Кир БУЛЫЧЕВ
   РЕКА ХРОНОС 1-2


   Книга I:   НАСЛЕДНИК (1914 год)
   Книга II:  ШТУРМ ДЮЛЬБЕРА (1917 год)




                               Кир БУЛЫЧЕВ

                               РЕКА ХРОНОС

                                  Роман


                                 Книга I

                           НАСЛЕДНИК (1914 год)


                               Что войны, что чума? Конец им виден скорый;
                               Их приговор почти произнесен.
                               Но как нам быть с тем ужасом, который
                               Был бегом времени когда-то наречен?

                                                             Анна Ахматова


                                 Глава 1

                              АВГУСТ 1913 г.

     Тетя Маня проявляла настойчивость.
     - Не мне же ехать к Сергею Серафимовичу.
     Я ему никто. А тебя он хочет видеть. Ты читал его письмо.
     - Я поеду в субботу.
     - За  день  до  поезда?  Это  легкомысленно.  Разговор будет касаться
твоего будущего. Такое за полчаса не делается.
     - Зачем нужны эти  церемонии?  Если человек хочет мне  помочь,  можно
сделать это без Каноссы.
     - При  чем  тут  Каносса?  Ты  обязан  проявить уважение к  человеку,
который столько для нас сделал.
     - Я ему благодарен, да, благодарен! - сказал Андрей с вызовом.
     Одна оса,  поумнее,  снизилась к блюдечку с медом и без помех сосала,
приподняв полосатое брюшко.  Вторая,  глупая,  вилась перед  лицом Андрея,
норовя вцепиться в ломоть намазанного медом хлеба.  Мед стекал с ломтя,  и
приходилось крутить хлеб в руке,  чтобы подхватывать языком капли, готовые
упасть на колени. Солнце било в маленькое окошко, отражалось от самовара и
от  стеклышек пенсне тети Мани.  Пенсне удивительным образом не  шло тете,
противоречило ее  полному красному лицу  и  носу-картошке.  Но  тетя  Маня
полагала  пенсне  непременным атрибутом интеллигентной дамы,  служащей  по
симферопольскому ведомству императрицы Марии Федоровны.
     - Я  вчера  поговорила  с  Керимовым,  -  продолжала тетя,  игнорируя
возмущение Андрея. - Все складывается как нельзя лучше. Ахмет сегодня едет
в Ялту. Он захватит Колю Беккера. Вы сложитесь, выйдет совсем недорого.
     - Ты уже и это организовала?  - Андрей хотел скептически усмехнуться,
но мед все же капнул с ломтя,  к счастью,  на скатерть. Андрей взял ложку,
чтобы подобрать каплю со скатерти, а глупая оса спикировала вниз, полагая,
видно, что капля предназначается ей.
     - А почему Коля едет в Ялту? - спросил Андрей.
     - Об этом ты спросишь у  него,  -  резонно возразила тетя.  -  Ты еще
будешь пить чай?
     - Жарко.
     - За  перевалом куда  прохладнее.  Ирина Тимофеевна провожала вчера в
Гурзуф Барятинских. Там просто рай земной. Я уложила желтый чемодан.
     Андрей поморщился.  Его  жизнь  была  предусмотрена тетей в  малейших
деталях, и Андрей даже опасался, сможет ли управлять ею сам в Москве. Весь
восьмой класс  он  сладостно мечтал о  том  дне,  когда  сядет  в  поезд и
свергнет гнет тетушкиной предусмотрительности.  А теперь, когда до отъезда
остались считанные дни, он начал малодушничать, так как не знал, как сдают
белье прачке и что следует говорить кондуктору в поезде.
     - Ты отвезешь Сергею Серафимовичу банку моего черешневого варенья,  -
сказала тетя.
     - Еще чего не хватало!
     - Он специально просил меня об этом в письме.  Ты же знаешь, что мама
всегда варила это варенье.
     Тетя Маня поглядела на мамину фотографию,  висевшую на стене в черной
рамке.  Мама была в  большой шляпе с  цветами,  и  оттого лицо ее казалось
маленьким,  хотя Андрей запомнил ее как нечто большое и теплое -  ему было
три года,  когда мама умерла.  Тетя Маня забрала его из Ялты, где они жили
последние годы, потому что у мамы была чахотка. Сергей Серафимович остался
там. Настоящего отца Андрей не знал.
     Все это было странным. Нина, сестра Коли Беккера, как-то сказала ему:
     - Ты, Андрэ, такой загадочный. Я не удивлюсь, если окажется, что твой
настоящий отец - великий князь.
     Андрей знал,  что маму обесчестил Некто, а Сергей Серафимович женился
на ней,  когда Андрей был грудным младенцем,  но почему-то,  в  отличие от
иных семей, Сергей Серафимович, дав ему свою фамилию, не пожелал считаться
его отцом.  Тетя Маня говорила,  что эта жестокость по отношению к  сироте
была  одной из  причин,  приведших маму к  ранней смерти.  Андрей тоже был
обижен на отчима.
     ...Ему было лет семь,  и на лето,  как обычно,  он поехал к отчиму. В
доме были гости.  Андрюшу ласкали душистые дамы,  а толстый бородатый поэт
качал его на упругом колене.  В  саду,  у  столика,  стройный седой Сергей
Серафимович разливал по  бокалам  шампанское.  Андрей  увидел,  как  через
дорожку  к  отчиму  семенит  громадный  тарантул.  Андрей  испугался,  что
тарантул укусит Сергея Серафимовича. И он закричал:
     - Папа! Папа! Смотри!
     Он побежал к тарантулу,  чтобы прогнать его,  - совсем не испугавшись
за себя. Сергей Серафимович подхватил Андрея, держа его на руках, шагнул к
тарантулу и быстрым движением раздавил его. Потом сказал:
     - Я не твой папа. Ты же знаешь.
     Вряд ли многие слышали эти слова, дамы заверещали, поэт пожал Андрюше
руку и сказал,  что он -  наш маленький герой.  Но Андрей полагал, что эти
слова были громче грома,  и  возненавидел отчима.  Той  же  ночью он  ушел
пешком в  Симферополь.  Он шел всю ночь,  а  с  рассветом заснул у  нижней
дороги, чуть не доходя до Ай-Даниля. Там его нашли татары, которые ехали в
Ялту  на  базар.   Он  проснулся,   стал  вырываться  и  не  хотел  никому
рассказывать,  кто  он  и  как его зовут.  Татары смеялись.  Один из  них,
усатый,  крепкий, от него пахло луком и потом, держал Андрея на руках. Они
довезли его  до  городового,  что  стоял у  въезда в  город,  а  тот узнал
мальчика. Вышла дополнительная обида, потому что никто Андрея не хватился.
Сергей Серафимович еще спал,  а его экономка Глафира кормила на дворе кур.
Она думала, что мальчик в своей комнате.
     Глафира начала причитать, куры закудахтали, Сергей Серафимович вышел,
кутаясь в длинный халат,  дал городовому полтинник и пожал ему руку. Когда
городовой ушел, он сказал:
     - Мне неприятно думать,  что я тебя обидел. Прости меня. Я хотел тебе
сказать об этом еще вчера ночью, но решил, что ты ушел спать. Но если бы я
позволил тебе называть меня отцом, это была бы неправда.


                                  * * *

     - Я хочу домой, - сказал Андрей.
     - Я не волен тебя задерживать,  - сказал Сергей Серафимович. - Глаша,
покорми  Андрея,   а  потом  позови  извозчика.   Андрюша  возвращается  в
Симферополь.
     Глафира  стала  спорить,  она  даже  топала  крепкой загорелой ногой.
Глафира была молодая и красивая, и Андрей был благодарен ей за то, что она
ругает Сергея Серафимовича.  Но  тот  закурил свою длинную темную трубку и
ушел в кабинет...
     - Ты задумался? - спросила тетя Маня. - Ты меня не слушаешь.
     - Я слушаю,  -  ответил Андрей.  -  Ты сказала, что на перевале может
быть дождь.
     - Я  сказала,  чтобы ты взял с собой зонт.  Я бы не хотела,  чтобы ты
простыл перед самым отъездом в Москву.
     - Я не простыну.
     - Я написала письмо Сергею Серафимовичу,  - сказала тетя Маня. - Этим
я  избавляю тебя от необходимости самому поднимать вопрос о  деньгах,  так
как полагаю, что тебе это неприятно.
     - Спасибо.
     Все-таки тетя - замечательная женщина.
     Андрей допил  остывший чай.  Солнце поднялось выше,  и  квадрат света
переместился со стены на пол.  У Сошинских, за невысоким каменным забором,
лаял Булька. Тетя Маня встала из-за стола и пошла собирать Андрею чемодан.
От ее шагов вздрагивали и скрипели половицы.  Осы улетели, а над блюдечком
вилась муха.  Вдруг стало очень тихо.  Светло и  тихо.  Словно закончилась
глава и пора перевернуть страницу.


                                  * * *

     Оставалось  занести  книги  в  гимназическую  библиотеку.  Тетя  Маня
аккуратно завернула их в голубую бумагу и перевязала шпагатом.
     Андрей  пошел  по   Госпитальной,   столь  многократно  исхоженной  и
избеганной,  что  сделало  ее  незамечаемой и  будто  невидимой.  Но  тут,
расставаясь с ней, Андрей увидел улицу будто впервые.
     Улицы  в  той  части  Симферополя  были  схожими,  Госпитальная -  не
исключение.  Они состояли большей частью из приземистых одноэтажных домов,
сложенных  из   ракушечника  и   оштукатуренных,   выходивших  фасадами  в
три-четыре окна на  тротуары,  под сень акаций.  Среди этих домов не  было
особенно богатых или  очень  бедных:  бедность угадывалась по  осыпавшейся
штукатурке или покосившимся воротам,  достаток -  по колоннам в  два метра
высотой,  приклеившимся к  фасаду.  Настоящая  жизнь  домов  скрывалась за
высокими воротами, за узкими калитками, в глубине, в садике за домом, куда
выходила веранда,  где  по  траве бродили куры,  там устраивали стирку или
выносили большой стол для свадьбы. Андрей не мог бы сказать, красива улица
или нет.
     Перистая тень редких акаций не давала прохлады. Дождей давно не было,
и  город был покрыт серо-желтой пылью,  от которой свербило в носу.  Улица
была пуста: все, у кого были в городе дела, старались сделать их пораньше,
по холодку, и уже спрятались в садиках или комнатах.
     Ближе к центру,  на Екатерининской,  вид города изменился.  Появились
дома в два и даже три этажа, совсем европейского вида. Первые этажи многих
домов  были  заняты  магазинами,  витрины которых были  укрыты  от  солнца
полосатыми,  с  фестонами,  маркизами.  Привычному взору  Андрея  магазины
казались бедными и  скучными не потому,  что были такими на самом деле,  а
потому,   что  в  мыслях  он  гулял  уже  по  Тверской  или  Никольской  и
симферопольское благополучие было провинциальным и  мелким по сравнению со
столичной жизнью, которая ожидала Андрея.
     Народу и в центре было немного.  Редкие покупатели брели от витрины к
витрине, скрываясь порой в недрах магазинов.
     Андрей зашел в кондитерскую Циппельмана - там всегда было прохладно и
подавали кофе глясе со льдом.  В кафе было пусто,  толстенькая Фира, дочка
Циппельмана,  обрадовалась Андрею. Они были знакомы - ее младший брат Илья
учился в одном классе с Андреем.
     Она не спрашивала,  что ему подать,  - сразу принесла высокий бокал с
кофе и отдельно на блюдце наколотого льда.
     - Только не глотайте помногу,  -  сказала она, - может быть ангина. Я
слышала,  что вы  уезжаете в  Москву?  Это так?  Вы будете адвокатом?  Мне
рассказывал Илья,  что вы будете адвокатом, как жаль, что вы нас забудете,
но когда вы откроете свою практику, то я буду к вам ходить и жаловаться на
соседей.
     Андрей смотрел  на раскаленную улицу.  Как быстро течет жизнь,  думал
он, не прислушиваясь больше к милой болтовне Фиры, да та и не претендовала
на  его внимание - был бы слушатель,  а слушает он или нет,  разве это так
важно?  Через несколько дней он уже будет в  Москве  -  предусмотрительная
тетя  сговорилась  о  недорогой  комнате с полным пансионом у своей бывшей
сослуживицы, это было правильно, но как бы продолжало тетину опеку даже на
расстоянии  от  нее.  Бывают  моменты,  когда  человек  в восемнадцать лет
чувствует себя страшно старым, прожившим столь долго, что непонятно, зачем
жить дальше?
     Это  не  значит,  что  такие  настроения  были  свойственны характеру
Андрея,  -  еще вчера он находился в  возбуждении от предстоящей свободы и
новых событий.  Но  то  ли  сегодняшняя жара,  то ли нужда ехать в  Ялту к
отчиму   стерли   завтрашнюю  радость.   Оказалось,   что   расставание  с
Симферополем не столь радостно.
     По улице проехал черный длинный открытый автомобиль с такими большими
фарами,  будто произошел от  стрекозы.  В  автомобиле сидели две немолодые
дамы в больших белых шляпах и оживленно разговаривали.  Еще в прошлом году
в гимназии соревновались:  надо было угадать,  какой автомобиль или экипаж
кому  из  именитых людей  принадлежит.  Автомобили стали частыми гостями в
городе -  их  приобрели многие знатные семейства,  имения и  виллы которых
были в Ялте,  Гурзуфе,  Ливадии,  но этот автомобиль был новым, его Андрей
раньше  не  видел.   Правда,  дама  постарше  показалась  ему  похожей  на
императрицу Марию  Федоровну -  милое,  доброе,  домашнее,  совсем еще  не
старушечье лицо.
     Андрей подошел к стойке и положил мелочь.
     - Ну как вам не стыдно,  Андрюша, - сказала Фира. - Завтра вы придете
к нам домой и станете давать мне на чай.
     - Так вы разоритесь,  - сказал Андрей. - Пол-Симферополя будут пить и
есть у вас бесплатно.
     - Ах,  оставьте,  -  сказала Фира жеманно и сделала ручками движение,
как в последней синефильме, которую показывали на той неделе в <Орионе>.
     Шагая  по  Екатерининской,  Андрей издали увидел купол  гимназической
церкви,  а затем белый фасад Александровской гимназии.  Двухэтажное здание
было погружено в летнее оцепенение.
     Андрей толкнул тяжелую дверь,  и  она  заскрипела.  Он  подумал,  что
никогда раньше не слышал,  что дверь скрипит,  - не было нужды подходить к
этому зданию в одиночестве и тишине.
     Внутри было прохладно и  пусто.  Справа собранием трофеев охотника на
оленей тянулась пустая раздевалка,  дверь в  швейцарскую была открыта,  но
комната пуста.  Андрей поднялся на второй этаж,  заглянул к  себе в класс.
Его парта была второй в  дальнем ряду.  На черной доске почему-то написано
<Кроликъ опочилъ>.  Может,  пройти и сесть за свою парту?  Глупо - а вдруг
кто-нибудь зайдет и увидит.
     Андрей прошел дальше,  заглянул в  актовый зал.  От  пола до  потолка
возвышался  портрет  Александра  Благословенного,   именем  которого  была
названа гимназия.  Александр был в высоких ботфортах,  белых лосинах и без
головного убора. Вид у него был глуповатый, о чем раньше Андрей никогда не
смел  догадываться.   Андрей  непроизвольно  взглянул  вверх.  Там  висела
громадная тяжелая люстра.  Именно с  ней  было связано его  преступление в
третьем классе. Тогда в зале заседал учительский совет, решавший вопрос об
исключении Коли Беккера, друга Андрея, который учился классом старше и был
пойман на тяжкой гимназической провинности - он подделал подпись классного
наставника в  дневнике,  потому что трепетал перед своим отцом.  Надо было
совет сорвать,  и они с Колей не придумали ничего лучше,  как забраться на
чердак,  потому  что  знали,  что  один  из  болтов,  крепивших  люстру  к
металлической пластине,  выпал и сверху можно заглянуть в зал. С собой они
взяли  пакет  нюхательного табака  и  высыпали его  в  зал,  полагая,  что
расчихавшиеся педагоги сами прервут роковую встречу.
     Именно в  тот момент сам директор,  толстый низенький Федор Федорович
Карабчинский,   поднял,   скучая,  голову  и  увидел,  как  порошок  тучей
опускается вниз.  Злоумышленников поймали,  а  так как Коле Беккеру и  без
того было достаточно неприятностей, Андрей взял всю вину на себя. Директор
отвез его  на  извозчике домой и,  стоя в  воротах дома и  держа Андрея за
руку, кричал выбежавшей тете Мане:
     - Больше он в мою гимназию ни ногой!
     А отважная тетя отвечала, блестя пенсне:
     - Простите,  господин Карабчинский. Это не ваша гимназия, а казенная.
Я оставляю за собой право обращаться к попечителю.
     Андрей вежливо поклонился лукавому императору и сказал:
     - Боюсь, что больше нам с вами не встретиться.
     Император не  ответил.  Да  и  будет ли император отвечать вчерашнему
гимназисту?
     Андрей прошел в конец коридора и толкнул дверь в библиотеку.
     Грудзинский был у себя.  Его шаткий стол был придавлен двумя стопками
книг,  в  ущелье  между  которыми блестела его  склоненная лысина.  Андрей
поздоровался.
     - Здравствуйте,  Берестов.  Я  убежден,  что  ваша тетя заставила вас
принести книги. Иначе бы я вас так и не увидел.
     Грудзинский поднял  голову,  отложил  школьную  ручку  и  рассмеялся.
Кончики длинных усов  колыхались от  смеха.  Грудзинский был  из  ссыльных
поляков,  он  говорил с  мягким  польским акцентом и  был  так  стар,  что
гимназисты верили, будто он стоял когда-то во главе мятежа 1863 года.
     Андрей положил книги на стол.
     - Вы подали в университет? - спросил Грудзинский.
     - В Московский.
     - Похвально. На юриспруденцию?
     - На исторический.
     - Вдвойне  похвально.   История  -  мать  всех  наук,  хотя  философы
рассуждают иначе. Вы будете у Сергея Серафимовича?
     - Я сегодня еду в Ялту.
     - Тогда не откажите в  любезности,  передайте ему журналы,  которые я
обещал, да все нет оказии.
     Грудзинский поднялся из-за стола, захромал к полкам, скрылся из глаз,
принялся шуршать журналами.
     - Я  отношусь с почтением к Сергею Серафимовичу,  -  слышен был голос
Грудзинского.   -   С  его  умом  и  образованностью  преступление  заживо
похоронить себя в нашей глуши.
     - Вы его давно знаете? - спросил Андрей.
     - Мы  учились вместе  в  Гейдельбергском университете.  В  отдаленные
времена.
     <Странно,  -  подумал Андрей,  -  еще  вчера Грудзинский был для меня
одним из Взрослых. Отныне мы просто знакомы. Отчим никогда не рассказывал,
что учился в Гейдельбергском университете>.
     Грудзинский вынес стопку журналов.  Журналы были на немецком языке. В
серых шершавых обложках.
     - Я завидую вам,  -  сказал Грудзинский,  - что вы имеете возможность
беседовать и пополнять свои знания путем общения с паном Берестовым.
     - Я пойду, - сказал Андрей. - Ахмет Керимов отвезет нас в Ялту вместе
с Беккером.
     - Коля Беккер здесь? Жаль, что он не зашел. Я всегда предсказывал ему
большое будущее.
     Старик  проводил Андрея  до  дверей,  словно принимал его  в  родовом
замке.
     - Кланяйтесь отчиму. Нижайший поклон.


                                  * * *

     Андрей  вернулся  домой,   взял  чемодан,   собранный  тетей.   Тетка
перекрестила его,  передала письмо для Сергея Серафимовича.  И тут как раз
вошел Ахмет.  Он был одет в костюм шофера,  вернее, костюм, который должен
носить шофер в понимании Ахмета:  кожаная черная куртка, фуражка с очками,
прикрепленными  к  тулье.   Но  брюки  у  него  были,   как  у  Андрея,  -
гимназические, правда, заправленные в сапоги.
     - Господа, - заявил он с порога, - мотор подан!
     - Ахмет,  -  сказала тетя,  -  в  этой компании я доверяю только вам.
Держите корзину.  В ней продукты на дорогу.  Андрей обязательно что-нибудь
разобьет.
     - Я в этом уверен,  Мария Павловна,  -  сказал Ахмет, показывая очень
белые зубы.  Ахмет всегда кого-то  играл.  -  Твоя моя  мало-мало пожевать
давай, барыня! - Сегодня он был татарским извозчиком.
     - Поезжайте с  Богом,  -  сказала тетя.  -  А то на перевале ночевать
придется.
     Пролетка стояла у ворот. Андрей дал Тигру кусочек сахара.
     - Вы его балуете,  милорд,  -  сказал Ахмет. Он забрался на облучок и
передал  Андрею   корзину.   -   Беречь  пуще   ока.   Особое  задание  ея
императорского величества.  Надеюсь, там нет свинины, которую не переносит
моя исламская честь?
     - Трогай, - сказал Андрей. - Только не тряси. А то молоко свернется.
     Сиденье было  раскаленным.  Ахмет  забыл поднять верх.  Андрей поднял
верх и стал укреплять его. Ахмет увидел, что он привстал, и стегнул Тигра.
Тот сразу взял с  места,  Андрей упал на  сиденье,  полотно ему на голову.
Ахмет расхохотался.
     Коля Беккер стоял в тени акации у своего дома, держа в руке новенький
саквояж.  Он был в форме института путей сообщения, полупогончики надраены
до блеска, белый китель излучал особое сияние.
     - Господам кавалергардам наше почтение! - закричал Ахмет издали.
     Коля поднял руку в белой перчатке, принимая парад.
     За  зиму он отрастил небольшие усики и  баки.  Андрей полагал,  что в
Коле появилось нечто фатовское,  он всегда был склонен к внешним эффектам.
Но человека надо принимать таким,  какой он есть. Иначе растеряешь друзей.
Это были слова тети, и Андрей сразу угадал их в собственных мыслях.


                                  * * *

     Коля Беккер тратил немало усилий,  чтобы никто не  догадался,  как он
жестоко,  катастрофически беден.  Хотя все об этом знали. Его отец работал
кондуктором на железной дороге,  попал лет пять назад под поезд и  остался
без ноги.  Мать часто хворала.  Существовали Беккеры на  отцовскую пенсию.
Андрей своей бедности никогда не стеснялся.  Может,  потому,  что она была
умеренной бедностью.  Вот  если  бы  он  сейчас  разорвал  брюки,  это  не
трагедия. Для Коли такое событие было бы катастрофой.
     Андрей учился с  Ахметом в  одном классе,  Коля годом старше.  Обычно
дружат в своем классе,  следующий год скрывается за пропастью. Но все трое
жили в Глухом переулке, знакомы были с раннего детства. И в их отношениях,
может,  это  и  льстило  Коле,  табель  о  рангах  вовсе  не  зависела  от
имущественного положения.  Коля был умнее, смелее, элегантнее приятелей. У
него  были  лучше манеры,  нежели у  сына  разбогатевшего возчика Ахмета и
обыкновенного Андрея.


                                  * * *

     С перевала спускались быстро, пока море еще светилось вечерней синью,
а чем ниже, тем более воздух густел и становился парным и шелковым.
     Их обогнал автомобиль.  Сначала сзади ударили лучи больших фар, затем
взвыл клаксон. Автомобиль был длинным, открытым, Андрей успел увидеть двух
дам в белом на заднем сиденье и офицера рядом с шофером.
     - Я знаю, кто это, - сказал Коля.
     - И я узнал авто, - сказал Ахмет. - Только ты не прав, думая, что это
сама вдовствующая императрица.  Это ее фрейлины.  Я их видел в городе. Они
покупали что-то у Фока.
     - А я и не говорил, что это Мария Федоровна. Я бы ее узнал.
     Спор был пустым,  потому что в темноте нельзя рассмотреть, ехала ли в
автомобиле сама императрица. Коля был монархистом, пожалуй, единственным в
их  классе.  Многие,  как и  Андрей,  выступали за  парламентаризм и  даже
склонялись к  социализму.  Но не Беккер.  Политическая позиция Ахмета была
неопределенной,  то есть ее попросту не было. И Ахмет отлично без нее жил.
В  классе Андрея было два  татарина.  Но  Исламов был  крещеный,  а  Ахмет
магометанин,  что  вызывало в  младших  классах  глубокую зависть  Андрея,
потому что Ахмет не ходил на закон Божий.
     За  поворотом открылись,  потом  снова пропали тусклые уютные огоньки
Алушты.
     - У дяди переночуем, - сказал Ахмет. - Он ждет.


                                  * * *

     Видно,  скрип колес в доме угадали издали, потому что пролетка еще не
успела остановиться,  как ворота распахнулись и  с фонарем в руке появился
хромой дядя Махмуд,  за  ним пятеро его сыновей,  а  в  глубине двора,  за
чинарой,  выстроились, щебеча, женщины и девочки этого семейства, число их
превышало всяческое воображение.  Ахмет серьезно утверждал, что у дяди три
жены и он присматривает себе четвертую, ибо это разрешено Кораном, от всех
жен  есть  дети,  к  тому  же  в  доме  живут  вдовая племянница,  дальние
родственники и, уж конечно, сам Керим-Оглу, общий дедушка в зеленой чалме,
потому что он хаджи.
     Семейство было  бедным и  относилось к  младшему брату,  отцу Ахмета,
который занимался в Симферополе извозом и имел каменный дом,  с почтением,
но если верить Ахмету,  никогда не просило денег,  все там трудились - кто
на маленьком винограднике,  кто торговал,  кто разносил фрукты и  овощи по
виллам и пансионам.
     Молодым людям постелили на  плоской крыше.  Звезды были иными,  чем в
Симферополе,  -  ярче и ближе.  Воздух был напоен забытыми за год влажными
запахами.
     К утру стало прохладно.  Андрей проснулся от шума прибоя.  Он спал на
спине,  потому,  открыв глаза, увидел светлое небо, лишенное еще цвета, но
легкие,  как  рваное  кружево,  облака уже  начали розоветь,  подкрашенные
невидимым солнцем. Конечно же, подумал Андрей, потягиваясь и ощущая силу и
стремление к движению, прибрежным жителям трудно поверить в шарообразность
Земли  -  они  ведь  ясно  видят с  берега край  моря,  обрыв,  в  который
проваливается солнце,  чтобы,  проплутав ночь в темных подземельях,  снова
взойти над краем мира.
     Коля Беккер еще  спал -  лишь прямой нос  и  прядь светлых волос были
видны  из-под  кошмы.  А  Ахмет  уже  поднялся -  его  голос был  одним из
негромких голосов, гортанно и мягко сплетавшихся внизу, во дворе.
     Через  час,  позавтракав  легко  -  татарской  простоквашей язьмой  с
теплыми лепешками,  снова  пустились в  путь.  Дорога сначала шла  берегом
моря, потом поднялась выше, влилась в недавно законченное верхнее шоссе. С
его  покойным  строителем,  скандально популярным среди  молодежи романами
<Гимназисты> и <Студенты> писателем Гариным-Михайловским, дружил отчим.
     Верхняя дорога,  прямая и  широкая,  прорезала,  не жалея,  татарские
деревни, виноградники и сады. Деревни еще не пристроились к дороге, словно
не  заросли  рубцы.  Зато  те,  что  жили  у  нижней,  теперь  значительно
опустевшей дороги,  остались как бы не у дел.  Все,  кроме приезжих,  были
недовольны.
     Говорили мало  -  отговорились вчера.  Когда  проехали Гурзуф,  Ахмет
вдруг спросил:
     - Коля, а ты чего в Ялте потерял?
     - Ничего. - Коля было задремал, привалившись к Андрею.
     - Я еду в Ялту по делу, Андрей по делу. А ты почему без дела?
     - Отдохнуть хочу,  проветриться...  Вечером  приглашаю.  Познакомлю с
дамами.
     - Ротшильду некуда деть миллион,  - сказал Ахмет. - Давай лучше я его
в дело вложу.
     - В восемь у гостиницы <Мариано>,  -  сказал Беккер. - Форма одежды -
выходная.
     - Я не смогу, я на службе, - сказал Ахмет.
     Дорога стала оживленней. Приближались к Ялте.
     У  Массандры съехали вниз,  почти к самому морю.  Среди виноградников
мелькали татарские домики.


                                  * * *

     Ахмет высадил Андрея у порта.
     Андрей пошел не вверх,  а  по берегу моря,  вдоль подпорной стенки за
портом.  Он смотрел на пароходики и  шхуны.  Далеко по морю шел миноносец.
Андрей когда-то хотел стать гардемарином.
     Затем он свернул от моря вверх.  Сразу, за первым же поворотом, стало
жарче,  ветерок не мог одолеть подъема.  Андрей остановился и  поглядел на
экипажи на набережной. В порт входил пароход.
     Зеленая,  вогнутая, грандиозная, подобная театральному занавесу стена
Ай-Петри превращала Ялту в бело-розовую бахрому, лежавшую там, где занавес
касался моря.
     И  тогда Андрей радостно понял:  он  вернулся.  Он и  не подозревал о
существовании в  себе этой радости,  а  если она возникала в  подсознании,
гнал ее, стыдясь.
     Андрей не был у Сергея Серафимовича больше года, а казалось, что ушел
отсюда только вчера.  Незыблемость, постоянство этого дома выражалось не в
стенах или даже растениях сада -  оно виделось Андрею в деталях, словно он
снова,  через  годы,  поглядел  на  знакомую  картинку  волшебного фонаря,
изображающую ялтинскую  набережную с  извозчиком,  едущим  мимо  гостиницы
<Франция>,  и той же дамой в черной шляпе, сидящей у чугунной решетки, что
отделяет набережную от моря.
     Прежде   чем   одолеть  последний  крутой   подъем  улички,   Андрей,
уморившись,  поставил чемодан на плоский камень. Он уже знал, что сейчас в
щель  под  воротами протиснется белый мохнатый Филька и  помчится к  нему,
вертя хвостом так, что хвост станет подобен пропеллеру летящего аэроплана.
     Филька выскочил из-под ворот,  подбежал к  Андрею и  принялся прыгать
вокруг,  стараясь дотянуться языком до  лица  гостя.  Ввиду  малого своего
размера  допрыгнуть  он   не   мог,   бил   передними  лапами  по   пряжке
гимназического ремня и  заливался,  лаял так,  что звенело в ушах.  Андрей
подобрал  чемодан  и  пошел  к  калитке.   Он  знал,  что  калитка  сейчас
растворится и в ней появится Глаша,  темно-рыжая,  белокожая,  несмотря на
то,  что  весь день проводила на  воздухе,  налитая здоровьем и  спокойным
весельем. И скажет...
     Калитка распахнулась.  Глаша  стояла в  ней,  держа  в  руке  миску с
размоченным хлебом, которым кормила кур.
     - Андрюша, - пропела она. - Счастье-то какое!
     Если тетя Маня Андрея любила, потому что ей больше некого было любить
и  именно он был центром и смыслом ее жизни,  то Глаша видела Андрея,  дай
Бог,  раз в  год,  но  каждая новая встреча начиналась так,  словно Андрей
вышел на  минутку,  но  даже это минутное расставание для нее -  искреннее
горе.
     Глашу Андрей помнил с раннего детства -  когда мать умерла,  ему было
три годика,  и потому он не был уверен, воспоминания о женских белых руках
и  нежной ласке -  воспоминание ли это о  руках матери или Глаши,  которая
тогда была совсем еще юной девушкой, младше, наверное, чем Андрей сегодня.
Но  за  пятнадцать лет,  прошедшие с  тех пор,  она почти не  изменилась -
только стала статной и даже царственной,  если в доме были посторонние.  А
для  своих осталась прежняя Глаша -  юбка  подобрана,  чтобы не  испачкать
подол в хозяйственной беготне,  икры крепкие, ступни широкие, все налитое,
круглое,  все  выпуклости тела  норовят разорвать ситцевое платье.  Андрей
подозревал, что Глаша сожительствует с отчимом, но ревности не испытывал и
обиды тоже. Мать умерла слишком давно, и отчим - свободный человек.
     - Андрюша, - пропела Глаша. - Заходи, чего ты стоишь.
     Она  поставила миску на  землю и  схватила чемодан -  Андрей даже  не
успел  удержать  его.   Свободной  рукой  притянула  к  себе  его  голову,
наклонила,  поцеловала его в щеку, с чмоком, весело. От нее пахло здоровым
телом, солнцем, травой.
     - Ты языческая богиня, - сказал Андрей.
     - Языческие голые бегали, - засмеялась Глаша. Зубы у нее были ровные,
белые, молодые. - А нам нельзя.
     - А хотелось бы?
     - Андрюша, как не стыдно! Я же старая женщина, я свое отбегала.
     Они  шли  рядом  по  широкой дорожке.  Куры  семенили за  ними  белой
процессией,  Филька на кур внимания не обращал,  он носился вокруг. Сергей
Серафимович вышел из двери,  остановился на верхней ступеньке. Он держал в
зубах длинную трубку, словно не выпустил ее за прошедший год.
     - Наконец-то, - сказал он. - Я уж боялся, что ты укатишь в Москву, не
попрощавшись.
     Сергей Серафимович тоже не изменился.  Андрей так и не знал,  сколько
ему лет. Что за шестьдесят - это точно. Сергей Серафимович совершенно сед,
хотя волосы не поредели и даже чуть вьются. А усы, как ни странно, темные,
в  желтизну,  от  постоянного курения.  В  отличие от  белокожей Глаши  он
смуглый,  но  это от солнца -  потому что в  глубоких морщинах,  идущих от
углов рта,  и у глаз кожа светлее. Сергей Серафимович всегда чуть щурился,
и  лицо его было склонно к  улыбке,  правда,  улыбка эта холодная,  как бы
формальная. По крайней мере Андрею она не нравилась.
     На Сергее Серафимовиче была, впрочем, как всегда, светлая толстовка и
холщовые брюки,  однако  он  умудрялся носить эту  цивильную одежду словно
мундир преображенца.
     - Здравствуйте, Сергей Серафимович.
     Глаша рядом горестно вздохнула.  Она  все  надеялась,  что любимые ее
мужчины сблизятся,  найдут нужные слова,  чтобы понять,  -  ведь они самые
близкие на свете!  Глаша покорно и с готовностью подчинялась любому мнению
или  слову  Сергея  Серафимовича.  Лишь  в  одном  ему  перечила вслух:  в
холодности к пасынку.
     Сергей Серафимович пропустил Андрея в  дверь.  Но следом не пошел,  а
сказал:
     - Иди вымойся, приведи себя в порядок. Жду тебя на веранде.
     С  широкой  веранды  второго  этажа  открывался  удивительный вид  на
Ялтинскую бухту.  Правда,  сейчас,  к  середине дня,  солнце  немилосердно
светило с зенита,  отчего море выцвело,  а дома на набережной скрывались в
дымке. С обрыва Ай-Петри выбегали маленькие, робкие, шустрые облачка и тут
же  таяли  от  страха,   увидев  такой  жаркий  простор.  Белый  пароходик
ошвартовался у  мола.  Видно было,  как муравьишки-матросы сбросили трап и
пассажиры спускаются на мол.
     - Ну что ж,  -  сказал Сергей Серафимович, выходя на веранду. В руках
его был поднос,  на  нем серебряная ладья со  льдом,  в  которой покоилась
бутылка шампанского, и два бокала. - Давай сначала отметим твое вступление
в самостоятельную жизнь.
     На веранде стояли плетеные низкие кресла и под стать им круглый стол.
Андрей подумал,  что и год, и три назад они стояли точно на тех же местах.
Только шампанского ему не предлагали.
     Отчим ловко открыл пробку и  разлил шампанское по бокалам,  не пролив
ни  капли.  У  него  были большие крепкие руки с  длинными пальцами.  Тетя
говорила, что у Сергея Серафимовича руки хирурга.
     - Прозит! - сказал Сергей Серафимович.
     Шампанское  было  холодное,   шипучее,   кислое.   Словно  специально
придуманное для такой жары.
     - Теперь давай письмо Марии Павловны, - сказал отчим.
     - Как вы догадались?
     - Догадываться не надо,  - ответил Сергей Серафимович, - надо немного
знать людей.  Твоя тетя преисполнена гордыни разночинки.  И  она полагает,
что ты также должен быть подвержен этой болезни.  Поэтому,  чтобы избавить
тебя от нужды обращаться ко мне с вопросами имущественными,  она предпочла
пойти на жертву.
     - Я также подвержен этой болезни, - сказал Андрей.
     - Следует  избавляться,   -  сказал  отчим,  принимая  узкий  голубой
конверт.
     Он вытащил письмо из конверта, мгновенно пробежал его глазами. Андрей
отвернулся к перилам.
     - Я  мог бы  выиграть у  тебя пари,  -  сказал Сергей Серафимович,  -
пересказав содержание письма, даже не разворачивая его.
     - Это нетрудно, - сказал Андрей.
     - Могу  заверить тебя,  -  сказал Сергей Серафимович,  -  что  и  без
трогательного послания Марии Павловны я  бы предпринял те шаги,  к которым
она меня призывает.  Если тебя не коробит, давай обговорим эти проблемы, а
потом уж с чистым сердцем приступим к обеду.
     Андрей кивнул.  Сергей Серафимович,  который,  как понял Андрей, тоже
чувствовал себя неловко, старался говорить иронично, как бы показывая, что
все это мелочи, не стоящие внимания.
     - Мало ли что может со мной случиться, - сказал Сергей Серафимович. -
Я  немолод и  не  так здоров,  как хотелось бы.  К  тому же,  заглядывая в
будущее, я вижу в нем трагические события и перемены.
     Андрей удивился, и удивление было очевидно.
     - Не поднимай бровей,  -  холодно улыбнулся Сергей Серафимович.  -  Я
умнее тебя.
     Люди в  разговоре не  говорят таких слов,  тем более столь уверенно и
просто. Андрей и без того допускал, что отчим умнее его, но тем неприятнее
показалась реплика.
     - Вы имеете в виду Балканскую войну? - спросил Андрей.
     - Глупости,  -  сказал Сергей Серафимович.  -  Я  имею в виду большую
войну, которая начнется не позже чем через год.
     - Кого с кем? - спросил Андрей. - Франция с Англией вроде бы поделили
свои колонии.
     - Это будет мировая война.  Но  никто не  хочет и  не  может осознать
масштабов этого бедствия.
     - Для  мировой  войны,  -  сказал  Андрей,  впервые  услышавший такое
словосочетание, - требуется Наполеон.
     - Идиотизм  мировой  войны  заключается  в   том,   что  для  нее  не
понадобится Наполеон.  Ее будут вести банальные генералы,  а  в самом деле
воевать будут Крупп с Путиловым.
     - У нас в классе был Горяинов,  -  сказал Андрей.  -  Он называл себя
эсдеком, даже ходил на собрания. Он был бы вашим союзником.
     - Через  год  ты  будешь  шагать  по  Красной  площади с  трехцветной
кокардой и искренне вопить: <Смерть бошам!>
     - Сергей Серафимович,  -  обиделся Андрей,  - вопить вообще не в моих
правилах.
     - Прости, вопить будет толпа, ты будешь сочувствовать ее позывам.
     - Надеюсь, что ваше предсказание не сбудется.
     Сергей Серафимович наполнил бокалы. Шампанское уже немного согрелось.
     - Каждый остается при  своем мнении,  мой  мальчик,  -  сказал Сергей
Серафимович.  -  Я делюсь с тобой своими тревогами, но ты вправе счесть их
стариковской воркотней.
     Андрей вдруг увидел,  что у Сергея Серафимовича старая шея. Кожа была
не человеческой, а как у пресмыкающегося - словно у исхудавшего хамелеона.
     - Я обязан думать о твоем будущем,  -  продолжал старик, - так как ты
пока думать о  нем не способен.  Ты вообще бы предпочел сейчас фланировать
по  набережной со знакомой восьмиклассницей семнадцати лет от роду.  Год в
твоей жизни - дистанция экстраординарная. Для меня это - минута.
     - Честное слово, я не могу встать на вашу позицию, - сказал Андрей. -
Хоть у  меня и  нет  на  примете восьмиклассницы,  я  бы  предпочел сейчас
фланировать по набережной.
     Возможно,  это  прозвучало вызовом,  но  Сергей Серафимович вызова не
заметил.
     - Не исключено, - сказал он, - что ты изменишь свою точку зрения куда
скорее, чем предполагаешь. А я постараюсь тебе помочь.
     - Как? Состарив меня?
     - Поток  времени скор  и  непостоянен,  -  сказал Сергей Серафимович,
словно не обращался к Андрею, а подумал вслух.
     Андрею  хотелось  еще  шампанского,  но  неловко  было  самому  взять
бутылку. А Сергей Серафимович словно забыл о ней.
     - Чтобы быть уверенным в том, что ты сможешь завершить образование, -
сказал он, - я не хочу ограничиваться лишь денежной помощью, которая может
обесцениться скорее, чем мы с тобой этого бы хотели. Однако в любом случае
я  открыл на  твое  имя  счет в  Московском коммерческом банке -  завтра я
передам тебе все документы.  Я вполне доверяю твоему здравомыслию,  но все
же  хотел  бы  застраховать тебя  от  неожиданных эскапад,  которые  столь
возможны в  твоем возрасте.  Ты  сможешь распоряжаться этим  счетом лишь в
определенных пределах.
     Андрей  подумал:   <Как  я  не  люблю  этого  холодного  равнодушного
человека.  Как я  не люблю его хамелеонью шею,  его слишком светлые глаза,
его выпяченную нижнюю губу,  его манеру громко сосать потухшую трубку, его
удивительное умение унизить человека.  Сейчас я  встану и откажусь от этих
отвратительных подачек и уйду...>
     - Не следует злобиться на меня,  -  сказал Сергей Серафимович,  - все
мои действия оправдываются заботой о  тебе.  Я  хочу быть уверенным в том,
что у тебя будут все условия для получения образования.  Даже если меня не
станет.  Даже если война обесценит все бумаги. Мне нужно, чтобы ты получил
образование.
     - Нужно?
     - Необходимо, - отрезал Сергей Серафимович.
     Всегда,  сколько Андрей себя помнил,  отчим пытался его образовывать.
Но  странным образом.  Скорее  не  учил,  а  испытывал.  Каждое  очередное
испытание занимало от силы месяц. Как-то они излазили весь Карадаг, мокли,
мерзли в  палатке,  дошли  яйлой до  окрестностей Карасубазара -  собирали
гербарий горных растений.  На следующие каникулы Сергей Серафимович, забыв
о  ботанике,  ползал с  ним  по  скалам от  Симеиза до  Байдарских ворот в
поисках минеральных обнажений,  чтобы годом позже встретить его с сачками.
Так началось энтомологическое лето,  навсегда пропахшее в  памяти эфиром и
исколотое длинными булавками.  Видно,  специалиста по жукам в Андрее отчим
также не обнаружил...
     Андрей  не   мог  бы  сказать,   что  летние  испытания  внушали  ему
отвращение. И сам отчим, и все, что он говорил либо делал, было для Андрея
притягательно,  но,  пожалуй,  главной причиной постоянных неудач отчима в
попытках  отыскать  и  раскрыть  дарования пасынка  была  его  собственная
внутренняя холодность,  всегдашнее сохранение расстояния между  всезнающим
учителем и обыкновенным учеником.
     А ведь Андрею,  особенно в первые два года ученичества,  так хотелось
отличиться,  и,  конечно,  не ради успехов в ботанике. Но отчим ни разу не
догадался либо не  пожелал догадаться уступить:  замедлить шаг,  не прийти
первым.   Как-то,   после  шестого  класса,   в  последней  их  совместной
экспедиции,   к   счастью  недолгой,   где   они   наблюдали  и   пытались
фотографировать жизнь  птиц,  грызунов  и  иных  обитателей плоскогорий за
Чуфут-кале,  сидя,  усталый, под редким дождиком, у костра, ловко и быстро
разожженного отчимом, он понял, на что все это похоже.
     Уже  год-два как в  журналах появилась новая игра,  которую некоторые
именовали  крестословицей,   а   отчим,   разумеется,   английским  словом
<кроссворд>.  В ней надо было вписывать слова в пустые квадратики. Так его
походы  с  отчимом  были  как  бы  совместным разгадыванием кроссворда при
условии,   что  ни   единого  слова  Андрею  не  дали  разгадать  первому.
Неизвестно,  догадался о том Сергей Серафимович или нет, но Андрей-то был,
наверное,  убежден:  ни  за  что не станет ни геологом,  ни ботаником,  ни
энтомологом,  ни орнитологом. Он подал прошение в Московский императорский
университет на историю.
     Может, потому, что историей отчим не успел с ним заняться...
     Отчим налил еще  по  бокалу шампанского,  и  Андрей взял  свой  бокал
скорее, чем следовало, и ему показалось, что отчим опять улыбается.
     Андрей поставил бокал на столик.
     Сергей Серафимович поднялся легко, словно молодой.
     - Пошли, - сказал он. - Мне нужно тебе что-то показать.
     Они прошли внутрь дома, в кабинет Сергея Серафимовича.
     Кабинет  Андрею  всегда  нравился.   Он   принадлежал  не   Ялте,   а
петербургскому  профессорскому  дому.   С   высокого  потолка  свисала  на
бронзовых цепях  люстра с  белым матовым абажуром,  являвшая собой как  бы
впятеро увеличенную керосиновую лампу, хотя люстра была электрической. Пол
кабинета был застелен огромным,  от стены до стены,  персидским ковром,  и
посреди  него  стоял  овальный стол,  накрытый шоколадного цвета  суконной
скатертью.  Вокруг  стола  на  неизменных местах стояли венские стулья.  У
дальней  стены  располагался большой резной  письменный стол  с  мраморным
прибором  и  часами:  часы  были  ампирными,  с  позолоченными сфинксами и
малахитовыми  колонками.  Между  столом  и  голландской  печью  поместился
высокий,  красного дерева, книжный шкаф, напротив, между двух окон, стояла
бочка, в которой росло лимонное дерево, иногда дававшее настоящие плоды, а
по обе стороны от него -  глубокие черные кожаные кресла. Такой же диван -
мягкий и уютный,  Андрею приходилось спать на нем, - стоял справа от печи.
И ничто в этом кабинете никогда не менялось, не сдвигалось с места.
     В кабинете было две картины. Одна, принадлежавшая кисти Айвазовского,
изображала бурю на море.  Зеленые, подсвеченные прорвавшимся сквозь облака
солнцем волны накатывались на  зрителя,  неся  беспомощную,  с  порванными
парусами шхуну.  Вторая -  екатерининских времен - была портретом молодого
черноволосого человека в  зеленом  мундире с  красными отворотами и  узким
эполетом на плече. Резкими чертами лица он был похож на отчима.
     - Садись, - сказал Сергей Серафимович, указывая на кресло.
     Сам же  он  подошел к  письменному столу,  вытащил до  отказа верхний
ящик,  нажал,  не таясь, на скрытую кнопку в его задней стенке, отчего эта
стенка откинулась,  и  отчим  вынул оттуда связку ключей.  Действия отчима
Андрея  заинтересовали,  потому что  никогда ранее  он  не  предполагал за
Сергеем Серафимовичем склонности к секретам, а обстановка светлого уютного
кабинета не вязалась с потайными кнопками и двойными стенками.
     Взяв  ключи,  Сергей  Серафимович отошел к  стене,  на  которой висел
портрет военного, обернулся к Андрею и сказал:
     - Подойди ближе. Я хочу, чтобы ты все запомнил.
     Андрей  послушно поднялся.  Сергей Серафимович взял  его  за  руку  и
провел его  указательным пальцем по  раме.  В  одном  месте  палец  ощутил
выпуклость.  Сергей Серафимович нажал  на  эту  выпуклость пальцем Андрея.
Неожиданно картина  сдвинулась с  места  и  с  помощью какого-то  скрытого
механизма откинулась,  словно дверца шкафа.  За картиной образовался серый
стальной сейф.
     - Возьми ключи,  -  сказал Сергей Серафимович.  -  Сначала маленький.
Вставь в верхнюю скважину и поверни три раза против часовой стрелки.
     Андрей подчинился. Ключ двигался легко и послушно.
     - Обедать пойдете? - спросила Глаша, без стука войдя в кабинет.
     - Через десять минут, - сказал отчим.
     Андрей отметил, что отчима не смутил приход служанки.
     - Теперь поверни ручку сейфа вправо. Два раза.
     Дверца сейфа, тяжелая и толстая, беззвучно отворилась.
     Внутри лежали бумаги: две или три связанные шнурками кожаные тетради,
синий пакет и несколько конвертов.
     Сергей  Серафимович вынул  один  из  конвертов и  показал Андрею.  На
конверте было написано:

          Андрею Берестову.
          Вскрыть в слулае моей смерти или исчезновения.

     Это была странная надпись.  Она звучала словно из  настоящего романа,
ее последнее слово могло встретиться у  Коллинза или Буссенара.  Но Андрей
ничего не сказал.
     Сергей Серафимович положил конверт на место.  Затем вытащил с  нижней
полки толстый синий, запечатанный сургучом пакет.
     - Здесь, - сказал он, - шестьдесят тысяч долларов. Я полагаю, что эта
валюта имеет больше шансов пережить любую войну, нежели европейская. Здесь
же акции швейцарской часовой фирмы <Лонжин>.  Наверное,  и  их не коснутся
грядущие трагедии.  Хотя кто знает...  Что касается писем и  бумаг,  то ты
имеешь право  прочесть их,  но  никому,  ни  при  каких обстоятельствах не
должен их показывать.  Впрочем,  если у меня будет время и возможности,  я
постараюсь их уничтожить.
     Сергей Серафимович поглядел на оторопевшего Андрея и  улыбнулся,  как
всегда холодно, одними губами:
     - Их  давно надо  было  уничтожить -  всего с  собой не  возьмешь.  Я
слишком здесь зажился.
     С  этими словами он  закрыл сейф,  взял у  Андрея ключи,  запер его и
вернул  портрет на  место.  Молодой офицер глядел на  Андрея строго,  даже
сурово.
     - Ты все запомнил? - спросил отчим.
     - Да. - Андрей чувствовал себя неловко.
     Он был бы рад уйти.  Но нельзя. Чтобы отвлечься от странных поступков
отчима,  он подмигнул портрету.  Портрет, по семейному преданию, изображал
прадеда Сергея Серафимовича.  <А может,  это я сам>,  -  шутил отчим, если
кто-нибудь из гостей обращал внимание на сходство офицера и отчима.
     - Перейдем ко второму действию семейной мелодрамы, - сказал отчим. Он
пересек кабинет и  у  самого книжного шкафа  резким движением откинул угол
ковра. Затем присел на корточки.
     Паркет под  ковром был  точно таким же,  как и  на  открытых участках
пола. Он был набран квадратами из светлых и темных планок.
     - От ножки шкафа,  - сказал  Сергей  Серафимович,  ведя  указательным
пальцем по паркету, - третий квадрат.
     Он  показал на  темный квадрат со стороной примерно в  пядь,  который
ничем не  отличался от соседних.  Затем раскрыл прикрепленный к  цепочке с
часами перочинный ножик и, подцепив лезвием, приподнял одну из планок. Под
паркетом   обнаружилось  углубление,   дно   которого  представляло  собой
металлическую пластину.
     - Для этого у тебя есть второй ключ,  -  сказал Сергей Серафимович. -
Открывай.
     Андрей присел рядом с отчимом и вставил ключ в отверстие в пластине.
     - По часовой стрелке, - сказал Сергей Серафимович. - Два раза.
     Раздался щелчок,  и крышка легко открылась, обнаружив внутри такой же
металлический  ящичек,   что  лежал  в   сейфе.   Он  был  набит  кожаными
коробочками.  Сергей Серафимович взял верхнюю и  раскрыл ее.  В  коробочке
лежала золотая брошь, усеянная изумрудами.
     Храня  молчание,  отчим  открыл  поочередно еще  несколько коробочек,
показав Андрею их  содержимое -  разного рода  драгоценности,  из  которых
Андрею запомнился лишь массивный перстень с опаловой камеей.
     Затем  он  молча  сложил все  обратно,  закрыл шкатулку,  восстановил
паркет и  положил на  место ковер.  На этот раз он поднимался тяжело,  ему
пришлось опереться на руку Андрея.  Отчим поморщился, недовольный собой, и
сказал:
     - Прости.
     Он перевел дух, затем спрятал ключи в ящик стола, закрыл его и окинул
взглядом кабинет,  чтобы убедиться,  что  все стоит на  своих местах и  не
напоминает о происшедших там событиях.
     - Перейдем на веранду, - сказал отчим. - Здесь душно.
     И тут Андрей понял,  что в кабинете и впрямь душно,  настолько, что у
него вспотела спина и по виску стекла струйка пота.
     - Обеда-а-ать! - закричала снизу Глаша, когда они вышли на веранду.
     - Три минуты, - откликнулся Сергей Серафимович.
     - Вы можете секретничать и за столом!
     - За столом не секретничают, - отозвался Сергей Серафимович. В голосе
его было облегчение, словно он скинул тяжкую ношу.
     Он прошел к столику,  разлил остатки шампанского, поднял свой бокал и
негромко сказал:
     - За удачу.
     Андрей выпил с наслаждением и жадностью.
     - Глаша знает обо всем,  -  сказал Сергей Серафимович. - Но ей ничего
не нужно.
     - Я не претендую!  - сказал Андрей. - Мне не нужно чужое имущество. Я
не имею на это никакого права.
     - Господи, он говорит о правах! - сказал Сергей Серафимович.
     - Даю честное благородное слово...
     - Оставь,  Андрей,  -  сказал Сергей Серафимович.  - Я тебе ничего не
дарю,  ничего не обещаю.  Но,  отлично зная тебя и полагая, что ты честный
человек,  я хочу,  чтобы ты понимал,  что являешься наследником некоторого
состояния,  предназначенного вовсе не для того, чтобы ты проматывал деньги
с гимназистками.
     - Сергей Серафимович!
     - Дослушай меня!  Ты пока ничего не понял.  Я утверждаю, на основании
моего немалого жизненного опыта,  что  ближайшие времена для нашей державы
будут страшными и трудными. Я должен быть уверенным, что в случае нужды, в
случае необходимости,  о  чем  решать тебе,  когда меня уже не  будет,  ты
получишь резерв, который поможет тебе выжить.
     - Спасибо,  -  сказал Андрей,  борясь с  растущим в нем раздражением,
причины которого он еще не мог понять,  -  но я  постараюсь сам заработать
себе на жизнь.
     - Дай Бог, - сухо сказал Сергей Серафимович. - А теперь обедать.
     И он первым пошел к двери, словно забыл об Андрее.
     Андрей спускался за  ним по лестнице,  глядя на седой откинутый назад
затылок отчима, и уже понял, чем он так рассержен: столько лет они с тетей
жили в бедности,  тетя поднимала его,  Андрея, в основном на свое скромное
жалованье,  ибо субсидии от  отчима были весьма скудны.  Оказывается,  тот
сидел  гобсеком на  своих  богатствах,  вовсе не  думая о  судьбе пасынка.
<Никогда в  жизни,  -  твердил Андрей,  -  никогда в  жизни не трону твоих
проклятых побрякушек>.
     Глаша сидела с ними за столом, на ней был сарафан с открытыми плечами
и таким низким вырезом,  что Андрею были видны ее груди. И это сейчас тоже
раздражало.
     Глаша  суетилась,   все   уговаривала  Андрея  поесть  окрошки,   тот
отмалчивался.
     - Ты что? - спросила Глаша. - Может, на что обиделся?
     - Он  обиделся,  -  сказал Сергей Серафимович,  кладя  трубку рядом с
собой на стол. - Я бы на его месте тоже обиделся.
     Андрей посмотрел на него. Сергей Серафимович опять улыбался.
     - Не сердись,  - сказал отчим. - Ты думаешь сейчас: почему мы с тетей
Маней все эти годы жили столь скромно...  Не крути головой,  я  знаю,  что
говорю.  Отвечу тебе:  я делал это вполне сознательно.  Я знал,  что ты не
испытываешь нужды в насущном,  но главное -  не желал, чтобы ты был богаче
других.  Ты именно таков,  как есть,  потому что не имел лишнего.  Будь ты
богат, ты стал бы хуже. Человек должен вырасти вне власти денег.
     Андрей  не  ответил.  Ему  не  хотелось  признаться,  что  мысли  его
оказались столь просты,  что отчим разгадал их  сразу,  но обида так и  не
прошла.
     - Сегодня я наблюдал за тобой,  -  продолжал Сергей Серафимович.  - И
обрадовался,  что в  тебе не  вспыхнула алчность.  Обида твоя направлена в
прошлое.
     Сергей  Серафимович отодвинул тарелку  с  тушеной  бараниной и  начал
набивать трубку.


                                  * * *

     - Ты вечером уходишь? - спросил Андрея Сергей Серафимович.
     - Да, я договорился встретиться с товарищами.
     - Возвращайся не поздно,  -  сказал отчим.  - У меня будут интересные
гости. И для тебя интересные.
     - Спасибо.
     - А сейчас поспи,  - сказала Глаша. - Самая жара, чего тебе делать? Я
тебе внизу постелила, в детской.
     - Сиеста  -  святой  обычай испанцев,  -  сказал Сергей Серафимович и
направился к лестнице, наверх, к себе в кабинет.
     Андрей  вошел  в  маленькую комнату,  где  он  всегда останавливался,
потому она звалась детской.  Андрей присел на кровать,  и  она так знакомо
отозвалась скрипом пружин, словно и не расставалась с ним. Думать ни о чем
не хотелось.
     На столике рядом с кроватью стояла тарелка с белой черешней и ранними
абрикосами. Глаша постаралась.
     Андрей  скинул  ботинки  и   улегся  поверх  покрывала.   Воздух  был
неподвижен и  тих,  только жужжали мухи.  <Надо бы раздеться>,  -  подумал
Андрей и заснул.


                                  * * *

     Андрей проснулся  около  семи  вечера.  Солнце   ушло   из   комнаты,
прозрачные виноградные листья пологом светились за распахнутым окном,  и в
него влетал свежий ветер,  дергая за занавеску,  словно размахивая флагом.
Вдали трепетал пронзительный женский голос, по-татарски отчитывая кого-то.
Татарский Андрей знал через пень-колоду от соседских мальчишек, с детства.
Потом,  повзрослев,  товарищи  детских игр либо исчезли из его мира,  либо
предпочитали говорить по-русски.
     От свежего, пахнущего морем ветра было приятно и лениво.
     Сначала Андрей понял,  что он в  Ялте и  это хорошо.  Потом в  память
вторгся голос  Сергея Серафимовича,  и  сразу вспомнилась странная сцена в
кабинете, словно из романа тайн и ужасов...
     Андрей потянулся и понял вдруг,  что ему и дела нет до этих коробочек
под паркетом и писем в сейфе.  Этого не было в его жизни вчера,  и отлично
жилось...  А  счет в Коммерческом банке?  Пускай будет счет в Коммерческом
банке.  По  крайней мере теперь не будет угрызений совести,  что ради него
отчим вынужден себе в чем-то отказывать. Даже лучше...
     Андрей сбросил ноги с  постели и  обнаружил,  что гимназические брюки
измялись. Это было плохо - потому что на набережной, куда он собрался, еще
совсем светло и  там разгуливают франты из  Петербурга.  Угораздило же его
заснуть не раздеваясь...
     Но  он  даже не  успел расстроиться,  как без стука вошла Глаша.  Она
несла,  держа перед собой,  отлично отглаженные, новые черные узкие брюки.
Не  говоря ни слова,  она повесила их на спинку стула.  И,  сложив руки на
высокой груди, склонила голову. Ее зеленые глаза смеялись.
     - Хорошо я придумала? - спросила она.
     - Ты умница!  -  воскликнул Андрей,  поднимаясь.  -  Ты ангел - но во
плоти.
     - Плоти во мне достаточно,  - сказала Глаша, уклоняясь от его рук. Но
Андрей обнял ее  -  искренне хотел,  чтобы объятия были братскими,  но как
только его  пальцы дотронулись до  белых  плеч,  все  в  Андрее сжалось от
вспыхнувшего желания,  и  он притянул к себе служанку,  перехватил руками,
чтобы прижать теснее,  и  ее  смеющееся лицо  оказалось совсем рядом,  она
отклонила голову, чтобы поцелуй не пришелся в губы.
     - Полно, - говорила она, смеясь, - ну что ты, Андрю-ю-юша...
     Андрей искал ее губы, повторяя:
     - Надо, надо, надо...
     Глаша вздохнула,  она умела как-то особенно глубоко и шумно вздыхать,
и вдруг повернула к нему лицо, приоткрыла губы и сама начала целовать его,
ласкать  его  губы  языком,   прижавшись  всем  телом,   отчего  у  Андрея
закружилась голова и рука -  сам не понял,  как случилось,  -  отыскала ее
грудь, мягкую и большую.
     Глаша ахнула и рванулась.
     И вот она уже стоит в двух шагах,  подняв руки,  поправляя прическу и
уже не смеясь. Андрей сделал шаг к ней, она отступила к двери.
     - Не надо, - сказала она. - Ну зачем так? Я же брюки принесла.
     - Спасибо,  -  сказал Андрей и понял, что нельзя более дотронуться до
нее.
     - Я тебе в матери гожусь, - заявила вдруг Глаша, словно прочитала эти
слова в книге.
     - Вряд ли, - сказал Андрей, и ему стало смешно.
     Глаша много читала,  но только романы, в <Женском журнале>, в <Ниве>.
Романы  о   любви.   Порой  она  вечером  пересказывала  их   за   столом.
Пересказывала она очень смешно, со своими комментариями, романы получались
еще глупее и наивнее, чем в самом деле.
     - Нет,  правда,  -  сказала Глаша неуверенно.  - Мне уже тридцать три
будет.
     - Еще скажешь, что в люльке меня качала.
     - Качала, - сказала Глаша. - Это правда. Ей-богу, качала.
     Тут  Андрей  совсем  развеселился,  а  Глаша  почему-то  обиделась  и
сказала:
     - Ты примерь,  может, не подойдут, я тебе еще вчера купила по старым,
которые ты в том году здесь оставил. Но с запасом.
     Она закрыла за собой дверь.
     Андрей сразу  примерил брюки  -  они  были  в  самый раз,  даже  чуть
узковаты.  И  материал был дорогой.  Любопытно,  Сергей Серафимович дал ей
денег или она сама?
     Дом Сергея Серафимовича был комфортабельным. Второго такого в Ялте не
найдешь. Даже у высокой знати. К каждой спальне (их было четыре: на первом
этаже жила Глаша и пустовали две -  детская и гостевая, на втором - обитал
лишь  Сергей Серафимович) была  приспособлена туалетная комната,  где  был
умывальник, душ и фаянсовый унитаз. Андрей привел себя в порядок, помылся,
достал свежую сорочку и  через  три  минуты,  поглядев в  большое зеркало,
убедился,  что готов к боям и походам,  Андрей де-Берестов - гроза молодых
барышень!
     Сергей Серафимович был в  саду.  Он срезал розы -  розарий у него был
великолепный,  как  утверждала Глаша,  именно  увлечение розами  послужило
причиной  его  недолговременной дружбы  с  покойным  Чеховым.  Если  ждали
гостей, отчим готовил букет.
     Это занятие столь увлекло Сергея Серафимовича, что он не заметил, как
элегантно одет  его  пасынок.  Он  лишь рассеянно помахал ему.  Но  Глаша,
которая уже  успела убежать на  двор,  к  своим  любимым курам,  взмахнула
руками, изображая восторг и преклонение, чем рассмешила Андрея.
     Андрей быстро шел вниз, по крутой улице. Море то показывалось спереди
между деревьев или домов, то скрывалось; с каждым шагом становилось теплее
и  влажней.  Уже  внизу  Андрей  замедлил  шаги,  стало  почти  жарко.  Он
остановился возле  ларька,  в  котором мрачный грек  торговал сельтерской.
Перед  ним  стояли две  толстые дамы,  от  которых сильно пахло цветочными
духами.
     И  именно в  тот момент,  когда дамы отошли со  стаканами,  продолжая
громко осуждать какого-то Алексея Львовича,  который ведет себя совершенно
неприлично,  грек  протянул руку  к  высокому стеклянному сифону,  готовый
обслужить Андрея,  того посетила грустная мысль - его портмоне осталось на
столике в детской,  а мелочь - в кармане гимназических брюк. И он оказался
на набережной совершенно нищим.
     - Спасибо,  я передумал,  - сказал Андрей греку. Можно было поспешить
наверх,  домой, за деньгами - но это четверть часа в гору быстрым шагом, а
в  восемь у  гостиницы <Мариано> его  ждет Коля.  Но  остаться без копейки
денег...
     - Эх,  черт!  -  выругался Андрей  и  махнул рукой,  толкнув девушку,
стоявшую за его спиной. Да так неудачно, что у нее слетела белая шляпка.
     Человек редко замечает то  мгновение,  с  которого жизнь его изменяет
ход и  приобретает новое направление.  У Андрея случилось иначе.  Он точно
знал,  что переворот в его жизни произошел в тот момент,  когда он сказал:
<Эх, черт!> и сбил шляпку с Лиды.
     В  тот момент он,  разумеется,  не  подозревал,  что ту девушку зовут
Лидой.  Он лишь увидел,  как шляпка неровно планирует,  словно аэроплан, у
которого выключился мотор, намереваясь угодить в лужу, натекшую у ларька с
сельтерской.  И  сообразив,  что,  если шляпка не будет поймана,  вина его
усугубится, Андрей коршуном кинулся вслед за шляпкой, поскользнулся и чуть
не сел в лужу, правда, шляпку успел подхватить, хотя помял ее в кулаке.
     Еще мало что соображая,  Андрей выпрямился и  услышал звонкий девичий
голос:
     - Может быть, вы мне ее вернете?
     Андрей  обернулся к  голосу,  все  еще  думая  о  невезении,  которое
преследует его сегодня, и увидел девушку, которая протягивала к нему руку.
     Девушка   точно   сошла   с   рождественской   открытки,   ибо   была
неправдоподобно и  ангельски хороша,  хотя следует признать,  что девицы с
рождественских открыток,  а  также  розочки  и  вазончики оставляли Андрея
равнодушным,  ибо он был воспитан в правилах хорошего вкуса.  Если человек
читает футуристов и  своим богом в искусстве почитает Гогена,  он не может
опускаться до мещанских красот.
     Вторым ощущением,  исходившим от  девушки,  было  ощущение безмерной,
неправдоподобной чистоты.  Кожа,  покрытая легким золотистым загаром, была
без  единой точки,  прыщика или  морщинки;  она  столь совершенно облекала
лицо,  шею и  руки,  словно ее  сотворила не сама природа,  которая всегда
допускает  неточности  и  неровности для  жизненности и  правдоподобия,  а
мириады фей и Дюймовочек,  что выглаживали,  вылизывали щеки и наносили на
них  легкий румянец,  так,  чтобы не  нарушить общей гармонии и  ничуть не
противоречить цвету нежно-зефирных губ,  очерченных с  помощью совершенных
чертежных  инструментов,  и  подчеркнуть  высокогорную белизну  белков,  в
которых сверкали ледниковые голубые озера. Это потом Андрей сообразит, что
нос Лиды вовсе не точен,  как бы следовало,  а  мягок к кончику,  лоб чуть
шире,  чем  положено по  открыточным канонам,  а  волосы,  столь  нежно  и
естественно вьющиеся и  локонами спадающие на плечи,  в самом деле требуют
завивки,   иначе   распрямляются  и   тогда   красота   несколько   теряет
рождественский стиль.  Иных дефектов в  Лиде Андрей не обнаружил ни в  тот
момент, ни в последующие годы.
     На  девушке было длинное голубое платье,  не  доходившее до  земли на
вершок,  отчего были видны тонкие щиколотки в  белых чулках и  башмачки на
небольших каблуках.  На груди и плечах платья проходили белые полоски,  и,
не будучи матроской, платье все же создавало ощущение чего-то морского.
     Девушка приняла из руки Андрея шляпку и стала ее распрямлять.  Шляпка
была соломенной с синим бантом,  и рука Андрея нанесла ей некоторый ущерб,
что огорчило девушку.  Она не  глядела на  Андрея,  а  водила рукой внутри
шляпки, расправляя соломку.
     Андрей же,  не в силах оторвать от девушки взгляда, стоял столбом, не
представляя,  что же делать дальше.  И  только женский голос,  произнесший
повелительно:
     - Простите,  но ваши брюки испорчены,  -  заставил его заметить,  что
девушка не одна,  а  с  подругой -  яркой кареглазой брюнеткой с  высокой,
собранной в пук прической.
     Более ничего заметить во второй девушке Андрей не успел,  потому что,
повинуясь ее голосу,  обратил свой взор к брюкам.  Сбоку шла полоса грязи,
особенно видная на черной ткани.
     - Купите  стакан  сельтерской,  -  приказала кареглазая девица,  -  и
смойте грязь.
     Андрей почувствовал вспышку ненависти к кареглазой девице, потому что
у  него не было двух копеек на стакан сельтерской,  а сознаться в том было
невозможно.
     Рождественская девушка на  него не смотрела,  а  все крутила в  руках
шляпку,  локоны закрыли ее лицо,  и видно было лишь покрасневшее маленькое
ухо. Оттого наваждение покинуло Андрея, и он смог соображать. И понял, что
единственный для него выход - вернуться домой, к доброй Глаше.
     - Ничего, - сказал он. - Я тут близко живу.
     И  быстро зашагал прочь,  непроизвольно похлопывая и  возя ладонью по
брючине,  чтобы снять с нее грязь. Ему показалось, что сзади засмеялись, и
он прибавил шагу.
     И  в  этот  момент  его  ладонь  ощутила некую  неровность в  боковом
кармане.  У Андрея мелькнула мысль - не положила ли Глаша в карман носовой
платок. Глаша могла предусмотреть нужду в платке.
     Он  угадал.  Это  было  если не  спасением,  то  каким-то  выходом из
положения.  Андрей остановился и  стал  затирать грязь  платком и  тут  же
задумался:  не  проявила ли  Глафира иной сообразительности...  Он  провел
рукой по другому карману.  Пусто.  По заднему карману. Тоже пусто. Нет, не
догадалась... <Постой, - сказал он себе, - есть еще кармашек для часов>.
     Андрей запустил в  него пальцы и извлек на свет -  ах,  Глаша,  умный
друг! - завернутые в синюю пятерку три серебряных рубля.


                                  * * *

     Когда Андрей вернулся к  продавцу сельтерской,  возле него  никого не
было. Андрей кинул на жестяной прилавок серебряный рубль и сказал:
     - Два стакана.
     Грек посмотрел на рубль с  недоверием -  видно,  у него уже сложилось
собственное невысокое мнение об этом молодом человеке -  и,  налив стакан,
начал  медленно отсчитывать сдачу  медяками.  Андрей выпил  стакан залпом,
затем  вытащил платок и  второй стакан пустил на  спасение брюк,  что  ему
вполне удалось. Мокрое пятно на черном было вовсе не заметно.
     Скоро восемь -  Коля ждет у  <Мариано>.  Андрей вышел на набережную и
быстро пошел по ней,  крутя головой,  потому что надеялся, что две девушки
ушли не так далеко и можно будет их отыскать.
     Но  тут  пришлось остановиться,  потому что  по  набережной навстречу
ехала  знакомая пролетка.  На  козлах в  образе шофера сидел Ахмет,  а  на
сиденье  -  прелестная  и  явно  знатная  девица  с  молодым  человеком  с
незначительным,  но аристократическим лицом. Знатность девицы определялась
не только скромностью ее туалета, но и тем, что единственным украшением на
ней была чрезвычайно длинная, до пояса, нить жемчужных бус.
     - Эй! - окликнул Андрея Ахмет. - Коля там тебя заждался!
     Почему-то   молодому   аристократу   не   понравилось,    что   Ахмет
разговаривает с  прохожим,  и  он постучал по облучку тросточкой,  которую
держал на коленях.
     - Простите, ваше высочество! - сказал Ахмет громче, чем требовалось.
     Он легонько стегнул Тифа, и пролетка покатила дальше.
     Когда Андрей наконец дошел до  <Мариано>,  Коля  уже  ждал  его  там.
Вместе со своими приятельницами.
     К  крайнему удивлению Андрея,  ими  оказались рождественская девушка,
шляпку которой он чуть не погубил, и ее кареглазая приятельница.
     При   виде  Андрея,   нерешительно  остановившегося  в   двух  шагах,
кареглазая девушка вдруг засмеялась,  а  Коля,  не  знавший причины смеха,
сказал церемонно:
     - Разрешите представить: мой друг - Андрей Берестов.
     - Мы знакомы,  -  сказала кареглазая девушка.  - Ваш друг совершил на
нас нападение.
     - Маргарита,  не надо,  - сказала рождественская девушка. - Андрей не
виноват.
     Она  протянула Андрею  руку.  Рука  была  узкой,  сухой,  с  длинными
прохладными пальцами.
     - Лидия Иваницкая.
     - Что за  тайны!  -  воскликнул Коля.  -  Неужели наш Андрей вел себя
недостойно?
     - Я у сельтерского киоска... - сказал Андрей. - Толкнул нечаянно.
     - Судьба направляет наши действия, - сказал Коля с явным облегчением.
Он любил во всем ясность.  Киоск и нечаянное столкновение были объяснимы и
понятны.
     - Маргарита, - протянула Андрею руку вторая девушка.
     - Раз уж  мы познакомились,  -  сказал Коля,  -  предлагаю для начала
мороженое. У господина Лагидзе. Там мы сможем неспешно обсудить, что будем
делать дальше.
     <Воды  Лагидзе> -  большой  открытый павильон -  располагались,  чуть
отступив от набережной,  за старым, могучим платаном. Они сели за столик у
белых перил,  совсем рядом журчала речка, за ней были видны окна гостиницы
<Ореанда>, а напротив - ряд татарских домиков, выстроившийся вдоль пляжа.
     - Что будем заказывать? - спросил Коля.
     - Мне - грушевую, - сказала Маргарита.
     - А мне - мандариновую.
     - Мороженое - крем-брюле?
     - Ненавижу крем-брюле, - сказала Маргарита. - Попросите шоколадное.
     Подошел официант.  Коля сделал  заказ,  Андрей  видел  профиль  Лиды,
очерченный  закатным  солнцем.  Лучики  пробивались  сквозь русые волосы и
зажигали их золотом.  <Господи,  - молил Бога Андрей,  понимая  всю  тщету
своей молитвы,  - сделай так,  чтобы Коля был влюблен в Маргариту, я отдам
за это все сокровища Сергея Серафимовича>.  Это мысленное обещание, словно
миллионная  ставка  в Монте-Карло,  сделанная босяком,  не имеющим ни су в
кармане, лишь свидетельствовало о том, что Андрей смирился с проигрышем. И
это  было  ужасно:  именно  сегодня,  когда  он встретил девушку,  которая
отвечала всем требованиям романтического  идеала,  она  окажется  объектом
увлечения друга, то есть табу...
     - Простите.  - Андрей дотронулся до рукава официанта. - И еще бутылку
шампанского.
     Это  было непорядочно,  потому что  Андрей отлично знал,  что у  Коли
почти нет  денег.  А  ведь  приглашал сюда он,  значит,  и  расплачиваться
следовало ему.
     - У нас только <Клико>,  -  сказал официант, как бы давая понять, что
подобные развлечения молодым людям не по карману.
     - Не надо шампанского, - сказала Лида. - Зачем это?
     Андрей отвел глаза, чтобы не встретить настойчивого взгляда Коли. Ему
злорадно захотелось подразнить друга.  Но  тут же он устыдился,  незаметно
подмигнул Беккеру,  как бы давая понять: все в порядке. Коля понял, но все
равно  был  недоволен и  не  придумал ничего лучше,  как  взрослым голосом
завсегдатая спросить:
     - Сколько же вы за бутылку берете?
     <Сейчас он скажет - десять рублей, - подумал Андрей, - и отказываться
придется мне>.
     - Шесть рублей, - сказал официант. - Как везде.
     - Несите, - сказал Андрей, - несите, голубчик.
     - А  я  не испугалась,  -  сказала Маргарита.  -  Вы не знаете,  а по
набережной гуляет папин приятель.  Когда бы вы разорились, я бы побежала к
нему и одолжила.
     - Не люблю хвастунов, - сказала Лида.
     - Мой папа -  купец второй гильдии,  -  сказал Андрей.  -  Мы торгуем
скобяным товаром.
     - А  что  такое скобяной товар?  -  спросила Маргарита.  Она закусила
полную нижнюю губу, стараясь не рассмеяться.
     - По-моему,  это сковородки, - сказал Андрей таким тоном, чтобы никто
не подумал, что он действительно может иметь отношение к скобяному товару.
     Принесли мороженое и  шампанское.  Шампанское было теплым и совсем не
таким вкусным,  как днем у отчима.  Андрей старался не глазеть на Лиду, но
не  мог  не  любоваться тем,  как она подносит бокал к  губам,  как держит
ложечку с мороженым, даже как откидывает мешающую ей прядь волос.
     Маргарита,  как выяснилось в разговоре,  гостила здесь у Лидочки. Они
были  знакомы домами,  отец Лиды служил в  управлении Ялтинского порта,  а
раньше,  много лет назад,  жил в  Одессе.  Там они и  подружились с  отцом
Маргариты, одесским судовладельцем Потаповым.
     Коля  оказывал Лиде особые подчеркнутые знаки внимания,  впрочем,  он
был любезен и с Маргаритой.
     Андрей подумал,  что сейчас придет официант и надо сделать так, чтобы
не подвести друга.  Он поднялся с места,  попросил прощения у дам и сказал
Коле:
     - Мне нужно сказать тебе два слова.
     Они отошли к выходу из кафе. Андрей заранее сложил пятерку так, чтобы
два серебряных рубля лежали внутри. Он протянул деньги Коле. Тот сразу все
понял и сказал:
     - Не понимаю твоего гусарства. Ты что, получил наследство?
     - Прости, нечаянно так вышло.
     - Ты мог поставить меня в неловкое положение.
     В   Колином  голосе   появились  знакомые  нравоучительные  интонации
старшего брата.
     - Ты лучше скажи, - спросил Андрей, - которая Татьяна?
     - У тебя могли быть сомнения?  -  Коля достал портмоне, раскрыл его и
вложил пятерку в  кармашек,  где уже лежали три рубля,  а монеты положил в
другое отде ление.  Только тогда добавил:  -  Надеюсь, что ты будешь вести
себя в рамках хорошего тона.
     - Сергей Серафимович просил меня пораньше вернуться домой,  -  сказал
Андрей. - Так что я вас скоро покину.
     - И  не мечтай,  -  сказал Коля.  -  Если ты мне друг,  тебе придется
остаться. Твое присутствие входит в мои планы.
     - Мне, честное слово, надо...
     - Ну полно, Андрюша.
     И Коля быстро пошел к столу, так что Андрею ничего не оставалось, как
говорить ему в спину. В таком случае лучше промолчать.
     Андрей понял Колю однозначно: как и следовало ожидать, его избранница
- Лидочка,  хоть прямо в том Коля не признался.  Происходило это убеждение
оттого,  что самому Андрею полногрудая, громкая, пышноволосая Маргарита не
понравилась и не верилось, что она может понравиться Коле.
     Когда они  снова вышли на  набережную,  Коля  предложил покататься на
пароходике  <Анапа>,  который  ждал  пассажиров,  чтобы  сделать  круг  по
Ялтинской бухте.  Но девушки воспротивились - уже было темно, десятый час,
и им скоро возвращаться домой.
     Они пошли по набережной дальше,  за <Ореанду>,  в  парк.  В ресторане
<Голубой залив> играл  духовой оркестр,  с  моря  донесся гудок  парохода,
аллеи были освещены электрическими фонарями. Идти вчетвером в ряд по аллее
было трудно. Коля взял Лиду под руку и повел вперед. Маргарита спросила:
     - Вы, наверное, пишете стихи?
     - Почему вы так думаете? - сказал Андрей.
     - Вам никто не говорил, что у вас романтическая внешность?
     Андрей смотрел на тонкую фигурку Лидии. Порой она поворачивала голову
к Коле и тот склонялся к ней.  Андрею очень хотелось,  чтобы Лида отняла у
Коли руку.
     - Хотите, я почитаю вам Блока? - спросила Маргарита.
     - Не знаю, - сказал Андрей.
     Они  вышли  к  обрыву над  морем.  Маргарита схватила Андрея за  руку
горячими крепкими пальцами и повлекла к Лиде с Колей.
     - Послушайте,  послушайте!  -  воскликнула она. - Этот момент требует
поэзии!
     Она начала быстро,  захлебываясь, читать Блока и не отпускала пальцев
Андрея, а ему неловко было вырывать руку. Коля скучал, он смотрел на море.
Андрей увидел, как он поднял руку и положил ее на плечо Лиде.
     <Убери руку,  -  приказывал мысленно Андрей. - Сейчас же! Лида, убери
его руку. Это же неприлично!>
     - Я хотела бы летать,  -  сказала Маргарита. - Давайте посидим здесь,
полюбуемся морем.
     Она первой села на лавочку и потянула за собой Андрея.
     Андрей обернулся.  Коля увел Лидию прочь.  И ведь не кинешься следом.
Ничего не сделаешь.
     Маргарита закрыла глаза.
     - Какая божественная тишина! - прошептала она.
     Совсем рядом взвизгнула кошка, и кто-то выругался в кустах.
     Маргарита смотрела перед собой.  Нос  у  нее был крупный,  костистый,
щеки выдавались остро. Густые ресницы затеняли глаза.
     - Они ушли,  -  сказала она.  - Этого следовало ожидать. Вам грустно,
потому что вам понравилась моя Лидочка. Моя фарфоровая девочка.
     - Нет, напротив, - сказал Андрей.
     - Не надо лжи,  -  сказала Маргарита.  - Я чувствую мужчин. Я видела,
как вы на нее смотрели. Потерпите и получите свое.
     - Ничего подобного!
     Человек более всего возражает, когда слышит о себе правду.
     - Я вас скоро отпущу, но выполните одну мою просьбу.
     - Пожалуйста.
     - Посидите здесь  со  мной  хотя  бы  десять минут и  постарайтесь не
думать о  том,  что ваш друг сейчас целуется в  темной аллее с  простушкой
Лидочкой.
     Маргарита  связала  платочек  в  узел  и  теперь  дергала  за  концы,
затягивая его все туже.
     Андрей старался побороть в  себе желание кинуться туда,  в  эти самые
темные аллеи, чтобы разлучить Колю и Лиду. Простушка? Какое гадкое слово!
     - Это все -  кафешантан!  -  продолжала между тем Маргарита. - Я знаю
этому цену!
     Платок разорвался - отлетела кружевная кайма.
     - Я вас не понимаю!
     - В отличие от вас,  я знаю жизнь,  -  отрезала Маргарита.  -  У меня
немало недостатков,  но  глупость к  ним  не  относится.  И  я  не  терплю
пошлости!
     - Сколько вам лет? - не выдержав, спросил Андрей.
     - Не важно. Может быть, мы с вами ровесники, но женщина всегда старше
мужчины.
     Маргарита смотрела в  море.  Стало совсем темно,  и огоньки на море -
верно, на рыбачьих лодках, а может, отражения звезд - были редки и неярки.
Звук ресторанного оркестра долетал лишь ровным буханьем барабана.
     - Лидочка -  чудесное существо, - сказала вдруг Маргарита. - Добрая и
в то же время эгоистическая, бескорыстная и избалованная, легкомысленная и
расчетливая -  она  кажется себе такой,  какой ее  представляют влюбленные
мужчины. Ей суждено страдать.
     - Вы рассуждаете, словно ревнуете, - сказал Андрей.
     - Скорее жалею. Ваш друг - настоящий мужчина. Завоеватель. Гунн. Если
моя крепость ему не сдалась, он кинулся к другой, слабенькой.
     - Коля  -   обыкновенный  человек...   Нет,  я  не  хотел  сказать  -
обыкновенный. Он очень способный. Он окончил гимназию с медалью.
     - Еще  бы,  -  сказала  Маргарита  не  без  злорадства,  -  с  такими
родственниками можно было бы учиться и в Александровском лицее.
     - С какими родственниками?
     - Вы  же  его друг -  вам лучше знать,  что его дядя барон фон Беккер
один из самых богатых промышленников в Риге.
     - Дядя? В Риге?
     Андрей осекся.  Еще мгновение,  и он предаст друга. Конечно же, Коля,
который так стесняется своей бедности, придумал для них красивую историю о
богатом дяде и даже эту приставку - фон! Нет, он не будет раскрывать глаза
Маргарите, но Ахмету он завтра же расскажет... фон Беккер! Надо же!
     - Он лгал? - спросила проницательная Маргарита.
     - Может  быть,  и  есть  дядя,  -  сказал  Андрей,  стараясь говорить
естественно. - Я не знаю.
     - Вы покрываете его.
     - А какая разница? - сказал Андрей. - Неужели вы судите о человеке по
его родственникам?
     - Как вы наивны!  -  ответила Маргарита.  -  Я презираю титулы! Я жду
восстания, которое сметет эту жалкую мишуру!
     - Тогда я вам скажу,  что у меня нет никакого богатого дяди в Риге. И
вообще у  меня  никого нет,  кроме  моей  тети,  которая трудится на  ниве
филантропии,  за  что  получает небольшое жалованье.  И  мне  не  на  кого
надеяться...
     <Зачем я это говорю, - подумал Андрей. - Ведь это тоже ложь!> Сегодня
днем он вместе с отчимом ползал по его кабинету и рассматривал коробочки с
драгоценностями.
     - Жаль, что вы бедный, - прервала филиппику Андрея Маргарита. - Иначе
бы  мы  с  вами  каждый  вечер  пили  шампанское  на  набережной.   -  Она
аффектированно рассмеялась.
     - Пойдемте,  -  сказал Андрей.  -  Я провожу вас.  Уже поздно, и ваши
родные будут беспокоиться.
     - Простите,  если я вас обидела. Это все мой вредный язык. Некрасивой
девушке приходится быть умной.
     Они шли на  расстоянии шага друг от друга,  Андрей стал насвистывать.
Тетя всегда говорила,  что свист -  признак дурного воспитания.  И  Андрею
хотелось,  чтобы Маргарита убедилась в том, что он плохо воспитан. Как все
пошло  получилось!   Весь  мир  построен  на  лжи  и   лицемерии,   и   за
рождественской открыткой скрывается мушка,  которая норовит попасть в сети
богатенького паука...
     Извозчики стояли у  входа в  <Ореанду>.  С  моря  потянуло подвальной
сыростью,  поднимался ветер  и  гнал  перед  собой  волны -  они  бились в
набережную, с каждой минутой все сильнее. Звезды заволокло мглой.
     Маргарита остановилась,  повернулась к  Андрею.  Глаза ее в полумраке
были огромны и бездонны.
     - Спасибо за чудесный вечер,  -  церемонно сказала она. Протянула ему
руку, высоко, для поцелуя.
     Андрей поцеловал руку.
     - Я вас довезу, - сказал он.
     - Прощайте, у меня есть полтинник, - сказала Маргарита.
     Она легко вскочила в пролетку. Извозчик крикнул лошади по-татарски, и
та легко взяла с места.
     Андрей смотрел вслед Маргарите. Она не обернулась.
     Настроение было  испорчено окончательно.  Андрей пошел было  к  морю,
чтобы посмотреть на прибой,  но тут увидел под светом далекого фонаря, что
из парка идут, под руку, Беккер и Лида. Они были еще далеко и не могли его
увидеть, тем более что были погружены в разговор. Но Андрея охватил страх,
что  они  его  заметят.  Он  подбежал к  свободному извозчику,  вскочил  в
пролетку и сказал адрес.


                                  * * *

     Последний рубль Андрей разменял, расплатившись с извозчиком. Извозчик
ворчал,  увидев, что ему придется пятиться под горку: площадка перед домом
Сергея Серафимовича была занята.  Там стояло три экипажа и  длинное черное
авто, которое Андрей видел на набережной.
     <Ого,  какие гости у дяди!  -  подумал он. - Жаль, что Коля Беккер не
знал,  а то бы бросил свою рождественную Лидочку и примчался сюда>.  Может
быть,   Андрей  был  в  тот  момент  несправедлив  к  другу,  но  обида  и
разочарование все еще владели им.
     Не только дом был освещен -  вдоль аллеи,  что вела от ворот,  горели
гирляндой лампочки.  Веранда второго этажа  была  пуста  -  значит,  гости
внизу,  где в склоне вырублена широкая терраса,  с которой открывается вид
на бухту.
     - Андрей, - послышалось из темноты. - Андрюша, друг мой!
     - Ахмет? Ты что здесь делаешь?
     Ахмет стоял возле забора, глядя внутрь сквозь живую изгородь.
     В темноте белым сверкнули его зубы.
     - Я подглядываю, ваше превосходительство, - сказал он. - И заслуживаю
самой суровой кары.
     - В самом деле скажи!
     - Ты что, забыл, кто я? Я извозчик, татарский извозчик, которого, как
ты знаешь,  наняли высокие господа,  потому что их собственный,  красивый,
выписанный из  Парижа экипаж приказал долго жить по причине неаккуратности
привезенного из  Петербурга пьяницы кучера,  каковой лежит  в  больнице со
сломанной ногой.
     Ахмет отрапортовал скороговоркой.  Он, как всегда, кого-то изображал,
но на этот раз Андрей не догадался кого.
     - Черт побери,  я же забыл,  -  сказал Андрей.  - Они еще долго будут
там?
     - Куда им спешить?
     - Тогда пошли ко мне.
     - Ничего, мы здесь постоим, а вдруг господа рассердятся.
     - Иногда я готов тебя убить, Керимов.
     - Хорошо, пойдем, напоишь меня чаем на кухне.
     - Скажи извозчикам, что ты у меня. Если нужно, тебя позовут.
     Они   вошли   в   калитку.   Электрические  лампочки  придавали  саду
карнавальный вид. Со стороны террасы доносились голоса.
     В  прихожей горел электрический свет.  Андрей отворил дверь к  себе в
комнату и тут же услышал голос Глаши:
     - Андрюша, ты куда? Ты к гостям иди.
     - Я друга встретил, - сказал Андрей. - Нам с ним поговорить надо.
     Глаша держала в руках поднос с маленькими тарталетками.
     - Если ты голодный, - сказал Андрей Ахмету, - угощайся.
     Он взял с подноса несколько тарталеток,  нарушив этим всю композицию.
Ахмет не осмелился последовать его примеру.
     - Кушайте,  -  сказала Глаша, - не стесняйтесь. Вы же, наверное, весь
день за рулем?
     Глаша приняла Ахмета за шофера.
     - Ахмет,  мой приятель по гимназии,  -  сказал Андрей строго,  как бы
извлекая этими словами друга из пучины, в которой пребывает прислуга.
     Глаша тем  временем поставила поднос на  столик и  привела в  порядок
горку тарталеток. Андрей протянул тарталетку Ахмету.
     - Мы не одеты, - сказал он. - А там знатные гости.
     - Что  ты,  там все попросту!  Ты  же  знаешь,  Сергей Серафимович не
выносит церемоний.
     Но  Андрей отрицательно покачал головой,  буквально втолкнул Ахмета в
свою комнату и показал ему на плетеное кресло.
     - Знаешь,  что я придумал.  Пойду на кухню,  согрею чаю,  а ты снимай
сапоги и ложись поспи.
     - Это  дело,  -  согласился Ахмет.  -  Как хорошо встретить скромного
друга в высших сферах российского общества.
     Вошел Сергей Серафимович.
     - Глафира сказала, что ты пришел с другом, - сказал он.
     - Да, Сергей Серафимович, - сказал Андрей. - Мой друг, Ахмет Керимов,
мы с ним вместе учились в гимназии.
     - Очень приятно.  -  Сергей Серафимович протянул Ахмету руку,  и тому
пришлось переложить в левую только что снятый сапог. - Разумеется, если вы
устали, я не могу заставлять вас сидеть с гостями.
     - Не знаю. - Андрей обернулся к Ахмету.
     Тот сказал:
     - Я одет не как положено...
     - Я наблюдателен,  -  сказал Сергей Серафимович.  -  Но советую,  для
вашего же удобства,  -  снимите эти кожаные латы,  и  ваши работодатели не
смогут раскрыть ваше инкогнито.
     Андрей ничего не  сказал,  потому что  перехватил загоревшийся взгляд
Ахмета и  увидел,  как  рука его  друга уже  тянется к  пуговицам кожаного
пиджака.
     - Мы скоро придем, - сказал Андрей.


                                  * * *

     На  террасе,  очерченной каменным парапетом,  над  которым  виднелись
острые  вершинки  растущих на  крутом  склоне  кипарисов,  Глаша  обносила
гостей, сидевших в соломенных креслах либо стоявших у парапета, подносом с
тарталетками.  Терраса была  освещена такими же  фонариками,  как  аллея в
саду. И ощущение карнавала снова овладело Андреем.
     - Прошу любить и жаловать, - сказал Сергей Серафимович, увидев Андрея
и Ахмета. - Мой пасынок и его гимназический друг.
     Гости   встретили   пришедших   негромкими  разрозненными  возгласами
приветствия,  впрочем,  особого  внимания  молодые  люди  не  удостоились.
Высокий,  довольно  молодой  мужчина  с  мелкими  незначительными  чертами
красивого лица продолжил свою речь:
     - Порядок может быть дурным или хорошим,  -  говорил он, грассируя. -
Но это в  любом случае порядок.  Александр Михайлович,  -  кивок в сторону
высокого  мужчины   в   белом   морском   кителе,   -   говорил  здесь   о
несправедливости нашего строя.  Да,  я согласен -  он несправедлив.  Он во
многом  порочен и  требует исправления.  Но  исправления,  господа,  а  не
гибели.  Потому что  в  нашем обществе нет иной силы,  кроме самодержавия,
которая смогла бы удержать наш народ от бунта. Помните, как сказал Пушкин:
<Избави нас, Боже, от русского бунта - кровавого и страшного>.
     - Вы неточно цитируете, князь, - сказал Александр Михайлович.
     - Важна суть.  Общество наше, лишь недавно освобожденное от рабства и
не  избывшее его в  душах,  сразу же бросится искать нового царя,  но царя
крестьянского,  страшнее Пугачева.  Он же начнет косить направо и  налево,
пока не истребит не только слои господствующие, но и миллионы невинных.
     - Мне кажется,  что среди думских деятелей,  - сказала пожилая дама с
очень знакомым,  виденным где-то ранее лицом, - есть немало интеллигентных
людей,   подающих  большие  надежды.  В  большинстве  своем  они  хорошего
происхождения.
     - Только  не  говорите  мне  о  Пуришкевиче,  -  улыбнулся  Александр
Михайлович.
     - Зачем  же,  -  обиделась пожилая дама.  -  Я  имею  в  виду  господ
Набокова, Некрасова, Львова. Интеллигентных людей.
     Она говорила с  немецким акцентом.  Сидевшая рядом с ней другая дама,
того же преклонного образа и  той же немецкой отмытости,  встречала каждую
фразу соседки энергичным утвердительным кивком.
     - В  них  самая страшная угроза,  - сказал высокий господин с военной
выправкой,  который сидел в кресле прямо, не касаясь спинки. - Им кажется,
что  они  ведут народ к свободе,  а в самом деле они разжигают в нем самые
страшные инстинкты.  И если бы мне была дана возможность карать и миловать
по  справедливости,  в  первую  очередь  я бы покарал ваших интеллигентных
протеже.  Львов твердит о передаче земли труженикам.  А на самом деле  они
тут же начнут жечь имения и убивать помещичьих детей.
     Андрей узнал говорившего по  фотографии в  <Ниве>:  это  был  великий
князь Николай Николаевич.
     - Глаша, - сказал Сергей Серафимович, - подай гостям чаю.
     - Да, уже поздно, - сказала пожилая дама. - Пора собираться домой.
     - Погодите,  тетя,  - сказала девушка в розовом платье, - вечер такой
чудесный, а у Сергея Серафимовича лучший вид в Ялте.
     Девушка стояла у парапета,  и Андрей тоже подошел к парапету,  словно
подчиняясь ее призыву.
     - Вы студент? - спросила девушка.
     - Я поступаю в Московский университет, - сказал Андрей.
     - У  Сергея Серафимовича так  приятно.  Совсем без  церемоний.  Здесь
можно встретить очень интересных людей, правда?
     - Я живу в Симферополе, - сказал Андрей. - Я редко здесь бываю.
     Девушка  взглянула на  Ахмета,  который  подошел к  ним,  потому  что
старался держаться ближе к Андрею.
     - Ваш друг магометанин? - спросила девушка.
     - Я татарин, - сказал Ахмет.
     - Я совсем не думала, что татары учатся в гимназиях. Не обижайтесь, я
не хотела вас обидеть.
     - Я не обижаюсь, - сказал Ахмет.
     - И вы будете поступать в университет?
     - Отец намерен послать меня в Сорбонну,  - сказал Ахмет, и в тоне его
прозвучал вызов, который уловила девушка.
     - Татьяна!  -  окликнула ее  пожилая дама.  Девушка быстро  отошла от
парапета.
     Глаша принесла самовар,  поставила его на стол.  Самовар смотрелся не
на месте среди кипарисов и виноградных листьев.
     - А ты правильно ответил, - сказал Андрей.
     - Я не знал, сказать ей, что я кучер, или о Сорбонне.
     - А пожилую даму я где-то видел.
     - И не узнал?  - Ахмет сверкнул зубами. - Она же два года назад к нам
в гимназию приезжала.  Помнишь,  нас в актовом зале выстроили,  а какой-то
первоклашка начал проситься пи-пи?
     - Вдовствующая императрица?
     - Мария Федоровна. А ты не знал, кто здесь в гостях?
     - Я мало знаю об отчиме.
     - Догадайся, кого я вожу.
     - Тоже из Романовых?
     - Мои хозяева -  великая княгиня Ирина Александровна и ее муж - князь
Юсупов.   Вон  тот,   который  о  смуте  и  порядке  говорил.  Твой  отчим
тихий-тихий, но что-то в нем есть.
     - Что-то есть, - повторил Андрей.
     Звезды, такие  близкие  и  яркие,  заволокло  быстрыми  облаками.   С
Ай-Петри скатился ветер и принялся раскачивать гирлянды фонариков.  Цикады
сразу примолкли.
     Сергей Серафимович наклонился к князю Юсупову.
     - Вы хотели поговорить с медиумом? - сказал он негромко.
     - Разумеется,  -  ответил князь,  поднимаясь с  кресла.  Он был скор,
аккуратен в  движениях,  спина слишком прямая,  хотелось дать ему  в  руку
хлыст.
     - Я скоро вернусь, - сказал он своей прекрасной молодой жене, которая
лениво, как пантера, подняла к нему античное лицо.
     Сергей  Серафимович отошел  дальше,  к  вдовствующей императрице.  Та
кивнула в ответ на его слова и обернулась к своей спутнице:
     - Ольга Петровна, вы подождете меня здесь?
     Старая  императрица  улыбнулась  добродушно,  но  непреклонно,  и  ее
спутница вынуждена была подчиниться.
     Великий князь Николай Николаевич сам  поднялся,  не  дожидаясь,  пока
подойдет к нему хозяин дома. За ним - Александр Михайлович.
     - Граф Теодор, - произнес тогда отчим.
     - Я  готов,  -  откликнулся  голос  из  темноты.  Незамеченный прежде
человек встал,  раздвигая виноградные листья,  скрывавшие его лицо.  Голос
его был глубок и низок. Лицо как бы выплыло из темноты и оказалось длинным
и грустным,  глубокие морщины еще более вытягивали его.  Глаза прятались в
таких глубоких глазницах,  что  казались черными ямами.  Спутанные вороные
кудри стекали к плечам. Если бы Андрею предложили нарисовать демона, он бы
изобразил нечто подобное.
     Ветер,  как бы  испугавшись графа Теодора,  взвыл и  принялся дергать
кусты за тонкие ветви.
     Все прислушивались, молчали.
     - А чай? - разрушила паузу Глаша.
     Она стояла посреди террасы с подносом, уставленным чашками.
     - Чай предложите молодежи,  -  сказал Николай Николаевич.  -  А мы уж
дома напьемся.
     - Мы скоро вернемся,  - сказал Сергей Серафимович. Он взял под локоть
черного человека и повел к дому.
     Чаю  Андрею не  хотелось,  и,  убедившись,  что  Ахмет  вновь занялся
разговором с  юной княжной,  Андрей прошел в  дом,  намереваясь почитать у
себя в комнате, пока все это не кончится, но, когда проходил мимо лестницы
наверх,  услышал,  что сверху, из кабинета, доносится фортепьянная музыка.
Играли Вагнера.
     Странно. Зачем они поднялись туда? Чем занимаются?
     Разумеется,  шпионить дурно. Но Андрей не намеревался этим заниматься
- он лишь хотел поглядеть, кто играет на фортепьяно.
     Дверь в кабинет была прикрыта неплотно,  так что, чуть расширив щель,
он смог видеть все, что происходит внутри.
     Родственники императора и  Сергей  Серафимович сидели  вокруг  стола,
положив на скатерть руки.  Посреди стола горели необычные свечи - большие,
витые,  они  светились желтым  пламенем,  но  внутри  огоньков у  кончиков
фителей горели яркие  кроваво-красные точки.  От  этого  света лица  людей
изменились, как под пламенем позднего тревожного заката.
     Граф  Теодор стоял у  стола,  и  свет  свечей,  проникая в  глубь его
глазниц,  зажигал там алые точки,  словно угольки. Зрелище было зловещим и
почти невероятным. Медиум был совершенно неподвижен.
     Но Андрея более удивило другое: спиной к нему у пианино сидела Глаша,
которая играла столь уверенно и профессионально, столь спокойно и привычно
поводила головой,  чтобы откинуть с лица пышные, распущенные рыжие волосы,
столь царственно прямой была ее  спина,  что  Андрей сразу же  усомнился в
том, Глаша ли это?
     Андрей  знал,  что  Глаша  разбирает ноты  и  иногда (если  никто  не
подглядывает) музицирует.  Для себя,  наигрывая старинные романсы.  Но это
было иное...
     - Как вам уже известно,  -  говорил отчим, - господин Теодор обладает
даром общения с потусторонними силами,  и он любезно согласился помочь тем
из нас, кто нуждается в выяснении истины.
     По совершенно замкнутой комнате пронесся вдруг порыв воздуха, и пламя
свечей метнулось,  закружилось, словно кто-то привязал ниточки к верхушкам
огоньков и теперь дергал за них.
     - Что это? - спросила Мария Федоровна. От волнения в словах прозвучал
резкий акцент.
     - Я не намерен обращаться к средствам,  -  сказал медиум, - к которым
вы,  очевидно,  уже привыкли либо слышали о них.  Ни погашенного света, ни
блюдечек,  ни  таинственных голосов -  этого не будет.  Простите,  если вы
ждете от меня представления.
     Медиум  также  говорил с  акцентом.  Но  акцент  был  мягок  и  почти
неуловим. Без сомнения, господин Теодор был иностранцем.
     - Ну  и  слава  Богу,  -  сказал  Николай  Николаевич.  -  Не  выношу
фокусников.
     - Благодарю,  ваше высочество,  -  сказал господин Теодор.  -  Однако
обязан  предупредить  уважаемых  гостей,  что  они  должны  будут  хранить
уважительное молчание,  ибо от  меня потребуется напряжение всех сил моего
организма.
     - Тишина,  -  беззвучно сказал  Сергей  Серафимович.  Музыка  звучала
странно,  и Андрей далее не узнавал Вагнера, словно Глаша импровизировала.
Ай да Глаша, простая душа...
     Господин Теодор закрыл глаза и чуть откинул голову.
     Откуда-то сверху,  гармонично смешиваясь с  музыкой и  перекрывая ее,
начал литься тяжелый низкий звук,  настолько низкий, контрабасный, что его
ощущаешь скорее кожей, чем слухом.
     Пальцы господина Теодора вцепились в край стола.  Лицо его пожелтело,
глаза светились оранжевым.
     - Кого  вы  хотите  услышать,   -   сказал  отчим.  -  Скажите,  ваше
величество.
     - О нет, - сказала императрица. - Я буду промолчать.
     - Тогда подумайте.
     Вдруг они услышали шаги.  Тяжелые, приглушенные ковром, близкие шаги.
Кто-то невидимый, остановившись у стола, тяжело вздохнул.
     Мигнула и погасла одна из свечей.
     - Я здесь, - произнес глухой голос.
     - Кто? - неожиданно громко спросил Юсупов. - Кто здесь?
     Губы  господина  Теодора  были  сжаты,   глаза  закрыты.  Андрей  мог
поклясться, что в двух шагах от него дышит невидимый человек.
     - Вы хотели видеть меня, маман? - спросил он.
     Вдовствующая императрица потянулась в  ту  сторону,  приподнявшись на
стуле. Сидевший с ней рядом Николай Николаевич удержал ее, положив руку на
плечо.
     - Георгий, - прошептала императрица. - Это ты, Георгий?
     И  тут в центре тяжелой,  непроницаемой тьмы задрожал голубой огонек,
как свет далекой звезды.  Он  растворялся во  тьме,  рисуя на  ней контуры
человеческого тела.  Все молчали,  не в  силах оторвать взоров от рождения
фантома из тьмы.
     И вот уже можно увидеть,  а может, скорее почувствовать, чем увидеть,
молодого человека,  нежно красивого,  худого,  чуть сутулого. Он был столь
бестелесен и хрупок, что видно было, как тяжелы его плечам обер-офицерские
эполеты.
     Андрей увидел,  как императрица зажмурилась, словно прогоняя видение,
потом резким движением убрала с плеча ладонь Николая Николаевича.
     Все ждали, что она скажет. Как ни странно, центром этой сцены было не
видение,  не  дух  давно уже  умершего в  молодости от  чахотки наследника
престола Георгия,  которого Андрей знал по литографиям, а Мария Федоровна,
его мать.  Даже в  столкновении с  потусторонними силами решение принимали
августейшие особы.
     - Как ты... как тебе там, Георгий? - спросила наконец императрица.
     - Спасибо,  маман,  -  ответил тот. - Мне одиноко, мне печально. Но я
смирился, как смирились и вы.
     - Его голос, - сказал Александр Михайлович. Белый адмиральский мундир
казался голубым в этой странной темноте.
     - Господа,  -  произнес Сергей Серафимович, - осмелюсь напомнить вам,
что  присутствие  великого  князя  в  нашем  обществе  требует  громадного
напряжения духовных сил  графа  Теодора.  Лишь  считанные минуты  покойный
будет находиться среди нас.  Я  прошу вас  задавать вопросы.  Дух великого
князя может отвечать голосом. Вы готовы, ваше высочество?
     - Я готов, - ответила тень великого князя.
     - Будет ли счастлива наша семья? - спросила императрица.
     - Нет, - коротко ответил Георгий.
     - Что грозит ей?
     - Война, смута, - последовал ответ.
     Неожиданно  императрица перешла  на  немецкий  язык.  Она  заговорила
быстро,  настойчиво.  Андрей тут же потерял нить разговора,  так как в  их
передовой гимназии  вместо  немецкого учили  английский,  а  на  немецкого
репетитора,  как делали в состоятельных семьях,  у Марии Павловны денег не
было.
     Отчим, раскрыв небольшой блокнот,  записывал что-то в него,  не  видя
карандаша. Молодой князь Феликс Юсупов барабанил пальцами по скатерти, что
недопустимо при спиритическом сеансе,  - он,  видно,  с  нетерпением  ждал
своей очереди.
     Мария  Федоровна спросила вновь,  и  Андрей услышал в  конце  фамилию
Распутин с ударением на последнем слоге.
     - Не мне судить о его роковой роли,  маман,  -  сказал дух Георгия. -
Лучше пускай члены семьи ответят, к чему они готовы.
     - Мы готовы к действиям,  -  сказал Феликс Юсупов.  -  И я не одинок.
Этот старец губит династию.
     - Аликс молится на него, - сказал Николай Николаевич.
     - Ники - слабый мальчик, - сказала Мария Федоровна.
     - Мой  брат  должен  осознать себя  государем великой державы,  а  не
вторым человеком в собственной семье, - произнес Георгий.
     - Я  уже обращался к  племяннику,  -  сказал Александр Михайлович.  -
Однако его величество тверд.
     - Я говорил с Иллиодором, - сказал Феликс Юсупов.
     - Наступила короткая пауза,  и Александр Михайлович воспользовался ею
неожиданно.
     - Георгий,  -  сказал он,  - я нахожусь в недоумении и растерянности.
Гурко отказывается передать <Муромцы> в ведение авиационного ведомства. Но
если грядет война, это может обернуться катастрофой.
     - Сандрик!  - крикнула Мария Федоровна. - Ты совершенно не понимаешь,
что происходит.
     - Мы глядим в лицо  вечности,  -  заявил  Николай  Николаевич,  Мария
Федоровна  резко  возразила  ему по-немецки,  и разговор опять стал Андрею
непонятен.
     В  комнате тяжело пахло благовониями,  и Андрей догадался,  что запах
исходит от  странных свечей.  Видно,  не  один  Андрей  ощущал  тревожный,
тяжелый  запах  -   голоса  тех,   кто  был  в  кабинете,  перепутывались,
сплетались, поднимались нервно, до крика.
     Люди в  кабинете не  понимали,  что их дурачат.  Андрей же был в  том
убежден.  Он  прикрыл дверь -  резко,  так,  что  она хлопнула,  и  быстро
спустился по лестнице вниз.  К  себе идти не хотелось,  он вернулся в сад.
Гости,  не  приглашенные наверх,  расположившись вокруг стола,  мирно пили
чай. Было скучно и тихо.
     Ахмет  сидел  рядом  с   молоденькой  княжной  и  изображал  из  себя
таинственного контрабандиста.
     Ирина   Александровна  отошла   к   парапету   с   незнакомой  дамой.
Фортепьянная музыка, еле доносившаяся из кабинета, оборвалась.
     Пожилая  фрейлина Ольга  Петровна глядела,  запрокинув седую  гладкую
головку, в небо, словно считала звезды.
     Из дома вышла Глаша.
     - Чай не остыл? - спросила она, ни к кому не обращаясь.
     И тут раздался вопль юной княжны. Она вскочила.
     Вскочил и Ахмет.
     - Как вы посмели! - кричала она. - Как вы осмелились?
     - Пардон,  пардон.  -  Ахмет  совершенно владел собой.  -  Я  вас  не
понимаю.
     - Это была ваша рука, - заявила княжна Татьяна. - Вот здесь. - Княжна
указала пухлым пальчиком на свое колено.
     - Возможно,  это был дух.  - Андрей показал наверх. - Вызываемые духи
тянутся к женской плоти.
     - Ах, какие могут быть духи! - возразила пожилая фрейлина. - Впрочем,
поздно и пора домой. Там, - она показала в сторону дома, - скоро кончат?
     - Идут уже, - сказала Глаша.
     Андрей отошел к  парапету.  Он  слушал вечернюю симфонию летней Ялты,
состоявшую из громкого стрекота цикад, далекого пароходного гудка, пьяного
голоса на улице,  скрипа колес, шуршания шагов по камням тротуара и тысячи
иных звуков.
     Глаша подошла к нему.
     - Ты зачем это сделал? - спросила она шепотом. - Я буду сердиться.
     - Еще чего не хватало!
     - Значит, это твой татарский дружок?
     - Это был астральный дух.
     - Фу! - сказала Глаша. - Какие еще астральные духи!
     - Ты хорошо играешь, - сказал Андрей. - Я не знал, что ты училась.
     Глаша  подняла брови.  Выразив таким  образом недоумение,  ничего  не
сказала.
     Из дома вышли участники спиритического сеанса.
     Первой попрощалась императрица. За ней потянулись остальные.
     Андрей подошел к Ахмету.
     - Ты  что,  забыл,  что  тебе  пора  на  облучок?  -  спросил  Андрей
язвительно.
     - Ну я схватил,  - сказал Ахмет. - Я за то колено схватил, что было с
твоей стороны. Ловко?
     - Вы  негодяй,  господин Керимов,  -  сказал  Андрей,  которому стало
смешно.  -  Лишь разница в общественном состоянии не позволяет мне бросить
вам перчатку.
     - Нет у  тебя перчаток,  -  сказал Ахмет.  -  Но у  нее очень гладкое
колено, клянусь Аллахом.
     - Внукам будешь рассказывать?
     - Не исключаю, - согласился Ахмет. И кинулся было к воротам следом за
Юсуповыми.
     - Куртку не забудь! - крикнул Андрей. - В моей комнате.
     Снаружи застучали копыта - первый из экипажей покатил вниз. Громыхнул
мотор - шофер императрицы крутил ручку, заводя авто.
     Сергей Серафимович стоял у  ворот,  прощаясь с  последними из гостей.
Господина Теодора не было видно.  Андрей остановился на дорожке,  смотрел,
как Ахмет карабкается на облучок, а князь Юсупов, что уже сидит в экипаже,
что-то выговаривает ему.
     Андрей прошел к себе в комнату. Он думал, что ляжет и сразу заснет, -
день выдался долгим и  утомительным.  Сел на кровать.  Спать совершенно не
хотелось.  Дом был чужой,  даже враждебный.  Почему он здесь?  Почему этот
старый человек считается его отчимом? Что за комедию они разыгрывали перед
знатными  гостями?  Андрей  не  сомневался,  что  стал  свидетелем  именно
комедии. И почему он позволяет себе обращаться с Андреем как с мальчишкой?
     С каждой  секундой  раздражение  все  более овладевало Андреем,  и он
понял,  что избавиться от него сможет,  лишь покинув не только эту  тесную
душную  комнату,  но  и  сам  дом...  Что удерживает его здесь?  Проклятые
побрякушки под половицей?  Он прожил восемнадцать лет без побрякушек и сам
найдет себе место в жизни.  Черная магия,  медиумы - как все это ничтожно!
Жалки и те,  кто сидел вокруг стола,  с индюшачьим доверием  слушая  голос
чревовещателя, и те, кто обманывал этих индюков и индюшек. Словно два дома
увидел он за день -  один  при  свете  солнца,  с  мирной  уютной  Глашей,
кормящей  курочек,  и отчимом,  подрезающим розы.  И ночной:  дом-балаган,
дом-обманка!  вертеп с Глашей,  которая делала вид, что играла на пианино,
тогда как,  наверное,  звук исходил от умело припрятанного граммофона... А
молодец Ахмет!  Зря Андрей на него рассердился. Ахмет оказался свободнее и
смелее всех - что ж,  сын извозчика подержал за коленку княжну и убедился,
что коленка у нее гладкая.  Молодец...  Сейчас поднимусь  и  уйду  отсюда.
Выйду на шоссе,  к утру доберусь до Алушты.  А оттуда до Симферополя ходит
линейка.  Не вставая с койки,  Андрей вытащил из-под нее  свой  чемодан  и
открыл его.  Потом остановился:  у него все равно не осталось ни копейки -
придется взять у отчима. Или у Глаши? Лучше у Глаши. И он уйдет. Навсегда.
Нет,  у Глаши брать нехорошо. Она узнает - начнет отговаривать. Ее обижать
неловко.  К тому же он,  как джентльмен, должен попрощаться с отчимом. Да,
конечно,  он  поднимется  сейчас же наверх и сообщит,  что неотложные дела
требуют его немедленного присутствия в Симферополе.  А  жаль,  что  он  не
знает, где живет Лидочка. Он бы пробрался на рассвете к ее окнам и положил
на подоконник букет полевых цветов.  Она  услышала  бы  шорох,  подошла  к
открытому окну,  щурясь и протирая еще заспанные голубые глаза,  и ахнула:
<Вы что здесь делаете так рано, Андрюша?> И тут Андрей поймал себя на том,
что Лидочка совсем не одета, и ему стало стыдно, как будто он в самом деле
уже подошел к ее окну.  <А почему мне не переехать в гостиницу? Я возьму у
отчима  денег  -  у  него  много,  скажу,  что уехал в Симферополь,  а сам
переселюсь  во  <Францию>.  И  завтра  пойду  на  пляж,  искупаюсь,  а  на
набережной  наверняка  встречу  Лидочку с Маргаритой>.  Он начисто забыл о
Коле - настолько ему не хотелось о нем думать.
     Теперь,  когда все было решено, остался пустяк, правда, пустяк весьма
неприятный - надо было подняться наверх и сообщить о решении отчиму.
     Андрей вышел в коридор и остановился,  прислушиваясь. Из-под двери на
кухню  пробивалась полоска света.  Там  лилась вода.  Глаша  мыла  посуду.
Тусклый свет проникал сверху, со второго этажа. Значит, отчим не спит. Это
хорошо, потому что будить его было бы неприлично, а ждать утра - опасно. К
утру решимость может выветриться.
     Андрей поднялся по лестнице. Наверху горела электрическая лампочка.
     Дверь в  кабинет была приоткрыта.  Андрей постучал и сразу вошел,  не
дождавшись  приглашения.  Он  увидел  людей,  испуганных  его  неожиданным
вторжением.  Господин Теодор стоял у  стола,  перед ним  открытый саквояж,
который он быстро захлопнул.  Но Андрей догадался о том, что видит маэстро
Теодора,  только по одежде.  На самом же деле без парика, лежавшего черной
медузой на столе рядом с  пиявками-бровями,  Теодор превратился в  жившего
когда-то в этом доме дядю Федю, пегого, почти лысого, нескладного, страшно
умного и  ученого.  Андрею тогда было лет семь-восемь,  они гуляли с дядей
Федей по берегу моря, дядя Федя был очень добрый и знал много удивительных
сказок...
     Рука пана Теодора непроизвольно дернулась к  парику,  схватить его  и
спрятать,  но тут маэстро узнал Андрея и покраснел,  словно его застали за
постыдным занятием. Только крупный костистый нос остался белым.
     - Ты  что?   -  спросил  раздраженно  Сергей  Серафимович.  -  Что-то
случилось?
     - Нет.  -  Андрею  было  неловко за  свое  вторжение.  -  Ничего.  Но
обстоятельства требуют...  -  Голос сорвался,  пришлось сглотнуть слюну. -
Моего немедленного возвращения в Симферополь.
     Пан Теодор хмыкнул.  Он уже пришел в  себя.  Парик и брови исчезли со
стола.
     - Высокий штиль, - сказал он. - Так изъяснялись маркизы.
     - Извините,  если я не так выразился. - Участие в маскараде дяди Феди
еще более превращало все в балаган.
     - Прости,  что я открылся тебе не сразу,  -  сказал пан Теодор.  - Но
сначала тебя не было, а потом уж было поздно...
     - Ничего,  дядя Федя,  -  сказал Андрей. - Каждый зарабатывает деньги
как знает.
     - Пан Теодор сейчас уходит,  -  резко произнес отчим.  -  Позволь мне
сначала проводить его. Потом поговорим.
     - Ты не прав, - сказал Теодор. - Ты же не знаешь, а судишь...
     Но Андрей уже сбегал вниз по лестнице.
     Он вышел в сад. Стрекотали цикады. У непогашенных фонариков беззвучно
мелькали летучие мыши. Отчим и медиум прошли к калитке.
     - Как говорится,  с Богом,  -  сказал отчим.  Медиум обнял его, и оба
замерли на секунду.
     Потом,  когда калитка за господином Теодором закрылась, отчим остался
возле нее,  глядя на  улицу.  И  даже не скрыл удивления,  когда,  наконец
повернувшись к дому, увидел пасынка.
     - Извини, - сказал он. - Я задумался.
     Он  направился к  террасе,  не  сомневаясь,  что Андрей идет за  ним.
Достигнув парапета, он оперся на него и сказал, глядя на море:
     - В  кабинете душно...  Так  что  ты  так  торопился мне сказать?  Ты
уезжаешь?
     - Да, - сказал Андрей. Весь пыл и гнев куда-то испарились.
     - Тебя смутил сеанс и моя роль в нем?  Сам виноват -  никто не просил
тебя подглядывать.
     Тон отчима не  осуждал и  не  требовал ответа.  Сделав паузу,  Сергей
Серафимович продолжал:
     - Смущает неожиданное.  За годы наших редких свиданий ты составил обо
мне мнение: состоятельный и несколько чудаковатый старик. Не от мира сего,
далекий от  тебя  и  неинтересный.  Сегодня за  день  ты  дважды удивился.
Сначала в  моем кабинете...  это таинственное и  театральное представление
сокровищ.  Вряд  ли  тебе  оно  понравилось,  но  наверняка нарушило  твое
душевное равновесие, ибо большие деньги обязательно смущают человека.
     - Меня не смутили.
     - Ты  сам не  знаешь себя.  На твоем месте я  бы обязательно подумал,
зачем выжившему из ума старику эти побрякушки?  Лучше бы отдал их сразу. И
я  бы снял квартиру в  Москве,  купил бы хороший дом тете Марии и шил бы у
лучшего портного на Петровке.
     Андрей не  стал возражать,  хоть и  признавал этим неприятную правоту
отчима.
     - Не мне тебя упрекать.  И ах как глупо упрекать юношу, перед которым
раскинулся мир, наполненный столькими соблазнами...
     Сергей Серафимович гулко откашлялся,  вытащил из  внутреннего кармана
сюртука трубку и кисет и принялся набивать ее табаком.
     - Но,  ангел мой,  -  сказал он, доставая спички. - То, что ты увидел
сегодня,  -  тебе не принадлежит. До тех пор, пока я жив. Я не хочу, чтобы
ты превратился в богатого бездельника.
     - Я не просил показывать.
     - После Глаши ты -  самый близкий мне человек.  В  этом мире,  в этот
момент... Я отлично знаю, что соблазн завладеть моим богатством никогда не
овладеет тобой  настолько,  чтобы  ты  потерял честь.  И  когда я  сегодня
показывал тебе мои сбережения, я внимательно следил за тобой.
     - Я прошел испытание?
     - Опять этот задиристый тон! Впрочем, не исключаю, что на твоем месте
я  вел  бы  себя так же.  Человек ищет защиты от  неприятной или необычной
обстановки.
     - Давайте договоримся,  Сергей Серафимович.  Я  ничего не видел и обо
всем забыл. Даю вам честное слово.
     - Очень мило.  Во-первых,  ты ничего не забыл и  я не хочу,  чтобы ты
забывал. Во-вторых, ты не до конца меня понял...
     Сергей Серафимович сделал паузу  и  вдруг  задал  вопрос,  в  котором
звучала просьба:
     - Лучше было бы сделать это завтра, но ты ведь спешишь?
     - Да, - сказал Андрей, - мне надо в Симферополь.
     Он испугался,  что отчим станет допытываться, с какой целью он спешит
домой.  Тогда придется что-то  придумывать,  а  он не придумал заранее,  и
отчим сразу догадается, что Андрей лжет.
     - Что же,  не  могу спорить.  Надеюсь,  ты проведешь ночь здесь и  не
пойдешь пешком через горы?
     Отчим  говорил серьезно,  словно  в  самом  деле  верил,  что  Андрей
собирается ночью идти в  Симферополь,  и  в  этой подчеркнутой серьезности
была  издевка,  которую Андрей  постарался не  замечать.  И  напоминание о
детском поступке, который, оказалось, не был забыт.
     - Я уеду утром, - сказал Андрей.
     - Тогда перенесем наш разговор на июнь следующего года.
     - На июнь?
     - Допускаю,   что  ты   вряд  ли   найдешь  время  посетить  меня  на
рождественских каникулах, поэтому жду тебя сразу после весенних экзаменов.
Но не позже. Ни в коем случае не позже.
     - Ждете катаклизмов?
     - Я уверен в катаклизмах, - сказал Сергей Серафимович.
     Он глубоко затянулся, и красные искры вырвались из трубки.
     - Хорошо, - сказал Андрей.
     - Глаша тебе даст денег на дорогу, - сказал Сергей Серафимович.
     - Спасибо.
     - Вот вроде и все. Ты хотел что-то еще спросить?
     - Нет.
     - Неправда,  Андрюша.  Ведь главной причиной,  как я понимаю,  твоего
неожиданного вторжения в  мой  кабинет,  когда ты  так испугал моего друга
Федора...
     - Господина Теодора?
     - Вот  именно.  Тебе  не  понравилось  то  действо,  которое  мы  тут
устроили. Не так ли?
     - Зачем это было?
     - Эта комедия была нужна нам для цели достойной.
     - Может быть. Я же ничего не сказал.
     - Тогда считай, что мы с ним карбонарии, которые таким образом смогли
выведать настроения и мнения правящей фамилии.
     - Вы не хотите говорить со мной серьезно.
     - Нет,  не хочу.  Между делом ты ничего не поймешь.  Глаша рассказала
мне о поступке твоего друга...
     - Он пошутил.
     - Это безобразие, - вдруг рассмеялся Сергей Серафимович. - Хватать за
коленку великую княжну! С ума сойти! Ну и друзья у тебя, Андрюша!
     - Он мне не друг. Он приятель по гимназии.
     - Не спеши отрекаться. Еще не прокричал петух.
     Андрей глядел вниз.  Огоньков было куда меньше,  чем вечером.  Только
выделялась цепочкой  искр  набережная да  светились иллюминаторы парохода,
что швартовался у мола.
     Большая ночная  бабочка ударилась о  фонарь так,  что  он  закачался,
спланировала вниз и уселась на рукав Сергею Серафимовичу.
     - Ты все забыл? - спросил отчим.
     Андрей  пригляделся к  бабочке.  Толстое  мохнатое тело,  пеструшкины
крылья чуть ли не в пядь.
     - Церура винула, - сказал Андрей. Вернее, сказал его язык - он сам не
думал, что помнит название этой редкой хохлатки.
     - Правильно,  Большая гарпия.  Чудесный экземпляр. У меня в коллекции
куда хуже.
     Бабочка  лениво  взмахнула крыльями  и  поползла по  рукаву,  набирая
разбег. Потом сорвалась и полетела в темноту.
     - А славно было в горах, - сказал Сергей Серафимович. И Андрей понял,
что отчим ждет подтверждения своим словам.
     - Славно, - согласился он.
     Небо очистилось от  облаков,  и  звезды на нем были яркими,  чистыми,
словно между ними и  Андреем не было ничего -  ни воздуха,  ни расстояния.
Где-то  там  внизу спит Лидочка.  Ее  волосы разметались по  подушке,  она
улыбается во сне...
     - Как спокоен и гармоничен этот мир, - произнес отчим. - Он не ведает
ни смерти,  ни крови.  Хотя именно сейчас вон в том доме - видишь огонек -
умирает от  чахотки красивая молодая женщина.  Она задыхается,  она просит
свою мать спасти ее...  Впрочем,  даже эти страдания и  эта приближающаяся
смерть не могут нарушить общей гармонии.
     Андрей смотрел на одинокий огонек на склоне горы,  ему казалось,  что
он летит к нему, к той комнате, где распахнуты окна, чтобы впустить ночной
воздух,  словно он видит, как та женщина приподнялась на локте и тянется к
звездам, которые она видит в последний раз...
     Огонек мигнул и погас.
     - Что? - спросил Андрей вслух.
     - Я ошибся,  -  просто ответил Сергей Серафимович. - Сцена, которую я
тебе нарисовал,  происходит в другом доме.  А там, куда ты смотрел, только
что легли спать. И потушили свет.
     - Вы не знали?  - Андрей почувствовал себя обманутым. Отчим был самым
раздражающим человеком на Божьем свете.
     - Завтра встанет солнце.  Перед отъездом ты еще искупаешься и,  может
быть,  даже увидишь прекрасную незнакомку... если не увидел ее сегодня. Ты
находишься  в  том  счастливом романтическом возрасте,  когда  прекрасное,
каким бы  хрупким оно ни  было,  легко находит путь к  твоему сердцу.  Мне
приятно, что ты добрый и честный человек, Андрюша.
     - Люди меняются.
     - Чепуха.  Я тебя отлично знаю. Хотя бы потому, что куда внимательнее
наблюдал за  твоим ростом и  возмужанием,  чем  тебе кажется.  Мне  нельзя
привязываться к людям, привязанность ведет к страданию. После смерти твоей
матери я старался отрешиться от привязанностей.  Может быть, я тебя обижал
невниманием и  кажущимся  равнодушием.  Когда-нибудь  ты  поймешь,  что  я
старался это делать ради твоего же блага.
     Сергей Серафимович замолчал,  словно ждал вопроса,  но  не дождался и
продолжал:
     - Неумолимый и  быстрый  поток  времени  несет  нас  вперед,  и  там,
впереди,  обязательное расставание.  Даже если ты можешь отчасти управлять
этим  потоком,  поправляя курс  лодки хрупким веслом,  даже если тебе дано
убежать от  времени,  оно  все  равно догонит тебя  и  сожрет.  У  Хроноса
ненасытная пасть.  Если  бы  ты  знал,  сколько  мне  довелось пережить...
Впрочем,  тебе это  неинтересно,  потому что  пока ты  не  замечаешь,  как
стремителен этот поток.  Ты  видишь лишь искры,  что отражаются от золотых
рыбок в глубине... Иди, тебе пора спать.
     - Да, я пойду. Спасибо.
     Сергей  Серафимович чуть  приподнял брови,  словно  удивился быстрому
согласию пасынка,  потом  протянул руку,  и  Андрей пожал  ее.  Рука  была
сильной, прохладной и сухой.


                                  * * *

     Андрей ощупью прошел к своей комнате.
     У  кровати  горел  ночник,  возле  него  носилась  наперегонки ночная
мошкара.  Андрей задул ночник и  думал,  что  заснет,  но  сон не  шел.  В
закрытые  глаза  било  солнце,   оно  ореолом  окружало  профиль  Лидочки.
<Господи, до чего я несчастен и одинок!>
     Скрипнула половица, затем запели ступеньки. Отчим поднимался к себе в
кабинет.  Потом за стеной звякнуло,  словно ложка о стакан.  Значит, Глаша
еще не спит. Вдали забрехала собака.
     Воображение создало  образ  Глаши,  что  раздевается за  стенкой,  но
звуки, доносившиеся оттуда, были непонятны... Все стихло.
     Андрей не помнил,  как поднялся.  Он очнулся у Глашиной двери. Сердце
билось,  как после бега.  Надо было толкнуть дверь, но рука была тяжелой и
не подчинялась.  Андрей мысленно уговаривал Глашу:  ведь ты знаешь,  что я
здесь, ты должна открыть дверь...
     Дверь  не  открывалась,  и,  поняв  наконец,  что  стоять  далее  так
невозможно,  Андрей толкнул дверь ладонью. Дверь была заперта. Он удивился
- от кого бы заперлась Глаша?  Потом постучал костяшками пальцев. Никакого
ответа. Он постучал снова.
     И  тогда  услышал,  как  скрипнули пружины  кровати  и  босые  ступни
зашлепали к двери.
     - Ты что,  Андрюша?  -  послышался шепот из-за двери,  и Андрею стало
сладко оттого,  что она догадалась,  кто именно пришел к  ней ночью,  и не
сердится.
     Андрей с  ужасом сообразил,  что не  подготовил никаких слов,  он  не
знает, что надо сказать и что положено говорить в таких случаях.
     - Глаша, мне надо поговорить с тобой.
     - Завтра поговоришь, Андрюша, спи.
     - Глаша, я на минутку. Я только скажу два слова.
     - Поздно.
     - Но я тебя умоляю!
     Звякнул крючок. Дверь приоткрылась.
     Глаша была в длинной ночной рубашке, волосы распущены, глаза казались
совсем черными.  <Странно,  - подумал Андрей. - Здесь совсем темно, а я ее
вижу>.
     Одной рукой Глаша придерживала дверь,  другую положила себе на грудь,
прикрывая ее.
     - Иди спать,  -  шептала она, удерживая дверь, потому что Андрей тупо
нажимал на нее,  норовя войти, словно в этом была его основная цель. - Иди
спать, ты с ума сошел.
     - Глаша, мне очень нужно, на минутку, ты же понимаешь...
     - Глупый, глупый, Сергей Серафимович услышит, что же тогда будет?
     - Он спит, ты же знаешь.
     - Иди, Андрюша, иди, завтра проснешься, тебе стыдно станет.
     Видно,  сообразив,  что так ей  Андрея не пересилить,  Глаша оторвала
руку от  груди и  толкнула Андрея.  Он перехватил ее полную горячую руку и
потянул к  себе.  Но  в  этот момент наверху скрипнула дверь -  то  ли  от
сквозняка, то ли Сергей Серафимович не спал и, услышав шум снизу, вышел из
кабинета.   Андрей  замер,  а  Глаша,  воспользовавшись  этим  мгновением,
захлопнула дверь.  Звякнул крючок.  Андрей стоял затаив дыхание. Но сверху
не доносилось ни звука.  А по ту сторону двери стояла Глаша.  Андрей знал,
что она не уходит.
     - Спокойной ночи,  -  долетел из-за двери шепот. Андрею послышалась в
нем усмешка.
     Он  на  цыпочках дошел  до  своей  комнаты,  закрыл за  собой дверь и
остановился у окна.  Как все неловко и глупо вышло! Он, как барин Нехлюдов
в <Воскресении>,  пытался овладеть горничной.  Это же низко! В нем не было
злости на Глашу - только раздражение против своей необузданной плоти - вся
унизительность его  положения обрушилась на  него.  Он  не  должен был так
поступать -  не  имел права.  Если бы  вчера ему  сказали,  что  он  будет
ломиться в дверь служанки отчима,  он с оправданным презрением взглянул бы
на того человека.  Что же происходит с  ним?  Неужели зверь,  заточенный в
нем,  столь силен и  бесстыден,  что заставляет забыть о  высоком чувстве,
посетившем его недавно?
     В  доме и  в  саду царила тишина.  В  предрассветный час  даже цикады
замолкли.  <Глупо,  глупо, глупо>, - повторял Андрей, забираясь под легкое
покрывало и накрываясь с головой,  чтобы скорее заснуть и забыть обо всем.
Ужасный день, постыдный день... Завтра с утра он уедет в Симферополь.


                                  * * *

     Утром Андрей проснулся поздно, в десятом часу.
     Просыпаясь,  он  услышал сначала дневные веселые звуки:  пение  птиц,
далекие голоса,  квохтанье кур,  звон ведра...  Открыл глаза, увидел белый
потолок,  по которому пробежала замысловатая,  похожая на Волгу трещина, и
вспомнил ее  -  вспомнил,  как  в  прошлом году так же  просыпался в  этой
комнате и  так же  смотрел на эту трещину...  Он потянулся,  понимая,  как
хороша жизнь,  и  тут же зажмурился,  потому что утро таило в себе обман -
оно,  такое  светлое и  невинное,  сохранило память  о  вчерашнем.  Скорее
уехать... Может, выскочить через окно и, не прощаясь, покинуть дом, только
бы не видеть укоризны в  глазах Глаши,  а то и презрительного выговора.  А
что,  если отчим тоже услышал его ночные мольбы... <Господи, за что ты так
наказываешь меня?>
     Но если выскочить в  окно -  как доберешься до Симферополя без единой
копейки?  Искать Беккера?  У него ничего нет,  да и не хочется видеть его.
Ахмет наверняка катает князей по горам...
     - Андрю-юша!  -  сказала Глаша,  заглядывая в окно. - Ты все на свете
проспишь. Я уж два раза самовар ставила.
     Глаша стояла за  окном,  опершись ладонями о  подоконник.  Она была в
розовом  платье  с  короткими  рукавами  и  переднике,  волосы  собраны  в
темно-золотой пук.
     - Доброе утро. - Андрей понял, что ничего дурного ночью не случилось.
И в этом было возвращение счастья.
     - Давай,  давай,  не залеживайся! - Глаша рассмеялась, показав ровные
белые зубы. - Одна нога здесь, другая там!
     Андрей вскочил с кровати.  Глаша откровенно и весело глядела,  как он
натягивает брюки.
     - Жарища сегодня будет, - сказал она. - Просто ужасно.
     - Который  час?  -  спросил  Андрей.  Ему  хотелось  как-то  выразить
благодарность Глаше за то, что она так легко отпустила ему ночные грехи.
     - Скоро десять,  -  сказала Глаша.  -  Я  тебе на  кухне накрыла.  Не
обидишься?
     - Да хоть в чулане!
     Глаша ушла, и Андрей, умываясь, слышал, как она созывает кур:
     - Цыпа, цыпа, цыпа... идите сюда; цыпа, цыпа, цыпа...
     Андрей прошел на кухню - прохладную,  светлую и  чем-то  иностранную,
может,  от белых плиток,  которыми были покрыты стены,  серебряного блеска
кастрюль и золотого сияния тазов.  Глаша застелила  белой  салфеткой  край
кухонного стола.
     - А отчим где? - спросил Андрей.
     - Сергей Серафимович с утра уехали,  -  сказала Глаша. - В Массандру,
там какие-то профессора из Парижа собрались поспорить, чей виноград лучше.
Ты же знаешь, он у нас большой ботаник.
     Это даже к лучшему. В сущности, они уже вчера попрощались.
     - Ты молочка сначала выпей, - сказала Глаша. - Знаешь почему? Его нам
сверху, с Ай-Петри привозят. Там травы особенные, горные...
     Глаша хлопотала,  подставляла ему  горный мед  и  черешню -  это была
обыкновенная,  крепкая,  налитая силой  и  здоровьем Глаша,  совсем не  та
желанная, таинственная женщина, столь смутившая Андрея, когда он увидел ее
за  пианино  в  полутемном,  наполненном жгучим  пряным  ароматом кабинете
отчима.
     - Просто чудо,  -  говорила она,  -  сегодня утром встаю -  все куры,
понимаешь, все без исключения снеслись. Ты только посмотри.
     Она взяла с широкой полки большую миску, до краев полную яиц.
     - Может, возьмешь с собой, Марии Павловне, а?
     - Ну куда я с яйцами через перевал?  - рассмеялся Андрей. - Я яичницу
привезу.
     Чай был душистый,  темный,  Глаша наливала его из заварного чайника с
голубыми розами и щербинкой на носике.  Андрею чайник был знаком уже много
лет.
     - Ты дальше что будешь делать?  - спросила Глаша. - Сейчас домой или,
может, искупаешься? В море хорошо сейчас!
     - А в самом деле! - сказал Андрей. - Искупаюсь сначала.
     - Только к обеду возвращайся. Я окрошку сделаю, у нас ледник хороший.
Пообедаешь,  поспишь,  а  как  жара  схлынет,  поедешь.  У  нас  теперь  в
Симферополь автобус ходит. Знаешь?
     - Нет, не слышал.
     - Евстигнеевы,   которые  раньше  линейки  держали,  автобус  купили.
Немецкий. Дыму от него - ужас. К ночи дома будешь.
     Все устраивалось как нельзя лучше.
     - А  ты  небось купальный костюм не  взял?  Так в  сундучке под твоей
кроватью должен быть, еще с того года. Если, конечно, налезет. Уж очень ты
широкий стал.
     - А когда Сергей Серафимович вернется?
     - Он к вечеру приедет. Думаю, к вечеру. Куда спешить?
     Было жарко,  мухи жужжали у марли,  натянутой на окно.  Глаша - ах! -
смахнула осу,  что опустилась на скат груди. И Андрей тут же вспомнил ночь
- не умом, а телом вспомнил. И отвернулся.
     Когда  Андрей,  с  легкой сумкой,  в  которой лежал купальный костюм,
полотенце и  томик Леонида Андреева,  спустился вниз  к  пляжу,  мысли его
совершенно  покинули  дом  отчима,   и  возможность  свидания  с  Лидочкой
завладела им.  С каждым шагом к набережной все большее волнение овладевало
Андреем.  Жара господствовала на нижних улицах и  у  моря,  набережная как
вымерла,  лишь левее мола, на городском пляже, слышны были голоса, которые
сливались с  шумом моря,  совершенно спокойного и как будто масляного,  но
набегавшего на гальку неожиданно пушистыми пенными волнами.
     Андрей постоял немного возле того киоска с  сельтерской,  где впервые
увидел Лидочку,  словно она  должна была  вернуться туда,  а  потом  долго
торчал на  солнцепеке над пляжем,  стараясь во  множестве людей разглядеть
Лидочку,  что,  конечно же,  было невозможно,  тем более что в большинстве
люди старались,  выбравшись из моря,  сразу спрятаться под полосатые тенты
или зонты.
     Почему же  он  так  легкомысленно  решил,  что  увидит Лидочку именно
здесь? Ведь не исключено, а даже вероятно, что Беккер мог пригласить ее на
Ай-Тодор или к водопаду Ак-Су, чтобы провести с ней время в прохладе гор и
леса,  а не здесь...  И поняв,  что  Лидочка  сейчас  находится  где-то  в
обществе Коли,  Андрей расстроился.  К тому же, вспомнив о Коле, он понял,
что ведет себя не как джентльмен,  потому что даже в мыслях не должен  был
желать встречи с Лидочкой, сердце которой принадлежит Беккеру.
     Андрей спустился на пляж.  Места под тентом ему не нашлось, потому он
расстелил полотенце прямо на гальке,  разделся и улегся с книгой,  которую
раскрыл,  но  читать не  намеревался.  Купальные трусы,  что он  отыскал в
сундуке,  были тесны и старомодны -  полосатые, они почти достигали колен,
тогда как многие модники ходили по пляжу в куда более коротких одноцветных
трусах.
     Солнце  палило  безжалостно,  и  через  несколько  минут  бесцельного
разглядывания купальщиков Андрей поднялся и пошел к воде.  Войдя в море по
колени,  он долго стоял,  с удовольствием ощущая,  как волны разбиваются о
его  ноги  и  брызги  холодят тело.  В  отличие от  большинства обитателей
сухопутного  Симферополя  Андрей   хорошо   плавал.   Сергей   Серафимович
специально,  еще  в  первом  классе,  научил его  плавать,  причем разными
стилями.
     Преодолевая сопротивление воды,  Андрей рванулся вперед и  нырнул.  И
стал  частью  моря,  жителем его,  для  которого вода  ничуть  не  опаснее
воздуха.
     Андрей поплыл к  сверкающей дали.  Голоса и шум пляжа остались сзади,
вокруг было только море, солнце, небо и он сам.
     Андрей перевернулся на спину и закрыл глаза.  Солнце обжигало лицо, а
телу было прохладно.
     И  этот покой и простор изгнали из Андрея мелкие печальные мысли.  Он
был  песчинкой в  море мироздания,  оплодотворенной сознанием и  ощущением
простора. Река времени, о которой говорил отчим, была бескрайней и чистой,
как Черное море, которое никогда не станет грязным и мелким.
     Когда Андрей открыл глаза и  огляделся,  оказалось,  что  его отнесло
довольно далеко от берега. Он не спеша поплыл обратно, преодолевая течение
и даже зная заранее, в каком месте пляжа выберется на берег.
     Наконец берег приблизился,  но Андрею не хотелось вылезать на солнце,
и он,  лениво поводя руками, замер в воде, разглядывая пляж, белые домики,
поднимавшиеся по зеленому откосу к темной щетине леса, из которого торчали
скалистые зубы Ай-Петри.
     - Коля! - закричал женский голос совсем рядом. - Иди сюда!
     Радость и разочарование столкнулись в сердце Андрея.
     На  берегу,  у  кромки воды,  стоял Коля  Беккер,  в  модных красивых
купальных трусах,  сложенный,  как греческий бог, уже успевший легонько, в
красноту,  загореть,  так что не выделялся, подобно Андрею, своей белизной
среди прочих купальщиков.
     Андрей повернул голову и увидел, что в двух саженях от него по пояс в
воде стоят Маргарита и Лидочка.  Маргарита машет руками,  призывая Колю, а
Лидочка поправляет ленту,  которой схвачены ее  русые волосы.  Обе  были в
красивых  купальных костюмах,  только  на  Маргарите он  был  голубой  без
узоров,  а Лидочка была в зеленом костюме,  рисунок на котором представлял
собой волнистые линии, словно был продолжением морских волн.
     Первым увидел Андрея Коля.
     - Смотри кто к нам пожаловал!  -  крикнул он, шагнув к воде. - Как ты
выследил нас, Посейдон?
     В несколько гребков Андрей выплыл на мелкое место и встал.
     - Я вас не выслеживал!  -  ответил он.  -  Я только что приплыл.  Вон
оттуда!
     Лидочка  смотрела на  него,  рассеянно улыбаясь,  как  хозяйка гостю,
который пришел поздно, а все стулья за столом заняты.
     Коля  вошел  в  море,  рассекая  коленями воду,  и  остановился между
девушками и Андреем.
     - А я думал, что ты сегодня утром уедешь.
     - Я тоже так думал,  -  сказал Андрей с некоторым злорадством, ощущая
настороженность Беккера. - Но потом решил искупаться. Вы давно здесь?
     - Недавно пришли,  - сказала Маргарита. Она собрала пышные волосы под
специальную купальную шапочку,  и оттого обнаружились широкие скулы, а нос
и  глаза казались куда больше.  Она выглядела совсем иначе,  чем вчера,  -
грубее и чувственней - и это к ней притягивало.
     - Ахмета видел? - спросил Коля.
     - Он вчера у нас был,  -  сказал Андрей.  И не удержался:  - Вместе с
Марией Федоровной и Юсуповыми.
     - Какой Марией Федоровной? - спросила Маргарита.
     - Вдовствующей императрицей.
     Коля фыркнул, высказывая недовольство неудачной шуткой приятеля.
     - Что же им у вас делать?
     - Они знакомы с  отчимом,  -  сказал Андрей.  -  Он пригласил для них
знаменитого медиума.
     - Ой! - сказала Лидочка. - Вы вызывали духов?
     - Господи,  какая чепуха, - сказал Коля. - Мы живем в двадцатом веке,
и  среди нас  все  еще бытуют ведьмы,  медиумы и  хироманты.  Я  почему-то
представлял твоего отчима интеллигентным человеком.
     - Вы не правы,  -  сказала Лидочка.  -  В потустороннее существование
верят известные и уважаемые люди.
     - Я  не  имею  в  виду  религию,  -  сказал  Коля.  -  И  не  отрицаю
существования высшей силы. Но суеверия - увольте!
     - Не  знаю,   -   сказала  Лидочка,   смутившись,  словно  стеснялась
собственной отсталости. - Но мне кажется, что в этом что-то есть.
     - Поплыли! - предложил Андрей. - Чего здесь стоять?
     Андрей отлично знал, что Коля не умеет плавать, хотя вряд ли позволит
себе в этом признаться.
     - Конечно, поплыли, - поддержала его Лидочка.
     - Ты  же  знаешь,  что я  плаваю,  как топор,  -  раздраженно сказала
Маргарита.
     - Я вас буду учить,  - сказал Андрей, обрадовавшись тому, что Лидочка
согласна плыть. Он надеялся на это с самого начала, потому что знал, что в
отличие от прочих Лидочка - ялтинская.
     - В самом деле,  это неэтично,  - сказал Коля. - Мы не можем оставить
Маргариту одну.
     - Спасибо, - сказала Маргарита и благодарно взяла его за руку. - А вы
далеко не заплывайте!
     Лидочка,  изогнувшись назад,  неожиданно выскочила из воды,  и резко,
размашисто поднимая тонкие загорелые руки,  поплыла на  спине  от  берега.
Андрей догнал ее и поплыл рядом.
     - Вы не устанете? - спросил он.
     - Я могу весь день плыть, - сказала Лидочка. - Я же здесь выросла.
     - Меня отчим учил плавать, - сказал Андрей.
     - Я его видела,  -  сказала Лидочка.  -  Он такой высокий,  худой,  с
трубкой всегда ходит.
     - Я не знал, что вы знакомы.
     - Мы  не знакомы,  но зимой Ялта становится совсем пустая,  и  в  ней
остаются только постоянные жители. И я всех знаю в лицо, особенно если это
необычный человек.
     - Он ученый, ботаник, - сказал Андрей.
     - Я слышала. А в самом деле у вас была императрица?
     - Разве я похож на лжеца?
     - А на кого похожи лжецы?  -  спросила Лидочка.  В ней было лукавство
столь близкое к  наивности,  что Андрей не  мог,  да  никогда и  не сможет
провести между ними грань, да и сама Лидочка порой не отдавала себе отчета
в том, шутит ли она либо серьезна в своей деловитой наивности.
     - Лжецы носят на себе печать. Посреди лба. Как клеймо.
     - Спасибо,  а  то  мне  так  трудно порой разобраться,  кто хочет мне
добра, а кто хочет меня обмануть.
     Они плыли не  спеша,  море было как бы продолжением их тел и  этим их
объединяло.
     - И вы тут всегда живете?
     - Да,  уже шестой год,  - сказала Лидочка. - У мамы начался процесс в
легких,  и  врачи  посоветовали изменить климат.  Папа  перевелся сюда  из
Одессы.
     - А как сейчас ваша мама?
     - Спасибо, ей лучше.
     - У меня мама тоже здесь жила, - сказал Андрей.
     - А потом?
     - Она умерла от чахотки, - сказал Андрей.
     - Здесь? Давно?
     - Давно, я был совсем маленький.
     - Простите, я не знала.
     - Это было давно.
     - Как странно встретить человека, у которого такая же беда...
     - Но ваша мама выздоровеет.
     - Спасибо. Поплывем обратно?
     - Давайте  еще  немного,  -  сказал  Андрей.  -  Вон  до  той  лодки.
Посмотрим, что поймал этот чудак.
     - А наши не будут волноваться?
     - Волноваться можно, когда что-то угрожает.
     - Волнуются, когда кажется, что есть угроза.
     - Это называется - пустые хлопоты.
     Вблизи лодка оказалась куда больше,  чем  издали,  -  ее  черный борт
навис  над  пловцами.  Толстый  человек  с  темным  лицом,  в  широкополой
соломенной шляпе, крикнул:
     - Не подплывайте, лески оборвете!
     - Мы хотели у вас рыбы купить! - сказал Андрей.
     - Ну что за нравы! - рассердился толстяк.
     - Поплыли обратно,  - сказала Лидочка. - Он ничего не поймал и боится
в этом признаться.
     Вдруг толстяк резко поднялся в лодке,  так что она опасно закачалась,
чуть не зачерпнув бортом воды.  Он выпрямился,  подняв со дна лодки связку
крупных скумбрий, и, размахивая ею в воздухе, воскликнул:
     - Это  называется <не поймал>?  Это так называется?  Какое вы  имеете
право обвинять человека, ничего не зная?
     Андрей  так  рассмеялся,  что  чуть  не  наглотался воды,  а  Лидочка
заработала руками,  как мельница, отплывая от сердитого толстяка. Она тоже
смеялась.
     - Вам это и не снилось! - кричал рыбак вслед.
     Потом уселся  на  банку  и  резко  потащил  из  воды  одну из удочек.
Серебряная рыба взметнулась вверх к  солнцу  и  неудачно  упала  на  шляпу
рыболову,  шляпа свалилась в воду,  он перегнулся,  доставая, а потом стал
помогать себе веслом,  а рыба подпрыгивала в лодке.  Это было смешно,  они
плыли и смеялись.  Потом Лидочка обернулась назад и высоко подняла из воды
руку, прощаясь с рыбаком, который уже снова склонился над удочками.
     - Вы зимой здесь будете жить? - спросил Андрей.
     - Я кончаю гимназию, - сказала Лидочка. - А вы куда?
     - В университет. В Москву.
     - Я  жду  не  дождусь будущего года,  -  сказала Лидочка.  -  Мне так
надоело здесь жить, как в банке, где все пауки уже знакомые.
     - Я думал, что вам здесь нравится.
     - Летом бывает интересно, а осенью и зимой ужасно.
     - А вы что будете делать после гимназии?
     - Я хочу стать художником.
     - Вы рисуете?
     - Я пишу акварели.
     - У меня нет ни одного знакомого художника.
     - Если хотите,  мы можем зайти к нам.  Только вам не понравится.  Это
только пейзажи и цветы. Я беру уроки у одной дамы.
     - Мне обязательно понравится, - убежденно сказал Андрей.
     Лидочка посмотрела на  него  внимательно.  Они  плыли  совсем рядом -
можно было протянуть руку и дотронуться.
     - Коля фон Беккер ваш друг?
     - Он на год раньше кончил нашу гимназию.  И  сосед.  Мы с ним в одном
переулке живем.
     - В переулке?
     - Да, в Глухом переулке.
     - Какое смешное название. Почему он Глухой?
     - Он маленький и никуда не ведет. И в нем живут небогатые люди.
     - Не сердитесь,  - сказала Лидочка. - Но я не люблю этих разговоров -
кто богатый,  кто бедный.  Я, наверное, стану социалисткой. Я - сторонница
равноправия людей.
     Берег был уже совсем близко. Коля и Маргарита стояли по пояс в воде и
разговаривали,  поглядывая на  море.  Завидев  головы  пловцов,  Маргарита
замахала руками.
     - Вы не утонули!  - кричала она. - А мы уж хотели искать лодку, чтобы
вас спасать.
     - Маргарита - без ума от Коли, - сказала Лидочка.
     Под ногами было дно. Андрей встал. Коля был мрачен.
     - Нельзя заставлять других волноваться, - сказал он.
     Они пошли под тент, который загодя занял Беккер.
     Под  тентом  была  расстелена циновка,  на  деревянном лежаке  стояла
корзина,  которую девушки принесли из  дому.  В  ней  была снедь и  бутыль
красного вина,  купленная Колей.  Девушки сначала отказались пить вино, но
за неимением воды согласились пригубить.  Стаканов было только два, и пили
по  очереди.  Андрей сделал так,  чтобы пить  после Лидочки.  Он  повернул
стакан в руке, стараясь отыскать то место, которого касались губы Лидочки.
Маргарита заметила это движение и громко сказала:
     - Андрей, если вы хотите узнать Лидочкины мысли, не старайтесь.
     - Почему?
     - Они пока заняты не вами. - И громко засмеялась.
     На  берегу Коля чувствовал себя куда уверенней,  чем  в  море.  Он  в
основном говорил, и притом остроумно. Андрей бы так не смог.
     Вино  согрелось,  сразу хмельно растворилось в  крови,  и  жара стала
сильнее.
     Коля рассказал о  Петербурге,  как  они ездили на  Черную речку,  где
убили Пушкина,  а потом о другой дуэли,  которая случилась у них на курсе.
Андрею не о чем было рассказывать -  он был младшим. Но помогла Маргарита,
которая вдруг вспомнила:
     - Андрей, вы обещали рассказать нам, какой дух вчера приходил к вам.
     - Сначала был голос, - сказал Андрей. Он не верил в духов и тем более
не верил во вчерашний сеанс. Честно говоря, если бы он рассказывал об этом
одному Коле,  то признался бы, что и сам отчим не настаивает на истинности
событий, признавая розыгрыш. Но Маргарита и Лидочка жаждали таинственного,
и  потому Андрей принялся описывать ночные события так,  как  если  бы  он
глубоко в них верил.
     Коля смотрел по сторонам,  показывая всем видом, насколько скучен ему
этот бред,  Маргарита делала большие глаза и расстраивалась, что ее там не
было,  потому  что  она  знает  немецкий  и  поняла  бы,  о  чем  говорили
императрица и дух князя Георгия.
     Андрею с  Колей досталась почти вся бутыль.  В голове шумело.  Андрей
хотел показать,  как он  ходит на  руках,  но упал.  Маргарита смотрела на
Беккера.  Потом получилось неловко, потому что Коля принялся врать о своих
предках,  утверждая,  что его дедушка барон,  а у его кузенов в Шварцбурге
есть замок.
     - Как-то к нам в дом, в Симферополе, приехала старуха. - Коля положил
пальцы на кисть Лидочке,  и та не убрала их.  - И спрашивает моего отца. Я
попросил ее подождать в вестибюле и поднялся в библиотеку к отцу.
     Андрей еле  удержался от  смеха.  Интересно,  куда он  поднялся -  на
крышу, которую они вместе месяц назад латали? Хорош вестибюль. Два шага на
два, а в углу отцовские костыли. Но, конечно же, поправить Колю он не мог.
Но Лидочка вдруг убрала свою руку и спросила невинно:
     - Это где, в Глухом переулке?
     - Нет,  -  быстро  нашелся Коля.  -  Это  в  другом  нашем  доме.  На
Екатерининской.
     И так посмотрел на Андрея, словно был его злейшим врагом.
     - Продолжайте, - сказала Лидочка милостиво, она не поверила Коле.
     Но Коля потерял интерес к рассказу.
     - Ничего особенного, - сказал он. - Это было письмо от дедушки.
     Полдень прошел,  небо стало бесцветным от жары, волны исчезли, и море
лениво, из последних сил, лизало гальку.
     Коля поднялся и пошел к морю. Остановился, обернулся и сказал:
     - Лида, можно вас на минуту? Мне надо вам сказать кое-что.
     Лида поднялась,  как  поднимается пантера,  -  легко,  как  будто это
движение не  требует ровным счетом никаких усилий.  Она  пошла к  Коле,  и
Андрей из-под тента, снизу, смотрел ей вслед - солнце било в глаза. Коля с
Лидочкой были силуэтами. Лишь волосы, пронзенные светом, горели нимбами.
     Они встали рядом,  потом медленно,  беседуя,  пошли к воде,  и Андрей
любовался совершенными в девичьей угловатости линиями ее тела,  но в то же
время не  мог не видеть Колю,  тоже стройного и  отлично сложенного.  Коля
всегда следил за  своим телом -  он  был  чрезвычайно чистоплотен и  более
других проводил времени в гимнастическом зале, за что его буквально обожал
учитель гимнастики. Дома у Коли были гантели разного веса и даже прыгалки.
Как-то  на спор он подтянулся шестьдесят раз на турнике.  У  Андрея больше
десяти раз никогда не выходило.
     Маргарита тоже смотрела им вслед.
     - Мистер Андрей, - сказала она, - бедным духом остаются надежды.
     - У меня нет надежд, - сказал Андрей.
     - А вот это глупо! Я никогда не теряю надежды. И чаще всего добиваюсь
своего.
     Андрей пожал плечами. Еще не хватало, чтобы его учили жить.
     О  чем  они говорят?  Впрочем,  ему нет до  того дела.  Жаль,  что он
проговорился случайно... впрочем, случайно ли? - о Глухом переулке. Это же
ничего не изменит.
     - Удивительно гармоничная пара,  -  сказала Маргарита. - Но ничего из
этого не выйдет. Николя - мой.
     - Я окунусь еще разок, - сказал Андрей. - Мне пора уезжать.
     Он встал и быстро пошел к морю,  чтобы они не подумали,  что он хочет
участвовать в их разговоре.
     В голове шумело,  ноги были вялыми,  и Андрей сказал себе, что далеко
он заплывать не будет - так и утонуть недолго.
     Скользя по гальке, он пробежал мимо Коли и Лидочки и ворвался в воду,
с наслаждением ощущая, как ее прохлада сопротивляется разгоряченному телу.
     Он зашел по бедра, когда, к удивлению, услышал сзади голое Лидочки:
     - Андрей, подождите, я с вами!
     Он продолжал идти вперед,  не оборачиваясь,  но все медленнее,  может
быть,  потому,  что стало глубоко,  по пояс,  по грудь... Андрей нырнул и,
когда поднялся на поверхность, увидел совсем рядом лицо Лидочки.
     - Ужасно жарко, правда? - крикнула она.
     - Ужасно,  -  сказал  Андрей,  которого охватило беспочвенно пустое и
быстротечное ощущение полного счастья.
     На этот раз они плавали недолго. Лодки с рыбаком уже не было. Лидочка
сама предложила:
     - Давайте вернемся, у меня от этого вина голова плохая.
     - Вы в него влюблены? - неожиданно для себя спросил Андрей.
     - Не задавайте глупых вопросов, - сказала Лидочка.
     Коля сидел под тентом,  слушал, что говорит ему Маргарита, смотрел на
море.  Андрей сказал,  что ему пора уходить. Маргарита сказала, что, может
быть,  ему  следует  подождать;  <вместе пообедаем,  а  потом  по  холодку
поедете>.
     Коля сказал, что проводит Андрея. Он его, конечно, не задерживал.
     Лидочка на прощание протянула ему руку, и Андрей заглянул ей в глаза.
Глаза были спокойные,  ласковые,  но  не более.  Андрей осторожно пожал ее
тонкие пальцы.
     Они поднялись на парапет. Коля сказал:
     - Я не ожидал от тебя.
     - Прости, - сказал Андрей. - Это произошло случайно. Лидочка спросила
меня, где я живу, а я ответил, что мы с тобой живем в Глухом переулке.
     - Ладно,  я  не сержусь,  -  сказал Коля.  -  Я  так и  подумал,  что
ненарочно.
     - Я ведь не спорил, когда ты сказал о втором доме, на Екатерининской,
господин фон Беккер.
     - Еще этого не хватало,  -  серьезно ответил Коля.  - Тогда бы я тебя
просто убил.
     - Учту на будущее,  -  сказал Андрей. Коля засмеялся и шлепнул Андрея
ладонью по плечу.
     У него были очень белые зубы и добрая улыбка.
     - Ладно, - сказал Андрей. - Прощай. Теперь долго не увидимся.
     - Жаль,  что ты поступаешь не в Петербург,  -  сказал Коля.  -  Мы бы
могли снимать с тобой комнату на двоих. С другом всегда лучше. И дешевле.
     - Увидимся на рождественских каникулах, - сказал Андрей.
     - Погоди, - сказал Коля. - У меня к тебе небольшая просьба. Ты не мог
бы мне ссудить три рубля? Я тебе вышлю.
     - Честное слово,  -  сказал Андрей.  -  Честное слово,  у меня нет ни
копейки. Мне дядя перед отъездом должен дать. Только мелочь...
     - Тогда давай мелочь, - согласился Коля.
     Андрей полез в  карман брюк,  там был рубль и  еще шестьдесят копеек,
привезенные из Симферополя.
     - На безрыбье и рак рыба, - сказал Коля. - Придется искать где-нибудь
Ахмета. Ты не знаешь, где он ночует?
     - Вернее всего, на вилле у великих князей. В Ай-Тодоре.
     - Да, плохо мое дело.
     - А у девушек занять не сможешь?
     - Это недопустимо, сам понимаешь.
     - Маргарита с радостью одолжит тебе, - сказал Андрей.
     - Она влюблена в меня, как кошка, - сказал Коля. - Даже удивительно.


                                  * * *

     Андрей поднимался в гору,  стараясь держаться узких полосок тени.  Он
вспотел,  потому что воздух был неподвижен,  и теперь жалел о том, что пил
красное вино. Даже сумка с книжкой и полотенцем казалась тяжелой. В голове
царила тупость,  он  старался думать о  чем-нибудь возвышенном,  но  перед
глазами были коленки Лидочки и обтянутая купальным костюмом грудь.
     Раза три передохнув,  Андрей все же забрался на гору,  к дому отчима.
Здесь было чуть прохладнее.  Филька вышел к воротам,  язык его свисал чуть
ли  не до земли.  Филька вежливо помахал хвостом,  выказывая таким образом
радость,  и тут же побрел в тень. Даже кур на дворе не было - попрятались.
Листья винограда лениво повисли над  дорожкой,  только розы гордо тянули к
солнцу свои разноцветные головы. Дом был тих и будто покинут.
     Андрей вошел в коридор.  Там было прохладно и после солнца полутемно.
Андрей толкнул дверь к  себе в комнату и метнул с порога сумку на кровать.
Затем он включил душ и с наслаждением долго стоял под ним,  пока не замерз
- вода к дому поступала с гор,  всегда холодная.  Растеревшись полотенцем,
Андрей почувствовал, что проголодался.
     Он вышел в коридор и позвал Глашу.
     - Я здесь, Андрюша, - откликнулась та откуда-то издалека.
     Андрей заглянул на  кухню.  Посреди кухни был  открыт люк  в  подпол,
оттуда как  раз  поднималась Глаша.  Она держала в  руках большой глиняный
горшок, затянутый марлей.
     - Держи,  -  сказала она,  протягивая горшок Андрею. - Я обещала тебе
холодной окрошки.
     - Глаша,  ты  прелесть,  -  сказал Андрей.  -  Ты  самая прекрасная и
заботливая женщина на свете.
     Он  поставил горшок на стол,  Глаша тем временем вылезла из подпола и
захлопнула крышку.
     На столе стояла запотевшая бутылка вина, хлеб был уже нарезан.
     - Я  так и рассчитала,  -  сказала Глаша,  -  что наш юный джентльмен
явится к трем часам. А как калитка хлопнула - я сразу в подпол.
     Она засмеялась.
     - Вино будешь пить?
     - Я на пляже вино пил.
     - Зря, - сказала Глаша. - Там жарко, и вино небось было согретое.
     - Почти горячее.
     Глаша налила ему  окрошки в  глубокую тарелку,  положила ложку густой
сметаны.
     - Вино надо пить за обедом,  охлажденное, не спеша. Это очень полезно
для здоровья. А теплую бурду на пляже пьют только пьяницы и бродяги.
     - Ну тогда налей бродяге, - сказал Андрей. - Только вместе с тобой. Я
не умею пить вино один.
     - Значит,  ты не гурман,  - сказала Глаша.  - Сергей Серафимович пьет
вино только самое лучшее и для вкуса.  Он считает, что собутыльники только
мешают.
     Вино выпустило пузырьки,  и они побежали вверх,  некоторые,  ленивые,
приклеивались к стенкам бокала. Бокал сразу запотел.
     - А где отчим?
     - Рано ему еще возвращаться.
     - Думаешь, не дождусь его?
     - Наверное, не дождешься. Автобус отходит ровно в половине шестого. А
тебе туда минут пятнадцать идти.
     - Ты что же себе не наливаешь?
     - Я не одета совсем,  -  сказала Глаша.  -  Неловко вино пить в таком
затрапезном виде.
     - Никакой не  затрапезный,  -  сказал  Андрей.  -  Ты  очень  красиво
выглядишь.
     - Хоть передник сниму, - сказала Глаша.
     Она поднялась,  взяла из буфета еще один бокал, потом сняла передник,
бросила его на табурет у плиты.
     Они чокнулись. Бокалы зазвенели празднично и тонко.
     Вино было холодное, как родниковая вода.
     - Вкусно, - сказала Глаша. - Правда, вкусно?
     - Вкусно, - признал Андрей.
     - Я вообще-то сладкое вино люблю,  мадеру,  но когда жарко -  и такое
хорошо.
     Она вновь наполнила бокалы.
     - Тебе скучно здесь, наверное, - сказал Андрей.
     - Мне некогда скучать. Весь дом на мне, - сказала Глаша.
     - Я  никогда не знал,  что ты на пианино играешь.  Или это тоже фокус
был?
     - Играю, - сказала Глаша.
     Сказала коротко, так что дальше спрашивать было неудобно.
     - Ты ешь окрошку, - сказала она, - я сейчас рыбу разогрею.
     Андрей ел  окрошку,  Глаша отошла к  плите,  разожгла ее и  поставила
сковородку.  Рыба  сразу начала скворчать,  потянуло запахом подсолнечного
масла.
     Андрей хотел что-то сказать Глаше,  - но, обернувшись, забыл об этом,
потому что она стояла близко к  нему и глаз его натолкнулся на линию бедер
и крепкие лодыжки, видные из-под короткого платья.
     - Друзей своих видал? - спросила Глаша, не оборачиваясь.
     - Видал, - сказал Андрей. Взгляд его поднялся к ее плечам.
     - Небось девушки красивые, да?
     - Девушки? Да, девушки красивые.
     <Что я делаю?  Чего я хочу? Разве я влюблен в Лиду, если я так смотрю
на Глашу? Наверное, я очень дурной, испорченный человек>.
     - Ты  что?  -  Глаша  обернулась,  почувствовав,  что  Андрей встал и
приблизился к ней.
     - Ты красивая, - сказал Андрей хрипло.
     - Ну полно тебе.  -  Глаша улыбнулась.  -  Опять за старое.  Какой ты
смешной,  Андрюша.  Погоди,  сейчас рыба согреется, поешь и спать пойдешь.
Поспать надо, хоть бы часок после обеда.
     - Я не хочу больше есть.
     Глаша как-то  ловко повернулась,  сняв притом сковородку с  плиты,  и
дымящаяся  сковородка оказалась между  ней  и  Андрюшей.  Андрею  пришлось
отступить.
     Положив ему рыбы,  Глаша уселась по  ту сторону стола,  налила еще по
бокалу вина и сказала:
     - За  твое счастье.  Чтобы все у  тебя было хорошо и  чтобы учился ты
лучше всех. И чтобы красавицу встретил, добрую. Выпьем.
     От  чая  Андрей  отказался.  Второй  день  подряд  получался нервным,
неловким,  неладным.  <Она все понимает и посмеивается над мальчишкой. Мое
горе в том, что я непривлекателен для женщин и они сторонятся меня>.
     - Я пойду к себе, - сказал Андрей, забыв поблагодарить Глашу за обед.
     Раздевшись,  он  улегся  на  кровать и  накрылся простыней.  Кисейная
занавеска чуть колыхалась - поднялся ветерок. Шмель, залетевший в комнату,
бился о кисею,  искал выхода.  Где сейчас Лидочка?  Они,  наверное,  пошли
обедать  в  ресторан на  горе.  Впрочем,  нет,  где  Коле  достать  денег?
Интересно,  а  если бы у меня были деньги,  дал ли бы я их ему?  Наверное,
пришлось бы дать.
     Вошла Глаша. Она несла стакан с компотом.
     Поставила на столик. В другой руке у нее был длинный конверт.
     - Это от дяди, - сказала она. - Здесь письмо и деньги на дорогу.
     Наклонившись,  она протянула конверт Андрею,  и тот увидел в глубоком
вырезе платья темную впадину между ее полных грудей.  Он перехватил руку и
потянул Глашу к себе. Глаша молча вырвалась, положила письмо на столик, но
потом сама протянула руку,  дотронулась до  его щеки.  Она присела на край
кровати и сказала:
     - Ну зачем же так, Андрю-юша, я же готовила, по хозяйству...
     Андрей  провел  пальцами  по  обнаженной  руке  до  плеча,   и  Глаша
потянулась, будто ей было щекотно.
     Андрей крепко схватил ее плечо, и Глаша послушно наклонилась к нему и
позволила  поцеловать  себя  в   губы.   Правда,   губы  ее   были  сухие,
неподатливые,  и  Глаша резко отдернула голову,  так что окончание поцелуя
пришлось в щеку.
     - Ну  зачем же,  зачем же,  -  сказала она.  Андрей приподнялся,  все
сильнее привлекая ее к себе, волосы Глаши разметались и закрывали свет, от
них уютно пахло то ли ванилью, то ли сдобным тестом.
     Глаша,  сопротивляясь,  старалась не оказаться на кровати,  но притом
усилия ее были половинчатыми,  как будто понарошку, как будто она боролась
с Андреем так, чтобы не победить.
     Андрей вновь отыскал ее  губы,  почувствовал,  как  они  раскрываются
навстречу его усилиям,  и  поцелуй получился мягким,  влажным,  горячим...
Голова шла кругом, и мир перестал существовать... Рука Андрея нашла полную
мягкую грудь Глаши. Глаша вздохнула, как будто всхлипнула, и тут рванулась
так неожиданно, что Андрей отпустил ее.
     - Сейчас, - сказала она, - ты подожди, миленький, сейчас...
     Она кинулась к окну и быстро, рывками потянула штору. В комнате сразу
стало темнее.
     - А то с улицы могут увидеть, - прошептала она, возвращаясь к Андрею,
и, повернувшись спиной к нему, сказала: - Ты расстегни сзади, а то пуговки
тугие.
     Он расстегивал маленькие круглые пуговицы,  и  с  каждой ткань платья
расходилась, чуть-чуть более обнажая спину.
     - Ну что же ты... ну что же? Ну зачем? - шептала почему-то Глаша, как
будто он мог что-то объяснить...
     Приподнявшись,  она мгновенно,  одним движением сняла платье и тут же
оказалась рядом с Андреем,  обнимая его,  прижимая к себе, лаская сильными
пальцами его щеки,  шею, плечи. И Андрей старался раздеть ее дальше, и это
не требовало трудов, потому что Глаша была одета по-домашнему, без корсета
и лифа.
     А вот что было дальше,  как дальше происходило?  Этого Андрей не смог
бы сказать, потому что он утонул в Глаше, он пропал в горячей сладости, от
которой хотелось кричать,  и  Глаша все  время почему-то  уговаривала его,
будто жалела,  и он все слышал:  <Андрю-ю-юша,  Андрю-юша... Ох, беда моя,
Андрю-юша... сладкий ты мой...>
     Он  хотел бы  растерзать ее за то,  что она не дает ему взорваться от
сладости и желания,  и он тоже что-то говорил, даже крикнул... И потом они
лежали рядом,  совсем мокрые от пота,  жутко усталые,  и  Андрей был полон
благодарности к Глаше,  Глашеньке,  его первой женщине. Хоть и было жарко,
Андрей никак не мог оторваться от Глаши,  он гладил ее плечи и очень хотел
поцеловать ее розовый пухлый сосок,  но теперь,  когда все кончилось, было
неловко это сделать.  А Глаша медленно-медленно гладила его по голове. Она
молчала.
     Потом вздохнула коротко,  вздох оборвался,  и Андрей понял, что Глаша
плачет.
     - Ты что? - спросил он. - Ты зачем?
     - Ой нехорошо, - сказала она. - Как нехорошо...
     - Ну почему! Ты же говорила, что любишь меня.
     - Ты же еще мальчик. А я старая...
     - Это я сам, я сам просил. Ты не виновата.
     - Глупый. Любви не просят. Ее дают и берут.
     Глаша смотрела вверх.  У  нее был красивый четкий профиль -  выпуклый
круглый  лоб,  небольшой точеный  нос,  красиво очерченные полные  губы  и
упрямый,  выступающий вперед подбородок. Андрей никогда еще не разглядывал
ее так. Он приподнялся на локте.
     - Я  люблю  тебя,  -  сказал он,  глубоко благодарный этой  красивой,
взрослой,  чистой женщине,  которая открылась ему,  впустила его в  себя и
теперь лежала рядом, покорная и грустная.
     - Это тебе кажется,  Андрюша,  -  чуть улыбнулась Глаша.  - Это скоро
пройдет. Ты опомнишься и будешь ненавидеть меня.
     - Никогда!
     Он поцеловал ее в теплый висок. И прошептал:
     - Ты моя первая женщина.
     - Уж догадалась, - сказала Глаша, - жалко.
     - Почему?
     - Тебе бы первый раз быть с такой же, как ты, - молодой, красивой.
     - Ты самая красивая.
     - Никогда я не была красивой, ни сейчас, ни сто лет назад.
     - А сколько тебе?
     - Я вдвое тебя старше, ты знаешь. А может быть, в десять раз.
     - Но я же не хотел, чтобы с другими, - я хотел с тобой...
     - Зачем лжешь, мои мальчик? - Она повернула к нему голову, и глаза ее
были большие, светлые и влажные. - Просто пришло твое время, а я оказалась
рядом. Два дня назад ты об этом и не думал.
     Андрей не  ответил,  потому что  Глаша была права.  И  даже более чем
права.  Не  два  дня  -  три часа назад он  не  думал,  что так будет.  Он
любовался Лидочкой,  никак не полагая, что и ее можно так же обнимать, как
Глашу. Любовался, но не желал.
     А Глаша заговорила вновь, словно читала текст:
     - Я думаю, что ты увидел здесь другую девушку, молодую, нежную, но то
чувство,  которое ты испытываешь к  ней,  в  тебе еще не связано с любовью
плотской.  Ты  разделил как бы  любовь надвое.  То,  что тебе и  помыслить
трудно с ней, ты испытал ко мне.
     - Ничего подобного,  -  возмутился Андрей,  поражаясь тому, что Глаша
прочла его мысли.
     - Я не обижаюсь. Если бы я не захотела, ничего бы не было.
     Она притянула Андрея к себе и стала целовать.  Андрею было душно,  ее
поцелуи щекотали,  и  Глаши  было  слишком много,  как  будто  Андрею дали
большой шоколадный торт,  первый кусок которого поедаешь с  жадностью,  но
потом задумываешься -  протянуть ли руку за вторым. Но сравнение с тортом,
так и  не успев толком оформиться в  голове Андрея,  забылось,  так как от
поцелуев Глаши и тесного прикосновения ее груди, ее бедер, живота в Андрее
возникла дрожь вожделения, и он стал отвечать на ее поцелуи, становясь все
настойчивее и  грубее,  и  тогда  Глаша стала уступать,  обволакивать его,
раскрываясь навстречу, горячо и влажно...
     Когда Андрей лежал,  вытянувшись и  стараясь не прикасаться к слишком
горячему телу Глаши,  она  лениво поднялась с  постели,  подобрала с  пола
брошенное платье и панталоны и сказала, будто ничего не было:
     - Отдохни, Андрю-юша, поспи немного. Тебе ехать долго.
     - Спасибо,  -  сказал Андрей.  Он  был опустошен,  не  мог шевельнуть
пальцем и благодарен Глаше, что она первой поднялась и ушла.
     Она выбежала,  не  одеваясь и  прижав к  груди свои вещи,  босые ноги
простучали по  коридору.  Андрей не знал,  хорошо ему или плохо,  да и  не
желалось думать.  Кровать тихо покачивалась, словно на волнах. Потом Глаша
заглянула снова,  она  была  уже  одета.  Она  принесла  влажное  махровое
полотенце и спросила:
     - Можно, я оботру тебя? Будет прохладнее.
     - Спасибо, - сказал Андрей.
     Глаша обтирала его  нежно,  быстро,  как ребенка.  Андрею сразу стало
легче дышать. Глаша откинула штору.
     - Спасибо, - сказал Андрей.
     - Ты спи,  спи,  милый мой.  -  Глаша наклонилась и  коснулась губами
Андрюшиной щеки.
     - Спасибо, - повторил он и мгновенно заснул.


     Его разбудила Глаша.
     Она  сидела на  стуле  у  кровати,  видно,  давно сидела,  глядела на
Андрея.
     - Андрю-юша, - сказала она тихо, - вставай, через полчаса автобус.
     Андрей  от  ее  голоса вскинулся,  уселся на  кровати,  увидел совсем
близко ее лицо и сразу все вспомнил.  Лицо было таким милым и глаза такими
любящими, что Андрей сразу сказал:
     - Я останусь здесь. Я с тобой останусь.
     - Глупости, - сказала Глаша, чуть улыбнувшись. - Ни к чему тебе здесь
оставаться. У тебя своя жизнь.
     Андрей  резко  поднялся,  и  в  голове  все  пошло  кругом.  Пришлось
опереться на  подставленную руку  Глаши  -  та  словно знала,  что  будет,
протянула ее.
     - Перегрелся ты немножко,  - сказала Глаша быстро,  словно не хотела,
чтобы Андрей возражал ей. - Ну ничего, ветерком продует, придешь в себя.
     - Глаша!
     - В следующий раз приедешь, поговорим.
     И Андрей сразу, с готовностью, подчинился этому решению.
     - Я бы чаю выпил, - сказал он. - Можно?
     - Ты компот выпей.  - Глаша показала на стакан, стоявший на столике у
кровати. - Я самовар не поставила, а теперь времени нет. Пора тебе.
     - Ты хочешь, чтобы я уехал?
     - Да, - сказала Глаша, - хочу. Так всем лучше.
     Андрей хотел ее поцеловать,  и Глаша покорно подставила ему губы,  но
отозвалась на его ласку без страсти.
     - Не сердись, - сказал Андрей.
     - Может,  это ты на меня сердиться будешь.  Мне-то что сердиться. Что
было - то было.
     - И все-таки ты жалеешь?
     - Господи,  ну и приставучий ты! - вдруг рассердилась Глаша. - Я ни о
чем не жалею. И если обо мне вспомнишь, так и знай.
     Она  говорила это  упрямо,  будто себя убеждала.  Будто кому-то  еще,
невидимому, хотела доказать.
     Андрей выпил компот. Компот был слишком сладким.
     - Я долго спал?  - спросил он, одеваясь. Он не стеснялся своей наготы
перед Глашей.
     - Полчаса  проспал.  Ничего,  в  автобусе  доспишь,  там  сиденья  со
спинками.
     - Ты меня словно гонишь.
     - Гоню.
     - Почему? Ты меня не любишь?
     - Я  тебя люблю больше...  больше,  чем...  дозволено.  Не удивляйся,
потом поймешь. Но и меня постарайся понять.
     Глаша помогла сложить в чемодан вещи,  даже не забыла,  положила туда
связку  крупного  красного лука,  который  так  любит  тетя.  Потом  вдруг
спохватилась.  А письмо где?  Где письмо Сергея Серафимовича. Конверт где?
Где конверт с деньгами?
     Конверт лежал на полу,  у кровати, и Андрей сразу вспомнил, почему он
оказался  там.  <Как  странно,  -  думал  он,  застегивая  сорочку.  -  Мы
разговариваем, словно ничего особенного не произошло. Она даже ворчит. А я
сейчас уеду, словно так и надо>.
     Глаша буквально вытолкала Андрея из дома.
     - Ты только-только дойти успеешь. Только-только.
     Андрей спустился в  сад.  Глаша несла чемодан следом.  Филька замахал
хвостом,  но не подошел попрощаться.  Он измучился от жары.  Легкий теплый
ветерок шевелил листья  винограда.  Велосипед отчима стоял  прислоненный к
стене, он был в пыли, Глаша довела Андрея до калитки.
     - Ну, с Богом, - сказала она.
     - Я к тебе приеду,  - сказал Андрей. - Зимой приеду. На Рождество. Не
к нему, а к тебе, ты понимаешь?
     - Посмотрим, - сказала Глаша. - Да и говорить так нехорошо.
     Андрей хотел поцеловать ее. Глаша уклонилась.
     - Не надо, - сказала она. - Мы с тобой свое отцеловались.
     Она  стояла  в  калитке  и  смотрела вслед,  пока  он  не  скрылся за
поворотом.  Андрей обернулся,  увидел, что она стоит, помахал рукой. Глаша
подняла руку, и рука упала. Глаша плакала.
     - Я вернусь! - крикнул Андрей.
     Ветерок с  Ай-Петри,  скатываясь к  морю,  принялся разгонять дневной
зной.  Навстречу попадались люди,  проехал в  гору извозчик.  На нем сидел
давешний рыбак в соломенной шляпе. Он узнал Андрея и погрозил ему пальцем.
Рыбак был пьян и весел.
     И  эта  встреча как  бы  ножом отрезала то,  что было в  доме отчима,
потому что  рыбак был там,  на  море,  рыбак был тогда,  когда рядом плыла
Лидочка,  и над рыбаком они вместе смеялись. Встреча с ним сейчас была как
бы  напоминанием  свыше,  укором,  которого  Андрей  до  того  не  ощущал.
Очевидно,  если существовали какие-то  нити,  что  связывали его с  доброй
Глашей,  то с каждым шагом они истончались и ослабевали, так что случайная
встреча  с  рыбаком,  происшедшая,  когда  нити  превратились в  паутинки,
оборвала их мгновенно и отбросила Андрея на берег моря.
     Это  возвращение было  неприятным,  потому что  Андрюша изменил своей
прекрасной даме,  чего ни один порядочный рыцарь в  давние времена себе не
позволял.  Спасительная формула:  <Королевам  не  изменяют  с  королевами,
королевам изменяют со  служанками> Андрея не  спасала,  потому что  Глаша,
будучи служанкой, конечно же, таковой не была.
     Оборвав нити нежности,  связывавшие его с  Глашей,  Андрей постарался
рассуждать трезво,  что  с  трудом ему  удавалось,  так  как  все  события
последних двух дней не укладывались в  нормальное течение жизни и в памяти
как бы  громоздились одно на  другое,  образуя причудливую и  неустойчивую
пирамиду.  Андрей подумал вдруг,  что  сейчас он  может  встретить отчима,
который должен возвращаться с конференции,  но которого он встретить бы не
хотел.  И  от нежелания увидеть Сергея Серафимовича он ускорил шаги и даже
свернул потом в  небольшой переулок,  путь  которым был  длиннее,  чем  по
улице...  Тут он остановился и уронил чемодан прямо в пыль. Он же не сошел
с  ума!  Он  своими глазами видел  велосипед отчима у  дверей дома,  когда
уходил. И даже обратил внимание на то, что велосипед покрыт пылью. Значит,
отчим был  дома?  И  не  захотел его увидеть?  Он  догадался?  Он  увидел,
подслушал,  что  произошло между ним и  Глашей?  Или приехал позже,  когда
Андрей спал?  Это  было  бы  счастьем,  если  позже.  Но  почему тогда  не
спустился попрощаться с пасынком? И почему Глаша так странно вела себя?
     Спеша и  оглядываясь,  будто ожидая увидеть за  собой погоню,  Андрей
вышел  на  площадь,   к  длинному  одноэтажному  зданию,   возле  которого
выстроились  извозчики   и   линейки,   ожидавшие  пассажиров  в   Алушту,
Симферополь и  Севастополь.  Он остановился в  тени старого тополя и  стал
осматривать площадь, как бы опасаясь все той же погони.
     И тут увидел в стороне, в сквере над речкой, Лидочку.
     Лидочка кого-то ждала, порой поднимала голову, оглядывая площадь.
     Андрей ощутил удар горя.  Как  он  счастлив был бы  встретить Лидочку
совсем одну, как рад бы он был допустить невероятное: что она захотела его
увидеть и потому пришла сюда! Но после того как это случилось с Глашей, он
не мог себе позволить посмотреть ей в  глаза.  Она тут же догадается,  что
произошло!  А он не сможет сказать ни слова в свое оправдание. Горе тут же
уступило место злости на Глашу,  которая была во всем виновата,  - сама же
признала,  что была во всем виновата! Именно из-за нее он навсегда потерял
Лидочку и даже не может сказать ей последнего слова.  В состоянии, близком
к истерике, Андрей пошел вокруг площади таким образом, чтобы оставаться за
спиной Лидочки.  Но  все  время  смотрел на  нее  и  даже  шел  как  можно
медленнее,  чтобы  продлить это  странное свидание,  опасаясь притом,  что
сейчас  откуда-то  выйдет  Беккер  и  Лидочка  бросится  к  нему,   сделав
бессмысленной жертву Андрея и его неправедную злобу на Глашу.
     Лидочка  поднялась с  лавочки и  прошла  поближе к  линейкам.  Андрей
остановился за киоском,  чтобы она, оглянувшись случайно, не заметила его.
Но Лидочка, окинув взглядом площадь, вернулась к скамейке.
     Андрей  возобновил свое  неспешное движение к  автобусу и,  когда  до
автобуса оставалось шагов сто,  случайно увидел, как кондуктор поднимается
по  высоким  ступенькам,  а  в  кучке  провожающих  у  автобуса  возникает
оживление; люди машут руками, и в ответ с автобуса несутся возгласы. Сзади
из-под автобуса вырвался клуб белого дыма, это шофер включил двигатель.
     Андрей понял,  что автобус вот-вот уедет, и, забыв о том, что Лидочка
может его увидеть, припустил напрямик к автобусу, размахивая чемоданом. Он
успел вскочить на  подножку в  последнюю минуту.  Чемодан застрял,  Андрей
дергал его,  автобус медленно разворачивался на площади, кондуктор твердил
что-то укоризненное,  но помогал тащить чемодан,  и,  когда Андрей наконец
уселся на место наверху,  в империале,  и поставил чемодан, он увидел, что
автобус  уже  выезжает с  площади,  а  Лидочка,  выбежав  на  середину ее,
неуверенно протянула руку в направлении автобуса,  будто хотела остановить
его.  Но до автобуса было уже далеко,  и  хоть Андрею показалось,  что она
что-то кричит, звуки до него не доносились.
     Вдруг Андрей понял,  что, если он сейчас прикажет остановить автобус,
соскочит и побежит обратно,  к  Лидочке,  в  его  жизни  произойдет  нечто
чрезвычайно  важное.  Но  он  не  мог  заставить  себя открыть рот,  чтобы
крикнуть кондуктору.
     И  это было не воспоминание о  Глаше -  о  ней в тот момент Андрей не
думал,  -  а то странное чувство смущения, которое заставляет утопленников
погибать,  не  издав ни звука,  а  жертв насилия молчать,  хотя неподалеку
проходят люди.  Это  чувство стыда  перед нарушением каких-то  въевшихся в
кровь правил поведения, чувство настолько сильное, что оказывается сильнее
страха смерти.  Андрей понимал,  что должен крикнуть кондуктору:  <Стойте!
Остановитесь!> Его губы шевелились, но с них не слетало ни звука.
     Автобус выехал  на  дорогу,  и  ветви  тополей закрыли и  площадь,  и
Лидочку, стоявшую растерянно и сиротливо посреди нее.
     Только  где-то  возле  Алушты  Андрей перестал клясть себя.  Он  даже
открыл конверт, в котором была записка от отчима и двести рублей. Он вынул
из  пачки десять рублей,  заплатил за билет,  остальное положил в  карман,
даже не прочтя записку.
     Пока  автобус долго  стоял  в  Алуште и  пассажиры шумно и  жадно ели
горячие чебуреки, Андрей чуть было не решился нанять извозчика и вернуться
в  Ялту.  Он  взялся за  ручку чемодана и  тут понял,  что не знает адреса
Лидочки.  Не бродить же всю ночь по городу?  А если он встретит отчима или
Глашу? Ведь Ялта - маленький городок, и все там на виду. К тому же теперь,
по  прошествии времени,  Андрей  все  больше убеждал себя,  что  появление
Лидочки на площади - совпадение, а ее жест - удивление по поводу того, что
она так неожиданно увидела Андрея.
     Только уже поздно вечером на  последней остановке перед Симферополем,
пока  шофер заливал воду  в  радиатор автобуса,  Андрей спустился вниз,  к
фонарю,  что  горел у  придорожного ресторанчика,  и  при свете его прочел
записку отчима. Записка была короткой. Конечно же, отчим написал ее вчера:

          Дорогой Андрей!
          Как мы и договаривались,  даю тебе денег на дорогу до Москвы. Со
     счета  в  Коммерческом  банке ты будешь получать ежемесячное пособие.
     Надеюсь,  его  хватит  на  скромный  образ   жизни.   Жду   тебя   на
     рождественские каникулы.
                                                                   Сергей.


                                  * * *

     Еще через месяц,  уже став студентом университета и  снимая комнату в
небольшой квартире вдовы Глаголевой на Сретенке,  Андрей получил очередное
письмо от тети.  В  него был вложен другой небольшой конверт.  Конверт был
адресован Андрею Берестову в Симферополь,  на Глухой переулок.  В тот день
Андрей спешил к одному из новых приятелей,  на встречу эсдеков,  к которым
он  уже  почти примкнул,  ибо  под  влиянием своего однокурсника Погоняйло
уверовал в величие Карла Маркса. Он разорвал конверт, ничего не подозревая
и даже не затруднив себя размышлением, от кого могло бы прийти письмо.

          Дорогой Андрюша!

- начиналось  оно.  Почерк  был  крупный,  округлый,  мягкий,   с   легким
правильным нажимом. -

          Думаю, что ты уж забыл обо мне,  ведь больше месяца прошло,  как
     ты уехал.  Но сегодня мне приснилось, будто ты разговариваешь со мной
     и  хочешь  вернуться.  Сон  - это глупость,  я снам редко верю,  но я
     испугалась,  что ты  надумаешь  написать  мне,  а  письмо  возьми  да
     попадись на глаза Сергею Серафимовичу.  А это его очень огорчит.  Так
     что,  пожалуйста, не пиши мне, если захочешь, а если не захочешь, тем
     лучше. А написать мне можно до востребования на ялтинскую почту.
          Ты, может,  и не догадался,  почему я так холодно попрощалась  с
     тобой,  хоть  и  сердце мое разрывалось.  Сергей Серафимович вернулся
     раньше времени,  и что он видел или слушал - одному Богу известно. Он
     после  этого  много  дней  пребывал в горьком состоянии духа и по сей
     день со мной разговаривает лишь  по  хозяйственным  надобностям,  нет
     между  нами  былых добрых отношений.  Хоть я стараюсь,  чтобы все шло
     по-прежнему.  Тебя он не винит, ты не думай. Он во всем винит меня, и
     поделом,   потому   что  считает  тебя  заместо  сына  и  видит  свою
     обязанность в твоем благополучии,  а меня всегда полагал чем-то вроде
     твоей мачехи,  и в его глазах поэтому мой грех велик и непростителен,
     как кровосмешение.  Он же по-своему любит меня,  и мы с ним много лет
     вместе прожили.  Так что,  если ты хотел приехать к нам на Рождество,
     то этого делать не надо.  Сергей Серафимович может  не  совладать  со
     своим  расстройством  и сказать лишнего.  Он теперь замкнулся,  много
     пишет,  часто уезжает по делам  даже  в  Петербург,  на  здоровье  не
     жалуется,  но знаю,  что сердце у него слабое, хотя он никому об этом
     не скажет.
          А я по тебе,  Андрюша мой,  скучаю.  Сейчас осень стоит,  дожди,
     скучно,  темнеет рано. И знаю, что грех, а скучаю. Ты если соберешься
     написать,  напиши на почту, до востребования. Но если все же приедешь
     на Рождество,  вернее всего Сергей Серафимович  и  виду  не  покажет.
     Надеюсь на щепетильность Марии Павловны,  что она письмо не откроет и
     не прочтет.
                                                С уважением, твоя Глафира.

     Андрей стоял у окна,  держал письмо в руке и смотрел, как по вечерней
улице проезжают пролетки. Вода стекает с зонтов немногочисленных прохожих.
     Андрей не  пошел в  тот вечер на сходку эсдеков.  Вдруг ему стало это
неинтересно.
     За последние  два месяца он много раз вспоминал Глашу и скорее жалел,
думая,  каково ей жить с таким старым человеком,  как отчим.  Но это днем.
Ночью было иначе. Ночами ему снилось, что он вновь обнимается и целуется с
ней.  Но в этих снах всегда присутствовал кто-то третий,  ощутимый  то  по
кашлю,  то по скрипу,  наблюдающий и гневный.  И это присутствие не давало
слиться с Глашей.
     Андрей хотел написать Глаше,  но опасался,  что письмо попадет в руки
отчима.  Он-то уже давно знал,  почему их расставание с  Глашей было таким
странным,  он понимал теперь, каково было Глаше прощаться у калитки, зная,
что сверху из-за шторы кабинета на них смотрит,  молчит и гневается Сергей
Серафимович.  Письмо возбудило в памяти все, до вздоха, до слова, до стона
в страсти.  Андрей даже понюхал листок, и ему показалось, что он различает
легкий свежий запах Глашиной кожи.  Но,  конечно же,  этого быть не могло,
потому что  прошло больше месяца с  тех  пор,  как  пальцы Глаши  касались
письма.
     В  тот же  вечер Андрей написал Глаше письмо,  очень горячее,  полное
любви и клятв вернуться.  Он так и заснул, не запечатав и не отправив его.
И может, к лучшему, потому что, когда перечел утром, испугался собственной
нелепой и  глупой страсти.  Он разорвал письмо,  хотел написать новое,  но
пора было идти на  лекцию.  Так он  Глаше и  не  ответил,  хотя еще не раз
собирался. Правда, перед Рождеством, накупив дюжину открыток с детишками у
елки,  он  разослал их  по  родственникам и  знакомым,  написал открытку и
Глаше.  Хотел было послать на адрес отчима, но потом передумал - послал на
почту, до востребования. В конце после поздравлений приписал:

          Скоро напишу большое письмо.

     Но и после этого большого письма не написал.


                                  * * *

     В ноябре Андрей получил письмо из Петербурга от Ахмета.

          Андрей-кислых щей!
          Прелбываю в Петербурге в хорошей обстановке, но чует мое сердце,
     что  в  Париж судьба меня не закинет,  потому что на курсах господина
     Берлица я занял первое место с конца.  Оказывается,  французский язык
     совсем  не  моя  стихия.  Ж'не  компран  па?  Ты понимаешь?  Я вас не
     понимаю.  Беда другая,  деньги куда-то проваливаются, и когда блудный
     сын  вернется  в Симферополь,  будет громадный скандале,  как говорят
     французы, потому что я истратился на много недель вперед, в том числе
     на лечение триппера (прости за подробности). Так что у меня один путь
     - в разбойники или в гусары.  Дошло до того, что, встретив на Невском
     проспекте (это главная улица вашей столицы) нашего друга фон Беккера,
     я осмелился востребовать с него долг в размере 10 руб. Каковых у него
     не   оказалось.  Наш  фон  Беккер,  оказывается,  большая  шельма.  Я
     напросился к нему в гости,  и он со скрипом и скрежетом зубовным меня
     привел  в  замечательную  квартиру.  Сам  он  снимает комнату у одной
     генеральши,  ведет себя джентльменом и делает вид, что он - настоящий
     барон,  ты же знаешь,  как это ему удается. У генеральши есть дочка -
     хочется немедленно надеть на нее  чадру.  Нет,  ты  меня  неправильно
     понял: не от отвращения, а от восхищения, от желания припрятать такое
     сокровище для  себя  одного.  Нечто  нежное,  голубое,  воздушное  со
     странным именем Альбина. Я готов был жениться на Альбине немедленно и
     ради этого счастья перебежать в христианство.  Но,  по-моему, позиции
     нашего Коли нерушимы.  Оказывается, генеральша убеждена, что наш Коля
     - барон фон Беккер,  а ей всю жизнь хотелось  породниться  с  древней
     знатью.  У  Коли  в  комнате  на стене висит в рамке герб баронов фон
     Беккеров (надо бы  поглядеть  по  гербовнику  -  чей  герб  наш  друг
     стибрил),  так что мне пришлось соответствовать моменту и утверждать,
     что  мой  прадедушка  -  крымский   хан   Гирей,   который   построил
     Бахчисарайский фонтан, возле которого лишал девичьей чести российских
     невольниц. Ты бы видел, как очаровательно рдели щечки у Альбины и как
     растерянно  поднимала ее мама выщипанные брови и говорила:  <Я где-то
     об этом читала, правда?> Коля надувался и молчал. Коньяк был славный,
     о ялтинских встречах разговор не поднимался,  в обшем, я полагаю, что
     господин  фон  Беккер  из  Глухого  переулка   скоро   породнится   с
     состоятельным семейством генерала Чичибасова.
          Сам я скоро буду проезжать через Москву и,  если останется  хоть
     один лишний рубль, обязательно нанесу тебе визит.
          Горячо обнимающий тебя непутевый разбойник
                                                                  Ахметка.

     Письмо  показалось  Андрею  забавным.  Настроение его  улучшилось,  и
Андрей не  сразу  сообразил почему.  Неужели он  обрадовался благоприятным
переменам в жизни Коли?.. Господи, нет же! Лидочка свободна!
     Впрочем,  радость была  отвлеченной и  ничем  не  нарушила распорядок
жизни,  потому что Лидочка была не более как сладким и  томительным летним
воспоминанием.
     В Москву Ахмет так и не заехал.  Видно,  у него не осталось ни одного
лишнего рубля.


                                 Глава 2

                            РОЖДЕСТВО 1913 г.

     На рождественские каникулы Андрей приехал в Симферополь.
     Тетя Маня встречала его на  перроне.  Шел мокрый снег.  Он не таял на
траве и  ветках деревьев,  а  мостовые были черными,  мокрыми и крыши были
мокрыми тоже.
     Тетя Маня всплакнула.
     - Как ты возмужал! - говорила она, протирая пенсне толстыми пальцами.
- Ты настоящий мужчина.  Как жаль,  что Ксения тебя не видит!  Она была бы
счастлива.
     Андрей оставил ее  у  чемодана,  побежал искать носильщика.  Когда он
пришел с  носильщиком,  тетя Маня сидела на  чемодане под  черным зонтом и
была серьезна.
     - Я сама заплачу ему, - сообщила она Андрею издали.
     Тетя не допускала мысли,  что Андрей может не нуждаться в деньгах, и,
несмотря  на  его  протесты,  ежемесячно высылала  ему  пятнадцать рублей.
Андрей складывал ее переводы в конверт.
     Пришлось ждать  извозчика -  они  последними из  пассажиров вышли  на
площадь.  Андрей держал зонтик, а тетя все разглядывала его, словно хотела
запомнить.  Тетя умудрялась все превратить в расставание,  даже счастливую
встречу.
     - Что нового? - спросил Андрей.
     - Что может быть нового в Симферополе? - сказала тетя. - Мы же глухая
провинция. Особенно зимой. С климатом делается что-то страшное. Ты знаешь,
даже приметам нельзя верить. Я читала, что наступает перенаселение Земли и
скоро грядет страшный голод.
     - Кого ты видела из моих приятелей?
     - Недавно вернулся Ахмет Керимов. Там произошел скандал.
     - Подозреваю, - сказал Андрей.
     - Нет, ты даже подозревать такого не можешь. Отец послал его на курсы
Берлица, а Ахмет умудрился пуститься во все тяжкие.
     Подъехал извозчик.  Извозчик был знакомый из той,  давешней жизни. Он
приходился родственником Ахмету.
     - Андрей!  -  закричал он, соскакивая с облучка. - С приездом! Совсем
офицер стал!
     Верх  пролетки был  поднят -  извозчик поставил чемодан перед  задним
сиденьем, чтобы на него не попадал снег.
     - Андрей - студент, - поправила тетя Маня.
     - Фуражка вижу,  шинель-минель вижу,  -  сказал извозчик.  -  Значит,
офицер.
     Пролетка ехала медленно, извозчик спросил:
     - В Петербург живешь?
     - В Москве.
     - Студент, говоришь? Доктор будешь?
     - Андрюша изучает историю, - сказала тетя Маня.
     - Правильно! - сказал извозчик. - Изучать нужно.
     Он замолчал, видно, старался понять, зачем изучать историю.
     - Я не кончила,  -  сказала тетя Маня.  - Произошел страшный скандал.
Ахмет связался с сомнительными личностями и истратил деньги. Ты же знаешь,
Искендер зарабатывает каждую копейку трудом,  и  для него это был жестокий
удар.  Он рассчитывал,  что Ахмет получит настоящее образование.  И я могу
понять его.
     - Про  Ахметку говоришь?  -  обрадовался извозчик.  -  Ахметке голова
отрывать мало.
     - А что он сейчас делает? - спросил Андрей.
     - Не хочешь учиться,  извозчик будешь. Я его сегодня на базаре видел.
Искендер ему ломовую клячу дал. Он капусту возит, хе! Такие дела.
     Придется Ахмету уходить в  разбойники,  подумал Андрей.  Долго  он  в
ломовых возчиках не удержится.
     - Коля Беккер приехал,  -  вспомнила тетя.  -  Я встретила Нину,  она
сказала.
     - Один?
     - А  с  кем он должен был приехать?  Я не понимаю.  Он уже заглядывал
вчера вечером, тебя спрашивал.
     На  площади перед  гастрономическим магазином Козлова ставили большую
елку.  Сам Иван Петрович в  бобровой шубе стоял в  дверях и  покрикивал на
рабочих.
     Пролетка миновала гимназию.  На  втором этаже  горел  свет  -  Андрей
понял,  что это окошко библиотеки.  Тетя велела остановить у  кондитерской
Циппельмана. Андрей сказал:
     - Я куплю. Что нужно?
     - Я вчера заказала торт-пралине, твой любимый.
     За прилавком стоял старый Циппельман.  Он обрадовался Андрею и  сразу
вынес плоскую коробку.
     - С  приездом,  -  сказал он.  -  Вы стали настоящий мужчина.  Может,
выпьете чашечку кофе?
     - Там тетя ждет, - сказал Андрей. - Сколько я вам должен?
     - Мария Павловна заплатила, не беспокойтесь.
     - А где Фира?
     - Ах,  вы же не знаете!  Фира уже замужем.  Вы представляете,  я буду
дедушкой.
     Циппельман проводил Андрея  до  двери,  помахал оттуда  тете  Мане  и
крикнул:
     - Может, все же чашечку кофе? По-варшавски!
     Когда  вошли в  дом  и  Андрей раскрыл чемодан,  соображая,  куда  он
положил подарки для тети, тетя спросила:
     - А у тебя, Андрюша, есть девушка?
     Спросила,  как  выплюнула вопрос,  -  видно,  заготовила его заранее,
готовилась и робела.
     - Не бойся, жениться пока не собираюсь.
     - Это было бы совершенно легкомысленно.
     Андрей достал конверт с тетиными переводами и протянул ей.
     - Это что такое? Подарок?
     - Открой.
     В конверте лежало шестьдесят рублей.  Тетя пересчитала их и ничего не
поняла.   Андрей,  гордый  самостоятельностью,  принялся  объяснять,  тетя
подняла скандал из-за  возвращенных денег,  потом  вспомнила,  что  Андрей
голодный.  За обедом она говорила без умолку, все больше о своих делах - с
недавних пор она ведала городскими приютами и  была преисполнена гордыней,
которую  старалась  не  показывать,   и  оттого  гордыня  была  совершенно
очевидна.  А об отчиме она ничего не знала. Раз он прислал с оказией мешок
миндаля,  до которого тетя была большой охотницей. Андрей подумал, что это
сделала Глаша.
     В комнате было темно, снег все сыпал, тетя зажгла керосиновую лампу -
до Глухого переулка электричество еще не добралось.
     После  обеда  Андрей отказался спать,  пошел  к  Беккерам.  Их  домик
покосился еще более,  калитка висела на одной петле.  Во дворе была грязь,
пришлось идти по доске, проложенной до двери.
     В  прихожей пахло лекарствами и чуждым этому аккуратному дому запахом
русской не  проветренной избы.  Андрей  постучал,  в  ответ  кто-то  начал
кашлять.  Потом  кашель приблизился,  дверь открылась -  за  ней  стоял на
костылях старый Беккер.  Лицо его было сизым, длинный нос распух, будто он
долго  плакал.  Он  не  сразу  узнал Андрея и  сначала даже  испугался его
форменной шинели, в чем наивно признался.
     - Все жду,  что описывать имущество придут.  Ты  -  Берестов Андрюша,
Марии Павловны сын? Ты к Коле?
     Беккер запамятовал, что Андрей приходится племянником Марии Павловне.
Он  стоял в  дверях,  забыв,  что  надо пропустить гостя.  За  его  спиной
раздался голос  Ниночки -  младшей сестры Беккера,  такой же  длинноносой,
бледной и обреченной остаться старой девой, если, конечно, не найдется для
нее такого же скучного и непритязательного мужа, как собственный папа.
     - Андрей, заходи же, чего ты стоишь. Папа, посторонитесь, вы мешаете.
     Нина  протянула длинную белую руку  и  протащила Андрея в  щель между
замершим отцом и стеной.
     - Раздевайтесь, - сказала Нина. - Вы совсем промокли.
     - Нет, я только из дома.
     Нина забрала у Андрея зонт и шинель. Отец опомнился, подошел ближе.
     - Я Колю позову, он будет рад, - сказал он.
     И, не дожидаясь ответа, тяжело заковылял в глубь дома.
     Нина стояла, безвольно опустив руки, лицо у нее было виноватое.
     Андрей украдкой осматривался.  Дом Беккеров всегда был беден,  но  за
последние месяцы он пришел к тому же в полное запустение.
     - Мама болеет,  -  сказала Нина,  перехватив взгляд Андрея.  - И папа
совсем плох.  А я даю уроки,  и все хозяйство на мне,  простите, что у нас
беспорядок.
     - Мы всегда были на ты, - сказал Андрей.
     - Судьба  заставляет нас  изменять своим  правилам,  -  сказала  Нина
поучительно. - Она несправедлива к нам.
     - Ничего,  -  сказал Андрей.  -  Коля скоро кончит университет, будет
хорошо зарабатывать, да и ты выйдешь замуж.
     - Мы  никому не  нужны,  Андрей,  -  сказала Нина твердо.  -  Господь
отвернулся от нас.
     Это звучало, как в романе из <Нивы>.
     В комнату вошел Коля.
     - Извини, что я не услышал. Я писал письмо.
     Некогда красивое,  высокое до потолка,  трюмо было засижено мухами, и
верхний угол его  был  затянут паутиной.  Сверкающий порядок,  что  раньше
царил в этом доме, поддерживался Елизаветой Юльевной, матерью Коли.
     - Что с мамой? - спросил Андрей.
     - Плохо, - сказал Коля.
     Коля  провел его  через большую комнату,  где  на  диване уже  лежал,
посапывая,  его отец,  -  непонятно,  когда он успел заснуть, - из комнаты
вели две  двери:  одна в  спальню,  где обитали Нина и  Елизавета Юльевна,
другая в комнату Коли.  Дверь к маме была открыта,  оттуда донесся стон, и
Ниночка поспешила туда.  Коля  быстро  подтолкнул Андрея  к  другой двери,
закрыл ее за собой.
     Комната Коли не изменилась, только была не убрана и казалась нежилой.
Коля показал Андрею на стул,  а  сам сел на кое-как застеленную койку.  На
письменном столе лежали исписанные цифрами листы бумаги.  Полка с книгами,
такая знакомая,  потому что Коля в свое время давал Андрею стоявшие на ней
томики Буссенара и Жаколио, опустела и накренилась.
     - Прости,  -  сказал Коля,  -  но так вот мы живем.  Ты увидел меня в
трудный день.
     - А что с мамой?
     - У нее подозревают рак,  - сказал Коля. - Она мучается болями. Но, к
сожалению, у нас нет возможности купить лекарств.
     - Я постараюсь помочь, - сказал Андрей.
     - Я не хотел просить тебя о помощи.
     - Я  поговорю с  тетей Маней.  У них в ведомстве есть деньги на такие
цели.
     - Ни в коем случае, - резко сказал Коля. - Лучше умереть с голоду.
     - Что ты говоришь!
     - Завтра весь Симферополь будет знать,  что мы нищенствуем.  Подумай,
как это отзовется на Нининой судьбе.
     - Ладно,  -  сказал Андрей,  -  подумаем.  Расскажи о себе.  Как твоя
Альбина?
     - Ахмет рассказал? - Коля насторожился.
     - Он мне смешное письмо прислал.
     - Ахмет все неправильно понял, - сказал Коля. - Он всегда был шутом и
останется им. Но шутить можно за свой счет, но не за счет товарищей.
     - Он ничего плохого не написал.
     - По глазам твоим вижу,  что написал!  А  мною руководило лишь чистое
чувство, клянусь тебе!
     Коля вскочил с койки.  Старые пружины взвизгнули. Он подошел к окну и
отодвинул в  сторону горшок с  засохшим цветком.  Он  молчал.  Из соседней
комнаты донесся стон, потом голоса.
     - Тебе,  который может пользоваться благодеяниями отчима,  не понять,
что такое безысходность, - сказал Коля наконец.
     Андрей  видел  его  широкую спину,  небольшой,  хорошо  подстриженный
затылок и тонкие, алые на просвет уши.
     - Мне не  к  кому обратиться даже за сочувствием,  -  сказал Коля.  -
Ахмет ничего не  поймет и  будет смеяться...  Я  все потерял!  И  ты более
других можешь презирать меня.
     Почему-то Андрей подумал в  тот момент о десятке,  которую Коля так и
не  отдал  Ахмету.  Тетя  Маня  панически  боялась  любых  долгов.  Может,
какой-нибудь из  ее  предков попал в  долговую яму,  может,  она запомнила
уроки,   вычитанные  из  французских  романов,  но  она  была  убеждена  и
убежденность эту передала Андрею, что порядочный человек скорее умрет, чем
не вернет долг.
     - Ты  же  понимаешь,  -  продолжал Коля,  -  что я  не  мог прожить в
Петербурге на двадцать рублей, которые присылала мать?
     - Не мог.
     - Наш  наивный друг Ахмет,  который умудрился прокутить две тысячи за
несколько недель,  решил,  видно,  что  я  намерен сесть  на  шею  Калерии
Иосифовне.
     - Какая еще Калерия Иосифовна? - спросил Андрей.
     - Дама,  у которой я снимал квартиру.  Тебе я могу сказать:  она была
уверена, что я - сын барона и состояние моего отца велико. Она готова была
отдать за меня Альбину. Но моя печальная тайна раскрылась, я был изгнан из
числа претендентов.
     - Ой, горе мое! Ну сделай что-нибудь! - закричала за стенкой мать.
     - Пошли к Циппельману, - сказал Коля. - Больше сил нет терпеть.
     Андрей был рад уйти.
     Нина вышла их проводить и сказала:
     - Коля,  постарайся,  я  тебя умоляю,  постарайся достать опия.  Хоть
несколько капель.
     - Я спрошу у тети, - сказал Андрей.
     Снег перестал,  облака разбежались,  но  сразу похолодало и  поднялся
пронизывающий ветер. Они шли быстро и почти не разговаривали.
     - Ты не был больше в Ялте?  - спросил Андрей. Не хотел спрашивать, но
вопрос сам сорвался с губ.
     - Зачем?  -  спросил Коля.  -  И  откуда  у  меня  деньги  для  таких
путешествий?
     - И девушек больше не видел?
     - О,  далекое детство!  -  вдруг засмеялся Коля.  -  Я помню,  как ты
пытался уплыть с Лидочкой в Турцию. Какое это было светлое время!
     Циппельман встретил их радостно.  В кондитерской было жарко, круглый,
с залысинами лоб Циппельмана блестел, как смазанный жиром.
     - Какая радость!  Вторая встреча.  Вам понравился мой торт? Я сам его
делал.
     - Мы его будем есть с чаем, - сказал Андрей. - Вечером.
     - Правильно. Это именно вечерний торт. А сейчас будем пить кофе?
     - С коньяком, - сказал Андрей. - На улице такая погода.
     - Именно что  такая погода.  Если  бы  я  не  был  так  занят,  я  бы
обязательно сам выпил рюмочку. Я так беспокоюсь за Фиру. Там в Керчи такие
ветры, такие ветры!
     Они сели в  углу,  за свой столик.  Циппельман принес кофе,  коньяк и
фотографию Фиры с ее мужем, типичным громилой.
     - Вы не думайте,  что он грубый, - сказал Циппельман. - У него сердце
ягненка.
     В  кафе вошли замерзшие реалисты.  Циппельман побежал делать им чай с
вафлями.
     Резким,  театральным движением Коля  поднес к  губам  рюмку  и  выпил
коньяк, как извозчик пьет водку.
     - Все время хочется напиться, - сообщил он. - Но я не хмелею.
     Андрей  отхлебнул  кофе.  Он  понимал,  что  ему  предстоит выслушать
исповедь приятеля, втайне мечтая, чтобы случилось небольшое землетрясение,
которое отвлекло бы  Колю от рассказа.  Но землетрясений в  Симферополе не
бывает...
     - Я был слишком доверчив.  - Коля поправил прядь, упавшую на лоб. - Я
доверился судьбе.  Чувство,  которое я испытывал к Альбине, было настолько
глубоким и  чистым,  а  она  сама  тянулась ко  мне,  как  лиана тянется к
стволу...
     Баобаба,   чуть  не  подсказал  Андрей  и  понял,  что  рискованность
сравнений и заставила замолчать Беккера.
     - Пальмы,  -  закончил фразу  Коля  и  помахал пальцами Ципе,  словно
половому. - Еще коньяк!
     Реалисты обернулись как по команде.
     - Сейчас, Коля, - отозвался Циппельман, - одну минутку, мой мальчик.
     Чем испортил все представление.
     Коля  смешался,  вытащил бумажник с  золотой монограммой,  из  него -
маленькую фотографию -  визитку смазливой девицы.  Андрей понял,  что  это
Альбина,  Коля перевернул визитку.  Там было написано мелким и  аккуратным
почерком:  <Дорогому Николаю на добрую память о наших встречах. Альбина Ч.
12 октября 1913 года>.
     - Красивая,  -  сказал  Андрей.  Ему  приходилось  так  рассматривать
фотографии младенцев,  которые таскают с собой бабушки - приятельницы тети
Мани, но фотографию возлюбленной ему показали впервые.
     Циппельман принес коньяк для Коли.
     - Свадьба была  назначена на  ноябрь,  -  продолжал Коля,  когда Ципа
отошел.  -  Мы даже договорились, что от моих родственников приедет только
Нина -  родители больны.  И  тут моя потенциальная теща получила анонимный
донос.
     - О чем?
     - О том,  что я -  нищий, что я не фон Беккер, а сын железнодорожного
кондуктора,  что  у  меня нет  ни  гроша за  душой...  что я  авантюрист и
самозванец!
     Последние слова Коля,  увлекшись,  произнес громко,  и реалисты вновь
обернулись.
     - А  кто  написал?  -  спросил Андрей,  стараясь выразить сочувствие,
чтобы ни в коем случае Коля не услышал его внутреннего голоса, который, не
скрывая торжества, воскликнул: <И поделом тебе, проходимец!>
     - Откуда я знаю? Она мне не показывала.
     - А может, не было никакого доноса?
     - Как же она тогда узнала?
     - Вполне естественно... она навела справки о будущем зяте!
     - Здесь? В Симферополе? Почему?
     - Это бывает с тещами, - сказал Андрей, и ирония Колю покоробила.
     - Есть вещи, над которыми не шутят, - укорил его Коля.
     - Не такая уж трагедия,  -  сказал Андрей.  -  Мы же не в семнадцатом
веке живем. Ты ее любишь?
     - Безумно!
     Реалисты как раз вереницей покидали кафе,  дожевывая вафли.  Видно, у
них начинался урок. Проходя, они внимательно рассматривали Беккера.
     - А она тебя?
     - Раньше я полагал, что наши чувства взаимны. - Коля понизил голос.
     - Возьмите и обвенчайтесь, - сказал Андрей.
     - Исключено.
     - Почему же? Вы цивилизованные люди.
     - А деньги? Ты не представляешь, в каком я положении!
     - Ты знаешь такую древнюю формулу: рай в шалаше?
     - Не будь наивным,  Андрюша,  -  сказал Коля.  -  И  не испытывай мое
терпение.  Альбина воспитана не для того,  чтобы жить в шалашах. Впрочем -
это все в прошлом...
     Циппельман принес  горячий кофе.  Коля  сидел,  упрятав голову  между
кулаками,  упершись локтями в  стол.  Циппельман ничего не сказал,  только
сокрушенно покачал головой так,  чтобы  Андрей это  видел.  Андрей молчал,
потому что ему было нечего сказать:  он предложил Коле выход из положения,
Коля его не принял.
     - Жизнь, я тебе скажу, - продолжил свой монолог Коля, - очень сложная
и гадкая штука.  И я -  далеко не идеал.  Я мечтал вырваться из нищеты,  я
мечтал помочь моим родителям,  Нине...  Для этого я  пошел на хитрости.  А
Альбина,  должен тебе сказать,  знала правду и разделяла мою точку зрения.
Но моя трагедия заключалась в том, что я должен был соответствовать образу
состоятельного молодого  человека.  -  Коля  криво  усмехнулся.  -  И  это
требовало денег.  Я  должен  был  делать  скромные,  но  недешевые подарки
будущим теще и тестю к дню ангела, я должен был покупать билеты в театр...
я должен был одеваться по-человечески, наконец!
     - И много ты задолжал? - спросил Андрей.
     - Не так много... чуть больше тысячи.
     - Ого!
     - Ужас в другом - ты знаешь, откуда эти деньги?
     - Ты их украл? - прошептал Андрей.
     - Нет,   не  бойся.   Но  я  заложил  драгоценности  мамы.   Семейные
драгоценности.
     Теперь они говорили совсем тихо, сблизив головы, как заговорщики.
     - Мама в угрожающем состоянии,  -  продолжал Коля. - Она ждет смерти.
Меня   вызвала  Нина...   Нина   требует,   чтобы  я   немедленно  выкупил
драгоценности.
     - Она знала?
     - Как бы я это сделал без ее согласия и помощи?
     - А теперь мама может их попросить?
     - Она  уже просила.  Она составила завещание,  но  требует,  чтобы мы
взяли шкатулку из банка и принесли.
     - Когда?
     - У  меня осталось два или три дня.  И нет выхода...  Я буду вынужден
покончить с собой.
     - Ну уж до-этого не дойдет! - сказал Андрей.
     Коля обиделся:
     - Я уйду.
     Но никуда не ушел.
     Время  тянулось медленно -  часы  над  стойкой постукивали маятником.
Андрюша считал секунды.
     <А он и не думает о Лиде,  -  сказал себе Андрей. - Ему и дела нет до
нее.  А я старался быть благородным.  И отказывался видеть ее>.  Андрей не
чувствовал, что лукавит перед собой.
     - Мне не к кому обратиться, кроме тебя, - неожиданно сказал Коля. - У
меня мало друзей, а друзей со средствами нет вовсе.
     - Но чем я тебе могу помочь?
     - Мне нужна тысяча рублей.  Только одна тысяча, Андрюша. На год. Даже
меньше,  на полгода.  Если хочешь,  с процентами. Но ведь ты не возьмешь с
меня процентов, правда? Только нужна полная, абсолютная тайна!
     - Но у меня нет тысячи рублей!
     - Ты мне говорил, что отчим открыл счет на твое имя.
     - Я  не  могу  распоряжаться счетом до  совершеннолетия!  Пока что  я
получаю только проценты.  Их  мне  хватает на  жизнь,  но,  честное слово,
ничего не остается.  Я сейчас купил билет сюда, кое-какие гостинцы и все -
я чист и гол до Нового года.
     - Но твоя тетя...
     - Коля, ты же знаешь, что тетя получает жалованье...
     - Андрей,  ты должен что-то придумать!  Если ты этого не сделаешь,  я
застрелюсь. Это вопрос чести.
     Коля обессиленно откинулся на  стуле,  будто пробежал целую милю.  Он
закрыл глаза.
     - Так я и знал,  - сказал он,  словно  Андрей  отнял  у  него  тысячу
рублей, вытащил из кармана. - Так я и знал... - Он поднес руку ко лбу. Это
было изящно, но Андрею жест показался слишком театральным.
     - Вам подать еще чего-нибудь,  молодые люди? - спросил Циппельман, не
подходя из деликатности близко.
     - Нет, спасибо, - сказал Андрей. - Мы сейчас уходим.
     Коля поднялся, как будто эти слова были командой. Не глядя на Андрея,
подошел к круглой вешалке, взял свою шинель и, не надевая фуражки, пошел к
выходу. Андрей задержался, расплачиваясь.
     Пасмурный  день  перешел  в  тоскливый зимний  вечер.  На  Пушкинской
зажглись желтые фонари. Люди спешили домой со службы, и потому магазины на
короткое  время  оживились.  Коля  стоял  у  витрины  колбасного магазина.
Витрина представляла собой рог  изобилия,  из  которого сыто  и  не  спеша
вываливались колбасы и рулеты бекона.
     Андрей остановился,  не зная,  что делать дальше. Подойти к Коле? Или
тот настолько обижен, что не станет разговаривать?
     - Пошли домой, - наконец окликнул он Колю.
     - Я не хочу в эту юдоль скорби,  - сказал Коля. - И у меня нет рубля,
чтобы напиться.
     - Рубль  у  меня  найдется,   -   сказал  Андрей,   впервые  в  жизни
почувствовав себя старше Беккера. - Но напиваться смысла нет.
     - Тебе ли говорить о смысле!
     Андрей вынул из бумажника три рубля и протянул их Коле.
     Тот посмотрел на  деньги как на  мерзкую лягушку и  неожиданно ударил
Андрея по руке. Деньги упали на мокрый тротуар.
     - До свидания, - сказал Андрей и пошел прочь.
     Он  не  оборачивался  и  поэтому  не  видел,  поднял  ли  Беккер  эту
трехрублевку.
     Андрей пришел в себя в семинарском саду.  Уже почти стемнело, и здесь
фонарей было  мало -  до  ближнего метров пятьдесят.  В  полутьме голубела
мокрая скамья.  Андрей дошел до нее и,  обессиленный, сел. Его знобило. Он
подумал,  что в поезде он долго стоял в тамбуре,  потому что в вагоне было
душно.  Его  могло  продуть.  Еще  не  хватало  пролежать  в  горячке  все
Рождество.
     Два человека шли по грязной,  истоптанной за день дорожке. Оба были в
глубоко надвинутых на брови картузах и бушлатах, подобных морским, которые
любили  носить  мастеровые.  Андрей  вдруг  испугался -  на  версту вокруг
никого.  Если что -  не докричишься.  От этих фигур веяло угрозой.  Андрей
понимал -  самое разумное встать и уйти.  Быстро уйти отсюда.  Может, даже
убежать.  Но с  Андреем так бывало в жизни не раз -  он понимал,  что надо
сделать,  чтобы спасти себя,  но  не делал,  замирая и  стараясь переждать
опасность или беду.
     Мужчины замедлили шаг,  подойдя к скамейке,  и Андрей, глядя на них и
не различая в сумерках лиц,  мысленно молился: пройдите мимо, пройдите, не
останавливайтесь.
     Мужчины остановились.
     Один из них сказал:
     - Студент, закурить не найдется?
     - Я не курю, - сказал Андрей.
     - А ты получше посмотри, - сказал второй со смешком.
     - Честное слово, я не курю, - сказал Андрей и поднялся со скамейки.
     - Это мы сейчас посмотрим,  -  сказал первый мужчина.  -  Выворачивай
карманы.
     Андрей начал отступать от  них.  Он боялся повернуться к  ним спиной.
Мужчины шли за ним следом точно с  той же скоростью,  как Андрей отступал.
Андрей задел каблуком камень.
     - Я сказал тебе, - повторил первый мужчина негромко, - показывай, что
в карманах.
     Андрей  запустил  руки  в  карманы  и  вывернул их.  Ключи  и  мелочь
посыпались на дорожку.
     - Ну, что нам с ним сделать? - спросил первый. И тут Андрей узнал его
голос. Года три назад он служил в гимназии истопником, и гимназисты бегали
вниз,  в котельную:  старшеклассники покурить или сыграть в карты, те, кто
помладше, - потому что там было всегда тепло и интересно.
     И  это  узнавание  сразу  успокоило Андрея.  В  мире,  в  котором  он
существовал,  были свои порядки:  в  нем  были и  люди законопослушные,  и
тихие,    и   разбойники,   и   жулики,   но   существовала   определенная
установленность отношений.  И  еще  не  сказав ничего,  Андрей понял,  что
своего  эти  мужики обижать не  будут,  даже  если  <свой> обозначает лишь
гимназиста, которого этот истопник и не помнит. Как же его звали? Тихоном?
     Теперь,  когда они стояли рядом,  Андрей разглядел и второго.  У него
было скуластое крепкое лицо, узкие губы и злые глаза.
     - Не буду, - сказал Андрей. - Не буду, Тихон.
     - Ты кто?  -  Тихон приблизил лицо - от него пахнуло водкой. - Ты кто
такой?
     - Я у вас в котельной все свои лучшие годы пробыл,  -  сказал Андрей,
стараясь улыбнуться. Улыбка, правда, не получилась.
     - Ах ты,  мать твою!  Гимназист!  Из Александровской? Много вас было,
разве всех упомнишь. А теперь что, в студенты пошел?
     - Я  в Глухом переулке живу,  -  сказал Андрей.  -  С теткой.  Может,
знаете?
     - Кто  вас  всех знает,  -  сказал Тихон без  злобы.  -  Они у  меня,
стервецы,  курили.  -  Последние слова были обращены к  спутнику,  который
стоял - руки в карманах бушлата - и покачивался.
     - Если курили, - сказал он со злобой, - чего же он папиросу пожалел?
     - А я не курил,  -  сказал Андрей.  -  И сейчас не курю.  Но если вам
деньги нужны, возьмите.
     Тут  он  понял,  что  нетактично  предлагать  людям  деньги,  которые
валяются на земле.  Он опустился на четвереньки -  ключи были большие, они
блестели, их он нашел сразу, а монеты попали в грязь.
     - Да ты чего, - сказал Тихон. - Ты ничего. Бог с ними.
     Он тоже встал на четвереньки, и они с Андреем шарили руками по лужам.
     - Во, - говорил Тихон. - Нашел. Двугривенный.
     Его спутник стоял над ними. Ему это не нравилось.
     - Пошли, - сказал он. - Штаны извозишь, мать твою.
     - Не, - говорил Тихон. Он был совсем пьян. - Надо помочь. Гимназисту.
Тебя как зовут?
     - Андреем. Андрей Берестов.
     - Как же, Андрей, Андрюша! Помню. Курносенький такой был.
     Конечно же,  Тихон Андрея не помнил,  но теперь они были заняты общим
и, с точки зрения Тихона, полезным делом.
     - А много денег-то у тебя было?
     - Не знаю, - сказал Андрей. - Около рубля, наверное.
     - Дурак  ты,  гимназист.  Если  будешь  каждому карманы разевать,  не
напасешься.
     Тут он нашел целый полтинник,  и на том они поиски прекратили, потому
что второй, которого звали Борисом, хотел уйти.
     Они пошли к выходу из сада все вместе.  Андрей протянул Тихону мокрую
ладонь, на ней было два пятиалтынных и гривенник.
     - Нет, - сказал Тихон, - это ты себе оставь. У нас уже полтинник есть
и двугривенный.
     - Давай,  -  сказал Борис  и  взял  деньги у  Андрея.  Что  Тихону не
понравилось. Он стал объяснять Борису:
     - Тетка у  него,  в очках,  Марья Павловна,  я ее знаю,  она к соседу
моему приходила,  еще на Пасху,  благотворительность носила.  Я ее, ей-бо,
знаю, ты скажи, Андрюш, я ее знаю?
     - Точно, знаете, - удивился Андрей.
     - Я и говорю.  Она женщина справедливая и небогатая, это я точно тебе
говорю.
     Борис не отвечал. Но и деньги не вернул.
     Они вышли на Екатерининскую.
     - Слушай,  гимназист, - сказал Тихон, - пошли собачьей радости вкусим
за твое здоровье. Ты не думай, у нас есть.
     - Я не пойду, - сказал Андрей.
     - Пойдешь,   пойдешь,   -  сказал  Тихон.  -  Выпьем,  посидим.  Надо
согреться.
     Через  три  минуты они  сидели в  жарком,  душном и,  как  показалось
Андрею,  страшно уютном зале трактира. Половой принес штоф водки и горячей
жареной чесночной колбасы.
     Тихон,  оказывается,  теперь служил кочегаром на станции, а Борис был
приезжий,  из Пскова,  и работал в депо. К удивлению своему, Андрей понял,
что спутники его -  совсем молодые,  а в гимназии ему казалось,  что Тихон
велик и стар.
     В морщинках вокруг глаз Тихона,  под носом,  над усами была сажа, под
обломанными ногтями тоже чернота.  Борис был чище, одет аккуратнее. Он был
мрачен и только после второй рюмки попривык к Андрею,  разговорился.  Они,
оказывается, готовили в депо забастовку, все продумали, а приехал из Киева
эсдек Мученик и  велел все делать иначе.  Получилось,  что теперь Борис не
главный,  и это он переживал. А Тихон, который Борису сильно сочувствовал,
достал ему выпить,  но тут у них кончились деньги, а выпить хотелось - вот
и подошли к студенту.  Они только и собирались рупь взять,  не больше,  но
когда студент,  то есть Андрей, стал кобениться, они на него рассердились.
Так что если бы не узнавание, накостыляли бы Андрею.
     Потом и Борис оттаял. Он оказался славным парнем, если бы не пил, так
объяснил  Тихон.  Он окончил реальное училище,  но потом обстоятельства не
сложились, Борис не объяснил - как. Пришлось уйти в механики. Он приехал в
Симферополь.
     - Женить Борьку надо,  -  утверждал Тихон. - Ты, Андрюша, нам невесту
отыщи, только с образованием. Мы теперь, сам понимаешь, к свету стремимся.
Предстоят большие перемены. Ты газеты читаешь? Выберем мы Борьку в Думу от
революционеров.   А  потом,   гляди,   министром  станет.   -   Тут  Тихон
развеселился.  А Андрей вспомнил,  что у него была заначенная пятерка,  на
самый крайний случай. Они и ее пропили.
     Ушли они из  трактира,  когда он уже закрывался.  Все трое совершенно
обнищали.  Железнодорожники пошли провожать Андрея,  и  тому было лестно и
приятно,  что он идет домой с  двумя такими славными парнями,  которые его
понимают.
     Когда они вышли к  Салгиру,  их  догнал Ахметка,  который возвращался
домой.  Ахмет  отнял  его  у  новых друзей и  помог взобраться на  ломовую
телегу.  Тихон отдавать Андрея не  желал,  потому что поклялся сдать его с
рук на  руки Марии Павловне,  но  Ахмет,  когда узнал об  этом благородном
плане, вправду испугался, он представил себе, что подумает тетя Маня.
     Андрей заставил Ахмета остановиться,  не доезжая до дома,  потому что
ему надо было излить душу единственному другу, и тот послушно остановился,
только  заставил сначала Андрея  застегнуть шинель  и  надеть измаранную в
грязи фуражку.
     Андрей рассказал ему все о  Коле Беккере и  своей безответной любви к
Лидочке и  о  том,  что он намерен завтра же ехать к Сергею Серафимовичу и
просить тысячу рублей,  потому что хоть Коля и подлец, но ему надо помочь,
потому что жалко Нину,  на  которой никто не хочет жениться,  и  Елизавету
Юльевну тоже жалко, Андрей вспомнил, что обещал принести Беккерам опий, но
Ахмет сказал, что все возьмет на себя.
     Тетя Маня не спала и сидела у окна,  в ужасе ожидая вестника, который
сообщит ей о гибели Андрюши.  Она была так рада тому,  что Андрей жив, что
вовсе  не  рассердилась  и  сказала  Ахмету,  что  каждый  мужчина  должен
несколько раз  согрешить таким образом,  потому что в  этом есть трудности
возмужания.  Ахмет сказал,  что у него такой трудности нет,  потому что он
правоверный мусульманин.
     Ахмет не доставил тете Мане дополнительных страданий и не рассказал о
компании,  в  которой  согрешил ее  мужающий племянник.  Сказал,  что  тот
встретил товарищей по классу, а так как сильно устал с дороги, то оказался
слаб.


                                  * * *

     Утром  Андрей  долго  лежал,   стараясь  сообразить,   что  же  вчера
произошло.  Его  мозг,  намеренный,  видно,  оберегать своего  хозяина  от
излишних травм,  сначала вспомнил, как тот общался с железнодорожниками, и
долго не отдавал ему память о беседе с Беккером.  Об этом Андрей вспомнил,
лишь когда умывался,  и ему стало так гадко, что он чертыхнулся. Тетя Маня
услышала и пришла в негодование.  Она решила поговорить с племянником, так
как догадалась, что в Москве тот подвергается дурным влияниям.
     Но Андрей опередил ее просьбой об опиуме для мадам Беккер, чем вызвал
к  жизни  вспышку  сочувственной деятельности тети  Мани.  Оставив  Андрея
завтракать, она убежала к Беккерам,
     Тут появился Ахмет.  Он отказался завтракать с Берестовым, но посидел
с ним за столом и даже выпил чашку кофе. У Андрея разламывалась голова, но
он был рад, что Ахмет пришел.
     После завтрака Андрей почувствовал себя лучше. Он увел Ахмета к себе.
Тот  закурил  папиросу  <Сафо>  и  сообщил,  что  приучился  к  курению  в
Петербурге в тяжелые дни трат и загулов, и сказал потом:
     - Я тебе друг или не друг?
     - Друг, - согласился Андрей.
     - Я могу достать тысячу рублей. Правда, не знаю, нужно ли это.
     - Ты не веришь Беккеру? - спросил Андрей.
     - Я не верю ему, но верю, что Беккеру позарез нужны деньги.
     - Но если ты не веришь, зачем ты хочешь это сделать?
     - Зачем от татарина логики ждать,  - сказал, затягиваясь, Ахмет. - Мы
в университетах не обучались.
     - Мог бы уже быть в Сорбонне.
     - Нет,  не это мне на роду написано,  -  сказал Ахмет. - Образованным
будет лишь мой бледнолицый друг. А мы, краснокожие ирокезы, будем темными,
но богатыми.
     Ахмет  поднялся.   Маленький,  подтянутый,  четкий  в  движениях.  Из
заморыша первых  классов он  вырос  в  красивого мужчину.  Андрей чуть  не
сказал ему об этом. Потом решил, что это глупо. Вместо этого спросил:
     - Откуда у тебя тысяча?
     - Как ты можешь догадаться - она не единственная. С единственной я не
расстался бы даже ради тебя. Адье.
     Андрей проводил Ахмета до дверей,  вернулся,  посмотрел на часы. Было
около  одиннадцати.  Голова  болела по-прежнему.  Андрей пошел  на  кухню,
сварил еще кофе,  но пить его расхотел, а решил полежать, пока не вернется
тетя.
     Он лег, и его снова начало трясти.
     Когда  Мария Павловна через час  вернулась домой,  он  даже  не  смог
встать,  чтобы ее встретить.  Тетя Маня начала рассказывать,  как ужасно у
Беккеров...  потом  осеклась,  потрогала лоб  Андрея и  тут  же  притащила
градусник.  У Андрея было тридцать восемь и пять.  Он все же простудился в
поезде - или вчера в семинарском саду.


                                  * * *

     К  счастью,  у  Андрея  оказалась не  пневмония,  а  просто  жестокая
простуда,  которая прошла через  три  дня.  Тетя  Маня  никого к  нему  не
пускала,  да  и  чувствовал Андрей себя так  дурно,  что  не  хотел никого
видеть. Он лежал и думал, снова и снова повторял разговор с Колей и другие
разговоры, которые хотел бы повторить иначе.
     На третий день он решил поехать в Ялту и даже оделся, но почувствовал
такую слабость, что лег снова на диван в гостиной.
     Тут  вернулась тетя и  застала Андрея одетым.  Она рассердилась,  тем
более что  снова поднялась температура.  Но  Андрей так  покорно съел  все
порошки,  которые  ему  было  положено  есть,  что  тетя  смягчилась.  Она
рассказала,  что была у Беккеров.  Елизавете Юльевне лучше не становилось,
но  боли мучили меньше.  Тетя все  хвалила Нину -  какая она  заботливая и
несчастная. Она может стать кому-то замечательной спутницей жизни.
     - А как Коля? - спросил Андрей.
     - Вроде бы собирается уезжать. Ему надо в институт. Он подает большие
надежды,  и  его  намереваются оставить при  кафедре.  Ему  очень трудно в
Петербурге.  Приходится работать вечерами -  ведь семья ничем не может ему
помочь.
     Мария Павловна повторяла слова Нины.
     Убедившись в  том,  что Андрей ухожен,  тетя отправилась на  какое-то
дамское  заседание,  а  к  Андрею  пожаловали неожиданные гости:  Ахмет  и
Маргарита.
     Сочетание было невероятным, но объяснимым.
     Оказывается,  Ахмет увидел Маргариту на вокзале,  узнал ее и отвез до
дома  Спиридоновых -  ее  дальних родственников,  к  которым она  приехала
погостить.   Маргарита,  разумеется,  Ахмета  не  признала,  но  когда  он
представился,  обрадовалась и  попросила помочь ей встретиться с  Андреем.
Уверения Ахмета, что Андрей болен, не были приняты во внимание.
     За полгода,  что они не виделись, Маргарита похудела, крупный нос еще
более  выдавался  вперед  из  запавших  щек,  непослушные  вороные  волосы
выбивались из-под маленькой шляпки,  глаза сверкали из  глубоких  глазниц,
окаймленных длинными ресницами и перекрытых куполами бровей.
     Маргарита была одета дорого,  модно,  но  неопрятно,  с  подчеркнутым
презрением к  одежде,  что  может позволить себе лишь весьма состоятельный
человек.
     - Не вставай, - сказала она Андрею.
     Шляпу Маргарита снимать не стала, с Андреем она вела себя, как старая
близкая приятельница, и когда он хотел поцеловать ей руку, сама поцеловала
его в щеку и сказала:
     - Если я заражусь от вас - придется вам за мной ухаживать.
     - Нет, я его не допущу, - сказал Ахмет. - И не надейтесь.
     Они уселись вокруг стола в  гостиной,  Андрей поставил на стол вазу с
зимними яблоками.
     - Вы бледный, - сказала Маргарита. - Но это вам идет. Это романтично.
     - Расскажите о себе,  -  попросил Андрей.  -  Мне кажется,  что я вас
вечность не видел.
     - Что со мной станется!  - сказала Маргарита. - Все по-прежнему. Живу
в Одессе, хожу в эту проклятую гимназию. Вырвалась сюда на каникулы.
     - Я не знал, что Спиридоновы ваши родственники.
     - Дальние, - сказала Маргарита. - Но я у них уже останавливалась раза
два по дороге в Ялту.
     Излишняя оживленность Маргариты была  неестественна.  Как  и  сам  ее
приезд в зимний Симферополь. Может, она хочет что-то рассказать Андрею, но
стесняется Ахмета?
     - Угощайтесь,  -  сказал Андрей. - Это хорошие яблоки из собственного
сада.  -  Он  показал  на  окно.  Под  ярким  зимним  солнцем  была  видна
единственная тетина яблоня.
     - Вы в Ялту не собираетесь? - спросил Андрей.
     - Я еще не решила, - сказала Маргарита. - Это зависит от моих дел.
     - Какие еще дела? - возмутился Ахмет. - Какие могут быть дела?
     - У каждого человека могут быть дела.
     - Вы давно видели Лиду? - спросил Андрей.
     - Я  ее не видела с  лета,  -  сказала Маргарита.  -  Но мы регулярно
переписываемся. У нее все в порядке. А вы скоро выздоровеете?
     - Я уже здоров.
     - И намерены выходить на улицу?
     - Разумеется, - сказал Андрей. - Не сидеть же мне все каникулы здесь.
     - Я очень за вас рада. - Маргарита обернулась к зеркалу, что стояло в
углу, критически осмотрела себя и поправила шляпу.
     Андрей ждал  чего угодно,  только не  такого светского визита.  Ахмет
тоже был растерян.
     - Ну что ж, мне пора, - сказала Маргарита, поднимаясь. - Я была очень
рада вас увидеть. Надеюсь, что до вашего отъезда мы еще увидимся.
     - Мы поедем на водопад,  мы уже договорились.  Послезавтра,  - сказал
Ахмет,  и  в  его глазах было что-то собачье.  В  присутствии Маргариты он
терял способность балагурить.
     Дверь  за  гостями  закрылась,  впустив  в  прихожую жгучий  морозный
воздух. Андрей прошел к себе в комнату и лег. Все не так, все неладно...
     В прихожей хлопнула дверь. Вернулась тетя Маня.
     - Ты курил? - спросила она из гостиной. - Разве ты куришь?
     Как будто это было немыслимым преступлением Андрея.
     - Нет, - отозвался он. - Ахмет приходил.
     Тетя возилась в  гостиной,  потом Андрей услышал,  как она убирает со
стола вазу с яблоками. Что-то зашуршало.
     - Ахмет был один? - спросила тетя.
     - А что?
     - Он  оставил тебе записку.  -  Тетя вошла в  комнату,  держа в  руке
клочок бумаги.  -  Но почему-то положил ее в  вазу с яблоками и подписался
буквой <М>.
     - Дай сюда! - Андрей вскочил с кровати как ужаленный и вырвал записку
у тети.
     На листке бумаги было написано:

          Андрей! Если сможете,  я жду вас у кондитерской завтра в  четыре
     часа.
                                                                        М.

     - Значит, Ахмет был не один, - сокрушенно произнесла тетя.
     - А я не говорил, что он был один, - сказал Андрей.
     Значит, Маргарите надо с ним поговорить. Но без свидетелей. Наверное,
о Лиде. Конечно же о Лиде!
     - И не мечтай завтра выходить из дома, - сказала Мария Павловна.
     - Ты же знаешь, что я совершенно здоров.
     - В тебе таится инфекция. Ты хочешь слечь на месяц?
     - Я здоров.
     - Эта девушка... Ты с ней давно знаком?
     - Давно.
     - И она курит? Ты увлечен ею?
     - Да нет же! - рассмеялся Андрей.


                                  * * *

     На следующий день было куда теплее.  Маргарита ждала его на улице, не
доходя  до  кафе.   Солнце,   хоть  и  клонилось  уже  к  закату,  светило
по-весеннему,  высушило мостовую,  а уже разукрашенная елка возле магазина
казалась  анахронизмом.  Маргарита была  в  синем  расклешенном пальто  до
щиколоток. Издали она выкликнула подготовленную фразу, так что слышала вся
улица:
     - Андрей, в Ялте уже цветут розы. Куда мы пойдем?
     - В кондитерскую вам не с руки?
     - Не надейтесь,  что меня можно скомпрометировать. Ваш Ахмет влюбился
в меня. Он знает о каждом моем шаге.
     - Он очень хороший товарищ, - сказал Андрей.
     - Еще чего не хватало! - Маргарита громко рассмеялась. - Это вовсе не
достоинство!
     Они  вышли к  семинарскому саду.  Тени  от  деревьев были  длинными и
черными,  а  там,  где они пересекали сохранившиеся на  траве ломти снега,
тени казались сиреневыми.
     - Чудесная картина.  Настоящий Юон,  - сказала Маргарита. - Вы любите
Юона?
     - Я его не знаю, - сказал Андрей.
     От  Маргариты исходило нервное  напряжение.  Если  она  говорила,  то
авторитетно и умно, если смеялась, то громче и заливистей всех.
     - Вы отсталый провинциал,  но именно это мне в  вас нравится.  В  вас
сохранилась странная чистота, которую не найдешь в столице.
     - Я живу в Москве.
     - Во-первых,  вы живете там без  году  неделю.  А  во-вторых,  Москва
никогда не сможет стать столицей.
     Они дошли до лавочки, на которой Андрей сидел три дня назад. Он бы не
узнал  этой  лавочки,  но  на  черной земле  возле  нее  лежал  гривенник.
Наверняка это  был  тот  гривенник,  который они  с  Тихоном не  отыскали.
Гривенник лежал на орле, и потому Андрей его поднял.
     - Вы, оказывается, бережливый, - сказала Маргарита.
     Андрей не стал ей объяснять.  Он хотел,  чтобы она сама рассказывала.
Это важнее.
     Они  пошли по  аллее.  Маргарита ступила на  жухлую траву,  подошла к
старому дубу. Она протянула руку и оперлась о него.
     - Андрей.  -  Маргарита  вдруг  заговорила другим,  высоким,  нервным
голосом,  будто  все,  что  было  раньше,  более не  играло роли.  -  Меня
интересует, доверился ли вам Коля Беккер?
     - В  каком  смысле?  -  Андрея  позабавила  сама  форма  вопроса,  но
Маргарита была серьезна.
     - Знаете ли вы о его драме?
     Андрей готов был уже ответить положительно, но тут спохватился, что в
воображении Маргариты драмой могло  именоваться нечто  совсем иное,  а  не
разрыв с Альбиной или денежный долг.
     - Ваши колебания делают вам честь, - сказала Маргарита, не отрывая от
Андрея пронзительного взгляда.  - Вы не можете выдать доверенных вам тайн.
Тогда  я   вам  помогу.   Наш  общий  друг  имел  неосторожность  увлечься
пустоголовой генеральской дочкой,  которая,  как,  впрочем,  и  ее мамаша,
рассчитывала,  породнившись с ним,  стать баронессой и владелицей замков в
Курляндии.  Когда они  выяснили,  что Коля гол как сокол,  они безжалостно
выбросили его  из  дома.  Он  же,  истратив на  них  более  тысячи рублей,
оказался в безвыходном положении. Как вы видите, я все знаю.
     - У Коли тяжело больна мама, - сказал Андрей.
     - И  это  мне  тоже  известно!  -  Маргарита резким движением руки  в
лайковой перчатке отмела это известие, как не имеющее большого значения.
     <Какая она красивая некрасивая женщина, - подумал Андрей. - В ней все
преувеличено - и черты лица, и формы тела, и чувства, и слова. Но всеобщая
несправедливость вмешалась и здесь. Ахмет поражен необычностью Маргариты и
готов  поклоняться  ей,  а  Коля,  в  которого  Маргарита,  без  сомнения,
влюблена,  предпочитает ей белокурую куколку.  Колю она пугает...  а меня?
Меня тоже>, - признался себе Андрей.
     - Я привезла Коле деньги,  - сказала Маргарита. - Но я не могу их ему
передать. Он их у меня не примет. Он горд.
     Воронье  громко  кричало  в  голых  ветвях,   собираясь  на  вечернее
собрание. Солнце быстро клонилось к вершинам деревьев.
     Андрей знал уже,  что  Маргарита сейчас попросит его  передать деньги
Беккеру и больше им не о чем будет говорить.  Он испугался,  что не успеет
узнать о главном, и совсем не вовремя спросил:
     - А как же Лида?
     - Это же средневековая история!  -  воскликнула Маргарита, не скрывая
снисходительной улыбки.  - Полгода назад вашему ветреному другу захотелось
соблазнить мою подружку,  но  я  этого ему не  позволила сделать.  Он  мог
претендовать на  ее  тело,  но никак не на руку.  Кстати,  она готова была
увлечься вами, но вы позорно сбежали от нее на автобусной остановке.
     - Где?
     - Не  лицемерьте,  мой  друг!  Легкомысленное дитя любви проплакало у
меня на груди всю ночь, когда вы отвернулись от нее в автобусе.
     - Это неправда!
     - Ах,  не краснейте!  Вы становитесь похожим на свеклу,  и вам это не
идет.
     Сравнение со  свеклой было неприятным,  и  Андрей вернулся на грешную
землю.
     - Вы хотите, чтобы я отдал Коле деньги?
     - Да.
     - И как я объясню появление у меня такой суммы денег?
     - Как вам угодно.
     - Он же должен будет вернуть вам этот долг?
     Они  стояли близко друг  к  другу.  Андрею было  видно,  что  глаза у
Маргариты карие,  а не черные,  как казалось на расстоянии,  а над верхней
губой - нежный темный пушок.
     - Он  мне  ничего не  должен.  Я  его люблю.  Я  его люблю с  первого
взгляда. Вам этого, милостивый государь, не понять.
     - Может быть. - Андрей пожал плечами. Ему не хотелось откровенничать.
- Но что я ему скажу?
     - Вы скажете, что достали эти деньги у вашего отчима. Он же богатый.
     - Но я  не ездил в Ялту.  Он может спросить у моей тети,  она скажет,
что я болел.
     - В  Ялту можно обернуться за день.  Да и не будет он спрашивать.  Он
будет вам благодарен на всю жизнь.  Вы хотите, чтобы он был вам благодарен
на всю жизнь?
     - Ни в коем случае!
     - Не  кокетничайте,  Андрей.  Каждому человеку приятно быть  хорошим.
Ведь он просил вас, умолял.
     Они покинули семинарский сад и вышли на Пушкинскую.
     Смеркалось. Солнце спряталось, зажглись желтые окна в домах. Ощущение
весны,  столь явное днем,  уже  пропало.  Лужи быстро затягивались хрупкой
бумагой льдинок.
     - А это наша гимназия, - сказал Андрей. - Мы здесь учились.
     - Какая маленькая! - сказала Маргарита. - А это ваша церковь.
     - Гимназическая. Но она и приходская.
     - Я  пойду  туда  завтра,  завтра  ночь  перед  Рождеством.  Я  люблю
Рождество.  Даже больше Пасхи.  Только не здесь и  не в Одессе.  Рождество
надо встречать в Москве, в настоящей России.
     - А что делает ваш отец?  - Андрей был рад перевести разговор на иную
тему, хоть и понимал, что Маргарита все равно добьется своего, а отступать
ему некуда.
     - Мой  папа,   -   она  сделала  ударение  на   последнем  слоге,   -
судовладелец.
     - У него есть собственные пароходы?
     - Один пароход.  Но у него много грузовых судов.  Андрюша,  мы с вами
отвлеклись от основного. Мне хотелось бы, чтобы вы сделали все сегодня.
     - Но уже поздно.
     - Не говорите глупостей. Со мной гулять вам не поздно, а спасти друга
- вам  поздно?  Я  вот  что  скажу:  Андрюша,  вы  производите впечатление
нерешительного и слабого человека. Я бы никогда не смогла в вас влюбиться.
И меня искренне удивляет, что Лидочка увлеклась вами.
     Андрей  наконец решился.  В  конце  концов он  тоже  имеет  право  на
прибыль, раз выступает посредником в сделке.
     - Простите, - произнес он хрипло. - Вы не знаете случайно...
     Он запнулся, и Маргарита не смогла скрыть иронического торжества.
     - Сделайте милость,  -  сказала она,  светски улыбнувшись, - опустите
руку в правый карман своей тужурки.
     Андрей  подчинился  и  вытащил  оттуда  сложенный  листок  с  адресом
Иваницких в городе Ялте, который незаметно положила Маргарита.
     - Не надо благодарить, - сказала Маргарита. - Это в моих интересах. Я
не  хочу  рисковать  -   мало  ли  куда  бросит  судьба  моего  нестойкого
возлюбленного.
     Это  было  признание в  любви  к  Беккеру и  в  собственном бессилии.
Маргарита поморщилась, будто с отвращением к своей слабости.
     - Пойдемте отсюда,  -  сказала она. Андрей сделал было первый шаг, но
Маргарита молча удержала его за рукав и передала плотный конверт.
     - Здесь тысяча, - сказала она.
     Они  шли  по  Пушкинской  не  спеша,   будто  гуляли.   И  надо  было
разговаривать, но они оба были как заговорщики, расплатившиеся за убийство
и  потому немногословные.  Будто разговор в семинарском саду отнял слишком
много сил.
     - А куда вы намерены поступать после гимназии? - спросил Андрей.
     - Я  еще не  решила,  -  ответила Маргарита.  -  И  не знаю,  буду ли
поступать.
     Она угадала следующий вопрос Андрея и решительно ответила:
     - Нет,  я  не  намерена выходить замуж.  Тем более за  такого слабого
человека, как Николай. Простите, но я знаю ему цену.
     - Тогда...
     - Тогда я люблю его как мужчина женщину. Как куклу, как наркотик.
     Маргарита не  притворялась и  не  кокетничала с  Андреем.  Так  она и
думала.  Хотя это  не  означало,  понимал Андрей,  что она будет следовать
собственным правилам в  жизни.  Она была и  ужасно старой,  на  тысячу лет
старше Андрея,  и совсем еще девчонкой, которая начиталась сентиментальных
современных романов, в которых царит Эрос.
     - Значит, вы намерены сидеть дома и играть в любовь?
     - Не будьте пошляком! Мое сердце отдано революции!
     Андрей даже остановился от удивления.
     - Я никогда бы не догадался.
     - А никому об этом не следует знать.
     - И Беккеру?
     - Беккер знает.  Неизбежно,  что он знает.  И робеет.  Если бы я была
обыкновенной женщиной,  ему было бы легче со мной. Но он понимает, что нас
разделяет пропасть.  Один  ее  берег -  его  бездуховность.  Другой -  мой
высокий идеализм.
     Маргарита говорила напыщенно, словно цитировала некий катехизис.
     - А зачем вам революция? - спросил Андрей.
     - Вы хотите спросить,  зачем революция девице из состоятельной семьи?
А вспомните о Софье Перовской,  об Александре Ульянове,  вспомните о графе
Кропоткине и  Герцене -  высочайшие из  революционеров те,  кто  пришел  в
революцию именно по зову сердца, а не в погоне за куском хлеба.
     Они миновали центр и  приблизились к  району Глухого переулка,  когда
острый взгляд Маргариты издали, за два квартала, различил Колю.


                                  * * *

     Маргарита дернула Андрея за рукав,  потянула к  глинобитному забору и
сразу отыскала какую-то нишу.
     - Вот он,  -  шептала она,  наваливаясь на Андрея,  - это сам Бог его
ведет.  Сейчас,  сейчас или никогда.  Ну иди же...  как будто случайно.  И
сразу скажешь: вот тебя-то я и искал!
     Она сильно толкнула Андрея,  и тот, еле удержав равновесие, засеменил
навстречу Коле.  Коля был  без фуражки,  воротник шинели поднят.  Он  чуть
пошатывался.
     - Коля!  -  окликнул его Андрей.  Слова, вложенные в него Маргаритой,
сорвались с языка: - Вот тебя-то я и искал!
     - Да? - Коля будто не сразу узнал Андрея. - Ты зачем меня искал?
     Андрей полез в  карман,  да не в тот,  ошибся.  Андрей хлопал себя по
карманам. От Коли пахло вином.
     - Поздно, - сказал Коля. - Мама умерла.
     - Что? Елизавета Юльевна умерла?
     - Отмучилась. Что делать... что делать...
     - Ты за врачом? Тебе надо помочь?
     - Врач там, я не могу... я не могу там быть. Маму жалко.
     Коля заплакал и прижался к Андрею. Усы у него были мокрыми, ледяными.
     - Тебе нельзя так, - сказал Андрей. - Ты простудишься. Пошли к нам.
     - Не хочу,  - сказал Коля. - Не хочу. И к тебе не хочу. Ты предатель,
ты  не  захотел мне помочь.  Завтра все выяснится.  Нам ее  даже не на что
похоронить. Что ты понимаешь в жизни!
     - Коля,  я как раз хотел.  Я тебя искал для этого...  Вот... - Андрей
наконец-то нащупал пакет,  и  ему пришлось отстранить Колю.  -  Тут тысяча
рублей.
     - Деньги? Ты достал? Где?
     - Не важно, правда же, не важно.
     Коля  мгновенно  протрезвел.  Посмотрел  на  Андрея  с  узнаванием  в
смягчившемся взгляде и сказал:
     - Спасибо. Конечно же, спасибо. Ты оказался лучше, чем я думал.
     Он резко повернулся и пошел, потом побежал обратно.
     Андрей  сделал  шаг  следом,  но  остановился.  Маргарита выбежала из
укрытия.
     - Я все слышала,  - громко прошептала она. - Это так ужасно. Вам надо
пойти за ним. Вы должны быть рядом. Идите, идите.
     И Андрей,  хоть и не хотел этого,  поспешил за Колей.  Он не стал его
догонять,  а  шел на некотором расстоянии,  потом,  чтобы отсрочить момент
визита в дом Беккеров,  убедил себя, что ему надо переодеться, и свернул к
себе.  Тети Мани не было -  она-то, конечно, у соседей. Андрей неприкаянно
бродил по  комнатам,  потом стало стыдно -  Андрей спохватился,  что ведет
себя плохо - надо идти к Беккерам. И он пошел туда.
     Колю он не видел -  тот заперся у  себя,  в доме появились незнакомые
старушки,  ждали батюшку, но тот не шел, потому что приближалось Рождество
и  все  были  заняты событиями куда  более радостными.  Андрей помыкался в
большой комнате,  затем решился и увел тетю Маню,  которая также не знала,
что ей делать, но не смела уйти.


                                  * * *

     На следующий день  Андрей  не  спешил  к  Ахмету,  полагая,  что  тот
появится сам. Но раньше, в полдень, появился Беккер.
     Он  был  бледен,  веки распухли от  слез,  одет он  был в  поношенный
гимназический мундир, который был ему тесен.
     Снова набежали сизые облака,  грозили снегом. Коля долго вытирал ноги
в  прихожей,  он  говорил тихо и  вел себя приниженно,  словно был князем,
давшим обет мыть ноги нищим.
     - Мне некуда идти,  -  сказал он.  -  А  дома нет сил оставаться.  Не
прогонишь?
     - Я поставлю самовар? - спросил Андрей.
     - Нет. Я бы сейчас выпил рюмку водки.
     - Прости, ты же знаешь отношение тети к спиртным напиткам.
     - Знаю, знаю. - Коля вялым движением подтвердил свои слова.
     Они прошли в комнату к Андрею. Коля закурил.
     - Это жизненное крушение,  - сказал он тихо, - которое ниспослано мне
в наказание за все...
     Андрей молчал. Коле надо было выговориться.
     - Я уже никогда не буду таким,  как прежде,  - сказал Коля. - Тебе не
приходилось видеть,  как умирает человек: еще мгновение страданий... жизнь
не  отпускает...  и  тут  же  наступает умиротворение.  Ей  сейчас хорошо,
правда?
     - Наверное, хорошо. То есть наверняка.
     - Всегда нужно помнить,  чем  завершается жизнь.  -  Коля поднялся со
стула,  подошел к окошку.  - Все наши терзания, спешка, гонка за счастьем,
за деньгами... как это мелко!
     - Пока живем,  куда денешься, - сказал Андрей, стараясь попасть в тон
приятелю. Собственные слова казались Андрею лицемерными и искусственными.
     - Мама была единственным связующим звеном между мной и  этим городом,
- сказал Коля. - Больше меня ничего не удерживает.
     - А как же Нина с отцом?
     - Раньше мы все жили на пенсию отца. Вдвоем им легче.
     Коля не  смотрел на Андрея.  Он погасил папиросу в  ящик с  цветком и
долго вертел окурком в земле, будто стараясь утопить - с глаз долой.
     - Коля, - произнес Андрей, надеясь, что Маргарита хочет, чтобы Беккер
узнал правду. - Коля, деньги для тебя достала Маргарита. Она здесь.
     - Ты  думаешь,  я  не  догадался!  -  Коля  сардонически усмехнулся и
произнес: - Ха-ха-ха.
     - Она просила меня не говорить тебе.
     - Лучше бы ты сдержал слово!  Я не просил ее влезать в мои дела.  Она
отлично знала,  что от  нее я  не принял бы денег,  даже если бы умирал от
голода. Но теперь поздно...
     - За что ты на нее сердит? Она примчалась тебе помочь...
     - Она  хотела меня купить.  Может,  ты  прикажешь мне  теперь на  ней
жениться?
     - Это твое дело.
     - Андрей,  не сердись. Я пришел к тебе как к другу. - Коля, очевидно,
сделал над собой усилие, подавив гнев и вновь прибегнув к оружию смирения.
- Я хочу, чтобы ты понял психологию бедного благородного человека, который
может грешить и даже преступать закон,  но  который  не  может  продаться!
Вспомни  Достоевского,  с  какой  гениальной  силой  он открыл наш русский
характер.
     Андрей плохо вслушивался в монолог.  В ушах шумело - видно, еще не до
конца прошла болезнь.
     Андрей думал о том,  что их с Лидой ничто теперь не разделяет.  Можно
сесть в  автобус и  поехать в Ялту.  Прийти по адресу Иваницких и сказать:
<Можно позвать Лиду?  Я  ее  добрый знакомый из Москвы>.  <К сожалению,  -
ответит ее  мать,  -  позвать Лиду я  не  смогу,  потому что  она уехала в
свадебное путешествие с поручиком Банкиным>.  Ах, скажет молодой человек и
умрет от разрыва сердца!
     Воображаемая картинка неожиданно удручила Андрея,  и  он  понял,  что
единственная возможность избавиться от  опасений -  ехать в  Ялту.  Но как
поедешь,  если послезавтра похороны Елизаветы Юльевны, а на следующий день
он уезжает в Москву?
     Остается  единственная  возможность  -   уехать  завтра  с   утренним
автобусом,  чтобы возвратиться вечером.  Это означает -  три часа в  Ялте.
Более чем достаточно,  чтобы увидеть человека и  услышать от него,  что он
тебя забыл и знать не желает...
     Коля, словно почувствовав, что Андрей не слушает его, замолчал, потом
сказал,  что ему надо на деловое свидание в город,  и ушел.  Андрей ощутил
облегчение.  Он  стоял  у  окна,  глядел вслед  Коле,  который поежился на
пороге, кутаясь в шинель, и быстрыми шагами пошел к воротам.
     Продолжая размышлять  о том,  как он поедет в Ялту,  Андрей рассеянно
наблюдал за Колей и равнодушно отметил для себя, что, когда Беккер отворил
калитку,  за  ней  кто-то стоял,  поджидая Колю.  Коля,  видно,  не ожидал
встречи  и  остановился,  придерживая  открытую  калитку.   Андрей   узнал
человека,  который  заговорил  с  Колей,  -  это был кочегар Тихон,  можно
сказать,  собутыльник  Андрея,  -  более  невероятной  встречи   было   не
придумать.
     После первой секунды удивления Коля явно успокоился и мирно беседовал
с кочегаром.  Потом опомнился,  закрыл за собой калитку.  Андрея подмывало
пойти следом, но он удержался - это было бы неблагородно.
     Он заставил себя взять с  полки книгу -  попались <Записки охотника>,
невыносимые еще  с  гимназических лет.  Нет,  он  не  пойдет на  улицу,  а
заставит себя выздороветь, чтобы завтра в Ялте быть молодцом.
     Отложив книгу, Андрей пошел на кухню, поставил чайник.
     Время текло невероятно медленно.
     Хотелось плюнуть на болезнь, выйти на мороз, отвлечься от бестолковых
мыслей...  Андрей чувствовал,  что  готов уже  сдаться,  даже направился к
вешалке, но тут постучали, пришел опечаленный Ахмет.
     Андрей, обрадованный отвлечению, поил Ахмета чаем, а тот пожаловался,
что  Маргарита не  явилась  вчера  вечером  на  свидание,  а  только  что,
разыскивая ее,  он заглянул на вокзал и там,  в станционном буфете, увидел
Маргариту с Колей. Они пили кофе с пирожными и мирно беседовали.
     - А ты там Тихона не видел? - спросил Андрей.
     - Какого Тихона?.. А, с которым ты пил и гулял?
     - Да.
     - Нет...  впрочем, постой! Я его видел! Я его видел у вокзала! Почему
ты спросил?
     - Так просто,  -  сказал Андрей,  и Ахмет обиделся, потому что понял,
что Андрей от него что-то скрывает.
     Значит,  Маргарита все же захотела увидеться с Колей, и вся история с
деньгами -  не более чем притворство? Впрочем, скорее, Маргарита и в самом
деле не была уверена,  примет ли ее возлюбленный такой дар. А он принял. И
очевидно, Коля, знавший Тихона, подрядил его отыскать Маргариту.
     Впрочем,  если  Коля  захочет,  сам  расскажет.  И  пускай  он  любит
Маргариту,  Альбину,  королеву французскую - кого угодно, только забудет о
Лидочке...


                                  * * *

     Вечером,  когда они стояли службу в  церкви,  где было душно и тесно,
Андрей придумал предлог для поездки в Ялту,  о чем сообщил тете, когда они
по ночному снежку возвращались домой.  Андрей сказал, что должен навестить
отчима,  что  тот в  письме просил его приехать по  причине пошатнувшегося
здоровья.  Тетя  Маня расстроилась,  в  чем  была доля ревности,  так  как
полагала,  что  о  своем  слабом здоровье Сергей Серафимович должен был  в
первую очередь сообщить ей.
     А как же похороны? Ведь нельзя не проститься с Елизаветой Юльевной?
     Андрей поклялся,  что обернется за сутки,  - ему пришлось подчиниться
требованиям тети и  закутаться так,  словно он  собирался с  Амундсеном на
Южный полюс.  Две фуфайки и  фланелевая рубашка превратили его в существо,
склонное к  полноте,  а тужурка с трудом застегнулась на груди.  К тому же
Андрей волочил кожаный саквояж с подарками дяде,  от которых он отказаться
не смог,  дабы не вызывать подозрений.  Там было и  черешневое варенье,  и
целебный  мед   из   Карасубазара,   и   фунта  два  особенных  сладостей,
изготовленных какой-то бабушкой в Джанкое,  которые отчим в свой последний
приезд в Симферополь изволил похвалить.
     Андрей вытерпел все и  за свои мучения получил у тети взаймы двадцать
пять рублей, которые та, лукаво улыбаясь, вытащила из привезенного Андреем
конверта.
     - Я рада, что ты отказываешься от развлечений ради больного отчима, -
сказала она. - Ты молод и легкомыслен, но ты добрый мальчик.
     Она встала на цыпочки,  поцеловала Андрея в  лоб,  перекрестила его и
тут же вспомнила,  что забыла положить в сумку пакет с припасами Андрею на
дорогу.
     Был уже девятый час,  автобус,  если его не  отменили из-за  снега на
перевале,  отходит в девять.  Саквояж был тяжелым, на улице скользко и еще
толком не рассвело.  Андрей быстро шел по улице Гоголя,  моля Бога,  чтобы
попался извозчик и довез его до вокзала. Но извозчиков, как назло, не было
- кто  выходит  ранним  утром  в  первый  день  Рождества?   Андрею  вдруг
показалось,  что он идет в  гимназию.  Именно это утреннее зябкое неуютное
чувство  охватило его.  Саквояж показался тяжелым портфелем,  а  сам  себе
Андрей привиделся маленьким,  беззащитным перед сегодняшней контрольной по
геометрии.
     Извозчик попался у Пушкинской. Он, видно, сам не знал, зачем выехал в
такую рань, и страшно удивился пассажиру.
     Автобус стоял на площади перед вокзалом, и увидеть его было радостно,
словно загадал и  сбылось.  Если бы автобус не поехал,  добираться до Ялты
линейкой - потерять день.
     Автобус был наполовину пуст,  хоть и  задержался на полчаса,  так как
ждал,  не подойдет ли кто еще из пассажиров. Внутри было страшно холодно -
за   ночь   мороз   выспался  в   автобусе,   и   Андрей  был   благодарен
предусмотрительной  тете  Мане.  Через  час  Андрей  задремал,  но  вскоре
пришлось проснуться -  подъем к  перевалу был трудным,  шофер все грозился
повернуть обратно и, может, повернул бы, если бы, на счастье Андрея, среди
немногочисленных  пассажиров  не   оказался  какой-то   официального  вида
господин в шубе с бобровым воротником, которого ждали в Гурзуфе неотложные
дела.
     Когда  автобус  стал  буксовать  у  самого  перевала,  пришлось  всем
вылезать и  толкать его.  Андрей  согрелся,  потому что  толкал честно,  а
господин в  шубе  медленно ходил  сзади автобуса и  давал советы.  Автобус
пополз  назад,   и  господина  чуть  не  придавило.  В  этом  была  высшая
справедливость.
     За перевалом  открылось  голубое  небо  и  совсем  другая,  сказочная
страна,  в  которой  господствовал зеленый цвет кипарисов и кустов туи.  В
Алуште на остановке пахло чебуреками, над площадью вился вкусный дымок, он
смешивался  с  дымом татарских домиков,  тянувшихся по склонам,  где видны
были небольшие стада овец,  проехал извозчик,  который вез двух франтов  в
белых пиджаках и канотье.  Солнце припекало так,  что Андрей, забравшись в
автобус,  снял с себя фуфайки и попытался заткнуть их в саквояж со снедью,
но он был полон,  пришлось размышлять, что делать со всеми этими подарками
и припасами.  Но выбрасывать банки с драгоценным вареньем и конфетами было
неловко.
     В  Ялте,  куда приехали около часа,  теплый воздух был напоен морской
влагой,  на  море протяжно гудел пароход,  было совершенно непонятно,  как
где-то  еще может быть зима,  Андрей проклинал тетю с  ее  фуфайками -  он
быстро  забыл  о  стуже  на  перевале.  Автобус должен был  возвращаться в
Симферополь в четыре часа -  кондуктор объяснил,  что позже ехать нельзя -
надо одолеть перевал до ночи.  Значит, у Андрея оставалось всего три часа,
чтобы отыскать и увидеть Лидочку.
     Так  и  не  решив,  куда  деть тетины гостинцы,  Андрей пошел вниз по
берегу речки между одноэтажных сонных домиков. Улица была совсем иной, чем
летом,  -  встречались лишь  местные  жители,  которые не  фланировали,  а
спешили  по  своим  делам,  совершенно не  ценя  сказочного климата своего
города и не понимая, как драгоценно зимнее теплое солнце. Лишь изредка эту
деловитость нарушали одинокие фигуры в основном пожилых людей,  источавшие
откровенную  скуку,   -   в  Ялте  селились  состоятельные  отставники  да
оставались на зиму чахоточные.
     С каждым шагом запах, влажность и особый свет, исходящий от моря, как
бы овладевали городом. И если бы не нелепый громоздкий саквояж, Андрей был
бы счастлив.
     Андрей плохо знал Ялту,  а  спрашивать дорогу не умел и не любил,  он
решил сначала дойти до моря.  Может,  и  потому еще,  что хотелось увидеть
море.
     Он вышел к морю у <Ореанды>,  и тут ему повезло.  Напротив входа, где
дремали два извозчика,  он увидел будку,  в  которой читал <Русское слово>
пожилой  чистильщик сапог.  Андрей  подошел к  нему,  сел  незамеченным на
высокий неудобный стул,  поставил ботинок на  подставку,  и  только тогда,
видно почувствовав,  что ему заслонили солнце, чистильщик отложил газету и
достал щетки.  Он был похож на пирата, может, потому, что был одноглазым и
почти черным от постоянного загара.
     Молча и  энергично работая щетками,  чистильщик порой поднимал взгляд
на Андрея,  вздыхал,  словно видя нечто печальное,  и возвращался к своему
делу.
     Потом вдруг громко спросил:
     - Квартира нужна?
     - Нет, спасибо, - сказал Андрей, - я тут по делу.
     - Вижу, что по делу, - согласился чистильщик. - Девочка нужна?
     Андрей улыбнулся, потому что чистильщик был крайне серьезен.
     - У меня есть девочка.
     - У тебя для хорошего есть девочка,  -  сказал чистильщик. - А я тебе
для удовольствия найду. А без меня не найдешь. Которые летом приезжают, их
нет. Некого ублажать. А я найду. Недорого.
     - У меня к вам другая просьба,  - сказал Андрей. - Вы здесь долго еще
будете?
     - До вечера. Куда мне деваться?
     - А если я вам мою сумку оставлю? На два часа.
     - Не надо, - сказал чистильщик. - От греха подальше.
     - Я вам заплачу, вы не беспокойтесь.
     - А если там бомба? - спросил чистильщик. Он не шутил.
     - Зачем же я бомбу вам оставлю?
     - Она с адской машиной,  - сообщил чистильщик уверенно. - Когда князь
Думбадзе обедать поедут, она и рванет.
     Андрей посмотрел на  свой саквояж.  Чистильщик говорил так  уверенно,
что даже у Андрея появились сомнения в безопасности тетиных подарков.
     - А вы можете посмотреть, - сказал Андрей.
     - Оставляй, - сказал чистильщик. - Мне что? Бомба-момба.
     Андрей расплатился с  ним.  Чистильщик подвинул саквояж поближе и тут
же, словно Андрея и не было, развернул газету.
     Андрей быстро пошел по  набережной -  ему  было так  легко,  словно с
саквояжем у чистильщика остался груз, как свинцовые подошвы водолаза.
     - Скажите, а как ближе к армянской церкви пройти?
     - За гостиницей <Франция> налево, на Садовую.
     На  набережной  он  чуть  не  столкнулся с  отчимом.  Отчим  ехал  на
велосипеде. Он сидел в седле прямо и держал в зубах трубку. На отчиме была
кожаная куртка и  черная шляпа.  И  весь вид его свидетельствовал о полном
пренебрежении  к  тому,   что  подумают  о  нем  встречные.   Он,   Сергей
Серафимович,  был хозяином Ялты, остальные - временными и прав не имеющими
гостями.
     Андрей быстро отступил за толстый ствол платана.
     Вид  отчима сразу разбудил в  нем поток воспоминаний о  летних днях в
Ялте,  но,  свернув на Садовую,  Андрей в  предчувствии встречи с Лидочкой
сразу об отчиме забыл.
     Дойдя до новой армянской церкви Рипсимэ, Андрей остановился у высокой
крутой лестницы, ведущей к ее дверям, и перевел дух. Он дышал часто, но не
потому,  что устал от подъема,  - он очень волновался. Вытащил из кармашка
серебряные часы,  подаренные тетей к окончанию гимназии. Половина второго.
Уже полчаса,  как он в  городе.  Осталось лишь два с  половиной.  И Андрей
вдруг понял,  как это мало -  сто восемьдесят минут.  А  он  еще не  нашел
Лидочку.
     Он свернул на узкую,  крутую Загородную улицу и сообразил,  что так и
не знает,  как ему искать Лидочку. Никакого плана - до этого момента самое
важное было приехать в  Ялту и найти тот дом...  А потом все уладится само
собой.  Но теперь сомнения начали грызть Андрея. Ведь он не знает - в Ялте
ли  Лидочка,  а  может быть,  уехала из  города.  А  может,  именно сейчас
побежала на  свидание с  каким-нибудь гусаром,  который готов носить ее на
руках... Почему он не расспросил Маргариту!
     Идя  по  Загородной,  Андрей почему-то  был  уверен,  что дом Лидочки
Иваницкой должен быть  похож на  дом  отчима -  такой же  особняк в  саду.
Оказалось  -   это  двухэтажный  скучный  дом,   по  сторонам  коричневой,
исцарапанной  двери  которого  прикреплены  два  почтовых  ящика.  Значит,
Иваницкие снимают квартиру.  А  воображение Андрея рисовало картины уютной
виллы, откуда выбегает собачка, а на лай из виллы выглядывает Лидочка...
     Оглянувшись,  будто  совершал нечто  недозволенное,  Андрей подошел к
подъезду и прочел надпись  <К. Ф. Иваницкий>  на правом почтовом ящике. На
левом было написано <Ираклий Згуриди> и номер 1.  Логика подсказывала, что
Иваницкие снимают второй этаж.
     Улица была узкой, по другой стороне тянулся высокий, из каменных плит
забор,  за  которым  плотным  солдатским строем  стояли  мрачные кипарисы.
Укрыться в этом переулке было негде.
     Следовало  спокойно  войти  в  подъезд,  подняться  на  второй  этаж,
позвонить и спросить,  дома ли Лидочка.  Мало ли кто может прийти к ней по
делу?  А  если ее нет дома?  Тогда надо извиниться и  спросить у  ее мамы,
скоро ли Лидочка вернется, так как у него, Андрея, есть поручение к ней от
Маргариты и он должен его сегодня же передать.  А если она дома?  Если она
выйдет,  окинет его холодным взглядом и  не  узнает?  Нет,  она,  конечно,
узнает его и пригласит в комнату, а рядом будет стоять ее мама, и он будет
сидеть как  дурак,  может,  даже  выпьет чаю,  и  потом  будет  спешить на
автобус,  а Лидочка вежливо попрощается с ним...  И все равно глупо стоять
на улице - надо подняться на второй этаж.
     Андрею показалось,  что  за  занавеской одного из  окон второго этажа
кто-то стоит.  Стоит и удивляется глупейшему зрелищу -  молодому человеку,
неподвижно глазеющему в окна.  Андрей расстегнул шинель, вытащил часы. Без
пяти  два.  Он  простоял  у  дома,  так  ничего  и  не  предприняв,  минут
пятнадцать.  Это  было  так  невероятно,  что  Андрей поднес часы  к  уху,
заподозрив  их  в  том,  что  они  спешат,  хотя  это  определить на  слух
невозможно.
     А вдруг тот,  кто смотрит на него сверху,  подумает,  что он не иначе
как грабитель, высматривающий добычу. Мысль о том, что о нем так подумают,
была столь неприятна,  что Андрей быстро пошел прочь от дома.  Шагов через
сто он остановился, проклиная себя за малодушие. <Зачем ты приехал в Ялту?
Чтобы бегать по улицам, скрываясь от собственной тени?>
     Андрей снова подошел к  подъезду.  Дом был тих,  будто в нем никто не
жил. Время утекало.
     Андрей заставил  себя  подойти  к  подъезду  и  открыть дверь.  Дверь
открылась с трудом и тягостно заныла.  Внутри было почти темно. Стены были
покрашены  в  сине-зеленый цвет.  Наверх вела узкая деревянная лестница со
стесанными ступеньками.  Из-за двери первой  квартиры  послышался  детский
смех.  Андрей поднялся по лестнице.  Сначала ноги его двигались быстро, но
на последних ступеньках они так ослабли, что он почти остановился.
     Верхняя площадка была невелика.  Сквозь небольшое окно на  нее  падал
солнечный свет.  На двери была табличка:  <К. Ф. Иваницкий>. Андрей замер,
прислушиваясь.  Ему показалось,  что за дверью Иваницких кто-то ходит.  До
двери было  всего три  шага,  и  он  прошел их  на  цыпочках.  Андрей даже
протянул руку к  звонку,  но  словно какая-то невидимая стена образовалась
между звонком и пальцами Андрея,  и эту стену он не мог преодолеть. Андрей
никогда не  отличался особой робостью,  и,  пожалуй,  такого труса  он  не
праздновал давно.  <Ну,  - убеждал он себя, - ну, давай же, нажимай. Ты не
делаешь ничего дурного>.


                                  * * *

     Рука  устала  бороться со  стеной  и  упала.  За  его  спиной  кто-то
приглушенно сказал басом:
     - Только безумец может покупать ставриду у Кипаниди.
     Андрей слетел вниз по лестнице.  Хлопнула за его спиной дверь. Андрей
быстро  пошел  по  переулку,  так  и  не  сообразив,  откуда донеслись так
испугавшие его слова. Вернее всего - из нижней квартиры.
     У армянской церкви Андрей остановился.  Все вышло так по-мальчишески.
Мимо прошел,  не  посмотрев на  Андрея,  горбун с  тяжелой палкой.  Больше
никого вокруг не было. Из церкви доносилось пение.
     Андрей пошел обратно к дому Иваницких,  но уже без прежней решимости,
потому что не был уверен,  осмелится ли вновь подняться на второй этаж. Он
даже  стал  уговаривать себя,  что приехал сюда не только ради Лидочки,  а
хотел увидеть зимнюю Ялту,  чудесное  синее  море.  Сейчас  он  пойдет  на
набережную,  сядет там на скамейку у мола и будет смотреть, как швартуется
белый пароход.
     С такими невеселыми мыслями Андрей, с каждым шагом идя все медленнее,
добрался до дома Лидочки, и тут его окликнули:
     - Андрей? Вы что здесь делаете?
     Лидочка догнала его.
     - Я за вами иду от самой церкви и никак не могу поверить, что это вы.
Это в самом деле вы?
     Андрей  остановился,  совершенно  спокойно  (по  крайней  мере  потом
Лидочка утверждала,  что он вел себя не только спокойно,  но даже холодно)
поклонился ей и сказал, будто и не расставался:
     - Здравствуйте, Лида. Я приехал.
     Андрей знал,  что  перед ним Лида,  он  видел Лиду,  в  переулке было
солнечно, но далеко не сразу он сообразил, как Лида одета и как причесана,
бледная она или загорелая,  -  он видел лишь почти мистический факт:  Лида
стоит перед ним и с ним разговаривает.
     - Андрей, я так рада вас видеть! - воскликнула Лида.
     - Я тоже.
     - Вы в Ялте по делу?
     - Нет.
     - А почему вы оказались здесь?  Я имею в виду -  почему вы здесь -  я
здесь живу, вот совсем рядом - видите двухэтажный дом?
     - Я знаю.
     - Откуда?
     - Мне Маргарита дала ваш адрес.
     - Маргарита? А где вы ее видели?
     - Я ее вчера видел. Она в Симферополе.
     - Вот этого я от нее не ожидала.  Она в Симферополе,  а ничего мне не
сказала. И не приехала.
     - А я приехал.
     - Проводите меня  до  дома.  Это  не  займет много  времени.  А  если
желаете,  мы можем зайти ко мне.  Мы с  вами так давно не виделись,  целую
вечность. Помните, как мы к рыбаку плавали?
     Нет,  Лидочка совершенно не осознавала, что происходит. Она встретила
Андрея  точно  так,   как,   наверное,  встречает  на  набережной  здешних
приятелей.  И  надо было объяснить ей,  что это совсем не  так,  что он не
хочет провожать ее до подъезда,  а  что он не отпустит ее никуда в  те два
часа, что отмерены ему судьбой.
     - Лида,  - сказал Андрей, впервые видя, что у нее каштановые ресницы,
а на радужке правого светло-зеленого глаза есть черная точка, как родинка,
и удивляясь тому, что не видел этого раньше. - Я приехал к вам ради вас, я
вас искал. Я приехал, потому что узнал ваш адрес.
     Лидочка уже все поняла, поняла, что он в самом деле приехал ради нее,
но нужных слов не нашла, потому что сама была растеряна и даже испугана, и
спросила:
     - Вы к нам надолго?
     Андрей помедлил с  ответом,  потому что сказать о двух часах было как
признаться в меркантильности, в далеком и трезвом расчете. Но сказать было
необходимо -  иначе время пройдет так  быстро,  что  он  не  успеет ничего
сказать, прежде чем уйдет автобус.
     - Автобус уходит с площади в четыре,  -  сказал он.  -  Мне завтра на
поезд. Я к вам убежал. И никто не знает.
     Она не обиделась, чего боялся Андрей.
     - Вы так далеко ехали из-за меня? Из Москвы?
     - Из Симферополя. Я утром выехал, а вот теперь вас нашел.
     - Я так рада,  что вы приехали,  - сказала она, и Андрей понял, какое
слово более всего подходит к  Лидочке.  Она лучезарная.  У  нее лучезарные
глаза. В глазах по лампочке, и они горят.
     - У вас глаза светятся, - сказал Андрей.
     - Ну что вы говорите!  А  вы надолго?  Ой,  что я  говорю -  у вас же
автобус уходит! Хотите, я вас провожу, да?
     - У нас еще есть время. Целых два часа. Мы можем пойти куда-нибудь.
     - Тогда вы  подождите,  я  папку домой занесу.  Я  на уроке рисования
была.
     Тут Андрей понял,  что у  Лидочки в  руке большая папка,  а  он ее не
заметил.  Андрей забрал папку,  Лидочка, как и положено, твердила: <Ну что
вы,  она совсем не тяжелая>,  а на самом деле боялась,  что мама увидит из
окна, как она идет с незнакомым студентом.
     Потому у  самого угла  Загородной Лидочка попросила Андрея подождать,
пока она положит папку и  скажет маме,  что уходит,  но  Андрей не  понял,
разумеется,  ее  истинных опасений и  твердил,  что донесет папку до самой
квартиры.
     Настояв на   своем,   Лидочка   убежала,  оставив  Андрея  переживать
счастливую встречу,  а затем волноваться и чуть не сойти с ума, потому что
ее  отлучка  затянулась  минут  на  пятнадцать.  Воображая черт знает что,
Андрей не мог понять простой  вещи:  сначала  надо  было  прийти  домой  и
сделать вид, что ничего не произошло. Рассказать о том, что было на уроке,
и в ответ выслушать мамин рассказ о том,  как опасно жить в  Ялте,  потому
что  в  городе развелось много подозрительных людей,  а один такой сегодня
целый час крутился возле  дома  и  что-то  высматривал.  Потом  надо  было
случайно  вспомнить,  что  Лида  обещала  отнести  Ларе  Шушинской учебник
Иловайского и вообще замечательная погода и нечего сидеть  дома,  но  мама
тут  испугалась,  вдруг этот странный человек все еще ходит вокруг дома и,
может  быть,  мама  проводит  Лиду  до  Шушинских,  потому  что  она  сама
собиралась в ту сторону. Лида уже догадалась, что подозрительный человек -
не  кто  иной,  как  Андрюша,  и  это  было  очень   смешно,   но   мамины
разглагольствования   надо  было  выслушивать  с  серьезным  видом.  Потом
следовало пробраться в мамину спальню и осторожно,  чтобы мама  ничего  не
услышала и не подглядела,  чуть-чуть,  честное слово, чуть-чуть подкрасить
губы и еще чуть-чуть попудрить нос,  что дома категорически осуждалось.  И
только затем, подождав, пока мама отвернется, пройти на цыпочках к входной
двери и оттуда, уже открыв дверь, крикнуть маме:
     - Ну я пошла, скоро вернусь!
     И захлопнуть дверь и убежать, прежде чем мама сообразит, что Лида уже
убежала.
     Правда,  мама на всякий случай подошла к окну и посмотрела в переулок
- нет  ли  там  подозрительного молодого  человека.  К  ужасу  своему  она
увидела,  что именно он  стоит неподалеку от  дома и  глазеет на  их окна.
Только мама собралась бежать вниз на спасение дочери,  как Лида показалась
из подъезда и на бегу стала махать руками подозрительному типу, показывая,
чтобы он  уходил.  Тот  сначала не  понял,  а  потом стал отступать.  Лида
добежала до него, потащила за руку прочь, взглянув, конечно, на свое окно,
и маме пришлось отпрянуть от окна,  так как подглядывать неловко. А раз уж
Лидина  мама  имела  некоторый  житейский  опыт,  то  она  позволила  себе
улыбнуться и вернулась к шитью. Она знала, что поклонники порой ведут себя
подозрительно для  родительского глаза.  И  это понятно,  потому что любой
поклонник в  душе своей вор,  он надеется похитить самое дорогое в жизни -
Лидочку.
     Андрей хотел было встретить Лидочку укоризненными упреками,  раз  она
бездумно тратит драгоценное время,  но она подбежала к нему так радостно и
потащила за руку прочь от дома, что Андрей сдержался - он был справедливым
человеком и понимал,  что убегающие минуты - это его вина. Он слишком мало
времени уделил поездке в Ялту.
     Они пошли к  набережной,  но  гулять по  ней не  стали -  им обоим не
хотелось,  чтобы вокруг были люди, - а прошли дальше за порт, к совершенно
пустому городскому пляжу.
     Теперь,  когда  они  остались  одни  и  никто  не  мог  подслушать их
разговора,  они  все  равно  беседовали  о  всяких  пустяках,  как  добрые
знакомые.  Лидочка  спросила,  как  выглядит  Маргарита  и  как  она  себя
чувствует -  она так кашляла в последнее время!  Андрей рассказал, что она
себя хорошо чувствует,  потом Лидочка принялась расспрашивать о Москве, об
университете и занятиях Андрея. Андрей отвечал, и внутри его тикали часы -
с  каждым шагом шагреневая кожа их свидания сокращалась,  а ничего не было
сказано.  Но вместо того чтобы заговорить о  важном,  Андрей также задавал
вопросы  о  ялтинской женской гимназии,  так  заинтересованно,  будто  сам
собирался туда  поступить.  Потом  они  увидели смешную хромую собачку,  и
Лидочка рассказала,  как у них месяц назад пропала кошка и мама до сих пор
не может прийти в себя.
     Но  все  изменилась в  тот  момент,  когда  они  спустились по  узкой
железной  лестнице на  городской пляж.  Высокая  каменная подпорная стенка
отделила их  и  море от  сухопутного мира.  Здесь стояла особенная тишина,
которую подчеркивало шуршание зимних  волн,  оставивших на  гальке  ночью,
когда  был  сильный ветер,  гряды  белой пены  и  почти черных водорослей.
Солнце здесь грело сильнее,  чем  на  набережной,  но  от  воды шел острый
пещерный холод.  На  пляже  осталось несколько лавочек и  голые  остовы от
летних тентов. Не сговариваясь, они подошли к ближайшей лавочке и сели.
     И замолчали.
     Потом  Андрей  стал  смотреть на  Лидочку и  видел  лишь  ее  точеный
профиль. Она смотрела перед собой.
     - Лида,  -  сказал Андрей, - я решился приехать, потому что Маргарита
мне рассказала...
     Андрей хотел попросить прощения за  то,  что  не  подошел к  Лиде  на
площади,  летом.  Но этого говорить было не надо.  И Андрей понял,  что не
надо. Лидочка сказала первой:
     - Я очень рада, что вы приехали. Я даже не надеялась на это.
     - Я не знал, где вас искать, - сказал Андрей.
     - Если бы я хотела найти человека в маленьком городе, я бы приехала и
нашла.
     - Вы не правы,  - сказал Андрей. - Я же не знал, что вы захотите меня
увидеть.
     Лидочка обернулась к нему.  Она улыбалась,  но как-то странно, уголки
губ книзу.
     - Чтобы  узнать,  хочет человек увидеть или  нет,  надо  его  найти и
спросить.
     - Я был уверен в другом. Пока я не узнал, я был уверен.
     - В чем?
     - В том,  что у вас роман.  С Колей Беккером. Но он мой приятель. И у
нас не принято вторгаться в отношения приятеля.
     - Это какая-то изящная литература,  -  сказала Лидочка. - Как будто я
уже это читала.  Значит,  сердце вам ничего не подсказало.  Знаете,  я вам
сейчас расскажу одну  ужасную вещь,  которую нельзя рассказывать человеку,
если его мало знаешь.  В тот день,  когда вы уезжали, я очень захотела вас
увидеть.  И сказать вам, что вы неправильно все понимаете. Я понимала, что
так вести себя нельзя,  но я как будто обезумела.  Это было давно, полгода
назад,  я еще была совсем девочкой.  Я прибежала на площадь, откуда уходят
линейки в Симферополь.  Но вы меня не увидели. Хотя тогда я думала, что вы
не хотите меня увидеть. Вам смешно?
     - Нет, - сказал Андрей. - Я вас тогда видел. Но я решил, что вы ждете
кого-то другого.
     Андрей взял  Лидочку за  руку.  Пальцы были жутко холодные.  Ледяные.
Вместо того чтобы вырвать их, как положено юной девице, Лида сказала:
     - У меня всегда руки холодные. Это какая-то ненормальность.
     - А у меня горячие.
     - Значит, у меня сердце горячее, - сказала Лида, потому что надо было
говорить,  и  внешняя  пустота  разговора  никак  не  соответствовала  его
внутреннему напряжению.
     - Можно, я согрею? - спросил Андрей.
     - Это безнадежно, - сказала Лида.
     Андрей  нагнулся и  начал  целовать пальцы Лиды.  Она  понимала,  что
делать  так  не  положено,  она  говорила быстро  и  бессмысленно,  словно
отвлекала себя от поцелуев Андрея.
     - Ну вот,  вы же видите, это безнадежно... Они всегда холодные. Это у
меня наследственное. У папы тоже всегда холодные руки, а вот мама устроена
совсем иначе, она темная и полная, а мы с папой рыжие.
     - Ну вы совсем не рыжая,  -  сказал Андрей, не отпуская пальцев. - Вы
скорее пепельная.
     - Значит, серая, да?
     - Я этого не хотел сказать.
     Он поцеловал ее в щеку.  Щека была покрыта пушком,  таким нежным, что
почувствовать его могли лишь губы.
     - Мы совсем замерзнем, - сказала Лида. - А вы опоздаете на автобус.
     - Ну и пусть.
     - Я знаю, что не пусть. Если бы было пусть, вы бы мне с самого начала
не сказали. У вас завтра поезд? У вас всегда завтра поезд.
     - Нет,  послезавтра,  -  сказал Андрей.  -  Завтра хоронят маму  Коли
Беккера.
     - У Коли умерла мама? Не может быть!
     Лидочка высвободила пальцы и  отстранилась,  потому что теперь нельзя
было и думать о поцелуях.
     - Что с ней случилось?  Он, наверное, сильно переживает, да? Они ведь
были с ней очень близки. Он мне рассказывал.
     Андрей не знал, что рассказывал Коля о своей маме, он мог рассказать,
что  она  герцогиня,  и  Андрею  лучше  промолчать.  Но  и  отмахнуться от
Лидочкиной искренней  озабоченности было  нельзя,  и  Андрей  сказал,  что
Елизавета Юльевна умерла от  рака  и  очень мучилась,  а  Коля  приехал из
Петербурга к ее смертному одру.
     - Пойдемте отсюда,  -  сказала Лидочка.  -  Честное слово,  я  совсем
замерзла. Я ведь не думала, что буду сегодня сидеть на лавочке возле моря.
Вы тоже совсем легко одеты.
     Они поднялись и стояли рядом, потому что уходить обоим не хотелось.
     Лидочка сказала:
     - Простите,  -  и  застегнула ему верхнюю пуговицу тужурки.  -  У нас
предательский климат, а вы поехали даже без кашне.
     - Нет,  я все взял, - сказал Андрей. - У меня был тяжеленный саквояж,
потому что я обманул мою добрую тетю Маню.
     Они пошли с пляжа, и Андрей рассказал, как он придумал визит к отчиму
и как волочил из Симферополя банки с черешней, а потом отдал на сохранение
чистильщику на набережной.
     - Надо все-таки отнести все вашему отчиму,  а то, когда он узнает, он
расстроится и будет на вас сердиться.
     - Еще чего не хватало! У нас с вами остался час, понимаете?
     - Понимаю, - сказала Лидочка детским голосом. - Очень жалко.
     - Скажите честно,  - попросил Андрей. - Мне это важно знать, вы рады,
что я приехал, или это вежливость с вашей стороны?
     - Какой вы глупый, Андрюша, - сказала Лидочка.
     Они  уже  поднялись  наверх  и   остановились  у  парапета.   Лидочка
поцеловала Андрея,  но  получилось неловко,  потому что он как раз в  этот
момент  поворачивал  голову,  и  поцелуй  пришелся  в  подбородок.  Андрей
потянулся к Лиде, и она ударилась лбом о его нос, притом так сильно, что у
Андрея слезы полились из глаз.
     Обоим стало смешно,  и  они стояли рядом,  держались за руки,  как на
картине Репина <Какой простор!>.
     Потом  оба  замолчали.  И  Андрей видел  перед собой громадное темное
зимнее море, над которым двигалось многообразное небо, где хватило места и
грозовым тучам,  и  кучевым  облакам,  и  синеве.  Точно  по  самой  линии
горизонта медленно-медленно полз  белый пароход с  высокой длинной трубой,
дым из  которой тянулся,  расширяясь,  будто нарисованный ребенком.  Слева
поднималась отлогая  гора,  застроенная домиками  и  заросшая  садами,  из
которой,  как  желтый палец,  поднималась башня под  луковкой,  а  направо
открывался вид  на  Ялтинскую  бухту.  Стояла  мирная,  сказочная,  добрая
тишина.  И  Андрей сказал себе:  <Вот  сейчас я  совершенно счастлив.  Так
счастлив я  не  был никогда в  жизни.  И  может быть,  никогда не буду так
счастлив.  Я  должен запомнить этот момент и  помнить его  всегда.  И  это
гладкое море,  и  бурное небо,  и  зимнюю зелень склона,  и колокольню,  и
Ялтинскую бухту, и девушку рядом со мной. Я могу сейчас повернуть голову и
увижу ее,  и  могу  дотронуться до  ее  холодных и  самых красивых в  мире
пальцев>.
     Андрей повернул голову. Лидочка смотрела на него.
     - Вы знаете, что я загадала? - спросила она.
     - Знаю,  -  сказал Андрей.  Он был совершенно убежден в том,  что она
думала о том же, что и он. И точно так же, как он.
     А  Лидочка загадала совсем другое.  Она  загадала,  что  если  первой
встретится им женщина,  то она выйдет замуж за Андрея.  А если мужчина, то
роман их закончится трагически.
     Когда они отошли от парапета, то увидели издали велосипедиста. Андрей
резко отвернулся и  стал  смотреть в  море.  Велосипедист -  высокий худой
старик в  шляпе и  с трубкой в зубах -  ехал,  глядя прямо перед собой.  К
багажнику  велосипеда была  привязана стопка  книг.  Он  кинул  рассеянный
взгляд на хорошенькую девушку у парапета и отвернувшегося студента,  потом
свернул в переулок.
     - Вы видели,  кто это был?  -  спросила Лидочка.  - По-моему, это ваш
отчим.
     - Да, - сказал Андрей. - Он уехал?
     - Да, он уехал. Пошли?
     - Вы почему расстроились?
     - Я?  Расстроилась? Ничего подобного. Мне вас стало жалко. Из-за меня
вы вынуждены скрываться от собственного отчима.
     Лидочке стало грустно, что их роман завершится трагедией.
     Солнце садилось,  тени стали длинными.  По  набережной вяло,  как  бы
выполняя тяжкий долг, гуляли редкие приезжие.
     Несколько человек стояли кучкой у  мола и  глядели,  как  швартовался
пароходик <Алушта>.  Это  был  прогулочный пароходик,  и  его  палуба была
закрыта от солнца тентом. Зачем ему было ходить по морю в декабре месяце -
загадка.  Никто с  него  не  сходил,  и  слышно было,  как  капитан ругает
матроса, который никак не может замотать конец вокруг кнехта.
     Гостиница  <Мариано>  была  украшена  гирляндами  фонариков,   и  они
зажглись,  когда Андрей с  Лидой поравнялись с  гостиницей.  Это  мог быть
чудесный рождественский вечер - неспешный и сладостный вечер с Лидочкой. В
пустой зимней Ялте.  Но Андрей даже боялся посмотреть на часы. Он понимал,
что вот-вот ему придется бежать на автобус.  Теперь,  когда Лидочка знает,
почему Андрей спешит в  Симферополь,  она никогда не согласится,  чтобы он
остался.  Даже если бы  он  сам на это решился.  В  витрине магазина среди
игрушек и сувениров стояла небольшая елка,  увитая серебряными гирляндами.
Из   ресторана  доносились  нестройные  звуки   -   музыканты  настраивали
инструменты. Зазвонили в церкви.
     - И зачем только он там проехал! - сказала Лидочка.
     - Я  надеюсь,  что он  меня не узнал.  Он не видел моего лица.  Хотя,
конечно, он такой, что мог узнать, но не остановиться.
     - Тогда он тем более на вас обидится.
     - Не знаю, - сказал Андрей. - Мы очень далеки.
     - Вы его не любите?
     - У меня нет к нему чувств.
     - А я папу обожаю. Если с ним что-то случится, я не переживу.
     - А я не знаю моего отца.  Тут какая-то тайна.  Даже тетя никогда мне
не  рассказывала о  нем.  С  ним что-то случилось,  и  мама вышла замуж за
Сергея Серафимовича, когда мне было меньше года.
     - А потом?
     - Она тоже умерла. И меня взяла тетя. Моя тетя - чудо.
     - Вы с ней живете?
     - Да.  Она служит по  ведомству императрицы Марии Федоровны.  Она все
время о ком-то заботится. Я думаю, что ведомство должно ей дать медаль. На
владимирской ленте.
     Они поравнялись с громадным платаном.
     - Пускай он будет моим свидетелем, - сказал неожиданно Андрей.
     - Свидетелем? В чем?
     - Этот платан прожил сотни лет.  И проживет дольше меня. Он все знает
и все видел.  Я клянусь ему и вам,  Лида,  что никогда в жизни не разлюблю
вас и не полюблю кого-нибудь другого. Никогда.
     Лидочка не ответила. Она смотрела на платан, облетевший, но настолько
богатый  ветвями,  веточками и  сучьями,  что  крона  его  казалась  почти
непроницаемой.
     Потом пошла вперед.
     Андрей, не ожидавший этого, догнал ее через несколько шагов.
     - Я не то сказал? Я вас обидел?
     - Нет, - сказала Лидочка. - Спасибо. Я вам благодарна за эти слова. И
я  хотела бы  верить.  -  Пепельная прядь выбилась из-под круглой суконной
шапочки,  и Лидочка остановилась,  поправляя ее.  Потом спросила: - А вы у
какого чистильщика оставили вещи?
     - Который у <Ореанды> сидит, одноглазый, на пирата похожий.
     - Ой, я его не люблю! Он в тюрьме сидел. Говорят, что он убийца.
     - Ну,  нас  с  вами он  не  убьет.  -  Андрею трудно было вернуться к
прежнему обыкновенному тону.  И  его немного покоробило то,  что Лидочка в
сущности ничем не ответила на его торжественную клятву.
     Чистильщик сидел на прежнем месте.  Лидочка не стала подходить, но он
ее увидел.
     - Все в порядке,  студент? - спросил он. - А я уж думал, домой пойду.
Замерз из-за тебя.
     - Спасибо вам, - сказал Андрей. - А то мне надо на автобус. Сколько я
вам должен?
     - Сколько дадите, - сказал чистильщик.
     Андрей дал ему рубль. Чистильщик сказал:
     - Еще полтинник набрось.  Я тут мерз,  а ты с ней гулял. Нет на свете
справедливости.
     Андрей дал  ему  еще  полтинник и  получил саквояж.  Пока  чистильщик
доставал его,  Андрей посмотрел наконец на  часы.  Было без десяти четыре.
Придется бежать.
     Увидев, что саквояж у Андрея в руке, Лидочка пошла наверх по речке. И
Андрей поспешил следом. Лидочка была грустная и не смотрела на Андрея.
     - Мне самому очень жалко,  -  сказал Андрей. - Но если я не уеду этим
автобусом, то точно не успею на похороны.
     - О чем вы говорите! - возмутилась Лидочка. - Разве я вас задерживаю?
Я все отлично понимаю.  И повторяю -  я вам очень благодарна за то, что вы
приехали.
     Они быстро шли в гору, саквояж с каждым шагом становился все тяжелее.
Хоть бросай его.  Вообще-то  его надо было бросить,  конечно,  не везти же
обратно в Симферополь.
     - Лидочка, - сказал Андрей, - вы не откажете мне в просьбе?
     - В какой?
     - Моя тетя варит чудесное варенье из белой черешни. Я вам отдам его.
     - Нет, нельзя, это не для меня.
     - Тогда мне придется его выкинуть.
     - Если хотите, я отнесу его вашему отчиму.
     - Нет, - сказал Андрей, - тогда он поймет, что я был здесь и не зашел
к нему.
     - Но я скажу, что была в Симферополе и вы мне передали.
     - Он поймет, что вы лжете.
     - Вы не представляете,  какая я  замечательная врушка,  -  засмеялась
Лидочка. - Но если вам тяжело, я помогу вам нести. Давайте я тоже возьмусь
за ручку.
     - Еще чего не хватало, - буркнул Андрей.
     Когда они вышли на площадь,  было уже пять минут пятого.  К  счастью,
автобус стоял на месте, и кондуктор сказал, что, как только шофер, который
пошел попить чаю,  вернется,  автобус поедет.  Пассажиров в  автобусе было
мало  -  лишь  какая-то  веселая  чиновничья компания,  которая специально
ездила под Рождество к морю и теперь возвращалась в Симферополь. Чиновники
принесли с  собой  несколько бутылок шампанского и  бокалы.  Они  стояли в
круг, чокались, и им было очень весело.
     Андрей купил билет,  и  они с  Лидой отошли к той самой скамейке,  на
которой Лида когда-то его ждала.
     - Я оставляю банку здесь,  - сказал Андрей. Он открыл сумку и вытащил
банку оттуда. Черешни были золотыми на просвет.
     - Хорошо,  -  сказала Лидочка, - я беру этот дар. Только не знаю, что
сказать маме.
     - Когда она  отведает тетиного варенья,  она поймет,  что я  -  самый
лучший и выгодный жених для ее дочки.
     - Не говорите так, - сказала Лидочка.
     - А у меня нет выхода, если я буду любить вас всю жизнь.
     - Какой вы еще мальчик, - сказала Лида.
     Она  погладила его  щеку,  и  Андрей  хотел  перехватить руку,  чтобы
поцеловать, но Лидочка убрала руку и сказала:
     - Я здесь живу.
     - Только не вздумайте в самом деле нести это моему отчиму,  -  сказал
Андрей. - Он вас заколдует.
     Из-под  фуфайки Андрей вытащил пакет  со  сладостями и  тоже  положил
рядом с Лидой на скамейку.
     - Их  делает одна  бабушка в  Джанкое,  и  секрет будет  утерян с  ее
смертью.
     - А почему вы сказали, что ваш отчим колдун?
     - Не знаю. Но от него исходит что-то очень чужое, даже страшное. Хотя
он  ничего  плохого  мне  никогда не  сделал.  Он  помогает нам  с  тетей,
фактически я учусь в университете за его счет.  Но почему он живет в Ялте,
чем занимается - не понимаю.
     - Значит, он богатый?
     - С одной стороны,  он не очень богатый. Он живет довольно скромно. У
него экономка и  собака.  Он разводит розы и сам давит вино.  Удивительно,
что мне даже нечего о нем рассказать.
     - А почему с одной стороны?
     - Я сам до этого лета думал, что он небогатый. А тут он меня провел к
себе в  кабинет на второй этаж и  показал,  что под половицей у него лежит
шкатулка  с  драгоценностями.  Представляете,  он  откидывает край  ковра,
вынимает половицы,  и там,  как в <Графе Монте-Кристо>, - шкатулка и в ней
драгоценности!
     - А зачем он вам это показал?
     - По  странной причине -  это мое наследство.  Если с  ним что-нибудь
случится. Но мне нет дела до кладов, вы мне верите?
     - Конечно верю,  Андрюша,  - сказала Лидочка, и в слово <Андрюша> она
вложила  куда  больше,   чем   подтверждение  его  незаинтересованности  в
богатстве Сергея Серафимовича.
     Шофер поднялся в автобус и нажал на клаксон.
     - Ой, - сказала Лидочка, - вам надо уезжать.
     - Погодите,  -  спохватился Андрей,  -  я  же забыл.  У вас нет моего
адреса.
     Он стал шарить по карманам.  Карандаша не было. Он побежал к автобусу
и  стал  просить  карандаш  у  чиновников.   Они  влезали  в  автобус,  не
расставаясь с бокалами. Они смеялись и шутили, один из них сказал, что они
ненавидят карандаши и  ломают,  как  только  увидят.  Карандаш Андрею  дал
кондуктор и  пригрозил,  что если он через минуту не сядет в  автобус,  то
уедут без него.  Андрей написал свой симферопольский и  московский адреса.
Шофер жал на клаксон,  чиновники высовывались из автобуса и  звали Андрея.
Андрей отдал бумажку с адресом. Лидочка подставила губы. Губы были сухие и
горячие. Глаза полны слез. Андрей поцеловал ее.
     - Я приеду! - крикнул Андрей. - Я обязательно приеду. Скоро!
     Лидочка не отвечала. Она стояла подняв руку.
     Андрей на ходу вскочил в автобус и махал Лидочке.
     Кондуктор сказал:
     - Карандаш не забыл?
     Автобус неуклюже уехал с  площади.  Лидочка стояла неподвижно.  Потом
автобус гуднул и, набирая скорость, покатил к шоссе.
     Андрей смотрел в заднее окно,  а потом уселся подальше от чиновников,
которые его и не замечали.  Они пели <Славное море - священный Байкал>. За
окнами  автобуса  пролетали чудесные  мирные  крымские пейзажи,  и  Андрей
впитывал в себя их покой и красоту,  одухотворенную тем, что в городе Ялте
живет Лидочка Иваницкая.
     Уже за  Алуштой Андрей понял,  что он страшно голоден,  и  вспомнил о
пакете,  который дала тетя. Он съел все, что было в пакете, а потом, когда
автобус остановился перед перевалом,  он пошел со всеми в трактир, который
держал там  старый грек,  и  напился со  всеми черного кофе с  чебуреками.
Чиновники,  которые  считали его  уже  своим,  купили  бутылку коньяка,  и
пришлось с ними пить.
     Уже вернувшись в автобус,  Андрей понял,  что стало холодно,  и решил
надеть фуфайки.  И тогда обнаружил, что одна из двух фуфаек, совсем новая,
пропала.  Оказывается,  чистильщик не  ограничился рублем с  полтиной.  Но
Андрей не огорчился.  А потом он заснул и счастливо,  без снов, проспал до
самого Симферополя.


                                 Глава 3

                          ИЮЛЬ - АВГУСТ 1914 г.

     Весна 1914 года прошла для  Андрея незаметно.  Он  стал членом кружка
профессора Авдеева,  который читал Средние века и полагал себя наставником
молодежи.  Старику льстило,  когда кто-то из молодых прилюдно называл себя
его учеником.  Всю свою энергию и  небольшие ораторские способности Авдеев
обращал  в   лекции,   которые  были   популярны,   хоть   и   перегружены
восклицательными   знаками.   Вольнослушательница   Олечка   (впоследствии
известная   более   в    академических   кругах   как   <княгиня   Ольга>)
застенографировала курс лекций,  а затем женила на себе профессора,  чтобы
сподручнее было редактировать этот единственный авдеевский опус.
     Авдеев  не  печалился отсутствием у  себя  иных  трудов,  потому  что
увлекался археологическими раскопками стоянок ранних славян. От городища к
городищу  профессор самозабвенно занимался подсчетом бусинок  и  дирхемов,
надеясь  создать  общую  картину  средневековой  торговли  и  родить  труд
всемирного значения.
     Вначале Андрей попал  в  сферу  внимания мадам  Авдеевой,  которая по
старой памяти посещала лекции мужа и  подбирала ему неофитов для раскопок.
Именно  она  обратила внимание на  голубоглазого привлекательного студента
Берестова, и именно по ее подсказке Авдеев велел как-то Андрею задержаться
после лекции и,  поглаживая аккуратно подстриженную под  Столыпина бороду,
пригласил  в  ближайшее  воскресенье  в  Коломенское,  где  его  соратники
намеревались раскапывать курган кривичей.
     Андрей не подозревал в себе археологической страсти, но отказаться от
приглашения  было  неловко.  Он  был  встречен  весело  и  дружелюбно  уже
знакомыми между  собой  археологами,  среди которых были  студенты старших
курсов (не только историки,  но и правоведы,  и филологи),  а также уже не
первой молодости энтузиасты,  бескорыстно проводившие лето за летом в поле
под  комариный звон,  ночуя в  неуютных для горожанина избах,  а  то  и  в
палатках,  причем  вовсе  не  важно  было  происхождение  и  имущественное
состояние энтузиастов.
     С  осени до весны они коротали время,  как подобало чиновникам,  но с
первой  зеленью  начинали ощущать непонятный непосвященному экспедиционный
зуд и,  презрев выгоды и приятности Гурзуфа или Мариенбада,  делили труд и
быт  с  желтопузыми  студентами,   гордясь  не  чинами,  а  экспедиционным
старшинством,  копались  в  пыльных  недрах  заросших ивняком  и  ельником
городищ и оплывших крепостных валов.  Это было содружество, подобное клубу
для  избранных,  но  куда  более спаянное и  патриотическое,  ибо  взгляды
Авдеева и выводы из его раскопок не разделялись ни Уваровым,  ни Анучиным,
ни Готье,  а соответственно их спутниками и сотрудниками. Но авдеевцы были
партией, сектой, боевой дружиной, чуждой расколов и внутренних дрязг.
     Приобщение Андрея к археологии резко изменило его судьбу, потому что,
будучи человеком общительным и  податливым чужому мнению,  он без сомнения
примкнул бы к радикальному политическому течению. Как раз перед Рождеством
его  записали  в  партию  эсдеков.  Инициатива  в  том  принадлежала  Мише
Богомолову,   сокурснику,   укорявшему  Андрея  в   аполитичности  и  даже
скупердяйстве.  Теперь Андрей платил взносы в партийную кассу,  но избегал
сходок.
     Археология  внесла  смысл  в  распорядок  жизни.  Каждое  воскресенье
авдеевцы  выезжали  то  на  пригородном поезде  в  окрестности Москвы,  то
отправлялись пешком  в  места,  где  сносили старые  здания.  К  удивлению
Андрея,   оказалось,   что   Москва   и   губерния  напичканы  славянскими
древностями, которые ждут своего открывателя.
     В  июле планировалась большая экспедиция в Вологодскую губернию,  где
были надежды отыскать следы ранних посещений новгородских торговых гостей.
     Андрей,   поначалу  стеснительный,  легко  привыкал  к  людям  и  был
неприхотлив.  Так  что он  без труда выдержал негласные испытания весенних
поездок,  и княгиня Ольга приказала Авдееву взять Берестова в Вологду.  Не
любя ее  и  противопоставляя справедливому и  доброму старцу Авдееву,  все
трепетали перед Ольгой,  включая даже Иорданского, начальника департамента
в  Министерстве путей сообщения.  И  никто из археологов так никогда и  не
догадался, что в самом деле хитрый Авдеев лишь использовал жену в качестве
непопулярного палача, который существует для того, чтобы народ более ценил
доброту и  справедливость несколько наивного и далекого от мирских мелочей
государя.
     В  экспедиции  были  две  девицы-курсистки,  очень  прогрессивные,  с
внутренней готовностью к  чему-то  высокому,  напоминавшие ему  тетю Маню.
Одна  из  них,  худая,  нервная,  страшно  начитанная  Матильда  Поливода,
влюбилась в  Андрея,  и ему было неловко,  что за ним откровенно ухаживает
некрасивая девушка,  подавая повод для насмешек. Княгиня Ольга и профессор
Авдеев,  которые не терпели в экспедициях романов,  смотрели на этот казус
сквозь  пальцы,   так  как  Матильда,   иначе  Тилли,  была  замечательной
поварихой,  что  немаловажно  в  любой  экспедиции,  а  присутствие Андрея
действовало на нее воодушевляюще.
     Всю весну Андрей переписывался с Лидочкой.
     Они  договорились,  что  встретятся сразу,  как  кончатся занятия,  а
Лидочка,   со  своей  стороны,  сделает  все  возможное,  чтобы  уговорить
родителей позволить ей подать в Московское училище живописи и ваяния, куда
начали принимать девушек. А это значило, что с осени они будут рядом.
     Первые письма их были длинными.  Андрей и  Лида рассказывали о  своих
друзьях,  родителях,  маленьких событиях в жизни, Андрей к концу весны уже
знал по именам и прозвищам всех учителей восьмого класса ялтинской женской
гимназии,  а  Лидочка во  всех  подробностях читала о  воскресных вылазках
университетских археологов. И обоим было приятно сознавать, что у них есть
общая,  никому более неведомая жизнь.  Лидочка в письме спрашивала,  какую
новую каверзу придумала княгиня Ольга, а Андрей интересовался, влюблена ли
по-прежнему Оксана Попандопуло в  учителя физики.  Но ни в одном из писем,
будто по  взаимной договоренности,  не говорилось о  любви,  даже само это
слово  как  бы  находилось  под  запретом.  Люди  воспитанные обмениваются
письмами для того,  чтобы узнать друг о  друге;  о  любви же  пишут лишь в
изящной литературе. Двадцатый век - не время для Вертеров. Это не значило,
что  Андрей,  ожидая очередного письма,  как  свидания,  не  старался,  по
крайней мере,  отыскать намеки на чувство между строк или в  словах вполне
обыкновенных.
     К  лету письма стали короче.  Во-первых,  все обыденные темы уже были
обговорены и  известны.  У  обоих надвигались экзамены,  к тому же Лидочке
надо  было  сдать  на  медаль,  чтобы  иметь привилегии при  поступлении в
училище, а Андрей был занят не только занятиями, но и будущей экспедицией,
тем более что хитрая княгиня Ольга ввела Андрея в комиссию из трех человек
(Берестов, Тилли и Иорданский), которая должна была заниматься снаряжением
для  вологодского вояжа.  А  это,  как  ни  покажется странным,  требовало
немалых усилий и времени.
     В  мае  Андрей уже  не  с  таким вожделением ждал писем Лидочки,  сам
умещал очередное послание на  одной страничке и  получал от Лиды открытки.
Он не догадывался,  что забывает Лидочку, а Лидочка не подозревала, что ее
влюбленность в Андрея постепенно уходит, хотя нового достойного поклонника
у нее не было, если не считать брата Оксаны, приезжавшего на Пасху в форме
гардемарина.
     О  Маргарите Андрей узнавал из  писем Лидочки лишь урывками.  Причина
тому была объяснима:  Маргарита считала Лидочку милой простушкой,  которой
не   положено  знать  о   действительно  серьезных  делах.   Лидочка  лишь
догадывалась о жизни подруги,  но не всегда правильно.  Когда она написала
Андрею,  что  Маргарита провела весной две  недели в  Петербурге,  Лидочка
предположила,  что  причина тому  -  ее  роман с  Беккером,  вернувшимся в
Институт инженеров путей сообщения.  Андрей же подозревал,  что ее поездка
могла  быть  вызвана  другими причинами.  Для  Лидочки было  удивительным,
почему Маргариту неожиданно исключили в апреле из гимназии -  перед самыми
экзаменами на аттестат зрелости. Что могло случиться?
     Но обошлось - отец Маргариты добился, чтобы его дочь простили. Андрей
подумал,  как хорошо,  что Маргарита не попала в бомбистки, - он явственно
представлял себе,  как Маргарита,  сверкая глазами из-под густых соболиных
бровей,   поджидает  на   углу   Дерибасовской  коляску   губернатора  или
ненавидимого революционерами полицмейстера.
     Прочие новости Андрей узнавал из  приходивших по  средам,  а  значит,
написанным за воскресенье деловым и подробным письмам тети Мани.  Беккеры,
Нина и  ее  отец,  бедствовали.  Тете Мане удалось добиться постоянного им
вспомоществования через свое ведомство.  Нина,  к  сожалению,  должна была
проводить все время дома,  так как состояние ее отца было таково,  что его
нельзя было оставлять без присмотра.  Тетя Маня нашла ей надомную работу -
шить наволочки и  обстегивать простыни для Евгеньевской больницы.  От Коли
Беккеры вестей почти не получали и были убеждены, что их любимец и надежда
успешно учится в своем институте.
     Ахмета не раз видели в подозрительной компании.  По мнению тети Мани,
компания была связана с какими-то политическими делами.  Тетя Маня писала,
что  симферопольские татары создали националистическую партию,  в  которой
заправляет некто Сейдамет.  Это  тетю удивило:  она полагала,  что татарам
хорошо жить и  без  партий,  потому что  они занимаются извозом и  торгуют
фруктами.
     Сергей Серафимович приезжал в  Симферополь в марте и нанес визит тете
Мане.  Тетя Маня сообщила,  что  он  постарел,  еще  более иссох,  хрипит,
покашливает, но с трубкой не расстается. Интересовался успехами Андрюши, и
тетя Маня показала ему некоторые из писем племянника,  особо те, в которых
рассказывалось об  увлечении  Андрюши  археологией.  Письма  произвели  на
отчима благоприятное впечатление. Глаша, по словам отчима, здорова.
     На  Пасху  Андрей  послал открытки с  видами университета на  Моховой
отдельно Сергею Серафимовичу, отдельно - Глаше.
     В мае он получил от отчима посылку.  В ней лежала роскошно изданная с
многочисленными гравюрами и  линотипами книга Брэстеда <Древний Египет> на
английском языке,  которым Андрей  к  тому  времени уже  прилично овладел.
Кроме  того,  там  же  были  четыре  томика Геродота в  красивых кожаных с
тиснением переплетах начала века с буквами  и  на корешках.
     К  посылке было приложено короткое письмо от  Сергея Серафимовича,  в
котором тот поздравлял пасынка с  успехами в занятиях и просил обязательно
побывать в  Ялте  летом,  до  августа.  Обязательно до  августа,  так  как
августовские события могут воспрепятствовать общению.
     Андрей написал в ответ,  что приедет в июле, сразу из экспедиции. Тем
более что о том же был уговор с Лидочкой.


                                  * * *

     Экзамены  кончились  лишь  в  середине  июня,   и  через  четыре  дня
экспедиция Авдеева погрузилась в  вагон первого класса вологодского поезда
и  направилась  к  цели  своего  путешествия  -   городищу  неподалеку  от
Кирилло-Белозерского  монастыря.   От   Вологды  путешествовали  далее  на
телегах,   дорога  заняла  пять  неспешных  дней,   потому  что   в   пути
останавливались в  деревнях,  профессор подолгу и  со  вкусом  беседовал с
местными жителями об  известных им  курганах либо  городищах.  В  одной из
деревень  к  экспедиции присоединились два  бородатых палеографа,  которые
разыскивали в  тех  деревнях первопечатные и  рукописные книги.  Археологи
купались в холодных голубых озерах и тихих речках, вечером у костра читали
стихи, спорили о варягах и княжеских междоусобицах, и мало кто задумывался
о  тех  современных политических происшествиях,  которые волновали мир.  И
если даже и возникал разговор о тяжелом положении землепашцев, мздоимстве,
а  то  и  о  немецком засилии при дворе или роли Распутина,  разговор этот
быстро угасал,  так  как профессор Авдеев умело переводил его на  проблемы
распространения славянских племен либо  княжеские междоусобицы давних лет,
доказывая,  что в  потоке времени нынешние политические события ничтожны и
не  идут  ни  в  какое сравнение с  важностью годов становления Российской
империи и  молодости нашего народа.  Так  что  весь  месяц Андрей прожил в
некоем  заповедном  лесу,  густая  листва  которого  не  пропускала буйных
ветров, бушевавших на окрестных равнинах.
     К радости археологов, первый же курган к югу от Белозерска вскоре дал
удивительные и  многозначительные находки.  В  нем обнаружилось погребение
десятого века,  в  котором сохранилось вооружение знатного воина,  включая
меч и шлем, подобного которому в России еще не было известно.
     Самим   фактом  своего  существования  курган  доказывал  отвергаемый
Спицыным факт  распространения славян  в  тех  местах,  где  следов  этого
племени быть не должно, а следовало искать могильники веси.
     Вечерами,  закончив труды,  археологи собирались у своих палаток, где
деревенскими плотниками  был  сколочен  длинный  стол  и  скамьи,  которые
позволяли вечером после чая собираться всем и  при свете керосиновой лампы
обсуждать интересующие всех проблемы и находки дня.
     Порой  молодежь  разжигала на  берегу  длинного  полузаросшего осокой
чистого  озера  костер  и  пела  песни.  Даже  в  полночь небо  оставалось
бесцветным,  по нему медленно плыли перистые облака,  и <одна заря спешила
сменить другую>.
     Андрей пребывал в те недели в приятном ощущении важности и полезности
трудов,  которым  он  себя  посвятил.  Ему  виделась  особая  значимость и
глубокий смысл в  отыскании в темной земле предметов древности.  Странное,
почти благоговейное чувство охватывало его в  тот момент,  когда его узкий
нож  наталкивался  на   неожиданное  препятствие  и   со   всей  возможной
осторожностью он  начинал очищать проржавевшую хрупкую часть  упряжи  либо
обломок  покрытого  голубой  привозной глазурью  сосуда.  Его  воображение
населяло этот лес и берег множеством людей,  его далеких предков,  живых и
шумных,  работящих либо воинственных,  вовсе не  помышлявших о  старости и
смерти,  а то и сидящих, подобно ему, у прибрежного костра рядом с девицей
в белом длинном сарафане, косы которой мягко лежат на гибкой спине. А там,
где виден огонек лампы под навесом,  где Иорданский спорит с профессором о
возможном  назначении найденной  утром  глиняной  фигурки,  должны  тускло
гореть окошки приземистой избушки,  в  которой мать  девицы прядет кудель,
напевая былину об Илье Муромце...
     В  серебряном  ночном  волшебстве мужчины  становились романтичными и
умными,  а женщины -  изящными и возвышенными.  Даже Тилли обретала в этом
воздухе гибкость и загадочность наяды.
     Мир  Андрея  сузился,   словно  мир  средневекового  землепашца.   Он
ограничивался небом,  озером,  березняком на  берегу и  темным бесконечным
бором,  что тянулся до  самого Белозерска.  Но  и  в  этом малом мире было
привольно тщеславным мечтам о лаврах Шлимана или Брэстеда.


                                  * * *

     Первая мировая война была неизбежна,  как неизбежен ливень,  если над
головой  скопились облака  со  всей  Европы.  Война  надвигалась молниями,
сопровождаемыми ударами грома. Каждая из молний могла вызвать этот ливень,
но  пока -  обходилось.  Если дождь прорывался из  облаков,  то  выливался
где-то  в  стороне.  В  этой  темной туче  все  время  происходили сложные
перемещения выгод и  интересов,  кипели заговоры,  предательства,  измены,
создавались  блоки  и  заключались  союзы.   Но  если  у  участников  этой
деятельности не было сомнений в том,  что война неизбежна,  хотя до самого
последнего момента число враждующих стран и  их  цели  не  были безусловно
известны,   то  у  жителей  Европы  и  всего  мира,  которые  разгуливали,
трудились,  пахали, торговали, влюблялись и умирали под невероятной тучей,
обязательность всеобщей войны совсем не была очевидной.  Нужды в войне,  с
точки зрения нормального обывателя,  не было никакой, и противоречия между
державами, неразрешимые для политиков и генералов, среднему россиянину или
французу казались несущественными и  уж по крайней мере недостаточными для
того, чтобы разрешать их всеобщей войной.
     Сегодня, разглядывая календарь памятных событий начала века, видишь в
них последовательное движение к войне. Тогда же эти события были настолько
не  связаны между собой,  что не сочетались в  общую угрозу.  Ну что может
быть  общего между устремлением России к  Дальнему Востоку,  ее  активными
действиями в  Маньчжурии и  попытками утверждения в  Корее,  что привело к
конфликту  с  резвой,   воинственной  Японией,   также  претендовавшей  на
главенство  в   тех  краях,   с  отчаянной  сварой  между  французскими  и
германскими  коммерсантами и  генералами  за  город  Фец  и  господство  в
Марокко?   А   что   общего  между   аннексией  Австро-Венгрией  формально
принадлежавшей дряхлой Турецкой империи Боснии  и  Герцеговины и,  скажем,
переговорами между Россией и Англией о разделе Ирана на зоны влияния? Да и
что  объединяет внезапное нападение Болгарии 29  июня  1913 года на  своих
недавних союзников по антитурецкой коалиции Сербию, Черногорию и Грецию и,
скажем,   провозглашение  Албании  королевством,  во  главе  которого  был
поставлен один из мелких немецких князей?
     Но  все  эти события и  конфликты,  вместившиеся в  десятилетие перед
началом первой мировой войны, были предупредительными вспышками молний или
шквалами,  доказывавшими тому,  кто хотел видеть, что ливень не за горами.
Именно об этом и предупреждал Андрея Сергей Серафимович,  один из немногих
людей в России,  убежденных в том,  что война начнется не позже осени 1914
года.
     К  тому времени завязалось несколько неразрешимых узлов противоречий:
спор  Австро-Венгрии  и  Сербии  за  гегемонию  на  Балканах,   в  котором
Австро-Венгрию поддерживала Германия, а Сербию - Россия. Борьба Германии и
Франции за Эльзас и  Лотарингию,  а также за господство в Северной Африке.
На  стороне  Франции  выступала  Англия,  обеспокоенная попытками Германии
сравниться  с   Альбионом  на   морях,   то   есть  поставить  под  угрозу
раскинувшуюся на полмира Британскую империю.
     В последние сто лет европейские державы делили между собой  остальной
мир и создавали колониальные империи. Они могли сосуществовать до тех пор,
пока  сохранялись  возможности  дальнейших  завоеваний.  Пока  было   куда
направлять  свои  броненосцы  и  дивизии.  Но  к началу XX века спор между
старыми колониальными державами,  которые успели  захватить  самые  сочные
куски мира,  и теми,  новыми,  которые опоздали к дележу, между Британской
империей и Францией,  с одной стороны,  и Германией и Японией - с  другой,
стал  неразрешим  -  пришла пора отнимать награбленное.  Между этими двумя
лагерями   существовали   и   <промежуточные>    державы,    такие,    как
Австро-Венгрия,  Россия и США.  Австро-Венгрия, хоть и считалась дряхлой и
беззубой,  тоже спешила участвовать в переделе мира,  в первую очередь  за
счет  умирающей  Турции,  Россия  свои колонии,  в отличие от иных держав,
имела под боком и расширяла империю  за  счет  слабых  соседей.  Очередным
слабым  соседом оказался Китай.  Соединенные Штаты укреплялись в Латинской
Америке и на Тихом океане, но там они столкнулись с Германией, которая все
же  успела  захватить  чуть  ли не половину тамошних архипелагов,  а также
тихой сапой забраться в Китай.
     Все были неудовлетворены своим положением,  все надеялись преумножить
свои богатства и ограбить соперников. Все ждали первого неверного движения
этого соперника.  Притом соперничающие группировки все время изменяли свой
состав, и порой вчерашние лучшие друзья готовы были вцепиться друг другу в
глотки.
     К  лету  1914 года германскому правительству казалось,  что  наступил
выгодный момент.  Успешно проходили переговоры с  Англией о переделе между
ней и Германией португальских колоний в Африке. Создалось впечатление, что
англичане не  ввяжутся  в  конфликт  на  континенте,  если  Австро-Венгрия
нападет на Сербию,  а  затем Германия втянет в  войну Россию и Францию.  В
таком  случае  перевес  будет  на  стороне  Тройственного союза  (то  есть
Германии,  Австро-Венгрии и Италии).  Рассуждая так, кайзер Вильгельм стал
подталкивать Австро-Венгрию к тому, чтобы та ударила первой - и решительно
- по Сербии.
     Главным проводником  идей  Германии  в  Австро-Венгрии  был наследник
престола Франц-Фердинанд,  хотя формально на престоле восседал его дряхлый
дядя Франц-Иосиф.
     В  середине  июня  Франц-Фердинанд встретился с  кайзером  Германии в
Конопиште.  На  этой встрече была решена война.  Франц-Фердинанд заявил во
время переговоров,  что сейчас можно не опасаться России -  слишком велики
ее внутренние затруднения.  Германский император благословил австрийцев на
быстрый и энергичный удар по Сербии.  Если Франция или Россия все же будут
реально возражать,  Германия с помощью Австро-Венгрии их быстро разгромит,
тогда наступит очередь главного врага - Великобритании.
     Далее Франц-Фердинанд отправился в  главный город недавно захваченной
Австро-Венгрией Боснии -  Сараево.  Там он решил провести большие маневры,
буквально вызывая на конфликт Сербию.
     В Сербии маневры были расценены однозначно -  как провокация. По всей
стране прокатились демонстрации.  Но патриотическое общество <Черная рука>
полагало,  что одними демонстрациями с  австрийской угрозой не справиться.
Был  замыслен террористический акт.  28  июня  1914 года гимназист Гаврила
Принцип совершил покушение на Франца-Фердинанда. Эрцгерцог был убит.
     Узнав о гибели своего союзника и друга,  кайзер Вильгельм решил,  что
мертвый наследник австро-венгерского престола должен выполнить свой долг -
довершить то,  что не  успел довершить при жизни.  Именно его смерть стала
формальной причиной  согласованного с  Германией  австрийского ультиматума
Сербии.
     Правда, этот ультиматум последовал далеко не сразу.  Гаврила  Принцип
убил  Франца-Фердинанда  в  тот день,  когда экспедиция профессора Авдеева
покинула Вологду. В день начала раскопок завершились экстренные переговоры
между Германией и Австро-Венгрией о том, как вести будущую войну. В те дни
начала июля можно было себя тешить тем, что все еще раз обойдется и ливень
не  выльется.  Последней  гирькой на весах войны стал разговор германского
посла в Лондоне с министром иностранных дел  Великобритании  сэром  Греем.
Посол  намекнул  Грею,  что Германия полагает необходимым проучить Сербию,
пользуясь тем, что Россия столь слаба, что ее можно не принимать в расчет.
Английский  министр  сокрушенно  покачал  головой и согласился с тем,  что
Россия  очень  слаба.  Немецкий  посол  счел  этот  жест  индульгенцией  и
признанием того, что Англия вмешиваться не станет. Этот разговор произошел
6 июля...  В тот день на раскопках  была  теплая  погода  и  потому  много
комаров.
     20  июля  президент Франции Пуанкаре срочно  прибыл  в  Петербург.  В
течение   трех   дней   он   вел   переговоры  с   русским  императором  и
правительством. Посол Англии сообщил в Лондон, что Франция и Россия решили
поднять перчатку, брошенную тевтонами.
     Наконец, 23 июля последовал австрийский ультиматум Белграду. Сербию в
нем  обвиняли в  попустительстве террористам и  неумении вести свои  дела,
вследствие  чего  ей  предлагалось  отказаться  от  суверенитета  и  стать
вассалом Австро-Венгрии.
     Вечером того дня Тилли нашла шахматную фигурку,  сделанную из  кости.
Авдеев   предположил,    что   это   моржовая   кость.   Значит,   находка
свидетельствует о связях славян с жителями Ледовитого побережья.
     24 июля Россия объявила мобилизацию в Киевском, Московском, Казанском
и  Одесском военных округах,  а также на Балтийском и Черноморском флотах.
Англия хранила молчание.  Сербия миролюбиво ответила на ультиматум, приняв
почти  все  его  пункты.  Правительство  Австро-Венгрии  заявило,  что  не
удовлетворено позицией Сербии,  и  28  июля  ее  войска  перешли  сербскую
границу.
     Германскому и австро-венгерскому генеральным штабам ситуация казалась
более чем благоприятной.  Слабая сербская армия отступала.  1  августа был
объявлен   германский   ультиматум   России   с   требованием   прекратить
мобилизацию.  Россия  отказалась.  Ей  была  объявлена  война.  2  августа
Германия потребовала у Бельгии пропустить ее войска, чтобы нанести удар по
Франции, а на следующий день объявила войну Франции.
     Но  тут  отлично продуманная Германией схема  начала  давать  сбои...
Англия   потребовала  не   нарушать   нейтралитет  Бельгии.   Германия   в
растерянности молчала - ведь Англия должна остаться нейтральной!
     Не получив ответа от Германии,  Англия также вступила в  войну.  Зато
Италия,  казалось бы верный член Тройственного союза,  вступить в войну на
стороне Германии не пожелала.
     Кайзер Вильгельм был в бешенстве.  На телеграмме германского посла из
Лондона об объявлении войны он написал: <Англия открывает свои карты в тот
момент, когда ей кажется, что мы загнаны в тупик и находимся в безвыходном
положении>.
     Кайзер был  прав.  Но  его  правда станет очевидной лишь через четыре
года, когда Германия подпишет капитуляцию.


                                  * * *

     Прогремевший на весь мир роковой выстрел боснийского патриота Гаврилы
Принципа до озера не докатился, как не докатился в свое время звон мечей и
свист  стрел  под  Грюнвальдом.  Только через  неделю,  будучи на  почте в
Белозерске,   Иорданский  узнал  об   этом  событии  и   привез  последнюю
вологодскую газету.  Но  трагедия в  Сараево не  оказала влияния на  жизнь
экспедиции,  так  как старик Авдеев убедил своих соратников в  обыденности
таких  событий  на  бурных  Балканах.  Насколько Андрей  не  был  готов  к
последствиям рокового выстрела,  можно судить по строкам в письме Лидочке,
которое он  отправил через неделю и  которое она получила уже после начала
войны.  Там Андрей написал буквально: <Как трудно здесь, в краю привольных
лесов и  зеленых лугов,  думать,  что  где-то  в  мире прогремел выстрел и
пролилась кровь на белый мундир случайной жертвы>.
     Лидочка получила письмо  Андрея с  опозданием,  потому что  в  начале
июля,    за   несколько   дней   до   ультиматума   Сербии,   объявленного
Австро-Венгрией,  господин Потапов  с  дочерью Маргаритой,  также  успешно
закончившей гимназию,  прибыл  на  своем  <Левиафане> в  Ялту  и  уговорил
Иваницких отпустить Лидочку с ними на Кавказ,  куда пароход отправлялся по
торговым надобностям. Известие о начале войны застало Лидочку в Поти.
     Андрей узнал обо  всем только к  середине июля.  Правда,  к  тому дню
напряжение и  тревога,  разливавшиеся по  Европе,  проникали все  глубже в
беспредельные  пространства  России.   Разумеется,   в   белозерской  тиши
неизвестно  было   о   патриотических  манифестациях  в   Петербурге  либо
австрийских  угрозах  в  адрес  Сербии,  но  даже  приходившие  с  большим
опозданием вести из Вологды несли в себе ощущение катастрофы.
     Археологи в те дни трудились энергичнее,  чем раньше, как бы стараясь
приглушить трудом  свои  тревоги.  Дни  стояли жаркие,  напоенные ароматом
скошенной травы и сладких цветов,  вода в озере прогрелась настолько,  что
даже  княгиня Ольга в  предвечерние часы опускала свое плотное тело в  эту
парную взвесь,  а  молодежь спасалась в воде,  подобно жеребячьему табуну,
преследуемому слепнями.
     Угловатая Тилли на удивление хорошо плавала,  и вечером 17 июля после
ужина  она  предложила Андрею  переплыть на  дальний  берег  озера,  чтобы
набрать там расцветших кувшинок.
     С помощью Андрея Тилли набрала большой букет.  Тяжелые плотные головы
цветов свисали со  стеблей,  похожих на  вареные зеленые макароны.  Волосы
Тилли были мокрые,  они  прилипли к  худеньким плечам,  и  белые кувшинки,
прижатые к груди,  сделали ее похожей на русалочку.  Андрей сказал ей, что
она похожа на  русалку.  Тилли смотрела на него не отрываясь,  на длинных,
слипшихся от  воды  ресницах висели маленькие капельки воды.  Вдруг  Тилли
широким театральным жестом отбросила букет в сторону и сказала:
     - Потом я сплету из них белый венок.
     Очевидно,   это   была  цитата  из   какого-то   неизвестного  Андрею
символиста. Тилли пошла вверх, Андрей - за ней.
     - Заклание, - сказала Тилли, не оборачиваясь. - Я - древняя жертва.
     Они отошли от  воды,  за  орешник.  Между ним и  вековым еловым лесом
тянулась узкая, недавно скошенная поляна. На краю ее стояла копна сена.
     Неловко  раскидывая  на  бегу  ноги,   будто  никогда  раньше  ей  не
приходилось бегать, Тилли побежала к копне, с разбега упала на нее лицом и
раскинула длинные руки, будто сраженная пулей. Андрей подошел и сел рядом.
Матильда перевернулась на  спину и  зажмурилась оттого,  что  луч  солнца,
опустившегося к самому лесу, ударил ей в глаза. Быстро дыша, она сказала:
     - Я твоя.
     Андрей наклонился и  поцеловал темное от загара горячее плечо.  Дрожь
прошла по телу девушки,  и она обхватила Андрея руками и привлекла к себе.
Он   целовал  ее  в   жестко  сжатые  обветренные  губы.   Тилли  стонала,
отворачивала голову, царапала ему спину и шептала о судьбе, бросившей их в
объятия, о вечности любви и, главное, о том, что она принадлежит Андрею, и
только Андрею.
     - Ты мой первый! - шептала она. - Я берегла, берегла себя, я клянусь,
что сберегла себя!
     Голые ноги были горячими,  словно раскаленными,  сено кололось, в нем
почему-то было много сучков,  и Андрей успел удивиться, что в такой момент
думает о сучках.
     Купальный костюм Матильды был снабжен множеством пуговичек,  и Андрей
старался расстегнуть их,  а  Матильда не помогала ему и умоляла быть с ней
нежным и не презирать...
     Когда она поняла наконец, что обнажена и беззащитна, то вдруг страшно
испугалась и принялась отталкивать Андрея, заплакала и громко сказала:
     - Ты же на мне не женишься! На таких, как я, не женятся!
     Андрей молча и упрямо боролся с ее руками,  с ногами, превратившись в
насильника,  и, поняв, что не может более противостоять его натиску, Тилли
заплакала и сквозь слезы повторяла:
     - Ты никогда на мне не женишься! Ты только хочешь меня обесчестить...
- И  в  этой  нелепой,  пыхтящей,  потной борьбе Андрей вдруг,  так  и  не
достигнув желаемого,  почувствовал облегчение.  Экстаз  миновал,  и  сразу
стало  стыдно за  себя  и  за  эту  заплаканную длинноносую интеллигентную
девушку, которой из-за неопытности Андрея удалось отстоять свою честь.
     Андрей отстранился от Тилли и сел,  прислонившись спиной к копне.  Ее
обнаженное  бедро  было  перед  глазами,  и  Андрей  отвернулся.  Матильда
всхлипнула и замолчала.
     - Ты сердишься на меня? - спросила она через некоторое время.
     - Нет.
     - Ты сердишься, я знаю, ты сердишься. Я оскорбила тебя как мужчину. Я
так стремилась к тебе, но не думала, что это так страшно. Ты должен понять
и простить меня.
     - Пойдем, - сказал Андрей. - Скоро ужин. Нас ждут.
     - Ну как ты можешь говорить об ужине!  Значит,  ты в  самом деле меня
презираешь.
     - Честное слово,  я к тебе хорошо отношусь.  Ты хорошая, и у меня нет
оснований тебя презирать.
     Матильда глубоко вздохнула и сказала:
     - Иди ко мне. Я постараюсь быть покорной.
     Андрей поднялся.  Стараясь не глядеть на нее,  он отошел на несколько
шагов.  Он  услышал,  как  зашуршало сено.  Матильда,  не  дождавшись его,
поднялась и приводила себя в порядок.
     Они  вернулись в  лагерь экспедиции перед самым ужином,  исцарапанные
сеном,  искусанные комарами, опасаясь, что остальные догадаются, а княгиня
Ольга выгонит их  из  экспедиции,  как тех легендарных студентов,  которые
были изгнаны из  авдеевского рая  лет пять назад,  потому что <обесчестили
экспедицию>.
     Но никто не заметил их прихода. Потому что еще час назад в экспедицию
приехал сотский из той деревни,  где Авдеев нанимал рабочих, и сказал, что
в губернии объявили частичную мобилизацию.
     После этого раскопки продолжались почти неделю,  но  всем стало ясно,
что полевой сезон завершается. Чиновники беспокоились, что их разыскивают.
Иорданский на  следующее утро  уехал  в  Белозерск,  чтобы узнать новости.
Профессор Авдеев к глубокой обиде обнаружил, что его верные ученики ставят
сегодняшние политические дрязги выше  интересов вечной истории.  Выйдя  на
следующее утро на раскопки, Андрей долго сидел неподвижно на краю траншеи,
размышляя о  тех,  кто находился далеко,  и  беспокоясь о них,  потому что
воображение  рисовало  ему  страшные  морские  сражения  у  берегов  Ялты,
турецкие и австрийские дредноуты, обстреливающие крымские берега. Потом он
принялся за работу,  ему повезло -  он отыскал россыпь ржавых наконечников
стрел, но эти наконечники говорили о сегодняшнем и вечном насилии, крови и
жестокости войны.  Он  совершил непростительный для  археолога проступок -
засыпал эти ржавые железки землей и затоптал эту могилу.  Никто не заметил
варварства.
     Вскоре  пришла  Тилли,  которая  принесла крынку  холодного молока  и
кружку.  Она знала, что Андрей любит молоко. Часто моргая, она смотрела на
Андрея, потом набралась храбрости и прошептала, что он - ее избранник.
     - Сегодня, - сказала она. - Я решилась. Я буду твоей. Сегодня. Прости
меня, что я так плохо вела себя вчера.
     Андрею не  хотелось молока,  но  он  выпил кружку под  ее  влюбленным
взглядом.
     - Наверное, надо будет уезжать, - сказал он.
     - Я не могу думать об этом, - прошептала Тилли.
     В раскоп спрыгнул палеограф Россинский, увидел крынку и сказал:
     - Вот хорошо. А то жара несусветная.
     Трясущимися от  злости  руками  Тилли  налила ему  в  ту  же  кружку:
палеограф не имел права вторгаться в мир ее мечтаний.
     - Иорданский вернулся,  -  сказал  Россинский.  -  Теперь уже  полная
мобилизация.
     - Это  еще  ничего не  значит,  -  ответила Тилли  с  вызовом,  будто
мобилизацию Россинский устроил ей назло.
     - Мобилизация слишком дорого обходится государству,  чтобы  проводить
ее ради сотрясения воздуха,  -  сказал палеограф.  -  Я пойду,  Иорданский
привез газеты и  слухи.  Говорят,  что  австрийские войска уже  подходят к
Белграду.
     Он вернул кружку Тилли и полез из раскопа.
     Андрей сунул рабочий нож за пояс.
     - Ты тоже пойдешь туда?
     Она приблизилась к Андрею так, что касалась его грудью.
     Если бы не Тилли,  Андрей,  может быть, возвратился бы домой вместе с
экспедицией.  Но  мысль  о  неизбежном развитии романа  подвигла Андрея на
немедленные действия.
     После ужина,  когда все сидели за  столом и  горячо спорили,  но не о
князе Мстиславе Удалом и  даже не о  варяжской теории,  а  о  национальном
характере пруссаков,  которые,  вернее всего,  бросятся на поддержку своих
родственников -  австрияков, а также о несчастной судьбе южных славян, еще
томящихся под гнетом выжившего из ума Франца-Иосифа,  Андрей тихо прошел к
себе  в  палатку и  собрал  заплечный мешок.  К  счастью,  он  не  брал  в
экспедицию чемодана.
     Когда  он  вышел и  крадучись пошел прочь от  навеса,  то  прощальный
взгляд его,  которым он  обозревал склон кургана и  берег озера,  упал  на
патетическую тонкую фигурку Тилли, которая сидела на берегу и ждала своего
неверного возлюбленного,  видно,  окончательно решив  сегодня ночью  пасть
спелой вишней к его ногам.  Андрей испугался, что Матильда обернется и его
увидит.
     Он нырнул в  высокую палатку,  где складывали на столе находки и вели
их  опись.  Там он оставил записку Авдееву,  что,  к  сожалению,  ему надо
срочно возвращаться в Москву и он,  не желая смущать остальных, сделал это
по-английски. Он надеется на прощение господина профессора и его супруги.
     Затем он  пошел по  лесной дороге.  Через час  он  миновал засыпающую
деревню и вышел на большак. От шагов поднималась сладковатая пыль, звенели
комары,  неяркая на  бесцветном небе  луна  часто  скрывалась за  быстрыми
ажурными облаками.
     К  ночи он  был  в  Белозерске,  переночевал в  маленькой двухэтажной
монастырской гостинице, а на следующий день добрался до Вологды.
     Там уже все было иначе.  Дома были украшены флагами, по улицам ходили
возбужденные люди с  трехцветными кокардами в петлицах.  Андрей еле достал
билет  до  Москвы.  Станция  была  переполнена народом,  первый  эшелон  с
новобранцами уходил  на  запад,  играли сразу  десяток гармошек,  голосили
бабы,  гимназистки вручали новобранцам цветы.  Кончалось 1 августа - в тот
день Германия объявила России войну.


                                  * * *

     Андрей предполагал сразу же  уехать в  Симферополь,  но  задержался в
Москве.  Каждый день приходили все более ошеломительные новости.  Лишь два
дня отважная Россия, поднявшая голос в защиту маленькой Сербии, оставалась
одна перед лицом могущественных врагов.  У манифестов государя, наклеенных
поверх названий опереточных спектаклей на круглых афишных тумбах,  а  то и
на  стенах  домов,  толпились люди.  Наконец телеграф принес  долгожданную
весть -  Россия не  одинока!  Через два  дня  Германия начала войну против
Франции,  и  на  следующий день  гордый Альбион сообщил человечеству,  что
встает на защиту демократии и свободы против немилосердных гуннов.
     Андрей,   захваченный  общим  порывом,   был  в   манифестации  возле
британского консульства и даже купил английский флажок, которым размахивал
в  ожидании вышедшего к  русскому народу  консула,  забыв  о  прошлогоднем
предсказании отчима.  Страх за близких, охвативший Андрея под Белозерском,
быстро миновал,  потому что любому человеку было очевидно,  что германцы и
австрийцы перед лицом подобной боевой мощи и единения благородных наций не
продержатся и  месяца.  Наши части уже готовились к  вторжению в Восточную
Пруссию,  сербы  отчаянно сопротивлялись,  а  бельгийская армия  совершала
чудеса героизма.
     Андрей готов был по  зову сердца отправиться на войну волонтером,  но
его  усилия потребовались пока что в  самом университете.  В  течение двух
недель Андрей с другими добровольцами участвовал в оборудовании госпиталя,
под  который было выделено одно из  университетских зданий.  И  работа эта
была  нешуточная,   так  как  в   первые  же   дни  обнаружилось,   что  в
бюрократической  России   существует  громадный   разрыв   между   благими
намерениями и возможностями.  Все, от железных коек до постельного белья и
полотенец,  надо было где-то доставать, выпрашивать, требовать, вымаливать
и лишь затем привозить и устанавливать.
     Тем временем Андрей направил телеграммы тете Мане и Лидочке.  От тети
Мани он получил ответную телеграмму:

          Все благополучно.  Буду работать в госпитале.  Очень занята. Жду
     приезда. Береги себя. Твой долг учиться.
                                                                    Мария.

     Андрей понял, что тетя боится, как бы он не пошел на фронт. Но Андрей
еще не решил, как принести наибольшую пользу Отечеству.
     От  Лидочки ответа не  было.  Зато  через  два  дня  пришло письмо от
Лидиной  мамы.  Видно,  она  уже  знала  о  существовании Андрея  и  сочла
необходимым не  волновать молодого  человека в  столь  опасное  и  трудное
время.  Евдокия Матвеевна писала,  что  Лидочка должна вернуться в  Ялту в
начале августа.
     Склоняясь к мысли о том,  чтобы записаться в вольноопределяющиеся, по
примеру  некоторых  своих  товарищей,   чтобы  успеть  принять  участие  в
окончательном разгроме германских агрессоров и  войти  в  Берлин  вместе с
победоносными союзными войсками,  Андрей все же  решил сначала съездить на
родину.  Ведь не исключено,  что его участие в освободительной войне будет
роковым и до внезапной смерти он никогда более не увидит ни тети Мани,  ни
прекрасной Лидочки, ни Глаши.
     Не сказав никому в  Москве о своем решении,  Андрей с трудом раздобыл
билет до Симферополя. Движение войск, припасов и оружия по стране сразу же
нарушило привычную строгость расписаний, и Андрею пришлось простоять почти
час в кассе Курского вокзала, прежде чем он достал билет в жесткий вагон.
     Тетю Маню Андрей чудом застал дома.  Она  как  раз  забежала домой из
госпиталя пообедать. Тетя располнела, серебряных нитей в ее темных волосах
стало больше,  ноги опухли,  и при ходьбе она переваливалась как утка. Она
была безмерно счастлива его приезду, потому что ее замучили подозрения, не
ушел ли Андрюша в действующую армию, где его сразит немецкая пуля.
     Тетя  призналась,  что  заготовила и  хотела  послать  телеграмму,  в
которой требовала его  немедленного приезда по  причине своего  сердечного
приступа.  Тетя уже три раза ходила на почту, чтобы послать телеграмму, но
мысль о том, что она солжет Андрюше даже ради высокой цели, настолько была
противна ее христианскому сознанию,  что она в  слезах возвращалась домой,
так и не решившись на обман.
     Несмотря на радость по поводу приезда племянника, тетя Маня, покормив
его,  поспешила к  себе в  госпиталь,  где  без  нее  никто ничего не  мог
сделать.
     Проводив  тетю,  Андрей  хотел  было  навестить сперва  соседей,  но,
оказавшись в  своей комнате,  надолго задержался.  Тетя,  стирая там пыль,
ничего  никогда  не  трогала с  места.  Это  был  как  бы  маленький музей
племянника.  А  так как Андрей и  сам не любил расставаться с вещами,  то,
начав раскопки сначала в  своем столе,  потом на  книжной полке и  даже  в
сундучке под кроватью,  он обнаружил много интересных вещей,  о которых он
давно забыл,  но которые принялись,  перебивая друг дружку, рассказывать о
давней  жизни  некоего  мальчика  Андрюши  Берестова,  подобно  тому,  как
наконечники стрел и грузила поведали о жизни славян под Белозерском.
     Со снисходительным узнаванием Андрей отыскал стихи, писанные в шестом
классе  и  посвященные  девочке,  которая  уже  года  два  как  уехала  из
Симферополя, рисунок с натуры, изображавший цветущую яблоню, и другой, где
рыцари подъезжали к  замку.  Там  была тетрадка,  на  обложке которой было
написано квадратными буквами <Дневникъ> и  внутри  три  записи.  Первая  в
целую страницу,  следующая через неделю на два абзаца и третья,  еще через
месяц,  с  сообщением,  что ничего нового не  произошло.  Старые учебники,
книги,  солдатики и  самодельная пушка  из  ружейной гильзы,  прикрученная
проволокой к свинцовому лафету...
     Взглянув на  часы,  которые сообщили,  что он уже два часа занимается
раскопками,  Андрей сообразил,  что прощался с детством,  прощался с самим
собой,  которого  порой  с  умилением  узнавал,  а  иногда  удивлялся  или
посмеивался.  И еще он подумал,  что если бы этими раскопками занимался не
он,  а,  скажем,  профессор  Авдеев,  то  вряд  ли  он  составил  бы  себе
объективное мнение о человечке,  которому принадлежала эта комната.  В ней
большое место занимали папки с  гербариями и коробки с жуками и бабочками.
Но  это вовсе не означало,  что в  Андрюше жила страсть к  энтомологии или
ботанике.  Папки и коробки остались от того лета, когда Сергей Серафимович
пытался пробудить в  Андрюше биологические наклонности и  они  многократно
гуляли по скалам за Ялтой.  Эти походы Андрею были умеренно интересны,  и,
привезя коллекции в Симферополь и порадовав тетушку, он сложил их в сундук
в  своей комнате и  более к  ним не  возвращался.  Тщательно сделанные,  с
настоящими реями, холщовыми парусами модели шхун и фрегатов были подарками
тетиного поклонника,  отставного капитана Евсея  Семеновича,  который  лет
десять назад жил по соседству и  даже вроде бы просил руки и  сердца Марии
Павловны и всегда появлялся у них в доме с очередной моделью корабля. Один
из  корабликов размещался внутри толстой бутылки.  Потом Евсей Семенович в
одночасье умер от удара, а кораблики остались.
     Спохватившись,  что ведет себя неосмотрительно,  Андрей собрался было
выйти из  дома,  но тут вернулась запыхавшаяся тетя Маня.  Готовя ужин,  а
затем кормя опасно похудавшего,  на ее взгляд, племянника, она выкладывала
скудные новости.
     Ахмета она давно не  видела,  старик Циппельман все так же  торгует в
своей  кондитерской,   Фира  счастлива  и  родила  мальчика,   Грудзинский
неожиданно уехал в Варшаву,  Нина ухаживает за отцом, который совсем плох,
Сергей Серафимович приезжал недели две назад.
     На  этот  раз  на  мотоцикле.  Он,  оказывается,  купил себе мотоцикл
<Стэнли>,  блестящий и ревущий, как тысяча чертей, и тетя Маня боится, что
на  каком-нибудь перевале он  сломает свою глупую шею.  Это же  надо -  на
старости лет!
     Андрей сказал, что завтра с утра поедет в Ялту.
     Ночью тетя тихо плакала.


                                  * * *

     В  Ялту  Андрей  приехал  на  линейке  -  автобус  был,  оказывается,
реквизирован армией.  В  Алуште,  купив  газету,  Андрей  узнал,  что  пал
Брюссель и германские армии ведут пограничное сражение с французами, тесня
их   к   западу.   В   Мобеже   заканчивается   развертывание  английского
экспедиционного корпуса,  который должен ударить германцам во фланг и  тем
переменить неблагоприятно складывающиеся обстоятельства на фронте.
     Два  грека,  сидевшие рядом  с  Андреем,  все  время  спорили о  том,
выступит ли  Турция на стороне Германии или сохранит нейтралитет.  С  моря
дул  сильный горячий ветер,  и,  когда дорога за  Алуштой поднялась вверх,
стало видно, что море покрыто белыми барашками.
     Встретился грузовик, в нем сидели матросы. Потом, уже ближе к Ялте, в
море показался военный корабль, и греки снова стали спорить. Один говорил,
что  это  <Георгий Победоносец>,  а  другой твердил,  что это <Императрица
Екатерина>.  Греки сердились,  призывали в свидетели других пассажиров, но
те в спор не вмешивались. Корабль казался маленьким и нестрашным.
     В  Ялте на набережной было безлюдно.  Может,  из-за войны,  а  может,
из-за сильного ветра.
     Волны были так сильны,  что перелетали через парапет и растекались по
мостовой до самых домов.
     Вольным шагом прошли два  морских офицера.  К  молу был  пришвартован
катер с  подушечкой на  носу,  покрашенный в  шаровый цвет.  Два матроса в
тельняшках сидели,  свесив босые ноги  за  борт,  и  кидали чайкам кусочки
хлеба.  Чайки подхватывали хлеб у пенных верхушек волн. Хоть за молом было
куда тише,  чем в  море,  катер подбрасывало вверх,  но  матросы на это не
обращали внимания.
     С  Алушты Андрей дебатировал пустой вопрос:  куда  идти  сначала -  к
отчиму или к  Иваницким.  Уверенности в том,  что Лидочка уже вернулась из
Батума,  не  было,  так что долг требовал визита к  отчиму.  Но  ноги сами
провели Андрея мимо великого старого платана,  который на своем веку видел
уже столько войн,  что полагал их естественным состоянием людишек, и выше,
за армянскую церковь.
     Хоть  Андрей  никогда раньше  не  был  в  квартире Иваницких,  но  за
последние месяцы он столько узнал о  них из писем Лидочки,  что уже совсем
не  опасался строгого взгляда Евдокии Матвеевны,  которая,  кстати,  если,
конечно,  Лидочка не преувеличивала, также немало знала об Андрее и против
переписки не возражала.
     Так что Андрей смело поднялся на второй этаж и позвонил.
     Евдокия  Матвеевна  оказалась  почти  такой,  как  он  предполагал из
Лидочкиных писем.  Даже если бы  Андрей встретил ее на улице,  он бы ни на
секунду не усомнился, что она - Лидочкина мать.
     Евдокии  Матвеевне было  тридцать девять  лет,  но  можно  было  дать
меньше. Ее лицо было совсем без морщин, а волосы - без седины, значительно
темнее, чем у дочери. Только лежали прямо, не вились, туго стянутые лентой
на затылке.  Правда, в отличие от дочери, Евдокия Матвеевна была склонна к
полноте.
     Андрей  сразу  почувствовал расположение к  Евдокии Матвеевне и  даже
радость от того, насколько она схожа с дочерью.
     - Здравствуйте,  -  сказал Андрей, но больше ничего сказать не успел,
потому что Евдокия Матвеевна его сразу перебила.
     - Андрюша,  -  сказала она,  - заходите, я вас сверху увидела, вижу -
знакомая фигура,  помните,  как  вы  наш  дом  зимой осаждали?  Да  вы  не
стесняйтесь, проходите, только башмаки снимите обязательно, мы сегодня пол
мыли,  дайте я вам помогу шинель снять.  Нет, в этом нет ничего дурного, я
хозяйка дома,  а вы - милый гость. Вот, возьмите туфли Кирилла Федоровича,
они вам должны быть впору, как хорошо, что вы прямо к обеду пришли, сейчас
Кирюша должен быть, с минуты на минуту. Да проходите в залу, садитесь...
     Евдокия Матвеевна говорила вроде бы  не спеша и  негромко и  вовсе не
суетилась,  но  Андрей вскоре понял,  что  ни  одного слова вставить в  ее
монолог  не  может,  и  покорился,  фаталистически  понимая,  что  Евдокия
Матвеевна сама ему все расскажет.
     Из  кухни  вошла широкоплечая,  очень красивая черноволосая хохлушка,
которую, как Андрей уже знал, звали Горпиной, и была она из-под Полтавы, а
у  Иваницких служила лет  пять,  но  все  грозила,  что уйдет,  как только
появится  достойный жених.  Достойные женихи  приходили в  уютную,  всю  в
кружевах,   комнатку  за   кухней,   но   потом  оказывались  недостаточно
достойными.
     - Приихав! - сказала она. - Ондрейка! Який гарний хлопчик!
     Андрей совсем смутился,  потому что  тут  ему открылось,  что в  доме
Иваницких он,  видимо,  считается женихом и  о  нем говорят как о существе
домашнем.
     Евдокия Матвеевна тут же уловила Андрюшино смущение и сказала строго:
     - Горпина, я тебя умоляю, суп убежит. Дай нашему гостю прийти в себя.
Он же такую дорогу перенес!
     Горпина фыркнула,  обидевшись, и уплыла на кухню, где сразу же громко
загремела посудой.
     - Простите за такую фамильярность,  - сказала Евдокия Матвеевна, - но
Горпина у нас член семьи.
     Андрей  не  смог  ответить,  потому  что  Евдокия  Матвеевна  тут  же
продолжила монолог,  из  которого Андрей узнал,  что Лидочка с  Маргаритой
задержались  в   Батуме,   так  как  по  прибытии  туда  господин  Потапов
намеревался,  разгрузившись,  возвратиться обратно,  но там уже начиналась
подготовка к военным действиям против Турции, хотя Турция, как известно, в
войну еще не  вступила.  Так что господину Потапову приказано было (к  его
собственной выгоде) проследовать в Новороссийск и оттуда вернуться в Батум
с  грузом цемента.  Разумеется,  Евдокия Матвеевна очень беспокоилась,  не
начнется ли  в  тех  краях  война,  но  Кирилл  Федорович утверждает,  что
опасности для Батума и Черного моря вообще в настоящее время нет...
     Евдокия Матвеевна не успела завершить свой монолог, как пришел Кирилл
Федорович.  Он  был в  морском мундире с  погонами подполковника береговой
службы.  Оказывается,  его  мобилизовали,  как и  других работников порта,
которые связаны с военными перевозками.
     Кирилла Федоровича Андрей по описанию Лидочки узнать бы не смог.  Для
нее  он  был  отцом,  высшей инстанцией ее  мира.  Для постороннего Кирилл
Федорович являл  собой  невысокого,  плотного сутулого человека в  очках в
тонкой золотой оправе,  заметно облысевшего и  молчаливого.  С  Андреем он
поздоровался с некоторым удивлением,  а когда супруга сказала ему, что это
<тот самый Андрюша Берестов>, он сказал:
     - Да, да, конечно же, мне рассказывали наши дамы.
     После  обеда  Кирилл Федорович закурил сигару и,  усевшись в  кресло,
начал  задавать  обязательные  вопросы  об  университете и  экспедиции,  о
которой был наслышан,  а  со своей стороны поведал,  как сложно работать в
условиях военного времени.
     Андрея стало клонить ко сну.  Евдокия Матвеевна, заглянувшая в залу с
кофе для мужчин,  заметила его сонный вид и стала было требовать, чтобы он
часок поспал,  и  даже,  коварная,  добавила:  <Я бы могла вам постелить в
Лидочкиной комнате>,  но Андрею стало неловко, и он, воспользовавшись тем,
что Кирилл Федорович возвращается на службу,  тоже вышел в город,  оставив
чемодан и обещав отужинать у Иваницких.
     Андрей проводил Кирилла Федоровича почти до самого порта, откуда надо
было сворачивать наверх,  к  отчиму.  Разговаривали по пути они мало,  оба
стеснялись знакомства,  к которому не стремились.  Кирилл Федорович дважды
забыл отдать честь встречным офицерам и был недоволен собой. Военный катер
ушел,  но чайки еще крутились над молом, ждали, что он вернется и их снова
будут кормить хлебом. Ветер еще более усилился, и море заволокло мглой.
     Перед тем как расстаться, Кирилл Федорович вдруг сказал с осуждением:
     - Ваш отчим купил мотоцикл.  Совершенно не понимаю,  зачем это в  его
возрасте.
     Филька  встретил Андрея  на  улице  и  помчался рядом,  подпрыгивая и
стараясь лизнуть в лицо. Глаша была на дворе, она кормила кур.
     - Андрю-ю-юша, - сказала она, - неужто ты?
     Она поставила миску с кашей на землю, обняла Андрея и прижалась лицом
к его груди.
     Глаша повела его в  дом.  Он  увидел,  что она похудела и  шла не так
упруго и весело, как раньше.
     - Заходи, - сказала она. - Твоя комната тебя ждет. Где твои вещи?
     - Я их оставил, - сказал Андрей.
     - Ага,  у Иваницких, - сказала Глаша как о само собой разумеющемся. И
не надо было ничего объяснять. - Чаем напоить тебя?
     - Спасибо. А где Сергей Серафимович?
     - Я его в последнее время редко вижу,  -  сказала Глаша. - Он в Керчь
укатил на мотоцикле. Все в делах.
     - Ботаника?
     - Если бы ботаника!
     Глаша поставила чайник на  горячую плиту.  Они сели за кухонный стол.
Все так же блестели медные кастрюли и  тазы и  стояли бокалы в  буфете.  И
скатерть на  столе была  та  же  -  белая с  красными полосками.  А  Глаша
изменилась. Даже глаза потускнели.
     - Давно ты у нас не был,  -  сказала она.  - Кажется, что тысячу лет.
Спасибо тебе за открытки. Спасибо, что не забывал.
     Она  стала  собирать на  стол  и  молчала,  хотя  всегда  раньше была
говоруньей.  А Андрей подумал,  как хорошо,  что нет отчима. Не надо с ним
разговаривать  и   чувствовать  себя   преступником  без   срока  давности
преступления.
     Чай  был вкусный,  как прежде.  Но  есть Андрею не  хотелось,  и  это
огорчило Глашу.
     - Я пообедал, - сказал он.
     - Ну да, конечно, у Иваницких. Красивая девушка, - сказала Глаша. - Я
уж к ней присматривалась.
     - Тебе тетя написала?
     - Нет,  зачем же? Ты тогда на Рождество приезжал, помнишь? Так Сергей
Серафимович тебя с ней видел.  На набережной.  Мы сидели с ним, ждали, что
ты придешь. А ты не пришел.
     - Мне на поезд надо было.
     - Понимаю,  понимаю,  -  сказала Глаша.  - Да ты не красней. Легко ты
краснеешь, это в жизни вредно. А Лида к нам приходила.
     - К вам? Она мне не писала об этом.
     - Как   же.   Варенье  черешневое  принесла.   Тети  Манино.   Сергей
Серафимович считает,  что никто лучше ее варить не умеет. С цедрой. Каждая
ягодка отдельно плавает.  И Сергею Серафимовичу Лида понравилась. Он так и
сказал.
     - А тебе?
     Это не  надо было спрашивать.  Глаша отвернулась и  сказала куда-то в
сторону:
     - Я же говорю - красивая девушка!
     - А как ты себя чувствуешь? - спросил Андрей.
     - Хвораю иногда,  а так ничего.  Старая стала. Четвертый десяток. Еще
чаю налить?
     - Нет, спасибо.
     - Ты ночевать останешься?
     - Не знаю еще. А Сергей Серафимович когда вернется?
     - Он  только  вчера  уехал.  Дней  пять  будет  мотаться.  Еле  живой
вернется.
     Андрей посмотрел на ходики, висевшие у буфета. Был шестой час. Еще не
поздно взять вещи у Иваницких и вернуться к ночи в Ялту.
     - Сходи к Иваницким за вещами,  - сказала Глаша, угадав мысль Андрея.
- Ночевать будешь здесь.
     Андрей вернулся только в десятом часу, потому что ужинали у Иваницких
не спеша, с вином и разговорами.
     К  Горпине  пришел  кандидат в  женихи,  по  обычаю  его  представили
хозяевам.  Он  был  флотский кондуктор,  и  чай пили все вместе,  обсуждая
военные перспективы.  У кондуктора были громадные усы,  он робел и говорил
велеречиво,  все  ударения в  словах  ставил  неправильно и  намеревался в
ближайшем  будущем  захватить Дарданеллы на  своем  миноносце <Хаджи-бей>.
Затем,  когда  кондуктор отправился к  Горпине,  Евдокия  Матвеевна повела
Андрея  на  экскурсию в  чистую комнатку Лидочки,  которую она  совершенно
справедливо называла светелкой.  В  комнате ничего от  Лидочки не  было  -
настоящая Лидочка,  как  понял  археолог  Берестов,  скрывалась в  ящичках
письменного стола или в сундучке под кроватью.  Внешне все было видимостью
для   мамы.   Напоследок  Андрей   полчаса  рассматривал  семейный  альбом
фотографий,  пытаясь понять,  кто же кузен, кто дедушка и кого из сановных
предков Евдокии Матвеевны наградили Владимиром с  мечами.  Андрей  сказал,
что  обещал  ночевать  у  отчима,  Евдокия  Матвеевна  собралась  на  него
обидеться,  но на помощь пришел Кирилл Федорович, который сказал, что, раз
у Андрея есть родственники, неприлично их обижать.
     Евдокия Матвеевна поцеловала Андрея  на  прощание и  попросила,  если
успеет, заглянуть еще перед отъездом.


                                  * * *

     Глаша не спала, ждала Андрея на кухне.
     - Дует-то как,  -  сказала она.  На столе стоял самовар, но Андрей от
очередного чая отказался.  На кухне было душновато.  Глаша,  которая умела
шестым чувством угадывать настроения и мысли Андрея, сказала:
     - Можно в сад пойти или на веранду. Но, боюсь, ветер сильный.
     Ветер и  в  самом деле был силен.  Он нес по городу пыль и  сорванную
листву деревьев.
     Глаша открыла окно,  и  ветер начал рвать занавески.  Было тревожно и
даже страшно.
     - Сергей Серафимович тебе письмо оставил.  Ты его прочти,  -  сказала
Глаша. - Может, захочешь чего спросить, я тебе отвечу.
     Андрей понял,  что  их  отношения изменились,  как  будто Глаша стала
вдвое старше,  а  он еще помолодел.  И  даже странно было видеть ее плечи,
которые он целовал.
     Глаша принесла сверху письмо.
     Андрей прочел его.

          Дорогой Андрюша!
          Возможно, приехав, ты опять не застанешь меня, но на этот раз по
     моей вине.  Сейчас я очень занят.  Война, а тем более война страшная,
     втянувшая в свою мясорубку весь цивилизованный мир и доказавшая,  что
     этот мир так далек от цивилизованности,  требует моего участия.  Не в
     прямом смысле участия в убийстве,  а в попытках  спасти  человеческие
     ценности,  которым  грозит  гибель.  В  этом моя высшая функция,  и я
     полагаю,  что уже  наступит  время  нам  с  тобой  спокойно  сесть  и
     по-мужски все обсудить.  Я пишу тебе это письмо,  потому что убежден,
     что в силу своего воспитания, окружения и пределов сознания ты еще не
     готов к тому, чтобы осознать свое место в разразившихся событиях. Так
     что послушай меня.  Ты можешь мне не поверить,  можешь даже,  если ты
     захвачен  патриотическим психозом,  презреть это письмо,  но надеюсь,
     что ты достаточно умен, чтобы дочитать его и сделать для себя выводы.
          Постарайся вспомнить  наш  разговор  годичной давности,  когда я
     убеждал тебя, вчерашнего гимназиста, что вскоре грядет мировая война.
     Тебе трудно было поверить в это,  и ты постарался объяснить мои слова
     старческими причудами.  К сожалению,  сегодня ты должен признать, что
     мои  предсказания точно сбылись и первая кровь уже льется в Восточной
     Пруссии,  на Марне и в Галиции,  уже пал Брюссель и гибнут  сокровища
     европейской  культуры,  уже  близок  к  гибели  Белград.  Завтра этот
     конфликт, разгораясь, втянет другие страны - Турцию, Японию, Италию и
     даже  Румынию.  В  этом  нет тайны,  и если бы ты занимался изучением
     политики,  ты понял бы,  что политика  подчиняется  довольно  простым
     законам, за которыми стоят интересы экономические. Так как я случайно
     узнал,  что ты хоть и не очень активный,  но эсдек (<меньшевик>?), то
     ты  должен  был  слышать  об  этих  законах,  которые,  в  частности,
     проповедовал Карл Маркс,  известный тебе бородатый немецкий философ и
     экономист.
          Более того,  изучение  состояния  науки  и  техники,  достижения
     которой  брошены  на  уничтожение  людей,  позволяет  сделать твердый
     вывод: именно в ближайшие годы технические средства сделают громадный
     скачок вперед и навсегда изменят лицо Земли.  Могу назвать тебе,  без
     опасения ошибиться,  левиафанов грядущих боев:  это будут дирижабли и
     аэропланы,  которые  будут сеять смерть с неба на мирные города,  это
     будут орудия,  способные забросить снаряд за  сто  верст,  это  будут
     блиндированные машины,  неуязвимые для пуль и снарядов, которые будут
     крушить человечков,  как  муравьев.  Меня  пугают  возможности  войны
     химической,  о которой ты даже и не подозреваешь . Эта война приведет
     к тому,  что  воюющие  стороны,  лишенные  понятия  гуманизма,  будут
     выпускать  на  позиции  противников облака смертельных газов и тысячи
     людей будут умирать в корчах.  В  то  же  время  я  предвижу  (а  это
     предвидение  также  основывается  на  трезвых научных расчетах и моем
     знакомстве со многими ведущими учеными Земли),  что  война  эта,  при
     определенном равновесии сил,  затянется на годы и превратится в войну
     позиционную,  то  есть  армии  зароются  в  землю  и  будут   взаимно
     истреблять друг друга без надежды продвинуться вперед.  Любая попытка
     прорыва  будет  заканчиваться  поражением.  Могу  дать  тебе  пример,
     который  происходит  у  нас  на  глазах:  наше  вторжение в Восточную
     Пруссию при слабости вооружения российской армии,  плохих офицерах  и
     выживших  из ума придворных генерал-адъютантах захлебнется и кончится
     катастрофой.
          Судьба России  в  этой войне прискорбна.  Менее развитая,  менее
     богатая,  чем  ее  европейские  союзники  и  противники,  она  станет
     поставщиком  трупов,  которыми  будет  мостить  подступы  к  позициям
     германцев.  Молодой  и  хищный  имущественный  класс  страны   начнет
     сказочно   наживаться  на  народной  крови,  что  вызовет  не  только
     напряжение и возмущение в обществе, но и по прошествии нескольких лет
     приведет  к невиданным катаклизмам в пользу радикальных авантюристов.
     Дальнейшую судьбу России я боюсь предугадывать,  потому  что  никакой
     научный анализ не в состоянии выявить, к чему приведет Россию война.
          Все это я пишу тебе для того,  чтобы ты трижды  подумал,  прежде
     чем  принять  участие  в  бойне  в качестве куска мяса.  Не обижайся,
     именно в такой роли тебя  рассматривает  наше  увешанное  орденами  и
     аксельбантами  верховное  командование.  Высокая  миссия  историка  -
     наблюдать события и трактовать их к пользе  грядущих  поколений.  Нет
     ничего грустнее,  нежели образ историка,  служащего лишь сегодняшнему
     моменту и сотворящего ложь в угоду сильным мира  сего.  Даже  беды  и
     трагедии  славянского  средневековья могут стать наглядным уроком для
     потомков.  Мировая  война,  которая  бушует  сегодня,  урок   вдвойне
     знаменательный  при  условии,  если  летописец эпохи сохранит трезвую
     голову и умение подняться над повседневностью.  Зная  тебя,  я  почти
     убежден,   что   и  ты  был  захвачен  угаром  первых  дней  войны  и
     шапкозакидательскими настроениями черни. Возможно, и ты махал флажком
     возле   английского   консульства   либо  шагал  в  нестройных  рядах
     манифестантов рядом с лавочниками,  черносотенцами и верными престолу
     городовыми.  Но  это  -  вчерашний день и вполне понятное заблуждение
     молодого человека.  Теперь у тебя есть время одуматься  и  отойти  от
     схватки. Мои надежды связаны именно с тобой, с тем, как ты, возмужав,
     сможешь занять мое место в системе этого мира.  Время рассказать тебе
     обо всем приближается.  Полагаю,  что тогда ты поймешь меня и то, что
     откроется тебе,  не испугает и не удивит  тебя  настолько,  чтобы  ты
     спрятался  в  скорлупу  неучастия.  Каждый  из  нас должен нести свой
     крест,  и я в будущем не предлагаю тебе легкой и спокойной жизни,  но
     вижу в ней высокое предначертание.
          Если до зимы ты не сможешь вновь посетить меня,  то я сам приеду
     к тебе в Москву.
          Помни о том,  что ты должен сделать в случае,  если  я  внезапно
     умру или исчезну.
          Обойдись бережно с Глашей.  Ей по твоей вине было несладко.  Она
     болела. Но она тебя не осуждает и любит.
                                                            Искренне твой,
                                                                     С. С.


                                  * * *

     Письмо было напечатано на  пишущей машинке,  что  было непривычно для
письма -  на машинках печатали лишь документы,  и  то не всегда.  Но отчим
старался использовать удобства прогресса.
     - Ты его потом еще прочти,  -  сказала Глаша.  -  Я думаю,  что такое
письмо сразу не поймешь.
     - Ты его читала?
     - Нет,  но  знаю,  о  чем оно.  Сергей Серафимович мыслей от  меня не
скрывает. Иди спать, тебе завтра трудная дорога.
     Глаша была  права -  письмо,  хоть  разумность его  Андрей во  многом
признавал,   было   настолько   абстрактнее  его   собственных  мыслей   и
переживаний, что и думать о грозных предсказаниях отчима не хотелось.
     - Я поднимусь наверх, - сказал Андрей. - Погляжу на Ялту.
     - Пошли, - сказала Глаша. - Только ветер там большой.
     Они поднялись на второй этаж. Дверь в кабинет была заперта. Они вышли
на веранду.  Ветер дул упруго и постоянно.  Море скрылось во мгле,  но  на
небе сквозь редкие несущиеся тучи проглядывали звезды.
     - Из Турции ветер, - сказала Глаша. - А может, из Египта.
     Здесь разговаривать о вещах сокровенных было легче,  чем на кухне.  В
темноте лицо  Глаши  было  едва  различимо,  только  когда  она  говорила,
блестели белки глаз и зубы.
     - Тебе из-за меня нехорошо было, - сказал Андрей. - Прости.
     - Глупый ты, - сказала Глаша. - Я на тебя не сердилась.
     - А Сергей Серафимович?
     - Я тебе писала. Он огорчен был. Любит он меня.
     - Как?
     - Как муж любит. И я его люблю. Если бы это у меня с другим было, он,
может быть, рассердился, но не стал бы так огорчаться. Ведь в его глазах я
тебе как мачеха. В этом грех.
     - Какая ты мне мачеха...
     - Я тоже понимаю.
     Андрей приблизился к  Глаше,  протянул руку,  но Глаша почувствовала,
что Андрей словно выполняет давно взятый на себя долг. Она отошла на шаг и
сказала:
     - Как будто сто лет прошло.
     Потом,  как бы утешая Андрея,  она поцеловала его в  щеку,  так,  что
получился не поцелуй, а знак душевного расположения.
     - Лидочка твоя красивая, - сказала Глаша. - И добрая, по-моему. Ты бы
видел,  как она меня уговаривала ее  не выдавать,  что она это варенье нам
принесла.  Но я думаю,  что она пришла из любопытства.  Ей хотелось на нас
поглядеть.
     - А мне об этом не написала.
     - И понятно. Пошли, что ли, вниз?
     - Сейчас. А ты давно отчима знаешь?
     - Куда давнее, чем ты думаешь.
     - Я еще не родился?
     - В этот дом я пришла, когда твоя мама умерла. Сергей Серафимович все
делал для нее: и лучших врачей привозил, и лекарства из Швейцарии. Он меня
раньше знал... но пока твоя мама в этом доме жила, я здесь не жила.
     - А кто мой отец?
     - Сергея Серафимовича товарищ.
     - Но  почему имя  сказать нельзя?  Ведь в  наши дни не  бывает тайных
рождений и загадок. Мы же не в средневековье живем.
     - Захочет Сергей Серафимович,  расскажет.  Потом,  когда ты  будешь к
этому готов.
     - Но почему я не готов?  Мне девятнадцать лет,  я, может быть, завтра
уйду в армию и погибну. Почему за меня кто-то может решать?
     - А за человека всю жизнь решают. Те, кто сильнее, или те, кто больше
знает. Это от возраста не зависит. За меня тоже решали.
     Глаша первой пошла с веранды. Андрей спросил ее вслед:
     - Сергей Серафимович писал, что ты болела. Что с тобой случилось?
     Глаша уже начала спускаться по лестнице.
     - Выключи верхний свет, - сказала она.
     Андрей повернул выключатель, и свет на верхней площадке погас.
     - Ты не ответила,  -  сказал он.  -  Может, я могу помочь. Из Москвы.
Лекарство прислать.
     - Нет,  -  сказала Глаша, остановившись внизу лестницы. - Не поможешь
ты, мой дорогой. У меня болезни женские.
     - Но и от них бывают лекарства. В конце концов, почему ты должна меня
стесняться?
     - А правда, чего? - сказала Глаша с неожиданным раздражением. Они уже
спустились вниз.  Она обернулась к Андрею:  - Выкидыш у меня был, вот что.
Еле отходили. Зимой. Нельзя мне рожать, оказывается.
     Андрей ничего не ответил. Он не сразу понял.
     Глаша пошла на кухню.  Он видел ее в открытую дверь.  Вот она подняла
самовар и понесла его в угол, на железный лист.
     - Ты хочешь сказать...  -  Андрею не хотелось верить.  Но нельзя было
уйти, не узнав.
     - Ничего я не хочу сказать,  Андрюша, иди спать. От тебя был выкидыш.
А  я  думала  -  ребеночек родится.  Так  что  у  Сергея Серафимовича были
основания на меня сердиться. Но если бы не его забота, я бы померла.
     - Но почему ты ничего не сказала? Мне! Почему не написала?
     - Чтобы ты  возненавидел меня?  Старая баба,  соблазнила мальчика,  и
теперь он, совестливый, должен свою любовь к молоденькой забыть? Даже если
бы был ребеночек, я бы тебе в жизнь не сказала. Да нельзя, значит, мне...
     - Прости, Глаша.
     - Иди спать,  дурачок. Мне еще надо прибрать. Иди-иди, не приближайся
даже и поцелуев мне твоих не надо - сам понимаешь, что все сгинуло.
     Андрей прошел к себе в комнату,  и у него было ощущение конца света -
завершения прошлой жизни.  Он лежал на узкой кровати,  смотрел, как бьются
под ветром занавески открытого окна,  и понимал, что больше никогда ему не
лежать на этой кровати и  не слышать поутру,  как Глаша созывает кур,  как
сухим  голосом отдает  ей  хозяйственные распоряжения отчим,  потом  берет
велосипед и  уезжает куда-то  по  делам...  <Она страдала и  была близка к
смерти из-за меня!  И я ничего не почувствовал,  не понял,  только избегал
ее. Она благородная женщина, а я мелкий мерзавец!>
     Глаша  вошла без  стука.  Она  была  одета.  Подошла к  его  кровати,
наклонилась и поцеловала - в губы, горячо и долго. Потом с силой рванулась
из его рук, выпрямилась, нервно коротко засмеялась и сказала:
     - Спокойной ночи, коханый мой.
     И ушла, захлопнув за собой дверь.
     Андрей думал -  встать ли,  пойти ли к ней в комнату. Но понимал, что
не нужно, даже если Глаша ждет его прихода.
     Утром Глаша разбудила Андрея и  сказала,  что от  Ялты до Симферополя
теперь ходит авто. Только надо успеть подойти к девяти к <Франции>.
     Ветер не  улегся,  но был спокойнее.  Глаша дала ему на дорогу слив и
абрикосов.  Они  обсуждали,  когда он  приедет,  -  все  зависит от  того,
останется ли он в университете.
     - Оставайся,  - сказала Глаша уверенно, - нельзя тебя убить. На войне
первым делом таких,  как ты,  мальчиков убивают.  За что тебе в  таких  же
германских мальчиков стрелять? Они тебя не обижали.
     - Ты не понимаешь, - сказал Андрей. - Речь идет о судьбе демократии.
     - И  европейского  славянства,   и  защиты  бельгийских  деревень  от
гуннских насильников. Ты чего мне газеты пересказываешь?
     Глаша проводила его до калитки.  Филька сидел рядом, смотрел, склонив
набок голову.


                                  * * *

     Когда  Андрей  вернулся  в  Москву,  его  ждало  письмо  от  Лидочки,
отправленное из Батума,  в  котором она рассказывала ему о перипетиях их с
Маргаритой путешествия.  В нем она призналась:  <Рита все знает о нас.  Но
она моя лучшая подруга,  и  я  ей  все рассказываю.  Не сердись>.  Лидочка
писала,  что ждет,  как Андрей ее встретит в  Москве.  Ждет с нетерпением.
Ждет не дождется - ведь она никогда не была в Москве.
     Но осенью она в Москву не приехала.


                                 Глава 4

                             ОКТЯБРЬ 1914 г.

     В  августе Лидочка в Москву не приехала.  Как следовало из печального
письма,  ее  невольная одиссея  с  Потаповыми закончилась только  двадцать
третьего августа, и возвращались они не на <Левиафане>, а совсем на другом
пароходе,  и  не  почетными гостями,  а  обыкновенными пассажирами второго
класса.  Пароход шел  с  потушенными огнями,  потому что опасались прорыва
через Босфор немецких крейсеров. Родители сильно переволновались, и, когда
на семейном совете решалось,  ехать ли Лидочке в  Москву,  чтобы поспеть к
началу занятий,  мать взбунтовалась.  Решено было,  как сообщила в  письме
Лидочка,  отложить ее отъезд в Москву на год,  пока не кончится война. Тем
более  что  год  даром  не  пропадет:  Лидочка будет заниматься рисунком и
акварелью и  поступит пока  сестрой милосердия в  военный госпиталь,  куда
привозят офицеров, раненных в Галиции.
     Андрей,  пока суд да  дело,  вернулся в  университет и  даже пошел на
лекцию  профессора  Авдеева,   но  тот  Андрея  игнорировал,  полагая  его
предателем и  дезертиром.  На  лекции была и  Тилли,  но  она не подошла к
Андрею.
     В  университетском госпитале дел  было меньше,  потому что теперь там
заправляли врачи и  медсестры,  все  кровати были расставлены и  котлы для
кухни установлены.
     Андрей пребывал в  сомнениях,  и  причиной их  было не столько письмо
Сергея Серафимовича,  которое каждый день получало все новые подтверждения
с полей сражений в Восточной Пруссии и Бельгии.  Война обещала затянуться,
но  все  же  Андрей  разделял  надежды  Иваницких,  что  она  закончится к
следующему лету,  хотя бы  потому,  что зимой русские войска,  привыкшие к
холоду,  смогут нанести германцам и австрийцам решительное поражение. Пока
что   поражения  терпел  генерал  Самсонов  и   неожиданно  взошла  звезда
престарелого Людендорфа.  В  Москве распространялись слухи о предательстве
немцев,  засевших в  высших  сферах,  причем называли имена  Ренненкампфа,
который столь неудачно распорядился в Восточной Пруссии,  погубив войска в
Мазурских болотах, да и самой императрицы Александры Федоровны, на которой
народная  молва  сфокусировала нелюбовь к  правительству и  царскому дому.
Получалось,  что слабовольный царь в  сущности неплохой человек,  но попал
под  влияние  жены.  В  России  вообще  не  терпят  царских  жен,  которые
занимаются политикой.  В  начале сентября,  когда Андрей получил печальное
письмо от Лидочки,  как раз пришли вести о  масштабах русского поражения в
Восточной Пруссии,  и  газеты пытались уравновесить эти  известия громкими
сообщениями с  галицийского фронта.  В  <Ниве> печатались фотографии наших
отважных воинов на берегу реки Сан.
     Андрей не оставлял мысли записаться в армию вольноопределяющимся,  но
не  потому,  что  хотел  бесстрашно  пролить кровь на полях сражений.  Ему
неловко было  оставаться  молодым  здоровым  студентом,  когда  молодым  и
здоровым  было  положено  находиться  на  фронте.  В университете это было
очевидно - чуть ли не половина студентов покинула  Москву.  Независимо  от
того,  идти  ли  на  фронт  по  убеждению  или из чувства принадлежности к
народу,  занятия историей в университете потеряли всякий  смысл.  <Если  я
хочу стать историком,  - рассуждал Андрей,  - то не могу собирать факты из
вторых рук.  Я должен быть там,  где происходят основные события>.  Может,
поэтому Андрей был отрицательно настроен к выступлениям большевиков, когда
те объявляли войну империалистической и призывали в  ней  не  участвовать.
Разумеется, война была империалистической, разумеется, гнить в окопах - не
самое лучшее занятие для молодого поколения,  но все  же,  когда  воюет  и
страдает  весь  народ,  говорить  о  ненужности войны вредно и даже подло.
Потому в студенческих спорах Андрей занимал оборонческую  позицию,  но  от
партийных интересов был далек.
     Но судьба, как бы узнав о его намерениях, за день до того, как Андрей
подал прошение об отпуске из университета,  наградила его страшными болями
в  животе.  Два  дня  Андрей терпел,  на  третий ему стало так плохо,  что
квартирная хозяйка вызвала врача. Врач тут же определил аппендицит, причем
в опасной, запущенной стадии. Андрея отвезли на <скорой помощи> в больницу
и  сделали ему операцию.  Аппендицит был гнойным,  он прорвался как раз во
время операции,  и началось было заражение. Только через две недели Андрей
оправился настолько,  что  смог написать письма в  Симферополь и  Ялту,  в
которых сообщал про аппендицит в  тонах юмористических,  как о  пустяковом
недомогании.
     Но он провел в больнице еще неделю,  прежде чем вернулся на квартиру.
Сентябрь подошел к  концу,  к удивлению Андрея,  деревья стояли желтые,  в
Москве  прибавилось военных и  больше  стало  легкораненых.  Наступление в
Галиции ничем не  закончилось,  война стала обыкновенной,  вечером к  нему
зашел приятель и сказал, что Никифорова с третьего курса убили на Дунайце,
а  еще один студент с  их курса застрелился,  потому что вернулся слепым и
невеста от него отказалась.
     Врач посоветовал Андрею взять небольшой отпуск для  поправки здоровья
и,  узнав,  что родственники Андрея живут в Крыму,  сказал, что это лучший
выход из положения.
     Утром 6 октября Андрей послал телеграмму тете Мане и Лидочке,  потом,
подумав, еще одну - отчиму. И в тот же день после обеда получил телеграмму
от тети Мани.
     Телеграмма была неожиданной не только потому,  что он не ждал ответа,
но  потому,  что  такое  может случиться лишь  с  другими,  о  таком можно
прочесть в газете или в романе. Но с нами такого не бывает.
     Телеграмма гласила:

          Приезжай немедленно. Ялте несчастье Сергеем Глашей. Мария.


                                  * * *

     Тетя  Маня встречала Андрея на  вокзале.  Видно,  она  начала плакать
задолго  до  прихода поезда,  нос  ее  был  малиновым,  глаза  сузились за
распухшими веками.
     - Какое счастье, что ты достал билет, - сказала она, увидев Андрея.
     - Тетя.  -  Андрей поставил чемодан,  и тетя прижалась к его груди. -
Тетя Маня, скажи, что случилось? Я же не знаю.
     - Я тебе послала телеграмму. Разве ты не получил?
     - В телеграмме было сказано только про несчастье. Я не знаю - какое!
     - Глаша в ужасном состоянии.
     - Глаша? Что с ней? А Сергей Серафимович?
     - Я не представляю.  Господин Вревский думает,  что они утащили его с
собой.
     - Кто? Зачем?
     - Чтобы пыта-а-ать...
     Тетя начала неудержимо рыдать,  и Андрею было неловко, что все на них
смотрят,  и он постарался увести тетю с перрона.  Пришлось нести чемодан и
одновременно поддерживать Марию Павловну.
     Только дома,  отпоив тетю валерьянкой и  положив ей  на  лоб холодное
полотенце, Андрей смог добиться связного рассказа.
     Случилось все четвертого числа. Ночью.
     Ночь выдалась темная,  ненастная,  с дождем. Никто ничего не слышал и
не видел,  а  следы,  если и  были,  смыло.  На рассвете татарин,  который
разносит хворост для растопки,  увидел в переулке Фильку,  пса Берестовых.
Пес был ранен и  истек кровью.  Он  смог выползти на  улицу,  словно хотел
позвать на помощь.  Татарин побежал к  дому Берестовых,  стал кричать,  но
никто не  откликнулся.  Татарин не  посмел зайти внутрь,  но  на его крики
сбежались соседи,  и вскоре пришел околоточный. В доме нашли только Глашу,
она  была страшно избита и  изранена.  Видно,  грабители думали,  что  она
умерла,  и  потому оставили ее.  Она так и не пришла в себя.  Положение ее
настолько серьезно, что врачи думают, что она недолго протянет.
     Рассказ тети Мани прерывался слезами,  Андрей ходил по комнате, курил
папиросу за папиросой,  а тетя была так расстроена,  что даже не заметила,
что племянник начал курить.
     Сергея Серафимовича не  нашли.  В  кабинете его  были следы отчаянной
борьбы,  весь  ковер в  крови,  отчим сопротивлялся:  отыскали вырванную с
мясом пуговицу от  его пиджака,  мебель перевернута,  в  одном месте ковер
отогнут и вскрыты половицы.
     - Половицы? - тупо повторил Андрей.
     - Да,  следователь считает, что у Сергея Серафимовича был тайник. Там
такая ниша,  в  ней  могла уместиться шкатулка.  Следователь считает,  что
грабители пытали  Сергея Серафимовича,  чтобы  он  признался,  где  хранит
ценности.
     Андрей более не  слышал тетю.  Он уже знал,  что рассказ ее -  чистая
правда,  потому что  он,  Андрей,  видел этот тайник и  даже знал,  что  в
шкатулке хранились драгоценности.  Все это было правдой, глупой, нелепой -
так не бывает, - но правдой.
     Больше  тетя  ничего  рассказать  толком  не   могла.   Дядю  ищут  в
окрестностях Ялты, полицейские прочесали лес за верхней дорогой, но ничего
не нашли.  Господин следователь Вревский уверен,  что преступление -  дело
рук  дезертиров.   В  районе  Ялты  замечена  банда  дезертиров,   которые
уклоняются от мобилизации и уже дали знать о себе дерзкими нападениями.
     Сама Мария Павловна два дня провела в  Ялте,  но  не в  доме отчима -
<Боже меня упаси>,  -  а  в  пансионате.  Но далее ждать она не могла -  в
Симферополе, в госпитале, ее ждали неотложные дела.
     Было еще светло,  и  Андрей сказал,  что он сразу едет в  Ялту.  Тетя
велела подождать.  Андрей решил  было,  что  она  боится остаться одна,  и
потому хотел пойти к  Беккерам и  попросить Нину побыть с  тетей,  но тетя
ждала  совсем  иного.  Вскоре дверь  распахнулась,  и  на  пороге появился
возмужавший усатый Ахмет.  Ничего не говоря,  он подошел к  Андрею и обнял
его.
     Потом сказал:
     - Я позвал Нину Беккер,  она побудет с вами.  Вы,  Мария Павловна, не
беспокойтесь. А мы поехали.
     - С Богом,  -  сказала тетя,  которой,  оказывается,  Ахмет еще утром
обещал отвезти Андрея в Ялту, если сможет освободиться.
     У калитки стоял новый автомобиль,  длинный,  мощный, черный, как сама
ночь, и сверкающий металлическими деталями, как южное небо звездами.
     - Это что такое? - спросил Андрей.
     - Моя новая пролетка.  Больше пока ничего не могу добавить,  - сказал
Ахмет. - Поехали. С ветерком.
     Автомобиль сразу  взял  с  места.  Ахмет  вел  его  уверенно и  лихо,
стараясь показать Андрею, чего он достиг в новом умении.
     - Что в  Ялте?  А  то  тетя ничего толком не  рассказала,  -  спросил
Андрей.
     Ахмет повторил тетин рассказ.  Ничего больше он  не  знал.  Но в  его
изложении не  было тетиной надежды на  благополучный исход,  и  потому все
было проще и трагичней.
     - Ты тоже думаешь, что это дело рук дезертиров?
     - Слушай,  время  изменилось,  понимаешь?  Война  идет,  жизнь  стала
копейка. Только это не дезертиры. Я про них спрашивал. Они ни при чем.
     - Откуда ты знаешь?
     - Там мой брат двоюродный.  Они не убийцы. Они за белого царя воевать
не хотят.
     - Но их поймают и могут расстрелять. Странно...
     - А  ты  кто?  -  спросил Ахмет.  -  Ты  не  дезертир?  Твои товарищи
проливают кровь во славу империи. А ты сидишь в Москве и кушаешь пирожные.
Не морщись, я тоже дезертир. Мой папа большие деньги дал, чтобы от призыва
меня освободить. Плоскостопие у меня нашлось, представляешь, как смешно?
     - Но нельзя же вечно сидеть в горах.
     - А кто говорит - вечно? Эти люди - наша будущая армия.
     - Какая армия?
     - Армия моего народа,  татарская армия Крыма.  Ваш Суворов Крым у нас
отнял, а вы думаете, что он всегда русский был.
     - Ну это было тысячу лет назад.
     - Раньше мы  тоже  так  думали.  Если  хочешь,  я  тебя  на  собрание
национальной партии свожу,  только ты  ничего не поймешь,  там по-татарски
говорят.  Ты мне скажи -  Россия за что борется?  За демократию и свободу,
да?
     - Формально да.
     - Вот именно,  что формально,  все-таки ты  не дурак.  Не зря я  тебя
люблю.  А на самом деле она хочет других славян освобождать,  тех, которых
австрийцы обижают.  А  может  быть,  она  лучше своих освободит?  Поляков,
финнов, татар, чухонцев, а?
     Не сами слова Ахмета звучали странно. Подобные речи Андрей уже слышал
в  Москве,  хотя собственного отношения к  ним у  Андрея не было.  Империя
казалась  настолько  незыблемой,   хоть   и   крайне  несовершенной,   что
прекращение ее  выходило за  пределы сознания.  Это  было  все  равно  что
отменить  христианство -  Андрей  мог  читать  о  зверствах инквизиции,  о
воровстве и  прелюбодеяниях попов,  мог месяцами не заглядывать в церковь,
но она оставалась естественной частью жизни, как воздух и море.
     - Ну освободитесь,  -  сказал Андрей.  -  А дальше что? Сделаете свое
правительство,  своих полицейских, а все равно Крым живет Россией. Кому вы
будете продавать виноград и сдавать квартиры?
     - Можно подумать,  что  это ты  извозчик,  а  я  студент.  Пускай все
приезжают.  И русские,  и турки,  и англичане. Мы всем продадим виноград и
еще таких понастроим отелей, что из Америки приедут.
     - У них есть Гавайские острова.
     - Если тебе нравится приезжать, значит, им тоже понравится.
     - А что вы сделаете со мной, с тетей Маней, с Беккерами?
     - Кто  хочет,  пускай уезжает,  кто хочет -  пускай живет.  Тетя Маня
останется, мы ее уважаем.
     - Глупо это все и наивно,  -  сказал Андрей.  -  Хватит двух дивизий,
чтобы  всю  вашу  независимость  растоптать.  Придут  казачки,  ударит  из
крупного   калибра   <Императрица  Екатерина>,   вот   и   кончилась  ваша
независимость. Будет только лишняя кровь и жертвы.
     - Любопытно бы тебя послушать Вашингтону.
     - Кому?
     - Вашингтону.  Или  лорду Байрону.  Им  бы  сказать -  у  Англии есть
линкоры,  а  у  Турции янычары.  Пускай греки и американцы живут как жили,
иначе будет кровь и жертвы.
     - В то время не было линкоров.
     - Вот видишь, когда ответить нечего, придираются к мелочам.
     - Но вас же мало! Среди татар почти нет политиков, адвокатов, ученых,
наконец! Кто создаст цивилизованное государство?
     - А  зачем нам цивилизованное государство?  У  тебя и  у  меня совсем
разное понимание цивилизации.  Для меня мечеть -  цивилизация,  а для тебя
церковь. Для тебя пристав - цивилизация и казаки - цивилизация, а для меня
дворец в Бахчисарае и Коран.
     - Ты тоже споришь не по существу. Оттого, что вы разрушите церкви, вы
не станете умнее.
     - А может, и не разрушим. В Турции есть церкви.
     - А погромы армян - это цивилизация?
     - А погромы евреев - это цивилизация?
     Они  почти кричали,  а  мотор авто рычал спокойно,  ровно,  и,  когда
наступила неловкая пауза, Андрей подумал, что за рулем сложной современной
машины,  которую он сам водить не умеет,  сидит татарчонок,  с которым они
еще  недавно дрались в  гимназическом саду и  который,  может быть,  прав,
потому что если империя не выдержит этой войны и рухнет,  то на развалинах
ее,  как  на  развалинах Римской  империи,  возникнут другие  государства,
большие и  маленькие,  которые почитают себя  вправе  быть  независимыми и
добьются этого права,  а  какое-то из них через пятьсот лет создаст новую,
свою,  скажем мордовскую,  империю.  Какое право у него,  Берестова, волей
судьбы  жителя  этой  татарской  страны,  претендовать на  владение  этими
темными горами,  этими золотыми октябрьскими лесами,  этим крутым берегом?
Но  такое понимание и  примирение с  историей вызывало в  самом же желание
спорить и  сопротивляться будущему,  которое пугало,  потому что  никак не
исходило из установленного и упорядоченного прошлого.
     - У  нас выгодное положение,  -  сказал Ахмет.  Он копировал кого-то,
своего наставника,  вождя, который вложил в него эти слова и мысли. - Если
перекопать перешеек  за  Джанкоем  и  восстановить крепость  у  Арабатской
стрелки,  Россия может кинуть против нас несколько дивизий,  но они в Крым
не прорвутся.  Финнам никогда не добиться независимости -  у них с Россией
слишком большая общая граница - маленькому народу такую длинную границу не
защитить.  А мы,  татары,  всегда этим пользовались.  Помнишь,  как царица
София посылала к нам своего любовника князя Гагарина?
     - Голицына.
     - Вот  именно.   Войско,  обессиленное  в  степях,  наталкивалось  на
Перекоп. Вот и конец похода.
     - У вас все рассчитано.
     - Мы думаем, - сказал Ахмет.
     - А каковы планы Турции? - спросил Андрей.
     - Турки  -  наши  старшие братья,  -  ответил Ахмет.  -  Скоро Турция
вступит в  войну на  стороне Германии.  У  меня точные сведения,  прямо из
Стамбула. И мы можем рассчитывать на помощь.
     - Как же  ты себе это представляешь?  Десант на турецких броненосцах?
Ты забыл о Черноморском флоте,  который потопит все турецкие броненосцы за
полчаса.  Я думаю,  для турок будет страшной глупостью вступать в войну. С
их армией и  флотом они тут же потеряют Карс и  Трапезунд.  И  наши войска
наконец-то снова прибьют щит к вратам Царьграда.
     - Тебе с  такими мыслями надо сидеть в  окопах,  -  сказал Ахмет.  Он
рванул машину вперед,  и она отчаянно завизжала шинами по гравию, чтобы не
слететь под откос.
     - Осторожнее,  - сказал Андрей. - Татарская революция потеряет своего
солдата!
     - Турция не одна. За Турцией Германия. Ты об этом подумал?
     - Честно говоря,  мне  сейчас обо  всем  об  этом неинтересно думать.
Российская империя,  татарская империя,  Чингисхан. А через два-три часа я
увижу дом отчима. Мне даже страшно, честное слово.
     Ахмет ответил не сразу.  Дорога стала круче,  и в наступившей темноте
Ахмету  приходилось  внимательно  смотреть  вперед,  чтобы  не  проскочить
поворот.
     - Ты,  наверное,  все-таки подозреваешь, что это сделали наши люди? -
Ахмет все еще по инерции продолжал спор. - Чтобы купить бомбы...
     - И кидать их в губернаторов, - докончил Андрей.
     - Не в  наших принципах заниматься грабежами.  Наша партия серьезная.
Если она станет якшаться с бандитами, мы потеряем моральное право говорить
от имени народа.
     - Чепуха,  -  сказал Андрей.  - Все революционеры, как бы они ни вели
себя, оправдывают свои дела любовью к народу.
     - Русские - да! Татары - нет!
     Стало холодно.  Ветровое стекло не защищало от жгучего ветра, который
бил сбоку,  стараясь столкнуть машину с  дороги.  Андрей не  взял впопыхах
шинели - в Москве было еще тепло.
     - Возьми на заднем сиденье кошму, - сказал Ахмет. - Накройся.
     - А ты?
     - У меня кожаная куртка, ее не продувает.
     Андрей накрылся кошмой.  Войлок как щит защищал от ветра. Сразу стало
тепло.
     - Я все равно ничего не понимаю,  - сказал Андрей. - Мой отчим никому
не мешал,  жил небогато.  Если у  него и  были деньги,  то никому он их не
показывал.
     - Те, кто грабил, знали, что искать.
     - А может,  они только подозревали?  Может,  они его пытали, чтобы он
признался? И он признался.
     - Ты сам себе противоречишь,  русский Иван.  Совсем голова слабенький
стал. Как так - ни с того ни с сего - люди приходят в бедный дом и думают,
а  не попытать ли нам этого ботаника-мотаника?  Может,  у  него припрятана
шкатулка... Интересно, что в ней было?
     - Ценности, - сказал Андрей.
     - Это я и без тебя знаю.  А ты уверен?  Может быть, там были какие-то
секретные бумаги? Может быть, твой отчим был шпион?
     - Этого еще не хватало!
     - Слушай,  Андрюша,  я тебя давно знаю, ты меня давно знаешь. Ты ведь
не  молчальник -  у  тебя  язык  нараспашку.  Тебе  даже тайны доверять не
стоит... Не сердись, я не ругаюсь, я константирую.
     - Констатирую.
     - Брось меня  учить,  поздно.  Я  уже  образованней тебя.  Я  чуть  в
Сорбонну не уехал.  А  ведь ты о своем отчиме ничего не знаешь.  Что он за
человек?  Ты  даже  не  знаешь,  откуда он  родом,  какая у  него  фамилия
настоящая.
     - Значит, и у меня ненастоящая?
     - Конечно,   ненастоящая.   Но   ты   не  хозяин  жизни,   ты  жертва
обстоятельств.  А твой отчим себе на уме. Может, он большая фигура, может,
он немецкий резидент в Крыму.  Не мигай,  пока ты мне не докажешь, что это
не так,  я буду прав.  Скажи,  куда твой отчим делся? Ну пришли грабители,
пришли бандиты или кто хочешь. Откуда-то они догадались, что у отчима есть
деньги?  Может,  побили его,  а  то и  прикончили.  Но зачем увозить его с
собой? Зачем и кому ограбленный человек нужен? Не нужен никому ограбленный
человек.  А вот шпион,  который что-то знает,  он нужен.  Его еще пытать и
пытать...
     - Кончай, Ахмет, пожалуйста.
     - Неприятно тебе  слушать?  Конечно,  неприятно.  Все-таки  не  чужой
человек.  А  у  тебя  воображение  развито  -  картину  представляешь.  Но
возразить мне не можешь.
     - Ты думаешь, что он жив?
     - Нет,  не думаю. А если жив, то уже в Турции. Я, конечно, что смогу,
узнаю - у меня в Ялте свои люди. Но не надеюсь.
     - Может, Глаша знает?
     - Если она знает,  ничего не скажет,  - возразил Ахмет. - Тут большая
политика.
     Переехали  перевал.   Слева   мелькнули  огоньки   ресторанчика.   Но
останавливаться  не  стали.  Мощный  мотор  работал  как  часы.  В  Алуште
остановились,  и  Ахмет наполнил бензином бак из  запасной,  прикрепленной
сзади плоской фляги,  в которую вмещалось, по словам Ахмета, пять галлонов
бензина.
     Дальше ехали  быстро,  по  верхней дороге.  Андрею было  жалко Глашу.
Глаша должна жить,  он сделает все,  чтобы она осталась жива.  Потом мысли
перекинулись на встречу с Лидочкой. Он не хотел бы, конечно, чтобы встреча
произошла именно в  такой  день...  Последние письма Лиды  были  коротки и
вежливы.
     В деревне,  верстах в двадцати за Алуштой,  Ахмет остановил машину и,
сказав,  что вернется через десять минут, ушел. Возвратился он через час -
Андрей успел задремать.  Очнулся от  тихих голосов.  Говорили по-татарски.
Невидимый в  темноте человек помог положить в машину парусиновый мешок,  в
котором было  что-то  железное.  Когда  поехали дальше,  Андрей  спросил у
Ахмета:
     - Ничего нового не узнал?
     - Я и не спрашивал. Здесь они ничего не знают.
     - А в Крыму турецкие агенты есть?
     - В Крыму все есть.
     - Не бойся. Я тебя не выдам.
     - Разве  камень с  горы  можно остановить?  А  камни уже  посыпались.
Только ты не слышишь.
     - Мне в самом деле политика неинтересна.
     - Дурак,  она не  будет тебя спрашивать,  что тебе интересно.  Ты  же
песчинка в лавине.
     - Постараюсь отойти в сторону.
     - Как же ты отойдешь, если ты ее не слышишь? - засмеялся Ахмет.
     Когда подъезжали к  Ялте,  Андрей спохватился,  что  Иваницких он  не
предупредил,  хотя можно было телеграфировать из  Симферополя.  Сейчас,  в
одиннадцатом часу ночи, появляться без предупреждения неприлично. А в доме
отчима никого нет  -  да  и  как ночевать в  доме,  где произошло страшное
преступление?
     - Ты сам где будешь ночевать? - спросил Андрей.
     - У своего человека. Конечно, ты можешь там переночевать, только тебе
не очень удобно будет.
     - Наверное, я остановлюсь в гостинице, - сказал Андрей.
     - Во <Франции>? Или в <Мариано>?
     - В <России>.
     - Там дорого. Там великие люди жили.
     - Она наверху - оттуда недалеко до дома отчима...
     - А до дома, где твоя Лидочка живет, - два шага?
     - Ты провидец, Ахмет!
     - Тогда  у  меня  есть  предложение -  посмотрим  на  дом?  Мне  тоже
интересно.
     - Спасибо, мне неловко было тебя просить об этом.
     - Ехать на  моей машине от  самого Симферополя ему ловко,  а  до дома
доехать неловко.
     Дом Берестова был неосвещен.  Андрей увидел его издали,  от поворота,
когда машина медленно взбиралась в гору.  Старинным зловещим ночным замком
он  поднимался  над откосом.  Странное чувство полной нереальности владело
Андреем.  Он не имел отношения к этому дому и тому страшному,  что было  с
ним связано.  Он был не более чем читателем этой повести,  понимающим, что
все эти ужасы созданы воображением романиста. И отчим его, странная фигура
на велосипеде с трубкой,  и Глаша, и Филька, что выбегает к калитке, чтобы
встретить гостя, - все они - давно читанная книга.
     Андрей потер виски, чтобы отделаться от наваждения.
     Ахмет затормозил,  не  доезжая до  калитки.  Свет  фар  осветил синий
мундир  и  оранжевый  галун  на  синем  погоне.  Полицейский поднял  руку,
защищаясь от  света фар,  и  шагнул вперед,  положив пальцы другой руки на
эфес шашки.
     - Кто такие? - спросил он громко.
     Андрей вышел из машины и подошел к полицейскому.
     - Моя фамилия Берестов, - сказал он. - Я сын господина Берестова.
     - Завтра,   -  сказал  полицейский.  -  Завтра  с  утра  будет  здесь
следователь, господин Вревский. А сейчас прохода нет.
     - Простите,  -  сказал Андрей,  -  а  вы не знаете,  в какой больнице
находится жившая здесь женщина Глафира?
     - Не могу знать, - сказал полицейский. - Завтра приходите.
     - В больницу поздно, - сказал Ахмет.
     Когда машина, развернувшись, поехала вниз, Ахмет сказал:
     - Мои опасения подтверждаются. Они оставили пост.
     - А чего в этом такого?
     - Где и  когда ты  слышал,  чтобы у  ограбленного дома,  где никто не
живет, через четыре дня после событий стоял ночью полицейский? Власти тоже
думают, что это не простое ограбление.
     Ахмет остановил машину возле <России>.  Широкие веранды были темными.
Портье спал,  положив голову на стойку.  Места в гостинице были -  сколько
угодно.  Отдавая Андрею ключ,  портье сказал,  что  впору закрывать отель.
Людям не до Ялты. А раньше в <Россию> записывались заранее. Даже Горький и
Бунин.
     Положив чемодан,  Андрей вышел на веранду. Набережная была обозначена
редкими фонарями.  Между ними зияли темные ночные пространства.  Это  была
совсем не та Ялта, что весело бурлила совсем недавно. Даже в октябре жизнь
в ней не стихала до полуночи.
     Невидимые волны накатывались на камни и  мерно ухали,  потом шуршали,
уползая назад.  Спать совсем не хотелось. В маленькой комнате было слишком
тихо, и потому воображение начало строить картины - кричащая Глаша, Сергей
Серафимович,  лежащий на ковре в луже крови... Откуда они узнали о тайнике
под ковром?  Кому Сергей Серафимович мог рассказать о нем, кроме Андрея? О
нем  знала Глаша,  но  Глаша вне  подозрений.  Зачем отчиму рассказывать о
тайнике другим людям?..  Шпион? Немецкий шпион? Засланный в Ялту много лет
назад?  И  ничем не  выдавший себя за эти годы?  Ну даже если это так,  то
зачем было его грабить?
     Больше ходить по комнате из угла в угол не было сил. Андрей спустился
вниз.  Портье снова спал,  на этот раз свернувшись калачиком на скамейке у
входа. Андрей прошел мимо, не разбудив его.
     Он поглядел направо, туда, где темнела, закрывая половину неба, крона
старого платана. Платан - свидетель... Андрей свернул наверх, к армянскому
храму.  Улица была совсем не освещена,  ни один фонарь не горел,  и только
луна, прорываясь порой сквозь облака, рассеивала темень.
     Не доходя до переулка,  Андрей услышал сзади шаги. Он замер. Может, в
иной  день  он  и  не  придал  бы  этому  звуку  значения -  мало  ли  кто
возвращается поздно к  себе домой?  Но  тут звук сразу показался зловещим.
Андрей внутренне подобрался. Пошел быстрее. Шаги, заглушаемые собственными
шагами и стуком забившегося сердца, тоже участились.
     Андрей остановился,  шаги простучали -  раз... два... три... И видно,
преследователь, услыша, что Андрей встал, тоже замер.
     Господи,  этого еще не хватало!  Андрей полез в  карман -  в  кармане
лежали лишь ключи от московской квартиры и немного мелочи - это не оружие.
     Что  делать?  Близок  поворот  в  Загородную,  где  живут  Иваницкие.
Свернуть туда,  добежать до их дома и позвать на помощь?  Нет, это слишком
стыдно.  Может,  за  ним бредет подгулявший местный обыватель,  который не
менее  Андрея боится грабителей.  Андрей пошел дальше,  все  ускоряя шаги.
Преследователь спешил следом.
     И  тогда Андрей испугался и  побежал вниз,  к набережной,  где все же
можно встретить людей. Его гнал безотчетный, инстинктивный ужас.
     Опомнился  Андрей  уже  у  платана.   Неподалеку  горел  фонарь.   По
набережной шагали  в  обнимку три  матроса,  медленно двигалась влюбленная
парочка.  Вот влюбленные остановились,  обернулись к морю и, приблизившись
друг  к  дружке,  начали страстно целоваться.  Прижавшись спиной к  стволу
платана,  Андрей обернулся -  дорожка,  по  которой он бежал,  была пуста.
Андрей обогнул ствол так,  чтобы его  не  было видно сверху.  Он  старался
дышать медленно и глубоко.  Кружилась голова.  Он считал до ста,  потом до
двухсот.
     И тут сквозь шум волн он услышал шаги - они были совсем близко. Ранее
он их не слышал из-за шума прибоя.
     Метрах в  двадцати от  него медленно прошел человек.  Он  был  одет в
темный пиджак и  татарские штаны,  заправленные в  чоботы.  На голове было
низко надвинутое кепи.  Человек миновал платан, не посмотрев в ту сторону,
и  Андрей,  касаясь спиной ствола,  передвинулся от  него  так,  чтобы  не
попасть на глаза, если тот обернется.
     Он  не  мог разобрать лица преследователя,  но по фигуре и  движениям
понимал, что тот молод.
     Не  обнаружив  своей  жертвы,  преследователь  вышел  на  набережную,
посмотрел в обе стороны вдоль нее и быстро пошел в сторону гостиницы.
     Андрей уже был готов и сам вернуться в <Россию>,  но не хотел,  чтобы
преследователь увидел его даже в относительной безопасности набережной.  И
подумал,  что теперь он может спокойно дойти до дома Иваницких и  мысленно
пожелать спокойной ночи Лидочке.
     Андрей сорвал с клумбы три астры и быстро поднялся до дома Иваницких.
Несколько раз он останавливался и  затаивал дыхание,  с  замиранием сердца
ожидая снова услышать шаги. Но никто его не преследовал.
     Свет в  доме не горел.  Окно в  комнату Лидочки было закрыто.  Андрей
стоял на  улице,  глядел наверх и  мысленно повторял:  <Спокойной ночи,  я
здесь, Лидочка>.
     Было  так  тихо,  что  Андрей услышал,  как  в  соседнем доме  кто-то
кашлянул во  сне.  Андрей  подошел к  двери  в  дом  и  потянул ее.  Дверь
скрипнула.  Андрей  замер.  Дальше  он  тянул  ее  на  себя  сантиметр  за
сантиметром,  и, когда образовалась щель, достаточная, чтобы проскользнуть
внутрь,  он вошел и осторожно прикрыл дверь за собой. Все же она стукнула,
как стучит о  стол стакан,  который ты хочешь поставить беззвучно.  Ощупью
ведя перед собой носком ботинка,  Андрей подошел к лестнице. Но как только
ступил на  первую ступеньку,  она  предательски заскрипела.  Андрей понял,
что,  пока  дойдет  до  второго  этажа,  перебудит  весь  дом.  Ничего  не
оставалось, как положить астры на нижнюю ступеньку.
     Так же осторожно он покинул дом и снова вышел в переулок, но не успел
отойти на  несколько шагов,  как услышал:  окно в  комнате Лиды открылось.
Шевельнулась занавеска.
     - Андрей? - услышал он шепот Лиды. - Это ты?
     Андрей рванулся было назад,  но тут же возник второй голос -  Евдокии
Матвеевны. Он был пугающе громким:
     - Что случилось, Лида? Ты почему встала?
     Хлопнуло соседнее окно.  Андрей метнулся к  забору и прижался к нему,
чтобы его не было видно из окна.
     - Душно, мама, - откликнулась Лида.
     - Ты с ума сошла! На улице почти мороз.
     Спиной  касаясь  забора,  Андрей  спустился по  переулку  и  пошел  к
гостинице. Изнутри было тепло и радостно. Она почувствовала, что он здесь!


                                  * * *

     Утром Андрей спустился вниз.  В  небольшом зале ресторана было пусто,
пожилой  усач  в   мундире  земгусара  ел  простоквашу.   Военный  летчик,
штабс-капитан,  левая рука на  черной перевязи,  сидел,  насупившись,  над
рюмкой коньяка. Андрей попросил кофе и булочку.
     В ресторан вошел Вревский.
     Андрей сразу догадался,  что этот человек -  следователь Вревский. Не
по мундиру и петлицам,  а по ищущему взгляду,  которым он обшарил зал.  По
тому, как взгляд его удовлетворенно остановился на Андрее и замер, изучая.
     Вревский  был  совсем  не   похож  на   следователя.   У   него  было
простонародное топорное лицо, а когда он снял фуражку, под ней обнаружился
светлый, соломенный бобрик жестких волос.
     - Разрешите,  господин Берестов,  - сказал Вревский, подходя к столу,
и, не ожидая разрешения, уселся. - Моя фамилия Вревский, Александр Ионович
Вревский. Я приглашен для расследования дела вашего отчима.
     - Очень  приятно,   -  сказал  Андрей,  который  за  минуту  до  того
размышлял,  пристойно ли первым делом пойти к Лидочке, а уж потом заняться
печальными делами. - Как вы меня нашли?
     - Ялта -  маленький город,  -  сказал Вревский. - Я даже знаю, что вы
приехали на авто господина Керимова и имели беседу с урядником, охраняющим
дом Сергея Серафимовича.
     Официант  принес   кофе   для   Андрея.   Вревский  заказал   чашечку
по-варшавски.
     - Я как раз иду к вам и думаю -  хорошо бы застать вас,  Берестов,  в
ресторане. День холодный, чашка кофе вселяет бодрость.
     Несмотря на тяжелый подбородок и скулы,  было во Вревском нечто лисье
- от косо посаженных желтых глаз, от мелких зубов.
     - А я как раз собрался к вам.
     - Знаю,  знаю,  иначе зачем вам ехать в Ялту?  Трагическое событие. И
загадочное во многом.  Я очень надеюсь на ваше сотрудничество. Может быть,
вдвоем сможем внести ясность.
     - Для меня это полная неожиданность.
     - Верю.   Верю.  Для  порядка  разрешите  полюбопытствовать,  где  вы
находились в ночь преступления?
     - Как так где? В Москве. В университете.
     - И, разумеется, найдутся люди, могущие это подтвердить?
     - Ну хотя бы моя квартирная хозяйка.  Я  получил телеграмму моей тети
шестого. Седьмого я выехал, вчера был в Симферополе, сегодня - девятое.
     - Разумеется, - согласился с улыбкой следователь. - Чтобы быть в Ялте
в  ночь убийства,  вам пришлось бы воспользоваться аэропланом.  Но я  и не
числю вас среди подозреваемых.  Не числю, но обязан спросить. А что хотели
спросить вы?
     - Первое: как себя чувствует Глаша?
     - Глафира  Станиславовна находится  в  тяжелом  состоянии,  -  сказал
Вревский. - Но мы рассчитываем, что она придет в себя и нам поможет.
     - Могу я ее навестить?
     - Вряд ли доктор разрешит разговаривать с полутрупом.
     Андрей даже поморщился.  Следователь вызывал в  нем антипатию.  Такой
молодой, лет тридцать, а уже два просвета в петлицах.
     - Меня пригласили вести это дело,  -  сказал Вревский, как бы отвечая
на невысказанный вопрос Андрея,  -  потому что я  случился здесь по совсем
другому  делу.  Однако,  узнав  о  случившемся,  великий князь,  Александр
Михайлович,  который был знаком с вашим отчимом,  лично попросил найти для
дела опытного специалиста. Ему пошли навстречу. - Вревский наклонил голову
и превратился в желтого низколобого ежика.
     Он  принялся пить  кофе,  отставив толстый  крепкий мизинец,  и  этот
жеманный жест усилил неприязнь Андрея к следователю.
     - Вижу,  вы покончили с завтраком? - сказал Вревский, поднимаясь и не
сомневаясь,  что Андрей последует его примеру. - На улице прохладно. Может
быть, вам следует одеться?
     - Нет, спасибо, - сказал Андрей.
     - Тогда продолжим наш разговор на набережной, - сказал Вревский, - по
дороге в дом господина Берестова.
     Он пропустил Андрея в стеклянную дверь.
     - Я  вообще не сторонник формальных методов расследования,  -  сказал
следователь,  щурясь от холодного осеннего солнца и натягивая фуражку чуть
набекрень,  отмерив пальцем середину козырька.  -  Доверительная беседа на
свежем воздухе может дать более чем долгий и изнурительный допрос.
     - Мне кажется, - сказал Андрей, - что вы разговариваете со мной как с
подозреваемым.  Но я же не имел ни физической,  ни психической возможности
совершить преступление.
     - Что  касается  физической  возможности,  это  мы  проверим,  а  вот
касательно интересов иного плана -  тут  все  сложнее.  Вы  ведь наследник
господина Берестова?
     - Я и не знал.
     - Знали, голубчик, знали. Кому как не вам наследовать его имущество?
     - Есть Глафира.
     - Ах оставьте, - усмехнулся Вревский. - При чем здесь Глафира?!
     Одноглазый  чистильщик пиратского вида  сидел  под  балконом  у  ванн
Роффе,  рядом с  ним на невысокой табуретке -  молодой человек в пиджаке и
кепи.  <Не он ли,  -  подумал Андрей, - преследовал меня ночью? Сказать об
этом следователю? Ни в коем случае>.
     Чистильщик узнал Андрея, подмигнул ему и крикнул:
     - Чистить-блистить, добро пожаловать!
     Молодой человек встал и медленно пошел по набережной так, чтоб Андрей
не видел его лица.
     - Существует заверенное нотариусом завещание, - сказал Вревский, - на
ваше имя. Оно составлено несколько странно, я с ним ознакомился, однако вы
пока что прочесть его не можете, так как официально ваш отчим числится без
вести пропавшим, а не усопшим.
     - Значит, и вы не имели права читать завещание.
     - Совершено  преступление,  господин  Берестов.  Я  представляю собой
правосудие,  и  я  сам  решаю,  какие  шаги  надо  предпринять,  чтобы оно
восторжествовало.
     - Есть закон, и он выше любого следователя.
     - Ах,  голубчик,  сейчас идет великая война и  не  время рассуждать о
мелочах.
     Откуда он  научился этому <голубчику>?  Наверное,  был  офицером,  да
потом выгнали.  Андрей знал,  что несправедлив, так как Вревский наверняка
закончил университет.
     - Наследник   в   следственной   практике   -    наиболее   очевидный
подозреваемый,  -  рассуждал между тем Вревский. Со стороны они, наверное,
казались приятелями,  гуляющими после завтрака. - Вы ведь живете в Москве,
нуждаетесь в средствах и не чаяли дождаться, пока старый отчим добровольно
скончается. А он у вас крепкий.
     - Прекратите!  -  сказал Андрей.  -  Я уйду. Я не намерен выслушивать
ваши инсинуации.
     - Тогда мы  будем беседовать с  вами  в  другом месте.  -  И  тут  же
Вревский переменил тон на фамильярный.  - Андрей, голубчик, - сказал он, -
я  не склонен подозревать вас более других.  Но у  меня сволочная служба -
прежде  чем  отыскать  виновного,  я  должен  оскорбить подозрением многих
невинных.  Давайте надеяться,  что я  обидел вас -  не более.  Но в рамках
исполнения своего долга.  Для меня ведь была небезынтересной ваша реакция.
Виновные ведут себя по-одному, невинные - иначе.
     - А я?
     - Черт вас знает. - И Вревский рассмеялся.
     Они свернули наверх,  стали подниматься в  гору.  С  каждым шагом все
более хотелось повернуть и  уйти.  Потому что Андрею претило войти в дом в
сопровождении безжалостного человека,  который будет следить за каждым его
движением, за каждым словом.
     - Поймите меня правильно,  -  сказал Вревский.  - Даже если я не буду
вас  подозревать,  дело не  станет менее загадочным.  Есть версия простого
грабежа,   которая   никак   не   сообразуется   с   исчезновением  Сергея
Серафимовича,  есть версия политическая,  которую я не исключаю.  С ней не
сообразуется грабеж. Скажите, кто, кроме вас, знал о тайнике в полу?
     - О каком тайнике?
     - Все.  Попался, голубчик. Даю сто против одного, что вы о нем знали.
По глазам вижу - вы плохо лжете.
     - Я  знал об этом тайнике,  -  сказал Андрей.  -  Но,  честно говоря,
забыл.
     - О таком не забывают. Теперь расскажите, что там было.
     - Не знаю.
     - Чепуха. Господин Берестов наверняка вам все показал.
     Они вышли на улицу, что вела к дому отчима.
     Сверху  бежала  Лидочка.  Без  шляпы,  широкая  юбка  голубого платья
развевается как флаг.  Она бежала,  расставив руки, будто хотела с разбега
обнять Андрея.
     - Андрюша!  -  закричала она, не обращая внимания на следователя. - Я
тебя целый час жду.
     Она добежала до него,  схватилась за рукава,  потянула к себе,  так и
замерла, разглядывая его радостно. Потом поцеловала в щеку.
     - Ой, как хорошо, что ты приехал, какой это ужас, я даже не спала.
     И все это она сказала одной фразой.
     Вревский сделал шаг в сторону, беззастенчиво разглядывая Лидочку. Она
почувствовала  его  присутствие  и,   не  отпуская  руки  Андрея,  немного
отстранилась.
     - Ты был? - спросила она. - Да, ты вчера вечером был?
     Андрей кивнул.
     Толстая короткая коса  была  перекинута вперед  гигантским колосом по
синему плечу жакета.
     - Ты туда? - Лидочка кивком показала на дом.
     - Мне нужно, - сказал Андрей.
     - Я понимаю.  А потом в больницу к Глаше, да? Я все знаю. Хочешь, я с
тобой пойду?
     - Я не знаю, пустят ли меня в больницу.
     - Вряд ли, - сказал Вревский.
     - Тогда ты отсюда сразу к нам,  хорошо?  Я никуда из дома не уйду. Ты
скорее приходи. Мы обедать будем.
     Она  замолчала.  Присутствие Вревского с  каждой  секундой все  более
угнетало.
     - Если  мадемуазель  позволит,   -   сказал  Вревский,  -  мы  должны
проследовать дальше.
     - Конечно, я иду. Я только хотела поздороваться. Я жду.
     Лидочка отпустила руку Андрея,  и  он послушно пошел к  дому вслед за
Вревским,  который умел двигаться таким образом,  будто не сомневался, что
за ним покорно последуют.
     Андрей понял -  а  ведь она изменилась.  Она стала другая.  Но в  чем
изменение?  Надо скорее вернуться к ней и все понять.  Как хорошо, что она
пришла. Что она ждала его. Как это хорошо...
     Полицейский -  другой,  не тот,  что был ночью,  ступил в  сторону от
ворот, пропуская следователя.
     - Господин Берестов, - сказал Вревский, - ваша дама очаровательна, но
нас ждут дела печальные и обязательные.
     Укор в  легкомыслии был очевиден,  и  Андрей не  удержался от попытки
оправдаться.
     - Мы не виделись с Рождества, - сказал он.
     - Сочувствую, сочувствую, голубчик, - согласился Вревский.
     Он вынул из кармана ключ -  знакомый ключ -  и  открыл дверь.  В доме
пахло чем-то чужим. Но определить запах Андрей не смог. Двери на кухню и в
его комнату были раскрыты.
     Они поднялись на  второй этаж.  На  площадке перед дверями мелом было
грубо нарисовано очертание человеческой фигуры.
     - Не наступите, - сказал Вревский.
     - Что это?
     - Здесь была найдена госпожа Браницкая.
     - Кто?
     - Глафира Станиславовна.
     Андрей к  стыду  своему понял,  что  никогда не  знал  фамилии Глаши.
Госпожа Браницкая. Известная фамилия. Слишком известная для служанки.
     - Это часть нового метода следствия, - сообщил Вревский самодовольно.
- Будучи  на  стажировке в  Париже,  я  провел полгода в  Сюртэ.  Это  вам
что-нибудь говорит?
     Он толкнул дверь в кабинет.
     - Мы исследуем сейчас отпечатки пальцев,  - сообщил он. - Они у людей
сугубо  индивидуальны.  Если  сверить  отпечаток  пальцев  с  имеющимся  в
картотеке, можно безошибочно определить его владельца.
     - И вы сверили? - спросил Андрей.
     - Пока мы  отправили их  в  Петербург.  К  сожалению,  в  Симферополе
картотеки пока нет.
     Кабинет  Сергея  Серафимовича,   всегда  столь  чистый,   аккуратный,
выверенный,  был  гадко  осквернен.  Стулья  опрокинуты,  стол  отъехал  в
сторону,  книжный шкаф раскрыт,  и несколько книг валяются на полу.  Ковер
наполовину закатан, и в полу видна черная квадратная дыра. Ближе к двери -
темные пятна.
     - Это кровь? - спросил Андрей.
     - Да.  И  предположительно кровь  вашего  отчима.  Здесь  происходила
борьба.  И  если вы  соизволите наклониться,  вы  увидите порезы на ковре.
Порезы сделаны острым оружием,  вернее всего,  кинжалом при  нанесении ран
неизвестному лицу.  Опять же  мы с  вами можем предполагать,  кто был этим
лицом.
     Запах в кабинете,  окна в котором были закрыты, был еще более чужим и
тошнотворным.  Андрею захотелось уйти,  и он, видно, сделал непроизвольное
движение, потому что Вревский остановил его.
     - Нет,  голубчик,  потерпите,  - сказал он. - Нужно кое-что выяснить.
Посмотрите внимательно вокруг  -  может,  вы  обнаружите еще  какую-нибудь
пропажу. Что-нибудь важное, существенное или даже мелочь... Смотрите!
     Андрей  стал  покорно смотреть,  и,  как  только взгляд его  упал  на
портрет,  он вспомнил,  что за ним -  сейф. Он чуть было не сказал об этом
Вревскому,  но спохватился -  а  почему он в  сущности должен рассказывать
Вревскому? Отчим наверняка не хотел этого.
     - Так что же? Вы вспомнили, признайтесь, вы вспомнили? Что?
     Вревский  покачивался перед  Андреем,  будто  гипнотизировал его.  Он
понял:  Андрей что-то  скрывает,  и  злился на себя за то,  что упустил то
мгновение, когда Андрей готов был признаться.
     - Хорошо,  -  сказал Вревский устало,  так  и  не  перехватив взгляда
Андрея.  -  Вы  же  заинтересованы,  черт  возьми,  в  том,  чтобы  помочь
следствию! Или вы заодно с убийцами?
     - Почему с убийцами?
     - Да потому что и  младенцу ясно,  что его тело унесли и закопали или
сбросили в море.
     Вревский отошел к  окну.  Что-то за окном его заинтересовало.  Андрей
пошел вокруг стола,  зная,  что в  любой момент Вревский может обернуться.
Ящики письменного стола были закрыты.  Но это не означало,  что туда никто
не заглядывал.
     Вревский обернулся от окна и спросил:
     - Какие у вас отношения с Ахметом Керимовым?
     - Я учился с ним в гимназии, в одном классе.
     - В гимназии? Он учился в гимназии?
     Андрей не  поверил Вревскому,  что  тот об  этом не  знает.  Вревский
только  хотел  показать своими словами,  что  не  считает Ахмета достойным
учиться в гимназии.
     - И неплохо учился, - сказал Андрей.
     - Допускаю.  Кстати,  я попал в Ялту по делу,  связанному с замыслами
вашего друга. Личность подозрительная.
     - Он  оказал мне любезность.  Иначе бы  мне не  добраться до Ялты так
быстро.
     - А,  у него авто,  -  сказал Вревский.  - И вы знаете, сколько стоит
такая машина?
     - Нет, не знаю.
     - Ни у его отца,  ни у нас с вами никогда не будет возможности честно
заработать такие деньги. Вам не приходило в голову, что эта машина куплена
на нечестные деньги?
     - Я об этом не думал. Мне было не до этого.
     - Хорошо,  хорошо,  оставим этот  разговор.  Вы  будете  в  гостинице
<Россия>?
     - Да.
     - Попрошу вас никуда не уезжать. Вы мне понадобитесь.
     - Я специально приехал...
     - Ладно, голубчик. А я так рассчитывал, что вы будете сотрудничать со
следствием!
     - Я сотрудничаю.
     - Я вас провожу вниз.
     Вревский вывел  Андрея из  дома.  Андрей увидел,  что  перед калиткой
стоит мотор Ахмета.  Ахмет сидел за  рулем.  При  виде Андрея он  нажал на
клаксон.
     - Вот почему вы заговорили о Керимове, - сказал Андрей.
     - Разумеется. Увидел и заговорил.
     - Вы мне скажете, когда я смогу увидеть Глашу?
     - Разумеется.  Завтра утром в  десять я  жду  вас у  себя.  В  здании
городского суда. Спросите меня. Больше вам нечего сказать?
     - Я  только хотел сказать,  что вчера ночью меня преследовал какой-то
человек.
     - Как так преследовал? - Вревский казался удивленным.
     - Он шел за мной по улице.
     - Это не мой человек,  -  сказал Вревский.  - Я узнал о вашем приезде
только сегодня утром. Как он выглядел?
     - Молодой, в пиджаке...
     - Вы бы его узнали?
     - Не уверен.
     - Будьте  осторожны.  Мне  бы  не  хотелось лишиться такого полезного
свидетеля.  Хотите,  я  поставлю охрану у  гостиницы?  Или  у  дома  вашей
прекрасной дамы? - Вревский улыбнулся.
     - До свидания, - сказал Андрей. Они формально поклонились друг другу.
     Ахмет открыл дверцу машины навстречу Андрею.
     - Садись, - сказал он, - карета подана.
     Мотор заработал, и машина сразу начала разворачиваться.
     - А  я  этого Вревского знаю,  -  сказал Ахмет.  -  Он меня не любит.
Поэтому я его в машину не позвал. Пускай прогуляется пешком.
     Андрей  обернулся.  Вревский  стоял  широко  расставив ноги,  руки  в
карманах, - смотрел вслед. Он все понимал.
     - Спасибо, что ты приехал. Он меня измучил.
     - Он думает,  что ты из Москвы на аэроплане прилетел, чтобы завладеть
сокровищами отчима. А я твой сообщник. Куда поедем?
     - Выезжай на набережную, потом я покажу.
     Андрею почему-то и  в  голову не приходило сомневаться в правильности
того,  что Ахмет возит его по Крыму. Да и Ахмет ничем не показывал, что он
- благодетель.
     Они выехали на  набережную.  Навстречу им катил схожий автомобиль,  в
котором сидели две дамы. В молодой Андрей узнал княжну Татьяну.
     Дамы проводили удивленными взглядами машину Ахмета. Машин в Ялте было
мало,  каждая на  счету  и  принадлежит известной персоне.  Лишь  в  самые
последние  месяцы  появились  автомобили у  армейских и  флотских  высоких
чинов.
     Ахмет помахал дамам,  те  поклонились,  так  и  не  разобрав,  с  кем
раскланиваются.
     Ахмет сказал:
     - Узнал, да? Она до сих пор помнит прикосновение моей трудовой руки к
ее изнеженной коленке. Может, жениться на ней, а?
     - Ты что-нибудь еще узнал? - спросил Андрей.
     - Думаешь,  Ахмет всю ночь не  спал,  переживал,  искал?  Спал я  без
задних ног. Очень устал. Где поворачивать?
     - На Садовую, к храму.
     - Но  одну  вещь я  узнал.  Дезертиры здесь ни  при  чем.  Мне  точно
сказали.  И  местные воры не  знали ничего.  Все  думали,  что  он  чудак,
небогатый. Он хорошо свои тайны хранил.
     - Недостаточно.
     - А ты что в доме видел?
     - Видел кровь в кабинете.  И ковер ножом порезан.  И место,  где была
шкатулка с драгоценностями.
     - А ты сам о ней знал?
     - Следователь меня об этом спрашивал. Знал, знал.
     - И что внутри, знал?
     - Там были драгоценности. Отчим показывал, но я не очень разглядывал.
     - Значит, еще кому-то рассказал. Может, служанке своей, Глаше?
     - Чепуха. Ее же чуть не убили.
     - Сначала обещали поделиться,  а  потом раздумали.  Вот и убили.  Это
бывает.  Женщины -  ненадежные. Когда родишься мусульманином, узнаешь, что
женщина должна знать свое место.
     - Вот  здесь  остановись,   -   сказал  Андрей.  -  Пойдем  со  мной,
познакомишься.
     - Нет,  не  надо  знакомиться.  Лучше так  сделаем.  Я  голодный,  ты
голодный.  Бери свою Лиду,  я вас на настоящем авто в ресторан повезу.  На
Ак-Су. Там еще открыто.
     Андрей предпочел бы побыть с  Лидой вдвоем,  но он был обязан Ахмету,
да и предложение друга было соблазнительным.
     Андрей взбежал наверх. Евдокия Матвеевна была дома, она открыла дверь
и поцеловала Андрея в лоб,  печально,  по-матерински,  будто на похоронах.
Андрей,  который готов  был  закричать с  порога:  <Поехали в  ресторан!>,
смутился  нелепости своего  поведения.  Они  стояли  в  прихожей,  Евдокия
Матвеевна  говорила  нужные  слова  о   том,   какой  человек  был  Сергей
Серафимович и  как это должно быть тяжело для Андрея.  Андрей соглашался и
не знал, куда девать руки. Почему-то все говорили об отчиме как о мертвом.
А Андрею, что он его еще увидит.
     - Проходите!  -  опомнилась наконец Евдокия Матвеевна.  -  Чего же мы
здесь стоим?
     - Простите,  я потом к вам приду,  -  сказал Андрей.  - Там внизу нас
ждет мой товарищ.  Он хотел нам помочь в одном деле... Мы с Лидочкой, если
вы позволите...
     - Как же так без обеда! Зовите своего товарища.
     - Мама,  не  вмешивайся!  -  сказала Лидочка с  незнакомой еще Андрею
командной интонацией. - Андрей, спускайся вниз, я через три минуты буду.
     Лидочка прибежала минут через пять.  Уже  одетая для выхода.  В  доме
напротив  к  стеклам  прижались удивленные лица  -  видно,  автомобиль еще
никогда не  заезжал на  эту улицу.  Евдокия Матвеевна тоже выглянула и  не
скрыла удивления.
     - Мы едем обедать куда-нибудь, где мамы не задают вопросов, - сказала
Лидочка,  когда они устроились и машина покатила вниз.  - Я по твоему тону
поняла.
     - Умная женщина - это еще хуже, чем красивая, - сказал Ахмет.
     Машина с  трудом забралась к  ресторанчику у  Ак-Су.  Лидочка и Ахмет
разговаривали как  давнишние приятели -  хоть и  виделись они мельком,  но
Андрей и Маргарита их как бы давно познакомили.
     В ресторане они ели шашлыки,  запивали их сухим вином,  но Ахмет вина
не пил, он попросил шербет.
     Они  вспоминали прошлое лето,  Ахмет  рассказывал о  своем  неудачном
романе с Маргаритой и выступал в этом рассказе глупым извозчиком,  который
осмелился претендовать на руку прекрасной дворянки. Это было неправдой, но
звучало смешно.  Андрей засмеялся было,  но  увидел,  что  Лидочка даже не
улыбнулась,  спохватился,  рассердился на  себя,  потому что уже несколько
минут как забыл о несчастье.
     Лидочка сказала:
     - Я позавчера Колю фон Беккера видела.
     - Где? Здесь? - удивился Андрей.
     - У мола.  Он в форме, еще красивей, чем прежде. Не сердись, Андрюша,
этот факт меня не касается.
     - В какой он был форме? - спросил Ахмет.
     - Как у  солдата.  Только погоны такие...  с  разноцветным шнурком по
краям.
     - Ясно, - сказал Ахмет. - Наш Коля - патриот.
     - Почему патриот? - спросила Лидочка.
     - Вольноопределяющийся, - сказал Андрей. - Я тоже хотел стать. И если
бы не эти события...
     - Не говори глупостей, - сказала Лидочка, - я тебя не отпущу.
     - И что тебе сказал фон Беккер? - спросил Ахмет.
     - Он  был  рад  меня видеть.  Он  служит где-то...  В  Феодосии,  там
береговая артиллерия.
     - Хотел бы я быть таким вольноопределяющимся,  -  сказал Ахмет.  -  И
патриот, и долг выполнил, и фронт далеко.
     - Ты не прав,  Ахмет,  -  сказал Андрей. - Куда его послали, там он и
служит.
     Ахмет не стал спорить. Детское приятельство давно уже дало трещины. А
любит ли Колю Андрей?  Конечно нет... и все же это Коля Беккер, брат Нины,
сосед,  о  котором столько знаешь и  прощаешь ему то,  чего не  простил бы
чужому.
     Вино было легкое,  хорошее,  прохладное.  От столика открывался вид к
лесу,  зеленому и  багровому ковру,  наброшенному на крутой склон.  Домики
Ялты казались белыми кубиками, разбросанными шалуном у воды.
     - У  меня из  головы не идет эта шкатулка,  -  сказал Андрей.  -  Как
грабители могли догадаться?
     - Ты о той шкатулке, что под полом? - спросила Лидочка.
     - Да, - сказал Андрей. - А в городе уже все знают?
     - Что ограбили,  знают,  -  сказала Лида, - а про шкатулку ты мне сам
рассказал.
     - Когда?
     - Ну  вот.  -  Лидочка смутилась.  -  На Рождество,  пока мы с  тобой
автобуса ждали!
     - Вот и еще один подозреваемый, - сказал Ахмет.
     Андрей спохватился:
     - Как могло из головы вылететь? Прости, Лида.
     - Я не сержусь, - сказала Лида, но она была чем-то озабочена.
     - Поехали,  что ли?  - спросил вдруг Ахмет. - Меня ждут великие дела,
как любил говорить Гарибальди.
     Андрей  настоял на  том,  что  платит он.  Ахмет  развел руками.  При
Лидочке он робел. Он довез их до дома и умчался.


                                  * * *

     После чая  Евдокия  Матвеевна  оставила <детей> в Лидочкиной комнате,
где на стенах висели голубые акварели.  Лида, убедившись, что мать в самом
деле ушла, сказала:
     - Я очень перед тобой виновата, но я должна тебе все рассказать.
     - Что случилось?  -  У Андрея провалилось сердце.  Он сидел на стуле,
любовался Лидочкой.  И  признание таким  тоном  доброго не  сулило.  -  Ты
встретила другого человека?
     - Не говори красиво.  Я  к  тебе хорошо отношусь,  -  сердито сказала
Лидочка. - Но я должна показать тебе одно письмо.
     Она  раскрыла ящик  письменного стола и  вытащила оттуда пачку писем,
перевязанную голубой ленточкой.
     - Я  раньше от мамы письма прятала.  А  потом поняла -  она все равно
найдет.  Она у меня хорошая,  но очень беспокоится. Она только делает вид,
что к тебе расположена.
     - А на самом деле?
     - Она  тебя боится.  Она боится,  что ты  меня обидишь,  соблазнишь и
бросишь... Она всех мужчин боится, которые могут сделать мне больно. Ты не
сердишься на нее?
     - Нет.
     - Вот письмо. Это письмо от Марго. Она мне прислала его еще весной. Я
совсем о нем забыла. А сейчас, когда был этот разговор, я вспомнила.
     Лидочка пробежала глазами первую  часть  письма,  перевернула голубой
листок и дальше прочла вслух:
     - <Я видела Ахмета. Представляешь, он заявился в Одессу, где-то узнал
наш  адрес,   подстерег  меня.   На  извозчике  с   букетом  роз.   Ты  не
представляешь,  какое это уморительное зрелище! Я признаюсь тебе, что была
тронута.  Он такой забавный.  Он повел меня вечером в кафешантан. Я делала
вид,  что я  светская львица,  для которой все это,  как говорят в Одессе,
<семечки>.  На самом деле ты знаешь,  что я никогда там не была. Это очень
пошло,  но увлекательно и шикарно, Ахмет просадил кучу денег. Я думаю, что
он взломщик - он совершенно не считает денег. Я старалась при нем ни слова
o my dear friend,  а он и не спрашивал.  Я ему рассказала о твоем романе с
Андрюшей.  Роман в письмах - ах, как это мило! И даже рассказала, помнишь,
ты мне призналась, как этот Андрюша хотел произвести на тебя впечатление и
придумал романтическую историю  про  сокровище под  полом  в  кабинете его
дядюшки или  отчима -  не  помню  уж  кого.  Ахмет  тоже  смеялся,  но  он
отзывается об Андрюше очень тепло. Хоть и считает его слюнтяем...>
     Лидочка скомкала письмо и, как бы перенеся на него злость, швырнула в
угол.
     Сначала Андрей услышал и понял не ту часть,  что касалась сокровищ, а
мнение о  его характере,  которое Лидочку не удивило и  не обидело.  И это
мнение Ахмета!
     - Значит, Ахмет сказал неправду, - услышал он голос Лидочки.
     - Он забыл,  -  сказал Андрей.  -  Не придал значения и забыл.  Он бы
сказал мне, если бы помнил.
     - Андрей,  ты самый добрый на свете,  -  заявила Лидочка.  -  А я так
боялась, что ты рассердишься.
     Постучала Евдокия Матвеевна и позвала пить чай.
     - Спасибо, - сказал Андрей, - если вы не обидитесь, я уйду.
     - Почему? - возмутилась Евдокия Матвеевна. - Сейчас придет Кирюша, мы
посидим,  вам  надо  быть  среди людей -  одиночество в  вашем трагическом
положении губительно. Послушайте уж моего совета.
     - Я  хочу попробовать пройти в больницу,  -  сказал Андрей.  -  Может
быть, Глаше лучше. Может, меня к ней пустят.
     - Завтра,  -  сказала  Евдокия  Матвеевна.  -  До  завтра  ничего  не
изменится.
     Андрюша знал,  что не  останется здесь.  Такая вот шлея ему под хвост
попала,  как  говорила в  таких  случаях тетя  Маня.  Она  говорила:  <Ты,
Андрюша,  человек мягкий,  можно сказать,  бесхарактерный -  и  как многие
бесхарактерные люди - страшно упрямый. А упрямство, учти, порок>. Андрей и
не мог бы сказать, что заставляло его уйти. Но Лидочка поддержала его:
     - Мама, неужели ты не понимаешь, что Андрей переживает?
     - Вы  дорогу знаете?  За  церковью сразу направо,  -  сказала Евдокия
Матвеевна.  -  Узнайте там,  что  надо  Глафире.  Я  завтра могу  прийти в
больницу и принести. Может, мед ей нужен?
     - Спасибо, - сказал Андрей, - я спрошу.


                                  * * *

     В больницу Андрей пришел в половине восьмого.
     Он спросил внизу у  сестры,  что сидела за столиком,  в  какой палате
лежит Глафира Браницкая.  Хорошо, что следователь сказал фамилию. Иначе он
выглядел  бы  странным самозванцем.  Пожилая  ухоженная сестра  сказала  с
немецким акцентом:
     - К ней нельзя. Состояние тяжелое.
     - Вы только скажите мне,  в  какой палате,  -  попросил Андрей.  -  Я
завтра приду и уже буду знать.
     - Палата седьмая,  -  сказала сестра.  -  Для особо тяжелых. А вы кто
будете?
     - Я ее родственник, - сказал Андрей. - Я специально приехал.
     Сестра внимательно поглядела на Андрея и, видно, поверила ему.
     - Это ужасная история, - сказала она. - Женщина так изуродована. Я бы
на ее месте предпочла умереть.
     - А есть опасность для жизни?
     - Молодой человек,  я  не  могу с  вами это  обсуждать.  Завтра будет
доктор Власов.  Мне вообще запрещено говорить.  Я обязана, если кто-нибудь
будет  спрашивать  о  больной  Браницкой,  немедленно звонить  следователю
господину Вревскому. Вот видите телефон? Я сейчас должна его предупредить.
     - Он меня знает,  - сказал Андрей. - Я с ним уже разговаривал. Он мне
не очень понравился.
     Что заставило Андрея сказать это?
     - Как  вы  правы,  -  сказала сестра.  -  Он  очень груб.  Но  вы  не
беспокойтесь.  Я  полагаю,  что  ваша  родственница будет жить.  Приходите
завтра. Сегодня она еще в беспамятстве.
     Попрощавшись, Андрей вышел из дверей госпиталя и остановился снаружи,
придерживая дверь,  чтобы осталась щель. И стал ждать. Он ждал минут пять.
Сестра вставала,  уходила,  принесла какую-то  тетрадь.  Но к  телефону не
притронулась.   Значит,   Андрей  понравился  ей  более,  чем  следователь
Вревский. И можно не бояться, что она донесет о визитере.
     Тогда  Андрей  пошел  вдоль  высокого  каменного забора  до  калитки.
Калитка не  запиралась.  Андрей знал об  этом,  потому что много лет назад
Сергей Серафимович лежал в этой больнице.  У него был, кажется, колит. Это
было  летом,  Андрей  навещал его  и  приносил тайком запрещенный доктором
табак.  Отчим ждал его в саду. Они гуляли по саду, и отчим рассказывал ему
о  растениях,  которые там произрастали.  Это было в тот год,  когда отчим
надеялся пробудить в Андрее любовь к ботанике.
     В саду было куда темнее,  чем на улице. Старые деревья сомкнули кроны
над голой землей. Андрей осторожно прошел к светящимся окнам.
     Андрею не  надо  было  даже  вставать на  цыпочки,  чтобы заглянуть в
палаты.  За  первыми  тремя  окнами  были  палаты  общие.  Четвертое окно,
задвинутое занавеской, вело в палату, где лежала Глаша.
     Андрей  заглянул в  щель  между  занавесками.  Палата  была  освещена
электрической лампой. Глаша лежала на высокой койке, на спине, неподвижно,
руки  были  протянуты вдоль боков.  Лицо  было обмотано бинтами,  словно у
обожженной.  Бинты скрывали щеки  -  только кончик носа  и  один глаз были
наружу.  Почему-то не вовремя вспомнился роман Уэллса <Человек-невидимка>.
Даже стыдно стало, что вспомнился.
     Андрей осторожно толкнул раму.  Вернее всего,  окно заперто,  но  чем
черт не шутит...  И  вдруг рама подалась,  и окно со скрипом распахнулось.
Андрей замер. Но никто не услышал - еще не улеглись спать дневные звуки.
     Он подтянулся на руках и, когда оседлал подоконник, вдруг увидел, что
Глаша шевельнулась и ее глаз открылся.
     - Тихо, - прошептал Андрей.
     - Слышу, - чуть слышно отозвалась Глаша.
     Андрей спрыгнул на пол и на цыпочках подошел к кровати.
     Он склонился к  Глаше и  отвел спутанные,  тусклые рыжие волосы,  что
скрывали ухо.
     - Здравствуй, - сказал он тихо. - Прости, я так долго ехал.
     Обветренные, в кровавых трещинках, губы Глаши чуть шевельнулись.
     - Я знаю,  -  прошелестел ответ.  -  Я все слышу. Я молчу, я глаза не
открываю... вроде я без сознания. Боль-то какая...
     - Глаша, Глашенька, - шептал Андрей, гладя ее безвольно лежащую руку.
- Ты выздоровеешь, я тебя не оставлю.
     - Ты приехал,  -  прошептала Глаша,  -  дождалась. Мне главное было -
дождаться тебя, солнышко.
     - Почему ты ничего не говоришь следователю?
     - Я про Сережу не знаю.  Может,  объявится. Может, спасется... Если я
сейчас скажу, еще хуже будет.
     - Что хуже?
     - Ты не понимаешь... Воды дай.
     Стараясь не звякнуть стаканом, Андрей поднял его с тумбочки, поднес к
губам Глаши. Ей было трудно пить, Андрей думал помочь, подложил ладонь под
затылок  Глаши,  чтобы  поднять голову,  но  она  вдруг  зажмурила глаз  и
застонала.
     - Отпусти-и-и...
     Глаша  лежала минуту или  две  закусив губу,  часто  и  мелко дышала.
Андрей молчал, он понимал, что причинил ей боль.
     - Избита я вся,  -  прошептала Глаша.  -  Упала,  все разбито... меня
резали, ножами резали, по лицу, по груди. Они мне глаз вырезали. Я знаю...
     - Глаша. - Андрей не знал и не мог ничего более сказать. Страдание ее
было  столь  ощутимо  физически,  что  боль  передавалась Андрею,  вызывая
тошноту. - Кто они? Кто? Ты видела?
     - Нет, темно... незнакомые... - Каждое слово давалось Глаше с трудом.
- Ждать -  может,  Сережу увидим.  Ты не уезжай,  ты тоже жди, в доме жди,
понимаешь,  он может раненый прийти, совсем плохой. Ты дома жди. Не бойся.
Тебя никто не тронет...
     И вдруг:
     - А Филька сдох?
     - Да. Он на улицу выбрался, как будто помощь звал.
     Глаша  закрыла глаз,  и  вокруг него  была  чернота.  Слеза набухала,
стремясь вырваться из-под века.
     - Милый, - сказала Глаша, - любимый мой мальчик...
     Потом она глубоко вздохнула, ей было тяжело дышать.
     - Ты помнишь,  что Сергей говорил? Если он скоро не придет, то возьми
в сейфе бумаги. Там все написано. Сейф они не нашли?
     - Нет, - сказал Андрей.
     - Какое счастье! Ты его открой, если Сергей не вернется.
     - Ты выздоровеешь и откроешь.
     - Глупый ты мой, ничего ты не понимаешь.
     В коридоре приближались шаги. Они оба услышали.
     Андрей вскочил.
     - Стой!  -  приказала Глаша.  Почти крикнула шепотом. - Возьми из-под
подушки, возьми скорее. Это самое главное.
     Андрей сунул руку под подушку.
     - Правее... я сберегла...
     У  двери шаги  остановились.  Послышался женский голос.  Ему  ответил
мужской.
     Андрей нащупал нечто плоское, тяжелое.
     - Бери и беги!
     Андрей  выхватил  эту   вещь  в   тот  момент,   когда  дверь  начала
открываться. Он кинулся к окну, перевалился через подоконник и успел краем
глаза увидеть испуганное лицо  сестры немки.  За  ней  лицо  полицейского.
Значит, Вревский почуял неладное, прислал проверить...
     Андрей  кинулся бежать по  саду,  было  совсем темно,  он  налетал на
стволы деревьев, где эта чертова калитка?
     Калитка  обнаружилась  тем,   что   распахнулась  и   в   нее  вбежал
полицейский, придерживая рукой шашку. Андрей прижался к стволу.
     - Стой! - кричал полицейский. - Стой, стрелять буду!
     Пока  полицейский,   пытаясь  определиться,   крутился  между  черных
стволов,  Андрей выбежал через калитку и помчался вниз. Он знал: через два
дома - проходной двор...


                                  * * *

     Андрей вернулся в гостиницу почти без приключений. Почти - потому что
уже  на  набережной его  поджидал  вчерашний преследователь,  который,  не
скрываясь, поднялся за ним до самой гостиницы, отворачиваясь, когда Андрей
оглядывался.
     Андрей  вошел  в  гостиницу и  сквозь  стеклянную дверь  увидел,  как
человек в  пиджаке прошел мимо.  Но  теперь Андрей был уверен,  что узнает
его, встретив днем.
     Он взял ключ и поднялся к себе.  И тут поймал себя на том, что у него
не такое уж плохое настроение. Глаша жива - главное, что жива и выживет. И
Сергей Серафимович может вернуться. Ведь Глаша верит в это.
     Не раздеваясь, Андрей упал на кровать.
     Странно все-таки,  почему Ахмет  забыл  о  шкатулке,  если  Маргарита
рассказала о  ней?  Он  мог  забыть,  но  когда разговор о  ней поднялся в
ресторане на  Ак-Су,  он  должен  был  вспомнить.  Вспомнил бы  и  сказал.
Испугался? Чего? Что Андрей заподозрит его? Чепуха, чепуха...
     В дверь постучали.
     - Кто там?
     - Господина Берестова просят вниз,  к телефону,  - сказал через дверь
половой.
     Андрей поглядел на  часы.  Скоро десять.  Телефоны в  Ялте были еще в
новинку. У Иваницких его не было.
     Андрей  сбежал по  лестнице вниз.  Телефон стоял  на  широкой стойке.
Скучный портье протянул Андрею трубку.
     - Я слушаю, - сказал Андрей.
     - Добрый вечер,  вас беспокоит следователь Вревский,  - услышал он. -
Разрешите вам задать один вопрос?
     - Пожалуйста, - сказал Андрей.
     - Вы были в Николаевской больнице?
     - Да, я заходил туда.
     Пауза. Видно, следователь ждал запирательства.
     - Я просил вас этого не делать, - сказал он наконец.
     - Я хотел увидеть Глашу. Это понятно в моем положении.
     - Зачем же тогда вы лезли в палату через окно?
     - А как же я мог еще пролезть, если меня не пустили в дверь?
     - Не дерзите, Берестов. Вы нарушили порядок.
     - Простите, не знал.
     - Знали, голубчик, знали... Так что вам сказала госпожа Браницкая?
     В вопросе был очевидный подвох.  К счастью,  проницательный Вревский,
видно,  не  придал проступку Андрея должного значения.  Задай этот  вопрос
Вревский  с  глазу  на  глаз,  Андрей  не  смог  бы  убедительно  солгать.
Телефонный разговор хорош тем, что ты не видишь лица собеседника.
     - Вы же знаете, Глаша без сознания.
     - Вы убеждены в этом?
     - Может быть, она спала. Я не знаю.
     - Вы пытались с ней разговаривать?
     - Я окликнул ее, но она не ответила.
     - Вот видите, - сказал следователь. - Я же вас предупреждал. Вы могли
нанести ей травму. А что вы взяли в палате?
     - Я? В палате? А что я мог взять?
     - Не знаю,  -  сказал Вревский.  -  Спокойной ночи.  Завтра увидимся.
Завтра в десять жду у себя. В здании суда.
     - Спокойной ночи, - сказал Андрей с облегчением.
     Портье глядел на него во все глаза.
     - Так это вы приходитесь сыном господину Берестову? - спросил он.
     - Да, - сказал Андрей. - Спокойной ночи.
     В  номере  Андрей  вытащил из  кармана тужурки вещь,  которую взял  у
Глаши. Она оказалась серебряным портсигаром. На крышке его были изображены
лилии.  Видно,  там  нечто важное,  если  Глаша даже в  таком состоянии не
рассталась с ним.
     Андрей попытался открыть портсигар, но он был заперт. Андрей покрутил
его в  руках и  спрятал в чемодан,  под белье.  Потом подумал,  что,  если
кто-то заинтересуется его вещами,  портсигар может вызвать подозрения.  Он
переложил его во внутренний карман тужурки, повесил ее на спинку стула.
     - Спокойной ночи,  Глашенька,  -  сказал он,  надеясь,  что его слова
таинственным способом донесутся до нее.


                                  * * *

     С  утра он  был  у  следователя,  который задал ему  тысячу вопросов.
Вопросы Вревский задавал многозначительно,  будто  каждый  из  них  вел  к
признанию.  Андрей отвечал спокойно,  не  таясь,  так как не знал за собой
никакой  вины.  Вопросы  касались и  прошлых отношений в  семье,  и  круга
знакомых отчима,  а  были среди них вроде бы совсем не имеющие отношения к
делу -  к примеру,  где служила Глаша раньше. Андрей подозревал, что и сам
следователь не  знает,  что  делать дальше.  И  никакого плана  поисков не
имеет, а от этого как бы стреляет по квадратам в надежде попасть в цель.
     Если в первые минуты Андрей трусил, не понимая хода мыслей и замыслов
Вревского, то после часа допроса Андрей совсем осмелел и ему стало скучно.
     - Александр Ионович,  -  сказал  он,  -  в  любой  момент  вы  можете
продолжить ваш допрос.  Я  не  уезжаю из  Ялты и  буду здесь,  пока все не
выяснится.
     Слова, а скорее тон Андрея следователю не понравились,  видно, он сам
уже понял слабость своей позиции,  но чтобы оставить  за  собой  последнее
слово, строго сказал:
     - Я  вас  официально предупреждаю,  что вы  не  имеете права покидать
Ялту, ибо ваше присутствие может понадобиться следствию.
     Если следователь думал, что последнее слово за ним, то он ошибся.
     - Тогда я  попрошу вас  вернуть мне  ключ  от  дома,  -  громче,  чем
следовало, сказал Андрей.
     - Что  же  вы  намерены там  делать?  Следствие еще не  закончено.  -
Вревский не скрыл удивления.
     - Этот дом принадлежит моему отчиму,  -  сказал Андрей.  -  И  вы  не
имеете права меня туда не пустить.  Поставьте вокруг сотню урядников, но я
там буду жить. <Россия> мне не по карману.
     - Вы  можете  остановиться у  друзей,  -  сказал  Вревский,  проявляя
осведомленность. - У Иваницких, например.
     - Господин следователь,  мне лучше знать, как мне удобнее. Если вы не
согласны, то я тотчас же обращусь к адвокату.
     - Зачем так строго?  - ухмыльнулся Вревский. - Студенту адвокат не по
карману.
     Он  достал  из  кармана связку  ключей,  отстегнул нужный и  протянул
Андрею.  И того сразу охватило подозрение - не слишком ли легко согласился
Вревский?
     - И вы не боитесь привидений?  -  спросил Вревский, принимаясь писать
записку полицейскому.
     - Чьих? Никто не погиб и не умер в нашем доме.
     - Есть только подозрения,  - согласился Вревский. - Ну, с Богом. Если
грабители вернутся,  я не смогу вас защитить...  и предупреждаю, ничего на
втором этаже не трогать.
     Андрей пожал плечами,  выказывая равнодушие к опасности.  Но на самом
деле,  если  бы  не  настойчивая  просьба  Глаши,  он  не   осмелился   бы
возвратиться в дом.


                                  * * *

     Он  вернулся  в  гостиницу,  расплатился и,  наняв  извозчика,  отвез
чемодан в дом к отчиму. Полицейский все так же тосковал у ворот, но Андрей
показал ключ и  записку от Вревского.  Полицейский долго читал ее,  шевеля
мокрыми губами, потом сказал:
     - Ну как знаете.
     Дом был залит солнцем.  Андрей поставил чемодан в детскую,  но наверх
подняться не решился.
     На кухне на давно остывшей плите стоял чайник.  Хлеб в хлебнице высох
и заплесневел. Андрей выбросил его в курятник, куры завопили, услышав, что
он подошел, забили крыльями. Так что пришлось вернуться на кухню, отыскать
пакет с крупой и высыпать в курятник. Вода у птиц была.
     Полицейский поглядывал из-за забора. Умывшись и переодевшись (белье в
его  шкафу было проложено лавандой),  Андрей пошел к  Иваницким,  где  его
ждали с  нетерпением.  Евдокия Матвеевна уже готова была вместе с Лидочкой
бежать на поиски.  Но когда все выяснилось и  Андрей рассказал о вчерашнем
визите  в   больницу  и  последнем  разговоре  с  Вревским,   все  немного
успокоились,  лишь Евдокия Матвеевна никак не могла согласиться с тем, что
Андрей будет жить в том самом доме.
     - Они могут вернуться,  - повторяла она, округляя голубые глаза. - Вы
подвергаетесь страшной опасности!
     - Там полицейский, - сказал Андрей.
     Но  Евдокию Матвеевну он не убедил.  Она так и  не поняла,  зачем ему
жить в  доме отчима,  когда она готова его принять.  А  о словах Глаши,  о
просьбе ее  оставаться в  доме на случай возвращения отчима Андрей не стал
говорить - он понимал, что еще больше испугает Евдокию Матвеевну.
     Поговорить с  Лидочкой дома  было  невозможно,  потому что  ее  мать,
обуреваемая заботой об  Андрее,  не  оставляла их  ни  на минуту.  Горпина
напекла оладьев и  стояла над  Андреем,  требуя,  чтобы  он  ел  их,  пока
горячие.
     Вечером к ней приходил достойный жених, а когда он ушел - одному Богу
известно. Так что Горпина была распаренная, добрая и малоподвижная.
     Лидочке тоже  было невтерпеж сидеть дома.  И,  едва дождавшись,  пока
кончится завтрак, она сказала:
     - Мама, мы пойдем погулять.
     - Куда?
     - Не все ли равно. Андрею надо побыть на свежем воздухе.
     Скрепя  сердце  Евдокия Матвеевна вынуждена была  согласиться с  этой
мыслью.  Они  выбежали из  дома  и  поспешили вниз  по  переулку.  Евдокия
Матвеевна смотрела вслед из окна и кричала:
     - Лидочка, ты шляпку забыла! Лидочка, это же совершенно неприлично!
     Андрею за  этим  криком послышалось другое:  <Лидочка,  я  все  вижу!
Лидочка,  я всегда рядом,  не забывай об этом!> Ему стало смешно.  Лидочка
тоже засмеялась. Так они и добежали до набережной.
     Именно в  этот  момент по  набережной ехал  Ахмет в  своей машине.  В
машине сидело несколько татар зажиточного вида,  некоторые в фесках.  Были
они напряжены, словно собрались на панихиду. Одинаково они обернули лица к
бегущим, а Ахмет узнал и отдал честь.
     Машина скрылась.
     - Кто это были? - спросила Лидочка.
     - Турецкие шпионы, - ответил Андрей серьезно.
     Они зашли далеко на  мол,  разулись и  уселись на краю,  свесив ноги.
Ветер дул  редкими,  но  сильными порывами,  чайки кружились над головами,
вопили, надеясь на кормежку.
     Лидочка  долго  молчала.   Андрей  тоже  молчал,  было  спокойно,  по
набережной гуляли люди, как в мирное время, только на молу почти никого не
было.
     - Я  почти не спала,  -  сказала Лидочка.  -  Ты понимаешь,  о  чем я
думала?
     - Обо мне?
     - Я  думала,  что,  если все  это правда и  если Маргарита рассказала
Ахмету, а Ахмет проговорился бандитам, это значит, что я во всем виновата.
     - Лидочка,  не надо. - Андрей был совершенно искренен. - В жизни надо
кому-то верить.  Вот я  верю тебе,  я верю тете Мане.  Я верю Глаше.  Есть
люди,  которым надо  верить.  Если не  верить,  то  жизнь теряет всяческий
смысл.  Я  верю Ахмету.  Когда мы  его  увидим,  спросим его об  этом.  Ты
увидишь, что он ни в чем не виновен. Успокойся, пожалуйста.
     - Андрюша,  мне очень страшно. Не только из-за нас с тобой. Еще зимой
все было понятно.  А  потом я  испугалась,  что ты  уйдешь воевать и  тебя
убьют.  А я останусь твоей вдовой, навсегда, а я даже не была твоей женой.
Сейчас тихо,  а  это  нечестная тишина,  потому что я  знаю,  что там,  на
западе,  стреляют и убивают. Не было бы войны, никто бы не напал на Сергея
Серафимовича.
     - Бандиты были всегда.
     - А  сейчас люди  изменились.  Если  можно убивать по  приказу,  если
убивать  хорошо,   то,  значит,  можно  убивать  и  без  приказа.  Я  хочу
куда-нибудь с тобой уехать. Далеко, где не бывает войны.
     - А мама?
     - Лучше, если бы можно было взять маму и папу с собой.
     - Не надо бояться.  Война скоро кончится. Ты же знаешь, что она скоро
кончится и тогда все вернется на старые рельсы. Я тебе как историк говорю.
Сколько было войн в  мировой истории,  и  всегда все возвращалось на круги
своя.  Наполеон прошел по  всей Европе,  а  через десять лет  никто уже не
помнил о нем: как круги на воде - разошлись, и снова спокойно.
     Лидочка положила голову на плечо Андрею, он обнял ее.
     - Что там у  тебя в кармане?  -  спросила она.  Лидочка очень хотела,
чтобы ее успокоили, чтобы думать о хорошем.
     - Это портсигар. Я тебе забыл сказать. Мне его дала Глаша. Он лежал у
нее под подушкой. Это что-то очень ценное для нее.
     - А что внутри? Ты не смотрел?
     - Он закрыт.
     Андрей вынул портсигар.
     - Красивый, - сказала Лидочка. - И тяжелый.
     Она осторожно потрясла им, но внутри ничего не отозвалось.
     - Не потеряй, - вернула она портсигар.
     Солнце пригревало, но ветер был сильнее. От моря летели искры света и
легкие брызги. Андрей снял куртку и накинул ее на плечи Лидочке.
     - Давай уедем туда, где нет войны, - вдруг сказала Лидочка.
     - А где нет войны?
     - В Америке.
     - Уедем в Америку, а она тоже начнет воевать.
     - С кем ей воевать?
     - С теми же немцами.
     - Не будет она воевать. Они и без того богатые.
     Издали гудел клаксон.  Звук его относило ветром,  и  Андрей не  сразу
догадался, что его вызывают.
     Автомобиль Ахмета стоял у начала мола.
     - Я  освободился от  дел  политических и  государственных,  -  сказал
Ахмет. - Теперь могу вас катать. Хотите поедем в Массандру?
     Лидочка  поглядела на  Андрея.  В  ином  случае  она  бы  с  радостью
согласилась -  она обожала кататься. Но сейчас ее душу терзали подозрения.
Ей  казалось,  что  Ахмет  не  так  улыбается,  что  у  него  очень хитрые
непрозрачные черные глаза и нехорошая улыбка.
     - Поехали, - сказал Андрей. - Только я плачу за бензин.
     - За бензин платит нация, - сказал Ахмет.
     Они сели в машину.  Гуляющие по набережной останавливались,  глядя на
них.  Молоденький  поручик  на  костылях  улыбался,  рассматривая Лидочку.
Андрей думал,  как ему не  хочется задавать Ахмету вопрос,  в  котором уже
таилось тяжелое подозрение.
     Машина  тронулась с  места  и  поехала  через  мост,  мимо  порта,  к
городскому пляжу,  откуда  дорога  поднималась вверх.  Но  именно у  порта
приключилась неожиданная встреча.
     Из дверей Управления порта вышел Коля Беккер.  Он остановился,  глядя
по сторонам, будто искал глазами извозчика.
     Ахмет,   отличавшийся  быстрой  реакцией,  прежде  чем  Андрей  успел
что-либо  сообразить,  резко  затормозил,  сказав:  <Этот  молодой человек
нуждается в нашей помощи>.
     Коля не сразу понял,  кто сидит в машине. А узнав, совсем не удивился
тому, что его приятели разъезжают в <даймлере>.
     - Вы  очень  вовремя,  -  сказал он,  словно попрощался со  всеми час
назад. - Мне срочно нужно в военную комендатуру. Ты сможешь подвезти меня,
Ахмет?
     - Садись. Крюк небольшой.
     Коля сел  рядом с  Ахметом,  потом обернулся и  протянул руку сначала
Лидочке, потом Андрею.
     - Я не знал,  что ты здесь,  -  сказал он.  -  Что тебя привело? - Но
ждать ответа не  стал.  -  Черт знает что!  Почему все неприятности должны
валиться именно на меня?
     Вопрос был риторическим. Никто не мог бы на него ответить.
     - Что  случилось  у  принца  Гамлета?  -  спросил  Ахмет.  -  Или  вы
Грушницкий, который намерен стреляться на дуэли с Печориным?
     - Не фиглярничай, Ахмет, - сказал Коля голосом старшего.
     Форма вольноопределяющегося сидела на  нем  ладно и  даже щеголевато.
Мундир был из офицерского сукна, фуражка тоже офицерская. На ногах высокие
начищенные сапоги.
     - Я привез сюда команду за новыми прицелами для батареи.
     - Ты служишь в Феодосии? - спросил Андрей.
     - Да,  да!  -  воскликнул Коля как о  совершенно очевидном для любого
ребенка.  -  Где же еще?  Пока ждали,  да выписывали, да выбивали грузовой
автомобиль - вокруг бюрократия, ничего нельзя сделать сразу, так немцы нас
голыми руками возьмут!  И вдруг у меня чрезвычайное событие. Два идиота из
моей команды,  видно,  запили. Где они, где их искать - один Бог знает. Не
самому  же   мне  прицелы  грузить!   В   конце  концов  я   несу  за  них
ответственность.  Они,  может быть,  гуляют с  бабами в  Симферополе,  а я
должен ехать в комендатуру и отдуваться.  Ах,  почему вы, господин Беккер,
недоглядели, почему вы их распустили?
     - Они симферопольские? - спросил Ахмет.
     - Почему ты так думаешь?
     - Это ты так думаешь,  -  сказал Ахмет. - Ты сказал, что они гуляют в
Симферополе.
     - Оба  из  Симферополя,  хотя  это  ничего  не  меняет.  А  если  они
дезертировали, то я не представляю, что со мной сделают!
     Коля был бледен, не скрывал волнения, но Андрей, должен был признать,
что он красив,  даже более,  чем раньше.  Он возмужал, и лицо его потеряло
мальчишескую округлость и  стало как на  английском плакате:  <Готов ли ты
защитить Родину?>
     Военная  комендатура  помещалась  на  Екатерининской улице  сразу  за
синематографом <Орион>.
     - Подождать тебя? - спросил Ахмет.
     - Если  меня не  задержат,  то  я  через три  минуты буду,  -  принял
предложение Коля.
     Он вошел в здание.
     - Зачем вы это сказали, Ахмет? - укорила его Лидочка.
     - Сам не знаю, - ответил Ахмет. - Такой вот я соглашатель. Все-таки у
нашего Коли неприятности. А береговая артиллерия осталась без прицелов.
     - Мне он совсем не нравится,  - сказала Лидочка Андрею, видно, хотела
развеять могущие возникнуть подозрения. - Честное слово. В нем есть что-то
от фата.
     Коля выбежал из комендатуры.
     - Этого господина нет - и вообще никого нет. Они, видите ли, обедают.
Как будто не война, - сообщил он, садясь рядом с Ахметом. - Будут только в
два.  Кстати, я смертельно голоден. Я даже не позавтракал утром из-за этих
мерзавцев. Запороть бы их всех!
     - И патронов не жалеть, - дополнил Ахмет. - Где прикажете обедать?
     - Где хочешь.
     - Мы ехали в Массандру. Ты с нами?
     - Если к двум привезешь обратно.
     - Будет сделано, господин Гамлет, - сказал Ахмет.
     Коля поморщился.
     - А ты кого возишь на этот раз? - спросил он.
     - Важных шишек.
     - Лучше бы пошел в армию, чем прислуживать.
     - Мы, татары, люди маленькие, - сказал Ахмет.
     Андрей не  стал  вмешиваться в  разговор.  Видно было,  что  Ахмет не
склонен откровенничать.
     Они обедали в небольшом кафе над морем. Вышло солнце, стало тепло, но
не  в  тени.  Коля  немного успокоился и  даже  надеялся уже,  что,  когда
вернется, застанет своих дезертиров на месте. Он все смотрел на Лидочку, и
Андрею это было неприятно. Но Лидочка тщательно избегала его взглядов.
     - Ты в  больницу сегодня поедешь?  -  спросил Ахмет.  -  Я  тебя могу
отвезти.
     - Я вчера был, - сказал Андрей.
     - Чего ж молчишь? - сказал Ахмет. - Ты с ней разговаривал?
     - Разговаривал.  Только контрабандой.  Она не  хочет со  следователем
говорить. Ждет отчима. Боится ему повредить.
     - Слушай, самое важное, - сказал Ахмет, - она их видела?
     - Видела, но не узнала. Там темно было, наверное.
     - О чем ты говоришь? - спросил Коля.
     - Ты не понял?  О Глаше.  Все думают,  что она без сознания,  и ждут,
когда она придет в себя.
     - А почему она без сознания?
     - Ты ничего не знаешь? - удивился Андрей.
     - О чем я должен знать?
     - Что моего отчима ограбили, что было нападение!
     - Еще чего не хватало!  Почему никто мне ничего не говорит?  Лида, мы
же виделись с вами три дня назад, как я приехал. Почему вы мне не сказали?
     - Мы так мало говорили,  -  сказала Лидочка, оробев. Она отыскала под
столом пальцы Андрея и схватилась за них, как ребенок.
     - Все в Ялте знают, - сказал Андрей. - Мы тоже думали, что ты знаешь.
     - Я  не  в  Ялте.   Я  в  Феодосии.  Расскажите  по-человечески,  что
произошло?
     Андрей рассказал. Он рассказал скупо, как о давно прошедшем событии.
     - Да...  -  сказал Коля наконец.  -  Куда катимся? Человеческая жизнь
теряет цену.
     Андрей смотрел на  море.  Далеко по горизонту серым силуэтом двигался
военный корабль. Он вспомнил, как спорили два грека по дороге из Алушты.
     - Видишь? - спросил Андрей Лидочку.
     - Они на учения ходят из Севастополя,  -  сказал Коля.  - Патрулируют
берег.
     На фоне серого силуэта образовалось махонькое ватное облачко. Рядом с
ним - другое.
     - Учебные стрельбы,  -  сказал Ахмет, которому тоже хотелось показать
свою образованность.
     Облачка поплыли вверх,  образуя зонтики,  как  бы  стараясь слиться с
облаками в небе. Издалека донесся тяжелый гул.
     - Смотрите!  - Лидочка обернулась к Ялте, что полукругом расстилалась
слева внизу. В скоплении домиков недалеко от набережной поднимался черный,
расширяющийся кверху столб дыма. Затем, ближе к порту, - второй.
     - Что это?
     - По-моему,  это стреляют, - сказал Ахмет. - По-моему, это не учебные
стрельбы.
     - Значит, это не наш корабль?
     Лидочка вскочила.
     - Турецкий, да?
     - А что же наши?  Что же они смотрят?  Этого не может быть.  - Андрей
смотрел,  как  новое  облачко образовалось возле силуэта корабля,  и  ждал
новой волны гула, ждал с любопытством, зная заранее, как человек, кинувший
камень с  обрыва,  что  сейчас снова  в  Ялте  поднимется черный взрыв.  И
старался угадать - где. Он не угадал. Рвануло куда ближе к порту.
     - Ну поехали, поехали же! - умоляла Лидочка.
     - Может быть, переждать здесь? - спросил Коля. - С нами дама. И мы не
знаем, сколько продолжится обстрел.
     Но его не слушали.
     Когда  они  въехали  в  город,  корабль  уже  скрылся за  горизонтом.
Двухэтажный дом горел, и из него выносили вещи. В порту был разрушен склад
- над ним поднимался черный маслянистый дым.  Лидочка попросила остановить
у  здания порта.  Они  побежали внутрь.  Там  была бессмысленная суматоха,
звонки по телефонам, споры. Двое матросов ввели третьего, раненого, у него
была в  крови щека,  и  он  прижимал к  груди кое-как обмотанную вафельным
полотенцем руку.
     Кирилл  Федорович был  на  месте,  он  велел  Лиде  спешить  домой  и
успокоить маму.  От  облегчения Лидочка  начала  плакать.  Они  повезли ее
домой. Ахмет сразу уехал.
     Став  свидетелем бурной сцены возвращения домой дочери,  <которую уже
не ждали>,  Андрей хотел вернуться к себе,  но Евдокия Матвеевна уговорила
его вынести топчан в  небольшой сад сзади дома,  и там он лег.  Андрей был
благодарен Евдокии Матвеевне.  Ему никого не  хотелось видеть.  Он  лежал,
прищурив глаза, и смотрел сквозь осеннюю листву на солнце. Потом незаметно
заснул. А проснулся, когда уже был вечер.
     После ужина он, помаявшись в нерешительности, спросил Лидочку:
     - Ты не обидишься,  если я  сегодня попрошу у Евдокии Матвеевны твоей
руки?
     Лидочка удивилась. Захлопала ресницами, как ребенок, которому обещают
поездку на рождественскую елку, а может, в цирк.
     - Ой, что ты! - сказала она. - Сейчас?
     - А ты возражаешь?
     - Я совершенно ни капельки не возражаю, - сказала Лидочка решительно.
- Но сейчас такое время, что ничего неизвестно.
     - Именно поэтому я не хочу откладывать.
     Лидочка взяла его  за  руку и  повела в  залу,  где мама накрывала на
стол.
     - Мама, - сказала она, - папа уже встал?
     - Иду,  - отозвался Кирилл Федорович. - Иду, иду. - Он был в халате и
шлепанцах.  -  Это был немецкий линейный крейсер <Гебен>,  -  сказал он. -
Прорвался из Босфора.  Наши линкоры ведут преследование.  Сегодня-завтра с
ним будет покончено.
     - Папа,  погоди,  -  сказала Лидочка,  -  Андрей хочет сказать важную
вещь.
     Отец не заметил,  что они стоят держась за руки. Но Евдокия Матвеевна
заметила. Она смотрела на сплетенные пальцы.
     - Извините,  наверное,  вам покажется,  что сейчас не время и  я  еще
очень молод, - сказал Андрей. - Но я прошу Лидиной руки.
     - Я  согласна,  -  быстро сказала Лида,  будто боялась,  что родители
откажут или, еще хуже, будут смеяться.
     - Ну что ж. - Кирилл Федорович, к которому все обернулись, откашлялся
и сам посмотрел на жену.  - Конечно, это неожиданно, но, с другой стороны,
если есть чувство? Правда, Дуся?
     - Идите,  я вас поцелую,  - сказала Евдокия Матвеевна. - Вы - хорошие
дети.
     Она поцеловала Андрея в  лоб,  потом Лиду.  Кирилл Федорович ушел,  и
Евдокии Матвеевне пришлось звать его. Он переодевался.
     - Несолидно! - смущенно откликнулся он. - Надо в мундире.
     Перекрестив их, Евдокия Матвеевна серьезно сказала:
     - Я рада,  что вы нашли друг друга.  Я не желаю Лиде другого мужа,  а
себе зятя.  И дай вам Бог держаться друг дружки в наше жестокое время.  Но
пока что о свадьбе и речи быть не может.
     - Мы еще и не обсуждали, - сказала Лидочка. - Ты не беспокойся.
     Здесь она была командиром,  и в конце концов все получалось так,  как
она хотела.
     За ужином никто и  словом не упомянул свадьбу.  А  Андрею в  какой-то
момент показалось, что свадьба уже свершилась. Давно.
     И он уже много,  может, сотни раз сидел за этим столом в этой зале. И
даже то,  что Кирилл Федорович стал говорить о  политике,  о наступлении в
Галиции и перспективах на Средиземном море, было привычным.
     Потом Евдокия Матвеевна вдруг смутилась -  где  постелить Андрею.  Но
Андрей напомнил,  что ночует в доме отчима. Это привело его будущую тещу в
ужас.
     Когда он шел по переулку, он тихо повторил слово: <Невеста>. Это было
очень красивое слово.
     Лидочка высунулась из окна:
     - Приходи как можно раньше!
     Спустившись на  набережную,  он  увидел небольшую толпу.  Толпа  была
неподвижна и под светом фонарей казалась театральным хором.
     Оказалось,  что  люди  рассматривали воронку,  которая осталась после
взрыва  немецкого снаряда.  Воронка была  неглубока,  но  землю  разметало
вокруг и розовый куст лежал на боку.


                                  * * *

     На этот раз дом отчима был не столь зловещ, как вчера.
     Полицейский,  узнавший Андрея,  был добродушен. Он зашел в дом следом
за Андреем и,  когда тот предложил напоить его чаем, сразу согласился, сам
разогрел самовар,  а  пока Андрей был у  себя в  комнатке,  пошел в  сад и
крикнул оттуда:
     - Не возражаете, если я яблочек соберу? Все равно пропадут.
     Яблоки у отчима были чудесные. Он сам выводил новые сорта, даже ездил
к  одному  чудаку в  Козлов Тамбовской губернии,  о  котором был  высокого
мнения.  <Человек не  признает Менделя,  -  говорил отчим,  -  но  чутьем,
интуицией добивается сказочных результатов.  Бербанк бы ему позавидовал. К
сожалению,  Россия не страна для талантов. Талант у нас не только оценить,
но и использовать не умеют>.
     Когда обрадованный разрешением полицейский шумно полез в сад,  Андрею
стало  жалко,  что  тот  погубит что-нибудь из  трудов отчима,  и  он,  не
решившись отказаться от непродуманного решения,  вышел в сад за урядником,
полагая,  что в его присутствии тот особенно не разгуляется. Тем более что
в  саду  уже  было  почти темно,  и  цепочка лампочек,  зажженная Андреем,
придавала ему праздничный вид,  словно сейчас с  террасы послышатся голоса
гостей и звон бокалов.  Полицейский оказался не нахальным, веток не ломал,
набрал  разных  сортов  полную фуражку и,  положив ее  на  столик в  саду,
сказал,  что,  когда сменится утром, отнесет домой, у него трое хлопчиков,
пускай  побалуются.  Полицейский был  усатый,  грузный,  говорил певуче  и
вставлял в речь украинские слова.
     Андрей вынес уряднику стул,  чтобы тому не сидеть ночью на камне,  но
тот сказал, что служба этого не дозволяет, после чего уселся на стул и тут
же задремал.
     На второй этаж Андрей не поднимался.  Когда они расставались на ночь,
полицейский сказал:
     - Я вам, господин студент, туда ходить не советую.
     - Почему?
     - Я туда часом подымался -  ну ровно вурдалаки...  - Он не смог яснее
выразить мысль, но Андрей понял.
     Было уже около двенадцати,  и Андрей улегся спать у себя, не закрывая
дверь в коридор, чтобы услышать, если что-то произойдет снаружи. Он думал,
что долго не заснет.  Он вновь и вновь повторял в памяти сцену официальной
помолвки в  доме Иваницких,  стараясь воспроизвести,  как бы  для истории,
каждое слово и  жест действующих лиц,  потом подумал,  как  он  мало знает
Лидочку,  у  которой обнаружился решительный характер.  Наличие у  Лидочки
характера Андрея умилило, и в этом умилении он заснул.
     Проснулся он оттого, что кто-то заглядывал в окно.
     Странно,  но спящее сознание Андрея пробудилось не от звука, а именно
оттого,  что  в  прямоугольнике окна образовался темный силуэт,  закрывший
луну.
     Андрей открыл глаза и мгновенно сообразил,  где он,  почему он в этом
доме. Видно, и во сне он был настороже.
     Андрей  лежал  неподвижно,  стараясь разглядеть замершую у  открытого
окна фигуру.  Ему хотелось,  чтобы это был отчим.  И  он  даже дорисовал в
воображении фигуру человека,  сделав ее выше,  стройнее, и тогда же понял,
что ошибается.
     Человек, стоявший в проеме открытого окна, не был отчимом.
     <Сейчас он начнет перелезать через подоконник,  - понял Андрей. - Вот
сейчас он протянет руку вперед... А что тогда должен сделать я? Я не успею
добежать до двери. Крикнуть? Услышит ли полицейский?>
     Фигура стояла неподвижно,  словно статуя командора,  которая никак не
решит,  умертвить дон Жуана или подождать... Это сравнение пришло Андрею в
голову куда  позже.  В  тот  момент он  лишь стал подтягивать ноги,  чтобы
сподручнее соскочить с  кровати.  Движение  Андрея  вызвало  визг  пружин,
громкий в тиши, как крик ночной птицы.
     Силуэт качнулся вправо и исчез за рамой окна.
     Андрей соскочил с кровати и метнулся к двери.  Но остановился.  Проем
окна был пуст. В доме тишина.
     Андрей оглянулся в  поисках какого-нибудь оружия.  Нагнулся,  схватил
ботинок -  ничего более весомого не нашлось - и начал продвигаться к окну.
Тот человек явно стоял где-то  у  стены,  иначе бы  в  этой мертвой тишине
Андрей услышал его шаги.
     Рама  окна  приближалась,   и  звездное,  с  луной  посередине,  небо
расширялось.  Медленно-медленно,  стараясь не скрипнуть половицей,  Андрей
приблизился к окну.
     Но  в  тот момент,  когда он  мог уже дотянуться до окна,  послышался
легкий стук убегающих шагов. Андрей увидел, как человек пробирается сквозь
поредевшую листву яблонь.  Человек бежал легко, он был молод. Андрей понял
- это его вчерашний преследователь.
     Андрей стоял у окна и думал:  позвать урядника?  Бесполезно. Даже все
урядники Крыма не догонят того человека.
     Андрей стоял у окна и вглядывался в темноту. Может, это разведчик был
из  банды?  Сегодня они уже не  придут,  а  завтра дождутся,  когда Андрей
заснет,  и постараются снять его беззвучно,  чтобы не услышал полицейский?
Но  что  им  нужно  в  доме?  Неужели  они  в  самом  деле  увезли  Сергея
Серафимовича,  чтобы пытать его  до  тех  пор,  пока  он  не  признается в
существовании сейфа?
     Да,  сейф! Конечно, сейф. Глаша сказала, чтобы он взял оттуда пакеты.
Почему откладывать это на утро?
     Послышались уверенные медленные шаги.  Они  приближались к  окну.  На
этот раз человек шел не таясь,  ступая тяжело,  и слышно было,  как трещит
под ногами гравий дорожки.
     Андрей не  успел отскочить от окна,  как темная фигура надвинулась из
ветвей и в лицо ударил свет фонаря. Заслоняясь, Андрей поднял руку.
     - Чего не спишь? - Андрей узнал голос полицейского.
     - Мне показалось, - сказал Андрей, - что в саду кто-то ходил.
     - Значит,  тоже  показалось?  А  я  задремал было,  вдруг слышу -  по
переулку кто-то бежит. Дай, думаю, погляжу.
     - Вот и я думаю, что, он убежал.
     Урядник еще минут пять бродил по саду,  светил фонарем под деревьями,
словно искал следы.
     - Нету никого,  - сказал он наконец издали. - Иди спать. Ты не бойся,
хлопчик. Не вернется он.
     Раздирая кусты, полицейский пошел прочь к своему посту.
     Андрей сел на постель.  Спать уже совсем не хотелось. Он посмотрел на
часы.  Половина третьего.  Он подумал,  что подождет полчаса, пока урядник
снова  задремлет,  тогда  надо  будет  пройти  на  кухню  и  отыскать  там
какое-нибудь оружие, к примеру - кочергу.
     Придумав себе  оружие,  Андрей уже  спокойнее вытянулся на  кровати и
почти сразу заснул, хотя намеревался бодрствовать до самого утра.


                                  * * *

     Тут же Андрей очнулся вновь.
     Сразу  посмотрел на  окно.  Небо  чуть-чуть  начало светлеть.  Звезды
потускнели. Луна скрылась. Почему он проснулся?
     И тогда он услышал шум наверху. Не шаги, а какой-то удар, потом снова
тишина. Неясный шум... И все смолкло.
     Если бы Андрей услышал шаги,  он наверняка позвал бы полицейского. Но
шагов не  было.  Андрей знал,  что  любые шаги сверху хорошо слышны в  его
комнатке.  Бывало,  он  лежал  часами,  слушая,  как  отчим мерно ходит по
кабинету,  и  мысленно следил,  как  тот  доходит до  угла,  поворачивает,
огибает стол, останавливается у окна и возобновляет свое путешествие.
     Шагов не было.  Андрей сосчитал до ста.  Потом до тысячи. Ни звука не
доносилось сверху.
     Тогда Андрей поднялся, натянул брюки и босиком прошел на кухню. Глаза
настолько привыкли к  темноте,  что он  без труда увидел короткую кочергу,
лежавшую на железном листе у плиты. Кочерга была тяжелой и надежной.
     Прежде чем подняться наверх, Андрей подошел к выходной двери и сквозь
стекло постарался разглядеть полицейского. Тот сидел на стуле с внутренней
стороны калитки.  Голова его свесилась на грудь.  Он спал. Но до него было
близко -  шагов  пятьдесят,  это  успокаивало:  достаточно громко позвать,
чтобы он проснулся.
     Андрей медленно поднялся по лестнице, вышел на темную площадку. Дверь
в кабинет была приоткрыта.
     Андрей заглянул в щель. В кабинете никого не было. Конечно, некто мог
таиться и  на  веранде,  дверь на  которую вела через площадку,  и  потому
Андрей,  стараясь не  наступить на  белый  контур Глашиного тела,  пересек
площадку и выглянул на веранду.  Она была освещена предрассветной синевой.
И пуста.
     Что ж, решил Андрей, если здесь никого нет, надо будет взять пакет из
сейфа.
     Он  вошел в  кабинет,  прикрыл за  собой дверь и  только сделал шаг к
сейфу, как услышал тихий хрип. Близко, у самых ног.
     Андрей отпрянул и замер.
     Это было за пределами страха. Он даже не мог убежать. Он лишь смотрел
вниз и ничего не видел.
     Хрип повторился.
     Он доносился из-за овального стола, стоявшего в центре кабинета.
     Андрей явственно слышал,  как там,  за столом,  на полу кто-то редко,
прерывисто дышит. И в этом дыхании была боль.
     - О-о-о-ой, - протянул голос. И голос был знаком.
     И тогда Андрей,  скинув оцепенение, в два шага обогнул стол и увидел,
что на смятом завернутом ковре,  возле черной в черноте дыры в полу, лежит
нечто  черное -  лежит  человек,  лежит его  отчим.  Глаза Андрея каким-то
образом  получили  способность  видеть  в  почти  полной  темноте  -  либо
узнавание отчима позволило воображению увидеть невидимое:  отчим  лежал на
боку,  протянув  вперед  правую  руку  и  стараясь  двинуться,  подняться,
встать...
     - Сергей Серафимович?  -  прошептал Андрей,  даже сейчас понимая, что
полицейский не должен его услышать. - Что с вами?
     Он присел на корточки, дотронулся до плеча - Сергей Серафимович был в
распахнутом халате,  из-под  которого видна  была  пятнистая сорочка  -  в
кровавых пятнах. Пальцы Андрея натолкнулись на горячую липкую кровь.
     - А-а-а...  -  Сергей Серафимович начал  слово,  но  ему  не  хватило
воздуха,  и он захрипел.  Теперь Андрей видел лицо,  которое отчим пытался
обратить к нему. Андрей подвел руку под горячий затылок отчима и приподнял
голову.
     - Вы ранены? Вам плохо... я сейчас позову доктора.
     - А-а-а-ндрюша, как хорошо, что ты... Молчи, только молчи, Андрей...
     Андрей поддерживал голову отчима, и это помогало тому говорить.
     - Какое число? - спросил отчим.
     - Десятое октября.
     - Правильно... хорошо... я ушел... а ты успел...
     - Вы потерпите. Там внизу полицейский, я его пошлю за врачом.
     - Я велю тебе... я приказываю... нельзя. Слушай.
     - Я здесь.  -  Андрей сказал это, потому что отчим замолчал. Он дышал
часто-часто, как загнанная собака.
     - Где Глаша?
     - Она в больнице.
     - Они нашли ее?..
     - Она вне опасности, я говорил с ней.
     - Ты должен заботиться о ней.  Она все расскажет.  Верь ей, как себе.
Говори...
     - Что?
     Отчим молчал. Словно собирался с мыслями.
     - Я живучий,  - сказал он вдруг громко. - Они думали - все. Главное -
возьми...
     Рука отчима шевельнулась -  он старался поднять ее и  передать Андрею
то, что было зажато в пальцах.
     - Возьми... это главное.
     Портсигар,  который Андрей взял  из  разжавшихся пальцев отчима,  был
такой же, как тот, что он получил от Глаши.
     - Спрячь...  я приказываю...  спрячь.  Ты должен подчиняться мне. Это
твое спасение. Это спасение всех нас.
     Андрей понял,  что кровь сочится из-под плеча отчима,  и  хотел найти
что-нибудь,  чтобы перевязать старика,  но тот,  словно умел читать мысли,
воспротивился.
     - Это вторично,  - сказал он. - Это пустяки. Я знаю хирургию. Меня не
спасти.  Слишком много крови - легкие... печень... я вижу, как умирает эта
глупая оболочка. Смешно?.. смешно... Ты спрятал?
     - Да,  - сказал Андрей. Ему некуда было спрятать портсигар. Он держал
его в свободной руке.
     - Теперь открой сейф.
     - Потом, - решительно сказал Андрей. - Сейчас важнее вы.
     - Они ни в  коем случае не должны найти сейф.  Ты поймешь все,  когда
прочтешь письмо. Это моя последняя воля.
     Голос  отчима окреп,  будто все  остатки жизненной силы  он  вложил в
него. Голос гипнотизировал.
     - Ты помнишь,  где ключи?  -  спросил отчим.  -  Отпусти меня. Возьми
ключи. Скорее. Никто, кроме тебя, не должен успеть.
     Андрей не мог опустить голову отчима на ковер,  но, на счастье, рядом
стояло кресло:  Андрей положил на пол портсигар,  рванул на себя подушку с
кресла и подсунул ее под голову отчиму.
     - Портсигар, - сказал отчим тихо, - ты забыл его.
     Андрей нашарил на  ковре портсигар,  послушно положил в  карман брюк.
Потом подошел к  письменному столу.  Он  чувствовал,  как  отчим неотрывно
глядит ему в спину.
     - До отказа, - приказал отчим.
     Андрей  вытащил ящик  письменного стола  и  откинул крышку  потайного
отделения. Звякнули ключи.
     - Нашел?.. Хорошо... - Отчим закашлялся. Андрей кинулся к нему, отчим
поднял руку,  отгоняя Андрея к сейфу. В углу рта отчима показалась струйка
крови.  Глаза отчима как будто светились во тьме,  и Андрей, подчиняясь их
безмолвному приказу, нащупал на раме портрета выпуклость, картина щелкнула
и отошла от стены.
     - Три раза... против часовой... - прохрипел отчим.
     - Знаю,  -  сказал Андрей.  Он спешил скорее выполнить приказ отчима,
чтобы потом вызвать врача,  чтобы отвезти его в больницу. Если все сделать
быстро, то его успеют спасти...
     - На верхней полке, - сказал Сергей Серафимович. - Письмо тебе. Пакет
с долларами. И второй пакет - под ним. Нашел?
     - Да, все нашел.
     - Не потеряй, это так важно... и никто, никогда...
     Голос Сергея Серафимовича окреп.
     - Слушай меня.  -  Голос  наполнил всю  комнату,  от  него  никуда не
денешься,  ему нельзя перечить...  -  Я  сейчас умру.  Ты уйдешь вниз.  Ты
ничего не знаешь. Ничего. Пускай меня найдут другие. Уйди отсюда. Спрячь в
самом надежном месте...  Прости, Андрюша... ты многое не понимал... я тебя
любил... Я счастлив, что ты успел.
     И голос оборвался. Сразу - в небытие.
     Андрей  не  шевельнулся,  не  прошло  и  мгновения.  Но  Андрей знал,
окончательно и  без  всяких сомнений,  что  Сергей Серафимович умер.  И  в
сознании остался приказ отчима.  Надо уйти.  Никто не  должен знать об  их
последней встрече...
     Андрей склонился над  отчимом.  Глаза  его  были  открыты и  застыли.
Андрей поднял легкую кисть руки.  Она была вся в крови.  Пульса не было. И
все  же  Андрей приложил ухо  к  груди отчима.  Сердце не  билось.  Андрей
ладонью закрыл отчиму веки.
     Он  совершал  эти  действия  ровно,   автоматически,   словно  в  них
содержался некий неписаный ритуал.
     Теперь можно было спуститься, сообщить в полицию.
     Нет, сначала надо спрятать письмо и документы из сейфа, потом позвать
полицию. Нет, сначала вымыться, переодеться...
     И тут Андрея охватил ужас.
     Если полицейский почует неладное и поднимется наверх,  он увидит труп
Сергея Серафимовича,  а  рядом окровавленного Андрея.  Значит,  продолжала
работать в  голове какая-то  безумная логическая счетная машинка,  -  надо
сначала вымыться, переодеться.
     А вдруг отчим еще жив? Вдруг у него глубокий обморок...
     Андрей вернулся к  телу.  Тело заметно похолодело,  хотя в  раздумьях
прошло всего несколько минут.  Нет,  отчим мертв и  ничто ему не  поможет.
Надо выполнить его приказания...
     Андрей подошел к картине, толкнул ее, чтобы встала на место. Вышел из
кабинета и  спустился вниз.  Кинул взгляд наружу -  урядник спал,  сидя на
стуле у калитки.
     Андрей прошел к себе в комнату и быстро разделся.  Было совсем темно,
и  Андрей боялся испачкать кровью кровать или стул.  В темноте даже свежее
белье не найдешь...
     Андрей подумал,  что окно его комнаты выходит к морю - полицейский не
увидит света. Он затянул занавески и включил настольную лампу. Свет больно
ударил по глазам.
     Когда глаза привыкли к свету, Андрей поглядел в зеркало и испугался -
он  и  не предполагал,  до какой степени он измаран кровью.  Переодеваться
нельзя,  пока  не  вымоешься.  От  безысходности положения мысли путались,
какие-то  мелочи лезли в  голову.  Вытерев руку  о  край простыни,  Андрей
достал портсигар.  Ему  вдруг захотелось посмотреть,  такой ли  он,  как у
Глаши,   или  нет.   Портсигар  оказался  другим  -  гладким,  со  стертым
выгравированным узором.  <Зачем  отчиму портсигар,  если  он  всегда курил
трубку?..  Почему я теряю время? Надо уйти. Но куда и зачем? Надо умыться.
Но  включишь воду,  полицейский сразу  услышит.  Значит,  надо  умыться  и
переодеться в другом месте,  где полицейский ничего не услышит.  Но такого
места нет...>  А  вдруг полицейский уже  смотрит на  него снаружи?  Андрей
выключил лампу,  подбежал к  окну и откинул край занавески.  Никого там не
было - только рассветная синь...
     Андрей стоял у окна и чувствовал, как утекают минуты.
     Тогда он понял -  выход только один: измазанные кровью вещи уложить в
чемодан и,  незаметно выбравшись из дома,  дойти до Иваницких. Лидочка все
поймет. Именно Лидочка - она теперь для него ближе всех.
     Андрей  вытащил  из-под  кровати  свой  чемодан,   стащил  с  кровати
простыню.  Свернул простыню и белье,  сунул все в чемодан. Туда же положил
пакеты из  сейфа,  сверху -  чистое белье.  Захлопнул чемодан.  Было тихо.
Брюки снимать не стал - они темные, все равно в темноте не видно. Наконец,
натянул на голое тело тужурку, застегнулся...
     Где-то  далеко  залаяла собака.  Прочистил горло,  собираясь пропеть,
петух, но передумал.
     Скорее, скорее... скоро станет светло.
     Андрей посмотрел на часы - без четверти шесть.
     Он  выбрался в  сад  через окно и,  пригибаясь,  отводя ветки яблонь,
вышел к веранде, которая обрывалась к крутому склону.
     Подпорная стенка веранды оказалась выше, чем он предполагал, и Андрей
понял,  что на  одной руке не  удержаться.  Он кинул вниз чемодан,  и  тот
неожиданно гулко ударился о  камень,  отскочил и  уткнулся в  ветки куста.
Андрей повис на  руках -  ноги не доставали до склона.  Он отпустил руки и
пролетел около метра вниз,  кусты царапались,  чемодан, рядом с которым он
закончил свой полет, больно подставил обитый железом угол.
     Андрею показалось,  что  он  натворил такого шума,  что  сбегутся все
полицейские России.  Он сидел,  привалившись боком к колючему кусту,  и не
смел шевельнуться. Но, на его счастье, крутой склон поглотил шум падения.
     Андрей  поднялся.  Ногу  пронзило  жуткой  болью  -  неужели  сломал?
Пересилив себя,  Андрей перенес вес на ступню.  Было очень больно, по нога
выдержала.  Андрей взялся за ручку чемодана и увидел,  что тыльная сторона
кисти расцарапана колючками.
     Приводить себя в порядок было некогда.  Ковыляя,  Андрей спустился по
склону к переулку. Потом обернулся. В синем воздухе острая крыша и башенка
дома Берестова казались загадочным замком.


     Путешествие до  Иваницких,  которое заняло бы  днем минут пятнадцать,
растянулось на  полчаса.  Как Андрей ни  спешил,  раза три ему приходилось
искать укрытия -  сначала проехал водовоз,  затем два рыбака с  удочками в
руках,  громко разговаривая,  обогнали его,  вжавшегося в калитку.  Третья
встреча закончилась не  так удачно:  старушка в  пышном лиловом салопе,  в
черной шляпе с  вуалью вышла погулять со своей левреткой.  При виде Андрея
та отчаянно залаяла - видно, почуяла кровь и волнение загнанного человека.
Она кидалась на  Андрея,  а  тот побежал от нее.  Старушка что-то верещала
вслед...
     Не   смея   выйти  на   набережную,   Андрей  пробирался  незнакомыми
переулками, попал в тупик, пришлось вернуться...
     Подходя к  дому Лидочки,  он  пошел медленнее,  стараясь совпадать со
своим  дыханием и  не  испугать Лидочку,  а  тем  более  ее  родных  своим
появлением. Но, видно, дыхание его было таким шумным, что Лидочка, спавшая
у окна, услышала и выглянула в окно.
     Ей оказалось достаточно одной секунды, чтобы все понять.
     - Поднимайся по лестнице,  я открою,  -  прошептала она,  и шепот был
громче дневного крика.
     Оттого,  что  Лидочка  была  спокойна,  что  не  пришлось ее  будить,
наступило облегчение.  Он поднялся по лестнице и,  остановившись у  двери,
прислушался. А так как рассвет был безмолвен, то голос Лидочки из-за двери
был слышен до последнего слова.
     - Не бойся,  мама, - говорила она, - спи. Мы договорились с Андрюшей,
что, если ему станет там страшно, он придет к нам.
     - С ним что-то случилось? - Это был голос Евдокии Матвеевны.
     - Нет, мама. Он просто не хочет там больше быть.
     - И  правильно,  -  откликнулся голос отца.  - Что за идея ночевать в
таком месте? Спи, Дуся, не мешай детям.
     - Но, может, что-то случилось?
     - Все, - сказала Лидочка. - Спите.
     Прошелестели босые  шаги,  звякнула цепочка,  щелкнул замок.  Лидочка
потянула Андрея внутрь и захлопнула дверь.
     - Идем ко мне, - прошептала она.
     - Я слышал, - сказал Андрей, - ты молодец, ты умница.
     - Девятнадцатый год умница, - деловито ответила Лидочка.
     Они прошли в ее комнату.  Лидочка замерла,  прислушиваясь к звукам из
спальни родителей,  дала знак Андрею  заходить  внутрь,  а  сама  сказала,
обращаясь к закрытой двери в спальню:
     - Мама, я же просила - не вставай. Все в по-ряд-ке.
     - В самом деле, Дуся, - сказал Кирилл Федорович.
     - Я сплю, я сплю, - сказала Евдокия Матвеевна.
     Лидочка закрыла дверь и зажгла ночник у кровати.
     - Ты только не бойся, со мной ничего не случилось, - сказал Андрей. -
Это я оцарапался о барбарис... и кровь чужая.
     - А  я  не  боюсь,  -  сказала Лидочка твердо.  -  Ты  здесь.  Ты сам
дохромал. Но, наверное, все же что-то случилось.
     - Да, - сказал Андрей, - все в жутком беспорядке. Я очень хочу пить.
     - Поставить чай?
     - Нет, холодной воды.
     - Андрей, первым делом вымойся. Я маму из комнаты не выпущу.
     Это  было  самое  разумное решение.  Андрей поставил чемодан на  пол.
Открыл  его,  и  Лидочка  увидела окровавленную простыню.  И  тут  она  не
выдержала и ахнула.
     Андрей не  стал ничего говорить.  Он  вынул из чемодана чистое белье,
потом передал Лиде конверты.
     - Раздевайся здесь. Кинь брюки в угол. Не бойся, я отвернусь.
     Андрей разделся.
     - Брюки все в крови, - сказала Лидочка.
     - Не оборачивайся.
     - Ты,  оказывается,  еще целомудренней меня,  -  сказала Лидочка. Она
быстро завернула в простыню его вещи.
     - Ничего страшного,  -  сказала она. - Ванная напротив моей двери. Ты
помнишь? Свет зажигается справа.
     Андрей приоткрыл дверь.  За  дверью спальни Иваницких было  тихо,  но
Андрей понимал -  там не спят,  а  прислушиваются к  каждому его шагу и не
очень верят в  версию об испуге,  заставившем его прийти в  гости в шестом
часу утра.
     Андрей прошел в  ванную.  Вода  в  ней  согревалась печкой,  так  что
придется потерпеть холод.
     Он посмотрел на себя в  большое зеркало -  кровь прошла сквозь белье,
на  теле были пятна,  не говоря уж о  руках.  Холодная,  страшно холодная,
невтерпеж,  вода плохо смывала кровь и  розовела.  Андрей чувствовал запах
крови,  неприятный и  мертвый.  Он скреб себя мочалкой,  чтобы было не так
холодно,  но,  даже вымывшись,  не был уверен,  что стер с  себя все следы
крови.
     И оказался прав - когда он поглядел на полотенце, на нем обнаружились
розовые пятна.
     Когда  Андрей  вернулся к  Лидочке,  она  как  раз  сняла  простыню с
кровати,  завязала в  нее вещи Андрея,  туда же кинула полотенце.  Она уже
принесла  цивильные  брюки  Кирилла  Федоровича  -   они   были  широки  и
коротковаты.
     Узел  с  вещественными уликами  Лидочка засунула под  кровать.  Затем
взяла со столика баночку с кремом и сказала:
     - Протяни руки, ты весь исцарапан, может воспалиться.
     Движения ее тонких пальцев были нежными и летучими.
     - Ты  чего  молчишь?  -  спросила Лидочка.  -  Ты  рассказывай.  Ведь
случилось что-то очень страшное, правда?
     - Да, - сказал Андрей, - Сергей Серафимович умер.
     - Как умер? Где умер?
     - У себя в кабинете, у меня на глазах.
     - Значит, он все-таки вырвался от них...
     - Как вырвался? - не понял Андрей.
     - Вырвался и вернулся домой?
     И только тут Андрей понял,  что ему не приходило ранее в голову - как
отчим оказался в кабинете?
     - Странно,  -  сказал Андрей.  - Он же должен был вернуться. И пройти
мимо полицейского. И подняться по лестнице...
     - Это не важно,  - сказала Лидочка. - Главное, он дошел. Наверное, он
не хотел привлекать к себе внимания?
     - Конечно, это могло быть... нет, не могло! - сказал Андрей твердо. -
Ты не представляешь,  в  каком он был состоянии -  он был весь израненный,
исколотый... он умирал. Нет, я не могу тебе все объяснить.
     - Тише, мама услышит.
     - Понимаешь, я услышал стон, хрип... он не мог двигаться. Он лежал на
полу и почти не двигался...
     - Не думай сейчас об этом, это ужасно. Не думай...
     - Подожди,  -  отмахнулся Андрей.  -  Я  совсем  запутался...  Сергей
Серафимович исчез,  причем следователь говорил,  что  было столько крови и
даже ковер был разрезан. А сегодня он вернулся...
     - Андрюша, не надо!
     - Я  услышал его  сверху -  было так тихо,  что я  услышал движение в
кабинете. И ты хочешь сказать, что я не услышал, как он прошел по коридору
и по лестнице?
     - Значит,  сначала ему было лучше,  а  когда он попал в кабинет,  ему
стало плохо...
     Андрей согласился с ней,  потому что ее устами говорил здравый смысл.
Единственный якорь в этой ситуации - здравый смысл. Но Андрей понимал, что
прав был он, а не Лидочка - она ведь не видела отчима. Она там не была!
     - Ты правильно сделал,  что пришел к нам.  - Лидочка положила руку на
его колено.
     - Я пришел,  потому что не знал,  где спрятаться.  Я подумал, что они
увидят, что на мне кровь... они подумают, что я его убил.
     - Не говори глупостей. Почему они подумают?
     - Ты не представляешь, как они думают... а я разговаривал с Вревским.
Ему нужен преступник.  Он всех подозревает. И я понял, что там в доме... -
Андрей замолчал. Он понял, что им руководили соображения более важные, чем
только попытка бегства. Документы отчима! - Послушай, - сказал Андрей, - я
тебе все расскажу, а ты скажешь, что думаешь.
     И Андрей передал ей разговор с отчимом.
     - Получаются два  портсигара.  Как  в  романе о  шпионах,  -  сказала
Лидочка.  -  Если у тебя портсигар и у меня такой же портсигар, то мы друг
друга узнаем. Это условный знак. Пароль.
     - Нет, - сказал Андрей. - Портсигары разные.
     - Покажи.
     Они положили портсигары рядом на кровать.  Портсигары были совершенно
разные. Одно их объединяло - они не открывались.
     Лидочка наклонилась, разглядывая портсигары, и ее распущенные волосы,
упав на плечо,  скрыли лицо. И вдруг Андрей увидел свою невесту! Последние
полчаса он  видел Лидочку -  не  плотскую земную Лидочку,  а  как бы образ
Лидочки,  подруги...  Ночная рубашка смялась и  обнажила коленку.  Коленка
была маленькая,  узкая,  и можно было ее погладить. Андрей протянул руку и
дотронулся до  коленки.  Лидочка  свободной рукой  легонько оттолкнула его
пальцы и поправила ночную рубашку.
     - Наверное,  про  портсигары сказано  в  письме,  -  сказала  она.  И
добавила:  -  Мне бы очень не хотелось,  чтобы Сергей Серафимович в  самом
деле оказался немецким шпионом. А все идет к тому.
     - А Вревский думает, что я из его банды, - сказал Андрей.
     - Ты знаешь,  что тебе придется сделать?  -  спросила Лидочка.  -  Ты
должен вернуться в  дом  отчима,  лечь в  постель и  утром вести себя так,
словно ты ни о чем не подозреваешь.
     - Вернуться туда?
     - Любой другой твой поступок будет подозрительным.
     - А если я скажу, что был у тебя?
     - Глупости.  Ты  ночью был там,  полицейский подтвердит,  а  под утро
убежал ко мне. И тут они находят тело твоего отчима.
     Лидочка задумалась... потом вздохнула и продолжала:
     - Как страшно... я, наверное, совсем бессердечная. Умер человек, умер
твой отчим... я бы умерла от страха, если бы была там. Андрюшенька, бедный
мой...
     Андрей понял,  что она плачет, стараясь не плакать, и оттого плечи ее
вздрагивают и на шее напряглась жилка.
     - Это я бессердечный,  -  сказал Андрей, прижимая Лидочку к себе. - Я
должен был бежать,  звать людей, врача, полицейских... а я открывал сейф и
слушался его. Мне не надо было слушаться. А потом струсил.
     - Ты слушался,  потому что уважал его,  - серьезно сказала Лидочка. -
Если бы ты не стал слушаться,  ему было бы еще хуже. Он же сказал, что это
счастье, что ты оказался там?
     - Сказал.
     - Значит,  для  него  самое  важное  было  передать тебе  портсигар и
пакеты.  Это была его воля.  Он ведь не говорил об убийцах или полиции. Он
говорил о сейфе, правильно?
     - Я был как загипнотизированный. Я понимал, что делаю неправильно, но
все равно подчинялся ему.
     - Тогда иди, - сказала Лидочка, - я своих успокою. Главное, чтобы тот
полицейский не пошел проверять, где ты.
     - Подожди,  -  сказал Андрей,  -  сначала надо прочесть письмо. В нем
может быть написано что-то очень важное. Срочное.
     - Уже скоро семь.
     - И все-таки надо прочесть.
     - Тогда читай, а я отвернусь.
     - Лидочка,  милая  моя,  -  сказал Андрей,  ощутив себя  вдвое старше
невесты.  -  Это не письмо от подруги.  Теперь ты вместе со мной, навсегда
как один человек, неужели ты не понимаешь таких простых вещей?
     - Читай, - сказала Лидочка.
     Но  Андрей,  как бы  оттягивая момент чтения письма,  сначала раскрыл
другой пакет.  В  нем  лежала толстая пачка банкнот.  Ну  конечно же,  это
доллары. Отчим показывал их.
     - Это какие деньги?  -  спросила Лидочка,  которая никогда не  видела
американских денег.
     - Доллары. Видишь, написано: сто долларов.
     - А в этой пачке их, наверное, несколько тысяч.
     - Да, наверное.
     Андрей  вложил  деньги  обратно в  конверт,  раскрыл второй -  в  нем
оказались рукописные листки, большие салфетки акционерных бумаг, несколько
пятисотенных купюр и две общие тетради в кожаных обложках.
     Оставался  лишь  узкий  серый  конверт  из   плотной  бумаги,   вдвое
превышавший размером почтовый. На нем сильным бегучим почерком отчима было
написано:

          Андрею Сергеевичу Берестову в собственные руки.

     Конверт был заклеен. Лидочка взяла с письменного стола костяной ножик
для разрезания бумаг и протянула Андрею.
     Андрей вскрыл конверт. В нем лежало несколько листков, написанных тем
же  почерком.  Последний лист,  видно приложенный позже,  был напечатан на
пишущей машинке.
     - <Дорогой Андрюша! - начал читать Андрей. - Не представляю ситуации,
в которой ты увидишь эти строки.  Но знаю, что ты прочтешь их уже взрослым
и,   надеюсь,   разумным,   рассудительным   человеком,   который   может,
столкнувшись с  невероятным,  оценить его трезво,  не впадая в панику и не
уповая на мистические объяснения, так любимые слабыми духом людьми>.
     - Погоди,  -  сказала Лидочка.  Она подкралась на цыпочках к  двери и
резко приоткрыла ее.  - Нет, - прошептала она, закрывая дверь. - Они спят.
Или делают вид, что спят. Читай дальше, Андрюша.
     - <...Несмотря на то, что ты и не замечал, а замечая, сердился, я все
последние годы старался воспитать в  тебе если не  ученого,  то по крайней
мере существо вполне рациональное.  Я  тебе казался сухарем,  педантом.  А
тебе   хотелось  от   меня  ласки  и   теплоты.   Впрочем,   теплоту  тебе
компенсировали те  добрые дамы,  которые куда  более посвятили себя твоему
чувственному воспитанию,  -  я  имею в виду замечательную Марию Павловну и
Глафиру...>
     - Ты чего замолчал?
     - Я вспомнил, что Глаша в больнице... у нее лицо повреждено. - Андрей
подумал о  другом,  он  понял,  что в  словах отчима заключен укор.  Хотя,
впрочем,  эти строки могли быть написаны более чем год назад - ведь письмо
уже существовало в  прошлом году.  -  <Я втройне обязан заботиться о твоем
благополучии.  Во-первых,  в память о твоем отце, которого я знал и ценил,
затем в  память о твоей матери,  которую я любил,  и наконец,  в силу того
великого и непонятного тебе сегодня дела, которому я посвятил жизнь>.
     - А кто был твой отец? - спросила Лидочка.
     - Я не знаю. Никто мне не сказал. Может, это будет здесь?
     Андрей сообразил,  что на улице рассвело настолько, что голубой свет,
проникавший через окно,  уже притушил ночник,  к  которому он  склоняется,
читая. Андрей поднялся и подошел к окну.
     - <Я не могу тебе рассказать  всего.  И  не  нужно.  Излишнее  знание
взбаламутит  твою  душу,  и  я  боюсь,  что,  читая письмо,  ты и без того
находишься в смятении из-за того, что происходило вокруг тебя за последние
дни или часы.
     Я допускаю, что в момент, когда ты читаешь эти строки, меня уже нет в
живых и  ты в  этом убежден.  В  случае же,  если я исчез,  ты также волен
распоряжаться  деньгами,  оставленными  именно  тебе,  и  ценностями,  что
находятся в шкатулке в известном тебе месте...>
     - Это та самая шкатулка, которую украли?
     - Да,  она.  - Андрей продолжил чтение: - <Однако если я не умер - то
есть моего трупа (прости за неловкое слово -  странно писать о себе:  <мой
труп>) ты не видел,  - значит, есть шансы нам увидеться в будущем. Когда -
не знаю. Я не всегда волен располагать собой.
     Итак, самое главное: если я умру, Глаша передаст тебе портсигар. Если
исчезну -  отдаст свой.  Она  окончательно высказала желание более  им  не
пользоваться. Этот портсигар и есть загадка, которую ты должен постараться
понять.  И не пугаться, как пугаются люди всему, что лежит за пределами их
скудного жизненного опыта.
     Я  перехожу к  главному,  и  мне трудно найти слова,  которые бы тебя
убедили.
     Дорогой  Андрюша,  время  -  это  несущийся вперед  поток,  в  волнах
которого все мы  обречены бултыхаться.  Но представь себе пловца,  который
может,  презрев опасности,  плыть по течению,  обгоняя волны.  Этот пловец
вырвется из  движения,  к  которому прикован любой  неподвижный,  влекомый
потоком предмет.
     Существует  устройство  -   называй  как  хочешь,   -  которое  может
превратить тебя - бессильную щепку в потоке - в активного пловца. Я рад бы
объяснить тебе,  как устроена эта машина,  но ее устройство - за пределами
моих знаний. Когда-нибудь ты узнаешь больше.
     Портсигар, который ты держишь сейчас в руке, и есть эта машина.
     Подобная машина времени изображена в романе Герберта Уэллса,  который
я  заставил  тебя  прочесть  несколько  лет  назад,  хоть  он  тебе  и  не
понравился.  Правда,  английский  писатель,  ограниченный  лишь  пределами
собственного воображения,  позволил герою  двигаться произвольно,  как  по
течению  времени,   так  и  против  него.   Последнее  в  действительности
невозможно: движение времени лишь поступательно. Ты понял?>
     Андрей перевел дух.
     - А я ничего не поняла, - сказала Лидочка.
     - Я  думаю,  сейчас нам и не надо понимать,  -  снизал Андрей.  -  Мы
должны прочесть, увидеть... мы потом поймем.
     - Читай  дальше.  Уже  восьмой час.  Меня  больше беспокоит,  как  ты
вернешься домой.
     - <Пользоваться портсигаром просто.  Он не открывается, да и не может
открыться,  потому что  внутри его  находятся микроскопические детали,  из
которых создана эта  машина.  Но  если ты  три  раза с  интервалом в  одну
секунду нажмешь на  кнопку,  которой портсигар якобы  открывается,  то  на
противоположном ребре появится длинный выступ, поделенный рисочками>.
     Андрей сказал:
     - Дай сюда портсигар.
     Лидочка взяла с постели один из них и протянула ему.
     Андрей три раза нажал на  кнопку,  словно стараясь открыть портсигар.
Лидочка подошла и смотрела, стоя перед ним.
     На другой стороне длинным выступом появилась узкая планка, на которую
был надет шарик.
     Держа  портсигар в  руке,  Андрей снова  обратился к  письму,  как  к
инструкции к сложной детской игре, в которой надо разобраться.
     - <Запомни -  твоя  рука  должна  двигаться очень  точно.  Делений на
планке тридцать одно.  Каждое -  день. Однако если ты, прежде чем сдвинуть
шарик вдоль планки,  нажмешь на  него,  то нажатие умножит скорость твоего
плавания вдесятеро.  Нажал дважды - скорость твоя возрастет еще вдесятеро.
То есть каждая риска символизирует уже путь в десять, а то и в сто дней>.
     Андрей нажал на шарик.  Тот послушно вошел в серебро портсигара и тут
же выскочил обратно.
     - <Теперь,  - продолжал вслух читать Андрей, - осторожно веди шариком
вперед.  И  снова нажми им  в  той точке,  где хочешь остановиться.  И  ты
окажешься  именно  на  таком  расстоянии во  времени...>  Ой!  Ты  что?  -
воскликнул Андрей.
     Портсигар,  выбитый из его руки Лидочкой, отлетел в сторону и упал на
кровать.
     - Неужели ты  не понял!  -  криком шептала Лидочка.  -  Неужели ты не
понял -  что ты,  читая,  все делал?..  Если бы я не выбила его, ты бы уже
улетел в будущее! Я ведь спасла тебя!
     Андрей стряхнул с себя оцепенение.
     - А знаешь,  -  растерянно улыбнулся он,  -  и в самом деле я чуть не
нажал...  -  Он  со  страхом  и  почти  отвращением смотрел на  портсигар,
лежавший на смятом одеяле.  -  Ничего себе,  - продолжал он, задним числом
все более пугаясь. - Я оказываюсь где-то там... А ты здесь.
     - Не бойся,  - сказала Лидочка решительно. - Я бы поплыла за тобой. У
меня остался второй портсигар.
     - За мной?
     - Разумеется, - ответила Лидочка убежденно, - я же тебя люблю.
     - А мама, папа?
     - Не смей так говорить!  -  вдруг рассердилась Лидочка. - Ведь ничего
не случилось.
     - И ты поверила этому письму? Этого же быть не может!
     - Твой отчим был сумасшедшим?
     - Он был чудаковатый... нет, совершенно нормальный.
     - А раз так, ты должен догадаться! У тебя же есть доказательства!
     - Доказательства?
     - Ну какой ты несообразительный!  Ведь теперь понятно,  почему Сергей
Серафимович исчез в  ту ночь,  а ты увидел его сегодня.  Понимаешь?  Этого
нельзя подстроить.  Если ты  представишь себе,  что  на  него напали,  его
убивали,  а  он  не  мог ничего поделать -  он  дотянулся до  портсигара и
уплыл... уплыл на несколько суток вперед.
     - Но почему он тогда умер?
     Лидочка склонила голову  набок,  разглядывая Андрея,  как  маленького
ребенка, который задает вопрос: <А где у паровоза лошадь?>
     - Для него это было мгновение!  Он был ранен пять дней назад.  Он уже
умирал пять дней назад...  он убежал от них. Но для него это не пять дней,
для него это несколько минут!
     Андрей  посмотрел в  глаза  Лидочки.  Они  отражали утренний воздух и
голубизну неба. В них была глубокая, несокрушимая вера. Андрей еще пытался
разобраться, сомневался, путался в мыслях, потому что отчим оказался прав,
а человек не может воспринять того,  что находится за пределами его опыта.
Лидочка  сразу  приняла правила игры.  И  нашла  всему  простое и  трезвое
объяснение.
     - Ты  понимаешь,  почему Глаша хотела,  чтобы ты  был  в  доме,  если
вернется отчим? Она знала, что он плывет в потоке времени...
     - Для тебя это просто?
     - Все  сложное состоит из  простых вещей.  Читай дальше,  там немного
осталось.  Только  обязательно  сегодня  же  в  больнице  спроси  у  Глаши
подтверждения, хорошо?
     - Пойдем вместе в больницу?
     - Нет, пойдешь ты. Ты наследник.
     - Наследник чего?
     - Этого я еще не понимаю. Но знаю, что ты наследник.
     Андрей продолжил чтение:
     - <Помни -  уйдя в  будущее,  ты  никогда не  вернешься назад.  Люди,
которых ты оставишь,  состарятся в то мгновение, когда ты будешь нестись в
потоке времени. Деревья вырастут, дома обветшают...
     Теперь, когда ты знаешь главное, я скажу тебе: никогда не расставайся
с  портсигаром.  Твоя жизнь принадлежит не  только тебе,  но  и  вечности.
Отныне у  тебя есть долг,  смысла которого ты пока не знаешь.  Помни -  ни
одна живая душа не должна знать о твоей тайне.  Надеюсь, у тебя хватит ума
это понять. Людей сжигали и за меньшие грехи...
     Уже сейчас я могу сказать тебе с уверенностью,  что наступают тяжелые
времена,  но масштабов бедствий и перемен не знаю даже я. Может быть, тебе
будет грозить смертельная опасность. Портсигар - средство твоего спасения.
Ты сможешь укрыться в  будущем.  И  если будущее будет так же опасно -  ты
можешь и должен уйти дальше.
     Помни,  отныне ты  иной,  чем все люди на  Земле.  Но  ты должен быть
достоин своего дара.  Так как за  все на свете надо платить.  И  достойный
платит честно.
     Обнимаю тебя. И люблю - о чем ты, может, и не подозреваешь. Сергей>.
     - Дальше - на машинке, - сказал Андрей.
     - Читай, читай, скоро восемь!
     - <Дописываю эти  несколько строк,  ожидая  твоего  приезда.  Мировая
война,  о которой я тебе говорил и которую предчувствовал,  началась. Если
мы встретимся, то поговорим подробно и я расскажу тебе о той роли, которая
нам с тобой выпала. Когда ты вернешься памятью к странным, на твой взгляд,
событиям,  имевшим место у меня в кабинете прошлым летом, подумай и поверь
мне,  что они были частью того дела,  которым я занимаюсь.  Надеюсь, что в
ближайшие дни мы с тобой увидимся и тогда смысл в этой приписке отпадет.
     Если что-то случится со мной,  тебе все объяснит Глаша.  Верь ей, как
мне.  Она тяжело переживала то, что случилось. Будь к ней милосерден. Я не
был милосерден и глубоко виноват.
     Если  будет  нужда  спастись  -   уходи  не  столь  далеко.   Дальние
путешествия опасны тем,  что  мир  вокруг коренным образом изменится и  ты
окажешься среди людей и  обстоятельств,  тебе непонятных и потому опасных.
Если я с тобой не встречусь - тебя найдут.. Еще раз прощай. Сергей>.
     - Вот и все, - сказал Андрей.
     - Хорошо, - сказала Лидочка. - Теперь беги.
     - Но мы же ни о чем не поговорили!
     - Не  будь наивным -  ты  должен успеть пробраться в  свой дом.  Если
что-нибудь откроется - пускай тебя разбудят там. Понял?
     - Хорошо.   -   Андрей  все  еще  медлил.   Переход  от   невероятной
экстраординарности письма  к  будничной  необходимости бежать,  таясь,  по
улицам Ялты был слишком резок.
     Но Лидочка,  отняв письмо и кинув на кровать,  уже подталкивала его к
двери.
     - Я все уберу. И буду ждать. За меня не беспокойся.
     Она отворила входную дверь,  и  тут Евдокия Матвеевна не  выдержала и
окликнула из спальни:
     - Это еще что такое? Андрюша уходит?
     Андрей  успел  увидеть,  как  ее  встрепанная  голова  высунулась  из
спальни.


                                  * * *

     Чем более Андрей отдалялся от  дома Иваницких,  тем яснее он понимал,
насколько права была Лидочка, гнавшая его обратно.
     Восемь часов.  Уже рассвело.  Бегут в гимназию первоклашки - веселые,
вот  остановились возле  воронки на  набережной -  как  интересно!  Издали
видно,  как они машут руками.  Потом спешат к  морю,  всматриваются вдаль,
ждут, а может, еще один крейсер придет, может, еще раз стрельнет?
     Что  с  ними  будет  через  год,  через  три  года?  Неужели страшные
прорицания отчима сбудутся?
     <Отчим...  как не хочется думать о  том,  что он лежит в  кабинете на
ковре,  будто брошенная,  никому не нужная вещь.  Надо идти в  госпиталь и
сказать обо  всем Глаше.  Для Глаши отчим -  это вся жизнь.  Что она будет
делать  теперь?  Доживать в  пустом  доме?  А  может,  мне,  как  честному
человеку,  надо жениться на  Глаше?  Лидочка поймет меня,  и  мы  проживем
втроем всю жизнь и будем несчастны... и что за чепуха лезет в голову!>
     Андрей быстро шел по  улице.  Солнце взошло,  тени еще были длинными,
лиловыми;  желтые и  оранжевые листья,  устилавшие мостовую и  свисавшие с
подпорных стенок,  шум  просыпающихся домов  и  дворов  создавали ощущение
сказочного города,  где  все  люди должны быть добрыми и  деловитыми,  как
гномы...
     Последний поворот.  В животе заныло и стало жарко.  Надо будет влезть
снова  по  откосу  -  но  как  поднимешься на  подпорную стенку?  Придется
возвратиться мимо полицейского.  Может,  он еще спит?  А то надо перелезть
через  забор  -  забор  невысок,  меньше  сажени,  но  сложен из  гладких,
подогнанных друг к дружке плит.
     Пока Андрей рассуждал,  как проникнуть в дом, полицейский его увидел.
Разминаясь,  он как раз шел вдоль ограды навстречу Андрею и был удивлен не
меньше, чем тот, нечаянной встрече.
     - Это... - сказал он. - Вы чего? Я думал, вы спите.
     - Не спалось, - сказал Андрей как можно естественней. - Встал и пошел
погулять. Утро такое хорошее...
     Урядник тоже опомнился.
     - А как мимо меня прошел?
     - Я  через  забор,  -  сказал  Андрей,  разводя руками.  -  Чего  вас
беспокоить. У вас служба, вы устали, задремали.
     - Не дремал я, - твердо ответил урядник. - Муха пролетит - услышу.
     - А я издали решил,  что задремали,  - настаивал Андрей. - Ну, думаю,
чего беспокоить... Вон там перепрыгнул.
     - Дело молодое, - согласился полицейский. - Гулял, говоришь?
     - Я  на  набережную  спустился,   кофе  попил,  -  сказал  Андрей.  -
Готовить-то мне некогда. А вы, если хотите, поставьте себе самовар.
     Тут  он  понял,  что  они  стоят  посреди улицы.  И  Андрей,  обогнув
полицейского, пошел наверх. Тот вздохнул и затопал сзади.
     - Чаю можно,  - сказал он. - Я еще яблочек сорву, если не возражаете.
Ведь ясное дело - пропадут. Кто их собирать будет?
     Они  подошли к  калитке.  Дом  был освещен утренним солнцем,  входная
дверь  приоткрыта.   Сейчас  выйдет  Глаша...   воскликнет:   <Андрю-ю-юша
приехал!>, а потом на пороге появится Сергей Серафимович с длинной трубкой
в зубах...
     - Слухай, - сказал полицейский. - А с курями что делать?
     - С какими курями?
     - А в сарае куры. Их кормить надоть. И яйца несут, понимаешь?
     - Возьмите их себе, - сказал Андрей.
     - Нет,  -  сказал полицейский, хотя предложение его заинтересовало. -
Может, хозяйка вернется.
     - Давайте так сделаем,  -  сказал Андрей,  - вы яйца себе возьмите. А
кур кормите.
     - Добре.  Я жинке кажу. Она пока за яичками приходить будет, заодно и
корму курям задаст.
     - Спасибо, - сказал Андрей, - большое спасибо.
     Он  пошел к  дому.  По дороге сорвал длинное яблоко.  Оно было налито
янтарным соком.
     Ступить в  дверь,  за  которой таилась неведомая полицейскому смерть,
было трудно. Андрей понял, что не может даже откусить от яблока, настолько
все  в  нем  окаменело.  Урядник стоял за  спиной и  тяжело дышал,  словно
переваривал какой-то трудный вопрос.  Не дожидаясь вопроса, Андрей вошел в
тишину, погрузился в запах бедствия.
     Он прошел к  себе в  комнату.  Кровать была смята,  простыни не было,
зато на пододеяльнике Андрей сразу увидел следы крови -  видно,  в темноте
задел да не заметил. Он стащил с кровати пододеяльник, спрятал его в шкаф,
затем аккуратно застелил кровать одеялом.
     Возясь с кроватью, Андрей все время прислушивался к шорохам дома - он
понимал,  что  надо  подняться наверх и посмотреть на отчима,  как он там,
один... как будто тот спит и требует внимания.
     Андрей за те минуты ни разу не вспомнил ни о портсигаре, ни о письме.
То осталось у Лидочки - здесь были другие тревоги.
     Сквозь усиливающийся шум утра Андрей вдруг услышал, как к дому кто-то
подъехал.  Может,  смена  полицейскому?  Хорошо  бы  смена  -  Андрею надо
подняться наверх,  а потом бежать в больницу и рассказать Глаше о том, что
с отчимом, раньше, чем успеют другие...
     В  коридоре  простучали короткие  уверенные  шаги.  Замерли  у  двери
Андрея.  Раздался стук,  и  тут  же  дверь растворилась.  На  пороге стоял
следователь Вревский.
     - Доброе утро, - сказал он, - как почивали?
     - Спасибо, - сказал Андрей. - Хорошо.
     - Вас ничего не беспокоило ночью?
     - Что должно было меня беспокоить?
     - Вы никуда не выходили ночью?
     - Простите, это допрос? - спросил Андрей.
     - Нет,  я  интересуюсь вашим  времяпровождением,  -  сказал Вревский,
скулы его играли и  челюсти двигались,  будто он  дожевывал нечто крепкое.
Маленькие глаза смотрели в упор.
     - Я  спал,  -  сказал Андрей,  -  потом утром ходил вниз,  пил  кофе.
Вернулся...
     - Если вы  не  возражаете,  -  сказал Вревский так,  что  ясно было -
возражения Андрея он в расчет не возьмет, - я попросил бы вас сопровождать
меня в одно место.
     - В какое?
     - Вы узнаете по прибытии.
     - Простите, но я не обвиняемый.
     - Я  вас ни  в  чем не  обвиняю.  Но в  интересах следствия вы должны
немедленно следовать со мной.
     И он отступил в коридор, пропуская Андрея.
     Сначала Андрей  подумал было,  что  Вревскому уже  известно о  смерти
отчима и  он играет с  Андреем,  как кошка с мышкой.  Они вышли в коридор,
Андрей  ждал  приказа  подняться на  второй  этаж,  но  Вревский  даже  не
посмотрел наверх.
     У калитки стояла пролетка. На козлах сидел полицейский.
     - Очень трудно без автомобиля,  -  вдруг сказал Вревский. - В Киеве у
меня автомобиль.
     Андрей сел рядом с  Вревским.  Главное -  понять,  куда они повернут.
Если  к  Иваницким  -   значит,  его  выследили  ночью.  Если  прямо  -  к
полицейскому управлению или суду, - значит, поймали убийц...
     Пролетка повернула налево.
     Куда же? - не сразу сообразил Андрей.
     - Что-то случилось с Глашей? - догадался он наконец. - Ей хуже?
     - Почему вы так решили? - Вревский впился глазами в Андрея.
     - Ответьте на вопрос! - возмутился Андрей.
     - Сейчас приедем, посмотрим. - Вревский отвел взгляд.
     Пролетка  подъехала  к   Николаевской  больнице.   У  правого  крыла,
приспособленного под  госпиталь,  стояла большая синяя  фура,  и  санитары
вытаскивали из нее носилки с перевязанными солдатами.
     Пролетка въехала в  открытые ворота больницы,  и  тут  Андрей испытал
великое облегчение:  она не свернула к главному корпусу, где лежала Глаша,
а  поехала  по  дорожке,   огибая  правое  крыло  больницы,  и  замерла  у
одноэтажного флигеля с узкими окнами.
     - Прошу, - сказал Вревский.
     Что здесь может быть?  Может,  приемный покой?  Вряд ли  здесь держат
арестантов.
     В  темном коротком коридоре невыносимо пахло карболкой и  чем-то еще,
неживым,  удушающим.  Стены коридора были покрашены в коричневую краску, и
потому,  когда  открылась дверь  и  Андрей шагнул в  зал,  там  показалось
особенно светло оттого,  что стены были выложены белым кафелем,  а  сверху
светили сильные лампы без абажуров, хоть снаружи было солнечное утро.
     В зале параллельно друг другу стояли три больших стола. Один был пуст
и была видна его блестящая металлическая поверхность. На втором лежал труп
молодого  мужчины  -   его   грязные  ступни   Андрей  видел   словно  под
увеличительным стеклом.  У  мужчины была  взрезана грудная клетка,  и  два
человека в белых,  измазанных кровью халатах, которые что-то рассматривали
внутри нее, подняли головы при звуке шагов.
     На третьем столе лежала фигура, покрытая несвежей простыней. Вревский
опередил  замершего  в   дверях  Андрея  и  резким  театральным  движением
фокусника отдернул край простыни.
     Андрею потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно убедиться в
том, что он смотрит на Глашу.
     Бинты с  ее лица были сняты,  и Андрей увидел синюю вспухшую ссадину,
что начиналась на круглом лбу,  рассекала заплывший, невнятный, как нарыв,
глаз и тянулась до уголка губы.  Открытая рана чернела на второй щеке - до
уха.  И  потому  узнать  Глашу  можно  было  лишь  по  рыжим  волосам,  по
обнаженному плечу,  по  опавшей полной груди и  по руке в  веснушках,  что
протянулась вдоль тела.
     - Глаша, - сказал Андрей. - Глашенька...
     И вдруг ему стало плохо.  Так плохо,  что он понял - его вырвет прямо
здесь.  Он метнулся назад,  на улицу.  Вревский, не поняв причины бегства,
кинулся за ним:
     - Стой!
     Андрей вылетел из темного закутка,  уперся рукой о стену морга, и его
вырвало на траву.
     Вревский, что выбежал следом, брезгливо отошел и отвернулся.
     - Не думал, - сказал он, - и не предполагал, что такие нервишки.
     Андрей с  трудом слышал его  голос  -  он  доносился сквозь вату,  и,
впрочем, было все равно, что говорит и думает Вревский.
     Когда спазмы прошли и  осталась лишь такая слабость,  что  невозможно
было  оторвать руку  от  стены,  Андрей полез  в  карман тужурки и  достал
платок, чтобы вытереть рот.
     Полицейский на козлах смотрел на него с любопытством.
     - Вам легче? - спросил Вревский, рассматривая вершины деревьев.
     - Да... простите.
     - Тогда вернемся внутрь.
     - Нет!
     - Ну что вы,  господин студент,  что за причуды! Я веду следствие. Вы
должны опознать тело.
     - Я опознал, опознал! Неужели вы не видите, что я опознал...
     Вревский глубоко вздохнул.
     - Вы заставляете меня нарушать закон, - сказал он. - Вам лучше?
     Тон его смягчился, словно он пожалел Андрея.
     - Давайте отойдем к лавочке.
     Вревский крепко взял Андрея под локоть и повел к скамейке.
     - Я тоже выполняю свой долг,  -  сказал он.  -  И долг, поверьте мне,
весьма неприятный.  Особенно в  этом деле.  Вчера вечером мне  уже  дважды
звонили  от   великого  князя.   Князь   Юсупов  прислал  телеграмму,   вы
представляете, какой интерес к этому делу.
     Вревский усадил Андрея на скамейку.
     - А  теперь покончим с  формальностями.  И я отпущу вас.  Когда и при
каких обстоятельствах вы видели в последний раз усопшую?
     - Вы же знаете, вчера. А что с ней случилось?
     - Неужели вы не знаете? - Вревский был крайне удивлен. - Я думал, что
вы  догадались.  Служанка вашего отчима была  убита  сегодня ночью.  Убита
ножом.
     - Убита?
     - Только  прошу  не  устраивать представлений!  -  крикнул  Вревский,
увидев, что Андрей вновь порывается вскочить со скамейки. - Не ведите себя
как институтка!
     Санитары,  что тащили в  отдалении носилки с ранеными,  оглянулись на
крик.
     - Сейчас, - сказал Андрей, вырывая руку.
     Рвота не шла -  внутри все исходило судорогами, но из горла вырывался
только кашель.
     Вревский дождался,  когда Андрей чуть  успокоится,  и  продолжал,  не
сводя с него взгляда:
     - Убийца проник через окно из сада,  точно так же,  как это незадолго
до того сделали вы.  К  сожалению,  эти оболтусы опять не заперли окно как
следует, хотя клянутся в обратном.
     Вревский поднялся и подошел к Андрею,  который стоял опершись о ствол
тополя.
     - Что  знала Глафира такого,  что  напугало убийцу?  Зачем надо  было
убивать ее? Ответьте мне - зачем?
     - Честное слово, не знаю.
     - А убийца боялся.  Боялся,  что она запомнила его?  Или он уничтожал
соперницу?
     - Какую соперницу?
     - Соперницу по завещанию?  Ведь дом по завещанию отходит ей. И я имел
неосторожность вам об этом проговориться.
     - Прошу вас,  хватит,  Александр Ионович, - взмолился Андрей. - Вы же
на  самом деле меня преступником не  считаете,  так не  лучше ли потратить
время на поиски настоящего убийцы?.. Ее зарезали ножом?
     - Смерть наступила, как утверждает доктор, мгновенно.
     - Значит,  -  сказал Андрей, обретая решительность, - это те же люди,
что напали на отчима и Глашу на той неделе?
     - Почему?  -  Вревский поднял светлые брови.  -  Нож -  самое удобное
оружие, когда нужна тишина. Убийце главное было - не поднять шума. А что у
вас с руками?
     - Это? Оцарапал о кусты.
     - Где же вы отыскали кусты? Вчера этого не было.
     - Уж отыскал. Клянусь вам, это не имеет отношения к делу.
     - Что имеет, что не имеет, решать буду я.
     - Глашу надо похоронить.
     - Сначала будет вскрытие.  Вы  уже  видели,  как  это делается...  Не
отворачивайтесь. Теперь я понимаю, почему вы не в действующей армии. Вы не
выносите вида крови, господин студент?
     - Глаша была близким мне человеком, я очень любил ее.
     - Что за любовь у молодого человека к служанке отчима?
     - Можно, я уйду?
     - Отлично,   -   Вревский  поднялся  первым,   словно   идея   уехать
принадлежала ему, - я вас подвезу куда надо.
     - Спасибо, я сам. Мне надо побыть одному.
     - Или встретиться с сообщниками? Не морщитесь, я шучу. Честно говоря,
когда урядник сказал мне, что видел вас возвращающимся домой ранним утром,
я  счел было вас убийцей.  Семейные отношения -  замечательная питательная
почва для убийств. Но если вы не великий актер, то, по моим наблюдениям, у
вас духу не хватило бы всадить ножик в покойницу.
     Вревский стоял  наступив на  подножку пролетки.  Он  не  намерен  был
щадить Андрея - видно, таков был его следовательский метод.
     А Андрей думал -  только не вывести его к дому Иваницких. Вроде бы он
о них пока не подозревает.
     - Так куда вы намерены?
     - Мне хотелось бы отыскать моего друга.
     - Ахмета Керимова?  Не советую с ним знаться - это человек темный и с
очень плохими товарищами.  Не  исключено,  что он имеет отношение к  этому
преступлению.  Как видите, я очень разговорчив, потому что испытываю к вам
некоторую симпатию.  Иной бы  следователь связал вас  с  Керимовым в  одну
банду.  И дело сделано...  Садитесь.  Я вас довезу до набережной, Керимова
разыскивайте сами.
     На  набережной  Андрей  попросил  остановить  пролетку,  солгав,  что
намерен позавтракать в кафе.
     - Отлично,  -  сказал Вревский.  -  Но предупреждаю - никаких попыток
убежать из Ялты. Это будет воспринято мною как признание вины. Учтите, что
косвенные улики и логика следствия работают против вас. Не хватает детали,
толчка,  чтобы я в вас окончательно разочаровался.  Так что в значительной
степени ваша судьба в ваших руках. Вы будете ночевать у себя?
     - Где же еще?
     - Вечером я  нанесу вам визит.  Тогда же сообщу,  как распорядиться с
похоронами госпожи Браницкой.
     Андрей глядел, как удаляется пролетка. Обернется или нет?
     Вревский обернулся почти сразу и  сказал,  не стесняясь того,  что на
улице было немало прохожих:
     - С  этого  момента  за  вами  установлено  наблюдение,  учтите  это,
господин Берестов.
     И уехал.  Завтракать Андрей,  конечно,  не стал. Как и не стал искать
Ахмета. Надо было добраться до Иваницких так, чтобы шпики и соглядатаи его
не выследили.


                                  * * *

     Путешествие до Иваницких в  лучших традициях шпионских романов заняло
еще полчаса.  Андрей нырял в  тихие переулки,  выстаивал за  углами оград,
неожиданно поворачивал назад...  Он был так занят этими маневрами,  что не
оставалось времени думать.  Да и так не хотелось думать! При мысли о Глаше
его снова начинало тошнить...
     Убедившись окончательно, что за ним не следят, Андрей вошел в подъезд
дома Иваницких.  Дверь открылась ему  навстречу -  Лидочка снова услышала,
почуяла его приближение заранее.
     - А  я в окно не выглядывала,  -  сказала она,  -  потому что полиция
может следить за тобой.
     - Почему ты так подумала? - изумился Андрей.
     Лидочка пожала плечами и пропустила его в коридор.
     - Мама ушла на спевку.  Она у меня в церковном хоре,  папа на службе.
Так что мы с тобой одни.
     Андрей вошел в комнату.
     - Господи,  на  тебе  лица нет!  -  воскликнула Лидочка.  -  Что  еще
случилось?
     - Глашу убили,  -  сказал Андрей.  -  Дай  мне  холодной воды,  очень
холодной. Меня вырвало.
     - Сейчас. - Лидочка, ничего больше не спрашивая, побежала на кухню, а
Андрей обессиленно сел на ее узкую кровать и  тут же лег на спину,  свесив
ноги на пол.
     Лидочка вошла со стаканом воды и спросила:
     - Может, тебе ботинки снять? Отдохнешь? Давай сниму?
     - Не  надо.  -  Он  приподнялся,  взял  стакан.  Вода  была  ледяной,
родниковой и сказочно вкусной.  Он даже не заметил,  как Лидочка присела у
его ног.  -  Не надо снимать ботинки!  - Но Лидочка так споро расшнуровала
их, что Андрей не успел воспротивиться.
     - А  теперь говори,  -  сказала она.  -  Тебе  будет легче,  если  ты
расскажешь.
     Андрей рассказал скупо, коротко, даже нехотя.
     - И тебя не выследили? - спросила Лидочка, когда он закончил.
     - Нет.
     Лидочка подошла к окну.
     - Пусто, - сказала она. - Никто не дежурит.
     - Ты хорошо умеешь слушать,  -  сказал Андрей. - Ты совсем не ахала и
не падала в обморок.
     - Я уже отплакала, когда ты ушел, - ответила Лидочка. - А потом стала
думать. И мне все это не нравится.
     - А мне даже некогда было думать.
     Андрей допил воду. Горло саднило, будто он надорвал его.
     - Заходил Ахмет, - сказала Лидочка. - Искал тебя.
     - Он мне нужен.
     - Я знаю,  я сказала,  что он тебе нужен.  Хотя, в отличие от тебя, я
ему не верю.
     - Что он сказал?
     - Он сказал,  что разговаривал с нужными людьми. Что есть подозрения.
Что он обещает - за три дня он найдет тех, кто убил Сергея Серафимовича.
     - Он оставил свой адрес?
     - Нет. Он зайдет в шесть часов вечера.
     - Ты ему не сказала, где я?
     - Сказала, что обещал прийти. Я не могла с ним разговаривать! Ты ведь
веришь ему, он твой друг. Но он не мой друг.
     - И что же ты надумала?  -  Кровать чуть покачивалась, будто корабль.
Андрей закрыл глаза. Было очень приятно закрыть глаза.
     - Я  надумала,  что  Глашу убил тот,  кто  испугался,  что она видела
убийцу.
     - Наверное. Вревский тоже так думает.
     - Но даже Вревский не знал,  что на самом деле Глаша пришла в  себя и
лишь  притворяется,  опасаясь повредить твоему отчиму.  И  никто не  знал.
Только ты!
     - Что ты хочешь сказать? - Андрей открыл глаза и увидел Лидочку как в
тумане. Она стояла над кроватью, сжав кулачки.
     - Я хочу сказать,  что об этом знала и я,  и главное, самое главное -
ты вчера в Массандре рассказывал,  что Глаша очнулась! Ты рассказывал, как
проникал к  ней  через окно?  Ты  рассказывал,  что она не  успела назвать
убийц,  но назовет их завтра? А рядом сидел Ахмет! Понимаешь, тот же самый
Ахмет, который знал про шкатулку.
     - И ты, и я, и Коля. Все там были.
     - Коля ни при чем.  Он приехал после убийства и не знал о шкатулке. А
Ахмет знал.  Есть два  подозреваемых.  Ты  и  Ахмет!  Я  не  хочу,  как ты
понимаешь, подозревать тебя.
     - Ну слава Богу!  А теперь,  если ты успокоишься, я тебе объясню, как
все было на самом деле.  Постарайся встать на место грабителей. Они жили в
постоянном страхе  перед  разоблачением.  Они  должны  были  охотиться  за
Глашей. А я не подумал. Просто не подумал. Вот в этом я виноват!
     <Как я устал, - подумал Андрей, - сейчас закрыть глаза и поспать хоть
немного, хоть десять минут!>
     - Андрюша,  - сказала Лидочка, - я бы на твоем месте немного поспала.
Ты  сейчас не  можешь толком соображать -  тебе  просто необходимо немного
поспать. А то сердце разорвется.
     Она наклонилась и нежно поцеловала его в лоб.
     - Подчиняюсь, - сказал Андрей.
     Она угадала его самую главную мечту -  самую главную. Пускай приходит
Вревский,  пускай  придут бандиты -  кто  угодно...  он  скажет им:  дайте
поспать немного. И Лидочка никого не пустит...
     - Никого не пускай, - прошептал Андрей.
     - Я никого не пущу, - сказала Лидочка. - Я буду возле тебя сидеть, ты
не думай.
     Она сидела рядом и глядела на него и думала, какой он красивый. Какое
у него умное и доброе лицо, и какой смешной хохолок, и как ей повезло, что
она встретила его у киоска с сельтерской водой. И сразу влюбилась. Тогда и
десятью минутами позже.
     Впрочем,  в  масштабе жизни,  которую им  предстояло прожить,  это не
играло существенной роли.


                                  * * *

     Лидочка разбудила Андрея в половине второго.
     - Хватит, - сказала она, - ты проспал больше часа.
     - Я  заснул?  И  не  заметил.  -  Андрей  влюбленно  улыбался,  потом
потянулся к  Лидочке.  Она  вскочила с  края  постели,  отчего  взвизгнули
пружины.
     - Приди в себя! - сказала она голосом старшей сестры.
     И  тут  же  все  рухнуло  -  ощущение безмятежного счастья,  близость
Лидочки, сладкий запах ванили и лаванды...
     - Черт побери! - Андрей вскочил, и его сразу повело - так закружилась
голова. - Сколько времени?
     Он взглянул на часы.
     - Сначала  выпей  чаю,  -  сказала  Лидочка,  показывая на  поднос  с
чайником,  чашкой и  сахарницей,  стоявший на столе.  -  Сахар я не клала,
потому что еще не знаю, сколько кусков ты любишь.
     - Два,  -  сказал Андрей и шагнул к столу.  Ему пришлось опереться на
край.
     - Садись,  пей,  а я тебе расскажу,  о чем я думала,  пока ты спал, -
сказала Лидочка.
     <Господи.  Глаша  погибла.  Глаша мертвая лежит в  морге...  а  отчим
мертвый лежит в доме. Так не может быть! Я пью чай и слушаю Лидочку, а они
лежат мертвые...>
     - В  любой  момент Вревский может заявиться к  тебе  домой.  Он  тебя
подозревает.  Он захочет осмотреть твою комнату.  Ты уверен, что в ней нет
следов крови?
     - Вроде бы не должно быть - я пододеяльник снял...
     - И куда положил?
     - Кажется, под кровать...
     - Это и есть улика против тебя!
     - В чем?
     - В том, что ты убийца.
     - Лидочка, мне и без того худо.
     - Я не хочу,  чтобы было еще хуже, - сказала Лидочка. - Теперь ответь
мне еще на один вопрос:  наверху,  в кабинете,  ты уверен, что нет никаких
твоих следов?
     - Не знаю... не должно быть...
     - Ты что-нибудь трогал пальцами?
     - При чем тут мои пальцы?
     - При том, что Вревский умеет отличать людей по отпечаткам пальцев. В
Петербурге давно уже так ловят преступников.
     - Правильно, я слышал.
     - Там могут быть следы твоих пальцев?
     - Могут...  - Андрей представил себе кабинет и понял, насколько права
Лидочка. Он ответил ей: - Я скажу, что это давно... В мой прошлый приезд.
     - Разве они сохраняются так долго?
     Представив себе кабинет, Андрей понял, что не закрыл ящик письменного
стола,  в  котором есть потайное отделение.  И  где-то  он бросил ключи от
сейфа... Картину он подвинул на место... Но если хорошо посмотреть, на ней
наверняка есть  отпечатки его  пальцев,  может даже кровавых пальцев...  А
следы его на ковре?  Наверняка он в  темноте наступал в кровь -  там всюду
была кровь...
     - Там много следов, - сказал наконец Андрей.
     - Я тоже так думаю,  -  сказала Лидочка. - Значит, у нас с тобой один
выход: как можно скорее ты должен вернуться в дом и все прибрать. Потом ты
сам обнаружишь тело отчима.
     - Что сделаю?
     - Обнаружишь тело отчима.
     - Лидочка, я не знаю, смогу ли...
     - Не  будь тряпкой.  Я  выбрала тебя из  всех мужчин на свете.  И  ты
должен быть лучшим.
     - Свежо предание...
     Два портсигара лежали на столе перед Андреем. Почему-то Лидочка их не
спрятала. Андрей дотронулся до потертой поверхности ближайшего из них.
     - Я их рассматривала,  пока ты спал,  -  сказала Лидочка.  -  Они оба
старые. Тот, который достался тебе от отчима, старше... Смотри.
     Лидочка  показала  пальцем  на  выгравированные мелкие  буквы,  почти
стершиеся оттого, что портсигар долго носили в кармане, не разберешь даже,
на каком языке надпись.
     - Да, он старый, - согласился Андрей.
     Он подошел к окну, стараясь рассмотреть надпись.
     - Скорее это табакерка,  а не портсигар, - сказал Андрей. - Просто мы
называем новым словом незнакомую вещь.
     Он словно оттягивал необходимость решать.
     - Если ты  сам  позовешь Вревского,  поднимешь тревогу -  пускай тебя
снова вырвет,  пускай у  тебя будет истерика,  что угодно,  -  у них будет
меньше подозрений.  Надо  только сделать это  так,  чтобы  они  не  успели
первыми, - сказала Лидочка.
     Какое-то движение на улице попало в поле зрения Андрея.
     Он  посмотрел туда.  В  переулке,  не таясь,  стоял молодой человек в
пиджаке и татарских штанах. Рубаха на нем была несвежая, распахнутая почти
до пояса,  из-под нее видна смуглая грудь. Черные глаза шарили по окнам, и
Андрей отшатнулся от окна. Успел ли?
     - Что с тобой? - удивилась Лидочка. - Там кто-то есть?
     - Да.  - Чувствуя себя обнаженным под взглядом преследователя, Андрей
сунул табакерку в карман брюк и отступил от окна.
     - Кто там?
     - Он следил за мной вчера, а ночью приходил к дому.
     Лидочка  осторожно  отстранила  Андрея,  но  к  окну  не  подошла,  а
посмотрела сквозь кисейную занавеску.
     - Ты думаешь, это шпик?
     - А ты? Вревский не скрывает, что за мной следят.
     - Может,  это не полицейский,  - сказала Лидочка. - Если полицейский,
зачем он следил за тобой ночью?
     - Но кто его мог послать?
     - Я не знаю. Может, бандиты, - сказала Лидочка.
     - Они нашли твой дом!
     - Он тебя видел?
     - Кажется, нет. Но он смотрел по окнам.
     - И отлично. Пускай смотрит. Я выведу тебя через сад.
     - Ты  подвергаешься опасности!  Если они узнают,  что мы знакомы,  то
тогда...
     - Иди,  не задерживайся,  - сказала Лидочка. - Я все спрячу. Так, что
ни один Вревский не отыщет. Я бы пошла с тобой...
     - Нет, нельзя.
     - Знаю. Но очень хотела бы. Тебе будет трудно...
     Андрей поцеловал Лидочку.  Она прижалась к нему - и это был их первый
настоящий поцелуй, когда раскрываются губы, когда встречаются языки, когда
закрываешь  глаза,   чтобы  ничего  не  осталось  в   мире,   кроме  этого
бесконечного поцелуя.
     Лидочка первой оторвалась от Андрея.
     И  пошла  к  двери.   Андрей  еще  раз  осторожно  выглянул  в  окно.
Преследователь  был  там,   но  он  отошел  к  следующему  дому  и  теперь
разглядывал его окна. И это Андрея успокоило.
     Через черный ход Лидочка вывела его в сад.
     - Я буду ждать, - сказала она. - Хоть тысячу лет.
     - Ты прощаешься, будто меня сегодня же посадят в тюрьму.
     - Я бы не хотела, - сказала Лидочка. - Не дай Бог.


                                  * * *

     Андрей быстро дошел до  Никитской улицы.  Час  сна  помог ему -  хоть
голова и  болела,  ногам вернулась сила.  Лидочка была права,  понимал он:
если  Вревский увидит Сергея Серафимовича первым,  он  никогда не  поверит
Андрею.  Любое его слово покажется ложью -  и будет ложью.  Ведь он провел
час со Вревским и  умудрился ни слова не сказать о  трупе на втором этаже.
Конечно же,  Вревский ничему не поверит...  А если поднять тревогу самому,
можно потянуть время.  Зачем?  Да потому, что теперь надежда на Ахмета. Он
многих знает.  У него все татары здесь знакомые. Конечно же, он поможет...
он же обещал. Надо продержаться три дня.
     Поднявшись  к   последнему  повороту,   Андрей   замедлил  шаги.   Он
почувствовал тревогу.
     Прижавшись к каменной ограде, он осторожно выглянул из-за угла.
     У дома стояла пролетка Вревского. Рядом с ней полицейский.
     Оставалась еще маленькая надежда, что Вревский ждет Андрея в связи со
смертью Глаши.  И  ждет его в саду или на первом этаже.  Андрей осматривал
дом  и  молил  Господа,  чтобы  тяжелая  фигура  Вревского появилась между
деревьев.
     У  калитки стоял  стул,  на  стуле  тульей  вниз  лежала  полицейская
фуражка, полная куриных яиц. Андрей перевел взгляд чуть выше и увидел, что
на веранду второго этажа вышел Вревский.  Он что-то держал в руке.  И было
не важно, что он держал.
     - Урядник! - крикнул он. - А ну-ка сюда!
     Андрей отпрянул за угол. Обернулся. Надо бежать. Но куда бежать?
     Там,  внизу, у поворота улицы стоял, улыбаясь, ночной преследователь.
Он не делал попытки приблизиться к Андрею,  он был как волк, ждущий, когда
загипнотизированный заяц сам побежит к нему. Куда тебе, заяц, деваться?
     Андрей инстинктивно сделал шаг вперед,  забыв, что его будет видно от
калитки. Но его увидели не от калитки. Вревский видел улицу как на ладони.
И конечно же, растерянную фигуру в студенческой тужурке.
     - Господин Берестов!  -  закричал он. - Вас-то мне и нужно! Пожалуйте
сюда.
     Андрей начал отступать.  Забор,  возле которого он стоял, был слишком
высок и гладок, чтобы через него перебраться. Бежать вниз?
     Оглянувшись, Андрей столкнулся взглядом с ночным преследователем. Тот
манил Андрея к себе. И улыбался.
     Андрей сунул руку в карман, чтобы взять что-нибудь тяжелое.
     В кармане была только табакерка отчима.
     И  тут  же  мысли,  несшиеся  в  голове,  подобно  падающему  с  неба
аэроплану, буквально закричали: <Можно убежать! Можно убежать!>
     До  этого  мгновения  Андрей  воспринимал  табакерку  и  ее  свойства
условно, куда менее реально, чем Лидочка.
     А  сейчас -  сейчас ему  нужно  было  три  дня.  Три  дня,  чтобы все
улеглось,  чтобы  Ахмет  нашел  убийц,  чтобы  избежать неминуемого позора
тюрьмы и допросов.  <Тетя Маня не переживет>,  - пролетела в мозгу нелепая
фраза.
     Пальцы сами шарили по ребру портсигара. Вот она, кнопка...
     Раз!  Андрей нажал на кнопку портсигара.  Два! Он нажал еще раз. Три!
Портсигар чуть щелкнул.  Андрей знал -  с другого торца выскочила реечка с
тонкими делениями.
     Из-за  поворота донесся топот  сапог.  Андрей кинул  взгляд в  другую
сторону. Ночной преследователь стоял на месте.
     - Беги! - крикнул он.
     Андрей нажал  на  шарик в  конце реечки,  и  тот  послушно утопился в
металле.
     Касаясь очередной рисочки,  шарик чуть слышно вздрагивал,  и  странно
было,  что  сквозь шум  и  крики,  сквозь стук  собственного сердца Андрей
слышит эти щелчки и старается считать их. Сколько их было? Два? Четыре?
     Из-за угла выскочил полицейский.
     Преследователь что-то тащил из кармана.
     Андрей нажал на шарик.
     Он знал, что все сделал правильно.
     Собственная рука и табакерка, зажатая в ней, исчезли.
     Все исчезло.
     Наступила ночь.
     Кончился мир,  и  было лишь стремительное падение в бескрайнюю черную
бездну...


                                 Глава 5

                             ОКТЯБРЬ 1914 г.

     Андрей ударился. Больно ударился.
     Кто-то спросил:
     - Молодому человеку плохо? - Это был мужской голос.
     - Ты  готов  обниматься с  каждым  пьяницей!  -  ответил  женский  на
повышенных тонах.
     Андрей постарался открыть глаза и  ответить.  Удалось это  не  сразу.
Наконец он сказал:
     - Спасибо,  все хорошо.  -  Он увидел лишь спины прохожих -  солидной
пары: он в сюртуке, она в длинном приталенном пальто.
     Андрей сидел на  мостовой,  привалившись спиной к  каменной изгороди.
Рука затекла.
     Он хотел помахать ею,  но шестое чувство сказало:  нельзя,  в пальцах
зажата табакерка.
     Андрей, не глядя, спрятал табакерку в карман. Поднялся.
     Стояли тусклые сумерки. Небо было серым, мелкий дождик моросил как из
сита,  но  тужурка Андрея была еще почти сухая -  ведь он  попал под дождь
всего минуту назад. А вот мостовой и деревьям было куда хуже. По лужам, по
повисшим редким листьям,  по большим каплям,  падавшим с голых ветвей,  по
сырости в воздухе было ясно, что дождь идет давным-давно.
     Только что была середина солнечного дня и  небо было хоть и  осенним,
блеклым,  но чистым -  значит,  провал во времени произошел. Все чудесное,
чему отказывались верить сознание и чувства,  сбылось и, главное, избавило
от неминуемого пленения и позора.
     Куда теперь идти?
     С этой мыслью пришла необходимость действовать.
     Андрей поглядел вперед и вверх.
     Дом Берестова был пуст.  Неосвещен. Полицейского у ворот нет. Калитка
закрыта.
     Но Андрей не посмел приблизиться в дому. Дом как будто подглядывал за
человеком,  ждал  его,  чтобы  затащить внутрь.  Там,  за  дверью,  стоят,
пригнувшись, полицейские и следователи... И все ждут момента, когда Андрей
дотронется до двери...
     Конечно,  это разыгралось воображение -  Андрей даже не знал, сколько
дней он отсутствовал.  Могли пройти часы,  а  мог и месяц.  Андрей вытащил
часы.  Они  лгали.  Они  показывали без двадцати два.  Для них перерыва во
времени не случилось.
     Если  его  ищут,  если история с  убийствами еще  не  завершилась,  к
Иваницким идти нельзя. Город-то невелик, а у Вревского есть свои шпики.
     Значит, первым делом надо попасть туда, где люди. Причем люди, его не
знающие.  Лучше всего потеряться среди других.  Скоро будет темно,  погода
плохая... любой ресторанчик или кафе на набережной удобны для его целей.
     Когда  Андрей  спускался вниз,  ему  встретился лишь  высокий молодой
священник,  но Андрей не посмел спросить его,  какое нынче число. Подобный
вопрос привлечет внимание - лишь сумасшедший или шпион может задать его.
     Выйдя на  набережную недалеко от  порта,  Андрей сразу же  увидел под
тентом несколько столиков.  Они были выставлены от  ресторана <Таврида> и,
видно, доживали последние дни. Скоро их унесут внутрь до весны.
     Столиков было  четыре,  на  них  стояли керосиновые лампы.  Света они
давали немного:  только для  дружеской или  любовной беседы.  Одна парочка
вела такую беседу - остальные столики были пусты.
     Андрей смело  перешел улицу  и  сел  за  столик подальше от  парочки,
спиной к тротуару.
     Официант,  что  стоял  в  дверях ресторана и  чистил ногти,  сразу же
подошел.
     - Что прикажете?
     - А  чем  вы  меня  побалуете?  -  спросил в  ответ Андрей,  стараясь
изобразить небогатого прожигателя маминых денег.
     - Можно из ресторана принести, - сказал официант, оценивший клиента и
снова принявшийся чистить ногти.
     Андрей понял,  что голоден.  Впрочем,  он  даже и  без путешествия во
времени давно не ел.
     - Прошу тогда...
     - Икорки,  - перебил его официант, взявший дело в свои руки. - Икорки
паюсной и грибков. Грибки у нас соленые, первый сорт. А что пить будем?
     - Бульон с пирожком,  -  сказал Андрей,  понимая, что голод все более
овладевает им. - И отбивную.
     - Погляжу на кухне,  -  сказал официант. - Если отбивных не будет, не
изволите ли эскалоп? Водочки под грибки-с?
     - И  водочки,  -  согласился Андрей,  который водку не любил и  почти
никогда не пил, даже на небогатых студенческих сборищах.
     Дальнейшие свои действия Андрей рассчитал заранее.
     - Голубчик, - сказал он голосом следователя Вревского. - Что у вас за
газеты сегодняшние остались? Мне надо поглядеть.
     - Вам <Вестник> или <Слово>?
     - А симферопольская пришла?
     - Нету, - сказал официант, - утром еще разобрали.
     - Погляди, голубчик, - сказал Андрей. - Я отблагодарю.
     Андрею не приходилось играть такие роли - сейчас бы сюда Ахмета.
     Официанта не  было минут пять.  Андрей мысленно шел  за  ним.  Вот он
подходит к  кассе,  затем медленно и  лениво идет к  буфету или на  кухню,
разговаривает с приятелем о погоде. Может, он не ялтинский, нанялся только
на  сезон -  собирается уж  на  поезд.  Вот  он  спросил про газету и  ему
ответили -  откуда  вечером газета?  Своей  вечерней в  Ялте  не  было,  а
вечерняя из Симферополя приходила только утром.
     Наконец официант появился. Он высоко и почти торжественно нес поднос.
Держа его на весу, стал расставлять на столе закуски. Поставил лафитничек.
     - Я вам сельтерской принес, - сказал он, - некоторые любят запивать.
     - Спасибо, - сказал Андрей. - А газета?
     Официант выставил все, поправил тарелку с нарезанным хлебом, подвинул
масленку, потом, будто нехотя, вытащил из кармана смятую газету, вид у нее
был  такой,  словно по  ней  ходили ногами.  На  сгибе расплылось масляное
пятно.  Официант покрутил фитиль лампы,  и она загорелась неожиданно ярко,
как электрическая.
     - Приятного аппетита,  -  сказал официант. - Газету у повара взял, вы
уж простите, с утра по рукам ходит.
     Эта вспышка разговорчивости утомила официанта,  и  он побрел к двери.
Встал в  ней,  чтобы не спускать глаз с  посетителей,  и снова принялся за
ногти.
     Газета была симферопольская. Утренняя. Вероятно, сегодняшняя.
     И тут Андрей не утерпел. Вместо того чтобы не спеша выпить, закусить,
а  потом,  перед бульоном,  развернуть газету,  он  сразу же  посмотрел на
первую страницу. Прямо под названием была дата: 15 октября 1914 года.
     Если газета сегодняшняя -  его,  Андрея, не было на этом свете четыре
дня.  Если вчерашняя -  пять.  Значит, он почти не ошибся, считая щелчки в
табакерке.
     Четыре дня.  И  в  городе  все  тихо.  Как бы расспросить официанта о
новостях?  Не привлекая внимания. Он, правда, вялый какой-то. Андрей налил
в  рюмку водки,  густо намазал ломоть хлеба маслом и икрой.  Водка приятно
обожгла глотку,  бутерброд оказался  вкуснейшим.  Андрей  подцепил  вилкой
крепкую шляпку рыжика и схрупал ее.
     <Почему у  меня такое славное настроение?  Ведь ничего еще неизвестно
и,  возможно,  мне грозит опасность. Но главное ведь в ином - в том, что я
чудесным  образом  избавился от  прошлой  опасности.  Подобно  Аладдину  с
волшебной лампой,  я обладаю машиной,  которая резвее самого быстрого коня
унесет меня от любой беды.  Ну что, Вревский? Поймал? Приходи сюда, вот я,
Андрей Берестов,  сижу перед рестораном,  хрупаю рыжик... А есть ли у меня
деньги? Еще не хватало попасть в полицию...> Он лихорадочно полез в карман
тужурки -  там только табакерка и мелочь.  В другом кармане - тоже. Деньги
остались в брюках!  А сейчас брюки на нем чужие.  Андрею стало холодно. Он
нервно оглянулся.  И официант,  чуя неладное,  тут же проснулся,  шагнул к
столику и спросил с некоторой угрозой:
     - Бульон подавать?
     - Несите,  - сказал Андрей, понимая, что наступил момент для бегства.
Но наученный опытом официант лишь дошел до двери в ресторан и,  не спуская
глаз с Андрея, крикнул внутрь:
     - Кузьма, бульон неси. И эскалоп.
     И  тогда Андрей вспомнил,  что в тужурке лежит бумажник,  в бумажнике
десятка,  и,  проведя рукой по борту,  ощутив выпуклость бумажника,  сразу
обессилел и  даже не  заметил,  как  официант,  уже  без  всякой видимости
пиетета, стукнул о стол бульонной чашкой, плеснув на клетчатую скатерть.
     Выпив чуть теплый бульон и опрокинув еще рюмку водки, Андрей осмелел.
Он уже решил, что все же подберется, как совсем стемнеет, садом к Лидочке.
Он будет осторожен,  чтобы его не заметили.  А в крайнем случае -  что ему
стоит прыгнуть еще на день вперед?  Лиха беда - начало! - сказал он себе и
непроизвольно улыбнулся - заяц в потоке времени!
     Он  проглядел первую страницу.  Официальные сообщения.  Внизу  справа
пустое место - вычеркнуто военной цензурой, которая уже начала накладывать
лапу на  известия с  фронтов.  А  вот и  сообщение из Петрограда:  <Ставка
сообщает,   что  нашим  доблестным  войскам  отдан  приказ  о  переходе  в
наступление против  Турции,  нарушившей договоры  о  мире  и  соседстве  и
легкомысленно   привязавшей   свою   судьбу   к    колеснице   германского
пруссачества>.
     <Вот  война  дошла и  до  наших краев>,  -  подумал Андрей,  забыв об
эскалопе  и  зачитавшись  шумной  патриотической  передовицей,  в  которой
предсказывалось неминуемое поражение дряхлой Османской империи, живущей за
счет соков,  которые она пьет из порабощенных народов. Наконец-то появился
враг выгодный, которого есть надежда громить не только на страницах газет,
но и на поле боя.
     На той же странице разбиралась стратегическая ситуация в Закавказье и
чаяния армянского народа...  куда мельче и  скуднее говорилось о  боях под
Варшавой - война уже пришла на территорию Российской империи.
     Громко скрипя сапогами,  вошел офицер с рукой на черной перевязи.  Он
был  слегка пьян и,  обернувшись в  поисках компании,  увидел,  что Андрей
сидит в одиночестве, тут же подошел и спросил:
     - Разрешите?  - и, не дождавшись ответа, уселся напротив. - Сволочная
погода, - сказал он. - Бой!
     Официант подошел резво - куда только делась апатия.
     - Бутылку шампанского! Но не какое-нибудь там... Наше, отечественное,
массандровское. И два фужера.
     Андрей отложил газету. Еще этого не хватало!
     - Сейчас мы с тобой выпьем, - сообщил офицер.
     На  нем  была  фуражка  с  высоким черным  околышем и  загнутой назад
тульей;  на  серебряных погонах  -  крылья.  Авиатор,  штабс-капитан.  Еще
недавно авиаторы были кумирами Андрея.  Они с  Беккером бегали на  поле на
окраине  Симферополя,  где  происходили  славные  полеты,  -  он  видел  и
Нестерова,  и самого капитана Андрианиди, и бравых французов. Он знал, что
такое пике и штопор,  он видел,  как разбился Гастон Роже,  и чуть было не
успел к тем, кто вытаскивал его тело из-под обломков <ньюпора>.
     Андрей принялся за эскалоп, но аппетит уже пропал.
     Офицер постучал пальцами по столу.
     - Студент?  - спросил он. - Почему не воюешь? - И тут же сам ответил:
- Какого  черта?  Я  за  сентябрь трех  друзей похоронил.  Сам  чудом  жив
остался. Видишь, совсем не двигаются.
     Он пошевелил пальцами - пальцы и в самом деле еле шевелились.
     Официант споро  открыл  бутылку шампанского,  разлил  в  два  фужера.
Андрей начал было отнекиваться,  но  офицер расхохотался,  показав обломки
передних зубов.
     - Мы  бутылку шампузы с  тобой  усидим,  а  потом  и  до  твоей водки
доберемся, добро?
     - Мне уже надо идти.
     - Никуда тебе не надо идти,  -  сказал офицер. - Лишний ты тут. Никто
тебя не ждет.
     Лишний?  Эти  слова  проникли до  самых печенок.  Летчик говорил так,
словно  ему  была  открыта некая  тайна.  А  может  быть,  в  мире  что-то
изменилось -  изменилось,  незамеченное еще Андреем,  и мир,  в который он
попал, вовсе не тот, в котором он нажал на шарик?
     - Извините.  -  Официант стоял рядом со  столом и  был насторожен.  -
Господа не будут так любезны расплатиться?
     Андрей полез в  карман,  вытащил из  бумажника десятку.  При  виде ее
официант изобразил удивление. Он уже был убежден в неприятностях и, может,
даже хотел их, скучая в опустевшем ресторане.
     Штабс-капитан поднял бокал, и Андрей счел за лучшее подчиниться.
     - За ваше здоровье. Ты в этом нуждаешься. Не расстраивайся...
     Допив фужер и  едва дождавшись,  чтобы официант,  все еще не отдавший
Андрею сдачу, наполнил фужеры вновь, пилот вдруг сказал:
     - Студент, а мне твоя физиономия знакома.
     - Я не знаю. Может, на набережной встречали?
     Официант тоже приглядывался к Андрею, и это было неприятно.
     - Пять  рублей  сдачи,  пожалуйста,  -  сказал он,  надеясь рублевыми
чаевыми усыпить подозрения официанта.
     - Пойду разменяю, - сказал официант.
     Офицер мгновенно выпил второй фужер,  взял вилку Андрея,  подцепил ею
грибок. Потом спросил:
     - Не возражаешь? - и вылил к себе в фужер водку из лафитничка.
     - Пожалуйста, - сказал Андрей, готовый уже уйти, не дожидаясь сдачи.
     Вернулся официант,  аккуратно положил пятерку перед  Андреем и  снова
внимательно на него посмотрел.
     - Иди, иди, не твое дело, - сказал штабс-капитан.
     Официант ушел.  Сначала он шел медленно, но потом, у дверей, какая-то
мысль посетила его,  он обернулся, кинул взгляд на Андрея и быстро скрылся
в ресторане. В Андрее все сжалось.
     - Ты  прав,  -  лениво сказал авиатор,  -  надо  тебе бежать.  Только
послушай,  Берестов,  на  что  тебе деньги в  ничтожной сумме пяти рублей?
Оставь их здесь.
     И он наложил свою здоровую лапу на банкноту.
     - А  теперь тикай отсюда!  -  приказал он.  -  Этот  хлыщ к  телефону
побежал. Беги, Берестов.
     И  только когда авиатор вторично повторил его фамилию,  Андрей понял,
что его узнали.  За эти дни в Ялте случилось нечто, неведомое Андрею, - но
за ним охотятся.
     - Спасибо, - сказал Андрей, поднимаясь.
     - Будешь  в  Севастополе,   -   сказал  авиатор,  -  спроси  на  базе
гидропланов штабс-капитана Васильева.  Я тебе всегда помогу, если хочешь -
удерем в Румынию!
     И Васильев захохотал вслед.
     Уже почти стемнело,  Андрей быстро пошел прочь от  ресторана.  Фонари
горели редко,  здание порта  было  совсем темным.  Шагов  через  пятьдесят
Андрей заметил черную подворотню. Он шагнул в нее.
     И вовремя. По тротуару застучали шаги.
     - Он туда побежал, я видел! - послышался голос официанта.
     Андрей  оказался во  дворе.  Там  стояли бочки.  Вдоль  второго этажа
тянулся балкон с железной решеткой. Спрятаться в бочку, как Али-Баба?
     И тут Андрей увидел белую дверь.
     Он  быстро пересек двор,  толкнул ее.  Впереди прямоугольник света  -
выход на соседнюю улицу.
     Улица была пуста.  Справа был виден белый одноэтажный каменный базар.
Возле закрытого входа грудами тряпок спали бродяги.  Слева был садик.  Там
горел фонарь - как раз между двух деревьев.
     Андрей перебежал улицу  и,  встав поближе к  дереву,  снова развернул
газету. Может, она подскажет, что творится?
     На  третьей странице была небольшая статья ялтинского корреспондента.
<Драма на вилле <Астра>.  Андрей не сразу сообразил,  что дом отчима, пока
принадлежал старому хозяину,  звался  виллой  <Астра>,  это  название было
выложено бронзовыми буквами  над  входом.  Отчим  замазал его,  но,  когда
начиналась зима, было сыро или изморозь, буквы проступали сквозь известку.
     Он пробежал статью. Она была написана бойко и не очень грамотно. <Наш
корреспондент> сообщал,  что вся Ялта встревожена и  поражена таинственным
двойным убийством известного профессора-ботаника Берестова и его служанки,
трупы  которых  были  найдены  в  принадлежащей профессору вилле.  Там  же
обнаружены следы отчаянной борьбы,  которую вели за  свою жизнь несчастные
жертвы. В настоящее время подозрение пало на пасынка покойного профессора,
который  находился  в   стесненных  денежных  обстоятельствах.   Некоторые
полагают,  что  он  был связан с  бандой дезертиров,  которые объявились в
окрестностях Ялты.  Следователь господин Вревский, приглашенный специально
для  расследования этого нашумевшего дела,  сообщил нашему корреспонденту,
что поимка скрывающегося от  правосудия студента Б.,  против которого есть
неопровержимые  улики,  дело  ближайших  часов.  Мы  будем  держать  наших
читателей в курсе событий>.
     Но сама статья еще не давала ответа на вопрос: как его узнал авиатор?
     Ответ нашелся на последней странице газеты.
     Там  была  помещена фотография Андрея в  гимназической форме,  видно,
найденная в  доме  у  отчима  (не  дай  Бог,  если  они  устроили обыск  в
Симферополе и  отняли ее  у  тети!).  Там  говорилось,  что  разыскивается
опасный преступник, скрывающийся от правосудия, Андрей Сергеевич Берестов,
и давались его приметы. Значит, ему надо бежать из Ялты.


                                  * * *

     Сад  позади  Лидочкина дома  был  невелик  и  запущен.  Хозяйка дома,
которая жила в  Севастополе,  разрешала жильцам пользоваться его  скудными
плодами и  тенью  каштана,  что  стоял  у  забора.  Садик зарос бурьяном и
крапивой. Посреди садика стояла покосившаяся деревянная беседка с лавочкой
без спинки.  Перелезши в  темноте несколько заборов и  отчаявшись отыскать
этот, лишь раз виденный сад, Андрей вдруг узнал беседку.
     Андрей стал смотреть в  освещенные окна.  Шторы на  втором этаже были
закрыты.
     Андрей стоял,  размышляя,  что делать далее,  как из  беседки до него
донеслись приглушенные голоса:  там кто-то сидел, и пройти мимо, не будучи
замеченным,  было трудно.  Один из  приглушенных голосов,  доносившихся из
беседки, показался ему знакомым.
     Выражение <показался ему знакомым> не совсем точно.  Он,  конечно же,
узнал серебряный голос Лидочки,  однако мысль о том, что она любезничает с
кем-то в беседке, когда он таится по темным углам в смертельной опасности,
была настолько кощунственна,  что, услышав голос невесты, Андрей отказался
его узнавать.  Это был чужой голос!  Он  был лишь отдаленно похож на голос
Лидочки.
     Эта  попытка убедить себя не  удалась,  потому что Лидочка беззаботно
засмеялась, но тут же оборвала смех:
     - Простите, я забылась.
     - Если  ваша мама услышит,  -  ответил мужской голос,  -  она  сильно
удивится.
     - Еще бы,  -  сказала Лидочка с потрясшим Андрея цинизмом.  -  На той
неделе была помолвлена с одним, а сегодня смеется с другим.
     - Эта современная молодежь!  - кривлялся мужской голос. - Для нее нет
ничего святого!
     Андрей представил себе, как рука соперника скользит по плечу Лидочки,
не встречая сопротивления. Рука присевшего на корточки Андрея инстинктивно
стала  шарить  по  земле  в  поисках камня  или  палки,  чтобы  убить  это
похотливое животное, а может, и неверную Лиду Иваницкую.
     От  немедленной расправы соперника спасло то,  что он,  вдруг понизив
голос, сказал:
     - Пойду загляну через забор.
     - Идите,  - сказала Лидочка. - Только возвращайтесь скорей. Мне одной
здесь неуютно.
     Зашуршали  кусты.   Соперник  отправился  вдоль   дома,   к   забору,
выходившему в переулок. На фоне неба проявился его силуэт.
     Андрей не  знал,  что  делать дальше.  Он  был  подобен караванщику в
пустыне, который весь день стремился к далекому оазису, умирая от жажды, и
только  сейчас  понял,   что  его  цель  -  пошлый  мираж,  который  часто
встречается в Сахаре.
     Девушка, которая может за несколько дней бессовестно предать любимого
и  найти счастье с усатым гусаром,  недостойна его любви.  Но что остается
ему,  караванщику?  Очевидно,  направиться прямо в  суд и  сдаться в  руки
Вревскому.
     И тут же Андрей,  не уничтоживший в себе, а лишь подавивший ревностью
нежные чувства к Лидочке, подумал: <Насколько я несправедлив? Она полюбила
меня, когда я был честным человеком. И более того, старалась, с риском для
себя,  помочь мне.  До того момента, когда я исчез. Исчез, и остались лишь
слухи,  сомнения и,  наконец,  фотография в газете с объявлением о розыске
опасного преступника.  Даже если она не до конца поверила в мою вину,  что
ей остается делать? Стать соломенной вдовой убийцы? Она должна была спасти
себя, и я не вправе ее осуждать. Пускай она будет счастлива...>
     Андрей поднялся и  стал искать место,  чтобы перелезть через ограду и
исчезнуть.  Двигался он  замедленно,  вяло,  в  конце  концов все  равно -
оставаться ли  на  свободе или пойти на каторгу...  В  то же время Лидочка
могла бы и подождать.  Не прошло еще и недели с того дня,  как она клялась
ему в любви. Клялась ли? Может, только притворялась?
     Андрей поднял ногу,  нащупывая выступ в камне,  но нога соскользнула.
Он нащупал лиану и взялся за нее.
     Надо уходить горами в  Россию.  Или  лучше нанять лодку и  попытаться
уплыть в Болгарию?
     - Андрюша,   -   сказала  Лидочка,  подошедшая  близко.  -  Ты  чего,
испугался?
     - Что? - Андрей постарался вжаться спиной в камень.
     - Господи,  -  сказала Лидочка,  -  мне кажется,  что я тебя знаю уже
двадцать лет. Правда, я лет на двадцать тебя старше.
     - Прости, - сказал Андрей, неуверенно стараясь освободить рукав от ее
пальцев.
     - Ты перелез через забор,  -  сказала Лидочка. Она не спрашивала, она
утверждала.  -  Ты  услышал,  как мы с  Хачиком разговариваем,  и  тут же,
обладая живым умом и  нелепым характером,  ты решил,  что в  роли третьего
лишнего тебе ходить не пристало.  И куда ты вознамерился идти? К господину
Вревскому, который тебя ждет?
     - Я,  конечно,  не вмешиваюсь.  - Из темноты выросла фигура Хачика. -
Мое  дело  маленькое,   но  господин  Вревский  уже  отдыхают.  Зачем  его
беспокоить?
     И  пока  Андрей  тупо  пытался  переваривать эти  насмешливые  слова,
Лидочка кинулась к нему,  обняла его, начала колотить кулаками по плечам и
повторять громким шепотом:
     - Я же говорила! Я же говорила, что ты придешь! И именно сюда! Потому
что ты самый глупый на свете, но не дурак.
     - Даже обидно,  какой умный,  -  сказал Хачик. - Я думал, ты совсем в
горах сгинешь и твоя девушка мне достанется. Смеюсь, не обижайся.
     - Андрюшка,  -  продолжала шептать Лидочка,  -  мы  тут  третий вечер
сидим. Я с Хачиком вечер сижу, а Хачик всю ночь один сидит.
     - Зачем сидит? - сказал Хачик. - Я на скамейке лежу, Лидия Кирилловна
мне одеяло выносят.
     - Вы ждали меня?
     - Нет, царя Давида! - сказал Хачик, раздраженный тупостью Андрея. - У
тебя такая женщина, любой джигит молиться будет!
     - Ничего, Хачик, ему надо прийти в себя, - сказала Лидочка.
     Она повела его за руку к беседке,  посадила на жесткую узкую скамейку
- непонятно было, как Хачик мог лежать на ней три ночи подряд.
     - Надо познакомиться, - сказала Лидочка.
     - Не надо знакомиться,  - сказал Хачик. Он чиркнул спичкой и подержал
ее перед лицом.  -  Господин Берестов со мной немного знаком.  Я для него,
наверное, даже неприятный человек.
     И Андрей узнал своего проклятого преследователя...
     Хачик был не то чтобы другом,  но человеком,  весьма обязанным Ахмету
Керимову. Настолько, что тот мог попросить его об услуге - не выпускать из
виду Андрея,  за судьбу которого у Ахмета были основания беспокоиться,  но
не маячить у того на глазах. Хачик, человек без особых занятий, наполовину
грек,  наполовину крымский армянин,  не чуравшийся контрабанды и других не
всегда легальных промыслов,  был  рад угодить Ахмету;  но  опыта слежки за
людьми не имел.  Так что Андрей быстро разгадал его. Это и сыграло роковую
роль четыре дня назад, когда Андрей, оказавшись между двух огней, не нашел
иного выхода,  как воспользоваться табакеркой. Хачик, боявшийся обнаружить
себя  перед полицейскими,  лишь  манил Андрея к  себе,  желая прикрыть его
бегство. Но Андрей его не понял.
     Как  человек трезвый,  Хачик решил,  что от  волнения он  упустил тот
момент,  когда Андрей перепрыгнул высокий забор. К тому же выводу пришли и
полицейские.
     Тогда  Хачик  скрылся с  места  события и  поспешил к  Ахмету.  Ахмет
отправился к  Лидочке,  потому что  подумал:  она -  единственный человек,
который знает об Андрее то,  что неведомо Ахмету. И хоть Лидочка опасалась
Ахмета,  подозревая  его  в  убийстве  Сергея  Серафимовича и  Глаши,  она
выслушала его  рассказ об  исчезновении Андрея,  не  подав  вида  о  своих
подозрениях.   Ахмет  предположил,  что  Андрей  убежал  в  горы.  Лидочка
согласилась.
     Лидочка постаралась поставить себя  на  место Андрея и,  как  всегда,
небезуспешно.  Андрюша  подошел  к  дому,  рассуждала она,  и  понял,  что
Вревский успел  в  кабинет раньше.  Ему  некуда бежать:  с  одной  стороны
полицейские,  с  другой -  Хачик.  Андрей вспомнил о табакерке и попытался
повторить то,  что  совершил несколько дней  назад его  отчим.  То  есть с
помощью машины времени нырнуть вперед на три или четыре дня,  в надежде на
то, что Ахмет выполнит обещание отыскать за три дня настоящих убийц.
     Далее Лидочка думала так:  Андрей не пойдет в дом отчима,  потому что
заподозрит засаду  или  иную  каверзу Вревского.  Значит,  ему  ничего  не
останется, как поспешить к Лидочке. А чтобы не выдать преследователям цели
своего путешествия, он пойдет задами, через садик.
     И в том, что рассуждения Лидочки совпали с действиями Андрея, не было
ничего  удивительного.  Любой  иной  путь  был  бы  для  Андрея губителен.
Исчезновение Андрея  окончательно убедило  следователя в  его  виновности.
Разумеется, он установил наблюдение за домом Иваницких.
     - У подъезда шпик стоит, - сказал Хачик. - Настоящий.
     - Дураки вы с Ахметом, - сказал Андрей. - Только пугали меня.
     - Я думал, я как человек-невидимка, понимаешь?
     - Понимаю, - сказал Андрей. - Все это детские игры.
     - На каторгу за детские игры не ходят, - возразил Хачик.
     Лидочка сказала Ахмету,  что у  них с Андреем был уговор:  если будет
плохо,  он укроется в  горах и вернется через несколько дней,  когда Ахмет
отыщет убийц.  Ахмет  опечалился,  потому что  поиски убийц пока  не  дали
результатов. Лидочка сказала Ахмету, что будет ждать Андрея у себя дома, и
тот предложил услуги Хачика. Лидочка согласилась.
     Вот  они  и  ждали Андрея три  дня и  три ночи.  Лидочке было нелегко
успокаивать Евдокию Матвеевну,  чтобы та не удивлялась возникшей в  дочери
склонности сидеть часами в садике с дочерна загорелым бродягой,  который в
беседке ночует и исчезает с восходом солнца.
     Лидочка уже тысячу раз повторяла: <Андрюшу оклеветали. Он скрывается.
Хачик его товарищ. Мы ждем Андрея>.
     Евдокия Матвеевна в  ту  же ночь многократно прошептала эту новость в
супружеской кровати,  но Кирилл Федорович,  если и  встревожился,  виду не
показал.  Он уставал на службе.  В связи с началом военных действий против
Турции  перевозки  многократно  возросли.  Так  что  романтические причуды
дочери и даже история с двойным убийством его волновали менее, чем Евдокию
Матвеевну.
     Евдокия   Матвеевна   подкрадывалась  к   кухонному  окну,   стараясь
подслушать, о чем дочка шепчется с бродягой, ничего не слышала, воображала
Бог  знает  что,  пребывала в  истерическом состоянии и  все  время роняла
посуду.
     Пока длился рассказ Лидочки,  Андрей совсем успокоился и  даже в двух
словах поведал, как <спускался с гор> и еле унес ноги из ресторана,
     - Конечно же, тебе надо помыться и привести себя в порядок, - сказала
Лидочка неуверенно...
     - Не надо приводить в порядок, - сказал Хачик. - Ахмет ждет.
     Лида кивнула,  подчиняясь.  Ахмет в  самом деле передал через Хачика,
что будет ждать их у себя.
     Лидочка побежала наверх  сказать маме,  что  уходит,  но  вернется не
поздно. И с ней будет Хачик.
     - Ах  этот  Хачик!  -  драматически воскликнула Евдокия  Матвеевна  и
проницательно поглядела на дочку.  Дело в том, что лет двадцать назад Дуся
неделю была  бесконечно и  рискованно влюблена в  одного грека-рыбака.  И,
перенося свою незабытую страсть на дочку, опасалась Хачика куда более, чем
он того заслуживал.


                                  * * *

     До  дома  на  Чайной  горке,  где  скрывался Ахмет,  решили ехать  на
извозчике. За ним побежал Хачик, остальные ждали в глухом закоулке.
     За  эти  минуты они  успели многое обговорить.  К  счастью,  они  уже
понимали друг друга с полуслова.
     - Ты был в потоке? - спросила Лидочка.
     - Да. Все оказалось так, как он написал.
     - Страшно?
     - Не знаю. Вернее, страшно.
     - Долго?
     - Очень долго. Потом я оказался здесь, и на часах была та же минута.
     - Я боялась, что ты... и исчез навсегда. Все может случиться.
     - У меня не было выхода.
     - Я думала,  что, если ты улетел куда-то далеко, я буду тебя ждать. А
потом испугалась втройне. Знаешь почему?
     - Нет.
     - Потому что я  буду идти по  жизни как все,  год за годом,  я  стану
старая и  толстая...  Я  буду  содержать пансион.  И  где-нибудь в  тысяча
девятьсот тридцатом году войдешь ты,  молоденький и в папиных брюках.  А я
буду как твоя тетя. Ты ахнешь и покинешь меня.
     - Глупости, так не могло быть! - Но Андрей уже понимал, что так могло
быть. Они дотронулись кончиками пальцев до неизвестного, и это неизвестное
схватило за пальцы ледяной хваткой и кинуло в несущийся поток.
     - А если бы наоборот? - спросила Лидочка.
     - Если наоборот?  Это  просто замечательно.  Представь себе -  тысяча
девятьсот... тридцать восьмой год!
     - Ой, как далеко...
     - Я,   конечно  же,   холост,   еще  хорош  собой,  представительный,
приват-доцент Московского университета,  держу свой выезд и провожу лето в
Ницце...
     - А я вовсе не состарилась, поэтому ты мне кажешься старикашкой.
     Застучали,  приближаясь,  подковы - приехал на извозчике Хачик. Ехали
минут  пятнадцать.  Сверху  спереди  скатывался  ледяной  воздух.  Лидочка
задрожала. Андрей заставил ее надеть его тужурку.
     На  Чайной горке,  на  узкой улице среди виноградников,  извозчик без
приказания остановился у высоких деревянных ворот. Хачик не заплатил ему -
извозчик и не требовал платы.
     В  каменной ограде  сразу  раскрылась калитка.  Там  стоял  мальчик с
фонарем.  Дождавшись,  когда гости подошли ближе,  он  пошел по  устланной
плитами тропинке к белому дому под плоской крышей.
     Ахмет выбежал их встретить на веранду.
     - Молодец,  -  сказал он,  обнимая Андрея. - Я даже не ожидал, что ты
такой решительный. Не простудился в горах?
     Потом он поклонился Лидочке,  куда формальнее,  чем делал это в  доме
Иваницких, и Андрей почувствовал, что из темноты сада и дома на них глядят
многочисленные глаза.
     Ахмет  провел их  в  низкую,  почти пустую комнату,  пол  которой был
застелен ковром, на низком столике стояла яркая лампа. Вдоль двух стен шли
низкие диваны, разделенные большим сундуком.
     Мальчик,  который провел их к  дому,  откинул занавеску во внутренние
комнаты и  поставил на  стол поднос.  На подносе стоял стеклянный графин с
зеленым шербетом. И высокие дешевые стаканы.
     Хачик,  который вошел последним,  разулся и уселся на диван, скрестив
ноги.
     - Потом расскажешь,  -  сказал Ахмет, - где был, что делал, под какой
крышей ночевал.
     Он обернулся к Лидочке:
     - Пейте шербет.  Моя тетя делает -  на горной мяте настаивает.  Очень
целебный. Потом кофе приготовим.
     Андрей понял,  что  в  этом  татарском доме  с  его  другом произошло
изменение -  он стал чужим. То есть он оставался тем же Ахметом, и нос тот
же,  и глаза, и усы. Но в каждом, ставшем округлым и законченным движении,
в  модуляциях голоса  звучал  житель именно такого дома  -  где  не  нужны
стулья.
     - Мои люди сказали,  что позавчера шпики были в  доме Марии Павловны,
тебя спрашивали. Напугали тетю Маню, - сказал Ахмет.
     - Надо бы ей сообщить, что со мной все в порядке.
     - Я  уже  сообщил,  -  сказал Ахмет.  -  Ее  успокоили.  Хотя как  ее
успокоишь, если она пришла на службу, а ей газету показывают, - жалко тетю
Маню.
     Шербет был душистым,  прохладным,  но слишком сладким. Мальчик принес
блюдо с виноградом.
     - Теперь  давайте думать,  господа,  -  сказал  Ахмет.  -  Только ты,
Андрюша, сначала скажи - ты честно ничего не знаешь?
     - Нет.
     - Та-ак,   -   сказал  Ахмет  и   медленно  прикрыл  глаза.   -   Это
обстоятельство следует принять к сведению.
     Андрей сообразил, что Ахмет играет роль Шерлока Холмса.
     - Посмотрим теперь,  какими сведениями располагает Скотланд-Ярд и что
известно нам,  скромным ищейкам с  Бейкер-стрит.  Что ты  скажешь,  доктор
Ватсон? - Ахмет обратился к Хачику, тот тупо поглядел на Ахмета громадными
глазами и сказал:
     - Хачик меня зовут.
     - Ахмет, зачем вы играете? - спросила Лидочка.
     - Жизнь -  игра,  -  ответил Ахмет. - Мы - лишь пешки. А для сведения
моего  друга  Андрея  сообщаю,  что  следователь Вревский  отыскал  в  его
отсутствие  труп  господина  Сергея  Серафимовича  Берестова,  медицинский
эксперт обнаружил,  что  Берестов скончался под утро,  когда подозреваемый
был  в  том  же  пустом  доме,  а  Глаша  была  убита  чуть  позже,  когда
подозреваемого,   как  утверждает  полицейский,   в  доме  не  было.  Дело
замечательно скроено. Остается лишь найти украденные ценности, которые наш
друг закопал в горах.
     - А что тебе удалось узнать? - спросил Андрей.
     - Я  использовал дедуктивный метод,  -  сказал Ахмет.  -  Плов кушать
будете?
     Андрей отрицательно покачал головой.
     - Я буду, - сказал Хачик.
     - Тогда иди туда. Накормят.
     Хачик без сожаления ушел.
     - Если бы я знал, что это ты Хачика прислал, может, все было иначе, -
сказал Андрей.
     - Ничего бы иначе не было,  - сказал Ахмет. - Твоего отчима все равно
бы  убили,  и  Вревский все  равно бы  до  тебя добрался -  ему  надо дело
завершить,  чтобы им были довольны.  Бандитов еще искать надо,  ловить.  А
ты... Какой процесс будет! Юный наследник таинственного миллионера убивает
отчима у сейфа!
     - Что ты знаешь про сейф?
     - Что и все!  Когда нашли  тело  твоего  отчима,  в  той  же  комнате
отыскали за картиной сейф. Сейф был кое-как прикрыт картиной, но на раме и
на ключах от сейфа были отпечатки  пальцев  Андрея  Берестова.  Вы  такого
знали?
     - Надо было вытереть раму, - сказал Андрей.
     - Если ты преступник, то самый глупый на свете, - сказал Ахмет. - Мне
просто жалко,  какие у  меня глупые друзья.  Почему ключи с собой не взял?
Почему раму не вытер?  Почему толком сейф не закрыл?  Ты же такую им улику
дал!  Шкатулка -  первое  нападение.  Потом  преступник пытками вырывает у
старого родственника тайну сейфа и похищает пачки ценных бумаг, так?
     - Глупо, - сказал Андрей.
     - И я говорю,  что неумно.  Я от тебя не прошу отчета. Ты мне сам все
расскажешь когда-нибудь на Лазурном  берегу.  Моя  версия  -  другая.  Моя
версия, что все-таки твоего отчима прирезали бандюги. Одного из них мы уже
знаем, только он ничего не расскажет.
     - Почему?
     - А потому что он заплатил своей жизнью за эту тайну.  Когда мои люди
нашли его, он был уже мертвый.
     Глаза Ахмета сузились,  как  у  китайца.  Он  знал  куда больше,  чем
рассказывал.  Но  и  сам он  полагал,  что Андрей от  него скрывает что-то
важное.  Так что дружба дружбой -  но  полной искренности в  том разговоре
быть не могло.
     - Вы чего замолчали? - спросила Лидочка.
     Ахмет взял из  вазы гроздь,  высоко поднял ее и  поймал губами нижнюю
ягоду.
     - Ты помнишь, у нас в гимназии кочегар Тихон был?
     - Помню.  Я его на Рождество в Симферополе видел,  - сказал Андрей. -
Он узнал меня.
     - А зачем ты с ним в Симферополе виделся?
     - Это глупая история. Я гулять пошел, вечером, поздно. А меня чуть не
ограбили.  Оказалось,  что один из грабителей -  Тихон.  Повезло. Мы с ним
потом напились.
     - Как же, припоминаю, - сказал Ахмет со значением.
     - А почему ты спрашиваешь?
     - Все на свете взаимосвязано,  мой друг Горацио,  - сказал Ахмет. - И
чем больше я тебя слушаю,  тем больше я пугаюсь. Значит, ты гулял ночью по
Симферополю и  встретил Тихона.  Встретил Тихона,  он пошел с  тобой водку
пить. И часто ты водку пьешь с кочегарами?
     - Перестань, Ахмет. У нас нет времени.
     - Сколько у  нас  времени,  решаю  я,  -  сказал Ахмет с  неожиданной
твердостью. - У нас с тобой впереди вечность, как говорил Шекспир.
     Но Ахмет ошибся.
     Снаружи раздался женский крик.
     Топот,  еще крики.  Мужской приказной голос:  <Заходи справа!>  Ахмет
вскочил.  Он  стоял  неподвижно,  крутя  головой,  старался  разобраться в
криках. Потом метнулся к занавеске, которая отделяла комнату от внутренних
помещений дома.
     В тот же момент ему навстречу кинулся Хачик,  они столкнулись. Андрей
тоже вскочил, потянул за руку Лидочку.
     Сзади  вбежали  с  револьверами и  обнаженными шашками,  бестолково и
топотно,  с полдюжины полицейских.  Они мешали друг другу. Андрей прижал к
себе Лидочку,  потому что бежать было некуда и первый из полицейских начал
тыкать в  него дулом револьвера и  что-то неразборчивое кричал при этом...
Тут кто-то опрокинул лампу, и горящий керосин разлился по ковру, вспыхивая
неверными голубыми язычками, и стало почти темно, кто-то ударил Андрея, но
тот  старался  прикрыть  Лидочку,   чтобы  не  ударили...  А  его  тащили,
оттаскивали от Лидочки,  были крики,  и среди них крик Лидочки.  Андрей не
потерял сознания,  но потом вспомнить,  что же происходило в  минуту между
первым криком и тем мгновением,  когда он, с заломленными за спину руками,
в  треске  виноградных кустов  и  метании  многочисленных теней,  оказался
снаружи, он не смог.
     - Лида! - крикнул Андрей.
     - Мадемуазель Иваницкая в  полной  безопасности,  -  сказал Вревский,
который стоял  возле черного автомобиля Ахмета,  почему-то  оказавшегося у
ворот.  Очень высокий полицейский,  возвышавшийся рядом с Вревским, держал
яркий фонарь,  и Андрей увидел,  что Лидочка,  неуклюжая в тужурке Андрея,
стоит  совсем близко,  ее  держит за  руку  другой полицейский,  а  вокруг
продолжается беготня,  крики,  потом  прогремел выстрел,  завопил  женский
голос.
     - Займитесь обыском,  - приказал Вревский молодому ротмистру, который
возник перед ним, быстро дыша и придерживая у переносицы пенсне.
     - Лида! - крикнул Андрей. - Не волнуйся, все будет хорошо.
     - Господин Берестов совершенно прав,  - сказал Вревский. - Сергиенко,
отвезите девицу Иваницкую домой к маме и передайте, чтобы она не отпускала
дочь по ночам в сомнительной компании. Это может плохо кончиться.
     Лидочка  молчала.  Андрей  чуть  успокоился:  Вревский не  намерен ее
задерживать.
     Когда Андрея посадили в пролетку между двумя пахнущими потом и дракой
полицейскими, Вревский легко вскочил в другую пролетку и весело крикнул:
     - Арестованного запереть! Я через полчаса буду.


                                  * * *

     Андрей думал,  что его запрут в камеру к уголовникам,  но полицейский
отвел его  в  комнату на  втором этаже.  Там  стояли два пустых письменных
стола,  на подоконнике горшки с вялыми пышными розовыми цветами.  На окнах
были пыльные решетки.
     Вревского долго не было.
     Андрей подошел к окну.  Оттуда был виден двор под ярким фонарем. Двор
был окружен казенного вида строениями и каретными сараями.
     Сумели ли бежать Ахмет с Хачиком? Лидочку отвезли домой, и, наверное,
Евдокия  Матвеевна  даже  успокоится,   что   дочь  наконец-то   дома,   а
неспокойного жениха надежно арестовали.  Теперь уже не убежишь -  Вревский
этого не допустит. И табакерка не поможет - какой смысл уходить в будущее,
если окажешься в той же комнате!  Может быть, конечно, это здание когда-то
разрушат или  продадут.  Но  тогда  -  Андрей уже  принялся размышлять как
привыкший к  полетам путешественник во  времени -  ты  можешь вынырнуть из
потока времени метрах в четырех над землей... И сломать себе шею.
     Можно представить странное зрелище.  Площадь.  Когда-то на ней стояло
здание  суда,   но   разрушено  за  ненадобностью  полиции  в   счастливом
государстве будущего.  Идет карнавал,  играют оркестры...  Вдруг в воздухе
возникает странно одетый человек,  падает на землю и разбивается насмерть.
К нему сбегаются маски и решают,  что костюм на погибшем карнавальный, ибо
таких давно уже никто не носит, а выпал он с пролетавшего воздушного шара.
Так и похоронят...
     Впрочем,  далеко  в  будущее уплывать нельзя.  Уплыть  -  это  значит
лишиться Лидочки. Да и неизвестно, как далеко может унести машина времени.
     Кстати, как бы ее не потерять. Андрей хлопнул себя по карману тужурки
и только тут сообразил,  что тужурки на нем нет, - рукав сорочки надорван,
измазан чем-то, а тужурки нет. Было мгновение растерянности - оказывается,
он забыл, когда лишился тужурки. Потом в памяти возникла картинка: Лидочка
понуро стоит рядом с полицейским, на ней его тужурка.
     Слава Богу, обрадовался Андрей.
     Пока  ты  жив,  остается надежда.  Ведь  где-то  скрываются настоящие
убийцы. И как только они предстанут перед лицом правосудия, справедливость
восторжествует.  Почему  он  должен  стать  жертвой судебной ошибки?  Граф
Монте-Кристо  -  это  для  изящной словесности.  Почему  Ахмет  вспомнил о
Тихоне? Что это было? О судьбе, которая нагнала кого-то. Черт побери этого
Ахмета с его стремлением красиво выражаться. Тоже мне, поэт Низами!
     В коридоре послышались подкованные шаги.  Они остановились у соседней
двери.  Голоса.  Потом шаги возобновились.  Повернулся ключ в двери. Вошел
Вревский.  Щелкнул выключателем,  и  сверху загорелась лампочка под  белым
колпаком.
     - Что же вы, голубчик, без света сидите? - спросил Вревский мирно.
     - Я не знал,  что мне дозволено пользоваться светом, - сказал Андрей.
Хотел съязвить - получился мальчишеский вызов.
     - Если бы нельзя,  голубчик,  -  сказал Вревский, кладя на стол синюю
папку, - мы бы выключатель за решетку убрали.
     Он  улыбнулся Андрею.  Широко  и  зубасто.  Видно,  у  Вревского были
основания для хорошего настроения.
     - Садитесь, - сказал он. - Пришло время поговорить серьезно.
     Андрей подвинул к себе стул от другого стола и уселся.
     - Помяли вас немного мои архаровцы?  -  спросил Вревский.  -  Кстати,
знаете  ли  вы  происхождение этого  слова,  господин студент?  Был  такой
начальник  полиции  в  Москве  -   Архаров.   Его  подчиненные  отличались
неукротимым нравом.
     Вревский развязал тесемочку и открыл папку.
     - Допроса официального я вести не намерен,  -  сказал он.  - Это дело
завтрашнего дня.  Выспитесь в  камере,  позавтракаете,  чем  тюремный  Бог
послал, а потом и поговорим уже, как положено, с протоколом. И может быть,
с очной ставкой. А сейчас мне хотелось бы рассказать вам о нашем деле, как
я  его понимаю.  Меня никто не заставляет этого делать,  но я человек -  и
ничто человеческое мне не чуждо. В частности, любопытство.
     Вревский поглядел на Андрея, прищурился, потом спросил:
     - А если у вас нет настроения вести сейчас со мной беседу,  то мы и в
самом деле отложим все на завтра. Я уже не спешу.
     - Я  тоже  заинтересован,  чтобы недоразумение закончилось как  можно
раньше.
     - Недоразумение?  Вы упрямый человек, Берестов... ну да ладно. С чего
мы начнем?
     Вревский полистал папку,  в  которой были подшиты десятка два листов,
потом захлопнул ее.
     - Документы бесчувственны,  -  сказал он.  -  Жизнь куда  интереснее.
Итак, жил-был один студент. Жил он с тетей в Симферополе, женщиной во всех
отношениях достойной. Вот кого мне искренне жаль.
     - Мне тоже,  -  согласился Андрей.  -  Она вынуждена переживать из-за
того, что вы не можете найти настоящих преступников.
     - Ну, полно, полно...
     - И  какое вы  имели право искать меня в  Симферополе и  рассказывать
тете о всех этих мерзостях? Кто дал фотографию в газету?
     - Итак,  -  Вревский постучал костяшками пальцев по  синей  папке,  -
молодой человек не  любит своего отчима,  близости между ними нет.  Но  он
притом пользуется его средствами,  так как отчим -  человек состоятельный,
хоть и расчетливый.  Год назад,  а может быть, ранее, перед поступлением в
университет,  молодой Берестов наносит визит отчиму,  и  тот  рассказывает
ему,  что открыл на его имя счет в Московском коммерческом банке... Однако
до  завершения образования пасынок имел право пользоваться лишь процентами
с положенной суммы. А этого только-только хватало на жизнь.
     - Мне хватало, - сказал Андрей.
     - Голубчик,  -  сказал Вревский,  -  когда я  учился,  то хотел стать
прокурором.   И  знаете  почему?   Я  люблю  строить  законченную  картину
преступления,  интересуюсь душой преступника,  обстоятельствами его жизни,
которые могли толкнуть его  на  преступление.  И  главное:  я  хотел стать
прокурором, потому что его речь никто не прерывает.
     - Мы еще не в суде.
     - Тогда тем  более поимейте ко  мне  уважение.  Я  излагаю плоды моей
умственной работы.
     - Хорошо,  - согласился Андрей. Всегда приятно обнаружить в оппоненте
слабину. А Вревский был тщеславен.
     - В последнюю встречу отчим,  не имевший иных наследников,  рассказал
пасынку о том,  что хранит ценности в шкатулке красного дерева, спрятанной
под паркетом в кабинете на втором этаже.
     - Вы знаете, что шкатулка была красного дерева? Значит, вы ее нашли?
     - Вот  именно!  -  Вревский был  доволен маленьким эффектом.  -  Знал
наследник и о сейфе в кабинете отчима. Хотя полное содержимое сейфа нам до
сих пор неизвестно.  Но  это -  дело времени.  Полагаю,  что там хранились
некие бумаги, связанные с угнетавшей Андрея Берестова тайной его рождения.
     Андрей поморщился.  Вревский будто раздевал его, залезал пальцами под
кожу.
     - Внешне  жизнь  молодого  Берестова  в  Москве  была  лишена  особых
событий.  Он  даже  участвовал  в  археологической  экспедиции  профессора
Авдеева  и  совершил попытку соблазнить одну  из  студенток,  что  ему  не
удалось и  ударило по самолюбию.  В  беседах с той студенткой он говорил о
своих честолюбивых планах - молодые люди часто раскрываются перед объектом
своих вожделений.
     Андрей никак не  мог вспомнить,  о  каких честолюбивых планах он  мог
говорить с  Тилли,  но  надо отдать должное Вревскому -  до  Тилли он тоже
добрался.  Не  иначе как за  те дни,  что Андрей плыл в  реке времени,  он
побывал не только в Симферополе, но и в Москве.
     Вревский,   насидевшись  за   столом,   принялся   энергично  ходить,
останавливаясь у  окна  и  каждый  раз  пронзая  холодным бледным взглядом
своего пленника.
     - За  последний год господин Берестов дважды посещает Ялту.  Хотя это
путешествие неблизкое.  Он был там на Рождество,  а затем прошедшим летом.
Что могло подвигнуть его на эти путешествия?
     - Вы же отлично знаете, Александр Ионович, - сказал Андрей. - Я хотел
увидеть Лидочку Иваницкую, об отношениях которой со мной вам известно.
     - Господин Берестов может  объяснить свои  поездки  по-своему,  но  и
следователь имеет  право  на  версию.  И  будьте любезны ее  выслушать.  Я
полагаю, что вы приезжали в Ялту, пытаясь получить деньги от отчима.
     - Но зачем мне деньги?
     - Должен  сказать вам  из  собственного опыта,  что  тихие,  лишенные
внешних пороков люди  часто таят в  себе вулканические страсти.  Зачем вам
деньги?  Зачем деньги молодому тщеславному человеку,  который знает, что у
его престарелого отчима лежат без движения и  пользы многие тысячи рублей,
и ощущает несправедливость этой ситуации?
     - Вы хотите рассказать мне что-то из Достоевского?
     - Не петушитесь. Достоевский был большим знатоком человеческих душ, -
сказал  Вревский  наставительно.   -   Я   бы  советовал  читать  его  как
следователям,  так и преступникам. Но Достоевский убедительно доказал, что
преступление никогда не платит.
     - Спасибо за урок.
     - Это  не  последний урок,  который вы  от  меня получите,  -  сказал
Вревский.  -  Итак,  наш  герой  пытался  на  Рождество получить у  Сергея
Серафимовича некую сумму денег. Но, очевидно, безуспешно.
     - Но не нужна мне некая сумма!
     - У меня есть показания близкого вам лица!
     - Кого?
     - Пробыв  в   Ялте   всего  один   день,   господин  Берестов  срочно
возвращается в  Симферополь.  Если  бы  его  визит  был  связан  с  делами
сердечными,  я убежден, что господин Берестов провел бы в Ялте куда больше
времени. Ведь были каникулы, куда спешить?
     - Я  должен  был  вернуться на  похороны матери моего  гимназического
друга, Беккера. Вы можете проверить.
     - Вы знали о смерти матери господина Беккера до отъезда?
     - Знал.
     - Похоронили бы  и  ехали в  Ялту.  Или поехали бы за три дня до того
срока. Нет, вас держало в Симферополе совсем другое!
     <Ну как ему объяснить,  что я узнал правду об отношениях Коли Беккера
и  Лидочки  от  Маргариты лишь  за  день  до  похорон Елизаветы Юльевны!..
Впрочем, это уже давно не играет роли>.
     - У вас была совсем другая цель, - повторил Вревский. - Пахомов!
     Возглас был столь неожиданным, что Андрей вздрогнул.
     Тут же в дверях возникла щекастая рябая физиономия полицейского.
     - Слушаюсь, вашество!
     - Два стакана. Покрепче.
     Полицейский исчез.
     - На чем мы остановились? Ата, на вашем возвращении в Симферополь. Вы
вернулись потому,  что поняли -  добром от  отчима ничего не  получишь.  И
тогда в вашей голове созрел план злодейского преступления.
     Вревский повысил голос, словно поставил точку.
     - Что вам говорит фамилия Денисенко? - спросил он, глядя на Андрея.
     - Какая фамилия?
     - Де-ни-сен-ко.
     - Ничего не говорит.
     - Другой реакции я и не ожидал, - сказал Вревский.
     Вошел полицейский.  В одной руке он нес два стакана в подстаканниках,
в другой - блюдце с сахаром. Он поставил стаканы и блюдце на стол.
     - Спасибо,  иди,  -  сказал Вревский.  Он подвинул стакан к Андрею. -
Разве это называется крепкий чай? Люди разучились делать простые вещи.
     Чай был горячим. Андрей почувствовал, что замерз. Хоть в комнате было
душно, через форточку тянуло холодным дождливым ветром.
     - Господин  Берестов  прибыл  в  Симферополь,  чтобы  договориться  о
возможном исполнении злодеяния с нужными людьми,  -  продолжал Вревский. -
Но исполнение было отложено на удобное время - не знаю пока почему. Может,
высокие договаривающиеся стороны не поладили из-за оплаты. Может, Берестов
еще колебался...  а может быть, и ему не чужды человеческие чувства - как,
не чужды?
     Андрей прихлебнул чаю. Он думал: кто же такой - Денисенко? Никогда не
слышал этой фамилии. Его предполагаемый сообщник?
     - Если у вас нет комментариев,  -  сказал Вревский,  -  продолжим эту
историю. Подходит лето. Сроки по платежам наступают.
     - По каким платежам?
     - Вы нам еще расскажете по каким.  Ситуация для Берестова обостряется
настолько, что он неожиданно бросает археологическую экспедицию, оставляет
на  произвол судьбы девицу,  ласк  которой вчера еще  домогался,  и  снова
несется в Ялту. Это уже совсем невероятно! Вы мне скажете - мечтал увидеть
Лидию Иваницкую.  Я отвечу -  ложь,  молодой человек. Лидия Иваницкая, как
мне  стало известно,  в  эти дни находилась где-то  между Новороссийском и
Батумом на  пароходе <Левиафан>.  Как  нравится вам моя работа?  Насколько
тщательно я изучил дело?
     - Она  должна  была  вернуться,   -   сказал  Андрей.  -  Но  пароход
задержался.
     - Только не надо песен!  -  сказал Вревский. - Существует телеграф, и
можно было узнать о местопребывании мадемуазель Иваницкой за два часа.
     - Я не был тогда знаком с ее родителями...  Впрочем, продолжайте. Мне
вас не убедить.
     - Правильно,  -  обрадовался Вревский.  -  Вам  меня не  переубедить.
Иваницкая вас не интересовала. Вы отправились к своему отчиму. Провели там
ночь,  беседовали с госпожой Браницкой.  И узнали,  очевидно,  от нее, что
ваши просьбы вновь останутся без ответа.
     - Так забрался бы я наверх, открыл шкатулку и взял что мне нужно!
     - Ах,  Андрей Сергеевич,  зачем вам  устраивать кражу в  доме отчима,
если подозрения в  ней падут на вас,  и  только на вас!  Нет,  вы не такой
идиот,   как  пытаетесь  показаться.   Вы  все  разведываете,   принимаете
окончательное решение и возвращаетесь в Симферополь. Там вы встречаетесь с
людьми,  которых вы  намерены использовать для черной работы.  Главное для
вас -  сделать так,  чтобы никто не  связал ваше имя с  преступлением.  Вы
отдали  все  приказания,  вы  все  устроили  и  ждете  в  Москве  сигнала.
Убедительно ли я излагаю?
     - Совершенно неубедительно.
     - Суду это  покажется убедительным.  Итак,  получив сигнал,  что ваше
приказание  выполнено,  вы  садитесь  в  поезд  и,  приняв  скорбный  вид,
отправляетесь в Симферополь.
     - Господин следователь, не забывайтесь!
     - Ах, какие мы чувствительные! Ну хорошо, хорошо. Вы приехали в Ялту,
встретились со своими сообщниками и тут узнали, что они проделали операцию
из рук вон плохо,  к тому же похитили Сергея Серафимовича и пытали его. Вы
заподозрили сообщников в обмане... их было двое, да?
     - Откуда мне знать?
     - Наверное, двое. Вернее всего, они вас надули. Да-да, просто надули.
Шкатулку вы так и  не увидели.  Но обманутый,  раздраженный и напуганный -
вам  же  еще и  двадцати лет нет,  -  вы  начали метаться.  Вы  кинулись в
больницу,  вы  встревожились,  что госпожа Браницкая в  любой момент может
прийти в себя и указать на вас. Надо спешить!
     Вревский отставил стакан.
     - Вы не устали? - спросил он.
     - Нет,  -  по  возможности спокойно ответил Андрей.  -  Мне интересно
наблюдать, как вы рассуждаете.
     - Тогда,  молодой человек,  продолжим рассуждения.  В  тот  день меня
удивило  решение  чувствительного интеллигентного юноши  провести  ночь  в
доме,  где произошло страшное преступление. Зачем ему это нужно? - спросил
я  себя.  Наверное,  подумал я тогда,  Андрей Сергеевич хочет найти в доме
какие-то иные ценности, о которых не знали бандиты. Я был прав!
     Вревский откинулся на  стуле и  сложил руки на  груди.  Он  готов был
нанести удар.
     - Итак,  вы поднимаетесь в кабинет.  В доме тихо.  Ночь на исходе. Вы
достаете  из   потайного  ящичка  в   письменном  столе  ключи  от  сейфа,
отодвигаете портрет и  открываете сейф.  Но  стоило вам  протянуть руку  к
пачке ценных бумаг,  как вы  слышите сзади стон!  В  дверях кабинета стоит
весь  окровавленный,  почти  при  смерти  от  жестоких пыток,  которым его
подвергали ваши сообщники, Сергей Серафимович Берестов!
     Андрею  было  неуютно.  Как  будто  бы  Вревский  рассказывал историю
фантастическую,  придуманную им и не имевшую отношения к действительности.
Но факты и  фактики четко складывались,  подобно кубикам в головоломке,  и
история звучала до ужаса правдоподобно...
     Вревский перевел дух и  далее говорил размеренно,  не спеша,  добивая
слушателя:
     - Вернее всего,  он попытался остановить вас,  потому что понял - вот
кто  главный организатор преступления!  Вот  он  -  неблагодарный!  И  вы,
находясь в состоянии аффекта -  я убежден, что это именно так, - по натуре
вы не убийца,  вы для этого слишком чувствительны, - вы кинулись прочь, но
отчим пытался остановить вас, и в завязавшейся схватке вы убили его ножом.
     - Это совершенная неправда.
     - Это правда.  Ваши отпечатки пальцев найдены везде.  Ключи от  сейфа
валялись на ковре.  В сейфе тоже предостаточно отпечатков. Ваш отчим отдал
Богу душу именно в то время, когда вы были в кабинете, разве не так?
     - Я отказываюсь отвечать.
     - Ваше право.  И без того все ясно...  Вернемся же к преступлению: вы
стоите посреди кабинета.  Вы в ужасе от содеянного.  Вы хватаете добычу из
сейфа и бежите вниз.  Состояние ваше истеричное.  Вы понимаете,  что,  как
только  Глафира Станиславовна узнает о  смерти отчима,  она  сразу  укажет
следствию на вас.
     - Но почему?
     - Потому что  достаточно сложить два  и  два,  чтобы понять -  никто,
кроме  вас,   за  убийством  стоять  не  мог.  Теперь  вы  спешите  убрать
единственного свидетеля.  Вы  опускаетесь  по  крутому  откосу,  бежите  к
госпиталю и проверенным уже путем проникаете в палату. Там вы вонзаете нож
в грудь невинной женщины!
     - Господи, где же я читал этот страстный монолог?
     - Вы  дрожите,  Берестов?  Я  вижу,  что  и  сейчас  вы  дрожите  при
воспоминании о содеянном!
     - Нет, - сказал Андрей, - я не дрожу, потому что этого не было.
     - Вы хотите сказать, что Глафиру Станиславовну убил ваш сообщник? Что
ж,  допускаю,  допускаю,  что он ждал вас в больничном саду,  что это было
запланировано вами заранее. А это не суть важно. Важно то, что дело против
вас  настолько  серьезно,  настолько аргументированно,  что  вам  придется
пригласить господина Плевако,  чтобы он  избавил вас от  виселицы.  Так-то
голубчик.
     Вревский потянулся на  стуле.  Взглянул на  входящие в  моду наручные
часы. Сплел пальцы рук и, потянувшись, хрустнул ими.
     - Скоро полночь, - сказал он. - Нам с вами надо отдохнуть...
     - Можно я задам вам вопрос, Александр Ионович? - спросил Андрей.
     - Разумеется,  я  рад  буду  ответить.  -  Вревский  ждал,  как  кот,
поднявший лапу.
     - Надо ли  понимать,  что  в  вашем так называемом деле нет ни  одной
улики против меня,  ни одного свидетеля,  ни одного доказательства,  кроме
вашей горячей речи?
     Пожалуй, Вревский ожидал услышать что угодно, кроме такого заявления.
Он сразу выпрямился на стуле и разъединил сплетенные пальцы.
     - Что вы хотите сказать?
     - То, что вам скажет любой судья.
     - А убийство Берестова? А смерть Браницкой?
     - Кто  убил  их?  С  таким же  успехом вы  можете показать на  любого
прохожего.
     - При условии, что отпечатки пальцев этого прохожего будут в кабинете
покойного.
     - Отпечатки пальцев  оставил я.  Когда  открывал сейф,  чтобы  вынуть
завещанные мне письма и бумаги.
     - И все?
     - Все. Моего отчима я застал уже мертвым.
     - Значит, вы нарушили закон, взломав сейф...
     Вревский осекся.
     Андрей позволил себе улыбнуться.
     - Ради Бога,  -  сказал он,  - судите меня за то, что я открыл сейф в
принадлежащем мне доме.
     Поддавшись тщеславию и склонности к высокопарной демагогии,  Вревский
позволил  Андрею  успокоиться  и,  слушая  длинный  монолог,  собраться  с
мыслями.  Вревский  тоже понял это и понял,  что недооценил оппонента.  По
расчетам  Вревского,  Берестов  должен  был   сникнуть   перед   железными
аргументами и,  будучи отягощен больной совестью,  во всем признаться. Тут
же, этой ночью.
     - Грустно,  -  сказал Вревский,  -  весьма грустно,  что вы оказались
столь неблагоразумны.
     - Более того, я думаю, что пришло время отпустить меня. И без того вы
продержали меня слишком долго. Мне придется жаловаться.
     - Жаловаться?  - Опершись сильными ладонями о стол, Вревский привстал
и наклонился вперед.  -  Нет,  голубчик,  жаловаться вы не будете, и домой
баиньки я вас тоже не отпущу.  Я имею полное право продержать вас в камере
с уголовниками столько, сколько пожелаю.
     Он  был  зол.  Он  был очень зол,  потому что потерял впустую столько
времени и сил.
     - На  каких  же  основаниях,  господин следователь...  -  Андрей тоже
вскочил.  При  звуке  возбужденных голосов  в  дверь  заглянул широколицый
полицейский.
     - На  том основании,  что вы  задержаны в  воровском притоне со своим
дружком Керимовым! Этого достаточно.
     - Никогда не думал, что Керимов держит в Симферополе притон.
     - Здесь  держит.   И  похуже,  чем  притон...  И  вообще  перестаньте
фиглярничать, Берестов. Я знаю о вас все!
     - Я убедился, что ничего не знаете.
     Вревский встал.
     - Можно,  конечно,  подождать до утра, - сказал он устало. - Но лучше
закончить разговор сегодня,  чтобы вы не надеялись на снисхождение. У меня
в душе нет снисхождения к убийцам.
     Вревский подошел к скучному железному шкафу, что стоял за его спиной,
и,  повернув ручку,  открыл скрипучую дверь.  Резким движением он выхватил
оттуда темно-красную резную шкатулку и поставил ее на стол.
     - Узнаете?  -  Он  откинул крышку.  Шкатулка Сергея Серафимовича была
пуста.  И  оттого видно было,  что устилающее ее красное сукно в некоторых
местах потерто.
     - Узнаете?
     - Узнал,  -  не  счел  нужным таиться Андрей.  -  Это  шкатулка моего
отчима.
     - Пустая, - сказал Вревский.
     - Пустая, - повторил Андрей.
     - Хотел бы я  увидеть,  какие змеи извиваются сейчас в вашей душе,  -
сказал Вревский.
     - Мне и в самом деле очень грустно сознавать, что ради ее содержимого
погибли два близких мне человека, - сказал Андрей.
     - Уже три, - сказал Вревский. - И не знаю, кто из них вам ближе.
     Он снова открыл синюю папку,  и  только тут Андрей увидел,  что между
листами в  ней  вложен большой конверт.  Вревский вытащил оттуда несколько
фотографий.  И аккуратно,  напряженно, будто превозмогая желание кинуть их
Андрею в лицо, разложил их на столе.
     На первой фотографии был виден человек,  лежащий на земле в неудобной
позе,  подвернув под  себя ногу и  бессильно откинув руку.  Лицо его  было
неразличимо.
     На второй фотографии было только лицо того человека - крупным планом.
На третьей тоже лицо - с другой стороны. Человек был мертв.
     - Кто это? - спросил Вревский.
     Андрей  молчал,  узнав  человека и  всем  нутром  чувствуя опасность,
грозящую от признания своего знакомства.
     На фотографии был гимназический кочегар Тихон.  Кто еще говорил о нем
недавно? Да, конечно же Ахмет.
     - Кажется,  я его припоминаю,  -  сказал Андрей, - но могу ошибиться.
Что с ним произошло?
     - Кто этот человек?
     - Звали его... Кажется, его звали Тихоном.
     - Фамилия!
     - Откуда мне знать его фамилию?  Он у нас раньше в гимназии кочегаром
работал. Мы к нему в котельную бегали, кто курить, а кто в карты играть.
     - И с тех пор вы его не видели?
     - Нет,  не видел,  -  сказал Андрей,  искренне полагая,  что не лжет,
потому что ночная встреча в  семинарском саду не  имела никакого отношения
ни к Ялте, ни к этому делу, но Андрею могла повредить.
     - Честное слово?
     - А что случилось?
     - А то,  что этот человек убит. Убит так же, как ваш отчим и Глафира.
И рядом с ним валялась пустая шкатулка.
     - Значит,  вы нашли одного из бандитов! - сказал Андрей. - Чего же вы
меня тогда здесь держите?
     - Потому что этот человек, - а фамилия его, впрочем, вы и без меня ее
знаете,  -  Денисенко, Тихон Денисенко - убит тем же ножом и точно так же,
как остальные ваши жертвы...
     - Его тоже я убил?
     - Без  иронии,  господин  Берестов.  Вы  же  до  сих  пор не ответили
следствию,  где вы умудрились скрываться последние четыре  дня.  А  я  вам
отвечу,  смотрите мне в глаза,  я вам отвечу!  В заброшенном летнем домике
над верхней дорогой. Вместе со своими сообщниками. Где вы делили добычу. И
это кончилось неудачно для вашего сотоварища Денисенко, который погиб, как
всегда погибают в бандах, когда речь идет о дележе добычи.
     - Я не видел этого Тихона несколько лет.
     - Как вы мне надоели, Берестов!
     Вревский вытащил из  папки еще  один  лист,  мелко исписанный с  двух
сторон.
     - Это  протокол  допроса  вашего  близкого  приятеля,   которому  нет
никакого смысла вас губить, да который и не подозревает, что его показания
забивают гвозди в  ваш гроб,  господин Берестов.  Я снова иду на нарушение
порядка  следствия,   но  хочу,  чтобы  вы  поняли,  насколько  глубоко  и
безнадежно вы увязли. Читайте... Да, погодите, чтобы не было недоразумений
и  чтобы вы,  не  дай Бог,  не  подумали,  что ваш приятель Николай Беккер
замыслил против вас нечто дурное, даю слово офицера, что Беккер встречался
со мной совсем по иному делу и ваше имя всплыло при его допросе совершенно
неожиданно.  Господин Беккер не подозревал,  что я знаком с вами,  а давал
показания в  связи с  исчезновением двух рядовых из команды,  с которой он
приехал из Феодосии для получения прицелов. Читайте вот отсюда...
     Андрей подвинул к себе листы. Почерк был мелкий, канцелярский. Видно,
писал сам следователь или писарь.
     Страница начиналась с середины разговора.

          В о п р о с.  Когда вы и ваша команда, господин Беккер,  прибыли
     в Ялту?
          О т в е т.  Я прибыл в Ялту на попутном моторе,  который шел  из
     Феодосии  одиннадцатого  октября.  Моя  же  команда в составе четырех
     солдат береговой артиллерии прибыла морем двумя днями раньше.
          В о п р о с. Из кого состояла ваша команда?
          О т в е т.  В команде были солдаты Денисенко,  Борзый,  Чамаш  и
     Линяев.
          В о п р о с. Что случилось далее?
          О т в е т.  На  второй  день  по моему прибытию  в Ялту  солдаты
     Денисенко и Борзый не явились ночью в помещение,  выделенное  им  для
     жилья.
          В о п р о с. Встревожило ли вас их отсутствие?
          О т в е т.  В первый день нет,  так как я полагал,  что,  имея в
     городе знакомых, солдаты могли загулять. Однако на следующий день, не
     имея от них известий,  я счел необходимым доложить об этом начальнику
     снабжения, который рекомендовал мне тут же доложить коменданту. Что я
     и сделал.
          В о п р о с. Что дали принятые меры?
          О т в е т.  Я получил  ответ коменданта,  что  дело  о возможном
     дезертирстве передано в городское жандармское управление.

     - Ничего не понимаю, - сказал Андрей, отдавая лист Вревскому, который
внимательно следил за его лицом. - Значит, Тихон Денисенко был в Феодосии?
     - Вот именно. И приехал в Ялту за день до нападения на дом Берестова.
     - Но я-то тут при чем?
     - А вот при чем. Вчера утром пастухами в заколоченном летнем домике у
дороги  на  Ай-Петри  в  лесу  был  найден труп  неизвестного человека.  У
осмотревшего труп  полицейского возникло подозрение,  не  дезертир ли  он.
Дальнейшее  просто  -   фотографии  убитого,  а  затем  и  сам  труп  были
предъявлены  для   опознания  господину  Беккеру,   который  узнал  Тихона
Денисенко.  А  вот  пустую шкатулку красного дерева,  найденную в  том  же
домике,  Беккер опознать не смог. И понятно почему - опознать ее смогли бы
только вы.
     - Значит, его убил второй бандит и скрылся.
     - Я задал несколько вопросов господину Беккеру.
     Вревский подвинул Андрею еще один лист из папки. Мертвое лицо Тихона,
глядевшего   мертвыми   полуоткрытыми   глазами    на    Андрея,    мешало
сосредоточиться.  Он отодвинул фотографию,  Вревский усмехнулся и  спрятал
фотографии в конверт.

          В о п р о с.  Скажите,  пожалуйста,  были ли вы знакомы раньше с
     убитым?
          О т в е т. До армии?
          В о п р о с. Да, в Симферополе или Ялте?
          О т в е т.  Я  знаю,  что  оба  убежавших солдата,  Денисенко  и
     Борзый,  родом из Симферополя. Именно потому я и подумал сначала, что
     они находятся в самовольной отлучке - решили побывать дома.
          В о п р о с. Приходилось ли вам раньше встречаться с кем-либо из
     этих солдат?
          О т в е т. Борзого я до армии не знал, но Тихон Денисенко как-то
     напомнил  мне,  что работал в нашей гимназии истопником.  Но я его не
     вспомнил, потому что не ходил в котельную.
          В о п р о с.  Был ли знаком с Тихоном Денисенко Андрей Берестов?
          О т в е т.   Странный  вопрос.   Зачем  ему   быть  знакомым   с
     истопником?
          В о п р о с.   Хорошенько   подумайте,    господин   Беккер.   И
     постарайтесь вспомнить.  Это может значительно помочь следствию и,  в
     частности, вашему приятелю Андрею Берестову.
          О т в е т. Андрею угрожает опасность?
          В о п р о с.  Можно считать и так.  В любом случае ваш правдивый
     ответ может ему помочь.
          О т в е т.  Я не могу быть точно уверен,  но мне кажется, что на
     прошлое Рождество я видел Андрея в обществе Денисенко.
          В о п р о с. Они были вдвоем?
          О т в е т.  Нет,  с ними было третье лицо. Допускаю, что это был
     друг Денисенко Борзый.  Но я не  уверен,  так  как  была  зима,  рано
     темнеет. У меня была тяжко больна мать, я возвращался домой из аптеки
     и увидел в городе Денисенко,  Берестова и,  кажется, Борзого, которые
     выходили из трактира.
          В о п р о с. Вас не удивила столь неестественная компания?
          О т в е т.  Конечно,  удивила. Кстати, подтвердить это может моя
     знакомая Маргарита Потапова, которая шла вместе со мной.
          В о п р о с. Все трое были пьяны?
          О т в е т. Не могу ответить. Был вечер. И разве это так важно?

     - Хватит,  -  сказал Вревский,  отбирая лист у Андрея,  который начал
было перечитывать показания Беккера.  -  Что вы на это скажете? Неужели вы
будете  утверждать,   что  ваш  друг  и   совершенно  посторонняя  девушка
сговорились вас погубить?
     - Нет, я так не думаю, - сказал Андрей, который понял, как смертельно
он устал,  как хочет спать... <Ах ты хитрец, Вревский, как ты поймал Колю!
Но ведь Коля ничего и не подозревал...>
     - Вы встречались на Рождество с Денисенко и Борзым?
     - Я случайно встретился с Тихоном,  -  сказал Андрей,  чтобы Вревский
отвязался от него.
     - И с Борзым?
     - Я не знаю,  кто такой Борзый.  Второго звали Борисом.  У него такие
вот широкие скулы и лоб неандертальца.
     - Что ж, описание сходится. Борис Борзый. И, кстати, уже судившийся и
отбывший три года по подозрению в  разбойном нападении.  Ну что,  господин
Берестов, финита ля комедия?
     - Я хочу спать, - сказал Андрей.
     - Я тоже,  -  сказал Вревский.  -  Мы с вами славно потрудились.  Как
понимаете, достижение истины - процесс трудный. Пахомов!
     Полицейский появился не сразу. Андрей подумал, что он задремал.
     - Я здесь, - буркнул он, появляясь в дверях.
     - Отведи арестованного во вторую камеру. Там чисто?
     - А чего быть нечисто, там уж два дня как никого нету.
     - Ну  что  ж,  спокойной  ночи,  Андрей  Сергеевич,  -  мирно  сказал
следователь. - Приятных сновидений пожелать не могу.
     Андрей вышел. Вревский остался в кабинете.
     Полицейский провел Андрея в  полуподвал,  где был коридор с железными
дверями по сторонам.  Открыл одну из дверей.  Камера была пустая и  узкая,
окно  под  самым потолком.  Железная койка,  застеленная суконным одеялом,
умывальник, ведро в углу, от которого тянуло хлоркой. И все.
     Андрей ни о чем не мог думать.
     Он  хотел вытянуться на  койке,  но полицейский велел снять ботинки и
отдать ему шнурки. Андрей покорно снял ботинки.
     - Погоди,  - сказал полицейский, провел руками по его карманам, потом
расстегнул ремень и тоже взял с собой.
     Под  потолком горела лампочка.  Андрей хотел  было  попросить,  чтобы
выключили свет, но заснул раньше, чем захлопнулась дверь за полицейским.


                                  * * *

     Андрей  проснулся  оттого,  что  заскрежетала  дверь.  Наверное,  так
скрежещет дверь в ад,  подумал он. Может быть, они специально сыплют песок
в петли?
     Полицейский -  не тот,  что вчера,  другой, молодой, пузатый парень -
принес миску с кашей и эмалированную кружку с жидким чаем.  Проверил, есть
ли вода в умывальнике,  приподнял крышку ведра, от которого пахло хлоркой,
обнаружил,  что  оно  пустое.  Потом сказал,  что днем лежать на  койке не
положено.
     Сквозь решетку окна из-под самого потолка лилась серая сырость.
     Андрей использовал по назначению поганое ведро,  потом умылся.  Выпил
чай,  кашу есть не стал.  И подумал,  насколько человек быстро привыкает к
нелепым  и  унизительным  условиям  жизни.  Волк  бы  метался  по  клетке,
отказывался от  еды,  птица бы  разбилась о  прутья,  а  вот он,  студент,
человек если и не утонченный,  то интеллигентный и неглупый, воспитанный в
понятиях порядочности и  чести,  не  представляющий,  как  можно  сесть за
завтрак,  не  почистив зубы,  покорно оправляется в  ведро и  пьет чай  из
кружки, и сердце его не разрывается от мысли, что ближайшие десять, а то и
двадцать лет он  проведет в  заточении...  а  может быть,  через несколько
месяцев в  подобной же камере он будет ждать своего последнего часа,  а за
дверью прозвучат шаги начальника тюрьмы,  врача и священника,  чтобы вести
его к виселице.
     Но  на этом рассуждения Андрея оборвались,  потому что мысль о  такой
смерти была настолько ужасна и реальна,  что он вскочил, подбежал к двери,
чтобы  проситься  наружу,  но  спохватился  и  понял,  что  такой  радости
Вревскому он доставить не может.
     Он постарался рассуждать о своем деле,  искать в нем причины, которые
давали бы  надежду на избавление,  но голова была тупой,  она отказывалась
думать,  и  Андрей вместо этого смотрел,  как два воробья устроились между
решетками на подоконнике и,  не обращая на него внимания, мирно чирикают о
своих делах...
     Дверь  неожиданно  вновь  заскрежетала,  и  возник  давешний  пузатый
полицейский.  Он принес Андрею его ремень и шнурки от ботинок. Конечно же,
понял Андрей, это так положено, чтобы я не повесился. Поэтому и отбирают.
     - Одевайтесь, - сказал полицейский. - Пошли.
     - На допрос? - спросил Андрей. Полицейский показался ему симпатичным.
Простой парень,  добрый,  наверное.  В Андрее поднималась неконтролируемая
льстивость,  что  так  свойственна тяжелым  больным и  подследственным,  -
хочется быть  хорошими с  теми,  от  кого  зависит твоя судьба,  чтобы они
поняли - ты достоин снисхождения.
     - Мне сказали,  я веду,  -  ответил полицейский.  Ему было все равно,
хорош ли Андрей. Он велел Андрею заложить руки за спину.
     Они прошли по коридору полуподвала.  За прочими дверьми камер, такими
же,  как та,  что скрывала камеру Андрея,  было тихо. Поднявшись на первый
этаж,  они,  вместо того чтобы идти выше,  где  должен был ждать Вревский,
повернули к  двери во  двор.  Двор был знаком Андрею,  он  видел его вчера
вечером из окна. Посреди двора стоял тополь, вокруг были набросаны окурки.
     Моросил прежний дождь,  и, пока они пересекали двор, сорочка промокла
и Андрей продрог.
     Они завернули за  угол безликого желтого казенного здания и,  обогнув
его, оказались перед входом. Там стоял солдат с винтовкой.
     - Куда? - спросил он.
     - К господину полковнику Николаеву, арестант, - сказал полицейский.
     - Погоди, - сказал солдат. Он приоткрыл дверь внутрь и крикнул: - Тут
арестанта к полковнику привели!
     Сразу выскочил молоденький поручик с точным пробором посреди головы и
серебряным аксельбантом.  Он  смотрел на Андрея широко раскрытыми глазами,
будто восхищался.
     - Господин Берестов? - воскликнул он. - Вас ждут!
     Они  вошли  внутрь.  Полицейский топал  сзади.  Поручик шел  рядом  с
Андреем и был подчеркнуто вежлив:
     - Полковник ждет вас.
     Поручик  повернулся к  Андрею,  протянул руку,  чуть  откинув  голову
назад, и представился:
     - Поручик Тизенгаузен. Имел честь бывать у вашего отчима.
     Поручик наклонил голову  -  пробор был  проведен по  линейке.  Андрей
пожал протянутую руку. Что это - чудесное освобождение, как в романе Дюма?
     - Ни  на  минуту не допускал и  мысли о  вашем участии в  этом жутком
деле.  Ни на минуту.  -  Поручик взял Андрея под локоть и повел по широкой
лестнице наверх. Полицейский мрачно топал сзади.
     - Ты подождал бы здесь, - сказал поручик полицейскому.
     - Не положено, - просто ответил тот, и стало ясно, что полицейский не
отвяжется.
     - Им хочется быстро соорудить уголовное дело.  Шумное дело - многие у
нас вам сочувствуют. Примите мои соболезнования.
     Поручик  постучал  в  дверь  на  втором  этаже,  оттуда  послышалось:
<Входите,  входите!>  Поручик  пропустил  Андрея  вперед,  преградил  путь
полицейскому,  который намеревался было последовать за Андреем,  и прикрыл
дверь.
     Андрей оказался в большом,  светлом, в два окна, кабинете. Чуть ли не
половину его  занимал большой полированный стол,  заваленный бумагами.  За
столом  сидел  массивный курчавый  человек  в  форме  полковника.  Человек
поднялся из-за стола и пошел навстречу Андрею.
     - Господин Берестов? - сказал он. - Рад вас видеть. Надеюсь, что ваши
несчастья временные. Очень надеюсь.
     Полковник оказался низкого роста и  столь широкий,  будто ноги у него
были отрублены по колено.  Шел он мягко,  шаркал ногами,  и ясно было, что
ему куда привычнее быть в мягких домашних туфлях, чем в высоких сапогах.
     - Ай-ай-ай,  -  уныло сказал он.  - Неужели в таком виде вам пришлось
провести ночь в участке? Без теплой одежды?
     - Полиция получила слишком много  власти,  -  резко сказал от  дверей
поручик Тизенгаузен. - Они творят произвол.
     - Вот именно,  -  согласился полковник.  - Ведь можно простудиться! У
вас нет насморка?
     - Нет, - сказал Андрей.
     - Я  дам  вам  с  собой  капли.  Мне  присылают из  Киева,  -  сказал
полковник. - Вы завтракали?
     Поручик хмыкнул.
     - Ах да,  -  сказал полковник.  -  Какой у них завтрак! Поручик, не в
службу, а в дружбу, распорядитесь, чтобы принесли чаю.
     - Чай придется подождать, - сказал поручик. - Еще не ставили самовар.
Но  если господин Берестов не  откажется,  мы  можем предложить ему глоток
коньячку.
     - Великолепная идея!  - обрадовался полковник. - Вы простите, что нам
пришлось  встретиться  в   такой  момент.   Но  это  последствия  тяжелого
положения, в котором оказалось наше государство.
     Поручик Тизенгаузен прошел к массивному сейфу, что стоял возле стола,
громко повернул ручку, открыл его и вынул оттуда початую бутылку коньяку и
два стакана.  Раздвинул бумаги на столе полковника и налил в каждый стакан
на два пальца.
     - Нам  надо завести бокалы,  -  сказал полковник,  удрученно глядя на
действия адъютанта. - Просто стыдно перед гостями.
     - Я  распоряжусь,  -  сказал  Тизенгаузен.  Он  протянул один  стакан
Андрею, второй взял сам.
     - А мне нельзя, - сказал полковник. - Язва. Совершенно исключено.
     Коньяк обжег глотку.  Полковник проглотил слюну,  глядя,  как  Андрей
пьет.
     - Нечем  закусить.   Не  серчайте,  Андрей  Сергеевич,  но  мы  редко
принимаем гостей. Мы стали бумажными крысами. Война - это груды бумаг, вот
так-то.
     Тизенгаузен пил  коньяк маленькими глотками,  стоя навытяжку,  словно
соответствовал тосту на торжественном приеме.
     Большие настенные часы пробили десять раз. Все трое стояли и смотрели
на них,  потом полковник и Тизенгаузен сверили свои часы, словно настенные
часы  были  истиной в  последней инстанции.  У  полковника была  старинная
луковица,  поручик Тизенгаузен,  разумеется, имел часы наручные, на черном
ремешке.
     - Господин поручик, - сказал полковник, - вам пора.
     - Слушаюсь,  Лев Иванович,  - согласился Тизенгаузен, убрал стаканы и
бутылку в сейф и небрежно прикрыл его.
     Когда Тизенгаузен вышел, полковник обернулся к Андрею:
     - Садитесь,  садитесь,  в ногах правды нет.  Боюсь, как бы вы с собой
паразитов не вынесли. Там же блохи, клопы, полное отсутствие гигиены... да
вы садитесь,  я не потому сказал,  что опасаюсь заразить свою мебель, нет,
не потому.
     Мысль  эта  показалась  полковнику столь  забавной,  что  он  залился
счастливым смехом.
     В дверь постучали. Поручик пропустил в кабинет Лидочку. Из-за их спин
выглядывал полицейский. Он даже встал на цыпочки, чтобы убедиться, что его
подопечный не убежал.
     В руке у поручика была большая сумка.
     Лидочка кинулась к Андрею.
     - Что они с тобой сделали!  -  воскликнула она куда громче, чем можно
было от нее ожидать. - Я не переживу! Мой бедный...
     Она обняла Андрея и прижалась щекой к его сорочке.
     - Да-с,  -  сказал полковник. - Если вы позволите, я вас на несколько
минут покину. Срочные дела... так-с, срочные дела.
     Полковник обнял за плечи поручика Тизенгаузена, для чего ему пришлось
высоко закинуть полную руку,  и они вдвоем, словно Дон Кихот с подвыпившим
Санчо Пансой, покинули кабинет.
     - Лидочка, милая, я так счастлив... Как тебе это удалось?
     - Андрюша, времени у нас совсем мало, - сказала Лидочка. Она потянула
его к окну подальше от двери.
     Андрей   пребывал   в   эйфорическом   состоянии,   в   котором   мир
сконцентрировался вокруг Лидочки, как космос вокруг Солнца, ослепительного
и прекрасного.  Он готов был плакать от умиления и нежности. Лицо Лидочки,
освещенное светом белесого дождливого утра,  было бледным,  и оттого глаза
казались еще  большими,  а  губы были еще более нежного,  светло-пунцового
цвета.  Андрей принялся целовать руки Лидочке,  а  та не отнимала рук,  но
повторяла:
     - Андрюша, милый, пойми, что каждая минута... каждая минута.
     Вместо продолжения разговора она  оказалась в  его объятиях.  Поцелуй
был бесконечен,  и оторваться друг от друга было невозможно,  может, еще и
потому, что оба понимали, что этот поцелуй может оказаться последним. Он -
дар судьбы, могущий оказаться ее жестокой шуткой.
     - Ну вот,  еще пять минут потеряли,  -  сказала Лидочка,  отстраняясь
наконец от Андрея.
     - Не важно.
     - Сейчас все важно, - сказала Лидочка.
     - Как ты это устроила?
     - Лев Иванович -  старый приятель папы,  -  сказала она. - Он военный
комендант Ялты. Ты догадался?
     - Нет,  я  понял,  что он  какой-то  начальник,  но какой -  нет,  не
догадался.
     - Я заставила папу вчера вечером пойти к нему. Они в преферанс всегда
играют.  Сначала я думала,  что он может вмешаться,  но,  конечно же,  Лев
Иванович не может вмешаться. Знаешь, что мне помогло, - оказалось, в армии
и  среди местной знати Вревского не выносят.  И  его штучки...  А  поручик
Тизенгаузен -  он  имеет на  Льва  Ивановича большое влияние -  при  слове
<полиция> просто подпрыгивает до  потолка.  Папа мне сказал,  что Вревский
начал расследовать какие-то  дела,  связанные с  военной кассой,  и  нашел
нарушения -  с тех пор они страшные враги. Но это все не важно... Главное,
что Лев Иванович согласился устроить мне с тобой свидание. Но, конечно же,
не в угодьях Вревского, а у себя. Он своей властью приказал доставить тебя
к нему как свидетеля по делу дезертирства двух солдат -  ну ты знаешь уже,
наверное... тех, кто убежал от Коли Беккера.
     - Знаю.
     - Тебе сказал Вревский?
     - Да, он допрашивал меня ночью. Одного нашли...
     - Лев  Иванович мне  рассказал.  Его люди ездили в  горы и  проводили
опознание.  И привезли шкатулку. А потом вчера ночью прибежал Коля Беккер.
Он  в  панике  -   он  сообразил,  что  мог  повредить  тебе,  потому  что
проговорился,  что видел тебя в  обществе этого Тихона в  Симферополе.  Он
говорит правду?
     - Конечно, правду, - сказал Андрей. - Зачем ему неправду говорить?
     - Я теперь уже никому не верю, - сказала Лидочка.
     Дверь осторожно приоткрылась, и в нее заглянул полицейский.
     - Брысь!   -   крикнула  на  него  Лидочка,   и  полицейский,  крайне
удивившись, захлопнул дверь. - Я должна тебя огорчить, - сказала Лидочка.
     - Меня уже трудно огорчить.
     - Прокурор подписал санкцию на твой арест. Обвинения в твой адрес ему
кажутся убедительными.  Ввиду твоей особой опасности для  окружающих мерой
пресечения избрано тюремное заключение.  То  есть тебя сегодня переведут в
тюрьму и больше не выпустят.
     - Я  тоже так  понял,  что не  выпустят,  -  сказал Андрей,  стараясь
удержаться на обломках эйфории. Но обломки уже скрылись под водой.
     - Лев  Иванович  ничего  сделать  не  может.   Ночью  я   говорила  с
Розенфельдом.
     - Это еще что за птица? - спросил Андрей.
     - Это лучший адвокат в Крыму. Он сказал, что твоя участь усугубляется
военным временем.
     - Почему?
     - Да потому,  что твои сообщники -  дезертиры.  Розенфельду известно,
что из твоего дела решено сделать урок военного времени.
     - При чем тут военное время?
     - Сейчас они  вернутся.  Лев  Иванович мог дать мне только пятнадцать
минут.  Десять прошло.  А  если придет Вревский -  не будет и  этих минут.
Андрюша, у нас нет выхода!
     Лидочка расстегнула сумку и достала оттуда тужурку Андрея.
     - И все же я надеюсь, что поймают второго дезертира и все уладится, -
сказал Андрей. Он надел тужурку.
     - Может быть.  А  может быть,  и нет.  И еще более вероятно,  они все
равно сделают тебя руководителем банды.  Погоди... не перебивай. В кармане
твоей тужурки лежит табакерка.
     - Что это даст!  -  возразил Андрей.  - Я уже сбежал на четыре дня, и
стало еще хуже.  Если бы я вместо того уплыл на лодке в Болгарию,  было бы
лучше.
     - Ты должен уйти вперед больше,  понимаешь - не на три дня, а на год,
на два.
     - И что? Очнуться снова в тюрьме? Или в этом кабинете?
     - Ни в  коем случае!  -  испугалась Лидочка.  -  Ты же подведешь Льва
Ивановича. Он столько для нас сделал!
     - Ты права.  И его, твоего отца... всех подведу. Но если я сделаю это
в тюрьме, то очнусь через три года в той же камере!
     - Тебя поведут обратно через двор.  С тобой будет только полицейский.
Ты  должен исчезнуть в  заднем дворе,  между  комендатурой и  управлением.
Смотри. Отсюда видно.
     Лидочка показала за  окно -  оттуда был виден проход,  которым Андрей
огибал комендатуру.  С одной стороны прохода была стена здания, с другой -
ряд кустов, за ними - зеленый забор.
     - Если  будут  разбираться,  решат,  что  ты  прыгнул через забор,  -
сказала Лидочка. - Это твой любимый способ убегать от правосудия.
     - На несколько дней?
     - Нет, на два года, - сказала Лидочка.
     - Почему?
     - Ты можешь меня раз в жизни послушаться?  - спросила Лидочка. - Если
бы ты меня всегда слушался, ничего бы не было.
     - Я с тобой не так давно знаком.
     - Два года!  Два года -  это срок с долгим запасом. К осени 1916 года
мировая война кончится.
     - Она кончится раньше.  Неужели ты допускаешь, что она протянется еще
два года?
     - По  крайней мере не  больше.  Это раз.  За  это время вся история с
убийствами  станет  древним  воспоминанием.   И   мы  вернемся  в  мирное,
нормальное,  спокойное время.  Когда не стреляют, не рвутся снаряды и люди
не ненавидят друг друга.
     - Мы вернемся? - только сейчас сообразил Андрей. - Ты хочешь сказать,
что ты согласна плыть со мной?
     - А как же иначе?  -  Лидочка даже приподняла брови от удивления. - А
ты что,  хочешь,  чтобы я  два года старела и  встретила тебя старой девой
двадцати лет от роду? Да я за эти два года убегу с гусаром.
     - И не мечтай, - сказал Андрей. - Я не позволю тебе остаться.
     - Вот видишь,  как ты заговорил.  Слушай.  Сейчас придут. С минуты на
минуту придут.  Времени нет.  Табакерка у  тебя в  правом кармане тужурки.
Запомнил?  В  правом кармане.  Она  настроена так же,  как моя.  Тебе надо
только нажать на шарик.
     - А ты?
     - Я буду смотреть в окно. Если все получится хорошо, я вернусь домой,
а ночью пойду следом за тобой.
     - Ты не сразу вместе со мной?
     - Я  должна быть  уверена,  что  все  прошло правильно.  Мало ли  что
случится, мало ли что... К тому же у меня дома все вещи. И письма.
     - Какие письма?
     - Андрей,  я  не перестаю тебе удивляться.  Письмо моей маме,  что мы
ночью уплываем,  потому что тебе удалось бежать и оставаться здесь нельзя.
Письмо твоей тете, что с тобой все в порядке...
     Не  переставая говорить,  Лидочка  начала  ворошить бумаги  на  столе
коменданта,  вытащила чистый лист,  взяла  со  стола перо,  окунула его  в
чернильницу,  изображавшую бочонок в лапах бронзового медведя, и протянула
Андрею:
     - Пиши, я чуть не забыла. Пиши: <Дорогая тетя, мне приходится уехать,
потому что иначе меня обвинят в преступлении,  которого я не совершал.  Не
жди от меня вестей в  ближайшее время.  Я  жив и здоров.  Как только очищу
себя от подозрений, сообщу тебе. Твой любящий племянник...> и подпись.
     Андрей покорно склонился над столом и написал требуемое.
     - Место встречи -  платан на набережной.  В шесть вечера,  -  сказала
Лида.  Андрей кивнул. Когда он подписывался, дверь открылась. Вернулся Лев
Иванович. Он выглядел виновато.
     - Простите,  дети,  -  сказал он, - но вам пора расставаться. Я видел
автомобиль, на котором приехал господин Вревский.
     - Но это же афронт!  - воскликнул поручик Тизенгаузен, также вошедший
в кабинет следом за комендантом. - Он конфисковал вчера автомобиль, притом
совершенно незаконно,  и уже на нем разъезжает.  Я бы на вашем месте,  Лев
Иванович,  задал бы  в  соответствующей инстанции вопрос:  по какому праву
следователь Вревский разъезжает на реквизированном моторе?
     - Ах,  оставьте,  -  отмахнулся комендант.  -  Лучше не связываться с
этими крючкотворами.
     - Как так не связываться!  -  вскипел Тизенгаузен.  - У вас, военного
коменданта,  нет  своего автомобиля,  а  какой-то  следователь разъезжает,
словно градоначальник, генерал Думбадзе.
     - Ну ладно, ладно, - сказал комендант. - Андрею Сергеевичу пора идти.
     Лидочка взяла бумагу, которую подписал Андрей.
     - Это прошение на высочайшее имя, - сказала она.
     - Правильно! - согласился Лев Иванович. - Надо принимать меры.
     Полицейский,  видно,  почувствовав, что пришел его час, широко открыл
дверь в кабинет и замер в дверях.
     - Андрюшенька,  -  ахнула Лидочка,  -  я совсем забыла. Мама прислала
пирожков с капустой.
     - Не положено, - сказал полицейский от двери.
     - Еще  чего не  хватало!  -  возмутился Тизенгаузен.  -  Ни  в  одном
цивилизованном обществе подозреваемых не морят голодом!
     - А кто их морит? - удивился полицейский.
     Лидочка вынула один пирожок и протянула Андрею.
     - Съешь по дороге.
     - Я пошел, - сказал Андрей.
     - Нет,  так не годится,  -  расстроился Лев Иванович. - Попрощайтесь,
дети!
     Андрей поцеловал Лидочку в щеку.
     - Черт возьми! - выругался Лев Иванович, готовый пустить слезу.
     Андрей отпустил руку Лидочки. Она перекрестила его.
     - Будь осторожен, - сказала она.
     Лев  Иванович  отвернулся.  Поручик  Тизенгаузен  вытащил  серебряную
расческу и начал поправлять пробор.
     Андрей пожал руки обоим военным.
     - Господин Берестов,  - сказал комендант, - если следователь Вревский
будет спрашивать,  где вы были,  отвечайте,  что я  снимал с вас допрос по
поводу дезертиров.
     - Разумеется. Я помню.
     - Дай я тебя поцелую на прощание, сынок.
     Комендант поднялся на цыпочки и чмокнул Андрея в губы.
     Поручик  Тизенгаузен щелкнул  каблуками,  прозвенел шпорами  и  подал
худую холодную руку.
     Полицейский посторонился,  пропуская Андрея в дверь. Ладонь он держал
на эфесе шашки.
     Андрей  обернулся.  В  прямоугольнике двери  вслед  ему  сочувственно
смотрели три  человека.  Как  будто  в  пантомиме,  где  в  финале  актеры
замирают.
     Андрей спустился по лестнице и,  выйдя наружу, задержался. Сунул руку
в карман.
     Полицейский неожиданно толкнул его в  спину и  грубо,  беря реванш за
долгое ожидание в коридоре, сказал:
     - Руку вынь!
     - Что же это такое!  - возмутился Андрей, останавливаясь. - Я не могу
вынуть носовой платок?
     - Не знаю, что у тебя там. Иди.
     Полицейский возвращал себе авторитет,  потерянный в  комендатуре.  Не
вынимая руки из кармана,  Андрей пошел к проходу, что вел мимо комендатуры
к полицейскому управлению.  Он поднял голову и увидел, что Лидочка стоит у
окна и смотрит вниз. Рядом с ней никого не было.
     Андрей  нащупал  на   портсигаре  шарик.   <Боже  мой  -   какая  она
предусмотрительная,  -  подумал  Андрей.  -  Я  бы  никогда  не  догадался
настроить машинку>.
     - Сказал тебе - руку вынь! - рявкнул полицейский.
     - Какую руку?  -  Андрей обернулся к  нему и,  глядя в его маленькие,
настороженные глаза,  нажал на  шарик.  Шарик поддался пальцу,  и  тут  же
окружающая действительность исчезла.
     И Андрей начал проваливаться в знакомую уже, бесконечную пропасть.
     На этот раз падение было куда более долгим и страшным - нечто могучее
вертело Андрея,  как  щепку в  потоке,  причем вращение было  не  мерным и
последовательным,  а  меняло направление так,  что  внутри все  холодело и
сворачивалось, как на высоких качелях... к горлу подкатывала дурь. А потом
все пропало...
     Андрей очнулся от удара -  ибо,  не удержавшись на ногах,  он упал на
каменную дорожку, что тянулась за комендатурой.
     Было утро.  Солнце поднялось невысоко,  и  в  проходе за комендатурой
была морозная тень,  тогда как второй этаж здания был ослепительно освещен
солнцем.
     Если все правильно,  то сейчас конец 1916 года,  сказал себе Андрей и
обернулся - нет ли там полицейского...


                                  * * *

     Лев Иванович,  преисполненный сочувствия к  дочери доброго знакомого,
бубнил за  спиной о  том,  что суд может посмотреть на  это дело иначе,  а
хороший адвокат камня на камне не оставит...
     Лидочка стояла вполоборота к нему,  чтобы видеть,  что происходит  за
окном.  Когда в проходе показались Андрей и его конвоир,  Лидочка подалась
вперед,  но,  к  счастью,  Лев  Иванович,  который   преодолевал   сложное
придаточное  предложение,  не  заметил  этого  движения.  <Ну,  -  шептала
беззвучно Лидочка, - вот сейчас! Еще шаг, и будет поздно>. Андрей взглянул
наверх,  но  окно  было закрыто и вряд ли он увидел Лиду.  Рука его была в
кармане.  Рот полицейского открылся - он кричал что-то. Андрей обернулся к
нему... что случилось? Неужели не действует машинка?
     И в то же мгновение Андрей исчез.
     Как  будто  лопнул  большой  мыльный пузырь.  Лидочке даже  почудился
хлопок воздуха, который устремился в оказавшееся пустым пространство.
     Хоть  Лидочка ждала этого мгновения,  даже торопила его,  страшилась,
что  оно  не  наступит,  исчезновение Андрея  было  столь  окончательным и
сказочным, что Лидочка в ужасе отпрянула от окна.
     - Что случилось? - перебил сам себя Лев Иванович. - Ты слушаешь меня?
Может,  тебе  лучше уйти?  Пойди,  отдохни,  скажи маме,  чтобы дала  тебе
валерьянки, скажешь?
     Лев Иванович повел Лидочку к  двери и  потому не  слышал приглушенных
стеклом криков полицейского.  Что касается Тизенгаузена,  то  он тем более
ничего не слышал,  потому что любовался Лидочкой и тешил себя абстрактными
надеждами на то, что Андрея, хоть он и добрый малый, повесят и тогда можно
прийти к Лидочке с искренними утешениями.
     Тизенгаузен проводил  Лидочку  до  выхода,  посоветовал ей  держаться
молодцом,  так как все образуется,  и склонил, целуя ручку, слишком прямой
пробор.
     - Простите, - сказал он.
     - Да?  -  Во взгляде Лидочки и напряженности ее фигуры читалось столь
откровенное нетерпение, что Тизенгаузен только сказал:
     - Желаю вам всего наилучшего.
     Хотя собирался спросить,  не играет ли Лидочка в лаун-теннис, которым
он так увлекался.
     Лидочка поспешила прочь по улице, хоть оснований теперь для спешки не
было,  Андрей, дай Бог, уже ждет ее в шестнадцатом году. Ноги сами бежали,
и  лиловый,  обшитый по  краю  кружевом зонтик все  время норовило вырвать
встречным ветром.
     Мать встретила Лидочку сразу десятью вопросами, и та ответила лишь:
     - Все хорошо, мамочка, я тебе потом расскажу.
     Она прошла к себе, закрыла дверь и осмотрелась...
     Вроде все готово. Можно прощаться.
     Сначала надо попрощаться с  вещами,  со стенами комнаты,  с  видом из
окна,  с беседкой в саду,  с этим,  особого цвета,  небом 1914 года... Бог
знает, какого цвета оно будет через два года.
     - Как хорошо, - сказала себе Лидочка, - что Андрюша уплыл.
     Она села за свой письменный стол и вытащила из сумки письма.
     Мама постучала в дверь:
     - Ты есть будешь? Ты ведь голодная убежала.
     - А папа обедать придет? - спросила Лидочка, не открывая двери.
     - Придет,  обязательно придет.  -  Мать  сразу осмелела и  приоткрыла
дверь. - А как Андрюша? Как он выглядит? Он очень осунулся?
     - Ма-ма! - строго сказала Лидочка. - Я же просила.
     Евдокия Матвеевна расстроилась и закрыла дверь с легким стуком, чтобы
показать, насколько она недовольна бездушием дочери.
     Первое письмо -  для глаз следователя Вревского,  хотя адресовано оно
маме:

          Дорогая мама!
          Я сегодня была у Андрея.  Положение его безвыходное. Следователю
     Вревскому удалось состряпать дело, в котором Андрей выглядит убийцей.
     Вревский намерен сгноить  Андрюшу  в  тюрьме  или  отправить  его  на
     эшафот. Спасения нет. Как ты уже знаешь, дорогая мама, Андрею удалось
     бежать. Но и это не спасение. Его доброе имя погублено. Мы никогда не
     сможем  жить  с  ним  в  мире и покое.  Поэтому мы вместе добровольно
     решили уйти из этой жизни.  Коли нет справедливости на этом свете, мы
     будем искать ее у Небесного престола.  Не плачь,  мама, не сердись на
     меня - другого выхода у нашей  любви  нет.  Прощай,  твоя  несчастная
     дочь, Лидия.
          P. S.  В  нашей  смерти просим винить следователя Вревского.  15
     октября 1914 г. Ялта.

     Об  этом письме Андрей не  знал -  она  расскажет о  нем  позже,  при
встрече. Если бы Лидочка постаралась ему объяснить свой план за те минуты,
что были в  ее  распоряжении,  Андрей стал бы  возражать.  Но Лидочка была
убеждена,  что  это  первое,  лживое,  хитрое  письмо  требуется  написать
обязательно.  В  ином случае их  будут искать,  ждать возвращения Андрея и
уголовное дело  не  закроют.  Так  объяснил старый  адвокат Розенфельд.  В
случае же,  если следствие убедится,  что  его  жертва мертва,  об  Андрее
забудут.
     Второе письмо также было адресовано Евдокии Матвеевне.

          Дорогая мамочка!
          Как прочтешь  это письмо,  ты должна его сразу сжечь.  И сделать
     вид,  что получила лишь то,  что лежит в маленьком конверте.  Андрюше
     удалось  бежать.  Ты  об  этом уже знаешь.  Если мы с ним останемся в
     Ялте,  его скоро поймают. И участь его будет ужасна. С помощью верных
     друзей  мы  бежим из Ялты.  Бежим далеко.  Мамочка,  дорогая моя,  ты
     должна быть готова к тому, что долго меня не увидишь, может быть, год
     или даже больше. Но я жива и здорова. Не беспокойся. Как только будет
     возможность,  я тебе сообщу.  Но не по почте, потому что письмо может
     случайно попасть в руки нашим врагам.  Не сердись,  что я не осталась
     дома, а убежала с Андрюшей. Я уже выросла и у меня есть возлюбленный.
     Поставь себя на мое место,  неужели ты бы оставила папу,  если бы ему
     грозила беда?
          Мама, напоминаю: сразу сожги это письмо. Правда, можешь показать
     его папе,  чтобы  он  не  переживал.  Тебе  еще  придется  поехать  в
     Симферополь  и  рассказать  тайком  правду  Марии Павловне Лещинской,
     которая живет в Глухом переулке,  дом семь.  Но ни в коем  случае  не
     пиши!  Ты можешь нас погубить! Потому что, если они будут думать, что
     мы утонули,  они забудут об Андрее.  Но если они догадаются,  что  мы
     бежали, они будут искать нас, как охотничьи псы. Ты меня поняла?
          Прости еще раз, мамочка. До встречи.
                                                                     Лида.

     Затем  Лида  положила второе  письмо  в  большой конверт,  а  первое,
предназначенное для  глаз следователя,  в  маленький розовый.  К  большому
письму приколола записку Андрея для тети.
     Лидочка спрятала письмо под подушку,  потому что услышала, что пришел
папа. Она вышла из своей комнаты. Папа снимал галоши, шмыгал крупным носом
и  бурчал,  что,  если такая погода будет продолжаться,  все  изведутся от
воспаления легких. Потом он увидел Лидочку и спросил:
     - Ну как, Лев Иванович устроил тебе свидание?
     Кирилл Федорович в  глубине души никак не мог принять всерьез угрозу,
нависшую над  Андреем.  Андрея  он  считал порядочным молодым человеком из
хорошей  семьи  и  был  глубоко убежден,  что  порядочные молодые люди  из
хороших  семей  преступлений не  совершают.  А  потому,  будучи  человеком
служивым,  полагал,  что  правда восторжествует сама собой,  потому что  в
империи еще сохранился порядок.
     - Да, папочка, я видела Андрея.
     - И как он,  скучает?  Я думаю,  надо подать прошение,  чтобы до суда
его отпустили. Это всегда делается.
     - Следователь Вревский его не отпустит.
     Отец разделся, прошел, растирая закоченевшие руки, в столовую, и мать
крикнула ему из спальни,  где она только что рыдала и потому не смогла его
встретить, чтобы он немедленно шел мыть руки.
     Свое предприятие Лида полагала осуществить вечером.  Она боялась, что
ее увидят,  а для ее планов надо было исчезнуть загадочно.  До вечера было
безумно много времени,  и  после обеда она решила погулять по Ялте.  Но не
успела Горпина разлить суп из бабушкиной мейсенской супницы,  как раздался
звонок. Пришел встрепанный, разгневанный Лев Иванович.
     Появление Льва  Ивановича было  совершенной неожиданностью для  всех,
кроме Лидочки.
     - Лев  Иванович,  обедать,  обедать,  грибной суп на  столе,  вы  его
любите,   -   пела  Евдокия  Матвеевна,  которая,  как  собака,  почуявшая
опасность, завиляла хвостом.
     - Супов -  не желаю!  -  отрезал полковник,  сбрасывая шинель на руки
хозяйке дома и скрипя галошами, которые никак не слезали с сапог.
     - Что-нибудь  произошло?  -  спросил Кирилл  Федорович,  появившись в
дверях залы с газетой в руке.
     - А  вы  не  знаете?  -  Лев  Иванович изображал гнев.  Но  не  очень
убедительно.  Его почти никто не  боялся.  Если не считать проштрафившихся
прапорщиков  и  фельдфебелей,  задержанных  патрулем  в  непотребном виде:
что-что,  а  сверкнуть орлиным взором он  умел.  -  Вы  не знаете?  Что он
сбежал?! - повторил Лев Иванович, и галоши полетели вдоль коридора.
     - Ах! Какое счастье! - воскликнула Лидочка.
     - Что? Кто сбежал? - спросила Евдокия Матвеевна.
     - Вот именно.  -  Лев Иванович,  проходя в залу, уткнул перст в грудь
Лидочки. - Он сбежал! Скажи, это было подстроено? Скажи, ты специально это
сделала, чтобы отправить меня по этапу? Что скажете генерал Думбадзе?
     - Лева,   садись  и  расскажи  по-человечески,   -   попросил  Кирилл
Федорович,  который умел управляться со  своим приятелем.  -  Кто  сбежал,
куда, зачем сбежал. И при чем здесь Лидия и Думбадзе?
     - Я  выполнил вашу просьбу?  Я,  рискуя карьерой,  устроил свидание в
моем кабинете? Они беседовали с глазу на глаз. А потом что?
     - Что?  -  спросил Кирилл Федорович и налил из лафитничка с лимонными
корочками добрую рюмку. Протянул коменданту. - Что потом?
     - Потом он убежал. Особо опасный преступник! И я способствовал, да?
     - Он из твоего кабинета убежал? - спросил Кирилл Федорович.
     - Как он мог из моего кабинета?  Там второй этаж и окно закрыто. Нет,
когда все кончилось,  его увели.  Потом Лидочка ушла.  Ну,  я  думаю,  все
обошлось. Тут врывается этот парвеню Вревский и начинает на меня кричать!
     - Так что случилось в конце концов? Ты пей, Лева, пей.
     - Спасибо.  Когда  этого  юношу  вели  в  полицейское управление,  по
дороге, на улице, он прыгнул через забор - и был таков.
     - Лев Иванович,  я  ровным счетом ничего не  понимаю,  -  вмешалась в
разговор сообразительная Евдокия Матвеевна.  -  При чем здесь вы?  При чем
комендатура? Вы принимали у себя...
     - Лева не принимал, а допрашивал, - поправил жену Кирилл Федорович. -
И после допроса отправил обратно. И где-то потом, в неизвестном месте, при
невыясненных обстоятельствах,  арестант исчез. Может быть, убежал, а может
быть, отправлен на каторгу.
     Кирилл Федорович налил и себе, они выпили с комендантом, и комендант,
повторяя порой: <А чего же Вревский, а? Нет, ты скажи, какой мерзавец этот
Вревский - говорит, что меня самого упечет... ну, Вревский!..>, постепенно
пришел в себя и даже развеселился, представив, как полиция носится по Ялте
в поисках преступника.
     - А  он  -   приятный  молодой  человек,   -   сказал  Лев  Иванович,
успокоившись, и Кирилл Федорович добавил, что он из хорошей семьи.
     - Ну, от семьи уж ничего не осталось, - вздохнул комендант.
     - У Андрюши есть тетя в Симферополе.  Она его воспитывала. Она служит
по ведомству императрицы Марии Федоровны, - сказала Лидочка.
     - Очень похвально,  -  сказал комендант,  будто это  его окончательно
утешило. Он остался обедать и ушел в шесть часов.
     Время  до  вечера  тянулось  невыносимо  медленно.   Мужчины  всерьез
обсуждали политические пустяки,  мама нервничала,  сердце ее подсказывало,
что все неладно,  и  более всего ее  смущало,  что Лидочка не бежит искать
своего мальчика.  Евдокия Матвеевна подозревала,  что побег был устроен не
без участия ее  дочери,  но лучше,  если она ошибается.  Ведь если Андрюша
пойдет на каторгу, то молодость возьмет свое - Лидочка найдет себе другого
жениха,  и все образуется. Только нельзя об этом говорить. Порядочные люди
так себя не ведут...  Теперь же,  когда он убежал, можно всего ожидать. За
ним сейчас гоняются полицейские,  и  его могут застрелить.  И  неизвестно,
чего ждать от Лидочки.  Русская история полна дурных примеров.  Достаточно
вспомнить  о   женах   декабристов...   <Она   такая   непосредственная  и
благородная. Ну почему мы не воспитали ее циничной? Ах, что я несу! - кому
нужен цинизм? Девочка влюблена, и нужно оценить ее благородное чувство...>
     Лидочка бродила по своей комнате,  брала вещи и  отбрасывала их.  Еще
вчера ей казалось,  что она будет не в  силах оторваться от пуповины своей
семьи,  своей комнаты,  кроватки и  бывших игрушек,  -  она  была домашним
котенком,  который привык спать  на  своей подушечке в  своем уголке.  Еще
вчера,  собирая втайне от мамы свою сумку, она чуть было не положила в нее
любимую вышитую подушечку.  Но  на  рассвете выбросила из  сумки все,  что
связывало ее  с  домом.  И  сейчас,  раз уж мама не сможет проверить,  она
начала аккуратно класть в сумочку -  в маленькую,  учтите, сумочку, потому
что она не знала,  какие сумки может протащить с  собой машина времени,  -
только вещи абсолютно необходимые и  ничего из  того,  что  можно купить в
любом магазине. У них с Андреем достаточно денег на первое время.
     Лидочка оборвала пуповину еще  утром,  когда увидела через окно,  как
исчез Андрей.  Теперь же  ею  владело лишь одно жгучее нетерпение:  скорее
присоединиться к нему,  потому что он не ждет, потому что без нее он может
пропасть...  скорее!  Но  скорее было  нельзя,  потому что  надо дождаться
сумерек.
     В сумке, той самой, с которой она выходила в город, нашлось место для
всех документов Сергея Серафимовича и  для  ее  маленьких драгоценностей -
колечка,  подаренного покойной  бабушкой  к  шестнадцатилетию,  и  золотых
часиков,  которые дал  папа к  окончанию гимназии.  Туда же  она  положила
кожаный кошель с предметами туалета: мылом, зубной щеткой, ватой, кремом -
всем,  что может понадобиться немедленно.  Потом, подумав, положила туда и
жестяную коробочку с таблетками от кашля,  бинтом и пластырем, в сумку еще
вместилась фуфайка и  теплые чулки.  Вот  вроде и  все.  Если  не  считать
фотографии папы с мамой.
     Теперь самое трудное:
     - Мама, я пойду погуляю по набережной.
     - Лидочка, ты сошла с ума! Разве сегодня погода для гуляния?
     - Мамочка,  у  меня голова разламывается.  Ты забыла,  сколько у меня
сегодня переживаний?
     - Я все понимаю,  но лучшее для тебя -  лечь спать. Завтра проснешься
со свежей головой.
     - Мама, я полчасика погуляю и вернусь.
     - Уже почти темно!
     - Зато дождь кончился.
     Дождь в самом деле перестал.
     - Все  равно возьми зонтик!  -  Мама,  отступив с  передовых позиций,
решила заднюю линию не отдавать.
     - Мама, ну зачем зонтик, если дождя нет?
     - Или ты берешь зонтик,  или ты никуда не идешь!  -  Мама билась, как
спартанцы под Фермопилами.
     - Ну ладно, ладно. - Лидочка зашла к себе в комнату. Теперь надо было
действовать стремительно.  Пока мама полагает, что она победила. Через две
минуты она опомнится.
     Сумка  была  заблаговременно привязана  к  длинной  веревке.  Лидочка
мгновенно опустила ее через окно на мостовую - в это время никого на улице
не было.  Теперь письмо.  Ни в коем случае нельзя оставлять его на столе -
мама прочтет его  через пять минут.  Письмо должно быть в  почтовом ящике.
Отец  вернется,  проводив Льва  Ивановича и  погуляв  по  свежему воздуху,
примерно через час. Он всегда, возвращаясь домой, открывает почтовый ящик.
     Лидочка взяла зонтик, надела шляпку.
     - Мамочка, - сказала она, - я пойду.
     Евдокия Матвеевна окинула дочь подозрительным взглядом:  но  та  даже
сумочки не  взяла.  А  мать  знала,  что  ни  одна  воспитанная женщина не
отправится в плавание без ридикюля.
     - Только не задерживайся. Зонтик взяла?
     - Ты же видишь!
     И только не расплакаться,  только не броситься маме на шею:  мамочка,
мамочка любимая,  единственная,  драгоценная!  Мамочка,  я не хочу от тебя
уходить, я не хочу, чтобы ты плакала, мамочка, прости меня...
     - Что с тобой? Ты идешь?
     - Иду, мама.
     Лидочка  не  осмелилась  поцеловать  маму,   потому  что  глаза  были
настолько полны слез, что при прикосновении к маминой щеке слезы наверняка
хлынут через край - и тогда все погибло.
     Лидочка,  считая про себя,  чтобы не сбиться с шага,  дошла до двери,
открыла ее,  не  оглядываясь,  не задерживаясь,  захлопнула дверь,  кинула
письмо в  щель почтового ящика,  висевшего на двери,  -  все!  Этим как бы
отрезана прошлая жизнь.
     Тук-тук-тук,  знакомо проскрипели под  ногами  ступеньки.  Ба-бах!  -
хлопнула притянутая пружиной парадная дверь.
     Три  шага вдоль стены,  чтобы взять сумку,  и  вдоль же  стены бегом,
чтобы мама не  успела выглянуть из окна,  -  это самый опасный момент.  От
поворота улицы Лидочка оглянулась - вроде бы успела.
     С  каждым шагом,  отдалявшим ее от дома,  Лидочка все более уходила в
будущее, погружалась в мысли о том, что ей еще предстояло сделать.
     Во-первых,  пройти набережной за <Ореанду>,  спуститься к морю у края
городского  парка,   к  пляжу,  где  имеют  обыкновение  гулять  по  утрам
немногочисленные обитатели небольших пансионатов.
     Это  путешествие заняло  минут  двадцать,  и  никто  из  знакомых,  к
счастью,  не встретился.  В парке фонари были совсем редкими, и между ними
провалы густой темноты,  пробегать которые было страшно.  Даже не  за себя
страшно,  а из-за Андрюши.  Он очутится в шестнадцатом году,  а ее нет. Он
будет искать и не найдет,  он начнет опрашивать,  и ему скажут, что именно
15  октября  1914  года  прекрасную юную  девушку  Лидию  Иваницкую  нашли
зарезанной в  городском парке,  куда  и  днем девушки поодиночке теперь не
ходят. И Андрюша содрогнется, считая, что виноват в ее гибели...
     Лидочка так  ясно представила себе картину Андрюшиного горя,  что  не
заметила,  как добежала до  берега.  Хоть октябрьский вечер был тих,  море
встретило ее  усиливавшимся грохотом.  Еще  десять минут назад,  когда она
проходила мимо платана,  волны накатывались на берег полого и без грохота.
А пока Лидочка шла парком,  разыгрался самый настоящий шторм - видно, море
раскачивалось где-то у Турции,  и волны побежали оттуда к Крыму. Шторм был
злобным   -   гневливость  его   подчеркивалась  безветрием.   Небо   было
темно-серым,  но  сквозь  облака  прорывались желтые и  оранжевые зловещие
отблески.  Само море казалось почти черным, а пена и брызги, вздымавшиеся,
ударившись о гальку, были белыми, как привидения, и фосфоресцировали.
     Несколько секунд Лидочка стояла,  завороженная этим зрелищем, а потом
поняла,  что шторм - это совсем не страшно и не плохо. Если бы они в самом
деле отправились топиться, шторм не только помог бы им сделать это быстро,
но и выбросил на берег улики. А улики у Лидочки были заготовлены. И лежали
в  сумке.  Один  ее  почти  новый  туфель (второй она  еще  вчера  вечером
выбросила на помойку на соседней улице), большая яркая заколка для волос с
искусственными  жемчужинами,  которую  мама  сразу  узнает,  а  главное  -
кружевной подол от нижней сорочки.
     Лидочка спустилась к  воде и пошла вдоль пляжа.  Стараясь не замочить
ног, она дождалась, пока очередная волна отхлынула от берега, и, спускаясь
следом за ней, намочила улики. Но тут новая волна поднялась так неожиданно
и так резво кинулась на Лидочку,  что ей пришлось со всех ног,  скользя по
гальке,  бежать наверх -  но  все же  пальцы волны настигли ее,  и  брызги
промочили юбку.
     С мокрыми уликами в руках Лидочка пошла вдоль пляжа, отыскивая место,
куда  волны  имеют  обыкновение выкидывать  остатки  одежды  утопленников.
Туфель  она  заткнула между  двумя  каменными глыбами,  заколку воткнула в
гальку, а кружевной лоскут закинула к кустам.
     Полюбоваться плодами своего труда было некогда,  да и темно.  Лидочка
пошла дальше по пляжу и тут поняла,  что нет смысла искать укромное место,
потому  что  любое  место  может  оказаться плохим  или  хорошим  -  разве
угадаешь?
     Найдя  углубление в  нависшей скале,  возле  которой  лежала  большая
плоская плита, Лидочка уселась на плиту и вытащила табакерку.
     Когда она  еще  рано  утром устанавливала шарики на  обеих табакерках
так,  чтобы не  разминуться с  Андреем,  получилось,  что они должны будут
встретиться ровно через два года -  в октябре 1916-го. Теперь же, мысленно
повторив движения пальцев,  Лидочка начала сомневаться.  И в том,  что она
правильно рассчитала время,  и  в том,  что на обеих табакерках поставлены
одинаковые деления.  Не  было уверенности,  что обе машинки будут работать
одинаково.
     Господи,  а  вдруг Андрей не услышал про то,  что она будет ждать его
ежедневно в  шесть часов у  платана?  Ведь она  может оказаться в  будущем
утром, а он - вечером. Ведь может так быть?
     Лидочка,  щурясь,  - она была немного близорука, постеснялась этого и
от всех скрывала свой порок,  даже от мамы, - разглядывала такую маленькую
и  тонкую  реечку  и  миниатюрный шарик  на  ней.  Правильно  ли  она  все
поставила? Точно ли так же, как Андрею? Тогда было светло, и она не должна
была ошибиться.
     Надо было нажать на шарик и  перенестись в  осень шестнадцатого года.
Только и всего - Андрей говорил, что этот перелет почти незаметен. А вдруг
он не хотел ее пугать? Вдруг это плавание полно ужасов и кошмарных снов?
     Андрею легче было начать путешествие,  потому что ни в первый раз, ни
во второй у него не было секунды, чтобы поразмышлять. Лидочка же сидела на
берегу; поблизости ни души...
     <Не заставляйте меня спешить!>  Подождет ее Андрюша полдня,  ничего с
ним не случится!  А вдруг она состарится на два года за это путешествие? И
это  будет как  бы  летаргический сон -  уничтожение,  сожжение времени на
костре любви!
     Хватит пустых рассуждений!  Все в  порядке!  Андрюша в безопасности в
октябре 1916  года.  Письмо в  почтовом ящике.  Улики  разбросаны.  Погони
нет...  <Мне страшно?  Нет,  мне не страшно,  мне не нужно бояться - через
несколько секунд я встречусь с Андрюшей>.
     Шумело море, сердилось, что Лидочка не досмотрит шторма.
     На всякий случай,  чтобы не потерять сумку в пути,  Лидочка обняла ее
левой рукой,  крепко прижала к груди.  Правой подняла табакерку к глазам и
нажала на шарик.
     И мгновенно рухнула в черную пропасть...


__________________________________________________________________________
     Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 24/05/2000



                               Кир БУЛЫЧЕВ

                               РЕКА ХРОНОС

                                  Роман


                                 Книга II

                        ШТУРМ ДЮЛЬБЕРА (1917 год)


                                 Глава 1

                             ДЕКАБРЬ 1916 г.

          Я чувствовал,  как  неведомая сила охватывает меня и разливается
     теплотой по всему телу.  Вместе с тем я весь был точно в  оцепенении:
     тело мое онемело. Я пытался говорить, но язык мне не повиновался, и я
     медленно  погружался  в  сон,  как  будто   под   влиянием   сильного
     наркотического средства. Лишь одни глаза светились надо мной каким-то
     фосфорическим светом, увеличиваясь в один яркий круг.
          До моего  слуха  доносился голос старца,  но слов я различить не
     мог, а слышал лишь неясное его бормотание.
          В таком  положении  я  лежал неподвижно,  не имея возможности ни
     кричать,  ни двигаться.  Только мысль моя  еще  была  свободна,  и  я
     сознавал,  что  постепенно  подчиняюсь власти загадочного и страшного
     человека.
          Но вскоре  я почувствовал,  что во мне,  помимо моей воли,  сама
     собой  пробуждается  моя   собственная   внутренняя   сила,   которая
     противодействует  гипнозу.  Она  нарастала  во мне,  закрывая все мое
     существо невидимой броней.  В сознании моем смутно всплывала мысль  о
     том,  что  между  мной и Распутиным происходит напряженная борьба и в
     этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная
     сила,  сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело
     овладеть мной.

     Так Феликс Феликсович Юсупов-младший писал в  своем дневнике в  конце
ноября 1916 года.
     В  обычные дни  князь не  вел  дневника,  ленился,  хотя  полагал это
полезным для внутренней дисциплины.  Записи появлялись в  моменты душевных
волнений,  к  примеру,  накануне свадьбы с  Ириной.  Тогда  казалось,  что
Александр Михайлович,  имевший,  кажется,  иные  планы  для  своей старшей
дочери -  как-никак племянница императора!  -  наотрез откажет Юсупову. Но
заступницей выступила Ксения Александровна, мама Ирины.
     - Сандрик,  -  сказала она,  не смущаясь присутствием Феликса,  -  ты
забыл,  как  ночи не  спал,  уверенный в  том,  что  батюшка тебе мою руку
никогда не отдаст?
     Феликс с детства был влюблен в тетю Ксению, и, возможно, не последней
причиной  его  увлечения красивой,  но  холодной Ириной  была  безнадежная
юношеская любовь к грубоватой, полной жизненной силы Ксении Александровне,
которую обожавший ее отец называл <барышней-крестьянкой>.
     Наверное,  в  такой ситуации легче бы  разобраться Фрейду,  но Фрейда
Феликс так и  не прочел.  Году в двенадцатом,  когда он учился в Оксфорде,
кто-то из тьюторов предложил ему прочесть труд австрийского гения. Но труд
был  напечатан в  Берлине готическим шрифтом,  прочесть его  было выше сил
русского князя.
     Теперь уже все позади.  Третий год Ирина - его друг и жена. Она стала
ему ближе любого из мужчин.  Может,  оттого, что у Феликса не было друзей.
Феликс был откровенным англоманом,  хотя в  столице ходили сплетни о  том,
что  курса в  Оксфорде он  окончить не  смог  и  потому по  возвращении из
Лондона вернулся в  Пажеский корпус.  К тому же Феликс не скрывал,  а даже
бравировал   печоринским  презрением  к   петербургскому  высшему   свету,
ненавистью к  продажным чиновникам и  выжившим из  ума генералам,  которые
тащат Россию к военному поражению.
     Одиночество  Феликса  определялось  и  тем,  что  он,  воспитанный  в
атмосфере превосходства его семьи по отношению к этим выскочкам Романовым,
оставался монархистом,  для которого близость к  правящему дому составляла
смысл жизни. Может, таким его воспитала мама, которая долгие годы состояла
в   близких  фрейлинах  Марии  Федоровны,   полагая  себя  как  бы  членом
романовского семейства.
     Феликс сумел отбросить мамино <как бы>.
     Он  -  сам член семейства.  Он -  муж великой княжны,  его дети будут
племянниками   и    племянницами   императора    и,    при    определенных
обстоятельствах, даже смогут претендовать на корону. Как бы ни были знатны
Юсуповы, ни один из них не поднимался так высоко.
     И  в  то  же время Феликс оставался подобен Потемкину или Зубову.  Он
стал  одним из  Романовых через постель.  И  для  высшего света никогда не
станет настоящим Романовым.  Значит,  он должен стать более Романовым, чем
все Романовы вместе взятые.
     А как это можно сделать?
     Приблизиться к Николаю и возглавить армию?
     Чепуха! Николай был холоден к Феликсу и почти игнорировал его.
     Другие великие князья? Более всего было равнодушных. Что он есть, что
он пропал - проходимец!
     Может, так и не думали о члене одного из древнейших родов (правда, из
татарских мурз), но Феликсу все время чудился шепот за спиной.
     Может,  он уехал бы снова в  свою любимую Англию,  хоть и там вряд ли
ему будет открыта настоящая дорога к славе.
     Ирина тоже была рабыней тщеславия,  она тоже была спесива,  а ее брак
оказался мезальянсом.  Увлекшись блестящим мужчиной, она выиграла его, она
утерла  нос  всем  остальным великим  княжнам,  которые исчезали навечно в
каких-то  Гессенах и  Вюртембергах,  но радость достижения рассосалась,  а
Феликсу  не  было  пути  -  со  всех  сторон  на  него  глазели враждебные
физиономии, все двери были закрыты...
     Феликс понимал,  что для него существует лишь один выход -  он должен
стать Спасителем Отечества,  новым князем Пожарским, благо война открывала
некие новые области применения сил.  Нет,  не  на фронте,  тот путь был бы
тупиком. Решать все надо в нервном центре страны - в Петербурге.
     Как  в  доме  Александра Михайловича,  где  молодые проводили большую
часть времени,  так и  в  светских салонах военные и политические проблемы
обсуждались весьма горячо.  Осень 1916 года не принесла успехов на фронте.
Наступление провалилось,  Австро-Венгрию не  удалось вышибить из войны,  и
если австрияков немного потеснили,  то  немцы на севере продолжали успешно
наступать,  они уже оккупировали важнейшие западные губернии - всю Польшу,
Прибалтику,  уже грозили Малороссии и Белоруссии, а вскоре приблизятся и к
Петербургу.   На  Западном  фронте  надежды,  которые  вспыхнули  было  со
вступлением в  войну Североамериканских Соединенных Штатов,  к  концу года
угасли -  американский корпус не  смог  внести в  войну  перелома.  А  все
разговоры о  том,  что  немцы остались без горючего,  едят крыс и  мечтают
свергнуть кайзера, оставались не более как разговорами. Может, и ели - Бог
их разберет, но и получали от того патриотическое наслаждение.
     Русскому уму нужна ясность.  Ясность заключается в  имени врага.  Как
только врага обнаружат и уничтожат, наступит райская жизнь, и по кисельным
берегам будут  бродить молочные коровы,  проваливаясь в  кисель  по  самые
рога.
     Во  время  войны наиболее популярным становится крик:  <Предали!>  Он
дает возможность бежать в  тыл,  не  боясь обвинений в  трусости.  Предать
могли  только  те,   кто  в  этом  предательстве  заинтересован.  Конечно,
соблазнительно пустить в дело евреев, но известно, что немцы их не жалуют,
да и среди генералов евреев,  как назло,  почти не нашлось. Зато в России,
где правящее семейство за последние двести лет стало немецким по крови,  а
подпирали трон лица немецкой национальности, из которых династия и черпала
кадры губернаторов,  генералов и  полицмейстеров,  не надо было показывать
пальцем - куда ни ткни, упрешься в немца.
     До   войны  в   том  не  было  беды.   От  немца  исходил  порядок  и
продовольствие. Во время войны положение изменилось.
     Сложность заключалась в том,  что лица с немецкими фамилиями в шпионы
не  шли,  потому что  как  настоящие немцы они  были  более русскими,  чем
русские,  и,  уж  конечно,  настоящими  российскими патриотами.  Продавали
Россию,  если  находилось кому  заплатить,  вполне  русские типы,  умевшие
притом кричать <Предали!> и <Держи вора!>.
     Сам государь император был вполне приемлем,  с бородкой, тихий, похож
сразу и на мужика,  и на английского короля.  Потому что с последним был в
родстве через немецких предков. Зато его жену Александру Федоровну русский
мещанин не принял - уж очень она была гордая и холодная, даже улыбаться не
умела.  Над государем в постели измывалась -  впрочем,  так ему и надо,  -
рожала только дочек,  а потом разродилась наследником,  еле живым.  В этом
можно было усмотреть злой умысел.
     Наследника,  как  в  итальянском фарсе,  лечили всевозможные врачи  и
шарлатаны,  государыня большую  часть  времени  проводила  в  монастырях и
соборах -  такой богомольной царицы из  русских бы  не  отыскать.  И  пока
государь подавлял революционеров,  проигрывал войну каким-то малоизвестным
япошкам,  а  потом и  вовсе ввязался в  войну с собственным кузеном Викки,
русский народ искал виноватых.
     И  тут  как  нельзя  лучше  помог  Распутин.  Вполне русский человек,
сибиряк,  конокрад.  Такого шарлатана русская история и не припомнит.  Это
был  гипнотизер,  сексуальный гигант  -  воплощение  всего,  в  чем  столь
нуждался малокровный двор, дрожавший над малокровным наследником.
     Чем дольше тянулась война,  чем хуже были дела на фронте и дома,  тем
явственней виделся образ  врага  и  виновника наших  бед.  В  разных слоях
общественности его  именовали по-разному,  не  сознавая,  что речь идет об
одном и том же козле отпущения.
     Социалисты имели в виду прогнивший режим и немецкую династию в целом.
     Мещанство  ненавидело  царицу  и  всяких  там  при  ней  Штрюмеров  и
Ранненкампфов.  Царицу даже никто не звал русским православным именем,  на
которое она по крещению имела право, - Александрой Федоровной.
     Ее именовали Алисой.
     Знать и  политики правого толка не  смели поднять лапу на государыню,
как бы она ни была противна их духу. Зато утверждали, что Алиса, сама того
не  ведая,  попала в  моральный плен  к  подлому развратнику Распутину,  а
подлый развратник давно уже находится на содержании немецкой разведки. Сам
император -  жертва  этого  гнусного заговора,  и  если  бы  удалось найти
способ,  чтобы  избавиться от  самозванца,  тогда все  пойдет как  надо  -
заиграют  трубы,   пойдут  в   бой   сытые   полки,   испуганно  спрячется
социалистическая крамола,  мы вступим в Берлин,  захватим проливы, возьмем
Царьград и, может, даже прибьем к его воротам щиты, что делали наши предки
в тех случаях,  когда их не хотели пустить в город,  зная, что они нечисты
на руку.
     Шли месяц за месяцем,  год за годом,  и  сколько бы людей,  близких и
далеких,  ни  открывали глаза  императору и  императрице на  то,  что  они
находятся в плену у самозванца,  те и в ус не дули.  Нравился им Распутин,
верили они  в  его  целительные силы  и  вовсе  не  верили родственникам и
политикам,   даже  маме  князя  Юсупова  не  поверили,   пришлось  Зинаиде
Николаевне возвращаться ни с чем.
     Распутин,  как и положено российскому временщику,  беззастенчиво брал
взятки,  пил  по-черному,  спал  с  цыганками и  графинями,  существовал в
окружении истеричных дам и  продажных мужчин,  умело влиял на назначения в
верхах России,  но,  разумеется, ничего изменить не мог - от того, занимал
ли пост Хвостов,  Трепов или Штрюмер,  сумма не менялась. С Распутиным или
без него империя катилась в пропасть, а имперская знать сидела по гостиным
и стенала - как избавиться от Распутина? как спасти Отечество?
     Эти стенания продолжались бы до самой революции, которая была близка,
если бы не комплекс неполноценности князя Феликса Юсупова, который изменил
течение российской истории.  Но,  как оказалось,  это изменение не сделало
князя Феликса российским Бонапартом.
     Слово <убить> не  произносилось в  салонах,  хотя  витало в  воздухе.
Некогда предки собиравшихся там князей резали друг друга и более удачливых
временщиков,  не гнушались порой и императорами.  Но к концу 1916 года они
выродились и уже не смели рискнуть - не смели поднять руку на особу хоть и
порочную и низкого происхождения, но приближенную к императору. Поднимешь,
а что потом? Что сделает с тобой государь?
     Когда  Юсупов  понял,   что  именно  он  должен  избавить  Россию  от
Распутина,  он  поделился этой,  пока  еще  туманной мыслью  с  прекрасной
Ириной.
     Ирина отнеслась к рассуждениям мужа трезво и даже деловито.
     - Феликс,  - сказала она. - Может быть, в этом и есть твой шанс. Если
ты  спасешь  Россию,  спасешь  империю  раньше,  чем  это  сделает Дмитрий
Павлович или  кто-нибудь  другой  из  великих князей,  который наймет пару
убийц, тебе не будет равного в России.
     - Ты предлагаешь нанять убийцу?  -  с деланным возмущением, а в самом
деле с некоторым облегчением спросил Феликс.
     - Ни в коем случае,  -  ответила Ирина.  -  Подвиг такого рода нельзя
путать с  уголовщиной.  Если  ты  хочешь убить Распутина,  то  именно твой
кинжал должен вонзиться в грудь временщику.
     Феликс замолчал.
     Вся  эта  сцена  его  смутила.   Он   полагал,   что  Ирина  бросится
отговаривать его,  умолять...  она же толкает его...  может,  к тюрьме?  к
казни?
     - Не  бойся,  -  сказала Ирина,  -  никто не  посмеет поднять руку на
героя. Вся Россия будет носить тебя на руках.
     Феликс пожал плечами.  Ему  не  было дела до  того,  как себя поведет
Россия, если его в то время зарубят шашками жандармы.
     Разговор  на  том  закончился  и  возобновился  вновь,   когда  Ирина
собралась на юг,  в имение своего папа, чтобы избавиться от петербургского
кашля.
     Они обсуждали ее  отъезд,  и  вдруг Феликс вспомнил один из ялтинских
вечеров трехлетней давности.
     - Ты не помнишь такого... Сергея Серафимовича? - спросил он.
     - Берестова?  Мы были у них. Такой седой, благородный джентльмен. Его
потом загадочно убили, - ответила Ирина.
     - Я помню,  что в тот вечер был спиритический сеанс.  И мы говорили о
Распутине.  О том,  что его надо убить,  чтобы спасти страну. А может, это
мне только кажется?
     - Тогда Распутин не был столь опасен, - сказала Ира.
     Она поежилась, глядя перед собой. Вспомнила:
     - Какой был страшный человек тот медиум у Берестова. Помнишь?
     - Общение с тайными силами не проходит даром,  - попытался улыбнуться
Феликс.
     Тот разговор с  Ириной,  которая вскоре уехала на  юг,  был еще одной
песчинкой на весах.
     Феликс не относился к  героям -  в нем даже не было военной косточки,
как в его отце,  чересчур бравом,  но недалеком офицере.  Он и на фронт не
спешил, хотя на него по этой причине поглядывали косо.
     Впоследствии  в  исторических исследованиях,  написанных  в  основном
после Октября, будут приняты фразы типа: <В конце 1916 года в среде крайне
правых политиков и  в окружении императора преобладали намерения физически
устранить Распутина, которого все, даже члены императорской семьи, считали
виновником военных поражений.
     Это было не совсем так.
     За  десять лет в  России не  нашлось ни одного смельчака,  который бы
перешел  от  слов  к  делу.  Все  смельчаки состояли  в  партии  эсеров  и
уничтожали  губернаторов и  полицмейстеров.  Распутин,  как  представитель
крестьянства,  вызывал  у  них  презрение,  но  не  считался  кандидатом в
мученики.
     Должен  был  появиться человек,  для  которого смерть Распутина -  не
только  освобождение  России  от  наваждения,  но  и  источник  корыстного
интереса, пересиливавшего любые опасности, проистекающие от поступка.
     Ирина,  которая  и  была  мотором в  том  семействе,  не  переставала
подталкивать порой робевшего Феликса.  Как-то, озлившись, он даже рявкнул:
<Ты-то  найдешь себе  другого мужа,  а  я  новую голову не  отыщу>.  Ирина
взглянула на него,  чуть склонив голову -  она умела так смотреть,  как на
насекомое,  и  вышла из  комнаты.  Он  помаялся с  полчаса,  пошел просить
прощения. Ирина чуть усмехнулась и ответила, что не обижена.
     В  тот  день,  когда  Феликс решился познакомиться с  Распутиным,  он
совершил шаг,  не  позволяющий думать  об  отступлении.  Если  ты,  Феликс
Юсупов,  близкий  к  престолу,  богатый и  красивый,  пошел  в  товарищи к
конокраду,  значит,  тебе не место среди чистых. Особенно если ты пошел на
это именно для того, чтобы протиснуться в среду чистых.
     Феликс с Ириной тщательно продумали дебют своей партии.
     На Мойке,  неподалеку от дворца Александра Михайловича,  в  котором в
1916  году,  пока шел  ремонт в  юсуповском особняке,  поселились молодые,
стоял дом Головиных, фактической главой которого за неимением в Петербурге
мужчин была Маша Головина, некогда приятельница Феликса. Уже не первый год
она себя открыто почитала в верных сторонницах Распутина,  в свете над ней
посмеивались, впрочем, ей до мнения света и дела не было.
     Феликс нанес  Маше  визит.  Навел  разговор на  Распутина,  что  было
несложно,   выслушал  панегирик  старцу.  Феликс  осмелился  внести  нотку
сомнения.
     - Как же,  -  спросил он, - такой праведный, как ты говоришь, человек
может проводить жизнь в кутежах и разврате?
     Маша покраснела и стала отмахиваться ручкой от Феликса, как от осы:
     - Ты  попал в  сети  клеветы!  Так  говорят враги старца!  Ведь враги
нарочно подтасовывают факты, чтобы очернить его в глазах государыни.
     - Но мне говорили,  что в <Вилли Родэ>,  где он чаще всего бывает,  у
него есть собственный кабинет. Он там танцует с цыганками...
     - Замолчи, если не хочешь, чтобы я навсегда с тобой поссорилась!
     Добившись молчания, Маша вдруг сказала:
     - Возможно, старец и делает это.
     - Вот именно!
     - Погоди!  Если он так делает,  то только для того, чтобы нравственно
закалить себя путем воздержания от окружающих соблазнов.
     Фраза была так ловко построена,  что Феликс понял:  она заготовлена и
отрепетирована заранее.
     - А  министров твой  старец  назначает и  снимает ради  нравственного
совершенствования?
     - Феликс,  давай прекратим разговор об  этом.  Он ничего не даст.  Ни
мне,  ни тебе. Лишь останется осадок. Если ты хочешь, то я тебя представлю
Григорию Ефимовичу.  Скажу,  что  ты  хочешь его видеть.  И  тогда ты  сам
сможешь убедиться, какой это святой человек!
     Феликс сделал вид, что размышляет.
     Обстоятельства складывались  в  его  пользу.  Ему  даже  не  пришлось
просить о встрече. Он даже мог показать сомнение... что он и сделал.
     Маша Головина позвонила Юсупову через неделю.
     - Завтра у нас будет Григорий Ефимович,  -  сказала она.  - Ты еще не
раздумал убедиться лично в том, какой это человек?
     - Я готов, - ответил Феликс.
     Все, Рубикон перейден.
     - Тогда я жду тебя завтра, к чаю. К четырем часам. Григорию Ефимовичу
я  уже сказала о  твоем желании с  ним познакомиться.  Он отнесся к  этому
тепло,  даже радостно.  Он любит новых людей...  Он хочет,  чтобы люди его
понимали.  Я сказала, что ты женат на племяннице государя. Оказывается, он
об этом знает.
     Еще бы,  подумал Феликс, десять лет в Петербурге - он собрал сведения
обо всех. Ему лестно знакомство со мной.
     Распутин опоздал,  вошел шумно, как хозяин, облобызал Машу и ее мать,
подбежавших под его благословение, как гимназистки.
     Он  был  точно  такой  же,  как  на  фотографиях и  литографированных
портретах.  Но одна черта, не увиденная на фотографиях, привлекла внимание
Феликса. Это были его глаза.
     Они были малы и бесцветны,  посажены очень близко друг от друга и так
углублены в  череп,  так  затенены  бровями,  что  терялись  в  орбитах  и
поблескивали оттуда,  как два холодных хрусталика.  Даже трудно было порой
понять,  открыты глаза или нет, но чувство, подобное пронзающей тебя игле,
заставляло держаться настороже.  Во  взгляде,  как  понял Феликс,  таилась
нечеловеческая сила.
     Старец опустился на соседний с князем стул и завел нервный,  быстрый,
сбивчивый разговор.
     С Распутиным всегда было трудно говорить. Мысли опережали возможности
его речи,  он не договаривал фразу,  бросал на половине, начинал новую. Он
пересыпал  речь  неопрятными словечками и  стремился  приставить к  словам
уменьшительные суффиксы,  что  в  его речи не  давало комического эффекта,
потому что он оставался личностью значительной и даже страшной.
     И Феликс испугался тому, что намеревался убить этого человека.
     Он же догадается,  что я думаю. Он сотрет меня в порошок. Как подойти
к нему с кинжалом?
     Распутин похвалялся близостью с государем,  словно Феликс об этом мог
не  слышать.  Но  Головины слушали его так,  словно он  открыл им глаза на
правду жизни.
     Потом разговор перешел на врача Бадмаева,  которого травят придворные
завистники,  а он знает все травки.  И тут Феликс догадался, каким образом
он сможет приблизиться к Распутину, не вызывая подозрений.
     - Меня собирались к нему вести, еще в детстве.
     - Чем же в детстве ты страдал, мой ласковый? - спросил Распутин.
     - У  меня,  насколько я себя помню,  бывают головокружения.  Я вообще
теряю способность двигаться.
     - И болит?
     - Нет,  болей я  не  испытываю,  -  сказал Феликс.  -  Но порой теряю
сознание.
     Головины  смотрели на  Распутина,  приоткрыв изящные  ротики,  словно
ожидали, что он сейчас превратит гадкого утенка Феликса в лебедя.
     - Ясное дело, - сказал Распутин. - Нуждаешься ты, голубчик, в сильном
моем влиянии.  Придешь ко  мне,  не  бойся,  зла я  еще никому не  сделал.
Поможем.  А теперь еще по чашке чаю, и мне идти надо. Государственные дела
призывают.
     Не  делал зла,  произнес про  себя  Феликс.  Если бы  ты  ограничился
легковерными дамочками или гусарами с  перепою,  тебе бы цены не было.  Но
твои государственные дела и есть страшный вред для России.
     Феликс все более убеждал себя в  том,  что он несет крест,  врученный
ему свыше...  Вот он,  сидит передо мной,  дьявол во плоти,  губитель моей
России.  А  я,  как  белый жертвенный паладин,  выхожу на  открытый бой  с
обнаженным мечом.
     - Ты чего задумался?  -  спросил Распутин.  - Или оробел? Тебе передо
мной робеть не след.  Ты лучше скажи,  умеешь на гитаре играть и петь? Или
врут про тебя?
     - Я играю немного...
     - Ох уж притворяешься... Сейчас со мной выйдешь. Не спешишь?
     - Нет, Григорий Ефимович, не спешу.
     Они вышли на мороз.  Григория Ефимовича ждал автомобиль с  заведенным
мотором, чтобы не заглох. Шофер был в шубе и меховой шапке. У Феликса авто
не  было -  ему  идти от  Головиных до  своего дворца -  два шага.  Но  он
почувствовал укол ненависти к этому мужику,  который осмелился приехать на
собственном авто, тогда как он, Юсупов, таится даже от собственных слуг.
     - Садись,  -  сказал  Распутин,  копаясь  пальцами в  длинной  черной
бороде. - К цыганам поедем.
     - Стоит ли?
     - А  ты,  Феликс,  не  рассуждай.  Никто тебя не увидит.  Мы ресторан
закроем, всех вышвырнем. Меня ждут.
     И тогда Феликс,  вздохнув,  подчинился, потому что раз уж ты пошел на
жертвы,  вряд  ли  стоит  останавливаться на  полдороги.  Да  и  любопытно
поглядеть -  что  же  такое распутинский кутеж.  О  них в  Петербурге чего
только не говорили.
     Кутеж  оставил  гудящую  голову,   стыдные  и   вовсе  не  разгульные
воспоминания и  память о  чувстве постоянного страха -  а  вдруг  появится
кто-то из знакомых?
     После  этой  бурной  ночи  Распутин  стал  благоволить  к   красивому
камер-пажу.  Несмотря  на  слухи,  Григорий  Ефимович  не  был  склонен  к
содомскому греху,  впрочем, как сам признавался, по пьяному делу баловался
и мальчиками. Но любил баб.
     Вот и  на лечебном сеансе,  когда Феликс отчаянно боролся с гипнозом,
он князя трогал, оглаживал, чуть не слюнявил, но знал меру и предел.
     Лечил  он  князя  в  своей спальне -  небольшой комнатке в  обширной,
многокомнатной, но тесной и неуютной квартире на Фонтанке.
     Вдоль одной стены стояла узкая кровать, небрежно застеленная спальным
мешком из лисьих хвостов, - подарок, как сказал старец, от Анны Вырубовой,
его  главной  покровительницы и  почитательницы.  Напротив  кровати  стоял
громадный сундук,  в  нем можно было упрятать медведя,  а  опершись о него
спинкой, раскинуло лапы подлокотников старое продавленное кожаное кресло -
в нем-то и полулежал Феликс, пока старец совершал над ним свои действия.
     В красном углу висело несколько образов,  горела лампада, на стенах в
рамках, а то и без - прикнопленные, висели портреты государя, государыни и
их  детей,  а  также лубочные картинки,  изображавшие сцены из  Священного
Писания, - такие листки можно было купить на базаре по пятаку.
     - Все,  - сказал старец, - поднимайся, пошли чайком побалуемся. После
сеанса обязательно надо горячим настоем жилы разогреть.
     В  столовой на  овальном столе  кипел золотопузый самовар,  стол  был
накрыт скатертью,  на  ней расставлены блюда и  тарелки со сладостями,  до
которых Распутин был  большой охотник.  Полюбившемуся Феликсу он  подвигал
тарелки и  хвалил  халву,  конфеты и  печения.  Феликс глядел на  толстые,
расплющенные на концах пальцы -  под ногтями черно -  и  холодно,  разумно
радовался решению -  он отравит Распутина. Он подсыпет яда в пирожные. Где
бы отыскать надежного доктора?
     - Гитару принес?  - спросил Распутин, хотя знал, что гитара у князя с
собой.  Сам отобрал гитару,  встретив у  черного хода,  -  на  секретности
визита настоял князь.
     Князь,   все  еще  находясь  в  некотором  трансе,   потому  что  его
воображение диктовало ему сцены смерти Распутина, пел задумчиво, негромко,
в основном цыганские романсы, которыми прославился в Оксфорде.
     Распутин сидел, опершись о ладони согнутых в локтях рук, всхлипывал и
твердил, что пение Феликса - ангельское. И что он ни попросит - старец ему
сделает.  Хочешь любую бабу,  даже великую княгиню?  И тут же спохватился,
захохотал, вспомнил, что у Феликса уже есть великая в женах.
     - Но,  может,  хочешь министерское место?  Какое министерство тебе по
нраву?  Ведь ты будешь получше министром,  чем эти старые грибы? Ты орешка
попробуй, в сахаре орешек, а потом еще нам сыграешь.
     Феликс понимал,  что ему хочется подчиняться старцу,  хочется угодить
ему.  Это наваждение,  от  которого надо избавиться.  Если не  избавишься,
Распутин разоблачит тебя и  убьет.  И Феликс радовался тому,  что осознает
опасность и потому будет в силах с ней бороться.
     На  прощание старец принялся упрашивать Феликса,  чтобы он как-нибудь
привел с собой красавицу жену.  Обещал,  что посмотрит,  здорова ли она, а
если нужна помощь,  то  помолится за  нее.  Он говорил вроде бы серьезно и
доброжелательно,  но  глазки пронзали страхом,  а  по лицу блуждала гадкая
ухмылка - может, она и привиделась князю.
     Медлить  более  было  нельзя  еще  и  потому,   что  Феликс  подлежал
мобилизации -  все члены императорской фамилии, ее младшего поколения были
на фронте.  Впрочем,  удивляться тому не приходилось - по традиции все без
исключения,  даже  хронически  больные  принцы,  с  раннего  детства  были
приписаны к  полкам,  кончали кадетские корпуса и офицерские училища.  Это
тоже сыграло плачевную роль в истории России -  ее правящая верхушка, если
не считать наследника престола, который получал более широкое образование,
состояла из  кадровых офицеров армии или  флота,  то  есть  к  современной
политической жизни была не приспособлена.  Впрочем, и сам Николай II лучше
всего чувствовал себя во главе полка,  на параде или на учениях.  Но уже в
штабной  комнате  он   терялся,   потому  что  офицером  был  старомодным,
бесталанным,  для  парадов,  а  не  для  танковых сражений.  Беда русского
командования,  когда все  определяла близость к  престолу,  была  связана,
разумеется,  с  деградацией самой империи.  Ведь  в  наполеоновских войнах
император не  смел  после первых неудачных попыток командовать Кутузовым и
Барклаем.  А  вот  Плевну  в  1877  году  штурмовали долго  и  неудачно  -
августейшие полководцы на роль Наполеонов не годились.
     Феликсу помогло то,  что казалось ему проклятием, - он не принадлежал
по крови к царской семье,  и никто не мешал его отцу дать сыну гражданское
образование.  Отец  полагал,  что  Оксфорд откроет сыну истинную карьеру в
современном  государстве.   Оксфорд  ничего  не  открыл,  только  прибавил
сплетниц и врагов.  И Феликс,  уже по собственному разумению, резко сменил
карьеру и по возвращении из Лондона отправился в Пажеский корпус.  Он стал
камер-пажом,  правда,  с  опозданием.  Но  теперь  после  трех  лет  войны
камер-пажей стали отправлять на фронт.
     Так что надо было торопиться со своими планами.
     Главного кандидата на  роль  соучастника подобрала Феликсу Ирина.  Им
нужен был  член императорской фамилии.  Если не  будет великого князя,  то
Феликс  рискует  оказаться на  каторге,  как  бы  ни  радовалось общество.
Великий князь станет щитком.  Но  где найдешь такого,  кто не струсит,  не
спасует перед фактом измены государю.  Кто не выдаст заговор по глупости -
быть участником провалившегося заговора позорно,  и тут рискуешь оказаться
посмешищем.
     Ирина недаром собирала сплетни и  слухи.  Она  нашла соучастника там,
где,  казалось бы,  и не отыщешь такового.  Им был Дмитрий Павлович, кузен
государя,  сын  отщепенца в  семействе,  ибо Павел Александрович умудрился
жениться вторым браком на разведенной жене полковника.  Незнатной женщине,
да  еще разведенке,  нечего было делать во дворце.  Павел прожил несколько
лет в Париже,  а сейчас командовал гвардейской дивизией без особого успеха
и желания -  но он исполнял свой долг. А сыну не досталось даже дивизии. И
сын  не  скрывал своей ненависти к  Распутину и  его клике,  за  что был в
немилости. Ему тоже хотелось стать спасителем Отечества.
     Феликс позвонил Дмитрию Павловичу.  Сказал, что должен встретиться по
неотложному делу.
     Знакомство их  было чисто светским,  в  их  кругу так по  телефону не
разговаривали.  Из  этого следовало,  что дело не бытовое,  не семейное...
Дмитрий Павлович согласился принять Юсупова в пять часов.
     Феликс  подготовил  речь  перед  Дмитрием  Павловичем.   В  ней  были
сакраментальные слова  о  том,  что  уничтожение Распутина спасет  царскую
семью,   откроет  глаза  Государю,   и   Он,   пробудившись  от  страшного
распутинского гипноза, поведет Россию к победе.
     Но  Феликсу  даже  не  пришлось держать речь.  Через  несколько минут
Дмитрий  Павлович,  сначала  принявший  Юсупова  официально и  даже  сухо,
предложил перейти к делу.
     Он был достаточно умен,  чтобы сообразить,  что судьба принесла ему в
лице этого красавчика шанс спасти Отечество и кузена.
     - По правде говоря,  -  сказал подобревший Дмитрий Павлович,  звеня в
колокольчик,  чтобы принесли по чарке доброй водки за успех предприятия, -
я с внутренним негодованием узнал, что вы были замечены в последние недели
в обществе этого изверга. И при первых ваших словах я заподозрил интригу.
     - Это  невозможно,   я  человек  чести.  Я  согласен  взять  на  себя
исполнение смертного приговора старцу.  Мне  важнее ваше  сочувствие,  чем
участие. Ваше имя не будет запятнано.
     - Запятнано?  -  Дмитрий Павлович был выше ростом,  чем его гость, он
принадлежал к  той  кавалерийской породе Романовых,  что  до  конца  жизни
оставались поджарыми. Походная форма сидела на нем ладно, как на ветеране,
не думающем о том, чтобы она сидела ладно. - Запятнано? - повторил Дмитрий
Павлович,  глядя в окно кабинета.  -  Это благородное пятно.  Пятно чести.
Наступает время жертвовать собой ради идеи,  ради империи. Если мы с вами,
князь,  не  возьмем на  себя риск замарать наши фраки,  то  грош нам цена.
История приговорит нас к забвению.
     Это были высокие слова,  и они прозвучали искренне.  Князь Юсупов был
посланцем небес, призванным спасти князя от забвения.
     - У меня есть помощник,  -  сказал Юсупов.  - Штабс-капитан Васильев.
Военлет.  Он находится в  Петрограде на излечении после ранения.  Мы с ним
познакомились в Ялте.  Ирина встретила его на благотворительном вечере,  и
вот на днях он появился здесь.
     - Вы намерены привлечь к заговору иных лиц? Я не советую.
     - Я   полагаю,  ваше  высочество,  поговорить  с  кем-то  из  ведущих
монархистов.  Политиков.  Может так статься,  что нам пригодится поддержка
определенной части общественного мнения.
     Дмитрий Павлович не скрыл улыбки.
     - Подстилаете сено, князь? - спросил он.
     - Моя цель состоит не в простом убийстве,  не в дворцовом перевороте,
- возразил  Юсупов,   -  а  в  акте  гражданского  сознания.  Мне  хочется
объединить  в  нем  аристократию,  царское  семейство  и  верных  престолу
политиков.
     - Но помните,  -  сказал Дмитрий Павлович,  - что за пределами узкого
круга  заговор  превращается  в   предмет  для  разговоров  и  обязательно
провалится.
     - Я помню об этом.
     - Тогда действуйте, с Богом. Я не смогу вам помочь на этом этапе, так
как через несколько дней возвращаюсь на фронт.
     - Я  возьму на  себя  самую отвратительную часть заговора,  -  сказал
Феликс.  -  Я  буду общаться с этим человеком.  Я должен быть хитрым,  как
змий.
     - Именно об этом я хотел вам напомнить.  С Богом,  я благословляю вас
на благородное дело. Будьте осторожны, мой друг.
     И они подняли по рюмке за успех предприятия.
     На  прощание договорились -  ни  одной  бумажки,  ни  одной  строчки,
могущей повредить заговору. Все переговоры только устно, только в надежном
месте, только без свидетелей.
     И  когда они расстались,  Феликс кинулся к  Ирине с радостной вестью.
Теперь следовало подыскать известного влиятельного думца,  у которого есть
те же проблемы,  как у Юсупова и Великого князя. А может, иные, но могущие
толкнуть его к отчаянному акту убийства.
     Сначала Юсупов посетил профессора Маклакова.  Его прочили в  премьеры
конституционного правительства,  он  был уважаем банкирами и  адвокатами -
само воплощение здорового консерватизма.
     Маклаков выслушал Юсупова,  который в этой беседе не ставил точек над
i, ибо собеседник его не был связан кастовыми интересами с Феликсом и мог,
несмотря на данное слово,  поведать миру с  трибуны Государственной думы о
существовании заговора.
     Но Маклаков отлично понял Юсупова. Понял и оробел.
     У  него  был  образ,   утвержденный  мнением  общества.   И  в  образ
консервативного профессора убийство никак не  вписывалось.  Если  Маклаков
окажется  участником  заговора,  он  никогда  уже  не  вернет  себе  облик
интеллигента с  чистыми руками.  К  тому же Маклаков отлично понимал,  что
Распутин -  лишь надводная часть айсберга и  империя рухнет,  в  чем он не
сомневался,  не  из-за  Распутина,  а  по  причинам куда более глубинным и
неотвратимым.
     Так что Маклаков ничего не выигрывал, а слишком многое терял.
     Он  ответил Юсупову уклончиво,  дал  слово  никому  не  обмолвиться о
визите  князя.   И  они  расстались,  понимая,  что  Маклаков  в  заговоре
участвовать не будет.
     И тогда решено было обратиться к крикуну и демагогу.
     Таких в Думе было несколько. Но последовательно злобный, монархист из
монархистов - один. Пуришкевич.
     Такие есть в каждом русском парламенте. Их движущая сила - ненависть.
Причем  ненависть  крикливая,   очевидная  настолько,  что  порой  кажется
наигранной.   Набор  врагов  у   Пуришкевича  (они   же   враги  короны  и
национального  духа)   был   устрашающим.   Если   бы   они   когда-нибудь
объединились,  Пуришкевич бы рухнул под грузом их чувств. Но враги никогда
не   могли  объединиться.   Одни  по  причине  несходства  характеров  или
политических позиций,  другие потому, что не принимали или делали вид, что
не принимают Пуришкевича всерьез.
     Разумеется,  Распутин в устах Пуришкевича был пугалом номер один,  он
не  раз  выступал  с   требованием  избавиться  от  старца  ради  спасения
Отечества.   И   в   отличие  от   Маклакова  Пуришкевич  был   достаточно
безответственным типом -  он отлично подходил в качестве третьего (если не
считать   таинственного  штабс-капитана)  участника  заговора   тщеславных
циников.  Убить Распутина?  Это гениальная мысль!  Давно только об  этом и
мечтаю. Для этого есть исполнитель? Еще лучше. Я сделаю все, чтобы заговор
удался.
     Пуришкевич видел себя во главе правительства доверия,  которое придет
ради  спасения  Руси,  правительства честных  монархистов,  в  котором  он
возьмет в руки власть.
     Все  заговорщики были обречены на  провал своих далеко идущих планов,
потому что  сама  постановка вопроса -  ликвидируйте Распутина,  и  Россия
вздохнет свободно! - была порочна.
     Но  выступить  катализатором процессов,  кипящих  под  крышкой  котла
российского общества, они были способны.


     Устраивая вместе с  Сергеем Серафимовичем спиритический сеанс в  Ялте
перед войной,  пан  Теодор понимал,  что  жизнь и  смерть Распутина станут
одним из узловых моментов в истории России, и потому старался не выпускать
из виду старца и тех,  кто мог реально ему противостоять. Ему было приятно
сознавать,  что уже в  1914 году он  обратил внимание на  молодого Феликса
Юсупова.  Сейчас  же  Феликс  настолько близко сошелся с  Распутиным,  что
Петроградский  совет  был  вынужден  обратить  на  это  внимание.   Феликс
докатился до того,  что ездит с Распутиным к цыганкам, безумствует там и -
вы не поверите! - играет на гитаре в сомнительных компаниях, словно жалкий
тапер. И до этого докатился владелец юсуповских миллионов!
     Теодор из  своих источников знал,  что все не так просто.  Феликсу не
было нужды в  Распутине,  тем  более что  он  не  стремился к  карьере,  и
тщеславие его могло бы обойтись без дружбы с временщиком.
     Феликс что-то замыслил, понял Теодор. И так как его роль в нашем мире
заключалась,  в частности, в том, чтобы знать о событиях, могущих повлиять
на  пути развития земного общества раньше,  чем они произойдут,  он удвоил
внимание и попытки проследить за каждым шагом Юсупова.
     Поэтому Теодор знал о  беседе Феликса с  Дмитрием Павловичем,  о  его
разговорах со  штабс-капитаном Васильевым,  который вообще  переселился во
дворец Юсуповых на Мойке, так как неудобства, связанные с ремонтом, его не
удручали.  Зато он  мог  исподволь подготавливать сцену для драматического
действия.
     Теодор даже  пошел  на  то,  чтобы познакомиться со  штабс-капитаном.
Авантюра с  Распутиным,  в  которую он с удовольствием впутался по причине
своего беспутного характера,  не  занимала целиком его  времени и  мыслей.
Потому он посещал увеселительные заведения,  правда, не высшего толка, так
как денег у  Юсупова просить не хотелось,  да Феликс и не был самым щедрым
из  друзей.  В  ресторане <Каприз> напротив Елагина  острова  он  встретил
как-то поляка или серба с  густыми черными бровями и огненным взором,  они
славно посидели,  и Теодор, как звали нового друга, заплатил по счету. Это
расположило к  нему Васильева,  и он поведал другу детства (к тому времени
Теодору удалось внушить Васильеву,  что он - его друг детства) все, что он
знал о заговоре. И обещал держать Теодора в курсе дел, тем более что живой
ум штабс-капитана подсказал ему,  что Теодор - человек не жадный и готов в
будущем угощать бедного пилота.


     Пуришкевич рекомендовал в  заговор еще  одного человека -  толстого и
мрачного доктора Лазаверта,  которого он  представил как идейного борца за
интересы самодержавия.  Доктор Лазаверт от  идейности не  отказывался,  но
сразу же  заговорил с  Юсуповым о  гонорариуме.  Он произносил это звучное
слово со  смаком,  будто речь шла не о  деньгах,  а  о  букете цветов либо
Нобелевской премии.
     Юсупов обещал доктору щедро оплатить его  услуги.  Доктор был  нужен,
потому  что  убийство  предполагалось  цивилизованным,   а   не  азиатским
преступлением.  Доктор должен был составить яд и потом проверить, помер ли
Распутин.
     Когда заговорщики вчетвером впервые встретились во  дворце Александра
Михайловича  (Дмитрий  Павлович  еще   не   возвратился  из   Могилева)  и
разрабатывали детали плана,  то решено было не привлекать к делу слуг.  Но
кто-то  должен был управлять авто.  Васильев был готов на  это,  но Юсупов
указал на  то,  что с  рукой на перевязи ему будет нелегко это сделать,  к
тому же такой шофер запомнится случайному взгляду.
     Тогда  Пуришкевич предложил кандидатуру доктора  Лазаверта.  Лазаверт
признался,  что  обучился  этому  искусству  на  фронте,  когда  занимался
поставками медикаментов в  госпитали,  а  теперь вообще намерен приобрести
себе автомобиль. Он был готов вести авто. На том и порешили.
     В  начале декабря Юсупов два  раза встречался с  Распутиным,  который
демонстрировал свою любовь к князю, они подолгу беседовали. Распутину было
лестно  выступать перед  слушателем,  который не  заискивал перед  ним,  а
казался улыбчивым и любезным.
     Юсупову было нелегко сохранять вид легкомысленный и  беззаботный.  Он
жил  в  ощущении убегающего времени.  Зима  была  в  разгаре,  на  фронтах
затишье,  но в городах было неспокойно, железные дороги работали все хуже,
и  начались перебои с  хлебом.  Даже самые горячие патриоты уже  не  смели
кричать о жертвах во имя победы. Нужно было подстегнуть страну, прежде чем
она вырвется из рук властей и  поплывет,  кружась,  к водовороту.  В любой
момент затея Юсупова могла лопнуть, и с каждым днем риск все увеличивался.
Ведь если в  тайну посвящены пять человек,  значит,  реально о  ней  знает
дюжина.  Ведь не смог же Феликс скрыть приготовления от Ирины,  хоть ему и
удалось уговорить ее  уехать в  Крым,  не  столько ради  ее  безопасности,
сколько опасаясь настойчивых требований Распутина познакомить его с женой.
Женщины непредсказуемы - Ирина тем более.
     Если о заговоре узнавали власти,  то, желая того или нет, они обязаны
были принять меры. И Юсупову грозила опасность очутиться в Петропавловской
крепости,  ничего не совершив. Но была и другая опасность, тоже реальная -
некая вторая группа,  желая также пробиться в бессмертие, опередит Юсупова
и получит все лавры и терновые венцы.
     Юсупов  назначил  покушение  на   середину  декабря.   Благо  сам  он
пользовался полным доверием старца.  Но  ведь и  это -  не  вечно.  Старец
капризен и  подозрителен.  В  любой момент по навету или по справедливости
Юсупов  лишится доверия Григория Ефимовича.  И  тогда  провалится заговор,
который именно на доверии жертвы и основывался.
     В  одну  из  последних встреч Распутин и  вовсе  испугал Юсупова.  Он
откровенно заговорил о мире.
     Они  сидели в  тесной,  заставленной темной тяжелой мебелью гостиной,
пили чай.  Распутин хватал с подноса розовые круглые пирожные и кидал их в
рот, как орешки. Губы его блестели, пальцы лоснились от жира.
     - Вот что,  дорогой,  -  говорил он наставительно.  - Хватит воевать,
довольно крови пролито, пора кончать всю эту канитель. Разве немец не брат
тебе?  Господь говорил:  <Люби врага своего,  как любишь брата своего>,  а
какая же у нас любовь получается?  Сам-то все артачится, да и Сама чего-то
уперлась:  не  иначе как  их  опять там кто-нибудь худому научает,  а  они
развесили уши,  слушают!  Тьфу ты!  Но ты не думай. Я своего добьюсь. Я их
уломаю. Они все по-моему сделают, хоть и спешки нету...
     - Нет!  -  вырвалось у Юсупова.  -  Мир -  это позор для России!  Вы,
Григорий Ефимович, о нашей национальной чести подумали?
     - Национальная честь -  это не для нас, мужиков, - возразил старец. -
Вы  же знатные,  о  людях и  думать не можете.  Только я  один и  пекусь о
народе.  Вот  покончим с  этим  кровавым делом  и  объявим  правительницей
Александру  с  малолетним сыночком,  а  Самого  пригласим  в  Ливадию,  на
отдых... Вот-то будет радость ему огородником заделаться. Устал он больно,
отдохнуть надо, а глядишь, в Ливадии, около цветочков, к Богу ближе будет.
У него на душе много есть чего замаливать... одна война чего стоит! За всю
жизнь не замолишь!
     - А как же Дума? - спросил Юсупов.
     - Говорунов сразу разгоним.  Ишь надумали! Против помазанников Божьих
пошли!  Давно пора их к чертовой матери послать...  всех, всех, кто против
меня кричит, - всем худо будет!
     Надо не  забыть,  думал Юсупов,  все  пересказать Пуришкевичу.  Он  в
последние дни избегает меня. Дмитрий Павлович испугается конца войны. Кому
нужен мир без победы? Всем нужна победа, тогда и будем мириться.
     - Вот евреи просят меня свободу дать, - гудел голос Распутина. - Чего
ж, думаю, не дать? Такие же люди, как и мы с тобой, Божья тварь.
     Когда вечером того же дня Юсупов рассказывал Пуришкевичу о  последнем
визите, он сделал одно добавление к действительности.
     Он поведал о том,  как их беседу прервал звонок в дверь, как Распутин
отвел  его  в  спальню и  велел не  высовываться.  А  сам  принял гостей в
кабинете. Оттуда Юсупову были слышны голоса, и он, конечно же, не утерпел,
выглянул в  щель.  Оказалось,  что в  гостях у  старца собралось несколько
неприятных типов, у четверых был, несомненно, еврейский облик, трое других
были белобрысые, с красными лицами и маленькими глазами.
     - Вся  эта  группа  производила впечатление грязных  заговорщиков,  -
закончил свой рассказ Юсупов. - Распутин же сидел среди них с важным видом
и что-то им рассказывал. Заговорщики посмеивались и записывали его слова в
свои черные книжечки.
     Пуришкевич кивал,  давая  понять,  что  понимает подсказку Юсупова  -
противоестественный союз мирового еврейства с тевтонскими шпионами угрожал
самому существованию России.
     - Мы  не  можем терять ни  минуты,  -  сказал политик.  -  Я  готов к
выступлению.
     - Дмитрий Павлович днями будет в Москве, - сказал Юсупов.


     На последнем совещании заговорщиков, которое происходило в санитарном
поезде Пуришкевича,  был  разработан план,  как сказали бы  через полсотни
лет, <сценарий> убийства.
     Подобно  мальчикам,  планирующим  набег  на  соседский  сад,  который
стережет  вредный  сторож,  группа  взрослых  мужчин  просидела три  часа,
разложив на столе бумажки,  чертя на них стрелы и крестики,  а затем,  обо
всем договорившись,  сожгли их в  печке,  чтобы не осталось даже пепла.  А
затем  все  заговорщики кинулись по  берлогам,  чтобы  занести  события  и
решения  рокового  дня  в  свои  дневники,  ибо  все  без  исключения вели
дневники, в которых намеревались оправдаться перед потомством.
     Решено  было  следующее:  Юсупов приглашает Распутина посмотреть свой
холостяцкий уголок в доме родителей на Мойке, где как раз кончался ремонт.
Приглашать старца надо на ночной кутеж,  потому заехать за ним требуется в
полночь.
     Следует  отравить  Распутина  пирожными,  начиненными цианистым кали.
После  чего  вынести  труп  Распутина во  двор  и  погрузить в  автомобиль
Великого  князя,   так   как   на   радиаторе  этого  авто  был   укреплен
великокняжеский  флажок  и   полиция  не   имела  права  этот   автомобиль
останавливать.
     Точнее место,  куда  надо  сбросить труп,  поручалось отыскать князю,
который может проехать по подходящим местам в том же авто.
     Затем заговорщики поклялись,  что ни  один из  них не проговорится об
участии в  покушении остальных и  вообще будет отрицать осведомленность об
убийстве.
     Каждый понимал, что эта клятва по крайней мере условна.
     Обстоятельства могут сложиться так,  что сознаться окажется выгодным.
И вряд ли кто из заговорщиков удержится от соблазна.
     Ирина срочной телеграммой просила мужа не  начинать ничего,  пока она
не возвратится из Крыма. Никто из заговорщиков не подозревал, что движущей
силой  их  предприятия была  стройная  застенчивая женщина  редкой  робкой
красоты.
     Ирина простудилась,  и пришлось начинать без нее,  так как 16 декабря
стало  последним  сроком  -  надвигался Новый  год,  государь  вернется  в
Петербург из  Ставки  -  заговорщики не  смели  совершить убийство  в  его
присутствии.  Хотя царя считали слабовольным,  у  него могло хватить воли,
чтобы пресечь заговор или быстро раскрыть его.
     У  Феликса возникло небольшое осложнение -  17-го утром ему надо было
сдавать в  корпусе экзамен по  тактике,  прогулять его -  навлечь на  себя
ненужные  подозрения.   Следовательно,   надо  было  провести  убийство  с
наименьшей потерей сил...  к  тому же даже такому холодному человеку,  как
Юсупов,  было  нелегко  готовиться шестнадцатого к  экзамену,  если  ночью
предстояло стать спасителем Отечества и  убить -  все же  ему раньше этого
делать не  приходилось -  очень живого,  сильного и  хорошо относящегося к
Феликсу  человека.   Впрочем,   Феликс  старательно  занимался  весь  день
шестнадцатого декабря, и это помогало ему не думать о предстоящей ночи.
     В час дня Феликс сделал перерыв в занятиях и, вызвав авто, отправился
во дворец Юсуповых на Мойке.
     Феликс приказал остановить авто, не сворачивая к подъезду.
     Окна в комнату, где все произойдет - узкие, почти вровень с землей, -
выходили на речку. Набережная была пустынна, и в снегу редкими экипажами и
телегами были промяты колеи.
     Несмотря на  середину дня,  в  окнах  подвала горел свет  и  мелькали
очертания людей. Там кипела работа.
     - Могли  бы  завесить окна!  -  закричал князь  от  дверей,  сбежав в
подвал.
     Старый  камердинер  Василий  Иванович,  человек  верный,  ездивший  с
Феликсом в Англию, который командовал убранством комнаты, ничем не показал
удивления.
     Прошел,  перешагивая через вещи,  к  окнам,  задернул уже  повешенные
шторы, сразу стало темно.
     - Лампы принесут к вечеру, - сказал Василий Иванович.
     - Бог с вами,  - отмахнулся Юсупов, не признавая упрека, - открывайте
окна, только не шумите и не мелькайте. Не хочу, чтобы весь город знал.
     Феликс глядел, как слуги вешали на стены ковры.
     Он сам придумал и нарисовал комнату,  стараясь, чтобы она понравилась
гостю.
     Ловушка была сделана из винного погреба дворца. Комната была мрачная,
узкие окна  давали мало света.  Ровный гранитный пол  рождал холод,  стены
были  облицованы серым  камнем,  своды побелены.  Казалось бы,  невозможно
превратить этот подвал в приятное жилище, но Феликс был уверен, что сможет
сделать из него приманку,  приятную сердцу старца.  Ведь следовало сделать
так, чтобы он согласился выпить чаю, не спешил и не волновался.
     Две невысокие арки делили подвал на неравные части.  Узкая часть была
прихожей - оттуда дверь вела на лестницу. Если подняться по ней на пролет,
выйдешь во двор, а еще выше располагался кабинет Феликса, лежавший как раз
над подвалом. Лестница эта была винтовой, из темного дерева.
     Вошедший в  прихожую  со  двора  сразу видел две большие разноцветные
китайские вазы, стоявшие в нишах.
     Пройдя под  арку,  он  оказывался в  широкой части  подвала,  которая
должна была имитировать столовую.
     Сюда Юсупов велел принести много темной мебели,  зная, что именно так
обставлена гостиная  в  доме  Распутина.  Обтянутые кожей  стулья,  мягкие
черные кресла теснились между шкафов и буфетов, еле уместившихся по стенам
и  снабженных ящиками  и  ящичками.  Между  креслами,  стульями и  шкафами
размещалось несколько столиков с инкрустированными крышками, на них стояли
кубки из слоновой кости и фарфоровые вазы.
     Во  весь пол был расстелен пышный персидский ковер,  а  в  углу,  где
ковра не хватило, положили шкуру белого медведя.
     В  центре комнаты располагался овальный стол,  за  которым предстояло
сидеть Григорию Ефимовичу.
     Удовлетворившись тем,  как  идут  работы  по  приготовлению  комнаты,
Феликс  отдал  последние  указания  Василию  Ивановичу -  купить  побольше
печений,  пирожные и всяких сладостей, а также принесли из подвалов доброй
мадеры. К одиннадцати часам вечера следует накрыть наверху, в кабинете чай
на четверых и  внизу,  на двоих,  и ничего не жалеть,  словно будут гулять
человек пять.


     В одиннадцать Феликс возвратился в подвал. Он совершенно подготовился
к завтрашнему экзамену - успел!
     В  подвале его  ждал только Василий Иванович.  Хоть дом  и  протопили
после ремонта,  в подвале было сыровато и зябко. Василий Иванович сидел на
корточках перед  камином  и  кормил  его  деревянными чушками.  При  звуке
быстрых шагов Феликса он с трудом поднялся,  и Феликс подумал,  как он уже
стар. Ведь Феликс помнил его с детства - точно таким же, без перемен.
     - Людей отпустил? - спросил Феликс.
     - Так точно.
     Феликс  прошел  вокруг  стола.  Стол  был  уставлен сладостями густо,
словно собирались пировать большой компанией.  Мадера была открыта. Феликс
хотел  было  попробовать  -  мадера  была  своя,  из  маминого  подвала  в
Ай-Тодоре,  но  тут же спохватился -  его остановил иррациональный страх -
словно мадера уже  отравлена,  будто кто-то  обогнал Феликса и  подготовил
ловушку для самого охотника.
     - Ты иди, - сказал Феликс.
     Василий Иванович удивился:
     - А кто же подавать будет?
     - Я сам.
     - Тогда я останусь, ваше сиятельство. От меня будет польза.
     Феликс  усмехнулся.  Преданность  слуги,  как  в  хорошем  английском
романе, всегда трогала его.
     - Василий, - сказал он, пытаясь не дать волнению отразиться в голосе.
- Чем ты дальше будешь отсюда сегодня ночью, тем лучше.
     - Я понимаю, что не с девицей остаетесь, - сказал Василий.
     - Какая может быть девица - ты бы первым княгине донес.
     - Может, и не донес бы, - сказал Василий Иванович.
     - Тогда  иди,   иди,  справимся.  Завтра  с  утра  пораньше  приходи.
Понадобишься.
     Василий  Иванович  колебался.  Он  не  мог  ослушаться князя,  но  не
хотелось оставлять его. Тревожно.
     Феликс подтолкнул слугу к дверям и сам вышел за ним следом.
     И вовремя.
     Во  дворе,  переступая с  ноги на  ногу,  словно морж,  в  обтекающей
бобровой шубе,  покачивался доктор  Лазаверт.  Он  пришел раньше остальных
гостей.
     - Вы на извозчике? - спросил Феликс вместо приветствия.
     - Не беспокойтесь,  -  ответил доктор высоким,  как бывает у  больших
толстых людей, голосом, - я расплатился на углу Невского.
     Было  темно,  мела  поземка,  яркий  фонарь покачивался от  ветра над
входом в подвал.  Еще один фонарь был на набережной, недалеко от ворот, он
тоже качался и гонял длинные тени на золотом снегу.
     Две  фигуры -  высокий князь  и  приземистый Пуришкевич -  возникли в
воротах,  сначала силуэтами,  подсвеченные сзади,  потом их осветил фонарь
над дверью.
     - Мы не опоздали? - громко спросил Пуришкевич.
     - Нет, все в порядке, - сказал Феликс.
     Великий князь стянул с  руки перчатку,  все смотрели на это и  ждали,
когда же он освободит длинные пальцы.  Затем Великий князь поздоровался за
руку со всеми заговорщиками.
     Наступила пауза, ее прервал Феликс.
     - Добро пожаловать, так сказать, - произнес он с кривой усмешкой.
     Намек на шутку не прозвучал.
     Феликс первым открыл дверь в  дом и  пошел вниз по винтовой лестнице.
Остальные чуть задержались, и Пуришкевич спросил оттуда:
     - А мы где будем?
     Хотя знал, еще вчера осматривали место.
     Из кабинета Феликса на верхнюю площадку вышел штабс-капитан Васильев.
Юсупов и не заметил, как он прошел наверх.
     - Нет,  нет,  -  сказал Дмитрий Павлович, - сначала посмотрим, как вы
все подготовили, княже.
     В столовой было тесно.  Все стояли вокруг стола, обозревали тарелки и
блюда с  пирожными,  словно макет поля боя,  какие устанавливают в военной
академии на занятиях по тактике.
     - Начнем?  -  спросил Феликс.  Голос сорвался, пришлось откашляться и
повторить вопрос.  Феликс был  зол  на  себя  за  такое  мелкое проявление
слабости.
     Он  открыл  дверцу  резного  шкафа  черного дерева  и  достал  оттуда
заготовленную коробку.
     Пуришкевич посмотрел на нее жадно,  Феликс подумал,  что он оголтелый
человек. Очень опасный.
     Доктор Лазаверт подошел к столу поближе, шуба мешала ему.
     - Позвольте, - сказал штабс-капитан и стащил шубу с доктора. Он кинул
ее  на кресло.  И  Феликс подумал -  только не забыть ее здесь.  Только не
забыть. Все может сорваться из-за пустяка.
     В  коробке была небольшая широкогорлая склянка и  в  ней -  несколько
палочек цианистого кали.
     Доктор взял блюдце,  положил на него палочку и  принялся разбивать ее
чайной ложкой.  Палочка была  не  очень  твердой и  послушно рассыпалась в
порошок. Доктор растирал порошок, он был при деле и успокоился - он мог не
думать  об  убийстве,  достаточно заняться приготовлениями к  медицинскому
опыту.
     - Пирожные,  -  приказал доктор Феликсу, словно хирург, который велит
сестре милосердия подать ему скальпель.
     Феликс подвинул коробку с пирожными.
     - Вы уверены, что он любит именно эти пирожные? - спросил доктор.
     - Да,  я видел,  как он их пожирал,  -  сказал Феликс.  - Как грязная
скотина.
     Он пытался раззадорить себя.
     Пирожные  оказались  шоколадными эклерами  -  доктору  было  нетрудно
отделить верхнюю половину и  положить по  толике  порошка в  темный  крем.
Остальные следили за  движениями рук  доктора,  словно  учились делать так
сами, в следующий раз.
     Никто  не  произнес  ни  слова,  пока  доктор,  нашпиговав последнее,
десятое пирожное, не распрямился и ссыпал остатки порошка в коробку.
     - Что-то спина болит, - сообщил он, - видно, погода меняется.
     Штабс-капитан Васильев, единственный из всех, нашелся и ответил:
     - Судя по приметам, грядут морозы, и значительные притом.
     - А в рюмки будем насыпать? - спросил Феликс.
     - Рискованно,  -  сказал доктор.  - Он может заподозрить, если Феликс
Феликсович откажется пить с ним. Лучше не рисковать.
     - А пирожные? - спросил Пуришкевич. - Князь тоже откажется.
     - Я не люблю сладкого, - сказал Юсупов. - Григорий знает об этом.
     - Следует сделать на  столе некоторый беспорядок,  -  вдруг заговорил
Великий князь.  -  У вас были гости и ушли. А убрать не успели. Разоренный
стол  вызывает  доверие.  Одни  гости  ушли,  другие  пришли,  вы  человек
гостеприимный, но порядка в доме нет.
     Феликс хотел было возразить -  порядок в  доме был.  Но  спохватился.
Великий князь обращался не к нему, а к Распутину.
     Все придвинулись к  столу и  с облегчением начали разрушать созданную
слугами картину -  наливали в чашки чай, разворачивали конфеты и оставляли
их  рядом с  блюдцами.  Васильев даже плеснул чаю на  скатерть и  выдержал
осуждающий взгляд хозяина дома.
     Пуришкевич налил себе мадеры, выпил и потом спросил:
     - А вы уверены, доктор, что не успели отравить?
     Все нервно засмеялись, смеялись долго, не могли остановиться.
     - Пора ехать,  - сказал Феликс, самый молодой, но и самый выдержанный
и холодный.
     Доктор первым перестал смеяться.  Еще  вчера было обговорено,  что он
поведет автомобиль, потому что с этого момента ни один из слуг, даже самых
верных,  допущен к тайне не будет. Кроме доктора, вести авто было некому -
у  Васильева рука на перевязи,  Пуришкевич и близко к машине не подходил -
его возили на думском авто.  Вот и остался толстый Лазаверт,  единственный
безыдейный  заговорщик.  Ему  что  мертвый  Распутин,  что  живой  -  было
безразлично.
     Наверху в кабинете Феликс приготовил доктору костюм шофера -  кожаную
куртку,  фуражку с  квадратными очками,  прикрепленными к околышу,  краги.
Костюм был тесноват,  но  доктор не  жаловался,  ему трудно было подобрать
костюм по размеру.
     Там же Юсупов облачился в  длинную доху и меховую шапку со спущенными
наушниками, чтобы скрыть лицо.
     Потом в  кабинете присели на дорожку.  Словно перед долгим и  опасным
путешествием, к Северному полюсу.
     - С Богом, - сказал Дмитрий Павлович как старший по званию.
     Гости втроем остались наверху и  приготовились к долгому ожиданию,  а
князь с  Лазавертом сошли во  двор,  доктор сел на  водительское место,  а
князь  стал  крутить  заводную  ручку.   К  счастью,  мотор  был  славным,
английским <роллс-ройсом>,  несмотря на  мороз,  завелся после  нескольких
оборотов.
     Во дворе осталась вторая машина, Великого князя.
     Через несколько минут автомобиль остановился у дома 64 на Гороховой.
     Автомобиль остался на улице, не доезжая нескольких саженей до дома, а
Юсупов пошел к воротам. Там стоял дворник, он не хотел пускать Феликса, но
тот сказал, что господин Распутин его ждут и велели прийти с черного хода,
чтобы не беспокоить агентов охранки.
     Дворник не узнал князя, на что тот и рассчитывал, оставаясь в темноте
за  воротами и  поднимая воротник дохи,  словно замерз.  Пришлось дать ему
четвертной. Дворник помял ассигнацию в пальцах и пропустил гостя.
     В  черном ходе  было темно.  Завизжала,  кинулась из-под  ног  кошка.
Все-таки  Россия  -  всегда  Россия,  размышлял Юсупов,  ощупью поднимаясь
наверх.  В доме живет диктатор империи,  его надо охранять днем и ночью. И
что же?  Охранники сидят в парадном подъезде, а с черного хода любой может
подняться к  старцу  неузнанным,  в  худшем  случае подкупив дворника.  Ну
ладно, не хватает агентов - так повесьте лампочку!
     Феликс не  был уверен,  нужная ли  ему дверь перед ним.  Но на дверях
черного хода не было табличек с номерами квартиры.
     Он тихонько постучал,  рассчитывая на то, что если квартира чужая, то
обитатели ее спят и не услышат, что кто-то скребется с черного хода.
     Тут же из-за двери послышался приглушенный голос старца:
     - Кто там?
     - Григорий  Ефимович,   это  я,   Феликс.   Приехал  за   вами,   как
договаривались.
     Оба  таились,  словно  мальчишки,  которые  собрались за  яблоками  в
монастырский сад.
     Загремела цепочка.  Затем скрипнула задвижка -  без  помощи хозяина с
черного хода войти нелегко.
     На кухне тоже было темно. Только у Распутина в руке свечка.
     - Ты чего закрываешься?  -  Распутин подозрительно смотрел на шапку с
опущенными ушами и поднятый воротник.
     - Мы же сговорились,  - нашелся Юсупов, - чтобы сегодня про нас никто
не знал.
     - Верно, верно, - сказал старец.
     Он  тоже был  взволнован -  он  ждал визита в  знатный дом,  ибо  был
тщеславен и  в  глубине души пресмыкался перед знатью.  Потому проклинал и
клеймил князей и  графов за то,  что не любят народ и не помогают государю
править Россией.
     Они прошли в спальню,  где Распутин,  бывший до того в длинной ночной
рубахе, натянул черные бархатные шаровары, белую шелковую рубашку, вышитую
васильками,  подпоясался малиновым шарфом. И сразу стал похож на скомороха
или  на  актера,  изображающего русского  мужика.  Шуба  и  бобровая шапка
валялись на сундуке, и Распутин молча одевался, потом сунул ноги в высокие
валенки.
     - Теперь и идти можно, - сказал он.
     Теперь и умирать можно, мысленно поправил его Юсупов.
     - Ну что,  сначала к цыганам или потом? - спросил старец. - А то ждут
нас там.
     - Можно и к цыганам, - стараясь казаться равнодушным, произнес князь.
     Распутин сразу всполошился.
     - А что? К тебе нельзя? - спросил он. - Мамаша приехали?
     - Не беспокойтесь,  -  сказал Феликс.  -  Мама с Ирэн в Крыму, еще не
приехали. У меня сегодня товарищи были, да разъехались.
     - Не люблю твою мамашу,  -  признался старец,  направляясь к кухне. -
Небось  с  теткой Лизаветой дружит.  Они  все  на  меня  матушке клевещут.
Матушка мне их клеветы сразу передает. Не получится у них.
     Во дворе старец сказал:
     - Хочу  посмотреть,   как  ты  дворец  отремонтировал.  Люди  хвалят,
говорят, как царский.
     - Сейчас и посмотрите, - сказал Феликс.
     Вдруг его начала молотить дрожь, и он, чтобы скрыть ее, сказал:
     - Что-то сегодня мороз сильный.
     - К  утру еще сильнее будет,  -  ответил Распутин.  -  А  ко мне днем
Протопопов приезжал.  Знаешь зачем?  Не выходи,  говорит, из дому два дня.
Есть сведения,  что  тебя ночью убивать будут.  Или  сегодня,  или завтра.
Ничего себе, даже охранить не могут. За что им батюшка деньги платит?
     Распутин говорил не  уставая,  ворчал,  но  без злобы,  хотя Феликсу,
конечно же, было страшно слушать эти слова, - словно старец испытывал его,
намекал на то, что обо всем ему известно.
     - Поедем,  поедем.  -  Князь старался казаться спокойным.  Он  взял с
сундука шубу и  стал надевать ее  на  Распутина.  Если бы нож -  сейчас бы
ударить его -  никто не догадается.  Или еще лучше -  пистолет!  Нет,  так
нельзя, у него в комнатке за кухней прислуга спит.
     - Деньги-то,  деньги забыл! - Распутин вырвался, открыл сундук. Пачки
денег  лежали  там,  завернутые в  газеты.  Распутин вытаскивал деньги  из
бумаги и совал в карманы шубы.
     - Столько денег? - Князь не удержался, вопрос получился глупым.
     - Сегодня получил,  -  ответил старец.  -  Добрые люди принесли.  Мне
добрые люди много денег приносят,  а я их на добрые дела пускаю. Я их и не
считаю, на что мне деньги считать, что я - Митька Рубинштейн, что ли?
     Распутин рассмеялся,  но,  когда пошли по черному ходу, оборвал смех,
чтобы не разбудить прислугу.
     Они  очутились на  площадке лестницы.  Дверь закрылась,  и  наступила
полная темнота. Юсупову стало страшно, как никогда в жизни. Он даже присел
от страха,  опершись о стену,  -  сейчас Распутин задушит его, обязательно
задушит.  Он обо всем догадался и только ждет момента, чтобы разделаться с
Феликсом.
     Князю  было  страшно  жалко  себя,   такого  молодого,  талантливого,
красивого,  у которого вся жизнь впереди.  И какое право имеет этот темный
старец, мошенник и совратитель женщин, убить его?
     Он хотел закричать,  но крик не получился, а снизу, с нижней площадки
лестницы, послышался грубый голос Распутина:
     - Ты чего застрял? Темноты боишься, что ли?
     - Иду.  - Феликс не сразу заставил себя последовать за старцем. Внизу
хлопнула дверь. Распутин вышел во двор.


     В  доме Распутин хотел было идти наверх,  к  кабинету,  но  Юсупов за
рукав шубы потащил его вниз.
     - Там все накрыто, - сказал он.
     Только бы друзья не зашумели! Распутин чуткий, как лесной зверь.
     - Почему в подполе? - удивился Распутин. - Ты мне не говорил. Что же,
ты меня в дворницкой принимать будешь?
     - Я люблю те покои.  - Юсупов вел его вниз по лестнице, толкнул дверь
в  подвал.  -  Никто не побеспокоит,  можно с  друзьями посидеть.  У  меня
сегодня уже были,  только ушли.  Видишь,  я слуг отпустил, некому со стола
убрать.
     - Ну и  правильно,  что отпустил.  -  Вид стола с  остатками чаепития
успокоил Григория.  Он  повесил шубу на  вешалку в  узкой комнате,  а  сам
прошел в  столовую.  Но  садиться не  стал,  а  повторил:  -  И  чего этот
Протопопов меня оберегает? Я ведь заговорен от злого умысла. Пробовали, не
раз пробовали меня жизни лишить,  да  Господь все время просветлял.  Вот и
Хвостову меня погубить не удалось. Прогнали Хвостова, где он? А я вот тут,
добро людям несу. А кто меня тронет, тому плохо придется.
     Если бы Юсупов был в заговоре одинок,  если бы не было товарищей, что
сидели над головой,  шептались и ждали, он не посмел бы тронуть старца. Но
сейчас отступать нельзя -  жизнь  один  раз  дается,  сегодня не  сделаешь
обязательного, и упустил свой жизненный шанс!
     - Шоффер у тебя толстый, на шоффера не похожий. Иудей?
     - Француз, - сказал Феликс. - Жан.
     - И лицо у него такое странное - где я его видел?
     - Да в моей машине и видел.
     - У тебя другой был, рыженький.
     - Они сменяются, - сказал Юсупов.
     Им овладело нетерпение.  Надо все сделать скорее - пока не сорвалось.
Как  будто  тянешь тяжелого сома  и  думаешь,  порвет ли  он  леску -  еще
минутку... уже берег близко. Но вот сорвался, ушел в глубину!
     Распутин уселся за стол,  оглядел тарелки и блюда,  словно полководец
поле боя с вершины холма.
     Юсупов сразу подвинул ему блюдо с пирожными.
     - Вы эклеры любите, Григорий Ефимович, - сказал он.
     Несколько секунд  пальцы  Распутина висели  над  блюдом с  пирожными,
потом он убрал руку.
     - Нет, сладкие больно.
     - Мадеры?
     Все. Охота началась. Сомнения покинули Феликса. Он знал, что Распутин
не выйдет отсюда живым.
     Юсупов налил чаю.  Самовар был велик и потому не остыл. Но угли в нем
потухли.  Распутин  пил,  не  замечая,  что  чай  едва  теплый.  Он  начал
рассуждать о том,  как спасет Россию, и перешел на близкую свадьбу дочери,
которую  отдавали  за  офицера,  георгиевского кавалера,  что  его  весьма
волновало - он вот-вот породнится с настоящим дворянином.
     Разговаривая,  Распутин протянул снова руку и  взял пирожное с блюда.
Юсупов смотрел,  как он  подносит пирожное ко  рту,  как рот раскрывается,
шевелятся губы, а пальцы у Распутина - плохо мытые, с черными ногтями.
     Юсупов готов был  закричать заговорщикам:  <Он съел пирожное!  Конец!
Сейчас он упадет!>
     И было не страшно - только бы скорее кончилось.
     - Ты  чего  так  смотришь?  -  спросил Распутин.  -  Будто привидение
увидал.
     Распутин засмеялся.  Он не боялся в  гостях у князя.  Почему-то в его
голове жило убеждение, что князья гостей не обижают.
     Он взял еще одно пирожное.
     Юсупов налил в бокал мадеры.
     - Попробуйте, Григорий Ефимович, - сказал он. - Из Ай-Тодора, с наших
виноградников.
     Распутин отпил мадеры, похвалил ее и спросил:
     - Ну, поедем к цыганам? Чего здесь засиживаться?
     - Поедем,  конечно, поедем. - Он утвердительно кивал и ждал, когда же
Распутин будет падать?
     В подвале пахло дешевым одеколоном Распутина и ваксой. Хорошо, что не
дегтем сапоги мажет.
     Мадера Распутину понравилась,  и  он пил бокал за бокалом,  закусывая
отравленными эклерами.  На  блюде,  их  почти не осталось.  Неужели доктор
что-то спутал?  Нет,  так не может быть!  Я не соберусь с силами повторить
все снова!
     Распутин поднес руку к горлу и отставил рюмку.
     - Вы что? Болит? - с надеждой спросил князь.
     - Нет, просто першит, - ответил старец.
     Он ласково улыбнулся князю, и тот понял, что еще минута - и он убежит
отсюда.
     И  вдруг  выражение лица  старца  изменилось.  Его  брови  сошлись  к
переносице, лоб пересекся морщинами. Он дышал быстро и лихорадочно.
     - Что с вами? - с надеждой спросил князь.
     Распутин уронил голову на руки и глухо произнес:
     - Налей чаю. Жажда мучает.
     Юсупов начал  наливать чай,  он  видел,  как  трясутся его  руки,  но
остановить дрожь был бессилен.  Только бы не заметил Распутин... Ну почему
он не умирает! Он же должен давно умереть!
     Неожиданно  Распутин  уперся  ладонями  в  стол  и  поднялся.  Сделал
несколько шагов по комнате, увидел гитару Юсупова.
     - Сыграй,  голубчик,  что-нибудь веселенькое, - попросил он. - Люблю,
когда ты поешь.
     Юсупов покорно взял  гитару.  Тяжкое,  тупое чувство провала овладело
им.
     Он запел <Степь да степь кругом...>.
     - Не то, - сказал Распутин, - совсем не то. Я же веселенького просил.
     - Не могу, - искренне ответил Юсупов, - настроение невеселое.
     Юсупов пел и смотрел на часы.
     Оказывается, уже пошел второй час, как Распутин сидит в подвале.
     - Спой еще, к цыганам не поеду, - сказал Распутин. - Тяжко мне...
     Он прикрыл глаза, словно задремал.
     Более Юсупов не мог выдерживать этого поединка.
     - Я сейчас приду, - сказал он.
     - Ты куда?
     - По-маленькому, отлить, сейчас вернусь.
     - Ну иди, потом и я схожу. - Распутин вяло улыбнулся.
     Юсупов выбежал из комнаты и в несколько прыжков преодолел два пролета
лестницы.
     Его шаги услышали. Когда он распахнул дверь, за ней стояли Пуришкевич
и Васильев.
     Юсупов приложил палец к губам.
     - Он жив? - спросил Великий князь. - Не вышло?
     - Яд не подействовал! - сказал Юсупов.
     - Этого  не  может  быть!   -  откликнулся  доктор.  -  Как  медик  я
ответственно заявляю вам,  что яд совершенно свежий и доза его достаточна,
чтобы убить роту.
     - Может, он выплюнул? - спросил Пуришкевич.
     Юсупов  только  отмахнулся.   Ему  показалось,  что  за  спинами  его
сообщников стоит знакомый человек,  которому здесь быть не положено, но он
никак не мог приглядеться к нему и узнать.
     - Мы пойдем все вместе, - сказал Пуришкевич, - мы накинемся на него и
задушим.
     Все  двинулись  к  выходу  из  кабинета.  Ими  руководило нетерпение,
чувство волчьей стаи.
     Феликс  расстался с  Распутиным,  но  не  со  страхом перед  ним.  Он
представил себе,  как,  мешая друг дружке,  вся эта компания вваливается в
подвал и  Распутин,  который жив и здоров,  встречает их,  подняв стул или
схватив в руку бутылку вина. Еще неизвестно, кто возьмет верх.
     - Стойте.  -  Князь загородил соратникам дорогу.  - Я сам. Мне только
нужен револьвер. Дмитрий Павлович...
     Дмитрий Павлович был в  походной форме,  ремень через плечо,  на  нем
кобура.
     Великий князь не раздумывал,  расстегнул кобуру и  протянул револьвер
Юсупову.
     Возвращаться в кабинет не стали.  Так и стояли на лестнице, уверенные
в том, что ожидание вот-вот закончится.
     Юсупов оказался почти прав.
     Распутин был жив.  Он сидел за столом, опустив голову. Юсупов стоял в
дверях,  сжимая за  спиной рукоять револьвера,  сейчас бы и  выстрелить...
Распутин поднял голову и мрачно поглядел на князя.
     - Чем ты меня отравил?  -  спросил он.  -  В животе все жжет.  Дай-ка
мадеры. Может, полегчает?
     Юсупов вздохнул с облегчением. Можно еще на минуту отложить убийство.
     Свободной рукой  он  налил в  рюмку мадеры,  Распутин выпил ее  одним
глотком.
     - Так-то лучше, - сказал он. - А теперь поехали к цыганам.
     - Поздно, - ответил Юсупов.
     - Они привыкли.  Бывает, в Царском задержат меня дела, так я ночью на
авто к ним еду. Они ждут. Мыслями-то я с Богом, а телом с людьми.
     Он подошел к буфету. Внутри на полке стояло хрустальное распятие.
     - Красивая вещь, - сказал он.
     - Вы бы помолились, - помимо воли вырвалось у Юсупова.
     Распутин обернулся к Феликсу и смотрел на него покорно,  внимательно,
как будто не узнавая.
     Юсупов повторял про  себя:  <Господи,  дай  мне  сил!  Дай  мне  сил.
Господи!>
     Он вынул руку из-за спины, поднял пистолет и направил его на старца.
     Странно, но тот не увидел этого движения. Он ждал.
     Покорно, как будто они с князем сговорились заранее.
     Куда стрелять? В сердце?
     Юсупов прижал дуло револьвера к розовой рубашке и нажал на спуск.
     Распутин страшно взревел, как раненый зверь.
     Он грузно повалился навзничь на медвежью шкуру, покрывавшую пол.
     На  выстрел  откликнулись  нетерпеливые  громкие  шаги  -   остальные
заговорщики кинулись  по  лестнице  вниз,  кто-то  из  них  неловко  задел
выключатель, и свет в подвале погас.
     Кто-то  налетел  на  Юсупова,  вскрикнул.  Юсупов  боялся  ступить  в
сторону, чтобы не наступить на труп.
     - Свет! - закричал он. - У двери выключатель.
     Свет вспыхнул почти сразу.
     Комната была полна людьми.  Распутин лежал навзничь,  кулаки сжаты на
груди, на розовой рубашке расплывается кровяное пятно.
     - Он жив, - прошептал Пуришкевич.
     Лицо Распутина подергивалось от  судороги.  Будто он  силился открыть
глаза.
     Юсупов поднял было пистолет, но остерегся выстрелить.
     Он не хотел, чтобы кровь залила медвежью шкуру.
     Лицо Распутина застыло, кулаки разжались.
     - Все,  -  сказал Лазаверт,  но наклоняться и проверять не стал - ему
было достаточно того, что он видел.
     Юсупов  наклонился,  Пуришкевич помог  ему,  и  они  стащили  тело  с
медвежьей шкуры на каменный пол.
     И тут все забыли,  что делать дальше.  Конечно, был план вывезти тело
на речку и  кинуть в прорубь подальше от дворца,  но сразу перейти к этому
прозаическому делу не хотелось.  Да и  Юсупов был так измочален последними
часами. Холодный Дмитрий Павлович произнес слова, которых все ждали:
     - Я  предлагаю,  господа,  подняться в  кабинет и  выпить по рюмке за
успешное завершение нашего предприятия.
     На  лежащего в  углу Распутина никто не смотрел.  Даже любопытства не
было. А может, боялись его.
     Все  с   облегчением  потянулись  прочь  из  подвала.   Юсупов  вышел
последним, выключил свет и запер подвал на ключ. Он не хотел, чтобы кто-то
случайно забрел туда и увидел.
     Лестница была  освещена скудно,  и  Юсупов,  поднимавшийся последним,
посмотрел наверх -  еще на пролет.  Но там было темно и  пусто.  И  все же
тревога его не оставляла.
     Сначала в  кабинете было тихо.  Юсупов сам  разлил по  рюмкам мадеру,
такую же, какой угощал Распутина.
     Дмитрий Павлович коротко поблагодарил Феликса от  имени нации за  его
подвиг, и все стоя выпили за здоровье князя.
     Затем занялись делами.
     Лазаверт  в  виде  шофера  и  штабс-капитан  Васильев,   изображавший
Распутина - в его шубе и шапке, а также Великий князь, сжавшийся на заднем
сиденье,  инсценировали отъезд  Распутина из  дворца -  мало  ли  кто  мог
следить за Юсуповым!
     Машина должна была завезти Дмитрия Павловича в  его дворец,  чтобы он
мог пересесть в свой,  крытый автомобиль и вернуться на нем к Юсупову.  На
этом автомобиле и вывезут тело Распутина.
     Приготовления заняли  несколько  минут.  Переодетый  Васильев  и  его
спутники покинули дворец.  Юсупов остался в узкой прихожей подвала, откуда
только что вынесли распутинскую шубу.
     В доме,  кроме  него,  оставался лишь Пуришкевич,  который поднялся в
кабинет и набрасывал что-то в  большом  черном  блокноте,  возможно,  свою
завтрашнюю  речь  в  Думе.  Завтра перед освободившейся от кошмара Россией
откроются новые дали.
     Смутная тревога мучила Юсупова.  Не  могло  все  так  легко и  просто
кончиться - неправильно это.
     Он прошел в большую комнату.  Распутин все так же лежал на полу. Лишь
пятно крови на рубахе расплылось шире.  Нет,  он мертв, он не мог остаться
живым!
     Юсупов смотрел на Распутина и думал, почему он не жалеет его и вообще
не  испытывает  никаких  чувств.   Как  будто  не  имеет  к  смерти  этого
чернобородого человека никакого отношения.
     И вдруг у него все внутри сжалось.
     Веко Распутина заметно дрогнуло.
     Старец сначала открыл левый глаз, затем правый.
     Он смотрел на Юсупова. Будто только что проснулся.
     Это кошмар, такого быть не может...
     Ноги приклеились к полу, он хотел крикнуть, но голос не повиновался.
     Вдруг Распутин вскочил на  ноги.  Нет,  так не поднимается немолодой,
почти убитый человек.  Он вскочил как резиновая игрушка -  подпрыгнув -  и
тут же вцепился в горло Феликсу.
     - Феликс! - повторял он негромко, но со злобой... а может, с мольбой?
- Феликс...
     Юсупов все же вырвался,  потому что в  нем удесятерились силы,  -  он
боролся за свою жизнь.
     Он  кинулся прочь и,  столкнувшись,  чуть  не  сшиб с  ног  человека,
который от дверей снимал ручным переносным аппаратом эту страшную сцену на
синема.
     В  тот момент Юсупов был слишком перепуган,  чтобы его узнать и  даже
удивиться его появлению.
     Он ворвался в кабинет и закричал Пуришкевичу,  уютно устроившемуся за
княжеским письменным столом:
     - Он жив! Он уйдет!
     - Револьвер! - Пуришкевич вскочил из-за стола. - Где ваш револьвер?
     - Я вернул его Великому князю! А ваш? Дайте ваш!
     - Нет, - отрезал Пуришкевич.
     Если до того момента он был лоялен и довольствовался вторыми ролями в
спектакле,  то  сейчас  наружу  вырвалось  его  действительное отношение к
Юсупову:
     - Вы  умудрились погубить дело,  мальчишка!  Теперь пора  действовать
мужчинам.
     Может быть,  это  была  цитата,  может быть,  Пуришкевич придумал эти
слова когда-то по другому случаю. Но сейчас он был грозен и убедителен.
     Он  бегом направился к  двери,  отстранил темную тень  -  человека со
съемочным аппаратом, и выбежал на лестницу.
     Он увидел, что Распутин уже поднялся из подвала на лестничный пролет.
     - Он не выйдет! - крикнул Юсупов. - Там заперто.
     Но на деле дверь была открыта.
     Распутин скрылся в темноте за дверью.
     Остался лишь его хрип и невнятный звук голоса.
     Юсупов прислонился к стене. У него опустились руки.
     Все впустую!  Погибла жизнь.  Тюрьма,  может, казнь - и за что? Он же
все сделал. За всех!
     - Нет! - закричал Пуришкевич. - Не позволю!
     Он  кинулся на  двор,  чуть не  сшибив по  пути Юсупова и  человека с
киносъемочным аппаратом,  нахально снимавшего фильму, словно он был у себя
дома.
     Наконец Феликс узнал его.
     Он  пришел из  далекого прошлого,  из  довоенного года,  из  вечера у
высокого джентльмена в Ялте, которого потом убили... Это же медиум!
     Юсупов думал о медиуме отрешенно - это не имело отношения к главному.
Но легче думать о медиуме, чем о собственной судьбе.
     С улицы донесся выстрел. Потом еще один.
     Может, еще не все потеряно? Может, его догнали?
     Но  у  меня нет оружия!  -  хотел было сказать Юсупов,  но не к  кому
обратиться.  Он  поднял руку и  с  удивлением увидел,  что  держит в  руке
тяжелую  резиновую  дубинку,   которую  дал   ему  Маклаков,   отказавшись
участвовать в заговоре. Помог чем мог.
     Юсупов выбежал во  двор как раз в  тот момент,  когда раздался третий
выстрел.
     Распутин был уже у открытых ворот; еще два шага - и он на улице.
     Пуришкевич отставал от  него шагов на двадцать.  Он стоял и  палил из
револьвера.
     Распутин упал в  сугроб.  Пуришкевич догнал его  и  почему-то  ударил
каблуком в висок. Потом отшатнулся.
     - Я попал! - крикнул Пуришкевич, обернувшись к Юсупову.
     И побежал к дому.
     - Вы куда? - спросил Юсупов.
     Слова гулко раздавались в сверкающей морозной ночи.
     - Меня нельзя видеть!  - откликнулся на бегу Пуришкевич. - Меня здесь
не было!
     Юсупов чуть  было  не  улыбнулся.  Убийца в  конечном счете  оказался
трусом,  но издевка мелькнула и пропала -  он пошел к сугробу.  Наполовину
утонув в  нем,  лежал Распутин -  Юсупов уже не верил старому хитрецу.  Он
опять обманывает!
     Но Юсупов ничего не успел сделать - с улицы послышались голоса.
     В открытые ворота бежал городовой! Этого еще не хватало!
     Юсупов кинулся к воротам.
     - Тут стреляли, вашество! - Городовой был молод, простоват и напуган.
     - Ничего страшного.  - Юсупов выталкивал городового из ворот - только
бы  он не увидел лежащего тела.  -  У  меня гости были,  офицеры.  Выпили,
постреляли, дело молодое.
     В  волнении Юсупов не  замечал,  что выталкивает городового резиновой
дубинкой,  но городовой видел и дубинку, и тело, лежавшее у сугроба, возле
которого неподвижными тенями маячили фигуры слуг,  выбежавших на  выстрелы
из людской. Там же стоял медиум из Ялты, продолжавший снимать фильму, хотя
никто его уже не замечал.
     Выйдя со  двора,  городовой куда-то быстро пошел,  придерживая шапку.
Юсупов почувствовал облегчение и кинулся к Распутину.
     Тот лежал, но не в той позе, в которой Юсупов его оставил.
     Он еще жив?
     Не может быть!
     Нервы князя окончательно не выдержали,  и он побежал внутрь, к себе в
кабинет, где спрятался Пуришкевич.
     Пуришкевич стоял в кабинете у окна, наблюдая за событиями во дворе.
     - Что с вами,  князь?  -  спросил он.  - Почему вы не принимаете мер?
Разве вы не видите, что там посторонние?
     Юсупов был готов убить своего сообщника.  И Пуришкевич даже отступил,
увидев,  как  судорожно дернулась рука  князя с  зажатой в  ней  резиновой
дубинкой.
     - Выпейте воды,  -  сказал он.  Он взял со стола стакан и стал лить в
него из хрустального графина, но промахивался, и вода брызгала на ковер.
     Юсупов отмахнулся от воды.
     - Где Дмитрий Павлович,  наконец?  - сердито воскликнул Пуришкевич. -
Мы же должны увезти тело.
     В дверь кабинета постучали.
     Юсупов  сделал  было  шаг  к  двери,  но  дверь  уже  отворилась  ему
навстречу.
     Там стоял камердинер Василий Иванович.
     - Простите,   ваше   сиятельство,   -   сказал   он   ровным  голосом
вымуштрованного слуги, - там вернулся городовой. Они вас просят.
     - Я сам!  -  сказал Пуришкевич.  -  Я сам поговорю. Я умею говорить с
народом.
     Поведение его  было нелогично -  только что он  боялся огласки и  тут
забыл об этом.  Юсупов хотел было остановить думца,  но передумал - пускай
бежит.  Только бы  Распутин был мертв.  Если он оживет снова,  я  этого не
вынесу!
     Городовой переминался с ноги на ногу возле сугроба. Слуги тоже стояли
там.
     Юсупов  услышал,  как  Пуришкевич  излишне  громко,  как  с  трибуны,
объясняет городовому:
     - Знаешь, кто с тобой говорит?
     - Не имею чести, вашество...
     - С  тобой  говорит член  Государственной думы  Владимир Митрофанович
Пуришкевич. Неужели не слыхал обо мне?
     - Так точно, слыхал.
     - Выстрелы,  которые ты слышал, убили Распутина. Того самого мерзавца
и  самозванца,  который продавал нас немцам и  губил батюшку-царя и  наших
героев-солдатиков!
     Господи, как все это лживо и фальшиво! Юсупов не подходил ближе.
     - Если ты любишь Царя и свою Родину,  -  продолжал речь Пуришкевич, -
ты будешь молчать!  И  это относится и к вам,  господа,  -  жест в сторону
слуг.
     Он добьется совершенно обратного эффекта. Он нас всех выдаст!
     - А теперь иди прочь и забудь о том, что видел. Забудь!
     - Так точно!
     Городовой пошел прочь.  Он шел неуверенно,  будто с  каждым шагом ему
приходилось вновь решать задачу,  слушаться ли голоса разума и  дисциплины
или этих господ, которые убили Гришку Распутина?
     Пуришкевич остался без аудитории, но это его не смутило.
     - А теперь,  голубчики,  попрошу перенести тело внутрь,  чтобы каждый
прохожий не мог им любоваться!
     Слуги послушно потащили тело Распутина к открытой дверце в подвал.
     Пуришкевич командовал ими, но до тела не дотрагивался.
     Распутин лежал на лестничной площадке,  откуда вели ступеньки вниз, в
подвал, где его убивали, и наверх - в кабинет.
     Там  горела  верхняя  лампа,   и  Юсупов,  подошедший  к  телу,  смог
разглядеть, как зверски был убит временщик. Лицо было обезображено многими
ударами... Но вдруг Юсупов увидел, как вновь дрогнуло веко старца...
     Это уже случалось не раз за ту ночь. И никогда Юсупов не сможет точно
сказать,  что это случилось на самом деле или было плодом его взболтанного
воображения.
     Но Юсупов окончательно сорвался с катушек.
     Неожиданно для  самого себя он  кинулся к  трупу и  принялся бить его
резиновой дубинкой,  ударять  сапогами  и  притом  вопил,  матерился,  как
извозчик,  и  дергался...  а слуги,  которые только что принесли труп и не
успели уйти,  и Василий Иванович с Пуришкевичем,  стоявшие выше на пролет,
замерли от невероятного ужаса этой сцены.
     Любопытно,  что  впоследствии все участники этого злодейства написали
мемуары, и во всех мемуарах сцена избиения трупа стала как бы кульминацией
этой ночи.
     <Я  ринулся  на  труп  и  начал  избивать его  резиновой палкой...  В
бешенстве и остервенении я бил куда попало...  Все божеские и человеческие
законы в эту минуту были попраны>, - признавался князь.
     Ему вторил Пуришкевич:  <Он не  мог поверить в  то,  что Распутин уже
мертвое тело, и, подбежав к нему, стал изо всей силы бить его двухфунтовой
резиной  по  виску  с   каким-то  диким  остервенением  и   в   совершенно
неестественном возбуждении.
     Я,  стоявший наверху у  перил лестницы,  в первое мгновение ничего не
понял и оторопел, тем более что, и к моему величайшему изумлению, Распутин
даже и  теперь еще  подавал признаки жизни.  Перевернутый лицом вверх,  он
храпел,  у  него закатился зрачок правого глаза...  Но я  пришел в  себя и
крикнул слугам скорее оттащить Юсупова от убитого, ибо он может забрызгать
кровью и себя,  и все вокруг,  и в случае обыска следственная власть, даже
без полицейских собак, по следам крови раскроет дело.
     Слуги  повиновались,   но  им  стоило  чрезвычайных  усилий  оттянуть
Юсупова,  который как  бы  механически,  но  с  остервенением,  все  более
возраставшим,  колотил Распутина по виску... Наконец его оттащили. На него
было страшно смотреть,  до такой степени ужасен был его вид,  с блуждающим
взглядом,  с  подергавающимся лицом и  бессмысленно повторяющим:  <Феликс,
Феликс, Феликс...>
     Под  монотонное  бормотание  рехнувшегося  Юсупова  Пуришкевич  велел
слугам принести материи, чтобы обернуть труп и связать его.
     Юсупов потерял сознание.
     Вернувшийся на авто Лазаверт осмотрел его и сказал,  что теперь князь
будет спать.
     Пуришкевич велел  ему  подсобить слугам  и  втащить труп  Распутина в
крытый авто Дмитрия Павловича,  но тут Лазаверту стало плохо, он отбежал в
сторону,  и  его  вырвало на  снег.  В  перерыве между спазмами он  сказал
Пуришкевичу, что виновата его комплекция.
     Дмитрий Павлович   сам   сел   за  руль.  Они  со  штабс-капитаном  и
управились, скинув труп в полынью Петровского моста.


                                  * * *

     Юсупов проснулся часа через три.  Не без помощи Пуришкевича,  который
собрался уйти до рассвета. Он не сразу вспомнил, что произошло.
     Пуришкевич велел  Василию  Ивановичу пожертвовать одной  из  дворовых
собак.
     В сарае было два пса,  они должны были сторожить дом, но в ту ночь их
не выпускали.  Василий Иванович с  револьвером Пуришкевича застрелил пса в
сарае,  потом  вместе  с  Пуришкевичем,  которому  нравилось планировать и
устраивать заговоры, протащили тяжелое кровоточащее тело пса по двору, где
бежал Распутин,  и  бросили его в  сугроб туда,  где Распутин окончательно
упал, добитый Пуришкевичем.
     - Вы знаете ваш урок, - сказал Пуришкевич.
     Юсупов стоял  рядом,  ежился на  холоде в  накинутой на  плечи  шубе.
Казалось, он с трудом соображает, что же произошло.
     Василий  Иванович от  имени  остальных трех  или  четырех  слуг,  что
собрались проводить хозяина, заверил Пуришкевича, что они сейчас же начнут
замывать подвал и лестницу.
     Тогда Пуришкевич взял Юсупова под руку и вывел его на набережную.
     Пошел  легкий искристый снежок,  искорки легко  порхали под  фонарем.
Извозчик вовсе не  удивился,  увидев пьяных загулявших господ.  Пуришкевич
отвез Юсупова до дворца Александра Михайловича, а сам поехал домой.
     Юсупова  встретил  Федор,  брат  его  жены.  Федор  был  восторженным
юнкером, который давно заподозрил, что Феликс занимается делами секретными
и  государственными.   Феликс  в  свое  время  не  удержался  -  в  порыве
откровенности признался юноше, что намерен убить Распутина.
     Федор не  спал всю  ночь -  он  догадался,  что  Феликс совершит свой
подвиг именно этой ночью.
     Он встретил Феликса в передней. Он был бледен и курил не переставая.
     - Слава Богу! - кинулся он к Феликсу. - Наконец ты... так что же?
     - Распутин убит,  - ответил Феликс голосом полководца, который только
что разгромил Наполеона.  - Но больше я ничего тебе не скажу. Я смертельно
устал и хочу спать.
     Юсупов уснул без задних ног. Но в десять его разбудили.
     Оказывается,  его  желал видеть у  себя  полицмейстер Казанской части
генерал Григорьев по делу, не терпящему отлагательства.
     Юсупов привел себя в порядок и вышел в кабинет, где его ждал генерал.
     - Вы хотите спросить меня о ночных выстрелах в доме моих родителей? -
спросил Юсупов.
     Он был свеж,  подтянут,  доволен собой.  Он сделал шаг в  историю,  и
теперь  его  ничто  не  остановит.   Но  вести  себя  надо  осмотрительно,
неизвестно,  как поведет себя императрица. Что она заставит сделать своего
мужа? Потребуется ли мученик Новой России?
     Мучеником Юсупов становиться не намеревался.
     Генерал Григорьев был толст,  потлив, собирался на пенсию, и для него
визит к  Юсупову был неприятен и  опасен.  Он тоже не знал,  чем обернется
дело,  и  его терзали самые мрачные предчувствия.  Что бы  ни случилось во
дворце Юсупова,  будут искать стрелочника.  А  когда ты так велик и толст,
голубчик, то мимо тебя не промахнешься.
     - Я хотел бы спросить вас, ваше сиятельство, - сказал Григорьев, - не
был ли вчера ночью у вас в гостях Григорий Распутин?
     - Распутин?  -  Юсупов был искренне удивлен.  -  Мы с ним знакомы, но
чтобы он посмел явиться ко мне в дом? Нет, это исключено!
     - История странная и даже загадочная, - сказал генерал.
     - Вы расскажете мне, что случилось?
     - К сожалению, долг повелевает мне сохранить служебную тайну.
     - Но,   может  быть,   вы  сначала  выпьете  рюмочку  коньяку,   ваше
превосходительство?
     После рюмочки генерал помягчел - она стала как бы знаком того, что он
пришел не  в  дом к  подозреваемому,  а  посещает отпрыска одного из самых
знатных и богатых родов империи.
     - Представляете,  Феликс Феликсович,  -  рассказал генерал. - Кто мне
только что заявился пристав и  поведал удивительную историю.  Оказывается,
он получил рапорт городового,  что дежурит по соседству с вашим дворцом. И
тот утверждает,  будто с ним случилось вот что: он услышал ночью выстрелы,
доносившиеся из  вашего дома.  Когда он  прибежал туда,  то  его  встретил
человек,  назвавшийся членом  Думы  Пуришкевичем,  который признался,  что
Распутин убит,  и  взял  с  городового слово  молчать об  этом.  Городовой
утверждает, что также видел тело, но рассмотреть его не смог.
     - И вы поверили в эту чепуху? - Юсупов был возмущен.
     Он был на самом деле возмущен. Но не Пуришкевичем.
     Да,  мы  все хотим войти в  историю,  но история не приемлет нахрапа.
Неужели он себя уже видел российским диктатором?  Такой диктатор может все
погубить  -  в  результате  все  мы  окажемся  в  камере  предварительного
заключения,  и  Пуришкевич  будет  вопить  на  весь  мир  о  парламентской
неприкосновенности, которую, к счастью, в России еще не придумали.
     - Это прямо невероятная история, - возмутился Юсупов. - Ваш городовой
- большой путаник. Позвольте, я вам расскажу, как было дело.
     Генерал  послушно кивал  -  ему  нужно  было  объяснение,  он  жаждал
объяснения.
     - У меня ужинали друзья.  В том числе великий князь Дмитрий Павлович,
Пуришкевич и несколько офицеров.  Когда гости разъезжались,  я услышал два
выстрела.  Сбежавши вниз,  я увидел собаку, лежащую на снегу. Оказывается,
один   из   моих  гостей  решил  дать  салют  в   честь  хозяина  дома  и,
неосмотрительно выстрелив из револьвера, убил собаку.
     Генерал Григорьев покорно качал головой.  История с собакой была шита
белыми нитками.  Для  того  чтобы их  увидеть,  не  надо  быть жандармским
генералом.
     Юсупов,   увлекшись,   реакции  генерала  не  почувствовал.   В   его
воображении  придуманная  картина  уже  наложилась  на   действительную  и
вытеснила ее.
     - Я  вызвал городового,  -  продолжал князь,  -  чтобы  объяснить ему
причину. К тому времени гости разъехались, остался только Пуришкевич. Он и
беседовал с городовым. Насколько я понимаю, он сравнил собаку со старцем и
вслух пожалел,  что  убили собаку,  а  не  Распутина.  Вот  ваш городовой,
смущенный этими речами, и перепутал...
     Генералу было грустно. Он уже не сомневался в том, что слухи о смерти
Распутина  в  юсуповском дворце  полностью  подтверждаются неловкой  ложью
князя.
     - Теперь мне все ясно,  -  сказал генерал.  -  Не  скажете ли  вы мне
фамилии офицеров, которые были у вас в гостях?
     - Поймите меня правильно,  - ответил Юсупов. - Дело это пустячное, но
может получить огласку в  левых газетах.  Мои друзья -  люди семейные,  их
репутация может серьезно пострадать.
     Генерал поднялся.
     - Я  доложу градоначальнику о ваших словах,  князь,  -  сказал он.  -
Надеюсь, что недоразумение будет рассеяно.
     - Я и сам хотел бы посетить градоначальника, - сказал Феликс. - И все
ему рассказать. Спросите его, когда он сможет меня принять?
     Генерал откланялся.
     Федор ждал Юсупова в гостиной.
     - Ну что? Они подозревают?
     - Надеюсь, что я его запутал, - улыбнулся Феликс.
     Федор был растерян.
     - Я не совсем понимаю тебя,  -  сказал он. - Я думал, что, совершивши
этот подвиг,  ты,  подобно Бруту,  выйдешь к  народу и  провозгласишь себя
убийцей тирана. Почему же ты молчишь и таишься?
     - Тиран убит,  -  ответил Феликс после короткой паузы.  -  Наше  дело
сделано.  Мы не стремимся к власти...  К тому же Пуришкевичу,  как убийце,
может грозить опасность...
     Зазвонил телефон, и Феликс поспешил к аппарату.
     Он  не  смог  объяснить  Федору,   что  в   самом  деле  находится  в
растерянности, куда худшей, чем в момент убийства.
     Не только Россия вела себя не так,  как они ожидали, - ничего пока не
произошло, так же дворники мели снег и шагали запасные роты к вокзалу, а в
оперетке давали <Летучую мышь>.  Но и внутри себя Феликс не ощущал никакой
радости,   никакого  торжества.   Словно  соблазнил  горничную,  и  теперь
презираешь себя и  ее.  И  боишься дурной болезни,  и боишься,  что узнает
мать, и выпорет тебя, и больше всего боишься любовника горничной, дворника
Матвея.  Сравнение было нелепым, слишком приземленным, но Юсупов не мог от
него   отделаться  и   даже  украшал  несуществующий  адюльтер  скоромными
деталями.
     Прошел буйный бой, охота, погоня, ощущение смерти - ты впервые убивал
человека!  И  пришел тягучий страх.  То,  к чему Юсупов так стремился день
назад,  обернулось неожиданно страхом...  И даже известно,  когда наступил
перелом -  когда  он  избивал мертвого человека дубинкой,  когда из  тебя,
боярина  в  двадцатом  поколении,   вылез  подлый  трусливый  мерзавец.  И
останется с тобой на всю жизнь. Ты уже не сможешь стать спасителем нации -
истерика на лестнице останется с тобой навсегда.
     Как только полицмейстер ушел, позвонила Головина.
     - Что  вы  сделали  с  Григорием  Ефимовичем?  -  закричала  она,  не
здороваясь.
     - Клянусь вам, я ничего не знаю!
     <Ну почему я сознаюсь сейчас?  Через полчаса весь Петроград, весь мир
будет знать имя человека, освободившего империю от проклятия>.
     - Вы клянетесь? - рыдала в трубку Маша Головина.
     - Разумеется, клянусь.
     - Тогда приезжайте и сами расскажите маман. Она умирает от ужаса.
     Юсупов повесил трубку и,  заложив руки за  спину,  принялся бегать по
кабинету.  Что делать?  Скрыться?  Уехать в  Крым?  Или вести линию полной
невиновности? Тогда придется ехать к этим глупым курицам.
     И поехал.
     Его встретили слезами и запахом валерьянки.
     Феликс подробно и  терпеливо врал,  уже  сам начиная верить в  убитую
собаку и глупого городового.
     Но государыня не находит себе места! Старец пропал!
     Юсупов потребовал помощи куриц во  встрече с  Александрой Федоровной.
Он хочет лично рассказать императрице всю правду.
     Маша Головина бросилась к  телефону и стала дозваниваться до Царского
Села.  Ей  казалось,  что  если Феликс ни  в  чем не  виноват,  то  старец
найдется.  Загулял где-то,  уехал в Сибирь - все может случиться со святым
человеком...
     - Государыня согласна тебя принять! - радостно объявила она.
     Юсупов уже  был  не  рад,  что  напросился на  встречу.  Царица может
разоблачить его.
     И тут, на счастье или несчастье, позвонил телефон - из Царского!
     Императрица  сообщала,   что  посоветовалась  с   близкими  людьми  и
категорически отказывается видеть Юсупова. И не верит и не будет верить ни
единому его слову.
     Феликс был уязвлен.  Он хотел сказать правду!  Маша тоже растерялась,
ей хотелось верить Феликсу. Но когда он начал было говорить, что все равно
поедет во  дворец,  сама же  стала отговаривать,  потому что боялась,  что
оттуда он уже не вернется.
     Юсупов пошел  домой  пешком,  благо  недалеко.  Через несколько шагов
встретил  однокашника  по  Пажескому  корпусу,  который  радостно  сообщил
новость:
     - Феликс, Распутина убили!
     - Не может быть. Кто убил?
     - У цыган. Ввязался в пьяную драку, кто-то из офицеров застрелил.
     - Слава Богу.
     Дома Юсупов узнал,  что  градоначальник генерал Балк согласен принять
его у себя в двенадцать.
     Балк  был  сдержан и  неулыбчив,  хотя они  были с  Юсуповыми знакомы
домами.
     Он  расчесывал двойную  бороду  маленьким гребешком,  кивал  и  молча
слушал рассказ о собаке и пьяных друзьях. Потом неожиданно сказал:
     - К  сожалению,  я  должен  попросить вас  не  покидать  столицу.  По
указанию  императрицы я  должен  произвести  тщательный  обыск  во  дворце
Юсуповых. Надеюсь, вы не будете возражать отправлению правосудия?
     - Буду! - вскинулся Юсупов. - Вы забываете, что моя жена - племянница
государя  и   наше  жилище,   как   жилище  члена  императорской  фамилии,
неприкосновенно.  Пока не  будет отдано распоряжения императора,  никто не
смеет войти в дом.
     Балк  не  стал спорить.  Ему  менее всего хотелось впутываться в  эту
историю.  Он обещал связаться со Ставкой и отпустил князя, который ринулся
во дворец.
     Юсупов оказался прав в своих опасениях. Несмотря на строжайший приказ
камердинеру проследить за уборкой в подвале,  Феликс без труда нашел пятна
и  следы крови и  даже перламутровую пуговицу от  рубахи Распутина.  А  на
снегу пятен было еще  больше.  Пока Василий Иванович мыл  пол  в  подвале,
Юсупов с помощниками забрасывал снегом красные пятна на снегу.
     Убедившись,  что  дома  все  в  порядке,  Юсупов  помчался к  Дмитрию
Павловичу. Оставаться одному было невмочь.
     Дмитрий Павлович принял Юсупова с  радостью -  ему  тоже было одиноко
без   подельщиков;   штабс-капитана  Васильева  и   доктора  Лазаверта  он
приглашать не  мог  или  не  хотел,  Пуришкевич готовил  на  вокзале  свой
санитарный поезд,  на котором должен был вечером отбыть на фронт,  так что
Юсупов был единственным возможным собеседником.
     Дмитрий  Павлович  уже  подробнее  рассказал,  как  они  топили  труп
Распутина.  Он был завернут в  синюю материю и связан веревками.  В машине
оказалась шуба старца,  его  сапоги и  шапка.  Дмитрий Павлович потребовал
было,   чтобы  вещи  отвезли  к  Лазаверту  и  сожгли,   но  когда  доктор
взбунтовался,  шубой обмотали ящик с инструментами. Шубу кинули в прорубь,
ящик вывалился из нее,  и  шуба не хотела тонуть,  закрыв почти всю черную
гладь проруби.
     Они вытащили из машины и перевалили через перила моста синий сверток,
страшно  тяжелый  и  неподатливый.  Говорили  шепотом,  боялись  разбудить
часового в будке,  на том конце моста. Труп ушел в воду и потянул за собой
шубу. Вроде бы обошлось.
     Но  мотор  застыл и  долго не  заводился.  Великий князь,  Лазаверт и
Васильев по  очереди крутили ручку,  солдат  даже  проснулся,  выглянул из
будки,  и  видно было,  как он стоит под дальним фонарем и  вглядывается в
темноту...
     Юсупов договорился с  князем,  что они будут держаться своей версии о
случайных выстрелах и собаке, потом Юсупов пошел во дворец тестя.
     Новости были неприятными.
     Оказывается,  во дворце побывала полиция. Снимали допрос со всех слуг
и выясняли, когда Юсупов уехал из дому и каким он вернулся под утро.
     Ничего опасного для Феликса в этих допросах не было - хуже был сам их
факт.  Кто-то  посмел нарушить неприкосновенность жилища самого Александра
Михайловича,  несмотря на  то,  что  Балк поклялся никого без распоряжения
императора не посылать.
     А вдруг уже есть распоряжение императора?
     Юсупов не мог сидеть дома и ждать событий. Он предпочел их опережать.
Через полчаса он  был уже в  министерстве юстиции у  Макарова с  протестом
против действий полиции.
     Министр  Макаров,  с  седой  бородкой,  мягким  голосом  и  округлыми
движениями маленьких рук, был слишком вежлив. Юсупов еще раз повторил свой
рассказ о  прошедшей ночи и попросил разрешения покинуть вечером Петроград
и  отправиться в  Крым,  в  Ай-Тодор,  где его ждет молодая жена.  Макаров
сказал, что не видит препятствий к отъезду.
     Затем Юсупов побывал у  председателя Думы Родзянки,  который уже знал
правду или  догадывался о  ней,  потому что  горячо обнял  Юсупова и  стал
шептать нечто нежное о спасении нации.  На прощание он заявил,  что Родина
Юсупова не забудет.
     Можно было ехать домой собираться к отъезду.
     Вроде бы все обстояло хорошо, главное сейчас скрыться из Петрограда и
отсидеться в  Крыму.  Благо тело Распутина не  нашли,  и  Дмитрий Павлович
полагает, что его уже вынесло течением реки в залив.
     Федор поехал провожать Феликса на вокзал. В автомобиле он спросил, не
боится ли он ареста.
     - Нет,  - уверенно ответил Феликс. - Сам министр юстиции разрешил мой
отъезд.
     Он уговаривал себя и Федора, хотя боялся, что все сорвется.
     На  вокзале они  увидели полицейских.  Слишком много  полицейских для
обычного вечера.
     - Меня торжественно провожают, - сказал Юсупов, и голос его дрогнул.
     До поезда дойти они не смогли.
     В зале их встретил жандармский полковник,  который сообщил, что князю
Феликсу  Юсупову запрещено покидать столицу,  он  должен  вернуться в  дом
Великого  князя  Александра  Михайловича и  оставаться  там  под  домашним
арестом. Это повеление Ее Величества.


                                  * * *

     Тем  же  вечером государыня своей  властью задержала всех  участников
покушения, что говорило о немалой осведомленности полиции и правительства.
     Весь  Петербург  горячо  обсуждал  обстоятельства  гибели  Распутина,
колесо  раскручивалось,  восторженные дамы  и  пьяные  полковники  звонили
Юсупову,  в  воображении которого уже разыгрывалась его казнь на Сенатской
площади   и    для    которого   роль   спасителя   нации   уже   потеряла
привлекательность. Лучше бы уехать в Крым без визита к Макарову!
     Заговорщикам,  которые все же  рассчитывали на  то,  что Распутина не
отыщут,  сильно  повредила  экзальтированная сестра  императрицы Елизавета
Федоровна,   мужа  которой,   брата  царя  Сергея  Александровича,   убили
революционеры.  Впрочем, никто в России его не жалел. Елизавета Федоровна,
полагавшая, что Распутин - слуга дьявола, давно уже рассорилась с сестрой.
Узнав об исчезновении Распутина, а также об участии в его убийстве Дмитрия
Павловича,  она  не  придумала ничего  лучше,  как  послать Великому князю
поздравительную телеграмму с  просьбой  передать ее  благодарность Феликсу
Юсупову.   Протопопов  велел  снять  с   телеграммы  копию  и  передал  ее
императрице,  которая решила,  что Елизавета - участница заговора и, может
быть, его руководительница.
     Одной цели Юсупов уже добился.  Если неделю назад он был на периферии
внимания двора,  то  теперь все великие князья и  княгини,  находившиеся в
оппозиции  к  Александре  Федоровне,  считали  своим  долгом  поговорить с
Феликсом по телефону и справиться о его здоровье.
     Частым  гостем  у  Юсупова  стал  великий  князь  Николай Михайлович,
либерал и ученый,  глава семейной оппозиции Николаю,  полагавший,  что его
племянник ведет страну к катастрофе.  Почтенный старец рассказывал Феликсу
новости и  вел  себя  как  родной  дядя.  Он  же  и  поведал Юсупову самое
страшное:  императрица требует немедленной казни  Юсупова и  Пуришкевича и
тяжкого наказания для Великого князя.  Протопопов уговаривает ее подождать
возвращения императора из Ставки,  куда уже направлена телеграмма.  Тот же
Николай Михайлович добавил,  что  по  получении известия о  смерти  старца
государь возрадовался и говорил приближенным,  что наконец-то освободился,
что готов наградить убийц... Впрочем, Николай Михайлович и сам до конца не
верил последней версии,  но полагал ее полезной. Пускай Юсупов надеется на
лучшее. Мы не дадим тебя в обиду!
     19 декабря из Ставки приехал государь.
     Он проехал прямо в  Царское Село и никого не захотел видеть.  Надежды
Николая Михайловича развеялись как дым.
     Государь заперся с женой.
     В  доме  Александра Михайловича собрались почти  все  члены  царского
семейства. Это была демонстрация поддержки Юсупову.
     Нигде,  кроме официальных приемов во  дворце,  он  не  видел стольких
Романовых сразу.
     Великие князья не  расходились,  они  как бы  закрывали своими телами
молодого спасителя нации.
     Юсупов повеселел. Его мечты начинали сбываться.
     Николай Михайлович заявил  во  всеуслышание,  что  именно таким,  как
Феликс, он видит министра внутренних дел.
     - Нет, премьера! - крикнул князь Федор.
     - Может, и премьера.
     И тут зазвонил телефон.
     Это было подобно финальной сцене в <Ревизоре>.  Сообщили,  что только
что найдено тело Распутина.


     Один из  агентов  полиции случайно увидел на Петровском мосту <черную
калошу № 11 черного цвета,  покрытую свежими пятнами  крови>.  Он  доложил
своему начальнику, и калошу отправили домой к Распутину, а мост осмотрели.
На нем нашли следы автомобильных  шин  и  многих  ног.  Причем  следы  шин
тянулись до самых перил моста.
     Тогда  поиски  тела  Распутина в  доме  Юсуповых были  прекращены,  и
полицейские кинулись к мосту.
     Сам министр юстиции и петроградский прокурор прибыли на мост.
     Там  агенты показали чинам  новую улику -  на  перилах моста в  одном
месте  снег  был  сброшен,  словно через  них  в  реку  переваливали нечто
тяжелое.
     Были вызваны водолазы.  Два  часа они  ныряли возле моста,  ничего не
нашли и заявили, что если тело и было, его унесло в залив, так как течение
Невы в том месте весьма быстрое.
     Но  в  тот  момент один из  полицейских,  что бродили внизу по  льду,
высматривая,  нет  ли  там  еще  какой-нибудь улики,  увидел в  щели между
льдинами рукав шубы.
     Тут же начали рубить лед у того места.  Стоял сильный мороз, но никто
не уезжал с моста, даже старенький Макаров.
     Работали энергично,  и  через пятнадцать минут во  льду  была пробита
новая полынья, а из воды извлекли примерзший ко льду снизу труп Распутина.
     Тело  старца было  обезображено -  видно,  перед смертью его  жестоко
пытали. Руки и ноги туго стянуты веревкой.
     Тело перенесли на берег и заперли в дровяном сарае.
     Через  некоторое время к  Петровскому мосту прибыл министр внутренних
дел  Протопопов и  начальство Охранного отделения.  Прокурор Галкин  начал
снимать протокол наружного осмотра трупа.  Судебный врач  показал,  что  в
теле Распутина находятся две пули -  одна в  области груди,  другая в шее.
Оба ранения смертельные.
     После этого тело отвезли в  Чесменскую богадельню и  начали вскрытие.
Но  вскоре по  приказу императрицы вскрытие было  прекращено,  тело старца
облачили в  монашескую одежду,  положили в богато убранный гроб и увезли в
неизвестном направлении.
     А между тем почти все газеты писали о смерти Распутина в восторженных
тонах, утверждая, что теперь наконец-то положение на фронтах переменится к
лучшему,  взяточничество и  разврат прекратятся,  страна  в  едином порыве
рванется к новым победам.
     Под разными предлогами в церквях служили благодарственные молебны.  А
в  театрах после  представления публика требовала государственного гимна и
даже повторения его на бис.  И все понимали, почему играют гимн и почему в
столь горячем порыве вся публика смахивает нечаянные слезы радости.
     Два дня никто не  знал,  что происходит за  стенами дворца в  Царском
Селе.  Даже  ближайшие родственники царя,  жаждавшие открыть ему  глаза на
истинную суть событий, были лишены такой возможности.
     Утром  21  декабря  в  Петербург  примчался шурин  царя,  командующий
авиацией адмирал Александр Михайлович,  тесть Феликса Юсупова.  Он  просил
аудиенции и получил ее.
     Николай любил своего кузена Сандрика,  веселого и доброго.  Александр
Михайлович был олицетворением человеческих черт,  которых столь не хватало
императору.
     Александр Михайлович просил о снисхождении к убийцам,  мотивируя свое
заступничество интересами страны.  Он  доказывал,  что  жестокое наказание
отвратит от  царского дома подданных императора,  и  без  того недовольных
тем,  что  олицетворял Распутин.  Александр  Михайлович  отыскал  какие-то
слова, что перевесили аргументы императрицы.
     Выслушав Сандро,  государь отпустил его,  а  сам,  несмотря на жгучий
мороз, со всей семьей отправился хоронить Распутина, о чем никто не узнал.
     В своем дневнике от 21 декабря император записал:

          В 9 ч.  поехали всей семьей мимо здания фотографий и  направо  к
     полю,   где   присутствовали  при  грустной  картине:  гроб  с  телом
     незабвенного Григория,  убитого в ночь на 17-е дек.  извергами в доме
     Ф.  Юсупова,  кот.  стоял уже опущенным в могилу.  Отец Ал.  Васильев
     отслужил литию,  после чего мы вернулись домой. Погода была серая при
     12° мороза.  Погулял до докладов. Принял Шаховского и Игнатьева. Днем
     сделал прогулку с детьми.  В 4 1/2 принял нашего Велепольского, а в 6
     ч. Григоровича. Читал.


                                  * * *

     Александр  Михайлович  привез  приказ  императора  с  наказаниями для
участников заговора:
     Дмитрий  Павлович  отправляется на  Кавказский фронт  в  распоряжение
генерала Братова. Поезд Великого князя должен был отойти в два часа ночи.
     Юсупову было предписано немедленно отправляться в  Курскую губернию в
имение Ракитное. Его поезд отходил в ту же ночь.
     Через два  дня в  Ракитное прибыл Александр Михайлович,  демонстрируя
этим солидарность с  преступным зятем,  а затем приехала и Ирина,  которая
жалела лишь о том, что не была в Петербурге в ночь убийства.
     Убийство Распутина ничего  не  дало  -  ни  убийцам,  ни  врагам,  ни
сторонникам старца.
     Может  быть,  даже  ускорило  распад  России,  ибо  показало еще  раз
бессилие царской  власти,  неспособной защитить своих  друзей  и  наказать
врагов.
     Юсупов провел в Ракитном всего два месяца.


     Зима была холодной, скудной и злой.
     <Настроение в  столице,  -  сообщало  Охранное  отделение в  середине
февраля,  - носит исключительно тревожный характер. Циркулируют в обществе
самые  дикие  слухи...   все   ждут  каких-то   исключительных  событий  и
выступлений как с той, так и с другой стороны>.
     24 февраля Охранным отделением было сообщено для сведения полицейских
приставов: <23 февраля с 9 часов утра, в знак протеста по поводу недостачи
черного  хлеба  в  пекарнях  и  мелочных лавках,  на  заводах  и  фабриках
Выборгской части начались забастовки рабочих...  в  течение дня прекращены
работы на 50 предприятиях, где забастовали 87 534 рабочих>.
     К  вечеру 24 февраля бастовало больше 150 тысяч рабочих,  а  солдаты,
которых  посылали разгонять демонстрации и  митинги,  начали  отказываться
стрелять.
     Император  отправил   командующему  Петроградским  округом   генералу
Хабалову телеграмму:

          25 февраля. 21 час. В генеральный штаб. Хабалову.
          Повелеваю завтра   же   прекратить   в    столице    беспорядки,
     недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай.


                                 Глава 2

                               МАРТ 1917 г.

     Дело об убийстве Сергея Серафимовича Берестова и его служанки Глафиры
Браницкой не было закрыто,  но после исчезновения основного подозреваемого
оно  пылилось на  полке  в  железном шкафу следователя Вревского.  Там  же
лежало дело о смерти Тихона Денисенко и дезертирстве Бориса Борзого.  Иной
следователь на месте Вревского с  облегчением выкинул бы из памяти мертвый
груз,  но во Вревском было нечто от бульдога -  раз сомкнув челюсти,  он с
трудом мог отпустить добычу.  И  неудивительно,  что в  один из  последних
своих дней в Ялте он достал дела из шкафа,  перелистал и вызвал к себе все
еще  служившего  в  Феодосии  прапорщика  из  вольноопределяющихся Николая
Беккера.  Но  так  как  не  был убежден в  полной непричастности Беккера к
давним событиям, то обставил вызов как формальность, связанную с закрытием
дел.
     В  последний день  февраля 1917  года  Беккер  поднялся в  кабинет на
втором этаже.  И сразу узнал комнату -  ничего не изменилось, только стены
стали еще темнее,  да больше пыли в углах, куда, видно, не доставала щетка
уборщика.  Тот же стол справа от двери, та же лампа под зеленым абажуром и
такой  же  Александр Ионович.  Следователь приподнялся при  виде  Беккера,
показал ему на  стул,  но  руки протягивать не стал,  показывая этим,  что
находится при исполнении обязанностей.
     Усевшись по другую сторону стола, Беккер понял, что изменения, хоть и
небольшие,  коснулись и следователя.  Он несколько обрюзг,  его желтоватый
бобрик стал  короче -  как  у  немецкого маршала Гинденбурга,  отчего лицо
казалось еще более грубым, чем раньше.
     Вревский объяснил Беккеру,  что вызов связан с закрытием дел, так как
следователь отъезжает в Киев.
     Затем  Вревский осведомился,  хорошо ли  Беккер доехал,  как  дела  в
Феодосии, где следователь не был уже полгода.
     Беккер сказал,  что в Феодосии за всем очереди - ни крупы, ни сахара.
Хорошо  еще,  что  большинство обывателей имеет  свое  хозяйство и  потому
поддерживает жизнь плодами труда своих рук.
     - В  Петрограде совсем плохо,  -  сказал следователь.  -  Вы читали о
забастовке женщин?  Да-да, двадцать третьего жены рабочих вышли на улицы -
там буквально голод.
     - Я  не  видел  последних  газет.   Почему  они  не  объявят  военное
положение?
     - А  наше  российское авось?  Я  думаю,  что  на  самом  верху  также
полагают, что обойдется. Ведь обходилось раньше...
     - Не  могу  согласиться с  вами,  -  сказал Беккер.  -  Всегда должны
находиться люди,  которые берут  на  себя  ответственность.  Подобно князю
Юсупову.
     Вревский с  интересом рассматривал Беккера,  отмечая для  себя мелкие
частности,  незаметные не столь тренированному глазу. На длинных несильных
пальцах,  хранящих следы загара, две белые полоски. Значит, перед поездкой
в  Ялту  Беккер предпочел снять перстни,  которые обычно носил.  Не  хочет
показывать следователю,  что  богат?  А  вот материал,  из  которого пошит
мундир, хорош! Даже хочется пощупать сукно...
     - Князю Юсупову, женатому на великой княжне Ирине Александровне, было
спокойно идти на уголовное преступление, - сказал Вревский, - он знал, что
ненаказуем.
     - Вы сочувствуете Распутину?
     - Я   сочувствую  закону.   Не   жертве,   нет.   Жертва  может  быть
отвратительна.  Но закон должен соблюдаться.  Иначе в государстве наступит
хаос.
     Вревский поднялся, повернул ручку плохо покрашенного железного шкафа,
достал с  верхней полки две  синие папки,  вернулся к  столу и  положил их
рядом, так что получился синий квадрат.
     - Ну что ж,  -  сказал он.  - По правилам я должен передать эти папки
другому следователю...
     - Когда вы уезжаете?
     - В  марте возвращаюсь в  Киев.  Но  другого следователя нет.  Некому
заниматься этим делом.  Хотя как  юрист и  как сыщик я  жалею...  искренне
жалею. Дело никак не закрыто.
     Беккер  чуть  откинулся на  стуле,  будто  сообщение о  закрытии дела
принесло ему облегчение.
     - Эти  два  дела,  как вы  отлично знаете,  тесно связаны,  -  сказал
Вревский.
     Он положил короткопалую ладонь на правую папку:  <Дело об убийстве г.
Берестова С. С. и г-жи Браницкой Г. Г. неизвестными лицами>.
     - Это первая половина загадки,  - сказал следователь и перенес ладонь
на вторую папку, на которой тем же писарским почерком было написано: <Дело
о  без  вести  пропавших  солдатах  феодосийской крепостной артиллерийской
команды Денисенке Т. И. и Борзом Б. Р.>. - А это вторая.
     - Жалко Андрея, - неожиданно сказал Беккер.
     - Ах  да,  вы  же вместе учились,  -  с  попыткой сочувствия произнес
Вревский. - Вы даже приятельствовали.
     - Да,  я любил Андрея.  Он был добрым,  совершенно безобидным юношей.
Знаете - это я познакомил его с Лидой Иваницкой...
     - Он был добрым и безобидным...  - задумчиво повторил следователь. Он
встал и  еще раз повторил:  -  Он был добрым и  безобидным!  А  я  ведь не
исключаю, что отчима и его служанку убил ваш друг.
     Набычившись, Вревский смотрел на Беккера, словно перед ним был Андрей
Берестов. Потом отвернулся к окну и сказал куда спокойней:
     - Старались, спешили, планировали побег!
     - Побег?  -  удивился  Беккер.  -  А  разве  не  установлено со  всей
очевидностью, что Лида покончила с собой?
     - Нет,  не было это установлено, - отрезал Вревский. Он отошел к окну
и  стал смотреть вниз,  сплетя пальцы рук за спиной.  И Беккер зачарованно
смотрел, как сплетаются и расплетаются пальцы.
     - Но ведь даже вещи...  я помню,  что море выкинуло вещи.  Я читал, -
сказал Беккер.
     - Как раз эти вещи и убедили меня в обратном.  - Вревский обернулся к
Беккеру,  опершись ладонями о край узкого подоконника. - Именно эти веши -
клочок  кружева,  заколка,  туфелька Золушки -  столь  растрогали прессу и
общественное мнение,  что все убедились:  следователь Вревский - чудовище,
затравившее бедных возлюбленных.
     - Честное слово, я не понимаю...
     - Сейчас поймете! Конечно, какие-то вещи могло сорвать волнами с тела
утопленницы.  Но  уж  очень удачно все  эти  вещи оказались на  оживленном
пляже.  И были узнаваемы!..  Я был зол,  что меня одурачили. И я рассудил:
если  туфелька  подброшена,   значит,  вторая  спрятана  -  куриные  мозги
гимназистки додумаются до  того,  что  туфелька должна быть  одна,  но  не
додумаются надежно спрятать вторую.  Знаете,  что  я  сделал?  -  Вревский
плотоядно усмехнулся - он вновь переживал момент своего торжества - победу
логики над уступившим ему умом жертвы.  -  Я  послал полицейских проверить
помойные баки вокруг дома Иваницких.  Так просто! Особенно по тем дорогам,
что вели к морю. И уже к полудню мне принесли вторую туфельку. Просто?
     - Дедуктивный метод?
     - Профессия,  голубчик,  профессия.  В  нашем  деле  не  обойтись без
собачьего нюха. Я ничего не должен брать на веру.
     - Значит, вы подозреваете все человечество?
     - Недостойную его часть.
     - Вы опасный противник, господин Вревский.
     - Еще какой опасный!  Вы и не подозреваете!  Если бы не загруженность
делами  и  нежелание возиться  месяцами  без  ощутимых  достижений,  я  бы
внимательнее пригляделся к вам.
     - Ко мне?
     На  красивом,  несколько  огрубевшем и  потерявшем юношеский пушок  и
юношескую мягкость черт лице Беккера отразилось удивление.
     - А  вы  подумайте:  пропавшие солдаты -  из вашей команды.  Оба ваши
земляки.  К  тому же вы совершаете,  на мой взгляд,  совершенно нелогичный
поступок:  вдруг  даете  показания  против  вашего  гимназического  друга,
которые могут послать его на виселицу. Именно вы, а никто другой.
     - Я никаких показаний не давал!
     - Давали,  голубчик, давали. Именно от вас, и только от вас, я узнал,
что Берестов был замечен в компании Денисенки и Борзого в Симферополе.
     - Я и не подозревал, что мои слова могут повредить Берестову.
     - Ах,  святая наивность! Один солдат убит, при нем найдена похищенная
шкатулка. Пустая. Второй солдат в бегах. А вы ни о чем не подозреваете.
     - Я не знал, что Берестов связан с этим делом!
     - А теперь знаете?
     - Не ловите меня на слове! Я не знал, не знаю и знать не намерен.
     - Но Берестова в обществе преступников видели?
     - Я ничего не придумал! Маргарита Потапова может подтвердить!
     - Она подтвердила,  - сказал рассеянно Вревский, глядя в окно, и Коля
не  поверил  равнодушию следователя.  Внутри  все  сжалось  от  нехорошего
предчувствия.
     - Вы ей написали?  - спросил Коля, чувствуя, как неестественно звучит
его голос.
     - Разумеется,  -  ответил следователь,  не глядя на Колю. - Тогда же,
когда вы дали свои показания.
     Он резко повернулся к Коле и вперил в него тяжелый взгляд.
     - Мой долг - проверять сомнительные показания.
     - Почему сомнительные?  -  <И  зачем я  ввязался в  этот разговор,  -
проклинал себя Коля. - Лучше было бы мне промолчать>.
     - Потому что они вызвали во мне новые подозрения.
     - А почему вы молчали? - нашелся Коля. - Два с лишним года молчали?
     Вревский тяжело положил ладони на синие папки.
     - Кончим об этом,  - произнес он. - Этот разговор никуда не приведет.
И те сведения,  которые я получил касательно вас,  тоже останутся здесь. -
Вревский стукнул ладонью по  папке.  -  Из  тяжких преступлений,  дай Бог,
только каждое пятое раскрывается.  И  то по глупости обвиняемых.  Вы же не
дурак.
     Беккер  готов  был  изобразить  негодование -  он  истинно  испытывал
негодование.  Но  потом понял,  что  следователь ждет  именно негодования.
Беккер стиснул зубы, глядя на железный сейф.
     - Молчите?  - сказал Вревский с разочарованием. - И правильно делаете
- сколько мы узнаем, когда подозреваемый возмущен!
     - Я полагал, что я свидетель.
     - Свидетели вон там, по улице ходят. А все, кто попадает ко мне сюда,
подозреваемые. И не думайте, что вы - исключение.
     Они сидели друг против друга,  как старые знакомые,  которым не о чем
более беседовать, но которые не расстаются, потому что испытывают взаимную
неловкость - кто-то должен оказаться менее вежливым и подняться первым.
     - А какова судьба Лиды? - спросил после тягучей паузы Беккер. - Вам о
ней что-нибудь известно?
     - Я  был убежден,  что они бежали на  лодке.  Но на море в  тот вечер
поднялся  жестокий  шторм.  Несколько рыбачьих лодок  было  опрокинуто.  Я
полагал,  что судьба догнала Берестова и  Иваницкую.  И искренне удивился,
узнав, что осенью Берестов объявился в наших краях.
     - Андрей не заслужил смерти!
     - Что ж -  стремясь уйти от одного наказания, мы находим себе другое,
куда более жестокое. Не убежал бы Берестов, был бы жив.
     - А  как  он  погиб?   Я  слышал  от  общих  знакомых,   но  не  знаю
подробностей.
     - Случайный выстрел комендантского патруля.
     - А что известно о Лиде Иваницкой?
     - Я убежден, что она мертва. Но так не хочется закрывать следствие!
     - Что же вас удерживает?
     - Интуиция...  нет,  не интуиция.  Опыт.  Я почти уверен, что в самое
ближайшее время многое изменится.  Произойдут события, которые помогут нам
узнать правду.  Ведь не бывает идеальных, совершенных преступлений, как не
бывает красавицы без изъяна.
     - Ну  уж  тут  вы  преувеличиваете!  -  Беккер потерял первоначальную
настороженность, как бы развел руки в боксе, забыв о коварстве противника.
     - Почему же?  Если я  вижу совершенную женщину,  то  думаю,  каким же
образом ей удалось скрыть неведомый мне пока изъян? И проверяю - не длинна
ли ее юбка, не слишком ли густа вуаль?
     - А кого вы имеете в виду?
     - Вам  обязательно нужно,  чтобы  я  кого-то  имел  в  виду?  Я  могу
признаться - но ведь это ничего не изменит.
     - Мне любопытно.
     - Любопытство не  просто порок,  но и  опасный порок.  Допустим,  что
совершенная красавица под  слишком густой вуалью для  меня вы,  прапорщик.
Порой я  думаю,  что если бы  я  не  увлекся Берестовым,  то куда большего
достиг бы, обратив внимание на вас.
     - Еще не поздно,  -  сказал Беккер,  проводя пальцем по усикам.  Жест
получился опереточным.
     - Не  знаю,  не  знаю,  -  вздохнул Вревский.  -  Уж  больно  времена
ненадежные...
     - Вы боитесь будущего?
     - Я русский человек,  -  сказал Вревский.  -  Авось обойдется.  Авось
государь  придумает наступление или  французы возьмут  Берлин...  Впрочем,
даже если в нашей богоспасаемой России будет бунт...  Следователи и палачи
нужны любому режиму.
     - На ваше место может оказаться немало желающих.
     - Хватит,  Беккер.  Потрепали языками,  и хватит,  -  сказал Вревский
тоном, которому не возражают. - Перейдем к делу.
     Они говорили до обеда. Впрочем, это был не разговор - это был допрос,
однообразный,  ходящий по кругу,  изматывающий жертву.  Беккер чувствовал,
что он теперь жертва,  и ненавидел Вревского за эту жестокость и Андрея за
то,  что тот погиб,  избегнув уготованной ему судьбы и как бы подставив на
свое место Колю.
     Но  еще  более  удивило Колю  то,  что  в  разговоре с  постоянством,
исключающим  случайность,   стало  упоминаться  имя  Маргариты.  Коля  был
убежден,  что Вревский никак не связывает ее с  этими событиями,  да и  не
было к  тому оснований.  Так что же  тогда произошло,  неизвестное Коле и,
может быть, опасное для него?
     Ничего,  видно,  не  добившись от Беккера,  проголодавшись,  Вревский
объявил,  что прерывает разговор до понедельника 6  марта и просит Колю не
отлучаться из Симферополя либо возвратиться туда с утра в понедельник.


     27 февраля был последний день империи.  Со следующего дня,  оставаясь
еще императором, Николай уже был бессилен что-либо сделать.
     Да и  решения его кажутся сегодня робкими,  как у  больного,  который
старается убедить себя,  что все обойдется, что все не так уж и страшно...
В  тот же день император написал своей жене:  <После вчерашних известий из
города я  видел здесь много испуганных лиц.  К  счастью,  Алексеев спокоен
(Алексеев -  начальник штаба верховного главнокомандующего),  но полагает,
что  необходимо  назначить  очень  энергичного  человека...  Беспорядки  в
войсках происходят от роты выздоравливающих, как я слышал>.
     Рота выздоравливающих -  нелепый,  наивный бабушкин слух - возникла в
соображениях императора уже  после  того,  как  Родзянко телеграфировал из
Думы:  <Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок.  На войска
гарнизона  надежды  нет.  Запасные  батальоны гвардейских полков  охвачены
бунтом... Гражданская война началась и разгорается>.
     Командующий Петроградским военным  округом  генерал  Хабалов сообщал,
что потерял контроль над столицей и  верных войск у  него не  осталось.  В
Ставке  решили  сменить генерала и  послали Иванова с  полком георгиевских
кавалеров, словно надеялись ковшиком вычерпать море.
     Следом двинулся император.  Рано  утром  поезд  поехал к  Петрограду,
император намеревался взять  судьбы  страны  в  свои  руки  и  отправить в
казармы мифическую роту выздоравливающих.
     Но  железная дорога была  в  руках  восставших.  Царский поезд  после
нескольких неудачных попыток прорваться к  Петрограду повернул на  Псков и
замер.
     Там  царь уже более получал телеграммы,  чем посылал их.  Он  покорно
брал  ленты,   выползавшие  из   аппаратов.   Телеграфировали  командующие
фронтами:
     Великий   князь   Николай   Николаевич  требует   передачи   престола
наследнику.
     Генерал-адъютант Брусилов умоляет отказаться от престола!
     Генерал-адъютант  Эверт  предлагает передать  власть  Государственной
думе.
     В  Петербурге верноподданные вожди  Думы  метались  между  вариантами
власти, стараясь спасти видимость империи, - престол предполагалось отдать
Михаилу.  Гучков и  Шульгин поехали в Псков принимать у царя отречение.  В
Таврическом дворце  заседал уже  Петроградский совет  рабочих депутатов во
главе с Чхеидзе.
     Когда император в своем вагоне подписал акт об отречении от престола,
он сказал окружающим, что хочет попрощаться с матерью и потом уедет на юг,
в Крым.
     На следующий день, понимая, что революция зашла слишком далеко и сама
идея монархии умерла, Михаил также отрекся от престола, и власть перешла к
Временному правительству во главе с князем Львовым,  представлявшим в Думе
Всероссийский земский союз,  организацию,  что,  в частности, заботилась о
больных и раненых солдатах и была императором не любима.
     Министром юстиции в  правительстве стал  стриженный бобриком трудовик
Керенский.
     В считанные дни революция победила во всей стране -  потому что,  как
оказалось, империю защищать было некому.
     Император еще несколько дней провел в  штабном вагоне в  Могилеве.  4
марта из Киева приехала его мать.  Погода держалась морозная, но император
много гулял.
     7  марта новыми властями императору было велено переехать под охраной
в   Царское  Село,   где  воссоединиться  с   семьей  и  ждать  дальнейших
распоряжений.
     Все  вокруг совершали поступки.  Дурные или  отважные,  трусливые или
талантливые. Император не был способен на поступки. Он ждал обстоятельств,
не пытаясь воздействовать на них.
     Государя искренне и глубоко обижало то,  что он так сразу стал никому
не нужен. Даже из газет вылетели упоминания о нем, вытесненные актуальными
новостями и реальностью политической борьбы.  Поэтому, возвращаясь поездом
в Царское Село, Николай Александрович мечтал о торжестве справедливости, о
верных долгу и присяге генералах,  адмиралах и простых обер-офицерах.  Эти
люди обязательно соберутся с силами и защитят империю.
     В  Царском Селе его  встретили <душка Аликс и  дети>,  все  здоровые,
кроме Марии, у которой еще не прошла корь.
     Свобода никогда не приходит сразу,  в окончательном, порой страшном в
своей окончательности виде. Ее первые шаги сегодня пугают своей смелостью,
но кажутся микроскопическими уже через неделю.
     Существует определенный стереотип развития свободы.
     Сначала (этот шаг  может быть  неожиданным для  обывателя) происходит
формальный момент  революции.  Голодные и  недовольные выходят  на  улицу,
потому что рассчитывают стать счастливыми.
     И они штурмуют Бастилию. Или свергают русского императора.
     Бастилия  взята.   Революция  победила.  Всем  кажется,  что  свобода
безгранична - ничего подобного ранее не случалось.
     Император превращается в простого гражданина,  а в стране формируется
первое правительство.
     Правительство тут же начинает подвергаться давлению слева, потому что
ожидание сочных плодов революции сменяется растущим разочарованием.
     Верноподданные Родзянки  и  Шульгины недолго  удерживаются у  власти,
потому что эти революционеры недостаточно революционны.
     Проходит полгода со  дня  светлой революции,  и  она  уже  никому  не
кажется  светлой  и  победоносной.  Отречение Николая  было  напечатано на
машинке, отречение его брата Михаила написано от руки. Михаил призывал уже
не к улучшению монархии,  а к победе Временного правительства Думы. Вскоре
ореол легитимности,  окружавший монархов,  исчезает.  Романовы и  граждане
Капеты становятся обычными заключенными в обычных тюрьмах.
     Революции катятся к демагогии и жестокости.
     После  законопослушных Родзянок у  власти  несколько месяцев держится
куда  более  левый  Керенский,   но  в   октябре  он  уступает  главенство
большевикам. Революция озверевала, упившись кровью. Диктатура пролетариата
далеко  превзошла террор  французских якобинцев,  но  суть  движения  была
одинаковой.   И  даже  казнь  монархов,   включая  членов  семей  -   знак
революционной трусости диктатур:  ибо все диктатуры и диктаторы мира едины
страхом лишиться власти и погибнуть, и страх этот исходит от того, что они
мерят подлость противников собственной подлостью.
     Но  главное сходство революций в  том,  что  через  полгода после  их
начала любой человек,  попавший в их тенета, в силу того только, что жил в
городе или  стране с  такой неладной судьбой,  с  умилением и  ностальгией
вспомнит первые недели революции,  когда она,  как веселая распутная дева,
шла по улицам и  полям,  а  гробы с  первыми жертвами несли по центральным
улицам на  вытянутых руках и  пели скорбные марши.  И  революция не только
брала, брала, брала, но и обещала дать или даже что-то давала.
     В  первые дни  любой  революции раскрываются двери тюрем,  выходят на
волю  заключенные.  Даже  карманники в  такие дни  полагают себя  жертвами
политического террора и надевают алые банты.  В первые дни революции самые
главные враги народа -  полицейские и тюремные стражники. Некоторых из них
убивают.  Остальные переодеваются в  штатское и  ждут  момента,  когда  их
услуги понадобятся снова.  Так  и  случается,  потому что раскручивающейся
машине революционного террора необходимы специалисты заплечных дел.
     Но  упаси  Боже  попасть полицейскому на  глаза революционной толпе в
первый, светлый день революции!


                                  * * *

     ...3 марта в Ялте громили здание суда и полицейские участки.
     Всем  уже  было  ясно,  что  в  России произошла революция,  что  она
необратима,  что царя более нет,  и,  помимо хождения по городу с красными
бантами или повязками,  следовало принять меры по вещественному оформлению
революции.  Надо  было  оставить  потомкам  некое  революционное действие,
которое будет внесено в учебники истории.
     Штурм здания суда с  последующим сжиганием дел был в  интересах вовсе
не  революционеров,  дела  которых были  пропуском в  бессмертие и  должны
храниться в  музеях,  а  тем  лицам,  которые не  хотели,  чтобы свободные
потомки когда-то узнали о слабости духа,  продажности,  предательстве лиц,
числившихся в  революционерах.  Эту  точку зрения разделяли и  уголовники,
которые понимали,  что их делам лучше бы и не существовать.  Власть всегда
власть - спохватится, снова посадит.
     В толпе,  что собиралась с утра возле здания суда в Ялте,  заводилами
были именно уголовники,  а  может,  и тайные полицейские агенты,  хотя они
вперед не лезли, а шумели из недр толпы.
     Ввиду того,  что у  народа,  собравшегося на кривой площадке,  еще не
было опыта брать штурмом государственные учреждения, то должно было пройти
некоторое  время,   прежде  чем  штурмующие  разгорячатся  достаточно  для
поступков.   Так  что  вначале  получился  очередной  митинг,  на  котором
выступала чахоточная студентка Чернякова, не пропустившая за последние три
дня ни одного митинга -  ни дневного, ни ночного. Разумеется, до революции
она не сталкивалась с  ялтинской полицией,  ее дела в  суде не было,  и ее
требования разобрать  по  кирпичику этот  символ  монархического произвола
были   бескорыстны.   Затем   долго  говорил  гимназист  восьмого  класса,
прирожденный оратор,  но дурак.  Попытался выступить Косичкин от городской
Думы, но его быстро выгнали - толпа постепенно накалялась, потому что дело
двигалось к  обеду и  многим пора было уходить,  но без настоящего события
уходить не хотелось.
     Беккер,  стоявший на дальней окраине толпы,  вроде бы и принадлежал к
ней и в то же время оставался только свидетелем,  несколько раз поглядывал
на  часы,  стараясь  мысленно  поторопить революционеров,  -  нетерпение и
надежда пробраться в  здание  суда  смешивались с  желанием не  пропустить
дневного пароходика на Феодосию.
     В тот день он еще думал, что вернется в свою часть.
     Разговор  с   Вревским,   столь  нежелательный  и  даже  опасный,   в
понедельник 6 марта не состоялся.  Беккер,  покорно пришедший к сроку, был
уведомлен,  что господин следователь отбыл по срочным делам в Симферополь.
И  только  покинув здание  суда  и  прочтя  газеты,  Беккер понял,  что  в
Петрограде в  самом деле бунт превратился в  революцию,  получая тем самым
индульгенцию от истории.
     Последующие три дня он провел в нервной  нерешительности,  разрываясь
между  желанием  сесть  на пароход и вернуться в Феодосию либо укрыться на
Кавказе в надежде, что после революции никто никогда не вернется к делу об
убийстве  Берестова-старшего.  Но  в  то  же  время  Беккер боролся с этим
желанием, понимая, подобно простому уголовнику, что дело, лежащее в сейфе,
всегда остается бомбой замедленного действия,  и тем более опасной бомбой,
раз  Беккеру  неизвестно,  что  же  известно  Вревскому.  Беккер  понимал,
насколько  важно  для  его  будущей  жизни  прочесть содержимое двух синих
папок.
     Сейчас,  стоя  позади толпы,  Беккер придерживал под  шинелью большой
гвоздодер - он заранее подготовился к сегодняшнему дню.
     Надежда, приведшая Беккера на площадку перед судом, зиждилась на том,
что газеты и телеграммы со всех сторон России сообщали именно о нападениях
революционеров на  суды и  полицейские участки.  В  последние два дня люди
приходили к суду и искали приготовлений к штурму. Не увидев приготовлений,
уходили домой.  А  вчера наконец-то матросы и  солдаты,  а также рыбаки из
соседних мест разгромили тюрьму и выпустили заключенных.  Заключенные были
большей  частью  контрабандисты  и  мошенники,   а  также  дезертиры,   не
поместившиеся на  гауптвахте.  Узнав  об  этом,  Беккер  предположил,  что
нападение на  суд  и  полицию состоится завтра,  ибо  местный темный люд с
разгромом тюрьмы обрел настоящих вождей.
     Беккер не ошибся. Толпа собралась с утра, но все никак не решалась на
штурм  ялтинской Бастилии,  теряя  время в  спорах и  призывах,  а  Беккер
боялся, что из Симферополя пришлют жандармов и толпу разгонят.
     К  счастью для Беккера,  проголодавшаяся толпа решила все же пойти на
штурм.  Начал его подросток в смятом цилиндре,  обтянутом красной тряпкой.
Его как бы  выбросило из  толпы,  и  он легко,  почти не касаясь башмаками
ступенек, взбежал к дверям затаившегося дома.
     Сразу все замолчали,  а  Беккер сделал шаг назад,  ближе к углу дома,
понимая, что, если начнется стрельба, он успеет спрятаться.
     Парень  в  цилиндре начал  бить  кулаком в  дверь.  Удары  получились
негромкие,  они таяли в зимнем воздухе, разозленные шумом вороны поднялись
с деревьев и летали, каркая, над площадью.
     - Молчат!  -  закричал парень,  оборачиваясь к  напрягшейся толпе.  -
Трепещут народного гнева!
     Толпа  ответила  утробным  гулом,  чтобы  еще  более  испугать врагов
народа, засевших за толстыми стенами.
     Парень ударил плечом в дверь.  Дверь была толстая, надежная. Она даже
не дрогнула.
     Толпа была возмущена трусостью полицейских и судейских.  Тут, презрев
опасность,  к парню подбежала чахоточная Чернякова в лиловой шляпке, и они
начали бодать дверь вдвоем.
     Толпа подбадривала их криками,  постепенно сдвигаясь к  входу в  суд,
оттого что  в  каждом было  желание участвовать,  но  желание пока робкое,
таящееся в  недрах толпы.  Внутренний напор становился все  более цепким и
тягучим,  пока не  разрядился внезапным оглушительным звоном -  кто-то  из
толпы кинул камень в окно второго этажа -  стекла вдребезги.  На несколько
секунд стало совсем тихо,  многие даже отступили назад в опасении мести за
такой поступок... А потом - по стеклам! Посыпались камни.
     Кидали все: и мальчишки, и пожилые дамы. Это было бурное развлечение,
и люди спешили кинуть - хоть что-то, хоть кусок промерзшей грязи, - только
бы успеть, пока еще остались невыбитые стекла.
     Все больше становилось помощников у подростка и чахоточной.  Вместе с
ними они бились в дверь, но та не поддавалась.
     Очевидно,  надо было взломать замок,  но  пока что никто до  этого не
додумался - может, потому, что во взломе замков есть нечто, противоречащее
честному революционному штурму.
     Беккер,  с  нетерпением наблюдавший за этими событиями,  уже пришел к
убеждению,  что в  здании суда нет ни души -  это чувствовалось и по тому,
как покорно разлетались стекла, и по гулкой пустоте, которой отзывался дом
на удары в дверь.
     И  тогда Беккер принял решение,  выделявшее его из толпы,  потому что
оно шло наперекор ее решениям и вкусам.
     Протиснувшись за  спинами заполнивших площадь людей,  Беккер вошел  в
полуоткрытые ворота за зданием суда. Оттуда во двор. Двор был совсем пуст,
и  черный  ход  заперт.  Беккер  достал  гвоздодер,  подцепил  его  острым
раздвоенным концом  дверь  у  замка  и  с  натугой вывернул язычок.  Дверь
распахнулась -  быстро и  послушно.  Внутри было пусто.  Шум толпы сюда не
долетал.  Из революционера, штурмующего Бастилию, Беккер превратился сразу
в  банального взломщика,  которого можно  взять  за  воротник и  отвести в
участок.
     Беккеру хотелось бы попасть в кабинет Вревского раньше,  чем в здание
ворвутся революционеры,  но шансов на то было немного.  Единственное,  что
утешало, - никто, кроме Беккера, не имел уже готовой программы действий.
     Поднявшись  на  второй  этаж,  Беккер  повернул  направо  по  пустому
коридору.  Окна  коридора  выходили  на  улицу.  Осколки  стекол  устилали
коридор,  будто лужицы.  Они отражали синеву казенных стен и серое небо. С
улицы  доносились голоса  -  Беккер осторожно подошел к  окну  и  выглянул
наружу,  стараясь сделать это так,  чтобы самому не попасть кому-нибудь на
глаза.  Но никто и не обратил на него внимания: толпа утекала, как песок в
песочных часах, в открытую дверь - ее только что взломали или открыли.
     И тут же шум переместился с улицы внутрь здания,  превратился в топот
многих ног по  лестнице,  в  хлопанье наугад раскрываемых дверей,  крики и
голоса, совсем иначе звучащие в казенных стенах.
     Беккер испугался,  потому что бунтовщики, ворвавшись в коридор, могли
принять его за полицейского и невзначай убить.
     Он  не  помнил точно,  какая  дверь ведет в  комнату к  Вревскому,  и
побежал по коридору, стараясь угадать ее или вспомнить номер, и тут понял,
что множество сапог и башмаков стучат по коридору,  гонясь за ним.  Беккер
не посмел обернуться - он уткнулся лицом в стену и замер.
     Шаги, запах людей и шум дыхания пронеслись рядом и промчались далее -
видно, его приняли за своего, взявшего Бастилию чуть раньше остальных.
     И  когда Беккер увидел спины сотоварищей,  он  сразу же  успокоился и
пошел сзади, разглядывая двери. У третьей остановился, потому что узнал ее
и вспомнил номер.
     Он толкнул дверь, почему-то уверенный, что она откроется, и удивился,
обнаружив,   что  дверь  заперта.  Беккер  стоял  в  недоумении,  забыв  о
гвоздодере.
     На  помощь ему  неожиданно пришла чахоточная Чернякова,  уже обретшая
некоторый опыт  по  штурму  Бастилии.  Она  приподняла юбку,  подпрыгнула,
сильно и резко ударила подошвой высокого зашнурованного башмака по филенке
и пробила ее рядом с ручкой.  Для такого подвига ей пришлось взлететь,  но
тут-то ее подстерегла беда - башмак ушел внутрь, а голову потянуло вниз, к
полу.
     К счастью,  Беккер не растерялся, рванул девицу на себя, освободил ее
ногу и, подержав некоторое время головой вниз, перевернул легкое и горячее
тело - девица ничуть не испугалась.
     - Открывайте! - приказала она. - Путь свободен!
     - Спасибо,  -  сказал Беккер, ставя Чернякову на пол. - Вы были очень
любезны.
     - Мы увидимся...  на баррикадах,  - сказала девица, вприпрыжку убегая
по коридору - видно, почувствовала, что кому-то еще понадобится ее помощь.
     Беккер сунул  руку  в  отверстие в  филенке,  повернул ручку изнутри,
дверь открылась,  и  он  оказался в  кабинете,  где  еще столь недавно был
бесправен и  напуган,  а  сегодня  вернулся как  бы  мстителем,  хотя  его
мучитель отсутствовал.
     Беккер прошел к  железному шкафу и с помощью гвоздодера,  помучившись
минут пять,  взломал его  старый замок.  Внутри было много синих папок,  и
Беккер, чувствуя наслаждение от возможности вести себя так, кидал папки на
пол. Кто-то заглянул в дырку в двери и крикнул:
     - Так их, давай! Жги!
     Нужных папок все не было -  Беккер уже опустился на корточки,  вороша
на нижних полках, хотя помнил, что Вревский доставал папки сверху.
     Не  найдя папок,  Беккер принялся ползать по полу,  разбрасывая синюю
груду папок, лелея надежду отыскать нужную. Папок не было и там.
     По коридору бегали люди, кто-то кричал издали:
     - Ты керосину неси, керосину! Так быстрее загорится!
     Беккер понял,  что революционеры решили устроить большой пожар. Но он
не  мог уйти.  Шкаф был пуст.  На полу искать бессмысленно.  Донесся взрыв
криков - радостный взрыв. Беккер понял, что это означает, - удачное начало
пожара.
     Беккер постарался думать спокойно. Куда еще могли деться папки? Может
быть, они в столе?
     Ящики стола были  заперты.  Беккер начал взламывать их  гвоздодером и
выкидывать из  них бумаги,  старые растрепанные тома кодексов и  уложений.
Поднялась пыль.
     - Беги! - сунулась черная рожа из коридора. - Сгоришь!
     Дым полз в дверь.
     Беккер продолжал взламывать ящики.  Ящиков было шесть - папки нашлись
в нижнем,  правом, под пустыми бумагами... Коля уже убедил себя в том, что
Вревский увез их в Киев.
     Папки остались в кабинете случайно. Вревский намеревался забрать их с
собой,  надеясь распутать дело.  Поэтому спрятал к  себе в  стол,  ключ от
которого пока не сдал.
     Неожиданно отъезд перенесли на несколько часов вперед - шоферы суда и
комендатуры опасались оказаться на  перевале в  темноте:  по  слухам,  там
подстерегали татарские бандиты.
     Поэтому у  Вревского не  хватило времени вернуться в  суд  за  своими
вещами и папками...
     Было  трудно  дышать.  Глаза  слезились.  Беккер  выбежал в  коридор.
Коридор был  в  дыму,  и  дым  заползал наружу через выбитые окна,  отчего
воздух  быстро  перемещался,  создавая  едкие  сквозняки.  Впереди  грозно
трещало. Беккер выглянул в окно - дым закрыл видимость. Но на площади было
много  народу  -  любовались  делом  своих  революционных  рук.  Можно  бы
выпрыгнуть, но второй этаж высокий, в недобрый час поломаешь ноги.
     Беккер сориентировался и побежал к черной лестнице.
     Она тоже была вся в  дыму,  и непонятно,  что ждет внизу -  выход или
столбы пламени?
     Беккер решился.  Он скинул шинель,  закутал в нее голову и побежал по
лестнице вниз, стараясь бежать быстро и не задумываясь, лишь бы все скорее
кончилось.
     Через несколько секунд он оказался во дворе.
     Беккер привел себя в  порядок и вышел задами мимо военной комендатуры
на другую улицу.


     Беккера сжигало нетерпение.
     Почти бегом он миновал два квартала,  пока не увидел небольшой сквер,
где  под  каштаном стояла черная от  влаги  деревянная скамейка.  Под  ней
сохранился  голубой  снег,  а  вокруг  была  бурая  с  зелеными  весенними
пятнышками трава.
     Беккер уселся на скамейку,  положил папки на колени. Сверху оказалось
дело о  дезертирах.  В  конверте -  несколько уже  виденных им  фотографий
убитого солдата.  Отдельно -  фото раскрытой шкатулки. Протоколы допросов,
письма из Симферополя по установлению личностей... дальше, дальше! Коля не
стал  читать  документы,  успеется.  Он  отложил папку  и  раскрыл вторую,
берестовскую.  Она была куда толще и потрепаннее первой -  видно,  ее чаще
открывали.  Протоколы,  записи допросов, фотографии... Коля листал быстро,
но тщательно, чтобы не пропустить какой-нибудь важной бумаги.
     Листок оказался столь мал  и  строчек на  нем  так немного,  что Коля
проглядел его сначала,  не остановившись.  И  лишь через минуту сообразил,
что  строчки  были  написаны  крупным,   с  обратным  наклоном,   почерком
Маргариты.

          Милостивый государь!
          Вы просите  подтвердить  показания,  которые  Вам  дал  господин
     Беккер относительно нашей встречи с господином Берестовым в  компании
     двух пьяниц. К моему глубокому сожалению, вынуждена Вам сообщить, что
     не имела чести гулять по Симферополю в  обществе  господина  Беккера,
     которого   знаю   лишь   как   приятеля   моей  подруги.  Я  не  имею
     представления,  о каких пьяницах и  каком  господине  Берестове  идет
     речь,  и не знаю, зачем господину Беккеру понадобилось впутывать меня
     в эту некрасивую историю.
                                              С уважением
                                              Маргарита Потапова.
                                              Одесса. 23 ноября 1915 года.

     Коля еще раз перечитал записку Маргариты.
     Она его предала!
     Ну кто тянул ее за язык?
     Ведь  Вревский неизбежно должен насторожиться,  получив такое письмо.
Вот почему он спрашивал о Маргарите во время последнего допроса.
     Маргошка,  Маргошка,  чего же ты испугалась?  Я  вовсе и не собирался
впутывать тебя в это дело.  А упомянул твое имя,  потому что хотел,  чтобы
следователь мне поверил.  Ведь мы  же  с  тобой там были?!  Мы  же  видели
Берестова! И пьяниц этих - тоже видели! А если мы видели их, не исключено,
что и нас кто-то заметил. Так что честность - лучшее оружие.
     Впрочем, Беккер не сердился на Маргариту. Она была вправе отречься от
него,  потому что он не спросил разрешения,  прежде чем упоминать ее имя в
разговоре с Вревским. Грустно... как быстро проходит женская любовь!
     Коля  осторожно вырвал письмо Маргариты из  синей папки,  смял его  и
хотел было выкинуть,  но передумал. Он достал из кармана шинели зажигалку,
сделанную из винтовочного патрона,  и, зажегши ее, поднес язычок пламени к
уголку  письма.  Письмо легко  и  весело занялось почти  невидным в  яркий
солнечный день пламенем.  И  рассыпалось в  прах.  Лучше,  чтобы показаний
Маргариты Потаповой не было.


     Когда Коля Беккер по вызову следователя покинул Феодосию, Россия, без
сомнения,  была  монархией,  и  иные способы управления ею  казались делом
отдаленного и невероятного будущего. Когда же - менее чем через две недели
- он сошел с парохода <Алушта> в Севастополе, Россия уже давно (по крайней
мере так казалось) и  окончательно стала республикой,  словно никогда и не
была в ином положении.
     Коля  понял,  что  прошлое не  вернется,  когда  первый камень разбил
стекло в  здании ялтинского суда и  во всей России не нашлось никого,  кто
постарался бы защитить достоинство империи.
     Убедившись в  этом,  он  рассудил,  что ему не следует возвращаться в
Феодосию.  Так  может поступить лишь человек,  сознательно упускающий свой
шанс. Там, в диком углу, революция может означать лишь смену вывесок. Коле
были нужны вольные просторы.
     Вряд ли можно считать Колю дезертиром, сам он себя таковым не считал,
потому что присягал на  верность государю императору,  который добровольно
отрекся от  престола.  В  будущем же Коля не намеревался никому присягать.
Если уж государь император не оправдал ожиданий,  можно ли ждать защиты от
Гучкова?
     Итак,  в  России не  было  императора,  а  в  российской армии  стало
прапорщиком меньше.
     В  Севастополе Коля  рассчитывал на  гостеприимство Раисы  Федотовны,
кондукторской вдовы,  у которой был шестилетний сын, любивший дядю Колю. И
сама Раиса любила Колю,  но  никогда не выказывала желания оставить Колю в
своем  побеленном домике,  за  белым забором у  белого тротуара.  Впрочем,
забор  и  тротуар  были  изобретением вечно  пьяного  и  шумного дурака  -
генерала Веселкина,  коменданта Севастопольской крепости, того самого, что
хватал,  проезжая по  Нахимовскому проспекту,  гимназисток,  не  по  форме
причесанных или одетых,  и развозил на коляске по домам. Заборы и тротуары
белили,  потому что город по  ночам не  освещался,  чтобы его не  отыскали
рыскающие по морю турецкие подлодки.  Зато обыватели находили дорогу домой
под светом звезд.
     Днем  к  Раисе идти было нельзя -  она  работала в  магазине готового
платья  на  Николаевской,  а  мальчика отдавала одной  доброй  немке,  что
держала  киндергартен -  группу  детей,  с  которыми гуляла  и  обучала их
немецкому языку.
     Поэтому Коля решил, что он походит по городу, присмотрится, посидит в
кафе и заявится к Раисе после шести.
     Он  не  спеша  дошел до  памятника Корнилову и  уселся возле него  на
скамейке,  наблюдая за  гуляющими по площади.  Матросов было немного,  это
объяснялось тем,  что вице-адмирал Колчак,  командующий флотом,  не  давал
командам воли и  половина флота у  него всегда находилась в  море,  вторая
занималась уборками,  ремонтом и погрузкой. Чаще, чем матросы, встречались
солдаты  из  крепостной  артиллерии и  гарнизонных рот.  Они  собирались в
кучки,  оживленно обсуждали что-то,  будто спешили все решить,  прежде чем
вернутся моряки.
     Возле Коли остановились,  разговаривая,  два солдата, Коля отвернулся
от них,  чтобы не встречаться взглядом.  Солдаты не заметили афронта, сели
на скамейку,  продолжая беседовать, и задымили вонючей махоркой. Революция
быстро меняла нравы -  посмели бы недавно солдаты днем,  в  центре города,
усесться на скамью,  закурить и даже не спросить разрешения у сидящего там
прапорщика!
     Солдаты говорили не о  революции,  а об их артельном,  который жулик,
пробы ставить негде, и мяса в супе почти не бывает.
     Но  тут же революция возникла и  в  их разговоре,  потому что солдаты
намерены были  не  только скинуть артельщика,  но  и  отделаться заодно от
какого-то штабс-капитана, который всем надоел.
     Потребности у  солдат были невелики,  и  Коля подумал,  что свержение
императора  -   несоразмерно  большая  плата  за  свободу  скинуть  еще  и
артельщика.
     Никого пока что революция не воодушевила -  все ее опасались.  В  том
числе и Раиса Федотовна.  Она как раз вернулась со службы,  кормила своего
сына Витеньку,  который несказанно обрадовался дяде Коле,  хоть тот  и  не
привез никакого гостинца.
     - Какое счастье,  -  сказала Раиса.  -  Хоть какой-то мужик дома.  Вы
надолго?
     - Пока на несколько дней, - ответил Коля.
     Раиса Федотовна была мягкая,  невысокая, склонная к полноте женщина -
у нее были длинные и пышные волосы,  которые она распускала в моменты ласк
и грозила шутя: <Я тебя ими задушу!>
     Раиса  начала  целовать  Колю  раньше,   чем  Витенька  успел  доесть
котлетку,  Витеньке нравилось,  как мама целует дядю Колю,  и  он не хотел
спать, а хотел смотреть, что будет дальше.
     Его,  конечно, выгнали, уложили, но он, стервец, через час неожиданно
вошел с  трехлинейной лампой -  крошка в длинной до пят ночной рубашечке и
горящим от любопытства взором.
     - Я подслушивал,  -  сообщил он.  -  А теперь буду подглядывать. А вы
меня будете бить?
     Никто его бить не стал - всем стало смешно.
     Потом  Раиса  рассказывала Коле  о  новой книжке,  которую читала,  -
лечебник о естественном природном исцелении. Коля хотел узнать, что нового
в городе, но Раиса только знала, что все скупают, несмотря на дороговизну.
А один татарин купил смокинг, ты представляешь?
     Под  кожей Раисы была  мягкая плоть,  словно желе,  но  пахло от  нее
приятно.  Раиса  ничего не  требовала,  зато  хорошо кормила и  добродушно
ворчала, когда Коля забывал вытереть ноги или вымыть руки перед едой.
     Коля спал беспокойно -  он всегда не высыпался на новом месте. К тому
же часа в три Раиса разбудила его влажными поцелуями.
     - Еще,  мой дорогой,  -  шептала она,  -  только Витеньку не буди, он
такой нервный.
     Утром Коля проснулся от разговора за стенкой,  в  прихожей.  Уже было
светло, Раиса ушла. Витенька топал и пел боевую песню. Потом он заглянул и
сказал:
     - Не  спишь,  дядя  Коля?  Ты  солдатиков раскрашивать умеешь?  А  то
Мученик совершенно не умеет.
     - Какой еще  Мученик?  -  потянулся Коля.  Ему было легко и  приятно.
Кровать  была  мягкой  и   нежной,   простыни  пахли  Раисой  и  лавандой,
собственное тело было ловким и послушным.
     - Ну тот,  который с мамой на кухне разговаривает.  Он раньше на этой
кровати спал.
     - Вместе с мамой? - спросил Коля.
     - А то как же,  -  сказал Витенька. - На всех разве напасешься? У нас
другой кровати нету.  Вот и приходится думать - то ли со мной спать, то ли
с мамкой, а со мной нельзя - раздавите.
     Вошла Раиса,  в  халате,  волосы распущены до  пояса,  от двери ловко
дотянулась до Витеньки, дала ему подзатыльник.
     - Елисей Мученик приходил, - сказала она. - Все политикой занимается.
Я ему говорю -  на что вам,  евреям,  политика?  Ведь погромят потом. А он
хи-хи да ха-ха.  В Ялту уезжает.  Говорит,  по торговым делам,  а я знаю -
агитировать.
     - Витенька сообщил мне,  -  сухо  сказал  Коля,  садясь на  кровать и
спуская ноги.
     - Уж он-то сообщит,  -  ответила Раиса, - недорого возьмет. А ну, кыш
отсюда!
     Раиса присела на кровать рядом с Колей, поцеловала его в щеку мягкими
губами. Коля отстранился.
     - Не  ревнуй,  -  сказала Раиса,  -  и  пойми:  я  тебе не жена и  не
любовница.  Ты  ведь тоже ко  мне  приехал,  потому что квартира нужна.  А
Елисей добрый,  солидный, эсдек, может, после революции будет большую роль
играть. Так что я ему не говорила, что ты у меня есть.
     - И на том спасибо,  -  мрачно сказал Коля. Неприятно было сознавать,
что Раиса кругом права.  Если бы она прибежала с утра, воскликнула бы, как
она любит Колю,  предложила бы жить здесь,  обещала бы свою верность - ему
тоже  было  бы  неприятно.  Менее всего он  намеревался привязывать себя к
этому сложенному из плит,  под черепичной крышей белому домику,  сопливому
мальчику Витеньке и  мягкой шелковой наседке Раисе.  Но неожиданная в  ней
трезвость  и  даже  жесткость,  освобождая Колю  от  обязанностей,  чем-то
унижали.
     - И только не вздумай, - сказала Раиса, искренне и весело улыбаясь, -
попрекать меня.  У меня после мужа никого, кроме тебя и Мученика, не было.
На что мне? Вставать будешь? Завтрак на столе.
     - Что в городе? - спросил Коля за завтраком.
     - Елисей говорит, - ответила Раиса, намазывая ломоть булки ломким, из
погреба,  маслом и кладя сверху шмат ветчины,  -  что немцев резать будут.
Одного уже зарезали.  Или застрелили. А я его спросила: а как вам, евреям?
Ведь вас всегда в  первую очередь?  А он смеется и говорит -  нас погодят,
потому что мы Россию немцам не продавали.
     Коля представил себе этого Мученика,  из анекдота -  длинноносого,  с
пейсами, обсыпанного перхотью и говорящего с глупейшим акцентом.
     - Говорят,  -  продолжала Раиса,  -  что  патрули  у  всех  документы
проверяют. Как увидят немецкую фамилию - сразу к стенке.
     Она посмотрела на Колю,  склонив голову.  И Витенька,  подражая маме,
тоже склонил голову.  Раиса знала,  что фамилия Коли -  Беккер -  куда как
немецкая.
     - Я документы дома оставлю, - сказал Коля.
     - Ты далеко не уходи, - сказала Раиса. - Неладен час, кто заподозрит.
     - Я буду осторожен,  -  сказал Коля.  Он понимал,  что нельзя сидеть,
держась за  юбку этой женщины.  Революцию не пропускают,  даже если кто-то
охвачен шпиономанией.
     У  Раисы  были  пиджак  и  пальто,   оставшиеся  от  мужа.  Коле  уже
приходилось в них ходить по улицам,  когда он не хотел встречи с патрулем.
Но на этот раз наряжаться шпаком в городе, где две трети мужчин - военные,
не захотелось.
     - К обеду будешь? - строго спросил Витенька, которого собирали гулять
на улицу.
     - Буду, буду, - сказал Коля, уже не сердясь на Раису.
     Та почувствовала, что Коля не сердится, и сказала ему тихо:
     - Я  Елисею  сказала,  что  теперь ты  у  меня.  Чтобы  он  больше не
надеялся.
     Она поднялась на цыпочки и поцеловала Колю в губы.


     У Раисы Федотовны еще недавно был супруг.  Этому большому, деловитому
мужчине нравилось что-нибудь делать руками.  Он  всегда  чинил,  строил  и
почитал  своим  долгом  оберегать Раю от тяжелого труда.  Муж был крепким,
вечным,  и Раиса ночами просыпалась от  счастья,  потому  что  можно  было
потянуться  и  всем своим мягким телом обволочь это теплое сопящее бревно.
Она прижималась к мужу и боролась со сном - казалось греховным тратить  на
сон минуты такого счастья.
     Год с  лишним назад муж умер -  за  несколько минут умер,  от разрыва
сердца.  Раиса так до конца и не поверила в то,  что его больше никогда не
будет, но первые недели брала с собой в постель Витеньку, так страшно было
спать одной.  Последнее время у нее появлялись любовники - правда, было их
немного,  чтобы  соседи не  особо  злобствовали.  Ходил  Мученик,  который
говорил, что сделает революцию и станет министром, приезжал прапорщик Коля
Беккер.  Мученик,  как местный,  никогда не оставался ночевать, хоть и был
вдов.  Коля -  ночевал.  И  порой Раиса просыпалась ночью от счастья,  что
вернулся муж, но оказывалось, что это - Коля. И хоть Коля был вдвое моложе
мужа и куда лучше его телом и лицом,  никакого счастья не получалось -  от
Коли не исходило защиты и  надежности.  Раиса поднималась,  шла на кухню и
там плакала.


     Коля вышел на улицу - хотел сначала дойти до Нахимовского, купить там
газет.
     На скамейке у ворот Раисиного дома сидел гладкий, благородный молодой
человек  романтической внешности -  орлиный нос,  курчавые черные  волосы,
карие блестящие глаза.  Человек был в  широкополой шляпе и  крылатке и при
всей непохожести на Максима Горького казался почти его близнецом.
     При  виде  Коли  человек вскочил и  пошел  рядом с  ним,  отставая на
полшага.
     - Прошу прощения, - сказал Коля, - вы хотите что-то сказать?
     - Вы  обо  мне должны были слышать,  -  сказал уверенно романтический
человек.  -  Я -  Мученик, Елисей Мученик. Я должен вам сказать, что люблю
Раису Федотовну, да и давно люблю. Потому я попрошу вас покинуть этот дом,
чтобы не ставить под сомнение репутацию дамы моего сердца.
     Мученик был гневен, он махал длинными руками, не думая, что его могут
услышать прохожие,  и в любой момент,  как показалось Коле, в его руке мог
сверкнуть булат.
     В  то  же  время  он  был  нестрашен,  как  распустивший перья чибис,
старающийся отвести от гнезда куда более крупного хищника.
     - Простите, - Коля не выносил, когда ему начинали указывать, особенно
те,  кого  он  считал стоящими ниже  себя,  -  какое  вы  имеете право так
разговаривать со мной?
     - Право любви! - воскликнул Мученик. - Право страданий!
     В своем пафосе Мученик был забавен, и Коля великодушно простил его.
     - Не суетитесь,  -  сказал он.  -  Я  уеду.  Кончу дела и  уеду.  Мое
отношение к  Раисе чисто приятельское -  она  приютила меня  на  несколько
дней.
     - Вы  даете  мне  слово?  -  воскликнул Мученик.  -  Вы  искренне  не
претендуете на ее руку? Вы не увезете ее с собой?
     Театральность этих восклицаний выходила  за  пределы  разумного.  Или
Мученик был сумасшедшим, или ломал комедию.
     - Слово джентльмена,  -  сказал Коля,  полагая,  что Мученику приятно
такое выражение, ибо джентльмены дают слово только себе подобным.
     - Замечательно, - заявил Мученик куда более трезвым голосом. - Видите
лавочку,  мы сейчас посидим на ней и выкурим по папироске.  У меня хорошие
папиросы - я только что привез их из Керчи. Мне приходится немало ездить.
     Они  уселись на  лавочку под  каштаном.  Было  тихо,  мирно,  никакой
революции в этом садике не намечалось.
     - Я человек двухслойный,  -  признался Мученик. - Внешне я солидный и
респектабельный торговый  посредник.  В  душе  -  страстный революционер и
романтик.  Я  еду делать свои дела и зарабатывать деньги.  Это для обычных
людей.  Затем я  переодеваюсь,  меняю личину и  оказываюсь одним из  самых
страшных революционеров Крыма!..  О нет, не смотрите на меня так, господин
прапорщик!   Я  сам  никогда  никого  не  убил,  но  я  организатор.  Люди
подчиняются мне,  не  подозревая чаще всего,  что  оказываются игрушками в
моих руках.
     И Мученик показал Коле свои руки -  руки музыканта или хирурга. Очень
красивые руки.
     - У  меня  прекрасные руки,  -  сказал Мученик.  -  Меня  долго учили
музыке. Считается, что ребенок из небогатой еврейской семьи должен учиться
музыке.  Я ненавидел ее.  Я перекусывал струны в пианино. Я уже в пять лет
стал из-за этого революционером. В десять я устроил котел с супом, который
упал на голову учителю музыки.  Его увезли в  больницу с тяжелыми ожогами.
Вот так.
     - Сколько вам лет?
     - Тридцать.  Но  я  проживу еще шестьдесят.  В  моем роду все страшно
живучие.
     - А Раиса согласна?
     - Она  обязательно согласится,  -  сказал Мученик,  запуская пальцы в
буйную вороную шевелюру.  -  Я люблю ее. Я люблю ее безумно и готов ей все
простить. Такого тела я еще не трогал! И поэтому я на ней женюсь, чтобы ни
один мальчишка вроде вас -  вы меня,  конечно,  простите за резкость -  не
смел трогать ее грязными руками!
     - Но она православная,  а вы иудей,  - сказал Коля, который совсем не
обиделся на Мученика.
     - Потому  я  утроил  свои  усилия  и  приблизил революцию.  Революция
очищающим девятым валом сметет все  условности рас  и  наций,  она отменит
ваши замшелые религии и предрассудки.  Вы хотите жениться на дочке султана
- прошу  вас,  сделайте  милость!  Раисочка обвенчается со  мной  в  храме
революции! Их построят на всех углах.
     Ну и хватит,  подумал Коля.  Он мне надоел. Он и в самом деле думает,
что я хочу жениться на этой медузе.  А у него, наверное, была толстая мама
или горничная,  за которой он подсматривал в уборной. Читайте Фрейда и все
поймете.
     - Желаю успеха, - сказал Коля.
     - Вы мне симпатичны,  -  сказал Мученик.  - Я возьму вас к себе! Мы с
вами  далеко пойдем.  Сейчас людям с  нерусскими фамилиями лучше числиться
среди победителей.
     - Вы имеете в виду немцев? - спросил Коля.
     - Немцев?  А  почему бы  и  нет?  В  конце концов должны когда-нибудь
взяться за немцев! Почему надо преследовать только евреев?
     - Может, это только слухи?
     - Слухи?  Нет,  на этот раз это не слухи.  Сегодня ночью чуть было не
взорвали <Императрицу Екатерину>.
     - А при чем тут немцы?
     - Злоумышленник мичман  Фок  покончил  с  собой,  -  сообщил  Мученик
торжественно, будто о кончине императора.
     А  так как Коля не задал следующего вопроса,  а Мученику не терпелось
рассказать - не на каждом шагу встречаются слушатели, которые еще не знают
самого главного, то Мученик сам продолжил:
     - Он спустился в бомбовый погреб, и тут его схватили матросы.


     Распростившись с  Мучеником,  Коля пошел в центр города,  полагая там
узнать новости.  Газет в  киосках не  было,  и  газетчиков тоже не  видно.
Очевидно, все раскупили раньше.
     На улицах было много бездельного народа -  правда,  матросов почти не
встречалось.  В большинстве ходили солдаты, гимназисты, чиновники и просто
люди разного звания.
     Проехал открытый черный автомобиль <Руссо - балт>.  На заднем сиденье
сидел вице-адмирал,  еще нестарый, с сухим острым лицом, фуражка надвинута
на  брови.  Адмирал был сердит,  не смотрел по сторонам и,  когда в  толпе
раздались приветственные крики, даже не обернулся на них.
     Рядом  с  адмиралом  сидел  морской  офицер,   с  черной  бородкой  и
выпирающими  красными  щечками.   Офицер  что-то  говорил,  склонившись  к
адмиралу,  крики удивили его, он прервал свою речь и стал оглядываться, не
понимая, что происходит.
     Картинка промелькнула и исчезла.
     - Это  кто?  -  спросил  Коля  у  путейского  чиновника,  скучного  и
согбенного,  но с красным бантом на груди и красной повязкой на засаленном
на локте рукаве шинели.
     - Вы не знаете?  -  удивился чиновник.  - Адмирал Колчак. Командующий
флотом. Надежды нашей революции связаны именно с ним.
     И чиновник вызывающе посмотрел на Колю, будто вызывая его на спор.
     Впереди были  слышны крики,  звук  клаксона.  Беккер понял  -  что-то
случилось с машиной командующего флотом.  Он поспешил туда и был не одинок
- звук  возбужденной толпы,  вместо того  чтобы отвратить обывателей,  еще
непривычных к  насилию и  исчезновению городового как  последней инстанции
при беспорядках,  влек зевак к себе. Людям хотелось смотреть - первый этап
любой революции театрален,  и люди,  независимо от степени участия, спешат
использовать свое право увидеть и послушать, как делается история, хотя не
видят в этом саженцев будущих тюрем и казней.
     Беккер увидел,  что автомобиль адмирала остановился, потому что улица
была перекрыта толпой, в которой черные матросские бушлаты соседствовали с
серыми солдатскими шинелями и партикулярными пальто.  Правда, шинелей было
более всего.
     Шофер  адмиральского авто  нажимал на  клаксон,  но  толпа не  желала
пропускать его,  и тогда адмирал Колчак встал, держась тонкими пальцами за
переднюю  спинку.   Голос  у  него  был  высокий,   в  промерзшем  воздухе
пронзительный.
     Крики и  требования толпы были уже понятны адмиралу,  и  он готовился
ответить ей.
     - Господа!  -  крикнул в  толпу Колчак.  Он  поднял непропорционально
длинную руку.  Под  ярким мартовским солнцем видно было,  что кожа у  него
матовая,  оливковая,  и  Коле  он  показался схожим с  римским патрицием -
крупный с  горбинкой нос,  темные глаза,  узкие  губы.  Будто  видел  этот
портрет  в  зале  римских  копий  в  Эрмитаже.  -  Господа,  я  сейчас  же
направляюсь на <Екатерину>!
     Толпа замолчала, схватив машину в плотное кольцо.
     - Я так же, как и вы, огорчен известием о смерти мичмана Фока!
     Толпа неприязненно загудела.
     - Я повторяю -  огорчен,  потому что этот молодой человек куда больше
принес бы пользы Отечеству, если бы сложил голову на поле боя.
     - Какому Отечеству? - выкрикнул из толпы солдат в папахе набекрень. -
Немецкому небось?
     - Какой дурак решил,  что мичман Фок -  немецкий шпион?  Кто подсунул
вам эту зловредную сплетню? Ну! Я вас спрашиваю!
     Разумеется, толпа не отвечала, но несколько оторопела.
     Беккер удивился,  увидев,  какие плохие зубы у адмирала - они, должно
быть, его всегда мучают, - даже на расстоянии двадцати саженей видно было,
что  в  верхней  челюсти  справа  остались лишь  черные  пеньки.  Коля  не
подозревал,   что  беда  адмирала  -   следствие  голодных,  изнурительных
путешествий в Ледовитом океане.
     - Я даю слово офицера и русского дворянина,  -  кричал Колчак,  - что
Павел Иванович Фок такой же русский,  как и  мы с  вами!  Он происходит из
старой дворянской семьи  в  Пензенской губернии.  Там  и  сейчас живут его
родители и невеста.  Они не подозревают еще,  что осиротели.  Они посылали
сюда защитника Отечества и честного офицера.  А такие,  как вы,  затравили
его и довели до самоубийства!
     Толпа молчала, но за этим скрывалось глупое рычание, почти беззвучное
недовольство пса,  которого порет хозяин,  а пес не может взять в толк, за
что на него такие напасти - он же рвал брюки гостю, защищая дом!
     - Если мы будем устраивать здесь травлю честных людей, потому что нам
не  нравятся их  фамилии или  форма  носа,  это  будет  на  пользу  только
настоящим немецким шпионам. Фамилия у настоящего шпиона скорее всего будет
Федоренко  или  Иванов.  Сейчас,  когда  Россия  переживает годину  тяжких
испытаний,  нас  сможет  спасти  только единство и  строжайшая дисциплина.
Тогда мы сделаем то,  к  чему толкает нас историческая справедливость.  Мы
ударим по  проливам,  по  Константинополю.  Перед  вами  откроются золотые
ворота Османской империи...  Но если вы будете убивать честных людей - вас
возьмут голыми руками. Вперед, к победе! Да здравствует свободная Россия!
     - Урра!  Да здравствует!  - вопила раздавшаяся под напором автомобиля
толпа.
     Беккер  несколько  успокоился  -  в  адмирале  было  некое  качество,
дававшее ему право распоряжаться людьми.  То  есть существование Колчака в
Севастополе давало надежду на торжество порядка.
     Коле захотелось поглядеть на  флот,  на  те  корабли,  что  стояли на
якорях на рейде.  Если повезет,  он увидит,  как катер адмирала подлетит к
<Екатерине>.
     Стоя на бульваре,  перед открывшимся видом на море,  Коля понял,  что
отсюда ему никогда не догадаться,  какой из кораблей <Екатерина>,  а какой
<Севастополь>.  На  таком  расстоянии  размеры  съедались  и  все  корабли
казались  игрушечными.  Между  кораблями  сновали  катера,  на  серой воде
замерли ялики рыбаков.  В бухту сел неизвестно откуда взявшийся гидроплан.
Он затормозил, приподняв носы поплавков, а с кораблей, нагнувшись, глядели
на него блохи - матросы.
     - Прапорщик! - окликнули над самым ухом.
     Коля вздрогнул,  резко обернулся.  Рядом стоял морской кондуктор,  за
ним - два солдата-артиллериста.
     - Чего надо?  -  Коля машинально ответил в  тон окрику.  Он  не желал
казаться наглым. Так получилось.
     - Надо нам твои документы,  -  сказал один из солдат,  и от того, как
плохо слушались его губы и какая зловещая,  но неуверенная улыбка блуждала
на его губах, Коля понял, что он пьян.
     - Вы  не  патруль,  -  сказал  Коля.  Получилось  посередине -  между
вопросом и утверждением.
     - А вот это тебя не касается, - сказал солдат.
     - Простите,  -  вмешался менее пьяный кондуктор.  -  У нас революция,
господин  офицер...  Вы  тут  стоите,  смотрите на  боевые  силы  флота  с
неизвестными намерениями, что вызывает наши опасения.
     - Разве мне нельзя смотреть?
     - Покажешь документы и будешь тогда смотреть, - сказал второй солдат,
скуластый, узкоглазый, похожий чем-то на Борзого и потому особо неприятный
Коле.
     Первый солдат снял с плеча винтовку.  Лениво снял, будто это движение
не  имело отношения к  Беккеру,  но  в  то же время показывая,  что именно
против Беккера и было оно направлено.
     - Нет  у  меня с  собой документов,  -  сказал Коля.  -  Зачем мне их
таскать,  правда?  -  Ему  было  неприятно услышать собственный голос,  на
октаву выше, чем обычно, заискивающий голос.
     - Не повезло тебе,  прапорщик,  -  сказал кондуктор.  - Хотел ты - не
хотел, но как немецкого шпиона и пустим в расход.
     - Ну ладно, пошутили, и хватит, - сказал Беккер.
     - А мы не шутим.
     - Если вам деньги нужны, у меня немного совсем...
     - А вот это усугубляет твою вину, - сказал скуластый солдат.
     Кондуктор толкнул Колю в  спину,  и  тот послушно пошел по  бульвару.
Немногочисленные  прохожие  смотрели  мельком,  стараясь  не  поворачивать
головы, не привлечь к себе внимания.
     - В экипаж? - спросил первый солдат.
     Голос его донесся издалека,  словно Коля шел в стеклянном стакане,  а
все люди,  и его солдаты,  и те,  кто ходил по бульвару, - все остались за
пределами этого стакана.
     - А может,  выведем к морю и капут?  - спросил второй солдат. - Очень
мне этот прапорщик не нравится.
     - Отведем в экипаж,  -  сказал уверенно кондуктор. - Пускай все будет
по закону. Обыщут, если немец или шпион - в расход.
     Хоть эти слова тоже долетели издалека,  они пронзили тупую покорность
Коли.  Тот молодой и жаждущий жить человек,  который спрятался за сердцем,
услышал и понял, что именно этого допустить нельзя.
     Между тем  время шло и  надо было придумать спасение,  раньше чем они
дойдут до экипажа.  Но в  голове ничего не было -  пусто.  Будто он,  Коля
Беккер,  прыгал вокруг запертого дома, стучал в дверь, в окна, но никто не
отзывался.
     - Ты  чего  молчишь?  -  Кондуктору надоело  идти  молча.  Он  догнал
Беккера. - Тебе что, жить не хочется?
     - А  что  делать?  -  спросил Коля заинтересованно,  искренне,  будто
кондуктор был доктором, могущим спасти от тяжкой болезни.
     - Как что делать?  Дать нам документы, доказать, что ты не немец и не
шпион ихний - простое дело! Где у тебя документы?
     - Где?.. Дома, - сказал Коля. - Дома лежат. Я же не знал.
     - Врет, что не знал, - сказал скуластый, - как же это в военное время
в  Севастополе без документов?  Его нынче из  Турции перекинули.  -  И  он
засмеялся, словно сказал что-то очень смешное.
     - А  где живешь?  -  спросил кондуктор,  он и  в самом деле почему-то
проникся к Коле симпатией, а может, был добрым человеком.
     Коля уже знал, что он сделает.
     И оттого,  что он представил себе собственные действия,  стало легче,
словно он их уже совершил.
     - Есть у  меня документы,  -  сказал Коля,  -  все есть,  только дома
лежат. Не верите - два шага пройдем, покажу.
     Тут же  завязался долгий и  пустой спор между конвоирами,  потому что
одному  из  солдат лень  было  идти,  он  вообще хотел  в  экипаж.  Второй
склонялся к тому, чтобы Колю расстрелять. Говорил он об этом громко, чтобы
слышали  прохожие.  А  кондуктор решил  было  отпустить пленника.  Но,  на
несчастье Коли,  к  ним  тут прибился худой телеграфист с  красным бантом,
который стал требовать соблюдения революционной дисциплины. В конце концов
один из солдат отстал, а его место занял телеграфист.
     Телеграфист стал рассказывать,  как мичман Фок взорвал <Екатерину>, и
хоть слушатели отлично знали,  что  <Екатерина>  стоит у  стенки и  ничего
плохого ей  мичман Фок не  сделал,  слушали они внимательно,  будто хотели
этим показать: знаем-знаем, на этот раз не удалось, а на следующий - мы не
допустим.
     У  Коли был ключ от  квартиры Раисы.  Он  открыл дверь.  Витеньки,  к
счастью, не было дома, самой ей рано было возвращаться.
     - Погодите здесь, - сказал Коля, - натопчите.
     - Нашел глупых,  -  обиделся телеграфист. - Мы тут будем стоять, а ты
через окно - и бежать.
     - Тогда снимайте сапоги, - сказал Коля. - Это не мой дом.
     - Ничего,  -  сказал телеграфист,  который был агрессивнее остальных,
потому что не был уверен, что его принимают всерьез. - Вымоешь.
     И он решительно пошел в гостиную. Там осмотрелся и заявил:
     - Богато живете!
     Раиса жила небогато,  каждому ясно,  но телеграфист был готов увидеть
богатое шпионское лежбище и увидел его.
     - Давай неси,  -  сказал кондуктор. Они с солдатом остались у дверей,
чтобы не наследить. Но от телеграфиста остались грязные следы на половиках
и половицах.
     Коля прошел в спальню, там на стуле стоял его саквояж.
     Он вынул документы и протянул их кондуктору.
     Когда кондуктор читал их, из залы вернулся недовольный телеграфист.
     - Сколько можно ждать? - спросил он.
     У   Коли  мелькнула  мысль,   что  телеграфист  задерживался,   чтобы
что-нибудь реквизовать.  То  есть  свистнуть.  Но  некогда было выяснять -
кондуктор рассматривал документы. Что-то ему не понравилось.
     - А фото? - спросил он наконец.
     - Фотографию у нас не клеят. С будущего года обещают.
     - Покажи-ка,  -  велел  телеграфист.  Он  поднес  к  носу,  обнюхивал
по-собачьи книжку в  серой обложке,  взятую Колей в синей папке -  деле об
убийстве Сергея Серафимовича. - Студенческий билет. Ясно. Берестов, Андрей
Сергеевич.
     - Чужие документы, - сказал солдат. Он их не читал, даже не глядел на
них. Может, ему хотелось уйти, может, расстрелять Колю.
     - А что еще? - спросил кондуктор.
     - Ну  вот,  вы  же  видите -  проездной билет.  Единый.  На  мое имя.
Московский трамвай.
     - А кто подтвердить может, что ты - это ты? - спросил кондуктор.
     - Сейчас никого дома нет. А вы приходите вечером.
     - Вечером он предупредит,  - сказал телеграфист, продвигаясь к двери.
- Вечером он всех подготовит.
     - Ну что я могу поделать? - Коля обезоруживающе улыбнулся кондуктору,
которого выделял и уважение к которому подчеркивал.
     - Пошли, - сказал кондуктор. - Чего мы к человеку пристали.
     - Я в Симферополе живу. В Глухом переулке.
     - И в самом деле, - сказал телеграфист.
     <Что же он уволок? - думал Коля. - Ведь Раиса подумает на меня>.
     - Нет,  я думаю,  раз уж столько времени потеряли, - сказал солдат, -
поведем его в экипаж. Там проверят.
     Этот  момент  нерешительности разрешила своим  неожиданным появлением
Раиса.
     Она  открыла дверь в  прихожую и  увидела,  что  там стоят незнакомые
люди.
     Ей бы испугаться,  но законы революции, позволяющие вооруженным людям
входить в  любую дверь и  брать,  что им вздумается,  включая жизнь любого
человека, эти законы еще не были усвоены Раисой. Впрочем, они еще не стали
законами и для тех, кто привел Колю.
     Коля от  звука ее  голоса сжался.  Еще  мгновение,  и  она убьет его.
Убьет, не желая того. Сейчас она скажет: <Коля>.
     - Это я!  -  почти закричал Беккер. - Это я, Андрей. Ты слышишь, Рая?
Это я, Андрюша! Меня на улице задержали, документы потребовали, а у меня с
собой не было.
     Сейчас она удивленно скажет: <Какой еще Андрюша?>
     Но Раиса скорее чутьем,  чем умом,  угадала, что надо молчать. В доме
опасность. Угроза.
     Телеграфист уже вышел в прихожую и,  задев Раису,  пошел к двери.  Та
отстранилась, чтобы пропустить его.
     И тогда солдат, самый недоверчивый, спросил:
     - А как будет фамилия твоего постояльца?
     - Чего? - спросила Раиса.
     И в тот момент Коля понял, что же взял телеграфист.
     И в этом было спасение.
     - Держи вора! - закричал он. - Держи вора! Он серебряную сахарницу со
стола унес!
     А  так  как  видимость  законности еще  сохранялась,  то  телеграфист
кинулся к двери и замешкался,  спеша открыть засов. Раиса сразу сообразила
- вцепилась ему в  плечо.  И  тут уж  было не  до  документов,  потому что
телеграфист выскочил на улицу и побежал,  высоко подбрасывая колени. Раиса
неслась близко за ним,  но все не могла дотянуться,  а  Коля бежал за ней,
понимая,  что с каждым шагом удаляется от опасности. Правда, и кондуктор с
солдатами топали сзади, но Коля понимал, что не он уже - цель их погони.
     Впереди показался господин в  распахнутой шубе,  похожий на Шаляпина,
он ринулся к беглецу,  чтобы помочь преследователям. Телеграфист увернулся
и выкинул сахарницу.  Сахарница была круглая, без крышки - крышку потеряли
уже давно.  Она покатилась по  камням мостовой,  Раиса побежала за ней,  а
кондуктор  и   солдат  обогнали  Колю  и  скрылись  за  углом,   преследуя
телеграфиста.
     Коля дошел до угла и увидел, что они все еще бегут, огибая встречных.
     Раиса стояла, тяжело дыша, прижимала сахарницу к груди.
     - Зря я тебе ключи дала, - сказала она.
     - Скажи спасибо, что я живой остался, - сказал Коля.
     - Спасибо, только не тебе, а мне. Может, еще чего в доме украли?
     Оказалось,  что  ничего  больше  телеграфист украсть не  успел,  зато
наследил,  и Раиса была недовольна, даже не смеялась, когда Коля попытался
юмористически   рассказать,   как   воспользовался   случайно   найденными
документами  какого-то  Берестова.   Коля  стал  целовать  Раису,   но  та
уклонилась  от  ласк,  сказав,  что  сейчас  из  киндергартена  придет  ее
Витенька.
     Но ближе к вечеру они помирились.


                                  * * *

     5 марта  командир <Екатерины> напечатал в <Крымском вестнике> письмо,
в котором сообщал,  что мичман  Фок  Павел  Иванович  -  чистый  русак  из
Пензенской  губернии.  Там  же  говорилось,  что  в  ночь  с  третьего  на
четвертое, будучи на вахте, мичман проверил часовых в подведомственной ему
носовой орудийной башне.  Затем он хотел спуститься в бомбовый погреб,  но
часовой, не доверяя немцам, не пустил Павла Ивановича. Часовой был напуган
недавним  взрывом  на  <Императрице Марии>,  взрыв  был  именно в бомбовом
погребе. Говорили, что это дело рук немецких шпионов.
     Павел  Иванович,  получив такой грубый отказ,  счел  свою  офицерскую
честь  полностью погубленной.  Он  поднялся  к  себе  в  каюту  и  тут  же
застрелился.  Но  застрелился  не  потому,  что  в  самом  деле  испугался
разоблачения,  как  говорили досужие  сплетники в  городе,  а  в  глубоком
душевном расстройстве.
     Более того,  командир дредноута сообщил,  что  торжественные похороны
мичмана Фока по постановлению команды состоятся 6 марта в десять утра.


     Следовало пережить 5 марта.
     Пережить - значит выиграть партию в игре, где ставка - Россия.
     Окно  выходило на  площадь,  было  раннее утро -  даже бездельников и
зевак на площади еще не было - соберутся через час-другой.
     Перелом в  судьбе  должен  был  свершиться именно сегодня.  Все,  что
делалось дальше - по мере свободы и инициативы, - было задумано другими, и
славу  тоже  делить с  другими.  Когда  приехавший якобы на  отдых генерал
Жанен, соглядатай Клемансо, воодушевляясь, слушал планы Колчака и по карте
следил за воображаемыми движениями флота и десантов к Константинополю,  он
делал  вид,  что  заслуга в  этом  плане принадлежит именно деятельности и
энергии Александра Васильевича,  но  тот-то знал,  что решения принимаются
даже не в Петрограде - скорее в Париже.
     Сегодня будет не только испытание его силы и умения управлять людьми,
но и его стратегического чутья.
     В России два флота - Балтийский и Черноморский. Остальное - флотилии,
не стоящие упоминания.  Даже если они называются Тихоокеанским флотом, так
и не пришедшим в себя после Порт-Артура.  Балтийский флот вроде бы главный
- под боком императора,  на виду.  Но всю войну простоял на якорях.  Кроме
экипажей субмарин да  тральщиков,  мало кто  нюхал порох.  Флот без цели -
флот,  наверняка  уже  разагитированный социалистами,  готовый  к  слепому
бунту, и в будущем - страшная опасность для порядка в государстве - за три
года безделья и  мужеложства по кубрикам и  гальюнам из балтийских моряков
создались отряды черных убийц. Об этом Александр Васильевич говорил Жанену
и  Ноксу,  старался убедить их.  Но  союзные представители только  вежливо
кивали,   не  давая  себе  труда  задуматься.  Согласился  только  генерал
Алексеев, но станет ли он реально главковерхом - одному Богу известно.
     На   Черном   море   он,    Александр   Васильевич,   сознательно   и
последовательно проводил в  жизнь  разработанную программу.  У  него  была
великая  цель,  цель  настоящего флотоводца и  вождя  -  отнять  у  Турции
проливы.  То, что не удалось князю Олегу, удастся Александру Колчаку. Этой
идее  Колчак  был  предан  с  момента  своего  вступления  в  командование
Черноморским флотом и  до последнего дня на этой должности.  В  отличие от
десятков куда  более заслуженных и  высоких чинами генералов и  адмиралов,
князей  и  министров,  Александр Васильевич отлично  понимал,  что  страна
движется к пропасти и единственное,  что может остановить ее от падения, -
это победа в войне. Победа спишет все - после побед революций не бывает. И
если удастся выиграть эту гонку -  они толкают к пропасти, а мы оттягиваем
оттуда, - будет спасена империя. Империя, республика - не суть важно, хоть
Колчак и не считал себя демократом,  рассуждая,  что демократия хороша для
европейских стран,  где  хабеас  корпус  и  прочие  законы о  личности уже
пятьсот лет  как  существуют и  любой  швейцарец скорее поставит яблоко на
головку сорванцу,  чем поступится свободой.  В  России нужна твердая рука.
Рука,  которая приведет к  порядку,  потому что даже в  Англии сначала был
Вильгельм-завоеватель, а лишь через много лет - парламент.
     Поэтому  Александр  Васильевич  завел  на  флоте  строгие  порядки  и
поддерживал их  неуклонно,  добиваясь одного:  матрос должен быть сыт,  но
занят,  занят так,  чтобы ни  минуты свободной,  чтобы отработал -  только
спать! Но сыт.
     Флот был поделен на отряды.  Отряды поочередно уходили в крейсерство,
до  самых  турецких  и  болгарских  берегов,  несли  охранение,  проводили
стрельбы.  Как  только  возвращались  в  Севастополь,  тут  же  начиналась
погрузка боеприпасов и угля,  уборка и ремонт - и так до следующего выхода
в  море.  Матросы редко выходили на берег -  это объяснялось войной.  И не
бунтовали.  И даже не было среди них столько агитаторов и недовольных, как
в пятом году, когда восстал <Князь Потемкин>. Правда, Александр Васильевич
был не  столь наивен,  чтобы полагать,  будто на флоте все идеально и  что
Севастополь,  бастион порядка,  устоит  в  море  бунтов,  готовых охватить
Россию.  В  частности,  адмирал с опаской поглядывал на город,  где словно
тифозные микробы вылезали на свет мастеровые многочисленных морских и иных
фабрик и  мастерских,  запасники и  резервисты,  а также солдаты береговых
частей.  Так  что  водораздел  проходил  не  только  между  Севастополем и
Россией, но и внутри Севастополя - между флотом и берегом.
     Печальный инцидент с мичманом Фоком, хоть и был улажен, на самом деле
ничего еще не  решал.  Вечером Колчаку доложили,  что в  городе происходят
аресты  лиц,   коих  подозревают  в   немецком  происхождении.   В  городе
подготовлены  манифестации.   Именно  завтра  и  следует  противопоставить
анархии порядок.
     Чепуха,  чепуха... Александр Васильевич все стоял у окна, не замечая,
как течет время.  Всю жизнь он презирал Романовых,  всегда надеялся на то,
что скоро они исчерпают свою карму и падут,  потому что веревки,  которыми
привязаны эти  гири  к  ногам народа,  уже  сгнили.  И  уж  кого-кого,  но
Александра  Васильевича  нельзя  было   заподозрить  в   приспособлении  к
обстоятельствам.   Милая,   ласковая,   талантливая  Аня   Тимирева  может
подтвердить,  что еще в  конце прошлого года он  писал ей,  <что готов был
приветствовать  революцию,  которая  установила  бы  республиканский образ
правления,  отвечающий потребностям страны>.  Он был искренен -  он всегда
был искренен с возлюбленной. Но не всегда договаривал до конца. Колчак был
убежден,  что России нужен республиканский строй, чтобы он успел ворваться
в Дарданеллы и прибить свой червонный щит к вратам Царьграда: красный цвет
- цвет власти.
     Придется  стать  паладином  революции  -  раз  уж  нет  иных  на  эту
должность.  Еще  несколько дней назад даже для  себя самого эти мысли были
табу  -  запечатаны семью печатями.  А  сегодня?  Сегодня можно спокойно и
трезво взвесить шансы на  будущее основных деятелей России.  Сила человека
определяется не только и не столько его способностями и амбициями, как той
поддержкой,  на которую он может рассчитывать. Корнилов популярен в армии,
в  ее  правом крыле,  но  за  исключением ударного полка не  имеет частей,
непосредственно ему подчиненных и  верных.  Рузский и  Брусилов -  штабные
полководцы,   скорее  исполнители,   чем  вожди.   Вице-адмирал  Максимов,
командующий  Балтийским  флотом?   Он  ничем  не  командует...   А   вожди
политические?  Лидеры эсдеков - говоруны либо темные лошадки, скрывающиеся
по Ментонам и Базелям, - вряд ли у них есть поддержка более чем нескольких
сот таких же заговорщиков.  Эсеры -  Чернов?  Спиридонова? Крестьяне могут
клюнуть на их призывы отдать землю, но крестьянство - слишком расплывчатая
категория.  В  России оно ни  на  что не  способно,  кроме вспышек слепого
бунта. Остаются правые. Дума. Родзянко. Милюков. Гучков. О либералах вроде
Львова и Керенского можно и не думать - они ничтожны...
     Как ни  поверни -  в  России нет лица,  имевшего бы  организованную и
дисциплинированную поддержку,  подобную  той,  что  имеется  у  Колчака  в
Черноморском  флоте.   У  Колчака.   Он  думал  о  себе  в  третьем  лице,
отстраненно,  будто читал книгу о жизни великого человека...  А не поздно?
Тебе сорок семь, Александр Васильевич, у тебя неладно со здоровьем, в тебе
нет того задора и силы, как десять лет назад.
     Но  отказаться от  исторического шанса  спасти  Россию,  повернуть ее
историю в  спасительном направлении -  значит не  выполнить предначертания
судьбы, а за это судьба жестоко отомстит.
     - Жребий брошен, - сказал Александр Васильевич вслух и оглянулся - не
слышит ли кто. Но он был в кабинете один.
     Александр  Васильевич  взял  со  стола  колокольчик.   Звон  его  был
мелодичен, но проникал за много стен. Адъютант тут же появился в дверях.
     - Все ли в порядке? - спросил Колчак.
     - Как вы приказали, Александр Васильевич, - ответил адъютант.
     - Через час?
     - В десять ноль-ноль, - сказал адъютант.


     В  десять ноль-ноль утра 5  марта вице-адмирал Колчак и прочие высшие
чины  Севастополя  и   Черноморского  флота  закончили  слушать  литургию,
совершаемую  в  Николаевском соборе  епископом  Сильвестром.  После  этого
процессия крестным ходом  двинулась от  собора на  Нахимовскую площадь,  к
Графской пристани.
     Здесь  уже  были  выстроены  для  парада  сводные  команды  кораблей,
запасной полк,  а  также отряды гимназистов и реалистов.  Народу собралось
множество.  Хоть о  параде стало известно лишь в  восемь утра,  но народ в
городе уже  несколько дней  ждал какого-то  большого праздничного события,
которое было бы достойно революции и душевно бы соответствовало ей.
     Именно  потому  Колчак  и  устроил  парад  с  молебном и  оркестрами.
Инициатива в  решениях должна была исходить от  него,  потому что  в  ином
случае нашлись бы желающие взять власть в свои руки.
     Мартовский день  выдался  солнечный,  даже  припекало.  Зеленая трава
выбивалась на косогорах и на бульваре...  Солнце отражалось в воде, и было
весело.
     Там же,  на Графской пристани,  епископ Сильвестр отслужил молебен во
славу народного революционного правительства и всего российского воинства.
Затем,  когда священнодействие закончилось, он позволил адмиралу перейти к
следующему этапу праздника.
     Александр  Васильевич  пошел   вдоль   строя   матросов   и   солдат,
останавливаясь,  и громко, высоким, пронзительным, слышным по всей площади
голосом, выкрикивал:
     - Народному правительству - ура! Верховному главнокомандующему - ура!
     Матросы, солдаты, а особенно гимназисты весело и дружно подхватывали:
<Уррра! Уррррааа...>
     Завершив  обход  войск,  Александр  Васильевич  поднялся  на  ступени
Морского собрания,  откуда и  принял парад.  Оркестр играл  церемониальный
марш,  части  с  различной степенью выучки разворачивались и  проходили по
площади мимо адмирала.  Колчак стоял на  шаг впереди остальных генералов и
офицеров,  держа ладонь под козырек черной фуражки. Тонкие губы были тесно
сжаты.
     Обывателям,  которых накопилось уже  несколько тысяч,  зрелище парада
было по душе.  Многие стояли, украшенные красными бантами и розетками, над
толпой виднелись два или три красных флага.  Но  ни Колчак,  ни иные лица,
принимавшие парад, никаких бантов и ленточек себе не позволяли - тем более
что  пока  и  не  было указаний из  Петрограда по  части дальнейшей судьбы
армейского церемониала.
     Когда  последний отряд  реалистов,  сопровождаемый оркестром,  прошел
мимо  собрания и  площадь опустела,  если не  считать зрителей,  не  спеша
расходившихся по  домам,  потому что  было уже около часа и  пора обедать,
Колчак  обратился к  стоящим ближе  прочих  генералу Веселкину и  епископу
Сильвестру и произнес благодушно:
     - Кажется, мы успели.
     Глупый Веселкин хохотнул, не поняв, чего же успели, и сказал:
     - Пора, пора, желудок пищи просит!
     И сам захохотал.
     - Свой долг перед революцией мы сегодня выполнили,  - заметил ехидный
Сильвестр, и остальные вокруг засмеялись.
     - Впрочем,  вы  правы,  -  позволил  себе  улыбнуться  Колчак.  -  Мы
заработали обед. Революционерам уже поздно начинать демонстрации.
     Он  был  уверен,  что  достаточно долго  отвлекал внимание горожан  и
нижних чинов.


     В час уехали обедать к Веселкину,  полагая,  что праздником революция
завершилась.  Но не учли,  в  том числе и умный Александр Васильевич,  что
дальнейшие события могут  включать иных  участников,  вовсе  не  тех,  что
прошли парадом или отхлопали в ладоши.
     Пока шел обед, сложилась иная ситуация.
     Бухта была буквально наполнена шлюпками, катерами, яликами, баркасами
- шло  первое воскресенье после революции,  и  если в  будний день матроса
можно заставить красить палубу или грузить уголь, воскресный день - святое
дело, отдых. На то есть закон и порядок.
     Всю  неделю  матросы  на  кораблях  питались  слухами  и   случайными
новостями.  Все жаждали узнать -  что же случилось.  Ведь если революция -
это нас касается или нет?
     Матросы сходили на  Графской пристани,  встречали знакомых из  других
команд и экипажей, мало кто спешил на свидание - наступал день политики, а
не любви.  Даже для самых от политики далеких,  даже не знавших, что такое
политика, новобранцев.
     Обычно матросы,  сходя на берег, на Графской пристани или Нахимовском
не остаются -  зачем маячить на глазах у  начальства?  Они переходят туда,
где тише,  -  на Исторический бульвар,  а  то в  Татарскую слободку или на
Корабельную сторону, к полуэкипажу.
     К полуэкипажу тянулось больше всего народу.  Там, на громадном плацу,
окруженном   казармами,   и   оставались.   В   полуэкипаже  народ   самый
осведомленный, они не грузят уголь, к ним попадают газеты - они на берегу.
     Почему-то  Александр Васильевич,  который все старался предусмотреть,
объединяющей роли полуэкипажа не учел,  как не учел и святости воскресного
дня.  Впрочем,  если бы учел - может быть, задержал бы течение революции в
Севастополе на  день-два.  А  потом все  равно колесо судьбы,  катившее по
России, взяло бы свое - и закрутило бы и Севастополь, и Черноморский флот,
и весь Крым так же, как это случилось во всех других городах и гарнизонах.
     Часам к трем во дворе полуэкипажа скопилось несколько тысяч человек -
большей частью матросов.  Но было немало солдат и портовых рабочих.  Чтобы
ощутить силу,  хотелось быть вместе со своими.  И когда своих стало много,
потом очень много -  ощущение силы пронизало весь плац.  Ораторы,  которые
поднимались  на  большие  ящики,  стащенные  на  середину  плаца,  сначала
говорили то,  что узнали из  газет,  -  говорили о  Петрограде.  Но вскоре
оказалось,  что  революция имеет  иное  понимание -  кто-то  первый  вдруг
выкрикнул:
     - А у нас революции нету! Ее адмиралы в кармане держат!
     Толпа радостно загудела - эти слова были важнее, чем то, каков состав
Временного правительства в Петрограде.
     Ораторы  выстроились в  очередь.  Толпились,  спешили  сказать.  Всех
слушали,  если недолго.  Ораторы произносили слова, которые можно говорить
жене или другу,  но вслух, для всех, с трибуны их никогда не произносили и
не думали, что будет возможно.
     К  невозможному в политике человек привыкает за несколько минут.  Шок
короток -  как,  неужели это  и  мне можно?  На  глазах рождаются ораторы,
никогда  ранее  не   витийствовавшие  за   пределами  своего  кубрика,   а
оказывается,  вполне приемлемые ораторы, потому что куда лучше Гучкова или
Шульгина  отражают желания  тех  тысяч,  что  стоят  вокруг  разинув  рты,
слушают, удивляются сопричастности к великим делам.
     - На улицах городовые как при царе!
     И  царь уже далекое историческое прошлое,  хоть и  прошло-то три дня,
как его скинули.
     - А политических еще из тюрем не выпустили! Куда это годится?
     И  уже  в  углу  плаца  собрались,  создают комиссию по  освобождению
заключенных.
     И наконец кто-то, солдат, выкрикивает самую крамолу:
     - Вызвать сюда Колчака! Пускай ответит народу, что это делается!
     Эта  крамола пришлась по  душе  -  потому что  иначе получался тупик.
Говорили о безобразиях друг другу -  и никто не слушал.  Значит, все так и
останется?  А  вот  если  вызвать Колчака,  если сказать ему  всю  правду,
командующий послушает, и что-то произойдет.
     Никто на  плацу еще не  понимал,  что само обращение к  Колчаку как к
инстанции,  которая обязана распоряжаться,  принимать меры и  командовать,
подразумевает  подчиненность этой  массы  людей  адмиралу.  Никто  еще  не
решался  объявить  себя  или  себе  подобных  инстанцией решающей  -  себе
подобные оставались пока просителями.
     В той части толпы,  что была ближе к казармам,  произошло возмущение,
словно по  ней  пробежала волна  -  центром волны был  невысокий человек в
черной фуражке - его выталкивали толпой к трибуне и, наконец, выбросили на
ящики.  Человек  оказался  капитаном первого  ранга  со  странной фамилией
Гсетоско, который служил командиром полуэкипажа и по требованию активистов
только что говорил по  телефону с  адмиралом Колчаком,  который вернулся в
Морской штаб после обильного веселкинского обеда. Александр Васильевич сам
взял трубку...
     Каперанг Гсетоско говорил сбивчиво, был напуган, хотя Колчак знал его
за   рассудительного,   спокойного  человека.   Он   произносил  <митинг>,
<президиум>,  <представители>, и Александр Васильевич старался не показать
раздражения и  в  то  же  время  внушить собственной выдержкой спокойствие
растерянному каперангу.
     - Передайте членам президиума, - говорил Александр Васильевич тихо, а
Гсетоско тут же повторял слова набившимся в комнату людям, - что я поручаю
вам,  господин  капитан  первого  ранга,  ознакомить  публику  с  текущими
событиями и положением дел в столице.  Сам же я занят неотложными делами и
не смогу приехать.
     Отказ адмирала вызвал гнев толпы. Гсетоско заперли в кабинете, а двух
лейтенантов послали в Морской штаб гонцами.
     Толпа  вовсе  не  намерена была  расходиться,  и  в  ней  возник  уже
спортивный азарт.  Ей  нужен  был  именно Колчак -  никто другой.  И  иные
кандидатуры  отвергались  немедленно  -   требовалось  переспорить  самого
адмирала.
     Противостояние  кончилось  тем,   что   на   плац   гневно   ворвался
<Руссо-балт> адмирала.
     Колчак  поднялся на  сиденье раньше,  чем  остановился автомобиль,  и
потому сразу оказался выше ростом,  чем остальные.  Так с  автомобиля он и
говорил - не так громко, - многим не было слышно, но все молчали, откричав
торжествующе:  <Колчак приехал! Ура! Наша взяла!> - и, придя в благодушное
настроение, замолчали и слушали адмирала, полные милосердия к поверженному
противнику.
     Александр Васильевич полагал,  что само его появление успокоит толпу.
Потому он сухо и  быстро сказал,  что не имеет новых вестей из столицы,  а
завтра, по получении новостей, разошлет их по кораблям.
     Больше говорить было нечего,  и Колчак собрался - и все это увидели -
приказать  шоферу  ехать  прочь.  А  ехать-то  надо  было  через  толпу  -
автомобиль стоял почти в центре плаца.
     От  этого жеста или намерения жеста в  толпе,  расходясь к  ее краям,
пошел недовольный гул.  Получалось,  будто Колчак приехал только для того,
чтобы сделать выговор за непослушание.
     Гул все рос, а толпа начала напирать на автомобиль. На ящик взобрался
телеграфист и кричал:
     - Пускай  господин  адмирал  выскажет  свою  точку  зрения  на   нашу
революцию!
     Колчак пытался, надеялся переждать зловещий, в несколько тысяч глоток
гул,  но сдался,  и  не потому,  что оробел,  а за отсутствием опыта таких
встреч.  До того он встречал толпы матросов разведенными по шеренгам. И он
заговорил,  а толпа затихала,  стараясь уловить те,  особенные слова,  что
доступны командующему:
     - ...Мое мнение заключается в  следующем:  в  данный момент и  в  той
обстановке,  которая нас  окружает,  нам  не  следует предаваться излишней
радости и спешить с необдуманными решениями.
     По мере того как Колчак успокаивался и замирала толпа, голос адмирала
крепнул, а площадь, в старании слушать, становилась покорной.
     - Вам известно,  что война не  кончена,  армия и  флот должны вынести
максимум напряжения,  чтобы довести ее  до  победного конца.  Враг еще  не
сломлен и  напрягает последние усилия в борьбе.  Если мы это забудем и все
уйдем в политику, вместо победы мы получим жестокое поражение. Боевая мощь
флота и  армии должна быть сохранена.  Матросы и  солдаты должны выполнять
распоряжения офицеров! Это будет залогом наших успехов на фронте!..
     Когда Колчак закончил свою короткую речь,  на  площади еще  некоторое
время царила тишина, так как неясно было, как же адмирал: за революцию или
за что еще?
     Но что положено делать,  никто не знал,  пока  из  толпы  не  донесся
отчаянный крик,  будто человека озарило и он боялся,  что упустит момент и
не успеет сделать самое важное.
     - Телеграмму!  -  вопил  надтреснутый голос,  перебиваемый кашлем.  -
Телеграмму!
     - Телеграмму! - подхватили люди, тысячи глоток.
     Колчак  был  растерян.   Он   не  сразу  понял,   даже  наклонился  к
флаг-офицеру,  который сидел  рядом  с  шофером.  Тогда  Колчак облегченно
улыбнулся.
     Он поднял длинную руку.
     - Я  с  радостью разделяю...  -  закричал он,  и  на  этот раз  голос
адмирала завладел всей площадью.  - Я разделяю ваше стремление. Сегодня же
будут  посланы в  Петроград телеграммы,  в  которых будет выражена твердая
поддержка  Черноморским  флотом   Временного  правительства.   Завтра   же
телеграммы будут напечатаны в газетах!
     И  тут  толпу  охватило облегчение -  главное было  совершено -  было
принято решение. Было достигнуто единство!
     Отъезжавшего  Колчака   провожали  криками   <ура!>,   вверх   летели
бескозырки и папахи.
     Александр Васильевич уже не  верил,  что в  Севастополе будет мир,  и
понимал,  что  его отъезд,  какими бы  криками ни  провожали его матросы и
солдаты,  вызовет не успокоение, а новые сомнения и стремление участвовать
и  далее в  великих событиях,  хотя никто толком не  знал,  как  лучше это
сделать.
     Колчак домой не поехал, а уединился в своем кабинете в Морском штабе,
потому что там была связь с Петроградом,  хотя,  впрочем, из Петрограда не
поступало достойных внимания вестей.  Там революция по  случаю воскресенья
отдыхала, упиваясь недавней победой.


     Коля Беккер робел выходить в город,  но Раисе,  умаявшейся за день за
уборкой и готовкой,  хотелось погулять по свободной России,  и она сказала
Коле, что рассчитывает на его общество.
     Коля,  размякший после  сытного южного обеда  под  домашнюю настойку,
попросил только,  чтобы прогулка произошла попозже -  ему  хотелось спать.
Раиса не  стала спорить.  Они  не  могли лечь вместе,  потому что в  любой
момент мог  прибежать с  улицы Витенька,  и  Коля был  тому рад -  он  как
провалился в сон.
     Раиса разбудила гостя через полтора часа, она была в нижней рубашке и
горячими  щипцами  завивала  волосы.  Коля  с  облегчением подумал:  какое
счастье,  что эта женщина -  не его жена, что он может в любую минуту уйти
отсюда  и  забыть Раису.  И  сознание такой  свободы было  приятно и  даже
расположило к  этой  толстеющей вульгарной мещанке.  Пускай это  сокровище
достанется Мученику.
     Когда Коля, наученный горьким опытом, хотел было надеть пиджак, Раиса
воспротивилась - она хочет гулять с офицером. На его опасения она ответила
с ухмылкой:
     - Ангел  ты  мой!  Так  кто  же  в  Севастополе посмеет моего  мужика
тронуть?
     Как ни странно,  эти слова убедили и успокоили Колю. Он сам был родом
из небольшого города,  в  котором некоторые фигуры,  вроде бы и не имеющие
официального   статуса,    пользовались   полной   неприкосновенностью   и
авторитетом.
     Так  что  Коля отправился гулять по  вечернему Севастополю под руку с
Раисой -  в  бумажнике студенческий билет Андрея Берестова и его же единый
билет на московский трамвай.
     Билет Берестова был взят Беккером из синей папки,  где в числе прочих
дел  лежал  конверт  с  бумагами арестанта Андрея  Берестова.  Разумеется,
убегая, Берестов взять их не мог. Вначале Беккер не намеревался каким-либо
образом использовать чужие документы,  но обстоятельства заставили его это
сделать.  Оказалось, что этот шаг, предпринятый в минуту отчаяния, в самом
деле вполне разумен. Революция должна дать возможность начать новую жизнь.
Надо раствориться,  стать незаметным,  обыкновенным,  как все,  и именно с
такой  позиции  можно  двигаться  вперед.   И   куда  лучше  быть  Андреем
Берестовым,  нежели Николасом фон Беккером.  Думая так, Коля усугубил свое
положение - фон Беккером себя называл только он сам.
     Был вечер,  стало примораживать,  на  лужах,  что  натекли  за  день,
появился  хрустящий  лед.  К шести большие толпы собрались на Историческом
бульваре,  у городской управы.  Городская управа заседала,  и люди  хотели
знать, какие будут решения. По обе стороны толпы скопилось немало трамваев
и автомобилей, которые, не в силах пробиться, уже устали звонить и гудеть.
Но  толпа  шумела  так,  что  гудков  не было слышно.  Время от времени на
верхней ступеньке управы появлялся кто-либо и сообщал,  как идет заседание
в городской Думе.
     Когда Коля с Раисой под руку подошли к толпе и даже вклинились в нее,
насколько можно  было,  в  дверях появился красный,  распаренный городской
голова Еранцев, на груди которого, поверх жилета, висел на цепи серебряный
знак.
     Еранцев умолял людей не мешать работе,  утверждал, что Дума принимает
меры - все жандармы будут арестованы и полиция разоружена. Но из толпы уже
требовали разоружить и  всех  офицеров,  потому что  хороший офицер -  это
мертвый офицер.
     Услышав эту филиппику,  в толпе засмеялись, и соседи спрашивали: <Что
он  сказал?>,  <Что там  сказали?>.  Фразу передавали,  и  она катилась по
площади до трамваев,  и все смеялись. Коля впервые услышал смех, вызванный
предложением кого-то убить.
     - Может, пойдем отсюда, а? - спросил Коля.
     - Погоди, раз уж пришли, - ответила Раиса.
     - Мы  непрерывно вызываем по телефону господ Колчака и  Веселкина!  -
кричал потный Еранцев. - Но в Морском штабе никто не берет трубку.
     Еранцев ушел внутрь, на ступеньки поднимались люди из толпы - лица их
в сумерках были плохо различимы, а свет на улице не зажигали. После каждой
речи в толпе кричали <ура!> - люди замерзли и криками согревались.
     На ступени поднялся солдат крепостной артиллерии.  Говорил он хорошо,
видно,  был  городской.  Он  сказал,  что  офицеров здесь  нет  -  офицеры
скрываются, готовят заговор - хотят вонзить ножи в спину революции.
     Тут же рядом появился матросик - бушлат нараспашку, видна тельняшка.
     - Я знаю -  они в морском собрании в карты играют, коньяки распивают.
Пошли туда!  Возьмем всех на цугундер и  спросим:  а ну,  за кого вы -  за
народ или за царя!
     Тут уж кричали <ура!> так громко, как никому иным не кричали.
     Раису почему-то это обидело.  Она начала громко говорить, обращаясь к
окружающим:
     - Ну что же это за порядки? Зачем так на офицеров говорить? Ну, Коля,
возрази! Выйди и скажи, Коля!
     - Офицер! - закричал мужик рядом с Колей. - Здесь он! Пускай говорит!
Чего попрятались?
     - Пускай говорит! - шумели вокруг.
     - Ну вот, - Коля сказал укоризненно Раисе, но та была уверена в себе.
     - Иди, - сказала она. - Почему не пойти.
     Колю толкали в спину, тянули за рукав.
     - Давай! Давай! - кричали издалека. - Где офицер?
     Колю  буквально вытолкнули из  толпы  на  лестницу -  он  выпрямился,
оправил шинель, фуражку.
     - Разве это офицер?  -  закричали из толпы.  Но кто кричал, Коле было
непонятно,  потому что все лица были серыми пятнами - все одинаковые. Да и
сам  он  для  людей был лишь силуэтом на  фоне открытой двери в  городскую
управу, вестибюль которой был ярко освещен.
     - Какой это офицер? - кричали совсем рядом. И еще кто-то засвистел: -
Это же прапорщик!
     - Господа! - закричал тогда Коля, который понимал, что, если не найти
нужных слов,  его могут растоптать, избить, убить. - Вы не правы, господа!
Офицерство совсем  не  однородное!  Я  сегодня  стоял  рядом  с  адмиралом
Колчаком! Это настоящий патриот - он тоже за революцию!
     Несколько человек закричали <ура!>.  Дальше,  по  бульвару,  те,  кто
ничего не слышал,  подхватили,  крик прокатился вдаль.  У управы давно уже
молчали, а окраины толпы все шумели.
     - Вспомните лейтенанта Шмидта!  -  Коля  поднял  руку,  как  Суворов,
который шел впереди своих гренадеров.  - Он был золотопогонником, но отдал
жизнь за свободу народа...  Гарантия свободы -  сплочение всех сторонников
Временного правительства!
     Коля говорил и еще -  ему кричали,  ему свистели,  впрочем,  мало кто
понимал  или  слышал,  что  говорил этот  худой  высокий прапорщик.  Самый
упрямый из  трамваев двинулся,  пробиваясь сквозь толпу.  На  темной улице
особенно ярко светились его окна.
     Коля  хотел  спуститься к  Раисе,  но  за  его  спиной уж  стоял  сам
городской голова и  еще какие-то  чины из Думы.  Еранцев тянул Колю внутрь
здания:
     - На минутку, господин прапорщик. На минутку.
     В вестибюле толпились люди состоятельного и весьма напуганного вида.
     - Мы вам искренне благодарны за то,  что вы успокоили толпу, - сказал
Еранцев.
     Один из гласных, тучный и тоскливый, протирая пенсне, добавил:
     - Мог быть мордобой или даже смерть, да, смерть!
     Остальные в  вестибюле недовольно зашумели -  гласный был нетактичен,
никто не намеревался говорить о смерти.
     - Господа!  - возопил тучный гласный. - Вы забываете о судьбе мичмана
Фока!
     - Надеюсь,  никто из нас не последует его глупому примеру,  - отрезал
Еранцев.  -  В  десять здесь будет адмирал.  Давайте выберем президиум.  -
Еранцев обернулся к  Коле.  -  Надеюсь,  вы  не откажете представлять ваше
боевое офицерство.
     - Неужели не найдется более достойного офицера?  -  спросил Коля.  Он
вспомнил,  что Раиса стоит на улице,  среди солдат,  в темноте, ждет его -
надо спешить.
     Но  Еранцев тут  же  повлек Колю,  расталкивая людей,  толпившихся на
лестнице, на второй этаж, к буфету, чтобы подкрепиться, а вокруг в тесноте
и  различии мнений  согласовывали состав президиума.  Пока  спорили,  Коля
успел съесть холодную куриную ножку и запить хорошей мадерой.
     Колчак  прибыл в  Думу  в  десять ноль-ноль.  Его  приближение издали
анонсировалось  перекатывающимся  криком   <ура!>,   что   приближался  по
бульвару.
     Включили привезенный прожектор и  им осветили ступени управы.  Колчак
стоял прямо,  не щурился, хотя лицо было мертвенно-белым - свет прожектора
бил  прямо  в  глаза.   Колчак  сообщил,   что  приветственные  телеграммы
правительству посланы.  Затем он дал согласие на разоружение полицейских и
жандармов. Караул у казначейства и учреждений будут пока нести матросы.
     Затем  Колчак  прошел  внутрь управы,  и  там,  в  зале,  наполненном
гласными Думы,  а  также  зрителями,  заседание продолжалось.  Отвечая  на
вопросы,  Колчак вел себя сдержанно и  ничем не  выдавал ни усталости,  ни
раздражения.  Что ж, показывал он каждым жестом и словом, вы так хотите. Я
ваш верный слуга. Соратник.
     Правда,  не  все так это понимали.  Возмутителем спокойствия оказался
вертлявый вольноопределяющийся,  который стоял  у  сцены и  держал в  руке
блокнотик.  Он  выкрикивал свои  вопросы  невпопад и  нагло,  чем  вызывал
восторг гимназистов и мальчишек, набившихся на галерку.
     Вот этот вольноопределяющийся и оказался соломинкой,  сломавшей спину
верблюду.  Колчак неожиданно остановил Еранцева,  сделал шаг  вперед и  со
злобой, сквозь зубы, но достаточно громко спросил:
     - Вы кто такой, ну?
     И в глазах,  и голосе Александра Васильевича была такая сила, что зал
послушно  замолк,  а  вольноопределяющийся вытянулся во  фрунт  и  покорно
сообщил:
     - Вольноопределяющийся Козловский, ваше превосходительство!
     Галерка шумела,  свистела,  поддерживая Козловского. Колчак замолчал.
Он смог пристыдить,  испугать одного человека, но не мальчишек, защищенных
от него расстоянием, высотой и обществом себе подобных.
     И  тогда Коля понял,  что  он  может и  должен помочь адмиралу.  Коля
встал, прошел несколько шагов к краю сцены и, подняв руку, закричал:
     - Тишина!
     Голос у Коли зычный, глубокий.
     - Я требую!  - продолжал Коля,  и все замолчали. - Немедленно вывести
из зала этого подонка. Он позорит весь город. Он позорит революцию!
     Второе  выступление за  вечер  оказалось  даже  более  успешным,  чем
первое.
     - Долой! - закричали в зале.
     - Нет,  -  перекрыл шум  голосов Коля.  -  Так  не  пойдет.  Господин
Еранцев, поставьте вопрос на голосование!
     Проголосовали. Через три минуты Козловский покорно пошел к выходу. На
демократических основаниях. Галерка свистела разрозненно и неуверенно.
     Когда  собрание кончилось,  Колчак остался на  сцене,  разговаривая с
гласными.
     Еранцев увидел, что Коля намерен уйти, сказал:
     - Нет, ты теперь наш, ты теперь политик.
     Он под локоть повел Колю на сцену.
     Они  подошли  к   группе  беседующих,   и  Колчак,   не  оглядываясь,
почувствовал их приближение. Он резко повернулся к Коле и сказал:
     - Спасибо, прапорщик. Вы оказали мне ценную услугу.
     - Ну что вы, ваше превосходительство, - искренне смутился Коля. - Это
был мой долг.
     - Мы  намерены  привлечь молодого человека к  нашей  деятельности,  -
сказал Еранцев.
     - Похвально, - согласился Колчак.
     Он улыбнулся открыто и  дружески -  он умел это делать и  знал эффект
открытой улыбки на сухом жестком тонкогубом лице. И протянул руку.
     Пальцы адмирала были холодными и чуть влажными.
     - Рад с вами познакомиться, - сказал Колчак. - Прапорщик...
     - Берестов, Андрей Берестов.
     - Где служите?
     - В Симферополе. Здесь я в отпуске по семейным обстоятельствам.
     - Завтра прошу вас быть в  моем штабе на  борту <Георгия>.  Вам будет
удобно в десять утра?
     - Так точно, - сказал Коля. - Разумеется.
     Еранцев полуобнял Колю за плечи и запел:
     - Не забудь, что ты наш - наш, наш...
     Раиса дождалась Колю.  Она пробралась в зал, только он ее не заметил,
и видела его триумф.
     Она ждала его у выхода, выскочила из темноты, подхватила под локоть -
Коля даже испугался.
     - Что он тебе говорил? - спросила она.
     - Кто?
     - Ах, не притворяйся, - Колчак, - засмеялась Раиса и ущипнула Колю за
локоть. - Сам адмирал. Думаешь, я не видела?
     - Он завтра ждет меня.
     - Ой,  Пресвятая Богородица,  -  пропела Раиса.  -  И за дело! Ты как
того, прапорщика, посадил. Ты смелый!
     Раиса поднялась на цыпочки и поцеловала Колю в угол рта.
     - Погоди, - сказал Коля, - домой придем.
     - Сама еле терплю,  -  сказала Раиса. - Я как волнуюсь, сразу желания
возникают. И аппетит!
     Это показалось ей очень смешным.
     Улицы были совершенно темными, только белели заборы да полосы по краю
тротуаров. В конце концов Веселкин не такой уж дурак.
     - Может, адмирал тебя к себе возьмет, - сказала Раиса.
     - Ну уж... оставь.
     - А  как  мне  тебя теперь звать?  -  засмеялась Раиса.  -  Колей или
Андрюшей?
     - Как хочешь.
     - А зачем ты имя поменял? Может, его полиция ищет?
     - Я  тебе обязательно расскажу,  -  сказал Коля.  -  Ты  не бойся.  Я
честный человек.
     - А мне на что твоя честность? - засмеялась Раиса. - Мне мужик нужен,
а не монах.


                                 Глава 3

                               МАРТ 1917 г.

     Путешествие   Лидочки,    бесконечное,   пока   длилось,   показалось
мгновенным,  когда она очнулась. Как обморок. Лидочке раз в жизни пришлось
упасть в обморок,  на молебне в гимназии,  прошлой весной.  Ей было душно,
потом стало тошнить, и все поплыло. А когда она открыла глаза, легкие были
наполнены отвратительным запахом нашатыря.  Ей сказали,  что она пробыла в
обмороке минут десять,  пока все суетились,  бегали за  доктором и  искали
нашатырь.
     Именно эта  краткость даже  долгого беспамятства лежит  в  основе тех
религий  и  учений,  что  проповедуют  переселение душ,  -  смерть  в  них
становится секундным переходом в иное состояние.
     Еще не открыв глаза, Лидочка поняла, что проснулась ранней весной.
     Наверное,  это  стало  ее  первой мыслью,  потому что,  отправляясь в
путешествие и страшась его,  Лидочка начала думать -  куда она попадет.  А
когда  завершила  путешествие,   подумала,  что  такой  холодный,  но  уже
включающий в  себя  пробуждающиеся запахи  завтрашней листвы,  теплоту уже
греющего солнца воздух бывает лишь в марте.
     Лидочка открыла глаза и  зажмурилась вновь,  потому что в лицо ударил
солнечный луч.
     Она  повернула ладони к  земле  и  поняла,  что  лежит на  гальке,  к
счастью,  сухой.  И даже не очень холодной.  Видно, солнце за день согрело
ее. За день? Конечно же - солнце справа, на западе. И уже садится. Значит,
скоро вечер.
     Лидочка села,  опершись на ладонь,  и галька под ладонью разъехалась,
отчего пришлось коснуться холодных и  мокрых голышей,  что  скрывались под
верхним  прогретым слоем.  Лидочка встала.  Пляж  был  пуст  -  ни  одного
человека.  Лидочка перевела взгляд  на  море  -  море  также  было  пусто.
Впрочем,  в такое время года,  да еще к вечеру, ялтинские рыбаки в море не
выходят.
     Чайки кричали, дрались вдали у воды - но это был единственный звук, и
оттого было тревожно.
     <Я оказалась в будущем весной вместо осени.  Может, сломалась машина?
Если  я  здесь  одна...  Тогда надо  скорее домой -  а  то  вдруг родители
куда-нибудь уедут?>  Лидочка поймала себя на том,  что идет,  ускоряя шаг,
скользя по гальке,  к тропинке, чтобы скорее подняться наверх... И тут она
остановилась с облегчением.
     Глупая,  сказала она себе.  Почему надо ждать? Если ты отстала, нажми
снова на кнопку - только аккуратнее, и догонишь.
     Лидочка даже рассмеялась -  глупые страхи!  И  в мгновение ока море и
крики чаек перестали казаться зловещими.
     Не  исключено,  рассуждала Лидочка,  что  Андрюша  уже  ждет  меня  у
платана.  Может,  даже  сегодня.  В  шесть часов.  Каждый день -  в  шесть
часов...
     Лидочка поднялась наверх и  быстро пошла по  узкой аллее к  выходу из
сада,  мимо пустой эстрады, металлических прутьев, что держат летом тент у
шашлычной,  мимо заколоченного ресторанчика...  Сад  был совершенно пуст и
беззвучен, и оттого тревожные мысли возникали вновь.
     Если табакерка могла ошибиться на полгода,  она могла ошибиться и  на
пять лет?  И на десять?  Она могла забросить ее за десять лет, а Андрюшу -
за сто... Что знает она об этой табакерке? Почему так легко доверилась ей?
     - Выхода не  было!  -  сказала Лидочка вслух,  будто  хотела отогнать
кем-то навеваемые сомнения. - Что мы могли сделать?
     Никто ей, разумеется, не ответил, даже эхо молчало.
     Лидочка быстро шла к набережной,  с каждым шагом все более оказываясь
во  власти  воображения,  рисовавшего ей  картины пустого города,  подобно
умершим  городам  будущей Земли,  как  описывал их  Герберт Уэллс.  Сейчас
начнет  темнеть,   и  изысканные,  слабые,  изнеженные  элои  спрячутся  в
развалинах своих замков,  отдав землю во власть страшных морлоков.  А она?
Беззащитная, никому не нужная, никому не известная...
     Захотелось спрятаться -  в  теплом,  темном углу,  где  тебя никто не
отыщет до тех пор,  пока не придет мама и  не велит идти ужинать.  Лидочка
даже оглянулась в поисках убежища, но за исключением заколоченного на зиму
киоска с плохо,  но весело нарисованным белым медведем,  держащим в когтях
стаканчик с мороженым, никакого иного убежища поблизости не было.
     Но может быть...  может быть, спаси Господи и помоги, Пресвятая Дева,
не оставь меня здесь одну,  я же ни в чем не виновата... В ушах звенело от
страха, и потому пожилой женщине, что подошла совсем близко, пришлось раза
три окликнуть Лидочку, прежде чем та услышала.
     - Не  бось,  не  бось,  -  сказала женщина,  сама  отступив назад  от
перепуганного взгляда девушки. - Я тебя не трону, я только спросить хотела
- ты дубков не возьмешь?  Глянь, какие дубки, розовые, желтые, пышные, как
хризантемы, - дешево отдам, домой пора... Да ты не бось, не бось...
     - Ой, - сказала Лидочка, готовая расплакаться от благодарности к этой
женщине,  - я не боюсь, я от неожиданности. Давайте я вам корзинку донесу,
помогу...
     - Не надо,  -  твердо ответила женщина,  сообразившая, что с Лидочкой
лучше дела не иметь. - Иди куда знаешь.
     - Я могу купить, - нашлась Лидочка. - Сколько за букет?
     - Купишь? - недоверчиво спросила женщина.
     - А как же?
     Лидочка открыла свою  сумку,  большую,  набитую,  сразу  запуталась в
плотности переплетенньк вещей,  но,  к  счастью,  быстро  отыскала кожаный
кошелек.
     - За рубль, - сказала женщина твердо. - За рубль букет.
     - Что же так дорого? - удивилась Лидочка.
     - А  где ты  дешевые видала?  Деньги-то чего стоят?  Деньги ничего не
стоят.
     Женщина поставила корзинку на скамейку и поправила серый платок. Щеки
и подвижный от постоянного шмыганья длинный нос были красными.
     Лидочка нашла  серебряный рубль и  протянула женщине как  раз  в  тот
момент,  когда та,  отобрав два хилых дубка,  размышляла,  добавить ли  ей
третий.  Женщина увидела серебряный рубль и  была поражена этим настолько,
что не могла скрыть удивления.
     - Вы что?  -  спросила Лидочка.  -  Если не хотите серебряный,  тогда
разменяйте, у меня только пятерка - и вот рубль.
     - Беру! - крикнула женщина, словно прикрикнула на кошку. - Давай!
     Она  выхватила рубль,  потом  вытащила  из  корзины,  не  глядя,  еще
несколько дубков и протянула Лидочке.
     - На счастье, - сказала женщина. - Дай Бог тебе жениха хорошего.
     - Ой, спасибо!
     Глядя вслед женщине,  Лидочка с  наслаждением ощущала,  как  узлы,  в
которые собрались ее нервы, расслабляются и становится легче дышать...
     - Морлоки цветов не покупают и  цветами не торгуют,  -  сказала вслух
Лидочка, - значит, это не далекое будущее, а наше.
     Лидочка шла дальше,  и  вскоре перед ней открылась вся длина вогнутой
набережной и  на  ней точками и  блошками раскиданы неспешные человеческие
фигурки. Город был жив, а это главное...
     Проходя мимо <Ореанды>, возле которой, как обычно, дежурили извозчики
и  стоял закрытый черный автомобиль,  Лидочка пожалела,  что не спросила у
торговки цветами о сегодняшней дате.
     Только Лидочка так подумала,  как увидела,  что по набережной, волоча
ноги,  бредет мальчишка,  прижимая к  груди пачку сложенных газет.  Он был
прислан свыше, чтобы избавить Лидочку от терзании.
     Пожалуй,  газетчик менее всего удивился бы, если б Лидочка спросила у
него,  какое сегодня число,  нежели тем,  что девушка скупила по штуке все
оставшиеся у  него  газеты:  и  <Таврию>,  и  <Русское слово>  двухдневной
давности,  и газету <Ялтинский вестник>,  и новую -  <Таврическую правду>,
доставленную вчера из Симферополя.
     Мальчишка долго еще  смотрел,  как жадно эта странная девушка впилась
глазами в газеты.  Словно из тюрьмы сбежала, подумал мальчишка, потому что
у  него старший брат и  отец были в Сибири за контрабанду и теперь в семье
надеялись,  что революция их скоро выпустит,  как выпустила тех, кто был в
ялтинской тюрьме.
     Девушке не грех бы причесаться.  А то стоит как чучело гороховое,  не
замечает, что шляпа у нее на ухо съехала...
     Лидочка  чувствовала  невысказанные мысли  мальчишки,  не  зная,  что
чувствует их,  -  само  путешествие во  времени не  проходит бесследно для
организма,  попавшего в поток и пересекающего, обгоняющего время. Мало кто
еще,  даже за пределами Земли,  задумывался о  конкретных проявлениях этих
перемен, но те, кто начал путь раньше, кто прошел через несколько прыжков,
уже  догадывались  о  приобретении особых  качеств,  в  том  числе  умения
угадывать мысли - не читать, но именно угадывать. Но ни Лидочке, ни Андрею
никто не успел и не смог рассказать о цели их путешествий и,  конечно,  об
их новых качествах или ощущениях.
     Проглядывая первую  страницу  <Таврии>,  Лидочка  поправила шляпку  и
заправила под нее выбившуюся прядь волос.
     Она уже поняла,  что совершила ошибку,  но ошибку,  пожалуй, выгодную
для себя,  -  она прилетела в день 5 марта 1917 года, то есть на несколько
месяцев позже,  чем нужно. Значит, Андрюша, если у него все в порядке, уже
давно ждет ее, может, всю зиму, коли не догадался сделать новое движение в
будущее, чтобы догнать Лидочку.
     Сегодня 5 марта, воскресенье, до вечера время есть, можно осмотреться
и понять, что произошло за два с лишним года ее отсутствия в городе.
     Лидочка  аккуратно  сложила  газеты  и  отправилась искать  публичный
туалет -  раньше ей там бывать не приходилось, мама полагала это заведение
негигиеничным!
     Старухе,   похожей  на  престарелую  императрицу  Екатерину  Великую,
Лидочка заплатила полтинник (как поднялись цены!)  за  бумажную салфетку и
мыло.  И увидела себя в зеркале. Она долго и внимательно разглядывала свое
лицо  в  поисках морщинок -  ничего не  отыскала,  хотя  цвет  кожи ей  не
понравился -  можно подумать,  что она выбралась из  подземелья.  И  глаза
лихорадочно блестят, словно поднялась температура.
     Как только Лидочка умылась и  причесалась,  тут же вернулся интерес к
газетам. Лидочка уселась в сквере на лавочке и погрузилась в чтение.
     Больше  всего  ее  волновало,   кончилась  ли  война.  Она  почти  не
сомневалась в том,  что война кончилась -  войны не бывают такими долгими.
Важно было,  кто победил и что сделали с побежденными. Хотя и здесь особых
сомнений  у  Лидочки  не  было  -  победят  <наши>,  Антанта,  потому  что
противники окружены со всех сторон,  лишены топлива и  припасов.  Это было
известно уже  осенью четырнадцатого года  и  потому должно было быть втрое
более очевидным весной семнадцатого.
     Но  узнать о  войне Лидочке не  пришлось,  потому что  первым большим
заголовком в  <Таврии>  были  слова:  <ЗАСЕДАНИЕ ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА.
РЕЧЬ МИНИСТРА КЕРЕНСКОГО>.
     ...Ты  идешь в  лес,  ты рассчитываешь найти белый гриб.  Ты не очень
удивишься,  если узнаешь,  что  другие грибники тебя обогнали и  все белые
грибы собраны.  Ты  согласен даже собрать свинушки или сыроежки.  Но  если
вместо белых грибов в  лесу ты видишь маленькие мотоциклы,  ты,  наверное,
решишь, что сошел с ума.
     Нечто подобное пережила Лидочка,  поняв через несколько минут чтения,
что в России свергнут законный император.  Разумеется,  не надругательство
над  священной особой  потрясло ее  -  в  ее  круге  о  Николае никогда не
говорили иначе,  как с презрением,  она была страшно разочарована,  что не
присутствовала при этом событии,  что оно разворачивалось и  происходило -
как и вся революция -  без ее участия. Это было подобно тому, как проспать
приход Деда Мороза.
     Оказалось,  что  теперь в  России есть  Временное правительство князя
Львова, а государь заточен с семьей в Царском Селе. Люди празднуют свободу
и  ждут выборов в  Учредительное собрание,  а Лидочка из-за этой проклятой
табакерки,   которая  не  может  толком  отправить  человека  в   будущее,
пропустила самое главное событие в жизни страны. Все видели революцию, все
участвовали в ней... Все, кроме Лидочки.
     Теперь  выгонят  генерала  Думбадзе,   решила  Лидочка.  Он  типичный
угнетатель и царский сатрап. И тут же взгляд Лидочки упал на сообщение:

                  ОТЪЕЗД ГЕНЕРАЛА ДУМБАДЗЕ В СИМФЕРОПОЛЬ

          Известного ялтинского градоначальника, с именем которого связаны
     как светлые,  так и многочисленные темные страницы в  истории  нашего
     города,  вызывают наверх - возможно, в Петроград, где он должен будет
     дать  ответ  перед  народными  избранниками   о  своих   сомнительных
     деяниях, -

смело утверждала газета,  и Лидочке было приятно сознавать, что ее позиции
и позиции газеты совпадают.
     Лидочка  перевернула газету,  поглядела  на  последнюю страницу,  где
большую часть текста занимали объявления,  а  над  ними  несколько кратких
колонок - куда более кратких, чем в 1914 году: <Вести с полей боев>.
     Война все  шла  и  шла,  война еще  не  кончилась...  Это было второй
невероятной новостью после пропущенной революции.


     До темноты,  до редких фонарей и холодных звезд, Лидочка просидела на
набережной,  глядя издали на платан. В восемь часов Андрюши все не было, и
окоченевшая Лидочка побежала по  набережной,  совсем забыв о  том,  что ее
могут увидеть и узнать,  ведь половина Ялты - ее знакомые. Но уже темнело,
народу на набережной было мало, да местные жители и не ходят на набережную
- что там делать?
     Надо было думать о ночлеге,  и хоть более всего ей хотелось вернуться
домой и увидеть маму, именно этого делать не следовало, пока она не отыщет
Андрея и не узнает, что за это время произошло дома.
     Добежав до ряда гостиниц,  Лидочка замерла, не в силах решить вопрос,
куда идти дальше.  За  свои восемнадцать лет  она  в  гостинице никогда не
останавливалась и даже толком не знала, как это делается.
     Уже  обнаружилось,  насколько непродуманно и  неподготовленно было ее
путешествие.  А ведь Андрюше,  понимала Лидочка,  куда хуже,  потому что у
него совсем нет  денег -  она  даже забыла ему передать.  Когда одна мысль
подавляет  все  прочие,   о  деньгах  забывают.  К  примеру,  в  настоящем
душераздирающем романе у героини никогда не заболит живот.
     Лидочка решила выбрать гостиницу чистую и  имеющую хорошую репутацию.
Это было несложно, потому что репутации гостиниц были всем известны.
     Сначала она зашла во <Францию>,  но там у нее потребовали документы -
а  какие могут быть  документы у  вчерашней гимназистки,  которая живет со
своими родителями?
     Остановилась Лидочка в  номерах <Мариано>,  где было тихо,  пустынно,
холодно,  а  портье долго  разглядывал Лидочку.  Лидочка вписала фамилию -
Берестова.  Портье -  желтый,  скучный, цветом и блеском лысины как старый
бильярдный шар  -  прочел фамилию,  и  она  ему ничего не  сказала.  Потом
получил деньги за  три  дня  вперед (как  же  иначе,  если мадемуазель без
багажа?), кинул на стойку ключ с большой деревянной грушей и сказал:
     - С  водой перебои,  повар уволился -  кушать будете в кафе,  но если
скажете мне или горничной - принесем чаю.
     Глаза у портье были шоколадные,  непроницаемые, будто взболтали какао
без молока.
     Лидочка поднялась на второй этаж -  номер был длинный,  как пенал.  У
двери был прикреплен рукомойник,  в котором не было воды.  Потом был шкаф,
кровать и столик -  все это вытянулось в струнку, иначе по ширине аршинной
комнаты ничего бы не поместилось. И окно было узкое и выходило на двор.
     Лидочка стояла у темного окна,  глядела в ночь, в тщании понять - что
же с ней происходит.
     Ее не было в этом городе -  несколько мгновений?  Или два с половиной
года?  Угадать,  сколько же в самом деле прошло времени,  было невозможно.
Сама она не постарела -  по крайней мере так сказало зеркало.  Значит, для
нее прошло несколько секунд -  ну ладно, пускай день... А здесь же в самом
деле минуло два с половиной года.  И никуда от этого не денешься.  Значит,
получается,  что Лидочка как бы  была в  летаргическом сне или заколдована
злой мачехой.  Она спала,  прекрасная и неподвластная времени,  а весь мир
катился вперед по своим законам - умирали и рождались люди, играли свадьбы
и  погибали на  войне -  сколько же  людей погибло на  войне,  если война,
оказывается,  идет уже  три  года!  А  чем  это кончится?  Как мы  учили в
гимназии - Тридцатилетняя война, Столетняя, война Алой и Белой розы?
     Лидочка пыталась вызвать горничную звонком,  но  никто не откликался,
хотя  Лидочка  слышала,  как  где-то  в  конце  коридора ссорились женские
голоса.  Лидочка пошла туда и нашла сразу двух горничных, но они не хотели
носить воду, а собирались на заседание женского совета, потому что женщины
должны участвовать в революции и бороться за свои права.  За водой Лидочка
ходила на  кухню и  оттуда принесла целое ведро.  Она  тащила это  ведро и
думала,  как  быстро люди  ко  всему привыкают -  еще  день  назад (а  для
остальных два с  половиной года назад) никому и в голову не пришло бы идти
на кухню за водой. Нет воды - мы покидаем вашу паршивую гостиницу, и ищите
клиентов где-нибудь в другом месте!..  Лидочка понимала,  чувствовала, что
жизнь изменилась,  потому что теперь некому жаловаться. Лидочка беззащитна
- и  все  обыкновенные люди  потеряли свои  права.  Они  получили свободу,
которую дают  людям революции,  но  это  великое право совсем не  означает
свободы в  повседневной жизни -  они лишь делают эту жизнь хуже,  а  людей
злее,  так  что  правами  могут  пользоваться лишь  сильные  и  плохие,  а
остальные лишаются и  тех  прав,  что происходили у  них от  существования
порядка.
     Вымывшись  холодной  водой,   Лидочка  пошла  на  набережную  -   она
проголодалась и  надеялась,  что ей удастся чего-нибудь купить,  если не в
кафе, то в магазине, и принести с собой в номер.
     Магазин Тарасова, что выходил фасадом на набережную, оказался закрыт,
зато по вкусному запаху Лидочка отыскала чебуречную на улице и стоя съела,
штука за штукой, пять чебуреков, чем вызвала уважение чебуречника.
     - Ты ешь,  -  сказал он,  -  а я буду тебя показывать -  какие у меня
вкусные чебуреки, какие хорошие чебуреки!
     Старик говорил добродушно,  и Лидочка не обиделась.  А торговцу  было
скучно, потому что никто, кроме Лидочки, к нему не шел.
     На   удивление  мало  встретилось  Лидочке  на  набережной  знакомых.
Почему-то  ей  казалось,  что  каждый второй будет  узнаваем,  -  но  нет,
встретилась ей одна соученица по гимназии, которая шла с подпрапорщиком и,
конечно  же,  никого  вокруг  не  видела,  встретился пожилой  мужчина  из
соседнего дома - Лидочка с ним и в старой жизни не здоровалась, а сейчас -
тем более.
     Лидочка дошла по  набережной до  платана-свидетеля,  но никого там не
было, и ноги незаметно привели ее к родному переулку.
     Я  только погляжу на  окна,  уговаривала себя  Лида,  и  сразу  уйду.
Сначала надо  найти  Андрюшу.  Ведь  если  мне  придется снова  уплывать в
будущее, мама этого не переживет.
     Окна  на  втором этаже не  горели,  значит,  родителей не  было дома.
Может,  они ушли куда-то в гости.  Почему-то это показалось обидным, будто
родители все эти годы должны были сидеть вечерами дома, слушая, не звякнет
ли звонок, не вернется ли единственная дочь.
     Впрочем,  вернее всего,  мать задержалась в  госпитале,  а  отец -  в
порту.
     Тогда  Лидочка решилась -  она  быстро  взбежала наверх и,  достав из
сумочки ключ, сунула его в замочную скважину.
     Но ключ не повернулся. Он вошел до половины и не повернулся.
     Лидочка замерла в растерянности -  ключ должен был повернуться легко,
но не поворачивался.
     Она начала дергать его,  стараясь повернуть,  и  тут услыхала изнутри
коридора шаркающие шаги - шаги дошли почти до двери и замерли.
     Таких шагов в доме быть не могло.
     - Кто  там?  -  донеслось изнутри -  и  голос  был  совершенно чужим,
старческим, совершенно чужим.
     В доме жили другие люди. Вернее всего, другие.
     Лидочка вытащила ключ и  сбежала вниз по лестнице.  Звонить к соседям
внизу и спрашивать их, где Иваницкие, она не посмела.
     Лидочке не  хотелось думать,  что  за  эти годы дома случилось что-то
плохое. Такое она просто изгнала из головы.
     Лида вернулась в  гостиницу,  ничего не  узнав и  никого не найдя.  А
устала так, словно весь день таскала дрова.
     Портье  дремал  за  стойкой,  обратив  к  подходившим сверкающую  под
многоламповым бра  лысину.  Лидочка попросила ключ  -  лысина ушла назад -
появились шоколадные глаза.
     - Мадемуазель Берестова? - сказал он. - Вас спрашивали.
     - Кто? - Сердце от неожиданной радости пропустило удар.
     - Немолодой мужчина,  -  сказал портье,  -  очень худой, но, по всему
судя, солидный господин.
     Может, Андрюша так переоделся и замаскировался?
     - Плешивый,  худой и  весь в черном -  и с такой эспаньолкой -  как у
Мефистофеля,  простите,  в опере. - Портье постарался улыбнуться, но мышцы
его лица были к такому не приучены, и потому вместо улыбки вышла гримаса.
     - Спасибо, - сказала Лидочка, забирая ключ. - Я знаю.
     Она ничего не знала и не понимала -  конечно же,  это был не Андрюша,
по описанию тот человек не мог походить и на отца,  даже если тот каким-то
чудом узнал,  что  Лидочка в  Ялте...  Да  и  кто  знал,  что  Иваницкая и
Берестова одно лицо? Значит, ошибка.
     Лидочка поднялась по  скрипучей лестнице на  второй  этаж  -  зеленые
стены  коридора  были  изукрашены  водорослями  и  лотосами.   Дверь  была
коричневая. Лидочка открыла ее, зажгла свет.
     В  номере было,  разумеется,  пусто,  но  у  Лидочки тут же  возникло
ощущение,  что в номере либо кто-то есть,  либо кто-то был недавно. Трудно
объяснить такую уверенность,  но ничего мистического в ней не было - следы
чужого  запаха,   неладно  поправленное  покрывало  на  кровати,  на  полу
обнажился квадратик,  обрамленный пылью,  под  сдвинутой ножкой  кресла...
кто-то наверняка был в номере и осматривал его,  трогал и передвигал вещи,
что-то искал.
     Лидочка нервно схватилась за сумку, которую держала под мышкой, - все
ее ценности -  и деньги,  и бумаги Сергея Серафимовича - были с собой, она
не смела расстаться с ними ни на секунду. Так что грабитель или сыщик, что
осматривал комнату, ушел ни с чем.
     Вот  так-то,  сказала  себе  Лидочка,  почему-то  обрадовавшись,  что
обхитрила жулика.  Но  тут же испугалась -  ведь человек,  обыскивавший ее
номер,  если он искал что-то ценное или известное ему самому, также понял,
что Лидочка унесла ценности с  собой.  И если он в самом деле что-то знает
или подозревает,  то вернется ночью, когда она будет спать, или нападет на
нее на улице, чтобы вырвать сумку.
     Но такого человека быть в  Ялте не могло -  разве кто-то отправился в
путешествие во времени следом за Лидочкой!  Но могло быть другое,  и  куда
более  страшное  -   Андрюша,  прибывший  сюда  раньше,  попал  в  руки  к
преступникам, которые пытали его и выманивали из него тайну, а теперь ищут
Лидочку, чтобы отнять у нее деньги.
     Нет,   сказала  она  себе,  эта  история  слишком  романтическая,  из
приключенческого романа.  Надо  искать более простое объяснение.  А  более
простое  означает,  что  Лидочку  приняли  за  кого-то  другого.  Мало  ли
Берестовых на свете...
     Лидочка попробовала замок -  замок был самый простой -  его ничего не
стоило отжать ножом.  И  крючок болтался без  дела -  не  за  что было его
закидывать.
     Все-таки Лидочка заперла дверь. Какой ни есть - но замок.
     Несмотря на  усталость,  спать расхотелось.  Она взяла сумку и  стала
думать -  куда ее спрятать,  чтобы грабитель, вернувшись, ее не нашел. Она
подставила к  шкафу стул и положила сумку на пыльный верх шкафа,  но потом
поняла,  что, если грабитель высок ростом, он без труда заглянет на шкаф и
увидит сумку.  Положить ее под матрас? Грабитель первым делом будет искать
именно под матрасом и под подушкой, туда кладут свои секреты все женщины и
дети.
     Так она и стояла с сумкой в руке посреди комнаты, словно окаменела от
невозможности решить задачку - как подыхающий от голода буриданов осел.
     В коридоре глухо пробили часы.  Лидочка считала их астматический бой:
девять.  Гостиница еще не стихала - по коридору проходили, разговаривая на
возвышенных тонах,  пьяные  люди,  хлопали двери  -  снизу  доносился звук
молдаванского оркестрика. На улице послышалась нестройная песня.
     В дверь постучали.
     Вот он! Лидочка стояла у окна, прижав к груди сумку. Пальцы ее тут же
жутко замерзли - отнять у нее сейчас сумку значило отломать пальцы - иначе
не возьмешь.
     Постучали снова.  Проверяет, поняла Лидочка - здесь я или нет. Если я
не откликнусь, он начнет взламывать замок.
     - Откройте,  - раздался голос. - Я смотрю в замочную скважину и знаю,
что вы в апартаментах.
     Голос был пьяный, глухой и неповоротливый.
     Лидочка молчала,  она  прикрыла ладонью сердце,  чтобы оно стучало не
так громко.
     - Вы будете моей, чего бы то ни стоило, - сказал голос. - Я видел вас
и понял - обладание вами превратилось в смысл моей жизни. Вы меня слышите?
Да ответьте мне, в конце концов! Неужели вам нужно, чтобы я ломал дверь?
     После недолгой паузы последовал удар в дверь.
     Лидочка отбежала на цыпочках к окну -  посмотрела вниз - в комнате не
было балкона,  внизу, метрах в четырех, был тротуар. Обняв фонарный столб,
сидел пьяный.
     - Мас-ка!  -  сказал голос из-за двери.  -  Мааска!  Я тебя знаю!  Ты
будешь моей, ты будешь вопить в моих объятиях!
     Человек засмеялся и тут же продолжил трезво:
     - На втором этаже есть камин.  Я видел у печки ухват. Его достаточно,
чтобы взломать дверь. Клянусь честью! Жди, птичка!
     Лидочке  слышно  было,  как  преувеличенно твердые шаги  удалились по
коридору.  За каждым тянулся хвостик тонкого звона - на нем были сапоги со
шпорами!
     Она считала секунды и не смела подойти к двери - пьяный мог караулить
за  углом.  Но если он принесет лом или что-то подобное,  то легко вскроет
дверь.
     Лидочка решилась.  Она схватила сумку и приоткрыла дверь. Коридор был
пуст. Тусклая голая лампочка светила из остатков разбитого абажура.
     Лидочка со всех ног побежала по коридору и,  когда увидела,  что одна
из  дверей впереди резко  открывается,  -  побежала еще  быстрее,  надеясь
проскочить это место,  но не успела и столкнулась - больно, висок расшибла
- с лохматым мужчиной в синих очках,  одетым в старую солдатскую шинель, -
даже в тот момент Лидочка сообразила, насколько породистость носа и осанка
не  соответствуют одежде.  Мужчина  охнул,  Лидочка вскрикнула,  отлетая к
стене, и, распластанная, руки как на Голгофе, пискнула:
     - Простите, я нечаянно!
     Мужчина покачал пышной шевелюрой и произнес:
     - Такие  времена,   такие  нравы.  Вы  не  помните,  как  это  звучит
по-латыни?
     Лидочка тут же  побежала дальше -  лестница была темной,  дверь внизу
прикрыта, но не заперта - через минуту Лидочка оказалась в фойе.
     Портье с удивлением повернул голову,  и Лидочка поняла,  что он более
всего похож на  кондора или  грифа с  картинки из  папиного Брэма.  Голова
голая,  костяной желтый клюв и жабо вокруг тонкой шеи -  шарф, замотанный,
видимо, от простуды.
     - Если так  будет продолжаться,  -  закричала Лидочка,  полагая,  что
говорит внушительно и негромко, - я тут же иду в полицию! Что это такое?
     - А  что  такое?  -  спросил заинтересованно портье.  -  Я  ничего не
слышал.
     - Полиция!  -  сказал лохматый мужчина в синих очках,  спустившись по
главной лестнице и подходя к стойке.  - Полиция сама скоро будет в тюрьме,
а пока что она прячется по домам.  Власти, должен вам сказать, больше нет.
Никакой власти!  Каждый -  сам власть!  Наступили времена апокалипсиса,  о
которых наша  партия  предупреждала.  А  вы,  девушка,  возьмите платок  и
промокните кровь.
     Откинув  полу  шинели,  мужчина  вытащил  чистый  платок  и  протянул
Лидочке.
     - Эта девица,  -  пояснил он,  обернувшись к портье,  - пыталась меня
забодать. Я возмущен до глубины души!
     Лидочка приложила платок ко  лбу.  Она  посмотрела -  на  платке была
кровь, немного, но была.
     - Как  только вас  отпускают папа  и  мама,  -  проворчал мужчина.  -
Смочите  платок  водой.   Георгий  Львович  (это  относилось  к   портье),
пропустите ребенка за стойку, пускай она возьмет графин.
     - Я сам, - сказал портье, - разрешите платочек.
     Лидочка покорно отдала платок.
     - А вы отбываете, мосье Мученик? - спросил портье у старика.
     - Тише,  я  здесь  инкогнито,  -  театрально прошептал мужчина.  -  Я
секретно проверял нашу организацию. Меня не должны узнать.
     - Если вы думаете,  кто-нибудь поверит тому,  что вы солдат, - сказал
портье, - то глубоко ошибаетесь.
     - Я не солдат,  а я бывший солдат,  - ответил Мученик. - Не ездить же
мне в такие дни в собственной бобровой шубе?
     Покачиваясь и  стараясь при том делать вид,  что совсем не  пьян,  по
главной  лестнице  спускался  широкоплечий  военлет  с   рукой  на  червой
перевязи.
     - Глоток воздуха! - воскликнул он театрально, обернувшись к портье. -
Желаю здравствовать!
     Лидочка узнала голос и хотела спрятаться за лохматого.  Но военлет на
нее не обращал внимания, а Мученик просил:
     - Что вам надо?
     - Господин Васильев,  -  сказал портье,  -  в  одиннадцать я  запираю
двери!
     - Еще чего не хватало! Это гостиница, а не приют благородных девиц!
     - Такие времена, - сказал мужчина в синих очках, - такие нравы.
     - Вот и отлично,  -  сказал Васильев.  -  Тогда вы, господин Мученик,
дадите мне триста рублей. А я вас не застрелю.
     - Погуляйте,  -  сказал Мученик,  -  проветритесь. Я не знаю никакого
Мученика. У меня чистые документы на Иванова.
     Васильев выругался и хлопнул дверью, выходя на улицу.
     Лидочка отошла к  зеркалу,  рассматривая себя критически и чуть ли не
враждебно.  Она ожидала,  пока портье освободится.  Тот почувствовал,  что
Лидочка ждет, и спросил:
     - Что еще, мадемуазель?
     - Я прошу вас перевести меня в другую комнату.
     - Это еще почему? Разве ваша плоха? Раньше никто не жаловался.
     - Ко мне ломились -  вон тот господин,  он врывался ко мне и угрожал,
что высадит дверь.
     - Это ошибка,  - сказал портье. - Он не вас искал, клянусь честью, не
вас. Его пассия уже неделю как уехала с одним земгусаром. Честное слово. -
И портье засмеялся высоким тихим смехом, глядя на Мученика, который должен
был знать, почему это воспоминание так забавно.
     - Первым делом,  как доберусь до  Севастополя,  поставлю там вопрос о
милиции... - сказал Мученик. - Как во Французской республике.
     - Не  спешите,  -  сказал портье.  -  Во  Французской республике тоже
начали <Марсельезой>, а кончили гильотиной.
     - Гильотина порой не мешает, - решительно заявил Мученик.
     - Как бы не добрались до евреев, - сказал портье.
     - Кстати,  о девушке,  - улыбнулся Мученик, которому замечание портье
было неприятно.  -  Я бы на вашем месте пошел навстречу ее желанию. Не дай
Бог, ваш Васильев сломает дверь. Ночью он не станет разбираться, та ли это
женщина или иная.
     - Хорошо,  -  не стал спорить портье. - Переходите в соседний. Хотя я
не гарантирую, что Васильев не станет стучать и туда.
     - Спасибо.  -  Лидочка вернулась к стойке и поменяла ключ. - Я должна
вам доплатить?
     - Бог с вами,  -  отмахнулся портье.  -  Вещи перенести? Ах да, вы же
путешествуете налегке!
     Разумеется,  Лидочка меняла  номер  не  из-за  Васильева.  Ее  больше
волновал второй человек, тот, кто обыскивал ее номер и наверняка вернется.


     Новый номер тоже выходил во двор, но под окном были кусты и зелень.
     Теперь, когда Лидочке было уже не так страшно, она спокойно разложила
на  столе свои  вещи,  пересчитала и  перепрятала деньги.  Потом уселась в
низкое кресло под торшером и  пожалела,  что у  нее нет с собой книжки для
чтения.  Она чуть было не  отважилась попросить книгу у  портье,  но  часы
показывали половину одиннадцатого -  может быть, грабитель уже подбирается
к старой комнате...
     Когда Лидочка проснулась, было совсем темно и тихо.
     Так тихо,  что из  соседней комнаты был слышен каждый осторожный шаг.
Лидочка вскочила - она сразу вспомнила, почему сидит одетая в кресле.
     Она права -  он явился! Лидочка глубоко вздохнула, чтобы унять биение
сердца,  потом на  цыпочках подошла к  двери.  Осторожно-осторожно,  чтобы
никто  не  догадался,  Лидочка  приоткрыла дверь  на  узенькую щелочку.  В
коридоре  было  полутемно,  но  после  кромешной темноты  комнаты  Лидочке
пришлось зажмуриться.
     Сейчас таинственный грабитель должен выйти. Лидочка считала про себя.
Она досчитала до  ста.  Никто не  выходил.  Но  что же  тогда он  делает в
номере? Он же убедился, что Лидочки там нет. Неужели все равно обыскивает?
Было тихо.  Лидочку стало трясти от  холода -  из коридора тянуло,  как из
подвала.  А  надо  стоять неподвижно -  чуть переступишь с  ноги на  ногу,
начинают поскрипывать половицы.
     Тихо.  Гостиница  спит.  Даже  самые  пьяные  военлеты  Васильевы уже
успокоились. А у грабителя наверняка случился сердечный припадок. Не может
человек вести себя так тихо!  А может быть,  он тоже затаился? Так и стоят
они за дверями и ждут - у кого первого не выдержат нервы!
     Только разница в  том,  что у  него есть нож!  Нет,  пистолет!  А она
беспомощна.
     От  нахлынувшего страха  Лидочка  чуть  было  не  стреканула вниз,  к
портье.  Ее  удержало лишь  опасение,  что  грабитель окажется проворнее и
догонит.
     Что же делать?
     Лидочка приоткрыла дверь чуть шире и  высунулась из нее,  чтобы лучше
слышать,  что происходит в  ее  бывшем номере.  Но оттуда не доносилось ни
звука. Может быть, заглянуть туда?
     И  вдруг звук  донесся.  И  был  он  в  тиши  настолько неожиданным и
непонятным, что Лидочка отпрянула внутрь и захлопнула за собой дверь.
     И   ей  понадобилось  более  минуты,   чтобы  понять,   что  означает
равномерное рычание собаки Баскервилей,  готовящейся совершить смертельный
прыжок.
     А  когда Лидочка догадалась,  она  не  поверила себе  самой и,  вновь
выглянув в  дверь,  долго прислушивалась,  пока не убедилась окончательно,
что грабитель заснул и потому громко храпит.
     Она прождала еще минут десять,  не менее,  пока не убедилась: ни один
человек не смог бы так долго, разнообразно и буйно изображать храп.
     Потому она в  два шага перебежала пространство между дверьми и  смело
отворила дверь  в  свой  бывший номер.  Там  горел  ночник -  кровать была
разворошена, словно целый полк принцесс разыскивал в ней горошину. Поперек
кровати лежал навзничь,  скрестив на груди здоровую руку и  руку в  черной
повязке, военлет Васильев. Он и храпел.
     И вот тогда Лидочка поняла,  как смертельно устала за день. Еще бы не
устать,  если ты утром еще была в четырнадцатом году,  а вечером пытаешься
заснуть  в  начале  семнадцатого,  да  еще  скрываешься  от  разного  рода
грабителей и соблазнителей.
     Не таясь,  Лидочка вернулась в новый номер. Лениво разделась - мыслей
не  было никаких,  даже об  Андрюше думать не  было мочи,  -  бросила,  не
складывая,  одежду на стул и  помыться забыла,  чего с  ней не случалось в
жизни. Потом натянула на нос одеяло - от пододеяльника пахло соленой водой
и дешевым мылом. И заснула, как провалилась.


     Она проснулась через какое-то субъективное мгновение -  может,  через
час,  а может,  больше,  -  но той же ночью.  Неясный, то ли лунный, то ли
звездный,  то  ли  отраженный земной свет  наполнял комнату чуть  ощутимой
синевой,  в которой можно было разгадать силуэты предметов. Она проснулась
от  страха -  утомительного давнего страха,  от  которого не  бежишь и  не
прячешься,  а  лишь  говоришь безнадежно:  <Снова?>  -  и  хочется закрыть
ладонями глаза, чтобы не видеть и не знать, что произойдет дальше.
     В  комнате медленно двигался темный силуэт -  он  был  бесплотен,  но
непрозрачен.  Движения его были неверными и замедленными, как под водой. И
Лидочка  сразу  угадала,   что  это  не  Васильев,  а  настоящий,  прошлый
грабитель,  и  если от  обыкновенного человека можно убежать,  спрятаться,
можно закричать и  позвать на помощь портье,  от этого лучше и не пытаться
бежать -  никуда не денешься,  не спрячешься. Грабитель передвигался столь
уверенно и  спокойно,  что казалось,  превращался в тонкую змею,  проникая
между стульями.  И руки его в черных перчатках невидимые,  но ощутимые уже
тянулись к ее горлу...
     Лидочка пискнула - предсмертным заячьим голоском.
     Черная тень замерла -  видно,  от неожиданности, потом ступила назад,
рассыпался непонятный и зловещий грохот.
     Тут же мужской голос взревел:
     - Черт побери, понаставили стульев!
     Тяжелое дыхание.
     И после паузы:
     - Зажгите ночник, раз уж вы все равно не спите!
     Это было спасением - Лидочка трясущейся рукой нащупала выключатель на
ночнике.  Зажглась лампа под толстым зеленым стеклянным колпаком.  Комната
сразу уменьшилась в размерах, съежилась, стала обыкновенной.
     Посреди комнаты, наклонившись набок, почесывая ногу в черной штанине,
- видно,  ударился,  стоял  очень  высокий,  плешивый человек с  глубокими
глазницами, в которых поблескивали невидимые, антрацитовые глаза.
     - Так-то  лучше,  -  сказал  человек,  усаживаясь в  дешевое плетеное
кресло лицом к постели. - Прошу прощения, что вторгся к вам среди ночи, но
мне завтра на рассвете уезжать и я не мог задерживаться.  Впрочем, если бы
вы не сменили комнату,  я бы пришел к вам куда раньше и мне не пришлось бы
вас будить.
     Его голос был ворчлив,  даже раздражен,  но  в  то  же время он будто
защищался,  будто  был  не  совсем  уверен  в  себе,  -  и  Лидочка  сразу
почувствовала это.
     - Сейчас же  уйдите!  -  сказала она,  правда тихо,  словно не желая,
чтобы ее услышали.  А это значило, что она вовсе не так испугана, как была
всего минуту назад.
     - Я  готов уйти,  -  согласился гость,  мирно и спокойно,  словно они
встретились на скамейке в солнечном парке.  -  Однако я полагал,  что ваше
женское любопытство должно было задать мне вопрос - кто я, зачем преследую
вас, чего хочу. Не сродни ли я насильнику, что заснул в соседнем номере?
     - Он не насильник,  -  сказала Лидочка.  -  Я его совсем не боюсь. Он
раненый военлет и ищет свою возлюбленную.
     Гость фыркнул:
     - Сначала я должен задать вам несколько вопросов.
     Лидочка опустила ноги на пол, чтобы ринуться к двери.
     - Да  погодите  вы!  -  рассердился гость,  правильно  истолковав  ее
намерения.  -  Успеете  убежать  за  несуществующей  полицией.  Неужели  я
произвожу впечатление грабителя и бандита?
     - Не все бандиты на одно лицо,  -  сказала Лидочка.  -  Но нормальные
люди по чужим комнатам не лазают.
     - Хорошо,  я  все  объясню.  Это не  займет много времени.  Я  должен
сознаться,  что  когда,  будучи здесь проездом,  увидел вашу фамилию,  это
весьма заинтересовало меня.  Весьма.  Фамилия Берестовых не  так уж  часто
встречается  в   России,   а   уж  в  Ялте  -   она  почти  исключительна.
Заинтересовавшись,  я хотел понять, ваша ли это фамилия или фамилия вашего
мужа, хоть вы и не выглядите достаточно взрослой, чтобы быть замужем.
     - А уж это не ваше дело!
     - Это не мое дело?  Совершенно согласен.  Вернее, был бы согласен, не
будь фамилия Берестов связана с трагическими и загадочными событиями.
     - Вас Вревский послал?  -  спросила Лидочка и поглядела, далеко ли до
окна.  В крайнем случае она выбросится в окно, потому что лучше смерть или
увечье,  чем стать игрушкой в  руках Вревского или угрозой Андрюше -  ведь
ясно же, что им нужен Андрюша!
     - Вревский - это следователь, который вел дело о Берестовых?
     Лидочка кивнула.
     - Вы позволите курить?
     - Не позволю! Мне это противно.
     - Ладно,  ладно,  только не сердитесь. Ни мне, ни вам не нужно, чтобы
прибежал портье или толпа обывателей.  Нет,  меня не посылал Вревский, я в
жизни его не видел.  Я покинул Сергея Серафимовича за несколько месяцев до
его смерти.  И был настолько далеко от этих мест и времен, что смерть его,
случившаяся ранее,  не  стала мне известна,  пока я  снова не попал в  эти
края. Мне стоило больших трудов узнать, что же случилось. Но я узнал даже,
что  главным  подозреваемым  оказался  Андрей  Берестов,   пасынок  Сергея
Серафимовича,  в виновность которого,  будучи близко знаком с покойными, я
не мог поверить.  Но Сергей Берестов погиб. Андрей Берестов исчез. Исчезли
некоторые документы, важные не только для Берестовых, но и для всех нас. И
вот,  кружась здесь в  попытках понять,  что же в самом деле произошло,  я
узнаю,  что некая молодая особа,  которая называет себя Лидией Берестовой,
приехала в  Ялту неизвестно откуда и  поселилась в <Мариано>.  Поэтому я и
позволил себе проникнуть вчера в  ваш  номер и  проверить,  нет ли  там не
принадлежащих нам бумаг,  и понять, кто же вы такая, имеете ли отношение к
Андрею Берестову. Ясно?
     - И что вы узнали? - спросила Лидочка.
     Теперь все стало иначе.  Раньше - неизвестный грабитель, таинственный
враг, угроза. А сейчас - сейчас напротив нее сидит цивилизованный человек,
в черном костюме, причесанный и ухоженный, ведет себя в меру вежливо, даже
улыбается и, конечно же, не собирается набрасываться на Лидочку с побоями.
И  в  то  же  время в  Лидочке поднимался страх -  иной,  чем  прежде,  не
таинственный,  а  самый понятный и  конкретный.  Этот человек в самом деле
разыскивает Андрея.  И не так важно, Вревским он послан или теми, кто убил
Сергея Серафимовича.  Важно,  что этому человеку нужны документы и,  может
быть,  деньги Андрея.  И  если она жестом или взглядом выдаст,  что бумаги
лежат в ее сумке - только руку протяни, не остановится ни перед чем, чтобы
их отнять...
     - Я  полагаю,  -  отвечал между тем  грабитель,  -  что  вы  -  Лидия
Иваницкая, которая была невестой или, скажем, близкой подругой Берестова и
исчезла одновременно с  ним в октябре 1914 года -  то есть два с половиной
года назад.  Можете поверить, что добыть эту информацию мне было нелегко -
в России сейчас горят бумаги.  И всегда находятся люди, готовые и желающие
сжечь архив или хранилище.  Во время бунтов и революций бумаги вызывают не
только раздражение - буйную ненависть революционеров, может, потому что на
бумаге закреплен свергаемый порядок вещей.
     - И что вы еще узнали?
     - Я узнал,  что,  вероятно, вы помогли бежать Андрею из-под стражи. Я
прав?
     - Это нечестно.  Вы знаете обо мне так много,  а я даже не знаю,  как
вас зовут.
     - Конечно,  вы правы,  мы же с  вами раньше не встречались.  Андрея я
видел,  разговаривал с ним.  Могу считать,  что знаю его с младенчества, а
вас встречать не приходилось. Но даже то немногое, что мне о вас известно,
заставляет меня проникнуться к вам искренним уважением...
     - Вы не сказали...
     - Можете называть меня паном или  господином Теодором.  Так  принято.
Даже  мой  друг  Сергей Берестов часто  именовал меня  именно так.  Можете
спросить об этом Андрея. Если вы его отыщете.
     - Господин Теодор,  -  спросила Лидочка,  - вы все выясняли, а может,
знаете, где мои родители?
     - Разумеется, знаю. И не бледнейте, не ломайте пальцев. Ваши родители
живы-здоровы, только у меня не было нужды их видеть.
     - А где они?
     - Они живут в  Одессе.  Вашего отца перевели туда по службе,  а  ваша
мать часто приезжает в Ялту в надежде, что вы уже вернулись. Наверняка она
оставляет какие-то  весточки для вас.  Вы не пробовали обратиться на почту
рестанте?
     - Ой,  конечно,  спасибо!  -  воскликнула Лидочка.  -  Конечно же, до
востребования! Я завтра же пойду.
     - Вы чудо, - улыбнулся снова Теодор. - Сколько вам лет?
     - Мне? Уже восемнадцать.
     - Вот видите.  -  Теодор откинулся в  кресле и  сплел длинные пальцы.
Улыбка была как приклеенная. - Разве можно так себя выдавать?
     - Выдавать?
     - Если вам восемнадцать, сколько вам было два с половиной года назад?
     Теодор  рассмеялся  скрипучим  смехом  человека,  который  так  редко
смеется, что не знает, насколько неприятно его смех звучит для окружающих.
     - Осталась последняя загадка, - сказал Теодор, вдоволь насмеявшись, -
откуда у вас второй транслятор?
     - Транслятор?
     - Небольшой  прибор,  похожий  на  табакерку.  Прибор,  который  дает
возможность плыть во времени.  Один вы получили или унаследовали от Сергея
Серафимовича. А второй?
     - Второй был у Глаши. Она же отдала его Андрею!
     - Так  я  и  думал.  Все  сходится.  Теперь,  прежде чем я  скажу вам
главное,  моя девочка,  -  сказал Теодор отеческим голосом, - скажите мне,
где бумаги Сергея Серафимовича.
     Но Лидочка была уже готова к этому вопросу -  разговор давно двигался
именно к нему.
     - Их  спрятал Андрей,  -  сказала она  спокойно,  по  крайней мере ей
казалось, что она говорит спокойно. - Он успел их спрятать.
     - Где? Неужели он не сказал вам где?
     - А зачем? Зачем они мне?
     - Чтобы отдать тем, кому они принадлежат.
     - Простите,  но  ваши  вопросы  мне  кажутся  чересчур  настойчивыми.
Задавайте их Андрею.
     Теодор помолчал. Потом сказал тише:
     - Впрочем,  вы  правы.  Вряд ли  у  вас  было время,  чтобы обсуждать
содержание этих бумаг.
     Теодор медленно поднялся с кресла и навис над Лидочкой.
     - Разумеется,  я  мог бы  проверить -  не  обманули ли  вы  меня,  не
скрываете ли бумаги здесь,  -  но мне так хочется вам верить! К сожалению,
так  часто обманывают те,  кто  по  всем  законам божеским и  человеческим
должен быть безукоризненно честным. И знаете почему? Для людей благородных
и   искренних  ложь  во  спасение  близких  оказывается  выше  абстрактной
честности.  Вряд ли  вы это сейчас поймете.  Но предупреждаю -  берегитесь
честных людей. Уж они обманывают так обманывают!
     Теодор на цыпочках подошел к двери и приоткрыл ее,  прислушиваясь, но
неожиданно для него некто из коридора рванул дверь на себя, и не ожидавший
этого Теодор потерял равновесие и буквально вывалился в коридор - это было
как  в  цирке,  где мим борется с  собственной тенью.  Потеряв равновесие,
Теодор пал  на  колени,  а  над  ним возникла дурацкая физиономия военлета
Васильева.
     - Ты здесь,  моя крошка?  -  спросил он сонно.  Но, приглядевшись, он
понял, что Лидочка - не его дама сердца, и сказал: - Экскьюзе муа, поняла?
     Теодор быстро и ловко вскочил с пола и толкнул Васильева в грудь.  Но
для того,  видно,  толчок не был неожиданностью. Он его парировал, и после
этого получилось так,  что  мужчины как бы  обнялись и  начали толкаться и
рычать.
     Лидочка кинулась на  помощь Теодору,  повисла на Васильеве,  стараясь
разжать его  пальцы,  -  все  они  забыли,  что всего четыре часа утра.  В
коридоре начали открываться двери,  люди высовывались в коридор, ругались,
проклинали пьяниц.
     Теодор вывернулся,  ловко заломил Васильеву руку за спину, и из руки,
звякнув,  выпал  пистолет -  Лидочка даже  и  не  успела  разглядеть,  как
Васильев успел  его  вытащить.  Затем  Теодор повел  согнутого Васильева к
лестничной площадке и ударил ниже спины. Васильев исчез.
     Лидочка подбежала к Теодору.
     - Он вам не сделал больно? - спросила она.
     - Нет,  ничего, - сказал Теодор. Он спрятал в карман пиджака пистолет
Васильева. - Не стоит оставлять ему пушку, правда?
     - У него рука раненая.
     - Я  его знаю уже три года -  он не расстается с  черной повязкой,  -
сказал Теодор. - Вернемся к вам в номер - здесь нас могут услышать. У меня
осталось две минуты.
     Теодор закрыл за собой дверь,  прошел к  окну и стал отрывать клейкую
бумагу, чтобы раскрыть его. Рама раскрылась со скрипом, и из окна потянуло
холодом.
     - Слушайте и  не  перебивайте меня.  Вы не встретите Андрея.  Вы меня
поняли? Здесь вы не встретите Андрея.
     - Что вы говорите! Не смейте!
     - Не перебивайте,  говорю вам!  - В дверь постучали. - Вы должны уйти
еще на сто дней вперед.  Но только осторожно. Никогда не ставьте указатель
между рисок.  Вы  меня поняли?  Завтра же  или  сегодня -  лучше сегодня -
аккуратно уйдите на сто дней вперед. Иначе потеряете Андрея...
     Дверь раскрылась.  В ней стоял портье.  За его спиной -  другие лица.
Теодор прыгнул на подоконник и  исчез в синеве.  Всей толпой люди от двери
побежали к  окну и  стали смотреть вниз и  что-то кричать вслед убегающему
Теодору.
     Портье первым повернулся к Лидочке, вспомнил о ней.
     - Как он здесь оказался?  -  спросил он строго,  будто именно Лидочка
была во всем виновата.
     - Я  же  вам  говорила,  я  же  говорила!  -  чужим  кухонным голосом
закричала на него Лидочка. - Я же просила, умоляла перевести меня в другой
номер!
     Портье  даже  опешил  и  развел руками.  Он  сказал,  обращаясь не  к
Лидочке, а к прочим свидетелям:
     - Я перевел, как и просили, а почему-то он здесь оказался.
     - И ваш военлет Васильев здесь оказался!  - Лидочка тоже апеллировала
к свидетелям. - Что, я его тоже привела?
     - Это  безобразие какое-то,  -  сказал  господин в  ночном  колпаке и
длинной белой ночной рубашке. Неясно было, кого он обвиняет. А может, он и
сам не знал.
     - Вот что,  -  сказал портье,  - пойдете со мной, мадемуазель. Будете
досыпать в  швейцарской -  мне  вход  в  нее  виден,  -  я  за  вами  буду
присматривать.    И    не   возражать!    -    последнее   было   рявкнуто
по-фельдфебельски.
     По охваченной недосыпной рассветной дрожью публике прошел гул. Некто,
облеченный доверием и  авторитетом в  дни,  когда не стало ни доверия,  ни
авторитетов, взял на себя ответственность за жизнь юной особы.
     - Ясно, - сказала Лидочка. - Спасибо вам большое.


     В швейцарской стоял старый кожаный диван,  когда-то мягкий, но теперь
весь  -  словно горная система -  пружины неровно торчали сквозь порванную
кожу. Поверх пружин был положен плед, от которого пахло псиной и табаком.
     Лидочка больше не заснула.  Лидочка думала.  И ей казалось,  что если
она уснет,  так и  не  решив загадок,  возникших здесь,  то случится нечто
страшное.
     Кто тот господин Теодор?  Посланник Вревского?  Грабитель? Или, может
быть,  в  самом деле тот,  за  кого себя выдает,  -  друг покойного Сергея
Серафимовича и  также  путешественник во  времени.  Ведь  если  есть  один
путешественник, если их два - может быть и десять, и сто... А вдруг каждый
десятый  человек  умеет  путешествовать  во  времени  и  именно  от  этого
возникает недонаселенность мира в давние эпохи и перенаселение,  о котором
столь много писали в газетах, в мире сегодняшнем и завтрашнем? Может быть,
в  самом деле сотни и  тысячи людей,  подобно Лидочке,  несутся в будущее,
чтобы избавиться от  страхов и  несчастий нынешнего дня,  и  там,  завтра,
собираются,  подобно божьим коровкам по весне, чтобы в покое обсудить свою
давнюю жизнь?  Нет, эта мысль никуда не годится - если бы путешественников
во  времени было много,  кто-то,  не имеющий табакерки,  давно бы узнал об
этом и,  узнав,  позавидовал. А позавидовав, сообщил другим людям. Значит,
почти наверняка обладание табакеркой редчайший дар...  дар? А если так, он
предусматривает дарителя?  Ведь не Сергей Серафимович выдумал и  изготовил
табакерку и портсигар.  Наверное, нужна для этого специальная лаборатория,
а  то  и  фабрика,  и  уж,  конечно,  не  российская,  а  немецкая.  Левши
подковывают  блох   только   в   произведениях  патриотически  настроенных
российских писателей.
     Господи,  тут клопы!  Лидочка, панически боявшаяся клопов, вскочила с
дивана и пересела на стул. Потом осторожно выглянула из приоткрытой двери.
Портье дремал, положив голову на скрещенные на стойке руки. Лидочка хотела
перейти на  кресло в  холл,  но  потом  поняла -  лучше остаться здесь,  в
уголке, в темноте, где ее никто не видит.
     Если  господин  Теодор  -   путешественник  во  времени,  это  многое
объясняет и  тогда ему можно верить.  Впрочем,  а  почему ему надо верить?
Если его поведение в первые минуты разговора можно было понять -  он искал
бумаги и  хотел узнать подробности о  случившемся с Сергеем Серафимовичем,
то  последние его  слова  все  разрушали.  Почему  он,  вместо того  чтобы
выхватить у  Лидочки  сумку,  начинает  говорить о  какой-то  ошибке,  что
совершила Лидочка,  неаккуратно поставив риску на  шкале табакерки...  или
как ее называют путешественники во времени?  Транслейтор? Нет. Транслятор.
Зачем ему понадобилось именно в последнюю минуту пугать Лидочку? И говорил
он так нервно,  так быстро, как человек, который решил объясниться в любви
после того, как ударил колокол к отправлению поезда. Чего он потребовал от
нее?  Чтобы она немедленно перешла еще на сто дней вперед. <Если хотите, я
сам поставлю вам срок>, - а она тогда схватила сумку и прижала ее к груди,
выдав  этим  местонахождение табакерки и  показав,  что  не  доверяет пану
Теодору. Вот тут-то ему и надо было хватать сумку - все равно убежит. А он
печально покачал головой и не сделал попытки овладеть сумкой и табакеркой.
<Вы потеряете Андрея>. Что означают эти страшные слова?
     Портье тяжело закашлялся. Лидочка замерла.
     Слышно было, как он поднялся и подошел к двери в швейцарскую. Лидочка
хотела  было  кинуться к  дивану и  хотя  бы  сделать вид,  что  спит,  но
отвращение перед клопами было сильнее ее.
     Портье удивился:
     - А это что такое?
     - Не хочется спать.
     - Боишься?
     - Клопов боюсь.
     - Это  так...  Если бы  три года назад мне сказали,  что в  <Мариано>
будут клопы, я бы собственными руками его задушил.
     - Вы бы лучше клопов задушили.
     - Они живучие,  -  неожиданно усмехнулся портье,  и лицо у него стало
добрее. - Я тебя знаю? Видел?
     - Может быть,  -  сказала Лидочка.  -  Я здесь раньше жила. До войны.
Потом уезжала.
     - Знакомая  фамилия.   И  что-то  у  меня  с  ней  связано.  Какое-то
воспоминание.
     - Вы тоже из-за меня не выспались, - сказала Лидочка.
     - Ничего,  постояльцев немного.  Ты постарайся, поспи. Клоп до смерти
не закусает.
     Портье ушел.  Сейчас он вспоминает,  подумала Лидочка.  Он думает и к
утру обязательно вспомнит -  зачем я сказала ему,  что здешняя? И тут же в
ушах зазвучал голос Теодора -  он  грозил ей,  что  если она не  нажмет на
кнопку, то никогда больше не увидит Андрюшу... Но почему?
     - Почему? - спрашивала она Теодора. - Почему?
     Но он уходил,  не оборачиваясь,  и,  уже заснув,  Лидочка поняла, что
видит сон.


     Утром Лидочка пошла на  почтамт и  там получила целую пачку писем <до
востребования> от  мамы,  которая  не  уставала ей  писать  в  расчете  на
Лидочкину сообразительность.  Лида отписала маме, что у нее все в порядке,
она  здорова  и  надеется,  что  сможет  в  ближайшие месяцы  ее  увидеть.
Обратного адреса на конверте она не написала из осторожности и опасения не
столько Вревского, сколько маминого немедленного приезда.
     Она много думала, не подчиниться ли совету Теодора, но в конце концов
решила им пренебречь. Она не может рисковать - лучше уж дождаться Андрюшу,
чем рисковать разойтись с ним снова.


                                 Глава 4

                           МАРТ-АПРЕЛЬ 1917 г.

     Формально  переговоры  вел  Фриц  Платтен.   Он  был  респектабельным
швейцарцем.  Германский советник в  Берне мог принимать его,  не привлекая
особого  интереса  корреспондентов и  не  рискуя  потерять лицо.  Впрочем,
опасения дипломата были  не  столь  уж  обоснованны.  Притом  что  сделка,
которую они с  Платтеном готовы были совершить,  призвана была перевернуть
судьбы мира,  мало кто ожидал,  что перемены в  мире могут походить именно
отсюда - от русских социалистов, которые, числом несколько десятков, давно
уже жили на подачки сочувствующих, проводя дни по тихим библиотекам Женевы
и  Базеля,  либо  так  же  спокойно и  аккуратно,  подчиняясь швейцарскому
воздуху, вели дискуссии о судьбах революции в России. Журналисты полагали,
что судьбы революции решатся именно в России,  а судьбы Европы -  на полях
Бельгии и  Франции,  в крайнем случае на Дарданеллах,  -  но уж никак не в
Швейцарии.
     Журналисты ошибались.  Будь  Александр Васильевич Колчак  чуть  более
везуч,  а  секретные агенты Германии чуть менее прозорливы,  все  могло бы
произойти иначе.
     До  Цюриха сведения о  революции дошли лишь на третий день.  Владимир
Ильич Ленин узнал обо всем,  когда собирался после обеда в библиотеку.  Он
уже надел пальто и потянулся за мягкой серой шляпой, как в дверь зазвонили
отчаянно и нервно,  отчего Владимир Ильич поморщился -  он знал, насколько
это было неприятно хозяйке, обладавшей обостренным слухом.
     Ворвался Бронский.  Бронский без  шляпы и  растрепан,  будто спал  на
бульваре. Не вытерев ног, он закричал с порога:
     - Вы ничего не знаете? В России революция!
     - Голубчик, - оборвал его Ленин, - прихожая не место для политических
бесед. Давайте пройдем в комнату, и вы мне все расскажете.
     Бронский был потрясен столь спокойной реакцией Ленина на новости.  Но
Владимир Ильич умел владеть собой,  и лишь слишком крепкая хватка пальцев,
сжавших тонкие косточки локтя Бронского, выдавала волнение Ленина.
     Ленин не дал Бронскому долго разглагольствовать.  Он спросил, вычитал
ли тот новости из газет либо получил их иным путем.
     - Ну каким же иным? - удивился Бронский. - Ко мне почтовые голуби еще
не летают.
     - Тогда дайте мне сюда газету и помолчите, пока я ее прочту, - сказал
Ленин.
     И  когда он кончил читать -  дважды,  но быстро,  мгновенно скользнул
взглядом   по   скупым   строкам   -   сообщениям  различных  агентств   и
корреспондентов -  более домыслы,  нежели знание обстановки, - когда Ленин
кончил читать, впитал в себя всю информацию, он кинул взгляд на замершую у
дверей Надежду Константиновну -  точно  знал,  где  она  должна находиться
именно  в  эту  секунду,  и  сказал  ей  -  не  Бронскому же,  который  не
пользовался доверием и уважением:
     - Я  давно  предупреждал об  этой  революции.  Наши  социал-демократы
проморгали момент.  Мы должны немедленно, повторяю, немедленно вернуться в
Россию.
     - Это невозможно, Владимир Ильич! - воскликнул Бронский.
     - Это так опасно, Володя, - сказала Надежда Константиновна.
     - Революционер не должен бояться опасностей, - сказал Владимир Ильич.
- В конце концов,  сделаем себе парики,  сбреем бороды и проникнем прямо в
центр!  В центр событий!  -  И Владимир Ильич показал указательным пальцем
направление к центру событий.
     Эмигранты  еще  не   покинули  пределов  законопослушной  нейтральной
Швейцарии,  но  мысленно они  уже  неслись к  беззаконной России.  Сначала
возник проект Мартова -  ехать  домой  через  Германию,  обещав Германии и
Австро-Венгрии передать за пропуск через их территорию нужное, может, даже
грандиозное  число  пленных  немцев.  Совещание,  где  выступил  со  своим
проектом велеречивый Мартов,  было 19 марта -  Мартова никто не поддержал.
Все  полагали,  что  на  родине  у  власти  находятся в  большинстве своем
политические противники эмигрантов,  и  не в  их интересах выменивать себе
врагов, вступая в сомнительные отношения с другими врагами.
     Лишь  Ленин поддержал эту  идею -  сначала безуспешно,  на  собрании,
потом у  Мартова дома,  где пытался влить в  него уверенность.  Но тот уже
потерял кураж - через всю Германию ехать было страшно.
     Давно уже Ленин не  был столь энергичен и  боевит.  За  двое суток он
побывал у  всех  мало-мальски достойных внимания эмигрантов,  встретился с
деятелями немецкими и  швейцарскими -  отыскал Платтена и Гримма -  и даже
добился  негласного постановления эмигрантской группы  уполномочить Гримма
на переговоры со швейцарским правительством.
     Швейцарское правительство не пожелало вести переговоры, потому что не
видело в  них  никакого смысла.  Парвус подключил вездесущего Ганевского -
тот начал нажимать кнопки в Берлине. Его люди дошли до Генерального штаба:
неужели не  ясно,  что  прибытие в  Россию  группы влиятельных пацифистов,
противников войны и врагов престола, еще более нарушит баланс сил в России
и толкнет ее к поискам выхода из войны,  а может,  и капитуляции?  Так что
когда Фриц Платтен начал переговоры с  германским посольством в Швейцарии,
то уже имелись негласные инструкции способствовать переговорам,  однако не
было инструкций принимать решения. Решения будет принимать Берлин. Там еще
оставались сомневающиеся,  и  чем выше,  тем больше,  -  в провозе русских
пацифистов через Германию было  нечто постыдное,  до  чего  не  опускаются
тевтонские рыцари.  Кронпринц полагал,  что  воевать  надо  честно,  а  не
засылая в  тыл  противника чуму или бунтовщиков,  готовых на  любую сделку
ради того,  чтобы прорваться к власти.  Кронпринц не любил революционеров,
даже в тех случаях,  когда их можно было использовать в интересах державы.
Кайзер, занятый проблемами более важными, не был поставлен о переговорах в
известность.
     Переговоры тянулись до конца марта. Ленин потерял терпение.
     Утром в пятницу произошел разговор с Надеждой Константиновной.
     Владимир  Ильич  буквально ворвался  на  кухню,  где  Крупская жарила
омлет.
     - Все! - воскликнул он с порога, терзая в крепкой руке смятую газету.
-  Больше  терпеть  нельзя  ни часу - промедление смерти подобно!  Надюша,
пойми,  они укрепляют  свои  позиции.  Не  сегодня-завтра  эсеры  раздадут
крестьянам землю и полностью одурачат пролетариат.  Где мы тогда будем? На
задворках истории?
     - Но ты же знаешь,  Володичка,  -  ответила Надежда Константиновна, -
что тебе нельзя волноваться.
     - Я больше волнуюсь от безделья! Мы должны ехать. Ехать!
     - Фриц сказал, что со дня на день он ждет решения из Берлина.
     - Фриц может и не дождаться. Его-то ничего не торопит.
     - И что же делать? - Надежда сняла сковородку с плиты.
     - Я знаю.  Надо достать паспорт шведа.  Или норвежца. Да, лучше всего
норвежца. Никто не знает норвежского языка...
     - Володя, ты руки вымыл? Ты же с улицы пришел.
     - Иду, иду...
     Ленин бросил газеты на стол и кинулся в туалет к умывальнику.
     - Наденька!  -  донесся оттуда его голос. - Наденька, ты не знаешь, у
исландцев есть заграничные паспорта или они ездят по датским?
     - Иди в комнату. Я ничего не слышу.
     За столом Владимир Ильич разъяснил жене свой план:
     - Первое  -  мы  достаем паспорт.  Норвежца или  шведа.  И  по  этому
паспорту мы едем через Германию.
     - И   как   только   к   тебе   кто-то   обращается  по-шведски,  все
проваливается, - сказала Надежда Константиновна. - Омлет не соленый?
     - Чудесно, чудесно. Тогда это будет глухонемой швед. Да! Великолепно.
- Ленин бросил вилку,  вскочил и  подошел к окну.  -  Это будет глухонемой
швед или даже глухонемой норвежец.  Тебе приходилось встречать глухонемого
норвежца?
     - Володя,  не волнуйся,  -  сказала Крупская. - Садись за стол. Омлет
остынет.
     - Господи!  -  Ленин  опустился  на  стул,  руки  бессильно упали  на
скатерть.  -  Сколько лет я ждал этого момента, я положил жизнь ради того,
чтобы приблизить его,  и,  смею  тебе сказать,  без  моей деятельности эта
революция могла бы произойти на десять лет позже или не произойти совсем.
     - Я это знаю лучше всех, - печально ответила Крупская.
     - Да,  милая.  - Владимир Ильич протянул руку через стол и дотронулся
до пальцев жены.  -  Я  знаю и потому именно с тобой могу поделиться своей
тревогой.  Если я  не  попаду в  Россию в  течение двух недель,  мое место
займут другие люди.
     - Другие люди в партии? - спросила Надежда Константиновна. - У тебя в
партии нет соперников.
     - Я  не хуже тебя это знаю.  Но при благоприятных обстоятельствах и в
мое отсутствие некоторые постараются стать моими соперниками, претендовать
на место наверху и, может быть, оттеснить меня.
     - Лев Давыдович?
     - Он  не  в  партии.  Но ради этого вступит.  Но есть и  Зиновьев,  и
Каменев. Ты всех знаешь. Пока я жив, они не посмеют поднять головы.
     - Но  могут  прийти другие,  молодые,  наглые,  которых ты  сейчас не
учитываешь, - сказала разумная Надежда Константиновна.
     - Кто? Мне известны тысячи функционеров партии. Они не успеют вырасти
за несколько недель.  Нет,  я имею в виду не мою партию - партия погибнет,
потеряет значение, как только потеряет меня. Власть уже захватили и теперь
консолидируют эсеры  и  псевдосоциалисты,  демагоги  вроде  Керенского.  В
России опасен не Гучков, нет, бойся Чернова - оратора, крикуна!
     - Значит, ты не имеешь шансов?
     - А я - демагог, - сказал Ленин и рассмеялся.
     Он смеялся высоким голосом,  откинув голову, рыжая с проседью бородка
выпятилась вперед, как острие меча.
     - Ты меня позабавила! - сказал он.
     Ленин начал быстро есть омлет,  заедая его хлебом,  - он ломал булку,
забрасывал в  рот маленькие кусочки хлеба.  Он думал о  том,  что с годами
Надежда стала его ,  она произносит вслух те его мысли, которые
он не смеет или не хочет произнести сам. И она, конечно же, не сможет жить
без него.  Если с  ним что-то случится,  она тут же умрет,  тут же...  ему
стало жалко Надежду,  как будто смерть, о которой он рассуждал, относилась
вовсе не к нему...
     - Омлет совсем остыл, - сказал Ленин.
     - Я принесу кофе, - сказала Надежда Константиновна.


     Идея  с  глухонемым шведом при  всей ее  авантюрности и  нереальности
начала приобретать конкретные формы.  Недаром Мартов как-то  говорил,  что
под  личиной  доктринера и  начетчика  в  Ульянове  скрывается авантюрист,
гимназист,  начитавшийся Густава Эмара и  стремящийся на Амазонку.  И  это
опасно, потому что стремление к авантюрам он переносит на всю Россию, и не
дай Бог ему дорваться до  истинной власти -  он  может вылепить из  России
настоящего монстра.
     Многие  смеялись,  но  те,  кто  знал  Ленина  многие годы,  даже  не
улыбались.  Человеческой привязанности к  нему  не  испытывал почти никто,
потому что трудно привязаться к  человеку,  который не только может,  но и
готов  пожертвовать  любой  привязанностью  ради  власти.   Впрочем,   это
отличительная черта  многих больших политиков,  иначе  они  не  становятся
большими политиками.
     В  конце  марта  1917  года  стремившемуся в  Петербург Ленину  помог
случай,  что неудивительно,  так как Ленин именно его и искал. Некто Нильс
Андерссон,  шведский социал-демократ,  близкий знакомый Гримма, оказался в
Женеве. Он был из тех сытых, вскормленных на хорошем молоке и доброй пище,
в  чистоте и  уюте  молодых людей,  которых так  тянет отведать дерьма для
внутреннего равновесия,  что  они  готовы  устроить  кровавую революцию на
Мадагаскаре,  только  бы  выдраться из  скорлупы респектабельности.  Нильс
Андерссон мечтал побывать в России и с винтовкой в руке, по колено в грязи
и крови, насаждать там социальную справедливость. Гримм обещал ему место в
первых рядах бойцов,  но  ранее он  должен совершить для русской революции
благородный поступок -  принести жертву,  которая,  в сущности,  даже и не
является жертвой,  -  одолжить свой  паспорт  товарищу Ленину,  одному  из
вождей русской социал-демократии,  ее  левого крыла -  да  вы  видели его,
товарищ Андерссон,  в Стокгольме!  О да,  я,  конечно, имел счастье видеть
одного из вождей русской социал-демократии. И пока что я буду ждать нового
паспорта вместо мнимоутерянного, я буду собирать деньги для России.
     Так и вышло, что совершенно нереальный план удался - Ленин отправился
через всю Германию под видом глухонемого шведа.
     Но прежде чем отправиться,  по крайней мере неделю, весь конец марта,
Владимир Ильич с увлечением и тщательностью, с которой он всегда приступал
к новым занятиям, изучал язык глухонемых, правда, не шведских, а немецких,
так  как  уроки немецких глухонемых были доступнее.  Тем временем и  Нильс
Андерссон давал Владимиру Ильичу уроки шведского языка.
     Надежда требовала,  умоляла разрешить ей поехать вместе с Лениным, но
тот  был  неумолим.  Он  полагал,  что  риск узнавания при  таком варианте
удваивается.  Он предпочел ехать с братом Фрица Платтена Карлом Платтеном,
невероятно отважным,  правда,  рассеянным молодым  человеком,  швейцарский
паспорт  которого вызывал доверие.  А  Надежда должна  была  отправиться с
остальной группой в  закрытом вагоне,  который,  судя по  сведениям Фрица,
немцы все же готовы были предоставить, - правда, еще неизвестно, когда и с
какой скоростью он будет добираться до Дании.
     31 марта -  всего месяц миновал с начала русской революции,  и еще не
все  было потеряно для Ленина и  большевиков -  Владимир Ильич в  котелке,
синих очках, без бороды, в пальто с поднятым бархатным воротничком вошел в
вагон второго класса. За ним шла, сдерживая слезы, Надежда Константиновна.
Бронский нес чемодан,  а Карл Платтен шагал последним,  держа в одной руке
русско-немецкий  словарь,   в   другой  -   книгу  Ленина  <Материализм  и
эмпириокритицизм>, по которой намерен был в дороге изучить русский язык.
     Незамеченным остался стоявший на  перроне  агент  русского  охранного
отделения  Петров,  не изменивший долгу по случаю революции и надеявшийся,
что его услуги будут нужны  любому  режиму  в  России.  После  отправления
поезда,  дождавшись  ухода Крупской и Платтена-старшего,  Петров прошел на
телеграф и послал невинно звучащую телеграмму в Петербург, где говорилось,
как  и  положено в шпионских телеграммах,  о тюках с хлопком и игрушках из
миндальных косточек.  В самом же деле получатели должны были  понять,  что
известный  и  опасный  социалист  Ульянов-Ленин  возвращается в Россию под
видом глухонемого шведа и едет таким-то поездом.  Так  что  можно  принять
меры.
     Полковник Ряшенцев,  оставшийся на  своем месте и  в  своем кабинете,
хоть  правительство и  сменилось,  счел своим долгом сообщить о  донесении
тому из  министров,  кто,  по  мнению полковника Ряшенцева,  был  наиболее
толковым и перспективным в этом сборище старых говорливых баб из Думы.
     Министр юстиции,  стриженный под бобрик Александр Керенский,  получив
донесение,  не испугался так,  как ему следовало бы испугаться, потому что
недооценивал  силу  и  ум  Ленина.  Поэтому  он,  поблагодарив  полковника
Ряшенцева,  передал его секретное донесение господину Чхеидзе, состоявшему
председателем  Петроградского  Совета,   который,   будучи  социалистом  и
политическим соперником Ленина,  должен был принять меры. Господин Чхеидзе
не  любил Ленина,  но  отдавал ему  должное как умелому тактику и  мастеру
политической интриги. Ленин был соратником Чхеидзе, вложившим немало сил и
принесшим жертвы (как и все семейство Ульяновых) на алтарь революции.  Мог
ли Чхеидзе возражать против возвращения Ленина,  как и прочих социалистов,
из Швейцарии? Разумеется, нет.
     Так что агент Петров остался в  Женеве наблюдать за приготовлениями к
отъезду  остальных  революционеров,   полагая,  что  авторитетные  лица  в
Петербурге заготовят кандалы для Ленина, в чем он глубоко ошибся.
     Основные  опасности  для  глухонемого  шведа  лежали  на   территории
Германии.  Путь этот был  относительно недолог,  он  должен был  занять не
более  суток,  если,  конечно,  не  вмешаются трудности военного  времени,
которые,  к  крайнему  раздражению Владимира Ильича,  горячего  поклонника
немецкого железнодорожного порядка,  уже чувствовались по  всему пути.  На
некоторые станции,  в  частности в  Кельн,  поезд прибывал с опозданием до
пяти минут.
     До Франкфурта ничего достойного интереса не произошло.  Помимо Ленина
и  Платтена-младшего в купе был лишь один пассажир из Женевы,  швейцарский
вице-консул в  Стокгольме,  который был  удручен тем,  что вынужден ехать,
сидя целые сутки во  втором классе.  Он был относительно молод,  но нес на
себе  вневозрастную печать  чиновника  из  министерства  иностранных  дел,
которые изготавливаются,  как подумал с  улыбкой Владимир Ильич,  во  всем
мире по одной выкройке.
     Платтен выбегал на каждой станции за газетами -  и не зря, потому что
новые газеты -  новые вести из  России.  И  хоть  Германия была от  России
оторвана и  своих корреспондентов там не  имела,  могучая сила телеграфа и
радиоволн позволяла получать новости даже  из  враждебных стран в  тот  же
день.  Так что утренние газеты в  Штутгарте несли информацию о  намерениях
русского  Черноморского флота  выйти  в  море  и  совершить демонстрацию в
сторону Босфора.  Прочтя это,  Ленин фыркнул,  засмеялся и  чуть  было  не
сказал  Карлу:   <Нет,  вы  только  посмотрите,  до  чего  докатились  эти
газетчики>.  Но спохватился, в последний момент кинул взгляд на севшего во
Франкфурте плотного глазастенького бюргера, сопровождаемого плотной и тоже
глазастенькой женой, - впрочем, она могла быть и его сестрой.
     Бывают  моменты  обоюдного  недоброжелательства -  такое  случилось в
купе:  с  первого  взгляда  бюргерская парочка  невзлюбила Ленина,  а  тот
почувствовал  к  ним  ту  глухую,   глубокую,  темную  ненависть,  которая
охватывала его  при  упоминании фамилии Романовых -  убийц,  бездарностей,
ничтожеств,  держащихся цепкими пальцами за престол и  потому низвергавших
Россию в  бездну.  И  надо же,  надо же  так  случиться,  что свержение их
произошло  без  участия  Ленина!   Впрочем,  он  понимал,  что  настоящего
свержения еще не было -  Романовы, убийцы его брата, убийцы многих святых,
благородных людей,  еще живы и готовы к реваншу. Его, Ленина, исторический
долг -  вырвать с  корнем всю  эту  кровавую камарилью!  А  для этого надо
оказаться в  Петрограде,  изгнать  железной  метлой  Керенских,  Церетели,
Гучковых и прочих говорунов. И самому взять власть.
     Бюргеры  глядели на  Владимира Ильича  одинаковыми голубыми глазками,
будто им более некуда было глядеть,  а Ильич вынужден был смотреть в окно,
чтобы не сталкиваться с ними взглядом.
     Не исключено,  что шпики,  думал он,  не успокаиваясь вовсе,  хоть за
окном  проплывали столь  милые  его  сердцу  аккуратные и  чистые немецкие
деревни  и   кирхи.   Очередной  Мариендорф  возник  за  округлым  холмом,
выверенным  для  гармонии  пейзажа  белыми  домиками,   стянутыми  темными
деревянными помочами.  Вот  и  станция со  слишком начищенным колоколом на
перроне и слишком чистым начальником у колокола. Когда еще удастся увидеть
снова  эти  места,  столь  чуждые  русскому сердцу и  столь  милые  сердцу
Владимира Ильича! Окончательным осуществлением жизненной цели и мечты была
не революция в России,  а переход ее сюда, возможность отыскать сплоченные
социалистические силы,  мирно  дремлющие сегодня под  красными черепичными
крышами   Мариендорфа,   олицетворением   которых   был   Карл,   Карлуша,
углубившийся в Ленина так,  что можно из пушки стрелять над самым ухом,  -
внутренне чистый,  организованный,  порядочный человечек. Именно здесь - в
Германии,  в  Швейцарии -  и  будет построен настоящий социализм.  России,
несмотря на кажущуюся легкость переворотов и  революций,  да и  склонности
народа к мятежу, до настоящего социализма не дорасти. Нет, не дорасти.
     - Нет, - сказал Ленин по-русски, - не дорасти! Вот так-то!
     И  рука его потянулась к  блокноту и карандашу,  что лежали у него на
коленях,  чтобы  занести на  бумагу некоторые мысли,  что  могут оказаться
полезными в предстоящих дискуссиях с соратниками по революционной борьбе.
     И  он  не  увидел,  как  усмехнулся вице-консул,  как сузились глазки
бюргера,  как сжала его кисть цепкими крестьянскими пальцами его жена.  Но
это все увидел и услышал, несмотря на чтение, Карлуша Платтен. Он отложил,
даже отбросил в отчаянии книгу и, толкнув Ленина в плечо, начал изображать
пальцами   язык   глухонемых,   а   губами   стараясь  передать  испуганно
обернувшемуся Ленину  всю  опасность  их  положения.  Швейцарский дипломат
обернул  к  ним  злое  холеное  лицо  и  с  некоторой усмешкой наблюдал за
соседями,  в которых угадал жуликов и мошенников,  хотя,  впрочем, не знал
пока целей их мошенничества.
     Владимир Ильич,  уже  углубленный в  нужную  и  срочную работу,  лишь
отмахнулся от  нелепых и  непонятных знаков  Карла  Платтена,  так  как  в
авантюрах его интересовала лишь разработка плана и самое начало действия -
рутина поддержания авантюры его  обычно тяготила.  Он  мог сбрить бородку,
чтобы обмануть этих  самых шпиков,  но  затем забывал брить ее  ежедневно.
Начисто упустив из памяти,  что он - глухонемой, Владимир Ильич счел жесты
Карлуши не более как нелепой игрой и отмахнулся от игры.
     Карл,  бросив опасливый взгляд на  соседей по купе -  никто из них не
скрывал своего интереса к ним с Лениным, счел за лучшее сделать вид, будто
ничего не произошло,  а  Ленин между тем,  вовсе увлекшись работой,  начал
напевать, не размыкая губ, танец маленьких лебедей из <Лебединого озера>.
     Более до  самого Кельна событий не произошло.  В  Кельне была стоянка
двадцать минут,  но кондуктор,  проходя по вагону,  объявил с нескрываемой
скорбью человека,  который привык к неизменной точности немецкого айсбана,
что отправление поезда задерживается еще на пятнадцать минут.
     Вокзал  в  Кельне  расположен близко от  центра,  над  ним  буквально
нависает серая громада Кельнского собора.
     Ленин выразительно ткнул пальцем в  пачку газет,  лежащую на  сиденье
между ним и Платтеном,  быстро поднялся, как только поезд замер у перрона,
и принялся одеваться. Платтен последовал его примеру.
     На перроне было ветрено.  Ленин застегнул верхнюю пуговицу и надвинул
пониже шляпу. Платтен принялся упрекать его за поведение в купе.
     - Ничего подобного!  -  Ленин,  как  и  все  великие люди,  не  любил
признавать мелких житейских ошибок.  -  И  если  я  даже что-то  произнес,
гарантируемо, что никто в купе этого не услышал.
     - Вы  забываете,  что  Германия  охвачена  шпиономанией,  -  возразил
Платтен. - Вас могли принять за английского шпиона.
     - Пускай они это только докажут!  -  возмутился Ленин,  которому была
отвратительна мысль  о  принадлежности к  английской  секретной  службе  -
Англию,  в  отличие от Германии,  он никогда не любил,  в  англичанах было
много темного,  тупого, и главное, они, по мнению Владимира Ильича, и были
тайно нечистоплотны и склонны к содомии.
     Полицейский агент,  который уже шел за  ними в  достаточной близости,
чтобы слышать их слова, мысленно улыбнулся, так как каждому агенту приятно
сознавать,  что  он  вышел на  настоящего шпиона.  Агента послал следом за
Лениным  и  Платтеном  голубоглазенький  бюргер,   в  действительности  же
криминальный  советник  Ганс  Фридрих  Розенфельд,   уже   во   Франкфурте
заподозривший в шпионаже транзитных пассажиров из Женевы.
     Криминальный советник из  Франкфурта,  ехавший в  купе со своей женой
Гертрудой,  а  также агент в  Кельне,  который спешил по  перрону вслед за
социалистами, и знать не знали об Ульянове-Ленине и мало представляли себе
значение российской революции.  Зато были уверены в  том,  что  английские
агенты буквально наводнили Германию,  и  потому были на страже и следили -
не попадется ли агент в их поле зрения.
     Ленин и  Платтен подошли к  газетному киоску.  Платтен расплатился за
газеты - сюда уже поступили газеты с севера Германии и даже из Голландии и
Дании.  Не отходя от киоска, Владимир Ильич разворачивал газеты, отыскивая
сообщения из России.  Одно из сообщений заставило его выругаться понемецки
сквозь стиснутые зубы.
     - Тише!  -  прошипел Платтен,  оборачиваясь и с недовольством замечая
совсем рядом молодого человека в  сером пальто и  с  определенным наклоном
головы, что выдавало его принадлежность к секретной полиции.
     - Что тише?  -  ответил Владимир Ильич. - Что тише? Знаете ли вы, что
Керенский назначен военным министром?  Не  сегодня-завтра он  объявит себя
диктатором!
     - О,  камрад Ленин,  -  сказал Платтен громким шепотом.  -  Вы  же  -
глухонемой швед!
     - Я - глупый швед! - ответил Ленин, игнорируя предупреждение Карла. -
Если не случится чуда, я опоздал! К тому же нас никто не слышит.
     - Простите,  -  сказал кельнский агент,  подходя ближе и  давая рукой
сигнал Гансу Фридриху Розенфельду, чтобы тот возвращался к поезду. - Но вы
ошибаетесь.   Я  вас  слышал.  И  вам  придется  снять  вещи  с  поезда  и
проследовать за мной в управление.
     Ленин взмахнул руками,  пытаясь изобразить речь глухонемого, но агент
лишь устало улыбнулся,  как положено улыбаться героям, завершившим трудную
и опасную операцию по обезвреживанию группы английских шпионов.


                                  * * *

     16   марта   1917   года   Ялтинский  совет   направил  телеграмму  в
Севастопольский  Центральный  Военный  исполнительный  комитет  (ЦВИК),  в
котором говорилось, в частности, следующее:

          ...Имеются также сведения, что великий князь Николай Николаевич,
     подавший в отставку с поста главнокомандующего,  на  который  он  был
     назначен  Временным  правительством,  и  поселившийся  вновь  в своем
     имении  Чаир,  а  также  бывшая  императрица  Мария  Федоровна  ведут
     совещания  с  великими  князьями.  Агентами  Совета установлено,  что
     совещания проходят, в частности, в комнате, не имеющей окон, в имении
     гражданки  бывшей императрицы,  о чем нам сообщил убежавший из имения
     лакей Иванов Петр.  Позавчера состоялся съезд  заговорщиков  на  даче
     предводителя дворянства Попова,  где находится скрытый радиотелеграф,
     которым великие князья  подают  сигнал  крейсеру  <Гебен>.  Гражданка
     бывшая   императрица   вместе   с  подозрительными  лицами  совершает
     таинственные поездки в черном автомобиле.  Связь с германским военным
     командованием поддерживает житель Ялты граф Тышкевич...

     Александр Васильевич Колчак положил это донесение,  переданное ему из
ЦВИКа полковником Верховским,  на стол в адмиральской  каюте  <Императрицы
Екатерины>,  где  он держал свой флаг.  Сам же Александр Васильевич быстро
ходил по каюте - шаги съедались толстым ворсом  ковра,  останавливался  на
секунду  у  раскрытого  иллюминатора,  резко  поворачивался - кидал издали
убийственный  взгляд  на  бумагу,  лежавшую  на  столе.  Подходил  к  ней,
намереваясь  разорвать,  но  не  рвал,  а  замирал  у  двери,  где рядом с
Верховским стоял Коля Беккер, он же мичман Берестов.
     - Ну ведь идиоты? - вкрадчиво, будто и в самом деле хотел узнать, так
ли это, спросил Колчак у Верховского. - Мария Федоровна во главе заговора!
Как вам это нравится?
     Верховский сочувственно склонил голову.  Но не более.  Он  знал,  что
положение  адмирала  шатко  -  неизвестно  было,  что  решат в Петрограде.
Севастопольский совет был адмиралом недоволен,  потому что  тот  никак  не
желал признавать революцию.  То есть формально он ее признавал и присягнул
Временному правительству, но не скрывал того, что на первом плане для него
остается победа над германскими варварами и их турецкими союзниками, а это
может быть достигнуто лишь путем укрепления боевого духа войск и флота, то
есть  строжайшей  дисциплиной,  которой,  оказывается,  мешают  митинги  и
шествия.  Совет же,  независимо от того,  что  думал  каждый  член  его  в
отдельности, зависел от настроений береговых частей и матросов экипажей. А
те  с  каждым  днем  все  менее  желали  побеждать  Германию  и  соблюдать
дисциплину  и  все менее любили строгого учителя.  Полковник же Верховский
хотел сберечь голову и желательно пост,  даже  если  это  было  связано  с
нелояльностью к Колчаку.
     Коля  Беккер  в  отличие  от  Верховского глубоким  искренним вздохом
выразил полное согласие с  Колчаком.  Беккеру было нечего терять,  зато он
был  многим  обязан  Александру Васильевичу.  И  только ему.  Ведь  именно
вице-адмирал,  умевший ценить преданность и еще более находчивость,  после
инцидента во время митинга вызвал к  себе прапорщика Берестова и предложил
ему  перейти на  флот с  повышением в  чине и  пребывать далее для  особых
поручений при особе командующего.  Карьера Беккера, сделавшая столь скорый
и  неожиданный  скачок,  приобрела  новые  очертания.  Ведь  за  три  года
прозябания в Феодосии в крепостной артиллерии он поднялся всего-навсего от
вольноопределяющегося до  прапорщика.  Здесь же за неделю он стал мичманом
флота,  сшил себе мундир у хорошего портного,  и,  когда Колчак увидел его
впервые в  штабе,  он  несколько секунд,  несмотря на  свою  замечательную
зрительную память,  никак не  мог  сообразить -  кто же  этот знакомый ему
высокий, стройный мичман.
     - Берестов? - сказал он, с некоторым вопросом, потом уже без вопроса.
- Берестов Андрей Сергеевич! Вы рождены для морской формы.
     За  прошедшие дни Беккер пытался вжиться в  структуру морского штаба,
что было нелегко сделать,  а  Колчак ему ничем не  помогал,  полагая,  что
щенки учатся плавать,  только будучи скинуты в воду.  В ином случае пловца
не получится.  Разумеется,  у новых коллег Беккера не было к нему никакого
расположения.   Беккер  попал  в   свиту,   которую  его   новый  знакомец
капитан-лейтенант Сидоренко,  человек,  принадлежавший к  обидчивой породе
украинских националистов,  называл сворой.  Он должен был ждать поручений,
тогда как  каждый из  прочих людей,  окружавших Колчака,  имел  свое дело,
занятие или  основания для безделья.  Впрочем,  последних было мало -  они
быстро пропадали,  если острый взгляд адмирала выхватывал их из толпы, как
трутня из роя пчел.
     - Мы не можем игнорировать этот глупейший донос,  -  сказал Александр
Васильевич,  совершив еще один круг по каюте.  -  Потому что от нас именно
этого и ждут. Мы игнорируем донос, копия его летит, если уже не улетела, в
Петроград, где у нас с вами немало врагов.
     Верховский кивнул,  соглашаясь с тем,  что у адмирала много врагов, а
Коля вскинул голову,  изящно устроенную на высокой шее,  потому что оценил
слово <мы>, сказанное адмиралом.
     - И это именно сейчас,  когда наша настоящая работа идет полным ходом
и достаточно мелочи, чтобы все погубить.
     Верховский кивнул, показывая, какая работа их объединяет с адмиралом,
но Коля кивнуть не посмел, потому что в святая святых его не допускали.
     - Не сегодня-завтра из Петрограда посыплются панические телеграммы, -
уверенно сказал Колчак.  - У них тоже на шее сидит совет, и они еще больше
нас боятся потерять власть.  Меня в  худшем случае отправят в  Соединенные
Штаты закупать оружие или консультировать по минному делу,  а  им придется
идти в отставку... если не на эшафот.
     - Достаточно послать туда доверенного человека,  - сказал Верховский,
- чтобы он установил на месте, кто лжет.
     - Вот  это,   господин  полковник,   -  Колчак  остановился  напротив
Верховского и  кончиками сухих пальцев взял его за  пуговицу на  груди,  -
было бы роковой ошибкой.  Мы должны откликнуться на этот грязный и  глупый
донос,  словно свято верим в каждое его слово.  Мы соберем, причем гласно,
все возможные комиссии, советы и союзы! Бейте в барабаны, полковник!
     - Слушаюсь, - неуверенно отозвался полковник и совершил незаконченное
движение плечами, будто собирался уйти, не двигаясь с места.
     - Сегодня же  с  копией  письма  делегировать представителей Совета и
ЦВИКа  в  Петроград к  Керенскому!  Включить  в  комиссию самых  серьезных
дураков  Севастополя.   Остальные  должны  создать  грандиозную  комиссию.
Грандиозную. Но совершенно секретную. Эта комиссия совершенно тайно должна
будет обследовать резиденции всех Романовых и близких к ним лиц. Секретно,
Верховский. Так, чтобы весь Крым знал и смеялся. Теперь вы все поняли?
     - Теперь  я  все  понял,  -  улыбнулся Верховский улыбкой гимназиста,
догадавшегося, что корень из четырех - два.
     - Идите.  А вы, мичман Берестов, задержитесь на минутку. У меня будет
к вам другое задание.


     - Ну  и  как у  вас дела?  -  спросил Колчак,  усаживаясь в  кресло и
показывая Беккеру на соседнее. Садясь, адмирал нажал какую-то невидную для
Беккера кнопку,  потому что  тотчас же  отворилась дверь и  вошел матрос в
белой блузе с подносом,  на котором стояли две рюмки, хрустальный графин с
коньяком и черная пузатая бутыль.
     - Рюмку коньяка,  лейтенант?  -  спросил Колчак,  показывая движением
руки поставить поднос на столик.
     - Благодарю вас, - сказал Коля.
     <Что ему нужно от меня?  Конечно, не исключено, что адмирал нуждается
в  преданных  людях  -  достаточно заглянуть в  исторические труды,  чтобы
понять -  ни один великий полководец не входил в историю,  не окружив себя
заранее верными маршалами.  Именно умение отыскать этих будущих соратников
и есть главная черта таланта покорителя вселенной>.
     - А я побалуюсь виски,  -  сказал адмирал, сам наливая себе из черной
бутылки,  и  в  Коле возникла жгучая зависть и  обида -  обида была от той
легкости,  с  которой Колчак,  видно,  берегший виски,  а коньяк имевший в
избытке,  не  удосужился предложить рюмку -  одну  маленькую рюмочку Коле.
<Жалко,  -  неожиданно подумал Коля,  - жалко, что у меня нет собаки, я бы
приходил домой и ее бил>, - и он улыбнулся этой детской и очень правильной
мысли.
     - Вы хотели что-то сказать? - спросил Колчак.
     - Нет, ваше превосходительство.
     - Давайте договоримся, Коля, - сказал Колчак, - когда мы на людях - я
принимаю только формальное обращение мичмана к  вице-адмиралу.  Но  здесь,
вдвоем, без свидетелей... Ваше здоровье.
     Коля поднял рюмку и заметил, как дрогнула его рука.
     Адмирал назвал его Колей. Это не было галлюцинацией.
     - Допивайте, допивайте, - сказал Колчак добродушно. - В такое трудное
время доверие -  основная связь между людьми. Все остальное слишком опасно
- ни  страх,  ни  деньги  не  могут  обеспечить  длительную  преданность -
преданность в  страшные дни всеобщего предательства.  Доверие!  А  доверие
должно быть взаимным!
     - Вы не спрашивали меня...
     - Зачем?  Чтобы заставить тебя  лгать?  А  так  твоя  маска оказалась
прозрачной,  и  контрразведка полковника Баренца за  полдня узнала о  тебе
столько, сколько ты знаешь о себе сам.
     Коля хотел подняться, но Колчак уловил движение, сказал жестко:
     - Сиди. Умел врать, умей и слушать. Почему взял документы Берестова?
     - Он мне сам их дал, ваше превосходительство!
     - Меня зовут Александром Васильевичем,  и  наш уговор я  не  отменял.
Когда же он успел их тебе дать?
     - Я  видел его перед бегством.  Перед бегством в  Румынию.  Он хотел,
чтобы я передал их его тете. Но тетя умерла, а документы остались у меня.
     - Он жив?
     - Нет, он погиб. Я бы не посмел взять бумаги живого человека.
     - Бунтовщиков испугался?
     - Как я могу доказать каждому пьяному матросу, - сказал Коля, - что я
такой же русский, как он?
     - Разумно.  Но  чтобы больше мне не  лгать.  Никогда.  Ты  хочешь еще
что-то сказать?
     - Нет, Александр Васильевич.
     - Почему ты оказался в Севастополе? Почему дезертировал?
     - Здесь  тоже  делаются  дела,  Александр Васильевич.  Вы  смогли  бы
провести такие дни в феодосийской глуши?
     - Я действую иначе. Виски хочешь?
     - Нет, спасибо.
     - Ты неглуп. Ты догадался, что это моя последняя бутылка. Не посылать
же авизо в Одессу? Ладно, Беккер... или фон Беккер?
     - Просто Беккер.
     - Разумеется,  просто -  вариант с <фон> годился только до войны. Мне
надо, чтобы ты немедленно выехал в Ай-Тодор. Знаешь, где это?
     - Разумеется.
     - Поедешь   туда   инкогнито.   Отвезешь  мое   письмо   вдовствующей
императрице.  Оно никому не должно попасть в руки.  Только императрице. От
этого  зависит  судьба  России,   которая  тебе,   Коля,  не  должна  быть
безразлична.
     - Когда выезжать? - Коля поднялся.
     - Немедленно.


     Коля добрался до  Ай-Тодора с  ветерком;  на штабном моторе.  Шоффер,
немолодой матрос Ефимыч,  был неразговорчив. Когда за Байдарскими воротами
дорогу впереди перегородило овечье стадо  и  пришлось простоять минут пять
на  людной  дороге,  шоффер  откинул полу  бушлата,  расстегнул деревянную
кобуру маузера и так сидел -  рука на рукояти. Видно, имел приказ охранять
пассажира.
     За   Байдарскими  воротами  поехали  вниз,   из   тумана  и   холода,
спускавшегося с  гор,  в  весеннюю теплынь моря.  Проехали Симеиз,  и Коля
вспомнил  далекое  лето,  Лидочку  -  милую,  смышленую ялтинскую девочку,
ставшую спутницей несчастного Андрюши.  Коле  было искренне жалко Андрея -
ничего против него  он,  разумеется,  не  имел  и,  сложись обстоятельства
иначе,  рад бы отдать руку за своего товарища.  Впрочем, он ничего плохого
Андрею и не сделал - тому не стоило суетиться и слушаться Ахмета. Ахмет...
вот еще одна потеря. Где он? В Стамбуле?
     Дворец  императрицы  в   Ай-Тодоре,   который  она  делила  со  своим
племянником Александром Михайловичем, был скромен, и густая растительность
тем более скрадывала его размеры. Коля хлопнул себя по груди, проверяя, на
месте ли  письмо.  Он делал это уже сотый раз за дорогу,  и  грудь немного
побаливала.  Потом  поправил синие очки  -  как  у  слепого.  Это  он  сам
придумал,  чтобы  его  случайно не  узнали по  дороге.  Автомобиль проехал
открытые ворота,  остановился у  подъезда.  Шофер поднялся по ступенькам и
позвонил в звонок. Дверь долго не открывали.
     Сидя в автомобиле,  Коля достал из коробки на сиденье фуражку,  надел
ее вместо кепи,  что было на нем для конспирации, снял синие очки, положил
их во внутренний карман.
     Дверь во дворец открылась -  пожилой лакей в красной,  обшитой желтым
басоном ливрее высунулся из нее, испуганно спросил:
     - Вам чего?
     - Господин  офицер   от   командующего  флотом   к   императрице!   -
отрапортовал шоффер неожиданно громко и четко. Коля и не подозревал, что у
него такой голос.
     - Ну и слава Богу,  -  сказал лакей.  -  Пускай господин офицер внизу
подождут.
     Он приоткрыл дверь шире,  чтобы разглядеть автомобиль и  Колю в  нем.
Вид его удовлетворил,  дверь раскрылась еще шире, и лакей стал виден весь.
На нем были черные штиблеты и белые чулки.
     Коля,  думая, что на него смотрят из окон, легко и изящно выскочил из
авто  и  прошел к  двери,  на  ходу расстегивая львиные головы -  застежку
черного плаща.
     Он передал плащ лакею -  бакенбарды висели у того по щекам, как брыли
дога.  Лакей аккуратно подхватил плащ,  но так и  остался с  ним в  руках,
словно забыл, что надо делать дальше.
     В  прихожей было холодно,  словно не  топили,  и  сыро.  По  лестнице
спустилась горничная в белом передничке и наколке.
     - Я слышала,  слышала,  Жан, - отмахнулась она, видя, что лакей хочет
объяснить. - Пойдемте за мной, господин офицер.
     Горничная была миниатюрная, точеная и очень чистенькая. Коля подумал,
как она изящна и изысканна в постели.
     - Вы  надолго?  -  спросила  горничная.  Такие  вопросы  горничные не
задают, но если ты так хороша, к тому же служишь императрице...
     - Я сегодня же уеду, - сказал Коля. - Но думаю, скоро вернусь.
     - Возвращайтесь,  -  сказала горничная.  -  У  нас  совсем  мужчин не
осталось. Вы не представляете, как все разбегаются. Даже смешно.
     Продолжая говорить,  горничная, не стучась, вошла в библиотеку, где в
кресле,  колени накрыты пледом,  сидела императрица.  Оттого,  что шкафы с
книгами были столь высоки, а императрица столь ушла в мякоть кресла, чтобы
сохранить тепло,  она казалась маленькой и  беспомощной.  И сознание того,
что  перед ним  сама  российская императрица,  жена  и  мать  императоров,
наполнило  Колю  сознанием  важности  собственной жизненной миссии,  и  он
почувствовал, что глубоко, до слез, растроган этим моментом.
     - Наташа,  -  сказала Мария Федоровна с  акцентом,  -  не  так хорошо
разговаривать с молодыми офицерами.
     - Других нету,  Мария Федоровна,  -  сказала Наташа, в ответе не было
нарочитой наглости -  была  фамильярность,  которую позволяют себе  верные
слуги.  -  Господину офицеру от  моего  разговора веселее.  Ему  здесь  не
оставаться, ему на фронт, под пули.
     - Я  с посланием от командующего флотом,  ваше величество,  -  сказал
Коля.
     - Оставь нас, Наташа, - сказала императрица горничной.
     Наташа тут же  вышла из комнаты,  не выказывая обиды или спеси.  Игра
есть игра.  Так же выходит из комнаты изгнанная хозяином собака, зная, как
опасно испытывать хозяйское терпение.
     - Я вас слушаю,  поручик,  - сказала Мария Федоровна, не зная разницы
между чинами морскими и сухопутными.
     - Разрешите передать  вам  письмо  от  вице-адмирала  Колчака.  -  На
маленьком овальном столике у локтя, где лежали французские книжки, вязание
и  какие-то  женские  предметы,  государыня отыскала  костяной  ножик  для
бумаги, вскрыла конверт и, надев очки, принялась читать, с трудом разбирая
почерк.  Потом отложила конверт и подняла голову. Коля увидел, что ее щеки
покраснели.
     - Господин поручик,  - сказала она, - отправитель этого письма просит
передать ответ вам на словах.  Мой ответ будет таков:  я готова вступить в
отношения с  господином адмиралом,  о  котором имею весьма высокое мнение.
Что  касается  присутствующих...  Александр  Васильевич  упомянул  Николая
Николаевича. Разумеется, его кандидатура бесспорна. Если Петр Николаевич в
имении, я пошлю человека - пускай он будет...
     Императрица задумалась.
     Дверь  дернулась,  открылась,  ворвался ветер,  возникший от  слишком
быстрого движения одетого в  адмиральский мундир  средних лет  подтянутого
человека с правильным приятным лицом.
     - Этот господин полагает,  -  воскликнул он с порога, не видя Колю, -
что грузовик и  мотор ему нужны для освобождения народа от  нашей с  тобой
власти? Ничего подобного! Он будет на них перевозить вино!
     - Мой дорогой,  -  сказала императрица по-французски,  - разреши тебе
представить господина поручика...
     - Берестов!  -  сказал  Коля.  Получилось громко.  -  Берестов Андрей
Сергеевич, к вашим услугам.
     - Очень   приятно.   Александр   Михайлович,   -   сказал   племянник
императрицы. - Вы не сын покойного Сергея Серафимовича?
     - Нет,  -  твердо сказала императрица.  -  У меня идеальная память на
лица. Наш гость - не пасынок Сергея Серафимовича.
     - Я  знаю,  о  ком вы говорите,  -  поспешил с ответом Коля.  -  Но я
слышал, что он погиб.
     - Невероятная трагедия, - сказала императрица. - Это была такая милая
семья.
     - Скажите, мичман, - обратился к нему Александр Михайлович, - вы не в
Севастополе служите?
     - Так точно,  ваше высочество,  - сказал Коля, ощущая, как приятно во
рту складываются слова -  величество,  высочество... как естественны они в
разговоре.
     - Будьте   любезны   передать   там   мою   жалобу   на    начальника
севастопольской авиационной школы,  который  потребовал,  чтобы  я  вернул
предоставленные мне грузовик и автомобиль.
     Коля вспомнил,  что Александр Михайлович был командующим авиацией. Он
только что уволен от этой должности Временным правительством. Конечно, ему
обидно -  чернила еще не высохли,  а  какой-то начальник школы уже требует
казенное имущество.
     - Я сегодня же доложу о вашей жалобе господину командующему флотом, -
сказал Коля.
     - Вы  меня  крайне  обяжете,  крайне  обяжете.  -  Великий князь  был
неуверенным в себе человеком.  Но магия титула оставалась.  Должны, видно,
пройти месяцы, прежде чем титул станет клеймом.
     - Сандро,  -  сказала императрица, не скрывая раздражения, - господин
Колчак  сообщает,  что  ходят  слухи  о  нашем  заговоре против Временного
правительства. В Севастополе собирают комиссию, чтобы нас расследовать!
     - Нас? Расследовать? Еще чего не хватало!
     - А почему бы и нет?  -  сказала Мария Федоровна.  -  Мы не присягали
новой власти и мечтаем о том, чтобы она пала.
     На  обратном пути Коля приказал шофферу проехать по  набережной Ялты.
Тот был недоволен и не скрывал недовольства, умудряясь не сказать при этом
ни  слова.  Но  Коля был в  синих очках,  цивильной кепи,  и  вряд ли  его
кто-нибудь мог узнать.
     Не узнала его  и  Лидочка,  которая  как  раз  вышла  на  набережную,
убежденная,  как  и вчера,  что сегодня Андрюша придет к платану.  Лидочка
увидела автомобиль и успела отойти в сторону,  чтобы не попасть под  него.
Она  видела и странного седока - молодого человека в черном морском плаще,
сером кепи и синих  очках,  напомнившего  ей  английского  сыщика  Шерлока
Холмса,   который  любил  переодеваться.  Конечно  же  -  в  машине  сидел
переодетый человек!  Но и чем-то знакомый  -  прямой  посадкой  головы  на
длинной шее,  линией плеч,  скрытых морским плащом. Ощущение знакомства не
вылилось в узнавание,  и Лидочка отвела взгляд,  хотя успела заметить, что
синие очки повернулись к ней, как бы изучая.
     Коля,  разумеется,  узнал Лидочку и  чуть  было не  окликнул ее,  так
обрадовался  встрече.   Оказывается,   он  соскучился  по  ней!   Как  она
похорошела! Сколько прошло - почти три года? Ей уже двадцать один! Значит,
она не погибла, как все думали! Значит, она вернулась?
     Автомобиль уже миновал <Ореанду> и повернул наверх по плохой мостовой
вдоль речки,  к  повороту на  шоссе,  а  Коля все оглядывался,  словно мог
увидеть Лидочку.
     Сначала он решил, что обязательно приедет в первый же свободный вечер
в  Ялту,  чтобы повидать Лидочку.  Но  тут же  он вспомнил,  что живет под
именем и по документам Андрея - не дай Бог, если она случайно узнает!


     На следующее утро Коля доложил адмиралу о поездке к императрице.
     Колчак подошел к столу.  Достал оттуда отпечатанный на машинке листок
бумаги.
     - Комиссия уже создана,  -  сказал он.  -  В  ней тридцать три члена.
Тридцать три богатыря...  Все члены ЦВИКа.  Цвик-цвик-цвик...  Это или кур
сзывать, или из Гофмана. Откуда?
     - Скорее из Гофмана, Александр Васильевич, - сказал Коля.
     - Точно  -  муниципальный советник бундесрата Герберт Цвик.  Здесь  у
меня список комиссии -  вчера утвердили на совете. Вот здесь расписание их
секретных визитов.  Под различными причинами. Четвертого апреля - Ливадия,
пятого -  Чаир,  шестого - Дюльбер и так далее. Да, смотрите-ка, не забыли
дачу эмира бухарского.  Разве он  здесь?  Значит,  здесь.  Эту бумагу надо
будет сегодня же  отвезти императрице,  надеюсь,  вам  это не  в  тягость,
лейтенант?  Впрочем,  погодите,  зайдите потом к каперангу Немитцу, нашему
демократу.  Если  у  него  есть свободная минутка от  встреч и  братаний с
матросами,  пусть подпишет приказ о  назначении вас  моим  адъютантом.  Не
благодарите.  Так  удобнее и  приличнее -  не  мичмана Беккера посылаю,  а
существо десятого класса с аксельбантом.
     В  тот день Коля возил второе письмо к  императрице и потому не успел
заказать аксельбант и  вколоть  в  погоны  четвертые звездочки.  Но  когда
горничная Наташа - четкие каблучки, круглая попка - сказала, впустив его в
прихожую: <Наш поручик приехал>, - Коля позволил себе ее поправить:
     - Я лейтенант, Наташа. Это равно штабс-капитану от инфантерии.
     - Фи!  - сказала Наташа, отстраняя его руку, по-отечески тронувшую ее
плечо. - Меня и генералы за эти места трогали.
     - Где они, твои генералы! - парировал Коля. - А я здесь и молодой.
     - Вы красивый, - деловито согласилась Наташа. - Как же не понимать.
     Государыня Мария Федоровна встретила Колю  как  старого знакомого.  И
даже было странно подумать,  что два дня назад он  знал эту старую женщину
только  по  картинкам  в  <Ниве>.  Александра Михайловича не  было,  но  в
библиотеке  их  ждал  великий  князь  Николай  Николаевич  -   сухой,  как
говорится, версту проглотил, старик в сапогах, начищенных столь зеркально,
что  в  них  отражались книжные шкафы,  и  голова кружилась при взгляде на
такое совершенство.
     Мария Федоровна сказала ему о письме Колчака и о комиссии совета, что
приедет искать царский заговор.
     - Садитесь,  лейтенант,  -  сказал Николай Николаевич, - мы здесь без
чинов.  Дайте  письмо,  Мария  Федоровна,  я  прогляжу его.  Какое  у  них
расписание? Ага, ко мне в Чаир шестого! Ничего они не найдут.
     - Там нечего находить, - сказала Мария Федоровна, как бы предупреждая
Великого князя.


                                  * * *

     В  тот день Колю оставили в  Ай-Тодоре к обеду,  и он был представлен
супруге   Александра   Михайловича,   добродушной  и   хлопотливой  Ксении
Александровне,  сестре императора, а также внучатой племяннице императрицы
Татьяне,  склонной к романтическим увлечениям.  Коля, разумеется, не знал,
что  она  в  некотором роде старая знакомая его  бывших друзей -  Ахмета и
Андрея,  потому что  была  среди  гостей в  давнишний предвоенный вечер на
вилле Сергея Серафимовича Берестова,  и Ахмет имел наглость схватить ее за
коленку,  тогда куда менее округлую.  Впрочем, никто, кроме Ахмета, уже не
помнил о том инциденте.
     - Для  визитов нашего  юного  друга,  -  сказал  за  обедом Александр
Михайлович, - нужно веское оправдание.
     - Вы правы,  -  сразу согласилась императрица.  - Я уже подумала, что
вокруг слишком много соглядатаев.
     Коля молчал,  потому что,  к своему стыду,  об этом не подумал. Между
тем как императрица была права.
     - Так что мы  предлагаем,  -  императрица улыбнулась уголками губ,  -
чтобы господин Берестов увлекся нашей Таней.
     Щеки Тани зарделись,  Александр Михайлович захохотал,  Коля готов был
присоединиться к его смеху, но его опередила Таня:
     - Меня никто не спросил! Как вы смеете!
     - Таня,  - успокаивала ее императрица, - никто не требует, чтобы ты в
самом деле увлеклась нашим курьером.  Он  ведь тоже не  испытывает к  тебе
нежных чувств...
     - Предпочитая чары Наташи,  -  добавил Александр Михайлович, и Ксения
Александровна тут же сделала ему выговор по-французски.
     В  конце концов Мария Федоровна восстановила за  столом мир,  и  обед
завершился договоренностью о  романе Коли и  Тани,  после чего императрица
удалилась к себе читать толстую семейную Библию на датском языке.
     <Заговор императрицы> оказался весьма кстати.  В  ближайшие дни  Коле
пришлось несколько раз побывать в Ай-Тодоре, и уже без автомобиля, который
был слишком очевиден.  От  Севастополя до  Ялты Коля добирался катером,  а
оттуда брал извозчика.
     Таня была с ним холодна, но без враждебности, и Коля предположил, что
ее мягкое сердце занято иным мужчиной.  И даже высмотрел подозреваемого на
эту должность.
     Что  же  касается плана  Колчака  опередить общественное возмущение и
отправить по  виллам  императорской фамилии специальную комиссию,  то  эта
затея провалилась:  слухи о  создании комиссии докатились до  Петрограда и
вызвали там  слухи  о  монархическом заговоре в  Крыму,  о  том,  что  там
готовится  мятеж  и  отделение  Крыма  от  России,   будто  бы  английское
правительство уже высылает в  Черное море дредноут на помощь заговорщикам,
хотя  в  высшей степени было непонятно,  как  дредноут прорвется сквозь не
покоренные еще турецкие Дарданеллы.  Результатом возросших до небес слухов
в  Петрограде  стала  следующая  телеграмма военного  министра  Временного
правительства № 4689 от 17 апреля:

          Немедленно обеспечить  Южный  берег  Крыма от контрреволюционных
     попыток и контрреволюционной пропаганды.

     Колчак выругался. Как последний матрос - так сказала бы покойная мама
Коли Беккера. Излишнее внимание к виллам Романовых не входило в его планы.
Если  там  не  удовлетворятся его  действиями,  могут  вывезти Романовых в
столицу. Это опасно при переменах революционного климата. А адмиралу члены
правящей фамилии были нужны в Крыму живыми. Следовало быстро и энергически
отреагировать на петроградские подозрения.  Желательно было перестараться.
И потому родился следующий приказ по Черноморскому флоту:
     <Срочно.  Секретно.  Полковнику Верховскому. По приказанию Временного
правительства  предлагаю  вам   отправиться  в   город  Ялту   с   членами
Севастопольского центрального комитета депутатов армии, флота и рабочих и,
по  соглашению с  местным комиссаром,  принять мероприятия для обеспечения
Южного  берега Крыма  от  контрреволюционных попыток и  контрреволюционной
пропаганды>.
     На  следующий день  с  кораблей  флота  и  из  частей  гарнизона были
выделены  специальные команды  наиболее революционно настроенных солдат  и
матросов в  количестве 1500 человек,  которые были разбиты на  специальные
отряды  под   общей   командой  председателя  ЦВИКа  вольноопределяющегося
Сафонова,  а  над  этими  отрядами приняли  командование более  пятидесяти
членов  ЦВИКа.  Координировал усилия полковник Верховский,  имевший приказ
адмирала как  можно  дольше  занять охотой за  ведьмами всех  сознательных
матросов и руководителей ЦВИКа.
     25 апреля экспедиция двинулась в  наступление на Ялту с  суши и моря.
Сухопутные силы на автомобилях и грузовиках, десант был посажен на военные
транспортные суда <Дания> и <Король Карл>.


     В  первом часу ночи в  двери дворцов в  Чаире,  Ай-Тодоре,  Дюльбере,
обезлюдившей совсем Ливадии,  в  ворота дач графа Тышкевича,  предводителя
дворянства Попова  и  некоторых  иных  известных  на  побережье людей,  не
скрывавших своих монархических симпатий, начали стучать. Стучали одинаково
- нарочито громко,  часто, будто целью стучавших было не разбудить хозяев,
а выломать саму дверь.
     Такой  стук,   призванный  не  только  разбудить,   но  и  смертельно
перепугать  хозяев,  был  придуман,  как  считают  некоторые  историки,  в
Варфоломеевскую ночь и широко использовался потом русской полицией.
     Обыски всюду начались в час ночи 26 апреля,  а завершились от пяти до
шести утра.  Владельцы вилл и  дворцов,  а также их немногочисленные слуги
провели ночь,  сидя  на  виду  у  задымивших и  забросавших ковры окурками
сознательных матросов и солдат.
     Владельцы  усадеб  вели   себя  по-разному.   Некоторые  возмущались,
некоторые были  угодливы,  но  были  и  такие,  кто  не  обращал на  обыск
внимания,  словно те были каждодневной неприятной обязанностью.  Горничная
Таня  и  Жан  церберами стояли у  двери в  спальню занемогшей вдовствующей
императрицы и  не  позволяли туда проникнуть ни  одному мужчине.  Так  что
поручик Джорджилиани,  который командовал обысками во дворце, вынужден был
привезти на  казенной машине  из  Ялты  родственницу вольноопределяющегося
Зороховича,  которая была  допущена в  спальню и  вышла оттуда через шесть
минут, утверждая, что ничего предосудительного не нашла. Родственнице было
под шестьдесят,  она робела перед квартальным -  так что живая императрица
была для нее страшнее архангела Гавриила.  Все шесть минут она простояла с
внутренней стороны двери,  не смея сесть,  как ни склоняла ее к тому Мария
Федоровна, и не смея взглянуть на государыню.
     Ни  в  Ай-Тодоре,   ни  в  других  дворцах  не  было  найдено  ничего
предосудительного,  но  так как найти что-то  требовалось,  во дворцах был
конфискован ряд предметов.
     Более  всего  пострадал великий  князь  Николай  Николаевич,  который
лишился своей коллекции охотничьего оружия,  состоявшей из  трех  десятков
ружей  и  ножей,  а  также  восемнадцати винтовок и  трех  револьверов,  и
окованного железом сундука с перепиской личного характера.
     На   даче   предводителя  дворянства  Попова  вместо  предполагаемого
скрытого   радиотелеграфа  был   обнаружен   синематографический  аппарат.
Секретная   комната,   где   якобы   собирались   заговорщики,   оказалась
всего-навсего фотографической лабораторией,  а  съезд  подозрительных лиц,
состоявшийся в  том доме,  -  помолвкой графа Тышкевича-младшего с дочерью
герцога   Романовского.   Таинственный   черный   автомобиль   принадлежал
императрице Марии Федоровне, на нем она совершала прогулки в сопровождении
своей дочери Ксении Александровны.  Все  перечисленные выше подозрительные
предметы,  включая  фотографическое оборудование,  оружие  и  автомобиль с
шоффером, были реквизированы от имени революции.
     На этом отягощенная добычей экспедиция с  победой возвратилась домой.
Колчак уже 27 апреля доложил обо всем Временному правительству.  И  наутро
пришел  ответ:   решительные  действия  севастопольского  ЦВИКа   признаны
правильными  и  своевременными,  Черноморскому флоту  и  Совету  выносится
особая благодарность Временного правительства.
     Для  того  чтобы  опасные  Романовы  не   смогли  захватить  Крымское
побережье,   пользуясь  удобным  расположением  своих  вилл   и   дворцов,
Севастопольский  совет  по  предложению  адмирала  Колчака  принял  мудрое
решение:  свезти всех представителей семейства и  их  прислужников в  одно
место, которое легко охранять как внутри, так и снаружи.
     Был избран Дюльбер, дворец Петра Николаевича.
     Петр Николаевич, поклонник Востока, сам начертил когда-то план дворца
и набросал его башенки и стрельчатые окна.  Придворный архитектор Краснов,
создавший почти все дворцы в Крыму, послушно сотворил мавританский дворец,
подобный строениям в  Гренаде и  Альгамбре.  Этот  дворец стал воплощением
Востока, как его понимали российские вельможи.
     Комендантом  дворца,   куда  свезли  всех  Романовых,   стал  поручик
Джорджилиани,  ярый революционер, скрывавший свое княжеское происхождение,
о чем дознался полковник Баренц.
     В   своих  мемуарах,   опубликованных  через  много  лет   после  тех
революционных дней, Великий князь Александр Михайлович писал:

          Поручик достал план Дюльбера, на котором красными чернилами были
     отмечены крестиками места для расстановки пулеметов.
          <Ялтинские товарищи,   -  сообщил  он,  -  настаивают  на  вашем
     немедленном расстреле,  но Севастопольский совет велел  мне  защищать
     вас  до  получения  приказа  из  Петрограда.  Я  не  сомневаюсь,  что
     Ялтинский совет,  где верховодят большевики,  попробует захватить вас
     силой. Дюльбер с его стенами защищать легче, чем Ай-Тодор>.
          Я никогда не думал о том, что прекрасная вилла Петра Николаевича
     имеет  так  много преимуществ с чисто военной точки зрения.  Когда он
     начал ее строить, мы подсмеивались над чрезмерной толщиной его стен и
     высказывали предположение,  что он, вероятно, собирается начать жизнь
     <Синей  бороды>.  Но  наши  насмешки  не   изменили   решения   Петра
     Николаевича.  Он говорил,  что никогда нельзя знать,  что готовит нам
     отдаленное    будущее.     Благодаря     его     предусмотрительности
     Севастопольский  совет  располагал  в  1917  году  хорошо  защищенной
     крепостью.
          Джорджилиани поселился во флигеле дворца.

     Работы  по   срочной  разборке  бумаг  Николая  Николаевича  поручили
рабочему Мигачеву,  социал-демократу. Тот обратил внимание на находившуюся
в  сундуке  докладную  записку  стратегического плана  захвата  Босфора  и
Дарданелл через Анатолийский берег,  составленную герцогом Лейхтенбергским
совместно с  капитаном первого ранга  Немитцем.  Проект  не  получил хода,
потому что военная обстановка тому не благоприятствовала.
     Колчак ознакомился с  проектом,  а  на  следующий день вызвал к  себе
Немитца,  которого не  любил за либерализм,  полагая карьеристом.  Колчак,
ценивший ясные  головы у  подчиненных,  сообщил,  что  послал в  Петроград
представление на  присвоение Немитцу звания  контр-адмирала и  делает  его
начальником штаба операции под кодовым названием <Ольга>.
     На этом либеральные речи Немитца были закончены,  и его вотще ждали в
Совете и ЦВИКе и на митингах,  которые потеряли за последние недели размах
и громкость речей.  Немитц,  будучи специалистом,  с увлечением окунулся с
головой в подготовку похода Черноморского флота.


     Из Ялты вернулся Мученик.
     - Называйте меня Еликом,  -  сказал он,  встречая Колю в  зале домика
Раисы.  Он сидел за столом, одновременно вальяжный и взъерошенный, и Раиса
смотрела на него с доброй жалостью.  -  Я привез ящик массандровских вин -
царская коллекция. Их больше не будет.
     - Раиска сказала, что вы с ней дружно живете и она вами довольна. Это
хорошо. Я рад, так именно - я рад.
     В глазах Мученика была собачья просьба - не бери мою Раю! Я потерплю,
пока ты здесь. Мы же с тобой джентльмены?
     - Я сейчас уезжаю, - сказал Коля.
     - Опять в Ялту? Скажи, Елик, зачем он туда ездит?
     - Как зачем?  -  Мученик подмигнул Коле и повернулся к Раисе.  -  Как
зачем,  когда вся Ялта знает, что у господина Берестова есть замечательная
любовница.  Княжна Татьяна!  -  и Мученик стал смеяться.  - Прекрасна, как
ангел небесный, как демон коварна и зла.
     Коля с  удовлетворением отметил,  что Елисей,  как и  севастопольские
сплетницы, поверил версии, придуманной императрицей.
     - Елик,  бросьте свои шутки!  -  рассердилась Раиса.  -  Мне  еще  не
изменяют!
     Мученик  совершил  роковую  мужскую  ошибку  -   он  полагал  унизить
соперника,  а  в результате невероятно возвысил его в глазах Раисы.  Может
быть,  Елик врет - нет там княжны. А что, если есть? Ну если не княжна, то
хотя  бы  графиня?  Откуда у  Коли автомобиль с  шоффером,  который всегда
молчит и  носит под  бушлатом маузер в  деревянной кобуре?  Откуда у  Коли
лейтенантский чин,  если всего несколько дней назад он  был прапорщиком из
вольноопределяющихся?
     - Раиса,  -  Коля вынул из кармана солидную пачку пятерок,  -  я буду
завтра в Ялте,  но очень прошу, поговори завтра с тем портным, который шил
мне этот мундир. Мне нужен парадный, под эполеты и высокий ворот. Надеюсь,
тебе хватит денег.
     - Еще чего не хватало! - сказала Раиса гневно. - Я вам, извиняюсь, не
жена!
     - Все,  что останется, возьмешь себе, - сказал Коля. - Витенька давно
просил паровоз.
     - Уууу!  - загудел Витенька. - А Мученик принес мячик! Кому он нужен?
Если хочешь, Коля, я его тебе подарю.
     - Спасибо, оставь его себе.
     - Это странно,  - сказал Мученик. - Зачем вам, господин Берестов, два
имени?
     - Так меня мама в детстве звала, - сказал Коля.
     - Разумеется,  -  согласился Мученик,  уловив  угрозу в  участившемся
дыхании Раисы. - Давайте выпьем. Посидим, выпьем, давайте?
     Коля,  не желая того, почувствовал, как изнемогал Мученик от ревности
и унижения.  Ради высокой любви он оставил на время свою идеальную подругу
- Революцию и  приволок  из  Массандры ящик  с  вином;  но  ящик  не  стал
пропуском к счастью.  Желающий счастья всему человечеству,  Елисей Мученик
не мог желать счастья Андрею Берестову,  который, возможно, даже не Андрей
Берестов, а черт знает какой конспиратор.
     Раиса  стала собирать на  стол,  а  Мученик понял,  что  должен уйти.
Мученик  поднялся,   стал  прощаться  -   и   вышло  совсем  уж   неловко,
демонстративно.  Раиса почти не уговаривала его:  уходишь - уходи. Но была
обижена -  гости не должны уходить,  когда их тарелка уже на столе, каждый
знает.
     А Мученик ушел.  Он шагал по вечерней улице, вниз, к гавани. Он думал
о несправедливости судьбы.  Ему,  Елику Мученику,  никогда ничего легко не
доставалось.  Но он добился многого, к чему стремился. Он хотел быть сытым
- он  давно уже  стал  сытым.  Он  хотел стать образованным -  он  окончил
Коммерческое училище в  Одессе.  Он хотел стать состоятельным -  и основал
процветающую посредническую фирму на паях с  французским капиталом.  Но он
понимал, что счастье и состояние нежатся под дамокловым мечом случайности,
потому  что  Мученику  выпало  родиться  в  рабской  империи.  И  он  стал
революционером.  Упаси Боже!  Нет,  не тем,  кто кидает бомбы,  а тем, кто
руководит массами. Революция получилась, но счастья не было.
     В прошлом году,  зайдя в магазин, он увидел ту самую женщину, которая
ему снилась в сексуальных снах, начиная с отроческого возраста, и возжелал
ее.  Революция еще  не  была завершена,  и  сам  Мученик еще не  обеспечил
постоянного счастья для себя,  своей семьи и  всего человечества.  Мученик
стал приходить к Раисе, но она, даже отдаваясь ему, Елисея не полюбила.
     Берестов же был красив и мускулист...
     Мученик отлично понимал,  где ему обещают, а где его обижают. Он даже
понимал, что Раиса его не обижает и не хочет обижать - нет, она добрая, но
плотоядная женщина,  а он,  Мученик, - хищник в политической борьбе, но не
способен быть хищником в  постели,  потому что  в  постели он  жаждет быть
одновременно страстным и нежным, ибо воспитан на поэзии Блока и Бальмонта.
     Шатаясь,  словно пьяный - а ведь ни одной бутылки не открыли, Мученик
клял  себя  за  наивность.  Раньше он  думал,  что  в  жизни  всего важнее
революция,  оказалось -  женщина.  Революция свершилась и  требует от него
всех сил - как ревнивая жена. А он не способен отдавать ей силы - он хочет
убить  этого  Колю-Андрюшу!  Он  хочет  отнести мягкую  и  страстную Раису
Федотовну на пышную кружевную кровать и сказать ей: ты моя супруга!
     На  углу  Нахимовского проспекта Мученика  встретил рабочий  Мигачев,
который намеревался доложить на ячейке партии социал-демократов о  бумагах
Николая Николаевича,  которые он, как член комиссии тридцати трех, прочел,
но  не знал,  что делать дальше.  Мученику некуда было бежать.  Поэтому он
постарался  забыть  о  Раисе  и,  обняв  передового,  но  еще  политически
малоразвитого рабочего  за  плечи,  повел  по  проспекту,  раскланиваясь с
прохожими, потому что многие знали в лицо столь известного политика.


     Автомобиль уже стоял у дома.  Ждал его за углом,  чтобы не привлекать
внимания. Шоффер, старослужащий матрос Ефимыч - человек пожилой, солидный,
громоздкий, отличавшийся презрением к опасности и крайней флегматичностью,
уже привык к поездкам с Колей и сам облекал их в покровы тайны, придумывая
всем конспиративные клички. Коля без труда принял эти правила игры.
     - Поздравляю, - сказал Ефимыч, - с новой звездочкой.
     - К старухе? - спросил он, усаживаясь на заднее сиденье.
     Старуха означала, как нетрудно догадаться, вдовствующую императрицу.
     - Нет, сначала вызывает король, - прошептал шоффер.
     Король означало Колчака. Ефимыч дал ему эту кличку, потому что хотел,
чтобы вице-адмирал хотя бы в условном языке был выше всех.
     Коля поглядел на часы. Был уже шестой час.
     - Мы не успеем в Дюльбер, - сказал он.
     - Мое дело передать приказ.
     Поехали к  Александру Васильевичу на  квартиру,  что  он  снимал  для
Темиревой.  Считалось, что Ольга Федоровна о ней не подозревает. По случаю
недавнего  приезда  возлюбленной Александр  Васильевич был  в  элегическом
настроении. Что не отвлекало его от дел.
     Вестовой принес поднос -  на нем стояли коньяк и виски. Колчак бросил
быстрый  взгляд  на  Колю,  вспомнил,  потом  улыбнулся тонкими  губами  и
спросил:
     - Коньяк, виски?
     Положение Коли изменилось. И он, оценивая слова адмирала, сказал:
     - Виски, только немного.
     - Как далеко зашел ваш роман с княжной Татьяной? - спросил Колчак.
     - Я хотел бы, чтобы он зашел дальше.
     - Учтите,  Берестов,  в нашем революционном Отечестве звание <княжна>
лишь недостаток, гиря на ногах.
     - Я должен предложить ей руку и сердце?
     - Ах, стервец! - засмеялся Колчак. - Впрочем, почему не попробовать?
     - К сожалению, - сказал Коля, - я не пользуюсь расположением княжны.
     - А она вашим?
     - Ни в коем случае! У нее кривые ноги.
     - И это вас остановило?
     - Вот именно, Александр Васильевич.
     - Ну ладно,  ладно,  не дуйтесь.  В конце концов,  меня не интересуют
ваши любовные дела - хотя я хотел бы, чтобы вы познали любовь. Это великое
чувство.
     - Спасибо.
     - Не  иронизируйте,  лейтенант.  Я  сам  люблю  и  не  стыжусь  этого
чувства...  Перейдем к делу.  Вы смогли убедить Джорджилиани и соглядатаев
из Ялтинского совета, что увлечены только княжной?
     - Я старался.
     - Пустые слова, свидетельствующие о провале.
     - Нет,  не о провале.  Татьяна сама увлеклась черными усами тюремщика
Джорджилиани.
     - Сказочное совпадение!
     Коля отхлебнул крепкого душистого виски.  Он слышал о том,  что виски
положено пить с  содовой,  но так как Александр Васильевич пил его просто,
как водку, он не посмел спросить о воде.
     - Ваш поздний визит не вызовет подозрений?
     - Надеюсь,   что   Джорджилиани  поможет   мне.   Он   добродушен   и
невнимателен, как поющий соловей.
     - Отлично.  - Колчак налил себе вторую рюмку. - Я передаю вам письмо,
Берестов.  Надеюсь,  это последнее письмо. Вы проследите, чтобы государыня
сожгла его при вас.
     - Как всегда, - сказал Коля. - Голова у нее работает четко.
     - В письме уточняются детали совещания. Согласие императрицы получите
устно. Чем меньше будет бумажек, тем безопаснее.
     Колчак поднялся и с бокалом в руке подошел к окну,  откуда открывался
вид на порт.  Там перемигивались огоньки,  слышно было, как урчали паровые
сердца грузовых кранов и  лебедок,  доносились гудки и свистки пароходов и
боевых кораблей.  Порт был оживлен даже более,  чем днем, потому что ночью
любой звук и свет усиливаются.
     - Подойдите,  Коля,  -  сказал  Александр Васильевич.  -  Смотрите  и
слушайте.  Это  последний день  перед великим походом.  И  от  его  исхода
зависит судьба каждого матроса,  судьба ваша,  судьба капитанов, кораблей,
наконец, судьба моя и судьба России. А начало зависит от тайны. А тайну во
всем ее объеме знаю лишь я. Долю ее, достаточно важную для того, чтобы все
погубить, знаете и вы, мой юный друг. Так что даже если вы попадете в лапы
социалистов или  матросов,  если  вас  будут пытать и  убьют -  вы  должны
молчать. Вы поняли, лейтенант?
     - Так точно, ваше превосходительство, - ответил Коля, понимая, что он
отвечает сейчас как морской офицер.  И  не важно сейчас,  что он вчерашний
артиллерийский прапорщик из  вольноопределяющихся,  что чины он  получил в
подарок от адмирала и  от имени революции.  Теперь же он,  Беккер,  обязан
победить революцию.
     - С Богом,  -  сказал Колчак.  -  Надеюсь, если мы победим, вам будет
уготовано достойное место в анналах нашей империи.
     От   двери  Коля  не  удержался,   обернулся  -   маленький  рядом  с
вертикальной вытянутостью шторы стоял вице-адмирал Колчак с  бокалом виски
в сухой руке. Он был серьезен, губы сжаты. Он не смотрел на Колю, которого
уже изгнал из  сознания,  -  он смотрел на бухту,  на рейд,  на сигнальные
огоньки на клотиках кораблей. Он был в будущем. Один.
     Коля сбежал к машине.
     - Поехали, Ефимыч. А то совсем поздно.


     Карл Платтен видел,  разумеется,  как задержали и увели протестующего
Владимира Ильича.  Он бежал рядом с агентом,  который крепко держал Ленина
за руку, хотя тот и не старался вырваться, и уговаривал его, что произошла
ошибка,  что их поезд вот-вот отбудет,  а там вещи,  что лучше вернуться к
поезду и там разрешить это недоразумение.
     Агент, не останавливаясь, рявкнул:
     - Вот и бегите. А то на самом деле поезд уйдет!
     - Да,  да,  голубчик,  - сообразил Владимир Ильич. - Скорее к поезду.
Карл,  скорее!  Там все наши вещи!  Там мои рукописи!  Бегите!  Меня найти
легче, чем вещи.
     - Истинно, - сказал агент. - Натюрлих.
     Платтен все еще стоял в неуверенности, но тут Ленин крикнул:
     - Какого черта вы теряете время?
     Ему показалось,  что он  слышит гудок паровоза,  донесшийся сюда,  за
пределы вокзала.
     Платтен принял решение и,  неумело подкидывая тонкие ноги,  побежал к
вокзалу.
     Владимир Ильич понял,  что Платтен не  успеет добежать до  поезда,  а
если и успеет,  то не снимет багажа, - как жаль, что для сопровождения ему
дали мальчика,  а  не опытного конспиратора!  Но право же -  сейчас важнее
спасти чемоданы, чем голову Ленина, которой в Германии никто не угрожает.
     Они  поравнялись с  Кельнским  собором,  и  Владимир  Ильич  невольно
запрокинул голову,  придерживая шляпу,  чтобы ощутить полет этой невесомой
серой громадины.
     - Это величайшее произведение человеческих рук, - сказал Ленин.
     - О нет,  - возразил агент, оказавшийся начитанным и думающим немцем.
- Кельнский собор -  произведение немецкого духа.  Без возвышения мастеров
посредством идеала собор бы не стал таким чудом света, как не стали соборы
в вашей стране, господин русский.
     Агент уже догадался, что поймал русского разведчика.
     - Вы не были в моей стране,  -  вдруг обиделся Ленин,  -  и не видели
наших соборов. И не знаете российского духа!
     - Я допускаю это,  -  сказал агент, вынужденный остановиться. - Но вы
сами вполне искренне отдали Кельнскому собору пальму первенства.
     - Именно  потому,  что  знаю,  сколько кирпичей было  положено в  его
стены, сколько лет потребовалось мастерам и каменщикам, чтобы возвести их!
Я  знаю  объем труда,  стоимость и  то,  как  одни  люди угнетали других в
процессе этого труда.
     - Ах,  господин  шпион,  -  сказал  агент.  Владимир Ильич  удивился,
услышав такое обращение,  и понял, что арест вовсе не был случайным. - Ах,
господин шпион, - сказал агент. - Вы же сами забыли о кирпичах и угнетении
- потому что  вы  видите результат.  И  человечеству нужен  только высокий
результат,  а не низкие беды тех,  кто строил храм.  С таким же успехом вы
могли бы рассказывать мне о гастрите тенора,  поющего в <Лоэнгрине>. А мне
не важен его гастрит! Мне важен тембр его волшебного голоса.
     - И то и другое является житейской реальностью,  -  возразил Ленин. -
Только гастрит находит себе выход в заднем проходе,  а голос -  в бронхах,
то есть проходе верхнем.
     И тут они оба услышали гудок поезда, и оба поняли, что отходит именно
тот поезд,  в  котором час назад ехал Владимир Ильич,  стремясь в  объятия
великой  русской  революции.   С  некоторой  надеждой  Ленин,   когда  они
возобновили  движение,   оглядывался,   но   Карл  Платтен  был  неопытным
революционером и, конечно же, не догадался рвануть стоп-кран, объяснив это
необходимостью сойти  с  поезда именно в  Кельне.  И  вот  сейчас...  нет,
невероятно,  надо быть реалистом,  а так не хочется быть реалистом...  вот
сейчас Карлуша покажется из-за угла, волоча в руках по чемодану. Ленин так
хотел  это  увидеть,  что  передал необъяснимым путем  желание германскому
агенту,  тот  остановился и  минуты две глядел назад,  тоже мечтая,  чтобы
показался Платтен.  Но  потом агент взял себя в  руки,  понял,  что желает
того,  чего желать не положено,  но не рассердился,  а улыбнулся -  у него
было  хорошее  настроение рыбака,  влекущего  домой  большую  щуку.  Ленин
отчаялся  увидеть  Платтена  и  потому  шел  молча,  покорно,  размышляя о
позиции,  которую предстоит занять на  близком допросе,  и  утверждаясь во
мнении, что образ глухонемого норвежца - лучший выход из положения.
     А  Платтен,  ворвавшись в  купе за  две минуты до  отхода поезда,  не
обратил  внимания на  то,  что  вицеконсул стоит  в  коридоре,  а  супруги
Розенфельд сидят на диване, вежливо улыбаясь.
     Платтен начал  собирать чемоданы,  запихивая в  них  вещи,  что  были
извлечены для пользования в дороге.  Он боялся ошибиться и положить к себе
вещь,   принадлежащую  его  несчастному  спутнику.  Прозвенел  колокол  на
перроне,  поезд в  ответ загудел и  дернулся,  начиная движение к  северу.
Платтен в  отчаянии кинул взгляд на  кран торможения,  но не дотронулся до
него,  потому что рядом с краном была табличка на пяти языках, запрещавшая
пользоваться  им  без  особой  к  тому  необходимости.   Пока  же  Платтен
размышлял,  не наступила ли необходимость,  поезд разогнался, и дергать за
кран было поздно.
     Платтен был европейцем,  более того,  швейцарцем,  и  не мог нарушать
порядок.  Именно  потому  мировая пролетарская революция была  обречена на
провал -  ведь  в  любой  революции первым делом надо  дергать за  краны и
нарушать правила перехода улиц. Иначе революция называется эволюцией.
     К  тому  времени,  когда Карл  Платтен сдался,  а  супруги Розенфельд
предварительно изучили  содержимое шпионских  чемоданов и  убедились,  что
шпионы не  устроили в  купе  тайников,  вошел полицейский в  сопровождении
носильщика.  Платтена сняли с поезда на ближайшей же станции.  Он долго не
мог  понять,  зачем  же  германская полиция  так  коварно разлучила его  с
Лениным, а Ленина - с багажом.
     Никто никогда не  объяснил этой тайны Карлу Платтену.  Оскорбленный и
раздосадованный,  а более того удрученный провалом миссии, молодой человек
впал  в  глубокую ипохондрию и  на  десятый  день  заключения,  так  и  не
промолвив  ни   слова,   повесился  на   неосмотрительно  оставленных  ему
подтяжках.
     Владимир Ильич  не  знал  ничего о  судьбе Платтена и  надеялся,  что
вскоре инцидент разрешится именно с его помощью. А тем временем шел розыск
родственников умершего Платтена,  и  первая  версия о  том,  что  Ленин  с
Платтеном - шпионы, в конце концов не выдержала испытания.
     Несмотря на долгие,  изнурительные допросы, Ленин продолжал держаться
за  версию о  том,  что  он  -  глухонемой швед.  Правда,  быть  до  конца
последовательным ему  не  удавалось,  ибо он  все более выходил из  себя и
порой кричал на  тюремщиков и  следователя Шикельгросса на немецком языке.
Но потом спохватывался и молчал днями напролет.
     Так   прошел  апрель.   И   лишь  в   начале  мая  Платтену-старшему,
похоронившему брата  в  Гамбурге,  удалось  отыскать  Владимира  Ильича  в
кельнской тюрьме,  и  еще  две недели потребовалось Ганецкому и  некоторым
другим политическим деятелям, чтобы выцарапать Ильича на волю.
     Но к тому времени положение в России изменилось.


     Когда автомобиль Беккера съехал между кипарисами на дорожку к  дворцу
Петра  Николаевича,  уже  совсем  стемнело.  Утомленный нервным днем  Коля
дремал на  заднем сиденье.  Но как только мотор резко повернул к  воротам,
Коля  проснулся и  начал  шарить  рукой  по  сиденью  в  поисках форменной
фуражки.
     Из будки вышел часовой, всмотрелся в темноту. Ефимыч сказал ему:
     - Не узнал, что ли?
     - А  кто  вас  узнает,  разъездились по  ночам,  -  беззлобно ответил
часовой.
     - Поручик здесь?  -  спросил Коля, когда машина въехала в открывшиеся
ворота.
     - К  господам пошел,  -  сказал солдат.  -  Вы  ему скажите,  комитет
серчает - пьет ваш поручик.
     - Пьет или другим пить мешает? - спросил Коля.
     - К господам пошел, - сказал солдат.
     Фонарь освещал его  сверху,  от  чего  не  прикрытыми тенью от  папах
оставались лишь кончик носа и подбородок.
     - Поехали, - сказал Коля Ефимычу.
     Лакей Жан  отворил дверь и  принял шинель.  В  последние поездки Коля
перестал маскироваться -  только заменял в  дорогу фуражку на  нейтральную
солдатскую папаху.
     - Как  дела?  -  спросил Коля голосом старого друга семьи.  -  Все ли
здоровы?
     - Спасибо за внимание,  ваше благородие, - откликнулся Жан с улыбкой.
Может,  так  же  спрашивал его  посол английский или  шах персидский?  Бог
знает, отчего улыбаются слуги. - Все здоровы-с.
     Жан  принял шинель,  и  Коля привычно прошел в  большую гостиную.  Он
надеялся, что Татьяны с императрицей не будет.
     Молодые люди играли навязанные им роли,  не скрывая своей неохоты, но
старшие заговорщики не придавали этому значения.
     Несколько раз  Коля  прогуливался с  Таней по  дорожкам Дюльбера так,
чтобы их видели солдаты и слуги,  раза три они сидели на веранде у всех на
виду.   Гуляя  и   сидя  на  веранде,   молодые  возлюбленные  кое  о  чем
разговаривали.  В  частности,  они  поставили под  сомнение  необходимость
романа как конспиративного хода.  Пока никто Романовыми не  интересовался,
приезды и  отъезды лейтенанта также никого не  интересовали.  Когда же ими
заинтересуются,  то его визиты скорее вызовут подозрение,  потому что в их
роман никто не поверит...
     Коля  быстро вошел в  гостиную,  но  императрицы там  не  было.  Коля
оглянулся -  где ее искать?  В  этом пустеющем день ото дня дворце не было
слуг, которые могли бы провести тебя куда следует.
     Коля повернул в библиотеку.  В библиотеке на диване возились,  словно
гимназист  и  гимназистка  на  вечеринке,  поручик  Джорджилиани и  княжна
Татьяна.   Татьяна  уютно  попискивала  и   вроде  бы  сопротивлялась,   а
Джорджилиани подвывал умоляюще, словно нищий на набережной.
     Это было отвратительное зрелище.
     Нет, не нужна была Коле Татьяна. Не любил он ее - но это не означает,
что  можно заниматься паскудством на  диване,  когда в  любой момент могут
войти.
     - Встать! - неожиданно для себя закричал Коля начальственным голосом.
     Возлюбленные,  отталкиваясь ладонями, расцепились, и Татьяна, путаясь
в складках, стала оправлять лиф, стараясь спрятать грудь.
     - Как вы смеете!  -  кричал Коля, забывшись. - Как вы смеете, когда в
любой момент могут войти! Вам что, не терпелось настолько, что вы не могли
спрятаться куда-нибудь на чердак?
     Джорджилиани,  плотный невысокий брюнет,  списанный за некие грехи из
гвардии в запасной пехотный полк и как оппозиционер, попавший на должность
при пленных Романовых, вдруг оробел, вскочил и дрожащими пальцами оправлял
мундир.  Коля со злорадством наблюдал,  как поручик неправильно застегивал
пуговицы, от чего одна пола была на пуговицу выше другой.
     - Андрей Сергеевич! - от двери сказала Мария Федоровна. - Что за шум?
     - У  меня  были  к  тому  основания!   -   Коля  гневно  обернулся  к
императрице.
     Мария Федоровна,  не  подозревая,  видно,  что  на  свете  есть люди,
которые могут не знать французского  языка,  обратилась  тогда  к  Коле  с
длинной  и гневной французской тирадой.  Коля слушал,  стыдясь сознаться в
собственном невежестве.
     Татьяна громко зарыдала и выбежала из библиотеки.
     Джорджилиани,  не смея побороть роялистских устремлений и грузинского
почтения перед старухой, стоял красный, злой, по стойке <смирно> в нелепо,
наперекосяк застегнутом мундире и оттого был смешон.
     - Нехорошо, молодые люди, - сказала Мария Федоровна. - Вы забыли, где
вы находитесь.
     - Я надеюсь, что ко мне это не относится?
     - Силянс!  -  оборвала его императрица.  Обернулась к Джорджилиани: -
Поручик,  попрошу  вас  покинуть  дворец  и  вернуться к  исполнению своих
обязанностей.
     - Ваше величество...
     - То,  что вы наш тюремщик, господин поручик, не дает вам право вести
себя в моем доме подобно солдату. Идите.
     Джорджилиани,  не пытаясь оправдаться,  четко повернулся и  затопал к
выходу. Шея у него была такая красная, будто кровь выливалась сквозь поры.
     - А вы,  господин Берестов,  могли бы и не кричать в моем доме, - как
бы завершая фразу, произнесла императрица.
     - Простите,  ваше величество, - сказал Коля, чувствуя облегчение, как
в детстве, когда закончился нагоняй от мамы.
     - Хорошо,  что вы приехали,  - сказала императрица иным, обыкновенным
голосом. - Я так волновалась с утра. У нас плохие новости.
     Они прошли в малую гостиную императрицы. Там ждала Наташа.
     - Наташа, подожди снаружи, - сказала императрица. - Садитесь.
     На  самом деле она совсем не  сердилась на  Беккера -  либо не давала
себе воли.
     - Сегодня  днем,  -  сказала императрица,  -  Ялтинский совет  принял
постановление об  аресте всех Романовых.  Как и  следовало ожидать,  толпа
выразила шумную радость по поводу этого требования.  Более того,  какой-то
гражданин эмиссар зачитывал якобы телеграмму из Петербурга, где излагалось
схожее мнение Временного правительства.
     - Когда они хотят вас арестовать?
     - Я поняла, что завтра.
     - Этого нельзя допустить.
     - Вы  так  полагаете?  -  спросила Мария Федоровна.  -  И  что же  вы
намерены предпринять?
     - Я не могу принимать таких решений. Вы же знаете, государыня.
     - Ах,  Берестов,  я  не  ожидала от  вас  отважных решений.  Мой опыт
общения с  людьми давно уже подсказал,  что вы полководец в  мечтах,  а  в
жизни -  исполнитель чужих решений.  Не  обижайтесь,  в  этом  нет  ничего
плохого,  это тоже достоинство,  и редкое. Будь у Николая достаточно таких
исполнителей, как вы, он бы не потерял престола.
     Все равно обидно - злобная старуха! Еще неизвестно, что будет завтра.
Да,  он подчиняется чернозубому адмиралу,  он подчиняется,  потому что это
ему  выгодно.  Когда  в  адмирале пропадет надобность,  роли  переменятся,
государыня!
     Видно,  эти мысли как-то отразились на лице Беккера, потому что Мария
Федоровна вдруг поморщилась, как от неожиданного укола зубной боли.
     - Простите,   капитан,  -  сказала  старуха.  -  Я  запамятовала  вас
спросить: что вас привело сюда сегодня?
     - Письмо  от   Александра  Васильевича,   -   сказал  Коля,   нарочно
подчеркивая этим свою близость к адмиралу.  -  С указанием точного места и
времени решительной встречи.
     - Боюсь,  что письмо опоздало,  -  сказала императрица. Она протянула
холеную, совсем не старческую руку. Коля достал письмо.
     Императрица прочла письмо. Оно было коротким.
     - Вы должны его сжечь, - сказал Коля.
     - Сожгите сами. У вас есть спички?
     Коля поджег письмо.
     - Вы знаете его содержание? - спросила императрица, глядя, как письмо
обугливается,  занимаясь огнем.  Чтобы не обжечься, Коля перехватил его за
другой угол и пошел к камину.
     - Послезавтра в три часа пополудни,  -  сказал Коля.  - Более терпеть
нельзя. Решения уже приняты.
     - Но завтра нас арестуют!
     - Пусть  только посмеют!  Послезавтра здесь  будет весь  Черноморский
флот.
     - Можно  подумать,   господин  Берестов,   -  сказала  императрица  с
раздражением, - что вы не ездите сюда инкогнито и не скрываетесь по углам.
Можно подумать,  что мой сын не является пленником в собственном дворце. Я
не знаю, в кого намерен стрелять ваш Черноморский флот, и предпочитаю быть
живой, хоть и в тюрьме, чем погибнуть ради сомнительных интересов адмирала
Колчака.
     - Но вы же согласились участвовать!
     - До тех пор, пока участие это не ставило под угрозу жизнь мою и моих
близких.
     - Я доложу обо всем адмиралу.
     - И поспешите сделать это.
     В   гостиную  вошла  Татьяна.   Она  была  напудрена,   но   краснота
длинноватого носа и глаз пробивалась сквозь пудру.
     - Простите,  -  обратилась она к императрице.  -  Но у меня к вам два
слова, которые я хотела бы сказать наедине.
     - Татьяна,  сейчас не  время  для  приличий.  Считай,  что  господина
Берестова в нашем дворце нет.
     - Вы правы,  бабушка, - сказала Татьяна с детским торжеством. - Этого
человека нет. Это фантом.
     Коля  не   счел  нужным  возражать,   унижаться  в   глазах  спесивых
аристократок.
     - Господин Джорджилиани, - сказала Татьяна, - просит моей руки.
     - Какая глупость!
     - Совсем не  глупость,  бабушка,  в  наши дни.  Вахтанг происходит из
грузинской княжеской семьи...
     - Ах,  милая,  -  сказала императрица,  подходя к  трюмо  и  открывая
стоявший там пузырек с нюхательной солью.  - Каждый второй грузин - князь.
У них слишком много князей для такой маленькой нации.
     - Мы завтра же уедем в Грузию, - сказала Татьяна, - с утра.
     - Ты глупа,  -  после короткой паузы сказала императрица. - Но я тебя
не неволю. Я, конечно, желала бы увидеть твою свадьбу иной...
     - Подождите!  -  не выдержал Коля.  Не потому, что Татьяна была нужна
ему,  но в  решении княжны был нонсенс,  подтверждающий гнилость и  смерть
романовской династии: с какой легкостью великая княжна бросается в объятия
проходимца, забыв о своем долге перед династией.
     - Не надо слов,  - сказала императрица, строго поглядев на Колю. - Ты
свободна, Татьяна. Можешь поступать, как тебе вздумается.
     Татьяна поцеловала бабушке руку  и  вышла  из  комнаты,  бросив через
плечо  торжествующий  взгляд  на   Колю  -   как  бы   получая  развод  от
опостылевшего мужа.
     - Ну  и  что вы скажете?  -  спросила императрица,  когда за Татьяной
закрылась дверь.
     - Она пожалеет об этом.
     - Глупости.  Я не об этом. Откуда мы знаем, пожалеет она или нет? Я о
сроке, который установил ей Джорджилиани.
     - Я не понял вас.
     - И очень жаль.  Завтра,  сказал Джорджилиани,  они уезжают в Грузию.
Завтра утром.  Вы  спрашивали о  том,  насколько обоснованна моя тревога о
завтрашнем нашем аресте и  препровождении в Симферополь.  Как видите -  мы
получили доказательство.
     - Это могло быть совпадением.
     - Даже если вспомнить, что поручик Джорджилиани - начальник караула?
     - Это еще ничего не доказывает.  -  Коля уже понимал, что императрица
права.
     - Упрямый юноша!  -  сказала императрица.  -  Не вздумайте говорить с
поручиком - вы сделаете еще хуже.
     - А  я  и  не намеревался,  -  сказал Коля,  который только что хотел
сделать именно так.
     - Тогда подождите меня здесь, я напишу записку адмиралу.
     Пока императрицы не было,  Коля имел возможность подумать. Он подошел
к трюмо.
     На полочке стояло множество пузырьков с духами,  эссенциями, мазями -
Коля не  разбирался в  них,  но взял один небольшой флакон,  чтобы сделать
приятное Раисе.  Он  еле  успел положить флакон в  карман,  как  вернулась
императрица.
     - Я надеюсь, - сказала она, - что адмирал прочтет его сегодня.
     - Через три часа, - сказал Коля.
     - Даже если вам придется разбудить его.
     - Хорошо, ваше величество, - сказал Коля.
     Мария Федоровна привлекла Колю  к  себе,  он  послушно наклонился,  и
императрица поцеловала его  в  лоб,  затем оттолкнула сухой теплой рукой и
перекрестила.
     - Не сердитесь на старуху, - сказала она. - Вы хороший мальчик.
     Колю  проводила  горничная  Наташа.   Коля  обнял  ее  в  коридоре  и
поцеловал. Наташа засмеялась, переведя дух:
     - Потерял княжну, взялся за меня?
     - Дура, - сказал Коля, - у тебя грудь красивее.
     Коля  уселся в  машину,  снял  фуражку,  надел папаху.  Ефимыч поднял
брезентовый верх -  но  все равно дуло так,  что Коля перелез на  переднее
сиденье.  Конверт был без надписи.  И заклеен. Хороший мальчик - поцелуй в
лобик, - а ведь не доверяет!
     - В Севастополь? - спросил Ефимыч.
     - Через Ялту,  - сказал Коля. - Я хочу на минутку заехать в Ялтинский
совет.
     - Поздно уже, десятый час, - сказал Ефимыч. - Нету там никого.
     - Посмотрим, - сказал Коля. - Посмотрим - и дальше.
     - Бензина мало, - сказал Ефимыч. - И опасно.
     - Ты с солдатами разговаривал? - спросил Коля.
     - Они поручиком недовольны.
     - Это я знаю!  -  сказал Коля.  -  А насчет завтрашнего дня ничего не
говорили?
     - Нет. А что? Завтра они сменяются.
     - Хорошо, хорошо. Ты поскорей поезжай.
     - Поскорее нельзя - фары слабые, дороги темные. За войну знаете какие
ямы  на  шоссе стали?  У  нас в  штабе на  той неделе Сидоров,  вечная ему
память, в такую яму угодил - мотор под откос.
     - Это когда интендант погиб?
     - Два интенданта.
     Коля  велел остановить мотор в  двух кварталах от  Ялтинского совета,
который занял  -  цепь  совпадений -  дом  городского суда.  Потом пошел к
зданию. Некоторые окна были освещены, люди толпились у входа, переминались
с  ноги  на  ногу  на  холоду.  Коля  надвинул пониже папаху и  решительно
направился к входу.
     Он знал уже - революционный опыт накапливается быстро, - что в места,
куда тебе входить не положено,  надо входить так, словно положено. Никаких
сомнений.
     - Вы куда, гражданин? - спросил его голос.
     Коля не оборачивался и не видел хозяина голоса.
     - Мне Мученика нужно, - сказал Коля. - Товарища Мученика.
     - Какого там еще Мученика? - рявкнул голос.
     - Елисея Борисовича,  -  откликнулся другой голос,  изнутри здания. -
Только он уехал в Севастополь. Час как уехал.
     Коля  не  осмеливался обернуться,  потому что  в  Ялте  он  мог  быть
известен - с гимназических времен. Он топтался в дверях, мешал проходить.
     - А завтра он будет? - спросил Коля, незаметно перемещаясь в темноту.
     - Эй, Хачик, завтра он будет?
     - Завтра он должен быть.  Как же завтра без него? - Снова смех. Потом
какой-то  строгий  голос  -  совсем  уж  издали  -  оборвал  неуместный  в
революционном учреждении смех:
     - Ну,  раскудахтались,  воины!  На весь свет кричать будете?  Кто там
Мученика спрашивает?
     - Я завтра приду,  -  сказал Коля и быстро пошел прочь в надежде, что
за ним не побегут.
     В самом деле не побежали.
     Он  быстро шел  к  автомобилю по  берегу речки,  и  веселый гул скоро
перекрыл голоса, доносящиеся от Совета.
     - Поехали в Севастополь.  По крайней мере я узнал,  что они на завтра
что-то планируют.
     На  этот раз новая случайность задержала Беккера.  Машина не пожелала
заводиться.  Ефимыч руки  себе оторвал,  крутя ручку стартера,  потом Коля
сменил его -  в переулке,  где они остановились, было совсем темно. Ефимыч
достал фонарик и  открыл капот.  Он  ушел с  головой внутрь,  и  из мотора
доносились лишь его приглушенные ругательства. Потом он вынырнул из мотора
и сказал:
     - Полчаса придется погодить, никак не меньше.
     - А нельзя короче?
     - Откуда я знаю,  господин Берестов? - обиделся Ефимыч. - Ну откуда я
знаю? Буду стараться.
     Было жутко холодно. Шинель продувало насквозь.
     - Я тогда вниз спущусь, - сказал Коля, - в кафе посижу.
     - В каком кафе?
     - Во <Франции> - это ближе всего.


     Когда Лидочка вернулась из ежедневной прогулки к  платану и поужинала
в  небольшом кафе возле гостиницы,  где ее уже знали,  и жена хозяина сама
делала ей яичницу с  ветчиной,  она раскрыла <Свободную Тавриду> в надежде
увидеть если не  упоминание об Андрюше,  то хотя бы какую-нибудь ниточку к
розыску его. Скоро месяц, как Лидочка ждет его, не смея отойти от платана,
у которого она изучила каждую морщину коры.
     Лидочка разулась,  надела шлепанцы -  незаметно для  себя она обросла
каким-то добром:  и книжками, и бельем, и новой юбкой, и теплыми ботиками,
- если теперь придется уезжать,  без чемодана не  обойтись.  Как раз вчера
Лидочка побывала в  магазине Тарасова и  купила там  вполне приличный,  из
натуральной кожи,  варшавский чемодан,  небольшой  и  даже  элегантный.  А
сегодня  собралась  приобрести  под   цвет   чемодана  ридикюль,   который
присмотрела в лавке на набережной.
     Усевшись в кресло,  Лидочка начала проглядывать газету,  внимательно,
не пропуская ни строчки,  - все равно некуда спешить. Теперь до десяти она
никуда не двинется,  а в десять они будут с портье Георгием Львовичем пить
кофе - он его сам заваривает в швейцарской.
     Газетные новости были обычными -  к ним Лидочка уже привыкла: споры в
Петроградском Совете,  перемещения во Временном правительстве, Керенский -
новый  военный  министр...  Никаких  сведений о  бесследно пропавшем вожде
эсдеков  (большевиков) Ульянове-Ленине.  Гучков  подозревает международный
социалистический заговор. Возможно, В. Ульянов-Ленин уже в Петрограде...
     Митинг  в  Симферополе.  Рабочие  железнодорожных мастерских  требуют
ввести восьмичасовой рабочий день.  Видный эмиссар Елисей Мученик выступил
на митинге в поддержку требований рабочих.  Эту фамилию Лидочка запомнила.
Мученик успевал быть  в  трех  местах  одновременно.  Состоялось заседание
Ялтинского совета  -  приняты важные решения.  Из  выступления вездесущего
Мученика (когда он  успел приехать из  Симферополя в  Ялту?):  <В  те дни,
когда  нация  должна  объединиться в  единый  тяжелый революционный кулак,
чтобы раздавить гидру контрреволюции, атмосфера благодушия опасным болотом
растекается по  Южному  берегу  Крыма.  Романовы пользуются плодами  труда
своих рабов,  отдыхая в имениях, построенных кровью и потом крепостных...>
Наверное,  он  худой,  чахоточный,  изможденный и  озлобленный ссылками  и
каторгой. Он мстит Романовым за своих товарищей.
     Ниже - мелким шрифтом: сообщение из Севастополя. Вчера там состоялось
собрание  запасных в  полуэкипаже,  посвященное плохому  состоянию зимнего
обмундирования.  Капитан  первого ранга  Гостеско заверил слушателей,  что
состав с  шинелями и  бушлатами уже покинул Киев.  После капитана Гостеско
выступил адъютант командующего флотом лейтенант А. Берестов. Он познакомил
собравшихся с обстановкой в Питере и ответил на многие вопросы. Он сказал,
в частности, что флот стоит перед большими событиями - нужно быть готовыми
отразить любое нападение германо-турецких дредноутов...
     Сначала,  выхватив  глазами  <А.  Берестов>,  Лидочка  чуть  было  не
кинулась собираться -  ехать в Севастополь.  Но потом перечитала и поняла,
что это - однофамилец. Конечно же - однофамилец! Андрюша никогда не служил
по флоту,  а уж для того,  чтобы стать лейтенантом, следует прослужить лет
десять.  Странное совпадение.  Конечно же,  она  съездит в  Севастополь...
может быть,  завтра.  Она посмотрит на  того офицера.  Ей  ведь достаточно
посмотреть издали.
     Лидочка отбросила газету и хотела было взяться за книжку.  Книжки она
брала в пустой и холодной городской библиотеке.  Ей казалось,  что,  кроме
нее  и  одного  чахоточного  студента,   никто  туда  не  ходит.  Это  был
исторический  роман  Конан  Дойла,  она  сама  отыскала  его  на  полке  -
библиотекарь,  мрачный,  закутанный в серый платок -  лишь нос наружу,  не
возражал,  чтобы  Лидочка сама  выбирала книги.  И  удивлялся,  зачем  она
приносит книжки обратно?
     Она прочла полстраницы.  Потом захлопнула книжку. Посмотрела на часы.
Нет,  последний автобус на  Севастополь давно ушел  и  лучше будет поехать
туда  завтра на  пароходе.  Если  не  будет  шторма.  А  какое  расписание
пароходов до Севастополя?
     Лидочка уговаривала себя, что Андрюши нет в Севастополе. Это какой-то
другой человек,  моряк, может, даже немолодой. Важнее оставаться здесь - в
Ялте. Только последняя дура помчится в Севастополь.
     Убедив  себя  в  бессмысленности такого  поступка,  Лидочка  натянула
ботики, быстро оделась и сбежала вниз.
     Портье стоял на своем месте за стойкой.
     - Лидия? - удивился он. - А я еще не ставил кофейник.
     - Я на минутку, Георгий Львович, - сказала Лидочка. - Я на набережную
и обратно.
     - Может,  дать тебе сопровождающего?  -  сказал портье. Он показал на
группу постояльцев,  лениво перекидывавшихся в карты за столиком у входа в
закрытый ресторан.
     - Ни в коем случае!  -  засмеялась Лидочка, закутываясь шарфом, чтобы
защититься от острого весеннего ветра,  что несся с моря.  Она побежала по
скудно освещенной набережной к  причалу,  где  висела доска с  расписанием
пароходов.
     Было уже совсем темно -  часов десять,  не меньше. Волны за парапетом
угадывались  только  по   белой  пене...   Лидочка  добежала  до  доски  с
расписанием.  Сюда долетали брызги от моря,  она сразу окоченела, а фонарь
был так далеко от расписания,  что не было возможности прочесть,  когда же
отправляется первый пароход в Севастополь.
     Лидочка растерянно оглянулась -  о таком препятствии она не подумала.
Может,  вернуться в гостиницу и попросить у Георгия Львовича фонарь?  Пока
Лидочка размышляла,  ветер  неожиданно усилился и  принес  с  собой  такой
плотный и  холодный заряд  брызг,  что  Лидочка кинулась бежать  от  моря.
Впереди была  лишь  ярко освещенная витрина кафе <Франция>,  единственного
открытого в это время на набережной.
     Завидев бегущую от  моря женскую фигуру,  швейцар <Франции> приоткрыл
дверь и впустил Лидочку. За последний месяц она уже не раз бывала здесь.
     - Вы что на ночь глядя?  Простудиться решили?  - Швейцар был ворчлив,
усат, броваст - фуражка с золотым галуном на самые глаза.
     - Ой,  не говорите!  - ответила, задыхаясь, Лидочка. - Не думала, что
живой добегу.
     - Ну погрейтесь,  кофейку выпейте.  У  нас сегодня тихо,  биндюжников
нету, офицеры тоже по номерам отсиживаются.
     - Спасибо. - Лидочка наслаждалась теплым уютном кафе.
     Она прошла в  небольшой зал и  сразу увидела Колю Беккера -  в  форме
морского офицера,  повзрослевшего,  ставшего еще красивее Колю. Коля сидел
за  столиком один,  перед  ним  стояла чашка  кофе  и  рюмка коньяка.  Она
обрадовалась,  увидев его, но не потому, что соскучилась или была одинока.
Коля -  именно тот человек,  который объяснит ей,  кто такой А.  Берестов,
адъютант командующего флотом.  Коля наверняка его видел и обратил внимание
на это совпадение.
     Лидочка прошла через весь полупустой тихий зал,  подошла к  столику и
спросила лукаво:
     - У вас свободно? Вы позволите девушке к вам присоединиться?
     Дама за соседним столиком,  что сидела в обществе грузного тоскливого
полковника, сделала возмущенную мину:
     - Ну и нравы!
     Коля поднял голову, увидел Лидочку и сказал:
     - Я как раз о тебе думал.
     Он поднялся и подвинул стул, предлагая Лидочке сесть.
     Словно они расстались вчера -  добрыми приятелями. И встретились, как
договорено.
     - Ты что здесь делаешь? - спросила Лидочка.
     - Могу тебе задать такой же  вопрос,  -  сказал Коля.  Он взглянул на
дверь. - Ты одна?
     - Одна, - сказала Лидочка.
     Даже в  самой безопасной ситуации нельзя нарушать правил конспирации,
ругал себя Коля.  Что мне стоило потерпеть на холоду,  пока Ефимыч починит
мотор?  Что потянуло меня в это чертово кафе? Нет, не Лидочка его пугала -
хоть и екнуло нерадостно сердце, когда увидел ее рядом со столиком. Увидел
бы ее заранее - скрылся бы. А ведь знал, что она в Ялте. Но чтобы Лидочка,
недавняя гимназистка,  смело входила одна в вечернее кафе,  в такое время!
Что должно было произойти с ней?
     В тот момент Коля не думал о том,  что он - Андрей Берестов. Странно,
но, когда увидел мельком Лидочку на набережной несколько дней назад, сразу
подумал - где же сам Берестов? Но сейчас ни о чем не подумал.
     Изменилась  ли  Лидочка?  По  первому  взгляду  с  Лидочкиной хрупкой
красотой ничего не произошло.  Но, наверное, это не так - все мы меняемся.
И  Лидочка осунулась,  глаза  стали больше и  тревожнее.  Волосы причесаны
иначе -  плотно стянуты в  пучок на  затылке.  И  это насилие над волосами
чуть-чуть оттягивает уголки глаз кверху и  резче обозначает скулы.  В лице
появляется нечто ориентальное.
     - Я  здесь на минутку,  по делу -  еду в  Севастополь,  но вот машина
сломалась.
     - Ты там служишь?
     - В штабе флота.
     - Ты получил новые чины? Я плохо в них разбираюсь.
     - Ничего интересного, - сказал Коля. - Служу. Как все. Кого-нибудь из
знакомых видела?
     - Давно никого не видела, - сказала Лидочка.
     - Тебе кофе заказать?
     - Без сахара.
     Коля поднялся и пошел искать официанта.  Лидочке было слышно,  как за
портьерой он  ссорится  с  официантом,  потому  что  официанту не  хочется
служить, а хочется заседать в Совете.
     - Я обратил внимание, - раздраженно сказал Коля, возвращаясь и садясь
за  столик,  -  что  простонародье  ждет  от  революции  не  столько  благ
материальных, как возможности поговорить на пустые темы.
     - Тебе не нравится революция?
     - Почему?  Мне она нравится.  В определенных пределах.  Например, для
меня она открыла дорогу -  во времена революционных потрясений открываются
пути для смелых и умных людей.  Не будь революции,  я сидел бы в береговой
артиллерии и  ждал,  пока  приплывет <Гебен> и  расстреляет меня вместе со
всей батареей. Но ты расскажи, что с тобой было эти годы.
     - Я уезжала.
     - Куда?
     - Куда, с кем - это долгий разговор.
     - А зачем вернулась?
     - Коля, я разыскиваю Андрея.
     Кофе был теплый,  жидкий -  то  ли  кофе,  то  ли плохой чай.  Молока
официант не принес.
     - Андрея? А вы... разве он... - Коля был удивлен.
     - Мы потеряли друг друга.  А мне его надо найти. Я думала, что ты мог
встречать его или видеть.
     - Нет,  я его не видел... - Коля ответил как бы с оттяжкой - это была
не пауза,  но заминка.  И Лидочка,  готовая к неискренности, сразу уловила
это.
     - Не видел или ничего не знаешь? И фамилии не встречал?
     - Я  ничего не  знаю об  Андрее.  Ты прости,  что я  не могу с  тобой
побыть.  Но  мне надо срочно возвращаться в  Севастополь.  Ты у  родителей
живешь? По старому адресу?
     - Ты  в  Севастополь на  машине?  -  спросила  Лидочка.  Они  странно
разговаривали,  будто  почти  не  слышали  собеседника.  Даже  отвечая  на
вопросы, в самом деле думали о другом. О своем.
     - Да, сейчас уже еду. Ты прости.
     Коля достал аккуратный бумажник.  У Коли всегда все было аккуратное -
и бумажник, и ножик, и носовой платок. Он достал оттуда деньги, положил на
стол.
     - Мы обязательно увидимся, - сказал он.
     - Погоди, - сказала Лидочка. - Ты возьмешь меня с собой.
     - Еще чего не хватало!
     - А  почему?   -  Лидочка  поднялась  тоже.  -  Мне  срочно  нужно  в
Севастополь.
     - Не на ночь же глядя.
     - Мне  все  равно.  Вместо того чтобы четыре часа болтаться завтра на
пароходе, я доеду с тобой. И спокойнее. И к тому же на билете сэкономлю.
     При  последних  словах  Лидочка  улыбнулась,  словно  приглашая  Колю
разделить шутку.
     - Я и не подумаю тебя брать, - сказал Коля. - Это служебная машина.
     Они уже оделись и, продолжая разговаривать, вышли на улицу.
     - Наш автомобиль перегружен? - иронизировала Лидочка.
     Коля понимал,  что  она  пойдет с  ним до  автомобиля -  и  что тогда
делать? Какая незадача! Она же назовет его Беккером!
     - Коля,  я бы не стала тебя просить,  если бы не нужда. Ты послан мне
Богом, буквально послан.
     Ветер несся с  моря,  колючий,  бешеный,  порывистый,  он нес с собой
ледяные капли -  будто был ноябрьским, а не майским. Лидочка ухватилась за
локоть Коли.
     - Где твой автомобиль? - Лидочке приходилось кричать.
     - Вон там,  за углом.  Но я тебя все равно не возьму.  Севастополь не
место для благородных девиц.
     - Город как город!  -  ответила Лидочка.  - Я там жила. Не придумывай
глупостей, Беккер!
     С  каждым шагом автомобиль был  все  ближе.  Мерное урчание двигателя
донеслось сквозь шум ветра. В лица им вспыхнули фары.
     - Ваше  благородие!   -   послышался  голос  в  относительной  тишине
переулка. - Я здесь! Мотор как часы работает.
     Тут  только Ефимыч увидел,  что Коля не  один,  с  девушкой,  которая
повисла у него на руке.
     - Здравствуйте,  - сказала Лидочка. - Я очень прошу - возьмите меня с
собой - мне очень нужно в Севастополь. Срочно.
     - Мое дело маленькое, - сказал Ефимыч. - Как господин Берестов?
     - Что?  -  Лидочка обернулась к Коле. Фары били ему в лицо, как лампа
на  столе  Вревского,   -   тот  любил  поворачивать  свет  лампы  в  лицо
подозреваемому преступнику - чтобы ослепить.
     Коля закрылся ладонью от света.
     - Ефимыч! - крикнул он. - Выключи фары! Я же ничего не вижу!
     - Коля! - сказала Лидочка. - Что это значит?
     - А что случилось?
     - Как он тебя назвал?
     - Лидочка,  завтра я вернусь, даю тебе честное слово - жди меня в том
же кафе. Я тебе все расскажу. Честное слово.
     - Нет,  Коля,  я еду с тобой.  А если ты меня не возьмешь, я найму за
любые деньги извозчика,  и он меня к утру довезет до Севастополя. И я тебя
все равно найду.
     - Лида, ты же ничего не понимаешь.
     - Тогда поехали, и по дороге ты мне все расскажешь.
     - Лида, я не могу взять тебя с собой.
     - Господин матрос.  -  Лидочка рванулась к машине. - Господин матрос,
скажите, как зовут вашего начальника?
     Ефимыч понял: лейтенант Берестов оставил здесь девицу и скрывается от
нее.  Может,  даже представлялся под  чужим именем,  а  теперь она  узнала
настоящее.  Смешно, конечно, но нам что за дело до господских утех? Ефимыч
хмыкнул и счел за лучшее не услышать вопроса.
     Лидочка между тем вырвала руку у Коли,  подбежала к машине, повернула
ручку задней дверцы и влезла внутрь.
     - Лидия!  -  Коля старался говорить с  ней,  как говорят с  маленьким
непослушным ребенком как  раз  перед тем,  как  начать его пороть:  доводы
рассудка исчерпаны, терпение лопнуло, еще мгновение...
     - Поехали!  -  крикнула Лидочка изнутри -  она  исчезла под  поднятым
верхом автомобиля.
     Коля  протянул руки внутрь мотора,  намереваясь вытащить Лидочку.  Он
возил руками в  темноте,  рычал от  бессильной ненависти к  ней.  Господи,
крутилось у  него в  голове,  Господи,  я  целовал ее и клялся ей в любви,
Господи, избавь меня от этого кошмара!
     Коле  удалось схватить Лидочку за  горячую руку.  Чуть  не  сломав ей
пальцы,  он  рванул  Лидочку  к  себе,  но  короткий  предупреждающий звук
клаксона пронзил его нетерпение и ненависть.  Не отпуская рвущихся пальцев
Лидочки, он обернулся:
     - Что?
     - Патруль!
     Коля и сам увидел,  как в переулок завернули - то ли на шум, то ли по
ритуалу обхода -  два  солдата с  винтовками.  Первый,  что  шел  впереди,
принялся снимать с плеча винтовку:
     - Стой! Что за шум?
     Коля отпустил пальцы Лидочки и прыгнул в машину.
     - С дороги!  - крикнул Ефимыч, нажимая на газ. - Дорогу Черноморскому
революционному флоту!
     Автомобиль  кинулся  на  солдат,  как  медведь,  и  те  расступились,
освобождая дорогу. Они что-то кричали следом, но машина, набирая скорость,
катилась под откос к главной дороге.
     Управляя автомобилем,  Ефимыч  не  оглядывался и  ничего не  говорил,
точно ничего и  не  произошло.  Но  ему  было слышно любое громкое слово с
заднего сиденья,  поэтому Коля с  Лидочкой говорили тихо,  и Лидочка имела
как бы преимущество перед Колей -  в любой момент она могла повысить голос
или позвать Ефимыча.
     - Ну чего ты добилась?  -  Коля шепотом наклонился к  уху Лидочки.  -
Зачем тебе это? Лучше сойди. Сойди у <Ореанды>, еще не поздно. И вернешься
домой.  Или  мы  можем тебя довезти до  дому -  ты  за  армянской церковью
живешь?
     - Мне не надо домой, - сказала Лидочка, не заботясь особенно, услышит
ее шофер или нет.  -  Я  хочу знать правду.  И думаю,  что смогу ее узнать
именно в Севастополе.
     - Что тебе нужно узнать?
     - Мне нужно узнать,  кто такой лейтенант Берестов, о котором написано
в сегодняшней <Тавриде>.  Он выступал на митинге в полуэкипаже и рассказал
о положении дел с революцией.
     - Если ты узнаешь правду, ты уйдешь?
     - Не знаю, Коленька, не знаю. Эта правда должна меня убедить.
     Глаза привыкли к темноте,  и Коля видел, как блестят Лидочкины глаза.
Ничего не было видно, но глаза блестели.
     Ялта  осталась позади  -  пошли  низкие татарские сакли  с  каменными
заборами между ними.
     - Ты уже догадалась, - прошептал Коля. - Ты же догадалась, что я взял
фамилию Берестова.
     - Зачем?  - спросила Лидочка дрогнувшим голосом. Признание Коли вдруг
испугало ее.  Если он  так  спокойно говорит о  том,  что он  -  Берестов,
значит, можно? Значит, с Андрюшей что-то случилось?
     - Лидочка, я тебе завтра объясню. Я не могу везти тебя в Севастополь.
Останови, Ефимыч, дама сойдет.
     - Коля,  -  сказала Лидочка,  -  ты можешь меня убить, но добром я не
уйду.
     - Лида, ты что говоришь!
     - Ты  можешь  выкинуть меня  из  мотора,  но  я  завтра  же  приеду в
Севастополь и найду тебя!
     - Лида!
     - Ваше благородие, остановимся или дальше ехать?
     - Останови, - сказал Коля, решившись.
     Машина  съехала к  обочине.  Город  уже  кончился -  близко к  дороге
подходил обрыв. По обрыву падал маленький водопадик - в палец толщиной. Но
шумел, как настоящий.
     Коля повлек Лидочку за собой. Они шли в свете фар - может, Коля и сам
не хотел оказаться в  темноте.  Они уходили от машины,  а  фары следили за
ними, как два глаза светящейся стрекозы.
     - Слушай,  -  сказал Коля,  когда ему  показалось,  что Ефимыч уже не
услышит,  -  я  подробнее потом все расскажу.  А  сейчас я только коротко,
хорошо?
     - Говори.
     - Мне случайно попали документы Андрея.
     - Как так случайно?
     - Понимаешь,  это уже было давно...  полгода назад.  Я  не  хотел ими
пользоваться.
     - Коля, расскажи все по порядку. Что с Андреем?
     - Ты не знаешь? Ты, честное слово, не знаешь?
     - Что я должна знать?
     - Что Андрея... нет.
     - Почему ты так говоришь? Как ты смеешь?
     - Не кричи, Лида. Я знаю, что вы с ним вместе бежали, я не спрашиваю,
что произошло и  почему ты одна,  -  я  же не спрашиваю.  Я понял,  что ты
осталась там, а он вернулся, да?
     - Ты не то говоришь! Ты должен говорить правду!
     - Я  сказал правду.  Я  сказал...  Когда  стало  известно про  смерть
Андрюши, Вревский передал мне его бумаги. Ну зачем они Вревскому?
     - Кто тебе сказал, что Андрея... нет?
     - Ну это же все знают!
     - Ты его обокрал! Ты украл его документы, зачем ты это сделал?
     - Клянусь тебе всем святым, что эти документы я получил от Вревского.
Он закрыл дело, он отдал мне весь пакет, чтобы я отвез в Симферополь Марии
Павловне.  Но ты...  да погоди ты!  - но сначала я не мог уехать - не было
отпуска, а потом революция - я попал в Севастополь...
     - Нет,  -  повторяла Лидочка,  отходя от  Коли,  и  тот шел за ней по
слабеющей дорожке света. - Нет, этого не может быть!
     Вдруг она замерла,  подняла руку -  тень ее  была жутко длинной,  она
уходила в бесконечность, сливаясь с чернотой.
     - Если все так,  почему ты -  Андрей Берестов? Почему не передал тете
Марусе, а взял?
     - Это самое простое,  - сказал Коля. - Когда я приехал в Севастополь,
там  начались гонения на  людей  с  немецкими фамилиями -  тебе  этого  не
понять. И я вспомнил, что у меня есть документы Андрюши. Они же ему уже не
нужны.  И я их позаимствовал.  В этом не было плохого.  Если кто и имел на
это право - только я. Я же его друг.
     - Я тебе не верю!  - Лидочка побежала по дороге, в темноту, и ей было
все  равно,  куда бежать,  потому что  все потеряло смысл:  и  плавание во
времени,  такое долгое,  и  жертвы,  и  расставание с родными,  и со своим
временем - все теряло смысл без Андрюши.
     До той минуты Лидочке не приходила в  голову  мысль,  что  с  Андреем
могло  что-то  случиться.  Она  убедила себя,  что он опоздал - он все еще
плывет по волнам времени,  и она его дождется.  Известие о  смерти  Андрея
было настолько невероятно и подло, что об этом можно было пока и не думать
- нужно было только изобличить  Беккера,  который  все  это  придумал.  Он
объявил себя Андрюшей ради какой-то своей выгоды.  И в то же время, убегая
от Коли,  она убегала от страха,  который он нес в себе,  -  ведь  он  мог
повторить, что Андрюша умер.
     Коля  пробежал за  ней  несколько шагов  и  остановился,  потому  что
исчезновение Лидочки во тьме было выходом -  вот и нет ее. А куда убежала?
Не знаю - наверное, домой, к мамочке.
     Но неожиданно на этой сцене появился третий персонаж,  которому ранее
была уготована роль зрителя.
     Ефимыч нажал на газ и, гудя, медленно двинул машину вперед. Коля чуть
не попал под колеса,  отскочил к обрыву,  балансируя на краю, - яркие лучи
света гнали перед собой темноту,  пока не выхватили из нее светлую фигурку
Лидочки.
     И та остановилась, как бы прижатая светом к дороге.
     Клаксон призывно гуднул два раза.  Он звал ее,  и Лидочка вернулась к
машине.  Ефимыч открыл дверцу,  и  Лидочка взобралась внутрь.  Послышались
частые шаги - подбежал Коля.
     - Это что?  -  Он задыхался от быстрого бега и гнева. - Ты что? С ума
сошел? Да ты понимаешь, что сделал? Ты же меня задавить мог!
     - Не дай Бог! - серьезно ответил Ефимыч.
     Машина закачалась на рессорах - рядом с Лидочкой устроился Коля.
     Он молчал и  тяжело дышал,  как будто долго бежал в  гору,  Лида тоже
молчала - в голове у нее была экзаменационная тупость - ни одной мысли, ни
одного чувства.
     Коля перевел дух и сказал:
     - Мы подвезем тебя до дома?
     - Нет,  -  сказала Лидочка тоже спокойно -  все уже кончилось.  И она
была сильнее Коли -  не только потому,  что у  нее обнаружился неожиданный
союзник,  но и  оттого,  что она ровным счетом ничего не боялась и ей было
нечего терять - а Коля и боялся, и терял.
     - Чего ты хочешь? - спросил Коля.
     - Мы поедем в Севастополь, - сказала она. - Я возьму у тебя документы
и бумаги Андрея. Я тебе не верю. Я должна увидеть их собственными глазами.
     - Но где ты будешь ночевать?  Мне же надо в штаб.  Немедленно. У меня
очень важные дела.
     - В гостинице переночую.
     - Ты не попадешь в  гостиницу,  ты не представляешь,  как переполнены
гостиницы в Севастополе.
     - Да не волнуйся ты за меня!  -  Лидочка повысила голос. - На вокзале
подожду, на пристани, ничего со мной не случится.
     - Делай как хочешь. Я покажу тебе эти документы, - сдался Коля.
     Наступила тишина -  ее  лишь  подчеркивал ровный шум  мощного мотора,
который со  скоростью пятьдесят километров нес  вперед <Руссо-балт>.  Фары
выхватывали скалы,  поросшие колючками,  а затем уходили в пустоту,  когда
машина делала поворот.
     И тут Лидочка заплакала.  Она еще не верила, но уже понимала, что так
могло случиться.
     - А ты точно знаешь? - спросила она тихо.
     - Я хотел бы, чтобы было иначе, - искренне ответил Коля. - Я бы очень
хотел,  чтобы он был жив.  Неужели я  бы позволил себе взять это,  если бы
Андрей был жив?
     - А как это случилось? С Андреем?
     - Я  не знаю.  Мне Вревский не рассказал.  Кажется,  что его узнали -
была перестрелка, и он погиб.
     - А где... где Андрюша... где его похоронили?
     - Я не знаю.
     - Ты лжешь. Ты, конечно, лжешь!
     - Наверняка  об  этом  было  в  газетах,  - сказал Коля.  - Ты можешь
проверить.  Возьми в библиотеке подшивки газет за осень прошлого года. Там
написано - я помню, что писали.
     - Хорошо,  -  сказала Лидочка,  -  ты  прав.  Мне  надо  было  раньше
догадаться про библиотеку.
     Ефимыч затормозил так резко, что пассажиров кинуло о спинки переднего
сиденья. Коля умудрился привстать и понял, что дорогу перегородило упавшее
дерево.
     Мотор  остановился  -  Ефимыч  высунулся  из  мотора,  вглядываясь  в
темноту.   И  в  движении  его  была  тревога,  которая  сразу  передалась
пассажирам.
     - Что там? - спросил Коля.
     Ефимыч сказал:
     - Люди.
     И они сами увидели людей -  из-за дерева не спеша вышли три человека.
Двое с винтовками. Один, первый, с револьвером в руке. Одеты они были так,
что  казались на  первый взгляд военными,  но  потом ты  понимал,  что они
скорее всего  не  военные люди.  Одежда была  военной,  но  ни  погон,  ни
петличек, ни кокард у них не было.
     - Выходите!  -  крикнул тот, кто стоял первым, и помахал револьвером,
показывая, что нужно выходить.
     - Это кто такие? - спросила Лидочка.
     - Бандиты, ясное дело кто, - сказал Ефимыч, вылезая из автомобиля.
     - Погоди.  -  Коля остановил Лидочку, которая хотела было последовать
примеру  шоффера.  Захрустела  бумага.  Чуть  не  оторвав  пуговицы,  Коля
расстегнул черную  шинель  и  вытащил из-за  пазухи  небольшой конверт.  -
Спрячь,  быстро.  -  Коля смотрел, как вооруженные люди шли к машине. Один
остановился и, проводя руками по бокам Ефимыча, обыскивал его.
     - Что это? - спросила Лида.
     - Спрячь.  Далеко, как можно дальше. Тебя не будут обыскивать, а меня
будут. И машину будут обыскивать.
     - Почему?
     - Я  думаю,  что Ялтинский совет узнал о  моих делах и послал погоню.
Если они найдут письмо - мы погибнем. Скорей же!
     Лидочка быстро спрятала конверт за корсет -  конверт был теплым - это
было странно и почти забавно, - он хранил тепло Колиного тела, а Андрюшино
тело холодное...


     Лидочка дрожала,  но от горя,  а не от страха.  Коля сделал несколько
шагов навстречу бандитам, встал к ним почти вплотную - заговорил:
     - Я хочу знать, кто посмел остановить мой мотор?
     Главный бандит оттолкнул Колю,  тот не ожидал толчка,  пошатнулся, на
секунду его речь прервалась.
     Ефимыч отошел к  Лидочке,  подхватил ее,  потому что увидел,  что она
теряет сознание.
     - А  ну  пошли!  -  приказал главный бандит.  Пистолет он направил на
пленников.
     - Погоди, - сказал Ефимыч, - видишь, барышне дурно!
     - Барышню можешь здесь  бросить,  -  сказал бандит.  Второй почему-то
рассмеялся. И заговорил, смеясь, не по-русски. Ефимыч был из Пскова, он не
догадался,  что за язык.  А Коля понял -  татарский.  Правда,  он его знал
плохо.  Плохо,  но достаточно,  чтобы понять слова бандита: <Оставь и меня
здесь. Я посмотрю, она не убежит>.
     - Молчать! - сказал главный бандит по-русски. - Все молчать!
     Ефимыч взял Лидочку на  руки,  она была легкая,  тонкая,  он понес ее
следом за главным бандитом.  Потом шел Коля,  потом еще один бандит.  Тот,
который смеялся, остался у автомобиля.
     Они  шли  недолго,  по  заросшей  кустарником просеке,  поднимаясь от
дороги вверх,  свернули за  выступающую скалу и  оказались на поляне,  где
стояла небольшая каменная,  в одно окно, хижина, перед ней горел костер, у
костра сидели несколько человек. Никто не встал навстречу.
     Главный бандит заглянул в слабо освещенную дверь хижины.
     - Не приходил? - спросил он по-татарски. Только Коля его понял.
     - Скоро придет, - откликнулись из хижины.
     Ефимыч опустил Лидочку на землю у костра,  но не рядом,  а за спинами
сидевших там бандитов. Голову ее он положил себе на колени.
     - Воды дай, - сказал он.
     Люди у  костра оглядывались.  Потом один из  них зачерпнул кружкой из
котелка, висевшего на костре, и протянул Ефимычу.
     - Ранили или больная? - спросил он.
     - Плохо ей стало, испугалась, - сказал Ефимыч.
     - Это бывает, - сказал бандит.
     Ефимыч принялся дуть на воду.  Коля стоял неподалеку,  руки за спину.
Во  всей  этой  сцене была  какая-то  задумчивость,  замедленность,  будто
действие происходило во сне или под водой.
     Так  продолжалось минуты  три-четыре.  Ефимыч  дал  Лидочке  хлебнуть
горячей воды.  Она закашлялась.  Ефимыч помог ей  сесть рядом,  на  тонкие
бревна, лежавшие у костра. Он поддерживал ее. Лидочка плохо соображала.
     Из хижины вышел пожилой татарин -  если о прочих нельзя было сказать,
татары они  или русские,  потому что одеты они были в  военную одежду,  то
этот человек был одет, как татарский крестьянин.
     - Ты их обыскал?  - спросил он.  Опять же по-татарски. Уверенный, что
никто из пленников его не поймет.  Не  мог  же  он  догадаться,  что  этот
морской  офицер вырос на Глухом переулке в Симферополе,  где каждая третья
семья - татары?
     - Они не будут стрелять, - сказал тот.
     - Ты не знаешь. Ты бумагу возьми.
     - Встань - пойди сюда, - сказал бандит Коле. По-русски.
     - Зачем?
     - Тебе сказали. И подними руки.
     - Вы не имеете права!  -  сказал Коля.  -  Я представляю Черноморский
флот.   Вы  понимаете,  что  это  значит?  Одного  выстрела  шестидюймовки
достаточно, чтобы от вашего логова ничего не осталось.
     - Твоя шестидюймовка не  знает,  куда стрелять,  -  сказал бандит.  -
Пускай стреляет.  А ты руки подними -  подними, подними, я тебя не обижаю,
это порядок такой.
     - И  обыщите машину!  -  раздался голос из  хижины.  Голос был знаком
Коле.
     Коля понял, что они искали письма из Ай-Тодора.
     Коля осторожно кинул взгляд на Лидочку. Она могла понимать татарский.
Только бы не испугалась и не отдала письмо.
     Бандит провел руками по  бокам Коли,  по ногам,  между ног.  Полез во
внутренний карман -  вытащил бумажник.  Коля терпел - он пытался уговорить
себя, что все это происходит не с ним - что он читает в романе Кервуда или
Жюля Верна.  Руки у  бандита были холодные,  а  изо рта пахло луком.  Было
противно,  но Коля терпел.  И думал сейчас не о себе,  а о том,  что нужно
спасти письмо.  Это странные бандиты, они ведут себя совсем не как бандиты
- они ищут письмо.  Если бы не татарская речь,  Коля не сомневался бы, что
засада подстроена Ялтинским советом, который подозревает Колчака в связи с
Романовыми.  Но это были крымские татары. Значит, у Ялтинского совета есть
свои татарские банды?
     Бандит сказал:
     - Застегивайся. - И понес бумажник Коли своему начальнику.
     В одной руке у него был бумажник. Во второй - маленький флакон.
     - Это что такое? - спросил татарин строго. - Это яд, да?
     Коля не сразу сообразил,  что это флакон французских духов, взятый им
с трюмо императрицы в подарок Раисе.
     - Духи, - сказал Коля с облегчением. - Понюхай, если не веришь.
     Теперь наступила очередь Ефимыча.
     - Давай подними руки, обыскивать буду, - сказал бандит.
     - Мы его у машины обыскали, он пустой, - прозвучало в ответ.
     Пожилой татарин зашел в хижину и передал тому,  кто был там, бумажник
Коли  и  пузырек с  духами.  Как  жаль,  что  окошко в  хижине так  мало и
расположено высоко, тысячу рублей отдал бы за то, чтобы увидеть рожу этого
ялтинского агента. Ведь не выходит! Значит, узнал Колю и не хочет, чтобы и
тот узнал его.
     - Эй!  -  крикнул старый татарин,  выйдя из  хижины.  -  А  что там в
автомобиле?
     Как бы в ответ на вопрос из темноты вышли люди.
     - Нет, - сказал первый. - Ничего нет.
     - Должно быть! - раздался голос из хижины. - У женщины ищите!
     - У нее ничего нет!  -  сказал Коля быстро.  -  Клянусь честью, у нее
ничего нет! Мы только что встретились.
     Увидев,  что  бандиты обернулись к  сидящей у  костра,  обняв колени,
Лидочке, Ефимыч встал и вытащил из костра полуобгоревший сук.
     - Только троньте, - сказал он. - Только троньте.
     - Зачем бабу трогать? - сказал молодой бандит. - Сам трогай.
     - Они могли спрятать письмо, - настаивал голос из хижины.
     Коля тоже двинулся к Лидочке.
     - Сначала убейте меня, - сказал он.
     - А  почему  не  убить?  -  сказал  молодой  бандит,  поднимая маузер
Ефимыча. Медленно-медленно...
     Коля  понял,  что  пришло время  рискнуть.  Он  так  волновался,  что
татарский язык вернулся к нему,  будто он играл на дворе десять лет назад.
И он закричал на жаргоне городских татарских мальчишек:
     - Не  смей трогать мою невесту!  Только попробуй!  Я  уйду в  ад,  но
возьму с собой ваши души! Пусть ваших невест щупают чужие лапы! Пусть вашу
мать обыскивают русские! Идите сюда, собаки!
     Все стояли,  будто пораженные громом,  словно у них на глазах морской
офицер превратился в дива.
     Затрещали сучья.  От  дороги на  поляну у  костра быстро вышел  Ахмет
Керимов.


     Он  остановился  на  краю  освещенного  костром  круга  и,   медленно
поворачивая голову,  пронесся  глазами  по  лицам  участников  прерванного
сражения.
     Он увидел своих товарищей - бандитов. Они стояли полукольцом, спинами
к костру,  будто стая волков, которые остановились перед старым оленем. Он
увидел Ефимыча,  затем -  Колю Беккера.  И  сделал еще  шаг вперед,  чтобы
понять,  кто же та женщина в  сером пальто и  сбившейся набок шляпке,  что
сидит у костра, - и узнал Лидочку.
     Затем услышал, как из хижины снова звучит голос:
     - Ну идите же! Что там у вас происходит?
     Ахмет вдруг широко улыбнулся -  почему-то  ему эта картина показалась
забавной.
     - Всем вольно, - сказал он. - Перемирие.
     - Что  такое?  Керимов,  это вы?  Зайдите ко  мне,  -  послышалось из
хижины.
     - Погодите,  -  ответил Ахмет. - Я, кажется, встретил друзей, которых
не видел целую историческую эпоху.  Ведь мы расстались с вами в империи, а
встретились в республике.
     Остальные бандиты,  слыша,  насколько спокоен  и  весел  Ахмет,  тоже
заметно успокоились, распрямились, отступили назад.
     - Махмуд, дорогой, - сказал Ахмет, - расскажи, что происходит.
     Пожилой  татарин  ответил  по-татарски,  говорил  он  длинно,  другие
вмешивались,  помогали.  Коля перестал понимать -  в  ушах шумело,  начала
болеть голова.
     - Кто такой? - спросил Ефимыч. - Кто этот молодой?
     - Так не бывает, - сказала Лидочка. Но осталась сидеть.
     Конечно,  так бывало, но только в приключенческих романах, где герои,
уже привязанные к  столбам или кострам,  уже взошедшие на плаху,  чудесным
образом слышат боевой клич своих друзей.  И спадают оковы, гремят барабаны
- наши победили! Впрочем, Лидочка в этот момент не задумывалась, насколько
такое сравнение правомочно, - ей никто не грозил смертью. Хотя неизвестно,
чем бы все кончилось.
     - Все ясно,  -  сказал Ахмет, который говорил по-русски из уважения к
гостям  -  незваным и  невольным гостям.  -  Отведите девушку  в  дом.  Ей
холодно.
     Пожилой  татарин  быстро  заговорил  по-татарски.   Коля  понял:   он
напоминал, что в доме гость, который не захочет, чтобы его видели.
     - Пускай уходит, - сказал Ахмет по-русски.
     Одновременно с этими словами из дома быстро вышел высокий человек,  в
длинном черном пальто и  надвинутой на  лицо шляпе.  Левую руку он  держал
перед лицом, чтобы его не узнали.
     - Господин эмиссар! - окликнул его Коля. - От вас я этого не ожидал.
     Человек в пальто засмеялся -  смех был приглушен -  и унес этот смех,
свернув за угол дома.
     Все смотрели туда,  где скрылся человек из хижины,  молчали, будто он
обязательно должен был что-то сказать.
     И тот сказал - из-за угла хижины донесся голос:
     - Керимов, ты за это ответишь.
     Ахмет не обернулся на крик.
     - Лида, - спросил он, - ты сама пройдешь или тебе помочь?
     - Спасибо, Ахмет, - сказала Лида. - Я сама.
     Коля подошел к Ахмету. Протянул руку. Ахмет поздоровался с ним.
     - Спасибо,  -  сказал Коля,  -  как всегда,  Ястребиный Коготь,  друг
бледнолицых, прискакал вовремя.
     Он  тоже вошел в  хижину.  Там  было тепло,  теплее,  чем снаружи.  У
дальней стены  протянулась низкая широкая скамья.  Перед  ней  на  грязном
коврике  стояла  керосиновая лампа  -  от  нее  тянуло  копотью и  запахом
горелого керосина.  Он смешивался с ароматом французских духов, украденных
в Ай-Тодоре.
     - Садитесь,  -  сказал Ахмет.  -  Извините,  что так получилось. Я не
знал, что увижу вас.
     - Для  нас  это тоже неожиданность,  -  сказал Коля,  оглядывая себя,
словно ища непорядок в своем туалете. - И приятная притом.
     Лидочка рассматривала Ахмета - почти месяц она провела в одиночестве,
никого не видя, если не считать бывших соседей и соучениц, которых Лидочка
избегала,  чтобы не отвечать на вопросы,  -  и вдруг за один час встретила
сразу двоих. И, подумав так, Лидочка снова рухнула в пучину своего горя.
     - Как вы сюда попали? - спросил Ахмет.
     А Лидочка, не в силах терпеть неизвестность, перебила его:
     - Ахмет, скажи, что с Андреем? Где Андрей?
     - Ты не знаешь?
     - Ахмет, ты же его друг. Скажи правду!
     - Я думал, что ты знаешь... или тоже...
     - Ты его видел? Ты разговаривал с ним?
     - Нет, но мне сказали... я думал...
     - Врешь!  -  закричала  Лидочка,  как  базарная  торговка.  -  Врешь,
негодяй! Вы все врете, вы все завидуете ему! Вы хотите, чтобы он умер!
     И  тут  Лидочка увидела краем глаза,  что  Коля  показывает пальцем у
своего виска -  показывает Ахмету,  что она,  Лидочка,  не в себе. И Ахмет
чуть заметно кивает.
     - Не надо этих заговоров! - кричала Лидочка. - Я все понимаю.
     - Эй!  -  сказал Ахмет обыкновенным голосом,  видимо, зная, как тонки
стены хижины. - Принеси воды.
     Но  Ефимыч уже поднялся -  он вышел из хижины и  вернулся со стаканом
теплой воды, из которого уже поил Лидочку.
     - Извини, - сказал Коля. - Давай в следующий раз все обсудим. Главное
- что мы встретились. Мне надо спешно вернуться в Севастополь.
     - Погоди, - сказал Ахмет, - десять минут ничего не решают. Сначала ты
ответь мне на пару вопросов.
     Он стоял, сложив руки на груди и набычившись, словно Наполеон.
     - Можешь не  задавать,  -  сказал Коля.  -  Я  знаю,  что  ты  хочешь
спросить.  Есть ли у  меня письма от Романовых Колчаку,  которых Ялтинский
совет подозревает в сговоре с Морским штабом и даже хочет их арестовать...
Видишь,  я тоже кое-что знаю. Больше того - к тебе приехал эмиссар из Ялты
или из Симферополя - не знаю откуда. Фамилия его - Мученик. Я с ним знаком
- он из Севастополя.  Я думаю,  он тебе и заплатил,  чтобы