Версия для печати

 Литконкурс "Тенета-98"
 Сборник

   Рассказы

GDG.                  Капкан                      10-mar-99()
Miriam    Kudlov.     По законам жанра            mar-99()
Trojan  Salomski. Страна вечной юности
А.        Туяр.       Логос                          mar-99()
Александр Кадинкин.   Подарок снега               mar-99()
Александр Саверский. Демиург
Александр Хаустов. Рассказ о "Свободном Человеке" 23-mar-99()
Александр Хаустов. Рассказ о "Свободном Человеке" mar-99()
Алексей Кравецкий. Три рассказа
Алексей Сотский. Три рассказа
Андрей     Щупов.       Два рассказа              jan-99()
Андрей Трушкин. Последняя осень бледи Гамильтон 11-jan-99()
Антон Баргель. Диалоги с тенью
Борис     Толчинский. Прощание с Аммоном          20-jan-99()
Вадим      Артамонов.   Три рассказа              mar-99()
Вадим      Филиппов.    Пять рассказов            feb-99()
Вадим     Синицын.    Два рассказа                mar-99()
Вадим     Филиппов.   Вор                          8-feb-99()
Вадим Синицын. Два рассказа
Вадим Филиппов. Пять рассказов
Вячеслав Егоров. Сборник стихов
Данила    Гамлет.     Дедушка из Африки       18-mar-98()
Денис     Дыжин.      Два рассказа и стихи        13-mar-99()
Дмитрий   Сафин.      Я люблю тебя жизнь...       mar-99()
Дмитрий Могилевский. Морозостойкость
Дмитрий Скафиди. 40 градусов по Михалычу
Дмитрий Смагин. Иэрл. Познание собственной силы
Дмитрию Ефименко. Праздник архитекторов
Е.Бенилов,Ю.Беляева. Проделки купидона             1-apr-99()
Екатерина Маслова.    Последний шанс              24-feb-99()
Елизавета Михайличенко. Иногда я стараюсь быть...
Зоя Потемкина. Селедка в шоколаде
Искандер  Абдуллаев.  Два этюда                      mar-99()
Крамаренко Михаил. Дана - Всемогущая Девчонка
Михаил Бару. Экклезиазмы
Михаил Гурр Сон, который приходит к тебе
Н.Цырлин. По поводу майского снега
Оксана Замятина. Олле
Олег      Григорьев.  Записки Падающего           10-mar-99()
Олег      Каледин.    Четыре рассказа             mar-99()
Олег Каледин. Четыре рассказа
Ольга      Казанцева.   Про Лариску               jan-99()
Павел Гребенюк. Можжевеловый посох
Роман      Маслов.      Малмок                    apr-99()
Саша Вишневская. Кончится дождь...
Сергей     Болгов.      Логос                     mar-99()
Сергей    Буянов.     Осень No 20                 23-jan-99()
Сергей Болгов. Логос
Сергей Цветков. Стихи, тексты ненаписанных песен
Тася Беренева. Соната для одинокого голоса
Юрий Александров. Сборник стихов==-

-------------------------------------------------------------------------------
http://www.lib.ru/ZHURNAL/tolchinskij.txt
-==Борис Толчинский. Прощание с Аммоном==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Борис Толчинский
 Email: tolchin@overta.ru
 Date: 20 Jan 1999
 Рассказ предложен на номинирование в литконкурс "Тенета-98"
 http://www.teneta.ru

-------------------------------------------------------------------------------
     ...Яркий свет на  мгновение  ослепил  меня,  а  когда  я  снова  обрела
способность  видеть,  мне показалось, это другая Земля. Или не Земля. Другая
планета. Я не чувствовала себя человеком... вернее, я была человеком, но  не
таким, как *они*.
     Внезапно  и  стремительно я осознала, кто такие *они*, и мне стало
страшно, ибо *они* были людьми, такими же, как я, но  я  для  них  была
богиней. Одной из многих богинь и богов, Вернувшихся со Знаниями.
     Нет,  нет! Опять не то... Я, подобно моим далеким предкам, родилась уже
здесь, на этой планете. Как отец и мать. Я вспомнила их имена и  собственное
имя.  Информация  об  этом удивительном воплощении просыпалась во мне, я уже
знала, кто я  и  кто  та  величественная  женщина,  которая  стоит  рядом  и
неотрывно взирает на солнце.
     Его,  солнца,  свет  и  ослепил  меня  вначале. Как я могла смотреть на
солнце? И зачем мне это?
     -- Аммон дарит любовь, --  тихо  молвила  она,  не  отрывая  взгляд  от
солнечного  диска. -- Только любовь. И Аммону ничего не нужно от нас взамен.
Ни от нас, ни от *них*. А *они* боятся любви Аммона.
     Я затворила глаза и тоже увидела солнце.
     И я не узнала его!
     Солнце показалось мне живым. Да, да, живым! Я знала, это просто звезда,
желтый карлик, -- и оно было живое!
     "Аммон", -- поняла я. И нет  никакого  карлика.  Я  не  могла  знать  о
"желтом карлике".
     Потому  что  мне известно больше. Я -- Прикоснувшаяся к Истине. Поэтому
*они* называют нас богами, хотя мы -- это *они* плюс Знания.
     -- Ты в сомнении, сестра, -- сказала Исис.
     Слова сами вырвались из моих уст:
     -- Сомнениям нет места во мне, сестра. Я на вашей стороне.
     -- Но Сет считает *их* недостойными любви Аммона,  а  ты  --  жена
Сета.
     -- Он знает, что я не оставлю тебя и Осириса.
     Исис  обняла  меня,  и  тепло ее прикосновения заполнило меня ощущением
радости. Мне трудно это передать словами, но она словно  светилась  изнутри,
но, самое удивительное, в этом я была с ней похожа...
     И  все-таки  это  был  Египет.  Вернее,  та  страна, которую *они*
назовут сначала Кеми, а затем Египтом.
     "Египет" -- значит "тайна". О, злосчастные, *они* так и не  смогут
разгадать ее, нашу тайну! *Они* будут заглядывать в пустые чаши, гадать
по  полетам  птиц,  копаться  в  их  внутренностях, затем создадут бездушные
машины, и уже машины будут копаться во внутренностях тех, кто  их  создал...
-- а всего-то нужно было принять любовь Аммона!
     Вот  и вся тайна -- какими словами мы должны были передать эту тайну --
*им* -- если даже Пирамид *им* оказалось мало?!
     Но довольно! Элисса  Теменева,  магистр  парапсихилогии,[1]  живущая  в
начале  XXI  века,  уснула  во  мне.  Я  --  Нефтис, дочь Геба и Нут, сестра
Осириса, Исис и моего мужа Сета.
     Я -- человеческая женщина и я -- богиня.

-------------------------------------------------------------------------------
     [1] Главная героиня цикла "Миссия Любви: пытки цивилизаторов".

-------------------------------------------------------------------------------
-==1==-
     -- Я получил послание от Кецалькоатля,  --  сказал  Осирис.  --  Он  не
сдается. Хотя...
     Я  вопросительно  посмотрела  на  Осириса  --  и почувствовала токи его
страдания. Вероятно, мое лицо  показалась  ему  испуганным,  и  он  поспешно
прибавил:
     -- Миссия  Кецалькоатля близка к неудаче. Ему хуже, чем нам, потому что
он один. Ему не справиться со всеми одному.
     -- Постой, брат. Не хочешь ли ты сказать...
     -- Да, -- Осирис понурил голову. -- Великие Древние. Это опять они.
     Стон вырвался из моей груди, и невольный взгляд устремился к солнцу.
     -- О, Аммон, когда же этому придет конец?!
     -- Когда  мы  сами  научимся  не  замечать  Великих  Древних  и  научим
остальных, -- молвил Осирис.
     -- Как просто и как верно... Но даже Родители поддались чарам. Миллионы
лет не  замечали -- и вот поддались! И погубили все за какие-то мгновения...
Родители! И Аммон не стал спасать их.
     -- Аммон не спасает  тех,  кто  не  хочет  спасти  себя  сам.  Родители
возгордились.  Это  самое жуткое искушение, Нефтис, -- быть хотя бы в чем-то
равным Богу. Создал пирамиду на миллионы  лет  --  все  равно  ты  смертный,
создал жизнь -- и ты Бог!
     Мы  с  братом  стояли у подножия Великой Пирамиды. Шел дождь, небо было
затянуто облаками, и тысячи работающих в поле у Великой  Пирамиды  не  могли
видеть  солнце  так,  как  видели  его  мы  с  Осирисом.  Мысленным взором я
пронеслась над этими несчастными и  снова  убедилась,  что  ни  в  одном  из
*них*  работа  не вызывает воспоминания о счастье, о любви, о Боге. Для
*них* работа -- ритуал, не счастье. *Они* работают не ради себя, а
потому, что так угодно нам, богам. Для *них* мы боги, равные Аммону.  И
это  зачарованный круг. Я с содроганием думаю: а что если когда-нибудь среди
нас  появится  такой  (или  такая),  кто  *на  самом  деле*   возжелает
сравняться с Богом?!!
     -- Этого никогда не случится, -- убежденно произнес Осирис. -- Родители
учли свои ошибки, посылая нас Домой.
     -- Мы  всегда будем для *них* богами, -- задумчиво вымолвила я, --
хотя бы только потому, что мы умеем понимать мысли и чувства, а они понимают
только слова, и то не все, и так, как хотят понять сами.
     -- Они поймут любовь, -- пылко вымолвил Осирис, -- и тогда  они  поймут
все остальное!
-==2==-
     Осирис  отбыл,  чтобы  помочь Кецалькоатлю, Виракоче, Оаннесу и другим,
Вернувшимся Домой и терпящим неудачи в Миссии. Нашей сестре Исис приходилось
править за двоих. Меня всегда восхищало ее терпение. Я бы так не  смогла  --
править теми, кто не понимает смысла собственного существования.
     Я боюсь, что Родители совершили роковую ошибку, бросив *их* здесь.
     -- Об  этом  поздно  рассуждать, -- сказал мне как-то Сет. -- Мы должны
принять как данность, что мы и *они* -- разные. Необратимо разные. Тех,
кого сотворили Родители, уже нет. Нас изменили  Знания,  *их*  изменила
Дикость.  Мы встретились там, где расстались, и не узнали друг друга. Потому
что мы разные. *Их* счастье -- не в любви, а в служении.
     -- В служении тебе? -- уточнила я.
     Сет медленно кивнул и добавил:
     -- Мне. И тебе. Всем нам -- Исис, Осирису, Птаху, Хатор, Хнуму... всем,
вернувшимся Домой.
     -- Твои слова ужасны, Сет. Чем тогда мы будем лучше Родителей?
     Сет пожал плечами.
     -- Мы не можем быть лучше Родителей. Разве ты забыла?
     Да, конечно... Нас учили: прогресса нет и быть не может, потому что все
известно и даровано заранее, есть только дегенерация, когда  дары  Вселенной
теряются во мраке суетной гордыни...
     Сет заглянул в мои мысли и проникновенно молвил:
     -- Пойми,  дорогая,  *их* уже не исправишь. Наше самопожертвование
-- это как семя, упавшее среди камней. Оно не  прорастет,  и  добро,  в  нем
заключенное, угаснет напрасно.
     Мне снова стало горько. Так было всегда, когда сомнение пробуждалось во
мне.
     -- Если *им* не будет позволено поклоняться нам, *они* найдут
себе другие  объекты  для  поклонения, -- продолжал мой муж. -- Каких-нибудь
чудовищ, сотворенных безрассудными атлантами,  Детьми  Белиала,  и  выживших
после  Катаклизма.  Например,  сфинксов.  Или стихийных духов. А может быть,
пойдут на поклон к самим Великим Древним...
     -- Прекрати! -- воскликнула я, не  сдержавшись.  --  Этого  никогда  не
случится. Аммон не допустит!
     -- Аммон  не  станет  спасать  тех,  кто не хочет спасти себя сам, -- с
улыбкой отозвался Сет.
     Как странно... Это слова Осириса.
     -- Да, разумеется, он понимает, -- согласился Сет.  --  Но  выводов  не
делает.  Наш старший брат -- романтик, грезами живущий, идеалист у власти. А
Исис слишком влюблена в него, чтобы указать мужу на  ошибки.  Вот  почему  я
думаю, что эти двое править *ими* не должны.
-==3==-
     -- Нефтис,  сестра,  я чувствую, что-то страшное приближается к нам, --
прошептала Исис. -- Сет уже не считает нужным скрывать наши разногласия. И я
чувствую,  что  многие  симпатизируют  его  взглядам.  Не  хватало   и   нам
разделиться. Представь, что будет тогда!
     Я набрала в грудь воздуха, для смелости, и вымолвила:
     -- Исис, а если он прав?
     Сестра  недоуменно  посмотрела  на  меня,  и  на  ее  вечно свежей коже
появился румянец.
     Мне некуда было отступать, и я решила сказать ей все, что думаю. Но она
успела понять меня прежде...
     -- Я не отдам власть Сету, -- отрезала  она,  --  ибо  он  разрушит  то
немногое, что удалось посеять Осирису и мне!
     На  этом  мы расстались; я ушла из дворца грустная: в ряду "сеятелей" у
Исис нашлось место только для двоих. А мы? Разве Сет, я или, к примеру, Птах
-- не "сеятели"?
     Бедная Исис! Она боится, что мы разделимся, -- а тем временем она  сама
уже разделила нас...
-==4==-
     -- Она  не  желает  понимать меня, -- в сердцах сказал Сет. -- Пусть бы
скорее вернулся Осирис. Я надеюсь, нам удастся уговорить его уйти и взять  с
собою Исис.
     -- Ты устал ждать?
     -- Дело  не  во  мне,  --  вздохнул  Сет. -- Мы теряем время! А Великие
Древние пользуются этим.  Ты  получила  последние  известия  из  Гипербореи?
Великим Древним удалось поссорить меж собой титанов. Неужели мы хотим, чтобы
подобное произошло у нас?
     Он  опять  пугает  меня.  Странно,  почему  у моего мужа это получается
лучше, чем у других. Но ведь страх -- антитеза любви.
     А если права Исис?
     -- Мы должны отправить сообщение Ра и спросить его совета,  --  сказала
я.
     -- Что  ты такое предлагаешь! -- возмутился Сет. -- Это будет означать:
мы не справились!
     Гордыня... В нем говорила гордыня. Для  меня  это  было  самое  горькое
открытие.
     Он прав: мы ничем не лучше Родителей.
-==5==-
     Осирис  вернулся,  но  это  ничего  не  изменило. Они с Исис продолжали
обучать ремеслам и наукам, терпеливо объясняя основы Любви и Содружества.  У
меня  даже  создалось  впечатление,  что  Осирис и Исис нарочно стараются не
замечать Сета. Я пыталась воздействовать на них, но они, уверенные  в  своей
правоте, и меня не слушали, правили, как прежде.
     Мужа  я  все  чаще  видела в печали. Вскоре он перестал убеждать меня в
своей правоте, но я понимала, что какая-то внутренняя  борьба  происходит  в
нем  самом. Обеспокоенная, я проникла в его мысли, и тут, к изумлению моему,
он попросил меня уйти -- ласково, но настойчиво. Впрочем, тут же Сет  сказал
словами:
     -- Нефтис,  родная,  я берегу тебя от страданий. Скажи мне одно: как ты
посмотришь, если мы с тобой заменим Осириса и Исис?
     -- Заменим? -- я обрадовалась в тот миг. -- Они готовы уйти?
     Сет на мгновение смутился.
     -- Пожалуйста, ответь на мой вопрос: а  ты  готова  разделить  со  мной
мирскую власть?
     Мне наш разговор совсем не нравился, но я ответила:
     -- Я  не  уверена,  что  смогу  править *ими*. У меня нет терпения
Исис.
     -- Ты должна! -- настаивал он.  --  Запомни,  Нефтис:  если  ты  сейчас
откажешься,  ни  одна  женщина после тебя больше не сможет править наравне с
мужчиной!
     Мне опять стало страшно. Его темные прорицания имеют надо мной какую-то
непонятную силу. Он видит долг там, где у меня только сомнение.
     -- Я просто хочу знать, со мной ты или против меня, -- добавил он.
     -- Как я могу быть против тебя, -- сдерживая слезы, прошептала я, -- ты
мой брат и мой муж!
     -- Очень хорошо, -- улыбнулся Сет. -- Именно это я и хотел услышать. Ты
решила все мои сомнения.
-==6==-
     -- Как рада я, что Сет наконец смирился!
     Давно я не видела Исис в таком радостном возбуждении.  Она  вела  себя,
как   ребенок:   то  взмывала  выше  Бенбена  Великой  Пирамиды,  то  птицей
устремлялась в Нил и купалась в искрящихся брызгах. Ее настроение передалось
мне, и мы принялись веселиться прямо на глазах у *них*.
     Ветер, который мы подняли, и вода сорвали с нас золотые одежды, но Исис
этого как будто не замечала. И я бы тоже не заметила нашей наготы,  если  бы
не  почувствовала  десятки  горящих  глаз -- они смотрели из тростников. Эти
взгляды словно обожгли меня.
     Разумеется,  я  не  могла  стесняться  своего  тела,   особенно   перед
*ними*  --  в  их представлении оно, как и тело Исис, было совершенным.
Меня  обожгла  *их*  похоть.  Я  знала,  конечно,  что  похоть   движет
*ими*, когда нет любви, но не представляла раньше, что эта похоть может
обратиться на меня или на Исис, или на кого-нибудь из нам подобных.
     *Они*  бросили  свою  работу и подглядывали за нами из тростников,
тайно, возбуждаясь при  этом  и  нарочно,  потными  руками,  возбуждая  свои
детородные органы. Все это показалось мне настолько мерзким, грязным, словно
и не в Живодарящем Ниле я была, а среди звериных испражнений... Гнев, какого
я не знала прежде, овладел мной, я вылетела из оскверненной *ими* воды,
вознеслась над *ними* и послала *им* страх.
     К  изумлению  моему,  многие  пали,  как  колосья, срубленные серпом, а
другие бросились бежать, не разбирая дороги. И  я  услышала  дрожащий  голос
Исис позади себя:
     -- Сестра, сестра, что же ты делаешь, и зачем?!!
     Она летела рядом и смотрела на меня, как будто видела в первый раз.
     -- Прости,  Исис,  прости  меня,  во  имя  Аммона...  Не  знаю, как это
получилось, -- только и смогла прошептать я.
     Ее слова показались мне пощечинами, какими  *они*  усмиряют  своих
непослушных животных:
     -- Ты  просишь  у меня прощения, злосчастная, и прикрываешься священным
именем Аммона?! Но мне  ты  сделала  лишь  только  то,  что  вмиг  разрушила
творимое  веками!  Нет,  ты  у  них прощения проси, у тех, кто убежал, тебя,
могучей гневом, убоявшись. Иначе все они, и те, кому они расскажут,  и  дети
их,  и  внуки,  и  отдаленные  потомки  -- все будут знать, что и на Звездах
обитает Зло -- а как иначе объяснить несчастным, что мы, Пришедшие со Звезд,
способны причинять страдания себе подобным?!
     Исис воздела руки к солнцу и произнесла:
     -- Благодарю тебя, Аммон. Сей миг  я  поняла:  не  можно  отступать  от
Миссии,  не  можно  даже  в  малом  предаваться  суетному  гневу,  не  можно
недостойным даровать мирскую власть!
     Это она обо мне говорила...
-==7==-
     Я не хотела идти на праздник. Сет устраивал его в  честь  примирения  с
Осирисом  и  Исис. И именно поэтому я, запятнавшая себя гневом, не могла там
находиться. Сет превзошел самого себя, уговаривая меня пойти, но на этот раз
я была непреклонна. Отчаявшись справиться со  мной,  он  привлек  на  помощь
Птаха,  старого друга нашей семьи. Но и Птаху, и жене его Сохмет я отказала.
Пусть празднуют мир без меня, недостойной.
     Исис права: я недостойна править.  И  сверх  того:  я  недостойна  даже
находиться  здесь, ибо представляю опасность для Миссии. О, если б Ра забрал
меня отсюда!
     Я едва успела подумать об этом, как на пороге появился Осирис. Он мягко
улыбнулся в свою курчавую бородку и произнес негромко:
     -- Тысячу лет мы с Исис потратили на споры с Сетом. И вот, как  видишь,
нам  удалось  его  переубедить.  Но  неужели  нам придется мучиться еще одну
тысячу лет, переубеждая тебя,  Нефтис?  Неужели  ты  не  пожалеешь  брата  и
сестру?
     И я пошла на праздник.
-==8==-
     -- Друзья  мои!  --  начал  Сет.  --  Прошу  внести  чудесный саркофаг,
который, по моей просьбе, создали добрые кудесники, Дети Единства, обитающие
на далеком юге, где еще возвышаются среди просторов океана  останки  павшего
материка атлантов...
     По  огромному  залу  пронесся  удивленный шепот. Хатор спросила у меня,
знала ли я о контактах мужа с Детьми Единства. Я ответила в  тот  духе,  что
Сет, как видно, хочет сделать всем сюрприз.
     О!  Сюрприз,  без  сомнения,  удался. Я никогда еще, даже во дворце Ра,
даже на планетах Родителей, не видела ничего подобного,  ничего  прекраснее.
Это  был  не  саркофаг  для  бренных тел, а словно бы корабль -- корабль для
последнего путешествия. Он блистал всеми цветами, мыслимыми во Вселенной...
     Но откуда Сет  мог  взять  богатства,  чтобы  оплатить  творение  Детей
Единства,  -- ведь последние из атлантов, как известно, добры, да доброта их
себе на уме, -- так откуда он взял богатства?
     Думаю, Исис задала себе те  же  вопросы.  Она  выглядела  смущенной,  а
Осирис заметил:
     -- Да, брат, такой саркофаг не стыдно послать в подарок самому Ра.
     Сет окинул взглядом собравшихся и произнес:
     -- Перед тем как вручить мне его, Дети Единства поставили условие. Этот
саркофаг,  как  залог  мира  между  Вернувшимися  Домой, должен принадлежать
самому достойному среди нас. Тот, кому  саркофаг  придется  впору,  и  будет
называться самым достойным; таково условие Детей Единства.
     -- Мне  это не нравится, -- сказала Исис. -- Мы не выделяем достойных и
недостойных!
     Я послала Исис мысленный сигнал: "А  не  ты  ли  недавно...".  "Прости,
Нефтис,  я  ошибалась;  Осирис показал это мне: у меня нет и не было никаких
прав судить тебя", -- отозвалась она. "Тогда почему  ты  извиняешься  только
теперь?", -- спросила я. Ответа я не получила.
     Сет развел руками и, ища поддержки у собравшихся, заметил:
     -- Мы  не  вправе  отвергать  дар  Детей Единства только потому, что не
разделяем некоторые их представления о жизни. Аммон не  одобрит  нас,  если,
примирившись  между собой, мы проведем рубеж между нами, Вернувшимися Домой,
и добрыми кудесниками, Детьми Единства, которые и в более тяжелые времена, в
те времена, когда нас не было на родной планете, неустанно  доказывали  свою
преданность Аммону.
     -- Воистину  так! -- воскликнул Осирис. -- Я думаю, нам следует послать
благодарность Детям Единства за их прекрасный дар.
     -- Но сначала пусть этот дар  сам  поищет  среди  нас  своего  будущего
хозяина, -- с улыбкой молвил Сет.
     -- Начни  проверку с себя, брат, -- сказала Исис под одобрительный смех
собравшихся.
     Мой муж сотворил смущенное лицо, но в саркофаг полез. Сет был  мужчиной
статным,  широкоплечим,  и неудивительно, что чудесный саркофаг оказался мал
ему. Сконфуженный, он выбрался оттуда и сказал такие слова:
     -- Увы! Конечно, я достоин, но не высшей меры.
     Следом  пришлось  испробовать  размер  мне.   Признаюсь,   я   испытала
облегчение, когда выяснилось, что мне этот саркофаг велик.
     -- А  ну-ка, я попробую; навряд ли молодежи скоро пригодится этот ящик!
-- воскликнул старый Хнум.
     С хохотом его пропустили к  саркофагу,  а  затем  и  выпустили,  весьма
разочарованного.
     Следом  пошли  Птах, Хатор, Сешат, Хонсу и другие -- примерка саркофага
превращалась  в  забаву.  Пустили  проверяться  даже   маленького   Беса   и
здоровенного  Себека  -- Себеку удалось втиснуть лишь свой живот; потом этот
живот совместно вынимали.
     Нас обуяло неподдельное веселье,  и  я  послала  мужу  благодарственный
призыв:  "Как только будем мы одни, приди ко мне, достойный из достойных! Ты
помирил нас всех чудесной радостью единства; мне не забыть, что  сделал  это
ты,  мой муж!", -- и я услышала в ответ: "Нефтис, родная, ты снова зажигаешь
веру, готовую угаснуть. Сомнений больше нет! Тебя благодарю --  и  все,  что
делаю, я делаю ради тебя, ради Аммона, ради нашей веры, и всех, кто эту веру
разделить готов!".
     Последняя мысль таила некий смысл -- раскрыть его я не успела...
     -- А  что  же  правящие  нами  сторонятся  радостного ритуала? -- вдруг
воскликнул Сет. -- Кто, если не они, достойны называться лучшими из нас? Так
пусть же саркофаг Детей Единства даст ответ!
     Я смотрела на Исис и заметила, как вмиг побледнела она. В  этот  момент
Осирис сказал что-то и шагнул к саркофагу. Исис схватила его за руку. Осирис
удивленно посмотрел на нее. Она ему что-то сказала... нет, наверное, послала
мысленный  импульс.  Он  вздрогнул и остановился. Повернулся к Сету. Мой муж
рассмеялся и подхватил брата. Мгновение -- и Осирис внутри саркофага.
     *Это саркофаг для Осириса.*
     --  Держи -- и это тоже для тебя! -- громовым голосом вскричал Сет -- и
накрыл саркофаг крышкой...
     И  в тот же миг рядом очутились чьи-то руки; держали эти руки сосуды со
свинцом,  расплавленным,  кипящим...  Свинцом  в  какие-то   мгновения   был
запечатан  саркофаг; как только это состоялось, чужие руки подхватили жуткое
творение и вынесли из зала.
     Зависла тишина. Никто не мог понять, что это  состоялось  и  как  могло
такое состояться среди нас...
     Сет обежал собравшихся горящим взглядом и воскликнул:
     -- Вот  примирение,  которого  он жаждал: он примирился с небом, я -- с
землей! А вы со мною примирились!
     Вокруг пылали лица -- испуганные, и удовлетворенные, и  смятенные  (как
мое  лицо);  одно лицо осталось неподвижным, точно застыло в камне, подобное
Великой Пирамиде, -- то было лицо Исис.
-==9==-
     -- Ты обманул меня, убил нашего брата, ты бросил вызов Ра...
     -- О Ра не беспокойся, -- улыбнулся Сет. --  Кто-кто,  а  Ра  поддержит
нас.
     Наверное, я жалко выглядела в тот момент, и муж поспешил объяснить:
     -- А  как  ты думаешь, родная, стал бы я спасать державу от развала, не
будучи уверенным в поддержке Ра?!
     Я задумалась поневоле. Наверное, не стал бы... А  Ра  ему  обязан,  это
верно.  Еще в далекой юности, когда мы пробуждали Знания, именно Сет спас Ра
от злобного  Апопа.  Этим  геройством  я  тогда  гордилась:  мой  юный  брат
прикрывает  своим  телом старого вождя и смело поражает чудовищного змея. Ра
не забыл, конечно...
     -- Аммон свидетель, не со злобы и не власти ради  убил  я  Осириса,  --
продолжал  Сет.  --  Иного  выхода он сам мне не оставил! Кому, как не тебе,
знать, сколько усилий я положил, надеясь миром убедить его и  Исис?  Они  не
вняли  -- и что мне оставалось делать?! Угомониться и смотреть, как эти двое
разрушают государство Ра?!
     -- Нет, это ты разрушишь государство, -- сказала я. -- Мне стыдно  быть
твоей  женой,  обманутой женой! Ты, Сет, навел позор на нашу Миссию, и я уже
не знаю, как отмыться!
     Сет закрыл голову руками и застонал.
     -- За что же мне такие кары? Я берег тебя -- вот  единственная  причина
моего  молчания! Ты непричастна, и каждый это знает! Родная, все позади уже!
Не думай о дурном. Смотри, даже суровый Птах смирился с моей властью. Отныне
мы не будем  понуждать  *их*  жить  по  нашей  вере.  Ты  погляди,  как
просветлели  эти лица! *Им* больше нет нужды изображать любовь, которую
они не понимают. Исполненные счастья услужить нам,  *они*  приветствуют
новый  порядок.  Да,  да,  родная, я так и назову наше правление -- Маат, то
есть Порядок и Закон!
     -- Делай,  что  подсказывают  тебе  Аммон,  душа  и  разум,  --  устало
вымолвила  я,  осознав,  что  мне  не  переубедить  Сета.  -- Однако меня не
привлекай и именем моим не  сотрясай  воздух  всуе!  Пусть  знают  все,  что
Нефтис,  дочь Геба и Нут, преступных замыслов твоих не разделяет, скорбит по
брату, соболезнует сестре.
     -- Но ты мне обещала!
     -- Оставь меня; однажды обманувший, не  можешь  требовать  ты  от  меня
преданной верности.
     -- Будь   проклят  день,  когда  решился  я  избавиться  от  брата!  --
воскликнул Сет. -- И что же, мне теперь пожизненно нести клеймо братоубийцы?
     -- Нет, более того, и после твоей смерти потомки  будут  говорить:  вот
был злодей, убивший брата.
     -- Злодеем  не  был  я  и никогда не буду, жизнь положу, чтобы оставить
справедливый мир, добрую память, -- простонал он, и на мгновение  мне  стало
жаль его.
     Только на мгновение; затем же я ему сказала:
     -- Трудись,  злосчастный,  сколько  можешь,  но от потомков милостей не
жди: кто дурно начал, дурно кончит.
     Сет тяжело посмотрел на меня и бросил:
     -- Из-за таких, как ты, Нефтис, злодеи будут множиться  подобно  хищным
тварям  в  море: если нельзя исправить зло добром, чем же тогда добро от зла
отлично?
-==10==-
     -- Ты сделай вид, что поддаешься уговорам, и раздели с ним  власть,  --
сказала Исис мне.
     Мы  с  ней  стояли на берегу моря. Невдалеке *они* возводили порт.
Мимо нас двигались повозки, запряженные быками, и возницы испуганно косились
на нас, а некоторые нарочно  останавливались,  чтобы,  распластавшись  перед
нами  на  земле, вытребовать нечто вроде благословения. Мне все это казалось
крайне неприятным, неуместным; что же до Исис, ее лицо как было непроницаемо
каменным, так и осталось.
     В тот же день, когда погиб Осирис, она покинула дворец. Мы с ней искали
саркофаг: была надежда, что  открыть  сумеем  и  вытащим  Осириса,  пока  не
задохнулся он.
     Как были мы наивны!
     Пособники Сета, заговорщики, опередили нас -- Сет все предусмотрел! Как
рассказал  мне  Анубис,  наш с Осирисом сын, которого новый владыка заставил
принимать участие в позорном действе, Сет лично вскрыл печати и, убедившись,
что Осирис уже умер, приказал извлечь тело.
     "Зачем?", -- удивился Анубис, и Сет объяснил:
     "Исис, мачеха твоя, весьма в науках сведуща; опасно будет для  порядка,
если она найдет его и воскресить сумеет".
     "О чем ты говоришь? Как можно воскресить того, кто уже умер?".
     "Об  этом  спросишь  у  нее,  -- усмехнулся Сет, -- а я обязан защищать
порядок; что до отца твоего, то ему, как мертвому, моя задумка обрести покой
не помешает".
     И Сет рассек тело Осириса на четырнадцать частей. Даже слуги  Сета,  по
словам   Анубиса,  возмутились  такой  бессмысленной  свирепостью.  Но  нет,
конечно, муж мой  ничего  не  делает  без  смысла.  "Возьмите  эти  части  и
разбросайте  их  повсюду,  -- велел он слугам, -- да так, чтобы никто вас не
увидел, особенно мои сестры. Ступайте же!".
     Страшась сурового владыку, они исполнили  приказ.  А  Сет  с  Анубисом,
Махесом  и  Упуатом  закопали  саркофаг. Пустой. И Сет пообещал поставить на
этом месте обелиск Осирису. "Так нужно для порядка", -- заключил он...
     -- Что ты задумала, Исис? -- тихо спросила я.
     -- Нам нужно усыпить бдительность Сета, иначе ничего не выйдет.
     -- Да, именно, не выйдет, если ты тотчас же не скажешь,  что  задумала!
Довольно  мне  однажды  быть  обманутой.  Скажи,  сестра,  иначе я тебе не в
помощь.
     -- Ты мне не веришь?! -- оскорбилась она.
     Я не ответила и отвернулась. И вправду, я такая же богиня, как  она.  Я
больше  не  позволю  никому  играть собой, как ветер -- крохотной песчинкой.
Довольно тайн,  влекущих  преступления!  О,  если  б  Сета  замысел  вовремя
раскрылся мне, Осирис был бы жив!
     Она  молчала  долго,  и это молчание само по себе томило меня; наконец,
Исис сказала:
     -- Я собрала Осириса.
     -- Что-что?!
     -- Язык зверей и птиц известен мне, -- не  без  самодовольства  молвила
она.  --  Сет,  верно,  думал, эти твари возрадуются счастью вкусить останки
лучшего из человеков. Но нет! Свирепые гиены, ястребы и  крокодилы,  подобно
людям,  помнят  благо.  Я получила их послания; они же помогли мне соединить
все воедино. И я готова воскресить его!
     Ужас заполонил мое сознание.
     -- Нет, Исис, ты не сможешь это сделать.
     -- Вот ты увидишь, как смогу! -- улыбнулась она, и от этой  улыбки  мне
стало совсем не по себе.
     -- Исис, тебе ли не знать...
     -- Что  это  запрещено?  Успокойся,  Нефтис. Я оживлю его ненадолго. Мы
должны зачать ребенка. А после мой Осирис обретет покой.
     -- Ты повредилась  разумом,  сестра...  Ты  хочешь  зачать  ребенка  от
мертвеца?
     -- Осирис  будет  жив,  когда  во  мне  оставит  свое  семя.  Тебя  это
устраивает?
     -- Нет, нет и снова нет! Кто мог внушить тебе подобный ужас?
     Внезапная догадка потрясла меня. Я, как  будто  оглушенная,  уставилась
себе  под ноги. И словно увидела эти кошмарные лики, лики зла, прячущиеся во
тьме глубин и исстари смущающие нас... и  наших  предков...  и  Родителей...
всех, кому пришлось обитать на этой планете!
     Я прошептала:
     -- Десятки   миллионов   лет   потребовались   Великим  Древним,  чтобы
зачаровать Родителей. А  ты  сдалась  за  миг!  Ты,  Исис,  лучшая  из  нас,
мудрейшая, терпением подобная Аммону! Но почему же, почему?!
     Она  не  слышала  меня  --  возможно,  размышляла,  как  будет оживлять
злосчастного Осириса...
-==11==-
     Я поспешила к Сету, чтобы предупредить его о жутких планах Исис.
     Мы опоздали. Исис успела, и все получилось у нее.  Больше  нет  у  меня
сомнений, что ей помогали Великие Древние.
     Для них не существует никаких запретов.
     -- Мы  должны найти ее, прежде чем родится это дитя погибели, -- сказал
Сет. -- Я отдам приказ искать ее днем и ночью.
     -- А когда ее найдут, что ты намерен сделать?
     Он на мгновение задумался, и я прочла ответ по выражению его лица.
     -- Если ты это сделаешь, то потеряешь и меня, -- заверила я мужа тоном,
который не оставлял сомнений в моей решимости.
     -- Бедная! -- неожиданно Сет сжал меня в объятиях. --  Ты  хочешь  всем
добра,  и  я  хочу...  но  если  б  знать, как это сделать! Мир оказался нам
враждебен. А как наивны были мы тогда! Как был наивен  Ра,  мудрейший  среди
мудрых! Нас тут не ждали и не ждут. Тут мир Великих Древних, а мы пришельцы,
как и остальные...
     -- Горе  тебе,  неразумный  Сет!  Как можно, взявши власть, не верить в
Миссию?!
     -- Я  верю  в  Миссию,  Нефтис.  Без  нас  *им*  было  бы   совсем
невыносимо.  Пожалуйста,  пойми  меня.  Ошибка Родителей и Ра -- в надежде с
нашей помощью  подтянуть  *их*  до  нашего  уровня.  Но  это  оказалось
невозможным. Ты погляди вокруг, что делается рядом с нами! Оаннес-Энки, друг
Осириса,  прикинулся  рыбоном,  и лишь тогда ему поверили. Ты понимаешь, что
это  значит:  чудищу,  мутанту,  больше  веры,   нежели   живому   человеку!
Кецалькоатль,  сделавший  для *них* больше, чем кто-либо другой, бежал,
его  страной  завладел  Тескатлипока,  мутант  Сынов   Белиала,   переживший
Катаклизм.  Похоже,  такая  же  судьба  ждет  Виракочу, хотя наш брат Осирис
помогал и ему. Даже в Гиперборее, где  Миссия  казалась  наиболее  успешной,
титаны  не  смогли  придти  к единству, а нынче, как тебе известно, Кронос с
Реей едва удерживают власть, враждуют меж собой, и кто придет им  на  смену,
неизвестно... Как можно все это не видеть и не понимать!
     "Он  прав,  --  подумалось мне. -- Мы обязаны учиться. Но, уподобившись
титанам, мы не найдем другой судьбы. А этого Сет, боюсь, не разумеет".
     -- Пойми, родная, Исис больше не та Исис,  которую  мы  знали,  --  еще
сказал  Сет. -- Исис стала угрозой. Избавившись от Исис, мы отвратим угрозу.
Иначе... я даже думать не хочу, что "иначе"!
     -- А я думаю о том, как много убивать  тебе  придется,  чтоб  отвращать
угрозы...
     "Вы  не  найдете  Исис и ее ребенка, -- подумала я. -- Та, кто способна
собрать и оживить мертвеца, без особого труда схоронится  от  тебя  и  твоих
ищеек!".
-==12==-
     Увы,  я  оказалась  права  --  они  не нашли Исис, хотя Сет подключил к
поискам самих Детей Единства. И в положенный срок родился мальчик, Гор.
     Другой положенный срок минул, и случилось худшее: юный Гор, сын Осириса
и Исис, предъявил свои права на власть.
     Вместе с ним вернулась Исис.
     -- Я не  уступлю  мальчишке,  рожденному  от  мертвеца  и  воспитанному
матерью, утратившей разум, единственно ради мести мне, -- заявил Сет.
     Муж  лишь  догадывался о том, что я знала точно. Я разыскала место, где
Исис совокуплялась с воскрешенным  ею  Осирисом,  и  вызвала  Память  Земли.
Отсеяв  ненужное,  я  увидела ту картину. Когда уже все было кончено, Осирис
сказал, глядя на Исис:
     -- Пусть вырастет это дитя в любви и сострадании. Пусть  оно  продолжит
Миссию. Пусть оно простит Сета; не допусти, Исис, чтобы наше дитя оспаривало
у  Сета  власть. Ибо, свергнув Сета, как Сет сверг меня, наше дитя станет не
мной, а Сетом...
-==13==-
     -- Почему ты пренебрегла последней волей Осириса? -- спросила я у Исис.
     Она странно посмотрела на меня.
     -- Откуда у тебя такие мысли?
     -- Я видела все, Исис, -- и показала ей картину.
     -- Ты ничего не видела, Нефтис, сестра! -- резко бросила она. --  Этого
не  было,  а  было  совсем  другое! Осирис взял с меня... и с нашего ребенка
слово поквитаться с Сетом.
     "Поквитаться"... Таких слов мы не знали прежде. Я прошептала:
     -- Осирис не мог... То, что я видела, -- правда! Исис, сестра, зачем ты
лжешь мне?
     -- Я поняла, -- сказала Исис, -- морок тебе послали Великие Древние.  А
ты-то   и  поверила,  наивная,  что  это  правда.  Ты  всегда  была  излишне
доверчивой, сестра.
     Я попыталась обнять ее. Она отстранилась.
     -- Исис, родная, подумай сама,  что  ты  говоришь.  Как  могли  Великие
Древние  "послать" мне морок, в котором бы звучали слова любви? Они не знают
таких слов!
     -- О-о, -- усмехнулась Исис, -- это ты не знаешь,  злополучная  сестра,
насколько демоны коварны!
-==14==-
     Мои  попытки примирить Сета с Исис и Гором оказались бесплодными. Их не
впечатлили даже ужасные события в Гиперборее, о которых мне  стало  известно
из  первых  уст:  титанида Мнемосина, сестра и посланница Кроноса, прибыла к
нам просить помощи против восставших детей Кроноса и  Реи,  называющих  себя
олимпийцами.
     Признаюсь,  я  так и не поняла, почему Сет отказал ей. А может быть, он
просто не успел. Мнемосина еще была у нас, когда  стало  известно,  что  так
называемые олимпийцы одержали верх, а титаны заключены в Тартарову полость.
     Я  долго не могла поверить в это: как можно было бросать Прикоснувшихся
к Истине прямо в объятия Великих Древних?!
     Сет тяжело переживал поражение титанов. Однажды он сказал мне:
     -- Смотри, Нефтис, какая удивительная насмешка Истории! Отныне  Миссией
в Гиперборее ведают юнцы и юницы, понятия не имеющие о любви Аммона. Что для
них  любовь  Аммона, для тех, кто не постыдился призвать на помощь циклопов,
гекатонхейров и прочих мутантов, созданных Сынами  Белиала!  Скажи,  Нефтис,
какой  любви  могут научить *их* такие "миссионеры"?.. Запомни, родная,
-- он тяжело, мучительно вздохнул в этот момент, -- если  мы  позволим  Гору
повторить  успех  Зевса,  тем  самым  будет признано, что Миссия провалилась
повсеместно.
-==15==-
     К счастью, нам хватило сил и воли не допустить открытой войны, подобной
гиперборейской. К счастью, у нас был Ра, и мне с трудом, но удалось  убедить
сначала Исис, а затем и Сета уведомить великого учителя о наших проблемах.
     Вскоре  корабль  Ра  появился  над нами, и мы поднялись к нему. Великий
учитель выглядел совсем беспомощным, так что  казалось,  вот-вот  ему  будет
дарована  милость  покоя. Нам оставалось лишь надеяться, что астральное тело
Ра меньше повреждено временем, нежели физическое; мы нуждались  в  верховной
мудрости вождя.
     Увы!  Совет  скоро  превратился в представление, а Ра как будто поощрял
все новые и новые словопрения. По  совету  проницательного  Птаха  я  решила
соблюдать  нейтралитет,  чтобы сохранить свое влияние при любом исходе дела.
Ибо, если победит Гор, Исис, как любящая мать,  не  сможет  удержать  его  в
пределах  Миссии,  а  я -- смогу. А если победит Сет, я также смогу добиться
уважения к проигравшим.
     Чаша весов колебалась то в одну, то в другую сторону. Однажды Сет начал
свою речь такими словами:
     -- Что до меня, то я -- Сет, сильнейший среди сильных. И если кто в том
усомнится, я поступлю с ним, как с Осирисом.
     Но в этот день решения ему добиться не удалось, а на  следующий  Гор  и
Исис выдвинули не менее основательные аргументы.
     И так -- день за днем, год за годом...
     Мне  казалось,  Ра  нарочно затягивает процесс, получая от наших споров
какое-то странное удовольствие. И не одной  мне  так  казалось.  Многие  уже
втайне  посмеивались  над  Ра...  и осуждали меня -- ведь именно я надоумила
призвать в судии учителя...
     Пока мы спорили на орбитальном корабле учителя, делами на  Земле  никто
не занимался.
     И это -- наша Миссия?!
     Недовольство  нарастало  --  и  прорвалось  там,  где  никто  не  ждал.
Маленький Ваба, которого прежде никто в  расчет  не  принимал,  выскочил  со
своего места в задних рядах, и крикнул Ра: "Твое святилище пусто!".
     Мы обомлели. И тут же поняли, что если Ра не будет, мы все передеремся.
Ра нужен  нам  любым.  Вабу  быстро  водворили на место, однако оскорбленный
учитель прервал процесс и удалился к себе. Как ни старались  мы,  уговаривая
его  вернуться, он нас не слушал. Можно было подумать, ужасные слова сказали
хором, а не один лишь глупый Ваба!
     Не знаю, сколько это длилось: я потеряла времени счет.  Дело  кончилось
тем,  что  Хатор  удалось  уговорить  Ра  вернуться и возобновить процесс. Я
спросила у Хатор, как она это  сделала,  и  Хатор  ответила:  "Старый-то  он
старый, но удовольствия всякие любит!".
     На   этом  исчерпалось  мое  терпение;  испросив  у  Ра  позволения,  я
возвратилась на Землю. В сущности, мне уже было все равно.  Что  бы  там  ни
постановил Ра, это уже ничего не изменит...
-==16==-
     А  конца  все не было. Никто не хотел уступать, и Ра почему-то никак не
отправлялся туда, где ему самое место. Может  быть,  он  надеется  всех  нас
пережить?
     И  вот,  когда  мне уже начало казаться, что процесс затянулся навечно,
стало известно о возвращении Исис и Гора.
     Сета с ними не было.
     Он проиграл.
     Как сказала мне Исис, Ра велел ему оставаться на корабле.
     Она опять солгала. Было иначе -- Птах рассказал мне, как.
     Отчаявшись когда-либо выиграть процесс, Гор, нетерпеливый, равно все  в
его  возрасте, подстерегает Сета и убивает его. Все потрясены и возмущены, и
особенно Ра, лишившийся своей забавы, одна лишь Исис говорит  сурово:  "Чему
ты  гневаешься,  о мудрейший Ра? Мой сын так поступил с моим братом, как мой
брат с моим мужем и как обещался поступить с другими. Не лучше ли восславить
моего сына, отвратившего от нас угрозу, и благословить  его  на  продолжение
Миссии?".
-==17==-
     -- Ты  напрасно  печалишься,  Нефтис,  сестра, -- говорила Исис, -- все
худшее позади! Вместе с тобой я оплакиваю Сета, нашего брата, который,  увы,
оказался  недостоин  Миссии.  Но мы должны смотреть вперед, туда, где светит
нам любовь Аммона.  Любовь  и  мир  восторжествуют  на  земле,  и  волей  Ра
владычествовать  будет  сын  мой,  Гор.  Его  правление будет длиться вечно,
покуда существует  этот  мир,  покуда  есть  Аммон,  дарящий  нам  любовь  и
радость...
     Она  вся  светилась,  говоря  эти  слова.  Я  давно  не видела ее такой
прекрасной, одухотворенной, ласковой. Но слова ее меня разили.  Я  старалась
понять Исис -- и не понимала!
     -- Ты сказала, Гор будет править вечно? Я не ослышалась?
     -- О  да,  -- лучисто улыбнулась Исис. -- Довольно нам переворотов. Гор
будет править, и до смены мира никто не посягнет на его власть!
     Эта была какая-то бессмыслица; Исис, потеряв Осириса,  которого  любила
беззаветно, вне всяких сомнений, повредилась рассудком...
     Опасно было с нею спорить, но я должна была понять.
     -- Даже  Родители  не  жили  вечно,  --  опасливо  заметила  я. -- И Ра
когда-нибудь умрет. Живем мы долго, но мы смертны. Поэтому и Гор, твой  сын,
когда-нибудь... отправится к Родителям.
     Я ожидала возражений, но Исис только улыбнулась и легко кивнула.
     -- Конечно,  Гор умрет, -- согласилась она, -- и это значит, ему придет
на смену новый Гор.
     Вдруг до меня дошло: не будет  конца  власти  Гора,  ибо  всякий  новый
властелин, называясь Гором, продолжит династию...
     -- А  прежний  властелин  будет  Осирисом, владыкой мертвых, -- сказала
Исис. -- Теперь ты понимаешь, милая сестра?
     -- Но это же обман! -- воскликнула  я.  --  Кого  ты  хочешь  обмануть,
сестра? *Их*? И это назовешь любовью?!
     -- Любовь  не  есть  пустая  правда,  -- терпеливо молвила она. -- Вот,
например, Аммон. Он -- свет  любви  для  каждого  из  нас.  Однако  если  ты
приблизишься  к  нему,  его  лучи  сожгут тебя, как огонь сжигает неразумных
мотыльков. Здесь то же самое. Важна не правда, жгущая  сердца,  а  память  о
ней, и это не одно и то же!
     -- Память?  Пусть так. Я говорила Сету, я его предупреждала... жди суда
потомков, ты, убивший брата! Что говорила мужу, то повторю тебе,  сестра:  и
Гор, убивший дядю, суда потомков не избегнет!
     -- Ты ничего не поняла, Нефтис. Я повторяю: важна не правда, а память о
ней, и это не одно и то же. А память оставляет тот, кто победил.
     Теперь я поняла. Но все во мне протестовало. Убить и скрыть убийство --
гораздо хуже, чем убить.
     -- Ты  никого  не сможешь обмануть, -- сказала я. -- Ведь все мы знаем,
кто есть кто и что есть что!
     Исис таинственно усмехнулась, и в этот момент вошел Анубис. Я не  сразу
поняла, что это он, мой сын, потому что могучий торс его был залит кровью, а
голову прикрывала маска собаки...
     -- К чему этот мрачный наряд, Анубис?
     -- Прости,  мама,  --  услышала  я, а следующие его слова обращались не
мне, а ей: -- Все кончено, владычица Исис. Они мертвы.
     Сердце мое, казалось, готово было выпрыгнуть из  груди.  Я  вскочила  с
ложа и воскликнула:
     -- Мертвы?! О ком он говорит? Я требую ответа!
     -- Анубис говорит о врагах моего сына. О тех, кто мог поддаться чарам и
навредить нам в Миссии. Они ушли к Родителям, и разве это не прекрасно?
     У  меня  кружилась  голова  от  этих  новостей,  но я нашла в себе силы
пообещать:
     -- Сегодня  же  я  отправляюсь  к  Ра!  И  он  узнает,  как  твой   сын
распорядился властью!
     Исис кивнула:
     -- Предвидела  я  это,  что  ты захочешь к Ра. Но он уже не там, где ты
надеешься найти его. Перед возвращением на Землю я умертвила Ра.
     -- Ты -- умертвила -- Ра?!!
     -- Клянусь Аммоном, это правда.  Ра  больше  был  не  нужен.  Он  мешал
Миссии.  Это  понимали  все.  Но не все понимали, кто еще мешает Миссии. Они
ушли вослед Ра. К Родителям... Опасность миновала: теперь они не  поддадутся
чарам! Хвалю тебя, Анубис. Ступай и ты... к Родителям.
     Туман расстилался перед моими глазами.
     -- Исис...  сестра... как же это? Как можно убивать невинных, по одному
лишь подозрению о чарах?!
     Словно во тьме, я увидела, как где-то в мглистой дали Исис  передернула
плечами, и услышала ее спокойные, уверенные слова:
     -- Иначе  поздно будет, милая. Нельзя нам допустить, чтобы любой из нас
поддался чарам.
     Я попыталась вырваться из мертвого тумана... я сильная... я богиня!
     Я не смогла.
     Лицо Исис таяло вдали, но я еще слышала ее:
     -- Прости, Нефтис, сестра, но ты тоже мешала  Миссии...  и  поэтому  ты
тоже отправляешься вослед Ра.
     -- Убийца...  --  шептала я. -- Вовек не смыть тебе и Гору кровь нашу с
тел своих...
     -- Нет-нет... Причем тут Гор? Вся кровь на мне. Я приказала, я убила...
Все началось с меня и мной закончится. Я тоже ухожу вослед, сестра... А  Гор
начнет  сначала...  И будет править вечно... Ему никто не сможет помешать...
Он разберется и оставит память... И это так прекрасно... Мы победили... Наша
Миссия успешна...
     Это говорила Исис, мудрая Исис, лучшая из нас.
     Меня всегда восхищало ее терпение.
     Когда все отчаялись, она нашла решение.
     Исис во всем оказалась права. А Сет -- неправ. Он говорил:  мы  разные,
мы и *они*. Неверно: мы ничем не отличаемся от *них*.
     НИЧЕМ.
     Чего и требовалось добиться.
     Так завершить Миссию, как завершили мы, могли только *они*.
     Одно  осталось непонятным: зачем Родители нас забирали к Звездам? Зачем
растили и учили? Зачем хотели, чтоб *их* учили мы?  Это  была  какая-то
игра?!
     Я  хотела  спросить  у  мудрой  Исис,  которая летела следом, но уже не
смогла.
     Ну что ж, спрошу у самих Родителей, как только доберемся.
     Прощай, Аммон...
-==Официальная генеалогия девяти главных богов Египта (эннеады):==-
     Ра => Шу + Тефнут => Геб + Нут => Осирис, Исида, Сет, Нефтида.
     Ра -- отец и царь богов, бог солнца и огня.
     Шу -- бог воздуха.
     Тефнут -- богиня влаги.
     Геб -- бог земли.
     Нут -- богиня неба.
     Осирис -- бог загробного мира, владыка мертвых.
     Исида (Исис) -- богиня плодородия, покровительница женщин.
     Сет -- бог чужих стран, пустыни, покровитель зла.
     Нефтида (Нефтис) -- богиня-покровительница дома.
     А также: Гор, сын Осириса и Исиды, -- бог-фараон.
http://www.lib.ru/ZHURNAL/buyanow.txt
-==Сергей Буянов. Осень No 20==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Сергей Буянов
 Email: kvest@mail.krg.kz
 Date: 23 Jan 1999
 Рассказ предложен на номинирование в литконкурс "Тенета-98"
 http://www.teneta.ru

-------------------------------------------------------------------------------
     (АД. БУДУЩЕЕ. ВИНСЕНТ.)
     Рассказ
     Часы  идут  куда-то  по  стене  и  ведут  меня  за собой. Я знаю куда и
чувствую - мы все ближе и ближе.
     Удар спички о край коробка и я прикуриваю. И успеваю скурить  сигарету,
пока  спичка  горит.  Или я курю слишком быстро, или секунда тянется слишком
долго. От огня пальцы начинают желтеть, от дыма покраснели глаза.  Бросаю  и
спичку, и окурок.
     Удар  выросших  из  чьих-то пальцев когтей заставляет взвизгнуть стекло
окна за моей спиной. С  надеждой  оборачиваюсь,  вспышка  молнии  видимостью
света  разочаровывает:  всего  лишь  ветер  играет веткой дерева. А на ветке
листья мокрые - идет дождь, а на ветке цвета красный и желтый - осень. А  на
дереве листьев мало - скоро зима.
     Бой  капель  в  окна и в крышу - дождь. А в дверь бьет ливень. Или нет,
это кто-то хочет войти. Я иду открывать.  Впускаю  кого-то,  но  в  прихожей
темно, и я различаю только, что это девушка.
     - Дайте закурить, - просит она. Я подаю ей сигарету и спички.
     - Курите.
     Она  берет  спичку, чиркает о коробок. Спичка загорается, выскальзывает
из дрожащих пальцев замерзших рук и начинает падать. В ее  свете  я  успеваю
различить,  что  одета  девушка не по погоде: рубашка желтого цвета, красные
спортивные брюки, зеленые кроссовки. Спичка падает в лужу у ее ног и гаснет.
     - Идите в комнату, - говорю  я.  Осторожно  ступая  в  темноте,  гостья
уходит. Я остаюсь, подбираю с пола спичку и вытираю лужу.
     Стук  упавшей  на пол вазы доносится из комнаты. Я вхожу туда и включаю
свет. И вижу отблеск в зелено-желтых глазах, и  запах  лежащего  в  осколках
вазы цветка теряется в аромате, исходящем от пышных рыжеватых волос.
     - Извините, что не включил свет сразу, - говорю я.
     - Давайте  поставим  его  в другую вазу, - девушка подбирает цветок, он
отражается в ее глазах. Я представляю, как  красиво  он  выглядел  бы  в  ее
волосах: синий на красных.
     - У меня нет другой вазы.
     - Ну тогда дайте банку или бутылку.
     - Нет,  такой  цветок  не может стоять в банке. Лучше я оставлю его для
гербария. - Беру цветок и без сожаления прячу меж листов большой  книги:  он
успел надоесть мне за те три месяца, которые стоял в вазе.
     Удар  о  пол разбившейся капли. Капля упала с капюшона девушки, который
она держит в руке. Он спас от дождя волосы, но  вся  одежда  промокла.  Там,
куда она наступает, остаются влажные следы.
     - Вам надо переодеться, - говорю я. - Да, если можно.
     - Но у меня нет другой одежды, кроме той, которая на мне.
     - Что же делать, мне холодно.
     - Если хотите, я дам вам свою рубашку.
     - Давайте.
     - Идемте, - говорю я , и положив книгу с цветком на стол, направляюсь в
соседнюю комнату.
     Стук  упавшей  на  пол  книги  заставляет меня обернуться. Проходя мимо
стола, девушка задела книгу, и та упала. Я вижу, как выпадает цветок.  Сухой
стебель ломается в ее дрожащих пальцах, лепестки осыпаются.
     - Ничего  страшного,  -  говорю  я.  Собираю  лепестки,  беру сломанный
стебель и опять вкладываю в книгу.
     - Странная книга, - говорит девушка, с  интересом  разглядывая  толстый
том.  Он  весь  белоснежный,  и обложка, и страницы, только на корешке стоит
черная цифра "20".
     - Мне ее подарили девять месяцев назад, в последнюю ночь зимы.
     - Девять месяцев?
     - Да, ночь в ночь девять месяцев назад было начало. А сегодня конец,  -
говорю я, увидев, что на страницах, между которыми лежал цветок, остался его
зелено-синий  отпечаток.  - Ее уже можно поставить туда, - я убираю книгу на
полку, где по порядку стоят точно такие же, с номерами от 1 до 19.
     - Идемте, - я провожаю девушку в соседнюю  комнату,  снимаю  рубашку  и
оставляю ей.
     Стук  закрывшейся  двери. Пока девушка переодевается, я собираю осколки
льда и  вытираю  мокрые  следы.  Вазу  мне  сделали  из  последней  весенней
сосульки.  Все  чисто  и сухо. Возвращаюсь в спальню. Девушка бросила мокрую
одежду на пол, от нее расползается лужа. Сама гостья в  моей  рубашке  стоит
перед зеркальной дверцей шкафа.
     - Мне не идет белый цвет, - говорит она, разглядывая свое отражение.
     - Это цвет траура, он идет только покойникам и новорожденным.
     - Тогда почему вы носите белую рубашку?
     - У меня сегодня день рождения, мне двадцать.
     - Поздравляю,  -  говорит  она  и целует. Щекой я чувствую, какие у нее
холодные губы.
     Стук пульса у нее на запястье.
     - У вас холодные руки.
     Стук ее сердца.
     Ты холодная.
     Стук ее шагов. Она идет к камину и разжигает  огонь.  Она  разжигает  в
вазе камина цветок огня.
     Удар  о  пол упавшего тела. Я вскакиваю с постели и бросаюсь к девушке.
Она лежит, запрокинув голову, закатив  глаза.  В  глазницах  -  одни  только
снежные белки. Она выдыхает последний вдох. Все.
     Удар часов. Последний, двенадцатый удар часов. С календаря падает лист:
30 ноября. Последняя ночь осени, последняя дочь осени ушла. Я беру с кровати
свою белую  рубашку  и закрываю ею лицо девушки. Не видно ни глаз, ни волос.
Все белое. Теперь ей идет белый цвет. А за окном белый снег. Зима. Скоро все
станет белоснежным, как страницы книги. Книги  с  номером  21,  которую  мне
подарят ровно через три месяца, 28-го февраля.
     Я  сажусь  перед  камином  и  смотрю  в  огонь. В последнюю ночь зимы я
подумаю: мне надоело это пламя.
           14 января, 1995
http://www.lib.ru/ZHURNAL/filippow.txt
-==Вадим Филиппов. Вор==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Вадим Филиппов, 1991
 Home page: http://www.sakinfo.da.ru
 Email: sakinfo@gus.orgus.ru
 Date: 8 Feb 1999
 Рассказ предложен на номинирование в литконкурс "Тенета-98"
 http://www.teneta.ru

-------------------------------------------------------------------------------
     - Дьевка, хдье папа? Дьевка! Гаварьи, или пух-пух! - худой фриц нависал
над  Верой,  махая  перед ее  лицом пистолетом  и  источая  приторный  запах
мужского лосьона.
     Вера все плотнее вжималась в угол сарая. Единственной ее  мечтой было -
это исчезнуть, испариться. Казалось, этот кошмар не кончится никогда. А фриц
орал и орал, пока Вера сама не закричала от беспомощности и страха, и...
     И проснулась. Но проснулась уже Вера  Степановна, женщина,  разменявшая
шестой  десяток лет. Она еще немного полежала, вглядываясь сквозь полумрак в
темный ковер на противоположной стене  - такой, до боли, родной  и домашний.
Глубоко вздохнула, сбрасывая с себя остатки кошмарного сна, и села, стараясь
ногой нащупать тапочки.  Более  сорока  лет  мучал ее  этот сон  с  завидным
постоянством, возвращаясь вновь и вновь.
     Ее муж, Ефим Викторович, развалясь  на другой стороне  кровати, во  всю
мощь  своего горла, раскатисто храпел.  Духота в комнате стояла неимоверная.
Потому-то и снится всякая гадость.
     -  Фим,  а Фим!  Повернись набок-то!  Грохочешь  на  всю  квартиру!  Да
повернись же!  Внука разбудишь! Зайковский, ты меня слышишь?  По-вер-нись! -
Вера Степановна тормошила мужа, пока  тот, мыча что-то нечленораздельное, не
подчинился.  Хрюкнув на прощание,  он  уткнулся носом в стенку и стало тихо.
Только древние ходики мирно щелкали на стене.
     Степановна встала, накинула халатик, бросила взгляд за окно. А там снег
валил, синий в темноте. Женщина улыбнулась и прошептала:
     -  Первый  снег! Вот Васька-то завтра будет рад-радешенек! Что-то в это
году снежок припоздни-и-ился. - Счастливо вздохнув и побрела в туалет.
     Сначала заглянула в комнату к внуку. Как он там?
     Ваську, на выходные, дочка с сыном всегда к бабе  и деду "забрасывали".
А тот и рад - шибко его здесь любят. Дочка иногда ругается, что закармливают
здесь внучка. Сладости, вишь, горой! Васька потом всю неделю житья не дает -
просится к старикам. Ну и пусть лакомится - расти ему надо. Шесть годков,  а
малой такой!
     Возвращаясь  в  спальню,  Степановна  услышала  шорох  в  подъезде,  да
звяканье какое-то.
     - Ой! Да не  уж-то вор? - женщина тихо подошла к двери и приложила ухо.
В глазок глядеть не стала -  еще ширанут чем-нибудь.  Мало ли случаев  было?
Точно - кто-то там возится. У Степановны так и похолодело все внутри. Бежать
что  ли мужа будить? Ага, его сейчас разбудишь - спит как  сурок! В подъезде
скрипнула чья-то дверь и стало тихо.
     -  К  Михайловскому  залез,  паскуда! Надо звонить  в  милицию! -  Вера
Степановна накинула старенькое пальто, обулась - единственный телефон был на
улице, через  дорогу. Взяла в руки оружие самозащиты  - мужнин валенок, тихо
приоткрыла дверь и выскользнула на площадку. В нос ударил запах картофельной
кожуры  - следы  последнй  ссоры Степановны и Михайловского.  Ссорились  они
часто.
     Летом,  например,  сосед  своего  пса  выгулял  на  цветочной  клумбе у
подъезда.  Клумбу  эту  Степановна выхаживала всю  весну. Ирод какой! Совсем
совесть  потерял.  Она значит на карачках ползала, по-уши в  грязи,  а  его,
значить, пес, помять все и загадить должон?
     А недавно Васька  мусор выносил, да и просыпал  картофельные очистки на
лестнице. Степановна уже собралась пойти  собрать, а тут Михайловский явился
и  потребовал  убрать  немедленно  мусор. Хам,  а?  Из упрямства,  не  стала
убирать. Хлопнула перед его лицом дверью - сам уберет, если не нравится!
     Дня три уж валяются  очистки на лестнице  и ни кому  до них нет дела  -
этаж у них последний, а на площадке только их две квартиры...
     Но  сейчас не до  ссор  - вор залез! А потому женщина переступила через
мусор и понеслась  вниз по лестнице. И  откуда только силы взялись - в ее-то
годах? Вспомнилась, наверно ее партизанская молодость, вся ненависть к врагу
- вот и бежала она, пока не выскочила на улицу.
     Холодный ветер  тут-же вцепился в волосы  Веры Степановны, разметал их,
обсыпал снегом. Нагнувшись супротив ветра, посеменила Степановна к телефону.
Ветер метался вокруг, стараясь распахнуть пальтишко старой женщины.
     - Ох! Я свою крвартиру-то не  закрыла, дура старая! К нам то ж залазет,
выродок!  - Степановна от этой мысли встала,  как вкопанная.  Оглянулась  на
свои окна. Те грустно смотрели на женщину темными стеклами, а вот...
     А  вот у Михайловского  горел свет! Смутное  воспоминание  шевельнулось
где-то в голове:
     - Вроде  сын сегодня должон  был приехать  к Михайловскоу  с севера?  -
прошептала Степановна, - Точно!  Старик  Михайловский еще кому-то из соседей
днем хвалился! Ой, правда!
     Женщина запрокинула голову на встречу  снегопаду  и тихо засмеялась над
собственной глупостью.
     Обратная дорога тяжело ей далась - и как это она вперед бежала?
     За   дверью  соседа  слышен  был   молодой  мужской  басок,   хихиканье
Михайловского и  хлопанье дверцы холодильника.  Улыбнувшись, Вера Степановна
вернулась  в квартиру, которая  встретила ее  тишиной,  покоем и нарастающим
храпением Ефима Викторовича...
     На следующее  утро в  окна старой квартиры  на  пятом  этаже, заглянуло
солнце, залив прозрачными и  теплыми  лучами  скачущего  по  комнатам пацана
Ваську:
     - Снег! Первый снег! Деда, вставай! Все белое-белое! Пошли гулять!
     Заглянуло солнце и в  подъезд,  где старая женщина  отскребала совочком
примерзшие  картофельные очистки. Так родился день.  Новый,  морозно-чистый,
несущий всем мир, день!

-------------------------------------------------------------------------------
                                     1991 г. Орск.
http://www.lib.ru/ZHURNAL/maslowa.txt
-==Екатерина Маслова. Последний шанс==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Екатерина Маслова
 Email: ipi@agmar.ru
 Date: 24 Feb 1999
 Рассказ предложен на номинирование в литконкурс "Тенета-98"
 http://www.teneta.ru

-------------------------------------------------------------------------------
                              *Ищущим друг друга...*
     Он сидел в машине уже рано утром, еще даже не рассвело. Утренний зимний
мороз, как маленькое назойливое насекомое, забирался за воротник куртки, лез
в рукава,  казалось,  он  специально ищет малейшую  возможность добраться до
голого тела, достать его и укусить побольнее. Было уже часов восемь утра, но
ночь даже и не  собиралась сдавать своих  позиций. По  земле шустрой змейкой
бежала поземка, - ветер хватал куски сугробов  вдоль дороги, разбивал их  на
крохотные снежинки и  заставлял вертеться  в затейливом танце. Было  слишком
зябко, слишком хотелось спать,  но  одна только мысль о  том, что уже ничего
нельзя изменить, что  все кончено, разбивала последние  осколки сна. Впереди
светофор  зажег  красный свет. Он остановился,  поежился, попытался потеплее
укутаться в куртку, но это не помогало. Каждое движение давало холоду  новые
возможности забраться  поглубже  в одежду. Печка работала неважно. Он достал
из  кармана  пачку  "Ротманса",  вытащил сигарету и  долго  искал зажигалку.
Зажегся зеленый свет. Он поехал дальше по пустынному шоссе, продолжая искать
зажигалку.  Наконец, он  нашел ее  и  прикурил. Впереди зажегся красный.  Он
остановился  у светофора и сидел, глядя в одну точку  перед собой. В темноте
ярко светился оранжевый конец сигареты. "Это последнее напоминание о солнце,
которое больше никогда не взойдет, - подумал он, - По крайней мере, для меня
точно". Загорелся зеленый  свет, но он,  не замечая  его,  продолжал стоять,
мрачно глядя на  горящий конец  сигареты.  "Люди, вы еще не  знаете,  солнце
больше  никогда не взойдет", -  кричал он  про  себя. В кармане  затрезвонил
телефон, это  было  слишком  неожиданно,  как  звонок будильника. Он  словно
проснулся, посмотрел по сторонам и  не мог понять, где он, почему так темно,
почему не включены габариты, почему он стоит, когда горит зеленый  свет. Его
машина  со стороны выглядела более чем  странно: черная,  без огней,  словно
призрачное видение в темноте, образ "Летучего голландца" на колесах. Телефон
продолжал  настырно звонить. Он  включил габариты,  собрался  тронуться,  но
загорелся красный свет. Он медленно  нашел  телефон в кармане,  достал  его.
Телефон  продолжал звонить. Он неуверенно посмотрел  на него, потом открыл и
приложил к уху.
     В телефоне была тишина, только шумы, как обычно. Он немного подождал. В
телефоне  было тихо. Он решил  выключить его, нерешительно опустил  руку, но
потом быстро приложил трубку к уху.
     - Алло! Алло! Говорите, я вас слушаю!
     После продолжительной паузы, раздался громкий скрипучий, до  безобразия
неприятный голос:
     - Ты никого не слушаешь! Ты никогда никого не слушаешь!
     - Алло! Алло! Кто это?!! Отвечайте!!!
     - Солнце  никогда  для  тебя  не  взойдет  больше!  -  продолжал кто-то
скрипеть. - Это был твой последний шанс, и ты упустил его. Ты больше никогда
не увидишь солнце!
     - Алло! - закричал он, - Алло! Кто это?!! Что за шутки!! Кто это?!!
     На другом конце провода заиграл  "Реквием" Моцарта. Он выключил телефон
и сидел, потрясенный услышанным. Светофор в очередной раз  переключил цвета.
Начинало светать. Угрюмое утро неохотно просыпалось. Он включил радио, но не
смог поймать ни одной  волны, только  шумы.  Он стал искать кассеты, все что
угодно только бы не сидеть  так одному в  тишине и в  темноте. Но кассет  не
было.  Он  вспомнил,  что  вчера...  или  несколько дней  назад выбросил все
кассеты.  Они все напоминали  ему о  том, что  его  последний  шанс  упущен.
Наконец, он  нашел одну  на дне бардачка и, не глядя,  ткнул ее в магнитолу.
Долго была тишина, а потом громкий скрипучий голос:
     - Что, дружок,  страшно  одному в  машине  на пустынной дороге? Страшно
одному в городе, где ты никому не нужен, никто тебя не ждет? Ты упустил свой
последний шанс! Солнце для тебя никогда больше не взойдет! Ты всегда  теперь
будешь  один! А  когда ты умрешь, никто не заплачет, никто не придет на твои
похороны! Тебя, наверняка, даже и не похоронят! С тобой покончено, дружок!
     А дальше смех, гадкий скрипучий смех...
     Он выдернул кассету, открыл окно, выбросил ее и, не обращая внимания на
красный свет светофора, резко рванул вперед.
     "Что  же произошло?!  - думал он. Его даже  не  так  волновало, кто это
звонит, а почему он упустил свой последний шанс, нельзя ли все исправить.
     Мозг  рационально   сканировал  все  мыслимые   и  немыслимые  варианты
повторения, возврата  потерянных  возможностей, и каждый раз выдавал  четкий
ответ: "НЕТ!!!" Но в душе теплилась маленькая надежда, словно росток ландыша
под снегом.  Вдруг на  все  эти миллионы "НЕТ" существует даже  не  "ДА",  а
"может быть". Может быть, еще  не поздно все вернуть, может еще у него  есть
шанс. Один на десять тысяч миллиардов, но есть???
     Он  мчался  по  шоссе,  не  разбирая   дороги,  не  останавливаясь   на
светофорах. Он мчался навстречу серому грязному утру. Оно наступало, мрачный
свет лился сквозь тяжелые тучи. Не было не то, что намека на солнце, не было
даже мысли о его возможном появлении.
     Он несся по городу, мимо домов,  но ни  в одном из них не было горящего
огня.  На улицах не  было ни  машин,  ни прохожих. Это  был  чужой безлюдный
город. Но там были и горящие окна, и люди на улицах, и машины... Но он их не
видел, потому что они его не видели. Они были невидимками друг для друга: Он
и реальный мир. Он был за пределами этого мира, этот мир выкинул его, словно
чужеродный организм, словно вирус, от которого надо избавиться.
     И он, наконец, понял - это АД. Это место, где тебя  никто не любит. Это
место, где ты один, где  пусто, холодно  и где никогда не бывает солнца. Это
был АД.
     Он ехал и не мог понять, что делать дальше.
     В кармане  зазвонил телефон. Он долго не решался  достать его, но потом
достал и приложил к уху. Громкий скрипучий голос сообщил ему:
     - Посмотри на заднем сиденье, дружок!
     Он  инстинктивно  обернулся.  Сзади  на сиденье лежал  старый  чемодан,
крышка была закрыта, но защелки расстегнуты.
     - Подними крышку! - командовал скрипучий голос.
     Он  машинально  поднял крышку.  Там  лежал пистолет,  разные баночки  с
какими-то  таблетками,   порошками  и  жидкостями,  большой  охотничий  нож,
веревка, завязанная петлей.
     - Что тебе больше нравится? - спросил неизвестный собеседник.
     - Я не буду этого делать! Я тебе не  верю! Это был не последний шанс! У
меня есть еще! Я найду ее и докажу тебе это!
     Он выключил телефон и убрал его. Затем он остановился на обочине и стал
рыться по карманам. Он нашел две записные книжки и разные бумажки с адресами
и телефонами.
     "Не может быть, - подумал он, - что никто из них не помнит меня,  может
быть даже кто-то любит меня. Я найду ее и докажу, что есть еще шанс".
     Он достал телефон и стал набирать первый попавшийся номер.
     - Алло! Алло, Марина? Марина, это Саша, помнишь меня?
     На другом конце провода женский голос повторял:
     - Алло!  Алло! Алло,  вас не  слышно! Алло, вас не слышно,  пожалуйста,
перезвоните!
     Она повесила трубку.
     "Ничего,  - подумал  он,  -  это  первая  попытка, а  у  меня телефонов
немеренно".
     Он стал набирать все номера по очереди, но всегда  получалось одинаково
- его никто просто не слышал.
     Он решил,  что неисправен его телефон, вышел  из машины и пошел звонить
из автомата. Но все повторялось. Какой бы девушке он не звонил, его никто не
слышал. Его просто не слышали!
     Начинало темнеть.
     "Странно,  -  подумал  он,  -  с тех пор, как  рассвело,  не  прошло  и
получаса. Почему темнеет?"
     Он  посмотрел   на  часы.  Минутная  и  часовая  стрелки  быстро-быстро
вращались, как будто  кто-то специально  крутил  их.  Он попытался исправить
часы, но не смог. Стрелки вращались все так же быстро. Наконец, он понял,  -
даже время против него, оно бежит слишком быстро.
     Окончательно стемнело.
     Людей на улицах, машин, света в окнах так и не появилось.
     Истошно  завывал  ветер,  мелкий   колючий  снег  срывался  с  верхушек
сугробов,  словно  пена  с морских  волн,  и залеплял  глаза,  ветер лез  за
шиворот. Было мерзко, холодно и слишком жутко.
     Он сел в машину, габариты так и оставались включенными.
     "Море, - вспомнил он, - у меня еще осталось море, я поеду к нему. Оно и
я... И нам никто больше не нужен. Не нужно ничьей любви!"
     Он улыбнулся,  радуясь  принятому решению,  и поехал из  города.  Шоссе
должно  было  вывести его  на  загородную  магистраль,  а  там  15 часов  по
скользкой дороге и он  у моря... Город не заканчивался. Бесконечные вереницы
домов тянулись и тянулись  по обеим сторонам дороги. Город не  заканчивался.
Он стал всматриваться  в названии  улиц... Здесь  он уже  был! Он  ездит  по
кругу!!!
     Зазвонил телефон. Он быстро достал его из кармана.
     - Алло! Это ты? Что происходит?
     - Ты больше  никогда  не увидишь солнца, а про море  просто забудь.  Ты
навсегда  заключен в этом городе  без людей,  ты  заключен в эту зиму, в эту
бесконечную череду ночи и сумерек! Тебе не выбраться! Ты уже мертв!
     И смех, громкий скрипучий смех...
     Он выключил телефон.
     "Что же делать? Неужели это действительно так???"
     Уже рассвело и  снова темнело. Ему  захотелось  есть. Впереди он увидел
горящую вывеску бара.  Он поставил машину у обочины и  вошел  в бар. В  баре
были люди. Некоторые  сидели за  столиками,  некоторые  стояли  у  стойки  с
кружками  пива, в центре  бара кто-то даже  танцевал. Но  было тихо. Не было
музыки, люди не произносили ни слова, они просто шевелили губами. Было очень
тихо.
     Он повесил  куртку  в гардероб.  Может он оглох? Он  хлопнул в  ладоши.
Получилось громко. Охранник, стоявший у входа, вздрогнул и стал оглядываться
по сторонам. Его охранник не видел. Его никто не видел.
     Он сел  у стойки, и взял  с нее кружку пива. Никто его не видел. Пиво в
пустом желудке напомнило ему, зачем он пришел. Он поймал официантку за руку.
Та шарахнулась и с ужасом уставилась на него.
     - Принесите мне яичницу, пожалуйста, и два хлеба!
     Официантка,  глядя на  него широко открытыми  от  ужаса  глазами, молча
кивнула и убежала на кухню.
     Он  повернулся лицом  к  танцующим. Сидеть  в баре,  где  тебя никто не
видит, где ты  не слышишь чужие голоса, где  даже  музыки  не  слышно,  хотя
музыканты на небольшой сцене старательно щипали струны электрогитар и что-то
пели в микрофон, было не просто странно. От  этого просто мороз по коже. Это
было слишком жутко.
     В  центре  бара  танцевали.   Немного,  человек  десять.  Одна  девушка
повернулась и посмотрела на него. Он не ошибся, она смотрела именно на него,
ему  в  глаза. Она посмотрела и улыбнулась ему. Улыбнулась! Именно ему! "Она
же видит меня!" - подумал он.
     Он  тоже  улыбнулся ей. Официантка  принесла ему  тарелку  с  яичницей.
Бросила перед ним на стойку и убежала, все так же с ужасом глядя на него. "Я
что, на приведение похож? Чего эта она так меня испугалась?" - подумал он.
     Он принялся за яичницу, периодически  оглядываясь на танцующую девушку.
Она танцевала, улыбалась  другим мужчинам,  иногда  оглядывалась и улыбалась
ему.
     Когда он покончил с  едой и отодвинул тарелку, она  подошла к нему. Она
улыбнулась и что-то сказала, но он ничего не услышал. В баре было все  также
тихо. Она вопросительно посмотрела на него.
     - Привет, - все, что смог он произнести.
     Девушка улыбнулась и молча, одними губами ответила:
     - Привет!
     Он помолчал, глядя на нее, и спросил:
     - Ты меня слышишь?
     Она   недоуменно   подняла   брови   и   что-то   сказала,   при   этом
многозначительно кивнув головой.
     Она его слышала, она, должно быть, слышала музыку,  голоса других людей
в баре и его голос тоже. Но он ничего не слышал.
     Она улыбнулась и пошла назад к танцующим. Он  рассматривал ее. Она была
абсолютно не  в его вкусе. В принципе, как такового вкуса у него не было, он
встречался и спал с очень разными  женщинами, но эта была  абсолютно не  его
тип. Это он знал точно.
     Но она была одна, кто видел его и кто  слышал его, и он не хотел терять
этот хоть ничтожный, но все же шанс.
     Когда танец закончился, она подошла к нему. Он спросил:
     - Не хочешь поехать ко мне?
     - Зачем? - молча спросила она
     - Есть бочонок хорошего пива и водка.
     Она неуверенно пожала плечами.
     - Не знаю, можно, конечно.
     Они пошли в раздевалку, оделись, вышли  и сели в машину.  На  улице все
так же было темно.
     "Интересно, - подумал он, - сколько уже прошло дней?"
     Он посмотрел  на часы. Стрелки двигались уже  гораздо медленнее.  Может
это действительно еще один шанс?
     Зазвонил телефон. Он подумал  и достал его из  кармана. Скрипучий голос
кричал:
     - Ты что делаешь? Ты куда ее везешь? Как ты с ней собираешься общаться?
Ты даже не слышишь ее!
     Он выключил телефон, повернулся к ней и сказал:
     - Кто-то ошибся...
     Они приехали  в его квартиру. Там царило полное запустение. На полу под
слоем пыли  валялись какая-то одежда, книги, коробки, пакеты и много другого
мусора. Везде  лежал  слой  пыли,  кое-где по углам висели кружевные  платки
паутины.
     На столе стояла бутылка водки  и бочонок пива. Водка была на две  трети
выпита. Они допили ее, запивая пивом.
     Потом он поцеловал ее.
     Он  открыл глаза.  Похоже было,  что  наступило  утро. Еще одно грязное
серое утро.
     Рядом с ним спала  девушка. Он посмотрел на нее и неожиданно для самого
себя  улыбнулся.  Девушка  заворочалась,  просыпаясь, открыла глаза, увидела
его, зевнула, прикрывая рот рукой, и, улыбаясь, сказала:
     - Доброе утро.
     И он услышал ее. Он услышал ее голос. Он ответил ей:
     - Привет. Хорошо спала?
     - Отлично.
     Он прижал ее к себе и поцеловал.
     - Останемся в постели на целый день, - сказал он.
     - Да, давай еще немного поспим. Еще рано.
     Он уснул рядом с ней, обнимая ее, уткнув голову в ее волосы.
     Когда они через пару  часов проснулись, сквозь темные тяжелые  шторы  в
комнату било яркое солнце...
http://www.lib.ru/ZHURNAL/grigoriew.txt
-==Николай Григорьев. Записки Падающего и Свинья-оракул==-

-------------------------------------------------------------------------------
 From: olgaikolka@mtu-net.ru
 Date: 10 Mar 1999
 Рассказы предложен на литконкурс "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
-==Записки Падающего==-
     Только  что вспомнил,  что  у  меня в  сумке есть  блокнот, а в кармане
ручка. Хоть воздух (  или что это такое )  и свистит  в ушах, и  иногда меня
переворачивает  вверх ногами, писать  можно. Страх, с которым я  жил  первое
время, не ушел окончательно, но я хотя бы могу думать и шевелить руками.
     Было так - я шел по дороге, по Реутовской улице,  я засмотрелся на двух
скандалящих теток - и провалился в канализационный - или какой там - люк.  Я
больно ударился плечом о крышку люка - она лежала с краю - и бедром о стенку
какую-то.
     Господи!
     С тех пор я падаю.
     Сначала я вообще  ничего  не чувствовал  от ужаса - не знаю, где летел,
потом стало ясно, что это все же колодец: смутно были видны стены, потом они
куда-то исчезли, хотя я вижу собстенные руки с странном коричневом свете.
     Я не  понимаю, почему я еще  не сгорел: дышится  нормально - в  воздухе
есть кислород; скорость большая.
     Господи, господи, господи!
     Что со мной? Где я?
-==x x x==-
     Часа  четыре  ничего не писал - сначала кричал, как безумный, проклинал
все вокруг, потом было совсем плохо. Сейчас нормально.
     Еще раз -  в полшестого вечера  я свалился в канализационый люк. Сейчас
8.30 утра.  Я  продолжаю  падать.  Ха-ха!  Падать  - сосотояние невесомости,
кручусь в любом направлении...
     Дома, наверное,  уже  беспокоятся, звонили в милицию. Им и в голову  не
придет, что я на Реутовскую пошел.
     Удивительно, что не хочется есть и спать. Хотя скучно безумно.
     Где же дно? Я еще вчера, часов в 7, попрощался с жизнью, простил всех и
у всех попросил прощения.
     Но где же это чертово дно!!!
     ( четыре строки неразборчиво )
     ... Стране Чудес проваливается в кроличью  нору. Не могу вспомнить, что
там было на дне, но летели они тоже долго.  Хорошее  слово "тоже". Хотя если
здесь на дне - Страна Чудес  наподобие алисиной... Наверное, я стану глубоко
верующим человеком. Правда, во что? В улыбку от кота?
-==x x x==-
     Мне было весело, и около суток я пел песни. Сегодня - третий день моего
полета. Есть и  пить  по  прежнему  не хочется.  Когда я  понял,  что  слюна
отлетает достаточно далеко, я решился помочиться, но потом пожалел. Так мы с
жидкостью и плевками вместе и падаем.
     У меня очень хорошие часы; что бы я без них делал? А, понял - считал бы
плевки, словно звезды, окружил бы себя миллионами этих звезд.
     Почему не хочется пить?
-==x x x==-
     Произошла куча событий. Я спал. Отключился мгновенно и так же мгновенно
проснулся - спустя почти двое суток по часам. Во сне было безумно хорошо, но
когда я понял, что продолжаю падать, мною овладело отчаяние.
     Может быть, я умер?  Может я не провалился в люк, а  меня сбила машина?
Хотя я прекрасно помню этот люк, и боль в плече чувствовалась дня два.
     Что-то  странное  есть в  нашем  мире  -  кроме  человеческой  души.  Я
абсолютно  спокоен,  я  должен  быть  счастлив,  ведь  счастливы  дети,   не
догадывающиеся, что  ждет  их  впереди. Наверху все  устроено  не так, как я
полагал в течении тридцати лет, значит  нельзя представить себе жизни и там,
внизу.
     Проходят ...
-==x x x==-
     Боже  мой!  Вся середина блокнота  вывалилась, пока я  спал  на прошлой
неделе. Листочки  разлетелись  вокруг,  я  не  могу  до  них  дотянутся, они
продолжают медленно удаляться.
     Сколько  труда  в них вложено! Сколько мыслей! Долгие часы размышлений.
Верилось  - это кому-нибудь пригодится.  Я  всегда  так  думал о собственной
жизни  -  даже до  падения,  хотя  теперь  мне  явственно  видна  чудовищная
абсурдность мира наверху.
     Я - избранный, падающий.
     Я  больше  не напишу ни строки, я буду творить подобно  богу - в  мире,
неведомом никому, открытом мной, бесконечно глубоком.
     Счастье...
-==x x x==-
     Прошло двенадцать лет. Я все еще падаю.
     Начинает открываться смысл жизни.
     (  Блокнот найден обходчиком Мосгаза в люке  щ 167 по Реутовской улице.
Кроме блокнота ничего обнаружено не было ).
     Лето 1994 г.
     Новокосино.
-==Свинья-оракул==-
     Новый,  199...  Год, мы  встречали дома. Было много гостей, еще  больше
поздравлений, шампанское и  водка лились рекой. Уже почти  под утро подъехал
Сергей  с  полудюжиной  приятелей, все  были сильно  навеселе;  их встретили
радостно, тут же  начали хором распевать что-то народное, и я, кажется,  нес
околесицу, размахивая рюмкой.
     - О, Дима, Дима! - вдруг закричала Светка, жена Сергея, -  у нас же для
тебя подарок есть!
     ... Вы видели несуразные пластмассовые игрушки  времен уже ушедших? Они
назывались, если не изменяет память,  "пупсики", их  негнущиеся  руки и ноги
можно  было выломать  из  туловища, чем  все дети  успешно  и занимались.  В
некоторых  домах, более  или менее многодетных, я  видел  целые ящики  таких
кукол, а еще раньше,  в дни благословенные, я видел, как дети играют в них -
два голых пупсика,  раскинув ноги ( иначе они сидеть  не могли ), видимо,  о
чем-то очень серьезном беседовали, стукаясь пластмассовыми лысыми головами -
ведомые рукой очень целеустремленной девочки.
     - Сергей! Где она? - спросила Светка мужа.
     - Да, точно! -  он  покопался в  пакете,  выудил  розовую пластмассовую
свинью и протянул мне. - С Новым Годом!
     Может быть, на моем лице промелькнуло некое недоумение.
     - Уникальная вещь, - тыча пальцем в  игрушку, сказал Сергей. - Ее в мой
магазин на комиссию принесли. Смотри: "Свинья-оракул".
     В области окорока в пластмассе было выжжено нечто вроде торговой марки:
"По повелению использованию  подлежит - свинья-оракул". И чуть ниже какой-то
очень витиеватый оттиск. У свиньи было, как полагается, четыре конечности, с
трудом поворачивающиеся в  пазах, сделанных  в корпусе. На  туловище справа,
ближе  к голове, торчало  какое-то устройство, похожее на  щель  в  кассовом
аппарате, откуда вылезают  чеки, Сходство особенно бросалось в глаза, потому
что щель эта заканчивалась зубчиками - точь-в-точь такими,  как используются
в кассах, чтобы вручную оторвать пропечатанный чек.  Маленькие пластмассовые
глаза свиньи  были намертво  приделаны  к голове, зрачки, как  у  всех таких
кукол, были скошены в одну сторону.
     - Спасибо, - сказал  я и поставил свинью на полку в прихожей. -  Пойдем
что ли, выпьем?
     Пьянство отдаляет нас от бездны.
     Через  пару  дней Новый Год  кончился.  Сутки  мы  приходили в  себя  и
убирались в квартире. Лиза нашла свинью на полке и принесла ее мне.
     - Что это такое? - спросила она.
     - Там написано, - ответил я, - это Серега на Новый Год подарил.
     - "Свинья-оракул", - прочитала Лиза, - а что это значит?
     - Ты не знаешь, что такое оракул?
     - Знаю, но это как-то работает?
     - А ты ее что-нибудь спроси, а она ответит, - сказал я.
     Идиот.
     - Какая завтра будет погода?
     Завтра и  всегда будет тьма. Будет тоска, переходящая в отчаянье. Будет
очень холодно и страшно. Будет слишком много звезд. Будет очень черное небо.
     Свинья  слабо затарахтела, и  из  ее  недр  через  устройство на голове
поползла  бумажная лента. Мы отпрянули. Потарахтев с полминуты, она затихла.
Переглянувшись с Лизой, я с опаской ( ха! "с опаской"!) взял свинью в руки и
оторвал бумагу.
     " 6.00. - 18ШС. Ветер 7-9 м / с, западный. Давление 140 мм. рт. ст.
     9.00. - 17ШС. Ветер 7-9 м / с, западный.
     12.00. - 15ШС. Ветер 6-8 м / с, юго-западный ..."
     И так далее, до полуночи.
     С другой стороны от любых проблем может спасти глупость. Я  готов перед
кем угодно отстаивать эту мысль. Глупость - дар Божий.
     - Вот здорово, - воскликнула Лиза. - Давай еще спросим.
     Она вертела в руках прогноз погоды.
     - Ну, ни фига себе! Давай, давай еще спросим.
     Я все еще не мог прийти в себя.
     - Ну, давай, да.
     - А что? - спросила Лиза.
     - Кто победит на выборах?
     - На каких? - не поняла Лиза.
     - Ну, на президентских, следующих, у нас.
     Свинья дернулась, вылез клочок бумаги.
     "Черномырдин".
     "По повелению использованию подлежит - свинья-оракул".
     В ту ночь мы  не спали как  раз  до шести утра. На термометре, конечно,
было - 18ШС ...
     Лиза тогда работала в крупной риэлтерской фирме, кажется, менеджером. У
меня было свое небольшое дело. В принципе, мы жили в достатке.
     Я  поутру на работу не пошел, а Лиза  с котировками акций всех активных
эмитентов на  ближайший месяц умчалась  в  неизвестность. Через  два  дня  я
продал свое дело - в общем, за бесценок; через месяц мы были миллионерами, и
по  Лизиным подсчетам ( тут она свинье не доверилась ) через 8 месяцев у нас
должен был быть миллиард. Она дневала и ночевала на бирже - где-то на теле у
нее были спрятаны распечатки от свиньи.
     На этом история могла бы закончиться.
     Потому что с этого начинается безумие.
     Я  услышал,  как  свинья  ходит  по дому,  дня через три после прогноза
погоды. Проснувшись от звука цоканья пластмассы  по дереву, я замер  и почти
тут же толкнул Лизу в бок.
     - Ты слышишь?
     - Что?
     - Ходит кто-то ...
     - Кто - свинья, - сонно ответила она.
     - Как свинья? - испугался я.
     - Она и вчера  ходила, я тебе не сказала. Если  она любой прогноз может
выдать,  знаешь, сколько там  электроники. Так почему бы ей не  ходить? -  И
Лиза повернулась на другой бок.
     Звуки  доносились  из  дальнего угла комнаты. Если  прислушаться, можно
было различить, как скрипят лапы в пластмассовых суставах. Я включил ночник.
Свинья бродила под письменным столом. Ее  безжизненные  глаза были печальны.
Мне все еще было  страшно, но вдруг стало ее немного  жаль. Тогда я побоялся
взять ее в руки и лишь при свете дня, когда свинья была недвижима ( спала?),
решился еще раз рассмотреть ее. Я готов  поклясться, что у нее внутри ничего
не было.  Пластмасса не была прозрачной, но  достаточно легко  сдавливалась.
Весила свинья всего ничего.
     Она знала все. Она  никогда не ошибалась. Для нее  не было загадок. Она
было бесконечно одинока и несчастна.
     Что толку  от мира,  который неинтересен даже пластмассовой  свинье,  в
котором  для  такого  маленького,  такого  неприхотливого  создания  нет  ни
загадок, ни  радостей.  Что  за  радость  нам  жить  в мире, про который все
доподлинно известно? И  что за резон стремиться к чему-то  более высокому  и
дальнему, если это не прибавит нам счастья, не даст ничего, вообще ничего; и
чем я,  мятущийся по свету,  отличаюсь  от  этого оракула, как  по тюремному
двору совершающего ночную неуклюжую прогулку под письменным столом?
     Она  стала двигаться больше.  Я  видел в этом  обреченность. Иногда она
садилась на  задние лапы и сидела, невидящими глазами скосившись под  диван.
Какого  труда   ей  потом  стоило  подняться  снова!  Как  страшно  скрипели
пластмассовые  втулки. Что  такое тяжело,  если при этом не  больно.  Я  это
видел. Знаю ли я это?
     Однажды ...
     Однажды ночью к ней приходил друг.
     Может быть я сошел с ума, и это просто бред. Дай Бог.
     Не знаю,  почему я проснулся. Удивляться и бояться не  было  смысла.  В
углу комнаты стояло существо с тремя головами.
     Они  были расположены одна над  другой. В области  поясницы  была  одна
голова,  на  плечах  - кошачья  грустная морда с ушами  кролика, а на  ней -
голова, похожая  на  скальп  какого-то  древнего индейца с остатками жестких
волос и в  красной  тюбетейке. На удивление изящно эта тварь подошла к нашей
свинье, кот повел своими ушами, а индеец едва заметно кивнул. Глаза его были
закрыты. Я  вжался  в  подушку,  боясь  пошевелиться.  Существо явно  что-то
говорило свинье,  я вдруг заметил  зеленоватые огоньки  в  ее  пластмассовых
глазах. Она  характерно затарахтела, и из нее поползла бумага. Нижняя голова
открыла  рот  с рядом  огромных  лошадиных  зубов,  оттуда высунулся длинный
розовый язык, а  из-под  него - крошечная  сморщенная  рука.  Она тянулась к
бумажной ленте, растягиваясь  на глазах, наконец, схватила  ее  и попыталась
оторвать. У нее  ничего не вышло,  она была слишком слаба. Она мотала бумагу
из  стороны в сторону, но та не отрывалась. Морда кота  стала  еще грустнее,
уши нервно вздрагивали. Индеец стал медленно открывать глаза. Я  зажмурился.
Было очень  тихо. Мне был слышен  стук собственного сердца.  Не  раньше, чем
через полчаса,  я  рискнул заглянуть под письменный стол  - кроме свиньи там
никого не  было. Лиза  спала сном младенца. Глаза нашего оракула  снова были
безжизненны.
     Может быть,  я  потерял сознание,  может  быть,  заснул.  У  меня  есть
надежда, что все это - лишь приснилось мне.
     - Смотри, - разбудила меня жена. - Ты ее вчера о чем-нибудь спрашивал?
     - Доброе утро! - сказал я.
     - Смотри, - она протянула мне бумажную ленту.
     Она была недлинной. Строк десять, не более.
     Каждая  строка  волнистыми  линиями  соединялась  с  знаками  в  других
строках,  создавая  впечатление  испорченного  детскими  каракулями  письма.
Естественно, ни один значок не был мне известен.
     Что я мог сказать? Впрочем, Лиза и не настаивала.
     Иной раз мною  овладевала решимость. Мне жутко хотелось оторвать свинье
ногу или голову: вынуть из  паза, а  потом поставить  на  место. Я бы сделал
это, если бы верил, что хоть что-то изменится.
     Однажды  Лиза спросила, когда умрет ее дедушка (  он  действительно был
очень  плох). Свинья  ответила с точностью  до минуты. Мне с трудом  удалось
истерически  не расхохотаться. Я придумал  для свиньи  новый вопрос. Не  про
себя, упаси Бог.
     Один  раз  я ходил с  ней  гулять. Мы  вышли ночью,  месяц был подернут
слабой  пеленой  перистых облаков,  было  холодно. Я взял для  нее шерстяную
подстилку,  положил на снег и поставил на нее  свинью. Она сделал по ней два
или  три шага и  затем села, растопырив  свои пластмассовые ноги. Я  стоял и
смотрел  на нее сверху вниз. Минуту, две,  три.  Звезды сияли. Никогда, ни в
одном живом  существе, ни в одном камне или  закате я  не чувствовал столько
тоски.
     Я  придумал вопрос. Я  спросил ее:  "А когда ты умрешь?" Она  ответила.
Особенно  наглядно  это  выглядело  на  кассовом  чеке.  Там  было  пробито:
"Никогда".
     Утром я отвез ее на другой конец города и отдал в какую-то коммерческую
палатку, торгующую игрушками. Девушка-продавщица весело улыбалась.
     "По повелению использованию подлежит - свинья-оракул".
     Мне не страшно смотреть на звезды, мне страшно быть с ними рядом.
     Страшный суд, вечная жизнь, говорите вы?
     1-4.1.1997 г.
     Соколиная Гора.
http://www.lib.ru/ZHURNAL/abdullaew.txt
-==Искандер Абдуллаев. Два этюда==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Искандер Абдуллаев
 Email: iskandar@nips.ac.jp
 Date: 10 Mar 1999
 Этюды предложены на литконкурс "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
-==СЕРЕБРЯНАЯ ПУЛЯ, ОСИНОВЫЙ КОЛ==-
     "Прекрасная, полупрозрачная мысль прилетела ко мне диковинной птицей, и
я наспех связал ее первыми попавшимися словами.. так что она  задохнулась  в
них  и  умерла. А  я, глядя на бездыханное тельце, удивлялся, чему я мог так
радоваться, поймав ее.."
     Аллюзия из Ф.Ницше.
     ...ложится на паркет, пахнущий пчелами, косматый серый зверь, похожий и
не  похожий  на волка, и  роняет  серебряную пулю,  символ  своей  особенной
смерти. Задумчиво  катает ее  по полу  громадной  лапой,  думая  о своем,  и
щурится на солнце из окна  янтарными глазами, в которых зрачки - как мошки в
кусочках желтого камня. Лениво зевает, клацкая челюстями и негромко скулит..
Некоторое  время  следит  за  неровным  полетом  ополоумевшей моли,  пыль на
крылышках которой вспыхивает алмазной  пылью, попадая под заоконное солнце..
Когда  же  она садится рядом с ним, утомленная,  сильно  хлопает по  ней,  и
смеется,  глядя  на  ее совсем уже сумашедшее,  летуче-мышиное  шарахание  в
затхлой коричневой комнате...
     Он ждет.. В эту ночь должна взойти и раствориться в крови луна.
     Раньше,  много  лет  назад,  днем  он  был  человеком...  и  ночью  был
человеком. Но так  тяжело им  оставаться, - особенно когда влажное  серебро,
льющееся сверху, вносит свои жестокие коррективы.
     Он, тускло вспомнив что-то, походит к дальней стене -  там, как дорогая
вещь из оружейной коллекции,  висит кем-то любовно  отполированный  осиновый
кол,  покрытый затейливой  вязью  то ли диковинного узора, то ли  надписи на
старом языке.
     Полуволк  ставит  лапы на стену, оставляя  глубокие борозды  на  камне,
покрашенном под дерево, и  носом смахивает кол на паркет.  В  комнате быстро
темнеет. Он смотрит на мертвый  кусок  дерева, который когда-то  сделал сам,
готовил сам, любовно полировал сам, когда уже не было  надежды, и все меньше
оставалось времени даже  в безлунную  ночь, даже в  сумерки, - а потом уже и
днем;  а  был  только  страх, животный и безоговорочный,  который  все  чаще
сменялся холодной ЛУННОЙ яростью..
     Полуволк силится вспомнить что-то, и ему это почти удается.. и ввергает
в настоящее  исступление,  так что он  перекусывает свою смерть  напополам и
мочится на нее, нервно подняв заднюю лапу.
     Молча бросается  вон,  уже не  видя  луны, которая  только что  взошла,
полуслепой от диковинных гормонов, к которым привык так давно.
-==МАРТОВСКИЕ ДЖАГГЕРНАТИКИ==-
     Весна, и головная  боль,  и март, наглый  и невинный... Ласковое солнце
балует его.
     Оборотень  в забытьи, странной тоске, пережидает  головную боль и день,
забившись  в  свои мысли. Что-то в  нем  неудержимо  хочет  выть,  плакать и
смеяться. Весна, хвостом ее по голове...
     Долгожданная,   пришедшая   в  одно  касание,   полутемень   скрадывает
нестерпимый  свет  и  приносит с собой  прохладу.. Горы торопливо  вписаны в
черту   горизонта  серыми,   зелеными   и  коричневыми  мазками;  и,  только
успокоившись,  невидимая  рука  наносит   закатные   краски.   Тени  в  лесу
укорачиваются и синеют, как сумеречное небо. Зажигаются звезды, еще не зная,
что скоро серебрянная монета неведомого бога потушит их.
     Вперед!
     Запахи,   и  знакомая  ярость,   запахи   леса  и   бег,   бесшумный  и
полубезумный.. Там! невдалеке! за деревьями, в кустах, где начинается лунная
поляна - тела двоих, любовная возня и приглушенный смех..
     Долгое мгновение полуволк смотрит желтыми глазами туда, где трахаются и
говорят друг  другу нежные слова, плачaт, стонут  и тихо  смеются мужчина  и
женщина. Глаза его -  тусклый  янтарь, и ничего больше. Ощеривается  и  идет
напролом,  вперед, уже неторопливым шагом,  чтобы его успели заметить  перед
смертью.. Кровь без вкуса страха - пуста.
     ...Лежит   на   траве,  под  шелестящим  призраком  громадного  дерева,
прислушиваясь с любопытством  к  звукам  и запахам, и  шорохам, с  поднятыми
торчком  от  возбуждения ушами;  сладкий  зуд  охоты стихает  медленно,  как
угасающая мелодия колокольчика.  Ветер тихонько поет заупокойную по ком-то в
сверчковой тишине...
     Шум  ломающихся кустов, всхрапывание  и вздохи,  запах пота  и  большое
животное, силуэт  коня, залитый  голубым светом; он приближается, не замечая
оборотня, не замечая вообще ничего, кроме травы и надоедливых слепней, хлеща
себя по бокам хвостом, мотая головой, как бы отгоняя мысли...
     Полуволк скалит зубы в ухмылке, и крепко прижимается к влажной земле.
     Сегодня хорошо и много, думает он.
     ...Прыжок!! на спину! когтями по бокам, раздирая толстую  шкуру, зубами
- в загривок, и лакать горячее , и еще, и еще!!
     А потом - кромешная тьма, и тишина, как поворот выключателя, с щелчком.
     ...Зверь ты, или человек, скулящее создание? Скули громче.. и смотри!
     Смотри!  он, крупица Джаггернаута,  на сером коне, рубит коротким мечом
налево и направо от взмыленного крупа, а конь его бешен, и оставляет трещины
там,  где   касается   копытами,  и   топчет  демонов-крыс,  скалящихся   на
полубогов-детей,   и   опрокидывает   пинками  полубогов-детей,  улыбающихся
демонам-крысам, когда они гурьбой и с визгом затевают свои странные игры...
     "Отвали, волчара позорная, не до тебя."
     Оборотень опрокинут на землю, и ощущает холод и тяжесть  там, где давит
копыто.
     " А ты не пасись, где не попадя.."
     " Цыц!"
     " А хозяин-то где?"
     "  Да не знаю я. Трахается  где-то, наверно. Что-то  в нем от  человека
есть... Весна пришла, чуешь, волчара позорная?"
     " Да.." - хриплый рык.
     "То-то..  Надоело,  говорит, в джаггернатики  играть, а ты попасись,  я
скоро.."
     Полуволк рычит и воет, и кашляет кровью, и  хрипит - смеется, похожий и
непохожий на Анубиса, опрокинутого копьем сумасшедшего писца.
     Тоскливо:
     ".. и восьмое скоро... сдохнешь тут в конях..р-р-р-романтика, туды ее в
качель..!"
     Призрачный конь  уходит,  забыв про оборотня, и щиплет траву,  время от
времени резко встряхивая головой, как бы отгоняя грустные мысли.
     Вой, и плач, и смех полузверя в одном.
http://www.lib.ru/ZHURNAL/gdg.txt
-==GDG. Капкан==-

-------------------------------------------------------------------------------
 Email: rem_rem@chat.ru
 Date: 10 Mar 1999
 Рассказ предложен на литконкурс "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
Большую часть времени я жду. За одно только терпение, выказанное в этом
бесконечном ожидании, мной можно восхищаться. Я лежу в ящике в вашем сарае,
или в мешке под лавкой, или вишу на гвозде, вбитом в стену, и жду, жду, жду.
Это первая стадия моего
ожидания. Я  безопасен, как безопасна граната, из которой пока не
выдернули чеку. Я безопасен и безупречно красив; в моих линиях виден
потенциал моей силы, мои челюсти плотно сомкнуты - голодные стальные
челюсти, - моя пружина расслабила свою единственную мышцу, мой язык
безволен и раскачивается сквозняком. Вы меня создали  совершенным, убрав
все лишнее, все, что вам самим не позволяет подняться до совершенства,
до предельной цельности и законченности.
Первая стадия ожидания может быть нескончаемой. Ее срок зависит только
от вас, от моих создателей, и я верю, что рано или поздно вы обо мне
вспомните. Вы пожелаете защитить свой дом от крыс, вам понадобится пища,
которая, как вам кажется, сама идет в руки, вам захочется иметь одежду -
прекрасные серебристые меха на плечи ваших самок, - вам захочется
развлечь себя убийством, за которое не карает ваш закон, и вы
попытаетесь удовлетворить ваши желания, и не сможете! Ваши мышцы давно
атрофированы, ваше зрение утратило остроту, ваша выносливость оставляет
желать лучшего, ваши желания чересчур многочисленны, ваше нетерпение
слишком велико. Неудачи обескуражат вас, оскорбленное самолюбие не даст
вам покоя и, не существуй я, вы бы изобрели меня  заново, но поскольку я
есть, вы вспомните о своем создании, и откроете ящик, где я лежу,  и
тряхнете мешок, и протяните руку, чтобы снять меня с гвоздя. Вы придете
за мной, и первая стадия моего ожидания закончится.
Я - ваша желанная игрушка. Вы берете меня в руки и становитесь другим,
вы перевоплощаетесь. Что может быть заманчивей перевоплощений? Отныне вы
азартный игрок, охотник, соперник ваших жертв. Вы легко входите в роль
когда я в ваших руках. Я ваш суфлер. Я помогаю вам там, где нужно быть
безжалостным, бесчувственным, хладнокровным, с одной единственной
пружиной, вобравшей в себя все ваши сомнения, желания и метания для
одного рывка.
Попробуйте, поиграйте со мной. Нажмите вот здесь. Смотрите - мои челюсти
расходятся! Они могут быть гладкими или с зубьями, но это не имеет
никакого значения. И те и другие никогда не выпустят того, что закусят,
никогда, пока вы сами этого не захотите. Жмите, жмите сильней! Пружину
нужно взвести до отказа. Это она должна вонзить меня в чужое тело,
поэтому жмите как следует. Ей нужно вобрать в себя вашу решительность, и
сохранить ее, и вернуть в нужный момент. У меня есть только терпение,
только умение ждать, а все остальное - ваше, присущее только вам, так
зарядите меня собой!
Теперь опустите меня на пол и возьмите палку. Смотрите, вы снова
перевоплотились! Теперь вы соболь, заяц, куница, белка, волк! Вы можете
стать кем угодно и красться, осторожничать, хитрить, ходить вокруг,
чтобы в конце концов угодить в меня. Так, тихонько, тихонько... Вот
конец палки уже завис над моим язычком... Вот он опускается все ниже и
чу-у-уть касается...
Ц-ЧАХ!
Я даже подпрыгиваю от своей стремительности! А вы, вы!.. Вы дергаете
рукой в испуге, хотя  и знали, что произойдет. Ну, жалкий любитель
перевоплощений, я убедил вас своей игрой? Меня нельзя назвать
недобросовестным - на недобросовестность у меня нет ресурсов. Я идеален!
Я полностью соответствую своей функции, удовлетворяя ваше ненасытное
желание иметь как можно больше доказательств вашей силы. Я нужен вам. Я
прекрасен, не так ли?
И вот я снова жду. Моя пасть распахнута, язык чуток, пружина взведена.
Цепь приковывает меня к дереву и ко второй стадии ожидания. Во мне
страшный заряд, но я бесшумен и недвижим. Сверху меня маскирует трава,
или песок, или снег. Мне даже не надо прислушиваться, только ждать. Что
толку, если я услышу чьи-то шаги, как они приближаются ко мне? Что толку
если лапа зверя ступит со мною рядом как угодно  близко? Я даже не
шелохнусь, не выдам себя безуспешной попыткой. Я останусь ждать на
внешне безопасной тропе, по которой уже пройдено сотни раз; останусь
ждать, зная, что прошедший вернется, и тогда ...
Вас не будет рядом в этот мой звездный час. Вы будете в другом месте.
Может быть, вы будете спать, или кормить кошку, или играть с детьми, или
ласкать возлюбленную, даже не подозревая, что в этот миг я вновь
совершил ваше перевоплощение, я сделал возможным ваше присутствие и там
и здесь, я, без усилий с вашей стороны, превратил вас в вездесущего!  Ни
об этом ли вы всегда мечтаете?
Снова прозвучало мое Ц-ЧАХ! Пружина высвободилась, челюсти рванулись
друг к другу и мертвым хватом сжали шкуру, мышцы, сухожилия, кости
обезумевшего зверя. Я честно делаю свою работу, а вам не нужно думать,
не нужно знать, как сдохнет в моих челюстях зверь не удостоенный
жалости. Думать об этом утомительно, знать страшно, видеть невыносимо.
Вы меня затем и создали, чтобы не видеть и не знать, но иногда я хочу,
чтобы вы разделили со мной упоение, вцепились бы рядом зубами в лапу
зверя, сжимая челюсти все сильней и сильней и ощущая, как подается под
ними живая плоть, как кровь стекает по вашей оскаленной морде. Сильнее
кусайте, сильнее! Не перехватывайте зубами за новое  место, не спешите
вцепиться в горло - это ни к чему. У вас в зубах лапа и этого
достаточно. Она занемеет, передавленная, она будет распространять боль
все глубже и глубже в тело, убивая также верно,  как убивает пуля, лишь
нужно дать время, чтобы боль стала невыносимой. Ваша цель - держать, ни
на миг не ослабляя хватки, и пусть зверь воет, пусть рвется - он убьет
себя сам. Он в бессилии будет кусать вас, ломая зубы об вашу
бесчувственность, и, обезумев, будет грызть самого себя!
Он глуп этот зверь. Он не умеет освободиться из моего захвата и этим он
хуже вас. Он не может отличить добычу от приманки и этим он хуже вас. Он
охотится, выходя на поединок, противопоставляя свою силу, свою смелость,
самого себя и этим он хуже вас. Ружья, капканы, силки, приманки - ваши
изобретения. Вы живете, измеряя свой успех добычей очередной приманки -
благосостояния, карьеры, популярности. Кто-то охотится на вас, кто-то
такой же, как вы сами. Увлекательная охота на охотников, в которой
капканы еще изощренней. Зверь не выжил бы в такой борьбе, как выживаете
вы - он хуже вас. Но, даже когда он, обессилев, упадет, устав, закроет
глаза и потеряет чувствительность, даже когда я почувствую, как холодеет
он у меня в челюстях, я не отпущу и не расслаблюсь. Я ждал, я столько
ждал, чтобы насладиться этим и не отпущу, пока не появитесь вы и вновь
не обречете меня на ожидание.
Результаты моих бдений окружают вашу повседневность. Добытые мною, как
красивы эти звери на вас! Вы кичитесь ими, любуетесь, находя в них
что-то, способное нравиться, но только я знаю их подлинную красоту,
только я могу ее видеть и чувствовать. Вы, наверное, думаете, что блеск
звериной шерсти, нежность ее ворса, игра оттенков и есть эта красота?
Знали бы вы, как заблуждаетесь! Если бы я смог помочь вам разглядеть на
ваших воротниках и шапках черные жемчужины спекшейся крови -
свидетельство бескомпромиссной и безнадежной борьбы, если бы вы увидели
ореол боли и отчаяния, окружающий ваши головы, словно нимбом, если бы
могли уловить запах смерти, исходящий от ворса, касающегося ваших
румяных щек, лишь тогда,  может быть, вы почувствовали бы настоящую
красоту ваших трофеев, оценили убедительность этих скальпов, своим видом
доказывающих вашу непреклонность в достижении желаемого.
Но вы слепы и поверхностны. Ваши ноздри улавливают лишь запах духов и
табака, ваши глаза видят лишь пустую игру света, ваши ладони ощущают
приятную мягкость, но у вас не достает воображения, чтобы почувствовать
под этой мягкостью клубки вздутых, напряженных желанием  жить и,
все-таки, скованных смертью мышц.
Но не мне вас судить, вас - моих создателей. Бог вам судья. Несите меня
на тропу, под листву или снег, напрягайте мою пружину вновь и вновь - я
безотказен. Вы в совершенстве владеете искусством расстановки капканов!
Какой восхитительный капкан вы установили на самого себя! Огромный
Капкан Возмездия, стоя на языке которого, вы топаете ногой и кричите:
"Хочу!"
Вы, поистине, отчаянный малый и достойный мой создатель! Зверь скучен.
Он умеет противостоять силе, напору, страху, но не умеет бесчувствию и
коварству. Он настолько беспомощен и прямолинеен в своем порыве
освободиться, бороться, жить, что с ним не интересно. Вот вы, с вами
было бы все иначе! Я предлагаю вам новую игру, новое перевоплощение.
Станьте охотником и жертвой одновременно! Отрепетируйте свое будущее!
Поместите меня в комнату, где играет ваш ребенок, едва научившийся
ползать, и подвесьте надо мной его любимую игрушку. Пусть он ползет к
ней, а вы смотрите, как  его маленькие ручки все  ближе и  ближе к моим
челюстям. Я, как и прежде, не двинусь с места и если малышу повезет и он
проползет мимо, так что ж, я подожду другого раза, а если вновь Ц-ЧАХ!,
то вы хоть раз перевоплотитесь в мою жертву по-настоящему! Неужели вы не
хотите попробовать?
http://www.lib.ru/ZHURNAL/dyzhin.txt
-==Денис Дыжин. Два рассказа и стихи==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Денис Дыжин
 Email: ttt46@hotmail.com
 Date: 13 Mar 1999
 Работы предложены на литконкурс "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
-==x x x==-
     Снова  и  снова... Голос... Голос, зовущий  меня...  Я
снова  слышу  имя.  Мое  имя. Но  я  --  не  оно.  Когда  он
произносит нужные буквы в привычном порядке, он знает,  что
я  отзовусь. И я знаю, что он зовет меня. Я знаю... Но я не
слово...
     Почему я спешу к нему? Почему мертвые звуки его живого
голоса врезаются в мой слух и я спешу на зов?
     Сколько  раз  я спешил к другим. К другим,  по-другому
звавшим меня. Сколько раз... Сколько имен я носил...  Средь
них  имя,  только  что сорвавшее меня с места,  всего  лишь
песчинка над бездной, которой суждено упасть. И тогда новый
мальчик  будет  по-новому звать меня. А я больше  не  стану
отзываться на старое имя. Не стану, как не отзовусь  сейчас
на любое другое. Это буду не я. Но я буду. И буду прежним.
     Я  был всеми именами, которые носил. Но я не был  ими.
Теперь же я -- не они. Ни одно из них. Но это я.
     Спешу.  Спешу на зов. На звук голоса друга.  Он  зовет
меня. Он произнес мое имя... Но я не оно.
     Если бы люди не давали имена и не принимали их, у меня
не  было  бы  имени. Но ведь я был бы. Как же  тогда  звать
меня?  Щелкнув пальцами? Махнув рукой? Но звук,  издаваемый
пальцами -- не я. Я больше имя, чем просто щелчок.  И  взмах
руки  для меня -- не слова "взмах руки", а движение,  нечто,
носящее это имя.
     Что  же  мы?  Кто мы? Действительно ли  мы  существуем
только  в  поле  языка? Мы мыслим словами.  Мы  мыслим.  Мы
существуем. Но и животные существуют. Что животные!  Камни!
Они  существуют  и не знают, что они камни.  Только  что  я
сидел на таком. Позови я его -- он бы не бросился ко мне. Он
не  знает, что когда говорят "камень" -- говорят ему. Но  он
существует.
     Поле...  Разные культуры по разному воспринимают  мир.
Многие  слова  одного языка невозможно однозначно  передать
словами  другого.  Значит ли это, что один  народ  реальнее
другого?  Реальнее ли цивилизованные люди  дикарей?  И  как
сравнить  степени  их существования? А  может  наоборот?  И
бессловесные  камни, не откликающиеся на зов,  единственная
объективная реальность?
     Почему  же  я, сидящий на единственном существующем  в
мире  предмете,  сорвался с места на крик ребенка?  Почему?
Что он мне? Еще одна жизнь... Еще одна смерть...
     Просто я вспомнил его глаза. Его глаза, позвали  меня.
Не имя мое, не голос, нет. Глаза. Его зов -- зов души. Пусть
он  просто хочет поиграть, но это так. Я слышу его. Его, не
как имя, которое он носит, а его самого. Я слышу его, когда
смотрю  в его глаза. Он не глаза сам, но он смотрит  сквозь
них.  Когда они закрыты -- он продолжается.  Он есть.  Но  я
уже не знаю его. Не знаю где он: в сердце? В мозге?
     Он  умрет.  Где будет он, когда его не  станет?  Я  не
узнаю  его  тогда:  его глаза, через которые  я  знаю  его,
исчезнут. Не будет ни мозга, ни сердца... Где же будет  он.
Он  сам, а не сердце, не мозг? Я не знаю. Знаю лишь, что он
не  исчезнет. Откуда он? И где он был до того, как он стал?
И куда отправится, после того, как перестанет быть?
     Со  мной останется его имя. Помнить его я буду всегда.
Помнить и знать, что помню именно его. Но он не имя. Оно  --
лишь тень. Тени же не бывает без того, кто отбрасывает  ее.
Если  останется  имя  --  останется  и  он.  Даже  если  имя
hqwegmer, он не исчезнет. Но где же он? Где он будет, когда
не будет его?
     Кто  он? Какой он? Когда я смотрю ему в глаза, я  вижу
его. Он не таков, каким я вижу его, когда не вижу его глаз.
Он не состоит ни из рук, ни из ног, хотя и носит их. Он так
привык  к  ним,  что если бы я спросил у него,  обязательно
ответил  бы, что он -- и руки и ноги. Но я-то знаю, я  вижу,
что это не так. А как?
     Он то настолько мал, что ему просторно в его маленьком
детском сердечке, то настолько велик, что все его тело едва
умещает его.
     Он подошел бы к зеркалу, сказал бы, что видит и руки и
ноги,  и  правые  и  левые.  Чтобы  доказать  мне  это,  он
несколько раз подпрыгнул бы на месте и хлопнул в ладоши. Но
разве в зеркале он? Отражение в зеркале -- тень, как и  имя.
Плоская картинка. Увидев ее, его знакомые назовут его  имя.
По  имени  они представят его. Но изображение в зеркале  не
имя.  Имя -- не образ, видимый знакомыми. А он -- ни  то,  ни
другое. И что мне его "доказательства", когда в его  глазах
я вижу, что он другой. Он не теплое живое и маленькое тело.
А кто?
     И  кто я? Я, переживший поколения таких детей. Я любил
их.  Они  видели  во  мне друга и не видели  урода-карлика,
которого видели их предки, когда я жил с ними. Так  кто  я,
рожденный  однажды, и не способный пока умереть?  Когда  же
это  случится, а я знаю, что это случится, смогу ли  я,  не
имеющий глаз, увидеть не имеющих глаз друзей? Узнаем ли  мы
друг друга, а не картинки тел, когда будем свободны от них?
Сможем  ли  мы, истинные мы, встретившись наконец  лицом  к
лицу, сказать не "кто ты", а "так вот какой ты"?
     Я не знаю.
     Опять и опять. Через года и века. Мое имя. Я слышу его
и  лечу  на  зов. Лечу к мальчику, который пока  что  любит
меня. И я люблю его. И буду любить всегда.
     Привет, Малыш! Как дела?
-==x x x==-
     Солнце  почти скрылось за горизонтом, и дневное  пекло
сменилось вечерней прохладой. Под редкими порывами  легкого
ветерка весело трепетали иголки кедров. С ветки на ветку, с
интересом рассматривая путника, прыгали белочки, и так было
приятно  идти по полному птичьих трелей лесу, что  хотелось
навсегда  остаться  здесь, прохаживаясь между  деревьями  и
вслушиваясь в чарующие звуки лета. Но надвигающиеся сумерки
напоминали о том, что неплохо было бы поискать и место  для
ночлега.
     Продуктов  еще  хватало: в висящей через  плечо  сумке
болталось   по  батону хлеба и докторской  колбасы,  горсть
сухарей  и  кулек конфет. Еще осталось 5 банок тушенки,  но
взять  консервный нож счастливый обладатель этих запасов  и
почти полной фляжки минеральной воды просто не догадался, а
выбросить было жалко. Впрочем, какая тушенка, когда  вокруг
буквально море кустов, сплошь усыпанных красными, синими  и
черными   бусинками  ягод,  и  островков   грибных   полян,
приветливо махавших шляпками всех цветов и размеров!
     Ночь  можно  было  провести по-разному:  забраться  на
дерево,  спрятаться  в зелень каких-нибудь  уютных  ягодных
зарослей, или завалиться прямо на расстилавшейся под ногами
теплой  душистой траве. Недолго думая, путник избрал второй
вариант.  Выбрав приглянувшийся куст, он заполз  в  него  и
вдруг  нос к носу столкнулся с тем, кто облюбовал это место
несколько  раньше  него. Внутри сидел потрясающих  размеров
медведь, однако гость ничуть не испугался и, казалось,  был
даже рад встрече.
     Усевшись    поудобнее,   чтобы    получить    максимум
удовольствия от предстоящей беседы, он обратился к  хозяину
со  следующей  речью. "Добрый вечер, господин медведь,  как
поживаете?   Простите  великодушно,  я  столь  бесцеремонно
ворвался  в  ваше жилище, но, поверьте, вовсе не  со  злыми
намерениями. Я просто искал ночлег, и, похоже,  нашел  его.
Прошу   вас  приютить  меня  до  утра.  Давненько  уже   не
приходилось мне разговаривать с кем бы то ни было.  Дело  в
том,  что  я  ушел  из дома. Просто ушел. Раз  и  навсегда.
Окончательно и, как говорится, бесповоротно. Не смог я жить
среди  людей,  которых заботят только деньги и  собственное
благополучие. Да дело даже не в этом. Они не понимали меня,
впрочем, как и я их. Постоянные обиды, недомолвки с родными
и  близкими, постоянные тычки и оскорбления от посторонних.
Вам никогда не приходилось извиняться за то, что другой  не
может  вас  переносить? Или тогда, когда вы  ни  в  чем  не
виноваты,  но необходимо уступить ради сохранения дружеских
отношений,  так  как спор только еще больше  усугубит  вашу
вину? Не случалось ли вам видеть несправедливость, вопиющую
несправедливость  и проходить мимо, так  как  вмешательство
падет  на  вашу  голову  укорами как  тех,  кто  чинит  это
безобразие,  так  и  тех,  над кем  оно  учиняется?  А  мне
приходилось. И много больше этого, скажу я вам. Но  с  этим
можно  было  бы  мириться, если бы  наибольшие  мучения  не
доставляли  те, кого ты любишь, и с кем вынужден находиться
рядом. От них не отмахнешься и не пройдешь мимо. Нет ничего
страшнее  ситуации, когда хочешь, всей  душой  хочешь  быть
рядом  с  человеком, и не можешь. А должен. Потому  что  ты
сильнее. Но не можешь, потому что ты все равно слишком слаб
для этого.
     Я   терпел   долго.  Слишком  долго.  И   вот,   когда
помешательство  уверенной  рукой  стало  все  чаще  и  чаще
стучаться  в  мой  дом, я решил уйти от этой  боли.  Вы  не
представляете,  чего мне стоило подобное  решение!  Сколько
бессонных  ночей  я  провел,  коря  себя  за  малодушие   и
трусость, сколько всего передумал. Но итог был ясен и,  как
  сейчас понимаю, неизбежен. В моей голове созрело наиболее
логичное  решение.  И  очень, надо  сказать,  вовремя.  Все
просто:   раз  люди  не  могут  жить  со  мной,  если   мое
присутствие причиняет страдание и мне и им, надо уйти. Уйти
навсегда и сжечь мосты.
     И  вот,  после  недолгих  странствий,  я  здесь.  Сижу
напротив  вас,  смотрю в ваши черные глаза и  понимаю,  что
нашел  то, чего так долго искал. Вы не станете ругать  меня
за  то,  что  у вас плохое настроение, что вы не выспались,
или  попали  в  неприятную историю на  работе.  Не  станете
обижаться  на  мои  глупые шутки и  неделями  дуться  после
этого. Знаете, мне кажется, мы привяжемся один к другому  и
дня  не сможем прожить порознь... Мы станем друзьями, лучшими
и,  пожалуй, единственными настоящими друзьями во всем этом
никчемном  мире.  Мы  проведем вместе всю  жизнь,  и  после
смерти  одного  из  нас  оставшийся недолго  задержится  на
свете.  Вот это и есть настоящая... Однако, простите, что  вы
делаете... Ой!!!"
     До  этого  момента хозяин слушал. Сперва  с  некоторым
удивлением, а потом с явным интересом и даже удовольствием.
Природа вокруг уже замерла.  Птицы затихли, белочки спали в
теплых  уютных дуплах. Царила полная тишина. И  тут  ночной
лес  потряс крик несчастного путника: "Ногу! Ногу  откусил!
Мамочка,  как  больно! Что ж ты делаешь,  сволочь?  Молчит,
ухмыляется  и пережевывает. Я к тебе как друг  пришел,  под
твою защиту попросился, а ты..."
     А   медведь  молчал,  пережевывал  и  ухмылялся.   Ему
действительно     неведомо    было     гостеприимство     в
общечеловеческом   его  понимании.  Невероятным,   чудесным
образом  к  нему  забрел  ужин.  Зимой  разговор   был   бы
несравнимо  короче,  но  сейчас еды  было  вдоволь.  В  его
толстом  брюхе уютно располагались различные  корешки,  мед
диких  пчел  и  мясо не менее дикого зайца.  Так  что  даже
приятно   было  послушать  словесные  излияния   случайного
собеседника,  тем более, что спать еще не  хотелось,  а  на
работу  медведи  не ходят. Мысленно косолапый  представлял,
как   расскажет  жене,   отлучившейся  на  несколько   дней
навестить маму, о забавном госте, так любезно согласившемся
разделить с ним трапезу.
     Тем  временем, первый откушенный кусочек провалился  в
бездну  медвежьего пищевода. На душе было тихо и  спокойно,
но  терпкий  запах  крови  пробудил  в  бурой  душе  что-то
первобытное. Не обращая внимание на крики ужаса и мольбы  о
пощаде  начатого  бифштекса,  он  вновь  подошел  к   нему,
осторожно  взялся  за вторую ногу и отправил  в  рот  целую
ступню.
     Его зубы сомкнулись. Раздался ужасный треск ломающейся
кости,  густым алым ручьем хлынула кровь, медведь  исчез  и
уже  теряющий сознание путник проснулся. Ног не  было.  Все
оказалось только сном, и он по-прежнему находился в яйце. В
своем  старом добром домике, где так уютно лежать,  свернув
калачиком  маленькое  белое  тельце.  "Как  хорошо,  что  у
муравьев нет ни крови, ни костей, -- подумал он, -- а мне,  к
тому  же,  даже  нечего откусить! Жизнь  замечательна!  Вот
только  эти  кошмары..." Как ужасно было огромное  пожиравшее
его  существо.  Как огромен и ужасен был он сам,  непонятно
зачем   зашедший   в  самую  чащу  леса,  движимый   глупой
меланхолией.  Чего не хватало ему в том,  родном  дня  него
мире, откуда он, бросив все, отправился сам не зная куда?
     "Приснится  же  такое",  --  подумал  будущий  муравей,
переворачиваясь с одного белого бока на другой.  В  детстве
эмоции  быстро приходят и уходят, сменяя одна другую  и  не
задерживаясь  надолго  в  памяти. Так  и  ужас,  испытанный
rnk|jn  что, стал постепенно удаляться и совершенно  исчез,
уступив место усталости и неге, и он уснул крепким здоровым
сном подрастающего яйца.
     На  этот раз ему снился просторный светлый муравейник,
тысячи  милых  родственников, спешащих  куда-то  по  делам.
Снилось яркое солнце, чудесное синее небо и вкусная толстая
гусеница, пойманная с поличным за поеданием листьев рядом с
фермой  тли.  Снился  короткий,  но  справедливый  суд  над
преступницей, закончившийся приглашением на ужин в качестве
главного  блюда.  После  еды он танцевал  с  восхитительной
девушкой,  дочкой уважаемых муравьев, живущих по соседству.
Он  что-то шептал ей на ухо, она прелестно улыбалась, и ему
хотелось,  чтобы этот танец продолжался вечно.  Все  вокруг
дышало  любовью.  Казалось, что сердце рвется  из  груди  и
хочет,   чтобы  все  узнали,  как  он  любит  ее,  братьев,
сестричек, всех кружащихся в быстром танце сородичей, да  и
вообще  всех, даже противных рыжих муравьев, возможно  тоже
танцующих  в  этот  момент. Все было  музыкой  и  счастьем.
Счастье  ослепительным светом струилось  из  многочисленных
щелей  дома, и в этом потоке тонули все горести и невзгоды,
неизбежно ожидающие молодого муравья за порогом детства.
     К  сожалению,  подползшая к кладке медведка  оказалась
единственной  свидетельницей  радости,  охватившей  спящего
мечтателя.  Но  что им, грубым созданиям,  привыкшим  вечно
прорывать  замысловатые туннели в черных  складках  жесткой
земли,  до чужих планов и грез, когда внутри сидит страшный
и  жестокий  хозяин  по  имени  Голод.  Быстро  подползя  к
маленьким  белым  шарикам,  медведка  окинула  их  безумным
взглядом,  выбрала  яйцо, лежащее  ближе  всего,  и  широко
разинула пасть. Ее зубы сомкнулись. Раздался ужасный  треск
ломающейся скорлупы и танец прервался.
-==x x x==-
Растворяется сон в красно-желтом стекле пустоты,
В вязком зареве слов бьется звук, задыхаясь от боли.
Ничего нет на свете ужаснее вечной неволи,
Из которой растут потаенные страха цветы.
Онемевшая страсть, пепелящая бездной глазниц,
Отживает свое, понимая, что время проходит,
И, стремясь наверстать неуспетое ранее, вводит
В безымянную ночь, в ту, которой не видно границ.
И не ясно, зачем равнодушно тускнеет закат,
Почему так тепло на озябшей душе от разлуки,
Отчего же теперь умирать, от любви, иль от скуки?
Совершенно не ясно, но я даже этому рад.
Может, Бродский был прав, и на свете прекраснее нет,
Чем калитка в ничто, что так многим открылась радушно,
Тем, кому на земле этой жить стало слишком уж душно
И совсем нестерпимым стал груз накопившихся лет.
Тем, кто вышел в окно, "Новогоднюю песню" допев,
Став предателем здесь и везде, но свершивши Поступок,
Не желая искать компромиссов, не зная уступок,
Просто общий язык с этим миром найти не сумев.
Впрочем, я не хочу уходить от живой красоты
Неба звездного, солнца, деревьев, людей. Не напрасно
Я родился и жил и живу... Но сейчас так ужасно
Растворяется сон в красно-желтом стекле пустоты.
-==x x x==-
Красавица коварная, Любовь,
Ты призываешь на людей проклятья.
Зачем же нам бежать в твои объятья
И каждый раз обманываться вновь?
Среди твоих даров страданье, боль...
Любви счастливой в жизни не бывает
И каждый смертный твердо это знает,
Но, все-таки, свою играет роль.
Мы все, Любовь, актеры в твоей труппе
И счастье ныне -- относиться к группе
Влюбленных так обманутых судьбой,
Как в сказке о Ромео и Джульете.
Ты жизнь моя, но нет тебя на свете.
Ты умерла. Я -- следом за тобой.
http://www.lib.ru/ZHURNAL/danham.txt
-==Данила Гамлет. Дедушка из Африки==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Данила Гамлет
 Email: danham@mail.ru
 Date: 18 Mar 1999
 WWW:  http://www.chat.ru/~danham/
 Origin:  http://www.chat.ru/~danham/pushkin.htm
 Рассказ предложен в "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
                   Если бы некто захотел создать условия
                   для появления на Руси Пушкина, ему
                   вряд ли пришло бы в голову
                   выписывать дедушку из Африки.
                                    И. Шкловский.
-== == I == ==-
     -  Саша, иди спать!  -- Надежда Осиповна стояла в дверях  библиотеки  и
сердито поглядывала на сына.
     - Мам, ну можно я еще немного почитаю? -- заканючил тот.
     - Поздно уже, иди спать, - повторила мать. -- Сколько раз тебе говорила
-- не читай при свечах. Глаза ведь испортишь!
     Мальчик  насупился, закрыл книгу, положил ее на столик и  побрел в свою
комнату. Надежда Осиповна проводила его взглядом, подошла к столику и прочла
название: "La pucelle d'Orleans".
     - Ох  уж мне эта акселерация!  -- проворчала  она.  -- Куда смотрит его
няня? Ему сказки о Балде нужно читать, а не Вольтера!
     У  Сашиной  кровати  сидела  няня  и   что-то  вязала.  Лицо   мальчика
просветлело.
     - Няня, ты расскажешь мне сказку? -- спросил он.
     - Обязательно, - улыбнулась Арина Родионовна. -- Раздевайся и ложись.
     Саша моментально скинул одежонку и залез под одеяло.
     - Про говорящих собак с Сириуса расскажешь? -- просительно протянул он.
     Няня нахмурилась:
     - Отстань, пожалуйста. Я тебе уже о них рассказывала.  Лучше я расскажу
про спящую царевну.
     - Ну-у, про спящую царевну я уже сто раз слышал! -- заканючил Саша.  --
Расскажи про говорящих собак! Или про летающие глаза!
     - Про летающие глаза  ты тоже  уже  слышал, - няня начала сердиться. --
Лучше я расскажу про Лукоморье.
     -  Но бабушка! Я не хочу про Лукоморье! Я хочу про летающие  глаза! Или
про говорящих собак!
     -  Будешь капризничать -- вообще ничего рассказывать не буду! --  Арина
Родионовна была явно не в духе. -- И не называй меня бабушкой!
     Саша натянул  одеяло  на подбородок,  посмотрел  на няню  и, поняв, что
ничего от нее сегодня не добьется, вздохнул:
     - Ладно, пусть будет про Лукоморье...
     Няня некоторое  время  смотрела  на него,  словно  собираясь с мыслями,
затем  подняла голову, полуприкрыла веки  и, глядя куда-то  вдаль,  нараспев
начала рассказывать:
     -  У  Лукоморья дуб зеленый,  златая цепь  на дубе  том...  - она вдруг
споткнулась, бросила испуганный взгляд на мальчика, тряхнула головой, словно
отгоняя  рассеянность,  и продолжила: - Живет  там ученый  кот-баюн, который
знает много-много сказок и умеет петь песни...
     Через несколько минут Саша Пушкин крепко спал.
     Проснулся он рано. Неяркое еще солнце пробивалось сквозь густую листву,
гоняя по потолку блестящих веселых зайчиков.
     Саша  тихонько выбрался из-под  одеяла,  оделся  и выглянул  за  дверь.
Где-то внизу скрипнули половицы -- наверное, ходила няня, а может быть, отец
встал  так рано. Попадаться кому-то  на глаза Саше почему-то не хотелось  --
даже  няне. Он  осторожно прикрыл  дверь, подошел к  окну и выглянул наружу.
Здесь -  прямо  над  окном  и  чуть  слева -- из стены торчал  старый ржавый
железный крюк, неизвестно  когда и  для каких целей забитый. Если ухватиться
за  этот  крюк  и  подтянуться, то  можно было выбраться на  крышу, а оттуда
спуститься на задний двор -- и  попасть в  сад. Саша давно уже разведал этот
путь  и  частенько  им  пользовался,  когда   не  хотелось  отпрашиваться  у
родителей, чтобы пойти  погулять.  Это был его  маленький секрет -- когда он
хотел побыть один,  то запирал дверь изнутри, выбирался через крышу на улицу
и долго бродил по соседскому  саду, а затем тем  же путем возвращался назад.
Няня  иногда  ворчала  на  него за  то, что он не открывает дверь, когда она
стучится,  но  это случалось довольно редко  -- чаще всего никто  ничего  не
замечал.
     Сейчас у мальчика  было как  раз такое  настроение  --  хотелось побыть
одному, но  не  сидеть взаперти в четырех стенах,  а бродить по саду, дышать
прохладным утренним воздухом и  слушать шелест листьев над головой. Хотелось
на  волю, на свободу,  подальше от серых стен.  Он  закрыл дверь на  крючок,
ловко выбрался на крышу, перебрался на другую  сторону дома -- и вскоре  был
уже в саду.
     В саду было тихо и  прохладно -- летняя жара еще не очнулась от ночного
сна.  Саша  медленно  шел  вдоль  аллей, вдыхал  чистый  утренний  воздух  и
любовался  солнечными  лучами,  прорывающимися  сквозь  густую  листву.  Ему
нравилось здесь - этот сад был единственным местом на земле, которое никогда
его не  обманывало. Мальчик рос необыкновенно умным и наблюдательным и  рано
начал замечать ложь, окружавшую его.  Порой  ему даже казалось, что все, что
он  видит  вокруг  -- ненастоящее.  Как  будто  он  смотрел  на  бутафорские
декорации на сцене театра или на красивую панораму,  нарисованную  на стене.
Он не помнил уже, где -- не то  прочитал, не то услышал, - фразу  о том, что
весь  мир -- театр, но эта фраза как-то сразу запала ему  в душу -- он вдруг
почувствовал, что в ней гораздо больше истины, чем кажется на первый взгляд.
Ему все  время казалось, что люди,  окружающие его, играют друг перед другом
какие-то неведомые ему (а  может, и им  самим?) роли. При этом играют из рук
вон плохо -- он  то и  дело  чувствовал фальшь.  Например, он  почему-то был
уверен, что родители его очень любят, -- но мать всегда старалась быть с ним
построже,  а  отец  вообще  не  замечал.   А   старая  няня,  наоборот,  его
недолюбливала - но  при этом  всегда улыбалась  и  старательно  играла  роль
любящей бабушки. Вряд ли он смог бы четко  и логично объяснить, как пришел к
таким  выводам, да и вряд ли даже  смог бы сформулировать сами эти выводы --
он просто чувствовал, что "что-то здесь не так" -- а  что именно, понять  не
мог. Что-то  постоянно выпадало из  колеи, концы не сходились  с концами,  и
маленькая фальшивая нотка резала слух, нарушая стройную гармоничную  картину
окружающего  мира.  Фальшь сквозила  в  прохладных глазах  отца, выглядывала
из-за  неуклюжих  движений матери, пробивалась сквозь хрипловатые старческие
нотки няниного  голоса. Жесты расходились со словами, слова -- с действиями,
действия -- с логикой. Даже его  маленький трехлетний братик Лева, казалось,
лишь играет роль его брата -- а  на самом деле  нисколько на брата не похож.
Ощущение фальшивости, "ненастоящести"  окружающего мира появилось у него уже
давно --  вначале  лишь  как  слабое мимолетное чувство,  которое постепенно
усиливалось  и укреплялось и в конце концов стало устойчивым фоном всей  его
жизни. Это  ощущение мучило его, неприятно  резонировало в душе,  заставляло
чувствовать  себя "не в своей тарелке". Только одна  "настоящая" вещь была у
него -- это стихи. Только стихи говорили ему  правду, только в  них он видел
гармонию, только в них не было фальши. Впрочем, нет, был еще вот этот сад --
он  тоже  был  настоящим.  Единственное   место,  которое  никогда  его   не
обманывало, не играло никаких ролей и не пыталось  притвориться декорацией к
дурному спектаклю. Только здесь он чувствовал себя  спокойно и умиротворенно
-- в гармонии с окружающим миром. Только здесь ему было хорошо.
     Саша долго бродил  по траве мимо старых  кленов и  молоденьких  игривых
березок. Сотни  образов  теснились  в его  голове,  сотни чувств переполняли
сердце,  сотни   мыслей  просились   с  языка.  Он  вдруг   почувствовал  то
сладостно-упоительное состояние, когда хочется петь от обилия ощущений -- то
состояние,  которое обычно называют  вдохновением... Слова вдруг  сами собой
начали складываться в стихи. Саша нашел знакомую  беседку,  сел  там и вынул
из-за  пазухи заветную тетрадку,  которую с  некоторых пор  всегда  носил  с
собой. Неловко подвернув под себя ногу, он начал что-то в ней быстро писать.
Лицо  его то  прояснялось,  то  вдруг хмурилось,  когда  он  чувствовал, что
написал  не  очень   хорошо.  По  какой-то  странной,  одному  ему  понятной
ассоциации --  наверное, по  контрасту с окружающим теплом и  зеленью, -  он
писал о зиме. Перед  его  мысленным  взором  вставали бескрайние заснеженные
дали,  по  земле  мела  поземка,  а  небо  затягивало  темной  серой  мглой.
Приближалась буря...
     Саша даже не заметил, как  пролетело несколько  часов.  Из задумчивости
его  вывела  карета  их  соседа  князя  Юсупова  --  как  всегда,  звенящая,
разноцветно-блестящая  и неправдоподобная,  словно  лубочная  картинка,  она
подлетела  к крыльцу и извергла  из своих  недр не  менее  неправдоподобного
хозяина.   Саша  посмотрел   на  солнце,  уже  перевалившее  зенит  и  вдруг
почувствовал, что голоден. Времени было уже много  -- наверняка он пропустил
завтрак.  Ох, и  влетит же  ему! Он  поспешно  сунул тетрадку  за  пазуху  и
припустил бегом к дому.
     Когда он спрыгнул из окна в комнату, в дверь кто-то стучал.
     - Саша, иди обедать! Ну  сколько же можно дуться? Завтракать не стал --
и обедать тоже не будешь? Открывай сейчас же!
     Саша откинул крючок -- за дверью стояла няня  и укоризненно смотрела на
него.
     - Ну, что случилось? Мы чем-то тебя обидели?
     - Да нет, бабуль, все в порядке,  - он  неуклюже чмокнул  ее в  щеку  и
побежал в столовую.
     Мать с отцом  и  маленьким  Левой уже  сидели за  столом.  Отец  мрачно
посмотрел на него и проворчал:
     - Явилось, красно солнышко! Чем  же это мы Вам  так не угодили, молодой
человек, что Вы с нами даже разговаривать не пожелали?
     - Я... извините... - пробормотал Саша, потупившись и внезапно покраснев
до ушей.
     - Что?  Не слышу?  Я Вас  спрашиваю, Александр  Сергеевич,  чем  это Вы
занимались целое  утро?  -- официальный  тон не  предвещал ничего  хорошего.
Нужно было как-то оправдываться.
     - Я... это... я...  стихи  писал... -  пролепетал  Саша,  покраснев еще
гуще.
     - Что?  Опять стихи?  Тоже мне, поэт выискался! -- фыркнул отец, но тут
же смягчился. -- Ладно уж, садись обедать.
     Стихи были слабостью  Сергея Львовича -- это Саша заметил уже давно.  У
них дома иногда бывал брат Сергея Василий Львович,  который часто читал свои
стихи. Сергей недолюбливал брата и все время иронизировал над его стихами --
но Саша видел, что они ему нравятся. А когда Саша  сам начал писать стихи --
отец  был  просто  в  восторге. Каждый раз, когда мальчик читал  родным свои
творения,  отношения  с  отцом резко  улучшались --  даже  сквозь  напускное
равнодушие было видно, что Сергей Львович очень  доволен сыном. Вот и сейчас
-- Саша сразу понял, что  отцу очень  хочется услышать его новые стихи, и он
лишь порядка ради притворяется сердитым.
     Так  и оказалось  -- едва  Саша прикончил  последнее  блюдо,  как  отец
насмешливо поглядел на него и сказал:
     - Ну что ж, пиит, давай, порадуй нас своими новыми шедеврами!
     Саша  утер  губы  салфеткой,  вышел на середину комнаты и принял  "позу
поэта" -- отставил в сторону  одну ногу и  вытянул вперед руку  --  именно в
такой позе его дядя  Василий Львович  обычно читал свои  стихи. Все невольно
улыбнулись и  приготовились слушать  --  даже  маленький  Лева  притих. Саша
прокашлялся, устремил  взгляд  куда-то  вдаль  и  заунывным голосом -- в тон
стихам -- начал декламировать:
     - Буря мглою небо кроет,
     Вихри снежные крутя,
     То как зверь она завоет,
     То запла... чет... как...
     - он вдруг споткнулся, замолчал и ошеломленно уставился на  слушателей.
И было отчего -- он часто читал им свои стихи, но такой реакции не видел еще
ни разу: челюсти у всех отвисли,  брови  вылезли на  лоб,  в глазах  застыло
выражение  неподдельного  изумления  и  почти  животного ужаса. Только  Лева
смотрел  спокойно и немного скучающе -- как всегда. Немая сцена продолжалась
несколько секунд.
     Первым пришел в себя Сергей Львович:
     - Ну, что  же ты замолчал? --  внезапно осипшим голосом пробормотал он.
-- Продолжай, пожалуйста... - и улыбнулся натянутой, вымученной улыбкой.
     -  То по кровле  обветшалой... вдруг соломой...  зашумит... - ничего не
понимая, бормотал Саша. Слова вдруг  вылетели у  него из  головы, он  не мог
больше вспомнить ни строчки. Он немного постоял, шевеля губами и пытаясь еще
что-то сказать, потом вдруг разревелся в голос и  убежал к себе в комнату. У
него началась истерика.
     Его долго успокаивали, недоуменно пожимая плечами и  делая вид,  что не
понимают причин его волнения.
     -  Читал,  читал, и  вдруг на тебе! разревелся ни с того ни с сего... -
бормотала няня, утирая ему слезы и нервно поглаживая по голове, - но в глаза
почему-то не смотрела, и руки у нее заметно дрожали.
     Когда  мальчик  немного успокоился,  его вытащили в гостиную, поставили
посредине комнаты и заставили  прочитать стихотворение еще  раз - полностью.
Он,  вначале сбиваясь,  но  постепенно  все более  и  более  приходя в себя,
прочитал.  На  этот  раз  реакция  у  всех  была  совершенно  нормальной  --
стихотворение понравилось, все его хвалили и даже заставили продекламировать
еще несколько  раз. Причем восхищались все вполне искренне -- Саша видел это
--  но  даже эта искренность отдавала фальшью  после того, что  произошло за
обедом.
     Приблизительно через час вдруг приехал дядя Саши Василий Львович Пушкин
-- брат его отца. Свалился, что называется, словно снег на голову -- сказал,
что хочет недельку пожить у них. В причины Саша  даже вникать не  стал -- не
до того ему  было. Впрочем,  приезду дяди он  обрадовался -- Василий Львович
был довольно известным  поэтом, и  племянник любил поговорить с ним о поэзии
-- а то даже и поспорить.
     Узнав об обеденном инциденте, дядя подозвал  к себе Сашу и заставил его
еще раз прочитать злополучное  стихотворение. С замиранием  сердца, опасаясь
увидеть  ту же  странную  реакцию,  мальчик продекламировал ему свой шедевр.
Дядя выслушал очень внимательно, потом снисходительно посмеялся и высказался
в том смысле, что, дескать, сыровато  еще,  но  для девятилетнего  мальчишки
очень даже неплохо -- а вообще, он не понимает,  из-за  чего  весь сыр-бор и
что Сашу так расстроило. Потом высказал  несколько замечаний по поводу того,
как, по его  мнению, стоило это  стихотворение  переделать.  Саша  начал ему
возражать, завязался небольшой спор...
     Полноватый, добродушно-ироничный дядя  развалился в  кресле  и,  словно
нехотя,  но  в  то же  время  с  явным удовольствием  отражал  атаки  своего
племянника. Он  выглядел  настолько спокойным, безмятежным и монументальным,
что Саша невольно успокоился и на какое-то время даже поверил,  что на самом
деле ничего не случилось, и это просто его богатое воображение сыграло с ним
скверную шутку...
     * * *
     -  Ну,  что  скажете,  Сергей  Львович?  --  спросил  Василий,  недобро
поглядывая на брата. -- Доигрались?
     Сергей недоуменно  посмотрел на  него, словно не понимая,  о  чем речь.
Василий отхлебнул крепкого черного кофе и со стуком поставил чашку на стол:
     - Не волнуйтесь, он нас не услышит. Я включил защиту.
     Сергей вздохнул:
     - Значит, начистоту?
     - Начистоту.
     Сергей пожал плечами:
     - Я не понимаю, что Вас так взволновало. По-моему, все идет по плану.
     - По плану?! --  вспылил Василий. -- Тогда какого черта  вы все  тут  в
штаны наложили и мальчишку перепугали? По какому такому плану?
     -  Но, - Сергей исподлобья глянул на "брата"  и тоже отхлебнул кофе, --
согласитесь,  все-таки  неожиданно было услышать это из его уст. Хотя именно
это мы и планировали...
     - Мы  планировали, чтобы  он написал  это  в двадцать пять лет,  а  ему
сейчас только девять! К тому же  полностью  совпадает только первая половина
стихотворения!
     - Ну,  это естественно, -  хмыкнул  Сергей,  -  "выпьем с горя, где  же
кружка" мог только взрослый человек написать...
     -  Ваш  сарказм  здесь совершенно неуместен! --  взорвался  Василий. --
Эксперимент под  угрозой  провала, а  Вы ерничаете!  --  Он  вдруг  вскочил,
схватил  собеседника  за  грудки, подтянул к себе  и  жарко  задышал  в лицо
табачным перегаром:
     -  У нас  давно уже есть подозрение, что Вы вмешиваетесь в естественный
ход эксперимента.  Сегодняшнее происшествие --  лишнее  тому  подтверждение.
Имейте  в  виду, Сергей Львович  --  если наши подозрения подтвердятся,  Вам
несдобровать!
     Сергей  отпихнул  противника,  сел,  отхлебнул еще  кофе  и  совершенно
спокойно ответил:
     - По-моему, полковник,  Вы ошибаетесь. Ни о каком провале не может быть
и речи --  наоборот, мы получили поразительные  результаты! Это успех, а  не
провал! А мелкие несоответствия должны были появиться в любом случае --  это
неизбежно.
     -   Почти  семнадцать   лет   разницы  -  Вы   называете  это   "мелким
несоответствием"?!  Ничего себе  "мелочи"! А что он  будет писать в двадцать
пять лет -- Вы подумали?
     - Ах, вот Вы о  чем! -- презрительно усмехнулся  Сергей.  --  Вы просто
испугались,  что  он  не  впишется  в  те  рамочки,  которые  ему  услужливо
приготовлены?  Вы слишком  многого хотите, родной  мой  -- вырастить  гения,
который  ходил  бы по одной половице,  никогда не заглядывая на  другую... А
что,  интересно,  Вы  собирались  с ним  делать  в  его тридцать  семь  лет?
Подсылать в очередной раз Дантеса?
     - Ничего мы не  собирались с ним делать -- и  Вы это прекрасно  знаете.
Чтобы провести все необходимые измерения, достаточно проследить его развитие
до тридцати лет или даже чуть меньше.
     - А потом? Он начнет вам мешать, и вы от него избавитесь?
     -  Не городите  чепухи!  После  тридцати лет  ваш хваленый гений  может
убираться на все четыре стороны -- никому он больше не будет нужен.
     Сергей едва не задохнулся от бешенства.
     -  Ах, вот  как  --  никому не будет нужен!? Не  слишком ли  цинично --
поиграть чужой жизнью и бросить?..
     - Цинично? -- ядовито ухмыльнулся Василий. --  Это Вы меня обвиняете  в
цинизме?  А  ставить эксперименты  над  людьми -- не цинично?  А нагло лгать
маленькому мальчику, честно  глядя  в глаза --  не цинично?  А  рассчитывать
чужую судьбу  по вашим дурацким формулам --  не  цинично?!  --  он уже почти
кричал,  в  углах  губ  скопилась пена.  Они  стояли  друг  против друга  и,
задыхаясь от ярости, судорожно сжимали кулаки, готовые испепелить друг друга
взглядом.  Неизвестно,  чем  бы  это  кончилось,  если  бы  в спор вдруг  не
вмешалась Надежда Осиповна:
     -  Мальчики,  вы не знаете, где Саша? --  жена Сергея Львовича стояла в
дверях и испуганно смотрела на спорщиков.
     - А что с ним? -- "мальчики" моментально остыли.
     -  Не  знаю. В  комнате  его нет,  в  библиотеке тоже,  на улицу  он не
выходил...
     - А няня где?
     -  Арина  говорит, что он пошел  в  свою комнату  -- больше она его  не
видела...
     Все трое испуганно переглянулись.
     - Только этого нам не хватало, - проворчал Василий.
     Окончательно успокоившись после разговора  с дядей, Саша  пошел было  в
свою комнату, но там ему было скучно, и он отправился в библиотеку. Вчера он
не дочитал у Вольтера всего нескольких страниц, но сегодня  ему почему-то не
хотелось его дочитывать. Он начал выбирать себе другую  книгу и скоро понял,
что  на нижних полках он все книги уже  либо прочитал, либо по крайней  мере
просмотрел,  и он  решил  залезть  повыше.  Недолго  думая,  Саша притащил в
библиотеку лестницу, приставил  ее к  стене в самом углу, мигом  забрался на
самую верхотуру и уселся на ступеньке.
     Некоторое время он с восторгом  обозревал открывшиеся  ему богатства --
библиотека действительно  была очень  большой,  у него  даже дух  захватило.
Потом  провел  рукой  по  плотным корешкам  книг  и наугад  выдернул  первую
попавшуюся. Книга была старая, в прочном черном переплете, с пожелтевшими от
времени страницами.  От нее пахло пылью  и старой слежавшейся  бумагой. Саша
аккуратно  обтер пыль рукавом и  открыл книгу наугад где-то посередине.  Это
были стихи. Он начал их читать -- и забыл обо всем на свете. О боже, что это
были  за  стихи!  Это был  Идеал, Гармония,  Музыка темных строк на  светлом
фоне... Когда  в библиотеку заходила Надежда Осиповна и звала его  --  он ее
даже не услышал...
     Искали его, впрочем, недолго -- не так уж много было мест  в доме, куда
он мог бы запропаститься. Мужчины оказались наблюдательнее Надежды Осиповны,
хотя  тоже не  сразу заметили его  сидящим на верхней ступеньке лестницы под
самым потолком.
     -  Саша, что ты там делаешь?  -- изумленно воскликнул Василий  Львович,
облегченно вздыхая и заглядывая на племянника снизу вверх. Тот не отозвался.
     - Саша! -- позвал  он громче. Мальчик встрепенулся,  посмотрел  вниз  и
смущенно улыбнулся.
     - Что ты там делаешь?
     - Читаю...
     -   Давай,  давай,  слезай,  нечего  под  потолком  сидеть.   Ишь  куда
забрался!..
     Саша прижал книгу к груди и осторожно спустился вниз.
     - Чем это ты  так увлекся, что ничего вокруг не видишь и не слышишь? --
добродушно улыбаясь, спросил дядя.
     Саша пожал плечами и молча показал обложку. Дядя побледнел -- на черном
переплете  тусклым  металлическим  блеском  отсвечивал  портрет  мужчины   в
профиль.  Длинный  нос,  высокий лоб, бакенбарды...  И подпись  --  золотыми
тиснеными буквами -- "А. С. Пушкин. Избранное".
-== == II == ==-
     Вдоль по коридору шли двое.  Оба  примерно одинакового роста, но один -
худощавый и  чуть помоложе (на вид - лет  тридцать),  а  другой  - полный, с
солидным  брюшком  и лет на пять постарше. Они  шли  не торопясь и о  чем-то
разговаривали. Был  поздний  вечер, рабочее время давным-давно кончилось,  и
здание пустовало.  В коридоре светило только тусклое дежурное освещение, что
делало его  совсем мрачным - невероятно  длинный тоннель  с рядами дверей по
сторонам, конец которого исчезал где-то во мраке.
     - Так что, наши отделы теперь объединят? -- спросил худой.
     - Нет, - ответил толстый, - конечно, нет.  Просто эксперимент настолько
сложен, что решили привлечь к нему сразу два отдела.
     - Его уже утвердили?
     - Да. Даже более того - он уже начат. День "Д" был вчера, - толстяк был
бывшим военным (его до сих пор все называли полковником), и любил выражаться
военными терминами. - Вчера яйцеклетку поместили в тело будущей матери.
     - Даже так? А почему не в "инкубатор"?
     -  Условия решили максимально приблизить к боевым. Есть подозрение, что
"инкубатор"  отрицательно  влияет  на  будущее развитие. Кстати,  подозрение
исходило из вашего отдела...
     - Ах, да! Видимо, имеется в виду эксперимент с Эйнштейном?
     - С Эйнштейном? Что это за эксперимент?
     -  Лет  тридцать  назад  в  нашем  отделе  восстановили  ДНК   Альберта
Эйнштейна, вырастили  зародыш  в "инкубаторе"  и отправили  этого  "Альберта
Второго" в обычную школу.
     - Хм... И что же?
     - Надеялись получить великого  гения, но результаты оказались более чем
скромными.  У  парня  были  неплохие способности  к  математике,  но  дальше
победителя городских олимпиад он не пошел... Неудача тогда  вызвала довольно
бурную дискуссию. Среди  возможных причин  назывались самые  различные -  от
ошибок в восстановлении ДНК до отсутствия материнской ласки в детстве. Среди
прочего упоминали  и возможное воздействие  "инкубатора"... В конечном счете
все сошлись на  том,  что одного  только генотипа  недостаточно,  нужно  еще
восстанавливать внешние условия.
     - Хм... Я, конечно,  слышал об  этом  (я имею в  виду дискуссию), но не
знал,  чем  она  была  вызвана,  -  он  усмехнулся. -  У  нас  тут  все  так
засекречено, что я иногда  не знаю, чем занимается сосед  по  комнате...- он
помолчал, потом добавил. - Что ж, теперь многое становится ясным...
     - Что, например?
     - Например, зачем вообще нужен весь этот маскарад. Вы знаете, что центр
города оцепили?
     - Да, я видел. Говорят, там что-то с радиацией.
     - Говорят...- усмехнулся толстяк. - Никакой радиации там в  помине нет.
Просто восстанавливают  исторические условия  начала XIX века.  В частности,
дом Пушкиных и все прилегающие строения.
     - Ничего себе... - пробормотал худой. - Сколько же это все стоит?
     -  Дороговато,  конечно,  -  снова хмыкнул толстый.  -  Но  руководство
решило, что расходы себя оправдают.
     - М-да... Наводит на размышления. Что же они хотят получить на выходе?
     -  Ну,  это очевидно - то  же, что и всегда.  Конечная цель - научиться
"выращивать" людей с любыми наперед заданными свойствами.
     - Опять "идеальный солдат"?
     - Нет,  не  думаю. Тупые  исполнительные костоломы давно  уже никого не
интересуют  - таких  в любой подворотне  можно набрать  целый взвод.  Сейчас
нужны гении.
     - Гении? - худой саркастически усмехнулся. - Мы  даже не знаем, что это
такое.
     - Это и  не обязательно. Если уж нельзя выращивать любых  гениев, можно
выращивать тех, что уже были. Например, наплодить этак десяток Эйнштейнов --
и   посадить   их   за   разработку   сверхбыстрого   гиперпространственного
перехватчика... Каково, а?!
     -  Да,  заманчиво, ничего  не  скажешь! -  худой опять усмехнулся. - Но
тогда почему Пушкин, а не Ферма или Ньютон?
     -  Ну, во-первых,  из-за ДНК  - ее  можно восстановить  очень  точно по
крови, оставшейся  на  его жилете после всем известной  дуэли. Во-вторых, он
рос  и воспитывался здесь, в Москве, недалеко от Института  -  значит, легко
будет проконтролировать его  развитие.  В-третьих... ну,  много  еще  разных
причин...  -  они подошли  к лифту. -  Основная  работа, конечно,  предстоит
вашему отделу, мы будем "на подхвате". Лично я буду играть роль дяди Пушкина
Василия Львовича. А Вы, по-видимому, роль его отца.
     - Я?!
     - Ну да. Внешность, правда,  у Вас не очень, но это не страшно  -  наши
хирурги поправят. Подошьют килограмм пять сала - брюшко будет не хуже, чем у
меня, - он хохотнул, довольный своей шуткой. Худой вяло улыбнулся.
     Лифт остановился на первом этаже, они вышли и пошли в гардероб.
     -  Эксперимент  получил  кодовое  название   "Дедушка  из  Африки",  --
продолжал  толстый,  -   выяснилось,  что   едва  ли  не  основная   причина
гениальности  Пушкина  заключалась  в  его  эфиопском  родственнике.  Внятно
объяснить этот факт  никто не может -- наши психоматематики тычут  пальцем в
какие-то формулы  и  с  жаром  пытаются  что-то  доказать,  но  смысла  этих
доказательств, похоже,  сами не понимают, так что  в конце концов все просто
махнули  на  них  рукой,  а забавное  наблюдение  было  отражено в  названии
эксперимента...
     Они оделись и пошли к выходу. Уже у самых дверей толстый закончил:
     - Разумеется, я Вам всего этого не говорил. Официально  об Эксперименте
Вам  сообщат,  видимо, недельки  через  три-четыре.  Ну,  а  младенец, как и
положено,  появится  на свет  только  через девять месяцев, двадцать шестого
мая.  Так  что  времени еще  много  -- можете пока  наслаждаться отсутствием
лишнего жира... - он опять хохотнул.
-== == III == ==-
     - Это стихи! -- радостно сообщил Саша, обводя родных  сияющим взглядом.
Глаза его восхищенно блестели.
     - Хорошие? -- через силу улыбаясь, спросил дядя.
     -  Хорошие?!  Великолепные!  -- Саша  звонко  рассмеялся и  тут  только
посмотрел  на обложку. Брови его удивленно поползли вверх. -- Пушкин? Так он
что же, наш родственник? -- мальчик вопросительно посмотрел на отца.
     - Д-да... В некотором роде...- пробормотал тот.
     - А почему же вы мне о  нем ничего не рассказывали? --  он  укоризненно
оглядел родных. -- А как его зовут? Андрей Степанович?
     - Нет. Александр Сергеевич...
     - Правда?  Как меня? Вот здорово! -- мальчик  опять рассмеялся  звонким
счастливым смехом. -- У него  очень  хорошие стихи! Сейчас я вам прочту... -
он открыл книгу и возбужденно начал листать страницы туда-сюда.
     Дядя поспешно схватил его за руку:
     - Нет,  не  нужно!  Потом... Потом  прочтешь... После ужина... А сейчас
идем ужинать!..
     Саша удивленно поглядел на часы на стене:
     - Рано ведь еще! И вообще -- я не хочу есть...
     -  Ничего не рано! -- вмешалась Надежда Осиповна. -- В самый раз! Идем,
идем, а то все остынет, -- тебя ведь все ждут!..
     Мальчик пожал плечами и закрыл книгу.
     - Хорошо, идемте... - и пошел к двери.
     - Э! Книгу-то оставь! -- напомнил дядя.
     Саша посмотрел на книгу, вернулся и аккуратно положил ее на край стола.
Все сразу повернулись и заспешили к  выходу с таким видом,  как будто ничего
не ели как минимум месяц. Саша  поплелся следом, то и дело  оглядываясь.  На
самом пороге  он вдруг остановился, бегом вернулся к столику, схватил книгу,
прижал ее к груди и побежал обратно.
     - Я не запачкаю... - пробурчал он в ответ на укоризненный взгляд отца.
     В столовой, естественно,  ничего еще  и не  думало остывать,  поскольку
даже  не начало нагреваться. Непомерно удивленные слуги засуетились, пытаясь
что-то наскоро приготовить. Однако Саша не обратил на все это почти никакого
внимания. Едва усевшись за стол, он раскрыл книгу и начал декламировать всем
какое-то  стихотворение.  Все  слушали, не  в  силах его  остановить,  потом
заставили  перечитать его  еще несколько  раз -- лишь бы  он не начал читать
следующее.  Дядя  попытался перевести  разговор на  поэзию вообще,  обсуждая
только что прочитанные строки. Но все  эти уловки не помогали  -- Саша успел
прочитать  уже  пять  или  шесть  стихов,  когда  наконец принесли  холодные
закуски. Мальчик с сожалением отложил книгу и взялся было за  еду, но тут же
опять принялся читать следующее стихотворение.
     - Саша!!! -- в громком оклике отца прозвенели нотки отчаяния. -- Ты где
находишься?!
     В  любое  другое  время  столь  грозное  предупреждение   наверняка  бы
подействовало,  но  сейчас  мальчик был  слишком возбужден  и  почти его  не
заметил. Книгу, тем не менее, закрыл и принялся за еду.
     Есть никому не хотелось, все только  вяло ковырялись вилками в тарелках
и  озабоченно переглядывались. Саша же в мгновение ока прикончил салат и тут
же  опять открыл книгу.  Перевернул несколько страниц, выбирая, что  бы  еще
продекламировать, и вдруг замер. Радостное возбуждение на его лице сменилось
удивлением,  а  удивление  --  страхом. Он вдруг  резко  захлопнул  книгу  и
выскочил из-за стола. Потом попятился, с нескрываемым ужасом глядя на книгу,
словно на ядовитую змею. Уперся спиной в камин и медленно, продвигаясь вдоль
стены  и по-прежнему  неотрывно глядя  на книгу, добрался до двери.  Пытаясь
выйти,  споткнулся  о   порог  и  упал,  однако   боли,   видимо,  даже   не
почувствовал...
     Некоторое время он так и  сидел на полу в нелепой неудобной позе, глядя
куда-то в одну точку и беззвучно шевеля губами. Потом словно очнулся,  встал
и медленным, но твердым  шагом, словно загипнотизированный, подошел к столу.
Осторожно прикоснулся  к книге,  но  тут  же  отдернул руку. Некоторое время
постоял, глядя на нее  и словно собираясь с духом, потом вдруг схватил ее  в
руки и выбежал из комнаты.
     - Что он там увидел? -- спросил Сергей Львович у  Василия, когда тишина
стала совсем невыносимой.
     Василий  сидел  ближе  всех к Саше и  видел,  что  тот читает.  Вопрос,
впрочем, был риторический -- все и так прекрасно поняли, _что_ он там увидел.
     Василий  обвел всех взглядом и усталым, безразличным голосом подтвердил
общую догадку:
     - Буря мглою небо кроет...
     * * *
     Сергей  Львович  сидел  за  столом, а Надежда Осиповна  -- на диване  у
стены.  Оба молчали, бессмысленно глядя куда-то в пустоту. Тишина  ощущалась
почти физически  -- как нечто  липкое и  вязкое,  повисшее в комнате. Только
ходики  на  стене  не  смущались  всеобщим  молчанием  и  продолжали  упрямо
отстукивать секунды.
     Наконец  в комнату вошел Василий  Львович. Все выжидающе посмотрели  на
него.
     Полковник скользнул взглядом по стенам и совершенно  бесцветным голосом
доложил:
     - Заперся у себя. Читает. Разговаривать не хочет...
     Потом прошел по комнате, встал у камина и добавил:
     - Я навел справки в Центральной Справочной Системе.
     - И что?
     - Судя по всему, это издание 2018 года, - он грузно опустился  в кресло
и  закончил, -  382  страницы, 18  иллюстраций, с  предисловием и  подробной
биографией...
     Настенные часы пробили три раза.
     - Три часа ночи, - устало констатировал Сергей,  посмотрев  на сидящего
напротив Василия.  Надежда Осиповна по-прежнему сидела на  диване у стены --
даже позу не сменила.
     Полковник кивнул,  и  вновь  надолго  установилась  тишина,  нарушаемая
только тиканьем часов. Наконец Василий поднял голову и спросил:
     - Это ведь Вы ее подбросили?
     - Кого?
     - Не притворяйтесь идиотом, Сергей Львович. Книгу, что же еще...
     - За кого Вы меня принимаете?!
     - Тогда откуда ж она здесь взялась?
     Сергей пожал плечами:
     -  Здесь  когда-то был музей  Пушкина.  Наверное, книга осталась с  тех
времен -- ее просто не заметили...
     Василий  несколько  секунд  пристально  смотрел  на  собеседника, потом
вздохнул:
     - Впрочем, теперь-то уже все равно...
     Он опять надолго замолчал, потом проговорил:
     - Что ж, по крайней мере теперь ясно, в чем была наша главная ошибка...
     - В чем же?
     -  Мы  недооценили  "человеческий  фактор".  На   роли  родных  набрали
дилетантов -- людей, которые были осведомлены о сути эксперимента и согласны
потратить на  него  несколько  лет  своей  жизни  -- а нужно было привлекать
профессиональных актеров и психологов.  Чего  стоят хотя бы  "шуточки" нашей
"Арины  Родионовны",  которая  начала рассказывать о  полетах  на  Сириус  и
колониях на Веге, когда у нее кончился запас "нормальных" сказок...
     - Да, - кивнул Сергей, - или рассказывала сказки стихами Пушкина...
     - Да и  Вы тоже хороши! По-моему, Вы слишком привязались к мальчишке --
и начали делать глупости...
     - А Вы думаете, легко каждый день  изображать злого папашу? Думаю, даже
профессиональные артисты не смогли бы обманывать его слишком долго...
     -  Об  этом-то я и  говорю,  - усмехнулся  Василий. --  Вы  начали  его
жалеть...
     -  Жалеть... -  повторил  Сергей. --  А  Вы сами-то  пытались хоть  раз
представить себя на его месте, полковник?
     - На месте подопытного кролика?
     - Хуже! На месте человека, за которого все давным-давно решено...
     -  А почему  Вы думаете,  что наше место  чем-то  лучше?  -- насмешливо
посмотрел на него Василий.
     Сергей пристально  посмотрел ему  в  глаза.  Губы сложились  в  горькую
усмешку:
     - Ну да, ведь именно это мы и собирались выяснить...
     - Вот-вот.  А  Вы  испугались  узнать правду  --  и решили  форсировать
события...
     -  Идите  Вы к черту!  -- разозлился Сергей.  -- Оставьте  свои дешевые
приемчики для кого-нибудь другого! Тоже мне, комиссар Мегрэ!
     Они опять надолго замолчали.
     Первым тишину нарушил опять Василий:
     - Ну, так что будем делать?
     - Можно подумать, у нас есть варианты... - хмыкнул Сергей.
     - Да, есть. Как минимум два: можно солгать, а можно рассказать правду.
     Сергей помолчал.
     - Я думаю, ничего правдоподобного соврать  все равно не удастся, -- так
что я за второй вариант.
     - Ну, почему  же не удастся? -- возразил  Василий.  -- Можно, например,
придумать что-нибудь  а-ля Нострадамус -- дескать,  жил-был давным-давно  на
земле великий чародей и пророк, который и предсказал Саше его судьбу.
     - И заодно написал все его стихи... - усмехнулся Сергей.
     Они опять помолчали.
     -  Хорошо,  -  согласился  Василий.  --  Вариант  с  "Нострадамусом" не
проходит. Тогда... - он вдруг замолчал, глядя на дверь.
     На пороге стоял Саша. Медленно, словно во сне, мальчик вошел в комнату,
взобрался на стул и положил перед собой  злополучную книгу. В комнате  стало
тихо, как в  могиле.  Саша смотрел куда-то в пространство перед собой, а все
остальные смотрели на него.  Слышно было, как в соседней комнате муха бьется
головой о стекло...
     Наконец Саша поднял  голову и посмотрел  на Сергея Львовича. Совершенно
спокойным и  даже  безразличным голосом  (кто  знает, чего  стоило  ему  это
спокойствие!) он спросил:
     -  Папа,  а... про тебя  тоже есть  такая  книга?  --  и тут же опустил
взгляд, словно боясь прочесть ответ в глазах отца.
     Ошарашенный Сергей некоторое время молчал, потом медленно перевел дух и
начал  рассказывать.  Он  рассказал  обо  всех  четырех  мировых  войнах, об
открытиях Аль-Шаби, о  первых полетах к Альфе Центавра, о курортах  Сириуса,
об истории завоевания  Веги -- одним словом, изложил всю историю Земли с XIX
века до наших дней, но все никак не мог решиться перейти к главному.
     Саша  слушал очень внимательно, пытаясь понять,  зачем ему рассказывают
все  эти  сказки. Лоб  его  нахмурился, брови сползли к переносице. И  вдруг
какая-то искра промелькнула в его глазах.
     -  Так  значит... - он  едва не задохнулся от поразившей его догадки, -
так значит, сейчас... не 1808 год?!
     -  Нет,  - выдохнул Сергей, глядя  куда-то  в  пол,  как  провинившийся
школьник.
     - Так значит... это не про меня?!
     - Нет,  -  снова  подтвердил  Сергей. Потом немного  помолчал и голосом
занудного школьного учителя литературы продолжил:
     - Александр Сергеевич Пушкин, великий русский поэт, родился 26 мая 1799
года в семье...
     Но Саша его не слушал.  Он вдруг вскочил  из-за стола  и в  возбуждении
забегал по комнате.
     -  Значит, меня не  убьют на дуэли?  -- перебил он. -- И летающие глаза
существуют  на  самом деле? Вот здорово!  -- он засмеялся звонким счастливым
смехом.
     -  Так  значит,  на  Веге  есть  колония  землян? И там  была  война  с
туземцами? И значит, на  Сириусе действительно живут  говорящие собаки? -- в
невероятном  возбуждении  он  бегал по комнате и засыпал всех вопросами,  не
дожидаясь на них ответов.
     Но вдруг  лицо  его  потемнело, улыбка  сошла  с  губ,  и  брови  опять
сомкнулись на переносице. Какая-то новая мысль пришла ему в голову. Он замер
посреди комнаты, развернулся и медленно подошел к Надежде  Осиповне, которая
все так же  сидела на диване. Подняв на нее глаза, Саша срывающимся голосом,
говоря все тише и тише и переходя почти на шепот, пытался что-то сказать:
     - Так значит... значит... ты...
     И наконец -- совсем уже тихо, одними губами -- выговорил:
     - ... значит... ты... не моя мама?!
     Несколько секунд они -- оба бледные, как полотно -- молча смотрели друг
другу в глаза. Потом Саша резко развернулся и выбежал вон из комнаты.
     Надежда Осиповна смотрела ему вслед невидящим взглядом. По лицу, белому
как снег, медленно  текли слезы. Через полчаса  ее  отвезли в больницу -- не
выдержало сердце...
     -  Знаете, это даже  хорошо, что  так вышло...  -  сказал  Василий.  Он
прохаживался взад-вперед по комнате и непрерывно курил.
     -  Почему?  --  Сергей сидел  на подоконнике и смотрел на разгорающуюся
зарю. Только  через  два  часа,  уже под утро, они решились взломать дверь в
Сашину  комнату.  Окно  было  раскрыто  настежь, на  столе  лежала  короткая
записка: "Я ушел совсем. Саша".
     -  По крайней мере, теперь  мы знаем, что гений из него  сформировался.
Причем  именно  тот,  который  и  должен  был  сформироваться  --  Александр
Сергеевич Пушкин. Сформировался приблизительно за семь-восемь лет. Значит...
     - Можно запускать программу "на конвейер"? -- закончил за  него Сергей.
-- Закладывать в "инкубатор" эйнштейнов?
     - Вот именно, - сказал Василий.
     - Сомневаюсь, - покачал головой Сергей. -- Правительство вряд ли на это
пойдет. Эксперимент провалился, и больше денег на программу никто не даст.
     - Как это провалился? А "буря мглою..."?
     - Одно стихотворение -- еще  не доказательство. В конце концов,  он мог
случайно  прочесть  его  где-то  в  другой   книге.  Или  няня  по  глупости
процитировала его -- обрывками, в разных разговорах, но все же... А потом он
лишь соединил эти обрывочные  сведения воедино -- скорее подсознательно, чем
сознательно   --  и   выдал  его  за  свое  творение.  Совпадение,  конечно,
поразительное, но пока это лишь совпадение...
     - Но ведь эксперимент еще не закончен...
     - Как это? -- Сергей удивленно посмотрел на Василия.
     -  Изменились  лишь  внешние  условия,  но  так  даже  интереснее...  И
дешевле... - Василий усмехнулся. --  Знание  об опасности еще не гарантирует
избавления от  нее. Да, он теперь знает, кто он такой, но сможет ли "уйти от
судьбы" -- это еще вопрос...
     - Что Вы хотите этим сказать?
     - То, что уже сказал -- это Пушкин Александр Сергеевич, и никто иной. И
мы это докажем!
     - Каким образом?
     - Он будет писать стихи Александра Сергеевича...
     - Но ведь он их уже видел! Это не будет доказательством!
     -  Он  видел  только  "избранное"  --  это не больше  десятой части.  А
запомнил  и того меньше.  Ничего не стоит не показывать ему остальных девять
десятых. Будем подсовывать Лермонтова под видом Пушкина -- пусть читает!  Он
даже эту книгу  оставил здесь -- ничего не стоит ее  подменить. Выясним, что
именно он запомнил, а остальное перепишем...
     - Опять лгать?! -- Сергей смотрел на Василия широко открытыми глазами.
     - Мы лгали  все  эти девять лет, - невозмутимо  парировал  тот. -- Если
нужно, будем лгать еще столько же...
     - Кому нужно?!
     - Нам  нужно! Нам! Делу! Человечеству!  -- неожиданно закричал Василий.
-- И прекратите Вашу демагогию и глупые вопросы! Мы перед этим щенком не для
того девять  лет выкаблучивались, чтобы  он потом  по крышам  лазил и хвосты
котам крутил!..
     Сергей некоторое время молча смотрел на полковника, потом  отвернулся к
окну и спокойно сказал:
     - Мне неприятен  Ваш образ мыслей, но  спорить я  не стану. У  Вас  все
равно ничего не выйдет -- он ушел. Совсем ушел...- он  показал на записку на
столе.
     - Никуда он не  денется  -- поймаем  и поставим на  место, - усмехнулся
полковник. -- Не  писать стихов совсем он не сможет, это Поэт от рождения. А
как только начнет сочинять -- получится "я помню чудное мгновенье..."
     - Может, он будет писать прозой?
     - Отлично. У Пушкина полно прозы, пусть пишет! -- Василий расхохотался.
-- Даже  если  порисовать захочет  -- все равно получатся рисунки Александра
Сергеича...
     Сергей посмотрел  на полковника с каким-то странным выражением лица  --
смесь ненависти и брезгливости -- и опять отвернулся к окну.
     - Саша ушел совсем, - упрямо повторил он.
     - Чепуха, - качнул головой полковник,  - он ушел всего пару часов назад
и не мог уйти далеко, это же совсем ребенок. Я уже поднял своих людей, через
полчаса он будет дома...
     - Да я вовсе не об этом, - усмехнулся Сергей,  -  он ушел _совсем_! Вышел
из-под контроля, понимаете? Вылез в окно, хотя его всю жизнь учили ходить  в
дверь... И загнать его  обратно  на прокрустово  ложе Вам не удастся, как ни
старайтесь  --  именно потому,  что он  гений!.. - он помолчал, торжествующе
поглядывая на Василия, потом вдруг широко улыбнулся и добавил:
     - Черт возьми, я восхищен этим парнишкой! В девять лет сбежать из дому,
а! Каково?!
     Полковник неожиданно разозлился.
     - Пошел ты к черту! - процедил он сквозь зубы и вышел из комнаты. Из-за
полуоткрытой двери послышался его приглушенный голос:
     - Третий, третий, я первый! Доложите обстановку!..
     *Данила Гамлет,
     Москва, февраль-
     март 1999 года.*
http://www.lib.ru/ZHURNAL/haustow.txt
-==Александр Хаустов. Рассказ о "Свободном Человеке"==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Александр Хаустов
 Email: ngrp@telefun.ru
 Date: 23 Mar 1999
 Рассказ предложен на "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
    Обстановка в комнате  удивительным образом напоминала  бутафорию  для
съемок  сентиментального  фильма.  Светло-зеленые  стены  со  встроенными
шкафами,  широкая   двуспальная   кровать  на   мозаичном  полу,  резной,
красного дерева  стул, увешанный пестрой одеждой и  безвкусная  бронзовая
статуэтка какого-то  древнего божества,  одиноко стоящая в углу. Неплотно
задернутые  темно-коричневые  шторы, скрывали  низко  плывущие   грозовые
облака.
    Человек,  лежащий  на кровати, с  наголо   обритой  головой,   широко
посаженными  голубовато-серыми  глазами,  прямым   носом   и   квадратным
раздвоенным подбородком напоминал  киногероя. Он  не так давно проснулся
и его, подернутые сонной поволокой  глаза, отрешенно  смотрели в  потолок.
    Вскоре человек протянул  руку к прикроватной  тумбочке  и,  вытряхнув
из  пачки   сигарету,  чиркнул   зажигалкой.  Глубоко   затянувшись,   он
выпустил  длинную струйку дыма и перевел взгляд на стену. Часы  на  стене
показывали двенадцать с четвертью, а это значит, что осенний   воскресный
день уже был в разгаре. Крепкая   сигарета  быстро    вернула   привычные
ощущения  реальной действительности. Однако  сон  крепко  застрял у  него
в голове.  Лицо! Бледное,  худое, с  мелкими  чертами лицо, явившееся ему
во  сне,   имело  странное  напряженное  выражение,  которое   еще  более
подчеркивали запавшие щеки и  маленький, плотно сжатый рот. Это лицо было
до боли  знакомо.
    Но кто он? Человек никак не мог вспомнить, хотя память на лица всегда
была  предметом его гордости. Ночное  видение, словно  маска   застыло  в
сознании, но всякий раз ускользало, когда  казалось, что память   вот-вот
настигнет его. И  как это часто бывает в таких случаях, грубые   вибрации
неудовлетворенности  вызвали состояние  дискомфорта,  преодолеть  которое
можно было лишь одним способом - вспомнить. Человек медленно опустил веки
и  сосредоточился. Где он раньше видел  это лицо или  лицо, очень похожее
на  это?  Пока он  безуспешно искал ответ  на  свой   вопрос,   негромкое
жужжание телефона  нарушило   покой   комнаты. Отыскав  рукой телефон, он
подумал секунду - другую, и снял трубку.
    Чем дольше слушал он своего невидимого  собеседника, тем  озабоченнее
становился его взгляд. Спустя какое-то  время он  приоткрыл  рот, как  бы
намереваясь возразить, но тут же снова сжал губы и вопросительно взглянув
на часы, короткой фразой - "буду через час" решительно завершил  разговор.
Судя по тому, как  он с  треском  бросил  трубку и раздраженно нахмурился,
чувство досады за очередной потерянный выходной глубоко овладело им. Надо
было ехать. Его ждали дела.
    Человек выскользнул из постели и потянулся к висящей на  стуле одежде.
Он все еще не мог отделаться от мысли о том, где,  черт возьми, он прежде
видел это лицо?
    Спустя полчаса он был уже в пути. Мелко накрапывал дождь, небо впереди
затягивали черные грозовые тучи. Окаймленная лесополосой  четырехполосная
автострада  летела под колеса прямая  как  жердь и темная,  как  погасший
экран.
    Человек выжимал сто двадцать километров в час, обгоняя с невозмутимым
видом редкие попутные машины. Безусловно, он понимал, что скорость велика
для такой мокрой и скользкой дороги, но человек был явно   уверен в себе,
в своих силах и в  своей машине. Тихо и ровно работал  мотор, еле  слышно
шелестели на влажном асфальте шины. За окнами  автомобиля мягкими, словно
приглушенными дождем красками, сверкала и переливалась осень.Бесхитростная
мелодия негромко  лилась из  радиоприемника, тоскливо  повествуя  хриплым
голосом о пронзительной обыденности жизни.
    Мелкий, моросящий дождь  между  тем   усилился.  Водитель  переключил
дворники в непрерывный режим и плавно  заложил руль влево для  очередного
обгона. Все остальное произошло в считанные секунды.Еще не совсем понимая
что случилось, он  почувствовал  как  машина вдруг  вышла  из повиновения.
Ее встряхнуло и  юзом понесло через разделительную  разметку на встречную
полосу. Человек растерялся лишь на какое-то  мгновение, но сразу  же взял
себя в руки. "Только удержаться на шоссе" - мелькнула мысль. Сбросив  газ,
он  крутанул руль  вправо, потом  сразу  влево.  Автомобиль   накренился,
водителя отбросило к двери, он вновь отчаянно рванул  руль  вправо, затем
влево, но  уже не так  резко, и - о, чудо! - колеса  вошли  в  зацепление
с дорогой. Но  прежде чем человек успел  перевести дух,  прямо перед  ним,
из пелены дождя возник встречный многотонный грузовик.
    Предпринимать что-либо было уже поздно. Все что он успел сделать, так
это вдавить до отказа педаль тормоза. Шины  пронзительно взвыли,  человек
инстинктивно уперся вытянутыми руками в руль  и откинулся  всем телом  на
спинку сиденья, пока  его автомобиль с заблокированными  колесами   несло
навстречу судьбе.
    Неожиданно он почувствовал, как где-то  в  груди  сделалось   горячо-
горячо, и  это приятное  тепло быстро  распространилось  по  всему   телу.
Сознание  вдруг   стало ясным,  все  происходящее  увиделось  четко  и  в
мельчайших деталях. К  его  великому  удивлению,  мысль оказалась   такой
тяжелой и  неповоротливой, что просто не успевала за ходом  событий.  Она
была бесполезна, на нее у человека не осталось времени. У него вообще уже
не осталось времени. Взамен  явилось безмолвное созерцание  происходящего,
осознанного контроля над которым, по-видимому, уже не было, как и не было
никакого желания что-либо менять. Все больше погружаясь в неведомое ранее
блаженное чувство безмятежного созерцания, теряя ощущение собственного "я",
человек, словно завороженный, смотрел  как дрожат в напряжении  его  руки,
как покрылся холодной испариной его лоб, как замерла неподвижно на отметке
120 стрелка спидометра и  как, заслоняя небо и  поглощая весь горизонт, на
него надвигается серая стена из стекла и металла.
    В самое последнее мгновение "дворники" грузовика  широким размашистым
движением очистили  от потоков воды его  огромное лобовое стекло и человек
ясно увидел лицо водителя.
    Бледное, худое, с мелкими чертами лицо, имело  напряженное  выражение,
которое еще более подчеркивали запавшие щеки и  маленький, плотно  сжатый
рот. Это было последнее лицо из всех, когда-либо виденных им  в этом мире.
На него вдруг снизошло странное успокоение. То, что  следовало  вспомнить,
он вспомнил, а  стало быть, освободился от наваждения. Впереди уже  ждала
новая жизнь.
    ... Лежащий  на  кровати  человек вновь  медленно   опустил   веки  и
сосредоточился. Где он раньше видел это лицо, или лицо очень  похожее  на
это? Пока он безуспешно искал ответ на свой  вопрос, негромкое   жужжание
телефона  нарушило покой спальни. Отыскав  рукой   телефон   он   подумал
секунду - другую и, не  поднимая трубку,  решительным  движением выдернул
шнур из розетки.
   Сегодня был выходной. Человек имел на него полное право и  намеревался
распорядиться  им  по  собственному  усмотрению.  Ему   вдруг  нестерпимо
захотелось  побыть одному,  хоть на  день  уехать  прочь  от  всей   этой
мирской  суеты  куда-нибудь  за  город, в  лес,  на природу,  туда,   где
дождь, где  падают  листья, где  нет  места делам,  словам  и  проблемам.
Желание  было  столь  сильным, что даже  бронзовое  божество,   молчаливо
стоящее в  углу, казалось слегка кивнуло ему головой в знак согласия.
   Человек выскользнул из постели и потянулся к висящей  на стуле одежде.
Он все  еще не мог отделаться от мысли о том, где, черт возьми, он прежде
видел это лицо?
   Спустя полчаса он был уже в пути. Мелко накрапывал дождь, небо впереди
затягивали черные грозовые тучи. Окаймленная  лесополосой четырехполосная
автострада летела под колеса прямая как жердь и темная, как...
http://www.lib.ru/ZHURNAL/bolgow.txt
-==А.Туяр. Логос==-

-------------------------------------------------------------------------------
 й Copyright Сергей Болгов
 Email: bs@garant.ru
 Date: 23 Mar 1999
 Рассказ предложен на "Тенета-98"

-------------------------------------------------------------------------------
                     Все совпадения личностей и событий с реальными
                         являются случайными в той мере, в какой их
                                         сочтет  таковыми читатель.
                                                              Автор
     Не  знаю, как вы, а  я верю  в Бога. С сегодняшнего дня. И сейчас, пока
метро качает меня по ветке, тянущейся через весь город, я могу вспоминать...
     Все,  конечно, знают,  что было  в  Начале.  Ну  и у меня тоже  сначала
было...  школьное  сочинение. Которое я писал у одноклассника,  в  гулкой  и
сумрачной квартире академического дома, где  комнаты были не просто комнаты,
как в  нашей  коммуналке,  а  имели  имена  собственные: Столовая,  Кабинет,
Спальня, Гостиная, Детская. Мы располагались, конечно, в детской.
     Виталик, Талька, не взирая на  необъятную  библиотеку и соответствующее
квартире воспитание, к урокам русского и литературы относился прохладно. Ему
для занятия столь неинтересным делом был  нужен стимул. И  стимулом этим был
я. Попросту говоря,  мы  с ним соревновались  - и в количестве и  в качестве
написанного. Наши черновики на банальную тему "Как  я провел лето" достигали
объема тонкой  тетрадки,  а уж по более  серьезным темам мы писали трактаты.
Все  это  читалось  вслух,  потом  я  красным  карандашом  редактировал  оба
черновика,  и мы старательно переписывали ровно столько,  сколько нужно было
нашей русичке. Его родители радовались очередной пятерке, меня поили  чаем с
пирожными  и приглашали приходить почаще. Но почаще не получалось: моя жизнь
сильно отличалась от Талькиной, и  уложиться  в его скользящий график музык,
репетиторов, бассейнов и иностранных  языков я не смог  бы при всем желании.
От сочинения  до  сочинения мы  только здоровались в классе. Ну, может быть,
еще были какие-то пионерские дела, типа сбора железного  мусора по окрестным
свалкам, куда мы тоже  ходили вместе,  и все.  Талька даже  не гулял в  моем
понимании:  не  гонял  банку  зимой  или мяч весной, не лазал по гаражам, не
ловил  рыбу  в пруду  ведомственной больницы,  не строил снежных  крепостей.
Попросту говоря, он не был моим другом, хотя я не задумывался тогда об этом.
     С каждым разом  нам  становилось  все  сложнее  определять  победителя.
Талька  неплохо  поднаторел  писать  разную привычную  галиматью, поэтому по
объему мы друг друга не обгоняли: просто писали, пока тетрадка не кончалась.
А вот качество... Мы быстро поняли, что наковырять в чужом  тексте различных
огрехов можно всегда, и обсуждения  превратились в бои  без  правил. В конце
концов Талькиной маме стало  интересно, почему мы  пишем  сочинение с  таким
шумом  и, главное,  так  долго. Мы  обрадовано  усадили  ее слушать. Наталья
Павловна выдержала только полчаса. Потому что в то время, когда один  из нас
читал  текст,  другой  разбавлял  его  ехидными  подковырками,  которые   не
оставались без ответа...
     Так наши  творения попали на суд  к Талькиному деду.  Пока он читал, мы
сидели  на  жестких деревянных  стульях  у  двери  кабинета,  чувствуя  себя
экспонатами в музее. Дед читал молча, изредка хмыкая, словно в такт какой-то
фразе. Потом отложил тексты и сказал: "У  Сергея лучше. Объяснить почему?" .
И после  нашего  кивка выдал короткие,  но  полные  характеристики  одного и
другого  текста. Получив тетрадки, мы поспешили восвояси,  но  у двери  меня
догнал  густой  голос Талькиного деда: - Ты,  Сергей, сам-то чувствуешь, ЧТО
пишешь? -  Ну,  наверное... - промямлил я. Разговор  был неуютен, как осмотр
врача. - Тогда пора  уже  быть  поосторожнее... -  непонятно  закончил дед и
кивком отпустил нас.
     После  этого  дед сказал  Тальке, что мы можем в любое время давать ему
свои творения,  но в кабинет  больше  нас  не  звал. Просто  наши  черновики
возвращались с его пометками. Иногда это было одно-два  слова:  "Чушь!"  или
"Стыд!". Но  чаще дед писал подробнее... Не скажу, что это не  помогало нам,
но исчез какой-то задор в наших состязаниях. Можно было писать и  раздельно.
Можно было вообще  не писать. Я стал бывать у Тальки реже  и  реже. Потом он
перевелся в математическую школу и пропал из виду на несколько долгих лет.
     Было  это в  середине выпускного класса,  на том  рубеже  зимы и весны,
когда  и  погода, и авитаминоз не способствуют  хорошему  настроению.  У нас
опять запил сосед. Делал он это тихо, но удивительно тоскливо, и каждое утро
начиналось с  его пустого взора на общей кухне. В общем, в школу  я пришел в
том настроении, которое хочется на ком-то  сорвать.  А после уроков  меня на
крыльце  встретил  Талька. - Пойдем, - сказал он сухо и  даже сердито, - Дед
просил тебя привести. - Зачем?  - сказал я,  озираясь. Вот-вот  должны  были
вывалиться  из дверей  наши парни, мы  собирались  купить пива  и посидеть в
сквере за  фабрикой. И вряд ли наши оставили бы без презрительного  внимания
приход Тальки. Заодно и мне  досталось бы  за  общение с перебежчиком. И так
мне  перепадало за  статьи в  школьной стенгазете  и  за  никому не понятный
литературный клуб при районной библиотеке. - Не пойду  я никуда! -  прошипел
я, отпихивая Тальку. - И ты вали отсюда, математик! - Сергей, прекрати, тебя
дед зовет! - вцепился мне  в рукав Талька,  но я стряхнул  его руку  и почти
побежал со школьного двора. Сзади уже хлопала дверь,  кто-то свистел.  Я  не
оборачивался. У самой троллейбусной остановки Талька догнал меня и рванул за
плечо так, что я крутанулся на месте.  - Дед умирает.  - сказал он  каким-то
скрежещущим голосом. - Он знал, что ты не придешь. И велел передать тебе вот
это, - в руке у Тальки  был  толстый коричневый конверт, но он не протягивал
его  мне,  а наоборот, прятал  в  карман.  - Только я должен  знать, что  ты
прочтешь. Дед  сказал -  это очень важно. - Талька задыхался, но не от бега,
мне показалось, что он вот-вот разрыдается, но глаза смотрели на меня сухо и
зло. - Умирает? - по-дурацки переспросил я.  Все,  что стояло за этим словом
разом  вошло  в меня,  как холодный  ветер: вместо того,  чтобы быть там,  с
дедом,  с родителями, Талька бегает по  хлюпким  улицам за каким-то идиотом,
которому надо срочно отдать  конверт, будто нельзя...  после. Когда отпустит
боль, когда пройдет время.
     И мы  побежали. Талькина  квартира  встретила нас  запахом  лекарств  и
дешевого  столовского  компота.  Я  мялся  у  вешалки, пока Талька  прямо  в
ботинках  бегал к  кабинету.  Потом мы ждали в коридоре,  и мимо нас  ходили
какие-то тетки, никогда прежде мною здесь не виденные, и я не спрашивал, кто
это, и Талька молчал.
     К  деду  меня  пустили,  когда  окна  уже  затягивала  оранжевая   муть
включившихся  на  улице фонарей. Старик  даже  лежа не  выглядел  больным, и
постаревшим он мне тоже не  показался. Но начал он говорить не сразу. Талька
поймал его взгляд и молча вышел. - Сергей? Ты пришел все же? Ну ладно, много
я  сказать не успею, сейчас Наталья тебя прогонит, - он  даже усмехнулся,- а
главное для тебя  в конверте. Будь осторожен.  Не берись  за невозможное.  У
тебя получится . - Что?  -  не  выдержал я. -  Что получится? -  Изменить...
мир... Теперь стало видно, что слова  ему даются с  трудом. Но он  продолжал
говорить, а  я - ловить эти сухие обломки фраз, которые походили бы на бред,
если бы  не ясный  взгляд  старика. Я слушал про Слово,  которое  он называл
Логос, подобное  жемчугу в тоннах  песка, обладающее силой воплотить мысль в
реальность.  Редкий  дар,  большая мощь. Не потерять.  Не дать отнять. Найти
других.
     Голова  у меня начинала кружиться то в одну, то в другую сторону, стены
медленно  плыли, готовясь расплавиться. Надвигалось, приближалось  большое и
холодное,  и  только  слова  не  давали  ему  войти  в  комнату,  поглотить,
растворить. Мне казалось, я раз десять прослушал одну и ту же фразу. Наконец
старик  замолчал,  откинулся на  подушки. Я  попытался что-то  ответить,  но
надвигающееся давило, давило. Потом оно минуло меня и вошло в старика, резко
затенив  ему подглазья  и губы,  сбив  дыхание.  Не  помню,  как я  вышел из
кабинета. Талька снова вел  меня  по  коридору, я видел, как он озирается на
мать, входящую в кабинет и  больше всего я хотел тогда поскорее уйти, но  мы
оказались на  кухне,  где странные  тетки варили в  большой  кастрюле рис  с
изюмом.  Нам  налили  чаю, я  выпил  его  залпом,  как  лекарство,  и  начал
прощаться. Талька остался сидеть на кухне, когда я бросился к двери. Позже я
узнал, что  Талькин  дед  умер  через час  после  моего  ухода.  В  конверте
оказались  куски  моих черновиков,  которые  я оставлял  у Тальки, Некоторые
фразы  были   подчеркнуты  рукой  деда.  И  несколько  адресов:  московских,
ленинградских  и  даже  сибирских.  Я  засунул  конверт  в  альбом  с  моими
фотографиями, а весной подал документы в медицинский...
     Студенческая  жизнь  в  чужом  городе  -  что   ее  описывать?  Общага,
приработки,  письма  домой.  Здесь  тоже  нашелся литературный  клуб, вернее
группа "литераторов" моего возраста, кочевавшая по школам и красным уголкам.
Что-то не заладилось в верхах с молодежными клубами, за пять лет место сбора
менялось раз  пятнадцать. Кто знает, чем тогда занимались в этих клубах, тот
и сам представит, а кратко: были и конкурсы, и веселые праздники, пикники на
природе  и  поездки  в другие города, разговоры  до  утра,  первые рукописи,
отправленные  в  "настоящие" редакции, и  самодельные  альманахи.  И  слова,
слова: то  непокорные, корявые, то  легкие,  послушные. Мы наслаждались ими.
Играли.  Меняли. Выворачивали их, как флексагон, собирали, как кубик Рубика.
Мы  фехтовали  словами  и швырялись  ими, как  булыжниками. Мы  попадались в
собственные ловушки. Мы творили.
     Были  первые   ответы   редакторов:  "Ознакомившись...  к  сожалению...
отдельные  недостатки...".  А  потом  -  даже  пара рассказов,  всплывших из
безответного  небытия,  в честь  каких-то  молодежных  конкурсов, проводимых
крупными журналами... Восторг, гордость, попытки сесть и немедленно написать
еще лучше...
     После второй моей публикации -я  как раз перешел на третий курс - к нам
на заседание клуба пришел мужик. Лохматый, заросший бородищей, похожий то ли
на геолога, то ли на заматерелого хиппи. Впрочем, оказался  он всего на пять
лет  старше  меня.  Что  уж  мы в тот раз  обсуждали,  не  помню,  но каждый
посматривал в угол: не выскажется ли гость? Одна  из наших девушек, Дэнка  ,
угостила  его  бутербродами в  перерыве.  Мужик бутерброды съел,  закурил, и
завел разговор про переводной самиздат. Себя он назвал Александром, вот так,
без сокращений. Александр Орляков. Дэнка передразнила его:
     - А,  Лександы-ыр!  Почему-то это  нас  насмешило.  Но никто  так  и не
перешел на  Сашку или Шурку.  Мы вышли  из клуба с  ним вдвоем: мне хотелось
спросить про самиздат, да  и ехали мы в одну  сторону. Вечерний автобус полз
неторопливо, нарезая круги по  микрорайонам, Александр  вынул из "дипломата"
пачку  машинописных  листов:  то  ли Хайнлайна,  то  ли  Азимова.  Полистал,
показывая мне  названия. А потом,  внезапно,  без перехода, сказал: - А я, в
принципе, по твою  душу  приехал. Рассказик на конкурсе  был твой? -  Мой, -
испытывать удивление и гордость  одновременно  мне еще  не  доводилось. Щеки
ощутимо залил  жар. - Вроде бы ты еще где-то печатался? - Александр  смотрел
на  блеклые листы - третья, а то и четвертая копия. В его голосе было что-то
непонятное.  Мелькнувшие  было  мысли  о  приглашении  какой-нибудь редакции
разбились  об этот  тон. А кому  еще это  надо? Во рту пересохло: ведь  есть
люди,  которым  всегда от всех  что-то надо. Особенно  в неформальной среде.
Связь с самиздатом... -  Я не из Конторы,  -  усмехнулся Александр. - Я  сам
такой же... писатель. - слово "писатель" он  произнес с легкой насмешкой.  -
Печатался кое-где, ну и тебя  заметил. Решил  познакомиться поближе, когда в
ваш  город занесло. Но  что-то  было  за  его  отведенным  взглядом,  что-то
приближалось ко  мне  так же ощутимо, как когда-то ощутимо шла  по  коридору
Талькиной квартиры  Смерть.  Я  вспомнил тот  день  - весь,  от  дребезжания
будильника,  от тоскливого  запойного  соседа, до  мутно-оранжевого  вечера,
когда  я  шел домой, как  Иван-дурак,  нашедший волшебную палочку. Ненужную,
опасную,  но сулящую так много... - Логос, - я не спросил, а  скорее озвучил
свои воспоминания  .  Но  Александр кивнул: -  Угу.  Значит, ты знаешь. Пора
браться  за дело, а то пишешь без  разбору,  как  попало, а  людям  за тобой
следи... Мне представились  курсы  для начинающих Иванов- дураков:  для тех,
что  с  палочками,  для  тех,  что  с  перьями Жар-птицы,  и  для  всяких  с
кладенцами, самобранками, сапогами и горбунками... Потом  они все становятся
Иванами-царевичами,   находят   своих   лягушек...   Меня   разобрал   смех.
Краткосрочные курсы демиургов.  Повышение квалификации  -  от  творчества до
Творения.  Я всегда  знал, с тех самых сочинений,  как звенит в душе удачная
фраза, как  меняется лицо  человека,  в которого попал  этот заряд.  Один на
тысячи пустых слов. Как сложно плетется сеть повествования, словно неумелыми
пальцами - за коклюшки мастерицы, и через каждые сто узелков -  бисеринка...
пробовал  я у тетки-кружевницы в деревне когда-то.  Но  вот  объединяться  с
кем-то,  учиться чему-то у других, может быть даже реально ощутить то, что я
могу  сделать, увидеть  результат -  не хотел.  Боялся или  даже  брезговал.
Боялся  себя,  и  брезговал  себя  же:  со  своими  желаниями,  страстями  и
комплексами я никак не годился на такую роль. Потому я и не писал по адресам
из коричневого конверта. Сам по себе я  был обыкновенен, а с  силой Логоса -
страшен.  Маленький фюрер в моей душе пока  не имел  надо  мной власти...  Я
хотел тогда просто писать.
     Как  странно помнить  эти  мысли -  теперь не имеющие ко мне отношения,
словно  чужие, но так и оставшиеся внутренними, слова. Но так я тогда думал,
и появление  Орлякова стало поводом к новым самокопаниям.  Пробыл он у нас с
неделю, и  разговоры  с  ним  были как  уроки фехтования: он  острил, язвил,
цинично огрублял, я сопротивлялся, уходил, пробивал защиту,  отступал. Потом
я мотался к нему в  Москву.  Мы  сидели летним  днем в  стеклянном аквариуме
молодежной редакции,  приходили и уходили разные  люди,  плавали невероятные
пласты  сигаретного дыма,  редактор Павел Мухин  иногда  выбирался с  нами в
кафетерий,  и никто  не  вербовал  меня вставать  стройными  рядами.  Просто
несколько раз приносили рукописи: отпечатанные или  написанные  на листах из
тетрадки, и просили:  найди кусок  и переделай.  Я  двигался  по тексту, как
минер,  напряженный до тошноты, находил,  исправлял.  Иногда это  были почти
безобидные кусочки: кого жадность заела, кого  обида, кто простенько мечтает
о славе.  Законы Логоса постигались мною как бы  изнутри, и в то же время за
каждым законом стоял конкретный текст.
     Допустим, мои школьные сочинения мало кого  могли бы  взволновать. Я не
рассчитывал  на аудиторию,  их читали Талька да  учительница.  Значит,  даже
чисто выписанный кусок  не мог "сработать" - у него не было адресата. Статьи
в  стенгазете  - уже  немного  сильнее, но там  необходимость всем  угодить:
редколлегии, учителям,  одноклассникам,  как  бы размывала  силу  слова.  Во
всяком случае, у меня.  Какие-то  наброски, написанные "в стол" так  же мало
действовали,  как пустая гильза -  стреляет.  Пиши  сколько  угодно. Пока не
решишь,  что получается,  пока  не  почувствуешь: пора поделиться с другими,
неважно,  друзьям почитать или в журнал отправить.  А то  еще проще: письмо.
Конкретно адресованное  слово. Многое зависело и от  того,  насколько одарен
автор...
     То,  что пытались  делать  эти люди, знающие  про  Логос,  казалось мне
бессмысленным,  как  попытка грести  против  водопада. Никакой у них  тайной
организации не было, просто по цепочкам передавалось то, что найдено, узнано
где-то,  или  что  нужно  сделать.  Мне  казалось  странным,  как это  может
работать, и не было желания  участвовать  в  массовом  самообмане.  На  одну
разминированную мною  рукопись наверняка есть сотни других, уходящих к чужим
людям, которые  ничего не знают, и любая из них может нести в  себе  Логос -
как  радиоактивный кусочек, как глоток  живой воды.  Я не  спрашивал никого:
зачем и что дальше. Не пытался узнавать:  давно ли люди поняли, что пытались
сделать и  что  - смогли.  Я  придумывал  разные ответы  сам,  и  они мне не
нравились. Радовало  хоть то, что никто из моих новых знакомых не  стремился
воплощать какие-то утопии, осчастливливать мир в добровольно- принудительном
порядке.  Потом  я  на  время  перестал приезжать к Орлякову,  и  общение  с
московскими книголюбами стало периодическим.
     Скажу честно: я пытался что-то сделать сам. Лечить. Делать счастливыми.
Мстить. Подталкивать судьбу. Так, когда  я  был на четвертом курсе, родители
переехали в  город, где  я  учился,  получили  квартиру.  Девушка  из группы
избавилась от астмы. Отчислили комсомольского стукачка,  весьма  неприятного
типа. Помирились несколько знакомых. То я верил, что это моих рук... то есть
ручки дело,  то не верил. Писать в стол я  тоже  продолжал. Уже  не  мог  не
продолжать.
     Самый  безопасный  жанр  для  того, кому подвластен Логос, конечно  же,
фантастика. Был это мой вывод, или его подсказал кто-то, уже не важно. Очень
простое решение:  не  можешь не писать, пиши  про выдуманный  мир.  Одна-две
детали, типа, "он проснулся",  "она выключила телевизор"  в последней фразе,
конечно тоже помогают, но создание своих миров с этим не сравнить. Вселенные
- здесь и сейчас! И люди - живые. Только ничего из  написанного  никогда  не
придет в этот мир.  Поэтому  бисеринки  Логоса  я  не прятал, не  убирал  из
текста. Я  мог  написать совершенно бессмысленную  фразу  и  развить из  нее
сюжет. У меня в голове поселилось множество различных людей, через некоторое
время я не мог  сказать,  кого из  них я придумал, а  кто встретился  мне  в
жизни. Хитрый дедок-ложкорез и уставшая от запаха  еды повариха,  чертежник,
рисующий по  вечерам  крохотные  миниатюры отточенным карандашом и  девушка,
которая не умеет петь, большая  семья и одинокий астронавт, мальчик-солдатик
на заставе среди заросших морошкой сопок и кассирша из огромного универмага,
которая  на балконе пытается вспомнить названия  почти неразличимых в городе
звезд... Все они толкались, стремясь попасть на  бумагу, доказывали мне, что
вот  именно тут им самое место.  Мои рассказы никогда никто не "чистил". Ну,
могли изуродовать в праведном стремлении "довести до ума" те, кто не  только
про Логос - про русский язык мало что знали...
     Закончив институт, я  работал в больнице, писал по ночам или по  утрам,
отоспавшись после дежурства. В это время мне довелось поездить на творческие
семинары. Приглашения  всегда  присылали  из Москвы, но  мотался я по многим
городам. Ощущение свободы  и легкий снобизм этого образа жизни  пьянили. Там
встречались старые знакомые - и  Орляков в том числе. Мы пили, уже не только
чай, а  разговоры  все  так же напоминали изящный танец  с клинками в руках.
Приятное  времяпровождение,  споры,  после  которых  рождались  сюжеты,  или
исчезала досада на  очередную неудачу. Разговор о соавторстве зашел во время
какой-то конференции. Я уже пробовал  писать  в  тандеме, другой  начинающий
автор тоже  имел такой опыт. Так  что  мы начали обмениваться впечатлениями:
чем это лучше, чем хуже. Присутствующие, конечно, разделились, как и мнения:
смех  и  серьезные доводы, выкрики  и  шепот  на ухо. Вспоминали разные пары
соавторов, которые  одним  нравились, другим нет.  Этот спор мы  с  коллегой
решили  продолжить  наедине:  что-то  он   затронул   в  нас  обоих.  Заодно
познакомились  ближе. Петр, которого  иначе, чем Пит,  никто  не  звал,  был
осведомлен  о Логосе. Более того - он несколько лет  был рабочей лошадкой на
этой ниве. Правда, не в Москве. - Я был  тогда,  можно сказать, пацан. А тут
такие люди, понимаешь? -  усмехался он, сидя на подоконнике в моем номере. -
Я был готов  на что угодно  для  них. Ходил  на семинары  и  чувствовал себя
приобщенным.  В это время  как раз  пошла первая  волна мистической чернухи:
газеты,  тоненькие книжечки. Меня  бросили на Кочеткова, как  на  амбразуру.
Исправлять свои тексты он бы не дал, маньяк. Я даже не знаю, пытались к нему
подступиться или нет. Скорее всего, про Логос он не знал. И, к счастью, дано
ему было немного. Но писал - как в три руки. Оставалось одно: издавать такие
же дешевые лотошные  книжечки, и в них печатать нейтрализующие вещи.  Он про
конец света - я  про  рождение  Вселенной, он про  монстров - я  про  добрых
пришельцев,  - Пит пожал плечами и снова наполнил эмалированную кружку чаем.
-  Так   и  начал  писать.  Перестал  чистого  листа  бояться.  Сперва  гнал
количество.  Такая  шелуха  была,  главное  Логос  вложить.  Конечно,  менял
псевдонимы. Потом устал. Пока отдыхал, придумывал разные способы обезвредить
Кочеткова: письмо ему послать или рукопись подсунуть, например. Даже пытался
написать это письмо... - Пит замолчал, видимо припоминая текст письма.
     - А потом, - спросил я, потому что  мне показалось: это обо мне, только
я  из той реальности ускользнул, не дал поставить  себя послушной гирькой на
чашу весов. Шел,  судя по всему,  четвертый час утра, когда даже у трезвого-
то человека  голова слегка кружится и  развязывается язык. -  Что сделали  с
Кочетковым?  - Сделали,  не знаю, кто,  только  не я.  Теперь  в его книжках
Логоса нет. Проверяют, конечно,  наверняка, но уже для подстраховки. - А ты?
- А  я в это время занялся  переводными текстами. Понимаешь, переводчик - он
вроде  как  соавтор  писателю.  Если  они   одинаково  видят  мир   -  Логос
усиливается.  Если по-разному  -  ослабляется. Халтура  вообще  на  нет  его
сводит. Это очевидно. И  редко, но бывает, когда переводчик Логосом владеет,
а писатель нет. Вот я занимался  тем, что сравнивал переводы. Не столько для
издательства, сколько  для анализа.  Пробовал сохранить Логос, отходя далеко
от изначального текста. Иногда получалось. Ну, ты знаешь. - А соавторство? -
Это попозже было. Несколько кусков мы погубили - не вышло компромисса, а так
ничего.  Вроде  как  тоннель  копать с двух  сторон:  может  встретишься  на
середине, а может, будет  два тоннеля.  -  У нас не  так было,  мы  вроде бы
играли... допустим, мяч перебрасывали. Когда в руки, когда в стенку, а когда
и по  очкам. - У тебя ж нет очков... А, понял! - Ну да... - мы посмеялись. -
Там  есть  несколько  кусков...  Скажем  так,  неожиданных.  -  Когда  такое
получалось, мы их просто не  трогали.  Все- таки нельзя  разделить - кто что
написал. Это словно третий человек был - состоящий из нас двоих... - Если бы
можно  было  найти идеального  соавтора!  -  Пит потянулся  и перебрался  на
кровать.  Лег  на  спину  по  диагонали.  Пожалуй,   мы  с   ним   могли  бы
попробовать... когда-нибудь... -  А  какой он, идеальный? Это ведь не экипаж
космонавтов подбирать или там супружескую пару, - Я размышлял вслух или ждал
ответа? - Ну, начнем с того, что она негр... - вспомнил Пит  старый анекдот.
-  Пожалуй, она - это  правильно. Женщина  должна лучше  дополнять  мужчину.
Давай подумаем... Значит, чтобы  никаких  перерасходов энергии,  должна быть
сильно   старше...  никакого   секса,   только  творчество...  -  Худенькая,
маленького роста, блондинка со светлыми глазами, не врач,  а наоборот -  это
милиционер, что  ли? - Патологоанатом. Думаю, внешность тут  не причем, даже
наоборот:  как представлю  себе тощую старуху, вот она смотрит, как я кусище
мяса  себе  жарю,  и губы  поджимает... Не  пьет...  Не  курит...  -  Ладно,
внешность оставим, а профессия? -  Тоже неважно. Важно, чтобы она до встречи
со мной не  писала,  а  тут вдруг начала...  - Творческая дефлорация?  - Пит
фыркнул. - Да нет,  просто мы же придумываем МНЕ соавтора, а не ей, значит я
в  этой паре ведущий.  Бывает же, что люди на старости лет начинают рисовать
или  петь,  а вот она - писать!  - Фантастику? -  Ну и что?  - Ладно,  давай
дальше.  Значит, лет ей будет около... - Шестидесяти! - М-м... не многовато?
Впрочем, кое-кому столько и есть, а как пишут! Трудная комсомольская юность,
войну на заводе... или в эвакуации? Взрослые дети, взрослые  внуки и  еще ни
одного правнука, а  то  будет дергаться. Гуманитарное  образование...  какое
образование может  быть в эвакуации? - Сельскохозяйственное. Верблюдоводство
и ассенизация... то есть мелиорация. Мы еще  немного  похохмили, но разговор
уже не клеился: слишком хотелось спать. Все это казалось несерьезным трепом,
который забудется через неделю...
     Но ровно через неделю - уже дома - я проснулся с твердой  уверенностью:
я сделаю это. Чего бы мне это  не стоило,  сколько  времени  бы не заняло, я
создам себе этого идеального  соавтора.  Я начал с пробы пера, с  набросков.
Несколько неудачных экспериментов мой  пыл не  охладили.  Придуманный давний
друг (я написал только сцену прощания в пионерлагере) приехал на два дня, по
дороге в  горячую точку. Он  был весь ужасно правильный  и говорил какими-то
книжно-пионерскими фразами. Он рвался совершить подвиг. Похоже, я его сильно
разочаровал. Потом  я описал  в  порыве  вдохновения  дочку маминой подруги,
которую должен был  встретить на вокзале. Я ее  никогда  не видел,  и  решил
порадовать себя  общением  с  интересным  человеком. Женщина, наделенная  на
бумаге различными достоинствами, во-первых, оказалась низкорослой  худышкой,
с жутким акцентом и сутулой спиной,  во-вторых  даже не заговорила  со мной,
только поздоровалась. Она,  несомненно, была умной, доброй, чуткой, обладала
чувством юмора и замечательной интуицией, но оказалось, что без образования,
хорошей одежды,  нормальной  работы,  здоровья и прочих,  опущенных  мною  в
тексте мелочей, все это не имело значения.
     Экспериментальные   куски  я  вставлял  в  свои  рукописи,  чтобы   они
подействовали. А  вот  Ее, соавтора,  начал "делать" отдельно. Провалялись у
меня эти наброски несколько лет. Смысл кропотливой работы с текстом сводился
не только  к  тому,  чтобы  Логос был практически  в  каждой  фразе,  но и к
подгонке деталей  к реальности.  Так, я  замкнул  цепочку  знакомств,  через
которую должен буду потом найти ее,  на  Орлякова. Потом  пришлось  рыться в
исторических книгах - пытаться воссоздать  детство, юность. Я  уже знал, что
достаточно одной фразы  для их возникновения, но фраза эта не получалась. Не
видел я ее - ни в довоенной Москве, ни в военном Казахстане. Не  чувствовал.
Более  того - начало  появляться  отчуждение. Я  не мог быть  так  един, как
задумывалось, с человеком из того времени. Хотя у меня были знакомые вдвое и
даже  втрое старше, с которыми мы находили общий язык, общие интересы, но не
до той степени... Иногда мне  казалось, что создать на бумаге просто женщину
для  себя  я смог бы с меньшим  трудом.  Но  жена  у меня  уже  была, вполне
реальная и любимая.
     Читал эти  наброски  я  всем,  кому  не лень  было слушать.  И надеялся
получить совет,  и давал возможность Логосу прорастать в жизнь. Потом правил
куски.  Снова читал. Снова правил. Я возвращался к ним, когда писалось легко
и когда наступал кризис, дома и в разъездах. В  Москве я  бродил по улицам и
выбирал  - где  ей  жить? Какой двор,  какой парк  она вспоминала  в пыльной
степи? Но город слишком поменялся за  сорок лет, то и дело мой пыл охлаждали
воспоминания  старожилов:  то  было  не  так,  того  вовсе  не  было, а  это
перекрасили...   На   небольшом   сквере,   окруженном   кирпичными   домами
послевоенной постройки, бабуся с коляской рассказывала, что еще 20 лет назад
вместо  сквера  были  деревянные  бараки,  а  до  войны   вообще  начинались
огороды... Бывая в маленьких городках,  я думал: может быть  здесь ее  семья
сошла с поезда и осталась?
     В  общем-то жизнь моя не  изменилась: думает человек о своем  и думает.
Были  люди, которым  я рассказывал о  своей  задумке. Кому - прямым текстом,
кому  - как  о сюжете книги. Многие из  них знали  про Логос, поэтому  порой
обсуждали  мы  это  до  хрипоты, до  сухого  першения  в горле.  Поминали  и
греческих философов  с их слово- смыслом, и стоиков с эфирно-огненной  душой
космоса и семенными  логосами,  порождающими  материальные  вещи. Христиане,
отождествляющие Логос с ипостасью Сына как абсолютного Смысла, вообще завели
нас в жуткие  дебри, только шуршали страницы  книг и выкрикивались найденные
цитаты.  Равнять себя с Троицей было лестно:  я -  память, она -  любовь,  и
между  нами  Логос - мысль. Однако,  православие  толковало все  иначе,  чем
католичество, и разбираться в этом можно было бесконечно и безрезультатно.
     Еще один  московский разговор привел меня нечаянным  зигзагом обратно к
теме соавторов. Как обычно, к полуночи мы вяло договаривали, готовясь встать
и попытаться успеть на метро. Собралось нас человек пять, не больше. Хозяин,
Вадим,  никуда  не   торопившийся,  ненавязчиво  занимая   половину  дивана,
подкидывал  фразы,  как  дровишки в камин, а  мы отвечали  наспех.  И  уже в
коридоре, чуть ли не в спину нам, он добавил:
     - Вообще-то один крайне успешный авторский коллектив добился многого...
почти две тысячи лет назад.
     Что-то дрогнуло во мне.  Почему-то мгновенно поплыли в голове  картины:
вот они собираются и решают, что делать. Они пишут - порознь, чтобы в спорах
не  утратить  ни  единой  крупицы  Логоса. И написанное обретает реальность,
водоворотом затягивающую  сперва  двоих  из них, а потом весь мир... В какой
миг, на какой строке они увидели то, что описывали? Что почувствовали, когда
ОН шел  по волнам? Сколько строк было рождено вдохновением, а сколько -  уже
свершившимся чудом?
     Боясь утратить зыбкую сопричастность, я заторопился уйти  - от дружного
смеха, от  разгоревшегося спора, от  уже существующей  реальности. Пожалуй -
так думалось мне в темных проходных  дворах сталинских домов  - мне придется
учитывать написанное ими, вернее, НАМ придется учитывать. Когда мы начнем...
     Той ночью я здорово продвинулся вперед. Образ рождался у меня где-то на
пределе бокового зрения, и я описывал его, не поворачивая головы. Плескались
ее волосы и глаза сияли - для меня, я был уверен, что узнал бы ее в толпе  -
или  в куче  фотографий. Я  знал - когда  мы будем  вместе, это поглотит нас
обоих. Я должен  буду слиться со своим  орудием, чтобы направлять его... ее.
Это  будет  ближе телепатии, ярче секса, страшнее смерти. Почти  как любовь.
Больше, чем любовь. А пока что эта нарастающая мощь действует только на нее,
как кисть  - на  холст, как резец  - на мрамор. По мере обретения сознания в
нее ворвется  необъяснимая боль, неосознанная жажда, несмолкающий зов. Потом
все это обретет для нее имя... мое имя.
     Но какая-то неправильность сбила меня под утро, пришлось бросить ручку.
Комната,  где  я жил в тот приезд,  принадлежала знакомой Орлякова,  которая
куда-то уехала, или  специально ушла, а сам  Орляков  приехал  перед работой
проведать  меня.  Ему я зачитал ночной отрывок - пытаясь поймать ту запинку,
которая мне  мешала. Орляков вальяжно развалился  на  кухонной табуретке, на
которой  я  сидеть-то опасался, так она была расшатана. Полуприкрыв веки, он
нарочито медленно  изрек: - А ты...  мнэ-э... когда  собираешься... мнэ-э...
сию вещицу закончить? - Понятия не имею, а что? - нарочитое мнэканье меня то
смешило, то раздражало. Не лучшая цитата! - Так... мнэ... определиться бы не
мешало,  к  скольким  годам,  допустим...  -  Ну, к  тридцати! - выпалил  я.
Действительно,  не  к  пятидесяти же.  -  Ну и  прикинь,  друг  мой,  что за
реальность  будет  окружать  тебя, когда  ты...  мнэ...разменяешь  четвертый
десяток?  Кстати,   подумай   также,  как  она  живет  сейчас,  пока  вы  не
встретились... Ведь она же где-то здесь, как я понимаю?
     Мы  поспорили  на  эту тему,  углубившись попутно в непроходимые  дебри
политики и экономики. Наши  прогнозы  на  будущее не  совпадали,  но  что-то
прикинуть  получилось.  -  Более-менее  понятно,  а  теперь  пора  поместить
твой...мнэ...персонаж в  эту реальность, - вытягивая ножищи через всю кухню,
продолжал Александр.  -  И посмотреть, чего хочется, а что получится.  - Ну,
хочется чего-то спокойного. Примерно... ну как там у Пушкина: привычка свыше
нам дана... В молодости ей мечталось, потом работа, замужество, дети, она не
сломалась,  а  как  бы  успокоилась, даже не  ожидая  ничего.  Просто  такой
потенциал нерастраченный. Пусть пишет с детьми  сочинения и  чувствует Логос
всюду - даже  в  женских романах. Не пытается  даже графоманить -  например,
раз-другой  ее раскритиковали... -  А потом  явится  ей твой  светлый  лик и
позовет в  сияющую даль? И  она,  забыв  про  радикулит, вставную  челюсть и
дачный  огородик, вдруг  воспрянет духом... -  Можно  и без огородика... Мне
будет тридцать, ей вдвое  больше, сначала, может быть, материнские  чувства,
потом  ей  захочется  мне помочь,  ее захватит сюжет,  она поймет, что этого
ждала...  -  Я  понял,  понял.  Ты...мнэ...   когда-нибудь  задумывался  над
процитированным  местом у Пушкина, кстати? - Ну, я наизусть не помню, как-то
там она служанок звала, типа  Селеной, а потом начала звать обычно... Стишки


   Дмитрий Смагин.
   Иэрл. Познание собственной силы

-==ИЭРЛ. Познание собственной силы==-
-==Пролог.==-
     Вставало солнце-
     Ах, лучше б оно не вставало-
     Слишком длинна эта история, чтобы рассказывать ее, да нет уже
больше сил нести в себе этот тяжкий камень-
     Еще до рождения путь мой был известен. Возможно, это и есть
результат, предсказанный Ариадлом: то, что дало тебе силу - убьет
тебя.
     До восемнадцати лет я жил достаточно спокойно, чтобы
рассказывать об этом. Было мне два или три знамения, но я только
впоследствии сумел их распознать. А начиналась эта история довольно
банально. С тех пор как стал носить я крестик, не зная ни силы его, ни
предназначения, почему-то мне стало казаться, что жизнь здесь не для
меня. То мне казалось, что я когда- то жил, обладая огромной властью,
был справедлив и милосерден, то будто я порожденье Тьмы и питаюсь
ее силами.
     Так уж повелось, что крестик в религии моего народа - святой
символ, и я купил его просто, чтобы почувствовать какое-то единение
с чем-то, не знаю с чем, но, несомненно, с чем-то очень добрым и
светлым. Когда я носил его уже три года, мне стало казаться, что я уже
разобрался в своих ощущениях, мне хотелось чувствовать горячего
коня под ногами, меч в руке, шум битвы, скачущих бок о бок со мной
всадников, но чаще мне просто хотелось скакать по земле. Но всегда в
моих желаниях были конь, один или несколько друзей, меч и простор.
     Постепенно я начал осознавать себя, то есть другого себя и это
рассказ о нем, о том, что гложет меня, к чему не могу я вернуться. Ах,
почему я пошел на это, почему сменил простор Иэрла, Ариадла,
Стимпла и маленького Гальприэндорла - моих верных друзей, моего
Быстронога, верного Шлиттера и Илэрру на этот душный и тесный
мирок? Почему?..
-==Глава 1. Иэрл==-
     Это было давно, так давно, когда мир был еще юн, когда
тысячелетняя мудрость наших отцов еще не коснулась его девственной
чистоты, когда он был еще свободным миром, и каждый из нас мог
легко проникать сквозь еще тонкие стенки его измерений.
     Яркооранжевое солнце величаво всходило над все еще дремлющим
Иэрлом. Засеребрились капельки росы в траве. В густом лесу внезапно
закричал пробудник - и тут же словно ожил лес. Заверещали птицы,
заколыхалась трава, и затрепетала равнина перед новым днем.
     Я спал, сидя между двумя здоровенными корнями и прислонившись
к стволу могучего дерева. Мое тело неожиданно стало заваливаться
набок и мне пришлось выставить руку, чтобы не упасть. Это усилие
разогнало сон, и я открыл глаза-
     Наверное, будет все-таки лучше, если я буду вести повествование,
как будто видел все это со стороны. Итак-
     Лориэлл, мягко спружинив рукой о землю, открыл глаза. Над ним
стоял, уперев руки в бока, Ариадл, глядя смеющимися черными
глазами на его заспанное лицо.
     - Вставай, соня, - ласково сказал он, протянув руку.
     Вместо того чтобы принять ее, Лориэлл внезапным мощным
броском, неожиданным лишь для неподготовленных людей, но не для
Ариадла, зацепил его за ногу и толкнул в грудь. С радостными
криками они покатились по мокрой от росы траве. Наборовшись,
посвежевшие и размявшиеся, уселись у неглубокого ручейка и стали
приводить себя в порядок. Умывшись и уложив длинные волосы,
аккуратно подвязали их повязками. У Ариадла была серебристая, а у
Лориэлла - небесно-голубая. Соответствующих цветов была у них и
одежда: у Ариадла черные с серебром штаны и такая же рубашка, плащ
у него был чисто черный с серебряной пряжкой на груди; у Лориэлла v
темно-голубые штаны, цвета повязки рубашка с серебряными
крапинками и темно-голубой плащ с такой же серебряной пряжкой,
как у Ариадла. Кроме этого на них были легкие сандалии
соответствующих цветов. Нельзя обойти стороной и их мечи, сейчас
лежащие вместе с плащами у дерева, где они ночевали.
     Блестящий, с черной матовой рукояткой и ножнами, меч Ариадла
казался излишне тяжелым и мощным, а роспись серебряных рун на
ножнах и рукояти, черных на лезвии делали его мрачным и опасным.
Да и заклятье, лежавшее на этом мече было очень сильным, так что
владеть им мог либо могущественный волшебник, либо истинный
герой. У Лориэлла меч был длиннее, чем у Ариадла, и тоньше, однако
обладал не меньшей магической силой. Ножны и рукоять были
небесно-голубые, и как у Ариадла - мелкая роспись серебром по
ножнам и рукояти, и золотом по лезвию рун. Звался меч Ариадла v
Скарлет, а Лориэлла - Шлиттер.
     Пряжки на груди обоих выдавали побратимов двух могущественных
родов Иэрла, единственного пока населенного измерения. Да и
пряжки были символическими: две руки, сжавшиеся в ритуальном
рукопожатии на фоне дерева Жизни, в основании которого покоились
два меча, соприкасающиеся рукоятями. Повязки же говорили о свободе
от брачных уз обоих.
     Вернувшись от ручья, друзья свистнули, каждый по-своему. Тотчас
же прискакали два коня. Один черный, как уголь, другой странной
голубоватой масти. Весело перекликаясь, побратимы оседлали
скакунов и оделись. Затем, вскочив в седла, дали волю своей радости
и, бьющей через край, молодой силе. Необычайные это были кони, и
несли они своих хозяев с необычайной быстротой.
     Близки тогда были люди к Создателю, поэтому и владели они его
волшебством, и могли обращаться к нему за советом и помощью.
     Главный Дворец Иэрла поражал своей красотой и размерами.
Вблизи же он удивлял необычайным умением мастеров, его
построивших. Казалось, что сама земля воздвигла это чудо. В
принципе так оно и было, ведь строил его Создатель для первых людей
в не столь давние времена. Двенадцать террас вздымались к центру
Дворца. Они огромными кольцами охватывали склоны горы. С первой
по седьмую террасы заросли вольным лесом. Сосны, кедры, ели
вперемешку с дубами, березами, вязами, осинами и еще великим
множеством деревьев. С восьмой по двенадцатую - луга, поросшие
мелкой травой и цветами, благоухание которых делало эти этажи
воистину райскими. И, наконец, на самом верху горы, словно венчая
ее, лежал одинокий камень. На этом камне вряд лежали маленькие
крестики. Они хранились с тех самых первых времен, когда сюда их
положил Создатель, и была это связь с ним.
     В одном из огромных залов Дворца сидели два убеленных сединами
старца. Все еще сильные и подтянутые, они несли за своими плечами
такой груз лет, который показался бы невозможным для нас с вами.
Один из них был отцом Ариадла, другой - Лориэлла.
     - Необходимо позвать сюда Ариадла с Лориэллом, - проговорил
один из них.
     - Дыра в мироздании растет, - эхом отозвался второй.
     - Да и переселенцы в девятом измерении не отвечают.
     - А ведь у них один из крестиков!
     - Как бы не пришлось сворачивать всю программу заселения.
     - Я думаю, Создатель и без нас видит это!
     - Согласен, но ты ведь знаешь, что он уже не так силен, как раньше,
да и Сын его шалит.
     - Пора посвятить в это Ариадла и Лориэлла.
     - Пора.
     Ариадл, услышав призыв отца, удивленно повернулся к Лориэллу,
но у того на лице было написано не меньшее изумление. Не теряя
времени, побратимы повернули коней, и, послушные мысленному
приказу, те пошли еще быстрее. Несколько минут спустя показался
Дворец. Первая терраса, вторая.- На восьмой они мягко соскочили с
коней, и умные животные пошли пастись на сочную траву. Побратимы
быстрым шагом вошли в зал. Увидев родителей, склонились в
ритуальном поклоне.
     - Отец? - спросил нетерпеливый Лориэлл.
     - Вы выросли. Пора принимать ответственность. Идемте.
     Вчетвером они вышли на восьмой ярус, позвали коней, и
побратимы поехали за своими родителями наверх. Спешившись перед
камнем, все четверо склонились в почтительном поклоне.
     - Слушайте, дети, ибо только здесь вы это можете услышать.
     Мысленно соединившись, каждый со своим отцом, побратимы
пустились в мысленное путешествие. Они видели моря света и горы
огня, миры тьмы и созвездия горя. Все кружилось и переливалось
перед их мысленным взором. Они видели, как создаются и рушатся
вселенные, как создавалась их земля. И, наконец, они увидели Дыру.
Края ее слабо мерцали. И если по их сторону был благородный огонь и
свет, то там была тьма такая глубокая, что, казалось, ее можно было
собирать горстями.
     Вернувшись обратно и почувствовав на лице прохладный ветерок,
увидев блеск родных звезд над головами, Ариадл и Лориэлл изумленно
смотрели на своих родителей.
     - Да, дети, мы путешествовали целый день.
     - Но почему Создатель не закроет эту Дыру? - спросил Ариадл.
     - Силы у него уже не те, - мрачно ответил его отец.
     - А Сын? - тут же вставил нетерпеливый Лориэлл.
     - Слишком молод!
     Побратимы, уже оправившись от изумления, спокойно спросили:
     - Что мы должны сделать?
     - Мы хотим, чтобы вы, во-первых, отправились в девятое измерение,
проверить поселенцев, во-вторых, взяв с собой Стимпла, попробовали
бы добраться до этой Дыры, и стояли бы на страже, пока не призовем
мы вас.
     Побратимы склонили головы в знак согласия.
     - Это еще не все. Мы хотим, чтобы вы взяли по крестику.
     - Но, отец? Это же крестики Создателя! - воскликнул Лориэлл.
     - Посмотрите внимательней на камень.
     Побратимы повернули головы и нахмурились. Ариадл даже издал
возглас неудовольствия. Там, где должно было быть семь крестиков,
лежало лишь только шесть!
     - Один мы отдали переселенцам, чтобы и над ними было
благославление Создателя. Он у Стимпла. Возьмите каждый по
крестику, ибо там, куда вы идете может не хватить одних лишь
заклятий.
     Ариадл, больше не выражая недовольства, покорно взял крестик и
надел его себе на шею. Немного поколебавшись, взял свой крестик и
Лориэлл.
     - В путь! - два старца склонили свои головы перед сыновьями.
     Два свиста резко разорвали ночную тишину. Два мощных скакуна
одновременно подбежали к своим хозяевам. Побратимы одновременно
оказались в седлах, и, не поворачиваясь, пустили коней в галоп. Два
старца стояли и смотрели в темноту, скрывшую всадников. Они,
казалось, хотели разорвать мрак будущего этими взглядами.
     - Хороших сыновей мы воспитали, - сказал один из них, и, взявшись
за руки, медленно пошли они вниз. За ними медленно брели их кони.
-==Глава 2. Стимпл.==-
     Мимо всадников проносились травы и деревья, луга и озера, а бег
коней не замедлялся.
     - Сосредоточься, - сказал Ариадл и натянул поводья.
     Кони стали. Перед побратимами распахивалась дверь во второе
измерение.- И вновь мимо понеслись луга, озера, но уже чуждые
первому измерению, как и конь Лориэлла. И вновь дверь- третье,
четвертое-
     Пятое, шестое- седьмое-
     В восьмом измерении всадники остановились. Расседлали коней,
развели костер и сели поговорить. Надо отметить, они использовали
энергию Вселенной для насыщения силами своего организма, хотя,
конечно, могли использовать и известные нам методы. Они были
магами. Естественно, возникали ситуации, когда, по соображениям
этики или просто банальной безопасности, не следовало тревожить
энергетический каркас Вселенной. Но пока подобных ситуаций не
возникало, поэтому побратимы не испытывали чувства голода.
     - Так вот зачем учили нас владеть мечом! Видимо Создатель
предвидел нужду в этом, - проговорил Лориэлл, чьи голубые глаза так
и излучали серьезность, что было для него достаточно необычным.
     - Скорее всего, - подтвердил Ариадл, - и родители чем-то боятся
девятого измерения. Я это чувствовал, когда они говорили.
     - Я это тоже заметил. Знаешь, мне почему-то кажется, что там
случилась беда. Да и зачем им ставить мысленный барьер, если все
нормально.
     - Придем, найдем Стимпла и все узнаем. А сейчас давай спать.
     Лориэлл поднялся первым. Толкнув Ариадла, он пошел умываться.
Гораздо более тщательно, чем обычно, он проверил меч, закутался в
плащ и стал ждать Ариадла. Когда и тот был готов, побратимы
подозвали лошадей и продолжили свою гонку. И вот последняя дверь-
     Как и рассчитывали, они выскочили как раз около поселка
поселенцев. Но тот был пуст. Спешившись, они вошли в первый
попавшийся домик. На стук дверь скрипнула и подалась.
     - Есть кто? - воскликнул Лориэлл, и, не дождавшись ответа,
толкнул дверь и шагнул внутрь.
     В доме царило запустение. Толстый слой пыли лежал на полу, а в
очаге давным-давно не разводили огонь-
     На улице Ариадл предложил позвать родителей и сообщить об этом
запустении. Напрягшись, побратимы послали мысленный сигнал.
Тотчас пришел ответ. Установив контакт, побратимы рассказали
родителям о полнейшем запустении поселка.
     - Ищите их, - пришел ответ, - мы так и не можем пробиться к вам.
Только когда вы сами позвали, мы услышали, а так невозможно
связаться.
     Прервав контакт, побратимы обошли весь поселок. Он был пуст.
Зато на другом конце поселка начиналась широкая дорога, уходившая в
девственный лес. И настолько непривычной здесь была вытоптанная
улица, что побратимы застыли в немом изумлении.
     - Слишком много нового случилось за два дня. А, брат? Как ты
считаешь? - спросил Лориэлл.
     - Слишком много, чтобы все было добрым! - отозвался Ариадл, - я
думаю не по своей воле ушли они отсюда. И я пойду за ними!
     - Я тоже, брат! - и всадники понеслись вдоль дороги.
     Метров через триста от поселка начинался лес. Побратимы ехали
под сенью мощных деревьев, обвитых толстыми лианами. Ноги коней
утопали в опавших листьях, веточках и мхе. Дорога неотступно бежала
слева от них. Постепенно Солнце приближалось к черте дня - закату, и
в лесу, итак темном и сумрачном, становилось совсем темно.
Побратимы решили остановиться на ночлег. Спешившись и расседлав
коней, они мысленно приказали им не уходить далеко от стоянки,
развели костер. Им было тогда еще совсем чуждо чувство опасности.
     - Как ты думаешь, брат, эта дорога заканчивается в этом измерении
или идет дальше сквозь измерения к Дыре? - устроившись, по
привычке, меж двух крупных корней и, прислонившись к стволу
могучего дерева, спросил Лориэлл.
     - К Дыре или не к Дыре, но я чувствую, что у нас впереди еще не
одно измерение, - ответил Ариадл, растянувшись прямо на земле.
     - А что такое Дыра? - начал вслух рассуждать Лориэлл, - из того,
что говорил отец, я знаю, что это прорыв в ткани Мироздания,
вызванный энергетическим дисбалансом в Системе. Но, насколько
мне известно, в нашей Системе миров не было нарушений, ибо об этом
нам обязательно сказали бы отцы, с которыми общается сам
Создатель, а он видит все. И если он не может закрыть эту Дыру, и
если баланс в Системе не нарушен, то напрашивается весьма
интересный вывод.
     - Что за Дырой находятся такие же измерения, как и здесь, что
ткань Мироздания просто граница между двумя более крупными
мирами, и, что, наконец, именно поэтому мы должны встать на страже
и никого не пускать сюда, - закончил за него Ариадл, - я думал, ты это
сразу понял. Родители давно уже все продумали.
     - Знаешь, что-то меня не тянет ехать по тропе. Меня все время
преследует ощущение, что она прекрасно просматривается, и кто-то
постоянно наблюдает за нами.
     - Мне тоже так кажется. Я думаю, ты заметил, что сегодня, чисто
интуитивно, мы ехали вдоль нее. И завтра поедем также. А теперь
давай спать, Лориэлл, ибо если тело наше не устает, то уму нужна
передышка.
     - Хорошего сна, брат, - отозвался Лориэлл.
     - Хорошего сна.
     Костер медленно догорал. Языки пламени все реже и реже
прорывались сквозь мерцающие угли. Мрачный красноватый свет
окутывал спящих. Костер полностью догорел, когда на поляну вышел
человек. Такой же высокий, как Ариадл и Лориэлл, но с коротко
остриженными волосами. Одет он был в лохмотья, но очень гордо
держал свой меч. Он медленно наклонился над Лориэллом, потом
подошел к Ариадлу. Затем сел у костра, подбросил дров, и уверенная
улыбка заиграла на его тонких губах. Костер медленно разгорался.
Когда отсветы пламени коснулись лица Лориэлла, тот недовольно
заворочался, но так как сидел прямо напротив огня, спрятаться от
света не мог.
     - Лориэлл, - тихо позвал сидящий у костра человек, - Лориэлл.
Проснись.
     Не открывая глаз, спящий зашептал:
     - Что это? Я слышу Стимпла?! Это его голос!!
     - Да, Лориэлл, проснись.
     Лориэлл резко откинулся от дерева и широко открыл глаза.
     - Стимпл! Брат! - и он кинулся навстречу поднимающемуся
Стимплу.
     Братья обнялись. И тут же обменялись своим ритуальным
приветствием: ладонь зажимает ладонь в обычном рукопожатии, затем
руки принимают положение, которое занимают руки борцов
армреслинга, а потом просто зацепляются четырьмя пальцами,
позволив большим пальцам расслабиться, и, в завершение, ритуальные
хлопки по спине. В свете костра у Стимпла оказались каштановые
волосы. Лохмотья видимо когда-то были рубашкой и штанами
коричневого цвета с серебряными вставками на поясе. У Стимпла
были очень глубокие карие глаза. Обнаженный меч с темно
коричневой рукоятью и испещренным рунами серебристым лезвием
дополнял его костюм. Ножны лежали тут же невдалеке. Так что после
бурных проявлений радости Стимпл убрал меч в ножны.
     - Я разбужу Ариадла, - воскликнул Лориэлл, но тот уже не спал, и с
неодобрением в глазах смотрел на их церемонию встречи.
     - Привет, брат, - сказал он, вставая, и протянул руку Стимплу.
     Тот с теплотой пожал ее, и побратимы обнялись. Да, побратимы,
ибо если Лориэллу Стимпл приходился двоюродным братом, и они
считались братьями по крови, то Ариадл был ему братом по союзу. А
всех их вместе так и звали побратимами.
     - Я думаю, нам необходимо хорошо отдохнуть, - сказал Стимпл, -
завтра нужно будет много сделать, а рассказать, что здесь произошло,
я смогу во время пути.
     Ариадл молча кивнул и улегся снова. Лориэлл как-то странно
посмотрел на Стимпла, и тоже послушно сел в своей любимой позе
под деревом, ну а сам Стимпл растянулся рядом с Ариадлом.
-==Глава 3. Рассказ Стимпла.==-
     Лориэллу не спалось. Едва удавалось заснуть, как он тут же
просыпался от какого-то непонятного желания, отчета о котором он
сам себе не мог отдать. Только когда начало светать, он спокойно
заснул. Стимпл открыл глаза и огляделся: Лориэлл спал, Ариадл же
куда-то ушел. Он беспокойно сел. Еще раз, внимательно осмотревшись
вокруг, он, наконец-то, увидел побратима. Тот сидел на берегу
быстрого мелкого ручья, приводя себя в порядок. Стимпл улыбнулся и
пошел к нему.
     - Привет, брат, - поздоровался он, опускаясь рядом с Ариадлом на
землю, и улыбнувшись собственному отражению заспанного лица и
спутавшихся волос.
     - Привет, - ответил Ариадл, уже уложивший волосы с помощью рук
и воды и надевший повязку, - почему ты без повязки?
     - Я нашел девушку.
     - Но ведь ты еще не соединился с ней, отдав чиру* отцу, -
полуутвердительно сказал Ариадл.
     - С меня сорвали ее! Смотри, брат!
     И он повернул к нему голову. Над глазом, как будто прямая нить,
лежал шрам. Его края, еще не до конца сросшиеся, неприятно
отгибались. Да и сама рана была неприятной, почти перпендикулярно
брови. Ночью этот шрам побратимы просто не разглядели, а сейчас
Стимпл сидел в профиль, и Ариадл не мог сразу заметить его.
     - Но как? И кто?
     И если в первом вопросе звучала нотка изумления, то во втором v
гнев.
     - И тебе не помог меч?
     - Я спал, как и вы!
     - И на спящего тебя напали? Что же это за нелюди?
     - Я думаю, что все это было бы интересно и полезно послушать
Лориэллу. А то он уж очень любит поспать.
     Ариадл сразу же бросился на поляну. Мягко посапывающий
Лориэлл являл собой такое смешное зрелище, что он не выдержал и
рассмеялся. Потом он толкнул его, как будил уже многие годы, и
последний начал заваливаться набок и умоляюще открыл глаза:
     - Ариадл! Ну дай поспать!
     - Нет, брат, вставай. Там Стимпл рассказывает очень интересную
историю, которую тебе необходимо бы тоже послушать.
     - Ну, ладно, - ответил Лориэлл, и, поднявшись, пошел к ручью.
     Умывшись и приведя себя в порядок, он повернулся к побратимам.
Те следили за всей процедурой умывания, и глаза их были полны
любви и нежности. Он подошел к ним, и все трое обнялись как будто
только что увидели друг друга. Обнялись не только телесно, но и
мысленно.
     - Что ж, треугольник восстановлен, - сказал посвежевший Лориэлл,
- продолжай свой рассказ, Стимпл.
     *Чира - повязка на голове юноши; отдать чиру отцу - значит
официально создать собственную семью, как бы вернув отцу
благодарность за воспитание, то же для девушки и матери. (прим.
автора)
     - Я думаю, что нам пора ехать. А по пути я продолжу.
     - Сначала мы тебя оденем, и я достану из своих запасов вторую
чиру, - предложил Лориэлл, а когда братья удивленно посмотрели на
него, добавил, - я попросил отца дать мне дополнительный комплект
повязок, тоже освященных у камня. Кстати, а где ты потерял свою
чиру?
     - Это я расскажу по дороге. А нет ли у тебя и костюма для меня?
     - Нет, брат, только повязка, и мой собственный запасной костюм.
     - Ну что ж, придется воспользоваться тем, что есть.
     Они вернулись на поляну, и кликнули своих коней. Одевшись,
Стимпл повернулся к Лориэллу, и тот надел ему повязку. Почувствовав
привычные объятья чиры, Стимпл словно расцвел.
     - Благодарю тебя, брат - я вновь обрел часть себя!
     Вскочив на коней, побратимы пустили их тихим шагом, мысленно
приказав им подчиниться лошади Стимпла, которая прекрасно знала
дорогу и свободно шла без поводьев, позволив своим хозяевам
свободно разговаривать, не отвлекаясь на лошадей. Стимпл бегло
пересказал ту часть своего рассказа, которая касалась потери повязки
и шрама. Глаза Лориэлла один раз изумленно раскрылись, а один раз
брови сошлись у переносицы от гнева.
     - Все это началось после того, как пропал ребенок Шилы. Мы не
беспокоились сначала. Но когда ребенок не вернулся на утро, мать
пошла его искать. Так как он не был еще обучен мысленной речи, то
было бы нелепым отыскивать его с помощью этого. Потом не
вернулась и Шила. Когда мы начали звать ее, то наткнулись на
странную вещь: она держала мысленный барьер, как и мы часто в
детстве, чтобы скрыть свои тайны. Мы ее так и не дозвались, а так как
с нами был мой отец, мы не стали тревожить отцов в Иэрле. Он послал
меня и мужа Шилы на поиски. Вы его должны знать. Это не
посвященный как мы, но он очень хорошо владеет мечом, и учитель
часто хвалил его. Если для нас это было забавной шуткой отцов, то для
него это был способ добиться Шилы. Так вот: мы отправились на
рассвете. Так как нам дорога уже стала привычной и не выглядела как
рана на фоне чистой природы, то мы поехали прямо по ней. Мы не
знали, где искать Шилу, но она пошла в ту сторону и тоже по дороге.
Вообще-то у нас не было конкретного плана действий, но мы ничего
не боялись и хотели просто поискать ее. У нас даже и в мыслях не
было, что кто-то ее мог похитить и держать под жестоким мысленным
контролем, чтобы она не могла связаться с нами. Если мы тогда
немного подумали, а не были бы столь беспечны, мы бы поняли, что
кто-то очень хорошо знает нас, раз так ловко блокирует ее мысленные
посылы, создавая иллюзию закрытости. В общем, мы ехали, ехали, и,
когда солнце перевалило за полуденную черту, внезапно ощутили
мощный ментальный блок, он словно скрыл нас от поселка. Мы сразу
же попытались пробить его, но это было чудовищно сложно, хотя нам
и показалось, что мы пробились. Я попробовал поговорить с отцом, но
вместо этого со мной вступил в связь кто-то другой. Я это сразу понял,
хотя мысленный голос был очень похож. Но он был как-то
неестественен:
     - У вас все в порядке, сынок? - спросил он.
     - Кто ты? - я даже не пытался скрыть, что понял обман.
     - Так ты понял, что это не твой отец. Молодец, догадливый. Но, к
счастью, твоя догадливость уже ничему помешать не сможет.
     - И, представляете, вокруг нас изменился мир. Мы попали в какое-
то другое измерение, но я чувствовал, что оно недалеко от девятого.
Дорога была и здесь. Ничуть не испугавшись, мы остановили коней,
спешились, так как здесь была ночь, и развели костер. Нам даже в
голову не могло прийти. Что на нас могут напасть. Ночью! На спящих!
Но так и случилось. Примерно в середине ночи я почувствовал, как
кто-то больно надавил мне на лоб около виска, и, пока я открывал
глаза, резко провел вниз, сорвав повязку.
     - Но мы же спим обычно без повязок, - сказал Лориэлл.
     - Да, но мне почему-то захотелось оставить ее на голове. Так вот, я
резко вскочил и огляделся. Рух лежал, не двигаясь, и через все лицо у
него проходил широкий порез, откуда обильно текла кровь. Тут в лесу,
неподалеку от меня раздался вскрик, и что-то с шумом упало в траву.
Бросившись туда, я нашел Оберона. Да, мой меч! Кто-то смог унести
его на целых тридцать шагов.
     - Какая же у него сила?! Ведь заклятие меча настроено только на
твою руку. Даже я не смог бы владеть им без твоего согласия! v
проговорил изумленный Ариадл.
     - Вот именно! Я поднял Оберон. Ощутив мою руку, он внезапно
запылал ярким красным цветом.
     - Об этом нас предупреждали отцы: если около вас будет враг, то
меч зажжется красным, а руны будут предупреждать вас о том, кто же
ваш враг, - торжественно сказал Лориэлл.
     - Да! Я взглянул на меч. На лезвии светилось непонятное сочетание,
что-то вроде: полная противоположность тебе, а на рукояти - не
человек. Странно, не правда ли. Но меч постепенно потускнел, а
потом и вовсе погас, и я понял, что этот ?нечеловекО уже далеко. Я
вернулся обратно к костру. Рух так и лежал без движения. Я толкнул
его, а он внезапно просто завалился набок, как бревно. И тогда я
понял, что отцы называли Смертью. В гневе я свистнул коня, и
понесся в сторону убегающего врага. Постепенно меч замерцал, потом
сделался ярче, а потом запылал. Я увидел в нескольких десятках шагов
впереди себя бегущее существо. Оно, видимо услышав меня, резко
обернулось. Это был обычный человек. Вы не можете представить себе
мое разочарование. Ведь я надеялся настигнуть ?нечеловекаО. Однако
меч продолжал пылать, а я привык слушаться советов отцов.
Подскакав поближе, я внимательно рассмотрел его. Ничем не
примечательная личность. Вот только на уровне груди у него
покачивался какой-то камень. Как я потом узнал, этот камень обладал
силой завораживать человека. Но я то - посвященный, и мне это было
абсолютно безразлично. Он с видимым удивлением смотрел на меня, а
потом как будто выключил камень. Тот еще пару раз полыхнул и погас.
Тогда меня это удивило, но потом его действия приобрели совсем
другой смысл: он боялся меня. Но вместо того, чтобы убежать, он
пошел ко мне. Меч яростно заполыхал, и, казалось, вырывается из
моей руки. Я поднял его. Человек остановился. И вдруг, в порыве
какой-то безумной ярости, бросился на меня. Я выставил меч, и он
плавно напоролся на него, прямо как те чучела, что давал нам учитель.
Но, братья, это ощущение ни с чем не сравнимо. Одно дело,
забавляясь, протыкать чучела, и совсем другое - человека. Однако это
был не человек. По мере того, как уходила из него жизнь, он словно
сморщивался, становился все меньше и меньше, пока не стал размером
с ребенка, потом, странно сложившись, упал. Я спешился, все еще
держа меч наготове, так как не доверял ему, и подошел поближе,
чтобы взглянуть на его лицо. Оно было отвратительно. Какого-то
странного цвета, похожего на застывшую кровь, с бесформенными
дырами вместо глаз и рта, крючковатым носом и впалыми щеками.
Конечно, дыры, это неправильно сказано, у него были необычайно
глубоко посаженые глаза, и глубокий рот, полный отвратительных
кривых зубов. Я назвал это существо кхарком, так как мысленное
сочетание рун на рукояти моего меча примерно так перекладывается
на слышимый язык. Тогда я еще не знал, что это только начало моих
приключений. Это произошло примерно пятнадцать дней назад.
-==Глава 4. В руках у Тьмы.==-
     - Я вернулся к нашей стоянке. Я не знал, что мне делать с Рухом.
Решил просто положить его под дерево. Через крестик я попросил
Создателя позаботиться о нем, ибо не знал, что нужно делать с
умершим. Потом я поехал в сторону, куда убегал враг. Но странно:
когда я выехал на прогалину, его тела уже не было. Теперь я уже
насторожился. Медленно пустив коня, я вытащил меч. Ехал я так
довольно долго. Я не пытался применять мысленный поиск, так как
кхарки умеют слышать мысли, а я не хотел, чтобы кто-нибудь
прослушивал мои мысли и держал блок. Пару раз я почувствовал
касание моего мозга чьим-то. Как будто кто-то осторожно поскребся у
стены моего блока и отступил. Весьма неприятное ощущение. Однако
я внял предупреждению, и отказался от мысли поискать людей вокруг.
Начало светать. После столь напряженной работы, и стольких новых
вещей, мой ум просто устал, но я мог еще несколько дней обходиться
без сна. Давно уже вложив меч в ножны, я спокойно ехал, не опасаясь
погони. И напрасно! Хотя сейчас я об этом не жалею, ибо
вынужденный плен помог мне лучше узнать наших врагов.
     Снова Лориэлл и Ариадл удивленно посмотрели на него, хотя,
казалось бы, их уже ничто не могло удивить.
     - Да, плен! Внезапно я почувствовал на своей ноге что-то тяжелое.
Я взглянул вниз, и тотчас же сверху упала сеть, накрыв меня и коня.
Потом ее дернули набок, и конь упал, сильно придавив мне ногу. Меч
мой, как назло, оказался придавленным конем. Я вскочил, и
постарался воздвигнуть вокруг себя поле, но словно прирос к земле.
Более того, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Вот так я попал в
плен. Потом я ничего не помню. Меня как будто насильно погрузили в
сон. Так что я даже не разглядел своих пленителей. Как только я обрел
способность видеть, слышать, одним словом - проснулся, я сразу же
огляделся по сторонам. Я находился в каком-то доме, сложенном из
камней. И странно, мой Кори был здесь в полной сбруе. Я подошел и
потрепал его по холке. Мысленно соединившись, я почувствовал, что
конь чем-то испуган. Прозондировав его мозг, я понял в чем дело.
Кхарки хотели подчинить его себе. Но это же не простой конь, и он не
позволил оседлать себя никому.
     Представляете, они оставили даже меч. Я ласково вынул его из
ножен, и он сразу же засветился красным. Вокруг много кхарков v
предупреждал он. Я вложил меч обратно в ножны. И вот тут-то я
решился на мысленный поиск. Я ощупал вокруг себя помещение. Здесь
никого, кроме меня и Кори, не было. Тогда я решился попробовать
снаружи. Сразу же я натолкнулся на два чуждых нам разума. Мне даже
показалось, что это разумы животных. Но они быстро почувствовали
меня, и поставили блоки. Я понял, что это кхарки. Дальше было много
умов с блокировкой. Я понял, что двое уже передали другим, что я ищу
мысленно. И, внезапно, я натолкнулся на разум чистый и открытый,
который, подобно моему, искал людей. Тогда я еще не знал, что это
Кира, девушка, которую я теперь вижу только во сне.
     Стимпл замолчал и глубоко вздохнул.
     - Потом события стали происходить одно за другим. Кто-то, видимо
почувствовав, что мы нащупываем контакт, попытался прервать нас.
Но мы-то уже были в контакте. Какую бешеную радость я чувствовал
сквозь расстояние, лежавшее между нами. Она упивалась радостью
контакта. Но я слегка охладил ее пыл. Я спросил одна ли она, или с
ней есть еще пленники. Она сказала, что одна. Я попросил показать
мне место, где она находится, что она и сделала. Тот двор, куда
выходило ее зарешеченное окно, был мне незнаком.
     Вас, наверное, удивит тот факт, что я сразу почувствовал не просто
влечение, а большое чувство к совершено незнакомому человеку. Но,
братья, что мы ощущаем при мысленном контакте? Правильно, мы
чувствуем характер человека. Кроме того, мы видим его, если он того
хочет. А она хотела этого. Я, конечно же, открылся в ответ.
     Я не знал, как добраться до нее, но понял, что ее стерегут
несомненно лучше, чем меня - вокруг двора высилась стена с такими
же окошками как у нее. На этой стене разгуливало много кхарков с
ихними мерцающими камнями. Если я был в каком-то людном месте,
причем у моей двери сидело всего два кхарка, а вокруг них была
непонятная сутолока, очень много пересекающихся разумов, как будто
шло в разных направлениях большое число кхарков, то вокруг ее
темницы стояла тишина, кхарки все время держали мысленный
контроль. Я запомнил то место. Потом я попросил ее отключиться,
потому что мне надо было что-нибудь предпринять для того, чтобы
вырваться из моих стен. То, что верный конь и меч здесь, даст мне
верное преимущество перед врагами. Мы прервали контакт. Как
только все чувства вернулись ко мне, я осмотрелся, потом подошел к
окну, и выглянул наружу. Странно, но у моей двери уже не было ни
одного кхарка. Я снова прощупал мысленное пространство вокруг
себя: исчезли все мысленные шумы, импульсы. Я не улавливал ничего.
Внезапно дверь распахнулась. Я сразу же кинулся к мечу. Странно, но
он не горел красным. Я схватил его, и вывел Кори на улицу. Вскочив
на коня, я осмотрелся. Мне обязательно нужно было выручить
девушку. Я увидел недалеко от своего двора странное массивное
сооружение. И я понял, что она там. На стене были видны кхарки, но я
их не чувствовал. Когда я уже собирался тронуть коня, в голове моей
раздался смех.
     - Ха-ха-ха. Ты надеешься освободить ее. Наглый иноземник! Ты
действительно такой наивный, что думаешь справиться со мной у меня
дома. Имея только коня и меч!? Наглый иноземник!!!
     Я понял, насколько глупым было держать свой мозг без защиты, и
тотчас же поставил блок. Направив коня сквозь большие деревянные
ворота, я слегка расслабился и подумал. Странное ощущение, но я
чувствовал себя чужим в этом мире. Как будто это какой-то другой
мир. Левой рукой я сжал крестик. Тотчас же приятное тепло
распространилось по всему телу, одновременно я почувствовал, что
Создатель сам поставил блок. Я отпустил крестик, и взялся за поводья.
Блок не пропал. Я сразу же отключил свой, и все силы своего ума
направил на решение возникшей проблемы. Тотчас же я почувствовал
сильнейший ментальный удар. Но я лишь усмехнулся: пускай
старается. И все-таки без помощи Создателя мне пришлось бы
несладко. Затем в голове раздался мелодичный удар, и все мое тело
покрылось какой-то мерцающей пылью. Я понял, что это какая-то
физическая защита, и еще раз поблагодарил Создателя. Все больше
становилось могучее серое здание. Все больше кхарков собиралось на
фасадной стене посмотреть на меня, все напористее становился
Хозяин Замка в своих попытках пробить барьер, и все увереннее
становился я.
-==Глава 5. Кира==-
     Стимпл говорил, Лориэлл был захвачен рассказом, а Ариадл
слушал, не забывая оглядываться по сторонам, и прислушиваться к
шумам леса. Пару раз ему показалось, что, то слева, то справа от них
кто-то идет: то там, то там хрустнула ветка. Но когда он смотрел туда,
то ничего не видел. Потом ему показалось, что между деревьями
мелькнул чей-то силуэт. Конечно, это могло быть игрой воображения,
возбужденного рассказом Стимпла, а могло быть реальностью, и
Ариадл решил не рисковать.
     - Брат, - внезапно перебил он Стимпла.
     Тот, словно только что проснувшись, посмотрел на него.
     Обычно спокойное и уверенное лицо Ариадла являло собой
воплощение тревоги.
     - Ариадл!? - воскликнул как обычно шумный Лориэлл.
     - Тише, брат! - сказал шепотом Стимпл, - Ариадл чем-то
встревожен.
     Все замолчали. Забавное щебетание птиц, и шум крон деревьев
показались Лориэллу отчего-то зловещими.
     - По-моему, нас взяли в круг, - сказал Ариадл.
     - Богатую добычу они поймали, если вспомнить, как они дорожили
мной, - добавил Стимпл.
     Лориэлл все еще ничего не понимал: так его захватил рассказ
Стимпла. Он уже было решил, что братья задумали сыграть с ним
шутку, как это часто бывало в детстве, уже открыл было рот, чтобы
засмеяться. Но Стимпл своим взглядом прикрыл его начинающую
зарождаться улыбку.
     - Тише, брат. Тише! Вокруг нас кто-то есть. Прислушайся.
     - Знаете что, братья, давайте соединимся - втроем мы гораздо
сильнее, - предложил Ариадл.
     Три мысленных потока слились в один. Эту ситуацию они тоже
много раз отрабатывали, и теперь поиск шел достаточно быстро.
Энергией распоряжался Стимпл, а Лориэлл и Ариадл отключились в
седлах.
     Стимпл медленно обшарил соседние кусты - никого. Все дальше и
дальше от места их остановки закидывал он сеть мысленного поиска.
И, наконец, наткнулся на хорошо знакомый закрытый разум кхарка.
Проведя по кругу, он понял, что, хотя они окружены, кхарки еще не
знают о том, что их обнаружили. Стимпл прекратил поиск, Лориэлл и
Ариадл вышли из транса.
     - Ну, брат, чем порадуешь? - был первый вопрос Лориэлла.
     - Пришпориваем коней и бежим, - лаконично ответил Стимпл.
     В подобных ситуациях братья всегда слушали того из них, кто лучше
разбирался в сложившейся ситуации. Так же было и сейчас.
     Кони с размеренного и неторопливого шага взяли в галоп. И почти
тотчас же ударил враг. Сначала прокатилась волна неуверенности и
страха, а затем последовал концентрированный мысленный удар. Но
передышка, полученная братьями, напомнила им о необходимости
держать мысленный блок. И каждый закрыл не только свой мозг, но и
мозг коня. Впереди показались кхарки. Не скрываясь, они шли цепью
прямо на братьев. Триста шагов- двести- сто- Строй не распадался.
Братья отчетливо видели какие-то коробочки в руках каждого кхарка.
И вдруг появилось странное ощущение заторможенности. Как будто
они прорывались сквозь все более и более вязкое вещество. И вскоре
кони не могли уже сделать ни шагу. Братья не испугались, так как еще
не знали страха, не удивились, так как их способность удивляться
после рассказа Стимпла куда-то улетучилась. Они, следуя рассказу
Стимпла, спокойно взялись руками за крестики. Точно так же, как и в
рассказе Стимпла, их накрыла какая-то физическая защита.
Одновременно они ощутили блок Создателя. Убрав свою защиту с
мозга, они взялись за рукояти мечей. Если их кони не могли двинуться
с места, то они могли спокойно двигать руками, головой. На них как
бы не действовало поле, созданное кхарками. И, подняв головы кверху,
они заговорили словами мысленной речи. Спокойно и плавно
творилось Заклятие наложения пут. И кхарки не выдержали. Сначала
те, которые были ближе всего к ним, безвольно опустили руки и со
стоном опустились на землю, затем дальше по цепочке. Кони
захрипели, и седоки vпоняли, что Заклятие нехорошо влияет и на
коней. Сказав закрепляющее слово, они мысленно раскрепостили
коней. Затем, спокойно проехав сквозь ряд полулежащих кхарков,
поскакали дальше.
     - Ты ведешь нас в мир кхарков, - спросил Лориэлл.
     Стимпл кивнул:
     - Там осталась Кира. И к тому же я хочу знать, каким образом они
смогли в прошлый раз снять блок Создателя, и снова захватить меня.
     - А как мы это узнаем?
     - Еще не знаю. Но чувствую, что разгадка не далеко.
     - Так чем же все закончилось? Доскажи, - попросил Лориэлл.
     - Осталось совсем чуть-чуть. Когда до ворот остались считанные
десятки шагов, блок Создателя внезапно упал. Однако и извне не было
никаких атак, так что я не спешил расходовать силы на собственный
блок. Мне тогда казалось, что уже нет смысла бороться мысленно, а
важен меч.
     - И что?
     - Дальше я опять ничего не помню. Как будто внезапно оборвалась
жизнь. Очнулся я опять в своей темнице. И, странно, меня снова не
посадили в камеру внутри замка, а оставили в том же сарае, на
площади. Снова вокруг было много разумов с блокировкой.
     Стимпл опять тяжело вздохнул.
     - Мне тяжело вспоминать, братья, но я ушел оттуда, повинуясь
Создателю. ?Ты слишком слабО, - сказал он, - ?УйдиО, - и я ушел.
Распахнул дверь между измерениями прямо в темнице. Немного
попутешествовал. Потом прошел Дыру, и Создатель привел меня сюда,
к вам.
     Кхарки абсолютно чужды нам. Они ни хорошие, ни плохие. И еще
один интересный факт. Когда я наблюдал за сутолокой на улицах, мне
все время казалось, что я чего-то не так понимаю. Там были люди. Я
ощущал их эмоции: радость, горе, веселье. Понимаете! Кхарки - это
солдаты. Они специально созданы для несения службы. Поэтому я и
хочу разобраться. Я чувствую, что это важно. Кто они. Кто их создал. А
также, кто эти люди, для которых присутствие кхарков - обыденность.
Ибо наш Создатель не мог сотворить два Мира. Тот мир совсем другой.
Там дороги, дома. Здесь просторы дикой природы. Там все по-другому.
И там Кира! У меня есть не проверенное предположение, но лучше,
чтобы вы имели его в виду: мы пользуемся мысленной связью, силой
слов, когда составляем Заклятья, магией, заключая Заклятья в надписи,
сделанные руками, самими руками!! То есть, мы не сознаем процессы,
которые происходят при этом, хотя и умеем контролировать силу
Заклятий, временные рамки, направленность. Они же, мне кажется,
знают не только, как этим пользоваться, но и почему так происходит,
какие силы природы при этом задействуются.
     - Ну, я думаю, что далеко не все кхарки этим владеют, и уж точно
подобным пониманием не владели те, которые пытались нас
задержать, - утвердительно сказал Ариадл.
     - Конечно, только посвященные. Но Кем? А, в общем, я думаю, что
их мир гораздо старше нашего мира.
     - Да, я действительно никогда не задумывался, что и почему
происходит с мозгом, когда ставишь барьер или почему определенная
последовательность слов дает Заклинание, - задумчиво согласился
Лориэлл.
     - И если один ты был слаб, то, может быть, втроем мы что-нибудь
сможем, - заключил, не любивший философствования Ариадл.
     Стимпл в очередной раз вздохнул:
     - Помните первое правило, которое нас заставили выучить Отцы,
когда Учитель обучал нас искусству владения мечом. Нельзя
недооценивать противника. Ибо если ты его переоценил, это не
приведет к такому провалу, как если его недооценишь. А откуда у них
это знание. От Создателя! Значит, он ЗНАЕТ, что такое сражаться ПО-
НАСТОЯЩЕМУ, а не с соломенными куклами. А ОТКУДА?
Чувствуете мою мысль? Вот именно: Создатель, по меньшей мере,
УЧАСТВОВАЛ в сражениях. Значит, есть кто-то более сильный, кто
на самом деле создал и наш Мир и Мир кхарков. А это было создано
по необходимости поддерживать Вселенную в равновесии. И
получается, что если наши Миры создали одновременно, то Зло
быстрее развивается и набирает силу, чем Добро, но, по тому же
закону равновесия, и теряет ее быстрее. Это - наше оружие. Мы полны
сил и желания бороться, и не должны их скоро потерять. Поэтому пока
все идет относительно хорошо.
     - Я осознал твои слова, брат, - сказал Ариадл. И протянул руку
Стимплу.
     - Я тоже, - так же торжественно проговорил Лориэлл, и так же
церемониально протянул руку.
     Кони встали, и их хозяева переплели три правые руки. Слов было не
нужно, ибо все трое прекрасно поняли значение этого, непроизвольно
вырвавшегося, жеста.
     - Ну, а теперь, братья, сосредоточимся, - сказал Стимпл.
     И распахнул дверь. Они стали переходить из одного измерения в
другое, выдерживая минимум расстояния и времени от предыдущего
перехода, потому что их так учили Отцы. На самом деле это делалось
для того, чтобы не нарушить пространственно-временное состояние,
присущее их Миру.
     Без приключений они ехали два дня. И вот то самое измерение, в
котором образовалась Дыра. Странное спокойствие их только
настораживало. К самой Дыре они подошли уже на закате. Как уже
повелось, первым на страже встал Лориэлл. Костра они не зажигали.
Когда землю окутали глубокие сумерки, и там, куда ушло Солнце,
виднелась лишь только слабая багровая полоса, Лориэлл увидел
костер. Ярко и вызывающе горело пламя. Уже наученный горьким
опытом Стимпла, он разбудил братьев. Те с не меньшим недоумением
уставились на костер.
     - Пойдем все трое и прямо сейчас. Ибо есть еще второе правило:
всегда лучше обнаружить врага первым, чем быть обнаруженным им.
     Бесшумно призвав коней, и ведя их в поводу, братья крались к
костру. Там сидел лишь один человек. Когда Стимпл увидел его, с ним
началось твориться что-то странное: он протирал глаза, жмурился,
тряс головой. Соединившись, братья поняли: ему кажется, что это
Кира. Так же бесшумно они подошли практически вплотную к костру.
     - Подсаживайтесь к огню, - раздался внезапно тихий мелодичный
голос, человек повернул голову, и блеснули темные глаза, - я долго
ждала тебя, Стимпл.
     - Кира!? - с радостным криком он бросился к костру, - ты - Кира!
     - Да! Я почувствовала тебя давно, как только ты попал в это
измерение.
     Стимпл уже вскочил в освещенный круг, и, жадно всматриваясь в
лицо любимой, кивнул:
     - Да, это ты!
     Потом, словно приняв какое-то решение, внезапно опустился на
одно колено, и, с надеждой смотря в глаза любимой, заговорил:
     - Клянусь быть твоим мужем-, - но клятва оборвалась, - Будь моей,
Кира!
     Девушка тоже опустилась на колени: Будь моим, Стимпл!
     Так путник радуется после долгой жажды глотку чистой
родниковой воды. Стоя на коленях, они обнялись, и длинный поцелуй
скрепил эту клятву верности.
     Лориэлл и Ариадл, стиснув руки, стояли неподалеку. Коней они
уже отпустили. В глазах братьев светилось счастье, и радость от этой
встречи переполняла обоих.
-==Глава 6. Жрица Зла==-
     - А, что же твои братья, Стимпл? Хотя они и не совсем братья тебе.
Так, подожди, я попробую сама догадаться. Вы скреплены клятвой.
Вместе, вы очень сильны, но вы не братья по крови.
     - Все точно, милая, - довольно прошептал Стимпл.
     Ариадл насторожился, а Лориэлл удивленно смотрел на стоящую в
кругу света девушку.
     - Откуда ты знаешь? - спросил Ариадл, вступая в освещенный круг.
     - Я многое могу узнать, если захочу. Вы, наверняка, уже
почувствовали мою силу.
     - Рассказывай! - полупопросил, полуприказал Ариадл.
     - Иди сюда, Лориэлл, - позвал он брата, - и извини, ради Создателя,
Стимпл. Я хочу узнать, откуда она так много знает. Может быть и мы
сумеем этому научиться.
     Кира устроилась поудобнее на коленях Стимпла:
     - Подбросьте дров. А то костер угаснет.
     - А, может быть, его совсем потушить? - спросил Лориэлл.
     - В этом нет необходимости, пока я с вами. Мой Создатель доверяет
мне. Я его жрица. Хотя, когда он поймет, что я ушла от него, то будет
несколько для меня неприятных мгновений, хотя он и не сможет меня
убить.
     Когда я была маленькой и наивной девочкой, я уже сильно
выделялась из толпы детей своей серьезностью-. Я даже не знала, что
предназначена Создателю. Да, Стимпл, Создатели тоже любят
развлекаться.
     - Но наш Создатель не такой! - воскликнул Лориэлл.
     - Не перебивай меня, пожалуйста, я отвечу на все ваши вопросы
после рассказа.
     Так вот. В нашем мире все построено на несколько других
принципах, нежели в вашем. Я думаю, что вы это уже и так поняли.
Если ваш Создатель - олицетворение Абсолюта Добра, то наш v
олицетворение Абсолюта Зла. Естественно, они уравновешивают друг
друга. Но если у вашего Создателя не могло возникнуть даже мысли о
захвате другого мира, то наш пытается это осуществить. Он уже очень
давно все продумал. Кхарки, как вы их называете, продукт его
деятельности. Стимпл не забирался вглубь нашего Мира и не видел
людей. Кхарки же просто солдаты Создателя. У нас тоже есть
посвященные, но, в отличие от вашего Мира - женщины. Я - одна из
них. Нас называют Жрицами. И нас очень немного. Так же как и вас.
Потому что, очевидно, если бы много людей могли обладать нашими
способностями, существует вероятность, что они могут восстать
против своего Создателя-.
     Ариадл и Лориэлл вздрогнули. Стимпл же слушал речи
возлюбленной с каменным спокойствием.
     - Кроме меня, - продолжала Кира, - существуют еще четыре
девушки, наделенные моими способностями. Я думаю, что необходимо
поговорить с ними. Если хотя бы две из них согласятся с моими
доводами, то моему Создателю не выдержать.
     - Война против Создателя!? - воскликнули Ариадл с Лориэллом.
     Стимпл взглядом тоже просил пояснений.
     - Да!!! Ибо уже очень скоро он начнет открыто нарушать границы
Миров, и придет Хаос. В принципе то же Равновесие. Но, поэтому же
закону, где-то восторжествует Зло, если мы попытаемся нарушить
равновесие сил здесь.
     - Знаешь, Кира, когда мы ехали, то в разговоре пришли к очень
интересным выводам. Что Создатели тоже были кем-то созданы.
Понимаешь?
     - Да?! Это очень интересно. Тогда, значит, Создатели Создателей
давно не появлялись здесь. Ибо, иначе они обязательно следили бы за
балансом Миров.
     - Может, тогда стоит просто сообщить им об этом.
     - По вашей же логике, и с элементарными знаниями психологии:
никогда ребенок не пойдет к отцу с проблемой, которую, как ему
кажется, он может решить сам.
     - Я понял! - сказал Стимпл.
     Ариадл и Лориэлл молча склонили головы в знак согласия.
     - Тогда давайте думать, как разобраться с Создателем своими
силами, учитывая, что наш Создатель нам в этом не поможет. В
лучшем случае согласится соединять с Отцами через крестики.
     - У вас крестики, а у нас просто круглые диски, - сказала Кира и
достала его, - и если вы у кого-нибудь увидите такой диск, то знайте:
этот человек напрямую связан с Создателем, и если он - враг, то очень
опасен. Но у нас их носят только девушки или Матери. Это все по
аналогии с вашим Миром. Ну что ж, можно считать, что мы
познакомились. Не надо представлять их, Стимпл, это - Ариадл, а это -
Лориэлл.
     - Так как же ты узнаешь все это!? - вновь задал вопрос Ариадл, но
уже совсем иным тоном, чем раньше.
     - Эта способность есть и у вас. Покопайтесь в себе. Развейте ее.
Когда мне необходимо узнать что-либо, я просто представляю себе
этого человека, и задаю ему вопрос. И сразу получаю ответ. Поищите в
себе это.
     - Стоп, а как ты узнала, как нас зовут? - спросил Ариадл, которому
эта тема, похоже, не давала покоя.
     - Просто задала себе вопрос! - рассмеялась девушка.
     - Я, кажется, начинаю глупеть.
     - На самом деле ваши имена были в памяти Стимпла, когда я с ним
говорила. А сейчас мне представилась возможность сопоставить уже
имеющуюся информацию с оригиналами. И я просто задала себе
вопрос. Хотя сперва я не получила ответа. Видимо вы блокировали эту
возможность относительно себя. И это лишний раз подтверждает то,
что у вас есть такая способность. Поэтому ответ так запоздал. Ведь,
несмотря на заверения Стимпла, вы только сейчас стали доверять мне.
     - Ясно, - ответил Ариадл, - я встану на стражу первым.
     - Не надо, Ариадл. Я думаю, что мы с Кирой прекрасно справимся.
Не так ли, Кира? - улыбнулся Стимпл.
     - Да, я действительно поглупел, - ответил Ариадл и завалился спать.
     Лориэлл, посетовав на отсутствие деревьев, тоже лег.
     Занимался новый день. Ариадл открыл глаза и, глубоко зевнув,
потянулся и сел. Лориэлл спал. Кира тоже. Стимпл сидел, обхватив
руками колени, и смотрел на восход Солнца.
     Ариадл поднялся и подошел к нему. Тот, не поворачиваясь,
спросил:
     - Что тебе не спится, Ариадл?
     - Кира объяснила технику мысленного вопроса? - вопросом на
вопрос ответил Ариадл.
     - Она научила меня.
     - Научи меня, брат, - вырвалось у Ариадла помимо его воли, так как
он видел, что брат устал.
     - Присаживайся рядом.
     - Послушай, Стимпл. Может тебе лучше отдохнуть? А я могу
научиться и позже.
     - Сперва я объясню тебе, а потом лягу. Нам сегодня всем
необходимо хорошо отдохнуть. Я считаю, что надо сегодня же
связаться с Отцами в Иэрле, и все им рассказать.
     - Но отцы никогда не дадут согласия на борьбу с Создателем, даже
Создателем Зла. Ты же прекрасно знаешь это. Или появилась какая-то
новая информация, которая мне неизвестна.
     - Мы еще поговорим об этом, Ариадл. Теперь ближе к делу.
Процесс узнавания очень похож на мысленный поиск. У Киры не было
этой способности. Она очень удивилась этому.
     - Ты научил ее?
     - Конечно. Итак. Представь себе, что ты кого-то ищешь. Сохраняй
ощущение поиска, но не вызывай этого человека. Теперь ощути его
тело. Ощути его среди нас. Начни чувствовать вместе с ним. Главное
не ошибиться в оценке объекта узнавания. Потому что, если ты
неправильно представишь себе этого человека, то получишь
неправильный ответ. Представил?
     - Кажется, да.
     - Теперь просто мысленно спроси этот ментальный образ о чем-
нибудь.
     Ариадл представил Отца, и спросил, где он сейчас находится: ?В
Иэрле, восьмой ярусО, пришел четкий ответ, окрашенный
характерными ментальными образами Отца. Он с облегчением
откинулся в траву.
     - Ну, что, получилось? - спросил Стимпл.
     - Ага, - ответил удовлетворенный Ариадл.
     - Слушай, брат, - продолжал он, - но, если я, к примеру, обладаю
такой возможностью, а ты находишься где-то, где я не могу тебя
услышать прямым контактом, я просто задам вопрос и получу ответ?
     - Конечно, Ариадл, конечно. Если только я не поставлю блок. А так
- это одно из основных наших преимуществ, потому что я не вижу
ситуации, в которой мне нужен будет блок против тебя. Так что мы
всегда будем знать все, что необходимо друг о друге.
     - Прекрасно! Я пока попрактикуюсь, а ты, давай, ложись спать.
     Стимпл поднялся, подошел к спящей Кире, и улегся рядом, обняв ее
рукой. Кира что-то недовольно пробурчала, и, повернувшись лицом к
Стимплу, опять заснула. Последний полюбовался на ее прекрасное
расслабленное лицо и закрыл глаза. Ариадл позадавал вопросы отцам.
Потом перебрал в уме знакомых. Удовлетворенно хмыкнув, он решил
кого-нибудь поискать в округе. Но в радиусе тысячи шагов никого не
было с достойным внимания интеллектом. И он в той же позе, что и
Стимпл, стал смотреть на уже взошедшее Солнце.
     Светило стояло достаточно высоко, когда Лориэлл очнулся от
глубокого сна. Потянувшись, он сел и огляделся. Кира со Стимплом
являли собой такую умилительную картину, что он невольно
позавидовал брату. Причем зависть была не типа: ?Смотри, какую
девушку нашелО, а: ?А почему я до сих пор один?О. Ариадл стоял,
всматриваясь куда-то вдаль, и, казалось, не почувствовал пробуждение
брата. Лориэлл поднялся и стал мягко подкрадываться к нему. Тот
внезапно засмеялся и повернулся.
     - Доброе утро, брат.
     Лориэлл разочарованно распрямился:
     - Доброе-то оно доброе, да как ты узнал?
     - Кира научила Стимпла, а он меня.
     - Да ну. А ты, значит, меня!
     Ариадл кивнул, все еще улыбаясь слегка растерянному виду брата.
     Лориэлл проделал небольшую гимнастику, немного покувыркался и
попрыгал, потом подошел к брату.
     - Ну, давай, приступай.
     - Все очень просто. Представь себе человека, которого хочешь
спросить о чем-либо, представь очень точно его ментальный образ, и,
если его ответ будет окрашен хорошо знакомым тебе ментальным
ореолом, значит ты получишь верный ответ.
     Лориэлл, так же как и Ариадл, мысленно представил Отца. Но
вопрос был другим: ?Все ли в порядке в Иэрле?О. Пришел тревожно
окрашенный ответ: ?Да. Но что-то происходит в МиреО.
     Ариадл увидел на лице Лориэлла быструю смену настроений: от
радостного, когда получился контакт, до сосредоточенно-удивленного,
когда пришел ответ.
     - Что случилось, брат?
     - Да в Иэрле вроде все в порядке, но в Мире, как думает Отец,
происходит что-то враждебное Иэрлу.
     - Не знаю. Я постоянно прочесывал мысленно довольно широкое
пространство вокруг, и, откровенно говоря, ничего не нашел.
     - Где-нибудь здесь есть родник?
     - По-моему, когда мы вчера шли, я слышал журчание воды
неподалеку отсюда.
     - Пойдем, умоемся, - предложил Лориэлл, - ты ведь не умывался? v
добавил он.
     - А как же Кира со Стимплом?
     - Ну, давай разбудим Киру. Она уже должна была выспаться.
     Словно услышав их разговор, Кира открыла глаза. Увидев прямо
перед собой лицо спящего Стимпла, она улыбнулась, и, мягко
поцеловав его в губы, поднялась. Стимпл во сне улыбнулся, отчего
лицо его приобрело настолько мягкий и детский вид, что глаза
смотревшей сверху Киры наполнились материнской лаской и
нежностью.
     - А вот и Кира! Доброе утро, Кира, - поприветствовал ее Лориэлл.
     - Доброе утро, Кира, - поздоровался и Ариадл.
     Девушка подошла и обняла их за талии:
     - Вы мне словно родные братья, - сказала она тихо, с любовью
смотря на лица побратимов.
     - Ну что ж, сестра. Когда проснется Стимпл, мы соединимся с
тобой.
     - Доверие рождает ответное доверие, - улыбнулась девушка.
     - Ты пока посиди здесь, а мы пойдем умоемся. И не забывай
прощупывать округу. Ибо если ты здесь в безопасности, то за себя мы
ручаться не можем, - сказал Ариадл, и братья пошли искать родник.
     Кира же села в той же самой позе, что сидел Ариадл, а до него
Стимпл, и взгляд ее, обращенный в сторону границы Миров, был
задумчив и нежен, а лицо было воплощением счастья. Ибо как любой
человек, много повидавший на своем веку, она умела ценить редкие
моменты счастья.
-==Глава 7. Поиски жриц==-
     На втором, техническом ярусе башни Создателя, у пульта связи с
Господами сидел человек. Его черные, отливающие синевой волосы,
гривой ниспадали на плечи и спину. Он не был мощным и тяжелым,
этот человек. Скорее стройное, его тело было очень ловким и гибким.
Но, несмотря на эту, казалось бы, хрупкость, от него исходили волны
мощной энергии. Человеку, способному воспринимать этот поток
силы, он показался бы словно светящимся изнутри. Его четкий
металлический голос, лишенный всяких интонаций, докладывал кому-
то о состоянии дел в вверенном ему Мире. От внимательного
наблюдателя не укрылось бы и то, что он был как-то чересчур
напряжен, слишком точен и методичен. А посвященный сразу бы
распознал Создателя. Да, этот портрет принадлежал роботу класса Ц
под номером 3486-АБ. Под этим номером он и числился у Господ. И
человек, знающий классификацию роботов у них, понял бы, что перед
ним одна из последних моделей, которая не только обладает
искусственным интеллектом, но является саморазвивающейся
личностью сверх рамок программы. Правда одно из ограничений сверх
обычного набора у нее было: эта модель должна была говорить только
правду своим хозяевам. Хотя, что касается людей вверенного ему
Мира, робот мог говорить как угодно и что угодно. Он был их Богом,
их Создателем, а значит последней непогрешимой инстанцией. Это и
был Создатель Мира, где родилась Кира.
     Окончив доклад, он подошел к панели связи с Миром. Там ровно
светили восемь огоньков. Один из них сообщал ему о его ставленнике,
собранном в его лаборатории. Он был в Мире, командовал кхарками, и
у него был один диск. Два принадлежали двум пожилым женщинам,
которые время от времени сообщали ему о том, что твориться в его
Мире. Пять оставшихся принадлежали молодым девушкам.
     ?Посвященные!О - с сарказмом подумал он. Он еще раз внимательно
посмотрел на панель, и ткнул одну из кнопок. Тотчас один из зеленых
огоньков мигнул, и на экране появилось изображение девушки.
Высокого роста, с прекрасной фигурой она, без лишнего смущения или
робости, прямо смотрела в глаза Создателю. Этот взгляд, да твердый
подбородок несколько портили мягкие черты ее лица. Однако общий
портрет был бы неполным без упоминания о великолепной гриве
светлых волос.
     - Что вам угодно, Создатель, - прозвучал в голове у Ц 3486-АБ
красивый мелодичный голос.
     - Поднимись ко мне, Илэрра, - своим монотонным, математическим
голосом сказал он.
     Изображение исчезло.
     Он потер руки от удовольствия, и начал трансформацию. Через
несколько секунд он был высоким и сильным брюнетом с очень
короткой стрижкой.
     Ариадл и Лориэлл возвращались от ручья посвежевшие и чистые.
     - Кира, - сказал Ариадл, - Стимпл говорил мне о необходимости
связаться с Отцами, и поговорить обо всем. Зачем? Ведь Отцы никогда
не дадут согласия на этот шаг.
     - Возможно, не дадут. Но ты пойми: кто-то кроме нас должен
обязательно все знать. Иначе, если с нами произойдет беда, винить
будет некого.
     - Это так. Но давай хотя бы повременим. После того, как поговорим
с девушками. И если все получится, то есть мы будем готовы к штурму,
тогда расскажем им все. А иначе они сообщат нашему Создателю. А
если еще и он будет против, а он будет против, то мы проиграем, еще
не начав штурма.
     - Логично! Что ж, я с тобой, пожалуй, согласна. Осталось убедить
Стимпла.
     - Ну, с твоей помощью это будет не столь трудным делом, - пошутил
Лориэлл.
     - Может быть, - рассмеялась Кира.
     Лориэлл и Ариадл подсели с двух сторон к девушке и обняли ее за
талию.
     - Стимпл счастливый, - сказал Лориэлл.
     - Я тоже, - сказала Кира и обняла побратимов, - я очень счастлива,
что нашла, наконец-то, равных мне Мужчин.
     - А что, это большая редкость? - спросил Лориэлл гордо
подбоченясь, но не снимая руки с талии девушки.
     - Глядя на вас троих, скажешь, что нет. Но у нас в Мире - да!
     - Понимаю, - с шутливой серьезностью вздохнул Лориэлл.
     Примерно в подобных разговорах прошло некоторое время. Солнце
давно уже перевалило за полдень, когда Стимпл пошевелился и открыл
глаза. Не обнаружив рядом Киры, он резко сел и огляделся. Увидев
идиллическую картинку в виде своих побратимов и девушки, он
невольно улыбнулся. ?КираО - позвал он мысленно. Последняя
поднялась и пошла к нему. Стимпл встал во весь рост, и широко
открыл объятья. И опять их руки и губы встретились.
     - Привет, брат, - раздались два голоса, когда Стимпл, наконец,
оторвался от губ возлюбленной, и стал созерцать ее лицо.
     - Привет! Я вижу, вы уже весьма хорошо знакомы. Ну, что, братья,
примем Киру в наш союз! - сказал он, посмотрев, наконец, в их
сторону.
     - Мы ее уже чуть не приняли, - пошутил Лориэлл.
     - Тогда идите сюда.
     Все четверо встали, обнялись, как было принято у побратимов, и
соединили свои мысли, чувства и души в единый неразрывный союз.
     - Добро пожаловать, сестра! - раздалось три голоса в голове у Киры.
     - Спасибо, братья!
     Четверка распалась. Кира со Стимплом пошли умываться.
     - Да, они действительно счастливы, - утвердительно заметил
Ариадл.
     - Я так рад за них! - сказал Лориэлл.
     - Я тоже, брат! - подтвердил Ариадл.
     Вернувшись от ручья, Стимпл с Кирой сразу же деловито подошли к
побратимам.
     - Твое предсказание сбылось, Лориэлл, - хитро улыбнулся Стимпл.
     Лориэлл сначала не понял, а потом улыбнулся:
     - А вот ты о чем, я очень рад.
     - Значит с Отцами свяжемся позже? Решено? - спросил Ариадл.
     Подошедшая парочка дружно кивнула.
     - Ну и прекрасно. А теперь веди нас, Кира!
     И все свистнули своих коней. У Киры оказалась прелестная лошадь
приятной коричневой масти.
     - Ха! Даже лошади по цвету похожи! - заметил Лориэлл.
     Ариадл же лишь улыбнулся.
     - А как же иначе?! - серьезным голосом ответил Стимпл, в глазах
которого так и плясали искорки смеха, - так и должно быть.
     - Итак, в путь, - подвел итог Ариадл.
     Все вскочили в седла и пустили лошадей рысью.
     Если Стимплу и Кире не впервой было проезжать сквозь дверь
между Мирами, то Ариадл и Лориэлл с любопытством смотрели на
приближающуюся Дыру. Так же как и тогда в Иэрле края ее слабо
мерцали. Дорога шла сквозь Дыру.
     - Наше предположение было верно, - толкнул Ариадла Лориэлл, -
помнишь, когда еще не нашли Стимпла.
     - Помню.
     - А какое предположение? - спросила Кира, обращаясь сразу к
обоим.
     - То, что дорога, начинающаяся у поселка переселенцев в девятом
измерении, идет не только до Дыры, но и дальше.
     - Понятно.
     Побратимы не почувствовали перехода, даже легкого озноба,
который всегда сопровождал переходы между измерениями. Их кони
просто перешагнули через черту и, мгновение спустя, уже ступали по
земле другого Мира. Стимпл тревожно оглядывался по сторонам. Кира
же, напротив, ехала, полузакрыв глаза, словно отдыхая. Радостная
улыбка блуждала по ее губам.
     - Как хорошо вновь оказаться на родной земле- - начала она.
     - Полной опасностей! - перебил ее Стимпл, - извини, что я резок,
милая, но я уже научился быть осторожным.
     - Я вижу, - взглянув на него, ответила Кира.
     Братья ощутили нехороший осадок на душе девушки. Тотчас же все
трое как бы растворили ее в себе. И радость, наполнявшая их, смела,
разметала этот осадок, так дождь ласково, но неумолимо умывает
пыльные улицы.
     - Спасибо, братья! - откликнулась Кира, - Я больше не буду!
     И скорчила потешную рожицу. Все сдержанно рассмеялись. Но
Кира уже поняла на себе, что чужой Мир заставляет быть осторожным.
     - Мы поедем самой короткой дорогой, какую я знаю.
     Распахнулась дверь между измерениями. На всякий случай
побратимы достали мечи, и внимательно смотрели на них, не забывая
поглядывать и по сторонам. Но пока все было тихо.
     Дальше и дальше сквозь измерения побратимы забирались вглубь
этого Мира. К вечеру перед ними предстал Дворец. Практически
точная копия дворца в Иэрле.
     - А вот и наше обиталище, - сказала Кира, - не знаю, правильно ли я
сделала, приведя вас сюда.
     - Это неосторожно. Но мы пока найдем себе убежище вон в том
лесу, а ты сходи, посмотри, дома ли те, кто нам нужен, - ответил
Стимпл.
     Кира задумалась.
     - В лесу, - медленно начала она, - если ехать так, чтобы закат все
время был перед вами, вы найдете длинную и узкую прогалину. По ней
поедете до конца. Оттуда, забирая чуть-чуть левее, вы должны выехать
на поляну с большим дубом. Где-то в том районе и оставайтесь. В
принципе, я всегда найду вас мысленно, но здесь с этим не стоит
экспериментировать. Я постараюсь обернуться до утра. Ну, в крайнем
случае, свяжусь с вами. Но не предпринимайте ничего до полудня.
Если я к тому времени не появлюсь, значит либо меня раскрыли, либо
случилось еще что-нибудь серьезное. Тогда ищите меня. До свидания,
братья. До свидания, Стимпл.
     Все четверо соединили руки. Их кони стояли не шелохнувшись.
     - До свидания, милая! - прошептал Стимпл.
     - До встречи, сестра! - добавили побратимы.
     Как и говорила Кира, в лесу побратимы наткнулись на прогалину.
Так же точно они вышли на поляну. Сумрачный свет звезд, колеблясь,
освещал ее. Игра теней порой создавала причудливые фигуры так, что
поляна, казалось, жила какой-то своей собственной тайной жизнью.
Легкий ветерок начал трепать верхушки деревьев, и те тревожно
зашумели.
     - Что-то мне не хочется ночевать здесь, - прошептал Лориэлл.
     - Мне тоже, - так же шепотом подтвердил Ариадл.
     Нутром братья чувствовали необходимость говорить шепотом. Они
отъехали немного вправо и спешились. Каждый, мысленно
соединившись со своим конем, приказал тому не уходить далеко. Не
расседлав коней, побратимы улеглись в мягкий и немного влажный
мох. Лориэлл потыкался туда сюда, отыскивая подходящее дерево, и,
не найдя, улегся рядом с братьями.
     - Я не буду спать, - шепотом предупредил своих братьев Стимпл.
     - Хорошо, - ответил Лориэлл.
     Ариадл же промолчал. Скоро и тот и другой уже спали.
     Стимпл глядел в то и дело открывающийся просвет между кронами
деревьев. Он мечтал о скором завершении похода, о Кире, о любви, об
Отце. Когда прошла примерно половина ночи, он разбудил Ариадла, и
погрузился в сон. Ариадл думал о счастье побратима, об Отце, о злом
Создателе. Пролетела еще часть ночи. Небо посерело. Он разбудил
Лориэлла, а сам лег спать. Последний встал, потянулся, походил
вокруг, потом снова лег. Он думал о счастье брата, о том, что, может
быть, он здесь тоже найдет свое счастье, об Отце. Когда взошло
Солнце, он услышал шум на поляне. Толкнув Стимпла, он пошел
проверить. Последний встал, огляделся, словно вспоминая, где
находится. Потом тряхнул головой и разбудил Ариадла. Тот, открыв
глаза и оглядевшись, повернулся к побратиму:
     - Где Лориэлл? - спросил он.
     - Не знаю. Наверное, где-то неподалеку.
     Тут с поляны донесся до них радостный возглас Лориэлла, и
тревожный голос Киры.
     - Братья, - позвал Лориэлл.
     Ариадл со Стимплом поднялись, и, позвав своих коней, пошли к
поляне.
     - Здравствуй, милая, - и Стимпл кинулся к девушке. Обняв ее, он
тревожно посмотрел на братьев.
     - Здравствуй, сестра, - поздоровался и Ариадл.
     - Здравствуйте, братья!
     Кира стояла, как истукан, и слова, казалось, с большим трудом
слетают с ее языка.
     - Меня держит Создатель.
     - Что ему нужно?
     - Он послал сигнал, чтобы я поднялась к нему. К тому же у него
Илерра.
     При этом имени Лориэлл вздрогнул.
     - Ты можешь срочно привести к нам девушек? - спросил Ариадл.
     - Они ждут около леса. Они все очень не довольны, но согласились
пока ни о чем не сообщать Матерям.
     - Едем же, - воскликнул Стимпл.
     Кира с трудом села в седло. Было заметно усилие, которое
понадобилось ей для этого. Стимпл с беспокойством в глазах поехал
рядом с ней, поддерживая девушку за талию.
-==Глава 8. Поражение. Плен==-
     Через несколько минут езды они выехали из леса. Там их ждали три
девушки. Нетерпеливо гарцевали лошади: белая, как снег, черная, как
смоль и серебристая. Всадники подъехали к ним. Взгляды их
встретились. И тотчас же девушка на черной лошади вздрогнула.
Ариадл же не мог отвести взгляда от ее черных глаз. Повинуясь
внезапному порыву, она тронула лошадь и подъехала к нему:
     - Ириа, - произнесла она.
     - Ариадл, - отозвался побратим.
     - Ариадл, - медленно, по слогам, повторила девушка, потом
задумчиво посмотрела на него, - я хочу быть с тобой.
     Ариадл молча снял чиру и протянул ее Лориэллу.
     - Возьми, брат, мне она больше не нужна.
     И парочка отъехала от основной группы под деревья.
     - Итак, - обратился Лориэлл к оставшимся девушкам, - я думаю, что
вам все известно. Ваше мнение.
     - Глупость, - отозвалась старшая из них.
     - И вы никак не измените своего мнения?
     - Нет! Я вообще не пойму, зачем я позволила ей уговорить себя, - и
она презрительно махнула головой в сторону Киры.
     - Никак? Никогда? - снова спросил Лориэлл.
     - Ты очень вольно разговариваешь с Женщиной, мужчина. Прощай,
Кира, - с иронией сказала она и повернула свою лошадь к Дворцу.
Следом за ней поехала и молодая.
     Ариадл и Ириа подъехали к побратимам.
     - Что будем делать? - спросил Стимпл.
     - У Создателя еще Илэрра, - напомнила ему Ириа.
     - Постойте, друзья. Я хочу, чтобы мы приняли Ириу в наш союз.
     Стимпл и Лориэлл склонили головы в знак согласия. Обнявшись,
впятером, они соединили свои души, мысли и чувства в единый союз.
     - Создатель почувствовал вас! - воскликнула Кира.
     Но и братья уже все поняли.
     - Нам надо спешить, ибо скоро здесь будут кхарки, - поторопила
Ириа.
     - Какого цвета лошадь у Илэрры? - вдруг спросил Лориэлл.
     - Голубого, - недоуменно ответила Ириа.
     - Тогда все в порядке. Вперед!
     Удивленные взгляды сменились смехом, когда все посмотрели на
коня Лориэлла. Но смех быстро закончился, когда девушки внезапно
согнулись в седлах. Соединившись с ними, побратимы поняли, что
Создатель нанес первый серьезный удар. Стимпл и Ариадл спрыгнули
с коней и подхватили падающих девушек.
     - Все пропало, - мрачно заметил Ариадл, глядя на повисшую у него
на руках Ириу.
     И тут у троих побратимов включились крестики, и их собственный
Создатель мощным ментальным блоком уложил их на траву.
     Пробуждение было долгим и мучительным. Страшно болела голова.
Лориэлл открыл глаза и еще долго пытался сфокусировать их. Наконец
ему это удалось. Справившись с головной болью, он сел и огляделся
вокруг. Сырые, каменные стены были ему не знакомы. Он подошел к
окну, забранному толстыми прутьями. Выглянул во двор. И тотчас же
узнал это место. Это была та самая тюрьма, где томилась Кира. Когда
впервые услышала Стимпла. В камере он был один, но, несомненно,
братья и сестры находились где-то рядом.
     - С пробуждением, посвященный, - с сарказмом кто-то
поприветствовал его. ?Блок!О - мелькнула спасительная мысль. И он
отгородился от этого неприятного голоса. Пользуясь приобретенным
умением, он представил Ариадла, и спросил, все ли у него в порядке.
?Более ли менееО - услышал он четкий ответ. Поочередно представляя
Стимпла, Киру и Ириу, он получил примерно такие же ответы. На
вопрос: ?Где вы?О, он поучил точные ментальные образы, так, что мог,
закрыв глаза, указать, где находится тот или иной человек.
Сориентировавшись, он подошел к двери своей темницы, она была
заперта. ?Что ж, все равно придется рано или поздно разговаривать с
этим человекомО - подумал Лориэлл и открыл свой мозг.
     - Ну, наконец-то, - услышал он ехидствующий голос.
     - Что вам угодно? Кто вы? - спросил он.
     - Прошу тебя усвоить одно, - прозвучал раздраженный ответ, - в
этом месте вопросы задаю я. Понял!
     - Зачем вы меня здесь держите? - спросил Лориэлл, показывая, что
не знает, что его спутники здесь.
     На что его противник ответил обезоруживающим ударом:
     - Вас всех будут держать здесь до того, пока не примут решение, что
с вами делать дальше, - пришел наглый ответ.
     Лориэлл опять поставил блок. Сев на узкую деревянную кровать и
подперев голову руками, он задумался. ?План сорвался. Это плохо.
Наш Создатель сам сделал нас беспомощными. Это очень плохо. Нас
пятеро, но этого мало, чтобы бороться с двумя Создателями. Да теперь
это и вовсе невозможно. Одно отрадно: Ариадл и Стимпл нашли себе
подруг. И еще Илэрра. Кто она? Если все будет сходиться, как раньше,
то она моя подруга. Это тоже хорошо. Но как выбраться отсюда?
Помощь Создателя не в счет. Отцов? Тоже! Самим? Проблематично.
Да и неизвестно, чем все это закончится. Как я понял, Хозяин Замка
чего-то ждет. Ну что ж, подождем и мы. Придя к этому выводу, он
встал и подошел к окну. Все тоже безмолвие и безлюдье. Только
кхарки темными силуэтами маячили на стенах.
     Ц3486-АБ повернулся к панели. Там мигало табло срочного вызова.
Он обернулся к лежащей на широкой кровати девушке.
     - Ты свободна.
     Та встала, собрала свою одежду и, поклонившись, вышла.
?ПосвященнаяО - с сарказмом подумал он. Потом поднялся на второй
ярус башни и включил пульт связи.
     - Что, Господин, - спросил он ровным, без интонаций голосом.
     - К тебе идет проверка. Жди.
     - Хорошо, Господин.
     Широкое табло погасло. ?Как тяжело знать, что есть кто-то ,кто
гораздо сильнее тебя, и кому ты не можешь лгать. Глухой барьерО - зло
подумал он.
     Вдруг посреди комнаты засветился овал сильного голубого цвета.
Ц3486-АБ уже успел трансформироваться в светловолосого человека,
одетого в голубую одежду. Овал расширился и углубился. В нем четко
обозначились три фигуры. Двое мужчин и женщина. Они шагнули в
комнату. Тотчас овал погас. Ц3486-АБ склонил голову, ибо это были
его создатели. И все-таки первой заговорила женщина:
     - На что ты использовал так много энергии?
     - Для усмирения посвященных.
     - Кто-то решился бунтовать?! - удивился один из мужчин.
     - Две женщины моего Мира и трое мужчин Мира М3246-ПС.
     - Вызови его сюда.
     Ц3486-АБ подошел к внутреннему пульту связи. Набрав код Мира
М3246-ПС, он проговорил:
     - М2346-ПС. Тебя ждут Господа в Мире Ц3486-АБ.
     И отключился.
     Через несколько мгновений зажегся овал белого цвета. Из него
выступил человек. Поклонившись Господам, он встал рядом с Ц3486-
АБ.
     - Рассказывайте оба, - приказала женщина.
     - Лориэлл, Ариадл и Стимпл из моего Мира решили нанести вред
Ц3486-АБ, - начал робот, - он попросил меня вмешаться, так как они
посвященные, у них есть прямая связь со мной. И он нанес бы мне
вред, если бы усмирил их сам. Такое уже однажды было со Стимплом.
Но он отпустил его, признав ошибку.
     - Кира и Ириа из моего Мира решили свергнуть меня. Я
воспротивился.
     - Где они сейчас?
     - В тюрьме. Мы еще не решили, что с ними делать. Все они
молодые посвященные, а в моем Мире останется только три девушки -
посвященные.
     - А в моем Мире вообще не останется юношей - посвященных.
Поэтому мы колеблемся.
     - Какое число посвященных равно вам по абсолюту Силы?
     - Шесть в моем Мире.
     - Можете ли вы прямо сейчас привести их? - спросила женщина.
     - Да.
     Ц3486-АБ подошел к пульту.
     - Джахр! Я иду к тебе. Приготовь пленных.
     Не успел робот отойти от панели, как пришел испуганный ответ:
     - Их нет, Создатель!
     Робот отключил панель и повернулся к Господам.
     - Я их найду!
     - Не пытайся! - вдруг сказала женщина, - Выйдите отсюда оба и
ждите, пока вас не позовут.
     Роботы молча склонили головы, и шагнули за дверь. Женщина
проводила их взглядом, а затем повернулась к сопровождавшим ее
мужчинам:
     - Лориэлл - мой сын! - коротко сказала она.
     Те кивнули головой.
     - Они не найдут этих посвященных, пока этого не захочет он сам.
Это мы понимаем, но насколько он силен?
     - В принципе, так же как и я. Но он не обучен. Я думаю пойти на
планету. Там я найду его. Эти болваны не должны знать, что я на
планете. С моей Силой мне ничто и никто здесь не угрожает. Кроме
того этот Мир - мир женщин.
     - Хорошо. Мы передадим Совету. До свидания.
     И мужчины исчезли. Женщина огляделась по сторонам и тоже
пропала. Через некоторое время с пульта донесся голос:
     - Ц3486-АБ! М3246-ПС! Вернитесь в комнату!
     Роботы медленно зашли.
     - Слушайте решение! Оставьте посвященных в покое. Пусть все идет
своим чередом. М3246-ПС! Можешь возвращаться в свой Мир.
     Робот растворился.
     - Ц3486-АБ! Уничтожь существ, не предусмотренных программой.
И закрой Дыру.
     Голос замолчал. Робот подошел к пульту внутренней связи:
     - Джахр! Поднимись ко мне.
-==Глава 9. Побег==-
     Зажигался новый день. На лесной поляне в кружок сидели семь
человек. Шестеро высоких, прекрасно сложенных молодых людей, и
совершенно невзрачный седьмой. Со стороны было нелепым
сочетание красоты шестерых и неряшливости седьмого. Трое из шести
были женщины: светловолосая и две темноволосых. Трое мужчин:
светловолосый и темноволосые. Седьмой же был маленький
невзрачный человечек. Шестерых, я думаю, представлять не нужно.
Седьмого звали Гальприэндорл. При своем маленьком росте с таким
длинным именем, он привык к насмешкам с детства. Так как же свела
судьба шестерых посвященных и обычного человека вместе? Я оставил
Лориэлла, Стимпла, Ариадла, Киру и Ириу в тюрьме за семью
замками. Как же они выбрались оттуда? Случайность, не более того!
     Маленький Гальприэндорл был возничим. Он часто привозил
продукты и разную другую мелочь в крепость. Вот и в очередной раз
он привез воду и продукты из города. Замок хозяина кхарков стоял в
центре крепости и был укреплен много лучше, чем сама крепость. Но
Гальприэндорла всегда пропускали в замок.
     Въехав на широкую площадь замка-тюрьмы, он заметил
непривычное оживление. ?Видимо, привезли новых узниковО, - решил
маленький пройдоха. Присмотревшись повнимательней, он заметил,
что, против обычного, стражей на стенах вдвое больше. Кроме того он
чувствовал, что за ним постоянно наблюдают. ?Значит узники очень
важныеО, - сделал он более точный вывод. А так как он был очень
хорошо осведомленным для возницы, он знал, что какие-то
посвященные из другого Мира отважились бросить вызов его
Создателю. Ему никогда не нравилось жить с таким Создателем. Но
эти мысли он держал очень глубоко. И он решил помочь пленным
бежать. Он знал, что кхарки не скоро свяжут его отъезд с
исчезновением посвященных. ?Как же этоО, - будут рассуждать они, -
?посвященные и какой-то заморыш?!О. Они, наверняка, решат, что
посвященные воспользовались каким-то неизвестным им заклятием и
ушли незамеченными. Кроме того, он слышал, что они мужчины. А это
придавало им особую прелесть в его глазах. Живя при матриархате, он
никогда особенно не любил женщин. Именно по этому он до сих пор
был один. Он обладал не только гордым и независимым характером,
но и умом. Он прекрасно понимал, что проявлять свой характер в
присутствии женщин неразумно. И он очень надеялся, что
посвященные захватят его в другой Мир.
     Пока кхарки разгружали его груз, он обошел площадь, как бы
ненароком оглядывая зарешеченные окна. Вдруг в одном из них
показалось лицо мужчины. Гордое, волевое. ?Таких не часто
встретишьО, - подумал Гальприэндорл. Он сразу понял, что это и есть
посвященный из другого Мира.
     ?Его надо вызволитьО, - мелькнула мысль. Он огляделся по
сторонам. Немного левее и снизу от заветного окна была дверь.
?АвосьО, - подумал Гальприэндорл. Но времени на размышления не
было. Через несколько минут его позовут обратно. Он неторопливо
пошел к двери: ?Чуть что, скажу - заблудилсяО, - решил он. Как только
он скрылся от охранников, то бросился вверх по лестнице со всех ног.
Первый этаж, второй. Он выскочил в коридор. Быстрый взгляд налево,
направо и бросок к нужной двери. Отбросив засов, он распахнул дверь.
У окна стоял посвященный, удивленно смотря на него.
     - Быстрее, у нас мало времени! - прошептал Гальприэндорл.
     - Погоди. Кто ты?
     - Не самое лучшее время, чтобы задавать вопросы.
     - Что ж, логично. Пойдем.
     Гальприэндорл выскочил за дверь. К его удивлению посвященный
пошел направо, а не налево к выходу.
     - Сюда! - прошептал Гальприэндорл.
     - Мои братья и сестры!
     ?ЧертО - выругался про себя Гальприэндорл, запирая дверь. Его
спутник уже заворачивал за угол. Он бросился догонять посвященного.
?И что это за сестры?О - задавал себе вопрос маленький ловкач и не
находил ответа. За поворотом посвященный уверенно подошел к
запертой двери и поднял засов. Гальприэндорл не успел его
остановить. Он похолодел при мысли, что его сейчас застанут здесь
вместе с этим посвященным, если тот вошел не в ту дверь. Он
притаился за углом, уже проклиная себя, что связался с ним. ?И ведь
он упоминал про братьев и сестер во множественном числе. О,
Создатель, прости меня!О. Но, увидев, что из двери вышли уже двое
посвященных и молча пошли дальше, он вдруг вспомнил, как всегда
хотел походить на Создателя. И вот ему встретились двое настоящих
мужчин, а он убежит!? ?НетО - сказал Гальприэндорл сам себе и
бросился вслед за посвященными. Когда он их догнал, то первый уже
отпирал еще одну дверь, а второй пошел дальше. ?У них уже есть
какой-то план! ПрекрасноО - подумал Гальприэндорл. Он подождал,
пока выйдет первый. Практически в ответ на его мысли из камеры
вышел первый, а за ним еще один посвященный.
     - Где Кира? - спросил Стимпл.
     - Вторая дверь налево после первого выхода, - ответил Лориэлл.
     Стимпл повернулся и заметил Гальприэндорла.
     - А это еще кто?
     - Не время, он с нами. Иди к Кире. Встреча у того выхода, про
который я тебе сказал.
     Второй быстрым шагом прошел мимо Гальприэндорла и вскоре
скрылся за поворотом.
     - Ну, а теперь пошли к выходу, - сказал голос позади него.
     Он обернулся.
     - Братья освободят сестер. Да и тебе, я думаю, здесь оставаться,
после всего того, что ты сделал, небезопасно, - дал разъяснения
Лориэлл на немой вопрос Гальприэндорла.
     - За меня не волнуйтесь, - ответил маленький пройдоха, - Уходите.
Но я бы хотел встретиться с вами вновь.
     - Вспомни какое-нибудь безопасное место подальше отсюда и от
Главного Дворца. Мы там будем через два дня на утро третьего.
     - Зачем вспоминать? - спросил Гальприэндорл.
     - Не время задавать вопросы, - с суровым лицом, но с улыбкой в
глазах, ответил Лориэлл.
     Маленький пройдоха напряг свою память. Отбросив несколько
мест, он, наконец, нашел место, безопасное во всех отношениях v
скрытую полянку в лесу, где даже днем было сумрачно из-за
закрывавших ее деревьев.
     - Хорошо, - сказал посвященный, - До свидания.
     И отправился вслед за ушедшими.
     Гальприэндорл немного подумал и бросился вслед за ним.
     - Подожди! Сначала выйду я.
     Лориэлл молча пропустил его вперед. Он бросился к выходу и
быстрее молнии слетел со ступеней. Выскочив во двор, он сделал
скучающее выражение лица и пошел неторопливой походкой вдоль
стены. Тотчас к нему подскочил разгневанный кхарк и быстро что-то
залопотал по-своему. Гальприэндорл понял, что слишком долго
отсутствовал и ему пора ехать.
     - Чтоб ты провалился, - ответил он очень торопливо и испуганно.
По интонации явно было слышно, что он боится. Речь же его для
кхарка была набором неблагозвучных звуков, так же как и для
маленького ловкача его речь. Скаля зубы, кхарк потащил его к повозке.
Взъерошенный и злой Гальприэндорл выехал из ворот замка. Едва он
отъехал от ворот, как решетка со стуком упала, и подвесной мост со
скрежетом поднялся. ?Успел!О - мелькнула радостная мысль.
     Как только карлик скрылся в проеме выхода, Лориэлл увидел
Стимпла и Киру, выходящих из-за поворота. Девушка улыбнулась ему.
И тут же сзади раздались шаги. Резко обернувшись, Лориэлл увидел
живыми и невредимыми Ариадла и Ириу.
     - Ну, все в сборе, - вздохнул он, - Кира, Ириа! Можем ли мы здесь
открыть дверь в другое измерение?
     - Это очень тяжело, но нас пятеро, и я думаю, что у нас получится, -
ответила первая.
     - Давайте попытаемся, - добавила вторая, - Вот что я придумала.
Самое сильное ментальное поле у Лориэлла. Пусть он сдерживает
энергию другого измерения, чтобы изменение в ткани пространства не
почувствовал Хозяин. Когда же он пройдет, мы быстро захлопнем
дверь. А в другом измерении тебе необходимо будет снова возвратить
всю энергию в разрыв, чтобы свести к минимуму время
восстановления пространства. А мы, по мере сил, будем тебе помогать,
- закончила она, лукаво щурясь, видимо по поводу выражения ?по мере
силО.
     - Хорошо! Первой идет Кира, за ней Ириа, потом Стимпл и Ариадл.
     Напрягшись, они открыли дверь. Лориэлл впервые испытывал
подобные ощущения. Он превратился в огромный резервуар, куда
теперь всасывалась энергия нарушения пространственной
целостности. Кира быстро прошла на луг другого измерения, и
уступила место Ирии. Следом быстро прошли и Стимпл с Ариадлом.
Ни на минуту не переставая быть резервуаром, Лориэлл шагнул
следом. Посвященные резко захлопнули дверь за ним, и, совместными
усилиями, исправили нарушение пространственной целостности.
     - Прекрасно, - сказал Лориэлл, - но теперь мне необходимо
выплеснуться.
     - Не сейчас, брат, - сказал Ариадл, - как только уйдем достаточно
далеко, там и выплеснешься.
     - И лучше всего это сделать в нашем Мире, - добавил Стимпл.
     - Хорошо, - согласился Лориэлл.
     И снова замелькали измерения.
     - Так довольно трудно путешествовать, - заметила Ириа, - нужно
позвать сюда коней.
     - Это опасно, - ответила Кира, - могут нас выследить.
     И снова измерения. В одном из них братьям показался знакомым
вид луга, травы, групп деревьев. Они обернулись к Кире.
     - Да! В этом измерении была Дыра. Более того, она была вот в этом
самом месте.
     - Мы в ловушке, - констатировал Ариадл.
     - Погодите. Самое время выплеснуться и открыть Дыру! v
воскликнул Лориэлл.
     - Нас сразу же почувствуют, и все наши попытки замести следы не
дадут результатов. Я даже удивлена, почему Создатель позволяет нам
свободно передвигаться, ведь уже давно он мог нас схватить, - сказала
Ириа.
     - Какая разница, где выплескиваться? - настаивал Лориэлл, - и,
если Создатель не захватил нас до сих пор, значит почему-то не хочет
или не может этого сделать.
     - Согласен, Лориэлл! Выплескиваться все равно надо. Поэтому
сейчас ты выбросишь энергию в пространство, и мы уйдем в другое
измерение.
     - О, я даже знаю куда, - воскликнул Лориэлл, затем, повернувшись к
девушкам, спросил, - вам что-нибудь говорит это место? - и передал
им ментальный образ поляны.
     - Нет! - ответили обе, - но измерение мы узнали.
     - Тогда давай, брат, и пойдем, - подвел итог немногословный
Ариадл.
     Лориэлл представил себя в виде проткнутого шара, откуда вытекает
энергия. Силой мысли он сформировал ее в копье. Добавил желание
пробить стенку Мира с выходом в свой Мир. И метнул это копье в то
место, где раньше была Дыра. Он не слышал, как закричали девушки,
не чувствовал рук братьев, он был опьянен. Но вскоре ощущение
всемогущества прошло. Он почувствовал, что его трясут, и с
удивлением огляделся по сторонам.
     - Брат! - в самое ухо кричал ему Стимпл, - БРАТ!!!
     Видя, что Лориэлл пришел в себя, он более спокойным голосом
спросил:
     - Как ты это сделал?!
     Лориэлл не отвечал. Он оглядывался по сторонам, пытаясь понять,
что произошло и где он находится.
     - Да это же то самое место, которое показывал наш освободитель! v
воскликнул он.
     - Да, но как мы сюда попали? Вот в чем вопрос! Когда ты
выплеснулся, ты что-то сделал со всеми нами.
     - Он ничего не делал, - раздался вдруг спокойный мелодичный
голос. Все обернулись. - Это я сделала.
     - Кто ты? - спросила Ириа.
     - Какая разница. Одно могу сказать - сейчас я сильнее всех вас
вместе взятых, - она дала возможность братьям и сестрам осмыслить
сказанное, - Лориэлл, - вдруг обратилась она к нему, - можно мне
поговорить с тобой.
     - Ну, я не знаю, - ответил растерявшийся Лориэлл, - ну, пойдем.
     Они отошли немного в сторону.
     - Я твоя мать, - кратко сказала женщина.
     - У меня никогда не было матери!
     - Я твоя мать, Лориэлл! Именно я дала тебе это имя!
     ЭПИЛОГ
     Дальше уже, собственно, рассказывать не о чем. Моя мать
объяснила, почему все то, что произошло, должно было произойти.
Был, конечно, прекрасным миг, когда я впервые увидел Илэрру. Теперь
я мог понять братьев. Мать спросила, хотим ли мы остаться в этих
Мирах, или предпочитаем обучение в Центре Миров. Конечно, мы
хотели учиться. Узнав поближе Создателей, и поняв, что это лишь
роботы с конечной программой, мы все равно не смогли бы жить
дальше в этих Мирах. Ариадл и Ириа, узнав, что идет война, причем
война истребительская, где враги непримиримы, сразу же изъявили
желание участвовать в ней. Стимпл с Кирой вызвались работать
контроллерами различных Миров и охранниками Знаний. Илэрра
переживала травму, связанную с последними событиями, и я решил
остаться с ней в Мире отцов. К нашим услугам было специально
смоделированное измерение, проникнуть в которое могли только мы
сами да моя мать. Изредка мы навещали отца в Иэрле, да матушку
Илэрры. Подолгу беседовали с Гальприэндорлом, единственным
оставшимся очевидцем тех событий. Иногда получали весточки от
братьев и сестер. От Ирии и Ариадла вести приходили крайне редко.
Они работали в глубоком тылу противника, не видясь порой очень
долго между собой и постоянно рискуя жизнью. Зато от Стимпла и
Киры весточки приходили регулярно. Детей пока никто не заводил.
Когда я почувствовал, что Илэрра пришла в себя, я дал знать об этом
матери. Нас тут же переправили в Центр. Около года нас обучали
всему тому, что требуется знать Лори-защитнику, ибо мы
принадлежали к касте моей матери. Это была весьма высокая каста,
нечто вроде Службы Безопасности, поэтому ответственность за
каждый твой поступок была, как минимум жизнь целого Мира.
Сначала, конечно, было тяжело, но, постепенно, мы втянулись в
работу. Как выяснилось позже, нас всех шестерых готовили для какой-
то особой миссии, где необходимо было минимум шестеро со
способностью связи на уровне чувств. Но это уже другая книга.
Главное - мы смогли познать пределы собственной силы. Параллельно
выяснилась очень интересная вещь: мы были намного сильнее вместе,
чем просто не связанная шестерка.



   Крамаренко Михаил.
   Дана - Всемогущая Девчонка

-==Дана - Всемогущая Девчонка==-
     15.07.97
     Дана бродит вокруг замка и солнце то печет ей спину (на ней
странное платье с большим вырезом сзади), то бьет прямо в глаза,
зажигая синие и бордовые пятна, которые долго не тухнут и
мешают глядеть вокруг. Когда она уже в пятый раз видит
издалека старый, мохнатый от пробивающейся сквозь камни
травы, мост, раздается тонкое жужжание, свист, где-то хлопает
окно и вопят во весь голос испуганные птицы. Это означает, что
вылетел дракон. Время петь песню. Дана поднимает голову вверх
( и солнце прячется, что бы не мешать ей). И поет:
     Люди, которые вышли погулять,
     Неужели они никогда не вернутся?
     Кто то продолжает ждать их...
     Желтеет ткань на их подушках,
     Но никто не меняет ее.
     Ведь на ней - отпечатки их лиц.
     А все ждут, что они вернуться...
     Всего один куплет. Когда он заканчивается, приходится делать
паузу и начинать все сначала, чтобы песня получилась полной,
оконченной или, как определяет это для себя Дана - " круглой".
     Эти слова она нашла под камнем, давным-давно. Камень
лежал на выгоревшей поляне, прямо посреди жесткой щетины
порыжевшей, высохшей травы. Первой травы после долгого пути
по пустыне, где она не видела даже колючих кустов, которые, как
она считала, обязательно должны быть в пустыне. Не было
колючих кустиков, не было засохших, скрюченных деревьев, не
ползали опасные, похожие на струйку воды, змеи и даже
полусонные ящерицы, которые попадались изредка в начале пути
затем пропали.
     Это была настоящая пустыня. В ней было пусто.
     Пусто от жизни и движения. Пусто от воды, песка, камней,
ветра, даже от солнца, потому что язык не поворачивался назвать
то бесформенное, истекающее липким жаром чудовище, что
выбиралось по утрам из-за горизонта, солнцем... Ночь казалась
твердым и вкусным подарком по сравнению с этим место без
всего. Вот такая была пустыня.
     Сначала стало чуть менее жарко, потом , иногда, ночью, она
стала слышать тихий шелест и писк неведомых животных и даже
ловить краем глаза обрывки их движений. А когда Дана увидела
днем важно ползущего жука со спинкой сморщенной, как
сушенный финик, то догадалась, что пустыня кончается. И ,
поняв это, вышла на поляну.
     Прямо от ее ног начиналась слабо вытоптанная тропа, она
оббегала сначала всю поляну по кругу, извиваясь между больших,
вросших в землю покатых валунов, а затем уползала вдаль так,
что Дана не могла ее видеть из-за низкого пригорка.
      - Что дальше?! - закричала Дана, подняв голову вверх. - Я
прошла твою фиговую пустыню!...Да, прошла!
     Молчание...
      - И мне было ни капельки не жарко!...Честное слово!
      - Не может быть - сказал откуда-то с высоты Провожатый. -
Это очень страшная пустыня. Там , знаешь ли, много народу уже
пропало. Так что не завирай...Ну, признайся, жарковато?
      - Да ...- Дана опустила взгляд виновато и прочертила от
смущения черту в рыжей пыли.
     - Но ты молодчина. Мне было приятно смотреть на тебя.
Возможно, ты та самая девочка, которая нам нужна...Посмотри,
пожалуйста, вперед. Видишь эти камни и тот, который лежит
прямо в центре? Подойди к нему.
     Дана послушно исполнила приказ и встала над одним из
валунов, самым гладким и наиболее глубоко ушедшим в землю.
Пестрая, розовая с зеленым, бабочка присела на его теплый
пористый бок, но тут же вспорхнула обратно, испугавшись голоса.
      - Тебе прийдется выкопать его...Нет-нет, это не сложно - почти
испуганно успокоил голос, когда Дана нахмурилась. - Это
несложно, здесь мягкая земля и ничего не стоит подрыть его.
Начни копать с той стороны, где трещинки сплетаются и из них
выглядывает синий мох. Начинай, ну же!...
     Дана в глубокой задумчивости поднесла к глазам руки.
Пустынное солнце сделало их еще белее, еще нежнее. Секунду
поколебавшись, она разглядывала розовые ладошки, а потом
решительно опустилась на колени и принялась ожесточенно
выскребать из под камня комки сухой, рассыпающейся глины.
Копать действительно было легко. Чем глубже уходила рука, тем
мягче становилась почва и через несколько минут обнажился
весь край камня, ранее скрытый , потемневший и влажный.
     - Поднимай, поднимай - прошептал Провожатый.- Да не так,
просунь руки под камень, зайди с другой стороны и тяни на себя...
     С мягким скрипом камень оторвался от своего ложа, встал на
бок, протягивая за собой занавеси паутины и тонких корешков...
     - Все, роняй на другую сторону...Браво, девочка моя!
     - Уф! - Дана поднялась с колен и перво-наперво тщательно
отряхнула руки и платье. Потом поглядела на черную выемку.
Там, в самом глубоком месте, в окружении удирающих во все
стороны муравьев, лежал лист пожелтевшей, плотной бумаги,
аккуратно свернутый и разглаженный, будто он и не был
придавлен тяжелым грязным валуном, а появился лишь тогда,
когда его подняли.
     - Это твои стихи - сказал Провожатый. В голосе его сквозила
радость и удивление. Эта девочка действительно творила чудеса. -
Ты должна выучить их наизусть. Не то что бы они были очень
красивыми, но ничего не поделать, они именно такие, какие
нравятся тому, к кому мы идем. У него, вообще, странные вкусы,
Дана, но я верю в тебя. Ты добьешься всего, что мы намечали...
     Дана развернула листок ( он приятно захрустел и спружинил на
сгибах). Стихи были выписаны огромными зелеными
закорючками, с отростками, извивами и черточками по бокам и
Дана, которая вовсе не умела читать, вдруг поняла эти значки и
звуки, которые колыхались в каждом из них, будто вода в
стакане. Она радостно рассмеялась. Это были ее закорючки,
которые она рисовала уже давно, изводя целые тетрадки, но кто
бы мог подумать, что из них можно сложить такой понятный и
длинный текст!
     - Я выучу это - сказала она. - Это вовсе не сложно. Мне
прийдется идти еще куда -нибудь?
     - Да, но недалеко и это будет не пустыня, а так...Просто
приятная прогулка. Мы ведь почти у цели..
      - Мы почти пришли?- голос Даны задрожал от радости, но она
сдержалась и спросила, слегка притопнув ножкой.- Ты ведь не
обманываешь меня? Мы прийдем туда, где есть подарки и всякие
интересные вещи? Туда, где еще никто не был?
     - Никто- никто...
     - И где меня ждет ОН - Дана перешла на шепот, что бы не
вспугнуть счастье.- Он, большой сюрприз?
     - Совершенно верно. Туда, где живет он и где будешь жить ты.
Ведь ты станешь большой, всемогущей...
      - Всемогущей -прошептала Дана- Всемогущей девчонкой...
     - Госпожой Всемогущей Девчонкой - строго поправил
Провожатый.- А теперь вперед, не будем терять времени.
     - Не будем.- Дана встряхнула головой, рассыпав волосы в
ровное, блеснувшее на солнце, каре и пошла прямо по тропе, не
гладя на дорогу, потому что в руках ее был развернутый лист и
она уже зубрила слова, шевеля беззвучно губами.
     ...На пустой поляне камень дернулся и грузно перевалился на
прежнее место. Пестрая, розовая с зеленым, бабочка присела на
его бок. Трещинки, из которых выбивался синий мох, раскрылись
широко, слились в расширяющуюся воронку и не успела бабочка
опомниться, как на ней с хрустом сомкнулись каменные губы...
                                                ****
     ... - Ну как она? - спросила Анна.
     Пит осторожно прикрыл дверь и отошел внутрь комнаты.
     - Чудесно. Улыбается.
     Он сел в кресло  напротив низкого стеклянного столика , налил
четверть стакана апельсинового соку и подняв на уровень глаз,
принялся рассматривать кружение оранжевой мути.
      - Одеяло на полу?
      - Нет.
     - Ты как будто  очень доволен....Но я думаю, что это вовсе не
значит, что можно уже не беспокоиться. Все может повториться в
любое мгновение. Мы должны...мы просто обязаны обратиться к
врачу.
     -По какому поводу?
     -По поводу твоего ребенка!
     Пит еще глубже забился в кресло и продолжил изучение
процессов, происходящих в его стакане. Он избрал такой метод
глухой обороны после того, как выяснил, что его моральных и
физических сил не хватает даже на первые десять минут
полновесного скандала. Нужно было прежде всего успокоиться и
он покачивал стаканом, чувствуя, как с каждым броском
жидкости на холодные стенки улетучивается гнев, уступая место
тупой усталости.
     - Тебе нечего сказать? - с горечью спросила Анн. -Ты что, не
видишь, что с ней что-то происходит?
     - Ничего особенного...
      - Ах, так...
      - Ничего такого, что требовало бы вмешательства врача.
      - А то, что ребенок мечется во сне и стонет?...То, что она
сбрасывает одеяло и, несмотря на это, горячая и вспотевшая?
Неужели тебя не волнует, что ребенка постоянно мучают
кошмары?
     ...Сок на мгновение дрогнул но снова вернулся к размеренному
движению...
     - Меня волнует, когда ребенка мучают кошмары. Я просто хочу
сказать, что НАШЕГО ребенка кошмары не мучают.
      - Меня просто бесит твоя уверенность!...
      - Но  почему же ты не хочешь поверить мне?...Послушай, я
прочел груду книг , я могу уже организовывать платные курсы по
этой теме и выступать консультантом в триллерах. Я пытаюсь
объяснить тебе, но ты не веришь, или не хочешь верить...
     -Я просто вижу, что происходит с Даной - резко ответила Анн.
     - Но ты тоже постанываешь во сне сбрасываешь одеяло, а я
иногда произношу пламенные речи и даже падаю на пол.
Понимаешь, когда человек засыпает, он вовсе не превращается в
бревно, жизнь продолжается даже ночью и есть границы
активности, которые считаются нормальными. Кошмар вреден
тем, что человек просыпается, что он вообще не может, или
боится заснуть, а если и спит, то после просыпается измученным
и уставшим...Дана просыпалась хоть раз? Нет, она спит, как сурок,
а утром встает бодрая и свежая. К тому же она сама хоть раз
жаловалась, что...
      - Ты просто бессердечный тип - тихо произнесла Анн.
     Она подошла к окну. Нужно было что-то сделать, уйти от обиды
и раздражения. Прижаться к холодной поверхности до боли, так,
что бы заломило в висках и не чувствовать уже ничего, кроме
этой боли и темноты, заползающей снаружи. Голые деревья за
окном размеренно качались из стороны в сторону, исхудавшие
ветви проносились мимо тусклого лунного диска, будто стремясь
схватить, сцарапать его с неба , но вечно промахивались и тут же
заходили на новую попытку.
     Пит молча стал сзади. Он смотрел то на колыхание рощи, то на
сочетание блеклых цветовых пятен и движущихся отблесков,
которые складывали на стекле отражение его жены. Ему вдруг
отчаянно захотелось расплакаться. И совершить что нибудь
глупое, далекое, детское. Забраться под диван, в теплую
домашнюю пыль и свернуться там калачиком и лежать там, пока
кто нибудь не выманит его наружу игрушкой или какой нибудь
вкуснятиной.
     " Она хочет тоже самое" прошептал внезапно голос, который
он не слышал уже давно, с тех самых пор, как научался
превращаться в черепаху при первых признаках неприятностей. "
Она тоже хочет, что бы кто нибудь вытащил ее из под дивана..."
     ...Ветви еще раз безуспешно царапнули небо и вернулись
удрученно на место..
     Он наклонился к ее плечу так, чтобы забраться носом в
мягкую прядь, что выбивалась у нее из-за уха и коснуться губами
мочки.
     Анн вздрогнула.
     -Прости - чуть слышно, лишь дыханием, шепнул он. - Прости
меня, пожалуйста. Я  понимаю что ты волнуешься. Но...но я ведь
волнуюсь тоже, поверь...Прости
     Анн чуть наклонила голову, будто прислушиваясь.
      - Прости...Я даже не знаю что сказать...скажу наверняка какую
нибудь глупость...но...хочешь, я приготовлю глинтвейн?
      - Глинтвейн - повторила, как эхо Анн. Он ждал ее слов, как
будто сейчас решалась его судьба. - Ты умеешь готовить
глинтвейн?
     - А ты что, не знала? Господи боже, никто не знает моих
талантов!
     Он мягко обнял ее за плечи и повел обратно к креслу.
      - ...Глинтвейн - это мой божий дар. В студенческие годы вокруг
меня собирались толпы страждущих с кружками, готовых умереть
за каплю этого напитка. Я готовлю его исключительно на основе
муската - красного, полусухого, именно такого, как ни странно,
что живет у нас в холодильнике. Первым делом надо его
подогреть, довести чуть ли не до кипения, чтобы вино загустело.
Потом пряности - немного корицы, немного гвоздики, ванили,
чуть-чуть лаврового листа, можно даже перца...
     Он провозглашал составляющие рецепта и в тоже время
носился по кухне, постепенно обрастая баночками, пакетиками и
связками листьев. На плите уже стояла кастрюлька с вином и
тонкие завитки пара пробивались вверх.
     - ...Потом прогреваем еще раз и охлаждаем...Или вначале
цукаты?...Постой-ка...Нет, бог ты мой , конечно, цукаты во время
второго прогрева! Как я мог забыть!
     Анн тоже включилась в дело, но Пит доверил ей лишь
помешивать варево и изредка пробовать с широкой деревянной
ложки.
     А потом они пили, обжигаясь, глинтвейн, облизывая
ежеминутно сладкие губы, то и дело натыкаясь на уцелевшие,
почему то, несмотря на процеживание, кусочки размякшей
лимонной корки, терпкие палочки гвоздики или пластинки
лавра. Облизывали липкие пальцы и пачкали и без того уже
заляпанный стол. Проливали из ковшика на пол...Ветер на улице
утих, деревья прекратили бессмысленную гонку за луной и стояли
теперь неподвижно, уставясь в освещенное окно.
     Глубокой ночью, перешептываясь и похихикивая, они
направились в спальню дочери и долго стояли у ее кровати молча.
     - Одеяло на месте -прошептал Пит и подмигнул.
      - Она улыбается...Честное слово - Анн наклонилась, чтобы
поцеловать Дану, но Пит удержал ее. - Испачкаешь, ты вся в моем
божественном напитке...Тссс! -прошипел он, видя, что он Анн
собирается рассмеяться.
     На цыпочках, они выбрались из спальни. У выхода Анн
оглянулась.
      - Улыбается...Слава Богу, улыбается.
                                               ****
     - Чудесно!...Чудесно!...Смотрите, какие они красивые!
     Жемчужины падали с неба, подскакивали на пружинистых
травяных кочках и скатывались ей под ноги. Изредка, когда они
попадали во одну ямку и легко стукались друг о друга, раздавался
стеклянный звон. Жемчужины красные, жемчужины зеленые,
черные и простые, белые,   все крупные и идеально круглые, все
с томным перламутровым блеском, перекатывающимся по
гладким бокам.
     Дана захлопала в ладоши от восторга, а потом бросилась их
подбирать. Непокорные, жемчужины скользили и уворачивались,
выпрыгивали из рук, прятались в корневища травы. Но Дана не
обращала внимания на те, что выскальзывали из рук -
остающихся было достаточно много и, кроме того, сверху
постоянно сыпались новые, такие же прекрасные, всех оттенков
и размеров.
      - Брось! - шипел где то рядом Провожатый. -Брось немедленно
и продолжай  петь!...Глупая девчонка, они никуда не
денутся!...Продолжай петь!
     - Лю-юди, которые вышли погулять...- затянула Дана, не
переставая ловить правой рукой непокорные скользкие шарика, а
левой кидать их горстями за пазуху. - Неужели они никогда не
верну-у-утся!
     Град из жемчужин стал еще более плотным, а потом вдруг
погасли колючие жаркие лучи солнца и на Дану накатила серая
тень.
     - Пой, пой! - визжал в восторге Провожатый. - Он спускается,
он спускается!
      - Кто? - рассеянно спросила Дана. Потом вдруг
поняла...Подняла голову вверх и жемчужины, соскальзывая из ее
медленно разжимающейся ладони, полетели обратно, в
траву...Тень сгустилась и оформилась, порыв ветра отбросил назад
полы ее легкого платья и смял стебли травы трепещущим
пятном. Запахло вдруг чем-то чужим и пряным.
     Повисев несколько мгновений над Даной, дракон медленно
отплыл чуть в сторону и опустился на землю, прямо перед ней:
сначала касание тяжело повисших, с тонкими кривыми когтями,
лап, потом с грохотом обрушился хвост и размеренно, осторожно
начало приземляться тело - под его тяжестью расплылся
огромный живот,  желтые пластины разнесло в сторону и
казалось, что дракон возлег на специальное, покрытое панцирем
ложе...Утих ветер, трава робко заняла прежнее положение и
только тогда, услышав далекий стрекот кузнечиков, Дана отняла
ладони от лица.
     Прямо перед ней сверкало зеркало - рыжее, яркое,
наполненное всплывающими изнутри зелеными прожилками и
ее отражение в глубине его казалось оплетенным водорослями.
      - Это мой глаз - сообщил дракон. - Отойдите, я сейчас буду
моргать.
     Едва Дана отошла, как зеркало на мгновение закрылось
зеленоватой заслонкой с белым пухом по краю и тут же открылось
вновь, еще более блестящее, чем прежде.
      - Как ваше имя? - спросил дракон
      Дана, все еще ошарашенная, смогла только слабо пискнуть.
      - Имя, имя - нетерпеливо повторил дракон
     - Имя?...Дана...
      - Госпожа Дана, вы объявляетесь лучшей певицей, которую я
слышал на протяжении последних пяти сотен лет.
     Не зная, что сказать, Дана промолчала.
     - Что же вы замолчали?...Продолжайте, пожалуйста. Или я
мешаю вам? - дракон снова моргнул и чуть пошевелился, словно
собираясь уйти.
     - Нет-нет, постой...-Дана совершенно растерялась, но откуда то
пришла к ней уверенность, что спрашивать Провожатого сейчас
бесполезно, его нет рядом, он сбежал, и прийдется выпутываться
самой.
     - Вам понравилась песня?
     Дракон задумался.
     - Пожалуй, мне понравилось, что я слышу песню. Это не так уж
часто происходит. Это очень трогательно. Детский, чуть
визгливый голосок.
     Он моргнул или, точнее, подмигнул.
     Дана посуровела.
     - Ах так!...Я не буду больше петь для тебя, противный дракон.
Можешь сожрать меня, если хочешь!
     - Не хочу - дракон вдруг скосил глаз и заметил россыпь
жемчужин в траве и те несколько, что еще остались в кулачке у
Даны.
     - Ты собирала их - спросил он удивленно. -Но зачем?
     Почему то Дана смутилась. Она не знала, было ли в этом что-то
нехорошее, но почувствовала, что дракону неприятно смотреть на
ее находки. " Ну и пусть" решила она и еще крепче сжала руку "
я не выброшу их, даже если он  рассердится на меня. А потом
наберу еще больше..."
      - ...Я просто не мог сдержаться - продолжал дракон. -  Тебе
этого не понять, девушка, но когда слышишь звуки живого
существа, да еще так редко, очень не просто сдержать свои
чувства. Поневоле начинаешь вспоминать времена, когда и сам
ты мог вот так распевать, не кричать, не вопить, не исходить
рыком, а распевать...Вот я не и не сдержался. Глупо,
конечно...Радуйся, девчонка, у тебя большой талант. Если тебе
будет мало, достаточно лишь еще пару раз пропеть песню и я
расплачусь вновь, как мальчишка...Чтож ты молчишь?
     Дана посмотрела сначала на разноцветное сияние,
пробивающееся у нее между пальцев, потом на выпуклое
гигантское око.
      - Это ты сделал - сказала она, наконец. - Ты наплакал. Это
твои слезы.
      - Да - согласился дракон. - Красивые, не правда ли?
     Дане вдруг стало очень стыдно, непонятно от чего, щеки
погорячели и она почувствовала неодолимое желание отбросить
от себя подальше все разноцветные шарики. Она была одинока,
несчастно, провожатый бросил ее и рядом лежит дракон, который
смотрит и насмехается над ней...
     " Ну и что" сказала Дана сама себе и поразилась, потому что
голос ее звучал так по взрослому решительно, " ну и пусть
смеется. Мне не капельки не стыдно, что я набрала жемчужинки,
а ему должно быть стыдно, что он разревелся, как нюня...Он
большой и трусливый. Когда я буду всемогущей девчонкой, он
будет реветь каждый день..."
     Она решительно забросила жемчужины за пазуху, а
освободившиеся руки скрестила на груди.
     - Я буду петь тебе еще - ласково произнесла она и смело
посмотрела прямо в рыжее зеркало. - Я ведь пришла сюда для
этого.
     -Да? - дракон почти прошептал это, безучастно, будто где то
внутри себя уже давно решил, что это ложь и стремился лишь
сохранить видимое уважение к собеседнику. Несколько секунд
они стояли, словно на ринге, друг против друга, и неважно стало,
что он огромен, а она слаба, сейчас, в эти секунды девочка и
дракон были равны перед судьбой, что привела ее сюда, а его
поставила столетиями нести дозор в небе.
       - Я пришла - начавшись с испуга, каждое слово прибавляло
Дане холодной уверенности и сила вливалась в тело - ...я пришла,
чтобы получить свой Сюрприз и стать хозяйкой замка. Ты должен
пропустить меня...Дай мне войти и твоя служба кончиться. Ты
будешь свободен, дракон...Если, конечно, не захочешь служить
мне...
      - Служить тебе?
     Дракон слабо улыбнулся.
      - Я  думаю, что никогда еще не было у тебя слуг и, поверь, не
мне начинать прислуживать тебе. Погаси, погаси этот огонек в
глазах, он пока еще слишком смешон...Ты полагаешь, что я здесь
на службе?...Может быть...Но ты, и тот, кто ведет тебя, (а он ведь
недалеко, верно? )..вам не понять, кому я служу. Ты думаешь, что
знаешь, кто здесь сторож и где клад?...Глупая, глупая
напыщенная девчонка...
     Дана покраснела и сжала ладошку так, что ногти впились в
кожу...
     ...- когда-то сюда приходило много посетителей . Все они хотели
войти и, не будь меня, вошли бы. Некоторые прислушивались к
тому, что я говорил, некоторых приходилось отбрасывать силой.
Все они были слишком хороши, для того, что искали. Но ты
войдешь. Я устал стоять на страже, чутье уже не то. Романтика
кончилась сегодня, когда я понял, что можно обмануть и песней...
- голос дракона вдруг перешел на свистящий брезгливый шепот. -
Да, девочка, ты действительно достойна войти туда...Моя служба
окончена,  теперь ты сама будешь сторожить свое сокровище.
      - Ты пропустишь меня? - спокойно спросила Дана
     - Проходи...
      -  И ты не будешь мешать?
      - По отношению к тебе у меня не возникает такого желания...
     Дракон поднял голову. Дана отпрянула, полагая, что он просто
приманивал ее спокойствием, чтобы сейчас запросто сожрать, но
дракон даже не смотрел на нее. Тяжело дыша, он приподнялся на
лапах, ослепив быстрой полосой блеска, пронесшейся по чешуям,
расправил крылья. Тугой порыв ветра ударил Дане в лицо.
      - Отойди...Я взлетаю
     Он несколько секунд помедлил, ожидая, пока она не отойдет
на безопасное расстояние, затем подпрыгнул и, в  прыжке,
первый раз взмахнул со свистом крыльями. Рванулся вверх и
мгновенно набрал высоту, из которой была видна лишь черная
точка его тела и извивающаяся ниточка хвоста.
     Дана молча, не мигая, смотрела ему вслед...
                                             *****
       Доб сидел на солнцепеке почти целый день и постепенно
рядом с ним выстроилась целая батарея пустых бутылок из-под
пива. В полдень они сверкали, как гордый строй средневековых
рыцарей в полном облачении, а сейчас, к вечеру, погасли и
отбрасывали длинную полупрозрачную тень. Из-за выпитого пива
ему часто приходилось отбегать в сторону, за развесистый куст, но
и тогда он не выпускал из виду обшарпанный дом, за которым вел
наблюдение. Каждый раз, когда кто-то заходил в широкую,
оббитую железом, дверь, он чертил в пыли черточку, а если
посетитель выходил, кружок. Разумеется, потом пришлось стереть
всю эту вереницу знаков, но зато теперь, в конце дня, он четко
представлял себя все, всю картину передвижения на его участке.
Оставалось только сложить это с данными за другие дни и можно
было смело утверждать, что распорядок работы  ему знаком.
     В девять он поднялся со своего места, затоптал последний
окурок и потянулся до хруста. Только что он начертил черту - в
дверь вошел молодой человек с хозяйственной сумкой, из которой
торчал не поместившийся до конца длинный двухкассетный
магнитофон. Одно из окон зажглось тускловатым желтым светом.
Доб посмотрел на часы. Все верно, больше никто не появиться
здесь до утра.
     Он прошел свежевырытую канаву, стараясь не попадать в
липкую глину, чтобы не оставить отпечатков, перебрался по
дощатому мостику на не поврежденный тротуар и зашагал по
направлению к центру города, постепенно обрастая попутчиками:
последними одинокими служащими с толстыми папками под
мышкой, которые спешили домой и целыми группами молодежи,
которым, наоборот, не терпелось вырваться из скучных
окраинных районов и окунуться в кипящую жизнь центральных
площадей.
     Неторопливо шагая и глазея по сторонам, Доб дошел до их
нынешнего обиталища - маленького, облупленного двухэтажного
дома, поднялся по скрипучей деревянной лестнице и открыл
дверь своим ключом.
     Посреди пустой квартиры, на одиноком столе, сидел Рыжий и
смотрел на него спокойно, чуть покачивая короткими ногами, не
достающими до пола.
      - Я вернулся - коротко сообщил Доб и присел рядом, на стол.
      - Очень хорошо -спокойно ответил Рыжий.
     Он был в костюме, что смотрелось несколько дико среди голых
стен и пыльного пола с щербатым паркетом. Он всегда ходил в
темно-синих, представительных костюмах, что, совместно с его
малым ростом и круглой, добродушной физиономией, надежно
маскировало то, что действительно пряталось в глубинах этого
человека. Рыжий был благопристойной, респектабельной
ширмой, за которой всегда прятались все остальные члены их
компании, когда требовалось вести дело скрытно и вежливо.
Именно Рыжий ходил по объявлениям, отыскивая квартиру на
время пребывания их в новом городе и все, даже пугливые
старые девы, расцветали, когда задорная улыбка распирала
гладко выбритые щеки Рыжего, вытесняя на них две детские
ямочки.
      - Где Зубик? - спросил Доб.  - Жрать есть чего нибудь? Ты что,
так и сидел тут целый день?
      - В холодильнике пирожки с чем-то. Я выходил днем, взял
пирожки. Зубик их поел, обозлился и сказал, что ему надо это дело
запить. Скоро придет.
     Доб прошел на кухню, достал из холодильника бумажный
промасленный пакет с бурыми пирожками и вернулся на место.
      - Дрянь пирожки - сообщил он через несколько минут, на что
Рыжий только пожал плечами.
     Тем не менее, он доел их все и вытер руки не запачканными
участками пакета.
     - Рассказывай -спокойно сказал Рыжий.
      - А Зубик?
      - Зубик - это руки. Рукам не рассказывают, им говорят что
делать.
      - Как скажешь. Короче, они перевезли почти все, кроме сейфа.
Сегодня ушло пять грузовиков со всякой рухлядью и, я думаю, это
все, что там было. Сейф  вывозить не будут, он вмурован в стену
хранилища. Они посадили там охранника на все время ремонта,
тот же парень, что был вчера, так что он будет и завтра.
      - Ты уверен, что они не вывезли бабки?
      - Ремонт будет идти пару дней, не больше. Инкассаторская
машина не подъезжала. Все там, по замочком.
     - Рабочие..
      - Уходят в семь, полвосьмого. Один из служащих присутствует
все это время, потом встречает охранника, передает ему ключи от
входа и сваливает. Охранник сидит до семи утра, пока не
приходит тот же служащий. Не спит, комната рядом со входом,
окна зарешечены по серьезному.
      - Его проверяют? - все это время Рыжий ласково жмурился в
пространство и только прищуренные, холодные глаза выдавали
напряженное размышление.
      - Да, в двенадцать, три и пять. Стучат в окошко, он
выглядывает.
      - Ты уверен, что он не спит?
      - Уверен, он поет через каждые полчаса.
      - Поет? - изумился Рыжий. - Он что, шизик?
      - Хрен его знает. Поет под магнитофон, у него там музыка,
такая... серьезная, ну ты понимаешь, со скрипками. Может учится
где. Сначала послушает, покашляет, а потом запевает. Мне было
так слышно, что хоть подпевай...
      - Певун - улыбнулся Рыжий.
      - Певун...Короче, он сидит у себя, главная дверь - железо,
замок внутренний, наружу - одни заклепки. Ни фига не
зацепиться. Чуть дверь тронешь, она уже гремит, по всем углам
магнитные датчики. Сзади была дверь, но они еще в начале
ремонты весь проем заложили камнями, я ходил, царапался, ни
хрена, крепко...
      - Придурок - голос Рыжего утончился до презрительного
фальцета.
     - " ходил, царапался...". Смотри, доцарапаешься.
      - Обижаешь, я же не слепой.
     ...Послышался медленные скрип шагов на лестнице, они
напряглись оба       (даже сейчас Рыжий выглядел, как детский
мячик, но мячик, готовый подпрыгнуть, взвиться, со звоном и
грохотом выскочить в разбитое окно) и расслабились, только
услышав знакомое покашливание и скрежет ключа в замке.
     Зашел Зубик, сутулый еще больше обычного, быстро скользнул
взглядом по сидящим и тут же спрятал глаза, опустил голову, и
принялся тщательно стирать невидимое пятнышко со штанины.
Вся фигура его излучала неуверенность и страх. Доб разглядывал
его почти с отвращением - Зубик был известен свой трусостью и
слабостью. Но еще громче была слава о его технических талантах,
необыкновенном, запредельном чутье и знанием всех тонкостей,
всех последних достижений той области человеческого гения,
которая работает над системами запирания и защиты. Зубик был
жалким гением и обладал способностью находить самую короткую
дорогу к ненависти работающих с ним людей.
      - Надрался, скотина - процедил Доб.
     Рыжий спрыгнул со стола. Подошел к Зубику, который, даже
ссутулившись, был выше его на пол головы и спросил
бесцветным голосом:
      - Сколько я разрешил?
     Зубик вздрогнул.
      - Сколько? ...
      - Двести - пробормотал Зубик.
      - Верно - Рыжий взял Зубика за отворот старого свитера и
посмотрел ему в глаза. -Двести. - Потом, неожиданно, согнул
короткую ногу и толстым, крепко обтянутым коленом резко
ударил вперед и вверх.
     Вытаращив глаза, Зубик, с недоуменным воплем согнулся и
повалился набок, причудливо сложив свое тощее тело;
побелевшие кисти рук, которые он зажал между колен,
высунулись наружу,  растопыренные в судороге боли пальцы
образовали две дрожащие звезды. Рыжий посмотрел на человек у
своих ног, потом отошел к столу и забрался на прежнее место. Доб
смотрел на него с обожанием.
      - Сейчас все спать - коротко произнес Рыжий. - С завтрашнего
дня морды на улицу не высовывать, двери не открывать, к окнам
не подходить. К вечеру все должно быть готово.Ночью, или на
следующий день -  утром, уезжаем... Вопросы?
       - Дверь, охрана, железо -Доб говорил тихо, даже с каким-то
почтительным наклоном головы.
     Рыжий улыбнулся. И озорные ямочки выступили на щеках,
громогласно утверждая, что все ерунда и временные затруднения.
      - Завтра я думаю - сказал он. - Еще не бывало такого, чтобы за
целый день я чего-нибудь, да не придумал.
                                                                 ****
      - Ну и что мне тебя, выпороть? -растерянно произнес Пит, стоя
перед Даной, маленький клочок бумаги, письмо из школы,
трепетало в его отставленной руке и, глядя на него, Дане то
хотелось расплакаться, то залиться смехом. - Хорошенькое
начало...Так же нельзя, дочь моя, тебя же не разбойники
воспитывали...Ну, чего молчишь?
      - Не разбойники - пролепетала Дана.
     Анн фыркнула...В непроницаемой, глухой стене взрослого и
серьезного разговора появилась трещина и, почувствовав это,
Дана бросилась к матери, обхватила ее колени и уставилась снизу
вверх невинным взглядом ангела.
      - Ведь правда, мамочка? - Анн попыталась вернуться к
суровому выражению лица, но робкая улыбка дочери, словно
невидимые клещи, разжала и ее губы, так они и смотрели друг на
друга, улыбаясь, пока Анн не поняла, что не сможет сказать ни
одного обвинительного слова этому маленькому чуду, пусть даже
Дана разворотит весь мир.
      - Прекрати, Пит - сказала она. - Она не виновата. Мало ли что
другие скажут...
      -Мало ли, что другие скажут... - задумчиво повторил Пит.
Такие секунды отстраненности всегда предшествовали у него
взрыву чувств. Вот и сейчас лицо его покраснело, он бросил на
пол бумажку и одним гигантским шагом приблизился к Дане.
      - Ты...давай послушаем тебя. Твоя мать утверждает, что другие
говорят неправду и валят все несчастья на голову нашей дочери.
Ну!...Как было дело?...Давай, давай, не стесняйся!
      - Пит -укоризненно сказала Анн. -Из-за такой малости...
      - Ты!... - зашипел Пит, ткнув в нее пальцем, но тут-же взял
себя в руки и вновь обратился к Дане. - Ответь же папе... В
записке злые тети написали, что ты заперла этого олуха...этого
одноклассника, в кладовую кабинета биологии...Как, врут тетки?
      - Мы играли... - пропищала Дана. Она спрятала лицо в
маминых коленях, чтобы папа не увидал, что она улыбается.
      - ...Хорошо. Потом ты пошла на урок, а его не выпустила...
      - Я забыла!...
      - Он стучал изнутри!...Хорошо, пусть ты не слышала. Но на
следующей перемене ты пошла, отпустила его, извинилась?...А?
     Дана уже не улыбалась. Она устала, ей хотелось побыстрей
добраться до постели. Ей нравилось смотреть на мир только до тех
пор, пока мир любил ее. Сейчас все стало неинтересно и скучно и,
будь в ее распоряжении кнопка выключателя для всего вокруг,
она, не колеблясь, нажала бы на нее. " Вкл.", спать.
      -Ты отпустила его?...
      - Нет, нет, нет!... - заорала Дана, повернув раскрасневшееся
лицо прямо к Питу. -Я не отпустила его! Вонючего, тупого,
какашку, с соплей на носе - не отпустила!...
      - Хватит, Пит! - Анн резко встала, прижала к себе истерически
рыдающую Дану. - Не смей!
      - Я хочу задать только еще один вопрос - спокойно произнес
Пит. -Дана, ты знала, что он боится темноты? Он кричал тебе
это?...
      - Я сказала хватит! - сорвалась Анн. - Дана, спать, немедленно!
- она подтолкнула ее к выходу из салона.
      -...Он говорил тебе? - прокричал Пит вслед дочери. Плечи
Даны чуть дрогнули, но она не обернулась и исчезла ,
всхлипывая, в темноте коридора.
      - Та-ак... - Пит грохнулся в кресло и застыл, обхватив руками
колени. -Она забыла...А парень там чуть концы не отдал.
Напустил лужу. Обоссался, вот смехотура-то, всю дверь изнутри
обслюнявил...Детские игры...
       - Я хочу тебе сказать... - Анн тяжело дышала, пытаясь
перевести дух и вернуть голосу спокойствие. - Что ты должен...ты
обязан держать себя в руках, когда разговариваешь с дочерью...
     Пит поднялся. Анн отшатнулась, увидев его лицо - белую,
мертвую маску бешеного гнева и руку, пульсирующую от желтого
сжатого кулака, до готовой хватать растопыренной пятерни.
      - А я хочу тебе сказать... - он надвигался и Анн пришлось
вплотную вжаться в книжные полки. - Что ты отныне не
вякнешь, не произнесешь ни единого слова когда я говорю с
дочерью...Отныне и навсегда. Я говорю - ты молчишь!...Я говорю -
ты молчишь! Я говорю - ты молчишь!!...Это ясно?
     ...За спиной Анн часто и дробно разливалось звоном
хрустальное деревце любви, купленное ими в Индии во время
свадебного путешествия...
     - Ясно... - прошептала она...
     ...Дана прошла в свою комнату, не зажигая света разделась и
забралась в кровать. Некоторое время она еще судорожно
шморгала носом, переживая случившееся, но это было, скорее,
реакцией возбужденного тела. Мыслями она уже отошла от всего
происшедшего. Темнота вокруг облепила теплой ватой: закрыв
глаза, можно было наблюдать за извивами и прыжками
разноцветных искр, которые вычерчивали долго не тухнущие
рисунки, образы ушедшего дня, воспоминания, чужие слова, ее
поступки - все это размывалось, менялось местами, проникало
друг в друга. Мир встряхнулся, как калейдоскоп, и те-же
разноцветные стеклышки встали по новому, образовав страну
снов...
     ...Дана щелкнула пальцами и засиял свет. Чудо номер один.
Огромная люстра, изумрудная, звенящая юла, свисающая на
золотой цепи с облепленного паутиной потолка, растолкала тьму,
забросив зеленые отблески в отдаленнейшие уголки гигантского
зала.
     Она прошла. Одна. Без всякой помощи.
     Отворила ворота собственными руками. И продралась сквозь
шипы и пыль переброшенного через ров подъемного моста. Не
веря в свое счастье, она поднялась на него после того, как дракон
покинул ее. Дорога свободна, сказал он, но поверила она в это
только тогда, когда заскрипели под ее ногами доски моста. Внизу
колыхалась затхлая вода, по которой сновали юркие группы
водомерок, прогибающие маслянистые пятна на черной
поверхности, то тут, то там торчали облепленные илом мертвые
стебли тростника. Дана хозяйски осмотрела ров. Нужно вычистить
его....Но для начала необходимо пройти по мосту, а это не так
просто - какие-то  скверные растения, за долгие годы бездействия,
успели сплошь оплести его своими тяжелыми темно-зелеными
плетями. Дана сделала шаг вперед и вскрикнула.  На уколотом
пальце выступила капелька крови. Как оказалось, под каждым из
больших мясистых листьев скрывается целый выводок мелких,
собранных пучком бурых колючек.
     Со злости она придавила каблучком к настилу одну из нижних
плетей и та неожиданно легко отломилась с сочным хрустом.
Глядя, как набухает среди волокон оторванного конца ветви
капля сока, Дана обдумывала пришедшую ей в голову идею.
     Она спустилась вниз, к опорам моста, на скользкий покатый
берег рва. Что ей было нужно, так это обломок доски, не тяжелый
кусок древесного ствола, или что-нибудь подобное, плоское и
длинное. Несколько метров она пробрела по берегу, пока не
наткнулась на черную от ряски и нитей сгнивших водорослей
груду обломков, кучу древесного мусора, притащенную видимо,
каким-то зверем, для обустройства логова. Брезгливо хмурясь, она
ногой разбросала тяжелый, пахнущий рыбой, хлам, откинула в
сторону пару мелких веток и, наконец, отыскала подходящую
деревяшку: полусгнивший участок доски, метра полтора длинной
и достаточно широкую. Высвободив из водорослевого плена, Дана
потащила его за собой, на мост.
     Как ей показалось, растения встретили ее неприветливо и с
опаской.
      - Сейчас - сказала она им. - Подождите, я покажу вам, как
противиться хозяйке замка, мерзкие, колючие змеюки.
     Для пробы она избрала тот самый участок, где рос уколовший
ее побег. Положив один край доски на переплетение ветвей,
другой она опустили на поверхность моста. А затем запрыгнула на
доску сверху, со всей силы ударив ногами в темную
древесину...Захрустев, застонав, край обломка пошел вниз,
подминая и  разрывая зеленую ткань куста, выдирая ветки, с
хлюпанием расплющивая листья. Когда Дана сошла с доски,
перед ней образовался небольшой, сантиметров тридцать
шириной и с полметра в глубину, проход, свободный от колючих
змеюк.
      - Так - Дана деловито потерла руки. - Сейчас кому-то
прийдется плохо.
     Действуя шаг за шагом, непрерывно вспрыгивая на зеленую от
соку доску, Дана за полдня расчистила узкий, но достаточный для
себя проход...
     А отворить ворота замка оказалось совсем пустяком. Хотя, на
первый взгляд, они были совершенно неприступны - огромные,
шириной в десять ее шагов и уходящие вверх настолько, что для
того, чтобы увидеть вырезанную из камня морду грифона, которая
торчала из каменной розетки над верхней перекладиной,
пришлось до хруста и искр в глазах задрать голову.
     Сначала Дана испугалась и решила дождаться момента, пока
рядом с ней снова появится Провожатый.  Но, посидев некоторое
время на пороге, она обдумала положение и пришла к другому
решению. Теперь это была уже не та девочка, которая когда-то
начала этот поход. Многое изменилось.
     " В пустыне я не изжарилась. Глупый дракон не съел меня. Я
потоптала колючки..." она поднялась и топнула ножкой, чтобы
привести себя в боевое настроение. "... неужели я не смогу
открыть дверь СВОЕГО замка?".
     Она подошла к двери и тщательно всмотрелась в бронзовую,
позеленевшую панель, далеко выступающую из темного дерева.
Литые физиономии длинноносых клоунов ехидно смотрели на
нее.
      - Открывайте! - приказала она им. - Нечего скалиться!
     Не сдержавшись, она со всей силы пнула в дверь. Клоуны
ответили насмешливым гулом.
      - Так их! - произнес кто-то над ней. - Ударь еще разочек!
      - Провожатый! - радостно вскрикнула Дана. Потом
нахмурилась. - Давно я не видела тебя. С тех пор, когда ты
испугался дракона и смылся.
      - Я?!...Смылся!?...Зачем же так, хозяйка. Вы ведь справились с
ним и без меня, мои советы были лишними.
      - А мост?...
      - То же самое. Я всего лишь дал вам возможность действовать.
Вы сделали все, многому научились и заходите к себе уже не
нюней, а настоящей хозяйкой, Всемогущей Девчонкой. Мои
поздравления!
     Дана внимательно обдумала его слова и пришла к выводу, что
он заслуживает прощения. И только после этого позволила себе
улыбнуться.
      - Хорошо, я не сержусь. Хорошо, что сейчас я не одна. Но когда
же я смогу увидеть тебя?...Ты обещал...
      - Что как только мы войдем..
      - Да  - вздохнула Дана. - Как только войдем. Но попробуй
войди тут.
     Провожатый тихо, чуть слышно рассмеялся.
      - Не пробуй. Приказывай.
      - Приказывать? - Дана нерешительно посмотрела на
выщербленный металл и растянутые в улыбке лица. Эта громада
казалась вечной и недвижимой. Но, все-же, она подняла голову и
посмотрела прямо в глаза клоуну, который оказался на уровне ее
лица.
      - Я, хозяйка..- панель загудела, словно по ее холодному нутру
пробежали теплые струи жизни... - я, хозяйка Дана, приказываю
тебе открыться!...- дверь вздрогнула, лица клоунов перекосило в
гримасе...
      - Ну-же!! - завизжала Дана.
     С треском и грохотом, растягивая за собой седые полотнища
паутины, створка отскочила назад, будто испугавшись вопля.
Струя теплого, приправленного едкой пылью, воздуха вырвалась
наружу, встрепав Дане волосы...
     Несколько секунд она стояла в немом восхищении, упиваясь
той силой, что бурлила теперь в ней. Громада замка, упавшего
перед ней на колени, робко глядела на свою повелительницу
серым проемом входа...Потом кто-то робко коснулся сзади ее
плеча.
      - Хозяйка...
     Она порывисто оглянулась, готовая слушать и говорить,
править, убивать и миловать. Перед ней стоял Провожатый. Она
глядела на него сверху вниз.
      - Хозяйка... - прошептал карлик. - А вот и я....
                                                    ****
     Рыжий с ногами сидел на кухонном подоконнике и
разглядывал двор с высоты третьего этажа. Со стороны это,
несомненно, показалось бы смешным - на пространстве у рамы он
уместился весь, с поджатыми коленями, и напоминал теперь
любопытного толстенького карапуза, прижимающего нос к
холодному стеклу и пускающего по нему радужные влажные
пятна дыхания. Шел третий час ночи, двор был абсолютно пуст,
ветер носил между подсыхающими лужами белеющие в темноте
обрывки бумаги и сухую листву, пытался расшевелить
облупленные качели, но они лишь скрипели недовольно, не
поддаваясь.
     С совершенно серьезным выражением лица Рыжий
расплющил пухлый нос о стекло, скосил глаза к его кончику.
Потом зловеще оскалился, искривив рот и пропустив сквозь губы
кончик языка.
      - У-у-у - провыл чуть слышно. - Злые буки выходят...
     Он усмехнулся. Отодвинулся и лицо его приобрело серьезное и
вместе с тем насмешливое выражение.
      - ...Парень поет себе и поет...Всю ночь сидит и поет. Птичка.
     Размышляя, Рыжий шевелил губами, будто смакуя
истончившийся до предела леденец.
      - Двенадцать, три и пять. Три часа и два часа. Полно, полно
времени, времени завались. Почему же птичка не спит?...
Нехорошо...
     Зубик и Доб спали в соседней комнате, он слышал, как
всхрапывает и сопит так и не протрезвевший Зубик. А вот ему
всегда не спалось накануне очередного дела, он нервничал,
обдумывая детали и часто сидел так, по ночам, у окна,
невидящими глазами смотря наружу. Ночью хорошо думалось.
Отрывочные и резкие дневные мысли сменялись ночью мягким
и неторопливым потоком утомленного, полусонного сознания,
эдаким творческим полубредом, который обсасывал и
отшлифовывал все грани будущего проекта.
     - Одна единственная дверь. Дверка в кладовку...Тук-тук, кто в
норке живет?
     Он снова пожевал невидимый леденец.
      - ...Тук-тук...
     ...Прошуршали шаги босых ног и в кухню забрел лохматый
Зубик с полураскрытыми глазами. Увидев сидящего Рыжего, он
испуганно застыл на пороге.
      - Заходи, не стесняйся - вполголоса сказал Рыжий.
      - Я только...водички бы мне.
      - Понимаю -спокойно произнес Рыжий и вновь повернулся к
окну. Где-то в темноте, за его спиной, зажурчал открытый кран,
потом захлюпал жадно глотающий рот. Стукнула о стол
поставленная чашка.
      - Я уже ухожу - сообщил робко Зубик Видя, что сидящий не
реагирует, он молча побрел обратно, в кровать.
     ...Рыжий смотрел во двор и не слышал ничего. Он уже
прохаживался мысленно там, куда приведет их Доб завтра, считал
шаги, заглядывал в окна. Потом прошептал короткую фразу,
которая обрисовывала весь ход его размышлений:
      - Тук-тук. Злые буки заходят...
                                                         *****
      - Неужели все? - Дана шла долгими пыльными коридорами, а
Провожатый семенил рядом. - Я уже зашла. Вот и все?
      - Сюрприз - пропыхтел Провожатый, стараясь не отставать. -
Ты еще не получила свой сюрприз. А он то и управляет замком!
     Они спешили в тронный зал и почти не оглядывались по
сторонам. Да и смотреть сейчас было, в сущности, не на что -  все
великолепие пропало под завесой запустения. Мелкая пыль
забилась в щели барельефов, сровняв тонкие резные цветы в
неопрятную плоскость, паутина оплела бордовый бархат
занавесей, задушив золотое цветение кистей, на причудливых
статуях висели шуршащие трупики насекомых, а по мозаичному,
с чередованием гранатовых и бирюзовых плит, полу то и дело
проносились испуганные пришельцами мыши.
      - ...Замок - это и есть твоя сила, Дана - на ходу говорил
Провожатый. - Владетель замка - он может все, все что вздумается
ему, потому что замок дает ему возможность осуществлять его
мечты...Понимаешь?...Ты хочешь яблоко, ты думаешь о яблоке,
ты получаешь яблоко...Очень просто!
      - Все-все? - недоверчиво протянула Дана.
      - А это уж как получиться. Кто послабей, то и не все и только
тут, в замке. Кто посильней - и во всей стране...
      - А там? - Дана резко остановилась и карлик налетел на нее, не
успев затормозить.
      - Там?...
      - Там - сказала Дана. - Снаружи. Где школа, магазины,
машины.
     Карлик поднял голову. Глаза его, блестящие и юркие, застыли,
и сизая волна блеска прошлась по их поверхности.
      - Некоторые... - голос его сорвался и пришлось кашлянуть для
того, чтобы продолжить. - Некоторые могли делать и это.
Немногие, правда.
     Дана медленно побрела вперед, глядя себе под ноги. Потом
вновь остановилась.
      - Ты говоришь о тех, кто был раньше?...О хозяевах? Ты их
знал? И где же они? И...
      - Девчонка! - расхохотался карлик. - Вопросы, сплошные
вопросы!... конечно,  я знал их  - он перешел на таинственный
шепот. - Ведь я приводил их сюда. Как слуга, я должен
беспокоиться о том, чтобы мы у меня был господин, не правда ли?
      - Расскажи мне о них - потребовала Дана.
      - Не сейчас. Они были давно, они были все такие разные, и
наделали столько глупостей. Но ты - ты дело особое! С тобой мне
повезло. Когда ты станешь полноправной хозяйкой... - он заметил
недоуменный взгляд Даны и пояснил -...когда ты возьмешь
сюрприз, тогда я и поведаю тебе всю историю. А пока...
       - А пока - вперед, в моему сюрпризу! - приказала Дана и,
поджав губы устремилась по коридору.
      - Хороша! - карлик присвистнул и пустился вслед...
     Темный коридор разбух, раскрылся округлой комнатой, из
которой было уже два выхода. Здесь было уже светлее, чем в
коридоре, тусклые лучи пробивались с матового от пыли,
полупрозрачного потолка.
      - Направо - бросил Провожатый и Дана устремилась за ним,
вновь нырнув в полумрак и холод.
      - Но это будет настоящий сюрприз? - робко спросила она, боясь,
что ответ может разрушить радужное облако ее мечтаний.
      - Он может быть каким угодно. Таким, каким ты хочешь
увидеть его. Он будет именно то, что тебе нужно...
     " Он будет очень красивым" решила Дана. Они уже почти
перешли на бег.  " Очень красивым...И мягким, и большим. И
только моим."
      - Мы все здесь будем такими, как ты пожелаешь - продолжал
карлик. - Никто не знает заранее. Даже я не знал, что окажусь вот
таким - он тихо засмеялся.
      - Ты симпатичный - сурово сказала Дана. - Таким ты мне
нравишься.
      - Вот то-то и оно. И он будет таким, чтобы понравиться тебе.
Мы ведь с ним всего лишь слуги - я поменьше, а он побольше... -
впереди, в устье коридора, вспыхнула яркая красная точка,
нарастающая с каждым их шагом.
      - Холл! - взвизгнул восторженно Провожатый. - Сколько лет я
не видел его!
     ...Никогда раньше не видела она таких огромных помещений,
никогда даже не подозревала, что такие могут существовать. Весь
их двор, да что там двор, весь их район поместился бы там и
телевизионные антенны самых высоких домов так и не смогли
бы коснуться нежно-голубого свода, точной копии неба.
     Звук каждого шага возносился вверх, ухал, набирал мощь в
высоте и мягкой лавиной обрушивался вниз, дробясь о каменный
пол.
     Дана стояла ошеломленная и карлик смотрел на нее с
радостью.
      - Это холл - сказал он. - Мы пришли. Здесь становятся
хозяевами...Теперь я ваш раб, госпожа.
     Дана перевела дух.
      - Ну...Вот это да, класс! - она обвела глазами громаду. - Такое я
люблю!...Ну давай, скорее, веди меня к сюрпризу!
     Карлик схватил ее за руку и потащил вперед, к центру, по
выложенной черным блестящим камнем, дорожке.
      - Никто не знает - бормотал он. - Что там придуманно на этот
раз, что бы скрыть его. Каждый раз что то новенькое...Это не так
просто. Не так просто, но мы попробуем.
     Дорожка окончилась черной окружностью, темным островом
посреди светлого мозаичного пола. Здесь Провожатый
остановился. Вид теперь его был торжественный и чуть
испуганный. Он вел эту девчонку через столько испытаний и
теперь, в этот самый момент, предстояло выяснить, не проделано
ли все это зря.
     " Замку нужна хозяйка" вдруг прошептал кто-то, слышимый
лишь для него и карлик вздрогнул. Голос, который в последний
раз звучал столетия назад.
     " Я жду освобождения..."
      - Вот он - Карлик указал Дане на центр. - Он там.
     Словно одинокая гора посреди острова,  там поднимался серый
металлический уступ, чистый, с ясными отточенными гранями,
будто поставленный совсем недавно. Высотой с Дану, совершенно
неприступный на вид, с непонятными выступами, крошечными
дырками, переплетением выступающих наружу шестерней, с
массивной рукоятью торчащей сбоку...
      - ...Что ЭТО...? - прошептала Дана.
      - Я чувствую - голос карлика стал беспокойным, он оббежал со
всех сторон конструкцию  - ...я знаю, что он там внутри.
Уверен...Раньше было не такое, это замок сделал только недавно.
      - Что это? - уже спокойнее, по деловому спросила Дана. - Мой
сюрприз внутри?
      - Несомненно. Просто замок выбрал такое испытание на этот
раз. Это просто нелогично, чудовищно...он должен понимать, что...
      - Мой сюрприз внутри - спокойно продолжала Дана. - И я буду
хозяйкой, Всемогущей Девчонкой...Надо открыть это. Я могу
приказывать?- Не здесь - карлик удрученно махнул рукой. - Но эта
штука - она ведь из вашего мира, оттуда, она пахнет железом и
дымом, ты должна уметь обращаться с такими.
     Дана приблизилась. Потрогала руками шестерни и те чуть
щелкнули в ответ. Подергала за рукоять. Попыталась заглянуть в
дырочку. Металлическая болванка насмешливо молчала.
      - Я видела такие в кино  - Дана еще раз безрезультатно дернула
за рычаг. - Но я не умею открывать их.
     Карлик суетливо забегал вокруг нее. Коротенькие кривые
ножки забавно загребали вбок и Дана от души была счастлива,
что у нее именно такой слуга - маленький и смешной,
могущественный и достаточно низкий, чтобы, разозлившись,
Хозяйка могла бы дать ему щелчка по вихрастой голове.
      - Должен быть выход, должен быть выход - бормотал
Провожатый, накручивая круги. - Никто не строит препятствия,
которые невозможно преодолеть, это нечестно...
      - Нам нужен кто-то, кто сумеет открыть - сказала Дана. -
Извини, но я не смогу сделать эта сама, я знаю. Тут есть еще кто-
нибудь?
      - Только тот, кто сидит внутри. Он то сможет, но только
снаружи - карлик остановился и вздохнул - замкнутый круг.
      Внезапно лицо его просветлело, он глубоко задумался.
Пожевал тонкие губы, свел в полоску мохнатые брови.
      - Ты что-нибудь придумал? - не выдержав, спросила Дана.
      - Возможно, вполне возможно - он замахал ручкой, словно
прося не мешать ему пока. Потом решительно продолжил.
      - Нам нужен кто-нибудь снаружи, госпожа. Такой же как вы.
Кто-нибудь, кто понимает в этих запорах и железяках. Знаете ли
вы таких?
      - Нет - удрученно сказала Дана. - Меня же не разбойники
воспитывали...Но...Но как он сможет пройти сюда?
      - Вы его проведете, госпожа, вы. Я уверен, что это возможно,
вы должны просто хорошо познакомиться с ним, узнать,
проверить, общупать, так-сказать, чтобы было за что зацепиться,
когда потянем его сюда...Да, конечно, важно его согласие, или
хотя бы желание...Но вот - Провожатый вновь поиграл бровями.
      - Что? - нетерпеливо спросила Дана.
      - Только как-бы найти его поскорее...Вы таких людей не
знаете...
      - Нет.
      - А я могу их нащупать. Нюхом почувствую...
      - Так нащупай!
      - Я не могу выйти наружу, к вам, один, госпожа. Я должен
искать его через ваш мозг... извините - он действительно
испугался, Дана сверкнула глазами и только сама она знала, что
это был блеск испуга, а не гнева.
      - Как?
      - Через ваше сознание. Выглянуть из него, как из окошка,
понимаете?
     ...Замок настороженно смотрел, рядом ждал великолепный
Сюрприз, весь этот долгий путь всплывал теперь перед глазами,
требуя, чтобы его завершили. Разве можно остановиться сейчас?
      -Это не больно?
      -Что вы! -испуганно воскликнул карлик. - Ни капли!
      - Что я должна делать?
     Карлик низко поклонился. Такой Хозяйки долго уже не было в
этих стенах.
      - Присядьте, чтобы я смог коснуться вашей головы. Вот так... -
Дана опустилась на пол и он оказался удивительно теплым,
бархатистым, чуть покалывающим через ткань платья. Подойдя
бесшумно сзади, карлик положил крошечные ладошки на ее
виски. - Закройте глаза. И постарайтесь думать о чем то
приятном...
     ...О чем то приятном?...Теплые ладони слуги навевали дрему и
это показалось ей так странно - уснуть во сне, она попыталась
объяснить себе это, но окончательно запуталась и решила,
последовав совету, размышлять о приятных вещах О Сюрпризе,
например. Так каким он будет? О, несомненно прекрасным. И
теплым...Может быть похожим на...Воспоминание захватило ее,
яркие краски обступили, окружили, пахнуло в лицо весенним
ветром и она оказалась посреди зеленеющей аллеи, посреди
толпы ярко одетых людей.
     Этой весной родитель повели ее в зоопарк. Здесь все было
непривычно - голоса, далекий рев какого-то неведомого, еще не
увиденного чудовища, резкие животные запахи, которые были
противны, но так необычны, что, поневоле, хотелось нюхать еще.
     Пыльный слон казался нереальной картинкой на фоне своих
морщинистых ушей.
     Но больше всего понравился Дане маленький медвежонок. Он
совсем недавно родился, как объяснили ей и теперь сидел рядом с
внушительной мамашей, разглядывал посетителей , подслеповато
щурясь. Пушистый, чистый, сытый, полностью удовлетворенный
жизнью...Когда какой то малыш уронил в ров, прямо к его носу,
сиреневой фруктовое мороженное на деревянной палочке, он
даже не шевельнулся, презрительно проводив взглядом огрызок.
Пушистый и довольный собой, вот какой он был, пушистый и
довольный.
     Дана смотрела на него, потом на окружающих ее и вдруг
поняла, что медвежонок гораздо симпатичнее их. Безволосых,
бесконечно говорящих, облизывающих липкие пальцы. На месте
медвежонка она тоже бы гордилась собой...
     И снова кружение цветов, на этот раз они тухнут, расплываясь
в серые гаснущие пятна, со вздохом уходят звуки и запахи...
      - Вот и все, госпожа, вот и все - карлик доволен, это сквозит в
его голосе.
      - Ты нашел?
      - И очень близко!...Нам повезло, с вами нам теперь всегда
везет!
     Дана встал и расправила платье.
      - И кто же они?
      - Нам нужны двое, один сможет открыть, а другой сможет
провести его сюда. Вам нужно говорить со вторым, госпожа,
только со вторым, от него зависит все. Он должен поверить вам,
даже... - карлик замялся. - Даже полюбить. Тогда вы будете в
праве требовать от него услугу.
      - Я сделаю это - решительно сказала Дана. - Только скажи мне,
как.
      - Подумаем - Провожатый оперся рукой на металлический
уступ и нетерпеливая дрожь того, кто был внутри, проникла в его
сознание. - Теперь нам некуда спешить. Все будет так, как вы
захотите.
                                                     ****
      - Ты что-же, совсем не спал? - спросил Доб проходя на кухню.
Он зажег газ, позевывая, поставил на огонь закопченный чайник.
Достал из пачки единственный пакетик чая и долго разглядывал
его в недоумении, покачивая перед глазами на веревочке.
      - Да-а - сказал он наконец. - Ты хорошо провел ночь. А
выходить нельзя, сам сказал. Что мы теперь в кипяток совать
будем?
     Рыжий спрыгнул с подоконника, с кряхтением потянулся,
протер опухшие глаза.
      - Ну, часик-другой я таки проспал - сообщил он.  - Неплохо.
     Доб продолжал вертеть пакетиком...
      - Да ладно, не пыли - раздраженно сказал Рыжий. - Я выйду и
куплю. Все равно жрать-то нечего. Как там наша
открывалка?...Водички не хочет?
      - Спит.
      - Пусть спит - Рыжий присел у стола, пододвинул к себе
пепельницу и закурил, брезгливо отмахиваясь от клочьев сизого
дыма. Было девять часов утра, на клеенке стола лежали четыре
квадрата света от окна, в холодильнике было пусто, кран
выплевывал одну за другой тяжелые бренчащие капли и чаю
оставался один пакетик. Светлое утро чудесного дня...
     Доб присел рядом.
      - Ну, как раздумья?...Мы уже там, внутри? Все уже на
полочках?
      - Почти - не выдержав, Рыжий зло раздавил сигарету в
пепельнице. - Не волнуйся, все устроится.
      - А я и не волнуюсь. Рано еще волноваться.
     Рыжий встал, подошел к раковине и, открыв кран, сунул в
серебряную струю голову, захватал ртом брызгающие
разбегающиеся потоки, зафыркал. Потом резко поднял голову и с
коротких торчащих волос разлетелась дуга капель.
      - Осталось совсем немного - сказал он. Вытер ладонью лоб. - Я
чувствую, что все готово, надо только последний винтик, чтобы
трах! и часики пошли. Последний винтик... - Рыжий задумался,
затем решительно полез в карман и загремел ключами. - Давай
говори, что жрать будете.
      - Хлеба принеси, колбасы, ну там еще чего...Пирожков не надо!
- испуганно сказал Доб.
      - Хорошо, скоро буду...
     ...Он вышел во двор и зажмурился, ослепленный: солнце
выбралось из-за крыш и залило весь двор, щедро набросав груды
лучей повсюду, высветив щербины тратуара, пятна затоптанной и
начинающей желтеть травы, яркое нагромождение железа на
детской площадке.
     Медленно он приоткрыл веки. У бетонной глыбы, призванной
изображать слона, стояла девчонка. Зеленое платье, темные
волосы, серьезный взгляд...
      - Последний винтик... - пробормотал Рыжий.
     Механизм, запущенный еще ночью, проснулся и со скрипом
дал первый оборот - Рыжий ясно увидел, как отрывочные
размышления складываются в замысел, словно кубики,
собирающиеся в единое строение опытной рукой. Время, место,
слова, поступки - все подгоняется, отшлифовывается, без зазоров
встает рядом друг с другом. Девочка заметила его и ничуть не
смутилась, напротив, глаза ее чуть округлились, будто она увидела
старого полузабытого друга.
     Рыжий подошел к площадке.
      - Послушай, не подскажешь, где здесь ближайший магазин?
     Девчонка махнула рукой в сторону прохода между домами, но
Рыжий остался стоять, неловко оглядываясь по сторонам.
      - Вы не местный? - поинтересовалась Дана.
      - В общем-то да. То есть нет, не местный...Хорошая зверюшка -
Рыжий осторожно прикоснулся к пыльному бетону.
      - Это слон - сообщила Дана. - Но он не похож.
      - Да, не очень то... - Рыжий замолчал, раздумывая. Как-то не
находилось простых и красивых слов, чтобы объяснить все
ребенку.
      - Вам наверное трудно тут -сказала Дана. - Если бы я была не
местной, то ни за что не нашла бы магазины, и дома, и вообще...
      - Да-а - промямлил Рыжий.
      - Но вы не стесняйтесь, спросите. Я тут все знаю.
      - Все-все? - улыбнулся Рыжий. Дана серьезно кивнула.
     Несколько секунд Рыжий напряженно размышлял. Он не
привык полагаться еще на кого-нибудь, кроме себя, тем более
сейчас, когда возможный помощник так ненадежен. Ее реакция
была непредсказуема - черный, опасный омут, который может
затянуть и утопить, а может и привести к успеху; он глубоко
вздохнул, сжал кулаки.
      - Мне как раз нужна твоя помощь. Нам, я тут не один, с
друзьями - ...ее взгляд помогал, направлял, выуживал самые
правильные слова... - мы здесь по делу, но ничего не можем
сделать, так-как не знаем город. Понимаешь, сегодня вечером нам
нужно забрать кое-какие вещи, а на этих улицах так легко
заблудиться... - так как она не реагировала, он поспешил
добавить.  - Конечно, если ты согласна. Я знаю, что нельзя ходить
с незнакомыми взрослыми, но, поверь мне - его знаменитая
улыбка в полную силу вышла на белый свет - поверь, мы не
сделаем тебе ничего плохого. Можешь даже сказать родителям...
      - Тогда меня не отпустят - сказала Дана. - Лучше не говорить.
Вам ведь нужно только, чтобы я провела вас?
      - Вот-вот - Рыжий чувствовал, что разговор налажен, она
понимала и верила ему - это было почти чудо и он сотворил его
собственными руками! - Провести и, возможно, постучать, потому
что те, кто там, не очень то хотят отдавать наши вещи и потому
могут не открыть дверь...А тебе они откроют. Только вот... - он
замялся
      - Что? - спросила Дана.
      - Выходим мы поздно. Часов в девять. А там должны быть
только к десяти. Ты уже разбираешься в часах?
      - Девять - это поздно. - Дана скривила хитрую рожицу. - Но
иногда я гуляю и позднее. И даже после десяти!
      - Ого! Ты уже большая девочка! - Рыжий тихо рассмеялся. - Но
ты вправду поможешь нам?
      - Ну если вы...
      - Все, что захочешь - опередил ее Рыжий. Он сделал
торжественный жест рукой, будто давая клятву. - Все, что
пожелаешь.
     ...Он готов был поручиться, что в глазах этой девчонки
пронесся серый вихрь и выражение их чуть изменилось, слабо,
почти неуловимо, будто кто-то, подглядывающий, тихо отошел от
просверленной дырки. Тяжелый поток прилил в вискам. " Вот
тебе и ночка аукнулась" подумал он и провел тыльной стороной
ладони по лицу. " Спать надо, побольше спать."
      - Смотри же, вы обещали - сказала Дана. - Теперь за мной -
желание.
      - Хорошо - Рыжий покорно склонил голову в шутливом
поклоне. - Но смотри, в девять мы уже будем ждать тебя...Не
здесь, не во дворе, а на улице. Прийдешь?
      - Приду - просто ответила Дана.
     Рыжий попытался проницательно посмотреть ей в глаза,
разглядеть      хотя-бы намек на ложь, детскую шутку, страх. Все,
что он увидел - уверенность и спокойствие.
      - Значит в девять.
     Ошеломленный, испуганный и обрадованный, потеряв всю
присущую уверенность, но обретя, вместе с тем зыбкую и
красивую надежду, Рыжий, не узнавая себя, развернулся и
неуверенно зашагал к своему подъезду.
      - Постойте! - крикнула Дана. Он остановился и обернулся.
Неужели она передумала?
      - Вам же нужно в магазин! - девчонка протянула руку с
отставленным пальчиком. - А это сюда!...
                                                    *****
     ...Доб с Зубиком шли сзади, метрах в пяти, стараясь походить на
пару работяг, тяжело бредущих к долгожданному отдыху. Зубик
сначала вздохнул, потом кашлянул, пытаясь привлечь внимание,
затем тихо пробурчал себе под нос:
      - Глупость. Что делаем?...Засыпемся.
     Доб даже не посмотрел в его сторону.
      - Заткнись - жестко сказал он. - Рыжий всегда знает, что
делает. Я работаю с ним уже четвертый год. Все будет так, как он
сказал.
      - А что делать с девчонкой потом?
     Вопрос повис в воздухе. Зубик снова вздохнул. Они прошли уже
район многоэтажек и вступили в зону частных домов, где темнота
сразу же набросилась на них, несмотря на яркие фонари вдоль
дороги. Густые кроны деревьев, заборы, пустые дворы - все это
жадно всасывало свет, оставляя ровно столько, чтобы различать
хрустящий гравий под ногами.
      ... - Родители будут волноваться - сказал Рыжий.
      - Да - спокойно ответила Дана.
      - Не боишься?
      - Не боюсь.
     Удивленный, Рыжий замолчал. Впервые он задумался, почему
именно эту девчонку он выбрал, как неясный план, который не
имел четких контуров, вдруг в одночасье налился реальностью и
он решился подойти к ней.
     " Глаза",  решил Рыжий. " Она посмотрела мне в глаза и сразу
стало ясно, что она согласится....Эти девчонки умеют быть
смелыми и жесткими. И всех их можно купить за кукольную
голову..." - тут он  рассмеялся про себя. Далекий детский эпизод
всплыл в памяти. Когда-то, когда он был одним из бесстрашных
членов союза " Черных пиратов", в возрасте четырнадцати лет,
они осуществили дерзкую операцию возмездия двум отщепенцам,
продавшем их явку ( сложенный из ветвей шалаш в парке)
конкурирующему союзу. Предателей завели в укромное место и
расстреляли рисом из пневматических трубочек. Главную часть
операции - заманивание, провела девчонка. Ей было пять лет.
Черные пираты обещали ей за это найденную где-то кукольную
голову - лохматую, грязную, с бессмысленно выпученными
глазами.
      - Сколько тебе лет? - спросил Рыжий.
      - Много - ответила Дана.
     Теперь Рыжий рассмеялся вслух.
      - Не хочешь говорить, не надо...Слушай, а почему ты не
спрашиваешь, куда мы идем, когда вернемся? Тебя что, не учили,
что нельзя знакомиться на улице? Это, знаешь ли, опасно.
      - Здесь со мной ничего не будет - уверенно сказала Дана. Она
шла твердо, прямо таки печатая шаг.
      - Здесь?...Почему ты так решила?
      - Потому, что здесь все ненастоящее.
     Рыжий опешил.
      - Вот тебе и на. А где же настоящее?
      - Далеко... - Дана вдруг взглянула на него и он заметил,
несмотря на темноту, как глаза ее весело и хитро сощурились -
...ты там еще не был.
     Она вновь отвернулась и дальше шла в молчании.
     У самого здания банка Рыжий сделал знак Добу с Зубиком,
чтобы те остановились в отдалении. Он присел на корточки перед
Даной и та смотрела на него теперь сверху вниз.
      - Видишь окошко на первом этаже? - спросил Рыжий.
      - Которое светится?
      - Да, с решеткой...Там внутри сидит человек, который не
пускает нас в дом. Тебе он откроет. Нужно только постучать и,
когда он ответит, сказать, что ты заблудилась и теперь должна
позвонить папе с мамой, чтобы они приехали. Это очень просто.
      - А что потом?
     Рыжий серьезно взглянул ей в лицо. Она совершенно
ненормальная, эта девчонка.
      - Потом ты подождешь нас у двери и мы проводим тебя
домой...
      - И подарок...
      - О, да - спохватился он. - Конечно, и подарок - жестом он
подозвал Доба и тот бесшумно подошел. Рыжий поднялся.
      - Я с девушкой, на тебе - охранник. Зубик - напрямую к
кубышке.
     Доб кивнул.
     Рыжий огляделся. Вокруг, в окнах домов, горел свет, но
прохожих на улице уже не было. Эти далекие от центра, районы,
вообще засыпали рано и Рыжий знал, что они населены
преимущественно пенсионерами, к которым не прийдет
неожиданный гость в столь поздний час.
     Он взял Дану за руку и тихо, перепрыгивая с носка на носок,
перебрался к стене, между входом и зажженным окном. Махнул
рукой и притихшие Зубик с Добом встали с другой стороны двери,
которая, открывшись, полностью прикрыла бы их.
     Из полуотворенной форточки поплыла легкая, воздушная,
словно наполненная пузырьками музыка. Кто-то откашлялся.
      - Давай - шепнул Рыжий и легко подтолкнул Дану.
      - Но ты не забыл про условие? - прошептала она в ответ.
     Рыжий задержал дыхание, чтобы не выдать раздражения и
нетерпения. Просчитал в уме до пяти, возвращаясь к рабочей
сосредоточенности.
      - Я не забыл. Иди же...
     Дана одним шагом покинула полумрак и вышла в
отброшенный окном прямоугольник света. Доб скрестил
пальцы...
     В ответ на стук музыка немедленно стихла. Загремела
отодвигаемая мебель, затем погас свет. Дана спокойно ждала,
глядя в проем.
      - Чего тебе? - спросил, наконец, из зарешеченного мрака
невидимый охранник. Голос его, искаженный двойным стеклом,
казался низким и грубым.
      - Здравствуйте - вежливо, очень мягко произнесла Дана. -
Извините, что так поздно. Я стучалась в другие дома, но там
собаки и... - она переступила с ноги на ногу - ...и я боюсь.
     Рыжий едва различал ее слова, заглушенные частым буханьем
сердца. Волнение, всегда волнение, не помогает ни опыт, ни
продуманность плана: всегда он потеет и вздувшиеся жилки на
висках начинают накачивать вязкую боль, которая часа через два
превратит его в развалину, если не сожрать груду таблеток...
     Голос охранника заметно смягчился:
      - Тебе что-нибудь нужно?
      - Я гуляла, мы гуляли с мальчишками. А они увидели кошку и
побежали за ней. Что они, кошек не видели, что ли? Я не
побежала, сначала ждала их, а потом пошла домой. А дома вокруг
не те, у нас были большие такие, красивые...
      - Ты заблудилась? - попытался уточнить охранник.
      - Я заблудилась - казалось, еще немного и Дана расплачется. -
Мне нужно позвонить домой, а там везде собаки. Можно, я
позвоню от вас?
     За окном замолчали. Охранник задумался и была слышна
частая дробь стучащих о стекло его пальцев. Дана терпеливо
ждала.
      - Позвонить? - сказал он, наконец. - Давай, я позвоню, только
скажи номер.
     ...Рыжий обмер. Такого простого крушения он и не ожидал...
      - Номер? - Дна задумалась. Вновь потопталась на месте. -
Вторая кнопка с того краю, где...Нет, не вторая. Я так не знаю, -
захныкала она - мы недавно переехали. Я могу жать на кнопки, а
так не помню. Чертовы мальчишки, чертовая кошка!...Я могу
нажимать на кнопки, а так не знаю, еще не знаю, это новый
телефон. А старый я знаю - пять, семь...
      - Старый не надо - охранник вздохнул. - Хорошо, заходи,
понажимай на кнопки.
     ...Рыжий чуть качнул кистью и Доб подмигнул в ответ. Не
замечая того, все трое чуть присели в коленях, как кошки перед
броском...
     Загремели замки, дверь приоткрылась. Лохматая голова
высунулась наружу.
      - Эй, заходи... - и тут он увидел Рыжего.
     Удар тут же отбросил его назад, он влетел внутрь и, прежде, чем
тело его коснулось пола, Рыжий уже был внутри. Мимо вихрем
пронеслись Зубик с Добом, пропустив их, он протянул руку
наружу и втянул Дану. Дверь захлопнулась.
      - Открывашка, вперед!
      - Свет - торопливо зашептал Зубик. - Мне нужен свет.
     Пошарив на стене, Доб отыскал кнопку выключателя и
помещение залил синеватый подрагивающий свет
люминесцентной лампы...Они стояли посреди бывшего
операционного зала - стойки были уже сняты и увезены, из стен и
потолка торчали неопрятные пучки проводов.
      - Сейф прямо, деревянная дверь - сказал Доб.
     Рыжий подскочил к двери.
      - Заперто.
     Он резко ударил ногой, захрустела фанера, заскрипел
выгибающийся замок. Еще один удар, и дверь распахнулась,
взметнув облачко строительной пыли. В задней стенке кабинета,
где еще стояла накрытая пластиком мебель, тускло блестела
металлическая плита.
     Оживившийся Зубик прошел вперед, на ходу раскрывая
небольшой кожаный саквояж с инструментом. Присвистывая, он
опустился на колени рядом с дверцей и жестом жонглера
вытащил наружу нечто изящное, членистое, блестящее...
      - Как он там? - Рыжий вернулся к Добу и девчонке,
предоставив Зубику колдовать одиночестве.
      - В отключке - определил Доб. - Надо оттащить его отсюда, от
входа.
     Взявши охранника за обе ноги они поволокли его в боковую
комнату, туда, где и был его пост.
     Дана молча смотрела, как лицо человека, с наливающимся
краснотой пятном на переносице, проплывает мимо нее. Он был
совсем молод, она успела отметить пухлые посиневшие губы,
серебряный крестик на цепочке, который сейчас выпал из-за
воротника и вытянулся назад, застряв в волосах позади уха.
     Рыжий включил свет в комнате, потом нажал кнопку стоящего
на столе магнитофона. Взвизгнули скрипки, прерванные на
вершине звенящего скерцо.
      - Для поднятия духа  - он посмотрел на часы. - У нас есть
двадцать минут и пять - неприкосновенный запас.
      - Зубик - гений  - спокойно заметил Доб.
     Они вышли в зал, где стояла Дана.
      - Посмотри, как там у Зубика - приказал Рыжий. Доб молча
ушел. Рыжий вновь опустился на корточки перед Даной. Взял ее
за руку.
      - Мы должны были так сделать. Он не хотел пускать, а здесь
наши вещи...Ты понимаешь?
      - Как я разговаривала? - спросила Дана. - Хорошо?
      - Ты... - Рыжий замешкался, нерешительно отпустил ее руку. -
Ты говорила очень хорошо. Ты крутая девчонка - он улыбнулся -
Когда подрастешь, возьму тебя в жены. Пойдешь?
      - Посмотрим - не раздумывая, сказала Дана.
     Вернулся Доб.
      - Он говорит, что управится за десять минут. Как наша
маленькая помощница? - он игриво протянул руку к ее голове, но,
наткнувшись на взгляд серых глаз, отказался от этого намерения.
     Рыжий встал.
      - Доб, мы с тобой доводим девушку, а Зубик - сразу на вокзал.
Билеты у него?
      - Да.
      - Пусть ждет нас в буфете...И если хоть рюмку...
      - Он ползет - тихо сказала Дана.
      - Чего? - не понял Рыжий.
      - Он ползет - повторила она. И указала пальцем.
     Очнувшийся охранник медленно, тяжело переставляя локти,
подбирался к столу. Он не видел ничего вокруг - заплывшие глаза
указывали ему лишь на смутные контуры мебели, а музыка, его
музыка, визгливо билась сейчас в раздираемую болью голову.
     Рыжий почувствовал, как сердце громогласно выплеснуло
волну крови в мозг и в ней, вопя, тонули все трезвые мысли,
всякая способность к спокойному рассуждению...
     Доб подскочил первым, ударом ноги отбросил ползущего к
стене. Охранник хрипло вздохнул, сжался, прикрывая ребра, но
рука его все еще продолжала тянуться к кнопке экстренного
вызова под днищем стола. Наклонившись, Доб резко дернул его
назад, на себя, оттащил  назад по гладкому линолеуму, вжал в
стену с такой силой, что голова глухо стукнула о бетон и тут
Рыжий, не разбирая уже ничего, запрыгнул прямо на раскрытую
пятерню на полу, каблуком расплющив хрустнувшие пальцы.
Будто со  стороны , даже с некоторым удивлением, слышал он
вопль человека на полу, наблюдал, как носок его ботинка
устремляется к опавшей на пол голове, прямо туда, где отбегают
ото лба пряди волос, как от его удара голова снова бьет о стену и
изо рта вязкой разлапистой струйкой летит кровавая слюна.
      - Хватит! - заорал Доб. - Хватит, Рыжий!
      - Певун... - бессмысленно шептал Рыжий. - Птичка!
      - Хватит! - Доб обхватил его сзади, легко оттащил в сторону, к
проему двери.
      - Заложить, заложить хотел! - Рыжий брыкнул ногами, ринулся
снова вперед, но и тут Доб сдержал его, сильным толчком
отбросив назад.
      - Что с тобой, Рыжий, ей, старик, очнись, что с тобой!?
     Тяжело дыша, Рыжий смотрел, набычившись, перед собой.
Вдруг резко схватился за виски, растер их так, что складки кожи
забегали вокруг кулаков. Потом отнял руки от бледного, в мелких
каплях пота, лица.
      - Голова, голова болит, Доб...
     Он вздохнул, пытаясь перевести дыхание, сглотнул слюну.
      -Затрахало все. Расклеился. Не сдержался.
     - Надо уходить - сказал Доб. - Где там Зубик?
     Он выскочил в зал. Рыжий прошел за ним. Затем, у самого
выхода, оглянулся. Охранник лежал неподвижно, крови теперь
натекла целая лужица, она добралась до запрокинутой руки и
впитывалась в белую ткань рубашки, расцвечивая крестики
волокон. Секунду Рыжий молча смотрел, потом достал из кармана
брюк носовой платок, накинул на ручку двери и, выйдя,
захлопнул ее за собой...
     Дана стояла посреди зала.
     " А она будет похлеще меня, когда подрастет", внезапно
подумал он, " похлеще меня".
     Из кабинета вышел Зубик, а за ним Доб, с двумя увесистыми
полиэтиленовыми пакетами, забитыми до отказа газетными
свертками.
      - Я слышал шум - радостно сообщил Зубик. - Но в это самое
время дверка приоткрылась и мы не в силах были
расстаться...Что-нибудь серьезное?
      - Ерунда - сказал Рыжий и подмигнул Добу. - Уходим по
быстрому.



   Андрей Щупов.
   Два рассказа

-==ГОРОСКОП==-
     За окном утренняя морось -- нечто среднее между снегом и
детскими плевочками. Будильник показывает десять, однако вставать
нет желания, а что есть -- непонятно. Утро принадлежит воскресенью,
но это неправда. На самом деле все сегодня принадлежит тучам, серой
хмари и ртутному столбику, застывшему чуть ниже нулевой отметки.
Зима откровенно не уральская. Все соответствует самым грустным
прогнозам экологов: температурные катаклизмы, парниковый эффект,
начало конца. Скоро отправится ко дну бедная Венеция, за ней -- наш
любимый Питербург, участь второй большой Атлантиды постигнет
Нидерланды. Но хуже всего, что я один в четырех стенах -- все равно
как смертник в душной камере, как забытый матрос в утонувшей
подлодке. Я не думаю о глобальном, я думаю только о себе. Тому есть
причина. Даже самые расчудесные выходные не в радость, когда от вас
уходят любимые жены. А моя ушла. Собрала сумку, погрозила
изящным кулачком и ушла. Такой и запомнилась: глаза -- зеленый
дымчатый виноград, щеки -- яблочно пунцовые, кулачок -- крепкий,
осуждающий... И была-то она у меня одна-единственная, и ту не
удержал. Был бы мусульманином, может, и не переживал бы так, а тут
грустно почему-то, тоскливо. И прямо с утра голова начинает
медленно закипать.
     Сам виноват, -- думаю я и, глотая таблетку цитрамона,
переваливаюсь на другой бок. Чтобы запить лекарство, надо встать и
сходить на кухню, но вставать лень, и я закусываю цитрамон
телевизором. Выступает кто-то из депутатов. Все знакомо до слез, до
икоты. Таблетка встает поперек горла, я икаю и таращусь на
телеэкран.
     А там, разумеется, хорошие новости от пэдихрю: очередная
коллективная голодовка сантехников, вал оглушающих открытий в
области женских прокладок. Человечество чувствует себя остойчиво и
уверено: зубы с утра до вечера защищает "Орбит", природные
кингстоны тоже надежно перекрыты. Под занавес -- самое сладкое. В
качестве десерта подают известие о том, что американского
президента вновь застукали с какой-то крашеной медсестричкой. Она,
дескать, хотела дать ему аспирин, но от волнения перепутала с
упаковкой "Виагры". Результат -- вполне прозаичен: девица
решительно отказалась от аборта, мамаша медсестры пригрозила
судом, папаша пожелал набить морду лично. Но президентами не
рождаются, президентами становятся. Хитрый глава скоренько
объявил войну брехенвильцам, и потенциального зятька забрили в
сержанты, тещу с дочерью отправили в санитарный эшелон. И вот уже
летят невидимые "Стелз" с бомбами под треугольными крыльями.
Столица Брехенвиля пылает, обиженные граждане сыпят нотами
протеста. Только при чем здесь Америка, при чем здесь президент?
Шерше ля фам! С нее и спросите... Эх, был бы я русским царем! Уж я
бы навел порядок! Если б меня только назначили! Хоть на полгодика...
Боже ж мой! Что бы тогда вокруг началось! Сказка! Рай! Без пяти
минут коммунизм!..
     На эти самые пять минут я даже забываю о застрявшей в горле
таблетке. Потому что все вокруг фонтанирует фейерверками, цветет и
благоухает. Сияет солнце, и тучи бросаются врассыпную, кружа далеко
в обход российских границ. Вместо града -- мудрые, как сократовский
лоб, реформы, вместо дождя -- добрые, как мишка Вини-Пух, слова.
Читая газеты, люди -- о, чудо! -- улыбаются, и нация упавшим
лыжником цепляется за палки, оскальзываясь, поднимается с колен.
Даешь отечественную зубную пасту! И мыло с шампунем --
исключительно свои! У них закупать только бананы с телевизорами,
все остальное -- наше! И парочку батарей "С-300" вкупе с
"Тунгусками" -- в вагоны и срочным образом на Ближний Восток! В
обмен на финики с изюмом. И вот уже уральское оружие разит
агрессора, радостные брехенвильцы хохочут, отплясывая гопака на
крышах. "Томогавки" валятся с неба вперемешку с грузными
бомбардировщиками. Точь-в-точь как сегодняшний снег. Пентагон в
шоке, Белый Дом в панике. Летчики отказываются выполнять боевые
задания. Даже за дополнительные доллары. Раньше соглашались, а
теперь нет -- сидят в ангарах, режутся в домино. Погибать и пропадать
во цвете лет -- мучительно больно и обидно. Тем паче -- из какой-то
крашеной медсестры. Ну уж, дудки! Миру, как говорится, мир!.. В
итоге -- сокрушительный импичмент, прекращение войны,
аннулирование всех российских долгов. С Ближнего Востока плывут
вереницы караванов. Не с анашой и героином, -- совсем даже
наоборот. Все мечтают купить у нас средства ПВО. На верблюжьих
спинах -- тугие сумки с золотыми слитками и новенькими "евро".
Шейхи не скупятся. Видя такую картину, НАТО смущенно просит
прощения, Совет Безопасности клянется впредь без разрешения не
делать ни шага. А я, красивый, неприступный, веду переговоры лично,
попыхивая папироской, свободно цедя слова и фразы на английском с
немецким, мимоходом уличая в неточностях волнующихся
переводчиков. Обманутый моим добродушием, французский аташе
пытается меня приобнять, но я на чеку. Неуловимым движением бью
его под ложечку. Спокуха, Комаров! Обойдемся без рук!.. Простите, но
я... Без "но"! Потому как все помню, камарад! До копеечки! В
нынешней войне ты, конечно, не участвовал, но где в твоих музеях
униформа наших солдат? Почему в хронике Второй Мировой
фигурирует один де Голль? Он, конечно, Шарль, да только без наших
двадцати с лишним миллионов ни черта бы вы, братцы, не сделали. И
хваленую вашу линию Мажино немцы схавали, как пару худых
бутербродов! Эх, не Кусто бы с Депардье, прописал бы вам ижицу...
Кес ке се?.. Не кескесе, а ижицу! Лекарство такое... Да, но пардон!..
Хрен тебе, а не пардон! Газданова-то опять же вы в Париже мытарили?
Такого мужика -- и в таксисты! А ядерные испытания?! А принцесса
Диана?.. Эх, если б не Пьер Ришар с Бельиондо!.. И нечего тут
кривиться! Мы вам еще за двенадцатый год всего не припомнили. А
своими "Миражиками" ты тут не размахивай. Как говорится, есть у нас
метод против Коли Сапрыкина. В виде Су-37-го...
     Я возвращаюсь на землю, и палец вновь колотит по пульту. На
экране -- очередной депутат. Глаза вместе, щеки врозь, фразы
маршевыми пролетами -- вверх и вниз, в обход слуха, словно кто
царапает гвоздем по стеклу. Я резво щелкаю кнопками, сигаю по
каналам, словно по кочкам. Но болото непроходимо. Всюду одни и те
же сытые, о чем-то поскрипывающие лица. Приходится возобновлять
прыжки. Мой японский "Шарп" ("мой" и "японский" -- хорошо,
верно?) берет одиннадцать телеканалов, и для меня, привычного к
вековечным российским двум, подобный диапазон -- сущее раздолье.
Таким раздольем кажутся ребенку наши квартиры лет этак до шести-
семи, пока макушка не начинает упираться в притолку, а ребра в стены
безвариантного клозета.
     Очередная молния через экран, и какой-то деятель за столом, с
крючком ноги на колене ласково принимается убеждать меня, что
исконного языка нечего стесняться, он был, есть и будет, что именно в
нем кроется особый колорит России, что от правды бегут только
хлюпики и невежды, а на самом деле бежать надо совсем даже в
обратную сторону.
     Не вняв доброму совету, я нажимаю кнопку и все-таки убегаю от
правды. Попутно начинаю кое-что припоминать о выступавшем.
Кажется, это известный театрал. Артисты у него отважно обнажают на
сцене сокровенные участки тела, а в монологах вставляют непечатные
выражения, от которых публика жмется и глупо хихикает. А что вы
хотите? Правда -- это правда, и колорит -- это колорит.
     Чуточку взвинтив напряжение в ноющей голове, я делаю
безрадостный вывод: человечество вновь меня обскакало. Не подлежит
сомнению, что я в списке хлюпиков и невежд. Поэты и киношники с
пеной у рта доказывают естественность нецензурных афоризмов, а я,
брошенный муж, непоэт и некиношник, этих самых афоризмов по
невежеству своему избегаю. Ханжа брюзга и, страшно подумать, --
натурал!
     Игнорируя теледебаты, пальцами левой ноги я почесываю пятку
правой, вслепую продолжаю наигрывать на пульте. Так чуточку
веселее. Голоса перебивают друг дружку, создается впечатление
перебранки. Будни парламента. Каждый о своем, и никто никому не
внемлет. Только пустыня и только Богу...
     Почти засыпаю, однако заслышав знакомые интонации, сонно
поворачиваю голову. Говорящего разглядываю не сразу. Возле дивана
стул, на стуле завлекательно красные трусы. Сразу уточняю: трусы
мужские -- мои. Из трусов торчит голова финансового гения Майдара
(не путать с Мойдодыром!). Он объясняет и растолковывает мне
насчет денег, которые я, не туда вкладывал, и насчет депутатов,
которых я не так выбирал. Потому, дескать, теперь и пусто. На душе, в
кошельке, всюду. Говорит он убедительно, и лоб у него убедительный.
Почти как щеки. В детстве он был, вероятно, красивым мальчиком --
румяным пятерочником, с кулаками бросающимся на хулиганов,
смущенным шепотом сообщающим завучу про курильщиков в туалете.
Все у него записано в блокнотик, ничего не перепутано -- фамилии,
классы, количество и марка выкуренных сигарет. Мальчик безусловно
блистал талантами. Мог бы, наверное, выучиться на доброго
бухгалтера, но фигушки! -- скатился в депутаты. И скажет ему потом
родная мама: "Лучше бы ты стал бухгалтером". Не поймет, старая, не
оценит.
     * * *
     Окончательно дозрев, я решительно поднимаюсь. Хватит! Мариша,
конечно, ушла, но жизнь-то ведь не закончена! И если нецельная
натура сознает, что она нецельная, то у нее есть еще шанс исправиться.
А я сознаю. Я очень временами сознаю!
     По-солдатски одеваюсь, трусцой бегу на кухню. Пара ложек кофе из
жестянки, пятисекундный бутер из масла и сыра. По-американски --
это чизбургер, по-нашему -- обед. Движения мужественны и
бескомпромиссны, в ушах трубят походные горны. Увы, едва я
подношу чашку к губам, как за стеной громко принимается рыдать
соседка. Я вздрагиваю, и чашка, кувыркаясь, летит вниз. Летит,
обливая по пути все на свете, а главным образом -- мои парадные
особенно любимые джинсы. В пол она врезается с впечатляющей
силой -- словно метеор в случайно подвернувшуюся планету, разметав
по поверхности струи-протуберанцы, фарфоровой шрапнелью стегнув
по залегшим под плинтусом тараканьим бандформированиям.
     Я огорченно гляжу на джинсы, перевожу глаза на стенку, за которой
в данную минуту всхлипывает соседка. И почему они это дело любят?
Ведь любят, честное слово! Или правду говорят, что плакать полезно?
Выплеск отрицательного, попутная чистка глаз и все такое прочее.
Мужчины не плачут, они гордо страдают и цедят сквозь зубы
колоритную речь. Потому и умирают быстрее. В общем, все как у
Жванецкого. Либо веселись, но коротко, либо плачь, но долго. Одни
посредством исконного языка сближаются с народной нивой, другие
посредством слез лечатся от печали. Все бы ничего, только у меня из-
за этих печалей произошел выплеск совсем иного рода, к полезным
событиям отношения абсолютно не имеющий.
     Пройдя в комнату, я кое-как отряхиваю джинсы, включаю
магнитофонную глушилку и, прихватив веник с совком, возвращаюсь
на кухню. "Зайка моя!" -- поет черноглазый Киркоров, а "зайки" не
слушают и продолжают натужно рыдать. Чтобы не бояться катаракт и
жить до семидесяти пяти как минимум. Против наших статистических
шестидесяти двух -- все равно что Эверест против Воробьевых гор...
     Фарфорово-кофейная клякса воодушевляет на космические
метафоры, и я думаю, что точно так же, верно, взорвалась и
расплескалась в пространстве наша с Машуткой любовь. Еще
позавчера мы любили друг дружку, а сегодня уже нет. Правда --
удручающа, как горький огурец, как крючковатый перец. Грустно, но
мы с Маришей глядим на мир под разными углами, с разных сторон и
с разных высот. Временами -- настолько разных, что это раздражает и
того, и другого. Когда мне хорошо, ей почему-то плохо, и наоборот. Я,
например, уважаю рыбалку и НЛО, а Марина души не чает в передачах
КВН и Анне Карениной. Последнюю перечитывала, должно быть, не
менее дюжины раз. Если ко мне заглядывают приятели с пивом,
Мариша морщится и упрямо закусывает губу. Стоит же ей взяться за
телефонную трубку, дурно становится уже мне, и я демонстративно
начинаю массировать левую грудину. А еще я интересуюсь солеными
огурцами и пельменями, которые она терпеть не может. Зато селедку
под шубой, удающуюся ей по мнению окружающих, как ни что другое,
не принимает уже мой организм. Супруге нравятся цветы, мне не
нравится их покупать, она -- жаворонок, а я сова, и наконец по утрам
Мариша пользуется помадой, а я электробритвой. Разные мы люди, что
там ни говори. Чудовищно разные! Во всем, кроме любви. Эту чужую,
непонятную мне женщину я отчего-то все-таки люблю. Мне плохо без
нее, муторно и скучно. Все валится из рук, как эта треклятая чашка. И
она меня любит. Должно быть, по глупости, по собственной
неразборчивости. Это ее неумение распознавать людей я подметил
еще в первую нашу встречу, чем коварно и воспользовался. Союз был
склеен хлебным мякишем, выставлен на мороз. И все-таки это был
Союз. Сообщество двух во многом зависимых республик. Должно
быть, из-за этой зависимости на душе и скребут сейчас кошки. Но
самое смешное, я твердо знаю: стоит Маришке вернуться, и я снова
буду ворчать и сердиться. Такую уж я выбрал судьбу, такую выбрал
женщину.
     Заметая осколки, крючковатым концом веника я цепляю под
буфетом пыль прошлого. Она выползает на свет Божий --
неприглядная, свалявшаяся, как шерсть доледникового мамонта.
Шелуха памяти. Глядя на нее, я воображаю, что таким же образом
сумею однажды смести в кучу все налипшее на обоих предсердиях,
аккуратно опрыскать дихлофосом и ссыпать в ведерко небытия. Все
разом -- и хвори, и невзгоды, и неприятные воспоминания. Даже ветви
деревьев ломаются, не выдерживая тяжести плодов, а на наших
предсердиях скапливается за жизнь такое, что никакой позвоночник
не выдюжит. Прямо не сердца, а виноградные грозди. Хотя при чем
здесь виноград? Абсолютно ни при чем...
     * * *
     Скупо всплакнув в ванной, в паузах между рыданиями я нюхаю
полотенце, хранящее ее запах. Мариша пахнет необычно. Нечто
среднее между маковыми рогаликами и кленовыми листьями.
Рогалики я люблю, по кленовым деревьям лазил в детстве. Рука
поднимается, чтобы бросить полотенце в таз с водой, но в последний
момент останавливается. Спокойно, Комаров! Как говорится, еще не
все перила сломаны, не все мосты сожжены... Возвращаю полотенце
на крючок, тщательно просморкавшись, выхожу из дома. Глаза вновь
сухи, я -- свободный мужчина с полным набором гражданских прав.
Чтобы не скучать, захватываю с собой цветастый журнальчик,
спускаясь по лестнице, распахиваю на середине.
     Раньше в моде были ребусы, теперь -- гороскопы. Во всех средствах
массовой информации, в каждой передаче. То есть до эпидемии
малость не дотягиваем, но, судя по всему, приболели основательно. Во
что-то ведь надо верить -- даже нам, поколению разуверившихся. Вот и
задули ветрила, растягивая парусный шелк, гоня в бухты ожидания
каравеллы звездных прогнозов, авестийских карт и хиромантических
иероглифов. Не то чтобы верим, однако прислушиваемся. Да и почему
не прислушаться, если календари вечно под носом, если от телевизора
мы ни на миг, ни на шаг. Тем более, что я Лев, а львам на этой неделе
зодиакальные схемы обещают доброе здравие, денежный прибыток и
роковую встречу.
     Я придирчиво всматриваюсь в убористый текст. Все враки! Не
ожидается у меня никакого прибытка, да и со здравием что-нибудь
вполне может приключится. Тем не менее журнальчик я продолжаю
просматривать. Тактика астрологов проста, как черешня: всегда
приятно -- приятно обмануться! Такая вот милая сердцу тавтология. И
я насуплено листаю глянцевые листы, фыркаю, чуть ли не плююсь,
однако при этом мысленно отсчитываю нужные числа, переводя их в
нужные дни, сверяя собственную неделю с графиком гороскопа. В
данном случае таблицы, кажется, не столь уж врут. Вчера, судя по
хиромантическим выкладкам, у меня царило черное ненастье, а вот
сегодняшний рисуночек сулит как раз наоборот -- встречу с будущим,
приятные неожиданности, море конфет и осуществление заветной
мечты. Удивительно! Я еще здесь, в подъезде, а будущее уже бродит по
городским улицам, рыщет, принюхивается, поджидая заплутавшего в
прошлом путника.
     Сунув журнальчик в чей-то почтовый ящик, я натягиваю на руки по-
шпионски черные перчатки и выхожу на улицу.
     Первая неожиданность -- встреча с незнакомой старушкой. Она
улыбается издалека, подслеповато щурясь, здоровается. Наверное,
принимает меня за своего внука. Я тоже говорю: "здрасьте!". Почему
не сказать? С меня не убудет, а ей радость. Тем паче старушки -- народ
особый, весьма характерный для средней полосы России. В Европе, по
слухам, и старички еще местами попадаются. Умудряются как-то
доживать до пенсии. Тоже, наверное, плачут втихомолку. С чего бы
еще подобное долголетие? Так и бродят парами по тротуарам -- он и
она. Грызут фарфоровыми зубками попкорн, культурно отдыхают в
варьете или казино. Нашим старожилам не до отдыха. Какой там
отдых, если сильные половины давно на том свете, а на этом
оставлены одни лишь слабые. Они и слабыми перестают быть, по-
стахановски бьются за двоих и за троих. Потому и красивы, как
никакие другие старушки! Хирургическая обтяжка им незнакома, все
честно заработанные морщины при них. Хочешь любуйся, а хочешь
разгадывай как иероглифический узор, как смесь сложнейших
пентаграмм, в которых абсолютно все -- и прошлое хозяек, и часть
нашего собственного будущего. Будь я старушкой, обязательно стал бы
гадать и прорицать. Чертил бы ногтем по ладоням молодых, скуповато
ронял грозные предупреждения. Налево пойдешь -- бандитом станешь,
направо -- адвокатом. Иди-ка лучше, милок, прямо. Куда-нибудь да
выйдешь. В дороге не пей из луж, не залеживайся на печи, а появятся
дети, не кляни фармакологию. Дети -- считай, опека небесная. Так
оно, милок, в жизни устроено. Ты свободен, и над тобой свобода, а
ребеночек -- он всегда с зонтиком рождается. От невзгод и напастей...
А биовинталь -- ты ведь про него спрашивал? -- так вот это не средство
от перхоти, правду тебе говорю. Обычный рыбий жир...
     Вещал бы я так, шамкая и пришепетывая, и слушали бы меня, как
знаменитую Ванду, и жизнь бы резко меняли, слезно каялись, в грудь
кулаками били -- свою, конечно, не мою. А денег с людишек я бы не
брал. То есть -- не брала бы. Разве что в самые голодные годы и
исключительно яичками с хлебушком. Слух обо мне прошел бы по
всей Руси великой, и забредали бы в гости самые лютые прокуроры с
политологами, чтобы испросить совета. А когда, обиженный за
правду-матку о биовинтале, новорус-аптекарь ударил бы меня своим
мобильником, додушив цепурой с собственной шеи, в стране три дня и
три ночи стоял бы траур. И долго бы спорили, где хоронить, как?
Народ голосовал бы за кремлевскую стену, интеллигенция -- за Питер
близ царских останков, кое-кто прозрачно намекал бы на мавзолей,
но...
     -- Артурчик! Артурчик!..
     Я вздрагиваю и прихожу в себя. Я вовсе не Артурчик, но очень уж
манящий зов. Кричит девочка лет пяти-шести. Вероятно, своему
кавалеру. Из форточки на четвертом этаже высовывается украшенная
железными бигудями голова.
     -- Артурчик домой ушел. Кушать, -- зычно басит она.
     -- Домой?
     -- Артурчик ушел домой!
     -- А он еще выйдет?
     Женщина наверху морщится.
     -- Домой, говорю, ушел!
     Форточка захлопывается. Я почти слышу, как женщина наверху
ворчит: "До чего бестолковая девчонка!". Девочка же оборачивается к
подругам и недоуменно вопрошает:
     -- Она что, глухая?..
     Я шагаю дальше. Мимо рук нищих, мимо укоряющих глаз. В душе
стыд, но подать нечего. Было дело, успел опозориться. Дал раз сушек
вместо денег, но сушки вежливо вернули, попросив сыра с колбаской.
Объяснил, что нет ни того, ни другого, по глазам разглядел: не верят.
     На скамейке мужчина перебирает собранный за утро урожай.
Десятка полтора разноцветных бутылок. На небритой физиономии
гамлетовская озабоченность. Сдавать или не сдавать? То есть содрать
предварительно наклейки или сдать прямо так. Прямо так -- конечно,
проще, но заплатят меньше, сдирать же -- значит основательно
потрудиться. Вот и получается, что задачка не для первоклашек. Тут и
парламент запросил бы не меньше недели. Лоб небритого, прыщавый,
потертый жизнью, ходит туда-сюда, прячась под вязаной шапкой и
вновь выныривая, а я вдруг с ужасом понимаю, что он значительно
моложе меня. Ну да! Действительно моложе!.. По каким-то
неуловимым черточкам возраст мужчины вполне угадывается. Он
старик, но из молодых. Новые русские и новые старые. Я его обскакал
года на три-четыре, а выгляжу лучше. Сохранился, как яблочко в
вощеной бумаге, как замороженный персик. Только легче ли мне от
этого? Нет, не легче. Мужчина на скамейке стар, а я суперстар. Потому
что ленив, потому что надоело влюбляться, потому что не хочу
начинать жизнь заново. Мне бы мою Маришку обратно -- и не надо
больше ничего. Этот хоть бутылки по скверикам собирает, а я и на
такой пустячок не гожусь. Видимо, созрел до стариковства. Жизнь в
меня водичкой, из меня -- песочком. Все давным-давно выжато. Без
всякой центрифуги. Насухо.
     * * *
     Ободранный пес возле мясного отдела. Лапой трогательно касается
получающих покупку людей. Дескать, вот он я, обратите внимание!
Кое-кто обращает, и вот результат -- пес поныне живой. А я в очереди
за йогуртами. Я -- третий, за мной дама в каракуле, с бирюзовыми
глазами. Личико -- так себе, но глаза! Свет от витрин отражается в
глубине зрачков, сквозь ресницы проблескивают голубые всполохи.
Поднеси спичку и, наверное, загорится. И смотреть хочется, не
отрываясь. Я во всяком случае наблюдаю подобное чудо впервые.
     Может, спросить у нее "который час?", познакомиться? Потом
пропустить вперед, придержать за каракулевый локоток и поведать
эпизод, где я шарфиком выволакиваю пьяную тетю из проруби?
Некоторых это впечатляет. В особенности тот факт, что за спасенную
мне так и не присудили никакой премии, никакой медали. А тетя еще
и шарфик вдобавок прихватила. Махеровый, совсем новый. Но в этом и
есть главный смак. Мне ничего не дали, у меня украли, а я спокоен.
Попыхиваю себе папироской, да хмыкаю в ус. Дамы таких любят. У
них глаза, у нас -- усы, и неизвестно еще, чье оружие страшнее. А быть
кавалером подле таких глаз должно быть неплохо. Впрочем...
     -- Что вам, мужчина?
     -- Мне? -- я успеваю забыть, за чем же здесь стою. -- Мне вот
этого... Пару штук с орешками.
     Шуршат пакеты, стаканчики йогурта пакуют, точно новорожденных
двойняшек. Следом за мной отоваривается "каракулевая шубка". Дама
берет эскимо. Подержать ее за локоток не получается, -- очень уж
быстро шагает. Должно быть, непросто жить с такой подругой! Лишь
на улице девушку удается догнать.
     -- Извините!..
     Поворот головы, всполохи голубого огня. Боже мой! До чего все-
таки красиво! И лица даже не разглядеть. Щеки, губы, подбородок --
все в каком-то бирюзовом тумане. Мысли в голове вихрит, скручивает
морскими узлами, словно кто опустил в черепную коробку
включенный миксер. Откуда же у нее такие глаза? Где и когда украла?
Или, может, подарил богатый дружок? Съездил в какую-нибудь
Германию, купил в ювелирном и преподнес? Или сама отыскала на
здешней толкучке?..
     -- Я это...
     Слов нет, в голове полный бедлам.
     -- Я как бы вот... То есть у вас закурить не будет?
     Всполохи гаснут, голова совершает обратный разворот.
     -- Я не курю.
     Так ведь и я тоже! Боже ж мой! И я! Даже не начинал никогда!..
     То есть как?.. Я что, закурить у нее попросил? Вот олух-то!.. Мне
смешно и грустно. Запал иссяк. Я стыдливо семеню в
противоположную сторону. Утешаю себя тем, что зато не надо теперь
разыгрывать флирт, вымучивать медовые фразы. Не нужно провожать
до парадного, целовать в безликий рот. Хотя глаза... Глаза -- конечно,
да. Глаз немножечко жалко. Тайны моря, пара небесных омутков -- все
было рядом, только поверни голову, протяни руку. Можно, правда, и
обмануться. Глаза -- близкая родня миражей. Обладательницы
призрачного дара знают себе цену, требуя соответствующего
обрамления. И уже завтра меня бы попросили сотворить маленькое
чудо: чтобы каракуль превратился в песца, а туфельки -- в колеса
бриллиантового "Мерседеса". И говорить мы станем почти по-
английски... Боже! Как идет этот перстенек к цвету моей роговицы, ты
не находишь, милый?.. А может, возьмем фломастер? С синими
чернилами?.. Да нет же, уверяю тебя, перстенек -- значительно
лучше!.. И вот я уже не инженер-программист, а купец-новорус. Оптом
и поштучно покупаю и продаю. Черепах, колбасу, компьютеры, мыло.
Чтобы зарабатывать на ежегодных песцов, чтобы субсидировать
ежедневные просьбы о перстеньках. И по вечерам сам сочиняю
рекламу для телевизионных роликов. Перо у меня легкое, тексты
пишутся на раз... "Раньше я чистил кастрюли и миски песком из
песочницы, но после того как теща подарила мне зубной порошок,
жизнь моя чудодейственно переменилась. Блестят некогда сальные
кружки, сверкают некогда черные ложки... Лучшие рестораны города
наперебой приглашают меня в посудомойки..." Или посудомои?
Кажется, такого слова в русском языке не водится. Велик и богат наш
язык, а вот такой малости отчего-то не предусмотрели. Обидно.
Посудомойки есть, а посудомоев нет. Дискриминация. Зато мы уели их
в остальном. Ветеринар, полковник, кочегар, рекетир... Я пишу и
пишу. Сценарии для роликов. Временами становится тошно, но я
вовремя вспоминаю, что реклама -- двигатель прогресса, а зубной
порошок -- это несомненный прогресс. И прав кто-то когда-то
сказавший, что без прогресса, как без беды, -- скучновато.
     Дама с бирюзовыми претензиями уже далеко. Я меланхолично
выпиваю из стаканчиков йогурты, задирая голову, вижу над собой
слова. Длинные, большие, водруженные на крышах домов.
Выпиленные и нарисованные в прошлые годы, они продолжали жить и
поныне. Дом слева крепит и множит трудовую славу, пунцового цвета
хрущевка справа смущенно блюдет честь смолоду. Такой неказистой,
ей это не столь уж сложно. Широкоплечим подростком-боровичком
прямо из земли прорастает неведомая церквушка. Еще пару месяцев
назад здесь ничего не было, сегодня строители вплотную подобрались
к куполу. Традиционные и нетрадиционные концессии живут, по всей
видимости, не столь уж плохо.
     -- Здорово, орлы! -- приветствую я чумазых рабочих. -- Что-то мне
не очень вестимо, откуда цемент берете?
     Один из копошащихся наверху глядит на меня пристально,
демонстративно взвешивает на ладони малиновый кирпич.
     -- Сказать откуда?
     -- Да ладно, уже догадался... -- Еще раз оглядев скороспелое
строение, я шлепаю себе дальше. В самом деле, чего пристаю к людям!
Они кирпичи кладут, глазомер тренируют, а я к ним с дурными
вопросами.
     Ноги сами ведут по тротуару. Я попросту ложусь в дрейф -- плыву,
куда тянут течения, ни о чем не задумываясь, крутя головой, как
ребенок в трамвае. Трамваи, кстати, вообще частенько способствуют
развитию ума. "Чем отличается трасформер от трансформатора?" --
спросил меня как-то один малыш в трамвае. Спросил совершенно
серьезно, строго глядя в лицо. Увильнуть и отшутиться не получилось.
Пришлось признаться, что в этой области я не слишком силен. Малыш
снисходительно улыбнулся и добил меня сообщением, что в лесу ветра
нет, а в городе есть. "В лесу -- деревья" -- сказал я. "А в городе --
дома!" -- логично возразил малыш и, держась за руку мамаши, покинул
транспорт. А я еще долго ломал голову над тем, почему дома не в
состоянии останавливать ветер, а деревья делают это запросто.
Эффект пистолетного глушителя или особая ветряная
избирательность? Может, ветер -- живое существо, тоже тяготеющее к
цивилизации? Что ему делать в лесу? Белок с дятлами пугать? Скучно.
Иное дело -- город! Развлечений -- пруд пруди. Там белье с веревок
сорвать, тут пылью в глаза плеснуть. А можно и шифер на крыше
пошевелить, ветку заснеженную над головой прохожего тряхнуть.
Разве не весело? Да уж не лес, конечно!
     Я присаживаюсь на скамью. Не оттого, что устал, а оттого, что
подворачивается свободная и чистая лавочка. На такую грех на
присесть. Попутно развлекаюсь зрелищем. Поблизости с кряхтением
подтягиваются на турнике мальчишки. Кажется, играют в американку.
Доходят до девяти, а самый шустрый вытягивает десяток. Я молча
завидую. В их годы я доходил до двенадцати, но это не оправдание,
потому что в свои годы я не дойду и до пяти. Такие вот пироги-
пирожные. Мальчишки, погалдев, убегают в глубину двора, а я
украдкой приближаюсь к турнику. Металлическая перекладина еще
теплая, местами тронута ржавчиной, местами отшлифована до
зеркальной блеска. Пару раз вдохнув и выдохнув, вношу свою лепту в
абразивный процесс. Сердце недоуменно берет в разгон, в висках
неприятно ломит. Пять раз все-таки дожимаю. Дальше благоразумно
воздерживаюсь. Отпыхиваясь, отхожу от турника и снова
пристраиваюсь на лавочке. Нет, есть еще порох в пороховницах! Не
дюже много, но есть!
     Дыхание потихоньку успокаивается, в мускулах приятный зуд.
Ощущаю себя крепко поработавшим человеком. Теперь можно
предаться и созерцанию. Заслужил... Я гляжу вверх сквозь тополиные
ветви, гляжу вправо на яблоневые. Шумит многомоторный город,
шелестят голоса. Слова, слова -- сколько же их вываливает за день
наше население! Мусорные, прорастающие до туч горы! Мешанина
шипящих и злых, восторженных и пустых, как пыль, созвучий. И
хорошо, что они невидимы. Просто замечательно! Было бы еще лучше,
если бы мы могли их не слышать. Да мы, по всей вероятности, и не
слышим...
     Взор падает ниже. Теннисными мячиками по тротуару
подскакивают воробьи. Они семенят за пузатым, поплевывающим
семечной шелухой мужчиной. Верная дорога -- вкусная дорога. Или
кто-то не согласен?.. Вглядываюсь в землю под ногами и озадаченно
замираю. Текут секунды, вызревают вопросы. Зачем гляжу, почему? Но
ведь зачем-то гляжу. Не на сугробы, не на воробьев, -- на обычную
грязь.
     Чуточку напрягаюсь, ощущаю смутное шевеление в груди. Ну да!
Вот и первая искорка в пыльных загашниках памяти. Земля! Как давно
я, оказывается, ее не видел! Землю, по которой хожу. Потому что это
действительно земля, а не грязь. Скользить по ней взглядом -- одно,
видеть -- другое. А сейчас я, кажется, ее снова вижу! Как в далеком
детстве, когда одной из наших забав являлось собирательство. Бродили
по дворам и скверикам, по-собачьи уткнув носы в землю, искали. Не
что-то конкретное, а просто -- искали. В чем-то, вероятно,
имитировали жизнь взрослых. Потому как и взрослые тоже ищут.
Жизненный смысл, ориентиры, цель... Только они ищут умозрительно,
мы же искали глазами. Занимал сам процесс, волновали ощущения
растягиваемого ожидания. Раз! -- и под ногами нечаянный проблеск --
словно крупинка золота в промывочном лотке. С восторгом
нагибаешься, поднимаешь. Иногда -- красивый камушек, иногда
пластмассового солдатика, иногда (что и вовсе пиратское счастье!) --
какое-нибудь утерянное украшение. Брошка ли, колечко -- все, как
правило, простенькое, слегка попорченное, но нам подобные находки
представлялись сокровищем. И даже самым близким товарищам мы
показывали найденное, не выпуская из рук. Вот и сейчас кроха того
утонувшего в трясинах памяти чувства вновь колыхнулась внутри, на
один-единственный миг превратила меня в прежнего мальчугана. Я
вдруг увидел бездну деталей, которые давно перестал подмечать.
Стеклышки, камни, округлые скорлупки фисташек, песчаные барханы,
которые и впрямь становились барханами, если мысленно менялся
масштаб и вы лилипутом опускались на эту жутковатую, абсолютно
незнакомую землю. Притоптанная жухлая трава становилась
зарослями джунглей, а лужицы талой воды превращались в озера с
таящимися на дне рептилиями. А вон и первый абориген -- жучок,
которому тоже явно не по себе. Потому что вокруг зима, а он отчего-то
не спит, потому что знает, сколь огромное количество опасностей
поджидает его всюду.
     Я подаюсь чуть вперед, замираю изваянием. Это уже подобие
реинкарнации. Сторонним зрением отмечаю, что голова у меня
неестественным образом скошена, глаза отсутствующие. Ни рук, ни
ног я больше не ощущаю. Спокойно, Комаров! Без паники! Сначала
разберись, где ты сейчас? В собственном теле или где-то возле этого
семенящего мохнатыми лапками жучка?.. И почему ты один? Почему
рядом нет лилипутки подруги?
     Мысль бьет словно током. Лилипутки подруги у меня
действительно нет. Ушла. Еще вчера. Унесла свой изумрудный взор,
предоставив возможность искать иные цвета. Например, бирюзовые,
пыльно-серые, агатовые... Вздрогнув, я выпрямляюсь. Мужественно
сжимаю кулаки.
     Что ж, и найду! Неужели не сумею? Порох-то ведь еще есть! А клин
-- оно известно -- всегда лучше клином. И пять раз на турнике -- это
вам не хухры-мухры!
     * * *
     Странно, но некоторые дамы носят очки на кончике носа. По-
моему, вещь -- крайне неудобная, однако им, это неудобство, похоже,
по вкусу. Одну из таких -- востроносенькую, с приятным чистым
личиком -- я усматриваю в универмаге. Малиновые яркие губы,
золотистые очечки, высокие итальянские ботфорты, шубка из чего-то
загорело-пушистого. Но дело не в шубке, дело в ней. Что-то в дамочке
определенно есть -- то ли стать, то ли походка. Особого увлечения не
чувствую, но тут уж надо проявлять волю, где-то даже перешагивать
через себя. А там уж на досуге рассмотрим повнимательнее.
     Девушка бабочкой порхает от прилавка к прилавку, хмурит лобик,
шевелит губками, что-то про себя считает. Я безрассудно покупаю
пакетик с ирисками, мало-помалу сокращаю дистанцию. Разумеется,
ириски -- неважная наживка, но что уж есть...
     -- О, здорово! Ты как тут?
     Приходится отвлекаться. Это Гена. Свежий, сияющий, точь-в-точь
как проспект Ленина в майские праздники. Коллега по прошлой
работе, большой гурман по части криминальных романов. Вот и сейчас
он пасется возле книжного прилавка.
     -- Видал, что пишут! "Охота на карпа", "Карп на крючке" -- не
читал? Мощные книженции! И сценки попадаются интимные. То есть,
ты знаешь, я не бабник. Просто интересуюсь... А вон, кстати, и
продолжение на полке: "Карп атакует". Хочу взять, а денег нема. Но
обязательно куплю. Вот только выдадут зарплату за октябрь -- и сразу!
     -- Какой октябрь? На дворе январь.
     -- У нас, понимаешь, такая система. Денег-то в стране нет, вот
бригадир и объяснил. Положено мне, скажем, пятьсот выдать, а в
наличке только сорок, вот их и крутят. Через месяц это уже сто, через
два -- двести. Как сравняется с зарплатой, так и несут в кассу. Майдар
тоже по телеку выступал, сказал, что иначе не получается. Реформы
больно трудные... -- Гена с сожалением пересчитывает на ладони
мелочевку. -- Всего-то рублика не хватает, добавишь?
     -- Ты мне без того тридцать должен.
     -- Так я ж их тоже кручу, наращиваю, так сказать.
     -- А-а... -- Я добавляю рублик на книгу, полтора на метро и три на
сигареты. Гена воодушевленно вступает в контакт с продавщицей, и я,
пользуясь моментом, скрываюсь с места событий. Дамочки в магазине
уже нет, а на улице я обнаруживаю, что она не одна, а с кулечком
мороженого и каким-то бритым, обряженным в черную кожу
молодчиком. Красота ее подрастает еще на пару делений. Чужое -- оно
всегда краше. И накатывает досада с непониманием. Ведь и впрямь
большинство этих краль отчего-то тянутся к криминальным субъектам.
То ли это определенная слепота смазливеньких существ, то ли
нагрузка к красоте. Мол, красива, так получи в шефство трудного
подростка. Живи с ним, терпи, завлекай светлыми помыслами,
перевоспитывай.
     Данный "подросток" к светлому явно не тяготеет. Парочка
откровенно ругается, и я навостряю слух.
     -- Нет, не хочу!
     -- С хрена ли не хочешь? -- молодчик цапает ее за руку, и
мороженное летит на тротуар. Дамочка не из робких -- размахивается
и бьет "подростка" по лицу. Он легко уклоняется, подставляя литое
плечо, и в свою очередь без замаха задвигает ей в челюсть. Клацают
красивые зубки, золотистые очечки отправляются вслед за
мороженым.
     Все правильно. Рыцарские времена миновали. Эмансипация
вытравила последние атавизмы. Я придвигаюсь ближе, во мне растет
черное любопытство. Из-за чего сыр-бор? Из-за любви? Из-за
мороженого? Может, она откусить не дала, а он обиделся?
     Паренек снова тянет девицу, она вырывается.
     -- Пусти, гад! Ну пожалуйста!..
     Мне чудится, что это ее "пожалуйста" обращено ко мне, и я почти
ругаю дамочку. Масть паренька явно из разряда темных, с такими
связываться себе дороже. Это Миклован их пачками расстреливал в
румынских фильмах, но я-то не Миклован. Кроме того "подросток"
вполне может знать тхык-вандо. Грозная это штучка -- тхык-вандо.
Тхык -- и нет тебя! Самое разумное -- удалиться, но дамочка чуть ли не
плачет, и по всему выходит, что сам погибай, а дурочку востроносую
выручай. И на черта я выбрал именно ее?
     В коленях неприятная слабина, но я уже в паре шагов от молодчика.
Собираюсь с духом. Что ж, как сказал Гена, и Карп порой атакует!..
Эффектно кладу руку на плечо "подростка".
     -- Эй, друган!..
     "Друган" оборачивается и сходу заправляет мне в лоб. Не
разбираясь. Реакция у него отменная, и силушка тоже чувствуется. Но
молодые умирают иногда, старики -- всегда, и уступать я не намерен.
Руки сами выполняют необходимую операцию. Ширк в карман, ширк
из кармана! Второй удар у "другана" не проходит. Тхык-вандо он, по
счастью, не знает, и струя из газового баллона с шипением освежает
его ряшку. Враг с воплем зажимает лицо в ладонях, прыгает в сторону,
запинаясь за бордюр, падает. Очень удачно -- головой в
металлическую урну. Бум! Урна, подрагивая, гудит маленьким
колоколом, поверженный "подросток" вытягивается пластом.
     -- Вадик! Что с тобой, Вадик! -- девица бросается перед ним на
колени. -- Ты что ему сделал, козел!
     Вот так! Я -- козел, а он уже Вадик. И личико у востроносой
перекошено, тушь грязными подтеками на щеках. Глазки без очков
крохотные, какие-то отсыревшие. С чего я взял, что она красавица? И
голос такой мерзкий, писклявый. Может, и ей брызнуть за все
попранное и содеянное? За развал Союза и за сожженный Гоголевский
роман? Но я стискиваю зубы и, нагибаясь, трогаю кисть лежащего.
Пульс на месте, да и сам поверженный потихоньку начинает оживать.
Еще пара минут, и воспрянет жаждущим мести тореадором. Чтобы со
шпагой -- и вновь на врага. А я не враг ему. И не друг. То есть и не
друг, и не враг, а так. Потому и отхожу в сторону. Сначала за угол,
потом через арку. Неспешной трусцой разминающегося спортсмена --
до остановки, а там размеренным шагом в сторону городского музея.
Все! Оторвался, следы запутал, хвост обрубил. А на душе сумятица и
стыд. О, времена, о, нравы!.. Четырнадцатилетний мальчуган
влюбляется в учительницу. Все вполне романтично. Еще одна история
Ромео и Джульетты. Но -- итог!? Американцы сажают учительницу в
тюрьму. Якобы за совращение малолетних. Изумительно, да? Это он-
то малолетний? Здоровенный оболтус, научившийся пить, курить и
ширяться? Да наш Гайдар в четырнадцать лет полком командовал,
маузером лютовал, шлепнуть запросто мог перед строем.
Малолетних... Ханжеское время! Даже любить страшно. А уж драться -
- страшно вдвойне. Не дай Бог застукает милиция. От сумы да от
тюрьмы окончательно перестали зарекаться. Вадик грозен сам по себе,
но еще более грозными могут оказаться его возможные приятели.
Стукни такого, а он возьмет и пожалуется браткам с папиком. Самое
обычное дело. Мы тоже в детстве порой грешили: "Я вот брату скажу,
он тебя в парту засунет...", "А мой папа придет и вон на ту веточку
тебя забросит...". Но тех пап, и тех братьев мы не слишком боялись. В
добро верили, в справедливость. Другое дело -- теперь. Братьев
сменили братки, а пап -- папики. И увы, с ними мы изначально в
разных весовых категориях. А носить "Узи" и отстреливаться нам
почему-то не разрешают. Они плохие -- им можно, мы хорошие -- нам
нельзя. Впрочем, наверное, правильно, что нельзя. Ох, и настреляли бы
мы народишку! Даже из самых хороших побуждений. Потому как --
сколько же кругом чужих людей! Востроносых и не очень, бритых, с
цепями, с волкодавами на поводках, свирепых, как контролеры в
поездах и троллейбусах!.. Нет, нельзя нам выдавать "Узи".
Определенно нельзя...
     Снова магазин. Теплый, чистый, без тараканов. Теле-видео-аудио...
Лопочут шеренги экранов. Добрая половина -- в унисон и об одном.
Знакомая передача. Кажется, "Человек в каске". Сутулящийся диктор
прозорливо взирает на сидящего в кресле.
     -- Ммм... А все-таки признайтесь, Америка -- страна
исключительная. Я там был, мне понравилось, а вам?
     -- Ну, в общем ничего. Полицейские с револьверами ходят. У
прохожих сплошь валюта на руках.
     -- Но там ведь и конституция, даже два океана.
     -- Ну да. Тихий и этот, как его...
     -- Атлантический?
     -- Ну, в общем...
     -- А еще? Что еще вы бы хотели нам рассказать?
     -- Я?.. Ах, да. Я, как представитель структуры власти, вот чего
пришел сюда. Америка, Европа -- ладно, это все командировки,
запарило уже. Я не понимаю другого, почему народ нас ругает. Газеты,
анекдоты, то-се... Мы ведь тоже хотим жить. Некоторые из нас даже
что-то делают. В смысле -- хорошее для тех, кто внизу.
     -- Вы шутите?
     -- Зуб даю! В смысле, значит, отвечаю. Есть такие. То есть я чо хочу
сказать. Я такой же, как все. Зачем мне завидовать? Мог бы, кстати, и
дворником работать. А чего? Свежий воздух, сплошная физика. Не то
что у меня. Постоянно в "мерсаке", в офисах, в самолете. Для живота
опять же полезно. В смысле, значит, когда с метлой...
     А слева на экране тетеньки и дяденьки угадывают с трех нот
мелодии. Толпящиеся у телеэкрана посетители магазина переживают
вслух, опережая друг дружку, подсказывают телеучастникам ответы.
     -- Ну, дубье! Это ж "Остров невезения"! Да остров же! Миронов еще
поет! Тьфу!..
     -- Утесова называй! Утесова! Вот, дура! Ничего не знает!..
     Мимо меня с багровым от возмущения лицом протискивается
толстяк в дубленке. Он знает все и про все и потому не в силах больше
смотреть. Люди на экране способны довести его до инсульта.
     А справа человек в каске продолжает обиженно лопотать:
     -- ..В свете вышеупомянутого пренцендента я бы хотел сказать
нижеследующее...
     Слово "прецедент" столь упорно произносится через лишнее "н",
что время от времени я начинаю сомневаться, да правильно ли меня
учили? Заглядывая в словарь, убеждаюсь: вроде правильно. Включаю
телевизор, а там опять "пренцендент". Не значит ли это, что правда в
одном отдельно взятом уме и сердце -- уже вроде как и не правда? И
причем здесь словари, если все говорят иначе? Следовательно словарь
устарел, надо подправить, сноску сделать на полях, а в школах училкам
подсказать, чтобы не морочили зря головы. В конце концов и в
хваленой Америке треть населения практически неграмотна. Но живут
ведь!..
     Бац! На телеэкране снова реклама, пора уходить и мне. Следом за
багроволицым. Я разворачиваюсь, и в спину несется бодрое,
торопливое:
     -- ..Многочисленные эксперименты показали, что обычной пасты
хватает лишь на половину зубов, при этом зубы выкрашиваются,
теряют блеск, покрываются пятнами, заболевают кариесом. Наша
паста лечит и чистит все! Зубы, раковины, холодильники, бамперы
грузовых машин...
     -- И еще остается на полотенце родимой, на скважину соседа... --
бормочу я бессмысленно.
     -- Лучше дай на поллитра, -- умоляет попрошайка на крыльце. я
ничего не отвечаю. Интересно, что бы подумал Клод Эмиль Жан
Батист Литр, когда услышал, как коверкают его фамилию.
     Поллитра... Почти культовое словцо. И для меня, между прочим,
могло бы таким стать, будь у меня иное ДНК. А что? Очень просто. И
не было бы тогда никакой Маришки, и не шуровал бы я курсором по
экрану монитора. Жил бы давно в какой-нибудь неблагоустроенной
канаве, одевался бы в сто одежек, корешился бы с коллегами в
канализационных тоннелях. Кругом темно, крысы, трубы, а у нас
праздник. Новый год под журчание фикалиевых вод. Поднимаем
смуглые от грязи стопарики, желаем, чтобы всем и за все.
Опрокидываем в черные рты, и лица у нас розовеют, в сердцах
появляется радость. Еще по одной, и жизнь приобретает вполне
приятные очертания. Подумаешь, трубы! В крысу вон можно и
бутылкой, зато мы не буржуи какие, и братство наше самое искреннее
на свете. Шмыгая обрубками носов, мы рассказываем друг дружке свои
истории. И что примечательно, рядовых среди нас нет и быть не
может. Все мы бывшие доктора наук, прокуроры и мастера спорта
международного класса. Вот тот щуплый, который в крысу с первого
раза попал, про Уимблдон рассказывает. Как делал всех одной левой, а
после вытачивал на ракетке зарубки. Потом, конечно, слава, виллы,
доллары, вечерние возлияния. Постепенно привык. А тот толстяк, что
собирает за день больше всех бутылок, когда-то был знаменитым
математиком, пару формул открыл, преподавал геометрию в Гарварде.
Говорит, тупее тамошних студентов только ихние же пэтэушники.
Любой наш троечник там прима. Потому как Россия -- это Россия, а
Гарвард -- жуткое место. В классах -- дым коромыслом, на партах в
бильярд играют, тут же при всех ширевом балуются, мальчики
мальчиков взасос целуют. Свобода нравов, так ее перетак!
Полицейские, само собой, наезжают трижды в день. Драчунов
растаскивать, трупы в коридорах прибрать, раненых до реанимации
подбросить. А шмон у капиталистов запрещен, потому как нарушение
прав. И ушлые студентики чего только в карманах не носят. И ножи, и
кастеты, и рогатки. Там и рогатки, слышь-ка, не как у нас. Мы-то сами
из веток выстругивали, резину докторскую приматывали, кармашек
для камней вырезали. А за кордоном все исключительно заводского
изготовления -- прицел, резина и шарики из особой стали. Как даст
ученичок такой пулькой -- раму деревянную влет прошивает. Но за
оружие все равно не считается. Бедной профессуре выдавали
мелкокалиберную артиллерию -- револьверы, пистолетики разные.
Математик в калибре кое-что смыслил -- сразу себе "Калашников"
попросил. Не дали. Объяснили, что с "Калашниковым" можно только
доцентам. Он разобиделся и выпил. Потом еще раз -- вместе со
студентами в библиотеке. А дальше пошло-поехало...
     Что и говорить, люди здесь сплошь именитые, да и сам я -- человек
далеко не последний. В прошлом -- директор НИИ, лауреат Букера и
чего-то там еще на букву "Хе". Имел изобретения, рационализаторские
предложения, по вечерам удачно халтурил сторожем за полоклада. В
общем -- славно жил. Припеваючи. Или кто не верит?.. Что за вопрос!
Разумеется, верят. Безоговорочно. И оттого сидеть среди
канализационных труб -- особенно гордо. Закуска -- без вкуса, зато
ощущаема пальцами. Хватаешь -- и в рот. В груди жаркие джунгли,
соловьи. Песни наружу рвутся, а эхо тут знатное. Поем и понимаем: не
хуже Шаляпиных... Не-е-ет!Мы вам не дурно пахнущие бомжики, мы --
сломленные богатыри, в прошлом герои и новаторы, умельцы на все
руки, отцы счастливых семейств. И все бы ничего, но время... Время --
наш главный враг. Все идет и катится, как шар. Строго под гору. И
будущего нет. Совсем. Потому и ваяем собственное прошлое. Как
хотим, как умеем. Создаем фазенды, дворцы и китайские терема,
крыши подпираем колоннами, возле парадных размещаем охрану.
Небо строго в голубой цвет, леса и долины -- в зеленый. И рыбы в
убежавшем времечке у нас ого-го-го сколько, и люди добрее, а трубы
не дымят, потому что вовремя выдают пенсию. Сказка, а не жизнь! Не
было бы нас, историки давно бы такого понаписали, что все кругом
поперевешались. Но не позволим! Встанем грудью и заслоним! Потому
что было! И у нас тоже что-то когда-то было...
     * * *
     Небо -- нараспашку, горизонты упрятаны за деревянными
трибунами. Я на центральном стадионе. Ноги привели, не спрашивая
команд и разрешения. Впрочем, загадок тут особых нет, дорожка --
знакомая, мы частенько забредали сюда с Маришкой. Позагорать,
когда никто не видит, попрыгать в яму с песком, вволю помахать
теннисными ракетками. Но нынче не позагораешь. Да и вид стадиона
крайне неопрятен. Две трети скамеек сожжены, тут и там
выглядывающий из талого снега мусор. Вместо синиц и воробьев --
смуглое племя воронов, по земле вьются какие-то лохматые кабели,
все во власти молодых ватаг. Одни ползают по электронному табло,
выкручивая уцелевшие лампочки, другие гоняют по снегу в футбол. И
еще одно веяние времени: традиционные парочки вытеснены
тройственными союзами. В качестве планеты -- парень, в спутницах --
пара размалеванных пигалиц, чуть реже наблюдаются иные расклады.
Ничего не попишешь, новые времена, новые отношения.
     По гаревой дорожке бредет пьяненький милиционер. Ростику
крохотного -- что называется "метр с кепкой". Резиновая дубинка
волочится по земле, однако походка -- царственная, хозяйская.
Стадион -- его нынешний боевой пост. Веселящаяся шантрапа
поглядывает на блюстителя с веселым недоумением. Вот страшно-то!..
     Наклонившись, черпаю в пригоршню липкий снег, катаю в крепкий
ком. Шлеп! И мимо столба. Да я в него и не целился. Вообще никуда
не целился... Невдалеке от меня дети с азартом раскладывают
костерок, вкатывают в него автомобильную шину. То-то будет дыма!
Самые сметливые незаметно подкладывают в огонь капсюли,
проворно отбегают. Треск, грохот, хохот. Что ж, дети -- это наше
завтра. Возможно, они и есть мое будущее? Согласно тому же
гороскопу? Может, и так...
     Становится зябко, кажется, и ноги совсем промокли. Бреду к
выходу, спотыкаюсь о какие-то камни, балансирую руками на краю
свеженьких траншей. Надо бы глядеть в оба, но глядеть хочется совсем
в иную сторону -- настолько иную, что одним прыжком я перемахиваю
через широченный провал, бодро взбираюсь по глинистому склону. На
чудом уцелевшей скамеечке стройная фигурка. Девушка в профиль.
Одна-одинешенька. И личико как раз в моем вкусе. Жаль, что именно
тогда, когда сил уже нет. Ни на чарующую мимику, ни на
обольстительные беседы. День на исходе, праздничный шарик -- не
больше яблока и весь в старческих морщинках. Вышел воздух. Иссяк.
Просто приближаюсь и сажусь рядом.
     -- Здравствуй.
     -- Привет.
     Голос девушки сух, однако особого отвращения не чувствуется.
     -- Весь день тебя искал. Честно-честно.
     -- Меня?
     -- Конечно, -- я чуть придвигаюсь и кладу голову ей на колени. --
Столько кругом женщин, ты не поверишь! -- и все чужие.
     -- Да ну?
     -- Наверное, я уже никого не смогу полюбить. Я дурак и однолюб.
     -- Ну да?
     Она не говорит, она просто переставляет слова: "ну да", "да ну", но
мне и этого достаточно.
     -- Да, однолюб, и в этом, если хочешь знать, моя трагедия.
     -- Хочу, -- Маришка гладит меня по голове, тихо добавляет: -- И
моя, наверное, тоже.
     Я закрываю глаза и вижу жучка, оказавшегося вдруг на кончике
былинки посреди зимы. Вот где тоска-то! И хорошо, что жучки этого
не понимают. Или все-таки понимают?
     Так или иначе, но гороскоп сулил встречу, и встреча состоялась.
Именно сегодня и именно с будущим. Был жучок, да весь вышел. И в
канализационных катакомбах мне, видимо, не жить, бирюзовые глаза
не целовать. Мое будущее -- вот оно, рядом. В вязаной шапочке, с чуть
надутыми губами.
     А завтра... Завтра гороскоп обещал мне финансовую удачу,
внимание близких и отличное самочувствие. Прямо с самого утра. Но я
не обольщаюсь. Слишком уж жирно. Наверняка заработаю острое
респираторное заболевание, Маришка сготовит селедку под шубой, и
кто-нибудь ласково попросит в долг. И пусть. Что с того, если это
только завтра, а пока, слава Богу, еще сегодня.
     г. Екатеринбург, 1998 г.
-==ОСТРОВА  В  ОКЕАНЕ==-
     -- Люди обязаны быть сомножествами, понимаешь?
     -- Какими еще сомножествами?
     -- Ты геометрию помнишь? В школе должна была проходить.
     -- Наверное, проходила.
     -- Ну вот. Тогда рисую. Это одно множество точек, а это другое. --
Герман карандашом изображает на вырванном из тетради листе пару
овалов. -- Видишь? Сомножествами они станут, если будет
соприкосновение. То есть часть точек окажется принадлежащей обоим
множествам.
     -- Это у тебя какие-то облака, а не множества.
     -- А что такое облако? Тоже множество точек.
     -- Почему точек?
     -- Тьфу ты!.. Я ведь условно говорю. Ус-лов-но! Множеством что
угодно можно назвать. Вот ты, к примеру, тоже множество. И я
множество. Если бы мы были сомножествами, у нас нашлись бы общие
интересы, общие темы.
     -- А у нас их нет?
     -- У нас их мало.
     -- Почему?
     -- Откуда я знаю, -- голос у Германа расстроенный. -- Я из кожи вон
лезу, чтобы как-то все склеить. Жизнь нужно связывать, понимаешь?
Узелками. Я к тебе петельки выпускаю, ты встречные должна
выпускать. Вот и свяжем семейный свитер.
     -- Свитер?
     -- Ну, не свитер, -- что-нибудь другое. Не в этом дело. Это я к
примеру говорю. Образно.
     Ирина, не отрываясь, смотрит на него. Глаза у нее красные, чуть
поблескивающие, и Герман старается в них не глядеть.
     -- Сама посуди. Даже сейчас я говорю и говорю, а ты молчишь. Я
трачу энергию, а взамен ничего не получаю.
     -- Можно  мне  в  душ?  -- Ирина порывисто поднимается.
     Герман хмуро кивает. Шуршат удаляющиеся шаги, шумит вода в
ванной. Вот и потолковали. Муж и жена. Вчерашние студенты,
сегодняшние инженеры. Два абсолютно разных человека.
     Пройдясь по комнате, он наугад берет с полки книгу, раскрывает на
середине. Что-то полудетское -- из обычного Иркиного репертуара. Он
кривит губы. Ну как такое можно читать? Ей ведь все-таки не десять
лет. И даже не шестнадцать... Пальцы листают страницы. Шрифт
крупный, сочный, как зрелые ягоды смородины. Начальные буквы
стилизованы под зверей. Вместо "О" -- какая-то узорчатая черепаха,
вместо "К" -- огромный олень. Рога оплетены узорчатыми бантами,
шерсть золотистая, в кудельках, как у кавказского барашка.
     Герман кладет книгу на место, яростно растирает лоб. На секунду
прислушивается. Но из-за шума воды ничего не слышно. Интересно,
плачет она или нет? Наверное, плачет. Ее нельзя ругать, ее можно
только хвалить. Есть такой сорт людей. Люди-цветы. Когда вокруг
тепло -- расцветают, когда пасмурно -- скукоживаются и погибают. С
ними хорошо праздновать и плохо бедовать. Такая вот распрекрасная
дилемма. Но ведь радоваться вечно нельзя, жизнь -- это будни,
преимущественно серые, как правило нудные, изредка розовые. И
каждый день с семи утра, с нервотрепкой на работе, с чугунной
головой по возвращению. А праздники -- они потому и праздники, что
иногда и не часто.
     Герман тянет себя за левое ухо. Оно у него чуть меньше правого. Он
это заметил еще в детстве, тогда же и решил исправить положение
жестокими манипуляциями. Увы, положения исправить не удалось, но
привычка дергать себя за ухо осталась. Но это ладно, ухо -- не глаз, его
и ваткой в случае чего заткнуть можно, вот у Ирины действительно
проблема. Собственную судьбу, людей, весь мир она процеживает
через глаза. И радуется глазами, и скучает, и горюет. Верно, из-за глаз
он ее и полюбил. Жуткое дело -- глаза козы или барашка. Самые
красивые глаза -- у детей и жирафов. У Ирины глаза так и остались
детскими. По сию пору, вопреки всем встречным течениям. Хотя она и
плавать-то толком не умеет. Озера, моря любит, а плавать вот не
выучилась. Зато глаза у нее, как у ребенка. Доброго и доверчивого.
Иногда Герман просит ее улыбнуться. Особенным образом -- без
помощи губ и иной мимики. Если настроение у Ирины подходящее,
она соглашается. А он глядит и тоже на какие-то секунды
превращается в ребенка, которому показывают удивительный фокус. И
не понять, как это ей удается. Рот -- неподвижен, лицо серьезно, и
вдруг -- раз! Ресницы дрогнули, от глаз протянулись легкие лучики,
зрачки засияли, разливая по радужке игривые всполохи. Закрой лицо
шалью, оставь только глаза, и все равно поймешь: улыбается. Он и
поцеловал ее первый раз -- не в губы, не в щечку, а именно в глаза...
     Осторожно Герман крадется в прихожую, замирает рядом с дверью
в ванную. Но вода бурлит и ничего не слышно. Может, и хорошо, что
не слышно. Разве можно подслушивать?..
     Устыдившись собственного поведения, он возвращается в комнату.
Быстро раздевшись, укладывается спать. Лучшее лекарство от стресса -
- сон.
     А она уже не плачет. Ванна -- не океан и не море, чтобы ее
подсаливать слезами. Обида прошла, анаконда, обвившая грудную
клетку тугими кольцами, задремала, расслабив ленточные мускулы.
Теперь можно дышать, можно вновь любоваться миром. Мир для того
ведь и создан, разве нет?..
     Вода гремит подобием крохотного водопада. Мореплаватели
прикладывают к глазам козырьки ладоней, спешно отворачивают в
сторону. Крышка от мыльницы, самонадеянный дредноут,
неосторожно приближается к мощной струе и тут же идет ко дну.
Даже в этом небольшом водоеме жизнь подчас сурова. Ужас теснит
красоту, и последней непросто выйти в победители. Но она все-таки
выходит.
     Ирина быстро достает со дна утопленную мыльницу, водружает в
док -- плетеную корзинку, в компанию к куску пемзы и свернутой в
клубок мочалке. Все члены экипажа спасены -- лишь чуточку хлебнули
воды, ошарашено озираются, не веря в столь чудесное избавление. А
Ирина занята уже другим. Ладонь с шампунью она подставляет под
струю водопада, и ванна быстро заполняется пеной. Пузырчатая масса
искрится под стоваттными лучами, снежными холмами лепится к
согнутым ногам. Точно два острова колени торчат из воды, вокруг
каждого кружевное белое жабо. Вот так и они с Германом. И никакие
они не множества, они -- острова. Он -- остров, и она -- остров. А
между ними широкая полоса воды. Пролив Лаперуза. Можно пускать
друг к другу кораблики, обмениваться световыми сигналами и не более
того.
     Ладонями она гонит волны, поднимает маленькую бурю. Ничего не
меняется, лишь пены чуть прибывает, а колени становятся
блестящими, точно лысины стареньких вельмож из чеховских
кинолент. Настенное зеркало покрывает антарктический туман. Оно
ничего уже не отражает, оно -- само по себе. Если чуть прищуриться,
можно увидеть в нем самые причудливые фигуры. Некоторые из них
даже способны передвигаться. Но сегодня смотреть в зеркало не
хочется. Из головы не выходят слова Германа о сомножествах.
Видимо, в чем-то он прав. Они соприкасаются каждый день, а общих
точек у них почему-то нет. Семейный свитер вязать не получается, и
длинное, дремлющее на груди тело анаконды, вновь начинает
пробуждаться.
     Ирина разгоняет пену и глядит на собственное тело. Еще одно из
сотен крохотных "дежа вю". Смешно, но когда-то она искренне
любовалась своим телом, почти восхищалась, наперед предчувствуя
восторг того, кому все это достанется. Каким счастливцем
представлялся плывущий к ней под алыми парусами герой. Он
пребывал еще в пути, но за мужество и терпение, за жестокие шторма
ему уже готовили щедрый приз. Везунчик, он даже не представлял --
какой! Не смел надеяться, что приз этот будет носить на руках.
Бережно, трепетно, всю свою жизнь. Глупая, наивная дурочка...
     Ирина колышет воду, и вместе с ней колышутся очертания ее
утонувшего тела. Ноги сливаются в единое целое, и вот она уже
русалка. Красивая, сильная, волею судьбы упакованная в
эмалированную ванну.
     Ирина выбирается из воды, выдергивает из слива пробку.
Обмотавшись полотенцем, выскальзывает в коридор.
     Еще светло, но Герман, конечно, уже спит. Он всегда быстро
засыпает, когда расстроен. Своеобразная защита организма от обид, от
ежедневной инфляции. У нее так не получается, у нее все наоборот.
Стресс вызывает бессонницу, и она бродит кругами по комнате, как
дремлющий одним полушарием дельфин. Дельфинам нельзя спать.
Они дышут воздухом. Если заснут, могут утонуть и никогда больше не
проснуться. Поэтому, бедные, они только дремлют. То левым
полушарием, то правым. И плавают попеременно -- то по часовой
стрелке, то против.
     Ирина приближается к окну. За ним двор с тополями и редкой
сиренью. Сирень каждую весну обламывают на букеты, и потому
тополиного пуха все больше, а сиреневого цвета все меньше. Скоро
букеты будет делать не из чего, тогда, наверное, возьмутся за тополя.
     Налетает ветер, полиэтиленовый пакет раздутым шариком
поднимается ввысь и застревает в ветвях. Мимо по тротуару бредут
трое: с багровым лицом мужчина, за ним женщина с авоськами, на
отдалении зареванный карапуз. Еще одна семья. Еще три острова в
океане...
     Ирина вспоминает, что так, кажется, назывался какой-то роман у
Хэмингуэя. Герман любит Хэмингуэя, а она нет. Хэмингуэй ходил
смотреть бой быков, радовался крови. Она такие вещи не переносит.
Но роман такой у него точно был. Что-то и где-то она об этом
слышала.
     Ирина отходит от окна и не сразу отыскивает в шкафу нужную
книгу. Забираясь с ногами в кресло, включает торшер и начинает
читать "Острова в океане". Ей чудится, что монолог Германа будет
продолжен, что-то важное она наконец откроет и поймет, но, увы,
книга совсем о другом. Чужая война, столь не похожая на нашу, --
сытая, с дорогими напитками и непременными сигарами, --
совершенно не задевает. Ирине становится скучно, она листает
быстрее. Сначала к середине, а потом и к концу. Увы, книга и впрямь о
чужом, постороннем, непонятном.
     Она со вздохом откладывает пухлый томик, накинув на ноги плед,
задумывается. Проходит минута, другая, и Ирина ловит себя на том,
что улыбается. Ей снова становится хорошо. Беспричинно и потому
особенно остро. Возможно, и Герману сейчас хорошо. Он спит и
отдыхает во сне от нее. Может быть, играет с друзьями в футбол. Ноги
его чуть подергиваются, наверное, он каждую минуту забивает голы.
Она смотрит в пустоту, а за тюлевой занавеской, точно на театральной
сцене, одно за другим зажигаются окна противоположного здания. Это
безумно красиво. Артисты возвращаются с работы домой, наскоро
гримируются и начинают играть главную роль своей жизни. К
островам приделывают моторчики, в землю вкапывают мачты с
парусами, кто-то пытается засыпать проливы щебнем и глиной, кто-то
строит плоты и паромы. Как обычно у кого-то получается, у кого-то не
очень. Островам в океане сложно перемещаться. Они как зубы
корнями уходят в далекое дно, и десна держат крепко. Очень и очень
крепко. А у Хэмингуэя почему-то про это ничего не сказано. А жаль.
Название такое хорошее. Грустное...
     г. Екатеринбург, 1996 г.



   Михаил Бару.
   Экклезиазмы

     Стихи, фразы, выражения и просто слова (1989 -- 1999)
     ИЗ КНИГИ "ВЕРБЛЮЗ"
     Осень
     (обрывок)
     ... чуть горьковатый запах прелых листьев,
     которые взметает толстый дворник
     с свирепым выражением лица
     под сдвинутым на лоб засаленным треухом,
     с цыгаркой измусоленной в зубах,
     кривых и длинных, словно ятаганы
     жестоких и турецких янычар,
     берущих приступом славянское селенье
     в поры, когда уж мирный хлебопашец,
     собрав свой небогатый урожай ,
     играет свадьбы, водку пьет и веселится,
     и парни бойкие смущают молодух
     частушками уж больно озорными,
     и в лес с лукошками уходят поутру,
     чтоб бегать друг за дружкой, целоваться,
     вдыхая полной грудью прелых листьев
     чуть горьковатый и прощальный запах...
     ***
     Как хорошо, где нету нас!
     Там есть кокос и ананас,
     Там завсегда играет джаз,
     Большой ассортимент колбас,
     (И с подогревом унитаз),
     Вино и женщины там - класс!
     Там, что ни чувство - то экстаз!
     Всему там радуется глаз -
     Лишь потому, что нету нас!
     ***
     ... сотрудник неподкупного ГАИ,
     тянущий длань бездонную за взяткой
     в раздолбанный и гязный "БМВ",
     с дешевой проституткой на сиденье,
     готовой полюбить за кружку пива,
     лишь только бы ей справиться с похмельем
     после вчерашней дружеской попойки
     с ребятами из фирмы "ХренИнвест"...
     ***
     Все короче радости, все длинней печали,
     Неужели это нам черти накачали?
     Неужели все это перст слепой Судьбы?
     Или же последствия классовой борьбы?
     ***
     Перечитывая "Евгения Онегина"
     ...И вот уже трещат морозы,
     К ОВИРу очередь длинней...
     Читатель ждет уж рифмы "розы" -
     Напрасно. Рифма-то - "еврей".
     ***
     Психологическая разминка
     Представьте себе каракатицу,
     Одетую в синее платьице;
     Представьте себе тараканов -
     Небритых, без галстуков, пьяных;
     Представьте семью аллигаторов -
     Ударников и агитаторов;
     Представьте себе канарейку,
     Купившую с рук телогрейку;
     Представьте себе альбатроса,
     Сдающего членские взносы...
     Представив, что взносы уплачены,
     Потрогайте лоб - не горячий ли?
     ***
     В голове поздний вечер... Под черепом,
     Вдоль извилистых тропок подкорки,
     Гаснет свет, опускаются шторки -
     Мысли лезут под кочки и в норки.
     Встрепенулись слепые инстинкты,
     Просыпается страх темноты,
     На мелькающих мрачных картинках -
     Черти, женщины-вамп и коты.
     Где-то бродят шальные мыслишки -
     Нет, не то чтобы мысли всерьез:
     О шампанском, соседке, картишках...
     Вдруг пропали - проклятый склероз!
     ***
     Один молодой крокодил
     По берегу Волги бродил.
     Бродил и мучительно думал:
     Ну как я сюда угодил?
     ***
     Жил-был мусульманин в Рабате,
     Он спал на двухспальной кровати,
     А жены его возмущались -
     Они на ней не помещались!
     ***
     Жил в Киеве некий профессор -
     Вампир, вурдалак и агрессор,
     Обжора, любитель спиртного -
     А ну его к черту такого!
     ***
     Один безобразный мужчина
     Искал для попойки причину,
     Но повод нигде не виднелся -
     Тогда он со злости объелся.
     ***
     Гражданин по фамилии Фиш
     Уехал сегодня в Париж,
     Он взял три билета обратно,
     Но нас не обманешь - шалишь!
     ***
     Три стихотворения о любви
     Жила-была девушка Катя,
     Любившая новые платья,
     И знавшая толк в шоколаде...
     Живущая нынче в Канаде.
     ***
     Жила-была девушка Оля,
     Любившая юношу Колю,
     Любившая юношу Толю,
     Любившая юношу Пашу,
     Любившая юношу Сашу...
     За деньги. И только не "наши".
     ***
     Жила-была девушка Маша,
     Любившая манную кашу
     И овощные салаты...
     За несколько дней до зарплаты.
     ***
     Клиническое
     Как хорошо
     Билет разорвать до Нью-Йорка,
     Выбросить визу,
     Остаться навеки с тобою -
     Родная моя сторона!
     ***
     Печальное
     Предприниматель
     Плачет, зубами плюется -
     Рэкетир приходил...
     ***
     Парламентское
     Депутаты кричат,
     С грязью мешая друг дружку -
     В буфет почему не идут?
     ***
     Общественная столовая
     Тарелки скользкие,
     Визгливая и толстая кассирша,
     Измятая салфеточка в стакане.
     ***
     Мужчины зимой на автобусной остановке
     Стоящие, курящие, плюющие,
     Дороги и Россию матерящие,
     Хотящие согреться алкоголем.
     ***
     Тинэйджеры
     Дешевое вино и легкий джаз,
     Подружка голенастая в бикини,
     Родители, пришедшие некстати.
     ***
     Крепко задумавшись
     От суеты отрешась, предаюсь размышленьям глубоким
     Перст указательный в недра ноздри устремив...
     ***
     Перед зарплатой ощупываю свой кошелек
     Исхудал... так, что стенки срослись отделений,
     Горстка меди звенит лишь беспечно и громко.
     ***
     Перечитывая материалы 25-ого съезда КПСС
     Слышу кряхтенье и чмоканье путаной речи,
     Тень пятизвездного старца чую смущенной душой.
     ***
     На вечную тему
     Что наша жизнь?...
     В грязи и на коленях,
     Зубами скрежеща и проклиная всех,
     В плену у глупости и лени,
     Опутан сетью ложных мнений,
     Во власти чьих-то настроений,
     В абракадабрах рассуждений,
     (Но про себя уверен -- гений) --
     Влачишь свой первородный грех.
     ***
     Один молодой богомол
     Решил не вступать в комсомол --
     Господь не велел насекомым
     Ходить по обкомам-горкомам.
     ***
     Камчатская идиллия
     На полуострове Камчатка
     Не ходят в шляпах и перчатках,
     Не знают пудры и духов,
     Больших и маленьких грехов --
     А спят до третьих петухов
     В тени камчатских лопухов.
     ***
     Рассматривая надпись "Общепит" на тарелке
     С грустью гляжу я
     На полуистертые буквы --
     Где теперь общество то?...
     ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК
     ?  Сломал ногу подпрыгивая от радости
     ?  Был вооружен -- держал хвост пистолетом
     ?  Все течет и, в конечном счете, вытекает.
     ?  Два клопа дерущихся до последней капли крови
     ?  Диабетик тайно смотрящий сладкие сны
     ?  Из обвинительного акта: принуждал к сожительству Пегаса
     ?  Девиз: бороться, искать, найти и отдаваться!
     ?  Насупил брови -- упал лицом в тарелку.
     ?  Рационализатор -- наставленные рога сумел переделать в рога
изобилия.
     ?  Одеколон был так дешев, что волосы стояли дыбом от
возмущения.
     ?  Она была одинока, как почетная грамота среди денежных знаков.
     ?  Все пошло трахом.
     ?  Не хлебом едимым
     ?  Больное видится на расстоянии
     ?  Увидим - поживем
     ?  Диалог: Оппозиция -- "Дайте эфир!"
     Власти -- "Без наркоза обойдетесь".
     ?  Похотинец - рядовой армии сексуально озабоченных.
     ?  Менталитет - высший милицейский командный состав.
     ?  Синьор - человек посиневший от крика.
     ?  Дублон - деревянный рубль.
     ?  Жуир - человек, жующий "ириски".
     ?  Компост - посткоммунизм.
     ?  Маньяк - крепкий алкогольный напиток, приготовляемый из
манный крупы.
     ?  Бутылизм - болезненное, непреодолимое стремление к сбору
стеклянной тары.
     ?  Кастрат - кассир-растратчик.
     ?  Полоумный - специалист по вопросам секса.
     ?  Курдюк - гибрид курицы и индюка.
     ?  Ментор - кричащий милиционер
     ?  Патология - дурак с горячими ушами
     ?  Бульк-терьер - собака алкоголик
     ?  Рентген - ген рентабельности
     ?  Прострация - элементарное переговорное устройство.
     ?  Крупье - продавец бакалейного отдела магазина.
     ?  Жабо - представитель сексуального меньшинства у жаб.
     ?  Отомздить - дать взятку
     ?  Аденоид - житель Адена
     ?  Гениталитет
     ?  Стерватозоид
     ?  Эротроцит
     ?  Лейбмотив
     ?  Депутан
     ?  Геможлобин
     ?  Белькантор
     ?  Бескрайняя плоть
     ?  ПКиО "Гефсиманский"
     ?  Статус ква
     ?  Звездно-волосатый флаг
     ?  Общество развитого антисемитизма
     ?  Еврейский сын русского народа
     ?  Дрожащая половина
     ИЗ КНИГИ "ВАЛЬПУРГЕНОВА НОЧЬ"
     ИЗ ЦИКЛА "ЭТОЙ ВЕСНОЙ"
     Этой весной
     Еще раньше грачей
     Прилетели веснушки,
     На носу и щеках
     Расселившись без спросу.
     * * *
     Лежу в постели, мучимый авитаминозом и ревматизмом,
     и слушаю, как после долгой, долгой зимы стучит по
     крыше первый весенний дождь
     Уже полузабытый шум дождя,
     Неясные и глупые мечты,
     И уж совсем невыполнимые желанья.
     * * *
     Весеннее половодье на Оке
     Как река разлилась! -
     Из воды едва торчит
     Экскаватор брошенный.
     * * *
     Майским вечером на Оке
     Ленточкой тумана
     Над темной зеленью уж задремавших вод
     Поигрывает легкий ветерок ...
     * * *
     Гляди-ка, появился -
     На старом, замшелом пне
     Молоденький листик-внучок.
     * * *
     В лесу на пикнике
     Намазал на хлеб
     Запах листвы молодой,
     И уплетаю...
     * * *
     В пригородном лесочке
     Куда ни пойдешь -
     И в самом укромном углу
     Двуногих следы...
     * * *
     После проведенных выходных на огородном лоне
     в пору посадки картофеля
     Как славно отдохнул -
     Ни рукой, ни ногой, даже пальцем
     Пошевелить не могу...
     * * *
     ИЗ ЦИКЛА "СКВОЗЬ АДЮЛЬТЕРНИИ К ЗВЕЗДАМ"
     Шелест юбок,
     Еще вчера незнакомых -
     Командировка...
     * * *
     О, ненасытная!
     Уже наш старый диван
     Устал скрипеть!
     * * *
     О, экстаз любви...
     Как гром среди ясного неба -
     Поворот ключа в замке.
     * * *
     Бретельки тонкий штрих
     Легко сотру рукой,
     Нетерпеливой, жадной ...
     * * *
     Просто нож в спину -
     От губной помады
     Предательский след!
     * * *
     Ну, вылезли глаза! -
     Навстречу декольте,
     Глубокому, как пропасть.
     * * *
     Боясь высоты
     Твоих ног бесконечных,
     Хватаюсь, за что попало...
     * * *
     Под утро вернувшись,
     Бесшумно ныряю в постель -
     Точно клоп за обойный край...
     * * *
     Ничтожен и мал
     Сам себе я кажусь на просторах
     Необъятной твоей груди...
     * * *
     Ах, как хотелось быть
     Настойчивым и дерзким...
     Зачем же уступила ты так быстро?
     * * *
     Не сегодня
     Я буду с тобой, не сегодня...
     Не завтра ... Не буду.
     * * *
     Что сделать мне,
     Чтоб ты меня простила? -
     Побитою собакой притворюсь!
     ИЗ ЦИКЛА "ЗА ОБЕ ЩЕКИ"
     В тарелке с борщом -
     Горячим, наваристым,
     Сметанки сугробик истаял...
     * * *
     Как слюнки потекли! -
     Шкворчит и истекает соком
     В духовке золотистый гусь.
     * * *
     Поужинал с аппетитом
     Нет, не уснуть мне -
     Ворочаюсь с боку на бок,
     Словно медведь в берлоге...
     Лишним он был - это точно -
     Девятый кусок пирога!
     * * *
     Вспоминая времена стройной молодости,
     с ненавистью смотрю на свой живот
     Вот он торчит, негодяй, растянув до предела подтяжки -
     Как запасной парашют ... Так бы и дернул кольцо!
     * * *
     Вот и кончился пир -
     Тот, что был на весь мир -
     Разбрелись ненасытные гости,
     И остался в миру,
     Уцелев на пиру,
     Одинокий селедочный хвостик.
     ***
     ИЗ ЦИКЛА "КАК ХОРОШО..."
     Как хорошо,
     Разругавшись с женою и тещей,
     Плюнуть в сердцах
     И сказать себе тихо, но твердо:
     "Пусть я дурак - а умнее вас всех, вместе взятых!"
     * * *
     Как хорошо,
     Потихоньку подкравшись к начальству,
     Крикнуть истошно:
     "Ну, что?! Все тиранствуешь, старый садюга?!"
     И по-доброму так улыбнуться...
     * * *
     Как хорошо
     Загрустить на часок,
     Чтоб себя, дорогого,
     Утешать и жалеть,
     Всех вокруг и во всем обвиняя.
     * * *
     Как хорошо,
     Пробудившись с больной головою,
     Только подумать:
     "Ох, е! Щас помру, если..."
     А жена уже входит с рассолом.
     * * *
     Как хорошо,
     Когда точно прицелившись вилкой,
     С первого раза проткнешь
     Тот вертлявый опенок-пигмей,
     Что последним лежит на тарелке
     * * *
     Как хорошо,
     Когда наш поцелуй бесконечный
     В одночасье прервется,
     Да так, чтоб и ты не подумала: "рано",
     И чтоб я еще смог продохнуть...
     * * *
     Как хорошо
     Заглянуть за края ойкумены -
     Пусть бы даже
     Той ойкуменой была бы
     Необъятная юбка жены...
     * * *
     Как хорошо
     Подрумяненный, сдобный сухарик
     В мед обмакнуть,
     И потом им хрустеть громко-громко,
     Запивая горячим чайком.
     * * *
     Как хорошо
     Среди торных и людных дорог
     Тропинку найти,
     И идти по ней долго-предолго...
     Без попутчиков, пусть и приятных.
     * * *
     Как хорошо,
     Утомившись курортным романом,
     Внезапно вернуться домой
     (В настроении "черная туча"),
     И дрожащей своей половине
     Учинить жесточайший допрос
     Со скандалом, с угрозами теще -
     Чтоб, в конце-концов, как-то встряхнуться...
     * * *
     Ночью на шоссе, после дождя
     Глаза машин
     Над влажной чернотой асфальта...
     Туман... Настороженность...
     * * *
     Суицидальное
     На мокрой от пота ладони
     Россыпь таблеток мучительно-белых
     Так близко, так близко, так...
     * * *
     Как говоришь ты -
     Красиво и убедительно...
     Можно подумать!
     * * *
     О, сколько радостей
     Имеем мы от детей наших! -
     Нашим врагам...
     * * *
     Среди берез белых,
     Среди хлебов спелых -
     Одинокий еврей...
     * * *
     Засмотрелся на полет спортивного самолета
     Расшалился-то как
     В синеве акварельной
     Стрекозлик железный.
     * * *
     После работы тупо уставился в телевизор
     Вождь толстомордый
     Вещает из ящика бодро -
     Флаг ему в руки,
     А также и молот и серп,
     Но, впрочем, последним
     Уж лучше мерзавцу по яйцам!
     * * *
     Снегопад в последний день зимы
     Снег падает,
     Застенчивый и мокрый,
     Он может лишь растаять - не укрыть.
     * * *
     Снег падает -
     Событие какое!
     Вот если б поднимался...
     * * *
     Как незаметно
     Подняла голову
     В теплой глубине
     Твоих ласковых глаз
     Гремучая змея.
     * * *
     Молоком и медом
     Стекают речи твои
     С языка твоего... раздвоенного.
     * * *
     Беззаботен и весел,
     С миллионом хотений -
     Окольцован внезапно...
     Как же были недолги,
     Эти брачные игры!
     * * *
     Выбираясь из метро на поверхность в час пик
     В тесноте и в обиде,
     С решимостью мрачной
     Лососей, на нерест идущих.
     * * *
     Ты так хотел
     Увидеть правду голую-
     Куда же ты?!
     * * *
     Не до хороших манер!
     Три воробья
     Возле хлебной корки.
     * * *
     По лицам друзей -
     Одногодок
     Вдруг вижу - и я постарел...
     * * *
     После того, как зазвонил будильник
     Сквозь сладкую дрему
     Все чудится мне,
     Что я быстро бегу на работу,
     Ногами суча,
     Под пуховым своим одеялом.
     * * *
     Наблюдая провинциальную книготорговлю
     В магазинчике пыльном
     Есть сборнички местных поэтов -
     Да их не берут отчего-то...
     * * *
     Ни с того, ни с сего
     Навалилась такая тоска...
     Паутина и мухи.
     * * *
     Этим вечером
     Буду - гусар и повеса.
     Коньяк и лимон.
     * * *
     Отчего это вдруг
     Стала жизнь хороша и легка?
     Неужели глупею?
     * * *
     Толстобрюхую муху
     В воздушном бою уничтожив,
     Стремительно уносится куда-то
     Голубенький бипланчик стрекозы.
     * * *
     Кузнечик зеленый,
     О чем ты кузнечишь?  -
     О зеленой, должно быть, тоске...
     * * *
     Пустая жизнь... и легкая при том,
     "Летящая как пух
     Из уст" безмозглого Эола...
     * * *
     Тонкий серп луны
     Над морем городских огней
     Едва заметен.
     * * *
     Просьба
     Пружинками усов своих пшеничных
     Ты щекочи меня, коварный,
     Щекочи...
     * * *
     А мы - все в положении телят...
     И наши бестолковые "макары"
     Никак в согласье не придут о том,
     Погнать ли нас маршрутом новым,
     Еще неведомым (и как всегда неверным),
     Или пустить, не мудрствуя лукаво,
     По кругу - порочному, зато уже
     Знакомому до боли ...
     * * *
     Первые капли дождя,
     Как виноградины-
     Большие, сочные...
     * * *
     Задумался над грядкой молодого укропа
     Пушистые метелочки укропа -
     Зеленые и нежные такие,
     Как девичьи мечты* до первой встречи
     С грубой прозой жизни,
     Их рвать-то совестно,
     А есть уж и подавно!
     * Нам возразят, что мечты девушек (равно как и юношей) могут
быть только розовыми (на худой конец - голубыми), но уж никак не
зелеными. Да, конечно, но вдруг это мечты мусульманских девушек?
     * * *
     Ветреным утром
     Сливки облаков
     Подлизывает с голубого
     Блюдца неба
     Лакомка-ветер
     * * *
     Экскурсия в Эрмитаже
     В "голландском" зале,
     Полиглот-еврей
     Щебечет что-то бойко по-японски
     Туристам-с-ноготок.
     * * *
     В пыльном углу
     Паучок хлопотливый
     Оплетает искусною сетью
     Забытый портрет вождя...
     * * *
     Весенним вечером
     Сидим с тобой вдвоем,
     Взыхая томно ...
     Честнее было бы
     Истошно замяукать!
     * * *
     Ласково веет
     Весной и свободой дыша
     Ветер в кармане...
     * * *
     Как хорошо
     Ученую книгу раскрыв,
     Обнаружить знакомые буквы -
     И не то, чтобы семь или девять,
     А, как минимум, два-три десятка!
     * * *
     Как хорошо
     Из десятка любовных сонетов
     Выбрать один -
     Пусть не длинный,
     Но крепкий и неутомимый!
     * * *
     Прелюдия
     Над темным, мрачным лесом
     Прищурила разбойный глаз луна...
     Уж полночь на подходе,
     И нож за голенищем
     Готов блеснуть в бестрепетной руке,
     И, кстати, путник бестолковый,
     Без провожатых, но с тяжелою сумой -
     Все приближается...
     Со страху портя воздух очень громко -
     Последнее -- напрасно, в темноте
     По звуку легче вычислять координаты...
     * * *
     Зарядили вдруг дожди -
     В поле вязнет пахарь...
     Эх, вожди, наши вожди -
     Шли бы вы все на...
     * * *
     Поутру проснувшись
     Какой же мощный замок,
     Который я построил в своих снах,
     Смогла разрушить ты,
     Всхрапнув всего лишь раз
     Над моим ухом...
     * * *
     Дождливым летним вечером на даче коротаю время, слушая
шум дождя
     Сквозь шум дождя -
     Тягуче и надрывно:
     Нажра-а-лся га-ад! -
     Сосед домой пришел...
     * * *
     Как хорошо,
     Пробираясь меж партий и фракций,
     Не вступить ни в одну,
     И явиться домой
     Не испачкав ни брюк, ни ботинок.
     * * *
     Наблюдение
     Как ни взгляну
     На луну в безоблачном небе -
     До чего же вульгарна!
     * * *
     Полнолуние
     Над крышей моего палаццо
     Многоквартирного
     Огромная лунища проплывает
     На бреющем...
     Не приведи Господь сорвется -
     Палаццо всмятку, это точно...
     * * *
     Семь мраморных слоников
     Мал - мала - меньше
     На кружевной салфеточке стоят,
     Салфеточка лежит на тумбочке пузатой,
     А тумбочка на ножках-хромоножках
     Стоит у бабушки ...
     В таком далеком детстве,
     Которое отсюда не увидеть,
     как ни подпрыгивай...
     * * *
     В переулке глухом,
     Фонарный столб, настолько одинокий, -
     Что рад даже собакам...
     * * *
     Возможности уходят не спросясь,
     Не говоря худого слова исчезают,
     И оставляют с носом (и с большим),
     Желания, вошедшие во вкус ...
     * * *
     Признания твои
     В жару приятно слушать -
     От них мороз по коже...
     * * *
     Как оглушительна порою тишина,
     После боев, землетрясений и ... семейных неурядиц.
     * * *
     "Ужасный век, ужасные сердца"...
     Желудки, почки ... А уж камни в этих почках!
     * * *
     Ветви старой ели
     Усыпаны семейством воробьев -
     Так много их и так они шумят -
     Ни дать ни взять - живые
     И скандалящие шишки.
     * * *
     Ты хочешь мне помочь
     Сойти с ума? Не стоит,
     Я и сам прекрасно управляюсь...
     * * *
     Как я к твоим губам вытягивал свои!
     ... И вот теперь их не могу втянуть обратно.
     * * *
     ... тоскливый и протяжный крик
     мамаши, призывающей свое
     гулящее, великовозрастное чадо
     на цивилизованный ночлег,
     под сень родительского крова...
     * * *
     Как я хотел тебя!
     С каким упорством добивался!
     Таки добился... идиот несчастный!
     * * *
     Дачник усталый
     К дому ползет на карачках,
     Волоча за собой на тележке
     Урожай кабачков преогромных -
     Счастливая улыбка на лице...
     * * *
     Как хорошо, когда антисемит,
     Всю жизнь борьбе отдавший с гидрой сионизма,
     Вдруг обнаружит в недрах родословной,
     Что его прабабка - Марфа Иванова -
     Жена лейб-гвардии корнета Иванова,
     Чей старинный род идет от самого Ивана,
     Великого... короче, что прабабка
     В девичестве была (о, ужас!) - Шнеерзон,
     И дочерью папаши Шнеерзона,
     Чей старинный, идущий и процент берущий род,
     Всегда ссужал безденежных Иванов -
     От малых до великих...
     * * *
     Приготовился пить пиво
     Как хорошо,
     Постучавши таранкой об стол,
     Пену обильную сдуть,
     И потом замереть на мгновенье,
     Перед первым, огромным глотком...
     * * *
     Перед грозой
     Эскадра черных туч
     Построилась в порядки боевые
     И ожидает молнии сигнальной...
     * * *
     Такая жарища -
     Мозги набекрень ... От солнца,
     Или от открытых блузок?
     * * *
     Валяюсь в траве
     Кто-то прополз по руке
     По своим насекомым делам...
     Очень короткая мысль -
     Родилась, и сейчас же - обратно...
     Лень подкралась,
     Обняла, что-то шепчет,
     А, что - не понятно...
     Лень даже ухо раскрыть,
     И послушать...
     * * *
     Как хорошо,
     Когда фонарный столб,
     Который ты обнял, ища поддержки,
     Шепнет участливо: "Старик, не раскисай -
     Еще пяток столбов - и, наконец-то, дома..."
     * * *
     Совсем вы поникли
     Под ветром осенним -
     Астры-растрепки...
     ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК
?      Каждый человек по-своему не понимает своего счастья.
?      Никто не знает, что такое счастье и когда оно приходит, но
каждый может
сказать - его нет, или - вот оно уходит.
?      Для одной женщины она имела слишком много достоинств - это
и был ее единственный недостаток.
?      Пессимистом легко быть в молодости - с годами это становится
делать все труднее.
?      Уединение как лекарство в сладкой оболочке: снаружи
полижешь - сладко, а как раскусишь - так скулы сведет от кислоты
и горечи одиночества.
?      Уединение и одиночество - две стороны ленты Мебиуса
?      Женщина - зеркало, в котором мужчина пытается разглядеть
себя самого. Этот последний, перебегая от одного зеркала к
другому, с упорством достойным лучшего применения, выискивает
то, в котором отражался бы наиболее привлекательным для себя
образом.  Воистину несчастны те представительницы слабого пола,
в отражении которых мужчина видит себя таким, каков он есть на
самом деле.
?      Общение с нужным человеком напоминает прием диетической
пищи  - пользу получить еще можно, удовольствие - почти никогда.
?      Как часто, любовь означает не, собственно, любовь к кому-либо,
а лишь ненависть ко всему остальному. В политике - это вообще
правило.
?      Отчего у нас все смешное начинается с грустного и им же
заканчивается?
?      Наш путь слишком самобытен, чтобы быть верным
?      Осень - самое неизбежное время года.
?      Сатисфикция
?      Ad libidum
?      Конкиста - киста у лошадей
?      Россия не страна, но религия и, следовательно,  - опиум для
народа, ее населяющего.
?      Что ни гора - то Голгофа, что ни ноша - то крест, и, в добавок ко
всему, прорва Агасферов, не дающих передохнуть в пути.
?      Глупо не прислушиваться к голосу разума, но еще глупее делать
это постоянно.
?      Подслушивал голос чужого разума.
?      Бифштекс с кровью второй группы.
?      Женщина по имени Агасфера.
?      Антрекошка - жена антрекота.
?      Сарданапалм
?      Признания в любви часто напоминают сигналы точного
времени - они действительны только в момент их произнесения.
?      Чем сердце успокоится? - Валокордином.
?      "Иных уж нет", а некоторых как-будто и вовсе не было.
?      Почему полезные надписи, указатели и проч. быстро ветшают,
ломаются и приходят в негодность, как бы их не ремонтировали, а
неприличные слова  (как бы их не замазывали) проступают на
заборах и стенах с настойчивостью "mane, thekel, fares"?
?      Под внешностью Приама в нем проглядывал Приап.
?      Если все время держать нос по ветру, можно заработать насморк
?      Тараканы шуршали за обоями грустно, как опавшие листья.
?      Жил пропиваючи.
?      Приговор дороже денег.
?      Женский эротический журнал "Недра"
?      В ногах правды нет, но "правды нет и выше"
?      Подхалим - готов был ковырять своим пальцем в носу у
начальника
?      Детсадовцы - дети маркиза де Сада
?      Слишком медленно стареющая жена
?      Испускал ветры перемен
?      Доктор "гонорис кляуза"
?      В его оправке чувствовался военный
?      Лавровый венок из фиговых листьев
?      Пример матриархата - пепельница и окурки
?      Куст был весь усыпан красными термидорами
?      Он был более роялист, чем скрипач
?      Вальпургенова ночь
?      Кредитара - женщина - кредитор
?      Достойно удавления
?      Дал обет безбрючия (о нудисте)
?      Любопытный - долго расспрашивал, отчего в медицинских
свечах нет фитиля
?      Очененавидец
?      Поллюстратор
?      Попульверизатор
?      Так хотел похудеть, что даже не смотрел на аппетитных женщин
?      Заядлый фимиамокурильщик
?      Диалог: - Дай честное слово!
- Ну, дай честное слово!
- Ну, на! Только учти, это - последнее
?      Фиговый листок с люрексом
?      Женщина нелегкого поведения
?      Замочил репутацию
?      Патриутка - Серая Шейка
?      Белые начинают... и не могут кончить
?      Трехгрошовый опер
?      Сардель-терьер - очень толстая собака
?      Прелюбодевственница
?      Чувство перевыполненного долга (например, супружеского)
?      Чувство морального превосходительства
?      Чувство глубокой неудовлетворенности
?      Это был человек прелюбодействия
?      Не суетись, мгновенье - ты и так уж надоело!
?      Ссудный день
?      Певец технического регресса
?      Партия овощных консерваторов
?      Вставлял палки в колеса истории
?      Умные мысли - большие, толстые, неповоротливые, капризные -
долго ворочаются в голове, пытаясь угнездиться - быстро устают и,
кряхтя засыпают. Глупые мысли - маленькие, шустрые,
жизнерадостные, физически развитые - неутомимо бегают взад-
вперед по извилине, словно мурашки по телу, и чешутся, чешутся,
чешутся...
?      К осени все его мысли улетали на юг, и в голове стновилось
тихо, пусто и неприбранно.
?      Спортсмен ты был - спортсмен остался...
?      При виде убогого ресторанного меню желудочный сок вскипел в
его жилах от возмущения.
?      Адописец
?      Удовлетворился на скорую руку
?      Страна не проходящего похмелья
?      Случайная встреча - встреча, закончившаяся интимной
близостью
?      Придорожная гостинница "У Агасфера"
?      Имел мужество перенести чужую радость
?      Женщина со следами небывалого расцвета на лице
?      Попытайтесь заполнить пропуски в предложении "Путь к
сердцу м ... лежит через ж ... ".
?      Вожделенин
?      Спрятался в декольтень
?      Наркотики и наркошечки
?      Непотизм - отсутствие потовыделения
?      Биг Бен Гурион
?      Раббиндранат Тагор
?      Конечно, истина дороже ... - даже дороже чем хотелось бы.
?      Любовь до седьмого пота
?      Рецидивист - человек, сознательно вступавший в брак два или
более раз.
?      Посылочный ящик Пандоры
?      Сыр с крокодиловой слезой
?      Был сексуальным приспособленцем - держал хрен по ветру
?      Не Пушкин, нет, но сукин сын...
?      Назвался груздем, затем изменил показания, запутал следствие,
и только на суде открылось, что он мухомор...
?      Наследник - человек в грязной обуви
     ИЗ КНИГИ "ПОДЖИГАТЕЛЬ ЖИЗНИ"
     Ранней весной, проезжая по мосту через Оку
     и глазея по сторонам
     На мартовском льду,
     Потемневшем и тонком,
     Одиноко чернеет фигурка
     Рыбака-камикадзе.
     ***
     Майская гроза!
     Выполз прогуляться
     Юный червячок.
     ***
     Осенняя ночь.
     В темноте матерится алкаш,
     Спотыкаясь на длинном
     И неверном пути
     К дому, которого нет...
     ***
     Январским утром, по совершенно непонятному стечению
     вчерашних обстоятельств оказался один в заснеженном лесу
     Фарфор тончайший
     Зимней тишины
     Разбила вдребезги
     Облезлая ворона,
     Громоподобно каркнув...
     ***
     Бескорыстное
     Как хорошо
     Клад драгоценный найти,
     И отдать его весь до копейки
     Государству. Пусть купит себе
     Все, что захочет,
     И ... подавится.
     ***
     Юношеская мечта периода полового созревания
     Как хорошо,
     Когда огромный прыщ,
     Который вдруг украсил кончик носа
     Исчезнет без следа!
     Причем не только сам --
     И уведет с собой
     (после упорных, долгих уговоров)
     Еще десяток...
     ***
     А мы с тобой могли бы
     Быть идеальной парой,
     Если б не твое
     Дешевое и вредное здоровью
     Пристрастье к моногамии ...
     ***
     Нет, что ни говори*,
     А надо расставаться -
     Хотя бы для того,
     Чтобы понять, как друг без друга
     Будет нам ...
     * говорится где угодно (от постели до Шереметьево-2)
     и кому угодно (от женщины до страны)
     ***
     Закручинился
     Перед дальней дорогой
     Запорожец старенький...
     ***
     ... И весенний дождь
     Колючим и злым бывает -
     А ты и не знала...
     ***
     Старые кости мои...
     Уж как рады приходу весны!
     Им она для того,
     Чтоб немного согреться,
     И только...
     ***
     Весеннее и лирическое
     Муха проснулась -
     Худая, голодная, злая,
     Басом противным жужжит,
     Разминая затекшие крылья ...
     Вот и весна, и любовь, и надежды,
     И, собственно, мухи...
     ***
     О жизни,
     О смысле ее,
     Которого нет, как известно,
     О детях,
     Которые есть,
     Как известно, хотят
     И едят, проедая огромные дыры
     В семейном бюджете,
     О пьяном дебоше
     В окошке соседнего дома,
     О положеньи в стране,
     О котором давно нету слов подходящих,
     Лишь буквы, и тех уж немного осталось,
     О грузной луне нездорового цвета,
     Что с огромным трудом
     Взобралась на верхушки деревьев
     И не может решить, бедолага,
     Куда же ей, собственно, плыть...
     Или плюнуть на все и вернуться ...
     Короче,
     О жизни,
     О смысле ее
     Курю перед сном на балконе...
     ***
     На ученую тему
     Как хорошо
     Среди дискуссии научной,
     Проубеждав и два, и три часа,
     Слегка раздвинуть рамки этикета
     И к носу оппонента своего
     Ученого (и, несомненно, очень)
     Кулак приставить... Не для мордобоя -
     Лишь для того, чтобы еще раз подчеркнуть
     Весомость и серьезность аргументов,
     Могущих превратиться в факты...
     ***
     Дождик противный идет -
     Без конца, без начала -
     Одна середина, в которой
     Мне мокро, "и скучно, и грустно,
     И некому руку подать",
     Чтоб ее не отъели по локоть ...
     ***
     Мыслей обрывки
     Связал, как сумел, воедино -
     Получилось неглупо и длинно,
     Но портят весь вид узелки.
     ***
     Умственно напрягаясь
     Убил целый день,
     Думать пытаясь о вечном,
     Разумном и добром...
     Как лошадь устал,
     Результат - нулевой...
     ***
     Перед зеркалом
     К лицу своему,
     Веселому не слишком,
     Все утро примерял
     Набор улыбок разных -
     Не налезают что-то...
     ***
     Пьяный мужичок.
     На худенькой шее -
     Кадык-великан.
     ***
     Мороз-Красный Нос
     Щиплет тебя
     За румяные, сдобные щечки -
     И я бы не прочь...
     ***
     О, сколько глупостей -
     Прекрасных, благородных,
     Я совершил ради себя,
     Любимого...
     ***
     Зима
     (обрывок)
     ... если закончится снегопад,
     то через прореху между облаками,
     выглядящими, как second hand,
     после того, что с ними сделал ветер-садист,
     вывалится давно утерянная,
     тусклая копеечка зимнего солнца,
     на которую можно смотреть в упор,
     не прикрывая глаз, и, тихо позвякивая
     в пустой, нетопленой голове
     сосульками крошечных мороженых
     мыслей о чем-нибудь совсем несложном,
     вроде того, что, если закончится снегопад,
     то через прореху между облаками ...
     ***
     Осенний сон на убранном картофельном поле
     (обрывок)
     ... жучила колорадский,
     отъевшись, дрыхнет беззаботно между грядок
     и видит маму-родину во сне не штатом Колорадо
     (тот, скорее, непутевый папа), а местной -
     сочной и дебелой, на жвалах тающей картошечкой...
     ***
     Как хорошо
     Талант свой зарыть где-нибудь
     И забыть, и прожить беспечальную жизнь,
     Ни продать, ни пропить его,
     Не опасаясь нисколько...
     ***
     Ах, юная стрекозочка,
     Красивая стрекозочка,
     С чудесной парой крылышек,
     Голубеньких притом.
     Взмахни ими, взмахни ими
     И полетим куда-нибудь,
     Туда-нибудь, вообще-нибудь -
     Отсюда-не-видать.
     Ох, и лететь не близко нам,
     И высота огромная,
     Да мало ли кто встретится -
     Опасно, в общем, блин!
     Ты вот что, раскрасавица,
     Лети, раз уж приспичило,
     А мне что-то не можется -
     Я старый стрекозел.
     ***
     Сосулька толстая стройнеет на глазах
     От мартовской, от солнечной диеты.
     О том, что жить ей день, от силы два -
     Чирикнул воробей, а мог бы промолчать -
     Облезлый правдолюб, а может и не мог -
     Природа лжи не терпит, в отличие от нас -
     Мы терпим, не чирикая при этом ...
     ***
     А скольких задушила ты в объятьях!
     ***
     С годами стало в сон клонить в постели...
     ***
     ... а осень легкая,
     как мостик над ручьем,
     молчит, шуршит листвой, дождем,
     мечтает о своем,
     о дымчатом, узорчатом и грустном...
     ***
     Весна
     В апреле тяга к перемене мест
     Мучительна. Так хочется
     Расправить крылья поскорей,
     Чирикнуть жизнеутверждающее что-то
     И улететь ... Увы,
     С трудом, и превеликим,
     Чирикнешь пару раз осипшим голоском, -
     А уж взлететь - вот это черта с два!
     И от тоски зеленой грубишь жене, детей
     Придирками изводишь ежечасно,
     Ведешь себя постыдно, безобразно,
     - А ничего не сделаешь - весна...
     И тяга к перемене мест мучительна,
     Как язва в разболевшемся желудке.
     ***
     Обонятельное
     (обрывок)
     ... и запах твой,
     томительный и тонкий,
     щекочет ноздри мне, да так,
     что те раздулись, словно паруса
     фрегата или бригантины перед бурей,
     и норовят сорваться с мачт и реев,
     скрипуче-стонущих, чтобы лететь,
     лететь ... - куда?
     - туда, где запах твой,
     томительный и тонкий...
     ***
     ... давным-давно уплыли те года -
     теперь уже не разглядеть - куда...
     и, чтоб убавить хоть чуть-чуть седин,
     не обещал вернуться ни один...
     ***
     Зима, однако.
     Торжество крестьянства,
     На дровнях обновляющего путь...
     Как хорошо, устав от пьянства,
     Морозным утром, как-нибудь
     Проехать рысью, взяв свою старуху,
     Смотреть на снег и всласть молчать,
     И думать, что глушить сивуху
     Пора, наверное, кончать...
     ***
     Июльская жара...
     В заросшем прудике
     Сомлевшая лягушка
     Лениво ква...
     ***
     Смотри, как он неловок,
     Как бегает смешно,
     Облезлый хвост задрав --
     Влюбленный и безумный
     Осел немолодой.
     ***
     Я из последних сил
     Втащил язык за зубы --
     Так долго мы скандалили с тобой!
     ***
     На пожаре
     Как играет струей из брандспойта
     Молодой и веселый пожарный! --
     Не до криков ему из окон...
     ***
     Раннее утро.
     Сосед прибивает полку
     Прямо к моей голове...
     ***
     И откуда он взялся
     В моей холостяцкой берлоге --
     Игрушечный барабан?
     ***
     Весенний денек.
     Залихватски свищу --
     Денег не было, нет и не будет...
     ***
     Осенний дождь.
     На грядке забытую свеклу
     Мышка грызет.
     ***
     ... и вовсе не проходит тот ожог,
     который получил я от твоей
     случайно прикоснувшейся коленки...
     ***
     Располагает к вою
     Полная луна --
     Уже и губы трубочкой сложились...
     ***
     Холодный вечер.
     Долго грею руки
     Чтобы тебя обнять
     ***
     Полоска светлая
     На темной от загара
     Твоей спине --
     Ее и поцелую...
     Для начала.
     ***
     Сентябрьских яблок
     Тонкая кислинка,
     И губ твоих...
     ***
     Я думал, твой рукав
     Намок от слез -- но обознался,
     Это были сопли
     ***
     Признание
     Клянусь, милее многих лиц
     Мне твоя пара ягодиц!
     ***
     Полночи я терзал свою подушку,
     Надеясь разыскать в ней тот, вчерашний,
     Недолгий, но прекрасный сон
     О неожиданно свалившемся наследстве
     ***
     Осенний дождь.
     Солдат на капустном поле
     Укрылся мешком.
     ***
     ...какой-то желтый
     и тщедушный лист,
     решивший оторваться
     и забыться,
     летит на нас с тобой,
     сидящих на поваленной березе,
     и падает,
     чуть-чуть не долетев
     до твоих пальцев,
     грустных и замерзших,
     которые пытался я согреть,
     но неумело...
     ***
     Как тяжело,
     Как давит безысходность...
     Забыться бы на чьей-нибудь груди!
     (Пусть неширокой,
     Но высокой и упругой)
     ***
     И вновь мозги заныли к непогоде...
     ***
     Чтож ты скрывал, что хочешь за рубли...
     ***
     Что ты бормочешь о падении рубля, любитель неуместных
аналогий...
     ***
     Смотри-ка, рубль упал! - Наверное созрел...
     ***
     Так низко пасть! Ну просто рубль какой-то...
     ***
     Да ты раскинь хотя бы костным мозгом!
     ***
     Нырнули в сугроб
     Щенок и мальчишка --
     Визг и восторг!
     ***
     Июльский полдень.
     Заморил червячка кузнечиком
     Голодный воробей.
     ***
     Облако-крошку
     С сонного глаза
     Сморгнула луна
     И засияла...
     ***
     До весны не увянут
     На могиле отца
     Обледенелые астры
     ***
     Край, до боли родной!
     Что ни делай и как ни старайся --
     Ты упорно не хочешь цвести...
     ***
     Умная жена!
     Вот источник радости...
     Грусти и тоски.
     ***
     Длинный, красивый тост.
     Вот только теплую водку
     Пить уже расхотелось...
     ***
     Сосед-богатей справил бобровую шубу -
     Мне же только нужду нынче по средствам справлять...
     ***
     Вот и весна.
     Только сбросил сосед рога --
     Снова чешет лоб...
     ***
     Иней на листьях клена.
     Даже с похмелья вижу --
     Экая красотища!
     ***
     Первый, девственный снег.
     Бросил окурок и чувствую --
     Осквернил...
     ***
     Молодой петушок
     Кукарекнул во сне с перепугу --
     Бульонный кубик приснился...
     ***
     Вот ведь растяпа!
     Лишь к приходу гостей обнаружил
     Пропажу дежурной улыбки.
     ***
     В новенькой шубе гуляя,
     Решил за кустом помочиться -
     Мучительно роюсь в мехах...
     ***
     Старый мудак
     Яйцами учит звенеть молодого...
     Сколько ж они перебьют!
     ***
     Рыбалка в разгаре!
     Уже и наживку
     С трудом отличу от закуски...
     ***
     Ну и мороз!
     От натуги красное
     Еле греет солнце.
     ***
     Атлет все бежит и бежит
     По кругу, по кругу, по кругу...
     С упорством, достойным...
     ***
     И вновь не уехал туда,
     Куда многие едут и едут --
     Ночую и днюю в России...
     ***
     Понедельник.
     В детской снежной крепости
     Ни живой души.
     ***
     Ни тени смущенья!
     Сквозь дырку в носке уставился
     Палец большой на меня.
     ***
     А лет двадцать назад
     Ob-La-Di, Ob-La-Da
     Была Da-a-a!
     А все прочее, так -
     Ерундой-ерунда...
     ***
     А не слабо, братан,
     На последние бабки
     Книжку купить
     И, в натуре, придти на разборку
     С томом Бодлера подмышкой?
     ***
     День неизвестный
     Луны неизвестной по счету...
     Может, пора протрезветь?
     ***
     Что же ты, ветер,
     Так злишься сегодня --
     Тучку-сиротку прогнал...
     ***
     Новогдняя ночь.
     На буйство петард в небе
     С опаской глядит луна.
     ***
     Утро Нового Года.
     С какого, однако, похмелья
     Ты начинаешься...
     ***
     Какая душная ночь!
     Бисеринки пота
     В ложбинке на твоей груди
     ***
     Солнца блеск озорной!
     Вот только уже не в глазах,
     А на темени...
     ***
     Старая плоть
     Устремляется часто за юной...
     В надежде отстать по пути.
     ***
     Прощание
     Нет, мы не свидимся боле -
     Шепчу я, тайком утирая
     Невольные радости слезы...
     ***
     Вот незадача!
     Новые брюки обрызгал...
     Осенний ветер.
     ***
     Худышек не люблю!
     От того и к тебе вожделею,
     Полная луна.
     ***
     Пусть из канавы,
     Избитый, пускай и нетрезвый -
     Но, все же любуюсь луной!
     ***
     Новогодняя ночь.
     Возле искусственной елки
     Делаю вид, что счастлив...
     ***
     Стакан-акробат,
     Так и прыгает в пальцах, зараза!
     Поправляю здоровье...
     ***
     Снегопадище!
     Ломает от злости дворник
     Свою лопату...
     ***
     Выходя на прогулку после долгой болезни
     А я и не знал,
     Что обрадуюсь даже
     Встрече с соседом-врагом.
     ***
     Зимний закат...
     Что толку описывать -
     Сам посмотри!
     ***
     Весенняя ночь.
     Только червяк дождевой
     Пары не ищет!
     ***
     Да будь у меня даже хвост,
     И им я виляй непрестанно,
     Твой взгляд разве стал бы добрее?
     ***
     На ночь глядя
     Разругавшись с женой,
     Отвернувшись к стене навсегда,
     Изучаю узор на обоях...
     ***
     Природу не познать -- и не тужи...
     А хочется, хотя и невозможно,
     Вот женщину... - увы, и это сложно,
     А хочется... раздвинуть рубежи.
     ***
     Стемнело вдруг...
     Должно быть, для того,
     Чтоб я увидеть смог,
     Как похоть светится
     В глазах твоих,
     Пленительно-бесстыжих.
     ***
     Сидя у окна
     Пальцем черчу
     На стекле непонятные знаки
     Кому и зачем -
     А не все ли равно...
     Убил целый час...
     И ранил смертельно другой.
     ***
     Злой ветер, и дождь,
     Не добрее ни капельки ветра...
     Ну и погодка --
     На улицах только собаки
     Хозяев плохих.
     ***
     Прогуливаясь перед сном
     Бреду неспеша... Вдруг -
     Короткий, пронзительный вскрик
     Из квартала "веселых домов" -
     Маньяк на охоте...
     Страшно работать девчонкам
     В эту безлунную ночь.
     ***
     В книжном магазине
     Усиленно пялюсь
     На Блока, Толстого и Фета,...
     Левым глазом кося на "Плейбой".
     ***
     Зимой в столице
     Слоняюсь бездумно
     По слякоти улиц московских...
     Снежинки падают
     На мой "хот-дог" с горчицей...
     ***
     Мыслитель
     Ты обнажила пальцы,
     Сняв перчатки,
     И я задумался -
     А может быть и мне
     Пора раздеться...
     ***
     Хруст в темноте...
     Подозрительный очень...
     Кого б испугаться?
     ***
     Октябрь-ноябрь. Копеечный лесок
     Из трех дясятков полуголых палок-елок,
     Какой-то дятел (настоящий, между прочим),
     Стучащий бесконечно по коре
     Сосны (или чего-то там в иголках),
     Желает подкрепиться насекомым...
     Последнее, однако, не готово
     К такой кончине скорой и бесславной,
     И потому уходит на рысях
     К заветной щели в ствольной глубине,
     Чтоб отдышаться там без страха
     И упрека на тяжкий жребий свой,
     Потом зевнуть и впасть в анабиоз...
     "И все. И знать, что этот сон -- предел
     Сердечных мук и тысячи лишений,
     Присущих телу..."
     ***
     ИЗ ЦИКЛА "ДРУГАЯ ОПЕРА"
     ***
     Старый вампир
     Дремлет после обеда,
     Пасть приоткрыв...
     На подбородке
     Пятнышки крови засохшей.
     ***
     Русалка поет
     О нежном, зеленом и грустном,
     Прижимая к груди
     Раздувшийся труп
     Утонувшего юнги...
     ***
     Гномик-жадюга
     Чахнет над златом в пещере,
     А над серебром
     Чахнет сынишка его -
     Недорос еще чахнуть над златом!
     ***
     Кикимора-малышка,
     Детишек напугав,
     Сама дрожит от страха,
     Услышав их ответный
     Дружный рев ...
     ***
     Эльф-ловелас
     Что-то нежное шепчет
     Бабочке томной и глупой.
     Рядом в траве притаилась
     Злая, голодная жаба...
     ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ "ВОРОНА И ДОЖДЬ"
     ***
     Дождь все идет и идет...
     Как ни ерошит перья ворона -
     Мокрая - хоть выжимай.
     ***
     Дождь без конца...
     Прикрыла глаза ворона -
     Только они и не мокнут.
     ***
     Дождь перестал.
     Взлохматила перья ворона -
     Брызги - фонтаном.
     ***
     Кончилась гроза.
     Встряхнула ворона перья -
     И вновь хороша собой!
     Вариации на тему "Ворона и дождь" (27.12.98 19:22:59):
     ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК
-==*** ЭККЛЕЗИАЗМЫ==-
?      Время обнимать и время задыхаться в объятиях.
?      Время молчать и время замалчивать.
?      Время разрушать и бремя строить.
?      Время искать и время делать вид,что нашел.
?      Время насаждать ... огнем и мечем.
?      Время любить ближнего и вечность его ненавидеть.
?      Время собирать жемчуг и время разбрасывать его перед
свиньями.
?      Время стучать и время перестукиваться.
?      Время заказывать смерть другому и время умирать самому.
?      Время действовать и время прелюбодействовать.
?      Время руководить и время рукоприкладствовать.
?      Время любить Родину и время вовремя оформлять выездные
документы.
?      Время сидеть и время подсиживать.
?      Время говорить и время думать о том, что наговорил.
?      Время жить и время жить на одну зарплату.
?      Время есть и время есть поедом.
?      Время "попасть в струю" и ... захлебнуться.
?      Время отдаваться и ... недорого.
?      Время плевать на всех и время ходить оплеванным.
?      Время посылать всех ... и время отправляться туда самому.
     * * *
?      По одежке встречают по уму выпроваживают.
?      Слово не воробей, да и свинье не товарищ.
?      Сколько волка не корми - насильно мил не будешь.
?      Сколько веревочке ни виться - перед смертью не надышишься.
?      Хоть горшком назови - пригодится воды напиться.
?      Любовь зла - полюбишь ...
?      Баба с воза - а сам не плошай.
?      Не лезь в бутылку -- вылезет, не поймаешь.
?      Не имей сто рублей -- не в деньгах счастье.
?      Наше дело левое -- без врагов обойдемся.
?      Солдат спит - служба ...
?      Курица не птица - а баба ...
?      Седина в бороду - а зуб неймет.
?      Мягко стелет - до свадьбы заживет
?      Ах, молодость, молодость ... Сколько же борозд было
перепорчено в неуемном стремлении вспахать поглубже!
?      И если правая рука твоя соблазняет тебя ... - пусть левая твоя
рука не знает,что делает правая.
?      Отцы наши ели кислый виноград ... и нарушили свой кислотно-
щелочной баланс.
?      Сын за отца не автоответчик.
?      Нанес увечья бревном, вытащенным из собственного глаза.
?      Главное - найти вход, а уж на выход вам укажут - не
сомневайтесь.
?      Отдавая себе отчет, не забудь сделать копию начальству.
?      Да не спеши ты так делать добро - поспешишь - людей
насмешишь.
?      Женщина -- лабиринт: вход найти еще можно, а вот выход ...
?      Из семейной ссоры: "Можно подумать, ты имеешь то, что
можно семь раз отмерить!"
?      Что ни говори, а самые опытные корейцы, сколько собак съели!
?      "Отчего это так много людей занимается сводничеством?" -
задавали вопрос концы.
?      Стал хирургом, чтобы иметь возможность судить о людях не
только по внешнему виду.
?      Объявление: Продается баян. Недорого. Подпись - Коза
?      Конечно, и на Марсе будут яблони цвести - с той лишь
разницей, что яблоки от яблонь там будут падать дальше.
?      Сначала счел за честь, а потом решил, что просчитался.
?      Понарыли колодцев - плюнуть негде!
?      Что ни год - то переломный. Похоже, что так всю жизнь в гипсе
и проходим ...
?      Ничто так не разъединяет людей, как общий друг.
?      С кем только ни поведешься, чтобы хоть чего-нибудь набраться!
?      На нескромные вопросы приходится давать скоромные ответы.
?      Всю жизнь потратил на поиски философского камня. Где
только не искал ... А он оказался совсем рядом - в почках.
?      Хочешь быть счастливым - хоти!
?      Прежде чем выводить кого-либо на чистую воду - подумай -
вода может стать грязной.
?      Российская Академия Криминальных художеств.
?      Из рекламы: "Патологически чистый продукт".
?      Из утешений родителям: Не ошибается тот, кто никого не
делает.
?      Конечно, добро должно быть с кулаками... , чтобы махать ими
после драки со злом.
?      Кто старое помянет ... - старое помянет тот, кто сможет его
вспомнить.
?      Пойти на компромисс с собственной совестью - штука не
хитрая. Гораздо труднее принудить совесть к компромиссу с самим
собой.
?      Из характеристики людоеда: "Жаден до мозга гостей"
?      Бросая слова на ветер, хотя бы убедитесь,что он попутный.
?      Был хозяином не только своему слову, но и целому ряду чужих.
?      Отчего бесполезное так легко соединяется с приятным?
?      Навставлять на путь истинный
?      Чем больше вы кормите волка, тем меньше ему хочется
возвращаться в лес.
?      Слово, может и не воробей, но если не дать ему вылететь - будет летать
внутри и гадить, гадить, гадить...
?      Основной принцип раздельного питания: мухи - отдельно, варенье -
отдельно.
?      Если уж вы решили сорить деньгами - не стоит выносить сор из избы.
?      Самые беззащитные существа на свете - музыкальные инструменты. Над
ними может надругаться даже ребенок.
?      И воздушный змей хочет оставить потомство.
?      Если уж тебя взяли на поруки - не ходи по рукам.
?      Его щеки напоминали средних размеров ягодицы.
?      Общество раскололось - ... и начало давать показания.
?      Он вскружил ей голову ... до тошноты.
?      Ублаготворительность - благотворительность, обращенная к себе,
любимому.
?      Вышел из народа - только его и видели.
?      В больших городах даже воздушные замки приходится строить
из загрязненного воздуха.
?      Интеллигентный человек, сказав "а", удержится от того, чтобы
сказать "б...".
?      Неловкость рук - и такое мошенничество ...
?      Не умеешь настоять на своем? - Насиживай!
?      Может быть, надежда и хотела бы умереть первой, но кто ее об
этом спрашивает?
?      Эпитафия грабителю "МУР праху его"
?      Время государственных мужей сменилось временем
государственных любовников: поимел государство, получил все что
хотел и смылся, оставив его в совершенно неинтересном
положении.
?      И процесс пищеварения может быть творческим.
?      Эволюция желаний мужчины: в 20 лет хочет увлекать женщин; в
40 лет хочет, чтобы женщина увлекала его; в 60 лет хочет, чтобы
женщина не отвлекала.
?      О литературоведении порой хочется сказать словами Винни
Пуха: "... а хлеба можно совсем не давать."
?      Ситуация: встречаются как-то два облака в штанах ...
?      Мощное и неудержимое наступление на ... грабли
?      Прямая речь встречалась в романе редко - гораздо чаще
встречалась речь запутанная.
?      Апофеоз еврейской иммиграции в Бразилию: Рио-де-Жанейро
переименовывают в Рио-де-Жидейро.
?      Сколько людей лишены слуха! А сколько лишены вкуса, цвета и
обладают одним лишь запахом...
?      Россия - страна реализованных невозможностей.
?      Его отпуск всегда приходился на разгар отопительного сезона.
?      Антипод тугой мошны - вялая мошонка.
?      Мечта каждого ювелира - увидеть небо в алмазах.
?      При тщательном выдавливании раба (даже по капле) от
некоторых остается только мокрое место.
?      Из медицинского заключения: при трепанации черепа
обнаружились многочисленные годовые кольца.
?      Заповедь конспиратора - не желай жену ближнего своего.
?      У нашей Родины просто нет средств, чтобы быть родиной-
матерью.
?      Это была его третья ходка в зону. Эрогенную.
?      Жизнь тяжелая? Брось воровать, брать взятки, пить, бегать по
бабам, а через пару месяцев снова начни - вот тут-то и
почувствуешь как сразу полегчает.
?      Скажи мне, кто твой друг - и я тебе такое про него расскажу ...
?      На воре и шапка, и дубленка, и обувь - все было отличного
качества.
?      Он был поджигателем жизни.
?      Лучше поздно, лучше еще позднее, лучше вообще никогда
?      Если за гранатовыми деревьями не ухаживать, то они быстро
дичают и превращаются в патронные.
?      Эволюция грабителя: от ценностей частных граждан - к
общечеловеческим.
?      Как ни с кем не бывала.
?      И первая брачная ночь может оказаться варфоломеевской.
?      Трагедия быка-производителя -- нечем крыть.
?      Так поправился -- ну просто из кожи вон!
?      Все, что мне по карману, в нем же и умещается
?      Россия -- страна поневоле впередсмотрящих. Не у многих хватит
духу оглянуться вокруг и назад.
?      С возрастом дела сердечные переходят в сердечно-сосудистые
?      На самом теле все обстояло совершенно иначе
?      Удовольствие не воробей -- вылетит не поймаешь!
?      У англичан "скелет в шкафу" в нем и хранится. У американцев
такого скелета вообще нет - то есть, шкаф-то есть, но в нем висит
банальная одежда. У французов он кокетливо выглядывает из
створок. У нас же таких скелетов полно - они валяются на полу
(шкаф то ли сломан, то ли пропит, то ли его вообще не было) - все
ходят мимо (щас мы будем убирать!), спотыкаются о них и
матерятся на чем свет стоит.
?      Все под Богом ходим, а некоторые под ним еще и суетятся.
?      Конечно, он стойкий, но уж очень оловянный.
?      И половой акт может стать обвинительным.
?      Не расходись ты так -- тем более по шву...
?      Импотенты! Так держать!
?      Онанисты! Лучше синица в руках!
?      Жених! Семь футов под килем!
?      Когда женщина в разговоре с мужчиной опускает глаза, это
вовсе не говорит о смущении -- просто она смотрит ниже.
?      Он усмехнулся себе в трусы.
?      Тире -- дефис-переросток.
?      Боюсь многоточий -- черт знает что за ними может последовать.
?      Люблю согласные, пусть даже и шипящие. Пошипят, пошипят --
а куда деваться-то?
?      В России о будущем не думают -- в России о нем мечтают.
?      Оптимист - человек, которому просто осточертело быть пессимистом.
?      Спиноза - заноза в спине.
?      Диверсанта Клаус - Дед Мороз с мешком тротила.
?      Диспутана - женщина легкого поведения любящая поспорить с
клиентом.
?      Пасторалли - музыкальные сценки из жизни автогонщиков.
?      Пейсан - французский крестьянин еврейского происхождения.
?      Кастет-а-тет - беседа с глазу в глаз.
?      Корсарра - жена пирата-еврея.
?      Ксивография - изготовление фальшивых паспортов.
?      Адюльтерьер - просто кобель.
?      Наркоман(большевистск.) - человек-нарком.
?      Проказник - специалист по лечению проказы.
?      Куаферист - нечестный парикмахер
?      Дон Кихоттабыч - благородный человек, но с "фокусами".
?      Пограничник(мед.) -- человек, находящийся в пограничном
состоянии
?      Командировка -- женщина-командир
?      Поп-модель -- гибрид эстрадной певицы и манекенщицы
?      Мюсли - мысли о похудении.
?      Горе от ума жены.
?      Склерозарий
?      Циррозочка
?      Евнуходоносор
?      Кресло-катала
?      Пейсимист
?      Муза Полигамния
?      Самовыродок
?      Преисподнее
?      Перетраховщик
?      Ума нижняя палата.
?      Ангел во плоти. Крайней.
?      АО Неоткрывающегося Типа
?      Закат пиджачного цвета (новорусск.)
?      Печать ООО "Каин"
?      Ангел-телохранитель
?      Два грузина - Гогия и Магогия
?      Угорел в дыму отечества.
?      Старуха Изергиль, в девичестве Израиль
?      Чай с лимонкой
?      Случайно оброненный муж
?      Коровьев-Лепешинский
?      Без суда и последствий
?      Телепередача "Играй гормон"
     ТО, ЧТО...
     То, что забавляет
     Правительство, в полном составе нежданно-негаданно вернувшееся
из отставки в свои прежние кабинеты. Глядь, а они уже все заняты.
     То, что удручает
     Глубокое, мучительное и неразделенное чувство к собственному
начальнику - немолодому, некрасивому отцу многочисленного
семейства.
     Холодное лето. Женщины тепло и скучно одеты. Ходишь и просто
смотришь себе под ноги.
     Свежеотпечатанные деньги, с которых слезает краска. Уж как
уверяли товарищи, что товар отменного качества, а сожмешь в потном
кулаке стольник и, вот он - Большой театр - весь на ладони!
     То, что настораживает
     Внезапно появившееся чувство осмысленности жизни.
     Хорошие анализы.
     Неподкупный сотрудник ГАИ.
     То, от чего просто зло берет
     Сознание того, что жена действительно была права.
     Новая любовница, на поверку оказавшаяся хорошо забытой старой.
     То, что далеко, хотя и близко
     Дети, слушающие родительские нотации.
     То, что редко встречается
     Красивые, грамотно написанные, сложносочиненные предложения
в письмах. Да, собственно, и сами письма встречаются еще реже.
     Розовые мечты у молодежи.
     То, что совсем не встречается
     Женщина, при знакомстве протягивающая руку не для пожатия, а
для поцелуя.
     То, что бесит
     Галстук, одетый с байковой рубашкой.
     Этикетки в магазинах с надписью "миниральная вода".
     То, что уже не смешно
     Обещания правительства снизить налоги.
     То, что радует
     Неумение плавать при встрече с глазами, в которых можно утонуть.
     То, что не так-то просто
     Обращаться к даме сердца только на "Вы". Зато при прощании с
ней появляется возможность сказать: "Я  Вас любил, любовь еще быть
может  ..."
     Смеяться без всякой на то причины лет этак в сорок с лишним.
     То, что умиляет
     Да, ни черта, собственно, и не умиляет. Терпеть не могу это
чувство.
     То, что дорого
     Ложка дегтя к обеду врага.
     То, чего не стоит делать
     Привередничать в выборе выражений и слов - иначе на твою долю
останутся только последние.
     То, что хотелось бы увидеть
     Зарплату невооруженным взглядом
     Лицо государства
     * * *
     МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА
     одноактная микродрама
     Время и место действия - когда угодно и где угодно.
     Мужчина (распуская руки) - Так нынче ночью, женщина?
     Женщина (помогая рукам мужчины) - Нет, нет и нет, коварный...
     (внезапно с большим трудом отклеивается от мужчины и очень
медленно убегает)
     Мужчина (оставшись один на один с собой, в яростной
задумчивости) - Черт побери, ужели и сегодня, своя рубашка будет ей,
дурехе, ближе к телу?!!
     ЗАНАВЕС
     ТИХИЙ УЖАС
     одноактная микротрагедия
     Время и место действия - нижняя палата Государственной Думы
перед началом заседания. Отворяются двери. Спикер является на
трибуне.
     Спикер. Депутаты! Премьер-министр и все вице-премьеры сегодня
ночью тайно убежали на Канары. Мы видели их пустые кабинеты.
     Депутаты в ужасе молчат.
     Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует вотум недоверия
правительству!
     Дума безмолствует.
     ЗАНАВЕС.
     Дождь все идет и идет...
     Как ни ерошит перья ворона -
     Мокрая - хоть выжимай.
     *** Вариации на тему "Ворона и дождь" (27.12.98 19:22:59):
     Смитимтимтимтимтимтимтимммтимтимтимтим***
     Дождь все идет и идет...
     Как ни ерошит перья ворона -
     Мокрая - хоть выжимай.
     ***
     Ливень водопадом!
     Прикрыла глаза ворона -
     Только они и не мокнут.
     ***
     Дождь перестал.
     Взлохматила перья ворона -
     Брызги - фонтаном.
     ***
     Кончилась гроза.
     Встряхнула ворона перья -
     И
     Только они и не мокнут.
     ***
     Дождь перестал.
     Взлохматила перья ворона -
     Брызги - фонтаном.
     ***
     Кончилась гроза.



   Павел Гребенюк.
   Можжевеловый посох

     Павел Гребенюк
     "МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ ПОСОХ"
     1999
     Моему другу Ксюше посвящается
     КИТАЙСКИЕ ВЕТРЫ TC "КИТАЙСКИЕ ВЕТРЫ"
     1
     Лотосы вновь расцвели
И окрасили воду багряным.
С берега я, удивлен,
Их чудесный увидел наряд.
Лодочник песню поет,
С криками носятся в небе бакланы.
Ветви склонившихся ив
Что-то нежное мне говорят...
     2
     Как связь порвать с мирскою суетой,
Прах отряхнуть, отвлечься от забот?
Лети на крыльях за своей мечтой
Туда, где пышно абрикос цветет,
Туда, где слышен циня нежный звук,
Где родников прозрачная вода
Струится с гор и шелестит бамбук...
     * * *
     Полночь. Оскалясь, как бешеный пес, TC "Полночь. Оскалясь, как
бешеный пес,"
     Туча терзает луну молодую.
Ветер в верхушках деревьев пророс
Злобой чернильной сквозь мглу ледяную.
     Виснет побегами без корневищ,
Тискает землю с невинностью змея,
Спорами снега на крышах жилищ
Множится, тлен увядания сея.
     Весны растоптаны, вдавлены в грязь,
Без вести сгинули. Снова у власти
Зимы лютуют, безумно смеясь,
Воют холодные призраки страсти.
     Оледеневший чужой небосвод
Треснул раскатистым эхом в тумане.
Мысли в отчаяньи ищут восход:
Медное "жди!" в помутневшем стакане.
     * * *
     Нежность, спрятанная в горсти, TC "Нежность, спрятанная в
горсти,"
     Взращена теплом ладони.
Прочь сомнения отбросьте,
Свет вынашивая в лоне.
     Пусть рождается строфою,
Нотой, хороводом красок,
Вспыхнув яркою звездою,
Вихрем разноцветных масок.
     Ненависть, как горстка пепла,
Сгинет в черной дымке ночи.
Солнце истины окрепнет
В алом зареве пророчеств.
     * * *
     Борясь с одеялом -- живым воплощением зла, TC "Борясь с
одеялом -- живым воплощением зла,"
     Я слушаю музу далеких ночных колоколен.
Смеются собаки, луна, по-девичьи бела,
Свисает, дразня, из окна. Я, наверное, болен.
     Я вновь простудился, я вновь заразился тобой,
И ртуть разбивает термометр, хрустнув  подмышкой.
О сон, мой спаситель, скорее приди и укрой
Меня во гробу темноты освященною крышкой.
     Стенает кровать, по-щенячьи тоскливо скуля,
Качается вечность, и я, допуская небрежность,
В бреду напеваю: "О Боже, спаси короля",
Имея в виду королевы воздушную нежность.
     * * *
     Свежий снег летит по небу, TC "Свежий снег летит по небу,"
     Белый-белый, чистый-чистый.
Неприкаянный троллейбус
Мчится в дымке серебристой.
     Я следы свои оставлю
На пушистом покрывале.
Вдруг случится -- я растаю,
Пусть найдут все, кто искали.
     Но следы мои небрежны,
С утренней постелью схожи.
И лишь только я исчезну,
И они исчезнут тоже.
     * * *
     Я сегодня проснусь поутру, на заре, TC "Я сегодня проснусь поутру,
на заре,"
     Можжевеловый посох возьму
И уйду по зеленым коврам в серебре
Свежих рос и в вишневом дыму.
     Буду долго шагать, но усталость меня
Не догонит, отстав по пути,
Заглядится на утро весеннего дня
И меня не сумеет найти.
     * * *
     К Лорке TC "К Лорке"
     Здравствуй, солнце Испании, счастье ее
     золотое,
Наполнявшее душу и черную землю цветами.
Прочь все мысли о тени, останусь
     в полуденном зное.
Пусть в крови загорится горячее южное пламя.
     Пусть сожжет мое сердце,
     а пепел по небу развеет
Друг мистраль, озорник,
     чтобы стал я навеки свободен.
А следы моих ног отыскать
     кто на свете сумеет?
Кто услышит далекое эхо негромких мелодий?
     * * *??
     Вечерним хладом потянуло TC "Вечерним хладом потянуло"
     С лесистых сумрачных холмов.
Мороз пощипывает скулы
И пьет нектар холодных слов.
     Луна монетой золоченой
Лениво катится, звеня,
А я брожу, как кот ученый,
Хоть цепь не мучает меня...
     РАССВЕТ TC "РАССВЕТ"
     Угас костер. Над просекой в лесу
Прошел рассвет в короткой рыжей тоге,
Сбивая с листьев свежую росу,
В сандалии обув босые ноги.
     Прошел и сгинул в солнечном дыму.
Стих быстрый шаг, растаял плащ багряный.
И старый дуб, вздыхая по нему,
Шатается, чудак, как будто пьяный.
     Затерянные в складочках плаща,
Светила заблудились и пропали.
Под птичье беспокойное "прощай"
Края одежд деревья целовали.
     И в нежном щебетании лесов,
Вдыхая запах белых первоцветов,
Шагает день в сиянии цветов
Протоптанной тропинкою рассветов.
     * * *??
     Уж август прошуршал "Прощай!" TC "Уж август прошуршал
"Прощай!""
     Смешным дождем лесных орехов.
Не опоздай, не опоздай
В его чертог на встречу с эхом.
     Все хорошо, лишь жаль чуть-чуть,
Итог совсем не пасторальный.
Не позабудь, не позабудь
Дорогу во дворец хрустальный.
     Не видно журавлиных стай,
Но место есть еще надежде.
Не обещай, не обещай,
Что все останется, как прежде.
     Но будет день, настанет срок,
Дожди весенние прольются,
Чтоб каждый смог, чтоб каждый смог
До звезд губами дотянуться.
     * * *?
     Я не предам безумие мое. TC "Я не предам безумие мое."
     Пускай ветра грызут оконный лед,
Пускай навек заштопает восход
Седых дождей угрюмое шитье.
     Я выну нить и соберу в клубок
Всю дерзость, все нескромные слова.
Пусть без царя осталась голова,
Зато и рот не осквернит платок.
     И, с диким смехом выплюнув озноб,
Схвачу луну за острые края
И закричу: "Теперь она моя!",
О звезды остудив горячий лоб.
     И пусть тогда глаза завяжут мне
И руки стянут за спиной узлом,
Я все равно останусь при своем,
Вот только б не продешевить в цене.
     * * *??
     От каждой льдинки по ручью TC "От каждой льдинки по ручью"
     Я соберу в свои ладони
И облака озолочу
В безумной радости погони.
     Пусть на пути моем гроза
Из горла источает пламя.
Я все-таки дождусь конца,
Вот только бы не стерлась память
     Об эти острые углы,
О троп моих шероховатость,
Где очи черные золы
Горели, излучая святость.
     * * *??
     У памяти недолог век,  TC "У памяти недолог век, "
     Чуть что -- на слом.
Спешит какой-то человек
Там, за стеклом.
Быть может, это старый друг,
А может, нет.
И только тихое "а вдруг"
Шепнет: "Привет!"
     И у любви недолог срок,
Чуть что -- прощай.
И чей-то голос так далек,
Нет больше тайн.
Все вдруг растает, словно лед
В твоей горсти,
И только тихое "ну вот"
Шепнет: "Прости!"
     Но жизнь, как ниточка, тонка,
Сплетет венок,
И чья-то нежная рука
Коснется щек.
Пускай любить и вспоминать
Нам недосуг,
Но где-то тихое "опять"
Шепнет: "А вдруг?"
     ВРЕМЯ TC "ВРЕМЯ"
     Струйкой песка просыпаясь сквозь пальцы,
Время бежало, и глухо стучали
Оземь песчинки, его отмеряя
Каждому -- сколько осталось в ладонях.
Прошлое было рассыпано всюду
Пляжем песчаным у дикого моря.
Память ли сможет собрать воедино
Эти мгновенья, чей знак -- бесконечность?
Ну а грядущее так безрассудно
В прошлое вдруг обратилось внезапно,
Лишь на мгновенье сверкнув в настоящем,
Струйкой песка просыпаясь сквозь пальцы.
     * * *???
     Человек спросил человека: TC "Человек спросил человека\:"
     "Что на месте тебе не сидится?
Что ты ищешь на этих тропах
Непрестанно и неустанно?
Может, кладов богатых светоч,
Тех, что были в земле укрыты
От чужих беспокойных взоров,
Гонит, друг мой, тебя в дорогу?"
     Человек сказал человеку:
"Не ищу я сокровищ, кладов.
Я себя отыскать пытаюсь
В этих тропах и в этом небе.
И, расслышав свой голос тихий,
В ветре, дующем над горами,
Вдруг сквозь пламя костров увидеть
Удивительных тайн разгадку!"
     * * *??
     Мой черт из левого кармана TC "Мой черт из левого кармана"
     Шептал мне на ухо негромко,
Чтоб я застенчивость оставил,
Про все условности забыв,
Когда из мрака ресторана
Вдруг показалась незнакомка,
Но я его не позабавил --
Ушел, за стол не заплатив.
     Мой черт из левого кармана
Мне каждый день давал советы,
Как жить, чтоб было все отлично,
И был я удовлетворен.
Он говорил, что это странно:
Давать какие-то обеты,
Когда уже давно публично
Христос на гибель осужден.
     Я не внимал ему нисколько:
Так мне казалось поначалу,
Но он был дьявольски проворен
И так неистов и упрям,
Что я сказал ему: "Постой-ка", --
И за борт выбросил нахала,
Но он ко мне вернулся вскоре,
Меня учуяв по следам.
     Ах, мне бы с ангелом сдружиться,
Но ангелы не спят в карманах.
Они летают возле солнца,
Совсем не обжигая крыл.
Вот оттого-то мне не спится
На мягких креслах и диванах
Среди знакомых незнакомцев,
Которых я давно забыл.
     * * *??
     Подарите мне гитару, TC "Подарите мне гитару,"
     Шестиструнную такую.
Я сыграю, я сыграю
Вам мелодию простую.
И слова совсем простые
Пропою под шепот струнный,
И уйду в лиловый иней
По песку дорожки лунной.
     Я оставлю сердце с вами:
Ну, берите -- мне не жалко.
Может, где-то под снегами
Расцветет моя фиалка.
Вдруг пробьется сквозь сугробы,
Обманув часы и сроки,
Мой цветок, моя отрада,
Мой подснежник одинокий.
     И надежду не обманет
Даже туча снеговая,
Пусть подснежник мой завянет,
Одинок и неприкаян.
Будет слаб мой голос струнный,
Как прощальный взгляд заката,
Но в конце дорожки лунной
Все мы встретимся когда-то.
     ЯЛТА. ВЕЧЕР НА НАБЕРЕЖНОЙ TC "ЯЛТА. ВЕЧЕР НА
НАБЕРЕЖНОЙ"
     На набережной. Около пяти.
Акт первый: на переднем плане -- море,
Налево -- порт, направо -- санаторий.
Осталось только дух перевести.
Соленый бриз вонзается в лицо,
И волны обнимают парапеты.
Все это -- лишь забавные сюжеты,
Зевак беспечных вечное кольцо.
     Темнеет. Что-то около восьми.
Акт следующий: порт гудит, как улей.
Мне чей-то взгляд отравленною пулей
Ударил в грудь, и кровь в висках шумит.
Но вот беда: в карманах -- ни рубля.
Приходится смирить свой бурный норов.
Я ухожу из-под пристрастных взоров,
Чтоб приступить к осмотру корабля.
     Одиннадцать. Теперь свои права
Акт третий предъявляет мимоходом.
Горят огни, хорошая погода,
Но кружится немного голова.
В признаниях не соблюдая такт,
Мне пальмы что-то шепчут на французском.
Я понял все, но в смысле слишком узком.
Конец картины. Занавес. Антракт.
     * * *??
     Мне, право, обряд смешон TC "Мне, право, обряд смешон"
     Всезнания и всеведенья.
Сомнение -- вот мой трон,
Мое престолонаследие.
     И в завтра, и во вчера
Направлен мой взор пытающий.
Ведь жизнь, как на грех, сера,
Обыденна вызывающе.
     Не сказка и не игра,
А дней череда и слякоти,
Постылые вечера
В тоске на диванной мякоти.
     Любовь не Любовь, а так --
Постельные принадлежности.
За скважиной -- сонм зевак,
Мозги в темноте промежностей.
     Вот стиль наш, вот наше есмь.
Вот наш идеал и счастье:
Достань, заплати и взвесь
Безволие и безвластие.
     ДОЖДЬ TC "ДОЖДЬ"
     Снова дождь за окном, снова дождь.
Повтори хоть две тысячи раз,
Все равно никуда не уйдешь
И других не придумаешь фраз.
     Снова дождь за окном, снова дождь.
Снова слякоть и мокрый асфальт,
Но чего-то по-прежнему ждешь
И чего-то по-прежнему жаль.
     Снова дождь за окном, снова дождь.
И ресницы от влаги блестят,
Мокнут щеки, и не разберешь --
Слезы то или капли дождя.
     Этот дождь за окном льет и льет,
Нагоняя негромкую грусть.
Солнце, видно, уже не взойдет,
И не встанет луна, ну и пусть.
     Снова дождь за окном, снова дождь...
     МАРТ TC "МАРТ"
     На милость гнев сменив, как щеголь шляпу,
Поплакав для порядка пару дней,
Милейший март протягивает лапу,
Здороваясь с ватагой фонарей.
     Но фонари, сутулые бродяги,
Не подают отсутствующих рук,
Своих лучей отравленные шпаги
Вонзая в темноту лиловых брюк.
     Но март на это вовсе не в обиде.
Он, не конфузясь, гордо и легко
Проходит мимо, не подав и виду,
Без шляпы и в разорванном трико.
     * * *?
     Перья безбожно кромсают бумагу, TC "Перья безбожно кромсают
бумагу,"
     Выбито дно из просмоленной бочки.
Мыслей моих озорную ватагу
Губкой вбирают неровные строчки.
     Видно, вино получилось на славу:
Пенится, дышит в хрустальном бокале.
Каждый, кто хочет, окажется правым,
Стены вот только бы не помешали.
     Что приуныли, подруги-морячки?
Будет награда за долготерпенье.
Скоро уж нас, ошалевших от качки,
В гавань холодное втиснет теченье.
     Бросит к причалу, соленых и пьяных,
В рваных матросках, пропитанных потом.
Руки -- в крови от трудов неустанных,
Крылья -- разбитые долгим полетом.
     Будем шататься, от штиля отвыкнув.
Где же вы, тонкие, нежные руки
И голоса, что, по-чаячьи вскрикнув,
Выпили полную чашу разлуки?
     Дышит прибой непрестанно и страстно.
Вот и строка доползает до точки.
Видимо, было совсем не напрасно
Выбито дно из просмоленной бочки.
     МОИ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
ОТ ПОЭТИЧЕСКОГО ВЕЧЕРА,
ПРОВЕДЕННОГО В КОМПАНИИ
ПОСТМОДЕРНИСТОВ TC "МОИ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
ОТ ПОЭТИЧЕСКОГО ВЕЧЕРА,
ПРОВЕДЕННОГО В КОМПАНИИ
ПОСТМОДЕРНИСТОВ"
     Как курица -- выпотрошен и безголов
В духовке комнат на медленном пламени
Своих тревог, видений и снов
Поджариваюсь, поджариваюсь.
Истекая жиром слезных желез,
Покрываясь корочкой глупых истин,
Роюсь пальцами в ворохе волос
В припадке высокотемпературной мистики.
Дергая за ниточки тысячи "почему",
Вопрошаю судорогой мускулатуры.
Да и как еще к Всевышнему обратиться тому,
Кто лишен головы и внутренней структуры?
     * * *??
     Я печали и неверью TC "Я печали и неверью"
     Брошу черную перчатку,
Свистну "Яву", хлопну дверью
И уеду на Камчатку.
     И пускай колеса катят,
Обгоняя птичьи стаи,
А горючего не хватит--
Так останусь на Алтае.
     Пусть охотятся за мною
Детективы и собаки --
Я осеннею листвою
Замету следы и знаки.
     И погоню сбив со следа,
Полечу, ни мертв, ни ранен.
До Алтая не доеду,
Так хотя бы до Казани.
     Там, у кореша на хате,
Я на дно, как рыба, лягу.
Ну а тут уж кто искать-то
Станет глупого бродягу?
     В неказистом ресторане
Появлюсь я, пьяный в стельку.
Впрочем, Бог с ней, с той Казанью --
Лучше в Ялту, на недельку.
     Там на набережной знойной
Многолюдней, чем в Париже.
Под магнолиею стройной
Я тебя, мой друг, увижу.
     Но зачем тогда скрываться,
Огибая круглый глобус?
Ну уж нет, увольте, братцы,
Лучше сяду на автобус.
     Отменив часы и ранги
Трелью старого гобоя,
Появлюсь я, чист, как ангел,
Пред законом и тобою.
     Заверчусь, отдавшись бреду,
В этой сладкой круговерти
И отсюда не уеду
Никуда до самой смерти.
     ПОСЛЕДНЕМУ ТРОЛЛЕЙБУСУ
МАРШРУТА
ЯЛТА--СИМФЕРОПОЛЬ TC "ПОСЛЕДНЕМУ ТРОЛЛЕЙБУСУ
МАРШРУТА
ЯЛТА-СИМФЕРОПОЛЬ"
     Ночной троллейбус, сборщик податей и душ,
Последних данников с обочин подберет
И, взрезав шинами тугую кожу луж,
В железном черепе на север увезет.
     Скользнут рога по параллелям проводов,
Фонтаном искр обдав ночной прохладный бриз.
Качнутся горы в серых ризах облаков
И нас пропустят, не испрашивая виз.
     Лишь вздрогнут головы, сомлевшие от сна,
Тревоги сгинут, потеряв последний вес.
Вдыхая сумрак каждой клеточкой окна,
Ночной троллейбус заспешит
     в последний рейс.
     * * *???
     Глазами меря потолок, TC "Глазами меря потолок,"
     Кинолог папиросу тушит.
Дождь, непоседливый щенок,
Ступает лапами по лужам.
     Он необучен, но смышлен.
На шею не надет ошейник.
Зубами треплет мокрый клен,
Ни жизни не прося, ни денег.
     Сбегая от холодных лап,
Лист залетел на подоконник.
Подайте же бедняге трап,
Покуда не явился дворник.
     Поставьте чайник на плиту,
Вареньем вазочки набейте,
И чашку полную листу
Чайку горячего налейте.
     Пускай обсохнет, отдохнет,
Печальной не меняя позы.
И будет проклят, кто прервет
Его на полуслове грезы.
     Уняв в тщедушном теле дрожь,
Он будет засыпать и слышать
Как звонко лает глупый дождь,
Скользя по потемневшим крышам.
     * * *???
     Все злое, худшее во мне TC "Все злое, худшее во мне"
     Так просто облекать в стихи.
Нетрудно оживить грехи,
Легко предчувствовать конец ,
И в этом нет больших заслуг.
Его любой сегодня зрит,
В ком светлый ум еще не спит,
И совесть оскорбляет слух.
Но свет погас, теснит умы
Безблагодатная пора,
Когда и зарево костра
Рассветом кажется средь тьмы.
А горних светочей призыв
Не слышен в мире суеты.
Толпы желания просты,
Но гибелен ее порыв.
     * * *
     Брести в потоке мелочей, TC "Брести в потоке мелочей,"
     Гореть в огне непостоянства,
Страдать от слабости своей,
Терзаясь скудостью пространства,
Вот наш удел, вот наша суть,
И наша боль, и наша слава.
Последствий горестная муть,
Неблагодарная держава,
К безумству тянущая взгляд,
Борясь с собой, борясь и веря,
Что не напрасен водопад
Эмоций, чувств, что это двери
В иное лучшее "нигде",
Что так на наше не похоже.
Там каждый -- в точке и везде,
Там тело потеряло кожу,
И, сбросив груз кровавых месс,
Душа не сможет опуститься,
И новый человек родится --
Свободный гражданин небес!
     * * *
     Лик Богородицы. Золото. Золото. TC "Лик Богородицы. Золото.
Золото."
     Пламя зажженных лампад.
Не потускневший и тленом не тронутый
Всепонимающий взгляд.
     Сняты покровы с бессмертных осколочков
Памяти, прошлых грехов,
Тех, что пылились на темненьких полочках
Средь паутины веков.
     Тонкие свечи сгорают пред образом,
Каплет горячий янтарь.
Женщины, ситцем укрывшие волосы,
Молча глядят на алтарь.
     Никнут колени к полам серокаменным,
Голос нисходит с небес.
Это зовет меня голосом пламенным
Тот, Кто однажды воскрес.
     Выше и выше возносится стенами
Храм в бесконечную высь.
Своды, поднявшись над всеми вселенными,
Светлым дождем пролились.
     * * *??
     Опять иду, покусывая губы, TC "Опять иду, покусывая губы,"
     По улицам, сутулясь, как старик,
И чей-то голос встряхивает грубо
Меня, рукой схватив за воротник.
     Со мной не церемонятся собаки,
Облаивают, выставив клыки,
Но я трусливо избегаю драки,
И мысли так от мира далеки,
     Что непонятно, как же удается
Мне уцелеть в круговороте дней,
Когда печальный жребий достается
Тем, кто меня и лучше, и умней.
     * * *???
     Я тебя никогда не любил, TC "Я тебя никогда не любил,"
     Что ж ты вздумало, сердце, гореть?
Мой язык о любви говорил,
Лучше б мне языка не иметь.
     Лучше б мне не видать никогда
Глаз твоих поднебесную синь.
Я покинул твои города,
Сгинь, мое наваждение, сгинь!
     Прочь! Исчезни как сон или бред!
Я молю тебя, видишь, стою
На коленях, но слышу в ответ
Только "нет" на молитву мою.
     * * *???
     Все тоньше, тоньше след неведомый, TC "Все тоньше, тоньше след
неведомый,"
     Все незаметнее тропа.
Опять над прежними победами,
Смеясь, куражится толпа.
     И сколько раз еще видение
Мелькнет, как лезвие ножа.
Нам в наказанье -- преступление,
Но сердце будет ли дрожать,
     Когда топор над жалкой жертвою
Рука в экстазе занесет,
И колокол, вспорхнув над церковью,
С предсмертным звоном упадет?
     * * *???
     Одуванчиков нежно-медовых TC "Одуванчиков нежно-медовых"
     Отцвела мимолетная быль.
Седина их голов непутевых
Семенами просыпалась в пыль...
     * * *???
     Над пожарищем танцует TC "Над пожарищем танцует"
     Столб рассерженного дыма.
Слышишь, варвары пируют
Над развалинами Рима.
     Колизей дрожит от смеха
Их бесстыдных междометий.
Диких песен злое эхо
Далеко разносит ветер.
     Над развалинами плачет
Пожилой седой патриций.
Может, вышло б все иначе,
Как когда-то: vidi, vici...
     Но смешны слова молитвы,
Упомянутые всуе.
Цезарь мертв. Войска разбиты.
В Риме варвары пируют.
     * * *???
     Все замки сожжены дотла, TC "Все замки сожжены дотла,"
     Разбита наша конница,
Но голова еще цела,
Хоть мучает бессонница.
     В полях безмолвные лежат
Убитые товарищи,
И воронье с небес, кружа,
Слетелось на пожарища.
     А мы, смешно сказать, живем,
Ни мертвые, ни пленные,
Глядим в окно, едим и пьем
И слушаем вселенные.
     * * *???
     В Симферополе вьюга. Привычный пейзаж TC "В Симферополе
вьюга. Привычный пейзаж"
     Беспокойством снежинок нарушен.
Что за странный каприз, что за чудная блажь --
Заковать в серебристое лужи,
     Разукрасить узорами стекла в домах,
Ограничив уют до печали,
И армады смирительных белых рубах
На дрожащие ветви напялить.
     * * *???
     Вечереет в роще старой. TC "Вечереет в роще старой."
     Табор спит. Взошла луна.
Лишь один цыган с гитарой
Засиделся допоздна.
     Кровоточит в сердце рана,
По щеке ползет слеза:
Ой, свели с ума цыгана
Эти черные глаза.
     Одолела грусть-кручина,
Струны плачут в тишине.
Что же ты, мой свет, Марина,
Позабыла обо мне?
     Душу вольную связала,
Унесла за облака
Да цыгана променяла
На простого казака.
     Ты звени, звени, гитара,
Плачь струна, трещи огонь.
Эх, остались у цыгана
Только степь да верный конь.
     Рассветает в роще старой.
Табор спит. Трава сыра.
Лишь один цыган с гитарой
Засиделся до утра.
     * * *???
     С утра до вечера стрижи TC "С утра до вечера стрижи"
     Уже не носятся вокруг,
И солнца одичалый круг
Укрыться за морем спешит.
     Уже прохладней вечера,
А на заре бросает в дрожь,
Но ты и бровью не ведешь,
Моя прекрасная сестра.
     Ты говоришь, что новый март
Растопит в наших реках лед,
И пчелы в золотистый мед
Вино нектара превратят.
     * * *???
     Октябрь, и солнце с пьедестала слазит, TC "Октябрь, и солнце с
пьедестала слазит,"
     Ночь начинает набирать очки.
Опять ветра-бродяги безобразят,
Швыряя в нас газетные клочки.
     Ответов ищут новые вопросы,
Игривый тон отложен до поры,
Но я готов, приличия отбросив,
Ловить губами ветер за вихры.
     * * *???
     Встречай, земля, я выпал из окна. TC "Встречай, земля, я выпал из
окна."
     Лечу и не могу остановиться.
Концовка этой сцены мне ясна,
Что странно: я совсем не из провидцев.
     Планирую, считая этажи.
Мелькают в бледных окнах занавески.
Мне на прощанье что-нибудь скажи,
Сплетя из слов витые арабески.
     Погромче только, чтоб не помешал
Тебя понять в ушах журчащий ветер.
А после помолчи и, не дыша,
Дождись, пока земля меня не встретит.
     БАБЬЕ  ЛЕТО TC "БАБЬЕ  ЛЕТО"
     Вот и кончилось бабье лето,
Набежали дожди -- сказали.
Тополя продают билеты
На аллее, как на вокзале.
     Дернул колокол мокрый витязь
Рыжий клен -- капитан в отставке:
"Занимайте места, садитесь.
Поезд "Осень" готов к отправке".
     Налетели ветра, гуднули,
Потащили состав по рельсам.
Чью-то память перечеркнули
Бесконечно холодным рейсом.
     Стало пусто и неуютно
На перронах аллей пустынных,
Лишь играет сосна на лютне,
Пряча голову в иглах длинных.
     Ах, беда мне с тобою, осень.
То ты добрая, то ты злая,
То молчишь, то прощенья просишь,
Синим небушком улыбаясь.
     Словно балованные дети,
Листья с веток поразлетались.
Вот и кончилось бабье лето,
Будто вовсе не начиналось.
     * * *???
     Вы слышали? В Москве стреляли TC "Вы слышали? В Москве
стреляли"
     И кровь текла рекой.
Опять багрово полыхали
Цветы на мостовой.
Вновь, по асфальту растекаясь,
Узор кровавый цвел,
И убиенные, не каясь,
Телами стлали пол.
     За что? Кто знает: пуля -- дура,
Не ведает, кто прав.
Был правым или виноватым,
А сделался немым,
Слепым, глухим и неподвижным.
Будь им, Господь, судьей.
     Чуфут-Кале. Мавзолей Джаныке-Ханум TC "Чуфут-Кале.
Мавзолей Джаныке-Ханум"
     Затейливой вязью на белой стене
Он выткал свою печаль.
Ее не убьешь, не утопишь в вине,
Ее не оденешь в сталь.
     Растаял души потемневший воск,
Погасла ее свеча,
Лишь имя ночами буравит мозг,
В висках, как набат, стуча.
     Светлой горечью на языке:
Джаныке, Джаныке, Джаныке.
Словно мертвый цветок в руке,
Словно легкая тень в реке,
Это имя твое: Джаныке.
Это радость твоя: Джаныке.
     * * *???
     Я эти двери распахну плечом, TC "Я эти двери распахну плечом,"
     Беспечным легким щеголем влечу,
Чтоб ты не догадалась ни о чем,
Чтоб я не пожалел потом ничуть.
     И грусть отбросив, словно прядь со лба,
Веселием наполню каждый вздох.
И, будто полк отчаянных рубак,
Мои остроты увенчают слог.
     Сплетутся взгляды, губы задрожат,
И в этот миг -- короткий, сладкий миг,
Ты будешь только мне принадлежать,
Забыв твоих бесчисленных "других".
     Но вскрик мгновенья короток и тих.
Мечтой, увы, останется мечта.
Не мне лакать из алых губ твоих,
Не мне губами пробовать уста.
     Мне остается только вспоминать,
Цедить по капле прошлого вино,
Свой дух иным бокалом утешать,
Но вечно думать только об одном.
     Я эти двери распахну плечом,
Беспечным легким щеголем влечу,
Чтоб ты не догадалась ни о чем,
Чтоб я не пожалел потом ничуть.
     * * *??
     Что мне боль твоя, что мне грусть твоя, TC "Что мне боль твоя, что
мне грусть твоя,"
     Что беда твоя -- я не врач.
Я и сам больной, я и сам плохой,
За спиной стена неудач.
     Что мне бедные, что мне сирые,
Что мне нищие у дорог.
Я и сам такой, по миру с сумой,
До костей промок и продрог.
     И молился я, и постился я,
И клонился я до земли.
Но не принял Бог меня на порог,
И подался я в журавли.
     Что мне зло теперь, что мне лютый зверь,
Что мне боль потерь -- в вышине.
Я не по низу, я не по миру,
Я не по земле, я над ней.
     Так вот жил-горел, в небесах летал,
Про любимых пел и любовь.
Вдруг под листьями кто-то выстрелил
И разбил мои крылья в кровь.
     И упал я вниз обескрыленный,
Обескровленный и немой,
Но везло мне: вдруг -- снизу озеро,
Выплыл раненый, но живой.
     И с тех пор хожу, в небеса гляжу,
По земле брожу, да без крыл.
И не в том беда -- кто-то выстрелил,
А лишь в том беда -- не убил.
     РОМАНС TC "РОМАНС"
     За дверью -- ночь. Сижу один с гитарой,
Прислушиваясь к музыке дождя,
Простой мотив насвистывая старый:
"Как грустно мне, что рядом нет тебя".
     Вот глупости! Ужель иного нету
Удела мне, лишь повторять в бреду:
"Покинув дом, я обойду полсвета,
Но и тогда прекрасней не найду".
     Мои слова не отражают сути,
И музыка не в такт и невпопад.
Дрожит рука, глаза бездарно лгут мне,
А струны лишь фальшиво дребезжат.
     Молясь свечам, я позабыл о солнце,
Поверил отражениям в воде.
И, занавесив шторами оконце,
Отправился в далекое "нигде".
     Но, ощущеньям слепо доверяя,
Я обманулся снова, в сотый раз.
Был узок круг и крепкой цепью спаян
С движеньем рук и выраженьем глаз.
     Гитара смолкла, и романс растаял,
Аккордом сонный воздух теребя.
Но дождь выводит, все не умолкая:
"Как горько мне, что рядом нет тебя".
     * * *??
     Окунувшись, как в омут, в слепую пургу, TC "Окунувшись, как в
омут, в слепую пургу,"
     Неподвластен ни боли, ни гневу,
На коленях земли, в серебристом снегу
Отыщу я свою королеву.
     Будут губы ее, как огонь, холодны
Льдистым пламенем снежного края.
И в сверкающем вихре снежинок хмельных
Нас старуха-пурга обвенчает.
     И оставит навечно в блаженстве зимы,
Неподвижных и оцепенелых,
Под чудесными сводами снежной тюрьмы,
На коленях земли поседелой.
     * * *???
     Небо тонким батистовым кружевом TC "Небо тонким батистовым
кружевом"
     Затянула осенняя грусть.
Солнце томно целуется с лужами,
Обнимая задумчивый куст.
     Листья падают завороженные,
И деревья отходят ко сну,
Закрывая глаза утомленные,
Ожидают хозяйку-весну.
     * * *???
     Серебряным сияньем звездной пыли TC "Серебряным сияньем
звездной пыли"
     Морозный тонкий воздух напоен.
Миры свои часы остановили,
И замер в небе лунный медальон.
     Все замерло, лишь ветер-непоседа,
Ни времени не знающий, ни слез,
С небесного безропотного пледа
Сдувает пыль холодных глупых звезд.
     * * *???
     Странный шум -- полусвист, полушепот TC "Странный шум --
полусвист, полушепот"
     В тишине, где ничто не звучит,
Лишь молчания сдержанный ропот
На печальные камни пролит.
     Время за полночь, слово -- в начале,
Вишни в завязи, снег на ветвях.
То ли ветер деревья качает,
То ли звезды горчат на губах.
     * * *???
     Мы все природе сопричастны, TC "Мы все природе сопричастны,"
     Ее утробой рождены,
Ее желаниям подвластны,
Ее дождями крещены,
     Ее дыханием согреты.
И обнаженною душой
Встречаем первые рассветы
В неискушенности святой.
     Но лишь младенчества надежды
Растают в мире суеты,
Мы облачаемся в одежды,
Стыдясь душевной наготы.
     Солидней выглядеть желая,
Мы душу облекаем в плоть,
На лица маски одеваем,
Чтоб нас стыду не уколоть.
     Но первородное начало
Не заглушить, не обмануть.
Ведь стыд его заботит мало,
Ему бы воздуха глотнуть.
     Как не укройся -- все напрасно,
В броне не сосчитать прорех.
Мы все природе сопричастны.
Но откровенность не для всех.
     * * *??
     Вот и ночь пролетела, как глупая моль, TC "Вот и ночь пролетела,
как глупая моль,"
     Рассвело, на столе кавардак.
И со свитой своей день, печальный король,
Объявился под взгляды зевак.
     Колдовскую стезю разорвав пополам,
Серым светом заполнил дворы.
Острым скипетром бледность придав чудесам,
Их прервал шабаши и пиры.
     Откровенностью линий размытых прельщен,
Затуманился разум, и вот
В темных лужах, как странная тень, отражен,
Ветер песнь озорную поет.
     ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ TC "ГАДАНИЕ НА
КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ"
     Ни свеча, ни лампа, ни звезда,
Просто искра -- крошечное солнце.
Вот твоя душа, твоя судьба
Спит в кофейной чашечке на донце.
     Силуэты, линии -- черты
Будущих побед и поражений --
Заполняют чистые листы
Строчками волшебных откровений.
     Эти строки вроде ни о чем,
Но вглядись -- увидишь, как в тревоге
Сгорбленные клены под дождем
Ветками качают у дороги.
     Из таких мозаик и кусков,
Недомолвок, шорохов, намеков
Вырастает ожерелье слов
На устах гадалок и пророков.
     Прошлое захлопывает дверь:
У него особые причуды.
Будь, что будет, главное -- поверь
В звонкое могущество посуды.
     * * *???
     Лови торжественность момента TC "Лови торжественность
момента"
     В бодрящем звоне хрусталя,
Когда событий кинолента
Свое кино начнет с нуля.
     Концовка стерпит что попало,
Ей к худшему не привыкать,
Куда важнее, как начало
Пограндиознее начать.
     * * *???
     Родник живой водою плачет, TC "Родник живой водою плачет,"
     Не замолкая ни на миг.
Его, лаская, чаща прячет
В ладонях бархатных своих.
     И он хрустальными слезами TC "И он хрустальными слезами"
     Звенит. Лес, впавший в забытье,
Дрожа озябшими листами,
Хранит сокровище свое.
     Но мы нашли к нему дорогу
И пьем звонкоголосый плач,
Сменивши траурную тогу
На звездный карнавальный плащ.
     * * *???
     За окном все дожди, дожди, TC "За окном все дожди, дожди,"
     А в кармане звенят гроши.
Если трудно тебе -- приди,
Если просто грустишь -- пиши.
     Три печальных лица в трюмо,
Мыслей черные корабли.
Если долго идет письмо,
Телеграмму тогда пришли.
     Город высохший и чужой,
Ни приятелей, ни любви.
Если адрес не знаешь мой,
Просто мысленно позови.
     Но бессильны слова в глуши,
Словно выплаты по счетам.
Не зови меня, не пиши,
Просто жди -- я приеду сам.
     * * *???
     Я ноты всех твоих капризов TC "Я ноты всех твоих капризов"
     Не по тетради изучал.
Ты в каждый такт вплетала вызов
Лицу скрипичного ключа.
     И, превращая ежечасно
Мажорный лад в минорный тон,
Пристрастными судами гласных
Ты утверждала свой закон.
     А я крушению гармоний
Противиться, увы, не мог.
Меня штрихи твоих симфоний
Лишали сна, сбивали с ног.
     Я так устал от квинт и терций,
Простой романс услышать рад,
Что ритмы собственного сердца
Возненавидел, словно яд.
     Но лишь нестройные аккорды
Отправились в последний путь,
Я попросил, упрятав гордость:
"Сыграй еще, хоть что-нибудь".
     * * *???
     Я сердцем чувствую нутро, TC "Я сердцем чувствую нутро,"
     Но антураж сбивает с толку.
Как недопитое ситро,
Шипит тревога втихомолку.
     Бокал прозрачен, свет зажжен,
Но все чего-то не хватает.
Вздох истины не отражает,
Ведь он сомнением рожден.
     * * *??
     Наш понедельник начался в субботу, TC "Наш понедельник начался
в субботу,"
     Но у меня-- семь пятниц на неделе.
Мой здравый смысл повис, как мышка, кроток,
Набедренной повязкою на теле.
     И, прокричав торжественные гимны,
Мой дерзкий рот окрысился молчаньем.
Срывая звезд сырые апельсины,
Рука легла, как агнец на закланье.
     Ты скажешь: "Чушь!", я притворюсь, что верю
Словам, что вовсе ничего не значат,
Но, погруженный в тайные вечери,
По-своему все здесь переиначу.
     Зажгу лампады перед образами,
Вскормлю строкой голодную бумагу,
А после, с просветлевшими глазами,
Солью остатки роскоши во флягу.
     И будет жизнь катиться поневоле,
Как старая арба с ослом в упряжке.
Ищи меня тогда, как ветра в поле,
От божества не требуя поблажки.
     Ты, может, напоследок скажешь что-то,
Но мне слова до смерти надоели.
Наш понедельник начался в субботу,
Но у меня -- семь пятниц на неделе.
     * * *???
     Вечер холодом тронул ладони, TC "Вечер холодом тронул ладони,"
     Остужая мальчишеский пыл.
Слишком искренен и беззаконен
Он для строгого города был.
     Я смирен, но, с почтением меря
Переулки его и дворы,
Пусть немного, но все-таки верю
В озорную серьезность игры.
     * * *???
     Крути мыслью, как ось колесом, TC "Крути мыслью, как ось
колесом,"
     Жми смело на обе педали.
Пускай в стакане не Абрау-Дюрсо,
Пускай не светят ни призы, ни медали.
     Лимонной коркой в сахарный снег
Прыгни и, горечь свою спрятав,
Без напряженья начав разбег,
Взлетай, сверившись с звездной картой.
     Зачеркни притяжения пустую строку,
Стряхни жирка голодное месиво
И честь отдай стальному клинку --
Он твой пророк и мессия.
     * * *???
     Когда мне вдруг наскучат звуки, TC "Когда мне вдруг наскучат
звуки,"
     Уйду на дно. Не шевелясь,
Я, темноте сжимая руку,
Умолкну, наглотавшись всласть
Воды забвения, и память
Застынет чистым серебром.
Не нужно будет строки плавить,
Кручинясь, думать о портном.
Не нужно будет защищаться,
Не нужно будет нападать,
Чего-то каждый день бояться
И что-то каждый день решать.
Я рыбой нежно-серебристой
Вспорхну сквозь толщу вод морских,
Где тьма чернее трубочиста
И тишины степенный стих.
     * * *???
     Нам праздник двери отворил, TC "Нам праздник двери отворил,"
     Но мы, поскромничать желая,
Отвергли алый сок Токая,
В которым дух беспечный жил.
     И пресный, тусклый вкус дождя
Нам стал единственной отрадой.
Шуршали листья за оградой,
На шепоток переходя.
     То был ноябрь, а может, май,
Дожди времен не различают.
В дождь хорошо сидеть за чаем,
Таская строки из письма.
     А мы стояли у крыльца
В надежде разрешить сомненья,
Промокший рыцарь и дуэнья,
Лицу не обнажив лица.
     * * *???
     Что б вам ни раззвонили обо мне, TC "Что б вам ни раззвонили обо
мне,"
     Не верьте ни единому звонку.
Я все равно останусь на коне,
Пусть даже разобьюсь на всем скаку.
     Заткните уши, спрячьте звезды глаз,
Замкните разум от досужих слов.
Я вновь воскресну в предзакатный час
Лиловым миражом поверх голов.
     Я вновь воскликну, руки вознося,
Осанною омыв свои уста,
И мне в ответ сверчки заголосят,
Оплакивая мужество Христа.
     * * *???
     Как тень недоуменья, на губах TC "Как тень недоуменья, на губах"
     Укус щеки, подставленной небрежно.
Спесивый лед, не тающий в руках,
Бесчувствием их дарит неизбежно.
     Неутоленность сердце холодит,
В неискренности требуя ответа,
Но немотой отмеченная Лета
Свой кладезь никому не одолжит.
     * * *???
     Туман, вероломный, как Каин, TC "Туман, вероломный, как Каин,"
     Походкой форся воровской,
В пугливые дебри окраин
Проник у ночи под полой,
     Пробрался, руками замаслив
Последние искры зари,
И, даже не вскрикнув, погасли
Задушенные фонари.
     В поту исступленной истомы,
Холодной, как сердце лжеца,
Деревья, чумазые гномы,
Во тьме ожидают конца.
     Лишь путник с упрямством испуга
По сердцу сверяет шаги,
И, чавкая, липкую ругань
Выводят его сапоги.
     * * *???
     Полью цветы, пускай напьются, TC "Полью цветы, пускай
напьются,"
     Пускай проклюнутся ростки,
И благодарно встрепенутся
Пурпурных лилий лепестки.
     Растите, нежные побеги,
Вдыхайте солнечный нектар,
Ловите терпкий шум элегий
В капели светлых Ниагар.
     Весна! Затворники, ликуйте!
Живым объятием ветвей
Встречайте, листьями целуйте
Ее сверкающих детей.
     Век заточения окончен,
Окно открыто, час настал.
Травою тронув пыль обочин,
Весна взошла на пьедестал.
     * * *???
     Хочу напиться допьяна TC "Хочу напиться допьяна"
     Я золотым вином заката,
Чтоб золоченая луна
Качалась в небе виновато,
     Чтоб звезды сыпались с небес,
Как блестки с новогодней елки,
Чтоб много лет об этом дне
По городу бродили толки.
     Молись, прохожий, грудь крести,
Ты трезв, а значит малодушен.
Что толку лысину скрести,
Коль светоч разума потушен.
     Все трезвые сойдут с ума.
Того ж, кто пропил ум и тело,
Не тронет эта кутерьма,
Ведь пьяному какое дело,
     Что где-то мечется луна,
Срывая звезды с небосвода.
Закат, а ну, еще вина!
Я пью, да здравствует свобода!
     * * *???
     Весна, а листья падают, к чему бы TC "Весна, а листья падают, к
чему бы"
     Вся эта кутерьма в английском стиле.
Опять ветра в архангельские трубы
Над головою зябко протрубили.
     На новом Альбионе, как в аптеке,
Сырые тучи отмеряют капли.
И в плечи прячут плеши человеки,
По грустным лужам шлепая, как цапли.
     ОДА БОЛЬНОМУ TC "ОДА БОЛЬНОМУ"
     Каждый болеющий требует трепета,
Не по достоинству, а по болезни.
Время улиткою тащится медленно.
На подоконнике -- кровь гортензий.
     В скромном футлярчике прячется градусник,
На столике -- горсть таблеток в пакетиках.
Больной ведь не леший, а мелкий пакостник,
К сожалению, не лишенный патетики.
     Всюду болячки сочтет он и выставит
Всем напоказ, не стыдясь нимало.
Заткнет за пояс любого артиста,
Не выбираясь из-под одеяла.
     Вы ему время свое и внимание,
А он: "Дрянь -- эта вся медицина".
И после, поморщившись в назидание,
Выпьет таблетку эритромицина.
     Кормишь из ложечки, поишь из соски,
А он в ответ лишь стонет и охает.
Жаль вот только, малы подмостки,
Да зрительный залец уж больно крохотен.
     * * *???
     Должно быть, осень на дворе: TC "Должно быть, осень на дворе\:"
     То дождь, то мокрый снег и слякоть.
И ветры, словно в ноябре,
Кусают солнца хлебный мякиш.
     Прохожий зябко опустил
Пальто на острые колени,
Но отчего тогда кусты
Затлели звездами сирени?
     Должно быть, осень на дворе,
Так в душах холодно и пусто.
Сейчас бы двери запереть
И стиснуть пальцы рук до хруста.
     Впустую брошены слова,
Как слезы в старую могилу,
Но отчего тогда листва
На ветках набирает силу?
     Должно быть, осень на дворе.
Такие странные метели.
На яблонях, не догорев,
Цветы снегами облетели.
     В промерзших жилах стынет кровь
В немом предчувствии разлуки,
Но отчего тогда любовь
Соединила наши руки?
     * * *???
     Мне по чьей-то особой причуде TC "Мне по чьей-то особой
причуде"
     Это небо досталось в наследство.
Пусть сбегу я навечно отсюда,
Никуда мне отсюда не деться.
     Я уеду, уеду и сгину
За морями в озерах азалий,
Но вернусь с головою повинной
В наши Богом забытые дали.
     Появлюсь, долгожданный наследник,
Разминая усталые ноги,
И, расправив зеленый передник,
Роща встретит меня у дороги.
     * * *???
     Я не верю коварным словам, TC "Я не верю коварным словам,"
     Непоседливым, как воробьи.
Я губами прочту по губам
Сокровенные письма твои.
     И воскликну в ответном письме,
Охнув раненой птицей в глуши:
"Не бросай меня, радость, во тьме!
Напиши мне еще, напиши!"
     * * *???
     Развернув пошире плечи, TC "Развернув пошире плечи,"
     Долговязый, что Кощей,
К нам в окно стучится вечер
В донжуановском плаще.
     У него в руках гитара,
У него в кармане нож.
Он поет: Та-та-ра, та-ра,
Черногуб и чернокож.
     Под пьянящий смех кадрили
Он приходит к нам в дома.
От него во всей Севилье
Все дуэньи без ума.
     Не боясь ни шпаг, ни яда
Недоверчивых мужей,
Он в густых объятьях сада
Одурманит сторожей.
     Подкрадется под балконы,
Пробежится по ладам,
И тотчас любая донна
Упадет к его ногам.
     * * *???
     Ты меня никогда не узнаешь, TC "Ты меня никогда не узнаешь,"
     Ты меня никогда не поймешь.
И уж если меня потеряешь,
То уже ни за что не найдешь.
     Я не здешний, я здесь ненадолго
Задержался на трудном пути.
Вот надену свою треуголку
И пойду небылицы плести.
     СОНЕТ TC "СОНЕТ"
     Два облака не делают погоды,
И две слезы не делают дождя.
Надменный взгляд еще не знак породы,
И шляпа -- часто шляпка у гвоздя.
     Стремление не означает цели,
А два рубля -- еще не капитал.
Два выстрела не делают дуэли,
Две доблести -- еще не идеал.
     Две рюмки не смертельны для гуляки,
Два клоуна -- еще не балаган,
Два выпада не означают драки,
Два поцелуя -- даже не роман.
     Как часто мы тревожимся напрасно
И видим бурю там, где небо ясно.
     * * *???
     Я, архитектор снов и чудотворец, TC "Я, архитектор снов и
чудотворец,"
     На карауле бодрствую под шорох
Ночных сверчков, которые не могут
Уснуть, пока заря не заалела.
Комар, жужжа над ухом, жаждет крови,
Моей горячей, сладкой, красной крови,
Которая по синим толстым венам
Течет стуча, как маятник в курантах.
А где-то рядом сонно и печально
Лопочет одуревший телевизор,
Неярким бледным светом вырывая
Из тьмы куски любовного романа.
Я не рифмую строки, я рисую
Пейзаж на пролинованном мольберте,
Чтоб не уснуть, не умереть со скуки
И не пропасть подобьем метеора.
     * * *???
     На смятом, порванном конверте TC "На смятом, порванном
конверте"
     Вид новосветовского пляжа,
Но я герой других пейзажей,
Судьбой упрятанных в мольберте.
     Ведь ей, судьбе, какое дело --
Она рисует, что попало,
Пока душа не истончала
И холст марать не надоело.
     * * *???
     К закату лето клонится, не встретить TC "К закату лето клонится,
не встретить"
     Теперь его горячих, сочных губ.
На улице соленый терпкий ветер
Таскает клен за выгоревший чуб.
     Среди седых камней слабеют травы,
Беспутным летним солнцем сожжены,
И бродят в море черных волн оравы,
Перебродившим воздухом пьяны.
     * * *???
     В корзине девочки-эпохи TC "В корзине девочки-эпохи"
     Простые чудо-безделушки:
Надежды, сполохи и вздохи,
Промокшие насквозь подушки.
     Еще не отзвенели марши,
Еще листва не отшуршала,
Еще мотив не знает фальши
И бессердечности финала.
     Все так бесформенно и зыбко,
Все так таинственно и ново,
Что нас за первую ошибку
Никто не упрекнет сурово.
     * * *???
     Не просите за меня Бога TC "Не просите за меня Бога"
     И не жгите за меня свечи.
За себя я сам прочту слоги
Из священных книг твоих, Вечность.
     Не поможет мне ничей посох,
Но помогут мне друзей руки,
Что напишут мне в письме строки,
Извлекут из мертвых струн звуки.
     Отзовутся из своих комнат,
Чтоб не быть мне лишь с одним хлебом,
А молитву я и сам вспомню
И скажу наедине с Небом.
     * * *???
     Я тихою надеждою живу TC "Я тихою надеждою живу"
     Когда-нибудь добраться до глубин,
Вдохнуть прозрачной бездны синеву
И выспаться у моря на груди.
     Я -- лишь песчинка, тополиный пух,
Игрушка волн, течений и ветров.
От ожиданья замирает дух,
Но ожиданье -- ненадежный кров.
     * * *???
     Мне с вечеринками беда, TC "Мне с вечеринками беда,"
     Ведь по законам высших сфер
Я -- никудышный кавалер,
Зато любовник хоть куда.
     В веселье мне веселья нет:
Сижу, потухший и немой,
Но загораюсь, лишь с тобой
Останусь я наедине.
     Прости меня мой друг, прости
За бледный взгляд и блеклый вид.
Во мне иное говорит,
Когда глаза не отвести,
     Когда сплетается судьба,
Когда смыкаются круги
Вокруг бесстыжих и нагих
С огнем на жаждущих губах.
     АРМЕЙСКОМУ ДРУГУ TC "АРМЕЙСКОМУ ДРУГУ"
     Мужайся! Мир еще не скоро TC "Мужайся! Мир еще не скоро"
     Заменит нам военный быт
И фраки вместо гимнастерок
На наши плечи водрузит.
     Еще не раз ногой растертой
Земле разглаживать виски,
Но срок настанет снять ботфорты
И расстегнуть воротники.
     Мужайся! Мы еще воспрянем,
Сорвав казенную печать,
И честь свою уже не станем
Кому попало отдавать.
     Так будет, поздно или рано.
Пускай, дыханье затаив,
Душа сидит на чемоданах,
Глаза ресницами прикрыв.
     * * *??
     Молчали мы, и улицы молчали, TC "Молчали мы, и улицы
молчали,"
     Весь мир молчал, лишь губы трепетали.
Была зима, но мы не замечали
Ее следов на вымершем бульваре.
Но кто-то вспомнил, как рождают звуки,
И мы смеясь протягивали руки,
Друг другу мы протягивали руки
     И оживали.
     Так странно это было все, так странно.
Нас фонари слепили неустанно.
Качались пальмы голося:"Осанна!"
И расставаться нам казалось рано.
Но время шло, ах нет, не шло, а мчалось,
И руки, удержать его отчаясь,
Последний раз друг к другу прикасались
     В тени платана.
     Зачем, зачем нам было торопиться,
Лишь встретившись, так наскоро проститься
И от друзей стыдливо прятать лица,
Боясь, что сердце может ошибиться?
Но разве все могло бы быть иначе?
Неужто взгляды ничего не значат,
И душ волненье ничего не значит,
     Чтоб так забыться?
     * * *??
     Я положенный срок отслужил, отстоял TC "Я положенный срок
отслужил, отстоял"
     На коленях среди потускневших свечей.
Я молился, но лишь об одном умолял:
Обвенчать меня с ней.
     Рыжий дьякон с окладистою бородой
Гулким шепотом вел бесконечную речь,
И усталый священник святою водой
Бремя снял с моих плеч.
     Я ушел, осенив крестным знаменьем грудь,
Осторожно ступая по мрамору плит.
Дверь легко отворил и отправился в путь,
Полумраком укрыт.
     Но открылись глаза мои, а по пятам
Неземная печаль начинала разбег.
Слезы прежних сомнений сползли по щекам
И упали на снег.
     И когда в полутьме я ее увидал,
Вновь вернулась ко мне боль бессонных ночей.
Я взмолился, но лишь об одном умолял:
Обвенчать меня с ней.
     * * *??
     Мне надоела болтовня моя, и баста! TC "Мне надоела болтовня моя,
и баста!"
     Она бессмысленней патрона холостого.
Пусть лучше пенится во рту зубная паста,
Перемывая в "бу-бу-бу" любое слово.
     Снесен лавиною на подступах к вершинам,
Я стольким елкам заглянул под блузку.
Зато теперь могу воздать на матерщинном,
Пожалуй, более понятней, чем на русском.
     Моя вина ли в том, что я лишился неба,
То есть опоры языку, губам и звуку,
Но не в ладах с чревовещающей утробой
В чревовещатели я назначаю руку.
     Она расскажет то, что рот не рассказал бы,
Она споет красноречивее Лоретти,
А я тогда заздравный кубок выпью залпом,
В глубоком кресле спрятавшись от сплетен.
     * * *??
     Просеянный сквозь облачное сито, TC "Просеянный сквозь
облачное сито,"
     На землю выпал мягкий звездный свет.
Реальность спит, грядущее сокрыто,
А прошлого уже в помине нет.
     Бегут часы мурашками по коже,
И, заметая за собой следы,
Смешной до безобразия прохожий
Вдыхает горький сигаретный дым.
     Он, тьмой в ночной гримерной размалеван,
С тоской глядит на вымерший квартал,
Как в опустевшем цирке старый клоун
На молчаливый полутемный зал.
     Знакомое, что стало незнакомым,
Вокруг себя отчаясь узнавать,
Он, словно тень, бредет от дома к дому
Своим немым поклонникам под стать.
     * * *???
     Какая сладостная ночь! TC "Какая сладостная ночь!"
     Горячий кофе, сигарета.
Качается моя планета,
С орбиты соскользнуть не прочь.
     Качаются луна и камни,
И люди, спящие в тиши.
Под звездами, где ни души,
Качнули фонари плечами.
     Качаются дома и снег,
За день растерзанный и жалкий.
Качаются в ветвях русалки,
Собравшиеся на ночлег.
     И, как усталая раба,
Дрожа от праведного гнева,
Качается сама судьба,
То вправо возносясь, то влево...
     * * *???
     В бессильной ярости истрачен TC "В бессильной ярости истрачен"
     Молчанья золотой запас.
Казна пуста. Теперь поплачем,
Глотая окончанья фраз.
     Но бедности к чему бояться,
Карман не оскудел, пока
Слова как груду ассигнаций
Мы достаем из кошелька.
     * * *???
     На лестнице, где каждый камень
     Хранит завет, TC "На лестнице, где каждый камень
     Хранит завет,"
     Переплелись над головами
     Хвосты комет.
     Пора. Наполнены карманы.
     Срывай плоды.
Нас к памятникам безымянным
     Ведут следы.
     Чет или нечет -- все едино.
     Устал -- приляг.
Монета брошена, а в спину
     Стреляет враг.
     Орел ли, решка ли, не стоит
     Терять гроши.
Прими решенье роковое
     И не дыши.
     Колодец вычерпан. О днище
     Скрипит песок.
А сердце молит, словно нищий,
     Подать кусок.
     Плоды просыпались в тумане.
     Прошла пора.
Карман был полон, да в кармане
     Была дыра.
     * * *???
     Это было не в апреле, TC "Это было не в апреле,"
     Не в июне, не зимою.
Может статься, в самом деле
Это было не со мною.
     Это было не со мною,
Не с тобою, не с другими:
В платье легкого покроя
Плыл закат неугасимый.
     Это было не со мною.
Отчего тогда я помню
Эти пальмы, это море,
Удивительные волны,
     Что лизали терпкий берег
И откатывали снова
В даль придуманных Америк,
К тайнам берега иного?
     Это было не с тобою?
Отчего ты помнишь тоже,
Как у самых губ прибоя
Мы стояли, не тревожась,
     Что увидит нас прохожий,
Что осудит и освищет,
Позабыв про осторожность,
Про напыщенность и пышность.
     * * *
     Мне теперь не наполнить нутро моих лат TC "Мне теперь не
наполнить нутро моих лат"
     И не вынуть иззубренный меч из ножен.
Я уже не солдат.
Конь мой стреножен.
     Будто кляча крестьянская, щиплет траву.
Безобидная, старая, глупая кляча.
Я уже не живу,
Но не плачу.
     Я не плачу, плачу, потроша кошелек,
Словно рыбу, попавшуюся, в мой невод.
День уже недалек:
День гнева.
     Я уже не солдат, я свод небесный.
Ветер гладит легонько мою васильковую шерсть.
Значит я еще есть, бестелесный,
Но все еще есть!
     * * *
     Не молюсь и не слушаю благовест.
Позабыв о значеньи креста,
Я заре, как заутрене, радуюсь,
Из утробы постельной восстав.
     И, забывшись небесными тропами,
Извлекая тепло из горстей,
Я читаю нагорную проповедь
В доброй светлой улыбке твоей.
* * *
     Под ресницами синь, TC "Под ресницами синь,"
     В сини искрами смех.
Эх! Душа -- апельсин,
Разделить бы на всех!
Но не хватит, о Боже,
Как тут ни кроши,
Под оранжевой кожею
Сладкой души.
     * * *
     (Романс)
     Она, смеясь, глядела сквозь меня, TC "Она, смеясь, глядела сквозь
меня"
     Но я, забыв про все, в истоме сладкой,
Вдруг задрожал от страстного огня
И робко снял с ее руки перчатку.
     Над тополями голубела даль,
И погрустневший сад прощался с летом.
Она сказала мне, снимая шаль:
"Я не люблю вас, помните об этом!"
     Все закружилось. Хор сомнений смолк,
Меня в объятья грез толкая грубо.
И целовал я щек чуть теплый шелк
И алые трепещущие губы.
     Все было так, как я того желал,
Но чувству страстно требуя ответа,
Я лишь одно во мраке различал:
"Я не люблю вас, помните об этом".
     И вот, какая горькая пеня!
Откинувшись на бледные подушки
Она, смеясь, глядела сквозь меня,
Как сквозь стекло глядят на безделушки.
     Я долго мял в руках цветную шаль,
Но каблуком царапнув лед паркета,
Она сказала вновь: "Мне очень жаль,
Я не люблю вас, помните об этом".
     * * *
     Слезами не начать потопа, TC "Слезами не начать потопа,"
     Но сырость сильно портит мебель,
Не каждый может громко топать,
Заботясь о насущном хлебе.
     Не каждый может улыбаться,
Идя ко дну, в объятья ила,
Но каждый может постараться,
И выглядеть смешно, но мило.
     Отчаянье возносит руки
И пальцами хрустит в припадке.
И остается лишь мяукать:
Несмело, жалобно и сладко.
     Хозяйка нежно приголубит,
Прижав щеку к пушистым лапам,
Пока тоска, отбросив бубен,
Не скроется в объятьях шкапа.
     * * *
     Что я такое? Сумеречный звон? TC "Что я такое? Сумеречный
звон?"
     А может -- дождь серебряных монет?
А может -- просто чей-то грустный сон?
     А может -- нет?
     Что я? Наверно просто человек:
Немного сердца где-то посреди,
Чуть-чуть души за абажуром век
     И боль в груди.
     * * *
     Дорожкою воров и проходимцев TC "Дорожкою воров и
проходимцев"
     На город опустилась темнота,
Сковав заклятьем всех принцесс и принцев,
От поцелуя спрятавших уста.
     Зашторив сном кирпичный лик заката,
Их усыпил таинственный недуг.
Лишь стрелки на блестящих циферблатах
Еще живут, чертя за кругом круг.
     И лишь воздушных замков постояльцы,
Блаженной тьмой не окропив окно,
До самых зорь не окровавят пальцы
Об острое ее веретено.
     * * *
     Вот звезды с неба падают на площадь -- TC "Вот звезды с неба
падают на площадь --"
     Обломки счастья.
Я не поэт, нет, я всего лишь лошадь,
Саврасой масти.
     Вы в небесах разгадку не ищите,
Труды напрасны.
Ведь это я их вниз смахнул в зените
Хвостом саврасым.
     Ну, не глядите на меня, не надо,
Такими грустными глазами.
Мне просто хочется, чтоб кто-нибудь погладил
Меня промеж ушами.
     СОНЕТ
     Я -- озеро, лишенное воды,
Я -- черный снег, не тающий в жару.
Я -- зверь, бесцельно путавший следы,
И листьев колыханье на ветру.
     Я -- бой часов, лишившихся ума,
Ночных кошмаров недостойный сын,
Я -- зло, тайком заползшее в дома,
Неверность женщин, мотовство мужчин.
     Я -- вечный плач у похоронных дрог.
Я -- голос сфер, зовущих в никуда.
Я -- молчаливый камень у дорог.
Я -- червь в хрустящей мякоти плода.
     Искать меня -- напрасно тратить дни.
Я ближе: только в зеркало взгляни.
     * * *
     Все дальше, дальше небеса. TC "Все дальше, дальше небеса."
     Все ближе, ближе твердь земная.
Слышны все глуше голоса
Давно утраченного рая.
     Я зов не слышал, я застрял
На промежуточной ступени.
Я -- не светило, Я -- растение
Цветущее, где Бог вкопал.
     * * *
     Е. М.
     Ах, пани, ваше братство
До первого пожара.
Ведь наше панибратство
Не вынесет удара.
     Лишь сердце тихо дрогнет,
Как тень у водопада,
Тотчас кольцо расторгнет
Щемящее: "Не надо!"
     Но, пани, я растерян!
Так взгляды ваши пылки,
Что я, несуеверный,
Боюсь упавшей вилки.
     * * *
     Я радуюсь! Не смейте быть в печали! TC "Я радуюсь! Не смейте
быть в печали!"
     Когда я радуюсь, не лейте слез!
И если вдруг часы нечайно встали,
Не заводите -- не гневите звезд.
     Пришло мгновенье радости, дышите,
Ловите дух его раскрытым ртом,
Его одежды бисером расшиты
И волосы сверкают золотом.
     Но время, беспардонное, как слякоть,
Опять к виску приставит пистолет.
Я радуюсь! Не смейте плакать,
А то я сам заплачу вслед.
     * * *
     Беспокойные сумерки TC "Беспокойные сумерки"
     Замели колею.
Мы, наверное, умерли
И очнулись в раю.
     Мы, наверное, сгинули
В сером мартовском дне,
Словно штору задвинули
Чьи-то руки в окне.
     И остались лишь сумерки
Да огни фонарей.
Мы, наверное, умерли,
Не дойдя до дверей.
     И бродяги случайные
Разнесли по стране
Об ушедших в молчание,
О пропавших в весне.
     Но будильник обиженно
Зазвонил невпопад.
Мы, наверное, выжили,
Если чувствуем взгляд.
     И не нужно сутулиться --
Злые вестники лгут...
Ночь. Морозная улица.
Колея на снегу.
     * * *
     Эй, время, крысиное личико спрячь!
Последней листвою горя,
Ноябрьский закат подымает кумач,
Упавший из рук октября.
     Там, где-то за дверью, томясь по вискам,
Участливо щелкнул затвор,
И осень, слезинки во мгле расплескав,
Промямлила свой приговор.
     "Казнить их! На плаху! Костры им! Костры!
Довольно одежды менять!"
И сыпались листья, от страха пестры,
В голодное чрево огня.
     Безвольно качнулась моя голова,
Ресницами жаля ладонь.
Кто выдумал басню, что осень права
И можно бросаться в огонь.
     Ворваться бы в небо верхушками мачт
С горячим задором юнца.
Эй, время, крысиное личико спрячь!
Еще далеко до конца.
     * * *
     Убью брата Авеля. Выйду  TC "Убью брата Авеля. Выйду "
     К народу с горящим клеймом.
Служите свою панихиду,
Кричите свой гневный псалом.
     Но зерна благие посеет
Безвинно пролитая кровь.
Взойдут, и никто не посмеет
Убить брата Авеля вновь.
     * * *
     Я не верю случайности встречи.
Случай слеп, но судьба не слепа.
Время лечит? Нет, время не лечит.
Время прячет свои черепа.
     Если можешь -- надейся. Надежда
Может многое, как говорят.
Но для тех, кто не сверху, а между
Все равно, что вперед, что назад.
     * * *
     Как джин в бутылке под сургучом TC "Как джин в бутылке под
сургучом"
     В пучине моря на самом дне,
Мой дух пожизненно обречен
Томиться, путаясь в беге дней.
     Пирует радостно бог труда
И он по-своему прав, увы!
Горбатясь, мимо плывут года
И остается на звезды выть.
     Мой милый братец, трехногий стол,
Лишь ты надежда моя и свет.
Я грешен, я, как пустыня, гол.
И нет ответов, по жизни нет.
     * * *
     Грустней, чем старое кино, TC "Грустней чем старое кино"
     Печаль опущенных локтей.
Плетут затейливый венок
Жрецы из теленовостей.
     Наверчивают письмена
Из губ на уровне плеча.
Их свет -- лишь дым, и грош цена
Всем обещаньям и речам.
     Познав печаль от сих до сих,
Ночная мгла сползает с крыш.
И жажду плеч ее нагих
Уже ничем не утолишь.
     Оставил дождь плаксивый след
На мокрых листьях и траве.
И мыслей умных больше нет,
А есть лишь ветер в голове.
     * * *
     Минутной слабости прилив TC "Минутной слабости прилив"
     Нахлынул, горький и соленый.
Я слаб, я наг, я еле жив.
Я -- призрачный король без трона.
     Но стихло, волны улеглись.
Я снова на коне и в деле.
Я -- сила! Я -- заря! Я -- мысль!
Я -- дух бессмертный в бренном теле!
     * * *
     Пора взрослеть. Младенец вырос,
Окреп и ножками сучит.
В пеленках не разводит сырость,
Ночами больше не кричит.
     Пора, приятель, опериться,
Стать на крыло и, с Богом, в путь,
С высоким небом породниться,
И всем, что нажито, рискнуть.
     Быть нужно строже и... добрее
И не пенять на малый рост.
Не ползать, не ходить, а реять,
Пройдоху-жизнь ловя за хвост!
     * * *
     Я одет на весенний манер, TC "Я одет на весенний манер,"
     Мой костюм до приличия прост.
Можно трогаться с места в карьер
Собирать одуванчики звезд.
     Чтобы после, усевшись у ног
Неподвижного белого льва,
Ты упрятала в звездный венок
Золотистые их кружева.



   Михаил Гурр
   Сон, который приходит к тебе


     ломанный рассказ

     Счастлив тот, кто рванулся упругим крылом
     И вознесся к полям, излучающим свет!
     Тот, чьи мысли легко, словно стаи стрижей,
     К небесам направляют свободный полет,
     Кто как бог, воспарив вдохновенно прочтет
     Откровенье цветов и безмолвных вещей!

     Шарль Бодлер.


     Сегодня мне приснился удивительный сон. Что будто бы я
сплю и вижу сон, в котором мой сон -- вовсе не сон, а реальность.
     В начале был я. Весь. Целиком. С именем Экш.  Затем
табачный дым и серое пятно окна. Затем имена и лица для них,
выполненные в карандашном эскизе. Затем родились звуки и мне
стало смешно. Захотелось рисовать. Мне дали мелки. Кажется это
пастель. Люблю. Люблю рисовать. Чиркнул желтым мелком по
пустоте, в глаза ударил свет. Припудрил его небом и спрятал в проеме
окна.
     Теперь хорошо. Хочется кричать. Рисую пену, чтобы снять
напряженность. Радость рвется, хлопая пробкой.

     Андрюша, скрюченный над бутылкой шампанского, вдруг
дернулся, вскинув острый подбородок  вверх, и пена ударила в
потолок. Визг девчонок подавил хлопок вылетевшей пробки. Бутылка
вздрогнула и вырвалась из неловких рук, окатив содержимым обои и
мебель. Затем упала на пол и закрутилась юлой, пока не была схвачена
вновь.
     -- Тоже мне, специалист, -- заливаясь смехом, выдохнула
Мила. -- Дай мне! Я умею. Ну вот и дали. Полбутылки разлил.
     Другой смутился бы, но только не он. Андрюша вытаращил
глаза на Милу и пробурчал недовольно: Что же не поймала то ?!
     Смех усилился и достиг наивысшей границы. В нем
переплелись харканье и писк, хохот и резкие всхлипы, слившиеся в
единый шумовой поток невостребованного счастья.
     Митя смеялся почти беззвучно. Он просто дрожал всем
телом и вытирал слезы, выступившие на глазах. Для того, чтобы
сделать это, ему пришлось снять очки. Забавно! Лицо стало
непривычным. Без стекляшек глаза подслеповато щурились и казались
меньше. Он надрывно выпускал воздух через нос, при этом в такт
оголяя зубы. Более оскал, чем улыбка... Мила просто смеялась, откинув
голову назад так, что в открытый рот можно было накидать кучу
фантиков от конфет. Она смеялась, как умела. Свободно. И это
получалось у нее хорошо... Катрин прикрыла рот левой рукой, и сквозь
пальцы вырывались быстрые и короткие "хо-хо", которые
превращались в более или менее продолжительные очереди
приглушенного смеха. Она смеялась и как бы стеснялась этого. И глаза
выше прижатой к губам ладони просили простить ... Андрюша не
смеялся. Он просто строил рожи. Но не так как клоун на сцене, в
зрительный зал. Он склонил голову на бок и приоткрывал рот, как бы
выражая кому-то под столом свое полное понимание шутки.
     Смеялись и другие. Кто? Не знаю. Мне жалко тратить мелки.
     Шампанского хватило не всем. Зато от него набухли обои и
тапочки прилипали к паркетному полу. Я налил себе красной
жидкости из бутылки с надписью "Портвейн". Андрюша посмотрел на
меня с неодобрением и сообразил себе рюмку водки. Стол дрожал от
посуды, которую насиловали более десятка рук.
     -- Тост! -- Мила схватила бокал, в котором болталось
озерцо шампанского. Даже Дюймовочке оно было бы по колено.
     -- Тост! -- повторила она и уставилась на меня. Желание не
уподобляться алкоголикам и производить возлияние спиртного
культурно, с соблюдением правил и этикета понятно. Но почему тост
говорить должен я? Попробуем отмазаться. Я уставился на Милу,
стараясь передать выражение ее глаз. Смотрел и молчал. Это смутило
ее. И она отступила.
     -- Катя! Тогда ты.
     -- Почему я?
     -- Ну. Как ни как, а собрались мы у тебя.
     -- Ну и что?
     -- Ну и то! -- подключился Андрюша.
     -- Нет... Потом. Я сейчас не готова. Вот потом... Тогда
может быть.
     -- Ну это не серьезно! -- обиделась Мила. -- Тогда ты,
Андрюша.
     -- Чо?
     -- С тебя тост.
     -- Угу. Сейчас! Разбежались.
     В комнате воцарилось неловкое молчание. Мила держала в
руке бокал и испуганно моргала глазами словно дирижер, который
взмахнул палочкой, а музыканты в ответ показали ему свои языки и
кукиши.
     Все чего-то ждали.
     Так было всегда. Сколько раз мы не садились за стол, эта
история повторялась. Пока все были трезвы, не у кого не хватало
смелости сказать что-нибудь вслух и громко. Не шутку, конечно. А
что-нибудь по-настоящему хорошее ... может быть даже красивое.
Боялись выглядеть глупо. Выглядеть дураками. Боялись...
     Я не стал портить вечер и добавил в свой стакан с
портвейном огня розовым мелком.
     -- Хорошо. Тогда я. Как всегда лирическое, немного
помпезное, сентиментальное и глубоко наивное.
     Все молчат. Все.
     Почему молчат сейчас?
     --    Я пью за тех, кому наделено судьбой
     Смешать живую кровь с хрустальную слезой.
     Я пью до дна кровавый этот грог,
     Рожденный от любви в очаровании строк.
     Все смотрят на меня. Я чувствую это. Все. А я смотрю в
окно. Там небо. Много неба. И оно убегает в даль.
     Я вспоминаю, как родились эти строки. Как они всплыли из
мутного омута бессознательного. Всплыли, как пузыри на ровную
гладь пруда. Всплыли и всхлопнулись, обдав брызгами мои мысли,
потревожа их рифмой. Я вспоминал, как  сидел за столом,
уподобившись статуе. Сидел, погруженный в гипнотический сон.
Вокруг мелькали тысячи слов, неугомонным роем кружась вокруг
меня, стараясь укусить. Я отмахивался от них руками, боясь жалящей
боли. Отмахивался так, что вспотел. Вспотел. И услышал запах. Запах
сладковатый, терпкий. Не так чтоб приятный, но терпимый... Запах
возбужденного тела.
     По этому запаху я понял, что пришли стихи.
     Глупо... До смешного глупо... Чтобы вот так ... с таким
запахом отождествлять свое озарение. Но так было. Рождение новой
строки вызывало у меня безграничный восторг, который пробивался
капельками пота через мельчайшие поры моего тела и заставлял его
благоухать. Именно благоухать. Потому как этот терпкий запах
ассоциировался у меня с торжеством, триумфом. С победой. Я вдыхал
его полной грудью, Вдыхал с любовью. С исступлением. Стараясь
попробовать на кончике языка его приторно-карамельный аромат.
Чтобы продлить блаженство, упиваясь своим гением... Я
пристрастился к нему. Я нуждался в нем.  Я был покорен им.
Очарован... Ибо именно в эти моменты (пусть лишь в короткие
мгновения) я ощущал праздник. Праздник внутри себя. Не во вне, а
внутри. Праздник, который в редкие минуты сменял унылую
монотонность пресных, как осенний дождь, дней.
     За эйфорией наступала смерть. Поэтический траур.
Действительность ... отрезвляющая ... загоняла меня в депрессию,
загоняла в дальний угол моего внутреннего мира, и я сидел там
забитый, потрепанный, созерцая таяние волшебства рожденных
стихов. Сидел бездомным сиротливым щенком и ронял слезы,
оплакивая увядающую красоту строк, которые теперь мне казались
простыми, обычными, слабыми зарницами великолепных мыслей, уже
сотворенными задолго до моего рождения.
     Я проклинал себя. Терзал. Но всегда находил упокоение,
вспоминая тот запах, который приносил мне чудо, который давал мне
почувствовать себя творцом, по-дружески предлагая примерить корону
гениальности, ощутить ту радость и ту тяжесть, которые несет в себе
эта ноша.
     -- Экш, это ты сочинил? -- тихо, с кошачьей нежностью в
голосе спросила Мила.
     -- Я.
     -- Очень красиво, -- так же мягко и тепло.
     Андрюша ухмыльнулся под стол.
     Наверно он не верит. Или еще хуже -- ему все равно.
     Мне стыдно за себя. Я залпом выпиваю вино и сажусь,
чувствуя как кожу горячит румянец. Немножко больно, но гораздо
легче. Я исполнил свою повинность. Руки дрожат, и чтобы как-то
успокоится я занимая их работой. Немножко салата, пара ломтиков
колбасы, сыр. В пустой стакан наливаю вина.
     -- Что-то ты круто начинаешь, Экш. Чует мое сердце, что
будешь ты сегодня проверять акустику в унитазе.
     Смех. Обстановка разрядилась. Шарик с водой лопнул.
Хорошо, когда все в дураках!
     -- Ладно уж, Андрюша, -- заступилась за меня Мила. --
Вспомни лучше своих раков.
     Андрюша вспомнил. И недовольно хмыкнул. Но без тени
стыда.
     На одной из таких вечеринок он сильно переиграл со
спиртным. Да так сильно, что помимо еды, которая хлестала из него
бурным потоком, он подарил раковине еще и свой рассудок. Правда не
надолго. Но достаточно, чтобы запереться в санузле, включить душ,
залезть в ванную, не снимая одежду, и кричать на любой вопрос:
"Раки! Кругом раки!"
     Дальше пошло, поехало. Всем почувствовали хмельную
легкость и наслаждались этим. Вовик встал и произнес:
     -- Я не я, но у Омарыча есть две сучки. Пока они грызут
тапочки, а когда вырастут, то станут бульдогами.
     -- Да ну-у-у? -- передразнил его Андрюша и тут же
схлопотал по шее.
     -- Я те сказал? Значит так оно и есть!
     Затем вино. Много вина. Улыбки стали шире. Уже можно
разглядеть пломбы, которые едва держатся от смеха. Кто-то уронил
стакан. В глаза ударил табачный дым.
     -- Ой, мамочки! Я юбку измазала.
     -- Хорошо не трусы.
     -- Андрюша, я сейчас обижусь!
     Визг стула. Тени мелькают на периферии зрения. За стол
садятся. И выходят из-за стола.
     -- Экш! Пойдем курить!
     -- Не хочу.
     -- Да ладно тебе, пойдем!
     Я встаю и иду за Андрюшей на кухню. Он худой как собачья
кость. Ребра видны сквозь рубашку. Голова маленькая. С два кулака.
     Казалось бы, невзрачный паренек. Сразу и не приметишь. Но
с удивительным талантом -- способен заставить понравиться.
Непроизвольный гипноз. Завораживает чем-то, заставляет доверять
каждому его слову. Вызывает на откровение. Околдовывает тебя,
впитывается в тебя, заставляет ворошить память и чувства. Свои.
Чужие. К себе. К другим. Подобен вампиру. Но безобидному.
     Вот и сейчас. Курим и болтаем с ним. С другим, может быть,
и не о чем было бы говорить. Но только и не с ним. У него всегда есть
тема, которая увлечет тебя, которая заставит тебя быть внимательным
собеседником. Разговор сам по себе может быть и неинтересен, но
словами Андрюши он преображается, становится иным...  Это всегда
ему удается... А еще он очень чуток...
     Не в моих силах описать эту его особенность. В этом кроется
нечто нежное, хрупкое, подобное воздушному кружеву, выполненному
из паутины плавленой сахарной нити. Дотронешься рукой --
сломаешь. И я не трогаю. Боюсь. И потому ограничусь лишь одним
словом, но наиболее точно описывающее свойство, так присущее ему.
Это слово -- Душа... Поэтому и имя его созвучно натуре... Андрюша...
Душа... Андрюша...
     Курим. Разговариваем. Смеемся. Тлеющий табак упирается в
фильтр -- гасим сигареты. Он уходит. Плечи опущены. Спина
сгорблена. Я остаюсь на кухне. Прикрывая дверь.
     Облокачиваюсь спиной на стену. Холодная. Поворачиваюсь.
Это не стена, а окно. За ним дождь. Смотрю вниз. Там люди. Как
муравьи, но ленивые и с зонтиками. Огни в коммерческих ларьках.
Белые шапки цветов. И в такую погоду!.. Люди суетятся, ходят далеко
внизу, копошатся. Пытаюсь понять их возню. И курю. Курю. Курю. И
моросит дождь. Свет на шершавом асфальте. Сейчас бы раздавить их
всех ногой. Всех. И не будет возни. Будет покой. И я смогу думать. О
них. Но только пусть они не суетятся. Пусть полежат. Отдохнуть. За
них буду думать я. И курить, курить, курить.
     -- Экш! Ты что тут делаешь? -- за спиной.
     Оборачиваюсь. Это Мила. Опять она.
     -- Смотрю в окно.
     -- Зачем?
     -- Почему ты не спрашиваешь, зачем я дышу?
     -- Не понимаю... О чем ты?
     Смотрю ей в глаза. Да, действительно. Она не понимает. И
не поймет. Может быть, это и хорошо. Будет вот так смотреть и не
понимать.
     -- Мил, ты можешь полюбить газовую плиту?
     Я буду считать до пяти, потом она ответит.
     -- Не знаю. Не пробовала.
     Она приняла правила игры.
     Значит любовь плиты тебе равнодушна?.. Ей грустно и
хочется плакать от этого.
     Я подхожу к плите и открываю духовку. На противне
сгоревшие куриные окорочка. Я отламываю себе кусочек и запихиваю
его в рот. Соленая корочка скрипит на зубах.
     -- Так мило, -- ее лицо улыбается. Святая простота.
     -- Так больно, -- отвечаю я. -- Ей больно.
     За окном скребется дождь.
     Дым костра съел листву плотным облаком грез  .
     За окном. за окном. За окном. За окном. За окном.
     Я отламывая себе еще кусочек курицы.
     Мила молчит. И смотрит на меня. Она готова слушать.
Хорошо, говорю я себе и начинаю лепить образы в голове. В начале я
делаю это нескладно, слова нелепы. Они льются с моего языка и я
жонглирую ими не совсем умело, так, что иногда роняю их на пол. И
не могу поднять, боясь рассыпать остальные. Так было всегда. Но
хмель как замазка уничтожает все изъяны моей речи. И вот я уже поэт
(или прозаик -- не важно). Главное - меня слушают, а я наслаждаюсь
этим. И пусть ерунда все, что я говорю, пусть все это бред, который
выветрится с утренним похмельем, но говорю то я от души. Пусть и
неловко, как настоящий мастер, но на пределе чувств.
     -- Красота умирает. Остается грусть. В нее можно играть, но
...
     -- Вы тут! -- дверь приоткрыта, в щель просовывается
голова Мити. Глаза совсем маленькие и блестят, как кусочки слюды.
На них можно поскользнуться и упасть. Я отвожу свой взгляд. И
молчу. Мне лучше молчать.
     Митя смотрит больше на Милу, чем на меня и тоже молчит.
     Лучше опустить глаза.
     -- Ну ладно, -- Митя уплывает в коридор, закрывая дверь. Я
никогда не мог его понять. Наверное, это правильно, ведь понять --
значит упростить.
     Мила смотрит на меня просяще. Еще слов. Но я вижу, что она
устала. Устал и я. Надо отдохнуть. Голова как чугунный котел с
шариками. Они перекатываются там, трутся боками и высекают звуки:
хрум-хрум-хрум... Когда пьян - нет ничего лучше, чем выпить. Я
хватаю ее за руку и тащу в комнату, где слышна музыка.
     Там мало света. Так мало, что его надо хватать руками и
притягивать к себе. Я промахнулся и не поймал его. Однако поймал в
свои объятия Милу. Музыка из магнитофона нежна и знакома. Пары
танцующих качаются, как яхты при легком призе. Я прижимаюсь к
Миле и отдаюсь движению волны. Волосы бьются в глаза и нос. Запах
духов и парного молока. Теплое дыхание в шею.
     Слишком много всего, чтобы быть правдой.
     Я отталкиваю ее и включаю свет в комнате.
     -- Ну что?! Мы пьем или едем?!
     В начале в лицах недоумение. Затем злость. Я нарушил
привычный ритм. Прервал спокойное движение. Должен быть
наказан... Но зеленый змий побеждает. Несколько рук тянуться к
бутылкам.
     Булькает жидкость в бокалах. Звук не приятен, как и вкус
вина. Но это только в первый момент. Потом оно проскользнет по
пищеводу в желудок и заснет на время, умасленное бутербродом с
ветчиной.
     -- За то, чтобы лето не кончалось, -- охрипшим голосом
прокричал Митя. Я опять вижу его глаза. Обида утонула в хмельном
угаре.
     -- Чтоб оно за нами мчалось, -- подхватываю я.
     Все пьют. Может быть не все. На мелки пролили воду из
кувшина. Теперь это акварель.
     -- В общем, за тех, кто в этих беляшах --, резюмирует
Андрюша, откусывая от пирожка с мясной начинкой.
     Я смеюсь, чуть ли не до тошноты. Временами мой смех
переходит на фальцет, и тогда я тогда я больше визжу, как поросенок.
Это продолжается вечность. Пусть даже если она длинной в двадцать
секунд.
     -- Танцуют все, -- заплетающимся языком изрекает Вовик и
нажимает клавишу "PLAY".
     Танцуют все. Это tribe dance. Жесткий, бешеный ритм
беспредела. 150 ударов в минуту. Двойной человеческий пульс. Жизнь
в ускоренном ритме. Свет лампы дает тени на тюлевой занавеске окна.
Пляшущие человечки. Кто-то смотрит бесплатный спектакль в доме
напротив.
     Пол дрожит под ногами. И только прерывистый ритм
электронных ударных... Если на Земле еще осталась жизнь, то она в
этой квартире.


     Много вина.


     Когда жизни надоело беситься, накатила ночь.
     Спальных мест только два. Нас пять раз по столько. Я лег у
окна и тут же заснул. Мне приснился ... мне приснилась зима. Я сижу
на балконе в шерстяных кальсонах и белой майке. Грызу черствую
горбушку. Посасываю ее пригорелый бок. Во рту горько. И сладко.
Немного холодно и на язык падает снег. Крупный, как кукурузные
хлопья. Таит и кипит. Пар трется о спину. Эй, пивная, еще парочку ! В
ответ смех. Легкий и свежий, как утренняя роса. И обидно знакомый.
     -- Слушай, ну а Экш? Кто он? -- шепот.
     -- Гомо.
     -- Нет.
     -- Зоо.
     -- Тоже нет. Не подходит.
     -- Моно.
     В ответ знакомый смех.
     -- Точно! Моно! Всегда один и независим... Посмотри на
него. Даже когда спит. Серьезный... Смотри! Такое впечатление, что
обнимает себя руками.
     -- Ага.
     Опять тишина. Только внизу, во дворе лает собака.
     -- Что-то есть хочется...
     --  Консервированной пингвинятины.
     -- Чего? Не слышу.
     -- Я говорю -- тушку минтая бы сейчас.
     -- Кого? Тушку мента?
     Смех. Дуэтом. Это Мила и Андрюша.
     Я опять забываюсь. Ухожу в сон. Улетаю сквозняком в
форточку окна. Там пыль и ужасная сырость. Болтаюсь в взвешенной
грязи пока хватает сил. Хочется всплыть и набрать полные легкие
чистого воздуха. Отталкиваюсь ногами и возвращаюсь в ночь. У окна.
     -- Мил.
     -- Что?
     -- Хочешь я тебе живот сделаю?
     -- Как сделаешь?
     Пауза. Темнота краснеет от стыда. Маленькие иголочки
тыкаются: "как? как? как?"
     -- Ну как все...
     -- Нет, Андрюша. Спасибо.
     Теперь полная тишина. Разговор иссяк. Песочные часы
остановились. Их не кому перевернуть.
     Я ложусь на другой бок и пробую заснуть. Меня тошнит.
Кто-то недовольно урчит в животе. Голова. Болит. Мозг застыл,
затвердел. Можно постучать по нему карандашом.
     Все равно пытаюсь заснуть. Мочевой пузырь с
баскетбольный мяч.
     Встаю и иду в туалет. Нет сил стоять перед унитазом.
Сажусь на него. Тут же забываюсь.
     Акварель подсохла на кисточке. Окунаю ее в воду. Беру
зеленый и рисую степь. Рука дрожит неровным горизонтом. Степь без
конца. Не единого дерева. Только трава. Хочется выть от тоски.
Лошадь подо мной задремала. Но! Я бью ее шпорами в бока.
     Унитаз звякнул, но как-то глухо. Только в пятки ударила
боль. Встаю, застегиваю ширинку. От резкого подъема темнеет в
глазах. Опираюсь на стену; жду, когда из глаз уйдет коричневая мгла.
     Только теперь чувствую, что меня тошнит. Значит отравился
спиртным. Хорошо, что спит Мила, а то бы сказала: "Ну вот, опять!"
     Выхожу из туалета; меняю его на ванную комнату. Свет не
включаю. Это не нужно. Главное - здесь я и моя боль.
     Надо освободить желудок. Два пальца в рот... Твикс... Или
как там говорит Андрюша... у тебя полный рот и нос кислого "Алы-
Башлы".
     Помогло... Ныряю с семиметровой вышки. За мной ныряет
Ниагара. Вода гудит в ушах. Пульс лихорадит за сто. Бум... Давление --
камень на груди ... и тяга ... тянут за голову и ноги. В разные стороны.
Желудок судорожно дергается в спазмах. Еще. И ЕЩЕ...
     Свобода! Глотаю воздух воспаленными губами. Утираю
сопли. Умываюсь. Холодная вода успокаивает и растворяет слезы.
Делаю несколько быстрых глотков. Теперь в желудке есть новый
заряд. Для очистки.
     Прыжок повторяю снова и снова.


     Наверное, прошел час. Может быть два. Трудно думать.
Устал до смерти. Чуть живой. Выхожу из ванной и иду спать. Но
застываю перед входом в комнату. Глаза давно привыкли к темноте и
это не обман зрения. Мила спит. Андрюша спит... И только его рука
вяло копошится под одеялом в области тела спящей королевы смеха.
Она спит... Но она согласна, чтобы ее трогали!
     Пошло! Почему-то пошло!
     Я просто стою и смотрю. Меня не замечают. А я смотрю.
Весь разбитый. Помятый в неравном поединке со своим здоровьем.
Контуженный и больной. Но с эрегирующим членом.
     Я не животное. Я просто человек.


     Долго падаю в никуда. Сон, как отвар из ромашки.


     Утро. Я лежу на диване, вымотанный, как грузчик после
бессонной ночи.
     Андрюша сидит за столом. Рядом полная рюмка. С усмешкой
смотрит на меня.
     -- Ну как, Экш? Здоровье не хочешь поправить?
     -- Да пошел ты!
     -- Ну как хочешь. А я выпью. А то во рту сто пятьдесят
мышей насрали.
     Выпивает и морщится. Хорошее лекарство всегда горькое.
Хватает ломтик  сыра и кидает его в рот.
     -- Ну вот, гораздо лучше. Экш! Что ты такой, как сама
смерть? Скрюченный стручок. Ты чо? Правда выпить не хочешь?
     -- Слушай, Андрюша, отстань ты от меня. Без тебя тошно.
     Входит Мила и Катенька.
     -- Смотри на него, -- обращается к ним Андрюша. -- Пить
не хочет. У самого на лбу пацифик, пить не хочет.
     -- Какой пацифик? -- удивленная Катя.
     -- Да глянь на его лоб!
     Все смотрят. Потом начинают смеяться. Один за другим.
Потом все вместе.
     Я смотрю на них, как на идиотов и не могу понять, почему
они смеются. Что такое они увидели? Встаю и еду к зеркалу в
прихожей. Разглядываю свой лоб. Ухмыляюсь. Затем смеюсь. Ржу.
Давлюсь от смеха.
     -- Ну ты гад, Андрюха! Ну ты скотина!
     От давления на моем лбу вздулась вена. Ветвящееся как река
с притоками на географической карте. Как куриная лапка. Похожая на
знак пацифистов.
     Сложившись от хохота в двое едва-едва добираюсь до
кровати и плюхаюсь на нее. Смех рвется через губы. Даже больно.
Кровь стучит в висках. Наконец смех начинает утихать. И ни какой
обиды. У меня на него. Он рожден, чтобы подкалывать людей, но так,
чтобы ни кто не ушел обиженным...
     Хочется курить. Залезаю  в карман брюк. Достаю пачку.
Пуста. Ни хрена. Вот в падлу!
     -- Андрюш! У тебя курить есть?
     -- Опух что ли? Я весь вечер у тебя стрелял.
     -- Митька где?
     -- Жрет, анафема, на кухне. Весь салат, что остался с вечера
сожрал. И корытце с окороками.
     -- Ну в этом то я ему еще вчера подмогнул.
     -- С них и блевал...
     -- С чего ты взял, что я блевал?
     -- Да ладно, Экш! Я аж проснулся, когда ты в ванной ежиков
пугал.
     Ну гад! А мне то как стыдно. Стыдно. Хоть под стол лезь.
     Входит Митя. Слава богу! Можно выйти из положения.
     -- Мить, дай сигаретку.
     -- Киски съели.
     -- Что?
     -- Нет, говорю.
     -- Что?! Вообще нет?
     -- И вообще и в частности.
     -- Вот, блин! Что делать то будем?
     -- Ты что? Первый день как родился? -- усмехнулся
Андрюша. -- Для таких случаев и строят лестничные площадки.
Пойдем, Митя. Бычар пошукаем.
     Я не очень понял о чем он. Но промолчал, чтобы не быть в
дураках. К тому же в голове завывает, как метель в вьюжную ночь.
     -- Иди один, -- нехотя отозвался Митя.
     -- Ты чего? Курить не хочешь?
     -- Хочу.
     -- Ну тогда пойдем.
     Идут к входной двери. Одевают ботинки на носки с
грязными пятками от пролитого вина и раздавленного зеленого
горошка.
     -- Катрин! Иди сделай, чтобы дверь не закрывалась. Мы
сейчас придем.
     -- Когда вернетесь -- тогда позвоните.
     -- Ну и хрен с тобой. Пойдем! -- уже обращаясь к Мити.
     Уходят.
     Я лежу и смотрю в потолок. Он как старый снег. Спекшийся
и грязный.
     -- Экш! У тебя глаза ввалились. Как ты себя чувствуешь? --
Мила смотрит на меня, склонив голову немного на бок.
     -- Дерьвомо. Ну неужели это не заметно? -- вспылил я.
Всегда раздражаюсь из-за пустяков.
     -- Тебе плохо, да? -- Катя.
     -- Я же сказал -- не плохо, а дерьмово.
     -- Тебе не надо было пить вчера так много.
     -- Я и не пил ... много.
     Мила что-то хотела сказать, но осеклась. Осеклась, словно
побоялось обжечься... Я же такой вспыльчивый, когда мне плохо
(дерьмово).
     Они уплыли и оставили меня одного. Теперь стало еще хуже.
Закрыл глаза и стал считать до десяти. Раз, два, три... Эй, Экш,
наливай! Четыре, пять... Да ты тут самый трезвый!.. шесть, семь,
восемь... Смотри не проблюйся! Смотри! Ты слышишь меня? Ты!  Рой
голосов  в голове взорвал мое терпение. Я встал и подошел к
стеклянной балконной двери. Несколько кирпичных домов и густой
туман. Такой густой, что не видно телебашню, которая совсем рядом.
Только тень. Может быть просто рябит в глазах. Покурить бы сейчас.
     Звонок в дверь. Катя прибежала из кухни и открыла.
Ввалились веселые кладоискатели.
     -- Да, сегодня с бычками ну просто облом. Едва отыскали
два. Зато королевских. Экш, курить будешь?
     -- Буду.
     -- Я оставлю тебе добить.
     -- Окей.
     Он открывает дверь и выходит на балкон. В его руке
полураздавленный окурок, на котором явно проступают протекторы
чей-то подошвы. Прикуривает и сладко затягивается, словно  это
"PALL MALL".
     -- А что, лучше ни чего не было?
     -- Иди и поищи. Эти то за радость.
     -- Тогда я не курю.
     -- Тебя ни кто не заставляет. Нам больше достанется, -- Это
Митя. Уже тянет своего уродца, так, что дым чуть ли не из ушей. Я
стою и смотрю на них, как дурак. Потом подхожу к дивану и опять
ложусь
     -- Смотри не помри, -- с балкона.
     -- Иди к черту!
     В комнату возвращаются Катя с Милой. Всего нас в квартире
пятеро. Остальные ушли. Уехали. Расползлись. Растаяли, как краски
под сильным дождем. Остался только грифель карандаша. И тот скоро
кончится. Чем буду дальше рисовать?..
     -- Андрюша прикрой дверь, а то холодно.
     -- Да ладно тебе! Смотри. Видишь, какая Москва кругом.
Ленивая...
     Мила подходит к окну.
     -- Действительно! Ленивая... как не выспавшийся ребенок,
под пушистым одеялом... он не хочет из под него вылезать.
     -- Ты меня понимаешь. Люблю такую Москву. Так бы вот
сидел здесь, на балконе, и, не отрываясь, смотрел бы на город.
     Я лежу и смотрю на них. Вот так! Все просто! Ленивая
Москва... Сказал легко. Случайно. Между прочим. Запросто. Не надо
напрягаться, переживать, вынашивать, как ребенка, мысль, а потом в
муках рождать. Не надо. Достаточно вот так просто кинуть пару слов...
Вот она -- самородная красота. Наивысшей пробы... Я так не могу.
     Раз, два, три... Эй! Эй, ты! Ты! ТЫ!
     Надо меньше пить.
     Надо меньше пить.
     Надо меньше пить.

     -- Знаешь, она еще спит. Ее не разбудили, -- Андрюша.
     -- Забыли разбудить, -- Мила.
     -- Да, забыли, -- Андрюша бросает докуренную сигарету и
входит в комнату. За ним молчаливый Митя.
     Катя убирает со стола.
     -- Погоди, я тебе помогу, -- Мила подходит к ней.
     -- Вы чего это? -- хитрость. Хитрость -- вот что в глазах
Андрюши частый гость.
     -- Со стола убираем. Сейчас посуду мыть будем.
     -- Зачем?
     -- Что зачем?
     -- Зачем посуду мыть? Все равно жрать из нее будем.
     -- Как это?
     -- А мы, по-твоему, водку не закусываем что ли?
     -- Андрей, хватит! Нам уже пора собираться. Скоро Катины
родители вернуться. Ты что, не понимаешь? -- Мила делает вид, что
обижена.
     -- Ну и что? Разве мы им не нальем? -- и начинает ржать,
широко раскрывая рот и харкаясь утробным "га-га-га". Вторыми
голосами ему помогаем мы с Митькой.
     -- Дураки! Ну ей богу, дураки!
     -- Дураки -- не дураки, а после стакана закусываем.
     -- Ну хватит уж! Подурачились и будет, -- теперь Мила
действительно обижена.
     -- Да не обращай ты на них внимание, -- успокаивает ее
Катя. -- Пусть дурачатся.
     Убирают со стола.
     Андрюша чувствует, что проиграл. Это его не расстраивает.
Он хватает полупустой пузырь "Русской", взбалтывает и с возгласом:
"... и вновь продолжается бой!" залпом выпивает до дна.
     Я отворачиваюсь к стене и рыгаю, чтобы сдержать позывы
желудка. Ну и здоровье! Луженая глотка!
     "Эй, вставая мужик! Пропивает, что есть!" -- завопил из
динамика солист "Сектора газа". Андрюша включил магнитофон.
     -- Эй, братва! Все за стол! Бухать будем! -- хватает стул и
садится к недопитой бутылке "Лимонной".
     -- Кури-бухай! -- рядом садится Митька и тянется за
стаканом.
     -- Экш! А ты что? Мама не разрешает?
     -- Здоровье.
     -- Ну и мудак! -- резюмирует Митек.
     Я встаю и иду на кухню. Второй "и-вновь-продолжается-
бой!" я уже не выдержу...
     Сижу. Пью воду из стакана. Приходят девчонки с посудой.
Начинают мыть.
     -- Кать! Ну ты хотела рассказать, что случилось, пока мы с
Экшем на кухне сидели вчера.
     -- А, ну да! Представляешь, они выпили с Вовиком еще пол-
литра на троих и начали играть в мушкетеров.
     -- В мушкетеров?
     -- Ну да. Только на ножах. Чуть не порезали друг другу руки!
Слава богу, послушали меня и остановились...
     -- Не упоминай имя господина своего небесного в суету
земной, -- вставил я. Вылетело случайно. Взбрехнул, как старая
собака.
     -- Что?
     -- Да не обращай ты на него внимание. Дурачится, -- Мила
одарила меня взглядом, как королева своего фаворита. -- А дальше
что?
     -- А потом пошли на балкон... Смеху то было!.. Двумя
этажами ниже стала лаять собака с балкона. Так они, дураки, весь
сервелат ей перекидали. Ладно бы собака все съела, так больше
половины теперь в цветниках лежат. Представляешь себе, какая-
нибудь бабуля выходит  полить свои цветочки или лук, а там зеленые
кусочки копченной колбасы.
     Обе засмеялись. Одновременно. Как будто репетировали.
Если бы у меня остались силы для смеха, я заржал бы на предложение
раньше -- шутки не объясняют.

     *   *   *

     -- Ну что, упыри, по домам? -- Андрюша ежится от холода в
своей легкой не по погоде куртке.
     -- Нет я к Роману на дачу, -- отвечаю лениво.
     -- Ну ты конкретный типан! От спиртного уже кишки
наизнанку, а опять бухать едешь.
     -- Да нет. Просто посидеть. Там у него сейшн крутой.
Поприкалываюсь малость.
     -- Ехай, ехай... Что ты передо мной оправдываешься. Только я
завтра вечером за подготовкой по лабе заеду. Будешь дома то?
     -- К вечеру буду.
     -- Что опять за подготовкой? -- улыбается Митя.
     -- Да, -- улыбаюсь в ответ. -- Приезжай тоже, если хочешь.
     -- Не... Не могу.
     -- Ну ладно. Давай прощаться, -- Андрюша протягивает руку,
дрожа в ознобе.
     -- Так нам же по пути. Ты сам сказал, что домой поедешь.
     -- Домой то, домой. Да вот только в чей?
     -- И куда же ты?
     -- Военная тайна.
     -- Да ладно тебе, кончай прикалывать.
     -- Да так. К одному типу надо заехать. Часы передать. Он их у
меня по пьяни забыл еще месяц назад. Только на прошлой недели
вспомнил. Протрезвел наверное.
     -- Ну, давай!
     -- Давай!
     И разошлись, как в море корабли.
     С Митькой ныряем в метро. Вагон гудит и сотрясает мое нутро,
так что опять тошнит. Еще народу битком. Преимущественно старухи.
Не одной тощей старухи. Все как сардельки. Ну почему в Москве все
бабки, как пончики. А говорят жрать нечего. Что они с голоду пухнут?
     Опять злой, как черт. От того, что болит все. Не терплю себя
таким... Больным... Слабый, как сопля. Сам себе ненавистен.
     Наконец, наша остановка. Поднимаемся на верх. На вокзал.
     -- Ну, что? По пивку? -- предлагаю я.
     -- Хорош! Мне утреннего хватило. До сиз пор закуска в горле
плавает, -- морщится Митек.
     Покупаю "Жигулевского". Оборачиваюсь -- Митьки нет. Вот
зараза! Хоть бы окликнул, предупредил, что отойдет. Всегда так!..
     Увидел его -- в коммерческом ларьке сигареты покупает.
Подходит. В руке -- "CAMEL". Любит шикануть. А в кармане денег то
осталось, наверное, до дому доехать... До стипендии еще две недели.
Как живет -- не понимаю. Странный.
     Он добрый -- как то
сказала Мила.
     Я знаю.
     Залезаем в вагон. Не топят. Холодно, как в рефрижераторе.
Кроме нас еще человек десять. До часа пик еще далеко. Потягиваю
свое пивко и смотрю в окно. Грязное. Немытое. И от этого небо, как
лед, посыпанный песком. Отворачиваюсь. Закрываю глаза. Поезд
трогает. В желудке хорошо от пива.
     Грифель скрипел-скрипел, да и сломался. Я сижу и смотрю на
бумагу, где незаконченный пейзаж. Что делать -- не знаю. Плюю с
досады. Слюна жирная, как подтаявшее сливочное масло. Свет
забирается в слюну. Ему там удобно. Свет расщепляется в цвета,
обогащая спектр. Теперь у меня есть масляные краски. Буду писать
ими. Ерунда, что нет кисти. Сойдет и палец.
     Толкают в плечо.
     Где мой маленький город? Где розовые слоны и клоуны с
улыбками до ушей? Их нет? Почему?! Посмотрите, у дяденьки кровь на
правой щеке! Что?.. Ах, да! Простите...  Это малиновый сироп.. и май...
Май. МАЙ! My life.
     Толкают в плечо.
     Я открываю глаза. Митя встает и протягивает мне руку. Жму.
     -- Смотри, не проспи. А то уедешь в Голутвин.
     -- О'кей.
     Протираю глаза и смотрю в окно. Митька вышел из электрички.
Посмотрел на меня. Махнул рукой. Достал сигарету и склонился
прикурить. Стекло забрызгано грязью. Видно. Плохо. Вдруг щелкнула
зажигалка "Zippo". Этого не должно быть. Двойные рамы не
пропускают таких звуков с платформы. Тем более, что работает
компрессор. Но я явно расслышал щелчок. И это щелкнула "Zippo".
Только у нее такой характерной звук. Клацкл... Пожалуйста, посмотри
на меня... клацкл... Мы движемся...
     Скользим!
     Качаем нефть из
скважин!
     Нефть теплая и
скользкая как вазелин.
     Чудо! Я чувствую
чудо!
     клацкл...
     Поезд дернуло. Платформа поехала. Вместе с Митькой. его
сгорбленной фигурой. И дымком, который уже заструился между
ладоней.
     клацкл...
     Люди спускаются в подземный переход. Рюкзаки и цветы.
Рядом. Кто-то несет рейки и большой лист фанеры. Очень большой.
Большой... Хорошее слово -- БОЛЬШОЙ.
     Знание пришло бурно, будто бы его выдавили из тюбика.
Колпачок был снят и на пузатое тельце нажали с силой. Знание
ринулось в меня вязким потоком и поднялось от желудка по пищеводу
к голове. Там остановилось. Успокоилось. Потеряло свою страсть к
движению.
     За окном курил Митька и холодная осень уплывала на
платформе вместе с ним. Все быстрее и быстрее. В следующий год.
Где Митю ждут... Летом -- молодая жена. А осенью...
     Тогда, когда гниют
опавшие листья.
     Ты ведь не будешь
есть их?
     ... а осенью -- дочка... В нагрузку.

     *   *   *
     -- О! Какие люди! И без охраны! -- Роман разводит руки в
стороны, надеясь, что я кинусь ему в объятия.
     -- Привет.
     -- Заходи Кудрявый! Гостем будишь.
     Прохожу в комнату. Там знакомые лица. Кроме одного.
     -- Роман! Познакомил бы с дамой.
     -- Экш, это Ася. Ася, это Кудрявый, -- представляет меня вместо
Ромы Важненыч. Вообще его фамилия Важненко. Но так получилось,
что мы зовем его Важненычем. А еще мир-дверь-мяч-затейником
(переведи на английский).
     -- Дама со мной, -- предостерегает он.
     -- Не волнуйся, -- улыбаюсь я. Знаю, что сегодня мне не до баб.
Я играю здесь роль добровольного шута. Буду веселить народ.
     Здороваюсь со всеми. По очереди. Важненыч. Борода. Ириска.
     Борода -- это Володя. Сосед по даче. Сколько ему лет не знаю.
Но с бородой около сорока. И еще красный нос как у деда Мороза.
Ириска -- это Лариса. Так называет ее Роман. Почему? Трудно сказать.
Но... хозяин -- барин.
     Сажусь за круглый стол и оглядываю комнату. С прошлого раза
мало что изменилось. Только вместо стекла в одном из окон прибита
фанера.
     -- Что случилось? -- киваю в сторону окна.
     -- Да это я виноват, -- смущается Борода. Смущается... Значит
еще не пили. Во время приехал... Черт! А ведь выпить то опять хочется.
Вот организм!
     -- Нет, серьезно, я виноват, -- продолжал Борода. -- Ко мне
пришел один... друган. Ну, мы выпили с ним. А он значит, дурак такой,
как выпил, так поехал головой немного. Говорит -- клад давно ищу.
Чую, говорит, где-то рядом с твоим домом клад, значит. Я ему
объясняю, значит: дурак ты! Нет тут никакого кладу. Здесь одна голь
живет. А если кто и побогаче дом держат, то щас клады на дачах не
закапывают. Так ему говорю. А он все свое - клад, мол, здесь, клад
рядом. Ну я ему и дал в зубы. Рассердился, значит, и двинул в хлебало.
Раз, другой. Потом вытащил на улицу и  пинок ему в зад отмерил. Иди
-- говорю. Отсюда. Потом пришел и лег спать.
     -- А эта зараза, вернулся, разбил окно и в комнату чуть не залез.
Зацепился курткой и повис на оконной раме. Мудак! Дверь пальцем
открыть можно -- замок старый. Дуешь -- развалится. Так нет, гад!
Окно надо было разбить, -- Рома говорит со злостью в голосе. Но с
малой злостью. Ведь сам он такой мягкий и пушистый. Как плюшевый
мишка. Такой не может быть  по-настоящему злым.
     -- Ну вот и я о том, -- опять Борода: -- Слышу шум. Выхожу во
двор. Смотрю из романова окна ноги торчат. Я их хватаю и тащу. А он,
хрен моржовый, матерится аж уши вянут. Ну я его, когда вытащил, так
обработал конкретно, что он от меня домой на брюхе пополз.
     Я покивал головой. Мол, понимаю. Сочувствую. А у самого
глаза по углам рыскают: где бутылки, что пить будем?
     -- Что, выпивку ищешь, халявщик?
     Оборачиваюсь. Роман курит и улыбается, прищурившись от
сигаретного дыма.
     -- Нет. Клад!
     Смеемся.
     -- Дай сигаретку! -- говорю я.
     Дает. Подносит горящую зажигалку. Вспоминаю -- у Митьки
нет "Zippo". У него обычная, как у Ромы, газовая зажигалка.
     -- Кудрявый, ты что?! У тебя глаза как два будильника...
     -- Ерунда, -- смотрю на Рому, а самого сердце стучит, как
отбивной молоток.
     -- Ну так что, может начнем? -- Борода аж ерзает от
нетерпения. -- Время пить Херши!
     Рома идет на кухню, которая одновременно является прихожей.
Залезает в холодильник и гремит посудой. Оборачивается к нам. С
тремя бутылками водки и ликером. Декламирует: "Мы славно
поработали! А теперь всем по бокалу Амаретто де Сароно! С водкой."
     -- Иди сюда, мой маленький -- радуюсь выпивке. -- Поцелуй
своего папочку!
     -- Ну началось! -- смотрит на меня благосклонно. -- Теперь весь
вечер прикалываться будешь.
     -- Еще сынуля не вечер. Еще только пять часов дня.
     -- Все равно, -- расставляет бутылки на столе.
     -- Предлагаю первый тост за прекрасных дам, -- говорю я. В
этой комнате тосты можно расклеивать как ярлыки. Все просто и
легко.
     -- Огонь! -- командует Важненыч и мы опрокидываем свои
рюмки в раскрытые рты. Водка, разбавленная Амаретто,
проскальзывает в пищевод.
     -- Гуд! -- смакую напиток. -- Высший бал по шкале Рихтера.
     -- А ты думал, -- смотрит на меня Рома, закидывая ногу на ногу.
     -- Я не думал, я пробовал... Так! Что у нас закусить?
     Окидываю придирчивым взглядом стол. Помидоры в банке.
Пара тарелок салата. Колбаса. Даже есть буженина. Соленые огурцы и
кастрюля горячего картофельного пюре с тушенкой. It's very nice.

     Жрем. Пьем. Бухтим. Смеемся. Кидаем анекдоты через стол.

     Через час на столе погром. В пустых тарелках тушим бычки.
Кастрюлю с пюре кто-то закинул в угол. Содержимое вывалилось на
пол. Очень похоже на свежую блевоту.
     - Не пойти ли нам подышать? - предлагает Рома.
     - Что? Мочевой пузырь гудит? Сам до туалета дойти не
можешь?
     - Дурак ты, Экш. И не лечишься! - Вступается за Рому Ириска. -
Правда, ребята! Пойдем, погуляем!
     Выходим из дома. Один за другим. Как пингвины. Всех
покачивает. Впереди идут Ириска с Бородой. За ними - я. Смотрю на
нее сзади. На вид - подросток. Ну, максимум -  лет восемнадцать...
Совсем не подумаешь, что ей двадцать пять, она уже мать и ее из дому
выгнал муж. Теперь она и живет в этой конуре. В одном деревянном
домике с Бородой и Ромой.
     Дело в том, что этот большой бревенчатый дом разделен на три
части. В одной живет Борода. В другой - дача Романа. В третьей живет
теперь она.
     Борода и Ириска о чем-то болтают. До меня доносятся только
обрывки слов. Что-то о лесопарке, в который мы идем. О том, как там
опасно ночью. Об изнасилованиях. О чуреках.
     Я догоняю их.
     - А вы знаете, почему все кавказцы так любят русских
женщин?.. Все очень просто, - я закатываю глаза и на повышенных
тонах начинаю вещать.
     - Они - дети гор. Гор больших, высоких. Таких высоких, что на
их вершинах лежит ослепительно белый снег. Каждый кавказец желает
добраться до этих вершин. Добраться и умыться этим чистым снегом,
тем самым прикоснувшись к заветной мечте. Но это невозможно... И
тогда они едут в Москву. Продавать помидоры - мамидоры, да? -
Говорю с акцентом. - И любить наших женщин. Кожа которых также
белоснежно нежна, как и вершины их гор. Ну, а если она блондинка...
     Борода смеется. Ириска смотрит на меня удивленно, хлопая
ресницами. Затем тоже начинает смеяться.
     - Ну ты и романтик, Экш, - говорит она сквозь смех.
     - Обижа-а-ешь, - растягиваю слово, как резиновый жгут.
     Нас догоняют Рома и Важненыч с Асей.
     - О чем это вы тут?
     - Экш тут целую теорию выдал, почему хачики к нам в Москву
едут, - Ириска все смеется, поглядывая на меня игриво. Это замечает
Рома.
     - Экш, ты кончай моей девушке мозги пудрить. На грузина ты
все равно не потянешь. Хоть ты и смуглый, да носом не вышел.
     - Кончают у стенки или в постели, подкалываю я.
     - Фу! Экш! Что за пэхэпс?! - Ириска в шутку ударяет меня в
плечо.
     - Все. Молчу-молчу, - делаю виноватое лицо.
     Подходим к лесу. Не знаю почему, но меня всегда притягивал
этот лес. Даже не просто лес - сосновый бор. Чистый и сухой. С
запахом бабочки-капустницы и смолы. С нежным ароматом истомы.
     Идем по главной аллеи. Пробуем шутить. Но стволы деревьев
отталкивают слова. Теперь больше молчим. Или подшучивает друг над
другом, но в полголоса. И курим. Чтобы забить выход для фраз.
     Сворачиваем с асфальта и садимся на скамейку. Не на саму
скамейку, а на ее спинку, потому что доски сырые и пропитаны
холодом. Сосем пиво и любуемся природой. Для этого занятия нет
лучшего места.
     Смотрю вверх. Сосновые лапы машут мне печально и
цепляются за серые тугие облака.
     Машут. Значит прощаются. Со мной? Или с облаками?... Если
со мной, то надо помахать им в ответ. Сказать - до свидания... Или нет.
Точнее - прощай...
     Прощай, детство. Доброе, далекое и выжитое теперь, как
лимон. Прощай время. Ненужное, пустое. И все от того, что в душе -
сквозняк. Прощай... прощай все... И самое ужасное, самое пугающее -
некому (и нечему) сказать: Здравствуй!
     - Экш! Что молчишь? Сморозил что-нибудь.
     - Лень...
     Сижу и смотрю вверх. Не могу опустить голову... а то из глаз
выльются слезы.

     Час как вернулись с прогулки. Свежий воздух немного выпарил
хмель и теперь мы с новой силой принимаемся за спиртное. На этот
раз водка. Чистая как слеза.
     ,, Бьется в тесной печурке
мужик,
     На коленях слеза как
смола..."
     Опрокидываем ее за воротничок. Маленькими стопочками. Чтоб
наварило сильней. Рассматриваю лица за столом: Борода уже в дугу,
Важненыч держится молодцом, хотя мимика лица, как у резиновой
куклы. У остальных улыбка до ушей. Входим состояния релаксации.
Кидаю им пару шуток, чтоб не забывали давиться от смеха.
     Наливаем и пьем. Пьем и наливаем. Пошла масть. Водка как
вода. Море, горы, города...
     Ириска приглашает всех к себе. Танцевать. У нее там
магнитофон. Выползаем из-за стола и как гуси, след в след,
перекочевываем к ней.
     Музыка. Старая попса. Хватаю Ириску за талию прежде, чем к
ней смог подойти захмелевший и от этого похотливый Рома. Средним
пальцем как восклицательным знаком знаменую свою победу. Знаю,
не обидеться. Он привык к таким моим шуткам.
     - У тебя красивые глаза, говорит она мне.
     - Я знаю, - улыбаюсь в ответ. Нет ничего постыдного в том,
чтобы поиграть с куклой в магазине, зная что никогда ее не купишь.
     - Ты мне нравишься...
     - И это знаю.
     - Нет, серьезно! Просто нравишься... А Рому я люблю.
     Я молчу. Мне нечего сказать. Если только сказать, что Роман не
любит ее. Но, думаю, ее этим не удивить. Она слишком помята
жизнью, для того чтобы удивляться и обижаться. А сердце все равно
остается сердцем. Женским.
     Прижимаю ее к себе, чтобы ощутить тепло. Она делиться им.
Ей не жалко. Может быть поцеловал бы ее сейчас. Только не привык.
Не научился. Целоваться. Вот так. Без любви.
     А вокруг нас кружиться комната. Холодильник, сервант, стол,
софа с ковром. Медленно. В такт неназойливой мелодии.
     Музыка кончилась. Плюхаюсь на софу и смотрю на остальных.
По глазам вижу, что будут пить еще.

     Ночь. Холодная, как вода в колодце.

     Оставили Рому с Ириской у нее. Бороду довели до коморки и
бросили на кровать.
     Теперь нас осталось двое - Важненыч, Ася и я. Только сейчас
замечаю, что Ася практически не пила. Или держит себя так. Наливаю
по бокалу "Салюта". Вдруг вопрос. Неожиданный. Как осиновый кол в
спину.
     - Экш, почему у тебя такие грустные глаза? - в первый раз за
вечер заговорила со мной. Важненыч молчит. Не шутит. Боится.
Слишком уж серьезно спросила, чтоб шутить.
     - С чего ты взяла?
     - Я вижу. Тебе плохо?
     Растерялся. Дожил! Меня стали жалеть! Да еще люди, которые
видят первый раз в жизни.
     - Нет. Возможно у меня грустные глаза от того, что все
слишком хорошо. Так хорошо, что и скучно. А может быть просто
устал.
     Смотрит на меня. Вижу, не верит. Но молчит. Они оба молчат.
Она -  не верит, ему -  все равно. Выпивая свой бокал. Хватаю сигареты
и спички.
     - Пойду покурю на воздухе.
     Выхожу и иду в сад. Надо прийти в себя от нокдауна.
     Совсем темно. Звезд не видно. Свет из окна подсвечивает ветви
яблонь, скрюченных в ознобе.  Весь мир замерз. Только за окном
жизнь. Ася сидит и смотрит на свой бокал, зажатый в ладонях, а
Важненыч что-то быстро и энергично говорит. Похоже, что журит за
что-то. Может быть за этот разговор. Хотя, много для меня чести. Для
него я -ничто. Важненыч говорит, жестикулируя  правой рукой:
указательный и большой пальцы вместе - то опускаются, то
поднимаются, взмывают... клацкл...
     Щелчок "Zippo".
     Я съежился. Впился руками в шершавый ствол яблони. Под
ладонью холод...клацкл... Только не плачь. Ну прости меня,
дурака!...клацкл... Не надо плакать! Ну хочешь, я на колени перед
тобой встану?! Хочешь?...клацкл... Я не хотел. Прости. Прости меня.
Только не плачь. Не могу я смотреть на это... клацкл... Закрой свою
пасть! Не реви! Не визжи, сука! Заткнись!... клацкл... Вух!
     Эй, ты!
В шлюпке! Не гони
     волну!
Суши весла.
     клацкл.
     Я прижался к дереву. Захотел вжиться в него. Все, что я хочу,
так это уйти в него. Отсюда.
     Я стою и дрожащей рукой утираю слезы. Ни от того, что теперь
Знаю. А  от того, что Стал это знать.
     Ася все сидит и смотрит на дно своего бокала. Важненыч
говорит ей без умолка всякую чушь... На второе лето он, будущий муж,
ударит ее наотмашь по лицу. И сломает челюсть. Она уйдет от него.
Может быть на всегда.
     Возвращаюсь в комнату. Молча ложусь на кровать.
     - Спать будем, - говорю хмуро.
     Они удивлены. Но не возражают.
     Засыпаю быстро. Под скрип софы за стеной. У Романа ночная
смена.





     *    *    *

     Свет стучится в ресницы. Белый. Но не как порошок из мела -
матовый, а как алмазная пыль - горячий,  с искрой. Я приоткрываю
глаза. Понимаю - это утро.
     Высокий потолок. Такой высокий, что можно играть в
баскетбол, если повесить корзины на противоположных стенах.
Высокий... Такой только на Роминой даче. Значит, я на ней.
     Нехотя присел на кровати. А голове заколыхался кисель. Обвел
глазами комнату. Важненыч с Асей еще спят. Как и Рома с Ириской, за
стеной. Как и Борода. Не сплю только я.
     Сходил на кухню. Поставил чайник на плиту. Во рту - дерьмо.
Надо сполоснуть рот хотя бы чашечкой кофе. Закурил сигарету.
Натощак курить всегда не приятно. Но надо же чем то себя занять.
Вернулся в комнату и присел на стул - держать себя на ногах после
попойки - хуже нет наказания.
     Вот так сижу и думаю. О чем-то. Например, о том, что было
вчера. О том, как пили. О том, как смеялись. О том, как играли в
радость... Сижу и вспоминаю. Вчерашний день. Почти такой же, как и
позавчерашний. Ну, может быть, чуточку другой. Не лучше. Скучнее.
     Затушил бычок. Проковылял на кухню. И заварил себе
желанный кофе. Заварил себе кофе... И еще заварил новый день. И
загадал, чтобы отвар был отменным. Чтобы в нем было счастье... И еще
много-много всего... и счастье.

     Почти полдень. Солнце по-летнему припекает макушку. Иду по
улице в сторону автобусной остановки. Посвистываю. Настроение
хорошее. Значит день впереди замечательный. Может быть набросаю
несколько строк. Про осень... Да, несколько строк.
     Впереди поворот.
     Из-за поворота резко выскакивает ярко-красная "Вольво". На
короткий лишь миг. Но достаточный, чтобы сквозь лобовое стекло
разглядеть водителя, вытаскивающего из пачки сигарету. На пачке две
буквы - "L" и "M". И между ними знак объединения - "&". Он похож
на малыша. Сидящего на попке в песочнице. С головкой крохотной. И
ручонками между ног... Милого малыша. Трогательного. Смешного. С
высокими, громадными родителями по бокам: L и M .
     Водитель достает сигарету из пачки, придерживая баранку
руля левой рукой. Подслеповатая машина летит прямо на меня. Нет
времени уйти с ее пути. Освободить дорогу. Пропустить смерть. Нет
времени... Совсем нет.
     А ведь это значит, что сегодня у меня не будет вечера. Не
будет Андрюши, который придет за подготовкой к лабе. А значит не
будет откупорена очередная бутылка портвейна. Не будет хмельной
беседы, которая соединит вечер и ночь. Значит не будет ночи. А за ней
нового дня. А потом еще не будет тысячи дней... И не будет малыша.
Так, чтоб моего. От любимой... И любимой тоже не будет. Так, чтоб
по-настоящему. Всерьез... А времени в обрез. И оно уходит с
нарастающим гулом разогретого мотора. Уходит, как последние
крупицы в песочных часах. Так, что и не успеваешь пожалеть себя. За
то, что все позади. А позади так  мало. И в себя не успел поверить... И
в бога не успел... А хотелось ведь простого житейского счастья. Чтоб
любовь была. Чтоб было, кого любить... И чтоб можно было писать
стихи... про осень. Для своего ребенка. Который может быть когда-
нибудь там, где меня уже никогда не будет. Мог бы вот так запросто
играть в песочнице, сидя на своей пухлой попке. И держать ручки
между коленок, упираясь ими в мягкий песок... И чтобы стихи. Мягкие
такие. Как песок. Для малыша. Про осень... И чтоб чуточку красивые:
     Мохнатая тучка упала с небес,
     Весь мир изменился: и горы, и лес...
     Простуженный ветер, сердито сопя,
     Верхушки деревьев задел, унося
     Ворчанье осенней увядшей листвы,
     Тоскливые мысли и серые сны.
     Машина совсем рядом. Можно дотронуться до нее рукой.
Погладить. В машине - водитель. С сигаретной пачкой в руке. С
малышом, заколдованным в этикетке... Моим малышом. Который
теперь остался там. За окном.
     Клацкл...


     *     *     *

     Сегодня мне приснился удивительный сон.


     Апрель, 1994 год.



   Дмитрию Ефименко.
   Праздник архитекторов

                                    Посвящается 80-летию комсомола
     Вечерело. Прозрачный летний воздух наполнялся
различными звуками. Нет, это были уже не только звуки, создаваемые
нежной и еще неплохо сохранившейся природой прибрежной части
водохранилища. Успокаивающий плеск волн, смело набегающих почти
к самому фундаменту деревянного дома на берегу, перемежался с
легким шелестом листвы растущих здесь же деревьев, чья судьба еще
не была предрешена ударами топора жестоких отдыхающих. Я всегда,
кстати, представлял себе угар этих негодяев, решивших совместить
свое отпускное веселье с уничтожением еще существующих островков
царствования подмосковной растительности. Сначала они давят их
колесами своих грязных автомобилей, потом смывают эту грязь водой,
которую носят своими грошовыми пластмассовыми ведерками,
загребая ее с берега. Старательно разведя вокруг чавкающие под
ногами завалы говна, они пускают остатки несчастных кустарников на
растопку украденных ими где-то мангалов. Цель их ясна -- зажарить
вонючие кусочки мяса и сожрать их, запив изрядным количеством
водки и приправив дозой неуместного веселья, чтобы затем убраться
восвояси, оставив после себя истоптанную и закиданную бутылками и
консервными банками траву, источающую отвратительный запах
блевотины. И вот вдобавок к этим мрачным мыслям слух мой все четче
сосредотачивался на стрекотании далеких и неотвратимо
приближающихся мотоциклов с нагло восседающими на них
патлатыми байкерами в черных кожаных куртках. Их появление
сегодня могло означать только одно, впрочем, еще совсем недавно о
том же свидетельствовали далекие звуки хмельной свадьбы с ее
пистолетными выстрелами и необычными для данной местности
украинскими плясками. Стены этого дома слышали те звуки, и они
помнят тот эффект и те разрушения, которые принес с собой в наше
село памятный обряд бракосочетания. Вот и сейчас, уже слабо
сотрясаемые приближающимся смерчем грохочущих двигателей, они
отчетливо понимали, что предстоит сегодня вкусить. И ожидание этих
стен, так много повидавших на своем коротком веку, печальное
ожидание страшного действа, вот-вот грозившего ворваться в тихий и
уютный на вид домик, передавалось мне, растекалось внутри и
внезапно накрывало меня приятной согревающей волной комфорта.
Ибо я уже точно знал, что не только и не столько мчащиеся байкеры,
сколько все прочие обитатели этого дома с их беззаботными затеями и
искренним желанием усластить еще один знойный летний денек
пилюлей незначительного как маленькое приведение сумасбродства,
будут определять все дальнейшие события.
     Я расположился на мягком диване, спинка и сиденье
которого указывали на страшную суть времени, безжалостно
уничтожающего все вокруг. Оглядевшись по сторонам, я не заметил
чего-либо нового, те же деревянные стены, цвет которых простирался
от песочного оттенка проолифленных сосновых досок то темно
кофейного тона покрывающей толстые брусья и отдельные планки
морилки. Стены были завешаны шелковыми флагами, а также
разноцветными картинками, изображающими своим цветастым
великолепием работы новейшего японского струйного принтера
различные моменты жизни хозяев этого строения. Закиданный
окурками и заплеванный пол, который когда-то по странной идее
архитекторов был покрыт линолеумом, теперь, прожженный во многих
местах, скорее выдавал первоначальный замысел использования
постройки. Вообще этот деревянный дом стоил его строителям многих
недель тяжелой работы, он возник благодаря интересной особенности
местных колонизаторов в малиновых пиджаках и в блестящих
иностранных автомобилях осваивать новые строительные площадки,
даже не обзаведясь поначалу какой-то охраной или хотя бы злыми
собаками. И длительными зимними вечерами, насквозь промокнув от
пота и тяжело дыша, здешние молодые архитекторы, утопая валенками
в глубоком и скрипящем на морозе снегу, тащили на санках с другого
берега по заснеженному льду тонны старательно украденных досок,
брусьев, фанеры и прочих строительных материалов. Столь же рьяно и
со знанием дела они выносили у кого-то груды кирпичей, рулоны
рубероида и линолеума, мотки электрического кабеля, оцинкованное
железо и массу прочих мелочей. На глазах потрясенных авторитетов,
едва замечавших легкие точечные потери в своей нарождающейся
строительной империи, все это под гул вгрызающихся в дерево
мощных пил и стук массивных топоров и молотков, постепенно
превращалось в элегантный дом на берегу водохранилища. Но злое
время сделало свое дело, юные архитекторы поселились в созданный
ими двухэтажный шедевр и "тусовка" стала основополагающим
принципом дальнейшего его существования. Вдобавок они окрестили
его забавным словом "САРАЙ", которое, будучи семантически явно в
одном ряду с именем пожилой и добропорядочной еврейской хозяйки,
строго следящей за домашним уютом и кругом своих знакомых, никак
не подходило к дому, где постоянно царили бардак и
вседозволенность.
     Устав от однообразной картинки потолка, сколоченного из
узких тонких дощечек, называемых знатоками строительно-воровского
дела "вагонкой", я повернулся со спины на бок и почувствовал, как
легко ссыпается струйками песок с моих кроссовок на диван. Я
подумал, что, собственно, короток тот момент, который отделяет
первичную мысль от действия, вызванного ею. В этом философском
контексте как раз необходимо было совершить действие и, взглянув на
часы и убедившись, что время уже девять, я лениво приподнялся на
скрипучем диване и отпил еще один чудесный и прохладный глоток из
бутылки.
     -- Какое загадочное число девять, -- подумал я внезапно, -- в
нем есть что-то таинственно располагающее. -- Девятка всегда
казалась мне цифрою, стоящей как бы в самом начале временных
координат и всякий старт очередного праздника был связан по моему
представлению именно с этой цифрой.
     Дверь, обитая "вагонкой" и покрытая сверху темно-
коричневым составом под названием "Пенотекс", который, как
утверждали злые языки, был дорог и украден у одного из самых
главных и окончательно обросших золотыми цепями сельских
авторитетов, распахнулась, и в комнате стали появляться первые люди.
По сложившейся годами традиции я подавал им правую руку для
крепкого рукопожатия (как будто этот обряд вносил в наши дружеские
отношения что-то положительно новое). Левая моя рука была занята
бутылкой, из которой я продолжал медленно отпивать, это занятие
приносило, пожалуй, наибольшее наслаждение в данный момент, если
не считать прослушивание циничного диктора радио, продолжавшего
подсчитывать количество жертв борьбы за безопасность дорожного
движения. "Водитель "девятки", находясь в нетрезвом состоянии, не
справился с управлением и сбил нетрезвого пешехода, мочившегося в
неположенном месте", -- с радостью сообщило радио и внезапно
переключилось, ибо кто-то из вновь пришедших рванул к приемнику и
резким поворотом настраивающего колесика поспешил сменить
программу.
     -- Забавное словосочетание "водитель девятки", -- подумал я.
Впрочем, мне ли спорить с тем, как часто совершенно неожиданно и
без всяких предварительных объяснений сбивает с ног "девятка". С
этой мыслью я допил последний сладостный глоток, отдающий
слабым привкусом мальтозного сиропа и поставил вторую пустую
бутылку на столик рядом с диваном. "Пиво сварено для вас!" --
торжествующе сообщила мне коричнево-золотая этикетка. И веселая
подпись некоего человека с фамилией Балтиков или Болтиков рядом с
этим утверждением доказывала мне всем своим размашисто
самодовольным видом, что уж на этот раз точно все будет отлично.
     Выходя из комнаты, я оказался в предбаннике, отделявшим
ее от улицы и заметил играющих здесь в карты людей, видимо, их мало
волновало все происходящее, хотя ящик интенсивного оранжевого
цвета, уставленный внутри дюжиной наполненных бутылок,
пользовался у них неуемной популярностью. Я поздоровался со всеми,
и, приметив, как обворожительная девушка Ира расцветает в своей
неподдающейся расшифровке миловидной улыбке и скидывает
очередных двух битых королей с коленок, спустился с порога.
Атмосфера подступающего вечера и грандиозной подготовительной
работы царила вокруг. Пурпурные разводы заката на небе,
отражающиеся с едва заметным колебанием в зеркале воды, свет
зажигающихся вдали окон и фонарей, силуэт реставрируемой
старинной церкви, скованной переплетенными зарослями
строительных лесов, и темный отполированный "Мерседес" молодого
сельского священника, отъезжающий от нее -- это все было фоном,
согревающим и ласкающим взор фоном, на котором происходили все
прочие телодвижения. Вот виновник недавней свадьбы Валя подвез
небольшую ржавую тачку, нагруженную дровами для костра, на углях
которого ночью будет зажарен шашлык. Наше дружелюбное
приветствие, состоящее в обмене парой фраз о жизни вообще и о
супружеской жизни в частности, не внесло сколь либо серьезные
изменения в его планы, ведь Валя должен был еще принести ведро с
заранее замаринованными куриными ногами и привести свою
молодую жену Юлю. А она, по всей видимости, ела где-то
запрятанную заранее воблу, не отдавая себе полнейшего отчета в том,
что вопрос о наличии пива давно уже решен здесь. Вот кто-то из
мрачных небритых байкеров с засаленными космами волос, отставив
свой мотоцикл, увлекся работой с топором -- умело и без единого
промаха он расчленяет очередное сучковатое полено пополам, а в это
время уже кто-то, мне совсем неизвестный, протягивает ему
свеженаполненный стакан водки. Вот и Леня, мой давнишний
знакомый, я сразу узнал его по профилю немного отъевшегося и
загорелого главы одного из тайных латиноамериканских картелей, в
этом отчасти были повинны его постоянная невозмутимость, которую
он проявлял, выглядывая поверх приоткрытого в салоне своего
автомобиля окна, и небольшой хвостик волос ниже затылка,
собранных пучком. Собственно, для окончательной схожести ему не
хватало на руке крупного перстня с магическими символами древнего
племени ацтеков, но зато, и как часто это бывает вовремя, я увидел в
его руке два других неизменных символа, относящихся скорее к
настоящему времени.
     -- Привет, Боб! -- тут Леня опознал меня по имени. -- Ну что,
выпьем по пивку?
     Что можно ответить в данной ситуации, кроме легкого кивка
головой и непременной соглашательской улыбки на лице. Леня
аккуратно подставил один из символов узкой его частью к
аналогичной части второго символа, и быстрый рывок его руки,
сопровождаемый громким хлопком, схожим скорее с выстрелом
пробки "Шампанского", завершил всю комбинацию. В следующее
мгновение я получил очередную порцию пенящегося напитка, две
другие емкости из под которого были оставлены мною отдыхать на
столике в сарае. Кстати, что же происходит там внутри? Неспешно
расхаживая с Леней вокруг мангала, постепенно заполняемого
разрубленными поленьями, и потягивая пиво, я думал только об этом.
Причина моего любопытства была достаточно проста, ибо некоторое
время назад в сарай незаметно прокрался человек с прямоугольной
картонной коробкой в руках, и его заговорщицкий вид говорил о
многом. Вскоре стало понятно, что бутылка пива, демонстрируя
небывалую скорость процесса, уже опустела и, поставив ее на землю в
рядок подобных, я направился к входу.
     Быстро войдя в вотчину молодых архитекторов, я заметил
живое движение рядом со столиком. Человек, стоявший у него, был,
несомненно, Гриша, развязный малый, удачно завершивший в этом
сезоне процесс получения первоначальных знаний и неспешно
пытающийся продолжить его в более требовательном молодежном
заведении за папины деньги. Лицо его на этот раз не несло легкого
оттенка вечной тупости, свойственного ему, наоборот, оно было
приветливо и, я сказал бы, даже дружественно располагало к себе. Я
давно решил для себя, что для подобных выражений лица очень удачно
подходит определение, придуманное руководителем корпорации по
производству известных компьютерных программ. Руководитель очень
гордился этим определением и, мне кажется, как всегда выгодно
использовал его в своих коммерческих целях. И теперь, взглянув на
Гришу, я сразу увидел у него на лице тот самый "легкий в
использовании дружественный интерфейс". Гриша что-то аппетитно
ел, подойдя поближе, я увидел, что в коробке, замеченной мною на
улице, находился всего лишь торт, по виду очень похожий на "птичье
молоко"
     "Съешь тортик", -- сказал он ехидно, протягивая мне кусочек
с шоколадной корочкой. Я взял его с большой охотой, процесс
опустошения бутылок давно требовал хоть какой-то закуски. Вкус его
действительно был похож на вкус "птичьего молока", известного мне
еще со времен посещения в детстве магазина вместе с мамой, но он
показался мне странно горьковатым. Горечь эта, однако, была не то
что бы неуместна или исказила мое лицо в гримасе удивления, она
скорее притягивала к себе. Ехидная улыбка Гриши и его несколько
потусторонний взгляд, который как будто проникал сквозь меня,
сосредоточившись на бескрайней глубине окружающего нас космоса,
вносили некоторую тень сомнения в правильность моих действий, но,
сомневаясь, я, тем не менее, стремительно доел и второй кусок. В том
была обычная для меня геройская сущность естествоиспытателя. Тут я
услышал неадекватно веселый смех за спиной.
     -- Ну как, вкусно? -- вкрадчиво спросил меня злорадно
улыбающийся Кирилл, один из местных архитекторов. -- Это же
Гришье молоко!
     -- Молоко, -- подумал я. -- Действительно, чем-то это все
похоже на молоко... -- моя мысль оказалась прерванной совершенно
диким хохотом Гриши, который, держась руками за столик, просто
согнулся в нахлынувшем на него приступе смеха. Некоторое смущение,
настигшее меня, заставило сосредоточить взор на картонной коробке,
в которой лежал торт. Сбоку, мелкими зелеными буквами было
написано "КОНДИТЕРСКАЯ ФАБРИКА пос. БЕРРОУЗКИ". А рядом
плохо пропечатанной зеленой типографской краской красовалась
зубчатая распальцовка листа известного конопляного растения. От
неожиданности я схватил третий кусок и, поглядев на него, обнаружил
странный светло-бежевый оттенок начинки...
     -- Да брось ты это, слышишь. Ты же знаешь, сладкое портит
зубы. Попробуй лучше вот что, -- услышал я знакомый голос и, оторвав
глаза от потрясающего своим вкусом и цветовой гаммой куска торта,
увидел перед собой неизвестно откуда взявшегося Дмитрия
Михайловича. Дима был известным адвокатом, он вел несколько
серьезных дел, связанных, насколько мне известно, с нелегальным
использованием клички какой-то пятнистой коровы в названии
детских конфет, его появление в такую минуту было радостным для
меня спасением. Он протягивал мне длинную пластмассовую бутылку,
завинченную сверху синей пластмассовой пробкой и заполненную
едким густым дымом, при этом большой палец его руки прикрывал
маленькое отверстие внизу этой бутылки. В его намерения входило,
как я понимал, угостить меня именно этим дымом, и, вдохнув
большую его порцию через то самое нижнее отверстие, я отдал кому-
то бутылку и вынужденно задержал дыхание. Во всяком случае, весь
мой предыдущий опыт пользования подобным дымом убеждал меня,
что нужно поступать именно так. В этот момент я узрел громадного
паука в дальнем углу комнаты, взгляд мой сосредоточился на этом
медленно шевелящемся насекомом, помогая еще немного задержать
дыхание и при этом не раскашляться. Когда, выпустив достаточно
крупное, расползающееся во все стороны сизое облако, я поднял глаза,
дабы поделиться с Дмитрием Михайловичем своими впечатлениями
об этом дыме, а заодно и о нагло ведущем себя курсе доллара, я
обнаружил, что Димы нет. То есть он как бы и не стоял только что
передо мной ногами на полу, как это делают все, видимо, угощая меня
дымом, он парил в воздухе и затем столь же легко исчез из комнаты,
как и возник там.
     -- Кризис, -- подумал я, продолжая оглядывать комнату. --
Настоящий кризис...
     Облако дыма постепенно рассеялось, я увидел силуэты
веселых людей, столпившихся посреди тускло освещенного
электричеством помещения и заправляющих через отверстие уже
пустую бутылку новой порцией дыма с помощью специально
устроенной сигареты. Их лица показались мне вдруг приятно
развязными, я невольно улыбнулся, сделав это столь широко, что
улыбка стала похожа на некую примирительную усмешку. Но тут из
дыма вынырнуло измазанное бежевым кремом чудесное лицо Гриши,
и, забыв про все тонкости этикета, которые иногда все же казались
мне важной составляющей общения, и, указывая на него пальцем, я
дико расхохотался.
     Между тем движение, происходившее в комнате,
усиливалось. Тусклый свет двух ламп, освещавших заднюю стену, и
длинные невесомые ленты сизого дыма, постепенно исчезающие в
пространстве, сопровождались громким звуковым оформлением в виде
барабанного стука топающих по деревянному полу ног и ужасным
шумом, который производил юным мальчишеским голосом динамик
магнитофона:
     -- Крошка моя, я по тебе скучаю...
     Этот текст, ни лишенный той легкой пошлости, которая
сопутствовала почти всем кассетам, в беспорядке разбросанным
вокруг магнитофона, выныривал из потока достаточно ритмичных
звуков синтезаторной музыки. Непонятно было лишь то, какой из этих
современных акустических ингредиентов основательнее приводил в
экстаз прыгающих в низко висящих облаках дыма людей. Впрочем, их
танцы постоянно перемежались с заглатыванием очередных порций
различного пива из бутылок, вдоволь присутствующих в расставленных
на полу полиэтиленовых ящиках и употреблением новых порций дыма
из уже известного сосуда. Надо сказать, что эта пластмассовая
емкость, нежные и затянутые поцелуи с которой не прекращались ни
на минуту, сплачивала людей не меньше, нежели чувства,
естественные и привычные. Особо радостно вел себя один молодой
человек по имени Костя, его наиболее счастливые, блестящие от кайфа
глаза постоянно попадались мне на виду. Размашистыми жестами он
призывал меня принять участие в этом бесподобном танце и, если не
считать Гриши, который продолжал захлебываться в своем
истеричном хохоте, то я был единственным, кто еще отказывался это
сделать. Я с улыбкой посмотрел на Костю, представляя себе, как глупо
выглядели бы сейчас мои конвульсивные движения руками и головой,
но подал ему знак, означающий мою признательность за вклад,
внесенный Костей в организацию этого пиршества. Дело в том, что он,
будучи человеком вполне самостоятельным, занимал весьма высокую
должность в какой-то фирме, чья специализация простиралась
достаточно широко: тут было и проектирование заборов с воротами,
украшавших затем своей чугунной неприступностью громадные
дачные особняки, и изготовление могильных оград, скрашивающих в
дальнейшем скромные участки, где упокоились останки хозяев тех
особняков. Короче, работа Кости была кипучей и разнообразной. И
гордо приносимые им ежемесячные хрустящие зеленые пачки он
тратил весьма бескорыстно и мужественно: наши праздники на берегу
обретали очевидную повторяемость, свойственную, например,
регулярно выходящим газетам.
     -- Что, что еще произошло, сколько времени прошло... -- не
унимался магнитофонный юноша. В этот момент раздался еле
различимый в грохоте музыки скромный стук в дверь, и на пороге
дымящейся комнаты появилась Лариса.
     Ее тело было неповторимо. Этот бесподобный шоколадный
загар, эти руки с тонкими изящными пальцами, эти знакомые волосы,
выкрашенные в пастельные тона увядшей луговой травы,
очаровательная и полная наивности невинная улыбка, обнажающая
сверкающие "Блендамедовой" белизной зубы и длинная тонкая
сигаретка, филигранно увенчивающая всю конструкцию. Бог мой,
находясь на институтской практике, она еще и увлеклась спортом, --
рукой она держала полиэтиленовую сумочку, основным содержанием
которой, был, по-видимому, волейбольный мяч.
     -- Добрый вечер! Как вы тут без меня живете? -- ее тихий
голос не заставил грубых танцоров приглушить музыку, но Костя живо
отреагировал на ее появление и бросился с распростертыми объятиями
навстречу на скорости коршуна. -- Я приехала из Воронежа и привезла
вам подарки -- продолжала она, отмахиваясь от Костиных поцелуев. --
Костя, ну перестань, -- скривила она яркие губки, отбрасывая в дальний
угол комнаты бычок от сигаретки. Тут ее несравненное лицо мулатки
повернулось ко мне.
     -- Здравствуй, Боб!
     -- Привет! Ну, как жизнь? -- начал я общение с подступающим
ощущением того, что этот процесс формален.
     -- Ты знаешь, так много впечатлений. Воронеж --
удивительный город!
     -- Ну и что же ты там откопала? -- продолжил я игриво,
вспоминая, что основной целью ее поездки было ежедневное
надругательство нас скифскими могилами, расположенными в
степных черноземных просторах нашей непомерно великой родины.
Никак не мог себе представить, что скифы при жизни заслужили той
участи, чтобы их останки стали объектами длительного научного
исследования будущих музееведов и работников культуры.
     -- Смотри, Боб, я привезла тебе отличный подарок, -- с этими
словами она поставила волейбольную сумку на пол и, изящно
нагнувшись (я сразу себе представил грациозное гибкое животное
кошачьего семейства) извлекла оттуда что-то округлое, завернутое в
мятую тонкую бумагу, чем-то напоминающую большую салфетку. Она
развернула ее ловким движением рук, и передо мной предстал
желтовато-коричневый человеческий череп.
     Я сразу подумал, что что-то подобное и ожидал увидеть.
Будучи человеком вежливым, я стал активно изучать глазницы и
лобные доли данного предмета, задавая редкие, не лишенные смысла
научные вопросы. Я вряд ли мог определить возраст и расу умершего,
как и количество лет, которые он провел в могиле, но Лариса
достаточно продолжительно и подробно заполняла мои пробелы в
антропологии. Наша непринужденная беседа продолжалась некоторое
время, и в завершении она протянула мне эту холодную округлую
кость и мягко улыбнулась. Я внимательно посмотрел на ее доброе
лицо, которое, как мне отчасти уже показалось, приобрело в Воронеже
какие-то новые черты, неизвестные мне ранее. Слегка прищурившись,
я огляделся вокруг, обнаружив, что в комнате уже никого нет, а затем
повернулся к Ларисе и похолодел: ее улыбка постепенно приобретала
жуткие очертания злорадной насмешки, она расхохоталась и, щелкнув
зубами, выпустила острые когти. В следующую секунду, не обращая
внимания на скверное шипение, раздавшееся за моей спиной, я
вылетел из сарая наружу.
     Я бежал достаточно долго, насколько мой взбудораженный
мозг позволял контролировать ход времени. Во всяком случае, перед
моими глазами успели промелькнуть многие детали окружающего
ночного ландшафта, прежде чем я споткнулся обо что-то, и полетел
кубарем, громко хрустя ломающимися ветвями. Я уперся ладонями в
мерзкий холод податливой почвы и вгляделся в глубокую,
беспрерывную темноту вокруг. Меня охватил дикий страх, мысли
стали путаться в единый, неподдающийся распутыванию клубок.
Чтобы хоть немного сосредоточиться, я обратил взгляд в сторону неба,
надеясь сосчитать горящие в черном бархатном пространстве звезды.
Их ослепительный блеск, зловеще мерцающий в глубине далекого и
практически неизведанного космоса, напугал меня еще больше и,
чувствуя, как быстро колотится сердце, я вновь вскочил на ноги и
бросился дальше. -- "Вот он, асфальт, мокрый асфальт под ногами, это
где то рядом, я был здесь", -- произносил мой внутренний голос, и,
тщательно копируя его еле слышным шепотом, я пытался справиться
со страхом и не утерять тонкую нить, соединявшую меня с явью. Я
стремительно втискивался в узкое пространство между двумя
заборами, понимая, что меня начал догонять шум двигателя низко
летящего самолета. Пролетающие самолеты были здесь частым
явлением, ибо аэропорт "Шереметьево" располагался всего в
нескольких километрах отсюда, это я прекрасно помнил, но падающие
самолеты... Самолет снижался, приближался ко мне, пространство
между заборами сжималось все сильнее и сильнее, я явственно
представил себе, как меня накроет сверху громадная грохочущая
махина, заденет меня своими шасси и задавит всей своей гигантской
массой. В ужасе я ринулся вперед и вырвался из раскатов самолетного
грома, мало-помалу исчезающих где-то вдали. Впереди маячил какой-
то свет, в котором отчетливо прорисовывались свирепые кроны
черных деревьев. -- "Самое главное, держать себя в руках.
Спокойно..." -- упрямо твердил я, приближаясь к источнику света,
позволившему четче различать рисунок окружающего пейзажа.
Невдалеке была растянута паутина забора из тонкой сетки, и черный
асфальт под ногами сменился грязновато-серыми бетонными
панелями, покрытыми сияющими в таинственном свету пятнами
непросохших после дождя луж. Я совершенно четко представлял себе,
что чем больше реальных деталей отпечатается в моем сознании, тем
больше шансов сконцентрироваться появляется у меня. -- "Это пляж",
-- уже овладевая собой, тихо произнес я.
     -- Боб! -- раздался чей-то близкий и очень знакомый голос. Я
даже обрадовался, представив себе, что могу ответить кому-то и тем
самым окончательно вернуть под свою власть утратившую влияние
реальность. Я быстро оглянулся, но никого не увидел, лишь только
фонарь, случайно сфокусировавшийся в моем глазу, поразил его
ударом яркого, мгновенно сузившего зрачок света. Я отвернулся и,
просунув пальцы сквозь проволочную сетку забора, начал мысленно
складывать геометрические фигуры из ячеек. Эта зарядка немного
помогла мне, я почти совсем успокоился и сразу понял, что держусь
руками за ворота. Отворив их, я оказался на территории пляжа.
     Страх, однако, начинал снова подкатываться, внезапно
передо мной выросли жуткие черные силуэты далеких деревьев. Я
даже представил себе вдруг их плесневелую, сморщившуюся от
столетий толстую кору, по которой отвратительно шевелились,
извивались и прыгали миллиарды уродских насекомых. Машинально,
уже где-то в глубине извилин уловив сигнал, что существует средство
спасения, я расстегнул рубашку. Скидывая легко поддавшиеся джинсы
и кроссовки с носками, я ощущал, что быстро иду по влажной траве,
переходящей в приятный на ощупь мягкий песок. Это ощущение
окончательно убедило меня в правильности решения, и, отбросив
последний лоскуток одежды в виде трусов с изображенными на них
маленькими зелеными фигурками птиц, стилизованных под роботов
(тренируя разум, я успешно вспоминал некоторые мелкие детали
действительности), я бросился в переливающуюся светлыми бликами
воду.
     Меня поразил не плеск резко разорванной моим телом
водяной глади и даже не расслабляющее ночное тепло окутывавшей
меня темной жидкости, я услышал громкие крики встревоженных
чаек, взлетающих ввысь и яростно бьющих крыльями. Чувствуя голыми
ступнями чмокающий вязкий ил дна, я быстро передвигался вглубь, и
сладостное тепло все выше обволакивало тело. Вокруг не было заметно
не единого движения, только темный горизонт, черное пространство
бесконечного неба и неяркий свет далеких звезд. -- "Где же чайки?" --
подкралась коварная мысль. Лишь, окунувшись несколько раз с
головой в божественно приятную и нескончаемо мокрую бездну и
тщательно умывшись, я с несвойственной до этой минуты
рассудительностью подумал, что сейчас поздний вечер, вернее уже
совсем глухая ночь и никаких чаек на воде уже просто не может быть.
Тут мне стало смешно. Я посмотрел на себя там, в глубине, под
плотной водяной массой и, не увидев ничего, громко рассмеялся.
Счастье озарило меня молнией. -- "Бог мой, как все же приятна жизнь
в легкие моменты оцепенения", -- обратился я к окружающему меня
великому миру, но никто, кроме немого пирса, огороженного темным
металлическим забором из труб, не услышал моего откровенного
признания.
     Я двинулся к берегу, ощущая, как легко проникает воздух в
легкие, как уже почти спокойно бьется сердце, или, быть может я
заставлял себя думать, что это именно так и что выигрыш
окончательно за мной. Ибо, как только я оказался на суше, первой
проблемой, возникшей передо мной, было странное исчезновение
зеленых птицероботов вместе с кусочком материи, представлявших,
как известно, единое и неразделимое целое. Не затрудняя себя работой
по поиску в бесчисленных травяных лабиринтах этого предмета
одежды, я решил натянуть джинсы сразу, на голое тело. Но тут
неотвратимо встала другая проблема, решение которой казалось мне
еще более сложным. Дело в том, что к моим ногам пристало большое
количество пляжного песка, и перед продеванием ноги в штанину,
дабы не оказаться заложником противной песочной жижи, прилипшей
к телу, ее было необходимо смыть. Но как это сделать, если песок
налипает к чистой ноге мгновенно, стоит ее только опустить на
земную твердь? Недолго думая, и это показалось мне предвестником
полного выздоровления, я взял джинсы и решил провести операцию их
надевания в воде. Стоя одной ногой, я тщательно задрал вторую,
стараясь просунуть ее, но... Вот тут я вынужденно вспомнил о трех
"девятках", рычаги управления которых вновь живо заработали в моем
организме. Причем я даже представил себе эти три стоящие рядком и
блестящие золотом цифры, воображение вдруг нарисовало первый
лист красочного настенного календаря, радостно поздравляющий всех
с наступающим новым годом. Сидя голым задом в тине невдалеке от
берега, куда я, отчаянно размахивая руками, приземлился пару
мгновений назад, я с легкой печалью обозревал мокрые скомканные
джинсы в руках и мысленно жалел, что не могу продолжить пить пиво
прямо здесь.
     Но делать было ничего, кое-как облачившись в найденные
остатки одежды и, хлюпая мокрой обувью, я двинулся прочь. Пройдя
мимо проволочных ворот и взглянув на фонарь, светивший приятным
легким светом на территорию, выложенную бетонными панелями, я
принял принципиальное решение вернуться и посмотреть, что же все-
таки происходит в сарае. -- Вернее, -- думал я, -- не просто посмотреть...
-- тут я споткнулся о предательски оставленный кем-то кирпич, чуть не
упал, и, сдерживая равновесие плохо подчиняющегося тела, случайно
заметил освещенный фонарем красный силуэт "Таврии" Дмитрия
Михайловича, -- ...а принять живое участие в происходящем... Да, а вот
и он сам, -- я увидел темную фигуру прислонившегося к калитке
соседнего участка человека.
     -- Боб! Ты куда пропал, -- простонал знакомый адвокатский
голос.
     -- Я... Я никуда... А ты что здесь делаешь, -- промямлил я, с
удивлением обнаруживая, что и к языку пристало упертое
непослушание.
     -- Мне так плохо, Боб... Я спать пойду... Ты знаешь, там
Гриша такой торт принес...
     Тут стало понятно, что окольными путями сладкое все же
нашло свою очередную жертву, причем на этот раз расплата состояла
отнюдь не в кариесе. Я пожалел Диму, крепко обняв его за плечо,
пожалуй, я был единственным, кто мог понять его в эту трудную
минуту. Однако я не стал делиться с ним подробностями своего
купания и всех предшествующих приключений и, пожелав ему
спокойной ночи, молча двинулся к сараю.
     Уже на подступе к дому, светящемуся в ночи двумя ярко-
розовыми люминесцентными амбразурами окон второго этажа, я
услышал громкие звуки народных инструментов, среди которых
преобладала взвизгивающая гармонь, и слова веселой украинской
песни. Подойдя еще ближе, я увидел, как вокруг громадного костра,
облизывающего яркими золотистыми языками небо и с треском
выстрелов рассыпающего снопы крупных искр, отплясывает масса
людей. Лишь только разглядев зрелище, я понял, что костер
удивительным образом висел над землей, наверное, он горел в
мангале, а пляшущие представляли собой бойкую пеструю толпу жертв
господина Балтикова.
     -- Ой, ты Галя, Галя молодая,
     Пiдманули Галю, забрали с собою, -- орали задорным
украинским говором динамики двух громадных колонок, неведомо
откуда появившиеся здесь, рядом с сараем. Толпа прыгающих и
размахивающих всеми частями тела людей, отличалась на редкость
большим разнообразием. Тут были и счастливые молодожены Валя с
Юлей, причем если лицо последней проявляло полное блаженство,
смешанное наполовину с глубоким внутренним спокойствием, то лицо
первого озарилось выразительной гримасой пьянства. Тут был и Костя,
одетый в элегантный костюм генерального директора фирмы и бойко
подпрыгивающий в своих начищенных до блеска стильных ботинках.
Он уже успел завладеть Ларисой, которая то ли от радости
воспоминаний о Воронеже, то ли от кайфа возвращения к
торжествующей "тусовке", бешено мотала головой, и ее чудесные
длинные волосы клокотали и развевались. Тут были и пара черных от
машинного масла байкеров, сверкающих в свете костра
металлическими частями своих кожаных одежд и трясущих
сосульками длинных, много дней немытых волос. Я увидел и фигуру
размахивающего снятой курткой ликующего Кирилла, и бледное лицо
Гриши, напоминавшее скорее белую тень этого лица, и массу других
разнообразных персон. И все они в едином порыве, в едином ритме
отплясывали вокруг объятого бушующим пламенем мангала под вопли
украинской народной песни...
     -- Какое удивительное народное единение, -- подумал я,
подкрадываясь совсем близко. Но тут меня заметила Лариса и
голосом, полным неразделенного счастья, закричала:
     -- Боб, ты куда исчез?! Мы не могли тебя найти! Иди скорее к
нам! -- ее голос был прерван приветствующими мое появление
выкриками прочих, и мне пришлось присоединиться. Но, через пять
минут я понял, что, во-первых, в абсолютно мокрых кроссовках
танцевать не так удобно, а во вторых, и эта мысль была подкреплена
несколькими глотками из разных бутылочек, которые в момент пляски
мне подсовывали коварные соучастники, так вот, во-вторых, я четко
представил, что могу легко упасть уже в пылающий мангал, что никак
не будет способствовать доброму продолжению праздника.
     Вынырнув из толпы, я буквально подлетел к входу и
ухватился за толстый брус, служивший в этом доме обрамлением
входа. Колоритная надпись на висевшей на стене предбанника
неоновой вывеске "ЗАЛ ДОСУГА ПАССАЖИРОВ" мелькнула передо
мной, отворяя дверь в комнату, я раскусил кабалистический смысл
этой надписи, явно указывавшей мне на предстоящую поездку в
спальном купе вагона. Я быстро пролетел мимо нескольких предметов
обстановки и упал на диван, воткнувшийся в меня своими упругими
вздутиями торчащих под обшивкой пружин. Повернувшись для
удобства на спину, я широко зевнул и растянулся на скрипящих
пружинах. Тут глаза мои поймали черный шелковый флаг на потолке
сарая, на флаге белым цветом была изображена некая конфигурация из
пальцев, столь любимая героями американских фильмов, а именно
вытянутый средний палец при прочих загнутых, указывающий куда-то
в неизведанную, но совершенно очевидную даль. Я уже почти успел
проникнуться глубоким совершенством этого рисунка, как вдруг кто-
то толкнул меня в плечо.
     -- Привет! Меня Боцман зовут. Водку будешь пить? -- на меня
смотрело небритое лицо, призрачная серость которого отдавала не то,
чтобы предсмертным отпечатком неизлечимой болезни, нет, скорее
это была просто облысевшая волчья морда с человеческими глазами,
внимательно изучающими меня. -- "Ночной волк", -- скользнула
логическая догадка. Лицо выглядывало из толстых кожаных складок
байкерской куртки и весьма располагающе оскалило редкие
желтоватые зубы. И нет, чтобы отказаться от предложенной затеи,
отвернуться и продолжить фантазировать на тему спального вагона,
уносящегося по направлению, указанному пальцем на флаге, напротив,
я перенял из лап человекообразного зверя крошечную рюмочку и,
произнеся еле слышным голосом какую-то здравицу в честь санитаров
нашей несчастной Родины ночных волков, отправил ее содержимое в
рот. Мою глотку обожгло что-то маслянисто-керосиновое, к горлу
подкралась тошнота, я даже кашлянул и затем, похрустев услужливо
поданным мне соленым огурчиком, прикрыл глаза. Я оказался в
громадном, быстро закручивающимся водовороте летящих вокруг меня
цветных пятен, заливающихся смехом лиц, ядовито-зеленоватых
зубчатых листьев и, спустя несколько мгновений, погрузился в полную
темноту.
     Я проснулся с тем поразительно гадким набором чувств,
когда мерзкий привкус чего-то прокисшего во рту соседствует с
неприятной ломотой во всем теле и полным непониманием того, где я
нахожусь и каким образом меня угораздило попасть во всю эту
ситуацию. Я лежал, съежившись на диване, поджав к себе ноги и
пытался продрать слипшиеся глаза. Мой слух уже поймал досадный
фыркающий храп поблизости, а немного раскрывшийся левый глаз
уловил на соседнем диване источник этого храпа в виде странной кучи
скомканных кожаных курток и куска грязного зеленоватого одеяла,
напоминавшего скорее тряпку, из под которых проглядывали
аккуратно перешнурованная тонкой тесемкой черная кожаная нога в
грязном ботинке и прижавшаяся к верхней части этой ноги
взлохмаченная голова Ларисы. Эта картина пробудила во мне
благостные воспоминания о том месте, где я провел эту ночь, я сумел
приоткрыть и второй глаз и, издавая почти слышимый легкий треск с
трудом сгибающихся суставов, встал с дивана на пол. Мои почему-то
голые стопы опустились на неприятную холодную слизь грязного
пола, кроме того, я сразу почувствовал, как отвратительны не до конца
просохшие и смешанные с песком штанины надетых по невиданной
логике бытия на голое тело и почти расстегнутых джинсов. Моя
память не хотела давать какие-либо бесспорные разъяснения на этот
счет, а просохшая глотка требовала непременно что-то влить в нее, и,
аккуратно застегнув все железные пуговицы ширинки, я начал
осматривать сумрачную комнату.
     В этой комнате было всего одно лишь наглухо сколоченное и
не открывающееся окно, и слабые лучи солнечного света,
проникающие в него, давали весьма хилое освещение, в котором едва
проглядывали темные предметы сарайного интерьера. Интерьер этот
состоял из двух уже описанных мною перпендикулярно
расположенных старых диванов, стоявшей в огороженном кирпичной
кладкой углу на трех ножках круглой чугунной печки с асбестовой
трубой, уходящей на второй этаж и далее на крышу, столика,
заставленного бутылками, магнитофона с раскиданными вокруг него
на полу кассетами и ужасного и не поддающегося никакому
предметному разбору ковру из мусора, покрывающему своей
эстетически неприемлемой растоптанной массой прожженный
линолеум пола. Я, однако, сумел сообразить, в чем дело, и увеличил
подачу уличного света в помещение, отодвинув коричневую шторку из
шелка, висевшую на окне. Тут-то я и приметил симпатичный
кругляшок жестяной крышки на кончике бутылки из коричневого
стекла, незаметно укрывшейся в углу, этот кругляшок
свидетельствовал о ее несомненной девственности и, уже чувствуя
внутренностями сладостный вкус приближающейся победы, я схватил
эту прохладную, едва не покрытую рекламными капельками влаги
бутылку. Мои жадные и ритмичные заглатывания этой чудесной
жидкости вполне возможно пересилили по своему звуковому эффекту
противный храп кожаных тел на диване. Я ощущал, как потоки этого
несравненного напитка проникают в желудок, как они совершают
свою чудодейственную функцию врачевания и как словно по
мановению волшебной палочки свободно и легко начинают двигаться
казавшиеся секунду назад неисправно больными суставы. Как резко
повышается настроение, как ярко начинает светить солнце в окно, как
сразу хочется совершить массу полезных дел.
     Недолго думая, я поднял лежащий на полу веник и начал
сметать завалы мусора. Скрупулезно засовывая веник под диваны и в
прочие немыслимые щели, я выгребал всевозможные сигаретные
пачки, пробки от бутылок, продырявленные бутыли из прозрачного
пластика, рваные носки и другие тленные предметы человеческого
обихода. Разложив на полу крупный кусок картона, служивший ранее
коробкой для какого-то торта, и прилежно оформив на нем все
собранное в большую кучу эллиптической формы, смысл которой
оставался мне не совсем ясен, я украсил ее липкими на ощупь
магнитофонными кассетами и отправил в широкие железные недра
открытой печки. Эстетика домашнего уюта всегда по моему
представлению должна была соседствовать с эстетикой духовной, а
содержание этих слащавых даже по названиям кассет не вызывало у
меня не тени сомнения.-- "Ну, теперь либо их оттуда достанут, либо
приятно проведут вечер у огонька", -- мудро решил я, закрывая
покрытую копотью дверцу печки и стирая выступивший на лбу пот. --
"Самое время выйти на улицу и освежиться", -- я просунул
испачканные ступни ног во влажные кроссовки, случайно найденные
мной в процессе наведения порядка в узкой щели, отделяющей диван
от стены, и направился к двери.
     Я неспешно вышел из сарая, вдыхая свежий воздух и любуясь
окружающей меня картиной погрома. Мне иногда все же
представлялось, что у подобной картины тоже есть своя особая
притягательность, чарующая притягательность с грохотом и звоном
обрушившейся на неприкрытые головы обывателей анархии. Я
несколько покачивался, проходя между перевернутым столом с его
беззащитно торчащими кверху ножками и упавшим мангалом с
рассыпанными вперемешку крупными черными углями и
обглоданными куриными костями. Подошвы моей обуви с точностью
регистрировали втоптанные в землю шампуры и хрустели зелеными
осколками пивных бутылок. Я все еще пытался вспомнить, что же
конкретно вчера происходило, особенно в последнем акте этой драмы,
но мозг мой, улавливая легкий шелест скомканной грязной газетной
бумаги и дребезжание мятых пивных банок на железных прутьях
забора, все еще отказывался выдавать требуемую информацию. Я
увидел огромный мотоцикл с громадными никелированными
цилиндрами приборов управления и скругленными конусами фар,
забавным клаксоном из трех никелированных же горнов сбоку на
вилке переднего колеса и залитый местами яркими рыжими пятнами
засохшего кетчупа. Все-таки выборочные мысли доходили до моего
сознания, я вдруг вспомнил, что этот гигант машиностроения зовется
его хозяевами "байком". Взор мой пустился дальше: "байк" был
прислонен к декоративной алюминиевой решетке, которой была
отделана фронтальная стена сарая, и из широких фигурных отверстий
этой решетки торчало множество различных по форме, разноцветных
и при этом одинаково пустых бутылок. Солнышко светило все ярче и
ярче, мне послышалось, как кто-то в глубине комнаты продолжает
враждебно храпеть, и я понял, что окончательно ничего не могу
вспомнить. С этой мыслью я решил обогнуть сарай, дабы обновить его
заднюю стену радостно журчащей свежей струей, состав которой, уже,
правда. переработанный организмом, в мельчайших подробностях
градусов и калорий отчетливо обозревался в ячейках декоративной
решетки.
     Однако мне пришлось задержаться, и руки, уже
приближающиеся к ширинке, сами собой вдруг опустились. Со второго
этажа по лестнице, пристроенной к боковой стене сарая, аккуратно
наступая на скрипящие деревянные ступеньки, медленно спускался
шатающийся Мартин Гор. Я был ошеломлен этим как близким ударом
молнии, и рот мой, вполне возможно, раскрылся странной зияющей
дырой, которую раньше, кстати, нам постоянно без всякого на то
повода демонстрировал местный яхтсмен Женя. Но я не мог
ошибиться. Я столько раз видел это лицо на фотографиях, значках и в
видеозаписях, что об ошибке не могло быть и речи. Мартин был одет в
чуть-чуть измятые черные джинсы, куртку из тонкой кожи, под
которой был виден край майки, обшитой блестящими рюшками, на
голове его была надета невысокая черная шляпа с несколько широкими
полями, совсем как та, в которой он был изображен на известном
плакате, посвященном давнишним гастролям группы Depeche Mode в
Америке, а из под шляпы торчали привычные выбеленные кудряшки. Я
даже отступил на пару шагов назад, видя, как старательно он
переступает сломанную кем-то последнюю нижнюю ступеньку
лестницы и, снимая одну руку с дубового бруска перил, второй рукой
протягивает ко рту открытую бутылку импортного пива.
     -- Hello, Martin! Do you like this beer?* -- спросил вдруг я на
неожиданно внятном английском языке, который, собственно, до
этого никогда толком не мог освоить. С неподдающимся хоть какому-
нибудь словесному описанию изумлением я вглядывался в
своеобразные черты столько уже лет знакомого лица, находившегося
буквально в двух метрах от меня. Лицо это, однако, по сравнению с
изображениями смотрелось, несомненно, старше, и, что самое
интересное, на этот раз носило следы явного похмелья.
     -- Hello! It's a question of lust...** -- ответил мне Мартин своим
удивительно знакомым по кассетным записям словно бы легко
простуженным голосом, отпивая глоток пива из зеленой бутылочки.
Надо сказать, что присутствие всемирно известного английского
музыканта вот так просто, посреди обычного села в средней полосе, на
этом изрядно загаженном участке да еще с заплывшими от пьянства
веками глаз производило потрясающее впечатление. Не зная, что
делать, я отошел с дороги и рукой нащупал в кармане пропахшей
пивом рубашки зажигалку.
     -- It's a question of lust
     It's a question of trust
     It's a question of not letting
     What we've built up
     Crumble to dust
     It is all of these things and more
     That keep us together,*** -- медленно и звонко продолжал
напевать Мартин в соответствии с неслышимой музыкой песни. Он
неторопливо двигался по направлению к калитке, приваренной к
состоящему из железных рам и прутьев забору, ограждающему
сарайный участок, было видно, как с типичной церемонностью
подвыпившего англичанина он оттолкнул с пути массивным черным
ботинком пустую замасленную банку из под латвийских шпрот. Ветер
слегка трепал его выбивающиеся белые кудри, кроме того, я разглядел
на плечах его куртки забавные кожаные погончики с пуговицами, все
это было так реально и близко, что хотелось даже потрогать руками.
Не приходя в себя от восторга, я чиркнул зажигалкой и, вытянув руку
вверх и раскачивая ей в такт словам Мартина, начал светить
маленьким мерцающим желтым огоньком. Мартин постепенно
удалялся и продолжал ошарашивать возможно еще спящее село своим
громким высоким голосом, распевая последующие куплеты известной
песни. Постепенно он скрылся из виду вовсе, но я продолжал
размахивать горящей зажигалкой, чувствуя, как перехватило мое
дыхание. Если бы в этот момент какой-нибудь сонный рыбак,
бороздящий просторы окутанного тиной водохранилища в поисках
хоть какой-нибудь выжившей мелкой рыбешки, проплывал на лодке
мимо сарая и увидел бы весь этот разгромленный участок с
мотоциклами и одиноко стоящую фигуру человека в измятой,
испачканной песочными разводами одежде, подающего сигналы
зажигалкой, он явно был бы удивлен. И точно уж бросил бы свою
беспомощную удочку, чтобы начать мощно работать веслами.
     -- Как все-таки вставило, -- подумал я, бросая на землю
опустошенную зажигалку и оглядывая все столь же опустошенным
взглядом. -- Круто вставило...
     Бескрайнее голубое небо было окутано легкой утренней
дымкой, сквозь которую где-то слева проглядывал яркий солнечный
диск. Поверхность водохранилища была необычно спокойной, лишь
только изредка взрезаемая стремительно мчащимися яркими
фигурками водных мотоциклов, пролетающих где-то вдали, она
отвечала тихим плеском волн, бьющихся о толстое и заросшее мхом
полено. По воле уложивших сюда его людей, оно ограждало песчаную
почву берега от дальнейшего разрушения и поглощения водяной
стихией, служа тем самым незыблемым символом несмываемости
всего здесь происходящего. Я подумал о том, как увлек бы своей
убойной нелепостью мой торопливый рассказ о происшедшем
несколько минут назад, поведай бы я сейчас его кому-нибудь. Хотя все
же я был уверен, что не только я один, но и это покрытое пушистым
ежиком мха полено навсегда останется свидетелем того
неповторимого декадентского мироздания, которое так естественно и
гармонично произрастало среди нежных лепестков и изумрудных
травинок еще неплохо сохранившейся прибрежной природы на этом
огороженном железным забором участке.
     Спустя несколько дней каждый из архитекторов без
исключения мог подтвердить, что Мартина Гора, как, впрочем, и
других музыкантов известного своей эйфорической тягой к
обреченности коллектива с французским названием видели, по
крайней мере, еще два человека.
     Троицкое, октябрь 1998 г.
* Привет, Мартин! Тебе по кайфу это пиво?
** Привет! Это вопрос желания...
*** Это вопрос желания,
Это вопрос доверия,
Это вопрос невозможности
Рассыпаться в песок тому,
Что мы построили.
Это все из тех вещей и прочего,
Что удерживает нас вместе



   Сергей Цветков.
   Стихи, тексты ненаписанных песен

-==СТИХИ, ТЕКСТЫ НЕНАПИСАННЫХ ПЕСЕН==-
     Автор понимает, что большинство его стихов - полный отстой, но
всякий читающий умудряется найти для себя парочку приятственных
для себя виршей, вот только парочка эта для каждого - своя. Поэтому
(и только поэтому) автор нагло предлагает вам почитать все свои
стихи...
                     А именно:
                     Хроника одной любви
                     Декадентка
                     Психоделирика полной луны
                     Депрессия
                     "Жирею..."
                     Про себя
                     ЛичинКа
                     Палиндром. И ни морд, ни лап
                     Бедный, бедный Иуда
                     "Истлевшая плоть..."
                     "Труби поход, герольд..."
                     "В пыли дорожной тонут сапоги..."
                     "Зима. Все вокруг омерзительно белого цвета..."
                     Архангел
                     "О кладбище старом, заросшем бурьяном..."
                     Сага о Благлаване-Мясоеде
                     Печальная баллада
                     Пуля
                     "Пот с израненых лбов вытирая..."
                     Эльфийский кубок
                     "Санчо с ранчо полюбил Мари-Хуанну..."
                     Ни о чем N2
                     Пиво-блюз
                     "Проще простого - сигануть с крыши вниз..."
                     Депрессия N2
                     Препарируя человеческий глаз
                     Жалистная пестня
                     Стилизация под дворовую песню
                     Инструктаж
                     Для чего тебя я встретил?
                     Челюскин (She loves you - перевод на советский язык)
                     Разделенная любовь
                     Усталый стрелочник
                     "Когда тебя я встретил - шел дождь..."
                     Монолог прапорщика
     PS. Автор просит не принимать все выше и нижесказанное чересчур
всерьез...
-==ХРОНИКА ОДНОЙ ЛЮБВИ==-
                     Чтобы писать мне нужен шок -
                     Стегаю как лошадь свою музу
                     Чтоб лег на бумагу слов поток,
                     А не лежал на душе грузом
-==1.==-
                     Я играл в любовь как в войну,
                     Не заботя себя соблюдением правил.
                     Побывал не один раз в плену,
                     Получал боевые награды...
-==2.==-
                     Чую засаду,
                     Но все равно бегу.
                     Чую засаду,
                     Поделать с собой ничего не могу.
                     Ловчие ямы, силки и капканы,
                     Папа и мама, стихи и стаканы,
                     Музыка? Черт бы побрал эту музыку!!!
                     Красное... Кровь... Рваная рана...
-==3.==-
                     Кажется, за окном - эхо твоих шагов,
                     Замерло сердце, ждет полузабытых слов...
                     Но нет, это лишь дождь бродит листвой шумя,
                     Ты ко мне не придешь и не позовешь меня...
                     Кажется, среди ветвей вижу твой силуэт,
                     Мгновенье, и скажешь ты: "Здравствуй, мой друг,
привет..."
                     Но нет, кажется, я это придумал сам,
                     Ты - лишь отражение воображенья открытого всем ветрам.
-==4.==-
                     Я отмываю свою любовь, как отмывает деньги банкир,
                     Как нож от крови чужой отмывает убийца...
                     Ночь. И казавшийся целым мир
                     Распадается вновь на усталые серые лица...
-==5.==-
                     Пивной бутылки зеленый хрусталь
                     С балкона летит в предрассветную даль
                     Ей дождь омывает крутые бока...
                     Пока... (Бздыньк!!!)
-==ДЕКАДЕНТКА==-
                     Бледная кожа,
                     Черный струящийся шелк
                     На вычурном ложе...
                     О, она знает в том толк.
                     Дым марихуаны,
                     Луч света в просвете меж штор,
                     Смерть бродит рядом,
                     Конец будет сладок и скор.
                     Мир катится к черту
                     По рельсам свободной любви,
                     Так режь же аорту
                     Захлебнись в своей же крови...
-==ПСИХОДЕЛИРИКА ПОЛНОЙ ЛУНЫ==-
                     (нечто постнаркотическое)
                     Свобода, возможность влюбиться,
                     В зеркало неба нырнуть,
                     Во вселенской крови раствориться
                     И по венам продолжить свой путь...
                     Путь к тебе, к той, которую
                     Ждал всю жизнь, в чей поверил приход...
                     Где-то спрятанной в хаосе города
                     Где-то видящей ангела лет...
                     Ангел смерти с кровавыми крыльями
                     Нам грозит светоносной стрелой...
                     Но, нанюхавшись белою пылью мы,
                     В пустоту улетаем с тобой...
                     Ты, объятая радужным пламенем,
                     В бриллиантовых капельках пота...
                     Погружаюсь в твое сияние...
                     Я - охотник! Идет охота!..
                     Ты и я, мы - единое целое,
                     Я вдыхаю тебя, я дышу тобой...
                     Мы с тобою такие смелые,
                     Мы становимся новой звездой...
-==ДЕПРЕССИЯ==-
                     На полпути оглянись -
                     Превратишься в соляной столб.
                     Это совсем не страшно,
                     Не страшнее, чем пуля в лоб.
                     Мгновенная смерть - это счастье,
                     Избавление от всяческих мук.
                     Гораздо, поверь, ужасней,
                     Внутри мозга живущий паук.
                     Он требует выйти наружу,
                     Поедая израненный мозг,
                     В эти моменты бывает кстати
                     Обыкновенный железнодорожный мост.
                     Ты пойди на его середину,
                     Зажмурься, и прыгни вниз,
                     И земля благодарно примет
                     Твой истошный, испуганный визг.
                     Ну а если ты не успеешь
                     Дойти до середины моста,
                     Молись, чтобы не сработали
                     У поезда тормоза.
                     И, размазанный по дороге,
                     Ненавистный паук-мозгоед
                     Никогда тебя больше не тронет,
                     Потому что тебя больше нет.
-==x x x==-
                     Жирею,
                     Становится кожа толще,
                     Стихов почти не пишу больше,
                     А те, что пишу, не цепляют душу...
                     Живу как все, жить иначе - трушу...
                     Может мне как змее кожу взять и сбросить?..
                     Но нет, не стану - холодает... Осень...
-==ПРО СЕБЯ==-
                     Делать то, что могу - желания нет.
                     Ничего не сделал и уже устал.
                     Сам себя я порой называю - поэт...
                     Вру себе самому - я им так и не стал!
                     Хотел взорвать тишину - и оглох насовсем
                     Хотел увидеть лицо - вижу только личины
                     Мне не нравится то, что нравится всем
                     Увы, я болен тоской, моя тоска беспричинна...
                     Больно от на расстроенных нервах игры,
                     От царящей в мозгу какофонии риффов.
                     Я хочу отдохнуть до поры, до поры,
                     И любовь для меня - лишь удобная рифма.
                     Я устал резать вены, я устал слезы лить,
                     Я устал изрыгать в ее адрес проклятья...
                     Уксус льется в уста, возжелавшие пить,
                     Гвозди вбиты в ладони
                                    Рук, простертых в обьятьи...
                     ...И когда поутру замаячит рассвет,
                     Рву все то, что за ночь напридумать успел.
                     Говорят, пишут все до семнадцати лет,
                     Господи, а ведь я так и не повзрослел!..
                     ЛИЧИНкА
                     Я боюсь твоих губ,
                     Я боюсь твоих ласковых рук,
                     Ты спросила, зачем не даю я к себе никому прикоснуться...
                     Я молчал, как молчит поедающий муху паук,
                     Как молчит тот, кому никогда-никогда не проснуться.
                      И если не хочешь узнать, как сочится под пальцами слизь,
                      Как от касания рук разъезжается кожа,
                      Если не хочешь мой лик превратить в кошмарную рожу -
                      РУКИ ПРОЧЬ ОТ МАСКИ МОЕЙ!!!
                      РУКИ ПРОЧЬ ОТ МАСКИ МОЕЙ!!!
                      РУКИ ПРОЧЬ ОТ МАСКИ МОЕЙ!!!
                     Ты хотела узнать -
                     Что я прячу под кожей чужой,
                     Ты сказала, что знаешь, лицо мое - только личина...
                     Ты ошиблась, ошиблась жестоко и очень смешно -
                     Ведь личинка - внутри, и лишь это ношения маски
причина...
                      И если не хочешь узнать, как сочится под пальцами слизь,
                      Как от касания рук разъезжается кожа,
                      Если не хочешь мой лик превратить в кошмарную рожу -
                      РУКИ ПРОЧЬ ОТ МАСКИ МОЕЙ!!!
                      РУКИ ПРОЧЬ ОТ МАСКИ МОЕЙ!!!
                      РУКИ ПРОЧЬ ОТ МАСКИ МОЕЙ!!!
-==ПАЛИНДРОМ. И НИ МОРД, НИ ЛАП...==-
                             На вас саван...
                             Тип, о, вопит:
                            "Тупаку капут!"
                           Те за год до газет
                        поведали и лад. "Ево п..."
                           - Не ври, Ирвен!
                        - А ну глаз за лгуна!!!
                     - У, кур, в нос!!! - сон в руку...
                               Да в ад!!!
-==БЕДНЫЙ, БЕДНЫЙ ИУДА==-
                     Где мне найти Христа?
                     Жду, но его все нет.
                     Как же теперь достать
                     Мне три десятка монет?
                     Мать у меня больна,
                     Нужно врачу денег дать.
                     Где мне найти Христа,
                     Чтобы его продать?
                     Где мне Христа найти?
                     Свадьбу хочу сыграть,
                     Чтобы за все заплатить,
                     Нужно Христа продать.
                     Где же ты бродишь, Иисус,
                     Сколько еще можно ждать?
                     Но я тебя дождусь,
                     Чтобы тебя продать...
-==x x x==-
                     Истлевшая плоть
                     Прахом слетает с костей...
                     Гаснут огни - в мире живых
                     Не ждут с того света гостей...
                     Ночь тиха,
                     И я в эту ночь
                     Сладкий твой сон нарушу.
                     Я пришел
                     Пить твою кровь,
                     Грызть твою плоть
                     И отправить в ад твою душу!
                     Понятен твой страх,
                     Но тщетны усилья спастись...
                     Гаснут огни - сгущается мрак
                     Обречен ты, молись - не молись...
                     Ночь тиха,
                     И я в эту ночь
                     Сладкий твой сон нарушу.
                     Я пришел
                     Пить твою кровь,
                     Грызть твою плоть
                     И отправить в ад твою душу!
-==x x x==-
                     Труби поход, герольд,
                     Граф, войско собирай,
                     Задумал наш король,
                     Идти в далекий край.
                     Кузнец - кали мечи,
                     Священник - помолись.
                     Как стая саранчи
                     Пройдем - поберегись!
                     Нет музыки приятней для наемного бойца,
                     Чем трубный глас, зовущий за собой.
                     И тот из нас заслужит званье труса-подлеца,
                     Кто не пойдет за Тем_Кто_Платит в бой.
                     С врагом своим братались мы за чашею вина -
                     Наемники между собой дружны,
                     Но кончен мир, идет война, не наша в том вина,
                     И не на жизнь, а на смерть бьемся мы.
                     Пусть короток, но славен путь наемного бойца,
                     В работе недостатка нет пока.
                     Перед врагом и пред собой будь честен до конца,
                     Не дрогнет пусть в бою твоя рука.
                     И пусть не посетит в бою тебя шальная мысль,
                     Не думай в чем причина, где же цель...
                     Забудь о том что бой есть просто серия убийств,
                     Лишь Тот_Кто_Платит, как и прежде, цел.
                     Труби поход, герольд,
                     Граф - войско собирай,
                     Задумал наш король
                     Открыть ворота в рай...
                     *  *  *
                     В пыли дорожной тонут сапоги,
                     Клинок от крови почернел,
                     Мертвы друзья, мертвы враги,
                     Один ты в битвах уцелел.
                     И, вспоминая о боях,
                     Ты ночью, в тишине звенящей,
                     Вдруг понимаешь: мир твой - прах,
                     И жизнь твоя - лишь меч разящий.
                     Ты проклят, воин, понял ты,
                     Ты проклят - смерть тебя минует,
                     Ты гибель обречен нести
                     Всему, что в мире существует...
                     Ты меч несешь в своей руке,
                     И сам ты - меч в чужой деснице...
                     И кровь невинных на клинке,
                     И чернота в пустых глазницах...
-==x x x==-
                     Зима. Все вокруг омерзительно белого цвета.
                     Словно бледная кожа смертельно больного поверхность
земли.
                     Зима. И холодным дыханием белого-белого снега
                     Духи покоя жизнь из земли унесли.
                     Духи покоя правят теперь безраздельно,
                     Кажется: мир не пробудит ни что ото сна.
                     Только я верю, я знаю, что вслед за метелью,
                     Зимний разрушив покой, беспокойная грянет весна.
-==АРХАНГЕЛ ==-
                     Идет по земле, спустившись с небес,
                     Зажав окурок зубами,
                     В прошлом очень способный бес,
                     А ныне - просто архангел.
                     Идет он, трубу свою волоча,
                     Походкой хмельного факира.
                     Ему предстоит партию палача,
                     Сыграть для целого мира.
                     Тот, Кто Сидит Наверху решил -
                     Мир погряз в бесполезной борьбе.
                     Архангела он послать поспешил
                     Соло сыграть на трубе.
                     И звуки трубы услышав, мир
                     Исчезнет в пучине Вселенной.
                     И мрак с благодарностью примет крик
                     Обратившихся в прах поколений.
-==x x x==-
                     О кладбище старом, заросшем бурьяном,
                     Слух по окрестным деревням ходил,
                     Мол, призрак прекрасной женщины в алом
                     Бродит один в тишине средь могил...
                     Бродит, и странные речи заводит
                     С теми, чье имя забыто в веках,
                     И в полночь они из могилы выходят -
                     Их души - в аду, кости - лишь пыль и прах.
                     Но странною силою их наделяет
                     Тот призрак, что бродит один средь могил,
                     И вновь по земле тот кто умер шагает,
                     И вновь его лик не ужасен, а мил.
                     Что движет им: зло, силы ада, а может
                     Им движет желанье вернуться к живым?
                     Быть может тоска душу грешную гложет,
                     А может быть свет, что для смертных незрим?
                     Но смертным, в окрестных деревнях живущим,
                     Нет дела - зачем возвращаются к ним
                     Те, кто остаться бы должен в минувшем -
                     Еще одна смерть уготована им.
                     Едва лишь приблизится к людям воскресший,
                     Как те, то ли ада, то ль чуда страшась,
                     Его поджигают, и жизнь вновь обретший,
                     Вспыхнув, навек исчезает тотчас...
-==САГА О БЛАГЛАВАНЕ-МЯСОЕДЕ==-
                     (древнескандинавская мылодрама)
-==1  ==-
                     Благлаван-мясоед собирал караван,
                     Уходил далеко, за океан.
                     Погрузил на ладьи не товаров тюки,
                     Погрузил на ладьи Темных Альвов клинки.
                     Взял с собой не рабынь красоты неземной,
                     Горстку храбрых бойцов захватил он с собой.
                     И, чтоб Духа Морей по пути заклинать,
                     Взял он ведьму с собой - то была его мать.
                     Благлаван-мясоед покидал отчий дом
                     Потому, что сестры его не было в нем -
                     Лисолицый король горных троллей, Боррок,
                     Подло выкрал ее, заточил в свой чертог.
                     Чтоб спасти ее жизнь, чтоб спасти ее честь,
                     В путь отправился брат, и задумал он месть.
                     Земли троллей лежат далеко-далеко,
                     В земли троллей попасть нелегко-нелегко.
                     Долго ль, коротко ль плыл Благлаван,
                     И холодный и злой вдруг взревел океан.
                     Ведьма свой амулет достает поскорей,
                     Перед ними встает из пучин Дух Морей.
                     -- Ты скажи, Дух Морей, чем тебя нам унять ?
                     -- Принеси в жертву мне, Благлаван, свою мать.
                     ...Страшная жертва спасла караван,
                     Но до самой земли все молчал Благлаван...
-==2==-
                     ...Вот уж цели заветной достиг караван,
                     Позади долгий путь, позади океан.
                     И едва Благлаван в земли троллей вступил,
                     Как Боррока отряд его рать окружил.
                     По поганой земле льется кровь как вода,
                     Благлавана бойцы бьются, как никогда.
                     Троллей все меньше, все меньше людей,
                     Боги увидели много смертей.
                     Вот в Вальхаллу ушел Благлавана отряд,
                     Вот один на один они с троллем стоят.
                     Вот наносят они за ударом удар,
                     Чертовски силен горный тролль, хоть и стар.
                     Сталь доспехов - в крови, и своей, и чужой,
                     Рубят воздух мечи - продолжается бой.
                     Зазевался Боррок - Благлаван не зевал,
                     Ударом смертельным троллю в сердце попал.
                     Славный пир был сегодня у духов войны,
                     Вдоволь крови бойцов напилися они.
                     Вот бежит к Благлавану родная сестра,
                     Вот садится она рядом с ним у костра.
                     -- Что наделал ты, брат, - вопрошает она,-
                     Был Боррок мужем мне, а теперь я одна!
                     Я любила его, он был нежен со мной,
                     Что наделал, о, ты, глупый брат мой родной!
                     И не в силах по мужу тоски пережить,
                     Благлавана сестра к океану бежит.
                     Кинулась в море, издав дикий вой,
                     И сомкнулась вода над ее головой.
                     Будто гору стряхнул Благлаван с своих плеч,
                     Взял, и по рукоять в грудь всадил себе меч.
                     В край родной не вернется уже караван,
                     Что ушел далеко, за океан.
-==ПЕЧАЛЬНАЯ БАЛЛАДА==-
                     Попрощавшись с родней,
                     Доспехи надев,
                     Уезжал славный рыцарь
                     По прозвищу Лев.
                     Покидал отчий дом,
                     Покидал край родной,
                     Покидал, чтоб вернуться
                     С победой домой.
                     Чтобы твердой рукою
                     Неверных разить,
                     Чтоб мечом королю
                     Своему послужить.
                     К королевскому замку
                     Направил коня,
                     Ехал, темную ночь
                     И дорогу кляня.
                     Ночь безлунна, тих лес,
                     Шаг неспешен коня,
                     Рыцарь дремлет в седле,
                     Ему снится родня.
                     В темноте мудрено
                     Перейти через лес,
                     Для чего ж, рыцарь, ночью
                     Ты в чащу полез?!
                     Истории этой
                     Понятен финал -
                     Из седла рыцарь выпал
                     И шею сломал.
                     Он хотел в дальних странах
                     Себе славу добыть -
                     В придорожной канаве
                     Безвестен лежит.
                     Баллады печальной
                     Смысл каждый поймет:
                     Выспись перед дорогой,
                     Собравшись в поход!!!
-==ПУЛЯ==-
                     Я - пуля, я кусок свинца
                     Без жалости и страха,
                     Да, я убийца без лица,
                     Я и палач, и плаха...
                        И раз уж ты попал в прицел -
                        Лечу к тебе, минуя сотни тел...
                        Что ж ты бежишь иль встрече нашей ты не рад?
                        Беги-беги, тебе одна дорога - в ад...
                     Судья-затвор свой вынес приговор,
                     Обжалованью он не подлежит,
                     Так есть ли смысл бежать во весь опор,
                     Ведь жизнь тебе уж не принадлежит?
                        И раз уж ты попал в прицел -
                        Лечу к тебе, минуя сотни тел...
                        Что ж ты бежишь иль встрече нашей ты не рад?
                        Беги-беги, тебе одна дорога - в ад...
                     Мой будет короток полет,
                     И что бы ты не делал -
                     Твою я поцелую плоть,
                     И ты свое отбегал...
                        И раз уж ты попал в прицел -
                        Лечу к тебе, минуя сотни тел...
                        Что ж ты бежишь иль встрече нашей ты не рад?
                        Беги-беги, тебе одна дорога - в ад...
-==x x x==-
                     Пот с израненых лбов вытирая,
                     Протирая от крови клинки,
                     Из чужого, далекого края
                     Возвращались с победой полки...
                     Враг был послан им Тьмою самою -
                     Демонов орды, орочьи стаи,
                     Без числа порождений праха и гноя,
                     Имен которых сам Дьявол не знает...
                     Разверзалась земля, из себя исторгая
                     Умертвий прожорливее саранчи...
                     Бились солдаты, изнемогая,
                     В плоть неживую вгоняя мечи...
                     Отгремела ужасная битва -
                     Враг повержен и предан огню,
                     И еще не умолкла молитва
                     По погибшим в последнем бою.
                     Ждут героев родные селенья,
                     Пышный пир приготовлен в их честь.
                     Ждут солдат, трепеща в нетерпеньи,
                     Руки жен, матерей и невест...
                     Веселье будет всю ночь продолжаться -
                     Пляски, песни, вино и любовь -
                     Все для тех, кто с врагами сражался,
                     Кто в бою проливал свою кровь...
                     И вот утомленные хмелем селяне
                     На землю свалились в сладком бессильи,
                     В тот же миг, окруженные лунным сияньем,
                     Обнажили солдаты клыки вампирьи...
                     До утра пировали солдаты,
                     Кровь лилась в их уста как вино...
                     ...Рассказал я, что было когда-то,
                     Рассказал то, что было давно...
-==ЭЛЬФИЙСКИЙ КУБОК==-
                     ...Устали от сказок? Правды хотите?
                     Будет вам правда... Нет, денег не надо...
                     Ну что ж вы? Поближе к огню садитесь...
                     Внимание ваше мне будет наградой...
                     Слушайте ж, путники, только, чур, тихо -
                     Не перебивать меня и не перечить...
                     Длинный язык - настоящее лихо...
                     О дивном народе буду вам речь я...
                     ...Старый эльф умирал... -- Разве это возможно?...
                     -- Скажи, разве эльфы бывают стары?..
                     -- Коль вам помолчать две минуты сложно
                     Я спать ложусь на теплые нары...
                     -- Прости нас, рассказчик, но нам говорили...
                     -- Все, что вы слыхали - брехня пустая,
                     Еще не того - чтоб вином угостили -
                     Вам наплетут, ни черта не зная...
                     Эльф был стар, стар по-настоящему...
                     Не знаю, что было тому причиною,
                     Но время, Дивных обычно щадящее,
                     Лицо его испещрило морщинами.
                     А может то были - могильный холод -
                     Шрамы - следы легендарных сражений,
                     Бушевавших, когда был мир еще молод,
                     И эльфы не знали в боях поражений?
                     Старый эльф умирал... Умирал не от старости -
                     Такая смерть их народу неведома -
                     Устал он бремя бессмертья века нести,
                     Тоскою и тело, и дух его были изъедены.
                     Когда дни и ночи становятся пресными,
                     И сердце столетья устало биться,
                     Известно средство - влаги чудесной
                     Из кубка эльфийского вдоволь напиться.
                     -- Эльфийский кубок? Не слышал ни разу...
                     -- Эльфийский кубок? О чем ты, старик?
                     -- Коль вы вдвоем не умолкнете разом,
                     Я способ найду вам подрезать язык...
                     -- Прощения просим и умолкаем,
                     Но все же... -- Довольно!.. Я понял вопрос...
                     Всему свое время, и эту тайну
                     Раскрою, коль слушать решили всерьез...
                     ...Тоска убивала, с ума сводила,
                     И эльф за кубком отправился в путь...
                     Эльфийская жажда его томила -
                     Из кубка испить - иль навеки уснуть...
                     Долго ль, коротко ль брел старый эльф - кто знает,
                     Но вот на одной из забытых дорог,
                     Из тех, по которым лишь ветер гуляет,
                     Он встретил ценнейший из божьих даров...
                     Эльфийский кубок - не просто чаша,
                     Чудесная влага - не просто вода,
                     Волшебный сосуд - это тело наше...
                     -- А влага, выходит, кровь алая, да?..
                     -- ...Тот кубок был женщиной... девою юною,
                     Эльф ею решил утолить свою жажду, и
                     Стал хладнокровно ждать полнолуния,
                     Чтоб кубок испить ритуалу следуя.
                     Он к ней обратился с такими словами:
                     "Путь дальний таит немало опасностей..."
                     Он предложил ей свою компанию,
                     Она ответила благодарностью...
                     ...Бредут они, близится ночь полнолуния,
                     Приступы жажды сильней и сильнее,
                     Эльф поравнялся с девою юною
                     Вонзить готовясь клыки в ее шею...
                     Она же к нему протянула руки,
                     Сомкнула ладони в объятьи нежном,
                     Шепнула: "Любимый..." в эльфийское ухо,
                     Щекою прижалась к власам белоснежным...
                     Таким обхождением эльф ошарашен -
                     Вскипает веками дремавшая кровь,
                     И в сердце, столетия биться уставшем,
                     Рождается к спутнице юной любовь...
                     ...Вдруг сумрак ночной диким шумом наполнился,
                     Дева с мольбою на эльфа глядит:
                     "Спаси меня, это за мною гонятся..." -
                     Ему едва слышно она говорит.
                     Оглашая округу кличем победным,
                     Солдаты бегут, обнажая клинки,
                     Кричат солдаты: "Хватайте ведьму!.."
                     Эльф деве шепнул: "Я их встречу... Беги..."
                     В искусстве меча эльфу не было равных,
                     Не людям тягаться с ним в этом. Оно
                     Ковалось в горниле ристалищ славных,
                     Легенды о коих забылись давно.
                     Сверкнула сталь, вылетая из ножен -
                     Чужая кровь на эльфийской коже...
                     Удар... Два солдата замертво пали
                     Отведав холодной эльфийской стали...
                     Удар... Эльф отбил удар неумелый -
                     Душа солдата простилась с телом...
                     Удар, удар... В страшном танце смерти
                     Солдаты валятся, точно жерди...
                     Эльф не заметил в горячке боя -
                     Его коснулось лезвие чужое,
                     Не чуял боли в пылу сраженья,
                     Лишь бой окончив, пал без движенья.
                     Мертвы солдаты, и в мясорубке
                     Разлита влага, разбиты кубки...
                     И старый эльф, истекая кровью,
                     Проститься спешит со своей любовью...
                     Она же смеется, и смех ее странен...
                     Она смеется: "Любимый, ты ранен?"
                     И к ране жадно припали губы...
                     ...Испит был ведьмой эльфийский кубок.
                     ...Приют покидали путники в спешке,
                     На прощание бросив: "Все врешь ты, старик..."
                     Усмехнулся рассказчик, в кривой усмешке
                     Обнажив плотоядно изогнутый клык...
-==x x x==-
                     Санчо с ранчо полюбил Мари-Хуанну,
                     Потерял покой о ней вздыхая беспрестанно,
                     Но был беден добродетельный тот Санчо -
                     Чтоб добыть песет продать решил он ранчо.
                     Проезжал тут мимо некий хомбре Мачо -
                     Богатей, охотник за чужими ранчо.
                     Получив песеты, подписав бумаги,
                     Из ранчовладельца Санчо стал бродягой.
                     Хоть распухли от песет его карманы,
                     Но на кой без ранчо он Мари-Хуанне?..
                     А поскольку ранч немеряно у Мачо
                     То теперь она жена его, не Санчо.
                     Санчо наш, собрав отряд мучачос,
                     Стал налеты совершать на ранчо Мачо,
                     Повстречав Мари-Хуанну в платье броском
                     Ей сказал: "Спокойно, Маша. Я - Дубровский..."
-==НИ О ЧЕМ N2==-
                     Давай позабудем о том, что было вчера.
                     Давай попытаемся вместе начать все сначала,
                     Сказал я тебе, ты в ответ головой покачала.
                     Давай позабудем о том, что было вчера.
                     Скажи, что ты видишь, когда выключается свет?
                     Секрет, говоришь ты? Да нет никакого секрета,
                     Я просто спросил, вовсе не ожидая ответа,
                     Скажи, что ты видишь, когда выключается свет?
                     Хочешь, чтоб имя твое носила планета?
                     Камешек в небе навеки стал тезкой твоим бы...
                     А ты вместо шляпок носила б чудесные нимбы.
                     Хочешь, чтоб имя твое носила планета?
                     Ответь, для чего тебе надобно сердце мое?
                     Не хочешь ли ты заварить сатанинское зелье?
                     Я слышал, ужасное после бывает похмелье.
                     Ответь, для чего тебе надобно сердце мое?
-==ПИВО-БЛЮЗ==-
                     Если грустно тебе,
                     Если ты не в себе,
                     Знай, только пиво тебе поможет.
                     Так что гляди веселей,
                     Кружечку пива налей,
                     Знай, только пиво одно все может!
                     Девушка может уйти,
                     Водка - в могилу свести,
                     Учение может мозги покалечить.
                     Долго не думай, давай,
                     Пива еще наливай,
                     Мигом и тело, и душу залечишь!
                     "Граждане, пейте пиво - оно вкусно и на цвет красиво!"
                     * * *
                     Проще простого - сигануть с крыши вниз
                     И пролететь этажей пяток,
                     Сложней повторить свой полет на бис,
                     Я знаю немногих, кто это бы смог.
                             Но все же лететь вниз - нехитрое дело,
                             Попробуй-ка вверх полететь...
                             И люди с крыши прыгают смело,
                             Веря, что нужно лишь сильно хотеть
                             Взлететь...
                     Из сотен тысяч или из миллионов
                     Найдется, быть может один, чудак,
                     Что преодолеет земные законы,
                     Потому что он знает как...
                             Ведь вниз лететь - нехитрое дело,
                             Попробуй-ка вверх полететь...
                             И этот чудак с крыши прыгает смело,
                             Он знает, что нужно лишь сильно хотеть
                             Взлететь...
-==ДЕПРЕССИЯ N2==-
                     Я не спрошу тебя вслух никогда,
                     Но все-таки дай мне ответ:
                     Согласна ль со мною пойти ты туда,
                     Откуда возврата нет?..
                     Захочешь ли ты все сжечь мосты,
                     Чтоб рядом со мною быть?
                     Я знаю то, что ответишь мне ты,
                     Лучше не говорить.
                     Сейчас я последний свой сделаю шаг,
                     И если не струшу я,
                     То больше уже не вернусь назад,
                     Прощай, дорогая моя...
                     ...Но что же случилось,
                     Откуда свет? Что это за люди вокруг?
                     Не получилось, снова нет,
                     В больницу меня везут...
                     ПРЕПАРИРУЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГЛАЗ (Абсурдистский
экзерсис)
                     В правой руке его скальпель зажат,
                     Он делает это не в первый раз,
                     Руки его ничуть не дрожат,
                     Препарируя человеческий глаз.
                     Что заставляет его делать так,
                     Не знает никто из нас,
                     Он подает нам какой-то знак,
                     Препарируя человеческий глаз.
                     В этом деле опасно спешить,
                     Прежде всего опасно для нас,
                     Он вежливо просит нас кофе налить,
                     Препарируя человеческий глаз.
                     Двери давно уж пора закрыть,
                     Наш закончен рассказ,
                     Лишь он что-то под нос себе бубнит,
                     Препарируя человеческий глаз.
-==ЖАЛИСТНАЯ ПЕСТНЯ==-
                     (исполняется жалистно)
                     Любви моей огонь
                     Сгорает без следа,
                     Сейчас она уйдет,
                     Быть может, навсегда.
                     Застыла в жилах кровь,
                     Не будет больше встреч,
                     Ушла моя любовь,
                     Ее мне не сберечь.
                     И сладок горький яд,
                     И сталь ножа нежна,
                     Когда пришла тоска,
                     Когда любовь ушла.
                     Остывшая зола,
                     Огнем не станет вновь,
                     Казню себя за то,
                     Что не сберег любовь.
-==А-ААА-ААААААААААААААА !!!!==-
-==СТИЛИЗАЦИЯ ПОД ДВОРОВУЮ ПЕСНЮ==-
                     Я хожу, как сумасшедший, за тобою по пятам,
                     Не подумай, не подумай, за тобой я не слежу.
                     С кем гулять решать тебе, я понимаю это сам,
                     Просто я, просто я на тебя не нагляжусь.
                     Я прошу, я прошу, ты не делай одного -
                     Ты не слушай, что тебе обо мне наговорят:
                     Это все для того, ведь это только для того
                     Чтоб любовь отравить, чтоб подлить сомнений яд.
                     Тебе скажут, что прольешь ты немало горьких слез,
                     Тебе скажут - о любви говорил я не любя...
                     Ты не думай, ты не думай принимать это всерьез,
                     Помни я люблю тебя, я люблю одну тебя.
                     Тебе скажут будто каменное сердце у меня,
                     Тебе скажут, что не будешь ты счастлива со мной...
                     Но ты знай, ты только знай, я сойду, сойду с ума,
                     Если буду не с тобой, да если буду не с тобой.
                     ИНСТРУКТАЖ (навеяно ПЕСНЕЙ ГУРУ Майка
Науменко)
                     Здорово, придурки! Меня попросили
                     Противопожарный меж вас провести инструктаж.
                     Поскольку пожароопасность, в связи с перестройкой,
                     Увеличилась раз в десять, а то и в пятнадцать аж!
                     Кстати, салаги, зовут меня Петрович,
                     Я пожарным давно тут служу,
                     А вам, извиняюсь, какого здесь надо?
                     Справлять малую, блин, и большую нужду?
                     Что? Вы местная рок-команда?
                     Будете ночами тут песни орать?
                     Ладно орите, но только не громко,
                     А то я, блин, буду вам свет вырубать.
                     Вот ты патлатый, чой-то у тебя, гитара?
                     С точки зренья пожара гитара - фигня!
                     Сгорает гитара минут за пятнадцать,
                     Так что, патлатый,ты слушай меня.
                     Теперь о главном - огнетушитель
                     Ни в коем разе трогать нельзя,
                     Я его вешал на случай комиссий,
                     А не пожаротушения для.
                     В случае ежли чего загорится,
                     Я с вас, злодеи, все бошки сниму.
                     Поскольку, мене, как говорится,
                     Не очень охота садиться в тюрьму.
                     Если ж очаг загорания возникнет,
                     Чтоб не нанесть помещению урон,
                     Тотчас его ликвидировать надо,
                     А не считать, извиняюсь, ворон.
                     Чем ?! Это кто тут у нас такой умный?
                     А, патлатый, тебе объясню:
                     Пожар ликвидировать надобно ...молча,
                     А не болтать, извиняюсь, чухню.
                     Ну, а ежли кто будет курить и к тому же
                     Огнеопасные напитки тут пить
                     То не забудьте сторожа Пашу,
                     Ну и меня к себе пригласить.
                     На этом, засранцы, рассказ мой окончен,
                     Щас я бумагу казенную дам,
                     Вы уж там это, того, распишитесь,
                     И чтобы мне безо всяких, блин, там...
-==ДЛЯ ЧЕГО ТЕБЯ Я ВСТРЕТИЛ ?==-
                     Для чего тебя я встретил на пути ?
                     Подскажи, куда теперь идти ?
                     Подскажи, как дальше с этим жить,
                     Я ведь не хочу тебя любить...
                     Я не хочу, сопротивляюсь,
                     Но все равно в тебя влюбляюсь...
                     Я ведь не хочу любви твоей,
                     Я не знаю, что мне делать с ней,
                     Отчего же снова, как чумной
                     Брежу я свиданием с тобой ?
                     Кто объяснит, что происходит ?
                     Откуда к нам любовь приходит ?
                     Что поделать, я схожу с ума,
                     Мне помочь не в силах ты сама.
                     Кто скажи, кто сможет мне помочь ?
                     Ночь...
                     ЧЕЛЮСКИН (She Loves You)
                     "Челюскин", е, е, е!
                     "Челюскин", е, е, е!
                     "Челюскин", е, е, е, е!
                     Затерт корабль во льдах,
                     Миль сотни до земли,
                     На радиоволнах -
                     Мольбы чтоб их спасли.
                     Спасти "Челюскин"!
                     И вот уже летят,
                     Искать "Челюскин",
                     Аэропланы. Глядь -
                     Среди снегов и льдин,
                     В слепящей белизне,
                     Корабль стоит один,
                     Целехонький вполне.
                     Гляди - "Челюскин"!
                     Закричал один пилот,
                     Ну, да, "Челюскин"!-
                     Я сажаю самолет.
                     "Челюскин", е, е, е!
                     "Челюскин", е, е, е!
                     Сомнений нет -
                     Челюскинцам привет!
                     Спасение пришло -
                     Нет радости конца.
                     И все то хорошо -
                     Что так кончается.
                     Спасен "Челюскин",
                     Ждет героев дом родной,
                     Прощай, "Челюскин",
                     Летим скорей домой!
                     "Челюскин", е, е, е!
                     "Челюскин", е, е, е!
                     Сомнений нет -
                     Челюскинцам привет!
-==РАЗДЕЛЕННАЯ ЛЮБОВЬ==-
                     (песня под панковское настроение)
                     Никому из нас двоих ты так и не смогла
                     Предпочтение отдать,
                     И кому с тобою быть, такие дела,
                     Предоставила самим решать...
                     И мы не будем играть в благородство
                     И друг другу тебя уступать,
                     Ведь проблема решается просто,
                     Надо просто уметь решать!
                     Нет мы не станем устраивать дуэли -
                     Мы тебя разделим!!!
                     Один из нас приласкает твои губы,
                     Другой поцелует твой зад...
                     Мне так жаль, что пришлось поступить с тобой грубо...
                     Ты не сердишься? Я так рад!
                     Утром я положу в холодильник
                     Свою половину тебя,
                     Чтобы долгие годы дебильно-умильно,
                     Тобой любоваться любя...
-==УСТАЛЫЙ СТРЕЛОЧНИК==-
                     Усталый стрелочник пускает под откос
                     Четыреста девятый поезд
                     Ему мешает стук колес, и невдомек что все всерьез,
                     И пассажиров смерть его не беспокоит...
                     И после работы, забыв про усталость
                     Он хочет еще поработать, пусть самую малость...
                     Усталый стрелочник пускает под откос
                     Четыреста десятый поезд
                     Он здесь один среди берез, и этот клятый паровоз
                     Своим гудком его ужасно беспокоит...
                     И чтобы плоды его трудов не пропали,
                     Он уходя ставит мины на рельсы и шпалы...
                     А утром заново начнет
                     Прилежный стрелочник отсчет...
-==x x x==-
                     Когда тебя я встретил - шел дождь,
                     Конечно я заметил, что не меня ты ждешь,
                     Но все не шел тот, кого ждала ты
                     Я сказал: "Не стоит здесь стоять до темноты."
                     Я думал, скажешь ты: "Ступай куда подальше..."
                     Но ты пошла со мной, а что же было дальше ?..
                     Ты говорила, я не мог тебя заставить замолчать,
                     Что ты устала парня своего прощать,
                     Что ты устала слезы лить из-за него...
                     Я делал вид как-будто мне есть дело до всего.
                     Из магнитофона орали "Дорз",
                     В который раз твой парень довел тебя до слез...
                     А я, как идиот, все силился понять,
                     Почему вдруг захотелось мне тебя обнять,
                     И почему, в конце концов, я не сделал ничего,
                     Наверное боялся... Но боялся чего?
-==МОНОЛОГ ПРАПОРЩИКА==-
                     Знамена на портянки порваны,
                     Винтовки за бутылку проданы,
                     На снедь нехитрую обменяны патроны,
                     А над убитыми кружат себе вороны...
                     На наших пленных нам плевать,
                     На пленного врага - тем паче,
                     О е, чего б еще продать?
                     Где ж я вчера пузырь заначил?!
                     А, вот он, милай, тутати,
                     Откроем щас его... лопатой -
                     О, во блин, мать твою ети,
                     Ведь это же, того, граната!!!
                     ...По небу синему летят,
                     Мои кишки, простившись с пузом,
                     И всем военным говорят -
                     Служу Советскому Союзу !!!



   Сергей Болгов.
   Логос

-==ЛОГОС==-
                     Все совпадения личностей и событий с реальными
                         являются случайными в той мере, в какой их
                                         сочтет  таковыми читатель.
                                                              Автор
   Не знаю, как вы, а я верю в Бога. С сегодняшнего дня. И
сейчас, пока метро качает меня по ветке, тянущейся через
весь город, я могу вспоминать...
   Все, конечно, знают, что было в Начале. Ну и у меня
тоже сначала было... школьное сочинение. Которое я писал
у одноклассника, в гулкой и сумрачной квартире
академического дома, где комнаты были не просто
комнаты, как в нашей коммуналке, а имели имена
собственные: Столовая, Кабинет, Спальня, Гостиная,
Детская. Мы располагались, конечно, в детской.
   Виталик, Талька, не взирая на необъятную библиотеку и
соответствующее  квартире воспитание, к урокам русского
и литературы относился прохладно. Ему для занятия столь
неинтересным делом был нужен стимул. И стимулом этим
был я. Попросту говоря, мы с ним соревновались - и в
количестве и в качестве написанного. Наши черновики на
банальную тему "Как я провел лето" достигали объема
тонкой тетрадки, а уж по более серьезным темам мы
писали трактаты. Все это читалось вслух, потом я красным
карандашом редактировал оба черновика, и мы
старательно переписывали ровно столько, сколько нужно
было нашей  русичке. Его родители радовались очередной
пятерке, меня поили чаем с пирожными и приглашали
приходить почаще. Но почаще не получалось: моя жизнь
сильно отличалась от Талькиной, и уложиться в его
скользящий график музык, репетиторов, бассейнов и
иностранных языков я не смог бы при всем желании. От
сочинения до сочинения мы только здоровались в классе.
Ну, может быть, еще были какие-то пионерские дела, типа
сбора железного мусора по окрестным свалкам, куда мы
тоже ходили вместе, и все. Талька даже не гулял в моем
понимании: не гонял банку зимой или мяч весной, не лазал
по гаражам, не ловил рыбу в пруду ведомственной
больницы, не строил снежных крепостей. Попросту говоря,
он не был моим другом, хотя я не задумывался тогда об
этом.
     С каждым разом нам становилось все сложнее
определять победителя. Талька неплохо поднаторел писать
разную привычную галиматью, поэтому по объему мы друг
друга не обгоняли: просто писали, пока тетрадка не
кончалась.  А вот качество... Мы быстро поняли, что
наковырять в чужом тексте различных огрехов можно
всегда, и обсуждения превратились в бои без правил. В
конце концов Талькиной маме стало интересно, почему мы
пишем сочинение с таким шумом и, главное, так долго. Мы
обрадовано усадили ее слушать. Наталья Павловна
выдержала только полчаса. Потому что в то время, когда
один из нас читал текст, другой разбавлял его ехидными
подковырками, которые не оставались без ответа...
     Так наши творения попали на суд к Талькиному деду.
Пока он читал, мы сидели на жестких деревянных стульях
у двери кабинета, чувствуя себя  экспонатами в музее. Дед
читал молча, изредка хмыкая, словно в такт какой-то
фразе. Потом отложил тексты и сказал: "У Сергея лучше.
Объяснить почему?" . И после нашего кивка выдал
короткие, но полные характеристики одного и другого
текста. Получив тетрадки, мы поспешили восвояси, но у
двери меня догнал густой голос Талькиного деда:
- Ты, Сергей, сам-то чувствуешь, ЧТО пишешь?
- Ну, наверное... - промямлил я. Разговор был неуютен,
как осмотр врача.
- Тогда пора уже быть поосторожнее... - непонятно
закончил дед  и кивком отпустил нас.
    После этого дед сказал Тальке, что мы можем в любое
время давать ему свои творения, но в кабинет больше нас
не звал. Просто наши черновики возвращались с его
пометками. Иногда это было одно-два слова: "Чушь!" или
"Стыд!". Но чаще дед писал подробнее... Не скажу, что это
не помогало нам, но исчез какой-то задор в наших
состязаниях. Можно было писать и раздельно. Можно
было вообще не писать. Я стал бывать у Тальки реже и
реже. Потом он перевелся в математическую школу и
пропал из виду на несколько долгих лет.
    Было это в середине выпускного класса, на том рубеже
зимы и весны, когда и погода, и авитаминоз не
способствуют хорошему настроению. У нас опять запил
сосед. Делал он это тихо, но удивительно тоскливо, и
каждое утро начиналось с его пустого взора на общей
кухне. В общем, в школу я пришел в том настроении,
которое хочется на ком-то сорвать. А после уроков меня на
крыльце встретил Талька.
- Пойдем, - сказал он сухо и даже сердито, - Дед
просил тебя привести.
- Зачем? - сказал я, озираясь. Вот-вот должны были
вывалиться из дверей наши парни, мы собирались купить
пива и посидеть в сквере за фабрикой. И вряд ли наши
оставили бы без презрительного внимания  приход Тальки.
Заодно и мне досталось бы за общение с перебежчиком. И
так мне перепадало за статьи в школьной стенгазете и за
никому не понятный литературный клуб при районной
библиотеке.
- Не пойду я никуда! - прошипел я, отпихивая Тальку.
- И ты вали отсюда, математик!
- Сергей, прекрати, тебя дед зовет! - вцепился мне в
рукав Талька, но я стряхнул его руку и почти побежал со
школьного двора. Сзади уже хлопала дверь, кто-то свистел.
Я не оборачивался. У самой троллейбусной остановки
Талька догнал меня и рванул за плечо так, что я крутанулся
на месте.
- Дед умирает. - сказал он каким-то скрежещущим
голосом. - Он знал, что ты не придешь. И велел передать
тебе вот это, - в руке у Тальки был толстый коричневый
конверт, но он не протягивал его мне, а наоборот, прятал в
карман. - Только я должен знать, что ты прочтешь. Дед
сказал - это очень важно. - Талька задыхался, но не от
бега, мне показалось, что он вот-вот разрыдается, но глаза
смотрели на меня сухо и зло.
- Умирает? - по-дурацки переспросил я. Все, что стояло
за этим словом разом вошло в меня, как холодный ветер:
вместо того, чтобы быть там, с дедом, с родителями,
Талька бегает по хлюпким улицам за каким-то идиотом,
которому надо срочно отдать конверт, будто нельзя...
после. Когда отпустит боль, когда пройдет время.
   И мы побежали. Талькина квартира встретила нас
запахом лекарств и дешевого столовского компота. Я
мялся у вешалки, пока Талька прямо в ботинках бегал к
кабинету. Потом мы ждали в коридоре, и мимо нас ходили
какие-то тетки, никогда прежде мною здесь не виденные, и
я не спрашивал, кто это, и Талька молчал.
   К деду меня пустили, когда окна уже затягивала
оранжевая муть включившихся на улице фонарей. Старик
даже лежа не выглядел больным, и постаревшим он мне
тоже не показался. Но начал он говорить не сразу. Талька
поймал его взгляд и молча вышел.
- Сергей? Ты пришел все же? Ну ладно, много я сказать
не успею, сейчас Наталья тебя прогонит, - он даже
усмехнулся,-  а главное для тебя в конверте. Будь
осторожен. Не берись за невозможное. У тебя получится .
- Что? - не выдержал я. - Что получится?
- Изменить... мир...
Теперь стало видно, что слова ему даются с трудом. Но он
продолжал говорить, а я - ловить эти сухие обломки фраз,
которые походили бы на бред, если бы не ясный взгляд
старика. Я слушал про Слово, которое он называл Логос,
подобное жемчугу в тоннах песка, обладающее силой
воплотить мысль в реальность. Редкий дар, большая мощь.
Не потерять. Не дать отнять. Найти других.
     Голова у меня начинала кружиться то в одну, то в
другую сторону, стены медленно плыли, готовясь
расплавиться. Надвигалось, приближалось большое и
холодное, и только слова не давали ему войти в комнату,
поглотить, растворить. Мне казалось, я раз десять
прослушал одну и ту же фразу. Наконец старик замолчал,
откинулся на подушки. Я попытался что-то ответить, но
надвигающееся давило, давило. Потом оно минуло меня и
вошло в старика, резко затенив ему подглазья и губы, сбив
дыхание. Не помню, как я вышел из кабинета. Талька снова
вел меня по коридору, я видел, как он озирается на мать,
входящую в кабинет и больше всего я хотел тогда поскорее
уйти, но мы оказались на кухне, где странные тетки варили
в большой кастрюле рис с изюмом. Нам налили чаю, я
выпил его залпом, как лекарство, и начал прощаться.
Талька остался сидеть на кухне, когда я бросился к двери.
Позже я узнал, что Талькин дед умер через час после моего
ухода.  В конверте оказались куски моих черновиков,
которые я оставлял у Тальки, Некоторые фразы были
подчеркнуты рукой деда. И несколько адресов:
московских, ленинградских и даже сибирских. Я засунул
конверт в альбом с моими фотографиями, а весной подал
документы в медицинский...
    Студенческая жизнь в чужом городе - что ее
описывать?  Общага, приработки, письма домой. Здесь
тоже нашелся литературный клуб, вернее группа
"литераторов" моего возраста, кочевавшая по школам и
красным уголкам. Что-то не заладилось в верхах с
молодежными клубами, за пять лет место сбора менялось
раз пятнадцать. Кто знает, чем тогда занимались в этих
клубах, тот и сам представит, а кратко: были и конкурсы, и
веселые праздники, пикники на природе и поездки в другие
города, разговоры до утра, первые рукописи, отправленные
в "настоящие" редакции, и самодельные альманахи. И
слова, слова: то непокорные, корявые, то легкие,
послушные. Мы наслаждались ими. Играли. Меняли.
Выворачивали их, как флексагон, собирали, как кубик
Рубика. Мы фехтовали словами и швырялись ими, как
булыжниками. Мы попадались в собственные ловушки.
Мы творили.
 Были первые ответы редакторов: "Ознакомившись... к
сожалению... отдельные недостатки...". А потом - даже
пара рассказов, всплывших из безответного небытия, в
честь каких-то молодежных конкурсов, проводимых
крупными журналами... Восторг, гордость, попытки сесть и
немедленно написать еще лучше...
     После второй моей публикации -я как раз перешел на
третий курс - к нам на заседание клуба пришел мужик.
Лохматый, заросший бородищей, похожий то ли на
геолога, то ли на заматерелого хиппи. Впрочем, оказался
он всего на пять лет старше меня. Что уж мы в тот раз
обсуждали, не помню, но каждый посматривал в угол: не
выскажется ли гость? Одна из наших девушек, Дэнка ,
угостила его бутербродами в перерыве. Мужик бутерброды
съел, закурил, и завел разговор про переводной самиздат.
Себя он назвал Александром, вот так, без сокращений.
Александр Орляков. Дэнка передразнила его:
 - А, Лександы-ыр!
Почему-то это нас насмешило. Но никто так и не перешел
на Сашку или Шурку.
Мы вышли из клуба с ним вдвоем: мне хотелось спросить
про самиздат,  да и ехали мы в одну сторону. Вечерний
автобус полз неторопливо, нарезая круги по
микрорайонам, Александр вынул из "дипломата" пачку
машинописных листов: то ли Хайнлайна, то ли Азимова.
Полистал, показывая мне названия. А потом, внезапно, без
перехода, сказал:
- А я, в принципе, по твою душу приехал. Рассказик  на
конкурсе был твой?
- Мой, - испытывать удивление и гордость
одновременно мне еще не доводилось. Щеки ощутимо
залил жар.
- Вроде бы ты еще где-то печатался? - Александр
смотрел на блеклые листы - третья, а то и четвертая
копия. В его голосе было что-то непонятное. Мелькнувшие
было мысли о приглашении какой-нибудь редакции
разбились об этот тон.  А кому еще это надо?  Во рту
пересохло: ведь есть люди, которым всегда от всех что-то
надо.  Особенно в неформальной среде. Связь с
самиздатом...
- Я не из Конторы, - усмехнулся Александр. - Я сам
такой же... писатель. - слово "писатель" он произнес с
легкой насмешкой.
- Печатался кое-где, ну и тебя заметил. Решил
познакомиться поближе, когда в ваш город занесло.
Но что-то было за его отведенным взглядом, что-то
приближалось ко мне так же ощутимо, как когда-то
ощутимо шла по коридору Талькиной квартиры Смерть. Я
вспомнил тот день  - весь, от дребезжания будильника, от
тоскливого запойного соседа, до мутно-оранжевого вечера,
когда я шел домой, как Иван-дурак, нашедший волшебную
палочку. Ненужную, опасную, но сулящую так много...
- Логос, - я не спросил, а  скорее озвучил свои
воспоминания . Но Александр кивнул:
- Угу. Значит, ты знаешь. Пора браться за дело, а то
пишешь без разбору, как попало, а людям за тобой следи...
Мне представились курсы для начинающих Иванов-
дураков: для тех, что с палочками, для тех, что с перьями
Жар-птицы, и для всяких с кладенцами, самобранками,
сапогами и горбунками... Потом они все становятся
Иванами-царевичами, находят своих лягушек... Меня
разобрал смех.
Краткосрочные курсы демиургов. Повышение
квалификации - от творчества до Творения. Я всегда знал,
с тех самых сочинений,  как звенит в душе удачная фраза,
как меняется лицо человека, в которого попал этот заряд.
Один на тысячи пустых слов. Как сложно плетется сеть
повествования, словно неумелыми пальцами - за
коклюшки мастерицы, и через каждые сто узелков -
бисеринка... пробовал я у тетки-кружевницы в деревне
когда-то. Но вот объединяться с кем-то, учиться чему-то у
других, может быть даже реально ощутить то, что я могу
сделать, увидеть результат - не хотел. Боялся или даже
брезговал. Боялся себя, и брезговал себя же: со своими
желаниями, страстями и комплексами я никак не годился
на такую роль. Потому я и не писал по адресам из
коричневого конверта. Сам по себе я был обыкновенен, а с
силой Логоса - страшен. Маленький фюрер в моей душе
пока не имел надо мной власти... Я хотел тогда просто
писать.
   Как странно помнить эти мысли - теперь не имеющие
ко мне отношения, словно чужие, но так и оставшиеся
внутренними, слова. Но так я  тогда думал, и появление
Орлякова стало поводом к новым самокопаниям. Пробыл
он у нас с неделю, и разговоры с ним были как уроки
фехтования: он острил, язвил, цинично огрублял, я
сопротивлялся, уходил, пробивал защиту, отступал. Потом
я мотался к нему в Москву. Мы сидели летним днем в
стеклянном  аквариуме молодежной редакции, приходили
и уходили разные люди, плавали невероятные пласты
сигаретного дыма, редактор Павел Мухин иногда
выбирался с нами в кафетерий, и никто не вербовал меня
вставать стройными рядами. Просто несколько раз
приносили рукописи: отпечатанные или написанные на
листах из тетрадки, и просили: найди кусок и переделай. Я
двигался по тексту, как минер, напряженный до тошноты,
находил, исправлял. Иногда это были почти безобидные
кусочки: кого жадность заела, кого обида, кто простенько
мечтает о славе. Законы Логоса постигались мною как бы
изнутри, и в то же время за каждым законом стоял
конкретный текст.
     Допустим, мои школьные сочинения мало кого могли
бы взволновать. Я не рассчитывал на аудиторию, их читали
Талька да учительница. Значит, даже чисто выписанный
кусок не мог "сработать" - у него не было адресата.
Статьи в стенгазете - уже немного сильнее, но там
необходимость всем угодить: редколлегии, учителям,
одноклассникам, как бы размывала силу слова. Во всяком
случае, у меня. Какие-то наброски, написанные "в стол" так
же мало действовали, как пустая гильза - стреляет. Пиши
сколько угодно. Пока не решишь, что получается, пока не
почувствуешь: пора поделиться с другими, неважно,
друзьям почитать или в журнал отправить.  А то еще
проще: письмо. Конкретно адресованное слово. Многое
зависело и от того, насколько одарен автор...
     То, что пытались делать эти люди, знающие про Логос,
казалось мне бессмысленным, как попытка грести против
водопада.  Никакой у них  тайной организации не было,
просто по цепочкам передавалось то, что найдено, узнано
где-то,  или что нужно сделать. Мне казалось странным,
как это может работать, и не было желания участвовать в
массовом самообмане. На одну разминированную мною
рукопись наверняка есть сотни других, уходящих к чужим
людям, которые ничего не знают, и любая из них может
нести в себе Логос - как радиоактивный кусочек, как
глоток живой воды. Я не спрашивал никого: зачем  и что
дальше. Не пытался узнавать: давно ли люди поняли, что
пытались сделать и что - смогли. Я придумывал разные
ответы сам, и они мне не нравились. Радовало хоть то, что
никто из моих новых знакомых не стремился воплощать
какие-то утопии, осчастливливать мир в добровольно-
принудительном порядке. Потом я на время перестал
приезжать к Орлякову, и общение с московскими
книголюбами стало периодическим.
    Скажу честно: я пытался что-то сделать сам. Лечить.
Делать счастливыми. Мстить. Подталкивать судьбу. Так,
когда я был на четвертом курсе, родители переехали в
город, где я учился, получили квартиру. Девушка из
группы избавилась от астмы. Отчислили комсомольского
стукачка, весьма неприятного типа. Помирились несколько
знакомых. То я верил, что это моих рук... то есть ручки
дело, то не верил. Писать в стол я тоже продолжал. Уже не
мог не продолжать.
     Самый безопасный жанр для того, кому подвластен
Логос, конечно же, фантастика. Был это мой вывод, или
его подсказал кто-то, уже не важно. Очень простое
решение: не можешь не писать, пиши про выдуманный
мир. Одна-две детали, типа, "он проснулся", "она
выключила телевизор" в последней фразе, конечно тоже
помогают, но создание своих миров с этим не сравнить.
Вселенные - здесь и сейчас! И люди - живые.  Только
ничего из написанного никогда не придет в этот мир.
Поэтому бисеринки Логоса я не прятал, не убирал из
текста. Я мог написать совершенно бессмысленную фразу
и развить из нее сюжет. У меня в голове поселилось
множество различных людей, через некоторое время я не
мог сказать, кого из них я придумал, а кто встретился мне в
жизни. Хитрый дедок-ложкорез и уставшая от запаха еды
повариха, чертежник, рисующий по вечерам крохотные
миниатюры отточенным карандашом  и девушка, которая
не умеет петь, большая семья и одинокий астронавт,
мальчик-солдатик на заставе среди заросших морошкой
сопок и кассирша из огромного универмага, которая на
балконе пытается вспомнить названия почти неразличимых
в городе звезд... Все они толкались, стремясь попасть на
бумагу, доказывали мне, что вот именно тут им самое
место. Мои рассказы никогда никто не "чистил". Ну, могли
изуродовать в праведном стремлении "довести до ума" те,
кто не только про Логос - про русский язык мало что
знали...
   Закончив институт, я работал в больнице, писал по ночам
или по утрам, отоспавшись после дежурства. В это время
мне довелось поездить на  творческие семинары.
Приглашения всегда присылали из Москвы, но мотался я
по многим городам. Ощущение свободы и легкий снобизм
этого образа жизни пьянили. Там встречались старые
знакомые - и Орляков в том числе. Мы пили, уже не
только чай, а разговоры все так же напоминали изящный
танец с клинками в руках. Приятное времяпровождение,
споры, после которых рождались сюжеты, или исчезала
досада на очередную неудачу.  Разговор о соавторстве
зашел во время какой-то конференции. Я уже пробовал
писать в тандеме, другой начинающий автор тоже имел
такой опыт. Так что мы начали обмениваться
впечатлениями: чем это лучше, чем хуже.
Присутствующие, конечно, разделились, как и мнения:
смех и серьезные доводы, выкрики и шепот на ухо.
Вспоминали разные пары соавторов, которые одним
нравились, другим нет. Этот спор мы с коллегой решили
продолжить наедине: что-то он затронул в нас обоих.
Заодно познакомились ближе. Петр, которого иначе, чем
Пит, никто не звал, был осведомлен о Логосе. Более того
- он несколько лет был рабочей лошадкой на этой ниве.
Правда, не в Москве.
- Я был тогда, можно сказать, пацан. А тут такие люди,
понимаешь? - усмехался он, сидя на подоконнике в моем
номере. - Я был готов на что угодно для них. Ходил на
семинары и чувствовал себя приобщенным.  В это время
как раз пошла первая волна мистической чернухи: газеты,
тоненькие книжечки. Меня бросили на  Кочеткова, как на
амбразуру. Исправлять свои тексты он бы не дал, маньяк. Я
даже не знаю, пытались к нему подступиться или нет.
Скорее всего, про Логос он не знал. И, к счастью, дано ему
было немного. Но писал - как в три руки. Оставалось
одно: издавать такие же дешевые лотошные книжечки, и в
них печатать нейтрализующие вещи.  Он про конец света
- я про рождение Вселенной, он про монстров - я про
добрых пришельцев, - Пит пожал плечами и снова
наполнил эмалированную кружку чаем. - Так и начал
писать. Перестал чистого листа бояться. Сперва гнал
количество. Такая шелуха была, главное Логос вложить.
Конечно, менял псевдонимы. Потом устал. Пока отдыхал,
придумывал разные способы обезвредить Кочеткова:
письмо ему послать или рукопись подсунуть, например.
Даже пытался написать это письмо... - Пит  замолчал,
видимо припоминая текст письма.
 - А потом, - спросил я, потому что мне показалось: это
обо мне, только я из той реальности ускользнул, не дал
поставить себя послушной гирькой на чашу весов. Шел,
судя по всему, четвертый час утра, когда даже у трезвого-
то человека голова слегка кружится и развязывается язык.
- Что сделали с Кочетковым?
- Сделали, не знаю, кто, только не я. Теперь в его
книжках Логоса нет. Проверяют, конечно, наверняка, но
уже для подстраховки.
- А ты?
- А я в это время занялся переводными текстами.
Понимаешь, переводчик - он вроде как соавтор писателю.
Если они одинаково видят мир - Логос усиливается. Если
по-разному - ослабляется. Халтура вообще на нет его
сводит. Это очевидно. И редко, но бывает, когда
переводчик Логосом владеет, а писатель нет.  Вот я
занимался тем, что сравнивал переводы. Не столько для
издательства, сколько для анализа. Пробовал сохранить
Логос, отходя далеко от изначального текста. Иногда
получалось. Ну, ты знаешь.
- А соавторство?
- Это попозже было. Несколько кусков мы погубили - не
вышло компромисса, а так ничего. Вроде как тоннель
копать с двух сторон: может встретишься на середине, а
может, будет два тоннеля.
- У нас не так было, мы вроде бы играли... допустим, мяч
перебрасывали. Когда в руки, когда в стенку, а когда и по
очкам.
- У тебя ж нет очков... А, понял!
- Ну да... -  мы посмеялись.
- Там есть несколько кусков... Скажем так, неожиданных.
- Когда  такое получалось, мы их просто не трогали. Все-
таки нельзя разделить - кто что написал. Это словно
третий человек был - состоящий из нас двоих...
- Если бы можно было найти идеального соавтора! -
Пит потянулся и перебрался на кровать. Лег на спину по
диагонали. Пожалуй, мы с ним могли бы попробовать...
когда-нибудь...
-  А какой он, идеальный? Это ведь не экипаж
космонавтов подбирать или там супружескую пару, - Я
размышлял вслух или ждал ответа?
- Ну, начнем с того, что она негр... - вспомнил Пит
старый анекдот.
- Пожалуй, она - это правильно. Женщина должна
лучше дополнять мужчину. Давай подумаем... Значит,
чтобы никаких перерасходов энергии, должна быть  сильно
старше... никакого секса, только творчество...
- Худенькая, маленького роста, блондинка со светлыми
глазами, не врач, а наоборот - это милиционер, что ли?
-  Патологоанатом. Думаю, внешность тут не причем,
даже наоборот: как представлю себе тощую старуху, вот
она смотрит, как я кусище мяса себе жарю, и губы
поджимает... Не пьет... Не курит...
- Ладно, внешность оставим, а профессия?
- Тоже неважно. Важно, чтобы она до встречи со мной не
писала, а тут вдруг начала...
- Творческая дефлорация? - Пит фыркнул.
- Да нет, просто мы же придумываем МНЕ соавтора, а не
ей, значит я в этой паре ведущий. Бывает же, что люди на
старости лет начинают рисовать или петь, а вот она -
писать!
- Фантастику?
- Ну и что?
- Ладно, давай дальше.  Значит, лет ей будет около...
- Шестидесяти!
- М-м... не многовато? Впрочем, кое-кому столько и есть,
а как пишут! Трудная комсомольская юность, войну на
заводе... или в эвакуации? Взрослые дети, взрослые внуки
и еще ни одного правнука, а то будет дергаться.
Гуманитарное образование... какое образование может
быть в эвакуации?
- Сельскохозяйственное. Верблюдоводство и
ассенизация... то есть мелиорация.
Мы еще немного похохмили, но разговор уже не клеился:
слишком хотелось спать. Все это казалось несерьезным
трепом, который забудется через неделю...
   Но ровно через неделю - уже дома - я проснулся с
твердой уверенностью: я сделаю это. Чего бы мне это не
стоило, сколько времени бы не заняло, я создам себе этого
идеального соавтора. Я начал с пробы пера, с набросков.
Несколько неудачных экспериментов мой пыл не
охладили. Придуманный давний друг (я написал только
сцену прощания в пионерлагере) приехал на два дня, по
дороге в горячую точку.  Он был весь ужасно правильный
и говорил какими-то книжно-пионерскими фразами. Он
рвался совершить подвиг. Похоже, я его сильно
разочаровал.  Потом я описал в порыве вдохновения дочку
маминой подруги, которую должен был встретить на
вокзале. Я ее никогда не видел, и решил порадовать себя
общением с интересным человеком. Женщина, наделенная
на бумаге различными достоинствами, во-первых,
оказалась низкорослой худышкой, с жутким акцентом и
сутулой спиной, во-вторых даже не заговорила со мной,
только поздоровалась. Она, несомненно, была умной,
доброй, чуткой, обладала чувством юмора и замечательной
интуицией, но оказалось, что без образования, хорошей
одежды, нормальной работы, здоровья и прочих,
опущенных мною в тексте мелочей, все это не имело
значения.
     Экспериментальные куски я вставлял в свои рукописи,
чтобы они подействовали. А вот Ее, соавтора, начал
"делать" отдельно. Провалялись у меня эти наброски
несколько лет. Смысл кропотливой работы с текстом
сводился не только к тому, чтобы Логос был практически в
каждой фразе, но и к подгонке деталей к реальности. Так, я
замкнул цепочку знакомств, через которую должен буду
потом найти ее, на Орлякова. Потом пришлось рыться в
исторических книгах - пытаться воссоздать детство,
юность. Я уже знал, что достаточно одной фразы для их
возникновения, но фраза эта не получалась. Не видел я ее
- ни в довоенной Москве, ни в военном Казахстане. Не
чувствовал. Более того - начало появляться отчуждение.
Я не мог быть так един, как задумывалось, с человеком из
того времени. Хотя у меня были знакомые вдвое и даже
втрое старше, с которыми мы находили общий язык,
общие интересы, но не до той  степени... Иногда мне
казалось, что создать на бумаге просто женщину для себя я
смог бы с меньшим трудом.  Но жена у меня уже была,
вполне реальная и любимая.
      Читал эти наброски я всем, кому не лень было слушать.
И надеялся получить совет, и давал возможность Логосу
прорастать в жизнь. Потом правил куски. Снова читал.
Снова правил. Я возвращался к ним, когда писалось легко
и когда наступал кризис, дома и в разъездах. В Москве я
бродил по улицам и выбирал - где ей жить?  Какой двор,
какой парк она вспоминала в пыльной степи? Но город
слишком поменялся за сорок лет, то и дело мой пыл
охлаждали воспоминания старожилов: то было не так, того
вовсе не было, а это перекрасили... На  небольшом сквере,
окруженном кирпичными домами послевоенной
постройки, бабуся с коляской рассказывала, что еще 20 лет
назад вместо сквера были деревянные бараки, а до войны
вообще начинались огороды... Бывая в маленьких
городках, я думал: может быть здесь ее семья сошла с
поезда и осталась?
    В общем-то жизнь моя не изменилась: думает человек о
своем и думает. Были люди, которым я рассказывал о
своей задумке. Кому - прямым текстом, кому - как о
сюжете книги.  Многие из них знали про Логос, поэтому
порой обсуждали мы это до хрипоты, до сухого першения
в горле. Поминали и греческих философов с их слово-
смыслом, и стоиков с эфирно-огненной душой космоса и
семенными логосами, порождающими материальные вещи.
Христиане, отождествляющие Логос с ипостасью Сына как
абсолютного Смысла, вообще завели нас в жуткие дебри,
только шуршали страницы книг и выкрикивались
найденные цитаты. Равнять себя с Троицей было лестно: я
- память, она - любовь, и между нами Логос - мысль.
Однако, православие толковало все иначе, чем
католичество, и разбираться в этом можно было
бесконечно и безрезультатно.
     Еще один московский разговор привел меня нечаянным
зигзагом обратно к теме соавторов. Как обычно, к
полуночи мы вяло договаривали, готовясь встать и
попытаться успеть на метро. Собралось нас человек пять,
не больше. Хозяин, Вадим, никуда не торопившийся,
ненавязчиво занимая половину дивана, подкидывал фразы,
как дровишки в камин, а мы отвечали наспех. И уже в
коридоре, чуть ли не в спину нам, он добавил:
 - Вообще-то один крайне успешный авторский коллектив
добился многого... почти две тысячи лет назад.
     Что-то дрогнуло во мне. Почему-то мгновенно поплыли
в голове картины: вот они собираются и решают, что
делать. Они пишут - порознь, чтобы в спорах не утратить
ни единой крупицы Логоса. И написанное обретает
реальность,  водоворотом затягивающую сперва двоих из
них, а потом весь мир... В какой миг, на какой строке  они
увидели то, что описывали? Что почувствовали, когда ОН
шел по волнам? Сколько строк было рождено
вдохновением, а сколько - уже свершившимся чудом?
    Боясь утратить зыбкую сопричастность, я заторопился
уйти - от дружного смеха, от  разгоревшегося спора, от
уже существующей реальности. Пожалуй - так думалось
мне в темных проходных дворах сталинских домов - мне
придется учитывать написанное ими, вернее, НАМ
придется учитывать. Когда мы начнем...
        Той ночью я здорово продвинулся вперед. Образ
рождался у меня где-то на пределе бокового зрения, и я
описывал его, не поворачивая головы. Плескались ее
волосы и глаза сияли - для меня, я был уверен, что узнал
бы ее в толпе - или в куче фотографий. Я знал - когда
мы будем вместе, это поглотит нас обоих. Я должен буду
слиться со своим орудием, чтобы направлять его... ее. Это
будет ближе телепатии, ярче секса, страшнее смерти.
Почти как любовь. Больше, чем любовь. А пока что эта
нарастающая мощь действует только на нее, как  кисть -
на холст, как резец - на мрамор. По мере обретения
сознания в нее ворвется необъяснимая боль, неосознанная
жажда, несмолкающий зов. Потом все это обретет для нее
имя... мое имя.
   Но какая-то неправильность сбила меня под утро,
пришлось бросить ручку. Комната, где я жил в тот приезд,
принадлежала знакомой Орлякова, которая куда-то уехала,
или специально ушла, а сам Орляков приехал перед
работой проведать меня. Ему я зачитал ночной отрывок -
пытаясь поймать ту запинку, которая мне мешала. Орляков
вальяжно развалился на кухонной табуретке, на которой я
сидеть-то опасался, так она была расшатана. Полуприкрыв
веки, он нарочито медленно изрек:
- А ты... мнэ-э... когда собираешься... мнэ-э... сию вещицу
закончить?
- Понятия не имею, а что? - нарочитое мнэканье меня то
смешило, то раздражало. Не лучшая цитата!
- Так... мнэ... определиться бы не мешало, к скольким
годам, допустим...
- Ну, к тридцати! - выпалил я. Действительно, не к
пятидесяти же.
- Ну и прикинь, друг мой, что за реальность будет
окружать тебя, когда ты... мнэ...разменяешь четвертый
десяток? Кстати, подумай также, как она живет сейчас,
пока вы не встретились... Ведь она же где-то здесь, как я
понимаю?
   Мы поспорили на эту тему, углубившись попутно в
непроходимые дебри политики и экономики. Наши
прогнозы на будущее не совпадали, но что-то прикинуть
получилось.
- Более-менее понятно, а теперь пора поместить
твой...мнэ...персонаж в эту реальность, - вытягивая
ножищи через всю кухню, продолжал Александр. - И
посмотреть, чего хочется, а что получится.
- Ну, хочется чего-то спокойного. Примерно... ну как там
у Пушкина: привычка свыше нам дана... В молодости ей
мечталось, потом работа, замужество, дети, она не
сломалась, а как бы успокоилась, даже не ожидая ничего.
Просто такой потенциал нерастраченный. Пусть пишет с
детьми сочинения и чувствует Логос всюду - даже в
женских романах. Не пытается даже графоманить -
например, раз-другой ее раскритиковали...
- А потом явится ей твой светлый лик и позовет в
сияющую даль? И она, забыв про радикулит, вставную
челюсть и дачный огородик, вдруг воспрянет духом...
- Можно и без огородика... Мне будет тридцать, ей вдвое
больше, сначала, может быть, материнские чувства, потом
ей захочется мне помочь, ее захватит сюжет, она поймет,
что этого ждала...
- Я понял, понял. Ты...мнэ... когда-нибудь задумывался
над процитированным местом у Пушкина, кстати?
- Ну, я наизусть не помню, как-то там она служанок звала,
типа Селеной, а потом  начала звать обычно...  Стишки
писала... Я думаю, что у нее должна быть в общем-то
достаточно счастливая жизнь, но без чего-то
сверхординарного, никаких взлетов, никаких трагедий.
Может быть, безответная любовь, не более... Или там
неудачные роды... Чисто женское.
- У Лариной или у твоей... персонажихи?
- Да у обоих. Как там было еще: Ларина проста, но очень
милая старушка. Понимаешь?
- Да, - Орляков поднялся, - теперь вполне понимаю.
Милая старушка. И лет ей, по-твоему, примерно...
- Шестьдесят!
- Да нет, мой юный талантливый друг, ошибаешься. Лет
ей около тридцати, тогда замуж рано выходили, самой
Татьяне, если я еще не забыл, лет тринадцать. Сколько там
времени прошло по тексту, но не позже шестнадцати она
уже замужем. Если сложить - получится двадцать девять,
плюс девять месяцев, а это значит, что ты пытаешься
описать свою ровесницу. Или мою в крайнем случае. Вот и
не выходит у тебя отправить ее в эвакуацию в то время,
когда ее родители, возможно, еще не зачаты. Подумай!
   Он ушел, а я отправился на телеграф, звонить домой: мне
почему-то показалось, что я начал забывать лицо жены,
или видеть вместо него другое...
   После этого разговора действительно что-то стронулось.
Через год я уже начал опасаться, что встречу ее во время
приезда в Москву. Рано. Она еще не такая, как мне нужно.
Я с опаской ловил в разговорах с друзьями женские имена:
любая из упомянутых могла оказаться ею. Ведь я сам
решил, что она будет знакома с Орляковым. Имени я ей не
давал.  Мне придумывалось то что-то с певучим  -ня или -
ля на конце, то вовсе немыслимые сокращения от
привычных имен, типа Ри от Екатерины или Эль от Елены.
В конце концов я написал, что ей нравится собственное
имя, ведь это важно, потом добавил, что среди разных его
вариантов она предпочитает один, из детской книжки.
Книжек много, девочек в них описывается тоже
предостаточно. Так же вольно я обошелся с ее детством,
предположив, что не начать писать она могла, скажем, при
отсутствии поддержки. Вот и вышли у меня несколько
фраз о непонимании, неуверенности. Приходилось много
рыться в книгах по психологии, но делать живого человека
по учебнику я не собирался. Так, компоновал факты,
разминал, как пластилин в руке и лепил. Иногда мне
казалось - да, я ее знаю; иногда - глухо. Ну что мужчина
может знать о женщине?  Кем работает? Сколько детей?
Замужем ли? Со скольких лет живет половой жизнью? Чем
болела в детстве? Пил ли отец? Красивая? Как готовит?
Даже написав все это, я бы ее не узнал, зато когда я
придумал ей маленькую детскую тайну - поляну
первоцветов под старой эстакадой , легкое дыхание вновь
возникло у меня за плечом.
    То, что я делал, можно сравнить с попыткой вручную
создать человека из набора генов. Кирпичик к кирпичику
подбирая их, чтобы не изуродовать, чтобы добиться
нужного пола, роста, чтобы на папу была похожа глазами,
а на маму - волосами, чтобы не было болезней, дефектов,
чтобы от прабабки передалась выносливость, а от прадеда
- интуиция, или наоборот. И весь этот набор должен быть
продолжением, дополнением моих качеств и черт...  Она
должна уметь писать, должна владеть Логосом, и в то же
время - не начинать писать, чтобы стать потом ведомой в
нашем тандеме. Конечно, вторая роль обычно привычна
для женщины, но я не собирался тратить силы на борьбу.
Порой я думал, что взять грудную девочку и вырастить
себе из нее идеальную любовницу и то более морально,
иногда - что я не первый на этом пути, и должно
получится у меня это лучше, чем у предшественников.  В
любом случае, я не мог бросить эту работу. Идеальным она
должна быть только соавтором - повторял я раз за разом,
ловя себя то на попытке одарить ее прекрасным голосом,
то на описании ее талантливых рисунков. Нет, нет, это не
ее, иначе она ускользнет, уйдет другой дорогой, не
встретится со мной.
    Я мог бы описать всю ее жизнь - час за часом,  но
сделал по-другому. Я брал что-то свое - чувство, знание
- и дарил его ей. Нам нравились одни и те же книги. Мы
слушали одну и ту же музыку. Мы так похоже теряли
друзей и находили новых. Я вложил в нее радостную
усталость над законченным текстом и боль от попыток
перечитать его, поправить. Дребезжащая машинка
"Москва" - из ближайшего проката, по пятьдесят копеек в
сутки, от которой ноют пальцы. Письма в журналы,
знакомая прокуренная редакция. Я не позволил ей
повзрослеть - возможно потому, что не собирался пока
делать этого сам. Россыпь важных дат своей жизни я
переписал для нее. Я сделал так, что в год, когда я держал в
руках свой первый изданный рассказ, она родила сына - и
пока мне писалось, я понимал, что это почти одно и то же.
    Когда-то, на другом конце мироздания, я начинал лепить
гомункулуса, игрушку моей самоуверенности. Теперь мне
не нужно было решаться менять мир - с каждой
написанной строкой он сам все послушнее льнул ко мне,
ожидая изменений.
    Все, не относящееся к этому процессу, я не буду
пересказывать. Где я жил, что делал, сколько зарабатывал,
о чем говорил с женой или с друзьями... Словно два
радиоканала, две эти реальности почти не пересекались.
Уверен, их пересечение могло осуществиться только в миг
нашей встречи. Точнее, в миг нашей осознанной встречи,
потому что не исключено, что мы сотни раз сталкивались в
толпе, или даже смотрели друг на друга, не узнавая, на
каком-нибудь литературном вечере, в душном зале,
наполненном незнакомыми, полузнакомыми и забытыми
людьми. Почему же почти? Потому что эхом созданного,
отзвуком моих собственных, посеянных в реальности,
слов, дотягивалась до меня ее душа. Обычно это
происходило на грани яви и сна, реже - во время ночных
бдений. К тому времени у меня появился компьютер, а с
ним и виртуальные собеседники. Я не пишу стихов, но
ночью иногда получались строки - она пыталась мне что-
то сказать.
        Я задумана кем-то назло судьбе
        от шестнадцати до двадцати,
        и сама я всегда кажусь себе
        там, в начале всего пути.*
 Конечно, соглашался я, начало у нас еще впереди. Пока
мы друг для друга - только сон, только светотень,
различимая даже не шестым, а сто шестым чувством.
    Отличите от приснившегося бред,
     распознайте в людях тех, кого здесь нет,
     распахните окна в замке поутру,
     перепутайте игрушку и игру.
     Расскажите правду лютому врагу,
     разложите свой костер на берегу,
     задержите чью-то руку на плече,
     подарите пламя тающей свече.
     И тогда поверю я в конце концов,
     и сомкнется мир в полынное кольцо,
     путь к началу, путь к истоку темноты,
     где с непознанным я сделаюсь на ты.
     Горячо прорвется знания росток,
     и неважно станет, запад ли, восток,
     ты - в стремлении подняться и идти,
     от меня меня попробуй, защити.*
 Именно это я и собирался сделать: защитить ее, а заодно и
весь наш мир, от пустоты нереальности. Мир, которого
еще не существовало. Я не пытался придумывать план, по
которому мы будем писать. Чего я хочу, я знаю и так. Мне
бы только суметь воплотить это. Я понимал, что бродит в
ней, какие силы захлестывают сознание. Наверное, если бы
мне пришлось вдруг перестать писать, я бы сошел с ума, а
ей даже невдомек было, что она может. Стихи, во всяком
случае, были посредственные. Как и у меня когда-то.
Вложить Логос в рифмованные строки почему-то гораздо
сложнее, чем в прозу. Не говоря уж о технике...
     Все боли принять, и все страхи понять,
     весь мир в душе уместить,
     и на ноги после подняться опять,
     и слез не стирая - жить.
     Свои и чужие дела и грехи
      увидеть и осознать,
     тогда то что пишешь и будет - стихи,
     другого не стоит писать.
     И Слова изведав бесплотность и вес,
     и горечь, и дивный мед,
     по буковке взвешивать груз словес,
     по строчке пускать в полет.
     Пусть медные трубы ревут - но другим,
     соблазны в твоей руке.
     Познавшему мир фимиама дым -
     как капля дождя реке.
     И знанье войдет в тебя, будто удар,
     прозреет ночная тьма...
     До той же поры не растратить свой дар
     себе помоги сама!*
А может быть, все она понимала, но, подвластная моему
замыслу, не пыталась обрести свободу? Я мог бы поискать
эти стихи в Интернете, наверняка они там где-то лежали,
ведь я не собирался, осваивая виртуальное пространство,
позволить ей отстать от меня. Мы начали бы
переписываться, потом договорились бы о встрече. Но я не
торопил события. Мне не хватало каких-то мельчайших
деталей, чтобы сказать: готово, можно начинать. И эти
мелочи не получались наспех. А, значит, время терпело.
    А потом пришел этот день, такой же неопределенно-
мутный день недовесны, как был тринадцать лет назад. Я
перечитал все, что теперь знал о ней. То есть, знал я,
конечно, гораздо больше написанного. Знал ее страхи. Ее
маленькие победы. Привычки и вкусы. Любимые цвета и
запахи. Безошибочно мог повторить ее выбор на книжном
развале и в продуктовом супермаркете. Знал, как все
сильнее в последние месяцы становится неодолимый зуд
творчества. Как приходят и уходят образы и сюжеты.
Накапливаются силы. Возможно, когда я приду к ней, она
уже будет во власти этой стихии, и строка за строкой на
экране будут наполняться силой Логоса, когда я наклонюсь
прочитать их.
      Я так и не стал потрошить ее жизнь день за днем. Какая
разница, в какой реальности она дожидалась меня. Эта
пустота заполнится. Я узнаю при встрече, кем она работает
и как ее зовут... А сейчас я дописал последний абзац. И
переставил телефон поближе к компьютеру, в ожидании
звонка Орлякова. Он должен попросить меня отвезти что-
то срочное одной его давней знакомой. Если ее не
окажется дома, мне предстоит открыть квартиру запасным
ключом и положить сверток на видное место. Ключ отдать
соседке.
    Орляков повторил мой текст без изменений. Логос
набирал силу, ведь каждый новый кусок я отправлял
прямиком в Сеть. Там всегда ждут новых набросков,
возможных начал будущих книг. До прихода Александра я
оделся. Волнение было как легкая прохладная дрожь в
груди, в горле. Эта встреча важнее визитов к издателям и
творческих вечеров с читателями, гораздо больше, чем
свидание с женщиной. Когда я брал сверток, ключ упал у
меня из рук и отлетел глубоко под книжный шкаф.
Орляков сострил что-то про мои дрожащие руки. Но,
встретившись со мной глазами, посерьезнел.
- Если бы я не был с ней знаком уже лет шестнадцать... -
начал он и запнулся. Видимо, ему только что пришла в
голову мысль, что для Логоса это не имеет значения. Я мог
написать ее от  рождения  до сегодняшнего дня за одну
ночь, и поутру он был бы уверен, что сидел с ней на
соседних горшках в яслях.
- Сергей, ты же не... - он мотнул головой, уже зная
ответ, - Прямо сейчас?
- Да, - ответил я, опуская ключ в карман куртки. -
Иначе она уйдет на работу.
- На работу? - переспросил Орляков, как будто впервые
услышав, что люди ходят на работу.
- Ерунда. - у меня не оставалось сил на этот разговор.
То, что предстоит, важнее. - На работу, в магазин. Я иду.
Не знаю, ждал ли я от Александра какой-нибудь особой
реакции, вопросов или речей. Но он молча спустился со
мною в лифте и так же молча направился в сторону
трамвая.
   Я шел к метро, и что-то происходило. Все, что я видел,
на глазах менялось, плыло в невидимом мареве, будто
стоял июльский полдень. Лица, цвета и звуки составляли
огромный медленный калейдоскоп, вращавшийся вокруг
единой неизменной точки - меня. Я не запоминал ничего
специально, но некоторые картинки откладывались: вот
автобус из желтого ЛИАЗа с драным кожаным
"намордником" стал новым зеленым "Икарусом". Вот
исчез черный сугроб из снега пополам с мусором, на сухом
асфальте сидела и умывалась полосатая кошка. Наверное,
та, чей трупик провалялся здесь всю осень, пока не исчез
под снегом. Прервался ритмичный скрежещущий вой из
динамиков на ларьке с кассетами, поплыла смутно
знакомая мелодия, только слова не долетали. Я мог бы их
вспомнить, но не хотел задерживаться. Я шел и в то же
время продолжал писать. Гудели машины и шуршал винт
компьютера, я привычно крутил уставшей кистью правой
руки, я спускался к переходу.  Пальто женщины передо
мной поменяло цвет с бурого на светло-брусничный. В
буром обычно ходила вокруг ларьков охотница за
стеклотарой - опухшая баба с пустыми глазами. Я
оглянулся, обгоняя ее. Спокойное лицо, задумчивая
улыбка, мягкий взгляд учительницы рисования... Я мог бы
узнать, как ее зовут - вот так, не останавливаясь, не
открывая рта. Я просто набрал бы это имя и прочел его. Но
я не хотел. И так хорошо.
         Не знаю, как вы, а я верю в Бога. Трудно не верить в
самого себя, особенно когда ткань реальности послушно
ложится тебе в ладони. Я приближался к цели, совершенно
не думая, какая это будет станция, какая улица. Дорога
длилась и длилась, метро, автобус - но только потому, что
я наслаждался этим движением. Я тянул удовольствие.
Потом будет работа, много-много работы, а сейчас я мог
не спешить. Ведь если я пожелаю, я смогу войти в любой
дом - и это окажется тот дом, который мне нужен. Но
лучше соблюдать правила игры - так интереснее.  Я
вышел из автобуса. Одновременно я сидел за
компьютером, спускался под музыку к переходу возле
своего дома - вслед мне долетело-таки: "...но что они
сделают нам, мы с тобою бессмертны...",** ехал в метро,
ждал автобуса...
      Ключ повернулся в замке совершенно бесшумно.
Потому что я знал, что эту дверь нужно немного потянуть
на себя. Компьютер у нее стоял в дальней комнате.
Длинный коридор, запах мыла, молока и мимозы, гудение
кулера, скрип стула. Где я? Кто я? Яркими стеклышками
переворачивались во мне то армейский плац - разве я
служил? - то операционная, свет лампы в глаза, далекий
потолок. Женщина, которую я тяну снизу за вышитый
фартук, улицы странного, но знакомого города, дыхание
близких гор,  тугой, забивающий горло воздух, когда
парашют еще не раскрылся, неестественно бледное,
неподвижное личико грудного ребенка, резкие контуры
фотоснимков в красном колыхании проявителя, северное
сияние в полярном небе, полуденное море, теплое и
соленое. Меня растворяло в потоке судеб, ни одну из
которых я уже не мог назвать чужой. Меня несло среди
срезов моих жизней, мягко и властно. Это не важно, пусть
я тоже меняюсь в свершающемся мироздании, я сумею
овладеть этой мощью, я смогу ее направить.
   Невольно задержав дыхание, я подошел к ней вплотную,
не различая очертаний фигуры, только два пятна -
футболку и волосы. Я боялся увидеть ее? Легкий запах,
живое дыхание, взмах затекшей правой руки, неровные
щелчки клавиатуры... Сейчас она обернется и мы войдем
друг в друга, как последние детали огромной головоломки.
Невольно бросив взгляд на экран, я прочитал:"... как
последние детали огромной головоломки." И калейдоскоп
реальности взорвался зелеными осколками ее взгляда...
Авторская благодарность обладателям копирайтов:
 *  (с) Тэлиэль, стихи взяты на HarryFan SF Laboratory:
FIDO 2:463/2.5
 ** (с) И. Кормильцев
======================================================
Удачи!
Сергей Болгов



   Алексей Кравецкий.
   Три рассказа

-==Чистая наука==-
     Я перепробовал все возможные методы заставить программу работать, но она
с упорством, которого я так и не обнаружил в моих сотрудниках, отказывалась
строить этот чертов график. Я сам лично мог бы построить его на бумажке. И
если бы
не необходимость перестраивать его каждые пятнадцать секунд с новыми
параметрами, я бы не раздумывая нарисовал бы его самостоятельно и оттащил
биохимикам. Черт! Почему же эта падла его не строит?!! Так, эф от икс равно...
Гад!!!
"Неустранимая ошибка"? Падла! Я тебя щас навечно устраню!
     Я занес руку над телефоном, но меня опередили.
     - Виталий Павлович, - заныл из трубки Торопов, - Виталий Павлович, ну,
получилось у вас?
     - Нет, - ответил я, стараясь успокоиться.
     - Виталий Павлович, а что же делать? Мы же продолжать не можем. Структура
то... того. А мы не знаем когда. Виталий Па...
     - Я вижу только один выход. Записывайте...
     - Сейчас, - старательный Торопов зашуршал в трубке.
     - Пойти в отдел программной поддержки. Записываете? Найти Ленчика...
Леонида Матвеевича Рясова. Записали? Не забыть с собой ксерокс. У вас
настольный
ксерокс? Отлично! Так вот, захватить с собой ксерокс. И дать ему ксероксом по
морде!
     - Виталий Павлович, у нас же работа стоит...
     - Я не знаю чего делать, - вдруг я понял, что не выдерживаю - на экране
снова
появилась "неустранимая ошибка", - я убью эту суку! Ленчик, ты - покойник!
     Я в бешенстве бросил трубку и сразу же снова ее схватил. Палец не попадал
по
кнопкам, но через десять секунд я услышал наглый голос Рясова:
     - Алло.
     - Ленчик, где программа?
     - Какая программа?
     - Биохимики свою клетку оживить не могут. Она дохнет! Нужна программа! Ты
что написал, сволочь?!!
     - А что я написал?
     - Ты меня спрашиваешь? Я думал, ты - начальник отдела.
     - Да, и что?
     - Ленчик, мне не до шуток, скажи, пожалуйста, где программа?
     - А что, не работает?
     - Не то слово... Сука! Опять "неустранимая ошибка"!
     - А-а-а. Это так и должно быть.
     - Правда? Да что ты говоришь! - я добавил в голос немного слащавой иронии.
     - У нас она тоже все время слетала.
     - Гений, твою мать! Зачем же ты ее дал биохимикам?
     - А мы ее не успевали дописать. Скажи им, пусть Мат-Кад поставят.
     - Ленчик, Мат-Кад не строит графики прямо из пробирки!
     - Тогда надо ставить плату.
     - Сволочь, зачем мы тебя держим?!! Я сам буду ее ставить? Тебе сказали:
нужен график не отходя от кассы. Как ты этого достигнешь не мое дело!
     - Мы написали программу, - сказал Ленчик.
     - Падла!!! Она же не работает!
     - Я что, господь Бог?
     - Ленчик, два дня. Либо программа работает, либо сам будешь графики
строить. Раз в пятнадцать секунд!
     В трубке раздался отчетливый выстрел и крик подыхающего монстра, я
услышал, как Ленчик, зажимая трубку ладонью, стучит по клавишам, пытаясь на
ощупь найти "паузу".
     - Сука! - сказал я и бросил трубку.
     Всегда найдется один человек, которому больше всех надо. Его назовут
организатором проекта, или еще каким-нибудь ругательным словом, и заставят
бегать
по этажам, звонить, требовать, просить, писать программы, ходить в
лаборатории, не
спать ночами, считать на бумажке, сидеть часами в библиотеках, в общем пытаться
сделать так, чтобы хоть кто-то хоть что-то сделал. Такой человек знает по
чуть-чуть
из каждой области, в то время как все остальные участники знают чуть-чуть из
своей.
Он не пьет чай и вообще не обедает, так как все сотрудники делают это, когда
хотят,
а он должен договариваться лично с каждым. Он приходит на работу, когда еще
темно, потому что отдельные энтузиасты работают по ночам. Он уходит оттуда
заполночь, ведь сотрудники по сильной необходимости задерживаются. Иногда он
сидит там круглыми сутками, когда эксперименты продолжаются несколько дней. У
него ответственейшая должность, он должен пересказывать слова одних другим. Он
-
мальчик на побегушках, с полномочиями царя при конституционной монархии. Ленчик
может играть в три-д-экшн, Вячеслав может глушить пиво, Козырев может спать
четырнадцать часов в сутки, потому что если программа не будет написана, то
Ленчика все равно оставят, он - первоклассный программист и мой личный друг.
Если
сустав не получится, то Вячеслав сошлется на астрологический прогноз и
перенесет
сроки еще на две недели, и его тоже оставят! И если Козырев не придет, то
добренький начальник лаборатории искусственной клетки, Геннадий Дмитриевич
Торопов проведет эксперимент сам! А у меня нет помощников! Я сам должен все
знать, потому что, стоит координационную деятельность распространить на двоих,
и
никто не будет знать о том, что творится с проектом.
     Зато, нашему директору все по-барабану. Иногда его спрашивают о чем-
нибудь, он отвечает. Ведь у него право решающего голоса. Но чтобы сохранить
авторитет, он не вмешивается. Все знают, что он ничего не знает, но молчат,
потому
что он не мешает им работать, точнее бездельничать, и вовремя платит зарплату.
А
ответственность за завершение проекта на мне. Все отлично устроились. Кроме
меня.
     Телефон. Это звонит Петр Петрович Кливленд. Начальник отдела дизайна. Нет,
подумать только, дизайна! Это - НИИ! Дизайн, как романтично!
     - Алло. Виталий Павлович. Мы за последнюю неделю пришли к нескольким
важным решениям, - бог мой, какой слог, да это - Пушкин! -  одно из них - это,
что
если вдруг будет ранка, то скругленный винтик это не эстетично. И материал у
вас
некрасивый, надо...
     Я представляю, как этот тридцатилетний подонок, сидит развалившись в
кресле, с прилизанными волосами, и глотает кока-колу.
     - Петр, ты что, сдурел? Знаешь сколько винтиков в конструкции? Четыре! На
них крепится крышечка. Два на два сантиметра. Ты меня понял? Знаешь, зачем они
скругленные? Нет?! Козел, а что ты вообще знаешь?!! Так вот, они будут царапать
ткань изнутри, поэтому они скругленные и из прочного эластичного материала. Из
прочного эластичного материала, понятно? Я не говорю из какого специально,
чтобы
тебе было понятно.
     Сволочь! Зачем мы его держим? Зачем мы целый отдел держим? Чтобы он
мне звонил и говорил, что сглаженный винтик - это не эстетично? На разработку
крышечки у отдела примитивных механизмов ушло две минуты. Две! А он мне
заявляет, что целую неделю думал о скругленных винтиках!
     - Хорошо, Виталий Павлович, но еще одно весомое замечание, - Филфак, на
одни пятерки! - там, вот у него висюлька под ухом, - я фигею! Мочка это,
Петенька, -
она длинновата, а само ухо отстает.
     - Отваливается?
     - Нет, так, знаете ли, топорщится. Это вызывает дисгармонию.
     Вот, сволочь, а прилизанные волосы в зеркале у него дисгармонию не
вызывают? Сейчас, мне безуспешно пытается дозвониться Анатолий Фомич из
отдела искусственного зрения, а в это время Кливленд мне докладывает о
недельной
работе его отдела: "ухо, знаете ли, топорщится". НИИ, блин!
     - Оторви его к матери!
     - Нет, мы говорили директору его немного прижать, но он ужасно торопился.
     Так, даже Очкова достал!
     - Петр Петрович, я тебе попозже позвоню. Ладно? Сейчас бежать надо.
     - А, подождите, вот еще там на плане прическа на левый пробор, а я...
     Бог ты мой, парикмахер! Прическа на левый пробор! Он наверное считает, что
волосы будут отлиты из метала.
     Сволочь! Лишить бы его зарплаты или хотя бы по морде дать!
     Кто там еще?!!
     - Здравствуйте, Виталий Павлович! - это Анатолий Фомич не выдержал и
пришел самостоятельно.
     - Здравствуйте, Анатолий Фомич, - виски уже поседели, ветеран, но поднялся
ко мне сам, чтобы продемонстрировать уважение.
     - У нас уже глаз готов, пойдемте.
     - Пойдемте.
     Бывают хорошие моменты. Второй подпроект завершен. Три месяца назад
единственный порядочный отдел - "костей и суставов", доложил о завершении
разработки костной ткани. Ну, не совсем ткани, ее заменителя. Все прекрасно,
даже
подобие регенерации сделали. Сейчас работают над суставами, обещают скоро
закончить, только вот Вячеслав со своей астрологией... Хрен с ним, зато второй
подпроект готов.
     Мы вошли в лабораторию. Жевательная резинка в сочетании с
крышками от пивных бутылок покрывала пол ровным слоем. Вся
мебель была завалена так, что не поместился бы даже коробок спичек.
С оптикой ребята работают! На столе, поверх разнокалиберных винтов
и гаек, лежала линза стоимостью в полторы тысячи долларов, за
которой я сам лично ездил на завод, так как самый дружный отдел в
это время праздновал чью-то свадьбу. Несколько молодых людей,
напоминающих курсантов военного училища, завидев меня, начали
судорожно сгребать со стола карты.
     - Вот, модель, - сказал Анатолий Фомич и указал на пластиковый
глаз, размером с телевизор.
     - Да, да, прямо-таки как нужно, - сказал я, чувствуя, как вскипает
ярость, - отдел механизмов сделает ему рюкзак, и в нем он будет
носить глаз. А что, предыдущую модель забраковали? Ту, что мне
показывали по частям, последние полгода.
     - Нет, это же макет, точная копия в масштабе.
     Анатолий Фомич кивнул лаборанту, и тот не торопясь подошел к
модели и без усилия поднял ее.
     - Это чтобы вам проще было, - сказал Анатолий Фомич.
     Я проследовал за ним в соседнее помещение, где сквозь стекло
холодильника была видна прямоугольная банка с глазом, к которой
для удобства созерцания была приставлена линза. Модель
действительно была точной копией в масштабе, глаз от нее отличался
только тем, что казался жидким.
     Я почувствовал, что еще немного и я передушу всех имбицилов в
этой комнате... и она вымрет!!!
     - Это что уже окончательный вариант? То есть он готов к
использованию? - спросил я, стараясь соблюдать спокойствие.
     - Да, - с восторгом сказал Анатолий Фомич, - вот - хрусталик, это
- радужная оболочка, зра...
     Похоже, отделу сейчас придется делать два искусственных глаза
для Анатолия Фомича.
     - Анатолий Фомич, - сказал я и ласково взял его за галстук, - вы
же вроде доктор наук, - интересно, он хоть выпускные экзамены из
школы сам писал? - вроде опыт работы имеете, - я резко затянул
галстук на его шее, - где нерв, сволочь?!! Ты хоть на школьном уровне
биологию знаешь?!!
     Курсанты оттащили меня в сторону.
     - Нерв? - Анатолий Фомич выглядел смущенным, - это же
искусственный глаз...
     Я подвел его к окну.
     - Видите? - спросил я, - вон там здание. Это - корпус
искусственной нервной системы. Вы должны были совместно с ними
сделать выход из глаза - нерв.
     Я понимаю, что с "ними" хрен чего сделаешь. "Они" восемь
месяцев ругались с корпусом искусственного интеллекта, как
кодировать информацию. Оба корпуса разработали свои собственные
системы кодировки информации и, ничуть не смущаясь, приступили к
работе. Когда же, спустя пару месяцев им пришлось пересечься,
выяснилось, что все зашло так далеко, что проще переделать все, что
уже сделано, чем сделать переводчик из одной системы в другую. Они
обратились ко мне, я кинул монету и сказал какой системой
пользоваться, с тех пор корпус искусственной нервной системы
озлоблен на окружающий мир.
     - Анатолий Фомич, - продолжил я, - представьте, вы купили
телефон, а проводов к нему нет...
     - А сотовый телефон? - протянул курсант, голосом умственно
отсталого.
     Я, наверное, в зоопарке! С кем Анатолий Фомич работает?
     - В общем так, - сказал я, - если вы мне еще раз доложите о
завершении подпроекта в такой ситуации, киборг будет пользоваться
вашими глазами!
     Сволочи!
     По пути к себе, я решил заглянуть к Ленчику. Когда я вошел,
Ленчик отлаживал программу. Оболочка поражала своим удобством:
баги были выполнены в виде монстров, а дебагер представлял собою
гранатомет. Судя по количеству крови на экране, программа должна
была быть отлажена в ближайшее время.
     Я положил Ленчику руку на плечо. Он вздрогнул, оглянулся и
нажал на "резет".
     - Ничего, ничего, - сказал я ему, - играй мальчик, хрен с ней с
программой,
хрен с ним с проектом, главное - спасти Землю от монстров!
     - Ни к чему это все, - задумчиво сказал Ленчик.
     - Ты не заболел? - спросил я, - ведь столько левелов еще осталось!
     - Я имею ввиду проект.
     - А, тогда все в порядке, а я уж испугался.
     - Сам подумай, - продолжал Ленчик, напрочь игнорируя мои слова, - столько
денег на киборга уходит, а зачем он? Просто чтобы доказать, что мы его можем
сделать? Он же не нужен. Роботы нужны, а точная копия человека не нужна. Людей
проще и дешевле другим способом делать. Есть, конечно, наука ради науки, но...
     - Хватит, Ленчик. Тебе платят деньги не за идейное обеспечение проекта, а
за
программное. Собери ребяток, объясни, что биохимикам очень срочно программа
нужна, а всем остальным просто срочно. Давай, приятель!
     Я пошел к двери, а Ленчик криво усмехнулся мне вслед.
     Зачем? И вправду, зачем? Десять процентов спонсирования науки
министерством обороны ежегодно. Просто из любопытства? Да, у меня тогда был
приступ красноречия, но я же понимал, что все это неправда.
     Мы ездили туда вместе с Юрием Петровичем Очковым. Он предпочитал
молчать, говорил я. В самых ярких красках я расписал дебилам в форме, какого
отличного мы им можем сделать шпиона. Он - неподкупный! Быстрее, выше, сильнее!
Один заменит целую армию!!! Ура! Голый энтузиазм. Правда, мы чуть не
обломились.
Доверенное лицо министра испугалось, что вместо десяти таких дебилов, как он,
посадят одного нашего искусственного гения. Но я его убедил, что это
нерентабельно, слишком дорого. Доверенное лицо успокоилось. А я не стал его
разочаровывать, что если корпус искусственного интеллекта справится со своей
задачей, то делать киборга, вместо дебила в форме будет ненужно, перебьемся
программой.
     Это Юрий Петрович меня подговорил, а я даже до сих пор не задумался, а
зачем на самом то деле он нужен.
     - Алло, Юрий Петрович?
     - Привет, Виталий, чего у тебя там? Побыстрее, я тороплюсь.
     Да, сегодня футбол по телеку...
     - Юрий Петрович, мне тут для отчета нужно, зачем мы этого киборга делаем?
     - Обойди, как-нибудь это место.
     - А мне и самому стало интересно.
     - Слушай, не забивай себе голову. Ты отличный организатор. Зарплата
устраивает?
     - Да, но скажите все же.
     - Нет, не скажу. Может, это тайна. Нас финансируют? Финансируют? Отдача
есть? Есть! Медицину двинули! Кибернетику! Чего тебе еще надо? Из принципа не
скажу.
     Ах, не скажешь! Нормально, Юрий Петрович. Все в порядке. Я найду, чем вас
прижать, чтобы вы мне рассказали.
     Вроде, он не ворует. То есть, проект ему не для того, чтобы нагреть руки,
нужен. Наука ему пофигу. Зачем же? Вот, сука! Итак ночей не сплю, а он еще одну
головную боль подкинул. Расколю падлу!
     Так, но кто же? Бухгалтерия? Там у него много своих. Но ведь не ворует. В
бухгалтерии я ничего не найду. Друзья? Знакомые? Прошлое? Может дети
внебрачные? По уголовным не проходит? Сейчас E-mail Жаровику пошлю. Пусть там
у себя поищет. Хорошо, когда и в милиции есть друзья детства. Может, друзей
детства его разыскать? Знают чего-нибудь. Кто у нас там?
     Я, как-то раз, ходил к Очкову на День Рождения. Познакомился с парой-
тройкой. Но телефон я взял только у некого Саши Дергунина, институтского
товарища Юрия Павловича, который, как и я, временами ходил в театр и мог
порекомендовать заслуживающий внимания спектакль. Саша был на пять лет моложе
Очкова, но учился с ним в одной группе, так как был гением. Именно, был.
Потому,
что теперь спился и стал так себе человеком. Алкоголик с ветром в голове, мой
антипод во всем, кроме театра. Не очень приятный в общении. Но он может знать
что-нибудь о грехах Очкова в молодости. Надо и ему позвонить.
     Для начала я стал готовить письмо Жаровику. Это было не трудно. Я даже с
формулировками не изгалялся. Написал, что для заключения контракта с
Министерством Обороны меня попросили проверить, не привлекался ли Очков Юрий
Павлович к ответственности. Все равно Жаровик не задумается, почему этим
занимаюсь именно я, ему проще проверить, чем размышлять над этим вопросом.
     С печальным завыванием, винт перестал вращаться и, одновременно с ним,
медленно, как свет в кинотеатре, потух монитор. Я поднял глаза. Рядом с
розеткой
стоял человек в помятом комбинезоне и с равнодушным лицом вынимал из нее вилки.
Я швырнул в него степлером. Человек обернулся и с удивлением посмотрел на меня.
     - Я работаю, если вы не заметили, - сказал я ему, повышая тон.
     - Ток, - ответил он и указал на розетку, - надо чинить.
     - А разрешения спрашивать не надо?
     - Я - электрик.
     - Ну и что?!! - заорал я, - а я - зам. директора. Вали отсюда!
     - Меня послали...
     - Я тебя тоже послал!!!
     Я в бешенстве застучал по кнопке вызова охраны. Через несколько секунд в
комнату влетел детина в форме с лицом не менее тупым, чем у электрика.
     - Убери отсюда этого типа! - крикнул я ему.
     Детина подошел к электрику и сказал:
     - Ваши документы.
     Электрик полез в карман.
     - Я сказал, убери его отсюда!
     У них, видно, свой ритуал. Им плевать на мои приказы, их ничего не
трогает.
     Электрик продемонстрировал документы детине, и тот, успокоившись, уже
было собрался уйти, но чего-то вспомнил и повернулся ко мне.
     - А это, как его, - начал детина, - типа, меня менять будут?
     - Надеюсь, - ответил я.
     Детина не понял иронии и продолжил:
     - Я, типа, без обеда, а никто не идет.
     - А я то тут причем? У нас же есть служба охраны. Идите к своему
начальству.
     - А там, типа, в натуре никого нет.
     Отличная у нас охрана! Типа, никого нет, поэтому можно гулять по всему
институту, в натуре, и искать кого-нибудь, кто его, типа, поменяет.
     В это время электрик развинчивал розетку. Ситуация казалась безнадежной.
Чтобы не сидеть сложа руки, я взял с подоконника горшок, поднял его над
головой и
пошел по направлению к электрику.
     Но тут зазвонил телефон:
     - Алло, Виталий Павлович? - раздался в трубке игривый голосок Геннадия
Андреевича Кащенко, заведующего корпусом искусственного интеллекта, - придется
испытания отложить, у нас все слетело.
     Кащенко поведал мне почему все компьютеры в их корпусе решили стереть
все данные, а также почему искусственный у них получается, а вот интеллект
никак.
Он во всех красках расписал издыхание операционной системы на сервере, а так же
происки корпуса искусственной нервной системы. Оказывается, весь мир пытался
помешать разработке искусственного интеллекта, даже, вроде, инопланетяне
вмешивались. Неудивительно поэтому, что матрицы изображений интеллект
классифицировать не может...
     Я не стал расстраивать Геннадия Андреевича простой констатацией факта, что
они весь месяц валяли дурака, а чтобы не портить себе жизнь отчетами, просто
испортили себе сервер и заодно все остальные компьютеры в корпусе. Мне уже было
все пофигу. Я страшно устал. Медленно и аккуратно я повесил трубку, собрал свой
портфель и молча пошел к выходу, на сегодня мой рабочий день закончен. У самого
входа детина сказал мне:
     - Ну, так, я это, типа, покараулю, где-нибудь, пока меня, того, не
поменяют?
     Я промолчал.
     - Алло, Виталий Павлович, ну так работает программа? Клетка то
разлагается...
     Боже мой, даже по ночам они меня достают!
     - Да разложись оно все пропадом! - сказал я и повесил трубку.
     Мне снился прекрасный сон, будто во времена нашего обучения в институте,
когда "Дум" еще не был написан, мы с друзьями играем в него в общежитии. Во
время самого сладкого момента - разрезания Ленчика бензопилой, снова раздался
телефонный звонок. Как ни странно, звонил именно Ленчик, хотя ему полагалось
лежать между вторым и третьим этажами, распиленным напополам.
     - Представляешь какое дело? - сказал он мне, вместо приветствия, - теперь
программа не выдает неустранимую ошибку, зато сразу после запуска создает файл,
размеры которого стремятся к бесконечности...
     Я взвыл от злости. Хоть бы создание этого киборга оправдало те муки,
которые я из-за него терплю. Иначе я его собственными руками удушу, сразу после
создания.
     У самого входа в институт я встретил человека из отдела снабжения, который
спросил меня, следует ли выделять отделу программной поддержки затребованный
ими спирт. Я ответил, что не стоит, так как, либо они его выпьют, либо он нужен
Ленчику для протирания компакт дисков. И сразу же после этого, я понял, что не
в
состоянии преодолеть дверь, ведущую в институт, и тем более не смогу дойти до
своего кабинета. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел обратно
домой.
     Дома я набрал телефон Саши Дергунина, который по причине своей
нетрудоспособности был дома. Он с радостью принял предложение посидеть где-
нибудь в баре, но спросил, зачем мне это.
     - Я хочу написать биографию Юрия Павловича Очкова, - ответ был
подготовлен заранее, - о его трудовых заслугах я прекрасно осведомлен, но мне
хотелось бы узнать о его учебе в институте. Вы вроде его друг?
     - Да, - сказал Дергунин и ухмыльнулся, - так оно и есть. А поподробнее
нельзя?
     - Можно, - сказал я, - дело в том, что Юрий Петрович каким-то безгрешным
получается. Нехорошо так, никто не поверит. Я подумал, может, вы расскажете о
каких-нибудь его институтских промахах. Вроде, о погрешностях в работе нехорошо
писать, а институт  - дело забытое.
     - Другими словами, - Дергунин снова ухмыльнулся, - вы хотите, чтобы я
помог
вам его шантажировать.
     Вот падла!
     - Да, нет же. Просто хочется, чтобы он человеком выглядел.
     - Хочется, - поддакнул Дергунин, - я вам помогу, он меня достал. Принесу
вам
кое-что...
     Через полчаса мы сидели в баре и пили пиво, точнее я просто держал
кружку, а
пил Дергунин, и между глотками рассказывал мне о грехах своего приятеля.
     - ...а изворотливый был, - Дергунин сделал еще один глоток, - экзамены
сдавал
за милую душу, всегда знал к какому преподавателю пойти...
     Что же ты мне про экзамены несешь. Ведь есть чего-то покрупнее. Не стал бы
ты, гад, про экзамены по телефону ржать.
     - Но самое главное, - дошли таки до главного! - влюбчивый он был, правда,
со
мной просто дружил.
     Подумать только, а он по-твоему должен был и в тебя влюбиться?!!
     - Чего глаза вылупил? Не понял, да? Голубым он был. Очков Юрий Павлович.
     Ах, голубым... Голубым, твою мать! Я работаю под началом у голубого!
     Я сжал кулаки, но взял себя в руки, а Дергунин мерзко усмехнулся и сказал:
     - Я и фотографию тебе принес. Сейчас...
     Он начал рыться по карманам. А я, еще не отойдя от пережитого шока, стал
продумывать план действий. Я покажу фотографию Очкову, а на ней, как бы
невзначай, обведу фломастером его любовника, и сразу же спрошу про киборга.
Посмотрим тогда, падла, как ты будешь вилять!
     Наконец, Дергунин извлек фотографию и показал мне ее.
     - Вот - Очков, - он ткнул грязным пальцем, в парня, смахивающего на нашего
директора, заболевшего дистрофией, - а вот предмет его обожания. Неразделенная,
так сказать, любовь.
     Взглянув на "предмет обожания", я почувствовал страшную слабость и понял,
что фотографию Очкову я не покажу. Незачем. С фотографии, приветливо улыбаясь,
на меня смотрел наш киборг. Точь-в-точь.
     То-то я удивлялся, что наш директор сделал подарок дизайнерам, избавив их
от
работы. Внешность предложил... По доброте, скотина, душевной, падла!!! Гад!!! В
гробу я видал эту работу!!! И киборгов этих, иметых!!!
-==Десять минут рассвета==-
     Я всегда выхожу курить на лестницу, даже когда Нинка с сыном
уезжают на пару недель в гости к ее маме, и я остаюсь в квартире
один. Никто меня не принуждает, просто не люблю запах дыма.
Курить, на мой взгляд, можно, однако, воздух в квартире должен быть
свежим. Тут есть множество тонкостей, например: если курить на
лоджии, то запах все равно проникает в квартиру, потому что у нас так
расположен дом, и все время дует сквозняк, про курение в туалете я
вообще не говорю. Зато в тамбуре полная изоляция, я даже некоторое
время дверь только слегка приоткрывал, пока не убедился, что можно
и пошире, все равно дым не проникает. Но все эти эксперименты
ставились очень давно, теперь все уже устоялось и вошло в русло.
     А все-таки, курение - отвратительная привычка: плохо от чего-
либо зависеть, даже если это что-то очень тебе нравится. Правда, все
так устроено: короткие моменты блаженства, а потом длительные
периоды мучений. Курение - лишь еще один пример. Пять минут назад
дым щекотал тебе легкие, голова была чистой, душа пела, и вот, ты уже
раб сигареты, от ее наличия или отсутствия напрямую зависит твоя
судьба. Именно никотин скажет тебе, кто ты, насекомое, размазанное
по асфальту, или птичка, порхающая в небесах. Встрепенется заветный
огонек, перекочует из дырочки в зажигалке на кончик сигареты, и ты
снова владеешь ситуацией. Или думаешь, что владеешь. Ведь, если хоть
один раз не будет встречи с табачным дымом, твое одиночество станет
столь всеобъемлющим, что мало не покажется. Мир поблекнет и
потеряет краски.
     Вот так-то! Наверное, я был чертовски счастливым ребенком,
пока не попробовал курить. Вся моя свобода содержалась в
промежутке между утренним торчанием в школе и вечерней болтовней
с родителями, но как я жил в этом промежутке! Такая милая беготня
по улицам, такое милое созерцание телевизора. Хотя, телевизор я стал
смотреть позже. Сначала только бегал по улицам и был, кстати, душой
компании. Без меня не обходилась ни одна затея. Зимой я был самым
талантливым архитектором, летом заслуженным казаком-
разбойником. Неприхотливая и незамысловатая игра так изменилась
при помощи моего воображения, что связь с первоначальным
вариантом осталась только в названии. Потом все умерло. Почему-то
на этой планете все всегда умирает. Все чаще в ответ на предложение
поиграть, я слышал нелепые отговорки, все чаще отказывались играть
по моим правилам или бросали на середине. Вот так, я остался один.
Может, тогда я начал курить? Нет, позже, позже. Я помню, как мы,
обделенные чудесами западной техники, слушали катушечный, кстати,
неплохой по тем временам, магнитофон. Под сладкие звуки Yes, и
скрипение и лязганье King Crimson, мы вдыхали дым всем телом, он
душил нас, резал глаза. Я курил только папиросы, а когда были деньги,
сигареты, но многие в нашей компании забивали косячки.
Наркоманом не стал никто, все поигрались и бросили. Мишка
Никифоров сейчас даже не курит. Мишка... Его чуть не выгнали из
комсомола, когда узнали, что он слушает. А не выгнали потому, что
наш председатель слушал все это вместе с нами и замял скользкий
вопрос поскорее.
     И правильно сделал, иначе психоделическим вечерам пришел бы
конец. И никто и никогда больше не залезал бы на стол, собираясь
произнести речь, никто не уводил бы свою девочку в ванную, потому,
что в комнату родителей заходить нельзя. Все сидели бы тихо и
спокойно у себя дома, а скорее, ходили бы по улицам и били стекла от
отчаяния, от неземной тоски, которая выворачивает наизнанку
шестнадцатилетних и лишает их остатков разума. Слава Симонов в
одной из своих речей сказал: "лучше мы растрясем свои мозги в
кашицу, дергаясь под Deep Purple, но никогда посредством этих мозгов
мы не причиним зла людям". Примерно так сказал, я точно не помню,
и всего четыре года спустя, он уже конструировал вместе с другими
себе подобными ядерную бомбу поновее, а трясти головой он
перестал, мозги берег. Славка-переросток, тусовался с малолетними
хиппи, учил их жизни. Пять лет разницы... пропасть.
     Я могу еще понять, что мы выросли из казаков-разбойников, но
как мы могли вырасти из разговоров? Почему теперь все молчат? Я
звоню Мишке, мне говорят, что у него бизнес и по воскресеньям он
тоже работает, я звоню Артуру, его тоже нет, он с женой пошел в
театр. Благородное занятие, ничего не имею против, я тоже люблю
свою жену, но я не видел Артура уже три месяца. Эгоизм? Может
быть. Я все понимаю, не надо меня упрекать. Да, сейчас надо
крутиться, зарабатывать деньги, их не дают просто так. Поэтому,
чтобы много зарабатывать, надо много работать, а оставшееся время
надо отдавать жене. Но не вытекает ли из этого, что я увижу Артура
только на пенсии? Ладно, он хотя бы занимается околонаучной
деятельностью, и, даст бог, не отупеет к старости. Мишке намного
хуже, бизнес согнет ему пальцы, но распрямит извилины, и на пенсии
с ним будет не о чем говорить.
     Все очень хитро устроено, я не вижу своих друзей, но общение
мне необходимо. Может в клуб какой-нибудь пойти? Демократия
демократией, но не могли же все развалить, должны же были хотя бы
следы остаться.
     Был я как-то раз в клубе... резьба по дереву. О, что там за люди!
Каждый - Рембрандт стамески. Каждый таланта неимоверного. Ну, да
бог с ним, с талантом, я бы им простил это. Однако, когда каждый
рядом с каждым - сошка, плевок на асфальте, и в резьбе по дереву
ничего не понимает, есть повод призадуматься. Пришел туда новый
человек, может, не дерево резать, а о жизни разговаривать. Нет бы
помочь мне освоиться, сразу сказали, что по дереву резать я не умею.
А я и не претендовал, честно сказал, не учился я еще этому. И сразу
услышал много интересного: талант нельзя приобрести, с ним надо
родиться, настоящий художник в необструганной доске уже видит
будущую картину, руки должны сами все делать, и даже, прямой поток
сознания на доску. Сознание, кстати, куда только не течет. И все это с
помпой, с чувством, с расстановкой. Я терпеливый и терпимый, я все
бы стерпел, но каждый считал своим долгом повторять мне это с
частотой раз в пять минут. Я ждал, не первый раз новичок, думал, со
временем все придет в норму, ко мне привыкнут... Привыкнуть то они
привыкли, да вот только, оказалось, что у них в принципе там такое
общение исповедуется, споры без аргументов о том, кто самый лучший
резчик на планете. Походил я туда и бросил.
     Бросил. Далеко полетел. Я окурок лет десять уже тренируюсь
выбрасывать, с тех пор, как переехали сюда. Тлеющая искорка
разрезает пространство темного коридора, ударяется о стекло и падает
в банку из-под кофе. Также какая-то невидимая преграда удерживает
мир от ядерного апокалипсиса, и если вдруг стеклянная стена
окажется вымыслом, и американские ракеты вместе с почвой Ирака
заденут честь России, я уже не буду сожалеть о том, что не вижу
Мишку с Артуром, зато каждая пойманная крыса будет казаться мне
невероятной удачей.
     Пора возвращаться, Нинка сейчас ужин начинает готовить,
помогу ей овощи нарезать для салата, а через пару часов снова пойду в
подъезд за рассветом.
-==Откуда что берется==-
     - А еще я читал, что в нашем правительстве уже одни инопланетяне, а
настоящих всех давно уже подменили, - сказал Семенов, бережно снимая с полочки
перед окошком четыре кружки благоухающего пива.
     - Да, не инопланетяне, - возразил ему Бабышев, - евреи одни. Точно,
смотри,
Чубайс, Черномырдин, Гайдар...
     - И этот тоже еврей? - поразился Зорин и отрыгнул всем своим
стодвадцатикилограммовым телом.
     - Точно, еврей, - отрезал Бабышев, - посмотри на его морду. И губами он
все
время чмокает.
     - А евреи все так чмокают? - с опаской спросил Зорин. Он очень уважал
своих
приятелей за эрудицию и боялся ставить их слова под сомнение.
     - Не все, но он точно еврей.
     Семенов сдул пену на летний столик, уже давно потерявший свою белизну, и с
чувством сказал:
     - А по-моему - инопланетяне. Так в одной газете написали, зачем им врать?
     Бабышев уже начал огромными глотками вливать в себя пиво и был настолько
затянут этим процессом, что не мог от него оторваться, но и оставить слова
своего
наивного друга без ответа он тоже не мог, и поэтому начал гневно мотать
головой.
     Зорин пил неторопливо и с интересом ждал продолжения дискуссии. А
Семенов вообще обходился без глотков и втягивал в себя пиво непрерывным
потоком, за что пользовался в своей среде особым уважением - нетривиальные
умения ценились.
     Первую кружку раньше всех осушил Бабышев и сразу же ринулся в бой:
     - Ты же на них посмотри. Они же все друг за дружку держаться. Только в их
среду попадешь, так они тебя враз сожрут. И хитрые. Говорит с тобой, улыбается,
вроде, друг-товарищ, а сам только и думает, как бы тебя обжулить и к себе в
Израиль
с деньгами рвануть. Мне вот скрывать нечего, у меня широкая русская душа
нараспашку. Вот он весь я! - Бабышев развел руки в стороны, открывая взорам
товарищей заляпанный и потертый пиджак с одной оторванной пуговицей, - мне
нечего скрывать, - повторил он, - и стыдится нечего. А все потому что... -
Бабышев
начал вспоминать, почему же это ему нечего стыдиться.
     - Инопланетяне тоже все друг за дружку, - вставил Семенов, а Зорин
согласно
кивнул.
     Через пару часов Бабышев, Зорин и Семенов распевали нестройным трио "... и
за борт ее бросает... ". Пятнадцать кружек пива уже находились между гаражами в
десяти метрах от пивной, это место играло роль общественного туалета для
завсегдатаев палатки, а еще пять-шесть кружек покоились в их желудках, но на
волю
пока не просились. Жизнь била ключом.
     На следующее утро Семенов проснулся в своем обычном состоянии, с
дурным настроением и больной головой. Отработанным за многие годы жестом, он
свесил руку с кровати, нащупал заранее подготовленную бутылку пива, открыл ее
об
металлическую спинку и вылил ее содержимое себе в рот. Настроение не
улучшилось, но головная боль начала стихать. Полежав несколько минут, Семенов
решил, что уже готов вставать. Это ему удалось, хотя и не без труда, он
поплелся в
ванную с целью совершить ежедневный ритуал неаккуратного сбривания
растительности с лица.
     В ванной он немного постоял перед зеркалом и потянулся к бритве, при этом
немилосердно скребя гениталии. От гениталий он плавно перешел к животу и вдруг
какое-то непривычное чувство заставило его оторвать взгляд от зеркала.
Взглянув на
живот, Семенов выронил бритву из рук и издал звук, напоминающий попытки
повешенного закричать. Весь живот был черным. Граница почернения проходила в
нескольких сантиметрах от сосков, дальше чернота спускалась вниз, исчезая под
трусами, с боков она заканчивалась в районе подмышек. Семенов в ужасе сдернул
трусы, опасаясь за свое мужское достоинство. Там было все в порядке, если не
считать черноты, которая, впрочем, не доходила даже до середины тазовой кости.
     Однако, после минутного размышления, Семенов подумал, что уже и этого
достаточно, чтобы впасть в панику. По этому поводу он выпил успокоительного,
которое он держал на крайний случай (деревенский, 76 градусов), и направился в
поликлинику.
     Всю дорогу в автобусе его била мелкая противная дрожь, и преследовала
мысль, что инопланетяне, видно, перепутали его с кем-то из правительства, или,
того
хуже, начали вторжение на Землю. Когда он вышел из автобуса, его посетила
мысль,
что, может быть, инопланетяне тут не причем, а просто он болен какой-то редкой
болезнью. Семенов начал вспоминать, не говорили ли по телевизору чего-нибудь об
эпидемиях с похожими симптомами. Вроде, не говорили. В очереди он подумал, что,
может, он чем-нибудь испачкался. Но расстегнуть рубашку, чтобы проверить это,
он
не решился. Поэтому он просто сидел и думал, что выйдет очень неловко, если
врач
ехидно спросит его: "а вы мыться не пробовали".
     Наконец, пришла его очередь. Врач производил впечатление интеллигентного и
знающего человека, каких Семенов очень уважал. Он даже подумал, что зря он так
долго не ходил в поликлинику и не познакомился с этим человеком раньше.
     - Фамилия? - вежливо спросил врач.
     В ответ Семенов протянул ему талончик.
     - Чего они тут написали? - пробормотал под нос врач, - Симонов? Семенов?
     - Семенов, - сказал Семенов, не решаясь начать разговор.
     - Подойдите поближе, чего вы в дверях то стоите. Вот стул, специально для
пациентов поставлен, садитесь, пожалуйста, - врач указал рукой на стул, и
Семенов
послушно сел на него.
     - На что жалуетесь? - продолжил врач безо всякой паузы.
     - У меня что-то с животом.
     - Боли? Стул жидкий?
     - Нет, он - черный, - сказал Семенов, и заметив, что врач начал бледнеть,
уточнил, - живот черный.
     - Снимите рубашку, - сказал врач.
     Семенов послушно снял рубашку и показал врачу живот.
     - Болит? - еще раз спросил врач.
     - Нет, - ответил ему Семенов.
     Врач подошел к Семенову и начал ощупывать его живот, постоянно
спрашивая:
     - А так? Нет. А вот здесь?
     Вдруг он принюхался:
     - Вы пьяны?!!
     - Только чтобы успокоиться, - промямлил Семенов.
     - Чтобы успокоиться, пейте валерьянку! - врач не на шутку разволновался, -
как вас зовут?
     - Семенов, - ответил Семенов.
     - Это я уже знаю. Как ваши имя и отчество?
     - Василий Петрович.
     - Так вот, Василий Петрович, вы кем работаете?
     - Электрик я на заводе.
     - И часто вы на заводе пьяный?
     - Бывает...
     - А представляете, Василий Петрович, если я вас буду пьяный лечить? Вам
это
понравиться?
     - Скажите доктор это от пьянства? - Семенов показал на живот.
     - Так, гематома, - врач потерял нить своего воспитательного повествования
и
пытался ее вновь ухватить.
     Поняв безнадежность этого занятия он вернулся к своим непосредственным
обязанностям.
     - Вы не падали в ближайшее время?
     Семенов покраснел. Трезвый то он не падал, а пьяный, разве ж вспомнишь.
     - Нет, - на всякий случай сказал он.
     Врач задумался.
     - А током вас не било.
     - Тоже нет.
     - Ушиб. Правда сильный, я такого не видел: как будто на стол упали, края у
гематомы ровные.
     - И что же делать?
     - Если не беспокоит, идите домой, заболит - придете ко мне. Через неделю
не
пройдет, опять же, ко мне.
     - Спасибо, доктор, - сказал Семенов, пятясь к дверям.
     - Вот вам больничный, вы наверное не работу опоздаете. До двух нормально?
     - Да, спасибо.
     - Не за что.
     За дверью Семенов достал из внутреннего кармана фляжку и сделал большой
глоток - пронесло. И он довольный отправился на работу.
     Туда он приехал ровно к обеденному перерыву. Бабышев и Зорин как раз
готовились к принятию пищи и распаковывали, приготовленные им женами, свертки с
бутербродами.
     - Ты где пропадал все утро? - спросил Бабышев Семенова.
     - Ко врачу ходил, - гордо ответил Семенов.
     - И с чем?
     - Ща, покажу.
     Семенов принялся расстегивать спецовку.
     - Ты чего, не здесь, - испуганно сказал Зорин, но Семенов не
останавливался.
     Перед тем как распахнуть полы, Семенов решил пощупать живот на предмет
болевых симптомов и сразу же заорал как резаный. Но не от боли. Весь живот был
покрыт одинаковыми почти круглыми пупырышками. Прикосновение руки не
ощущалось. Семенов сорвал с себя спецовку вместе с рубашкой и одновременно с
товарищами уставился на собственное тело.
     - Кранты, - выдавил из себя Бабышев, - такого я еще не видел.
     Семенова прошиб холодный пот. Теперь он был точно уверен, что
инопланетяне используют его для опытов: покров живота напоминал шкуру динозавра
из фильма "Парк Юрского периода", только пупырышки были гораздо чернее и
располагались ровными рядами.
     - Доктора! - заорал Семенов.
     - Он в отпуске,  - прошептал Зорин, - поехали в больницу.
     В этот момент друзья увидели нечто такое, отчего их глаза выкатились на
лоб:
некоторые пупырышки позеленели и из них сложились слова, которые потекли
бегущей строкой через живот Семенова.
     "Сигма-банк - самый надежный банк в России. Господа и дамы, в магазине
"Санрайз" к вашим услугам широчайший выбор товаров необходимых вам в быту.
Приходите ежедневно с 9: 00 до 20: 00. Электропоезд до Лобни проследует с
измененным расписанием в 16: 01, вместо 15: 45. Московское время 15: 00.
Температура воздуха 19 градусов..."
     У Семенова подкосились ноги, и Бабышев с Зориным подхватили его под руки.
От испуга они совершенно перестали понимать чего делают. Спортивным шагом они
дотащили его до проходной, оттуда почти бегом до метро, вызвать "скорую" или
доставить его в ближайшую больницу они не додумались, поэтому везли его в
районную поликлинику.
     На станции "Савеловская" мирно сидевший Семенов вдруг вскочил и
оттолкнул приятелей, его глаза светились пассивным безумием. Еще до того, как
Бабышев и Зорин поняли что к чему, Семенов выпрыгнул из вагона и помчался вверх
по эскалатору. Его товарищи успели только бросить на него последний взгляд
через
закрывшиеся двери.
     Пассажиры, стоящие в очередях у касс, не придали значения тому, что
человек
в спецовке стал взбираться на информационные табло, мало ли что там могло
сломаться, однако милиционер проявил интерес к происходящему. Когда он
протолкался через толпу, человек уже исчез, а тому, что стало на одно табло
больше,
он не придал значения, так как не помнил сколько их было раньше.



   Олег Каледин.
   Четыре рассказа

-==Векторное кольцо==-

     К новому году Иван готовился основательно и праздновал уже как
неделю. Ну вот, наконец то 31 декабря. Иван энергично потянулся,
сбросив с себя сонную негу и следы несильного похмелья. Вскочив с
кровати совершил при этом несколько резких приседаний и ударов
руками по воздуху. Прогнав остатки сна, с удовлетворением заметил,
что голова его легка и пуста.
     Чувство торжества наполнило его, и вспомнились ему теперь уже
не обидные нападки жены: "До нового года целая неделя, а вы с
Федькой дождаться не можете, что не вечер, то напиваетесь до
поросячьего визга". Иван торжествовал, по-мужски молчаливо. "Жене
объяснять не буду", подумал он, все одно - дура, и мужской души ей не
понять, опять с торжеством у горла подумал про себя Иван, и слезы
как-то сами по себе навернулись на опухших веках.
     Как же не пить-то перед Новым Годом? С возмущением проговорил
внутренний голос Ивана, и тут же, не дожидаясь, ответил сам себе, так
ежели не напьешься, непременно настроение плохое будет, а как же с
этаким настроением праздновать? На кухне гремела посудой жена, а
из ванной сквозь шум воды слышался писк и визг Сережки с Катькой.
И снова, слегка оправдываясь, внутренний голос констатировал - а на
этот то раз, Вань, здорово как получилось, эка голова то легкая какая,
ни одной гадкой и тяжелой мысли нет. И снова голос продолжил свой
монолог: " А жена, да что ей у нее постоянно голова пустая,
счастливая, ей и пить то нет надобности". Слушая своего адвоката
Иван все больше успокаивался и даже начинал немножко чувствовать
себя героем. Как вдруг, вспомнился прошлый Новый Год, Иван
непроизвольно поморщился. Голос не заставил себя долго ждать. Вот
видишь, Вань, прошлый-то год целую неделю до праздника по ее
просьбе трезвенником жил, ну и что из этого получилось, ничего
хорошего я тебе скажу, да ты и сам знаешь. Настроение такое
препоганое стало, а мысли то, одна другой хуже. Вспомни - вышел ты
во двор прогуляться и покурить. А тут этот М.... вдруг появился, тоже
мне искатель приключений, закурить у тебя попросил, и как дерзко
попросил, ты помнишь?! Иван вспомнил, и обида, как тогда, кровью
ударила в лицо. Голос сочувственно продолжал свой монолог: а он
рожа слюнявая, помнишь его хитрые и наглые глаза, да он просто
издевался над тобой. Что дальше плохо помнишь, Ваня, понимаю, еще
как понимаю тебя - обида захлестнула, а потому и не удержался,
констатировал голос. Поплыла пауза и Иван окунулся в переживания
что были годом раньше. И голос продолжил. А что тебе в милиции,
потом рассказали, - как ты ему врезал, не то слово, на тебя Вань
смотреть страшно было, дрался ты отчаянно, тебя от этого парня еле
еле два милиционера оторвали, а его долго в сугробе искали. А все,
Ваня, оттого, что душа у тебя тонкая, и склонная к философии а от
этого и к меланхолии. От этих, чужих, и малознакомых слов, Иван
даже вздрогнул, и почему-то подумал о белой горячке, и холодок
пробежал по спине. А голос все не унимался, вот видишь, Ваня, а кто
виноват то оказался - Ольга, что надоумила не пить, так она же, Иван,
на тебя все и свалила. А помнишь как через сутки, когда тебя
выпустили, вместо того, что бы пожалеть и посочувствовать, два дня
тебя пилила, и в прихожей тебя спать положила. Иван слушал себя и
настроение его стало затягиваться тучами. И тут же голос,
почувствовав неладное, сменил тональность. Вань, а сейчас, если бы,
этот М..... к тебе подошел, ты бы с ним ни за что драться не стал, я же
тебя знаю, улыбнулся бы ему в слюнявую харю, у тебя, Вань, улыбка в
таких случаях, ну, точь-в-точь, как у этого, ну самого..., а ну да, у Мики
Рурка. Сказал бы ему пару ласковых..., которыми сопляки весь наш
подъезд исписали, ну на крайний случай, Вань, пинка бы дал, так
мягко, почти любя, у тебя когда ты в настроении это очень красиво и
доходчиво получается. Голос явно заигрывал с портящимся
настроением Ивана. И что бы избежать этих не радующих его
воспоминаний, Иван поднялся и пошел к жене на кухню.
     Она стояла у стола спиной и всей своей позой - презрения
игнорировала его появление, что-то стуча ножом разделывала на
столе. Иван не растерявшись, взял со стола первую попавшуюся газету,
и стал искать что ни будь веселенькое, чтобы найти нейтральный
повод заговорить. Долго искать не пришлось, на второй странице
оказался астрологический прогноз, из первых строк которого Иван
сделал вывод, что наступающий год будет годом кабана. Посчитав это
очень удачным предлогом для разговора он осипшим от пьянки
голосом, заигрывающе спросил. Оленька а у нас есть в доме кабаны?
Проплыла мучительно длинная пауза, после чего жена так и не
повернувшись ответила, не знаю Ваня я в астрологии не сильна, но
точно знаю что свинья в этом доме одна.
     Ивану захотелось встать и идти, идти и идти, от навалившейся на
него обиды, невысказанности и обрушившейся на него
несправедливости, но ноги не слушались его а внутренний голос, как
всегда, в таких случаях, исчез. Значит не белая горячка, сквозь обиду,
хоть в чем-то, успокоил себя Иван. С разбитым вдребезги
настроением, словно парализованный, с трудом, вчитываясь в
астрологический прогноз, он с интересом для себя обнаружил, что
вовсе он и не кабан и уж тем более не свинья, а как оказалось дракон, а
вот его безжалостная Ольга от которой он, безответно терпел так
много обид, родилась как раз в год кабана. Кроме того, что совсем
добило его умирающее настроение, эта то что их с Ольгой связывает
векторная связь в которой он был всего лишь подчиненным, и в этот
год кабана его дракона ничего хорошего не ждало. Но сказать Ольге о
своих открытиях так и не посмел, а решил пойти прогуляться и
покурить...

-==Душа==-

     Это был чудесный день. Солнце согревало холодные камни высоких
гор. Они словно сказочные динозавры, подставившие ему свои спины
цепенели от проникавшего в них тепла. Только безродный скиталец
ветер нарушая покой, пел свою заунывную песню в одиноком ущелье о
бесконечно безжалостном времени.
     Вслушиваясь в нее, усталый путник погружался в нелегкие
воспоминания, все больше чувствуя себя ничтожной песчинкой среди
этого застывшего величия. Журчал холодный и прозрачный, как
хрусталь ручеек, и путнику было грустно. Хотелось скорее увидеть
людей и забыться от нелегких мыслей в суетном человеческом
общении. Постепенно чувство времени покидало его и он погружался в
воспоминания. Завороженный ими он не мог оторваться от шаманских
напевов ветра и собственных давно забытых мыслей и чувств. Они с
необычайной легкостью всплывали в его сознании, перемешиваясь
друг с другом словно цветные стекла в калейдоскопе, уводя его в
забытое детство. Только каменистая дорожка заботливо и неторопливо
вела его к людям. Горы жили своей незаметной и величественной
жизнью, думая о чем-то своем, непонятном человеку.
     Внезапно тропинка, что вела путника, словно испугавшись свернула
в сторону и вверх, разорвав пеструю нить воспоминаний путника.
Озираясь он поднял глаза и оказался наедине с, чем-то темным и
тревожным. Необъяснимо глубокое, тяжелое и пугающее исполинским
колоссом поднялось в его душе. Прямо перед ним ядовитым шипом
торчал среди теплых гор холодный и высокий утес. Он обрывался в
черную пропасть, голый и безжизненный, казалось бросая всем своим
видом немой вызов окружающей его жизни.
     Ядовитой иглой, нацеленной в голубую ткань неба, он тяжело
нависал над самой глубокой и мрачной пропастью. Люди не любили
гордый утес и подружившееся с ним черное - мрачное ущелье. Даже
когда работали на своих каменистых участках старались не смотреть в
их сторону. Трудно сказать когда появилась эта неприязнь и в чем ее
причина, если бы ни одна старая легенда, да несколько странных
историй и слухов, неизвестно кем и когда рассказанных в этих
спрятанных от большого мира краях. Пожилые, из местных, отводя в
сторону глаза, поговаривали о том, что мол гора эта необычная, не в
пример другим растет из года в год и что в их молодости она была
меньше. Но им мало кто верил, разве что те, у кого слишком большая
фантазия и кому скучно жилось в этих тихих неизбалованных
событиями местах. Еще говорили, что как-то сентябрьским вечером,
один из местных припозднился. Возвращался он родственников, а так
как хорошо угощали да и он не отказывался, то получилось лишнего.
Темно было, вот он и сбился с дороги и забрел прямо к этому самому
утесу. Вообще, местные утес обходят, так как приближаться к нему
говорят - знак плохой и обязательно что-нибудь с этим человеком
потом нехорошее произойдет. Поэтому, если Вам придется бывать в
этих краях не спрашивайте у об этих странных камнях. Все равно не
расскажут ничего нового, потому что кроме старой легенды, да
неопределенных слухов они ничего не знают.
     Так вот, ночь была теплая и заблудившись селянин, не расстроился.
Нащупав ровное место прилег подложив под голову свою овчинную
шапку. Только ранним утром в первых лучах солнца сырость и
прохлада разбудили его. Поднявшись он потянулся, сбросив с себя
остатки сна. Тут взгляд его и упал на скалу, под которой он провел
ночь. Кровавые лучи просыпающегося солнца скользили по неровному
камню, отбрасывая причудливые тени. Вдруг словно что-то укололо
его сердце, холодной иглой тревоги и страха. Вглядываясь в тени на
камне ему показалось, что не камень это вовсе, а словно бы это тела
людские наваленные друг на друга, где голова торчит, где рука, где
нога. Не поверил он глазам своим, все-таки немало он накануне
выпил, да и раньше этим грешил. Спросони, любопытством
превозмогая несильный страх, приблизился он к скале на вытянутую
руку и коснулся ее. Под рукой был холодный и жирный камень, до
неестественности отшлифованный. От этой дьявольской
фантасмагории в его голове все перемешалось, страх, удивление,
любопытство, и только свистящее чувство неумолимо
приближающейся беды, вырвало его из остатка сна. Перед ним,
возвышалась исполинская панорама смерти, словно бы высеченная в
порыве мистического безумия нечеловечески - жестоким и циничным
гением. Нависая над его крохотной жизнью, рождая в ней страх и ужас
безысходности. Видение и не думало исчезать. Крик пытался
вырваться из передавленного ужасом горла. Еще несколько мгновений
он, парализованный ядом ужаса, смотрел на это торжество смерти.
Пятясь на ватных ногах, он наткнулся на спасительно-скользкий
камень, и опрокинулся. Перевернувшись, и вырвавшись из гипноза
страха, сначала на четвереньках, разбивая колени об острые камни,
потом поднявшись на ноги, с бледным и блестящим от липкого пота
лицом и стеклянными от страха глазами, спотыкаясь, бежал он прочь
от страшного камня. Лишь немного погодя рыдания и слезы вернули
его в чувства. Прибежав в деревню, обо всем что видел тут же
сбивчиво стал рассказывать первым попавшимся односельчанам и то и
дело, не оборачиваясь, показывал трясущейся рукой на утес. Вот уж
смеялись они над ним, корили его, говоря молодым в назидание, что,
если так же будут любить молодое вино, то еще и не то причудится.
Только двое стариков, не дослушав его сбивчивого рассказа, и не
разделив всеобщего веселья, с тревогой глянув на угрюмый утес,
незаметно исчезли, в своих домишках. Потом его заботливо
сопроводили в районную психбольницу, где и лечили от "белой
горячки".
     Пока этого горемыки не было дома погода совсем расстроилась.
Дождь лил как из ведра, ночное небо вспарывали молнии и одна из
них попала в его дом. Из всего его многочисленного семейства в доме
оказалась лишь старшая и самая любимая им дочь. Она не пошла к
соседям потому что готовилась к свадьбе, счастливая сидела дома.
Несмотря на ливень дом вспыхнул как сухое сено, а вместе с ним
сгорела и девушка. Потом соседка, что жила напротив, возбужденно
рассказывала, что своими глазами видела как загорелся багровым
заревом страшный утес после того как молния ударила в дом. Ну,
впрочем, разговоров после этого случая было много кто говорил, что
все это просто несчастные совпадения, кто-то толковал о наказаниях
за грехи, что де якобы мать отца девушки была страшная грешница, не
знавшая меры в любви и израсходовавшая за свою порочную жизнь и
внучкину долю. Несчастный отец девушки, горький и безобидный
пьяница узнав, что произошло с его дочерью тут же расстался и с без
того слабым разумом. Так что с тех самых пор в селе его никто уже и
не видел. Интерес к этому происшествию довольно быстро остыл и
жизнь потекла прежним размеренным чередом.
     Был такой же день как и сегодня, впрочем, как и всегда. Ящерица
грелась под щедрым солнцем, сонно наблюдая за беспокойной
птичкой. Ветер пел свою песню, от скуки сбрасывая песчинки с
невысокого утеса в черную пасть ущелья и они падали и падали не в
силах достичь его дна. Вдруг ветер спрятался, как нашаливший
мальчишка, бесшумно растворилась среди камней ящерица, а птичка,
сорвавшись, полетела брошенным камнем в ближайшую низину. И
наступила пронзительная тишина. Горы затихли в предвкушении чего-
то необычного. Первым нарушил тишину легкий шелест крыльев и на
самой вершине утеса, невдалеке от того места где грелась ящерица,
появился белоснежный голубь. Чуть позже рядом тяжело и бесшумно
опустился иссиня черный ворон. Заметив, что каждый из них не один
они поначалу пристально разглядывали друг друга - Голубь прямо, а
Ворон, слегка склонив голову набок, пряча глаза от слепящего света.
Тут что-то растаяло в обоих и наверное могло бы показаться, что они
даже улыбнулись друг другу еле заметной улыбкой.
     - Ну что, не узнаешь? - легким и светлым голосом спросил Голубь
мрачного Ворона. Ворон, некоторое время помолчав, усталым и
надтреснутым от времени голосом ответил:
     - А, это ты, Гавриил, давно мы с тобою не виделись.
     - Очень давно. Никак с тех пор, как ты согрешил и отец изгнал тебя
в бездну. Обратно к отцу и братьям не хочется? А то смотри,
похлопочу перед отцом, да и он сам наверное соскучился. Стар он стал
и подобрел. Может быть простит тебя?
     - К старости, Гавриил, не добреют, а становятся
сентиментальными. Нет, не вернусь, не искушай, да и он не простит.
     - Почему?
     - Дело не в старых обидах, Гавриил, а в другом. Да ты и сам это
понимаешь, не буду я тебе этого объяснять.
     Голубь, с тенью горечи во взгляде, смотрит на брата.
     - А по братьям, неужто, не скучаешь?
     - Скучаю, правда редко.
     - А, все твоя злополучная гордыня, и в кого ты такой уродился?!
     - А то не знаешь в кого?!
     - Не богохульствуй!
     - Не заводись, не на собрании. B кои веки встретились, а ты ко мне
с нравоучениями, а я ведь старше тебя. Я знал тебя совсем другим, как
ты сильно изменился с тех пор. Прости за неприветливость. Не от
гордыни это, а от усталости. Работа моя не в пример вашей... А
вспоминаю о вас нечасто оттого, что забот много. Вас то там много, а
я один на всех грешников. Они (кивает головой на низину) больше
грешны, чем праведны. А возвращаться не хочу и не уговаривай.
Прохладно у вас там, а я от холода отвык, да и свет глаза режет.
     Голубь, выслушав брата, немного смягчился.
     - А с чем сейчас летишь?
     - Как всегда, с грешной душою.
     - А я, с душою, одного несчастного, пусть в Раю успокоится.
     Ворон вдруг оживился, и с нетерпением спросил:
     - Гавриил, покажи мне ее, хочу посмотреть на светлую душу, а то,
сам понимаешь, кроме как к грешным прикасаться я не могу, отец
запретил, а я уже смотреть на них устал, сил никаких нет.
     В черных и печальных глазах Ворона теплела искренняя просьба.
Голубь колеблясь, показал душу Ворону. Любопытство Ворона быстро
сменилось нарастающим удивлением. И спросил он с возмущением .
     - Да что же это, Гавриил, ты душу моего грешника забрал. Я весь
божий день ее искал, так и не нашел и завтра хотел искать, а
оказывается это ты ее забрал. Разве ты не знаешь, что этот смертный
был обузой для всех и целью в его жизни было пьянство, отца нашего
он вспоминал лишь иногда, когда становилось совсем плохо, а в
остальное время меня искушал.
     - Постой брат, я знаю о нем другое, что не повезло ему, потерял он
родителей в младенчестве, умерли они от болезней. Помнишь, отец
род людской прорежал. Видел он за свое детство много боли и
унижения. Жена злая ему попалась, в похоти вымазанная, как свинья в
грязи. Ты еще за ее душей придешь. Пример детям подает негодный,
хотел он было убить ее и даже нож припас, но удержался от греха
этого, меня послушался. С тех пор от безысходности и пьет, избрав
дорогу слабого. Негоже его душу на вечные мучения отправлять.
     - И наверху ему тоже не место, так как слаб он и все его добро лишь
в том, что чуть-чуть удержался от греха. Долго рядились ангелы между
собой, кому душу с собой забрать. Попробовал тогда Гавриил взлететь
с этой душой и на том покончить пустой спор, да не смог, тяжестью
непосильной придавила ангела она к камню, и понял он, что тут что-
то не то. Увидел это Ворон, и улыбнулся.
     - Да, Гавриил, видно ты не свою душу взял, отдай мне ее!
     Не стал спорить Гавриил с братом, и отдал ему душу. Попробовал
тот взлететь и тоже не смог. Тянули они ее, то вверх, то вниз. Ничего у
них не вышло. Успокоились они и решили, что с этих пор будут
каждый раз встречаться на этом самом месте и решать судьбы детей
господних. И как только отпустили они эту душу, камнем упала она
наземь, впечатавшись человеческим обликом. Посмотрели на нее
братья, в последний раз, и не прощаясь разлетелись. Голубь, шелестя
крыльями, вспорхнул чуть слышно вверх и растаял в бездонной синеве
неба, Ворон, тяжело поднявшись с утеса, камнем упал и растворился в
черноте ущелья.
     С тех самых пор, если верить этой легенде, прошло очень много лет,
так что даже не помнят, кто первый рассказал эту невеселую сказку о
человеческих душах, чьи судьбы решаются на этом мрачном утесе. И
знать нам, смертным, этого не дано, ибо не перенести нам
непосильного знания, так как едва-едва с жизнью мы своей
незамысловатой справляемся. А уж если кто осмелится, или случайно
узнает, эту правду, тот разумом и счастьем сразу же расстанется. Да
впрочем, все это сказки, что о душе, что о судьбе, да и кто из смертных
мог это все узнать и рассказать, когда знаем мы, что сразу помешался
бы и не донес до нас этого ненужного никому знания! Все это оттого,
что любим мы во все вкладывать особый смысл, а есть ли он вообще?
Да и как верить всем этим историям. Ведь если верить селянам, шапку
того несчастного через несколько дней нашли рядом с деревней возле
дома в не помятой траве, прямо за домом, что стоит как раз напротив
злосчастного утеса. Правда, жена долго не могла узнать в ней шапку
мужа, утверждая, что овчина была черная, а эта с проседью, но
вышиты были на ней ее рукой инициалы мужа. Ну что возьмешь с
несчастной женщины, потерявшей дочь и мужа, и то хорошо, что с ума
не сошла. А может быть мне это просто приснилось в одну из теплых
ночей, проведенных в горах? Я так много путешествовал, что и не
вспомню в каких горах это было и когда, а уж, тем более, кто мне это
рассказал, я уже точно никогда не вспомню. Даже не спрашивайте.

     Эпилог
     Ящерица лежа на отполированном временем камне, щурясь от
света, с опаской, поглядывала на сидящую невдалеке птичку,
чистившую неподалеку перышки, боязливо оглядывающуюся вокруг,
не обращая на ящерицу внимания. Сами того не замечая, они радовали
и удивляли вечные камни гор своей способностью жить. Как,
наверное, нас удивляют и радуют в теплую августовскую ночь
мириады недостижимых звезд. И горы давали им приют, защищая их
гнезда неприступностью склонов, и скучая тихо вздыхали, когда их
недолговечные любимцы вдруг задерживались. И тогда вдруг падал со
склона камень, а путник рассеянно озирался, вырванный из своих
воспоминаний. Только самый высокий утес был одинок, птицы
облетали его, а ящерицы и змеи избегали его. Он не испытывал к
жизни интереса, так как, наверное, слишком много знал и помнил о
ней каждой своей песчинкой. Он не был злым и ненавидящим жизнь, а
лишь старательно оберегал живущих от своей горькой и никому не
нужной тайны...

-==Утес==-

     Жизнь притихла, замерла от переизбытка тепла и света, дожидаясь
спасительного прохладного вечера. Петляя в берегах куда-то текла
задумчивая река. Раскаленные лучи солнца тонули в ее мокрой
приятной прохладе, лишь иногда скользнув по ее поверхности
ослепляли случайного прохожего.
     Реке было скучно. Она играла острыми листьями камыша,
вслушиваясь в их шорох и журча о чем-то говорила с ними,
перекладывая с места на место цветные камушки и ракушки. В
прозрачной прохладе сновали юркие серебристые рыбки, торопливые
и неумолимые как сама жизнь. Суетясь и что-то отнимая другу у друга
охотились, ссорились, играли... одним словом делали все то, что
называется жизнью. Жизнь не ждала их и они не останавливались,
хрупкие и недолговечные. Кто знает, завидовали ли они воде и
камням, свободным от скоротечной жизни, а может быть, они
гордились тем, что они живые. Реке не было до них дела. Ее беспокоил
и волновал прекрасный Утес. Может быть она даже любила его, а
потому молча, с робостью огибала его, тихо любуясь его
величественным ликом. Он погруженный, в свои мысли, возвышаясь
над ней, не замечал ее молчаливых чувств.
     Природа подарила утесу редкой красоты, мужское лицо, вырезанное
в плотной и темной глине. Иногда, скучая, он разглядывал свое
отражение в зеркале голубых глаз реки, а она любовалась им,
покрывалась зеркальной гладью, и ей нравилось делать ему приятно.
Она видела правильные черты его благородного лица, увенчанные
седой порослью ковыля, снизу утопающее в богатырской бороде с
проседью известняка.
     Шло время, а утес все стоял в своей молчаливой задумчивости,
радуя реку, и ничего бы не произошло, если бы не одно
обстоятельство. Однажды, оторвав взгляд от воды, он увидел селянку,
наверное, когда-то так случается с каждым. Конечно, ему нередко
приходилось видеть людей, но они его не интересовали, проходившие
в отдалении они говорили на непонятном ему языке, иногда молча
ловили рыбу, увязая босыми ногами в его бороде. Он не мог их понять
и не хотел, жизнь не интересовала его. Но красота девушки заставила
забыть его, что она всего лишь одна из них - мимолетный мотылек
возле свечи жизни. И он с незнакомым доселе в себе трепетом
рассматривал полощущую белье девушку. Что-то огромное внутри него
в такт непривычных ему волнений то замирало, то билось в его
широкой груди, это было сердце простое сердце из темно красной
глины. Так он потерял покой, собственное отражение больше не
радовало его, он ждал ее смуглую и хрупкую, чуждую, но совершенно
необходимую ему. Казалось, и девушка заметила его, иногда она
поднимала свои крупные карие глаза, и пристально смотрела прямо на
него, в эти моменты она выпрямлялась во всей своей волнующей
грации, а ее вьющиеся волосы ручейками стекали по тонкой шее на
грудь. Никто не знает, сколько раз утес испытывал это незнакомое
волнение, каждый раз, мучительно ожидая его повторения. В то время
как грустная река текла, унося с собой время, и на смену жаркому
веселому лету уже шла грустная и прохладная осень.
     Был день, такой же, как и все, проходивший в мучительном
ожидании для утеса не видевшего девушки уже целых два дня. Как
вдруг он увидел ее прямо перед собой, никогда она не приближалась к
нему так близко. Она карабкалась по его склону, своей нежной и
теплой рукой касаясь его щек, губ, и носа. Никогда он еще не ощущал
столь быстро текущего времени, он который в нем не нуждался,
потому что и жил вне времени, теперь мечтал и хотел только одного
что бы оно остановилось в этих теплых волнующих прикосновениях
раз и навсегда, для него только что познавшего радость жизни и
навсегда потерявшего покой.
     На следующий день девушка вернулась к нему с двумя заляпанными
глиной ведрами и короткой лопаткой. Ее когда-то теплая и нежная
рука теперь вонзала холодное лезвие лопаты в его щеки, рот, нос и
глаза! Утес не чувствовал физической боли, так как и не мог
чувствовать ее, но у него невыносимо болела душа разрывая его
огромное красное глиняное сердце. Горечь, боль и обида пришли к
нему в этот день, дополнив собою любовь, открыв ему тайну жизни.
     Между тем дочь гончара, уверенно наполняла ведра его плотью.
Ему не было жалко лица, но он плакал, изуродованная глина лица
сочилась, как кровью жирной влагой, а ее лопатка утопала в ней срезая
все новые куски плоти. От боли Утес закрыл глаза и впал в забытье.
Когда оно закончилось, и он пришел в себя, резко подул ветер. Седой
ковыль гневными волнами зашевелился на его голове, Река,
вырвавшись из оцепенения ужаса, покрылась рябью, а небо заплакало
осенним дождем.
     Постепенно утес смирился с судьбой, и смиренно переносил, когда
девушка возвращалась отнимать и уродовать, казалось то,
единственное что у него было - лицо. Но теперь у него и он это
чувствовал, было не только изуродованное лицо, он открыл в себе
сердце, сердце которое билось, замирало, радовалось и болело, оно
жило и это давало ему силы. Потом она потеряла к нему интерес,
забрав него то, что ей было нужно. Тянулись осенние дни, моросил
прохладный дождь, но Утес был счастлив, он научился переживать, и
мир наполнился для него чем то чего он раньше не замечал.
     Однажды холодным, застывшим в воздухе осенним утром он снова
увидел у реки дочь гончара, в ее руках был кувшин. Он ощущал свою
плоть в ее теплых и нежных руках, и его сердце снова начинало биться
как и прежде от возвращающегося к нему волнения, он был счастлив.
Река, смотрела на его изуродованное лицо ничего, и ни чего не могла
понять. А скупое осеннее Солнце, выглянув из-за серой пелены забыв
про время, неожиданно обожгло своим не осенним теплом дочку
гончара. Девушка что судачила на узком мостке с подругой, вздрогнула
от неожиданной перемены, и выпустила тяжелый кувшин прямо в руки
реки. Так и наступило Бабье лето. Девушка же потеряла интерес к
Утесу, ведь она была дочкой гончара и умела ценить только красоту...
     Путник шел, вдоль влюбленной в Утес Реки, и его, словно в
последний раз, обжигало уходящее в зиму осеннее Солнце, безответно
влюбленное в Реку. Он шел и думал о том, как все-таки замысловато
перемешались глина, душа и жизнь, в недавно рассказанной ему
селянами сказке. В стороне спокойно и величественно текла Река,
огибая Утес, унося в своих водах неумолимое время.

-==Баба Зина==-

     Слушай меня! Громовым раскатом пронеслось над моей головой. И
страх приковал мой взгляд к его золотым сандалиям, а душу мою
стянуло корочкой страха. Почему? Я же знаю, он не причинит мне зла,
все равно я боюсь, и не могу оторвать глаз от его темных, почти
черных, волосатых ног.
     - Слушай меня, дух бесплотный, и повинуйся. Я отправляю тебя в
мир греха и соблазна, тебя ждет жрица!
     Внезапное падение захватывает дух, в глазах все меркнет, я
проделываю сложное сальто-мортале, и осенним листом, легко
опускаюсь ногами на канализационную решетку. Все вокруг мне
немного знакомо, когда-то кажется, я уже был здесь. Да, конечно же, я
в городе Х..е. Подо мной дренажная решетка, а передо мною женщина
лет 50-ти, точнее большой плакат, с которого она смотрит на меня из
подлобья. Она в колоритном украинском наряде, на голове платок,
словно у Гоголевской Солохи, руки приподняты и обращены ко мне
ладонями. Да это она и есть, баба Зина, та самая волшебница и
кудесница, к которой Он меня направил. Повернувшись, я
обнаруживаю самую, что ни на есть обычную гостиницу. Незаметно
поднимаюсь около занятых чем-то своим горничных и идущих куда-то
по истертому зеленому паласу постояльцев. Где же этот номер? Ах,
черт возьми, да вот же он - 69. Как все это знакомо: гостиничная
романтика - видавшая виды дверь со следами чьих-то ботинок,
стертый пятачок замка и круглая ручка. Но, впрочем, это все
сентиментальные отступления, а о главном я так и не сказал: я здесь, в
несколько необычном виде, и если в этот момент кто-то окажется у
этой чертовой двери, то ровным счетом ничего, кроме того, о чем я
рассказал, не обнаружит. Вы с удивлением спросите: а где тогда я -
ваш покорный слуга? Отвечу терминологией нашей героини бабы
Зины, волшебницы и чародейки, я тут же, в виде сгустка лептонных
полей, и, прошу Вас не спрашивайте меня, что такое лептонные поля, я
не знаю! Я всего лишь скромный слуга! Не для слабых это умов, это
знание, но для посвященных жриц и жрецов вроде бабы Зины. Если же
вы вздумаете искать ответ на этот запутанный вопрос в физике,
отговаривать не буду. Один мой хороший знакомый уже несколько лет
ищет, но уже, вместе с психиатрами. И не упрекайте меня в
болезненной фантазии, это несовременно, никто до сих пор не знает,
где начало у этого мира, а где конец, что первично - курица или яйцо,
вы или ваше отражение в луже, фантазия или реальность. Сдается мне,
этот мир безнадежно запутан, и ничего определенного о нем сказать
нельзя! И вообще говорить и рассуждать о мироустройстве, нам,
смертным, все равно, что если бы лист бумаги на моем столе стал
рассказывать мне о моей жизни - абсурд, вот именно он и есть. И все -
таки как сильно хочется спать, а голова хоть и лептонная, но уж очень
тяжелая, а все оттого, что лептонный дух вашего покорного слуги
вызвала на одном из спиритических сеансов баба Зина. Да, что - то я
все о себе и мироздании, совсем забыл про нашу героиню. Трудно
сдержать волнение - еще шаг, и я окажусь в настоящей мастерской
волшебницы, прикоснусь к миру высокому и недоступному,
спрятанному за высоким забором ее гения и таланта. Стучать в дверь
нет необходимости - меня она вызвала давно, а потому я просачиваюсь
через дверь, пожалуй, это одно из немногих преимуществ, что дает
лептонное бытие. Но вот мы и в прихожей. Еще шаг и о, боже мой,
какой бар..., извините хаос, в этой мастерской магии и колдовства.
Чего только не увидишь у этих гениев, самое главное - ничему не
удивляться.
     Вот и стол, за которым еще недавно она контактировала с миром
лептонных двойников. Верстак, за которым наша художница ваяет
свои чудеса. Как жаль, что я не художник, ах какой Петрово-
Водкинский натюрморт, початая бутылка Мельникова среди крошек,
яичной скорлупы и колбасного серпантина. И среди этих следов
былого пиршества, знаком странствий и лишений лежит старый
кожаный тапок. Неужели, нет, непременно - летала, а я этого не видел,
- вот так всегда мы проходим мимо или оказываемся вблизи от
настоящего чуда, так и не заметив его. И, наконец, изящным живым
штрихом, вдохнувшим жизнь в этот затрапезный гостиничный
материализм, стал грустный таракан. Он был похож на старого
бедуина, вернувшегося из странствий, на пепелище своей родины,
навсегда опоздавшего и раздавленного горем.
     Да, собственно говоря, о чем это я.
     Вот и наша баба Зина, лежит ничком на не застеленной постели, в
черном бархатном халате с белоснежными отворотами. На
свесившейся с постели ноге повис второй тапок. А ведь точно летала, в
порыве мистического транса, а тапок слетел и упал на стол. Голова ее
повернута набок, видно плотное лицо с крупным ноздреватым носом,
украшенное роскошным алкогольным румянцем. Не каким-нибудь
розоватым колером, что выдавал бы пристрастие хозяина к ликерам,
винам и подобным им сокам для слабонервных и тонких костью, а
фиолетовым, как неизгладимая печать неукротимого темперамента,
требующего настоящего горючего для метущейся и свободной души
романтика. Тут нужен не сок, а квинтэссенция не менее 40 градусов,
способная гореть чуть видимым голубоватым пламенем. Не
морщитесь, ведь это один из возможных симптомов гениальности. Из-
под задранного рукава халата на роскошном белом плече крепкой и
здоровой женщины, пригрелась зеленой змейкой уже немолодая, как и
ее хозяйка, лаконичная татуировка "ЗИНА", ее расплывчатые буквы
были увиты розами с уже затупившимися от времени шипами. Из-под
халата выглядывали крепкие без признаков дряхления икры, икры
человека, еще не потерявшего ни вкуса к жизни, ни презренья к
смерти. Пышные волосы, недавно выбеленные и завитые, у самых
своих корней прятали черноту, изрядно перемешанную с сединой. Да,
это благородное серебро страданий могло бы украсить голову и более
молодой женщины, но не бабу Зину, она и в свои 50 секс-символ,
лишенный бренных человеческих страданий. Как преданный
служитель своего культа она выходит перед нами на сцену в
ослепляющем клубке голубоватого света и разводит свои крепкие и
сильные руки, обнимая нас: слабых, больных и страждущих, говорит
нам простые ласковые слова, пронизанные сочувствием и любовью,
спасая нас от чужих зависти, зла, ненависти. Она наша
сверхъестественная крыша, проводник высших сил. Что бы мы делали
без нее, в своих страхах и колебаниях, незнающих как поступить, кто
как ни она укажет нам истинные корни зла и наших страданий,
притаившиеся где-то совсем рядом. Она чудесный фонарик в царстве
тьмы чужих зависти и зла, который укажет на них и направит наш
гнев, и враг будет раздавлен в своем темном углу, и она наша сильная и
могущественная заступница поможет нам -- своими магией и
колдовством. Мы видим ее на сцене, и наши изголодавшиеся чувства
взрываются нечеловеческим оргазмом, сметая перед собою условности
и суетливый разум. К счастью, мы не так сложны, как себе самим
кажемся, мы - гордые своей принадлежностью к виду Homo Sapiens, то
есть Человеку Разумному, тем не менее, любим, когда чешут спинку
нашим инстинктам, ведь только они могут дать настоящее забвение и
блаженство, только они могут свергнуть надоевшее своей демагогией и
обещаниями вечно наивное - сознание. Дать, пусть совсем маленький,
пусть совсем короткий рай, но на земле. И, о добрая, мудрая,
великодушная баба Зина, она знает эту правду, она посвящена в нее,
сверху или снизу (я, честно говоря, не помню. Откуда я падал?), а
потому не обманывает нас, разуверившихся и скорчившихся от страха,
а, разведя свои сильные материнские руки, поглощает нас в лоно своей
необъятной души, щедро даря нам давно забытое оргиастическое
удовольствие, уводя нас в мир радости и облегчения.
     Она спит спокойно, без храпа и посвистываний, как, наверное, спят
только бесплотные ангелы и дети. Но если ангелы невесомы, то баба
Зина имеет плотную и солидную плоть крепкой украинской
крестьянки. А потому тело ее не безвольно распластывается на
упругой поверхности тахты, а властно продавливает ее. Кроме хозяйки,
в номере, много разных мелких предметов. Они лежат тут и там, это и
какие-то непонятные талисманы из кожи камня, металла и костей,
источающих из себя запах сапожной мастерской. На полу, под столом
справа от него, стоят бутыли разного размера, формы и цвета,
закрытые пробками от болгарских и итальянских вин. В них покоится
слегка опалесцирующая жидкость, но называется она каждый раз
почему-то по-разному. Например, большая - пузатая бутыль с тонким
горлышком, такие в старых фильмах, любили наполнять мутными
самогоном и кислушкой. На ее этикетке из куска школьной тетради
было написано крупным, уверенным почерком "ОТ ПОРЧИ". Рядом -
на маленькой трехгранной бутылочке из-под уксуса, я с трудом
разобрал незнакомое мне слово - "ОТБЛЯТЬСТВА", тут же в длинной
и изящной бутылке от породистого вина, с солнечных гор Италии, и с
тем же невзрачного вида нектаром, но спасающего уже "ОТ
ПОЛОВОЙ НЕМОЧИ", и это далеко не весь арсенал! Глядя на этот
музей, обвинения человеческому несовершенству, невольно начинаешь
понимать, что человек - это несчастное существо рождающееся только
для того, чтобы преодолеть свою долю препятствий на ипподроме
жизни, испить чашу горьких страданий, вдохнуть дух эфемерных
удовольствий, так ничего не поняв, обретающий настоящий покой
лишь на кладбище.
     На столе, заботливо завернутая в хрустящий целлофан и
перевязанная розовой лентой, лежит неизвестно как давно написанная
Гомером Илиада. Рядом с так и не поставленными в вазу розами. И тут
же, под столом, в пузырьке из-под детского питания жидкость,
спасающая от лобковых вшей. Что тогда после этого полеты в космос,
и конкурс имени П.И.Чайковского? Как тут не поверить бабе Зине,
когда она толкует о существовании параллельных миров, которые
якобы иногда хитрым образом пересекаются, и тогда мы видим, Ги Де
Мопассана, страдающего сифилисом, или сумасошедший гения
Ницше. Но как бы это ни шокировало нас, в этом есть некое единство
и гармония, где болезнь порождает нечеловеческую чувствительность.
Но, странное дело, в номере 69 меня ничто не шокирует ни амулеты с
бутылками и пакетами конского волоса и травы. И, наконец, сама баба
Зина и вдруг Гомер, разве это не пересечение двух чуждых друг другу
миров, плутавших и случайно столкнувшихся в непроглядной ночи
вечности, зовущейся бытием, в этом странном номере, где играют с
лептонными полями и колдовством. Ну вот, сколько раз я сам себе
говорил, что нужно жить проще, не усложняя ее подобными
ассоциациями и умствованиями, а то чем черт не шутит и до гордыни
шаг подать. Да конечно нужно жить проще!
     Между тем Баба Зина, внимая тайному языку своих пророческих
снов, и не думает пробуждаться, а раз так, то я, пожалуй, присяду в
мягкое сиреневое кресло с прожженной сигаретой обивкой и
расслаблюсь...
     Ох, резкая боль возвращает меня в мир реальность, тошнотворная
боль пронизывает меня, словно бы меня ударили в живот. И,
действительно, там, где располагается мой лептонный живот, лежит
тот самый завернутый в целлофан Гомер, а передо мною, не видя мою
лептонную суть, сидит слегка ссутулясь, Баба Зина. Ее лицо,
искаженное муками похмелья, не излучает ничего хорошего. Напротив
- все десятки мегатонн ее, неиспорченного культурой, природного
темперамента, готовы были разнести в любой момент в пух и прах
этот не радующий ее мир, вместе с назойливой мухой, что только что
вырвала ее из спасительного забытья грез.
     Пока я дремал, Баба Зина пыталась покончить с мухой, метнув в
нее, несчастного как, впрочем, все поэты Гомера, но промахнулась,
попав мне прямо в живот. Еще несколько минут она выискивала
своими до бледности жестокими глазами и лицом, выражающим
только с трудом сдерживаемую нечеловеческую ненависть и злость,
неосторожное насекомое. Потом, тяжело поднявшись, шаркая одним
тапком, она направилась в коридор. По дороге, прихватив со стола
другой, пошлепала в ванную комнату. На том же месте, где до этого
лежал тапок, поблескивало мокрое пятно с остатками от другого
"Бедуина" среди так им и не скошенной жатвы хлебных крошек.
     Утро оказалось не самым лучшим в жизни волшебницы. Вдобавок
ко всему в кране не оказалось горячей воды, о чем я тут же узнал по
гневу бабы Зины, взорвавшимся отборным матом. Тут я, но в уже
холодном поту вскочил и оказался в своей квартире и в своем
любимом сером кресле с газетой на лице. С газетной бумаги на меня
смотрела баба Зина, как с того самого плаката, что только что я
увидел, возле гостиницы в городе Х..е., Внизу красовалось ее
лаконичное послание такого содержания: "Дорогие мои, бедолажные,
как вы там без меня - замоталась я и не могу пока к вам приехать, в то
время как злые люди сыпют в ваши постели землю могильную и
толкают в подушки путы мертвецкие, оговаривают и портят вас, не
давая житья. Я помню о вас и мысленно с вами, скоро приеду, ждите!".
Тут я не выдержал и со лба моего холодными ручьями покатился пот.
Я сидел в своем кресле, глядя перед собою, и не знал, радоваться мне
всему этому или печалиться.



   Ольга Казанцева.
   Про Лариску

-==ПРО ЛАРИСКУ==-
     Вы думаете, легко быть независимой, когда росту в тебе
метр пятьдесят и сколько не задирай нос, все одно -- выше
большинства современных дамских подмышек он не окажется?
Что делать, если у тебя из под мини-юбки вместо длиннющих
худющих конечностей выглядывают довольно рельефные мягкие
ножки? Что, если  взгляды мужчин, безразлично скользят по
твоей макушке, заинтересованно останавливаясь на лицах этих,
двухметровых? Что в таких случаях  нам горе-маломерочкам
делать?
     Лариска знает, - что.  Во-первых, ровное дыхание, чуть
прищуренные глаза, плавные движения изящных пальчиков: ра-
а-аз, два-а-а, ра-а-аз, два-а-а...Ярко-красная помада мягкими
мазками покрывает губы. Меж губ просовывается остренький
язычок, круговыми движениями инспектирует макияж.  Все
хорошо. Лариска встает с низенькой табуретки, смотрится в
зеркало: ладони оглаживают бедра, попочка чуть виляет (как
жаль, что люди не носят хвостов!), трусики  чуть шуршат. Черное
белье и красная помада - с сегодняшнего дня только так!
     Раздавшийся всхрап заставляет Лариску вздрогнуть и
перевести взгляд с собственного отражения на нечто менее
привлекательное - спящего мужчину, по-хозяйски
раскинувшегося в кровати. Недовольная гримаса кривит ее
мордашку: "Постоянно засыпает. Постоянно!.. И храпит... Как
жена его только терпит? Или храп ей нравится?..." -- Лариска
садится на кровать, внимательно рассматривая мужчину, при
этом уголки ее губ печально опускаются. Она судорожно и
глубоко вздыхает. Собираясь с силами, проливает тоненькое и
нежное: "Любимый, пора просыпаться..."
     "Любимый" едва слышно бормочет,  недовольно
ворочается.
     Прощаются они делово и скоро. В лифте. Мужчина  по
пингвиньи перетаптывается, по щенячьи смотрит в пол. Треплет
Лариску за локоть: "Ну, это... Пока, что ли?.."
     Из подъезда выходят порознь. Как шпионы.
     Мужчина удаляется. Независимый, энергичный,
облегченный. Отчего-то чуть-чуть вороватый. Лариска смотрит
ему вслед, и фривольный ее язычок,  по обыкновению
протолкнувшись сквозь утратившие бдительность губы,
исполняет замысловатые пируэты. Пора двигаться и ей.
     ..Рабочий день  начинается неудачно. Одна из подруг не
вышла на работу, Лариску переводят этажом ниже, а скучнее
отдела мужских брюк вряд ли что можно придумать. "Угораздило
же Катьку заболеть!" - горюет про себя Лариска. Изящный
каблучок нервно постукивает о цементную серость магазинного
пола, однако нос по-прежнему смотрит вверх, настроение у нее
боевое.  Свет электрических ламп усиливает сияние Ларискиных
глаз, форменный халатик сидит на ней более чем загадочно -- еще
бы, ведь он скрывает... Впрочем, об этом не вслух. Во всяком
случае Ларискины глаза похожи на транспаранты  с надписями:
"Не вашего ума дело!...".  Время раздвигается бесконечной
лесенкой. Вереница товаров в обмен на квадратики чеков.
     Он, (а Он -- Военный в отставке), входит в магазин. Он
желает выбрать себе штатские брюки. Крейсерской башней
голова его совершает полуоборот. Он видит серые прилавки ,
болотного цвета продукцию, но - стоп...  Что это?.. Красная
помада, хулиган-язычок, глазки к потолку, хлопанье длиннющих
ресниц, электрические разряды. Улыбка раздвигает его глиняные
неподатливые губы: отчего хочется выкрикнуть: "Спасибо нашей
любимой, за наше счастливое...!"
     Печатный шаг сродни печатному прянику, - по крайней
мере, для Лариски. "Мамзель! То есть, прошу прощения, леди...
Мне бы штаники. Так сказать, подобрать..." -- смущенный
кашель в кулак.
     Лариска перестает хлопать ресницы: мило улыбается в
ответ. Штаники-штанишки, мальчишки-шалунишки. И возраст
здесь ни при чем...
     "Позвольте предложить это... А может вот это... С Вашей
фигурой... С Вашим ростом... Вам все пойдет..." -- главное для
Лариски не забыть о своих искусно напомаженных губах и
язычке.
     "Может быть, я одену, а Вы посмотрите?... Так сказать,
оцените взглядом профессионала!" -- Военный шагает в
примерочную. В кабинку - нырк, занавесочку -- дерг. Шуршит
одежда, свиристят легкие.  Судя по всему военный старается. Во
всяком случае укладывается в положенные сорок пять секунд.
Знай нашу старую гвардию!.. Снова занавесочку -- дерг, и
Лариске: "Пожалуйста! Вот он я..."
     Лариска умело поправляет на нем изделие, одергивает,
поглаживает. Ее глазки светятся: " Ах, замечательно! Я вам сразу
об этом говорила, а вы сомневались... Что вы, что вы!... Женскому
мнению мужчина должен и обязан доверять!" -- под эти слова
Ларискин наманикюренный пальчик покачивается из стороны в
сторону. Лак на ее ноготках, само собой, ярко-красный, и оттого
торжественность момента проступает все более явственно.
Неутомимый язычок придает картине лукавую пикантность.
     "Понимаете, здесь такое все не располагающее, и вдруг -
Вы... Однако, разрешите предложить... Так сказать, не
променаднуться ли нам  ближайшим вечером?... То есть,
например, завтра, например, в театр?.."
     От куртуазности собственных слов Военный потеет.
Нервически-настороженный козырек форменной фуражки
разделяет волнение хозяина настолько, что в знак солидарности  и
сам покрывается испариной.
     Конечно, да! Или нет?.. Как же нет, если да! Иной ответ
попросту немыслим. Но надо выждать. Хотя бы секундочек пять...
Раз, два... Да нет, слишком долго! Ларискина головка манерно
склоняется.
     Обеденное время застает ее сидящей на стуле: ноги - в
примерочной, тело - в отделе. В глазах ни следа от недавнего
строгого транспаранта -  он погиб, задохнулся в сладостном
театральном дыму . Завтра! Все будет завтра!
                                                                    ***
     Военный ждет около театра с синеньким робким
букетиком, завернутым в нагловато-шуршашую, расписанную
серебристыми звездами бумагу. Лариска воробышком подлетает к
нему. Впрочем, не воробышком, - ласточкой.
     "Ах, спасибо! Это так мило с Вашей стороны! Я
тронута... - Она жеманно приседает. Приседания кажутся ей
пиком великосветского этикета. -- А я тоже с цветами... Да нет,
это не Вам! Это актеру. Любому, кто понравится."
     "А-а... Я как-то не догадался..."
      Для актера Лариска выбрала желтые цветы. Желтые
цветы это, знаете ли, не столь банально, сколь красные. И еще, - в
желтом есть некая внутренняя сдержанность. Не суровость, не
холодность, как в белых, а именно сдержанность. Ну,  и женская
неопределенность в них тоже имеется. Этакое ни "да", ни "нет".
Все вместе и ничего конкретного.
     В фойе театра они покупают программку. Без
программки нельзя. Дело не в традициях, дело в возможности
покровительственного жеста, в едва уловимом шике. Шике
копейкотрясения, дескать, "и для нас все доступно!".
     "Места сбоку, - объясняет военный, - но это не страшно.
Мы на первом ряду, и все будет видно замечательно." -- он
хлопочет вокруг усаживающейся на место Лариски. Его военная
форма рядом с Ларискиным рюшечным кружевным платьишком
выглядит покровительственно. Лицо военного выдает между тем
некоторую неуверенность. Да и какая уверенность, когда рядом
такое кисейное создание; кашлянешь неловко - и  улетит.
     Свет под потолком медленно умирает, начинается
лицедейство.
     Спектакль глубок. На сцене пятнадцать человек - все в
черном с поднятыми вверх руками - раскачиваются в такт
собственным утробным чувственным завываниям "М-м-м... М-м-
м..." Звук нарастает и убывает, артисты поочередно набирают в
грудь воздуха. Лица у них багровы, как у трубачей.  Вперед
балетным шагом выдвигается щуплая дама с вдохновенным
лицом и крашенными черной помадой губами. Даме лет сорок.
Помахивая хвостиками светлых косиц,   она зычно, но вместе с
тем задумчиво, начинает вещать: "Подставьте лицо полной
загадочности! Затолкайте себя в себя и обнаружьте там
пространство! И поймите, что человек удивительно постоянен в
стремлении достичь чего-то противоположного реально имеемому
в данную секунду!..."
      Трубное "м-м-м" достигает апогея. Все, кто сидят в
первых рядах, буквально глохнут. Дама права.  В данную секунду
им хочется иметь что-то противоположное шумному "м-м-м".
     Конец первого действия.
     Антракт.
     Военный стоит в театральном буфете. В очереди.
Лариска терпеливо ждет за столиком, время от времени бросает в
сторону кавалера изучающий взор: "А в общем он ничего.
Галантный... Разве что потеет сильно..." А Военный и впрямь
потеет. Виноваты  волнение и непривычная обстановка. Вот если
бы на плацу или в спортивном городке!.. Уж там бы - да! Там бы
он ей показал. Мог бы даже на турнике подтянуться. Разика три
или четыре. А здесь все иначе. Руки у него влажные, и оттого
стаканы апельсинового сока  приходится нести с особой
осторожностью: тем более, что это первый рейс от буфетной
стойки.  Осрамиться никак нельзя! Ну просто никак!.. И он
старается, как может. Бисеринки влаги покрывают лицо. После
второго рейса на столе перед Лариской появляется картонное
блюдечко с кокосовыми пирожными.
     "Если, конечно, не возражаете..."
     "Женщины боятся за лишние граммы?... Это не про
меня!" -- Лариска смеется. Ярко-красный ее ротик хищно
растворяет створки, пирожные обречены. Он благоговейно
смотрит на Лариску: "Какая замечательная девушка! Как она их!
Одно за другим. И зубки у нее какие!.."
      Звонок. Еще звонок. Звонок - уже последний,
пробуждающий. И следом за ним Ларискин голос : "Вы ничего
так и не съели. И сок не пили..."
     Он мужественно встряхивается. Ничего!.. И ели когда-
то, и пили...
     Второе действие. Массовка -- мужчины и женщины в
русских народных костюмах праздно разгуливают  по сцене на
фоне надписи: "Самодостаточность -- она везде одинакова!" .
Вперед выступает Некто с лопатой наперевес. Одна из актрис
бросает ему под ноги пластмассовую змеиную голову, цвета
хорошо вылежавшихся костей. Некто остервенело стучит лопатой
по муляжу, а массовка в это время скандирует: "Человек сам
хозяин своей судьбы! Так что -- хозяйствуйте! Хозяйствуйте!
Хозяйствуйте! Мешать не будем!" За кулисами временами
утробное "м-м-м", как бы подчеркивающее конфликтную сторону
момента. Зрители сосредоточенно глядят на сцену. Многие
восхищены и растроганы. Стекают по вискам капли пота, по
щекам - умиленные слезы. Великая сила - искусство!
Равнодушных нет!
     Занавес. Спектакль окончен.
                                                                       ***
     ..Он провожает  ее домой, ощущая каждой клеточкой
своего упакованного в форму тела Ларискину легкость и
молодость.  Усталый тротуар терпеливо отвечает их шагам
приглушенным отзвуком. Угадывает точно и в такт каждому: ей -
звонким цоканьем, ему - мягким шорохом.
      "Что это?" - Лариска останавливается перед лежащим у
газона мешком. Осторожно заглядывают внутрь, в мешке --
картошка. "Потерял кто то... -- ворчит Военный и, хозяйственно
вскинув мешок на плечо, продолжает: - Вам отнесем. Есть будете,
варить, жарить." Лариска немного смущена --  на театральном
лаковом флере первая царапинка. Военная форма, пыльный
мешок и вечернее платье явно не сочетаются... Но перечить она
не решается. Он - Военный, ему виднее.
     Они добредают до дома, мешок заносится в кухню. "Вы
только ее переберите ." -- советует Военный Лариске.
Приподымая фуражку, стирает со лба, щек и затылка
традиционный пот. "Хорошо" -- Лариска послушно кивает
головой. Он желает кавалеру спокойной ночи и степенно
выпроваживает. Он и тут на высоте - ни чаю, ни сушек на
посошок не просит. Уходит гордо и достойно. От мешка спину у
него чуть ломит, но он и об этом молчит.
     ..Всю следующую неделю Военный регулярно
наведывается к ней в магазин. Цветочки, шоколадки, кашель в
кулак, потение -- привычный джентльменский набор. Лариска
смотрит-смотрит и наконец решается... Приглашает Военного в
гости. В субботу. На ужин.
                                                                    ***
     Они сидят друг против друга за накрытым столом.
Неспешно поедается холодное -- салаты, сыры, колбаса. Лариска
кокетливо любезна: "Может быть, морковки с чесночком? Или
селедочки под шубой?"
     "Лучше под пальто," -  по-армейски шутит он.  Лариска
вежливо смеется. "Хорошо, я положу вам и того, и другого."
     Он удовлетворенно отпыхивается, улыбаясь, мечтает о
том, как бы на пару дырочек ослабить ремень, впивающийся в
раздувшийся живот.
     Перемена блюд. Теперь господствует горячее -- куриные
окорочка с картофелем. Зубы дробят беззащитные птичьи
конечности. Хрустит румяная корочка, стекает янтарный сок.
     "Как там наша картошка?" - интересуется Военный.
     "Картошка... Ой! Она там  прорастать уже начала...
Такие длинные белые веточки. А перебрать руки никак не
доходят..." -- Ларискины слова трансформируются в виноватую
улыбку, ищущую понимания. И понимание находится. Военный
тотчас предлагает свою помощь. "Что, прямо сейчас?" --
спрашивает Лариска с деланным смущением, - его простоватость
кажется ей трогательной, кроме того, льстит, что этот большой
дяденька так суетится . "А чего там откладывать..." -- он
решительно поднимается из-за стола.
     Мешок  стоит в углу, все там же, где Военный его
оставил. Лариска приносит старые газеты и застилает ими центр
кухни. Начинается переборочный труд, во время которого, он
скупо повествует о собственной военно-отставной жизни. Лариска
помогает ему с картошкой, слушает вполуха. Голову ее, впрочем,
занимает иной вопрос. Более животрепещущий. Вопрос о том,
останется ли Военный на ночь, а также о том, какое впечатление
на него произведет ее черное кружевное белье. Оттого, что ответа
пока не находится, Лариска беспрестанно облизывается.
     А он все говорит и говорит.
     Неожиданно Ларискина рука вытаскивает из мешка
нечто странное, не совсем похожее на картошку. Вытащенный
предмет черного цвета, металлический. Похож на габаритный
"Чупа-Чупс" с приделанным к ножке колечком. Лариска в
искреннем восторге: "Смотрите, какая картошка! Гладкая,
красивая..." Военный напряженно молчит. Потом  подобравшись,
словно перед прыжком, отрывисто произносит: "Это не картошка,
это граната".
     Каждый человек может представить себе самые
разнообразные ситуации, подбрасываемые ехидной старушкой-
жизнью, но подарок в виде гранаты, упрятанной в мешке с
картошкой, все же явление достаточно редкое - не каждому так
везет! Именно поэтому Лариска теряется и ничего, кроме "Откуда
она здесь?..." -- вымолвить не может.
     А Военный преображается -- теперь можно показать себя
в полной красе. Он собран и решителен, хотя и не забывает, что
бдительность прежде всего. Следует строгий вопрос: "У Вас в доме
не было посторонних?..." Глаза его превращаются в маленькие
буравчики. "Да какие же посторонние?..." -- едва шепчет
Лариска. Он успокаивающе кладет руку на хрупкое девичье
плечико: "Не волнуйтесь. Все под контролем".
     Она чуточку успокаивается, а он расхаживает по кухне
взад-вперед, заложив руки за спину, пытаясь размышлять вслух:
"Мда.. Если чужих не было, значит граната находилась в мешке с
самого начала. То есть, мы ее занесли в дом вместе с картошкой.
Так сказать, пригрели на груди змейку." -- Военный смеется,
шутка про змейку  кажется ему удачной.  Лариска вымученно
улыбается. Ее рука, держащая гранату, начинает потихоньку
дрожать, но он этого не замечает. Он рассуждает дальше: "В
мешке она лежала либо потому, что кто-то перевозит таким
образом оружие, либо... Либо это была провокация. В отношении
меня... Увидели, что иду, и подбросили! Думали -- растеряюсь,
убегу, а они бы и сфотографировали..."
     "Зачем?" - лепечет Лариска.
     "Ну, мало ли... Потом в западные газеты или еще куда...
Но, нет! Ничего подобного! Не вышло-с, господа! Не вышло-с!.." --
он грозит кулаком неведомым врагам, хмурится  и воинственно
шевелит бровями.
     Лариска ловит себя на мысли, что окончательно
запуталась в происходящем. Она не понимает , кто такие эти
"господа" и  зачем им подбрасывать в картошку гранату. Но вслух
сомневаться боязно и  потому Лариска только робко вздыхает. Вот
вам и романтический вечер с красной помадой , черным бельем и
при свечах!
     ..Четыре часа утра.  Лариска с гранатой в руке дремлет,
сидя на полу, посередине кухни. Военный по-прежнему бодр, со
стороны напоминая собаку ищейку, нюхнувшую тапок
разыскиваемого преступника. Рот чуть приоткрыт, зубы
заострились, нос похолодел и увлажнился. У него уже созрела
весомая  мысль. Он останавливается перед Лариской, тормошит
ее за плечо: "Нужно все проверить. Внимательно!" Лариска
распахивает глаза, пугливо ежится. Он совсем рядом. Лариска
чувствует запах его одеколона, видит изъяны его стрижки. Она
даже замечает пробившуюся на его щеках щетину. А ведь еще
вечером он был гладко выбрит!
     Лариску слегка подташнивает, к тому же у нее затекла
рука, держащая гранату. Лариска просит: "Освободите меня от
нее", подбородком указывает на гранату. "Нельзя! Может иметь
место подрыв." Военный по-отечески строг. Лариска бледнеет :
"А я?... Что будет со мной?..."  "Не надо об этом думать. Не
время!" - брови его с щелчком сходятся на переносице, военный
поднимается с корточек и, обойдя Лариску, осторожно ставит ее
на ноги. Приговаривая "Пойдемте, пойдемте!" -- Военный
подталкивает ее к дверям, выводит на лестничную клетку.
                                                                   ***
     ..Звезды играют в пятнашки. Прикрываясь редкими
тучками, украдкой зевает луна. Но Лариске и ее кавалеру не до
этого. Они в том самом дворе, где нашли мешок с картошкой.
Лариска стоит посреди тротуара, а он, освещая землю ручным
фонарем, ползает на четвереньках по кустам, бормоча: "Что бы
это значило?... В принципе - что?..." Лариска, стараясь хоть как-
то отвлечься от пронизивающей прохлады, постукивает ногой об
ногу и пытается вспомнить школьные уроки по Начальной
Военной Подготовке. Точнее, те занятия, на которых проходили
тактико-технические данные мин  и прочих боеприпасов.
       От неласковых тем Лариску отвлекает внезапный
вопль и грязная пятерня, тычущая ей в нос кусок земли. Это,
разумеется, Военный. Тоном телевизионного диктора он
предлагает: "Понюхайте, чем пахнет! Только понюхайте!"
Лариска нюхает: "Я ничего не чувствую". Он укоризненно качает
головой: "А ведь это несомненный тротил!" Лариска пожимает
плечами. "Теперь понюхайте гранату! Там тоже тротил.
Понимаете?... Мы по запаху можем отследить путь гранаты!" --
его глаза сияют детской радостью.
       Отслеживать путь гранаты Лариске не хочется. Хочется
спать и тереть глаза, хочется домой в теплую ванну.  Само собой у
нее жалобно вырывается: "У меня рука устала. Можно я ее
брошу?". Военный испуганно подпрыгивает. "Ни в коем случае!
А если подрыв? А если чека проржавела?" У Лариски кривятся
грубы. "Значит, так и держать ее?" Военный покровительственно
обнимает девушку : "Пока -- да. Ты сама ведь все понимаешь
прекрасно. Есть такое слово - "надо". Простое солдатское слово..."
     Они возвращаются домой.
     ..В гостиной Лариска обессилено падает в кресло: с
наслаждением вытягивает ноги. Военный же, разложив на столе
листы бумаги, терпеливо нумерует их, начинает сочинять
донесение. На первом титульном листе аршинными буквами
выводит: "Путь нелегальных боеприпасов. Строго секретно.".
Затем, вооружившись простым карандашом и расческой
(расческой - за неимением линейки), он начинает сосредоточенно
вычерчивать загадочные схемы. На его носу мгновенно
выступает пот. Капельки растут. Плоть Военного, озабоченная
сверхзадачей, питает их живительной влагой. Очень быстро
капельки достигают критических размеров, скатываясь, падают
на кончик высунутого языка. Военный невольно проглатывает
их, глухо прикашливает.
     Лариска молча наблюдает за ним. Она находит этот
капельный круговорот очень сексуальным. Ей хочется тепла и
ласки. Чуть покачивая ногой, она роняет туфельку. Кавалер не
реагирует. Что ж ... Лариска шевелит бровками и громко
заявляет: "Я хочу в душ!"
       Военный отрывается от чертежей : "О чем вы?..."
     "О ванне! О том, что мечтаю помыться! А вы разве
нет?..." -- Лариска кокетливо сбрасывает вторую туфельку и
потирает ноги друг о дружку.
     Его лицо непроницаемо : "В душ?... Я -- нет. А вам... Как
бы это сказать... Одна рука у вас занята, мыться будет неудобно.
Так что подумайте. По-моему, волосы у вас выглядят вполне
чистыми."
      Лариска страдальчески закатывает глаза, и он
испуганно спохватывается: "Нет, если вы настаиваете, я,
конечно, что-нибудь придумаю. То есть я уже почти придумал! Ну
да! Мы примотаем гранату к вашей руке. Изолентой или скотчем?
А то вдруг вы  случайно разожмете пальцы..." Лариска обречено
склоняет голову: "Хорошо. Приматывайте." Шуршит скотч,
клацают ножницы.
     Лариска лежит в ванне. Горячая вода, изобилие пены,
множество флакончиков. Лариска хитро щурится, шлепает
свободной от гранаты ладонью по колену, дует на мыльные
пузыри. Лирики уже не хочется. Хочется чего-то, физически
ощутимого. Но сегодня этого, по всей видимости, не достичь. "Ну
тогда хоть высплюсь!" -- утешает она себя. Лариска поднимается и
встает под душ. Жесткие струи сотнями щенячьих носов тычутся
в тело. Пора вылезать.  Одной рукой вытираться не  удобно и
потому Лариска набрасывает халатик прямо на мокрое тело. Из
кармана вынимает помаду и тщательно подкрашивает губы.
Улыбается себе в зеркало. Красота!
     В комнате все без изменений. Военный сосредоточенно
чертит. "Ну и флаг ему в руки" -- обижается Лариска и
расправляет кровать. "С Вашего позволения я прилягу" -- говорит
она.  Военный вскакивает из-за стола: "Конечно, конечно. Только
давайте все переклеим. Сами понимаете, в ванной скотч отсырел,
а во сне мало ли что..." -- С ножницами и скотчем он
направляется к Лариске.
     Спустя короткое время она засыпает, и ей снится, что
она крепенький, поджаристый кекс, соседствующий с парочкой
таких же кондитерских изделий. Их маленькое братство
покрывает толстый слой глазури - желтой, хрусткой,
напоминающей панцирь.  Глазурь мешает двигаться и сколько
Лариска не возится -- все безрезультатно. Она шипит, как блин на
сковороде, хотя она вовсе не блин, а кекс,  совершая отчаянный
рывок, просыпается.
     Сев на кровати, Лариска кричит: "Я опоздала на
работу!!! Опоздала!" Взор ее падает на примотанную к руке
гранату. Ей становится плохо. "Как же я пойду с этим в магазин?!
Мне покупателей обслуживать будет невозможно!" Военный
подходит к девушке и кладет ей на лоб большую тяжелую руку:
"Сегодня воскресенье. Выходной. Вам не нужно никуда идти."
     "Воскресенье..." -- Лариска медленно приходит в себя.
Смотрит на пасмурное серое утро в окне, облегченно улыбается.
Не на работу. Как это бывает прекрасно, когда не на работу!..
      "Тогда давайте пить кофе, -- предлагает она. - Правда
готовить одной рукой не самое приятное занятие, но вы ведь мне
поможете?"
     "Конечно-обязательно!" Он с радостью бросает свои
чертежи и отправляется вслед за Лариской на кухню.
     А посреди кухни все также расстелены газеты, все также
валяется серая картошка. "Мы не будем к ней прикасаться.
Отодвинем в сторону - и ладно!" -- решает Лариска. "Хорошо" -
Военный яростно растирает уставшие от бессонной ночи глаза.
"Пойдите, умойтесь," -- Лариска смотрит на него с сожалением, да
и как смотреть иначе на нелепые скатавшиеся волосы, на влажно
поблескивающий лоб, несущий следы усердных потовых струй.
     "Пожалуй, Вы правы. Я так и сделаю..." -- Военный
направляется в ванну и сует голову под холодную воду. Голова
леденеет настольно молниеносно, что на некоторое время он
теряет способность дышать. Но профессионализм и усилие воли
делают свое дело, и вскоре все жизнетворные процессы
восстанавливаются . Становится настолько хорошо, что он
позволяет себе расслабиться и на время выпустить нить
размышлений, касающихся гранаты. Но это только миг. Один-
единственный. А в следующую секунду Военный уже вновь
собран и сосредоточен. Умытый и насухо протертый махровыми
ладонями  полотенца, он возвращается на кухню.
     Здесь Лариска  активно гремит чашками. Военный
останавливается и смотрит на нее. Ему хочется сделать
комплимент и он говорит: "Однако вы  ловко управляетесь.
Другие  и с двумя руками так не могут!" Лариска  чуть усмехается
--  на фоне макияжа, старательно наведенного во время его
пребывания в ванне, усмешка играет особенно ярко. "Садитесь,
пожалуйста" - воркует Лариска. Он приседает на маленький
табурет, не сводя с девушки восторженных глаз. Лариска
чувствует его состояние, расхаживает по кухне, стараясь не
садиться как можно дольше, -- пускай полюбуется.
     "Вы, наверное, совсем устали. За ночь от стола ни на
минутку не оторвались" -- Лариска подносит к губам маленькую
чашечку. "Ну... Как бы, да... Но это все чушь, не беспокойтесь." --
ее забота явно смущает Военного. "Нет, нет! Вам необходим
перерыв! Я заявляю это самым решительным образом. А потому
после завтрака мы немного прогуляемся." -- излом Ларискиных
бровей столь суров, а глаза столь ласковы, что отказать нет
возможности.
     А Военный и не собирается отказывать. Только с
удивлением отмечает про себя, что роли у них поменялись --
командует теперь Лариска. Она тоже отслеживает эту перемену.
Протеста в душе не рождается. От ее ночной нервозности не
осталось и следа. Лариска неожиданно понимает, что и с гранатой
в руке жить можно достаточно долго. Может быть, даже всю
жизнь.
     Она поднимается, ставит свою чашку в раковину, а
Военный, неуклюже вскочив, уже тянет свою руку, отстраняя
Лариску от мойки: "Не беспокойтесь. Я сам. Вымою посуду сам!".
Лариска не возражает. Чуть присев в шутливом реверансе, она
отправляется сооружать прическу.  Военный плещет водой на пол,
на собственные брюки, мыть посуду - непростое дело.
     "Вот я и готова!" -- Лариска заглядывает на кухню в тот
самый момент, когда он вытирает свои огромные красные руки
маленьким вафельным полотенчиком. "Что ж... Я, кажется, тоже
готов." -- Военный оправляет рукава рубашки - становится по
стойке "смирно", пятки вместе, носки врозь.
      "А китель? Ваш форменный разве вам не нужен?" --
Лариске вовсе не хочется, чтобы Военный оставался в
неукомплектованном виде. "Да, да! Конечно, китель... Я и
забыл..." - он виновато трясет головой, рассыпая частые капли.
                                                                    ***
     Они гуляют по парку, где в изобилии посажены редкие
растения, но два пруда парка напрочь заросли тиной и общий вид
это, без сомнения, портит.
     "Как хорошо бы сейчас посидеть на скамейке в тени, с
мороженым!..." -- Лариска мечтательно закидывает назад голову.
Ее яркие губы улыбаются небу. "Виноват! Я как то не подумал...
А ведь у входа действительно, кажется,  продавали. Знаете что, вы
пока посидите на лавочке, а я быстро сбегаю..." -- и Военный
мчится за мороженым. Движения его угловаты и стремительны.
Лариске они почему то напоминают бег молодого сайгака, хотя
сайгаков Лариска видела только по телевизору.
     Лариска мостится на самый краешек скамейки,
распрямляет плечики и чуть щурит от солнца глаза. Ноги у нее
закинуты одна на другую, свободная рука покоится на спинке
скамейки, рука с гранатой -- на коленях.  В миниатюрной
Ларискиной головке начинает вызревать миллион аппетитных
мыслей. Но до полной съедобности ни одна из них не доходит,
поскольку возвращается Военный. Он держит в руках десять
сверкающих разноцветных пакетиков: "Я разные взял. Вам
сейчас нужно побольше сладкого кушать, ведь на вас
ответственность. Не ровен час, эта штука рванет! Так что
кушайте."
     Кучка мороженого просыпается на скамейку. Лариска
выглядит слегка обалдевшей. "Мы это все съедим?..." -- ее глаза
округляются до состояния рыбьих. "Конечно! Но большую часть,
повторяю, должны съесть вы!" -- Военный счастливо смеется.
Определенно -- эта девушка ему нравится, а главное - он сумел ее
ошарашить. Пожалуй, в отношении такой как она, можно
подумать и о чем-нибудь серьезном. То есть потом, когда минет
угроза.
     Лариска наконец выходит из "рыбьего" состояния,
осторожно берет один из шуршащих пакетов. Разворачивает
мороженое из категории клубничных и начинает есть. По мере
откусывания ей становится все веселее и веселее. Оттого вторая
и третья мороженки съедаются еще быстрее. На четвертой
Лариска решает, что скорость можно сбавить. Теперь она не
спешит, с чувством полизывает  мороженку,  поигрывает
ресницами. После одного из долгих взглядов вдруг интересуется:
"А шарики? Шарики воздушные там не продавали?..." "Кажется
были... Вам купить? -- в готовности Военный чуть приподнялся. -
Я мигом слетаю!" "Если можно... Только , пожалуйста, в форме
сердечка и чтобы написано было "I love you!".
     "Ай лав ю..." - запоминая, повторяет Военный и бежит за
шариком.
     Лариска впадает в задумчивость. Как все-таки быть с
рукой и с гранатой? Ведь на работу в таком виде действительно не
пойдешь. А кавалер - то чертежи рисует, то бегает по парку. И
вроде хороший, и вроде глупый. А ругаться с ним нельзя,  - кто же
тогда от гранаты избавит?...
     "Не, ты посмори, а!..." -- внезапный возглас заставляет
ее встрепенуться. На скамейку усаживается Молодой Человек. В
джинсах-клеш, в кожаной куртке с закатаными по локоть
рукавами. Протянув волосатую лапу, он, не спрашивая, цапает
пакетик с мороженым, одним движением срывает золотистую
оболочку и, откусив половину, возмущенно продолжает: "А я
смарел-смарел, думаю: не-е -- точно глюк какой-нибудь. Типа,
значит, галлюцинация... Решил ближе подойти."
     "Вы о чем?"
     "Как о чем? О тебе! Сидит, понимаешь, вся такая при
делах, в одной руке мороженое, а вторая, блин, ваще как шар. Это
у тебя что - от рождения?"
     "Не от рождения, а от вчерашнего дня. Это скотч, а под
ним граната!" -- Лариска старается говорить мелодично и с
трагической ноткой. Пусть знает, чем она рискует. Самое
странное, что молодой человек своей непосредственностью очень
ей приглянулся.
     "Во, даешь! Без дураков, да?! Ты, значит, это... Типа -
секретный агент?" -- молодой человек  со смехом взялся за второй
пакетик. "А если и агент?" -- Лариска закусывает ярко-красную,
помадную губу и чуть-чуть, одними глазами усмехается. "Не...
Тогда нормально! Тогда все путем. А тот старикан, он что, - типа
начальника?" -- Молодой человек облизывает измазанные
мороженным пальцы, язык у него бегает проворней, чем у дикого
муравьеда. "Нет. Он не начальник. Он военный. Просто военный
в отставке. Да и  я не секретный агент. Я продавщица" -- Лариска
теребит подол своего платья и рассказывает всю историю о
гранате.
     Молодой человек яростно скребет в затылке, шепотом
непонятно кого ругает: "Ладно, выручу. Смари сюда и не пугайся.
Берем сейчас это хозяйство и разматываем, так?..  Потом
быстренько   дергаем за колечко и бросаем все на фиг в пруд.  Там
все одно кроме тины ничего не живет. Ну, а сами в это время на
землю валимся, поняла? И все! Ты свободна! Хотя, если хочешь,
можно все это тебе оставить. Мне, сама понимаешь, это без
разницы..."   Лариска вцепляется в Молодого человека: "Это как
это без разницы?! Это я-то не хочу?!"
     "Тогда лады!" - поплевывая сквозь зубы, Молодой
человек разматывает скотч  и стремительно, так что Лариска не
успевает ничего сообразить, бросает гранату в воду, одновременно
увлекая Лариску на землю.
     Взрыв, пузыри, клочья тины на кустах.
     "Клево врезало! Да? -- Молодой человек оглушено трясет
головой. - Я бы еще парочку кинул..."
     "Уже все?"
     "Ясное дело! Я ж говорил: все будет нормально! Я ж себя
знаю! Кстати, тут на траве лучше, чем на скамейке. Давай только
мороженое перетащим!" Лариска полностью с ним согласна. В
висках у нее все еще чуть позванивает, но она счастлива.
Подхватив со скамьи оставшиеся пакетики, она возвращается к
Молодому человеку, устраивается с ним рядом.
     "А ты ничего, подруга -- нежадная!" -- Молодой человек,
посмеиваясь, хлопает Лариску по множеству мест. "Да и ты вроде
ничего! Храбрый!" -- Лариска озорно улыбается в ответ. "Ну так а
то! Старикан-то твой как, не обидится?..." -- Молодой человек
обнимает Лариску. "Да ну его!.." -- Лариска забрасывает руки на
шею Молодого человека. Они целуются.
     Раздается деликатное покашливание: "Простите, что
мешаю... Лариса , я тут нес Вам шарик, а потом взрыв, я
споткнулся, и шарик улетел..." - Военный расстроен до глубины
души, зато Молодой человек хохочет: "Прямо как у Пятачка!"
Лариска отрывается от Молодого человека, терпеливо объясняет:
"Взрыв - оттого, что мы гранату в пруд бросили! Теперь я
свободна!" -- она вновь целует Молодого человека.
     Военный от такой вести поначалу приходит в
замешательство, но быстро овладевает собой и громоподобным
голосом заявляет: "Это в высшей степени безнравственно! Как
вы могли, Лариса? Я был о вас столь высокого мнения! В гранате
был тротил, а может, даже фосген. Это крайне опасно! Кроме того,
как нам теперь отследить путь гранаты, если нет самой
гранаты?!" Молодой человек хмурится. "Слушай, отец, сам ты
фосген. Чего к людям пристаешь? А нужна граната, так ныряй в
пруд! Все осколки с фосгеном твоим тамочки." -- Молодой человек
снова прижимает к себе Лариску.
     Военный молодцевато поправляет фуражку и
направляется к пруду.. Приблизившись, он долго смотрит на его
поверхность, потом начинает раздеваться. Одежду он складывает
аккуратной стопочкой на берегу, заходит в воду по пояс  и
начинает сосредоточенно шарить руками по дну.
     Так незаметно проходит день: Военный роется в пруду,
временами переговариваясь с Лариской и Молодым человеком.
Последние лежат на лужайке и время от времени помогают
Военному советами. Но в основном они заняты своими делами.
     Сгущаются сумерки.. Сторожа обходят парк, выгоняя не
в меру залюбовавшихся природой посетителей. Последними
выходят Военный, Лариска и Молодой человек. Военный что то
бурчит себе под нос и оттирает руки от тины, Молодой человек
беззаботно насвистывает, а Лариска на ходу пытается привести в
порядок свое безнадежно помятое платье. У ворот все трое
останавливаются. Молодой человек пожимает Военному руку и
говорит: "А в общем ты ничего мужик, путевый.
Целеустремленный, блин, и за себя знаешь.  Так что смари --
забегай когда в гости,  обрадуюсь. Я теперь я у нее буду жить, она
не возражает."
     Все трое прощаются.
     Военный, шаркая ногами, уходит в темный проулок
справа, а Молодой человек и висящая на его руке Лариска -- в
темный переулок слева.
     По дороге домой Молодой человек говорит: "Так-то ты
ничего, подруга. Только росту в тебе маловато, ноги чуть
полноваты, да и талия подкачала... Ну да ладно, что ж теперь - не
вешаться же... Но помаду эту красную выкинь! Вон в ту урну.
Извозила меня, понимаешь, прямо перед Военным было стыдно.
А белье свое черное на чень-ть другое смени, поняла, да?"
Лариска, семеня рядом, согласно кивает и радостно заглядывает
ему в глаза.  Ей думается о сегодняшнем дне, таком насыщенном,
таком замечательном - наполненном как лирикой, так и физикой.
А за помаду с черным бельем ей не обидно. В конце концов, ну ее
эту независимость, двухметровость и длинноногость. Рядом идет
замечательный мужчина, а значит ...
     Значит -- все мечты сбылись..
Екатеринбург 1998 г.



   Вадим Синицын.
   Антология мыльных пузырей

-==Антология мыльных пузырей==-
     (сборник стихов)
-==С О Д Е Р Ж А Н И Е==-
     немыслимо без формы. Последняя может обойтись
     и без содержания.  Мыльный  пузырь,  как  частный
     случай конфликта между формой и содержанием, -
     прекрасный способ придать своему выдоху пристой-
     ный вид.
-==ТРЮИЗМЫ   ==-
         ***
     Снова пух на плечах тополей,
     Пряных листьев печальный ропот,
     Безрассудных признаний елей
     Покрывает тернистые тропы
     В полумраке тенистых аллей...
-==x x x==-
-==x x x==-
     Оставляя кровь листьям и росам,
     Ковыляет, крадучись, осень.
     Что ни ночь, все на новом месте -
     Опасается птичьей мести.
-==x x x==-
-==x x x==-
     Ночь по блюдцу луну катает,
     Мне на суженую гадает.
     Звезды с неба сыплются инеем,
     Только б дольше не таять
     В это первое утро зимнее...
-==x x x==-
-==x x x==-
     Не поймешь, то ли стыдно за нас, то ли страшно, -
     Долго ль буками будем смотреть на азы...
     Может быть, вновь дерзнуть с Вавилонскою башней -
     Вдруг господь вернет людям единый язык ?
-==x x x==-
         ***
     Природа дрожит от боли
                                        при родах нового,
     Берегите головы, сторонники боя,
                                              берегите головы --
     Природа кричит от боли
                                                                при родах
нового...
-==x x x==-
-==x x x==-
     Если век -- век железа и стали,
     Как кремень становится время
     И, бывает, искрится гением,
     Коль кресалом сильнее ударить...
-==x x x==-
-==x x x==-
     Когда залезешь в бутылку поглубже,
     Мир прекрасен, никто не нужен,
     Ясность во всем и глубина,
     Пока не спустился до дна.
-==x x x==-
-==x x x==-
     Огонь и воду можешь обмануть,
     Но рано, поздно ли, уйдешь в последний путь
     И трубы медные фальшиво пропоют
     За гробом колыбельную свою.
-==x x x==-
-==x x x==-
     Мы приветим любого гостя,
       если он пришел с полной горстью.
-==x x x==-
-==x x x==-
     Мой друг откровенен -
        он вскрыл себе вены вчера...
-==x x x==-
-==x x x==-
     Я гол и слаб... Я словно кокон,
     Бросают в жар, скрутили нить.
     Мои стихи выходят боком,
     Я их не в праве в том винить.
-==x x x==-
     Романс
     Семь кошачьих шагов.
     Плещет пеною брют
              в звон бокалов.
     Вы прекрасней богов,
              фея бала,-
     Губы в нежное ушко поют.
     Вот и клятва дана,
     Заглушают слова
       звуки скрипки,
     От объятий, вина,
        от улыбки
     Тур по залу дает голова.
     Три бокала подряд,
     Как гусарский салют
               в честь победы.
     Ярче страсти горят
               эполеты
     И пощады, увы, не дают.
     Плачет мать у окна...
     Я была так глупа,
          так беспечна,
     Мне казалось -- весна
                длится вечно,
     А она быстротечна, как па.
     Все прошло, будто сон,
     И другому дают
       клятву губы,
     Вновь я верю, что он -
                  не погубит.
     Спаси, Господи, душу мою...
         ***
-==СНЫ==-
-==x x x==-
     Как утро -- отливы,
     Приливы -- под вечер,
     Лишь солнце -- из плена,
     Клок суши -- из пены,
     И так будет вечно.
     Все в пестром клубке
     На зернистом песке -
     Промокшая спичка,
     Пустой коробок
     Каждый раз -- бок о бок.
     Весь день в небе -- медь,
     День -- к закату... и пламя
     Готово взлететь над сухими телами,
     Вернуть миру память,
     Но дряхлое солнце
     Скрывается в море,
     И волны -- как горы,
     И ветер -- на горе
     Опять разлучают огниво
     До утреннего отлива.
     Как утро -- отливы,
     Приливы -- под вечер,
     Лишь солнце -- из плена,
     Клок суши -- из пены,
     И так будет вечно.
-==x x x==-
      ***
     Знакомый мир так зыбок в свете лунном !
     Моргнешь -- расстает.
     С трудом улыбок, взглядов, жестов руны
     Читаю.
     Услышав вздох, мечте моей созвучный,
     Шепчу заклятья
     Под скрежет молнии
         по ржавой крыше тучи,
     Под шелест платья...
         ***
         ***
     Идет гроза рогатая,
     Зеленые глаза, -
     За малыми ребятами
     Идет-бредет гроза.
     Но, мамой в люльке спрятаны,
     С улыбкой на устах,
     Не зная страха, спят они, -
     Прогонит мама страх.
     А если кто и встретится --
     Скрывается тотчас
     И от укора месяца,
     И от колючих глаз.
     Идет гроза рогатая,
     Зеленые глаза
     И кудри рыжеватые...
     Идет-бредет гроза.
         ***
     ***
     Не скажу твое имя всуе -
     Тонким перышком нарисую
     На песке, над чертою прибоя,
     Ту, что мост перейдет над судьбою :
     Небо глаз, ночь зрачков, тела хохот,
     Грудь, поднятая сладостным вздохом,
     Нежный пух утонченного ушка
     И на шее -- игривая мушка,
     Чуть прижатый к губам гибкий палец -
     Тайна слов, не разгаданных мною...
     Лишь бы сжалился ветер-скиталец,
     Не развил твои кудри волною,
     И как прежде манил тонкий палец...
         ***
         ***
     Боготворю за строки Темноту -
     Колдунья растворяет краски мира
     И, проглотив лишь каплю эликсира,
     Я вижу чей-то сон или мечту.
     А Тишина, наперсница Любви,
     По крохам собирает к строкам рифмы -
     Как часто, даже не благодарив, мы
     Наивно их считаем за свои.
     Мой ангел Ночь ! Двух дивных дочерей
     Ты воспитала... Пусть богат немногим,
     В мой дом не закрываешь им дороги,
     Сама же застываешь у дверей...
-==x x x==-
     ***
     На паутине сна,
     Слепыми червями пальцев,
     Играла ноктюрны луна,
     Но грубые створки окна
     Плясали под них в ритме вальса.
     Будильник, брат  метронома,
     Почетного мэтра искусства,
     Всю ночь возмущался окном,
     Пока паутиною-сном
     В конце концов не был обуздан.
     Обиделся сгоряча
     И утром, увы,
                   промолчал...
         ***
         ***
     Луну перекрасили охрой и хной,
     Но струпья остались видны.
     По зыбким ступенькам крадутся за мной
     Посланники полной Луны.
     На что я старухе ?
     Дрожит в кулаке стихами оплаченный счет,
     Колотится бешено жилка в виске --
     Неужто я должен еще ?
     Ты спишь как младенец -- игрушка в руках,
     Улыбкою щечки полны.
     Я рад, что к тебе не стучались пока
     Посланники полной Луны.
         ***
     ***
     Похудевший от летних постов,
     Ветер шепчет : ВОС-С-С-ТОК...
     Камлая под бубен Луны,
     Растворяет умы кумысом туманных потоков -
     Это Запад пришел на Восток
     И, вздохнув, обернулся Востоком.
     Это Запад пришел на Восток...
         ***
-==x x x==-
     Прикорни рука к руке,
     Позабудь про этикет.
     Старый, высохший букет,
     Учит новой азбуке.
     Паруса, гондолы, дожи,
     Дама, рыцарь -- в мире божьем.
     Вдаль уходит мир во сне,
     А за ним -- и мой сонет.
     Вечер в черном клобуке
     Схоронил следы в песке.
     Старый, высохший букет
     Учит новой азбуке.
         ***
-==x x x==-
     Перечеркнутый остью несжатой ржи,
     Ветер мелко вздрожит от обиды и злости,
     И поверится -- рано к кресту на погосте,
     Пока есть злато злака и злато души.
         ***
     ***
     Пока в окно не кинут камешком рассвета,
     Я буду ждать,
     Писать слегка колючие сонеты
     И снов желать.
     Я буду ждать не знака и не даты --
     Я буду ждать откуда и куда-то.
     Я буду ждать желанных снов,
     Забвенья в чем-то где-то,
     Я буду ждать, пока в окно
     Не кинут камешком рассвета.
         ***
     Под прозрачной занавесью ветра,
     Под звездой, с утра -- полынно-горькой,
     Среди грез, которым лунный свет рад,
     Среди дум, забившихся по норкам,
     Над барханами песка сомнений,
     Что веками заблуждений собран,
     Над извечным страхом поколений
     В глубине глаз разозленной кобры
         я проснулся...
         ***
     Странные, странные окна :
     Смотрят на север все комнаты -
     Там мокнут в росе посевы
     И мир с ветерком на ты.
     Ноздри щекочет запах трав,
     Чуть подсушивших кудри.
     Три поцелуя на завтрак -
     Странное, странное утро...
         ***
      ***
     Узка тропинка между ЗА и ПРОТИВ,
     В последний миг на ней всегда один.
     Идти назад -- потворствовать природе,
     Вперед... там то же, что и позади.
     Так тяжело нести вериги мыслей,
     Шаг влево -- пропасть, дно -- кандальный звон,
     А справа -- мрак, сомнения нависли,
     Их не пройти, им имя -- легион.
     Под каблуком -- болото твердых знаний,
     Чья сила так сомнительна, увы,
     Источник фобий, творчества и маний,
     Воюющих на ТЫ, а не на ВЫ.
     Над головой -- безоблачные выси,
     Стихия смертных, ангелов приют,
     Седьмое небо... Но вериги-мысли
     От знаний оторваться не дают.
-==x x x==-
-==ВСЕ  ТА ЖЕ МЕЛЬНИЦА==-
-==x x x==-
     Манна
     Или сладкая кашица ?
     Рано
     Или это так кажется ?
     Ветер
     Сушит мокрые улицы,
     Верьте -
     Что назвал, то и сбудется.
     Ветер
     Сонно треплет перо,
     Смертен :
     Написал -- не сбылось...
-==x x x==-
-==x x x==-
     Как часы ни поверни -
     Время не изменится,
     Уж давно прошли те дни,
     Когда жизнь -- безделица,
     Пылью занесло те дни,
     Как сражался с мельницей...
     Как часы ни поверни -
     Жизнь не перемелется.
-==x x x==-
     Разве это мир -- декорации за сценой,
     Разве это жизнь -- блуждание без цели,
     Все, что не имеет цены, бесценно,
     Никогда не купят -- никого не зацепит.
     По обнаженным строфам исходя слюной,
     Все ищут профит -- даже те,
     кто со мной...
         ***
     Когда на небе, в этот вечер незнакомом,
     Луна, как первый блин, собралась комом,
     Мы подчинились судьбам и законам,
     Обзавелись пусть карточным -- но Домом !
     Пусть на песке, пусть карточным -- но Домом...
     Так и живем -- здесь шатко, где-то валко,
     До первых сильных гроз, до первой схватки,
     Когда в сердцах шестерка кинет в мужа скалкой
     И попадет в вернейшую десятку.
     И попадет, не метившись, в десятку...
         ***
     Эти руки -- словно змеи,
     Их язык раздвоен -- то ласкают нежно, то дадут пощечину.
     Чувствую неладное, а спросить не смею --
     кровное   родство ли ?
     Рубит взгляд отточенный.
     Мои губы, словно мыши скованы гипнозом,
     Мыслю упокойную, а поют за задравие.
     Страшно им Всевышнего допекать вопросом :
     Кто я -- тварь дрожащая или все же вправе я?
         ***
-==x x x==-
     ***
     Нет, это не жизнь... Хлеб мой прост,
     И сил достает лишь пророчить,
     За тридцать серебряных звезд
     Решился я день предать ночи.
     Хорошая плата за нимб,
     Стенать и терзаться не буду...
     Покоится мир, а над ним -
     Созвездье Иуды.
         ***
         ***
     Мы... мысли ?
      Чу... чувства ?
     Повис
      лифт искусства.
     Так гнусно... так пусто...
         ***
         ***
     Свернулась тень в ногах, насупилась, молчит.
     Сегодня тень -- нагар на фитильке свечи
     И щипчики Судьбы его готовы снять...
         Как нелегко забыть !
     Как трудно вспоминать...
         ***
         ***
     Неугомонный паук,
     Спутник судьбы, страж рук,
     Не уберег сети -
     Нити унес ветер.
     Пылают мосты :
     Ладони -- чисты...
         ***
     О ЧЕПУХЕ
-==x x x==-
     Карма кармана -
     Принуждать философов
     К поиску способов
     Наполнения.
     Карма кармана в том,
     Что все эти способы
     Только в сослагательном
     Наклонении.
     Карма кармана -
     Быстро пустеть.
     Карма кармана -
     Сдерживать в узде
     Всякие желания и всякие стремления.
     Карма кармана -
     Общественное мнение.
     Карма кармана -
     Вечно быть рваным.
     Карма кармана -
     Не достичь нирваны.
     Карма кармана
     Ни для кого не тайна.
     Карма кармана -
     Говорить лишь :  ДАЙ МНЕ !
     Карма кармана -
     Приводить к выводу,
     Что надо искать не женщину,
            а выгоду.
     Карма кармана -- приводить к выбору.
     Карма кармана -
     Хранить мою фигу... Да !
         ***
-==x x x==-
     Истязать дитя -- не метод,
     Ни к чему нам беспредел -
     Пригодится ягодица
     Для других полезных дел !
-==x x x==-
-==x x x==-
     Однажды пришел к Голиафу Давид
     И речи такие ему говорит :
     Я, малых защитник и сирых агент,
     Хочу, чтобы миру был дан прецедент.
     Ты знаешь, жизнь маленьких -- просто беда,
     Большие их бьют, и так было всегда.
     Я мыслю : пора бы конец положить !
     О, брат, ты за слабых отдашь свою жизнь ?
     Добряк Голиаф мыслил только момент,
     Вздохнул и сказал :
       -- Создадим прецедент...
      ***
-==x x x==-
     Под туш, под марш и громкие литавры
     На туши лучших шлепнулось тавро.
     Метафоры, метафоры, метафоры...
     Для зрячих -- хитро, для слепых -- хитро.
-==x x x==-
-==x x x==-
     Я смело смотрю в нигдень
     Из своего нигдетства,
     В карманах моих -- нигденьги,
     Ничтождество вечной любви.
     Я снова в стране Нигде,
     Где в планах -- стихийные бедствия,
     Где эники съели вареники,
     А бэники тонут в крови.
         ***
-==x x x==-
     То ли нынче, то ли встарь
     Жил на свете добрый царь,
     Голытьбу любил, как братьев,
     Открывал с деньгою ларь.
     Царь был в каждом деле спец :
     В поле -- жнец, в пиру -- игрец.
     Вы не верите ? Я -- тоже,
     Тут и сказочке конец.
         ***
         ***
     Лети, политик, но власти нити не оборви -
     Не до любви, был бы правитель...
         ***
-==x x x==-
     Было небо чуть больше копеечки -
     Может, с рублик или полтинничек.
     Прикупились мне ветер и ситничек,
     Да еще осталось на семечки.
     Хорошо, что сдержал усмешку -
     Не добавился гром на орешки.
         ***
-==x x x==-
     Лешему, за гриб и землянику,
     След во мху остался, словно выкуп.
     Напролет всю ночь ругался филин:
     - Мало нам, ребята, откупили...
         ***
-==x x x==-
     Одинок и наг,
     Наг и одинок,
     Сплю без задних ног,
     День и ночь противно одинаковы.
          ***
-==x x x==-
     Вдоль по реке, избиваемой судорогой,
     Ветер поет, навевая избитые фразы.
     Право, так хочется разного,
     Но у молвы суд дорогой, к тому же
          пристрастный.
         ***
-==x x x==-
     Выбери масть моему скакуну :
     Белый -- к победе,
     Буланый -- к побегу,
     Серый -- к ловушке врагов подтолкну
     И закидаю ноябрьским снегом.
     Выбери истинный цвет моих глаз :
     Карий -- к монашеству,
     Синий -- к измене,
     Серый -- к душе, непонятной для вас,
     Родственной Господу в третьем колене.
     Выбери чинно, не надо спешить :
     Пластик -- двугривенный,
     Кожа -- дороже.
     Жаль, что я кукла -- так хочется жить...
     Но идеал твой лишь в кукле возможен.
         ***
-==x x x==-
     Напролет всю ночь, до самого утра,
     Ждал гостей... Свет ламп
        рвал на части темень.
     Не пришел талант,
        пришла его сестра...
     Что ж, и с ней неплохо
            мы проводим время.
         ***
-==О СУДЬБАХ==-
     ***
     Бывает так -
      Убитый лебедь снова в стае,
      Не знаю, почему, но так бывает.
     Бывает так -
     Январь вернется в мае,
      Не знаю, почему, но так бывает.
     Бывает так -
      Пустяк становится причиной,
      Чтоб ветер, усмехнувшись, рвал личину,
      Цена которой даже в красный день -- пятак,
     Бывает так.
     Бывает так -
      Душа устала
     От бесконечных передряг
      И выкинула белый флаг,
      Но на рассвете стал он алым,
     Бывает так.
     Бывает так -
      Не в помощь и вода
         живая,
      И наступают холода,
      И грозен мрак...
      Не знаю, почему, но так бывает.
     Бывает так.
         ***
     ***
     Слова бессильны -- сказано довольно,
     Нас разделяет полог тишины.
     Смотреть в глаза и боязно, и больно -
     Устали мы от поисков вины.
     Устали от разлук и примирений,
     Сомнений, ссор, надежд на новый круг...
     Осталась тень надежды --
               тени
      не расцепили тонких рук.
-==x x x==-
-==x x x==-
     Рука на прощанье. Оборвана привязь.
     Колеса по стыкам -- тук, тук... Покатились...
     Не знали разлук, может  в том божья милость,
     Но поезд по рельсам -- тук, тук... Покатилось...
     Прощай, ученик ! Ненавижу прощания...
     Колеса -- об стык. Вижу, вижу желание.
     До боли знакомо -- сбежать к лучшей доле.
     Умен ученик, все знакомо до боли.
     Да, я не успел, уповая на братство,
     Тебе рассказать о простейших вещах :
     Научит ли кто-то тебя -- возвращаться,
     Научится ль кто-то -- тебя возвращать ?
-==x x x==-
     ***
     Туманный вечер, названый мой брат,
     Рассеял мишуру из серебра.
     Сек сечень, но я был по-детски рад -
     Седел от серебра, не от утрат.
     Лелеял боль, а мир был не согласен -
     Хотя и ветром гнал, и седовласил,
     Шептал на ухо :
           - Не горюй, прохожий,
     Что правда жизни так на ложь похожа...
     Шуршал по скатам сиротливых крыш :
     - Что горевать, коль правду говоришь...
     Мир прав, я зря не отдал ветру страх -
     Заснула ночь, мой друг, моя сестра,
     И утро взяло боль былых утрат
     В обмен на горстку мишуры из серебра.
         ***
-==x x x==-
     Как жаль, что день за днем грустнеет стих -
     Твоя фата, увы, была фатальна...
     Теперь я в каждой капле слез твоих
     Таюсь... Но не подобием зеркальным,
     Не отблеском в росинке на заре,
     Чья жизнь -- мгновенье, непорочна и непрочна.
     В твоих слезах безжалостно, бессрочно
     Я заключен... Как мушка -- в янтаре.
-==x x x==-
     В плену дорог лесных,
     На их изгибах,
     Ты повстречала сны
     И в них погибла.
     Пять перышек совы
     Мне дав на счастье,
     Умчалась прясть ковыль
     Каурой масти.
     Стук дней -- как звон монет
     В ларце скареды...
     Лишь вспомни обо мне,
     Пусть без ответа !
     Лианы льнут к стене...
     Шкаф, стол, два кресла...
     Ты вспомнишь обо мне -
     И мы воскреснем.
         ***
         ***
     Сквозь сумрак сонный мотылек
     Скользнул от спички к сигарете
     И через миг уже поблек...
     Он к жизни вызван был для смерти.
     Твой голос в проводах поник;
     Как траур, мрак на трубке виснет -
     Окончен разговор. На миг
     Я к смерти вызван был -
               для жизни...
         ***
        ***
       ***
     Ползет Луна по паутинной сетке веток
     И ловит мотыльков на вкус и цвет
     ( быстрее сердца крылья бьются,
       последний миг приблизить торопясь ).
     На каждый знак, на каждый жест маэстро Ветра
     Отзывчива надломленная ветвь,
     А остальные не вздохнут, не шелохнутся
     Корней и кроны не утратив смысл и связь...
         ***
     Ко мне пришла чужая тень -
     Тень траурной, зловещей птицы,
     Закрыла путь к мирской мечте -
     В рай лона, к смерти возвратиться.
     Как глины ком в руках творца,
     Меняюсь... Я слабее в споре -
     И вот, напуганный простором,
     Еще несмело, каркнул ворон,
     В безбрежность падая с крыльца...
         ***
     Холодом пышет известка,
     Только хитрей жар -
     Лепит лицо из воска,
     Мысли метелью кружа.
     Щеки съедает ржа.
     Жаль...
     Сколько еще мне, сколько ?
     Шепот бескровных губ.
     Воск каменел на снегу...
     Полночь. Больничная койка.
         ***
           Другу
     Твоя судьба, сопливая,
     Носилась в драной юбочке
     И жалилась крапивой
     В далеких экспедициях,
     А ты уж холил усики,
     А ты уж ладил гусельки,
     Метался, грезил лицами
     И думал -- не влюбиться ли ?
     Твоя судьба нечесана,
     Твоя судьба немазана
     Дрожала перед грозами
     И плакала над сказками.
     Принцессы одуванчиков,
     Богини торопливые -
     Вот то, что нужно мальчикам,
     Забывшим вкус крапивы...
-==x x x==-
         ***
     Принцесса на горошине -
     Застывшее и прошлое,
     Зимою припорошено
     Все низкое и пошлое.
     А было ли высокое ?
     Да, было, если верилось.
     Душа питает соками
     И выправляет время ось...
       ***
     Пепел жертвоприношения
     Рассыпается в золу -
     Ни к покою, ни к движению,
     Ни к добру, ни к сну, ни к злу.
     Все, к чему ни прикоснусь,
               осыпается в забвение...
     Пепел жертвоприношения
               рассыпается в золу.
     Саван дыма мягко стелется,
     Долог путь, да недалек.
     Под ладонью зябко теплится
     Чьей-то жизни уголек.
-==x x x==-
         ***
     Крест веток на луне
                до самого рассвета...
     Тянулся миг как день,
     И все же канул в Лету.
     Не повторится миг,
     Но будет, верю слепо,
     Другая ночь, той слепок,
     Крест веток на луне
                                       до самого рассвета.
-==x x x==-
     ДНЕСЬ
-==x x x==-
     Пропахший полынью мальчик
     Отлынивает от работы -
     Тревожит рукою галечник,
     Бросает камешки в воду.
     Ох, матушка будет сердиться,
     Отхлещет ивовою вицей,
     Да только круги важней -
     В них всякая всячина видится.
     Они -- как окошки в мир,
     Где счастьем не платят вир,
     Где места не будет беде...
     Там жизнь, пролетевшая здесь,
     Всего лишь круг на воде.
         ***
         ***
     По мыслям -- околесица,
     А по душе -- околица.
     Мне хочется как грезится,
     Мне хочется -- но колется.
     Зозуля, в светлой рощице
     Не трогай млада-месяца,
     Пусть грезится и хочется,
     Пусть хочется и грезится.
     К чертям мирские почести -
     Труби победу, вольница !
     Мне грезится как хочется,
     Мне хочется -- но колется.
     Ой, бабушка-пророчица,
     Не трогай млада-месяца,
     Пусть грезится как хочется
     И колется, как грезится...
         ***
-==КАЛИКА==-
     Все немощнее тело
     Калики перехожего,
     Рука дрожит несмело...
     Подай, дружок, мне ковшик,
     Да только не с водою -
     Не обижай меня,
     А с кровью молодою
     Из хмеля-ячменя.
     Поверь мне, я не пьяница -
     Мне тяжело смотреть,
     Как сквозь морщины скалится
     Не скоморох, а смерть.
     У пива ж сверху - пена,
     Барашки-облака,
     И кажется, что скверна
     Отпустит старика...
         ***
-==x x x==-
     На шаг приблизясь к алтарю,
     Уже не так на мир смотрю
     И, утирая пот с лица,
     След замечаю от венца -
     Другим живу, другим горю,
     На шаг приблизясь к алтарю.
     На шаг приблизясь к алтарю,
     Не обману, не укорю,
     Но не прощаю, не взыщи,
     Обиды, "аки тать в нощи",
     То - шаг второй,
            а я стою
     Лишь первый сделав к алтарю.
         ***
-==x x x==-
     Бросал горе в море -- не приняло море,
     Вернуло обратно пеной.
     Печаль венчал с горем -- печаль убежала,
     Легко ли ей быть благоверной ?
     Бросал горе птицам -- пускай порезвится,
     Не приняло небо даяния,
     Вернуло обратно грозою да молнией,
     Засыпало градом-манной.
     Бросал горе в землю -- землица все примет,
     Навеки схоронит в ладонях,
     Но, дождику внемля, ростки появились,
     И в каждом -- по зернышку горя...
         ***
-==Д У Э Л Ь==-
           Венок сонетов к ногам моей любимой
            (апрель 1995 -- сентябрь 1995 )
        Все дуэли похожи одна на
 другую...
 Бестужев
     Из нежных слов я сплел тебе венок.
     Мой ангел, знай, тобой смиренный инок
     Все променял на прах у милых ног...
     Я в честь твою устроил поединок -
     Я вызвал на дуэль свою мечту,
     Один из нас окончит дни в забвенье,
     Мой секундант провел уже черту
     На камне нищеты и вдохновенья.
     Десятый шаг... Ударил чей-то крик,
     Нажат курок и случай-баловник
     ( нелепый бред -- нелепее, чем случай )
     Избрал мишенью грудь мою в тот миг,
     Хоть перед смертью твой увидеть лик...
     Прими венок, он чуточку колючий.
     - 1 -
     Из нежных слов я сплел тебе венок,
     Из золотых -- браслеты и мониста.
     Я так устал ! Я болен, одинок,
     А ты игрива и слегка игриста.
     Звени же, танца искрами маня,
     Когда-то я заправским был гулякой...
     Как мало же теперь во мне -- меня !
     Я осень ныне -- холод, грязь и слякоть.
     Такая дрянь бывает в голове !
     А слово -- как мечта, как соловей -
     Природы божества мгновенный снимок,
     О суете не хочет знать земной
     И улетает... Этому виной
     Мой ангел, знай, тобой смиренный инок.
     - 2 -
     Мой ангел, знай, тобой смиренный инок
     Хоть и отшельник в сумрачном лесу -
     Извечный друг прекрасных паладинок,
     Смертельный враг бесцельных пересуд.
     Ты -- колесо, я -- ступица и спицы,
     Ты -- Млечный Путь, я -- звездочка на нем,
     И если тебе, милая, не спится,
     Подмигиваю трепетным огнем.
     Богат -- ты во сто крат меня богаче,
     А беден -- так и в бедности не плачешь,
     Хоть крайности не любишь за порок.
     С улыбкой помолюсь ветрам рассветным -
     Вовек живи, венок из слов заветных !
     Все променял на прах у милых ног...
     - 3 -
     Все променял на прах у милых ног -
     Свое неутоленное кокетство,
     И ворох од, и горсточку эклог...
     Я болен смехом, язвою и детством.
     Я болен потому, что нездоров,
     Перемешалось следствие с причиной.
     Как щепка, отлетевшая от дров,
     В огне я раньше, хоть не вышел чином.
     Я -- сам пожар, во мне пылает Бог,
     Бог-юноша, застигнутый врасплох
     С журналом эротических картинок.
     Подчас считая нервный тик за так,
     Сам времени отмериваю такт.
     Я в честь твою устроил поединок.
     - 4 -
     Я в честь твою устроил поединок.
     Уже не веря в смерть и красоту,
     Рву жизнь, как надоевший фотоснимок,
     Там, где клинок подвел под ней черту.
     Разорванною жизнью я доволен,
     И, завершая свой последний грех,
     Осмеиваю радости и боли,
     Впервые беззаботный слыша смех.
     Вкусив без меры плоть и кровь пророка,
     Устав от дней без грез, без снов, без прока,
     Ни времени, ни воли волн не чту
     И оставляю прахом на пороге
     Обрывки жизни -- недругу под ноги.
     Я вызвал на дуэль свою мечту.
     - 5 -
     Я вызвал на дуэль свою мечту,
     И с зеркалом устроил тренировку.
     Двойник мой оказался на посту,
     Парировал с завидною сноровкой.
     Как петухи, сцепились... Клюв за клюв !
     - Прости за злость, экзамен -- так экзамен.
     Бросок, удар...
         Убит ?
           - Сплюнь -- я ведь сплю...
     Жаль, что я спал с открытыми глазами.
     Я видел сон, что ждет меня дуэль,
     Я слышал крови дробную капель
     И крики птиц, и траурное пенье.
     И пал я ниц, тот сон благодаря...
     Где секундант ? Пора свершить обряд !
     Один из нас окончит дни в забвенье.
     - 6 -
     Один из нас окончит дни в забвенье.
     Я не готов. И не готова ты
     Стать выброшенной за борт поколеньем,
     Что звезды обменяло на кресты.
     Один из нас уйдет, не обернется -
     Наш мир за безрассудство осужден.
     Пусть слабый отправляется за солнцем,
     Пусть сильный остается, где рожден...
     Я в зеркале не вижу отраженья,
     Но не могу смириться с пораженьем
     И смесью смеха с горечью во рту.
     Скулит, как по покойнику, дворняга.
     Пора. Но я не в силах сделать шага -
     Мой секундант провел уже черту.
     - 7 -
     Мой секундант провел уже черту,
     Но шпагу не вернул на ложе в ножны.
     Блестит клинок как серебро, как ртуть,
     Как мысли о возможном невозможном,
     О том, что смерть -- часть жизни и жива,
     Придет час -- мир Костлявая покинет...
     Я буду жить ! Я отыщу слова,
     Чтоб вновь сплести венок тебе, богиня.
     Я отыщу, хоть в схватке изнемог.
     Я справлюсь, милая, наступит срок
     Освободиться из сетей сомненья.
     Тревожно секундант толкает в бок -
     Я снова сплю. Я съежился в клубок
     На камне нищеты и вдохновенья.
     - 8 -
     На камне нищеты и вдохновенья
     Судьба напишет наши имена,
     Но он не станет камнем преткновенья
     Неистовых вакханок и менад.
     Ему не быть краеугольным камнем
     В хибарах духа, теремах ума...
     Так почему боль ближнего близка мне,
     А мир мечты -- невыразимо мал ?
     Опять отвлекся... Утро наступает,
     Уходит из затылка боль тупая,
     Чтоб новою смениться в тот же миг -
     Расходимся... Второй, четвертый, пятый,
     Седьмой... Рука немеет. Мысли смяты.
     Десятый шаг... Ударил чей-то крик.
     - 9 -
     Десятый шаг... Ударил чей-то крик.
     Толпа зашевелилась. Грянул выстрел.
     Враг промахнулся, головой поник.
     Мой ученик -- стреляет слишком быстро.
     Я в небо, как в копеечку, в ответ -
     На шпагах, господа, а не на шпильках !
     Исчерпан инцидент ? Ну что вы, нет !
     То кровь из носа сохнет на опилках.
     Повысилось давление, и грудь
     Не в силах больше вынести игру,
     Толчками гонит кровь... Что мудрость книг,
     Когда наш мир так грязен и так груб...
     Скользнула капля пота в пропасть губ.
     Нажат курок, и случай -- баловник...
      - 10 -
     Нажат курок и случай-баловник
     Подкинул в небо две игральных кости.
     Один да два -- мой шанс... Ну что ты сник
     При эдаких комплекции и росте ?
     Насколько вероятнее мечта ?
     На шесть очков ? Я был уверен в этом.
     Я знал -- моей мечте я не чета,
     Судьба не властна над мечтой поэта.
     И в этот раз придется уступить...
     Атропос, режь скорее жизни нить !
     Слеза скользнула по щеке колючей...
     Рассеял ветер слабости порыв
     И время вновь застыло до поры.
     Нелепый бред -- нелепее, чем случай.
     - 11 -
     Нелепый бред -- нелепее, чем случай,
     Но в нем живу, как истый фаталист,
     И скоро покачусь с небесной кручи,
     Друзьям оставив смех и чистый лист.
     Пускай напишут все, что им по нраву,
     Любую форму с радостью приму.
     Я -- чистый лист с рождения... По праву,
     Представленному мне лишь одному.
     Я -- чистый лист с рождения до гроба,
     И чистота листа -- высокой пробы,
     Я -- мотылек, уткнувшийся в ночник,
     Хоть за стеклом сожженных крыльев куча...
     Все реже сердца стук. Бродяга-случай
     Избрал мишенью грудь мою в тот миг.
     - 12 -
     Избрал мишенью грудь мою в тот миг,
     Был точен в этот раз, на удивленье,
     Бездельник-случай... Где же проводник
     К вратам отчаянья или спасенья ?
     Он не спешит... Каким предстанет он -
     Как уголь, черным, или белоснежным ?
     Я жду последний сон, чудесный сон,
     Пусть примет душу ласково и нежно.
     Рассвет нахлынул, как кровь горла ал.
     Я жду посланника, всю жизнь я ждал.
     Он светлый, светлый ! Нет, ты видишь блик
     На мокром камне поседевших скал.
     Венок тебе готов, мой идеал,
     Хоть перед смертью твой увидеть лик...
     -13 -
     Хоть перед смертью твой увидеть лик,
     Услышать колыбельные напевы.
     Мой долг тебе, любимая, велик -
     Вольготно быть в долгу у юной девы !
     При жизни я не смел поднять глаза
     К кумиру... смерть дала мне это право
     Скользнуть ужом к червоным волосам
     И улыбнуться ласково, лукаво.
     Как много слов вошло на чистый лист !
     Как мало дел, в которых сердцем чист
     Я оказался... Солнце дарит лучик.
     Пора идти -- пусть горизонт мой мглист,
     Пусть путь тернист -- я вверх иду, не вниз...
     Прими венок, он чуточку колючий.
     - 14 -
     Прими венок, он чуточку колючий,
     Я не люблю срезать у роз шипы -
     Чужое горе мукой сердце учит,
     Чужая радость -- разжигает пыл.
     Хоть я устал плести из слов косицы,
     Прекрасней нет усталости моей.
     Любимая мне грезится и снится,
     Я каждый вздох свой посвящаю ей.
     Ее любви бесценные уроки
     Писать мне помогали эти строки.
     Надеюсь, и других наступит срок.
     Обет исполнен... Крепче нет обета,
     Чем тот, что дан возлюбленной поэтом -
     Из нежных слов я сплел тебе венок.
-==О  СОДЕРЖАНИИ  ==-
     Ах, вот что он, смутьян, осмелился
     Нам в этой книге преподнесть :
     Трюизмы .....................................................
       сны ..........................................
         все та же мельница ....
     О чепухе ....................................................
       о судьбах .................................
                    днесь ....................
     Любовь и кровь смиряя штофиком,
     Он вечно слеп... и вечно пьян.
     Где стиль ? Где свой язык ? Где строфика
     И голос, "страстью обуян" ?
     Я поискал бы в нем изъян.
     Мы льнем к мечте -- он с ней стреляется,
     Рыдая в клетку строк своих,
     Хотя природой возбраняются
         дуэль ...................
          и
         слабый акростих ....
     Поэта кормит вдохновение
     И музы тонкий фимиам --
     Раб рифм, он так далек от гения !
     Ей-богу, где-то в нем изъян.



   Саша Вишневская.
   Кончится дождь...

-==Кончится дождь...==-
                                      Эпиграф:     Со мной никогда не случалось
                                                   ничего лучше тебя...
                                                                     БГ
                                                   Как потопаешь -
                                                   туда тебе и дорога...
                                                                   В. Дмитриева
  Сами понимаете:
    если вы нашли в каком-то из героев до боли знакомые черты,
    это еще ничего не значит.
  Огромные спасибо:
Наталье Сергеевой,
Алексею Плесовских,
Марии Хамзиной,
Александру Лазареву,
Эльвире Ольман,
Максу Габышеву
                        и вообще всем процитированным людям.
*      *      *      *      *
     "...пока не шагнешь с карниза", - Тин невесело усмехнулся. Сам он не
считал это выходом, но ведь было же: Шаша, Ран, Клетка... Снова воспоминания
затопили черной смрадной волной; Тин, как всегда, не сразу увернулся от нее.
Глотнул "Балтики", чтобы разбавить сухоту в горле, поставил бутылку на прежнее
место. Она, стукнув о каменные плиты постамента, довершила гармонию
открывавшегося отсюда вида.
     Тень от памятника Ленину, под которым сидел Тин, уходила наискось влево, и
луна освещала стоящее напротив здание с колоннами - администрация области. С
этими нелепыми колоннами Тину всегда хотелось сотворить то же, что сделал в
свое время Самсон - толкнуть в разные стороны, чтобы все это развалилось к
чертям...
   - ... ... к чертям собачьим! - донеслось справа. Четверо крепких парней в
джинсах-"трубах" и спортивных костюмах, громко и нецензурно куря, прошли мимо.
Один, краем глаза заметив Тина и две пивные бутылки, определил:
   - Эй, чувак, тебе же много на одного!
 - Делиться надо, - подтвердили "пацаны", развернувшись в обратную сторону и
неторопливо приближаясь.
   - Ты че один сидишь?
   - Настроение такое, - нехотя ответил Тин, определяя: драться хотят или
просто так. Он мог и подраться. Тряхнул головой, рассыпав по плечам  длинные
черные волосы, блеснув серьгой в левом ухе. Иногда в нем просыпалось это -
бравада не бравада - ну, подходите, братья наши меньшие по разуму, вы правы - я
не такой, как все.
   - Оп-па, мужики, глядите - неформал! - радостно воскликнул "пацан", по виду
- самый младший. Тин отметил про себя, что остальные не очень-то воодушевились.
   - Короче, чувак, ты прикидываешь: у "моей" денюха сегодня, дак я добрый, -
сообщил первый. - Давай чисто вместе бутылочку - за ее, как бы, здоровье там,
все дела...
   - Я  же говорю, настроение не то.
   - Ты че, лох, что ли? - снова не утерпел младшенький.
   - Нет, - Тин неторопливо удовлетворил его любопытство. - И потом, - пробка с
чмоком слетела с последней бутылки, - на всех уже все равно не хватит.
   Он спокойно отхлебнул прохладной пенящейся жидкости и уверенно оглядел
"пацанов".
   - Пойдемте, короче, че мы паримся, - наконец решил "добрый".
   Они ушли, оставив после себя два окурка. Тин, поежившись от вечернего
сентябрьского ветерка, засунул руки в рукава своего пушистого свитера. Потом
вытащил руку и поставил одному из окурков щелбан. Тот улетел, захватив по
дороге товарища.
   "Живут же... они, - подумал он, не решаясь все же на слово "люди". - Живут
себе в свое удовольствие. Не мучаются глобальными вопросами мироздания, не
читают Кастанеду, не слушают БГ и не презирают Категорический Императив. Чего ж
мы-то вечно не как все? Чего-то надо нам, ищем чего-то... Да кабы нашли, а то -
не находим и уходим. Майк, Моррисон, Башлачев. Ран, Шаша, Клетка...". Снова -
прозрачный и будто виноватый Шаша; исковерканный Ран, которому тесно было в
этом деревянном ящике, - изломанные пальцы его словно хотели выбраться наружу;
и Клетка... Тин торопливо отправил внутрь себя еще несколько глотков, пытаясь
залить эту боль, желая, чтобы она пошла паром и исчезла, как почти всегда, но
было, видимо, поздно.
     ... Странно было видеть Клетку в платье, тем более белом. Еще более
странно было ее лицо: спокойное, умиротворенное какое-то. В изголовье стояла
бабка, держа в руках огромную фотографию, где Клетка ослепительно улыбалась.
Фотография была сколько-то-летней давности, и Клетка там была еще не Клетка, а
Орка - девочка-панк, - и ирокез с зелеными прядями, и булавка в ухе... Но все
равно это больше походило на Клетку, чем то, что лежало перед толпой
родственников и друзей, перед окаменевшей от горя матерью...
   - Тин... Костя...
   - А?.. Что?.. - он невидящими глазами скользнул по толпе. Маша Кара
осторожно теребила его за рукав.
   - Пойдем... Ты же не поедешь на кладбище?
     Тин мотнул головой и потянул Кару в сторону реки.
    Там они сидели и молчали, долго, и Тину легче делалось от того, что можно
так сидеть и не говорить ненужных слов. Но чуть только вспоминалось, почему они
пришли сюда, и он отворачивался от Маши и старательно разглядывал ржавую трубу,
выжидая, пока высохнут глаза...
   - Тин! Да елы-палы, вот это номер! - что-то знакомое, черно-джинсовое,
глядело на него сверху вниз и улыбалось. Тин внимательно всмотрелся в эту
улыбку, полную золотых зубов, и неуверенно произнес:
   - Тигра..?
   - Да елы-палы, он самый! Тормозишь, всего-то два года прошло. Дай лапу,
друг!
     Тин поднялся, с удовольствием тряхнул протянутую руку. Тигра уже что-то
увлеченно рассказывал, одновременно развязывая рюкзак. А Тин вспоминал: два
года назад к ним в город из Свердловска пришли двое: невысокая девушка с
длинными черными волосами и черноглазый парень с полным ртом золотых зубов,
редкими усиками и челкой, лихо спадающей на глаза. Вся тусовка им жутко
обрадовалась, но выяснилось, что никто не может вписать этих людей. Тин - тогда
еще молодой, "зеленый" и восторженно относящийся ко всему, что было связано с
тусовкой - поселил пришельцев у себя (его родители и младшая сестра как раз
уехали загорать на море, а его оставили - сдавать сессию). Жить стало лучше,
жить стало веселей. Пришельцы - Лия и Тигра - травили анекдоты, между делом
учили Тина играть на гитаре и пели песни, от которых все хохотали до колик, или
другие - от которых сжималось горло и хотелось плакать.
     ...А Тигра ничуть не изменился: такой же худой, усатый и смеющийся.
   - Пиво у вас тут дешевое, у нас же вообще невозможно жить!.. Слушай, я  же
тебе фотографии привез, - ты просил, помнишь? -  вот Раст, а это мы с Лией...
   - Как она-то?
   - Замуж вышла полгода назад, - Тигра хохотнул. - Чего-то мы с ней
разбежались. Но остались друзьями... Если я не ошибаюсь, она ждет бэби... А как
Леночка, Клетка?
    Тин с трудом проглотил пиво и посмотрел на Тигру. Тот выжидающе улыбался.
  - А ты... Она умерла год назад. Год и три месяца.
   Тигра замер, и улыбка медленно сползла с его лица.
   - Прости, я  не знал, правда... Черт, как же так?
   С полминуты они смотрели друг на друга, потом Тин спросил:
  - Тебе опять негде ночевать?
  - Похоже, так. Я  думал у Кая вписаться, а его чего-то дома нету.
  - Да плюнь на него с высокой колокольни, пойдем ко мне.
  - Твои родичи опять на море? - Тигра усмехнулся.
  - Почти. У меня теперь свой флэт из двух комнат - полная свобода действий!
  - Да вы, батенька, буржуй: в таких условиях да одному жить...
  - "Вот моя деревня", - провозгласил Тин, когда они с Тигрой зашли в уютный
дворик, который ограждали две пятиэтажки.
   Дворик этот был редкостью. Там до сих пор сохранились в рабочем состоянии
песочницы, качели-карусели и прочий детский инвентарь. А еще там росли березы.
Целый двор начинающих золотиться деревьев...
  - Слушай, а неплохо ты устроился, - удивленно одобрил Тигра. - Почти в центре
города - и такой шарман... А каким образом это получилось?
  - Тут моя тетя жила. А теперь она вот уже почти год  как отошла в лучший мир,
а перед этим успела завещать любимому племяннику, то есть мне, свою квартиру.
Родители решили, что я уже вполне самостоятельная личность, и милостиво
повелеть соизволили, чтобы я убирался.
  - Хорошая тетя... - мечтательно произнес Тигра.
   Они поднялись на третий этаж. На лестнице в них чуть не въехал мальчуган на
роликах, но вовремя затормозил, схватившись за перила. Тин сделал
страдальческое лицо, а мальчик - торжествующее, и они срепетированным дуэтом
продекламировали:
  - Тормозите лучше в папу,
     Папа мягкий, он простит...
  - Привет, Петька, - улыбнувшись, добавил Тин. И объяснил остолбеневшему
Тигре:
  - Это ежедневный ритуал. Этот пацан каждый день пытается меня задавить.
  - Когда-нибудь ему это удастся, я в него верю.
  - Если ты забудешь, что у меня квартира номер восемь, ты сможешь меня найти
по наскальной живописи.
   На стенах возле квартиры No8 было написано много чего. Были поздравления с
новым годом и днем рождения Пола Маккартни, были цитаты из великих. Например,
из Пржевальского: "А еще я люблю жизнь за то, что в ней можно путешествовать".
  - Добро пожаловать, дорогой друг Карлсон!.. - проскрипел Тин голосом Василия
Ливанова, открыв дверь, и оглянулся на Тигру: - Ну и ты заходи...
  - Да ты крут, приятель! - оценил Тигра, осматриваясь. - Елы-палы, всегда
мечтал жить в своей собственной квартире!.. А тетя была хорошим человеком?
  - Ну как тебе сказать... Она была моя вторая мама. Почти. Она многому меня
научила. Представляешь, она к пятидесяти трем годам не забыла, как ставится
аккорд Em!
  - Зашибись старушка была. И квартирка симпатичная. Все такое квадратненькое,
уютное, прямо прелесть! Наверно, твои девочки мечтают остаться здесь жить... -
Тигра повернулся от настенного ковра "Утро в сосновом бору" и наткнулся на
взгляд Тина.
  - Женя, - медленно и внятно сказал Тин. - Ты можешь говорить со мной о своих
девочках, но не о моих.
   Тигра слегка стушевался, отвел глаза и увидел на столике фотографию Клетки.
Он помолчал и сказал сам себе:
  - Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес.
  - Да ладно. Но на будущее запомни. Есть хочешь?
  - Ха, спросил! - облегченно выдохнул Тигра. - Я  сегодня только завтракал, и
все.
  - Везет же неграм, а я даже не завтракал...
  - Да-а, пельмени - это вещь, - удовлетворенно сказал Тигра, насаживая на
вилку очередной комочек из теста и мяса. - Слушай, Тин, как здорово, что я тебя
встретил!
  - Как здорово на самом деле, что у меня остались пельмени, - уточнил Тин. -
Если бы не было еды, все было бы гораздо мрачнее...
   В дверь позвонили.
  - Интересно. Какую... лицо несет на ночь глядя? - Тин пошел открывать двери и
на всякий случай посмотрел в глазок.
   В глазок была видна знакомая бородатая личность в джинсах и тельняшке.
  - Картина Репина "Не ждали", - извиняющимся тоном пробасил Джокер, заходя в
квартиру. - Здорово. Как ты относишься сегодня к гостям?
  - Терпеливо, - Тин пожал протянутую руку, а из кухни вылетел Тигра и
обрадованно закричал:
  - Джокер! Елы-палы! Сколько лет, сколько зим!..
  - Хай, - глаза Джокера слегка потеплели. - В другое время я бы более
оживленно тебя поприветствовал, но просто сегодня у меня настроение еще
мрачнее, чем обычно. А вообще я даже рад тебя видеть.
  - Мы можем поделиться пельменями, - сообщил Тин.
  - К пельменям нужна водка, - рассудительно заметил Джокер.
  - А может...
  - Поздняк метаться, - и Джокер вытащил из своей объемистой сумки бутылку.
... - Сплошная коммерциализация, - говорил Джокер. - С той же музыкой. Вот что
находит куча людей в "Продиджи"? Может, я темный человек, но я не понимаю, что
в этой музыке прогрессивного. Это же и не музыка даже. Тут прогресс только с
технической точки зрения, а с музыкальной... И еще такая есть вещь, когда
смотрят не на внутреннюю сущность, а на форму. Этот чувак из "Продиджи" - на
него смотрит человек и думает: "Во, у него прическа отпадная, и язык проколот,
и вообще он, наверно, крутой. И музыка у него, наверно, крутая. Вот я тоже буду
слушать эту музыку и стану крутым парнем". То есть идут от личности человека к
его творчеству, а не наоборот.
   Я  сам сначала был крутым металлистом: обслушался какого-то советского
"металла"  - и два года "висел" только на нем, ходил весь в железках и прочее.
А потом мне стали надоедать однообразные тексты и темы. Мне захотелось чего-то
большего. И тогда кто-то поставил мне Егора Летова. Я  послушал - и понял:
текст. Главное - что поет, а не как. Хотя как тоже важно. И вот я обслушался
Летова до потери пульса и лет пять только его и Янку Дягилеву слушал. Во многом
именно Летов "подвиг" меня на собственное творчество. Это тоже важный критерий
"настоящести". Интересно, на что может подвигнуть та же "Продиджи"? Да нет, это
даже не интересно: пойти нажраться вдрабадан, разбить пару фонарей на улице или
кому-нибудь морду набить.
  ...БГ я сначала вообще не воспринимал. А потом дорос и до него.
   До всего в жизни нужно дорасти, и это неизбежно произойдет, если ты хочешь.
А если тебя устраивает только оплетать себя феньками с ног до головы... Вот
этим  отличается нынешнее "пионерье". Раньше "пионеры"-то другие были, они
чего-то в жизни искали, вносили какую-то свежую струю в тусовочное болото.
Поэтому быстро переставали быть "пионерами". А эти так на всю жизнь и останутся
тусовщиками. Как это..? А, вспомнил - asinus manebis in saecula saeculorum, -
годы учебы на истфаке не прошли для Джокера даром. - Напиться, обкуриться,
попрыгать под "Нирвану", а главное - выставить напоказ свою нестандартность.
Ничего в душе, и отличие только внешнее от гопников, цивилов и прочих. Я как-то
пробовал с ними спорить, объяснять, что есть истина. Говорил: "Ребята, длинные
хайры и балахон с Куртом Кобейном - это еще ничего не значит, не это главное.
Можно быть бритым налысо, если это нравится, и быть хорошим и вполне
нестандартным человеком". Мы так ни до чего и не доспорили, они были упертые, и
я тоже. Я  разозлился, ушел, пришел в парикмахерскую - а у меня тогда хайры
были ниже плеч - и вернулся на тусовку бритый "под ноль". Они офигели, а я
сказал: "Видите, дети, и без волос можно жить на свете...".
  - Меня недавно одна девочка просто убила, - вставил Тин. - Говорит: "Я решила
проткнуть вторую дырку в ухе и стать неформалкой. Только музыка, которую они
слушают, мне не нравится, поэтому я по-прежнему слушаю "Иванушек"...
   Они расхохотались. Потом Джокер мрачно добавил:
  - Вот такие, как она, потом плетут феньки на продажу... Их даже можно было бы
понять: они как художники, которые продают свои картины. Но фенька - это не
ювелирное изделие, это - часть души, и вот чего "пионеры" не могут понять.
Конечно, картина - это тоже часть души, но это совсем не то... Продавать феньки
- это то же самое, что писать по компьютерному шаблону дружеские письма. Вполне
возможно, что они будут одинаково искренними, но... одинаково. А потом вообще
пойдет конвейер, и ни о каких чувствах уже не вспомнится... Я   знаю, что надо
спеть по этому поводу, - Джокер отобрал гитару у Тигры, который все время
что-то бренчал.
 Коммерчески успешно принародно подыхать,
 О камни разбивать фотогеничное лицо,
 Просить по-человечески, заглядывать в глаза
  Добрым прохожим...
 Украсить интерьеры и повиснуть на стене,
 Нарушить геометрию квадратных потолков,
 В сверкающих обоях вбиться голым кирпичом,
  Тенью бездомной...
  О, продана смерть моя...
*     *     *     *     *
  - Оплотим проезд! - резкий и не по-утреннему бодрый голос кондуктора заполнял
собой весь автобус. Юлька попыталась выдернуть руку из хитросплетения людей,
курток и сумок. Опять не получилось. Ну вот как в таких условиях достать и
гордо предъявить свой проездной?
  - Передняя площадка, кто еще не обилеченные? - кондуктор активно работала, и
Юлька в который раз подумала: "Как они могут в таких экстремальных условиях,
когда люди стиснуты и приплюснуты друг к другу, прибиты словно гвоздями,
наматывать не один десяток километров и еще не забывать собирать деньги? Тут
одна мысль: как бы на ногах удержаться, да еще чтобы эти ноги были по
возможности поближе к остальному телу... ну вот. Отдайте ногу. Ногу отдайте,
говорю! А-а-а! "Помогите, хулиганы зрения лишают!" ...Уф. Хорошая остановка -
все выходят. Ну, почти все. Отдайте ногу!.."
   Ногу отдали, и руку тоже, и Юлька наконец добралась до кармана, где лежал
проездной. Должен был лежать. Должен!!! Юлька вдруг с ужасом поняла, что
оставила проездной дома. Лежит он, такой зелененький, в студенческом билете с
красивой обложкой, на столе лежит, рядом с серебряным колечком и часами,
которые она тоже забыла. Какая прелесть. "Евпатий Коловрат! - прошептала она. -
А что же я буду кушать сегодня, если придется отдать полтора рубля?.. Кель
кошмар".
  - Оплотим проезд! - рявкнула кондукторша в самое Юлькино ухо, и Юлька бы даже
подпрыгнула от неожиданности, если бы было больше свободного места.
  - Девушка, что у вас?.. - кондукторша потянула за рукав симпатичное (по
крайней мере, со спины) существо. Существо помедлило, потом повернулось лицом к
кондукторше (и к Юльке) и... Ну, конечно. Это была вовсе не девушка, а юноша.
Это было очевидно. И длинные волосы, и серьга в левом ухе не придавали этому
замечательному лицу никакой женственности. Юноша с укоризной посмотрел на
кондукторшу. Он, наверное, очень удивился, потому что принять за девушку его,
одетого в стального цвета костюм-тройку, было весьма затруднительно.
  - Извините. Что у вас? - не отступала та.
  - У меня - прекрасное настроение, - улыбнулся молодой человек.
  - За проезд рассчитываемся.
  - Не буду.
  - Выходим.
  - Да у меня проездной, - сжалился он и показал заветную бумажку в раскрытом
студенческом билете. Юлька с завистью посмотрела на его проездной, одновременно
пытаясь выловить пятьдесят копеек, которые упорно не желали покидать кармашек
брюк.
  - А у вас..? - кондукторша посмотрела на нее, не решаясь уже классифицировать
по половому признаку. Может, это девочка в белых вельветовых брюках и мужской
рубашке, а может, это мальчик такой с прической каре, где одна сторона длиннее.
Симпатичный курносый рыженький мальчик. Или все-таки девочка?.. Ну вот,
началось...
  - Отрастили волосьев-то, вот и не обижайтесь, что за девок принимают, -
бурчала бабулька, сидящая рядом. - Ишь, и серег-то в ушах понавешано, и платки
еще теперь носят парни, и красятся...
  - Это не те парни, - прошептала Юлька, наконец выловив денежку.
  - Точно, - усмехнулся молодой человек.
  - Что у вас за проезд? Оплотим, пожалуйста.
  - Сударь, вы случайно не юрист? - спросила Юлька, протягивая кондукторше то,
что у нее было за проезд. - Не знаете, нет ли у нас закона, который разрешает
не платить за проезд и вообще - не выполнять требование, если оно высказано
неправильно?
 - Чего это неправильно? Ты язык-то придержи! - вспыхнула кондукторша. -
Образованная, что ли?
  - Образованная на филологическом факультете, так что имею право хотя бы
намекнуть, что в русском языке нет слова "оплотим", ну ни в одном глазу!
  - Кайф какой! - шепотом оценил молодой человек, внимательно глядя на Юльку. -
А вы не знаете, лошади зевают?
  - Не знаю... - Юлька даже растерялась. Вот это спросил! - Должны, наверное.
Кошки и собаки зевают, даже бегемоты и крокодилы. И лошадь, наверное, тоже. Что
она, не человек, что ли?
   Юноша рассмеялся.
  - Сударь, а зачем это вам? - спросила Юлька в тайной надежде, что он не
скажет сразу: "Чтобы с тобой познакомиться". Чтобы лучше тебя видеть, Красная
Шапочка...
  - Прибило. Знаете же, бывает такое: свалится с неба какой-нибудь вопрос и
прибьет. И вот ходишь и мучаешься. А нас вчера вдвоем прибило - меня и Тигру.
  - Грандиозно. Только как-то загадочно: я  знаю имя вашего друга, но понятия
не имею, как зовут вас...
  - Тин. Или Костя, - и он внимательно посмотрел на Юльку. Юлька совершенно
потерялась в его серо-голубых глазах, но собрала волю в кулак и, по возможности
не запинаясь, сказала:
  - Юля.
  - Ну вот, - улыбнулся Тин. - Теперь мы можем нормально общаться. Помните
фразу из "Мастера и Маргариты": "Никогда не разговаривайте с неизвестными"? А
мы теперь знакомы и можем разговаривать со спокойной совестью. Кстати, у вас
есть Совесть?
  - Да, - гордо сказала Юлька. - У меня есть Совесть, Внутренний Голос и
Интуиция в одном флаконе - это некто Алька, если вы ее знаете.
  - Знаю, года два уже. А еще?..
   - А еще Голос Разума - Вика, моя однокурсница...
    Автобус сильно тряхнуло. Тин - движением человека с хорошей координацией -
перехватился крепче за поручень, одновременно придержав Юльку за плечо. Юлька,
которая в это время чуть не упала на сердитую бабульку, тоже поудобнее взялась
за поручень и поблагодарила Тина.
  - Работа такая, - серьезно ответил он. - Если я правильно услышал, вы -
филолог.
  - Мы? - Юлька решила выяснить этот вопрос.
  - Ты, - улыбнувшись, тут же откликнулся Тин. - Ну так как?
  - Ага. Филолог я, журналист.
  - Здорово. Знаешь Машу Кару?
  - Знаю.
  - Как она живет?
   - Ой... В общем, она с трудом выбила себе академ, потом попыталась начать
учиться, но, по-моему, ничего хорошего из этого не получилось. И вообще, я ее
последний раз видела под Новый год.
  - Надо же, как все запущенно...
   Юлька подумала то же самое. Она слегка удивилась, услышав, что этот вполне
цивильный - если не считать серьги в левом ухе - молодой человек интересуется
Карой. Нет, Юлька ничего против нее не имела, просто очень уж загадочный
человек была Маша Кара. Кто лучше всех умел анализировать стихотворения? А
писать портретные зарисовки? А стихи, в конце концов? Она, Маша Кара. И - кто
мог напиться до состояния готовальни или обкуриться марихуаны до говорящих
кактусов? Тоже она. Правда, эти две ее личности сочетались почти в равных
пропорциях, так что, наверное, это не так уж плохо. Наверное, в этом есть
особый кайф - приходить примерно к третьей паре мрачной, как сто погостов, и на
вопросы о самочувствии  отвечать: "На букву "Х", и не думай, что "хорошо".
Похмелье дичайшее...". И, в общем, это даже и создает тот самый ореол
загадочности и романтичности, который... Ну, люди, не обязательно же так
пихаться!..
   Народ брал штурмом уже набитую людьми "гармошку", как Зимний дворец. Юлька
вернулась к реальности.
  - Так ты все-таки не юрист? - спросила она.
  - Физик я, - значительно ответил Тин.
  - Что мне нравится на физфаке - это декан и дни факультета.
  - Наши Дни Физики - это наша гордость, лучшее, что создано нами как
факультетом...
  - Это говорил Горький про литературу! - возмутилась Юлька.
  - Да, - сказал Тин. И опять посмотрел на нее так же внимательно. Юльке
показалось, что он имел в виду что-то другое, когда сказал "да", но она решила
не льстить себе. И вообще, им через остановку выходить.
  - Значит, ты физик. А ты знаешь Кельта?
  - Ну еще бы, мы в одной группе. А что?
  - Да так, вспомнилось.
  - Именно "вспомнилось", слово в среднем роде. Мне вспомнилось Кельт...
   Тин и Юлька рассмеялись. "Хорошо смеется. Классно смеется", - подумала Юлька
и сказала:
  - Ну, сам понимаешь, обозначать Кельта мужским родом... ввиду его несколько
нестандартной ориентации... Хотя в остальном он очень славный мальчик.
  - Всенепременно. Мы с ним вот уже четвертый год замечательно дружим.
  - А мы с ним неделю назад поженились.
  - По приколу? - после недолгой паузы уточнил Тин.
  - Ну конечно. Я  стала его двенадцатой женой. Первые девять мест
зарезервированы под мальчиков, десятая - Алька, а одиннадцатой я быть не
захотела.
  - Так ты теперь через него с Рэйном породнилась, - уважительно заметил Тин.
  - Серьезно? - обрадовалась Юлька. - А как?
  - А просто. Алька и Кара составляют Единое Целое. А Кара в глубокой своей и
бесшабашной юности "вышла замуж" за Рэйна. Так что...
   - Сухаревой башни двоюродный подсвечник, - определила Юлька.
   Тин снова рассмеялся. "Умница, дочка", - похвалила себя Юлька и тут же
спохватилась:
  - Нам выходить.
  - Точно, - Тин аккуратно постучал в плечо здоровенного "шкафа", на котором
забавно смотрелась шапочка с помпончиком. - Сударь, вы сейчас выходите?
  - Выхожу, - прогудел "шкаф". Он степенно вышел из автобуса, за ним выпрыгнул
Тин и еще успел подать руку Юльке. "Зашибись, - подумала она. - Это вам не пуп
царапать грязным пальцем", и посмотрела на часы.
  - Ну, мне направо.
  - А мне налево, - подмигнул Тин. - А сколько у тебя сегодня пар?
   "Неужели получилось?!" - изумилась Юлька, но все счастье разом померкло,
когда она вспомнила, что ее сегодня ждет.
  -  Костя, у меня весь день расписан по часам. Все пары важные, потом я иду на
репетицию дебюта к первокурсникам, потом у меня ребенок...
  - What`s? - Тин непонимающе уставился на нее.
  - Ну, я репетитором работаю, - объяснила Юлька. - По русскому и литературе...
Потом репетиция группы "Кошачий Глаз", а потом рок-кафе. А потом поздно.
  - Я, возможно, тоже пойду в кафе. Открытие все-таки. Так что... еще увидимся.
  - Обязательно. Всенепременно, - Юлька улыбнулась, помахала на прощанье рукой
и пошла к своему корпусу.
   "Ну и что в нем такого? - спросила она себя. - Симпатичный. Глаза... Руку
подает, понимаешь. Как мало человеку надо для счастья!..".
*     *     *     *     *
  - Юль, не забудь - сегодня, в шесть! - и Алька умчалась вверх по лестнице
родного универа, звеня колокольчиками в косичках. Люди недоуменно оборачивались
на странную звенящую девушку в странной рубашке, больше похожей на одеяние
какого-нибудь Робин Гуда. "Сэконд-хэнд - великая вещь! - подумала Юлька,
усевшись на диван и доставая "Идиота" Достоевского. - Спасибо, Алька, что
предупредила - сейчас всего четыре часа. Есть почти два в запасе, чтобы
подумать, что же подарить тебе на день рождения...". Выбор подарков - это
страшная вещь. И Достоевский тут скорее мешает. Юлька с наслаждением запихнула
"Идиота" обратно в рюкзак и пошла гулять по магазинам.
   - Совесть у тебя есть? - укоризненно спросила Алька, открыв дверь. - Тебе
сказали - в шесть, а сейчас уже пять минут седьмого! Ты подумала о том, что
через пятьдесят минут начнет приходить куча народу, а у меня еще ничего не
готово, а ты мне даже не помогла?.. Ну вот как это называется?!
  - Каюсь, признаю, прошу дать возможность загладить, искупить. Поздравляю с
Днем Варенья, желаю много-много счастья, Пух, - с этими словами Юлька вручила
Альке маленький керамический горшочек и положила туда воздушный шарик. -
"Входит и выходит...".
  - "...Замечательно выходит"! Дай я тебя поцелую.- Алька радостно чмокнула ее
в щеку. - Пойдем на кухню, будем слушать БГ, резать салаты, а я буду
рассказывать тебе дивные вещи...
  - ...Точнее, так, - с опаской предположила Юлька, входя на кухню и глядя на
горы вареной картошки, огурцов, капусты и прочего добра. - Я  буду резать
салаты, а ты будешь рассказывать "вещи".
  - Примерно так, - и Алька положила на Юлькину ладонь огромный нож, будто
посвятила в рыцари. - Капусту резать в эту миску. Не вздыхай так, моя
прелес-с-сть, - представь, с каким наслаждением ты будешь ее есть!
   "Кого есть - миску?" - подумала Юлька.
  - "Умру ли я?" - пропела она, всадив нож в красивый белый, плотный кочан. -
Ну, так какие дивные вещи ты хотела мне поведать?
   Алька включила магнитофон, и он сейчас же сообщил голосом БГ:
  Вчера я пил и был счастливый,
  Сегодня я хожу больной...
  - Слушай, это фишка! Вчера вечером приходит Люська - сестра моя - в мою
комнату и говорит: "В коридоре из розетки бежит вода". Я, грешным делом,
подумала, что у нее был бурный вечер, и предложила пойти отдохнуть. Но она
настаивала, что из розетки бежит вода, и приглашала посмотреть.
  - И как? - заинтересовавшись, спросила Юлька.
  - Феерично! Когда я пришла в коридор, вода бежала уже не только из розетки,
но и из выключателя!
   Они расхохотались.
  - Евпатий Коловрат! - воскликнула Юлька. - Я  из-за тебя палец порезала.
  - Из-за меня?! - Алька повернулась к воображаемым зрителям. - Что я могу
сказать по этому поводу? Не размахивай ножом, моя прелес-с-сть!
  - Ладно, что дальше было?
  - Дальше была песня!.. Ну что мы могли сделать - две хрупкие девушки, живущие
одни, без родителей и мужчин? Мы поприкалывались маленько, потом вода побежала
уже с потолка. Мы слегка задумались над своей дальнейшей судьбой, и тут пришел
сосед и сказал: "Дайте лопату". Мы удивились и сказали: "Нет у нас лопаты. А
тебе зачем?". Он объяснил, что за лопатой пришли соседи, которые напротив,
чтобы расчистить водосток на крыше. А то у нас дождик шел только в коридоре, а
у бедных соседей напротив - во всех комнатах такой ливень!
   Они снова расхохотались.
  - Потрясающе! - отсмеявшись, сказала Юлька. - Вот это жизнь. Это вам не пуп
царапать грязным пальцем.
  - ...и не печенюшки на кладбище собирать. Зато я поняла, почему у нас уже
целую неделю звонок не работает. Там, видимо, давно все промокло...
   Неожиданно забибикал домофон.
  - Наверно, Кара, - Алька соскочила с подоконника и подбежала к двери:
  - Да!..
   Из домофона раздалось бульканье, хриплое карканье и еще какие-то звуки. Так,
по крайней мере, показалось Юльке. Однако Альке это все было, видимо, привычно.
  - Привет, пипл! - закричала она. - Там все просто: нужно дверь сначала
толкнуть как следует от себя, а потом тянуть на себя... Ну, как? - спросила она
после недолгого молчания.
   Домофон снова что-то хрипло пробулькал.
  - А тогда нажмите кнопочку! - посоветовала Алька. Она прислушалась к звукам,
доносящимся из домофона, и сообщила Юльке:
  - Кажется, получилось. Это Джокер, Тин и Тигра.
  - Ого, - Юлька обрадованно всадила ложку в миску с салатом.
  - Да, а скоро должны прийти Рэйн с Карой.
  - Рэйн? Здорово!
  - Ну а как же я без мужа-то, - развела руками Алька и бросила взгляд в
зеркало.
   В зеркале отразилась невысокая светловолосая девушка в длинной серой юбке и
голубой кофте с широким воротом. На шее у Альки, как всегда, висело несколько
талисманов: камушки, руна, бисерные висюльки. Длинные и широкие рукава почти
полностью скрывали Алькины руки со множеством фенечек. Алька поправила ворот
кофты и встряхнула распущенными волосами, в которые были вплетены колокольчики.
Колокольчики вновь мелодично зазвенели, а зеркало отразило веселые ярко-синие
Алькины глаза.
  - Отвратительно! - сказала Алька своему отражению, показала ему язык и пошла
открывать дверь.
  - Рэйн, а Рэйн! - сказала Алька. - А спой песню про странника...
   В комнате сидело человек десять, еще человек пять находилось в процессе
брожения по квартире. Всюду были развешаны воздушные шарики; висели листы
ватмана ("Для мыслей", - как говорила Алька). На них уже было понаписано много
вещей типа: "Даешь громкие и хорошие песни! (Джокер)", "Я хотел въехать в город
на белом коне, Но хозяйка корчмы улыбнулася мне. Я  хотел въехать в город с
другой стороны - Но и там улыбалась хозяйка корчмы...(Кара)", "Желаю, чтобы эти
праздники всегда наступали так же весело и не на тебя! (Юлька)" и прочее.
   В комнате по стеночкам стояли бутылки из-под пива; на диване, на стульях и
на полу сидели люди и смотрели на Рэйна.
   Рэйн сидел во главе стола на спинке кресла ("Чтобы акустика лучше была") и
перебирал струны. Весь он был какой-то очень аккуратный: строгий черный костюм,
короткие темные волосы зачесаны назад, глаза четкого зеленого цвета без всяких
оттенков, прямой нос, твердый подбородок. Единственное выбивалось из этого
строгого порядка вещей - маленькая серьга с изумрудом изредка посверкивала в
левом ухе.
  - Про странника, говоришь? А я ее помню? - усмехнулся Рэйн.
  - Ну я хотя бы в свой день рождения могу послушать хорошие песни? - жалобно
сказала Алька.
  - А то все попсу да попсу?.. - мрачно спросил Джокер, опрокинув в себя стопку
"Ишимского бальзама". Все расхохотались.
  - Ладно. Петь начну - авось вспомню, - пальцы Рэйна выбили дробь на корпусе
гитары.
  Клинок его был холоден, как лед,
  Глаза смотрели вдаль броском копья.
  Никто не знал, откуда он идет,
  Какой он веры, где его земля.
  В могучих замках рад ему всегда
  И властелин, и нищий у ворот.
  Угрюмый страж ворота отопрет
  И впустит гостя странного сюда.
  Поведает он вести дальних стран,
  Подымет кубок терпкого вина,
  А утром вновь исчезнет, как туман,
  Как яркая, короткая весна.
  Одни его считали гордецом,
  Другие лишь шептались за спиной...
  Он всем ветрам всю жизнь смотрел в лицо,
  И смерть его ходила стороной.
  А в тех краях, где зло прибрало власть,
  Его сапог оставил пыльный след,
  Где кровь его из раны пролилась,
  Отметины остались на земле.
  Его встречали копья и мечи,
  А цель его была так далека...
  Упрямо шел он к ней через века,
  Мерцала жизнь на лезвии свечи...
  - Может ведь, когда захочет! Спасибо, Влад, - Алька положила голову на плечо
Рэйна.
  - Кто хочет еще пельменей? - спросила Юлька.
  - Я  хочу.
  - А я не хочу, но я худой, и мне надо поправляться, - сказал Тигра. - И
вообще, давай я тебе помогу.
   "Правила для настоящих мужчин: Если вы хотите очаровать женщину - помогите
ей унести пустые тарелки, - Юлька внутренне содрогнулась. - Тигра в своем
репертуаре".
   На кухне курящие сделали все возможное, чтобы там можно было вешать топор.
Демонстративно заткнув нос, Юлька добралась до форточки.
   На полу около холодильника, обклеенного стикерами "Кока-Колы", совершенно не
замечая того, что воздух можно не только увидеть, но и пощупать, сидели Тин и
Маша Кара и на два голоса выводили:
  Ой, гуляет в поле диалектика -
  Сколько душ невинных загубила...
  Полюби ж, Марусенька, электрика,
  Пока его током не убило.
  Полюби его, пока здоровая,
  Полюби - в беретике из фетра,
  У него ж отвертка полметровая
  И проводки десять километров...
   Потом пела одна Маша, а Тин уже хохотал, стараясь, чтобы выходило не слишком
громко.
  - Держи, - Юлька вручила Тигре две тарелки с пельменями.
  - А ты?
  - А я остаюсь жить здесь. Здесь можно петь хором. С Рэйном хором не
попоешь...
  - Эт точно, - Джокер с бутылкой "Бальзама" тоже переселился на кухню. - Люди,
давайте петь "Ой то не вечер". Юль, будешь вторым голосом?
  - Только без гитары.
  - Без базара.
  Ой то не вечер, то не вечер,
  Мне малым-мало спалось,
  Мне малым-мало спалось
  Да во сне привиделось...
  - Юль, ты замечательно поешь, - помолчав, сказал Тин.
  - Это потому, что Джокер вел. Если бы не он, я бы слажала как пить дать.
  - Кстати о "пить". Давайте выпьем за Альку. Если бы не она, когда бы мы еще
вот так собрались...
  - "Как здорово, что все мы здесь как свиньи нажрались"? - хрипло сказала
Кара.
  - "Избит гитарой желтой, лежит Митяев синий"? - добавил Джокер. - Абзац. Нет,
главное сейчас - не это. Главное - чтобы вот. Мы, например, замечательно поем
хором. А хором - это значит... это значит хором!..
  - "Мое кино - это мое кино..." - сказали вместе Тин и Юлька, и все
рассмеялись. Было хорошо, слегка шумело в голове, и можно было говорить все,
что хочешь и делать все, что делается...
   Через некоторое время Юлька снова пришла на кухню. Кара сидела там одна,
привалившись спиной к батарее, и очень медленно перебирала струны, будто
медитировала.
  - Омм... - тихо сказала Юлька. Кара подняла на нее светлые, почти желтые
глаза:
  - Хочешь марихуаны?
  - Нет, - твердо сказала Юлька.
  - Жаль... - Кара медленно и осторожно отложила гитару. - Никто не хочет...
  - А с какой это радости?
  - Я хочу Рэйна.
  - Маша, - укоризненно сказала Юлька. - Все-таки женатый человек...
  - Да. Женатый. На мне.
  - По приколу, - уточнила Юлька. - А по жизни - На Анне Юрьевне.
  - И ты тоже, - бесцветно сказала Кара. - Все вы... не понимаете. Жизни этой.
  - Да что мы понимаем в колбасных обрезках! Мы даже стихов писать не умеем...
- Юлька собралась с духом и попросила:
  - Маш, почитай стихи?
  - Чьи?
  - Да свои.
  - А... - Кара вытащила из кармана своей джинсовой куртки пачку с сигаретами и
выудила оттуда "косяк". Посмотрела на него тоскливо - и заткнула обратно. Потом
глянула на Юльку как-то смущенно.
  - Че-то как-то неудобно при тебе. - И тут же глаза ее снова стали пустыми:
  - На самом деле не хочется накуриваться в одиночестве. - Она вынула простую
сигарету и щелкнула зажигалкой.
  - "Я  повторяю десять раз, и снова
      Никто не знает, как же мне... противно", - тихонько пропела Юлька.
  - Не пой, красавица, при мне...
    Не то повешусь на ремне, - Кара мрачно затянулась.
  Юлька грустно смотрела на нее, потом встала с пола и пошла закрыть дверь.
Вернулась, уселась поудобнее и приготовилась долго ждать.
   А потом раздался тихий, надтреснутый голос:
  -   Шептала над городом дудочка.
  На тринадцатом этаже в сером доме
  На окошке сидела дурочка,
  Свесив вниз тощие ноги.
  А внизу шел народ, замученный стирками,
  Ценами, неправдой, дорожным месивом.
  Дула дурочка в трубочку с дырками -
  Получалась неясная песенка.
  А люди внизу махали сумочками,
  Кричали, что упадет. А она не падала.
  Рисовала на стеклах дурочка
  Золотых лошадей и радугу.
  Безобидная, бесполезная...
  Умные люди жалели глупенькую.
  В алюминиевую бездну небесную
  Отпустила она шарик голубенький.
  Трепалась красная в горошек юбочка,
  Шарик летел над свинцовой площадью...
  А дурочка смеялась. Знала только дурочка
  Место, где живут золотые лошади.
   Дверь распахнулась, на пороге появился Джокер.
  - Чего это вы в тишине кромешной сидите? - поинтересовался он. - Я  вот вам
пива принес.
  - Давай пиво и неслышно уходи, - шепотом приказала Юлька.
  - Че это? Почему это? - возмутился Джокер.
  - Тогда сиди тихо.
  - А что? - прошептал Джокер. - Вы медитируете? - Он сел на пол, сложив ноги
типа позы лотоса, и положил руки на колени, соединив большой и указательный
пальцы.- "Я - самая обаятельная и привлекательная...".
  - Слава!.. - Юлька умоляюще посмотрела на него. Тот приложил палец к губам и
кивнул. Юлька перевела взгляд на Машу. Та, похоже, ничего не отражала.
  - Маш... - Юлька помахала рукой у нее перед носом. Кара медленно кивнула и
еще медленнее повернула к ним голову. Ее взгляд пронзил Юльку тысячей иголок. В
нем не было ничего.
  -   Мы летаем с тобою в одних небесах,
  Раздуваем один пожар.
  Расскажи, что ты видишь в зеленых глазах
  Королевы Джа?
       Путешествуя стопом по миру грез,
      Сигарету в зубах зажав,
      Почему никогда мы не видим слез
      Королевы Джа?
  Отражаются звезды во мгле зеркал
  И кружат, и кружат, кружат...
  Я сегодня весь вечер прождал звонка
  Королевы Джа.
   ...Мы отыщем дорогу любой ценой,
        Мы сумеем туда сбежать -
      В царство ночи, где правит  тобой и мной
      Королева Джа...
  - Не смотри на меня так. Это отвратительные стихи, - Внезапно сказала Кара и
посмотрела на Юльку вполне осмысленно. - Давай я тебе лучше Алькины почитаю.
   Юлька была бы счастлива услышать - в который раз - и Алькины стихи, но тут
дверь снова распахнулась, и, окруженная звоном колокольчиков, гитары и хоровым
пением из комнаты, к ним вошла сама Алька.
   Кара взглянула на нее - как показалось Юльке, отчаянно и почти умоляюще.
  - Пипл! - Алька сделала широкий жест. - А пойдемте есть арбуз!
  - Арбуз!!! - жадно протянули Юлька и Джокер.
  - И вообще, - продолжила Алька. - Чего это вы отделяетесь? В коллектив, в
коллектив!
  - Сейчас придем.
  - Не "сейчас придем", а вставайте и идите. Это же амбивалентно! Что это, в
конце концов, такое: у меня happy birthday, а самые любимые гости не со мной...
  - "Не со мно-о-ой...", - Джокер угрожающе пропел строчку из "ЧайФа" и
потянулся руками к шее Альки. Алька взвизгнула и отпрыгнула в коридор, а Джокер
ловко прыгнул за ней. Они, хохоча и догоняя друг друга, умчались в комнату к
остальным.
   Юлька вышла за ними и только в коридоре оглянулась. Кара поправляла
завернувшийся ворот своей рубашки. Вдруг что-то искрой скользнуло по ее одежде
вниз и ударилось об пол.
  - Камушек... - Кара села на пол так обессиленно, словно упала тоже. - Куриный
бог, счастье приносит. Он уже второй раз упал. Это же плохо.
   Юлька подошла к ней, присела и подняла талисман:
  - Тут просто петелька слабая.
  - Нет. Это очень плохо... У меня вчера фенька порвалась... Алькина. Я даже
хотела не идти сюда. И правильно хотела.
  - Почему?
  - Ты разве не видишь? - Маша как-то затравленно на Юльку посмотрела. - ...Иди
есть арбуз, - совершенно другим тоном сказала она.
   Они сидели на полу совсем рядом, и Юлька пыталась разглядеть в ее глазах,
что же случилось. Она поняла только, что Маша говорит о чем-то, происшедшем с
ней и могущем случиться с Алькой. Или уже случившемся?.. "Царство ночи, где
правит тобой и мной королева Джа...". О чем это было?.. О чем?!!
  - Тебе нравится Тин? - пристальный взгляд Кары чуть не пригвоздил Юльку к
полу.
  - Тин?.. - она не знала, что ответить.
  - Нравится. Это хорошо. Ты ему тоже нравишься. Если вы будете вместе, это
будет очень здорово.
  - Ну, знаете, Паганель! - Юлька слегка покраснела. - С чего это мы вдруг
будем вместе?
  - Сделай так, чтобы он больше не чувствовал боли. Ты сумеешь. Я знаю.
Пожалуйста, - Маша дотронулась до Юлькиной руки. И тут в ней опять что-то
переключилось:
  - Пойдем есть арбуз.
  - Уау, ско-ко девчонок!.. - это был, разумеется, Тигра. Он уже порядком
набрался, но держался довольно прямо, и только по глазам его было заметно, что
он близок к состоянию готовальни. - Вас все ждут уже... елы-палы... много
времени.
  - Идем уже, - Юлька схватила Машу за руку, и они, уворачиваясь от Тигры,
который желал обнять целый свет, наконец добрались до комнаты, где давали
арбуз. Рэйн как раз отрезал большой кусок и теперь в растерянности смотрел на
вошедших девушек, не зная, кому его вручить. Маша и Юлька наперегонки бросились
к нему ("Эк они на мальчика кинулись!" - проворчал Джокер, вспоминая какие-то
аккорды). Рэйн сделал вид, что ошалел от такого количества внимания. Тигра
решил помочь хорошему человеку и с криком "Вызываю огонь на себя!" поймал Юльку
в объятия. Потом посадил рядом с собой и сказал:"Сиди здесь...
незамедлительно". Юлька тоскливо проводила взглядом кусок арбуза - такой
сахаристый, красный, вкусный... - который Рэйн с поклоном преподнес Каре, и с
ненавистью посмотрела на Тигру. И тут справа нарисовался точно такой же кусок,
который ей протянул Тин.
  - Шарман, - удивилась Юлька.
  - А я еще и на машинке могу... - протянул Тин голосом кота Матроскина. Все
расхохотались.
 - Кстати, о птичках, - Джокер наконец вспомнил аккорды. -
  Как-то вечером патриции
  Собрались у капитолия -
  Новостями поделиться и
  Выпить малость алкоголия.
  Не вести ж бесед тверезыми!
  Марк-патриций не мытарился:
  Пил нектар большими дозами
  И ужасно нанектарился...
   Юлька нашла взглядом Кару. Они хорошо сидели - Рэйн в черном, а рядом Алька
и Кара в сером и голубом, - и вроде бы все трое смеялись; но как по-разному!
Алька - так же мелодично и беззаботно, как ее колокольчики, Рэйн - легко и
весело, а Кара отчаянно улыбалась...
*      *      *      *     *
   На первом этаже было шумно и весело. Мимо Тина стремительно пронеслась
Иришка, помахав ему рукой. Он улыбнулся в ответ, одновременно пожимая руку
Кельту.
  - Здравствуй, Костя, - сказал Кельт. - Ты сделал что-нибудь по физпраку?
  - Разумеется. Я  вчера видел твою жену.
  - Правда? Ты знаешь мою жену? - удивился Кельт. - И, кстати, которую из них?
  - Двенадцатую, Юлю.
  - Любимая жена, - сообщил Кельт.
  - Слушай, Кельт, дай мне ее телефон.
  - Зачем? А-а, она тебе понравилась!
  - Ну, не будем о личном, - застеснялся Тин.
  - Да ты не волнуйся, я же не ревную, - успокоил его Кельт. - Я, наоборот,
всячески поощряю ее знакомства с мальчиками, если, конечно, эти мальчики не
интересуют меня.
  - Спасибо на добром слове. Ну так как насчет телефона? - продолжал Тин.
  - Секунду, - Кельт стал рыться в своей огромной сумке. - Моя любимая записная
книжка, где она?.. Вот она. 22 - 85 - 06.
  - Почти БГ, - заметил Тин, записывая номер. - Помнишь: "Два - двенадцать -
восемьдесят пять - ноль шесть...".
  - Да я как-то не слушаю БГ. Я  же личность сверхнеинтеллектуальная. Я вообще
больше люблю зарубежную музыку. "Nirvana", например...
  - "Не лги мне, девочка, скажи, где провела ты эту ночь?!" - Тин радостно
процитировал Курта Кобейна и положил бумажку с телефонным номером в нагрудный
карман. - Я  почти счастлив.
  - Это трансцендентно. А ты не знаешь какого-нибудь симпатичного мальчика? -
поинтересовался Кельт.
  - Тигра, - предложил Тин, злорадно улыбаясь.
  - Ой, нет, спасибо!!! - ужаснулся Кельт. - А кого-нибудь, кого я еще не знаю?
  - Я  мальчиками не интересуюсь, - гордо сказал Тин. - Ты идешь на философию?
  - Ну, знаешь, это весьма амбивалентно. Сначала я зайду в некое место общего
пользования, а потом, если на меня сверху не упадет огромный железный лом, то я
даже доберусь до третьего этажа.
  - Встретишь Эдичку - скажи, что мне было очень грустно готовиться к семинару
без моей тетрадки, - сказал Тин и отправился на философию. Бумажка в нагрудном
кармане согревала душу.
*     *     *     *     *
   На философии было весело: говорили про ежиков. Ежик живет или существует? А
мертвый ежик?.. И все в том же духе. Тин сидел за первой партой и записывал
умные вещи:
 Жизнь - это процесс.
 Существование - это состояние.
 Существовать - значит быть в наличии.
  - Как вы считаете, для того, чтобы существовать, нужно мужество? - спросил
философ и откинулся на спинку стула, ожидая философского спора.
    Перед этим выяснили, что человек, животные и растения - все живут. Поспорив
немного, определили такую вещь: для того, чтобы жить, нужно мужество, а для
существования - не нужно.
   Кельт заглянул в тетрадь Тина, почитал его записи, придвинул тетрадь к себе
и стал что-то писать. Начинались философские споры.
   Кельт: Где у дерева мужество?
   Тин: А ты можешь думать, как дерево?
   Кельт: Я вполне представляю себе мужество ежика, хотя и не ежик.
  Тин: Представляешь, но не можешь думать, как он. Ты мыслишь, как человек, и
ежик твой человекоцентричен.
   Кельт: Не верю! Дерево НЕ МУЖЕСТВЕННО!
   Тин: Не будем.
   Поразмыслив немного, Кельт продолжил: А человек в коме тоже мужественно
живет?
   Тин: Я думаю, мужество есть там, где человек мыслит. Он же в коме тоже
думает!
  Кельт: Думает, но не может выразить. Короче, его мысли никому никуда не
утыкаются.
   Тин: А зачем? Разве мужество обязательно нужно кому-то демонстрировать?..
   Семинар незаметно кончился. Тин спустился на первый этаж и увидел Тигру.
  - Привет! - удивился он. - Ты чего тут делаешь?
  - Прошли слухи, - таинственно прошептал Тигра, - что тут появится Рэйн. Я
хочу его развести на пару песен.
  - На пару?! Да ты его не заткнешь! - рассмеялся Тин.
  - Вот и чудненько, - ухмыльнулся Тигра.
  Рэйн действительно пришел, но сказал, что ненадолго, и предложил идти с ним в
главный корпус университета:
  - У меня там еще одна стрелка, а потом я весь ваш.
  - Ур-ра! "Организованной толпой..." - скомандовал Тигра, и они пошли.
   После таинственной "стрелки" Рэйн спустился в подвал, где его уже ждали Тин
и Тигра.
  - Торжественно вручаю, - Тин протянул Рэйну гитару и потер руки в
предвкушении.
   Настроившись, Рэйн почесал в затылке, изображая глубокую задумчивость, и
сказал:
  - Сейчас впору спросить голосом Джокера: "Че петь?".
  - Давай эту, последнюю... "Нам с тобой", - попросил Тин.
   Рэйн кивнул...
  ... Юлька спустилась на первый этаж и завернула было в библиотеку, но вдруг
услышала знакомый голос и звон гитары из подвала. Сначала она удивилась и даже
не поверила: люди давно уже не собирались там для распИвания песен. Последний
раз это было где-то в апреле, когда Джокер основательно поругался со своей
любимой и пришел в универ мрачнее себя самого. Правда, распевшись, потом
исполнял и вполне веселые песни, но все же они иногда перемежались "Гражданской
Обороной" и Янкой... А сейчас из подвала слышался другой голос. Искусство со
страшной силой потянуло Юльку к себе.
   В подвале действительно был Рэйн, а еще ("Евпатий Коловрат! - подумала
Юлька) там был Тин. И Тигра, который, едва завидев ее, широко и золотозубо
заулыбался и даже встал с единственного стула, чтобы уступить ей место.
  - Привет, пипл! - Юлька помахала всем рукой.
  - А поцеловать?.. - обиделся Тигра.
- Знаешь, есть такой народный прибалтийский праздник - "обломайтис"? -
намекнула Юлька.
  - Правильно, так его, - улыбнулся Тин.
  - Ну, все, - обиженно сказал Рэйн. - Меня уже никто не слушает, я обиделся и
ушел.
  - Куда? - жалобно сказала Юлька. - Я  только что пришла, а ты!..
  - Да тут и без меня полно народу... - Рэйн обвел рукой "народ" - Нет, мне в
самом деле надо идти. Спасибо, что послушали. Юль, я к тебе забегу как-нибудь
на днях. С работой вот разберусь - и... Так что ты от меня так просто не
отделаешься! - Рэйн обнял ее, пожал руки Тину и Тигре, отряхнул свой
ослепительно черный костюм и ушел.
   Юлька посмотрела на Тина и Тигру:
  - Ну что же, значит, петь будете вы!
  - Нет, нет, только не это! Никогда! - закричали они хором.
  - А придется, - и Юлька уселась на стул.
  - Запросто, - Тин сел по-турецки и взял гитару. - Чего спеть хорошему
человеку? - спросил он у Тигры.
  - Ну... "Психоделический рай", - вспомнил тот.
  - Можно и так... - Тин приготовился петь.
  - А, нет! - перебил его Тигра. - Лучше эту... про девочку и мальчика.
  - А-а! - Тин рассмеялся. - Хорошо.
  - Сейчас я спою самую глупую песню в мире, - обратился он к Юльке и запел:
  Девочка сосет слюнявый пальчик,
  Сопельки из носика бегут.
  К девочке подходит лысый мальчик,
  И они по лужицам бегут.
   Вот это да, вот это да, вот это да,
   Вот это дружба навсегда!
  Девочка споткнулась и упала,
  А мальчик ей руку протянул.
  Девочка "спасибо" не сказала,
  А мальчик в нее камнем запульнул.
   Вот это да, вот это да, вот это да,
   Вот это война навсегда!
  Здравствуйте, друзья, а вот и мы,
  И с нами, как всегда, наша дурацкая песня.
  Че загрустили, люди, вы?
  Вы послушайте лучше песню
       про то, как
  Девочка сосет слюнявый пальчик,
  Сопельки из носика бегут ручьем.
  К девочке подходит лысый мальчик,
  И они по лужицам бегут вдвоем.
   Вот это да, вот это да, вот это да,
   Вот это песня навсегда...
   Юлька так хохотала, что пришла тетенька из библиотеки и стала ругаться:
  - Вы мешаете работать людям! Что за шум! Вы небось еще и курите тут!
  - Мы курим?! - хором удивились ребята. - Мы не курим, вы что!
  - Не курите? - подозрительно спросила тетя.
  - Не курим, - подтвердили они.
  - Ну, смотрите, - пригрозила тетенька и ушла.
  - Полезно иногда не курить, - заметил Тин.
  - А вообще ты куришь? - Спросила Юлька.
  - Да, но я бросаю. Мне нужен стимул, чтобы бросить совсем, - и он внимательно
посмотрел на Юльку. - Может, ты будешь моей совестью?
  - Запросто. ...Только мне надо выдать удостоверение, - придумала она. - Чтобы
это... Узаконить.
  - Это мысль, - Тин вытащил записную книжку и вырвал из нее листочек. - Пишу:
"Удостоверение. Выдано..." ...как ваше ФИО, сударыня? И дату рождения,
пожалуйста.
  - Соболевская Юлия Михайловна, 25 сентября 79, - сообщила Юлька и подумала:
"Хороший способ узнавать, когда у человека день рождения!".
  - "...Выдано Соболевской Юлии Михайловне..." ...я правильно склоняю твое имя?
  - Супер. Даже и не подумаешь, что физик.
 - "...в том, что она является Совестью Васильева Константина Арсеньевича..."
...это я, - пояснил Тин. - "...и будет являться ею пожизненно..." ...
  - Где являться - в кошмарных снах? - Уточнила Юлька улыбаясь.
  - В мечтах, - серьезно сказал Тин. - О! Так и запишем: "Являться в мечтах,
чтобы особенно не угрызала. А если хочет угрызать, пусть найдет себе Угрызения
и выдаст им соответствующее удостоверение. Дата... Подписи..." - Тин расписался
и передал листок Юльке. Она тоже поставила подпись, а потом "удостоверение"
взял Тигра, написал: "Подпись свидетеля" и поставил крестик:
  - Извините, Тигры грамоте не обучены.
  - Ну вот. Теперь мы повязаны, - Тин, смеясь, потянулся к Юльке и едва ощутимо
коснулся губами ее губ. - Это чтобы связь была крепче, - объяснил он.
   Юлька улыбнулась. Пожалуй, слишком счастливо для совести, которой выдали
удостоверение...
   "Ну чего ты улыбаешься, - думала она. - Ну, подумаешь, узаконили. Ну,
допустим, поцеловали. Ну и что?".
   "Ну, понравилась ей песня. Ну, смотрит на меня и улыбается. Да на того же
Джокера она смотрит так счастливо, что я вообще отдыхаю!" - размышлял Тин.
   А Тигра, глядя на них, удивлялся: "Вот люди парятся! Ну поцелуйтесь, дети
мои, и будьте счастливы!.. Так нет же, мучаются чего-то. О чем тут еще
думать?..".
   Думать и говорить можно было о разном. Начали о музыке, и скоро выяснили,
что все любят группу "Сплин". "Но старую, новый "Сплин" - попса!" - заявил Тин.
Тигра и Юлька тут же с ним согласились и выжидающе на него посмотрели.
  - Понял, - усмехнулся Тин. - Программа "Спецзаказ" продолжается...
 Будь моей тенью,
  скрипучей ступенью,
   цветным воскресеньем,
    грибным дождем.
 Будь моим Богом,
  березовым соком,
   электрическим током,
    кривым ружьем.
 Я  был свидетель
  тому, что ты ветер,
   ты дуешь в лицо мне,
    а я смеюсь...
 Я  не хочу
  расставаться с тобою
     без боя,
   покуда тебе я снюсь.
  БУДЬ  МОЕЙ ТЕНЬЮ...
*     *     *     *     *
   Когда Тин ушел в студенческий центр - писать фонограммы, Юлька, думая, чем
бы такое заняться, зашла в библиотеку.
   В библиотеке было на удивление мало знакомых. Обычно знакомые сидели большой
кучей, составив стулья, а иногда парты, и активно общались, то есть мешали
учиться всем остальным. Если остались еще наивные люди, которые приходили в
библиотеку учиться...
   Если они остались, то на сей раз им никто не мешал. За самым дальним столом
среднего ряда одиноко сидела Маша Кара и меланхолично листала книжку. Юлька
подошла.
  - Здравствуй!
  - Здравствуй и ты, коли не шутишь, - Кара подняла голову и как-то оценивающе
на Юльку посмотрела.
  - Что читаем?
   Маша показала обложку книги:  Джордж Оруэлл, "1984". Юлька уважительно
кивнула:
  - Да, это вещь. А чего это тебя в родной универ занесло?
  - Да так... Соскучилась я. Да вы присаживайтесь, чего вы как неродные, - Кара
поежилась и засунула руки в рукава своего джинсового пиджака, как в муфту:
  - Че-то стало холодать... - и вопросительно посмотрела на Юльку. - У меня
есть пятнадцать рублей.
   Некоторое время Юлька боролась сама с собой, убеждая, что этого делать не
надо, что это совсем не лучшее времяпрепровождение, хотя, конечно, не худшее;
тем более если прибавить к Машиным пятнадцати рублям те двадцать, на которые
она, Юлька, собиралась сегодня купить в сэконд-хэнде юбку; она ведь подождет,
юбка, она ведь никуда не денется, а Маша Кара не каждый день приглашает в
гости... Борьба с самой собой длилась недолго.
  - Если моя память мне ни с кем не изменяет, ты еще не была у меня дома? -
спросила Кара.
  - Не была.
  - Тогда ты увидишь дивные вещи...
   ... - Слышишь этот ужасный рев? - улыбнулась Кара, ведя Юльку по темному
коридору общей квартиры. - Сейчас ты увидишь это чудо... Здравствуйте, -
последнее было адресовано уже соседке.
  - Здравствуй, Маша. Соскучился твой зверь, орет без передыху.
  - Сейчас исправим, - Маша вытащила ключ. - Внимание!..
   Дверь распахнулась, и Юлька увидела на полу комнаты разодранный в клочья
плакат, на котором гордо восседал маленький белый котенок и хрипло мяукал.
  - Да ты ж моя радость! Спасибо, Ник, портрет Армена Григоряна на стене мне
очень нравился. Юль, захлопни дверь.
   Маша уронила с плеча рюкзак (Юлька даже немного испугалась за судьбу
двухлитровой бутылки "Очаковского"), схватила белый пушистый мяукающий комочек,
который вертелся у нее под ногами, и притиснула его к себе:
  - Свинья ты этакая! Любимая моя свинья. Его зовут Ник, - и она протянула
"свинью" по имени Ник Юльке.
   Юлька осторожно взяла это чудо в руки и поднесла поближе. Ник, вытаращив
голубые глазенки и задрав хвост, робко пискнул. Он почти умещался на Юлькиной
ладошке.
  - У ти лапонька! - умилилась Юлька.
  - Располагайся, осматривайся, я пойду яичницу жарить, - сказала Кара и ушла
на кухню. Юлька скинула ботинки, посадила Ника себе на плечо (тот старательно
вцепился в несчастную рубашку) и прошла в комнату.
   Комната была примерно наполовину оклеена веселенькими зелеными обоями. Там,
где обоев не было, радовали глаз вырезанный из газеты портрет Башлачева и
верхняя часть плаката с Арменом Григоряном, до которой Ник, видимо, не
добрался.
   На стене над кроватью висело несколько рисунков. На одном из них Юлька
узнала Башлачева. Худое нервное лицо будто вырастало из косых линий дождя...
"Здорово, - подумала Юлька. - Неужели Машка?".
    Скользя взглядом дальше по рисункам, она вдруг увидела Тина. Это был
определенно он, хотя одежда его больше напоминала средневековую и он стоял у
полуразрушенной стены какого-то старинного замка. Очень здорово Тин смотрелся в
такой обстановке. Длинные черные волосы, серые - как стальные - глаза, и
смотрит куда-то вдаль, в ветер... Все это слишком напоминало какую-то давно
забытую сказку про принца.
   И тут Ник с победным мявом обрушился с Юлькиного плеча на ее ботинки.
  - Свинья ты копилка! - сказала Юлька с укором, и взгляд ее переместился на
шкаф. И она несколько секунд смотрела на него в состоянии ступора, а потом
расхохоталась; Ник даже перепугался. Просто очень контрастным был переход: на
стене - Башлачев, на шкафу - "Иванушки international"...
  - Ты чего? - Кара вернулась с шипящей сковородкой. - А-а... Великий любитель
попсы Маша Алексеева. Не пугайся. Посмотри внимательнее.
   Юлька посмотрела внимательнее и увидела, что у одного из "Иванушек" (явно
стараниями Джокера) появились вампирьи клыки, Кристина Орбакайте окружена
крысами, а шикарные волосы Димы Маликова "облиты" чем-то из нарисованной
бутылки "Head & Shoulders".
  - Извращенцы.
  - Не извращнешься - не порадуешься... Воткни магнитофон.
  Юлька воткнула вилку в розетку, и зазвучал, разумеется, "Крематорий":
  На моих шузах лежит пыль многих городов,
  Я раньше знал, как пишутся буквы, я верил в силу слов.
  Я писал стихи, но не стал поэтом,
  И слишком часто был слеп...
  Мое грядущее - горстка пепла,
  Мое прошлое - пьяный вертеп...
   Кара тем временем смахнула все с табуретки, которая изображала стол, и
поставила туда сковородку с яичницей и тарелку с хлебом.
  - Где же вторая вилка?.. - задумчиво сказала она. - А!.. В холодильнике. А
вторая чашка?..
  С чашкой оказалось сложнее, но скоро и ее обнаружили среди кучи книг, одежды
и кассет.
  - Ну вот. Кушать подано, извольте жрать. Ник, это я  не тебе. Убирайся со
стола, тебе говорят! Морда ты противная. Хочешь сардельку?
   Ник был не против и бодро припрыгал к своей чашке, где, задрав хвост и
радостно урча, вгрызся в кусок сардельки.
  - Правильно, сардельку мы жрем, а вот суп вчера не пожелали. Ну ладно Зато
теперь несколько секунд можно жить спокойно. За это стоит выпить.
   Они подняли кружки с пивом, многозначительно посмотрели друг на друга и
погрузились в сладостное ощущение ячменного напитка внутри себя...
  - ...Была совершенно зачудительная история, - рассказывала Юлька. - Наша
кошка родила очень славную дочурку, белую и пушистую. Через две недели это чудо
превратилось в белый и пушистый шарик, у которого лапы по бокам торчали
исключительно для красоты. То есть она не ходила совершенно. Она просыпалась,
кушала, засыпала снова, потом просыпалась et setera. Когда ей исполнилось три
недели, мама решила, что ей пора ходить. Кошечку вытащили в комнату, на ковер в
буквальном смысле. Она лежала посреди комнаты, слабо передвигая передними
лапками. Задними она не шевелила вообще. Тогда мама сделала такую вещь. Это
была картинка с выставки: по ковру, медленно передвигая задние лапы, ползет
котенок, а сзади на четвереньках ползет мама и передвигает котенку задние лапы!
     Маша, сидевшая на полу, упала на спину и с полминуты просто стонала от
смеха. Ник заинтересованно смотрел на такое дело, а потом решил продолжить
грызню сумки.
  - У меня была примерно такая же реакция, - сказала Юлька, когда Маша
отсмеялась. - Когда мама и кошка сделали полный круг по ковру, я уже не могла
смеяться. Я  тихо умирала от смеха. У меня едва хватило сил попросить маму
прекратить это дело. И потом целую неделю кошечку вытаскивали в комнату и
проделывали с ней эти гимнастические издевательства. Через неделю она уже
ходила сама, но эта неделя осталась в моей памяти навечно.
  - У тебя дивная мама, - сказала Маша.
  - Да, - задумчиво произнесла Юлька. - За такие вот моменты в жизни я ее и
люблю. Почему ты молчишь, что у тебя чашка пустая? - она открутила крышку с
бутылки и налила Маше пива. Ник, отвлекшись от грызни сумки, завороженно
наблюдал за этим процессом.
  - Что, радость моя? Ты хочешь пива? - спросила его Маша. - Этот кот ест сырую
картошку и пьет чай с сахаром. Может, угостить его пивом?
  - По-моему, он все-таки не хочет.
  - А придется, - Маша осторожно налила пива в крышку от бутылки и взяла кота
за шкирку. - Aut bibat, aut abeat, - она поднесла крышку к носу Ника. Ник
принюхался, потряс головой и внезапным точным ударом задней лапы вышиб крышку
из Машиных пальцев. Крышка, описав замечательную дугу, упала на кровать, пиво
по дороге разлилось по ковру.
  - Собака ты сутулая! Пугало аэродромное!
 - Не ругайся, Маш. Ты подумай, какой у тебя замечательный кот. Он не пьет. Он
человек принципиальный.
  - Он не человек. Он даже не кот. Он свинтус! Но зато он умещается на моей
ладошке. Мой любимый размер, как говорится. ...Кстати, о размерах. Тебе
почитать что-нибудь?
  - А куда ты денешься, - усмехнулась Юлька почти небрежно, но в душе она
прыгала от радости. Это же можно заказывать все, что хочешь!..
  - Я  недавно где-то читала твое стихотворение, там что-то такое... "Человек
уходил навек"...
  - А-а, да. Есть такая буква в этом слове.
    Маша посмотрела куда-то поверх Юлькиной головы.
  Не смежить мне усталых век.
  Не забыть никогда, никак -
  Человек уходил навек,
  Человек уходил во мрак.
  И ложился под ноги снег,
  И деревья сплетались в сеть.
  Человек уходил навек,
  Человек уходил совсем.
  Этот день я запомню так,
  Словно памяти больше нет.
  Человек уходил во мрак,
  Погасив за собою свет.
  Через тысячи долгих зим
  Я поверю в твою вину -
  Как посмел ты уйти один
  И оставить меня - одну?!
  - Здорово, - прошептала Юлька. Она смахнула с ресниц слезы и внезапно поняла,
куда Маша так сосредоточенно смотрит. За спиной Юльки висел портрет Тина.
  - Это о нем?
  - Это для него , - Маша помолчала. - Ты, может, слышала: был такой человечек,
ее звали Клетка.
  - Что-то слышала.
  - Она порезала себе вены. А он ее любил.
   ...Он пришел во двор старенькой пятиэтажки, где жила - для кого-то Лена
Ремизова, для кого-то Клетка, - где стояли угрюмой, настороженной толпой
родственники и друзья и все ждали, когда вынесут гроб. Люди негромко
переговаривались, кто-то плакал, какой-то дедушка скрипучим голосом говорил о
том, что Леночка попала в плохую компанию и они довели ее до самоубийства, -
говорил, совершенно не замечая того, что "плохая компания" в полном составе
присутствует тут же. Кто-то из ребят собирался затеять склоку и "объяснить"
дедушке, что он неправ, кто-то кого-то успокаивал... Тин стоял в общей толпе и
молчал. Он словно отгородился от всех окружающих своим молчанием и глухой
стеной отчаяния, и Каре было очень страшно. Она боялась - каждую секунду, - что
Тин сейчас не выдержит и закричит.
   Но он молчал. Молчал, когда дядя Клетки, суровый бородатый мужчина, глядя на
Леночку, судорожно сглотнул и рука его дрожала, когда он гладил племянницу по
щеке. Молчал, когда Джокер, который мрачно крутил серебряную печатку на пальце,
вдруг развернулся и быстро пошел прочь, расталкивая людей.
   А когда уже собрались ехать на кладбище и те, кто не ехал, подходили ближе к
гробу - прощаться,  - Тин все так же молчал и смотрел на Клетку; и тогда Кара
не выдержала.
  - Тин... - она подошла к нему и тронула за рукав. - Костя...
   Он словно очнулся, внимательно посмотрел на нее и спросил:
  - Что?
   И вот тогда Маше стало действительно страшно. Во-первых, от его взгляда,
слишком внимательного для такой мелочи, как ее слова. А во-вторых, от его
голоса. Он спросил, как бы удивляясь, что можно вообще говорить о чем-то.
Что-то осталось в этом мире? Что-то, стоящее внимания?
     И Маша поняла, что если он будет смотреть вот так, то она просто
разревется и убежит. И она выдавила из себя фразу:
  - Ты не едешь на кладбище?
   Тин мотнул головой, взял Кару за руку, и они пошли к реке. Там они долго
сидели на поваленном дереве и смотрели на тот берег, и Тин опять молчал. Он
часто отворачивался от Маши и, разглядывая индустриальный пейзаж вокруг, делал
вид, что он совсем даже и не плачет... А Кара чувствовала огромное облегчение
от того, что теперь он не просто молчал.
   ... - Это было ровно год и три месяца назад, девятого июня. Неделю назад он
спросил меня, не знаю ли я такую девочку Юлю с филфака. Я очень долго
вспоминала весь филфак, а про свою бывшую группу как-то забыла. Но когда я
поняла, что это ты, я даже обрадовалась. Ты замечательный человечек, Юлька, и в
тебе есть силы. Ты сможешь сделать его счастливым, как ни банально это звучит.
   Кара замолчала. Юлька сидела, придавленная свалившейся на нее информацией,
уставившись на Ника, который тоже замер и уставился на нее.
  - Не грузись, - Маша легонько щелкнула Юльку по носу. - Давай лучше песни
петь.
   Она выключила магнитофон, взяла гитару и села по-турецки на кровати. Минуты
две настраивала гитару, потом задумалась, прикусив нижнюю губу. Потом
улыбнулась и подмигнула Юльке:
  - Мы будем петь веселые песни!
  В замок к благородному рыцарю без имени
  Приехал один человек.
  Он оставил слуге ключи от "шевроле",
  А сам протопал наверх.
  Они с рыцарем выпили нектара,
  Что вчера приносил Гермес,
  И человек сказал: "Для тебя есть работа -
  Надо ехать в Сиреневый лес.
  Там стоит замок, на вид как твой,
  Но раза только в два грозней.
  В замке живет, как это ни банально,
  Великан, людоед и злодей.
  Он держит в плену прекрасную принцессу,
  Издеваясь жестоко притом:
  Он запрещает ей звонить по межгороду,
  Не дает вышивать крестом"...
   Неожиданно в дверь постучали.
  - Ого, - Маша отложила гитару. - Извини.
   Она открыла дверь. Юлька из-за шкафа не видела, кто пришел, но, судя по
содержанию разговора, это были соседи:
  - Маша, только эти книги нужно в понедельник вернуть.
  - Хорошо, нет проблем.
  - А ко мне друг пришел в гости, можно, я его с вами познакомлю?
  - Спасибо, не надо. Я  обязательно верну в понедельник книги.
   Маша закрыла дверь, положила книги на стол и снова уселась на кровать.
  - Это соседи. Они временами приходят дружить.
  - Ну и как?
  - Плохо получается, - Маша взяла гитару. - Мы не закончили. Продолжаем или
снова?
  - Снова, - попросила Юлька. Она слышала эту песню второй раз в жизни и очень
хотела запомнить.
   Маша провела пальцем по струнам, и тут в дверь снова постучали.
  - Так. А это что? - удивилась Маша. - Наплыв посетителей какой-то. Загадочно.
   Это был все тот же сосед. Он решил познакомить-таки своего друга с Машей.
  - Это Володя. А это Машенька.
  - Царь, очень приятно, - без энтузиазма произнесла Маша. - Извините ради
бога, у меня гости, - и она захлопнула дверь.
  - Дивные вещи! У этого соседа, между прочим, жена есть. А он хочет все сразу
и на дому. Сейчас он узнает про народный прибалтийский праздник "обломайтис"...
Вот уже сейчас он о нем узнает, - прошипела Кара сквозь зубы: раздался
очередной стук.
  - И часто тебя знакомят с такими Володями?
  - Ты знаешь, сегодня день какой-то особенно... бурный. Я все-таки допою эту
песню.
   Маша решительно взяла гитару. Стук временно прекратился, и она без помех
спела песенку про рыцаря. После этого стали петь "Крематорий", потом "Чижа".
Потом Кару, что называется, "прибило", и она спела "Ой, цветет калина...". А
Юлька предложила еще "Ой, мороз, мороз...". Потом их окончательно переклинило
на "русское-народное", и соседи смогли насладиться разложенной на два голоса
"Огней так много золотых...".
    Допев, Кара посмотрела на свою пустую кружку и сказала:
  - Мы будем оправдывать изречение "Сколько пива ни бери, все равно бежать за
второй"?
  - Я  думаю, на полтора литра наскребем, - "обреченно" кивнула Юлька, и они
стали надевать ботинки. Сосед и Володя оживились.
  - Я вас слушаю внимательно, - Кара снова открыла дверь. - Что вы имеете
сообщить на этот раз?
  - А давайте посидим теплой дружеской компанией!.. Какой у вас замечательный
котик, - Володя, стоя в дверях, наклонился, чтобы погладить замечательного
котика. Котик решил воспользоваться моментом и выскочить в коридор. Маша,
собираясь предотвратить выскакивание кота, сказала: "Извините, у меня кот
убегает" и резко захлопнула дверь. Точнее, попыталась это сделать, потому что
между дверью и косяком была голова Володи, которую Маша не заметила. Володя и
Маша сказали: "Ой!", потом Маша добавила: "Простите" и все-таки захлопнула
дверь. И тут они с Юлькой расхохотались.
  - А не слабо ему прилетело-то! - сквозь взрывы хохота выговорила Кара. - Я же
довольно сильно хлопнула... Ну, идем, что ли. Может, они уже отстанут?.. - со
слабой надеждой произнесла она.
   "Они" не отстали. Сначала проявляли горячее желание проводить, потом
пообещали ждать, а когда Маша и Юлька вернулись, у крыльца их действительно
ждали Володя и сосед, с бутылкой шампанского.
  - Девчонки, может, все-таки пустите в гости? - не унимался сосед.
  - Да нет, знаете, у нас чисто женская компания, нам и так хорошо.
   Юлька и Маша очень быстро поднялись по лестнице, одновременно отшивая
непрошеных гостей. Наконец захлопнув дверь перед самым носом жаждущих общения
мужчин, Кара простонала:
  - Это же надо же!
  - Бедная, как ты тут живешь?! -  ужаснулась Юлька.
  - Да я говорю, это первый раз такое. Дивно, аж жуть... Нету никого, все ушли
на фронт, - сказала она двери, в которую опять стучали. - Сейчас мы будем петь
что-нибудь... жизнеутверждающее.
  - "Гражданскую Оборону", - подсказала Юлька.
  - Можно и так.
  ... - А как насчет спать? - поинтересовалась Юлька, когда было уже около двух
ночи.
  - Насчет спать все просто. Эта кровать раскладывается на два матраса. Ты
будешь спать, как белый человек - на простыне. Я ее даже постирала недавно.
Помоги, пожалуйста.
   Они с комфортом расположились на двух матрасах. Потом долго не могли
поделить Ника. Потом рассказывали анекдоты и снова делили Ника.
   Уже почти засыпая, Юлька услышала:
  - Вон тому человечку на стене, который рядом с замком, - ему очень не хватает
в жизни солнца. Он живет в себе. У меня не получилось вытащить его оттуда. А у
тебя получится.
   Ранним утром они разом проснулись от звонка будильника. Маша пошарила рукой
там, где он предположительно находился. Будильника там не было. Но он трезвонил
вовсю.
   Будильник нашла Юлька. Он стоял почему-то рядом с ней. После долгих сонных
размышлений они с Машей пришли к выводу, что это работа Ника.
  - Мы идем на первую пару? - тоскливо спросила Кара.
  - Надо. Надо, Федя, надо, - пробормотала полусонная Юлька. Она стащила со
стула свой джинсовый сарафан и потрясла головой, прогоняя остатки сна. Сон
почти ушел, зато пришло нечто другое.
  - Ой, мама, мама, больно мне! - простонала Юлька строчку из БГ. - Чего ж так
голова-то болит?..
  - Объяснить? - проворчала Кара, прыгая на одной ноге и влезая в джинсы. - С
кем поведешься - с тем и наберешься...
   Юлька, периодически наступая на Ника, который вертелся под ногами, добралась
до зеркала.
  - Как зовут тебя, лошадь безобразная?.. - она схватилась за голову и
поморщилась.
   Кара рассмеялась:
  - Зачудительная фраза. Дивная, я бы сказала. Можешь взять со стола маркер и
написать эту фразу на зеркале. Мне веселее будет вставать по утрам.
  - Оптимистичнее, я бы сказала, - улыбнулась Юлька.
   Она пошла за маркером и, возвращаясь, задержалась у портрета Тина.
  - Ты еще помнишь, что я говорила тебе вчера? - спросила Кара, тоже подходя к
портрету.
   Юлька сосредоточенно кивнула.
  - Он немного замкнутый. По нему не сразу видно, что он чувствует. Так что ты
не отчаивайся, если на лице его не будет написано бесконечное счастье при виде
тебя. Это совсем не значит, что он не рад тебя видеть. Скорее, это значит, что
он немного боится безответности...
  - А что мы все обо мне да обо мне? Ты почему-то ничего не рассказала... про
Рэйна, - рискнула спросить Юлька.
  - Не надо про Рэйна. Это все мрачно и неэротично... Мне только очень жаль
Альку. Я  пыталась ей объяснить, но она почему-то решила, что я учу ее жить, и
мы почти поссорились... А еще мне очень жаль его жену. Анюта - такая милая
девочка. Мне  хочется верить, что она на самом деле ни о чем не догадывается.
Может, он еще одумается и поймет, что за чудо досталось ему в жены... - Кара
вытащила из шкафа полотенце. - Вообще-то меня не надо слушать. Рэйн - очень
хороший человек. Только он сам не знает, чего хочет, - и Кара пошла умываться.
   Юлька немного постояла, собирая в кучу обрывки мыслей. Потом посмотрела на
Ника, который терся о ее ногу и громко требовал еды.
  - Вот кто точно знает, чего хочет, - поняла Юлька и открыла холодильник.
*     *     *     *     *
  Когда Тину в третий раз вежливо сообщили, что Юли нет дома, он повесил трубку
и пожаловался Кельту:
  - Опять не судьба. А счастье было так возможно...
  - ...И так возможно, и вот так... - добавил Кельт. - Ну что же, Костя, ты не
отчаивайся, все еще впереди!
  - Всенепременно. Ну ладно. Спасибо тебе за гостеприимство, я бы даже сказал -
за костеприимство, спасибо за кофе со сливками, но я пошел. Если сейчас уже
девять часов, это значит, что меня уже часа два ждет под окнами моей квартиры
Тигра. Он, наверное, уже вспомнил весь свой запас матерных выражений и придумал
новые.
  - Ой, прости, пожалуйста, что я тебя так задержал, - озаботился Кельт. - Он
тебя, надеюсь, не убьет и не изуродует?
  - Какая тебе разница, я же тебе все равно не нравлюсь... - обиженно протянул
Тин. - А вообще, наверное, не убьет. Я ему скажу, что я звонил девушке - это
для него весомый аргумент.
   Кельт проводил его до прихожей и сказал:
  - Ну, будете у нас на Колыме...
  - Нет, уж лучше вы к нам! - откликнулся Тин, пожал ему на прощанье руку и
вышел.
   Кельт жил на первом этаже огромного дома в восемнадцать подъездов. Дом хитро
изгибался, так что образовывался симпатичный замкнутый дворик.
   Осень была теплая, зеленая с золотыми проблесками. В свете догорающего
заката все было видно словно сквозь красное стеклышко. Тин спустился во двор и,
побродив немного меж тополей, увидел детские качели. Он сел на них и слегка
раскачал. Качели были на удивление нескрипучие, а в душный сегодняшний вечер
движение воздуха вокруг Тина создавало иллюзию ветерка. Тин вспомнил про Тигру,
но... пятнадцатью минутами больше, пятнадцатью меньше - в контексте двух часов
ожидания это не играло большой роли. Тем более что-то такое придумывалось...
Тин вытащил записную книжку и щелкнул авторучкой. "Анастасия...". Почему
Анастасия? Не все ли равно. Как придумалось...
  Анастасия - яркий свет ненастных дней..
  Анастасия -  утри рукой слезы дождей...
  Анастасия - высокое солнце седых облаков...
  Ты - королева снов...
   ...- В сущности, ты - мерзкое и отвратительное существо, - мрачно сказал
Тигра. Он сидел на скамеечке возле подъезда Тина и смотрел в сторону.
  - Простите, извините, каюсь, грешен. Виноват, но я  не виноват, -
протараторил Тин.  - Я  звонил девушке.
   Лицо Тигры немедленно подобрело.
   - Ладно, прощаю. Я  же сказал в принципе. Я  сам пришел семь минут назад...
Да елы-палы, ну нельзя же за это убивать сразу! - прокричал он, защищая руками
голову от Тина, который с разъяренным видом стучал по ней кулаками.
  - Кого ты соблазнял на этот раз? - поинтересовался Тин, беря Тигру за шиворот
и ведя его за собой по лестнице.
  - Я  соблазнил? Я  соблазнил?!. А, ну да, я  соблазнил.
  - Женское счастье - был бы Тигра рядом... - пропел Тин, открывая дверь. -
Ужин будешь готовить ты!
  - Ужин? Зачем ужин? - попытался увильнуть Тигра.
  - За дверью кухни! - объяснил Тин. - Вперед и с песней.
  - Кстати, о песнях, - встрепенулся Тигра. - Я тебе еще не пел "Девочку из
морга"? Совершенно офигительная песня, обхохочешься...
  - Евгений Викторович! - угрожающе сказал Тин.
  - Что, Константин Арсеньевич? - Тигра лучезарно улыбнулся.
 - Если в ближайшие две минуты вы не начнете приготовление еды, я буду
зверствовать! - Тин взял Тигру за плечи и развернул в сторону кухни.
   ...- Слушай, Тигра, может, сделать тебя шеф-поваром? - задумчиво спросил
Тин. - У тебя здорово выходит. Ты берешь все подряд, сваливаешь в кучу, а
получается очень вкусно.
  - Это я вспомнил Джерома Джерома и ирландское рагу... Да! Чуть не забыл! -
закричал вдруг Тигра. Тин едва не подавился. - Я видел Кая, он сказал, чтобы ты
приходил завтра к нему на день рождения. Он тебя искал сегодня весь день и раз
пять заходил в ваш корпус, как раз после того, как мы разошлись. Где ты был?
   - Ты его слушай больше, "раз пять", как же! Хорошо, если он вообще там был.
А я где был?... А, я писал "фанеры" для Дебюта первокурсников. Это было кино и
немцы. Прихожу в студцентр, там ко мне подходит девушка. Я  вижу, что я ее
знаю, но вот откуда?.. А она берет меня за жабры и говорит: "Вы тот самый
Константин Васильев, который пишет фонограммы?!. Я говорю, что да, я тот
самый... и так далее. Она просит: "Сделайте нам фонограмму Натали "Звезда по
имени Солнце"...
   Тигра поперхнулся и закашлялся. Тин заботливо похлопал его по спине и
продолжил:
  - Я тоже сначала не очень хорошо подумал про это создание. Она, наверное, это
увидела и сразу давай объяснять: "Понимаете, у нас по сценарию выходит на сцену
девочка и начинает петь эту песню типа как Натали. Ее грубо так прерывают и
говорят: "А ну, казнить ее, чтоб песню хорошую не поганила!"...
   Тигра хохотнул:
  - Вот это номер! Елы-палы, хорошие у вас первокурсники... первокурсницы...
Это какой факультет?
  - Тигра!..
  - Да я что, я ничего...
  - Ну вот, а потом она говорит: "Вам привет от Альки", и тут я ее вспомнил.
Это же была Люська, Алькина сестра. Ангидрид твою перекись марганца, подумал я.
Вот память стала!
  - Да, знаете ли, бароны стареют, бароны лысеют... Че-то у вас дни рождения
зачастили!
  - Да, у нас же много "сентябрят": Алька, Кай, Кельт, потом еще я...
  - Спасибо, что напомнил.
  - Надо что-то дарить Каю.
  - Бутылку текилы, - предложил Тигра.
  - Да ну тебя, алкоголик.
  - Спасибо, черт возьми.
  - Всегда пожалуйста. А я еще и на машинке могу... - Тин увернулся от летящей
в его сторону ложки. - Не ругайся, Женечка, спой лучше песенку.
  - Не буду, - манерно протянул Тигра. - Вы меня жестоко оскорбили, сударь. Я
вызываю вас на дуэль! Выбор оружия предоставляю вам.
  - Мясорубка, - предложил Тин.
  - Старо!
  - Компакт-диски?
  - Пижонство!
  - Ну спой, светик, не стыдись!
  - Я  не Светик, я Женечка. ...Эх, елы-палы, отходчивый я человек, - вздохнул
Тигра.
   Они перебрались из кухни в комнату Тина. Конечно, обе комнаты были его, но
это так называлось: "его комната" и "комната для всех".
   Тигра взял гитару и, усаживаясь на полу, объявил:
  - "Студенческая голодная".
  Под небом голубым стоит огромный дом.
  Туда идут ученые - ученых кормят в нем.
  Здесь зеркала кругом, хрусталь здесь, как слеза.
  В зобу дыханье сперла слюнная железа.
   Тебя там встретит франт-официант,
   Подаст бокал французского вина,
   Печеных куропаток на подносе,
   Чей так светел взор незабываемый...
  Под небом голубым еще один есть дом,
  Но знай, что академика ты не увидишь в нем.
  Ужасен дом на вид, ему уж много лет, -
  Туда идет обедать измученный студент.
   Его там встретит сломанный поднос,
   Зеленый хлеб, исполненный очей,
   Невинная яичница с глазами,
   Чей так светел взор незабываемый...
  - Зашибись! - сказал Тин смеясь. - Это надо же так гнать!
  - Давай теперь ты будешь петь? - предложил Тигра.
  - Ну давай... - Тин взял у него гитару. - Чего бы тебе такого спеть?.. А,
знаю, я спою серьезное. В общем... Друг у меня ушел служить, и там... чего-то
он стрелял.
  С неба падали желтые листья,
  Я услышал плачущий выстрел,
  Собирая в одно свои мысли,
  Наш боец самостоятельно мыслил.
  Потерялись годы и дети,
  Поезда уносились куда-то.
  Наблюдая события эти,
  Превращался ребенок в солдата.
   Бесконечная война...
  Мать готовила свежего хлеба -
  Скоро дети из боя вернутся.
  Она ждет их каждое лето,
  Солнце силится ей улыбнуться...
  Ну а там, где мелькают рясы,
  Генералы идейных красок,
  Запивая политику квасом,
  Превращают солдатов в мясо...
   Бесконечная война...
  Ну а вы, по ту сторону поля,
  Ковыряете танками землю,
  Автоматом, штыком и невольно
  Рвете в клочья мертвые вены.
  После этого прыгают с крыши,
  Убивают невинных мальчишек,
  Тех, кто ростом да силой не вышел,
  Тех, кто спрятался тише мыши.
   Бесконечная война...
  Мать готовила свежего хлеба.
   Солнце силится ей улыбнуться.
    Где же ты - патриот мой с победой?
     Сколько их, которые уже не вернутся...
   Бесконечная война...
  Губы Тигры искривились в жесткую усмешку. Потом вдруг глаза его яростно
блеснули:
  - Сукины дети!!! У меня одноклассника забрали в Чечню... вернулся
оцинкованный. А они... как будто так и надо! Гады все эти политики! Сволочи!!!
- Тигра вдруг словно очнулся, посмотрел на Тина:
  - Коська, прости... Елы-палы, да классная песня просто, вот я и... Извини.
  - Да нет, это ты меня извини. Меня по ночам тянет на оптимистическое.
  - Все ништяк. Спой еще.
  - Как ты относишься к Моррисону?
  - Люблю.
  - Ну, тогда...
  People are strange
  When you are stranger.
  Faces look ugly
  When you`re alone...
   Когда уже собрались спать, а в окно робко пробирался рассвет, Тигра
вспомнил:
  - А что за девушка, которой ты звонил?
  - Да помнишь - Юля, моя Совесть.
  - А, ну как же, конечно помню! - с энтузиазмом воскликнул Тигра, но, встретив
взгляд Тина, осекся:
  - Да ладно, у меня же к ней чисто патологич... э-э-э - платоническое чувство.
  - Ты смотри у меня, - Тин погрозил ему пальцем. -  А то, понимаете, я в
кои-то веки... мне в кои-то веки понравилась девушка, а тут некстати - Тигра...
  - Значит, понравилась? - уточнил Тигра
  - Пока да. Пока только понравилась... И вообще: пора спать.
  - Так еще же время детское!
  - Помнишь правила поведения на вписке? "Ночь наступает тогда, когда хозяин
захотел спать!".
  - "...А мастера по постели зовут Прокруст".
  - Молодец, пять. Так и быть, я сам вымою посуду.
*     *     *     *     *
       Далеко не каждый человек
       имеет правильное понимание
       хорошей музыки.
          Toshka.
   Была суббота, и от осознания того, что завтра не надо рано вставать и ехать
учиться, душа Юльки ликовала. Тем более Юлька шла на день рождения Кая, так что
жизнь была вообще прекрасна. А если учесть, что там вполне может оказаться
Тин...
   Юлька шла по вечерней улице и читала стихи. Вслух. Прохожим и себе, людям и
птицам, и вообще этому миру, в котором все так замечательно:
   Это был неясный вечер; клочья снов соткали воздух,
  В дыры черных подворотен уползали страхи дня.
  И бродячие собаки с шерсти стряхивали звезды,
  Чтобы было все прекрасно у тебя и у меня...
  - Эй, девочка, где тут дом номер 118? - спросили за спиной. Юлька обернулась.
Трое "пацанов" в спортивных костюмах и кепках с интересом разглядывали ее.
  - А почему ты оборачиваешься? Ты что, и правда все еще девочка? - они
заржали.
  - Вам в другую сторону, - сухо сказала Юлька. "Пацаны" уже начали ей
надоедать. Она развернулась, чтобы идти дальше, и почувствовала сильные цепкие
пальцы на своем плече.
  - Подожди-ка, девочка, это же невежливо. Что значит "в другую сторону"? Ты
что, не хочешь составить нам компанию?
  - Сударь, я спешу. Извольте отпустить мою руку.
 - Надо же, как мы изысканно выражаемся! Какие мы воспитанные! - парень
издевательски ухмыльнулся, совсем не собираясь отпускать Юльку. Она дернулась,
но он лишь крепче сжал ее руку.
  - Девочка, почему у тебя три сережки в ухе? - спросил второй.
  - И что это у тебя на руках? - заинтересовался третий, зацепил пальцем одну
из фенечек и внезапно дернул. Фенька порвалась, а Юлька свободной рукой дала
ему пощечину. Он развернулся и наотмашь ударил ее по лицу.
  - Спокойно, Вадик, - первый удержал его руку, замахнувшуюся для второго
удара. - Ты сам был виноват, вот и получил. А девочка еще не ответила нам на
вопросы, и он снова повернулся к Юльке. - Так почему у тебя три сережки? Ты
что, неформалка?
    Юлька уже поняла, что ее просто так не отпустят, и решила сказать им все,
что она о них думает:
  - Слушайте, вы, братья наши меньшие по разуму! У вас свои понятия, у нас
свои...
 - Вот за понятия... - спокойно сказал первый и ударил Юльку в солнечное
сплетение...
   ...Юлька сидела, привалившись спиной к дереву, и пыталась понять: уже
поздний вечер или у нее в глазах темно? Голова кружилась, страшно болел правый
висок и... наверное, это называется "почки". Юлька уже несколько раз пыталась
встать, цепляясь за дерево левой рукой, которая не была сломана, но на нее тут
же наваливалось такое головокружение, что она почти падала.
   При очередной неудачной попытке встать она нечаянно задела тополь сломанной
рукой, и ее пронзила такая боль, что она тут же провалилась в черную бездну,
потеряв сознание...
 - Юля!..
    Детвора смеется - в детских лицах ужас -
    До смерти смеется, но не умирает...
    Это чтобы связь была крепче... чтобы узаконить...
    Чтобы было все прекрасно у тебя и у меня...
 -  Юля, очнись, пожалуйста!..
    А за дверями роют ямы для деревьев,
    Стреляют детки из рогатки по кошкам,
    А кошки плачут и  кричат во все горло...
 -  Юля!!!
   Юлька очнулась.
  Она увидела над собой знакомое лицо и прошептала:
  - Тин..?
  - Господи, я уже думал, ты никогда ничего не скажешь, - Тин облегченно
вздохнул. - Как ты? Сейчас приедет "скорая".
  - А почему... - Юлька обвела взглядом то, что находилось вокруг. - Где мы?
  - У поста ГАИ. Я  не хотел оставлять тебя одну, а надо было звонить в
"скорую", вот я и решил отнести тебя сюда. Тут полквартала всего. Ну, ты как?
   - Насколько я понимаю, сломана рука... левая... нет, это называется
"правая"... ужасно болят почки, и еще голова...
   - У тебя рассечен висок.
  - Это они меня, кажется, об дерево... Но я тоже собой горжусь. Один из них,
по-моему, еще долгое время не захочет общаться с женщинами.
   Тин успокоенно улыбнулся и коснулся ладонью Юлькиной щеки.
  - Юля... Это так здорово, что я успел тебя найти... Ты не представляешь, как
это здорово.
   Юлька слабо улыбнулась, и вдруг на нее обрушилась дикая головная боль.
  - Тин!
  - Что случилось? Что?! - крикнул Тин, увидев, что она резко побледнела.
  - Я  тебя не вижу... - прошептала Юлька. - Я  вообще не вижу ничего.
  - Юля, солнышко, держись, пожалуйста. Слышишь, уже едет "скорая". Ты только
не умирай, ладно? Пожалуйста!.. Господи, пойми, я  не смогу второй раз потерять
любимого человека, едва найдя его!.. Юля, скажи что-нибудь. Юля!
  - Не уходи. Только не уходи...
  - Я  никуда не уйду. Я  не могу тебя бросить.
   У Юльки перед глазами прыгали и метались разноцветные шары, они сталкивались
и рассыпались на множество искорок. Голос Тина звучал все слабее, потому что в
ушах звенело, но Юлька, собрав все силы, вновь и вновь возвращалась в этот мир,
где снова все было прекрасно...
*     *     *     *     *
  На лестнице было темно. Алька вскарабкалась на свой девятый этаж, выжимая по
дороге совершенно мокрую рубашку; отдышавшись, достала ключ, и тут к ней пришла
совершенно закономерная мысль: "А почему так тихо? Почему не слышно "Орбита
без..." - чего там? Соли? Хлеба? Страха и упрека?.. - разносящегося по всему
подъезду, несмотря на первый час ночи? Неужели эта... создание - младшая сестра
- опять существует в наличии отсутствия?.. А, ну понятно. Спасибо, записку
оставили. Чего?.. Ну и почерк!.. Ах, "ушла". Надо же, я и не заметила. "Не
вернусь". Что, вообще никогда в жизни? А чего ж не забрала свою любимую
клетчатую рубашку - вон на диване валяется, - как ты будешь без нее жить? Плохо
будешь жить, поэтому, наверное, вернешься... Кто в холодильнике? Какой серп?!.
Ах, суп. Феерично. У нас есть еда. Сейчас мы будем есть еду. Кай, конечно,
абсолютно дивный человек, но вот с едой у него в квартире некоторый напряг".
   Алька надела сухую рубашку ("А дождь все-таки замечательный! Люблю дождь"),
прошлепала к холодильнику, по дороге включив БГ, и вытащила кастрюлю. "Надо же,
почти половина! А еще... еще у нас есть две сосиски, хлеб и майонез. Да это же
просто рай! Это же можно жить!..".
 Она поставила кастрюлю на плиту, плюхнулась на стул и соорудила себе
бутерброд. Отъев половину, она задумчиво уставилась на него. "Боже, видела бы
мама, чем я питаюсь!.. Нет, лучше не надо, ей бы стало плохо. Интересно, Кай
когда-нибудь ест? Как ни придешь к нему, в холодильнике пусто, как у Тигры в
голове... Наверное, он не ест вообще, он только пьет. Поэтому такой худой. А
мне еще везет. У меня есть еда, какая-никакая... скорее никакая". Алька
сосредоточенно откусила сосиску.
   "А куда, интересно, отправилась Люська? Опять на день рождения с ночевкой?
Господи, как заставить этого ребенка жить дома хотя бы неделю? Видела бы
мама..." - Алька вздохнула и отложила бутерброд. Мама... Как она там, одна?..
   Полтора года назад Алька приехала из своего маленького городка в Тюмень. Она
очень хотела учиться в каком-нибудь университете или институте и не хотела
замуж за Сережку, который почему-то считал, что в нем - смысл ее жизни.
Наверное, от него-то она и сбежала, а еще от тягомотины почти деревенской
жизни, когда каждый день - одно и то же, в клубе крутят только "Иванушек" и
"Золотое кольцо", а единственная радость в жизни - театральная студия -
приказала долго жить, потому что руководитель Андрей отказался работать "там,
где ему вообще не платят"...
   Были папа и мама, но вместе Алька помнила их очень смутно. Папа был
милиционером и однажды не вернулся домой с работы... Мама осталась одна с двумя
дочерьми (Альке было пять, Люське - три).
   Жили дружно. Вместе дурачились с псом Шариком, обедали вместе с тремя котами
- Барсиком, Мурсиком и Гимли (имя предложила Алька, начитавшаяся Толкиена).
Мама учила детей русскому и литературе и находила в Альке поэтический талант.
Она ходила за дочерью по пятам и записывала все ее рифмованные строчки, и
говорила: "Когда ты станешь знаменитой и кто-нибудь захочет издать полное
собрание твоих сочинений, я продам все это за бешеные деньги и попрошу, чтобы в
книжке, в уголочке, скромно упомянули и мое имя...". Люська страшно завидовала
и кричала: "Я тоже талант! Вы только посмотрите, как я чищу картошку!".
   Был еще дядя. Потрясающий человек, который в свои пятьдесят два года
продолжал слушать "Doors" и "Deep Purple" и говорил, что люди делятся на два
типа: те, кто не читал "Братьев Карамазовых", и те, кто читал, но забыл. Себя
он с сожалением относил ко второму типу. Именно дядя научил Альку-Аленку писать
сочинения, заставил прочитать "Мастера и Маргариту" и подарил кассету с
альбомом БГ "Акустика". Именно он советовал ей поступать на филфак.
   Полтора года назад Алька стояла перед огромным - четырехэтажным! - зданием,
на котором большими буквами было написано: "УНИВЕРСИТЕТ". Она зашла туда с
веселой толпой людей, которые громко говорили, курили и вообще олицетворяли
собой тот образ студента, что уже успел сложиться в Алькиной голове. Когда она
спросила их, где тут деканат филфака, некто высокий, с длинными черными
волосами сказал: "Зачем тебе филфак? Поступай лучше к нам, мы - физики!". Алька
сказала: "Да нет...", но физики закричали: "Да-да-да!" и потащили ее в свой
корпус. По дороге Алька выяснила, что высокого и черноволосого зовут Тин.
   Придя к себе, физики так красочно описали свой факультет, познакомили ее с
проходящим мимо деканом, спели песенку "Марш студентов-физиков"... И Алька
поняла, что она будет учиться только здесь и нигде больше! ...Правда,
проучившись полгода, она забрала документы и стала повторять правописание
кратких прилагательных, решив все-таки поступать на филфак.
   ...Была весна, середина марта. Алька шла домой с Дня открытых дверей
университета, окончательно уверившись, что ей туда никогда не поступить. Домой
- то есть в квартиру дяди. Но теперь Альку некому там было ни утешить, ни
обругать - дядю три месяца назад сбила машина... По дороге она встретила Машу
Кару. Маша тогда заканчивала первый курс филфака, а с Алькой они до того
сдружились, что их прозвали "Единое Целое".
  - Что ты, милый, смотришь искоса? Может быть, ты хочешь "Вискаса"?.. -
пропела Маша. Она была какая-то особенно радостная.
    "Да, - отвлеклась Алька от воспоминаний. - Было время, когда Кара была
радостной..."
  - Да вот, понимаешь, думаю я себе, что я экзамен завалю, - пожаловалась она.
   Кара даже не поверила:
  - Ты брось эти упаднические настроения! Как это завалишь?
  - Ну, или на "четыре" сдам.
  - Все ништяк. Я  в тебя верю - сочинение напишешь на "пять"!
  - А ты чего такая счастливая? - поинтересовалась Алька.
  - Да у меня вчера была годовщина свадьбы... - сообщила Кара как бы между
прочим.
  - Ах вот оно что! Вот чего я вчера  плохо спала!.. - поняла Алька (раз они
были Единым Целым, то и "муж" у них был общий, и "дети", и "родители").
  - Фи, сударыня, это пошло.
  - А я хоть знаю своего мужа?
  - Знаешь. Заочно. Его зовут Рэйн - помнишь, я давала кассету послушать?
  - Ух.
  - Чего ух?
  - Вообще ух.Я, оказывается, замужем за Рэйном. Ты хоть покажи мне его
когда-нибудь! - попросила Алька.
  - Пойдем завтра в рок-кафе - и покажу.
   Назавтра в рок-кафе к Альке подошел невысокий молодой человек с короткими
черными волосами, в ослепительно черном костюме.
  - Здравствуйте, Алена.
  - Здравствуйте, - удивилась Алька.
  - Меня зовут Рэйн.
  - Рэйн?! - Алька внимательнее посмотрела на него, и группа "Кошачий Глаз" на
сцене перестала для нее существовать. Алька поняла, что это судьба...
   Алька запихнула в рот остатки бутерброда. Суп на плите уже несколько минут
яростно кипел. Алька стащила его с конфорки и налила себе в тарелку. Пока он
остывал, она решила проверить, насколько впечатляющий бардак оставила после
себя Люська.
   Зайдя в ее комнату, Алька тяжко вздохнула. Абсолютный сюрреализм. Книги,
браслеты, кассеты, джинсы... И со всем этим как-то очень хорошо сочетается
плакат с Ильей Лагутенко на стене. "Как?! Она не надела свои любимые черные
джинсы, аккуратно порезанные и разлохмаченные?.. А, она надела шорты. Ну что ж,
сама себе злобный баклан. На улице тропический ливень и  слегка прохладно. Хотя
она наверняка найдет себе какого-нибудь молодого человека, который ее
согреет...". Слава Богу, Алька отучила ее приводить этих молодых людей сюда на
ночь. Сама она, конечно, тоже не ангел - все-таки Рэйн пару раз ночевал здесь,
ну и не просить же у соседей раскладушку?.. Но Рэйн - это Рэйн, а эти
совершенно незнакомые парни очень раздражали Альку.
   А Рэйн... "Интересно, каково это - вести даже не двойную, а тройную жизнь?
Он ведь продолжает общаться с женой и периодически живет у Кары. ...Бедная
Анюта. Как это, наверное, страшно - смотреть в спину уходящему мужу и знать,
что он идет к другой, - и ничего не говорить... Может, ей легче было бы все
порвать и выгнать его, или уйти самой?.. Да нет, не легче, - горько усмехнулась
Алька. - Иначе я бы сама давно это сделала...".
   Она вздохнула, вернулась на кухню и стала есть суп. Но мысли никуда не ушли.
   Зачем это надо? Алька не могла понять, что такого особенного в Рэйне и
почему он притягивает, как магнит. Она уже несколько раз решала: "Все, хватит,
надоело, я устала от бесконечных ссор с лучшей подругой и от вздрагивания
всякий раз, когда Аня говорит: "Алена, у меня к тебе серьезный разговор...". И
от ночных звонков в домофон, когда ждешь Рэйна, а приходит не Рэйн, и нужно
минут по десять вдалбливать какой-то пьяной харе, что Игорек здесь не живет...
И от взглядов Кары, таких умоляющих и в то же время сочувственных...
" - Алька, не надо этого делать.
  - Почему? Ты считаешь, что ты - единственная, кто может его осчастливить?!
  - Алька,  не  надо, не иронизируй. Никем я себя не считаю. Просто я знаю
Рэйна лучше, чем ты, и знаю, что потом сложнее избавляться от привязанностей,
чем сразу.
  - А я не хочу избавляться. Я, может быть, люблю его!
  - Алька, нельзя бросаться такими словами. Слово "люблю" никак не сочетается
со словами "может быть". Никак и никогда. И если ты не любишь, а "может быть",
то подумай о том, как ты будешь смотреть в глаза Анюте...
  - А я не виновата, что люблю. И буду смотреть прямо и честно.
  - Не получится. Я  сама думала точно так же. Когда кончится романтика и
начнется просто постель, ты уже не сможешь прямо и честно смотреть в глаза
Анюты. Потому что она-то его действительно любит.
  - Какая постель, о чем ты говоришь?! Ты считаешь, я настолько испорченная,
чтобы спать с ним, когда кончится романтика?
  - Это не испорченность, Алька. Это жизнь. Все мои представления о том, что
"до свадьбы - нельзя", с треском рухнули не потому, что я испорченная, и даже
не потому, что Рэйн такой уж суперлюбовник. Просто это женская идиотская
убежденность в том, что мужчину можно удержать с помощью "этого". Это жизнь,
Алька, и ты тоже никуда от нее не денешься. Если, конечно, не сбежишь вовремя.
Поэтому я пытаюсь тебя убедить в том, что все его взгляды и стихи - вовсе не
тебе. И, конечно, не мне. Они вообще никому, отвлеченному идеалу. Извини, но я
не думаю, что именно ты окажешься этим идеалом...".
   И уже около полугода Алька пыталась вырваться из этого круга. Слава Богу,
Аня пока не догадалась, что и она тоже... "Ну, чего ты боишься произнести это
слово? Да, в конце концов мы пришли к тому, о чем говорила Кара - к постели. И
надо осознать тот факт, что я не любимая, а любовница. И никакой не идеал...".
   Люся нервно швырнула сумку на пол и скинула босоножки. "Свинья! Пьяная
озабоченная свинья! Хорошо еще, что удалось сбежать, а то неизвестно, что бы
пришло ему в голову... Козел!".
   На кухне горел свет. Значит, Алька еще не спит, и если она не очень злая, то
можно будет излить душу. Люся прошла через огромную квадратную прихожую и
заглянула на кухню.
   Сестра сидела на полу у батареи, уткнувшись лицом в колени. На столе стояла
тарелка с недоеденным супом.
  - Ален, ты чего?
  - Ничего, - прошептала Алька и расплакалась...
*     *     *     *     *
   "Луна.. Черт возьми, какая луна! Ее свет льется, словно золотистый ликер, и
так же, как он, дарит наслаждение... Эпикуреец, тоже мне. Певец любви. Допелся,
можно сказать".
   Рэйн вздохнул и сел на кровати. В комнате было темно, только луна пролила
золотое пятно на ковер. В ее свете лицо Анюты казалось совсем детским.
"Маленькая моя, девочка моя милая! Что же я с тобой делаю...". Рэйн посмотрел
на спящую жену и бесшумно поднялся. Натянул джинсы, накинул на плечи рубашку,
взял со столика пачку "L" и вышел из комнаты.
   На кухне он, не включая свет, добрался до плиты, нащупал чайник и сделал
несколько глотков. Тепловатая вода прокатилась внутри - словно медуза сползла
вниз по пищеводу. Рэйн поморщился. Курить захотелось еще сильнее.
   Он вышел на балкон, щелкнул зажигалкой, затянулся с наслаждением, а затем
выпустил вверх струю дыма. Дым тут же растворился в свежем ночном воздухе
сентября, а Рэйн уселся на прислоненный к мокрым перилам велосипед и стал
смотреть вниз.
   С девятого этажа открывалась замечательная панорама ночного города. Прямо
напротив строился дом. Стройка освещалась прожекторами, а заодно они "проливали
свет" на глобальную свалку перед домом. А также возле дома, за домом и везде.
Вселенская свалка. Рэйн сплюнул и заинтересованно посмотрел вниз. Плевка,
правда, тут же не стало видно. Зато внизу он увидел подвыпившего гражданина,
который зигзагообразно двигался по направлению к дороге. По прямой там было
шагов двадцать, но гражданин шел очень долго и изогнуто. Дойдя наконец до
дороги, он собрался перейти на другую сторону. Мимо пролетел "джип", сияя
фарами и тонированными стеклами. Он на полной скорости врезался в огромную
лужу, которая не просыхала даже в июле. Два веера грязных брызг по обе стороны
"джипа" добавили колора на близстоящие машины и слегка задели подвыпившего
гражданина. В лунной сентябрьской ночи послышался отборнейший трехэтажный мат.
Рэйн даже услышал несколько новых слов.
   "Если бы Аня материлась, чего бы только я не услышал... Вот чего,
спрашивается, надо человеку? И чего было жениться... Нет, жениться было надо.
Любовь, понимаешь. Кто же знал..?
   Господи, объясни, я не понимаю - как можно любить сразу троих?! Может, я
чего-то не понимаю в терминах, может, любовь - не это?
   Ладно, это не важно. Вопрос - что делать? Пора что-то решать. Уже давно
пора". Рэйн сделал последнюю затяжку и заткнул окурок в уже забитую
чашку-пепельницу. И вспомнил. Снова вспомнил, как это было...
   Рэйн сидел у костра и докуривал последнюю сигарету, собираясь уходить.
Светало. Птички вовсю свиристели и щелкали. Дорога звала - туда, дальше, в
Питер. Путешествовать автостопом тогда было любимое занятие Рэйна. А что еще
делать, когда тебе двадцать пять и полгода семейной жизни тебя еще не тянут
неподъемным грузом на дно рутины?...
   Костер уже затухал. Рэйн поднялся, чтобы притоптать тлеющие угли, и вдруг за
спиной раздался голос:
  - Эй!
   Рэйн обернулся и увидел девушку, одетую в камуфляжные штаны, военные ботинки
и черную рубашку, завязанную узлом на животе. Длинные каштановые волосы, челка
спадает на глаза. Девушка, слегка прихрамывая и волоча за собой рюкзак, подошла
к нему.
  - Привет, сестренка! - слегка удивленно сказал Рэйн. - Ты откуда, лесное
чудо?
  - Да вы, батенька, поэт, - девушка закашлялась. - Черт. Простыла все-таки.
Откуда я? Оттуда, - она махнула рукой куда-то за лесок. - Там поле и стог сена.
Я там ночевала. А ты, значит, у костра. Тоже никого не стопнул?
  - Ага, трасса безмазовая. Тебя зовут-то как?
  - Кара, - девушка села на свой рюкзак. - Ты умеешь вправлять вывихи?
  - Ну... - Рэйн присел рядом на корточки. Девушка, видимо, расценила это как
утвердительный жест и стала расшнуровывать левый ботинок.
  - А то мне совершенно неинтересно жить, - пожаловалась она. - Держи, - и она
протянула ему свою ногу. - Я ее даже вымыла - только что, в той луже на той
полянке.
  - В луже? А вода, наверно, холодная, - сказал Рэйн, легонько ощупывая ногу
Кары.- Слушай, а ты... - начал он и внезапно дернул. Кара закусила губу и
закрыла глаза.
  - Ну, как? - спросил Рэйн. - Извини, пожалуйста.
   Кара открыла глаза и немного поморгала, смахивая слезы. Потом осторожно
пошевелила ногой.
  - Ура. У тебя получилось, - она посидела несколько секунд неподвижно,
привыкая жить без боли, потом стала натягивать носок и, подняв на Рэйна почти
желтые глаза, проникновенно сказала:
  - Спасибо!.. А тебя-то как зовут? - и тут она улыбнулась...
  ...- Меня зовут Рэйн, - сказал он.
  - Рэйн?! - Алька всмотрелась в него внимательнее, насколько позволяла
полутьма рок-кафе. - Так вот ты какой, северный олень!
  - Не ругайся, я твой муж, между прочим.
  - Надо же, через год после свадьбы я наконец-то тебя увидела.
  - Ну, и как впечатление? - поинтересовался Рэйн.
   Алька оценивающе посмотрела на него, обошла кругом, все так же осматривая,
потом подняла глаза:
  - Ну, что я могу сказать по этому поводу? "С пивом сойдет".
  - Запросто. Идем в бар?
  - Ого, - удивилась Алька. - Ты спонсор, что ли?
  - Мне зарплату выдали.
  - Ага, познакомились уже? - это Кара пришла проверить, как дела. - Пойдемте,
что ли, в бар. Чего-то они лажают бессовестно, - она бросила взгляд на сцену. -
Посидим, поговорим. Алька, тебе, наверное, есть что рассказать новоявленному
мужу?.. - Кара посмотрела на Рэйна. А Рэйн смотрел на Альку...
   Рэйн даже мог определить, что ему не нравилось в Анюте. Она была слишком уж
тихая, молчаливая и иногда смотрела на него с таким обожанием, что он готов был
убежать и не вернуться. Просто ему казалось, что если он попросит ее выпрыгнуть
из окна, - она выпрыгнет не задумываясь.
   Два с небольшим года назад, когда они познакомились, Рэйну это очень
льстило. Девочка с большими серыми глазами ходила за ним по пятам и смотрела на
него так восхищенно, что он даже немного смущался. А после одного концерта Аня
подошла к нему и попросила автограф. Она была единственной, кто это сделал, и
Рэйн просто растаял. После него в клубе выступал еще кто-то, а они с Анютой
сидели в баре и разговаривали. Потом он даже проводил ее домой.
   "Это удивительное ощущение - знать, что кто-то счастлив просто оттого, что
ты существуешь". Раньше с Рэйном такого не случалось. Правда, после женитьбы
такие люди встретились ему вот уже дважды...
   И надо было что-то делать, а Рэйн не знал, что. Вспомнился БГ: "Нам всем
будет лучше, когда ты уйдешь". Вот только к кому из них четырех это обращено?..
Он мучительно думал, потому что бесконечно устал от уничтожающих взглядов Кары,
от Алькиной улыбки, такой беззаботной - и такой обреченной - и от тех моментов,
когда Анюта берет его за руку и говорит: "Володя, почему..."...
  - Володя, почему ты не спишь?
   Рэйн едва не свалился с велосипеда.
  - Да... так... не спится, - пробормотал он. Сердце бешено колотилось. - Не
надо так неожиданно спрашивать, ладно?
  - Извини, - Аня подошла и положила руку ему на плечо. - Опять вдохновение
снизошло? - она улыбнулась.
  - Да, чего-то такое пытался сочинить. Но оно было против и не сочинилось, -
Рэйн тоже улыбнулся и подмигнул. Хорошо быть творческим человеком - всегда есть
повод не спать по ночам.
   Анюта зябко обхватила руками плечи.
  - Ты еще и босиком. Тем более только что был дождь. Простудишься же!
Немедленно в кровать! - приказал он.
  - Ты тоже босиком.
   Рэйн помедлил и притянул ее к себе.
  - Хочешь сказать, чтобы я тоже шел в кровать?
  - Да. Именно это я и пытаюсь тебе сказать последние полторы минуты.
   Рэйн зарылся лицом в тонкий аромат ее коротких светлых волос, потом поднял
ее на руки и понес в спальню, боясь, что оно кончится - то мгновение, когда в
его сердце была только она...
*     *     *     *     *
   "Чего ж так темно-то?" - проворчала Кара, тщетно пытаясь попасть ключом в
замочную скважину и поминутно откидывая назад мокрые волосы, которые лезли в
глаза. Раза с десятого у нее получилось открыть дверь, и она наконец попала в
квартиру.
   В квартире было тоже темно. Ну, оно и понятно - второй час ночи все-таки.
Кара ощупью добралась до своей двери. Диких криков и мяуканья Ника, страдающего
от одиночества, слышно не было. Значит, он здорово обалдел от того, что его
наконец-то накормили рыбой.
   Маша зашла в комнату, закрыла дверь и попыталась найти на стене за шкафом
выключатель. Нашла; и, пощелкав немного, обнаружила суперприятную вещь: света
не было.
  - Оп-па, - сказала Кара. - Горячий ужин отменяется. Что ж: у нас с Ником
будет романтический вечер при свечах... скорее, утро.
   Ник проснулся (зашуршал бумагами на батарее), спрыгнул на пол ("Лошадь ты
этакая! Погромче-то не мог?") и, подкатившись к хозяйке, заверещал дурным
голосом.
  - Тихо ты! - прошипела Маша. - Чего ты, в самом деле, люди же кругом спят...
Ну что, что, моя лапонька, соскучился? Хороший ты мой. Сейчас мы зажжем свечку,
достанем чего-нибудь из холодильника и будем это есть, - сказала Маша, роясь в
вещах и предметах на столе, на полу и на кровати и пытаясь найти зажигалку. Ник
усиленно помогал, сначала путаясь под ногами, а потом забравшись на стол и
весело расшвыривая вещи.
   Зажигалка нашлась, и Маша достала из шкафа витую свечу и зажгла ее, поставив
на стол-табуретку. Заодно она зажгла жасминовую ароматическую палочку.
   Потом настал черед холодильника. (Нет, его не собирались поджигать; из него
собирались достать что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее еду.) На верхней
полке лежала одинокая сарделька, стояла бутылка с кетчупом и пакетик майонеза.
А еще была целая булка черного хлеба!
  - Вот ведь, блин. Еда, - удивленно сказала Маша Нику. Ник обрадованно мявкнул
и подсел поближе.
  - Нет, сардельку ты будешь кушать утром. Вот, если желаешь, могу хлеба дать.
   Ник хлеба не пожелал, а Маша, сделав "бутерброд" из хлеба и майонеза,
уселась на кровать перед свечкой.
   "Ночь. Темно. Аромат жасмина наполняет комнату. Они сидят вдвоем: она... и
ее кошка.
   Ремарка для пьесы с хорошим концом. Можно прямо так и начать. Черт возьми,
напишите кто-нибудь сценарий моей жизни, только чтобы конец был хороший... И
чтобы он был".
   Маше почему-то вспомнилась картина, наблюдаемая иногда по утрам - "Она и ее
любимые мужчины". Лежит на кровати Маша Кара, а рядом Рэйн и Ник. Когда мужчины
просыпаются, то начинают трогательно рычать друг на друга. Прямо можно
подумать, что из ревности...
   "Дивные вещи. Внезапно пришло в голову: а чем Рэйн отличается от того
соседа, который с Володей штурмовал эту комнату?.. Практически ничем. Кроме
одного: Рэйна я люблю. И никуда не деться, не спастись - ни правильными
фразами, которые слышит от меня Алька, ни стихами, ни марихуаной... Идиотская
зависимость от человека. Как тогда, на трассе. И он - единственный, кто может
вправить мне вывих. И я все еще иду к нему, потому что - больно. Тогда ноге
было больно, а сейчас душа вывернута наизнанку. И - холодно. Потому что он не
со мной. Точнее, он со всеми сразу. И можно было бы послать его подальше...
если бы с ним не было так тепло...".
   Бутерброд кончился, и Маша поймала себя на том, что уже некоторое время
облизывает палец, измазанный в майонезе, хотя палец давно уже чист, как первый
снег в песне у "Сплина".
  - Надо же. Задумалась, - после этих слов Кара фыркнула, вспомнив некое
произведение, которое давным-давно написал Джокер и где каждая глава
заканчивалась фразой: "Выпил Джокер и глубоко задумался...".
  - Ладно, Никки. Не будем о грустном. Давай лучше стихи читать. Например,
Алькины... О, кстати, - она порылась в карманах, потом нашла в куче одежды
рубашку и пошарила в левом кармане. Конечно, оно было там - то стихотворение,
что Алька сунула ей на своем дне рождения.
  Если птицы не верят в лето -
  Значит, сверены все маршруты,
  Значит, снова сжимает где-то
  Старый счетчик часы в минуты.
  Если пальцы не верят в нежность -
  Значит, сердцем забыта верность.
  Непростительная небрежность -
  Бесполезная откровенность.
  Если птицы не верят в лето,
  Значит, скоро сведутся счеты...
  Ты опять говоришь мне это.
  Я опять не пойму, о чем ты.
   И Кара даже не поняла, чего здесь было больше: отчаянной безысходности или
обреченности. Нет, Алька не настолько "без башни", чтобы шагнуть из окна... -
тем не менее Кара прислушалась к себе. Нет. Страха не было, даже просто
тревоги. Было ощущение неуюта, и все. И Кара знала, что с Алькой все в порядке.
Она чувствовала Альку очень хорошо, недаром они были Единым Целым". Даже
теперь, когда между ними "стена дождя".
   "И вообще, Алька очень сильный человек. Хотя может страшно переживать.
   А вот Рэйн, интересно, переживает? Или его устраивает такая фигня - трое
вокруг одного?
   Ой, Господи, за что нам все это? Почему мы не можем, как все люди, жить
просто и спокойно? Почему нам обязательно надо "стоя и в гамаке", как
говорится?..".
   Кара поняла, что ей хочется курить. Сигарет не было, не было даже "Примы". И
денег не было.
   И она решила тихонько попеть. Естественно, первое, что пришло в голову - это
Янкино "Я  повторяю десять раз, и снова...". Потом пришло "Мне придется
отползать". А  после Кара с неожиданной злостью и яростью выдала "Медведь
выходит на охоту душить собак".
   "Надо же, как-то даже жить стало легче. Все-таки психологи правы: чтобы
проблема стала решаемой, ее нужно вербализовать. Выговориться, короче. И
неважно, кто выступает в роли "жилетки", пусть даже маленький белый котенок. А
теперь будем решать, что же делать с этим человеком, который не может сам
определиться, чего ему от жизни надо... Ну, я же пыталась его убедить в том,
что ему надо только меня и никого больше. Не убедила.
   Интересно, как человек меняется! Какой был свободолюбивый юноша, как он не
хотел больше месяца жить в одном городе... Вечно в дороге. Странник. Золотой
дождь. А сейчас? Его держат целых три дома, а он разрывается между ними.
По-моему, скоро от этого жаркого тропического ливня останется мерзкая серенькая
изморось... Эк я, про любимого-то! Надо же. Может, я таким макаром дойду до
осознания того, что я его и не люблю вовсе? А это просто привычка. Привычка
просыпаться в крепких объятиях, засыпать в счастливой истоме, гулять по ночам,
взявшись за руки, целоваться под дождем...
   Но если это привычка, то она слишком уж родная.
   Может, попробовать дернуть? Чтобы до крови, до боли, до крика "Не уходи!". А
если уйдет и не крикнет?.. Вот чего я боюсь: А ЕСЛИ ОН УЙДЕТ?
   Конечно, это будет означать всего лишь то, что он просто не тот, не мой
единственный. Но как-то от этого не легче.
   Хотя, когда мы вчера договаривались встретиться в клубе в понедельник, я уже
думала, что не приду. А если приду, то сначала его не замечу. А если замечу, то
не улыбнусь счастливо. А если...
   Черт! Ничего у меня не выйдет. Я слишком его... слишком привыкла к нему?..
Нет, все-таки от этого действительно никуда не деться - люблю.  За что?.. А
говорят, что любят не "за что", а "вопреки". Вот я точно вопреки. Всему и всем.
Нелогично. Нерационально. Цепляюсь даже не за соломинку, а за какую-то
пушинку... точечку... капельку-дождинку. Дождинка - это часть Рэйна. Мне всегда
достается только часть его".
   Кара встала и прошлась по комнате. В квартире - полный бардак, в голове -
полная анархия.
   Она задержала взгляд на Тине, который чуть заметно улыбался ей со стены,
залитой лунным светом. Маша некоторое время смотрела на него, потом грустно
улыбнулась:
  - Живут же люди. Люди, которых двое. Тин и Юлька. Хорошие люди, которые нашли
друг друга. Везет же некоторым. Правда, Ник?
   Ник поднял одно ухо, что-то сонно промурлыкал и перевернулся на другой бок.
  - Ничего ты не понимаешь, глупое животное. Когда людей двое - это здорово. И,
наверное, это единственно правильно...
   И тут зажегся свет.
   Кара посмотрела на лампочку, одиноко висящую под потолком. Потом медленно
села на кровать. Подумала немного, и лицо ее приняло решительное выражение. Она
поднялась, вытащила из рюкзака записную книжку, полистала ее, нашла букву "С" и
записи на "Санкт-Петербург". Ник, проснувшись, следил за ней настороженно.
   Маша взглянула на часы. Без пятнадцати три. "Успею!" - подумала она, задула
свечку и палочку и стала быстро собираться. Положила в рюкзак свитер, диктофон,
пару кассет, чистую тетрадь, записную книжку и ручку. Вытащила из-под кровати
кофр и засунула в него гитару.
   Ник, видимо, что-то почувствовал - тревожно-жалобно мяукнул и, спрыгнув с
кровати, подошел к Каре и стал тереться об ее ногу.
  - Что, маленький? Ты не хочешь меня отпускать? Я ненадолго. А соседи из
326-ой будут тебя кормить. Они хорошие, - Кара посадила Ника на плечо и стала
собираться дальше. Положила в рюкзак "мыльно-рыльные" принадлежности и прочие
предметы гигиены, вытащила из холодильника хлеб и отломила примерно половину.
Потом подумала и на всякий случай взяла бактерицидный пластырь.  Деньги? Зачем
деньги - ей не привыкать ездить "зайцем".
  Она затянула рюкзак, надела джинсовую куртку со множеством карманов и
ботинки. Ник жалобно замяукал.
  - Не плачь, солнышко, я вернусь обязательно.
   Маша написала записку соседям из 326-ой комнаты, отрезала кусочек скотча и
пошла приклеить записку на их дверь. Вернувшись, она притиснула Ника к себе и
прошептала:
  - Я вернусь. Не знаю, когда. Ты жди, ты только жди меня, пожалуйста, не
забывай, - она поцеловала его в мокрый розовый нос, посадила на кровать и
хотела уже взять гитару, но словно вспомнила что-то. Взяла маркер, дотянулась
через кровать до портрета Тина, который все так же смотрел на нее с отрешенной
улыбкой, и написала что-то на обоях рядом с ним. Потом весело и зло швырнула
маркером в "Иванушек" на шкафу.
   Надела на одно плечо рюкзак, на другое вскинула кофр с гитарой, подмигнула
Нику, погасила свет и вышла.
   А Ник остался один на кровати под портретом принца из сказки, рядом с
которым было отчаянно выведено:
"ХОРОШО, КОГДА ЛЮДЕЙ ДВОЕ!".

-------------------------------------------------------------------------------
октябрь 1998 - январь 1999



   Вадим Филиппов.
   Пять рассказов

-==-------------Три секунды-------------------------==-

     ----------(моментальный рассказ)----------------
     =-=-=-=--=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-

     Секунда первая.

     Где они? Где все хорошие люди, о которых так часто пишут и
говорят?
     Где все те, что несут в мир доброе и светлое? Нет их.
     Они стали анахронизмом. Чем-то, подобным легкому сну. Сон
     кончается и снова погружаешься в работу и серый бестолковый
день.
     Бегаешь, крутишься, кому-то что-то доказываешь. Пусто все.
     Театрально-искусственно. Кому это надо?
     Я БУДУ ХУДОЖНИКОМ. Это успокаивало, заставляло мириться с
жизнью.
     Терпел и мечтал, терпел и был жизнерадостным. Щенок...
     Друзья? А друзья есть. Хорошие, добрые, но с ворохом своих
проблем
     и говорят, говорят только об этом. А кому интересны мои?!!
     Кто меня будет слушать?!! Хорошие друзья, добрые...
     Любимая? Дорогая моя! Ты же видишь, что устали мы
     друг от друга. Опостылели. Все чаще ругаемся и тихо ненавидим.
     Пусть это пока сиюминутно, но что будет дальше? Зачем это?
     Отдохни от меня, славная.

     Секунда вторая.

     Господи! Где же ты? Видишь что делаю? Глупо все. Запутался я,
ребята.
     Хотя было хорошее, было. Кто же спорит? Люблю и любим. Искал
и находил. Узнавал,
     познавал. Дочурка растет - лапонька. Хотя многого и добился! Разве
не прекрасно быть
     учителем? Балбесов этих, оболтусов учил. Переживал с ними.
Плакал с ними.
     Резвился.
     Вот смотрит на тебя пацаненок, глазами хлопает - вникает умным
речам.
     И себя, ну хоть на чуточку, уважать начинаешь. Хотя кому это надо?
     Авторитет, уважение... Все летит. Вся жизнь в одну секунду...

     Секунда третья.

     Мама! Что же я делаю?!! Прихожу из школы, а ты все крутишься,
вертишься.
     В безденежьи этом. Кормишь нас четверых, а я балбесом скачу в
своих мечтах и
     бесконечных увлечениях. Стареешь ты прямо на глазах - то
поясница, то хондроз...
     Я не имею права тебя оставить, НЕ ИМЕЮ! Ты вырастила нас!
Спасибо тебе, ма!
     Разные мы получились - хорошие, плохие, глупые... Глупый я! Что ж
я делаю?!
     Не надо было... Ма!!!

     Послесекундие.

     Кончились мои три секунды и сорок пять метров до земли.
Кончились...
     --=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=

         Сентябрь, 1998 г.
         г. Орск.


-==-------Семичасовой на Сан-Антонио.--------==-

     ------------рассказ----------------------

     - Запомните, молодой человек, дедушку зовут Джекоб Бэнс, и ни
как иначе! Он
     не "старик" и не "старикан"! Твой дедушка прожил долгую и
трудную жизнь - он заслужил
     уважения! И пусть смеются все в городе, но Джекоб Бэнс имеет
право ходить на заброшенную
     станцию и встречать поезд, который  не ходит уже 20 лет через наш
город!
     Когда Вы, Тим Бэнс, проживете столько же, то получите право на
свои чудачества! А теперь
     отправляйтесь в постель и не забудьте помолиться! А завтра, до
школы
     отнесете дедушке на станцию сэндвичи. Вам все понятно, сэр?
     - Да, мэм! Все понятно, мэм! - десятилетний Тим Бэнс козырнул
маме, маленькой опрятной
     женщине, и побрел в свою комнату.
     Мама Эзра еще секунду осуждающе посмотрела в след сыну,
покачала головой
     и вернулась к недочитанной вечерней газете.
     Утром маленький Тим Бэнс ворвался на кухню, с вытаращенными
глазами:
     - Ма-а-а! А дедушки нету на станции!
     - Как нету? - Эзра чуть не подавилась кофе.
     - Совсем нету! Я всю станцию обыскал! Нигде! Что делать?
     Мать закрыла глаза, опустила плечи, но через секунду встряхнулась
и глянула
     на сына спокойным ясным взглядом:
     - Тим, иди собирайся в школу. Наш дедушка, Джэкоб Бэнс, уехал!
Уехал на юг, как и
     мечтал всю жизнь - семичасовым на Сан-Антонио! Вам все
понятно, молодой человек? Не слышу?
     - Да, мэм! Все понятно, мэм!
     ------------------------------------------------------------------------
      1998 г.
      Октябрь.
      Орск.


-==-------------ОЖИДАНИЕ----------------------- ==-

     --------(новогодняя сказка)-----------------


     Телевизор что-то радостно бубнил, безрезультатно борясь с
приглушенным звуком.
     Тикали часы на стене.
     До конца года осталось несколько минут. Сейчас появится
президент.
     Я бездумно смотрел на экран - внутри меня пушистым котенком
свернулась тишина.
     Настроение дождливое какое-то.
     Праздник умчался сегодня утром, захлопнув за собой дверь, закрыв
от меня шум
     и веселую суету.
     Мама с папой, проведав, что я проведу Новогоднюю ночь дома и
согласен
     остаться один с братишкой, быстро собрались и, расцеловав нас,
унеслись к друзьям.
     Раньше бы я на такое не пошел - в шестнадцать лет сидеть дома
редко кого заставишь!
     Ха! Но это раньше... Когда я еще не знал...
     Да собственно что надо было знать? Что Аленка...
     Слушай, парень! Ты дал себе слово, что Аленка забыта! Что ты все
время выплываешь
     на нее? Вот когда зуб ноет, его тоже все время трогаешь языком,
морщясь от боли, пока
     не заболит так, что с ума сходишь...
     А сегодня утром я торчал у дома Аленки с подарком и тихой
надеждой,
     что после разговора с ней в наших отношениях все изменится к
лучшему.
     Ух, как я готовился к этому! Оттачивал слова, подбирал мимику,
     что бы не очень казаться безобразным.
     То, что я некрасивый, мне стало известно рано утром, когда,
умываясь,
     вгляделся в свое отражение. Где тот симпатичный пацаненок,
сероглазый
     и чубастый? Теперь на меня глядел остроугольный парень с пушком
     над верхней губой и точечками бесконечных прыщиков на скулах.
Хм! Довольно
     отвратное зрелище... Я час убил, пытаясь придать своей
физиономии благопри-
     стойный вид. Тщетно. Ладно, я не мармелад, что бы всем нравиться.
Вот.
     А к Аленкиному дому утром прилетел вмиг и замер, ОЖИДАЯ ЕЕ
ПОЯВЛЕНИЯ.
     Сыпал снег и в нем мелькали машины, люди, смех и музыка.  Все
мимо, мимо.
     А я ждал, стараясь не расплескать своего счастья...
     Минута, час прошли...
     Вот так, закрывшись в себе и своем счастье, я, видимо, и пропустил
     тот момент, когда Сергей прошел мимо в Аленкин подъезд. Они
вышли вместе
     и Сергей подхватил Аленку, закружил, растаптывая снег на
дорожке... И мое счастье!
     Сразу! Вмиг! Вот только оно росло заморским цветком, а вот уже
покрыто следами
     зимних сапог...
     Аленка смеялась, брыкалась шутя и, вдруг, заметив меня,
вывернулась
     из рук Сергея и бросилась ко мне:
     - Вик, как здорово, что ты решил забежать! Мы едем в парк!
     Айда с нами! Что ты такой грустный? Ведь Новый Год! Улыбнись,
а!
     - Правда, старик! Потопали с нами! - это Сергей. А улыбочка такая
     самодовольная!
     - Нет, ребята. - выдавил.
     - Я только вот... - и протянул подарок Алене.
     - Ой, спасибо! Ты давай сегодня приходи ко мне часам к девяти. Ты
же вчера
     мне обещал. Смотри, а то обижусь! - Алена смешно и так знакомо
сморщила нос.
     - И такую грустную мордочку оставь дома. Ну пока, до ве-че-ра!
     Они побежали на трамвайную остановку, махнув мне на прощанье.
     Глупый ты глупый - вчерашний разговор принял за признание. Она
говорила: "Ты мой
     самый лучший друг на всем белом свете, Витя! Как брат родной!  Я
тебе иногда рассказываю
     вещи, которые не расскажешь любимой подружке...". Аленка тогда
поцеловала меня в щеку
     и взяла с меня обещание провести новогоднюю ночь у нее:
"Представляешь, родителей не будет,
     только мои друзья! Напью-ю-юсь, наверно!..". Хохочет. Это она
шутила, как всегда сморщив
     переносицу.
     А вот теперь вечер и я один. Никуда не пошел. Еще чего не
хватало?! Смотреть на них?..
     Зря я это все вспомнил - горло вот опять перехватило.
     Что ты, как баба? Успокойся !!!
     Кстати, за вечер я уже "уговорил" бутылку вина, а трезвый.
Походить надо.
     Ой! Вино то все в ногах скопилось. Кстати что там брательник
делает?
     Свет горит?
     - Человечина, спи давай, а то Дед Мороз подарок не принесет.
     Кстати, а куда мне мама велела его засунуть? Фу, вспомнил.
     - Я уже сплю. - донесся тонкий голосок Лешки и заскрипела
кровать.
     Этому оболтусу уже седьмой год. Когда-то мы с папой ему пеленки
да ползунки стирали.
     А с какой он их скоростью ... хм, использовал! Аж злость брала! Я
люблю братишку. Хотя ему
     иногда от меня достается. За дело конечно... Иногда...
     А вот к кухонному окну мне вообще не следовало бы подходить- вот
опять же смотрю
     в сторону Аленкиного дома. В темноте только окна светятся сквозь
замороженное стекло,
     но я представляю четко танцующие пары. Весело вам, да?!! А я
должен здесь
     стоять и скрипеть зубами?!! Сволочи! Сергей этот... Гад!
     Нет, а пил я все-таки зря-я-я.
     Вчера еще все хорошо было! Я такой счатливый бродил!
     Ну все! Все! Успокойся! Пойду в комнату.
     Будем гулять! Веселиться! А что? Мне и одному хорошо!
     Будем объедаеться маминым пирогом, тортом, этим...Что там еще?
Все!
     Геть, геть пакостное настроение! Сегодня Новый Год! Он лучший
самый! Я найду другую девушку!
     Лучше Аленки! Во сто раз лучше! У меня все получится. Надо
только не расскисать. Соберись!
     Надейся и жди... Вся жизнь впереди... Трам-пам-пам.
     Заглянем к брату... Эй! А он не спит еще?
     Алешка сидит на табуретке у окна, вглядываясь во что-то на улице.
В одних трусиках,
     обхватив зябко себя за плечи. Он аж подпрыгнул, когда я ворвался в
комнату:
     - Я не понял, пацан! Ты почему не в кровати? Первый час ночи? Я
не въехал? Тебя
     накормили? Сопли вытерли? Подарок пообещали? Спи! Нет - он
торчит у окна! Что ты там высма-
     триваешь, дубина?
     - Я Дедушку Мороза жду! Когда он с подарком придет! - тихо
бормочет брат и глядит на
      меня испуганно.
     Вот морда!
     - Понимаешь, дитятко, - мой голос стал тихим и ядовитым. Никогда
не думал, что
     способен на такое. - Дедушки Мороза не су-щест-ву-ет! Нету его!
Это сказка для глупых детей
     на ночь! А подарок...
     Мне понадобилось всего три скачка, что бы принести мамой
приготовленный подарок
     для Алешки.
     - Вот он! Дедушка Мороз его уже принес!!! - Я швырнул кулек брату
на колени.
     - Какие тебе еще подарки нужны? До каких пор ты будешь верить в
сказки? Вот так
     всю жизнь и проживешь лопухом, как Я!!!
     - Нет! - Алешка пискнул, -  Ребята говорили, что если даже подарки
от родителей,
     то там все равно есть в кучке конфетка или игрушка от Деда
Мороза.
     Алешка говорил все тише и тише. Потом опустил голову и закапал
на пол.
     Не понимаю, и с чего я так взвился? Но меня понесло основательно:
     - Где? - я схватил кулек, разорвал его и высыпал содержимое на
пол.
     - Где, я СПРА-ШИ-ВА-Ю?
     Конфеты, печенье, набор автомобильчиков, карандаши и какие-то
еще мелочи цветным
     сверкающим ручейком вывалились на пол и разлетелись во все
стороны. Схватив горсть
     конфет я орал, тыча ими в лицо брату:
     - Показывай! Да не отворачивайся, а показывай "дедморозовскую"
конфету. Я ее не
     вижу! Я такой тупой, видимо?!
     Но Алешка плакал все сильнее и сильнее.
     - Вот только нам "концерта по заявкам" не хватало! Все! Спать!
     Алешка для семилетки был очень тощим и я его, подняв одной
рукой, с размаху бросил
     в постель, швырнул сверху одеяло и ушел, громыхнув на прощанье
дверью.
     Кресло перед телевизором, в которое я  хлопнулся, только
закряхтело.
     Вот верим всякой чухне - любовь там, лямур всякий, дружба!
Сказки это все,
     развеститая лапша! То, что внутри у нас, никому не нужно - главное
фейс и ... Ладно.
     Хлебнув "Колы", включил до грохота телевизор и постарался
вникнуть в кривляние
     размалеванных клоунов. Клоуны были хроническими дебилами.
     А вот тут... А вот тут мне стало стыдно... Почему то...
     Побрел к окну.
     В холодных узорах окна угадывалиь прекрасные силуэты. Аленка -
Аленка...
     Я смотрелв окно и ждал. Чего? А кто ж его знает!
     Тихо так. Там далеко, в другой жизни, пел, гремел и кривлялся
телевизор.
     Мне вдруг до боли захотелось, что бы появился Дед Мороз. Вон там,
в самом
     дальнем конце улицы, сквозь танцующие снежинки, в свете
фонарного столба. Он вот сейчас
     махнет мне рукой, усмехнется в бороду... И тогда все будет хорошо!
     Если ждать и верить, то это всегда случается!
     Пойду к Алешке, извинюсь, что ль, а то наглупил я что-то.
     Нам есть ЧТО ждать.
     И дождемся! Будьте уверены! Правда-правда...
     ------------------------------------------------------------
           1998, Орск

 Орск, 10.5.98


-==----------Женщина, которая поет-----------------------==-

     --------сказка о Малиновом Кролике-------------------

     - Бабуля! А ты сказку про Кролика Малинового перед сном
расскажешь?
     - Да я же тебе эту сказку много раз уж рассказывала! Давай лучше...
     - Не-е-е! Лучше про Кролика - я очень его лублю!
     - Ну хорошо, Светулек! Расскажу я тебе эту сказку. Давай беги
играй,
     а меня еще вон какая гора посуды ждет!..

     1.

     Воскресные теплые вечера Мария Ивановна Сереброва любила
проводить на кладбище
     у могилки своего мужа. При надобности, сначала выдергивала
мелкую травку, бурную
     и нежно-зеленую, вокруг памятника. Потом садилась на скамеечку
у оградки
     и, теребя какой-нибудь цветок-лепесток, тихо мурлыкала
незатейливую
     печальную мелодию.
     Мария Ивановна пела, а мысли ее летали неизвестно где. В
мелодию
     вплетался шелест ветра среди старых ветвей деревьев, да чириканье
птиц. В мелодию
     вплетались и воспоминания...

     С самого, наверное, рождения Мария Ивановна, тогда еще просто
Маша, мечтала петь.
     Нескладно сложенная, озорная девчонка-пацанка часто в ванной
комнате пела во все горло.
     Можно даже сказать, вопила от счастья - непонятного детского
счастья.
     Но однажды дверь в ванную тихо открылась и на пороге, сложив
руки на плоской груди,
     возникла мама. Ее черное платье на фоне белого кафеля четко
врезалось в память Маши. Мама,
     почти не разжимая ниточку тонких губ, произнесла:
     - Мария! Перестаньте терзать мои уши!
     И так же тихо исчезла, притворив за собой дверь.
     С того момента Маша никогда не пела. А почему - и сама не могла
объяснить.
     Нет, она конечно пела в школьном, например, хоре, но что бы сама
- никогда.
     Даже прожив многие годы, вырастив сына, похоронив мужа, она
позваляла себе только
     тихо мурлыкать под нос - кому ее пение нужно?
     Оказалось, что нужно...

     2.

     По утрам в будни Ася, невестка Марии Ивановны, подхватив
сонную дочку Светочку,
     улетала на работу. Сын все время был в загранплаваниях и дома
оставалась одна бабушка -
     глава семьи. Она тихо убирала квартиру, готовила обед, надевала
праздничное платье и шла...
     ... в кладовку.
     Неяркий свет вспыхивал на мнгновение, брызнув по половицам
коридора, и гас.
     Квартира погружалась в дневную дремоту.
     А Мария Ивановна Сереброва оказывалась в длинном коридоре, где
матовые стены,
     пол и потолок светились мирно и успокаивающе.
     Вот и сегодня, как всегда, первым на встречу Серебровой выскачил
Дейи - странное
     существо ярко-малинового цвета. Его Мария, просебя, и окрестила
Малиновым Кроликом -
     очень уж похож был.
     - Мария! Как здорова! Вы снова к нам вырвались?
     - Я же обещала, Дейи!
     - Мы помним, помним! Вас уже ждут! Идемте! Сегодня нас ждут
пааны!
     - А они на что похожи? - старая женщина улыбнулась.
     - На шарики! На простые шарики! Да вы и сами увидите! - Дейи
подпрыгивал на месте,
     как настоящий кролик...
     Мария Ивановна, оправив платье, двинулась за Малиновым
Кроликом. Через несколько
     секунд они вошли в огромный зал, и вправду наполненному
миллионами воздушных шаров, всех
     цветов и размеров. При виде вошедших, пааны зашумели, загудели.
Когда женщина, увлекае-
     мая Дейи, прошла в центр зала и села в старинное кресло,
приготовленное по ее просьбе,
     все стихло. Мария шепнула Дейи:
     - У них хоть есть чем слушать?
       - Ага! Есть - они сами одна большая мембрана!
     Потом Дейи испарился, буквально.
     Женщина устроилась поудобнее, закрыла глаза и запела. Нет, она не
пела голосом -
     мелодия звучала у нее в голове, а хитроумные устройства
передавали ее слушателям.
     Земля, деревья, осенние листопады, пение птиц, смех внучки
Светочки - все было
     в этой мелодии. Мельком открыв глаза, Мария могла бы увидеть,
что под потолком зала
     непостижимым образом, созвучно ее мелодии, появлялись образы -
ее внучка, ветви деревьев,
     могилка мужа, прощание с сыном, уплывающим в очередной рейс.
Она не могла предугадать как
     сложится мелодия - она просто жила ею. Каждый раз, когда
приходила сюда Мария Степановна,
     мелодия получалась разная - то грустная, то веселая. И всякий раз
слушатели-зрители, по
     окончании, высказывали свое бесконечное восхищение. Как могли -
лапами, крыльми, светящейся дымкой
     или бульканьем они благодарили женщину.
     Вот и эта мелодия закончилась. Шары загудели, запорхали по залу в
возбуждении.
     Откуда-то вынырнул улыбающийся Дейи:
     - Они в восторге, Мария! Вы сегодня презвошли себя! Они
благодарны Вам!
     - Спасибо, Дейи!
     Мария Ивановна повернулась к мелькающим шарам:
     - Спасибо, что слушали меня!
     А потом старая женщина возвратилась в светлый коридор и
Малиновый Кролик долго
     благодарил женщину, напоследок задав старый вопрос:
     - Вы не передумали? Может все-таки останетесь с нами? Вас хочет
видеть вся
     галактика! Ваши произведения звучат во всех заселенных мирах! Вы
нам очень нужны!
     Мария Ивановна покачала отрицательно головой:
     - Мы уже это обсуждали, Дейи...
     - Помню, - Кролик сокрушенно вздохнул.
     - Ну, тогда до свидания, Дейи!
     - До свидания, Мария!
     Старая женщина вышла из кладовки, свет погас за ее спиной. Мария
Степановна
     переоделась и вернулась к своим бесконечными домашними
делами, улыбаясь своим мыслям.

     3.

     Вечером, укладывая спать внучку, бабушка принялась рассказывать
любимую сказку
     девочки:
     - Далеко-далеко, на звездном небе, на большой и красивой планете
жил Малиновый
     Кролик, который очень любил хорошие песни. Для этого он искал
среди звезд певцов и
     музыкантов. И находил. Все друзья, а у Кролика их было очень
много, собирались слушать
     найденных певцов и музыкантов. Однажды, путешествуя по звездам,
Кролик прилетел к нам и
     встретил женщину, которая пела очень и очень красиво...
     - Какая хорошая сказка... - бормотала, сладко зевая, внучка и
засыпала.
     ----------------------------------------------------------------------

     1997г.
     Орск.



-==-------Там, где Свет---------------- ==-

     ---------(рассказ)-------------

     Сентября.

     "Привет, ветерок! И где ж ты был? Эй, тише, тише! Я тоже очень
рад тебя видеть!
     Ну вот, а я все утро причесывался... Вот в новую школу пошел... Хм!
И уже надоела она мне
     до чертиков! Все в моем классе какие-то больные - все кучками
собираются,
     да лаются между собой. Противно... И что делать не знаю. Пацаны
все время выясняют
     кто кому в глаз даст. Я на линейку первую только пришел, так сразу
спросили.
     Ну я и растерялся. А один там, Макарона, мне очки на носу
поправил
     и так вежливо сказал: "Люди, познакомьтесь - это наша новая
Люся!". И ржет, гад...
     Как бы мне, ветерок в старую школу вернуться?.. Ай, да ладно! Ну
их!... Где летал
     сегодня, ветерок? Ты забирался за облака? Ой, там, наверно хо-о-
олодно! Я бы точно
     там замерз. Ха!... Ну вот и школа моя родная, блин..."

     Через пять дней.

     "Здравствуй-здравствуй, ветерок! Никаких у тебя забот - все
летаешь! Смотри, вон
     там дом Виталика, с которым мы вроде сдружились. В классе его
Бакланом обзывают,
     заставляют за других дежурить, да еще издеваются по-разному... Ну,
а что ему делать,
     если он самый слабый? Мне все говорят, чтоб с Бакланом не
дружил, а мне Виталю жаль,
     по-человечески. Виталька часто плачет, как маленький - нервы у
него какие-то шатанные.
     Или расшатанные? А, не важно... Вот мы с ним теперь часто
болтаем. Но ты не бойся - я тебя
     не забуду! Ага..."

     Через месяц.

     "Здравствуй, ветерок! Ты сегодня теплый такой... Вон видишь,
ветерок, пацаны стоят -
     это меня ждут. Разборки сейчас будут... Это за то, что я настучал на
Макарону.
     Вон тот, длинный. Он меня еще на перемене в поддых ударил и
сказал, что после уроков
     разборки будут. Думаешь я испугался?.. Еще как...А что делать, раз
настучал. Он отбирал
     у Витальки его дипломат и локтем зацепил по лицу - прям по губе,
ну и раскравянил. Виталя
     заплакал, а тут классная прибежала, раскричалась. Все молчали -
кому же охота с Макароной
     связываться. Даже Виталька. Я и встал, и сказал... Короче, настучал
на Макарону.
     А что потом было, даже и вспоминать не охота. Макарона, как
вернулся из кабинета директора,
     злой страшно был. А Виталя, дурак, еще на меня потом шипел, что
не в свое дело лезу!
     Все равно считаю, что правильно сделал! А потом всю жизнь от
таких макарон прятаться?
     Вот-вот, ветерок! Ладно, пусть бъют..."

     Через пять дней.

     "... А я знал, что все-равно ты появишься, ветер! Ты в любую
щелочку проникнешь, даже в
     этот подвал. Плохо, что я не ветер, а то б фьють и нет меня здесь...
Вот привязали
     и сейчас будут наколку "Люся" делать. Хм. А знаешь, ветерок,
Виталя Макароне и его друзьям
     все-все рассказал. Ага. Все, о чем говорили. Гад он!..
     ...Ну почему же?..
     ...Ой, ты правда так считаешь?..
     ...Какой он маленький? Мы ж ровесники...
     ...Ну и что?..
     ...Ну слабый...
     ...И все равно, я считаю...
     ...Ну что ты все время меня перебиваешь?!.
     ...И о Боге рассказал, и о Рае. А они все ржали...
     ...Почему я их жалеть должен? Они мне вот сейчас пальцы
прижигали, что бы поорал, а ты,
     говоришь, жалеть их!...
     ...Ладно, ветерок! Мне уже все равно. Мне соседка тетя Мария, еще
на старой квартире,
     рассказывала, что когда я умру, то моя душа будет летать, как ветер.
Как ты. А потом улетит
     Туда, где Чистый Свет и Добро... Понимаю, что сказка, но как было
бы хорошо!
     Я очень хочу умереть, даже если там и нет ничего, только бы не
видеть всех этих макарон...
     ... Ну а что мама? Поплачет, конечно. Зато мы будем вместе,
ветерок...
     И наверное уже скоро."

     -----------------------------------------------
     1991 г. Орск.



   Trojan  Salomski.
   Страна вечной юности

     Две новые дедушки лежали на скамейке и любопытно хихикали
над случайными фотографами. Проасфальтированая дорожка
тянула меня за красные шнурки в университет, а я загляделся на
искусанную ржавчиной жестяную башню. Казалось, что это не башня,
а старожитний рыцарь, который бежит на меня и кричит что-то
мне в лицо. Подули сразу два ветра. Я поднял воротник трубой и
засунул руку в открытый рот рюкзака. Кипа черно-белой, исписанной
макулатуры пахнула мне в очки. На титульном листе я прочитал:
-==СТРАНА ВЕЧНОЙ ЮНОСТИ==-
     The  publisher  asks  the  reader's indulgence   for   typographical
errors
unavoidable   in   the  exceptional circumstances.
     T.S.
     ОТ  АВТОРА
     Уважаемый! Читая эту книгу, представляйте
себе, что Вы сидите на люстре, смотрите на сцену и в зал сверху
вниз, одновременно наблюдая и за игрой актеров, и за реакцией
зрителей на все происходящее.
     Уважаемые зрители! По причине болезни
одного из актеров спектакль "Страна Вечной Юности" сегодня
показан не будет. Вместо него вашему вниманию предлагается нэо-
нон-коньформизм для Бурлески с печальным концом "Тир На Н-ог".
Дирекция театра приносит вам свои извинения.
     Мой слушатель! Позвольте молвить слово!
     Герои этой сценки лишь для Вас
     Пред Вами зачитают свои роли,
     Во всем великолепии своем
     Явившись в суд, на зрительский ковер.
     Мой зритель! Наблюдай издалека
     Любовные интриги и злодейство.
     Коварство волшебства и силу суеверий
     Попробуют они изобразить
     На сцене шаткой белого листа.
     Мой обожатель! Выпей яд до дна!
     Все остальные - Критик, Враг и Мнитель
     Забудьте же про все - отдайтесь вволю чувствам,
     Бегите в книгу от забот невкусных,
     И помните: здесь нет ни слова правды...
     ДТЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА     (в алфавитном порядке появления)
     БАШТА (ударение на слоге, следующем от конца вторым)- немного
грустный и уставший от жизни веселый молодой человек;  выражает
свои мысли туманно, но вполне верно, хотя и          чуточку запутанно;
гейрой положительный; одет: пальто от  JFK, $1725; пиджак от
VIVIENNE WESTFOOD, $1310; рубашка  из chiffon , расписанная
бабочками, BREAD OR DAD, $400;  брюки от VERRESACE, $320;
ботинки от COUTURE, $420.
     БЛЯМСЬ  - незначительный персонаж с неопределенной
геройственностью.
     НЕЧИСТАЯ СИЛА - грязное произведение массы на ускорение;
герой отрицательный.
     МАВКА   - подробная информация об этом герое помещена
непосредственно в тексте произведения.
     ТОЖА  - положительный герой, оказавшийся в ненужном
месте, в ненужное  время.
     ШУЙ - преподаватель Аккультурных Наук; иностранец,
говорит с акцентом, перманентно озлобленный и имманентно
раздражительный пожилой человек, герой отрицательный.
     ДЕВИД БОУИ(David Bowie)- английский певец (род. 08.01.1947),
попал в данный перечень по
     ошибке.
     ДАЙМА (ударение на слоге, следующем от начала вторым) --
сведения крайне разрозненны, их достоверность сомнительна, в
настоящее время все материалы по данному гейрою пересматриваются
и подвергаются  тщательной экспертизе.
     ПЕРВОЕ  ПРИСОЕДИНЕНИ?
     [Слышится сдавленное покашливание. Прожектор постепенно
затухает. Актер, продекламировавший приветственный стих, идет
прочь со сцены. Оваций не слышно. Взволнованный зритель в
шестнадцатом ряду с нетерпением ждет.]
     АКТ   ?ЕРВЫЙ.  ЛЕЩ  НА  ДИВАНЧИКЕ
     [Тишина. Внезапно свет в зале зажигается и тут же гаснет.
Музыканты выходят из-за кулис и прыгают в оркестровую яму.
Слышен звук настраиваемых инструментов.  Льется музыка.
Кинопроектор высвечивает черно-белые кадры хроники сновидений.]
     ...Белая декабрьская ночь, последняя бледно-желтая звездочка
летит сомнительно вниз, на белом небе ни Луны, ни Млечного
Пути...
     РОЗДЕЛЪ  WДИНАДЪЦАТЫ
     W  КГВАЛТЕХЪ, ...
     АРТЫКУЛЪ  ВI
     Естлибы хто девку ... усильствомЪ згвалтовалЪ, а wная девка ... за
wнымЪ учынкомЪ волала кгвалту, за которымЪ воланьЕмЪ людибы
прибегли на wны кгвалтЪ, а wнабы передЪ ними знаки кгвалту
указала, ...  , а Естлибы wна хотела Егособе за муЖа мети, то будеть на
ЕЕ воли, ...
     На то ее воля... Из-за слепой белой линии горизонта
выскакивает первый лучик солового Солнца и скачет вперед.
Белое брошенное гнездо остается слева, под крышей Белого Дома,
в котором новобрачные готовятся к венчанию, а несчастная
ласточка летит к Огненной Реке. Выпив трудной водицы, она
направляется к Белой Церкви, туда, где пройдет малженский
обряд. Тем временем все присутствующие с трепетом, веселым
оживлением и белой малмазией в руках обсуждают последние
новости на белой заснеженной лужайке перед домом. Из белой
конюшни белый конюх в белой нарядной шубе выводит ярого
коня, за ним выкатывают белые автомобили. Молодые садятся в
белую коляску, конь манерно вышагивает. Обручница и жених в
белом. Молодожены приглашают повиновацтво и гостей, рой
людей в белых одеждах рассаживается по машинам... Белозубый
конь резво бежит по белому бетонному проспекту, белые одежды
пытаются улететь в Ветер, который, веселясь вместе со всеми, из
праздного озорства срывает с целующихся белоснежные венки и
подкидывает их высоко вверх... Невероятно громко звучит
свадебная музыка. Белая Церковь сияет и улыбается своими
широко распахнутыми белесыми воротами, белые люди ступают
торжественно, и только невеста заметила ласточку, бьющуюся в
окошечко под самим отбеленным куполом церкви, на котором
выцвели белила: УОЦЙ; перышко молочного цвета падает ей в
руку... Люди молятся и поют белые стихи:
     ...такъ ся розгори сердце твое до мене и до тела моего и до виду до
моего... да подъ восточною стороною стоитъ есть три печи: печка
медна, печка железна, печка кирпична... какъ оне разожглись и
распалились отъ неба и до земли, разжигаются небо и земля и вся
подселенная, такъ бы разжигало у рабы божiей ... къ рабу божiю ...
легкое и печень и кровь горячу...
     Крх-крх-кр...
     Невеста хрипнет, хор сбивается. Перед белым алтарем
обвенчанная белая пара держит в руках слишком быстро
догорающие белые свечи, язычки белого пламени убегают,
свечка в руках обручницы гаснет... На улице послышались  шум и
грохот, звук
     барабанящих по окнам снежинок, люди шепчутся, говорят,
пошел белый крупный снегопад, это неправда - всего лишь
накрапывает снежный дождик. Удары грома, все стало черным,
но молния вернула белый свет, буря снежинок... На улице светло,
жених и невеста выходят из ворот церкви; больной белой
горячкой дергает белый