Йозеф фон Вестфален
Рассказы

Материнские заботы
Правдивая сказка про Грому первую и Грому вторую
Все не так
Драгоценные поцелуи
И что же теперь? - спрашивает любовница.
Копия любви


                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

Йозеф фон Вестфален

                            Материнские заботы

  Перевела Анна Светлова



   Он должен хорошо выглядеть, быть не лысым, не толстым, не великаном, не
коротышкой, разумеется, умным - да только где же они, критерии ума? Ну и
выпускником приличной школы, хотя это тоже ничего не значит, но лучше уж
законченное высшее образование, чем совсем никакого. Не забыть про
абитуриентские экзамены, хотя это все больше становится похожим на
объявление типа "Приглашаем на работу", кстати, Томас Манн тоже
абитуриенские не сдавал.
   Только, пожалуйста, не поэтом. Непременно с музыкальным слухом, но не
музыкантом. О художнике не может быть и речи, они невыносимы по отношению
к своим женам, не говоря уже о скудном доходе. Он должен быть верным, но
поначалу в верности и так все клянутся.
   Ева-Мария в растерянности положила карандаш возле блокнота, откинулась
на спинку стула, закрыла глаза и представила себе мужчину своей мечты,
описать которого она толком не могла. Ее самое можно с чистой совестью
назвать изысканной штучкой лет пятидесяти, хотя иногда от 6 вечера и до
полуночи ей удавалось выглядеть всего на сорок. Она размышляла. Интересная
профессия - это, разумеется, еще одно условие. Доходная и не знающая
кризисов. Но не та, что держит избранника в офисе за письменным столом
ежедневно до десяти вечера. Неплохо бы профессора. Ставка, не подлежащая
сокращению. Преуспевающего, у такого попытки добиться успеха уже в
прошлом. Разведенного пожилого было бы не дурно. Во-первых, разведенные
мужчины имеют больше опыта, то есть реже делают ошибки, а, во-вторых, они
всегда благодарны женщинам помоложе за их молодость. Желательно состояние.
А еще будущий зять должен быть спортивным, но пусть спортом не занимается.
   Дочь Евы-Марии зовут Лаура. Совсем недавно ее чаще величали Лаурочкой,
теперь это бывает реже. Только что ей исполнилось 25. С усилием дотянули
Лауру до абитуриентских экзаменов. Частная гимназия обошлась в кучу денег.
Потом два года в ожидании места в университете. Медицинский факультет.
Через три семестра она бросила учебу. "Жуткий стресс!" - шептала Лаура.
Жуткий стресс? "Дети совсем не справляются", - думала Ева-Мария, а папа
Рудольф, грубятина, сказал это вслух:
   - Теперь никто из вас не справляется!
   Ева-Мария торопливо порылась в своих исторических знаниях и
отпарировала:
   - Не каждый сделан из крупповский стали!
   У Лаурочки неясные планы: устроиться в PR- или рекламном агенстве. Хуже
не бывает! Реклама. Ну и ну! "Реклама, - сказал папа Рудольф, -
поддерживает экономику, как бифштeксы плоть, но, во-первых, можно жить и
без мяса, а, во-вторых, совершенно не обязательно идти в мясники, если ты
не вегетарианец."
   Толстяк Рудольф всегда все лучше знает. Еве-Марии хотелось, чтобы
Лаурочке достался муж получше, чем ее Рудольф.
   Потом Лаура отправилась в Грецию, чтобы собраться с силами. После всех
этих стрессов в университете 3 месяца передышки. Там-то все и произошло.
Она влюбилась в типа "кожа с солью". Смуглый блондин. Из Штуттгарта,
швабский акцент. Учил туристов серфингу. Пустые россказни о том, что он,
мол, хочет открыть школу серфинга, вот только стартового капитала нет.
Носил серые майки.
   Великолепные плечи, потрясающие руки, это верно. К Лаурочке был
внимателен.
   Ева-Мария ни разу не видела, какие у него ноги. А жаль. Наверняка,
невероятно жилистые. Еще не хватало, чтобы он явился знакомиться в шортах.
Разумеется, в греческий ресторан на углу, где только желудок себе
испортишь. К тому же имечко у этого морского фрукта Хайнц. "Меня зовут
Хайнц", - представился он с видом победителя. Оба непременно хотели
пожениться. Это еще зачем, господи спаси! В спальне Ева-Мария попыталась
затеять разговор о том, как избавить Лауру от кошмарного будущего в
статусе жены учителя по серфингу, ведающей прокатом серфбордов в самом
захолустье Пелопоннеса. Рудольф, примитив, только фыркнул в ответ:
   - Да чего уж теперь...
   А на следующий день мать в отчаянии написала объявление о знакомстве,
выставив Лауру изысканной красавицей и пожелав себе (дочери
соответственно) профессора архитектуры с еще более великолепными плечами,
который вырвет девочку из рук этого морского чудища с швабским акцентом на
серфборде. Разумеется, до размещения объявления в газете дело не дошло.
Хайнц же и в самом деле стал ее зятем, этого было не избежать. Папа
Рудольф невозмутимо снял сотню тысяч со срочного вклада для будущей
серфинг-школы. Брак вполне удался. Хотя хвастать нечем. Хайнц бросил
гимназию, когда ему было 14. Его не мучали ни угрызения совести, ни
отчаяния психолога-недоучки по поводу, например, того, ищет ли мужчина в
своей жене мать. Со своими мелкобужуазными (мельче не бывает!)
   родителями он более или менее ладил, с тестем и тещей у него нет
проблем. То, что отец у Лауры хирург, он считал вполне нормальным, а
предрассудков тещи не замечал вовсе. Они жемчужно переливались на его
солнечной коже и испарялись без следа. В конце концов, она их тоже больше
не замечает. Иногда ей снятся руки Хайнца.
   Если папа Рудольф, примитив, больше страдает от страсти своей молодой
любовницы к тайным свиданиям с ним, 55-летним главврачом, чем от
неподходящих партнеров его детей, именно они, эти партнеры доставляют
Еве-Марии массу забот.
   Смуглые руки Хайнца. Руки руками, но он никогда не будет тем, что нужно
ее девочке. Кроме Лаурочки у нее еще есть Йонас, на которого теперь все ее
надежды.
   Первый барьер младшенький Йонас взял уже в 14. Он влюбился в 16-летнюю
француженку, когда родители были в отпуске, большую часть которого папа
Рудольф провел в телефонной будке, координируя страсти сына
(радиотелефонов тогда еще не было). Значит, Йонас не голубой. Уже легче.
Потом он послушно отказался от службы в армии и поступил на юридический.
Подружек у него много, но ни одной настоящей. Что у него с ними
происходит? - устремляет бессонный взгляд в потолок мать Ева-Мария. Лаура
была по меньшей мере влюблена по уши, а Йонас выглядит так равнодушно.
   Мать, дрожа и спотыкаясь, попыталась заговорить с сыном, которому уже
27, о том, что для него любовь, ошарашенный сын замкнулся. Теперь (на все
материнская воля!) пусть примитив Рудольф проявит интерес к счастью
собственного сына и расспросит его о дальнейших планах. Как мужчина с
мужчиной. Рудольф разглядывает жену поверх очков, наливает себе полный
стакан виски и роняет:
   - Пустое это дело...
   Йонас поступает в аспирантуру, пишет кандидатскую, Йонаса принимают в
самую знаменитую адвокатуру города. Йонасу еще нет 30. Йонас для Евы-Марии
все. Йонас - это потрясающая кандидатура для женитьбы. Йонас - владелец
великолепно расположенной роскошной 4-комнатной квартиры в старом фонде.
Вот только с женщинами ему не везет. Мать помогает обставлять квартиру.
Йонас не возражает.
   Благодаря тому, что мать время от времени наведывается к нему, занося
то переделанные диванные подушки, то удлиненные гардины, ей удается
познакомиться с разными подружками сына. Сюзанна. Врач, но говорит на
швейцарском диалекте!
   Замужем! Муж терпеливо относится к ее связи с Йонасом. Хуже не бывает.
А дальше-то что? Зато как они оба глядят друг на друга! Хитрецы! Хотя по
ее взгляду заметно, что Йонас неплохой любовник. И все-таки это
невозможно. Нельзя же так себя вести. Словно матери здесь вовсе нет. Но
вот Сюзанне предлагают ставку в одной из клиник Цюриха, и прелюбодейка
исчезает из светлой жизни Йонаса.
   Потом мексиканка. Консуэло. Совершенно мужское имя. Из лучшей семьи
крупных землевладельцев. Уже чувствуется порода. Но как она обращается с
Йонасом!
   Мальчик под каблуком. А вкус! Спальня ей не понравилась. Она обставляет
ее по-новому, но как! Напыщенный китч. И Йонас это допускает! Словно они
уже женаты. Так она того и гляди заманит мальчика в Мексику. Об этом не
может быть и речи.
   Ева-Мария испытывает большое облегчение, когда роман с Консуэло
заканчивается. У Йонаса есть элегантная "Ланчиа", 150 тысяч глаза не
режут, но он предпочитает мотоцикл. Консуэло с ним не ездит. Слишком
опасно. Да и банально к тому же. Ей это совершенно не подходит. Хотя мать
тоже считает мотоцикл слишком опасным и банальным, тысячи жертв, умирает
она от страха, ее Йонас тоже может попасть в переплет. Однако мотоцикл
становится избавлением от Консуэло, поэтому ей начинает нравиться мощный
"Харли".
   Но мать слишком рано обрадовалалсь. Консуэло сменяет Ребекка. Ребекка
из Берлина, настоящая мотодива. Рассиживает целый день в кожаных шмотках,
говорит, что они - отпад, ничем не занимается, дымит как паровоз, не
готовит, не убирает со стола после завтрака и не убавляет громкость,
слушая рок-музыку, когда Ева-Мария приходит мыть посуду. Как-то раз
Ева-Мария украдкой попыталась сосчитать серебряные кольца в левом ухе у
Ребекки, и тут кожаная краса заявила:
   - Слышь, свекровка, бушь глазеть, я себе на губу еще одно присобачу!
   - Пока я еще не свекровь! - мужественно ответила Ева-Мария. Ребекка.
Бросила литфакультет. Читает много. Сплошь книги, о которых Ева-Мария
никогда не слышала. Недавно мать принесла сыну столик в стиле ампир,
драгоценная вещица умершей тетушки. Идеально будет смотреться в эркере
роскошной квартиры Йонаса.
   На лестнице ей навстречу попалась Ребекка из кожи вон. Сперва за
Йонасом в адвокатуру, потом вдвоем на мотоцикле на выходные в Тессин. Что?
Ева-Мария в полном неведении. Ребекка мотнула подбородком в сторону
20-тысячного столика в материнских руках:
   - Не-е, щас некогда возиться, поставь эту штуковину перед дверью, ок?
   Так продолжалось все лето. От примитива Рудольфа не было никакого
толку. Он всего лишь раз мельком увидел Ребекку, присвистнул сквозь зубы и
сказал:
   - Потрясная девица!
   Ева-Мария, не найдя другого выхода, написала Лауре в Грецию. Лаурочка
ответила:
   "Мужайся, мамочка!" и прислала кассету, на которой рок-леди из Англии
по имени Сузи Кватро в ребекковском прикиде хрипела во всю глотку: "Your
mama won't like me".
   Но вот ужас миновал. Ева-Мария глубоко вздохнула, хотя о причинах не
знала. А Ребекка сказала Йонасу совершенно не по-берлински:
   - Учти, дорогуша, если твоя мать будет приходить постоянно, я
гарантирую тебе мое внезапное исчезновение.
   - Да чего там, - неопределенно ответил Йонас.
   Появилась Штефани. Ни серфинга в качестве жизненного кредо, ни кожаных
одежд.
   Наконец-то приличные юбки. Юрист государственной службы. Ева-Мария
ликует.
   Штефани очарована столиком в стиле ампир. Роскошная квартира
преображается. У Штефани не такая безукоризненная кожа, как у Консуэло. Но
нельзя же иметь все сразу. Ева-Мария вместе со Штефани заново обставляют
изуродованную Консуэло спальню. У Йонаса мало времени, и он оставляет это
на женщин. Ева-Мария берет Штефани за тонкие белые аристократические руки
и говорит:
   - Ты мне и дочь и сестра.
   Она приходит раз в неделю. Штефани удалось добиться того, что Йонас по
четвергам заканчивает работу в адвокатуре ровно в 6. Штефани умеет с ним
обращаться. По четвергам они все вместе ходят ужинать в ресторан. Когда
Штэфани отлучается в туалет, мать наклоняется к сыну и шепчет:
   - Она останется с тобой для меня!
   Йонас неподвижно глядит на мать и на секунду становится похожим на
примитива Рудольфа.
   Через полгода они празднуют свадьбу. Йонас настаивает, чтобы Штефани не
надевала белого. Однако сила воли у мальчика! Йонас не выносит матушку
Штефани, жаль, конечно, но это не проблема. Нельзя же иметь все сразу.
Мечта Евы-Марии сбылась.
   Она отмщена. В жизни опять появился смысл. У них будут славные детки.
Хайнца в качестве зятя она перенесла, а как бы невесток Сюзанну, Консуэло
и Ребекку забыла.
   Йонас не забыл Сюзанну и Ребекку. Как всякий неглупый человек он вновь
и вновь спрашивает себя, что это было: верное решение или поспешная и
вялая сдача в плен. Только прошлого не воротишь. Как-то раз Йонас побывал
в Цюрихе. Сюзанна тоже не смогла ответить на его вопрос. Ребекка преподает
английскую литературу в Восточном Берлине. Йонас написал ее
длинное-предлинное письмо. Потом он уехал в Берлин в командировку. Два
четверга подряд Еве-Марии приходится одной без ее преуспевающего сына в
обществе невестки ужинать в ресторане. И в самом деле, очень уютно. Через
неделю Йонас опять с ними. На сей раз папа Рудольф тоже здесь. Ева-Мария
советует Штефани перейти на пол-ставки. Обе женщины вполголоса единодушно
произносят слова "дети" и "позднее". Йонас, похоже, ничего не слышит.
 
   - Ребекка преподает литературу, - сообщает он всем. Штефани продолжает
есть суп из омаров.
   - Потрясно! - говорит отец.
   - Подумаешь! - говорит мать.
    
  
 1995



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков
    
Йозеф фон Вестфален

             Правдивая сказка про Грому первую и Грому вторую
             (Воспоминания о самой прекрасной пишущей машинке)
    
  
 Перевела Анна Светлова  
  
 
 
 
 
   Случилось это в эпоху вторичной обработки металлов, нет, в переходную
эпоху, когда распространялась вера в электронный прогресс, и все больше и
больше ренегатов изменяли своим пишущим машинкам с огромными компьютерами,
словом, в 80-е.
   Идея защиты вида и желание понять простые механические процессы
поддерживали мою необычную любовь к старым увесистым запинающимся
машинкам. Я оберегал их как зоолог носорогов, находящихся под угрозой
вымирания, клялся им в вечной преданности и везде, где мог, с великим
усердием непросвещенного проклинал электронную обработку данных, несущую
гибель ясному мышлению и стилю.
   Словосочетание "обработка текста", довольно точно определяющее процесс
писания как извлечение смысла из буквенной скорлупы, я считал
непристойным. Даже безобидные электрические машинки я отвергал как
новомодные. В конце концов, ссылка на возможность печатать и не зависеть
от отсутствия электричества была важным рациональным аргументом в моей
иррациональной борьбе против строптивого прогресса.
   Я полагаю, что охотники и прочие убийцы любят свое оружие. Прикасаясь
пальцами к ружьям, винтовкам и пистолетам, они нахваливают точность своего
фирменного товара, легкий, но насыщенный удар и высокую степень попадания.
Подобно им, писатели без устали восторгаются своими надежными интимными
спутницами. В путешествие с леди Ремингтон, на контрольную - с синьорой
Оливетти. "От Макса Фриша до Хемингуэя - упоминание о пишущей машинке в
литературе с 1918 до 1980 года" - этот топос благодарности мог бы стать не
по существу прекрасной темой для диссертации на магистерскую степень, а ее
продолжением - исследование гимнов иноверцев, сработанное на компьютере в
80-90 годы.
   Когда топос уже забылся, я с усердием опоздавшего оказал своим пишущим
машинкам литературные почести. В одной истории про писателя, сочиненной
мною в 1987 году ("Герхардт и я"), я воспел Эрику, Уранию, Олимпию и
Грому. Про Эрику я наврал, у меня ее никогда не было, но мне всегда ее
хотелось, и только из-за имени. Урании я стыдился, во-первых, потому что
напечатал на ней дурацкую докторскую, а еще потому что у нее
отвратительное романо-германское имя. Больше всего мне хотелось бы забыть
Уранию, но если ты родился после всех катастроф нашего века, на твоей
совести немного постыдных поступков, которые надо скрывать, поэтому можно
запросто признаться в тайном: да, однажды я имел дело с Уранией, с
неуемной германкой. Приятным это не назовешь.
   Олимпия была моей повседневностью, а Грома - возлюбленной. Грома!
Красавица:
   элегантна, чувствительна, тиха и капризна. Несравненный динамичный
облик, по-моему, похоже на кабриолет конца 20-х, в котором я иногда
замечал Рудольфа Форстера и Лиз Бергнер, в белых развевающихся шарфах.
Грома ненавидела, когда пальцы становились быстрыми и бестактными. Тогда
ее консоли сцеплялись, а разъединить их удавалось лишь нежно, не спеша.
   Обладателем Громы я стал благодаря странной истории. Я должен
признаться, что в 1981 году имел небольшую аферу с синьорой Оливетти. Я
втрескался в эту стерву, после чего последовало страшное разочарование. В
1979-80 годах я заведовал бюро, сидел в "Обществе реализации слова",
пытаясь справедливо распределять между писателями побочные деньги и решать
спорные вопросы, если пара-тройка сценаристов не могла прийти к единому
решению по поводу сочинительства на паях.
   Поскольку диктовать я не умел и не умею, свои третейские предложения я
распечатывал на могучей машинке со сферической головкой. Головка так бодро
плясала, что я между делом сочинил еще и порнографический романишко. Мне
нравилось менять шрифты, насаживая разные головки. В 1981 году я уволился
с этой забавной работы по той причине, что в приятной атмосфере приятного
общества мне так и не удалось подобно Кафке или Айхендорфу тайком написать
великое. У меня все больше получалось что-нибудь маленькое, да удаленькое.
А вот менять шрифты мне хотелось. Поэтому я облюбовал машинку, снабженную
"ромашкой", более удобную, но менее чувствительную по сравнению с машинкой
со сферической головкой. Лучше бы вовсе не было этой короткой вспышки
чувств, но я сам захотел рассказать правду. Я глазел на витрины магазинов
с пишущими машинками, словно за стеклом стояли невиннейшие в своей
любезности шлюхи. Мне страстно хотелось Оливетти.
   Четкие линии, черная, совсем новенькая. С клавишей для корректуры.
   Безукоризненные манускрипты. 1200 марок. Бешеные деньги! Но я,
безумный, думал только о ней. Дистанция между мной и техническим
прогрессом стремительно сокращалась. Я сказал себе: "Современный писатель
может позволить себе купить современную пишущую машинку." Витрину магазина
украшала Грома, на которую я тоже положил глаз, чтобы в своих собственных
глазах не оказаться чересчур прогрессивным, а заодно для создания
противовеса своей кошмарной жадности к новшествам. Грому я полюбил нежной
любовью, к Оливетти исходил похотью. Я был сладострастником порядка,
чистоты и точности. Тьфу. Стыд-то какой!
   Негодяи-продавцы не пожелали отдать мне Грому безвозмездно. Пришлось
отстегнуть еще две сотни. Потому что она ностальгична. А эти бандиты... Ну
да какая разница. Я удалился с двумя чемоданчиками. Оливетти я
возненавидел в первую же ночь. У меня не было желания привыкать к дурацкой
заминке между ударом по клавише и оттиском буквы на бумаге. Замена диска
оказалась долгим делом, при этом я обломал себе ногти. Лента моментально
кончилась. Новая стоила немало.
   Когда я складывал пополам отпечатанные листы, буквы на сгибах
крошились. Но самым ужасным был звук от удара, пронзительный свист плети в
воздухе. Однако я влип. Ненавистная возлюбленная была вскорости продана.
Правда, именно благодарая ей я познакомился с Громой, которой и
пользовался с пылким раскаянием. Я поклялся себе никогда больше не
попадать впросак с техническими новинками.
   А потом все и случилось. Кажется, в 1988-м. Виновником оказался мой
7-летний сын Давид. Я вовсю предлагал ему Уранию, в надежде, что он ее
загубит. Однако его идеологические инстинкты помогли ему избегать всего
чересчур немецкого. Плод лучшего антипатриотического воспитания. Он был
без ума от Громы. Дети не дают родителям оставаться со своими
возлюбленными. Его восторженное обхождение с Громой было все же скверным и
неумелым. Бедняжка Грома. С ней нужны терпение и зрелая нежность, а не
свирепость. Она хоть и не явно, но непримиримо забастовала. Она
погрузилась в молчание. С ней больше ничего нельзя было сделать.
Специалисты качали головами, поглаживая усопшую красавицу. Запасных частей
не нашлось. Я спрятал Грому. Иногда я заходил к ней в подвал. Больше всего
мне хотелось выстроить для нее пирамиду.
   Два года спуст листаю очередной выпуск Zeitmagazin. Репортаж про орудия
труда писателей. Петер Хандке с карандашом в руке, Ф.К.Делиус за
компьютером, а еще Эдгар Хильзенрат. Великолепный цветной разворот
огромного размера. Хильзенрат живописно восседает за столом в своей
берлинской квартире, а перед ним - Грома.
   Моя Грома. Его Грома. Он сидит перед нею в нежном наклоне,
сосредоченный, как и положено сидеть перед Громой. Мысль о том, что
Хильзенрат, возможно, писал "Нациста и парикмахера" на Громе, сблизила
меня со знаменитой книгой и ее знаменитым автором еще больше.
   Осенью 91-го я познакомился с Эдгаром Хильзенратом в Карлсруэ. 48
писателей со своими чтениями нон-стоп в 3-х кинозалах. Ну что-то в этом
роде. Очень прилично.
   И Хильзенрат тоже. Наконец-то! Я был слишком ленив, чтобы передать ему
привет солидарности по поводу Громы. Он был здесь: Хильзенрат, который
давно стал в моем сознании величиной по части пишущих машинок: а именно -
"Человек с Громой", как Дж. Стюарт для западного сознания - "Человек с
винчестером".
   Выяснилось, что Хильзенратова Грома тоже на том свете. Сейчас, по
прошествии 4-х лет, я признаюсь тебе, дорогой Эдгар: поначалу я считал,
что ты недостаточно горько говорил о ее кончине. Словно бы ты с этим уже
смирился. Это разумно, но слишком жестоко. Мне казалось, что ты
недостаточно скорбил по Громе, почему твое лицо не прорезали новые морщины
печали? Однако и ты сделал все возможное, и это больше, чем горестная
гримаса, сказало мне, как ты был привязан с старушке, к нашей милой
любимице Громе. Ты тоже не выбросил ее на помойку. Отнюдь нет!
   Хильзенрат обыскивал все и вся, что в Берлине имело хоть малейшее
отношение к пишущим машинкам. Подобно тому как я регулярно прочесывал
Мюнхен. Напрасно.
   Запчастей не было.
   Осень 91-го. Год объединения страны. Все вокруг говорили о последствиях
объединения, а мы стояли в перерывах между чтениями в фойе кино-паласа в
Карлсруэ и не говорили ни о чем, кроме наших сломанных пишущих машинок. То
ли разговоры об объединении, то ли нормальное механическое разумение
навели меня на мысль: если соединить обе наши Громы, то можно будет
починить одну из них, дополнив ее запчастями от другой. Ты здорово
навострил уши, когда я сказал это вслух, Эдгар!
   Только я собрался задать щекотливый вопрос о том, кому из нас двоих
достанется отремонтированная Грома, как Хильзенрат вдруг заговорил о своем
специалисте по ремонту пишущих машинок, словно о личном лейб-медике. Если
на свете и есть хоть один человек, который сумеет довести до конца дело
объединения Громы первой и Громы второй, то это именно его механик! Отнюдь
не мой! Глаза Хильзенрата сверкали коварством и убеждением. Он торопливо
натянул свою кепку на лоб на три миллиметра глубже обычного, однако вид
его не говорил о том, что он собирается раскошелиться своей Громой для
починки моей. Это была проба силы двух городов.
   Мюнхен против Берлина. Мне стало ясно, что попытка объединения машин
уже по символической причине должна осуществиться в прежней будущей
столице. Без слов было ясно, что тот, кто займется ремонтом, сохранит за
собой налаженную машинку.
 
   Ты не просил у меня мою Грому, Эдгар, ты так страстно описывал своего
лейб-механика, что я лишился дара речи. Твой козырь, механик. Я сдался.
Это было нелегко. Ибо в конце концов: что мне с того, что Хильзенрат опять
радостно застучит на Громе, а я даже не смогу оплакивать прекрасную
покойницу в своем подвале. И все-таки я не стал бороться за свою Грому.
Мне не хотелось быть жадиной. Кстати, мой лейб-механик и в самом деле был
не достаточно кропотливым и одержимым идеей ремонта. Молодые уступают. И
потом, Эдгар, тебе я могу сказать, что еще сыграло небольшую роль, ты
будешь криво ухмыляться, не истолковывая это как вдвойне скомпенсированный
особый антисемитизм: чтобы немец выманивал у еврея его и без того
дефектную пишущую машинку, чтобы спасти свою - это не стильно.
   Это произойдет не раньше чем через два поколения.
   Я предложил Хильзенрату обломки своей Громы. Пишущую машинку по почте
не пошлешь. Я бы не стал заносить ему ее, если бы оказался в Берлине. При
всей моей любви это уж слишком. Но если он приедет в Мюнхен, то может ее
забрать. Таков уговор. Я не поверил, что ты действительно примешь мое
предложение, Эдгар.
   Разумеется, ты сказал "Да-да", однако выполнить подобное намерение -
докука.
   Почти через полгода Хильзерат позвонил мне. Из Мюнхена. Он приехал в
свое издательство, чтобы сдать роман, в котором есть моя любимая фраза:
"Восток находится там, где встает солнце, пусть даже в последний раз".
   Он спросил про Грому. Нет, сказал я, не заезжай, не нужно! Я закрепил
ее на багажнике велосипеда. Шел дождь. Кафе недалеко от издательства.
Привет, как дела! Разговор о том о сем, о наших книгах, во время которого
Хильзенрат не сводил глаз с чемоданчика Громы, стоящего у наших ног. Ты
помнишь, Эдгар? Потом ты захотел на нее взглянуть, и я открыл чемоданчик.
Ты лишь кивнул, а я сам себе показался барыгой. Не знаю, сказал я или
только хотел сказать: она достанется тебе, если ты завещаешь ее мне! Если
я про это сказал, то деликатное условие прозвучало настолько
игриво-иронически, что тут же перестало быть условием.
   Хильзенрат посмотрел на часы, а может, поинтересовался, который час.
Боялся опоздать на самолет. Он проворно скрылся в такси, и с ним - Грома.
Через пару недель пришла открытка из Берлина: она снова работала! Словно
не желая возбуждать во мне зависти и не оставлять в сомнении, он написал
от руки, а не на Громе.
   Обращайся хорошо с нашей Громой, Эдгар. И отнесись серьезно к моему
робкому условию. Это источник гласности. Книга. Кстати, позравляю с днем
рождения. Чтобы засвидетельствовать мое почтение к тебе и, разумеется,
чтобы представить себя достойным и справедливым наследником Громы, я в
своем последнем романе окрестил чертовски приятного сына любовницы моего
героя Эдгаром. И не только. Герой, неохотно носящий имя Гарри, поскольку
теперь тысячи героев зовутся Гарри, считает, что и ему больше подходит имя
Эдгар. Если бы мы встретились двумя годами раньше, Эдгар, мой герой
заполучил бы тогда твое имя.
   Я официально повторяю здесь мое фривольное притязание: пожалуйста,
Эдгар, позаботься о том, чтобы с Громой не произошло ничего дурного. Я
напрасно пытаюсь избежать слова "завещание" и желаю тебе дожить до 100 лет
в добром здравии, да хоть и до 110. Но после того, чего никому из нас не
избежать, я заполучу ее снова, ладно? Если ты отойдешь в 110, мне будет
90. Этого хватит. Я хочу еще напечатать парочку любовных историй на нашей
Громе. В наши с ней времена я использовал ее главным образом для любовных
стихов и писем. Для длинных историй она была недостаточна стабильна. А
тебе известно, что с ее помощью я покорял? К тому же, ее можно взять с
собой на улицу. И работать на солнце, от которого пока все еще больше
пользы, чем вреда. Как трепещет от ветра заправленный в нее лист бумаги!
Сейчас на улице сияет солнце, а я не могу там сидеть как в Громовы
времена, потому что при его свете на идиотском экране моего лэп-топа
ничего не видно. Порадуй себя в день рождения новой лентой, Эдгар. Эти
первые страницы, отпечатанные на новой ленте, - особое наслаждение. Привет
Громе.
    
  
 1996



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков
    
Йозеф фон Вестфален

                                Все не так
                     Самообвинения одного воспитателя
  
 Перевела Анна Светлова  
  
 
 
   Никто не верил в это тогда, когда дети были маленькими и не получалось
сходить в кино, потому что нянька не приезжала. Если бы и приехала, я бы
все равно заснул прямо в кинозале, потому что постоянно чувствовал себя
сильно уставшим. Что ж удивительного, если по три раза за ночь происходят
семейные перебранки на тему, чья очередь вставать и пеленать, а днем того
и гляди произойдет по меньшей мере десяток несчастных случаев со
смертельным исходом и будет сделано столько же педагогических промахов все
с тем же исходом.
   В то время от старолевацких мамаш, родивших первенца в 35, и их
странных мягкосердечных мужей то и дело можно было услышать, что все самое
жуткое позади, если миновало время пеленок. Ну уж самое позднее, когда
крикуны пойдут в садик:
   тогда, наконец, опять будут и утро, и полдень, и вечера, и ночи.
   Вернувшийся из офиса домой папаша, безмолвно кивнув, натягивал
вельветовые брюки в рубчик и, согласно обязанности, принимал эстафету
"прямого" контакта с младенцем, чтобы тот впоследствии по причине
отсутствия близости с отцом не стал гомиком или мачо.
   Иногда при этом рядом оказывались люди, которые уже десять лет назад
начали обзаводиться детьми. Они не давали советов. Лишь изредка, когда
измученные молоденькие родители слишком уверенно предавались мечтам о
беззаботном будущем, опытные собратья с 10-летним стажем бросали, почти
без злорадства, советообразное замечание:
   - Вот тогда-то все и начнется.
   Но никто тогда этому не верил.
   Здесь мы просим поверить нам: мы никогда не относились к
образцово-показательным родителям, которые так сильно хотят своим детям
только хорошего, что даже мазохистски штудируют критические книжки под
названиями типа "Я желаю тебе только добра!", чтобы избежать ошибки
Желаниятолькодобра. Но не для того, чтобы дети потом, истерзанные
ненавистью к матери или травмированные чувством благодарности, пошли в
официанты.
   Я могу доказать, что всегда высмеивал таких родителей. И все-таки мы
были тогда более чем образцовыми, мы желали не добра, но все же чересчур
хорошего, говорю я сегодня себе и тысячам других 40-50 летним потерпевшим
фиаско родителям. Хорошо, что тогда еще не вошли в моду ручные
видеокамеры. Иначе наверняка остались бы фильмы, которые демонстрируют
некоего сходящего с ума от существ, которые сегодня осложняют ему жизнь,
посылая его в кино, хотя он смертельно устал, потому что они хотят
провести вечер дома без родителей - понятным образом.
   Быть посланным в кино - безобиднейшее оскорбление. Пустяк. Настоящая
пытка - это другое. Незаинтересованность, к примеру. Просто у кого-то не
получилось зачать или воспитать интересующихся деток. Плохо. Однако еще
хуже те родители, которые громогласно сокрушаются по поводу детской
незаинтересованности. Но самое плохое из этого: надо молчать, если не
хочешь быть в дополнение к воспитателю-неудачнику еще и
культурно-пессимистическим подлизой. Поэтому наш педагогический опыт мы
храним при себе. По большей части. Когда наивные юные родители, едва
успевшие в своем упоении разослать вести о рождении малыша, начинают
надоедать своим друзьям историями о стрессе с младенцем и размышлять о
более легких временах, мы только вполголоса говорим:
   - Тогда-то все и начнется.
   На порядок хуже самых скверных родители-хвастуны. Клянемся всеми
святыми: если один из монстров, произведденых нами на свет, проявит
интерес хоть к чему-либо, мы никогда никогда не будем воображать, что мы
родители этого вундеркинда.
   Мы все сделали не так. Неправильно. С этим молча соглашаешься. Это как
несчастный случай. Повреждения налицо, ничего нельзя исправить, только
платить платить платить. Помощь отстающим. Почему у нас не получается
иметь подходящих детей! Мы их, пожалуй, заслужили. Каких только книжек с
картинками мы для них не покупали!
   Утешение, что могло быть и хуже, действует недолго, к тому же, если
преподносится самими чадами. Вот дочка, которая с трудом перешла в
следующий класс, приняв стойку, требует разрешения уходить из дому до 4
утра, и при попытке защититься выставляет оружие:
   - Скажите спасибо, что я не сижу на наркотиках!
   Впрочем, и правда ведь не сидит. Плевать на заинтересованность!
Собственно говоря, это самосознание тоже радует, считаем мы, зажимаясь в
комплексах.
   Определенный эрзац тому, что дети в 16 не знают, что такой Кандински,
больше не берут уроков игры на пианино и поклоняются такой музыке и таким
телесериалам, которые и в самом деле на три порядка ниже, чем те, что были
нам по душе. Так оно и есть!
   Конечно, мы опасаемся ввести в раж детей нашими стариковскими
аргументами. Мы наблюдаем борьбу между глубокой убежденностью и
покорностью, которая трижды на дню происходит в наших воспитательских
мозгах и отбирает силы, тотчас требуем 50 марок сверху на что-то
непроверяемое, исчезаем, а тысяча вопросов при этом остается. И вот мы
(одержимые успехом бывшие - пустомели-уклонисты от успехов)
   всегда непринужденно обращались с деньгами. И не потому ли дети наши
либо ужасно непрактичны, либо ужасно хитры?
    
  
 1995



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков
    
Йозеф фон Вестфален

                           Драгоценные поцелуи,
                                    или
                    В постели с рождественским ангелом
  
 Перевела Анна Светлова  

 
   Вон где она сидит. Не мой тип, но я по ее милости упустил пару
автобусов.
   Магазины уже закрылись. А собрался покупать рождественские подарки жене
и детям.
   Последняя возможность. Все. И тут она в окне этого модного кафе. Надо
ее разгадать. Все дело в ее губах.
   Новое всегда возбуждает. Помню, как пару лет назад я в первый раз
увидел в подземке девушку с уокменом. Я не знал, что такое уокмен. С ума
можно было сойти от того, как она слушала. Я не мог не заговорить с нею.
Зеленые волосы - впервые, черные кожаные джинсы - впервые. Это сегодня они
повсюду, но начало было смелым дерзким прорывом. Первая девушка с
радиотелефоном. Первая бегунья на роликах. Где и когда я впервые встречу
бегунью на роликах, говорящую по радиотелефону?
   Все дело в ее губах. Не манят, но и не отвращают. Таких губ я еще ни
разу видел.
   Я имею в виду, так накрашенных. Этим губам не нужна помада. Вот она,
трагедия:
   боевая раскраска хорошо смотрится на тех женщинах, которые могли бы без
нее обойтись.
   Губы не красные. Из-за каких-то там классных красных губ я не забыл бы
ни жену с ребенком, ни дом с очагом, ни подарки. Но и не бежево-телесные.
Эти губы переливаются и серебром, и золотом и бронзой. Или вовсе платиной?
В любом случае, это металл. Heavy. Губы, накрашенные нормально-красным,
мне не слишком нравятся. Они говорят: я из плоти и крови, и часто при этом
лгут. А на этих металлических губах стоит: я не от мира сего. Это звучит
хорошо. Я холодна, говорят они, да только кто в это поверит.
   К тому же следы золота и серебра от ее помады на сигарете и кромке
чашки наверняка выглядят более аппетитно, чем обычные красные. Абсолютно
не говоря о предательских следах. "Lipstick on the collar," - пела как-то
Конни Фрэнсис. Я заговорю с ней. Metallica. Не похоже на то, что она
кого-то ждет.
   Второй бокал красного вина подходит к концу, теперь я уверен: она
проверяет мужчин. Она не может быть такой суровой и холодной, это внешнее.
Она сидит там и думает: Я отдамся тому, кто отважится заговорить со мной.
Я пойду на это. Потом я смогу сказать (Шиллер, свободная цитата):
"Госпожа, я не требую наград". И покинул ее в одночасье, ужаснувшись
серебряных губ.
   В ней есть нечто. Нечто утопическое. Но и нечто жанна-д'арковское.
Только не кротость. Наездница. Born to be wild. Вооруженная, чтобы быть
побежденной. Глаз, кстати, подкрашен голубоватым, словно после битвы.
После третьего бокала вина мне внезапно тоже начинает нравится. Нежелезная
леди. Посмотрим, умеет ли она улыбаться. Металлическая улыбка. Может быть
весьма недурно. Что-то новенькое.
   "Пожалуйста, поцелуйте меня!" - скажу я ей. Тот, кто так круто
прихорашивается, должен рассчитывать на крутые авансы. Я хочу расплавить
металл.
    
  
 "Ну и вид у тебя!" - скажут жена и дети, когда я вернусь домой
истерзанный, с пустыми руками, зато со следами злата-серебра на шее и
вороте. "Я был в постели с рождественским ангелом," - отвечу я, но мне
никто не поверит.
    
  
 1995



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков
    
Йозеф фон Вестфален

                 И что же теперь? - спрашивает любовница.
                       Ответ в нижеследующем письме  
  
 Перевела Анна Светлова  

 
   Дорогая Валешка, уже почти целый год я работаю над тобой. Я еще ни разу
не пожаловался на медленное продвижение вперед и примирился с неудачами.
Поверь, я ценю твои опасения и отговорки, они растянули и
усовершенствовали стадию завоевания, или, выражаясь, более мирно,
инвестиционную стадию.
   Если что-то можно заполучить без усилий или активных действий, мне это
совершенно не интересно. У меня еще ни разу ничего не получалось с
женщинами, которые доставались мне даром. Глупо, конечно, но это факт, от
которого не отвертишься. Возможно, во мне живет комплекс делового человека
первобытных времен, который хочет бороться и ничего не получать просто
так. Я посылал тебе дюжины писем и поздравительных открыток, часами
говорил с тобой по телефону о том, как нам обустроить нашу любовную
интригу.
   И вот наконец вчера мы оказались в постели, и я в своем
экстремально-дружелюбном терпении по отношению к женщинам, не беспокоил
тебя до четырех утра, а потом начал кончиками пальцев водить по твоим
бедрам и вырисовывать окружности на твоей попке - а ты проговорила эти три
слова, которые я, после столь основательной подготовки просто и ожидать не
мог:
   - А что потом?
   Валешка! Это уже было пару месяцев тому назад. Это вопрос из курса для
начинающих. Именно поэтому мы и не стали торопиться. Для того, чтобы после
первой ночи, безнадежно подтянув под себя колени, не задавать себе
классического вопроса очнувшихся прелюбодеев, поддавшихся своей страсти:
   - И что же дальше? Как нам теперь быть?
   Все очень просто: приходит время для проблем. И это хорошо. Вот когда,
наконец, теория начинает проверяться практикой. Тогда-то и становится
ясно, насколько велики наши сердца и наша выносливость. Под выносливостью
я имею в виду не только умение упражняться в двух постелях и не
высыпаться, но и выдерживать неудачи, которые встанут на пути партнера.
Мне не отдадут тебя запросто. Тебя будут называть предательницей. Нам
будут завидовать и потому ненавидеть. Нужны силы, чтобы это выдержать. Не
успели мы полюбить друг друга, как уже заходит речь об измене, и мы
вынуждены бороться дальше, чтобы вернуть себе признание, которого лишается
каждая пара, совершающая интрижку. Но так надо. Я не могу жить без надежды
на новую любовь. Без твоей любви уйдет и моя любовь к Хелене. Мне срочно
нужно что-то конкретное от тебя. Если я этого не получу, нам придется
закончить еще до начала.
   Каждому нужна цель. Мне ли, тебе ли. Твое исследование - это еще не
все. У меня хорошая доходная работа, но по-настоящему она меня не
интересует. Моя жизнь с Хеленой приятна, но не удовлетворительна. Другие
посвящают себя детям, усыновляют или удочеряют новых, когда для заботы
мало своих, покупают дома, коллекционируют старые автомобили или
путешествуют по свету. Меня это все не интересует. И так называемые
сильные женщины меня тоже не интересуют, ну те, что, как мужчины раньше,
быстро решают лечь в постель с незнакомцем, а на следующее утро даже не
задают себе вопроса о том, как же дальше. Им незнакомы страсти. Они всегда
знают, чего хотят. Они хотят не интриги, а приключения.
   Меня, Валешка, интересует только одно - чтобы с тобой дело наладилось.
Сущность интриги заключается в том, что она стимулирует к действию. Это
неизбежно. В том-то и дело, что побежденных быть не должно. Для этого
нужны силы и ловкость.
   Когда смолчать, когда заговорить? Тайное так же мучает как и явное. Нам
остается лишь полуправда. Мы уже натренированы, чтобы двигаться в этой
зоне. В угоду другим сделать большое чуство маленьким, при этом не
отчуждая себя от него, это непростое искусство. Оно стоит того. Лучше чем
обжигать горшки.
   Никто не должен страдать. Ни Хелена, ни твой ревнивый доцент, ни твое
исследование - ни мы с нашими чувствами друг к другу. С тобой это
получится.
   Инес была трусихой. Она не хотела жить с полуправдой. Она все время
ныла:
   - И как мне смотреть Хелене в глаза!
   Словно любовь это преступление. От тебя я еще ни разу не слышал такой
банальной морали. Спасибо. Роберта сводила меня с ума следующим
высказыванием:
   - Я лучше ударю по тормозам!
   Этим она показала, что я привел ее в раж, но, как многие женщины,
испугалась последствий интриги еще до ее начала. Словно женщины всегда в
проигрыше. Ведь мужчины гораздо чаще остаются ни с чем.
   Послезавтра в четыре часа утра трижды позвонит твой неутомимый Гарри.
    
  
 1996



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков
    
Йозеф фон Вестфален

                               Копия любви,
                                    или
                         Аннулированное подозрение
  
 Перевела Анна Светлова  

 
   Наконец-то все прошло. Мне понадобилось больше трех лет, чтобы
отделаться. Да кто же, кроме меня, мог так любить женщину, да еще и по
имени Эрика. Теперь, наконец, она мне действительно безразлична.
Настолько, насколько, может быть, безразличен был я для нее изначально. С
нею я исследовал самые страстные любовные уголки. Мне досталось много
прекрасных сумерек и ночей - и все же, как только все было кончено, я не
мог избавиться от ощущения, что только потерял с ней время.
   По прошествии месяцев гордого одиночества я, наконец, опять стал
замечать волосы и бедра других женщин, а вскоре и глаза, губы и щеки. И
вот я уже решил, что забыл Эрику. Однако каждый новый успех лишь
демонстрировал мне, насколько неубедительной, мелкой и пустой была каждая
новая любовь по сравнению с прежней, огромной, все-таки безответной и
непостижимым образом погибшей любовью к Эрике.
   Теперь я думаю, что Эрика всегда так умело распоряжалась своими
чувствами, что я не замечал, как однобока наша связь. После того как она
ушла, некрасиво ругаясь (это пришло мне в голову уже позже), я
неоднократно предпринимал неудачные попытки завязать романы с другими
женщинами до тех пор, пока, в конце концов, не понял, что никогда не найду
утешения, если ищу эрзац.
   Самое позднее через три дня я сидел на краю постели и таращился в
пустоту, а Нина, Нена, Нана, Нуна и Нона знали, что все мои мысли о
другой. Так я погубил не одно многообещающее начало. Ну какой идиот
мысленно хранит верность наипрекраснейшей женщине! А я мысленно хранил
верность наглой жесткосердечной домохозяйке, которая исчезла, оставив за
собой запах серы. Я был распоследний идиот.
   В Нине, Нене, Нане, Нуне и Ноне я искал ту Эрику которую я любил:
жадную, выходящую на оргазм, как собака на зайца, настоящую охотницу. Это
мне нравилось.
   Я ненавидел Эрику, предавшую нашу любовь, мои чувства, женщину из
племени самовлюбленных, ленивую свинью, трусливую обезьяну, которая в свои
сорок уже обросла уютом, чтобы не напрягаться для любовных интриг, лжи и
тайны - я ненавидел эту Эрику так же, как любил ту, дыхание которой в
порыве желания было таким глубоким и сладострастным, какого я не слышал от
других женщин ни до ни после.
   Так дальше продолжаться не могло. Я решил больше не гоняться за
женщинами и не искать в них Эрику, смехотворный прообраз, ставший моим
наваждением. И в самом деле это удалось: за полгода никто не смог
вскружить мне голову. Решение претворялось в жизнь. Поймав женский взгляд,
я улыбался в ответ, но не оглядывался.
   Придя домой, я забирался в ванну и сидел там до тех пор, пока не
распарится кожа, убеждая себя, что в этом и состоит преимущество бытия в
одиночку. Я никогда не проводил столько времени в ванне в те годы, когда
рядом была Эрика, или в те дни, когда рядом были Нина, Нена, Нана, Нуна и
Нона. Как же было показаться им на глаза с размягчившейся кожей! В
одиночестве я нырял в кровать, заново открывая радости чтения, и
чувствовал себя словно мне было опять 16, 17, 18. Я читал до полуночи или
даже всю ночь напролет, не стесняясь очков, без которых уже не мог
разобрать ни одной буквы. Я преодолел любовь к Эрике и больше не хотел
никаких копий.
   Полгода я жил один и был счастлив. Любую возможность сбижения с
женщинами я игнорировал. Это не всегда давалось легко. Эрика, дрянь, дура,
паршивка, змея, гадюка, ослица, корова, ворона, сорока, воровка, принцесса
на горошине лишила меня сил. Я больше не хотел завоевывать женщин и
потакать их капризам.
   Ритуалы завоевания мне опротивели. При всем мнообразии они всегда
походили друг на друга. Я сердился на самого себя, когда замечал, что
пытаюсь быть обаятельным. Хотя каждой женщине нашептываются в ушко разные
слова, все они улыбаются одинаково. Меня тошнило от мысли, что я,
неотразимо ликвидируя последние препятствия на пути к постели, использовал
одни и те же приемы, будь то Нена, Нина, Нана, Нуна, Нона или Эрика. Опять
выстригаю волосы, торчащие из носа. Опять надеваю брюки, которые лучше
всего сидят. Опять сую презервативы в кармашек для часов и отыскиваю самые
обольстительные трусы - если дело дойдет до. Привожу в порядок ноги, чтобы
- не дай бог! - не поцарапать ножку любимой слишком длинным ногтем на
большой пальце. Я начинал копировать самого себя, если хотел покорять.
Именно поэтому я больше не буду никого завоевывать. Пусть лучше
завоевывают меня.
    
  
 Возле кассы в супермаркете ей понадобились три пфеннига, кассирша не
отпускала.
   Очередь из пяти баранов, стоявших передо мной, на фарс не
отреагировала. Я бросил незнакомке мой кошелек на выручку. Расплатившись,
она стала ждать. Когда подошла моя очередь, она вернула кошелек и
поблагодарила.
   - Три пфеннига, - сказал я. - Так задешево мне еще никого не удавалось
спасти.
   Уж лучше бы триста марок.
   Мы улыбнулись друг другу, я ушел и не обернулся, хотя это далось мне с
трудом.
   Через некоторое время я встретил ее в булочной. У меня с собой была
только купюра в сто марок, а купить хотелось один крендель. У продавщицы
не оказалось сдачи, она покачала головой. Тут в мою сторону прилетел
кошелек. Это была она, уже не очень незнакомая. Мы улыбнулись друг другу,
чуть ли не лучезарно. Я ушел, прихватив крендель, в хорошем настроении,
почти счастливый, и, памятуя о своем намерении, не обернулся.
   Я встретил ее еще раз. Она неумело пыталась накачать колесо своего
велосипеда. Я помог ей, пошел дальше - и опять не обернулся. Я же больше
не гоняюсь за женщинами. И она не исключение.
   - Эй! - крикнула она мне вслед, и я вернулся.
   - Не можете же вы сейчас вот так просто взять и уйти, - сказал она. -
Так не годится.
   - Ну, если вы так считаете... - сказал я.
   Ее звали Ольга. Я проводил Ольгу до дома и вышел из ее квартиры через
неделю. Я писатель и могу себе такое позволить. Я не завишу ни от
компьютера, ни от пишущей машинки. Я до сих пор умею разборчиво писать на
бумаге и тем самым зарабатывать деньги, охотно отказываясь от современных
чудес техники. Только время от времени мне требуется телефон, чтобы
отодвинуть срок сдачи рукописи.
   Ольга пошла проводить меня домой. Моя квартира больше и лучше
расположена. Ольга осталась на три недели. По утрам она уходила из дому. У
нее была смешная профессия. Она консультировала дизайнеров, угодивших в
полосу созидательного кризиса и страдавших от творческих запоров. Я могу
работать только под нажимом, и Ольга заметила, что мое средство - это дать
нажиму стать настолько сильным, что запор проскакивает сам собой или
вообще не появляется. Во всяком случае, мне не хотелось, чтобы она
выдавала своим пациентам мою тайну. Чем больше дизайнеры страдают от своих
простоев, тем меньше страдает мир от их сумасшедших вывертов.
   Полгода мы жили то тут, то там, и были счастливы. Наконец-то я встретил
женщину, которую не надо было сравнивать с Эрикой. Наконец-то Эрика стала
мне безразлична. Оглядываясь на Эрику из моей жизни с Ольгой, я понял, что
она была наседкой, шум, кудахтанье и распусканье перьев которой я, слепой
петух, принимал за страсть.
   Как всегда я работал над разными проектами. С Ольгой про свою работу я
не говорил. Я вообще ни с кем не разговаривал о своей работе. Я делал ее.
Разговоры о писательстве могут зайти слишком далеко. Повара тоже не
разговаривают про приготовление еды.
   Один из моих проектов я назвал "Ксерокопией любви". Я еще не знал, что
из него получится. Рассказ, эссе, может, даже роман. Темой были Эрика и ее
эрзацы Нина, Нена, Нана, Нуна и Нона. Насколько велики поиски повторения и
копий былой любви, такой вопрос мне хотелось поставить в тексте. Однако
работа моя еле продвигалась, поскольку благодаря Ольге этот вопрос
оказался несостоятельным.
   Отношения с Ольгой оставались безоблачными, как в начале, когда мы
бросали друг другу кошельки. Только через девять месяцев на наше счастье
легла тень. Однажды Ольга изменилась. Я едва мог поверить в то, что она
умеет быть упрямой. Ольга не умела лгать, и через пару дней причина стала
известна. Ей в руки случайно попала моя рукопись. Это была "Копия любви".
Название ее взволновало.
   Я сказал Ольге, что "Копия" - это набросок запланированного эссе, в
котором я хотел развить тезис, что женщины по преимуществу копируют дурные
привычки мужчин. Не находит ли и она, что что в ролях "женщина-мужчина"
теперь наблюдается странная тенденция: женщины и мужчины копируют привычки
противоположного пола.
   Ольга так не считала. Она не чувствует в себе мужского, сказала она. И
насколько она теперь знает меня, она не может сказать, что во мне есть
что-то особенно женское.
   Обсуждая тему, я вошел в раж. Я уверял Ольгу, что в глубине души
выгляжу, как молоденькая девчушка 80 или 100 лет назад. Раньше были
бесцельно страдающие женщины. Они не переставая тосковали по мужчинам,
которые давно забыли или предали их. Победоносная эмансипация достигла
того, что мужчины и женщины воспроизводят бзики противоположного пола.
Женщины давно научились использовать мужчин, держать их на расстояниии,
много добиваться ценой малых чувств и заканчивать любовные интриги
несентиментальным образом, если им надоедает эта любовь. Мужчины взяли на
вооружение бесцельную тоску по бессердечным предательницам. Я постарался
заглянуть как можно глубже в глаза Ольги:
   - По мне этого не скажешь, но я, как баба, млел от баб, которые вели
себя как сволочные мужики.
   Ольга не давала себя убедить. Она считала, что тоскующие мужчины и
ужасные женщины существовали всегда, и это не имеет никакого отношения к
эмансипации.
   Потом я заметил, что она пробегает глазами еще не готовые страницы. Ей
было неудобно. Она не хотела выглядеть шпионкой. Она и не шпионила, но,
разумеется, была любопытной. А мне боялся оказаться уличенным в
неискренности. Должно быть, теперь из-за моей глупой лжи Ольга уверена,
что она для меня не более чем эрзац Эрики. Все было не так, и я горячо
запротестовал. Так горячо, что недоверие Ольги стало еще больше. Мне не
понравилось ее недоверие, а ей - мое представление о том, что в ее
подозрении о копии что-то таится.
   Я замотал головой, но она все равно процитировала предложение,
действительно написанное мною, которое врезалось ей в память: "Я проведу
жизнь в поисках лучшей Эрики, женщины, лицо которой отражает внутреннюю
жажду чувств, которая также сходит с ума от любви - но только с широкой
душой".
   Я поклялся Ольге, что, во-первых, оно устарело, а, во-вторых, это
история, я писатель, в конце концов, разумеется, я не отказываюсь от
щедрот, которые подкидывает мне реальность. Вероятно, я и впрямь думал
как-то так, но теперь все изменилось. С тех пор, как я познакомился с
Ольгой, сказал я искренне, воспоминания про Эрику уже бесследно исчезли, и
нет больше ни запаха серы, ни пепла, ни сочувствия, ни ненависти, ни
каких-либо других обугленных останков любви. Никто мне так не безразличен
как эта фальшивка Эрика, эта слабачка, которую я считал сильной, пока был
дураком, эта невыдержанная заводила, страсть которой иссякла, и оживить ее
невозможно.
   - Не говори о ней плохо, ты же ее любил, - сказала Ольга.
   Едва я покаяно кивнул, она продолжила:
   - Вот видишь! И во мне ты ищешь улучшенную модель Эрики, Эрику без
ошибок в конструкции.
   Ее приемы были ироничны, как у Нены, Нины, Нана, Нуны и Ноны, когда они
заставали меня врасплох в меланхолической позе на краю кровати.
   - Боюсь, что я не совсем отвечаю твоим представлениям, - заметила она,
и посмотрела на меня так, словно собралась немедленно или вскоре уйти от
меня навсегда. Мучения продолжались. Ольга цитировала дальше: "В ее сердце
было темно и тесно. В темноте хорошо, но не всегда. Ты ведь тоже растение,
тебе нужен свет, Я хотел бы жить в большом светлом сердце. Пусть черные
жалюзи, не пропускающие свет, опускаются в нем, когда это необходимо."
   Я взял другой тон:
   - Да, это ужасно, китч чистейшей воды. Но Ольга, только китч в чувствах
дает возможность написать хорошие тексты. Истина в китче.
   Удержаться бы мне от афоризма, потому что Ольга ответила:
   - Вот видишь! Я знала! Ты все еще любишь ее! А я только замена! Эрзац!
Но учти - ненадолго!
   Никакие интерпретации ничем бы не помогли. Она хоть и бегло просмотрела
текст, но знала его очень точно. Я назвал в нем несколько джазовых
композиций. "Sweet Substitute", "Exactly Like You", "Second Hand Love" -
пьесы, в которых певец или певица понапрасну искали милый эрзац или
подобие разлюбившим. Все эти проклятые совпадения Ольга использовала
против меня. Ей было жаль, что оригинал не она.
   - Все люди разные! - крикнул я, все любови разные. Она не верила.
Такие, как я, пишут всем женщинам одинаковые письма. Это утверждение не на
шутку разозлило меня. Ибо я всегда придавал большое значение
неповторимости чувств. Согласен, что многие женщины получали от меня
открытки с одинаковыми видами, репродукциями или шутливыми карикатурами.
Поскольку большинство из них жестокие и самовлюбленные, я - увы! - должен
был дюжине-другой послать открытки с видом руины в итальянских прериях, на
полуразрушенном фасаде которой влюбленный Ромео оставил трогательную
сентенцию: "Bella ma non hai l'anima". Ты красива, но бездушна! Однако на
другой стороне открыток я каждому бездушию из этих дюжин сформулировал
индивидуальное обвинение.
   Ольга так и не могла успокоиться. Она мне не верила, выступая против
мужчин.
   - Мужчины может и умеют сочинять стихи, - говорила она, - да, поскольку
поэзия это ложь, но любить по-настоящему и страдать и писать женщинам
чувствительные письма, этого они не умеют, и я не исключение.
   Тут я дошел до крайности: позвонил в службу срочного обслуживания для
студентов и попросил прислать германиста. Парень оказался настолько
неинтересным, неостроумным, неизысканным и неначитанным, что я вопреки
своей воле сунул ему в руку 20 марковую банкноту на обратную дорогу и
прогнал его. Тогда мне прислали еще двух личностей подобной степени
непригодности. Прогнав их обоих, я нанял частного детектива. На академиков
не положиться, на студентов тоже, а уж на студенток и вовсе. Самые
бессердечные женщины на свете - это студентки. Я их просто ненавижу. Всем
им лет по 25, а души заскорузли. Будь то Херти, Пенни или Альди, каждая
кассирша лучше знает, что значит страстно тосковать.
   Детектив должен был выдавать себя за солидного американского
профессора-литературоведа. Делать так делать. Не какой-то там клянчущий
докторант. Областью его изысканий является мое творчество, так он будет
везде объяснять. Он просит разрешения просмотреть мои письма. Он сейчас
пишет трехтомную биографию о моих произведениях и обо мне. Разумеется, он
возьмет из писем только нейтральные фрагменты и прежде чем опубликовывать
их, предложит цитируемые пассажи дамам для оценки. Серьезное американское
литературоведение.
   Разумеется, Гарвард, мадам.
   Если женщины спросят, не пишутся ли подробные биографии после смерти
авторов, он скажет: "С этим столь значительным автором дело обстоит иначе.
Кстати, со здоровьем у него неважно". Его задача - пронаблюдать за
реакцией моей тогдашней любовницы именно на последнюю информацию, -
заострил я.
   Нине, Нене, Нане, Нуне и Ноне я писал немного, в отличие от Верены,
Мерседес, Лолиты, Дженни, Сабины, Паулы, Марии, Эрики, Юлии, Барбары,
Сюзанны, Валешки, Роберты. За составлением списка с указанием имен и
адресов для детектива, я совершенно запутался, потому что все эти женщины
были героинями моих романов, большинство их них под другими именами, но
некоторые под своими собственными, если они мне особенно подходили. Место
жительства и фамилии я изменил, но уже отчасти забыл, какие именно. Так,
Сюзанна по моим представлениям давно жила в Гейдельберге, хотя в
действительности я послал ей добрую сотню писем в Нюрнберг, ответы тоже
приходили оттуда, - и именно там провел ночь, которую в одной из своих
книг по причинам дискретности и драматургии перенес в Страсбург. Валешка,
которая, как Эрика, разочаровала и втоптала меня в грязь, с сердцем не
больше фаланги моего большого пальца, по-моему, бесчинствовала где-то в
Париже, а не по своему настоящему местожительству. Дожно быть, у нее
находились сотни моих писем, потому что одно время я писал по многу часов
в день. Тем самым я не только хотел покорить ее серде, но и вдохновить ее
на писание, что для капризной студентки, оказалось, конечно, трудным
делом. Если бы она отвечала хоть на одно письмо из трех, нам обоим было бы
хорошо, и у нас состоялся бы сверхсовременный роман в письмах. Но она была
еще ленивей и трусливей и фальшивей, чем Эрика, которая по крайней мере
реагировала фразой: "Отвяжись от меня!" - когда моя почта становилась
слишком обширной. Валешка же взяла неверный тон. "Твои письма - моя
единственая надежда". Только и всего.
   Замаскированный под гарвардского профессора детектив потребовал от меня
15 тысяч марок предварительной оплаты. Чего только не сделаешь, чтобы
подтвердить свою невиновность и устранить подозрения в том, что ты
копируешь самого себя. Добыча его оказалась богатой. Эрика уже продала 400
писем в один литархив. Это меня больше позабавило, чем рассердило. Оптом
они обошлись чиновникам от современной литературы в 3 тысячи марок. Одна
молодая германистка, нашедшая работу в литархиве, долго ломалась, прежде
чем позволила гарвардскому профессору взглянуть на мои письма, однако
копий с них делать не разрешила, поэтому ему пришлось как Джеймсу Мэйсону,
секретному агенту по кличке Чичеро во времена второй мировой, тайком
снимать мои мольбы и проклятия на микрофильм.
   Валешка не открыла профессору дверь, как мне во времена бесславного
завершения нашей интриги. Тогда он забрался к ней ночью. Она спала,
засунув в уши ватные тампоны, пропитанные воском, и ничего не услышала.
Мои письма были раскиданы по всем комнатам. Многие оставались невскрытыми.
Загадочная женщина. Мне урок. Если достаточно глаз и фраз, то я и вправду
вечно попадаю впросак. Роберта, Сюзанна, Барбара, Юлия, Кристина вернули
несколько писем. Сюзанна была единственной, сказавшая: "О господи!" - на
сообщение о моем плохом самочувствии.
   Я оплатил детективу командировочные в размере восьми с половиной тысяч
и издержки за копии, тысячу двести. За это я получил 16 толстущих папок,
минуты три полистал их и быстро, но сильно сконфузился тому, как пылко я
любил всех этих недостойных женщин и открыто на тысячу ладов говорил им об
этом.
   Мои письма к Валешке детектив забрал тогда для копирования и никак не
успевал вернуть их обратно в ее квартиру. "Я не хочу делать Вам больно, -
сказал он, - но знаете, можно не напрягаться. Судя по тому, как крепко она
спит и как раскиданы Ваши письма, ей и в голову не придет, что они
пропали." Он посоветовал мне продать оригиналы в литархив. Моя любовь была
горячей, подлинной и страстной, соответственно чувствам были и письма.
Архив заплатил мне семь тысяч, и тем самым я смог немного скомпенсировать
затраты на детектива.
   Потом я показал Ольге все 16 папок и попросил ее убедиться в том, что
там нет ни одного письма, похожего на другое. Я всегда был оригинальным
любовником, может быть, другие мужчины делают копии с особенно удавшихся и
обещающих непременный успех любовных уверений, чтобы потом еще разок
пустить их в ход и тем самым произвести впечатление, что, в конце концов,
не запрещено. Однако, я не делал даже этого, во-первых, потому, что уважал
индивидуальность в каждой женщине, которую я завоевывал; во-вторых, потому
что ценил собственное чувство стиля, от которого не требовалось дешевых
повторений; а, в-третьих, копирование мельчайших трюков завоевывания не
согласуется с моим моральным представлением о том, что каждая любовь не
похожа на другую, и что допустимо, неизбежно, необходимо и достойно
желания в своей жизни вступать во множество разных любовных отношений.
   - Вот как? - сказала Ольга, листая папки. - А почему ты не писал мне
таких писем? - продолжила она, заглянув в письма к Эрике и Валешке. Голос
был грустным.
   - Послушай, - ответил я, - со времени нашего знакомства мы не отходим
друг от друга. Когда и зачем писать? Ты получаешь мою любовь в чистом
виде, а не на бумаге.
   - Слава богу, - сказала Ольга и захлопнула папку.
    
  
 1996
  
 
 
 
 
 
    
 Hertie - сеть дорогих торговых центров.
   Penny-Markt - сеть дешевых продовольственных супермаркетов.
   Aldi - сеть очень дешевых продовольственных супермаркетов, имеющих в
Германии культовый статус. (Примечание переводчика.)

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.