ГАЙ ДАВЕНПОРТ
Рассказы

ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ ВИДОВ ФУДЗИЯМЫ
АЭРОПЛАНЫ В БРЕШИИ
КАРДИФФСКАЯ КОМАНДА
1830
СИТЦЕВОЕ ПЛАТЬИЦЕ
БАРСУК
КОНЦЕРТ ШАМПЕТР(1) РЕ-ДИЕЗ



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                       ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ ВИДОВ ФУДЗИЯМЫ

   (Из сборника "Двенадцать рассказов", Counterpoint, 1997)



   Перевел М.Немцов


   c Перевод, М.Немцов, 1999



   Рассказ в настоящее время готовится к публикации в сборнике Гая
Давенпорта, предпринимаемом "Митиным журналом".








   Месяцы, дни, постояльцы вечности. Разворачиваются годы: вот вишня в
цвету, вот рис густо колосится на плоских полях, гингко вдруг обливается
золотом в первый день заморозков, а тут и рыжая лисица уже метнется по
снегу. Лодочник на переправе из Сиогама в Исиномаки, почтальон, что
галопом скачет из Киото в Огаки, - чем путешествуют они, как не временем?
Величайшее наше странствие - сквозь годы, пускай мы дремлем у жаровни. По
ветрам летят облака. И мы стремимся за ними. Ибо я, Басё, -
путешественник. Только вернулся я домой из отличного путешествия вдоль
побережья прошлой осенью, только смел метлой паутину в заброшенном доме
своем на реке Сумида, встретил Новый Год, посмотрел, как волки
соскальзывают с холмов по плечи в белых сугробах, только оглядел в
изумлении - каждую весну будто заново - туман на болотах, как уже снова
направил стопы свои прочь из ворот Сиракава. Я зашивал дыры и прорехи на
штанах, пристегивал новый ремешок к шляпе, растирал ноги золой полынных
листьев (что придает бодрости мускулам), а сам думал все это время о
полной луне, восходящей над Мацусима:
   какое это будет зрелище, когда я доберусь туда и смогу им любоваться.





   * * *





   Мы выступили вдвоем с нею прекрасным днем в конце лета, довольные,
навьюченные дребезжащими пожитками. Харчами запаслись на две недели - нам
предстояло провести их в глухомани на Вермонтском Маршруте: его мы начали
с тропы через заброшенный давным-давно сад, где в щедром утреннем свете,
наполненном суетой капустниц и зеленым миганием кузнечиков, старая груша,
по-прежнему живая и свежая, словно молоденькая девчонка, стояла с
достоинством среди темных, неподрезанных, одичавших виноградных лоз,
разросшихся блудных цинний, душистого горошка и алтея, некогда
расцветавших ради какой-нибудь честной фермерши в саду, выросшем из
шейкерских пакетов семян, присланных из глубинки штата Нью-Йорк или даже
из самого Огайо, - сад теперь цвел высоко и обильно осокой и чертополохом
до самых лиственниц на лесной опушке, в таком же произвольном согласии,
при котором от дружбы льва разрастается мимоза. Маршрут этот проложили еще
в отрочестве столетия члены йельских обществ, которые в своих бриджах и
твидовых кепках продолжали традицию Рафаэля Пампелли(1), Перси Уоллеса,
Стила МакКея(2), традицию Торо и Берроуза(3): путешествовать безо всякой
цели, лишь ради того, чтобы побыть на природе, побыть в тишине, побыть
вместе в глухомани, среди ее деревьев, долин и холмов.


                                   * * *

   Продав с огромным везением дом у реки, и тем самым вверив себя течению,
так сказать, отчалив от обязанностей и ответственности, поселился я на
некоторое время у своего друга и покровителя торговца Сампу, самого -
поэта. От яркой вспышки я моргаю: весеннее поле, лопата крестьянина. Но
прежде чем уйти, кистью начертил я стихотворение на старом своем дверном
косяке. Иные воспоют теперь во время цветения персиков за этой дверью
дикие травы преграждают путь. И на заре вышел я, а ночи в небе еще
оставалось больше, нежели дня, столько же таяло в лунном свете, сколько в
солнечном прибывало, двадцать седьмого марта. Я едва различал смутные
очертания Фудзи и тоненькие белые вишневые цветы Уэно и Янаки.
   Прощай же, Фудзи! Прощайте, вишневые цветы! Друзья поднялись рано
проводить меня, больше того - проделать со мною вместе первую частъ пути
моего лодкой до Сэндзю. И только после того, как они меня оставили, ощутил
я с дрогнувшим сердцем те три сотни миль, что собирался пройти. Влага
стояла в глазах моих. Я смотрел на друзей и на аккуратные кучки домиков
Сэндзю как бы сквозь пелену дождя. Рыба и птица жалеют, что весна так
коротка. Таково было мое прощальное стихотворение. Друзья мои переписали
его себе и смотрели, пока я не скроюсь из виду.


                                   * * *


   На побережье в Сунионе. Деготь и водоросли чередуются в изнуренном
обвале и скольжении сборок зеленой воды у самых пальцев наших ног. Мы
сходили посмотреть на имя Байрона, вырезанное перочинным ножом на колонне
храма Посейдона. Гомер упоминает этот мыс в Илиаде - возможно, это все,
что он знал об Аттике. Именно здесь выкопали курос из красного камня,
который стоит ныне в Афинах подле копьеметателя Зевса. Мы лежим под светом
Греции. Молчание музыкально: неуемность Ионического моря, пощелкивание
гальки, шевелящейся в приливе. Больше никаких звуков. Я Гермес. Я стою у
серого валуна и жду в продутой ветрами роще, где встречаются три дороги.
Стихотворение? Из Антологии. Влажные ресницы, линзы воды в пупке. Еще
одно. Приапу, богу садов и другу путников, Дамон-крестьянин возложил на
алтарь сей с молитвой, дабы деревья его и тело крепки были ветвями и
членами еще хоть немного, гранат глянцевояркий, ковчежец высушенных
солнцем фиг, гроздь виноградин, наполовину красных, наполовину зеленых,
нежную айву, грецкий орех, вылущенный из скорлупы его, обернутый в цветы и
листья огурец и кувшин маслин золотоспелых.

                                   * * *

   Весь тот мартовский день брел я, исполненный пытливой печали. Я увижу
север, но суждено ли мне, в мои годы, когда-либо вернуться обратно? Волосы
мои поседеют в этом долгом странствии. Уже настал Генроку, второй год
оного, и в пути исполнится мне сорок пять лет. Плечи мои натрудила
котомка, когда пришел я в Сока, деревню на исходе дня. Путешествуй
налегке! Я так всегда и намеревался, и котомка моя с бумазейной курткой,
халатом из хлопка (ни то, ни другое не спасало от проливного дождя), моей
тетрадью, чернильницей и кистями была бы довольно легка, если б не дары,
коими нагрузили меня друзья при расставании, и не мои собственные
пустячные пожитки, которые жаль выбрасывать, поскольку сердце мое глупо.
Мы шли - Сора и я - взглянуть на священное обиталище Муро-но-Ясима,
Ко-но-Хана Сакуя Химэ, богини цветущих деревьев. На нижних отрогах Фудзи
есть еще один ее алтарь. Когда была она ребенком, Ниниги-но-Микото, супруг
ее, никак не хотел верить, что беременна она от бога. Она заперлась в
покоях, подожгла их и в пламени родила Хоходэми-но-Микото, огнерожденного
вельможу. Поэты здесь воспевают дым, а крестьяне не едят пятнистую рыбку,
именуемую коносиро.

                                   * * *

   Мы отправились с нею в путь, как Басё, по узкой дороге на дальний север
от его дома на реке Сумида, где не мог он оставаться, поскольку думал о
дороге, о красных воротах в Сиракава, о полной луне над островами
Мацусима, - они вместе с Каваи Согоро в своих бумазейных куртках, такие
гордые своим странствием в ваби зумаи, - думал об осах в кедраче у
постоялого двора, о хризантемах, чуть тронутых первым горным заморозком.
За несколько лет до этого мы с Минору Хара взобрались на Чокоруа и
обнаружили там одинокую дамскую туфельку на ковре сосновых иголок, над
которой он низко склонился, на Чокоруа, которую Эзра Паунд вспоминал в
концентрационном лагере в Пизе, смешивая ее в своем воображении с
Тянь-Шанем, на Чокоруа, где Джесси Уайтхед жила со своими ручными
дикобразами и медведем, на ту Чокоруа, где умер Уильям Джеймс, на Чокоруа,
вверх по которой прогуливался Торо, смеясь над людьми, говорившими
взбираться о ее легких пологих склонах. Мы отправились в горы
Второзакония, против которых Чарльз Айвз(4)
   звенит в Каменистых Холмах, Что Приходят На Встречу Людей На Природе -
перезвоном утюга по утюгу, сабле, колоколу, и молотка, рожка и котелка с
ложкой, шомпола и шпоры, - вспоминая, как похожая и магическая музыка вела
кессоны через Потомак к Шайло(5).

                                   * * *


   Я провел ночь тридцатого марта на постоялом дворе Годзаэмона Честного у
Горы Никко. Таково было имя моего хозяина, коим он очень гордился, уверяя,
что беды обойдут меня стороной, если я останусь ночевать на его травяных
подушках. Когда незнакомый человек так превозносит свою честность,
принимаешь больше предосторожностей, чем обычно, однако этот трактирщик
имя свое не позорил.
   Вероломства в нем было не больше, чем в Будде-милосердном, и сам
Конфуций похвалил бы его тщание и манеры. На следующий день, первого
апреля, взобрались мы на Никко, Гору Солнечного Сияния. Причисленный к
лику святых Кобо Даиси тысячу лет назад дал ей такое имя и построил на ней
храм. Святость ее - превыше всех слов. Благость ее разливается по всем
полям вокруг. На ней написал я: Новые листья, с каким священным изумленьем
наблюдаю я солнечный свет на вашей зелени.
   Сквозь дымку из храма на Никко едва различали мы Гору Куроками. Снег на
склонах ее опровергает ее имя: Черноволосая Гора. Сора написал: Я подошел
к Куроками с обритыми волосами, в чистой летней одежде. Сора, имя которого
Кавай Согоро, раньше рубил мне дрова и таскал воду. Мы были соседями. Я
возбудил его любопытство и стал обучать пейзажу. Ему тоже захотелось
отправиться в странствие, чтобы увидеть Мацусима во всей ее красе и
безмятежную Кисагата.

                                   * * *

   Заливистые трели сверчков так громки, что приходится повышать голос -
даже на пляже, поодаль от цикладической стены под желтой губкой сухого
кустарника с шипастыми звездочками цветков. Будто, сказал он, шум света,
будто все маленькие тонкие частицы Гераклита(6) пищат, ошалело подсчитывая
друг друга. Тотека!
   ентека! текакси! икосиекси! хилиои! Эна тио трис тессера! Волосы - от
сена, туловище - от собаки, яички - от ионических галек, головка - от
сливы. Подари нам еще одну поэмку, вот тут же, возле чернильно-синего
моря. Аполлону Ликорейскому Эвномос из Локриса подносит этого сверчка из
бронзы. Знай же, что в состязании кифаредов, один на один с Парфом, струны
его звенели страстно под плектром, как вдруг одна из них лопнула. Однако
резвая мелодия не сбилась ни на такт: сверчок вскочил на кифару и спел
пропущенную ноту в совершенстве гармонии.
   За это прелестное чудо, О божественный сын Лето, Эвномос возлагает вот
этого маленького певца тебе на алтарь. Из Антологии. Так значит Аполлон, а
не Гераклит распоряжается этими трепливыми саранчуками, их углокрылыми
тетушками и трескучими дядюшками? А старикашка Посейдон с отложениями
солей в коленных суставах подпевает им с моря.


                                   * * *

   Итак, Сора, дабы стать достойным красоты этого мира, обрил голову свою
в день нашего ухода, облачился в черный халат странствующего священника и
взял себе в дорогу еще и третье имя - Сого, что означает Просветленный.
Когда он писал свое хайку Горе Куроками, то не просто описывал свое
посещение, но посвящал себя святости восприятия. Мы оставили храм внизу,
взобравшись выше по склону. Мы нашли водопад. Он - высотой сто футов и
плещет в заводь темнейшей зелени.
   Урами-но-Таки называют его, Узри Изнутри, ибо, пробравшись между
валунами, можно зайти ему за спину. Я написал: Из немой пещеры увидел я
водопад - первое мое величественное зрелище лета. У меня был друг в
Куробана, Округ Насу. Чтобы добраться до тех мест, нужно много миль идти
по раздольному моховому болоту, следом за тропинкой. Мы не отрывали глаз
от деревеньки в отдалении, как от путевой вехи, но спустилась ночь,
забарабанил дождь, не успели мы до нее добрести. Заночевали мы в
крестьянской хижине по пути. На следующее утро увидели крестьянина с
лошадью, которую и попросили взаймы. Тропы на болотине, сказал он, - как
большая сеть. Скоро запутаетесь в перекрестках. А лошадь - лошадь дорогу
найдет. Пускай сама решает, какой тропинкой пойти.


                                   * * *

   Таковы были холмы, чьи элегические осени Айвз призывает к себе
бронзовым Брамсом как опору для Ли, привставшего в стеменах при переходе
через Линию Мэйсона-Диксона(7), а оркестр моравских корнетов - альта,
тенора и баритона, - ми-бемольного бас-геликона, барабанов - походного и
малого, - вышагивает во всплесках кекуока Дикси. Повстанцы танцевали
целыми колоннами и громко орали ура! Таковы вековечные холмы, что выстояли
от зари веков до краснокожих, до француза-охотника, до сапога кальвиниста,
до молвы, летевшей от фермы к деревне, что, мол, полковые оркестры
наяривали вальсы с польками под дулами Геттисберга(8), когда канонада была
в самом разгаре. Мы прошагали по этим холмам, поскольку любили их, любили
друг друга, поскольку в них могли бы услыхать то созвучие опасности и
замысла, каким слышал его Айвз, а видел Сезанн, moire(9) звука в студии
Западного Реддинга, где йельская бейсболка сидела на макушке бюста
Вагнера, moire света в каменоломнях и соснах Бибема. Собиранием какой
именно тональности вещей заняться б нам среди этих холмов? С каждым нашим
шагом мы оставляем один мир и вступаем в другой.


                                   * * *

   Я взгромоздился на лошадь крестьянина. Сора шагал подле нас. За нами
следом бежали два маленьких ребенка. Одна - девочка по имени Касанэ. Сора
восхищало ее имя, означавшее многолепестковая. Он написал: Твое имя к лицу
тебе, О Касанэ, и к лицу двойной гвоздике во всем богатстве ее лепестков!
Достигнув деревни, мы отправили лошадь назад одну, а чаевые завязали в
седельную суму. Друг мой, самурай Дзободзи Такакацу, эконом господина,
удивился, увидев меня, и мы возобновили дружбу нашу и никак не могли
наговориться. Счастливые беседы наши проводили солнце по всему
деревенскому небосводу и износили свет лампы настолько, что он еле
теплился еще долго после восхода луны. Мы погуляли по окраинам городка,
посмотрели древнюю академию собачьей охоты - это жестокое и неподобающее
времяпрепровождение недолго привлекало к себе в стародавние времена - и
отдали дань гробнице госпожи Тамамо, лисице, принимавшей человечий облик.
   Именно на этой могиле самурайский лучник Ёити молился, прежде чем
стрелой сбил веер с мачты проплывавшего на огромном расстоянии корабля. На
травянистой болотине нет могилы дальше этой и трудно вообразить себе место
более одинокое.
   Ветер странствует в травах! безмолвие! Уже стемнело, когда мы вернулись.


                                   * * *

   Листья, не противолежащие друг другу на стебле, образуют два, пять,
восемь или тринадцать рядов. Ежели листья в порядке возрастания по стеблю
соединить нитью, обмотав ее вокруг оного, то между двумя любыми
последовательными листьями в ряду нить обовьется вокруг стебля единожды в
том случае, когда листья располагаются двумя или же тремя рядами, дважды,
когда таких рядов пять, трижды, когда восемь, и пять раз, если их
тринадцать. То есть, два последовательных листа на стебле будут
располагаться друг от друга на таком расстоянии, что ежели рядов два,
второй лист расположится от первого на половине пути вокруг стебля, ежели
три ряда, то второй будет от первого в одной трети пути, ежели пять - в
двух пятых; ежели восемь - в трех восьмых; ежели тринадцать - в пяти
тринадцатых. Таковы прогрессии Фибоначчи(10) в филотаксической
аранжировке. Органический закон роста овощей суть иррациональное
выражение, к коему приближается последовательность одной второй, одной
третьей, двух пятых, трех восьмых и так далее. Профессор Т.С.Хилгард искал
корень филотаксии в числовом генезисе клеток, исчисление коего
демонстрирует прогрессии Фибоначчи во времени.


                                   * * *

   Гробница Эн-но-Гёдза, основателя секты Сюгэн, девять столетий назад
проповедовавшего повсюду в нищенских сабо, находится в Храме Комё. Мой
друг Дзободзи взял меня туда с собой. В самый разгар лета, в горах,
склонился я пред высокой статуей обутого в сабо святого, дабы
благословение осенило меня в странствиях моих. Унган, дзэнский храм,
располагается поблизости. Здесь прожил свою жизнь в уединении отшельник
Буттё, мой старый дзэнский наставник в Эдо.
   Помню, когда-то написал он стихотворение сосновым угольком на скале
прямо перед своею хижиной. Покинул бы я этот уголок: пять футов травы
туда, пять футов травы сюда, - да только мне тут сухо и в дождь. По пути к
нам присоединились молодые богомольцы. Под их оживленную болтовню подъем
прошел незаметно. Храм стоит в роще из кедров и сосен, и тропа туда узка,
мшиста и влажна. Туда ведут ворота и мостик. Хотя стоял апрель, воздух был
очень холоден. Хижина Буттё - за храмом:
   не домик, а просто шкатулка под скалой. Я ощутил святость этого места.
Словно оказался у пещеры Юаньмяо или на утесе Фа-юнь. Я сочинил вот такое
стихотворение и оставил его на столбе: Даже дятлы не осмелились коснуться
этого домишки.


                                   * * *

   Когда уходишь в глухомань, первым исчезает время. Ешь, когда голоден,
отдыхаешь, когда устал. Мгновенье заполняешь по самую кромку. У брода,
пенившегося среди валунов, мы скинули рюкзаки, сняли сапоги с джинсами и в
одних рубашках перешли на ту сторону, хоть это и выглядело по-детски.
Ноги, омытые ручьями, сказала она, Господь так и хотел. Мы обсушились на
солнышке на одном из валунов, теплых, как умирающая печка, фривольничали и
дурачились друг с другом, наигрываясь на потом. Шикарно! сказала она и
замурлыкала, но мы влатались в рюкзаки снова и двинулись дальше, по
уинслоу-хомеровским(11) полянам, сквозь пятна света и оттенки,
поднимавшиеся нам навстречу, словно созванные рогом герольда со всех
солнечных полей и темнозеленых лесов, сквозь тональности, теперь уже
утраченные, если не считать упрямых масок их собственной автохтонности:
Айвз имитирует трубу на пианино для Николая Слонимского(12) и слышит в
Уотербери гавоты, что играл его отец во время артналета в Чанселлорсвилле,
Аполлинер вешает н'томскую маску Бамбары(13) себе на стену, рядом с
Пикассо и Лоренсанами, Годье рисует сибирских волков в Лондонском
Зоопарке, - тональности с утраченными координатами, ибо сущности остаются
жить случайными привязанностями и горестями: такелажные цепи на кессонах,
движущихся к Семи Соснам, диссонанс и валентность.


                                   * * *


   Мы завершили свой визит в Куробанэ. Я попросил своего хозяина показать
мне дорогу к Сэссё-сэки, знаменитому камню-убийце, губящему всех птиц и
жуков, что присаживаются на него. Он одолжил мне лошадь и провожатого.
Провожатый робко попросил меня, едва мы вышли в путь, сочинить ему
стихотворение, и настолько восхитила меня нежданность просьбы его, что я
написал: Давай сойдем с дороги и срежем путь по болотам: так лучше слышно
кукушку. Камень-убийца не представлял собой загадки. Он находится подле
горячего источника, испускающего ядовитые пары. Земля вокруг усеяна
мертвыми бабочками и пчелами. Затем я отыскал ту самую иву, о которой
писал Сайгё в своей Син-Кокин-Сю: Под сенью этой ивы, щедро растянувшись
на траве у ручья, ясного, как стекло, мы отдыхаем немного на пути к
дальнему северу. Ива стоит около деревни Асино, как мне говорили, где я ее
и нашел, и мы, подобно Сайгё, тоже отдыхаем под ее сенью. Только когда
девушки поблизости закончили высаживать рис на своем квадратном клочке
земли, покинул я сень знаменитой ивы. Затем, после многих дней пешего
пути, не встретив ни единой души, достигли мы ворот на границе Сиракава -
подлинного начала дороги на север. Я почувствовал, как мир овладевает
мной, как отступает тревога. Я вспомнил сладкое возбужденье путников,
прошедших здесь до меня.


                                   * * *

   Все это снова, сказал он, я мечтаю увидеть все это снова: деревни
Пиренеев, Пау, дороги. О Господи, снова ощутить аромат французского кофе с
примесью запахов земли, коньяка, сена. Что-то изменилось, конечно, но ведь
не всё. Французские крестьяне живут вечно. Я спросил, действительно ли
есть возможность, хоть какая-нибудь, туда отправиться. В улыбке его
сквозила безропотная ирония. Кто знает, ответил он, не въехал ли Святой
Антоний(14) в Александрию на трамвае?
   Отцов-пустынников не появлялось уже много веков, да и правила игры так
запутаны, что единого мнения на их счет уже нет. Он показал на поле справа
от нас, за рощей белого дуба и амбрового дерева, по которой мы гуляли, -
пшеничная стерня.
   Вот здесь я попросил Джоан Баэз снять туфли и чулки, чтобы я смог снова
увидеть женские ступни. Она так мило выглядела в озимых. Вернувшись в
скит, мы поели козьего сыра и соленого арахиса, запивая их виски из
стаканчиков от желе. На столе у него лежали письма от Никанора Парры и
Маргерит Юрсенар. Он поднял бутылку виски к холодным ярким лучам
кентуккского солнца, бившим в окно. И - наружу, в уборную, распахнув дверь
подбитым сапогом, чтобы согнать черную змею, обычно заползавшую внутрь.
Кыш! Кыш, старый сукин сын! Потом вернешься.


                                   * * *

   Великие ворота Сиракава, где начинается Север, - одна из трех
крупнейших застав во всем царстве. Все поэты, проходившие сквозь них,
слагали в честь этого события стихотворение. Я подошел к ним по дороге,
над которой нависли кроны темных деревьев. Здесь уже наступила осень, и
ветры теребили ветви надо мной.
   Унохана все еще цвели вдоль дороги, и в канаве их обильные белые цветки
запутывались в колючей ежевике. Можно было подумать, что весь подлесок
усеян ранним снегом. Киёсукэ повествует нам в Фукуро Зоси, что в древности
никто не проходил в эти ворота, кроме как в своей самой лучшей одежде.
Именно поэтому Сора написал: В венке белых цветков унохана прохожу я в
Ворота Сиракава - только так приодеться и могу. Мы пересекли Реку Абукума
и направились на север, оставляя утесы Айдзу по правую руку, а деревни -
по левую: Иваки, Сома, Михару.
   За горами, высившимися за ними, мы знали - лежат округа Хитати и
Симоцукэ. Мы нашли Пруд Теней, где все тени, упавшие на его поверхность,
имеют четкие очертания. Однако, день был облачен, и и мы увидели в нем
лишь отражение серых небес. В Сукагава я навестил поэта Токю, занимающего
там государственную должность.

                                   * * *

   Перезвоны гармонии в диссонансе, танец строгого физического закона со
случайностью, валентности, невесомые, словно свет, связывают aperitif a la
gentiane(15) Сюзе, газету, графин, туз треф, штюммель. И в осколках и
плясках сциалитического призмопада тихих женщин: Гортензия Сезанн среди
своих гераней, Гертруда Штайн уперла локти в колени, будто прачка, Мадам
Жину из Арля, читательница романов, сидит в черном платье у желтой стены -
портрет, написанный Винсентом за три четверти часа, - тихие женщины в
сердцевинах домов, а подле трубки, графина и газеты на столике - мужчины с
их новым глубокомыслием, с теми душевными качествами, что требуют слушать
зеленую тишину, наблюдать оттенки, сияния и тонкости света, зари, полудня
и сумерек, Этьен-Луи Малю бродит на закате в садах Люксембургского Дворца,
видя, как дважды преломленный горизонтальный свет поляризуется в окнах
дворца, ни на мгновение не забывая того, что мы увидим, удержим и разделим
друг с другом. От желтых осокорей к подлеску папоротников, достающих нам
до плеч, от скользких просек, проложенных индейцами в чаще, к медвежьим
тропам, огибающим черные бобровые запруды, выходим мы и видим огромные
валуны, прикаченные в Вермонт ледниками десять тысяч лет назад.


                                   * * *

   Токю, едва мы расселись вокруг чаши с чаем, спросил меня, с каким
чувством проходил я в великие ворота Сиракава. Так покорил меня пейзаж,
признался я, что, вспоминая, к тому же, прежних поэтов и их чувства,
сочинил я и несколько своих хайку. Из них оставил бы только одно: Первая
поэзия, что отыскал я на дальнем севере, - рабочие песни рисоводов. Мы
составили три книги связанных между собой хайку, начиная с этого
стихотворения. На выезде из этого провинциального городка по почтовому
тракту росло почтенное каштановое дерево, под которым жил священник. В
присутствии этого дерева я почувствовал, будто перенесся в горные леса,
где поэт Сайгё собирал орехи. В том месте тогда написал я вот эти слова: О
святой каштан, китайцы пишут твое имя, ставя иероглиф дерево под иероглиф
запад, а оттуда приходит все святое. У Гёки, священника простых людей в
эпоху Нара, был каштановый дорожный посох, и в доме его коньковый брус был
из каштана. И я написал вот какое хайку: Миряне проходят под каштаном в
цвету возле крыши. Мы завершили свой визит к Токю. Мы пришли к
прославленным Холмам Асака и множеству их озер. Я знал, что должен цвести
ирис кацуми, поэтому мы свернули с большой дороги, чтобы посмотреть на
него.

                                   * * *

   Sequiola Langsdorfii можно встретить в меловых отложениях как
Британской Колумбии, так и Гренландии, а Gingko polymorpha - только в
первом ареале.
   Cinnamomum Scheuchzeri встречается в дакотской группе Западного
Канзаса, равно как и в Форт-Эллисе. Сэр Уильям Доусон(16) в формациях,
классифицируемых Профессором Дж.М.Доусоном из Геологической Службы Канады
как формации Ларэми, наблюдает форму, которую считает близкородственной
Quercus antiqua, Ньюби., с Рио-Долорес, Юта, в формациях, положительно
расцениваемых как эквивалентные дакотской группе. Кроме этих случаев,
существует еще несколько, когда данные виды встречаются в эоценовых и
меловых отложениях, но отсутствуют в Ларэми.
   Cinnamomum Sezannense палеоценовых отложений в Сезанне и Гелиндене была
обнаружена Хеером не только в верхних меловых отложениях Патута, но и в
ценоманийских - в Атане, Гренландия. Myrtophyllum cryptoneuron
распространен в палеоценовых отложениях Гелиндена и сенонийских -
Вестфалии, и то же самое можно отнести к Dewalquea Gelindensis. Sterculia
variabilis - еще один пример сезаннских видов, встречающихся в
верхнемеловых отложениях Гренландии, и Хеер вновь обнаруживает в том же
самом сенонийском горизонте эоценовое растение Sapotacites reticularis,
которое описывал в лигнитовых пластах Саксонской Тюрингии.


                                   * * *

   Но ни единого ириса кацуми не смогли мы найти. Более того - у кого бы
мы ни спрашивали, никто и не слыхал о них. Надвигалась ночь, и мы
поспешили взглянуть на пещеру уродзука, срезав путь в Нихонмацу. На ночлег
остановились в Фукусиме.
   На следующий день я заглянул в деревню Синобу осмотреть камень, на
котором раньше красили ткань синобу-дзури. Это - сложный камень с
поразительной гранью, гладкой, как стекло, состоящее из множества
различных минералов и кварца. Камень раньше лежал высоко на горе, как мне
рассказал ребенок, но множество путешественников, приходивших на него
посмотреть, топтали по пути урожай, поэтому селяне снесли его прямо на
площадь. Я написал: Теперь только проворные руки девушек, высевающих рис,
могут рассказать нам о древних красильщиках за работой. Переправились мы
паромом в Цуки-но-Ва - Кольцо вокруг Луны! - и прибыли в Сэ-но-Уэ, городок
с почтовой станцией. Там поблизости имеется поле, а на нем холм, именуемый
Мару: на холме этом сохранились развалины дома воина Сато. Я плакал при
виде разбитых ворот у подножья холма. В той же местности имеется храм с
могилами всего семейства Сато на его землях. Мне показалось, что я в
Китае, у надгробного камня Янь Ху, который ни один воспитанный человек не
может посетить без слез.


                                   * * *

   По лесам амбрового дерева и пекана, поднимающихся к лиственнице, по
полянам, заросшим папоротником и осотом, подходим мы под конец дня к
старой мельнице - из тех, что знавал я еще в Прайсиз-Шоулз, в Южной
Каролине, где под вязами томились повозки с мулами, в тени повозок спали
собаки, а вокруг слонялись куры и утки. Эта же новоанглийская сельская
мельница была сложена из кирпича, с высокими окнами, но такими же широкими
дверями и основательными грузовыми настилами. То был день, когда мы
потеряли время. Я прервал песню, которую мы распевали, шагая по
трелевочному волоку, чтобы заметить, что у меня часы остановились. У меня
тоже, ответила она, или же карта косая, или в этой части Нью-Гемпшира ночь
наступает раньше, чем где бы то ни было в Республике. Тучи с затяжным
дождем большую часть дня продержали в сумерках. К ночи налаживался еще
один дождь. Но перед нами - мельница, а значит, мы спасены от еще одной
мокрой ночи, вроде той, что вытерпели через два дня после выхода. Без
палатки, мы ночевали в своих спальниках, сцепив их молниями в один, на
склоне, густо заросшем папоротником, и наутро обнаружили, что вымокли так
же, как если бы спали в ручье. Карта показывала какое-то укрытие впереди,
и мы надеялись до него добраться. Однако, день странно рвался вперед,
презрев мои часы, некоторое время назад остановившиеся и пошедшие снова.
Повезло, что наткнулись на эту мельницу.


                                   * * *

   В храме, выпив чаю со священниками, я увидел меч Ёсицунэ и ранец для
провизии его верного слуги Бенкей. То был день Праздника Мальчиков и
Ириса. Показывайте с гордостью, написал я об оружии в храме, меч воина и
ранец его спутника первого мая. Мы отправились дальше и заночевали в
Иисука, предварительно помывшись в горячем источнике. Постоялый двор наш
был грязен, неосвещен, постели - соломенные тюфяки на земляном полу. В
тюфяках водились блохи, в комнате - комары. Той ночью разразилась буря.
Крыша протекала. От всего этого у меня разыгрался приступ лихорадки, мне
было худо, и я боялся умереть на следующий день. Часть пути я проехал
верхом, часть - прошел пешком, слабый и больной.
   Добрались мы лишь до ворот в Округ Окидо. Я миновал замки в Абумидзури
и Сироиси. Мне хотелось увидеть усыпальницу Санэката, одного из Фудзивара,
поэта и изгнанника, но дорога туда раскисла после дождей, а сама гробница
заросла сорняками, как мне сказали, и ее трудно отыскать. Ночь провели в
Иванума.
   Сколько еще до Касадзима, и эта ли река грязи - дорога, что ведет туда?


                                   * * *

   Теперь, сняв рюкзаки, расстелив и соединив молниями спальники, разогрев
ужин на сковородке, мы могли бы слушать шум дождя в этой старой,
продуваемой насквозь мельнице, обнимая и нашу удачу, и друг друга.
Крысы-хламишницы в беленьких штанишках, пауки, ящерки - без сомнения,
сказал я, мы подружимся с ними всеми.
   Волосы ее растеряли упругость кудряшек и в беспорядке липли ко лбу и
щекам - именно такими я их увидел в первый раз, когда она вылезала из
бассейна в Поконо(17). Что ты мелешь? - спросила она. С вопросительной
улыбкой она заглянула мне в глаза. С такой забавной любознательностью,
подумал я, в нашу удачу трудно поверить. Вот эта мельница, Любимая,
повторил я, обведя рукой вокруг. Роскошная старая новоанглийская водяная
мельница, сухая, как щепка, и основательная, как Институции Кальвина(18).
Она взглянула на мельницу, снова на меня, и рот у нее приоткрылся.
Каменные ступени вели к порогу из колючих зарослей куманики, через которые
пришлось бы перелезать с опаской. Во всех этих старых кирпичных мельницах
есть нечто флорентийское. Их тосканский аромат течет из архитектурных
справочников, публиковавшихся шотландскими инженерными фирмами, которые
прислушивались к Раскину(19) и верили ему, когда тот говорил, что в
итальянских пропорциях - истина, а в итальянских окнах - справедливость.





   * * *





   С какой же радостью обнаружил я такекумскую сосну с двойным стволом,
какой ее и описывали поэты в старину. Когда Ноин посетил это дерево во
второй раз, его уже спилили на сваи для моста по приказу какого-то
новоиспеченного чиновника.
   Впоследствии его посадили снова - сосна эта всегда вырастает до прежних
размеров и навсегда остается прекраснейшей из сосен. Я увидел ее, когда ей
исполнилась тысяча лет. Когда я отправился в свое путешествие, поэт Кёхаку
написал: Не пренебреги взглянуть на сосну в Такэкума посреди вишневого
цвета поздней весны на крайнем севере. А я ему - в ответ - написал: Мы
видели вишневый цвет вместе, ты и я, три месяца назад. Теперь же я пришел
к двойной сосне во всем ее величии. Четвертого мая мы прибыли в Сэндай,
пересекши реку Натори, - а в день этот бросают листья ириса на крышу,
чтобы не покидало хорошее здоровье. Остановились в трактире. Я разыскал
художника Каэмона, и он показал мне клеверные поля Миягино, холмы Тамада,
Ёконо и Цуцудзи-га-Ока, все белые от цветущего рододендрона, сосновую рощу
Коносьта, где и в полдень кажется, что ночь, и где так сыро, что ощущаешь
необходимость зонтика. Он также показал мне святилища Якусидо и Тэндзин.
Художник - лучший из провожатых.





   * * *





   Залив Специя, тутовые рощи, сараи, где тучнеют шелковичные черви, здесь
же - солнце спадает золотыми полотнами и плитками на пол, кабинет молодого
Ревели - сплошной Архимед и Сицилия, или же стол Гольбейна с инструментами
из латуни и ореха, кронциркули, линейки, карты, расчеты серебряным
карандашом и красной тушью. Под картой в красках французского флага, в
аспидно-синих и провинциально-желтых, маково-алых, капустно-зеленых, с
линией, проведенной сепией из Генуи через Лунэ Портус к Пизе,
располагаются в гармоничном беспорядке деревянная чаша серебра (кубок
тосканского лунного света, блюдо, из которого отхлебывают гномы среди
железных корней гор, где демоны лакают лаву и зажевывают золотом),
зубчатые колеса, гребной винт, чертежи фрегатов, пароходов, механизмы из
шестерней и рычагов, выкрашенных в синий и желтый, маяки с циклопическими
прожекторами, планы портов и рейдов, горка канифоли, фарфоровая чашка с
тушью, полуобгоревшая спичка, коробка акварели, брусок слоновой кости, том
Лапласа, книга о конических сечениях, сферической геометрии, логарифмах,
Алгебра Сондерсона, Тригонометрия Симмса, и, прекраснее всей остальной
архимедовской техники - только-только распакованный теодолит,
накренившийся в своих точных калибровках, со сверкающими стрелкой и
стеклом.





   * * *





   При расставании художник Каэмон подарил мне рисунки Мацусима и Сиогама
и две пары соломенных сандалий с ремешками цвета лилового ириса. Кажется,
иду по щиколотку в цветах ириса - так ярки шнурки моих сандалий. Также он
дал мне рисунки, что служили бы подспорьем на Узкой Дороге по пути к
Глубокому Северу. В Итикава я нашел высокий, весь в надписях камень
Цубо-но-Исибуми. Иероглифы все еще можно было различить сквозь лишайники и
мох. На этом месте в первый год Дзинки по приказу Генерала
Оно-но-Адзумабито, Губернатора Дальнего Севера, в соответствии с указом
Императора был выстроен Замок Тага, а на шестой год Темпёходзи перестроен
Эми-но-Асакари, Генерал-Губернатором Провинций Востока и Севера. Этому
камню - 965 лет. Горы рушатся и падают, реки меняют русла, дороги
зарастают травой, камни погружаются в землю, деревья увядают от старости,
а камень этот стоит с древнейших времен. Я плакал при виде его, я встал
перед ним на колени, опечаленный и очень счастливый. Мы отправились через
реку Нода-но-Тамага к сосновой роще Суэ-но-Мацуяма, где располагаются храм
и кладбище, внушившие мне безотрадные мысли о смерти, которая неизбежно
завершит всю нашу жизнь, какой бы ни была любовь наша к этому миру.





   * * *





   Я уже наглядно представлял себе интерьер: паутина и собачьи какашки,
неизбежная банка Мэйсона и слежавшийся комок спецовки, которые всегда
можно найти в заброшенных зданиях, побуревшая газета и какая-то загадочная
деталь утвари, оказавшаяся на поверку ручкой мясорубки, или дуршлагом, или
зубчатой передачей валиков для белья. Я предвидел дорожки древней муки в
швах порогов, тусклый запах заплесневелой пшеницы, быстрый запах
отсыревшего кирпича. Мельница?
   переспросила она. Улыбка ее была до странности дурацкой. Она уцепилась
за мой рукав. Какая мельница? И тут я сам остолбенел, как примороженный.
Никакой мельницы не было. Перед нами лежала лесная опушка - и больше
ничего. Сумерки сгущались, а мы смотрели друг на друга под дождем. Упрямо
мы двинулись дальше. В потемках спотыкаться даже по проторенному маршруту
- нет уж. Мы надеялись, что стоянка с укрытием, обозначенная на карте, -
сразу вот за этой рощей, что сейчас перед нами. Еще не совсем стемнело. Не
будь дождя сегодня, у нас бы запросто еще полчаса света в запасе было: с
головой хватило бы рвануть через лесок, найти стоянку и не мокнуть всю
ночь. Так говоришь, старую мельницу увидел? Под ногами снова захрустели
камни и корни. Ну почему по трелевочным дорогам так трудно ходить?





   * * *





   Мы вступили в Сиогама под первые удары вечернего звона, в темневшем
небе - ни облачка, а от острова Магаки-га-Cима осталась лишь тень на
морской глади, выбеленной лунным светом. До нас доносились голоса рыбаков,
подсчитывавших улов.
   Как же одиноко входить в город в сумерках! Мы слышали слепого певца,
заунывно голосившего простые деревенские песни севера. На следующий день
мы помолились в сиогамском Храме Миодзин - прекрасное строение. Дорога к
нему вымощена, ограда вокруг - выкрашена киноварью. Мне было приятно, что
могущество богов так почитается здесь, на Глубоком Севере, и я искренне
воздал им дань у алтаря.
   Около него горит древний светильник, поддерживая память об
Идзуми-но-Сабуро, этого доблестного воина, жившего пятьсот лет назад. Днем
мы наняли лодку и переплыли на Мацусима, лежавшие в двух милях от берега.
Всем известно, что это самые красивые острова во всей Японии. Я бы
добавил, что они соперничают с островами Чуньчинь Ху в Хунане и Си Ху в
Чжэкьяне. Острова эти - наш Китай.
   Каждая сосновая ветвь на них - само совершество. В них - грация идущих
женщин, и так изумительно острова эти расположены, что безмятежность Небес
видна отовсюду.





   * * *





   Эзра Паунд спустился, широко шагая по салите через оливковую рощу, его
седая грива подрагивала с каждым точным ударом трости. На нем был кремовый
спортивного покроя пиджак, синяя рубашка с воротником апаш, белые брюки в
складку, коричневые носки и эспадрильи. В веснушчатых костлявых пальцах
левой руки были цепко зажаты поля панамы. Дорожку усеивали твердые зеленые
маслины, сорванные на прошлой неделе с ветвей штормом. Потрясающая
расточительность, сказала мисс Радж, и тем не менее кажется, это
происходит из года в год, однако, урожай маслин всегда обилен, не правда
ли, Эзра? Затем через плечо поинтересовалась у меня, не знаю ли я, как
по-испански роман. Эзре нужно знать, а он не помнит. Как в рыцарском
романе? вздрогнув, спрашиваю я. Romanthе, я думаю. Novela, наверное,
появилось позднее. Возможно - relato. Эзра, окликнула она, так будет
правильно?
   Нет! ответил он с дрожью сомнения в голосе. Romancero, сказал я, вот то
слово, которое сам мистер Паунд употреблял, говоря об испанских балладах.
Romancero, Эзра? бодро переспросила мисс Радж. Ходить гуськом - таково
правило салиты. Он всегда шел впереди, вверх ли, вниз, какой бы крутой или
неровной дорога ни была.
   Не то, ответил он, не оборачиваясь.





   * * *





   Одзима, хоть и зовется островом, - узкая полоска земли. Здесь в
уединении жил Унго, священник Синто. Нам показали скалу, на которой любил
сидеть он часами.
   Средь сосен мы разглядели домишки, из их труб вился синеватый дымок,
над ними вставала красная луна. Комната моя на постоялом дворе выходила на
бухту и острова. Завывал сильный ветер, и тучи галопом мчались по луне;
тем не менее, я оставил окна настежь, ибо ко мне пришло то дивное чувство,
что ведомо только странникам: мир сей отличается от всего, что знал я
прежде. Иные ветры, иная луна, чужое море. Сора тоже ощутил особенность
этого места и мига и написал:
   Флейтоязыкая кукушка, как жаждешь ты, должно быть, серебряных крыльев
цапли, чтоб с острова летать на остров Мацусима. Так тонко было чувство
мое, что я не мог уснуть. Я вытащил свою тетрадку и снова прочел стихи,
подаренные мне друзьями, когда я вышел в путь, стихи об этих островах: на
китайском - Садо, вака - доктора Хара Антэки, хайку - самураев Дакуси и
Сампу. Теперь, на Мацусима, стихи зазвучали богаче и сами сделали эти
острова более утонченым переживанием.





   * * *





   Мы потешились дебатами, не заночевать ли прямо тут, на перегное и
щебенке, или же, воодушевившись жиденьким светом просек, предположить, что
несостоятельность дня вызвана скорее моросливыми сумерками, нежели
наступлением ночи, и двигаться дальше. На карте мы отыскали, по крайней
мере, одну из озерных бухточек в четверти часа от нас: водослив, который
пришлось переходить по бревнышку. Как беглецы, сказал я, не смотри вниз.
Мы переправились успешно больше за счет смятения от несправедливости этого
бревнышка в убывающем свете и мороси, чем за счет собственных навыков
хождения по бревну. Как это убого и гадко, сказала она, класть тут это
проклятое бревно и заставлять нас сохранять на нем равновесие, когда оба
мы выдохлись, промокли, а тебе отели мерещатся. Дождь зарядил надолго.
   Некоторое время мы продвигались достаточно резво, а потом наткнулись на
болото.
   Не могло быть и речи о том, чтобы становиться на ночевку, когда вода
затекает даже в высокие башмаки. Я выудил фонарик, она уцепилась за мой
рюкзак, чтобы не отстать, и мы наощупь пробирались по чернике и
папоротникам, по щиколотку в жиже. Наверное, я боюсь, сказала она. Чего?
Ничего конкретного. Всего. А я боюсь, сказал я, когда никаких причин нет,
а я не знаю, где мы находимся.





   * * *





   Мы вышли в Хираидзуми двенадцатого, намереваясь осмотреть Сосну Анэха и
Мост Одаэ. Путь наш пролегал по тропе лесорубов в горах - идти по ней было
одиноко и спокойно, как никогда. Не обратив должного внимания на
разъяснения, я сбился с дороги и вместо этого пришел в Исиномаки - порт в
бухте, на которой мы увидели сотню кораблей. Воздух был густ от печного
дыма. Какое оживленное место!
   Казалось, здесь и ведать не ведали, как принимать путников, не знали
ничего и об искусстве созерцания пейзажей. Поэтому пришлось смириться с
никудышним ночлегом.
   Ушли мы на следующий день по дороге, уводившей неизвестно куда. Она
провела нам мимо брода на Содэ, мимо лугов Обути и заливных угодий Мано.
Мы шли за рекой и, наконец, прибыли в Хираидзуми, сбившись в сторону на
добрые двадцать миль. С грустью смотрели мы на руины поместья Фудзивара,
разбитого ныне на множество рисовых чеков. К северу от ворот
Коморо-га-Сэки мы нашли заброшенный дом Ясухира. Хотя величие Фудзивара
длилось только три поколения, свершения их запомнятся навсегда, и теперь,
глядя на развалины их замков и остатки их земель, заплакал я оттого, что
такое величие сошло на нет, и закрыл лицо свое шляпой.





   * * *





   В июле я заметил несколько кукушек, скользивших над поверхностью
широкого пруда; и обнаружил путем некоторого наблюдения, что кормятся они
libellulae - стрекозами, многих из которых ловят, пока те сидят на
водорослях, а некоторых - прямо на лету. Что бы там ни утверждал Линней,
ничто не заставит меня поверить, что птицы эти - плотоядные. Один селянин
рассказал мне, что нашел в гнезде маленькой птички на земле молодого
козодоя; и кормила его эта маленькая птичка.
   Я отправился посмотреть на такое необычное явление и обнаружил, что в
гнезде конька из яйца вылупилась юная кукушка; она обещала значительно
перерасти свое гнездо. Поодаль появилась одураченная мамаша с пищей в
клюве; она порхала, выражая величайшую заботу. Рэй отмечает, что птицы
отряда gallinae(20), вроде петухов и тетерок, рябчиков и фазанов, -
пылелюбивые, то есть обсыпают себя пылью, используя такой метод для чистки
перьев и избавления от паразитов.
   Насколько я мог наблюдать, многие птицы из тех, что моются водой,
никогда не станут обсыпать себя пылью; но вот здесь я как раз ошибаюсь;
ибо обычные домовые воробьи великолепно купаются в пыли, и часто можно
видеть, как они валяются и барахтаются в сумерках на дорогах; однако, они
же - великие чистюли. А разве жаворонок не возится в пыли?





   * * *





   Высоким быльем поросли сны древней знати. Взгляни! Не Канэфуса ли,
слуга Ёсицунэ, промелькнул только что белым мазком цветков унохана?
Однако, не всё уходит в небытие. Храмы остаются, а с ними - статуи,
гробницы и сутры. Сухой под майскими ливнями, храм Хикари хранит свое
золото и мрак свой тысячу лет. Мы достигли мыса Огору на следующий день, а
с ним - и островка Мидзу посреди реки.
   Вперед продвигались мы к границе Дэва, где стражники допрашивали нас
так долго и так подозрительно (они редко видят пеших странников даже в
самую лучшую погоду), что в путь пустились мы поздно. Сумерки застали нас
посреди горной дороги, и пришлось остановиться на ночлег у сборщика
дорожной пошлины - нам посчастливилось найти хоть такую хижину в этой
глухомани. Блохи и вши кусали нас, а ночью лошадь помочилась у моей
циновки. Сборщик сказал, что много гор лежит между нами и Дэва. Скорее
всего предстоит мне заблудиться и пропасть. Он знал крепкого молодого
человека, согласившегося бы стать нашим проводником, - здоровый парень с
мечом и дубовым посохом. Он в самом деле оказался необходим:
   дорога вела сквозь непроходимую чащобу. Черные тучи нависли у нас над
самыми головами, а бамбуковый подлесок стал и вовсе непроглядно темен.





   * * *





   Вот, сказала она, тащимся с фонариком по болоту Новой Англии, в жиже по
самую задницу, а я так устала, что сейчас все брошу и завою. Нужно
понимать самое важное, ответил я, мы больше не на тропе. Мы же на ней
были, кажется, сказала она, перед тем, как сюда вляпаться. Мы не могли от
нее далеко уйти. Сбиться с дороги, сказала она с каким-то раздражением,
это сбиться с дороги. К тому же, у меня что-то с коленями. Они трясутся.
Мы, наверное, прямо в озеро идем, через бухточку которого это дурацкое
бревно перекинули. Я повернулся и осмотрел ее тщательно, насколько
позволяли обстоятельства. Она смертельно устала, промокла, и колени у нее
действительно дрожали. Славные колени, но замерзшие и все заляпанные
грязью. Я стащил с нее рюкзак и приладил себе на грудь, экипированный
теперь спереди и сзади, как десантник. Мы шли дальше, луч фонарика не
нащупывал впереди ничего, кроме торчавших из воды кустов, да поросшего
папоротником болота. Казалось, какая-то недоразвитая тропинка здесь
все-таки пролегала. По крайней мере, кто-то проложил бревна по самым
топким местам. Это и есть тропа, упирался я. Вдруг вопль сзади, полная
отвращения медленная артикуляция:
   Ёк-кэлэмэнэ! - и, пока я помогаю ей подняться на ноги, всхлипы. Не
плачь, Любимая! Оно перевернулось. Это ублюдочное бревно перевернулось,
когда я на него наступила.





   * * *





   В Обанадзава я навестил поэта-купца Сэйфу, который, путешествуя по
своим надобностям, часто заезжал и ко мне в Эдо. Его наполняло сочувствие
к трудностям нашего пути через горы, и он постарался восполнить их
великолепным гостеприимством. Сора зачаровали питомники шелковичных
червей, и он написал:
   Выходи, жаба, дай мне взглянуть на тебя: я ведь слышу твое "утку-дай,
утку-дай"
   из-под шелковичного домика. И еще: Шелководы одеты как древние боги. Мы
взобрались в гору к тихому храму Рюсаку, знаменитому своей уединенностью и
покоем. Позднее солнце по-прежнему освещало его и громадные утесы вокруг,
когда мы приблизились, и золотом сияло в дубах и соснах, простоявших здесь
сотни лет.
   Сама земля, мшистый бархат, казалась вечностью. Я мозгом костей ощутил
святость этого места; дух мой причащался ей с каждым поклоном, который я
отдавал алтарям среди немых скал. Молчание, цельное, словно время.
Единственный звук - цикады.
   Дальше мы намеревались спуститься по реке Могами лодкой, и пока ожидали
ее, меня отыскали местные поэты из Оисида и попросили показать, как писать
сочлененные стихи, о которых они слыхали, но способа этого не знали. С
огромным удовольствием я сочинил для них целую книгу.





   * * *





   Может стоять? Кажется, да. Больно, но встать она могла. Я посветил
фонариком вперед как можно дальше. Деревья! Впереди верхушки деревьев,
Сэмуся! Это значит - твердая почва, тебе не кажется? Она пугающе хромала.
Мы плюхали по грязи дальше. Уже по тому, как она молчала, можно было
догадаться, насколько ей худо.
   Мы медленно выбирались на сухую землю. Я снова всмотрелся в нее,
осветив фонариком. Очень усталая девочка с вывихом лодыжки или чем-то
похожим. У меня открылось второе дыхание, и я применил его лучшим образом,
подсадив ее себе на бедро. Она держалась за мою шею, в благодарность целуя
меня в ухо. Сцепив руки у нее под мягким местом, я мог бы вынести ее на
берег, если тот был неподалеку. Мы добрались до леса, а тут уже можно и на
корнях поскальзываться, и о камни спотыкаться. Фонарик отыскал довольно
ровную полянку. Она светила мне, пока я убирал мусор. Мы расстелили
брезент, развернули и сцепили вместе спальники. Мы гордились тем, что ушли
в поход без палатки, хотя сейчас ее очень не хватало.
   Под дождем мы разделись, запихав мокрую одежду в рюкзаки. Мокрее, по
крайней мере, не будет. Нагишом скользнули в спальник. Так устала, что
даже дрожать не хочется, сказала она. Из своего мешка она достала сушеные
персики и яблоки, и мы пожевали их, облокотившись на локти и выглядывая в
темноту.





   * * *





   Река Могами стекает с гор через провинцию Ямагата, по дороге проходит
множество предательских перекатов и впадает в море в Саката. Мы спустились
по ней на старой рисовой лодке одного крестьянина, и сердце не поднималось
из наших пяток.
   Мы видели Сираито-но-Такэ, Водопад С Серебряными Струнами, наполовину
скрытый от взоров густым бамбуком, и храм Сеннин. Поскольку река была
полноводна и неукротима, я написал: Собрав все майские дожди в одну реку,
швыряла вниз меня быстрая Могами. Я был рад выбраться на берег. Третьего
июня взошли мы на гору Хагуро, и нас согласился удостоить аудиенции Эгаку,
верховный жрец, который принял нас любезно и предоставил нам хижину. На
следующий день, стоя в Большом Зале рядом с верховным жрецом я написал:
Долина эта свята. Сладкий ветер пахнет снегом. Пятого мы увидели Святилище
Гонген, дата возведения неизвестна.
   Возможно, это тот самый алтарь, что, как говорит Фудзивара-но-Токихира
в Ритуалах и Церемониях, стоит на горе Сато в Дэва, путая китайские имена
Сато и Куро, поскольку Хагуро - разновидность Куро. Здесь обучают
Совершенной Медитации, как ее понимает секта Тэндай, Свободе Духа и
Просветлению, а учение это чисто, словно лунный свет, и приятно, как
одинокая лампада в непроглядной темноте.





   * * *





   Они с Бруни, акварелистом, знаете, были друзьями не разлей вода, а
спорили так, что просто ужас. Он же был атеистом, Татлин(21), а Бруни -
очень русский такой верующий. Меня ребенком это просто в ужас приводило.
Татлин весной брал нас на реку купаться, а ладанки на шее нет, и не
крестится, прежде чем нырнуть. Чудесно с детьми возиться умел, взрослый, а
знал, как с нами играть, не снисходя, с другими же он был очень
эгоцентричен, все голосом своим козырял. Пастернак же вообще с детьми
обращаться не мог. Он их даже не замечал. Татлин себе гусли смастерил, как
у слепцов, что по деревням ходили. Особенно на юге. Как Татлин выглядел?
Нескладный такой, как вы выражаетесь, костлявый. Глаза аспидно-серые, с
веселой искоркой глаза, но они как-то мертвели и становились серебристыми,
стоило ему впасть в задумчивость. Волосы у него были, как бы это
выразиться, светло-серые. Когда пел песни слепых гусляров, то делал вид,
что сам ослеп, закатывал их, невидящие. Голос у него был между баритоном и
басом. У него же не было образования, знаете. Он жил в монастырской
колокольне.





   * * *





   Гора Хагуро усеяна сотнями маленьких домиков, где священники медитируют
в строжайшей дисциплине - и не перестанут медитировать ради поддержания
святости этого места, покуда люди на земле не переведутся. Восьмого мы
взошли на гору Гассан. Плечи мои обвиты были бумажной веревкой, на голове
- накидка из белого хлопка. Восемь миль шагали мы вверх, сквозь облака,
туманом окружавшие нас, по скалам, скользким от льда, через снега. Когда
мы ступили на вершину, всю залитую солнечным светом, я никак не мог
отдышаться и продрог. Что за великолепное зрелище! Мы провели там ночь на
ложе из листьев. Спускаясь назад на следующий день, мы набрели на кузню,
где Гассан ковал свои знаменитые мечи, закаляя их в ледяном горном ручье.
Мечи эти были сделаны из его преданности своему ремеслу и божественной
силы, дремлющей в этой горе. Поблизости оттуда увидел я вишню-позднецвет,
всю в снегу. Не могу высказать всего, что я там видел, но вишня эта скажет
вам за всех, такая исполненная решимости, как бы поздно ни было, как бы
неразумно ни было, принести красоту свою миру. Эгаку, по моем возвращении,
попросил меня написать стихи о паломничестве на эту священную гору.






   * * *





   Устроив себе ночевку во тьме и под дождем, мы одновременно ощущали
изумительную безопасность теплой и сухой постели и остро осознавали, что
не знаем, в какой части света находимся. Болото выросло здесь уже после
того, как напечатали карту, сказала она. А мне кажется, ответил я, что мы
- совсем одни посреди леса, здорового, как весь Вермонт. От нас до озера
могло быть шесть футов, или же мы могли сидеть на крохотном островке
деревьев в самом большом болоте мира.
   Мне все равно, где мы, сказала она. Мы здесь, нам сухо, мы уже не в
этом болоте.
   Мы немножко пообнимались, затем отвалились на спины, чтобы равномернее
распределить каменную тяжесть своего измождения, положив друг другу на
животики по руке в знак симпатии и братства. Ты видел мельницу? спросила
она. Прекрасную старую водяную мельницу, из красного кирпича, лет сто ей
уже, наверное. Ясно как днем. Я сказал, что и обрадовался, и немного
испугался, когда ее увидел, желание на реальность наложилось. Первое в
моей жизни привидение, если мельница может быть привидением. Будь она
реальна, мы бы уже поужинали горячим, выпили кофе и устроили бы себе
домик, и побарахтались бы, да еще и два раза, после того, как чудесно
долго бы настраивались на нужный лад, а дикобразы бы вставали на задние
лапы и подглядывали в окна. Но она уже спала.





   * * *





   Как холоден белый месяц над темными долинами горы Хагуро. Сколько
облаков собралось и распалось, прежде чем мы увидели молчаливую луну над
горой Гассан.
   Поскольку я не мог говорить о горе Юдоно, омочил я все рукава свои
слезами.
   Слезы стояли в моих глазах, написал Сора, пока шел я по монетам в
Юдоно, по священному пути. На следующий день пришли мы к Замку
Цуру-га-Ока, где воитель Нагаяма Сигэюки приветствовал меня и Дзуси
Сакити, сопровождавшего нас от Хагуро. Вместе написали мы книгу
сочлененных стихов. Мы вернулись к своей лодке и спустились по реке
Саката. Здесь стали мы гостями доктора Фугёку. Я написал:
   Прохлада вечерняя в ветрах, перечеркивающих пляж Фукуура, и сумерки:
однако верхушка горы Ацуми все еще ярка от солнца. Глубоко в дельте реки
Могами летнее солнце утолило свой пламень. К этому времени обильны стали
мои запасы красот природы, однако не мог я успокоиться, пока не увижу
озеро Кисагата. Чтобы добраться до него, десять миль прошел я по тропе
через скалистые холмы, вниз до песчаных пляжей и снова вверх. Солнце
касалось горизонта, когда пришел я к нему.
   Гора Чокай пряталась в тумане.





   * * *





   На следующее утро мы проснулись и обнаружили, что не дошли около
двадцати ярдов до той стоянки, которую искали. Господи, сказала она,
выглядывая из спальника. В кедровом лесу лежало черное озеро, и берега его
среди темной зелени казались полуденно-яркими тем ранним утром. Мы встали
голышом и развесили одежду на солнышке по кустам. Она отыскала чернику нам
в кашу. Я умудрился засыпать весь кофе пеплом, и нам пришлось есть одной
ложкой, поскольку моя потерялась. Озеро оказалось слишком соленым для
купания, поэтому мы стояли на мелководье и намыливали друг друга,
пританцовывая от холода. Я ополаскивал ей спину, пригоршнями обливая
плечи, когда увидел человека, разинувшего на нас рот из-за нашего
утреннего костерка. У него было интеллигентное лицо, сам в очках и
бойскаутской форме. Посох в руках сообщал ему нечто библейское. Другой
рукой он, не подпуская, махал назад своему войску. Привет! крикнула ему
она. Мы тут просто грязь после дороги смываем. Мы вчера ночью заблудились
под дождем и добрались сюда через болото. Мы дадим вам время, ухмыльнулся
он. Ох да Христа ради, сказала она, продолжая намыливать мне спину. Мы же
просто люди. Они ведь уже видели людей, правда?





   * * *





   Если на Кисагата полусвет с дождем были так прекрасны, то как же славно
будет на озере в хорошую погоду. Следующий день в самом деле выпал
блестящим, я проплыл по озеру, остановившись у обычной скалы, даже не
островка, где некогда медитировал монах Ноин. На дальнем берегу отыскали
мы древнюю вишню из стихотворения Сайгё, в котором он сравнивает ее цветки
с пеной на гребнях волн.
   Из большого зала храма Канман видно все озеро целиком, а за ним - гору
Чокай, столпом поддерживающую Небеса, а чуть неразличимее к западу -
ворота Муямуя, к востоку - тракт на Акита, и к северу - Сиогоси, где озеро
встречается с океанскими бурунами. Только два озера столь прекрасны:
второе - Мацусима. Но в то время, как Мацусима весело и радостно, Кисагата
- сурово и набожно, словно в очаровании его таится какая-то печаль.
Шелковичное дерево, цветущее под затяжным дождем Кисагата, ты - точно
госпожа Сэйси в ее скорби. На влажном пляже Сиогоси цапли вышагивают по
краешку моря. Какие-то яства, неведомые больше нигде, должно быть, продают
в Кисагата во дни пиршеств. У Тэйдзи есть стихотворение о Кисагата:
Вечером рыбаки сидят и отдыхают на порогах своих дверей. Сора написал о
скопах: Подсказывает ли им Бог, как строить гнезда выше прилива?





   * * *





   Я любил ее за дерзость. Ее семнадцатилетнее тело, по всем большим и
спекулятивным счетам эстетически приятное и биологически функциональное,
нужно было видеть. Спартанское, коринфское: крепкое членами, тугие места
переходят в мягкие, нежные - в твердые. В чистом дельфиньем изгибе икры
виднелось что-то от маленького мальчугана, животик плоский и рифленый.
Коринф утверждал себя в бедрах и грудях, в джинсовой синеве глаз, в
морщинке верхней губы, в девчоночьем нахальстве ее носика. Мы не гордые,
говорила она. Не могу порекомендовать вам этот пруд, поскольку в нем
скопилось мусора и листьев за несколько геологических эпох. Черника вон на
той косе обалденно вкусная. К этому времени бойскауты повылазили из-за
плеч своего вожатого. Мы вернулись к своему участку пляжика, обсушились на
солнце, попутно заварив себе еще кофе, и выудили из рюкзаков рубашки из
почтения к нашим соседям. Дальше по дороге в тот день, в шалаше мы нашли
пару плавок, размер - маленький, всю истыканную иглами дикобраза. Один из
наших бойскаутов, сказала она. Как ты думаешь, он был внутри них или нет,
когда Братец Дики решил покувыркаться?





   * * *





   Оставив Саката, мы двинулись по стотридцатимильному пути к столице
провинции Кага. Тучи собирались на горных вершинах вдоль дороги Хокурику,
по которой нам предстояло спуститься, и тучи собирались в моем сердце при
мысли о расстоянии, лежавшем впереди. Сквозь ворота Нэдзу мы прошли в
Этиго, сквозь ворота Итибури мы прошли в Эктю. Мы находились в пути уже
девять дней. Всю дорогу погода стояла влажная и жаркая, обострилась моя
малярия, поэтому идти было тяжелее. Шестое июля, ночи меняются, а завтра
Звезда Ткача и Звезда Пастуха пересекут Млечный Путь вместе. В Итибури мне
не давали уснуть две гейши за стеной. Они пришли к святилищу Исэ вместе со
стариком, отправлявшимся домой на следующий день, и теперь докучали ему
глупостями, которые он должен был передать всем их подружкам. Как
фривольны и пусты их жизни! А на следующий день они пытались пристать к
нам, убеждая нас, что они паломницы. Я был с ними суров, ибо они сводили к
насмешке саму веру, но стоило мне отогнать их прочь, как сердце мое
преисполнилось жалости. Мы пришли в деревню Наго за сорока восемью
отмелями Куробэ и спросили, где посмотреть знаменитую глицинию Тако.





   * * *





   Хефаистискос, наш "рено", купленный в Париже, спавший в конюшне
Виллефранша, гахнувший рессору под Тарбесом, проводивший ночи под огромным
каштаном на площади Монтиньяка, под пальмами Ментона, под соснами Равенны,
подняли лебедкой на фордек Крити в Венеции для вояжа по Адриатике в Афины.
У нас же самих такой надежной, как у него, договоренности насчет каюты не
было. Вместе с парой парижских машинисток, остроумно-смазливеньких; парой
германских велосипедистов, светловолосых, загорелых и подобострастных;
трио англичан, состоявшего из дамы-психиатра и двух ее любовников -
старшекурсника из Оксфорда, и парламентария от либералов из Бата; и
матёрой путешественницей из Элтона, Иллинойс, некоей миссис Браун, мы
получили места на ахтдеке, на открытом воздухе, с раскладушками для
ночлега. Все каюты были заняты ацтеками.
   Мексиканский Ротари с супругами, объяснила психиатр, которая говорила
по-гречески и уже провела собеседование с Капитаном, отчитав его как
мальчишку.
   Удалой бармен прокричал нам поверх греческого оркестра на чем-то типа
английского, что с пиратом - хозяином судна - всегда так: продает столько
билетов, сколько сможет, а пассажиры пусть как хотят, так и выкручиваются.
Тут всего неделя. Не говори драхма, говори тракме.





   * * *





   Глициния Тако, как мне сообщили, росла в пяти одиноких милях выше по
побережью, и ни по пути, ни поблизости - ни единого домишки.
Обескураженный, я двинулся вглубь провинции Кага. Туман над рисовыми
полями, подо мною же бунтуют волны. Я пересек горы Унохана, долину
Курикара и пятнадцатого июля пришел в Канадзава.
   Здесь купец Касё из Осака попросил меня пожить у него на постоялом
дворе. Раньше в Канадзава жил поэт по имени Иссё, чьи стихи были известны
всей Японии. Он умер годом раньше. Я навестил его могилу вместе с его
братом и написал там: Подай мне какой-нибудь знак, О немое надгробье друга
моего, если слышишь ты мой плач, и порывы осеннего ветра подвывают скорби
моей. В домике отшельника: Этот осенний день холоден, давайте нарежем
огурцов и баклажанов и назовем их обедом. В пути:
   Солнце красно и не ведает времени, но ветер - он знает, как холодно, О
солнце красное! У Комацу, Карликовой Сосны: Подходящее имя для этого
места, Карликовая Сосна, ветер причесывает клевер и волнами завивает
траву. У алтаря в Тадэ видел я шлем самурая Санэмори и вышитую рубашку,
что носил он под кольчугой.





   * * *





   Либерал-парламентарий из Бата, оксфордский старшекурсник по имени
Джеральд и британская психиатресса демонстрировали греческие народные
танцы, исполнявшиеся оркестром. Крымский Полевой Госпиталь, выразился я о
раскладушках и тоненьких одеялах, составлявших нашу опочивальню на самой
корме Крити. Именно! подтвердил либерал-парламентарий из Бата, тем самым
принимая нас в свою компанию. Довольно весело, как вы считаете? щебетали и
хихикали парижские машинистки. Pas de la retraite! Que nous soyons en
famille(22). Миссис Браун из Элтона подоткнула одеяло подбородком и
раздевалась спиной к Адриатике. Парижские машинистки кинулись ей на
помощь, и они тоже стали трио, сдвинули вместе раскладушки, как и
англичане. Они разоблачились до кружевных лифчиков и трусиков, что
заставило либерала-парламентария из Бата высказаться: А, ну да, ничего
другого ведь не остается, не так ли? Германские мальчики раздевались
педантично, до прожженного мочой исподнего ультрасовременной краткости. Мы
последовали их примеру, ничего уже не страшно, а либерал-парламентарий из
Бата перещеголял всех и снял с себя все до нитки, младенец под лупой,
пухлые коленки, пузико, лишь кое-где случайные завитки и клочки
оранжеватых волос. Парижские машинистки завизжали. Германцы остро
взглянули на него, сузив глаза. Он явно выходил за рамки.





   * * *





   Шлем Санэмори по забралу и наушникам увивали хризантемы; пунцовый
дракон служил ему гребнем меж двух огромных рогов. Когда Санэмори умер, а
шлем поместили в святилище, Кисо Ёсинака написал стихотворение и переслал
его с Хигути-но-Дзиро:
   С каким изумлением слышу я сверчка, стрекочущего в пустом шлеме.
Снежная вершина горы Сиранэ видна была нам всю дорогу до алтаря Ната,
который Император Кадзан воздвиг в честь Каннон, Богини Милосердия. Сад
здесь - камни и сосны. Скалы белы у Скального Храма, да ветер осенний -
белее. У горячего источника поблизости, где я искупался: Омытому
дымящимися водами в Яманака, нужно ли мне еще и хризантемы собирать?
Трактирщик рассказал мне, что именно здесь Тэйсицу осознал, что как поэт
он унизительно ограничен, и начал учиться у Тэйтоку, когда вернулся в
Киото. Увы, пока мы были там, у моего спутника Сора начались боли в
животе, и он отбыл к своей родне в Нагасима. На прощанье он написал:
Неважно, если я упаду в пути, упаду я в цветы.





   * * *





   Либерал-парламентарий из Бата в самом деле вышел за рамки, полностью
оголившись на корме Крити. Едва психиатресса начала вынуждать второго
своего любовника, оксфордского старшекурсника, присоединиться и надерзить
этим возмутительным иностранцам за то, что продали нам билеты, а потом
поселили тут под открытым небом в этом, по уместному выражению
американских археологов, Крымском Полевом Госпитале, как капитан судна
вместе со своим пассажирским помощником пробрались сквозь суматоху
тыкавших в нас пальцами мексиканских ротарианцев и объявились прямо среди
нас, яростно размахивая руками. Либерал-парламентарий вытаращился на них.
Что говорит этот Главарь Пиратов? Кто-нибудь понимает это ничтожество? Он
говорит, что вы должны одеться, выручил его я. Он говорит, что вы - вызов
нравственности и оскорбление пристойности. Ах вот как, неужели? промолвила
психиатресса. Джеральд, дорогуша! Долой трусы. Затем она с подсказками
Джеральда-дорогуши и либерала-парламентария задвинула речугу на греческом,
состоявшую, как мы понимающе перекинулись взглядами, из лоскутьев
гомеровских фраз, более-менее сохранявших синтаксическое единство в устах
психиатрессы, однако со стороны ее хора остававшихся декларативными - так,
что ее что за самонадеянная ненавистность пересекла барьер твоих зубов
дополнялась Джеральдом-дорогушей: когда сия розовоперстая заря лучи свои
пролила равно на смертных и бессмертных.





   * * *





   Когда Сора покинул меня из-за своей болезни, я ощутил и его печаль, и
свою, и написал: Пусть роса смоет слова на моей шляпе, Два Паломника,
Путешествующих Вместе. Когда я остановился в храме Дзэнсё, мне передали
стихотворение Сора, которое он здесь для меня оставил: Всю ночь я слышал
осенний ветер в горах над алтарем. Я тоже прислушивался к ветру в ту ночь,
печалуясь о своем спутнике. На следующее утро я посетил службы, отсидел
трапезу со священниками и уже уходил, когда за мною побежал молодой монах
с тушечницей, кистью и бумагой, умоляя сочинить ему стихотворение. Я
написал так: За доброту вашу мне следовало бы вымести все листья ивы из
сада. В таком сладком смятении пребывал я от того, что попросили меня о
стихотворении, что ушел с незавязанными сандалиями. В Ёсидзаки я снял
гребную лодку и один отправился посмотреть сосну Сиогоси. Красота ее
месторасположения лучше всего запечатлена в стихотворении Сайгё: Нагоняя
ветер на соленое море, сосна Сиогоси стряхивает лунный свет со своих
ветвей. В Канадзава ко мне присоединился поэт Хокуси, дошедший со мною до
самого храма Тенрю в Мацуока, - гораздо дальше, чем он первоначально
собирался.





   * * *





   Мы отмечаем уродливость греческих надписей эллинистического и римского
образца по сравнению с архаическими. Повсюду валяются небольшие мраморные
колонны, похожие на надгробия. Башня Ветров с ее причудливыми фигурами,
барочными по виду - несколько колонн остались стоять, отмечая поворот
улицы. Такие развалины наиболее широко распространены, особенно в театрах
и в Элевсисе: разобранные римские руины нагромождены на греческие. Траншея
раскопок возле церкви с крупной урной, выкопанной лишь наполовину, под
оливковым деревом. Новые кучи мрамора, на вид весьма хаотичные, словно
археологи сюда и не ступали: никаких попыток упорядочить,
классифицировать, выправить. Мало признаков уличных уровней, только вокруг
стоящих колонн, которые представляют собой цельные столбы мрамора, а не
секции, составленные вместе. Греческие улитки. Мы сфотографировали спираль
улитки в твоей руке на фоне куска мраморного орнамента. Что за мотив. Узор
на улитках гораздо сильнее напоминает геометрические и цикладические
амфоры. Улиток ловят на солнцепеке, когда они взбираются по колонне, и
готовят тут же, прямо в панцирях, прилипающих к камню. Их спиральный
орнамент - каштаново-коричневая полоска, отделенная от угольно-черной
тоненькой белой линией.





   * * *





   До Фукуи было всего лишь три мили. Дорога, тем не менее, была темна,
поскольку вышел я туда после ужина. Там жил поэт Тосай, с которым я водил
знакомство в Эдо десять лет назад. Едва прибыв на место, я спросил о нем.
Горожанин показал мне путь, и едва обнаружил я дом, очаровательно
неухоженный, окруженный обильным плетением лиан бутылочной тыквы,
луноцветами, вымахавшими по колено петушиными гребешками и гусиными
лапками, не подпускающими к парадной двери, как понял, что это может быть
только дом Тосай и никого больше. Я постучал. Ответила женщина, сказав,
что Тосай - где-то в городе. Я был счастлив от того, что он взял себе
жену, о чем ликующе и сказал ему, когда позднее вытащил его из винной
лавки. Я остановился у него на три дня. А когда отправился в путь,
объясняя, что хочу посмотреть полнолуние над Цугура, он решил пойти со
мною, подоткнув свое домашнее кимоно, - вот и все его дорожные сборы. Пик
Сиранэ уступил пику Хина.
   На мосту Асамудзу мы видели, как цветет тростник Тамаэ. Когда надо мною
пролетали первые перелетные гуси, четырнадцатого вступил я в Цуруга. Луна
должна была стать полной на следующую ночь. Мы отправились в кейское
святилище Миёдзин, где почитают душу Императора Тюаи, принеся с собой, как
того требует традиция, по горсти белого песка во двор.


                                   * * *

   Большинство из них - растения, обильно представленные практически во
всех недавних отложениях: Taxodium Europaeum, например, обнаруживается
везде: от Среднего Бэгшота в Борнмуте до плиоцена Меримьё; Ficus
liliaefolia, Laurus primigenia и Cinnamomum lanceolatum изобилуют почти во
всех олигоценовых и миоценовых горизонтах Европы. Quercus chlorophylla
встречается как в миссиссиппском третичном периоде, так и в Скопау в
Саксонской Тюрингии, а также изобилует в миоцене; Ficus tiliaelefolia
встречается в формации Зеленой Реки во Флориссанте, Колорадо. Два вида
лещины, а также нежный папоротник из отложений Форт-Юнион, которые
расцениваются д-ром Ньюберри как идентичные ныне живущим формам, должны
быть обозначены соответственно, пока не обнаружат плоды или иные части,
доказывающие обратное. Формы дерева гингко встречаются не только в
горизонтах Форт-Юнион, но и в нижних горизонтах Ларэми в Пойнт-оф-Рокс,
Территория Вайоминг, и отличаются незначительно, если не считать размера
листа живущих ныне видов. Несколько форм Ларэми также встречаются в
меловых слоях.


                                   * * *

   Традицию эту - чтобы к полнолунию вся площадка перед алтарем была бы
белой, словно иней, - ввел священник Югё. Чистая полная луна сияла на
песок Югё-Епископа. Однако, в ночь на пятнадцатое пошел дождь. Если бы не
капризная погода севера, я бы увидел полную луну осенью. Тем не менее,
шестнадцатого прояснилось, и я отправился на пляж собирать раковины. Со
мною пошел человек по имени Тэнья, а также его слуги с провизией. Мы
наслаждались одиночеством долгих пляжей. Осень приходит к морю, и берег -
пустыннее, чем в Сума. Лепестки клевера, принесенные ветром к морю,
барахтаются вместе с тонкими розовыми ракушками в волнах. Я попросил Тосай
описать наш дневной поход и оставить записку в храме для других
паломников. Когда я вернулся, меня встретил мой друг Роцу и отправился со
мною вместе в провинцию Мино. В Огаки мы въехали верхом, и встретил нас
там Сора. В доме Дзоко нас приветствовали Дзэнсэн, Кэйко и множество
других друзей - так, словно я воскрес из мертвых. Шестого сентября я
отправился к алтарю в Исэ, хотя по-прежнему ощущал усталость от
путешествия на дальний север. Тугие раковины раскрываются осенью - так и
я, не успев устроиться удобнее, слышу зов дороги. Друзья, прощайте!









   1. Рафаэль Пампелли (1837-1923) - американский геолог, путешественник и
писатель. Работая в 1860-х годах в Центральной Азии, обнаружил
свидетельства того, что этот регион в древности занимало огромное
внутреннее море, состоящее из озер, последним крупным из которых является
Аральское море. В 1905 году был избран президентом Гелогического Общества
Америки. К числу его научных гипотез относится механизм "секулярной
дезинтеграции", согласно которой континентальные скальные массы на
протяжении веков претерпевают процессы глубинного разложения, образуя
несвязанный материал, который впоследствии подвергается эрозии ледовых
полей, формируя бассейны озер. Его основной доклад о месторождениях железа
и меди вокруг озера Сьюпириор, при подготовке которого он использовал
передовые для того времени методы исследований, опубликован в 1873 году.
   2. Джеймс Моррисон Стил МакКей (1842-1894) - американский актер,
драматург (самая известная его мелодрама "Хэзел Кёрк", 1880, была признана
лучшей пьесой своего времени) и продюсер, открывший в 1879 году театр
"Мэдисон Сквер" и основавший в театре "Лицей" в 1873 году первую
драматическую школу в Америке, позднее ставшую Американской Академией
Драматического Искусства. Он первым ввел в своем театре множество
инноваций, вроде рассеянного и верхнего освещения сцены, движущихся
площадок или складных стульев в зрительном зале. Один из его сыновей -
Перси Уоллес (1875-1956) - был известным поэтом и драматургом (его драмы,
написанные белым стихом - "Жанна д'Арк", 1906, и "Сафо и Фаон", 1907, -
довольно декоративны и больше отражают поэтическое мастерство, нежели
драматургическое, а из прозаических пьес более всего известны "Матер",
1908, "Пугало", 1908, "Aнти-Матримония", 1910, и "Чистокровные",1911), а
другой - Бентон (1879-1975) - региональным топографом, предложившим в 1921
году прокладку Аппалачского Маршрута.
   3. Джон Берроуз (1837-1921) - американский натуралист и писатель, чьи
образные эссе завоевали ему широкую популярность кроткого мудреца дикой
природы.
   4. Чарлз Эдвард Айвз (1874-1954) - американский композитор, чье
техническое новаторство и свобода воображения предварили собой
значительную часть музыки ХХ века. Музыка его богата американскими
реалиями, он цитирует, сочетает и маскирует знакомые церковные и
ривайвалистские гимны, марши, песни Гражданской войны. Большая часть
диссонансов в его произведениях создается столкновениями тональностей или
крупных блоков звука.
   5. Местность в юго-западной части штата Теннесси к востоку от Мемфиса.
Во время Гражданской войны, 6-7 апреля 1862 года здесь произошла Битва при
Шайло, завершившаяся отступлением войск конфедератов, но унесшая более 10
тысяч жизней с обеих сторон.
   6. Гераклит (540?-475? гг. до н.э.) - греческий философ, полагавший,
что первоосновой материи является огонь, и что мир пребывает в состоянии
вечного изменения. Был одним из основателей греческой метафизики, дополнив
концепцию "бытия" своих предшественников концепцией "становления" или
потока, который считал самой основной реальностью, пронизывающей всё, даже
то, что наиочевиднейшим образом стабильно и неподвижно.
   7. Граница между Пенсильванией и Мэрилендом, считавшаяся рубежом
свободного и рабовладельческого штатов перед Гражданской войной. Была
проложена между 1763 и 1767 годами британскими астрономами Чарлзом
Мэйсоном (1730-1787) и Джеремией Диксоном (ум. 1777).
   8. Городок в южной Пенсильвании, под которым 1-3 июля 1863 года
произошла битва армий Севера и Юга, ставшая поворотной в Гражданской
войне, когда северянам (Армия Потомака численностью около 85 тысяч человек
под командованием генерала Джорджа Гордона Мида) удалось остановить второе
наступление на Север армии конфедератов (численностью 75 тысяч) под
командованием генерала Роберта Ли.
   Южане потеряли больше трех четвертей своего личного состава и вынуждены
были бежать в Вирджинию.
   9. Муар (фр.), здесь - переливы.
   10. В математике т.н. серии Фибоначчи - последовательности чисел, в
которых каждый член является суммой двух предшествующих (например: 0, 1,
2, 3, 5, 8, 13, 21 и т.д.) Прогрессии были открыты итальянским математиком
Леонардо Фибоначчи (ок. 1170 - 1240), которого также называли Леонардо
Пизанским. Числа Фибоначчи обладают множеством интересных свойств и широко
применяются в математике.
   Некоторые примеры из мира живой природы, вроде спирального роста
листьев на некоторых видах деревьев, также часто представляют собой серии
Фибоначчи.
   11. Уинслоу Хомер (1836-1910) - американский художник-натуралист, один
из величайших живописцев и иллюстраторов XIX века. В 1870-х годах начал
работать акварелью, изображая, в основном, идиллические сельские сцены.
   12. Николас (Николай Леонидович) Слонимский (р.1894) - американский
музыковед, лексикограф, композитор, дирижер, пианист.
   13. Африканское племя, обитающее в верховьях Нигера.
   14. Святой Антоний (250?-350? гг.н.э.) - египетский аскет, которого
считают основателем христианского монашества. В 311 г. помог христианам
Александрии, преследовавшихся императором Максимином.
   15. Аперитив из корней горечавки (фр.)
   16. Сэр Джон Уильям Доусон (1820-1899) - канадский геолог и
анти-дарвинист, специалист по ископаемым окаменелостям.
   17. Хребет Аппалачей в северо-восточной Пенсильвании.
   18. Джон Кальвин (1509-1564) - швейцарский протестантский теолог
французского происхождения, порвавший с римской католической церковью в
1533 г. и основавший собственную теологию, ныне известную как
пресвитерианство. Основной труд - "Институции христианской религии" (1536).
   19. Джон Раскин (1819-1900) - английский писатель, художественный
критик и реформатор искусства, законодатель вкусов викторианского периода.
Лучше всего известен своими монументальными исследованиями архитектуры и
ее общественного и исторического значения.
   20. Куриных (лат.)
   21. Владимир Татлин (1885-1953) - русский скульптор и художник,
предтеча конструктивизма.
   22. Пристанище будь здоров! Станем жить одной семьей (фр.).



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                            АЭРОПЛАНЫ В БРЕШИИ

                       (Из сборника "Татлин!", 1974)



   Перевел М.Немцов

   "Митин журнал" готовит к публикации сборник прозы Гая Давенпорта. Не
пропустите.

   c Перевод, М.Немцов, 1999






   Кафка стоял на молу Ривы под небом раннего сентября. Если б не высокие
ботинки на пуговицах и не расклешенное пальто, в его непринужденной позе
виделась бы атлетическая ясность. Ходил он с гибкостью велогонщика. Отто
Брод(1), с которым он провел утро за обсуждением синематографа и
прогулками по берегу под говорливыми соснами мимо желтых вилл Виа Понале,
закурил сигару и предложил выпить легкого пива перед обедом. Приливом
сладкого воздуха с озера разметало кружок голубей, они захлопали крыльями
вверх и врезались в суету чаек. Рыбак в синем фартуке развалился на
ступенях набережной, покуривая маленькую трубку. На шесте над совершенно
квадратным строением трепетал австрийский флаг с черным двуглавым орлом.
Старик, связывавший фалы сети, растянутой между столбами, наблюдал за ними
с нескрываемым участием, свойственным всем итальянцам. Где-то в холмах
мягко прозвонили в колокол.
   - Хорошая мысль, сказал Кафка. Хоть привкус Даллаго(2) изо рта вымоет.
   Глаза его, когда их можно было различить под широкими полями черной
федоры, казались противоестественно большими. К природной смуглости его
квадратного лииа, грубого костью, Италия прибавила, как заметил Отто,
розоватый оттенок.
   Оrа(3), южный ветер, задувающий с Сирмионе, начал ерошить темную синеву
озера.
   Старый венецианский форт между Читта-Рива и железнодорожным вокзалом
казался Кафке чужеродным телом среди эвклидовой простоты домов Ривы. Он
напоминал о schloss(4) в Меране(5), не дававшем ему покоя не только своей
незаселенностью и слепотой оконных створок, но и подозрением, что замок
этот неизбежно вернется к нему в самых тревожных снах. Но даже не
предчувствуя немого притязания этого пустого замка остаться у него в уме
присутствием желанным или же объяснимым, он всегда приходил в ужас,
сознавая, что в мире есть веши, лишенные всякого значения и, тем не менее,
упорствующие в собственном существовании, вроде тяжелых сводов законов,
которые человечество в тупом упрямстве никак не хотело уничтожать, но и
повиноваться которым отнюдь не стремилось. Замок в Риве, Rосса, Скала,
служил казармой для новобранцев, однако замок в Меране, Брунненбург, был
гигантской раковиной. Неожиданно он услышал, как в одной его комнате в
вышине зазвонил телефон, и, забыв обо всем остальном, заставил себя
подумать об утре в Баньи-делла-Мадоннина и о том, как Отто вежливо, но
уклончиво отвечал Даллаго, поэту, вызубренно оправдывавшему единство
человека с природой. Какой дурак, позже сказал Отто, уже на прогулке.
   Кубы Ривы, белые и точные, были архитектурой, заметил Кафка,
противоположной долькам и щупальцам Праги. К тому же, в самом свете Ривы
чувствовалась истина, как сказал бы поэт, противоположная полуправдам
витражного солнечного света Праги, в котором не было огня, не было
абсолютной прозрачности. Не высокими брусьями света, поделенного на
квадраты в отмеренных пропорциях, погода в Праге казалась, но темной и
сияющей роскошью.
   Отто ответил, что свет здесь чист и пуст, и творит свободу среди
предметов. Сами тени здесь рассечены. Этот мир старше, добавил он, однако
сюда возвращается новая архитектура. Бетон - всего лишь опять
средиземноморская глинобитная хижина, а стены из стекла - новая тоска по
ломтям света, как в распахнутых эгейских пейзажах. Новейший стиль, сказал
он, всегда влюблен в старейший из нам известных. Следующее Wiedergeburt(6)
придет от инженеров.
   Макс Брод(7), которого они оставили писать в pensione(8), уже сидел в
кафе и держал над головой газету, чтобы им было видно.
   - Они собираются летать в Брешии! крикнул он, и официант, казалось,
подносивший зельтерскую самому Царю Болгарии, настолько сурово он на них
надвигался, с непоколебимым достоинством глянул через плечо Максу, который
для него был всего-навсего чехом и, вероятно, евреем, топающим ногами и
потрясающим в воздухе "La Sentinella Bresciana"(9).
   - Аэропланы! Блерио! Кобьянчи! Die Brueder Wright!(10)
   - Due biondi, piacere(11), сказал Отто официанту, с облегчением
увидевшему, что приятели чеха не собираются размахивать руками и плясать
на террасе.
   - Невероятно, сказал Отто. Абсолютно невероятно повезло.
   Кафка сразу расхохотался, поскольку Макс был настолько же сиюминутен,
насколько он сам мрачно откладывал все на потом, и дружба их всегда была
состязанием порывов Макса и осмотрительной неторопливости Франца. Такая
комедия между ними разыгрывалась повсюду. Они пробыли в Риве день, Макс же
месяц убеждал Франца провести здесь отпуск, и вот теперь, на второе утро,
Макс сам торопит их.
   Однако, как он быстро добавил, он не может поставить под сомнение
притягательность летательных машин, которых никто из них до сих пор не
видал(12). Из-за них больше чем стоило отказаться от милого спокойствия
Ривы.
   Отто взял у Макса газету и разложил на столе.
   - Брешия - всего лишь на другой стороне озера, объяснил Макс. Мы можем
сесть на пароход до Сало, а оттуда местным. Полеты - через три дня, но
надо будет туда приехать хотя бы за день, поскольку вся Mitteleuropa(13)
повалит туда толпами, вместе с кузинами и их тетушками. Я уже написал
Комитету вот тут, во втором абзаце. Естественно, там есть Комитет.
   - Непременно, сказал Франц, Комитет.
   Во главе его, в золоченых креслах сидели Дотторе Чиветта, Дотторе Корво
и сам Манджафоко(14).
   - Я сказал им, что мы журналисты из Праги, и что нам нужно где-то
разместиться.

   При окончательном анализе, вздохнул Кафка, всё - сплошные чудеса.
   Пароходик отходил на следующее утро. Они взошли на борт и залюбовались
древностью его машин и кричащими красками.
   Всего лишь шесть лет назад, рассказал им Макс вчера вечером в кафе, под
небом гораздо выше небес Богемии, под звездами, в два раза большими, чем
звезды Праги, двое американцев избрали наиболее вероятную из всего сонма
теорий комбинацию элементов и построили машину, умеющую летать. Полет
длился только двенадцать секунд, и едва ли пять человек наблюдали его.
   У тучного пшеничного поля под широчайшим из небес располагалась
прихотливая геометрия тросов и продолговатых аккуратно натянутых полотнищ,
словно погребальная галера фараона. Она походила на ткацкий станок,
водруженный на сани. Она состояла из элегантных кружев и распорок и
восседала на этом поле, будто машина времени Г.Джорджа Уэллса. Мотор ее
затрещал, два винтовых пропеллера закружились, пригибая пышную
американскую поросль к земле. Полевые мыши заспешили к своим норкам в
кукурузе. Койоты навострили уши, а их желтые глаза зажглись.
   Были ли они Гонкурами, неразлучными братьями, эти Орвилль и Уилбер
Райты? Или походили на Отто и Макса, близнецов, связанных взаимным
почтением и простым родством, но, в сущности, людьми разными? Они были из
Огайо - проворные, как индейцы, но демократы ли, социалисты или
республиканцы, Отто сказать не мог.
   Редакторы американских газет, увлеченные дуэлями и демагогией, не
обратили совершенно никакого внимания на их полет. Странная машина всё
летала и летала себе - прежде, чем о ней появилось хоть одно печатное
слово. Икар и Дедал парили над крестьянами, не отрывавшими глаз от своих
мисок с чечевицей, и рыбаками, смотревшими в другую сторону.
   Братья Райт были сыновьями епископа, но, как объяснил Отто, епископа
американского. Церковь его была церковью раскольников, отколовшихся от
других раскольников: конгрегация белой деревянной церквушки на пригорке
над бурой рекой, возможно - Саскуеханной. Мечты американцев невозможно
себе вообразить.
   Если пролететь над этой общиной на аэроплане или проплыть на воздушном
шаре, то внизу школьники будут сажать дерево. Буйволы и лошади будут
пастись в траве, такой зеленой, что, говорят, она аж голубая. Сама же
земля будет черной. Дома, все не выше одного этажа, будут стоять посреди
цветников. Можно будет увидеть и доброго епископа Райта, читающего Библию
у окна, или сенатора, едущего по дороге в автомобиле.
   Молодые Орвилль и Уилбур строили механических летучих мышей,
рассказывал Отто, по чертежам сэра Джорджа Кэйли(15) и Пено(16). Ибо
Америка - страна, где мудрость Европы - лишь предположение, которое
следует проверить на наковальне.
   Они читали "Летающие машины" Октава Шанута(17); они строили воздушных
змеев. У них в основе змей лежал, не птица. В этом как раз и заключалась
коренная ошибка да Винчи. Змей появился из Китая много веков назад. Он
прошел через руки Бенджамина Франклина, ловившего электричество лля
волшебника Эдисона(18), который, поговаривали, скоро должен был приехать в
Прагу. Такие люди, как Отто Лилиенталь(19), оседлывали змеев, скакали
верхом на ветре и умирали Икарами.
   Райты знали всё это. Они читали Сэмюэла Пирпонта Лэнгли(20); они
изучали фотографии Эдверда Майбриджа(21). Американцы таковы. Они
воспринимают теории так, как пеликаны глотают рыбу, - прагматично, и
дерзко идеи обращают в реальность.
   Однако, утренняя газета, доставленная в Риву пароходом, сообщила, что
Райты скорее совершат полет в Берлине, чем в Брешии. Известие это намекало
на соперничество между ними и американцем Кёртиссом(22), чьи
усовершенствования летательной машины по многим статьям превосходили их.
   Деревеньки на берегу озера громоздили домишко на домишко, будто на
полотнах Сезанна, от уреза воды до вершин холмов, где выше всех стояла,
звоня в свой колокол, церковь. В старом граде Праги, под стеной ошушал он
среди кухонь алхимиков и крохотных кузен старого гетто то же самое
отчужденное изумление, что и в Италии, словно заклинание уже пропели, и
чары подействовали. Не сказала ли одна из чаек Ривы что-то по-латыни?
   Озеро было огромно, как море.
   Отто, в кепке и куртке с поясом, кругами гулял по богато загроможденной
палубе тряского пароходика. Макс с Францем сидели на сложенном дорожном
коврике около рулевой рубки. Отто и Макс, пришло в голову Кафке, тем, кто
их не знает, могут показаться двумя князьями с афиши русской оперы в стиле
"арт-нуво". Но это обманчиво, поскольку оба - современные люди, вполне
принадлежат новой эпохе.
   Максу - двадцать пять, уже заработал свою степень, положение в
обществе, а в прошлом году у него вышел роман, "Schloss Nornepygge"(23).
Не поэтому ли заброшенный Замок Брунненбург в диких горах Кармоники засел
у него в памяти, словно призрак?
   Казалось, им нипочем пустота озера в полдень. В них чувствовалось
духовное начало, насколько глубокое - они никогда не давали ему
разглядеть, - начало и без того нерушимо личное, как и у всех остальных.
   Отто появился на свет в новом мире, был запанибрата с числами и их
завидными гармониями, с примечательно пустой мыслью Эрнста Маха(24) и
Авенариуса(25), чей разум походил на разум милесцев и эфесцев античности -
блестящий, точно отточенный топор, изначальный, словно листва, и простой,
как яшик. Эта новая мысль была нага и невинна; миру только предстояло
обернуть ее временем. И у Макса в этой дикой невинности были свои видения.
Лишь несколько месяцев назад пригород Яффы переименовали в Тель-Авив, и
сионисты, по слухам, говорили там на иврите. Макс мечтал о еврейском
государстве - орошаемом, зеленом, электрифицированном, мудром.
   Судьба нашего столетия зарождалась в монотонном одиночестве школьных
классов.
   Итальянские классы, без сомнения, ничем не отличались от классов Праги,
Амстердама и Огайо. Послеполуденное солнце вваливалось в них после того,
как ученики расходились по домам, по пути запуская волчков и играя в
ножички. На стене висела карта Калабрии и Сицилии, раскрашенная, как у
Леонкавалло, настолько же лиричная в своей цитрусовой веселости, насколько
периодическая таблица, висевшая рядом, казалась абстрактной и русской.
Кусочки желтого и белого мела лежали в своих канавках, а геометрия,
начерченная ими, по-прежнему оставалась на доске, очевидная, трагическая и
покинутая. Окна, о которые билась, то и дело отваливаясь, оса, весь день
проверяя на твердость их запыленную ясность, были опустошенны и
величественно меланхоличны, как ворота амбара, выходящие на Северное море
в октябре. Здесь Отто услышал о валентности углерода, здесь Макс увидел,
как сверкнули клинки, вынимаемые из кровоточащего Цезаря, здесь Франц
грезил о Великой Китайской стене.
   А люди вообще хоть что-нибудь знают? Человека учил человек. Замкнутый
круг, любому понятно.
   Толстой - в Ясной Поляне, ему восемьдесят, он бородат, в крестьянской
поддевке, гуляет, без сомнения, в жиденькой березовой рощице под белесым
небом, где север дает о себе знать резким и дальним безмолвием, и
предчувствие это понятно лишь волку, да филину пустоты земной.
   Где-то в невообразимой громадности Америки Марк Твен курит гаванскую
сигару и поднимает голову на шум новых автомобилей, в три ряда на дорогах,
вырубленных через багряные кленовые леса. Пес его спит у его ног. Быть
может, Уильям Говард Тафт(26) время от времени звонит ему по телефону
рассказать анекдот.
   Проплыла парусная лодка, у румпеля - древний бородатый охотник.
   Франц Кафка, брюзга. Отчаянье, будто журавлиный горб на бодрой спине
Кьеркегора(27), не отставало от него и в скитаниях. Его степени по
юриспруденции не исполнилось еще и трех лет, он быстро, как уверял его
герр Канелло, становился знатоком компенсационного страхования рабочих, и
пражские литературные кафе, в которые он все равно не ходил, были для него
открыты - как экспрессионистские, так и те, что посвящали себя цитрам и
розам Рильке.
   Разве дядя Альфред, награжденный столькими медалями, старший брат его
матери Альфред Лёви, не дорос до генерального управляющего испанскими
железными дорогами? Испанскими железными дорогами! А дядя Йозеф - в Конго,
склонился к бухгалтерским книгам, перепроверяет все еше раз, но стоит
поднять голову - а за окном джунгли. Однако, дядя Рудольф - бухгалтер в
пивоварне, дядя Зигфрид - сельский врач(28). А его двоюродный брат Бруно
редактирует Краснопольского.
   Есть одиссеи, в которых Сирены молчат.
   Без бумаги под рукой он задумывал истории, причудливости и странности
которых мог бы кивнуть в одобрении сам Диккенс - Толстой и Пятикнижие
Англии. Перед бумагой же воображение его съеживалось, точно улитка, рожек
которой коснулись рукой. Если бы внутреннее время его разума могло выйти
наружу, и в нем можно было бы поселиться - с его акведуками, самаркандами
и быками за крепостными стенами, которых так и не обнаружили римские
легионы, - он стал бы баснописием, быть может - неуклюжим, особенно
вначале, но потом бы выучился у поднаторевших рассказчиков, накопил бы
опыт. Он носил бы покров древней выделки, знал бы закон, подлинный закон
неиспорченной традиции, ведал бы травы, истории семейств и их переездов, к
кладезю историй которых мог бы добавить и свои, если б судьба только
укрепила его взор. Он рассказывал бы о мышах, как Бабрий(29), о человеке,
взбирающемся на гору, как Баньян(30). Он рассказывал бы о кораблях мертвых
и о китайцах, этих евреях другой половины мира, и об их стене.
   - Какая тишина! сказал Макс.
   - Я слушал Сирен, отозвался Франц.
   Из Сало они отправились поездом, вместе со множеством корзин чеснока и
петухом, который кукарекал всю дорогу до Брешии.
   Вокзал оказался очень ночным. Кафке показалось странным, что у людей,
бродивших снаружи, не было фонарей. Проскальзывая в Брешию, поезд
напоминал лошадь, понесшую сквозь птичий рынок в Праге, ввергая по пути в
панику клетки с цыплятами, одну за другой. Не успел еше паровоз зашипеть и
встать, как все пассажиры до единого повскакивали с мест. Какой-то
австрияк выпал из окна.
   Женщина спрашивала, не видел ли кто снаружи ее шурина - господина
благородного, к тому же посланца к папскому двору. Над головами из рук в
руки проплывала шляпа. Выходившие застревали в дверях вместе с входившими.
Они пообещали друг другу не потеряться и внезапно оказались на перроне.
Отто вынырнул из поезда спиной, Кафка - боком, а Макс - передом, но все
лицо ему облепил галстук.
   Плиты света, вырезанные в черноте вокзала, являли взору просторы Брешии
оттенков меда, фисташек и лосося. Над башенками замков вздымались красные
дымоходы.
   Повсюду зеленели ставни.
   Теперь, когда они оказались в настоящей Италии, высокие ботинки и
черная федора Кафки, казавшиеся такими ловко современными в Праге, его
новый сюртук с присобранной талией и развевающимися фалдами выглядели
неуместно трезво, будто приехал он сюда просителем по какому-либо делу, а
не зевакой на воздушный парад в Монтекьяри. Земля Пиноккио, напомнил он
себе и, потирая руки и помаргивая от щедрого света улицы, заметил Отто и
Максу, что они - в стране Леонардо да Винчи.
   На тротуаре лежала шляпа. Трость, носимая в изгибе локтя, зацепилась за
трость, носимую в изгибе локтя. Каждая вытянула другую, и обе упали на
землю. Всё казалось величественной сценой из оперы о нашествии варваров в
Рим.
   Макс подумал, что быстрота - превыше возможностей Отто и Франца,
стоявших вместе и больше ошеломленных, нежели просто сомневающихся, в
каком направлении следует начинать движение, и уже купил газету. Под
заголовком, набранным прочным плакатным шрифтом, весь смысл их путешествия
сюда объявлялся во всеуслышанье прозой, которая, по замечанию Макса,
носила нафабренные усы. Газеты в Италии читались не в кофейнях, а на
тротуарах, по страницам лупили запястьями, особенно яркие перлы абзацев
зачитывались вслух абсолютно посторонним людям.
   - Здесь в Брешии, стал читать им Макс, как только они нашли столик в
caffe(31)
   на Корсо-Витторио-Эмануэле, у нас сейчас столпотворение, подобного
которому мы никогда раньше не видели, нет, даже на великих автомобильных
гонках. Прибыли гости из Венеции, Лигурии, Пьемонта, Тосканы, Рима и даже
Неаполя. Наши piazze(32) заполнены выдающимися людьми из Франции, Англии и
Америки. В наших гостиницах нет мест, как нет ни одной свободной комнаты,
ни одного уголка в частных резиденциях, цены на которые растут ежедневно и
ошеломляюще. Едва хватает транспортных средств для перевозки толп к
circuito aereo(33). Ресторан аэродрома может легко предложить превосходную
еду двум тысячам человек, но больше двух тысяч определенно повлекут за
собой катастрофу.
   Тут Франц засвистел мелодию Россини.
   - Милиция, продолжал между тем Макс, уже вызвана для того, чтобы
поддерживать порядок у раздаточных стоек. У более скромных киосков с
прохладительными напитками и закуской целыми днями давятся около
пятидесяти тысяч человек. Это "La Sentinella Bresciana" за девятое
сентября 1909 года.
   Они наняли фиакр до Комитета, надеясь только, что он не развалится под
ними, пока не доедут до места. Кучер, по какой-то причине весь лучившийся
счастьем, казалось, просто поочередно поворачивал налево или направо на
каждом углу.
   Однажды они проехали по улице, которую определенно уже видели. Комитет
располагался во дворце. Жандармы в белых перчатках громыхнули длинными
палашами и направили их к консьержам в серых блузах, а те, в свою очередь,
показали на верхнюю площадку лестницы, где сидели чиновники в целлулоидных
воротничках, отправившие их в громадные залы, где другие чиновники, слегка
склоняясь в полупоклонах, вручили им по хрупкому листку бумаги, на которых
они написали свои имена, адреса и род занятий. Макс гордо обозначил себя
романистом и критиком, Кафка злорадно написал журналист, а Отто, мыча
что-то про себя, - инженер.
   Пиноккио, пролязгавший по коридору с жандармом, дышавшим в затылок, уже
пропал из виду, когда Кафка высунул в дверь голову.
   В зеленой комнате, куда их пригласили, бумаги разложили по столу, из-за
которого лысый чиновник в ядовито-синем галстуке поприветствовал их от
имени Societa Aerea d'ltalia(34). В записной книжке он нашел адрес
albergo(35), и Макс его себе списал.
   Пиноккио только-только свернул за угол, когда они вышли наружу, и
жандарм немного попрыгал, пометался, подергал себя за усы и только тогда
пустился в погоню.
   Хозяин постоялого двора, когда они туда добрались, был вылитой копией
комитетчика, только без галстука. Пальцы его елозили возле лица, когда он
разговаривал, с губ слетала слюна. Он потирал себе локти, изгибался в
талии, а деньги, которые они, насколько он понимал, - люди светские и
деловые - желали бы заплатить вперед, упрятал в какое-то хранилище под
фалдами.
   После взаимных расспросов на полном серьезе они выяснили, что получили
комнату, грязнее которой никто никогда в жизни не видел. Больше того - в
самом центре пола зияла огромная круглая дыра, через которую можно было
наблюдать за картежниками в комнате под ними, и из которой, как заметил
Макс, потом выползет Спарафукиле(36).
   На колоннаде старого форума плоско и древне лежал свет. В храме
Геркулеса, теперь задраенном теми же зелеными ставнями и заскорузлом от
лишайников, крылатая Ника писала на щите.
   Площади и улицы Брешии были страницами трактата о перспективе. Можно
написать такой роман, где каждая линия будет сходиться в пустой комнате
пустого здания, и сам роман окажется пуст. Случайных персонажей там нельзя
будет избежать. Как на рисунках перспектив, необоснованные фигуры
размешают на пустой piazze, они могут подниматься по длинным ступеням -
безликие мужчины с тросточками, женщины с корзинками, цыгане с собаками.
   Какое долготерпение в длинных итальянских днях! В Праге город уже
шевелился бы в предвкушении вечера. В окнах бы зажигались лампы. Дым
поднимался бы из труб.
   Звонили бы колокола. В Италии же на лицах статуй мельчали глазницы,
окна темнели, тени ползли по площадям и карабкались по стенам зданий. Ночь
была ошибкой, судьбой, sbaglio е fato antico la notte(37). Дa Винчи
наливал в шары воду, чтобы усилить свет ламп, как и Эдисон с его
зеркалами. К тому же, итальянцы ночью не спят. Они спят днем, они в
постели половину утра проводят. А ночью они разговаривают. Ходят вверх и
вниз по лестницам. Бегают по улицам, будто Пиноккио, пробующий свои ноги.
   Старые Tarocchi(38) лежали на мраморных столиках, поднос с чашками
возле каменного кувшина, столь же римского, сколь и бюст Цинны(39). И
"Elementi Analitici"(40) Тулли Леви-Чивиты(41) лежали около с неоспоримым
ощущением уместности. Вот страна, где становится понятным движение
Зенона(42). Монотонная одинаковость Италии походила на кадры фильма,
идущего с медлительностью сна, так что и случайность, и порядок
становились равно невозможными. И форма стакана, и речь анархиста были
предрешены тысячелетия назад, и теперь возникали каждый день, вместе с
остальными итальянскими жестами, из ритма, рождающегося в духовках и под
оливковыми прессами Этрурии.
   В Вене, в Берлине новое пахло фривольностью, а старое - распадом, там
недоставало итальянской непрерывности вещей. Плакат на стене, древней, как
сами Гракхи(43), перечно-зелеными и летне-желтыми красками извещал о
комедии с любопытным названием "Electricitta Sessuale"(44), а старуха под
ним в своем черном платке и с корзинкой лука легко могла бы шагнуть в
гондолу дирижабля "Леонардо да Винчи", пилотируемого инженером Энрико
Форланини, прибытие которого из Милана ожидалось с минуты на минуту, и
отплыть на рынок, сплетничая о племяннике приходского священника Ринальдо,
который, как она только что выяснила в булочной, нынче стал мэром Небраски.
   Напомаженный galantuomo(45) в кремовых туфлях чистил уши ногтем
мизинца, пока они через столик от него ужинали колбасками и перцами. После
кофе и сигар они, по-солдатски безразлично, отправились спать. Макс
сказал, что им следует между собой договориться и никогда не забывать этой
дыры в полу, через которую теперь было видно, как внизу огромную красную
пиццу четвертуют ножом, явно, как заметил Кафка, подаренным Ханом Марко
Поло, причем каждый из них в последующие годы все больше сомневался в его
рассудке именно потому, что он этого не забывал. Прежде, чем уснуть, у
Отто случился приступ смеха, объяснить который он отказался, и Пиноккио
промчался по улице с Манджафоко по пятам, а за ними - три жандарма, и
какая-то женщина рассказывала под самым окном, насколько они смогли ее
понять, о семейных делах одного из покойных императоров.
   Кафке в ту ночь снились ионические колонны посреди поля цветов в
Сицилии, которая также оказывалась Ривой, поскольку все сны неизменно
двоятся. Там были бурые камни, на которых кишели ящерицы, ночная бабочка
на стене, голубиный вихрь, малость пчел. Сосны были прямо-таки виргилиевы
- расставлены по полкам и черны. Он был мучительно одинок; такое
впечатление, что ему следовало увидеть там некие статуи, возможно -
государственных мужей и поэтов, изумительно запятнанные лишайниками и
изъеденные солнцем. Однако, их не было. Затем из-за колонны вышел Гёте и
бесконечно свободно и произвольно прочел стихотворение, понять которого он
не смог. У ног его сидел кролик, жевал коровяк.
   Комитет предложил им доехать до до аэродрома поездом, и они пришли к
выводу, что раз Италия - Италия, то это, должно быть, - приказ. Любое,
самое незначительное преимущество над хаосом, которое удавалось отыскать,
Макс определял как принцип, из этого они и исходили. Линия до Монтекьяри
оказалась местной до Мантуи и все время бежала рядом с дорогой, поэтому
они, сев в поезд и оставшись стоять на раскачивавшейся и вздымавшейся
площадке между двумя вагонами, наслаждались иллюзией того, что мир, во
всей своей целостности, движется вместе с ними. В тучах пыли, дрожа от
скорости, подскакивали автомобили, а водители в очках-консервах сохраняли
странное достоинство поверх дикого возбуждения своих машин.
   За лошадьми, словно тащившимися в bucca(46) под барабан претория,
мотались повозки, будто влачили Гелиогабала(47) в Большой Цирк. На
велосипедах сидели персонажи Жюль Верна, Антиной в клетчатой кепке,
гейдельбергские дуэлянты, английские математики, баски, чьи лица под
беретами выглядели идеальными квадратами, и священник, пыльная сутана
которого трепетала на ветру, словно он был Победой, вводившей флот в
Самофракию.
   Когда они прибыли, никаких аэропланов в воздухе не наблюдалось.
   Дорога к аэродрому напоминала сборище татарских племен на английском
приеме в саду. Будочки и палатки, увенчанные флагами, возвышались над
толпой, растекавшейся во все стороны: люди, экипажи, кони, автомобили.
   Похожий на цаплю немец сверкнул моноклем и показал, как пройти к
ангарам.
   Социалист с деревянной ногой продавал "Красный флаг" священнику, чьи
пальцы никак не доставали до дна кошелька. Из ярко-желтого "ланчестера" на
землю сошел карлик, грудь которого выпирала, точно голубиный зоб. Одет он
был в черное с жемчугом: множество прихотливо застегнутых вставочек и
кантов.
   Цыгане, высокомерные, как монгольские принцы крови, стояли в очереди
под присмотром жандарма - даже глаза у него казались нафабренными.
   Над зудом голосов до них доносились звуки оркестра, бряцавшего увертюру
к "I Vespri Siciliani"(48), как вдруг кавалерийский топот раздвинул толпу
- бравый беспорядок шелковистых лошадей, прыгучих плюмажей и алых венгерок.
   Старушка с затянутым молочной пленкой глазом предложила им букетики
крохотных беленьких цветочков. Рядом с французским журналистом в
остроносых штиблетах стоял крестьянин в шинели, помнившей еще Маршала
Нея(49).
   Ангары напоминали огромные райки с опущенными занавесами, как объяснил
Отто, чтобы уберечь все изобретения от любопытных глаз. Некоторые
аэропланы, тем не менее, выкатили наружу, и они остановились перед
аппаратами довольно виновато, позволяя странности насекомых машин поразить
себя больше, чем предвкушали. Они слишком маленькие, произнес у них за
спинами француз.
   Братьев Райт в самом деле там не было. Они остались в Берлине, но здесь
зато находился их соперник Кёртисс - сидел в раскладном кресле, водрузив
ноги на бензиновую канистру. Он читал "Нью-Йорк Геральд Трибьюн". Они
посмотрели на него в абсолютно священном трепете. Кафка оценил его
профессиональное хладнокровие - будто у акробата, которому вскоре
предстоит оказаться перед взорами всех, но в настоящую минуту никакого
лучшего занятия, нежели газета, у него нет. Выглядел он убедительно
по-американски.
   И тут они увидели Блерио.
   Человек со спокойными философскими глазами стоял, скрестив руки и
расставив ноги. Дважды прерывал он свои раздумья у ворот ангара и подбегал
к двигателю аэроплана, над которым трудилась пара механиков. Тот, что
склонялся над машиной, вытягивал назад ладонь, шевеля пальцами, и второй
вкладывал в нее разводной ключ, отвертку или проволочный ёршик.
   - Это совершенно точно - Блерио, сказал Отто. Поскольку вот это - его
воздушный корабль, на котором он пересек Канал(50).
   Позднее за ужином Макс вспомнил анекдот про отца и сына, которые верхом
подъезжают к художнику в открытом поле. Это Сезанн, говорит сын. Ну откуда
ты знаешь, кто это? спрашивает отец. Потому что, отвечает сын, он пишет
картину Сезанна.
   Это в самом деле был Блерио. В облегающей шапочке с наушниками, которые
завязывались на подбородке, как у средневековых пап. Нос у него был
cinquecento(51) - скорее, клюв, подобающий человеку-птице. Он все время
бросался вперед, привставал на цыпочки и не спускал глаз с пальцев
механика.
   "Блерио-XI" был желтой стрекозой из вощеного дерева, натянутого полотна
и проволоки. По его борту печатными буквами военного серого цвета бежало
название:
   АНТУАНЕТТА 25 CV. Отто выдал информацию, что его мотор сконструирован
Алессандро Анцани. Вся мощь явно находилась у самолета в плечах, где
крылья, колеса и пропеллер под прямыми углами разбегались друг от друга,
все в разных плоскостях.
   Однако, несмотря на свою бравую желтизну и мореходные переплетения
тросов, он был тревожно крохотным - едва ли больше комара, увеличенного до
размеров велосипеда.
   Около них высокий человек с густыми каштановыми волосами держался за
левое запястье так, словно ему было больно. Внимание Кафки привлекла сила
его взгляда - больше, чем рост и худоба, отмечавшие, по всем видимым
признакам, аэронавта и механика. То была эпоха человека-птицы и волшебника
машины. Кто знает, не принадлежит ли одно из этих озабоченных лиц самому
Маринетти(52)? Журавль, а не человек. Сама непокорность его каштановой
шевелюры, напряжение длинных пальцев, казалось, говорили о странной
потребности летать. Он беседовал с коротышкой в синей робе механика, с
повязкой на глазу. Изо рта его выпорхнули слова: Станция Запуска Воздушных
Змеев в Верхние Слои Атмосферы, Hohere Luftstazion zum
Drachensteigenlassen. Вслед за этим коротышка воздел квадратные ручки и
вопросительно склонил голову. Глоссоп, последовал ответ, и за ним -
зеленое слово: Дербишир.
   Чуть в отдалении из ангара выкатывали еще один аэроплан. Перед ним
спиной шел авиатор, направляя каждое движение неистовыми жестами.
   Отто распрямил плечи и приблизился к человеку, бывшему, очевидно, как
итальянцем, так и репортером.
   - lnformazione, per favore(53), произнес он напыщенным тоном, который,
как считали Макс и Франц, приберегал только для пражских официантов. Глаза
репортера округлились и вспыхнули.
   - Per esemprio?
   - Chi е il aviatore cola, prego?
   - E Ruggiero. Francese.(54)
   - Спроси его, сказал Франц, не знает ли он, кто вон тот высокий мужчина
с глубокими глазами и каштановыми волосами.
   - E quest'uomo di occhi penetrante e capigliatura riccia?(55)
   Репортер не знал.
   Казалось, к полету еще ничего не готово. Они прогулялись до кип сена,
отделявших летное поле от трибуны, где под увешанным флагами навесом
ярусами восседало общество. Все это походило на самую большую толчею в
мире, написанную кистью импрессиониста. В плетеном кресле под голубой
парасолькой сидела основательная графиня Карлотта Примоли Бонапарт. Вокруг
нее стайкой вились молоденькие дамочки в голубых и розовых вуалях.
   Где же здесь три принцессы Бурбонов - Массимилла, Анатолия и Виоланта?
Покинуть длинные пологие ступени Виллы Медичи, уже усеянные первыми
листьями осени, уехать от высоких деревьев, безносых герм и терминов своих
римских садов, из-под зашиты стен к холмам Брешии - был ли это для них
просто светский выход, на который их пригласили кузены, все в усах и
саблях? Однако, говорили, что д'Аннунцио(56) здесь - а он в этом году
напечатал "Федру" и "Contemplazione della Morte"(57), книги, напоминавшие
Кафке венки в морге, - и не доходили ли до них слухи, что он брал летные
уроки у Блерио?
   Они увидели Пуччини. Тот опирался о соломенную баррикаду, защищавшую
большую трибуну. Лицо его было длинно, а нос - как у пьянчуги.
   Профиль дамы с идеальным подбородком и глазами цвета горечавки заслонил
от Кафки цилиндр господина в брыжжах, а затем, как раз, когда Макс пытался
показать ему мальчика в матроске, ходившего на руках, он обнаружил, что
все это время думал об интерьере высокой травы, о мышином мире.
   Блерио собирался лететь. Давали отмашку. Механики хлопали себя по
карманам.
   Блерио, небрежно развернувшись корпусом в воздухе, подлетел и уже
оказался в своей машине - держался за рычаг, которым будет управлять,
нечто вроде вертикального румпеля. Механики были повсюду. Интересно, а
знают они, что делать, или же отчаянно хранят собственное достоинство?
Блерио взглянул в сторону большой трибуны, но, очевидно, не увидел ее.
Посмотрел по сторонам, как бы удостоверяясь, что небо по-прежнему на
месте, и что основные направления, как и раньше, разбегаются от него.
   Кафка с дрожью где-то глубоко под лацканами сюртука осознал, что с
точки зрения Блерио ничего особенного не происходит. Он уже видел в тысяче
футов под собою ползучую рябь Канала; он видел, как фермы, реки и города
лентой текут под ним, так же обыденно, как рассматривают поля из окна
поезда. В нем были уверенность атлета и бесцеремонность атлета. Наверное,
только в ужасающем свете небычного в человеческих действиях есть истинное
спокойствие. Что бы ни сделал он - ничто не было лишним или чуждым этому
мгновению.
   Механик уже подошел к пропеллеру, схватил его обеими руками, встав на
одну ногу для равновесия. Яростно дернул вниз. Машина дрогнула крыльями,
но пропеллер не поддался. Взялся другой механик - на этот раз винт
крутнулся, завелся и замер в другом положении. Так по очереди они
раскручивали пропеллер. Мотор плевался и выл, выдыхаясь на лучших своих
попытках. Принесли вилочные ключи и отвертки, канистру масла и принялись
за сам двигатель. Чувствовалось, как возбуждение на трибуне увядает.
Вспыхнули разговоры. Отто не спускал глаз с изумительно подтянутой желтой
машины.
   Пропеллер был упорен, и хуже того - его клинило после нескольких
обнадеживающих рывков так же часто, как он отказывался заводиться вообще.
Героическое безразличие Блерио таяло, хотя даже самых миловидных
итальянских барышень можно было убедить, что виноват двигатель. Механик
бегом выволок из ангара канистру масла с длинным клювом. Второй взял ее у
него и потыкал клювом в двигатель туда и сюда. Третий вынес что-то -
вероятно, какую-то деталь. Похожую на нее открутили, извлекли, и три
механика стали критически их сравнивать, разговаривая тихо, будто во сне.
Принцесса Петиция Савойя Бонапарт смотрела на них порфироносно,
вышколенная, точно в опере.
   Блерио слез на землю. Ему на замену в кабину вскочил Леблан. Отто
развел и снова свел руки, как бы сочувственно помогая. Заметил, что Блерио
разбивался около восьмидесяти раз прежде, чем смог перелететь Канал. Его
не так-то легко обескуражить. При полете через Канал английский дождь едва
не поглотил его на самом подлете к побережью.
   Репортер, показавший Отто Ружье, махал им своим блокнотом. Он раскрыл
его, подбегая, вырвал листок и вручил его Отто с древней учтивой улыбкой.
Отто нахмурился, пробегая глазами страничку. Репортер забрал ее и в свою
очередь нахмурился тоже. Затем с видом капрала, доставившего депешу
фельдмаршалу, вернул листок и поспешил прочь, поскольку вокруг аэроплана
Блерио начало происходить что-то новое.
   Отто передал страничку Франиу.
   - Имя того человека, о котором ты спрашивал, сказал он. Он записал его
для giornalista(58).
   Кафка взглянул на имя. Легким карандашом, таким, которым педанты обычно
помечают дроби и сокращенные названия ученых журналов, том, номер и
страницу, вероятно - тоненьким серебряным карандашиком с заостренным
грифелем там значилось: Людвиг Витгенштейн(59).
   - Кто? спросил Макс.
   Неожиданно пропеллер завертелся. Блерио нырнул под крыло и вскочил в
свое кресло. Механики ухватились за аэроплан, поскольку тот уже покатился
вперед, подрагивая крыльями. Одежда на них развевалась. Усы Блерио ветром
прижало к шекам. Голос двигателя сгустился, а пропеллер зажужжал нотой
выше. Сейчас взлетит. Все запереглядывались и снова устремили взгляды на
Блерио. Аэроплан заковылял вперед. Казалось, он скорее скользит, чем
катится, порываясь то туда, то сюда, будто гусыня на речном льду. Кафка
пришел было в ужас от его отчаянных попыток и несостоявшейся грации, но
потом поразмыслил, что даже самые проворные птицы на земле выглядят
шутейно. Разумеется, есть и опасность того, что он развалится на куски, не
успев взлететь. Теперь аэроплан описывал длинный вираж влево, подскакивая
и буксуя. Затем тряхнул крыльями и взлетел, еще разок подпрыгнув в
воздухе, - все затаили дыхание.
   Вылетел он навстречу солнцу. Тут все сразу поняли, что он по длинной
дуге разворачивается в воздухе и пролетит прямо над ними. На крыльях
вспыхнул рубец света, и все пригнулись.
   Пролетая над головами, Блерио казался человеком, спокойно работающим за
своим письменным столом: потянет за этот рычаг, потом за тот, и всё - с
показным самообладанием. Героизм, заметил про себя Кафка, - это
способность уделять внимание трем вешам одновременно.
   В конечном итоге, эта машина - не для сурового Леонардо, чья борода
переливается через плечо, чей разум занят Пифагором и тем, как научить
Цезаря Борджиа(60) летать. Эта конструкция скорее подходит Пиноккио -
размах его проказ с ее помощью только увеличится. Ее мог бы выстроить
какой-нибудь случайный колдун, старый искусник Дотторе Чиветта, о котором
друзья не слыхали ничего с тех самых пор, как вместе закончили университет
в Болонье. Он выстроил бы ее, как Гепетто вырезал Пиноккио - поскольку
образ ее уже дремал в материале, и не знал бы, что с нею делать, поскольку
самому пробовать - так артрит замучил. Лиса с котом украли бы ее,
поскольку не красть бы не смогли, и заманили бы в нее Пиноккио - просто
посмотреть, какие пакости получатся.
   Блерио кругами гудел над ними, словно громадная пчела. По толпе,
очевидно, носился какой-то слух. Они поймали его на немецком. Кальдерара
разбился по дороге на представление. Везде виднелись встревоженные лииа.
Он летел на своем "Райте". При падении разбился сильно. При падении вообще
не разбился. Разбился "Райт". "Райт" можно отремонтировать за несколько
часов. Он еше полетит, нужно только набраться терпения. Единственный
итальянец во всем воздушном параде, так теперь что - итальянцам смотреть,
как в их воздухе летают сплошные иностранцы.
   Он еще появится, наверняка появится, с достославно перевязанной головой.
   Оркестр, доселе игравший ленивые вальсочки, грянул "Марсельезу" - дань
Блерио, явно собиравшемуся пролететь над большой трибуной. Женщины ёжились
и махали платочками. Офицеры отдавали честь. Все его видели как на ладони.
Вниз он не смотрел.
   Он приземлится, услышали они, и сразу же взлетит снова. Красный
ветровой конус на мачте наполнился и затрепетал к западу. Мужчина в серой
федоре заметил, что ветер - так себе, и что Кёртисс непременно отложит
свою "Геральд Трибьюн" и полетит. Блерио летает практики ради,
предполагали они, из чистого удовольствия.
   Теперь же все полетят за Гран-При Брешии. На трибуне зашевелились.
Офицеры и мужья объясняли это женщинам.
   Габриэль д'Аннунцио, одетый в кремовую пиджачную пару с лимонными
полосками и жарко-розовый галстук, свидетельствовал свое почтение графу
Ольдофреди, председателю Комитета. Крутил поэтическим пальцем у себя над
головой. Граф ухмылялся и кивал ему, часто поглядывая себе через плечо.
Д'Аннунцио размахивал руками, размазывал раскрытую ладонь по груди и
вещал, словно вестник Софокла.
   Кафка заметил, насколько он тош и мал ростом, и как точно напоминает
крысу.
   Все задрали головы. Из ниоткуда возник дирижабль "Зодиак" и теперь
величественно подплывал к главной трибуне. Оркестр затянул невнятный гимн.
Горделивые немцы откинулись назад и таращились вверх, раскрыв рты. Двое
мальчишек подпрыгивали, будто на пружинках.
   Дамы и господа поспешили к кипам сена. Фотографы нырнули к себе под
черные накидки. Яростный республиканский флаг Vereinigten Staaten von
Amerika(61) взмыл по шесту вверх, и как только его красные полосы и синяя
сетка звезд забились в воздухе Ломбардии, раздался рев, звучнее которого
они сегодня еще не слышали.
   Пропеллер Кёртисса завелся с первого толчка. Сам пилот стоял подле
фюзеляжа своей машины, натягивая длинные краги. Горло его укутывал шарф,
улетавший за плечо и плескавшийся в потоках от пропеллера. Он залез в
кабину, устроился и, мотнув головой, велел механикам отойти подальше.
   Кёртисс был уже на другом конце поля, когда они спохватились, что
сейчас он поднимется в воздух единственно силой своего сверхъестественного
самообладания.
   Колеса оторвались от земли с какой-то дремотной леностью. Перспектива,
которую они созерцали весь день, неожиданно стала невообразимо огромной, а
на холмике вдруг оказалась рощица - ее они раньше не замечали. Кёртисс
пролетел над ней, пропал из виду. Они не отрывали глаз от рощицы, а потом
вдруг поняли, что он уже у них за спиной. Его машина поднялась из-за
каких-то ферм. Вот он уже над ними.
   Снизу плоскости его крыльев выглядели до странности знакомо и в то же
время - нелепо и чуждо, точно корабль на приколе. И пока они смотрели так,
его подтянутый биплан вновь очутился над рощицей, крохотный и печальный.
На сей раз все обернулись к домикам фермы. Поскольку его ждали, второй
круг казался длиннее, - но вот и он, внезапно, как и прежде, откуда ни
возьмись.
   Он совершил пять кругов над рощей - по маршруту, видеть который они не
могли, - но возвращался всякий раз из-за ферм. Не успел Кёртисс
приземлиться, как разнеслась весть, что Приз Брешии он бесспорно выиграл.
Налетал пятьдесят километров за сорок девять минут и двадцать четыре
секунды. Тридцать тысяч лир - его.
   Вся большая трибуна аплодировала стоя, когда Кёртисс вылезал из своей
машины. В группе мужчин стояла его жена - ее подвели поближе. К лицу ее
снова приливала кровь, а она пыталась улыбнуться.
   Человек по фамилии Витгенштейн снова держался за левое запястье,
массируя его, точно оно болело.
   Они услыхали, что Кальдерара определенно ранен, а от "Райта" остались
одни обломки.
   Едва Кёртисс спустился на землю, взревели двигатели сразу трех машин.
Надвигался вечер - коричневая дымка, кое-где подернутая золотом. Пыль
задувало на пыль.
   Толпа забеспокоилась. Ружье уже поднялся в воздух меж двух огромных
крыльев, на санях, полозья которых загибались вверх с обоих концов и несли
крылья поменьше.
   Казалось, работы у него больше, чем можно сделать, - столько рычагов
тянуть и толкать. Но он, очевидно, справлялся с нею превосходно, - как
тот, для кого писать сразу обеими руками естественно.
   И Блерио взлетел снова. Моноплан Леблана в воздухе выглядел краснее,
чем на земле.
   Толпа расходилась - занимать места в поезде, явно способном забрать
лишь небольшую ее часть. Если бежать, то можно как раз к нему успеть и
втиснуться в вагон.
   Ружье еще летал, когда поезд тронулся. Аnсога lа!(62) Аппарат его зудел
над ними, точно оса под конец долгого дня сбора урожая, хмельная от
собственного существования и тучной доброты мира.
   - Франц! окликнул Макс, не успев толком сообразить, зачем он это
говорит, почему у тебя на глазах слезы?
   - Я не знаю, ответил Кафка. Я не знаю.







   1. Отто и Макс Броды сопровождали Кафку в реальной поездке на север
Италии (озеро Гарда, Рива, Брешия) в 1909 г., где Кафкой, собственно, и
был написал фельетон "Аэропланы в Брешии". (Примечания составлены
благодаря любезной помощи Анны Глазовой и Михаила Визеля.)
   2. Карл Даллаго - малозначительный пражский поэт и эссеист того
периода, печатался в журнале "Бреннер", издававшемся Людвигом фон Фикером.
   3. Дословно: здесь (ит.)
   4. замке (нем.)
   5. Готический "Замок Колодца" в Южном Тироле, построен около 1470 г.
Меран считался модным местом литературной элиты начала века, там даже был
устроен "Променад Поэтов".
   6. перерождение (нем.)
   7. Австрийский писатель, род. в Праге 27 мая 1884 г., ум. в Тель-Авиве
20 декабря 1968 г. В основном, известен как редактор, тонкий и вдумчивый
биограф и верный друг Франца Кафки. Однако, при жизни этот главный
строитель посмертной славы Кафки был известен гораздо шире, нежели его
прилежный друг: Брод был плодовитым прозаиком, однако пережил его,
наверное, лишь исторический роман "Искупление Тихо Браге" (1916) о
знаменитом астрономе XVI века. Как и у многих беженцев от гитлеровского
режима, жизнь его разделена на два периода: его карьера чешского
чиновника, театрального и музыкального критика ведушей пражской
немецкоязычной газеты "Прагер Тагблатт" закончилась в 1939 году, когда он
вынужден был бежать в Палестину. Там он активно погрузился в ивритскую
театральную и академическую жизнь. Его обширная эссеистика, вроде книги
"Язычестно, христианство, иудаизм: исповедь" (1921), отражает его принятие
сионизма и преданность иудаизму.
   8. пансионе (ит.)
   9. "Брешианская Стража" (ит.)
   10. Братья Райт (нем.)
   11. Две блондинки, пажалста (ит.). "Блондинками" в Италии кое-где
называют кофе с молоком.
   12. В Европе на аэропланах никто не летал до 1906 года, когда первые
короткие "скачки по воздуху" начал совершать живший в Париже венгр Траян
Вуя и, в Дании, - Якоб-Христиан Элленхаммер. Первым официально
засвидетельствованным полетом в Европе стал перелет примерно на 220 м,
совершенный в Париже бразильцем Альберто Сантос-Дюмоном за 21,2 секунды 12
ноября 1906 г. Сантос-Дюмон сам сконструировал свой летательный аппарат
"14-бис", построенный ему парижской фирмой "Вуазан" и приводившийся в
действие двигателем "Антуанетта" фирмы "Левавассёр" мощностью 40 л.с.
Первый европейский летательный аппарат таким образом напоминал большой
матерчатый воздушный змей с коробчатым корпусом, к передней стороне
которого был приклеплен каркас поменьше. Двигатель и пропеллер
располагались сзади, а пилот стоял в корзине сразу перед основным задним
крылом. Первый воздушный полет в Европе длительностью больше 1 минуты
совершил Анри Фарман только в конце 1907 года - его аэроплан тоже был
построен фирмой "Вуазан".
   13. Средняя Европа (нем.)
   14. Персонажи сказки Карло Коллоди (настоящее имя - Карло Лоренцини)
"Пиноккио, история о маленьком деревянном мальчике" ("Pinocchio, la storia
di un burratino", 1882). Манджафоко соответствует более привычному для
русского уха "Карабасу-Барабасу", Дотторе Чиветта - Доктор Яшерииа,
Дотторе Корво - Доктор Ворон.
   15. В 1853 году первый летательный аппарат тяжелее воздуха (фактически,
глайдер)
   пролетел 500 ярдов с насмерть перепуганным кучером английского инженера
сэра Джорджа Кэйли. Кэйли впервые определил проблему полетов машин тяжелее
воздуха в своем докладе 1809 года "О воздухоплавании".
   16. Альфонс Пено, род. в 1850 г., ум. в октябре 1880 г. - французский
пионер аэронавтики. На основе работ сэра Джорджа Кэйли и других создал
первую летающую модель геликоптера с резиново-бинтовым двигателем, впервые
введенным им в 1870 г., а ныне используемом авиамоделистами, а 18 августа
1871 г. продемонстрировал модель моноплана "Планофор" членам Французского
Общества Воздухоплавания. В 1876 году разработал и запатентовал воздушное
судно, полностью управлявшееся рычагами. Тем не менее даже рабочая модель
не была построена из-за недостатка средств, и неспособность закончить эту
работу впоследствии довела Альфонса Пено до самоубийства.
   17. Американский гражданский инженер, род. 18 февраля 1832 г., ум. 23
ноября 1910 г. Лучше всего известен своей поддержкой братьев Райт. Шанут
строил мосты, руководил строительством железных дорог, а на нескольких,
включая Железную Дорогу Эри, даже служил главным инженером. Примерно в
1875 г. заинтересовался авиацией, и в 1894-м опубликовал сборник докладов
"Перемещение летательных машин". Этот блистательный трактат сочетал в себе
теорию и историю воздухоплавания. Шанут активно переписывался практически
со всеми основными подвижниками мировой авиации, включая Отто Лилиенталя
и, разумеется, братьев Райт. В 1896 году начал экспериментировать с
глайдерами и совместно с Огастэсом М. Херрингом построил глайдер, ставший
самым безопасным и устойчивым аппаратом своего времени.
   18. Бенджамин Франклин (17 января 1706 - 17 апреля 1 790) -
американский первопечатник, моралист, эссеист, общественный деятель,
ученый, изобретатель, государственный деятель, дипломат и философ. Вместе
с друзьями в Филадельфии проводил эксперименты, впервые испытанные им во
Франции в 1752 году, призванные доказать, что молния - форма
электричества, в том числе - знаменитый эксперимент с воздушным змеем и
ключом, прикрепленным к нему проводом. Всемирная известность пришла к
нему, когда о его открытиях произведенного в лабораторных условиях
статического электричества сообщило Королевское Научное Общество в
Лондоне, и громоотводы, изобретенные им, стали появляться во всех домах
Европы и Америки. В 1756 году он был избран членом Королевского Общества,
а в 1772 году - Французской Академии Наук.
   19. Немецкий пионер воздухоплавания, род. 23 мая 1848 г., ум. 10
августа 1896 г.
   Заложил основы современного воздухоплавания. Изучив полеты птиц, в 1889
году опубликовал знаменитый трактат "Полет птиц как основа авиации".
Лилиенталь разработал и сам испытал 18 управляемых глайдеров, а с 1891
года совершил более 2000 полетов на них. В одном из таких полетов, 9
августа 1896 года, он и разбился.
   20. Американский астроном, род. 22 августа 1834 г., ум. 27 февраля 1906
г. Более всего известен своими работами по аэродинамике и солнечному
свету. Формально получив только школьное образование, он стал профессором
астрономии Университета Пеннсильвании в 1876 году, работал также
директором обсерватории Аллегени в Питтсбурге. Служил секретарем
Смитсоновского института с 1887 года, а в 1890-м основал Смитсоновскую
Астрофизическую Обсерваторию. Его многочисленные попытки построить
действующий летательный аппарат, однако, оказались безуспешны.
   21. Англичанин Эдверд Майбридж (Eadweard Muybridge) урожденный Эдвард
Джеймс Маггеридж, род. 9 апреля 1830 г., ум. 8 мая 1904 г., один из
величайших фотографов американского Запада, стал подлинно знаменит своими
новаторскими фотографическими этюдами движения. В 1860-70-х годах
прославился крупноформатными пейзажами Калифорнии и Йосемитской пустыни. В
1872 году Леланд Стэнфорд, бывший губернатор штата, заключил пари с
приятелем, что при каждом шаге бегущей лошади есть мгновение, когда все
четыре ее ноги одновременно оторваны от земли. Он нанял Майбриджа
доказать, что это так, и в 1877 году Майбридж сделал серию снимков бегущей
лошади, доказав правоту Стэнфорда. (Работа заняла 5 лет, поскольку была
прервана тем, что Майбридж попал под суд и был впоследствии оправдан за
убийство любовника своей жены.) В 1879 году Майбридж изобрел
зоопраксископ, машину, позволяющую реконструировать движение по
фотографиям, - считается, что она стала прародителем современного
кинематографа.
   22. Гленн Кёртисс (21 мая 1878 - 23 июля 1930) - пионер американской
авиации, начинал свою карьеру мотомехаником и мотогонщиком. В 1904 году
создал двигатель для дирижабля "Калифорнийская Стрела", что впоследствии
привело его к изучению летательных аппаратов тяжелее воздуха и
экспериментированию с ними. В 1908 году он выиграл приз журнала "Сайнтифик
Америкэн" за километровый полет в своем аэроплане "Июньский Жук". В 1911
году совершил первый успешный полет на гидроплане, а в 1912-м построил
первую летающую лодку. Во время Первой Мировой войны его фабрики выпускали
тысячи военных самолетов. Его летающая лодка NC-4, разработанная по заказу
военного флота, в 1919 году совершила первый трансатлантический перелет.
Кёртиссу также приписывается создание элерона.
   23. "Замок Норнепюгге" (нем.) - роман Макса Брода.
   24. Эрнст Мах (1838-1916) - австрийский физик и философ, родился в
Турани (ныне относится к Республике Чехия). Его работы по баллистике
внесли значительную лепту в разработку теории полетов. Его именем названо
число Маха, обозначающее отношение скорости предмета к скорости звука в
атмосфере. Его философские работы, по сути дела, освободили современную
науку от метафизических представлений, в частности - его концепция знания
как организованного чувственного опыта.
   25. Ричард Генрих Людвиг Авенариус (19 ноября 1843 - 19 августа 1896) -
немецкий философ, основатель философской системы эмпириокритицизма,
изложенной в книге "Kritik der reinen Erfahrung" (1888-90): по сути она
представляет собой идеалистический дуализм, пытающийся соотнести чистый
опыт с мыслью и действием.
   26. 27-й Президент США (1909-1913). Родился 15 сентября 1857 г. в
Цинииннати, Огайо, умер 8 марта 1930 г.
   27. Сёрен Ааби Кьеркегор (1813-1855) - датский религиозный философ,
провозвестник современного экзистенциализма. Подчеркивал необходимость
индивидуального решения и "скачков веры" в поиске религиозной истины, тем
самым противореча протестантской догме и гегельянству.
   28. Зигфрид Лёви фигурирует в рассказе Кафки "Сельский врач".
   29. Греческий поэт I-II вв. до н.э., по национальности -
эллинизированный римлянин, переложивший греческим стихом басни Эзопа.
   30. Джон Баньян (1628-1688) - английский проповедник и писатель,
прославившийся своим трудом "Путь паломника" в двух частях (1678 и 1684) -
аллегорией о путешествии христианина от Града Разора ко Граду Небесному.
   31. кафе (ит.)
   32. площади (ит.)
   33. воздушному цирку (ит.)
   34. Воздушное Общество Италии (ит.)
   35. гостиницы (ит.)
   36. Персонаж оперы Дж.Верди "Риголетто"), разбойник, которого Риголетто
нанимает убить Герцога. Имя стало нарицательным для профессионального
убийцы. Буквально означает "выстрел ружья".
   37. ошибка и античный рок, ночь (ит.)
   38. карты Таро (ит.)
   39. Люций Корнелий Цинна - римский демагог, в 86 г. до н.э. объявивший
себя консулом вместе с Гаем Марием и в 87 г. до н.э. установивший режим
террора против реакционной римской знати.
   40. "Аналитические Элементы" (ит.)
   41. Туллио Леви-Чивитта - итальянский математик, ученик Грегорио
Риччи-Курбастро (1853-1925), совместно с которым в 1887-1896 гг.
разрабатывал основы тензорного анализа. Тензорный анализ касается
отношений, являющихся ковариантными, то есть неизменно действуюшими при
сменах систем координат.
   Тензорное счисление, основанное на дифференциальной геометрии Риманна,
поначалу было проигнорировано, но позднее Эйнштейн принял эти методы для
математического формулирования обшей теории относительности.
   42. Зенон Элейский (495?-430? до Р.Х.) - греческий философ,
сформулировавший множество парадоксов, ставивших под сомнение идеи
плюрализма и существования движения и изменения.
   43. Братья Тиберий Семпроний (163-133 до Р.Х.) и Гай Семпроний (153-121
до Р.Х.)
   Гракхи - римские общественные реформаторы. Пытались помочь бедным
крестьянам путем дробления земли на более мелкие наделы, но один за другим
были убиты в восстаниях.
   44. "Чувственное Электричество" (ит.)
   45. кавалер (ит.)
   46. дыру, задницу (ит.)
   47. Гелиогабал (204-222 до Р.Х.) - римский император (218-222). Жрец
Ваала, он стал императором после убийства в 217 г. своего двоюродного
брата Каракаллы. Его причуды и капризы, а также навязывание римлянам своей
религии привели к восстанию, в котором он и был убит.
   48. "Сицилийские вечерни" - опера Джузеппе Верди (1855), действие
которой происходит во время серии народных восстаний против Габсбургов на
Сицилии во время Ризорджименто, т.е. в середине прошлого века.
   49. Мишель Ней, герцог Эльчингенский и князь Московский (1 769-1815) -
французский маршал, блистательно командовавший арьергардом при отходе
наполеоновских войск из Москвы в 1812 году, а впоследствии переметнувшийся
от Людовика XVIII к Наполеону в битве при Ватерлоо (1815).
   50. Луи Блерио (1872-1936) - французский изобретатель и авиатор, первым
пересекший на своем самолете пролив Ла-Манш (Английский Канал) в 1909 г.
   51. XVI века (ит.)
   52. Филиппо Томмазо Маринетти (1876-1944) - итальянский поэт и
редактор, основатель и главный пропагандист международного художественного
движения, известного как "футуризм". Вместе с отрицанием привычной морали
и традиционных ценностей (робких, ностальгических и сентиментальных), в
его манифестах, первый из которых был опубликован в том же 1909 году,
провозглашается преклонение перед технологией. Впоследствии эта
эстетическая позиция Маринетти привела его к симпатии к фашизму,
прославлению войны, национализма, расизма и женоненавистничеству.
   53. Информацию, будьте любезны (ит.)
   54. - Например?
   - Скажите, что это там за летчик?
   - Это Руджеро, француз. (ит.)
   55. - А этот человек с пронзительным взглядом и кудрявой шевелюрой?
(ит.)
   56. Габриэль д'Аннунцио (1863-1938) - итальянский писатель, поэт и
драматург, знаменитый своими вольнолюбивыми героями, умением передавать
ощущения и поддержкой фашистского режима Бенито Муссолини.
   57. "Размышление о смерти" (ит.)
   58. репортера (ит.)
   59. Людвиг Йозеф Йоганн Витгенштейн (1889-1951) - австрийско-британский
философ, один из самых выдающихся мыслителей XX века, знаменитый своим
вкладом в аналитическую и лингвистическую философию. Родился в Вене, с
1908 по 1911 годы изучал аэронавтику в Университете Манчестера, где темой
его основного проекта была разработка и постройка воздушных змеев; работы
проводились на Станции запуска воздушных змеев в верхние слои атмосферы
под Глоссопом, Дербишир; также под руководством Бертрана Расселла изучал
философию в Кембриджском университете.
   Завершив свой "Tractatus Logico-philosophicus" ("Логико-философский
трактат", 1921), преподавал в начальной школе в австрийской деревне. В
1929 году вернулся преподавать в Кембридж, и тогда же начал отвергать
некоторые положения "Трактата" и разрабатывать основу своего следующего
труда - "Философских изысканий" ("Philosophical Investigations", 1953).
Витгенштейн доказывал в "Трактате", что язык состоит из сложных
утверждений, которые можно анализом разложить на менее сложные
утверждения, пока они не сведутся к простым или элементарным утверждениям.
Мир, соответственно, состоит из сложных фактов, которые анализом можно
раскладывать на факты менее сложные, пока не будут достигнуты факты
простые или атомарные. Его теория представления значения требовала, чтобы
атомарные факты мира представлялись элементарными утверждениями языка. И
только утверждения, представляющие таким образом научные факты, могут
считаться познавательно значимыми. В "Философских изысканиях", однако, он
пересмотрел этот взгляд, утверждая, что он чересчур узок, и доказывая
разнообразие лингвистического употребления. Слова, как инструменты, могут
обслуживать различные функции. Это привело Витгенштейна к заключению, что
люди играют в различные языковые игры. Значение утверждения следует
воспринимать в понятиях контекста, то есть, по правилам той игры,
элементом которой выступает данное утверждение.
   60. Цезарь (Чезаре) Борджиа (1476?-1507) - итальянский полководец,
политик и священнослужитель, незаконнорожденный сын Папы Александра VI. В
1499 году Цезарь покорил Романью, позднее - принципат Пьомбино, Камерино и
герцогство Урбино в центральной Италии. Леонардо да Винчи поступил к нему
на службу в 1502 году на должность главного архитектора и инженера. В его
обязанности входило надзирать за строительством крепостей на папских
территориях центральной Италии.
   61. Соединенных Штатов Америки (нем.)
   62. Все еше там! (ит.)



                            Speaking in Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                            КАРДИФФСКАЯ КОМАНДА

         (Из сборника "Кардиффская команда", New Directions, 1996)



   Перевел М.Немцов


   c М.Немцов, перевод, 1999



   Рассказ в настоящее время готовится к публикации в сборнике Гая
Давенпорта, предпринимаемом "Митиным журналом".







   1





   Случись так, что Природа, - стоит встать однажды утром и начать день, -
вручит нам именно то, что мы намеревались сделать, хвалы наши польются с
готовностью, и мир покажется лугом в первую неделю творения - зеленым,
свежим, богатым цветами.







   2





   И вот, значит, день, начавшийся таким благоприятным утром. Уолт и Сэм,
обоим по двенадцать, друзья, похожие на братьев, в Пивной Георга V, Пляс
Альма.
   Аккуратные летние стрижки, белые maillots(1), линялые джинсовые бриджи,
как у Андре Агасси(2), адидасы, толстые белые носки, спущенные на лодыжки,
отхлебывают кока-колу. Сэм снял травинку с воротника Уолта, ухмыляясь,
подталкивает того ногой под столом. Уолт, самоуверенный и счастливый,
выудил какой-то мусорный листик из волос Сэма. У каждого из мальчишек - по
ухмылке.
   Официанту, знавшему их как завсегдатаев с непредсказуемыми спадами и
подъемами в денежных средствах, нравились их похожие прически - хохолки
пшеничного жнивья с металлическим отливом, их голубые глаза и ресницы
цвета жженой умбры.
   - Этот Сайрил, с которым придется брать уроки у Марка, сказал Сэм, он
настоящий? Рано или поздно венсаннская полиция до нас доберется - хотя бы
только ради того, чтобы подвергнуть нашу манеру загорать обработке
французской логикой. Пожилой господин, выгуливавший свою жирную собаку,
был уже на грани припадка - от любопытства или же от любви. Я по-прежнему
счастлив, сладкий трепет и муки.
   - Ты в этом смысле талантлив, друг Сэм. Терпенье. Официант все еще не
может понять, кто мы - богатенькие молокососы или щеглы, у которых
родители на буксире где-то за углом. Messieurs(3) нас называет. Мне
нравится Венсаннский Bois(4). Там настоящие люди. А этот Сайрил - в самом
деле богатенький молокосос. Дэйзи познакомилась с его папой на какой-то
тусовке и просемафорила Маме - и всё за каких-то две минуты. Прикинь, как
люди оттягиваются.
   - Я другие вещи прикидываю.
   И вот они дали официанту слишком много на чай и рванули наперегонки к
квартире, не забыв по пути восхититься, насколько угодливо сидят джинсы на
курьере-мотоциклисте, полюбоваться восточноевропейской овчаркой на
угольной барже, пестрой кошкой консьержки, agent de police(5), молодым и
симпатичным, как Марк. Агасси Сэма последовали за уолтовыми в кресло -
простая дань порядку.
   Адидасы, носки, maillots и трусы можно будет собрать попозже тому, у
кого мозги еще будут работать.







   LES GALLES





   Пенни и Марк за своим длинным столом, после полудня, солнце на стопках
книг, на рукописи, на кофейных чашках.
   - Это уэльсцы, сказала Пенни, он подписал картину les galles, галлы
из-за Рукава(6). Уэльсцы мне видятся эльфами, поющими баптистские гимны на
языке старом, как латынь, а может, и еще старше. В мир ворвался футбол, и
провинциальные уэльсцы, не бывавшие во Франции со времен Ажинкура(7), те,
что у Шекспира, завели себе бодренькие команды по регби и футболу, которые
не стыдно отправлять в Швецию или Францию. Социальное положение права
голоса в спорте не имеет - семейное или классовое тоже. Да и язык, на
самом деле, и религия. На первых Олимпийских играх все встало на свои
места, когда британские велосипедисты из высшего света отказались
состязаться с сыновьями бакалейщиков.
   Барон Кубертен(8) закатил им отличную оплеуху. Тело расцветает чудесным
образом.
   И вот пожалуйста - команда шахтерских сыновей играет в футбол с
французской командой, в которой все вместе: богатые, бедные, средний
класс. Спортивная форма команды делает их братьями в равенстве, какого до
сих пор не видывал свет.
   - Мышата в коридоре, только что вошедшие сюда, сказал Марк, если
считать слева направо, - Уолт и Сэм, предположительно вернулись,
скандализовав добропорядочных граждан Венсанна или Нейи.
   - С этой парочкой предполагать ничего нельзя. Только вчера я позвала
Уолта, а пришел Сэм. Так, значит, среди прочих сюжетов Делонэ(9) пишет
некое новое равенство, братство и определенно - свободу. Взгляни на
мальчишку вроде Калиста Дельма: тело освободило его от Бог знает каких
унылых игрищ. От сохи да чуть ли не в божества.
   - Руссо(10) в этом сто очков вперед Делонэ даст, хотя его
footballeurs(11) - просто игроки в кегли да картежники, решившие
попробовать новую игру.
   - Руссо во всём всем сто очков вперед даст.







   БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ





   "Кардиффская команда", начата в 1912 году, завершена в 1913-м, - ответ
Робера Делонэ на картину его друга Анри Руссо "Футболисты", 1908. Картина
Делонэ резонирует диалогом аллюзий, антифонична. Уэльс против Англии в
поединке регби.
   Американская технология, воплощенная в стали (колесо обозрения
Ферриса), против французской технологии, воплощенной в стали (Эйфелева
башня(12)), аэроплан "Вуазан"(13) (пилотируемый Анри Фарманом(14)),
описавший в воздухе полный круг длиной 771 метр, соперничая с братьями
Райт, которые в Ле-Мансе описали восьмерку, в то время как Блерио лишь
ковылял по прямой. Радиотелеграфом на верхушке башни можно связаться с
Канадой.







   5





   Гораций, liber quartus, carmen primum, Сэм, подбородок у Уолта на
колене, лежат на полу, чтобы текст было видно обоим, Марк в своем
обалденном датском кресле на колесиках, специально для чтения, с
подставкой для ног в пару, Сайрил чуть дальше возле книжных шкафов, для
всех - воплощение богатенького молокососа. А как еще понимать эти его
модельные летчицкие очки, длинные брюки, рубашку и галстук от Живанши?
   За окнами Марка - густое лиственное дерево и чистое голубое небо.
   - Вот, сказал Марк своим симпатичным голосом, в такой день мы можем
вообразить себе, как Гораций пишет эту оду на своей ферме в Сабинских
холмах, глядя на оливковые деревья, сосны и коз. Итак, Сайрил:



   Intermissa, Venus, diu rursus bella moves? parce precor, precor.



   - Ну, сэр. Аблятив абсолют, перерыв, сегодня.
   - Diu в смысле сейчас, со значением после долгого промежутка времени. А
перерыв в военных действиях называется перемирием.
   - Rursus - это возвращение, поэтому я предполагаю - снова, а movere
bella - объявлять войну. Я понял, мне кажется. После долгого перемирия
зачем ты хочешь снова объявить войну? Венера - богиня любви. Parce -
понемногу, умоляю, умоляю.
   - Дай передохнуть, Венера, сказал Сэм, я слишком стар за юбками бегать.
   Марк рассмеялся, как умел только он один, а Уолт постучал Сэму по
голове костяшками пальцев.
   - Давайте переведем parce как полегче. Горацию было всего лишь за
сорок, но он уже лысел и жирел.







   6





   Сайрил посовещался с шофером, ждавшим его и не желавшим слышать о том,
чтобы отпустить его с Сэмом и Уолтом пешком до Пивной Георга V; уж лучше
он отвезет их туда на "роллсе". Он высадил их на Марсо безо всякой надежды
найти стоянку.
   - Мог бы высадить нас на самой обочине перед входом, сказал Сэм. Как
такси. Был бы урок официанту.
   - Это, объяснил Уолт, одно из наших мест после разведки.
   - Мы с Уолтом уходим подолгу бродить, сказал Сэм, чтобы побыть вместе,
ищем разные места, улицы, что угодно. Мы зовем такие прогулки разведками.
Иногда с нами ходит Марк. В этом смысле он четкий.
   Сайрилу, как впоследствии отметил Сэм, никогда не доводилось бывать
среди людей, а уж с двумя отъявленными плутами - и подавно.
   - Сегодня молодые господа втроем, сказал официант, и что будем
заказывать, messieurs?
   - У меня нет ни гроша, жалко прошептал Сайрил.
   - Угощаем, отозвался Уолт. Три picons.
   - Три Коки! Три!
   Французская дерзость. Сайрил пришел в ужас, Сэм показал спине официанта
средний палец.
   - А мы тебе даже нравимся? спросил Сэм, покрутив перед Сайрилом
пальцем. Моя мама, Дэйзи, пишет три таких длинных больших холста, мы
возьмем тебя с собой и покажем, там множество фигур и вещей, вроде
плаката, это много-много месяцев занимает. Очень реалистичные: она
говорит, что абстракции - что куличи песочные. Фрэнсиса Бэкона(15) даже не
упоминай. Его картины она воспринимает как личное оскорбление. Я в том
смысле, что мы у Марка вместе застряли. Мы-то с Уолтом вместе с пеленок,
поэтому я все про него знаю.
   - Если не считать того, о чем он думает и что воображает, парировал
Уолт.
   - Да. Но это ты сам мне расскажешь, а кроме того я все равно знаю.
   - Сэм пытается докопаться, сказал Уолт, только до того, насколько
Сайрил от нас отличается. У нас нет отцов, а у него, как он сам говорит, в
данный момент нет маман. Он живет сам по себе возле Бажатей, а мы - centre
ville(16). У нас, я думаю, больше свободы и равенства, остается только
братство, и вот именно к нему мы и стремимся.
   - Признайся, что мы тебе нравимся, сказал Сэм.
   - Да, ответил Сайрил.
   - Добавь - пока, сказал Уолт. Если кто-то нравится, значит, нравится и
то, что нравится им, будто делишься. Мы с Сэмом не много ребят знаем,
потому что мы другие, по-своему, люди от нас шарахаются.
   Похоже, Сайрила это встревожило.
   - Марк говорит, чтобы мы тебя не отпугивали, а подружились.
   - Киты, произнес Сэм, вот что такое автобусы, вон те два, что к мосту
рвутся.
   Уолт качнулся на стуле назад, засунул руки в карманы и расцвел улыбкой.
   - Давай подружимся. Сказал он. Обнюхаем друг друга, как хорошие
собачки. Ты Сайрил. Мы - Уолт и Сэм. Марк с нами заканчивает до les
vacances(17). Набивает нас культурой.
   - Нянчится с нами, добавил Сэм.
   - Марк - ассистент Маман в некотором роде, а мать Сэма - лучшая подруга
моей.
   Еще один лучший друг Маман - можно сказать, наверное, Марк.
   - А что они делают, спросил Сайрил, месье Бордо с твоей матерью?
   - Ну, ответил Сэм, отвечая за Уолта, чей рот был набит, они вместе
читают книжки, делают заметки, обсуждают всякое. На прошлой неделе,
например, они читали Шпенглера(18), абзац за абзацем, говорили о нем,
записывали что-то.
   Что-то насчет эпохи и стиля. Сидят очень близко друг к другу. Пенни
вплетает свои пальцы в волосы Марка, а тот целует ее в затылок. Марк ей
печатает на машинке, книги приносит, ищет что-нибудь в библиотеках. А
ближе к концу дня они ебутся. Если у них получится ребенок, мы с Уолтом
будем менять ему пеленки, присыпать тальком и брать с собой в разведку.
   - А что такое Шпенглер? спросил Сайрил.
   - Совершенно лысый немец, написавший толстую книгу о том, что у всего
есть стиль.
   Уолт едва уловимым взглядом показал Сэму на длинного мальчишку в cabine
telephone(19) на углу, чьим единственным одеянием были воздушные штанишки
до колен, так низко съехавшие с бедер, что бумажник, заткнутый одной
половинкой сзади за пояс, стягивал их почти на самые ягодицы. Животик
плоский, как доска.
   Грязные босые ноги.
   - Принято к сведению, кивнул Сэм. Марлевые штаны от пижамы и под ними -
ничего. Глянь - тупая девка из Атланты на террасе, виски заказывает.
   - Такова наша антропология, сказал Уолт Сайрилу. Иногда мы
взаимодействуем с субъектом, но чаще просто наблюдаем и обмениваемся
замечаниями, хотя обычно знаем, о чем думает другой. Вчера мы вогнали в
фонарный столб один костюм-тройку в котелке тем, что целовались и хватали
друг друга за промежности.
   Комочек сайрилова носа задергался, большие серые глаза стали круглыми,
как франки, а рот сжался в кривую улыбочку.
   - Зачем? спросил он.
   - Сводим счеты. Костюм-тройка в котелке, получивший по башке от столба,
- очко в нашу пользу.
   - Я в смысле, проговорил Сайрил, сглатывая, хватать.
   - О, мы всегда так делаем. От этого мы счастливые.
   - На самом деле, сказал Сэм, мы цивилизованы в разумных пределах, нас
вышколили, чтобы мы заняли свое место, как выражается Маман, в
аристократии отрочества, которая правит Францией со времен Третьей
Республики(20). Поэтому вместе с семинаром Марка для двенадцатилетних
гениев, который, кто знает, когда-нибудь может стать таким же известным,
как семинар Александра Кожева(21), мы увлекаемся городской антропологией,
анархией и сексом.
   - Сексом, повторил Сайрил, глядя в свой пустой стакан. Мне через месяц
и два дня будет двенадцать.
   - Твой страж, сказал Уолт, многозначительно смотрит сюда. Послушай,
скажи ему, что мы идем на разведку. А еще лучше - отправь домой.
   Сайрил глубоко вдохнул, посуровел и ответил, что попробует.
   - Господи, сказал Сэм. Так вляпаться - с нянькой и "роллсом" вместо
коляски.
   Кажется, до чего-то договариваются. Сайрилу хочется поменяться:
свободное время с нами на то, чем шоферу надо бы втихушку заняться днем:
белотом в бистро, полуденным трахом или рыбалкой с пирса на набережной.
   - Если только в Сайриле есть маленький негодяй, в чем мы сомневаемся.
   - Есть. Месье ле Шофёр в ярости.
   "Роллс" поедет за ними на пристойном расстоянии. Они должны будут
оставаться в пределах его видимости.
   - Это он так думает, сказал Сэм.
   - Он сказал, что иначе его уволят.
   В разведке, начавшейся с того, что они пересекли Понт-д'Альма, Сайрил
узнал, что мать Сэма - художница, а Уолта - пишет о живописи, философии и
о чем только не пишет, что секс - это что-то вроде секретной игры и очень
весело, что мама Уолта с Марком, своим ассистентом в исследованиях, пишет
научную работу о картине Робера Делонэ "Кардиффская команда", что
иконография - это изучение разных вещей на картинах, что Робер Делонэ был
художником целую кучу лет назад, что у матери Сэма есть четкий друг по
имени Кристофер - он норвежец и не очень хорошо говорит по-французски,
зато росту в нем семь футов, втарен как конь и симпатичный, что все они
сполна пользуются домиком в деревне по выходным, где можно бегать голышом
по саду, что если поехать на остров Гран-Жатт, то он весь застроен домами
и совершенно не похож на картину Сера(22), что все русские - уморительны
дальше некуда, что Пенни и Дэйзи специально ездили в Данию посмотреть там
на все картины некого Вильхельма Хаммерсхёя, что Уолт и Сэм спят вместе у
него дома, когда Кристофер остается ночевать у Дэйзи, поскольку Кристофер
- лютеранин и робеет, что Сэм и Уолт прочли почти всего Жюля Верна, что
Пенни читает им четкую книжку под названием "Король Мэтт Первый"(23) на
сон грядущий, что у цветов, деревьев и сорняков есть имена, которые Сэм и
Уолт знают, а он - нет, что некто по имени Леви-Стросс(24) исключил
лакрицу из списка ароматов, а некто по имени Фурье(25) - нет, что древние
греки любили и мальчиков, и девочек, что у Пенни, Дэйзи и Марка нет ни
автомобиля, ни телевизора; что Сэм и его мать живут в студии на Бульваре
Бертье; что Германия - это страна белого отребья; что как Сэм, так и Уолт
- незаконнорожденные ублюдки; что существует фильм и запись поэта
Аполлинера; что по причинам, на которые они ухмыльнулись, но которых не
объяснили, Сэм и Уолт ходили то в одну школу, то в другую, ни в одной не
задерживаясь подолгу и обучались, в основном, собственными матерями, да,
время от времени, репетиторами вроде Марка; что однажды у них была
репетиторша, но через неделю сбежала, уязвленная до глубины души; что Сэм
и Уолт, казалось, вели бесконечные разговоры со своими матерями; и что он
сам - очень одинокий маленький мальчик.
   Сэм и Уолт же узнали гораздо больше, чем Сайрил думал, что рассказал им.







   7





   Секретарь папы Сайрила перезвонил. Да, Сайрилу можно съездить в
Сен-Жермен-ан-Лэй вместе с семинаром. Это гораздо предпочтительнее, чем
если их всех повезет туда шофер, но если месье Бордо считает, что лучше
ехать поездом, это приемлемо. Надеемся, что Сайрил не слишком вспотеет во
время прогулки по историческому лесу или не слишком устанет на экскурсии
по музею.
   - Сайрила высадили из "роллса", сказал Сэм, стоя у окна Марка. Он в
костюме и при галстуке.
   - Привет, Сайрил, сказал Марк. Сэм и Уолт, когда висели в окне и
любовались "роллсом", придумали хорошую штуку, на самом деле, конечно,
следовало тебя предупредить, что мы собираемся топать по лесу пешком, да и
по большому музею еще побродим. У Уолта шмутки здесь есть, и он рад будет
одолжить тебе бриджи, как у него с Сэмом, и даже тенниски.
   - На, сказал Уолт, только что отстирано и все такое. Скидывай свою
капиталистическую униформу для торжественной мессы.
   Встревоженный Сайрил стоял, пригвожденный нерешительностью.
   - На, сказал Сэм, протягивая ему вешалку. Мы будем, видишь, как команда
- все одеты одинаково.
   - Я тут смену одежды держу, сказал Уолт. На самом деле, можно всем
надеть желтые спортивные рубашки. Одинаковые тенниски всем не получится,
но белые толстые носки прикроют.
   - Переодеваться здесь? переспросил Сайрил.
   - Мы же все тут мальчики, сказал Марк. Чего стесняться? Сэм и Уолт
никогда не слыхали о благопристойности.
   Уолт едва заметно переглядывался с Сэмом, когда Сайрил, заливаясь
краской, стоял перед ними в одних подштанниках, доходивших ему до ребер.
   - С рубашкой Уолта тебе майка не понадобится, сказал Марк. Сегодня
тепло.
   - Штаны хорошо сидят, заметил Уолт. Мы с Сэмом постоянно носим одежду
друг друга, так что уже не знаем, где чье, а наши мамы уже и не пытаются
различить.
   Как бы то ни было. Когда Маман мне что-нибудь покупает, то берет сразу
пару, для Сэма, и Дэйзи, маман Сэма, делает то же самое.
   - Тебе нормально, Сайрил? спросил Марк. Мне нравится, что три моих
мышонка, по крайней мере, на первый взгляд похожи на тройняшек.
   - Ага, сказал Сайрил с улыбкой. Смешное ощущение, но мне, наверно,
нравится.
   - Скажем, практично, к тому же тебе идет.







   8





   Переходя через дорогу в Сен-Жермен-ан-Лэй, Марк взял Сайрила за руку,
будто это само собой разумелось. Сэм и Уолт время от времени брались за
руки весь день.
   Таков был их стиль. Держать Сайрила за руку было неловко, а когда Сэм
приобнял его за плечи, тот съежился и окаменел. Уолт и Марк обменялись
взглядами.
   Пообедали за столиками на открытом воздухе в Английском Саду.
Бутерброды с ветчиной и сыром, пиво для Марка, от которого отхлебнул и
Уолт, Сэму и Сайрилу - по кока-коле.
   - Мне понравилось слушать про Аббата Брюи(26) и Тейяра Шардена(27),
сказал Сайрил, и про Джеймса II Английского(28), и генерала Леклерка(29).
А мы, месье Бордо, увидим оставшуюся часть музея - средневековье и кельтов?
   - Ох да ради бога, произнес Уолт, зови Марка Марком.
   - Да, ответил Марк, но не сегодня. Для одного утра вы уже узнали
достаточно.
   Кто будет тартинку с яблоками, все? Ты пьешь кофе, Сайрил? И мне бы
понравилось, если б ты называл меня Марком.
   - Не думаю. То есть, конечно, если все, то и я буду.
   - Уолт терпеть не может кофе, сказал Марк, но пьет его, потому что я
пью, и подозревает, что от кофе у него вырастут на груди волосы, начнет
быстрее ломаться голос и петушок вырастет. Сэм, а он - честный, будет
молоко. Я несу два кофе и два молока. Никому ничего не нужно доказывать
тем, чтобы пить кофе.
   - Мне нравится, сказал Сэм, когда Марк превращается в няньку. Господи
помоги детям.
   - А ты знаешь здешний лес, Сайрил? спросил Уолт.
   - Нет. У моих родителей здесь живут друзья, и я тут проезжал, но
никогда не бродил пешком, как сегодня, и в музее не был.
   - Лес большой. Я могу на дерево залезть. А животных больше нет.
   Марк вернулся с официантом, который тащил четыре яблочных тартинки и
два пакета молока. Сам он нес два кофе. Они обогнули семейство американцев
- папа лысый, у мамы волосы голубые, а две дочери постоянно поправляют
длинные прически.
   Семейство занимало столик по другую сторону посыпанной гравием дорожки
и поминутно озиралось.
   Уолт и Сэм повернулись друг к другу, обнялись и поцеловались.
   - Это игра, сказал Марк Сайрилу. Чтоб американцы понервничали.
Присоединяйся, если хочешь. Я к этому привык.
   Сайрил организовал подобие улыбки.
   - Доедайте, пока официант нас отсюда не попросил.
   - Ты думаешь? спросил Уолт, вставая, наклоняясь и целуя Марка в уголок
рта. Мы даже еще не приласкали краники друг у друга.
   - Сайрил, сказал Марк, обхватывая его рукой и склоняясь к самому уху,
мы не сможем сделать вид, что не знаем этих сорванцов, и наше
цивилизованное безразличие будет частью спектакля, ладно? Если один из них
тебя поцелует, ответь ему тем же. Они дразнят американцев, а не нас.
   Сайрил скользнул рукой Марку по плечам - невесомо, но, тем не менее,
скользнул.

   - Сайрил учится, радостно заметил Сэм.







   КРЖИЖАНОВСКИЙ





   - Гигантской четырехлапой Эйфелевой башне, читала Пенни, поднявшей свою
стальную голову над людскими гомонами Парижа, надоело, понимаете, надоело
терпеть и слушать сутолочную, спутавшуюся улицами, ссыпанную из лязгов,
огней и криков жизнь. Сами же бестолочные существа, копошащиеся у подножия
башни, вселили под ее прорвавшее облака острое темя вибрации и эфирные
сигналы планеты.
   А если кто-то по имени Уолтер думает, что я не видела, как он стянул с
себя штаны от пижамы и засунул их под валик перед тем, как залезть в
постель, у того вместо мозгов каша.
   - Интерпол не должен брать на работу никого, кроме мам. Всех жуликов
тогда будут ловить за считанные минуты.
   - Пространство, раз завибрировав в иглистом мозгу, потекло по стальным
мускульным сплетениям вниз, заземлилось, и башня, оторвав свои железные
ступни от фундамента, качнулась и пошла.
   - Кто это написал? спросил Сэм. Штаны от пижамы на мне, хотя в них
чья-то рука.

   - Сигизмунд Доминикович Кржижановский. Это было, ну, скажем, перед
утром, когда люди спят под своими кровлями, а площадь Инвалидов, Марсово
поле, близлежащие улицы и набережная безлюдны. Трехсотметровая громада, с
трудом разминая отекшие стальные лапы, грохочет по чугунному выгибу моста,
огибает унылые камни Трокадеро и по улице Иена - к Булонскому лесу.
   - Кинг-Конг! сказал Уолт. Годзилла.
   - Но это же было написано, сейчас посмотрим, в 1927 году. Тут, в узкой
канаве из домов, башне тесно и неудобно, раз или два она задела о спящие
стены, дома кракнули и рассыпались кирпичиками, будя ближайшие кварталы.
Башня, не столько испуганная, сколько оконфуженная своей неловкостью,
поворачивает в соседнюю улицу. Но тут, в узком спае домов, ей никак. Тем
временем чутко спящий Париж пробуждается: ночной туман исполосовало огнями
прожекторов, слышатся тревожные гудки, а сверху в воздухе уже гудят
моторы. Тогда башня, подняв свои плоские слоновьи пятки, вспрыгивает на
крыши домов; ребра кровель хрустят под тяжким бегом Эйфелева чудища; множа
катастрофы, через минуту оно уже достигло опушки Булонского леса и,
расчищая ударами стали широкую просеку, продолжает исход.
   - Ха Ха! произнес Уолт, ухваченный за нос Сэмом.
   - Тем временем начинает светать. Трехмиллионный Париж, разбуженный
паникой, забил все вокзалы, весть о взбесившейся башне колотится о
типографские станки, скользит по проводам и прыгает из ушей в уши. Солнце,
показавшись над горизонтом, дает возможность парижанам, повернув голову
под привычным углом к привычному месту, где всегда привычно высилась
оконечина башни, увидеть непривычно пустой воздух - и только. Вначале это
еще усугубляет волнение. То той, то этой паре глаз мнится гигантский
остов, то приближающийся вброд по выгибам Сены, то грозящий спрыгнуть на
город с Монмартра, - но вскоре и утренний туман, и лживые сенсации
рассеиваются, и миллионы сангвиников, отреагировав на катастрофу, стуча
кулаками о манишки, роясь глазами в газетных листах, возмущаются, требуют
реванша и преследования беглянки. Американцы из отелей на площади Монсо
уже щелкают "Кодаками", фотографируя вдавленные в трупы и обломки, следы
стального гиганта, а поэт из Сен-Селестен, добравшись пешком (все же
десять су экономии) до развороченного пустого подножья, задумчиво
покусывает карандаш...
   - Ушам своим не верю, сказал Сэм.
   - ...соображая, что лучше подойдет к ситуации: александрийский стих или
зигзаги верлибра. А башня, мерно качаясь и гудя в ветрах, отливая блеском
металлических лат, - вперед и вперед; но мягкая розрыхль земли замедляет
шаги. Притом у беглянки ясное откуда, но смутное куда: случай ведет ее к
северо-западу, до упора в море. Стальная громадина поворачивает назад, -
что это? - она уже в полукольце из пушечных жерл. Бризантные снаряды
пробуют преградить ей путь; гудящая под их ударами сталь прорывает первое
кольцо и, расшвыряв пушки, устремляется на север: навстречу грозные
крепостные валы Антверпена. Грохочут батареи: сталью о сталь.
Растревоженная ударами, качаясь искромсанными спаями, башня кричит им
железным голосом и, сломав путь, поворачивает на юго-восток.
   Она, как дикий зверь, загоняемый бичами в клетку, готова вернуться и
снова врыться ногами в отведенный ей людьми квадрат. Но в это время с
далекого востока она слышит, понимаете ли, еле внятный эфирный зов: "Сюда,
сюда!.."
   - Чётко, сказал Уолт. Радиостанция в самой макушке.
   - Нам с вами, Читатель, конечно, ясно, откуда и кто зовет заблудившуюся.
   - Правда, что ли ясно? переспросил Сэм.
   - Это русская сказка, ответила Пенни. Теперь у нее есть маршрут: по
прямой на восток. Восставшая - к восставшим. Провода испуганно гудят из
столиц в столицы:
   "Взбесившаяся бестия большевизирована" - "Остановить" - "Позор" - "Не
щадя сил" - "Объединиться". Путь уходящей башне вновь преграждают рядами
жерл: и снова под ударами сталью о сталь четырехлапый колосс поет
лязгающим металлическим голосом дикий и грозный гимн; израненный и
исклеванный снарядами, раскачивая иглистым теменем, он идет и идет
навстречу близящемуся сюда; ему уже грезятся красные маки знамен над
огромным - стебли к стеблям - человечьим лугом, чудится гулкая площадь в
охвате из древних иззубленных стен - там станет он железными пятками в
землю и... и расшвыренные армии пятятся, освобождая путь.
   Под дипломатическими макушками - беспокойное метание мысли: "Уходит" -
"Выпустили" - "Чрезвычайные меры" - "Как быть..." Может, хватит пока?
   - Только попробуй! ответил Сэм.
   - И вот преследователи стального гиганта, полурастоптанные его пятами,
пробуют атаковать острый и тонкий шпиль колосса; проиграв бой на земле,
они перебрасываются в эфир: антенны Парижа, Нью-Йорка, Берлина, Чикаго,
Лондона, Рима, подделывая частоты, кричат отовсюду протяжное: "Сюда,
сюда!.." Они обещают и манят, зазывают и лгут, глушат голоса с востока и
всячески спутывают путь.
   Башня заколебалась, ей трудно ориентироваться в зовах, ее стальная
голова кружится: проделав какие-то километры к востоку, она поворачивает
по меридиану на юг, снова ломает маршрут на столько-то градусов и,
растерянная и обессилевшая, среди кружения сигналов, сослепу, бездорожьем,
не зная куда и зачем, идет на эфирных тяжах туда, куда ведут. Уже повсюду
злорадное ликование.
   Население сел и городков, попавших на линию возврата, временно
эвакуируется - на случай встречи со стальными пятами. В Париже спешно
выравнивают развороченную площадь у собора Инвалидов и вырабатывают
церемониал следования укрощенной башни. Но на пути, у встречи трех границ,
- вдавленная в скаты гор гладь и глубь Боденского озера. Проходя над синим
зеркалом, побежденная гигантша видит свое протянувшееся от берега,
сквозящее солнцем, опрокинутое шпилем в дно отражение. Дрожь мерзи
сотрясает звонкую сталь - в последнем пароксизме гнева, порвав эфирные
тяжи, она поднимает свои тяжелые лапы и, вздыбившись, с альпийских уступов
- вы представляете? - острой макушкой вниз. Вслед - грохот скатывающихся
камней и оторванных скал, потом из ущелий в ущелья - гулкий переплеск
раздавшихся вод, - и над вышедшим из берегов озером застылые в смертной
судороге стальные ступни самоубийцы.
   - И это всё? спросил Уолт.
   - Ну, это история внутри другой истории(30). Писатель читает ее своим
собратьям-писателям, и один из них возражает, что диаметр Боденского озера
- девяносто километров, так что стальному ажурному клину в триста метров
из берегов его никак не вывести; а другой замечает, что башни не имеют
привычки ходить.
   Сэм посмотрел на Уолта, Уолт - на Сэма.







   L'EQUIPE DE CARDIFF





   Сэм, Уолт, Сайрил - в Музее Современного Искусства города Парижа.
   - Вот он, сказал Уолт. Аэроплан, похожий на коробчатого змея, - Анри
Фармана, пионера воздухоплавания. Мы покажем тебе его могилу в Шайло - там
барельеф, на котором он пилотирует свою летающую этажерку из палок и
холстины, биплан с толкающим винтом фирмы "Вуазан". Он изобрел элероны.
Братьям Райт приходилось гнуть крылья, подтягивая их веревкой. Анри с
братом Морисом строили самолеты и открыли первую авиалинию между Лондоном
и Парижем. Английский поэт, написавший "Паренька из Шропшира", Альфред
Хаусман(31), который служил профессором греческого в Кембридже, принимал
bachots(32) у своих студентов в конце семестра и садился на фармановский
"Голиаф" до Парижа, поскольку ему нравились таксисты, а в Англии он делать
этого не мог, потому что там они - протестанты.
   - А почему ему нравились таксисты? спросил Сайрил.
   - Большое красное колесо - это la grande roue de Ferris(33),
американского инженера. На нем катаешься, сидя на сиденье, оно везет тебя
наверх и на другую сторону, потом вниз, так что все кишки у тебя
переворачиваются вверх тормашками и наперекосяк. Три плаката: тот, что
слева, - слово, заканчивающееся на АЛ, и Пенни еще не обнаружила, что это
за слово, АСТРА - это компания, которая строила аэропланы, а потом -
ДЕЛОНЭ: так подписывался и Робер, и Соня(34), поскольку она иллюстрировала
книжку Блэза Сандрара(35), у которого была одна рука и который написал
стихотворение о Нью-Йорке. Он повсюду путешествовал, и в Сибири, и в
Панаме, и ловил для зоопарков макак и попугаев. И вот - футболисты.
   Пенни сейчас прописывает их штаны и футболки, носки и бутсы, их
эволюцию дизайна. Все на этой картине только-только родилось на свет.







   11





   Марк поскребся в дверь к Уолту на заре, просвистев три ноты.
   - Марк? прошептал Уолт, приоткрыв один глаз. Что такое?
   - Купанье перед завтраком, Тигр. Джинсы, тенниски и свитер - больше
ничего с собой не нужно. Даю тебе три минуты.
   - Святый боже!
   - Одна.
   - Ты не шутишь?
   - Две.
   Голый Уолт на цыпочках выскочил наружу, одной рукой схватив со стула
джинсы, другой - подобрав с пола носки и тенниски. Марк отправил его
обратно за свитером - комод, нижний ящик.
   - Пенни спит, прошептал Марк. В самом низу.
   - Би - тоже, аж слюни пускает. Мне надо пописать.
   - В спортзале, пять минут.
   - Мне еще трусы надо. А майку?
   - Перебьешься. Тапки внизу наденешь.
   На бульваре, застегивая ширинку, оглаживая себя по лицу рукой, Уолт
вприпрыжку несся следом за Марком, то и дело сбиваясь с шага, чтобы не
отставать.
   Club Sportif Hermes(36). На тонкой золотой цепочке у Марка на шее висел
ключ от него. Устланный ковром вестибюль, стены молочного стекла. Яркие
лампы по коридору, длинный бассейн с ясной зеленой водой, холодной на
запах. Из-за ряда шкафчиков донеслось "bonjour"(37), а следом появился
высокий смуглый, как желудь, парнишка с отливающими медью волосами, в
одной спортивной фуфайке цвета овсянки.
   - Рановато сегодня, зевнул он.
   - Писсуары вон там, показал Марк Уолту, который уже начинал
пританцовывать.
   Генерала мы опередили, я гляжу.
   - И меня чуть не определи. Когда у тебя две девчонки, одна рано или
поздно про вторую узнает, что скажете? Как в кино.
   - Две девчонки! сказал Уолт. Здрасьте, я Уолт.
   - Жан-Люк, улыбнулся служитель. В такую рань меня не может волновать,
что пятнадцати тебе явно еще нет.
   - Уже близко, ответил Марк. Он член семьи. Я провел ночь с его матерью,
а он - с дочерью материнской лучшей подруги, его возраста.
   - Mon Dieu!(38) воскликнул Жан-Люк. А я уже слышу генерала.
   Марк без единого всплеска нырнул в воду с короткой доски, за ним -
Уолт, вразмашку запрыгавший по воде за ним следом, словно бодрый тюлень.
Сошлись они на дальнем конце и плечом к плечу оттолкнулись от бортика,
Марк по-дружески замедлил свой кроль.
   - Четыре круга, сказал он.
   - Сколько скажешь, отфыркиваясь, ответил Уолт.
   - Четыре круга.
   Старый генерал, розовый и рыхлый, при помощи Жан-Люка извлекал себя из
сложных конструкций брюк, подтяжек и теплого нижнего белья, когда Марк с
Уолтом подтянулись и выкарабкались на край бассейна, еле переводя дух.
   - Замерз?
   - Не-а. Хорошо.
   - Вон, генералу, видишь, - все восемьдесят.
   - У него яйца болтаются, как у козла.
   Уолт, когда бывал счастлив, нес околесицу. Вот у Марка яйца, заметил он
рассудительно, - тугие и пухлые, как у него самого. А старому генералу,
кажется, нравится Жан-Люк, он ведь правда симпатичный, да?
   Генерал плюхнулся в бассейн в гейзере брызг, а Жан-Люк стукнул себя
кулаком по лбу и сгреб в ладонь свои причинные.
   - Маман говорит, что я полиморфно перверсивен или поливерсивно
перморфен, поэтому Би одевается мальчиком, который может сойти за моего
брата или лучшего друга по имени Сэм.
   - А тебе того и надо. Еще Пенни сказала, в смысле - мне, что я должен с
тобой подружиться, не столько как отец, для этого я немножко молод,
сколько как старший брат. Двоим мальчишкам и Би в роли Сэма легче возиться
и валять друг с другом дурака, не привлекая недолжного внимания публики.
   - Тебе восемнадцать. Ты же старый.
   - Только не здесь, не при генерале. Который, кажется, тонет.
   - Жан-Люк, похоже, делает вид, что сегодня - не его день.
   - Так как ты думаешь - получается у меня старшего брата изображать?
   - А я тебе нравлюсь?
   - Нет, конечно. Ты - тошнотный пацан, который чёрт-те чем занимается в
свои двенадцать лет при полном одобрении своей милой умницы-мамы, у
которого феноменальный коэффициент интеллекта, он очарователен и поэтому,
насколько меня поставили в известность, рукоблудит, рассматривая
голландские издания, иллюстрированные голландскими мальчиками, которые
начали теребить себе пиписьки еще в подгузниках, а теперь вступили в
развитую фазу счастливого идиотизма.
   Уолт нахмурился.
   - Пенни не ябедничала. Скорее предоставила информацию мне как другу и
старшему брату.
   Уолт пятками взболтал воду. Жан-Люк помогал сопевшему генералу
выбраться из бассейна, обмотав себе шею двумя большими полотенцами.
   - Стоит только подумать, что я обогнал Маман, обычно выясняется, что я
отстаю.
   Би - тоже? Ты нас обоих зацапал бы, разве нет?
   - Все лучше и лучше.
   - Я, наверное, запутался. В хорошем смысле запутался, не в плохом.
   - Ничего, разберемся по ходу дела. Купание сегодня - это начало.
Занимайся с ним, сказала Пенни. И я подумал: а не взять ли тебя с собой в
этот зал поплавать голышом, пока девчонки спят или, может быть, не спят, а
впечатления сравнивают.
   - Ты так думаешь?
   - Девчонки есть девчонки.







   12





   В "Гран-Короне", за столиками на trottoir(39) Сэм и Уолт в новых
норвежских синих бриджах, горчичных пуловерах, толстых белых носках и
теннисках. Пенни, Дэйзи и Марк.
   - Нам шмутки нравятся, сказал Сэм, обхватывая Уолта рукой за плечи.
   - Я пока дважды услышал какие очаровательные мальчики в музее и один
раз - они близнецы? - а кроме этого некий почтенный господин неровно
задышал, когда пострелята держали руки в задних карманах друг у друга
гораздо нежнее, чем он привык.
   - Еще один споткнулся, когда мы украдкой поцеловались на лестнице.
   - В Парк-Флорале есть женщина, которая до сих пор не может понять,
почему Сэм пошел с Дэйзи в Femmes(40), а я отправился один в Hommes(41). А
в Hommes был такой карапуз: уронил мороженое себе за пазуху, и к тому
времени, как маман довела его до раковины, оно уже и в штанишках у него
оказалось. Вот она точно не туда попала. Интересно, это его мужское
достоинство, каким бы незначительным оно ни было, заставило ее привести
его именно туда споласкивать и его самого, и комбинезон?
   - Структурализм, вздохнула Дэйзи, структурализм.







   13





   Перед Марсовым полем Эйфелева башня на четырех своих железных столбах
образует Триумфальную Арку Науки и Промышленности.
   Внешний вид ее теперь, когда она доведена до определенной высоты, уже
можно оценить, ею можно восхититься. Первые противники ее умолкли, и
одобрение инженеров и художников единодушно. Издали 300-метровая башня
выглядит изящной, гибкой и легкой. Она вздымается к небесам изощренным
кружевом тросов и в целом исполнена поэзии. Когда приближаешься, структура
становится монументальной, а достигнув основания колосса, зритель в
восхищении и раздумье не может оторвать глаз от этой громадной массы,
собранной с математической точностью и представляющей собой одну из самых
дерзких работ, когда-либо предпринятых искусными инженерами. Удивление это
возрастает по мере того, как он восходит по лестнице башни. Еще не
достигнув первого уровня, зритель минует леса железных опор, являющих
взору фантастические переплетения; затем, поднимаясь все выше и выше, он
поражен как невообразимой громадностью конструкции и ее очевидной
легкостью, так и великолепием панорамы, которую она позволяет созерцать.
Оставив в стороне несомненный интерес, вызываемый Эйфелевой башнею с точки
зрения не только ее металлической конструкции, но и высоты, мы не можем
долее отрицать, что эта гигантская работа соврешенно прекрасна.
   В воскресенье, 31 марта 1889 года, спускаясь с башни после церемонии
водружения флага на ее верхушку, мы имели удовольствие услышать, как один
из выдающихся членов Академии Наук воскликнул, что этот железный момумент
- определенно самое поразительное произведение нашего века. Для нашей
эпохи, сказал он нам, она - то, чем Великие Пирамиды, олицетворявшие
старания целого народа, были для древнего мира. Все достижения
современного искусства вылились в ее создание.
   Работа, слава исполнения которой будет принадлежать месье Эйфелю(42), -
конкретное выражение прикладной науки нашего времени.







   VERBASCUM THAPSUS LINNAEUS





   Марсово поле, бульвар со скамьями, клумбы - Кайюботта(43), небо -
Руссо, вместе с mongolfier(44) и хвостами пара.
   - Вот так вот, сказал Уолт, стоя напротив Сэма так, что соприкасались
только носки обуви. Видишь - дружеская дистанция, насколько тут можно
приблизиться? Я наклоняюсь, Сэм наклоняется, не касаемся друг друга, пока
не касаемся, колени как можно ближе, ткань брюк впереди, подбородок, нос.
Кончики пальцев вместе.
   Людей это сильно тревожит.
   - А втроем можно? спросил Сайрил.
   - Погоди. Надо заглядывать поглубже друг другу в глаза, типа о-о! а уже
потом руками начинать шарить. Причем, это надо по-настоящему украдкой
делать.
   - Притворись, что ты не с нами, сказал Сэм. Посиди вон там на лавочке,
подумай об алгебре или типа этого.
   - Похоже, что вы друг друга на драку подначиваете.
   - Это любовная разминка - в некотором роде, ответил Уолт.







   15





   Сэм заинтересованно наблюдал из окна Марка, пока "роллс" не высадил
Сайрила.
   - Он выходит, не успел шофер ему еще и дверцу открыть. Удар во имя
демократии.
   И галстука на нем тоже нет.
   Сэм с Уолтом переглянулись. Марк пошел к двери.
   - Всем привет, сказал Сайрил, выпутываясь из пиджака. У меня еще
остались штаны Сэма, а может быть - Уолта, еще с деревни, поэтому нужна
только футболка, и можно я буду босиком?
   - Почему ты думаешь, что нужно спрашивать? ответил Уолт, заходя вслед
за Сайрилом в спальню.
   - Господи, сказал Сэм, босиком. Падение Бастилии. Женщины Парижа идут
на Версаль.
   - Тут понадобится горячий шоколад, что скажешь? спросил Марк Сэма. Ты
знаешь, как греть молоко, медленно, чтобы не подгорело? Я собирался
отвести всех нас в Musee de l'Homme(45), чтобы вы узнали, кто такой Лерой
Гуран(46).
   - Esquimaux(47), произнес Сэм, Les Combarelles, Les Eyzies de Tayac.
   - Мы с Уолтом, сказал Сайрил, целовались в уголки рта.
   - А теперь Сайрил с Сэмом, сказал Сэм, да еще и обнявшись. И Марк, у
которого лосьон элегантный.
   - И мы тоже, сказал Уолт, целовались то с одним, то с другим,
по-дружески, поскольку они переодевались с нами вместе, революционной ноты
ради.
   - Никогда не следует упускать возможностей, сказал Марк, расставляя
четыре кружки и сахарницу. Давайте все обнимемся, я с Сайрилом, Сайрил с
Сэмом, Сэм со мной и так по кругу. Молоко! Как революционные чувства, так
и приготовление шоколада - хитрая штука. Но прежде, чем этот раунд
взаимопочитания перейдет на сосание пальцев на ногах, кусание за уши,
вылизывание пупков и трение носами, давайте-ка сядем за наш шоколад и
немного поучим этнографию.
   - Пальцы на ногах сосать? спросил Сайрил.
   - Давайте же займемся всем этим, когда вернемся, сказал Уолт. Я в
буфете заметил ванильные бисквиты с кокосом.







   ПОЛЕВАЯ ТРОПА: ОГРАДА С ЗЯБЛИКАМИ





   Совы - ночные бабочки среди птиц.
   Паутина и кролик Рембо. Божья коровка на листке боярышника.
Перепуганная птица - полет стрелы из лука Эроса, и нет ли у Гераклита еще
одной шутки: лук - это и жизнь, смерть: иногда лук - Эроса, а иногда -
Ареса? Эрос и кривая времени.



   Вот мудрая сова, раскинув крылья, Слетела на Олимп с плеча Афины И
увенчала эту крону древа.



 Недостает ей грации лебяжьей, Однако ее быстрый желтый глаз Читает книгу
тьмы, молчанье ночи.



   Ницше: Чрезмерное - враг необходимого.







   17





   Уолт сидел у Марка на кухне, изучая cafe filtre(48), заглядевшись на
крышку графина, прислушиваясь к каплям.
   Жженый цикорий и жареные каштаны.
   - В бистро что получше они появились уже много лет назад, сказал Марк,
прежде, чем все изменилось, еще до меня и задолго до тебя.
   Они встретились, как было условлено, в парке на пробежке. Луковая
шелуха спортивных трусов Марка была прозрачна ровно настолько, чтобы
просвечивали глубокий гульфик и овальная синяя торговая марка его
суспензория. Босиком, волосатые пальцы на ногах. Так лучше для ног, сказал
он. Уолт в джинсовых бриджах, белой майке-безрукавке, сандалетах и голубых
гольфах, пришел посмотреть, но после того, как Марк сделал десять кругов
по цветнику, весь лоснясь от пота, уговорить Уолта присоединиться не
составило труда.
   - Я никогда тебя не догоню.
   - Я полегоньку.
   Поэтому Уолт тоже побежал босиком и, будто эльф, - невесомо. Гермес и
Эрос.
   - Я думал было, что трусцой бегают только взрослые, но мне нравится,
знаешь ли.
   Вот только ноги я себе, кажется, сбил.
   Квартира Марка, по мнению Уолта, была чистенькой, стильной и клевой. К
тому же - четкая вода "Перье", суперледяная, прямо из холодильника, и
стильный cafe filtre капает, и клево, что они приняли душ - не совсем
вместе, там слишком тесно, но почти. Марк отрегулировал воду как надо, и
Уолт пошел первым и когда уже весь намылился и ухмылялся от уха до уха,
Марк поменял воду на ледяную и стал объяснять, как ею наслаждаться, пока
он синел и весь покрывался гусиной кожей.







   БОЛЬШОЕ КОЛЕСО ОБОЗРЕНИЯ В ЧИКАГО





   Замечательная карусель, разработанная инженером Джорджем
В.Г.Феррисом(49) из Питтсбурга, Пенсильвания, уже завершена и представляет
собой замечательнейший и очень привлекательный объект. Этот любопытный
механизм несет на себе тридцать шесть подвесных кабин, каждая вместимостью
сорок пассажиров; таким образом каждый поворот колеса возносит 1440
человек на высоту 250 футов над землей, являя каждому великолепную
панораму и даря ощущение подъема сродни полету на воздушном шаре.
Практические функции огромной машины выполняются с изумительным успехом, а
ее конструкция и работа отражают высочайшее мастерство ее создателя.
   Интерес может представлять описание конструкции гигантского колеса,
приведенного в чикагской газете "Трибьюн": колесо обозрения состоит их
двух ободов одинакового размера, соединенных и удерживаемых вместе
стержнями и распорками, и тем не менее не приближающихся друг к другу
менее, чем на двадцать футов в окружности. Несущей в каждом колесе
является изогнутая полая квадратная железная балка 251/2 на 19 дюймов. На
расстоянии сорока футов внутри этого круга располагается другой, из балки
полегче. Балки эти носят название корон, они соединяются и удерживаются
вместе сложными сквозными фермами. Внутри меньшего круга балок уже нет, и
с далекого расстояния кажется, что там - пустота.
   Однако, в центре большого колеса находится громадная железная ось
толщиной 32 дюйма и длиной 45 футов. Каждое из колес-близнецов в том
месте, где сквозь них проходит эта ось, снабжено большой железной ступицей
16 футов в диаметре. Между этими втулками и внутренними коронами никакой
связи нет, если не считать спиц диаметром 21/2 дюйма, располагающихся
парами в 13 футах друг от друга в местах соединения с короной. С
расстояния они выглядят как простая паутина, и колесо кажется опасно
лишенным существенной опоры.
   Объяснение этому заключается в том, что колесо обозрения Ферриса - по
крайней мере, внутри меньших корон - построено по принципу велосипедного.
Нижняя половина колеса подвешена к оси посредством спиц, отходящих вниз, а
верхняя поддерживается нижней. Все спицы, отходящие от оси на север, когда
колесо находится в любом данном положении, можно удалить, и колесо все
равно останется таким же прочным, как и с ними. Единственное отличие - в
том, что колесо Ферриса подвешено к оси в то время, как велосипедное
опирается о землю, и вес смещается вниз на ось.
   Тридцать шесть кабин огромного колеса крепятся к его дуге через равные
интервалы. Каждая - двадцати семи футов в длину, тринадцати футов в ширину
и девяти футов в высоту. Кабина обладает тяжелой железной рамой, но
снаружи облицована деревом. В ней имеются дверь и по пять широких окон из
листового стекла с каждой стороны. Внутри размещаются сорок вращающихся
стульев, сделанных из прутьев и привинченных к полу. Весит она тринадцать
тонн, а со своими сорока пассажирами - на три тонны больше. К периметру
колеса она подвешена с помощью железного стержня диаметром шесть с
половиной дюймов, проходящего через крышу. В каждой кабине полагается
кондуктор, открывающий двери, поддерживающий порядок и предоставляющий
информацию. Во избежание несчастных случаев, вызванных паникой, и чтобы
предотвратить прыжки душевнобольных людей наружу, окна будут зарешечены.

   В настоящее время рассматривается вопрос, стоит ли снабдить каждую
кабину телефонной связью с конторой на земле. Замысел в том, что это тоже
может послужить аттракционом, как для увеселения людей, желавших бы
побеседовать с друзьями, оставшимися внизу или находящимися в другой
кабине, так и для некоего успокоения робких пассажиров. Мысль о
возможности застрять среди облаков вследствие случайной аварии и не знать,
в чем дело, и когда поломка будет исправлена, может испугать некоторых
робких людей до того, что они откажутся предпринять поездку. Тем не менее,
не очень сложно и просто вскарабкаться по самому колесу в любую из кабин,
и на земле всегда будут находиться люди, способные это сделать.
   Колесо вместе со своими кабинами и пассажирами весит около 1200 тонн, а
следовательно нуждается в чем-то существенном для поддержки. Ось его
поэтому поддерживается двумя каркасными железными башнями, пирамидальными
по форме, по одной с каждого ее конца. Их площадь в основании - 40 на 50
футов, в вершине - 6 квадратных футов, высота - около 140 футов, стороны,
обращенные к колесу, - вертикальны, а обратные - наклонны. У каждой башни
имеется четыре большие опоры, каждая опора покоится на подземном бетонном
фундаменте размерами 20 на 20 на 20 футов. В основании бетонных блоков
проложены стальные ригели, и опоры башен соединены с ними и привинчены
железными стержнями.
   Естественным было бы предположить, что большую опасность будет
представлять кривизна или неверность в постройке такого огромного колеса -
настолько, что оно не будет вращаться равномерно. Если даже колесо
окажется идеально ровным, представляется, что неравное распределение
пассажиров повлияет на равномерность его скорости. Однако, по словам
Л.В.Райса, управляющего стройки, такой опасности совершенно не существует.
Не только само по себе колесо вращалось равномерно, но и при подвеске
кабин, одной за другой, никакой неравномерности не наблюдалось.
   Что же касается пассажиров, г-н Райс утверждает, что 1400 человек
повлияет на равномерность скорости не более, чем такое же количество мух.
   Колесо, тем не менее, никогда не остается предоставленным самому себе,
но в любое время постоянно и непосредственно контролируется паровой
машиной. Колесо ориентировано на восток и запад, и реверсивная машина
мощностью в тысячу лошадиных сил, управляющая им, располагается под его
восточной частью, на четыре фута утопленная в грунт. Техника весьма похожа
на ту, что используется на силовых станциях канатных дорог, и работает с
точно таким же хриплым ревом.
   Машина приводит в действие проходящий с юга на север железный вал 12
дюймов в диаметре с двумя цевочными колесами на концах, посредством
которых движение передается каждой стороне колеса.
   Обе внешние короны большого колеса снабжены по окружности зубцами:
глубина их около шести дюймов, и располагаются они на расстоянии
восемнадцати дюймов друг от друга; сила двигателя применяется в нижней
части колеса. Под большим колесом, на одной линии с обеими коронами
располагаются два цепных колеса девяти футов в диаметре с центрами в
шестнадцати футах друг от друга. Они соединены огромной бесконечной цепью,
связующей их собственные зубцы и зубцы большого колеса. Эти цепные колеса
приводятся в действие двигателем по воле машиниста, который может вращать
колесо в любую сторону и медленно или же быстро, как ему
заблагорассудится. Само колесо - 250 футов в диаметре, 825 футов в
окружности и 30 футов шириной, поднято над уровнем земли на 15 футов.
   Большое колесо также снабжено тормозами. Поблизости от северного и
южного концов главного вала размещены два десятифутовых колеса с гладкими
поверхностями, опоясанные стальными полосами. Полосы эти оканчиваются
немного в стороне большим воздушным тормозом Вестингауза. Если,
следовательно, что-либо сломается, и двигатель перестанет работать, в
тормоз нагнетается воздух, и стальная полоса затягивается, пока во всей
машине не сможет повернуться ни одна шестерня. При постройке этого
огромного колеса были учтены и предотвращены любые возможные виды
опасностей. Вопросом величайшей важности было сопротивление воздуха,
поскольку несмотря на то, что само колесо - структура сквозная, кабины
представляют собой обширную поверхность сопротивления. Однако г-н Райс
указывает на две башни, основания которых находятся в пятидесяти футах к
северу и югу от колеса, вмурованные в двадцатифутовый слой бетона, и
говорит, что порыв ветра со скоростью 100 миль в час не возымеет действия.
Он утверждает, что весь снег и наледи, оседающие на колесо зимой, тоже
никак на него не повлияют; а если в него ударит молния, то колесо поглотит
и распределит электрический заряд неощутимо для пассажиров.
   Выработан порядок, при котором кабины освобождаются и заполняются
пассажирами по шесть одновременно, поэтому при каждом обороте колеса будут
делаться остановки.
   Соответственно, на разной высоте подведено шесть платформ к северной
стороне колеса и шесть - к южной. Когда колесо останавливается, каждая из
шести оказавшихся внизу кабин у каждой из своих дверей будет иметь
платформу. Далее подобным же образом будут обслуживаться шесть следующих
кабин, за ними - следующие, затем - еще, и так весь день и, вероятно, всю
ночь. Ожидается, что колесо будет совершать полный оборот за двадцать
минут. Пассажиры останутся на борту в течение двух оборотов и заплатят за
удовольствие по пятьдесят центов.
   "Компания Колеса Обозрения Ферриса" была капитализована со стоимостью
600000 долларов, а также было выпущено и продано акций на 300000.
Окончательная концессия на сооружение колеса была выдана только в декабре,
и вся работа была контрактована и завершена за это время, железо залито в
изложницы в январе, а обшивка лесами началась только 20 марта. По условиям
концессии, компания платит Выставке половину стоимости всех своих билетов
после того, как стоимость самого колеса будет покрыта. В первый день
работы колеса, 21 июня 1893 г., на церемонии открытия присутствовало пять
тысяч гостей, и всем им была предоставлена возможность совершить поездку
на большом колесе. Движение машины, как было уже сказано, почти неощутимо.







   19





   Cайрил был в дождевике, подростковый "Лондонский Туман", в шляпе и с
зонтиком.
   Галоши.
   - На Северный Полюс собрался? спросил Уолт. Только-только Папу Адама
цивилизовал, как говорится.
   - Я что ли? улыбнулся Сайрил. Я позавтракал. Наврал, к какому времени
мне надо здесь быть.
   - Ты дождевик свой понюхай, сказал Уолт. От тебя универмагом несет.
Долой весь этот контрреволюционный прикид и давай кофе с нами хлебать.
   - Если Уолту хочется на мой член смотреть большими печальными глазами,
сказал Марк, кто я такой, чтобы отвергнуть простака?
   - Уолт! крикнул Сайрил из спальни, где твои трусы? Мне же их надевать,
правильно?
   - Мы их сегодня утром не смогли найти. Марк говорит, они снаружи на
лестнице.
   За кровать загляни. Я тебе в кофе два сахара кладу. Трусы на фиг.
   - Если, сказал Марк, глотнув кофе, бог Эрос, пахнущий диким тмином и
укропом между пальцев ног, сворачивается, смятый, меж материнских рук, а
ноги бронзой аркадский свет покрыл, и пальцы пахнут козликом, маслинами -
то аромат его отростка молодого, живчика его, - его глаза языческие
полнятся проказами, туги его яички и нежны, подобно сочным фигам, а ямочки
его глубоки и власть имеют что над петухами, что над наседками, над
пчелами с цветами, и над коровами с быками, так вот - коль он еще
резвится, нечего робеть. Или же.
   - Повтори-ка? попросил Уолт, я запишу.
   - Это стихотворение? спросил Сайрил.
   - Или же, продолжал Марк, мы можем что-то узнать о Лартиге(50) и его
времени, о фотографии и воображении, и.
   - У меня тетрадка в рюкзаке, сказал Уолт. Где ручка? Если бог Эрос. Эй!
Вот где трусы потерялись, в рюкзаке.
   - А, да, сказал Марк. Я вспомнил.
   - Пахнущий диким тмином и укропом между пальцев ног.
   - Я это вставил для тебя, О Нюхач. Сравнение с фигами было для Сайрила.
   - Возле Les Eyzies, в Gorge d'Enfer(51) есть зоосад доисторических
животных или их правнуков, и там живет длинношерстный козел с
продолговатыми желтыми глазами и бородой как у Господа Бога. Маман
утверждает, что он, возможно, и есть Господь Бог. И яйца у него как две
бутылки от "Перье" в авоське. И абсолютно сильнейшая и непереносимейшая
вонь на всем белом свете. Пришлось друг за друга держаться - только так и
выстояли. Сэм оказался самым храбрым - осмелился вдохнуть. Король Ебучек,
сказала Дэйзи. Вот это козел. А ты смешал его с маслинами. Раньше ты
как-то сказал: водоросли и маслины.
   - Сдаюсь, ответил Марк.
   - Мна, произнес Уолт. Говори, Сайрил. Мы тут все демократы.
   - Оба?
   - Аркадия, сказал Марк. Я могу читать мысли. Мне же нужен душ,
почистить зубы, двинуть кишечником и побриться.
   - Бриться не стоит, сказал Уолт.







   20





   Квартира Марка при свете ламп оказалась другой: в кухне больше ярко
освещенного полихромного модерна, в кабинетике уютнее. После ужина они
прогулялись вдоль реки, и Уолт сунул свою ладошку в ладонь Марка. С Сэмом
они держались за руки.
   - Ты нам достался, сказал тогда он, из-за нас. После твоей первой ночи
Маман спросила меня, понял я или нет, и я ответил ей весьма утвердительной
серией кивков.
   - Я был убежден, что попал на небеса до срока.
   - Три дня в постели, насколько я помню.
   - Учился быть сатиром, наполовину потеряв рассудок. Я знал, что ты
где-то там, проклятая докука. Я тут с первой женщиной, знающей о сексе
столько же, сколько сам Господь Бог, а может и больше, она мила, разумна и
добра - но где-то в квартире отпрыск. К концу второго дня, когда я
наебался за всю жизнь и все никак не мог в это поверить, Пенни влатала
меня в один из своих халатов - первая одежда у меня за пятьдесят шесть
часов, - и что я вижу? не одного отпрыска, а двоих в совершенно одинаковых
желтых спортивных рубашках и нечестиво коротких джинсиках, с идентичными
прическами и босиком. Казалось, Пенни веселится, знакомя нас.
   - Мы знали, что ты не знаешь, и презирали тебя настолько же сильно,
насколько нам хотелось, чтобы тебя тут не было, но игра оказалась веселой.
И Маман все четко разыграла. Марк, сказала она, у тебя - вместо имени, а
нас представила как Сэма и Уолта, лучших друзей, и показала тебе, как у
нас проходит семейное совещание в четыре - нам молоко с печенюшками, а
Маман - чай. Ты не побрился и в самом деле не умел с нами разговаривать.
Но, разумеется, если ты нравился Маман, мы тоже обязаны были тебя
полюбить, а потом мы решили, что раз ты молодой и симпатичный, и, как
сказала Би, хорошенький, то у нас нет возражений. Ты был напуган, и мы
надеялись, что напугали тебя мы.
   Они полюбовались эльзасской овчаркой на барже, попихали друг друга
локтями.
   Когда мимо проходили американские туристы в кошмарных нарядах, Марк
спросил, надо ли им возвращаться к нему, и в ответ получил от Уолта
большеглазую глупую ухмылку.
   - Но ведь надо, так же?
   - Что бы это ни значило. Мне кажется, я понимаю.







   21





   Дождь затянул так же нудно и непрерывно, как само время, задолго до
того, как Марк привел Уолта домой в семь утра.
   - Бог Эрос промок до трусиков, сказал Марк Пенни, которая в брюках и
свитере отхлебывала кофе, поскольку все время прыгал и выскакивал из-под
зонтика. Я сам вымок только к югу от коленей.
   - Все с себя долой, сию же минуту, ответила она, чмокая Уолта, а Марка
обнимая и целуя, и ботинки, и джинсы. Я превосходно выспалась, до самого
донышка бессознательного, и, надеюсь, из нас троих отдохнула лучше всех.
Вон там круассаны, фиговое варенье, за которое Дэйзи столько заплатила, и
деревенское масло.
   Она приложила палец к щеке, улыбнувшись Марку, восхищаясь им - в
свитере и трусах.
   - Линии для Мазаччо(52), тосканский юноша в кожаной безрукавке и
гульфике.
   Появился Уолт, вытирая полотенцем волосы и чихая, - в клетчатой ночной
рубашке.

   - Не забыть, произнесла Пенни своим деловым голосом, смену одежды -
Марку здесь, пижаму, верхнее и зубную щетку - Уолту у Марка.
   Марк вытаращился, потом ухмыльнулся.
   - И не реки хулу на женщин. Я знаю своего сына. Он лучисто счастлив.
   - А я?
   - Ты немного смахиваешь на Уолта - если б он не был современным
образцом невинности и непорочности.
   - А я - образец? спросил Уолт, намазывая ломоть круассана и набивая
себе рот.
   - Если мы будем жевать и разговаривать, то станем похожими на немецкого
туриста.
   - Бог знает, что он такое, Пенни. Какая-то стихия, укрощенная греками и
римлянами прежде, чем они осмелились начать закладку фундамента
цивилизации.
   - Он тебя околдовал? Тут все дело в глазах. Я же ухожу к Делонэ.
   - Со мной и Сэмом, надеюсь, и с Марком. А Дэйзи тоже пойдет?
   - Милости прошу всю банду, но я иду точно, а стихиям лучше вести себя
прилично.

   Уолт, шаря под халатом, стирая с губ фиговое варенье, отправился к
телефону в прихожей, откуда до них донеслись чириканье и чмоканье,
заговорщицкие смешочки, различные фразы на жаргоне, принятые ими за
сладострастные, и конечно, прямо сейчас. Вернулся он со вторым томом
"Энциклопедии Искусств" Прэгера, повторяя Делонэ, Делонэ.
   - Кардиффская Команда, говорила Пенни, и футболисты Руссо, что ты
думаешь?
   Круги Сони, целое русское направление.







   22





   Жан-Люк, протирая глаза ото сна и зевая, как лев, смог только
переодеться в свежую футболку и стоял, расставив ноги в носках, с
расстегнутым и болтающимся ремнем, ширинка раззявлена на все 180 градусов.
   - Jour(53), сказал он. Оба мальчика. Генерал будет очарован. Он
продлевает свое купание и гимнастику, когда месье Уолта нет, в надежде,
что тот придет. А теперь и месье Сэм.
   Они повстречались в пивной два дня назад, и Уолт узнал Жан-Люка в
джинсах, свитере и датской студенческой кепочке прежде, чем Жан-Люк засек
Уолта. Обмен сигналами рук, означавшими ну конечно же, представление Сэма
как лучшего друга, любезности вроде той, что в одежде не узнаешь людей,
которых привык видеть голышом, реплики о том, кто где живет, согласие в
том, что месье - человек совершенно симпатичный. Месье Сэм его знает? О
да. Все они - кружок друзей матери Уолта. Сэм, благородно предложил
Жан-Люк, может чувствовать себя в "Гермесе" как дома, когда там только
месье Марк и Уолт, да очень старый генерал, поддерживающий форму на тот
случай, если отвратительные германские свиньи вторгнутся во Францию в
следующий раз, а такого безобразия можно ожидать в любой момент. Членом
клуба можно стать с пятнадцати лет, а поскольку месье Уолт выглядит
взросло для своего возраста, о котором он не спрашивает, ту же самую точку
зрения можно распространить и на лучшего друга Уолта.
   - Сэм рассказывал о том, как с тобой встретился, большую часть обеда,
сказал Марк. Они могут одним полотенцем вытираться.
   - Мы тут не жадные, ответил Жан-Люк, кидая Марку три полотенца,
пойманные Сэмом, который широко раскрытыми глазами изучал свои голые ноги
и причинные.
   Взгляд Уолта сказал смелее. Марк прикрыл Сэма, пока тот переодевался,
поэтому к тому времени, как Жан-Люк отправился приветствовать и
расcупонивать генерала, они все уже плескались в бассейне, Марк - кролем,
длинными гребками, а рядом - два эльфийски гибких лягушонка, загребающих
по-собачьи и бултыхающих, повизгивая, ногами.
   Генерал был в восторге. Еще один пышущий здоровьем юноша, на чьем плече
гордо свернется петлей вытяжной шнур.
   - Друг вон того, говорите? Очаровательны они вместе, вы не согласны,
Жан-Люк?
   Из хороших семей, к тому же. Это сразу видно. Это всегда заметно.







   ПОЛЕВАЯ ТРОПА





   Барсучья тропа от одной каменной шашки к другой, зубра - к пруду,
овечьи тропы старше самой истории, охотничьи маршруты. Римская империя
была системой сплошных дорог. Прогулка по местности - игра. Уолт с Сэмом
могут быстро сделать ее игрой - в салочки, бегая наперегонки, выискивая,
исследуя. Уолту хочется, чтобы боярышник пах, но он утверждает, что
горько-зеленый аромат золотянки ничуть не хуже.







   24





   Марк в черных джинсах с белой строчкой, очерчивающей карманы и ширинку,
в серой толстой футболке, рубчатых белых носках и кроссовках возник в
середине дня.
   - Портфель, сказал Уолт, значит, ты вернулся работать. Мама у Дэйзи и
будет дома немного погодя. Мы с Сэмом слоняться ходили, только пришли.
Хочешь хлеба с американским ореховым маслом и джемом?
   - Привет, Сэм, сказал Марк, или ты - Би? Майку Гарвардского
Университета, которая, по всей видимости, - твое единственное одеяние, -
топорщит на твоих половых признаках.
   - Сэм, ответил Уолт.
   - Би, сказал Сэм, показывая, что майка и впрямь единственное ее одеяние.
   - Марк краснеет, заметил Уолт. Хочешь от моего бутерброда откусить? Так
челюсти склеивает, что разговаривать не сможешь. Спорим, ты от вина с
сыром не откажешься?
   - Не думайте, О Мыши, что не заметил я, как встретились вы взглядами на
миллисекунду.
   - Что ж, ответил Уолт, опускаясь на колени развязать Марку шнурок,
мы-то знаем, что с тобой такое. После утреннего семинара сегодня ты
побрился, переоделся в обеззараженное белье, а уши у тебя еще розовые
после душа, и пальцы на ногах пахнут тальком.
   Сэм развязал другой шнурок, и каждый из них стащил по носку.
   - Цветочный тальк, сказал Уолт. Лаванда и миндаль.
   - Если у Жан-Люка в спортзале с большой висюлиной, сказал Сэм, две
девчонки есть, интересно, он их обеих каждый день любит, или одну по
понедельникам, другую по вторникам и так далее. Снимай ремень и
расстегивайся, Уолт. А я молнией займусь.
   Когда вошла Пенни, каждый из них тянул за штанину джинсов.
   - Мы тебе время экономим, сказал Уолт.
   - Я отвернулась, ответила Пенни, направляясь в кухню. Мне показалось, я
заметила двух полуголых детишек, которые из моего ассистента месье Марка
Бордо, тоже полуголого, тряпичную куклу сделали.
   - Жан-Люк выглядит смышленым и, вероятно, очень талантлив. Я спорить
готов, он немного об одной девчонке подумает, пока с генерала кальсоны
стягивает, о ее миленьком пупке, а потом на другую переключается, на ее
язычок вертлявый или что там еще бывает.
   - Мы играем в Жан-Люка и Старого Генерала в спортзале. Ему лет сто уже,
наверное, и плавает по-собачьи. Потом, когда больше народу приходит
поплавать и поразминаться, Марк говорит, Жан-Люк надевает микроплавки, для
генерала же он ходит как на греческой олимпиаде.
   - Генерал утверждает, что плавки de bain(54) скандалезны.
   - А когда, донеслось от Пенни из кухни, жан-люковы Люсиль и Анна-Мари
узнают друг о друге, у нас будет великолепный французский сюжет для
романа. Я вижу, вы освободили генерала от последней ниточки одежды. Могу я
его у вас позаимствовать через некоторое время?







   25





   Для того, чтобы знать, как жить, ответ нужно поискать. Когда подруга
Дэйзи вдова Курси предложила ей домик в деревне на выходные, Дэйзи, Пенни,
Уолт и Сэм съездили туда на поезде, влюбились в это место и постепенно
превратили его в свое убежище. В доме имелась огромная кухня, выходившая в
сад за высокими заборами, две небольшие комнатки внизу, прямо из "Матушки
Гусыни"(55), а вверх по крутой и узкой лесенке - две спальни с каминами.
Пенни звала его коттеджем Жюля и Луизы Мегрэ(56) на Мён-сюр-Луар. Фурье и
Кропоткин(57) потирали бы руки от восторга. В меньшей спаленке, где Сэм с
Уолтом провели свою первую ночь, попискивали мыши. Именно что провели, а
не проспали, сказал Сэм, поскольку перья щекотались, и огонь в камине, и
деревенские запахи в окно, и сова, и место новое и странное - поэтому
большую часть ночи они проговорили, так и не заснув.
   - Целых два дня, сказала Пенни Уолту на деревенской дороге от станции,
ни улиц тебе, ни метро, ни телефона.
   - Только мы.
   - Тонны спокойствия. А тебе скучно не станет?
   - Еще чего. Ты же сама как-то сказала, может, и не для моих ушей вовсе,
что подростки родителям своим вовсе не друзья и отрываются сами по себе, и
дружить с собственными детьми можно лишь до тех пор, пока у них волосы на
лобке не пробьются. Ну а я с тобой дружить всю жизнь буду, вот увидишь.







   САД





   Марк в шезлонге, фотоны впитывает, Уолт в беспорядочном движении.
   - Эти деревья - древние, как время. Яблоня и груша. Еще римляне
посадили.
   Часть грядки, которую нам предстоить прополоть, была, я думаю,
петрушкой и базиликом, но они одичали. Мне нравится мох на кирпичах.
Понюхай у меня пальцы.
   - Лакрица, ответил Марк, не открывая глаз.
   - Ею там все зарастает, вон там, позади. У семян крючки, как на
липучках.
   - Glycyrrhiza glabra, la reglisse(58). Солодковый корень. Один из самых
характерных ароматов.
   - Если я даже с ним подружусь, откуда-то издалека сзади донесся голос
Уолта, Кристофер, наверное, все равно не даст понюхать. Его лосьон после
бритья, как говорит Сэм, - липкий, он думает, лосиная сперма. А свитера и
рубашки у него конским потом воняют.
   - Как голоса разносятся в этой тишине - она, кажется, сама как-то
резонирует.
   Послушай.
   - Я никогда норвежцев не нюхал.
   - Пенни говорит, что мы никогда больше не услышим о любопытстве твоего
носа, стоит тебе обнаружить, что существуют люди, гораздо менее нас
щепетильные по части купания.
   - Вот это как раз самое интересное. Что если носки у Кристофера
действительно тошнотны, как львиные клетки в венсаннском зоопарке? Нам
что-нибудь от "Феликса Потэна"(59) нужно? А есть книжка, в которой
давались бы имена всей этой мошкары, мух и комаров?
   - Уолт.
   - Adsum(60). Вот тут, посреди того, что я считаю мятой. Квадратный
стебель, верно?
   - Квадратные стебли у мяты. Уолт, я всецело честен и дружелюбен в своем
желании тебя понять.
   - Теперь, значит, во мне проблема.
   - Под понять, мне кажется, я имею в виду узнать. Кропоткин и Фурье -
это очень хорошо, равно как и простой здравый смысл, который Пенни
применяет с таким авторитетом, хотя по моему частному мнению, вы вчетвером
все это придумали, мы же вместе с бедным Кристофером - мы чужаки, пришли
снаружи будто бараны на стрижку, невинные и сбитые с толку.
   - Бээ.
   Марк привстал в шезлонге, снял солнечные очки и почесал в раздумье
лодыжку.
   Уолт, приподняв бровь, провел языком по верхней губе.
   - Подойди сюда, сказал Марк, чтобы я еще раз понюхал твои лакричные
пальцы.
   - Ну, там сейчас еще и мята, и если это базилик, значит, и базилик, и
на письке тоже.
   - А это как произошло?
   - Откуда я знаю? Самыми интересными должны быть пальцы на ногах - все
травы, и лиственный мусор, и сорняки. В голландском журнале из киоска на
Ваграм старший брат с джинсово-голубыми глазами и в джинсах, прогнивших в
промежности, мастурбирует младшего братца часто и продолжительно, если
верить словарю и моей дешифровке грамматики, а промежду тем, как, мне
кажется, там написано, когда старший брат - со своими очень дружелюбными
друзьями, младший мастурбирует себя сам - постоянно и счастливо, еще два
голландских наречия. У них обоих изумительно большие ноги, у двух этих
любящих братьев, и члены удешевленного размера.
   - И ты душевно веришь, что младший братец сойдет с ума от счастья
прежде, чем у него волосы в трусиках заведутся.
   - У него уже немного есть. У старшего - клевая густая рощица, как у
тебя и Жан-Люка в спортзале.
   Марк выдохнул улыбку, притянул Уолта поближе и поцеловал в пупок.
   - Ты в самом деле умастил письку лакрицей. У тебя колени дрожат,
парнишка.
   - С ума схожу.
   - Ты пахнешь солнышком, травой и мальчиком.







   27





   Стоило "роллсу" тихонько укатиться, как Сайрил рванул наверх к Марку,
грохоча по лестнице так, что консьержке понравилось. Месье le petit(61)
раньше был таким серьезным, суровым.
   Он уже развязывал галстук, когда Марк открыл ему дверь.
   - Когда поднимался, слышал твою пишущую машинку, сказал Сайрил после
бодрого привет.
   - Не понимаю, каким образом, ответил Марк. Хвастался в письме старому
другу о том, как я сейчас живу, и выпустил добрую половину. Он мне не
поверит.
   Сайрил в спальне развешивал на плечики рубашку, пиджак и брюки. Из
коробки в углу, на которой Сэм печатными буквами написал БЭТМЭНСКИЙ ПРИКИД
САЙРИЛА, он вытащил красную спортивную рубашку, короткие белые брючки,
длинные синие носки, трусики стиля микро и обтерханные тенниски, когда-то
- Уолта.
   - Сегодня утром - сорок отжиманий, сказал он.







   28





   Пенни, свернувшись калачиком в кресле, читала "Le Charretier de la
"Providence""(62) Сименона. Деревенский денек, сияющий, синенебый и
теплый, продвигался к полудню. Они с Уолтом вышли рано утром, сели на
поезд от Звезды до Вернона, где на площади выпили кофе и прошли восемь
километров до коттеджа, беседуя с коровами, лошадьми и почтальонами на
велосипедах. Уолт всю дорогу был живым собеседником. В конюшне осталась
одна лошадь - та, которую хозяин взнуздал, чтобы ехать на рынок, крупное
серое животное, дружелюбное, как собачонка: ее не привязывали, и время от
времени она пускалась бродить по двору среди наседок.
   Уолт босиком пропалывал граблями старую цветочную клумбу, откуда
выдергивал сорняки и траву.
   - Я всю землю переворачиваю и хорошенько перемешиваю, правильно?
   В ста метрах по узкоколейке лесного склада туда-сюда катался маленький
поезд, и его машинист в кабинке за небольшим паровозиком раскрыл большой
зонт, под которым и стоял, ссутулившись.
   - Да. Надо взрыхлить поглубже. У тебя спина похожа на шведскую ячменную
печенюшку.
   - А я и сам весь таким стану, как только семена посажу. Циннии и астры.
Грязь между пальцами - это здорово.
   - Да уже поздно, наверное, сажать циннии с астрами, но нас это не
смутит.
   Накидай дёрна лопатой, полей водой и воткни несколько семян.
   - А потом надейся и наблюдай.
   Двух лошадей вела маленькая девочка, дет восьми-десяти, в красном
платьице - в вытянутой руке она несла свою куклу.
   - Лопата, лопата. А-а, она в сарае. А где пакеты с семенами?
   - У тебя за спиной, в мешке. Если ты сбросишь всю одежду с себя, как ты
это сейчас делаешь, кажется, то начнешь с собой играть и о цветоводстве
забудешь.
   - Мнэ. Ну, может, самую чуточку, смеху ради. Я должен был родиться
ирокезом, маис в Огайо выращивать. Ведро воды из кухни.
   - И чашку - зачерпывать и медленно поливать. А потом над каждым
маленький холмик навали.
   - А когда писька у меня будет со смуглой кожей, винно-синей, с толстыми
венами, как у Марка?
   - Когда дорастешь до его лет, судя по всему. Природа сама за такими
вещами следит.
   - С помощью Марка.
   - Ведро наливай примерно наполовину, а то слишком тяжело. Марк тебе
завидует.
   Говорит, что сам был отсталым, робким и забитым. Не могу себе ясно
представить его родителей. Обычные славные люди, насколько могу судить.
   - А потом он попался нам. Он до сих пор робкий. Это как бы мило.
   - Я знаю. Думаю, он нам не совсем верит. А ты не смог бы, раз уж ты
такой практичный, притащить термос с супом, две чашки, пакетики с
бутербродами и ложки, чтобы мы устроили fete champetre(63) прямо тут, в
саду?
   - Клянусь Пуленком(64).







   29





   Уолт вытащил два одеяла - загорать.
   - Вон тот трактор, который едва слышно, сказал он, сюда не ближе всех
остальных, поэтому можно валяться на солнышке, как датчанам у себя на
задних дворах, как новым каледонцам. Из-за забора все видно, не надо даже
голову просовывать, как это сделал однажды пацан, тот, что весь в
веснушках, когда мы с Марком тут были.
   - И увидел прекрасного маленького мальчика и прекрасного большого
мальчика, которые либо нежились на солнышке, либо занимались такими
вещами, о которых он до сих пор размышляет.
   - Я уже не маленький мальчик, разве нет, а Марк весь уже вырос, правда?
   - Он большой мальчик.
   - А может я свою мышку ласкал, чтобы она себя нелюбимой не чувствовала.
Марку нравится быть моим старшим братом, знаешь?
   - Дэйзи считает, что он изумителен, судя по тому, что я ей
рассказывала. Уолт, милый, раз уж мы тут сельскую оргию устроили, резвимся
в Аркадии, мне бы еще кофе и маленький глоточек арманьяка - он в буфете
стоит. И подушку. Носи по одному, и бегать душить свою мышку не стоит. Где
одеяла расстелить? Здесь?
   - Сейчас вернусь, вместе с мышкой, сначала кофе. Сахар один, правильно?
   Уолт вернулся, едва ли не на цыпочках, кофе в одной руке, бренди в
другой, балансируя подушкой на голове.
   - Сэм обзавидуется, когда я ему скажу, что принес тебе сразу три вещи.
Официант у "Бальзака" мог бы еще шесть кофе принести и тарелку с ветчиной
и сыром.
   - Вся эта сладостная тишь на меня влияет, произнесла Пенни. Возраст
этого сада несравним с возрастом зданий и улиц в городах. Старая груша вон
там знает, что существует, в то время как Эйфелева башня - нет. Какое
возбуждение должно быть у нее в цветках, листьях и плодах. Ей нравятся
дождь и солнце, она уходит в себя, прочь от мороза и пронизывающих ветров.
Их привезли сюда римляне - вместе с яблонями, а римляне получили их от
греков. Они происходят из очень древних цивилизаций Персии и может быть
даже издалека, из Китая.
   - Я себе в тетрадку потом это запишу.
   - Ты захватил ее с собой?
   - Везде со мною ездит, и Сэм в ней тоже пишет. Сэм слышит то, что я
пропускаю мимо ушей. А есть вещи, значения которых не видишь, пока много
дней не пройдет.
   Я могу ведь настоящим тупицей быть. А ты все с себя снимать разве не
собираешься?
   - Ну если только ты думаешь, что местные не выломают забор, не упадут и
не поранятся. У меня сейчас то, что я зову своей долгой памятью, какие-то
прустовские возвраты к опыту, который Спиноза называл третьим видом
познания.
   Когда я Марку объяснила, он был очарован.
   - Спиноза, отозвался Уолт. Кто-то древний.
   - Философ, голландский, из еврейской семьи, семнадцатый век. Марк о нем
может рассказать больше, чем тебе захочется. Спиноза много писал о том,
как мы познаем и чувствуем мир и самих себя. Терпеть не мог неряшливого
мышления и неряшливых чувств. Но оставлял место воображению и интуиции как
способам познания. У нас накапливается опыт давно прошедшего опыта,
воспоминания, которые возврашаются сами собой. Когда ты нес мне подушку,
бренди и кофе, я вдруг вспомнила, как нянчила тебя, и чувственный восторг
от того, как прилежно, ох как жадно ты сосал грудь, наблюдая за мной краем
глаза. Именно тогда я вся обкончалась от глупости и начала жить заново -
десятилетней девочкой со своей куклой. Изумительно сексуальным было это
чувство: одновременно мне и десять лет, и я - уже мать с настоящим,
теплым, улыбающимся, сосущим грудь младенцем. Я околесицу несу? Это же
поэтично, спонтанно, ясно об этом говорить никак нельзя. Вся любовь,
влившаяся в твое зачатие, растаяла в отвратительной боли рождения, и всё
это стало одним сложным удовольствием, экзистенциальное подтверждение
которого - ты. Цельность опыта - тайна, пока такое мгновение не наступает.
Конечно, может быть и так, что это твое счастье от титьки на меня
переливалось. Я, помню, думала всё: я должна сохранить это мгновение, оно
мне позже пригодится.
   - Я был твоей куклой, сказал Уолт. Я смотрел на тебя краем глаза, вот
так?
   - Да, только ты был намного мудрее. Младенцы всегда такие. Они всё
знают.
   - А потом я всё забыл. А есть еще такие минуты Спинозы? Может, и у меня
такая будет.
   - Ну конечно же. Когда ты впервые одел Би в свою одежду и придумал Сэма
- я тогда вспомнила, как сама завидовала мальчишкам, их одежде. Такие
интуитивные грезы наяву как-то связаны с источниками искусства, поскольку
мои исполнены духовидческой интенсивности Редона(65), Палмера(66) или
Бёрчфилда(67). Марк говорит, что они у меня мистические. Не думаю. Мистика
- каша сантиментов. Мои интуитивные мгновения - награда за то, что с
самого начала обратила внимание.
   - Сэма Би придумала. А может и я. Мы вместе Сэма придумали.
   - Похоже, твоя мышка счастлива, поскольку она значительно больше тех
мышей, что я видела. Больше на молодой огурчик похожа.
   - Рядом с Марком - пастернак. А у Сайрила - черешок спаржи.
   - Дэйзи любит вспоминать, когда вы с Би впервые увидели друг друга
голышом, на пляже в Дании, смуглые как овсяные печенюшки, с вопрошающими
глазами, но коварно бесстрастные, разрываясь между вежливым безразличием и
неистовым любопытством.
   - Этот сад - волшебный, знаешь? Я живу под вон тем кустом уже тыщу лет.
   - Гортензия.
   - Да, и прилетаю сюда из Парижа по ночам, примерно за пять секунд. Тот
мох на крыше, где горчичный с зеленым мешаются, - мне нравится парить
прямо над ним. Я проваливаюсь сквозь крышу и спальни в кухню, там холодно
и темно, если не считать лунного света на очаге и столе. Но самое лучшее -
лететь обратно, над рельсами, и в постельке уже тепло и уютно. Ночной
воздух - сырой и промозглый.







   30





   Уолт, вырезав кубик дыни, кормил им Би, одновременно жуя кубик дыни,
который ему скормила она.
   - Видел бы это Сайрил, сказал Марк. Наша прогулка в Сен-Жермен для
него, бедняжки, стала просто сном.
   - Странненький он пацан, должен вам сказать.
   - Дайте разберусь хоть немного, сказала Пенни. Вы переодели его в
одежду Уолта, которую тот держит у Марка.
   - Всё, кроме трусов - у него они вот до сюда доходят, практически
кальсоны.
   - И вы поехали поездом, презрев шофера, и отправились в музей.
   - Где, продолжил Марк, Уолт с Сэмом большую часть времени не отрывали
рук от задниц друг друга, выпендриваясь перед Сайрилом и возбуждая
огромный интерес одного молодого немца, который несколько недель не мылся.
   - И пообедали в английском саду, и погуляли по лесу.
   - Где, встрял Уолт, раньше тусовался Жан-Жак Руссо, дав повод Марку
прочесть нам о себе лекцию, и нам пришлось отвлекать Сайрила, когда Сэму
надо было пописать.
   - И чудесно провели время, Марк с тремя своими юными друзьями, и
вернулись домой как раз вовремя, чтобы снова переодеть Сайрила в его
совершенно неподобающий костюм и доставить его в руки шофера-хранителя. И
вот мы здесь. Я завершил кое-что выдающееся по "L'Equipe Cardiff", мы с
Дэйзи попили чаю, пока не возник большой Кристофер, который выглядел
больше по-норвежски, чем обычно.
   Он играл в футбол с какими голландцами и датчанами и вонял, как лошадь.
Поэтому я предложил Би постель и завтрак тут. Я правильно сделал?
   - Абсолютно, поддакнула Би.
   - А я? спросил Марк.
   - У-ух! воскликнул Уолт. Обожаю такие дни. Сначала большая разведка, а
потом все кровати на всю ночь заняты. Сайрил сейчас, наверное, - в ночной
сорочке, и шофер меряет ему температуру - убедиться, нет ли у него жара от
того, что много миль прошел по лесу и гулял в музее, где полно сквозняков,
с большим симпатичным Марком и двумя чёткими гадкими мальчишками.
   - Да уж, произнесла Пенни, отставляя свой коньяк. Его мать просто ушла,
что совершенно понятно, если вы встречались с Дюкассом, который, кажется,
родился и вырос прямо в конторе банка. Но как бы отчаянно несчастна я сама
ни была, Уолта я бросить не смогу. Там должен существовать какой-то особый
вид домохозяйки, или же новая мама, видимо, ждет за кулисами.
   - Сайрилу нужна всего лишь, сказал Марк, мачеха. Я убедил его держаться
за руку, когда мы переходили улицу, и он положил руку мне на плечо, когда
Сэм с Уолтом прилюдно соблазняли друг друга, чтобы подразнить каких-то
довольно смурных и несчастных американцев. Но по ходу дня он расслабился.
Уолт, конечно, вскарабкался на меня и часть пути проехал у меня на
закорках, а потом и Сэм, а Сайрил - нет.
   Уолт нюхнул бренди у Пенни. Би - у Марка.
   - Грядут проказы, сказала Пенни. Я вижу их признаки.
   - Оставайся на месте, сказала Би. Мы сейчас вернемся.
   Переговоры шепотом.
   - Не обязательно сходить со сцены, сказал Уолт. У нас уже все готово.
Мадам э месье, пантомима Уолта и Сэма.
   Сэм вытянулась во фрунт. Уолт, будто видя ее в первый раз, задирая одну
ногу за другой и опуская их через стороны, поворачиваясь корпусом по мере
продвижения, обогнул Сэма и остановился, приняв позу, как и она - по
стойке смирно. Взглянул на нее искоса, отдернув глаза и вытаращившись
прямо перед собой, когда она застала его взгляд на себе. Сама же, точно
так же кося украдкой, через некоторое время попыталась незаметно оглядеть
его.
   - Что-то от Беккетта, сказала Пенни.
   Сэм выступила на шаг вперед и продекламировала:



   Павлин роскошный хвост свой важно Несет, но пава попадется на глаза -
Вздымает юбки он бесстрашно, Всей Персии являя тощий зад.



   - Аполлинер! сказал Марк.
   Сэм шагнула назад, Уолт - вперед.



   Совенок сердца моего забился и затих, И ярый жар его, несчастного, угас.
   Меня на гвозди подымали и снимали с них, Но все, кто меня любит, -
славлю вас.



   Аплодисменты Пенни и Марка.
   Уолт и Сэм встали лицом друг к другу, нос к носу. Затем развернулись,
попа к попе, прислушались. Песком проскрипевшая молния Сэма заставила
Уолта схватиться и за свою ширинку.
   - Датское телевидение, произнес Марк.
   Уолт обернулся лицом в затылок Сэму, задрав на ней спортивную рубашку.
Та подняла руки, помогая ему стянуть ее через голову. Разворот, Сэм
сдирает рубашку Уолта. Новый разворот, Сэм вытягивает руки, чтобы Уолт
надел свою рубашку на нее. Уолт - Сэма. Тем временем бриджи их постепенно
поддавались силе земного притяжения, пока не спустились на самые лодыжки.
Оба пинками сбросили их.
   Стянули и откинули нижнее белье друг друга.
   - Теперь Сэм - Би, сказала Пенни, хотя с ними ни в чем нельзя быть
уверенными.

   Уолт заговорил:



   Все восхищаются изяществом моим И благородством черт - и греки верят
даже, Что свет в лице моем свой голос сохранил, О коем Трисмегист еще не
раз расскажет.



   - Это Орфей, произнес Марк. А Эвридики в свите нет, разве не так? Будь
готова зардеться, Пенни.
   Би, одна рука на собственных органах, другая - на уолтовых:



   Знаю одного зайчишку - Я б его зацеловала В клевере у сеновала -
Ласковый он, как братишка.(68)



   Оба поклонились. Конец пантомимы. Аплодисменты.







   АНРИ ДЕ МОНТЕРЛАН(69)





   А кожа этих бутс так тяжела для ног столь молодых и стройных, телу
единственный балласт из всей одежды легкой. Вытянуть их из неряшливой
спортивной сумки, где таились они под грязными трусами, соком трав
запятнанными, - значит, услыхать, как тренера свисток пластает воздух,
извлечь из потаенной плесени мешка холодный свет зимы, значит - держать в
своих руках победу под рев поля.
   Так они вялы - глаз пренебрегает живыми бутсами, что некогда летели,
покорные напору воли паренька, что слезы мог сдержать геройские свои.
   Как прежде смазаны, как прежде грязь засохла на них - и водорослей
прежний крепкий запах.
   Обшарпанный их вес, из меди кольца, вся суть их грубого изящества - они
ведь так же благородны, как и поле, которое топтали, и мальчишка, носивший
их. Лодыжки выпирают розетками на греческих щитах.
   Мне ли не знать, кому они принадлежали?
   Сожми их жесткую пяту в своей руке - и ощутишь в них яростное пламя.







   ПОЛЕВАЯ ТРОПА: СТАРАЯ ГРУША АТГЕ(70)





   Трава эта, с узловатыми корнями и перепутанной ботвой, пережила
столетия войн, сапог и снарядов, танковых гусениц и бомб. Herba est,
gramen et pabulum. Птицы, сапоги римлян, ветер посеяли их здесь. Она -
предок хлеба. Уолт, наморщив нос, говорит, для того, чтобы подравнивать
ее, нужны овцы, как в Лесу. Я прошу его рассказать о траве, а он отвечает,
что для этого он должен быть голым, как Адам, и подскакивает на одной
ноге, на весу стряхивая с лодыжки трусики. Трава это, говорит он, ну,
трава. Прекрасно удостоверенная и без всяких уловок. Она растет на земле,
почти повсюду. Ее едят коровы и кони. Она зеленая. Его тезка Уитман в
Америке написал о ней книгу. Из нее состоят луга, с примесью цветов, а
также муравьев, кузнечиков и бабочек. По ней хорошо ходить босиком летом.
Она и сорняк и не сорняк.







   33





   Марк, проснувшись, запустил пальцы в волосы Уолта.
   - Я не спал, выбираясь из сумасшедшего сна о месте, которого никогда не
видел, - дорога, множество мостов, через лес в Швеции, со старомодными
шарами уличных фонарей на мостах. Если я просыпаюсь до тебя, то могу
изучать и то, и другое.
   - Еще бы.
   - Точно могу. Например, на сколько у тебя за ночь отросли бакенбарды.
   - Давай пописаем, а? И найдем кофе. Весь день - наш.
   - Сайрил сказал, что, наверное, сможет сбежать от своих хранителей
прежде, чем они его выпустят на выставку Лартига.
   - День все равно весь - наш.
   - Ты думаешь?
   - Вытяни руки, сказал Марк, я надену на тебя свитер.
   - Сначала - глотнуть апельсинового сока с мякотью. Бедный Сайрил.
Друзей нет, некому его одевать.
   - Не всем так везет, как нам. Мне нужны носки. Прохладно. И трусы тоже.
   - Кофе готов. Ты наружу выглядывал? Льет, как из писсуара. Носки - это
хорошо.
   На трусы - вето.
   - Все равно твои не могу найти. Я забыл, где ты от них избавился - в
кабинете, в спальне или на лестнице, когда сюда поднимался.
   Уолт, набив рот датским печеньем, разливая кофе, хмуро свел брови.
   Звонок в дверь.
   - Сайрил так рано?
   - Он разума лишился. Безнадежный случай.
   - Да? спросил Марк в переговорное утройство. Bonjour. Ну конечно же!
Поднимайся скорее.
   - Халат? спросил Уолт. Бедный Сайрил.
   - Цивилизованная пристойность.







   34





   Кто-то заиграл "Слоу-дрэг Подсолнуха" на пианино.
   - Боже мой! сказала Пенни, разбуженная как толчком, эти маленькие
засранцы играют Скотта Джоплина(71) в шесть утра.
   - Больше похоже на семь, ответил Марк. Это бунт?
   В дверь спальни, Би спиной, в руках поднос с кофе, круассанами, маслом
и джемом из крыжовника.
   - Всем доброе утро, сказала она. Уолт несет апельсиновый сок. Он хотел,
чтобы я вошла под музыку.







   ХЛАМИДА





   Перпендикулярное летнее солнце превратило старый сад в Писсарро(72).
Марк вынес блокнот, "Антологию" и греческий словарь. Уолт вышел за ним
следом с длинным меховым ковриком - лежать.
   - Это одно из стихотворений, где разные вещи посвящаются богу.
Садовник, уходя на покой, кладет свои грабли, мотыгу и ножницы перед
статуей Приапа. А вот это, написанное Теодором, - в нем молодой человек
предлагает свои детские пожитки Гермесу Корофилу, то есть любителю
мальчиков. Чем это, Уолт, ты занимаешься?
   - Поддерживаю тонус своего краника в соответствии с доброй медленной
лаской.
   Греческий мальчик, сколько лет ему там, приносит свою сорочку и
мраморные камешки в церковь. Это для Пенни, правильно?
   - Ей хочется скрестить спорт с Эросом. Повернись сюда и смотри в текст.
Сколько лет? Ну, детство закончилось: у него уже есть поросль на лобке,
или ephebaion, таким образом, он - ephebos, а уже не pais. Итак, в первой
строке мы имеем хорошо прочесанное ягнячье руно, материал для его
широкополой войлочной шляпы.
   - Одна мальчишечья шляпа.
   - Затем - его двойная пряжка, что-то вроде большой английской булавки,
чтобы хламида на плече держалась. Это была такая короткая рубашка,
только-только задницу прикрывала, а спереди довольно либерально
незастегнута.
   - Славные они люди были, эти древние греки.
   - Затем его массажная лопаточка, стригиль, здесь она называется
stlenggis.
   - Соскребать масло и пыль после борьбы.
   - Фляжку с маслом он оставляет себе. Она сделана в форме члена и
мошонки, очень правдоподобная модель, а позади - маленькая рукоятка для
ремешка и, предположительно, затычки. Оливковое масло, приправленное
ароматом укропа или лаванды.
   - Всё лучше и лучше.
   - Потом его лук, и верный шар, и праща, и до дыр заношенная хламида,
gloiopotin, что, как я видел в переводах, означает пропотевшая насквозь.
   - Ням-ням.
   - Однако gloios - это та гуща, которую соскребают стригилем: масло, пот
и пыль борцовской арены. За хорошо проведенное детство.
   - И это - показуха для бога Гермеса? В честь которого твой спортзал
назвали?
   - Не очень-то правильно и назвали, разве нет?







   БЕСКОНЕЧНЫЙ, НО ОГРАНИЧЕННЫЙ





   Потеки грязи и клочья травы на фуфайках, левое колено у Марка содрано,
правая щека Уолта расцарапана и носки сваливаются - они скинули башмаки,
заляпанные глиной, возле комнатки консьержки, заслужив ее одобрительную
улыбку. Манеры месье Бордо безупречны, свидетелем чему - кулек цветов,
которые он ей приносит время от времени, его готовность обмениваться
интересными новостями округи и без проволочек уплачиваемая рента.
   - Всегда держись хорошей стороны консьержек, сказал Марк уже в квартире.
   - Я Сэму постоянно твержу, ответил Уолт, заталкивая Марка в спальню,
что да, "Робинзон Крузо" - книга, лучше которой книги быть почти не может,
но "Дон Кихот" все-таки лучше. Мы когда-то, давно еще, считали самой
лучшей книгой на свете "Таинственный остров". А Сэм говорит, что "Дон
Кихот" не идет по прямой, а "Робинзон Крузо" - идет. Не смей двигаться:
стой вот тут.
   - Прежде чем ты приступишь к вещам, позволяемым только друзьями да
очень дружелюбными братьями, обогати-ка банную салфетку горячей водой с
мылом, принеси пузырек спирта для растирания, йода и бинт - и моток
пластыря. И захвати мази с антисептиком для своей щеки.
   - Сэма бы сюда. Он обожает играть в больницу. Мыло и вода. Ну ты и
выкинул крендель своим коленом. Начисто содрал.
   - Ууф! Помочи пальцы спиртом. Давай, я сам.
   - Нет, я. Йодом жечь будет как не знаю что. Надо ножницы для бинта.
Ножницы, ножницы. А может, Сэм и прав насчет "Робинзона Крузо", знаешь?
Можно себя представить Робинзоном, особенно в дождливый день или
где-нибудь в деревне, а Дон Кихотом - фигушки. Подержи пластырь, пока
отрежу. А консьержке знаешь что нравится - как у тебя шорты спереди
выпирают.
   - Воображать себя Робинзоном Крузо - значит, вести себя как Дон Кихот,
разве не так? Теперь иди умойся и щеку мазью намажь.
   - Ладно, только не шевелись. Стой вот тут, как Калист Дельма на своем
памятнике. Я физиономией тоже крендель выписал.
   - Мы оба улучшим экологию этой квартиры, если примем душ.
   - Когда я тебя раздену. Нагибайся - вот и фуфайка слезла. Живот подтяни
- шорты сползают. Задери ногу - один длинный носок, воняет в большом
пальце.
   Другую ногу. Теперь выверни суспензорий и скатывай вниз.
   - А ты уже рылом туда, вынюхиваешь.
   - Не насмехайся над умственно отсталым.
   - Отсталый! Уолт, да ты же просто гений какой-то. Какой именно - Бог
знает. А я тебя раздену?
   - Придется ли тебе, в смысле?
   - Друзья есть друзья.
   - Как-то раз днем мы с Сэмом одевали и раздевали друг друга где-то с
час, наверное. Пенни сказала, что в лечебнице для душевнобольных держат
более талантливых. Ты раздуваешься и увеличиваешься.
   - Когда Кокто(73) был моложе тебя, он впервые в жизни увидел
обнаженного мальчика в деревне, на ферме, и моментально грохнулся в
обморок.
   - Симпатичный наверное мальчишка был, а? Ни братьев тебе, ни
раздевалок, ни бассейнов?
   - Тогда - нет. Воображаю себе неотесанного парнишку с копной
непослушных волос, красные локти и коленки, по-собачьи загребающего в
утином пруду. Пример классической паники, встречи с Паном, когда сердце в
пятки уходит.
   - Когда я впервые увидал тебя, друг Марк, у меня возникло очень смешное
и странное ощущение - ревность и презрение к тому же. Сэм сказал, что ты
симпатичный, а у нас с Сэмом как бы разум один на двоих, как ты знаешь. У
тебя не прическа была, а ужас, глаза - из одних ресниц, и дурацкая ухмылка
впридачу.
   И на тебе была ночнушка Пенни.
   - Ты на свою мать похож - такой же любящий. Руки подыми, снимем
заскорузлую фуфайку, всю в траве.
   - Сразу грохнулся в обморок. Вероятно до усрачки перепугал деревенского
мальчишку. Носки оставь на потом.
   - Если уж говорить, у когочто торчит.
   - Мы же в душ вместе пойдем, правильно?
   - Вот твоя улыбка кокленского курсанта, как Пенни выражается. Не глаза,
а щелочки, подбородок выпячен, рот скривился. На менее симпатичном личике
это выглядело бы самодовольной ухмылкой. Сэм может тебя в точности
изобразить.
   Взъерошенные волосы тоже роль играют. На литографии Вийяра(74) на
Коклене(75) к тому же рыжеватый парик с каскадами кудрей.
   - А от меня бы Кокто в обморок грохнулся?
   - Намертво.
   - Ты тоже. Воду отрегулируй - пополам горячая и холодная. Мыло масляной
тряпкой воняет, политурой, лизолом, парафином. А у тебя пластырь отклеится?
   - Написано - водостойкий. Пластырь с волос никогда не сходит. Иначе
было бы слишком просто. Сэм взревнует к твоей ободранной щеке.
   - Это Сайрил взревнует. Сэм станет Би и будет смотреть в потолок, как
Пенни.







   37





   Марк, придя в себя после сна словно с картины Дельво(76), - сна о
знакомых каменных улицах и балканских домах, где он никогда не бывал, о
людях нагих и одетых, которых узнавал в изменчивых чертах, приятного сна с
красивыми мимолетными образами, сел в постели, потянулся и зевнул. Эйфории
сна не удержать, как тумана в мешке не утаить, и тем не менее струйки его
не отлипали от души, пока он писал, умывался и ставил воду для кофе. На
нем была одна вчерашняя рубашка, незастегнутая.
   И кому надо звонить в дверь в такую рань?
   Сайрилу.
   - Я сказал, что мы выходим в восемь изучать названия деревьев в
Венсаннском Лесу.
   - Понятно, ответил Марк, названия деревьев. Заходи, пострел. Ты
завтракал?
   - Я сказал, что мы все позавтракаем в бистро.
   - Кофе уже капает. Булочки с джемом, нормально? Плавать я не пойду. Или
могу тебя с собой взять.
   - Я не умею плавать. Меня никто не учил. А можно я тоже позавтракаю,
как ты, в одной рубашке? Мне все равно в уолтову одежду переодеваться, так
я могу на полпути остановиться.
   Марк, все еще осиянный своим сном и лениво поигрывающий обнаженным
отростком, поставил на стол еще одну чашку и нашел булочки и джем в
шкафчике.
   - Мне кажется, я понимаю, каково тебе, друг Сайрил. Я в рубашке потому,
что недавно проснулся, и мне нравится свободно болтаться - из чистого
удовольствия.

   - Мне тоже, ответил Сайрил, хотя мне еще не доводилось так делать.
   - Так сделай.
   - Мне никто, на самом деле, никогда так не нравился, как Сэм с Уолтом,
и ты.
   - И ты сам. Ты должен себе нравиться.
   - Я себе нравлюсь.
   - Сайрил, ты разумный мальчик, мозги у тебя на месте. Лакан(77),
психиатр, утверждает, что у людей твоего возраста и младше есть глубоко
личная эротичность, а с нею к тебе приходит глубинный ужас от того, что
она исчезнет, что ты всю ее израсходуешь. В действительности, когда
подрастешь, она станет чем-то другим, гораздо лучше и эротичнее. Я, как
тебе известно, - любовник Пенни, и спорить готов, ты еще даже помыслить не
можешь о Пенни как об эротичной женщине.
   - Могу, как бы. Ты эротичный, и если ты Пенни нравишься, значит, она
тоже эротичная.
   - Мы бы вообще с тобой не разговаривали, если б не лакунарность моего
собственного взросления - не то, чтобы я уже совсем повзрослел.
   - Лакунарность?
   - Упущенный опыт. Но, в конце концов, мы все взрослеем по-своему - или
же находим сами себя.
   - Да.
   - Сначала масло, вот так, потом джем, чтоб было за что укусить. А дома
тебе разве булочки на завтрак не дают?
   - Мы едим манную кашу со сливками и ломтиками банана, или яйца всмятку
в стаканчике с тоненьким тостом. Мне джем с булочками намного больше
нравится. От них в горле щекотно. А что Сэм с Уолтом едят на завтрак?
   - Если они у Пенни, то круассаны с горячим шоколадом и апельсиновый
сок, подвергают деконструкции Le Figaro(78), чепуху друг другу мелют. У
Пенни на столе - один из ее блокнотов, поскольку ночью идеи в ее голове
что-то делали. Я не знаю точно, чем они занимаются, когда меня там нет.
Все вместе они очень остроумные, вся троица. Что происходит у Дэйзи, я не
знаю. Я постоянно слышу непонятные шутки про Кристофера. И Дэйзи встает к
мольберту очень рано.
   - И они друг на друга не орут?
   - Не думаю. Ссорятся, в смысле?
   - Ну, злятся, обзываются.
   - Не могу себе этого представить. Все они для этого слишком добродушны
и честны. Есть, разумеется, трения, никто не ангел, но когда неприятности,
авария, как ее Пенни называет, они устраивают что-то вроде разбора ДТП.
Набрасывают векторы столкновения, оценивают ущерб. За этим следуют
извинения и объятия. Уолт обычно обвиняется в том, что вел себя как немец
или как американец.
   Справедливость, дружелюбие и bon ton(79) восстанавливаются. Пенни
особенно ополчается на себялюбие. Или на ущемление чьих-нибудь прав.
   - Ты хочет сказать, что они могут говорить, что считают неправильным?
   - Думаю, да. Когда я познакомился с Пенни, меня привели как домашнего
жеребца, любовника, и мне давались поблажки, будто я невыдрессированный
щенок. А потом началось подспудное образование. Я был в шоке, думаю. И до
сих пор - самую малость.
   - Да.
   - Ты что имеешь в виду - да?
   - То, что я слушаю. Сэм говорит, что хуже нет, чем не слушать.







   ВИСЕНТЕ УИДОБРО(80): РОБЕРУ ДЕЛОНЭ (1918)





   О Тур Эффель небесная гитара твоей верхушки телеграф беспроводной слова
сбирает будто пчел розовый куст


 по Сене ночью не плывет ни горн ни телескоп но Тур Эффель словесный улей


 или чернильница наполненная медом и на заре паук стальною нитью в тумане
утреннем сплетает паутину


 а мой малыш взбирается на башню словно певец разучивает гамму до ре ми фа
соль ля си до


 и вот мы в вышине на воздухах поет в антенне птица встречь Европы
электрическому ветру


 что шляпы далеко под нами прочь сдувает летать-то они могут да не запоют
Жаклин О дочерь Франции


 что видишь ты из этой вышины вон Сена под мостами крепко спит я вижу как
вращается земля и дую


 в свою трубу я дую всем морям на аромат духов твоих и пчелы и слова от
четырех слетелись горизонтов


 гораздо ближе песнь твоя слышна я утренняя королева полюсов я роза
четырех ветров


 что осень золотят и принесут снега и розы смерть - моя весь год поет мне
птица в голове


 все это Башня рассказала этот вольер для птиц со всего мира и звонница
Парижа


 свой знак впечатала она в небесный свод и в день Победы останется стоять
она средь звезд






   39





   Уолт, растянув рот в оскал людоеда перед выходом на улицу,
пританцовывая, как тролль, поцеловал мать, пожелав ей доброго утра,
одновременно кладя "Le Figaro"
   возле ее тарелки и сообщая, что именно понравилось ему в брюках Марка -
хоть они и сидят идеально, обтягивая талию и задницу, спереди в смысле
пространства они сильно напряжены.
   - Ну, да, согласилась Пенни, отхлебывая кофе. Как женщина и дура я
считаю, что вирильный член, склонный к горизонтальности, приятно дополняет
его умные глаза и миленький нос. Но обожаю я тебя, лапуся. Марк - для
развлечений.
   Уолт задумался, склонив набок голову.
   - Он чёткий. Можно, он будет моим другом так же, как и твоим?
   - Почему бы нет? Единственная поистине бесконечная вещь - воображение,
а в желании она играет большую роль, не так ли? В дружбу - или любовь -
встроена своя добрая воля, такова их природа. У нас с Марком есть сотни
способов дружить, и ложиться с ним в постель - один из них.
   - И спорить о пространстве у Пьеро делла Франчески(81).
   - Хорошее произношение. Мы не спорим, милый. Мы обсуждаем.
   - О и Кей. Понял. В дверь звонят. Это Би, я думаю.
   В самом деле Би - в кепочке разносчика газет, курточке, английском
шарфике и бриджах.
   - Я могу подобрать себе всё, сказал Уолт, целуя ее в нос, кроме
нищенского головного убора.
   - Я видела Марка, почти уверена, - он уворачивался от потока машин на
кольцевой развязке, поэтому махать ему я не стала.
   - Значит, на завтрак у нас компания, сказала Пенни. Что за жизнь. Неси
еще тарелки, Сэм, и давай поцелуемся.







   40





   Квартира Марка в его отсутствие казалась пустой и заброшенной. Уолт,
хорошенько отхлебнув молока из пачки в холодильнике, пописал, понюхал
кисточку для бритья и скорчил рожу зеркалу в ванной, выглянул во все окна
по очереди.
   Сайрил, попив из пачки после Уолта, тоже пописал и повыглядывал в окна
вместе с Уолтом, пристроив подбородок тому на плечо.
   - Соня Терк, украинка, - так ее звали до того, как она вышла замуж за
Делонэ здесь, в Париже. Выросла в Санкт-Петербурге - Маман говорит, мы
туда как-нибудь съездим. Из этих русских гениев до Первой Мировой войны.
Сэму понравилось, что ты его поцеловал, когда мы расстались у метро. Его
зубной врач считает, что Сэм - она. Если в Лапландии медведь в лесу
приходит тебя съесть, а ты - девочка, то спускай штанишки, и медведь
покраснеет и уйдет. Ты в самом деле похож на Кожева, если без очков. Дай
посмотреть?
   - Сэм - самый чёткий друг в мире, правда? Щекотно.
   - Всё сливается. Я просто языком тебе ухо обвел. А ты без очков
чего-нибудь видишь?
   - Как бы да. Если я всё буду делать, как ты, ничего?
   - И все что угодно, Маман сейчас читает и подчеркивает там, книгу
одного голландца, Йохана Хёйзинги, "Homo Ludens"(82), про игры и спорт. А
так щекотно?
   Сайрил, как в зеркале, повторил за Уолтом игру рук под фуфайкой, они
приплюснулись носами, потерлись подушечками ступней сзади по ногам друг
другу.
   - А почему твоя мама пишет об играх?
   - Она пишет о картине Робера Делонэ "Кардиффская команда" и должна
всякие вещи знать - и жизнь Калиста Дельма и барона Кубертена, и историю
колес обозрения Ферриса, и аэропланов, и одежды, и чего угодно. У нас час
есть, может, чуть больше. Мне кажется, я понял Марка, когда мы глазами
сигнализировали.







   41





   Пока Уолт громыхал трагическими аккордами на пианино, Сэм рысью
отплясывал, вызывающе подбрасывая пятки, и угрюмо хмурясь пел:



   Никто меня не любит И все ненавидят Пойду-ка лучше в садик Лопать
червячков


   Кристофер, только что пришедший вместе с Дэйзи, шести футов шести
дюймов росту, лыжный свитер, испытываемый на прочность размахом плеч,
челочка светлых волос над одним глазом, американские джинсы со скошенной
ширинкой, стоял в смятении.
   Уолт накинулся на танец из "Петрушки"(83), а Сэм воспроизвел вихляния
марионетки-Нижинского(84).
   - Привет, Сэм, привет, Уолт, сказала Дэйзи, изображая буги-вуги на пару
с Нижинским.
   - Объясните, пожалуйста, умоляюще попросил Кристофер, не отрывая
взгляда от плакатов и литографий на всех стенах.
   - Это просто Уолт и Сэм полны сами собой. По крайней мере, они одеты -
обычно это не так.
   - Мир! крикнула Пенни. Дэйзи и Кристофер, вы здесь.
   От Дэйзи - поцелуй, от Кристофера - огромная лапа для пожатия.
   - Уолтер, с этой минуты вы с Сэмом - официанты, вносящие кофе, как
только его сварите.
   - Можно фартуки надеть?
   - Нет.







   ДЕНЬ В ДЕРЕВНЕ





   Волосы Сайрила - чубчик света, утреннее солнышко запуталось в них,
пробившись через вагонное окно, Уолт засовывает в них пальцы из чистого
удовольствия взъерошить, Марк читает "Le Parisien"(85), оставленный на
сиденье через проход, все облачены в свое счастье: Уолт - в обрезанных
джинсах Сэма, ухмыляясь плутовскими взглядами, Сайрил - в одежде Уолта, с
концентрированным терпением, подрагивая коленом, Марк - опасливо.
   Еще стояла рань, когда они помогли друг другу влезть в лямки рюкзаков
на деревенской станции и тронулись по узкой дороге.
   - Я не буду чувствовать себя забытым, сказал Марк, однако кто знает?
Если вы только еще раз не изменили плана, а Уолт в таких вещах
изобретателен, как только мы доберемся до туда, вы двое распрощаетесь со
штанами, а заодно - и со скромностью и сдержанностью.
   - Ну да, ответил Уолт. У нас будет все утро и весь день. Пенни с Сэмом
выезжают в 7:10, а после будет обратный поезд для Сайрила, если он еще
сможет ходить и смотреть прямо. Это самое лучшее, что можно устроить в той
тюрьме, где он обитает.
   - Круче, чем вообще не смочь никуда поехать, сказал Сайрил. Я храбрый,
вот увидите. Уолт говорит, что робеть глупо. Но на самом деле ведь этого
нет.
   - Я пытался, сказал Марк, вытребовать весь день тут, на дикой свободе,
для вас одних, но мадам Секретарь и слышать об этом не захотела. Это
организованный выход на природу, вы же понимаете, я тут - вожатый, Сэм с
Пенни тоже участвуют, прямо сейчас, техническая неправда, по поводу
которой Ангел-Регистратор беспокоиться не станет. Верхний этаж будет весь
ваш - уединенности ради. Мне же нужно сад прополоть, уборку сделать,
почитать, вздремнуть на солнышке, возможно, в деревню за чем-нибудь
сбегать.
   - На фиг уединенность, сказал Уолт.
   Сайрил раньше никогда не был ни на маленьких фермах, ни в таком
деревенском садике, ни на самом донышке такого спокойствия.
   - Еще на дороге началось. У нас голоса изменились. Послушайте. Тишина
такая вроде плотная, да? А огонь в очаге вы разводите?
   - А мне запах нравится, сказал Уолт. Та часть его, которая от
древесного дыма, готовят, наверное, видимо, мышиный помет еще, мыло, вино.
У деревенского воздуха, и внутри, и снаружи, запах свой.
   - Сидеть у огня, сказал Марк, только при его свете - от этого тоже в
старом доме так славно.
   - А наверху еще больше как в сказке, сказал Уолт. Долой штаны, друг
Сайрил. Я уже.
   - Давай поразнюхаем побольше. Сад и огород. Деревья старые, старые.
   - Шезлонги в сарае за углом справа. Вытаскивай один для Марка, поставь
возле вон той кирпичной стены, ему там нравится. Я слышу, как он наверху
переодевается. А мы можем гулять с голыми задницами.
   - Я вижу кролика!
   - Я покажу тебе коров, и лошадей, и овец.
   - Я гляжу, мы не теряем времени и быстро дичаем, произнес Марк,
спускаясь в драной фуфайке и тертых спортивных трусах, и там, и там швы
расползлись. Я-то думал, ты это сделаешь с Сайрилом.
   - Любовная разминка. Он разговаривает с кроликом.
   - Скосив глаза и вывалив язык.
   - Так хорошо, так быстро. Думая об этом всю дорогу, он серьезно
нервничал.
   Сайрил вообще под кроватью может спрятаться, насколько я его знаю.
   - Секс по утрам, сказал Марк, всегда несколько специален.
   - В любое время. Сайрил, дурила!
   - Я хочу посмотреть, вымолвил Сайрил из дверей, получится снять брюки,
вместе с трусами, прямо тут, перед Марком и все такое. Я, наверное,
застесняюсь, несмотря ни на что.
   - Сразу нестись наверх нам вовсе не обязательно только потому, что мне
не терпится и я полон любвеобильной доброты. Марк, расскажи Сайрилу про те
разы, которые ты в нашем возрасте проводил с друзьями в шалашах,
общежитиях, при свете дня.
   - Сайрил, сказал Марк, друзья есть друзья. Я - такой же друг, как и
Уолт, а Уолт - очень дружелюбный парнишка. Почему бы вам обоим
очаровательно бесштанными не помочь мне убрать сорняки из дальнего угла
сада, на теплом солнышке, не привыкнуть к собственной свободе - и пусть
все пойдет, как пойдет.

   Уолт выглядел разочарованным, Сайрил - довольным.
   - Ладно, сказал Уолт, но давай по-дружески поцелуемся, в уголки рта.
Это Сэм придумал, так эротично щекотится. Племенное приветствие, как Пенни
выражается.
   - А Марк тоже?
   - Абсолютно, ответил Марк, мимоходом целуя обоих.
   - Чётко! сказал Уолт. Нам оба уголка, Сайрил. Ох да ладно, давай
обнимемся.
   - Выкатывайте тачку из сарая и найдите мне лопату.
   - Марк, сказал Уолт, стягивая через голову рубашку, чтобы остаться
совсем голышом, рассказывает очень вдохновляющие истории о том, что когда
был мальчиком, то втрескивался в друзей, которых боготворил в раздевалках
и бассейне, и часами с ними разговаривал, и везде с ними ходил, но был
слишком отсталым и стеснительным, чтобы с ними вместе дрочить - а сейчас
так хотелось бы.
   - Ну, ответил Марк, не совсем так. Поставь вон туда тачку. Давайте
поглядим, сможем мы отыскать границы того, что мне кажется цветочными
клумбами. Не все мои друзья были такими же стеснительными или
щепетильными, как я.
   - Я снимаю всё, обыденно произнес Сайрил. А что значит щепетильный?
   - Когда стесняются своего тела.
   - Обнимался и целовался всю ночь напролет с одним другом, по которому с
ума сходил, и который был чемпионом-мастурбатором - по меньшей мере
два-три раза в день.
   - Пойми, Сайрил, сказал Марк, вся эта информация - ответ на вопросы
Уолта, а также Сэма. Любопытство Уолта, из-за его довольно-таки
раскованного воспитания, заслуживает искренности. По крайней мере, мне так
кажется. Его ничем нельзя шокировать. Ты также понимаешь, что ему хочется
затащить тебя наверх в постель, хоть он и не брезгует играть Эроса прямо
здесь.
   - Что такое брезговать?
   - То же самое, что быть щепетильным.
   - Мне нравится тут голым ходить. Хорошо.
   - Выдающаяся и заметная часть Уолта тоже хорошо себя чувствует, ответил
Марк.
   - Все лучше и лучше. Ты выглядишь прелестно, Сайрил. Пошли наверх, а?







   43





   Марк поднимался наверх.
   - Уолт! Кинь мне темные очки, будь добр? Я не смею подняться. Они у
меня в рюкзаке.
   - Иди сам возьми. Сайрил потерял рассудок и полный кретин.
   - Нет. Это неприлично. Я протяну руку из-за двери.
   Уолт, проворно вскочив, пошарил в рюкзаке Марка на полу, засунув туда
голову, чтобы тщательнее разнюхать, нашел очки в боковом кармашке.
   - Я делаю кофе на утренний перерыв, если кому-то интересно, или
чей-либо идиотизм укоренился настолько глубоко, что выходит за пределы
мира явлений.
   Тишина.
   Пятясь вниз по лестнице, Марк слышал подбавь слюны для гладкости и
Сайрила никто не против.
   - Эй! Конечно, мы скоро спустимся.
   - Я на улице, загораю. Кофе капает. Берите себе и тащите наружу, если
ноги держат.







   44





   В конце кирпичной стены, с большим грушевым деревом за спиной Марк в
шезлонге, на ярком летнем солнышке допил свой кофе, не успели Сайрил с
Уолтом спуститься к нему.
   - Ты готов нас спросить, сказал Уолт, в своем ли мы уме. Да, причем
Сайрил - гораздо умнее, чем до того, как мы поднялись наверх, ты не
поверишь, насколько умнее. Тебе еще кофе нужно.
   - Я принесу, отозвался Сайрил.
   Обмен улыбками, Марк приподнял очки, чтобы стало видно глаза.
   - Время отступает, когда развлекаешься.
   - Уолт, ну что это ты делаешь?
   - Твое белье нюхаю.
   - Мы же друзья.
   Сайрил, возвращаясь с кофе для Марка, замер на полшаге, раскрыв рот,
одна нога повисла в воздухе.
   - Что это Уолт делает?
   - Вдыхает аромат моих плавок, предположительно - ощутимый.
   - Господи-иисусе. Но кого это удивляет? Меня всего обнюхали. Я чувствую
себя кем-то другим.
   - Возможно, ты и есть кто-то другой, ответил Марк. Уолт так
воздействует на людей. Немного погодя сходим в деревню пообедать, но не
сейчас.
   - Но это же не умно - людей обнюхивать, да?
   - Да, но естественно.
   - Прекрасно.
   - А теперь ты что делаешь?
   - Снимаю с тебя это белье, чтобы ты стал таким же греком, как и мы, и
весь покрылся загаром, и чтобы Сайрил мог на тебя таращиться. Подними зад.
Господи.
   - Какое милое местечко, произнес Сайрил. Этот сад.
   - Осмесис, сказал Марк. Умное слово для нюханья. Местные, проходя мимо,
уже поняли, что, заглянув в дырку в заборе, можно увидеть дико интересные
штуки.
   Несколько выходных назад голубоглазый малыш с двумя сотнями веснушек
застал Уолта за измерением письки линейкой - причем Уолт спорил со мной,
какая длина будет истинной - по верху, по бокам или вдоль киля.
   Сайрил расхохотался, но не очень внимательно, поскольку пытался
незаметно разглядеть наготу Марка, уже наполовину восставшую.
   - В газете, сказал Уолт, говорится о каких-то шведских подростках в
летнем библейском лагере на северных нагорьях - они обмазали друг друга
повидлом и всё слизали. Один из них был кронпринцем, ему пятнадцать. Его
мама, королева, сказала, что их возбудила красота пейзажа. Так в газете.
Ты поздоровался за руку с моим краником, когда я тебе очки подавал.
   - Дружбы ради.
   - Это точно. Сайрил боится щекотки в странных местах. А где, ты
полагаешь, они повидлом друг друга мазали, везде?







   45





   В деревенском ресторанчике им подали холодную курицу под майонезом,
горы жареной картошки, салат из шпината с сухариками и шоколадный кекс со
взбитыми сливками.
   Они сидели под деревом за длинным столом на козлах. Рядом за тем же
столом - тучный местный гражданин с двумя подбородками и волосинами,
зачесанными вбок через всю лысину, средних лет женщина в цветастом платье,
улыбавшаяся им, догадавшись, что они - парижане, и крупная собака,
принимавшая объедки и косточки от всех и глотавшая их, с готовностью
щелкая пастью, не придерживаясь ни малейших приличий и даже не делая
попыток их жевать.
   - Пример для подражания, ответил Марк на вопрос Уолта, достаточно ли
цивилизованно они себя ведут. Целовать собаку в нос, возможно, и не есть
признак хорошего вкуса, но в общем и целом я вами горжусь. Только солидный
гражданин заметил, как вы тискаете друг другу промежности.
   - Но это не мы, сказал Сайрил. Правда, Уолт?
   - Я просто предположил, что могли бы, сказал Марк. Чем же вы тогда
занимались, что заслужили неодобрение одного его глаза и восхищение
другого?
   - Ну, наверное, когда ты разговаривал с собакой, а Уолт передал кусочек
кекса из своего рта в мой.
   - Мы немножко терлись коленками.
   - Сайрил скоро станет настоящим негодяем. Пока - нет, не совсем, но
развивается успешно.
   - А ты был негодяем, Марк? спросил Сайрил.
   - Нет, но Уолт с Сэмом считают, что я должен за это ответить. У меня
уже немножко лучше получается, что скажешь, Уолт?
   Уолт ухмыльнулся.
   - Вот видишь? сказал Марк. Маленькому негоднику все мало. Я взялся за
эту работу - быть его старшим братом - с готовностью и радостью, сильно
рискуя рассудком, и что получаю взамен, кроме дурацкой ухмылки? Ну что -
покажем Сайрилу еще поросят, коров и поля с подсолнухами или пойдем
обратно?
   - И то, и другое, ответил Уолт. Спорить готов, Сайрил никогда не ходил
вброд по ручьям. Если мы зайдем в ручей чуть дальше, то можем пройти по
нему вверх и добраться до поля сразу за нашим садом.
   - Чего ты сочиняешь?
   - Мы с Сэмом так делали. Встретили в ручье двух коров и погладили их.
Там везде не больше, чем по колено, и в нем плавают серебряные сардинки, и
жуки, которые задом по воде ходят.
   - Продано, сказал Марк. Свяжем шнурки, правильно, и башмаки на шею
повесим.
   Свет рябью заплескался по их ногам, когда они вступили в ручей,
подвернув джинсы Марка до колен. Стрекозы сновали взад-вперед, бабочки
пили солнечный свет своими крылышками, мошкара сбивалась в туманности.
   - Самый мокрый из всех запахов, сказал Уолт, деревенский ручей.
   Ящерица на камне, пропала.
   - Он изменяет звук наших голосов, сказал Сайрил, но не так, как дорога
и сад.
   - А как, спросил Уолт, пытаясь обхватить бабочку сложенными чашечкой
ладонями, мне теперь штаны снять с мокрыми ногами?
   - Я уже не спрашиваю, отозвался Марк, зачем тебе вообще снимать штаны.
   - Голым ходить.
   - Смотри, ответил Сайрил. Сначала одну ногу, руки вовнутрь, вот так, и
одна мокрая нога выходит, точно. Потом другая.
   - Сайрил гений. Вот, скатайте рубашки и штаны вместе.
   Марк забрел в пруд у излучины, нагнулся и заглянул под нависавшие ветви
куманики и боярышника.
   - Сайрил, сказал он, а ты знаешь, что на тебе все утро нет очков - с
того момента, как вы с Уолтом, задыхаясь от похоти, галопом ускакали в
постель?
   Сайрил замер в изумлении.
   - Точно!
   - Тебе хорошо видно? спросил Уолт. Я специально ничего не говорил -
проверить, когда ты заметишь.
   - Моне(86) влюбился бы в эти тополя, произнес Марк, расстегивая молнию
на джинсах помочиться на откос берега.
   - Моча дружбы, сказал Уолт. Давай, Сайрил.
   - Только не в ручей, вселенную и дом миног.
   - Если б у нас письки были как у Марка, сказал Уолт, потолок спальни
превратился бы в одну колоссальную жижу. Если б ты надел свои
тренировочные штаны со дна мешка с грязным бельем, то был бы совсем как мы.
   - Нам предстоит пересечь открытое поле, чтобы добраться до дома, а
местные не обратят внимания на коров и птицу, обсуждающих нас. Они
наверное сейчас перезваниваются, докладывая друг другу о нашем продвижении
вдоль ручья - двое в чем мама родила, один сам с собой забавляется.
   - Оба, откликнулся Сайрил. Ну как нас могут увидеть, да и в любом
случае я смущаться никогда больше не буду. Брызгаться ногами на людей -
тоже.
   Марк обернулся к Уолту, улыбчиво нахмурившись, подхватил его и посадил
себе на плечи лицом назад.
   - Озирай окрестности.
   - Пять коров, несколько семейств длиннохвостых скворцов, церковный
шпиль, кобыла-блондинка и мне животик целуют.
   - Местных не видать?
   - Нет, если не прячутся за изгибом ручья, а там только кустарники
видно. Пускай Сайрил тоже посмотрит. Ты его еще не пробовал, а без очков
он, наверное, видит всё насквозь.
   Уолт по-обезьяньи сполз, спрыгнул, подняв тучу брызг. Сайрил прошлепал
назад, поставил ногу на руки Марка, взобрался и оседлал его плечи.
   - Развернись в другую сторону, сказал Марк, и угнездись, как Уолт. Эрос
- самый изобретательный из богов, коэффициент интеллекта у него намного
превосходит Эйнштейна.
   Сайрил подчинился, говоря, что за количество коров он бы не поручился,
лошадь бы назвал просто белой, а скворцов не видит вообще. Он изогнулся и
обнял Марка за шею.
   - Развернись, чтобы верхом сидеть, сказал Марк, и я довезу тебя до
самого дома.
   Если мы выберемся из ручья здесь и пройдем по диагонали вверх по
склону, разве не дойдем?
   Уолт, подскакивая, кинулся на разведку.
   - Выуди ключи, Уолт, у меня из кармана, пробеги через дом и открой нам
садовую калитку - и надень штаны.
   - Мна, ответил Уолт, улепетывая.







   46





   Пенни, в мешковатом кардигане и джинсах, накрывая ужин, заказанный в
колбасной, сказала, что никогда не видела маленького мальчика, которому
хотелось расплакаться и который все же был дико счастлив.
   - Он садился в поезд, будто молодой русский интеллигент в Сибирь
уезжает.
   - Чтобы всё рассказать, мне понадобится помощь Уолта, сказал Марк,
откупоривая вино. Сайрил либо застрелит отца, домоправительницу и шофера и
совершит преступление века, либо бросится под машину на Площади Звезды.
Сходим в деревню после ужина и позвоним проверить, как он добрался.
   - Вы пообедали в деревне, на открытом воздухе, побродили по ручью,
насколько я понимаю, и Сайрил видел кролика и поросенка, которые захватили
его воображение, и вообще славно провел день. Я уже давно и пытаться
бросила расшифровать язык чокто Уолта и Сэма.
   - По ходу дня Сайрил превозмог свою робость по-крупному и начал
походить на копию, но не совсем, Уолта. Робость, вместе с тем, обладает
своим шармом и должна иметь некую эволюционную пользу.
   - Разумеется, имеет.
   - Видела бы ты сад часа два назад. Они спустились из спальни и
набросились на меня. Я невинно читал тут в шезлонге. Ты насмерть права
насчет любопытства.







   САНТАЯНА(87)





   Приятно думать, что плодородие духа неистощимо, если только материя
дает ему шанс, и что даже наихудший и наиуспешнейший фанатизм не может
обратить духовный мир в пустыню.







   48





   Сентябрь, луговина, простирающаяся по склону от сада вниз до самого
ручья.
   Трава, до сих пор зеленая, усыпана архипелагами цветов позднего лета.
День теплый.
   - Рембо, да, сказал Марк Сайрилу. Летняя заря будит листву. Не все
читают Рембо за завтраком.
   - Вон там, продекламировал Сайрил, справа от тебя, летняя заря будит
листву.
   Дымка, шорох в этом углу парка, а склон слева держит тысячу следов
колесных в грязи дороги, в фиолетовой тени. А почему тысячу? Просто
большое число, наверное, к тому же дороги, как и луга - один из пунктиков
Рембо.
   - Он и фургоны считает - двадцать, и лошадей.
   - Цирковые фургоны, набитые детишками и зверями с карусели, из дерева,
ярко раскрашенные, позолоченые.
   - И кивают черные плюмажи лошадей.
   - Пастораль с цыганами, цирковыми фургонами, путешествующими от одной
сельской ярмарки к другой. Череда детей в карнавальных костюмах.
   - Живая картина. К тому же, как он говорит, фургоны напоминают народную
сказку.
   Уолт это может объяснить, а Би объяснит совершенно иначе, просто смеху
ради.
   - Би? Не Сэм?
   - Сэм согласится во всем с Уолтом, лояльно. Если, конечно, никто не
станет утверждать, что сможет угадать, что именно Сэм или Уолт сейчас
скажут. Уолт может изумительно цитировать Рембо в неожиданные моменты.
Как-то раз, дома, я недоумевал, как такой недавно принесенный аистом
ребенок, как Уолт, может столь прекрасно искоса смотреть своими красивыми
глазами, хоть и прищуренными от озорства, вроде любимой гурии султана,
более того - одновременно отхлебывая молоко из пакета. Я так и сказал, а
он ответил: тропы неровны, курганы осокой заросли, воздух недвижен, нигде
поблизости ни птиц, ни ручьев, а впереди - конец света. Он намеренно хотел
быть гадким, лишь несколько часов спустя после того, как я видел: они с Би
облизывали друг друга у Пенни, куда я пришел на нашу дневную поёбку.
Потом, когда я выходил пописать, не заметить их было невозможно -
бельгийские кролик с крольчихой, а дверь настежь, разумеется.
   - Разумеется.
   - Пенни обвиняла меня в том, что я козел, поскольку думала, что мы
вступили в фазу уютной дремы после того, как, а раз уж мы завели об этом
разговор, то я вдохновился снова и как раз засовывал, когда в спальне
возник Уолт со словами:
   потрясно! Анри Пелиссье(88), желтая фуфайка, 1924 год. Марк врубается в
велосипедные конструкции и физическую форму.
   - А когда меня отправили к тебе на семинар, я думал, мне предстоит
страдать скучнейшие часы в жизни. Я теперь кто-то другой ведь, знаешь?
   - Ты тогда был кем-то другим. Сейчас ты - это ты, или начинаешь им
быть. Ты с самого начала Уолту с Сэмом понравился, только они точно не
знали, как тебя понимать.
   - Они меня до уссачки напугали.
   - Дэйзи закончила большое полотно и отправила его в Амстердам. У меня
готов черновик поэмы, в которой, я надеюсь, окажется много этого луга и
сада, и вас с Сэмом и Уолтом. Работа Пенни о "Кардиффской команде" займет
весь выпуск "Les Cahiers d'Art"(89). Если б Уолт был здесь, он бы сказал:
Я уже вижу льва. А что бы Сэм ответил?
   - Льва, льва. Из Гамбургского зоопарка. Вот что бы она сказала - из
Аполлинера. Голубые глаза.
   - Ты овладел их стилем. Ты теперь зовешь Сэма она?
   - Она сама попросила. Она собирается отпустить волосы и носить платья.
Мне кажется, Уолт в печали.
   - А этот лев - спустились ли сыны небес накрошить золота для его гривы?
   - А это стихотворение?
   - Уэльское, очень старое. Футболисты пенниного Делонэ выучили бы его
еще в школе, хотя в нем говорится о волосах девушки, а не о львиной гриве.
   Футболисты, пахнут апельсинами.
   - Помнишь, как мы бродили по лесу в Сен-Жермен, где нашли полянку у
тропы лесничего?
   Парчовая бабочка дремлет на лакрице.
   - Луг посреди леса, о да. Один из тех случаев, когда Сэм с Уолтом
грандиозно сбили меня с толку своими разговорами про обжиманья в
Венсаннском парке, как они битыми часами целовались среди целого поля
загорающих, хвастовством своим - сколько они смогут щекотать друг друга
языками, не запуская теплые руки друг другу в штаны. Мне кажется, ты
видел, что со мною было от таких разговоров, потому что ты их дразнил,
пока они не признались, что щупали друг друга, пока заговариваться не
начали, а потом кормили друг друга швейцарским шоколадом и ломтиками
апельсина, как мамы-птички. Я отдаю себе отчет, насколько по-доброму ты
пытался меня оградить, чтобы они меня не шокировали.
   - Линия по заправке аистов определенно не поскупилась, когда Уолта
снаряжали для производства детей. Какой-то шаловливый ангел решил, что
нестандартный генератор - как раз то, что нужно для такой симпатичной
мордашки. Уолт говорит, что унаследовал его от моряка, фамилию которого
мама забыла спросить.
   - И у того моряка, и у моего отца - сыновья, которых они не знают.
   - Интересно, а в этого моряка можно поверить?
   - Моему отцу - точно нельзя. Матери тоже. Можем и ее сюда добавить.
   - Монтерлан(90) говорит в "Les Olympiques"(91), что Поликрат(92) сжег
гимнасии Самоса, поскольку знал, что каждая дружба, выкованная там,
становилась дружбой двух бунтовщиков. Подлинные наши семьи - это наши
друзья, которые, конечно, и семьей быть могут. Уолт и Сэм пока не нашли
той страны, гражданами которой им хотелось бы стать. Мы с тобой, Сайрил, -
иммигранты в воображаемой стране, основанной Пенни и Дэйзи, с населением в
четыре человека.
   - У Би растут волосы на лобке, чем она гордится, и грудки - они
прекрасны. Она прямо из "Георгик" Майоля(93). Мне кажется, я как во сне
хожу.
   - Нет - всего лишь в стихотворении. Или в картине Бальтуса(94). В
настоящий момент в мире свирепствует сорок две войны, не говоря уже о
личных несчастьях повсюду, боли, болезнях и ненависти. А мы сидим тут, вот
на этом лугу. Даже у него нет другой реальности, которую мы могли бы
познать иначе, чем наше воображение ее воспринимает.



   Que parfois la Nature, a notre reveil, nous propose Ce a quoi justement
nous etions disposes, La louange aussitot s'enfle dans notre gorge.
   Nous croyons etre au paradis.(95)



   Наше ощущение прекрасного иллюзорно - союз культуры и биологического
императива. Наши чувства следует обучать, чтобы они стали чуткостью, - или
же притуплять до глупости. Ты стал прекрасным, потому что отпустил волосы,
хотя еще месяц понадобится, потому что похож на эльфа, потому что
улыбаешься и говоришь то, что приходит в голову.
   - Я что - таким ужасным был?
   - Нет, конечно. Une espece de microbe(96) ты не был и никогда бы не мог
быть.
   - И выбросил свои очки. И, мне кажется, доказал в спортзале вместе с
тобой, что у меня нет ни порока сердца, ни астмы - ни единой штуки,
которыми меня раньше пугали. Пенни говорит, ты так прекрасен, что она до
сих пор заливается румянцем, когда ты в комнату входишь. Ничего, что я так
говорю? Я тоже так думаю.
   Марк остановился. Они прошли через весь луг вдоль, затем поперек и
теперь стояли прямо посередине.
   - Поле подсолнухов на том берегу ручья всё сжали - оно было таким
зеленым и золотым, сказал Сайрил. Помнишь, как чудесно мы бродили по воде
два месяца назад, а?
   Марк сел, глядя снизу вверх на Сайрила.
   - Ты не чувствуешь, что тебя играть не принимают?
   - Нет, что ты.
   - Великая вещь, сказал Марк, впитывать все в себя. Пенни утверждает,
что добрые ангелы могут провести ее сквозь исследование по Браку(97). За
это я ее и люблю, люблю вот это в ней. Обнаружили, что существуют звезды
старше вселенной. Столько всего узнать еще, столько всего впитать. Я читал
английского писателя прошлого века по имени Лэндор(98) и нашел у него
отрывок о юном греке пятого века, Гегемоне, пятнадцати лет, чьи кудри
пальцем разглаживает знаменитая салонистка Аспазия - чтобы посмотреть, как
они снова скручиваются. Он укусил ее за палец за вольность, которую она
себе позволила, и она сказала, что теперь он должен его поцеловать, чтобы
зажило, и, может быть, даже поцеловать ей и другие места, вот тут и вот
тут, чтобы яд дальше не распространялся. Он играл Эроса, видишь ли.
   Сайрил сел напротив Марка, пятки к пяткам.
   - Греки, сказал он. Их дружба в гимнасиях, что могла свергать тиранов.
Меня все равно это немножко еще пугает.
   Мошкара.
   - Она меня напугала, вернее сказать - удивила, когда я понял, насколько
мне нравится, как Сэм и Уолт поддергивают штаны, насколько меня
зачаровывает, когда Уолт вынюхивает по-собачьи. Как они лижутся и щупают
друг друга.
   - Да. Ох, Господи, да.
   - Мы - переходные существа, вроде головастиков и лягушек. У Уолта -
любопытство дикаря и изощренность Пенни, такие, что он одновременно и
безумен, и здрав. Ты его знаешь лучше, чем я.
   - Нисколько. Он полагается на то, что ничего не нужно объяснять.
Говорит, что когда ему захотелось увидеть твой вставший член, ты сделал
ему одолжение, не поднимая много шума.
   - Еще он хотел знать, почему все на моем столе разложено так, как
разложено, о чем некоторые книги у меня на полках, хотел посмотреть мои
носки, рубашки, брюки и трусики, плащ и пиджаки. Расспросил обо всех
литографиях на стенах. Вопросы задавал бестактные, будто врач, и
бессмысленные, будто психиатр. И все это докладывалось Сэму, который
вдавался в подробности еще тщательнее.
   - А почему эта одна старая груша осталась посреди луга?
   - Чтобы сидеть под ней в полдень, наверное, или чтобы коровы в ее тени
стояли.
   Может быть, она отмечала границу.
   - А если им просто невмоготу было ее спилить? Ее груши нравились.
   - И цветы весной. И вообще ее присутствие круглый год.



   Но Дерево, одно из многих, есть, И Поле, и от них мне взгляда не
отвесть.
   Они о том, что было, подают мне весть.



   - Это Шекспир? Уже так тепло, что почти Вергилий, что скажешь?
   - Вордсворт. У тебя значок СВОБОДУ НОВОЙ КАЛЕДОНИИ.
   - Уолт подарил. Это ведь в Тихом океане, правда, старая французская
колония, народ Гогена, эксплуатируемый картелями?
   - Здесь босиком не побегаешь, но если ты думаешь, что нам следует
разуться, пусть будет босиком.
   - И без рубашек. Напоследок лета.
   - Чудесный денек, да, все еще август. Сложи всё квадратиками, положи на
ботинки, а то муравьи, которые нас сейчас съедят, колонизируют нашу
одежду. Надо было одеяло захватить.
   - Не по-виргильски - одеяло. Они ведь только завтра приедут, правильно?
А Дэйзи в Амстердаме. Можем по-виргильски расположиться вот тут, у края
тени, и смотреть в ветки. Расскажи, что Вордсворт хотел сказать, и про
свое стихотворение расскажи?
   - Вордсворт хотел сказать, что всё, что мы видим, - всегда
воспоминание. А мое стихотворение называется "Полевая тропа". Это,
наверное, медитация подлиннее.
   Сплетений "Le Pre"(99) Понже(100) там нет, я не настолько хорош. Это
вроде фотографии Бернара Фокона(101). Уолт с Сэмом как-то принесли мне
тетрадку, в которую, как они выразились, они записывали вещи потрясной
важности. Оказалось, что это их заметки о разных местах, Англии и Дании, и
кое-какие проницательные наблюдения о том, как узнавать новое место.
Переживания: забиться под одеяло и слушать дождь, рынок филателистов на
Ронд-Пойнт, множество вещей, которые, по их утверждению, я говорил, но
едва ли могу признать. Походы с Пенни, с Дэйзи, со мной. Вот про этот луг
я помню пассаж о мошкаре, зудящей и кружащейся, поскольку нет ветра - и
унесет ли ее ветер на много километров? Большое Колесо - американская жена
Эйфелевой башни. Поэтому я начал вести собственную тетрадку и сделал
стихотворение из того, что в нее записывал.
   - Я куплю себе тетрадку. Запишу туда сегодняшний день. А мы все снимать
с себя будем?
   - У Виргилия нет трусиков Hom микро - даже таких двусмысленно
угловатых, как у тебя.
   - Такова природа, как говорит Уолт.
   - Смущенная ухмылка в румянце - возможно, лучшее деяние природы. Так
же, как и медведи, что обедают в Jardin d'Acclimatation(102), Пенни,
которая намыливает Би в ванне, и Уолт, который скашивает к переносице
глаза и высовывает язык, оттягивая себе крайнюю плоть перед первым
толчком. Гений Уолта - в том, что он будет об этом думать часами, впадая в
иные заботы мира и выпадая из них, мира Уолта, который лишь иногда
совпадает с тем, который называется реальным.
   - Со мной уже тоже так. Как у Уолта, как у того четкого пацана с
голладского плаката в комнате у Уолта и Сэма, на котором не надето ничего,
кроме улыбки, и он говорит, что он - хозяин изнанки своих трусиков.
   - Baas in eigen broekje. Дэйзи его в Амстердаме нашла.
   - Увидеть вас вместе с Пенни, научиться разным штукам, разговаривать,
приходить и уходить, когда захочется. Я все лето коллекционировал амбиции.
   - Когда мне было столько же, сколько тебе, я понял одну вещь:
обнаруживать то, что в книжках, и то, что в реальном мире, и клево
чувствовать себя в трусиках - неразрывные вещи. А я думал, что дело только
во мне, в том, какой я. Разум и тело живы вместе. И вот мы здесь - с
муравьями, мошкарой и паучками.
   - Кузнечиками и бабочками.
   - Солнце восхитительно вкусное. Тепло и в нем - доброта.
   - Мне нравится. Это - сейчас, это книги и картины. Прочти еще то
греческое стихотворение о том, как они себя осознавали.



   В нагом свете Спарты Поют старики:
   Мы были красивы, Когда были крепки.



 Малышня с ними рядом Тоже поёт:
   Еще крепче станем, Когда время придёт.



 А юноши пели:
   Чем были одни, Чем станут другие, - То нынешние мы.



   - Я бы был одним из карапузов - испуганных, но нахальных.
   - В тесной спартанской рубашонке, доставшейся от старшего брата, или
вообще без ничего, локти и коленки содраны, истинно верующий в геометрию,
Эроса и алфавит.
   И молочный зуб изнутри языком расшатываешь.
   - А небо через листву - сразу и зеленое, и голубое. Новая Каледония,
тот значок, что мне Уолт подарил, - расскажи о ней? Это ты с моим ухом
играешь, и я из кожи вон не выскакиваю.
   - Был такой Пастор Леенхардт, Морис Леенхардт, гугенот, сыл
геолога-кальвиниста.
   - Гугенот, кальвинист. У нас голоса посреди поля - не такие, как в
комнатах и даже в саду.
   - Они с женой Женни отправились в Новую Каледонию в начале века как
миссионеры.
   Ему нравилось рассказывать позднее, когда он читал лекции по этнологии
в Сорбонне (он руководил кафедрой, которую у него принял Леви-Стросс,
когда он ушел в отставку), что ему не удалось обратить ни одного канака,
зато канаки обратили его.
   - Мне нравится. Его обращение, в смысле.
   - Он изменил представления Леви-Брюля(103) о разуме дикаря. Они были
большими друзьями, подолгу гуляли в Лесу, практически каждый день, два
чудесных старика, отдававшие дань человечности друг друга.
   - Славно.
   - Развернись наоборот, чтобы мне было удобней к тебе подобраться, и
сомкнем ряды против этих муравьев. Он обнаружил, что у новых каледонцев
есть религия, вероятно, превосходящая во многих отношениях то, чему он
приехал их учить, и гармонично подвел свою теологию к их вере. Они
полюбили его, но их больше интересовало, как научиться шить французскими
иголками и нитками, как готовить в наших кастрюльках и сковородках, но
больше всего им понравилась арифметика - своей волшебной поэтикой и
пользой: теперь европейские купцы не могли их надуть.
   Из таблицы умножения они сложили гимны, которые распевали в церкви.
   - Это чудесно, правда? сказал Сайрил.



   Пятью пять - двадцать пять, Пятью шесть - тридцать!
   Пятью семь - тридцать пять, Пятью восемь - сорок!



 Пятью девять - сорок пять, Пятью десять - пятьдесят!
   Пятью одиннадцать - пятьдесят пять, Пятью двенадцать - шестьдесят!








   1. Здесь - футболки (фр.). (Здесь и далее - примечания переводчика.)
   2. Андре Кирк Агасси, род. 1970, в Лас-Вегасе, - знаменитый
американский теннисист.
   3. Господами (фр.)
   4. Лес (фр.)
   5. Шпиком (фр.)
   6. Буквальный перевод французского названия пролива Ла-Манш (La Manche).
   7. Деревня на севере Франции к северо-западу от Арраса, где 25 октября
1415 г.
   во время Столетней войны (1337-1453) в узкой долине претендент на
французский престол английский король Генрих V oдержал решительную победу
над двадцатипятитысячной французской армией. Победу Генриху принесли 6000
легких лучников, низшая армейская каста, как правило, набиравшиеся из
простых крестьян.
   Потери увязших в грязи тяжелых французских рыцарей составили 5000
человек.
   Победа при Ажинкуре привела к английскому господству над Францией почти
до середины XV века.
   8. Барон Пьер де Кубертен (1863-1937) - французский мыслитель и
педагог, главный организатор современных Олимпийских игр. С 1896 по 1925
год служил Президентом Международного Олимпийского Комитета.
   9. Робер Делонэ (1885-1941) - французский художник, пионер абстрактного
искусства. В 1912 году отошел от кубизма с его геометрическими формами и
монохроматизмом к новому стилю, получившему название "орфизм",
характеризующемуся округлыми формами и яркими цветами.
   10. Анри Жюльен Феликс Руссо (1844-1910) - французский художник, писать
начал, лишь уйдя с гражданской службы в 1885 году. Самоучка, но его яркими
тонами, плоскими композициями и изобретательными сюжетами восхищались
Гоген, Сера и Пикассо.
   11. Футболисты (фр.)
   12. Впервые Делонэ написал Эйфелеву башню в 1909 году, после
экспериментов с постимпрессионизмом и фовизмом впервые введя в
кубистическое произведение яркий цвет. Впоследствии он будет писать ее по
меньшей мере тридцать раз.
   13. Французская фирма, основанная двумя братьями Вуазан, строившая одни
из первых в Европе летательные аппараты.
   14. Анри Фарман (1874-1958) - французский пионер воздухоплавания,
который вместе с братом Морисом (1877-1964) создал первый дальний
пассажирский самолет и в 1919 году открыл регулярное воздушное сообщение
между Парижем и Лондоном.
   15. Фрэнсис Бэкон (1909-1992) - английский художник, по происхождению
ирландец, известный своим экспрессионистским стилем; предметы изображения
у него искажены ужасом и яростью; зачастую садистские сюжеты призваны
пробудить в зрителе осознание жестокости и насилия.
   16. В центре города (фр.)
   17. Каникул (фр.)
   18. Освальд Шпенглер (1880-1936) - немецкий философ, доказывавший, что
цивилизации и культуры подвержены тем же самым циклам роста и распада, что
и живые организмы. Его основная работа - "Закат Европы" (1918-1922), в
которой он предполагал, в частности, что любая отдельно взятая культура
обладает уникальной "душой" - стилем, искусством, мыслью.
   19. Телефонной будке (фр.)
   20. Период французской истории (1871-1945), ознаменовавшийся
подавлением Парижской коммуны, ускоренными темпами индустриализации и
расцветом литературы и искусств.
   21. Александр Кожев (1902-1968) - французский философ и экономист,
родился в России, учился в Берлине. В 1933-1939 гг. читал свои знаменитые
лекции по "Феноменологии духа" Гегеля в парижской Школе Высшего
Образования, которые впоследствии были отредактированы и собраны в книгу
"Введение в Гегеля" поэтом Раймоном Кено (1947). После Второй мировой
войны Кожев работал в Министерстве экономики Франции, где был одним из
разработчиков Общего Рынка.
   22. Жорж-Пьер Сера (1859-1891) - французский художник, основатель
неоимпрессионизма, развивал технику пуантилизма, лучше всего примененную
им в шедевре 1886 года "Летний полдень на острове Гран-Жатт".
   23. "Король Матиуш Первый", сказочная повесть (1923) польского
писателя, педагога и врача Януша Корчака (наст. имя Генрик Гольдшмидт,
род. 1878, погиб в Треблинке в 1942 году вместе с 200 своими
воспитанниками).
   24. Клод Леви-Стросс (род. 1908) - французский социоантрополог и
ведущий теоретик структурализма, считающий, что различные человеческие
культуры и типы поведения, языковые шаблоны и мифы демонстрируют общую
схему, лежащую в основе всей человеческой жизни вообще.
   25. Франсуа-Мари Шарль Фурье (1772-1837) - французский философ и
социалист.
   Основатель системы кооперативной реогранизации общества, получившей
название "фурьеризма", основанной на его вере в универсальный принцип
гармонии, проявляющийся в четырех областях: материальной вселенной,
органической жизни, животной жизни и человеческом обществе. Гармония
процветает, только когда отбрасываются все социальные ограничения,
позволяя людям жить свободной и полнокровной жизнью. В его идеальном
обществе люди должны были жить т.н.
   "фалангами" примерно по 1600 человек в гигантских коммунальных зданиях
в центре высокоразвитого сельскохозяйственного района.
   26. Анри Эдуард Проспер Брюи (1877-1961) - французский археолог, еще
при жизни получивший прозвище "отца преистории". В первой половине ХХ века
заново интерпретировал огромное количество плохо понимавшихся индустрий
каменного века периода верхнего палеолита, установив хорнологию, которая
до настоящего времени не претерпела существенных изменений. Священником он
стал в 1900 году.
   27. Пьер Мари Жозеф Тейяр де Шарден (1881-1955) - иезуитский теолог и
палеонтолог, разработавший религиозно-ориентированную доктрину космической
эволюции. Оставаясь верным ордену иезуитов, куда он вступил в 18 лет, но
тяготея к наукам и находясь под впечатлением от трудов Анри Бергсона, стал
убежденным эволюционистом и всю жизнь пытался доказать своим противникам,
что принятие эволюции не отвергает христианства.
   28. Джеймс II Стюарт (1633-1701) - второй сын Чарлза I, правил Англией,
Шотландией и Ирландией с 1685 пo 1688 гг., когда был свергнут т.н.
"Славной революцией". В Шотландии известен как Джеймс VII.
   29. Жак Филипп Леклерк (наст. имя виконт Филипп де Отэклок, 1902-1947)
- командующий вооруженными силами Свободной Франции во время Второй
Мировой войны.
   В декабре 1942 - янаваре 1943 гг. провел французские войска от озера
Чад до Триполи, чтобы принять участие в Тунисской кампании. В 1944 г.
командовал французскими войсками во время высадки союзников в Нормандии и
привел первую дивизию в Париж. В 1945 г. был отправлен в Индокитай, но
вскореподал в отставку, неудовлетворенный государственной поддержкой его
боевых операций против Вьетминя. Инспектируя французские части в Северой
Африке, разбился на самолете над Алжиром.
   30. Эпизод "Взбесившаяся башня" - часть новеллы С.Д.Кржижановского
(1887-1950)
   "Книжная закладка".
   31. Альфред Эдвард Хаусман (1859-1936) - английский поэт и ученый, чьи
работы собраны в книги "Паренек из Шропшира" (1896) и "Последние стихи"
(1922). На самом деле он преподавал латынь.
   32. Экзамены на степень бакалавра (фр.)
   33. Колесо обозрения Ферриса (фр.)
   34. Соня Делонэ (урожденная Терк, 1885-1980) - русская и французская
художница и дизайнер. Вдохновленная формами кубизма и красками Поля Гогена
и Винсента Ван Гога, разработала стиль, основанный на сопоставлении ярких
призматических цветов. Она выставляла как живописные полотна, так и ткани
и книжные переплеты, выполненные в этой манере, а также создавала
театральные костюмы. В 20-х годах целиком переключилась на создание
одежды, когда ее яркие ткани ручной раскраски произвели революцию в
дизайне текстиля.
   35. Блэз Сандрар (наст. имя Фредерик Сосер, 1887-1961) - французский
романист и поэт швейцарского происхождения, оказавший огромное влияние на
Аполлинера и поэтов французского сюрреализма. Его стихи без пуктуации,
проникнутые ритмами джаза и африканской музыки, отражают его склонность к
активному действию, драме, экзотике, варварству. Его богатые образами и
сложными ощущениями стихи ("Пасха в Нью-Йорке", 1912, "Ром", 1930) и
романы и автобиографические книги ("Пропащий человек", 1945,
"Тупорыловка", 1948) повествуют о разных периодах его карьеры искателя
приключений, авиатора, журналиста и поэта.
   36. Спортивный клуб "Гермес" (фр.)
   37. Здрасьте (фр.)
   38. Боже мой! (фр.)
   39. тротуаре (фр.)
   40. "Ж" (фр.)
   41. "М" (фр.)
   42. Александр Гюстав Эйфель (1832-1923) - французский инженер, самой
выдающейся работой которого стала башня, выстроенная в 1889 году для
Парижской выставки. До этого строительства Эйфель приобрел репутацию
талантливого строителя мостов и виадуков (например, моста через реку Дуро
в Португалии с пролетом 160 м). В 1884 году Эйфель разработал конструкцию
железного пилона для Статуи Свободы, а на следующий год начал работу над
куполом обсерватории в Ницце. Позднее увлекся аэродинамикой и написал
работу "Сопротивление воздуха" (1913).
   43. Гюстав Кайюботт (1848-1894) - французский художник и щедрый
покровитель импрессионистов, чьи собственные работы до недавнего времени
оставались забытыми. По профессии - инженер, но также учился в Школе
Изящных Искусств.
   Сведя знакомство с Эдгаром Дега, Клодом Моне и Пьером-Огюстом Ренуаром
в 1874 году, помог организовать в Париже первую выставку импрессионистов.
Позднее сам участвовал в их выставках, хотя около 500 его собственных
работ выполнены в в более реалистичном стиле. Самыми интригующими его
картинами можно назвать виды парижских бульваров, изображенных сверху и
населенных элегантными фигурами, прогуливающимися с бесстрастной
интенсивностью сомнамбул ("Бульвар Вю-д'ан-От", 1880). После смерти
художника его великолепная коллекция импрессионистов была завещана
французскому правительству, которое с большой неохотой приняло только ее
часть.
   44. Шаром-монгольфьером (фр.)
   45. "Музей Человека" в Париже (фр.), содиректором которого в 1949 году
был Клод Леви-Стросс.
   46. Андрэ Лерой-Гуран, знаменитый французский специалист по искусству
палеолита, чьи работы ("Человек палеолита", 1957) и теории доминируют в
археологии и палеоискусствоведении уже более тридцати лет.
   47. Эскимо (фр.)
   48. Фильтрованный кофе из кофеварки (фр.)
   49. Джордж Вашингтон Гэйл Феррис (1859-1896) - американский инженер.
   50. Жак Анри Лартиг (1894-1986) - французский художник, прославившийся
также своими фотографиями, на которых стремился запечатлеть ощущение
движения и зафиксировать ощущение эпохи.
   51. Адская Глотка (фр.)
   52. Томмазо ди Сер Джованни ди Моне (1401-1428) - флорентийский
художник, прозванный "Мазаччо" ("Неряха") за пренебрежение к собственной
внешности и личным делам. Вместе с архитектором Филиппо Брунеллески и
скульптором Донателло считается одним из основателей "флорентийского
Возрождения". У Брунеллески он научился революционному для того времени
применению линейной перспективы.
   53. День (фр.)
   54. Банные (фр.)
   55. "Сказки Матушки Гусыни" - сборник английских детских стихов,
происхождение которого неясно, но прослеживается к книге сказок
французского писателя Шарля Перро "Истории или сказки незапамятных времен"
(1697), которая была известна под тем же названием по надписи, имевшейся
на фронтисписе оригинального издания.
   56. Главный герой серии детективных романов (1931-1969) французского
писателя бельгийского происхождения Жоржа Жозефа Кристиана Сименона
(1903-1989).
   57. Князь Петр Алексеевич Кропоткин (1842-1921) - русский географ,
вимдный теоретик анархистского движения. Центральной темой его
теоретических работ по анархизму было упразднение всех форм
государственного управления и установление коммунистического общества,
основанного исключительно на принципах взаимопомощи и сотрудничества.
   58. Лакричник (фр.)
   59. Сеть магазинов французского торгового дома, названного именем
основателя, который в 1850 изобрел принципиально новую для того времени
схему распространения вспомогательных товаров.
   60. Здесь - Здесь я (лат.).
   61. Здесь - младшенький (фр.)
   62. "Коновод с баржи "Провидение"" (фр.) - первый роман Жоржа Сименона
о комиссаре Мегрэ.
   63. Загородное гулянье, пикник (фр.)
   64. Франсис Пуленк (1899-1963) - французский композитор и пианист, член
"Шестерки" композиторов.
   65. Одилон Редон (1840-1916) - французский художник и литограф, родился
в Бордо. В своих литографиях, варьировавшихся от глубоко черных до
интенсивно белых, Редон пытался выразить свой духовидческий опыт, мысли,
чувства и сны.
   После 1890 года он целиком обратился к технике живописи и пастели. Его
яркие цветочные композиции, пейзажи и работы на темы литературы обладают
романтическими свойствами сна. Редон считается предвестником сюрреализма.
   66. Сэмюэл Палмер (1805-1881) - английский пейзажист и гравер,
разработавший собственный мистический стиль, повлиявший впоследствии на
множество художников.
   В 1822 году познакомился с художником Джоном Линнеллом, который
представил его Уильяму Блейку, чьи иллюстрации, в свою очередь, вдохновили
Палмера на множество собственных работ. В 1826 году он переезжает из
Лондона в деревню, где вместе с группой молодых художников создавал
живописные и графические пейзажи, исполненные большой поэтической силы.
Среди самых значительных его акварелей - иллюстрации к стихам Джона
Милтона.
   67. Чарлз Бёрчфилд (1893-1967) - американский художник, писал, в
основном, пейзажи и городки Среднего Запада, зачастую искажая формы и
пространство, стараясь схватить внутренний дух этих мест. Бёрчфилд умел
визуализировать проявления незримых сил - звуки насекомых, плодотворящую
силу почвы, дуновение ветра.
   68. Перевод А.Глазовой.
   69. Анри Мари Жозеф Мийон де Монтерлан (1896-1970) - французский
романист и драматург, ярый националист и спортсмен, сенсуалист, сочетавший
ценности язычества и христианства. Был известен своим пристрастием к
аристократическим, мужественным качествам и презрением к слабости, которую
видел во французской демократии.
   70. Жан Эжен Огюст Атге (1856-1927) - французский фотограф, признанный
одним из гениев в истории фотографии. Его впечатляющие работы, в основном,
документируют парижскую жизнь - торговцев, архитектуру, витрины, парки,
кафе и рынки.
   71. Скотт Джоплин (1868-1917) - американский композитор и пианист,
знаменитый своими рэгтаймами.
   72. Камилль Жакоб Писсарро (1830-1903) - французский импрессионист,
родился на Виргинских островах, в 1855 году переехал в Париж, где изучал
живопись с пейзажистом Камиллем Коро. Начав с участия в Барбизонской
Школе, позднее примкнул к группе художников, развивавших творческие
принципы импрессионизма.
   73. Жан Кокто (1889-1963) - французский поэт, романист, драматург,
дизайнер и кинематографист, ведущий участник движения сюрреалистов.
   74. Эдуард Вийяр (1868-1940) - французский постимпрессионист, один из
ключевых участников художественной группы почитателей Поля Гогена "Набис"
(1888-1900), преданной радикально антинатуралистической и мистической
теории живописи. После 1900 года работы Вийяра стали более экспансивными и
импрессионистскими, и он переключился, в осномном, на портретную живопись.
   75. Бенуа Констан Коклен (1841-1909) - знаменитый французский актер,
полноправный член труппы "Комеди Франсез" в 23 года, величайшим триумфом
которого стала роль Сирано де Бержерака в одноименной пьесе Эдмона Ростана
(1897).
   76. Поль Дельво (1897-1994) - бельгийский сюрреалист, прошедший школы
постимпрессионизма и экспрессионизма. Создал свои первые сюрреалистические
работы в 1935 году под влияниемсвоего соотечественника Ренэ Магритта.
Почти все его работы того периода изображают раздетых или полуодетых
женщин, обычно на классического вида площадях и улочках провинциальных
городов. Иногда этих женщин созерцают полностью одетый мужчина, которого
женщины игнорируют. Работы Дельво принадлежат к реалистической ветви
сюрреализма, имеющей корни в живописи Джорджо де Кирико. Формально членом
группы сюрреалистов Дельво никогда не был.
   77. Жак Мари Эмиль Лакан (1901-1981) - французский психиатр, считавший
себя строгим последователем Фрейда, но заимствовавший идеи из структурной
лингвистики, оживил среди французских интеллектуалов интерес к Фрейду.
Считал, что приобретение ребенком языка влечет подавление мышления и
чувствования, что позднее может привести к душевным заболеваниям. В 1953
году вместе с последователями был исключен из Международной Ассоциации
Психоанализа за неортодоксальные методы и взгляды, включая, например,
проведение психоаналитического сеанса длительностью менее пяти минут. В
1964 году основал в Париже Фрейдисткую Школу и распустил ее в 1984 г.
после того, как она впала в "отклонения и компромиссы".
   78. "Фигаро" (фр.) - старейшая газета Франции, основана в 1854 году, в
1866 г.
   стала ежедневной. Во время Второй Мировой войны, когда была введена
цензура, газета не выходила (1942-44). Традиционно придерживается умеренно
правого толка, со скрупулезно независимым штатом репортеров, однако стала
гораздо более консервативной после смены владельцев в 1975 году.
   79. Хороший тон (фр.)
   80. Висенте Уидобро (1893-1948) - чилийский писатель, знаменосец
авангарда в Латинской Америке ХХ века. Объявив себя отцом "креационизма",
несуществующего движения, призывающего к "поэзии воображения", Уидобро
разрабатывал его в серии афористических манифестов, вроде "Не услужу"
(1914). Он участвовал в жизни парижского литературного авангарда после
Первой Мировой войны, некоторые их множества его книг, опубликованных во
Франции, - на французском языке. Поэмы и романы его полны поразительных
ассоциаций и игривых образов, но критики не считают их выдающимися за
исключением поэмы "Альтазор" (1931).
   81. Пьеро делла Франческа (ок.1420-1492) - один из самых выдающихся
художников итальянского Возрождения, работы которого (16 картин и серий)
была заново открыты только в последние сто лет, благодаря тому, что
художник практически никуда не выезжал из своего родного городка Борго
Сансеполькро. В основе его работ - та же гуманистическая философия, что
позднее вскорила флорентийский Ренессанс. Жизнь для него содержала
математические гармонии, олицетворявшие тайны вселенной и позволявшие
человеку заглянуть в разум Бога. Идеальное единство форм делла Франчески -
выражение человеческого совершенства в живописи.
   82. Йохан Хёйзинга (1872-1945) - голладский историк, лучше всего
известный своим классическим трудом "Упадок Средневековья" (1919), в
котором анализировал голландскую и французскую культуры XIV-XV вв. "Homo
Ludens" - "Человек играющий: исследование игрового элемента в культуре"
(1938).
   83. "Петрушка" (1911) - балет Игоря Федоровича Стравинского (1882-1971).
   84. Вацлав Фомич Нижинский (1888-1950) - один из величайших танцоров ХХ
века. В балете Стравинского "Петрушка" он станцевал заглавную роль в 1911
году с труппой Русских Балетов" Сергея Дягилева.
   85. "Парижанин" (фр.)
   86. Клод Моне (1840-1926) - французский художник, основатель
импрессионизма, запечатлевавший на холсте свою спонтанную реакцию на
пейзажи и сцены на открытом воздухе. Среди нескольких серий его работ -
"Кувшинки" (1899-1925), в которых он исследовал влияние изменяющегося
света и атмосферы на предмет изображения.
   87. Джордж Сантаяна George (1863-1952) - американский философ, поэт и
романист, оказавший большое влияние на развитие американской философской
мысли. В своем пятитомном труде "Жизнь разума" (1905-1906) он
систематически развивал свою этическую философию, пытаясь объединить
науку, искусство и религию на натуралистической основе, тем не менее
интерпретируя их в различных, но значимых режимах символизма. Будучи
ведущим членом философской школы критического реализма, развивавшейся в
США в 1920-х годах, Сантаяна утверждал, что реальность целиком и полностью
внешня по отношению к сознанию и познается только выводами, к которым
приходит сознание на основе чувственных данных.
   88. Победитель велосипедной гонки "Тур де Франс" 1923 года.
   89. "Тетради искусства" (фр.)
   90. Aнри де Монтерлан (род.1896 - покончил с собой 1972) - точный и
элегантный французский стилист, чьи работы выражают аристократическую и
решительно женоненавистническую точку зрения. Славу ему принесли такие
саркастические романы, как "Тореадоры" (1926), "Холостяки" (1934),
"Девчонки" (1936) и "Жаль женщин" (1936). Более поздние драматические
работы обращены к историческим и религиозным темам. Анри де Монтерлан был
избран во Французскую Академию в 1960 г.
   91. "Олимпийцы" (фр.)
   92. Поликрат (ум. ок. 522) - самосский тиран.
   93. Аристид Майоль (1861-1944) - французский скульптор и график, в
основном известен изображением обнаженных женщин на отдыхе.
   94. Бальтус (Бальтазар Клоссовский де Рола, род. 1908) -
польско-французский художник-самоучка, величайший фигуративный художник ХХ
века. Его громадные полотна, радота над которыми занимала иногда по многу
лет, полнятся тревожными подводными течениями, берущими начало из
реальности сна, и часто изображают молоденьких девушек в непривычных,
часто эротических сценах.
   95. Как иногда Природа, пробуждая нас, Подсказывает то, что нам дано, -
И гордость горло сводит в тот же час, И верим мы, что Небеса близки (фр.).
   96. Здесь - разновидностью микроба (фр.)
   97. Жорж Брак (1882-1963) - французский художник, вместе с Пабло
Пикассо основавший течение кубизм.
   98. Уолтер Сэвидж Лэндор (1775-1864) - английский поэт и эссеист,
получил признание за свою огромную прозаическую работу "Воображаемые
беседы" (1824-53)
   - серию из 152 диалогов известных писателей, государственных мужей и
философов древнего и нового времени. Его яростные республиканские взгляды
отторгли его от английского общества, и большую часть жизни он провел в
Испании и Италии.
   99. "Луг" (фр.)
   100. Франсис Понже (1899-1988) - один из самых значительных французских
поэтов ХХ века, работы которого вдохновляли многих французских философов,
критиков и художников, включая Жана-Поля Сартра, Филлиппа Соллерса и Жака
Деррида.
   101. Современный французский фотограф.
   102. Зоологический сад (фр.)
   103. Люсьен Леви-Брюль (1857-1939) - французский философ, изучавший
психологию первобытных обществ.



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                                   1830

                    Из сборника "Двенадцать рассказов"





   Перевел М.Немцов




   В первую ночь столетия Пьяцци(1) обнаружил планету Цереру.
   А я оценил безупречную красоту сицилийского глаза, исполнившего
предсказания Титиуса и Боде(2), чьи математические расчеты указывали на
то, что должна существовать планета, орбита которой будет пролегать между
орбитами Марса и Юпитера, одним ясным утром в Санкт-Петербурге, за
шоколадом с князем Потемкиным-Таврическим.
   И кто, как не Джузеппе Пьяцци! Монах, астроном, последователь Караффы,
архиепископа Кьети, позднее ставшего четвертым Паоло(3).
   - Похоже на страницу Георгик, сказал я, а князь извлек свой монокль,
дохнул на него и протер большим красным носовым платком.
   - Столько всего подходит к кульминации, столько продвигается вперед.
Вот вам христианин - до сих пор вглядывается в свет арабских звезд, как
будто улицы Вавилона по-прежнему запружены быками, верблюдами и клетками с
ослепленными вьюрками. Однако смотрит он в телескоп, построенный
Хершелем(4), и его звездные карты опубликованы академиями. Как у
первооткрывателя, у него - привилегия дать имя новой планете. Cerere,
говорит он. Церера, мать ячменя древней Сицилии.
   - Komilfo(5), ответил князь, прихлебывая шоколад.
   - Именно. Однако, есть некий виргилический пафос в том, что присвоил он
это древнее имя обломку разбитой планеты. Церера, как я полагаю, - лишь
около пятисот километров в диаметре. Когда в последующие три года открыли
Палладу, Юнону и Весту, стало ясно, что все они, вместе с Церерой, -
останки взорвавшейся целой планеты. Добрый Пьяцци, должно быть,
чувствовал, что смотрит на естественный символ распада того золотого мира,
который религия, исповедуемая им, нерешительно обратила в трагические
руины. Блуждающую звезду именовал язык поэта. Грядет день, дорогой моя
князь, когда астрономы назовут новую звезду Джексоном или присвоят ей
порядковый номер.
   - Даже сейчас в Санкт-Петербурге довольно людей, заметил князь, готовых
назвать звезду в честь французской актриски или скаковой лошади.
   - Мы, я полагаю, вступаем в век огня.
   Я произнес эти слова, не подумав. Они слетели с моего языка, и я сам
услышал их с тем же самым изумлением, что и князь, по-рыбьи приоткрывший
рот.
   - Войны? спросил он.
   Я кивнул.
   - А вы, как я припоминаю, поэт?
   - Поэт, ответил я.
   Он заметно успокоился. Для любой русской знати в это время все
англичане - обществоведы точно так же, как все немцы - математики, а
итальянцы - скульпторы. "Американский" же - значит торговец хлопком,
методист или сочинитель романов о вьяндоттах(6) и сиу. Тут же -
американский поэт, рассуждающий о звездах с классическими именами,
открытых сицилийскими священниками, и толкующий о свирепых войнах. Я
замечал, как он уже отвергает мою воинственную болтовню как плод
неосведомленного и кипучего ума.
   Все мои детство и юность на Северную Америку падали величественные
звездные дожди. Целые ночи напролет фейерверки метеоритов шипели и
вздыхали по всему небу, прежде чем я сочинил свое первое стихотворение о
нове, вспыхнувшей перед взором Тихо Браге(7), и написал свой первый
рассказ о призраке коня, выскочившем из каскада пламени, как только
леониды изобильно пролились на землю - люди уже много столетий такого не
припоминали. Огонь, падающий огонь. Ночь Св. Лаврентия походила на
Четвертое Июля в Вашингтоне, и весь ноябрь серебряные и красные аэролиты,
струившиеся из созвездия Льва, градом сыпались наземь. Два часа в
виргинском небе я наблюдал ракетный огонь - густой, будто снегопад.
   Свой первый рассказ, сказал я. Вернее было бы сказать - свой
единственный рассказ. Он произошел из той Германии разума, чьи царственные
министры - барон фон Харденберг (он как раз лежал на смертном одре, когда
Пьяцци впервые заметил Цереру-скиталицу) и тот двойной человек, кто создал
Кота Мурра как Эрнст Теодор Вильгельм Гоффманн(8) (или же сам был создан
им), а Ундину сочинил как Эрнст Теодор Амадей Гоффманн. Ах Господи! а нам
достался Эндрю Джексон(9)!
   Однако стихи свои я заимствовал у мира звезд. Огонь Германии - это
свечение дымящихся каровых озер, лунный свет в тумане, двусмысленная
духовность их философии. Германский ум обитает в глубинах подобно Ундине и
обладает когтями подобно Мурру. Как дома он чувствует себя в ночи, ему
снится его жизнь, и живет он в своих сновидениях.
   Огонь же арабских звезд холоден и далек, и существует он в бессчетных
лабиринтах замыслов, в чудовищах, выхваченных остриями света, в
туманностях, в утраченных вселенных мерцающей звездной пыли, в мертвых
лунах.
   Сказав, что столетие станет веком огня, я, повидимому, думал как о
германском пламени духа, ревущем в материи, так и об арабском огне гораздо
более тонкого горения, различимом далеко не всеми. Не фон Харденберг ли
первым проник в подлинную природу света, когда предпочел переселиться в
ночь? Ночь ведь - не только полумрак земной, падающий наружу, в
пространство, подобно конусу тени.
   Она также устремлена внутрь и вниз земли и человека. Он свою ночь обрел
в гротах морских, и богиней его, при всем его благочестии, была русалка.
Хладный пламень ее чешуи станет знаком этого столетия.
   Неужели я действительно сказал все это князю Потемкину?
   В нашей первой беседе по моем прибытии в Санкт-Петербург он говорил об
электричестве и локомотивах, о водяном паре и часах. Не сможет ли
электричество породить общественную справедливость?
   - Ваши рабы в Виргинии, наши крепостные здесь, в Московии, говорил он,
разве машины не освободят их от труда?
   Мы обнаружили разломанную Цереру в ту минуту, когда начался век. В
первые три года столетия мы также нашли разбитую Палладу, загубленную
Юнону и ярчайшую из всех четырех потерянных скиталиц - разорванную Весту.
   Паллада. Афина, разумная. Она выжила в нас, словно под сенью какой-то
ужасной ненасытной птицы - вороны гуннов или обычного ворона готов. А
Веста и Юнона, невеста и мать - мы отыскали их знаки. Знаки, знаки.
   Что за предзнаменование сулят они нам, хотелось мне сказать князю, но
мысли свои я оставил при себе. Церера и Паллада, тело и разум, душа земли
и наша душа.
   Юнона, душа чистая, благодатная, зрелая. Веста, душа по-прежнему
таящаяся, сознающая лишь себя самоё, нетронутая, подобная пружине.
   И всю жизнь мою звезды сыпались дождем.
   Я улыбаюсь, вспоминая свою миссию в то время. Ибо у нас вызывают улыбку
те идеалы, что выходят за пределы нашей юности, которые с возрастом мы
признаем великолепными безрассудствами. Я направлялся на ионический остров
Занте, покатые пастбища которого весной лиловы от гиацинтов. С шестью
своими сестрами лежит он посреди фиолетового моря - Корфу, Санта-Маура,
Кефалония, Итака, Кифера, Паксос.
   Мне, кому на глаза наворачивались слезы при виде форсайтии в Виргинии,
суждено было увидеть лилейные поля Левкадии. Мне, слегавшему от любви к
женщинам величественным, будто Юнона, в кринолинах, шотландских шалях и
шляпках, предстоит увидеть гречанок, чьи хлебные волосы обернуты турецкими
тканями, чьи ноги нагие топтали виноград. Isola d'oro!(10)
   Не здесь ли облачался он в броню? Ведь именно на Занте восхищенный
английский камердинер и исполненные благоговения сержанты сулиотов
надевали на Байрона наголенники, нагрудник кирасы, бахромчатые эполеты,
zone(11) и шлем с конским хвостом. Никто не произнес вслух Ахиллес, когда
привязывали металлическую пластинку к пяте его ременной сандалии, но иной
мысли у них в умах и возникнуть не могло.
   И ведь на Занте молодого лэрда запечатали в его свинцовый гроб.
   Не огонь ли пронизывает всю образность Илиады? Пламя и пшеница, ярость
и Церера.

   - Mais?(12) выразил свое изумление князь Потемкин. Французское
возражение сорвалось с его обрамленных усами губ словно овечье блеянье.
   - Вы проделали весь этот путь до нашей русской столицы ради того, чтобы
просить военной помощи для несчастных греков, ведущих свою войну за
независимость?
   Сражаться с турками!
   - Сражаться за свободу, ответил я. Elevtheria.
   Одиссей Элитис! Маврокордато! Терсица! Фотос Завеллас! Князь осознавал
героику той войны, что греки вели в своих горных редутах и на равнинах,
чьи названия вызывали в памяти множество страниц классической истории.
Россия тоже вступала с турками в битвы невероятной жестокости. Одно имя
Потемкина повергало в ужас все турецкое главнокомандование.
   Говорил он с почтением и некоторой hauteur(13), поигрывая кружевными
складками своей рубашки.
   В этой же самой комнате сидел мой соотечественник-виргинец Джон
Рэндольф из Роанука(14), потомок Покахонтас, возможно - в кресле Людовика
XV, и альпака его черных брюк выглядела странно на фоне красного дерева и
муарового шелка. И Джоэль Барлоу(15) бывал здесь. Я мысленно видел его -
по-американски угловатого, вне всякого сомнения - в малиновом жилете и
желтом шейном платке.
   Под гравюрой Франклина стояла копия гудоновского бюста Вольтера(16).
Мой взор выхватил Энциклопедию Дидро, который, как уверял меня князь,
подчеркивал свою галльское остроумие при московском дворе, шлепая Ее
Императорское Величество Екатерину по ляжке; Афоризмы Бэкона; Ricordi
Гуиччардини(17); Лаппонию Шеффера(18); любопытный труд Линнея Praeludia
Sponsalia Plantarum.
   Китайская ваза, высокая, с девочку-подростка, притягивала к себе весь
лучший голубой русский свет, который щедрые окня князя впускали в комнату,
где мы проводили с ним то утро.
   Именно избирательное сродство сплетает разрозненные частности нашего
мира в ту искусственную ткань, чью сущность мы воспринимаем как красоту.
Вот эта высокая китайская ваза - ведь как богата она соответствиями! Г-н
Китс подметил справедливое сходство изящной греческой урны с девой в
зябкой чистоте своей непорочности. Разве не грудь Паллады, если верить
преданию, послужила формой первой аттической вазе?
   Впервые состояние всеобщей связанности я осознал с запахом жимолости,
когда размышлял над тем, как Сафо ощущала соответствия поразительной
красоты девушки с величественной грацией корабля. Разве корабли не убраны
грудью парусов, не расписаны теми богатыми, смело распахнутыми глазами,
которыми египтяне наделяли Изиду, а эллины - Диану? А помимо этих
волшебных очей на носах своих величественных судов греки рисовали
изогнутого дугой дельфина, рыбу Аполлона, которого связывали с водяной
жизнью чрева.
   Сходства, сходства. Слушая, как княгиня Потемкина играет на клавесине
арии из Zauberfloеte(19) Вольфганга Моцарта, я слышал, как душа гота может
повенчаться с дщерями юга, объединив точный расчет немецкой песни с
чистотой итальянской.
   Впервые я увидел княгиню Потемкину, когда она выгуливала пару гончих на
фоне фриза берез. Она была гибка, как эти белые деревья, и стройна, как ее
благородные псы.
   Предания и романы пространно рассказывали мне о дамах Испании и Италии,
а своими глазами я видел лучезарных англичанок, капризных, томных барышень
Виргинии. О русских же княгинях я знал не больше, чем о дочерях Татарии
или сумрачных королевах Абиссинии.
   Подобно строгой и гордой дочери Байрона, Анна Потемкина была
математиком. Она обнаружила странные и необъяснимые узоры среди простых
чисел в том возрасте, когда девицы Ричмонда и Балтимора знают едва ли
больше нескольких танцевальных па вальса, умеют немного вышивать шерстью и
по нашивкам отличают майора от полковника. Одним туманным вечером я узнал,
насколько прекрасно она играет на арфе - высокой серебряной арфе,
сделанной в Равенне, подле которой она сидела с осанкой Пенелопы у
ткацкого станка.
   Если на клавесине руки ее плели танец чисел и живо гарцевали сквозь
прогрессии точных разрешений, на струнах арфы ее пальцами владел иной дух.
Здесь она импровизировала, оставляя какую-то мелодию andante, намекавшую
на Аравию, грезить в паузе, уводившей к жаркому arpeggio цыганской
чужеродности.
   Княгине было угодно признать мое восхищение, осведомившись о моем
положении в этом мире. Думаю, едва ли я был для нее джентльменом; да и
само понятие "джентльмен" в России неизвестно. Я был никем с неким
подобием вежливых манер.
   Тем не менее, одна из способностей гения - заставлять малости заходить
далеко.
   Я мимоходом упомянул маркиза де Лафайетта, и, поразившись, она серьезно
кивнула.

   - Генерал, знаете ли, - гражданин Соединенных Штатов согласно акту
нашего Конгресса. Я имел честь командовать ополчением во время его визита
в Виргинию.
   Она, похоже, испугалась, не затеяла ли она того, чего не сможет
остановить.
   Я обмолвился о Томасе Джефферсоне.
   - Ах! Джефферсон! Не могли бы вы объяснить на словах, каков он,
effectivement(20)?
   - Он несколько походил на гудоновского Вольтера, отважился предположить
я.
   Когда я с ним обедал, он был очень стар. Глаза его были добры и суровы.
У него была привычка промакивать уголки глаз большим носовым платком.
   - Вы ведь были очень молоды, когда вас представили?
   - Это случилось на моем первом году в университете, который он основал.
Ему нравилось приглашать студентов к обеду, всегда по нескольку человек,
чтобы с нами можно было побеседовать.
   Я описал ей свои посещения острова Салливэна около Форта Моултри(21),
когда служил в Армии. Это заинтересовало ее больше, нежели государственные
мужи.
   Рассказал ей о д-ре Равенеле и его страсти к морской зоологии. В
альбоме, который она принесла, нарисовал ей песчаные доллары(22), черепах,
крабов, множество видов раковин.
   Я нарисовал для нее золотого жука(23) Callichroma splendidum.
   Изучал ли я в университете математику? Не более, вынужден был признать
я, чем по расписанию занятий полагается инженеру. Она говорила о Фурье и
Марии Гаэтане Агнези.
   В отличие от князя, ее брата, она была горячим приверженцем астрономии.
На круглой каменной скамье в саду, с листвой, опадавшей нам на колени, мы
говорили о звездах, о солнце и луне, об эксцентричных орбитах планет.
   Афина, рассказывала она мне, в самом мощном из телескопов выглядит не
более, чем золотая звездочка сноски.
   Она читала Вольнея, и мы рассуждали о причудливых соотношениях обломков
в безбрежном эфире пространства и руин Персеполиса и Петры, Цереры,
разломанной на части в небесах и в пустынях Турции. Я по памяти читал ей
Озимандию Шелли и грубо переводил на французский.
   Ей казалось диковинным, что американца могут так трогать руины
античности, что он может проявлять такой пыл.
   - Ваш новый свет, должно быть, напоминает все эти кукольные домики,
только что извлеченные из своих рождественских коробок, где каждый
кирпичик будто только что из печи, каждый камень бел, как снег.
   - Mais non, ma princesse(24), отвечал я. Это ваш Санкт-Петербург нов.
Он подобен Венеции в пятнадцатом веке. Ничто здесь не сношено, не
обветшало, еще не тронуто зубом времени.
   Объясняйте это, как вам угодно, но стара Америка. Вашингтон Ирвинг
нисколько не романтизирует, когда описывает Нью-Йорк таким же видавшим
виды и выдержанным, как и Амстердам. Видите ли, сама земля эта древня, и
первые американцы, подобно московитянам и финнам, строили из дерева. Эти
ранние строения - братья ковчега.
   Мы не привезли с собой таланта поддерживать непрерывность вещей,
поэтому деревенька в Каролинах выглядит на тысячу лет старше французской
деревеньки, в действительности построенной во времена Монтеня.
   Несведущий наблюдатель составил бы мнение, что Ричмонд старше Эдинбурга.
   Однажды, хмурым ноябрьским днем, мне случилось, навещая родной мой
Бостон, проехаться в экипаже одного приятеля в местечко под названием
Медфорд. Стоял как раз такой день, когда свет, тупой и свинцовый, все же
способен тлеть в лихорадочных желтых и меланхоличных красных красках
опавшей листвы и превращать верхние окна домов в бронзовые зеркала
западных лучей.
   В особенности меня поразил один такой дом - массивная старая коробка
особняка о трех или четырех этажах, симметричная, как бабочка, сложенная
из камня, такого же испещренно-серого, как и утес, обрывающийся к морю.
Дом стоял в глубине ильмов, этого благородного дерева Америки, и я бы
охотно предположил, что он так же древен, как детство Шекспира, - и в
самом деле выстроили его еще в те годы, когда Мильтон был юношей, а
Санкт-Петербурга не существовало вовсе.
   Он широко известен под названием Ройалл-Хауса - в честь двух Айзеков
Ройаллов, отца и сына, занимавших его в прошлом веке, хотя я нахожу больше
древности тона в имени, под которым он существовал первоначально, в имени,
которым до сих пор пользуется старшее поколение. Его называют Домом Эшеров.
   Наше ощущение старины всегда современно. Свету звезд - много сотен лет.
Мы живем в чудесное время феникса древности.
   Греческий крестьянин, копавшийся у себя в саду, обнаружил на острове
Мелос, когда мне было одиннадцать лет, ту статую Афродиты, которую маркиз
де Ривьер, посол в Блистательной Порте, и его находчивый секретарь месье
де Марселлюс приобрели для Луврского Дворца, и которую знатоки и
поклонники зовут Венерой Милосской. Она не столь изысканно нага, как
Афродита Киренская, это диво женской красоты, и не столь гибка, как
мраморный торс из Книдоса(25).
   Как бы стара она ни была, теперь она принадлежит нашему веку,
обнаружившему ее, больше, чем своему собственному, который мы не в силах
вообразить, а тем паче - поселиться в оном.
   - Эти разбитые Венеры - как осыпающиеся кусочки и обломки леди планеты,
разметанные по орбите между Марсом и Юпитером.
   - А вы - человек сентиментальный, месье Перри, как-то днем сказала мне
княгиня, равно как и в немалой степени загадочный, даже принимая во
внимание тот факт, что мои иноземные глаза не в состоянии точно
истолковать внешние признаки американца. Почем знать, может быть, ваш
президент сам ходит за покупками и разгуливает по улице в ковровых
шлепанцах.
   - Наша Нева - Потомак, ответил я, и могу вас заверить, по утрам можно
видеть, как почтенные сенаторы купаются в его водах нагишом.
   - Я вполне этому верю, сказала она. Вместе с тем, я имела в виду, что
как женщина замечаю обтрепанные манжеты вашего траурного сюртука, блеск на
локтях и коленях вашего довольно-таки французского confection(26). Не
сможете вы отрицать и того, что были бы рады обзавестись новой рубашкой. И
перчаток у вас нет, а лакей сообщает мне, что вы всегда являетесь без
пальто.
   - Madame!(27) возразил я.
   - Дослушайте. Мы с братом обнаружили в вас родственную душу, наши
действия тому порукой. Но помимо этого мы считаем вас загадкой.
   Она милостиво улыбнулась.
   - Вы не желаете рассказать нам, кто вы такой?
   - Я, ma chere princess(28), - Эдгар А.Перри из Виргинии. В моей стране,
а также в Англии меня считают джентльменом. Я едва ли могу понять, что вы
имеете в виду, желая знать, кто я такой.
   - Ну что ж, ответила она, уступая мне с улыбкой, мой брат ожидает вас в
оранжерее. Мы обсудили это дело и пришли к соглашению, что разгадать тайну
должна буду я. Если вы отказали в откровенности мне, как я, впрочем, и
предполагала, я должна передать вас своему брату.
   Я был потрясен, уязвлен. Я склонился в глубоком, весьма учтивом
поклоне. Я ушел.

   И все это натворил мой ангел, а он - мастер странностей. Возможно ли,
что этот внезапный раскол в наших дружественных отношениях - просто их
истощившееся терпение? В свое самое первое посещение дома Потемкиных я
наследил на ковре собачьим калом. Они не обратили ни малейшего внимания,
хотя я впал в исступленное смятение, когда заметил сам.
   На второй превосходной прогулке, предпринятой мною с княгиней и ее
псами, я наступил на край ее юбки и порвал ее. Она даже не удостоила этого
замечанием и попросила меня не беспокоиться из-за пустяка, когда я начал
было, запинаясь, извиняться.
   А когда я, по американскому обычаю, прихлебывал свой чай из блюдечка, в
их вышколенных взглядах сквозило лишь вежливое любопытство.
   С тех самых пор, как меня представили князю, я тонко чувствовал, что
он, должно быть, думает: такой явно нуждающийся солдат удачи рано или
поздно заговорит о пожертвованиях на Греческое Дело. Я знаю этот взгляд по
глазам Аллана и своих однокашников и однополчан.
   Вероятно, то, что я у него об этом не спросил, заставило его сидеть как
на иголках.
   Я направился в оранжерею по величественной вязовой аллее - европейские
вязы, в которых нет греческого очарования американских ильмов.
   Неужели суждено мне прожить всю жизнь и так до конца и не познать ильм?
Каждый листок этого дорийского дерева - контур привлекательного глаза,
будь то глаз Каллисто, голоногой и одетой лишь в лосиную шкуру,
подпоясанную змеиной кожей в серебряных и бурых ромбах, или же Аполлона со
львиными чреслами, носом прямым и точеным, плоскостями томагавка.
   Лавры и рододендроны чересчур кельтски, да и дуб слишком напоминает о
друидах и варварах для моей лиры. В яблонях и сливах есть некое девчоночье
легкомыслие, а вот груша, поистине римское дерево, обладает изяществом
знатной дамы и осенью приносит прекрасные виргилиевы желто-коричневые дары.
   Но ильм, ильм, это благородное, величавое дерево. Он неизменно стоит
ровно, как сосна и кипарис, но не дорастает до их гигантской высоты,
умеряя их второзаконную грандиозность спартанским чувством меры и
благопристойностью.
   Ильм скромен в своем единстве силы и грации. Растет он так же медленно,
как кедр, ветвясь с военной, с галльской ясностью замысла, каждый сук -
точно несколько стрел, сведших свои случайные тропы в одном колчане,
однако беспорядок этот - гармония дисциплины, а вовсе не развал небрежения.
   Не потому ли князь хотел видеть меня, что не далее, как на прошлой
неделе я опустился на колени во влажную гниль осенних листьев и поцеловал
княгине руку?
   В ее глазах неясность затмила предположение, и ветер задул вокруг нас в
этом наполовину варварском русском саду с чужой ему Дианой, почерневшей от
снегов и лютых западных ветров, с его английскими клумбами, итальянскими
каменными скамьями, не оттаявшими под лучами бледного северного солнца, и
в душе моей поднялся этот ветер, холодный и раздраженный, точно зимняя
вьюга.
   Еще раз такой же ветер шевельнулся во мне, пока я шел к оранжерее.
Вспыхни-умри, вспыхни-умри - вот пульс этого мира. Звезда Тихо сверкнула и
исчезла.
   Urbs antiqua fuit.(29)
   В Каразхане, рассказал мне князь, выловили и раздали крестьянам,
наверное, самое последнее стадо диких лошадей Европы.
   Время - просто как внезапная красота, внесли - и отобрали, краткая, как
день мотылька. Но возвращается она именно осенью, per amica silentia
lunae(30), когда деревенские церкви тихи, будто корабли, покинутые
командами и дрейфующие к полюсам. Чистое пламя светильника вздрагивает и
синеет. Зеркала странны от лунного света с лестничного пролета, белеет
лаг, и мелководья ветра омывают дом, течения времени.
   К крышке своего курьерского саквояжа я приклеил карту Греции с ее
изломанными побережьями и хрупкими островами - зелеными и желтыми на
гиацинтовом фоне ее морей.
   Здесь вечность назад проплывали белогрудые барки, ребристые, осанистые,
точно горделивая Елена Спартанская, их длинные кили заложены на верфях
Никеи, синеют их курсы, ветер, что подгонял их, цветист ароматом мира,
пряным маслом и вином, полями укропа и огуречника, рододендрона и мака.
   Агатовый светильник в руке ее!
   Колоннада, уводившая от садовой дорожки к оранжерее, мерцала листопадом
по всей своей ионической перспективе. Я уже видел, как князь в своей
домашней куртке меряет шагами посыпанные гравием дорожки.
   - Сэр, уже звучал у меня в ушах его благородный голос, вы записались в
"Европе"
   как некий Анри де Ренне. Ошибки здесь быть не может. Однако Посланник
Соединенных Штатов мистер Генри Миддлетон знает вас еще и под третьим
именем. Не будете ли вы столь любезны объяснить эту шараду?
   - Я буду в восхищении, Ваше Величество, ответил бы я. Мое имя - Андрэ
Мари де Шенье(31). Меня гильотинировали тридцать шесть лет назад, le
septieme d Thermidor, l'an 1(32). Я - призрак.
   Отшатнется он - наверняка ведь, - одна рука - ко лбу, другой - за
сердце.
   Canaille!(33) - вероятнее всего, и сапогом вон за дверь.
   Я подошел к высоким воротам из кованого железа, открывавшимся в аллею
меж ровно подстриженных живых изгородей, в свою очередь выходившую на
Проспект через дверцу в стене.
   Могучие колокола в церквах звонили. Пошел снег.





   1. Джузеппе Пьяцци (1746-1826) - итальянский астроном, открывший в 1801
году первый астроид - Цереру. (Здесь и далее - примечания переводчика.)
   2. Автор имеет в виду "закон", предложенный в 1766 году немецкими
астрономами Йоганном Даниэлем Титиусом и популяризованный в 1722 году
Йоганном Элертом Боде, как попытку объяснить различные средние расстояния
планет от Солнца. "Закон"
   этот никогда не был подтвержден физически и выражался эмпирической
формулой a = (n+4)/10, где a - вычисленное среднее расстояние планеты от
Солнца в астрономических единицах, а n - прогрессия чисел 0, 3, 6, 12, 24,
48, 96, 192 и 384. "Закон" достаточно хорошо дает приблизительные средние
расстояния для известных в то время планет (от Меркурия до Сатурна) и
довольно точно определяет расстояния до Урана, открытого в 1781 году (и
названного так Боде) и некоторых астероидов между Марсом и Юпитером,
однако расстояние до Нептуна этим "законом"
   уже не определяется.
   3. Джованни Пьетро Караффа, в XVI веке - епископ Кьети, одно время -
апостольский администратор епархии Бриндизи, стал впоследствии Папой
Павлом IV.
   Один из реформаторов католической церкви, основатель ордена театинцев,
исповедовавших образцовые для священнослужителей качесвтва, и его первый
генерал-провост.
   4. Сэр Уильям Хершель (15 ноября 1738 г. - 25 августа 1822 г.) -
английский астроном, известен как "отец звездной астрономии". Немец по
рождению, бежал в Англию в 1757 г., когда Ганновер оккупировали французы.
Последующие 25 лет зарабатывал на жизнь профессиональным музицированием,
но свой интерес к астрономии удовлетворял с помощью собственноручно
построенного отражающего телескопа, крупнейшего в то время. 13 марта 1781
года обнаружил объект, оказавшийся первой планетой, открытой в нашу эпоху
и не известной в древние времена, - Уран.
   5. Как полагается (искаж. фр.)
   6. Племя североамериканских индейцев, состоящее из групп, рассеянных по
Среднему Западу после разгрома конфедерации гуронов в середине XVII века.
Здесь - намек на Джеймса Фенимора Купера и его роман 1843 года "Вьяндотт".
   7. Датский астроном, 14 декабря 1546 г. - 24 октября 1601 г. В 1572
году из своей лаборатории в замке аббатства Херидсвад наблюдал рождение
"новой звезды" в созвездии Кассиопея. В своей первой работе "De Nova
Stella" (1573) он установил, что его нова - это звезда, лежащая за орбитой
Луны.
   8. Э.Т.В.Гоффманн (24 января 1776 г. - 25 июня 1822 г.), один из самых
значительных немецких романтиков, поменял свое последнее имя из любви к
музыке и особенно - к Моцарту, но произошло это гораздо раньше, чем он
начал писать.
   9. Боевой генерал, прославившийся военными действиями против индейцев,
род. 15 марта 1767 г., ум. 8 июня 1845 г. Седьмой президент Соединенных
Штатов (два срока, 1829-37), чье правление было ознаменовано жестокими
противоречиями по поводу прав штатов на самоопределение, банковской
политики, переселения индейцев и т.д. Человек крепких убеждений, железной
воли и вспыльчивого темперамента, Джексон пользовался президентской
властью без зазрения совести, и правление его вошло в историю США как "век
Джексона".
   10. Золотой остров (ит.)
   11. Кушак (фр.)
   12. Неужели? (фр.)
   13. Надменностью (фр.)
   14. Выходец из знатного виргинского семейства Рэндольфов, род. 2 июня
1773 г., ум. 24 мая 1833 г. между 1799 и 1829 гг. был депутатом Палаты
Представителей, а в 1825-27 гг. служит в Сенате США. Пламенный оратор,
горячий защитник индивидуальной свободы и прав штатов.
   15. Один из ранних американских поэтов и государственных деятелей, род.
24 марта 1754 г., ум. 24 декабря 1812 г. Член группы "коннектикутских
остроумцев". Его поэмы "Надежда на мир" (1778) и "Видение Колумба" (1787)
отражали его достаточно консервативные религиозные, политические и
литературные взгляды. Позднее разделял гуманистические и демократические
воззрения Джефферсона и Пэйна.
   16. Жан-Антуан Гудон (20 марта 1741 г. - 15 июля 1828 г.) - выдающийся
французский скульптор-портретист XVIII века. Самый известный из многих его
скульптурных портретов Вольтера изваян в 1778 г.
   17. Франческо Гуиччардини (6 марта 1483 г. - 22 мая 1540 г.) -
итальянский государственный деятель, историк и политический мыслитель
эпохи Возрождения.
   "Записи" - его сборник максим о политике и человеческой природе.
Наблюдатель более циничный и реалистичный, нежели его старший современник
Никколо Макиавелли, Гуиччардини часто подвергался критике за отсутствие
идеализма и чересчур пессимистический взгляд на человечество.
   18. Немецкий просветитель, этнограф и историк конца XVII века. Полное
название его труда - "Новое и правдивое описание Лапландии и её
обитателей".
   19. "Волшебная флейта" (нем.)
   20. На самом деле (фр.)
   21. Форт Моултри - укрепление на острове Салливэн на входе в гавань
Чарльстона, Южная Каролина. Первоначально назывался форт Салливэн, во
время Американской Революции 28 июня 1776 г. удерживался американским
гарнизоном под командованием полковника Уильяма Моултри (1730-1805) против
нападения британской эскадры из 10 кораблей, после чего и был переименован
в честь полковника. В 1807-11 гг. был отстроен заново, и в апреле 1861
года укрепление использовалось армией конфедератов для бомбардировок форта
Самтер. Сейчас на территории форта располагается могила Оцеолы, вождя
племени семинолов, содержавшегося здесь в плену во время Семинольских Войн.
   22. Плоский морской еж (Echinarachnius parma).
   23. Жук-листоед (Chrysomelidae).
   24. Ну что вы, княгиня (фр.)
   25. Древнегреческий город на южном берегу залива Кос на территории
нынешней юго-западной Турции. Основан, вероятно, около 900 г. до н.э. и
просуществовал до VII века н.э. здесь была обнаружена знаменитая статуя
Афродиты работы Праксителя.
   26. Готового платья (фр.)
   27. Мадам! (фр.)
   28. Дорогая моя княгиня (фр.)
   29. "Был город древний" (лат.) - Виргилий, "Энеида", I, 12.
   30. "Дружелюбным молчаньем луны" (лат.) - Виргилий, "Энеида", II, 255.
   31. Единственный значительный французский поэт XVIII столетия, род. 30
октября 1762 г. в Константинополе, где его отец служил консулом Франции.
Убежденный противник экстремистов Великой Французской революции, погиб на
гильотине 25 июля 1794 г. при жизни было опубликовано лишь два его
стихотворения. Остальные работы ("Идиллии", "Элегии" и "Буколики", многие
из которых не были завершены) стали известны лишь четверть века спустя.
   32. Седьмого термидора 1-го года (фр.)
   33. Каналья! (фр.)



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                             СИТЦЕВОЕ ПЛАТЬИЦЕ

                    Из сборника "Двенадцать рассказов"



   Перевел М.Немцов


   Фасоль эта, восковая, - по дайму(1) за кварту. Стручковая - пятнадцать,
а окра(2) по никелю(3). Ежевику вот Латтимер собирал. Чудной он, да?
Девять уже скоро, а из платья со шляпкой не вытащишь. Говорит, он девочка,
ведь так, Латтимер? Да и хорошенький - вылитая девчонка. Все так считают.
   Что-что, Леон? Ну вот я и миссис Фант о том же. Перерастет.
   Мы арбузы точно привезем, когда пойдут. Дождей ведь совсем не было. Для
кукурузы хорошо, а вот арбузы запаздывают. Канталупы наши, я всегда
говорю, - как сахар, сладкие. Сейчас-то дела ничего, выдюжим, когда в
следующий раз припечет.
   Мускусные, мускатные и зимние - мы все три выращиваем.
   Что, Латтимер? Конечно, у миссис Фант есть ледник. Ему нравится
расспрашивать, что у людей дома есть. По дороге сюда говорил, хочется
посмотреть на кажную птичку в кажной клетке по всему городу.
   Мы слыхали, в газете писали, церкву в Сэнди-Спрингс строить будут. Леон
говорит:
   так мы и на карте появимся. Да только не про нас это. Мы в баптисты
ходим. А эти - пятидесятники, церква сразу как в Токкоа сворачивать. Я так
понимаю: их проповедник в отпуск поехал, во Флориду, и попросил почтенного
Холройда из Сенеки его паству принять, покуда его не будет, понимаешь. И
перво-наперво тот видит - на всех мужчинах галстухи. А он говорит, Святая
Библия - против всяких гастухов. Слыханное ли дело? Но галстухи они
посымали.
   Что, Леон? Леон говорит, может, тоже в церкву к ним пойдет.
   Наш же проповедник, коли говорить, чего носить, а чего нет, тож ни шиша
не смыслит - окромя, что Латтимер - девчонка. Он к нам по воскресеньям
только приезжает, из-под самой Пайни-Гроув. Конечно же, милок, ты сам
оттуда, коли говоришь, что оттуда. А по средам проповедница у нас. Из
Салуды добирается, как часы точная, да такую службу красивую ведет. Поет,
на пианине играет, а Писание читает ну прям как мужчина. Она-то знает, что
Латтимер - мальчик. С самого начала знала. Как увидела, так сразу и
говорит: Это мальчик в платье.
   Леон говорит, Любой бы понял. Да только эта миссис Диллингэм, почтенная
Диллингэм, так правильней будет сказать, говорит, почему б и нет. Говорит,
что если он только не бесстыдничает, беды в этом нету.
   Ну, как бы там ни было, почтенный Ханникатт из Флориды приезжает, а ему
прям в лоб: а христиане галстухи носят? И в бумаге так и написали: мол,
половина церквы хочет, чтоб почтенный Холройд остался, потому как Писание
лучше почтенного Ханникатта знает, а другая половина Ханникаттом довольна,
который говорит, что в Библии ни слова ни про какие галстухи нет.
   Смешно, Латтимер, да? Он ведь кажное слово ваше слушает да запоминает.
И радио подпевает. Голос у него - заслушаешься, если уж говорить. Любимая
у него - "Час госпела". Куколку свою к радио подносит, и навроде она тоже
с ним вместе поет. И по кухне помогает, знаете, точно доченька,
отзывчивый, а цыплятам башку крутит, прям как я, хорошо. Волосы хочет
длинными носить, да только тут Леон ему черту подвел. Он, значть, у нас
как девочка, только с мальчуковой прической.
   А фасоль берите, не пожалеете. Ее со шпиком - лучше всего, я всегда
говорю.
   Так, что у нас тут еще - а ежевики Латтимера не хотите, пинту?
   Рузвельт же этот - ну, я вам скажу, разве не так? Еврей, говорят. И
жена его с неграми за один стол обедать садится. Просто бесподобно.
   Думаете, мальчишки дразнятся? Ничего подобного - такой он милашка. А
один из мальчишек МакАллистеров, Харпер, так его даже своей любимой
называет.
   Я вот чего не одобряю - когда один другому наказывает, как жить,
навроде как у проповедников этих с галстухами. Говорят, та половина
паствы, что за Холройда держится, себе другую церкву строить будет, прям
через дорогу.
   Что, Леон? Конечно, мы с гор люди. Он говорит, люди с гор всегда жили,
как хотели. Вот хочется Леону в машине сидеть и с приборной доской
разговаривать, пока я тут фруктами-овощами торгую.
   А Латтимеру вот хочется ситцевое платьице - он его в витрине у Лессера
увидал на окраине. Ну зачем, говорю я, мне надо-то всего полтора ярда
ситца с рулона из Вулворта, да тесьмы волнистой на воротник, картонку
пуговиц - и я тебе точно такое же пошью. И плиссе, и всё сделаю. Я по
такой выкройке много раз шила - раз для Сью Элизабет красное платье, в
котором она в школу ходит, в другой раз - розовое для Мэдди Мэй.
   Что, Леон? Леон говорит, так дешевле выйдет, чем роба. Так и выйдет.
Ну, вот, наверно, и всё. Что-что, Латтимер? Шептаться невежливо, я всегда
слыхала. Что?
   Латтимер хочет сказать, ему кажется, вам перманент этот очень к лицу.
   Да, Леон, мы уже всё.







   1. Десять центов.
   2. Бамия, гибискус съедобный (Hibiscus esculentus) - стручковый овощ.
   3. Пять центов.



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                                  БАРСУК

                    Из сборника "Двенадцать рассказов"

  Перевел М.Немцов


                             БАЛТИЙСКИЙ МАТРОС


   В Скоресбизунд, изборожденный морозцем и голубоватый от запоздалой
зелени, - храбрые паруса Эрика Норденскьёльда; в желтые холмы и красные
деревни Медеса - Товия, его пес и архангел Рафаил; в Нёррепорт, поездом из
Конгенс-Лингби - Аллен. Барсук поджидал его в вокзальной уборной,
посмеиваясь собственной сообразительности - что догадался сюда зайти.
   - Что за нужник, сказал Барсук. Ах, какой красавчик - для мальчишки, да
и с поезда слез без виолончели и сонаты Телеманна(1) в четырех частях,
которую разучивал всю неделю. Торвальдсен говорит, ему на Нюхавне
приходится выслушивать кучу барахла для дудок с барабанами от Походного
Оркестра Лютеранской Общины, а также неуместные волынки и рок-н-ролл
отовсюду, но он никогда не слыхал такого исполнения, как у нас на
Амагерторве. А он - превосходный чувак, ты ж понимаешь, этот Торвальдсен,
всегда к слову церковный орган со струнными квартетами есть, когда я
начинаю хвастаться твоими уличными виолончельными концертами.
   Аллен содрал с себя голубой аскотский галстук, который заставляла
носить мать под цвет глаз, и сунул его в ранец. Затем стащил через голову
рубашку, заменив ее на серую фуфайку из ранца. После этого сменил короткие
штанишки на совершенно ничтожно коротенькие, молния которых даже не
застегивалась до верха.
   - И с босыми лапами? спросил Барсук.
   - Да и без трусов, друг Барсук.
   - Я предполагаю, следовательно, заметил Барсук, мимоходом выцарапывая
блоху, что при твоих двенадцати годах от роду и прочем, а также без
виолончели в поле зрения, не взяв с собой Эдну, мы об этом пикнике дома не
упоминаем?
   - Да, думаю, что нет. Да и как бы то ни было, нам предстоит узнать
всего парочку вещей. Велика важность.
   - Нет-нет, конечно, не велика. Я вижу, мы сейчас положим ранец в камеру
хранения, чтобы забрать на обратном пути. Ты обо всем побеспокоился.
   - Да уже не совсем в пеленках, знаешь ли.
   Барсук рассмеялся - он любил заговоры. Лояльно он не стал спрашивать,
куда они направляются. Сам узнает.



                            БЕЛАЯ СТЕПНАЯ АСТРА

   Давным-давно я потерял гончую собаку, гнедую кобылу и дикую голубку и
до сих пор иду по их следу. Со многими путниками заговаривал я о них,
описывал их следы, рассказывал, на какие клички они отзываются. Мне
встретились один или двое, кто слышал гончую, конский топот и даже видели,
как голубка скрылась за облаком, и им, казалось, хотелось вернуть их так,
будто они сами их потеряли.


                             ОЧИТОК АНГЛИЙСКИЙ

   - Если, заметил Барсук на Готерсгаде, мы пойдем в гавань Розенборг, то
увидим, как голые девчонки загорают.
   - Orkjo! сказал Аллен. Позже. Сначала идем в ботанический сад.
   - Потому что я дома сплю на твоей кровати, и с собаками вход запрещен,
и поскольку мы гоняемся за утками и нервируем поганок, и нагло держимся с
лебедями?
   - Tetigisti acu(2).
   - Плавт(3). Но почему в ботанический сад? Полевые цветы Гренландии. Они
тебе нравятся. В оранжерее призрак Ханса-Кристиана Андерсена, вверх
тормашками над бегониями, и ноги сводит и разводит, как ножницы.
   - Растянуть удовольствие собственной дерзости.
   - Ах вот в чем дело.


                                   РЫБА

   На гравюре Хендрика Гудта(4) Товия, таща рыбу, поддерживаемый Рафаилом,
переходит по камням поток. Нимрод, пес его, весь cобрался перед прыжком на
следующий камень - как только нога Рафаила перестанет ему мешать. На
другом берегу потока - быки. Две лягушки, которые должны будут вскоре либо
растянуться эластичными прыжками, либо оказаться раздавленными, по их
разумению, двенадцатилетним мальчиком, ангелом и собакой, без всякого
понятия, что Рафаил невесом и должен передвигаться за шагом шаг так, будто
он - масса, повинующаяся силе притяжения, готовятся к прыжку. В небе над
пышными купами деревьев - облака и гуси.


                                     5

   Петер Фройхен(5), смахивая иней с бороды, приблизил стену льда между
черным небом и черным морем к своему биноклю настолько, чтобы различить
длинные борозды строгого кристалла, собравшего ее поверхность в складки.


                             БАЛТИЙСКИЙ МАТРОС


   Незнакомец напротив Аллена был светловолос и подтянут. От напряженного
взгляда голубые диски его глаз, казалось, слегка косили. Рукава рубашки
закатаны выше локтей. Джинсы его были смяты в паху и у колен. Лет
двадцати, дружелюбен, сделано в Скандинавии.


                           КРАСНОКЛЮВАЯ ПОГАНКА

   В 1653 году или около того Рембрандт приобрел эстамп Геркулеса
Зегерса(6) с изображением Товии, ангела Рафаила и пса Нимрода. Он изменил
его на Бегство в Египет. Товия стал Иосифом, Рафаил - Марией, а Нимрод -
ослом.
   - А, произнес Барсук, на картине Мозеса ван Уйттенбрёка(7) Нимрод
гавкает на уток и вспугивает их с озера.
   - Товвии и Рафаилу там обоим по двенадцать, и Товия тащит рыбу.
   - Да, но это по Библии. С какой стати Нимроду беспокоить уток, к тому
же в такой цивилизованной и развитой стране, как Дания, собаки и близко
подойти к утиному пруду не могут без того, чтобы на них не наорала полиция?
   - То, что видишь, знаешь ли, сказал Аллен, - тем владеешь. Ты
принимаешь это в себя. Всё - сущность. Папа, как ты помнишь, когда я
объяснял ему это, сказал, что в двенадцать лет понимаешь все на свете. А
после уже вынужден бросить и специализироваться в чем-то одном.
   - Уткам верить нельзя. Откажись от связанного света в пользу
членораздельного.
   Щенки тоже всё понимают, но потом им приходится устраиваться на работу
- приглядывать за двенадцатилетними в центре Кёбенхавна, без носков,
босиком, чуточку штанов с ленивым зиппером, да фуфайка под стать разве что
подносчику ведер на угрелове.
   - Пленка сущностей, толщиной всего лишь в фотон, непрерывна. Все
предвидимое располагается в континууме этой пленки. Поэтому все
соответствия, взаимоотношения одной информации с другой - в первую очередь
различия. Цвета, формы, текстуры. Прекрати зевать. Это важно.
   - Эти рассуждения довольно-таки истощили терпение твоего папы, разве
нет, пока ты не сказал, что учтивость - вот замечательная штука, не
близость одной вещи к другой, но любезность.
   - А Мама заметила, какой милый язычник у нее сын.
   - Эдна показала тебе язык.
   - А ты вздохнул и запыхтел.
   Потому что они тоже были его - деревца сирени и клумбы гренладских
полевых цветов, голубых и желтых, Аллен шагал с напускной праздностью по
пестрым тропинкам ботанического сада, и его дерзость процветала с
отсрочкой.
   - Собираешь мужество в кулак, а? спросил Барсук, прищурившись на
лебедя. А мог бы кататься на роликах в своих джинсах с гетрами. Мог бы
горох лузгать у Братьев Грэй. Мог бы вгрызаться во вторую часть Телеманна.
   - Мне нужно кое-чему научиться.
   - Гусеница яблонной плодожорки питается сердцевинами яблок и груш.


                         КЬЕРКЕГОР В ЛЕСУ ТРОЛЛЕЙ

   Незнакомец напротив Аллена был светловолос и подтянут. От напряженного
взгляда голубые диски его глаз, казалось, слегка косили. Рукава рубашки
закатаны выше локтей. Джинсы его были смяты в паху и у колен. Лет
двадцати, дружелюбен, сделано в Скандинавии.


                              СВЕРЧКИ В ПИЖМЕ

   Аристократия лебедей надменно проталкивалась сквозь простонародье уток
и быдлянство поганок.
   - Когда самец блохи отступает, прижатый с хрустом, чтобы прыгнуть, я
чикаю там, где щекотно, он прыгает, я щелкаю, он кусает, я шлепаю.
Ебиццкая блошка.
   По тропинке, извивавшейся среди глубокий лилий и высокого кустарника,
Аллен, глаза гипотетически угодливы, губы надуты в предположении, с
незастегнутой ширинкой, словно собираясь пописать, - а может и в самом
деле. Школьная медсестра, неплохая штучка, посмотрела на него во время
последнего осмотра с удивленной улыбкой и подмигнула. У Харальда на нем
мозоль, и выглядит он побитым, как у Папы.
   - При благоприятных числах, сказал Барсук, делители одного складываются
в другое. Пример, приводимый Пифагором(8), - двести двадцать и двести
восемьдесят четыре.
   - Нос холодный, сказал Аллен. Отвали.
   - Делители двухсот двадцати - один два четыре пять десять одиннадцать
двадцать двадцать два сорок четыре пятьдесят пять и сто десять, и они
складываются в двести восемьдесят четыре, а это число - благоприятное к
двумястам двадцати.
   Теперь ты уже не можешь его обратно в штанишки засунуть, правда?
   - Друг - это второе я, как благоприятные числа двести двадцать и двести
восемьдесят четыре. Ты думал, я мимо ушей пропустил, верно?
   - А делители двухсот восьмидесяти четырех складываются в двести
двадцать.
   - Так что же это означает, О Барсук?
   - Что столько же способов деления одного друга складываются в другого.
Лучше запихай свой краник обратно, кто-то идет. От тебя пахнет так, будто
ты с Харальдом обжирался шоколадом и слушал партиту Баха.
   - Похоже, у меня в штанах крупные дела, что скажешь?
   - О, еще бы. Ненавижу блох. А ты симпатичный мальчишка.
   - А ты симпатичный песик.
   - Лев в зоопарке - это кот, который пес. Мартышка - это пес, который
паук.


                          ПЧЕЛА ОГАЙО, МЕД ОГАЙО

   Давным-давно я потерял гончую собаку, гнедую кобылу и дикую голубку и
до сих пор иду по их следу. Со многими путниками заговаривал я о них,
описывал их следы, рассказывал, на какие клички они отзываются. Мне
встретились один или двое, кто слышал гончую, конский топот и даже видели,
как голубка скрылась за облаком, и им, казалось, хотелось вернуть их так,
будто они сами их потеряли.


                                    12

   Сочное золото и приглушенное серебро, цветочная клумба. Бойскаутский
вожатый Харальда говорит, что предрасположенность к влюбленности всех
заставляет выглядеть хорошо. Поистине прекрасные, вроде Харальда, не
нуждаются в рационализации, но нос крючком можно считать королевским,
курносый - миленьким, грубые черты - мужественными, а землистый цвет лица
- чувствительным.
   - Это Платон, сказал Барсук. Мы ведь из-за Харальда оказались в этом
ботаническом саду и размышляем, как делители благоприятного числа
складываются в компоненты его друга? О том, что обладаем различиями,
содержащими тождества. Они только распределяются по-разному. Славная
каверза, jo?


                           ЖЕЛТЫЕ ИВЫ ВДОЛЬ РЕКИ


   Чтобы настроить свои уши на слух Товии, Рафаил посреджством хитрых
вопросов обнаружил, что людям недоступен ни рев звездного пламени, ни гром
комет, ни свист ветра в пространстве. Не могли они слышать и скрипа
растущих деревьев, поступи муравьев, урчания сеянцев, прорывающих почву,
чтобы выпрямиться на свету.


                                    14

   - Торвальдсен на Санкт-Аннэ-Пладс любит, чтобы его называли Ваша
Светлость, совсем как его хозяина-епископа.
   - Смешная ты собака, Барсук, - тебе коты нравятся.
   - А почему ж нет? С ним забавно болтать. Котам собаки не нравятся,
потому что мы попы нюхаем, а они это презирают. Они обнюхивают рты, ты
заметил? Как бы то ни было, мы с Его Светлостью голштинцем Торвальдсеном
ладим. Они много чего знают, коты эти. Слух у них критичнее, чем у собак.
Да и нос хороший, вот только вся их раса - такие ханжи, такая психика у
них заторможенная, что, кажется, носов совсем и нет. А ты знал, что
епископский приход включает Гренландию? Я ему рассказывал, как вы с
Харальдом играли в чехарду вдоль всей Кёбмагергаде, а он стал чистить себе
грудку и лапы изучать.
   - Мальчишки, которых мы видели, когда с вокзала выходили, сказал Аллен,
рыжий и лохматый, еще одну кока-колу на двоих пили за маленьким столиком в
той бутербродной.
   - У лохматого прическа совсем как у птенца поганки, ответил Барсук.
   Предполагается, что мы примем это за панк, что скажешь? Ты им завидуешь
- их одной коке, их возрасту, несомненно мятым джинсам.
   - Точно что ли?
   - Ну да. Вам-то с Харальдом не нужно делиться одной кокой на двоих. У
вас у каждого по своей.
   - Я б лучше поделился.
   - Ты влюблен в Харальда?
   Утка, принадлежащая розенборгскому крепостному рву, переходила
Готерсгаде, остановив все движение.
   - Вероятно, ответил Аллен.
   - Это хорошо или плохо?
   - Хорошо, я бы сказал. Очень хорошо.
   - Ну вот.
   - Именно.
   - В гавань Розенборга направляемся никак?
   - Почему бы и нет, друг Барсук?
   - В самом деле.


                     ПАЛАТКА ИЗНУТРИ ПРИ СВЕТЕ ФОНАРЯ

   Крепкий ветер обрушился на них с севера. Палатка их попыталась улететь,
не успели они укрепить ее колышками на лесной подстилке. Мелкий дождик,
менявший направление как на шарнирах, начался, когда палатка была уже
почти налажена, а их снаряжение наполовину распаковано. Они уже сидели
внутри, Харальд и Аллен, уютно и фонарь горит, когда дождем начало
хлестать сбоку.
   - Клевее не бывает, сказал Харальд. Долой одежду.
   - Мы задубеем.
   - В сухое, в смысле, пока баиньки не свернемся.
   - Сардины, крекеры, сыр, шоколадное молоко.
   - Кофе в термосе, как в Рангстен-Кро налили. Носки.
   - Что там с носками?
   - Над фонарем развесить. Сначала понюхать. Я твои, Олаф так и делает.
   - На. Господи Христе, ты в самом деле, как Барсук.
   - Славно. Штука в том, чтоб узнать человека, который нравится. Олаф
говорит о тайных и привилегированных запахах. Рубашку.
   - А это меня в краску не вгонит от смущения, нет?
   - Всё сиренью пахнет.
   - Жасмином. Маслом для тела, после ванны. И потом - весь день в походе
ведь.
   - Маслом для тела.
   - Чтобы кожа не пересыхала и не чесалась.
   - Какой ты все-таки еще младенец. Трусики.
   - Трусики. Дай снять сначала. А я у тебя тоже должен? И если я нюхать
буду, то чего мне вынюхивать?
   - Положи мне сардину и кусочек сыру вон на тот крекер. Олаф нюхает,
чтобы себя с ума свести, как он говорит. Но он мило с ума сходит для
начала. И пиписька у него встает, все двадцать сантиметров.
   - А потом что?
   - Слушай, какой дождь.


                                    16

   Барабан и дудка! Гвардейцы Королевы маршировали из казарм шеренгами по
три, колоннами по десять, в киверах и синей форме, ранцы на ягодицах, а их
старшина вышагивал под "Есть таверна в городке".


                    УЧЕНЫЙ СО ЛЬВОМ И ГОРШКОМ БАЗИЛИКА

   Незнакомец напротив Аллена был светловолос и подтянут. От напряженного
взгляда голубые диски его глаз, казалось, слегка косили. Рукава рубашки
закатаны выше локтей. Джинсы его были смяты в паху и у колен. Лет
двадцати, дружелюбен, сделано в Скандинавии.


                           ВРЕМЯ ТОНЕТ В ОРИОНЕ

   В Розенборге девушка с розовыми сосками и высокими твердыми грудками
снимала джинсы среди множества загорающих - их там было что тюленей на
алеутском пляже.
   Треугольник дуг - ее плавки, флажно-красные, а ее приятель с
пловцовской спиной и впадинами размерами с блюдца в основательно
обрамленных ягодицах затянут в марлевый гульфик и подпругу. Их рты паслись
на губах друг друга медленными кругами, джинсы по-прежнему не сброшены с
лодыжек. Барсук потрусил обнюхать.
   - Водоросли и оливки у него, сообщил он, смеясь. Тунец с майонезом у
нее.
   - Ты ужасен, знаешь ли, дружище Барсук. Ты принадлежишь к иному порядку
существ.
   - Собака, наполовину лев, наполовину волк. Когда вы с Харальдом
менялись кальсонами, ты обнюхал его белье, прежде чем надеть.
   - Они пахли стиркой и чуть-чуть - сеновалом.


                                    19

   Склон холма, густой от луговых цветов, мошкара, бабочки, гнус, стена
норвежских сосен на другом откосе впадины, пустое небо, одинокое место,
богатое тишиной, отдаленностью, недвижностью. Они с Харальдом, постепенно
оголяясь к тому времени, как доходят до середины уклонного поля, на плечи
накинуты рубашки, тенниски расшнурованы, неожиданно посмотрели друг на
друга, посерьезнев от догадки и расплывшись в обезьяньих ухмылках. Лучший
из друзей, Харальд. Он обнажился первым. Они улеглись на плотную траву,
глядя в абсолютную августовскую синеву.
   - Там уютно, произнес Харальд, блуждая рукой, как у нас в палатке той
дождливой ночью в лесу.
   - И внутри к тому же хлюпает, типа промокло, сперма от подбородка до
колен.
   - А там открыто, как вот тут, где видно до счамой верхушки неба и во
всех направлениях. Нигде так не уединенно, как посреди поля.


                 ГОЛЛАНДСКОЕ НЕБО, ЗАГРОМОЖДЕННОЕ ОБЛАКАМИ

   Товия нес рыбу, которая была бы слишком для него тяжела, если бы Рафаил
локально не подправил силу притяжения. Прямо сквозь Рафаила пролетел
воробей. Заметил один Нимрод. В Шаббат они не шли.


                            ФЛАНДРИЯ ПОД ДОЖДЕМ

   Давным-давно я потерял гончую собаку, гнедую кобылу и дикую голубку и
до сих пор иду по их следу. Со многими путниками заговаривал я о них,
описывал их следы, рассказывал, на какие клички они отзываются. Мне
встретились один или двое, кто слышал гончую, конский топот и даже видели,
как голубка скрылась за облаком, и им, казалось, хотелось вернуть их так,
будто они сами их потеряли.


                                    22

   Бревенчатая хижина, Отряд Леса Троллей, Датские Свободные Скауты. Олаф,
чубчик ниспадает на один глаз, сидя за походным столом, скрестив ноги,
рассказал им о Януше Корчаке и Короле Матиуше.
   Долгое молчание. Рука Харальда на плечах Аллена. Бенджамин спросил о
Польше, о фашистах, о войне. Ааге спросил, почему небо синее, а самое
синее - в августе.
   Расмус сказал, что самое синее оно в октябре, и попросил Олафа снова
рассказать им о внутренних органах девчонок, о том, что именно там
происходит. Исаку хотелось побольше послушать про ребят "Образование?
Спасибо, не надо" в Дюссельдорфе, которые заправляли велосипедной
мастерской, плевать хотели на какие бы то ни было власти, заклятые враги
капитализма, про семью и девчонок.
   Эйнар позвал всех с собой поплавать во фьорде, пока шведы не налили в
океан ледяной воды, как они по своему обыкновению делают в это время
суток, и его поддержал Маркус, который уже разделся догола. Хьяльмар
предложил строем отвести их к фьорду: Гайдн будет играть на своем рожке, а
Хоммель на барабане.
   Аллена больше всего интересовал обнаженный Олаф, о котором он столько
слышал от Харальда.
   - Это как бы невероятно, прошептал он Харальду на ухо.
   - Что невероятно? спросил Маркус громко.
   - Кто еще, спросил Эйнар сквозь рубашку, которую как раз стаскивал
через голову, шагает купаться с французским рожком и барабаном,
разряженные, точно Королевская Гвардия? Стиль у нас точно есть, вот что.
   - Смотри, сказал Харальд Аллену.
   Он подскочил, развернувшись на пятках, к Олафу, и тот подхватил его
себе на плечи, потрясающе стиснув по пути. Харальд весь сиял, Олаф был
доволен собой.
   Позже, когда, запыхавшись и стряхивая капли, Хьяльмар и Хоммель
боролись, точно щенята в песке, Олаф сказал, что они с Харальдом и Алленом
пойдут назад к хижине окружным путем, по лесам на склоне. А ты, Аллен,
спросил Олаф, когда они вместе писали в лесу, доволен походом, отрядом,
Харальдом?
   - О, да. Конечно.
   - Аллен только на вид робкий, сказал Харальд. У него сердце льва -
ленивого льва.
   - Спасибо, ответил Аллен. Барсуку это понравится.
   - Кто такой Барсук? спросил Олаф.
   - Пес Аллена. Он уже здесь, друг Аллен?
   - Пока нет.
   - Как, спросил Олаф, может собака сюда добраться, если Аллен его с
собой не взял?
   - Полегче, ответил Харальд. Я с Алленом ездил в долгие велосипедные
походы, когда Барсук был с нами, хотя я мог видеть только пустой воздух,
ведь я не такой любитель привидений, как Аллен. Хотя и мне иногда кажется,
что я чувствую альпийское дыхание Барсука и запах его псины. А Аллен
пахнет как Барсук, если застать его до ванны.
   Олафа, сбитого с толку, заботили совершенно другие вещи. Он изучал
современное искусство в университете на курсе матери Аллена.
   - А твой отец редактирует журнал по классике, не так ли?
   - Наверное, ответил Аллен. Что-то вроде. Погоди, я еще мамочке
расскажу, что один из ее студентов - вожатый Харальда.
   - Ей придется сесть, воображаю, сказал Харальд.


                                  БАРСУК

   Из всех паразитов, блохи мухи клеща всей троицы, ни один не кусается из
нужды, когда тебя нету там, где тебя в то время нет. Коробочка на шариках
две лапки подкатываются, вонь его не хуже чем когда тут когда Ульн - там.
В чем изюминка, Эйнар? И Лебяжьи Крылышки озоновой полночью пахнут, и
Товия, пахнущий как Харальд, и Нимрод, пес их, чье настоящее имя -
Ветерок, и с ними Рыба. С утками всего их три, утка и селезень и
друг-селезень селезня Андерс. Для них неестественно драться, но что у уток
вместо мозгов? Ульн пахнет хорошо, когда он с Харальдом, и от него хорошо
становится, поэтому Харальд нам нравится.


                                    24

   Аллен подозревал, что люди создают себя сами, - только таким способом
он мог объяснить Олафа. Родители разработать его не могли. Родители так
мыслить не умеют. Бог? Но чего ради Богу, чьи мысли чисты, вырезать
верхнюю губу Олафа именно так, со складкой и ямочкой в уголках, и
придавать всему ему форму настолько лукаво эротичную и стиль настолько
совершенный, что все в нем стало именно таким, каким хотелось бы стать
Аллену. Истина в том, и почему люди этого не говорят, что Олаф создал себя
сам. Ты должен знать, на что хочешь быть похож.
   А природа повинуется.
   - По-моему, правильно, знаешь? согласился Харальд. Ты кое-что открыл.
Однако тело Олафа - такое от плавания, от бега и от спортзала.
   - Понятно, друг Харальд. Но его улыбка, и взгляд его, и все его
дружелюбие - нет. Все это - как он его получил? Ведь хуй у каждого есть, у
всех мальчишек, я имею в виду, но Маркус вот похож на чмо, а яйца у него с
горошинку.
   - Олафу семнадцать, Маркусу - десять.
   - А ты можешь поверить, что у Олафа он были похож на маркусов, когда
ему было десять лет? Ни за что. Я бы сказал, что размером он был с polser
и торчал, как у тебя, приводя в восхищение всех. Олаф придумал свой хуй
симпатичным чудовищем, которым он и стал.
   - Я знаю, что у него друг был, когда он был маленьким. Он мне сам
рассказал. Им никогда не нужно было говорить, что им хочется. Знали сами в
одно и то же время.
   Вместе сбрасывали штаны, как по сигналу. Мне кажется, Олафу с тех пор
грустно.
   Друг лет в четырнадцать почуял девчонок и с тех пор за ними
ухлестывает, горбатится там, соображения остается только от одной поебки
до другой добрести.
   Олаф говорит, что все девчонки сами в себя обернуты, с ними дружить
трудно.


                          КРАСНЫЕ ДЕРЕВНИ МЕДЕСА

   Рафаил пришел к выводу, что с Нимродом ему проще разговаривать, чем с
Товией.
   - Скорбь рыбы, сказал он.
   - Мышастые тучи в пятницу, ответил Нимрод. Пламя жирнеет от погружения,
но стройнеет от подъема.
   - Жена четырех - три.
   - Девять - бабушка всех чисел.
   - Идем, сказал Рафаил с удивлением в голосе, идем. В Шарлевилле были
целые деревья ворон, зима ворон. Или будут. Времена - не про ангелов.
Мальчик по имени Жан Николя Артур. Как Товия. Как Ульн. Я шел, пойду,
пойду с ним к черным деревьям в зимнем поле, ангелюс(9) перезвоном с
квадратной колоколенки маленькой церквушки, обод мира красен там, где
откатывался с твоей звезды. Он говорил о Принце Аквитании, чье сердце
овдовело и потемнело, и кричал: Верните мне Позилиппу и Итальянское море!
и вороны вторили ему сотнями криков: Солнце мертво! Ветер разносил их
карканье(10).
   - Ветер, произнес Барсук.
   - Ветер, повторил Аллен.
   - Сотня ворон!
   - Что знает собака?
   - Спроси Нимрода.он знал, что Рафаил - не люди, по запаху. Никаких
луковичных подмышек, одно лишь небесное электричество, богатое озоном.
Торвальдсен же принял бы Рафаила за какой-нибудь высший чин епископа, к
тому же - из Швеции.
   Он бы остропил ему ногу. Он бы уселся напротив него на епископскую
подушечку, сделав вид, что они - равного звания среди церковных котов.


                               СКОРЕСБИЗУНД

   Незнакомец напротив Аллена был светловолос и подтянут. От напряженного
взгляда голубые диски его глаз, казалось, слегка косили. Рукава рубашки
закатаны выше локтей. Джинсы его были смяты в паху и у колен. Лет
двадцати, дружелюбен, сделано в Скандинавии.


                                    27

   - Ну разумеется, я сам себя сделал! сказал Олаф. Аллен прав как никто.
   Насколько незамысловат я был, я не скажу. Лет трех, должно быть, -
насасывал себе большой палец, коленки вовнутрь, подвержен коклюшу, из носа
течет постоянно, и пироман к тому же - я начал переосмыслять себя. К шести
я палец сосать не перестал, но мне было видение. Я знал, что некоторые
люди меня восхищают, а некоторые отвратительны. Будучи философом, я
понимал, что люди, которые мне не нравятся, омерзительны намеренно. Была,
например, девчонка с такой жемчужной бородавкой в самой ноздре. Она
заставила ее там вырасти назло родителям - и мне. Ей нравилось тошнить в
Детском Саду, без предупреждения.
   Нянечка просила ее сотню раз, не меньше: показывай на ротик, когда
блевать собираешься. Никогда не показывала. Ох, каким счастьем сияли ее
глазенки, когда она заляпывала все свои книжки-раскраски, мои кубики,
нянечкины туфли. Из этого следовало, что люди, которых я любил, сами
сделали себя достойными восхищения. К восьми годам я был влюблен до
официально признанного безумия в двенадцатилетнего с огромными карими
глазами, копной кудрей и длинными ногами, который прилюдно щупал себе
промежность. Я бы с радостью умер, только бы стать им, хотя бы на денек. Я
сделал лучшее из всего остального: настроил себя желать, заставлять,
колдовать так, чтобы стать им. Получилось. Получилось настолько хорошо,
что когда я встретился с Хьюго в двенадцать лет, он был влюблен в меня,
как я обнаружил, и сердце мое подскочило до самого горла. Так должно
случиться с каждым, по крайней мере, один раз. Мы стали друг другом.
Носили одежду друг друга. У меня осталась пара джинсовых штанишек, я их
спрятал подальше, протертые до основы, совсем как марля уже, - мы их оба
носили.


                      ВЕТЕР ИЗ-ЗА УГЛА, ПОЛНЫЙ ЛИСТВЫ

   Давным-давно я потерял гончую собаку, гнедую кобылу и дикую голубку и
до сих пор иду по их следу. Со многими путниками заговаривал я о них,
описывал их следы, рассказывал, на какие клички они отзываются. Мне
встретились один или двое, кто слышал гончую, конский топот и даже видели,
как голубка скрылась за облаком, и им, казалось, хотелось вернуть их так,
будто они сами их потеряли.


                                    29

   В первый же вечер, который Аллен провел дома у Харальда, тот, как
только старики его отправились на званый ужин, стал расхаживать голышом по
заднему садику, и ровный солнечный свет зажигал его волосы золотым
пламенем.


                              ПАРК С ФИГУРАМИ

   Молодой человек, словно свалившись с неба на траву розенборгского
дерна, лежал, раскинув руки и ноги, рубашка свернута под головой, джинсы
расстегнуты, а трусы спущены на кости таза.
   - Мне бы хотелось, сказал Барсук, быть тамбурмажором перед Гвардейцами
Королевы, когда те маршируют под "Звезды и полосы навсегда", и уж лучше б
я барахтался в конских яблоках, чем выслушивал об этом лекции. Кроме
этого, мне бы хотелось оказаться в джунглях, только из-за их
невообразимости, понимаешь? А ты вытаращился на этого мальчишку, у
которого волосы только на глаза не падают, да и трусы спереди еще немного
- и совсем спадут. Бабочки, макаки, лягушки, шельфовый гриб, зеленые
блохи, губчатые деревья, синие попугаи, желтые попугаи, красные попугаи,
да лианы, длинные, как Ютландия, если их выпрямить.
   - Принцип сущностей, ответил Аллен, заключается в отличительных чертах:
   существо каждой сущности полностью исчерпывается свойством, отличающим
ее от любой другой сущности. Мы здесь - ради Харальда, О Барсук.
   - Воспринимать вещи, сказал Барсук, вот что важно. Так твоя мама
сказала.
   Сказала, что если сможет научить своих детей не упускать ничего из
того, что может предложить им мир, то ее долг будет выполнен. В пример она
привела, как ты помнишь, грушу в цвету. Нами любуются.
   - Мною, точнее. Как ты думаешь, что она хотела этим сказать?
   - Тут ты меня поймал. Вон сизая голубка порхает, яркая, как звездочка,
среди олеандров.
   - Янтарный отблеск, прошептал Аллен, дикой куропатки в сумраке умбры. Я
тоже стихами могу. Он на меня уставился, правда?
   - Груша в цвету. Ork jo.
   - Белая, душистая, зеленая, у кирпичной стены, подле крыши, соломенной
или же черепичной, и груши завяжутся, если пчелы ее должным образом
трахнут. Чудесна в свете солнца, в дожде и под луной. Обильны хрупкие
цветки, крошечные, нежные, белые.
   - Картина Стэнли Спенсера(11).
   - Кристиана Мёлстеда(12).
   - Чарлза Бёрчфилда(13).
   - Сэмюэла Палмера(14).
   - Хокусаи(15).
   - Я забыл, что я невидимка и здесь - не для того, чтобы на меня
таращились.
   - Главное - храбрость.
   - Тебе не кажется, что твой воздыхатель грубоват - из доков
Крисченхавна, что скажешь?
   - Скажу, что так и есть.
   - Грязь под ногтями. Хотя симпатичный. Вдоль носа - плоская косточка,
спускается отвестно оттуда, где почти сходятся его бронзовые брови, до
самого квадратного кончика. А что Телеманн хотел сказать в своей медленной
части?


                              СТАЙКА ГОЛУБОК

   Высокая стена вокруг дворика вся обросла диким виноградом, который
щекотал ветерок. Деревья за стеной, лениво текучие в этом порывистом
ветре, обычно предваряющем дождь, были так высоки и густо-зелены, что двор
казался квадратиком в чащобе. Аллен сверился с компасом и геодезической
картой. Осмотрел небо - балтийски голубое, в желто-зеленую мраморную
крапинку. Дом был тих, пуст.
   Лестница прислонена к стене. Тачка. Грабли. Плетеная корзина с крышкой.
   Он опустился на колени развязать тенниски, постоял сначала на одной
ноге, затем - на другой, стягивая носки.
   Ближе к заре Харальд в палатке сказал, что дождь, коли им двоим так
тепло и близко, - прекраснейший звук, что ему доводилось слышать.
   Тучи подгоняло с востока. Он рывком стащил фуфайку через голову и
свернул ее валиком.
   А дальше пойдет дождь, говорила она, если девчонкам можно верить. Ханне
он верил. Вся в веснушках, очкастая, она много чего знала. Остроумная, но
славная, к Харальду хорошо относится. Поэтому тут все в порядке.
   Он снял шорты и обернул ими свернутую фуфайку. Красные трусики. А
интересно, солнце зажигает его волосы пожаром, как у Харальда? Ты граф
эльфов, сказала Ханна. Только чур Харальду не передавать, а то
обхохочется. Повелитель леса.
   Телеманн, медленная часть и дождь шуршит о палатку.


                               ОСОКА ДО МОРЯ

   Откуда Барсук знает, куда идти, что он так точно бежит впереди?
Харальду нравилось, когда его Барсук обнюхивает, он просто кайфовал.
Мальчишки, сказала Эдна, такие толстокожие, булавку некуда воткнуть. А
Барсук так смешно смутился, когда Харальд сначала не обратил внимания на
вытертые старые джинсы, которые дал ему поносить Олаф с условием, что если
он их потеряет или порвет, то лучше бы ему тогда притвориться кем-нибудь
совсем другим в чужой стране. Но ему хотелось, чтобы мы их носили.
   - Но мы же понимаем, сказал Харальд, да так серьезно.
   - Надеюсь, сказал Олаф. Очень не хотелось бы, чтобы только мы с
Барсуком понимали, что тут происходит.
   - Я тебе скажу, ответил Аллен. Это как в тот день, когда я наконец взял
Барсука с собой в город, чтобы он удовлетворил свое любопытство. Он с ума
сошел от счастья, всех осматривал, всё. А когда он увидел, как я мечу
территорию на Стрёгете, все моё, все наше, у него от удовольствия чуть
хвост не отвалился, так он им вилял, и стоило мне установить пюпитр и
заиграть, как он тоже заиграл на виолончели, отвечая на каждый интерес,
проявленный к нам, отбивая такт хвостом под музыку, которую никто из нас
никогда не услышит.
   - А мы разве ее не слышим? спросил Харальд.
   - Если бы, Харальд, произнес Олаф, ты этого не сказал, я бы
разочаровался в тебе на всю оставшуюся жизнь.


                                В НЁРРЕПОРТ

   Давным-давно я потерял гончую собаку, гнедую кобылу и дикую голубку и
до сих пор иду по их следу. Со многими путниками заговаривал я о них,
описывал их следы, рассказывал, на какие клички они отзываются. Мне
встретились один или двое, кто слышал гончую, конский топот и даже видели,
как голубка скрылась за облаком, и им, казалось, хотелось вернуть их так,
будто они сами их потеряли.



   1. Георг Филипп Телеманн (14 марта 1681 - 25 июня 1767), немецкий
композитор и органист, при жизни считался величайшим музыкантом Германии,
был настолько плодовит, что точно не знал количества всех своих композиций.
   2. "Ты попал по шляпке гвоздя", здесь - "в точку" (лат.) (Плавт,
Rudens, 1305)
   3. Тит Макций Плавт (ок. 250 - 184 до н.э.) - римский поэт и
комедиограф, родился в Сарсине, Умбрия. Комедии Плавта - переработанные
переводы греческих оригиналов, адаптированные к реалиям римского общества.
Сохранилось 20 его пьес, 21-я - частично.
   4. Северо-голландский художник (1585-1630).
   5. Датский журналист, писатель и исследователь Арктики (1886-1957),
вместе с Кнутом Расмуссеном основавший в 1910 году исследовательскую
станцию на Туле.
   6. Голландский художник XVII века.
   7. Голладский художник (1599/1600-1646/1647).
   8. Пифагор Самосский (ок.560 - ок.480 до н.э.) - греческий философ и
религиозный деятель, положивший начало развитию математики, астрономии и
теории музыки.
   9. Колокол, призывающий к молитве богородице.
   10. Парафраз самого известного сонета "El Desdischado" французского
поэта-романтика Жерара де Нерваля (наст. имя Жерар Лабрюни, родился 22 мая
1808 г. - повесился 26 января 1855 г.) из книги "Химеры" (1854).
   11. Сэр Стэнли Спенсер (1891-1959) - английский художник, насиль
которого большое влияние оказали прерафаэлиты.
   12. Выдающийся датский художник-маринист (1862-1930).
   13. Американский мистический пейзажист (1893 - 1967), известный своими
мрачными пейзажами с искаженными формами.
   14. Английский пейзажист-мистик (1805 - 1881).
   15. Кацусика Хокусаи (1760 - 10 мая 1849), величайший японский график
школы "укиё-е" ("картины парящего мира").



                            Speaking In Tongues
                               Лавка Языков

ГАЙ ДАВЕНПОРТ

                        КОНЦЕРТ ШАМПЕТР(1) РЕ-ДИЕЗ

                     Из сборника "Кардиффская команда"

   Перевел М.Немцов

   ДЖИНСЫ В КРАСНУЮ СТРОЧКУ

   Фру Оверсков смотрела на джинсы с недоверием и трепетом. Их нужно было
отмочить в одном моющем средстве прежде, чем отстирывать в другом. Смазка,
грязь, песок, трава и безымянные пятна - как растительного, так и
минерального происхождения.

   - Правда, они как бы сами по себе стоять могут? заметил Адам. И воняют
зоопарком.
   - Да, мрачно.
   - Зеленое на трусах - это ряска с пруда.
   - А этот Джеремайас все еще смотрит твои комиксы?
   - Ему Питер помогает. Он не очень хорошо умеет читать.
   - Бог существует, поскольку на свете есть матери.


   ВТОРОЙ ЗАВТРАК

   - Наша корневая проблема, сказал Расмус Фру Оверсков за кофе в кухне, -
низкопробность, нехватка моральных черт. Он не развратит Адама и
Кристиана, те необратимо цивилизованны, и, разумеется, Питера тоже,
поскольку у него чистое сердце. Вы покупаете ему рубашки, а он идет и
продает их. Врет он, как актер.
   Ворует. Единственное, на что я могу опереться в этой скользкой
ситуации, - это на его способность к подражанию. Он начинает употреблять
слова, которыми, как он утверждает, пользуется Адам, вроде conspue(2).
   - Боже всемогущий! вздохнула Фру Оверсков.
   - И геологическая эпоха.


                                МАТЬ И СЫН

   - Ну что, сказал Адам, я вымок. Шел дождь. Я пытался высушить белье на
палке над костром. Отсюда - подпалины, запах дыма и всякий мусор.
   - И кто после этого захочет быть матерью?
   - Что касается моих волос, Кристиан меня подстригал своим скаутским
ножом. Как бы пилил, правда, похоже?
   - Давай лучше перейдем к твоему колену.
   - Ну, это мы на дерево лезли.
   - Палец.
   - Его Хьюго бинтовал. Я пришивал обратно пуговицу. Хьюго очень
привередлив насчет оторванных пуговиц, и я его иголкой проткнул.
   - Проткнул палец иголкой.
   - Да.
   - Что касается комиксов, которые, как считает Тропсфёрер Твемундинг,
самую малость опережают твой возраст, это твое дело. Я не любопытствую.
Есть родители, которые вскрывают письма своих детей, лезут носом в их
дневники и подслушивают их телефонные разговоры.
   - Я никогда не могу долго дневник вести.
   - И слушают сплетни. Но я не варвар. Можешь хоть с Епископом Гренландии
переписываться. Мы даже не станем интересоваться, не ноют ли у него в
январе шишки на пальцах.


   БЕЛЫЕ НОСКИ

   Воняют дрожжами или кислым тестом.


   ТЕРРИТОРИЯ

   О которой пастор Ингеборг, поглядывая на Питера после чаепития с Мамой
внизу, сказал, что это интересный предмет, позаимствовав его из учебника
биологии на столе и никак не отметив книжку комиксов рядом, - что у всех
живых существ есть одно сильное ощущение, чувство собственности и защиты
территории, ничего трагичнее лишения этой собственности нет, свидетелями
чему - наши первобытные предки, евреи и американские индейцы. Комната
Питера и Адама представляется ему очаровательным примером общей
территории, гнездом дружелюбия, детства как некоего рая, так сказать.
Однако пастор Ингеборг не вчера родился и может себе вообразить, что даже
здесь, в комнате, настолько изобилующей книгами, картами, спортивными
снарядами, плакатами, с цветами в оконном ящике, с одинаковыми кроватями
рядом друг с дружкой, могут временами - разумеется, не часто - возникать
разногласия по поводу территориальности, но, вполне возможно, что и нет,
памятуя о явной благорасположенности обоих обитателей друг к другу, а
также об отличном воспитании, которое обоим по счастью довелось получить
от столь опытных и очаровательных родителей.
   При этих словах Питер расплылся в улыбке, закивал головой и ответил: O
jo! в то же время поражаясь непроходимому невежеству пасторов, ибо что
могут безмозглые взрослые знать, скажем, о территориальности постелей, о
потере возможности и дальше спать с Адамом, или же о барахтанье в одной
кровати или другой до предписанного времени сна, о точном отсчете времени,
пока можно будет снова скользнуть к Адаму, если слишком скоро, то тебя
спихнут, или о том, на сколько в ней можно будет остаться, и мама снова
раздраженно вздохнет, когда увидит их наутро в одной постели, или о том,
как узнать, что Адам, лицемерно накрытый до ушей в своей постели и быстро
заснувший, повернувшись к Питеру спиной, вдруг решит к нему присоединиться
- сплошные длинные ноги, колени, локти, толкающийся нос, и гавканье в
самое ухо, и вольные руки, и милые разговоры шепотом о вещах, которых
пастор Ингеборг никогда в жизни не слыхал.


   ТРУСЫ

   Купленные Фру Гандруп в универмаге "Дэллс" для ее сына Кристиана,
размер маленький, из белого чесаного хлопка с синей широкой резинкой,
fabriccato in Italia(3), преходяще - во владении Адама, по дружественному
обмену или ласковой ссудой, приобретение совершено в березовой роще, где
они прислонили к стволам свои велосипеды, чтобы завести сложную беседу о
географии, луне, кольцах Сатурна, шведской королевской семье, совах и
подводных лодках, а также попрактиковать пифагорейскую сдержанность, стоя
лицом к лицу с расстегнутыми джинсами и спущенными трусами, гениталии
соприкасаются и жмутся друг к другу, но с разной точностью попадания из-за
блуждающих опаданий и биений, дружески обнимаясь, продолжая беседу,
воодушевляя друг друга на героическое терпение и задаваясь вопросом, по
крайней мере - со стороны Кристиана, занимались ли когда-либо чем-нибудь
подобным пифагорейцы или даже Свен с Расмусом, а Адам отвечал, что вряд
ли, но смысл тут в том, чтобы откладывать как можно дольше то, в чем все
равно себе откажешь.


   ЭЛЬФ

   Слышно было, как он тараторил в тонких молчаньях глубочайшей ночи. На
нем была красная шинель. Он завязывал узлами их волосы, перепутывал им
шнурки, заклинивал молнии, крал носки, чихал под кроватью, переписывал им
с ошибками домашнюю работу, тибрил пуговицы. Присутствие его определялось
по знакам, а не по виду.
   Подобно Диогену он жил, как мышь, питался огрызками из холодильника и
кладовой, из рюкзаков перед походами. Он стоял у вас на носах, когда вы
спали, откручивал кран, когда его тщательно закрывали, шептал в уши. Одной
его особенностью было разбрасывать повсюду книжки комиксов, не
предназначенные для посторонних глаз.


   СПАЛЬНЫЙ МЕШОК

   Однажды днем, когда снег шел волнами и квантами, будто свет, вокруг
которого гавкала слякотная мука, Адам стянул через голову свитер у
деревянной скамьи с подушками под широким окном, сложил его квадратом, за
свитером свернул рубашку, сложил майку, джинсы, разгладил носки и комком
сверху на всю стопку положил трусы. Отряхнув снег с парки и расстегнув и
стянув с себя сапоги, он обнял мать.
   Только покрошив четыре овсяных печенюшки в стакан молока, выпив и
дожевывая, он принес отцовский спальник - не свой, весь легкий и
водонепроницаемый, плоский скаутский sovepose на молнии, а полотняное
одеяло с подкладкой из овчины, застегивающееся на защелки. На материнское
снег прекрасен, но ужасен он счастливо улыбнулся, а в ответ на ее Бог
знает, где сейчас Питер ткнул рукой в себя.
   - Тебя зовут Адам, сказала мать.
   - Самое четкое - когда уютно, и на тебе никакой одежды, и в семейном
походном спальнике, и на снег можно смотреть, и какая книжка сюда сгодится?
   Надо, однако, заметить, что новая пирога совершенно не подходила для
осуществления моего первоначального намерения, которое у меня было, когда
я сооружал лодку: она была так мала, что нечего было и думать переплыть на
ней те сорок миль или больше, которые отделяли мой остров от terra
firma(4). Таким образом, мне пришлось распроститься с этой мечтой. Но у
меня явился новый план - объехать вокруг острова. Я уже побывал однажды на
противоположном берегу (о чем было рассказано выше), и открытия, которые я
сделал в эту экскурсию, так заинтересовали меня, что мне еще тогда очень
хотелось осмотреть все побережье острова. И вот теперь, когда у меня была
лодка, я только и думал о том, как бы совершить эту поездку.
   Чтобы осуществить это намерение, разумно и осмотрительно, я сделал для
своей лодки маленькую мачту и сшил соответствующий парус из кусков
корабельной парусины, которой у меня был большой запас.
   Когда таким образом лодка была оснащена, я попробовал ее ход и
убедился, что парус действует отлично. Тогда я сделал на корме и на носу
по большому ящику, чтобы провизия, заряды и прочие нужные вещи, которые я
собирался взять в дорогу, не подмокли от дождя, и от морских брызг. Для
ружья я выдолбил в дне лодки узкий желоб и для предохранения от сырости
приделал к нему откидную крышку.
   Затем я укрепил на корме раскрытый зонтик в виде мачты, так, чтобы он
приходился над моей головой и защищал меня от солнца, подобно тенту. И вот
я время от времени стал предпринимать небольшие прогулки по морю, но
никогда не выходил в открытое море, стараясь держаться возле бухточки.
Наконец желание ознакомиться с границами моего маленького царства
победило, и я решил совершить свой рейс. Я запасся в дорогу всем
необходимым, начиная с провизии и кончая одеждой. Я взял с собой два
десятка ячменных хлебцев (точнее лепешек), большой глиняный горшок
поджаренного риса (обычное мое блюдо), бутылочку рома и половину козьей
туши; взял также пороха и дроби, чтобы пострелять еще коз, а из одежды -
две куртки из упомянутых выше, которые оказались в перевезенных мною с
корабля матросских сундуках; одной из этих курток я предполагал
пользоваться в качестве матраца, другой - укрываться.(5)


   СОВЕЩАНИЯ

   - О, я невыносим, сказал Расмус. Мне нравится его мыть. Мне всегда
нравилось чистить дома серебро. Мои скауты знают, что я сущая мегера по
поводу гигены, показухи, безопасности, чести, морали и дикарского хорошего
здоровья. К тому же, им известно - по крайней мере. Адаму и Кристиану - о
нашей со Свеном продолжительной пост-юношеской золотой дружбе и о том, что
мы с ним придерживаемся противоположных мнений относительно того, как
друзьям следует быть друзьями, Джонатан и Дэйвид в штанишках хаки и
гольфах в резиночку.
   - Сродство дружбы, сказала фру Оверсков. Мне кажется, ты прав. А я тем
временем учусь ломать пальцы и и тырить ровно столько банкнот из
бумажника, чтобы создавалось впечатление, что не пропало ничего.


   ПЛАКАТ

   Сорок сантиметров в ширину, шестьдесят в длину, een vierkleuren
fotoposter, из Амстердама, прикнопленный по четырем углам к стене между
этажеркой и комодом, через весь верх сансерифом Байер - надпись: BAAS IN
EIGEN BROEKJE, и изображены двое обнаженных светловолосых симпатичных
хорошо сложенных паренька с открытыми взглядами, рука одного - на плече
другого, оба еще неполовозрелые, но уже с надеждой пробивается явный
микропушок. Их отец сказал, что они убеждены, что кто-то где-то понимает,
как дела обстоят.


   ПЛАКАТ

  На внутренней стороне двери в чулан, сорок два на шестьдесят
сантиметров, также vierkleuren, с надписью JONG GELEERD и текстом, о
котором у них было лишь смутное представление, поскольку в голландском ни
бум-бум, изображен встрепанный голубоглазый мальчишка, спустивший джинсы и
трусики до середины бедер, а тремя пальцами оттянувший крайнюю плоть
своего напряженного и загибающегося вверх пениса.


   НОЧЬ

   Бубен эльфа.


   ДЕНЬ НА ИСХОДЕ

   Длинные планки мягкого света на стене, поперек карты мира.
Продолговатое озерцо света на коврике. Электронные часы подмигивают и
меняют цифру. Паук в заднем углу чулана плетет свою паутину.


   ДВЕРЬ

   Мама стучала, если дверь была закрыта, спрашивая разрешения войти, не
зная толком, чего могла не увидеть, Папа - временами, если не забывал,
Адам - никогда. Поэтому Питер на кровати игрался с самим собой, довольный,
как мило и без сучка и задоринки это происходит, когда Адам с Кристианом
ввалились, наигравшись до одури в футбол, все растрепанные, в одних
носках, неся заляпанные грязью башмаки в руках. Здорово, Питер! пропели
они оба, и Кристиан, нагнувшись поближе посмотреть, заметил, какая
представительная у Питера писька, с розовым набалдашником, а яйца тугие,
точно нектарины. А что, добавил он, если б он не был нами? Нам можно,
сказал Адам, раздеваясь перед душем. Давай вымоем из ушей глину и, как
сможем, отскребем колени. Мама говорит, что ее не следует приглашать, если
нам надо что-то сделать одним. Папа называет это пускать мышку рысью и
говорит, что сейчас это и вполовину не так хорошо, как будет. Под душ
вместе пойдем, jo? Так дружелюбнее.


   LE MONTGOLFIER A VAPEUR JULES VERNE(6)

   - Ты бы, спросил Кварк, жуя яблоко, не взглянул вот на это?
   - Еще одна распечатка, ответил Конский Каштан(7), читая вслух. ХИЗКИЙЯ
НАБЛ ВОЗД ШАР КАЛОХОРТ КОСТ УНЦ ОТН МИНИМ ВОСПР ПОЛЯ В ОТН ЭЛЕМЕНТАРНОЙ
ПРОПОЗИЦИИ
 ВИТГЕНШТЕЙНА БЕЗНАДЕЖНО НЕПРАВ ОБЪЯСН ВОСПРО ГЛАЗА МУЖЕСТВА СИНЕРГИИ.
   - Скомкай и выкинь, за борт.
   - Расмус учится. Тут сказали бы, но мы же видим совсем не так, - и были
бы правы.
   - Может, у Джеремайаса научится, как за углы заглядывать, и как в
темноте видеть, и как глаза на затылке себе отрастить.


   БАДЕДРАГТ

   Удавка - это вообще-то галстук, но во Франции удавка - это купальный
костюм, столь ничтожный, крохотный и минимальный, что седалище его
прикрывает какую-то часть вашего зада, а чашеобразный изгиб спереди c
классной тоненькой подкладкой - для бейцал и вафли, фирма, напрочь
дорогущий, но папин подарок, поскольку Адам алчно о нем заговаривал, сизый
с оранжевой резинкой, вручен в машине, когда они с Папой ехали окунуться в
закрытый бассейн с подогревом, куда давно обещалось его свозить, несмотря
на мамины сомнения, пустят ли его туда по возрасту. Но с толку сбивало то,
что у Папы в оздоровительном клубе никто вообще ничего не носит, даже в
бутылочно-зеленом бассейне с подогревом и стеклянной крышей сверху, и
незнакомые люди беседуют, отмокают, плавают и сидят на бортике.
   Нам незнакомые не нравятся, правда? говорил Папа, зная, что Адам в
людях ценит хорошее знакомство, или же ничего не выйдет. Поэтому сохраняй
самообладание, мы с тобой - вместе, и хотя я могу заговаривать с тем или
иным приятелем, пока мы там, я - твой друг. Одежду сложишь в мою корзину.
Скоро сможешь надеть свои скандальные французские cache-sexe(8). Нам всем
хочется тебя в них увидеть, да и Питеру тоже такие можно будет достать,
если он проявит интерес или найдется его размер. И вот они все - с голой
задницей, грозной эрекцией, на трамплине, что слишком высоко, и волосатые
мужчины, и пузатые, и два подростка, похожие на шведов. Однако, это совсем
не эротично, повсюду - незнакомцы, все это было бы сплошной неловкостью,
если не считать того, что сначала они с Папой обмывались в душе, вместе, и
Папа сидел с ним на краю бассейна после заплыва: Папа - взад и вперед по
всей длине, Адам - с ним рядом только там, где мельче, папина рука на
плече. Жалеет ли он, что пришел, - когда столько намекал, напрашивался?
Ну, нет, не жалею, но я не этого ожидал. Тут как-то шумно, и вода пополам
с хлоркой, должно быть, и люди, наверное, в конце концов, лучше в одежде
выглядят. А Папа говорил, что он имел в виду, что в чем мама родила
поджарые загорелые скауты и ровесники лучше смотрятся, а не банкиры и
торговцы недвижимостью. А Адам сказал, что Папа в чем мама родила хорошо
выглядит, и сколько же ему лет? Двадцать девять. Я зачал тебя, когда мне
было семнадцать, и зачинать тебя было восхитительно прекрасно, да и Питера
тоже. Кстати, о Питере: его надо забрать с его занятий по завязыванию
узлов или плетению из собачьей шерсти, или чем там они занимаются, и они
все вместе поедут ужинать, Мама сегодня заседает в комитете, а Питер, без
сомнения, есть будет наоборот, надев фригийский колпак, который отцы
разрешают, а матери нет, - от бананового сплита к пицце с анчоусами и
оливками. Мы на тебя в твоих французских трусиках полюбуемся, как только
до дому доберемся.


   СОВЕЩАНИЕ

   - В действительности, сказала фру Оверсков, мне кажется, комиксы - от
лютеранского синода. Несмотря на всю свою графическую недвусмысленность,
они подозрительно предостерегающи.
   - Весь опыт побуждаем моралью.
   - Питер их читает Джеремайасу, а тот оспаривает и исправляет слова, о
которых потом у меня спрашивает. Я не подслушиваю. У детей голоса в десять
раз громче, чем у взрослых. Их, наверное, и шведам слышно.


   СЕВЕРНЫЙ ЛУГ С ДИКИМИ ЦВЕТАМИ

   Между Птицами Израиля и Spejderliv на нижней полке - Fjallflora. Э-эй!
Кристиан на луговом склоне - Питеру к березам на горизонте вдоль ручейков,
поросших дикой яркости осокой, что кажется нарисованной, и Адаму возле
валунов, затянутых иззелена-золотыми лишайниками с серебристыми бушпритами
побегов, небо - полуденно голубое, все они достаточно далеко друг от
друга, чтобы голоса доносились поло, но хорошо видны друг другу.
   Неухоженные летние волосы Кристиана буйны и по-шетландски лезут в
глаза, в уши, каштаново-смуглый нос шелушится после недели в походе, Хьюго
и стайка веснушчатых костлявых щенков, полуспятивших от геологии где-то
внизу у подножья, а остальные спортивно ориентируются на местности и
носятся туда-сюда, словно бекасы. Кристиан подает сигнал: стойте, где
стоите, - расстегиваясь. Зачем?
   Смотрите.
   Тетеревиная осока взъерошена ветерком. Кристиан рассупонивается.
   Трреск. Ullvide.
   Адам в поисках мышиных гнезд и муравьиных царств и, быть может, -
pysslinger величиной с большой палец, не обращая внимание на предсказуемую
непредсказуемость Кристиана, который, тем не менее, расстегнул ремень,
пока Питер тем временем стягивал свои короткие синие брючки одной рукой, а
другой размахивал кепчонкой, Питер в толстых белых носках, съехавших
кучкой на лодыжки, стоит посреди ивняка и исландских лютиков, O jo!
   Что делать-то? просемафорил Адам, когда увидел, что Кристиан почти
совсем нагишом, а стащив через голову рубашку, и вовсе оголился, а Питер
пытается снять свои синенькие штанишки и белье прямо через походные
башмаки и не может.
   Бледно-желтая бабочка.
   Одежда, сообщил Адам муравьям, - для того, чтобы вещи носить. Поднеся
ладони рупором, он позвал Кристиана, писавшего золотой аркой, чтоб тот
засвидетельствовал, как Питер не знает, что ему делать со штанами и
ботинками.
   Его собственные брюки содержали фляжку, швейцарский складной нож
армейского образца, компас и бандану, обмотанную вокруг ремня, не говоря
уже обо всяких сокровищах в карманах. Гологрудый, он направился к
Кристиану.
   Сладкий воздух, с ароматом луга.
   Питер волочил за собой башмаки, одежду и ранец, роняя то носок, то
трусики, и нагибаясь за ними. Эльф перетаскивает пожитки.
   Треугольник, промолвил Кристиан. Если мы сохраним это расстояние, то
сможем таким треугольником передвигаться по всему лугу. Любой угол может
пойти, а остальные - за ним. У Кристиана вафля встала, сказал Питер, а
зачем треугольником?
   - Это потому, что я тебя люблю, наверное, знаешь?
   Бабочки.
   Питер задумался, почесывая колено. Мошкара. Я люблю Адама, сказал
Питер, правда, Адам?


   СОВЕЩАНИЕ

   - Не спать с ним невозможно, сказал Расмус. Он никогда не видел пижаму
и тщательно и молча наблюдал, как я покупаю ему две пары, пока не сказал,
что носить их не станет. Когда же я уговорил его надеть, он на нее смотрел
все время так, будто я заставил его носить платье. Как бы то ни было,
пижаму он снял, только мы стали укладываться. Сказал, что не хочет, чтобы
она мялась.
   - Тебе же все это нравится, разве не так? спросила фру Оверсков. Мне
тоже.


   ГОДНАТБЕСЁГ

   Папа ухмылялся. Можно в гости? Мама пишет, чтобы успеть к сроку. Не
читать сказочку на сон грядущий, нет, а ради дружбы в такой пасмурный
вечер, с тучами из Лапландии, в теплой комнатке, полной сыновей. В своем
пестром коротком кимоно с болтающимся малиновым поясом и трусиках только
что из сушилки, волосы влажные.
   Что они читают? А Питер может пускать свою мышку рысью лишь столько-то
раз в день, уж такова природа.
   - Но, сказал Адам, уступая кусок своей постели и обхватив Папу руками
за плечи, как называется, когда ни остановиться, и ни начать? Не дразнись,
сказал Питер, катапультируясь, чтобы проскакать галопом по папиным ляжкам,
балансируя, точно гимнаст, и раскачиваясь. Расскажи нам еще раз, как Фрэнк
Ллойд Райт(9)
   протекает, а Ле Корбюзье(10) трескается и разваливается на кусочки, а
Роджерса и Пиано(11) нужно постоянно подкрашивать, как мост Золотые
Ворота, а стеклянные небоскребы Миса(12) должны мыть сверху донизу люди на
веревке. Адам и Кристиан своих мышек тоже рысью пускают.
   - Если б Адам дал ему немного места на Папе, Питер по Папе мог бы
пройтись, осторожно - от колен до плеч, и не тяни меня за лодыжки. Папа
сказал, что подержит его за лодыжки и направит, куда нужно, а с таза на
ребра переступай полегче. Маленькими шажками. А вы знаете, что оба
родились с эрекциями? Нянечки хихикали. Врач сказал, что это довольно
обычное дело, природа там и тогда испытывает одну из своих систем. Легче,
легче.
   - Чувствуешь сердце под моей правой ногой. Сквозь волосы.
   Плечи. Смотрит вниз, Папа смотрит вверх. Спай мошонки Питера походил на
рубец афинской бутылочки для масла, шестого века. Оливковое масло атлета с
ароматом укропа, бутылочка в форме того, на что я сейчас уставился,
беспомощно, ящерка маленького мальчика и пара яичек. У Питера они подают
большие надежды.
   - Свен и Расмус в нашем скаутском отряде много всего про греков знают.
И сами на греков похожи. У Расмуса уже большой, как у Папы. Они со Свеном
лучшие друзья, они друг в друга влюблены. Ничего себе не позволяют,
знаешь, потому что говорят, что контролировать себя - хорошее свойство
характера. Поэтому они ведут себя прилично, по крайней мере - говорят, что
ведут себя прилично. Им бы с Питером познакомиться - краснеть тогда неделю
будут.
   Папа сказал, что знает отца и тетю Расмуса.
   Питер, размахнувшись одной ногой и крутнувшись на другой, спрыгнул на
пол, спружинив. На коленях, уперев локти в постель, засунув голову Адаму
между ног, а тот тем временем снова полез обниматься одной рукой, в то же
время стаскивая все ниже и ниже пижамные штаны, чтобы быть Ариэлем, пока
Папа говорил, что Питер - милый эльф, помогая ему стянуть куртку, однако,
Адам - Ариэль из Шекспира, или Черубино из Моцарта, Ариэль Гуннара Рунга в
Брандес-Центре, оттянул большим пальцем резинку папиных плавок,
комментируя, что волосы, которые, точно коврик у двери, лежат на груди и
спускаются по всей середине, и закручиваются вокруг пупка, заходят и вот в
этот кустарник, вот тут, у тебя в трусах, а я лыс как младенец, от самых
бровей к югу. У Адама пушок кое-какой прорастает. Ну как я могу верх
пижамы сбросить, если Адам меня ногами, как ножницами, обхватил? Он,
правда, тоже с себя штаны не может снять. У него тоже рубчик есть.
   - Если этот клубок из жуликов распутать, сказал Папа, то они могли бы
депижамироваться и быть поприветливее друг к другу, больше датскости,
выпутывая руки из рукавов кимоно.
   - Есть один рассказ, сказал Папа, изумленно уставившись на Адама,
который одними глазами испрашивал дозволения освободить его от плавок, в
котором старший брат скрывает свою любовь к младшему тем, что дразнит и
мучает его, поскольку он дорос уже до той стадии, когда его нежность и то,
что он уже так долго маринуется в своем тестостероне, сталкиваются друг с
другом, и он начинает замечать девочек и подкачивать мускулатуру, и в
трусиках у него заводятся волосы, и похоть, тщеславие и любовь уже
полностью поработили его. Вот все это и происходит в рассказ.
   - Кто его написал? спросил Адам.
   - Тебя это не касается. Младший братишка несчастен. Его ненавидят и
презирают.
   Он совсем ничего не понимает, поскольку они с братом ведь были лучшими
друзьями.
   Рассказ, тем не менее, очень мудр, и у Старшего Брата достаточно мозгов
и сердца, чтобы понять, что боится он своего отрочества. Он решает больше
не пугаться своих половых возбуждений, наяву направленных на все на свете.
Поэтому он принимает и Младшего Братишку, и своих друзей, и компанейских
девчонок, и шведские комиксы.
   Папа, по мнению Питера, придумал эту историю сам.
   - Но, возражает Адам, я же действительно люблю Питера.
   - А история наша - о том, что ждет их впереди.
   Поэтому смотрите. Как обнимать младшего брата, как давать на себя
взбираться и садиться верхом. Эрика дала мне посмотреть свои грудки, а
другая девчонка, подружка Карлотты, как-то днем стянула перед Кристианом,
Полом и мной трусики, чтобы мы хорошенько посмотрели, очень познавательно.
Там все было нормально, потому что с нею была Карлотта, и она сказала, что
можно. Мы сидели в один ряд на земле, а она стояла перед нами.
   - Frelseren, сказал Папа.
   - Поэтому я буду любить Питера и даже помогать ему качать его насосик,
когда у него рука устанет, и Маму с Папой тоже любить буду, и в волосы ему
гавкать, вот так, хоть он и такой пугливый. Почему можно купаться и
загорать голышом, а в доме нельзя?
   - Традиция, ответил Папа, и приличия, но если вы считаете, что так -
по-товарищески.
   - То все будет совсем одинаково, сказал Питер.
   - Обними своего брата, Адам, поцелуй его в ухо и передай сюда.


   СОВЕЩАНИЕ

   - А ты знаешь, спросила фру Оверсков Расмуса, на каком диалекте говорит
Джеремайас? Он утверждает, что не хочет говорить, как всякие снобы, однако
же, как ты заметил, он чем дальше, тем больше начинает говорить, как Адам
и Кристиан.
   - Он как-то употребил слово изысканный, описывая бутерброд с помидором
и майонезом. Я спросил, где он его услышал, а он ответил, что так часто
говорит Лейб-гвардеец.
   - Какая опасность от Лейб-гвардейца?
   - Мне кажется, мы с этим справиться не сможем. Все пойдет своим чередом.
   Биология Джеремайаса берет начало еще до Грехопадения. Я уверен, у Яхве
были отличные причины, по которым стоило лишить наших первобытных
родителей детства.
   Если б детство у них было, однако, уроки они могли бы брать у
Джеремайаса.
   Natura naturans Спинозы(13) тут и не пахнет. Руссо(14) бы грохнулся в
обморок.
   - Адам, Кристиан и Питер?
   - Джеремайас говорит, они ничего ни о чем не знают, ему непонятно, люди
ли они вообще.


   ПЛАКАТ

   Изображающий в невинном голубом небе Дании le mongolfier a vapeur Jules
Verne, или же Аэростат Юлий Примавера (филологическая беседа с Ректором
Хьюго Твемундингом, в которой было решено элегантности ради, что vernus,
раб, родившийся в поместье, с таким же успехом может происходить и от
весны), в котором сидел Кувырок, десяти лет, в финском свитере, норвежском
шарфе и американских джинсах, возложив одну руку на румпель, другую - на
плечо Кварка, растирая его.
   - Окаменелые Эобактерии Матабелеландского Фигового Дерева, произнес
Кварк.
   Прокариотичны. Какие-то еще. Три миллиарда лет назад. Почему Хизкийя
продолжает нас гипостазировать, как квазиполовозрелых мужских особей?
   - Он знает, что это приятно.
   - По приказу изнутри, что вероятнее. Как только пускаешься во все это -
ну, обычное время проходит, в любом случае, - взрывающиеся звезды там,
большой волчок, кошачьи колыбельки из флогистоновых струн, со временем на
устоявшейся скорости, кроме тех моментов, когда все с ума сходит возле
наружного края, а вместо начинки - космос, самое интересное - комариные
личинки, но по мне, так лучше пускаться в эти дела голенькими, как
тритоны, чтоб нужно было снаряжение красть и жратву, они были бы
современнее парового шара.
   - Со времени Моцарта.
   - Из рассказа Виллема Бильдердейка(15).
   - Эдгар Аллан По.
   - Жюль Верн.


   ЭЙДЕРДАУН

   Спутанные волосы и нос картошкой - со стороны подушки, маленькая
загорелая нога с поджатыми пальчиками - на другом конце. Питер спит на
левом боку. Адам, проснувшись, едва заря начала сереть, продрогнув под
своим покрывалом, выскользнул из постели и забрался к Питеру, наощупь
удостоверившись, что рука бладшего братишки - там, где он и ожидал,
обхватила его мышку.


   СОВЕЩАНИЕ

   - Тактика, сказал Расмус. Нужно будет придерживаться очень широких
взглядов. Мы не можем выдернуть Джеремайаса из его мира - это будет сродни
киднэппингу. Он остается у меня всякий раз, когда я могу его застать.
Остается с Лейб-гвардейцем. Мы с тобой его кормим. Он терпит Адама и
Кристиана, и бывают дни, когда они ему нравятся неимоверно. Дело будет в
том, чтобы завоевать его.
   - Я пробовала застольные манеры, сказала фру Оверсков, возведя глаза к
потолку.
   Я как бы неумышленно болтала с ним о том, что знать какие-то простые
повседневные вещи - легче, чем невежество. Моряк знает свои узлы и лини,
солдат - команды, а молодой человек - свои застольные манеры. Я говорила,
что у нас с Питером и Адамом такое правило: пока ты чему-то учишься, это -
самое важное на свете, пока не станет твоей второй натурой. Мы это в игру
превратили - с карточным столиком, приборами и тарелками. Ломоть
морковного пирога у нас был бифштексом. Меня вдохновение посетило, и я
предложила ему меняться: он меня научит чему-нибудь в обмен на то, чему я
его научу.
   - И чему, Гертруд, ты научилась?
   - Воровать в магазине "Ирма".


   ПАЛАТКА

   Синий нейлоновый "Спейдерспост" с алюминиевой рамой, вместимость - два,
способна отсечь самую унылую папоротниковую пустошь Швеции. Освещается
лампой, уютная, частично сухая. Подогрев осуществляется дружбой. Что
глядит из папоротников волчьим серебряным взором, и комары эскадрильями
смерти с гулом надвигаются от озера, и Кристиан с белым волдырем на пятке,
и ночь молочно-темная, словно прозрачный туман, и палатку их почти не
разглядеть от соседней, играют парами в выживание, но не совсем, поскольку
Свен знает, где они все. Расмус бодро сказал, что его волновать это
совершенно не будет, поскольку маленькие засранцы гораздо умнее его, а он
может отразить наступление русской армии, медведи от него ежатся, а
барсуков он обращает в бегство, не говоря уже о ползучей желтой слизи из
открытого космоса. Асгар и Педер от нас слева, Том и Пол - Бог знает где.
Местные никогда больше не станут покупать билеты на поезд, предварительно
не удостоверившись, не будет ли в нем скаутов с рюкзаками на рамах
размером с холодильник.
   На первом привале, рассматривая карту, компас называя клоуном, разминая
натруженные мускулы, Кристиан и Адам прижались друг к другу передом своих
джинсов, глядя друг другу прямо в глаза.
   - Почему это глупо? спросил Расмус Асгара, сказавшего, что это глупо.
Они - друзья, они экспериментируют. Я считал, что особенные и
раскрепощенные друзья вызвались идти с нами. Предварительная игра мерзка и
ну ее на фиг, сказал Свен.
   Это естественно и это весело. Ладно, ответил Асгар. Я так же
раскрепощен, как и Педер, но не раскрепощеннее. Ха, ответил Педер.
   - Spejderlyst, или же hvalpseks, сказал Свен, возбуждает гораздо
больше, если состоит из одних обжиманий и поставлен вне закона. Пол с
Томом приходят ко мне, когда их честные головы кружит бог Эрос, для Тома
притворяющийся Полом, тискающим через джинсы свои яйца и улыбающимся с
прищуром, а для Пола - замаскированный под Тома, расстегивающего молнию и
скашивающего глаза, пихают друг друга на мою постель, одежду во всех
направлениях раскидывают. В их возрасте пружину у меня в хуе все что
угодно спускало. Поможешь еле знакомому пацану цепь на велике натянуть - и
простыни уже три раза желтеют, может даже четыре.
   Орляк.
   Грязная серость озера выползает пропитать оседающий туман.
   Мы поставили палатку, на вид - домашнюю и уютную, теперь нужно было
раздобыть себе ужин, хотя я склонялся к сушеным яблокам.
   - Этот сиротливый огонь, сказал Кристиан, сплошной дым и вонь. Почему
мы все вместе поесть не можем, чтоб Расмус приготовил, а огонь на самом
деле горел.
   По сторонам глядеть было боязно: карликовый лес, ястреб сидит на
мертвой валежине.
   - Страшно, произнес Кристиан.
   - Жутко, угнетает и совершенно непрошенно. Я вспоминаю березовые
рощипрошлым летом, где вся земля подо мхом, небо голубое, вода в озере
искрится, и все мы голышом, загорелые и здоровые. Мы пели и скакали
жеребцами.
   - Поскачи тут жеребцом - мигом в болото угодишь. А ты раздувай,
раздувай огонь из трубки. Поставь сковородку прямо на ветки и это месиво
из листьев. Хлеб, сыр, масло. Терпение, пару пальцев обожжешь - и у нас
будут печеные бутерброды с сыром.
   - И оливками. Я оливки захватил.
   - Все лучше и лучше. Ты гавкаешь мне в затылок.
   - А у нас что, в палатку сетка от комаров не встроена?
   - В шов закатана, с застежками, очень клевая. А почему ты к нам
насекомых пускать не хочешь? Что ты против жучков имеешь? Хлеб жарится
уже, клянусь Святым Олафом, и сыр, мне кажется, уже тает. На них немного
пепла будет, обогащенного стронцием-90 из рая для рабочих. Полезно для
здоровья.
   Не выпуская из рук шоколадных батончиков, они начали складывать одежду
вглубь палатки, ботинки и носки передавал Адам, джинсы, шорты, рубашки,
трусы, снаружи просто легче раздеваться.
   - Не тащи за собой комаров. Я поссал на огонь. А здесь какая лампа -
как летний туман или как тошнотные сумерки, которые в этих местах бывают?
   - Смотри, что от лампы внутри становится. Мы весь день друг с другом
дурака валяли. Почему эротичнее рукой под рубашку тебе лазить в поезде,
язык тебе в ухо совать - на тропе, а тут - только гаденько друг на друга
посматривать, а не завалиться вместе под одеяло одетыми только в свет от
лампы, и чтобы между нами - никакой морали.
   - Чушь собачья. Расмус со Свеном, наверное, уже тискают друг так, что
дух захватывает, сопят и греческую поэзию читают. Ты слышишь что-нибудь?
   - Медведь.
   - Комары тащат Асгара к себе в берлогу на болотах.
   - Им Педер не даст. Как ты думаешь, чем та парочка занимается?
   - Асгар на уроках себя в транс вводит, играясь со своею писькой через
дырку в кармане. Его милый взгляд, что так чарует Сигурджонссона, эти
бобриные зубки в округлости полуоткрытых губ, кокетливая копёнка волос,
скрывающая рожки, - все это от греческих полукозликов. Паны.
   - Фавны. Skovguden.
   Снаружи, в метре или около того от палатки тихий голос Свена. Адам?
Кристиан?
   Как тут у вас, у плутишек?
   - Хо! Свен?
   Тут у вас славно, сказал Свен, сунувшись лицом в противомоскитную
сетку. Все в сперме и палатку вымазали, нет? У всех остальных лампы
погашены, только чавканье раздается, да мычание.
   - Давай к нам, подальше от комаров и тумана, от летучих
мышей-кровососов и ночных сов.
   - Можно? А кажется, что вы довольно-таки заняты друг другом.
   - Ну, немножко дружеской любви, которую, если все пойдет так же хорошо,
как сейчас, мы намереваемся продолжать примерно до завтрашнего полудня, -
или же совсем рассудок потерять, смотря что раньше наступит. А в журнал
можешь записать: Оверсков и Гандруп дрочили друг другу всю ночь напролет и
часть следующего дня, мы тебе скажем, сколько раз получилось, если со
счета не собьемся.
   - Приятное общество, сказал Свет. Agape(16) в гармонии с Эросом. На нем
была хлопковая майка, из которой он уже вырос, и поношенные трусики,
протертые в гульфике.
   - Меня Расмус с обходом отправил, посмотреть, скольких из вас уже
медведи съели. Тогда увидимся в полдень, с вывалившимися языками и
ошалевшими глазами.
   От вас хорошо пахнет.


   ОТЦОВСКАЯ КОЖАНАЯ КУРТКА

   Куртка Августа Оверскова на молнии, какие носят авиаторы и философ
Витгенштейн, обещанная Адаму тогда, когда станет впору. Она выдерживала
зимы, промозглые скважины весны, свободу лета и осенние спокойные
воспоминания о времени. Она, как выражаются японцы, - wabi, привычное
знакомое одеяние, удобное, как носок.
   По вечерам Адаму нравится носить ее на по-домашнему голое тело, рукава
болтаются, талия почти у колен. Козлиная кожа - такая же
коричнево-крапчатая, как дубовый листок в ноябре, шелковый подклад
выдержал до сих пор. Проскальзывая руками в мягкость рукавов, Адам смакует
ее удобство, мужественность, силу.
   Племенное одеяло, говорит его мать, и если он молнией крайнюю плоть
себе защемит, то ей за внуками к Питеру обращаться придется. И почему он
ее носит безо всего? Она как спальник. Ее благо в том, что она должна
прилегать к тебе целиком.


   БОГ

   Кто есть и не есть, дальше самых дальних звезд, однако же внутри нас,
кто населяет ни пространство, ни время в обители, кою выстроил он, строит
и не строит как обитель нашу и дни ее, событие в непрерывности, что может
в иных глубинах бытия иметь и более странные складки пространства, и
другие скорости времени, или же несколько времен одновременно, с
судорожными переменами, в которых старый медведь может вдруг оказаться
юным медвежонком или вообще ничем, и проистекать взад и вперед в белом
свете шести лун от старости к младенчеству.


   ПЛАКАТ

   Изображает люфтшиффе(17) "Ройал Воксхолл Нассау", пилотируемый Чарлзом
Грином, с почтенным Робертом Холландом, членом Парламента, и Томасом
Монк-Мэйсоном в качестве пассажиров, который пролетел 7-го и 8-го ноября
1836 года из Воксхолла в Лондоне до Вайльбурга в Герцогстве Нассау, 480
миль за восемнадцать часов.
   Грушевидной формы, "Ройал Воксхолл Нассау" был сделан из двух тысяч
ярдов белого и малинового шелка, сшитых чередующимися клиньями, и содержал
70.000 кубических футов газа. Переименованный в "Великий Нассау", он
служил еще тридцать пять лет под капитанством Генри Коксвелла.


   ОТКРЫТКА

   Recto, пятеро светловолосых скаутов, каждый на девять десятых наг в
хиленьких badebukser на камнях среди отмелей зеленой реки, чахлые
субарктические березы на берегу позади них. Verso, kaere Адам! Тут Рай
комариный, и мы на самом деле почти не снимаем рубашек с длинным рукавом,
на Свене же - ничего. Пифагор по-мужски выстоял перед Уитманом, вот только
рецидив случился от красот пейзажа и изумительно сымитированной Свеном
невинности. Осторожно - ангельские ухмылочки. Ваш поклонник во Хрсте
Расмус.


   СОВЕЩАНИЕ

   - Это рисунки Джеремайаса. Вот Лейб-гвардеец, в алом кителе и больше
ничего.
   - Царю небесный!
   - Вот то, что мы в зоопарке видели. Это летучая мышь. Вот это, я думаю,
- тюлень.
   - Ты купил ему такую дорогую бумагу?
   - И карандаши с акварелью тоже.


   ХОРОШЕЕ КРЕСЛО У ОКНА

   Доставшееся по наследству после ремонта в большой спальне, подушка
сиденья и спинка заново обиты лиственно-бурым (раньше были пестрыми),
обитая же скамеечка для ног, право занимать его часто оспаривается. Здесь
и сидел Адам в одном свитере и трусиках, уперев пятки в углы мягкого
сиденья, разглядывая цветные литографии в книге Пьера Шаба "La Brique et
la Terre Cuite"(18), и отвечая на питеровы а скажи еще, сам же Питер,
подперевшись подушками, в желтой пижаме на постели забавлялся сам с собой,
ладно? я orden, и, ну, в общем, Свен, который большой и высокий. Я знаю,
кто они такие, сказал Питер. Свен разрабатывает себе хуй до тех пор, пока
тот не станет таким чувствительным и здоровым, что скользнешь хоть еще
разок, и сок побежит от носа до коленей, и бросает - с точностью до
секунды. Затем, очень осторожно он втискивается в узенькие спортивные
трусы и идет искать Расмуса, вычитает спортивные трусы, стискивает зубы и
начинает сначала, только теперь уже Расмус командует, радостно, поскольку
дальше его очередь, и тоже не кончает. Когда они лишь на один счет отстоят
от того, чтобы остаться имбецилами на всю жизнь, они несутся к бассейну и
плюхаются в него плавать, или бегут кросс, или в снегу валяются. Но
главным образом они тискаются, как ненормальные, не запуская лапы друг
другу в желтые пижамки.


   СОВЕЩАНИЕ

   - Если, сказала фру Оверсков, бы мир был еще чудеснее, я бы этого не
вынесла.
   Пессимисты едят на завтрак тухлые яйца? Но ты прав: усыновить
Джеремайаса - это не то, как ему следует развиваться. Адаму и Питеру
понравится сестренка, которую они непременно получат.
   - Да, чудненько! ответил Расмус. А что будет, если я попробую
Джеремайаса усыновить?
   - Так попробуй.


   ПОЛУДЕННАЯ ВЕЛОСИПЕДНАЯ ПРОГУЛКА

   Адам, Кристиан и Расмус, к дальнему озеру за тем, что с утками. Ивы,
заросли изящной спартины, тропа, ведущая к ним с мощеной дороги, по
которой больше никто не ездит.
   - Приятная глушь, сказал Расмус. Некоторые развитые души забредают сюда
на философические пикники. Я видел здесь доктора Расвинге с таким странным
сборищем студентов и коллег, какое только можно отыскать во всей
цивилизации. Помню японца в роговых очках и костюме-тройке - он обсуждал
какие-то глубокие материи с загорелой до бронзы блондинкой в одном лишь
сообразно прилаженном треугольничке суровой марли. Отсюда нам по высокой
траве придется вести велосипеды, чтобы влюбленные парочки не переехать.
   - Ого! воскликнул Кристиан. Слева я вижу двух девчонок, которые всеми
собой витамин Д впитывают. Розовые, как вареные креветки. Сиськи прямо
вверх торчат.
   Расмус, через десять минут после звонка подкативший на своем
велосипеде, к изумлению Адама, а также Кристиана, одет был в короткие
штанишки, из-за которых ноги его казались вдвое длиннее, и которые из-за
сжатости своей являли в промежности белые сегменты нижнего белья, когда он
садился. У Адама бриджи были голубые, у Кристиана - белые.
   Под ивой намыло песчаную стрелку. Чуть дальше по отмелям с сачками
бродила группа мальчишек.
   - Болотная зоология, сказал Адам. Мне у них прикиды нравятся: один
голый, другой в маечке на бретельках, а снизу ничего, двое в мокрых
трусах, а один приятель, кажется, одет полностью, включая ботинки.
   - Вон за нами двое мальчишек друг другу ширинки расстегивают.
   - Божок Эрос, сказал Расмус, пометил этот участок озера, как кот - свою
территорию. Похоже на северную оконечность одного острова, который мы со
Свеном знаем, где тщательно поддерживается видимость невидимости,
поскольку места там не очень много, и любовники там встречаются примерно
на каждом квадратном метре - словно средневековая картина рая земного,
Джек и Джилл блаженно ебутся тут, Тристан с Изольдой - там, слившись во
многочасовом поцелуе, подростки во всевозможных сопряжениях.
   - А вы там со Свеном боролись, стараясь друг друга поубивать из-за
разности своих, в смысле, из-за ваших идей?
   - Из сотни или около того ведущих причин, по которым с человеческими
отношениями может быть что-то не так, сказал Расмус, закрепляя велосипед
на подставке, одна - не доверять людям любить нас так, как мы считаем, нас
нужно любить. Я доверяю Свену, и он это знает и доверяет мне. Он считает,
что секс для нас - это важно, а я - что важны любовь и доверие, и только
когда две эти вещи совпадают, я люблю его так, как он хочет, чтобы его
любили. Для этого нам нужно махнуться своими я. Свену, видите ли, хочется
заниматься любовью с самим собой, и мне приходится стать для него этим
собой, как ему приходится становиться мной, и только тогда мы на какое-то
время прекрасны.
   - С ума сойти! сказал Кристиан.
   - Истинно так, возразил Адам. Именно поэтому мы сюда и забрались?
   - Это экскурсия на велосипедах, сказал Расмус. Разве этого мало? Я
пригласил вас просто развлечься.
   - Мы не гундим, сказал Кристиан. По пути ты ерошил нам волосы и
похлопывал нас по попкам. Эти штанишки из Срейдерспорта?
   - Это Свена.
   - Бедный Свен, сказал Кристиан. Вы с ним - абсолютно самые чудные люди
на свете.
   - Самые дружелюбные, подтвердил Адам. Наши кореша в тех вещах, о
которых, как считается, нам знать еще слишком рано. Нельзя лыбиться на тех
мальчишек сзади, правда? Им, кажется, все равно, кто на них смотрит.
   - Если б у нас был сачок для головастиков, можно было бы яйца в болоте
остудить.
   - В грязи по колена.
   Расмус стаскивал башмаки.
   - Давайте на разведку схожу. Мы изучаем зеленолапых датских куропаток,
правда?
   Расмус побрел прямо в озеро, проваливаясь и покачиваясь для равновесия,
пока вода на несколько сантиметров не дошла до его коротких штанишек.
   - Неглубоко, сказал он, но между пальцами чавкает. Плавать тут нельзя,
плескаться тоже. Вода пресная, но ужасно насыщена отстоем, лиственным
перегноем и водорослями. Как проходит медитация?
   - Мы стараемся, ответил Адам. Мама воздела одну бровь при виде
соломенной подстилки, хоть мы ее и сами купили, Кристиан и я, сделано в
Шри-Ланке. Она сказала, что больше похоже на сделано в Польше. Я сказал,
что мы будем на ней сидеть, в одних трусах, и опустошать себе разум. Она
ответила, что надеялась на то, что мы его наоборот наполним. Сам знаешь,
какие матери. Я сказал, что мы собираемся наши разумы очистить, а она
сказала, что сделать это не получится, хоть наше усердие она и одобряет.
Поэтому Кристан - с одного конца, я - с другого, руки на коленях, пятки
вместе. Питера из комнаты выгнать никак не удается.
   - Я вхожу в транс, сказал Кристиан, и пускаюсь в числа. Беру пять,
сумму двух и трех, четырех и одного, половину и, следовательно, младшего
братца десяти, саму систему от единицы до девяти, развернув приставленный
ноль так, чтобы получилось десять, а на самом деле - все время
замаскированная девятка, где бы она ни находилась, число чисел. Когда
схлопываешь любое число к одной цифре, всегда вычитаешь девять, хоть и
приходится делать это снова и снова.
   - Я пытаюсь помнить те места, где бывал, сказал Адам, до мельчайшей
детали, время суток, ощущение от какого-то часа на прошлой неделе или
прошлым летом. А ты знаешь, что когда вы со Свеном боролись, как идиоты,
среди сосновых шишек, в тот день, когда ты посадил нас с Кристианом друг
другу на колени, чтобы наши краники перепихивались, у нас над головой все
время летал ястреб и наблюдал?
   - Его подослали, ответил Расмус, широким шагом выбираясь из болота и
растягиваясь во весь рост на песке стрелки.
   - Труднее всего, сказал Кристиан, не разговаривать. Мы с Адамом же все
время болтаем. Он всегда подает мне сигналы, чего ожидать.
   - У нас встает, сказал Адам. Кристиан смотрит на мои трусики.
   - А у меня все зудит и чешется от того, что я ничего не делаю. Мама
права, когда говорит, что я и десяти минут спокойно усидеть не могу.
   - Я знал, что вытащить вас вдвоем на прогулку будет этого стоить,
произнес Расмус. Мог бы и девчонку позвать, только от нее труднее смыться,
а мне еще надо почитать, или же Свена, от которого улизнуть еще труднее. А
вы - свободные духи, вам легко угодить, и вы полны неожиданностей.
   - Вроде Адама, который с себя трусы стягивает, как я погляжу.
   - Это не неожиданность, а неизбежность. Неожиданным было бы, если б он
их на себе оставил.
   - Мальчишки позади нас на траве, сообщил Адам, уже совсем в ней
распластались.
   Девчонки садятся. Зоологи собрали всех головастиков, которых хотели, и
уходят.
   Расмус, смеясь, встал и расстегнул штаны, сбрасывая их в комической
спешке вместе с трусами и рубашкой.
   - Дружелюбия ради, сказал он.
   - Хорошая вода, сказал Адам.
   - Слизь озерная, ответил Кристиан. Вся твоя. Но я тоже буду дружелюбен.
Может, Расмус нас снова на коленки друг другу посадит, если ты с себя
ряску сотрешь.
   - Заходи. Прохладные влажные яйца - это хорошо.
   Из ниоткуда, из-под низких ветвей ивы - мальчик. Самое поразительное в
нем - густые черные ресницы, не сочетавшиеся с торчащими буйными волосами,
темно-русыми там, где мокро, соломенными - там, где уже подсыхало. На нем
были насквозь мокрые дешевые трусики, провисавшие под гениталиями,
размерами больше напоминавшими Расмуса, чем Кристиана или Адама. Он нес с
собой свернутые грязные джинсы, замызганную нательную майку и изношенные
тенниски.
   Остановился, готовый бежать.
   - Привет, сказал Расмус.
   Мальчик оглядел Расмуса с головы до пят, потом - Кристиана и прищурился
на Адама, стоявшего посреди болота. Расмус заметил, что ему нужны очки.
   - Я вас тут видел, сказал мальчик. Я с ними был, вон там, жабьи яйца
ловил. Они меня вряд ли хватятся. Мы из города пришли.
   - На экскурсию? спросил Расмус.
   - Точно, на экскурсию. Они так и сказали. А вы тоже?
   - Мы просто на великах поехали кататься, встрял Кристиан, и
подурачиться, поболтать о том о сем.
   - Эта вода противная, сказал мальчик. Можно я тут, это самое, с вами
потусуюсь, если они мне начнут орать, на меня орать будут, то вы, типа, я
вас давно знаю и тут случайно встретились? Учитель дает понять, что я ему
нравлюсь, а этим головастикам - нет, и они до меня докапываются, когда он
не смотрит. Он тоже меня не любит, но ему приходится притворяться, что
любит.
   - Меня зовут Расмус.
   - А почему на вас одежды нет?
   - А вот это - Кристиан, а вон там - Адам, делает вид, что его
интересует экология болота. Мы голые, потому что нам нравится. Милости
просим.
   Расмус протянул руку. Ее не приняли.
   - Я б себе трусы выжал, произнес мальчик, раз уж вы такие. Повешу их на
велик сушиться, если вы не против.
   - Гипертрофия, прошептал Расмус.
   Ствол у него был густо-розов с голубоватым оттенком, крайняя плоть -
длинна и вздута, волосы на лобке - редки и девственны.
   - Ни хуя себе! не сдержался Адам.
   Мальчик, возя кончиком языка по подъему верхней губы, примерял на себя
различные фразы, ни одной из которых не произнес вслух.
   - У Адама манеры как у честного пса, сказал Расмус.
   - Не дразнитесь надо мной, как эти головастики.
   - Скажи нам, как тебя зовут, и мы не дразнимся, а восхищаемся.
   - Джеремайас. А ваши я уже забыл.
   - Вон там Кристиан, тут Адам, а я Расмус. Тебе сколько лет, Джеремайас,
десять?

   - Двенадцать.
   - У тебя красивые глаза.
   Джеремайас провел пальцем себе по щеке, обозначив в углу рта складку.
   - И вы, значит, тут, типа, время проводите, а? На великах, свежий
воздух, разделись. Я здесь с одним Лейб-гвардейцем бывал, мы с ним друзья,
но если б я учителю про это сказал, он бы меня вообще заклевал.
   - С Лейб-гвардейцем, повторил Кристиан.
   - А у вас член, Мистер Расмус, такой же здоровый, как у меня, был,
когда вам было двенадцать?
   - Вряд ли, нет.
   - Ой-ё-ёй!
   Расмус откинулся на спину и стал рассматривать облака.
   Джеремайас неожиданно перестал расхаживать взад-вперед и подсел к
Кристиану, в чьи глаза и заглянул.
   - А вы охотитесь на головастиков?
   - Нет, как видишь.
   - А как, спросил Расмус вроде как у неба, тебя угораздило связаться с
экскурсией, с которой ты сбегаешь?
   - Тетка из инспекции для несовершеннолетних заставила. Она ничего
такая, нормальная. Взяла с меня слово, что пойду. Тут дело в том, что я
никак не могу заставить ее понять, что меня тут не хотят.
   - А твои родители что говорят?
   Молчание. Недоверчивый взгляд Джеремайаса.
   - Это вы их сюда привезли, как их там зовут, Адама и?
   - Кристиана.
   - Или они вас?
   - Мы все друзья. Я у них спросил, не хотят ли они съездить сюда на
велосипедах, и они обрадовались.
   Джеремайас задумался над этим, загребая в горсть песок и пропуская его
через пальцы.
   Адам начал было что-то говорить, но умолк после того, как в него
ткнулся большой палец ноги Кристиана.
   - Я тут вам тоже мешаю, да?
   - Пока нет, ответил Расмус, садясь. Мы прячем тебя от зануд и зубрил,
разве нет? Кристиан с Адамом еще толком ничего не решили. У мальчишек
оборона не так-то легко падает. Ты - приятный сюрприз. Милости просим к
нам.
   Джеремайас посмотрел с еще большим подозрением.
   - Вы, должно быть, для чего-то всю одежду сняли.
   - Нам нравится ходить голыми, сказал Кристиан.
   - Ты такой же голый, как и мы, а показать тебе есть гораздо больше,
сказал Адам.
   - Я не собирался ходить по воде в джинсах, а они сказали, что надо. И
все трусы себе вымочил, они сейчас сушатся.



   1. Champetre (фр.) - сельский, деревенский.
   2. Освистанный, поднятый на смех (фр.)
   3. Сделано в Италии (ит.)
   4. Материк (лат.)
   5. Отрывок из романа Даниэля Дефо "Робинзон Крузо" (1719) в переводе
М.Шишмаревой под редакцией А.В.Франковского.
   6. Паровой шар "Жюль Верн" (фр.)
   7. Также - житель штата Огайо, который шутливо называют "Каштановым
штатом".
   8. Плавки (фр.)
   9. Фрэнк Ллойд Райт (1869-1959) - выдающий американский архитектор, чей
стиль, основанный на использовании природных форм и сил стихии, коренным
образом повлиял на всю современную архитектуру. Здесь - намек на
законченный им в 1937 году дом торгового магната Эдгара Кауфманна
"Падающая вода", выстроенный над водопадами в Беар-Ран, Пенсильвания.
   10. Ле Корбюзье (настоящее имя Шарль-Эдуард Жаннере, 1887-1965) -
великий французский архитектор швейцарского происхождения, сторонник
модернистской школы, создатель множества функциональных зданий из бетона и
многоэтажных жилых комплексов.
   11. Сэр Ричард Джордж Роджерс (род. 1933 во Флоренции) - британский
архитектор-урбанист, один из создателей так называемого стиля "хай-тек"
Вместе с итальянским архитектором Ренцо Пиано (род. 1937), известным
своими изобретательными формами и новаторским использованием материалов,
разработал проект Центра Помпиду в Париже (1971-1977).
   12. Людвиг Мис ван дер Роу (1886-1969) - американский архитектор
немецкого происхождения, считается родоначальником "интернационального
стиля". Среди его творений из стальных каркасов и стекла - здание компании
"Сигрэм" в Нью-Йорке (1956-1959) и Чикагский Федеральный Центр (1963-1968).
   13. Барух (Бенедикт) Спиноза (1632-1677) - голландский
философ-рационалист и религиозный мыслитель. Спиноза объяснял уникальность
вещей, будь то физические тела или идеи, двумя формами существования
субстанции: natura naturata (природа порожденная) или природа во множестве
своих проявлений, и natura naturans (природа порождающая) или природа в
своем творческой целостности, выступающая определителем этих форм.
   14. Жан-Жак Руссо (1712-1778) - французский философ, социальный и
политический теоретик, музыкант, ботаник и один из самых красноречивых
ораторов эпохи Просвещения. Среди основных его воззрений - вера в то, что
первобытное природное состояние моральнее цивилизации, поскольку науки,
искусство и общественные институты разложили человека.
   15. Виллем Бильдердейк (7 сентября 1756 - 18 декабря 1831) -
голландский поэт, чьи работы выражали как античную романтику готического
возрождения, так и личные монархические пристрастия автора.
   16. Братская любовь (гр.)
   17. Luftschiff (нем.) - дирижабль.
   18. "Кирпич и терракота" (фр.)

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.