Версия для печати

   Фланнери О'Коннор
   Рассказы
 
   НА ВЕРШИНЕ ВСЕ ТРОПЫ СХОДЯТСЯ
   ГИПСОВЫЙ НЕГР
 
 
   Фланнери О'Коннор
 
   НА ВЕРШИНЕ ВСЕ ТРОПЫ СХОДЯТСЯ
 
   Перевод М. Литвиновой
 
   Доктор сказал матери Джулиана, что ей надо похудеть фунтов  на  двадцать,
иначе не снизится давление. И  каждую  среду  вечером  Джулиан  возил  ее  в
гимнастический зал местного клуба Общества  христианской  молодежи,  который
был открыт раз в неделю для женщин-работниц старше пятидесяти лет,  весивших
от ста шестидесяти фунтов до двухсот. Его  мать  была  там  одной  из  самых
изящных, но женщина должна хранить  в  тайне  свой  возраст  и  вес,  любила
говорить мать. С тех пор как сняли таблички "только для белых", его мать  не
ездила вечером в автобусе без провожатого, а поскольку гимнастика была одним
из немногих ее удовольствий - полезным для здоровья, а главное бесплатным, -
она говорила Джулиану, что он  мог  бы  потрудиться  для  матери,  ведь  она
столько для него сделала. Джулиан не любил, когда  ему  напоминали,  сколько
мать для него сделала, но каждую среду превозмогал себя и возил ее в клуб.
   Она была совсем готова и надевала в  прихожей  перед  зеркалом  шляпу,  а
Джулиан,  заложив  руки  за  спину.  стоял  как  пригвожденный  к  дверям  -
точь-в-точь святой Себастьян в ожидании стрел, которые вот-вот пронзят его.,
Шляпа была новая и стоила семь с половиной долларов. Примеривая шляпу так  и
эдак, мать говорила:
   - Зря я, наверное, истратила столько денег. Сниму-ка я ее лучше и  отнесу
завтра в магазин. Зря я ее купила. Джулиан поднял взор к небесам.
   - Хорошо сделала, что купила, - сказал он. - Надень как-нибудь и пойдем.
   Шляпа была чудовищная. Зеленая, похожая на подушку, из  которой  выпущены
перья, с двумя бархатными малиновыми клапанами: один кокетливо торчал вверх.
другой спускался на ухо.
   Джулиан подумал, что шляпа не так смешна, как жалка и претенциозна.  Все,
что радовало мать, было жалким и наводило на Джулиана тоску.
   Она еще раз приподняла шляпу и  аккуратно  посадила  ее  на  макушку.  Ее
волосы, крылом огибавшие румяные щеки, были седые,  но  глаза  синели  такой
чистотой и наивностью, будто она была десятилетней девочкой,  а  не  вдовой,
хлебнувшей немало горя, чтобы вырастить  и  выучить  сына,  которого  она  и
сейчас еще содержала, "пока он окончательно не станет на ноги".
   - Ну, хватит же, - сказал Джулиан. - Идем. Он отпер дверь и вышел наружу,
чтобы мать сдвинулась наконец с места. Багряный закат угасал,  на  его  фоне
отпечатывались черные силуэты домов  -  грязно-бурые,  пузатые  уродцы,  все
одинаково безобразные, хотя во всем квартале не  было  двух  похожих  домов.
Сорок лет назад это был модный район, и мать, памятуя об этом, полагала, что
они снимают вполне приличную квартиру. Каждый дом опоясывала  узкая  полоска
земли, и почти возле каждого возился в песке чумазый ребенок.  Джулиан  шел,
засунув руки в карманы, нагнув и чуть  выставив  вперед  голову;  глаза  его
горели решимостью, стоически вынести  все,  что  выпадет  ему  в  эти  часы,
которые он приносил в жертву матери.
   Дверь  позади  него  хлопнула,  он  обернулся  и  увидел  догонявшую  его
пухленькую фигурку в чудовищной шляпе.
   - Живешь один раз, - говорила мать. - Можно себе позволить иногда  купить
вещь подороже. Зато не будешь встречать себя на каждом шагу.
   - Когда я начну много зарабатывать, - мрачно сказал Джулиан (он знал, что
этого никогда не случится), - ты  будешь  покупать  себе  такие  шляпы  хоть
каждый день. - "Но сперва мы переедем отсюда", - прибавил он  про  себя.  Он
мечтал жить в таком месте, где до ближайшего соседа будет  по  меньшей  мере
три мили.
   - По-моему, уже сейчас у тебя дела идут не так  плохо,  -  сказала  мать,
натягивая перчатки. - Ведь ты окончил колледж всего год назад. Рим не в один
день строился.
   Не у многих посетительниц гимнастического зала сыновья окончили  колледж.
И не многие приезжали туда в шляпе и перчатках.
   -  Всему  свое  время,  -  продолжала  она.  -  К  тому  же  все  в  мире
перевернулось сейчас вверх дном. Эта шляпа шла мне больше, чем  все  другие,
но, когда продавщица принесла ее, я говорю: "Нет, ни за что. Только не  эта.
Унесите ее обратно". А она мне: "Да  вы  примерьте!"  И  надела  ее  мне  на
голову. Я говорю: "Да, ничего..." А она: "Ах,  какая  прелесть!  И  вас  эта
шляпа красит, и вы ее.  К  тому  же  это  очень  редкая  модель.  Не  будете
встречать себя на каждом шагу".
   Джулиан подумал, что ему было бы легче, будь его мать эгоистка  или  злая
карга, которая пьет и ругается день-деньской. Он шел, и такая тоска  сдавила
ему сердце, как будто он в разгар мученичества вдруг потерял  веру.  Заметив
его вытянутое, несчастное, раздраженное лицо,  мать  остановилась,  потянула
его за рукав и огорченно проговорила:
   - Подожди меня. Я вернусь, сниму шляпу и завтра же отнесу ее  в  магазин.
Просто не знаю, что это на меня нашло. Лучше уплачу  эти  семь  долларов  за
газ.
   Джулиан злобно схватил ее за руку.
   - Ты не понесешь ее в магазин. Она мне нравится, - сказал он.
   - И все-таки, - сказала мать, - мне не надо было...
   - Замолчи и носи ее на здоровье, - с тоской проговорил он.
   - Это чудо, что мы еще можем хоть чему-нибудь радоваться,  когда  все  на
свете перевернулось вверх дном.
   Джулиан вздохнул.
   - Конечно, - продолжала мать.  -  если  всегда  помнить,  кто  ты,  можно
позволить себе бывать где угодно.
   Мать говорила эти слова каждый раз по дороге в гимнастический зал.
   - Большинство женщин, которые там занимаются,  не  принадлежат  к  нашему
кругу, - продолжала она. - Но я со всеми одинаково любезна. Я знаю, кто я.
   - Плевать они хотели на твою любезность, - грубо сказал Джулиан. - О том,
кто ты есть, помнит только твое поколение.  Ты  очень  заблуждаешься  насчет
того, кто ты и каково теперь твое положение в обществе.
   Мать спять остановилась и негодующе посмотрела на него.
   - Я очень хорошо знаю, кто я, - сказала она. - Если ты  забыл  свой  род,
мне стыдно за тебя.
   - О, черт, - сказал Джулиан.
   - Твой  прадед  был  губернатором  этого  штата.  Твой  дед  был  богатый
плантатор. Твоя бабка - из семьи Годхай.
   - Да ты посмотри, где ты живешь,  -  сказал  Джулиан,  едва  сдерживаясь.
Резким взмахом руки он показал на окружающие дома, убогость которых  немного
скрашивали густеющие сумерки.
   - Ну и что же! Не место красит человека,  -  сказала  мать.  -  У  твоего
прадеда была плантация и двести рабов.
   - Рабов больше нет, - сердито буркнул Джулиан.
   - Им жилось гораздо лучше, когда они были рабами, - сказала мать.
   Джулиан чуть не застонал: его мать села на любимого конька и понеслась на
нем, как экспресс на зеленый свет. Он знал каждую остановку, каждый разъезд,
каждую  низину  на  ее  пути.  И  он  точно  знал,   в   какую   минуту   ее
разглагольствования торжественно подкатят к "конечной  станции".  "Нет,  это
смешно. Это просто невероятно. Да, они  должны  стать  людьми,  но  по  свою
сторону забора".
   - Давай не будем об этом, - сказал Джулиан.
   - Я знаешь кого жалею? - продолжала  мать.  -  Я  жалею  людей  смешанной
крови. Вот чье положение поистине трагично.
   - Может, поговорим о другом?
   - Представь себе, что мы - ты и я - наполовину белые, наполовину  черные.
У нас было бы раздвоение чувств.
   - У меня сейчас раздвоение чувств, - простонал Джулиан.
   - Ну хорошо, давай говорить о чем-нибудь приятном, - сказала  мать.  -  Я
помню, как я ездила к дедушке, когда была маленькая. Тогда в доме на  второй
этаж вела широкая парадная лестница. На первом этаже  была  кухня.  Там  так
приятно пахли известкой стены: я очень любила ходить  туда.  Сяду  на  стул,
прижмусь носом к стенке и нюхаю. Владельцами поместья  были  Годхаи,  но  им
пришлось заложить его. Они были в стесненных обстоятельствах. А твой дедушка
Честни выплатил долг по закладной и спас поместье. Но какие бы ни были у них
обстоятельства, они всегда помнили, кто они.
   - Без сомнения, им напоминали об этом их разрушающиеся хоромы, -  заметил
Джулиан.
   Он всегда говорил о старом доме презрительно, но думал о нем  со  щемящей
болью. Он видел его однажды, когда был совсем маленький и  дом  еще  не  был
продан. Парадная лестница прогнила, и ее разобрали. В доме жили негры. Но  в
воображении Джулиана дом всегда рисовался таким, каким его помнила мать.  Он
часто видел его во сне.  Он  всходил  на  широкое  крыльцо,  останавливался,
слушал, как шумит ветер в тугих кронах дубов, потом через широкий холл шел в
гостиную и долго смотрел на старые вытертые ковры и поблекшие  гардины.  Ему
казалось, что мать его не могла любить старый дом.  как  любил  бы  его  он,
Джулиан. Он отдал бы все на свете за его обветшалую элегантность. Поэтому он
так ненавидел все другие места, где им с матерью приходилось жить,  -  а  ей
было   все   равно.   Она   называла   свою   нечувствительность    "уменьем
приспособляться".
   - И еще я помню старую Каролину, мою черную няню. На свете не  было  души
добрее. Я всегда уважала моих цветных друзей, - говорила мать.  -  Я  готова
сделать для них что угодно, и они для меня тоже...
   - Ради всего святого, перестань, - сказал Джулиан.
   Когда он ехал в автобусе один, он всегда садился рядом с негром,  как  бы
во искупление грехов матери.
   - Ты сегодня не в духе. Что с тобой? - спросила мать. - Ты не болен?
   - Здоров, - ответил он. - Когда ты наконец замолчишь?
   Мать поджала губы.
   - Нет, ты просто невыносим, - сказала она. - Я больше  не  буду  с  тобой
разговаривать.
   Они подошли к остановке. Автобуса не было видно, и  Джулиан,  все  еще  с
засунутыми в карманы руками и выставив вперед  голову,  зло  оглядел  пустую
улицу. Предстояло не только ехать в автобусе, но еще и ждать. - тоска  сухой
горячей рукой подбиралась снизу к затылку. Мать тяжело вздохнула, и  Джулиан
вспомнил о ней. Он мрачно взглянул на нее. Она  стояла  очень  прямо,  гордо
неся эту нелепую шляпу, как знамя своего воображаемого  аристократизма.  Ему
неудержимо захотелось сделать ей что-нибудь назло. Ничего лучше не придумав,
он развязал галстук, снял его и положил в карман. Мать как будто ударили.
   - Как ты можешь провожать меня в город в  таком  виде?-  сказала  она.  -
Почему ты все время стараешься досадить мне?
   - Если ты никак не желаешь понять, кто ты, пойми, по крайней мере, кто я.
   - Сейчас ты похож на бандита.
   - Значит, я и есть бандит, - сказал он.
   - Я немедленно возвращаюсь домой, - сказала мать. - И я никогда больше не
буду утруждать тебя. Если ты не можешь сделать для матери такой малости.
   Подняв глаза к небу, он снова повязал галстук.
   - Блудный  сын  возвращается  в  лоно  своего  класса,  -  сказал  он  и,
наклонившись к матери, хрипло прибавил, постучав себя по голове: -  Истинная
интеллигентность определяется тем, какой у человека ум.
   - Не ум, а сердце и поведение человека. А поведение определяется тем, кто
он есть.
   - Никому в автобусе нет дела до того, кто ты есть.
   - Зато мне есть до этого дело, - холодно сказала мать.
   На ближайшем подъеме появились огни автобуса, они быстро приближались,  и
мать с сыном сошли с обочины на  дорогу.  Держа  мать  под  локоть,  Джулиан
подсадил ее на скрипнувшую ступеньку. Мать вошла  в  автобус,  чуть  заметно
улыбаясь, точно входила в  гостиную,  где  ее  ожидали.  Пока  Джулиан  брал
билеты, она села на переднюю скамью, где было три места, лицом к проходу.  С
другого края  сидела  тощая  женщина  с  лошадиными  зубами  и  распущенными
волосами соломенного цвета. Мать подвинулась к ней, чтобы дать  место  сыну.
Он сел и уставился на пол; напротив он заметил худые ноги, обутые в  красные
с белым парусиновые босоножки.
   Его мать тут же завела разговор, ни к кому в отдельности не обращаясь, но
как бы приглашая всех желающих принять в нем участие.
   - Какая ужасная стоит жара! - заметила она, вынула  из  сумочки  бумажный
веер с черным японским рисунком и стала им обмахиваться.
   - Бывает и жарче, - отозвалась женщина с лошадиными. зубами. - У  меня  в
комнате так настоящее пекло.
   - Ваши окна, наверное, выходят на запад,  -  приветливо  сказала  мать  и
оглядела автобус. Народу было мало, и все - белые. - Я вижу,  сегодня  здесь
все свои.
   Джулиана передернуло.
   - Изредка и выпадет счастье, -  проговорила  обладательница  красно-белых
босоножек. - Я как-то на днях ехала, так от них в автобусе было  черно,  как
от мух.
   - Все в мире перевернулось вверх дном, - сказала мать. - Не понимаю,  как
мы могли допустить такое.
   - Нет, вы подумайте, мальчишки  из  хороших  семей  воруют  автомобильные
шины. Это  меня  больше  всего  возмущает!  -  вдруг  заговорила  женщина  с
лошадиными зубами. - Я сказала сыну, ты хоть и не  богат,  но  воспитан  как
положено. И если я когда-нибудь, сказала я ему, узнаю, что ты воруешь  шины,
я отдам тебя в исправительный дом. Таким туда и дорога.
   - Воспитание всегда видно, - сказала мать. - Ваш мальчик учится в школе?
   - В девятом классе, - ответила женщина с лошадиными зубами.
   - Мой сын в прошлом году окончил колледж. Он хочет быть писателем. А пока
продает пишущие машинки, - сказала мать.
   Женщина с лошадиными зубами вытянула шею и  уставилась  на  Джулиана.  Он
посмотрел на нее  с  такой  откровенной  неприязнью,  что  она,  смутившись,
откинулась на спинку сиденья. На  полу  валялась  брошенная  кем-то  газета.
Джулиан подобрал ее и  развернул  перед  собой.  Мать  продолжала  разговор,
понизив голос, но женщина в  красно-белых  босоножках  ответила  ей  так  же
громко:
   - Это прекрасно. Сперва человек продает пишущие машинки, а затем пишет на
них романы. Вашему сыну до писательства один шаг.
   - Я всегда ему говорю: Рим не в один день строился, - сказала мать.
   Делая вид, что читает газету, Джулиан погружался в  глубины  своего  "я",
где, в сущности, пребывал почти все время. Всякий раз, как  ему  становилось
невмоготу ощущать сопричастность  происходящему,  он  как  бы  прятался  под
стеклянный колпак, откуда мог видеть и изучать окружающий мир, оставаясь для
этого мира в  недосягаемости.  Это  было  единственное  спасение,  чтобы  не
утонуть в океане человеческой глупости; матери тоже не было к нему  доступа,
зато сам он видел ее с предельной ясностью.
   Его мать была отнюдь не глупая женщина, и Джулиан считал,  что,  если  бы
она с самого начала исходила хотя бы из одной  правильной  предпосылки,  она
могла бы достигнуть большего. Она  жила  в  выдуманном  ею  самой  мире,  за
пределы которого не ступала ни разу.  Законом  этого  мира  было  жертвовать
собой ради сына, а необходимость жертвы она сама же  и  создала,  перевернув
всю их жизнь с ног на голову. Он только потому и принимал жертвы матери, что
из-за ее непрактичности они были неизбежны. Все эти годы она билась как рыба
об лед, чтобы вести жизнь, достойную своего рода, чтобы сын ее имел все, что
положено иметь Честни, хотя капиталов Честни у нее не было. Но  если  борьба
приносит радость, зачем жаловаться, любила говорить мать. А когда человек  в
конце концов побеждает, как победила  она,  вспоминать  о  трудных  временах
просто одно удовольствие! Джулиан не мог простить  матери,  что  эта  борьба
доставляла ей удовольствие и что она считала себя победительницей.
   Она считала себя победительницей, потому что сын окончил колледж и потому
что он вырос таким красивым  (она  не  лечила  свои  зубы,  чтобы  поправить
неровные от природы зубы сына), умным (а он знал, что  у  него  не  тот  ум,
чтобы преуспевать в этом  мире)  и  его  ожидает  блестящее  будущее  (хотя,
конечно, никакого блестящего будущего быть  не  могло).  Она  объясняла  его
угрюмость трудным переходом от юных лет к  возмужалости,  а  слишком  смелые
идеи - отсутствием жизненного опыта. Она говорила  ему,  что  он  совсем  не
знает жизни, что он еще с ней не сталкивался. А он,  как  будто  у  него  за
плечами было полвека, давно не имел никаких иллюзий.
   Но такова уж  ирония  судьбы,  что  вопреки  матери  он  многого  достиг.
Несмотря на то,  что  он  учился  в  третьеразрядном  колледже,  он  получил
благодаря собственным усилиям отличное образование; несмотря на  то,  что  в
детстве его наставлял узкий, ограниченный ум,  его  собственный  ум  обладал
широтой и гибкостью; несмотря на глупые претензии матери, он был свободен от
предрассудков и не боялся смотреть правде в  глаза.  Но  самым  удивительным
было то, что он не только не был ослеплен любовью к матери, как мать любовью
к нему, но сумел внутренне оторваться от нее и мог судить о ней  объективно.
Мать давно уже не была его наставницей.
   Автобус  резко  остановился,  и  внезапный  толчок  вывел   Джулиана   из
задумчивости. Женщина, поднявшись с задней скамейки, шла к выходу и чуть  не
упала на Джулиана, когда автобус затормозил. Она вышла, вошел высокий  негр.
Джулиан опустил газету и стал ждать, что произойдет. Эта ежедневная, ставшая
обычаем несправедливость доставляла ему злорадное  удовольствие:  он  лишний
раз убеждался, что в радиусе,  по  крайней  мере,  трехсот  миль  нет  почти
никого, с кем стоило бы водить знакомство. Негр был хорошо одет и  держал  в
руке портфель. Он оглядел автобус,  сел  на  скамейку  рядом  с  женщиной  в
красно-белых босоножках и, развернув газету, немедленно загородился ею. Мать
толкнула Джулиана локтем в бок и прошептала:
   - Теперь ты понимаешь, почему я не могу ездить в автобусах одна?
   Едва негр уселся, его соседка встала, перешла в конец автобуса и села  на
только что освободившееся место. Мать Джулиана  проводила  ее  одобрительным
взглядом.
   Джулиан поднялся, шагнул через проход,  занял  место  на  противоположном
сиденье через одно от негра и оттуда безмятежно взглянул на  мать.  Ее  лицо
пошло  красными  пятнами.  Он  глядел  на  нее,  точно  она  была  случайной
попутчицей, и вдруг почувствовал, как ему стало легко, - он  объявил  матери
открытую войну.
   Он с радостью побеседовал бы с вошедшим негром о политике, об искусстве -
вообще о предметах, не доступных пониманию едущей  в  автобусе  публики.  Но
негр не отрывался от газеты. Он не то в самом деле не заметил. не то  сделал
вид, что не  заметил,  как  Джулиан  и  женщина  в  красно-белых  босоножках
переменили место. Джулиан не знал, чем выразить негру свое сочувствие.
   Мать смотрела на него с горьким укором. Ее соседка пялила на него  глаза,
как на невиданное чудовище.
   - Простите, нет ли у вас спичек? - обратился Джулиаи к негру.
   Не поднимая глаз от газеты, тот  сунул  руку  в  карман  и  протянул  ему
спички.
   - Спасибо, - сказал Джулиан. Минуту он с глупым видом  вертел  коробок  в
руках. Прямо перед ним над Дверью висела табличка "Не  курить".  Но  это  не
остановило бы его - у Джулиана не было сигарет; несколько месяцев  назад  он
бросил курить - слишком дорогое удовольствие. - Простите за беспокойство,  -
сказал он, возвращая спички. Негр опустил газету и  недовольно  взглянул  на
него. Взял спички и опять загородился газетой.
   Мать  смотрела  на  Джулиана.  Она  заметила  неловкую  сценку,   но   не
воспользовалась ею и ничего не сказала. Взгляд у нее оставался  укоризненный
и сердитый. Лицо стало  багровым  -  опять,  наверное,  поднялось  давление.
Джулиан боялся, что в глазах у него вдруг мелькнет искра жалости. Он одержал
первую победу, и ему хотелось закрепить позиции. Проучить бы ее  хорошенько,
но, кажется, на этот раз ничего не выйдет. Негр упорно не желал  выглядывать
из-за своей газеты.
   Джулиан скрестил руки на груди и глядел на мать невидящим взглядом, точно
она перестала для него существовать. Он представил себе: автобус  подъезжает
к  остановке,  он  продолжает  сидеть.  Мать  говорит  ему:  "Ты  разве   не
собираешься выходить?" Он смотрит на нее,  как  на  незнакомую  женщину,  по
ошибке обратившуюся к нему. Улица, где находится  гимнастический  зал.  была
пустынной, но хорошо освещалась, так что с ней ничего не случится, если  она
пройдет четыре квартала одна. Окончательно он решит, провожать ли ее,  когда
автобус подойдет к остановке. В десять часов придется за ней зайти, но пусть
помучается, погадает, придет он или нет. Пора ей привыкать к мысли,  что  он
не вечно будет с ней нянчиться.
   Воображение опять перенесло его в большую  комнату  с  высоким  потолком,
скупо обставленную тяжелой старинной мебелью. Его душа опять воспарила и тут
же опустилась на землю, когда он вспомнил о матери. Видение исчезло. Он стал
холодно разглядывать мать. Ноги в легких туфлях не достают до  полу,  как  у
маленькой девочки. Устремленный на него взгляд полон  упрека.  Он  до  такой
степени не чувствовал сейчас ее своей матерью, что с удовольствием  отшлепал
бы, как шлепают упрямого, непослушного ребенка.
   Он стал придумывать  для  нее  самые  невероятные  наказания.  Хорошо  бы
познакомиться с каким-нибудь крупным негритянским  ученым  или  адвокатом  и
пригласить его к себе в гости. Это было бы превосходно, но давление у матери
может подскочить до трехсот. Довести ее до удара не входило в его намерения,
к тому же ему не очень везло на  знакомства  с  неграми.  Он  несколько  раз
пытался заговорить в автобусе с негром, похожим на ученого,  священника  или
адвоката. Однажды утром он сел рядом с темно-шоколадным негром  импозантного
вида, который говорил с ним бархатистым  профессорским  тоном,  но  оказался
хозяином бюро похоронных принадлежностей. В другой раз он обратился к негру,
который курил сигару и носил на руке бриллиантовый перстень, но тот,  сказав
несколько  любезных  слов,  нажал  на  кнопку  остановки  по  требованию  и,
поднимаясь с места, сунул ему в руку два лотерейных билета.
   Потом он вообразил свою мать занемогшей опасной болезнью. Несколько минут
он тешил себя трогательной картинкой: врач-негр склонился над  постелью  его
больной матери - другого врача он не мог найти. Потом увидел себя участником
сидячей забастовки. Возможный вариант, но он не стал на нем задерживаться. И
перешел к самому страшному наказанию: он приводит в дом красивую женщину,  в
жилах которой, несомненно, течет  негритянская  кровь.  "Приготовься,  мама,
говорит он. Теперь уж ничего не поделаешь. Вот  моя  избранница.  Она  умна,
благородна, у нее доброе сердце. Но она много страдала, и это не  доставляло
ей удовольствия. Преследуй нас! Давай преследуй! Выгони ее из дому, но знай,
я уйду вместе с ней".
   Он прищурил глаза и сквозь призму негодования,  которое  разжег  в  себе,
увидел напротив свою мать с багрово-красным лицом: маленькая-маленькая,  под
стать ее убогому духовному мирку, она сидела, выпрямившись, застыв,  подобно
мумии, осененная, как знаменем, своей дурацкой шляпой.
   Автобус опять  резко  затормозил,  и  Джулиан  опять  отвлекся  от  своих
фантазий. Дверь с присвистом  отворилась,  и  в  автобус  из  темноты  вошла
дородная, одетая в яркое платье негритянка с хмурым, надутым лицом, ведя  за
руку мальчика лет четырех. На нем  был  коротенький  клетчатый  костюмчик  и
тирольская шапочка с синим пером. Джулиану очень захотелось,  чтобы  мальчик
сел рядом с ним, а женщина - с его матерью.  Лучшего  соседства  для  матери
нельзя было придумать. Дожидаясь  билетов,  негритянка  высматривала  места.
"Выбирает, где  сесть,  чтобы  досадить  побольше",  -  с  надеждой  подумал
Джулиан. Ему почудилось что-то знакомое в облике этой женщины, но что  -  он
понять не мог. Она была громадная, не женщина - исполин.  По  лицу  ее  было
видно, что она не только может дать отпор, но и сама, если нужно,  пойдет  в
наступление. Оттопыренная нижняя губа, казалось, предупреждала:  не  троньте
меня. Ее массивную фигуру обтягивало платье из зеленого крепа, толстым ногам
было тесно в красных туфлях. На голове высилась чудовищная  шляпа:  зеленая,
похожая на подушку, из которой выпущены перья, с двумя бархатными малиновыми
клапанами: один кокетливо торчал вверх, другой спускался на ухо. В руке  она
держала гигантскую красную сумку; бока сумки распирало так, будто  она  была
набита булыжниками.
   К огорчению Джулиана, мальчик вскарабкался на пустое место  рядом  с  его
матерью. Его мать обожала всех малышей без разбора, и белых  и  черных.  Она
называла их душечками, и  негритянские  детишки  нравились  ей  даже  больше
белых. Увидев рядом с собой черного мальчугана, она улыбнулась ему.
   Негритянка тем временем направилась к свободному месту рядом с Джулианом.
И втиснулась, к его досаде, между ним  и  читавшим  газету  негром.  Джулиан
заметил, как изменилось лицо матери, и с удовольствием подумал,  что  матери
это соседство более неприятно, чем ему. Лицо ее стало серым, в глазах застыл
ужас, точно она узнала в женщине своего заклятого врага. Мать  поразило  то,
подумал Джулиан, что она и эта негритянка как бы обменялись сыновьями.  Хотя
она  и  не  понимала  весь  символический  смысл  этого,  но,   как   видно,
чувствовала. Джулиан и не пытался скрыть довольной улыбки.
   Негритянка пробормотала что-то невнятное. И Джулиан почувствовал, как она
вся ощетинилась, ему даже почудилось,  что  она  зашипела,  как  разъяренная
кошка. Но он не видел ее лица, а видел только красную  сумку,  возвышавшуюся
на ее мощных, обтянутых зеленым шелком коленях. Он вспомнил, как она  стояла
в ожидании билетов: красные туфли, толстые икры, гигантская грудь, надменное
лицо и зелено-малиновая шляпа.
   Глаза его округлились.
   Эти две шляпы, похожие одна на другую, как близнецы,  засияли  для  него,
точно восходящее солнце. Лицо его вдруг озарила радость. Вот  уж  не  ожидал
он, что судьба преподаст его матери такой урок. Он  громко  кашлянул,  чтобы
мать взглянула на него и увидела, куда он смотрит. Мать медленно перевела на
него  взгляд.  Ее  синие  глаза  налились  лиловым.  Наивность  матери  была
неподражаема, ему стало на секунду жаль ее, но принципы одержали  верх.  Его
улыбка стала жесткой, он  как  бы  говорил  матери:  "Наказание  в  точности
соответствует  твоей  мелкой  чванливости.  Может,  хоть  это  научит   тебя
чему-нибудь".
   Мать перевела взгляд на его соседку. Казалось, ей было невыносимо  видеть
сына, соседка и то приятнее. Джулиан опять почувствовал, как негритянка  вся
ощетинилась.  Раздалось  глухое  бормотание,  так  бормочет   вулкан   перед
извержением. У его матери вдруг задрожали уголки рта, Джулиан понял, что она
заметила наконец шляпу. И с упавшим сердцем увидел по ее  лицу,  что  к  ней
возвращается ее обычное добродушное расположение духа -  никакого  урока  не
получилось.  Мать,  улыбаясь,  смотрела  на  негритянку,  вид  которой  явно
забавлял ее, как позабавила бы обезьяна, стащившая у нее шляпу. Мальчуган  в
тирольской шапочке смотрел на мать Джулиана большими восторженными  глазами.
Ему уже давно хотелось с ней поиграть.
   - Карвер! - вдруг сказала негритянка. - Иди сюда! Обрадовавшись,  что  на
него  обратили  наконец  внимание,  малыш  забрался  с  ногами  на  сиденье,
повернулся к матери Джулиана и засмеялся.
   - Карвер! - повторила женщина. - Ты слышишь? Иди сейчас же сюда.
   Малыш соскользнул с  сиденья  и  присел  на  корточки,  повернув  лукавую
мордочку к матери  Джулиана,  которая  ласково  ему  улыбнулась.  Негритянка
протянула руку и, схватив сына, подтащила его к себе. Он прислонился  спиной
к ее коленям и улыбнулся во весь рот матери Джулиана.
   -  Правда,  какой  душечка!  -  заметила  мать,  обращаясь  к  соседке  с
лошадиными зубами.
   - Да, ничего, - проговорила та неуверенно.
   Негритянка хотела посадить  сына  к  себе  на  колени,  но  он  вырвался,
бросился через проход к матери Джулиана и, радостно смеясь, полез на сиденье
рядом с ней.
   - По-моему, я ему понравилась, - сказала она негритянке и улыбнулась  той
из своих улыбок, какой всегда улыбалась, когда хотела быть особенно  любезна
с низшими существами. Джулиан понял, что  все  пропало,  Мать  учить  -  что
мертвого лечить.
   Негритянка встала, схватила сына и, как от чумы, оттащила его  от  матери
Джулиана. Он понимал, что особенную ярость вызвала у нее улыбка матери  -  у
нее самой такого оружия не было. Она  больно  шлепнула  малыша.  Он  заорал,
уткнулся головой ей в живот и заколотил ногами по ее коленям.
   - Веди себя прилично, - свирепо проговорила женщина.
   Автобус остановился. Негр, читавший газету, вышел. Женщина подвинулась  и
резким движением усадила малыша между собой и Джулианом. Она крепко  держала
его за коленку. Малыш минуту вертелся, потом закрыл ладошками  лицо  и  стал
поглядывать сквозь растопыренные пальчики на мать Джулиана.
   - А я тебя вижу! - сказала ему мать и тоже спрятала в ладони лицо.
   Негритянка отдернула ручки сына от лица и рявкнула:
   - Перестань сейчас же безобразничать! Не то вздую тебя как следует!
   Джулиан благодарил судьбу, что на следующей  остановке  им  выходить.  Он
поднялся с места и нажал кнопку.  Негритянка  встала  и  тоже  потянулась  к
кнопке. О, господи, подумал Джулиан. Его вдруг  кольнуло  предчувствие,  что
его мать, когда они вместе  выйдут  из  автобуса,  обязательно  достанет  из
сумочки пятицентовик и сунет  его  негритенку.  Это  было  для  нее  так  же
естественно.  как   дышать   воздухом.   Автобус   остановился.   Негритянка
устремилась к выходу, таща за собой  сынишку,  который  упирался,  не  желая
выходить. Джулиан с матерью пошли за ними. У выхода Джулиан попытался  взять
у матери сумку.
   - Оставь, - сказала мать. - Я хочу дать малышу монетку.
   - Ни в коем случае, - прошептал ей на ухо Джулиан.
   Мать улыбнулась малышу  и  раскрыла  сумку.  Дверь  автобуса  отворилась.
Негритянка подхватила сына под мышку и вышла. Поставив сына  на  землю,  она
хорошенько тряхнула его.
   Перед  тем  как  выйти,  мать  Джулиана  защелкнула  сумочку,  но,   едва
очутившись на улице, тотчас снова открыла и стала в ней рыться.
   - Не могу найти пятицентовик, - прошептала она. - Только  один  цент,  но
совсем новенький.
   - Не смей этого делать, - яростно прошипел сквозь зубы Джулиан.
   На углу улицы горел фонарь, и мать поспешила туда, чтобы при свете  найти
нужную монету. Негритянка шла быстрым шагом, волоча за собой малыша.
   - Мальчик! - крикнула мать Джулиана, побежала и у самого  фонаря  догнала
их. - Вот тебе красивая новая монетка, - сказала она и протянула  на  ладони
цент, бронзово поблескивавший в тусклом свете фонаря.
   Огромная женщина обернулась и  с  перекошенным  от  гнева  лицом  глядела
секунду на мать Джулиана. Потом взорвалась, как котел,  в  котором  давление
превысило критическое. Черный  кулак  с  красной  сумкой  взметнулся  вверх.
Джулиан зажмурил глаза и весь сжался.
   - Мой сын милостыни не берет, - услыхал он ее голос.
   Когда он открыл глаза, негритянка  быстро  удалялась.  А  над  ее  плечом
блестели широко  раскрытые  глаза  мальчугана  в  тирольской  шапочке.  Мать
Джулиана сидела на тротуаре.
   - Я говорил тебе, не делай этого, - сказал сердито Джулиан. - Говорил, не
делай!
   Он стоял над матерью, стиснув зубы. Она сидела, вытянув перед собой ноги,
шляпа свалилась ей на колени. Он нагнулся и заглянул ей в лицо.  Оно  ничего
не выражало.
   - Ты сама виновата, - сказал он. - Вставай.  Он  поднял  сумочку,  собрал
рассыпавшуюся из нее мелочь. Взял с колен матери шляпу.  Рядом  на  тротуаре
поблескивала злополучная монетка. Он поднял ее  и  опустил  в  сумочку  так,
чтобы мать видела. Потом выпрямился и, нагнувшись, протянул ей руки. Мать не
шевельнулась. Он вздохнул. По обеим сторонам  улицы  высились  черные  стены
жилых домов со светящимися кое-где четырехугольниками окон. В конце квартала
из дома вышел человек и пошел в противоположную сторону.
   - Послушай, - сказал Джулиан, - вдруг кто-нибудь пойдет мимо  и  спросит,
почему ты сидишь на земле.
   Мать взяла его руку, тяжело оперлась на нее и, хрипло дыша, поднялась  на
ноги; ее покачивало, и пятно света от фонаря, казалось,  качается  вместе  с
ней.  Глаза  матери,  потускневшие  и  растерянные,  остановились  на   лице
Джулиана. Он не скрывал своего раздражения.
   - Надеюсь, это послужит тебе уроком, - сказал он.
   Мать наклонилась вперед, ее глаза обшаривали его лицо, точно она силилась
вспомнить, кто это. Потом, не узнав сына, двинулась в обратную сторону.
   - Ты не пойдешь в гимнастический зал? - спросил Джулиан.
   - Домой, - прошептала мать.
   - Пешком?
   Не отвечая, мать шла вперед. Джулиан шел за ней, заложив руки  за  спину.
Он считал, что полученный ею урок необходимо подкрепить объяснениями.
   -  Не  думай,  пожалуйста,  что  ты  встретила  просто   слишком   гордую
негритянку, - сказал он. - В ее лица ты  столкнулась  со  всей  негритянской
расой, которая не нуждается больше в твоей милостыне. Эта  женщина  -  точно
такой человек, как ты, только черная. Она может позволить себе купить  такую
же, как у тебя, шляпу. И кстати, - прибавил  он,  хотя  это  было  вовсе  не
кстати, - она ей гораздо больше к  лицу,  чем  тебе.  Так  вот,  сегодняшнее
происшествие означает, что старый мир ушел безвозвратно. Старые обычаи стали
смешны, и благорасположение твое  гроша  ломаного  не  стоит.  -  Джулиан  с
горечью вспомнил старый дом Годхаев, который был навсегда для него  потерян.
- Ты вовсе не то, чем себя воображаешь.
   А мать все шла, тяжело передвигая ноги, не слыша, что говорит сын. Волосы
у нее растрепались. Она выронила из  рук  сумку  и  не  заметила  этого.  Он
остановился, поднял сумку и протянул матери, но она не взяла ее.
   - Перестань вести себя так, будто пришел конец света, - сказал он.  -  До
конца света еще далеко. Только теперь тебе придется жить в  другом  мире.  И
для начала  научись  смотреть  в  лицо  хотя  бы  некоторым  фактам.  Да  не
расстраивайся ты. От этого не умирают.
   Мать тяжело и часто дышала.
   - Может, подождем автобус, - сказал он.
   - Домой, - хрипло проговорила она.
   - Мне противно на тебя  смотреть,  -  сказал  Джулиан.  -  Как  маленький
ребенок. Я думал, ты у меня гораздо тверже духом. - Он остановился.
   - Дальше я не пойду. Поедем на автобусе, - сказал он.
   Мать как будто не слышала. Джулиан догнал ее, взял за руку. Он  посмотрел
ей в лицо, и у него перехватило дыхание. Это было чужое  лицо,  которого  он
никогда раньше не видел.
   - Скажи дедушке, пусть придет за мной, - проговорила она.
   Джулиан смотрел на нее, потрясенный.
   - Скажи Каролине, пусть придет за мной. Джулиан, похолодев,  отпустил  ее
руку, и она опять пошла, шатаясь и прихрамывая, как будто одна  нога  у  нее
короче другой. Волны ночной тьмы, казалось, гнали ее от него.
   - Мама! - закричал Джулиан. - Мамочка, родная, подожди!
   Мать как-то вся съежилась и повалилась на тротуар.  Он  бросился  к  ней,
упал на колени и стал  звать:  "Мама!  Мама!"  Он  перевернул  ее.  Лицо  ее
искажала  страшная  гримаса.  Один  глаз,  огромный,  выпученный,   медленно
поворачивался влево, точно сорвался  с  якоря.  Другой  уставился  на  него,
обшарил его лицо. Ничего не нашел и закрылся.
   - Подожди меня! - крикнул Джулиан, вскочил на ноги и  бросился  бежать  к
видневшимся вдали огням. - Помогите! Помогите! - кричал он  голосом  тонким,
как нитка. А огни, горевшие впереди, уходили  тем  дальше,  чем  быстрее  он
бежал. Ноги его как свинцом налились и, казалось, не двигались.  Вал  ночной
тьмы сносил его назад, к матери, отдаляя на какой-то миг  вступление  в  мир
скорби и раскаяния.
 
 
 
   Компьютерный набор - Сергей Петров
   Дата последней редакции - 20.11.99
 
 
 
 
   Фланнери О'Коннор
 
   ГИПСОВЫЙ НЕГР
 
   Перевод С. Белокриницкой
 
   Проснувшись, мистер Хед увидел, что комната залита лунным светом. Он  сел
в постели и посмотрел на половицы - цвета серебра! - на  тиковую  наволочку,
которая казалась парчовой, и тут же увидел  в  пяти  шагах,  в  зеркале  для
бритья, половину луны,  будто  ждущей,  чтобы  он  разрешил  ей  войти.  Она
покатилась дальше, и ее свет облагородил все  предметы  в  комнате.  Стул  у
стены словно замер в готовности исполнять приказания, а висящие на нем брюки
мистера Хеда выглядели прямо-таки аристократично, точно  брошенное  на  руки
слуге одеяние вельможи. Но луна была печальна. Лунный диск в зеркале смотрел
в окно на лунный диск, плывущий над конюшней, и, казалось,  созерцал  самого
себя глазами юноши, которому представилась его старость.
   Мистер Хед мог бы сказать луне, что старость - это дар божий и что только
с годами приходит трезвое понимание жизни, необходимое наставнику  молодежи.
С ним, по крайней мере, было так.
   Сидя, он ухватился за  прутья  в  изножии  кровати  и  подтянулся,  чтобы
увидеть циферблат будильника, который  стоял  на  перевернутом  ведре  возле
стула. Было два часа ночи. Звонок будильника был испорчен, но мистер  Хед  и
без всяких приспособлений умел просыпаться вовремя. Ему стукнуло шестьдесят,
но годы не притупили его реакций; его телом и душой управляли воля и сильный
характер, и эти качества были написаны у него  на  лице  -  длинном  лице  с
длинным закругленным бритым подбородком и длинным повисшим  носом.  Глаза  -
живые, но спокойные - в чудодейственном свете луны  смотрели  бесстрастно  и
умудренно;  такие  глаза  могли  быть  у  одного  из   великих   наставников
человечества. У Вергилия, которого подняли среди ночи и послали сопровождать
Данте, или, вернее, у ангела Рафаила, когда  свет  господень  разбудил  его,
чтобы он сопутствовал Товии. Темно было только в тени под самым окном,  там,
где стояла раскладушка Нелсона.
   Нелсон свернулся клубочком, прижав колени к подбородку. Коробки  с  новым
костюмом  и  шляпой,  присланными  из  магазина,  стояли   на   полу   около
раскладушки, чтобы быть у него под рукой, как только  он  проснется.  Ночной
горшок, на который уже не падала тень, в лунном  свете  казался  белоснежным
маленьким ангелом, охранявшим сон ребенка. С уверенностью, что ему по  плечу
воспитательная миссия предстоящего дня, мистер Хед улегся  снова.  Он  хотел
встать пораньше Нелсона и приготовить  завтрак  к  тому  времени,  когда  он
проснется. Мальчик всегда злился, если мистер Хед вставал раньше его.  Чтобы
поспеть на станцию к половине шестого, выйти надо в четыре. Поезд подойдет в
пять сорок пять, и опоздать никак нельзя - ведь его  остановят  только  ради
них.
   Мальчик едет в город первый раз, хотя и твердит, что второй, поскольку он
там родился. Мистер Хед пробовал объяснить ему, что тогда он был еще  совсем
глупый и не мог понимать, где находится, но мальчик заладил  свое  и  ничего
слушать не хочет. Сам мистер Хед едет в третий раз.
   Нелсон сказал ему:
   - Мне вот десять лет, а я уже второй раз еду.
   Мистер Хед стал с ним спорить.
   - Ты  там  пятнадцать  лет  не  был,  -  сказал  Нелсон,  -  а  вдруг  ты
заблудишься? Там теперь небось все по-другому.
   - А ты когда-нибудь видел, чтобы я заблудился? - спросил мистер Хед.
   Нелсон, конечно, этого не видел,  но  он  любил,  чтобы  последнее  слово
оставалось за ним, и ответил:
   - А тут и заблудиться-то негде.
   - Придет день, - изрек мистер Хед, - и ты поймешь, что  не  такой  уж  ты
умник, как тебе кажется.
   Он вынашивал план  этой  поездки  несколько  месяцев,  думая,  правда,  в
основном о ее воспитательной цели. Мальчик получит урок  на  всю  жизнь.  Он
перестанет задирать нос из-за того, что родился  в  городе.  Поймет,  что  в
городе нет ничего хорошего. Мистер Хед покажет ему город, как он есть,  чтоб
ему до конца жизни больше не захотелось уезжать  из  дому.  В  конце  концов
мальчик поймет, что не такой уж он умник, как ему кажется, думал мистер Хед,
засыпая.
   В половине четвертого его разбудил запах жареного сала, и он  вскочил  на
ноги. Раскладушка была пуста, а коробки раскрыты. Он натянул брюки и побежал
в кухню. Мясо было готово, на плите  жарилась  кукурузная  лепешка.  Мальчик
сидел в полутьме за столом и пил из жестянки холодный кофе. Он был  в  новом
костюме, новая серая шляпа съехала ему на глаза. Она была ему  велика  -  на
рост куплена. Нелсон молчал, но весь его вид говорил о том, как он  доволен,
что встал раньше мистера Хеда.
   Мистер Хед подошел к плите и взял сковородку с мясом.
   - Торопиться некуда, - сказал он. - Успеешь в свой город, и к тому же еще
неизвестно, понравится тебе там или нет.
   И он сел напротив мальчика, а шляпа  Нелсона  медленно  передвинулась  на
затылок, открыв вызывающе бесстрастное лицо - живой  портрет  мистера  Хеда.
Дед и внук были похожи, как братья и чуть ли не братья-погодки,  потому  что
при дневном свете в облике мистера Хеда проглядывало  что-то  детское,  а  у
мальчика были глаза старика, который все на свете уже знает  и  был  бы  рад
забыть.
   Когда-то у мистера Хеда были жена и  дочь,  потом  жена  умерла,  а  дочь
сбежала и через некоторое время вернулась с Нелсоном. А потом однажды утром,
не вставая с постели, она тоже умерла и оставила годовалого ребенка на руках
у мистера Хеда. Он имел неосторожность сказать Нелсону, что  тот  родился  в
Атланте. Не скажи он этого, Нелсон не твердил бы теперь, что  едет  в  город
второй раз.
   - Тебе там, может, вовсе даже и не понравится, - Продолжал мистер Хед.  -
Там черномазых полно.
   Мальчик скорчил гримасу, означавшую, что черномазые ему нипочем.
   - Ты же не знаешь, что это такое, - сказал мистер Хед. - Ты негра в глаза
не видел.
   - Не очень-то рано ты встал, - сказал Нелсон.
   - Ты негра в глаза не видел, - повторил мистер Хед. - В нашей  округе  ни
одного нет, последнего мы выгнали двенадцать лет назад, тебя тогда на  свете
не было. - Он с вызовом посмотрел на мальчика:  попробуй,  мол,  скажи,  что
видел негра.
   - Почем ты знаешь, может, я их видел, когда там жил, - сказал  Нелсон.  -
Может, я уйму негров видел.
   - А если и видел, так не понял,  кто  это  такой,  -  раздраженно  сказал
мистер Хед. - В полгода ребенок не отличит негра от белого.
   - Уж если  я  увижу  черномазого,  так  как-нибудь  разберусь,  -  сказал
мальчик, встал, поправил свою серую, с шикарной вмятиной шляпу  и  вышел  во
двор, в уборную.
   Они пришли на полустанок загодя и встали в трех шагах от рельсов.  Мистер
Хед держал пакет с завтраком - галетами и коробкой сардин. Грубое  оранжевое
солнце, вставая из-за гор, окрасило небо позади них в унылый багровый  цвет,
но впереди оно по-прежнему было серое,  и  на  нем  серела  прозрачная,  как
отпечаток пальца, луна, совсем не дававшая света. Лишь по будке  стрелочника
и черной цистерне можно было догадаться, что здесь полустанок; рельсы  вдоль
всей вырубки шли в две колеи, не сходясь и не пересекаясь, и справа и  слева
скрывались за поворотом. Поезда выскакивали из леса, как из черной трубы, и,
словно ушибившись о холодное небо, в ужасе снова  прятались  в  лесу.  Когда
мистер Хед покупал билеты, он договорился, чтобы поезд здесь остановили,  но
в глубине души боялся, что он пройдет мимо и тогда Нелсон, конечно,  скажет:
"Так я и знал! Кто ты такой, чтобы  ради  тебя  поезда  останавливать!"  Под
бесполезной утренней луной рельсы  казались  белыми  и  хрупкими.  Старик  и
мальчик пристально смотрели в одну точку, как будто ожидая явления духа.
   Мистер Хед  уже  решил  было  идти  домой,  но  тут  раздалось  тревожное
басовитое мычание, и поезд, сияя желтым фонарем, медленно и  почти  бесшумно
выполз из-за лесистого поворота ярдах в двухстах  от  них.  Старик  все  еще
опасался, что поезд не остановится, а скорость сбавил, просто чтобы над  ним
насмеяться. И он, и  Нелсон  приготовились  сделать  вид,  что  не  замечают
поезда, если он пройдет мимо.
   Паровоз проехал, обдав  их  запахом  горячего  металла,  а  второй  вагон
остановился как раз перед ними. Проводник,  похожий  на  старого  обрюзгшего
бульдога, стоял на подножке, как будто ждал их, хотя, судя по его лицу,  ему
было все равно, влезут они или нет.
   - Направо проходите, - сказал он.
   Посадка заняла не больше секунды, и, когда они вошли в тихий вагон, поезд
уже набирал скорость. Пассажиры почти  все  спали,  кто  положив  голову  на
подлокотник, кто заняв сразу два сиденья,  а  кто  вытянув  ноги  в  проход.
Мистер Хед заметил два свободных места и подтолкнул к ним Нелсона.
   - Иди вон туда, к окошку, - сказал он, и, хотя он говорил как  обычно,  в
этот ранний час его голос прозвучал очень громко.  -  Там  никто  не  сидит,
значит, и возражать никто не будет. Садись, и все.
   - Я не глухой, - ответил мальчик. - Можешь не орать.
   Он сел и отвернулся к окну. Бледное, призрачное  лицо  хмуро  глянуло  на
него из-под бледной, призрачной шляпы. Дед тоже бросил быстрый взгляд в окно
и увидел другого призрака - такого же бледного, но ухмыляющегося,  в  черной
шляпе.
   Мистер Хед уселся, вытащил свой билет и начал читать вслух все, что  было
на нем напечатано. Спящие зашевелились, некоторые  спросонья  таращились  на
него.
   - Сними шляпу, - сказал он Нелсону, снял свою и положил ее на колени.
   Остатки его седых волос, которые с  годами  приобрели  табачный  оттенок,
прикрывали только затылок. Череп был голый, а лоб весь  в  морщинах.  Нелсон
тоже снял шляпу, положил ее на колени, и они  стали  ждать,  пока  проводник
придет проверять билеты.
   Напротив, упершись ногами в окно и выставив голову  в  проход,  вытянулся
человек в голубом костюме и расстегнутой желтой рубашке. Он открыл глаза,  и
мистер Хед хотел ему представиться, но тут за его спиной появился  проводник
и рявкнул:
   - Ваши билеты!
   Когда проводник ушел, мистер Хед дал Нелсону его обратный билет и сказал:
   - На, положи в карман, да смотри не потеряй, не то придется тебе в городе
остаться.
   - Может, и останусь, - сказал Нелсон на полном серьезе.
   Мистер Хед сделал вид, что не слышит. - Парень в  первый  раз  на  поезде
едет, - объяснил он пассажиру в желтой  рубашке,  который  теперь  сидел  на
своем месте, спустив ноги.
   Нелсон снова нахлобучил шляпу и сердито отвернулся к окну.
   -  Он  у  меня  вообще  ничего  не  видел,  -  продолжал  мистер  Хед.  -
Несмышленыш, все равно что  новорожденный  младенец.  Но  я  решил  -  пусть
насмотрится досыта, раз и навсегда.
   Мальчик перегнулся через деда и обратился к пассажиру напротив:
   - Я в этом городе родился, - сказал он. - Я городской. Я туда второй  раз
еду.
   Он говорил громко и уверенно, но тот, кажется, не понял.  Под  глазами  у
него были фиолетовые мешки.
   Мистер Хед через проход дотронулся до его рукава.
   - Когда растишь парня, - глубокомысленно произнес он, -  надо  показывать
ему все, как оно есть. Ничего не скрывать.
   - Угу, - сказал пассажир в желтой рубашке. Он  разглядывал  свои  отечные
ноги, слегка приподняв левую. Потом опустил ее и  поднял  правую.  В  вагоне
стали  просыпаться,  вставать,  ходить,  зевать,  потягиваться.  Раздавались
голоса, слившиеся потом в  общий  гул.  Вдруг  лицо  мистера  Хеда  утратило
безмятежное выражение. Рот у него закрылся, в  глазах  появился  свирепый  и
тревожный блеск. Он глядел куда-то  в  глубь  вагона.  Не  оборачиваясь,  он
дернул Нелсона за руку.
   - Смотри, - сказал он.
   К ним медленно приближался огромный мужчина кофейного цвета. На  нем  был
светлый костюм и желтый атласный галстук, заколотый рубиновой булавкой. Одна
рука покоилась на животе,  величественно  колыхавшемся  под  пиджаком,  а  в
другой он держал черную трость, которую неторопливо поднимал и снова опускал
при каждом шаге. Он шествовал очень медленно, глядя большими карими  глазами
поверх голов. У него были седые усики и седые курчавые волосы.  За  ним  шли
две молодые женщины, тоже кофейного цвета, одна в желтом  платье,  другая  в
зеленом. Им приходилось идти  так  же  медленно,  и  на  ходу  они  негромко
переговаривались гортанными голосами.
   Мистер Хед все  крепче  и  настойчивей  сжимал  руку  Нелсона.  Процессия
поравнялась с ними, и сверкание  сапфира  на  коричневой  руке,  поднимавшей
трость, отразилось в зрачках мистера Хеда, но он не поднял глаз, и громадный
мужчина тоже не взглянул на него. Троица прошествовала через вагон и  вышла.
Мистер Хед отпустил руку Нелсона.
   - Кто это был? - спросил он.
   - Человек, - сказал мальчик с негодованием,  ему  надоело,  что  его  все
время считают за дурака.
   - Какой человек? - невозмутимым тоном настаивал мистер Хед.
   - Толстый, - сказал Нелсон; он начал опасаться какого-нибудь подвоха.
   - Так, значит, ты не знаешь, какой это человек? - подвел итог мистер Хед.
   - Старый, - сказал мальчик, и вдруг у него  появилось  предчувствие,  что
этот день не принесет ему радости.
   - Это был негр, - сказал мистер Хед и откинулся на спинку кресла.
   Нелсон вскочил на сиденье  ногами  и,  повернувшись,  посмотрел  в  конец
вагона, но негра уже не было.
   - А я-то думал, что ты негра сразу узнаешь,  ты  же  с  ними  так  хорошо
познакомился, когда в городе жил, - продолжал мистер Хед. - Никогда в  жизни
не видел негра, - объяснил он пассажиру в желтой рубашке.
   Мальчик снова сполз на сиденье.
   - Ты говорил, они черные, - сердито сказал он. - Так бы  и  говорил,  что
они коричневые. Не можешь как следует объяснить. Этак я никогда ничего знать
не буду.
   - Несмышленыш ты, вот и все, - сказал мистер  Хед,  встал  и  пересел  на
свободное место напротив.
   Нелсон снова повернулся и стал смотреть туда, где исчез негр.  Этот  негр
как будто нарочно прошел по вагону, чтобы осрамить его,  и  он  возненавидел
его своей первой в жизни темной, яростной  ненавистью;  теперь  он  понимал,
почему дедушка их не любит. Он взглянул в окно:  лицо  в  стекле,  казалось,
говорило, что в этот день он еще не  раз  попадет  впросак.  А  вдруг  он  и
города-то не узнает?
   Мистер Хед рассказал соседу несколько историй, а потом заметил,  что  тот
заснул; тогда он встал и предложил Нелсону пройтись по  поезду  и  осмотреть
его. Особенно ему хотелось показать  мальчику  туалет,  поэтому  они  прежде
всего отправились в мужскую уборную. Мистер Хед продемонстрировал охладитель
для питьевой воды с таким видом, будто сам его изобрел,  и  показал  Нелсону
раковину с одним краном, где пассажиры чистят зубы. Они прошли еще несколько
вагонов и попали в вагон-ресторан.
   Это был самый роскошный вагон в поезде  -  яично-желтые  стены,  вишневый
ковер на полу. Окна над столиками были широкие, и в  кофейниках  и  стаканах
отражались в миниатюре большие куски проносящегося мимо пейзажа.  Три  очень
черных негра в белых костюмах и передниках сновали по проходу с подносами  и
хлопотали вокруг завтракающих. Один из них подлетел к мистеру Хеду и, подняв
два пальца, сказал: "Есть два места", - но мистер Хед громко ответил:
   - А мы поели перед отъездом.
   Официант был в очках, и от этого белки его глаз казались еще больше.
   - Тогда попрошу в сторонку, - сказал он и слегка  взмахнул  рукой,  будто
мух отгонял.
   Ни Нелсон, ни мистер Хед не сдвинулись с места.
   - Смотри, - сказал мистер Хед.
   Два  столика  в  углу  отделялись  от  остального  помещения   занавеской
апельсинового цвета. Один столик был накрыт, но свободен, а за другим, лицом
к ним и спиной к занавеске, сидел тот самый громадный негр. Он  что-то  тихо
говорил женщинам, намазывая булочку маслом. У него было обрюзгшее,  грустное
лицо, а белый воротничок врезался в шею.
   - Им загончик устроили, - объяснил мистер Хед. Потом он сказал:  -  Пошли
посмотрим кухню, - и они двинулись по  проходу  между  столиков,  но  черный
официант тут же нагнал их.
   - Пассажирам входить в кухню не разрешается, - сказал  он  высокомерно  -
Пассажирам входить в кухню не разрешается.
   Мистер Хед остановился и круто обернулся.
   - И слава богу, - прокричал он прямо в грудь негру, - а то бы  пассажиров
тараканы съели!
   За столиками засмеялись, и мистер Хед с Нелсоном, ухмыляясь, вышли.  Дома
мистер Хед славился остроумием, и Нелсон вдруг ощутил  пронзительный  прилив
гордости. Он понял, что в том чужом месте, куда они едут, старик  будет  его
единственной опорой. Без  дедушки  он  останется  один-одинешенек  на  белом
свете. Он задрожал от страха и волнения, и ему захотелось,  как  маленькому,
крепко-крепко ухватиться за дедушкин пиджак.
   Когда они возвращались в свой вагон, в окнах  среди  полей  и  лесов  уже
мелькали домики; рядом с железной дорогой тянулось шоссе. По шоссе двигались
автомобильчики, очень маленькие  и  быстрые.  Нелсон  заметил,  что  здешним
воздухом дышится не так легко, как дома. Пассажир в желтой рубашке вышел,  и
мистеру Хеду не с кем было поговорить,  поэтому  он  стал  смотреть  в  окно
сквозь свое отражение и читать вслух вывески  и  рекламы  на  зданиях,  мимо
которых они проезжали.
   - Ореховое масло "Мечта"! -  провозглашал  он.  -  Химическая  Корпорация
Южных Штатов! Мука "Южная Дева!"  Хлопчатобумажные  ткани  "Красавица  Юга!"
Тростниковая патока "Черная нянюшка"!
   - Тише ты, - прошипел Нелсон.
   В вагоне вставали и вынимали из сеток багаж. Женщины  надевали  пальто  и
шляпы. Проводник,  просунув  голову  в  дверь,  громко  и  невнятно  объявил
название остановки, и Нелсон, весь дрожа, вскочил на ноги. Мистер  Хед  взял
его за плечи и посадил обратно.
   - Сиди, сиди, -  покровительственно  сказал  он.  -  Первая  остановка  в
пригороде. Вторая - на Центральном вокзале.
   Он узнал об этом в свой первый приезд - тогда он сошел в пригороде, и ему
пришлось выложить пятнадцать центов за  то,  чтобы  его  довели  до  центра.
Впервые Нелсон понял, что без дедушки ему не  обойтись.  Очень  бледный,  он
откинулся на спинку кресла.
   Поезд остановился, выпустил несколько пассажиров и тронулся  так  плавно,
будто и не прерывал движения. За окном позади бурых  лачуг  синела  вереница
каменных домов, а  еще  дальше  таяло  бледное  розовато-серое  небо.  Поезд
проезжал  сортировочную  станцию.  Нелсон  видел  в  окно  бесконечные  ряды
серебряных рельсов - они  сходились,  расходились,  пересекались.  Он  хотел
сосчитать их, но в стекле снова появилось лицо, отчетливое, хоть и серое,  и
он отвернулся. Поезд уже въехал  под  крышу  вокзала.  Они  оба  вскочили  и
помчались к дверям. Ни тот, ни другой не  заметил,  что  пакет  с  завтраком
остался на сиденье. Они чинно проследовали через маленький вокзал  и  сквозь
тяжелую дверь шагнули в  бурный  уличный  поток.  Люди  толпами  спешили  на
работу. У Нелсона разбежались  глаза.  Мистер  Хед  прислонился  к  стене  и
уставился прямо перед собой.
   Наконец Нелсон сказал:
   - Ну давай показывай мне все как есть. С чего начинать-то?
   Мистер Хед молчал. Потом, как будто  вид  спешащей  толпы  подсказал  ему
решение, ответил: "Походить надо", - и двинулся вперед. Нелсон последовал за
ним, придерживая шляпу. На него обрушилось так много впечатлений, что первый
квартал он шел как во сне, Дойдя до угла, мистер Хед оглянулся на  вокзал  -
желто-серое здание с бетонным куполом. Если не терять  из  виду  купол,  он,
когда придет время возвращаться, сразу найдет дорогу.
   Постепенно Нелсон стал различать отдельные  предметы  и  увидел  огромные
окна, набитые всякой всячиной - скобяными товарами, галантереей, кормом  для
кур, спиртными напитками. На одно из окон  мистер  Хед  обратил  его  особое
внимание - сюда можно войти, поставить ноги на подставки,  и  негр  почистит
тебе башмаки. Они шли медленно и останавливались в дверях каждого  магазина,
чтоб Нелсон мог заглянуть внутрь, но никуда не заходили. Мистер  Хед  твердо
решил не заходить ни в один магазин, потому что  в  свой  первый  приезд  он
заблудился  в  большом  универсальном  магазине  и  выбрался  только   после
множества унижений.
   Они дошли до середины следующего квартала, и там  перед  одним  магазином
стояли весы, и они по очереди встали  на  них,  и  опустили  по  монетке,  и
получили по билетику. В билетике мистера Хеда было написано: "Вы весите  120
фунтов, Вы честны и смелы, и все Ваши друзья  восхищаются  Вами".  Он  сунул
билетик в карман, удивленный тем, что машина характер его определила  точно,
а в весе ошиблась - он недавно взвешивался на весах для зерна  и  знал,  что
весит 110 фунтов. Билетик Нелсона гласил: "Вы весите 98 фунтов. Вас  ожидает
великое будущее, но остерегайтесь черных женщин". У Нелсона не было знакомых
женщин, ни черных, ни белых, и весил он 68 фунтов, но мистер  Хед  объяснил,
что машина, наверное, напечатала одну цифру вверх ногами, то есть  9  вместо
6.
   Они шли дальше и дальше, и  к  концу  пятого  квартала  вокзальный  купол
скрылся из виду, и мистер Хед повернул влево. Нелсон готов был часами стоять
перед каждой витриной, не  будь  рядом  другой,  еще  интереснее.  Вдруг  он
сказал:
   - Ага,а я здесь родился!
   Мистер Хед обернулся и со страхом посмотрел на него. Потное лицо мальчика
сияло.
   - А я городской! - сказал он.
   Мистера Хеда охватило смятение. Он понял, что надо действовать.
   - Давай я покажу тебе кое-что еще, - сказал он и повел Нелсона  на  угол,
где был канализационный люк. - Присядь-ка и сунь туда голову.
   Мальчик опустился на колени и засунул голову в  люк,  а  дед  держал  его
сзади за пиджак.
   Услышав, как в глубине под тротуаром бурлит вода, Нелсон отдернул голову.
Тогда мистер Хед рассказал ему про канализацию -  она  проходит  под  каждой
улицей, и в нее собираются нечистоты, и там  полно  крыс,  и,  если  человек
провалится в люк, его засосет  в  длиннющую  черную  трубу.  В  любое  время
человек может провалиться в люк и исчезнуть  навсегда.  Он  описал  это  так
красочно, что Нелсон на мгновение застыл  от  ужаса.  Он  подумал,  что  эти
трубы, наверное, и ведут в ад,  и  впервые  представил  себе,  как  устроены
нижние круги мироздания. Он отшатнулся от люка.
   Потом сказал:
   - Да, но можно же держаться подальше от этих  дырок,  -  и  на  его  лице
появилось то упрямое выражение, которое так раздражало деда.  -  А  я  здесь
родился!
   Мистер Хед был обескуражен, но лишь пробормотал: "Погоди, ты еще узнаешь,
почем фунт лиха", - и они двинулись дальше. Пройдя два квартала, он повернул
влево, полагая, что обходит купол по кругу, и он не  ошибся:  через  полчаса
они снова оказались у вокзала.  Нелсон  сначала  не  замечал,  что  вторично
любуется теми же витринами, но, увидев магазин, где можно поставить ноги  на
подставки и негр почистит тебе башмаки, понял, что они описали круг.
   - Мы здесь уже были! - закричал он. - Ты, по-моему, сам не  знаешь,  куда
идешь.
   - Я было немного сбился с дороги, но  сейчас  все  в  порядке,  -  сказал
мистер Хед, и они свернули на другую улицу.
   Он по-прежнему не собирался  уходить  далеко  от  купола  и,  пройдя  два
квартала, снова повернул налево. На этой улице стояли  двух-  и  трехэтажные
деревянные жилые дома. Прохожие могли беспрепятственно заглядывать в окна, и
мистер Хед, посмотрев в одно  окно,  увидел  укрытую  простыней  женщину  на
железной кровати. Его поразило горькое знание, написанное  у  нее  на  лице.
Невесть откуда вылетел дикого вида парень на велосипеде,  старик  еле  успел
отскочить.
   - Им тут ничего не стоит задавить человека, - сказал он. - Ты уж  держись
ко мне поближе.
   Они все шли по таким же улицам, пока  он  снова  не  вспомнил,  что  надо
повернуть. Теперь улица была совсем узкая, а дома  некрашеные  и  как  будто
трухлявые. Нелсон увидел негра. Еще одного. Потом еще одного. Он заметил:
   - Здесь живут черномазые.
   - Ну что ж, пойдем отсюда,  -  сказал  мистер  Хед.  -  Мы  не  для  того
приехали, чтоб на них любоваться.
   Они свернули, но им по-прежнему встречались негры. У Нелсона стала зудеть
кожа, и они прибавили шагу, торопясь выбраться  из  этого  района.  Негры  в
нижних рубахах стояли у порогов, и негритянки раскачивались  в  качалках  на
покосившихся  крылечках.  Негритята,  игравшие  на  мостовой,  бросали  свои
занятия  и  глазели  на  них.  Они  проходили  мимо  магазинов   с   черными
покупателями, но не останавливались в дверях. Черные глаза на  черных  лицах
отовсюду следили за ними.
   - Да, - сказал мистер Хед. -  Вот  ты  где  родился  -  в  одной  куче  с
черномазыми.
   Нелсон нахмурился.
   - Ты, я вижу, заблудился, - сказал он.
   Мистер Хед резко повернулся и поискал глазами купол. Купола не было.
   - Ничего я не заблудился, - сказал он. - Просто ты устал ходить.
   - Я не устал, я есть хочу, - сказал Нелсон. - Дай мне галету.
   Тут они обнаружили, что потеряли завтрак.
   - Пакет был у тебя, - сказал Нелсон. - Уж я бы его сберег.
   - Хочешь быть за главного - так я пойду один, а  тебя  здесь  оставлю,  -
сказал мистер Хед и с удовольствием увидел, как побледнел мальчик.
   Однако он и сам понимал, что они  заблудились  и  все  дальше  уходят  от
вокзала. Он тоже проголодался и хотел пить, и оба они  обливались  потом  от
близости всех этих негров. Нелсон не привык ходить обутым. Бетонные тротуары
были очень твердые. Обоим очень хотелось посидеть, но присесть было негде, и
они тащились дальше, и мальчик бормотал  себе  под  нос:  "Завтрак  потерял,
потом дорогу потерял", - а мистер Хед ворчал: "Кому приятно, что он  родился
в этом негритянском раю, пожалуйста, пусть себе радуется!"
   Солнце уже стояло высоко в небе. До них доносился аромат  стряпни.  Негры
высыпали к дверям поглазеть на них.
   - Спроси дорогу у черномазых, - сказал Нелсон. - Это ты нас сюда завел.
   - Ты же здесь родился, - сказал мистер Хед. - Сам  спрашивай,  если  тебе
хочется.
   Нелсон боялся негров и  не  хотел,  чтобы  над  ним  смеялись  негритята.
Впереди он увидел дородную негритянку, которая стояла, прислонясь  к  косяку
открытой двери, выходящей прямо на тротуар. Ее жесткие волосы торчали во все
стороны,  а  тело,  туго  обтянутое  розовым  платьем,  покоилось  на  босых
коричневых с розовыми ободками ступнях. Когда они  поравнялись  с  ней,  она
лениво подняла руку к голове, и ее пальцы исчезли в волосах.
   Нелсон  остановился.  Под  взглядом  темных  глаз   негритянки   у   него
перехватило дыхание.
   - Как пройти обратно в город?  -  спросил  он  каким-то  чужим  тоненьким
голоском.
   Она же, помолчав, ответила голосом звучным и низким - Нелсону показалось,
что его обдало прохладной водяной пылью.
   - А тут не город, по-твоему?
   - Как пройти обратно на поезд? - спросил он так же тоненько.
   - На трамвай садись, - сказала она.
   Она,  конечно,  насмехалась  над  ним,  но  у  него  не  было  сил   даже
нахмуриться. Он впивал в себя  каждую  черту  ее  облика.  Перевел  глаза  с
огромных колен на лоб, потом его взгляд проделал путь от  блестящих  капелек
пота на ее шее, через громадную грудь и  по  голой  руке  туда,  где  пальцы
прятались в волосах. Ему вдруг захотелось, чтобы она  нагнулась,  и  подняла
его, и притянула к себе, и чтобы он ощутил на лице ее дыхание. И все  глубже
погружался бы в ее взгляд, а она все крепче прижимала бы его к себе. Никогда
еще он не испытывал такого. Как будто его засасывает в черную-черную трубу.
   - Вот так, миленький, прямо и ступай, и дойдешь  до  улицы,  где  трамвай
ходит, - сказала она.
   Нелсон без сил свалился бы у ее ног, если бы мистер Хед не оттащил его.
   - Совсем спятил, - проворчал старик.
   Они поспешили прочь, и Нелсон не оглядывался на негритянку. Он нахлобучил
шляпу на лицо, которое горело теперь от стыда. Он вспомнил ухмылку  призрака
в окне вагона, и свои дорожные предчувствия, и  что  на  его  билетике  было
написано, чтоб он остерегался черных женщин, а на дедушкином -  что  дедушка
честный и смелый. Он взял старика за руку - не  свойственное  ему  признание
своей беспомощности.
   Они  увидели  рельсы,  по  которым,  дребезжа,  подходил  длинный  желтый
трамвай. Мистер Хед в жизни не ездил трамваем  и  на  этот  не  сел.  Нелсон
притих. Иногда у него вздрагивали губы, но дед, занятый своими заботами,  не
обращал на него внимания. Они стояли на углу, не глядя  на  негров,  которые
шли себе по своим делам, в точности как белые, вот  только  что  большинство
останавливалось и глазело на мистера Хеда и Нелсона. Мистер  Хед  сообразил,
что, поскольку трамвай  ходит  по  рельсам,  они  могут  просто  идти  вдоль
трамвайной линии. Он подтолкнул Нелсона, объяснил,  что  они  пойдут  пешком
вдоль рельсов до самого вокзала, и они тронулись в путь.
   Вскоре, к их большому облегчению, им снова  стали  встречаться  белые,  и
Нелсон сел прямо на тротуар и привалился к стене дома.
   - Мне передохнуть надо, - сказал  он.  -  Ты  завтрак  потерял  и  дорогу
потерял. Так уж потерпишь, пока я немножко передохну.
   - Вот они, рельсы, - сказал мистер Хед. - Иди по ним - и все дела,  ну  а
про завтрак надо было и тебе помнить. Ты же здесь родился.  Ты  же  здесь  у
себя дома. Ты же в этом городе второй раз. Что ж ты раскис? - И он опустился
на тротуар, продолжая в том же духе,  но  мальчик,  высвобождавший  натертые
ноги из ботинок, не отвечал.
   - Господи, твоя воля, стоял и скалился,  как  обезьяна,  пока  черномазая
баба объясняла ему, как пройти!
   - Я что говорил? Что я здесь родился, - нетвердым голосом сказал мальчик.
- Я не говорил, понравится мне или нет. Говорил я тебе, что хочу в город?  Я
только говорил, что я тут родился, а больше ничего. Я хочу домой. И не хотел
я сюда ехать. Это все твоя затея. Почем ты знаешь, может, мы не в ту сторону
идем?
   Мистер Хед и сам об этом подумывал.
   - Тут все белые, - сказал он.
   - Раньше мы тут не проходили, - сказал Нелсон.
   Это был район кирпичных домов, не  поймешь  -  то  ли  обитаемых,  то  ли
брошенных.  Несколько  пустых  автомобилей  стояло  у   тротуара,   прохожие
попадались редко. Сквозь тонкий костюм Нелсон чувствовал жар асфальта.  Веки
у  него  начали  слипаться,  голова  упала   на   грудь.   Плечи   дернулись
разок-другой, а потом он осел на бок и растянулся на тротуаре -  его  сморил
сон.
   Мистер Хед молча наблюдал за ним. Он тоже очень устал, но не могли же они
спать одновременно, да он и не заснул бы, потому что ведь  они  заблудились.
Выспавшись, Нелсон станет еще нахальнее и опять начнет пилить его,  что  он,
мол, завтрак потерял и дорогу потерял. "Хорош бы ты был без меня", - подумал
мистер Хед; и тут у него мелькнула одна мысль. Несколько минут он смотрел на
спящего мальчика, а потом встал. Ничего не поделаешь, нужно иногда преподать
ребенку урок на всю  жизнь,  особенно  если  он  так  любит,  чтобы  за  ним
оставалось последнее слово. Он бесшумно дошел до угла шагах в двадцати и сел
на закрытую металлическую урну в проходе  между  домами:  отсюда  он  сможет
увидеть, как будет вести себя Нелсон, когда проснется один.
   Мальчик спал беспокойно, в его сон то и дело вторгались какие-то  неясные
звуки, какие-то черные фигуры стремились вырваться на свет из темных  глубин
его существа. Его лицо подергивалось,  и  он  поднял  колени  к  подбородку.
Солнце уныло и сухо освещало улицу; все выглядело именно таким,  каким  было
на самом деле. Мистер Хед, как старая мартышка, скорчился  на  крышке  урны.
Когда же наконец проснется Нелсон? Мистер Хед решил еще немного подождать, а
потом разбудить его, стукнув ногой по урне. Он  посмотрел  на  часы  -  два.
Поезд уходил в шесть, и мистер Хед так боялся опоздать, что даже подумать не
смел о такой возможности. Он лягнул урну,  и  глухой  гул  эхом  отдался  от
домов.
   Нелсон с криком вскочил на ноги. Взглянул туда, где прежде был дедушка, и
его глаза округлились. Он  завертелся  волчком,  а  потом  бросился  бежать,
вскидывая ноги и запрокинув голову,  как  насмерть  перепуганный  жеребенок.
Мистер Хед помчался за ним, но мальчик уже  почти  пропал  из  виду.  Только
серая полоска метнулась через улицу за квартал  впереди  и  исчезла.  Старик
бежал что есть мочи, тщетно  вглядываясь  в  поперечные  улицы.  Уже  совсем
выдохшись, он еле добежал до  третьего  перекрестка,  и  то,  что  он  здесь
увидел,  заставило  его  остановиться.  Он  спрятался  за  мусорный  ящик  -
посмотреть, что будет, и отдышаться.
   Нелсон сидел на тротуаре, вытянув ноги, а рядом лежала старуха и  вопила.
Вокруг  валялась  всякая  бакалея.  Их  окружала  толпа  женщин,   жаждавших
содействовать торжеству справедливости, а старуха кричала:  "Ты  сломал  мне
ногу! Твой отец мне заплатит! Все до последнего  цента!  Полиция!  Полиция!"
Женщины теребили Нелсона, но он был так ошеломлен, что не мог встать,
   Какая-то сила вытолкнула мистера Хеда из-за ящика и погнала туда, но  шел
он, еле передвигая ноги. В жизни он еще не имел  дела  с  полицией.  Женщины
кружили вокруг Нелсона, казалось, сейчас они бросятся на него и  растерзают,
а старуха все вопила, что у нее сломана нога, и  призывала  полицию.  Мистер
Хед шел так медленно, будто после каждого шага вперед делал шаг назад, когда
он все же приблизился, Нелсон заметил его и вскочил. Обхватил его и,  тяжело
дыша, прильнул к нему.
   Женщины,  все  как  одна,  повернулись  к  мистеру   Хеду.   Пострадавшая
приподнялась и закричала:
   - Эй, вы! Будете платить за  мое  лечение!  Ваш  мальчишка  -  малолетний
преступник! Где полицейский? Кто-нибудь запишите его фамилию и адрес!
   Мистер Хед пытался оторвать от себя пальцы Нелсона. Старик втянул  голову
в плечи, как черепаха,  его  глаза  остекленели  от  страха  и  напряженного
ожидания.
   - Ваш мальчишка сломал мне ногу! - кричала старуха. - Полиция!
   Мистер Хед чувствовал, что  сзади  приближается  полицейский.  А  впереди
разъяренные  женщины  сомкнулись  плотной  стеной,   чтобы   не   дать   ему
ускользнуть.
   - Это не мой мальчик, - сказал он. - Я его первый раз вижу.
   Пальцы Нелсона разжались.
   Женщины в ужасе расступились, словно им противно было даже прикоснуться к
человеку, который отрекся от  собственного  образа  и  подобия.  Мистер  Хед
прошел по коридору, который безмолвно очистили  перед  ним  женщины.  Нелсон
остался позади. А впереди зияла длинная черная труба,  которая  еще  недавно
была улицей.
   Мальчик все стоял, глядя в землю; руки у него  повисли.  Шляпа  его  была
нахлобучена  так  глубоко,  что  вмятина  на  ней  сгладилась.  Пострадавшая
поднялась и погрозила ему кулаком, а другие смотрели на пего с жалостью,  но
он этого не видел. Полицейский не появлялся.
   Через минуту Нелсон вяло двинулся вперед; он не старался нагнать деда,  а
просто шел за ним шагах в двадцати. Так они прошли  пять  кварталов.  Мистер
Хед сгорбился и так низко опустил голову, что сзади ее не было видно. Он  не
смел оглянуться. Наконец он все-таки  с  затаенной  надеждой  кинул  быстрый
взгляд через плечо. В  двадцати  шагах  он  увидел  два  прищуренных  глаза,
которые впивались ему в спину, как зубья вил.
   Мальчик не из тех, кто умеет прощать, но до сих пор ему  и  прощать  было
некого. Это было первый раз, что  мистер  Хед  опозорился.  Пройдя  еще  два
квартала, он оглянулся и визгливым, вымученно-веселым голосом крикнул:
   - Пошли куда-нибудь попьем кока-колы!
   Нелсон с достоинством, прежде ему не присущим, повернулся к деду спиной.
   Мистер Хед начал осознавать всю глубину его презрения.  Они  все  шли,  и
лицо старика постепенно становилось похоже на горный кряж - ущелья  и  голые
утесы. Он ничего не замечал вокруг, но чувствовал, что они больше не идут по
трамвайной линии. И купол как сквозь землю провалился,  а  день  клонится  к
вечеру. Если темнота застигнет их в городе, их непременно ограбят и изобьют.
Он-то заслужил божью кару, но неужели его грехи будут  взысканы  с  Нелсона,
неужели и сейчас он ведет дитя к погибели?
   Они все брели по бесконечным кварталам,  застроенным  кирпичными  домами,
пока мистер Хед не споткнулся  о  водопроводный  кран,  торчащий  над  краем
небольшого газона. Он с утра не пил, но считал, что теперь  не  имеет  права
утолить жажду. Потом он подумал, что Нелсон, наверное, тоже  хочет  пить,  и
они попьют оба, и это снова соединит их. Он присел на  корточки,  приложился
губами  к  отверстию  и  открыл  кран.  Потом  выкликнул  тем  же  визгливым
вымученным голосом:
   - Иди попей!
   На этот раз мальчик целую минуту пристально смотрел сквозь  него.  Мистер
Хед встал и побрел дальше, точно наглотался яду. Во рту у Нелсона  ни  капли
воды не было с тех пор, как он напился из бумажного стаканчика в поезде,  но
он прошел мимо крана, гнушаясь пить там, где пил дед. И, увидев это,  мистер
Хед потерял последнюю надежду. Теперь его лицо в тусклом предзакатном  свете
стало похоже на запустелое пепелище. Упорная ненависть мальчика  шагала,  не
отставая, за ним по пятам, и (если их каким-то чудом не убьют в городе)  это
уже на всю жизнь. Черная чужбина, где все не  так,  как  было,  расстилалась
перед ним: долгая старость без почета, до самой смерти - желанной,  ибо  она
положит конец мученьям.
   А  в  сознании  Нелсона  застыла  картина  предательства:  он  как  будто
заморозил ее, чтобы сберечь и предъявить на Страшном суде. Он шел, не  глядя
по сторонам, и порой у него кривились губы: в эти  мгновения  из  отдаленных
глубин его существа словно бы протягивала руку загадочная черная  фигура,  и
он знал - в ее горячей руке растает то, что он старается сохранить.
   Солнце село за дома; незаметно для себя  они  очутились  в  фешенебельном
пригороде; здесь стояли большие красивые здания, а перед ними были лужайки и
бассейны для птиц. Кругом все точно вымерло. Они шли и шли, и хоть бы собака
навстречу  попалась.  Белые  дома  в  зелени  издали  напоминали   айсберги,
погруженные в воду. Тротуаров не было, только мостовые, и они все тянулись и
кружились - без конца, будь они неладны.  Нелсон  и  не  собирался  догонять
мистера Хеда. Попадись старику сейчас канализационный люк, он не  раздумывая
бросился бы в него; и он представлял себе Нелсона,  который  стоит  рядом  и
наблюдает - всего лишь с легким любопытством, - как деда засасывает в черные
трубы.
   Громкий лай вывел его из оцепенения, он  поднял  глаза  -  навстречу  шел
толстяк  с   двумя   бульдогами.   Старик   замахал   руками,   как   жертва
кораблекрушения на необитаемом острове.
   - Я заблудился! - возопил он. - Я заблудился, я не знаю, куда идти, а нам
на поезд нужно, а я не найду вокзал! Ой, боже мой, я погиб!  Господи,  спаси
меня и помилуй, я погиб!
   Толстяк, лысый и одетый в бриджи, спросил, на какой поезд  ему  нужно,  и
мистер Хед стал вытаскивать билеты; его так трясло, что он  чуть  не  уронил
их. Нелсон подошел ближе, остановился в пятнадцати шагах и наблюдал.
   - Н-да, - сказал толстяк,  возвращая  билеты,  -  на  вокзал  вы  уже  не
поспеете, но этот поезд останавливается тут у  нас,  в  пригороде,  здесь  и
сядете. Отсюда три квартала до станции. - И он стал объяснять, как пройти.
   Мистер Хед слушал и как будто воскресал из мертвых. Закончив  объяснение,
толстяк пошел своей дорогой, собаки вприпрыжку бежали  за  ним;  мистер  Хед
повернулся к Нелсону и, задохнувшись, произнес:
   - Сейчас домой поедем!
   Мальчик стоял шагах в десяти, бескровно-бледный под своей  серой  шляпой.
Глаза у него были торжествующе холодные. В них не вспыхнуло ни  чувства,  ни
интереса. Он просто был здесь - маленькая выжидающая  фигурка.  Слово  "дом"
ничего не значило для него.
   Мистер Хед медленно отвернулся. Так вот что значит ад:  время  без  смены
зим и весен, зной без света и душа без  надежды  на  спасение.  Он  перестал
бояться, что не поспеет на поезд, и мог бы вообще позабыть про станцию, если
бы нечто поразительное не вернуло его к жизни, будто кто-то окликнул его  из
темноты.
   Рядом с ним вдруг возник гипсовый негр, скрючившийся на низкой ограде  из
желтого кирпича, которая  окаймляла  большую  лужайку.  Негр  был  ростом  с
Нелсона; замазка, которой  он  был  прикреплен  к  ограде,  потрескалась,  и
казалось, он вот-вот упадет. Один глаз у него был белый, а в руках он держал
бурый кусок арбуза. Мистер Хед стоял и молча смотрел на него, пока Нелсон не
подошел совсем близко. Когда мальчик остановился рядом с ним, он выдохнул:
   - Гипсовый негр.
   Непонятно было,  старика  или  ребенка  изображает  гипсовый  негр  -  он
выглядел таким жалким, что не имел возраста. Очевидно, его хотели изобразить
счастливым, потому что углы его губ  были  приподняты,  но  отбитый  глаз  и
ненадежная поза придавали ему отчаянно жалкий вид.
   - Гипсовый негр, - произнес Нелсон, в точности повторяя интонацию мистера
Хеда.
   Они стояли рядом, очень  похоже  сгорбившись  и  вытянув  шею,  и  у  них
одинаково дрожали в карманах руки. Мистер Хед  казался  старым  ребенком,  а
Нелсон - маленьким стариком. Они не отрываясь смотрели на  гипсового  негра,
словно столкнулись с некой великой загадкой, с монументом  в  честь  чьей-то
победы, соединившей их в общем  поражении.  И  в  нем  растворились  все  их
несогласия, словно благодать осенила их, открыв им чудо милосердия.  До  сих
пор мистер Хед не понимал, что такое милосердие, потому что был безупречен и
не нуждался в нем, но теперь-то он понял. Он посмотрел  на  Нелсона  -  надо
что-то сказать ребенку, чтобы он снова поверил в мудрость деда, и в ответном
взгляде мальчика он прочитал, как жадно тот ждет этих слов.  Глаза  Нелсона,
казалось, молили объяснить ему наконец загадку бытия.
   Мистер Хед раскрыл рот, собираясь сказать  нечто  очень  значительное,  и
услышал собственный голос:
   - Здесь у них настоящих не хватает. Пришлось гипсового завести.
   Чуть помедлив, мальчик кивнул, губы у него дрогнули как-то  по-новому,  и
он сказал:
   - Поехали домой, а то снова заблудимся.
   Их поезд плавно затормозил у  пригородной  станции,  как  раз  когда  они
подошли, и они сели в вагон, а за десять минут до того, как  поезд  прибывал
на их полустанок, уже стояли у двери,  приготовившись  выпрыгнуть  на  ходу,
если он не остановится; но он остановился, и в это  самое  мгновение  полная
луна во всем своем великолепии вдруг выплыла  из-за  облака,  залив  вырубку
светом. Они сошли; полынь  нежно  трепетала,  отливая  тусклым  серебром,  а
брусчатка  у  них  под  ногами  сверкала  бодрым  черным  блеском.  Верхушки
деревьев, защищавших полустанок подобно  садовой  ограде,  темнели  на  фоне
неба, увешанного огромными облаками, которые светились, как фонари.
   Мистер Хед стоял очень тихо, чувствуя, как его снова  осенила  благодать,
но теперь он знал, что  ее  не  выразить  словами.  Милосердие  рождается  в
страданиях,  которые  неизбежны  для   каждого   и   неисповедимыми   путями
ниспосылаются детям. Лишь его дано человеку унести за  порог  смерти,  чтобы
сложить к стопам создателя, и мистер Хед сгорал от  стыда,  внезапно  поняв,
каким нищим он предстанет перед творцом. Он стоял устрашенный, судя  себя  с
доскональностью  божьего  суда,  и  его  гордыня  таяла,  будто   пожираемая
пламенем. До сих пор он не считал себя большим грешником, но  теперь  понял,
что его истинная порочность  была  сокрыта  от  него,  дабы  он  не  впал  в
отчаяние. И что он прощен за все грехи от  начала  времен,  когда  его  душу
отягчил первородный грех, до той минуты, когда он предал бедного Нелсона. Он
понял, что не может заречься даже от самого чудовищного греха,  а  поскольку
божья любовь соразмерна божьему прощению, сейчас он  был  готов  вступить  в
царствие небесное.
   Нелсон, стараясь сохранить бесстрастие в тени своей  шляпы,  наблюдал  за
ним устало и подозрительно, но когда поезд прополз позади  них  и  спугнутой
змеей исчез в лесу, его лицо тоже просветлело, и он сказал:
   - Хорошо, что я там побывал один раз, но больше ни за что не поеду!
 
 
 
   Компьютерный набор - Сергей Петров
   Дата последней редакции - 23.01.00