехотя жалея его, когда он за столом,
подвыпив, ложился головой на локоть и виновато улыбался
половиной сморщенного лица, - продолжала ненавидеть
одноклассника, будто это был совершенно другой человек. Доходило
до того, что пацаны уже не передразнивали учительницу сами, а
сразу обращались к Кольке, будто имели под рукой нечто готовое и
лучшее. Получалось, что Колькины грязные веснушки, похожие на
семена его же сорных всклокоченных вихров, его манера, швыркнув
носом, звучно глотать, его вислоплечий костюм на вырост, уже
засаленный и с нитяными корешками вместо пуговиц, - все это
оскорбительным образом относилось к матери. Взрослым Николай
таскал по будням как будто все те же брюки, вяло спадающие на
башмаки (от этого чудилось, что они готовы вот-вот свалиться),
все тот же клоунский пиджачок. Казалось, чтобы избавиться от
старой одежды, ему надо непременно вырасти, чего Колька, сам уже
износившийся, сделать никак не мог, - а главное, его убожество
относилось теперь к нему одному, не задевая даже его
франтихи-жены, и это делало его, несмотря на плотную
семейственность, заброшенным и одиноким.
***
Мать от кого-то знала - в классе думали, будто от дочери, - про
Колькин цирк и частенько вызывала в школу его собственную
родительницу. Она была неопрятна и толста бугристой нездоровой
толщиной, тоже, как и сын, всегда в каких-то нитках: белые,
бельевые, липли ей на зимнее пальто, отчего казалось, будто оно
надето прямо на ночную сорочку. Ее щекастое лицо с неожиданно
вострым лоснящимся носиком постоянно принимало пищевые оттенки:
обычно было цвета сосиски с горчицей, но когда она лезла,
отдуваясь и кланяясь, по школьной лестнице,  делалось похожим на
переспелый помидор. Дожидаясь учительницу у окна, она никогда в
него не глядела - вообще не глядела туда, куда не могла
добраться или не собиралась идти, так что ее лишенный
перспективы и якобы предельно конкретный мир, вероятно, был
условным, как театральная декорация. Страшно представить, какими
нереальными делаются сумка, или ложка, или трамвай без облака в
небе или дальней горы, - но она преспокойно пользовалась всей
этой бутафорией и доверяла тяжесть своего бурно дышащего тела
любым перилам и любой стене, в сущности, безопорным.
Впрочем, вблизи ее припухлые глаза замечали все и смотрели
цепко. Если, пока она дожидалась учительницу, мимо нее
проносился, пихаясь и скользя, расхристанный ученик, она
буквально повисала на нем и читала ему нотацию сладеньким
голосом, не столько обращаясь к нарушителю, сколько апеллируя к
подразумеваемой Софье Андреевне, словно надеясь каким-то
сверхчувственным способом вместо выговора заслужить ее
преподавательскую похвалу. Колькина мать работала не больше и не
меньше как в бухгалтерии городской тюрьмы, в плотном пристрое
новенького кирпича, словно готового и предназначенного
естественным образом вырасти в один из основных заплесневелых
корпусов, уже заранее оплетенного колючей проволокой: высокие
шесты на крыше несли паутинные узоры железного пуха, удивительно
нежного в ясные дни, на фоне голубых небес. В бухгалтерии,
однако, имелся обыкновенный коллектив, видевший зеков только
издали, во дворе, где они, обритые и в ватных робах, походили на
каких-то чужеземных азиатов, - и в этом коллективе прекрасно
знали привычку Колькиной матери вмешиваться во все, что давало
пищу ее обильным чувствам и представляло ее с хорошей стороны.
Если отмечался день рожденья, Колькина мать надевала выходную
кофту яркого пунцового атласа (на которую в тон откликались
словно бы ожившие в углах огнетушители и много красной мелочи по
столам, а стенгазеты и плакаты, где преобладал партийный цвет,
получали право полного голоса) и, нарядившись так, лучшей
подружкой терлась возле именинницы. Если случались похороны, эта
женщина, зареванная до багрового отека, принимала соболезнования
вместе с родней покойника, зачастую вовсе ее не знавшей. Когда
впоследствии кто-нибудь из озадаченных родственников пытался о
ней расспрашивать, ему ничего не удавалось толком прояснить,
потому что возле гроба, полуседая, грузная, с целой аптекой
брякающих пузырьков, Колькина мать смотрелась пятидесятилетней
теткой - кем и была в действительности, тогда как в обыкновенные
дни решительные ухватки и бодрый багрец на щеках делали ее
значительно моложе.
Может, она и была человеком, которого Катерине Ивановне не
хватало на маминых похоронах, - тонкие ее зажмуренные причитания
позволили бы дочери побыть одной в своем бесчувствии, готовясь к
минуте, когда горе действительно придет. Может, если бы добрые
люди свозили старуху на кладбище, у нее в сознании не разинулась
бы дыра, куда и провалилось все в конце концов, - ее не потянуло
бы на изломанную от солнца, со всех сторон тормозящую машинами
улицу, не повлекло бы через возникавшие из прошлого дворы, -
спасать учительницу. Однако старуху, с утра затеявшую стирать,
закрыли дома: не сумевшая умереть в положенный срок, она
утратила всякое чувство времени, и бельишко сплыло у нее из
перелившегося таза, затем поднялось в дымящейся ванне ситцевыми
пузырями, одни из которых сверлила струя кипятку. Потом
произошла авария и воду отключили - все высосалось из ванны,
оставив на дне осклизлое холодное тряпье, а старуху вечером
нашли на соседском балконе, куда она попала неизвестным образом.
Между балконами белелась провисшая веревка, привязанная с одной
стороны к ручке кастрюли с окурками, с другой к цветочному
горшку, а старуха, легкая, как мошка, продолжала протягивать
шнур между несоединимыми и валкими вещами, будто создавая
картину своего ума, и все это, не сумевшее бы выдержать веса и
пары чулок, держалось буквально на воздухе, на каком-то
исступленном и бесплотном вдохновении.
***
Каким-то образом Колькина мамаша устроилась так, что вместо
школы, куда ее вызывали по-прежнему часто, стала приходить к
учительнице домой. Здесь она была уже гостья, причем
единственная - Софья Андреевна много лет никого к себе не
приглашала, - и потому ее присутствие изменило самый состав
жилья, непривычного к чужим и беззащитного перед их вторжением.
У гостьи появилась персональная тарелка, чашка в крупный горох,
вилка со сведенными зубьями, имевшая вид, будто всякий раз,
доставив пищу, с трудом спасалась сама. Это не было знаком
приязни, наоборот: ни мать, ни дочь не хотели пользоваться
посудой после гостьи так же, как не хотели сидеть после нее на
единственном мягком стуле, на котором Колькина мамаша ворочалась
всеми бурными телесами, и стул, утратив стройность, стоял на
четырех расшатанных ногах, будто собирался гадить на ковер.
Такое отношение хозяек к гостье объяснялось не столько тем, что
они брезговали ее манерой есть, всхрапывая и ложась на стол, или
обломками ее нечистых расчесок, которые она к тому же вечно
забывала на подзеркальнике. Девочка, не выносившая даже
коснуться грязной посуды или вдохнуть из мусорного ведра,
вскакивала на ноги, едва моргающий взгляд Колькиной мамаши,
будто муха, переползал на нее с раздавленной на тарелке еды, -
но даже самый воспитанный и опрятный чужак вызвал бы ту же самую
реакцию почти физического отторжения. Он точно так же образовал
бы целый набор "поганых" вещей, которые споласкивались бы
отдельно, над раковиной в ванной, и к которым автоматически
присоединялось бы все, приносимое гостем в квартиру, - все, что
бы он ни забывал или даже дарил.
Колькина мамаша не замечала всех этих тонкостей и являлась в
дверях с широченной ухмылкой, отчего ее уши становились в
точности как прищепки, на которых подвешена простыня. За столом
она старалась съесть как можно больше, хватала и хвалила все
подряд, полагая, что учительнице это приятно и даже лестно.
Точно так же она отправляла знаменитым артисткам цветочные
открытки с хвалебными словами, кое-где подрисованными для
исправления и красоты, - и так же считала, что они приятно
разволнуются, узнав, что кто-то их одобряет так далеко от
столицы. Источником горделивого трепета актрис Колькина мать
полагала, разумеется, не собственную персону, как бы принимаемую
ею за точку, а само расстояние между собой и звездой экрана, от
которого у нее - за себя и за артистку - захватывало дух.
Самоаттестация "простой человек" звучала в устах Колькиной
мамаши так, будто она сознавала себя далекой и едва ли
достижимой целью всех на свете выдающихся достоинств. При этом в
ней не ощущалось и следа подобострастия, только степенная
уважительность к себе, а если она хотела дать особенно высокую
оценку какому-нибудь жирному салату, - упоенный апломб. Она
выспрашивала рецепты и заносила их в особую (грязнющую)
тетрадку, где у нее имелись также списанные с ошибками тексты
популярных песен и душевные стихи. Сбить толстокожую гостью было
невозможно, как невозможно было отвадить ее от дома, куда она
хоть раз проложила путь. Поскольку для Колькиной мамаши
реальность вещей определялась собственным ее присутствием и
поскольку то, до чего она добралась, обретало удивительно
крепкую и несомненную жизнь, - материализованные таким образом
твердыни, чтобы они перестали для нее существовать, следовало
уничтожить физически. Девочка угадывала это каким-то подспудным
чутьем и в присутствии гостьи не раз представляла на месте
собственного дома взрыв, земляной многотонный куст, усыпанный
черной ягодой, с развешенными тут и там обломками знакомой
мебели и утвари, до которой противной тетке было бы уже не
дотянуться.
Однако дом продолжал стоять, целый, крепкий и абсолютно
беззащитный. Все живое и неживое, заключенное в нем, размещенное
по мебельным полкам и этажам, было достижимо посредством
лестниц, полов, всяческих домашних табуреток и стремянок. Ничто
не зависало без опоры в недоступной высоте, ничто не парило в
блаженной точке потери веса и как бы своего исчезновения. Перед
Колькиной матерью имелось одно препятствие - дверь, но раз уж
она возникала с той стороны, удержать ее там было немыслимо. Она
беспрерывно давила кнопку звонка, и поскольку существовало
расстояние между источником и звуком - верещало в беленой плошке
над зеркалом, - то казалось, будто гостья уже проникла в
прихожую и может делать все, что ей придет на ум.
Часто Колькина родительница являлась в отстутствие старшей
хозяйки: Софья Андреевна брала в вечерней школе довольно поздние
часы, и в квартире без нее было страшновато, уютно, тихо,
дремотный дождь рассеянно, словно подушечками пальцев,
постукивал по карнизу, ставил расплывчатые метки, - и вдруг
раздавался резкий, трепещущий жалом звонок. Открывать кому бы то
ни было категорически воспрещалось - Софья Андреевна несколько
раз повторяла свои наказы, прежде чем уйти, - но девочке это
было невыносимо, звонок точно застигал ее на месте преступления.
Она замирала с ложкой или книжкой на весу, а потом осторожно,
будто усыпив и боясь разбудить, откладывала их в сторонку и сама
сворачивалась на диване в слепой и глухой комок. Ей казалось,
что так ее как будто нет в квартире, - не оставалось вообще
никакого движения, кроме тяжелого, вяжущего по рукам и ногам
круговорота крови, кипящего шума в зажатых ушах. Девочке было бы
легче, если бы она могла заранее предугадать приход
посетительницы: она хотела бы вовремя выскользнуть в подъезд и
сверху глядеть, как Колькина мамаша топчется перед действительно
пустой квартирой, не интересуясь лестницей и имеющимися на ней
людьми. Девочке казалось, что так вышло бы честнее и даже
безопаснее. Конечно, окажись в подъезде злоумышленник, она, в
своем халатике без нижней пуговицы и спадающих тапках, стала бы
легкой добычей, моргающей жертвой в призрачной клетке теневых
перил.
Все-таки ей представлялось, что ее не тронут, потому что без
адреса, в нигде, она будет попросту никто. Через неизвестное
время она вставала с дивана, горячая, растрепанная, с розовым
жарким пятном на щеке, и снова слышала шум подбитого ветром
дождя, налетавшего то на кусты, то на отвечавшие клейким треском
оконные стекла. Мать, вернувшись, заставала ее сгорбленной,
иззевавшейся, усталой, в соседстве оцепенелой книжки с
приподнятыми страницами, словно потерявшей место, до которого ее
дочитали, и от этого утратившей связность своего повествования,
- либо в обществе Колькиной родительницы, дующей чай.
Девочка не всегда могла сопротивляться жестокой гостье: иногда
ее звонки отличались особой деловитостью, будто в прихожей
работала дрель. Девочка бежала бегом и в награду прямо у порога
получала леденцового зайца на спичке, имевшей напоследок
отвратительный шерстистый вкус. Освоиться с присутствием
Колькиной матери было немыслимо: от ее весомых шагов вся
квартира мерно побрякивала, стопки тарелок в серванте пробирало
до самого нижнего донца, на кухне задыхалась и шипела облитая из
чайника плита. Лишь некоторые вещи держались безучастно, вроде
щелкающих ходиков или книги, чьи недоуменно расставленные
страницы напоминали пальцы, растянувшие чулок, ищущие в
невидимой ткани легчайшие прорехи, непрочитанные строки, где
расползлось внимание хозяйки, - но девочка так не могла и
невольно, одними губами, повторяла за гостьей ее громогласные
наставления.
Гостья умильно внушала, что надо аккуратно готовить уроки,
помогать по дому, - без конца повторяла то, что могло бы
понравиться учительнице и что, по ее разумению, учительница
говорила дочери сама. Девочка, помещенная против воли за
свежепротертый стол с кульками гостинцев на сырой клеенке, с
ужасом представляла, что, если бы кто-нибудь посторонний глядел
сейчас в покрытое тяжелой моросью окно, он бы принял женщину в
фартуке за ее настоящую мать, - и даже проникнув в квартиру, где
уже ничто бы не отделяло его от укромной и подлинной жизни
хозяев, он не заметил бы ничего такого, что опровергло бы
первоначальную размытую картинку.
Воображаемый соглядатай за окном, стоявший прямо в каплющем
воздухе на уровне второго этажа, вполне мог оказаться чей-то
представитель. Среди наваждений, посещавших Катерину Ивановну в
детстве, было и такое, что существует некая световая сила,
наблюдающая за людьми и снабдившая их электричеством, чтобы они
и ночью, собираясь что-либо сделать, показывали ей себя и не
знали при этом, что каждая лампа смотрит на то, что освещает,
что ее направленное на людей свечение есть на самом деле ее
собственный недобрый взгляд. Девочке мерещилось, что эта
таинственная сила может внезапной фотографической вспышкой
остановить всякое движение, всех застать врасплох, а после, в
наступивших серых сумерках с какими-то пустотами, поспешно
смыкающими края, разобрать ослепленных кукол на родителей и
детей: как попало, как придется, лишь бы они снова завелись и
пошли.
Тогда бы дочка учительницы досталась Колькиной матери - просто
потому, что они оказались бы рядом и подходили бы по годам.
Самая возможность этого настолько страшила девочку, что уже
через полчаса унизительного плена над кружкой жидкого сорного
чаю остановка мира, полного беспечно отошедших друг от друга
родных, начинала представляться реальной опасностью. За оконными
стеклами в черных кривых потеках от рамы до рамы сгорбленный
уличный фонарь, будто бы смотревший только под ноги, на свое
далекое пятно, как-то подозрительно играл лучами и словно
подстраивался под ровный свет терпеливо ожидающей люстры, между
тем как гостья свирепо зевала и сыпала с полной ложки на клеенку
сахарный песок. Девочку пугала ее медлительная лапа, лезущая в
растопыренные, оставляемые в ужасных позах кульки с печеньем и
сушками, и была отвратительна ее сырая, склеенная желтым тестом,
неопрятно жующая пасть. Несмотря на сонливость, гостья поглощала
свои же гостинцы с таким аппетитом, что чудилось, будто она
должна все расти и расти и сделаться размером с гору, если
доживет до девяноста лет, - и кто бы признал в ней за тем
чаепитием будущую Комариху!
Глава 4.
Девочка тоже думала, что очень любит мать, и если бы кто-нибудь
попытался доказать ей обратное - напомнив, например, что в школе
от матери попахивает кухней, что она берет руками осклизлые
тряпки и сальную кухонную варежку с торчащей из нее горелой
ватой, что в холода заставляет носить шерстяные рейтузы с
заплатой в самом глубоком месте, сделанной из собственных
штанов, - девочка восприняла бы это как страшное обвинение.
Однажды - Катерине Ивановне шел тогда двенадцатый год - мать
заболела и утром не встала с постели. Она не остановила
будильник, затарахтевший, как всегда, у нее в головах, и он,
квадратно белея на тумбочке, продолжал спускать накопленный за
жизнь слабеющий завод. Хотя снаружи, за шторой, сразу стали
зажигаться и складываться один к одному золотые квадраты, в
комнате было по-прежнему темно: чужие окна, сколько бы их ни
набралось, не могли осветить беду и буквально тонули в сероватом
свечении комнатного окна, призрачно стоявшего над маминым
диваном. Какое-то время девочка еще лежала, борясь с дремотой и
беспризорным звоном, но когда звук будильника задергался, будто
середина завода была намотана неровно, углами, она вскочила и,
прошлепав, схватила его, уже пустой и замолчавший за секунду до
того, как ее пальцы прижали кнопку.
От влажной маминой постели пахло как из открытой стиральной
машины, где стынет наворочавшаяся серая вода. Мать простонала,
подняла под одеялом большое колено, и на ее руке, лежавшей
ладонью вверх, пальцы зашевелились, будто ножки раздавленного
насекомого. Растерянная девочка включила люстру и сразу
вернулась, прижимая к груди твердые часы. При ярком свете
свербящего электричества ей показалось, что на диван навалена
большая тяжесть, целый воз перепутанного скарба, как это бывает
при переезде или генеральной уборке, в ожидании каких-то
перемен. Девочка сразу подумала, что мама теперь умрет, и
представила похороны в виде длинной процессии, где каждый, как
на демонстрации, несет что-нибудь искусственное, яркое, грубо
разворошенное ветром. Но какое бы количество людей она ни
вообразила, делая их из внутренней тьмы и прибавляя к процессии
сразу по несколько фигур, ее одиночество не уменьшалось и было
так велико, что она забеспокоилась, как будет сама копать для
могилы грязную землю с камнями, сумеет ли сколотить из
затоптанных досок, что валяются во дворе у сараев, приличный и
правильный гроб.
Так получилось, что раньше болела только дочь, и эти дни,
несмотря на озноб, на мятную чувствительность кожи, по которой,
казалось, можно было писать обыкновенным пальцем светящиеся
слова, - все равно эти дни были цельными, ничем не омраченными
подарками. Окруженная особым уютом болезни, сокращавшей мир до
постели с книгами и оставлявшей все другое, блаженно млеющее в
дымке жара, за пределами забот, девочка думала, будто и мать,
энергичная, накупающая полные сумки всякой всячины, так же рада
вырваться из обычной жизни, как и она сама. Теперь же девочка
совершенно растерялась. По эту сторону болезни было гораздо
страшнее, чем по ту, - пусто и очень одиноко, несмотря на то,
что в подъезде густо шуршали ноги, тряслись коляски, хлопали
двери: казалось, что соседи не уходят, как обычно, на работу, а
покидают дом навсегда.
Надо было что-то делать, куда-то бежать - но девочка не могла
представить, как она будет перед этим чистить зубы, заплетаться,
натягивать чулки, комбинацию, платье, пальто. Собственные
ношеные вещи показались ей противными, точно чужие. Оставалось
только выскочить за помощью в ночной рубашке, босиком лететь со
всеми по лестнице, по мокрым рубчатым следам ботинок и сапожищ.
От бледного светлеющего окна, затянутого будто одной папиросной
бумагой, ровно исходил спокойный снежный холод и доносилось
насморочное дыхание какой-то техники.
Девочка приотодвинула стылую занавеску: на улице, точно, выпал
первый снег, перекопанный и разъезженный двор сделался весь
рябой, на тонких тополевых ветках возле самого окна держались
удивительно высокие снеговые гребни. Казалось, что дерево
пустилось в зимний рост, и всему этому нежному, полупрозрачному,
только-только народившемуся предстоит со временем сделаться его
живой и проводящей соки плотью. На другом конце двора небольшой
экскаватор драл тугую глину: из глубины, куда он разболтанно
забрасывал ковшик, поднимался растрепанный пар, и края у ямы -
комья, проволоки, какие-то будылья - были ярко-белые и словно
мохнатые. На подоконнике выложенные вдоль рам почернелые
марлечки застыли и вмерзли в ледяные наплывы, получившиеся будто
бы не из воды, а из разбавленного молока. Было очень страшно,
страшно и противно.
Если время человеческой жизни отмеряется ему не при рождении, а
позднее, когда более или менее сложатся обстоятельства и
определится судьба, то дни, оставшиеся Софье Андреевне, были
сочтены именно в это бесстрастное утро, когда прохожие на первом
снегу, во что бы они ни были одеты, сделались черны и четки,
будто печатные буквы, и так же черны и разборчивы были их
ледянистые следы. Софье Андреевне тогда только сравнялось
тридцать восемь, и ее вспотевшие волосы, растерзанные по
подушке, были еще такие темные, что любой, кто знал ее в
шестьдесят, принял бы их за крашеные. Но над ней стояла дочь,
уже вполне на нее похожая, уже теснившая ее из жизни и
представлявшая похороны матери с такой отчетливостью и трудной
силой, волоча по вязкой дороге шеренгу за шеренгой со всеми их
венками и букетами, что после, когда она побрела на уроки, ее
поразило, как свободно, почти без трения, движется вокруг
невыдуманный мир. Только она сама едва вытаскивала ноги из
глубокой мокрой черноты асфальта, без следа поглощавшего снежные
хлопья, большие, как куски батона, размоченные в воде, и
чувствовала себя придуманной и сразу забытой.
Именно в это утро девочка осознала, что рано или поздно мать
действительно умрет. Она поняла, что все, происходящее сейчас, -
вот эта болезнь, и жар, и хрип - есть репетиция будущего, и,
значит, каждый его сегодняшний поступок в будущем обречен на
повторение. У замерзшей девочки возникло странное чувство, будто
она отражается в каком-то страшно далеком и страшно
восприимчивом зеркале, причем любой ее непроизвольный жест
вызывает в нем не только ответ расплывчатой женской фигуры, но и
волнообразные перемены во всей обстановке, тогда как в обычном
зеркале предметы, если их не трогать в действительности,
остаются полностью неподвижны. Двойная цена, почти магическая
сила каждого шага делали девочку скованной, неловкой, а в один
момент на нее накатило чувство собственной мощи, и она, чтобы
ничего не повредить, крепко зажала ладони под мышками.
Наконец она все-таки столкнула со стола железную тарелку из-под
хлеба: ее вихлястая пляска перешла в громовую дрожь и внезапно
оборвалась. От железного хлябанья мать приоткрыла бессмысленные
глаза и попросила принести таблетку аспирина. Лекарства
хранились в старой коробке из-под обуви с одним оторвавшимся
бортом, сверху заваленной останками поломанных очков. Сколько
девочка ни рылась в целлофановых таблеточных упаковках, иногда
стянутых резинками в пачки, иногда разодранных в шелуху, - нигде
не нашла даже обрывка слова "аспирин". На дне коробки,
засыпанном белесой пылью и травяной лекарственной трухой,
болталось множество таблеток россыпью: иные пожелтели и стали
как костяные, иные мягко мазались на пальцы; между ними
попадались лаковые пилюльки, побитые, но шустрые. Безымянные,
они были так же опасны, как и неизвестные болезни,
соответствующие им и представленные ими, подобно тому, как
изношенное платье бывает представлено сохранившимися пуговицами.
Нервно всхлипнув, девочка выбрала между ними одну, поцелее и
покрепче. Ей почудилось, что она сумеет обмануть неизбежное
будущее, если притворится, будто отыскала нужное лекарство и
вылечила мать.
На кухне девочка плюхнула из графина в захлебнувшийся стакан
целую бульбу воды, облив себе руку и клеенку со вчерашними
крошками. Внезапно ей показалось, что она действительно одна в
квартире. Хрипел и жидко проливался в раковину слабенький кран,
стучало на пол с толстой трубы, покрытой каплями воды и
отверделой масляной краски; мутно и толсто, будто смерзшиеся в
лед, зеленели на подоконнике молочные бутылки. Все вокруг
сделалось чужое, ничего нельзя было трогать без хозяйки, чье
отсутствие ощущалось гораздо сильнее, чем когда она уходила в
вечернюю школу или в магазин. В эту минуту девочка впервые
догадалась, что со временем должна покинуть этот дом, - и когда
через двадцать четыре года, обнаружив и оставив потерявшуюся
мать в областной онкологии, Катерина Ивановна, как была в пальто
и резиновых сапогах с налипшими листьями, прошла зачем-то на
кухню, она сразу узнала свое детское ощущение. На кухне капало,
капало - со звоном в раковину, тупо в пол, - казалось, это
уличный дождь проникает сквозь верхние этажи и заливает
брошенную квартиру. Казалось, равномерный холодный дождь
образовался в воздухе из давнего снега и размочил его побитые
остатки в мелкие извилистые лужицы; время повернуло вспять.
Лежалая осень снова развесилась по деревьям больничного городка,
где мама махала Катерине Ивановне из окна своей палаты, и было
такое чувство, будто ее четвертый корпус - это поезд, который
вот-вот отойдет от перрона, и хотелось, чтобы скорее истекли
томительные минуты прощания. Вернувшись в опустелую квартиру,
Катерина Ивановна сидела праздно, будто маленькая девочка, пока
Маргарита тихонько шуршала в комнате, собирая ее к себе. Дом из
целой коробки вдруг превратился во что-то сквозное, в лежащую на
улице груду кое-как составленных перекрытий с забытыми вещами
внутри, а земля вокруг сделалась твердая и ничего не принимала
на переработку, даже вода держалась в лужах будто в глиняной
посуде. Катерина Ивановна подумала, что теперь все умершее и
испорченное будет оставаться на поверхности и складываться в
горы, угловатые и словно бы костлявые, - и тут же вспомнила, что
эта мысль уже приходила в детстве, когда она впервые испугалась
маминых похорон.
Наконец она, держа далеко от себя налитый с горбом, надутый
водою стакан, осторожно вернулась в комнату. Мать
переворачивалась на бок, собирая одеяло к животу и пытаясь
прикрыть заголившуюся спину в лоснистых от жара коричневых
родинках, похожих на тертый, расплывающийся в тесте шоколад.
Глянув, девочка поняла, что больше всего ей хочется к маме -
прилечь щекой на ее подушку и не знать никаких забот. В
сущности, мать не имела права оставлять ее одну, ведь она еще
маленькая, учится только в четвертом классе. Примоститься
сначала с измятого краешку, а потом, повторяя мамины разбитые
движения, которые та и сама повторяет почему-то по нескольку
раз, как-нибудь слиться с ней, ведь они абсолютно похожи, только
девочка поменьше и лицо у нее пока что гладкое, без
подробностей, каким бывает изнанка лица внутри у пластмассовой
куклы. И тогда, если мать решит умереть, девочка тоже умрет ее
же собственной смертью: этому животному - скелету на
четвереньках, с горящими глазами в дырах черепа, - придется
везти двоих. "Ты принесла?" - вдруг просипела мать,
приподнимаясь со страшным напряжением полной, раздутой шеи.
Недоступная и некрасивая, с плоскими клочьями волос на голове,
она протянула к девочке голую руку и поманила ее самыми
кончиками пальцев. Уже не думая о том, что отражается в далеком
зеркале, не помня себя от обиды, девочка со злостью пихнула в
эти слепые пальцы екнувший стакан.
***
Когда девчонка наконец ушла, опоздав не меньше чем на десять
рокочущих уроков с наглядными пособиями из крашеной ваты, все
время валившимися сверху и неудобно попадавшими под бок, Софья
Андреевна еще немного полежала при бледнеющем от солнца
электричестве, временами принимаясь жестикулировать и роняя руки
себе на грудь. Таблетка, принесенная дочерью, обнаружилась в
складках пододеяльника, превратившегося в полупустой мешок, и
Софья Андреевна машинально выпила ее, не почувствовав вкуса,
словно таблетка была из мела. Вспомнив злое плачущее личико
дочери, с каким она сунула матери лекарство, будто ее заставили
проделать непосильный труд, Софья Андреевна страдальчески
усмехнулась. Она вообразила - без особого страха, - как
состарится и сляжет в постель, будто в первую могилу, и как
родная дочь, сверкая на нее накрашенными глазками, станет
швырять ей прямо на одеяло горькие от плесени куски. Тут же
будет ее муж - какой-нибудь лысенький, с волосатой грудкой,
вечно в огромных газетах, будто в пеленках, и какие-нибудь дети,
бросающие по комнате резиновый мяч. Софья Андреевна любила
воображать что-нибудь такое, сладко растравляющее обиды, которых
у нее накопился потихоньку крепко запертый склад. Пососав из
стакана густой воды, Софья Андреевна стала с удовольствием
думать о своих похоронах. Они ей представлялись торжественными и
нарядными, будто именины. Мысленно лежа под цветами и принимая
покаянное любование склоненных к ней, легонько зыблющихся лиц,
она на протяжении своей неосторожной мечты получила столько
жалости и нежности, что теплые слезы, остывая, поползли ей в
уши, защекотали в волосах.
Однако надо было вставать, почистить, что ли, картошки: девчонка
ничего не умела по дому и росла принцессой, - впрочем, Софья
Андреевна сама не допускала ее к участию в реальной жизни и не
давала в руки даже кухонного ножа. Медленно спустив с постели
захолонувшие ноги, она покрепче уперлась ими в пол и
выпрямилась. На полу ничком, железными бантиками вверх, лежал и
тикал позабытый будильник, рядом шероховато поблескивала
разъехавшаяся куча лекарств. Софья Андреевна кое-как,
выскользающими ворохами, свалила их обратно в коробку, попутно
отложив и сразу потеряв наполовину вышелушенные лохмы
ацетилсалициловой кислоты. На полу от таблеток осталось белесое
пятно, тончайшая пыль - из-за нее вся комната казалась толсто
обмазанной лекарственным месивом, белым на потолке, а на стенах
с приместью зеленоватого травяного порошка. Софья Андреевна
попыталась надеть халат и не смогла, запуталась. Тогда она
завернулась в неловкий байковый кусок (ощущая в себе странную
способность использовать вещи только как куски материала) и,
волоча по полу ловящие друг дружку рукава, подошла к окну.
За окном проглянуло желтое солнце, и свежевыпавший снег, лежа
просто и невинно на качелях, сараях, на стылой грязи двора,
искрился под ним, точно это была руда, из которой можно добыть
нечто еще более драгоценное. Вдруг Софья Андреевна заметила у
сараев темную фигурку в острой вязаной шапочке. Спустя минуту
она узнала дочь, которой давно следовало сидеть на уроке, а
перед этим вызвать по телефону из учительской участкового врача.
Девочка бродила согнувшись, будто что-то искала на земле, ее
портфель и мешочек со сменной обувью мелко чернели поодаль,
посреди пустыря, полосатого от распахавших его колес, причем
старые колеи были белым-белы, а новые, пересекавшие их по дуге,
- темны, влажны и отчетливо-узорны. Вот девочка присела, что-то
сгребла и стала есть из распухшей горсти, и тут же мать увидела
неподалеку от портфеля две голубенькие точки - брошенные
варежки. Потом девчонка снова встала, задрав лицо, мокрое от
ноздрей до подбородка, и зачем-то полезла, держась одной рукой
за стенку сараюшки, на валкий чурбачок.
Дотянувшись до края крыши, где опасно торчали доски разной
длины, она не видя забрала растопыренными пальцами играющего
снегу, оставив на пухлой полосе следок, похожий на кошачий.
Жадно проглотив, она вновь принялась возить рукой по крыше, но
уже не попадала на сокровище: снег, превращаясь в пыль, только
осыпал ей грудь, разъехавшийся шарфик, наморщенное лицо.
Неуклюже ухнув вниз и повалив чурбан, девочка постояла, дыша на
кулаки, и медленно заковыляла к кустам, опушенным необычайно
густо, словно даже перепончатым от снега, - но ясно было, что
стоит тронуть эту высокую роскошь, как она отрясется на землю и
исчезнет будто сон. Софье Андреевне становилось все хуже, в
голове гудело, говорили по проводам какие-то голоса, и она никак
не могла додумать, что же все-таки происходит на улице. Все в
ней как-то ослабло, и внезапно ей сделалось жалко дочь -
показалось, что девочке не хватит наесться этого мягкого,
чистого снега, небрезгливо лежавшего тут и там, но уже
потраченного солнцем. Под его теплеющими лучами с земли, сараек,
асфальта сошла белесая морозная пелена, и, будто на переводной
картинке, проявилось все влажное, яркое, - и отчетливо
проступили границы снеговых островков, отчего они сразу
уменьшились, превратились в разрозненные крапины и пятна. В
дальнем конце пустыря парила свежая яма: девочка, временами
странно замирая, уже почти добралась туда, и ее фигурку, похожую
на толстенький гороховый стручок, заволакивало рассеянной мутью.
Вдруг до Софьи Андреевны дошло, что девчонка глотает снег, чтобы
тоже простудиться и не ухаживать за матерью, что ей лучше лежать
больной и голодной, чем принести для матери стакан воды. Именно
этого Софья Андреевна от нее и ждала. Мокрая мордочка дочери
показалась ей похожей на мордочку мелкого хищника, поднятую от
терзаемой жертвы, только вместо крови с наморщенного рыльца
капала вода. Пытаясь привлечь внимание сгорбленной фигурки,
единственной живой души во всем пустом дворе, она постучала
костяшками пальцев по талому стеклу: звук получился глухой,
точно барабанили по чему-то непрозрачному. Софья Андреевна
попробовала еще, мучительно сдерживая себя: ей показалось, что
если она даст волю своему трясущемуся гневу, то попросту
расколотит это слезливое стекло с белеющими понизу скобами льда,
куда, к ее неудовольствию, прихватило новую кисейную занавеску.
Снаружи девочка, безо всякой связи с ее птичьими знаками,
обратила к своим домашним окнам сердитое лицо, но не различила
за гладью стекла неясную тень с наброшенной на плечи как бы
звериной шкурой. Все окна в их пятиэтажке были одинаковы, и в
доме напротив холодно стояли точно такие же, хотя самый дом,
штукатуренный, похожий на русскую печку, был совершенно другой.
Пресный снег почему-то отдавал на вкус железной дорогой,
проходившей далеко, за многими длинными крышами. После каждого
холодного глотка, ощущаемого до желудка, девочка грязными
пальцами щупала горло, надеясь, что где-нибудь припухнет и
заболит, но горло оставалось обыкновенное. Девочку подташнивало
от тяжелой воды в животе, вода отдавала в нос и текла из
ноздрей, так что приходилось все время швыркать и утираться.
От сипящей ямы наносило затхлым водяным теплом, от которого
толстая одежда казалась отсыревшей. Все-таки одинокое
ожесточение и уверенность, что если бы не в школу, она бы рано
или поздно все равно сумела простудиться, держали девочку
посреди размякшего и порыжелого двора. Рассеянно отведя глаза от
неувиденной матери, вообще не различив своего окна во втором
этаже, девочка побрела к качелям, где снег тоже почти растаял,
но где было все-таки белее от какой-то рваной бумаги, нехотя
кувыркавшейся на ветру. Неприкаянная фигурка по-прежнему
оставалась единственной во дворе: все время вяло блуждая, никак
не могла завернуть за угол и скрыться из глаз. Это нестерпимо
мучило Софью Андреевну - так, будто двор и был весь бедный
внешний мир, совершенно теперь недоступный. Ей представлялось,
что стекло, тихонько зудевшее в раме от каких-то дальних
содроганий транспорта, ужасно ломкое, и она уже не смела по нему
стучать, а только царапала ногтями лед: его прозрачные кромки
мялись, ездили по стеклу, но никак не сходили, липли. Внезапно
двор, весь заблестевший от удара солнца, весь пронизанный мокрой
дрожью, показался ей в своей недоступности настолько странным,
будто она не бывала там никогда. Сразу же в голове у Софьи
Андреевны лопнул гудящий шар, и она повалилась на пол плечом,
неловко подмяв под себя согнувшиеся руки.
***
Ближе к вечеру снег понесло пеленой, и теперь он был густой и
теплый, будто из воздуха варили творог. После школы девочка
долго бродила по опухающим улицам, съела в булочной резиновый
пирожок и вывалившийся из него мясной комочек, похожий на
куриное сердце. Постояла в соседнем дворе, наблюдая, как
хулиганы наминают большими варежками мокрые снежки и вертятся,
сами подбитые со всех сторон, а на кирпичную глухую стену лихо
лепится снежная мякоть, пугая кошку, осторожно утекающую в
подвал. Девочке не хотелось домой, к бормочущей, ничего не
понимающей матери, не хотелось и к матери прежней, с толстыми
руками, которые чавкают в фарше, поблескивая жирным золотым
кольцом. Сейчас девочка была согласна только на какую-то
немыслимую близость: чтобы дома хулиганы выбили окно, и они бы с
матерью целую ночь сидели обнявшись, навалив на себя одеяла, и
дышали бы в одно отверстие, извергая густые клубы, будто целый
вулкан.
Далеко от дома девочка тоже боялась отходить, вернее, почему-то
не могла: чужие улицы, не глядя на нее, устремлялись вдаль, и
даже самые ближние здания, шероховатые и грубые, уже
принадлежали этой сеющейся дали, где серыми тенями ворочались
троллейбусы, на мгновение зажигая в воздухе ослепительный снег.
Самым дальним местом, куда она забрела, был мост через железную
дорогу, убеленный и волшебно полегчавший, будто снег оттягивал
его угловатую тяжесть и покоил его на весу. Глубоко под ногами,
дружно набирая света на повороте, блестели стальные рельсы, по
которым взгляд скользил к горизонту куда скорее, чем по
обыкновенному пространству, - а там, за семафорами, моргали в
темноте заманчивые огоньки. Пять огоньков кружком, потом косая
цепочка и один повыше, дрожащий, со слезой, - непонятно, на чем
они держались, была ли это станция, или фабрика, или
какая-нибудь башня: странно было ничего не видеть там, где
непременно что-то есть, чувствовать вокруг огней неизвестное
сооружение, пропитанное ночью.
Внезапно девочка поняла, что перед ней простая протяженность
земли, где можно раствориться, уйти навсегда в любую открытую
сторону. Но гладкий и стремительный рельсовый путь лежал в
глубоком желобе с крутыми откосами, где осторожная и словно бы
висячая тропинка, до половины спустившись к полотну, опять
карабкалась наверх и пропадала в зарослях измокшего бурьяна, - а
кругом точно такими же никуда не ведущими ступенями поднимались
и спускались темные дома, до того неподвижные, что перед ними
можно было только стоять замерев, сохраняя за счет оцепенения
хоть какой-то контакт с этой бессмысленной великанской
лестницей. Зачарованно стоя на мосту, девочка думала, что ей не
одолеть сопротивления пространства и даже не прошагать
достаточно, чтобы простудиться или хотя бы действительно устать.
Она ощутила себя заключенной в какие-то невидимые границы, где
еще долго все будет продолжаться как сегодня, - неспособной
просто ногами перейти в другую жизнь.
Когда же девочка, валандаясь на каждой ступеньке подъезда,
все-таки добралась домой, в квартире оказалось множество врачей,
которым она забыла позвонить. Один, с усами как тонкие рыбьи
кости, что-то быстро писал на бумажках, левой рукой потряхивая
полупустую пачку сигарет. Кто-то мимо кого-то протискивался,
наддавая косо обтянутым бедром, кто-то в ванной сдирал с веревки
чистое полотенце, подхватывая повалившиеся на него углами
пересохшие трусы. Тут же обнаружилась и Колькина мамаша, с
охапкой чужих пальто и полушубков до самых зареванных глаз. Она
то порывалась ухнуть одежду на койку, где все еще белела
неубранная девочкина постель, то крепко обнимала ношу,
прикладываясь щекою к вытертому до серой ватки песцовому
воротнику. Девочку глубоко оскорбило, что в квартиру набился
народ, между тем как ее раскрытая кровать, выстуженная норка с
пропотевшей ночнушкой и неотстиранным пятном на простыне,
оказалась у всех на виду, и кто-то кинул на нее полиэтиленовый
мешок с тетрадками и бланками, даже не позаботившись натянуть
поверх интимности измятое одеяло.
Мать лежала высоко на двух подушках и слабым, но отчетливым
голосом отвечала на вопросы круглоплечей врачихи, обиравшей с
нее какие-то проводки и сильно шаркавшей под стулом уличными
сапогами. Поначалу девочку не заметили - она пробралась
тихонько, дверь квартиры была приоткрыта, - и вдруг увидели все
разом, больно потянули за руки, усадили, что-то схватив с
сиденья, на оказавшийся в комнате кухонный табурет. Тут же,
сбрякав пузырьками, к ней подъехала утренняя коробка, но все в
ней было не так, как утром. Девочку теребили, словно для чего-то
охорашивая, гладили по голове. Все они хотели знать, которую
таблетку девочка давала маме, но дно коробки было уже чистое, и
целые упаковки лежали на голом месте. Круглоплечая врачиха, стоя
перед девочкой, долго ее стыдила, потом отстала. Мать молча
глядела поверх голов отвернувшихся от нее врачей: на рыхлой ее
руке повыше локтя темнела неизвестно откуда взявшаяся ссадина,
явно не имевшая отношения к болезни и похожая на мазок
растрепанной кистью, потерявшей при этом несколько жестких
волосков. Девочка подумала, что все-таки мать заболела н а р о ч
н о - сделала то, чего не вышло у нее, - и вдобавок стукнулась,
чтобы дочери стало совестно. Девочке было нисколько не стыдно и
не жалко мать, просто страшновато не чувствовать того, что
полагается. Неожиданно Софья Андреевна улыбнулась, и ее отекшее
лицо с кривой улыбкой, словно кто-то на нем поскользнулся
подошвой, странно выделилось на подушке, будто специально
положенное на белое, чтобы лучше его рассмотреть. Это она
припомнила, как оскаленная дочь пихнула ей стакан: Софья
Андреевна всегда подспудно знала, что, претерпевая обиды, она
накапливает благо, потому что рано или поздно дочь и все
остальные будут обязаны воздать ей сторицей, потому что чужие
грехи перед ней только повышают ее права. Если бы она могла
представить, что на самом деле ничего не возместится, все
пропадет, она бы, несмотря на болезнь, сверзлась, страшная, из
распахнутой жаркой постели, схватила бы первое попавшееся под
руку и отходила бы девчонку за ее таблетку. Из-за этой таблетки
она натерпелась позора от бригады "Скорой помощи", прилетевшей
как на пожар по вызову взбудораженной Колькиной матери,
неизвестно как проникшей в квартиру и нашедшей ее, будто
пьяницу, на немытом полу. Однако Софья Андреевна лежала тихо,
благостно, следила скользящим взглядом за передвижениями врачей,
собиравших свои инструменты и бумаги, то и дело присаживаясь,
чтобы пропустить друг друга, хмуро скапливаясь перед
родственницей пациентки, которая вдруг принялась сладострастно
рыдать, уткнувшись в их пальто.
Когда врачи наконец уехали, оставив в прихожей натаявшие лужи и
сырые запахи весны, какие бывают в каждом доме среди самых
свирепых морозов после ухода компании гостей и каких никогда не
бывало в квартире матери и дочери, - наступила их первая
бессонная ночь. Сперва они обе, не сказавшие друг другу ни
словечка с самого утра, маялись в перегретых постелях, ища
прохлады под сидячими, не желающими улечься подушками. Софья
Андреевна сквозь жужжание в ушах слышала, как девчонка
вскидывается и с маху падает на другой бок: глухо гудели
кроватные пружины. Потом больная захрапела - провалилась в
какую-то глубокую щель, куда попала рукой, - а девочка,
думавшая, что без грозного присутствия матери сразу заснет,
вовсе не смогла этого сделать в одиночестве и до самого рассвета
поднималась и спускалась по огромным призрачным ступеням, - а
внизу, на самом дне ее мучительно растянутого шага, текли
огоньки.
***
С тех пор бессонные ночи сделались часты. Рассвет, как кислое
молоко, жиденько белелся над двумя изголовьями: казалось, он не
сможет разгореться, если мать и дочь не дадут ему хотя бы
полчаса для его таинственной работы, совершаемой без свидетелей,
- но они не могли отпустить одна другую, и кругом проступали из
темноты остатки вчерашнего дня, подобно тому, как весной из-под
снега проступает последний день прошлогодней осени, слежавшийся
и почернелый, с парой волосатых варежек, сопревших на
солнцепеке, давно утративших свою голубизну. С тех пор Катерина
Ивановна никогда не болела и была как заговоренная. Даже в
колхозе, куда ее посылали от предприятия и где городские жили в
громадном бараке с одной полураскрошенной печкой (ее негустое
тепло отдавало горелой бумагой и не доходило даже до ближних
нар, тогда как запах пронизывал все углы, и по ночам эта
развалина под голой горящей лампочкой, заслоненная от взгляда
чьим-нибудь громадным на веревке носком, казалась ненастоящей,
будто на сцене), - даже там Катерина Ивановна ни разу не
кашлянула и возвращалась с теплыми ногами, румяная как яблочко.
С врачами она по-настоящему столкнулась только тогда, когда у
матери начались обследования. Каждый раз, отправляясь узнать
какой-нибудь результат или сопровождая мать на прием, Катерина
Ивановна ужасно волновалась, будто шла на экзамен. Под тяжелым
взглядом Софьи Андреевны она неумело красилась, приводила в
порядок, размывая в раковине земляные комья с соломой и камнями,
свои резиновые сапоги, подшивала чистый воротничок. Катерина
Ивановна хотела понравиться врачу, задобрить его и в кабинете
заискивающе поддакивала, пряча сапоги, снова мутные и мокрые от
помывочной глинистой лужи около больничного крыльца, пыталась
рассказывать что-то смешное в надежде, что врач как-нибудь
примет ее за с в о ю и по знакомству, по б л а т у выдаст более
или менее благоприятный из имеющихся в его распоряжении
диагнозов. Однако ее старания пропадали зря: врачи, будто
помнили про ту злосчастную таблетку, разговаривали с ней сквозь
зубы и давали указания отрывистыми голосами. Катерине Ивановне
приходилось переспрашивать и выслушивать раздраженные окрики, из
которых она опять-таки мало что понимала полезного, и в конце
концов ею овладела такая робость перед белыми халатами,
выносившими только звуки собственных голосов и никаких других,
что она ожидала от врачей единственно смерти.