Роберт МАССИ

                           НИКОЛАЙ И АЛЕКСАНДРА

                   (История любви, погубившей империю)


                 [ отсутствуют главы 11,26, часть гл.24 ]


                             "Я имею твердую и полную уверенность Сюзанне,
                        что судьба России, точно также как  судьба  моя  и
                        моей  семьи,  находится  в  руках  Бога,   который
                        поставил меня на мое место. Что бы не случилось, я
                        склоняюсь перед Его волей, полагая, что никогда  я
                        не имел другой мысли, как только  служить  стране,
                        управление которой Он мне вверил".
                                                              (Николай II)

                             "В конечном счете, источником всех бед России
                        стала детская".
                                                       (Сэр Бернард Пэйрс)

                             "Императрица не желала покориться судьбе. Она
                        постоянно  говорила  о  невежестве  врачей...  Она
                        обратилась к религии, и молитвы ее  были  окрашены
                        какой-то  истеричностью.  Сцена  была  готова  для
                        появления чудотворца".
                                      (Великий князь Александр Михайлович)

                             "Болезнь наследника  наложила  тень  на  весь
                        заключительный период царствования Николая  II,  и
                        лишь она  может  его  объяснить.  Хотя  на  первый
                        взгляд это было не так, именно она оказалась одной
                        из  главных  причин  его  низвержения,   поскольку
                        сделала возможным феномен Распутина  и  привела  к
                        роковой изоляции  государя,  императрицы,  которые
                        жили в обособленном мире, всецело  занятые  своими
                        печалями и тревогами, которые приходилось скрывать
                        от всех".
                                                             (Пьер Жильяр)

                                 "Не будь Распутина, не было бы и Ленина".
                                                           (А.Ф.Керенский)



                                ОТ АВТОРА

     Как часто бывает в жизни, мысль написать эту книгу возникла благодаря
вмешательству Провидения. Десять с лишним лет  назад  нам  с  женой  стало
известно, что наш сын болен гемофилией, и я стал  выяснять,  как  решались
обусловленные этим необычным недугом проблемы в других семьях. Так я узнал
о судьбе цесаревича Алексея, единственного сына  и  наследника  последнего
русского императора Николая Второго.
     То, что я выяснил, захватило и в то же время огорчило меня. Мне стало
ясно, что болезнь царственного ребенка роковым образом повлияла на  судьбу
его родителей - царя Николая II и императрицы Александры Федоровны -  и  в
конечном счете привела к краху Императорской России. В наиболее  серьезном
политическом обзоре того периода, "Падение русской монархии", сэр  Бернард
Пэйрс,  категорически  утверждает:  "12  августа  1904  года...  произошло
событие, которое предопределило весь дальнейший ход российской истории.  В
этот день наконец родился наследник престола  -  долгожданный,  вымоленный
страстными молитвами". Пэйрс имеет в  виду  факт,  который,  по  существу,
никто и не оспаривает: пытаясь облегчить страдания сына, отчаявшаяся  мать
обратилась  за  помощью  к  Григорию  Распутину,  знаменитому   сибирскому
"старцу". Приближение в дальнейшем Распутина к престолу,  его  влияние  на
императрицу, а через нее и на русское  правительство,  привело  к  падению
династии, во всяком случае ускорило его.
     Факты  заинтриговали  меня.  Но  обескуражило  то,  что  даже   лица,
придававшие огромное значение болезни наследника, не объясняли происшедшее
ни с общечеловеческой, ни с медицинской  точки  зрения.  Возникло  гораздо
больше вопросов, чем тот, который поначалу волновал меня. Раз  уж  болезнь
мальчика и помощь ему Распутина привели  к  гибели  многовековой  династии
Романовых,  а  затем  к  революции  в  России   со   всеми   ее   ужасными
последствиями, то почему же никто  не  попытался  поведать  нам  о  тяжких
страданиях мальчика и объяснить чудесные его исцеления? Кто не слыхал хотя
бы краем уха о Распутине, этом необыкновенном человеке,  и  о  его  подлом
убийстве? Но знает ли кто-нибудь определенно, каким  образом  облегчал  он
страдания царевича? А ведь  и  в  историческом  и  общечеловеческом  плане
вопросы эти,  по-моему,  чрезвычайно  важны,  поскольку,  лишь  изучив  их
взаимосвязь, можно понять в этой истории и остальное.
     Я ознакомился с дневниками,  письмами  и  мемуарами  современников  -
мужчин и женщин, которые были непосредственным  образом  вовлечены  в  эту
драму. В переписке Николая II и Александры Федоровны, в письмах царя своей
матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, мемуарах,  принадлежащих
перу  родственников  императорской  четы,  близких   друзей   императрицы,
фрейлин, придворных сановников, министров и иностранных послов,  множество
разрозненных сведений. Но  они  не  систематизированы.  В  своей  книге  я
попытался увязать отдельные факты  как  в  свете  современной  медицины  и
психиатрии, так и опыта, какой  приобретают  все  семьи,  в  которой  есть
больной гемофилией,  воссоздать  историю  семьи,  борьба  которой  с  этим
недугом привела к таким последствиям, которые оказали огромное влияние  на
судьбы всего мира.
     Вначале я главным образом изучал роль гемофилии, но очень скоро  меня
заинтересовали самые разные аспекты царствования Николая II, его роль, как
монарха, его место в истории и блестящая эпоха, главным участником которой
он был. Из книг и устных  свидетельств  я  понял,  что  более  полстолетия
спустя люди по прежнему проявляют живейший интерес к личности Николая  II.
Некоторые, в основном, русские эмигранты,  которые  видят  в  царе  символ
безвозвратного прошлого, преклоняются  перед  ним,  даже  творят  из  него
кумира. Отдельные представители Русской Православной Церкви считают его  и
его семью, умершую мученической смертью, неканонизированными святыми. [(31
октября / 1 ноября 1981 года Русская  Православная  Церковь  "за  Границей
канонизировала царскую семью вместе с  сонмом  других  Новомученников,  от
безбожной власти убиенных. Торжества состоялись при участии  15  архиереев
во главе с митрополитом Филаретом в присутствии всех здравствующих  членов
дома Романовых и  огромного  числа  съехавшихся  со  всех  стран  русского
pассеяния", как указывает Е.Е.Алферьев. Здесь и далее,  примечания,  кроме
особо оговоренных, принадлежат переводчику.)]
     В то  же  время  есть  те,  кто  по  политическим  или  иным  мотивам
продолжают твердить, что это был "Николай Кровавый". Чаще всего последнего
царя  эти  люди  изображают  недалеким,  слабым   и   неумным   -   этакой
невыразительной фигурой на шатком троне, существовавшей  в  последние  дни
гнилого и  непрочного  режима.  Таким  предстает  перед  обывателем  образ
последнего российского самодержца.
     Историки признают, что Николай был  "добрым  человеком".  Его  личное
обаяние, приветливость, любовь к  семье,  глубокая  набожность  и  горячее
патриотическое  чувство  -   исторический   факт,   опровергнуть   который
невозможно. Но ученые утверждают, будто личные  качества  государственного
деятеля в счет не идут; главное, по их  мнению,  заключается  в  том,  что
Николай был плохим царем. Добродетели, которыми мы восхищаемся  в  частных
лицах и которым нас учит религия, отступают на  второй  план,  когда  речь
идет о сильных мира сего. Насколько велик император или президент, должно,
дескать, подтверждаться не личной его жизнью, не даже добрыми намерениями,
а делами.
     Если мерить его такой меркой, Николай II  великим  царем  не  был.  С
точки зрения  истории  выдающиеся  руководители  русского  народа  -  Иван
Грозный, Петр Первый, Ленин и Сталин -  были  людьми,  которые  с  помощью
насилия и террора выдвинули отсталую нацию в число передовых.  Пожалуй,  и
поныне русские испытывают благоговейный трепет перед  беспощадным  вождем,
который кнутом подгоняет их вперед. Петра Первого, пытавшего своих  врагов
на дыбе, собственноручно рубившего стрельцам головы на Красной  площади  и
предавшего мучительной смерти родного сына, называют  Великим.  А  Николай
II, самый кроткий из всех русских монархов, заслужил прозвище  "Кровавый".
Такова была жестокая ирония судьбы, тем более, что император знал, как его
называют.
     Вряд ли справедливо сравнивать Николая II с его  предками-исполинами.
Впрочем, еще неизвестно, как бы справились они с несчастьями,  сыпавшимися
как из рога изобилия на Николая II. Справедливее было бы сравнивать  этого
царя  с  его  современниками,  восседавшими  на   европейских   тронах   -
английскими  королями  Эдуардом  VII  и  Георгом  V,  германским  кайзером
Вильгельмом II и императором Австро-Венгрии Францем-Иосифом.  Кто  из  них
сумел бы поспорить с бурей, какая выпала  на  долю  Николая  II?  Впрочем,
история ответила нам на этот  вопрос:  война,  которая  отняла  престол  у
русского  царя,  свергла  как  германского,   так   и   австро-венгерского
императора.
     Сравнение с обоими английскими королями - Эдуардом VII и Георгом V  -
которые, соответственно, приходились Николаю дядей  и  двоюродным  братом,
лишь усугубляет иронию. Если бы Николаю  II  не  внушали  с  детства,  что
конституция - это  исчадие  ада,  он  стал  бы  идеальным  конституционным
монархом.  По  своему  умственному  развитию  он  ничуть  не  уступал   ни
тогдашним,  ни  нынешним  европейским  правителям.  Личными  качествами  и
вкусами он удивительно напоминал короля Георга  V,  на  которого  был  так
поразительно похож внешне. В Англии, где от монарха требуется одно -  быть
добрым, Николай II стал бы идеальным королем.
     Но судьба не уготовила последнему царю из  династии  Романовых  столь
безоблачное существование или столь завидную роль. Он родился  русским,  а
не англичанином и стал не конституционным монархом,  а  царем-самодержцем,
который правил многомиллионным народом,  населяющим  обширную  территорию.
Оказавшись на  троне,  он  столкнулся  с  двумя  несчастьями:  неизлечимой
болезнью  сына  и  неминуемым  распадом  великой  державы.   С   рождением
наследника оба эти несчастья тесно  переплелись.  Хотя  император  занимал
самое высокое положение в явно отжившей свой век системе,  это  отнюдь  не
означало,  что  конец  царской  России  был   предопределен.   Возможность
приспособить самодержавие к  современным  условиям  существовала.  Но  как
назло, Судьба породила гемофилию и Распутина. От этого удара  ни  Николай,
ни царская Россия оправиться не сумели.
     Трагедия Николая II, по сути, состояла в том, что  он  родился  не  в
свое  время.  Получив  образование,  необходимое  для  того,  чтобы  стать
монархом XIX  века,  и  обладая  характером,  какой  подобает  английскому
королю, он жил и царствовал в России XX века.  Мир,  который  был  понятен
ему, рушился. События чередовались слишком быстро,  на  смену  одной  идее
приходила  другая,  еще  более  радикальная.  Гигантской  бурей,   которая
пронеслась над Россией, смело и царя, и всех, кого  он  любил.  До  самого
конца он делал все, что было в его силах. Для жены и детей это было  очень
много. Для России - недостаточно.
     Человек,   который   весьма   смутно   представляет   себе   масштабы
надвигающейся  бури  и  все-таки  сохраняет  присутствие  духа,   стремясь
исполнить свой долг - явление весьма характерное для  нынешнего  столетия.
Возможно, именно поэтому нам легче  понять  испытания,  выпавшие  на  долю
Николая II, и его личные качества. В прежние времена, когда в  мире  царил
порядок, а хаос обычно возникал в результате чей-то человеческой  слабости
или глупости, ответственность за войну или революцию можно было  возложить
на того или иного правителя. Но две мировые войны,  кризис  и  десятилетия
ядерного противостояния научили нас многому, в том  числе  терпимости.  Мы
поняли, что существуют силы, которыми никто, будь то царь  или  президент,
не в состоянии управлять. [(Нельзя не согласиться с этим. Ведь, по  словам
В.К.Александра Михайловича, "трон Романовых пал  не  под  напором  предтеч
советов или юношей бомбистов, но  носителей  аристократических  фамилий  и
придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов,  профессоров  и  других
общественных  деятелей,  живших   щедротами   империи.   Царь   сумел   бы
удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция  справилась  бы  с
террористами. Но было напрасным трудом угодить многочисленным претендентам
в  министры,  революционерам,  записанным  в  шестую   книгу   российского
дворянства,   и   оппозиционным   бюpократам,   воспитанным   в    русских
университетах".)] Мы также произвели переоценку  многих  ценностей.  Перед
лицом событий, о которых имеем весьма нечеткой представление, и  не  зная,
куда идти, мы придаем больше значения намерениям  и  стараниям.  Мы  можем
проиграть и, как правило, проигрываем,  и  все  же  должны  прилагать  все
усилия  для  достижения  поставленной  цели.  Такова   мораль   двадцатого
столетия.
     Попав в тенета, из которых он не смог выбраться, Николай  расплатился
за свои ошибки и погиб мученической смертью вместе с женой и пятью детьми.
Однако Судьба не обездолила их окончательно.  Исконные  ценности,  которых
придерживалась царская семья,  сама  вера,  за  которую  она  подвергалась
насмешкам, исполнили ее мужеством и величием духа,  которые  искупили  все
остальное. Эти человеческие качества непреходящи,  они  навсегда  сохранят
свою ценность и значение и переживут  расцвет  и  падение  любой  империи.
Именно поэтому Николай II был исключительной личностью. И, в конце концов,
победил.




                               ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


                    1. 1894 ГОД. ИМПЕРАТОРСКАЯ РОССИЯ

     Царь жил в своей резиденции в Санкт-Петербурге - городе,  построенном
на болоте в устье Невы. Владения его были  столь  обширны,  что  когда  на
западных границах  империи  наступала  ночь,  на  тихоокеанском  побережье
вставало  солнце.  А  между  двумя  этими  границами   простирался   целый
континент, одна шестая всей суши. Под тяжелыми шапками снега  долгую  зиму
стояли огромные хвойные леса. Освещаемые пологими лучами нежаркого  солнца
летом, шелестели шелковистой листвой белые березы. К далекому  югу  плавно
несли свои воды  полноводные  реки,  которые  текли  среди  пойм  и  лугов
Европейской России. В  Сибири,  пробиваясь  сквозь  тайгу  и  безрадостную
тундру, где не  ступала  нога  человека,  к  Северному  Ледовитому  океану
устремлялись еще более могучие реки.
     Рассеянные по этим просторам, жили сто тридцать  миллионов  подданных
царя. В это число входили не только славяне,  но  также  прибалты,  евреи,
немцы, грузины, армяне, узбеки,  татары.  Одни  обитали  в  провинциальных
городах и городишках, над  белыми  стенами  которых  возвышались  луковицы
церквей. Еще больше народу жило в  своих  бревенчатых  избах  в  деревнях.
Порой возле дома росли подсолнухи.  По  немощеной  улице  бродили  гуси  и
свиньи. Крестьяне и крестьянки все лето трудились,  сея,  а  потом  убирая
высокие хлеба. В течении шести  долгих  месяцев  зимы  поля  являли  собой
безжизненные пустыни. В душных избах, пропахших запахом нагретой одежды  и
ароматом чая, крестьяне сидели у печей,  спорили,  обсуждали  таинственные
явления природы, чудные дела Господни.
     Население деревень жило почти в полной изоляции. Люди,  как  правило,
умирали в тех же селениях, где и появлялись на свет. Три четверти их  были
детьми крестьян, раскрепощенных царем  освободителем  Александром  II.  Но
свобода не принесла им сытости. Когда  лишенная  влаги  земля  покрывалась
сеткой  трещин,  зерно  осыпалось  в  прах  и  наступал  голод,  крестьяне
раскрывали крытые соломой избы, чтобы накормить  скотину,  а  дети  их,  в
поисках заработка, уходили в города. В голодное время мужики,  натянув  на
себя рваные зипуны, молча  стояли  день-деньской  у  дороги,  запорошенной
снегом. Закутанные в меха барыни разъезжали  на  тройках  по  деревням,  в
которые пришел голод, и изящными движениями красивых пальчиков швыряли  им
пригоршни серебряных монет. Затем появлялись сборщики податей, отбирали  у
мужиков эти монеты и требовали еще.
     Если мужики возмущались, появлялся эскадрон казаков с пиками в руках,
шашками и нагайками на  боку.  Смутьянов  пороли,  текла  кровь,  вскипала
ненависть. Крестьяне проклинали всех - помещиков, полицейских, губернатора
и чиновников. Но только не царя. Царь, живущий в своем дворце за тридевять
земель, ни в чем не виноват. Царь-батюшка не ведает о страданиях,  которые
выпали на их долю. "До Бога высоко, да царя  далеко!"  -  гласила  русская
пословица. Но если дойдешь до царя, да расскажешь ему  обо  всем,  то  все
твои невзгоды как рукой снимет - таков смысл доброй сотни русских сказок.
     В  конце  прошлого  столетия  жизнь  обитателей  многочисленных  этих
городков и  селений  стала  не  столь  однообразной,  чему  способствовало
появление "чугунки". В те годы темпы строительства железных дорог в России
были выше, чем в любой другой стране Европы. Как и на американском Западе,
железные дороги покрывали огромные расстояния, соединяя сельское хозяйство
с городами, промышленные предприятия с рынками сбыта. Сев в уютное купе  в
Москве, путешественник мог, прихлебывая чай и разглядывая из  окна  вагона
снежные просторы, в тот же день добраться до Санкт-Петербурга. По  решению
царского  правительства,  в  1891  году  началось  строительство  Великого
Сибирского пути  -  Транссибирской  магистрали,  самой  длинной  в  России
железной дороги. Взяв начало на одной из восточных  окраин  Москвы,  нитка
пути, протянувшаяся на четыре с лишком тысячи миль, должна была  соединить
сердце России с Тихим океаном.
     Как и ныне, Москва была центром страны, узлом, где сходились железные
дороги, водные пути, средоточием торговли и промышленности. Из небольшого,
обнесенного частоколом, поселения, каким  она  была  в  XII  веке,  Москва
превратилась в столицу, священный град России.  Именно  здесь,  вступив  в
1547 году на престол, Иван Грозный заявил, что будет короноваться  не  как
Великий князь Московский, а как царь всея Руси.
     В Москве насчитывалось "сорок сороков церквей". Над зелеными  крышами
вздымались в небо голубые с золотом маковки сотен церквей.  Вдоль  широких
улиц выстроились украшенные колоннами княжеские дворцы,  особняки  богатых
купцов и мануфактурных магнатов. В лабиринте  улочек  и  переулков  стояли
двухэтажные деревянные дома  и  домишки,  в  которых  находили  пристанище
мелкие служащие и мастеровые. Зимой улицы  скрывались  под  толстым  слоем
снега, весной утопали в грязи, а  летом  были  покрыты  пылью.  Выходя  на
улицу, женщины и дети оглядывались  по  сторонам,  чтобы  не  угодить  под
колеса экипажа или копыта отряда казаков, с гиком мчащихся  наметом  точно
ковбои, очутившиеся в провинциальном городе где-нибудь на диком Западе.
     В самом  центре  столицы  на  берегу  реки  возвышались  облицованные
красным кирпичом массивные стены  средневековой  цитадели,  Кремля,  этого
символа русского могущества. То была не просто крепость,  а  целый  город,
который одному романтическому французу  представился  как  бы  воплощением
России:  "Этот  своеобразный  конгломерат  дворцов,   башен,   монастырей,
часовен, казарм, арсеналов, и бастионов; это скопище передовой цивилизации
и средневековья; этот  конфликт  между  самым  низменным  материализмом  и
высотами духа - разве все это не истинная  история  России,  эпос  русской
нации, тайная драма русской души?".
     Москва была "третьим Римом", центром  православия.  Миллионы  русских
приходили и с горем, и с радостью в православные храмы.  В  величественных
соборах крестьянки в ситцевых платочках оказывались рядом  с  княгинями  в
дорогих шубах и драгоценных украшениях. Люди  всех  сословий,  и  стар,  и
млад, часами стояли со свечою в руке, душой  и  разумом  постигая  величие
происходящего. Освещенные тусклым светом лампад, с икон в золотых  окладах
на них смотрели лики святых. На иконостасе, на митрах и крестах облаченных
в  сияющие  ризы  епископов,  сверкали  бриллианты,  изумруды  и   рубины.
Священники  с  окладстыми  боpодами  пpоходили   сpеди   pядов   пpихожан,
pазмахивая кадилами, в котоpых куpился  ладан.  Богослужение  представляло
собой  не  продолжительное  песнопение,  а  чередование  гимнов,   которые
выводили  своими  могучими  басами  дьяконы.  Ошеломленные  величественным
зрелищем и благоуханием, очищенные чудными звуками  молитв,  по  окончании
службы  прихожане  прикладывались  к  кресту,  сжимаемому  холеной   рукой
епископа, который наносил им на  лоб  благовонным  елеем  знак  креста.  В
церкви верующие испытывали  всю  гамму  чувств,  от  печали  до  восторга.
Церковь учила, что страдание благо, что уныние и  страдание  -  неизбежные
спутники жизни. "На все Божья воля", - твердили русские и с помощью церкви
старались обрести кротость духа и силу,  которые  помогли  бы  им  вынести
бремя земной юдоли.
     Несмотря на свое великолепие и славу, в  1894  году  Москва  не  была
столицей Российской империи. Двести лет тому  назад  Петр  Первый  оторвал
Россию от ее древних славянских корней и  попытался  насильно  привить  ей
западно-европейскую культуру. На низменных  невских  берегах  он  построил
новый город, решив тем самым "прорубить  окно  в  Европу".  На  болотистые
берега были доставлены миллионы тонн красного  гранита,  забиты  тысячи  и
тысячи свай. Двести тысяч рабочих умерли от лихорадки и истощения.  Но  до
самой смерти в 1725 году царь правил страной, пребывая  в  этом  странном,
искусственном городе, расположенном в  восточной  оконечности  Балтийского
моря.
     Град  Петра  был  воздвигнут  на  воде,  на  девятнадцати   островах,
соединенных  между  собой  арочными  мостами  и  разрезанных   извилистыми
каналами. К северо-востоку от него простиралось огромное Ладожское  озеро,
к западу - Финский залив, куда впадала полноводная Нева, берущая начало  в
озере. "Рассекая город пополам, молча и быстро несет  свои  холодные  воды
Нева, похожая на полосу стали, видом своим напоминая о просторах  лесов  и
болот, давших ей начало". Над северным берегом вознеслись мрачные бастионы
Петропавловской крепости,  в  центре  которой  стояла  колокольня  собора,
упиравшаяся в небо своим золоченым шпилем высотой в  четыреста  футов.  По
южному берегу, облицованному гранитом, на три  мили  тянулась  набережная,
вдоль которой выстроились здания Зимнего дворца, Адмиралтейства, посольств
иностранных держав и особняки знати.
     Получивший    название    Северной    Венеции,    Вавилона    снегов,
Санкт-Петербург  был  европейским,  а  не  русским   городом.   По   своей
архитектуре, стилю, нравам и  мышлению  он  принадлежал  Западу.  Особенно
заметными здесь были итальянские мотивы. Выписанные в Россию  Петром  I  и
его  наследниками  итальянские  архитекторы  Растрелли,  Росси,   Кваренги
спроектировали  величественные  дворцы  в  стиле  барокко,  выкрашенные  в
красный, желтый,  салатный,  синий  с  белым  цвета,  разместив  их  среди
прекрасных садов вдоль  широких,  уходящих  вдаль  бульваров.  Даже  менее
внушительные здания  окрашивались,  отделывались  лепниной,  и  украшались
точно в южных городах. Громоздкие казенные строения  выглядели  не  такими
массивными   благодаря   красивой   формы   окнам,   балконам,   портикам.
Величественный Казанский собор в Петербурге представлял собой точную копию
базилики святого Петра.
     Несмотря на свой  средиземноморский  стиль,  Петербург  был  северным
городом, и, благодаря его географическому положению, игра света  в  разное
время года создавала  неожиданные  эффекты.  Зимою  темнело  пополудни,  а
рассветало чуть ли не в полдень. Нашпигованные льдом ветры  и  метели,  не
встречая на пути преград, обрушивали свою ярость на стены и окна дворцов в
стиле Ренессанса, заковывали поверхность Невы в прочный  ледяной  панцирь.
Над шпилями и замерзшими каналами  переливалось  огнями  северное  сияние.
Иногда унылое однообразие зимы скрашивал погожий денек. Голубело  усеянное
серебряными блестками небо; кристаллики снега на ветвях  деревьев,  крышах
домов, и золоченых куполах храмов сверкали на солнце так ярко, что  резало
глаза. Зима уравнивала всех. И царь, и министр, и священник и мастеровой -
все закутывались до самых глаз, а, придя домой, тотчас кидались к кипящему
самовару, чтобы налить себе стакан горячего чаю.
     Если зимой в Петербурге довольно темно, то летом света хоть отбавляй.
Двадцать два часа в сутки там светло, как днем. Лишь к одиннадцати  вечера
яркие краски тускнеет, вместо них появляется полусвет, отливающий серебром
и  перламутром.  Полусвет  этот  окутывает  город,  и  он   засыпает.   Но
полуночники,  взглянув  на  восток,  замечают  на  небе  розовую  полоску,
предвестницу нового дня. Летом в столице бывает жарко. В распахнутые  окна
врывается ветерок, дующий с реки, принося с собой солоноватый запах моря и
смолы, ароматы специй, стук колес экипажей, возгласы уличных  разносчиков,
перезвон колоколов соседней церкви.
     В 1894 году Петербург все еще следовал предначертаниям  Петра  I.  Он
был центром всего самого  передового,  самого  умного  и  зачастую  самого
циничного в жизни страны.  Здесь  выступали  знаменитые  оперные  певцы  и
артисты балета; симфонические и камерные оркестры  исполняли  произведения
Глинки,   Римского-Корсакова,   Бородина,   Мусоргского   и   Чайковского;
петербуржцы читали Пушкина, Гоголя, Достоевского, Тургенева и Толстого. Но
светское общество говорило по-французски, а не по русски, и лучшие туалеты
и мебельные гарнитуры выписывались из Парижа.  Русская  знать  отдыхала  в
Биаррице, в Италии, на Ривьере, предпочитая их огромным родовым поместьям,
откуда  управляющие  присылали  своим  господам  деньги  для  развлечений.
Мужчины ходили на скачки, играли в карты в клубах. Дамы спали до  полудня,
вызывали  парикмахеров,  затем  отправлялись  на  прогулку   на   Острова.
Завязывались любовные  интриги,  в  гостиных  с  наслаждением  предавались
сплетням.
     Каждый вечер представители высшего света отправлялись в  великолепный
голубой  с  золотом   Мариинский   театр,   чтобы   посмотреть   спектакль
Императорского  балета,   или   во   Французский   театр,   где   чересчур
декольтированные  дамы  выставляли  напоказ  свои   драгоценности.   После
спектакля дамы и их кавалеры, кутаясь в меха, садились в  легкие  санки  и
неслись в ресторан "Кюба" ужинать и танцевать. "Раньше трех утра никто  не
думал уходить,  а  офицеры  обычно  засиживались  до  пяти...  когда  небо
покрывалось перламутровыми, розовыми и серебристыми красками".
     Сезон веселья в Санкт-Петербурге начинался в Новый год и  продолжался
вплоть до Великого поста. Все эти долгие  зимние  месяцы  столичная  знать
кружилась в вихре развлечений. Концерты,  банкеты,  балы,  балеты,  оперы,
приемы, ночные пиры...  Все  устраивали  приемы,  все  приходили  на  них.
Офицеры в блестящих мундирах, в орденах и медалях,  старые  дамы  в  белых
атласных платьях с фижмами толпились  в  гостиных  с  высокими  потолками.
Подходили слуги с подносами в руках, на  них  стояли  бокалы  шампанского,
блюда  с  осетриной,  паштеты,  фаршированные   яйца,   три   вида   икры.
Устраивались "белые балы", на которых юные девушки в  белоснежных  платьях
танцевали  с  молодыми  офицерами  кадpиль   под   присмотром   бдительных
наставниц, усевшихся в золоченые кресла с высокими спинками.  Для  молодых
женатых пар устраивались "розовые балы", где молодежь кружилась в  вальсе,
слушала цыганскую  музыку,  блистая  драгоценными  украшениями  и  щеголяя
синими, зелеными, алыми  мундирами.  "Казалось,  будто  у  тебя  на  ногах
крылья, а голова где-то среди звезд".
     В разгар сезона утром дамы надевали  драгоценности,  шли  в  церковь,
принимали за обедом гостей,  пополудни  отправлялись  на  прогулку,  затем
возвращались домой, чтобы успеть переодеться к  балу.  Самые  великолепные
балы устраивала в Зимнем дворце  императорская  чета.  Ни  один  дворец  в
Европе так не  подходил  для  всеобщего  веселья.  В  Зимнем  дворце  было
множество залов -  огромных  и  высоких  как  собор.  Гигантские  колонны,
облицованные яшмой, мрамором и малахитом, подпирали  украшенные  золоченой
лепниной потолки, с которых свешивались огромные хрустальные  позолоченные
люстры. В стылые январские ночи все три здания Зимнего дворца были  залиты
светом. К подъезду подкатывали все новые и новые экипажи. Отдав  швейцарам
шубы  и  шинели,  прибывшие  поднимались  по  белым  мраморным  лестницам,
покрытым пушистыми коврами.  Бесконечные  ряды  пальм  стояли  на  главной
лестнице и вдоль стен галерей.
     Залы  заполнялись  "придворными  чинами,  иностранными   дипломатами,
офицерами гвардейских полков и восточными владыками. Их  блестящие  формы,
шитые серебром и  золотом,  являлись  великолепным  фоном  для  придворных
нарядов  и  драгоценностей  дам,  -  вспоминал  великий  князь   Александр
Михайлович. - Кавалергарды  и  конногвардейцы  в  касках  с  Императорским
двуглавым орлом и казаки Собственного  Его  Величества  конвоя  в  красных
черкесках стояли вдоль лестницы и  при  входе  в  Николаевский  зал.  Залы
украшались бесчисленными пальмами и тропическими растениями, доставленными
из придворных оранжерей.  Ослепительный  свет  больших  люстр,  отраженный
многочисленными  зеркалами,  придавал  всей  картине  какой-то   волшебный
характер...
     И вдруг вся толпа замирала. Появлялся обер-церемонийместер и три раза
ударял о пол своим жезлом, чтобы возвестить начало Высочайшего выхода.
     Тяжелая дверь Гербового зала открывалась, и  на  пороге  показывались
Государь и Государыня  в  сопровождении  членов  императорской  фамилии  и
свиты. Самодержец открывал бал всегда  полонезом,  после  чего  начинались
общие танцы..."
     Царский бал начинался ровно в половине девятого вечера. Шуршали сотни
платьев - дамы приседали в почтительном реверансе. В тот зимний вечер 1894
года после объявления церемониймейстера в  залу  вошел  высокий,  могучего
телосложения, бородатый мужчина. Это был царь Александр III. Рядом с  ним,
в  платье  из  серебряной  парчи,  усыпанном  бриллиантами,  с  знаменитой
алмазной диадемой  в  волосах,  выступала  темноглазая  императрица  Мария
Федоровна, урожденная принцесса Датская Дагмара. Оркестр  грянул  полонез,
потом танцевали кадриль, шаконну, мазурку, вальс... К полночи  в  соседних
комнатах были накрыты к ужину столы. Уничтожая салаты из  омаров,  куриные
паштеты, взбитые сливки и торты,  сквозь  двойные  высокие  окна  пирующие
наблюдали, как над замерзшей рекой метет поземка. Саженного роста царь шел
вперевалку, точно огромный медведь, между  столами,  останавливаясь  то  у
одного, то у другого стола. В половине второго царственная чета  удалялась
в свои покои, и гости неохотно разъезжались по домам.
     Царь  Александр   III   отличался   огромной   работоспособностью   и
невероятной физической силой. Он запросто сгибал  кочергу  или  серебряную
тарелку. "Однажды  во  время  обеда  австрийский  посол  начал  докучливый
балканский вопрос, - писал великий  князь  Александр  Михайлович.  -  Царь
делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол... намекнул,  что
Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого
выражения, Император Александр III взял вилку, согнул ее петлей  и  бросил
по направлению к прибору австрийского дипломата.
     -  Вот  что  я  сделаю  с  вашими  двумя  или  тремя  мобилизованными
корпусами, - спокойно сказал Царь".
     Александр III был единственным хозяином не только в стране,  но  и  в
семье. Жене его требовалось  немало  усилий,  чтобы  улестить  грубоватого
великана;  дети  его,  в  особенности  три  сына,  почти  не  пользовались
самостоятельностью. Слова царя  походили  на  команды.  По  словам  одного
тогдашнего придворного, когда император говорил, казалось, еще  мгновение,
и он ударит. [(С.Ю. Витте, человек прямой и резкий,  отмечал  спокойствие,
твердость и незлобливость императора Александра_III  ("Воспоминания",  М.,
Соцэкгиз, т.1, с.198).)] Собрав небольшой домашний камерный оркестр,  царь
заглушал своим фаготом остальные инструменты.
     При Александре III российская  система  самодержавия  функционировала
надлежащим  образом.  Царь  воплощал  правительство,  обладая   абсолютной
властью и неся ответ лишь перед Богом.  От  царя  власть  передавалась  по
вертикали  вниз,  исполняемая  целой   армией   министров,   губернаторов,
чиновников, акцизных и полицейских, назначаемых от имени царя.  Парламента
не существовало, и народ не участвовал в управлении  страной.  Даже  члены
императорской семьи - великие князья  и  княгини  -  повиновались  царской
воле. Великие князья занимали должности губернаторов или высокие должности
в армии или флоте, но служили они лишь для того, чтобы  угодить  царю.  По
мановению руки царя они расставались со службой.
     Александр III был самодержцем до мозга  костей  и  пользовался  всеми
привилегиями своего положения. [("Когда Русский  Царь  удит  рыбу,  Европа
может подождать", -  ответил  он  одному  министру,  который  настаивал  в
Гатчине, чтобы Александр III  принял  немедленно  посла  какой-то  великой
державы", - писал впоследствии Александр Михайлович. Вот еще  один  пример
решительности  царя,  приведенный  великим  князем:  "Какой-то   чрезмерно
честолюбивый министр угрожал отставкой Самодержцу. В ответ на  эти  угрозы
Царь взял его за шиворот, и тряся, как щенка, заметил: - Придержите-ка ваш
язык! Когда я захочу вас выбросить, вы услышите от меня об  этом  в  очень
определенный  выражениях".)]  Он  был   волевым   правителем   при   любых
обстоятельствах, но его ожесточенную веру в самодержавие питала  ненависть
к  убийцам  его  отца,  Царя-Освободителя   Александра   II.   Факт,   что
цареубийцами были не либералы, а революционеры террористы, не  интересовал
императора, он считал, что это одна шайка-лейка.
     Все тринадцать лет своего правления Александр III  подавлял  малейшее
сопротивление  самодержавию.  Сотни  его  политических  противников   были
отправлены  в  отдаленные  селения  Сибири.  Печать  подвергалась  суровой
цензуре.   Вскоре   его   динамичная   политика    стала    способствовать
распространению самодержавной идеологии, террористы-убийцы и революционеры
заметно поубавили свой пыл.
     Если оставить в стороне его реакционные  политические  воззрения,  то
Александр III был дальновидным пpавителем. Он заключил  союз  с  Францией,
чтобы получить французские займы, нужные для строительства железных дорог.
Предпринял реорганизацию  русской  армии  и  не  поддавался  ни  на  какие
провокации, которые могли бы втянуть его в войну. Хоть царь и недолюбливал
немцев, он благоволил немецким промышленникам,  которые  ввозили  капиталы
для развития угольной и железнорудной промышленности. Стремление управлять
огромной империей в одиночку требовало от царя  отдачи  всей  его  могучей
энергии. Чтобы  работать  без  помех,  в  качестве  резиденции  он  выбрал
Гатчину, расположенную в сорока четырех километрах от столицы. Императрица
предпочитала С.-Петербург и каждую зиму перевозила мужа в столицу.  Однако
Александр III не любил огромный, вычурный Зимний дворец, в котором, по его
мнению, холодно и гуляют сквозняки, и царская чета  селилась  в  Аничковом
дворце, выходившем на Невский проспект.
     По счастью для России, Александр III был женат на женщине, обладавшей
достоинствами,  вполне   соответствовавшими   ее   положению.   Урожденная
принцесса Датская  Дагмара,  она  приходилась  младшей  сестрой  принцессе
Александре, которая вышла  замуж  за  принца  Уэльского  Эдуарда  и  стала
английской королевой. В девичестве  Дагмара  была  помолвлена  со  старшим
братом Александра III,  Николаем  Александровичем,  тогдашним  наследником
престола. Но перед свадьбой Николай умер, завещав брату  не  только  титул
цесаревича,  но  и  свою  темноволосую  невесту.   Перед   бракосочетанием
принцесса Дагмара, была наречена Марией Федоровной.
     Русские полюбили эту невысокую, жизнерадостную  женщину,  ставшую  их
императрицей. Та с наслаждением отдалась жизни двора, вечерам,  балам.  "Я
танцевала до упаду", - писала она в возрасте сорока четырех лет. За столом
умела вести умную, искрящуюся юмором беседу. Глаза ее блистали, низковатый
голос был был исполнен душевного тепла и веселья.  Она  становилась  душой
любого общества не только благодаря своему положению, но и обаянию.  Когда
возникал повод посудачить,  царица  с  удовольствием  пускала  сплетню  по
кругу. "Полчаса танцевали мазурку, - сообщала она как-то в письме сыну.  -
Одна бедняжка потеряла нижнюю юбку, которая валялась  у  нас  под  ногами,
пока какой-то  генерал  не  догадался  спрятать  ее  за  вазу  с  цветами.
Злополучной  даме  удалось  скрыться,  прежде  чем   узнали,   кто   она".
Подтрунивая над человеческими недостатками,  императрица  была  терпима  к
слабостям людей. Она  с  насмешливой  жалостью  наблюдала  за  страданиями
эрцгерцога Франца-Фердинанда, нанесшего царской чете  визит  вежливости  в
1891  году:  "Его  совсем  закормили  обедами  и  ужинами.  Дело  кончится
несварением желудка. Вчера вечером в театре он выглядел  весьма  бледно  и
рано ушел, сославшись на мигрень".
     К тридцати годам Мария Федоровна успела  исполнить  свой  материнский
долг, родив императору пятерых детей. Николай родился 18 мая 1868 года, за
ним Георгий (1871), Ксения (1875), Михаил (1878) и Ольга (1882). Поскольку
муж был вечно занят работой, царица, как наседка, обихаживала своих детей,
наблюдала, как они готовят уроки, давала  советы,  выслушивала  их  тайны.
Очень часто она выступала в качестве буфеpа,  смягчая  столкновения  между
своим подpастающим потомством и сильным, пpямолинейным  мужем,  их  отцом.
Особенно нуждался в материнской поддержке ее старший  сын,  Николай.  Царь
вызывал благоговейный трепет в душе сына. В октябре  1881  года  в  Борках
императорский поезд упал под откос, несколько человек получили увечья.  Во
время крушения государь с семьей находился в столовом  вагоне;  вся  крыша
вагона упала на императора, и он  лишь  благодаря  своей  гигантской  силе
удержал крышу на  спине.  Дети  и  жена  смогли  выбраться,  и  никого  не
задавило. Затем, отмечал Витте, со свойственным ему спокойствием  государь
вышел и сам из вагона, всех успокоил, раненым оказал помощь. Мысль о  том,
что однажды ему придется стать преемником этого исполина, вызывала в  юном
цесаревиче растерянность.
     В начале  1894  года  казалось,  что  страхи  Николая  Александровича
преждевременны. Царю Александру III было всего сорок девять лет,  он  лишь
приближался к вершине  своего  могущества.  Первые  годы  царствования  он
посвятил восстановлению  подлинного  самодержавия.  Теперь  же,  обеспечив
безопасность империи и сохранность династии, император, обладавший к  тому
времени неограниченной властью, намеривался наложить могучую  свою  печать
на весь образ русской жизни.  Многие,  с  уверенностью  глядя  в  будущее,
сравнивали Александра III с Петром Великим.



                     2. ЦЕСАРЕВИЧ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

     Судьбе было угодно, чтобы наследником престола, а затем и царем  стал
именно Николай Александрович. Он был старшим из четырех сыновей Александра
III, но, по целому ряду печальных обстоятельств,  не  получил  от  братьев
поддержки, которые те могли бы оказать  брату-монарху.  Александр  умер  в
младенчестве. Второй,  Георгий,  был  любимым  товарищем  детских  игр.  В
детстве Николай восхищался искрометным юмором  Георгия.  Всякий  раз,  как
брат говорил что-то смешное, он аккуратно записывал шутку на клочке бумаги
и прятал его в шкатулку. Много лет спустя, когда Николай Александрович был
императором,  домашние  слышали,  как  он  смеется  у  себя  в   кабинете,
перечитывая собрание острот Георгия. К несчастью, в отрочестве  у  Георгия
развился  двусторонний  туберкулез  легких,  и  его  отправили  вместе   с
немногочисленной прислугой на солнечный Кавказ. Летом 1899 года он умер  в
Аббас Тумане.
     Хотя в Гатчинском  Большом  дворце  насчитывалось  девятьсот  комнат,
Hиколай и его братья и  сестры  воспитывались  со  спартанской  простотой.
Александр III ежедневно поднимался в семь утра, умывался  холодной  водой,
облачался в  крестьянское  платье  и,  сварив  себе  кофе,  усаживался  за
письменный стол. Позднее, когда просыпалась царица, оба завтракали  ржаным
хлебом и яйцами вкрутую. Дети спали на простых походных кроватях,  положив
под голову волосяную подушку. Приняв утром холодную ванну, на завтрак  ели
кашу. За  обедом  встречались  с  родителями.  Еды  было  достаточно,  но,
поскольку, детей  кормили  в  последнюю  очередь,  после  всех  гостей,  а
вставать из-за стола  полагалось  вместе  с  отцом,  они  зачастую  ходили
голодными.

     Однажды Николай набросился на полый  золотой  крест,  в  который  был
помещен пчелиный воск с кусочком животворящего Креста. "Ники был настолько
голоден, что он открыл крест и съел почти  все  его  содержимое  вместе  с
реликвией", - вспоминала сестра его Ольга Александровна. - Потом ему стало
стыдно, но он признался, что это  было  "невероятно  вкусно".  Когда  дети
оставались одни, им перепадало больше, хотя, оказавшись без  родительского
надзора, дети часто принимались  безобразничать,  обстреливая  друг  друга
хлебными шариками.
     Цесаревича Николая Александровича учили наставники.  Они  преподавали
ему языки, историю, географию; был среди  них  и  украшенный  бакенбардами
учитель танцев, который требовал, чтобы всякий раз на рояль тапера ставили
огромную вазу цветов. Однако  самым  главным  наставником  был  Константин
Петрович Победоносцев. Крупный мыслитель, реакционный философ, он  получил
прозвище "верховного  жреца  социального  застоя"  и  оказал  "решающее  и
вредное влияние на последнего царя". Сухой, лысоватый, с холодными глазами
аскета, смотрящими сквозь стекла  очков  в  стальной  оправе,  он  впервые
обратил на себя внимание еще будучи профессором Московского  университета,
когда написал фундаментальный труд "Курс гражданского права"  и  материалы
по истории русского права. Он  был  наставником  детей  Александра  II,  и
будущий царь Александр III еще в молодости стал его  верным  и  убежденным
учеником. Когда Александр III взошел на  трон,  Победоносцев  уже  занимал
должность  обер-прокурора  Святейшего  Синода,  являясь  светским   главой
русской православной церкви. Кроме  того,  ему  было  поручено  воспитание
наследника престола, цесаревича Николая Александровича.
     Блестящий  ум  Победоносцева  был  проникнут  идеями  национализма  и
самодержавного  фанатизма.  Он  придерживался  мизантропических  воззрений
Гоббса на человечество в целом. Славян он называл людьми  медлительными  и
ленивыми,  которым  нужна  сильная  рука.  Россия  же,  по   его   словам,
представляла собой ледяную пустыню, "по  которой  бродил  лихой  Человек".
Полагая, что для  сохранения  этой  огромной,  населенной  многочисленными
народностями, империи необходимо национальное единство,  он  верил  в  два
объединяющих России принципа:  самодержавие  и  православие.  Он  требовал
беспощадной борьбы с  малейшей  оппозицией  двум  этим  началам.  Выступал
против всяческих реформ, называя их "базаром прожектов... шумихой  дешевых
и низменных страстей". Конституция, по его словам,  "это  первая  и  самая
ужасная язва...  Газеты  -  царство  лжи.  Печать  доведена  до  небывалой
распущенности". Он рассматривал всеобщее избирательное право, как  роковую
ошибку. Но больше всего Победоносцев ненавидел парламентаризм.
     "Одним из самых  лживых  политических  принципов,  -  заявлял  он,  -
является  принцип  верховной  власти  народа...  которым,   к   сожалению,
заморочены головы некоторых неумных русских... Парламент -  это  институт,
который служит для удовлетворения личных амбиций,  тщеславия  и  самолюбия
его членов. Парламентаризм поистине одна из  самых  наглядных  иллюстраций
человеческих   заблуждений...   Судьба   уберегла   нашу   Россию   с   ее
многонациональным населением от подобных бед. Страшно подумать, что  бы  с
нами произошло, если бы судьба  послала  нам  роковой  дар  -  антирусский
парламент. Но этого никогда не случится".
     По той  же  причине,  будучи,  по  существу,  министром  по  вопросам
религии, Победоносцев преследовал всякие религиозные течения, не  желающие
приобщиться  к  православию.  Особенно  он  ненавидел  упорствующих.  Ярый
антисемит, он заявил, что еврейскую проблему в России можно  решить,  если
треть еврейского населения эмигрирует, другая треть примет православие,  а
остальные  исчезнут.  Проникнутый  идеями  Победоносцева,  Александр   III
написал на полях доклада о бедственном положении русского еврейства в 1890
году: "Не следует забывать, что евреи распяли Господа нашего и пролили Его
драгоценную кровь".
     Победоносцев относился с предубеждением не только к евреям,  но  и  к
католикам-полякам и мусульманам, разбросанным  по  огромному  пространству
империи. Не кто иной, как Победоносцев подписал в 1901  году  документ  об
отлучении Л.Н.Толстого  от  церкви.  [(Л.Н.Толстой  отошел  от  церкви,  и
отлучение явилось лишь формальным признанием этого  факта.  Но,  возможно,
Победоносцев получил личное удовлетворение,  отлучив  от  церкви  великого
писателя. Начиная с 1877 года, после завершения "Анны  Карениной",  ходили
слухи, будто образ Алексея  Каренина,  холодного  и  чопорного  бюрократа,
которому  изменяет  жена  и   который   разводится   с   ней,   списан   с
К.П.Победоносцева (Прим. авт.))]
     Россия, какой изображал ее цесаревичу Победоносцев, не  имела  ничего
общего с мятущимся гигантом за окнами царского дворца.  То  была  древняя,
отсталая,  уважающая   силу   страна,   объединенная   тремя   принципами:
"самодержавие, православие, народность".  Царь  -  это  помазанник  Божий,
внушал наследнику наставник. Божий  промысел  не  допускает  вмешательства
народа в управление государством. Следовательно, царь, который  не  правит
единолично, не исполняет  обязанностей,  возложенных  на  него  Всевышним.
Возможно,  рассуждения  старого  наставника  звучали  для  юного   Николая
Александровича несколько схоластически, но железная их логика убеждала.
     Наиболее  убедительным  для  Николая  Александровича   подтверждением
доводов Победоносцева было зверское  убийство  его  деда,  Александра  II,
самого либерального русского монарха XIX столетия. За то, что  он  отменил
крепостное право, Александра II  назвали  Царем-Освободителем,  и  все  же
основной целью русских революционеров народовольцев было его  убийство.  К
каким  только  ухищрениям  не  прибегали  убийцы.  Однажды  они  приобрели
неподалеку от Москвы  здание  возле  железной  дороги  и,  сделав  подкоп,
заложили под железнодорожные пути  мощную  мину.  Царь  уцелел,  поскольку
поезд ушел из Москвы в другом направлении. [(Взрыв все-таки произошел  (19
ноября 1879 г.), были убитые, раненые, искалеченные  (царский  и  свитский
поезд поменялись местами в пути). Первая бомба, замаскированная под кулич,
оторвала голову  проходившему  мимо  мальчику  разносчику.  Вторая  бомба,
которая  смертельно  ранила  Царя-Освободителя,  тоже  имела  вид  кулича.
(Ю.Гаврилов.  Казенный  дом.  "Огонек",  1989,  N  47,  с.12-15).)]   Было
предпринято еще шесть покушений, и 13 марта 1881 года, по  иронии  судьбы,
через несколько часов после того, как  царь  одобрил  решение  о  введение
института присяжных,  попытка  удалась.  Когда  царская  карета  ехала  по
набережной Екатерининского канала, террорист метнул бомбу, которой разбило
в щепы карету, ранило  лошадей,  кучера,  лейб-казака.  Сам  царь  остался
невредим. Вопреки настоятельной просьбе кучера вернуться боковыми  улицами
во дворец, император стал помогать раненым. В эту минуту  подбежал  второй
убийца и с криком  "Бога  славить  рано",  бросил  бомбу  прямо  под  ноги
императору.  Взметнулся  сноп  огня  и  осколков.  Взрывом  Александру  II
оторвало обе ноги, распороло  живот,  изуродовало  лицо.  Находясь  еще  в
сознании, царь прошептал:  "Во  дворец,  умру  там".  Изувеченные  останки
государя внесли в Зимний дворец. "Большие пятна черной крови указывали нам
путь по мраморным ступеням и потом по  коридору  в  кабинет  Государя",  -
вспоминал великий князь Александр Михайлович. -  "Император  Александр  II
лежал на диване  у  стола.  Он  был  в  бессознательном  состоянии...  Ему
оставалось несколько минут жизни. Вид его был ужасен: его правая нога была
оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и  голову.  Один
глаз был закрыт, другой - смотрел перед собой без всякого выражения. Ники,
смертельно бледный, стоял в своем синем матросском костюмчике.  Его  мать,
Цесаревна, была тут же и держала в дрожащих руках коньки".  У  окна  стоял
отец, Цесаревич Александр Александрович, опустив могучие плечи.  Кулаки  у
него то сжимались, то разжимались. Агония  императора  продолжалась  сорок
пять минут. "Государь император скончался", - объявил лейб-медик,  опустив
окровавленную кисть Александра  II.  Новый  царь,  Александр  III,  угрюмо
кивнул и сразу преобразился. "Какой-то огонь святого мужества загорелся  в
его спокойных глазах, - отмечал великий князь. -  Александр  Александрович
дал  рукой  знак  Цесаревне,  и  они  вышли  вместе.  Коляска   двинулась,
окруженная сотней донских казаков, которые скакали в боевой готовности,  и
их пики ярко  блестели  красным  отблеском  в  последних  лучах  багрового
мартовского  заката".  В  своем  манифесте,  обнародованным  в   связи   с
восшествием на престол, Александр III объявил, что будет править "с  верой
во власть и право самодержавия". И все тринадцать лет своего  царствования
император  правил  Россией,  руководствуясь   принципами,   разработанными
Победоносцевым.
     В двадцать один год цесаревич был стройным юношей среднего  роста,  с
квадратным, открытым лицом, унаследованным от отца, выразительными, как  у
матери   глазами,   и   неотразимым   личным   обаянием.   О   воплощенным
благородством, добротой  и  дружелюбием.  "Ники  улыбнулся  своей  обычной
мягкой, робкой, чуть-чуть грустной улыбкой", - вспоминал его родственник и
близкий друг, великий князь Александр Михайлович (Сандро). Готовый  любить
всех, Николай Александрович  надеялся,  что  и  окружающие  любят  его.  И
насколько он мог понять, несмотря  на  лесть  и  подобострастное  внимание
окpужающих, так оно и было.
     Цесаревич получил прекрасное среднее и  высшее  образование.  У  него
была феноменальная память, он  хорошо  знал  историю.  "Он  мог  ввести  в
заблуждение любого оксфордского профессора,  который  принял  бы  его,  по
знанию  языка,  за  настоящего  англичанина.  Точно  также  знал   Николай
Александрович французский и немецкий языки", - писал Александр Михайлович.
Цесаревич великолепно ездил верхом, отлично танцевал и метко стрелял.  Его
приучили вести дневник, и, по примеру многих тогдашних князей и дворян, он
изо дня в день добросовестно заносил туда сведения  о  погоде,  количестве
убитой дичи, имена всех, с кем совершал прогулки и обедал. Дневник Николая
II ничем не  отличался  от  дневника  его  кузена,  короля  Георга  V;  он
представлял собой реестр событий, описанных лаконичной прозой,  и  ведение
их рассматривалось как одна из обязанностей. Как ни  странно,  но  дневник
Николая  II,  в  котором  отсутствуют  выразительность,  свойственная  его
частным письмам, оказался золотым дном для клеветников, между тем  как  на
дневники Георга V зачастую ссылаются, как на  доказательство  откровенного
характера этого доброго монарха.
     В мае 1890 года,  за  несколько  дней  до  своего  двадцатидвухлетия,
цесаревич писал в дневнике: "Сегодня  окончательно  и  навсегда  прекратил
свои занятия, окончив их с  Леером".  После  этого  юноша  предался  более
приятному занятию - развлечениям. Вставал он поздно утром, не успев придти
в себя после очередного кутежа. "Как всегда после  бала,  чувствовал  себя
ненормально, в ногах слабость, - записал он в дневнике. - Встал в 10  1/2;
я уверен, что у меня сделалась своего рода болезнь - спячка, т.к. никакими
средствами добудиться меня не могут".
     Встав с постели, он отправлялся на заседание Государственного совета,
принимал шведского министра или  путешественника,  вернувшегося  в  Россию
после двухлетнего пребывания в Эфиопии. Иногда ему везло. "Сегодня не было
заседания Государ. совета, я этого не оплакивал".
     От Николая Александровича требовалось, чтобы он большей частью  ничем
не занимался. Главная задача цесаревича по  завершении  им  образования  и
достижения совершеннолетия состояла в том, чтобы ждать, по возможности, не
подавая  виду,  свой   черед   занять   престол.   [(Ошибочное,   хотя   и
распространенное мнение. После  9-ти  месячного  заграничного  путешествия
Николай Александрович  вернулся  в  С.-Петербург,  после  чего  в  течение
нескольких лет Александр III привлекал его  к  участию  в  государственных
делах. Он состоял Председателем комитета по сооружению Великого Сибирского
пути, возглавлял Комитет по борьбе с голодом в 1892-93 гг., пожертвовав на
помощь голодающим доставшиеся по наследству 5  миллионов  золотых  рублей,
заседал в государственном совете и в Комитете Министров. Тот же факт, что,
подавленный неожиданной кончиной отца, он сказал великому князю Александру
Михайловичу,  что  не  подготовлен  к  царскому   служению,   лишний   раз
свидетельствует, насколько наследник цесаревич был требовательным к  себе.
(См. Е.Е.Алферьев, цит. пр. сс. 22-23).)] В 1890 году Александру III  было
всего сорок пять лет. Рассчитывая, что процарствует еще лет  двадцать  или
тридцать, он не очень то спешил поделиться с наследником опытом правления.
Николай  охотно  принял  на  себя  роль  повесы,  предоставившуюся  ему  с
молчаливого согласия отца. Он  появлялся  на  заседаниях  Государственного
Совета, но то и дело посматривал на часы  и  при  первой  возможности  под
благовидным предлогом исчезал.
     Зимой он забирал с собой сестру Ксению и отправлялся  на  каток,  где
катался на коньках с сестрой и теткой Эллой. "На катке было очень  весело.
Я наконец надел коньки и валял во всю мочь за мячиками", - писал он.  Упав
на лед, он разбил коленки, стер ноги, и ему пришлось ковылять  в  домашних
туфлях,  завидуя  счастливцам,  которые  могли  кататься  на  коньках.   С
наступлением сумерек, разрумянившись от движения и мороза, конькобежцы шли
к кому-нибудь в гости и пили горячий чай. Ужинать они могли где угодно:  в
ресторане вместе с друзьями или  шли  к  знакомым,  где  хозяин  устраивал
концерт балалаечников.
     Зимой 1890 года Николай каждый вечер выезжал  в  свет.  В  январе  он
двадцать раз был в театре, опере или балете, которые иногда посещал дважды
в день. Именно тогда  в  Петербурге  состоялась  премьера  балета  "Спящая
красавица" на музыку Чайковского. Цесаревич побывал  на  двух  генеральных
репетициях и на  двух  спектаклях.  Он  смотрел  пьесы,  исполнявшиеся  на
немецком, французском и  английских  языках,  в  том  числе  "Венецианский
купец". Особенно ему нравилось слушать оперы  "Евгений  Онегин"  и  "Борис
Годунов", а в  феврале  ему  даже  предложили  сыграть  небольшую  роль  в
"Евгении Онегине". Он был желанным гостем на званых  вечерах,  где  гостей
развлекал оркестр императорского флота, хор с участием шестидесяти  певцов
или  знаменитый  конферансье,  рассказывавший  гостям  забавные   истории.
Два-три раза  в  неделю  цесаревич  отправлялся  на  бал.  "Пение,  пляска
продолжались  до  первого  часа;  ...сели  за  ужин  в  3  1/2  утра".   С
наступлением Великого поста  увеселениям  приходил  конец.  После  бала  и
позднего ужина,  завершившего  зимний  сезон  1890  года,  Николай  сделал
следующую запись: "Я находился целый день в веселом настроении  масленицы,
что отчасти не подходит к времени говения".
     С наступлением  Великого  поста  Николай  оставался  дома,  ужинал  в
обществе матери, играл с друзьями в карты. У него в комнате во дворце  был
установлен телефон, связанный со сценой театра с тем, чтобы цесаревич  мог
слушать оперу Чайковского "Пиковая дама". Часто  наследник  отправлялся  с
отцом на охоту. Уйдя из дома  на  рассвете,  они  целый  день  бродили  по
окрестным лесам и болотам, охотясь на фазанов и зайцев.
     Цесаревич был особенно счастлив, когда,  сидя  на  белом  коне  перед
Зимним дворцом и приложив к козырьку руку,  наблюдал,  как  мимо  проходят
рысью эскадроны казаков в надвинутых на бpови папахах, держа в руках  пики
с развевающимися на концах значками. Всю жизнь Николай  Александрович  был
влюблен в армию с ее нарядными мундирами, ее историей, и ни один из  своих
титулов не ценил более чина полковника, к которому  представил  его  отец.
"Став командиром  эскадрона  лейб-гусарского  полка,  он  затем  два  года
прослужил офицером в Гвардейской  конно-артиллерийской  бригаде.  Ко  всем
своим  обязанностям  относился  серьезно  и  добросовестно,  -   вспоминал
впоследствии его двоюродный дядя  "Сандро".  -  Смерть  отца  застала  его
командиром батальона Лейб-гвардии Преображенского полка в чине полковника..."
Скромность цесаревича  создала  ему  большую  популярность  в  среде
офицеров-однополчан.
     Получив в девятнадцать лет под свое начало эскадрон, он отправился  с
ним на маневры в Красное Село. Сняв частный дом  со  спальней,  кабинетом,
столовой и балконом, выходящим в небольшой  сад,  вел  приятное  бездумное
существование, ничем ни отличавшееся от от жизни любого молодого  русского
офицера из аристократической семьи. Он участвовал  в  жизни  и  разговорах
офицерской столовой и заслужил дружбу своих товарищей.
     "Теперь я вне себя от радости служить и  с  каждым  днем  все  больше
свыкаюсь с лагерной жизнью, - писал он матери из Красного Села.  -  Каждый
день у нас два занятия: или утром стрельба, а вечером баталионные  учения,
или наоборот, утром баталионные учения, вечером стрельба...  Завтракаем  в
12 час., обедаем в 8 ч., между этими [занятиями] спим и после  чай.  Обеды
очень веселые, кормят  нас  замечательно.  После  еды  господа  офицеры...
играют в биллиард, кегли, карты, домино".
     Императрицу тревожила мысль, как бы ревностный служака не забыл,  что
он наследник престола. "Ни на минуту не забывай, что глаза всех  прикованы
теперь к тебе, все желают увидеть, каковы будут твои самостоятельные шаги,
- писала он. - Постоянно будь вежлив и учтив с каждым, не выделяя никого в
особенности, но, в то же время, не  допускай  излишней  фамильярности  или
панибратства и никогда не слушай подхалимов".
     Николай  Александрович  25  июня  1887  года  благопослушно  отвечал:
"Всегда буду стараться следовать твоим советам, моя душка Мама. Нужно быть
осторожным  во  всем  на  первых  порах!"  Но  в  дневнике  записал  иное:
"Умаялись", "испробовали шесть  сортов  портвейна  и  немножко  перепили",
"валялись на траве и пили", "офицеры вынесли меня на руках".
     Весной 1890 года, в ту пору молодой офицер, Николай впервые  встретил
семнадцатилетнюю танцовщицу из Императорского балета Матильду  Кшесинскую.
Hевысокого роста, живая, гибкая,  полногрудая,  с  гордо  изогнутой  шеей,
темными локонами и живыми глазами, Кшесинская уже  десять  лет  училась  в
балетной школе, и в 1890 году была лучшей ученицей выпускного  класса.  На
выпускном спектакле и праздничном ужине присутствовала  вся  императорская
семья.
     В своих мемуарах Кшесинская вспоминает о  появлении  Александра  III,
который, возвышаясь над всеми, громко спросил: "Где Кшесинская?" Когда ему
представили девочку, царь, взяв ее за  руку,  приветливо  произнес:  "Будь
славой и украшением нашего балета". Во время ужина рядом с Матильдой сидел
государь император. Потом он передвинулся, и его  место  занял  цесаревич.
Когда Кшесинская взглянула на Николая, "в сердцах каждого из нас  возникло
непреоборимое влечение друг к другу". Запись Николая в своем дневнике была
более лаконичной:  "Поехали  на  спектакль  в  театральное  училище.  Была
небольшая пьеса и балет, - очень хорошо. Ужинали с воспитанниками".
     С того момента Кшесинская норовила попасться на глаза Николая. Узнав,
что цесаревич с сестрой Ксенией часто выходят на балкон  Аничкова  дворца,
чтобы  поглядеть  на  людей,  прогуливающихся   по   Невскому   проспекту,
Кшесинская каждый день  проходила  мимо.  В  мае,  в  день  тезоименитства
наследника  цесаревича,  она  украсила  свою  комнату   бело-сине-красными
флажками. В то лето ее назначили в труппу, которая выступала в  деревянном
театре для офицеров, расквартированных в Красном Селе, где  цесаревич  нес
службу со своими гвардейцами. Он ежедневно приходил посмотреть выступления
Кшесинской. Однажды, увидев их обоих беседующими, царь с улыбкой  заметил:
"Да вы, я вижу, флиртуете".
     Поскольку цесаревич и балерина никогда не оставались наедине,  дальше
флирта в то лето у них не зашло. "Мне казалось, что, хотя он и не  влюблен
в меня, то питает ко мне известное расположение, и я предалась мечтам",  -
писала она. "Положительно, Кшесинская 2-я меня занимает", - признавался  в
дневнике  Николай.  Несколько  дней  спустя  он  писал:  "Разговаривал   с
маленькой Кшесинской через окно". Перед отъездом из  лагерей  он  добавил:
"После закуски в  последний  раз  поехал  в  милый  Красносельский  театр.
Простился с Кшесинской".
     Николай Александрович не видел Матильду почти год. В октябре 1890  г.
вместе с братом  Георгием  он  отправился  в  девятимесячное  плавание  по
Средиземному  морю,  через  Суэцкий  канал  в  Индию  и  Японию.  Родители
надеялись, что, проведя несколько месяцев на борту судна,  согревшись  под
лучами солнца и надышавшись соленым  морским  воздухом,  Георгий  подлечит
больные  легкие.  Для  Николая  же,   наследника   российского   престола,
рассчитывали августейшие родители, это путешествие явится важным событием,
во время которого он обучится дипломатическим тонкостям и успеет  позабыть
молодых дам, которые начали осложнять его жизнь.
     Кшесинская не была единственной из них. Николай Александрович  нашел,
что балерина привлекательна. Она была  всегда  под  рукой,  хороша  собой,
изыскивала всяческие способы дать ему  понять,  как  он  ей  нравится.  Но
чувство, которое Николай питал к  высокой  золотоволосой  принцессе  Алисе
Гессен-Дармштадской,  оказалось  гораздо  глубже.  Принцесса  Алиса   была
младшей сестрой великой княгини  Елизаветы  Федоровны,  двадцатипятилетней
супруги великого князя Сергея Александровича, дяди наследника  цесаревича.
Елизавета Федоровна, которую  близкие  звали  Эллой,  была  жизнерадостной
женщиной,  своими  праздниками   на   катке   и   домашними   театральными
постановками вносившая юный задор в жизнь императорской  семьи.  Наследник
часто гостил у молоденькой тетушки. Когда к старшей сестре  Элле  приехала
двенадцатилетняя Алиса, визиты наследника участились. Внешне  серьезная  и
робкая, Алиса  была  страстной  по  натуре.  Впервые  обратив  взор  своих
серо-голубых глаз на Николая (ему  было  тогда  шестнадцать),  она  тотчас
почувствовала  к  нему  симпатию.  К  сожалению,  жила   она   далеко,   в
Гессен-Дармштадте. К тому же, родители цесаревича считали,  что  захудалая
немецкая  принцесса  не  подходящая  партия  для  наследника   российского
престола.
     С унынием  в  душе  покинув  С.-Петербург,  Николай  Александрович  и
Георгий Александрович отправились в Афины, где великих князей встретил  их
двоюродный брат, греческий принц Георгий. Там три  кузена,  сопровождаемые
молодыми  русскими  аристократами,  в  том  числе  князьями   Баратянским,
Оболенским и Ухтомским, сели на борт русского фрегата  "Память  Азова".  К
тому  времени,  как  фрегат   достиг   берегов   Египта,   путешественники
подружились, и настроение у Николая значительно улучшилось.  Сев  на  яхту
египетского хедива, они совершили плавание вверх  по  Нилу.  Изнемогая  от
жары,  цесаревич  разглядывал  однообразные   селения   да   кущи   пальм,
выстроившиеся вдоль берега. Останавливаясь в прибрежных  городах,  молодые
аристократы  заинтересовались  искусством   местных   танцовщиц.   "Ничего
особенного", -  записал  наследник  после  первого  представления.  Но  на
следующий  вечер  появилась  такая  запись:  "Этот  раз  было  лучше.  Они
разделись и выделывали всякие штуки". Путешественники поднимались  на  две
пирамиды, ели, как арабы, руками, катались на верблюдах. Яхта поднялась до
Ассуанских порогов. Цесаревич  наблюдал,  как  в  бурной,  пенящейся  воде
купались египетские мальчишки.
     В Индии князья Барятинский и Ухтомский убили по  тигру,  наследник  к
его большому огорчению, остался без трофея.  Стояла  невыносимая  жара,  и
цесаревич стал раздражителен.  В  письме  из  Дели  он  жаловался  матери:
"Несносно  быть  снова  окруженным  англичанами  и  всюду  видеть  красные
мундиры". Мария Федоровна поспешила ответить:
     "Хочется верить, что ты  учтив  со  всеми  англичанами,  которые  так
стараются  для  тебя,  устраивают  приемы,  приглашают  на  охоту  и  т.д.
Прекрасно понимаю, что балы и прочие официальные мероприятия  не  очень-то
увлекательны, особенно в такую жару, но ты должен понимать, твое положение
обязывает. Надо позабыть о собственных неудобствах, быть вдвойне учтивым и
любезным и, самое главное, никогда не подавать виду, что тебе  скучно.  Ты
ведь сделаешь так, не правда ли, мой милый Ники? Во время балов ты  должен
больше танцевать и меньше курить в саду с офицерами, хотя это тебе  больше
по душе.  Этого  просто  нельзя  делать,  дорогой,  я  знаю,  все  это  ты
превосходно понимаешь; единственное мое желание  в  том,  чтобы  никто  не
сказал  о  тебе  ничего  дурного,  чтобы  ты  повсюду  производил  хорошее
впечатление".
     В Индии Георгий  Александрович  страдал  от  жары.  Кашель  усилился,
бедного юношу постоянно била  лихорадка.  К  огромному  его  разочарованию
родители приказали ему прервать путешествие. Когда фрегат  "Память  Азова"
покинул Бомбей, Георгий Александрович поднялся на  борт  взявшего  курс  в
противоположном направлении миноносца, чтобы вернуться к прежней спокойной
жизни на Кавказе.
     Продолжая  путешествие,  Николай  Александрович  делал  остановки   в
Коломбо, Сингапуре, Батавии,  Бангкоке,  где  нанес  визит  королю  Сиама.
Оттуда направился в Сайгон и Гонконг, а когда в токийских  парках  зацвели
вишни, прибыл в Японию, где посетил Нагасаки и Киото. Когда  он  гулял  по
улицам города Отсу, путешествие его - да и  жизнь  -  едва  не  прервались
навсегда.
     С шашкой в руках на него  неожиданно  кинулся  японский  полицейский.
Клинок, нацеленный в голову, лишь скользнул по  лбу  и  из  раны  брызнула
кровь. Убийца взмахнул шашкой во второй раз, но  греческий  принц  Георгий
отбил удар тростью. Причины, побудившие террориста напасть на  цесаревича,
так и не были окончательно установлены. Не  мог  ничего  объяснить  и  сам
Николай Александрович. На всю жизнь у него остался шрам,  и  временами  он
страдал от головных болей.  По  мнению  одних,  нападение  было  совершено
религиозным фанатиком, взбешенным якобы непочтителтьным поведением Николая
Александровича и его  спутников  при  посещении  японского  храма.  Другие
приписали  его  ревности  некоего  самурая,  жена  которого   приглянулась
цесаревичу. Этим эпизодом путешествие и завершилось:  царь  телеграфировал
сыну,  требуя  немедленного  возвращения.  После  того   эпизода   Николай
невзлюбил Японию и чаще всего называл японцев  "макаками".  Запись  в  его
дневнике гласит: "Принял шведского  посланника  и  японскую  "макашку",  -
"поверенного в делах", который привез  мне  письмо,  портрет  и  старинные
доспехи, подаренные мне ее величеством [японской императрицей]".
     Возвращаясь домой, цесаревич остановился во Владивостоке, где  прожил
достаточно долго и участвовал в закладке Владивостокского вокзала в  самой
крайней точке  Великого  Сибирского  пути.  Владивосток  представился  ему
заброшенным  провинциальным  городком  с  грязными,  немощеными   улицами,
открытыми  канализационными  канавами,  бревенчатыми  домами,  фанзами,  в
которых жили китайцы и корейцы. 31 мая 1892 года,  несмотря  на  холодную,
ветреную погоду, цесаревич  присутствовал  на  молебне,  состоявшемся  под
открытым небом. Наполнив тачку грунтом, Николай Александрович провез ее на
расстояние нескольких  десятков  метров  и  опрокинул  на  насыпь  будущей
железной дороги. Вскоре осле этого, взяв  в  руки  кельму,  уложил  первый
камень  здания  вокзала.  [(Еженедельник  "Владивосток"  (N  21,  26   мая
1891_г.)] так описывал торжества по  случаю  начала  Уссурийского  участка
Великого Сибирского рельсового пути: "19(24)  мая  к  10  часам  утра  уже
собралась масса народа...  Тотчас  по  прибытии  Его  Высочества  Государя
Наследника Цесаревича началось  молебствие...  По  окончании  молебна  Его
Императорское Высочество Наследник Цесаревич и Его Королевское  Высочество
греческий принц Георг приложились к кресту и направились к месту  земляных
работ... Почти у самого павильона была  приготовлена  лопата  и  тачка,  в
которую  Его  Императорское  Высочество  Государь  Наследник  Цесаревич  и
Великий Князь Николай Александрович собственноручно наложил землю и  отвез
ее на полотно будущей  железной  дороги.  Момент,  когда  Царственный  Сын
управлялся рабочей тачкой, двигаясь с нею вперед и вываливая из нее  землю
как  простой  рабочий,  был  поистине  торжественный:  все  смолкли...  По
окончании всей Церемонии Его Императорское Высочество Наследник  Цесаревич
и Его Королевское Высочество греческий принц Георг изволили сесть в вагон;
туда  же  вошли  приамурский   генерал-губернатор,   военный   губернатор,
адмиралы, генералы, свита и г.Урсати (строитель железнодорожной  линии)...
Раздался свисток, другой - и поезд  тронулся,  провожаемый  оглушительными
"ура" бежавшей за поездом публики. (Цитир. по  статье  А.Сенина  в  газете
"Домострой" N_19 21_мая 1991_г.))
     По  возвращении  в  С.-Петербург  Николай  Александрович  вновь  стал
встречаться с Кшесинской. Сначала влюбленные встречались на берегу Невы  в
карете. Затем  Николай  стал  бывать  в  доме  отца  Матильды.  Он  обычно
появлялся в обществе своих молодых двоюродных  братьев  -  великих  князей
Сергея,  Георгия  и  Александра  Михайловича.  Кшесинская  угощала  гостей
отцовским шампанским и слушала грузинские песни. По воскресеньям  Матильда
посещала скачки, усаживаясь  напротив  императорской  ложи  и  всякий  раз
получая букет  цветов,  который,  по  поручению  цесаревича,  преподносили
балерине его сослуживцы офицеры.
     Привязанность цесаревича к Кшесинской крепла. Он подарил  ей  золотой
браслет, усыпанный алмазами и крупный сапфир.  На  следующее  лето,  когда
Кшесинская вновь приехала с труппой в Красное Село, Николай  Александрович
часто приходил на репетиции, сидел у  Матильды  в  артистической  уборной,
чтобы поболтать с балериной до начала репетиции. После  спектакля  заходил
за Кшесинской и увозил ее в собственном экипаже.  Они  совершали  прогулки
под луной, носились галопом по окрестностям Красного. Иногда  после  таких
волнующих кровь прогулок оба ужинали, и Николай Александрович оставался  у
возлюбленной до рассвета.
     В конце  лета  1892  года  Матильда  решила  обзавестись  собственным
гнездышком.  "Хотя  цесаревич  и  не  говорил  этого  открыто,  -   писала
Кшесинская, - я знала, что он разделяет мое желание". Отец ее,  огорченный
этим известием, спросил, понимает ли она, что наследник никогда не  сможет
на ней жениться. Матильда отвечала, что не задумывается о будущем и  хочет
лишь  воспользоваться  счастьем,  которое  подарила  ей   судьба.   Вскоре
Кшесинская сняла в С.-Петербурге небольшой двухэтажный дом, принадлежавший
композитору Римскому-Корсакову.
     После того, как в доме все было готово к новоселью, цесаревич подарил
Кшесинской набор из  восьми  золотых  стопок,  усыпанных  алмазами.  После
этого, писала Матильда, "мы зажили  тихой  незаметной  жизнью".  Наследник
обычно приезжал  верхом  к  ужину.  Они  устраивали  небольшие  вечеринки,
приглашая трех молодых великих князей, одну-двух балерин и тенора, который
нравился Николаю. После ужина в "интимной  восхитительной  атмосфере"  вся
компания играла в баккара.
     Тем  временем  Николай  Александрович  продолжал  выполнять  и   свои
государственные обязанности. "Меня назначили членом Финансового  комитета,
- писал он. - Чести много,  радости  мало...  Принял  шесть  членов  этого
учреждения; признаю, я даже не подозревал прежде о его  существовании".  В
качестве главы Комитета по борьбе с голодом 1891-1892 гг., цесаревич много
трудился, изыскивая средства по подписке, да и сам жертвовал  значительные
суммы на помощь голодающим. Отношения с отцом были  несколько  натянутыми.
"Мне хотелось сегодня поупражняться с гусарами, - писал  он,  -  но  забыл
спросить разрешения у Папа". Сергей  Юльевич  Витте,  грузный  и  толковый
министр финансов, строивший Транссибирскую магистраль, и позднее, уже  при
Николае  II,  во  время  русско-японской  войны  и  революции  1905  года,
входивший в состав правительства,  писал  в  мемуарах  о  своей  беседе  с
Александром III.  По  словам  Витте,  он  предложил  императору  назначить
цесаревича председателем Комитета по сооружению Великого Сибирского  пути.
Александр III был удивлен подобного рода предложением. Произошел следующий
диалог.
     "- Как?.. Да вы знаете наследника цесаревича?
     - Как же, ваше величество, я могу не знать наследника цесаревича?
     - Да, но вы с ним когда-нибудь о чем-нибудь серьезном разговаривали?
     - Нет, ваше величество, я не имел счастья  о  чем-нибудь  говорить  с
наследником.
     - Да ведь он, - говорит, - совсем  мальчик;  у  него  совсем  детские
суждения: как же он может быть председателем комитета?
     - ...Но  ведь  если  вы,  ваше  величество,  не  начнете  приучать  к
государственным делам, он никогда к этому не приучится".
     Витте  отмечал,  что  "уже  через  несколько  заседаний   комитета...
наследник овладел положением председателя, будучи человеком очень быстрого
ума и быстрых способностей".
     В 1893 году цесаревича, как  представителя  российской  императорской
фамилии, послали в  Лондон  на  торжества  по  поводу  бракосочетания  его
двоюродного брата Георга, герцога Йоркского, будущего короля Георга  V,  с
принцессой Марией Текской. Поселили его в Марлборо-хаусе вместе с  многими
представителями королевских домов  Европы,  жившими  в  комнатах,  которые
выходили в общий коридор. Принц Уэльский, известный  законодатель  мужских
мод, тотчас решил приодеть своего молодого гостя. "Дядя Берти...  конечно,
мне немедленно прислал портных, сапожника и шляпочника", - написал  матери
Николай Александрович. В Лондоне он был впервые. "Я в восторге от  Лондона
и никогда не думал, что он мне так понравится", - сообщал он родительнице,
рассказывая о своем посещении Вестминстерского аббатства, собора св. Павла
и Тауэра. Естественно от посещения Палат парламента цесаревич уклонился.
     Николай Александрович был очарован принцессой Мэри.  "Мэй  прелестна,
гораздо лучше,  чем  на  фотографиях",  -  писал  он  24  июня  1883  года
родительнице. Что же до Георга, то он и  Николай  Александрович  были  так
похожи друг на друга, что кузенов путали даже те, кто хорошо  был  с  ними
знаком. Георг был пониже ростом и  чуть  стройнее.  Николай  Александрович
имел более худощавое лицо и выпуклые  глаза.  Оба  расчесывали  волосы  на
прямой пробор и носили бородки а ля Ван-Дейк. Когда они вставали рядом, то
походили  на  братьев  близнецов.  Во  время  церемоний  сходство  не  раз
приводило к недоразумениям. Во время праздника в саду  цесаревича  приняли
за Георга, а у Георга  спросили,  приехал  ли  он  лишь  для  того,  чтобы
присутствовать на бракосочетании  или  же  у  него  есть  и  другие  дела.
Накануне бракосочетания жениха какой-то придворный, приняв Георга  за  его
русского кузена, просил герцога не опаздывать на церемонию.
     После бракосочетания Николай Александрович посетил Виндзорский  замок
и завтракал у королевы Виктории. "Она была очень любезна и разговорчива  и
дала  мне  the  order  of  the  garter  [орден  Подвязки]",  -  писал   он
императрице-матери. Зная, что это будет приятно родительнице,  на  балу  в
Букингемском дворце он "много танцевал и даже веселился, там  я  не  видел
особенно много красивых дам".
     Тем  временем  в  С.-Петербурге  маленькая   Кшесинская   становилась
известностью.  В  девятнадцать  лет  она  уже  танцевала   Фею   Драже   в
"Щелкунчике" Чайковского и принцессу Аврору в "Спящей  красавице".  На  ее
репетиции приходил сам Чайковский, аккомпанировавший  балерине  на  рояле.
Однажды,  после  того,  как  Матильда  исполнила  роль  принцессы  Авроры,
знаменитый композитор пришел к танцовщице в артистическую  уборную,  чтобы
поздравить ее лично. Позднее Матильду Кшесинскую, наряду с Анной  Павловой
и Тамарой Карсавиной,  назовут  самой  великой  балериной  дореволюционной
России.
     Конечно, находились и такие, кто объяснял ранний успех Кшесинской  ее
связью с наследником. Это отнюдь не означало, что  общество  осуждало  эту
связь. Для русской аристократии балет являл собой  искусство,  и  зачастую
знатные титулы и стройные ножки тесно соприкасались. Не  одна  полногрудая
танцовщица из Императорского кордебалета, накинув на плечи манто,  уходила
из Мариинского театра,  и,  приподняв  юбки,  садилась  в  поджидавшую  ее
карету, обитую внутри бархатом, которая везла ее на  ужин  в  какой-нибудь
великолепный особняк.
     Несмотря на успехи Матильды на балетной сцене,  привязанность  к  ней
Николая Александровича стала  ослабевать.  Наследник  никогда  не  скрывал
своих симпатий к принцессе Алисе.
     В начале 1894 года он сообщил Кшесинской, что надеется  видеть  Алису
своей невестой. Позднее, в том же году, Николай и  Матильда  сказали  друг
другу "прости". Она оставалась в экипаже, он сидел верхом на лошади. Когда
Николай отъехал, Матильда  заплакала.  По  ее  словам  она  много  месяцев
"ужасно  страдала  оттого,   что   потеряла   своего   Ники".   Знаменитый
балетмейстер Мариус Петипа  утешал  ее,  уверяя,  что  если  стремишься  к
большим ролям, страдание  необходимо.  "В  своем  горе  и  отчаянии  я  не
осталась в одиночестве... Рядом со мной находился  молодой  великий  князь
Сергей, который утешал и защищал меня". Великий  князь  приобрел  для  нее
виллу с садом на берегу моря. Позднее, в расцвете  своей  славы,  Матильда
познакомилась с другим двоюродным  братом  царя,  великим  князем  Андреем
Владимировичем. Хотя он был на  семь  лет  моложе,  они  вместе  ездили  в
Биарриц и Венецию. В 1902 году у них родился сын, а в 1921 году, в Каннах,
они официально сочетались браком.



                             3. ПРИНЦЕССА АЛИСА

     "Моя мечта - когда-нибудь жениться на Алисе Г. Я давно ее  люблю,  но
еще глубже и  сильнее  с  1889  г.,  когда  она  провела  шесть  недель  в
Петербурге! Я долго  противился  моему  чувству,  стараясь  обмануть  себя
невозможностью осуществления моей заветной мечты".
     Когда Николай Александрович сделал в своем дневнике в 1892  году  эту
запись, он еще не свил с Матильдой Кшесинской любовного гнездышка. Он  был
расстроен отказом отца благословить его брак с  принцессой  Алисой.  Да  и
светское общество не разделило бы восторгов по поводу  золотоволосой  юной
немки. Когда Аликс приехала в столицу в  гости  к  своей  сестре,  великой
княгине Елизавете Федоровне, она произвела на  придворных  неблагоприятное
впечатление. Безвкусно одетая, угловатая, она плохо танцевала, говорила по
французски с кошмарным акцентом,  краснела  как  школьница,  была  слишком
робкой, слишком нервной, слишком заносчивой. Таковы некоторые из нелестных
эпитетов, которыми наградили в С.-Петербурге Гессенскую принцессу.
     Светское общество открыто пускало шпильки в  адрес  принцессы  Алисы,
зная, что Александр III и государыня, враждебно настроенные к Германии, не
намерены допустить ее брак  с  наследником  престола.  Всем  было  так  же
известно, что, хотя принцесса  Алиса  его  крестная  дочь,  Александр  III
подыскивает  подыскивает  для  цесаревича  улов  покрупней,   к   примеру,
принцессу Елену Французскую, высокую, темноволосую дочь графа  Парижского,
претендента на французский престол. Хотя Франция и была  республикой,  она
являлась союзницей России, и Александр III рассчитывал, что  брачный  союз
между представителями династии  Романовых  и  низложенного  Дома  Бурбонов
придется по душе французскому  народу  и  укрепит  его  альянс  с  русской
державой.
     Но попытки родителей сблизить цесаревича с принцессой Еленой были ему
не по душе. В дневнике он записал:
     "В разговоре с Мама утром она  мне  сделала  некоторый  намек  насчет
Елены, дочери гр. Парижского, что меня поставило в странное положение. Это
меня ставит на перепутье двух дорог: самому хочется идти в другую сторону,
а по-видимому, Мама желает, чтобы я следовал по этой! Что будет?"
     Пpинцесса Елена тоже возражала против брака. Она вовсе не  собиралась
менять римско-католическую  религию  на  православное  вероисповедание,  в
которая должна перейти будущая русская императрица.  Обескураженный,  царь
направил сватов к принцессе Маргарите Прусской. Николай решительно заявил,
что скорее пострижется в монахи, чем женится  на  некрасивой  и  костлявой
Маргарите. Однако до этого дело  не  дошло.  Маргарита  сама  не  захотела
менять протестанство на православие.
     Все это время Николай лелеял  надежду,  что  когда-нибудь  сочетается
браком с Аликс. Перед тем как отправиться в путешествие на Дальний Восток,
он записал  в  дневнике:  "Боже!  как  мне  хочется  поехать  в  Ильинское
[подмосковное имение великого князя  Сергея  Александровича],  теперь  там
гостит Виктория с Аликс; иначе, если я не увижу теперь,  то  еще  придется
ждать целый год, а это тяжело!!!" Родители продолжали  отговаривать  сына,
убеждая, что Аликс никогда не  переменит  религию,  чтобы  выйти  за  него
замуж. Николай попросил разрешения лишь повидаться  с  ней  и  сделать  ей
предложение. Если Аликс отвергнет его, он никогда не женится.
     Пока Александр III был здоров, он пропускал просьбы сына  мимо  ушей.
Но зимой 1894 года император заболел гриппом, и у  него  началась  болезнь
почек.  Здоровье  гиганта  начало  ухудшаться,  царь  стал   беспокоиться,
каково-то будет управляться без  него  Россия.  Что  касается  неопытности
цесаревича в государственных делах, тут ничего нельзя было  поделать,  но,
чтобы упрочить его положение, цесаревича следовало женить. Поскольку ни  о
ком, кроме принцессы Алисы, сын  и  слышать  не  хотел,  Александр  III  и
государыня дали, наконец, свое благославление на брак.
     Для Николая Александровича это было большой победой. Впервые в жизни,
преодолев все препятствия,  отметя  все  возражения,  он  одолел  могучего
родителя и настоял на своем.


     Алиса-Виктория-Елена-Луиса-Беатриса, принцесса  Гессен-Дармштадтская,
родилась  6  июня  1872  года  в  средневековом  городе  Дармштадте,   что
неподолеку от Рейна. Она была названа Алисой (Аликс) в честь своей матери,
английской  принцессы  Алисы,  третьей  дочери  и  девяти  детей  королевы
Виктории. Имя Аликс было наиболее благозвучным  немецким  вариантом  имени
Алиса. "Здесь мое имя уродуют, -  жаловалась  ее  мать,  -  произнося  его
"Алиисе".
     "Принцесса Алиса родилась милой, веселой крошкой, всегда смеющейся, с
ямочкой на одной щеке", -  писала  мать  королеве  Виктории.  Когда  Аликс
крестили, причем крестными отцами ее были царь  Александр  III  и  будущий
король Англии Эдуард VII, мать успела назвать девочку Солнышком. "Солнышко
была в розовом и все ею ужасно восхищались", - сообщала принцесса Алиса  в
Виндзорский замок матери.
     Если  эмоциональные  связи  между   Англией   и   небольшим   великим
герцогством Гессен-Дармштадтским были прочны, то отношения между  Гессеном
и  Пруссией,  управляемой  домом  Гогенцоллернов,   были   прохладными   и
натянутыми. Всего за два года до рождения  Аликс  герцогство  Гессен  было
насильно включено в состав недавно созданной  Германской  империи.  Еще  в
1866 году Гессен участвовал в войне против Пруссии, окончившейся для  него
неудачно, на стороне Австрии. Отец  Алисы,  Великий  Герцог  Гессенский  и
Рейнский, Людвиг IV, ненавидел Пруссию и Гогенцоллернов, и всю жизнь Алиса
разделяла чувства отца.
     Дармштадт  представлял  собой  старинный  немецкий  город  с   узкими
мощеными булыжниками улицами, домами с островерхими крышами и  резьбой  XV
века, украшавшей их стены. Дворец  великого  герцога  находился  в  центре
города и был окружен парком, в котором росли липы и  каштаны.  В  комнатах
дворца было множество предметов, которые Алиса,  дочь  королевы  Виктории,
привезла из Англии. В гостиных висели портреты королевы  Виктории,  принца
Альберта и всех здравствующих английских двоюродных братьев  Алисы.  Стены
спален украшали виды Англии, рисунки с изображениями  английских  дворцов.
Полновластной хозяйкой детской  была  отличавшаяся  строгостью  английская
гувернантка, миссис Орчард. Детские спальни были просторными,  с  высокими
потолками, но обстановка в них была очень  скромной.  Пища  была  простой:
печеные  яблоки  и  рисовый  пудинг.  Миссис  Орчард  следила  за   точным
соблюдением распорядка дня. Много лет спустя Аликс завела те же порядки  и
в своей семье, где ели в определенное время, а утро и  день  разбивали  на
определенные отрезки времени. Привезенная в Россию вместе с заведенными ею
порядками миссис Орчард  наблюдала,  как  четко  расписан  каждый  час,  и
одобрительно кивала головой.
     Когда Аликс начала кататься по парку на легковой коляске, запряженной
пони, которым она сама управляла, ей не было и шести лет. Правда, рядом  с
пони шагал облаченный в ливрею слуга. Летом отец девочки,  великий  герцог
Людвиг  IV,  вывозил  свою  семью  в   охотничий   домик   под   названием
Вольфсгартен. Аликс любила играть по  утрам  во  дворе,  освещенном  ярким
солнцем, носиться вверх и вниз  по  крутым  каменным  ступеням,  сидеть  у
фонтана, запуская в воду руку, чтобы поймать золотую рыбку.  Ей  нравилось
надевать старые матеpины  платья  и  разгуливать  в  кринолинах  по  залу,
воображая себя эдакой важной дамой  или  феей  из  какой-нибудь  волшебной
сказки.
     Рождество праздновали с немецким размахом, но на английский манер.  В
бальном зале дворца устанавливали огромную елку, на ветвях ее  развешивали
яблоки  и  золоченые  орехи,  укрепляли   маленькие   свечки,   освещавшие
помещение. Рождественский ужин начинался традиционным гусем и заканчивался
сливовым пудингом и мясными пирогами, специально доставленными из Англии.
     Каждый год все семейство ездило в гости к  королеве  Виктории.  Детям
очень нравилось бывать в Виндзорском замке,  расположенном  неподалеку  от
Лондона, в сложенном из гранита замке Балморал, находящемся в Шотландии, и
в Осборне - крытом черепицей дворце эпохи возрождения, стоящем  на  берегу
моря.  Много  лет  спустя,  уже  живя  в  России,  императрица  Александра
Федоровна  вспоминала,  как  девочкой,  гостя  в  Англии,  ловила  крабов,
купалась и строила песочные замки.
     В 1878 году, когда Аликс было шесть лет, во дворец  Гессен-Дармштадта
проник дифтерит.  Все,  кроме  одного,  дети  великого  герцога  заболели.
Королева Виктория  прислала  своего  лейб-медика,  чтобы  помочь  немецким
докторам, но, вопреки всем  их  стараниям,  Мэй,  четырехлетняя  сестричка
Алисы, умерла. Измученная бдениями у кроваток  своих  детей,  мать  Аликс,
принцесса Алиса, слегла. Не прошло и недели, как она скончалась.
     Смерть матери в  возрасте  всего  лишь  тридцати  пяти  лет  потрясла
шестилетнюю Аликс. Тихая, замкнутая, она часами сидела в игровой  комнате,
а няня, наблюдая за ней стояла в углу и заливалась слезами. Даже  игрушки,
которыми играл ребенок, были незнакомыми:  в  целях  профилактики  старые,
любимые  игрушки  сожгли.  Прежде  Аликс  была  веселой,  живой  девочкой.
Упрямой, вспыльчивой, но доброй. После случившейся трагедии она замкнулась
в себе. Научилась скрывать свои чувства, и на устах  ее  редко  появлялась
улыбка. Однако, испытывая потребность в дружбе и ласке, Аликс пряталась  в
свою скорлупу.  Ей  не  нравились  незнакомые  места  и  незнакомые  люди.
Открывалась она лишь в тесном семейном кругу, где ее любили и понимали.  И
тогда  робкая,  серьезная,  холодная  принцесса  Аликс  снова  становилась
веселым, с ямочками на щеках, любящим "Солнышком" - такой, какой она  была
в раннем детстве.
     После смерти дочери королева Виктория  стала  относиться  к  великому
герцогу Людвигу как к родному сыну и часто приглашала его в гости вместе с
осиротевшими  детьми.  Аликс,  самая  младшая,  была  любимицей  стареющей
королевы. Наставницам и гувернанткам в Дармштадте предписано было посылать
отчеты в Виндзор. Взамен они получали советы и распоряжения  от  королевы.
При таком надзоре вкусы и  манеры  у  Аликс  стали  вполне  английскими  и
совершенно викторианскими.  Будущая  русская  императрица  превратилась  в
типичную английскую дворянку, чопорную пуританку.
     Аликс получила  блестящее  образование  (она  имела  степень  доктора
философии). К  пятнадцати  годам  превосходно  знала  историю,  географию,
английскую и немецкую литературу. На рояле играла как виртуоз, правда,  не
при посторонних. Когда королева Виктория просила ее  исполнить  что-нибудь
для гостей Виндзорского замка, Аликс повиновалась, но по ее пунцовому лицу
было видно чего ей это стоит. В отличии от Николая Александровича, который
учил то, что задавали, наизусть,  Аликс  любила  пускаться  в  абстрактные
рассуждения. Одна из ее наставниц, англичанка  Маргарет  Джексон,  которую
принцесса Аликс звала "Мэджи",  увлекалась  политикой.  Свою  страсть  она
передала и Аликс, убежденной в том, что  политика  -  это  сфера,  которой
должны заниматься не только мужчины. Ведь в  конце-концов,  бабушка  Аликс
была женщиной и в то же  время  одним  из  самых  могущественных  монархов
Европы.
     Аликс впервые приехала в С.-Петербург в двенадцатилетнем возрасте  на
бракосочетание  своей  стаpшей  сестры  Эллы,  великой  княгини  Елизаветы
Федоровны,  и  великого  князя  Сергея  Александровича,   младшего   брата
Александра  III,  дяди  наследника  цесаревича.  Девочка  с   любопытством
наблюдала за тем, как  на  Николаевском  вокзале  в  С.-Петербурге  сестру
встречала  золоченая  карета,  запряженная  белыми  лошадьми.   Во   время
церемонии  бракосочетания,  состоявшейся  во  дворцовой  церкви  в  Зимнем
дворце, Аликс стояла в стороне, одетая в белое муслиновое платье с  розами
в волосах. Слушая длинную, непонятную для нее службу и вдыхая  благоухание
ладана, она искоса поглядывала на шестнадцатилетнего цесаревича.
     "Наследник  как-то  раз  подарил  ей  маленькую  брошку,   -   писала
впоследствии А.А.Вырубова. - Сперва она приняла его,  но  после  решила...
что подарка принимать нельзя... На детском балу  в  Аничковом  дворце  она
потихоньку втиснула брошку в его  руку.  Цесаревич  был  очень  огорчен  и
подарил брошку  своей  сестре  "Ксении,  которая,  ничего  не  подозревая,
радостно приняла подарок".
     Во второй раз Николай и  Аликс  встретились  через  пять  лет,  когда
принцесса  приехала  погостить  к  своей  сестре  Элле.  Теперь  ей   было
семнадцать, а цесаревичу двадцать один год - возраст, в  каком  девушки  и
молодые люди влюбляются. Виделись они на приемах, званных ужинах и  балах.
Цесаревич приходил за Аликс пополудни и уводил ее кататься на  коньках  по
замершему пруду или на санках с ледяных гор. Перед отъездом Алисы  Николай
упросил родителей устроить в ее  честь  в  царскосельском  Александровском
дворце бал, после которого состоялся ужин, где подавали  блины  со  свежей
икрой.
     На  следующее  лето  Аликс  снова  приехала  в  Россию,   но   не   в
С.-Петербург, а в Ильинское, подмосковное  имение  великого  князя  Сергея
Александровича. Там великий князь и Элла жили простой деревенской жизнь  в
обществе  приезжавших  ненадолго  гостей.  Лето  было  в  самом   разгаре,
отдыхающие гуляли по полям, ходили в лес по ягоды и грибы.  Аликс  впервые
увидела русскую равнину, березовые рощи, крестьян в просторных рубахах  на
выпуск, и домотканных портах. Ее поразило, как  низко  и  почтительно  они
кланялись незнакомой барышне.  Отправившись  с  сестрой  на  ярмарку,  она
накупила матрешек  и  печатных  пряников,  чтобы  отвезти  их  с  собой  в
Дармштадт.
     На этот раз Аликс и  Николай  не  встретились,  осенью  же  цесаревич
отправился в продолжительное путешествие на Дальний Восток.  Однако  Аликс
все  больше  проникалась  чувством  к  наследнику.  С  самого  начала   их
знакомства Николай был учтив и любезен. Ей нравилась его задумчивость, его
внушающие чувства симпатии голубые глаза. Принцесса заметила, что родители
все еще относятся к нему, как к ребенку,  но  видела  и  его  неназойливую
настойчивость, с  какой,  несмотря  на  сопротивление  его  родителей,  он
добивался ее,  Алисы,  расположения.  Такой  преданности  нельзя  было  не
оценить.
     Непреодолимое для Аликс препятствие к  бракосочетанию  с  застенчивым
влюбленным  юношей   заключалось   в   необходимости   перемены   религии.
Воспитанная в протестантстве, принцесса Алиса была убеждена  в  истинности
своего вероисповедания. Отличаясь преданностью  своим  принципам,  религию
она считала высшим идеалом. К перемене религии  относилась  как  к  измене
самым  святым  чувствам.  Но  она  любила  Николая  и   оттого   терзалась
сомнениями, не зная, на что решиться.
     То, что однажды Николай займет  российский  престол,  один  из  самых
блестящих в тот период, ее ничуть не прельщало. Ни титулы, ни  империи  ее
не  интересовали.  В  1892  году  она  отказала  принцу  Альберту-Виктору,
старшему сыну принца Уэльского, который должен был унаследовать после отца
титул наследника Английского  престола.  Этот  молодой,  веселый  человек,
которого звали в семье принцем Эдди, умер в 1892 году в возрасте  двадцати
восьми лет. Вследствие этого печального события наследником престола  стал
его младший брат Георг. Если бы  Аликс  приняла  предложение  Эдди  и  тот
остался бы жив, то Англией правили бы они с Аликс, а не коpоль Георг  V  и
королева Мария. В таком случае английский  трон  мог  бы  перейти  к  сыну
Аликс.
     Как бы то не было, Эдди ни чуть не интересовал принцессу Аликс.  Даже
королева Виктория, благосклонно относившаяся к принце Эдди, была восхищена
той решительностью, с какой ее внучка  отказала  принцу  Альберту-Виктору.
Пожалуй нет никакой надежды на то, что  Алики  выйдет  замуж  за  Эдди,  -
сообщала она подруге. - Она написала, что  ей  не  хочется  причинить  ему
боль, но выйти за него не может, хотя и любит его, как кузена; она  знает:
он не будет с нею счастлив и не должен думать о ней...  Ей,  действительно
жаль... и.... по ее словам, если ее принудят, она повинуется, но  в  таком
случае будут несчастны они  оба.  Это  свидетельствует  о  силе  характера
Аликс, поскольку и ее семья, и все  мы  желаем  этого  брака,  однако  она
отказывается от самых блестящих предложений".
     Как и подабает принцессе, Аликс посещала школы,  больницы,  принимала
участие   в   благотворительной   деятельности.   Нарядившись   на   манер
средневековой принцессы, в салатного цвета бархатное платье  с  серебряным
шитьем  и  украсив  золотые  волосы  диадемой  из  изумрудов,  бывала   на
балах-маскарадах.  Присев  с  подругой  у  дворцового  окна,  пела  песни,
аккомпанируя себе на лютне. Сопровождала королеву  Викторию  во  время  ее
поездок на угольные шахты Уэльса, спускалась в забои,  осматривая  пыльные
подземные лабиринты. Во время поездки в Италию посетила дворцы  и  галереи
Флоренции, совершила поездки на гондоле по каналам Венеции.
     Весной 1894 года  состоялось  бракосочетание  старшего  брата  Аликс,
Эрнста,    унаследовавшего    от    отца    титул     великого     герцога
Гессен-Дармштадтского. В Кобург съехались  представители  самых  блестящих
домов Европы. В сопровождении сына,  принца  Уэльского  Эдварда,  приехала
семидесятилетняя королева Виктория. Из Берлина  прибыл  тридцатипятилетний
внук Виктории, кайзер  Вильгельм.  Уговорив  отца  разрешить  ему  сделать
предложение Аликс, отправился в Кобург и цесаревич Николай  Александрович,
который должен был представлять Россию.
     Теплым апрельским вечером вместе с  тремя  из  четырех  своих  дядей,
великими князьями Владимиром, Сергеем и Павлом цесаревич сел в  Петербурге
на поезд. Полтора суток спустя Николай Александрович, облачившись в полную
парадную форму, прибыл в Кобург,  где  на  перроне  его  встречала  Аликс.
Вечером со всем семейством принцессы они  отправились  ужинать  и  слушать
оперетту. Не в силах больше ждать, Николай  пошел  к  Алисе  и  сделал  ей
предложение.  В  дневнике  и  письме  родительнице  он  отметил  все,  что
произошло.
     "Боже! Что сегодня за день! - гласила  запись  в  дневнике.  -  После
кофе,  около  10  часов,  пришли  т.Элла  в  комнаты  Эрни  и  Аликс.  Она
замечательно похорошела, но выглядела чрезвычайно  грустно.  Нас  оставили
вдвоем, и тогда начался между нами тот разговор, которого я  давно  сильно
желал и вместе очень боялся. Говорили до 12 часов, но безуспешно, она  все
противится перемене религии. Она, бедная, много плакала. Расстались  более
спокойно".
     Домой, в Гатчину, Николай написал: "Я имел с Alix  длинный  и  весьма
нелегкий разговор, в котором я постарался объяснить  ей,  что  иначе,  как
дать свое согласие, она не может сделать другого! Она все время плакала  и
только шепотом отвечала от времени до времени: "No, I cannot".  [(Нет,  не
могу (англ.))] Я все продолжал, повторяя и настаивая... Хотя разговор этот
длился больше двух часов, но он окончился ничем".
     Николай  Александрович  получил  поддержку  со  стороны   влиятельных
родственников. Со всей Европы в Дармштадт  съехалось  столько  родни,  что
ужинали в два приема; одна часть гостей ужинала в  семь  часов,  другая  в
девять. Через несколько часов после разговора Николая с Аликс с эскадроном
драгун прибыла королева Виктория. Британская  королева  благословила  свою
внучку  на  брак  с  русским  цесаревичем  и  объяснила   принцессе,   что
православие не слишком отличается от лютеранства. На следующий день прибыл
и  кайзер.  Радуясь  возможности  брака  между   немецкой   принцессой   и
наследником русского престола, он тоже постарался повлиять на Аликс. Но не
кто иная, как великая княгиня Елизавета Федоровна,  окончательно  рассеяла
страхи Аликс и укрепила ее желание угодить цесаревичу. Элле не требовалось
переходить в православную веру при бракосочетании с великим князем Сергеем
Александровичем, поскольку тот не обладал правом престолонаследия.  Однако
она охотно приняла православие  и  объяснила  сестре,  что  это  вовсе  не
отступничество.
     Задолго до бракосочетания великого  герцога  Эрнста  на  первый  план
вышла помолвка между Николаем Александровичем и Аликс.  Во  время  брачной
церемонии Николай внимательно наблюдал за Аликс. "Мне в эту минуту страшно
захотелось посмотреть в душу Аликс", - писал он.
     В тот же день принцесса Алиса согласилась переменить религию. Николай
с восторгом записал в дневнике: "Чудный незабвенный день в  моей  жизни  -
день моей помолвки с дорогой, ненаглядной Аликс. После десяти она пришла к
тете Михен [(Великая княгиня Мария Павловна, супруга самого старшего  дяди
цесаревича, великого князя Владимира Александровича.)] и  после  беседы  с
ней мы пришли к согласию. Боже, какая гора свалилась  с  плеч...  Я  целый
день ходил, как в дурмане, не вполне  сознавая,  что  собственно  со  мной
приключилось. Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего
разговора с дядями и  тетями.  Сейчас  же  я  пошел  с  Аликс  к  королеве
Виктории... Все семейство долго на радостях лизалось. После завтрака пошли
в церковь т.Мари и  отслужили  благодарственный  молебен...  Мне  даже  не
верится, что у меня невеста".
     В письме родительнице Николай рассказывал: "Нас оставили одних,  и...
с первых же слов она согласилась!.. Я заплакал, как ребенок, она тоже,  но
выражение у нее сразу изменилось: она просветлела, и  спокойствие  явилось
на лице ее... Для меня весь свет перевернулся, все, природа, люди, места -
все кажется милым, добрым, отрадным... Она совсем стала другая: веселой  и
смешной и разговорчивой и нежной".
     Позднее присутствующие  вспоминали,  как  состоялась  эта  знаменитая
помолвка. "Помню, я сидела у себя в комнате, - писала английская принцесса
Мария-Луиза. - Я спокойно готовилась к обеду, когда ко мне ворвалась Аликс
и, обняв меня за шею, произнесла: "Я выхожу замуж за Ники!"
     Наутро цесаревич проснулся от цокота копыт  по  булыжной  мостовой  и
хриплых команд. В честь  наследника  драгуны  королевы  Виктории  устроили
учения. "В 10 часов, - записал он в дневнике, - пришла чудная Аликс, и  мы
вдвоем отправились к королеве пить кофе". Пока они жили в Кобурге,  каждый
день начинался с "питья кофе в обществе ". Виктория  была  в  восторге  от
юной пары. Старой королеве нравилось окружать себя влюбленными. Аликс была
ее любимицей, и Виктории было приятно сознавать, что и  она  сыграла  свою
роль в помолвке.
     День выдался холодный и пасмурный, "на душе  зато,  -  писал  Николай
Александрович,  -  было  светло  и   радостно".   Дядя   Берти   предложил
сфотографироваться всем семейством. Тридцать членов Фамилии отправились  в
сад, и в результате возникла групповая фотография  родственников  Виктории
вместе с престарелой королевой, крохотной и несгибаемой, которая сидела  в
центре первого ряда. Единственным сидевшим мужчиной был кайзер Вильгельм -
со свирепо торчащими  усами,  в  парадном  мундире.  Невысокого  роста,  с
приветливым лицом, в котелке на голове, Николай  стоял  рядом  с  Аликс  -
хорошенькой но серьезной.
     "Отовсюду  поступали  поздравления.  Пошел  к   Алисе   отвечать   на
бесчисленное количество телеграмм, которые скорее  прибавляются  в  числе,
чем убавляются, - сетовал цесаревич. - Все русские господа  поднесли  моей
невесте букет".
     Забыв о своем желании благословить сына  на  брак,  Александр  III  и
императрица от души поздравляли наследника и Аликс с  помолвкой.  В  своем
письме государыне Аликс назвала ее "тетей",  а  Мария  Федоровна  написала
сыну: "твоя милая Аликс для меня совсем как дочь... Передай Аликс, что ее...
письмо глубоко растрогало меня. Но я не хочу, чтобы  она  звала  меня
"тетей", я теперь для нее "мамочка"... Узнай у  Аликс,  какие  драгоценные
камни она предпочитает,  сапфиры  или  изумруды?  Мне  хотелось  бы  знать
наперед". Для начала  императрица  прислала  Аликс  изумрудный  браслет  и
великолепное пасхальное яйцо, усыпанное драгоценными камнями.
     В Дармштадт пришла дружная весна, в  парке  появились  цветы,  теплый
воздух наполнился их ароматом. Николай Александрович не мог поверить тому,
что произошло. "Она так переменилась в последние дни в своем обращении  со
мною, что этим приводит меня в восторг. Утром она написала  две  фразы  по
русски без ошибки!" Когда вся семья отправилась  на  прогулку  в  каретах,
Николай и Аликс ехали последними в шаробанчике с одной лощадью,  правя  ею
по очереди. Они гуляли, рвали цветы,  отдыхали  на  берегу  пруда.  Вместе
трапезничали. "Нелегко разговаривать в присутствии чужих людей, приходится
многих тем не касаться", - огорчался Николай. По вечерам они  отправлялись
в местный театр. По просьбе цесаревича из России  поездом  прибыли  певчие
Лейб-гвардии Преображенского  полка,  которые  услаждали  своими  голосами
невесту наследника и гостей великого герцога.
     У Николая вошло в привычку  в  конце  дня  приходить  к  Аликс  в  ее
комнату. "Мы долгое время оставались вместе, она была удивительно нежна со
мною... Так необычно - знать, что можешь без помех приходить к ней... Даже
на ночь жалко расставаться".
     Наконец  прошли  десять  дней  блаженства,  наступила  пора  разлуки.
Последний вечер Николай провел  в  комнате  Аликс.  По  стволам  деревьев,
которые росли под окном, струились потоки теплого весеннего ливня.  "Вечер
провел  с  дорогой  Аликс  у  нее;  ужас  как  грустно,   что   приходится
расставаться на долгое время. Как хорошо было вместе - рай!"
     На следующий день, сидя в поезде, который вез его домой, с любовью  и
грустью в  душе,  Николай  разглядывал  свое  обручальное  кольцо.  "Аликс
подарила мне кольцо; в первый раз в жизни  воздел  его  на  перст,  самому
кажется смешно... На станции в Гатчине вошли в вагон дорогие Папа и  Мама,
Ксения, Миша, Ольга и  Сандро..."  Император  Александр  III,  только  что
вернувшийся с охоты на уток, не успел  даже  переодеться.  Цесаревича  уже
ждали телеграммы от  Аликс  и  королевы  Виктории,  на  которые  следовало
ответить. Потом Николай пошел с императрицей в парк,  рассказал  все,  что
произошло.
     Цесаревичу казалось, что май никогда не кончится. Он проводил время в
прогулках среди кустов сирени,  потом  бегом  возвращался  к  себе,  чтобы
написать  очередное  письмо  Аликс.  Наконец,  в  июне  поднялся  на  борт
императорской яхты "Полярная звезда", которая через Балтийское и  Немецкое
море доставила его в Англию. После четырех суток плавания,  приближаясь  к
берегам Англии, Николай записал: "Итак, даст Бог, завтра увижу  снова  мою
ненаглядную Аликс... Схожу с ума от этого  ожидания.  Встали  на  бочку  в
Гревзенде. На экипаже доехал до станции". "Полетел на экстренном поезде  в
Лондон... Приехал в Walton... и в 3 3/4 встретился  с  дорогой  Аликс",  -
записал Николай. Особняк  в  Уолтон-на-Темзе  принадлежал  старшой  сестре
Аликс,  принцессе  Виктории  Баттенбергской.  Целых   три   дня,   надолго
запомнившихся им, оба отдыхали а берегу реки, плавно катившей  свои  воды.
Гуляли по зеленым лужайкам,  рвали  фрукты,  собирали  цветы  в  окрестных
полях. Сидели на траве в саду под старым каштаном; Аликс вышивала, Николай
читал вслух. "Все время были на воздухе, благодаря летней погоде,  и  днем
катались на шлюпках вверх и вниз по реке, вылезая на берег  в  траву,  где
заваривали и пили чай. Une veritable idylle", [(Настоящая идиллия  (фр.))]
- написал он матери. Много лет спустя Николай и Аликс в мельчайших деталях
вспомнят те три удивительных дня, проведенные в  английской  провинции,  и
при упоминании слова "Уолтон" на глазах у Аликс появятся слезы радости.
     Прошло трое суток, и молодой паре пришлось оставить особняк, где  они
купались в счастье. В Виндзорском замке их уже  ждала  Granny  -  королева
Виктория.  Император  Александр  III  прислал  собственного   исповедника,
протопресвитера И.Л.Янышева, которому не  терпелось  начать  приобщение  к
православное религии принцессы Алисы. В Виндзоре Николай  преподнес  своей
нареченной подарки: перстень с розовой  жемчужиной,  ожерелье  из  крупных
розовых жемчужин, цепочку-браслет с крупным изумрудом и брошь,  украшенную
сапфирами и  алмазами.  Самым  роскошным  было  жемчужное  колье,  подарок
Александра III свей будущей  невестке.  Оно  было  изготовлено  знаменитым
придворным ювелиром Фаберже и оценивалось в 250000 рублей золотом. То  был
самый  крупный  заказ,  полученный   Фаберже   от   императорской   семьи.
Разглядывая эти сокровища, королева Виктория качала  головой  со  словами:
"Смотри, Аликс, не возгордись".
     В то лето в  Англии  стояла  невыносимая  жара.  Николай  выезжал  из
Виндзорского  замка  утром,  когда  было  еще  прохладно.  Ему   нравилось
прогуливаться рысцой на лошади излюбленным маршрутом для верховых  поездок
- по "дорожке королевы Анны", окаймленной с обоих  сторон  величественными
деревьями, и скакать по полю "галопом, словно сумасшедший". К десяти часам
он всегда возвращался и вместе с Аликс и королевой пил кофе.  Обед  был  в
два часа, после него все  расходились  отдохнуть,  пытаясь  спрятаться  от
жары. До чая Николай и Аликс катались по аллеям Виндзорского парка,  вдоль
которых выстроились вековые дубы, и восхищались цветущими  рододендронами.
Николай писал императрице: "Жаловаться я не могу. Granny очень  любезна  и
даже позволяет нам обоим  кататься  вместе".  Вечером,  когда  становилось
прохладнее, они ужинали вместе с гостями на балконе или террасе и  слушали
музыку, исполняемую во дворе замка.  Однажды,  когда  из  Лондона  приехал
скрипач, Аликс аккомпанировала ему на рояле.
     Несмотря на занятия с  отцом  Янышевым,  Аликс  часто  заглядывала  в
комнаты Николая. Цесаревич извинялся перед матерью за  то,  что  не  пишет
чаще. "Каждую минуту, - объяснял он, - мне хотелось подняться и  заключить
ее в объятия". Очевидно, во время одного из таких вторжений Аликс  узнала,
что жених ведет дневник. Она начала делать в нем  записи  и  сама.  Записи
эти, чаще всего по-английски, поначалу были  совсем  коротенькими:  "Много
раз целую", "Благослави тебя Господь, ангел  мой",  "Навсегда,  навсегда".
Потом на смену им пришли стихи и молитвы:
     "Мне снилось, я любима и,  проснувшись,  убедилась  в  этом  наяву  и
благодарила на коленях Господа. Истинная любовь - дар  Божий  -  с  каждым
днем все сильней, глубже, полнее и чище".
     Видя себя предметом  такого  безграничного  обожания,  Николай  решил
рассказать невесте о некоторых эпизодах из прошлой своей жизни. Так  зашла
речь о Матильде Кшесинской. Хотя ей было всего двадцать два  года,  Аликс,
как  подобает  внучке  королевы  Виктории,  оказалась   на   высоте.   Она
великодушно простила своего нареченного, но  прочитала  ему  назидательную
лекцию на тему о том, что чистая любовь искупает мужчину:
     "Что прошло, то прошло, и к нему нет возврата. В  этом  мире  мы  все
окружены соблазнами, и когда мы молоды, мы не всегда находим в  себе  силы
устоять перед ними. Но мы покаемся, Господь простит нас... Прости, что так
много пишу, но я хочу, чтобы ты был уверен в моей любви к тебе и знал, что
я люблю тебя еще больше после того, как ты поведал мне  ту  историю;  твое
доверие ко мне меня так тронуло... Хочу всегда быть  достойной  его...  Да
благословит тебя Господь, мой любимый Ники..."
     Зная о любви Николая к армии и строевым занятиям,  королева  Виктория
то и дело устраивала военные парады и учения в Виндзоре. "1000  мальчиков,
будущих матросов, отлично проделали гимнастические упражнения под музыку и
затем прошли церемониальным маршем. Они все из ", -  вспоминал  цесаревич.
Он произвел смотр шести ротам гвардейского Колдстримского  полка,  офицеры
которого пригласили русского гостя на обед.  В  обычных  условиях  Николай
охотно принял бы это приглашение. "Granny меня  слишком  любит  и,  как  и
Аликс, не желает отпустить от своего обеда", - объяснил он  свой  отказ  в
письме к императрице. В Альдершоте, огромном военном  лагере,  "в  темноте
при свете факелов четыре сборных хора прошли почетными  караулами  от  4-х
племен соединенного королевства, которые потом соединились", -  записал  в
дневнике Николай Александрович. На следующий день  Николай  Александрович,
облачившись в гусарскую форму, принимал парад. "На месте парада всего было
собрано около  10000  чел.  После  "Royal  salute"  началось  прохождение,
сначала конная артиллерия, кавалерия, пешая артиллерия и  пехота...  Парад
закончился общим наступлением к флангу  и  гимном",  -  гласила  запись  в
дневнике.  Особенно  понравились  Николаю  юбочки  и  волынки  шотландских
полков.
     Во  время  пребывания  русского  цесаревича  в  Англии  в  английской
королевской семье родился младенец. "Вчера в 10 час. вечера у Джоржа и Мэй
родился сын, радость и ликование были  всеобщие...".  Ребенок,  получивший
титул принца Уэльского, станет королем Эдуардом  VIII,  а  затем  герцогом
Виндзорским. Николай и Аликс стали крестными родителями маленького принца.
"Вместо погружения архиепископ намочил пальцы и обвел ими голову ребенка",
- записал цесаревич. "Какой славный, хорошенький ребенок...". Впоследствии
родитель новорожденного посетил обрученных в Весминстерском замке. Даже  в
дневнике Николай  старается  не  нарушать  приличий.  Описывая  визит,  он
указывает: "К завтраку приехал Georgie. Он и Аликс сидели у меня  со  мной
прибавил "со мной", потому что без него выходило довольно странно".
     Прежде чем уехать из Англии, цесаревич  и  его  нареченная  вместе  с
королевой Викторией отправились в Осборн, летнюю королевскую резиденцию на
острове Уайт. С дворцовых  газонов  они  смогли  наблюдать  вереницы  яхт,
летевших на всех парусах.  "Мы  отправились  к  морю,  где  я  ходил,  как
ребенок, в воде голыми ногами".
     В конце июля продолжавшаяся шесть недель идиллия  кончилась.  Дневник
Николая был испещрен записями, сделанными Аликс: "Любовь попала в плен.  Я
связала ей крылья. Он больше не уйдет и не улетит. В обоих  наших  сердцах
вечно поет любовь". Когда "Полярная звезда" прошла мимо Лувра, держа  курс
на север, Николай прочитал строки, написанные рукой Аликс: "Спи сладко,  и
пусть мягкие волны тебя убаюкают. Твой Ангел Хранитель стоит на страже.  -
Нежно целую".
     На другой день возле ютландского побережья Николай стоял у  поручней,
глядя на огненный закат. Двадцать судов германского  императорского  флота
приспустили флаги, салютуя русскому цесаревичу. Пройдя проливом  Скагеррак
в Балтийское море, "Полярная звезда" медленно  проплывала  мимо  побережья
Дании, над которым возвышался замок Эльсинор. Но в мыслях Николай уносился
в другие края.
     "Я твоя, - писала Аликс, - ты мой, будь в этом уверен.  Ты  пленен  в
моем сердце и ключик затерян, и ты навсегда останешься там".
     Была там и другая запись, до странности пророческая строка  из  Марии
Корелли: "Ведь прошлое осталось позади и никогда не вернется, будущее  нам
неведомо, и лишь настоящее принадлежит нам".



                               4. БРАКОСОЧЕТАНИЕ

     По приезде цесаревича в Гатчину  выяснилось,  что  семья  обеспокоена
состоянием здоровья императора. Государя мучили головные боли, бессонница,
у него стали отекать ноги. Врачи рекомендовали ему отдых,  лучше  всего  в
Крыму. Но Александр III был не из тех, кто меняет свои планы лишь  потому,
что ему нездоровится. В сентябре вся семья села в поезд и поехала. Но не в
Крым, а в Польшу, где в Спале у царской семьи был охотничий дворец.
     Но и там здоровье императора  не  улучшилось.  Из  Вены  был  выписан
профессор Лейден. Внимательно  осмотрев  великана-царя,  Лейден  установил
диагноз: нефрит. Он настоял на том, чтобы пациента тотчас отвезли лечиться
в Крым. На сей раз Александр III повиновался. Цесаревич  разрывался  между
"долгом оставаться с дорогими родителями, чтобы сопровождать их в Крым,  и
непременным желанием поехать в Вольфсгартен, чтобы оказаться рядом со моей
милой Аликс". Подавив в себе эгоистическое чувство,  вместе  с  семьей  он
отправился в Крым, где в Ливадии императорская семья имела летний дворец.
     Там, в теплом краю, среди виноградников, царь начал  поправляться.  У
него появился аппетит, он стал принимать солнечные ванны и даже  спускался
к морю. Но через несколько дней государя начала снова  мучить  бессонница,
появилась слабость в ногах, и он слег. Была назначена строгая диета  и,  к
крайнему   огорчению   царя,   ему   было   запрещено   есть    мороженое.
Шестнадцатилетняя Ольга, которая сидела у постели отца,  однажды  услышала
шепот: "Деточка, милая, я знаю, в соседней комнате есть мороженое. Принеси
мне, только, чтобы  никто  не  заметил".  Дочь  тайком  принесла  больному
лакомство, и тот с  неописуемым  наслаждением  съел  его.  Был  вызван  из
Петербурга отец Иоанн Кронштадтский, многие почитатели священника называли
его чудотворцем. Доктора лечили, отец Иоанн  молился,  но  с  каждым  днем
государю становилось все хуже.
     Почувствовав  роковой  исход,  Николай  попросил  Аликс  приехать   в
Ливадию. Невеста тотчас примчалась. Ехала она в обыкновенном  пассажирском
поезде. Нареченной наследника цесаревича следовало бы  подать  специальный
поезд, но министр  двора,  в  чьи  обязанности  входило  решение  подобных
проблем, был так занят в связи с болезнью государя,  что  упустил  это  из
виду. Подъезжая к Крыму в сопровождении сестры Эллы, которая встретила  ее
на границе, Аликс телеграфировала, указав в  телеграмме,  что  желает  как
можно скорее принять православие. Николай Александрович  был  не  в  силах
скрыть своих чувств: "Боже мой! Какая радость встретиться с ней на  родине
и иметь близко от себя - половина забот и скорби как будто спала с плеч!"
     Встретив  Аликс  в   Алуште   вместе   с   великим   князем   Сергеем
Александровичем, он привез ее в  Ливадию  в  открытой  коляске.  Во  время
четырехчасового путешествия оба неоднократно останавливались  в  татарских
аулах, жители которых встречали  их  хлебом-солью,  охапками  винограда  и
цветов. Когда экипаж подкатил ко дворцу, где для встречи цесаревича и  его
невесты  выстроился  почетный  караул,  оказалось,  что  коляска   доверху
нагружена цветами и виноградом.
     Желая оказать  внимание  невесте  своего  сына,  будущей  императрице
российской, несмотря на все запреты врачей и семьи, Александр III встал  с
кровати, надел полную парадную форму и, сидя в кресле, благословил будущих
супругов, припавших к ногам бледного, обессилевшего гиганта.
     Десять  суток  не  отходили  домашние  от  постели  умирающего  царя.
Охваченные одновременно счастьем и отчаянием,  Николай  и  Аликс  неслышно
двигались по дому. Гуляли среди виноградников, по  берегу  моря,  не  смея
удаляться от дома, где жил император. Когда царь  принимался  за  доклады,
доставленные министрами, Аликс садилась у его постели. Для молодой невесты
роль эта была нелегкая. Оказавшись среди убитых горем  близких  царя,  она
чувствовала себя посторонней. Единственно, с  кем  она  встречалась,  кому
могла довериться, был Николай. Императрица Мария  Федоровна  была  слишком
занята больным супругом,  чтобы  уделять  особое  внимание  своей  будущей
невестке. Вполне естественно, в семье, где больной был одновременно мужем,
отцом и правителем огромной империи, взоры  всех  были  обращены  к  главе
семейства и  его  супруге.  Врачи,  министры  и  придворные  относились  к
императрице не только с почтением, какого и заслуживает царица, но еще и с
особой заботой, понимая, какие тяжкие испытания выпали на  ее  долю.  Едва
отойдя от постели больного царя, врачи направлялись к  императрице,  почти
не замечая робкого юношу и молодую женщину, стоящих  возле  дверей  или  у
лестницы. В конце концов Аликс это возмутило.  Ее  любимый,  которого  она
почитала, наследник престола. Если этот великан, с которым она была  почти
незнакома, скончается, царем станет ее суженый. Однако  на  него  смотрят,
как на пустое место.
     Многие из испытываемых ею чувств Аликс выразила в знаменитой записи в
его дневнике: "Дорогое дитя! Молись Богу, Он поможет тебе не падать духом,
Он утешит тебя в твоем горе. Твое Солнышко молится за тебя и  за  любимого
больного... Будь стойким и прикажи доктору Лейдену и другому Г.  приходить
к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его  находят,  а  также
все подробности  относительно  того,  что  они  находят  нужным  для  него
сделать. И если д-ру что-нибудь нужно, пусть он приходит прямо к тебе.  Не
позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты любимый сын Отца, и  тебя
должны спрашивать и тебе говорить обо всем. Выяви твою личную  волю  и  не
позволяй другим забывать, кто ты. Прости меня, дорогой!"
     Страдания царственного больного продолжались все десять дней, которые
прошли после приезда Аликс в Ливадию. "Окружающие встретили ее холодно,  в
особенности, княжна А.А.Оболенская и графиня Воронцова. Ей было  тяжело  и
одиноко; не нравились ей шумные  обеды  наверху...  собравшейся  семьи,  в
такой момент, когда... доживал свои последние  дни  и  часы  Государь",  -
писала впоследствии А.А.Вырубова.
     Днем 20-го октября (1-го ноября) 1894 года Александр  III  скончался.
Мария Федоровна, подхваченная Аликс, упала в обморок. "Боже мой, Боже мой,
что за день. Господь отозвал к себе нашего  обожаемого,  дорогого,  горячо
любимого Папа. Голова кругом идет, верить не хочется  -  кажется  до  того
неправдоподобным ужасная действительность. Все  утро  мы  провели  наверху
около него! Дыхание было затруднено,  требовалось  все  время  давать  ему
вдыхать кислород. Около  половины  3-го  он  причастился  Св.Тайн;  вскоре
начались легкие судороги... и конец быстро настал! О.  Иоанн  больше  часу
стоял у его изголовья  и  держал  за  голову.  Это  была  смерть  святого!
Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мама!"
     Никто  не  осознал  в  большей  мере  значения  кончины   царя,   чем
двадцатишестилетний цесаревич, унаследовавший его трон.
     "В эту минуту в первый и последний раз в моей жизни я увидел слезы  в
его голубых глазах. Он взял меня под руку и повел вниз в свою комнату.  Мы
обнялись и плакали вместе. Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что
сделался императором, и это страшное бремя власти давило его", - вспоминал
великий князь Александр Михайлович, двоюродный дядя Николая II.
     "Сандро, что я буду делать, - патетически воскликнул он. - Что  будет
теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем!  Я  не  могу  управлять
империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами".
     В конце дня, когда в  гавани  Ялты  еще  грохотали  орудия  кораблей,
отдавая последний  долг  почившему  в  бозе  монарху,  перед  дворцом  был
установлен алтарь. Придворные, чиновники, слуги  и  члены  царской  семьи,
встали полукругом, и священник в золотых ризах совершил чин присяги новому
императору, Николаю II.
     На следующее утро весь дворец был драпирован черным крепом, на Черном
море бушевал шторм. Пришли бальзамировщики и занялись телом усопшего царя;
в этот день  православные  священники,  совершив  таинство  миропомазания,
присоединили протестантскую немецкую принцессу  к  святому  православию  и
нарекли ее Александрой Федоровной. Поздно утром того же  дня  новый  царь,
его нареченная невеста и императрица мать отправились в дворцовую  церковь
на богослужение.
     "И в глубокой печали Господь дает нам  тихую  и  светлую  радость,  -
записал Николай Александрович. - В 10 часов в присутствии только семейства
моя милая дорогая Аликс была миропомазана и после обедни  мы  причастились
вместе с нею, дорогой Мама и Эллой. Аликс  поразительно  хорошо  и  внятно
прочла свои ответы и молитвы".
     Когда все вернулись во дворец,  новый  император  издал  первый  свой
манифест. В нем указывалось новое вероисповедание, новый титул и новое имя
прежней принцессы Гессенской, Аликс, внучки  королевы  Виктории.  Манифест
гласил: "Сегодня совершено Св.Миропомазание на нареченной невестою  нашей.
Приняв имя Александры, она  стала  Дщерью  Православной  нашей  Церкви,  к
великому утешению нашему и всей России".
     Смерть могучего царя Александра III  в  возрасте  сорока  девяти  лет
явилась тяжким  ударом  для  всей  России.  Для  похорон  ничего  не  было
подготовлено, и пока шел обмен телеграммами между Крымом и С.-Петербургом,
тело усопшего государя целую неделю находилось в Ливадии.  Бракосочетание,
которое,  как  вначале  предполагалось,  должно  было  состояться   весной
следующего года, по настоянию Николая Александровича, было  перенесено  на
более ранний срок. Взвалив на себя тяжкую ношу царского  служения,  он  не
желал лишится поддержки единственного близкого  человека,  внушавшего  ему
доверие.
     "Мама, некоторые другие и я находим, что всего лучше сделать  свадьбу
здесь спокойно, пока еще дорогой Папа под крышей дома, - записал он  22-го
октября в дневнике, - а все дяди против этого и говорят, что  мне  следует
женится в Питере, после похорон".
     Четыре дяди Николая, братья покойного императора, были  независимыми,
волевыми людьми,  имевшими  большой  вес  в  семействе  Романовых.  И  они
настояли на том, чтобы  бракосочетание  их  молодого  племянника,  слишком
важное в жизни страны событие, не состоялось  в  узком  семейном  кругу  в
Ливадии. Между  тем  непрерывно  шли  богослужения.  Члены  царской  семьи
целовали усопшего императора в мертвые уста  и  дважды  в  день  ходили  в
часовню  молиться  за  упокой  его  души.  "Состоялась  тяжелая  церемония
переноса тела дорогого Папа в  гробу  в  большую  церковь,  -  написал  25
октября  Николай  Александрович.  -  Казаки  несли  гроб  на   носилках...
Вернулись в пустой дом, разбитые нравственно. Тяжелое испытание послал нам
всем Господь!"
     В конце недели задрапированный алым, сопровождаемый остальной царской
семьей, гроб доставили из Ялты в Севастополь на пароходе "Память Меркурия"
под тентом их Андреевского флага.  В  порту  ждал  траурный  поезд.  Когда
траурный поезд  ехал  по  Украине,  к  железнодорожному  полотну  группами
подходили крестьяне, чтобы  проводить  усопшего  царя.  Останавливались  в
Борках и Харькове для  панихид.  Затем  в  Курске,  Орле  и  Туле,  где  в
присутствии  местного  дворянства  и  чиновного  люда   тоже   совершались
панихиды. В Москве гроб установили на  колесницу  и  повезли  в  Успенский
собор, оставив там  его  на  ночь.  Ноябрьское  небо  затянуло  свинцовыми
тучами, мокрый снег хлестал в лица солдат и тысяч москвичей,  вышедших  на
улицы проститься с царем. Прежде чем траурный кортеж добрался  до  Кремля,
было десять остановок для литий против церквей. В С.-Петербурге у  вокзала
стояли красные с золотом кареты, которые повезли царскую семью по  улицам,
покрытым успевшим растаять снегом. Целых четыре  часа  двигалось  траурное
шествие к Петропавловской крепости к собору, служившему  местом  упокоения
царей династии Романовых, начиная с Петра I. Во всех частях столицы слышен
был приглушенный бой обтянутых крепом барабанов, грохот карет по  мостовой
да заунывный  колокольный  звон.  Великая  княгиня  Александра  Федоровна,
закрыв плотной вуалью лицо, ехала одна  позади  остальных  членов  царской
семьи. Молчаливая толпа  силилась  разглядеть  свою  будущую  императрицу.
"Женщины в толпе,  набожно  осеняя  себя  крестным  знамением,  шептались,
указывая на молодую царицу: "Она вошла к нам позади  гроба,  она  приносит
нам несчастие".
     Проводить в последний путь русского императора прибыли короли Греции,
Дании и Сербии, Принц Уэльский Эдуард вместе с  сыном,  герцогом  Йоркским
Георгом, представляли королеву Викторию; принц Генрих Прусский представлял
своего брата кайзера Вильгельма. В течении  той  недели  мраморные  дворцы
С.-Петербурга собрали в  своих  стенах  восемьдесят  одного  представителя
королевских домов Европы, каждого со своей свитой. Отдать  последний  долг
государю прибыли министры,  высшие  чины  армии  и  флота,  губернаторы  и
четыреста  шестьдесят  делегатов,  приехавших  с  разных  концов   России.
"Принимал  массу  депутаций...  Погулял  немного  в  саду,  голова  кругом
ходила", - записал Николай Александрович. Во время  обеда,  устроенного  в
честь заезжих принцев, он чуть не разревелся, садясь за  стол  -  до  того
тяжело было видеть подобную обстановку, когда на душе камень".
     Семнадцать дней лежало  в  открытом  гробу  тело  усопшего  государя.
Тысячи подданных прошли мимо катафалка, рядом с которым  стоял  священник,
читавший заупокойные молитвы. Представители всех царствующих домов  дважды
в день проезжали  по  сырым  улицам,  чтобы  присутствовать  на  панихиде.
Будущий английский король Георг V писал своей жене Мэри:
     "Ежедневно после обеда устраивались еще одна служба в  церкви.  После
мы поднимались к открытому гробу, чтобы поцеловать икону, котоpую деpжал в
pуках импеpатоp. Когда я склонился к нему,  я  был  потрясен,  увидев  так
близко от себя его дорогие черты. У него такое прекрасное, спокойное лицо,
но, разумеется, он сильно изменился. Уже две  недели  прошло  со  дня  его
кончины".
     Среди священников и их молитв, комнат и улиц, задрапированных крепом,
печальных лиц, слез и рук, ломаемых в горе,  Александра  старалась  скрыть
свою радость. "Представь мои чувства, - писала она сестре. - Один день  ты
в глубочайшем  трауре,  оплакиваешь  любимого  человека,  на  другой  день
облачаешься в роскошные  платья  для  бракосочетания.  Более  значительный
контраст трудно  вообразить,  но  именно  это  обстоятельство  еще  больше
сблизило нас, если это возможно". "Так я въехала в Россию, -  рассказывала
своей фрейлине государыня. -  Государь  был  слишком  поглощен  событиями,
чтобы уделить мне много времени, и я холодела от  робости,  одиночества  и
непривычной  обстановки.  Свадьба  наша  была  как  бы  продолжением  этих
панихид, - только, что меня одели в белое платье". Свадьба была  в  Зимнем
дворце. Те, кто видел государыню  в  тот  день,  говорили,  что  она  была
бесконечно грустна и бледна".
     Бракосочетание состоялось  26  ноября,  через  неделю  после  похорон
Александра  III.  День  бракосочетания  совпал   с   днем   тезоименитства
вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и  по  этому  поводу  протоколом
разрешалось некоторое  послабление  траура.  Одетые  в  белое,  Александра
Федоровна и Мария Федоровна вместе ехали по Невскому проспекту  к  Зимнему
дворцу.  Перед  знаменитым  золотым  зеркалом,  которым  пользовались  все
русские великие княжны в день своего бракосочетания,  невесту  одели  дамы
императорской фамилии.  Она  облачилась  в  старинное  русское  придворное
платье из серебристой тафты  со  шлейфом  из  золотой  парчи,  отороченной
горностаем. Взяв с красной бархатной подушки усыпанную  алмазами  диадему,
вдовствующая императрица собственноручно возложила ее на голову  невестки.
Обе женщины вместе прошли по галереям в дворцовую  церковь,  где  их  ждал
Николай Александрович - в сапогах и гусарском доломане. С зажженной свечой
в руке, Николай и Александра  обратили  свои  лица  к  митрополиту.  Обряд
венчания был завершен около часу.
     Александра сияла от счастья. "Она выглядела удивительно  прекрасной",
- отметила принцесса Уэльская. Герцог  Йоркский  Георг  написал  в  Англию
жене: "По-моему Ники очень повезло: у него такая красивая и очаровательная
жена. Должен признаться, никогда я еще не видел пары более любящей и более
счастливой, чем они. Я сказал, что желаю им лишь одного - чтобы  они  были
столь же счастливы, как мы с тобой. Правда ведь?"
     По причине траура после бракосочетания не было ни приема, ни медового
месяца. Молодая чета сразу же вернулись в Аничков дворец. "Когда они ехали
после бракосочетания из Зимнего дворца, огромные толпы народа встретили их
бурной овацией, -  писал  королеве  Виктории  Георг.  -  Приветствия  были
искренними, и это напомнило мне Англию... Ники был  воплощенной  добротой,
он все тот же славный мальчик, каким он был всегда и говорит со  мной  обо
всем совершенно откровенно... Он все делает  спокойно  и  естественно;  на
всех это  производит  огромное  впечатление,  он  уже  пользуется  большой
популярностью".  В  Аничковом  дворце   вдовствующая   императрица   Мария
Федоровна уже ждала молодую чету с хлебом-солью. В тот вечер они  остались
дома, отвечали на поздравительные телеграммы. "Обедали в 8 час., - записал
Николай Александрович. - Завалились спать рано,  т.к.  у  нее  [Александры
Федоровны] сильно разболелась голова".
     Супружеская жизнь, начавшаяся тогда, не была омрачена ничем до самого
конца их жизни. То был викторианский брак - внешне торжественный и чинный,
но основанный на страстной взаимной любви. Перед брачной ночью  Александра
записала в дневнике мужа: "Наконец-то мы соединены, связаны узами  на  всю
жизнь, и когда эта жизнь кончится, мы  снова  встретимся  в  мире  ином  и
останемся навечно вместе. Твоя, твоя". На  следующее  утро,  переполненная
новыми, неизведанными чувствами, она написала: "Никогда не думала, что  на
свете бывает такое счастье, такое чувство единения двух земных существ.  Я
люблю тебя, в этих трех словах вся моя жизнь".


     В ту первую зиму  молодые  занимали  шесть  комнат  Аничкова  дворца,
хозяйкой которого была вдовствующая императрица. Из-за спешки, связанной с
бракосочетанием, Николай Александрович не успел позаботиться о собственном
гнезде и въехал с молодой женой в комнаты, которые он  в  детстве  занимал
вместе с братом Георгием.  Владея  целым  континентом,  молодой  царь  вел
государственные   дела,   расположившись   в   небольшой    гостиной,    а
двадцатидвухлетняя  императрица  находилась  в   соседней   комнате,   где
занималась русским языком. Когда Николай  выкраивал  свободное  время,  он
заходил к жене, чтобы  поболтать  и  выкурить  папиросу.  Поскольку  в  их
комнатах столовой не было, Hниколай и Александра трапезничали  у  "дорогой
Мама".
     Молодым досаждала не теснота занимаемых ими помещений, а долгие  часы
разлуки. "День был преисполнен суеты... и затем я  принимал,  -  досадовал
государь, - так что за все  утро  виделся  с  милой  Аликс  только  час...
Невообразимо  счастливо  с  Аликс,  жаль,  что  занятия  отнимают  столько
времени, которое так хотелось бы проводить исключительно с  ней!"  Вечером
Николай   читал   супруге    по-французски,    поскольку    ей    хотелось
совершенствоваться в языке, на котором говорили при дворе.  Начали  они  с
чтения новелл Альфонса Додэ  и  книги,  описывающей  ссылку  Наполеона  на
остров св.Елены.
     Иногда вечером, закутав Александру в меха, царь усаживал ее  рядом  с
собой на санки, и они неслись по заснеженным  улицам  и  площадям  города.
Вернувшись домой,  оба  надевали  домашние  халаты  и,  устроившись  перед
затопленным камином, затевали поздний ужин.
     В последний день 1894 гола Николаю вспомнились памятные его  события.
В дневнике он записал: "Тяжело было стоять в церкви при мысли  о  страшной
перемене, которая случилась в этом году. Но, уповая на Бога, я без  страха
смотрю на наступающий год - потому что для меня худшее  случилось,  именно
то, чего я так боялся всю жизнь. Вместе с таким непоправимым горем Господь
наделил меня также и счастьем, о каком я не мог даже  мечтать  -  дав  мне
Аликс".
     Существуют проблемы, общие для всех семей.  Искренне  жалея  внезапно
овдовевшую родительницу, Николай Александрович пытался  утешить  ее  своим
присутствием, ужинал в ее обществе и часто оставался у матери после ужина.
Первые месяцы своего  правления  Николай  II  советовался  с  вдовствующей
императрицей по государственным делам. И та щедро давала  ему  советы,  не
подозревая, что такое ее отношение к  сыну  может  придтись  не  по  нраву
невестке. В глазах Марии Федоровны невестка  по  прежнему  была  неуклюжей
немецкой девушкой, совсем недавно прибывшей  в  Россию  и  не  имеющей  ни
знаний, ни опыта  ведения  государственных  дел.  Когда  траур  окончился,
вдовствующая  императрица  вернулась  к  яркой  светской  жизни,  занялась
нарядами, драгоценностями. Ее часто видели на Невском в  открытом  экипаже
или в санях, запряженных  парой  холеных  вороных  коней  в  сопровождении
pослого чернобрового казака,  стоящего  на  запятках.  Согласно  протоколу
русского двора вдовствующая императрица имеет преимущество  перед  молодой
цаpицей. Во время церемоний Мария Федоровна, облаченная  в  белое  платье,
украшенная алмазами, выступала впереди, опираясь  на  руку  сына,  молодая
государыня,  поддерживаемая  кем-нибудь  из  великих  князей,  шла  сзади.
Ведущая роль вдовствующей  царицы  настолько  бросалась  в  глаза  молодой
императрице, что, узнав, насколько этим огорчена невестка, Мария Федоровна
удивилась и обиделась.
     Что касается Александры  Федоровны,  та  чувствовала  себя  так,  как
чувствует себя  на  ее  месте  любая  молодая  жена.  Она  была  потрясена
внезапным ударом, обрушившемся на Марию Федоровну, и  первое  ее  реакцией
было сочувствие. Однако вскоре совместное проживание под  одной  крышей  и
борьба  за  Николая  начали  сказываться.  Во  время  трапезы   Александра
Федоровна чувствовала себя оскорбленной вдвойне.  Пренебрегали  не  только
ею,  но  и  с  возлюбленным  ею  Ники  императрица  обращалась  словно  со
школьником.  Между  матерью  императора  и  его  женой   возникло   глухое
соперничество, которое стало разрастаться.
     Особенно  раздосадовал  молодую   царицу   один   эпизод.   Некоторые
драгоценные украшения по традиции переходили от вдовствующей императрицы к
новой государыне, да придворный  протокол  обязывал  Александру  Федоровну
надевать их для официальных церемоний. Однако  у  императрицы-матери  была
страсть к драгоценностям, и когда Николай обратился к  матери  с  просьбой
передать их невестке, пожилая царица ощетинилась и отказалась это сделать.
Уязвленная Александра заявила,  что  вообще  не  станет  надевать  никаких
украшений. Чтобы избежать скандала, Мария Федоровна уступила.
     Подобно многим молодым женщинам, недавно вышедшим  замуж,  Александре
Федоровне было трудно сразу привыкнуть к новому укладу жизни. "Все еще  не
могу  убедить  себя,  что  я  замужем,  -  писала  она.  -  У  меня  такое
впечатление, словно я тут  в  гостях".  Она  испытывала  то  отчаяние,  то
блаженство.
     Своей подруге, графине Рантцау, императрица писала: "Я чувствую,  что
все, кто окружает моего мужа, не искренни  и  никто  не  исполняет  своего
долга ради долга и ради России; все служат  ему  из-за  карьеры  и  личной
выгоды, и я мучаюсь и плачу целыми днями, так как чувствую,  что  мой  муж
очень молод и неопытен, чем все пользуются". Государыня была целыми  днями
одна. Государь днем был занят с министрами, вечера же  проводил  со  своей
матерью (жившей тогда в том же Аничковом дворце). Но в Рождество  того  же
года она писала одной из своих сестер: "Как довольна и счастливая со своим
любимым Ники". В мае она записала у него в дневнике: "Вот уже  полгода  мы
женаты. Какой счастливой сделал ты меня, ты даже не представляешь".
     Обстановка в семье разрядилась весной  1895  года,  когда  Николай  и
Александра уехали на лето в Петергоф, а вдовствующая  императрица  надолго
отправилась к родным в Копенгаген. И, самое  главное,  Александра  поняла,
что у нее будет  ребенок.  К  сестре  приехала  в  гости  великая  княгиня
Елизавета Федоровна.  Обе  молодые  женщины  занимались  живописью,  шили,
катались в карете по парку. Николай и  Александра  удивились  скорости,  с
камкой рос в материнском чреве младенец.
     "Дите стало очень велико и прыгает и дерется внутри очень сильно",  -
писал вдовствующей императрице будущий отец.  Ожидая  ребенка,  Александра
затеяла  ремонт   и   переделку   их   первого   собственного   жилища   в
Александровском дворце в Царском Селе, расположенном  в  двадцати  четырех
километрах к югу от С.-Петербурга. В  письме  от  16  сентября  1895  года
император писал: "Оба были в грустном  настроении,  покидая  Петергоф,  а,
главное, наш маленький дом у моря, где мы так спокойно провели первое лето
вместе!  Но  когда  мы  вошли  в  комнаты  Аликс,  -   продолжал   Николай
Александрович. -  ...печальное  настроение  прошло,  и  в  нас  поселилось
великое удивление  к  тому,  что  мы  увидели.  Теперь  чувство  удивления
сменилось наслаждением... Бывает, что, когда мы сидим в одной  из  комнат,
мы просто молчим и смотрим на стены, камины и мебель... Два раза ходили мы
наверх в  будущую  "детскую",  тоже  комнаты  вышли  замечательно  чистые,
светлые и уютные".
     И Николай и Александра надеялись, что у них родиться мальчик, который
станет первым с восемнадцатого века наследником, родившемся у царствующего
монарха. Когда подошло время  родов,  приехала,  полная  радужных  надежд,
императрица Мария Федоровна. "Разумеется, вы дадите мне знать, как  только
появятся первые симптомы? - писала она сыну. - Я примчусь к  вам,  дорогие
мои дети, и я не стану вам помехой, а как городовой, буду отгонять всех от
вас".
     В середине ноября 1895 года, когда  у  Александры  начались  схватки,
возле орудий Кроншдтадта и  Петропавловской  крепости  заняли  свои  места
артиллеристы. Триста залпов  должны  были  означать  появление  наследника
мальчика, сто один  -  девочки.  Наконец  загрохотали  орудия.  Прозвучало
девяносто девять залпов... сто... сто один... Но сто второго залпа  так  и
не  последовало.  Первым  ребенком,  родившемся  у  царя  Николая   II   и
императрицы  Александры  Федоровны,  была  дочь,  великая  княгиня   Ольга
Николаевна. При рождении она весила девять фунтов (4, 1 кг).
     Радость, которую им принесло  рождение  первенца,  заставило  молодых
родителей забыть о том, что это не мальчик, а девочка.  Когда  отцу  всего
двадцать семь, а матери двадцать два  года,  кажется,  что  впереди  целая
вечность, что дети еще  появятся.  Александра  сама  кормила,  мыла  дочь,
баюкая пела ей колыбельные песни. Пока Ольга спала, мать, сидя у колыбели,
вязала одну за другой кофточки, чепчики и носочки.  "Представь  себе  наше
несказанное счастье, ведь у нас такая славная малышка, которую мы холим  и
лелеем", - писала Александра Федоровна.



                                5. КОРОНАЦИЯ

     Когда на Неве, по которой всю зиму ездили на санях и  ходили  пешком,
затрещал лед, мысли подданных Российской империи были  заняты  предстоящей
церемонией коронации. Шел 1896 год,  двенадцатимесячный  траур  окончился,
новому императору в мае предстояло короноваться в Москве.
     Понимая, что сорокадевятилетней  вдовствующей  императрице  церемония
коронации  напомнит  о  скоропостижной  смерти  Александра  III,   Николай
Александрович пытался утешить мать: "Мне кажется, что мы  должны  смотреть
на все эти тяжелые церемонии в Москве, как  великое  испытание,  посланное
Богом, когда на каждом шагу приходится повторять то,  что  пережили  мы  в
чудные светлые дни 13 лет тому назад! Одна только мысль  меня  утешает,  а
именно, что больше в нашей жизни не придется совершать этот  обряд,  потом
уже все будет ровно и спокойно", - отметил он в письме от 27  апреля  1896
года.
     Коронация  русского  царя  представляла  собой  событие,   освященное
историей и традициями. Церемония должна была  произойти  в  Москве;  такое
торжественное, важное для  всей  страны  событие  не  могло  состояться  в
северной столице, этом искусственно созданном на  западный  манер  городе,
воздвигнутом Петром I. Согласно обычаю, некоронованный царь мог въехать  в
древний город лишь за день до коронования. Прибыв в Москву, царская  семья
отправилась  в  Петровский  дворец  в  предместье  города,   где   Николай
Александрович и Александра Федоровна постились и читали молитвы.
     В это время  москвичи  красили  и  белили  здания,  украшали  зеленью
подъезды, вывешивали трехцветные бело-сине-красные флаги. С каждым часом в
город прибывали новые тысячи гостей. Мимо скрипучих телег, битком  набитых
крестьянками в пестрых  платках  -  алых,  желтых,  синих  и  оранжевых  -
проносились эскадроны казаков. Из вагонов высаживались рослые  сибиряки  в
полушубках,  кавказцы  в  алых  чекменях,  турки  в   красных   фесках   и
кавалерийские генералы в красных черкесках с золотыми позументами. У  всех
горожан было радостное настроение: коронация  -  это  не  только  веселье,
нарядные толпы и угощение, но еще и  трехдневный  праздник,  амнистия  для
заключенных, отмена штрафов и пошлин.
     25 мая, в день въезда Николая Александровича в Москву, сияло  солнце,
отражавшееся в золотых куполах  и  окнах  домов.  Сдерживая  толпу,  вдоль
семикилометрового пути по обеим сторонам  дороги  выстроились  войска.  На
балконах и в окнах  домов  было  полно  народу.  На  одном  из  специально
сооруженных помостов сидела Матильда Кшесинская.  "Для  меня  было  пыткой
видеть государя; ведь для меня он был "Ники" - тот, которого я  обожала  и
который никогда больше не мог мне принадлежать".
     В два часа появилось шествие... Замыкал его эскадрон кавалергардов  и
эскадрон лейб-гвардии Конного полка. Солнце сияло на их золоченых касках и
кирасах. На белом коне, кованном на серебряные подковы,  появился  царь  в
мундире полковника Преображенского полка  -  первого  и  старейшего  полка
русской гвардии. Вслед за царем  и  сопровождающими  его  ехали  золоченые
кареты двух  императриц,  а  за  ними  -  великих  княгинь  и  иностранных
принцесс.
     Лицо у государя было осунувшееся, бледное  от  волнения.  Поводья  он
держал  в  левой  руке,  двумя  пальцами  правой  прикасался  к  козырьку.
Запряженная  восьмеркой  белых  лошадей,  карета,  некогда  принадлежавшая
Екатерине II, - в ней  ехала  вдовствующая  императрица  -  была  увенчана
короной. Мария Федоровна улыбалась  и  кланялась  москвичам.  В  такой  же
карете и также запряженной восьмеркой  белых  лошадей,  сидела  Александра
Федоровна  в  платье  из  серебристой   тафты,   усыпанном   жемчугом,   и
бриллиантовом ожерелье, сверкавшим в солнечных лучах. Кланяясь с  улыбками
налево и направо, обе царицы  следом  за  царем  через  Никольские  ворота
въехали в Кремль.
     26  мая,  в  день  коронования,  небо  над  Москвой   было   голубое,
безоблачное. На разукрашенных  конях  выезжали  герольды  в  средневековых
мантиях из золотой парчи  и  читали  царский  манифест  о  короновании.  В
Кремле, по ступеням Красного крыльца камер-лакеи расстелили алый бархатный
ковер, протянув его до  Успенского  собора,  где  должна  была  состояться
церемония. Напротив были сооружены деревянные помосты. Вдоль  помостов  на
расстоянии  двух-трех  шагов  стояли  в  полной  парадной  форме   солдаты
гвардейской кавалерии с палашами и саблями наголо.
     Николай Александрович и Александра Федоровна  встали  на  заре.  Пока
цирюльник убирал императрице  волосы,  царь  сидел  рядом,  непринужденно,
чтобы успокоить супругу, беседовал с ней.  С  помощью  фрейлин  государыня
пыталась  застегнуть  застежки  тяжелого  коронационного  платья.  Николай
Александрович возложил на нее корону в том положении, в каком  она  должна
будет находиться при коронации. Подошел парикмахер, держа в руке осыпанную
алмазами булавку, чтобы закрепить корону. Булавка вошла слишком глубоко  в
прическу,  и  молодая  царица  вскрикнула  от  боли.  Смущенный  цирюльник
поспешно ретировался.
     Во главе процессии, спускавшейся по Красному крыльцу,  шли  бородатые
священники в золотых ризах, за ними следовала вдовствующая императрица, ее
шлейф поддерживали несколько человек. Наконец наверху  показались  Николай
Александрович и Александра Федоровна. На груди императора алела  орденская
лента. Рядом с ним выступала государыня в платье из  серебристой  тафты  с
красной лентой через плечо. На шее  у  ее  была  нитка  розовых  жемчужин.
Двигались они медленно, в сопровождении камер-пажей, несших шлейф. По  обе
стороны императорской четы  шли  другие  сопровождающие,  несшие  парчовый
балдахин, над которым развевались страусовые перья.  Стоя  внизу  Красного
крыльца,  чета  поклонилась  народу  и  остановилась  перед  священниками,
которые окропили их обоих  святой  водой,  после  этого  священнослужители
поочередно поцеловали руки царю, и тот с молодой царицей вошел в Успенский
собор.
     Пятиглавый  собор  был  весь  залит  светом.  Алтарь  был   отгорожен
усыпанным самоцветами иконостасом. Свет, проникавший сверху, и пламя сотен
свечей отражались от граней алмазов  и  золотых  окладов  икон,  блики  их
падали на лица молящихся. Певчие, одетые с серебристые и  голубые  одежды,
наполняли собор звуками православных песнопений. У алтаря стояли  все  три
митрополита  -  московский,  петербургский  и  киевский  -   архиепископы,
епископы и архимандриты. На их митрах сверкали алмазы, сапфиры,  рубины  и
жемчуга.
     Вся середина собора была занята огромным помостом, в глубине которого
были поставлены три трона: средний - для царя, правый - для  вдовствующей,
левый - для молодой императрицы. Царь сел на Алмазный трон XVII века  царя
Алексея Михайловича,  сплошь  усыпанный  бриллиантами  и  жемчугами.  Свое
название трон получил от 870 алмазов, которыми он  был  украшен:  в  одном
подлокотнике было 85 бриллиантов, 144 рубина и  129  жемчужин.  Александра
Федоровна восседала на знаменитом троне из слоновой кости,  привезенном  в
Россию из  Византии  в  1472  году  невестой  Ивана  III,  великого  князя
Московского, Софьей Палеолог.
     Церемония коронования продолжалась пять часов. После обедни наступило
время  торжественного  облачения  царя  и  царицы.  Александра   Федоровна
опустилась на колени, а митрополит молился за заря. В то время, когда  все
присутствующие стояли, царь один, на коленях, молился за Россию и  русский
народ. После таинства священного миропомазания император  произнес  клятву
править Россией и сохранять самодержавие, как император и самодержец  всея
Руси.  [(Полный  титул  императора  был  таков:  "Божиею   поспешествующею
милостию,  мы,  Николай  Второй,  Император  и  Самодержец  Всероссийский,
Московский, Киевский, Владимирский,  Новгородский;  Царь  Казанский,  Царь
Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса  Таврического,
Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский,
Волынский,  Подольский  и  Финляндский;  Князь  Эстляндский,  Лифляндский,
Курлянский  и   Семигальский,   Самогитский,   Белостокский,   Карельский,
Тверский, Югорский, Пермский,  Вятский,  Болгарский  и  иных;  Государь  и
Великий  Князь  Новгорода  низовские   земли,   Черниговский,   Рязанский,
Полотский,  Ростовский,  Ярославский,  Белозерский,  Удорский,  Обдорский,
Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны  Повелитель;  и
Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския Земли и области  Арменския;
Черкасских и Горских  Князей  и  иных  Наследный  Государь  и  Обладатель;
Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог  Шлезвиг-Голстинский,
Стормарнский,  Дитмарсенский  и  Ольденбургский  и  прочая,  и  прочая,  и
прочая".)] Затем царь в первый и последний  раз  в  своей  жизни  вошел  в
царские врата, через которые обычно могло проходить только духовенство,  и
направился к престолу. И тут случилась беда. "Как камергер  императорского
двора, - вспоминал Извольский,  -  я  был  назначен  вместе  с  6  другими
камергерами поддерживать императорскую мантию, которую  император  надевал
во время ритуала вручения ему скипетра  и  державы  перед  возложением  на
голову императорской короны... Когда император подходил  к  алтарю,  чтобы
совершить обряд помазания, бриллиантовая цепь, поддерживающая орден Андрея
Первозванного,  оторвалась  от  мантии  и  упала  к  его  ногам.  Один  из
камергеров поднял ее и передал министру  двора  графу  Воронцову,  который
положил ее в карман. Это произошло так быстро, что никто, кроме  тех,  кто
стоял  близко,  этого  не  заметил.  Позднее  они  присягнули  молчать  об
инциденте, чтобы народ не счел это дурным предзнаменованием".
     По традиции, взяв корону из рук  митрополита,  царь  должен  был  сам
возложить ее  на  себя.  Готовясь  к  коронации,  Николай  II  намеривался
использовать  для  этого  шапку  Мономаха,  которой,  согласно   преданию,
короновался Владимир Мономах, живший в XII веке правитель  Киевской  Руси.
Помимо того, что  она  послужила  бы  свидетельством  приверженности  царя
русской истории, шапка Мономаха имела то преимущество,  что  весила  всего
два фунта. Но существовало железное правило, запрещавшее  это,  и  молодой
император  надел  на  себя  огромную   девятифунтовую   корону.   "Большая
императорская корона была сделана знаменитым  Позье,  придворным  ювелиром
Екатерины II, в 1762 году; она представляла собой митру  и  была  увенчана
крестом из пяти  громадных  бриллиантов,  объединенных  вместе  неграненым
рубином. Пояс, окружавший голову, состоял из двадцати больших бриллиантов.
Одиннадцать больших бриллиантов находились в  чешуйчатом  изгибе,  которым
поддерживался крест, а в обручах с каждой стороны, находилось по  тридцати
восьми розовых жемчужин", - писал великий князь Александр Михайлович. Сняв
корону со своей головы,  он,  согласно  церемониалу,  коснулся  ею  головы
императрицы. Потом возложил ее  на  собственную  голову,  а  царице  надел
другую  корону,  поменьше.  Церемония  окончилась  тем,  что  вдовствующая
императрица и все члены царской семьи подошли к  коронованному  самодержцу
всея Руси, чтобы присягнуть ему в своей верности.
     Несмотря на продолжительность церемонии, писала молодая царица  одной
из своих сестер, она ничуть не  устала:  так  сильны  были  охватившие  ее
чувства. Для нее церемония эта эта явилась как бы таинством, обручившим ее
с Россией. Девушки, родившейся в  Дармштадте  и  получившей  воспитание  в
Англии, больше не существовало. Александра Федоровна  верила  всей  душой,
что теперь она не только императрица, но и царица-матушка  всего  русского
народа.
     "При выходе из собора царя и царицу ожидал большой балдахин.  Царские
горностаевые  мантии  с  двуглавыми  орлами   несли   высшие   гражданские
сановники.  Поднявшись  на  Красное  Крыльцо,  императорская  чета  трижды
поклонилась собравшимся.  Могучее  "ура"  вырвалось  из  тысяч  глоток.  В
воздухе стоял колокольный звон московских "сорока сороков", смешавшийся со
звуками военных оркестров, игравших гимн", - вспоминал очевидец.
     В числе семи тысяч гостей на  парадном  обеде  в  Грановитой  палате,
кроме великих князей и принцев королевской крови, эмиров  и  послов,  были
простые русские люди, одетые в  простую  одежду;  они  занимали  отдельную
палату. Они пришли туда по праву, передаваемому  по  наследству:  то  были
потомки тех, кто в разное время спасали жизнь царей. Наиболее  почитаемыми
были потомки старого крестьянина Ивана Сусанина, который и под пытками  не
выдал  полякам  место,  где  скрывался  молодой  Михаил  Романов,   вскоре
положивший начало династии Романовых. На столах - а их были сотни -  гости
могли видеть перевязанные шелковым шнурком пергаментные свитки, на которых
старинными буквами было напечатано меню: борщ, похлебка, голубцы с  мясом,
вареная рыба, барашек,  зажаренный  целиком,  рябчики  в  сметане,  салат,
спаржа, фрукты в вине и мороженное.
     По старинной традиции царь и  царица  обедали  одни  на  помосте  под
парчевым балдахином; за ними наблюдал цвет  русского  дворянства.  Золотые
блюда с яствами,  которые  подносили  депутации  от  сословий,  подавались
государю  и  государыне  высшими   придворными   сановниками.   Во   время
продолжительной трапезы один за другим поднимались  со  своих  мест  послы
иностранных держав, провозглашая  тосты  за  здравие  императорской  четы.
После обеда царь и царица  приветствовали  остальных  гостей,  проходя  по
просторным кремлевским палатам, драпированным синим шелком  и  уставленным
золочеными стульями. Весь день царь не снимал с  головы  огромную  корону,
которая была надвинута почти на самые его глаза. Шрам, оставленный на  лбу
его японским фанатиком, оказался прижатым краем короны, отчего у  государя
разболелась голова. Императрица шла рядом, шлейф ее нес десяток пажей.
     Во время праздничного бала, устроенного по случаю  коронации,  Кремль
сверкал огнями, гремел музыкой. Платья, в которых щеголяли  русские  дамы,
по мнению заморских их гостей, потрясали воображение. На них  были  тиары,
ожерелья, браслеты, перстни и серьги, подчас с рубинами величиной  с  яйцо
малиновки. Великая княгиня  Ксения  Александровна,  сестра  Николая  II  и
великая княгиня Елизавета Федоровна, его свояченица, были  сплошь  усыпаны
изумрудами. Другие дамы были  украшены  сапфирами  и  рубинами.  На  талии
государыни сверкал бриллиантовый пояс. У самого императора  на  вся  грудь
мундира  была  усыпана  алмазами.  Такое   обилие   драгоценностей   могло
повергнуть в смятение любого.
     В  ту  ночь  во  всех  частях  Москвы  была   устроена   иллюминация.
Кремлевские  храмы  и  светские  здания   были   освещены   электрическими
лампочками. Когда царь и императрица вышли на  балкон  дворца  над  рекой,
царице подали букет, который тотчас весь засветился разноцветными искрами.
И сразу же  вспыхнули  огнями  все  кремлевские  башни,  колокольня  Ивана
Великого, мосты над рекой, вдали взлетели на воздух снопы ракет. Уже после
того, как оба легли почивать, на стенах их кремлевской опочивальни все еще
прыгали тени: в городе продолжалась иллюминация. [(Более  точные  описания
коронации приводятся в работах А.А.Игнатьева ("Пятьдесят лет в  строю")  и
Б.А.Энгельгардта ("Потонувший мир").)]
     День, наступивший после коронования, должен был принадлежать  жителям
и  гостям  Москвы.  Великий   князь   Сергей   Александрович,   московский
генерал-губернатор, распорядился, чтобы для народа на окраине Москвы  было
приготовлено угощение; на этом празднике должны были присутствовать и царь
с царицей.  Целыми  телегами  привозились  эмалевые  кружки  императорским
вензелем, которые  должны  были  раздаваться  в  качестве  сувениров,  для
бесплатного угощения доставлены были бочки пива.
     Для  народного  гуляния  было  выбрано  Ходынское   поле,   служившее
полигоном для инженерных войск и изрытое неглубокими  траншеями  и  рвами,
закрытыми сверху щитами из досок. То было единственное в Москве место, где
могли разместиться  сотни  тысяч  горожан  и  приезжих,  желающих  увидеть
молодого государя и царицу.
     Накануне вечером на Ходынку пришли тысячи так и  не  сомкнувших  глаз
гуляк. К рассвету собралось с полмиллиона человек, некоторые из  них  были
уже пьяны. Появились телеги, нагруженные кружками и бочками  с  пивом.  Их
огородили непрочными деревянными перилами. Толпа с любопытством  наблюдала
за происходящем,  потом  стала  продвигаться  поближе.  С  самыми  лучшими
намерениями. Вдруг кто-то пустил слух, будто телег доставлено меньше,  чем
ожидалось, и что пива хватит только тем, кто доберется до  бочек  первыми.
Толпа устремилась вперед.  Эскадрон  казаков,  прибывший  для  поддержания
порядка, был сметен прочь.  Не  выдержав  тяжести,  доски  ломались,  люди
падали во рвы. Толпа сбивала с ног, затаптывала в грязь  женщин  и  детей.
Тысячи ног промчались по изувеченным, гибнущим от удушья людям.
     К тому времени,  когда  подоспела  полиция  и  дополнительные  отряды
казаков, Ходынка напоминала поле битвы. Сотни погибли, тысячи были ранены.
Пополудни все  городские  больницы  оказались  заняты  пострадавшими.  Все
знали, что произошло. Государь и  государыня  были  потрясены  изветием  о
случившимся. Царь решил удалиться в монастырь  и  заявил,  что  не  сможет
отправиться на торжественный бал, который давал в  тот  вечер  французский
посол граф  (позднее  маркиз)  де  Монтебелло.  И  снова  вмешались  дяди,
сплотившиеся вокруг  великого  князя  Сергея  Александровича.  Французское
правительство прислало для украшения бала бесценные гобелены и  серебряную
посуду из Парижа и Версаля, с юга Франции было доставлено сто  тысяч  роз.
Дяди императора настояли на том, чтобы царь не предавал  особого  значения
катастрофе  и  не  отменял  бала,  чтобы  не  обидеть   французов,   своих
единственных европейских союзников. К сожалению молодой император  уступил
им.
     "Предполагали, что хотя бал будет,  -  вспоминал  С.Ю.Витте,  министр
финансов,  -  ...их  величества  не  приедут...  Но  приехали  государь  и
императрица; открылся бал... первый контрданс государь танцевал с графиней
Монтебелло... Впрочем, государь вскоре с этого  бала  удалился".  Праздник
получился невеселый. "Императрица казалась удрученной, веки ее  покраснели
от слез", -  докладывал  королеве  Виктории  британский  посол.  Александр
Извольский, впоследствии ставший русским министром иностранных дел, писал:
"Могу засвидетельствовать, что Николай  II  был  опечален  происшедшим,  и
первым его движением было приказать прекратить празднества и  удалиться  в
один из монастырей в  окрестностях  Москвы,  чтобы  дать  ясное  выражение
своего горя...  Но  некоторые...  указывали,  что  это  произведет  дурное
впечатление на иностранных представителей, собравшихся в Москву".
     На следующий день государь и государыня присутствовали на панихиде  о
погибших в катастрофе, посетили несколько  больниц,  где  лежали  раненые.
Император распорядился, чтобы погибшие были  похоронены  за  его  счет,  в
отдельных гробах, а не в братской могиле, как бывало в  подобных  случаях.
Из личной казны царя семьям погибших или пострадавших  было  выплачено  по
тысяче золотых рублей. Но никакие его усилия не смогли изгладить из памяти
это ужасное событие. Многие простолюдины  видели  в  случившимся  недоброе
предзнаменование. Что касается интеллигентствующих и  злобствующих  кругов
русского  общества,   о   тех   и   говорить   нечего.   Они   постарались
воспользоваться этим случаем, чтобы представить государя и его "немку" как
людей ограниченных и черствых.
     После  коронации  царю  и  императрице   полагалось   отправиться   в
путешествие, нанося государственные визиты  и  частные  визиты  вежливости
представителям царствующих домов. Летом 1896 года царь и царица поехали  в
Вену  навестить  престарелого  императора  Австро-Венгрии   Франца-Иосифа,
посетили кайзера Вильгельма в Бреслау и провели десять  спокойных  дней  в
Копенгагене в гостях у родителей вдовствующей императрицы Марии Федоровны,
датского короля Христиана IX и королевы Луизы. Взяв с собой десятимесячную
Ольгу, в сентябре императорская чета  отплыла  в  Англию,  чтобы  повидать
королеву Викторию.
     Королева находилась в это время в  горах  Шотландии,  в  огромном,  с
башнями,  замке  Балморал.  Под  проливным   дождем   императорская   яхта
"Штандарт" встала на якорь на рейде Лейта, и дядя Берти - принц Уэльский -
поднялся на борт судна, чтобы предложить свои услуги в качестве проводника
в путешествии по диким горам Абердина. Промокнув до нитки, поскольку ехали
в открытых экипажах, под вечер путешественники  добрались  до  королевской
резиденции  в  сопровождении  шотландских  гвардейцев.  Королева  Виктория
встретила их на ступенях замка, в окружении семейства и свиты.
     Вне себя от радости после долгой разлуки,  бабушка  и  внучка  сидели
часами рядом, играя с девочкой.
     В письме, датированным 13  сентября  1896  года,  государь,  которого
оставили  на  попечение  дяди  Берти,  сообщал  императрице  матери:  "Она
[королева] опять удивительно добра к нам и любезна и страшно рада  увидеть
Аликс и дочку!.. [Дядюшки] считают своим  долгом  увозить  меня  со  всеми
господами на целый день на охоту, - жаловался он  родительнице.  -  Погода
стоит пакостная, каждый день льет, дует ветер и совсем холодно,  и,  кроме
того, мне не везет, я до сих пор не убил ни одного оленя... Я так рад, что
Georgie, по крайней мере, бывает на охотах, хоть с ним можно  переговорить
о прежнем".
     Из Шотландии императорская чета направилась в Портсмут, а  оттуда  во
Францию. В отличие от поездки  в  Англию,  представлявшей  собой  отдых  в
семейном кругу, визит во Францию явился событием  огромного  значения  для
обеих держав. Вопреки различиям в их политических системах, крупнейшая  из
европейских  республик  и  абсолютная  монархия,  для   достижения   своих
дипломатических целей, стали военными союзниками.  Начиная  с  1870  года,
когда Франция, проигравшая франко-прусскую войну, лишилась своих восточных
провинций - Эльзаса и Лотарингии, французские  государственные  деятели  и
военачальники мечтали о реванше с помощью неисчислимого воинства  русского
царя. Со своей стороны,  царю  Александру  III  нужен  был  союз,  который
нейтрализовал   бы   гигантскую   военную   мощь    Германской    империи,
образовавшейся у западных рубежей России. Франция была готова предоставить
крупные займы, необходимые русскому императору для реорганизации  армии  и
строительства железных дорог. 1888 и 1889 гг. России под невысокий процент
был предоставлен первый из этих займов. В 1891 году в Кронштадт  пришли  с
визитом французские корабли, и всероссийский самодержец,  обнажив  голову,
слушал  "Марсельезу".  Прежде  исполнение  этого  революционного  гимна  в
российских владениях считалось уголовно наказуемым преступлением.  В  1893
году русская эскадра посетила  Тулон,  а  в  1894  году,  когда  скончался
Александр III, и трон занял его сын, Россия и Франция заключили договор  о
союзничестве. Раймон Пуанкаре, президент Франции, во время первой  мировой
войны, отмечал в своих "Мемуарах": "Те из нас, кто возмужал к  1890  году,
не могут не вспомнить без  особого  чувства  то  потрясающее  впечатление,
которое произвело на нас миролюбие Александра III".
     Николай II был первым русским царем, который  посетил  Францию  после
образования между двумя странами дружественного  согласия,  и  французское
правительство  оказало  императору  всяческие  почести.  Поскольку   стоял
поздний сентябрь, парижским плотникам было приказано  для  вящего  эффекта
украсить знаменитые каштаны искусственными цветами. Через каждые  двадцать
метров по пути следования царя,  чтобы  охладить  пыл  революционеров  или
анархистов, которым вздумалось бы  совершить  на  него  покушение,  стояли
полицейские. Навстречу русскому императору, отплывшему из Англии, в Ламанш
вышли французские корабли.
     Едва на Больших бульварах Парижа появилась коляска Николая II, жители
столицы взорвались громкой, долго не смолкающей овацией. Завидев  русского
царя и императрицу, огромные  толпы  восторженно  размахивали  платками  и
выкрикивали приветствия. Когда подъехала вторая карета, в  которой  сидела
крохотная Ольга с кормилицей, послышались восторженные возгласы: "Vive  le
bebe!  Vive  la  Grande  Duchesse!"  и  даже  "Vive  la  nounou!".   [("Да
здравствует дитя!", "Да здравствует  великая  княгиня!",  "Да  здравствует
кормилица!")] Николай  Александрович  был  растроган.  "Могу  сравнить  ее
[встречу  в  Париже]  только  со  въездом  в  Москву   [для   коронации]".
Царственные  гости  посетили  Собор  Парижской  Богоматери,   Сент-Шапель,
Пантеон и Лувр.  Во  дворце  Инвалидов  они  осмотрели  могилу  Наполеона,
некогда вторгшегося со своими войсками в Россию. В присутствии  государыни
Александры Федоровны, стоявшей рядом в голубом атласном платье, Николай II
уложил закладной камень моста Александра III  через  Сену.  В  Версальском
дворце императрице, которой предстояло провести  там  вечер,  предоставили
покои Марии Антуанетты.
     Визит царской четы во Францию завершился величественным парадом войск
на берегу Марны. В лейб-казачьем мундире, на своей золотисто-гнедой лошади
Николай II смотрел на проходящие мимо него французские войска численностью
семьдесят тысяч человек. Это  были  альпийские  стрелки,  зуавы,  спаги  -
всадники в развевающихся бурнусах -  и  полки  регулярной  пехоты  в  алых
шароварах. "Под конец парада,  -  по  словам  государя,  -  вся  кавалерия
произвела отличную атаку на трибуны". К вокзалу он ехал по  дороге,  вдоль
которой  выстроились  батальоны  французской  пехоты.  Из   сотен   глоток
вырывалось дружное: "Vive Iemрereur!" [(Да здравствует император!"(фр.))]
     В восторге от оказанного им во Франции приема государь и  императрица
нехотя отправились домой. "На границу мы приехали в 11 час. веч., -  писал
родительнице государь. - Мы в последний раз услышали наш гимн. После этого
уже пошли немецкие каски, и  противно  стало  смотреть  в  окно.  Там,  во
Франции, на каждой станции слышалось "ура!" и видны были добрые и  веселые
лица, а тут все было черно, темно и скучно!.. Хорошо еще,  что  пора  было
спать, днем было бы гораздо грустнее".
     Николаю II никогда не забыть этого взрыва чувств, проявленных к  нему
французами - штатскими и военными - во время первого его визита в Францию.
Со временем эти теплые воспоминания, укоренившиеся  в  рассудке  и  сердце
молодого государя, сослужат Франции добрую службу.



                               6. НОВЫЙ ЦАРЬ

     Вернувшись домой, государь с головой погрузился  в  работу,  "которой
боялся всю жизнь". Перед ним лежала гора бумаг,  которая  росла  с  каждым
днем. Он внимательно изучал документы, писал на полях  пометы,  подписывал
рескрипты, приказы о представлении тех или иных лиц к очередному чину  или
ордену. Не успев набраться опыта, поначалу советовался с родительницей. "Я
рассмотрел  все  дела,  прошения  и  т.д.,  которые  ты  мне  прислала,  -
добросовестно докладывал молодой царь. Через две недели  императрица  мать
ответила сыну: "Жаль, что приходится посылать тебе такую  уйму  бумаг,  но
так бывает всегда в начале лета, когда министры уходят в отпуск".
     Однако император не всегда следовал  рекомендациям  Марии  Федоровны.
Когда  та  обратилась   с   просьбой   к   сыну   выдать   одной   княгине
вспомоществование из казны в миллион рублей, Николай Александрович  строго
отчитал августейшую родительницу. В письме от  13  августа  1895  года  он
указал: "Я должен поговорить с Тобой, Милая Мама, о скучных  вещах...  Что
касается прошения или желания княгини Лопух.Дем. о прощении им долга и еще
ссуде из банка 1 миллиона, то я по совести должен сказать, что обе просьбы
ее  удовлетворить  невозможно.  Я  хотел  бы  видеть,  осмелилась  бы  она
заикнуться об этом Папа, - во всяком случае, я слышу тот ответ, который Он
бы дал ей. Самое большое облегчение,  которое  ей  можно  оказать,  ...это
простить долг, но после этого подарить ей миллион  -  это  сумасшествие...
Хороши были бы порядки в  Государственном  Казначействе,  если  бы  я,  за
спиной Витте (он теперь в отпуску) отдавал бы тому  миллион,  этой  два  и
т.д.? Таким способом все то, что было накоплено и что составляет  одну  из
самых блестящих страниц  истории  царствования  дорогого  Папа,  а  именно
финансы, будут уничтожены в весьма немного лет".
     Гораздо более сложную проблему для государя представляли его  дяди  -
четыре брата покойного императора Александра III. Великий  князь  Владимир
Александрович, самый старший  из  них  -  охотник,  гурман  и  покровитель
изящных искусств - командовал императорской  гвардией  и  был  президентом
Академии  художеств.  Алексей  Александрович,  обладавший  большим  личным
обаянием и огромным животом, являвшийся одновременно  главным  начальником
флота  и  морского  ведомства,  был  бонвиваном  международного  масштаба,
любившим тяжелые  корабли  и  покладистых  женщин.  Сергей  Александрович,
реакционный московский генерал-губернатор, был  человеком  ограниченным  и
деспотичным. Из опасения, что книга  вызовет  нездоровое  любопытство  или
слишком сильные переживания он запретил своей жене читать "Анну Каренину".
Лишь  Павел  Александрович,  который  был  всего  на  восемь  лет   старше
императора, не доставлял ему никаких хлопот.
     "Николай II провел первые десять лет  своего  царствования,  сидя  за
громадным письменным столом в своем кабинете и слушая с  чувством,  скорее
всего приближающимся к ужасу, советы и указания своих дядей,  -  вспоминал
впоследствии великий князь Александр Михайлович. -  Он  боялся  оставаться
наедине с ними. В присутствии посторонних его мнение принималось дядями за
приказание, но стоило племяннику и дядям остаться  с  глазу  на  глаз,  их
старшинство давало  себя  чувствовать...  Они  всегда  чего-то  требовали.
Николай   Николаевич   воображал   себя   великим   полководцем,   Алексей
Александрович повелевал морями, Сергей Александрович хотел  бы  превратить
Московское  генерал-губернаторство   в   собственную   вотчину,   Владимир
Александрович стоял на страже  искусств.  Все  они  имели,  каждый  своих,
любимцев среди генералов и адмиралов,  которых  надо  было  производить  и
повышать вне очереди, своих балерин, которые желали бы  устроить  "русский
сезон" в Париже, своих  удивительных  миссионеров,  жаждущих  спасти  душу
Императора,  своих  чудодейственных  медиков,  просящих  аудиенции,  своих
ясновидящих старцев, посланных свыше... и т.д.".
     Не удивительно, что дяди оказывали на царя  огромное  влияние:  в  ту
пору, когда их неопытный  двадцатишестилетний  племянник  неожиданно  стал
императором, все это были энергичные, сравнительно молодые люди. Когда  он
ездил  в  Дармштадт,  чтобы  сделать  предложение  Аликс,  трое   из   них
сопровождали цесаревича. Это они настояли  на  том,  чтобы  бракосочетание
состоялось в торжественной  обстановке  в  С.-Петербурге,  а  не  в  узком
семейном кругу в Ливадии. Это они, после коронации и ходынской катастрофы,
заставили царя отправиться на бал во французское  посольство.  Их  влияние
продолжалось долгие годы. И лишь пройдя горнило  русско-японской  войны  и
революции 1905 года, император, которому исполнилось  уже  тридцать  шесть
лет, стал не столь подвержен влиянию своих дядей.
     Будучи российским императором, Николай II стал главой дома Романовых,
в распоряжении которого оказалось огромное состояние.  Как  писал  великий
князь Александр Михайлович, "Личные доходы императора Николая II слагались
из  следующих  трех  источников:  1)  ежегодные  ассигнования  из  средств
Государственного Казначейства на содержание императорской семьи. Эта сумма
достигала 11 миллионов рублей; 2) доходы от удельных земель; 3) проценты с
капиталов, хранившихся за границей в английских  и  германских  банках.  В
удельные имения входили сотни тысяч десятин земли,  виноградников,  охоты,
промыслы, рудники, фруктовые  сады  и  пр.,  приобретенные...  прозорливой
Екатериной II. В 1914 году стоимость романовских земель оценивалось  в  50
миллионов долларов... "Мертвый капитал" императорской семьи  оценивался  в
сумме 160 миллионов рублей (80 млн. долларов),  соответствующей  стоимости
драгоценностей Романовых, приобретенных за триста лет  их  царствования...
наряду  со  знаменитой  Большой  императорской   короной,   она   включала
знаменитый бриллиант Орлова в 194 1/2 карат  весом,  вделанный  в  скипетр
"Горную луну" - нешлифованный бриллиант около  120  карат  -  и  "Полярную
Звезду" - превосходный бледно-красный рубин 40 карат весом.
     Несмотря на  эти  богатства,  личная  казна  царя  часто  оказывалась
пустой... Как это не  покажется  маловероятным,  Самодержец  Всероссийский
испытывал материальные затруднения... каждый год задолго до конца сметного
периода... Государь говорил: "Мы должны жить очень скромно  последние  два
месяца".  Надо  было  содержать  семь  дворцов:   Зимний   и   Аничков   в
С.-Петербурге; Александровский  и  Екатерининский  Царском  Селе,  Большой
дворец в Петергофе. Содержание Гатчинского и Большого Кремлевского  дворца
в Москве требовало также больших расходов.
     Трем  тысячам  дворцовых  служащих  нужно  было  платить  ежемесячное
жалованье, давая стол, обмундирование, а вышедшим  в  отставку  -  пенсии.
Гофмаршал, церемониймейстеры,  егеря,  скороходы,  гоф-  и  камер-фурьеры,
кучера, конюхи, метрд'отели, шоферы, повара, камер-лакеи, камеристки и пр.
- все они ожидали два раза в год подарков от Царской семьи: на Рождество и
в день тезоименитства Государя. Таким образом,  ежегодно  тратилось  целое
состояние на золотые часы с императорским вензелем из бриллиантов, золотые
портсигары, брошки, кольца и другие драгоценные подарки.
     Затем шли императорские театры: три в Петербурге и  два  в  Москве...
Императорский балет, в котором были заняты 153 балерины и  73  танцовщика,
не являлся доходным, и все пять императорских  театров  приносили  убытки,
покрываемые  из  средств  министерства  двора  и  уделов.   На   искусство
Императорской семье надо было ежегодно расходовать 2  миллиона  рублей.  В
1905 г. к ним прибавилась еще и балетная труппа (Дягилева)... Такую  же...
поддержку требовала императорская Академия художеств...  Далее  шла  самая
разнообразная   благотворительность,   ложившаяся   на   личные   средства
Государя", - отмечал великий князь.
     Даже учащиеся балетной  школы,  которые  носили  синие  костюмчики  с
серебряными лирами на воротниках и учились  выполнять  прыжки  и  антраша,
находились на попечении царя. Существовали царские поезда и яхты.
     Ко всему, каждый  член  императорской  фамилии  получал  от  государя
содержание. Каждому великому князю ежегодно выплачивалось 200 000  рублей,
а каждая великая княжна получала в  качестве  приданного  миллион  рублей.
Кроме того, из царской  казны  выплачивались  суммы  на  благотворительные
цели:  на  содержание  бесчисленного  числа  больниц,  детских  приютов  и
интернатов для  слепых.  Ежегодно  в  императорскую  канцелярию  приходили
потоки прошений о вспомоществовании, многие из  них  удовлетворялись.  [(В
вышедшей в 1990 г. в Лениздате книжке приводится клеветническое измышление
одного из идейных однодельцев юровских, войковых и ермаковых: "Царь  скупо
и редко жертвовал из своих личных  средств  во  время  народных  бедствий,
ничего  не   создавая   для   просвещения   народа..."   Это   утверждение
опровергается сведениями, приводимым  Витте  в  своих  "Воспоминаниях",  а
также  в  книге  великого  князя  Александра  Михайловича:  "Выросши...  в
сознавании своих обязанностей по отношению к России, Царь,  ни  минуты  не
колебаясь,  пожертвовал  во  время  войны  все   200   миллионов   рублей,
хранившихся в Английском банке, на нужды раненых и увечных и их семей,  но
никто не мог убедить его взять для себя в мирное время хотя бы  копейку...
Еще в бытность Наследником Цесаревичем Император  Николай  II  получил  от
своей прабабушки наследство в 4 миллиона рублей. Государь  решил  отложить
эти   деньги...   и   употребить   доходы   от   капитала...   на    нужды
благотворительности. Однако весь этот капитал был израсходован  через  три
года... После лета 1915 г. ни в Английском банке, ни в других  заграничных
банках на  текущем  счету  Государя  Императора  не  оставалось  ни  одной
копейки. Двадцать миллионов стерлингов царских денег,  которые  со  времен
царствования Императора  Александра  II  (1856-81)  держали  в  Лондонском
банке, были истрачены Николаем II на  содержание  госпиталей  и  различных
иных благотворительных учреждений, находившихся во время  последней  войны
под личным покровительством Царской  семьи.  Факт  этот  не  был  известен
широкой публике по той... причине, что  не  в  правилах...  Государя  было
сообщать во всеобщее услышание о своих добрых  делах.  Если  бы  Император
Николай II продолжал царствовать, то к  концу  Великой  войны  у  него  не
осталось бы никаких личных средств".)]
     Управляя страной и фамилией,  Николай  II  опирался  на  отцовский  и
исторический опыт. Даже в мелочах государь стремился быть русским. Работая
за письменным столом,  надевал  простую  крестьянскую  рубаху,  просторные
штаны и сапоги из мягкой кожи. Одно время  он  намеревался  облачить  всех
придворных в кафтаны времен Ивана III и Ивана Грозного. От подобной  мысли
царь отказался лишь  после  того,  как  выяснилось,  что  украшение  одежд
самоцветами  по  боярской  моде  ему  не  по  карману.  Хотя  Николай   II
превосходно  знал  английский,  французский  и  немецкий,  он  предпочитал
говорить по-русски. По-русски он разговаривал  с  детьми  и  писал  матери
по-русски; лишь с Александрой Федоровной, плохо  освоившей  русский  язык,
беседовал по-английски и по-английски  же  с  ней  переписывался.  Хотя  в
светских кругах принято  было  общаться  на  французском  языке,  государь
настаивал, чтобы министры докладывали  ему  по-русски,  и  был  недоволен,
когда в русскую речь те вставляли хотя бы фразу или какое-то выражение  на
иностранном языке. Даже в культурном отношении  Николай  II  придерживался
русских традиций. Любил читать Пушкина, Гоголя, романы Л.Толстого.  Обожал
музыку Чайковского и несколько  раз  в  неделю  посещал  концертные  залы,
оперные и балетные театры; любимым его  балетом  был  "Конек-Горбунок"  по
сказке Ершова. Самым любимым царем был Алексей  Михайлович,  последний  из
истинно московских царей, родитель Петра I.  В  1903  году  по  инициативе
Николая II  был  устроен  грандиозный  костюмированный  бал.  Приглашенные
явились в одеждах и платьях XVII века и танцевали старинные русские танцы,
которые  перед  этим  разучивали  несколько  недель.  Когда  один  их  его
советников принялся восхвалять Петра I,  государь,  задумавшись,  заметил:
"Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но  сознаюсь,
что был бы неискренен,  если  бы  вторил  вашим  восторгам.  Этот  предок,
которого  менее  других  люблю  за  его  увлечение  западною  культурой  и
попирание всех чисто русских обычаев".
     В соей работе Николай II привык полагаться на лишь на самого себя. Не
в пример большинству монархов и  глав  государств  -  даже  в  отличии  от
собственной жены - он не имел личного секретаря,  предпочитая  все  делать
сам. "Кабинет Государя был довольно темный. Государь был очень аккуратен и
педантичен. Каждая вещица на его столе имела свое  место,  и  не  дай  Бог
что-нибудь сдвинуть.  "Чтобы  в  темноте  можно  было  найти",  -  говорил
Государь. На письменном столе стоял календарь:  на  нем  он  помечал  лиц,
которым был назначен прием",  -  вспоминала  А.А.Вырубова.  Когда  к  царю
поступали пакеты с официальными  бумагами,  он  их  вскрывал,  прочитывал,
подписывал и лично запечатывал. Будучи человеком сдержанным, император  не
любил распространяться о политике, особенно  походя,  в  частных  беседах.
Один новый адъютант государя, галопируя рядом с ним в Ливадии, решил,  что
в его обязанности входит развлекать царя своей болтовней. Темой он  выбрал
политику. Государь неохотно  ответил  и  тут  же  переключился  на  другие
предметы: погоду, горный пейзаж, лошадей и теннис.  Когда  адъютант  снова
заговорил о политике, император пришпорил коня и умчался вперед.
     Это стремление уединиться наряду с нежеланием  обидеть  кого-то  было
причиной  постоянных  трений  между  императором  и  министрами.  Министры
назначались и увольнялись по личному указанию царя. Теоретически  министры
служили императору, и он волен  был  предоставлять  эти  посты  по  своему
усмотрению, прислушиваться к рекомендациям того  или  иного  министра  или
пренебрегать ими.  Мог,  не  объясняя  причин,  снимать  их  с  должности.
Практически  министры  являлись  управляющими  крупным  правительственными
департаментами, где следовало  соблюдать  преемственность  и  координацию.
Кроме всего, министры были люди честолюбивые, гордые и обидчивые.  Николай
II так и не освоил технику энергичного и  эффективного  управления  своими
подчиненными. Он не любил сцен, ему было трудно  подвергнуть  критике  или
снять с поста какое-то должностное лицо, лично заявив ему об этом. Если  у
кого-то из министров дела не ладились, император дружелюбно принимал  его,
вежливо делал замечания и пожимал руку. Иногда бывало  так,  что,  наутро,
придя  в  свой  кабинет,  вполне  удовлетворенный  самим  собой,   министр
обнаруживал у себя на столе рескрипт с  предложением  подать  прошение  об
отставке. Вполне естественно, эти лица сетовали на  то,  что  их  ввели  в
заблуждение. [(С.С.Ольденбург объяснял любезное  обхождение  императора  с
министром, которого намеривался снять с  должности,  желанием  подчеркнуть
свое личное расположение, безотносительно к деловым  качествам  чиновника,
не справившегося со своими обязанностями.)]
     Основные особенности характера Николая II как царя,  закладывались  в
ранний  период  его  правления.  Императору,  занявшему  трон,  не  будучи
достаточно к нему подготовленным,  пришлось  набираться  административного
опыта в процессе работы.  Поскольку  вначале  на  царя  оказывали  влияние
императрица-мать,  дяди  и  наставник  (Победоносцев   занимал   должность
обер-прокурора Святейшего Синода до  1905  года),  противники  Николая  II
утверждали, будто это  безвольная  личность.  Было  бы  более  справедливо
сказать,  что  Николай   II   был   человеком,   получившим   образование,
ограниченное   узкими,   специфическими   рамками,   имевшим   собственные
устоявшиеся, и, к сожалению, неизменные взгляды,  чрезвычайно  воспитанным
мягким внешне, но под этой мягкостью скрывались упрямство и мужество. Даже
С.Ю.Витте,  впоследствии  снятый  императором  с  министерского  поста   и
возненавидевший Николая II, писал о государе: "Он  очаровывает  как  своею
сердечною манерою, обхождением, так и своею удивительной воспитанностью".
     К досаде российских либералов,  которые  надеялись,  что  со  смертью
Александра III самодержавие ослабнет, Николай  II  недвусмысленно  заявил,
что будет неуклонно следовать принципам своего родителя. Он подчеркнул это
еще до коронации. Направив новому императору традиционное  поздравление  в
связи с восхождением на трон, земство Твери, оплот  либерализма,  призвало
царя прислушаться к голосу народа, выражению его желаний,  к  тому,  чтобы
закон  был  выше  меняющихся  взглядов  отдельных  инструментов  верховной
власти. В этих невинных формулировках Победоносцев усмотрел опасный вызов,
брошенный принципу самодержавия, и с его  помощью  молодой  царь  составил
ответ, который он собственноручно вручил тверской делегации. Порицая  этих
людей, увлекавшихся  "бессмысленными  мечтами  об  участии  представителей
земства в  делах  внутреннего  управления",  император  добавил:  "Я  буду
охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно,  как  охранял  его
мой покойный незабвенный Родитель".
     Своим выступлением государь рассеял надежды либералов и бросил  вызов
революционерам, которые вновь начали свою подрывную деятельность. Но среди
членов императорского дома слова эти нашли самую горячую поддержку. Кайзер
Вильгельм  II  ликовал:  "Всюду  требуется,  чтобы  монархическое   начала
проявило свою силу. Вот почему я так обрадован превосходной речью, которую
ты недавно произнес перед депутатами в ответ на просьбы о реформах".
     Что касается внешней  политики,  то,  хотя  император  Александр  III
оставил в наследство сыну тринадцать лет мира, он не счел нужным хотя бы в
общих чертах обрисовать цесаревичу международное  положение  России.  Лишь
после восхождения на престол молодой царь узнал о условиях франко-русского
альянса. [(Этот непонятный факт утаивания главами государств  существенной
информации от своих преемников относится не только к России или  монархам.
Лишь после смерти Франклина Д.Рузвельта, став  президентом,  Гарри  Труман
узнал, что в Соединенных штатах со  дня  на  день  будет  создана  атомная
бомба.  (Примеч.  авт.))]  Стремясь  к  сохранению   мира   и   не   желая
ограничиваться военным союзом, Николай II призвал правителей государств  к
разоружению и всеобщему миру. Это привело к созданию в  Гааге  постоянного
третейского  суда.  В  августе  1898  года  русским  правительством   была
направлена правительствам всех государств нота, в которой  указывалось  на
экономический,  финансовый  и   моральный   ущерб   гонки   вооружений   и
предлагалось созвать  международную  конференцию  по  разоружению.  Кто-то
выдвинул гипотезу, будто предложение царя  объяснялось  тем,  что  Австрия
оснащалась  современными  полевыми  орудиями,  которым  уступала   русская
артиллерия. Второй причиной явилось появление в том же  году  шеститомного
труда Ивана Блиоха, крупного русского финансиста еврейского происхождения,
где   приводилось   множество   фактических,   статистических   фактов   и
предполагаемого количества потерь  в  случае  возникновения  войны.  Блиох
получил аудиенцию у царя  и  убедил  его  обратиться  к  правительствам  с
призывом о разоружении.
     Прозвучавший  из  С.-Петербурга  призыв  поразил   глав   европейских
государств. Некоторые его приветствовали, заявляя, что Николай  II  станет
известен в мировой истории как Николай Миролюбивый. Те, кто себе  на  уме,
отмахнулись от подобной идеи. К примеру, принц Уэльский заявил,  что  "это
самое бессмысленное предложение,  какое  он  когда-либо  слушал".  Реакция
кайзера была мгновенной и  отрицательной.  В  телеграмме  царю  он  писал:
"представь себе монарха, который упраздняет полки, покрывшие себя  славой,
и отдает свои владения анархистам и демократам".
     Несмотря на неоднозначную реакцию со  стороны  правителей  Европы,  в
знак уважения к царю и  Российской  державе,  в  мае  1899  года  в  Гааге
состоялась конференция по разоружению.  В  ней  участвовали  представители
двадцати европейских государств, а  также  США,  Мексики,  Японии,  Китая,
Сиама и Персии. Выдвинутые русской делегацией предложения о  замораживании
уровня вооружений были отклонены, однако были разработаны правила  ведения
военных действий и создан постоянный третейский суд.  В  1905  году  после
эпизода на Доггер-банке,  Николай  II  сам  обратился  в  Гаагский  суд  с
просьбой рассмотреть иск британского правительства  к  России,  а  в  1914
году,  накануне  первой  мировой  войны,   призвал   германского   кайзера
посодействовать в разборе Гаагским трибуналом конфликта между  Австрией  и
Сербией.
     Европу удивил тот факт, что идея, имеющая мировое значение,  родилась
в "полудикой" России. Это объяснялось  тем,  что  Запад  был  недостаточно
осведомлен о творческом и культурном расцвете в этой стране. Ранний период
царствования Николая II  ознаменовался  столь  блестящими  достижениями  в
области науки и культуры, что стал известен как  "русский  Ренессанс"  или
"серебряный  век".  Всплеск  творческих  сил,  возникновение  новых   идей
коснулось не только политики, но также философии, науки, музыки и  изящных
искусств.
     Антон Чехов создавал пьесы и рассказы, благодаря которым ему  суждено
было  стать  классиком  мировой  литературы.  В   1898   году   Константин
Станиславский открыл свой Художественный театр, где была поставлена вторая
по счету пьеса, "Чайка", созданная в 1896 году  Чеховым  и  сделавшая  его
знаменитым. Вслед за этой пьесой были поставлены "Дядя Ваня" (1899  г.)  и
"Вишневый сад" (1904), означавшие возникновение нового, натуралистического
направления и ознаменовавшие начало новой эры в  истории  театра.  В  1907
году Станиславский поставил  "На  дне"  -  мрачную  реалистическую  пьесу,
созданную Максимом Горьким, до этого известным публике, как  автор  пухлых
романов. В период с 1900 года по 1905-й  живший  в  Киеве  Шелом  Алейхем,
который успел  потерять  целое  состояние,  торгуя  зерном  и  участвуя  в
биржевых сделках, занимался исключительно литературным трудом.  Написанные
им на иддише десятки рассказов, принесли ему известность "еврейского Марка
Твена".
     Начиная с  1894  года  стали  появляться  в  печати  труды  Владимира
Соловьева, выдающегося религиозного философа и поэта. В 1904 году  публика
познакомилась  с  творчеством  Александра   Блока,   знаменитого   ученика
В.Соловьева. Представитель плеяды русских ученых, совершивших  ряд  важных
открытий  в  химии  и  медицине  И.П.Павлов  в   Петербургском   институте
экспериментальной медицины  проводил  свои  опыты  в  области  физиологии,
снискавшие ему в 1904 году Нобелевскую премию.
     Претерпевала  период  переоценки   эстетических   принципов   русская
живопись.  В  зените  славы  находился  профессор  исторической   живописи
Императорской Академии художеств Илья Репин,  создавший  ряд  исторических
картин из прошлого России.  Пытаясь  возродить  средневековое  религиозное
искусство,  Виктор  Васнецов  и  Михаил  Нестеров  пошли  еще  дальше.  На
состоявшейся в Москве  выставке  работ  Сезанна,  Гогена  и  Пикассо  живо
откликнулся  целый  ряд  молодых  живописцев.  Под  влиянием   французских
импрессионистов,  создавал  оригинальные   по   замыслу   портреты   своих
современников, в том числе царя (1900 г.), Серов. В 1896  году  московский
юрист Василий Кандинский, оставив службу, уехал из России  и  поселился  в
Мюнхене, где занялся живописью. В 1907 году в  С.-Петербург  приехал  Марк
Шагал, чтобы обучаться живописи у знаменитого современного  ему  художника
Льва Бакста.
     Мариус Петипа,  знаменитый  хореограф,  приближался  к  финалу  своей
пятидесятилетней творческой карьеры, которую он завершит, уйдя в  отставку
в 1903 году. К этому времени он успел поставить  шестьдесят  замечательный
балетных спектаклей, в том числе "Лебединое озеро", "Щелкунчик" и  "Спящая
красавица" на музыку Чайковского.  Именно  Петипа  вывел  на  сцену  целое
созвездие таких исполнителей, как Матильда Кшесинская,  Тамара  Карсавина,
Анна Павлова и Вацлав Нижинский. И поныне мастерство  знаменитых  балетных
трупп оценивают по стандартам, установленным Мариусом Петипа. В 1899  году
Сергей Дягилев основал влиятельный журнал  "Мир  искусства",  в  передовых
статьях которого он начал критиковать консервативный стиль Петипа.  Вместе
со смелым новатором, хореографом Михаилом Фокиным, Дягилев создал в Париже
"Русский балет" и тотчас завоевал сердца балетоманов всего мира.
     В прославленных консерваториях  С.-Петербурга  и  Москвы  преподавали
знаменитые профессора, передававшие свое искусство  талантливым  ученикам.
Главным   дирижером   С.-Петербургского   симфонического   оркестра    был
Н.Римский-Корсаков. В период создания своей замечательной  оперы  "Золотой
петушок", композитор преподавал молодому Игорю  Стравинскому,  сочинившему
музыку  для  Дягилевских  балетных  спектаклей  "Жар-птица"   (1910   г.),
"Петрушка" (1911 г.), и "Весна священная" (1913 г.), которым суждено  было
оказать огромное влияние на музыкальное творчество  всех  композиторов  XX
века. В 1914 году окончил  консерваторию  Сергей  Прокофьев,  тоже  ученик
Римского-Корсакова. В числе скрипачей и пианистов, получивших  музыкальное
образование  в  императорской  России,  были   Владимир   Горовиц,   Ефрем
Цимбалист, Миша Эльман и  Яша  Хейфец.  Сергей  Кусевицкий  был  дирижером
собственного симфонического оркестра, выступавшего в Москве. В  1899  году
состоялся дебют несравненного Федора Шаляпина, который с тех пор не сходил
с оперной сцены.
     Во всех частях России люди валом валили  в  театры,  чтобы  послушать
музыкальные произведения и оперу. В Киеве, Одессе, Варшаве и Тифлисе  были
собственные оперные театры, где театральный сезон продолжался от восьми до
девяти месяцев. В одном лишь С.-Петербурге  насчитывалось  четыре  оперных
театра.


     Между тем семья молодого царя быстро увеличивалась. С перерывом в два
года родились еще три дочери. В 1897 году, когда государыня во второй  раз
оказалась в интересном положении и почувствовала недомогание, вдовствующая
императрица писала: "Она должна до завтрака попробовать съесть  в  постели
сырокопченой ветчины. Это очень хорошее средство от тошноты, знаю по себе.
Кроме того, это  полезно  и  питательно...  Твой  долг,  мой  милый  Ники,
ухаживать за женой, всячески о ней заботиться и следить, чтобы ноги у  нее
были в тепле..." В июне того же года  на  свет  появилась  великая  княжна
Татьяна Николаевна.
     Год спустя, в октябре 1898 года, Александра Федоровна  была  снова  в
положении. "Теперь я в состоянии Тебе сказать, моя дорогая  Мама,  что,  с
Божьей милостью, мы ожидаем в будущем Мае нового счастья в семье! -  писал
государь. - Все это время, с тех пор, как я вернулся...  моя  милая  Аликс
себя чувствовала нехорошо, ее тошнило и пр." Через  месяц,  в  ноябре,  он
писал: "Противное чувство прошло - она очень мало ходит  и,  когда  тепло,
лежит на long chair на балконе. По вечерам она лежит в  постели,  и  я  ей
читаю, мы уже окончили "Войну и  мир".  Великая  княжна  Мария  Николаевна
родилась в мае 1899 года, а четвертый ребенок венценосных  супругов,  тоже
девочка, родился в июне 1901 года. Окрестили ее Анастасией.
     В императорской семье не только появлялись дети. Случались болезни  и
потери близких. Летом 1899 года, в возрасте двадцати семи  лет,  скончался
от туберкулеза брат царя, великий князь Георгий  Александрович,  а  осенью
1899 года, находясь в Крыму, заболел брюшным тифом царь.  Государыня  сама
ухаживала за супругом. "Ники  действительно  был  ангелом,  -  писала  она
сестре. - Я не захотела приглашать  сиделку,  и  мы  превосходно  обошлись
своими силами. Орчи [миссис Орчард] все время мыла ему  по  утрам  лицо  и
руки, и приносила мне еду. Ела я,  устроившись  на  кушетке...  Когда  ему
стало лучше, я читала ему почти целый день". "Я все время  мог  стоять  на
своих ногах и теперь хожу между постелью и стулом совершенно  свободно,  -
пойдя на поправку,  сообщил  Николай  Александрович  родительнице.  -  Она
[Аликс] была моим ангелом-хранителем и смотрела за мною лучше, чем  всякая
сестра милосердия!"
     Едва царь успел поправиться, скончалась королева Виктория. Еще  летом
минувшего года, когда  королева  в  возрасте  восьмидесяти  с  лишнем  лет
приглашала внучку приехать в Англию, Александра Федоровна писала  подруге:
"До чего хочется взглянуть на ее дорогое старенькое лицо... мы еще никогда
не расставались так надолго, на целых четыре года.  У  меня  предчувствие,
что мы никогда больше с ней не увидимся. Если бы это не было так далеко, я
бы уехала на несколько дней одна, оставив детей и мужа, ведь после  смерти
Мамы 22 года назад она была мне вместо матери".
     Узнав в январе 1901 года  о  кончине  королевы  Виктории,  Александра
Федоровна  решила  было  тотчас  отправиться  в  Виндзор,   но   поскольку
государыня ждала четвертого ребенка, ее убедили остаться  дома.  Во  время
панихиды, состоявшейся в англиканской церкви в С.-Петербурге,  императрица
не скрывала слез. Своей сестре она писала: "Как я тебе завидую, потому что
ты можешь видеть, как любимую Бабушку повезут к ее последнему  пристанищу.
Не могу поверить, что ее больше нет, что никогда больше не увижу  ее...  С
тех пор, как я себя помню, она всегда была среди  нас,  более  дорогого  и
доброго существа не было на  свете...  Англия  без  королевы  мне  кажется
немыслемой".
     Смерть королевы Виктории означала для государыни больше,  чем  утрату
любимой бабушки.  То  была  потеря  опоры,  источника  уверенности.  После
бракосочетания Александры  Федоровны  императрица  и  английская  королева
постоянно переписывались. Правда, в марте 1917 года царица  уничтожила  их
письма.  Королеву  Викторию   всегда   тревожила   крайняя   застенчивость
Александры. Она опасалась, что внезапная  перемена  в  положении  немецкой
принцессы, внезапно ставшей русской императрицей, не позволит ее внучке  с
легкостью вписаться в местное общество.
     По существу, проблема эта возникла сразу после  появления  Александры
Федоровны в светском обществе зимой  1896  года.  Стоя  на  балу  рядом  с
супругом, молодая императрица чувствовала, что в глазах ее застыл страх, я
язык словно прилип к гортани. В тот вечер, призналась позднее  государыня,
от смущения она готова была провалиться сквозь пол. И все-таки осталась во
дворце до полуночи, после чего с радостью удалилась.
     Первые приемы императрицей петербургских дам омрачались все той же ее
застенчивостью. Ожидавшие представления дамы оказывались лицом  к  лицу  с
высокого  роста  особой,  молча  и  безучастно  смотревшей  перед   собой.
Александра Федоровна редко улыбалась и приветствовала приглашенных  словно
автомат, неловким жестом протягивая для поцелуя руку. Сжатые губы, взгляд,
изредка бросаемый на дам с целью  выяснить,  сколько  их  еще  ждет  своей
очереди быть представленными  -  все  это  свидетельствовало  о  том,  что
единственное желание молодой императрицы - как можно скорее освободиться.
     Очень скоро нервозность и  неуверенность  как  светских  дам,  так  и
царицы привели к весьма  натянутым  между  ними  отношениям.  Ни  детство,
проведенное Александрой Федоровной в Дармштадте, ни строгое  викторианское
воспитание в Виндзорском замке  не  подготовили  ее  к  жизни  веселого  и
легкомысленного петербургского света. Ее шокировали продолжавшиеся до утра
балы, любовные интрижки,  злые  сплетни.  "Русские  барышни  не  знают  ни
хозяйства, ни рукоделия, - сетовала А.Вырубовой императрица,  -  и  ничем,
кроме   офицеров,   не   интересуются".   Возмущенная    легкомысленностью
аристократии, она принялась вычеркивать из списка приглашенных  во  дворец
одно имя за другим, заметно сократив количество именитых гостей.
     Многие  представители  светского  общества  Петербурга  решили,   что
молодая царица ханжа и скучная особа. Рассказывают, что,  заметив  однажды
среди танцующих на балу во дворце даму с  чересчур  откровенным  декольте,
императрица направила к ней одну из  своих  фрейлин.  В  ответ  на  слова:
"Мадам, ее императорское величество  поручила  мне  сообщить  вам,  что  в
Гессен-Дармштадте такие платья не  носят",  дама  заявила:  "Неужели?"  и,
опустив  платье  на  груди  еще  ниже,  добавила:  "Прошу   уведомить   ее
императорское величество, что в России носят именно такие платья".
     Набожность  недавно   обращенной   в   православие   царицы   смущала
представителей светского общества. Родившись в православии,  они  находили
странным страсть государыни к  собиранию  редких  икон,  изучению  истории
церкви, поездкам по святым местам,  беседам  о  настоятелях  монастырей  и
святых отшельниках. А.А.Вырубова  вспоминала:  "Императрице  не  нравилась
пустая атмосфера петербургского света, и она все надеялась привить вкус  к
труду...  Она  основала  "Общество  Рукоделия",  члены  которого,  дамы  и
барышни, обязаны были сработать не менее трех вещей в год для бедных".  Но
большинство петербургских дам заявляли, что у них  нет  времени  на  такие
пустяки.
     Члены императорской фамилии были недовольны тем, что, по  их  мнению,
молодая  царица  пытается  отдалить  их  от  дворца   и   государя.   Хотя
императорская фамилия была многочисленна и,  подобно  большинству  русских
семей, разбросана повсюду, члены ее были  тесно  сплочены.  Дяди,  тети  и
двоюродные братья царя привыкли к частым визитам и приглашениям  к  обеду.
Стремясь как можно чаще остаться наедине с молодым  супругом,  императрица
не слишком  охотно  рассылала  такие  приглашения.  Родственники  государя
вознегодовали. Великие  княгини  и  княжны,  которые  сами  были  царскими
сестрами или дочерями, возмутились тем, что  какая-то  немецкая  принцесса
пытается лишить их привилегий.
     При  виде  трений   между   вдовствующей   императрицей   и   молодой
государыней, светская  чернь  радовалась,  не  скрывая  симпатии  к  Марии
Федоровне и вспоминая веселые времена. Однако императрица-мать обычно жила
за границей - в Копенгагене, у сестры Александры, ставшей королевой Англии
или же во Франции, на Ривьере, в собственной вилле.
     По видимому, из-за робости, с детства отличавшей молодую  государыню,
ей все равно не удалось бы справиться с ролью, какую ей следовало  играть.
Помимо особенностей натуры Александры  Федоровны,  существовали  и  другие
обстоятельства,  осложнявшие  ее  положение.  Между  помолвкой   принцессы
Дагмары с будущим русским царем и  его  коронованием  протекло  семнадцать
лет. С Александрой Федоровной  это  произошло  спустя  всего  лишь  месяц.
"Молодая императрица, - писал впоследствии "Сандро", - с  трудом  говорила
по-русски.  Еще  далекая  от  сложных  взаимоотношений  придворной  жизни,
императрица делала ошибки, незначительные сами по  себе,  но  равносильные
страшным преступлениям в глазах петербургского высшего света. Это запугало
ее и создавало  известную  натянутость  в  ее  обращении  с  окружающими".
Александре Федоровне, как императрице, трудно было найти себе подруг; дамы
не могли запросто навестить ее или пригласить к себе на чашку чая.  Сестра
царицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, которая могла  бы  перекинуть
своего рода мостки между государыней и высшим светом, переехала в  Москву.
Планы Александры Федоровны устраивать  званные  обеды  нарушались  частыми
беременностями и длительными пред- и послеродовыми периодами. Роды  у  нее
были трудными, поэтому задолго до них императрица отменяла все приглашения
и соблюдала постельный режим. Детей она кормила сама и не любила удаляться
от детской.
     "Отношения между двором  и  обществом  приняли  натянутый  характер".
Александра Федоровна объясняла себе тем,  что  общество  -  это  вовсе  не
русский  народ.  Ни  развратные  аристократы,  ни  бастующие  рабочие,  ни
революционные студенты или заносчивые министры не имели  ничего  общего  с
истинно русскими людьми. Теми, кого она встречала тогда летом в Ильинском.
Скромными простыми людьми - а их миллионы - шедшими березовой рощей, чтобы
трудиться в поле. Те, кто на коленях молился за  царя,  вот  кто  поистине
олицетворял  Россию.  Для  них  она  была   не   просто   императрица,   а
царица-матушка.



                            7. ДВА РЕВОЛЮЦИОНЕРА

     Представление императрицы о провинциальной жизни, хотя и  значительно
упрощенное, было в общем  недалеко  от  истины.  Еще  в  начале  нынешнего
столетия  отличительной  способностью  русского  сельского  пейзажа   были
разбросанные там и сям помещичьи усадьбы, окруженные деревнями,  где  жили
крестьяне, отцы которых были крепостными и которые сохранили прежний уклад
жизни. Общество любого провинциального городка было похоже одно на другое:
верхний его слой, сливки общества составляла местная знать  и  дворянство,
следующую ступень занимали бюрократы и интеллигенция  -  судьи,  присяжные
поверенные,  врачи  и  учителя;  после  них  шли  священники,   чиновники,
лавочники, ремесленники, мастеровые,  прислуга.  Подчас  монотонную  жизнь
таких городков нарушали какие-то волнения,  появлялся  душок  либерализма,
однако преобладали консервативные взгляды и настроения. По иронии  судьбы,
именно таков был Симбирск, город на Средней Волге, где прошло детство двух
человек, которым суждено будет сыграть важную роль в свержении Николая  II
и Александры Федоровны. Одним из них был  Александр  Федорович  Керенский.
Другим - Владимир Ильич Ульянов, он же Ленин, который был  на  одиннадцать
лет старше Керенского.
     В  80-х-90-х  годах  прошлого  столетия  Симбирск  представлял  собой
заброшенный приволжский городок. Железной дороги не было, и, хотя в период
летней навигации у городской пристани останавливались  колесные  пароходы,
основной дорогой, связывавшей город с остальной страной, был  санный  путь
по льду реки. На холме, взметнувшимся над Волгой, и поймой,  тянувшейся  к
востоку,  расположились  собор,   губернаторский   особняк,   гимназия   и
библиотека. "От вершины холма к берегу простирались великолепные яблоневые
и вишневые сады, - вспоминал А.Ф.Керенский.  -  Весной  весь  склон  холма
покрывался белыми ароматными лепестками, ночью соловьи пели так,  что  дух
захватывало. С вершины холма летом повсюду, куда ни кинь взор,  на  другом
берегу  реки  видны  луга.  Когда  таял  снег,  начинался  паводок.  Пойму
затапливало, и она превращалась в безбрежное море. А жарким летом на лугах
слышались песни крестьян и горожан, косивших густую, душистую траву.
     В этом живописном уголке два года спустя после рождения Николая II, в
1870 году, появился на свет Владимир Ульянов. Его  отец,  Илья  Николаевич
Ульянов, сын получившего свободу крепостного,  окончив  курс  в  Казанском
университете, стал учителем математики. Он быстро поднимался  по  ступеням
служебной лестницы и в 1863 году женился  на  Марии  Александровне  Бланк,
отец которой, крещеный еврей, врач по профессии, был  владельцем  крупного
поместья. Владимир, названный в честь князя Владимира,  крестившего  Русь,
был третьим из шести детей Марии Александровны.
     За год до рождения сына Владимира Илья Николаевич стал инспектором, а
пять лет спустя директором народных училищ Симбирской губернии. Он целиком
отдавался работе, готовя учителей и открывая новые школы, и надолго уезжал
из дому. За двенадцать лет количество народных училищ увеличилось с 20  до
434.  В  знак  признания  его   заслуг   Илья   Николаевич   получил   чин
действительного   статского   советника,   согласно   табели   о    рангах
соответсвующий чину  генерал-майора.  Узнав  об  убийстве  Александра  II,
опечаленный  Илья  Николаевич  Ульянов  "застегнулся   на   все   пуговицы
вицмундира и  отправился  в  Симбирский  собор,  чтобы  присутствовать  на
панихиде по Царю-Освободителю".
     Владимир, которого в семье  звал  Володей,  был  пухлым,  рыжеволосым
подростком с большой головой, коренастой фигурой и короткими ногами. Летом
вместе с братьями и сестрами он купался в Волге, собирал в березовой  роще
грибы; зимой ходил на каток, катался на  салазках  с  гор.  В  отличии  от
старшего  брата  Александра,  импульсивного,  идеалистичного  по   натуре,
Владимир был лаконичным и  насмешливым.  Играя  в  шахматы  с  братьями  и
сестрами он  придерживался  правила:  "Ни  при  каких  обстоятельствах  не
отступать. Тронул фигуру - ходи". В  гимназии  он  учился  превосходно,  и
когда  остальные  Ульяновы,  вернувшись  домой  добросовестно  докладывали
родителям,  какие  отметки  по  каким  предметам  они  получили,   Володя,
распахнув дверь, взвивался вверх по лестнице, громко  восклицая  "Из  всех
предметов пять".
     За какие-то шестнадцать  месяцев,  с  1886  по  1887  год,  произошли
события, нарушившие размеренную, уютную жизнь семьи. Отвечая в  1922  году
на вопросы анкеты, Ленин писал: "Атеист с 16 лет". Когда  он  находился  в
этом  возрасте,  в  январе  1887  года  у  него  на  глазах  скончался  от
апоплексического удара отец. Весной того же года в С.-Петербурге вместе  с
четырьмя другими студентами университета был арестован его брат Александр.
Их обвинили в покушении на царя Александра III. У  них  нашли  примитивную
бомбу, спрятанную внутри медицинского справочника.  Александр  не  отрицал
вины. Матери, мигом примчавшейся к сыну, Александр сказал: "Я хотел  убить
царя. Попытка не удалась, вот и все". В мае 1887  года  Александр  Ульянов
был повешен. Прощаясь с сыном,  Мария  Александровна  твердила:  "Мужайся,
мужайся".
     О том, какое впечатление произвела казнь брата на Владимира,  единого
мнения не существует. [(Лишь недавно стало известно,  что  Володя  Ульянов
произнес: "Мы пойдем другим путем,  путем  Нечаева",  то  есть,  созданием
повязанной  кровью  организации.)]  Казнь  такого  брата,  как   Александр
Ульянов, несомненно, должна была произвести убийственный эффект на психику
всякого  нормального  человека",  -  писал  Александр  Керенский.   Однако
Владимир, разумеется, был, отнюдь не  нормальным  человеком.  Кроме  того,
есть основания полагать, что между  обоими  братьями  происходили  стычки,
особенно после смерти отца. "Несомненно, это очень одаренная личность,  но
мы с ним не ладим", - писал тогда о брате Александр.  Особенно  раздражала
его во Владимире заносчивость, дерзость и постоянные насмешки над матерью.
Однажды, когда сыновья играли в  шахматы,  Мария  Александровна  напомнила
Володе, чтобы тот выполнил поручение, которая она ему давала. Тот  ответил
грубо и не сдвинулся с места. Мать стала настаивать, Володя ответил  новой
грубостью. Александр спокойно сказал: "Или ты пойдешь и  выполнишь  мамину
просьбу, или я с тобой больше не буду играть".
     Александра казнили весной, когда у брата  шли  выпускные  экзамены  в
Симбирской гимназии. Внешне хладнокровный, облачась в синий  гимназический
мундирчик, Володя сдал экзамены лучше всех в классе. После этого  директор
гимназии  (сильно  рискуя,  поскольку  над  семьей  Ульяновых   собирались
грозовые тучи), дал Владимиру Ульянову блестящую рекомендацию:
     "Очень способный, всегда аккуратный и прилежный, Ульянов  был  первым
по всем предметам и окончил  гимназию  с  золотой  медалью,  как  наиболее
достойный по своим успехам в учебе, и примерного поведения.  Ни  в  стенах
учебного  заведения,  ни  вне  его  ни  разу   не   подавал   повода   для
неудовольствия  со  стороны  гимназического  начальства...  Основой  этого
воспитания были религия и  дисциплина...  что  и  проявилось  в  поведении
Ульянова. После тщательного изучения характера и личной жизни  Ульянова  я
заметил в нем несколько повышенную склонность к замкнутости и  скрытности,
склонность избегать контактов со знакомыми и даже с лучшими  учениками  за
стенами гимназии".
     Документ этот подписал Федор Керенский, друг и  почитатель  покойного
Ильи Николаевича Ульянова. Благодаря этой  дружбе  суд  и  поручил  Федору
Керенскому опекать младшего Ульянова.
     В  качестве  вдовы  потомственного  дворянина,  Мария   Александровна
продолжала получать пенсию, однако, чтобы избежать скандала, из  Симбирска
пришлось уехать. Владимир поступил в Казанский Университет, но вскоре  был
исключен за участие в студенческой демонстрации. После  этого,  в  попытке
уберечь второго сына от гибельного пути, по  которому  пошел  старший  его
брат,  Мария  Александровна  приобрела  имение  площадью  в  225  акров  и
назначила Владимира управляющим. Должность эта оказалась не по  душе  ему.
"Мать  хотела,  чтобы  я  занялся  сельским  хозяйством,  -  вспоминал  он
впоследствии. - Я начал было хозяйничать, но очень скоро бросил это  дело.
Я  не  мог  продолжать  возиться  с  землей,  потому   что   отношения   с
соседями-крестьянами начали портиться и перестали быть нормальными". Хутор
был продан, и семья Ульяновых переехала к родителям Марии Александровны  в
Самару. Там, в у доме деда, сидя возле огня, Владимир  читал  все  подряд:
Пушкина, Тургенева, Достоевского, Толстого. Принялся за изучение права  и,
освоив четырехгодичный курс обучения за один год, сдал экзамены экстерном.
И снова в числе первых. Несмотря на  успехи  в  области  изучения  теории,
непродолжительная  его  деятельность  в   качестве   защитника   оказалась
неудачной. Взяв на себя в Самаре защиту  десятка  крестьян  и  мастеровых,
обвиняемых в незначительных  преступлениях,  все  дела  он  проиграл.  Для
укрепления здоровья ежедневно купался. Зимой,  повиснув  вниз  головой  на
самодельных брусьях, занимался гимнастикой.
     С  тем  же  усердием,  с  каким  изучал  право,   Владимир   принялся
штудировать труды  Карла  Маркса.  Законченность  марксистского  учения  и
убедительная логика выводов  Маркса  произвели  на  него  гораздо  большее
впечатление, чем импульсивность и эмоциональность  его  брата  Александра.
Тот вздумал убить одного человека, смерть которого ничего бы не  изменила.
Что же касается Маркса, то он решил изменить все. К ужасу  матери,  каждую
семейную трапезу Владимир превращал в  оживленное  обсуждение  "Капитала".
Еще больше Мария Александровна расстроилась тогда, когда сын  заявил,  что
намерен, по примеру старшего брата, отправиться в С.-Петербург, поскольку,
по Марксу, движущей силой революции будет фабричный пролетариат.
     В 1893 году, всего за год до восхождения  на  престол  молодого  царя
Николая  II,  в  отцовском  сюртуке  и  котелке,  а  С.-Петербург  приехал
двадцатитрехлетний Владимир Ильич,  который  получил  должность  помощника
присяжного поверенного. Он вступил в марксистский кружок,  члены  которого
собирались по вечерам.  За  ужином  во  время  масленницы  познакомился  с
молодой девушкой,  тоже  убежденной  марксисткой.  Надежда  Константиновна
Крупская - круглолицая, курносая, большеглазая учительница - была  на  год
старше Владимира. После  ужина  оба  гуляли  по  набережным  Невы.  Вместе
посещали собрания  кружка.  На  одном  из  них  кто-то  предложил  создать
литературные комитеты для образования масс. "Владимир Ильич рассмеялся,  -
писала впоследствии Крупская. - Смех его прозвучал как-то зло и сухо...  -
"Что же, - заявил он, - если кто-то  желает  спасти  отечество  с  помощью
литературного комитета, этот превосходно, мешать мы ему не будем".
     В 1895 году Владимир впервые выехал за границу. Ему хотелось  попасть
в Женеву, чтобы познакомиться там с  Георгием  Валентиновичем  Плехановым,
основателем  русского  марксизма,  кумиром  всей   русской   революционной
молодежи. Однако Плеханов, проведший двадцать лет в изгнании, начал терять
связь с марксистским движением  в  России,  и  Владимир  Ильич,  жаждавший
побеседовать с Плехановым, нашел, что тот холоден и высокомерен. Из Женевы
Ульянов поехал в Цюрих, Берлин и Париж, где любовался широкими, усаженными
деревьями бульварами. Через несколько недель вернулся в Россию, привезя  в
сундуке с двойным дном пачки нелегальной литературы, и  тотчас  с  головой
окунулся в  организацию  забастовок  и  составление  антиправительственных
листовок и воззваний. Из осторожности он избегал нападок на молодого царя,
находившегося  на  престоле  меньше  года.  "Конечно,   если   начнешь   с
выступлений  против  царя  и  существующей  социальной  системы,  то  лишь
восстановишь против себя рабочих", - объяснял  он.  В  1895  году  он  был
арестован и с год просидел в петербургской тюрьме, после  чего  сослан  на
три года в Сибирь.
     Жизнь политического ссыльного в  Сибири  в  последние  годы  царского
режима отнюдь  е  походила  на  кошмар.  Напротив,  допускалось  множество
послаблений. Наказание состояло лишь в ограничении передвижения ссыльного.
При наличии средств он мог жить с теми же удобствами, как и в  Европейской
России, мог завести  семью,  иметь  прислугу,  получать  письма  и  книги,
принимать гостей.
     После освобождения из петербургской тюрьмы  перед  ссылкой  Владимиру
Ульянову разрешили задержаться на пять суток в С.-Петербурге и на  четверо
в Москве. Захватив с собой тысячу рублей и сундук  с  сотней  книг,  он  в
одиночку уехал за Урал. Три года, проведенные  в  Шушенском,  недалеко  от
монгольской границы, были одними  из  самых  счатливых  периодов  в  жизни
В.Ульянова. Рядом  протекала  река  Шушь,  изобиловавшая  рыбой,  в  лесах
водились медведи, белки, соболя. Владимир снял несколько комнат. Дважды  в
день он купался, купив собаку и  ружье,  ходил  на  охоту.  Он  был  самым
состоятельным  человеком  в  деревне  и  научил  местного  торговца  вести
бухгалтерский учет. К нему приходило огромное  количество  писем,  он  вел
переписку с марксистами со  всех  концов  России  и  Европы.  Ежедневно  в
течении  нескольких  часов  работал  над   объемистой   книгой   "Развитие
капитализма в России".
     Через  год  к  Владимиру  Ульянову  приехала   Н.К.Крупская.   Будучи
арестованной за организацию  стачки,  она  добилась  ссылки  в  Шушенское,
заявив полиции, что она  приходится  Ульянову  невестой.  Тот  обрадовался
приезду Крупской и  привезенным  ею  книгам,  но  не  был  в  восторге  от
появления родительницы Надежды Константиновны, которую недолюбливал. Своей
матери он  писал:  "Надежде  Константиновне...  поставили  трагикомическое
условие: если она не вступит немедленно в брак, то  назад  в  Уфу".  Чтобы
решить проблему, 10 июля 1898  года  они  поженились.  Новобрачные  тотчас
принялись за перевод книги Сиднея  и  Беатрисы  Уэбб  "Теория  и  практика
тред-юнионизма". В русском варианте книги  насчитывалось  тысяча  страниц.
Зимой  оба  катались  на  коньках  по  льду  реки.  Владимир   Ильич   был
превосходным конькобежцем: засунув руки в карманы он мчался что есть  сил.
Надежда Константиновна смело, но неуклюже ковыляла следом. Однажды примеру
дочери решила последовать теща В.Ульянова, но тотчас упала на спину.  Всем
троим нравилась снежная сибирская зима, чистый прозрачный воздух, покой  и
тишина дремлющих под белой пеленой снегов. "Мы жили словно в заколдованном
царстве", - вспоминала Н.К.Крупская.
     Поскольку срок ссылки В.Ульянова закончился раньше, чем у Н.Крупской,
оставив жену и тещу в Сибири, он поехал в С.-Петербург.  Вскоре  от  имени
"потомственного дворянина Владимира Ильича Ульянова" было подано  прошение
с просьбой разрешить ему вернуться в Сибирь перед поездкой  за  границу  и
проститься с женой. Просьба была удовлетворена. После этого началась жизнь
революционера-одиночки, который переезжал из одного европейского города  в
другой. Он успел зарекомендовать себя как организатор подпольной работы  и
талантливый   пропагандист.   Издавая   и   редактируя   газету   "Искра",
издававшуюся за рубежом и  нелегально  ввозившуюся  в  Россию,  он  еще  в
большей мере развил  эти  способности.  Именно  в  этот  период  он  начал
подписываться псевдонимом "Ленин". Его брошюра "Что  делать?"  обратила  а
себя внимание, он  составил  программу  российской  социал-демократической
партии, как стали называть себя  живущие  за  рубежом  русские  марксисты.
Ленин уже не боялся нападать и на самого царя; излюбленными его  эпитетами
были "Николай Кровавый" и "Николай Вешатель".
     Когда срок ссылки  Н.К.Крупской  окончился,  та  приехала  к  мужу  в
Мюнхен. В 1902 году редакция "Искры" перебралась в Лондон, следом  за  ней
отправились  в  город  туманов  Ленин  и  Крупская.  Столь  резкая   смена
обстановки была особенно болезненной для Н.К.Крупской, приехавшей из тихой
сибирской деревни в огромный шумный, грязный, грохочущий  машинами  город.
Семейство сняло двухкомнатную квартиру без мебели в доме N 30  на  Холфорд
Сквер, принадлежащей миссис Ио. Под именем Якова Рихтера Ленин записался в
библиотеку Британского Музея. По утрам он работал, а под  вечер  вместе  с
женой, забравшись на  верх  двухэтажного  автобуса,  совершал  поездки  по
городу. У них возникли трения с домохозяйкой,  она  возмущалась  тем,  что
Крупская не занавешивает окна портьерами и не  носит  обручальное  кольцо.
Дело кончилось тем, что один их русский  знакомый  объяснил  хозяйке,  что
квартиранты ее обвенчаны, и предупредил, что если  она  не  перестанет  им
докучать, то ее привлекут к судебной ответственности.
     Благодаря   своей   неуклонности,    доходящей    до    неумолимости,
целеустремленности и самоотверженности, Ленин вскоре стал одним из лидеров
партии.  Оказавшись  во  главе  партии,  он  начал  проявлять  агрессивную
нетерпимость  и  свои  воззрения  не  желал  обсуждать  даже   с   другими
руководителями. Исключение из правила он делал лишь когда этого  требовали
обстоятельства. Из-за несговорчивости Ленина в крохотной партии эмигрантов
наметился раскол.
     С целью прекращения распрей социал-демократы в июле 1903 года созвали
объединительный съезд, на который в Брюссель приехали сорок три  делегата.
Встреча состоялась в старом амбаре, где прежде хранилась  мука.  Помещение
было украшено кумачом и кишело крысами  и  блохами.  Бельгийская  полиция,
которая и прежде  не  давала  спуску  русским  революционерам,  обыскивала
комнаты,  где  они  жили,  осматривали  багаж,  вдруг  потребовала,  чтобы
эмигранты выехали за пределы страны в течении двадцати четырех часов.  Вся
компания села на пароход и через Ла-Манш поплыла в Лондон,  не  переставая
спорить.
     Продолжая свои заседания в принадлежащей социалистам церкви, делегаты
вскоре осознали, что  их  исторический  "объединительный  съезд"  ведет  к
опасному расколу между Плехановым и Лениным. Выступления Плеханова были  в
лирическом ключе, они брали за живое; речи Ленина были проще,  логичнее  и
доходчивее. Спор шел об организационной структуре партии. Ленин  настаивал
на том, чтобы партию составляла небольшая, спаянная  железной  дисциплиной
элита профессиональных революционеров. Плеханов и его единомышленники были
за то, чтобы партия была открыта для всех желающих. При голосовании Ленин,
с незначительным  перевесом,  собрал  большинство.  Его  сторонники  стали
называться "большевиками", а  противники  -  "меньшевиками".  Взглянув  на
Ленина, отчасти со страхом, отчасти с восхищением, Плеханов произнес:  "Из
такого теста получаются Робеспьеры".
     Если Ленин  был  Робеспьером,  то  Александр  Керенский  был  русским
Дантоном. Сам пораженный  сходством  их  судеб  и  образования,  Керенский
писал: "Не надо меня уверять, будто  Ленин  олицетворяет  некую  азиатскую
"стихийную русскую силу". Я  родился  под  тем  же  небом,  дышал  тем  же
воздухом, слушал те же крестьянские песни и играл на том же  гимназическом
дворе. Видел те же бескрайние дали  с  высокого  берега  Волги.  Я  твердо
уверен: то, что сделал Ленин, преднамеренно и жестоко изувечив Россию, мог
сделать лишь человек, который утратил  всякую  связь  с  нашей  родиной  и
вытравил в себе всякое сыновнее чувство к ней".
     Федор   Керенский,   Отец   Александра   Федоровича,   был    мягким,
интеллигентным человеком, которого поначалу прочили  в  священнослужители,
но он избрал учительскую профессию. Едва начав службу, он женился на своей
ученице, офицерской дочери, дед которой был крепостным. Являясь директором
Симбирской гимназии, Ф.Керенский принадлежал к сливкам местного  общества.
"С тех пор, как я себя помню, жили мы  в  огромной,  прекрасной  квартире,
предоставленной нам казной, - писал его сын, А.Ф.Керенский. - Длинный  ряд
кабинетов;  у  старших  сестер  гувернантки;   вспоминаю   наши   детские,
устраивавшиеся в других домах местного общества праздники для детей". Став
учащимся, Александр  стоял  в  церкви  на  почетном  месте,  ведь  он  был
директорским  сыном.   "Помню,   в   раннем   детстве   я   был   поистине
верноподданным. Я искренне любил Россию... традиционную Россию с ее царями
и православной церковью,  с  избранными  слоями  местного  чиновничества".
Настоятелем Симбирского собора был дядя Александра. Александр мечтал стать
когда-нибудь "звонарем, который, забравшись  на  высокую  колокольню,  под
облака, ударами могучего колокола призывает верующих в Божий храм".
     В 1889 году,  когда  Александру  исполнилось  восемь  лет,  его  отец
получил назначение в Туркестанский край, и семейство Керенских переехало в
Ташкент. Однажды вечером  подслушал,  как  родители  обсуждают  нелегально
распространявшуюся брошюру Льва  Толстого,  в  которой  писатель  выступал
против  союза,  заключенного  между  отсталой  самодержавной   Россией   и
Французской республикой, которой Толстой восхищался. "Однако мое юношеское
восхищение царем ничуть не уменьшилось после того, как я услышал  отзыв  о
нем Толстого, - писал  Керенский.  -  ...Когда  Александр  III  скончался,
прочитав официальное сообщение о его смерти, я долго и безутешно плакал. Я
не пропускал ни одной панихиды и добросовестно  собирал  среди  соучеников
деньги на венок почившему в Бозе императору".
     В 1899 году Керенский приехал в  С.-Петербург  с  целью  поступить  в
университет. Столица переживала  период  расцвета  искусства  и  науки,  в
городе было полно студентов, принадлежащих ко всем слоям общества изо всех
уголков  империи.  "Не  думаю,  чтобы  в  какой-то  другой  стране  высшее
образование стоило так дешево и было так доступно до Великой войны, как  в
России... Плата за обучение была ничтожной... Обед стоил от пяти до десяти
копеек... Самые бедные студенты подчас перебивались с хлеба  на  квас,  им
приходилось бегать из дома в дом, давая уроки, и не каждый  день  обедать;
однако все жили и учились".
     Керенский, благопослушный сын правительственного чиновника,  поначалу
почти  не  интересовался   политикой.   Однако   политика   являла   собой
неотъемлемую часть студенческой жизни в Петербурге. Увлекся ею и Александр
Керенский,  начавший  принимать  участие  в  студенческих  сходках.   Одни
студенты придерживались марксистских воззрений, другие  разделяли  взгляды
народников.  Керенскому  по   душе   были   вторые.   "Симбирск,   детские
воспоминания... да и традиции русской  литературы  -  все  это  неудержимо
влекло  меня  к  народничеству...  Целиком  заимствованная  у  иностранцев
марксистская теория  оказывала  большое  впечатление  на  юные  умы  своей
строгой  целостностью  и  логичностью.  Однако  она  плохо  вписывалась  в
социальную структуру российского  общества.  В  народничестве  было  много
неопределенного и непоследовательного, но оно являлось  продуктом  русской
мысли, уходило корнями в русскую почву и вполне отвечало  идеалам  русских
интеллигентов".
     Охваченный юношеским восторгом, однажды Керенский выступил с речью на
студенческой сходке. На  следующий  день  оратора  вызвали  в  деканат,  и
начальство временно исключило его. По возвращении  он  стал  готовиться  к
диссертации, посвященному одному из  аспектов  уголовного  права.  Однако,
прежде  А.Ф.Керенский  закончил  аспирантуру,  это  "чрезвычайно  почетное
занятие" успело наскучить ему. "Пожалуй, оно даже претило  мне.  Стоит  ли
печись об интересах частных лиц, когда мечтаешь служить народу и  бороться
за свободу. Я решил стать адвокатом, защищающим политических узников".
     В течении следующих шести лет Александр Керенский  побывает  во  всех
уголках России, защищая политических заключенных от произвола властей.  Но
перед отъездом в 1905 году из  С.-Петербурга  у  него  произошла  памятная
встреча.
     "Была Пасхальная ночь. Я  возвращался  с  пасхальной  утрени  часа  в
четыре утра. Я не  сумею  описать  очарование  весеннего  С.-Петербурга  в
предрассветные часы, особенно когда находишься на берегу Невы или идешь по
набережной... Возвращаясь домой, охваченный светлым, радостным чувством, я
шел к мосту у Зимнего дворца. Возле Адмиралтейства,  напротив  Зимнего,  я
остановился. На балконе, задумавшись, стоял  молодой  император.  Внезапно
меня  охватило  предчувствие,  что  однажды  наши  пути  каким-то  образом
пересекутся".



                              8. СОВЕТ КАЙЗЕРА

     В первые годы царствования Николая II на императора оказывали влияние
не только родительница, наставник, К.П.Победоносцев и великие князья, но и
кузен,  германский  кайзер  Вильгельм  II.  С  самого   начала   Вильгельм
покровительственно  поглядывал,  похлопывал  по  плечу,  льстил   молодому
кузену, учил жить и оказывал  на  него  давление.  На  девять  лет  старше
Николая II; кайзер занял немецкий трон в 1888 году, за шесть лет до  того,
как стал царем русский цесаревич.  Опытнее  и  старше  кузена,  германский
император всячески старался подчеркнуть оба своих преимущества. В  течении
десяти лет, 1894 по 1904 годы, кайзер оказывал  известное  воздействие  на
внешнюю политику России. Лишь повзрослев и приобретя опыт, государь  сумел
избавиться  от  непрошенного  советчика.  Однако  ущерб  был  нанесен.   В
результате вмешательства кайзера  Россия  потерпела  военное  поражение  в
Азии.
     По натуре два императора резко отличались между собой. Николай II был
воспитан, застенчив, он болезненно ощущал свою неопытность. Кайзер же  был
хвастливым и грубым солдафоном. Николай  Александрович,  в  бытность  свою
цесаревичем, не торопился стать царем; напротив, Вильгельм едва не  сорвал
корону с головы умирающего отца, Фридриха III. Став  императором,  Николай
Александрович стремился чаще находиться в кругу семьи и избегал  всяческой
мишуры и суеты. А Вильгельму нравилось появляться повсюду в начищенных  до
блеска  сапогах,  белом  плаще,  с  серебряной  нагрудной   бляхой   и   в
остроконечной, зловещего вида, каске.
     Половину обрамленного белокурыми  волосами  худощавого  лица  кайзера
занимали  огромные  нафиксатуаренные  усы  торчком,   которыми   император
чрезвычайно гордился. Накручивал и  напомаживал  их  цирюльник,  ежедневно
приходивший во дворец. Эта  роскошная  растительность  отчасти  восполняла
физический дефект, который Вильгельм II всячески пытался скрыть.  По  вине
акушера левая рука у  него  была  короче  правой.  Когда  маленький  Вилли
появился на свет, врач чуть не выдернул ручку младенца из суставной сумки,
отчего она стала плохо развиваться.  Искалеченную  руку  кайзер  прятал  в
специально пришитые на одежде карманы. Без  посторонней  помощи  во  время
трапезы он и куска мяса не мог разрезать.
     В  условиях  прусского   двора,   где   вырос   Вильгельм   и   царил
милитаристский дух, физический недостаток  должен  был  сказаться  на  его
характере. Прусский принц обязан был ловко ездить верхом и метко стрелять.
Поэтому Вильгельм заставил себя научиться  обоим  этим  искусствам.  Кроме
того, он стал отличным пловцом, гребцом, превосходно играл в  теннис.  Его
правая, здоровая рука стала поразительно сильной.  Чтобы  усилить  болевые
ощущения у того, кому кайзер жал руку, он надевал перстень камнем внутрь.
     Девятнадцатилетним   студентом   Боннского   университета   Вильгельм
влюбился в принцессу Елизавету Гессенскую, старшую сестру будущей  русской
императрицы Александры  Федоровны.  Юноша  часто  гостил  в  Дармштадте  у
родственников своей тетки по матери. Верный себе, даже в  гостях,  он  был
себялюбив и груб. То ему хотелось покататься верхом, то затеять охоту,  то
заняться греблей или поиграть в теннис. Нередко  случалось,  что  в  самый
разгар игры он швырял наземь ракетку или спрыгивал с  лошади  и  требовал,
чтобы все следовали его примеру и нанимались тем, чего хочет он. Устав, он
приказывал своим кузенам и кузинам усаживаться вокруг него и слушать,  как
он читает библию. Когда начались эти визиты, Аликс было всего шесть лет, и
на нее не обращали внимания. Зато Элле было уже четырнадцать, и  Вильгельм
настаивал, чтобы девочка, которая на вид была старше своих лет,  играла  с
ним, сидела рядом и внимательно его слушала. Элла его терпеть не могла.  В
расстроенных  чувствах  оставив  Бонн,  четыре  месяца  спустя   кронпринц
обручился с другой  немецкой  принцессой,  Августой  Шлезвиг-Гольштинской.
После того, как Элла вышла замуж за великого князя Сергея  Александровича,
Вильгельм не захотел с нею знаться. Позднее кайзер признался, что, учась в
Боннском университете, большую часть  времени  он  писал  любовные  стихи,
посвященные прекрасной кузине.
     Вздорный, тщеславный характер Вильгельма, его опрометчивость,  резкие
переходы от истерического восторга к крайнему отчаянию  постоянно  держали
его министров во взвинченном состоянии. "Кайзер, - заявил Бисмарк, - похож
на воздушный шар. Если  не  держать  его  в  руках,  неизвестно,  куда  он
полетит". На полях официальных бумаг Вильгельм, словно взбесившись, писал:
"Чушь!", "Враки!", "Мошенники!", "Рыба вонючая!" "Типичная  для  восточных
лентяев ложь!" "Фальшив, как и подобает французу!" "Это вина  англичан,  а
не наша!"  С  важными  сановниками  он  обращался  довольно  фамильярно  и
почтенных адмиралов и  генералов  нередко  шлепал  по  мягкому  месту.  На
официальных и частных лиц, принимаемых кайзером,  обрушивался  такой  град
слов, что они не знали,  как  им  быть.  "К  сожалению,  -  объяснял  один
германский дипломат, - у  кайзера  есть  досадная  привычка  говорить  тем
быстрее и неосмотрительнее, чем больший интерес представляет для него  тот
или иной вопрос. Из-за этого он  не  раз  попадал  впросак...  прежде  чем
компетентные лица или эксперты успевали высказать ему  свое  мнение".  Как
смеется кайзер, жутко было смотреть. "Если император  смеется,  а  это  он
любит, - заметил один наблюдатель, - то смеется  от  души.  Откинув  назад
голову, разинув рот до ушей и сотрясаясь всем корпусом, он  топает  ногой,
изображая крайнее удовольствие от услышанной шутки".
     Вильгельм  был  настолько  уверен   в   своей   непогрешимости,   что
подписывался на бумагах: Вильгельм Великий. Парламенты он терпеть не  мог.
Однажды на колониальной  выставке  ему  показали  хижину  вождя  какого-то
африканского племени. Вокруг нее на кольях были надеты черепа его  врагов.
"Хотел бы я увидеть на их месте депутатов рейхстага",  брякнул  германский
император.
     Дурные манеры Вильгельма оскорбляли не только посторонних людей, но и
собственных родственников. Свою мать, Викторию, которая до замужества была
английской принцессой, он публично обвинял в том, что она-де настроена про
английски, а  не  про  германски.  В  письме  к  родительнице,  английской
королеве Виктории, принцесса так отзывалась о  своем  двадцативосьмилетнем
сыне: "Ты спрашиваешь меня, каково вел себя Вилли, когда приезжал сюда? Он
был со мной до невозможности груб, неприветлив и дерзок".  Царь  Александр
III  не  раз  отчитывал  Вильгельма,  считая   его   "дурно   воспитанным,
безответственным мальчишкой". Встречаясь с кайзером, Александр III  всегда
поворачивался к нему спиной и разговаривал через плечо. Императрица  Мария
Федоровна  Вильгельма  не  переваривала.  Она  видела  в   нем   выскочку,
правившего империей, созданной за счет соседей, в  том  числе  любимой  ею
Дании, и захватившей датские провинции Шлезвиг и Гольштейн. Отношение ее к
кайзеру было таким же, как и  ее  сестры  Александры,  вышедшей  замуж  за
английского короля Эдуарда VII.  "Подумать  только,  мой  мальчик  Джорджи
действительно  стал  немецким  солдафоном,  напялившим  синий   мундир   и
остроконечную каску". - писала королева Александра своему  сыну,  ставшему
впоследствии королем Георгом V, когда тот получил почетный чин  полковника
одного из полков германского императора. Когда русский царь  был  вынужден
присвоить  кайзеру  чин  адмирала  российского  императорского  флота,  то
попытался деликатно объяснить это родительнице: "Милая Мама, к  сожалению,
придется теперь назначить Вильгельма нашим адмиралом.  Д.Алексей  напомнил
мне об этом, и я думаю, что, как ни скучно, но все же приходится дать  ему
наш морской мундир, тем  более,  что  в  прошлом  году  он  назначил  меня
капитаном I ранга у себя и, что всего хуже, мне нужно будет его  встречать
в Кронштадте. C'est a vomir!" [(Тошнотворно  (франц.))]  После  очередного
визита кайзера царь писал: "Слава Богу, германский  визит  окончен...  Она
[жена Вильгельма] пыталась всех очаровать и выглядела безобразно в богатом
и безвкусно подобранном платье. Шляпки, которые она надевала вечером, были
просто невозможны". Государыня Александра Федоровна  с  трудом  заставляла
себя быть с кайзером вежливой. Когда он выдавал свои неуклюжие шутки,  она
отворачивалась, а когда брал на  руки  ее  дочерей,  содрогалась.  Пожалуй
общая неприязнь к Вильгельму была той точкой, где мнения обоих  императриц
- вдовствующей и царствующей - совпадали.
     Своей  неуемной  энергией   Вильгельм   одновременно   отталкивал   и
притягивал Николая II. Кайзер писал: "Принимая во внимание... частый обмен
письмами и сообщениями, чем постоянно и  напрасно  приводится  в  движение
сложный механизм посольств, не хочешь ли  ты  возобновить  старый  обычай,
соблюдавшийся нашими предками около ста лет, а именно,  иметь  каждому  из
нас при своем штабе личного адъютанта? Дела  более  интимного  и  частного
характера могли бы идти, как и в прежние  времена,  непосредственно  через
них, и сношения благодаря этому значительно упростились бы".
     Началась знаменитая переписка "Вилли и Ники". Осыпая  царя  льстивыми
комплиментами и советами и обращаясь к  нему,  как  к  "дражайшему  Ники",
кайзер писал по английски и подписывался "любящий тебя Вилли". В  восторге
от ответа царя тверскому земству, в котором тот указывал на "бессмысленные
мечтания  об  участии   представителей   земства   в   делах   внутреннего
управления",  кайзер   всячески   подчеркивал   необходимость   сохранения
самодержавия, "задачу, возложенную на нас Всевышним".  Он  также  отмечал,
что "подавляющее большинство русского народа все еще возлагает надежды на...
царя и чтит его как помазанника Божьего" и предсказывал,  что  "народ
будет... приветствовать тебя и на коленях молиться за  тебя".  При  личных
встречах Вильгельм, похлопывая Николая II по плечу,  советовал:  "побольше
речей и побольше парадов".
     Используя личные связи,  кайзер  старался  повредить  антигерманскому
союзу России с Францией. Николай II  находился  на  престоле  менее  года,
когда кайзер написал ему: "Неприятен не самый факт хороших  отношений  или
дружбы между Россией и Францией,  а  та  опасность,  которая  кроется  для
нашего  монархического  принципа  -  в  форме,  в   которой   эта   дружба
проявляется. Республика как бы возносится на пьедестал... Республиканцы  -
революционеры (от природы). Французская Республика происходит  от  великой
революции, проповедует ее идеи. Кровь их величеств все еще лежит  на  этой
стране. Посмотри на нее, была ли она с тех пор  когда-нибудь  счастлива  и
спокойна? Не шла ли она от кровопролития  к  кровопролитию?  А  в  периоды
своего величия разве не шла от войны к войне, пока не залила всей Европы и
России кровью. Ники, даю тебе слово - Божье проклятье вовеки тяготеет  над
этим народом. На нас, христианских королях и императорах, лежит  священный
долг, возложенный на нас небом,  именно  -  поддерживать  принцип  "Божьей
милостью".
     Союз России с Францией устоял от этих нападок, но агитация кайзера по
другому вопросу имела поразительный успех. Вильгельм  ненавидел  Восток  и
часто с пеной у рта кричал о "желтой опасности".  В  1900  году,  провожая
солдат германской морской пехоты, отправлявшихся  в  Китай  на  подавление
боксерского восстания, кайзер напутствовал их словами, от  которых  стынет
кровь  в  жилах:  "Мои  солдаты,  вы  должны  знать,  что  вам   предстоит
встретиться с умелым, хорошо вооруженным, жестоким врагом!  Встречайте  же
его и бейте! Никакой пощады. Никого не брать в плен. Убивайте всякого, кто
попадется к нам в руки. Еще тысячу лет назад гунны  под  предводительством
Аттилы прославились так, что их имена  и  поныне  с  ужасом  вспоминают  в
легендах и сказаниях. Так пусть же в истории Китая слово "Германия"  будет
греметь и через тысячу лет".
     В  письмах  к  царю  Вильгельм  придавал  исконной  своей   неприязни
героический  ореол.  Россия,  заявлял  кайзер,  призвана  выполнить   свою
"священную миссию" в Азии: "Несомненно, в будущем России предстоит великая
задача принести культуру на  азиатский  континент  и  защищать  Европу  от
набега желтой расы. Тут ты в моем лице всегда найдешь сторонника, готового
сделать все, чтобы помочь тебе. Ты  верно  понял  призыв  Провидения...  к
защите Креста и древней Европейской культуры от распространения монголов и
буддизма... Я бы никому в Европе не позволил мешать тебе  или  напасть  на
тебя сзади в то время, когда ты стал бы выполнять миссию,  возложенную  на
тебя Всевышним".
     Для убедительности кайзер  прибегнул  к  аллегории.  Он  послал  царю
картину, изображающую германского  императора  в  сверкающих  доспехах,  с
распятием в поднятой  правой  руке.  У  ног  кайзера  сидел  облаченный  в
византийскую мантию царь, который снизу вверх с робким восхищением смотрел
на Вильгельма. На заднем плане на  голубой  поверхности  моря  видны  были
германские и русские  броненосцы.  В  1902  году,  увидев  учения  эскадры
настоящих  русских  броненосцев  с  борта  своей  яхты,  Вильгельм   велел
просемафорить царю, находившемуся на "Штандарте": "Адмирал  Атлантического
океана шлет привет адмиралу Тихого океана".
     Вильгельм действительно ненавидел азиатов, но им двигал еще и расчет.
Многие годы Бисмарк поощрял экспансию России  в  Азии  с  целью  уменьшить
русское влияние в Европе. "России  нечего  делать  на  Западе,  -  говорил
лукавый канцлер. - Там она лишь заразится нигилизмом и другими  болезнями.
Ее  миссия  в  том,  чтобы  проникать  в  Азию;   там   она   олицетворяет
цивилизацию".  Отвлекая  взоры  России  от  Европы,  Германия  тем   самым
уменьшала опасность войны на Балканах между Россией и Австрией и  получила
возможность оказаться один на один с союзницей России  -  Францией.  Кроме
того, где бы  Россия  ни  попыталась  проникнуть  в  Азию,  она  наверняка
столкнулась бы в Индии с Великобританией,  а  в  районе  Тихого  океана  с
Японией.  Вильгельм  II  горячо  поддержал  план  Бисмарка.   "Мы   должны
постараться сделать  так,  чтобы  Россия  застряла  в  Восточной  Азии,  -
доверительно сказал он одному из  своих  министров.  -  Тогда  она  меньше
внимания будет уделять Европе и Ближнему Востоку".
     Но  не  только  кайзер  внушал  Николаю  II  экспансионистские  идеи:
попытать счастья в Азии жаждали и многие русские. А соблазнов было  много.
Единственный русский порт на Тихом океане, Владивосток, три месяца в  году
был скован льдом. К  югу,  вдоль  тихоокеанского  побережья,  простиралась
насквозь прогнившая Китайская империя.  В  1895  году,  к  досаде  России,
энергичная, быстро воспринимавшая  западные  идеи  Япония,  эта  островная
империя, прибрала к рукам китайские территории, на которые давно  зарились
русские. В их числе был важный незамерзающий порт и  крепость  Порт-Артур.
Спустя шесть дней после захвата японцами Порт-Артура Россия  заявила,  что
предпринимаемые Японией шаги представляют собой постоянную угрозу миру  на
Дальнем Востоке. Не желая обострять отношения с Россией,  японцы  оставили
крепость. Три года спустя Россия принудила беспомощных китайцев отдать  ей
Порт-Артур в аренду сроком на девяносто девять лет.
     Многим лицам в С.-Петербурге оккупация Порт-Артура вскружила  голову.
"Радостные вести, - писал матери Николай II.  -  Наконец-то  у  нас  будет
незамерзающий порт". Новая ветка Великого Сибирского  пути  прокладывалась
прямо через Манчжурию. Когда же она была завершена, там  остались  русские
рабочие и железнодорожные служащие. Во время боксерского восстания в  1900
году  русские  войска  "временно"  оккупировали   Манчжурию.   На   севере
тихоокеанского побережья никем не  захваченным  оставался  лишь  корейский
полуостров. Хотя Япония считала его важным для своей безопасности,  группа
русских авантюристов решила прибрать полуостров к рукам. План их состоялся
в том, чтобы создать там  Восточно-Азиатскую  промышленную  компанию,  так
называемые Лесные концессии на реке Ялу, и  под  видом  рабочих  ввести  в
Корею  русских  солдат.  Если  возникнут  какие-то   осложнения,   русское
правительство снимет с себя всякую ответственность. Если номер пройдет, то
Российская империя приобретет новые владения, а дельцы извлекут  для  себя
большую  экономическую  выгоду.  Русский   министр   финансов   С.Ю.Витте,
решительно возражал против столь рискованного  шага.  Однако  Николай  II,
подстрекаемый   главой   группы   авантюристов,    отставным    ротмистром
кавалергардского полка Безобразовым, одобрил этот план, после  чего  Витте
подал в 1903 году в отставку. Сказал свое слово  и  Вильгельм,  заявивший:
"всякому непредубежденному наблюдателю видно, что  Корея  должна  и  будет
принадлежать России".
     Проникновение России в Корею  сделало  неизбежной  войну  с  Японией.
Японцы согласились бы на компромиссное решение, если бы русские остались в
Манчжурии,  предоставив  Японцам  возможность  хозяйничать  в  Корее.   Но
министры микадо не могли безучастно наблюдать, как  русские  устанавливают
двуглавых царских орлов во всех портах  и  на  всех  мысах,  обращенных  к
Японским островам. В 1901  году  в  С.-Петербург  для  переговоров  прибыл
величайший из политических деятелей Японии, маркиз Ито.
     "Ито был встречен в Петербурге весьма холодно. Он  представлялся  Его
Величеству, был у министра  иностранных  дел,  но  никаких  особых  знаков
внимания или радушия ему оказано не было, - вспоминал Витте. -  На  проект
соглашения...  Ито  мы  никакого  определенного  ответа  не   дали".   [(В
действительности же, по свидетельству германского посла в Петербурге,  Ито
был  встречен  необычайно  дружелюбно  и   с   особой   внимательностью.)]
Отчаявшись добиться положительных  результатов,  он  уехал  из  России.  В
течении всего 1903 года японский посол Курино, неоднократно  просил  внять
его  предупреждениям  и  тщетно  искал  аудиенции  у  царя.   3   февраля,
поклонившись, с угрюмым видом Курино тоже покинул Россию.
     В том, что, начнись война с Японией, русские выиграют ее  без  труда,
никто в России не сомневался. Русской армии не придется сделать не единого
выстрела, заявляли генералы, просиживавшие штаны в светских гостиных.  Мы,
дескать, этих "макак" шапками закидаем. В.К.Плеве, министр внутренних дел,
которому все чаще приходилось принимать меры для подавления  революционных
выступлений, проговорился: "Чтобы удержать революцию, нам нужна  маленькая
победоносная война". И добавил, что Россия создана штыками, а не  усилиями
дипломатов.
     Убаюканный сказками  об  огромном  военном  превосходстве  России  на
Японией, Николай II решил, что последнее слово за ним, что если Россия  не
начнет войну, то ее  и  не  будет.  Послы  и  министры  зарубежных  стран,
собравшиеся на праздничный прием в день Нового года, слышали слова царя  о
военной мощи России и о том,  что  никто  не  посмеет  злоупотреблять  его
терпением  и  миролюбием.  Тем  не  менее  весь  январь  1904  года  из-за
нерешительности русского императора кайзер находился в состоянии  тревоги.
В своих письмах он призывал царя не идти ни на какие соглашения с Японией,
а сразу начинать войну. Кайзер пришел в ужас, когда Николай  ответил,  что
надеется на мирное разрешение конфликта.
     "Николай очень вредит себе своей мягкотелостью", - заявил  германский
император. "Такое поведение, - добавил он, - дискредитирует  всех  великих
монархов".
     Русскому царю не пришлось  принимать  решения,  за  него  все  решили
японцы.  Вернувшись  однажды  вечером  из  театра,  Николай   II   получил
телеграмму    от    генерал-адъютанта    Е.И.Алексеева,    наместника    и
главнокомандующего русской армией на Дальнем Востоке. Переписав  ее,  царь
послал ее копию матери:
     "Около полуночи с  26  на  27  января  японские  миноносцы  произвели
внезапную минную атаку на эскадру,  стоявшую  на  внешнем  рейде  крепости
Порт-Артур. Причем броненосцы "Ретвизан", "Цесаревич" и крейсер  "Паллада"
получили  пробоины.  Степень  их   серьезности   выясняется.   Подробности
представлю В.И.В. дополнительно. Генерал-адъютант Алексеев."
     "Только что получил эту телеграмму. Значит,  война  началась.  Помоги
нам Господь Бог! Твой Ники".
     На следующее утро  огромные  толпы  патриотически  настроенного  люда
запрудили улицы Петербурга. С национальными  флагами  в  руках,  студенты,
подойдя к Зимнему дворцу, запели народный гимн. Подойдя  к  окну,  царь  и
императрица поклонились народу.  Глядя  на  толпу,  Николай  II  испытывал
смятение. Хотя он и бряцал  оружием  с  целью  запугать  врагов,  мысль  о
кровопролитии ему претила. Не в пример народу, на скорую  победу  царь  не
рассчитывал. Узнав  из  секретных  донесений  об  объеме  ущерба  эскадре,
император, опечаленный  потерей  судов  и  заботившийся  о  мнении  других
государств о России, задумался.
     Масштабы катастрофы превзошли все опасения. За одно лишь поколение из
отсталого  феодального  государства  Япония  превратилась  в   современную
индустриальную  и  военную  державу.  Французские  военные  инструкторы  и
английские  флотские  специалисты  помогли  Японии   создать   руководимую
инициативными  командирами  боеспособную  армию.  Через  два  года   после
возвращения Ито из  С.-Петербурга  японские  генералы  и  адмиралы  внесли
коррективы в планы войны с Россией  и  когда  выяснилось,  что  дальнейшие
переговоры ни к чему не приведут, первыми нанесли удар.
     С  самого  начала  борьба  была  неравной.  Хотя  в  японской   армии
насчитывалось шестьсот тысяч, а в русской - три  миллиона  солдат,  Япония
направила на материк сразу сто пятьдесят тысяч. Им противостояло всего  80
тысяч солдат русской регулярной армии, 23 000 гарнизонных солдата и 30 000
стражников,  охранявших  железную  дорогу.  Базы   снабжения   у   японцев
находились в нескольких сотнях миль от линии фронта, и пополнять войска не
представляло проблемы. Что же касается русских, то артиллерию, боеприпасы,
продовольствие и живую силу им приходилось  доставлять  по  имевшему  одну
колею Великому Сибирскому пути за четыре тысячи миль (около 6 600  км).  К
тому же и железная дорога не была завершена  строительством.  Южнее  озера
Байкал, где местность была гористой, она обрывалась.  Летом  этот  участок
преодолевался  с  помощью  паромной  переправы;  зимой  солдат  и  снаряды
приходилось перевозить на санях, запряженных лошадьми.
     Русский флот на Дальнем Востоке и японский  императорский  флот  были
приблизительно равны. Русские имели больше броненосцев и крейсеров, японцы
обладали численным преимуществом в крейсерах и  миноносцах.  Но  благодаря
внезапному нападению на русскую эскадру,  японцы  захватили  инициативу  в
свои руки и контролировали море. Русские корабли, уцелевшие после  первого
удара  врага,  не  могли  свободно  маневрировать  из-за   минных   полей,
выставленных японцами, а на  рейде  подвергались  новым  атаки  миноносцев
противника. Когда знаменитый русский Адмирал Макаров 13  апреля  вышел  из
гавани   Порт-Артура   на   своем    флагманском    корабле,    броненосце
"Петропавловск", судно подорвалось на мине  и  затонуло.  Погибло  семьсот
моряков, в их числе и адмирал Макаров.
     "Утром пришло тяжелое  и  невыразимо  грустное  известие,  -  записал
Николай II. - Целый день не мог опомниться от этого ужасного  несчастья...
Во все да будет воля Божья, но о милости Господней к нам грешным мы должны
просить".
     Владычествуя на море, Япония  могла  высаживать  свои  экспедиционные
войска на любом участке побережья  материка.  Одна  армия,  высадившись  в
Корее, смяла пять сибирских полков, форсировала реку Ялу  и  двинулась  на
север, в Манчжурию. Другая группа японских войск высадилась  на  побережье
Желтого  моря  и   осадила   Порт-Артур,   обстреливая   его   чудовищными
11-дюймовыми орудиями. Лето и осень 1904 года японская  пехота  штурмовала
одну укрепленную высоту вокруг Порт-Артура за другой. В январе  1905  года
Порт-Артур пал. Японцы потеряли 57 780 человек [(В действительности японцы
потеряли  110  000  человек  и   15   кораблей,   16   кораблей   получили
повреждения)], русские 28 200.
     Русский император с унынием следил из С.-Петербурга за  ходом  войны.
Первым его порывом было отправиться на фронт и встать во главе  осажденных
войск. И снова вмешались дяди и отговорили  его.  22  сентября  1904  года
государь писал матери из Петергофа: "Меня временами мучает сильно совесть,
что я сижу здесь, а не нахожусь там, чтобы  делить  страдания,  лишения  и
трудности похода вместе с  армией.  Вчера  я  спросил  д.Алексея,  что  он
думает? Он мне ответил, что не находит мое присутствие там  нужным  в  эту
войну. А здесь оставаться в такое время, по моему, гораздо тяжелее".
     Император ездил по стране,  посещал  военные  лагеря  и  делал  смотр
войскам. Целью его поездок было напутствие русских  войск  и  новобранцев,
следовавших на Дальний Восток. При этом его  величество  и  ее  величество
раздавали войскам образа, в  том  числе  образ  св.  Серафима  Саровского.
Государыня отменила все все увеселения и превратила огромные залы  Зимнего
дворца в мастерские,  где  сотни  женщин,  принадлежащим  к  самым  разным
классам общества, шили  одежду  и  изготавливали  перевязочные  материалы.
Александра федоровна ежедневно бывала в этих  помещениях  и  нередко  сама
садилась за работу.
     Видя неизбежность поражения русской армии, по наущению  кайзера  царь
отправил  на  Дальний  Восток  Балтийскую   эскадру   с   целью   добиться
превосходства на море над противником в районе  Тихоокеанского  побережья.
Адмирал Рождественский, командующий  эскадрой,  не  очень  верил  в  успех
предприятия, но, повинуясь приказу императора, распорядился, чтобы корабли
готовились к походу. В октябре 1904 года Николай  II,  находясь  на  борту
своей яхты "Штандарт", прощался с эскадрой. После того  как  окрашенные  в
шаровый цвет броненосцы и крейсера вышли из Либавы "в дальнее многотрудное
плавание", Николай II написал: - "Благослови  путь  ее,  Господи,  дай  ей
придти целою к месту назначения и там выполнить ее тяжелую задачу на благо
и пользу России!"
     Как на зло, задолго до того, как его эскадра  добралась  до  Японских
островов, адмирал Рождественский едва не  развязал  войну  с  Англией.  На
адмирала произвело  огромное  впечатление  вероломное  нападение  японских
миноносцев на русские корабли в Порт-Артуре. Он  предположил,  что  японцы
могут снова прибегнуть к этой подлой тактике и, пройдя  под  чужим  флагом
нейтральные воды, нанести еще один страшный удар русской эскадре.  Человек
осторожный,  сразу  после  выхода  из  порта  адмирал  приказал  выставить
дополнительные посты наблюдения. Проходя Северным морем,  находившиеся  во
взвинченном состоянии командиры русских кораблей внезапно  увидели  вокруг
себя целую флотилию малотоннажных судов. Без лишних слов русские  обрушили
огонь  орудий  на  английские  траулеры,  которые   вели   лов   рыбы   на
Доггер-Банке. После первых же залпов  русские  осознали  свою  ошибку.  Но
адмирал так перепугался,  что,  вместо  того,  чтобы,  застопорив  машины,
заняться спасением уцелевших, он помчался прочь.
     Потоплен  был  всего  один  траулер   и   убиты   два   матроса,   но
Великобритания почувствовала себя оскорбленной.  И  без  того  возмущенный
дипломатической  поддержкой,  оказываемой  Англией  японцам   Николай   II
отказался принести свои извинения британскому  правительству.  13  октября
1904 года он писал матери из Царского Села: "Англичане  кипятятся  сильно,
они даже имеют свои эскадры наготове. Вчера я послал телеграмму д.Берти  с
сожалением о смерти невинных людей, но не с извинением, потому что  нельзя
извиняться, когда не знаешь причин и обстоятельств того, что случилось.  Я
не думаю, что англичане будут дерзость иметь пойти дальше громких слов".
     Русский  посол  в  Лондоне,  граф  Бенкендорф,  вернее  оценил   гнев
британцев и сразу же порекомендовал обеим сторонам обратиться  в  Гаагский
суд. Царь неохотно согласился, и впоследствии  России  пришлось  выплатить
компенсацию в 65 000 фунтов стерлингов.
     После этого неприглядного инцидента адмирал Рождественский повел свою
эскадру в Атлантику, держа  курс  на  мыс  Доброй  Надежды.  Обогнув  мыс,
русские корабли направились в сторону Индийского, а затем  Тихого  океана.
Три месяца эскадра простояла на рейде у  принадлежавшего  Франции  острова
Мадагаскар. В это время русские  дипломатические  агенты  обследовали  все
верфи мира с целью приобрести дополнительное  количество  броненосцев  для
усиления эскадры. Кайзер приказал экипажам германских  коммерческих  судов
снабжать  русскую  эскадру  топливом.  На  уединенных   якорных   стоянках
Мадагаскара и залива Камран, что в Индокитае,  немецкие  моряки  погрузили
сотни тонн угля  в  бункера  потрепанных  штормом  кораблей  под  командой
адмирала Рождественского.
     В два часа пополудни 27 мая 1905 года двигавшаяся двумя кильватерными
колоннами русская эскадра, впереди которой шли восемь броненосцев, вошла в
Цусимский пролив, отделяющий Японию от Корейского полуострова. Командующий
японской эскадрой адмирал Того выстроил свои корабли, двигавшиеся  впереди
русской эскадры, так, чтобы охватить головную ее часть, и с  дистанции  38
кабельтовых (около 7 километров) обрушил  огонь  на  головной  броненосец,
затем на следующий... Под шквалом  снарядов  русские  корабли  взрывались,
переворачивались или просто теряли ход. Через сорок  пять  минут  бой  был
окончен. Того дал сигнал миноносцам атаковать  подбитые  корабли.  Погибли
все русские броненосцы, семь из двенадцати крейсеров  и  шесть  из  девяти
миноносцев. [(Автор весьма упрощенно и тенденциозно дает картину боя.  См.
"Русско-японская война". Кн.1-7, Спб, 1912-1918.)]
     Цусимское   сражение,   крупнейшая   морская    битва    со    времен
Трафальгарской, оказала огромное влияние на тактику морского боя  во  всех
флотах мира. Это коснулось и Британии, чьи жизненные интересы зависели  от
целостности королевского военно-морского флота, которая оказывается  могла
проиграть войну  в  одном  генеральном  сражении.  Перепугался  и  кайзер,
лелеявший мечту о флоте открытого моря. В результате за четыре года первой
мировой войны гигантские флоты Великобритании и Германии встретились  лишь
однажды,  у  побережья  Ютландии.  Цусимский  бой   убедил   американского
президента Теодора  Рузвельта  в  том,  что  ни  одна  держава  не  должна
распылять свой военный флот, как  сделали  это  русские.  Рузвельт  тотчас
начал проводить в жизнь планы сооружения канала на Панамском  перешейке  с
целью соединения двух океанов, омывающих побережья страны.
     "Телеграмма о Цусимской трагедии была принята в пути в  императорском
поезде, - вспоминал Мосолов. - Царь  послал  ее  Фредериксу  для  передачи
военному министру Сахарову, и свите. Генерал  Сахаров  долго  совещался  с
царем. По окончании разговора он подтвердил нам, сколь обеспокоен государь
известием. - Царь обсуждал с нами событие, проявил полное сознание будущих
трудностей. Он мне  начертил  мероприятия,  вызванные  новым  положением".
Внешне император проявлял самообладание, но в своем дневнике в  тот  вечер
записал: "Теперь окончательно  подтвердились  ужасные  известия  о  гибели
почти всей эскадры в двухдневном бою".
     Сознавая, что России войну не выиграть, Николай II вызвал к себе С.Ю.
Витте и отправил его в Портсмут в качестве  главного  уполномоченного  для
ведения мирных переговоров с Японией  при  посредничестве  президента  США
Теодора Рузвельта. Хотя война заканчивалась так, как и предсказывал Витте,
поручение это принял он весьма неохотно.  Когда  нужно  вычистить  сточную
канаву, возмущался бывший министр, то посылают за Витте.  А  едва  грязная
работа закончена, то для более  приятной  работы  появляется  уйма  других
кандидатов.
     После того,  как  Витте  на  борту  германского  парохода  "Вильгельм
Великий" пересек Атлантический  океан  в  обществе  множества  европейских
журналистов, он повел себя так,  как  подобает  "представителю  величайшей
империи, у которой приключилась маленькая неприятность". Прибыв в Портсмут
в штате Нью-Хемпшир,  где  должны  были  происходить  переговоры,  русский
уполномоченный обнаружил, что американцы восхищены  "смелыми  япончиками".
Витте решил изменить мнение американской публики. "Я свободно  допускал  к
себе корреспондентов... Постепенно  американское  общественное  мнение,  а
вслед за тем  и  пресса  все  более  и  более  склоняли  свою  симпатию  к
главуполномоченному русского царя", - вспоминал  Витте.  "Такому  повороту
общественного  мнения  содействовали  и  японские   уполномоченные...   их
скрытностью и уединенностью... Образ моего поведения постепенно все  более
и более располагал ко мне прессу и публику. Когда меня возили  экстренными
поездами, я всегда подходил, оставляя поезд, к машинисту и благодарил его,
давая ему руку... К удивлению публики... статс-секретарь Его Величества...
более прост, более доступен... Мое поведение... налагало на  меня  большую
тяжесть... Я должен был быть непрерывно актером".
     И старания его оказались не напрасными.
     Оказавшись,  благодаря  действиям  Витте,  в   положении   грубиянов,
японские уполномоченные не  смогли  бы  добиться  удовлетворения  всех  их
претензий. Наконец, Николай II, зная, что финансовое положение  Японии  не
позволяло ей продолжить войну, заявил  своему  министру  иностранных  дел:
"Передайте  Витте  мой  приказ  закончить  завтра  переговоры  при   любых
обстоятельствах. Я предпочитаю продолжать войну,  чем  ждать  великодушных
уступок со стороны Японии". Комура, приехавший на переговоры  победителем,
вынужден был пойти на компромисс.
     После конференции Витте поехал к президенту Рузвельту на его  дачу  в
Сагамор-Хиллс на острове Остер-бей. "Мы у президента завтракали... Завтрак
был более чем простой, на столе,  не  покрытом  скатертью,  для  европейца
очень трудно варимый. Вина никакого  -  одна  ледяная  вода".  Витте  "был
удивлен, как мало они  [Рузвельт  и  многие  американские  деятели]  знают
политическую констелляцию [обстановку. -  Ред.]  вообще  и  европейскую  в
особенности... Мне приходилось слышать  самые  наивные,  если  не  сказать
невежественные, политические суждения..." Рузвельту Витте  тоже  не  очень
пришелся по душе... "Не могу сказать, что  он  мне  понравился,  -  заявил
президент. - Я полагал, что его  хвастливость  и  заносчивость  не  только
глупы, но и шокирующе вульгарны по сравнению с  благородной  сдержанностью
японцев. Кроме того, он произвел а меня впечатление человека  эгоистичного
и полностью лишенного идеалов".
     В  Россию  С.Ю.Витте  вернулся  довольный  достигнутым:  "Меня  всюду
возносили  и  возвеличивали.  Сам  государь  был  нравственно  приведен  к
необходимости дать мне совершенно исключительную награду, возведя  меня  в
графское достоинство. И это при личном  ко  мне  нерасположении  его  и  в
особенности императрицы и при самых коварных  интригах  со  стороны  массы
царедворцев и многих высших бюрократов, столь же подлых, как и бездарных".
     И  действительно,  Витте  провел  переговоры  блестяще.  "Никто,   из
профессиональных дипломатов не мог бы сделать того, что было сделано  им",
- признался А.П.Извольский, вскоре ставший русским  министром  иностранных
дел. Царь принял С.Ю.Витте на борту своей яхты в сентябре  1905  года.  "В
Бьорке к нам явился Витте, - писал Николай II своей родительнице. - Он был
прост и весьма интересен. После длинного разговора с ним, когда я  объявил
ему о графском титуле, с ним почти случился "столчок", и он затем три раза
старался поцеловать руку!"
     Цусима положила конец "священной миссии" России  в  Азии.  Побитый  и
уничтоженный японскими "макашками", русский  гигант  снова  направил  свои
взоры в сторону Европы. Наблюдавший из Берлина за ходом войны  кайзер  был
вполне доволен ее исходом. Такого соседа, как русский царь - без флота,  с
разбитой армией, разочарованным,  озлобленным  народом  -  опасаться  было
нечего. Вильгельм был уверен, что  Николай  II  по-прежнему  расположен  к
нему. Он утешал царя: дескать, поражения терпели даже  Фридрих  Великий  и
Наполеон. Вильгельм изображал из себя  этакого  верного  союзника  России,
"защищавшего" его границы в Европе от его собственного союзника,  Австрии.
И теперь, после провала авантюры на Дальнем Востоке, в которую  сам  же  и
втянул русского государя, кайзер стал вновь добиваться своей прежней  цели
- создания альянса самодержцев - русского и германского,  чтобы  разрушить
союз России и Франции.
     Особенно яркой иллюстрацией намерений кайзера явилась его  встреча  с
царем в Бьорке у побережья Финляндии в июле 1905 года. Непосредственным ее
поводом  послужила   шумиха,   поднятая   прессой   после   инцидента   на
Доггер-Банке. Британская печать, требовавшая,  чтобы  корабли  британского
королевского флота не позволяли немецким  пароходам  снабжать  углем  суда
русской эскадры, привела  Вильгельма  в  состояние  бешенства.  На  письмо
германского императора Николай II ответил  следующим  образом:  "Я  вполне
разделяю твое неудовольствие по  поводу  поведения  Англии...  Безусловно,
пора положить этому конец. Единственное средство этого достигнуть, как  ты
говоришь, это - чтобы Германия,  Россия  и  Франция  пришли  к  соглашению
уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство.  Составь  и  набросай,
пожалуйста, проект такого договора и сообщи мне его. Как только  он  будет
нами принят, Франция должна будет присоединиться к своей союзнице".
     Вильгельм II чрезвычайно обрадовался  и  принялся  составлять  проект
такого  соглашения.  На  следующее  лето  кайзер  направил  царю   частную
телеграмму, в которой приглашал кузена встретиться с ним в море в качестве
"простого туриста". Николай Александрович согласился и вышел на своей яхте
из Петергофа, не взяв с собой никого из министров. Вечером того же дня обе
яхты - "Гогенцоллерн" и "Штандарт" - бросили  якорь  в  одной  из  финских
шхер. Два императора встретились за ужином. На  следующее  утро  Вильгельм
полез в карман и как бы случайно извлек оттуда  проект  договора  о  союзе
между Россией и Германией.  Одно  из  условий  заключалось  в  том,  чтобы
сообщить Франции о таком соглашении после его подписания и предложить  ей,
если она того пожелает, присоединиться к  России  и  Германии.  По  словам
кайзера, Николай II, прочитав проект, заявил: "Превосходно. Я согласен".
     "Тогда, может, ты подпишешь документ? - небрежно произнес  Вильгельм.
- Это будет напоминать мне о нашей встрече".
     Николай II поставил свое имя на документе, Вильгельм торжествовал. Со
слезами радости на глазах он сказал царю, что их общие предки  смотрят  на
обоих с небес и с восторгом одобряют их действия.
     Вернувшись в свои столицы, оба императора  были  неприятно  поражены.
Германский канцлер, фон Бюлов, осудил договор, назвав его бесполезным  для
Германии, и  грозился  подать  в  отставку.  Расстроенный  кайзер  написал
канцлеру полное отчаяния письмо: "На следующее утро после твоего  прошения
об отставке ты не застанешь своего императора  в  живых.  Подумай  о  моей
бедной жене и детях". Ламздорф, русский министр иностранных дел, пришел  в
ужас.  Он  не  верил  своим  глазам  и  ушам.  Союз  с  Францией  является
краеугольным камнем внешней политики России, объяснял  он  царю.  Подобный
факт нельзя так легко сбрасывать со счетов. Франция никогда не  вступит  в
союз с Германией, а Россия, в свою очередь, не вправе заключать такой союз
без предварительных консультаций с Францией.
     Впоследствии  Вильгельма  уведомили,  что  составленный   им   проект
соглашения, в том виде, в каком он предложен, не может быть ратифицирован.
Кайзер воззвал к царю, страстно убеждая  его  пересмотреть  свое  решение:
"Твой союзник совершенно покинул тебя в течении всей войны, в то время как
Германия помогала тебе как могла... Мы соединили руки и подписали  договор
перед лицом Бога, который слышал наши обеты. Что подписано, то  подписано,
и Бог тому свидетель". Однако Бьоркские соглашения так и небыли официально
одобрены, и вскоре переписка кузенов  почти  прекратилась.  Да  и  влияние
кайзера на русского императора резко пошло  на  убыль.  Но  глаза  у  царя
открылись слишком поздно. К 1905 году он проиграл войну, и Россия на  всех
парах неслась к революции.



                                9. 1905 ГОД

     "Маленькая победоносная война", которой так  страстно  желал  министр
внутренних дел Плеве, завершилась, но см Плеве ее конца не дождался.  В.К.
фон Плеве был профессиональным полицейским. Самым блестящим эпизодом в его
карьере  был  арест  всех  лиц,  причастных  к  убийству  Александра   II.
Назначенный  в  1902  году  после  гибели  его  предшественника   от   рук
террориста, Плеве, по словам одного из  его  сослуживцев,  был  хорош  для
выполнения мелких поручений,  но  недостаточно  умен  для  государственной
деятельности. Став министром, он запретил какие-бы то ни было политические
собрания.  Студентам  не  разрешалось  собираться  на  улицах   Москвы   и
С.-Петербурга. Без предварительного письменного разрешения полиции  нельзя
было приглашать к себе на вечеринку больше, чем самое малое число  гостей.
Предметом особой ненависти у Плеве было пятимиллионное еврейское население
России.  [[(Антисемитизм,  типичная  для  России  болезнь,   восходила   к
древнейшим традициям православной церкви. "Для набожного православного,  -
объяснял один еврейский историк...  -  еврей  был  язычником,  отравителем
истинной веры, убийцей Христа". Все цари придерживались этого мнения. Петр
Первый, не разрешая торговцам-евреям въезд в Россию, заявил:  "Задача  моя
искоренить зло, а не  приумножать  его".  Екатерина  II,  вторя  Петру  I,
сказала:  "От  врагов  Христовых  интересной  прибыли  не  желаю".  Именно
Екатерина II, включившая в состав своей империи густо  населенные  евреями
области Польши и Украины, установила  для  них  черту  оседлости  -  район
Польши  и  Украины,  который  нельзя  было  покидать  российским   евреям.
Послабления допускались, однако  жизнь  евреев  в  России  XIX  века  была
сопряжена  с  тревогами  и  преследованиями.  Объяснялось  это   причинами
религиозного порядка, а не расового, что неоднократно подтверждалось  тем,
что еврей, принявшие православие, легко вписывались в  структуру  русского
общества. (Примеч. авт.))] В действительности же в Московском  государстве
до Ивана III евреи пользовались полной терпимостью. Причиной  установления
в  русском  законодательстве  отрицательного  отношения  к   евреям   было
появление так называемой ереси  жидовствующих.  Еретики  отрицали  видимую
церковь, монашество,  культ  икон  и  мощей,  вводили  соблазны  по  части
астрологии и оккультных  знаний.  По  словам  св.  Иосифа  Волоколамского,
еретики занимались астрологией, чародейством и  чернокнижием.  Ересь  была
направлена как на разложение  православной  веры,  так  и  на  развращение
народа пьянством и блудом.  Именно  это  и  вызывало  строгие  санкции  со
стороны русских правителей к носителям ереси. Но во время царствования той
же Екатерины II в  указе  от  26  февраля  1785  года  отмечалось:  "Когда
еврейского закона люди вошли в состояние, равное  с  другими,  ...всяк  по
званию и состоянию своему долженствует пользоваться выгодами и правами без
различия закона (религии)  и  народа".)  Подвергаемые  репрессиям  русские
евреи в массе своей становились террористами. При Плеве полиция  закрывала
глаза на действия антисемитов. В его  бытность  министром  внутренних  дел
произошел  знаменитый  дикий  и  жестокий  кишиневский  погром,  во  время
которого разъяренной толпой было убито 45 евреев и  разрушено  600  домов,
где жили евреи; полиция вмешалась лишь на  следующий  день.  Правительство
осудило  погром,  губернатор  был  снят  с  должности,   погромщики   были
арестованы и наказаны, но  Плеве  сохранил  министерский  пост.  С.Ю.Витте
заявил Плеве, "что при той политике,  которую  он  ведет...  он  неизбежно
погибнет от руки какого-нибудь фанатика". И, действительно, 15  июля  1904
года под карету, в которой ехал Плеве, была брошена бомба, и он был убит.
     Несмотря на смерть министра, его детище - рабочее движение, созданное
и тайно руководимое полицией, продолжало жить. [(Идея организации рабочего
движения такого рода - явления неоднозначного - принадлежало не  Плеве,  а
Зубатову.)] Руководителем петербургской организации рабочих стал священник
Г.Гапон, который рассчитывал укрепить  в  рабочих  монархические  чувства,
чтобы обезопасить их от вируса революционных идей. Он  надеялся  направить
возмущение рабочих экономическими трудностями против заводчиков, тем самым
отведя удар от правительства. Что касается фабрикантов, то их  полицейские
власти убедили  в  целесообразности  создания  контролируемой  организации
рабочих, чтобы оградить мастеровых от влияния социалистической пропаганды.
     Но Гапон не был  обыкновенным  агентом  охранки.  Он  искренне  желал
помочь трудящемуся люду и  был  популярен  среди  обитателей  пролетарских
районов Петербурга, где проповедовал. Цель созданного им "Собрания русских
фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга" заключалась, по  его  словам,
"в постепенном созидании  среди  фабрично-заводских  рабочих  разумного  и
благожелательного элемента с русским самосознанием, который,  добиваясь...
улучшения в духовном и материальном  быту  рабочих,  не  поступался  бы...
коренными русскими началами". Кое-кто заподозрил попа в связях с полицией,
однако подавляющая масса рабочих  поддерживала  его,  видя  в  организации
Гапона средство для организации собраний и маршей протеста.
     Весть о падении Порт-Артура - еще одном унижении  русского  народа  -
всколыхнула  всю  страну,  возмущенную  бездарным  военным   руководством.
Небольшая по размерам стачка на Путиловском заводе в  Петербурге  внезапно
разрослась, в нее включились тысячи бастующих  рабочих.  [(То  было  время
ожесточенных стычек во всех промышленных  странах.  К  примеру,  во  время
стачки 1894 года судья Уильям Говард Тафт, будущий  президент  США,  писал
жене:  "Солдатам  придется  убить  кое-кого  из  толпы,  чтобы  прекратить
беспорядки. Пока убито только шесть человек.  Этого  едва  ли  достаточно,
чтобы произвести впечатление". В конце концов было убито 30, ранено  60  и
арестовано   400   рабочих.   Шесть   лет    спустя    Теодор    Рузвельт,
баллотировавшийся в вице-президенты, заявил в частной  беседе:  "Волнения,
охватившие значительные слои нашего населения, можно успокоить лишь в  том
случае, если арестовать десять-двенадцать вожаков, поставить  к  стенке  и
расстрелять. Думаю, дело  тем  и  кончится.  Эти  вожаки  затевают  у  нас
социальную революцию и свержение Американской республики". (Прим. авт.))]
     Гапону оставалось одно: или возглавить движение или же  оказаться  за
бортом. Он решил  отвергнуть  роль  полицейского  агента  и  стать  вождем
рабочих. Целую неделю он ходил с  одного  собрания  на  другое,  произнося
страстные речи. Перечень  требований,  предъявляемых  к  правительству,  с
каждым днем увеличивался. Вообразив  себя  заступником  рабочего  люда,  в
конце недели Гапон заявил, что поведет людей к Зимнему дворцу и  от  имени
русского народа передаст царю  петицию.  Он  зримо  представил  себе,  как
выйдет на балкон царь батюшка и, увидя внизу человеческое  море,  вызволит
свой народ от злых угнетателей,  называемых  в  петиции  "деспотическим  и
безответственным   правительством",   и   "капиталистов    эксплуататоров,
мошенников  и  грабителей  русского  народа".   Помимо   освобождения   от
перечисленных   угнетателей,   в   петиции   содержались   требования    о
учредительном  собрании,  всеобщем   избирательном   праве,   образовании,
отделении церкви от государства, амнистии всем  политическим  заключенным,
подоходном налоге, прожиточном минимуме и восьмичасовом рабочем дне.
     Гапон  не  сообщил  о  своих  намерениях  ни  одному   ответственному
правительственному чиновнику. Да если бы он  это  и  сделал,  то  вряд  ли
кто-нибудь  к   нему   прислушался.   Князь   Святополк-Мирский,   недавно
назначенный либеральный министр внутренних дел, был занят  приготовлениями
к  традиционному  обряду  водосвятия,  во  время   которого   государь   с
духовенством  и  свитой  должны  были  присутствовать  на  освящении  воды
митрополитом. Когда  в  тот  день  (6  января)  царь  проезжал  по  улицам
Петербурга, его приветствовали толпы народа. По традиции с петропавловской
крепости, находящейся напротив Зимнего дворца, начали  салютовать  орудия.
Одно из них оказалось заряженным не холостым, а боевым  снарядом,  который
взорвался у ног царя,  ранив  полицейского.  Расследование  показало,  что
налицо была простая случайность.
     Лишь в субботу 9 января, когда Гапон уведомил правительство,  что  на
следующий день состоится шествие рабочих, и просил передать  царю  просьбу
принять  у  него  петицию,  Святополк-Мирский   встревожился.   Состоялось
экстренное совещание. Ни у кого и в мыслях не было обращаться с  подобного
рода просьбой к императору, который находился в Царском Селе и не ведал ни
о шествии, ни о петициях. Предложение, чтобы петиция была  принята  кем-то
из царской семьи, было так же  отклонено.  В  конце  концов,  уведомленный
начальником полиции о том, что у того недостаточно людей, чтобы арестовать
Гапона, имевшего столько сторонников, министр внутренних дел и его коллеги
решили вызвать в город дополнительные войска в надежде удержать  положение
под контролем.
     В субботу вечером Николай II впервые узнал от  Святополка-Мирского  о
том, что может произойти  на  следующий  день.  "Из  окрестностей  вызваны
войска  для  подкрепления  гарнизона,  -  записал  в  дневнике  9   января
император. -  Рабочие  до  сих  пор  вели  себя  спокойно.  Количество  их
определяется   в   120   000   человек.   Во    главе    союза    какой-то
священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером с докладом о  принятых
мерах".
     Воскресным утром 9 января 1905 года,  под  свист  метели,  поп  Гапон
двинулся в главе шествия. Из рабочих кварталов демонстранты направились  к
центру города. Взявшись  за  руки,  шли  спокойно,  в  радостном  ожидании
успеха. Одни несли кресты, образа и хоругви, другие национальные  флаги  и
портреты царя. Слышались песнопения, гимн "Боже Царя храни!"  В  два  часа
пополудни все колонны должны были подойти к Зимнему дворцу.
     Столкновений с войсками не было. Но во всех частях города у мостов  и
на  основных   магистралях   города   выстроились   шеренгами   пехотинцы,
подкрепленные казаками и гусарами. Недоумевая, что  это  значит,  и  боясь
опоздать к встрече с царем, толпы продолжали  двигаться  вперед.  Возникла
паника. Солдаты открыли огонь. Мужчины, женщины,  дети  падали,  сраженные
залпами. Утоптанный снег окрасился  кровью.  По  официальным  данным  было
убито 92 человека и сотни были ранены. Фактическое же  число  жертв  было,
очевидно, в несколько раз больше. [(В январском номере за 1918 г.  журнала
"Пламя",  выходившего   в   Петрограде   под   редакцией   А.Луначарского,
указывалось, что к резиденции царя шло не 300  000,  а  140  000  человек.
Число погибших в результате подлой  провокации  составило  не  130,  а  54
человека.)] Гапон сбежал, другие  руководители  шествия  были  арестованы.
Изгнанные из столицы, они разъезжали по империи, и в их  устах  количество
жертв переросло в тысячи.
     "Кровавое воскресенье" стало поворотным пунктом в истории России. Оно
разрушило вековую веру в единение  царя  и  народа.  Когда  пули  пронзали
иконы,  хоругви  и  царские  портреты,  которые  рабочие  несли  в  руках,
послышались возгласы: "Царь нам не  поможет".  А  потом  стали  добавлять:
"Выходит, у нас нет больше царя!"  Неумелые  действия  правительства  были
восприняты за рубежом как жестокая расправа. Рамзай  Мак-Дональд,  будущий
британский премьер-министр, осудил царя, назвав "кровавым" и "обыкновенным
убийцей".
     Спрятавшийся за границей Гапон опубликовал открытое письмо, в котором
громил "Николая Романова, бывшего царя, а ныне душегуба  России.  Невинная
кровь рабочих, их жен и детей навсегда легла между тобой и  народом!..  да
падет  вся  пролитая  кровь  на  тебя,  вешатель!"  Гапон  стал  подлинным
революционером:  "Я  призываю  все  социалистические   партии   придти   к
немедленному согласию и начать вооруженное восстание против царизма!"
     Но репутация Гапона оказалась подмоченной. Руководители партии эсеров
[(В их числе полицейские агенты и провокаторы  -  такие,  как  Евно  Азеф,
Пинхус Рутенберг, Борис Савинков  и  ряд  других.  Кстати,  в  отличии  от
последних, от ближайших  товарищей  Гапон  не  скрывал  своих  сношений  с
Зубатовым, Плеве и градоначальником.)] были убеждены, что  он  по-прежнему
связан с полицией. Его приговорили к смертной казни, и в  апреле  1906  г.
Гапона нашли повешенным на заброшенной даче в Озерках.
     Узнав о трагедии, государь, находившийся в Царском Селе, был потрясен
до глубины души. "Тяжелый день! - записал он вечером  того  же  дня.  -  В
Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти
до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять  в  разных  местах  города,
было много убитых и раненых. Господи, как больно и  тяжело!"  Были  спешно
созваны  министры,  и  Витте  посоветовал  царю  немедленно   заявить   во
всеуслышание, что он не имеет никакого отношения к расправе,  что  войска,
дескать, начали стрелять без приказа. Не желая порочить армию, Николай  II
отказался  делать  это.   Чтобы   смягчить   впечатление   от   "кровавого
воскресенья", генерал-губернатор Трепов отобрал 34 рабочих и доставил из в
Царское Село. Царь принял эту "делегацию" и выступил с  речью,  в  которой
призывал   рабочих   помочь    армии    на    фронте    и    не    слушать
подстрекателей-революционеров. Когда рабочие вернулись в Петербург, то  их
на некоторых фабриках, по словам Витте, так  встретили,  "что  они  должны
были оттуда удалиться".
     Государыня  была  в  отчаянии.  Через  пять  дней  после   "Кровавого
воскресенья" она написала сестре, принцессе Виктории  Баттенбергской:  "Ты
понимаешь, какое трудное  время  мы  переживаем.  Поистине,  время  тяжких
испытаний. Моему бедному Ники приходиться нести тяжелый крест, но  ему  не
на кого опереться, никто не может ему по-настоящему помочь.  У  него  было
столько неприятностей и разочарований, и  все-таки  он  по-прежнему  полон
отваги и веры в Провидение. Он так много и  упорно  трудится,  но  ему  не
достает "настоящих" людей... Плохие всегда под  рукой,  остальные  же,  из
ложной скромности, держатся в тени. Мы  попытаемся  встречаться  с  новыми
людьми, но это сложно. На коленях молю  Господа  умудрить  меня,  чтобы  я
смогла помочь супругу в его тяжком труде...
     Не верь всем ужасам, о которых  пишут  в  газетах.  От  их  рассказов
волосы встают дыбом, все это бесстыдная ложь. Да,  увы,  войскам  пришлось
стрелять. Толпе неоднократно было приказано разойтись и сказано, что  Ники
нет в столице (поскольку зимой мы живем в  Царском  Селе),  и  что  войска
будут вынуждены стрелять, но толпа не захотела повиноваться,  и  пролилась
кровь. Всего убито 92 человека и 200-300 человек ранено.  Это  ужасно,  но
иначе толпа выросла бы до гигантских размеров, и погибли бы тысячи.  Цифры
погибших раздуваются, распространяясь по  стране.  В  петиции  содержалось
всего два требования  самих  рабочих,  остальное  же  кошмарно:  отделение
Церкви от государства и т.д. и т.п.  Если  бы  была  направлена  небольшая
депутация, изложившая бы требования рабочих, все было бы  иначе.  Узнав  о
содержании петиции, многие рабочие пришли в ужас, и обратились с  просьбой
защитить их, чтобы они могли работать без помех.
     Петербург - порочный город, в  нем  ничего  русского.  Русский  народ
искренне предан своему монарху, а революционеры, прикрываясь  его  именем,
настраивают крестьян против помещиков и т.д., каким образом, не знаю.  Как
бы мне хотелось быть мудрее и оказаться по-настоящему полезной супругу.  Я
люблю свою новую родину. Она так молода, сильна, в  ней  столько  доброго,
только народ неуравновешен и похож на больших детей. Бедный Ники, как  ему
трудно приходится. Если бы у его  родителя  было  больше  надежных  людей,
которых он  смог  бы  привлечь,  мы  смогли  бы  назначать  их  на  нужные
должности; теперь же у нас или очень старые или слишком незрелые  люди,  у
нас  нет  выбора.  От  дядей  проку  мало.  Миша  [великий  князь   Михаил
Александрович, младший брат государя] еще совсем мальчик..."
     Но "Кровавое воскресенье" было лишь началом страшного года. Через три
недели, в феврале, в Москве был убит великий князь  Сергей  Александрович,
дядя царя и  муж  Эллы.  Великий  князь,  гордившийся  тем,  что  его  так
ненавидят революционеры, попрощавшись с женой, выезжал из Никольских ворот
Кремля, где в это время находилась жена, и в эту  минуту  в  него  бросили
бомбу. Услышав грохот взрыва, Елизавета Федоровна воскликнула "Это  Серж!"
и кинулась к супругу. Но нашла лишь окровавленные куски,  разбросанные  на
снегу. Набравшись мужества, великая княгиня подошла к умирающему кучеру  и
успокоила его, сказав, что генерал-губернатор остался жив.  В  последствии
Елизавета Федоровна посетила убийцу, эсера Каляева, в тюрьме и просила его
покаяться. "Если вы вступите на путь покаяния, я умолю  Государя  даровать
вам жизнь и буду молиться Богу, чтобы Он вас простил также, как я сама уже
вас простила". Тот отказался, заявив, что его смерть будет  способствовать
свержению самодержавия.
     После убийства мужа жизнь Эллы круто изменилась. Веселой,  порывистой
молодой  женщины,  которая  руководила  младшей  сестрой,  оставшейся  без
матери, и которая отвергла ухаживания Вильгельма II, каталась на коньках и
танцевала с цесаревичем, как не бывало. Теперь на  первый  план  вышла  та
святая доброта и мягкость характера,  которые  позволяли  великой  княгине
смириться с нравом мужа. Несколько лет пустя Елизавета Федоровна  основала
в Москве Марфо-Мариинскую обитель  и  стала  ее  настоятельницей.  Великая
княгиня "проявила последнюю  заботу  о  женском  изяществе:  она  заказала
рисунок одежды для своей общины московскому  художнику  Нестерову.  Одежда
эта состояла из длинного платья  тонкой  шерстяной  материи  светло-серого
цвета, из полотняного нагрудника, тесно окаймляющего лицо и шею,  наконец,
из  длинного  покрывала  белой  шерсти,  падающего  на  грудь  в   широких
складках".
     Каждый месяц в разных концах России происходили теракты.  19  октября
1906 г. император писал матери: "Тошно стало читать агентские  телеграммы,
только и были сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках и  пр.,
об убийствах городовых, казаков и солдат, о разных беспорядках,  волнениях
и возмущениях.  А  господа  министры,  как  мокрые  курицы,  собирались  и
рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств,  вместо  того,
чтобы действовать решительно". Разгром русской эскадры  под  командованием
Рождественского в Цусимском бою послужил сигналом к восстаниям на кораблях
Балтийского  и  Черноморского  флотов.  Матросы   броненосца   "Потемкин",
возмущенные тем, что их накормили несвежим мясом, побросали своих офицеров
за борт и, подняв красный флаг,  курсировали  вдоль  побережья,  подвергая
артобстрелу  приморские  города.  Когда  запасы  топлива  иссякли,  экипаж
корабля сдался румынским властям в порту Констанца.
     К  середине  1905  года  вся  страна   была   парализована   всеобщей
забастовкой. От Варшавы до Урала бездействовали железные дороги и  заводы;
суда  стояли  у  причалов  без  разгрузки.   В   Петербурге   не   хватало
продовольствия,  не  издавались  газеты,  были   перебои   со   снабжением
электроэнергией. Днем  улицы  заполнялись  толпами,  которые  аплодировали
ораторам, с крыш домов свешивались кумачевые флаги. По вечерам  на  улицах
было безлюдно и темно. В провинции крестьяне грабили поместья, калечили  и
воровали господский скот, жгли усадьбы, и пламя  пожаров  освещало  ночное
небо.
     Откуда не  возьмись  появились  новоявленные  организации  рабочих  -
советы, куда избирались  делегаты,  по  одному  из  тысячи.  Возникли  они
стихийно, но влияние их и количество стало быстро расти. Появился и  лидер
- Лев Бронштейн - Троцкий, страстный оратор, член  меньшевистской  фракции
РСДРП. Советы стали угрожать фабрикантам разнести в пух и прах их  заводы,
если те не  закроются.  Тогда  вводились  войска.  Перед  всеми  казенными
зданиями  прохаживались  часовые;  по  улицам  гарцевали  казаки.   Стоило
вспухнуть искре, и началась бы революция.
     В одном из самых известных его писем императрице-матери государь  так
описывал тогдашние события.
     "Наступили грозные тихие дни, именно тихие, потому что на улицах  был
полный порядок, а  каждый  знал,  что  готовится  что-то  -  войска  ждали
сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает  летом  перед  грозой!
Нервы у всех были натянуты до невозможности... В течении этих ужасных дней
я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром  и  кончались
вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей:  назначить
энергичного  военного  человека  и  всеми  силами  постараться   раздавить
крамолу; затем была бы передышка  и  снова  пришлось  бы  через  несколько
месяцев действовать силою; но это стоило бы потоков крови и в конце концов
привело бы к теперешнему положению...
     Другой путь - предоставление гражданских  прав  населению  -  свободы
слова, печати, собраний и  союзов  и  неприкосновенность  личности;  кроме
того, обязательство проводить всякий  законопроект  через  Государственную
Думу - это, в сущности, и есть конституция...  Почти  все,  к  кому  я  ни
обращался с вопросом, отвечали так же, как Витте... Он прямо объявил,  что
если  я  хочу  его  назначить  Председателем  Совета  Министров,  то  надо
согласиться с его программой и не мешать  ему  действовать.  Манифест  был
составлен  им  и  [членом   Государственного   совета   князем   Алексеем]
Оболенским. Мы обсуждали его  два  дня  и,  наконец,  помолившись,  я  его
подписал... Единственное утешение это - надежда, что  такова  воля  Божья,
что это тяжелое  решение  выведет  дорогую  Россию  из  того  невыносимого
хаотического состояния, в котором она находится почти год".
     Сам С.Ю. Витте, разработавший первую русскую конституцию и  создавший
первый парламент, ни в конституции, ни в парламенты не верил. По словам Т.
Т. фон Лауэ, Витте заявил: "Конституция у меня в голове, ну а в душе..." -
С этими словами он плюнул на пол. Витте, самый талантливый администратор в
России, был рослый, грузный, плечистый  господин  с  большой,  как  тыква,
головой. Начав свою карьеру скромным чиновником в Тифлисе, где  родился  в
1849 году,  Витте  стал  крупнейшим  государственным  деятелем,  к  мнению
которого прислушивались два императора.
     Мать Витте была русской, отец -  потомком  голландских  переселенцев.
Отец С.Ю.Витте, уроженец Прибалтики, был образованным человеком,  который,
"потеряв и свое состояние, и  состояние  жены  на  Нетахских  заводах  для
разработки руды", предоставил сыну выбираться в люди,  полагаясь  лишь  на
собственные силы и способности. Ни тем, ни другим Витте  не  был  обделен.
Поступив в "Одесский университет, я занимался и днем, и ночью,  и  поэтому
за все время пребывания моего в университете я действительно был в  смысле
знаний самым лучшим студентом. Я до такой степени много  занимался  и  так
знал  предметы,  что  никогда  к  экзаменам  не  готовился...  Я   написал
диссертацию "О  бесконечно  малых  величинах"...  Диссертация  была  очень
оригинальная... не заключала никаких формул, а  в  ней  были  только  одни
философские рассуждения".
     Витте надеялся  стать  профессором  чистой  математики,  но  в  ввиду
обстоятельств ему пришлось служить на Одесской железной дороге. Он занимал
должности контролера и ревизора движения, затем получил  место  начальника
конторы движения. В о время турецкой компании 1877 года он,  по  существу,
управлял Юго-западной железной дорогой. "Удалось исполнить это дело удачно
только,  пожалуй,  благодаря  присущему  мне...  решительному  и  твердому
характеру", - вспоминал он. В феврале 1892 года Витте стал министром путей
сообщения. "...Я не приувеличу, если скажу, что  это  великое  предприятие
[сооружение  Великого  Сибирского  пути]  было  совершено  благодаря  моей
энергии, конечно, поддержанной  сначала  императором  Александром  III,  а
потом императором Николаем II", - писал он в мемуарах. В августе 1892 года
С.Ю.Витте был назначен на ответственный пост министра финансов. В качестве
министра  финансов  Витте   был   также   ответственен   за   торговлю   и
промышленность. И в результате утроил производительную мощь России. "И это
ставилось мне в укор. Болваны!" - возмущался Витте. Даже в личной жизни С.
Ю.Витте принимал все меры, чтобы не оказаться в  дураках.  Он  был  дважды
женат, и обе жены были прежде  замужем.  Познакомившись  со  своей  первой
женой, Витте стал хлопотать о разводе и, женившись, увез ее  в  Петербург.
Он удочерил единственную дочь жены от первого брака, но поставил при  этом
условие, что, если у них не будет собственных детей, девочка не станет его
наследницей.
     Витте государь унаследовал от отца  вместе  с  престолом.  И  молодой
император, и умудренный жизнью министр верили в будущее. "Я знаю,  что  он
[Николай II] совсем неопытный, но и не глупый, и  он  на  меня  производил
впечатление хорошего и весьма воспитанного  молодого  человека",  -  писал
Витте и добавлял впоследствии: "Я в своей жизни не встречал человека более
воспитанного, нежели ныне царствующий император Николай  II".  Императрица
С.Ю.Витте нравилась меньше, хотя он  и  вынужден  был  признать,  что  она
красива.  Став   министром   финансов,   он,   несмотря   на   оказываемое
сопротивление, ввел в России золотую валюту. Это привлекло в Россию  целую
армию зарубежных купцов м промышленников,  соблазняемых  освобождением  их
доходов   от   налогов,   правительственными   субсидиями   и    заказами.
Государственная монополия на продажу спиртных напитков, введенная  по  его
инициативе,  позволяла  казне  получать  миллионные   доходы.   Цинизм   и
напористость Витте претили императору, хотя он и ценил ум министра.  После
заключения  Портсмутского  мира,  который  при  тех  обстоятельствах   был
равносилен победе России, в знак признания заслуг  С.Ю.Витте  царь  возвел
его в графское достоинство.
     Опытный, проницательный политик, зарекомендовавший  себя,  ко  всему,
миротворцем,  Витте  был  самым  подходящим  деятелем,  который  смог   бы
справиться  с  распространением  в  стране  революции.  Даже  вдовствующая
императрица писала сыну: "Уверена, единственный  человек,  который  сможет
помочь тебе сейчас - это Витте... Он, конечно, гениален". По просьбе  царя
Витте составил меморандум, в котором, проанализировав ситуацию,  пришел  к
выводу, что существует только два выхода из положения:  военная  диктатура
или вступление на  путь  конституции.  Сам  Витте  рекомендовал  последний
вариант, который обошелся бы дешевле и быстрее успокоил бы брожение  умов.
Такое предложение было поддержано и великим князем Николаем  Николаевичем,
двоюродным дядей государя, командующим Петербургским военным  округом.  На
предложение стать военным диктатором он, по словам С.Ю.Витте, отреагировал
следующим образом: "Тогда великий князь вынимает из  кармана  револьвер  и
говорит: "Ты видишь этот револьвер, вот я сейчас пойду к государю  и  буду
умолять его подписать манифест и программу графа Витте; или  он  подпишет,
или я у него же пущу  себе  пулю  в  лоб  из  этого  револьвера".  А  граф
Фредерикс добавил: "Я не вижу иного выхода, как принятие программы Витте".
     Манифестом  17  октября  1905  г.  из  абсолютной  автократии  Россия
превращалась в полуконституционную монархию. В  Манифесте  провозглашалась
"Свобода совести,  слова,  собраний  и  союзов".  Предполагалось  создание
выборного органа, Государственной Думы;  устанавливалось,  "чтобы  никакой
закон не мог воспринять  силу  без  одобрения  Государственной  Думы".  До
конституционной английской монархии  было  еще  далеко:  в  руках  монарха
оставалось руководство обороной и внешней политикой государства,  он  один
обладал  полномочиями  назначать  и  смещать  министров.  И   все   же   с
обнародованием манифеста России в  считанные  месяцы  удалось  пройти  тот
трудный участок пути, на преодоление  которого  Европе  понадобилось  одно
столетие.
     Граф Витте оказался в неловком  положении.  Убедив  монарха  даровать
России конституцию, он рассчитывал на ее эффективность. Он был назначен на
пост   председателя   Совета   министров   и   тотчас   добился   отставки
Победоносцева. Занимавший пост обер-прокурора Святейшего Синода в  течении
тридцати шести лет, тот сдал дела князю Оболенскому, у  которого,  по  его
словам, на неделе семь пятниц.
     Но вместо того, чтобы улучшаться, положение  все  ухудшалось.  Правые
ненавидели Витте за посрамление принципа сомодержавности, либералы ему  не
доверяли, а левые опасались, что революция, которой они ждали,  ускользнет
у них из рук. "Ничего не изменилось, борьба продолжается", - заявил  Павел
Милюков,  известный  историк  и  либерал.  В  недавно   созданной   газете
"Известия" Лев Троцкий писал: "Пролетариат знает чего он не хочет.  Он  не
хочет  ни  полицейского  громилы   Трепова   [командующего   императорской
полицией], ни финансовой акулы либерала  Витте  -  ни  волчьего  рыла,  ни
лисьего хвоста. Он отвергает полицейскую нагайку, завернутую  в  пергамент
конституции".
     Из-за того, что вследствие манифеста полиция  лишилась  многих  своих
прав,  в  различных  частях  России  начались  беспорядки.  В   Прибалтике
крестьяне восстали против  своих  помещиков-немцев,  тут  и  там  создавая
крохотные деревенские республики. На Украине и в Белоруссии группы  правых
экстремистов, называвших себя  "Черной  сотней",  набросились  на  евреев,
которые всегда были козлами отпущения. Начались еврейские погромы в  Киеве
и Одессе.  В  Закавказье  объектами  нападок  стали  армяне.  В  Польше  и
Финляндии высочайший манифест был воспринят, как признак слабости царского
строя.  Создавалось  впечатление,  что  империя  разваливается.  Возникали
массовые   демонстрации,   участники   которых   требовали   автономии   и
независимости. В Кронштадте и Севастополе вспыхнули восстания  моряков.  В
декабре Московский совет рабочих и солдатских депутатов вывел на баррикады
две тысячи рабочих и студентов.  Провозгласив  "Временное  правительство",
они десять дней отбивались  от  правительственных  войск.  Восстание  было
подавлено переброшенным из  Петербурга  лейб-гвардии  Семеновским  полком,
солдаты которого расчистили улицы Москвы пушками и штыками. В этот  период
в Россию вернулся Ленин. Вскоре полиция напала на его след, и ему пришлось
то и дело менять место убежища, что уменьшало его эффективность. И все  же
он злорадствовал: "Идти вперед  и  стрелять,  -  восклицал  он.  -  Зовите
австрийские и германские войска против русских крестьян и рабочих.  Мы  за
разрастание борьбы, мы за мировую революцию".
     Между тем император  с  нетерпением  ждал,  когда  же  эксперимент  с
конституцией принесет  плоды.  Дела  у  Витте  не  ладились,  и  царя  это
огорчало. Из писем его к вдовствующей императрице  видно,  как  росло  его
разочарование:
     27 октября: "Странно, что такой умный человек [Витте] ошибся в  своих
расчетах на скорое успокоение".
     10 ноября: "Все боятся  действовать  смело,  мне  приходиться  всегда
заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать
на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять".
     1 декабря: "Витте готов приказать  арестовать  главных  руководителей
мятежа. Я ему давно говорил про это,  но  он  все  надеялся  обойтись  без
крутых мер".
     12 января 1906 г.: "Витте, после московских событий, резко изменился:
теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Я  никогда  не  видел  такого
хамелеона... Благодаря этому... почти никто ему не верит".
     Чувствуя, как  из-под  ног  у  него  уходит  почва,  Витте  попытался
завоевать доверие царя тем, что из им же составленного  манифеста  цинично
выбросил наиболее важные  пункты.  Не  дожидаясь  выборов  в  Думу,  Витте
самолично  самолично  составил  ряд  основных  законов,  согласно  которым
императору Всероссийскому  принадлежала  верховная  самодержавная  власть.
Чтобы  сделать  правительство  независимым  в  финансовом   отношении   от
ассигнований со  стороны  Думы,  граф  Витте,  используя  огромное  личное
влияние за рубежом, получил у французского  правительства  заем  на  сумму
свыше двух миллиардов франков.
     Хотя именно с его помощью был создан русский парламент, в  делах  его
не участвовал. Перед началом заседаний Государственной думы царь пригласил
Витте к себе и предложил подать прошение  об  отставке.  Тот  сделал  вид,
будто обрадован таким оборотом дела, и  одному  из  своих  коллег  заявил:
"Перед Вами счастливейший из смертных. Государь не мог мне оказать большей
милости, как увольнение меня от каторги, в которой  я  просто  изнывал.  Я
уезжаю немедленно за границу лечиться, ни о чем больше не хочу  слышать  и
представляю, что будет разыгрываться здесь. Ведь  вся  Россия  -  сплошной
сумасшедший дом, и вся пресловутая передовая интеллигенция не лучше всех".
Разумеется, то была чепуха. До конца жизни  Витте  хотелось  вернуться  на
службу. Но надежды его не сбылись. "Нет, никогда, пока я жив, не поручу  я
этому человеку самого маленького дела.  Довольно  прошлогоднего  опыта,  о
котором  я  вспоминаю,  как  о  кошмаре",  -  писал  19  октября  1906  г.
родительнице государь. Впоследствии Витте вернулся в Россию,  и  император
пожаловал ему 200 000 рублей. Но за девять лет, которые  Витте  оставалось
прожить на свете, он лишь дважды встречался  с  царем,  да  и  то  встречи
продолжались не более двадцати минут.
     В продолжение всех этих месяцев войны ч Японией и революции 1905 года
государь и императрица лишь однажды испытали ничем не омраченную  радость.
30 июля 1904 года царь записал в дневнике: "Незабвенный  великий  для  нас
день, в который так явно посетила нас милость Божья. В 1 1/4 дня  у  Аликс
родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем".
     Долгожданный наследник родился внезапно. Был жаркий день.  В  полдень
царь и царица, находившиеся в это время в Петергофе,  сели  обедать.  Едва
успев закончить первое, императрица почувствовала  недомогание  и  ушла  к
себе в комнату. Спустя меньше чем час на свет появился мальчик.  Весил  он
восемь  фунтов.  В  честь  рождения  наследника  российского  престола   в
Петербурге ударили пушки. Вторя им загрохотали орудия  Кронштадта,  следом
за ними - батареи Петропавловской крепости. На этот раз  было  произведено
триста залпов. Во всех уголках России палили из пушек, звонили в колокола,
развешивали флаги. Цесаревич Алексей Николаевич,  названный  так  в  честь
царя Алексея  Михайловича,  любимого  Николаем  II  государя  российского,
явился  наследником  престола,  впервые  после  XVII  века,  родившимся  у
царствующего императора.
     Его Императорское Высочество Алексей Николаевич,  Государь  Наследник
Цесаревич, Великий Князь Российский, был  пухлым,  миловидным  ребенком  с
соломенными  кудрями  и  ясными  голубыми  глазками.  Как  только  им  это
позволили, в детскую на  цыпочках  вошли  девятилетняя  Ольга,  семилетняя
Татьяна, пятилетняя Мария и трехлетняя Анастасия и принялись  разглядывать
своего маленького братца.
     Крестили августейшего младенца в Петергофском соборе Петра  и  Павла.
Алексей Николаевич лежал на расшитой золотом подушке,  которую  держала  в
руках  княгиня  Мария  Голицина,  гофмейстерина  императрицы,  которая  по
традиции опускала царских детей  в  купель  при  крещении.  Вследствие  ее
преклонного возраста княгиня появлялась на церемонии с  особой  оснасткой:
через плечо у нее была для надежности надета  широкая  парчевая  перевязь,
прикрепленная к подушке. Чтобы не поскользнуться,  туфли  у  нее  были  на
каучуковой подошве.
     Цесаревича крестили в присутствии многочисленной  его  семьи,  в  том
числе и 87-летнего прадеда, датского короля Христиана  IX.  Не  было  лишь
самого  государя  и  императрицы:  по  обычаю  родителям  не   разрешается
присутствовать при таинстве крещения. Крестил  младенца  престарелый  отец
Янышев, который многие годы был законоучителем  царских  детей.  Он  нарек
младенца Алексеем по имени царя Алексея Михайловича, второго  государя  из
дома Романовых, правившего в XVII веке, и погрузил его в купель. Цесаревич
сердито заплакал. По завершении таинства крещения царь ринулся в храм. Все
это время он стоял поблизости, боясь, как бы престарелая княгиня и пожилой
священник не уронили мальчика  в  купель.  В  тот  день  царственная  чета
принимала вереницу посетителей. Лежавшая на кушетке государыня, то и  дело
улыбалась стоящему рядом с ней императору.
     Шесть недель спустя, 8-го сентября,  совсем  под  иным  впечатлением,
Николай II записал: "Аликс и я  были  очень  обеспокоены  кровотечением  у
маленького  Алексея,  которое  продолжалось  с  перерывами  до  вечера  из
пуповины! Пришлось выписать Коровина и хирурга Федорова; около 7 час.  они
наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и  весел!  Как  тяжело
переживать такие минуты беспокойства".
     На следующий день царь отметил: "Утром опять на повязке была кровь; с
12 час. до вечера ничего не было. Маленький спокойно провел день, почти не
плакал и успокаивал нас своим здоровым видом!"
     На третий день кровотечение прекратилось. Однако зародившееся в  душе
у царя и  царицы  тревога  продолжала  усиливаться.  Шли  месяцы,  Алексей
научился стоять в  кроватке,  потом  ползать  и  пытался  говорить.  Когда
ребенок спотыкался и падал, на ручках и ножках у него появлялись маленькие
шишки  и  ссадины.  За  несколько  часов  они  увеличивались  в  размерах,
превращаясь  в  синеватые  опухоли.   Кровь   под   кожным   покровом   не
свертывалась.  Страшная  догадка  родителей  подтвердилась.  Ребенок   был
поражен гемофилией. Этот страшный факт, не  известный  посторонним,  давил
тяжелым бременем на сердце царя уже тогда,  когда  тот  узнал  о  Кровавом
воскресенье и  разгроме  эскадры  в  Цусимском  бою,  и  когда  подписывал
манифест 17 октября. Бремя это давило на  государя  до  конца  его  жизни.
Именно в этот  период  лица,  часто  встречавшиеся  с  государем,  еще  не
подозревая  причины,  начали  замечать   в   его   характере   все   более
усиливающийся фатализм, покорность судьбе. Императора всегда  угнетало  то
обстоятельство, что он родился в день Иова Многострадального. Чем  дальше,
тем  больше  в  государе  проявлялись  черты  отреченности.  В  беседе  со
Столыпиным он заявил: "Поверьте мне, Петр Аркадьевич,  у  меня  более  чем
предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я  обречен  на  страшные
испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле...".
     По иронии судьбы, рождение желанного сына,  как  выяснилось,  нанесло
смертельный удар царю. Завязка страшной драмы возникла уже  в  те  минуты,
когда гремели орудия и развивались флаги, приветствуя рождение цесаревича.
В добавок к проигранным сражениям и  потопленным  кораблям,  революционным
заговорам, стачкам и  забастовкам  появилось  еще  одно  обстоятельство  -
внешне незаметный дефект в организме маленького мальчика, который приведет
впоследствии к крушению императорской России. Трагедия  семьи,  спрятанный
под покровом тайны недуг этот, о котором  не  подозревали  посторонние,  -
хворь, подтачивавшая царскую семью изнутри, изменит историю России и всего
мира.



                               ЧАСТЬ ВТОРАЯ


                             10. ЦАРСКОЕ СЕЛО

     Обитатели императорского дворца в  Царском  Селе  тщательно  скрывали
недуг наследника. "Царское Село было особым миром, -  писал  Глеб  Боткин,
сын  лейб-медика,  -  волшебной  страной,  куда  могли   проникнуть   лишь
избранные. Оно стало воплощенной легендой. Для преданных  монархистов  это
был  земной  рай,  обиталище  полубогов.  Для  революционеров   -   гнездо
"кровожадных тиранов", замышляющих свои "жуткие заговоры против ни  в  чем
неповинного народа".
     Царское  Село  представляло  собой  воплощенный  символ   российского
самодержавия. В двадцати с небольшим верстах к югу от  столицы,  старанием
русских царей и императриц в  течение  нескольких  веков  создавался  этот
обособленный  мирок  -  ненастоящий,   сказочный,   напоминающий   искусно
изготовленную механическую игрушку. Вдоль  высокой  металлической  ограды,
окружающей  императорский  парк,  днем  и   ночью   разъезжали   бородатые
лейб-казаки в  красных  черкесках,  черных  папахах,  высоких  сапогах,  с
шашками на боку. На фоне бархатной зелени лужаек парка площадью  восемьсот
акров выделялись памятники  архитектуры,  обелиски  и  триумфальные  арки.
Рукотворное озеро, по которому можно было плавать  на  небольших  парусных
судах, осушалось и снова наполнялось водой словно  ванна.  В  одном  конце
парка возвышалась выкрашенная в розовый  цвет  Турецкая  баня;  неподалеку
искусственный холм увенчивала сверкающая позолотой алая китайская беседка.
Среди куп вековых деревьев, толстые ветви которых были  стянуты  стальными
канатами и  железными  полосами,  пролегали  извилистые  аллеи.  По  саду,
усаженному экзотическими растениями, шла дорожка, по которой  катались  на
пони. Тут и там темнели разросшиеся кусты сирени, посаженные  царственными
владелицами. Со временем кусты превратились в густые заросли. После теплых
весенних ливней воздух наполнился их благовонным ароматом.
     Своим возникновением Царское Село обязано  Екатерине  I,  чувственной
супруге Петра I, которой захотелось иметь загородный  дворец,  куда  можно
было бы удалиться  от  каменных  громад  города,  воздвигаемого  мужем  на
болотистых берегах Невы. Дочь  Петра  I,  Елизавета,  унаследовала  размах
родителя.  Затратив  на  строительство  Зимнего  дворца  десять  миллионов
рублей, она обратила свои взоры к Царскому Селу. Не желая впредь  трястись
в карете, императрица желала прокопать канал. Елизавета Петровна так и  не
успела довести дело до конца, но  выкопанные  участки  канала  пригодились
царскоселам, превратившим их в купальни.
     Оба дворца, расположенные на расстоянии полукилометра друг от  друга,
были построены во время царствования Елизаветы Петровны и Екатерины II.  В
1752 году Елизавета Петровна, повелела знаменитому  архитектору  Растрелли
воздвигнуть в Царском Селе такой дворец, который затмил бы  своим  блеском
Версальский. Растрелли построил величественное, в  стиле  барокко,  здание
выкрашенное в белый и голубой цвета, в котором насчитывалось свыше двухсот
комнат,  ныне  известное  нам  как  Екатерининский  дворец.  Дворец   этот
настолько понравился императрице, что та возвела  архитектора  в  графское
достоинство.  Искренне  восхищаясь  сооружением   и   льстя   императрице,
французский посол заметил, что такому шедевру недостает  лишь  стеклянного
футляра.  В  1792  году  Екатерина  II   поручила   другому   итальянскому
архитектору,  Кваренги,  построить  для  его  любимого   внука,   будущего
императора Александра I, еще один дворец, поменьше. В отличие от вычурного
Екатерининского дворца спроектированный  Кваренги  Александровский  дворец
был скромен. Именно сюда и привез  весной  1895  года  свою  молодую  жену
Николай II. Здесь они прожили двадцать два года.
     Когда  речь  идет  о  дворце,  то   понятие   "скромный"   становится
относительным. В Александровском дворце насчитывалось свыше ста комнат. Из
огромных окон Екатерининского дворца царь и  императрица  видели  террасы,
павильоны, статуи,  сады  и  нарядные  кареты,  запряженные  великолепными
лошадьми. Просторные залы,  со  сверкающим  паркетным  полом  чередовались
кабинетами с покоями отделанными мрамором,  красным  деревом,  сверкающими
позолотой и хрусталем, задрапированные бархатом и шелком. Под свисающими с
потолка  огромными  люстрами  расстилались  роскошные  ковры,  покрывающие
натертые до блеска полы. Окна, через которые заглядывали хмурые сумерки, в
зимнее время закрывали  голубовато-серебристые  гардины.  Прохладные  залы
обогревались огромными изразцовыми печами,  и  запах  смолы  смешивался  с
ароматом благовоний. В любое  время  года  Александра  Федоровна  украшала
дворец цветами. С наступлением холодов цветы доставлялись в  Царское  Село
поездом из Крыма. Каждой комнате свойственен был  свой  букет  запахов.  В
одной в высоких китайских вазах стояли лилии, источавшие тонкий аромат,  в
серебряных чашах стояли нежные фиалки и  ландыши,  в  драгоценных  лаковых
горшочках - душистые гиацинты.
     Чтобы беречь этот рай земной, содержать в порядке  газоны  и  срезать
цветы, чистить лошадей,  полировать  автомобили,  натирать  полы,  стелить
постели, протирать хрусталь, прислуживать на банкетах,  купать  и  одевать
царских детей нужны  сотни  рук.  Помимо  казаков  царскую  семью  охранял
собственный его величества конвой. Его составляли  пять  тысяч  солдат,  с
тщанием отобранных из всех полков лейб-гвардии.  Они  обеспечивали  охрану
парковых ворот и патрулирование  в  парке.  В  вестибюлях,  коридорах,  на
лестницах, в кухнях и даже погребах дворца постоянно находились  на  посту
три десятка часовых. Помимо них во дворце дежурили переодетые  в  штатское
полицейские,  которые  наблюдали  за  прислугой,  торговцами,  рабочими  и
заносили в особую тетрадь имена всех, кто приходил и выходил из дворца.  В
пасмурную погоду, выглянув из окна, царь видел рослого солдата  в  шинели,
фуражке и сапогах, шагавшего  взад  и  вперед.  Неподалеку  обычно  скучал
полицейский агент в калошах и с зонтиком в руках.
     По сверкающему паркету залов, проходя  через  задрапированные  шелком
покои,  двигались  камер-лакеи  в  великолепных  ливреях.  В  лакированных
башмаках неслышно ступали конюхи в алых плащах с императорскими  орлами  и
шляпах с алыми, желтыми и черными страусовыми перьями. "Вверх по лестнице,
покрытой ковровой  дорожкой,  взбежали  камер-лакеи  в  своих  белоснежных
чулках, - вспоминал один посетитель,  попавший  в  царский  дворец.  -  Мы
проходили через гостиные, вестибюли, банкетные залы, ступая то  по  ковру,
то по натертому до блеска паркету, то снова по  ковру...  У  каждой  двери
стояло  по  два  ливрейных  лакея  в  самых  разнообразных   костюмах,   в
зависимости от того, возле какой  комнаты  они  находились.  Одни  были  в
обычных черных фраках,  другие  в  польских  костюмах,  третьи  в  красных
башмаках, белых чулках и гетрах. Около дверей одной из комнат  стояли  два
живописных лакея... в алых чалмах, скрепленных блестящими пряжками".
     Со времен Екатерины II в жизни дворца  ничего  не  изменилось  ни  во
внешней  ее  стороне,  ни  в  ритме.  Установленный  еще  в  прошлом  веке
придворный этикет оставался незыблемым, как гранитная глыба. После  встреч
с царем или  императрицей,  уходя,  придворные  пятились.  Никто  не  смел
перечить члену  императорской  семьи.  Нельзя  было  первым  обращаться  к
представителям  царской  фамилии.  Находясь  в  присутствии  государя  или
государыни, друзья не здоровались, словно бы не замечая друг  друга,  если
этого первой не сделала царственная особа.
     Нередко казалось, что придворный протокол существует сам по себе,  по
инерции, без всякого вмешательства людей. Однажды лейб-медик Е.Боткин  был
удивлен, получив анненскую ленту. Согласно протоколу он  испросил  у  царя
аудиенции, чтобы выразить тому свою признательность. Встречаясь  ежедневно
с Боткиным во дворце, государь поразился просьбе.  "Что-нибудь  случилось,
если вы желаете встретиться со мной официально?" - спросил он.  "Нет  ваше
величество, - ответил врач. - Я лишь хотел выразить Вам свою благодарность
за награду, - указал он на звезду,  приколотую  к  груди.  "Поздравляю,  -
улыбнулся царь. - А я и не знал, что наградил вас".
     С личностью императора  была  связана  жизнь  всего  царско-сельского
общества. Царское Село представляло собой нарядный провинциальный городок,
обитателей которого интересовало лишь одно  -  жизнь  Двора  и  придворные
сплетни. Все, что происходило в аристократических особняках, выстроившихся
вдоль широкого, обсаженного деревьями бульвара, который вел от  вокзала  к
императорскому парку, было связано с тем, что происходило в царской семье.
Стоило царю или государыне кому-то кивнуть, улыбнуться или сказать слово -
и разговоров хватало на целую неделю. А какие разгорались  страсти,  когда
дело касалось должностей, наград, приглашений на чашку чаю! Приглашения во
дворец ценились на вес золота.  Что  могло  быть  приятнее,  чем  услышать
баритон   дворцового   скорохода:   "Вам   телефонируют   из   покоев   ее
императорского величества!"
     Дирижером   придворной   жизни,   церемонийместером   всех   событий,
происходивших при Дворе, раздававшем ордена и ленты, арбитром всех споров,
был престарелый граф Владимир  Фредерикс,  потомок  шведского  дворянского
рода. В 1897 году, в возрасте 60  лет,  Фредерикс  стал  министром  Двора.
Должность эту он занимал вплоть до 1917 года, когда она  была  упразднена.
Николай Александрович и Александра Федоровна души не чаяли в "our old man"
[("наш старик"  (англ.))],  как  они  называли  Фредерикса.  Тот,  в  свою
очередь, относился к государю и императрице как к родным детям и  в  узком
кругу называл их "mes enfans". [("дети мои" (франц.))]
     "Граф Фредерикс, - писал Морис Палеолог, французский посол, -  вполне
олицетворяет жизнь Двора. Из всех подданных царя на него  сыплется  больше
всего почестей и титулов. Он -  министр  императорского  Двора  и  уделов,
генерал-адьютант, генерал  от  кавалерии,  член  Государственного  Совета,
канцлер императорских орденов, главноуправляющий кабинетом его величества.
     Все  его  долгое  существование  протекло  во  дворцах  и  придворных
церемониях, в шествиях и в парадах, под шитьем и галунами...  Он  посвящен
во все тайны императорской фамилии. Он раздает  от  имени  императора  все
милости и все дары, все выговора и все  кары.  Великие  князья  и  великие
княгини осыпают его знаками внимания, так как это он управляет их  делами,
он заглушает их скандалы, он платит их долги. Несмотря  на  всю  трудность
его обязанностей, нельзя указать ни  одного  его  врага,  столько  у  него
вежливости и такта. К тому же, он был одним из самых красивых людей своего
поколения, одним из  самых  изящных  кавалеров,  и  его  успехи  у  женщин
неисчислимы. Он сохранил свою стройную фигуру, свои очаровательные манеры...
Он совершенный образец своего звания,  высший  блюститель  обрядов  и
чинопочитания, приличий и традиций, учтивости и светскости".
     Но возраст давал себя знать. Фредерикс занемог, силы  оставляли  его.
Засыпал во время заседаний. Стал забывчив. Во время войны во дворец прибыл
князь Барятинский, чтобы вручить государю орден  св.  Георгия.  "Фредерикс
направился к царю объявить о приходе князя, - вспоминал Боткин, - но, брел
из комнаты в комнату, забыл, зачем идет, и ушел прочь. Государь ждал князя
в одной комнате,  князь  государя  -  в  соседней.  Оба  были  удивлены  и
раздосадованы такой медлительностью". В другом случае Фредерикс подошел  к
государю и, приняв его за своего зятя, Воейкова,  спросил:  "А  ты  будешь
сегодня на Высочайшем завтраке?" Когда император недоуменно  посмотрел  на
министра, тот объяснил, что принял его за кого-то другого.
     Вторым любимцем Николая II  среди  придворных  был  князь  В.М.Орлов,
начальник канцелярии его величества. Высокообразованный, с  саркастическим
складом ума, потомок одного их фаворитов  Екатерины  II,  князь  был  всем
известен как "толстяк Орлов". Он был  настолько  тучен,  что,  садясь,  не
видел собственных коленей. В прежние времена он был  конногвардеец,  но  в
пожилом возрасте не мог уже забраться на лошадь. Во время  парадов,  когда
государь и его свита ехали верхом, Орлов шел пешком рядом с ними.
     Естественно, эти придворные были ярыми монархистами  "plus  royaliste
que le roi". [(больше монархисты, чем сам король (франц.))] Россия,  какой
ее хотелось бы видеть таким людям, как Орлов, была страной робких, глубоко
набожных мужиков, всей душой преданных царю. Врагами же  России  были  те,
кто  подрывал  самодержавие  -  политиканы  и  революционеры.  Такие  речи
нашептывались императору, несмотря на военные поражения, восстания, взлеты
и падения министров и членов Думы. По словам Г.Боткина, сына  лейб-медика,
волшебный, сонный мир Царского  Села,  убаюканный  песнями  усатых  сирен,
которые напевали "Боже Царя храни", добросовестно посещали церковь,  время
от времени со  скромным  видом  спрашивая,  когда  наградят  их  очередным
орденом, представят к следующему чину  или  увеличат  жалование,  в  конце
концов оказался на краю бездны".
     "Дворец был построен покоем, - писала  Т.Боткина,  дочь  лейб-медика,
разделившего  судьбу  царской  семьи.  -  Фасадом  своим,  центр  которого
полукруглое окно кабинета Его Величества, он  выходил  на  газонную  часть
парка. Флигеля выходили на большой двор, с чугунными воротами на улицу.  В
левом флигеле и нижнем этаже центра находились парадные комнаты; в  правом
флигеле помещалась часть свиты  и  коронованные  Гости;  в  верхнем  этаже
центра была спальня их Величеств и комнаты Их Высочеств... Жили они  очень
тесно. Алексей Николаевич имел две комнаты: спальню  и  классную.  Великие
княжны имели две спальни, в которых жили по двое". Возник особый мир,  где
царская семья жила уединенной, мирной жизнью.
     После бракосочетания  Александра  Федоровна  велела  заново  отделать
комнаты  в  их  флигеле.  Для  портьер,  ковров,  обивки  мебели,  подушек
использовались  яркие  ткани,  выписанные  из   Англии.   Любимым   цветом
императрицы  был  mauve  -  сиреневый.  Из   комнат   на   втором   этаже,
предназначенных для детей, была вынесена громоздкая  мебель.  Ее  заменили
простые кровати и  комоды  светлого  дерева.  Комнаты  были  задрапированы
английским кретоном  ярких,  веселых  тонов.  Благодаря  стараниям  царицы
правое крыло дворца стало походить на уютную английскую виллу.
     Границу,  отделявшую  этот  интимный  мир  от   остальных   дворцовых
помещений, охраняли четыре кричаще одетых  экзотических  телохранителя.  У
дверей рабочего кабинета царя или у  будуара,  где  отдыхала  императрица,
стояли огромного роста негры в  алых  шароварах,  шитых  золотом  куртках,
туфлях с  остроконечными,  загнутыми  вверх  носками.  Подруга  Александры
Федоровны, Анна Вырубова, вспоминала: "За ее стулом стоял  арап  Джимми  в
белой чалме и шитом платье. Арап этот был  одним  из  абиссинцев,  которые
дежурили у покоев Их Величеств... Абиссинцы эти были остатком  придворного
штата  Двора  времен  Екатерины  Великой".  В  действительности  это   был
американский негр по имени Джим Геркулес. Некогда нанятый Александром III,
Джим продолжал свою службу,  движимый  лишь  личной  преданностью  царской
семье. В отпуск Джим ездил в Америку, откуда  привозил  детям  гостинцы  -
банки повидла из гуавы.
     За тяжелыми дверями, охраняемыми этим фантастическим квартетом,  жила
своей размеренной жизнью императорская семья. Зимой Царское Село покрывала
снежная пелена, солнце вставало лишь в девять часов. К семи император  был
уже на ногах. Одевшись при свете лампы, он завтракал вместе с  дочерьми  и
отправлялся в кабинет работать. Александра  Федоровна  редко  выходила  из
своего будуара раньше полудня. Утром, полулежа в в кровати или на кушетке,
она читала или сочиняла длинные сентиментальные письма подругам. В отличие
от Николая Александровича, императрица писала свои послания на  нескольких
страницах, из всех знаков препинания используя  лишь  многоточия,  тире  и
восклицательные знаки. У  ног  ее  лежал  небольшой  мохнатый  шотландский
терьер Эйра. Многие находили, что у собаки подлый нрав: нередко,  выскочив
из под стола, Эйра хватала посетителя за пятки. Царица же души  в  ней  не
чаяла и носила ее с собой повсюду, даже в столовую.
     Не пример многим царственным супругам государь  и  императрица  спали
вместе; спальня была просторной, с большими  окнами,  выходящими  в  парк.
Большая двуспальная кровать светлого дерева стояла в простенке между двумя
окнами. На полу мохнатый  ковер  сиреневого  цвета,  на  нем  -  стулья  и
кушетки, обитые цветной  тканью.  Справа  от  кровати  дверь  в  небольшую
молельню государыни. В помещении этом, освещенном тусклым пламенем лампад,
висела икона, на столике лежала Библия. Другая дверь вела в ванную комнату
императрицы, где в нише хранились разные старинные предметы. Воспитанная в
викторианском духе, Александра Федоровна требовала, чтобы ванна  и  туалет
днем драпировались.
     Самым знаменитым помещением во дворце - а одно время и во всей России
- был сиреневый будуар.  И  портьеры,  и  ковер,  и  подушки  -  все  было
сиреневого цвета. Даже мебель была сиреневая с белым.  "Комната  эта  была
полна цветов, кустов цветущей сирени или  розанов,  и  в  вазочках  стояли
цветы", - вспоминает Вырубова. На столах и полках  лежали  книги,  газеты,
фарфоровые и эмалевые  безделушки.  [(Помимо  распятий,  икон  и  образов,
Александра Федоровна коллекционировала предметы с  изображением  свастики.
Известная испокон  веков,  свастика  в  течение  многих  тысячелетий  была
символом  солнца,  возрождения  и  бесконечности.  Этот  знак  видели   на
предметах, найденных при  раскопках  Трои,  на  тканях  инков,  на  стенах
римских  катакомб.  Но  поколение,  выросшее  после  гибели   императрицы,
восприняло  этот  знак  возрождения   как   презренный   символ   насилия,
нетерпимости и террора.  (прим.  автора.))]  Предметы,  собранные  в  этой
комнате, напоминали ей родных, настраивали на религиозный лад. Стены  были
увешены иконами.  Над  кушеткой  висела  висела  огромная,  освещенная  по
вечерам электрической  лампой,  картина  "Сон  пресвятой  богородицы".  На
другой стене - портрет принцессы Алисы,  матери  государыни.  На  почетном
месте  на  столике  находилась  большая  фотография   королевы   Виктории.
Единственным  портретом  в  будуаре,  изображавшем  не   святого,   и   не
родственника царицы, был портрет королевы Марии-Антуанетты.
     В этой уютной комнате, среди  дорогих  сердцу  предметов,  Александра
Федоровна отдыхала душой.  Здесь  по  утрам  она  беседовала  с  дочерьми,
помогала им выбирать себе платье им решить,  чем  сегодня  заняться.  Сюда
спешил к супруге царь, чтобы выпить чашку чая, прочесть газеты, поговорить
о детях и государственных делах. Разговаривали они по  английски,  хотя  с
детьми Николай II говорил по-русски.  Для  Александры  Федоровны  муж  был
"Ники". А.А.Вырубова вспоминала: "высокая, с золотистыми густыми волосами,
доходившими  до  колен,   она,   как   девочка   постоянно   краснела   от
застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при  разговоре  и
смеялись. Дома ей дали прозвище "Солнышко" - имя, которым  всегда  называл
ее Государь". Иногда в комнатах царского флигеля слышался мелодичный звук,
похожий на птичью трель. Этим сигналом Николай звал к себе жену. В  первые
годы брака, заслышав этот зов, Александра Федоровна,  покрываясь  румянцем
и, бросив все дела, спешила к своему супругу. Когда подросли  дети,  таким
же манером царь подзывал к себе и их; этот похожий на птичий  свист  звук,
нередко раздавался в Александровском парке.
     Рядом с сиреневым будуаром располагался гардероб, где в шкафах висели
ее платья, на полках лежали шляпы и украшения. У  императрицы  было  шесть
девушек камеристок, в обязанности  которых  входило  одевать  и  раздевать
царицу. Правда, она  их  не  слишком  утруждала.  Однако  никто  не  видел
Александру Федоровну раздетой или принимающей  ванну.  Мылась  императрица
без посторонней помощи, а когда требовалось  привести  в  порядок  волосы,
появлялась она в кимоно. Расчесывала и укладывала золотисто-медные  волосы
матери чаще всего великая княжна Татьяна Николаевна. Когда  туалет  царицы
был почти закончен, она посылала за камеристками,  которые  затягивали  ей
пуговицы  и  надевали  украшения.  "Сегодня  только  рубины",  -  говорила
императрица, или же: - "К этому платью  жемчуг  и  сапфиры".  Всем  другим
драгоценностям царица предпочитала жемчужные ожерелья  и  обычно  надевала
несколько ниток жемчуга, свисавших до пояса.
     Днем она носила свободного покроя платья, отделанные у ворота и талии
кружевами. Распространенные в эпоху короля Эдуарда VII узкие юбки находила
очень неудобными. "Неужели вам действительно нравится эта юбка?" - однажды
спросила императрица свою фрейлину Юлию (Лили) фон Ден, муж которой служил
офицером на царской яхте "Штандарт".  "Видите  ли,  ваше  величество,  это
модно", - отвечала дама. "Такая юбка ни на что не  пригодна,  -  возразила
государыня. - А ну, Лили, докажите мне,  что  она  удобна.  Бегите,  Лили,
бегите, посмотрю, как это у вас получится".
     Платья  для  императрицы  шила   законодательница   дамских   мод   в
Петербурге, некая мадам Бриссак.  Портниха  сколотила  целое  состояние  и
приобрела в столице особняк. Все ее клиентки, в  том  числе  сама  царица,
жаловались на цены, которые  та  заламывала.  Мадам  Бриссак  доверительно
сообщала  государыне:  "Прошу  вас,  не  говорите   этого   никому,   ваше
величество,  но  я  всегда  делаю  вам  скидку".  Впоследствии  Александра
Федоровна  узнавала,  что  когда  ее  золовка,   великая   княгиня   Ольга
Александровна пожаловалась на дороговизну, француженка шепнула ей на  ухо:
"Прошу вас, не говорите этого никому в Царском  Селе,  ваше  императорское
высочество, но я всегда делаю вам скидку".
     По вечерам императрица  облачалась  в  белые  или  кремовые  шелковые
платья  с  серебряным  шитьем  и   вышивками   гладью,   украшала   волосы
бриллиантами и надевала жемчужное ожерелье.  Шелкового  белья  не  любила,
предпочитала  белье  и  украшенные  вышивкой  ночные  сорочки  из  тонкого
полотна. Туфли  были  на  низком  каблуке,  с  острым  носком,  обычно  из
золотистой и белой замши. Выходя из дому,  даже  если  надевала  шляпку  с
широкими полями, Александра Федоровна брала с собой зонт от солнца.
     Вспоминая день, когда Лили фон Ден представили императрице в  Царском
Селе, - это случилось в 1907 году, - фрейлина описывает врезавшуюся  ей  в
память встречу: "Среди густой зелени показалась высокая, стройная женщина...
Государыня была в белом, в  шляпке,  драпированной  белой  вуалеткой.
Нежное белое  лицо...  рыжевато-золотистые  волосы,  синие  глаза,  гибкая
фигура. Помню, что жемчуга в ожерелье были великолепны.  Всякий  раз,  как
императрица поворачивала голову, в бриллиантах ее серег вспыхивали огни...
Я обратила внимание на то, что по-русски она говорит с заметным английским
акцентом".


     Зима для  царских  детей  была  порой  нескончаемых  уроков,  которые
начинались в девять утра. Учителя преподавали  им  арифметику,  географию,
историю, русский, французский и английский языки. Перед началом занятий их
осматривал  лейб-медик  доктор  Евгений  Сергеевич  Боткин,  проверяя,  не
воспалено ли у них горло и нет ли сыпи. Помимо Боткина, за здоровьем детей
следил приезжавший из Петербурга  доктор  Острогорский.  Позднее  появился
молодой доктор Деревенко, специально приставленный к  больному  гемофилией
цесаревичу. Но больше всех дети любили доктора Боткина. Это  был  высокий,
видный господин в темно-синем сюртуке  с  золотой  цепочкой  от  часов  на
животе. От него  всегда  пахло  крепкими  парижскими  духами.  Когда  юные
великие княжны были свободны, они любили  ходить  из  комнаты  в  комнату,
отыскивая доктора по запаху.
     В одиннадцать утра царь и дети оставляли занятия  и  отправлялись  на
часовую прогулку. Иногда, захватив ружье, царь стрелял в парке в ворон.  У
него было одиннадцать великолепных  английских  колли,  которых  он  любил
брать с собой на прогулку, и те прыгали и резвились вокруг хозяина.  Зимой
вместе с детьми и их учителями Николай Александрович сооружал ледяные горы
из больших снежных комьев, облитых водой, с которых можно было  спускаться
на санках.
     Обед представлял собой целое событие. Императрица за трапезой  обычно
не появлялась, и царь усаживался за стол с дочерьми и свитой. По  русскому
обычаю перед трапезой священник читал молитву и благословлял пищу.  Обычно
это делал  отец  Васильев,  законоучитель  царских  детей.  Священник  был
крестьянского происхождения и не имел высшего теологического  образования.
Не обладая обширными теоритическими познаниями, отец Васильев был искренне
религиозен. Слыша, как своим надтреснутым голосом  громогласно  произносит
слова  молитвы  священник,  императрица  думала,  что  он-то  и   является
воплощением православного русского народа.  Как  духовник,  отец  Васильев
умел утешить. В каком бы грехе ему не каялись, он улыбался доброй  улыбкой
и говорил: "Не терзайся. Диавол не творит ничего подобного. Не  курит,  не
пьет, не гуляет, а все же он диавол". Среди придворных, сидевших  в  шитых
золотом мундирах, отец Васильев заметно выделялся. В длинной черной рясе с
широкими  рукавами,  с  черной  бородой  до  пояса  и  большим  серебряным
наперсным крестом, он походил на большого ворона.
     Иногда в столовой появлялся еще  один  любопытный  персонаж.  То  был
француз Кюба, дворцовый шеф-повар. Его тонкое  искусство  в  Царском  Селе
некому было оценить. Излюбленным лакомством царя был поросенок  с  хреном,
орошаемый рюмкой  портвейна.  Икра  однажды  вызвала  у  государя  сильную
изжогу, и с тех пор он избегал это изысканное лакомство. Царь  предпочитал
простую крестьянскую пищу  -  щи,  борщ,  кашу,  вареную  рыбу  и  фрукты.
Александра Федоровна аппетитом не отличалась, и ела как цыпленок. И все же
Кюба, величайший кулинар  своего  времени,  надеялся,  что  среди  царских
гостей когда-нибудь окажется подлинный ценитель французской кухни. Иногда,
приготовив  какое-нибудь  особенно  изысканное  блюдо,   повар   в   своем
ослепительно белом фартуке и колпаке останавливался в  дверях  столовой  в
ожидании похвалы от хозяина и гостей.
     Пополудни, когда дети еще занимались, императрица часто  отправлялась
покататься. Распоряжение "приготовить к двум часам карету  ее  величества"
служило сигналом, после которого в конюшне начиналась бурная деятельность.
Выкатывалась открытая английская коляска,  сверкающая  лаком,  запрягались
лошади, на запятках  "кареты  Государя  и  Императрицы  стояли  гайдуки  в
высоких шапках и  синих  кафтанах;  за  Великими  Княжнами  и  Наследником
скакали конвойцы. Появлялся толстый кучер в  медалях,  которого  несколько
конюхов начинали подсаживать, запахивать на нем кафтан и  подавать  вожжи.
Усевшись, кучер неизменно крестился, конвойный офицер вставал на подножку,
и пора медленно  ехала  с  нашего  двора  под  арку,  а  оттуда  в  ворота
Александровского парка", - вспоминала Т.Боткина.
     "Каждый  шаг  Их  Величеств  записывался,  -  вспоминает  в  мемуарах
А.А.Вырубова. - Если  Государыня  заказывала  экипаж  к  известному  часу,
камердинер передавал по телефону на конюшню, о чем сейчас же докладывалось
Дворцовому Коменданту, который передавал  приказание  быть  на  чеку  всей
полиции... Стоило Государыне остановиться где или поговорить со знакомыми,
чтобы этих несчастных сразу  обступала...  полиция,  спрашивая  фамилию  и
повод их разговора с Государыней".
     Государь редко  сопровождал  супругу  во  время  таких  прогулок.  Он
предпочитал вылазки верхом в обществе графа  Фредерикса  или  же  генерала
Александра Орлова, командовавшего Уланским  ее  императорского  величества
полком. Направлялись они обычно в сторону Красного  Села,  мимо  окрестных
деревень. Нередко во время поездок император останавливался  поговорить  с
крестьянами. Расспрашивал их о  жизни,  деревенских  проблемах,  видах  на
урожай. Рассчитывая встретить государя, приходили и  крестьяне  из  других
местностей,  чтобы  передать  ему  прошение  или  обратиться  с   какой-то
просьбой. Почти всегда просьбы эти удовлетворялись.  [(Генерал  Спиридович
со слов А.Мосолова рассказывал  следующую  историю,  похожую  на  легенду.
Однако этот полицейский генерал, человек практичный и  добросовестный,  не
таков, чтобы рассказывать сказки.
     Засидевшесь  допоздна  в  одной  из  комнат   Петергофского   дворца,
предназначенной для приема посетителей,  генерал  Орлов  услышал  странный
звук, доносившийся из прихожей. Там он обнаружил девушку,  которая  горько
рыдала.  Бросившись  генералу  в  ноги,  она  рассказала,  что  жениха  ее
приговорили к смертной  казни  и  что  утром  приговор  будет  приведен  в
исполнение. По ее словам, он  студент,  больной  чахоткой,  связавшийся  с
революционерами. Незадолго  до  ареста  он  попытался  оставить  подрывную
деятельность, но "товарищи" ему не позволили это сделать. Он  и  без  того
умрет от болезни, объясняла девушка. Обняв  генерала  за  ноги,  заливаясь
слезами, она умоляла передать царю ее просьбу помиловать  юношу.  Тронутый
слезами девушки, генерал, несмотря на поздний час, приказал подать  тройку
и поехал в Александрию. Однако камердинер не пустил его. Спустя  несколько
минут появился царь и спросил: "Что случилось?" Орлов ответил, в чем дело.
"Я очень благодарю Вас за то, что Вы так  поступили.  Когда  можно  спасти
жизнь человеку, не надо колебаться. Слава Богу, ни Ваша, ни Моя совесть не
смогут нас в чем-либо  упрекнуть".  Государь  вышел  и  передал  Орлову  2
телеграммы: на имя Министра Юстиции и Коменданта Петропавловской крепости:
"Задержите  казнь  такого-то.  Ждите  приказаний.  Николай".  "Бегите   на
Дворцовый  телеграф,  -  прибавил  Государь,  -  отправьте  телеграммы   и
одновременно  телеграфируйте  Министру   Юстиции   и   Коменданту..."   По
освобождении жених девушки  был  осмотрен  придворным  врачом,  по  словам
Мосолова, и послан на счет Государыни в  Крым".  Потом  Орлов  получил  от
молодых письмо, где указывалось: "Что бы не случилось,  мы  готовы  отдать
свои жизни за Государя". "Видите, как Вы хорошо сделали,  что  послушались
(внутреннего голоса). Вы осчастливили  двух  людей",  -  сказал  Государь.
(Прим. автора).)]
     "Чай подавали ровно в пять часов. Процедура всегда  была  одинаковой.
Из года в год на покрытые белыми скатертями  столы  ставились  все  те  же
стаканы в серебряных подстаканниках, те же тарелки с горячими булками,  то
же английское печенье. Ни пирожных,  ни  иных  лакомств  не  было".  Своей
фрейлине и подруге Анне Александровне Вырубовой государыня жаловалась:  "У
всех бывает вкуснее чай, чем у нас, и более разнообразия". При  высочайшем
дворе, если это заводились, то так и оставалось  с  Екатерины  Великой  до
нашего времени, - писала Вырубова. - Залы с натертым  паркетом  и  золотой
мебелью душились теми же духами, лакеи и скороходы, одетые в шитые золотом
кафтаны и головные уборы с перьями, переносили воображение в прежние века,
как и арапы в белых чалмах и красных  рейтузах.  Садясь  за  чайный  стол,
Государь брал кусочек калача с маслом и  медленно  выпивал  стакан  чая  с
молоком... Затем, закурив папиросу, читал агентские телеграммы и газеты, а
Императрица работала. Пока дети были маленькие, они в  белых  платьицах  и
цветных кушаках играли на ковре с игрушками, которые сохранялись в высокой
корзине в кабинете Государыни; позже они приходили с работами. Императрица
не позволяла им сидеть сложа руки..."
     После чая император возвращался к себе в кабинет. До восьми вечера он
принимал посетителей. Те, у кого было какое-то дело, приезжали поездом  из
Петербурга, когда над Царским Селом опускались сумерки. В  ожидании,  пока
царь освободится, гости могли посидеть в приемной, листая книги и журналы.
     М.Палеолог так описывал встречу с царем: "Аудиенция носит  совершенно
частный характер, но тем не менее я должен быть в полной  парадной  форме,
как это подобает, когда являешься  к  царю,  самодержцу  всея  Руси.  Меня
сопровождает церемониймейстер Евреинов, также весь расшитый  золотом.  Мою
свиту составляют только Евреинов,  камер-фурьер  в  обыкновенной  форме  и
скороход в живописном костюме времен  императрицы  Елизаветы,  в  шапочке,
украшенной красными, черными и желтыми перьями. Меня ведут через  парадные
гостиные,  через  личную  гостиную  императрицы,  дальше  -  по   длинному
коридору, на который выходят личные покои государя и императрицы. В нем  я
встречаюсь с лакеем в очень простой ливрее, несущим чайный  поднос.  Далее
открывается маленькая внутренняя лестница, ведущая в  комнаты  августейших
детей; по  ней  убегает  в  верхний  этаж  камеристка.  В  конце  коридора
находится последняя гостиная,  комната  дежурного  флигель-адъютанта...  Я
ожидаю здесь около минуты. Арап в  пестрой  одежде,  несущий  дежурство  у
дверей кабинета его величества, почти тотчас открывает дверь.
     Император встречает меня со свойственной ему приветливостью,  радушно
и немного застенчиво.  Комната,  где  происходит  прием,  очень  небольших
размеров, в одно окно. Меблировка покойная и скромная, кресла темной кожи,
диван, покрытый персидским ковром, письменный стол с ящиками, выровненными
с тщательной аккуратностью, другой стол, заваленный картами, книжный шкаф,
на котором портреты, бюсты, семейные памятки".
     С 6 до 8  часов  Государь  принимал  министров.  Он  обычно  принимал
посетителей в неофициальной обстановке.  Встав  из-за  письменного  стола,
жестом приглашал гостя занять кресло, спрашивал, не желает ли тот  курить,
и сам закуривал папиросу. Слушал очень внимательно и, хотя схватывал  суть
дела  раньше  чем  успевал  изложить  его  посетитель,  никогда  того   не
перебивал.
     Ровно в  восемь  официальный  прием  заканчивался,  и  император  шел
обедать с семьей. Чтобы показать, что аудиенция окончена, царь  вставал  и
подходил к  окну.  Посетителей  заранее  предупреждали,  чтобы  у  них  не
оставалось на этот счет сомнений, как бы ни был с ними  любезен  государь.
"Боюсь, я утомил вас", - вежливо произносил царь, прерывая беседу.
     "Гости были редко. В  9  часов,  в  открытом  платье  и  бриллиантах,
которые  Государыня  всегда  надевала  к  обеду,  она  поднималась  наверх
помолиться с Наследником. Государь занимался до 11 часов".
     Часто император приходил после ужина в гостиную и читал  вслух  в  то
время как жена и дочери занимались  рукоделием.  "Одно  из  самых  светлых
воспоминаний, - признавалась впоследствии Вырубова, - это  уютные  вечера,
когда Государь  бывал  менее  занят  и  приходил  читать  вслух  Толстого,
Тургенева, Чехова и т.д. Любимым его автором был  Гоголь.  Государь  читал
необычайно хорошо, внятно, не торопясь, и это очень любил".  Книгами  царя
снабжал  его  личный  библиотекарь,   в   обязанности   которого   входило
приобретать каждый месяц два десятка лучших книжных новинок, появившихся в
мире. Новые поступления складывались на стол, и государь располагал  их  в
порядке очередности. Камердинер  следил  за  тем,  чтобы  порядок  этот  в
течение месяца не нарушался.
     Иногда вместо  чтения  семейство  разглядывало  фотографии.  Вырубова
вспоминала: "Их Величества лично клеили свои  альбомы,  употребляя  особый
белый клей, выписанный из Англии. Государь любил, чтобы в альбоме не  было
бы ни  одного  пятнышка  клея,  и,  помогая  ему,  надо  было  быть  очень
осторожным.  Государыня  и  Великие  Княжны  имели  свои   фотографические
аппараты. Фотограф Ган  везде  сопутствовал  Их  Величествам,  проявляя  и
печатая  их  снимки.  У  Императрицы  были  большие  зеленые   альбомы   с
собственной золотой монограммой в углу; лежали они все в кабинете".
     Дни, проходившие в приятном однообразии,  заканчивались  в  11  часов
вечерним чаепитием. Иногда к чаю  приходил  в  12  часов  ночи  император.
"После чая Государь уходил писать свой дневник", отмечала Вырубова.  Затем
влезал в белый кафельный бассейн, в котором можно было плавать. Добравшись
до постели, обычно тотчас засыпал, если не  мешала  супруга,  продолжавшая
читать, хрустя печеньем.



                           11. "ОТМА" и АЛЕКСЕЙ

                            [ Глава отсутствует ]



                              12. МУКИ МАТЕРИ

     Гемофилия - недуг столь же  древний,  как  человеческое  общество.  С
древности до  нашего  времени  дошли  легенды  о  этой  зловещей  болезни,
называвшейся проклятием поколений. В Древнем Египте женщинам,  первенец  у
которых истекал  кровью  от  незначительного  пореза,  впредь  запрещалось
рожать. Талмуд запрещал  обрезание  в  еврейской  семье,  где  два  подряд
ребенка мужского пола умирали от кровотечения.
     Вследствие того, что  в  продолжение  последних  ста  лет  гемофилией
страдали представители царствующих домов Великобритании, России и Испании,
она получила название "королевской болезни". Ее также  называют  "болезнью
Габсбургов",  но  это  неверное  определение,   поскольку   ни   один   из
представителей этой династии не  страдал  подобным  недугом.  Гемофилия  и
поныне  остается  одной  из  самых  таинственных  и  коварных  хронических
болезней генетического характера. Но и до  сего  времени  ни  причина,  ни
способ лечения ее нам неизвестны.
     С  точки  зрения  медицины  это  сцепленное  с  полом  наследственное
нарушение  свертываемости  крови,  передающееся   по   женской   линии   в
соответствии  с  законом  Менделя.  Таким  образом,  хотя  именно  женщины
передают дефектный ген, сами они почти никогда не  болеют  этой  болезнью.
Недуг обычно поражает  только  мужчин.  Но  не  обязательно  всех  мужских
представителей какой-то одной семьи. И в  генетических,  и  в  клинических
категориях это недуг  капризный.  Члены  семьи,  представители  которой  в
прошлом страдали гемофилией, при рождении сына никогда не знают, будет  ли
он  поражен  болезнью.  Если  появляется  девочка,  никому   не   известно
наверняка, является ли она переносчиком гемофилии, до тех пор, пока она не
вырастет и у нее появятся собственные дети. Тайна  заключена  в  структуре
хромосом.  [(В  основе  проблемы  гемофилии   -   гены,   которые   выдают
биохимические  инструкции  телу  человека,  как  ему  расти  и   питаться.
Хромосомы  представляют  собой  элементы  клеток,  представляющие   собой,
пожалуй, наиболее сложные информационные системы. Они  определяют  роироду
каждой из триллионов чрезвычайно  специализированных  клеток,  из  которых
состоит  человеческий  организм.  Ученым  известно,  что  дефектный   ген,
вызывающий гемофилию, возникает на  одной  из  женских  половых  хромосом,
известных, как Х-хромосомы, однако им еще не  удалось  точно  локализовать
дефектный ген или установить механизм этого заболевания. Если  говорить  о
химической стороне проблемы, то большинство врачей полагают, что гемофилия
обуславливается отсутствием  какого-то  ингредиента,  возможно,  белкового
фактора, ответственного за свертываемость  крови.  Однако  один  известный
гематолог, доктор Леандро  Тоскантинс  из  Филадельфийского  университета,
считал, что гемофилия вызывается наличием какого-то лишнего ингредиента  -
ингибитора,  который  нарушает  свертываемость  крови.  Что  происходит  в
действительности, не знает никто.
     Есть основания ожидать, что гемофиликам сумеют помочь ученые, занятые
изучением структуры  хромосом.  Если  удастся  обнаружить  местонахождение
дефективного гена, а затем скорректировать или заменить его, то  гемофилия
станет  излечима.   Однако   медицинские   исследования   пока   не   дали
обнадеживающих результатов. До сих  пор  ученым  не  удалось  видоизменить
генетические характеристики каких-либо форм жизни, кроме бактерий.)]
     Хотя современной науке так и не удалось добиться заметных  успехов  в
определении  причин  или  разработать  методы  лечения  гемофилии,  ученые
собрали огромное количество статистических сведений о ней. Гемофилия,  как
оказалось, не знает ни географических, ни расовых границ, возникая на всех
континентах, среди самых разных народов. На каждые 10000 мужчин в  среднем
приходится один больной гемофилией.  В  США  имеется  100000  гемофиликов.
Теоретически недуг этот должен был бы поражать лишь те семьи,  где  прежде
были известны случаи заболевания. Однако у 40% всех больных  гемофилией  в
Соединенных Штатах в прошлой истории их  семей  не  было  зарегистрировано
случаев заболевания. Одним объяснением этому дает тот факт, что  дефектный
ген может затаиться и  дать  знать  о  себе  лишь  спустя  семь  -  восемь
поколений. Но, вероятнее всего, гены  подвергаются  спонтанным  изменениям
или мутациям. Чем обусловлены эти  мутации,  не  знает  никто.  По  мнению
некоторых исследователей,  они  вызываются  новыми  и  быстро  меняющимися
внешними факторами. Таковыми могут быть лекарства и  радиация.  Во  всяком
случае, количество их явно увеличивается.
     Самый известный случай спонтанной мутации  мы  наблюдаем  на  примере
клана королевы Виктории. Крохотная  волевая  женщина,  которая  в  течение
шестидесяти четырех лет правила Англией и приходилась бабушкой большинству
представителей царствующих домов Европы, была  передатчиком  гемофилии,  о
чем она узнала лишь после замужества. Самый младший из ее четырех сыновей,
принц Леопольд, герцог Олбени, страдал гемофилией. Переносчиками гемофилии
были две из пяти ее дочерей - принцесса Алиса и принцесса  Беатрис.  Когда
дочери Алисы и Беатрис  -  внучки  королевы  Виктории  -  вышли  замуж  за
представителей  царствующих  фамилий  России  и   Испании,   их   сыновья,
наследники обоих этих престолов, оказались поражены роковым недугом.
     Узнав, что ее собственный  сын  страдает  гемофилией,  королева  была
удивлена. Не поверив этому сообщению, королева Виктория заявила, что в  ее
семье подобной болезни никогда  не  бывало.  Действительно,  до  той  поры
гемофилия не проявляла себя. Налицо была спонтанная мутация  генетического
материала самой королевы или же Х-хромосомы,  переданной  ей  при  зачатии
отцом Виктории, герцогом  Кентским.  Как  бы  то  ни  было,  вскоре  после
рождения в 1853 году принца  Леопольда,  появились  безошибочные  симптомы
заболевания в виде шишек и кровоточащих ссадин. Когда  принцу  исполнилось
десять лет, во время бракосочетания одного из членов королевской семьи ему
поручили  присматривать  за  четырехгодовалым   племянником   Вильгельмом,
будущим германским кайзером, таким  же  упрямцем,  как  и  он  сам.  Когда
Леопольд принялся отчитывать непослушного мальчишку, тот ударил юного дядю
по ноге. Леопольд не получил  никаких  внешних  повреждений,  но  королева
Виктория рассердилась. Принц Леопольд вырос высоким,  умным,  влюбчивым  и
своенравным юношей. В продолжение всего детства  и  отрочества  из-за  его
своеволия у принца то и  дело  возникали  внутренние  кровоизлияния.  Дело
кончилось хронической хромотой. В  1868  году  в  "Британском  медицинском
журнале" появилось сообщение об одном из такого рода  несчастных  случаев:
"его королевское высочество... который прежде был полон  сил  и  здоровья,
последнюю неделю страдает от серьезного кровоизлияния. Вследствие  большой
потери крови он доведен до крайней степени истощения". В 1875 году,  когда
Леопольду было двадцать два года, в том же журнале указывалось: "Поскольку
принц издавна склонен к  сильным  кровотечениям,  он  требует  постоянного
медицинского наблюдения и заботливого ухода... Он находится в  руках  лиц,
которые  следят  за  ним  с   самых   пеленок,   превосходно   осведомлены
относительно особенностей его организма и обладают надлежащими  познаниями
в области медицины".
     Реакция матери была типичной для родителей больных гемофилией  детей.
Королева, чрезвычайно привязанная к сыну, волновалась за него, нянчилась с
ним, чересчур его опекала, твердя, что  нужно  быть  осторожным.  Зачастую
между ними происходили конфликты.  Она  наградила  его  орденом  Подвязки,
когда принцу исполнилось всего пятнадцать лет -  в  гораздо  более  раннем
возрасте, чем его братьев, "поскольку он умен не по годам  и  поскольку  я
желаю поощрить его и  утешить,  чтобы  компенсировать  многочисленные  его
лишения  и  разочарования".  Когда  Леопольду  было  двадцать  шесть  лет,
королева уведомила своего премьера-министра Бенджамина Дизраели о том, что
принц не сможет представлять ее при открытии Австралийской  выставки,  как
просил премьер. Говоря о себе в третьем лице,  королева  писала:  "Она  не
может отправить своего сына, у которого столь хрупкое здоровье  и  который
раза четыре или пять одной  ногой  стоял  в  могиле  (курсив  королевы)  и
который каждые несколько месяцев  оказывается  прикованным  к  постели,  в
столь далекий путь. Иначе он окажется в чуждых ему климатических условиях,
подвергаясь опасностям, каковых он, может быть,  не  сумеет  избежать.  Но
даже в том случае, если он не пострадает, ужасная тревога за  него,  какую
будет испытывать королева, лишит ее сил,  необходимых  для  выполнения  ею
своих обязанностей, как монарха и может подорвать ее здоровье".
     Постоянно сталкиваясь со стараниями  родительницы  оградить  сына  от
всяческих опасностей, Леопольд стремился найти себе какие-то иные занятия.
Его старший брат, Берти, принц Уэльский, рекомендовал  королеве  назначить
Леопольда   командиром   Балморалских   Волонтеров   -   военной    части,
расквартированной неподалеку от королевского замка в Шотландии.  Опасаясь,
что младший сын повредит больное колено, королева  отклонила  предложение,
после чего Леопольд вообще перестал ездить в  Балморал.  После  того,  как
королева Виктория попыталась запретить сыну покидать Букингемский  дворец,
где он жил на втором этаже, Леопольд сбежал  в  Париж  и  пробыл  там  две
недели. В возрасте двадцати девяти лет, к  изумлению  родительницы,  принц
нашел себе немецкую принцессу, Елену  Вальдекскую,  которая  не  побоялась
недуга и готова была к браку с Леопольдом. Они жили счастливо два года,  и
молодая жена родила ему дочь. Когда  Елена  забеременела  во  второй  раз,
Леопольд упал, несильно ударившись при этом головой, и в возрасте тридцати
одного года  скончался  от  кровоизлияния  в  мозг.  Погоревав  о  сыне  и
осиротевшей его семье, королева записала в своем  дневнике:  "Дорогой  мой
Леопольд... Мы ничего не могли с ним поделать... Он постоянно стремился  к
тому, чем не мог обладать... и стремление это в нем не ослабевало, а  лишь
усиливалось".
     Принц Леопольд, первый в  семействе  английской  королевы  гемофилик,
приходился дядей русской императрице  Александре  Федоровне.  Выходит  все
пять его сестер были потенциальными  передатчиками  болезни,  однако  лишь
Алиса и Беатрис передали ген-мутант  своему  потомству.  Из  восьми  детей
принцессы Алисы две девочки - Аликс и Ирен - были передатчиками гемофилии.
Фритти, один из сыновей  Алисы,  брат  Аликс,  страдал  гемофилией.  Когда
ребенку было два года, у него трое суток шла кровь  из  порезанного  ушка.
Год спустя Фритти с братом Эрнстом, вбежал утром в спальню  матери,  когда
та еще спала. Высокие, до самого  пола,  окна,  были  распахнуты  настежь.
Фритти споткнулся и с шестиметровой высоты упал на каменную террасу. Кости
остались целы. Сначала все решили, что ребенок лишь  испугался,  отделался
ушибами. Однако произошло кровоизлияние в мозг и к ночи Фритти не стало.
     Когда умер брат, Аликс было всего годик, а когда скончался  Леопольд,
- двенадцать. Ни первая, ни вторая смерть не подействовали на нее заметно.
Впервые она поняла, что такое гемофилия, когда заметила ее симптомы у двух
своих племянников, двух из четырех сыновей старшей сестры  Ирен  и  принца
Генриха Прусского. Один из них, четырехлетний принц Генрих младший,  умер,
по-видимому, от потери крови в 1904 году незадолго до рождения цесаревича.
В продолжение короткой жизни мальчика болезнь его  скрывали,  очевидно,  с
целью утаить тот факт, что кто-то из членов германской императорской семьи
страдал этим недугом. Старший брат, принц Вольдемар, дожил  до  пятидесяти
шести лет и скончался в 1945 году.
     Проявление гемофилии у дяди, брата и племянников должно было  навести
императрицу на мысль, что она сама может  оказаться  носителем  дефектного
гена. Генетический закон был давно уже известен. Он  был  открыт  доктором
Джоном  Конрадом  Отто  из  Филадельфийского  университета  и  подтвержден
доктором Христианом Нассе, профессором Боннского университета. В 1865 году
австрийский  монах  и  ботаник  Грегор  Иоганн   Мендель,   на   основании
двадцатипятилетнего   опыта   скрещивания   гороха,   вывел   свой   закон
наследственности. В 1876 году французский  доктор  Грандидье  заявил,  что
"никому из членов семейств, среди которых обнаружены  больные  гемофилией,
не рекомендуется вступать в  брак".  А  в  1905  году,  год  спустя  после
рождения Алексея Николаевича, житель  Нью-Йорка  доктор  М.Литтен,  хорошо
изучивший этот недуг, подчеркивал необходимость присмотра  за  страдающими
гемофилией мальчиками во  время  их  игр  и  требовал  запретить  телесные
наказания по отношению  к  ним.  Страдающие  этим  недугом  лица,  которые
располагают  средствами,  -  указывал  он,  -  должны  заниматься  учеными
профессиями; если это студенты, им нельзя участвовать в дуэлях".
     Тогда почему же так поразило императрицу открытие, что сын  ее  болен
гемофилией?
     По мнению покойного британского  генетика  Дж.Б.С.Холдейна,  одна  из
причин могла состоять в  том,  что,  хотя  закон  наследственности  знаком
ученым,  подобные  сведения  не  проникали  в  замкнутый  мир  королевских
семейств. "Возможно, - писал Холдейн, - Николай Александрович знал, что  у
его невесты были страдающие гемофилией братья, хотя ни в  дневниках  ни  в
письмах царя об этом не  упоминается,  однако,  благодаря  односторонности
полученного им образования, он не придавал данному обстоятельству никакого
значения.  Возможно,  также,  что  его  близкие  или  их  доверенные  лица
консультировались с врачами. Мы не знаем и наверняка никогда не  узнаем...
рекомендовал ли лейб-медик не  вступать  в  брак  с  этой  невестой.  Если
какое-то медицинское светило, далекое от придворных кругов, и захотело  бы
предупредить  Николая  Александровича  об  опасностях,   которыми   чреват
намечавшийся брак, вряд ли он  посмел  бы  уведомить  будущего  императора
лично или же через печать.  Монархов  тщательно  оберегают  от  неприятных
реалий жизни... Гемофилия  цесаревича  явилась  иллюстрацией  той  бездны,
которая пролегает между троном и действительностью".
     По словам Холдейна, нет  оснований  предполагать,  что  государь  или
императрица когда-либо изучали законы генетики с целью выяснить, насколько
вероятно появление у них страдающего гемофилией сына. Почти наверняка  оба
положились на волю Божью. Таким же, по-видимому, было и отношение королевы
Виктории,  которая  вряд  ли  понимала,  каким  образом  действует   закон
наследственности при передаче  болезни,  которая  по  ее  вине  передалась
стольким ее родственникам. Когда один из внуков королевы умер  в  детстве,
она лишь записала: "Похоже, семью нашу преследует  этот  ужасный  недуг  -
наихудший из всех мне известных".
     Если до замужества Александру Федоровну окружали  больные  гемофилией
родственники, то же самое можно сказать и о большинстве других европейских
принцесс. Потомство королевы Виктории было настолько  многочисленным  -  у
нее было девять детей и тридцать четыре внука и внучки - что дефектный ген
распространился повсюду. Когда заходила речь о  браке  и  рождении  детей,
представители королевской семьи относились к  гемофилии  так,  словно  это
столь  же  неизбежное  зло,  как  дифтерит,  воспаление  легких,  оспа   и
скарлатина. Даже наследники престола не чурались  женщин,  в  которых  они
видели своих будущих супруг, по той лишь причине, что в роду  у  них  были
больные гемофилией. К примеру, еще  до  того,  как  Николай  Александрович
добился  благосклонности  Аликс,   ее   взаимностью   пытался   заручиться
английский принц Альберт-Виктор. Если бы тот не умер, именно  он  стал  бы
королем, а не его младший брат, будущий  Георг  V.  А  если  бы  сочетался
браком с Аликс,  то  гемофилия  проникла  бы  и  в  эту  ветвь  английской
королевской семьи. Кайзер Вильгельм II был со  всех  сторон  окружен  этим
недугом. Сам он, как и шестеро его  сыновей,  убереглись  от  болезни,  но
жертвами ее пали его дяди и два племянника. Вильгельм II в свое время  был
влюблен в Эллу, старшую сестру Аликс. Выйди  Элла  замуж  не  за  великого
князя Сергея Александровича (брак их оказался бездетным), а за Вильгельма,
то и у германского императора, возможно, появился  бы  больной  гемофилией
наследник.
     В те времена в семьях, в том числе и в семьях  монархов,  было  много
детей, и пока они росли, случалось, что  один  или  два  из  них  умирали.
Смерть ребенка всегда была бедой, но жизнь все равно продолжалась.  Однако
с Александрой  Федоровной  дело  обстояло  иначе.  Малейшая  угроза  жизни
младшего сына воспринималась государыней как трагедия - причем  не  только
для нее лично, но также и для династии и всей великой державы.  Почему  же
так произошло?
     Важно  понять,  что  означало  для   императрицы   рождение   Алексея
Николаевича. Самым большим ее  желанием  было  дать  самодержавной  России
наследника престола. За десять лет замужества она подарила супругу четырех
дочерей - здоровых, очаровательных, любимых. Но мальчика все не было.  При
Петре I и Екатерине II, престол мог наследоваться как по женской, так и по
мужской  линии.  Однако  сын   Екатерины   II,   Павел   I,   ненавидевший
родительницу, изменил законодательство о престолонаследии  таким  образом,
чтобы трон переходил лишь к наследнику мужского пола. таким образом,  если
бы у царствующей императрицы не появилось сына, то престол унаследовал  бы
вначале младший  брат  императора,  Михаил  Александрович,  а  после  него
перешел бы к семейству его дяди, великого князя Владимира  Александровича.
Всякий раз, как государыня оказывалась в интересном положении, она  истово
молила Господа даровать ей сына. Но Бог, казалось, не  слышал  ее  молитв.
Когда родилась четвертая дочь, Анастасия Николаевна, царь вышел из  дворца
в парк, чтобы скрыть свое разочарование. Поэтому рождение сына явилось для
матери не просто появлением еще  одного  ребенка.  Нет,  это  был  апофеоз
семейного счастья. Результат долгих часов, проведенных в  молитве.  Символ
Божьего благословения, ниспосланного  ей  самой,  ее  супругу  и  русскому
народу.
     Все, кто видел императрицу в первые месяцы после рождения наследника,
были удивлены выражением счастья на ее  лице.  "На  руках  Государыни  был
наследник, - писала А.А. Вырубова. - Я была поражена его  красотой...  вся
головка в золотых кудрях, огромные синие глаза, белое кружевное платьице".
Пьер Жильяр,  впервые  увидев  цесаревича,  писал:  "В  ней  (императрице)
светилась  нескрываемая  радость   матери,   которая   увидела,   наконец,
исполнившимся свое самое  дорогое  желание;  она  гордилась  и  радовалась
красоте своего ребенка. В то время, действительно, царевич  был  одним  из
самых  прелестных  детей,  какого  можно  было  себе  представить,  с  его
прекрасными светлыми кудрями и большими серо-голубыми глазами, оттененными
длинными загнутыми ресницами.  Он  имел  свежий,  розовый  вид  совершенно
здорового ребенка и, когда он улыбался, на его полных щеках вырисовывались
две маленькие ямочки".
     Государыня так долго ожидала и так горячо  молила  Бога  даровать  ей
сына, известие о болезни наследника поразило ее, словно гром средь  ясного
неба. С той поры для императрицы началась беспросветная жизнь, уготованная
всем  матерям,  чьи  дети  поражены  этим  недугом.  Видеть,  какие   муки
испытывает любимый ребенок, не в силах ничем помочь ему - что  может  быть
страшнее для женщины! Как всякий другой ребенок, Алексей Николаевич  искал
защиты у родительницы. Когда происходило кровоизлияние в сустав, и  адская
боль заставляла его забыть обо всем на свете, ребенок находил в себе  силы
прошептать: "Мама, помоги,  мама,  помоги!"  Каждый  крик  мальчика  ножом
вонзался в материнское сердце.
     Еще более тяжким для государыни испытанием,  чем  кровотечения,  была
неопределенность, повисшая над  ее  головой,  словно  дамоклов  меч.  Если
ребенок поражен какой-то иной хронической болезнью, он может  страдать,  а
мать  мучиться,  но   со   временем   оба   как-то   приспосабливаются   к
действительности. Когда же речь идет о  гемофилии,  положение  безвыходно.
Еще минуту назад ребенок  беззаботно  играл.  А  минуту  спустя  он  может
упасть, получив травму, и он оказывается на краю  могилы.  Может  получить
травму головы, носа, полости рта, почек, суставов, мышц.
     Естественной реакцией  государыни,  как  и  королевы  Виктории,  была
излишняя опека ребенка. В испанской королевской семье  больных  гемофилией
детей, перед прогулкой в парке, облачали в подбитые  ватой  костюмы,  а  к
деревьям привязывали подушки. Александра Федоровна нашла иной  выход:  она
приставила к сыну двух матросов, которые ни на минуту не спускали  с  него
глаз. Однако, как указал ей Жильяр, такая опека подтачивала бы  в  ребенке
уверенность  в  собственных  силах,   превратила   бы   его   в   лишенную
самостоятельности и воли личность. И тогда государыня проявила мудрость  и
отвагу. Она удалила обоих  матросов,  предоставив  сыну  самому  совершать
промахи, принимать собственные решения и - если уж на то пошло - падать  и
получать ушибы. Однако, решив пойти на риск, императрица взвалила на  себя
еще одно бремя - бремя вины, если случится беда.
     Нагрузка оказалась невыносимой для бедной матери.  Она  не  знала  ни
минуты покоя. Лишь когда ребенок  спал,  можно  было  вздохнуть  свободно.
После длительного напряжения императрица  чувствовала  себя  обессилевшей.
Она испытывала ту же усталость, какую испытывают бойцы  на  фронте.  Когда
это происходит, их с передовой отводят на  отдых  в  тыл.  Но  для  матери
больного гемофилией ребенка передышки не бывает. Битва идет  постоянно,  и
поле битвы - повсюду.
     Для женщины гемофилия означает одиночество. Вначале, при появлении на
свет больного младенца, мать начинает  отчаянно  бороться.  Ведь  есть  же
какой-то специалист, который скажет, что  допущена  ошибка  в  определении
недуга, что спасение рядом, рукой подать. Она обращается к одному врачу за
другим. И один за другим  те  печально  качают  головой.  Особое  ощущение
защищенности, какую испытываешь  в  присутствии  доктора,  исчезает.  Мать
сознает, что она одна.
     Смирившись, мать начинает думать, что так оно и  лучше.  Посторонние,
занятые своими мелочными заботами, кажутся ей холодными и бесчувственными.
Поскольку окружающие не могут помочь и понять, бедная женщина замыкается в
себе. Прибежищем ее становится  семья.  Здесь  ей  незачем  скрывать  свои
тревоги, нет нужды отвечать на вопросы и притворяться. Подлинным миром для
матери становится  ее  собственный  внутренний  мир.  Так  произошло  и  с
государыней, уединившейся в  Царском  Селе.  Пытаясь  преодолеть  тоску  и
разочарование, которые нередко охватывали ее, она решила найти поддержку и
утешение в  религии.  Русская  православная  церковь  взывает  к  чувствам
христианина, огромное значение придается здесь целительной силе  искренней
веры и горячей молитвы. Поняв, что доктора не  в  силах  помочь  ее  сыну,
императрица решила вымолить у Бога чудо, надеяться на которое не позволяли
ей доктора. "Господь справедлив", - заявила она, вновь  и  вновь  страстно
моля Его сжалиться.
     Долгие часы проводила государыня в молельне рядом со  своим  будуаром
или же  в  дворцовой  церкви,  в  полутемном  помещении,  убранном  шитыми
тканями. Но больше всего она любила молельню в пещерном храме Федоровского
Государева  собора,   построенного   рядом   с   Александровским   парком,
прихожанами которого были, в основном, дворцовые  служащие  и  собственный
конвой императора. Здесь,  оставаясь  в  одиночестве,  она  опускалась  на
каменные плиты и при свете лампад молила Бога о здравии сына.
     Когда Алексей  был  здоров,  в  душе  у  матери  вспыхивала  надежда.
"Господь услышал меня", - восклицала она. Годы шли. Один приступ гемофилии
следовал за другим, но Александра Федоровна отказывалась верить,  что  Бог
оставил ее. Она просто решила, что недостойна чуда. Бедную женщину терзало
чувство вины: ведь это она передала болезнь сыну. Очевидно,  внушала  себе
императрица, поскольку она послужила орудием пыток,  которым  подвергается
ее сын, ей не стать орудием спасения ребенка. Раз Бог отверг  ее  молитвы,
нужно найти того, кто ближе к Богу, кто станет ее ходатаем перед Господом.
Когда в  Петербурге  появился  Григорий  Распутин,  сибирский  крестьянин,
которому  молва  приписывала  славу  чудотворца,  государыня  решила,  что
Всевышний дал ей ответ.
     У большинства, оказавшихся  в  тисках  страха  и  неведения,  молодых
матерей, дети которых больны гемофилией, надежды на облегчение участи мало
и на помощь не всегда следует рассчитывать. Самая  большая  поддержка,  на
которую может рассчитывать оказавшаяся в столь  затруднительном  положении
женщина, это любовь и сочувствие супруга. И государь оказался  на  высоте.
Не было мужа, который относился бы к жене с большей предупредительностью и
состраданием или уделял бы больше времени и внимания больному ребенку, чем
Николай II. Независимо от того, какими качествами обладал последний  царь,
как монарх, его поведение как супруга и отца будет  служить  примером  для
многих поколений.
     Вторым источником сил, какие может черпать мать  больного  гемофилией
ребенка, может явиться сочувствие друзей. Тут  у  государыни  обстояло  не
совсем благополучно. С людьми она  сходилась  трудно.  Друзья  ее  детства
остались в Германии, а когда  она  приехала  в  Россию  двадцатидвухлетней
девушкой, то оказалась в изоляции. И до рождения наследника императрица не
жаловала высший свет с его чересчур веселыми  балами  и  никчемной  жизнью
двора. Ну, а после появления на свет сына она была поглощена  собственными
заботами,  и  жизнь,  свойственная  женщине,  занимавшей   ее   положение,
показалась бы ей еще более праздной и суетной. Императрицу не интересовало
общество модных дам с их пустопорожней  светской  болтовней.  Ей  хотелось
обрести простое верное сердце.  Сердце  друга,  с  которым,  вопреки  всем
преградам, можно поделиться своими страхами, мечтами и чаяниями.
     Как-то раз в письме к княгине Марии Барятинской,  одной  из  немногих
подруг, появившихся у Александры Федоровны после  приезда  в  Россию,  она
призналась, что надеется найти в своих друзьях: "Чтобы стать самой  собою,
мне нужен преданный  друг.  Я  не  создана  для  того,  чтобы  блистать  в
обществе. У меня  нет  таланта  вести  пустые  разговоры  или  острить.  В
человеке мне нравится его внутренняя сущность. Именно это привлекает  меня
в людях. Ты же знаешь, я из тех, кто любит проповедовать. Я хочу  помогать
ближним, бороться и нести свой крест".
     Это стремление помочь ближним в борьбе за жизнь, помочь им нести свой
крест объяснялось в известной мере собственными ее неудачами. Ничто так не
разочаровывает и подрывает веру в себя, как невозможность, несмотря на все
старания, что-либо изменить. Родительницы  детей,  страдающих  гемофилией,
очень часто испытывают непреоборимое желание  помогать  тем,  кому  они  в
состоянии помочь. В отличие от гемофилии, в мире  есть  много  недугов,  с
которыми можно бороться. Помогая другим,  императрица  пыталась  сохранить
собственную веру и душевное здоровье.
     Одной из тех, кому оказывала поддержку императрица,  была  грузинская
княжна Соня Орбелиани. Приехавшая в  1898  году  в  Петербург  в  возрасте
двадцати трех лет, невысокого  роста,  белокурая,  жизнерадостная  девушка
была отличной спортсменкой и превосходной музыкантшей. Императрица  любила
Соню за ее ум и веселый нрав, но после того, как в результате  несчастного
случая во время поездки императорской семьи  в  Дармштадт,  Соня  упала  и
стала калекой, государыня стала принимать в ней  особое  участие.  Оставив
все дела, не обращая внимания на  упреки  дармштадтских  родных  и  свиты,
императрица стала ухаживать за больной  фрейлиной.  Соня  получила  травму
позвоночника, болезнь оказалась неизлечимой. Но в продолжение целых девяти
лет, которые  еще  прожила  молодая  женщина,  царица  делала  все,  чтобы
скрасить жизнь калеки.
     "Государыня оказывала  ей  огромную  моральную  поддержку,  -  писала
фрейлина императрицы, баронесса Буксгеведен, на  глазах  которой  все  это
происходило. - Именно она сумела внушить обреченной женщине, знавшей,  что
ее ждет, это удивительное чувство христианского смирения. Благодаря  этому
она не только терпеливо переносила страдания, но и  продолжала  оставаться
такой  же  жизнерадостной  и  жизнелюбивой.  Не  заботясь  о   собственном
здоровье, за девять лет государыня ни разу не поднималась к  своим  детям,
не заглянув в Сонины комнаты,  находившиеся  рядом  с  половиной,  которую
занимали  великие  княжны.  Когда  болезнь  Сони  обострялась,  государыня
посещала ее несколько раз в день, а то и ночью. И  родная  мать  не  могла
быть более заботливой и любящей. Для Сони заказывались специальные коляски
и особые приспособления с тем, чтобы она могла жить такой же  полнокровной
жизнью, как и все... Соня сопровождала государыню повсюду".
     Скончалась Соня Орбелиани в 1915 году в царскосельском  госпитале,  в
котором  императрица  вместе  с  двумя   старшими   дочерьми   проработала
хирургической сестрой всю войну,  ухаживая  за  ранеными,  прибывавшими  с
фронта.  На  панихиду  царица  пришла  в  одежде  сестры  милосердия,   не
переодевшись в черное траурное платье. "Так я словно ближе к ней, чувствую
себя в большей степени человеком и в меньшей - императрицей", -  объяснила
она. Государыня допоздна сидела у  гроба,  глядя  на  умиротворенное  лицо
Сони, и гладила ее золотистые волосы. Когда императрицу позвали домой, она
сказала: "Оставьте меня. Хочу побыть с Соней еще немного".
     Соня Орбелиани походила на тот  идеал  задушевного  друга,  каким  он
рисовался государыне. Но даже Соне не удалось исчерпать огромных  сокровищ
души царицы. Помимо своих близких  единственным  человеком,  которому  она
всецело  открылась,  была  грузная,  круглолицая  молодая  женщина,   Анна
Вырубова.
     Анна Александровна Вырубова, урожденная Танеева, была  на  двенадцать
лет  моложе  государыни.  Отец  ее   обер-гофмейстер   Александр   Танеев,
композитор, и был управляющим дворцовой канцелярией.  В  доме  у  Танеевых
бывали государственные министры, художники,  музыканты  и  светские  дамы.
Сама Анна посещала привилегированные танцевальные классы, где ее партнером
бывал князь  Феликс  Юсупов,  принадлежавший  к  самой  богатой  в  России
дворянской семье.
     Анна Танеева, которой тогда было 17 лет,  в  1901  году  заболела,  и
императрица навестила  ее  в  больнице.  То  было  одним  из  обычных  для
государыни посещений, но романтичная девушка была  поражена  заботливостью
государыни.   С    тех    пор    Анна    стала    пламенной    сторонницей
двадцатидевятилетней царицы.  После  того,  как  девушка  выздоровела,  ее
пригласили во дворец. Выяснилось, что она хорошо поет и  играет.  Вырубова
позднее  писала:  "Государыня  и  я  брали  уроки   пения   у   профессора
Консерватории И.А. Ирецкой. У Императрицы было чудное контральто,  у  меня
высокое сопрано, и мы постоянно вместе  пели  дуэты.  Ирецкая  говорила  о
голосе Императрицы, что она могла бы им зарабатывать хлеб".
     Неудачное замужество Анны Александровны лишь  укрепило  привязанность
двух женщин. Хотя Анна Танеева была чересчур полной и рыхлой, у  нее  были
ясные голубые глаза, красивые губы и доверчивый,  милый  нрав.  "Полная  и
розовая, вся  в  пушистых  мехах,  она  как  будто  преувеличенно  ласково
смотрела на нас, детей, и не очень нам понравилась,  "  -  писала  Татьяна
Мельник-Боткина. В 1907 году за Анной начал ухаживать  лейтенант  Вырубов,
участник  Цусимского  сражения.  Анне  он  не  нравился,  но   императрица
уговорила  ее  принять   предложение.   Анна   согласилась.   На   свадьбе
присутствовали царь  и  императрица.  Но  спустя  несколько  месяцев  брак
расстроился.  Вырубова  вспоминала:  "Брак  с   самого   начала   оказался
неудачным... Мой  бедный  муж  страдал  наследственной  болезнью.  Нервная
система мужа была сильно потрясена после Японской войны и гибели  флота  у
Цусимы".
     Александра  Федоровна  сочла  себя  повинной  в   семейной   трагедии
Вырубовой и большую часть свободного времени стала  проводить  в  обществе
новой  подруги  -  этой  романтической  и  одинокой  натуры.  Летом   Анну
пригласили отправиться вместе с царской семьей в двухнедельное плавание  в
финских шхерах на борту императорской яхты "Штандарт". Женщины сидели днем
на палубе, а вечером, спустившись в салон, при свете  лампы,  рассказывали
друг  другу,  что  у  них  накопилось  на   душе.   Александра   Федоровна
рассказывала о детстве, о том, какие у нее были радужные ожидания, как она
почувствовала, что ее в России не  любят,  делилась  тревогами  за  судьбу
сына. Разговоры эти,  по  словам  Вырубовой,  сблизили  обеих,  завязалась
преданная дружба, какая  бывает  только  между  женщинами.  Узы  ее  стали
настолько прочны, что они могли сидеть молча часами, без слов понимая друг
друга. Тревоги унялись, раны  были  залечены,  доверие  восстановлено.  По
словам Вырубовой, офицеры яхты говорили, что она "проломила стену, столько
лет окружавшую Государыню". Она вспоминала: "Государь сказал мне, прощаясь
в конце плавания: "Теперь вы абонированы ездить с нами". Но  дороже  всего
были мне слова Государыни: "Благодарю Бога, что он послал мне друга".
     И с той поры А. Вырубова всю свою жизнь связала с  государыней.  Если
по той или иной причине та не могла принять  ее  день  или  два,  Вырубова
начинала дуться. И тогда императрица  принималась  над  нею  подтрунивать,
называя  ее  "наш  большой  ребенок",  "наша  маленькая  дочурка".   Чтобы
очутиться ближе к дворцу,  Анна  переехала  в  небольшой  дом  в  каких-то
двухстах метрах от царской  резиденции.  Это  было  летнее  строение,  без
фундамента, и зимой из щелей страшно дуло. А.Вырубова  писала:  "Когда  Их
Величества приезжали вечером к чаю, Государыня привозила в кармане  фрукты
и конфеты, Государь "шерри-бренди". Мы тогда сидели с ногами  на  стульях,
чтобы не мерзли ноги. Их Величеств забавляла простая  обстановка.  Сидя  у
камина, пили с сушками чай,  который  приносил  мне  мой  верный  слуга...
Помню, как Государь, смеясь, сказал потом, что после чая у меня  в  домике
он согрелся только у себя в ванной".
     Если Вырубова не принимала августейших посетителей у себя  в  домике,
то сама отправлялась во дворец. Придя туда после обеда, вместе  с  членами
императорской семьи она решала крестословицы, принимала участие в играх  и
громкой читке. В разговоре  она  редко  касалась  политики  или  выдвигала
какую-то  оригинальную  точку  зрения,  предпочитая   разделять   взгляды,
выражаемые царем или императрицей. Если супруги расходились  в  чем-то  во
мнениях, она, стремясь никого не обидеть,  все-таки  вставала  на  сторону
государыни.
     В отличие от большинства царских фавориток, ничего, кроме внимания  и
любви  Вырубова  не  искала.  Она  была  лишена  честолюбия.  Никогда   не
появлялась на придворных церемониях, не требовала наград, званий или денег
для себя или  своих  близких.  Иногда  государыня  дарила  ей  платье  или
несколько сотен рублей, но, как правило, Анна возвращала подарки назад. Во
время первой мировой войны 100 000 рублей, выплаченных ей железной дорогой
в качестве компенсации за увечье, Вырубова истратила на устройство  одного
из лазаретов в Царском Селе.
     В  придворном  обществе,  где  зависть,   интриги,   личные   амбиции
проявлялись так заметно, А.Вырубова раздражала  многих.  Одни  насмехались
над ее непривлекательной внешностью и простодушием, другие  полагали,  что
российская  императрица  достойна  более  подходящей  наперсницы.  Великие
княгини, которых никогда не приглашали в царский дворец, возмущались  тем,
что смахивающая на простолюдинку Вырубова целые вечера  проводит  в  кругу
императорской семьи. Французский посол в России Морис Палеолог был  просто
шокирован обыденной внешностью фрейлины. Он писал: "Какая странная особа!..
У нее нет никакого официального звания... Физически она неповоротлива,
с круглой головой, с мясистыми губами,  с  глазами  светлыми  и  лишенными
выражения, полная, с ярким  цветом  лица...  Она  одевается  с  совершенно
провинциальной простотой".
     Но те самые  качества,  за  которые  придворные  презирали  Вырубову,
привлекали в ней императрицу. Если остальные думали лишь о себе самих,  то
Анна была бескорыстна, что выгодно отличало ее в глазах императрицы. Она и
слышать не хотела тех, кто критиковал ее юную подопечную.  Когда  Вырубова
видела в ком-то нерасположение к себе и сообщала об этом царице,  та  лишь
удваивала внимание к своей подруге. Императрица отказалась дать  Вырубовой
официальную должность, что позволило бы ей полнее включиться в  придворную
жизнь. Вырубова рассказывает: "Герцог Гессенский говорил Государыне, чтобы
мне дали официальное место при дворе: тогда-де разговоры умолкнут,  и  мне
будет  легче.  Но  Государыня  отказала,  говоря:   "Неужели   Императрица
Всероссийская не имеет права иметь друга!"
     Позднее, во время войны, когда царица  стала  играть  важную  роль  в
политической  жизни  государства,  дружба  Александры  Федоровны  и   Анны
Вырубовой приобрела политическую окраску. Поскольку на Вырубову  смотрели,
как на наперсницу императрицы, каждый ее жест, каждое слово  привлекали  к
себе всеобщее внимание и становились предметом пересудов. Справедливо  или
нет, но взгляды, деятельность, вкусы и ошибки Вырубовой в глазах  общества
ассоциировались с личностью императрицы. Обстоятельство это  имело  особое
значение  в  связи  с  безоглядной   преданностью   Вырубовой   сибирскому
"чудотворцу" Григорию Распутину, чье влияние  на  царя  и  императрицу  а,
следовательно, и на жизнь России превзошло со временем все  границы.  Анна
встретила Распутина, когда  тот  только  что  появился  в  Петербурге.  Он
предсказал, что брак ее будет неудачным, и Вырубова решила, что перед  нею
человек, угодный Богу. В уверенности, что Распутин сможет облегчить тяжкое
бремя, лежащее на плечах государыни, А.Вырубова стала самой преданной  его
сторонницей. Именно  Вырубова  устраивала  встречи  царицы  со  "старцем".
Носила записки и  ежедневно  телефонировала  Распутину.  Была  его  верным
глашатаем и внушала царице его взгляды. Сама же Анна  никаких  собственных
мнений  не  выражала  и  никаких  действий  не  предпринимала.  Все,   кто
сталкивались с нею лично - министры, послы, даже секретарь Распутина  -  в
один  голос  заявляли,  что  она  была  передаточным  каналом,   идеальной
грамофонной пластинкой, что сама она ничего не понимала в делах.
     Тем не менее в бурные дни, кульминационным пунктом  которых  явилось,
падение монархии, простушку Вырубову обвинили в  том,  что  она  оказывала
важное политическое влияние на государя и императрицу. Ходили  слухи  один
чудовищнее другого, будто во дворце происходят  отвратительные  оргии.  Ее
обвинили в том, что она подговаривала Распутина воздействовать на  царя  с
помощью гипноза или наркотических средств. Утверждали, что  и  государь  и
"старец" были ее любовниками, причем предпочтение  отдавалось  последнему.
Смешно сказать, но как аристократы, так и революционеры  повторяли  о  них
одни и те же байки с одинаковым удовольствием и  одинаково  повизгивая  от
возмущения. После  отречения  царя  Анна  Вырубова,  над  головой  которой
сгустились   тучи,   была   арестована   министром   юстиции    Временного
правительства Александром Керенским. Позднее, когда ее  решили  судить  за
"политическую деятельность", Вырубова стала  оправдываться  и  прибегла  к
единственному доступному ей способу  защиты.  Она  потребовала  проведения
медицинской экспертизы. Такая экспертиза была проведена в мае  1917  года,
и, к удивлению всего  населения  страны,  Анна  Вырубова,  покрывшая  себя
недоброй славой наперсниц императрицы, оказалась девственницей.
     Эмоциональные нагрузки, которые из года в год приходилось выдерживать
государыне, стали все заметнее сказываться на ее  здоровье.  Еще  девочкой
она страдала от острых невралгических болей в спине  и  ногах.  В  течение
первых шести лет замужества у нее было четверо  тяжелых  родов.  Борьба  с
недугом сына истощила  ее  эмоционально  и  физически.  Во  время  болезни
ребенка государыня, не щадя себя, днем и ночью сидела у его изголовья.  Но
когда опасность оставалась позади, императрица, обессилев, оказывалась  на
несколько недель прикованной  к  постели  и  могла  передвигаться  лишь  в
кресле-коляске. В 1908 году, когда сыну было  четыре  года,  у  государыни
появились  симптомы  заболевания,  которое   она   охарактеризовала,   как
"расширение сердца". У Александры Федоровны появилась  одышка,  она  стала
быстро уставать. Царица действительно стала больной  женщиной,  вспоминала
великая княгиня Ольга Александровна, сестра императора. "Дышала она быстро
и, по-видимому, с болезненным усилием. Я часто замечала, что у нее  синеют
губы. Постоянная тревога о здоровье цесаревича окончательно  подорвала  ее
здоровье. Доктор Боткин, который ежедневно приходил к императрице в девять
утра и пять часов пополудни, с целью прослушать ее  сердце,  спустя  много
лет, уже в сибирской  ссылке,  объяснил  одному  офицеру,  что  государыня
унаследовала  фамильную  болезнь  кровеносных  сосудов,  которая  зачастую
приводила к "прогрессирующей истерии". Выражаясь  современным  медицинским
языком, у императрицы наблюдались  симптомы  психосоматического  свойства,
обусловленные тревогой за здоровье сына.
     Государыня сама жаловалась на собственное здоровье. В 1911  году  она
писала прежней своей наставнице, мисс Джексон: "Почти все  время  болею...
Дети растут быстро... Я отправляю их вместе с их отцом на смотры  воинских
частей. Однажды они присутствовали на завтраке среди военных...  поскольку
я не могла поехать с ними; они должны привыкнуть заменять меня, так как  я
редко где бываю теперь. А если куда и выезжаю, то после этого долго  болею
- у меня слабость сердечной мышцы".
     Сестре  своей,   принцессе   Виктории   Баттенбергской,   императрица
сообщала: "Не думай, что слабое мое  здоровье  волнует  лично  меня.  Меня
тревожит то, что из-за меня беспокоятся  мои  близкие  и  что  я  не  могу
выполнять свои обязанности. Но раз уж Господь послал мне мой крест,  нужно
нести его... Я столько испытала, что готова отказаться от какого бы то  ни
было развлечения - они так мало значат для меня,  семейная  же  моя  жизнь
настолько идеальна, что она окупает все, чего я лишена. Маленький  Алексей
становится хорошим товарищем и всюду сопровождает отца.  Они  каждый  день
занимаются греблей. Все пятеро завтракают вместе  со  мной,  даже  если  я
недомогаю".
     То, что супруга не  могла  участвовать  в  жизни  общества,  огорчало
государя. "Аликс остается пока на яхте, чтобы не уставать ходить постоянно
по трапам, - сообщал император в письме к матери от 8 июня  1910  года.  -
Боткин убедил ее  в  необходимости  полечиться  раннею  весною  в  Nauheim
(курорт в Германии)... А ей необходимо  поправиться  и  для  себя,  и  для
детей, и для меня. Нравственно я совсем измучен, беспокоясь о ее здоровье!"
     Мария Федоровна сочувственно относилась к невестке. "Грустно и больно
видеть ее (императрицу) постоянно недомогающей и не в состоянии ни  в  чем
принимать участие. У тебя и без  того  хватает  забот,  чтобы,  ко  всему,
видеть, как страдает человек, которого ты любишь больше всех  на  свете...
Самое лучшее для вас - это  отправиться  в  путешествие...  Ей  это  будет
чрезвычайно полезно".
     Послушавшись совета доктора Боткина и  родительницы,  государь  отвез
жену на воды в Наугейм. Он и сам получал удовольствие  от  таких  поездок.
Надев темный костюм и котелок, он гулял,  никем  не  узнанный,  по  улицам
немецкого городка. Тем временем императрица принимала теплые  ванны,  пила
минеральную воду и делала  покупки  в  местных  магазинах,  сопровождаемая
горничной, толкавшей коляску в которой сидела  больная.  Спустя  несколько
недель, Александра Федоровна вернулась домой, в Россию. Она отдохнула,  но
не вылечилась. Ни для матери ребенка, больного  гемофилией,  ни  для  него
самого лекарство еще не изобретено.
     Русские  народ  добрый,  они  любят  детей  и  понимают,  что   такое
страдание. Почему же они не распахнули свои сердца измученной матери и  ее
пораженному тяжким недугом ребенку?
     Как ни удивительно, но народ России не знал о  трагедии.  Большинству
москвичей,  киевлян  или,  скажем,  петербуржцев  было  неведомо,  что   у
цесаревича гемофилия; те же, кто об  этом  догадывались,  не  представляли
себе, что это за болезнь. Даже в 1916 году  Джордж  Г.Мэрай,  американский
посол, сообщал: "Ходят  всякие  слухи  насчет  него  [наследника],  но  из
наиболее надежных источников стало известно, что у него какое-то нарушение
кровообращения. Похоже, что кровеносные сосуды находятся слишком близко от
кожного покрова". Даже лица, близко знавшие царскую семью, такие, как Пьер
Жильяр, многие годы не догадывались  об  истинном  характере  недомогания.
Когда цесаревич отсутствовал на какой-то важной церемонии, сообщалось, что
он простудился или растянул лодыжку. Никто этим объяснениям не верил, и от
того ребенок сделался предметом самых нелепых  домыслов.  Говорили,  будто
из-за контузии в результате брошенной анархистами бомбы он стал  умственно
отсталым  и  страдал  эпилепсией.  Как  бы  то  ни  было,  таинственность,
окружавшая болезнь цесаревича, лишь ухудшала дело, так что о сочувствии  и
сострадании не могло  быть  и  речи.  Именно  так  вели  себя  государь  и
императрица после Ходынки, словно не  произошло  ничего  особенного.  Беда
состояла в том, что все догадывались, что за фасадом  приличий  происходит
нечто ужасное.
     "Их величества скрывали болезнь Алексея Николаевича  от  всех,  кроме
самых близких родственников и друзей, " - вспоминала  А.Вырубова.  Так  уж
повелось,  что  о  здоровье  членов   императорской   семьи   никогда   не
упоминалось. Что же касается цесаревича,  то  имя  его  окружалось  особой
таинственностью. Родители ребенка настоятельно просили врачей и  горничных
не разглашать этот страшный секрет. [(Доктор Боткин добросовестно соблюдал
врачебную тайну и дома никогда не беседовал о болезни наследника.  В  1921
году дочь его, Татьяна, написала книгу о царской  семье,  где  не  указала
характер  недуга  Алексея  Николаевича  и  не  разу  не  упомянула   слова
"гемофилия". Это свидетельствует о том, что или она о ней не знала или  же
руководствовалась  кодексом  чести,  которому  следовал  ее  отец.  (Прим.
авт.))] Алексей Николаевич,  рассуждали  родители,  -  наследник  престола
крупнейшей в мире державы и самой абсолютной монархии.  Что  же  станет  с
ребенком, династией и государством, если  русский  народ  узнает,  что  их
будущий царь калека, который в любую минуту может умереть? Не ведая ответа
и страшась узнать его, государь и императрица предпочли молчать.
     Если бы народу стало известно о недуге цесаревича, на долю и царя,  и
монархии  выпали  бы  новые   испытания.   Однако   стена   таинственности
представляла  собой  еще  большую  опасность.  Царская  семья  становилась
мишенью для самых гнусных измышлений. Имя императрицы начали склонять,  на
царя и престол пало пятно. Поскольку широкие массы народа не  догадывались
о страданиях цесаревича, они не могли понять и той власти, какую обрел над
государыней Распутин. Об императрице у русских было ложное  представление.
Не ведая о  мучениях  матери,  ее  замкнутость  несправедливо  приписывали
нелюбовью к России  и  ее  народу.  Годы  тревог  оставили  след  на  челе
государыни; когда она  с  кем-то  разговаривала,  с  лица  ее  не  сходило
выражение озабоченности и печали. Чем  больше  императрица  молилась,  тем
строже становилась жизнь двора,  тем  реже  царица  появлялась  на  людях.
Вырубова писала: "Она страдала и была больна, а о ней  говорили,  что  она
холодная,  гордая  и  неприветливая:  таковой  она  оставалась  в   глазах
придворного и петербургского света даже  тогда,  когда  все  узнали  о  ее
горе". И прежде не очень-то популярная, императрица становилась все  менее
популярной. А с началом войны и пробуждением шовинистических  чувств  все,
что ставилось ей в укор - немецкое происхождение, холодность,  преданность
Распутину - слилось в сознании  обывателей  в  одно  неистребимое  чувство
ненависти.
     Крах императорской России явился гигантской драмой, в которой сыграли
свою роль тысячи отдельных судеб. Однако, даже принимая во внимание слепую
силу  исторических  процессов  и  способствовавшие  этому  краху  действия
министров, крестьян и революционеров, мы должны понять характеры и причины
поступков главных персонажей. Что касается Александры Федоровны, то  никто
не удосужился взглянуть на нее попристальнее. А ведь  с  момента  рождения
сына главной заботой в жизни императрицы была борьба с гемофилией.



                    13. ПУТЕШЕСТВИЯ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ

     Каждый год, когда по российским просторам шагала весна, императорская
семья,  покинув  замерзшие  пруды  и  заснеженные  парки  Царского   Села,
отправлялась в цветущий Крым. С приближением минуты отъезда  настроение  у
государя неизменно повышалось. "Мне просто жаль вас, что  вы  остаетесь  в
этом болоте, " заметил  он,  обращаясь  к  великим  князьям  и  министрам,
пришедшим проводить его в марте 1912 года.
     Существовала определенная система таких переездов.  В  марте  царская
семья отправлялась в Крым; в мае переезжала в Петергоф; в  июне  совершала
плавание в финских шхерах на борту императорской яхты; в августе  ехала  в
Польшу, в охотничий замок среди лесов, а в сентябре возвращалась на зиму в
Царское Село.
     Царский поезд, в котором путешествовал  император  со  своей  семьей,
представлял собой  состав  из  прицепленных  к  сверкающему  черным  лаком
локомотиву роскошных синих вагонов с золотыми двуглавыми орлами по  бокам.
А.Вырубова так описывает его в своих воспоминаниях: "Дивный царский поезд,
в котором теперь катаются Троцкий и Ленин, скорее был похож на уютный дом,
чем на поезд. Помещение Государя,  обшитое  светлым  ситцем,  с  кушеткой,
креслами, письменным столом, книгами и фотографиями на полках,  отделялось
от кабинета Государя ванной. В кабинете Государя,  обитом  зеленой  кожей,
помещался  большой  письменный  стол.  Их  Величества  вешали  иконы   над
диванами,  где  спали,  что  придавало  чувство  уютности.  Вагон  Алексея
Николаевича был также обставлен всевозможными  удобствами;  Фрейлины  и  я
помещались в том же вагоне...  В  последнем  вагоне  помещалась  столовая,
перед нею маленькая гостиная, где  подавали  закуску  и  стояло  пианино".
Царская спальня была размером с три  обычных  купе,  гостиная  императрицы
была обита бледно-лиловой и серой тканью.
     Конструкция ванны была такова, что вода из нее не выливалась даже при
наклоне. Мебель в вагоне, где находились купе  четырех  великих  княжен  и
цесаревича,  была  выкрашена  белой  краской.  В  отделанной  панелями  из
красного дерева гостиной с мягкими коврами и креслами,  обитыми  сафьяном,
собирались Фрейлины, адъютанты и другие члены  свиты,  каждый  из  которых
имел собственное купе. Столовый вагон был оборудован  кухней,  где  стояли
три плиты, холодильник и буфет, набитый бутылками с вином. За столом могли
разместиться двадцать человек. Даже в дороге соблюдался старинный  русский
обычай: члены императорской свиты могли  закусить,  подойдя  к  столу,  на
котором стояли тарелки с икрой,  лососиной,  сардинами,  копченым  языком,
салями,  солеными  грибами,  редисом,   селедкой,   огурцами   и   другими
деликатесами. Во время обеда император всегда  сидел  посередине  длинного
стола, по бокам его - великие княжны, напротив - граф Фридерикс  и  другие
придворные. За редкими исключениями императрица трапезничала  одна  или  с
наследником.
     Хотя путешествие доставляло  всем  большое  удовольствие,  к  радости
примешивалась и тревога. Путешественников постоянно терзало опасение,  что
поезд могут взорвать террористы.  Чтобы  уменьшить  вероятность  диверсии,
всякий раз отправлялись два одинаковых поезда, двигавшиеся  на  расстоянии
нескольких километров друг  от  друга,  поэтому  потенциальные  убийцы  не
знали, в каком из них  едут  царь  и  его  семья.  Неизбежными  спутниками
продолжительных поездок были неудобства и скука. Хотя поезд мог  двигаться
быстрее, скорость его обычно составляла 25-30 верст в час. Поэтому переезд
из Петербурга в Крым занимал две ночи и день. И все это время состав  шел,
стуча колесами  и  раскачиваясь  по  рельсам,  проложенным  по  бескрайним
просторам России. Летом  крыши  вагонов  раскалялись,  и  в  салон-вагонах
становилось жарко, как в печи. Всякий раз, как поезд оказывался в лесу или
возле реки, машинист останавливал состав на полчаса, чтобы дать пассажирам
возможность поразмяться и отдохнуть в тени деревьев или насладиться речной
прохладой.
     Однажды поезд остановился на высокой  насыпи.  Мосолов  писал:  "Дети
садились на большие серебряные подносы и, пользуясь ими наподобие салазок,
спускались по откосу... Девочки держали пари, кто из них  первая  прибудет
вниз... Генерал-адъютант Струков объявил детям,  что  он  первый  очутится
внизу.  Дети  не  верили.  Когда  состязавшимся  скомандовали  спуститься,
Струков в парадной форме, с Александро-Невской лентой, держа свою почетную
саблю с бриллиантами (за взятие Андрианополя) в руках,  прыгнул  с  высоты
более трех саженей  с  насыпи,  рискуя  сломать  себе  ноги,  и,  конечно,
опередил детей. Императрица очень журила его за эту выходку,  но  французы
(члены депутации) были в восторге".
     В отличие от царского поезда, служившего средством передвижения, яхты
предназначались для отдыха. В  июне  царь  отправлялся  на  две  недели  в
неспешное, с остановками плавание, вдоль скалистых финских  берегов.  Днем
яхта шла шхерами от  острова  к  острову,  а  вечером  останавливалась  на
якорную стоянку  в  какой-нибудь  заброшенной  бухте,  на  берегу  которой
возвышалась одинокая рыбацкая хижина. Проснувшись поутру, пассажиры видели
вокруг синее море, сверкающее мириадами солнечных бликов, желтый  песок  и
красный гранит островов, поросших вечнозелеными соснами.
     Самой   любимой   яхтой   императора   был    красавец    "Штандарт".
Водоизмещением 4500 тонн,  с  корпусом,  выкрашенным  чернью,  судно  было
изготовлено по особому заказу на верфи в Дании. Стояла  ли  она  на  якоре
где-нибудь в балтийской бухте или же была  пришвартована  в  Ялте  у  скал
крымского побережья -  повсюду  яхта  притягивала  взоры  знатоков  своими
изящными очертаниями. Размером с  небольшой  крейсер,  оснащенный  паровой
машиной и работавшей на угле  котельной  установкой,  "Штандарт",  тем  не
менее, был спроектирован как парусное судно. Украшенный  золотым  вензелем
огромный бушприт устремлялся вперед, как бы  продолжая  нос  клипера,  над
палубой возвышались три стройные, покрытые лаком мачты и две белые дымовые
трубы. Над надраенными палубами были  натянуты  белые  парусиновые  тенты,
защищавшие  от  солнца  плетеные  столы  и  стулья.  Под  верхней  палубой
располагались гостиные, салоны, кают-компании, обшитые красным деревом,  с
паркетным полом, хрустальными люстрами, бархатными портьерами.  Помещения,
предназначенные для императорской  семьи,  были  отделаны  ситцем.  Помимо
судовой церкви и просторных  кают  для  царской  свиты,  на  яхте  имелись
помещения для офицеров, механиков, котельных машинистов, палубной команды,
буфетчиков,  лакеев,  горничных  и  целого  взвода  моряков   гвардейского
экипажа. Кроме того, на нижних палубах  нашлось  достаточно  места,  чтобы
разместить духовой оркестр и балалаечников.
     "Жизнь на яхте была простая и беззаботная, " - вспоминала в те дни А.
А.Вырубова. Члены царской семьи свободно  общались  с  членами  экипажа  и
знали многих моряков по имени. Зачастую  судовых  офицеров  приглашали  на
обед к царю. "Старшие великие княжны были в  белых  юбках,  бледно-голубых
вышитых блузках, а младшие в красных с серыми горошинками  юбках  и  белых
блузках, " - вспоминала Т.Боткина. Когда царские дочери гуляли по  палубе,
завязывались беседы между ними и молодыми морскими офицерами,  пытавшимися
ухаживать за девушками. Даже зимой, когда яхта  вставала  на  ремонт,  узы
судовой  дружбы  не  ослабевали.  "Если  ставилась   какая-то   опера,   в
особенности "Аида", матросов со "Штандарта" нередко приглашали в  качестве
статистов, - вспоминала великая княгиня Ольга Александровна. - До чего  же
забавное зрелище представляли собой эти рослые,  крепкие  юноши,  неуклюже
передвигавшиеся по сцене в шлемах, с голыми волосатыми ногами,  обутыми  в
сандалии. Несмотря на отчаянные жесты постановщика, они, широко  улыбаясь,
глядели на нас (сидевших в царской ложе)".
     Когда  дети   были   маленькие,   к   каждому   ребенку   прикрепляли
матроса-няньку, в обязанности которого входило следить,  чтобы  подопечный
не упал за борт. После того, как дети подросли и, уйдя на берег,  купались
в море, "няньки" продолжали наблюдать  за  ними.  По  окончании  навигации
каждый из опекунов получал от царя золотые часы.
     Но и на борту яхты император не оставался свободен от государственных
дел. Хотя он запрещал министрам и полицейским агентам появляться на  борту
"Штандарта", каждый день из столицы прибывали  посыльные  суда,  доставляя
государю доклады и документы. Как бы напоминая о нахождении на "Штандарте"
августейшего пассажира, яхту постоянно сопровождал эскорт миноносцев.  Они
или стояли поблизости на якоре или же прочесывали горизонт.
     А.А.Вырубова вспоминала: "Летом мы снова ушли в шхеры...  на  любимой
яхте Их Величеств "Штандарт". Государь ежедневно гулял на берегу, два раза
в неделю приезжал фельдъегерь с  бумагами,  и  тогда  он  занимался  целый
день". Когда "Штандарт" бросал якорь неподалеку от поместья  какого-нибудь
русского или финского вельможи, тот, случалось, замечал  у  порога  своего
дома  императора,  который   вежливо   просил   у   владельца   разрешения
воспользоваться его теннисным кортом. Подчас государь отсылал  свитских  и
гулял с одними лишь детьми, собирая  грибы  и  отыскивая  на  берегу  шхер
разноцветные камешки.
     Из-за частых недомоганий императрица редко сходила на берег.  Большей
частью она сидела на палубе, вязала, занималась рукоделием, писала письма,
любовалась морем и чайками. Оставшись в салоне, она исполняла  на  пианино
произведения Баха, Бетховена и Чайковского. Подросши, девочки  по  очереди
оставались  с  матерью.  В  1907  году,  когда  А.Вырубова  была   впервые
приглашена на яхту, обе женщины проводили дни, греясь на солнце, вязали  и
беседовали.
     К чаю возвращался на судно царь с великими княжнами. Они рассказывали
о своих приключениях, приносили с собой лесные цветы, мох, ягоды,  кусочки
кварца. Чай пили на верхней палубе, слушая исполняемые  духовым  оркестром
марши или же наигрыши балалаечников. Иногда девочки исполняли  театральные
скетчи. Анна Вырубова описывает случай, когда  неподалеку  от  "Штандарта"
бросила   якорь   "Полярная   звезда",   на   борту   которой   находилась
императрица-мать, навестившая семью сына:  "Помню,  как  вечером,  проходя
мимо двери Алексея Николаевича, я увидела Императрицу-Мать, сидящую на его
кроватке: она бережно чистила ему яблоко, и они весело болтали".
     Больше всего Александра Федоровна любила закат. Когда последние  лучи
заходящего солнца скользили по стволам деревьев, скалам, поверхности воды,
она, поднявшись на палубу, наблюдала за спуском флага  и  слушала  сильные
голоса  выстроившихся  на  верхней  палубе  моряков,  произносивших  слова
вечерней молитвы. Позднее, когда государь  играл  в  бильярд  и  курил  на
палубе со своими адъютантами, императрица читала и шила при  свете  лампы.
Спать ложились рано. Укачавшись на волнах, вся семья засыпала, и  когда  в
одиннадцать вечера буфетчики приносили чай в гостиную, там уже  никого  не
было.
     В 1907 году плавание на "Штандарте" едва  не  закончилось  трагедией.
Судно выходило узким проливом в открытое море. Пассажиры сидели на верхней
палубе и пили чай.  Внезапно  раздался  удар.  Опрокинулись  чашки,  упали
стулья, попадали на палубу музыканты. В пробоину устремилась  вода,  судно
накренилось и стало оседать. Взвыли сирены, стали спускать на воду шлюпки.
Куда-то запропастился трехлетний Алексей  Николаевич.  Родители  места  не
находили,  пока  ребенок   не   отыскался.   Свидетельница   происшествия,
А.Вырубова вспоминала:  "Моментально  у  правого  борта  стали  миноносцы,
конвоирующие яхту, и детей с их  няньками  перевели  на  финский  корабль.
Государыня и я бросились в каюты и с поспешностью стали связывать все вещи
в простыни; мы съехали с яхты последними, перейдя  на  транспортное  судно
"Азия"...  Детей  уложили  в  большую  каюту,  Императрица  с  наследником
поместилась рядом, а  Государь  и  свита  в  каютах  наверху.  Всюду  была
неимоверная грязь... Государь принес Императрице и мне таз с водой,  чтобы
помыть  руки,  -  писала  Вырубова.  -  На  следующий  день  пришла   яхта
"Александрия", где мы жили две недели очень тесно, пока  пришла  "Полярная
Звезда".
     В августе 1909 года "Штандарт" малым ходом проследовал  мимо  острова
Уайт. То был последний визит императорской семьи  в  Англию.  Царь  прибыл
незадолго до королевской регаты, к самому началу гонок. В  честь  высокого
гостя король  Эдуард  VII  устроил  парад  своего  военно-морского  флота.
Построившись в три линии,  самая  могучая  в  мире  армада  броненосцев  и
линейных кораблей встала  на  якорь.  Когда  британская  королевская  яхта
"Виктория  и  Альберт"  приближалась  к   каждой   из   стальных   громад,
приветственно  приспускались  флаги,  грохотали  орудия,  залпы,  оркестры
исполняли гимны "Боже царя храни!" и "Боже хpани  коpоля!",  летевшее  над
морем от одного корабля к другому.  На  палубе  яхты,  прижимая  ладонь  к
козырьку, стояли статный король и его русский гость  в  форме  английского
адмирала.
     После  военно-морского  парада  начались  яхтенные  гонки  -  главное
событие летнего сезона. Появились  сотни  парусников,  на  солнце  сверкал
целый лес их лакированных мачт. "Обеды и балы устраивались как на  берегу,
так и на судах, -  вспоминал  наблюдатель.  -  Между  яхтами  и  кораблями
эскадры сновали сверкающие бронзой труб паровые катера, изящные вельботы и
быстрые гички, увлекаемые вперед взмахами длинных белоснежных весел. Днем,
словно  крылья  гигантских  бабочек,  над  синей  гладью   залива   Солент
раскрывались паруса яхт; ночью на ониксовом фоне воды горели якорные  огни
и вспыхивали фонарики, похожие на светлячки.  В  ночное  небо  взлетали  и
рассыпались брызги фейерверка".
     То был единственный раз, когда принц Эдуард, ставший позднее герцогом
Виндзорским, встретился со своими родственниками из России. Принц  Эдуард,
которому тогда было пятнадцать лет, и  его  младший  брат  принц  Альберт,
будущий король Георг VI, были кадетами военно-морского училища в  Осборне,
что неподалеку от Кауса, расположенного на острове  Уайт.  Предполагалось,
что оба принца покажут русским гостям свое училище, но в  самую  последнюю
минуту Альберт простудился,  простуда  быстро  перешла  в  коклюш.  Доктор
Боткин  высказал  опасение,  что  если  Алексей  Николаевич  заразится  от
английского  принца,  то  приступы  кашля  могут  вызвать   у   наследника
кровотечение. Принца Альберта изолировали.
     "Тогда я первый и последний раз увидел царя Николая II,  -  вспоминал
об этом событии герцог Виндзорский. - В связи с вероятностью  покушения...
императорское правительство не захотело рисковать  жизнью  царя-батюшки  и
настояло на встрече его не в столице, а в Каусе, на острове Уайт,  который
можно было изолировать почти полностью. Дядя Ники прибыл на регату  вместе
с императрицей и своим многочисленным потомством на борту яхты "Штандарт".
Помню, как  я  был  удивлен  тем  огромным  количеством  агентов,  которые
наблюдали за каждым шагом царя при посещении им училища в Осборне".
     Императрица Александра Федоровна была рада вновь оказаться в  стране,
с которой были связаны самые светлые ее детские впечатления.
     В восторге от радушия и гостеприимства, оказанного ее  семье  королем
Эдуардом, она писала: "Дорогой дядя был чрезвычайно добр и внимателен". Не
прошло и года, как "дорогой дядя" умер. Трон занял его  сын,  Георг  V,  а
юный принц Эдуард стал принцем Уэльским.
     Не было ни одного императора, короля или президента в Европе, который
бы не ступил на сверкающую чистотой палубу "Штандарта". Кайзер, чья  белая
с золотом яхта "Гогенцоллерн", откровенно  завидовал  русскому  царю.  "Он
заявил,  что  был  бы  счастлив  получить  ее  в  подарок,   "   -   писал
императрице-матери государь. В ответном письме Мария Федоровна не скрывала
своего возмущения:  "Шутка  его...  была  весьма  сомнительного  свойства.
Надеюсь он не посмеет заказать здесь (в Дании) такую же. Подобный жест был
бы пределом всего, хотя и в его стиле, характерном для его "тактичности".
     Русский царь и немецкий кайзер встретились в  последний  раз  в  июне
1912 года, когда "Штандарт" и "Гогенцоллерн", придя в  Ревель,  встали  на
якорь борт о борт. В письме от 30 июня государь  докладывал  родительнице:
"Император Вильгельм оставался три дня, и все прошло вполне удачно. Он был
чрезвычайно весел и приветлив и много шутил с Анастасией... Он дал хорошие
подарки детям и Алексею много игр в миниатюре... Он пригласил в  последнее
утро к себе на яхту всех офицеров на  закуску  с  шампанским.  Этот  прием
продолжался полтора часа, после чего он...  рассказал,  что  наши  офицеры
выпили 60 бутылок его шампанского".
     Всем остальным местностям  своей  империи  Николай  II  и  Александра
Федоровна   предпочитали   Крым.    Приезжающему    с    севера    поездом
путешественнику,  утомленному  многочасовой   поездкой   по   однообразным
просторам украинских степей, Крым  являет  собой  фантастическое  зрелище.
Южный берег полуострова,  омываемый  Черным  морем  -  это  крутые  скалы,
отражающиеся в синей  и  изумрудной  воде.  Верхние  склоны  Яйлы  поросли
соснами. В долинах и вдоль побережья  кипарисовые  рощи,  фруктовые  сады,
виноградники,  аулы,  пастбища.  Испокон  века  Крым  славился  цветами  и
изобилием винограда. В царствование  Николая  II  ни  один  зимний  бал  в
Петербурге не обходился без свежих цветов, доставленных поездом из  Крыма.
Ни одна трапеза у великих князей, в какой бы части страны они не жили,  не
обходилась без белого и  красного  вина  из  крымского  поместья  хозяина.
Крымский климат благодатен круглый год, но весной цветущие деревья, кусты,
виноградники, множество цветов превращают долины  полуострова  в  огромный
благоухающий сад. Сирень, глицинии,  море  фиалок,  белая  акация.  Лесной
земляникой были покрыты все склоны  гор.  Вдоль  дороги  -  виноград  всех
сортов и оттенков: ешь - не хочу. Но больше всего  розанов.  "Розаны  всех
сортов, - вспоминала А.Вырубова. - Ими покрыты  все  стены  строений,  все
склоны гор; в парке лужайки, беседки".  Благодаря  изобилию  цветов  с  их
нежным ароматом, яркому солнцу,  дующему  с  моря  теплому  ветру,  ореолу
свободы и здоровья, с которыми был связан в их сознании Крым, больше  всех
других своих поместий государь и императрица любили Ливадию.
     До  1917  года  Крым  сохранял  первозданную   дикую   красу.   Вдоль
черноморского побережья от Ялты до Севастополя  тянулись  нарядные  виллы,
принадлежавшие членам императорской фамилии и знати.  Половина  территории
полуострова была отмечена столбами, над которыми реяли  золотые  двуглавые
орлы, обозначая владения царской семьи. Не желая, чтобы тишину и природную
дикость этого земного рая нарушали шум и копоть, Александр III  и  Николай
II отклоняли проекты железных дорог в Крыму.  Исключение  составляла  лишь
ветка, соединявшая Симферополь с Севастополем. В Ялту, небольшую гавань на
границе императорского поместья, добирались из этого  порта  или  экипажем
или же на судне. Морское путешествие продолжалось четыре часа, на  поездку
в карете уходил целый день.
     Коренным населением Крыма были исповедовавшие ислам татары -  остатки
полчищ, вторгшихся в Россию в XIII веке. До XVIII  века,  когда  Крым  был
завоеван князем Григорием Потемкиным, полководцем Екатерины II,  крымскими
татарами правил хан. При  царях  они  жили  в  живописных  белых  домиках,
разбросанных по склонам гор. Аулы  их  можно  было  заметить  издалека  по
стройным минаретам мечетей. Мужчины  -  мускулистые  и  смуглые  -  носили
круглые черные шапочки, вышитые куртки и  узкие  белые  штаны.  "Когда  вы
видели кавалькаду  всадников,  -  с  восхищением  писала  Вырубова,  -  то
казалось,  что  перед  тобой  племя  кентавров".  Татарские  женщины  были
очаровательными существами, которые красили волосы хной и прятали лица под
накидкой. Всем существом татары были преданы царю, видя  в  нем  приемника
ханов.  Когда  царская  карета  проезжала  через  татарское  селение,   ей
приходилось останавливаться  с  тем,  чтобы  впереди  нее,  исполняя  свой
верноподданический долг, смог проехать местный старейшина.
     Предметом особенной  гордости  императрицы  был  ливадийский  дворец.
Воздвигнутый на месте старого деревянного сооружения в 1911 году,  он  был
сложен из белого известняка на вершине скалы, возвышающейся над морем. Его
украшенные колоннами балконы и дворики были выполнены в  средиземноморском
стиле, который пробуждал в государыне радостные воспоминания о  дворцах  и
крытых аркадах, которые она видела во  Флоренции  еще  до  бракосочетания.
Сады  с  треугольными  цветочными  клумбами  были   украшены   фрагментами
древнегреческих мраморных скульптур, найденных при раскопках. А.А.Вырубова
так описывает дворец: "Глазам нашим  представился  новый  дворец  -  белое
здание в Итальянском стиле - окруженный цветущими кустами на  фоне  синего
моря...  Танцевали  внизу,  в  большой  гостиной.  Столовая  выходила   на
мавританский дворик, где вокруг колодца были посажены розаны.  Спальня  Их
Величеств выходила на большой  балкон  с  видом  на  море;  налево...  был
кабинет Императрицы... с светлой мебелью и массой цветов".  Оттуда  в  мае
она видела снежные вершины гор.  "Направо  от  спальни  находился  кабинет
Государя. Наверху помещалась... семейная столовая, комнаты Великих  Княжен
и Наследника и их нянь и большая белая зала. После прибытия Их  Величества
прошли  в  дворцовую  церковь,  где  был  отслужен  молебен,  и  вслед  за
духовенством, которое кропило здание, последовали в свои помещения". После
устройства комнат и размещения  вещей  императрица  принялась  развешивать
образа, акварели, расставлять фотографии.
     Для Александры Федоровны и наследника приезд в Ливадию означал прилив
новых сил и избавление от недугов. Мать и сын по утрам оставались  вместе:
государыня полулежала в кресле на балконе, мальчик  возился  с  игрушками.
После обеда она шла в сад или каталась на коляске,  запряженной  пони,  по
дорожкам вокруг дворца. Алексей Николаевич купался с отцом в теплом  море.
Однажды - это случилось в  1906  году  -  император  с  четырьмя  дочерьми
купался в волнах прибоя. Неожиданно прихлынувший вал захлестнул их. Царь и
три старшие  дочери  всплыли  на  гребне  волны,  а  пятилетняя  Анастасия
исчезла. "Мы с маленьким Алексеем (ему было два года) сидели на  берегу  и
видели все это,  -  писала  сестра  Николая  II,  Ольга  Александровна.  -
Мальчик, разумеется, не осознавал опасности и при  виде  прибоя  хлопал  в
ладоши. Ники снова нырнул в воду и, схватив Анастасию за  длинные  волосы,
поплыл с ней к берегу. Я похолодела от ужаса".
     Несмотря на  тот  случай,  Николай  Александрович  по-прежнему  любил
купаться в  море.  Он  считал  морские  купания  настолько  полезными  для
здоровья, что распорядился построить крытый бассейн, наполнявшийся  теплой
морской водой. Таким образом, семья могла купаться ежедневно, не  опасаясь
ветреной погоды и низких температур.  Видя  сына  здоровым,  государь  был
преисполнен  радости.  В   1909   году,   прервав   на   середине   письма
императрице-матери, Николай Александрович радостно отметил: "В эту  минуту
вошел Алексей после своей ванны и потребовал, чтобы я написал тебе, что он
крепко целует бабушку. Он хорошо загорел, так же как его сестры и я сам".
     В Ливадии государь и императрица чувствовали себя гораздо проще,  чем
где-либо, Александра Федоровна ездила в Ялту за покупками, чего не  делала
ни в Петербурге,  ни  в  Царском  Селе.  "Осенью  Ее  Величество  пошла  с
Вырубовой в Ялту за покупками. Вскоре пошел сильный дождь, так что,  когда
Ее Величество вошла в магазин, с ее зонтика натекли большие лужи на пол, и
приказчик строго сказал ей, указав на  подставку  для  палок  и  зонтиков:
"Мадам, для этого есть вещь в углу". Императрица покорно поставила зонтик,
но велико же было смущение приказчика, когда Вырубова сказала: "Александра
Федоровна, " и он догадался, с кем разговаривал, " - писала Т.Боткина.
     Почти все дни царь проводил в Ливадии на свежем воздухе. Каждое  утро
играл в теннис. Вместе с дочерьми  ездил  верхом  на  соседние  виллы,  на
ферму, откуда поставлялись продукты к столу, в горы к водопаду.  Как  и  в
Финляндии, дети вместе с отцом собирали  в  лесу  ягоды  и  грибы.  Иногда
осенью царь разводил костер,  собрав  сухие  ветки  и  листья,  наливал  в
оловянную  миску  вино  и  готовил  грибы.  В  1909  году,  когда  военное
министерство вводило в армии обмундирование  и  амуницию  нового  образца,
император повелел поставить в Ливадию форму его  размера.  Надев  комплект
обмундирования, "Государь вышел из дворца совершенно один, прошел двадцать
верст и, вернувшись по другой дороге, сделал  всего  более  сорока  верст,
неся ранец с полною укладкою на спине и ружье на плече, взяв с собой хлеба
и воды... Признав новое снаряжение подходящим, впоследствии его утвердил".
Командир 16 Императора Александра III стрелкового полка испросил зачислить
его в I взвод I роты. "Были случаи, когда часовые, не узнав  Государя,  не
хотели впустить его обратно в Ливадию, " - вспоминала Вырубова.
     Известие о походе русского императора раздосадовало  кайзера  оттого,
что не ему первому пришла в голову мысль такого рода, и он приказал своему
военному атташе прислать отчет об этом событии. Командир  полка,  в  форме
которого совершил поход царь, попросил его заполнить  солдатскую  записную
книжку. В  соответствующих  графах  император  указал:  "Романов".  "Уезда
Царскосельского". "Город Царское Село". "На службе  с  16  июня  1884  г".
"Стрелок с 24 октября 1909 г". "На  правах  (срок  окончания  службы):  до
гробовой доски".
     Пасху царская семья обычно встречала в Ливадии. Хотя этот праздник  в
императорской России и был утомителен  для  императрицы,  он  приносил  ей
много радости. Государыня  не  щадила  сил,  которые  собирала  по  крохе.
Христово Воскресение было главным событием года,  важнее  даже  Рождества.
Повсюду на лицах видны были радость и умиление. По всей  России  в  святую
ночь храмы полны были верующих, которые, держа в  руках  зажженные  свечи,
слушали пасхальную службу. Незадолго до полуночи начинался  крестный  ход,
который возглавлял священник,  епископ  или  митрополит.  За  ним,  словно
огненная река, шли прихожане. Вернувшись к дверям храма, они  воссоздавали
сцену,  когда  ученики  Христа   обнаружили,   что   камень,   закрывавший
погребальную пещеру, отвален. Заглянув внутрь и убедившись, что храм пуст,
священник обращал лицо к собравшимся  и  восторженно  восклицал:  "Христос
Воскресе!"  И  прихожане  с  сияющими  от  радости   глазами   громогласно
ответствовали: "Воистину  Воскресе!"  В  разных  уголках  России  -  перед
собором Василия Блаженного на  Красной  площади,  на  ступенях  Казанского
собора в Петербурге, в маленьких церквушках в самых отдаленных селениях  -
русские люди - и князья, и простолюдины - смеялись и плакали  от  счастья.
А.Вырубова вспоминала: "В светлое Христово Воскресенье в продолжение  двух
часов Их Величества христосовались,  Государь  с  нижними  чинами  охраны,
полиции, конвоя, команды яхты "Штандарт" и т.д.  Императрица  -  с  детьми
местных школ". Когда заканчивалась служба, начинался всенародный праздник.
Люди угощали и угощались,  ходили  друг  к  другу  в  гости,  обменивались
подарками. Пировать, как правило, начинали  после  возвращения  из  храма.
Великий пост, во время  которого  запрещено  было,  помимо  прочего,  есть
масло,  сыр  и  яйца,  оканчивался.  Традиционным  угощением  была  пасха,
изготовлявшаяся из творога, сметаны и изюма, и кулич - круглый праздничный
кекс, залитый сверху белой глазурью, по которой выведены были инициалы  ХВ
- "Христос Воскресе". Всякий, кто заходил  в  дом,  был  желанным  гостем,
столы были накрыты днем и ночью. Ливадийский дворец превращался в огромный
банкетный  зал.  Наутро  приезжали  из  Ялты  похристосоваться  школьники,
получавшие из рук  императрицы  и  великих  княжен  куличики.  Свитским  и
лейб-гвардейцам августейшие  хозяева  дарили  свои  знаменитые  пасхальные
яйца. Некоторые из них были незамысловаты: изящно  раскрашенная  скорлупа,
откуда сквозь крохотные отверстия извлечено содержимое. Но были  и  такие,
что  представляли  собой   шедевры   ювелирного   искусства   -   творения
бессмертного Фаберже.
     Петр Карлович  Фаберже  был  русским  французского  происхождения.  В
начале нынешнего столетия, когда он находился  в  зените  своей  славы,  в
мастерских  Фаберже  было  занято  пятьсот   ювелиров,   златокузнецов   и
подмастерьев. Филиалы его контор находились в Москве,  Лондоне  и  Париже;
торговля серебряными и золотыми изделиями,  в  особенности,  сервизами  из
многих  предметов,  была  поставлена  у  него  на  широкую  ногу.   Однако
прославился  он  необычайно  высокой  художественностью  своих   ювелирных
изделий. Гениальность Фаберже, как художника, заключается в том, что он не
стал  злоупотреблять  драгоценными  камнями.  Главным  в  его  работе  был
замысел. Например, создавая портсигар, мастера  Фаберже  брали  за  основу
прозрачную синюю, красную или розовую  эмаль,  обозначая  контуры  рисунка
мелкими алмазами. В результате возникал шедевр сдержанности,  изящества  и
красоты.
     Официально Фаберже был придворным ювелиром,  но  клиентура  его  была
международной. В числе постоянных его  заказчиков  находился  Эдуард  VII,
который всегда требовал: "Мы не  желаем  дубликатов",  на  что  Фаберже  с
завидным спокойствием отвечал: "Ваше величество, вы останетесь  довольны".
В один день в 1898 году фирма Фаберже приняла у  себя  короля  и  королеву
Норвегии, королей Дании и Греции, а также английскую королеву  Александру,
супругу Эдуарда VII. Ни  одно  бракосочетание  или  день  рождения  членов
великокняжеской семьи, ни один полковой юбилей  или  светское  событие  не
обходилось без брошек, колье, подвесок, портсигаров,  запонок,  письменных
приборов и часов от Фаберже. Чтобы  угодить  своим  августейшим  клиентам,
Фаберже  проявлял  чудеса  мастерства  и  изобретательности.  Из  рук  его
ювелиров нескончаемым потоком выходили цветы из драгоценных камней,  целый
зверинец различных животных, фигурки русских крестьян и казаков верхом. Он
изготавливал миниатюрные зонтики, садовые лейки, украшенные  бриллиантами,
создал конную статую Петра I  из  золота  высотой  меньше  дюйма,  золотой
секретер в стиле Людовика XVI высотой всего  пять  дюймов  и  трехдюймовой
высоты золотые с эмалью паланкины, отделанные внутри перламутром.
     Вершиной  ювелирного  искусства  Фаберже  явились   пятьдесят   шесть
знаменитых пасхальных яиц, созданных им для Александра III и  Николая  II.
Начало  этому  обычаю  положил  в  1884  году  император  Александр   III,
подаривший изготовленное  Фаберже  яйцо  своей  супруге  Марии  Федоровне.
Продолжая традицию  покойного  родителя,  Николай  II  ежегодно  заказывал
придворному ювелиру два пасхальных яйца,  одно  для  супруги,  второе  для
императрицы-матери.   Выбор   материала   и   художественное    оформление
определялись самим мастером, который обставлял создание очередного шедевра
чрезвычайной секретностью. Прежде всего, Фаберже решил  использовать  яйцо
лишь как футляр, внутри которого заключен сюрприз. Открыв яйцо,  вы  могли
видеть корзинку полевых  цветов  с  лепестками  из  халцедона  и  золотыми
листьями.  Были  и  другие  варианты.  Каждый  час  верхняя   часть   яйца
открывалась, оттуда выскакивал украшенный самоцветами  и  эмалью  петушок,
который кукарекал и хлопал крыльями.
     Создавать новые шедевры  с  каждым  годом  становилось  все  труднее.
Превзойти им же самим созданное в 1900 году  пасхальное  яйцо  знаменитому
ювелиру так и не удалось. Поскольку, еще в бытность  цесаревичем,  Николай
Александрович  был  назначен  председателем  комитета   по   строительству
Великого Сибирского пути, из  голубой,  зеленой  и  желтой  эмали  Фаберже
изготовил яйцо, на котором серебряной инкрустацией была  изображена  карта
Сибири и обозначена трасса железной дороги. Стоило прикоснуться к золотому
двуглавому орлу, увенчивавшему это произведение, как крышка открывалась, и
взорам зрителя представал сюрприз. То была миниатюрная - длиной  в  фут  и
шириной в пять восьмых дюйма модель транссибирского экспресса, состоявшего
из  пяти  вагонов  и   локомотива.   "Ведущие   колеса,   двойные   шасси,
поддерживавшие  вагоны  и  другие  подвижные  детали,   были   изготовлены
скрупулезно точно. Стоило несколько раз повернуть золотой ключик,  вставив
его... в локомотив из золота и платины и рубином  вместо  фонаря,  как  он
начинал двигаться,  увлекая  за  собой  состав,  -  писал  очевидец.  -  К
багажному вагону был прицеплен пульман, где половина мест  предназначалась
для дам, второй вагон  -  детский...  еще  один  вагон  для  курящих...  и
вагон-церковь с православным крестом и золотыми крохотными  колоколами  на
крыше".
     Фаберже остался  жив  после  революции,  но  искусство  его  погибло.
Мастерские были  разграблены  [(Самая  большая  коллекция  пасхальных  яиц
Фаберже  оказалась  у  Арманда  Хаммера,  "самого  большого  друга"   всех
советских правителей, начиная с  В.И.Ленина  и  кончая  М.С.Горбачевым.)],
чудо-мастера  разбежались  кто  куда,  сам  знаменитый  ювелир  под  видом
дипломата покинул в 1918 году Россию и последние  два  года  жизни  жил  в
Швейцарии. Первоклассный художник, поставщик двора его величества, он  был
создателем  произведений  искусства,  которые  напоминают  нам  теперь   о
канувшей в вечность эпохе - эпохе не только изобилия, но также высочайшего
мастерства, добросовестности и красоты.
     Помимо дворцов и вилл русской знати,  южный  берег  Крыма  был  усеян
лечебницами и  санаториями  для  туберкулезных  больных.  Государыня  была
частым гостем в этих лечебных учреждениях. В тех  случаях,  когда  она  не
могла посетить их сама, императрица  посылала  туда  своих  дочерей.  "Они
должны понять, сколько печали среди всей этой красоты, " -  объясняла  она
одной из  фрейлин.  А.Вырубова  вспоминала:  "Государыня  приняла  горячее
участие в судьбе туберкулезных,  приезжавших  лечиться  в  Крым.  Осмотрев
старые санатории, Государыня решила сейчас же  построить  на  свои  личные
средства  в  их  имениях  санатории   со   всеми   усовершенствованиями...
Императрица организовала четыре больших  базара  в  пользу  туберкулезных,
которые принесли много денег... Она сама работала, рисовала и вышивала для
базара... Она не уставала продавать вещи, которые буквально вырывали из ее
рук. Маленький Алексей Николаевич стоял возле нее на прилавке,  протягивая
ручки с вещами восторженной толпе".
     Государю и императрице хотелось вести  в  Ливадии  тихий,  уединенный
образ жизни, но обитатели  соседних  вилл  постоянно  устраивали  пикники,
прогулки на яхтах и балы. Когда Ольга и Татьяна  Николаевна  подросли,  их
стали  приглашать  на  эти  прогулки  и  балы.  Иногда  дав  им   надежных
провожатых, родители отпускали великих княжен. В Ливадийском дворце  жизнь
императора становилась более активной,  чем  в  Царском  Селе.  Тут  почти
всегда было  полно  гостей:  в  их  числе  были  министры,  приехавшие  из
Петербурга,  местные  жители,  соседи,  офицеры  со  "Штандарта"  или   из
какого-нибудь  из  полков,  расквартированных  в  Крыму.  Здешние  порядки
отличались  от  тех,  что  были  заведены  в  Царском:  гостей   неизменно
приглашали к обеду. Любимым гостем детей был  эмир  Бухарский,  властитель
входившего  в  состав  Российской  империи  самостоятельного  государства,
граничившего  с  Афганистаном.  Это  был  высокий,  смуглый   господин   с
окладистой  бородой,  закрывавшей  грудь  халата  с  усыпанными   алмазами
эполетами русского генерала. Хотя эмир получил образование в Петербургском
университете и превосходно говорил по-русски, при  официальных  беседах  с
императором он пользовался услугами переводчика.  Когда  эмир  приезжал  в
сопровождении двух министров  с  длинными,  крашеными  хной  бородами,  он
привозил с собой удивительные подарки. Однажды,  вспоминала  сестра  царя,
она получила в подарок огромное  золотое  ожерелье  с  похожими  на  языки
пламени рубинами.
     "В 1911 году, осенью, Ольге Николаевне исполнилось 16 лет,  -  писала
А.Вырубова. - Она получила от родителей разные бриллиантовые вещи и колье.
Поскольку Государыня не хотела, чтобы  Министерство  Двора  тратило  сразу
много денег... Великие Княжны два раза в год получали по одному бриллианту
и по одной жемчужине. Таким образом, у  Великой  Княжны  Ольги  Николаевны
образовались два колье по 32 камня, собранных для нее  с  малого  детства.
Вечером был бал... Великая Княжна, в первый раз в длинном платье из мягкой
розовой материи, с белокурыми волосами,  красиво  причесанная,  веселая  и
свежая... была центром всеобщего внимания.
     Танцевали внизу в большой  столовой.  В  огромные  стеклянные  двери,
открытые настежь, смотрела южная благоухащая ночь".  Свет  люстры  заливал
нарядные платья, переливался в драгоценностях дам и орденах  на  блестящих
мундирах офицеров. После бала был ужин за маленькими круглыми столами. Над
Ливадийским  дворцом  взошла  луна,  и  по  глади  Черного  моря  пролегла
золотистая дорожка.



                         14. "ТВОЙ СЫН БУДЕТ ЖИТЬ"

     19 августа  (по  старому  стилю)  1912  года  императрица  Александра
Федоровна отправила из Петергофа письмо  прежней  своей  наставнице,  мисс
Джексон, которая, отойдя от дел, жила в Англии:

     "Милая Мэджи,
     Любовно благодарю Вас за Ваше последнее письмо - простите за то,  что
я такой ужасно  недобросовестный  корреспондент.  Неделю  у  меня  гостила
Виктория, мы с ней восхитительно провели время. Приезжала  на  три  дня  и
Элла, я с ней снова увижусь в Москве. Эрни с семьей приезжал к нам в Крым,
Вольдемар приезжал на 3 дня, гостил на "Штандарте"  в  Финляндии,  а  Ирен
приедет к нам в конце сентября в Спалу, в Польшу... На следующей неделе мы
отправляемся в Бородино и Москву, празднества будут ужасно  утомительными,
не знаю как  выдержу.  После  поездки  в  Москву  весной  я  долгое  время
чувствовала себя вконец измотанной - теперь, в целом, чувствую себя лучше...
Здесь у нас стояла одуряющая жара, почти ни капли дождя не выпало.
     Если вам известны какие-то интересные исторические книги для девочек,
сообщите  мне,  поскольку  я  им  читаю,  да  они  и  сами  начали  читать
по-английски. Они  много  читают  по-французски,  а  две  младшие  сыграли
несколько сцен из  "Мещанина  во  дворянстве",  причем  весьма  недурно...
Четыре языка - это очень много, но они им  нужны;  нынешним  летом  к  нам
приезжали немцы и шведы, и я заставила всех четверых дочерей завтракать  и
обедать со всеми, для них это хорошая практика.
     Я  начала  рисовать  цветы,  поскольку  мне,  к  сожалению,  пришлось
оставить занятия вокалом и музыкой, они для меня слишком утомительны.
     Должна заканчивать. До свидания, да благословит и хранит Вас Господь.
     Нежный поцелуй от Вашей любящей старой Р.Q. N III. Аликс".

     Несмотря на наплыв гостей, лето 1912 года оказалось для императорской
семьи  спокойным.  Девочки   взрослели:   Ольге   Николаевне   исполнилось
семнадцать, Татьяне Николаевне пятнадцать, Марии  тринадцать  и  Анастасии
одиннадцать. Алексей  Николаевич,  которому  минуло  восемь  лет,  являлся
источником  радости  и  утешения  для  родителей.  Он  был  жизнерадостен,
шаловлив и  подвижен;  за  этот  год  здоровье  его  так  укрепилось,  что
государыня начала надеяться, что Бог услышал ее молитвы и сын поправится.
     Через полтора месяца после  приведенного  выше  письма,  когда  семья
переехала в Спалу, от этих надежд не осталось и следа.  Осенью  того  года
Николай Александрович и Александра Федоровна стали  свидетелями  кошмарных
событий, происшедших в дебрях Беловежской пущи, которые оставили  в  душах
их неизгладимый след.
     Празднества в Бородине, о которых  упоминала  императрица  в  письме,
были посвящены столетию великой битвы под Москвой, которую в конце  концов
дал Наполеону фельдмаршал  Кутузов.  В  ознаменование  годовщины  великого
сражения  русские  инженеры   реконструировали   поле   битвы,   воссоздав
знаменитые редуты, позиции французских и русских батарей,  отметили  места
проведения пехотных и кавалерийских атак. Император Николай II, верхом  на
белом коне, медленно объехал Бородинское поле, на котором  были  выстроены
подразделения  от  полков,  принимавших  участие  в  знаменитом  сражении.
Кульминационным моментом церемонии была встреча императора  со  122-летним
бывшим фельдфебелем Войтинюком,  участником  битвы.  Тронутый  до  глубины
души, царь крепко пожал руку  подошедшему  неверной  походкой  ветерану  и
поздравил его.
     "Там все мы прониклись общим чувством благоговения к нашим  предкам",
- отметил государь в письме к родительнице от 10 сентября 1912 года.
     Торжества завершились в Москве,  которая  сто  лет  назад  горела  на
глазах у Наполеона. Благодарственные молебны сменялись приемами,  парадами
и процессиями. Император побывал в музеях, посетил праздничные  балы,  дал
смотр семидесяти пяти тысячам солдат и семидесяти двум  тысячам  учащихся.
Императрица, как и  ожидала,  устала  от  всех  церемоний,  в  которых  ей
пришлось участвовать. С каким облегчением вместе со всей семьей в середине
сентября села она в царский поезд, который повез их на  запад,  в  Польшу,
где в Беловеже и Спале царская семья имела  охотничьи  дворцы.  По  дороге
была лишь одна остановка в Смоленске. Там  состоялась  встреча  с  местным
дворянством. В этот день, сообщил 10 сентября  матери  государь,  "Алексей
незаметно выпил бокал шампанского и сделался после этого  веселым  и  стал
разговаривать с дамами к нашему удивлению. Когда мы вернулись в поезд,  он
все повторял свои разговоры в собрании, а  также,  что  у  него  бурлит  в
животе".
     Охотничий  дом  в  Беловеже,  что  на  востоке  Польши,  был  окружен
дремучими лесами площадью в 30 000 акров, где водились лоси и олени. Здесь
было единственное место в Европе, где еще встречались зубры. Царскую семью
ожидал приятный отдых. Император сообщал матери: "Погода  здесь  неважная:
теплая, но с частыми дождями.  По  утрам  я  езжу  с  дочерьми  верхом  по
отличным лесным дорогам".  Алексей  Николаевич,  которому  не  разрешалось
участвовать в верховых прогулках, катался  на  лодке  по  озеру.  Однажды,
неудачно прыгнув в лодку, он оступился и ударился об  уключину  внутренней
частью бедра. Доктор Боткин осмотрел место  ушиба  и  обнаружил  небольшую
припухлость чуть пониже паха. Ушиб оказался болезненным, и  доктор  уложил
мальчика на несколько дней в постель. Неделю спустя боль  утихла,  опухоль
спала, и лейб-медик решил, что опасность миновала.
     Проведя две недели в Беловежской пуще, царская  семья  перебралась  в
Спалу, в прошлом  место  охоты  польских  королей.  "После  часа  езды  по
песчаным дорогам, - вспоминает Вырубова, - мы приехали к месту назначения...
Деревянный дворец в Спале был мрачный и  скучный.  Внизу  в  столовой
постоянно горело электричество. Дворец был  окружен  густым  лесом,  через
который протекала быстрая речка Пилица... Дорогу  Их  Величества  называли
дорогой к грибу, так как в конце дороги стояла скамейка  с  навесом  вроде
гриба. Государь со свитой или один охотился на оленей.  Уезжали  они  рано
утром... возвращаясь только к обеду... После  обеда,  при  свете  факелов,
Государь со свитой выходил на площадку перед дворцом, где  были  разложены
убитые олени".
     Именно  в  этот  самый  период,   когда   Алексей   Николаевич   стал
поправляться после травмы, полученной при ударе об  уключину,  императрица
обратилась  к  П.  Жильяру  с  просьбой  начать  с   наследником   занятия
французским языком. Это была первая встреча швейцарца с цесаревичем. Тогда
Жильяр еще не знал характера заболевания ребенка. Вскоре занятия  пришлось
прервать. "С самого начала мальчик  мне  показался  больным,  -  вспоминал
Жильяр. - Вскоре ему пришлось лечь в постель... Я был  поражен  бледностью
его  лица  и  тем,  что  его  несли  на  руках,  словно  он  не  мог  идти
самостоятельно".
     Как всякая мать, беспокоясь о  здоровье  сына,  запертого  в  четырех
стенах мрачного дома, не видя солнца, без воздуха, государыня решила взять
его с собой покататься. "Я тоже была с ними, - вспоминала А.Вырубова. - Во
время прогулки Алексей Николаевич все время жаловался на внутреннюю  боль,
каждый  толчок  его  мучил,  лицо  вытягивалось  и  бледнело.  Государыня,
напуганная, велела повернуть домой. Когда мы подъехали к дворцу,  его  уже
вынесли почти без чувств".
     Осмотрев  мальчика,  доктор  Боткин  обнаружил   сильное   внутреннее
кровоизлияние (гематому) в верхней части ляжки и в паху. В то же  день  из
Спалы посыпался  град  телеграмм.  Из  Петербурга  один  за  другим  стали
приезжать врачи. Следом за  профессором  Федоровым  и  доктором  Деревенко
прибыли педиатр Острогорский и хирург Раухфус. С  их  появлением  в  Спале
стало больше встревоженных лиц и озабоченных  разговоров  шепотом.  Однако
никто из светил  науки  не  мог  помочь  страдающему  ребенку.  Остановить
внутреннее кровотечение не удавалось, а болеутоляющие  средства  применять
было нельзя.  Из  поврежденных  кровеносных  сосудов  в  ткани  продолжала
поступать кровь, образуя огромную гематому, которая захватила бедро, пах и
нижнюю часть живота. Нога была подвязана к груди с тем,  чтобы  увеличился
объем внутреннего  резервуара.  Но  кровоизлияние  продолжалось.  То  было
началом кошмара.
     "Дни от 6-го до 10-го Окт. были  самые  тяжелые,  -  писал  император
матери 20 октября 1912 года  из  Спалы.  -  Несчастный  маленький  страдал
ужасно, боли схватывали его спазмами и повторялись почти каждые два  часа.
От высокой температуры он бредил и днем, и ночью, садился в постели, а  от
движения тотчас же начиналась боль. Спать он почти не мог,  плакать  тоже,
только стонал и говорил: "Господи, помилуй".
     "День и ночь он, Алексей Николаевич, кричал от боли; окружающим  было
тяжело слышать его постоянные стоны, так что иногда, проходя его  комнату,
мы затыкали уши, - вспоминала впоследствии А.А.Вырубова. Одиннадцать суток
государыня "не раздевалась,  не  ложилась  и  почти  не  отдыхала,  часами
просиживала у кровати своего маленького больного сына,  который  лежал  на
бочку с поднятой ножкой... Крошечное восковое лицо с  заостренным  носиком
было похоже на лицо покойника, взгляд огромных глаз  был  бессмысленный  и
грустный". Страдая от невыносимой боли, ребенок говорил: "Мамочка, помоги.
Помоги пожалуйста". Государыня держала мальчика за руку, гладила ему  лоб.
Обливаясь слезами, она молча молила Бога об избавлении сына от  страданий.
За эти одиннадцать дней в золотистых ее волосах появились седые пряди.
     И все же мать оказалась более стойкой, чем родитель цесаревича. "Я  с
трудом оставался в комнате, - признавался император матери.  -  Но  должен
был сменять Аликс при нем, потому что она понятно уставала, проводя  целые
дни у его кровати. Она лучше меня выдерживала это испытание, пока  Алексею
было плохо, - признавался государь. - Но зато теперь, когда,  слава  Богу,
опасность миновала, она  чувствует  последствие  пережитого  и  на  бедном
сердце ее это сказалось".
     Вырубова писала, что однажды, войдя в комнату больного сына и услышав
его отчаянные стоны, "Государь выбежал из комнаты и, запершись  у  себя  в
кабинете, расплакался".
     Родители были уверены, что ребенок умирает. Мальчик думал  так  же  и
надеялся, что именно это и произойдет. "Когда я умру, мне больше не  будет
больно,  мамочка?"  -  спросил  ребенок.  В  следующую  минуту,  когда  он
почувствовал  облегчение,  "Алексей  Николаевич  сказал  своим  родителям:
"Когда я умру, поставьте мне в парке маленький памятник".
     И тем не менее, как ни  казалось  это  странным  Жильяру,  на  первый
взгляд все во дворце шло  своим  чередом.  По-прежнему  польские  шляхтичи
ездили с царем на охоту.  Вечером  к  гостям  мужа  выходила  императрица,
ненадолго оставив больного  сына  -  бледная,  но  внешне  спокойная.  Оба
супруга старались скрыть от посторонних не только  страдания  сына,  но  и
собственные муки.
     Видя, что происходит, Жильяр едва верил своим глазам. Однажды вечером
после обеда  его  ученицы  Мария  и  Анастасия  Николаевны  в  присутствии
родителей, свиты и нескольких гостей должны  были  сыграть  две  сцены  из
пьесы "Мещанин во дворянстве". В качестве суфлера швейцарец стоял  с  края
импровизированной сцены за ширмами, которые служили  кулисами.  Оттуда  он
мог наблюдать за зрителями и подсказывать актрисам.
     "Я увидел императрицу, которая сидела в переднем  ряду  и  с  улыбкой
беседовала с соседями, - писал учитель. -  По  окончании  представления  я
вышел  черным  ходом  и  оказался  в  коридоре  перед   комнатой   Алексея
Николаевича, стоны которого отчетливо доносились до меня. Вдруг я  заметил
впереди себя императрицу, которая торопливо шла, придерживая обеими руками
длинное платье... Я прижался к стене, и она прошла мимо, не заметив  меня.
Лицо у нее было грустное, расстроенное. Я отправился в залу. Все там  были
оживленные, веселые; ливрейные лакеи разносили подносы с  прохладительными
напитками... Спустя несколько минут вошла императрица; выражение  лица  ее
снова изменилось, она улыбалась  тем,  кто  суетился  впереди  нее.  Но  я
заметил, что государь, занятый  разговором,  встал  таким  образом,  чтобы
можно было наблюдать за дверью, и когда мимо него прошла  императрица,  он
поймал ее полный отчаяния взгляд, предназначенный ему одному... Я  остался
под глубоким впечатлением сцены, которая позволила мне осознать  драматизм
этой двойной жизни".
     Несмотря  на  все  предосторожности,  завеса  таинственности   начала
рваться. Петербург полнился слухами, один фантастичнее другого. Журналисты
гадали, что же произошло с наследником. В пространной статье в  лондонской
"Дейли мейл" сообщалось, будто в мальчика метнул бомбу  анархист  и  ранил
его. После  того,  как  доктор  Федоров  предупредил  императора,  что  не
прекращающееся кровоизлияние  в  область  желудка  может  в  любой  момент
привести к роковому исходу, граф Фредерикс получил  указание  опубликовать
бюллетень о  состоянии  здоровья  Алексея  Николаевича.  Но  упоминания  о
характере болезни в нем не было.
     Официальное  сообщение  о  тяжелом  заболевании  наследника  престола
повергло народ в уныние. В огромных соборах и в скромных церквях  молились
подданные об исцелении болящего цесаревича.  Перед  чудотворной  иконой  в
Казанском соборе день и ночь молились верующие. В Спале храма не было,  но
в саду был натянут тент  с  походным  алтарем.  "Все  наши  люди,  казаки,
солдаты и др. были такие трогательные: с первых же  дней  болезни  Алексея
они  попросили  священника  Александра  Васильева  Крестовоздвиж.  общины,
законоучителя наших детей, отслужить молебен о  его  здравии  на  открытом
воздухе. Они просили его служить каждый день, пока Алексею не стало лучше,
- писал матери Николай Александрович. - Приходила масса  поляков-крестьян,
и все плакали в то время, что он говорил проповедь!  Столько  мы  получили
телеграмм, писем, образов с пожеланиями скорого выздоровления маленькому".
     Не раз всем казалось, что наступает конец. Однажды во время  завтрака
государю передали записку, присланную Александрой Федоровной,  сидевшей  у
постели больного сына. "Алексей так мучается, - писала императрица, -  что
должен с минуты на минуту  умереть".  Побледнев,  но  взяв  себя  в  руки,
Николай Александрович дал знак доктору Федорову, тот поспешно вышел  из-за
стола и направился к больному. Ребенок еще дышал, но ужасно мучился.
     "Как-то  вечером  после  обеда  мы  поднялись   наверх   в   гостиную
Государыни,  -  писала  А.А.Вырубова.  -  Неожиданно  в  дверях  появилась
Принцесса  Прусская,  приехавшая  помочь  и  утешить  сестру.  Бледная   и
взволнованная, она просила  всех  разойтись,  так  как  состояние  Алексея
Николаевича было безнадежно". Священник отец Александр Васильев пришел  со
Святыми Дарами к наследнику.  В  Петербург  был  отправлен  бюллетень,  из
которого явствовало, что в следующем будет сообщено о  кончине  наследника
цесаревича.
     "Государыня повторяла, что ей не верится, что Господь их  оставил"  и
приказала Вырубовой послать телеграмму Распутину в Покровское.
     "Утром 22-го октября царица в первый раз сошла в салон,  -  писал  М.
Палеолог. - Бледная, похудевшая Александра Федоровна,  однако,  улыбалась.
На обращенные к ней тревожные вопросы она ответила спокойным тоном: "Врачи
не констатируют еще никакого улучшения, но лично я уже  не  беспокоюсь.  Я
получила  сегодня  ночью  телеграмму  от  отца  Григория,   которая   меня
совершенно успокоила". Затем она прочитала  телеграмму:  "Бог  воззрил  на
твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат".
Сутки спустя кровотечение прекратилось. Ребенок вконец ослаб, но был жив.
     Роль, которую сыграла телеграмма Распутина в выздоровлении цесаревича
в Спале, остается самой большой загадкой в легенде о Распутине. Ни один из
присутствовавших тогда докторов не оставил никакого свидетельства на  этот
счет.  Анна  Вырубова,  служившая  посредницей  в  сношениях  Распутина  с
императрицей, лишь сообщает в своих мемуарах о телеграмме и  выздоровлении
Алексея Николаевича, но никак не комментирует эти факты. Пьер Жильяр, в ту
пору  второстепенный  служащий  царской  семьи,  о  телеграмме   даже   не
упоминает. Странное дело, но и сам император в письме к матери не  сообщил
ей о столь важной телеграмме от "старца". Вот что он писал родительнице 20
сентября 1912 года:
     "10-го Окт. мы решили причастить его утром, и сейчас же ему сделалось
лучше, темп. спала с 39, 5 до 38, 2, боли почти прошли и он заснул  первым
спокойным сном".
     На следующий день государь сообщал: "Сейчас все мы, многие из  свиты,
казаки и люди сподобились  причаститься  Св.  Тайн  Христовых  в  походной
церкви. После этого батюшка принес Св. Дары к Алексею  и  приобщил  его...
Вчера снег шел весь день, но за ночь почти стаял, в церкви стоять  холодно
- все же это пустяки, когда сердце ликует и душа радуется!"
     То, что царь ни словом не обмолвился в письме о телеграмме, вовсе  не
означает, что он не знал о ней или о том  значении,  которое  придала  ему
императрица. Скорее всего факт этот - свидетельство  его  неуверенности  в
том, что именно произошло, и его нежелания признать влияние Распутина, тем
более, в письме к императрице-матери. Мария  Федоровна  считала  Распутина
шарлатаном и письмо от сына, в котором тот заявил бы,  что  "старец"  спас
Алексея от смерти, послав из Сибири телеграмму, огорчило  бы  вдовствующую
императрицу. По этой причине Николай II и промолчал о послании.
     Сведения, какими мы располагаем, весьма  скудны.  А.Мосолов,  который
находился в Спале, предполагает, что своим выздоровлением цесаревич обязан
действиям хирурга, профессора Федорова. По его словам, в самый критический
момент профессор заявил начальнику  канцелярии:  "Я  с  ним  не  согласен.
По-моему, надо бы принять более  энергичные  средства.  К  сожалению,  они
весьма опасны. Однако, лечи я один, применил бы. Как вы  думаете,  сказать
мне об этом императрице, или сделать помимо ее ведома?" Я ответил, что  не
берусь давать советы... В два часа дня врачи пришли ко мне  и...  сказали,
что кровотечение у цесаревича остановилось. При уходе я задержал  Федорова
и спросил его, применил ли он то лечение,  о  котором  говорил.  Профессор
махнул рукой  и  сказал,  уже  стоя  в  дверях:  "И  примени  я  его,  при
сегодняшних обстоятельствах в  этом  не  сознался  бы!"  Выходит,  Федоров
ничего не предпринимал. Это подтверждается и  тем,  что  спустя  некоторое
время он заявил великой княгине Ольге  Александровне,  что  с  медицинской
точки  зрения  исцеление  совершенно  невозможно  объяснить.  И   все-таки
попробуем понять, что произошло.  После  продолжительного  кровотечения  у
больного гемофилией оно может прекратиться само по себе. Еще в  1905  году
доктор М.Литтен писал: "В  каждом  отдельном  случае  трудно  предсказать,
когда кровотечение прекратится; большая потеря крови, по-видимому, сама по
себе  уменьшает  кровоизлияние.  Анемия   мозга   приводит   к   обмороку,
сопровождающемуся падением кровяного  давления,  после  чего  кровотечение
становится  не   столь   интенсивным.   Но   иногда   оно   бывает   столь
продолжительным, что больной истекает кровью".
     В  настоящее  время  задолго  до   летального   исхода   кровотечение
останавливают посредством переливания плазмы. Но при отсутствии плазмы, по
мнению  гематологов,  гемофилики  могут  оказаться  в  положении,  которое
описано выше.
     Поскольку то, что случилось в  Спале,  настолько  непонятно  и  столь
существенно для последующих  событий,  следует  изучить  его  всесторонне.
Прежде всего надо иметь ввиду, что телеграмма Распутина сама по себе могла
оказать благотворное воздействие.
     Начнем с того, что фраза в телеграмме старца - "Пусть доктора его  не
мучат"  -  представляла  собой  превосходную   рекомендацию   медицинского
характера. В присутствии четырех  врачей,  которые  суетились  вокруг  его
постели, измеряя температуру, щупая ногу и пах, больной ребенок лишен  был
главного условия выздоровления - полного покоя.  С  трудом  образовавшийся
тромб можно легко было разрушить вследствие частых прикосновений того  или
другого врача к больному. Когда  же  доктора,  в  конце  концов,  оставили
мальчика в покое - то ли махнув на него рукой, то ли по совету Распутина -
это не могло не сказаться благотворно на здоровье ребенка.
     Есть и еще одна возможность, правда, сомнительная, но которую следует
иметь ввиду. Давно  высказывалось  предположение,  что  при  кровотечениях
важную роль играет эмоциональный  фактор.  Последнее  время  гипотеза  эта
получила новое подтверждение. Выступая на международном симпозиуме в  1957
году, доктор Пол Дж. Пойнсард, сотрудник  клиники  имени  Джефферсона  при
Филадельфийском университете, заявил, что "под воздействием эмоционального
стресса  больной  гемофилией  в  большей  степени  подвержен   воздействию
недуга". Доктор Пойнсард заключил,  что  "спокойствие  пациента  наряду  с
ощущением эмоциональной  комфортности,  по-видимому,  обуславливает  менее
интенсивные  и  более  редкие  кровотечения  по  сравнению  с   субъектом,
находящимся в стрессовом состоянии".
     В тот момент, когда в Спалу пришла телеграмма "старца",  императрица,
единственное лицо, с которым находившийся в полубессознательном  состоянии
ребенок, поддерживал эмоциональный контакт, была возбуждена, чуть ли не  в
истерике. Очевидно, и страх и отчаяние матери передавались Алексею. Именно
этим,  с  точки  зрения  доктора  Пойнсарда,  было  обусловлено  состояние
больного. Если  это  так,  то  внезапное  улучшение  морального  состояния
матери, вызванное распутинской телеграммой, могло благотворно  повлиять  и
на ребенка. Это ощущение спокойной уверенности,  само  по  себе,  вряд  ли
смогло бы остановить кровотечение. Но  наряду  с  меньшим  объемом  крови,
теряемой  при  кровоизлиянии  вследствие  падения  кровяного  давления   и
постепенного образования тромбов, оно могло вызвать положительный  эффект.
Вполне возможно, как полагала и государыня, именно  это  обстоятельство  и
заставило смерть отступить.
     Какова бы ни была причина исцеления, все - врачи, придворные, великие
княжны; как те, кто верил в Распутина, так  и  те,  кто  его  ненавидел  -
признавали загадочную  связь  между  обоими  событиями.  Лишь  для  одного
человека тайна эта вовсе не была тайной.  Александра  Федоровна  прекрасно
понимала, что произошло. Лучшие врачи России оказались бессильны помочь ее
сыну,  собственные  ее  молитвы  оставались  безответными,  но  стоило  ей
обратиться к Распутину, как предстателю ее перед Господом, как  свершилось
чудо. Отныне императрица была убеждена: жизнь ее ребенка в руках "старца".
И последствия такой убежденности оказались роковыми.
     После того, как кризис миновал, жизнь царской семьи вошла  в  прежнюю
колею. Император  принимал  министров,  обсуждая  с  ними  войну,  которую
Болгария и Австрия вели против Турции. Охотился, играл в теннис,  гулял  в
лесу, катался по реке на лодке. Однажды  он  повез  катать  Вырубову.  Она
вспоминала: "Государь повез меня на лодке  по  Пилице,  мы  наткнулись  на
песчаный островок и чуть не перевернулись".
     Выздоровление  цесаревича  шло   медленно.   Целыми   неделями   мать
оставалась вместе с ребенком.  Он  полулежал  в  постели,  откинувшись  на
подушки, родительница сидела в кресле. Читала вслух или вязала.
     "Должен  предупредить  Тебя,  со  слов  докторов,  что  выздоровление
Алексея будет медленное, он все еще ощущает боль в левом  колене,  которое
до сих пор не может разогнуть, и лежит под подушками  под  этой  ногой,  -
сообщал 20 октября государь Марии Федоровне. - Но  это  их  не  беспокоит,
главное, чтобы внутреннее рассасывание продолжалось,  а  для  этого  нужен
покой. Цвет лица у него теперь хороший, а раньше он был совсем как воск, и
руки и ноги также. Похудел  он  страшно,  но  зато  и  начали  его  питать
доктора!"
     Месяц спустя наследник поправился в  достаточной  мере,  чтобы  можно
было возвращаться в Царское Село. По распоряжению  императрицы  дорога  от
дворца до вокзала была разровнена таким образом, чтобы на ней не  осталось
ни единого бугорка. Возвращаясь домой, царский поезд едва  тащился,  делая
всего 25 верст в час.
     Прежде чем Алексей Николаевич смог снова ходить,  прошел  почти  год.
Левая нога ребенка, прижатая к груди, не  разгибалась  несколько  месяцев.
Врачи укрепили на ней металлический треугольник,  стороны  которого  можно
было перемещать на различную величину. Треугольник постепенно раздвигался,
и нога мало-помалу выпрямлялась. Но и год спустя, когда царская семья жила
в  Ливадии,  чтобы  вылечить  хромоту,  оставшуюся  после  Спалы,  Алексею
пришлось принимать горячие грязевые ванны. Все это  время  на  официальных
фотографиях цесаревич изображен сидящим или же  стоящим  на  ступеньках  с
тем, чтобы травмированная нога казалась здоровой.
     После Спалы цесаревич  стал  серьезнее,  задумчивее,  внимательнее  к
окружающим его людям. А задуматься восьмилетнему  ребенку  было  над  чем.
Отец его,  монарх,  которому  были  подвластны  многие  десятки  миллионов
подданных, властелин величайшей на земле державы, не сумел  избавить  сына
от страданий. Что же до Александры  Федоровны,  то  для  нее  дни  болезни
ребенка были днями, проведенными в аду. И сила,  которая  исторгла  ее  из
этого ада, была ниспослана с небес. Олицетворением  же  этой  силы,  в  ее
глазах, был Григорий Распутин.



                                15. РАСПУТИН

     В Григории Распутине было много отталкивающего. Когда этот  сибирский
"чудотворец"  впервые  появился  в  1905  году  в  самых  модных   салонах
Петербурга,  ему  было  тридцать  лет  с  небольшим.  [(По  словам  самого
Распутина, ему тогда было сорок два года.)]
     Он носил крестьянскую рубаху, штаны, заправленные в  смазные  сапоги.
Был неопрятен. Просыпался, ложился спать и снова вставал, не  удосужившись
помыться или переодеться. У него были грязные  руки,  ногти  с  трауром  и
всклокоченная  борода,  отмечал  М.Палеолог.  Длинные  сальные  волосы   с
пробором посередине свисали косицами на плечи. Не удивительно; что от него
исходил острый неприятный запах.
     Но для его поклонников все это не имело  значения.  Женщины,  вначале
находившие  его  отвратительным,  обнаружили,  что  омерзение  -  новое  и
волнующее ощущение,  что  грубый,  пахнущий  козлом  мужик  привлекает  их
гораздо больше, чем  раздушенные  и  напомаженные  гвардейские  офицеры  и
светские львы. Другие, не  столь  чувственные,  заявляли,  что  вульгарная
внешность этого крестьянина - верный признак его духовности. Если бы он не
был "святым", убеждали они себя, разве бы он оказался среди них.  Успокоив
таким образом свою совесть, люди  эти  вторили  тем,  кто  заявлял,  будто
Распутин поистине "божий человек".
     Глаза у Распутина были особенные. И друзья его, и враги в один  голос
отмечали их необычное воздействие. Анна Вырубова, боготворившая сибирского
мужика, отмечала, что у него было бледное лицо, длинные волосы,  нечесаная
борода и совершенно удивительные  глаза  -  большие,  светлые,  блестящие.
Монах Илиодор, который Распутина возненавидел, вспоминал, что у сибирского
мужика  "стального  цвета,  глубоко  посаженные  глаза,  глядящие   из-под
кустистых  бровей,  пронзительные,  как  булавки".  М.Палеолог,  считавший
Распутина политическим явлением, тоже обратил внимание на  его  глаза:  "У
него темные, длинные и плохо расчесанные волосы;  черная,  густая  борода;
высокий лоб; широкий  выдающийся  вперед  нос,  мускулистый  рот.  Но  все
выражение лица сосредоточено в глазах  льняно-голубого  цвета,  блестящих,
глубоких, странно  притягательных.  Взгляд  одновременно  пронзительный  и
ласкающий, наивный и  лукавый,  пристальный  и  далекий.  Когда  речь  его
оживляется, зрачки его как будто заряжаются магнетизмом".
     Пристальный  взгляд  Распутина  трудно  было  выдержать.  Мужчины   и
женщины,  решившие  из  любопытства   повидать   его,   чувствовали,   как
зачаровывают, притягивают к себе его мерцающие глаза, в которых  светилась
неукротимая, таинственная воля. Князь Юсупов, один из убийц  Распутина,  в
своей книге "Конец Распутина" вспоминал: "Старец" уложил  меня  на  диван,
стал передо мною и, пристально глядя мне в глаза, начал  поглаживать  меня
по груди, шее и голове, - писал он. - Потом он вдруг опустился  на  колени
и, как мне показалось, начал молиться, положив обе руки мне на  лоб.  Лица
его не было видно, так низко он наклонил голову. В такой позе он  простоял
довольно долго, затем быстрым движением вскочил  на  ноги  и  стал  делать
пассы. Видно было, что ему были  известны  некоторые  приемы,  применяемые
гипнотизерами.
     Сила гипноза Распутина была огромная.  Я  чувствовал,  как  эта  сила
охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с  тем,
я весь был точно в оцепенении; тело мое онемело. Я попытался говорить,  но
язык мне не повиновался, и я медленно погружался  в  сон,  как  будто  под
влиянием сильного  наркотического  средства.  Лишь  одни  глаза  Распутина
светились  передо  мною  каким-то  фосфорическим  светом,  увеличиваясь  и
сливаясь в один яркий круг. Этот круг то удалялся от меня, то приближался,
и когда он приближался, мне казалось, что я  начинаю  различать  и  видеть
глаза Распутина, но в эту самую минуту они  снова  исчезали  в  светящемся
кругу, который постепенно отодвигался.  До  моего  слуха  доносился  голос
"старца",  но  слов  я  различить  не  мог,  а  слышал  лишь  неясное  его
бормотанье.
     В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать,
ни двигаться. Только мысль моя  еще  была  свободна,  и  я  сознавал,  что
постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и  страшного  человека.  Но
вскоре  я  почувствовал,  что  во  мне,  помимо  моей  воли   сама   собой
пробуждается моя собственная  внутренняя  сила,  которая  противодействует
гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней.
В сознании моем смутно всплывала мысль о том, что между мною и  Распутиным
происходит напряженная борьба и что в  этой  борьбе  я  могу  оказать  ему
сопротивление,  потому  что  моя  душевная  сила,  сталкиваясь   с   силой
Распутина, не дает ему возможности  всецело  овладеть  мною.  Я  попытался
сделать движение рукой - рука повиновалась. Но я все-таки продолжал лежать
в том же положении, ожидая, когда Распутин  сам  скажет  мне  подняться  и
встать". Сеанс гипноза Распутин закончил словами: " - Ну,  милый,  вот  на
первый раз и довольно будет".
     История, которую приводит Фюлеп-Миллер, немецкий  биограф  Распутина,
указывает на двойственный характер "старца":
     "Очень  молодая  девушка,  наслышавшись  о  чудесах  нового  святого,
прибыла в столицу из провинции  и  искала  его,  чтобы  получить  духовную
поддержку... Его мягкий монашеский взгляд и простая  прическа  темно-русых
волос,  обрамлявших  обыкновенное  лицо,  внушали  доверие.  Когда  же  он
приблизился, она тут же почувствовала, что за добрыми  и  мягкими  глазами
прячется совсем другой человек, таинственный, хитрый и похотливый. Он  сел
напротив, склонился к ней, и тут его глаза из светло-голубых  вдруг  стали
совершенно темными. Из  провалов  глазниц  на  нее  был  направлен  острый
взгляд, проникающий и сковывающий. Свинцовой тяжестью налились конечности.
Он приблизил лицо, искаженное желанием. Она  ощущала  горячее  дыхание  на
своих щеках и  заметила,  как  его  горящий  взгляд  из  глазниц  медленно
ощупывал ее онемевшее тело. Потом он с чувственным выражением закрыл веки.
Его голос превратился в странный шепот. Он  шептал  ей  на  ухо  необычные
похотливые речи. Тут она, околдованная соблазнителем,  как  бы  из  далека
стала вспоминать, что пришла сюда говорить о Боге. По мере того как  стала
осознаваться первоначальная цель  посещения,  тяжесть  в  теле  исчезла  и
оцепенение прошло. Он тут же заметил перемену в ее состоянии, полузакрытые
веки приподнялись. Он встал, наклонился над нею, тихо потрепал  девчоночью
прическу и поцеловал в лоб бесстрастным и кротким отеческим поцелуем.  Его
только что искаженное желанием лицо совершенно успокоилось и стало добрым,
как  у  странствующего  монаха.  В  доброжелательном,  благосклонном  тоне
разговаривал он с посетительницей, подняв ко лбу  в  благословении  правую
руку. Он стоял перед нею в позе Христа, изображаемого на старинных русских
иконах. Его взгляд стал  снова  мягким,  приветливым,  почти  покорным.  И
только в  глубине  маленьких  глазок  пряталось  едва  заметное  "другое",
похотливое и бесстыжее".
     Распутин испытывал силу своего взгляда не только на больных женщинах,
но и на  министрах  царского  правительства.  По  просьбе  императрицы  он
посетил двух премьер-министров России, Петра  Столыпина  и  его  преемника
Владимира Коковцова.
     Столыпин, обладавший  огромной  физической  силой  и  твердой  волей,
позднее описывал нанесенный ему  Распутиным  визит  своему  другу  Михаилу
Родзянко, председателю Государственной Думы:
     "Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, - говорил  Столыпин,  -
произносил  какие-то  загадочные  и  бессвязные  изречения  из  Священного
Писания, как-то  необычно  водил  руками,  и  я  чувствовал,  что  во  мне
пробуждается непреодолимое отвращение  к  этой  гадине,  сидящей  напротив
меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза, и что он  на
меня производит какое-то довольно сильное, правда, отталкивающее,  но  все
же моральное впечатление. Преодолев себя, я прикрикнул на него..."
     Похожее произошло и с преемником Столыпина В.Н.  Коковцовым,  который
писал: "Когда Распутин вошел ко мне  в  кабинет  и  сел  на  кресло,  меня
поразило отвратительное выражение его  глаз.  Глубоко  сидящие  в  орбите,
близко посаженные друг к другу, маленькие серо-стального цвета,  они  были
пристально направлены на меня, и Распутин долго не сводил их с меня, точно
он думал произвести на меня  какое-то  гипнотическое  воздействие.  Подали
чай. Распутин забрал пригоршню печенья, бросил  его  в  стакан,  уставился
опять  на  меня  своими  рысьими  глазами.   Мне   надоела   эта   попытка
гипнотизировать меня, и я ему  сказал  просто:  "Напрасно  вы  так  упорно
глядите на меня, Ваши глаза не производят на меня никакого действия".
     После встречи с сибирским мужиком, как у Столыпина, так и у Коковцова
появилась уверенность, что они одолели его. На  самом  же  деле  они  лишь
предрешили собственную участь. Оба свидания  были  устроены  императрицей,
пожелавшей, чтобы  Распутин  составил  о  них  свое  мнение.  И  "старец",
расставшись с обоими политическими деятелями, заявил ей,  что  ни  тот  ни
другой не прислушиваются ни к его мнению, ни к воле  Божьей.  После  таких
отзывов, о которых их даже не поставили в известность, репутация двух этих
премьер-министров, лучших политических деятелей, каких когда-либо  рождала
Россия, в глазах Двора стала блекнуть.
     Основой влияния Распутина были глаза; когда же они его  подводили,  в
ход шел лукавый язык.
     Такое явление, как "распутинщина" не  могло  возникнуть  ни  в  какой
другой стране, кроме России. Но даже и в России невоспитанные, нечесанные,
неграмотные  мужики,  не  так-то  часто  встречались  за  чашкой   чая   с
министрами. Однако ни Коковцов, ни Распутин не сочли их встречу  настолько
странной, насколько нелепой она нам кажется теперь.
     Распутин появился  в  Петербурге  под  личиной  "старца"  -  "божьего
человека" - аскета, живущего в бедности и одиночестве, который  становится
наставником  страждущих,  мятущихся  душ.  Иногда  старец  бывал   еще   и
странником - бедным богомольцем, готовым прийти на помощь тем, кто  в  нем
нуждается.  Люди  такого  рода  представляли  собой   распространенное   в
тогдашней России явление. Испокон веков по русским просторам,  от  села  к
селу, от монастыря к монастырю бродили  толпы  нищих  паломников,  которые
питались подаянием крестьян и монахов. Среди них были  юродивые,  летом  и
зимой, надев вериги, ходившие босиком. Одни проповедовали,  о  других  шла
слава, как об исцелителях. Если церковным  властям  становилось  известно,
что они проповедуют  еретические  учения,  таких  проповедников  сажали  в
тюрьмы. Подчас,  из-за  их  бедности  и  готовности  к  самопожертвованию,
верующие относились к старцам  с  большим  благоговением,  чем  к  местным
священнослужителям.
     Русские прислушивались к этим святым людям.  Неграмотным  крестьянам,
которые дальше соседнего села нигде не бывали, те рассказывали  о  больших
городах, заморских странах, чудесных исцелениях  и  Божьих  чудесах.  Даже
люди образованные отзывались о таких странниках с  уважением.  В  "Братьях
Карамазовых" Ф.М. Достоевский писал: "Старец" -  это  берущий  вашу  душу,
вашу волю в свою душу и  свою  волю.  Избрав  старца,  вы  от  своей  воли
отрекаетесь  и  отдаете   ему   ее   в   полное   послушание,   с   полным
самоотрешением".
     Ища наставления у почитаемого старца, перед своей кончиной граф  Л.Н.
Толстой побывал в Оптиной пустыни. Лохмотья, вериги, отрешенность от  мира
испокон веку давали этим людям свободу, какой были лишены  остальные.  Они
чувствовали себя вправе укорять власть имущих, подчас даже царей.
     Распутин был поддельным "старцем". В большинстве  своем  старцы  были
угодниками, оставившими мирские соблазны и суеты. Распутин не был  старым,
имел жену и троих детей, а  могущественные  его  покровители  со  временем
купили ему самый великолепный дом в его деревне. Мысли его были нечестивы,
а поведение недостойно. Но он умел надевать личину  святого.  У  него  был
пронзительный  взгляд,  ловко  подвешенный  язык.  По  словам   Вырубовой,
"старец" знал все Священное Писание, у него  был  низкий,  сильный  голос,
делавший его проповеди убедительными. Вдоль и поперек "старец" исходил всю
Россию, дважды совершил пешее паломничество в Иерусалим. Он  изображал  из
себя этакого раскаявшегося  грешника,  которого  Бог  простил  и  которому
повелел творить Божью волю. Людей трогало его смирение: ведь он не  сменил
прозвища "Распутин", полученного в молодости за свои грехи от односельчан.
[("Распутин" - фамилия, а не прозвище "старца".)]
     Григорий Ефимович Распутин родился в 1872  году  [(По  словам  самого
Распутина - в 1863 г. (Н.Евреинов, "Тайна Распутина", Л., 1924, с.15))]  в
семье Ефима Васильевича, земледельца, рыболова, в прошлом извозчика. Таким
образом, когда он впервые встретился с царской семьей, ему  было  тридцать
три года и сорок четыре, когда его убили. Родился он  в  селе  Покровском,
Тюменского уезда  Тобольской  губернии,  расположенном  на  реке  Туре,  в
четырехстах верстах восточнее Уральских гор.  То  был  суровый,  овеваемый
всеми ветрами край, где зимой температура опускается до  сорока  градусов.
Чтобы выжить, человеку приходилось  быть  очень  сильным  и  трудолюбивым.
Климат и отдаленность местности накладывали свой отпечаток и на склад ума.
Вот почему ни в одной другой области Сибири не появилось столько мистиков,
святых и столько самых диких сект, как здесь.
     Рассказывают, что впервые Распутин отличился,  как  ясновидец  еще  в
отрочестве. Он лежал больной в темном углу в кухне, когда  к  отцу  пришли
соседи и стали обсуждать ужасное  преступление  -  у  одного  из  крестьян
украли лошадь. Тут больной ребенок поднялся с постели и, подойдя к  одному
из них, назвал  его  вором.  Возмущенный  крестьянин  стал  отпираться,  и
подростка едва не выпороли. Но слова мальчика запали в душу мужикам.  Двое
из них стали следить за крестьянином, на которого указал Гришка и  той  же
ночью заметили, он  ночью  уводит  краденого  коня.  Конокрада  избили  до
полусмерти, а Григория стали считать провидцем.
     Когда  Григорий  подрос,  то  из  благочестивого  отрока,  по  словам
Илиодора, из него вышел  блудодей,  табакокур,  вор  и  хулиган,  которого
нередко колотили почтенные  отцы  семейств  и  которого  неоднократно,  по
приказанию исправника,  наказывали  розгами.  Затем  он  занялся  извозом,
доставлял товары и пассажиров в другие села. Такое занятие  позволило  ему
увеличить количество одержанных  им  побед.  Хороший  рассказчик,  человек
самоуверенный, Григорий не пропускал ни одной встречной девушки. Способ, к
которому  он  прибегал,  был  прост:  схватив   девушку,   он   принимался
расстегивать ей кофточку. Естественно,  нахал  часто  получал  отпор,  его
лупили, царапали и кусали, но нередко его приставания приносили  и  успех.
Он сообразил, что даже в недотроге, самой застенчивой девушке  в  условиях
скуки  и  заброшенности,  в  каких  жила  сибирская  деревня,   существует
романтическая тяга к  приключениям.  Ну,  а  умения  поощрять  такую  тягу
наглому и напористому Гришке было не занимать.
     Во время одной  из  таких  поездок  Распутин  вез  студента  Духовной
Академии в Верхотурский монастырь.  Тот  убедил  возчика  встать  на  путь
религиозного  обновления.  И  Григорий  стал  послушником  монастыря,  где
православные монахи исправляли еретиков - последователей секты хлыстов.  В
монастыре он прожил четыре месяца.
     За это  время  он  успел  познакомиться  с  учением  секты,  согласно
которому человек может приблизиться к Богу лишь через грех  прелюбодеяния.
Члены секты собирались по субботам в избах,  занавесив  окна,  или  же  на
дальних лесных полянах. "Божьи люди" - мужчины и женщины  -  облачались  в
длинные белые рубахи и при свете восковых свечей начинали петь свои гимны.
Встав в хоровод, собравшиеся  принимались  танцевать  -  сперва  медленно,
затем все быстрее и быстрее. Полураздетых,  их  стегает  ивовыми  прутьями
местный "пророк". Но вот свечи потушены, "божьи люди"  валятся  на  пол  и
падают друг другу в объятия, невзирая на возраст и родство.
     Недруги Распутина впоследствии часто обвиняли его в принадлежности  к
секте хлыстов. Если бы им удалось это  доказать,  то,  возможно,  была  бы
шокирована даже императрица. Но веских доказательств собрать  не  удалось.
Самое большее,  что  удалось  подтвердить  -  и  "старец"  охотно  в  этом
признавался - что, как и хлысты, Распутин  полагал,  будто  грех  является
первым шагом к очищению духа.
     Вернувшись  в  Покровское,  Григорий,   которому   едва   исполнилось
двадцать, женился на светловолосой крестьянской  девушке  на  четыре  года
старше его. Всю свою жизнь, даже в зените недоброй  славы  "старца",  жена
его, Прасковья, оставалась в Покровском. Она знала о блудодействе мужа, но
никогда на него не жаловалась. "У него на всех хватит", - заявляла  она  с
непонятной гордостью. Она родила ему четверых детей  -  двух  мальчиков  и
двух девочек. Старший  сын  умер  в  младенчестве,  второй  был  умственно
отсталым; обе дочери - Матрена и Варвара, со временем приехали  к  отцу  в
Петербург и получили там образование.
     Чтобы прокормить семью, Распутин занялся сельским хозяйством. Однажды
во время пахоты, Григорию, по его словам, было видение. Он заявил, что ему
велено совершить паломничество. Ефим Васильевич посмеялся над  сыном:  "От
лени Гришка заделался  паломником".  Но  Распутин  все-таки  отправился  в
странствие и, совершив пешком путешествие в три с половиной тысячи  верст,
добрался до Афонского монастыря  в  Греции.  Когда,  два  года  спустя  он
вернулся, его окружал ореол таинственности и праведности. Он начал подолгу
молиться,  благословлять  других  крестьян,  стоя  на  коленях  у  постели
больных, просить Бога об их исцелении. Перестал  пьянствовать  и  блудить.
Начали поговаривать, будто непутевый  Гришка  -  человек  Божий.  Сельский
священник, обеспокоенный популярностью новоявленного угодника,  заподозрил
в  нем  еретика  и  пригрозил  дознанием.  Чтобы  избежать  неприятностей,
Распутин, которому наскучила жизнь в  Покровском,  оставил  село  и  снова
принялся странствовать.
     Впервые попав в Петербург в 1903 году, он прожил в нем пять  месяцев.
Слава  о  добродетелях  и  благочестии  "старца"   дошла   до   холодного,
высокомерного Петербурга раньше  его  самого.  Его  называли  удивительным
сибирским мужиком, который,  нагрешив  и  покаявшись,  был  наделен  свыше
удивительными  способностями.  С  молодым   сибирским   пророком   пожелал
познакомиться отец Иоанн Кронштадтский, которого его приверженцы  называли
святым - так велика была сила молитв священника.  В  собор  в  Кронштадте,
настоятелем которого он был, приходили паломники со всех концов России. Он
был  духовником  Александра  III  и  приезжал  в  Ливадию  перед  кончиной
императора. Быть принятым самым почитаемым в России священником,  получить
от него благословение было важным шагом в карьере Распутина.
     В 1905 году "старец" снова вернулся в С.Петербург.  На  сей  раз  его
представили  престарелому  архимандриту  Феофану,  ректору   Петербургской
Духовной Академии, бывшему духовнику императрицы Александры Федоровны. Как
и на отца Иоанна, на архимандрита Феофана произвела впечатление набожность
Распутина, и он пообещал познакомить его  еще  с  одним  иерархом  церкви,
епископом Саратовским Гермогеном. Общаясь с этими  церковниками,  Распутин
использовал все тот же  подход.  Он  не  кланялся,  держался  запанибрата,
словно ровня.  Сбитые  с  толку  простодушием  и  искренностью  нового  их
знакомого, они по достоинству оценили в нем  талант  проповедника.  Святым
отцам Распутин показался находкой.  Его  можно  было  использовать,  чтобы
усилить влияние церкви на крестьянство. Они восприняли его, как  истинного
"старца".
     Помимо благословения  церковных  деятелей,  "божий  человек"  получил
поддержку их благочестивых  духовных  чад,  дочерей  черногорского  короля
Николая I, великих княгинь Милицы и  Анастасии.  Сестры  были  замужем  за
двоюродными   дядями   царя,   великими   князьями   Николаем   и   Петром
Николаевичами. Обе увлекались псевдовосточной  разновидностью  мистицизма,
распространенного в ту пору в самых модных  салонах  столицы.  Эти  высшие
круги  общества,  пресыщенные   традиционными   постулатами   православной
религии, по словам М.Палеолога,  "стали  предаваться  самым  бессмысленным
фокусам теургии и оккультизма". В этой атмосфере упадничества, среди  карт
и золота на зеленом сукне, среди разгоряченных шампанским  пар,  танцующих
все ночи напролет, чтобы затем умчаться куда-нибудь на тройке; там, где на
скачках проигрывались целые состояния, возникали благоприятные условия для
появления всякого рода медиумов и "ясновидящих". Великие князья  и  принцы
усаживались вокруг столиков, и начинались спиритические сеансы,  во  время
которых присутствующие пытались вступить в контакт с потусторонним  миром.
В  полутемных  комнатах  слышалось  постукивание  по  столу,   раздавались
странные голоса, столики как бы сами по себе приподнимались над полом.  Во
многих дворцах и особняках появлялись призраки. Звучали таинственные шаги,
скрипели двери, когда кто-то из  членов  семьи  умирал,  невидимые  пальцы
исполняли на  рояле  определенную  мелодию.  Распутин,  произведший  такое
впечатление на святых отцов, был с восторгом принят и этими мистиками.
     Именно черногорская великая княгиня Милица впервые привезла Распутина
в Царское Село. В роковой день, I ноября 1905 года, Николай II  записал  у
себя в дневнике: "Мы  познакомились  с  Божьим  человеком,  Григорием,  из
Тобольской губернии".
     Год спустя он сделал такую запись: "Григорий  пришел  в  3  3/4  час.
Повидался с детьми, беседовал с нами до 7 3/4 час".
     А еще позднее:  "У  нас  обедали  Милица  и  Стана  (великая  княгиня
Анастасия). Они весь вечер говорили о Григории".
     В сущности, Распутин был  не  первым  "святым",  которого  привела  в
царский дворец великая княгиня  Милица.  В  1900  году,  когда  Александре
Федоровне страстно хотелось родить государю наследника, Милица  рассказала
императрице о лионском маге и "целителе душ" месье Филиппе  Вашо.  Вначале
месье Филипп был помощником мясника, но потом сообразил, что  зарабатывать
себе на жизнь шарлатанством гораздо проще. Многие  были  уверены,  что  он
может предсказать пол ребенка. Но на французские власти его способности не
произвели  никакого  впечатления,  и  его  трижды  привлекали  к  суду  за
медицинскую практику без врачебного диплома. В 1901 году, когда Николай II
и Александра Федоровна приехали с официальным визитом во  Францию,  Милица
устроила им встречу с месье Филиппом. Это был с виду  похожий  на  ребенка
человечек с высоким лбом и пронзительным взглядом. Когда августейшая  чета
стала возвращаться в Россию, вместе с багажом  она  захватила  с  собой  и
месье Филиппа.
     На беду Вашо, четвертый ребенок, как и первые три, оказался девочкой,
которую нарекли Анастасией.  В  1903  году  месье  Филипп  заявил,  что  у
императрицы родится сын. В действительности же та даже не была  беременна,
и  акции  месье  Филиппа  сильно  упали  в  цене.  Отчаявшаяся  Александра
Федоровна, щедро вознаградив француза, отправила его домой, где он умер  в
безвестности. Но перед отъездом он заявил государыне: "Придет день,  когда
вы встретите такого же, как я, друга, который  будет  с  вами  говорить  о
Боге".
     Вначале появление Распутина при  дворе  не  вызвало  никаких  толков.
Рекомендации у него были превосходные. Он получил  благословение  иерархов
церкви, прославившихся своим благочестием. Императрица Приняла "старца" по
совету отца  Иоанна  Кронштадтского  и  архимандрита  Феофана,  называвших
Распутина истинно верующим крестьянином. Сибирского мужика рекомендовали и
представители самых высших слоев общества.
     Однако никому из них в голову не приходило, какое влияние  приобретет
Распутин в царском дворце. Приходил он обычно перед обедом, когда  Алексей
Николаевич играл на полу в своем голубом халатике, прежде чем лечь  спать.
Когда появлялся Распутин, то принимался рассказывать о своих  путешествиях
и приключениях. А то принимался за сказки: о Коньке-Горбунке,  о  безногом
богатыре,  да  о  безглазом  богатыре,  про  сестрицу  Аленушку  и  братца
Иванушку, про неверную царицу, превратившуюся в белую птицу, про  царевича
Василия и прекрасную принцессу Елену. Нередко дети, да и сама  императрица
с государем заслушивались его рассказами.
     В один из таких вечеров осенью 1907 года  впервые  увидела  Распутина
великая княгиня Ольга Александровна. "Не хочешь  познакомиться  с  простым
русским мужиком?" - спросил ее царь, и сестра  последовала  за  братом  на
детскую половину. Все четыре  великих  княжны  и  наследник,  надев  белые
ночные халаты, готовились ко сну. Посередине комнаты стоял Распутин.
     "По-моему, дети его любили,  -  вспоминала  великая  княгиня.  -  Они
чувствовали себя  в  его  обществе  непринужденно.  Помню,  как  маленький
Алексей, тогда ему было три года, прыгал по  комнате,  изображая  зайчика.
Распутин поймал его за руку и повел в спальню. За ним  пошли  и  мы  трое.
Наступила тишина, словно в церкви. Света в спальне Алексея не  было,  лишь
перед прекрасными иконами горели свечи. Ребенок стоял, не шевелясь,  рядом
с рослым крестьянином,  склонившим  голову.  Я  поняла,  что  он  молится.
Зрелище произвело на меня большое впечатление. Я  также  поняла,  что  мой
маленький племянник молится вместе с ним. Не знаю, как это объяснить, но я
тогда верила в искренность этого человека. Я  видела,  что  Ники  и  Аликс
хотят, чтобы Распутин понравился и мне..".
     Поведение   Распутина   в   присутствии   царя   и   царицы    вполне
соответствовало роли, которую он играл. Он был почтителен, но  никогда  не
заискивал.  Громко  смеялся  и  без   стеснения   высказывал   критические
замечания. В речь свою то и дело вставлял цитаты из Священного  Писания  и
старинные русские  пословицы.  Обращаясь  к  государю  и  императрице,  он
говорил не  "ваше  величество"  или  "ваше  императорское  величество",  а
"Батюшка" или "Матушка", как это принято у  русских  крестьян.  Тем  самым
сибиряк подчеркивал контраст между ним, "божьим человеком", представителем
русского народа,  и  лощеными  придворными  и  знатью,  которых  презирала
императрица.
     И государь, и императрица говорили с Распутиным обо всем.  По  мнению
царя, Распутин был именно тем, кого  он  назвал,  обращаясь  к  сестре,  -
"простым русским мужиком". Однажды, беседуя с  одним  из  своих  офицеров,
государь  определил   Распутина   как   доброго,   религиозного   русского
крестьянина. И продолжал: "Когда у меня  забота,  сомнение,  неприятность,
мне  достаточно  пять  минут   поговорить   с   Григорием,   чтоб   тотчас
почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать  мне
то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели..".
     Для Александры Федоровны "старец" значил гораздо больше. Со  временем
она внушила себе  мысль,  что  Распутин  -  святой,  посланный  Богом  для
спасения ее самой, ее супруга и всей России. Ведь все признаки налицо: это
крестьянин,  преданный  царю   и   православной   вере.   Он   представлял
триединство: "Царь-Церковь-Народ". Кроме того, неоспоримым доказательством
его божественной миссии было то, что "старец" мог помочь ее сыну.
     Вот где была разгадка. "Именно  недуг  ребенка  привел  Распутина  во
дворец, - писал сэр  Бернард  Пэйрс.  -  Каков  же  был  характер  влияния
Распутина во дворце?" - вопрошал Пэйрс. И сам отвечал: "В основе всего был
тот факт, что Распутин несомненно умел облегчить  страдания  мальчика.  На
этот счет нет никаких сомнений". С этим соглашаются и очевидцы. "Называйте
это как хотите, - заявляла последняя няня цесаревича, Александра  Теглева,
- но он (Распутин) обещал государыне, что сын ее будет жить, пока  жив  он
сам". По словам Мосолова, Распутин,  бесспорно,  обладал  даром  исцелять.
П.Жильяр утверждает, что появление Распутина во дворце было тесно  связано
с болезнью наследника. У императрицы не было, по его мнению, иного выбора.
Распутин был ее  предстателем  перед  Богом.  Ее  собственные  молитвы  до
Господа  не  доходили,  а  слова  Распутина  были   услышаны.   Керенский,
появившийся во дворце, когда Распутина уже не было в живых, тем  не  менее
утверждал, что не раз на глазах у царя и царицы  при  появлении  Распутина
возле  постели  ребенка,  который,  казалось,  вот-вот  умрет,   наступало
несомненное улучшение в состоянии его здоровья.
     Каким же образом воздействовал Распутин? Бытует мнение, которое так и
не было однозначно подтверждено, что тот гипнотизировал мальчика  взглядом
своих удивительных  глаз,  и  когда  ребенок  погружался  в  гипнотическое
состояние, внушал, что  кровотечение  прекращается.  С  медицинской  точки
зрения объяснение это слишком примитивно. Ни один известный в этой области
специалист не допускает  такой  возможности,  чтобы  сильное  кровотечение
можно  было  остановить  посредством  одного  лишь  гипноза.  Однако  есть
серьезные основания полагать, что гипноз, надлежащим образом  примененный,
может сыграть определенную роль  в  прекращении  кровоизлияния  у  больных
гемофилией.
     "Распутин завоевал империю, остановив кровотечение  у  наследника,  -
писал  Дж.Б.С.Холдейн,   британский   генетик.   -   Возможно,   то   было
шарлатанство, но возможно также, что с помощью гипноза  или  иного  метода
ему удавалось вызвать сокращение малых артерий. Последние оказывались  под
контролем автономной нервной системы,  и  хотя  обычно  управлять  ими  по
желанию  нельзя,  можно  добиться  их  сокращения  в  организме  субъекта,
погруженного в состояние гипноза". [(В течение трех лет, с  1964  по  1967
год в клинике имени Джефферсона в Филадельфии д-р Оскар Люкас, прибегнув к
гипнозу, удалил 150 зубов у пациентов, страдающих гемофилией,  не  перелив
им ни пинты крови или плазмы.  Обычно  же  удаление  зубов  у  гемофиликов
представляет собой  серьезную  операцию,  требующую  переливания  десятков
единиц плазмы перед, во  время  и  в  продолжение  нескольких  дней  после
операции. Люкас использует в своей работе гипноз главным образом для того,
чтобы рассеять страхи, обычно появляющиеся у гемофиликов, сталкивающихся с
необходимостью хирургического вмешательства, приводящего к большой  потере
крови.  "Спокойный  пациент  теряет  меньше  крови,  чем  возбужденный,  -
объяснил Люкас. -  Кровотечение  вызывает  страх,  а  боязнь  кровотечения
гораздо больше у гемофиликов, чем у людей,  не  страдающих  этим  недугом.
Страх,  который  возникает,  можно  исключить  посредством  гипноза".  Как
правило, Люкас  подавлял  тревогу  у  пациентов,  предлагая  им  вспомнить
приятные ощущения. Один пациент получал  огромное  удовольствие,  мысленно
возвращаясь на бейсбольную  площадку,  когда  любимая  команда  выигрывала
ответственный матч. Действительно ли  Распутин  гипнотизировал  цесаревича
или же нет, не имеет  значения,  поскольку  между  удовольствием,  которое
получает современный американец от  увлекательного  бейсбольного  матча  и
наслаждением, которое маленький русский  мальчик  мог  испытывать,  слушая
увлекательные истории и  легенды,  которые  рассказывал  ему  таинственный
странник,  большой  разницы  нет.  Любопытный  факт.  Оскар  Люкас   решил
прибегнуть к гипнозу  в  своей  работе  после  того,  как  он  прочитал  о
Распутине.)]
     Хотя и возможно допустить, что Распутин останавливал  кровотечение  у
цесаревича, прибегая к гипнозу, исторически это никак  не  подтверждается.
С.П.Белецкий, управляющий департаментом полиции,  который  вел  надзор  за
всеми действиями Распутина, заявил, что в 1913 году тот брал уроки гипноза
у одного петербургского преподавателя. Выслав  преподавателя  из  столицы,
Белецкий положил этим занятиям конец. Однако исцелять Алексея  Николаевича
"старец" начал до 1913 года. Если же все это время он прибегал к  гипнозу,
то к чему ему было брать уроки?
     Понять  эту  проблему  нам  помогут  проводимые  в   последние   годы
исследования сложных взаимосвязей между работой мозга и  тела,  а  так  же
между эмоциями и  здоровьем  человека.  Так,  гемотологи  установили,  что
эмоциональный стресс  может  усиливать  и  даже  вызывать  кровотечение  у
больных гемофилией. Гнев, тревога,  возмущение  или  смущение  увеличивают
скорость потока крови по капиллярным сосудам. Кроме того, имеются  данные,
указывающие на то, что  сильные  эмоции  могут  оказывать  неблагоприятное
воздействие на прочность и целостность  стенок  капилляров.  Поскольку  те
становятся более хрупкими и разрушаются под воздействием стресса и, к тому
же,  им  приходится  пропускать  большее   количество   крови,   опасность
гемофилического кровотечения увеличивается.
     Отсюда антитеза. Весьма вероятно, уменьшение  эмоциональной  нагрузки
оказывает благоприятное воздействие на больного при кровотечении. По  мере
того,   как   к   пациенту    возвращаются    спокойствие    и    ощущение
комфортабельности,   объем   протекающей   по   капиллярам   крови   будет
уменьшаться,  а  прочность  стенок  сосудов  увеличиваться.   Если   учтем
приведенные  выше  факты,  то  вопрос,  оказывал  Распутин   гипнотическое
воздействие на наследника или же нет, становится чисто  техническим.  Если
это и не было гипнозом, то, тем не менее, было мощным  внушением.  Рассказ
князя Юсупова дает  представление  о  силе  воздействия  Распутина.  Когда
"старец" применял свои способности в отношении к  цесаревичу,  рассказывая
ему разные истории,  происходило  то  же  самое.  Своим  сильным  голосом,
звучавшем в полумраке, завораживал ребенка, изнемогающего от боли, И когда
потом он, по существу, не оставляющим сомнений  тоном,  убеждал  мальчика,
что скоро тот подымется на ноги, что они с ним поедут любоваться красотами
Сибири, цесаревич начинал верить, что именно  так  и  произойдет,  и  боль
отступала.  Чувство  уверенности  и  комфортности,  вызываемое  в  ребенке
могучим потоком успокаивающих слов, приводило к разительной перемене в его
эмоциональном настрое. Настрой этот, словно по  волшебству.  воздействовал
на   организм   цесаревича.   Интенсивность    кровотечения    ослабевала,
исстрадавшийся  ребенок  засыпал,  после   чего   кровотечение   и   вовсе
прекращалось. Никому другому - ни измученным  родителям,  ни  перепуганным
докторам  -  добиться  такого  результата  не   удавалось.   Лишь   твердо
уверовавший в свое могущество  человек  мог  передать  эту  уверенность  и
ребенку.
     Это лишь домысел, одно из возможных объяснений, Но домысел подкреплен
современными научными данными. На то же указывает и  свидетельство  дочери
"старца", Марии (Матрены) Распутиной. "Энергия и сила, излучаемые  глазами
отца, его необычно длинными и красивыми руками, всем его проникнутым мощью
существом, его разумом, сосредоточенным на одном  желании...  передавались
ребенку - существу чрезвычайно нервному и впечатлительному  -  и  каким-то
образом... наэлектризовывали его. Вся нервная система ребенка  реагировала
в начале на воздействие потока  чувств,  а  затем  силы  внушения,  стенки
кровеносных сосудов сокращались, и кровотечение останавливалось".
     Каким именно образом воздействовал  Распутин  на  наследника,  мы  не
узнаем никогда. Свидетельств врачей, где  описывались  эти  эпизоды,  было
немного, и ни одно из них не сохранилось. Даже лица, знавшие тайны царской
семьи, не были посвящены в то, что происходило у постели больного. Великая
княгиня Ольга Александровна, тетка наследника, утверждала: "На  этот  счет
нет  никаких  сомнений.  Я  сама  наблюдала  чудесные  результаты  которых
добивался Распутин, причем не  однажды.  Мне  также  известно,  что  самые
знаменитые врачи вынуждены были признать  это.  Профессор  Федоров,  самый
знаменитый хирург, лечивший Алексея, не раз говорил мне об  этом,  но  все
врачи не любили Распутина".
     Однако, хотя Ольга Александровна и наблюдала  "чудесные  результаты",
каким образом они достигались, она не представляла и даже не  видела,  что
именно происходит у постели больного ребенка. Единственный  случай,  когда
великая княгиня была свидетельницей чуда, описан ею следующим образом:
     "Бедный мальчик страдал, глаза его были обведены темными кругами, все
тело как-то съежилось, нога ужасно распухла. От докторов не было  никакого
проку... Перепуганные больше нас,  они  о  чем-то  шептались...  Было  уже
поздно, и меня уговорили пойти к  себе  в  покои.  Тогда  Аликс  отправила
телеграмму Распутину в Петербург. Он приехал во дворец в полночь или  даже
позднее. К тому времени я уже была у себя, а рано утром Аликс позвала меня
в комнату Алексея. Я глазам своим не поверила. Мальчик был не  только  жив
но и здоров. Он сидел на постели, жара у него как не  бывало,  глаза  были
чистые и светлые, опухоли на ноге не осталось и следа. Позднее я узнала от
Алики, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, он только стоял в ногах
постели и молился".
     Возможно, великая княгиня не  знала  определенно,  насколько  тяжелым
было состояние больного и насколько быстро он  выздоровел.  Но,  возможно,
так было на самом деле. Одна из  таинственных  особенностей  этой  болезни
заключается в том, что восстановительные способности у ее жертв,  особенно
у детей, исключительно велики. Ребенок, еще недавно  почти  калека,  может
поправиться очень быстро. Даже ночной сон может  вернуть  краску  щекам  и
блеск взору. Опухоли спадают медленнее, а пораженные суставы могут принять
нормальный вид лишь спустя несколько недель или даже месяцев.  Однако  для
таких поверхностных наблюдателей, как великая княгиня Ольга Александровна,
разница между тем, что она наблюдала накануне вечером и на следующий  день
утром, вполне могла показаться разительной.
     Были и такие лица, которые скептически  относились  к  Распутину  как
целителю.  К  примеру,  Пьер  Жильяр  полагал,  что  "старец"  был  ловким
мошенником, который имел сообщника во дворце. Подозрение его,  разумеется,
падало на  Вырубову.  По  его  мнению,  когда  Алексей  Николаевич  болел,
Распутин дожидался минуты кризиса. А после того, как кризис  проходил,  по
сигналу  своего  сообщника  "старец"  приезжал  во  дворец   и   исцеление
приписывалось  ему.  [(Распутин  признавался   кн.Ф.Юсупову,   что   "Сама
(императрица) и Аннушка доглядывают" за тем, чтобы наркотические средства,
получаемые им от Бадмаева, давались  наследнику  и  царю.  О  шарлатанстве
Распутина  говорит  и  В.Пуришкевич:  "В  отсутствие  Распутина   Вырубова
подмешивала  в  пищу   и   питье   наследника...   средства,   вызывающего
кровотечение, а гипнотические пассы над Алексеем совпадали  с  отсутствием
"притравливания" Алексея". Правда оба  свидетельства  принадлежат  убийцам
старца.)]  Но,  ка  признает  и  сам  Жильяр,  теория  эта  весьма  шатка.
Во-первых,  для  того,  чтобы  сыграть  такую  роль,  Вырубовой  следовало
обладать достаточными познаниями в  области  медицины,  каковых,  судя  по
книге, она не имела. [(Это не  так.  Во  время  войны  Вырубова  вместе  с
императрицей и двумя ее старшими  дочерьми,  великими  княжнами  Ольгой  и
Татьяной Николаевнами,  работала  хирургической  сестрой  милосердия.  Все
четверо получили соответствующие свидетельства, окончив курсы.)] К тому же
это было бы рискованно. Приди Распутин слишком рано или слишком поздно, он
бы раскрыл свои карты. Но самым слабым местом теории  является  факт,  что
она   подразумевает   большую   преданность   Вырубовой   Распутину,   чем
императрице. В действительности дело обстояло совсем иначе.
     Единственным лицом, которое могло  судить,  оказывал  ли  действенную
помощь  ребенку  Распутин,  была  императрица  Александра  Федоровна.  Она
верила, что  "старец"  обладает  способностью  прекращать  кровотечения  у
наследника и полагала, что он добивается этого своими  молитвами.  Поэтому
всякий раз, как Алексей  начинал  поправляться  после  кровоизлияния,  она
приписывала исцеление сына исключительно молитвам "божьего человека".



                              16. "СВЯТОЙ ЧЕРТ"

     Успех Распутина в царском дворце  служил  залогом  популярности  и  в
светских кругах. По мере того, как повышалось его  положение  в  обществе,
улучшался и его гардероб. На смену рубахам из домотканного полотна  пришли
шелковые косоворотки голубого, ярко-красного,  лилового  и  светло-желтого
цвета. Порой их шила  и  вышивала  сама  императрица.  Вместо  запачканной
мужицкой одежды он стал носить шаровары из черного  бархата  и  сапоги  из
мягкой кожи, и не простым ремешком перепоясывался, а  шелковым  шнурком  с
кистями небесно-голубого или малинового цвета. На  шее  на  цепочке  висел
прекрасной работы золотой крест - тоже подарок Александры Федоровны.
     В своем новом качестве Распутин уверенно шагнул в светские гостиные и
сразу оказался в центре внимания. Нарядная одежда не сочеталась  с  грубым
морщинистым крестьянским лицом, нечесанной шевелюрой, свалявшейся бородой,
широким, в оспинах носом и загорелой кожей.  Подойдя  к  новому  знакомому
"старец" хватал его за руки большими мозолистыми ладонями и впивался своим
пронзительным взглядом. Не сводя с собеседника глаз, Распутин  принимался,
по своему обыкновению, подтрунивать над ним и  подчас  задавал  неуместные
вопросы. Когда Ольгу Александровну спросили, что мене всего привлекало  ее
в Распутине, великая княгиня отметила его назойливое  и  не  знающее  меры
любопытство. Такое  у  нее  осталось  впечатление  от  первой  встречи  со
"старцем" в Царском Селе.
     "Поговорив несколько минут с Алики и Ники у нее в будуаре,  -  писала
великая княгиня, - Подождав, когда  прислуга  накроет  на  стол  для  чая,
Распутин стал засыпать меня самыми неуместными вопросами. Счастлива ли  я?
Люблю ли мужа? Почему у меня нет детей? Он  не  вправе  был  задавать  мне
такие вопросы, и я ничего не ответила. Думаю,  Ники  и  Алики  чувствовали
себя неловко. Помню, какое облегчение я  испытала  в  тот  вечер,  покидая
дворец. "Слава Богу, что он не стал меня провожать до вокзала", -  сказала
я, садясь в личный вагон поезда отправляющегося в Петербург".
     Даже на людях  Распутин  был  готов  давать  совет  самого  интимного
свойства. Фрейлина  императрицы  Лили  фон  Ден  впервые  познакомилась  с
Распутиным в ту минуту, когда не  знала,  отправиться  ли  ей  с  мужем  в
увеселительную поездку или же остаться с маленьким  сыном.  "Наши  взгляды
встретились, - писала она. - ...Его глаза цепко держали  мои.  Сверкающие,
стальные глаза, которые, казалось, видят тебя насквозь. Подойдя,  он  взял
меня за руку... "тебя что-то тревожит... В жизни нет ничего  такого  из-за
чего стоит тревожиться. Все пройдет, сама понимаешь.  Вот  так-то".  Потом
посерьезнел. "Верить надо. Один  Господь  твоя  подмога.  Ты  разрываешься
между мужем и ребенком. Кто из них слабей? Ты думаешь,  что  твой  ребенок
беспомощнее. А зря. В своей слабости ребенок ничего не натворит. А мужчина
может наделать делов".
     И в новых нарядах Распутин оставался мужиком. Он похвалялся тем,  что
его, простого крестьянина, принимают в  самых  изысканных  салонах,  и  он
выставлял напоказ свое  происхождение  перед  титулованными  поклонницами.
Когда аристократы, сняв с себя  меха  и  бархат,  отдавали  лакею  верхнюю
одежду, "старец"  протягивал  ему  свой  пpостой  крестьянский  кафтан.  В
светские разговоры сибиряк вставлял непристойные  выражения.  Срывались  у
него с языка  они  отнюдь  не  случайно.  Напротив,  вульгарные  выражения
Распутин произносил  часто  и  со  смаком,  наслаждаясь  произведенным  им
впечатлением. Любил описывать неприличные любовные сцены, какие наблюдал у
лошадей  в  Покровском.  Потом  неожиданно  повернувшись  к   какой-нибудь
красивой даме в декольте, говорил: "Эй, ты, красивая кобыла!"  Этот  мужик
убедился, что в светских салонах его рассказы о Сибири слушают с таким  же
интересом, как и во дворце. Бывало,  рассевшись  где-нибудь  в  элегантной
гостиной, он укоризненно качал головой: "Да, вот, милые вы мои. Больно  вы
тут изнежились... Поедемте-ка со мной в Покровское, на  сибирские  широкие
просторы. Рыбу будем ловить  в  поле  работать.  Вот  когда  вы  научитесь
понимать Бога-то!" За столом он себя вел омерзительно. Поведение  "старца"
за обедом описал ювелиp Арон Симанович помощник и секретарь Распутина: "Он
за столом руками распределял среди своих поклонниц куски пищи". Но  вместо
того, чтобы выразить отвращение, вульгарные меры "божьего человека" только
восхищали манерных, чопорных аристократов.
     Вначале в светском обществе Распутин вел себя осмотрительно.  Однако,
вскоре убедился, что многих окружающих его  женщин  привлекает  в  нем  не
только религиозность, но  и  чувственность  натуры.  Возбуждался  Распутин
легко. Охваченный похотью, он начинал жестикулировать, глаза загорались, в
голосе появлялось что-то  непристойное,  скабрезное.  За  первыми  легкими
победами последовали другие, еще более  легкие,  а  скандальная  репутация
лишь усиливала интерес  к  этому  таинственному  "святому".  Много  женщин
"освятилось" через "старца" Григория: и знатные  дамы,  и  жены  офицеров,
несших службу вдали от дома. И актрисы,  и  простолюдинки  искали  грубых,
унизительных ласк  сибирского  мужика.  Отдаться  немытому  крестьянину  с
нечесанной бородой и грязными руками было новым  и  острым  ощущением.  По
словам Симановича, Распутину не было отбоя от женщин.
     Распутин поощрял своих поклонниц, излагая собственную теорию спасения
души. Дескать, спастись  можно  только  через  раскаяние.  Выходит,  чтобы
покаяться,  надо  было  сперва  согрешить.  Так  что   Григорий   Ефимович
олицетворял собой и грех, и раскаяние,  и  спасение.  Филеп-Миллер  писал:
"Григорий Ефимовмч давал  возможность  женщинам  удовлетворить  сразу  две
потребности - спасение души и удовлетворение плотских желаний... Поскольку
Григорий был для женщин воплощением Бога, совокупление с ним не могло быть
греховным; так что впервые в жизни женщины обретали счастье, не  испытывая
угрызений совести".
     Во многих случаях "честь" служить  объектом  похоти  "отца"  Григория
являлась  предметом  гордости  не  только  самих  дам,  но  и  их   мужей.
"Распутинка" Е.Джанумова, сама противившаяся объятиям "божьего  человека",
удивленно спросила одну из его поклонниц: "Да не ужели же  вы  согласились
бы?" - "Конечно, я принадлежала ему и считаю это величайшей благодатью". -
"Но ведь вы за мужем, как же муж?" - "Он знает это и считает  это  великим
счастьем. Если отец пожелает кого, мы считаем это величайшей благодатью, и
мы, и мужья наши, если у кого есть мужья".
     Каждый  день  на  квартиру  к  Распутину  приходило   множество   его
поклонниц. Усевшись в столовой, они прихлебывали вино или чай, сплетничали
и  слушали  разглагольствования  "старца".  Те,   кто   не   мог   придти,
телефонировали, слезно прося простить их за отсутствие. Одна из поклонниц,
оперная певичка, часто звонила Распутину и пела в  телефонную  трубку  его
любимые песни. Поднеся трубку к уху, "старец" кружился по комнате в танце.
Сев на стул, гладил руки и волосы своих соседок. Иногда, поставив на  стол
рюмку мадеры, сажал себе на колени какую-нибудь молоденькую девушку.  Едва
на него находило вдохновение, он бесцеремонно вел  избранницу  в  спальню,
которую  "распутинки"  называли  "святая-святых".  Уже  занятый   "делом",
"старец", при необходимости, успокаивал партнершу, шепча ей  на  ухо:  "Ты
думаешь, что я тебя оскверняю? Я тебя очищаю".
     Опьянев от побед и не в силах уняться, Распутин  попытался  ухаживать
даже  за  великой  княгиней  Ольгой  Александровной,  сестрой  императора.
Однажды после обеда она пошла с государем в гости к Вырубовой.
     "У нее сидел Распутин, - вспоминает великая княгиня.  -  Он,  похоже,
был рад моему приходу. Когда хозяйка  вместе  с  Ники  и  Алики  вышли  на
несколько минут из гостиной,  Распутин  встал,  обнял  меня  и  начал  мне
гладить руку. Ни слова не говоря, я отодвинулась от него. Потом  поднялась
и присоединилась к остальным..."
     Через  несколько  дней  в  Петербургском   дворце   великой   княгини
появилась, вся красная и растрепанная,  А.А.Вырубова.  Она  стала  умолять
Ольгу Александровну принять Распутина: "Ну, пожалуйста, он так  хочет  вас
видеть". "Я отказалась наотрез, - пишет великая княгиня. -  Насколько  мне
известно, Ники мирился с появлением Распутина во дворце лишь  оттого,  что
"старец" действительно оказывал Алексею помощь".
     Хотя "чудотворец" ничего не позволял  себе  по  отношению  к  великим
княжнам, появление его в детских бросало тень на девочек. После того,  как
дети надевали ночные сорочки, Распутин иногда поднимался к ним наверх, как
бы для того чтобы помолиться вместе с ними.
     Пьер Жильяр в мемуарах вспоминал:  "Мадмуазель  Тючьева,  гувернантка
великих княжон, первая сделала попытку при  дворе,  чтобы  снять  маску  с
обманщика, но все ее старания разбились о слепую веру ее государыни... Она
попросила, чтобы Распутин, по крайней мере, не поднимался бы в  тот  этаж,
где проживали дети". Дело кончилось тем, что императрица  разгневалась  не
на Распутина, а на  Тючьеву,  посмевшую  усомниться  в  святости  "божьего
человека". Понимая неуместность визитов сибирского крестьянина  в  спальни
дочерей, Николай II запретил там  ему  появляться.  Позднее  Тючьева  была
уволена, по ее мнению, по настоянию Распутина, под влиянием которого,  как
она полагала, находилась императрица. Тючьева вернулась в Москву, где жили
ее влиятельные родственники. В  частности,  она  была  знакома  с  великой
княгиней Елизаветой Федоровной. История гувернантки вскоре стала  известна
всей Москве. Тючьева умоляла великую княгиню поговорить с младшей  сестрой
и открыть ей глаза на происходящее. Элла охотно согласилась. Сама искренне
верующая, она считала Распутина  похотливым  богохульником  и  шарлатаном.
Всякий раз, когда ей представлялась такая возможность, Елизавета Федоровна
говорила государю о "старце"  -  иногда  осторожно,  иногда  с  горечью  и
досадой.  Hо  все  ее  попытки  оказались  тщетными,  приведя  к  взаимной
отчужденности, а затем и разрыву между сестрами.


     В 1911 году весь Петербург был возмущен  похождениями  любвеобильного
"старца". Не все мужья смотрели сквозь  пальцы  на  его  разгул,  не  всем
петербургским дамам было по  нраву,  когда  им  расстегивают  пугавицы  на
блузках. Даже великая княгиня Милица и Анастасия закрыли перед  ним  двери
своих салонов. Супруг Анастасии Николаевны,  "военная  косточка",  великий
князь Николай Николаевич, поклялся не пускать  "святого  чорта"  на  порог
своего дома. Обе черногорские принцессы  даже  съездили  в  Царское  Село,
чтобы   рассказать   императрице,   каково   истинное   лицо    сибирского
"чудотворца", но та встретила их холодно.
     Первое официальное расследование  "художеств"  Распутина  предприняли
представители  духовенства.   Первым   забил   тревогу   известный   своим
благочестием епископ Феофан, ректор  Духовной  Академии,  представивший  в
свое время Распутина императрице. После того, как  женщины,  побывавшие  в
руках у  "старца",  стали  исповедоваться  в  своем  грехе  епископу,  тот
отправился к государыне, чьим духовником был ранее. Он  попытался  открыть
ей глаза на гнусные деяния новоявленного "угодника". Александра  Федоровна
вызвала  к  себе  сибиряка  и  допросила  его.  Тот  изобразил  удивление,
оскорбленную невинность и смирение. В результате епископ Феофан, известный
ученый теолог, был сослан в Тавриченскую губернию. "Заткнул я ему глотку",
- злорадствовал в кругу приятелей Распутин.
     Затем к царю обратился митрополит  Антоний,  который  указал  ему  на
недостойное поведение "старца". Государь ответил, что  церковь  не  вправе
вмешиваться в личные  дела  царской  семьи.  "Нет,  государь,  -  возразил
митрополит, - это дело не одной вашей семьи, а всей России.  Цесаревич  не
только ваш сын, он наследник престола и будующий монарх". Кивнув  головой,
Николай II дал  понять,  что  аудиенция  окончена.  Но  вскоре  митрополит
занемог и скончался.
     Единственный ощутимый выпад  нанес  Распутину  бывший  его  приятель,
бунтарь по натуре, иеромонах Илиодор. Он был моложе  Распутина,  но  успел
зарекомендовать себя, как яркий проповедник, привлекавщий к себе множество
верующих. Заявив, что намерен построить  большой  монастырь  ("Пусть  один
принесет доску, другой -  ржавый  гвоздь!"),  он  привлек  к  делу  тысячи
добровольных строителей, и те на берегу  Волги,  неподалеку  от  Царицына,
воздвигли обитель.
     Илиодор  был  аскетом  и  фанатично  верил  в  догмы  православия   и
незыблемость  самодержавного   строя.   Но,   наряду   с   экстремистскими
монархическими взглядами, он проповедовал еще и  примитивный  крестьянский
коммунизм. Он учил, что страной должен  править  царь,  но  все  подданные
должны быть равны, как братья, и не принадлежать ни к  каким  сословиям  и
классам.   Вот   отчего   Илиодор   навлек    на    себя    неудовольствие
правительственных чиновников, местных властей, знати  и  иерархов  церкви,
став одновременно популярным среди простонародья.
     Илиодор увидел в Распутине союзника.  Когда  епископ  Феофан  впеpвые
познакомил его сибирским крестьянином, Илиодор отметил наивное  и  истовое
благочестие "старца". Но в 1909 году Илиодору открылась подлинная сущность
Распутина. Он повез того с собой в обитель под Царицыном. Каково  же  было
изумление молодого проповедника,  когда  тот  убедился,  что  в  ответ  на
почтительность и благоговение, с которым  встретили  сибирского  "пророка"
монахини, тот хватал самых молодых и красивых из них и страстно целовал  в
губы. Из Царицына Илиодор и Григорий отправились в Покровское,  на  родину
Распутина. В поезде Илиодор огорчился  еще  более:  спутник  его  принялся
рассказывать о  своей  прошлой  непотребной  жизни,  стал  издеваться  над
целомудрием Илиодора и похваляться своей близостью  к  царской  семье.  По
словам Распутина, царь встал перед ним на колени и говорил: "Григорий,  ты
Христос". "Старец" хвастался тем,  что  будто  бы  целовал  императрицу  в
спальне ее дочерей.
     Приехав в Покровское, Распутин показал  ему  пачку  писем:  "Это  все
письма ко мне царицы, девочек ихних, великих  княжон  и  князей...  А  вот
письмо наследника, смотри, какие ховелюги".
     - Брат Григорий, дай мне на память несколько писем, - взмолился я.
     - Хорошо, выбирай, только письмо наследника  не  тронь,  оно  у  меня
самого одно только".
     Я выбрал письма государыни и великих княжон, - писал в книге Илиодор.
     Три года спустя отрывки из этих писем стали появляться в  печати.  На
них-то в  основном  строилось  чудовищное  обвинение,  будто  царица  была
любовницей Распутина. Больше всего повредило ее репутации в глазах публики
следующее письмо:
     "Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и  наставник.  Как
томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда  ты,
учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою  склоняю  на
твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я  желаю
мне одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятиях.  О,
какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около  меня.  Где  ты
есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска  на  сердце...  Только
ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без  тебя.
Аня добрая, она - хорошая, она меня любит, но  ты  не  открывай  ей  моего
горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорей приезжай. Я жду тебя,  и
мучаюсь  по  тебе.  Прошу  твоего  святого  благословления  и  целую  твои
блаженные руки. Во веки любящая тебя М[ама]".
     Даже на мгновение допуская,  что  письмо  это  адресовано  Распутину,
ничто не дает нам права, не в пример врагам, утверждать,  будто  они  были
любовниками. Ни один достойный доверия  свидетель  тех  событий,  ни  один
серьезный  историк,  описывавший  их  впоследствии,  не  поддержал   этого
обвинения.  Сэр  Бернард  Пэйрс  комментирует  письмо  следующим  образом:
"Похоже на  то,  что  Александра  Федоровна  неосмотрительно  использовала
некоторые  фразы,  которые  циничный   читатель   мог   истолковать,   как
свидетельство личной симпатии".  Пэйрс  осторожничает.  Дело  в  том,  что
государыня использовала  такого  рода  цветистый,  эмоциональный  стиль  в
письмах ко  всем  близким  друзьям.  По  сути,  любое  из  вышеприведенных
выражений могло относиться к Анне Вырубовой или любой другой из ее подруг.
Возможно, также, что письма были  сфабрикованы.  Их  видел  лишь  Илиодор,
события же,  которые  за  тем  последовали,  заставляют  усомниться  в  их
объективности.
     Несмотря на все то, что с удивлением и отвращением увидел и  узнал  в
1909 году у Распутина Илиодор, они еще два года дружили.  Монах  продолжал
увещевать "старца" образумиться. Но когда на того нападали, Илиодор стойко
защищал приятеля. Однако в 1911 году "божий человек" попытался соблазнить,
потом и изнасиловать монахиню.
     В  довершение  всего,  обер  прокурор   Синода   получил   приказание
рукоположить Распутина в священники.  Произошел  всеобщий  взрыв  гнева  и
возмущения.  Илиодор  вместе  с  несколькими  священниками   и   епископом
Саратовским Гермогеном заманили "старца" в кабинет епископа  и  допросили.
Своим зычным голосом Гермоген спросил у Распутина, правда ли то, что о нем
рассказывают. Оглядевшись вокруг "старец"  пробормотал:  "Правда,  правда,
все правда".  Епископ  Гермоген,  человек  большой  физической  силы,  бил
Распутина по голове кулаками и нагрудным крестом,  крича  во  гневе:  "Ты,
гад, губишь, разбиваешь наши  священные  сосуды!"  Затем  его  затащили  в
церковь  перед  мощами  заставили  поклясться  впредь  не  блудить  и   не
переступать порога царских  дворцов.  Распутин  побожился,  что  не  будет
больше грешить. На следующий день "старец" пришел к Илиодору, стал умолять
спасти его. Смягчившись, иеромонах повел Распутина к Гермогену. Но епископ
отвернулся от униженного "старца", заявив: "Близко к себе его,  скота,  не
подпущу".
     Пришедший в себя после "выволочки"  Распутин  несколько  дней  спустя
снова появился в Александровском  дворце.  Он  стал  жаловаться  государю,
будто на его жизнь было совершено покушение.  В  результате,  Илиодор  был
заточен в исправительный монастырь во Флорищиве. Гермоген сослан в Литву в
Жировицкий монастырь. Но вскоре Илиодора стали видеть то  в  одном,  то  в
другом месте.  Он  со  все  возрастающим  озлоблением  обличал  Распутина.
Крестьянский "святой", которому он протянул руку  дружбы,  которого  хотел
использовать как для орудие очищения церкви и приобщения русского народа к
исконным ценностям, оставшись все тем же немытым,  похотливым,  развратным
мужиком, разрушил светлую  мечту  иеромонаха.  Репутация  Илиодора,  этого
пламенного проповедника и пророка, была погублена. А подлец,  который  был
тому виной, в царских покоях по-прежнему чувствовал  себя,  как  дома,  и,
наушничая императрице, перемещал епископов и  благочестивых  слуг  Божьих,
словно это пешки на шахматной доске. Тогда-то и появились  первые  письма,
якобы взятые Илиодором со стола у "старца".
     Заключенный в монастырь Илиодор ожидал  суда  несколько  месяцев.  Из
кельи одно за другим слал в Святейший Синод обличающие письма.
     "Не меня нужно увещевать, а вас, поклонявшихся дьяволу. С каждым днем
огонь ревности о Правде Божией все более разгорается в душе  моей,  и  все
существо мое наполняется жаждой мести против вас, ибо  вы  забыли  Бога  и
Христа Его... О обманщики, о змеи! О потомки христоубийц! Я  разорву  ваши
мантии...  Предатели  и  богоотступники.  Вы  все  карьеристы.  Бедных  вы
презираете, ездите в каретах, вы горды, надменны... Вы  не  слуги  народа,
вас кормящего. Современных пророков вы готовы посадить на кол...  С  вами,
поклонниками "святого черта", Гришки Распутина, я не хочу быть в  духовном
общении... Животные, упитанные кровью народною!"
     Дело кончилось тем, что Илиодор был лишен духовного сана. "Сорвите  с
меня pясу и отлучите меня от своей церкви!" - восклицал он  и  отрекся  от
православия. Не зная,  как  быть  дальше,  бывший  иеромонах  решил  стать
пастухом и взял взаймы денег, чтобы  приобрести  стадо  из  полуста  овец.
Этого Илиодору показалось мало, и он решил  начать  революцию.  6  октября
1913 года с помощью сотни  головорезов  он  намеревался  убить  шестьдесят
генерал-губернаторов и  сорок  епископов.  Но  планы  его  стали  известны
полиции, и бывшему иеромонаху пришлось скрываться. "В октябре 1913 года, -
писал  в  своей  книге  "святой  черт"  Илиодор,  -  среди   моих   гостей
образовалась  компания  из  обиженных  Распутиным  девушек  и  женщин  для
оскопления "блаженного старца". Одна из них,  двадцативосьмилетняя  Хиония
Гусева, бывшая проститутка, решила отомстить Распутину за поруганную честь
одной монахини и за отвергнутые  ласки  самой  Хионии.  Илиодор,  подумав,
согласился и, повесив ей на грудь кинжал на цепочке, сказал:  "Этим  ножом
убей Гришку".
     Впоследствии, надев на себя  женское  платье,  Илиодор  перебрался  в
Финляндию и начал писать книгу  о  себе  и  Распутине.  Когда  книга  была
закончена, бывший иеромонах предложил ее императрице за  шестьдесят  тысяч
рублей. Та же на шантаж не поддалась, тогда  мстительный  расстрига  отнес
рукопись одному американскому издателю.  Впоследствии  Илиодор  признался,
что он малость переборщил".
     Пользуясь большим влиянием у государя и императрицы, "старец" тем  не
менее, был редким гостем в Александровском дворце. Жил он в С.-Петербурге,
а когда приезжал в Царское Село, то останавливался у Вырубовой.  Идея  эта
принадлежала не самому "отцу" Григорию, а августейшей  чете,  не  желавшей
чтобы об их встречах  знала  публика.  Дворцовая  охрана  была  бдительна.
Стоило кому-то постороннему подняться по черной лестнице,  как  на  другой
день об этом знала вся столица. В последние годы  своей  жизни  в  Царском
Селе Жильяр никогда не встречал во дворце "старца". Баронесса  Буксгевден,
жившая в десятке метров от комнат великих княжон, не видела его ни разу.
     Хотя и сама императрица встречалась с Распутиным редко, да и  то  при
благоприятных для него обстоятельствах, она отказывалась  верить  "срамным
вещам", которые писали о сибирском "святом". "На святых всегда  клевещут",
- говорила она д-ру Боткину. - Его ненавидят, потому что  мы  его  любим".
Царская  семья  презирала  полицейских,  следивших  за  каждым  ее  шагом.
Государь  и  императрица  были  уверены,  что  полицейские  рапорты   были
сфабрикованы. Александра Федоровна не  допускала  и  мысли,  что  Распутин
способен на подобные мерзости. "Распутина обвиняют в том,  что  он  целует
женщин, - писала она царю. - Почитай апостолов; они  всегда  при  встречах
целовались".
     Мнение императрицы разделяла и преданная  "старцу"  Вырубова.  По  ее
словам, она часто бывала на квартире Распутина,  принося  ему  записки  от
императрицы. В них, как  правило,  речь  шла  о  здоровье  цесаревича.  Но
фрейлина не замечала там ничего  предосудительного.  Она  утверждала,  что
никакого гарема у "старца" не было, что, по ее мнению,  тот  не  сумел  бы
внушить к себе расположение ни одной образованной и воспитанной дамы.
     Правда, ни в силу своего темперамента, ни  в  силу  жизненного  опыта
Вырубова не могла не могла знать, что такое  физическое  влечение.  Однако
доклады фрейлины о вполне пристойном поведении Распутина были продиктованы
отнюдь  не  ее  недалекой  натурой  или  слепотой.  В   присутствии   Анны
Александровны "старец"  вел  себя  пристойно:  ведь  о  своем  приезде  та
оповещала заранее. А поклонницы сибирского  "святого",  понимавшие  важную
роль, какую играла Вырубова в жизни их кумира, следовали его примеру.
     Василий Шульгин, ярый монархист, член Государственной Думы и один  из
тех лиц, которые,  стремясь  спасти  монархию,  вырвали  у  Александра  II
отречение, впоследствии оценил роль Распутина следующим образом:  "Царской
семье он обернул свое лицо "старца", глядя в которое, царице кажется,  что
дух Божий почивает  на  святом  человеке...  А  России  он  повернул  свою
развратную рожу, пьяную и похотливую,  рожу  лешего-сатира  из  тобольской
тайги... И из этого - все... Ропот идет по всей стране, негодующей на  то,
что Распутин в покоях императрицы... А в покоях императрицы - недоумение и
горькая обида... Чего  эти  люди  беснуются?..  Что  этот  святой  человек
молится о  несчастном  наследнике?..  О  тяжелобольном  ребенке,  которому
каждое неосторожное движение грозит смертью - это их возмущает. За  что?..
Почему?.. Так этот посланец смерти  стал  между  троном  и  Россией...  Он
убивает, потому что он двуликий... Из-за двуличия его обе стороны не могут
понять друг друга... Царь и Россия  с  каждым  днем  нарастающей  обиды  в
сердце ведут друг друга за руку в пропасть..."
     Определение Пьера Жильяра было более лаконичным: "Роковое влияние его
[Распутина]  -  вот  что  явилось  главной  причиной   гибели   тех,   кто
рассчитывали найти в нем избавителя".



                   17. "...НАМ НЕ НУЖНА ВЕЛИКАЯ РОССИЯ"

     Единственным  лицом,  не  принадлежавшим  к  императорской   фамилии,
способным спасти императорскую Россию, был плотный,  с  холеной  бородкой,
помещик, занимавший пост Председателя Совета Министров с 1906 по 1911 год.
Подлинный представитель поместного дворянства, Столыпин имел мало общего с
великосветской  знатью  или  равнодушным   чиновным   людом,   старательно
карабкающимся  по  ступеням  служебной  лестницы,  чтобы  пополнить   ряды
петербургской бюрократии. Он внес в  императорское  правительство  чистую,
мощную струю молодости и свежего воздуха провинции. Честный,  откровенный,
пламенный патриот, до  краев  наполненный  энергией,  Столыпин  решительно
принялся за устранение главных причин российских  бед.  Всецело  преданный
монархии, он ненавидел революционеров  и  безжалостно  подавлял  отголоски
революции 1905 года. В тоже время он был реалистом и понимал, что монархию
можно сохранить лишь в том случае, если  правительство  и  сама  структура
общества приспособятся к требованиям времени.  Вот  почему  он  взялся  за
переделку  системы  крестьянского  землевладения   и   начал   превращение
абсолютной монархии в  систему  правления,  прислушивающуюся  к  народному
волеизъявлению.
     Ни  одним  тогдашним  политическим  деятелем  России  не  восхищались
больше, чем Столыпиным. Крупная, похожая  на  медвежью,  фигура  Столыпина
тотчас бросалась в глаза, когда он появлялся  в  Государственной  Думе.  В
сюртуке, с цепочкой часов, прикрепленной к жилетной пуговице, он  выступал
так красноречиво и искренне, воплощая собой "богатыря мысли и  дела",  что
его уважали даже противники. "Не запугаете!"  -  гремел  Петр  Аркадьевич,
обращаясь к левым депутатам Думы. - Вам нужны великие потрясения,  нам  же
нужна великая Россия". Его  коллеги  по  министерству  были  единодушны  в
мнении о нем. А.Извольский, министр иностранных дел, вспоминал: "Громадная
работа, выполненная Столыпиным; высокие душевные качества... и бесконечная
преданность  долгу...  приводили  меня  в  изумление".  Министр   финансов
Владимир  Коковцов,  отмечал,   что   Столыпин   "отличался   прямодушием,
искренностью и самоотверженной преданностью Государю и России". Британский
посланник, сэр Джон Бьюкенен, назвал его "идеальным человеком для  ведения
дел... Он всегда выполнял свои обещания". Самое главное, он  был  по  душе
императору. В октябре 1906 года, спустя всего  три  месяца  после  занятия
Столыпиным должности, в письме Марии  Федоровне  царь  писал:  "Нет  слов,
чтобы выразить свое восхищение и уважение этим человеком".
     Петр  Аркадьевич  Столыпин  родился  в  1862  году,  когда  мать  его
находилась   на   курорте   в   Баден-Бадене.   Образование   получил    в
С.-Петербургском университете. Отец его был  придворным  чиновником,  мать
светской дамой. Сам Петр Аркадьевич  предпочитал  провинцию,  где  большей
частью протекала его деятельность. Начало революционной смуты 1905 года он
провел в должности губернатора в Саратове, где принял решительные меры  по
прекращению  беспорядков  среди  крестьян.  Столыпин  справился  со  своей
задачей блестяще и малой кровью. Зачастую вместо того, чтобы отдать приказ
правительственным  войскам  подвергнуть   обстрелу   мятежное   село,   он
отправлялся туда сам и уговаривал руководителя повстанцев сложить оружие.
     Прославившемуся  успешной  деятельностью   в   Саратовской   губернии
Столыпину в 1906 году был предложен пост министра  внутренних  дел.  Совет
министров во главе с графом С.Ю.Витте подал в  это  время  в  отставку,  и
новый состав правительства было поручено сформировать  престарелому  Ивану
Логгиновичу Горемыкину. В своей  деятельности  Горемыкин  руководствовался
незыблемым принципом: министры -  это  слуги  царя,  и  их  предназначение
выполнять, а не разрабатывать законы. Сэр Артур  Николсон,  предшественник
Бьюкенена на посту Британского посла, нанес визит Горемыкину.  Он  ожидал,
что увидит перед собой издерганного  жизнью  и  заботами  государственного
деятеля. Но перед ним был пожилой господин с сонным лицом  и  бакенбардами
завсегдатая площади Пикадилли, который, по его словам, сидел,  откинувшись
на спинку дивана, в окружении  книжных  шкафов  с  французскими  романами.
Продержавшись  в  своей  должности  всего  три  месяца,  премьер  вышел  в
отставку,  порекомендовав   императору   назначить   на   вакантный   пост
П.А.Столыпина.
     Вечером 7 июля 1906  года  Столыпин  был  приглашен  в  Царское  Село
государем,  который  предложил   ему   пост   премьер-министра.   Коковцов
впоследствии писал: "Столыпин передал нам, что он пытался  было  ссылаться
на недостаточную опытность, на  свое  полное  незнание  Петербурга  и  его
закулисных влияний, но Государь не дал ему развить своих доводов и  сказал
только: "Нет, Петр Аркадьевич, вот образ, перед которым  я  часто  молюсь.
Осените себя крестным знаменем и помолимся, чтобы Господь помог нам  обоим
в  нашу  трудную,  быть  может,  историческую  минуту".  Государь  тут  же
перекрестил Столыпина, обнял его, поцеловал и  спросил  только,  на  какой
день всего лучше назначить роспуск Думы".
     Заняв новый пост, Столыпин  развил  кипучую  деятельность.  Его  цель
заключалась в том, чтобы  воплотить  в  жизнь  вековую  мечту  крестьян  -
владеть собственной землей. Но до тех пор, пока не  прекратятся  нападения
террористов  на  местных  чиновников  и  полицейских,  задача   оставалась
невыполнимой.  С  целью  восстановить  закон  и   порядок   были   введены
военно-полевые суды. Расправа с убийцами была короткой: через  трое  суток
после ареста  они  уже  болтались  под  перекладиной.  К  концу  лета  600
террористов надели "столыпинский галстук", как окрестили  в  народе  петлю
палача. Однако число казненных было гораздо меньше числа их жертв: от бомб
и пуль революционеров за это  время  пали  1600  губернаторов,  генералов,
солдат и жандармов.
     Мишенью для террористов, ясное дело,  стал  и  сам  Столыпин.  Спустя
всего один месяц со дня его вступления в должность, субботним  вечером  на
даче премьера на Аптекарском острове  произошел  взрыв.  В  минуту  взрыва
Столыпин сидел за письменным столом. Фасад дачи был  наполовину  разрушен,
тридцать два человека из  числа  посетителей  и  прислуги  были  ранены  и
двадцать семь убиты. [(Как сообщалось в "Историческом журнале"  (1911,  X,
с.121), трупы убитых оказались большей частью с оборванными частями  тела,
многие имели вид бесформенного мяса, без голов, рук  и  ног.  (Цитир.  по:
"Убийство Столыпина". Сост. А.Серебренников. "Инфа", "Курсив", Рига, 1990,
с.36).)] Маленький сын его был легко ранен на верхнем  балконе,  а  дочери
Наталье, оторвало пятку. Самого премьер-министра лишь обрызгало чернилами.
"С дня, отделенного от покушения всего полутора сутками, наша деятельность
по Совету Министров  возобновилась,  как  будто  ничего  не  случилось,  -
вспоминал  Коковцов.  -  Все  мы  были  просто  поражены  спокойствием   и
самообладанием Столыпина".
     Репрессивные меры правительства, ответом на которые явилось покушение
на Аптекарском острове, были лишь суровой прелюдией реформ. И пока один за
другим поднимались на эшафот  террористы,  председатель  Совета  Министров
решал главные проблемы землеустройства страны. В 1906  году  три  четверти
населения России добывали себе  пропитание  трудом  на  земле.  С  момента
освобождения русских крестьян императором Александром  II  большинство  их
трудилось общинами, которым  и  принадлежала  земля.  Такая  система  была
чрезвычайно неэффективной. Создавалась чересполосица, в результате которой
крестьянину порой доставалось до пятидесяти крохотных  участков,  так  что
больше времени у него уходило на ходьбу от одной полоски до другой, чем на
пахоту или косьбу. Введя принцип частной собственности на землю,  Столыпин
решил поломать эту нелепую систему. Согласно новому законодательству любой
крестьянин был вправе выйти из общины, потребовав  от  нее  выделения  ему
земельного надела, на котором он становился хозяином.  Кроме  того,  надел
должен был быть цельным, а не состоять из участков, разбросанных по разным
местам, и передаваться по наследству.
     Император  с  готовностью  поддержал   программу   Столыпина.   Чтобы
увеличить  земельный  фонд,  он  предложил  продать  правительству  четыре
миллиона акров (1, 6 млн га) принадлежащей короне земли и передать  ее  во
владение крестьянам на льготных условиях. Хотя  царю  требовалось  на  это
согласие остальных членов императорской фамилии, и  несмотря  на  то,  что
великий князь Владимир Александрович, а также  императрица-мать  выступили
против такого решения, государю все же удалось настоять  на  своем.  Земля
эта была продана правительству в надежде на то, что примеру царя последует
и знать. Однако этого не произошло.
     Столыпинские реформы имели не только политическое, но и экономическое
значение. В одночасье возник целый класс, состоявший из  миллионов  мелких
землевладельцев, будущность которых была тесно  связана  со  стабильностью
обстановки и уверенностью в завтрашнем дне, обеспечить которые могло  лишь
императорское правительство. Как это обычно бывает, самые опасные смутьяны
и бунтовщики первыми потребовали выделения им земли и  стали  сторонниками
правопорядка и мира. К 1914 году владельцами собственных земельных наделов
стали девять миллионов крестьянских семей.
     Успех или провал любой политической реформы в России определялся, как
правило, урожаем или недородом. Пять лет  подряд,  с  1906  по  1911  год,
природа улыбалась Петру Аркадьевичу. Лето в России стояло теплое,  а  зима
мягкая. Регулярно выпадали умеренные  осадки.  Такой  урожайности  русская
природа не знала. С увеличением производства продовольствия росли и доходы
правительства; государственный бюджет был сбалансированным, более того  он
стал положительным. С помощью крупных французских займов быстрыми  темпами
расширялась сеть железных дорог. Угольные шахты и рудники, где  добывалась
железная  руда,  показывали  рекордную  производительность.  Открыли  свои
филиалы в России такие американские фирмы, как "Интернэшнл  Харвестер"  по
продаже сельскохозяйственных машин и компания "Зингер" по  производству  и
сбыту  швейных  машин.   Правительство   выдвинуло   ряд   законопроектов,
одобренных Думой, с целью увеличить жалование учителям  начальных  школ  и
ввести  бесплатное  начальное  обучение.  Была  отменена  цензура  печати,
разрабатывались вопросы свободы  вероисповедания.  "Напрасно  полагают,  -
заявил Столыпин сэру Бернарду Пэйрсу, - что всякое предложение о  реформах
должно исходить от оппозиции".
     Как  ни  странно,  наиболее  ожесточенное   сопротивление   программе
Столыпина оказывалось как крайне правыми, так и крайне левыми.  Реформы  с
целью изменения  старого,  устоявшегося  уклада  жизни  были  не  по  душе
реакционерам. Революционерам же было ненавистно всякое улучшение  условий,
вызывавших недовольство масс. Для Ленина и его  все  уменьшающегося  числа
сторонников-эмигрантов эпоха Столыпина была  эпохой  крушения  их  надежд.
Убежденный, что "революционной обстановки" в России больше не  существует,
Ленин уныло бродил по библиотекам Цюриха, Женевы, Берна, Парижа,  Мюнхена,
Вены  и  Кракова.  Он  с  тоской  следил  за  успехами  земельной  реформы
Столыпина. "Если так будет продолжаться, - писал он,  -  это  вынудит  нас
отказаться от всякой аграрной программы". Некоторым правоверным марксистам
казалось, что почва у них окончательно выбита из-под  ног.  В  1909  году,
отчаявшись, дочь Карла Маркса, Лаура, и ее муж Поль Лафарг покончили жизнь
самоубийством. Ленин отнесся к этому явлению  с  мрачным  удовлетворением:
"Если не можешь больше работать для дела  партии,  -  заявил  он,  -  надо
суметь взглянуть правде в глаза и умереть, как это сделали Лафарги".


     Созыв в мае 1906 года 1-й Государственной Думы был  фактом  настолько
необычным и непривычным для России, что ни император, ни  члены  делающего
первые шаги  представительного  органа  не  знали,  как  себя  вести.  Все
приходилось начинать с самого начала и на  ходу:  конституцию,  парламент,
политические  партии.  До  октября  1905  года  в  России  не  было   иных
политических    партий,    кроме     социал-демократов     (эсдеков)     и
социалистов-революционеров (эсеров), находившихся в подполье. Но,  как  ни
удивительно, тотчас возникли две влиятельные либеральные партии  -  партия
конституционных демократов,  или  кадетов,  руководимая  историком  Павлом
Милюковым,  и  октябристов,  так  названная  в  силу   ее   приверженности
принципам, изложенным в манифесте, опубликованном в октябре 1905 года.  Ее
возглавлял Александр Гучков.
     И все-таки  пропасть,  разделявшая  монарха  и  парламент,  была  еще
слишком велика. "Члены  Государственной  Думы  были  приняты  государем  в
Тронном зале Зимнего дворца. Опасаясь  беспорядков,  снаружи  дворца  были
поставлены кордоны полиции  и  войска.  Депутаты  выглядели  разношерстной
публикой: часть была во  фраках  и  сюртуках,  большинство  же  в  рабочих
блузах,  косоворотках,  а  за  ними  -  толпа  крестьян  в   разнообразных
костюмах", - писал В.Н.Коковцов. Вся эта толпа  стояла  по  одну  сторону,
разглядывая  алый  с  золотом  трон,  свиту  в  шитых  золотых   мундирах,
императрицу и фрейлин в придворных платьях. По другую сторону зала  стояли
придворные и министры, в  их  числе  граф  Фредерикс.  По  его  словам,  у
депутатов  был  вид  шайки  разбойников,  ждущих  сигнала  наброситься  на
министров и перерезать им глотки. "Какие жестокие лица! - проговорил он. -
Ноги  моей  больше  не  будет  в  подобном  обществе".  Фредерикс  был  не
единственным, кому было не по себе. Коковцов продолжал:  "Императрица-мать
не могла успокоиться от этого ужасного приема: "Лица  их  дышали  какой-то
непонятной  мне  ненавистью".  Коковцов  и  сам  был  потрясен.  "Особенно
выдвигалась фигура человека высокого роста, - вспоминал он,  -  в  рабочей
блузе,  в  высоких  смазных  сапогах,  с  насмешливым   и   наглым   видом
рассматривавшего трон и всех, кто окружал его". Новый  министр  внутренних
дел П.А.Столыпин, стоявший рядом, заметил Коковцову: "Мы с  Вами,  видимо,
поглощены одним и тем же впечатлением, меня не оставляет все время мысль о
том, нет ли у этого человека бомбы".
     Дума вскоре проявила те настроения, какими были проникнуты ее  члены.
Едва 524 ее депутата заняли свои места в  зале  Таврического  дворца,  как
тотчас же обнародовали чрезвычайно  агрессивное  "Обращение  к  Престолу".
Царь ужаснулся, узнав, что оно содержит  такие  требования,  как  введение
всеобщего избирательного права, проведение радикальной земельной  реформы,
освобождение  всех  политзаключенных,   отставка   царских   министров   и
назначение вместо них, рекомендованных Думой. Повинуясь указанию государя,
престарелый Горемыкин, у которого  тряслись  руки,  едва  слышным  голосом
заявил, что отвергает все требования Государственной Думы. Когда Горемыкин
сел,  наступило  внутреннее  молчание.  Затем,  вспоминает  Коковцов,  "на
трибуну вскочил В.Д.Набоков и произнес  короткую  реплику,  закончившуюся,
под  гром  аплодисментов,  известною  фразою:  "Власть  исполнительная  да
подчинится власти законодательной". За ним выступали  другие  ораторы.  Их
нападки на правительство становились все язвительнее. Когда же на  трибуну
поднимались министры, их, по словам Коковцова, "встречали возгласами":  "в
отставку" при начале и "все-таки в отставку" в конце".
     Возмущенный подобными выходками, император готов был  разогнать  этот
сброд, но он  сознавал,  что  Горемыкину  не  справиться  с  беспорядками,
которые последуют. [(По словам С.Ю.Витте, инициатором  роспуска  думы  был
Горемыкин, а отставки последнего - император.)] Тогда-то, в июле 1906 года
престарелый премьер и ушел в отставку. На его место был назначен Столыпин.
Два дня спустя новый премьер-министр приказал запереть двери  Таврического
дворца и расклеить на них  царский  манифест  о  роспуске  Государственной
Думы. В тот же день часть депутатов отправилась в Финляндию. Собравшись  в
лесу, депутаты заявили, что заседания Государственной  Думы  продолжаются.
Участники встречи приняли  "Выборгское  воззвание",  в  котором  призывали
крестьян не платить государству податей и налогов и не поставлять рекрутов
в армию до тех пор, пока не  будет  вновь  созвана  Дума.  Но  "Выборгское
воззвание" ничего не достигло. Ошеломленные революцией, русские не  хотели
столкновений ради сохранения парламента.
     Возмущенный своеволием членов  Думы,  государь  хотел  было  положить
конец эксперименту с представительным правительством, но Столыпин  заявил,
что, подписав манифест 17 октября, царь обещал народу гарантии, которые не
вправе отнять у него. Скрепя сердце царь отказался от разгона парламента и
согласился на выборы во 2-ю Думу.
     Когда 2-я Государственная Дума собралась на  первое  свое  заседание,
рухнул потолок.  То  было  достойное  начало  деятельности  Думы,  которая
оказалась хуже  прежней.  Левые  партии,  в  том  числе  эсдеки  и  эсеры,
бойкотировавшие 1-ю Думу, получили двести мест, что составляло более трети
состава 2-й Думы. Решив  парализовать  деятельность  правительства,  левые
превратили  Государственную  Думу  в  сумасшедший  дом,  где   раздавались
выкрики, оскорбления, вспыхивали ссоры. Экстремисты другого толка - крайне
правые - хотели во чтобы то не стало скомпрометировать Думу и  закрыть  ее
раз и навсегда. Левых депутатов обвиняли в заговоре, дебаты превращались в
бесцельные споры, выступления депутатов в адрес правительства  становились
все  агрессивнее.  И  Столыпин  ответил  знаменитой  речью,  в  которой  в
частности  заявил:  "Эти  нападки  рассчитаны  на  то,  чтобы  вызвать   у
правительства, у власти паралич и воли, и мысли. Все они сводятся  к  двум
словам, обращенным к власти: "руки вверх".  На  эти  два  слова,  господа,
правительство с полным спокойствием,  с  сознанием  своей  правоты,  может
ответить только двумя словами: не запугаете".
     Царь стал искать повод распустить  и  эту  Думу.  В  двух  письмах  к
императрице-матери он дал волю своему раздражению:
     "И из Англии едет какая-то шутовская делегация с адресом к  Муромцеву
[председателю I Государственной Думы] и всем им. Дядя  Bertie  [Английский
король Эдуард VII] и английское правительство  дало  нам  знать,  что  они
очень сожалеют, что ничего не могут сделать, чтобы помешать  им  приехать.
Знаменитая свобода! Как бы они были бы недовольны, если бы от нас  поехала
депутация к ирландцам и пожелала тем успеха в борьбе против правительства!
"
     В другом письме он отмечал: "Все было бы  хорошо,  если  бы  то,  что
говорится в Думе, оставалось в ее стенах. Дело в том,  что  каждое  слово,
сказанное там, появляется на другой день во всех газетах, которые народ  с
жадностью  читает.  Во  многих  местах  уже  настроение   делается   менее
спокойным, опять заговорили о земле и  ждут,  что  скажет  Дума  по  этому
вопросу. Отовсюду мне посылают телеграммы и адреса с  просьбой  распустить
ее. Но это еще рано, нужно дать ей договориться  до  глупости  и  тогда  -
хлопнуть".
     Три месяца спустя такой повод появился. На думскую  трибуну  поднялся
восточный человек по фамилии Зурабов. "Зурабов придал своей речи небывалый
даже для Второй Думы  тон  и  построил  ее  сплошных  оскорблениях  армии,
уснащая свою речь чуть не площадной  бранью  и  возводя  на  правительство
обвинения в развращении армии, в приготовлении ее  к  истреблению  мирного
населения, и призвал к вооруженному восстанию",  -  описывал  этот  эпизод
В.Н.Коковцов. Этого государь не мог  вынести.  Был  опубликован  манифест,
обвиняющий членов Думы в заговоре против императора, в  С.-Петербург  были
введены войска, и Думу распустили. Тридцать  депутатов-эсдеков  сослали  в
Сибирь, а большинство других левых депутатов взяли под надзор полиции.
     После роспуска 3-й Думы по инициативе Столыпина, выборный  закон  был
изменен. Большее значение  получили  сословные  и  национальные  элементы.
Теперь  право  на  участие  в  выборах  принадлежало,   главным   образом,
мелкопоместному  дворянству.  В  результате   3-я   Государственная   Дума
оказалась довольно консервативным органом; среди депутатов оказалось  даже
сорок пять православных священников. С этим тщательно подобранным составом
парламента Столыпин чаще всего находил общий  язык.  Премьер  не  разделял
органической неприязни к законодательным органам, свойственной  императору
и большинству министров. На заседаниях Думы Столыпин решительно  и  твердо
отстаивал свои  убеждения.  И  тем  не  менее,  когда  депутаты  проявляли
враждебность, премьер-министр без угрызения совести прибегал к  статье  87
основных законов, представлявшей  государю  право  издавать  "чрезвычайные
декреты" во время перерывов между заседаниями Государственной Думы.  Самый
знаменитый Столыпинский закон относительно изменений в характере  владения
землей крестьянами, был проведен по статье 87.
     Несмотря на преобладание в ней консерваторов 3-я Государственная Дума
представляла  собой  независимый  орган.  Однако,  члены  ее   действовали
осмотрительно. Они уже не подвергали нападкам правительство.  Депутаты  от
партий, придерживающихся противоположных взглядов, объедяняли свои  усилия
с целью утвердить значение Государственной Думы.  По  примеру  британского
парламента, Дума  рвалась  к  власти,  захватывая  финансовые  рычаги.  На
закрытых заседаниях члены Государственной Думы были  вправе  требовать  от
министров отчета о  расходах.  Такие  заседания,  проводимые  с  одобрения
Столыпина,  были  полезны  для  обеих   сторон.   Со   временем   взаимная
враждебность  уступила  место  взаимоуважению.  Даже  в  столь  щекотливой
области, как военные расходы, которые, согласно высочайшему  манифесту  от
17 октября, безоговорочно определялись государем, стали объектом  изучения
бюджетной комиссии  Думы.  Составленная  из  патриотов,  не  менее  самого
императора  озабоченных  поднятием  престижа  русского  оружия,  бюджетная
комиссия  зачастую   рекомендовала   ассигнование   сумм,   превосходивших
предлагаемые.
     Сэр Бернард Пэйрс, лично знакомый со многими членами  Государственной
Думы, с чувством ностальгии писал  о  том  времени:  "Да  будет  позволено
англичанину, воспитанному в традициях Гладстона и  чувствовавшего  себя  в
Думе  как  дома  и  имевшего  друзей  среди  представителей  всех  партий,
вспомнить минувшее! Прежде всего, тогда царило чувство уверенности,  и  на
этой почве все прочнее  пускали  корни  смелость  и  инициатива,  растущее
взаимопонимание и добрая воля. В атмосфере Думы было что-то свежее, как  в
школе. Подчас тебя охватывало чувство изумления при виде  того,  насколько
просто устранялись разногласия,  казавшиеся  неразрешимыми.  Ты  видел,  с
каким наслаждением депутаты  включались  в  общую  работу  на  благо  всей
страны... Самое малое семьдесят членов Государственной Думы,  составлявших
ядро  наиболее  важных  комиссий,  вникали   в   работу   друг   друга   и
правительства. Политическая их компетентность увеличивалась с каждым днем.
Посторонний наблюдатель убеждался все более, что партийная  принадлежность
тут мало значила, и в благоприятных условиях совместного труда ради России
люди сближались."
     Со  временем  и   государь   стал   испытывать   доверие   к   членам
Государственной Думы.  "Эту  Думу  не  упрекнешь  в  стремлении  захватить
власть, и нет нужды с нею ссориться", - заявил он Столыпину в 1909 году. В
1912 году состоялись выборы в 4-ю  Государственную  Думу.  Состав  ее  был
почти таким же, как и у третьей Думы. "Дума слишком спешила, - заявил царь
Пэйрсу в 1912 году. Теперь она медлительней, но лучше. И надежнее".
     Несмотря на плодотворную деятельность  премьер-министра  определенные
силы постоянно стремились вбить клин между ним и государем. Реакционеры, в
их числе такие влиятельные лица из числа придворных,  как  князь  Владимир
Орлов,   неустанно   твердили   императору,   что    само    существование
Государственной Думы - это позор для монархии. Столыпин,  нашептывали  они
царю, предатель и тайный пособник революционеров, который  смотрит  сквозь
пальцы на  усилия  депутатов  Думы  лишить  Государя  его  прерогатив  как
помазанника Божия. Витте тоже плел нити заговора против Столыпина. Хотя не
вине Столыпина граф Витте впал в немилость у  Царя  и  стал  объектом  его
презрительного отношения, бывший председатель Совета  Министров  винил  во
всем нынешнего премьера. Хотя именно Витте был  автором  манифеста  от  17
октября 1905 года, в результате которого возникла Государственная Дума, но
теперь, кипя злобой, примкнул к реакционным элементам  и  начал  подрывную
работу против Столыпина.
     К несчастью, Столыпин навлек на себя и  гнев  императрицы.  В  начале
1911 года,  встревоженный  тем,  что  такой  мерзкий  тип,  как  Распутин,
пользуется влиянием при царском дворе, он  получил  докладную  записку  от
корпуса жандармов, составленную на основании данных департамента  полиции.
В ней сообщалось о кутежах и любовных похождениях "божьего человека". Петр
Аркадьевич явился с докладной к царю, чтобы предостеречь его  от  общества
"старца".  Николай  II  прочитал  записку,  но  не  сказал  ничего.  Тогда
премьер-министр  своею  властью  приказал  Распутину   оставить   столицу.
Императрица энергично запротестовала, однако  государь  не  стал  отменять
распоряжение  своего  премьера.  Распутин  отправился  в   продолжительное
паломничество  в  Иерусалим  и  по  пути  корявым  почерком  писал  царице
предлинные, цветистые и замысловатые послания.
     Изгнание Столыпиным Распутина - еще  одно  свидетельство  трагической
изоляции царской семьи и  непонимание  ее  проблем  окружающими.  Столыпин
отнюдь не был бессердечным человеком. Если бы хоть однажды видел страдания
цесаревича  и  наблюдал  облегчение,   какое   приносит   больному   своим
присутствием Распутин, он не принудил бы того к  отъезду.  Премьер-министр
действовал лишь как здравомыслящий  государственный  деятель,  стремящийся
оградить обитателей царского дворца от  опасного  влияния.  Государыня  же
решила,  что  Столыпин  преднамеренно  лишаете   сына   помощи   человека,
поддерживающего жизнь в ребенке, и возненавидела премьер-министра.
     От непосильных трудов Столыпин начал сдавать.  Изменить  за  какие-то
пять лет порядки, существовавшие столетиями, оказалось не  под  силу  даже
такому богатырю, как он. Здоровье Столыпина ухудшилось,  он  часто  хворал
гриппом, стал раздражителен. Политику, предпочитавшему действовать смело и
решительно, трудно было  найти  общий  язык  с  императором,  который  был
склонен к  фатализму  и  мистике.  Например,  однажды  Николай  II  вернул
премьеру  какой  то  документ  неподписанным,  приложив  к  нему   письмо:
"Несмотря на в вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного
решения по этому делу - внутренний  голос  все  настойчивее  твердит  Мне,
чтобы Я не брал этого решения на Себя. До сих пор совесть Моя никогда меня
не обманывала. Поэтому и в данном случае Я намерен следовать ее  велениям.
Я знаю, Вы тоже верите, что "сердце царево в руках Божиих". Да будет  так.
Я  несу  за  все  власти,   Мною   поставленные,   великую   перед   Богом
ответственность и во всякое время готов отдать Ему в том ответ".
     В  марте  1911  года  Государственный  Совет  отклонил   законопроект
премьера, одобренный Государственной Думой, и Столыпин вышел из  себя.  Он
решил, что Государственный Совет поступил таким образом  из-за  того,  что
царь действовал у него за спиной. Заявив, что, видимо,  он  не  пользуется
доверием государя, премьер-министр попросил освободить его  от  занимаемой
им должности - факт неслыханный. Когда два года  назад  Столыпин  вскользь
упомянул о возможности его  ухода  в  отставку,  Николай  II  написал:  "О
доверии или недоверии речи быть не может. Такова Моя воля. Помните, что мы
живем в России, а не за границей... и поэтому не  допускаю  мысли  о  чьей
либо отставке".
     За это время император не изменил своих взглядов,  и  когда  Столыпин
начал настаивать, между ними вспыхнул жаркий спор. На попятную пошел царь:
"Я не могу согласиться на Ваше увольнение, и Я надеюсь, что Вы не  станете
на этом настаивать, отдавая себе отчет, каким образом Я могу  лишиться  не
только Вас, но допустить подобный исход под влиянием частичного несогласия
Совета. Во что же превратиться  правительство,  зависящее  от  Меня,  если
из-за конфликта с Советом, а завтра с  Думою,  будут  сменяться  министры.
Подумайте о каком либо ином исходе  и  предложите  Мне  его",  -  закончил
Государь".
     Когда возник конфликт, императрица-мать послала  за  Коковцовым.  Она
встала на сторону Столыпина. "К сожалению, мой сын слишком добр,  мягок  и
не умеет поставить людей на место, - сказала  она.  -  Я  понимаю,  что  у
Столыпина опускаются руки, и он не имеет никакой уверенности  в  том,  как
ему  вести  дела".  Затем  Мария  Федоровна  стала  откровенно   обсуждать
проблемы, стоявшие перед государем: "Я совершенно уверена, что Государь не
может расстаться со Столыпиным... Если Столыпин будет настаивать на своем,
то я ни минуты не сомневаюсь, что Государь... кончит тем, что уступит, и я
понимаю, почему Он все еще не дал никакого ответа. Он слишком самолюбив  и
переживает создавшийся кризис вдвоем с Императрицею, не показывая  и  вида
окружающим, что Он волнуется и ищет исхода... Чем  дальше,  тем  больше  у
Государя будет расти недовольство  Столыпиным,  и  я  почти  уверена,  что
бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро  увидим  его
не у дел, а это очень жаль для Государя, и для  всей  России.  Бедный  мой
сын, как мало у него удачи в людях".
     Мария Федоровна не ошиблась в своем прогнозе. Царь добился того,  что
Столыпин сохранил  свой  пост,  позволив  ему  приостановить  на  три  дня
заседания Государственной Думы и тем временем  ввести  закон  в  действие.
Однако отношения между ними охладились.  Понимая,  как  приободрились  его
противники после этого эпизода, Столыпин ждал отставки со дня на день.  Он
жаловался друзьям, что его третируют при дворе.
     В конце августа 1911 года Столыпин и Коковцов отправились в  Киев  на
торжества  по  случаю  открытия   памятника   Александру   II.   Столыпина
игнорировали при Дворе, ему даже не нашлось места на царском пароходе, для
него  не  было  приготовлено  экипажей  от  Двора.  Столыпин  и   Коковцов
разъезжали по городу без всякой охраны. "У меня сложилось впечатление, что
мы с Вами сдесь совершенно лишние люди", - заявил премьер Коковцову.
     По случайному, но роковому стечению обстоятельств в тот день в  толпе
зевак стоял Распутин. [(В.В.Шульгин впоследствии писал, что Распутин,  уже
неделю живший в Киеве, говорил об убийстве Столыпина как о чем-то  заранее
решенном.)] Когда карета Столыпина проехала мимо,  Распутин  заволновался,
начал  что-то  бормотать.  Неожиданно  трагическим  голосом  он  закричал:
"Смерть за ним! Смерть едет за ним!" Весь вечер Распутин твердил о  смерти
Столыпина.
     На следующий день на глазах у царя  Столыпин  был  смертельно  ранен.
Императорская семья сидела в ложе, выходящей на сцену. В театре  состоялся
парадный  спектакль,  ставили  оперу  Римского-Корсакова  "Сказка  о  царе
Салтане". Столыпин с другими официальными  лицами  сидел  на  первом  ряду
партера. Во втором антракте Столыпин стоял, опершись спиной  о  балюстраду
оркестра. Тут с задних рядов к нему начал пробиваться  человек  во  фраке.
Премьер министр вопросительно взглянул на него. Незнакомец достал браунинг
и дважды выстрелил Столыпину в грудь.
     Из своей ложи царь наблюдал происходящее. В письме матери он сообщил:
"Ольга и Татьяна были со мной тогда, и мы только  что  вышли  из  ложи  во
время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время  мы
услышали два звука, похожие на стук падающего  предмета;  я  подумал,  что
сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.
     Вправо от ложи  я  увидел  кучу  офицеров  и  людей,  которые  тащили
кого-то, несколько дам кричало,  а  прямо  против  меня  в  партере  стоял
Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил  воздух  левой
рукой.
     Тут только я заметил, что он побледнел и что  у  него  на  кителе  на
правой руке кровь. Он тихо сел  в  кресло  и  начал  расстегивать  китель.
Фредерикс и проф. Рейн помогали ему.
     Ольга и Татьяна увидели все, что произошло. Пока  Столыпину  помогали
выйти из театра, в коридоре, рядом с нашей комнатой  происходил  шум,  так
хотели покончить с убийцей, по моему - к сожалению, полиция отбила его  от
публики и увела в отдельное помещение  для  допроса.  Все-таки  он  сильно
помят с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я
уехал с дочками в 11 час. Ты можешь себе представить, с какими  чувствами!
На Татьяну известие произвело сильное впечатление,  она  много  плакала...
Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь".
     Заговор с целью убийства  Столыпина  оказался  гнусным  и  запутанным
делом. Покушавшийся, помощник присяжного поверенного  Мордка  Богров,  был
революционером и одновременно агентом охранной полиции. Получив от полиции
разрешение  продолжать  работу  в  подполье,  регулярно  отправляя  доносы
охранке, Богров, по-видимому, оставался верным революции.  Общепринятая  и
наиболее вероятная версия состоит в том, что свое  положение  полицейского
агента он использовал для достижения революционных целей. Еще  до  приезда
царя и премьер-министра в Киев Богров передал полиции подробную информацию
о готовящемся покушении на Столыпина. Полиция пошла  по  указанному  своим
информатором следу, но слишком поздно убедилась, что он  оказался  ложным.
Тем временем, получив от полиции пригласительный  билет,  Мордка  вошел  в
оперный театр якобы с целью охранять  Столыпина  от  террористов,  которые
могли проникнуть сквозь полицейские кордоны. Оказавшись  в  театре  Богров
достал пистолет и выстрелил.
     Такова была официальная версия, которая была принята и всеми  членами
императорской семьи.  "У  меня  нет  слов,  как  я  огорчена  и  возмущена
убийством Столыпина, - писала Мария Федоровна.  -  Ужасное  и  скандальное
дело. Разве можно сказать что-то хорошее о полиции, выбор которой  пал  на
такую свинью, как этот революционер, чтобы  использовать  его  в  качестве
полицейского осведомителя и телохранителя  Столыпина.  Это  переходит  все
границы и показывает  глупость  полицейского  начальства".  Тем  не  менее
считается открытым следующий вопрос. Почему если в театре находился  царь,
террорист выстрелил не в него, а в Столыпина?  Хотя  Богрова  повесили,  и
четырех  полицейских  чиновников  сняли  с  должности  за  допущенную  ими
преступную небрежность,  существует  подозрение,  что  убийство  Столыпина
произошло по указке влиятельных реакционеров, имевших связи с полицией.
     Государь был искренне потрясен смертью своего премьер-министра. После
покушения на него Столыпин прожил еще пять дней, и хотя личная охрана царя
настаивала, в целях безопасности немедленно  уехать  в  Ливадию,  все  это
время император  оставался  поблизости.  "Вернулся  в  Киев  3  сент[ября]
вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его  жену,  которая
меня не пустила", - сообщил он императрице-матери. Согласно программе царь
совершал небольшую поездку по Днепру. "6 сент[ября] в 9 час. утра вернулся
в Киев. Тут на пристани узнал от Коковцова  о  кончине  Столыпина.  Поехал
прямо туда, при мне была  отслужена  панихида.  Бедная  вдова  стояла  как
истукан и не могла плакать".
     Вечером того же дня, когда произошло покушение, Коковцов взял  бразды
правления в свои руки и предотвратил новое несчастье. Поскольку  террорист
был евреем, население Киева готовило расправу над его  единоверцами.  "Всю
ночь евреи укладывались и выносили пожитки, а с  раннего  утра  потянулись
возы на вокзал. Площадь перед вокзалом осталась запруженною толпою  людей,
ждавших подачи новых поездов", - вспоминает  Коковцов.  Перепуганные  люди
услышали цокот копыт. Появилась бесконечная кавалькада казаков  с  пиками,
выделяющимися на фоне предрассветного неба. По своей  инициативе  Коковцов
вызвал вызвал в Киев с маневров три полка кавалерии,  чтобы  предотвратить
погромы. Когда помощник командующего войсками  барон  Зальца  спросил,  по
чьему распоряжению это делается, Коковцов заявил:
     "По   моему   распоряжению,   как   заступившего   на   место   главы
правительства". Позднее  к  министру  финансов,  исполнявшему  обязанность
премьера, подошел один из представителей земства  со  следующими  словами:
"Ваше   Высокопревосходительство,   представлявшийся   прекрасный   случай
ответить на выстрел Богрова хорошим еврейским  погромом,  теперь  пропал".
Коковцов возмутился, но выходка депутата навела его на мысль, что принятые
им меры недостаточны "и нужно  предотвратить  возможность  эксцессов...  Я
решил послать... всем губернаторам черты оседлости...  телеграмму,  требуя
решительных  мер  к  предупреждению  погромов...  до  употребления  оружия
включительно..."  Государь  горячо  поблагодарил...  за  мысль  вызова   с
маневров 3-х казачьих полков для предотвращения погромов".
     Император тотчас подтвердил новую должность Коковцова,  назначив  его
приемником Столыпина. Месяц спустя новый премьер-министр  посетил  царя  в
Ливадии с целью обсуждения дальнейшей  политики  правительства.  "Мне  был
оказан самый теплый прием. Придворные наперебой старались проявить ко  мне
особую любезность,  -  писал  Коковцов.  -  ...На  следующий  день,  после
завтрака, императрица, которой трудно стоять долгое время,  сев  в  кресло
подозвала меня... Часть разговора врезалась мне в память, поскольку в  нем
отразилась своеобразная, мистическая натура этой женщины, которой  суждено
было сыграть необычную роль в истории России".
     Императрица заявила: "Я вижу, что  вы  все  делаете  сравнения  между
собой и Столыпиным. Мне кажется, что вы очень чтите его память и  придаете
слишком много значения его деятельности и его  личности.  Верьте  мне,  не
надо так жалеть тех, кого не стало... Я уверена, что каждый исполняет свою
роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому,  что  он
уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как  ему  нечего  было
больше исполнять. Жизнь всегда  получает  новые  формы,  и  вы  не  должны
стараться слепо продолжать то, что делал ваш  предшественник.  Оставайтесь
самим собою, не ищите поддержки в политических  партиях;  они  у  нас  так
незначительны. Опирайтесь  на  доверие  Государя  -  Бог  вам  поможет.  Я
уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место,  и  что  -  это  для
блага России".
     В 1911 году, когда Столыпин распорядился  провести  расследование  по
делу  Распутина,  возмущение  публики  "художествами"  лже-старца  еще  не
выплеснулось  наружу.  Год  спустя,  когда   преемником   Столыпина   стал
В.Н.Коковцов,  они  стали  достояниями  гласности.  В  выступлениях  левых
депутатов Думы стали звучать обвинения в адрес  "темных  сил",  стоящих  у
трона. Вскоре самым модным среди политиканов  вопросов  стал  распутинский
вопрос.
     "Как это ни странно, - вспоминал в  мемуарах  Коковцов,  -  вопрос  о
Распутине невольно сделался центральным вопросом ближайшего бушующего и не
сходил со сцены почти все время моего Преседательства в Совете Министров".
Октябрьским манифестом была отменена цензура, и в печати Распутина  начали
открыто  называть  подозрительным   авантюристом,   по   указке   которого
назначались и смещались иерархи церкви и к мнению которого  прислушивалась
императрица.  В  газетах  начали  печатать  обвинения  и  признания  жертв
распутинской похоти и вопли  несчастных  их  матерей.  Лидер  октябристов,
А.Гучков, раздобыл копии находившихся у иеромонаха Илиодора  писем,  якобы
написанных императрицей Распутину,  и,  размножив  их,  пустил  гулять  по
столице. "Они [письма] были вполне безобидного свойства, отмечал Коковцов.
- Они содержали в себе главным  образом  упоминание  о  том,  что  великие
княжны были в церкви и все искали  его...  Мы  оба  [Коковцов  и  Макаров,
министр внутренних дел] высказали предложение, что  письма  апокрифичны  и
распространяются с явным намерением подорвать престиж Верховной власти,  и
что  мы  бессильны  предпринять  какие  бы  то  не  было  меры,  так   как
распространялись они не в печатном  виде,  и  сама  публика  оказывает  им
любезный прием, будучи столь падкой на всякую сенсацию".
     Нападки на  Распутина  усиливались.  Газета  "Голос  Москвы"  писала:
"...Негодующие слова довольно вырываются из груди  православных  людей  по
адресу  хитрого  заговорщика  против   святыни   церкви   государственной,
растлителя чувств  и  телес  человеческих  -  Григория  Распутина,  дерзко
покрывающегося этой святыней - церковью". Автор статьи в  "Голосе  Москвы"
обличал  страшное  попустительство  высшего   церковного   управления   по
отношению  к  названному  Григорию  Распутину".  Любое  упоминание   имени
Распутина в прессе было запрещено под  угрозой  штрафа.  Но  Распутин  был
слишком выгодной темой, и владельцы газет продолжали печатать распутинские
истории, охотно уплачивая штрафы. Гораздо хуже обстояло дело с непечатными
историями переходящими из уст в  уста.  Дескать,  и  императрица,  и  Анна
Вырубова являются любовницами сибирского мужика. Тот якобы заставлял  царя
снимать с него сапоги, мыть ему ноги, потом выгонял из комнаты и валился с
его женой на кровать. Будто бы изнасиловал всех великих княжон,  превратив
их спальни в гарем, где девочки обезумевшие от любви к "старцу", наперебой
стремились добиться его внимания. На заборах  и  стенах  домов  появлялись
рисунки, изображавшие Гришку в самых непристойных позах, сочинялись  сотни
скабрезных частушек.
     Государь был глубоко  уязвлен  тем,  что  имя  и  честь  его  супруги
обливается грязью. "Я просто задыхаюсь  в  атмосфере  сплетен,  выдумок  и
злобы, - признался он Коковцову. - Сейчас у меня на руках куча  неприятных
дел, которые я хочу покончить до выезда отсюда". Ни царь,  ни  императрица
не представляли себе, что такое свобода  печати,  и  не  понимали,  почему
министры не могут запретить появление лживых,  клеветнических  измышлений.
Между тем министры, и императрица мать, сознавали, что беде  можно  помочь
не запретами, а удалением Распутина от  престола.  Мария  Федоровна  вновь
пригласила к себе Коковцова. Часа полтора оба говорили  о  Распутине.  Она
горько плакала и обещала поговорить с сыном, хотя и не надеялась на успех.
"Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя,  -
проговорила вдовствующая императрица. -  Она  искренне  верит  в  святость
какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастье".
     Назрело обсуждение роли Распутина  и  на  заседаниях  Государственной
Думы. Председатель Думы, грузный Михаил Родзянко, в  прошлом  кавалергард,
был выходцем  из  аристократической  семьи,  и  его  политические  взгляды
немногим отличались от взглядов какого-нибудь  английского  сквайра.  Сама
мысль о дебатах по поводу отношений  между  Распутиным  и  царской  семьей
казалась ему оскорбительной. В поисках совета он даже посетил вдовствующую
императрицу и услышал те же сетования. "Государь так чист сердцем, что  не
верит в зло", - сказала она.
     Тем не менее Родзянко  стал  настаивать  на  аудиенции  государя.  Он
придавал предстоящей встрече  такое  значение,  что  перед  этим  отслужил
молебен в Казанском соборе. Придя во  дворец,  после  доклада  по  текущим
делам, он перешел к главному. Он заявил, что намерен говорить о  "старце".
В своих мемуарах Родзянко приводит диалог с царем:
     "...Я имею в виду... старца Распутина и недопустимое его  присутствие
при Дворе Вашего Величества. Всеподданнейше прошу Вас, Государь, угодно ли
Вам выслушать меня до конца или Вы слушать меня не хотите, в таком  случае
говорить не буду". Опустив голову,  император  произнес:  "Говорите..."  И
Родзянко продолжал: "Ваше Величество, присутствие при  Дворе,  в  интимной
его обстановке, человека,  столь  опороченного,  развратного  и  грязного,
представляет из себя небывалое явление в истории русского царствования..."
Говорил Родзянко долго, он перечислил обвинения в адрес Распутина,  в  том
числе предъявленные Феофаном и Илиодором,  которые  осудили  лжесвятого  и
пострадали за это. Главные из них он привел. Далее Родзянко продолжал:
     "- Читали ли вы доклад Столыпина? - спросил меня Государь.
     - Нет, я знал о нем, но не читал.
     - Я ему отказал, - ответил Государь.
     - Жаль, - ответил я, - всего этого не было бы".
     Император,   на   которого   произвели   впечатление   честность    и
добросовестность Родзянко, поручил  тому  лично  произвести  расследование
личности   и   деятельности   Распутина.   Родзянко   тотчас    затребовал
свидетельства, собранные священным синодом и переданные Столыпину, который
на их основании и составил первый доклад.
     На следующий день в Думу приехал товарищ-обер прокурора  Даманский  и
заявил, что имеет поручение получить обратно  все  дело  о  Распутине.  "Я
выразил удивление такому требованию, - вспоминает Родзянко,  -  и  сказал,
что раз состоялось высочайшее повеление по данному делу, то оно может быть
отменено только таким  же  путем  -  Высочайшим  повелением  или  словесно
переданным через генерал-адьютанта  или  статс-секретаря,  или  письменным
повелением. Тогда Даманский, несколько волнуясь, путаясь и понизив  голос,
стал мне объяснять, что.. это требует одно очень высокопоставленное лицо.
     - Кто же это, Саблер? - спросил я.
     - Нет, повыше, - махнув рукой, ответил Даманский.
     - Да кто же? - сказал я, делая удивленное лицо.
     Помявшись немного, Даманский отвечал:
     - Императрица Александра Федоровна.
     - В таком случае передайте Ее Величеству, что она такая же  подданная
своего августейшего Супруга, как и я, и что  мы  оба  обязаны  в  точности
исполнять Его повеления. А потому я Ее желания исполнить не могу".
     Оставив бумаги у себя, Родзянко составил-таки  доклад,  но  когда  он
испросил у царя новую  аудиенцию,  чтобы  предоставить  доклад,  ему  было
отказано. Тем не менее председатель Думы отправил доклад  царю.  Император
читал его в Ливадии, где в то время находился Сазонов, министр иностранных
дел.  Впоследствии  Сазонов,  беседовал  с  великим  герцогом   Гессенским
Эрнстом, братом государыни,  который  гостил  в  Крыму.  Покачав  головой,
великий герцог произнес: "Император святой и ангельской души  человек,  но
он не умеет справиться с женой".
     Через два года после назначения его на пост премьер-министра Коковцов
был смещен. И  снова  в  том  был  повинен  Распутин.  Назначая  Коковцова
министром финансов, царь заявил: "Помните, Владимир Николаевич, что  двери
этого кабинета всегда открыты для Вас по первому  Вашему  желанию".  Когда
Коковцов передал царю текст выступления перед Думой о бюджете на 1907 год,
изучив его, император вернул текст, на котором было отпечатано: "Дай  Бог,
чтобы  новая  Государственная  Дума  спокойно  вникла  в  это   прекрасное
изложение и оценила, какое улучшение достигнуто Нами в такой короткий срок
после  ниспосланных  Нам  испытаний".  Императрица  поначалу   тоже   была
расположена к Коковцову. После назначения его на пост  министра  финансов,
она сказала: "Я хотела Вас видеть только для того, чтобы сказать Вам,  что
Государь и Я, Мы просим Вас всегда быть с Нами  совершенно  откровенным  и
говорить Нам правду, не опасаясь, что  она  иногда  Нам  будет  неприятна.
Поверьте, что даже если это  минутно  неприятно,  то  потом  Мы  же  будем
благодарны Вам за это".
     Однако расположения Александры Федоровны и ее желания услышать правду
как не бывало после того, как газеты стали нападать на Распутина. Коковцов
понял, что произошло, и даже посочувствовал императрице.
     "Я... видел очевидные знаки внимания со  стороны  самой  Императрицы,
когда,  несомненно  с  Ее  ведома  я  был  назначен  Председателем  Совета
Министров, а затем началась в самой острой  форме  кампания  в  Думе  и  в
печати против Распутина... Вместо того, чтобы приказать  именем  Государя,
Коковцов развивает теорию о том, что... нельзя получить  в  руки  способов
укрощения печати. Но все  резко  изменилось  разом  после  посещения  меня
Распутиным и доклада моего о нем Государю. С этого дня следует считать мое
удаление неизбежным, хотя Государь оставался еще два года внешне  прежним,
милостивым ко мне,  -  вспоминал  Коковцов.  -  Императрица  была  глубоко
оскорблена тем шумом, который подняла Дума и печать вокруг Распутина и его
кажущейся близости ко Двору... На Ее верование  в  то,  что  каждому  дано
искать помощи от Бога там, где он может ее найти, на Ее искание утешения в
величайшем горе - неизлечимой болезни Их Наследника, Их единственного сына
и продолжателя династии, на Их надежду найти исцеление в  чуде,  доступном
только Богу, совершенно, по Ее понятию, самое грубое нападение, и святость
Их домашнего очага сделались предметом пересуд в печати и думской трибуны...
Виноват более всех, конечно Председатель  Совета  Министров...  Такой
Председатель не может более оставаться  на  месте;  он  более  не  Царский
слуга, а слуга всех, кому только угодно  выдумывать  небылицы  на  Царскую
власть и вмешиваться в домашнюю жизнь Царской семьи".
     В отличии от императрицы, царь сохранил доброе отношение к  премьеру.
Тем не менее 29 января (12  февраля)  1914  года  фельдъегерь  вручил  ему
небольшой конверт. В нем находился следующий рескрипт:
     "Царское Село. 29-го января 1914 года
     Владимир Николаевич!
     Не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная Мною  необходимость
заставляет Меня высказывать Вам, что Мне нужно с  Вами  расстаться.  Делаю
это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре,  легче
подыскать правильные выражения.
     Опыт последних лет вполне убедил Меня, что соединение  в  одном  лице
должности Председателя Совета Министров с должностью Министра Финансов или
Министра Внутренних Дел неправильно и неудобно в такой стране как Россия.
     Кроме того, быстрый  ход  внутренней  жизни  и  поразительный  подъем
экономических сил страны требуют самых решительных и серьезных мер, с  чем
может справиться только свежий человек.
     За последние два года Я, к сожалению, не во всем одобрял деятельность
финансового ведомства и сознаю, что дальше так продолжаться не может.
     Высоко ценю Вашу преданность  Мне  и  крупные  заслуги  Ваши  в  деле
замечательного усовершенствования государственного кредита России, за  что
благодарю Вас от всего сердца. Поверьте,  что  мне  грустно  расстаться  с
Вами, Моим докладчиком в течение 10-ти  лет,  и  что  Я  не  забуду  своим
попечением ни Вас, ни Вашей  семьи.  Ожидаю  Вас  в  пятницу  с  последним
докладом, как всегда в 11 часов и по старому, как друга.
     Искренне уважающий Вас
     Николай".
     То обстоятельство, что преемником его станет "свежий человек", полный
сил для этой  работы,  в  особенности,  узнав,  что  им  будет  Горемыкин,
Коковцова не  очень-то  утешило.  Разумеется,  престарелый  Горемыкин  был
иного,  чем  царь,  мнения  о  собственном   предназначении:   "Совершенно
недоумеваю, зачем я понадобился, ведь я напоминаю  старую  енотовую  шубу,
давно уложенную в сундук и засыпанную камфарой... Впрочем, эту шубу так же
неожиданно уложат в сундук, как вынули из него".
     После отставки Коковцова его пригласила к себе  императрица-мать.  "Я
знаю, что вы порядочный человек и не имеете зла на сына, - сказала она.  -
Вы также должны понять, что я боюсь за  будущее.  Моя  невестка  не  любит
меня; она полагает, что я завидую ее власти. Она не понимает, что  у  меня
одна  забота  -  видеть  своего  сына  счастливым.  Но  я  вижу,  что   мы
приближаемся к  катастрофе,  и  что  государь  не  слушает  никого,  кроме
льстецов, и не знает и даже  не  подозревает,  что  творится  вокруг  его.
Почему Вы не решитесь откровенно сказать государю все, что  вы  думаете  и
что Вам известно, ведь Вы не вольны это сделать, и предупредить его,  если
еще не поздно, об опасности?"
     Расстроенный  не  менее  императрицы-матери,  Коковцов  ответил,  что
ничего не мог поделать. Его или не хотели  слушать,  или  не  верили  ему.
Молодая императрица считала его своим врагом. Эта  неприязнь,  возникла  в
ней еще в феврале 1912 года.
     Именно тогда, в середине  1912  года,  встретившись  за  чашкой  чая,
Коковцов и Распутин невзлюбили друг друга.


     Впервые появившись в Петербурге, Григорий Распутин вовсе не собирался
становиться  опорой   российского   престола.   Подобно   всем   удачливым
авантюристам, жил он одним днем, умело используя те возможности, какие ему
представлялись. В результате он проник в высшие круги русского общества, а
оттуда, благодаря болезни наследника, добрался до подножья трона. Но  даже
тогда он не интересовался политикой  до  тех  пор,  пока  его  собственное
поведение  не  обрело  политическую  окраску.  И  когда  министры,   члены
Государственной  Думы,   представители   церковной   иерархии   и   печать
обрушивались на него, Распутин хватался за единственное доступное  оружие:
он обращался за помощью к императрице. "Старец" стал политической силой  в
целях самозащиты.
     Императрица оказалась верной покровительницей.  Как  только  министры
или иерархи  церкви  принимались  осуждать  сибирского  "святого",  царица
добивалась  их  смещения.  Когда  Дума  начинала  поднимать  "распутинский
вопрос", а печать возмущаться  мерзостями  хлыста,  императрица  требовала
разгона первой  и  преследования  второй.  Она  защищала  Распутина  столь
энергично, что людям стало трудно отделить  в  своем  сознании  царицу  от
мужика. Поскольку императрица ненавидела своих недругов,  они  платили  ей
той же монетой.
     По мнению С.П.Белецкого,  директора  департамента  полиции,  Распутин
окончательно установил свое владычество  к  1913  году.  По  мнению  Арона
Симановича, секретаря Распутина, работавшего с  ним  в  Петербурге,  чтобы
приобрести то влияние, которое "старец" использовал  за  последующие  пять
лет, с 1911 по 1916 год, ему понадобилось пять лет - с 1906 по  1911  год.
По оценке обоих лиц, поворотным пунктом в карьере Распутина был,  пожалуй,
1912 год, когда наследник едва не умер в Спале.



                          18. ДИНАСТИЯ РОМАНОВЫХ

     В 1913 году все были уверены, что начинается Золотой век  европейской
аристократии. А между тем и знать, и  простолюдины,  составляющие  большую
часть человечества, стояли на краю пропасти. Пройдет пять лет, и  погибнут
три европейские монархии, три императора умрут или отправятся в  изгнание,
падут древние династии Габсбургов, Гогенцоллернов, и  Романовых.  Погибнет
двадцать миллионов человек - аристократов и простолюдинов.
     Но признаки надвигающейся катастрофы были уже  налицо  в  1913  году.
Аристократы еще продолжали разъезжать  по  модным  курортам,  кататься  на
яхтах, щеголять в цилиндрах и фраках, носить длинные юбки, держа  в  руках
яркие  зонтики,  но  дряхлеющие  монархи,  придававшие   особенный   блеск
тогдашнему обществу, готовы были вот-вот уйти  в  мир  иной.  Престарелому
императору Францу-Иосифу, восседавшему на австрийско-венгерском троне  вот
уже шестьдесят четыре года, было восемьдесят три года. В могиле  покоилась
не только британская королева Виктория, но и  сын  ее  Эдуард  VII.  После
смерти короля  Эдуарда  VII,  наиболее  влиятельным  из  всех  европейских
монархов стал  его  племянник  Вильгельм  II.  Наслаждаясь  главенствующей
ролью, кайзер  свысока  посматривал  на  своих  юных  двоюродных  братьев,
занявших британский и российский престолы. Вильгельм II,  менявший  мундир
по пять раз в день,  был  уверен,  что  когда  он  командует  на  маневрах
войсками, та сторона, которая находится под его началом непременно одолеет
неприятеля.
     За нарядным фасадом с декорациями в виде монархов и знати существовал
огромный мир, в котором жили и трудились многие  миллионы  простых  людей.
Предчувствие беды ощущалось ими в  гораздо  большей  степени.  Управляемые
королями и императорами, государства превратились в промышленных гигантов.
Появились машины и механизмы, позволявшие правителям  чувствовать  гораздо
сильнее, чем прежде. К 1913 году было научно доказано,  что  распря  между
представителями разных династий приведет к гибели не тысяч, а миллионов их
подданных. Такие катаклизмы  таили  в  себе  опасность  революций.  "Война
Австрии с Россией была бы очень полезной для революции штукой, -  писал  в
1913 году Горькому Ленин. - Но мало вероятно, чтобы Франц-Иосиф и Николаша
доставили нам сие удовольствие". Но и  без  войны  напряженные  отношения,
возникшие в мире вследствие индустриализации, грозили  бедами  и  смутами.
Забастовки и террористические акты следовали  одни  за  другим.  Кумачовые
знамена  синдикализма  и  социализма  реяли  рядом  с   золотыми   стягами
милитаризма и шовинизма. Наступило такое время, когда по словам  Черчилля,
"переполнились чаши гнева".
     Ни в одной стране мира не существовало столь  разительного  контраста
между  кричащей  роскошью  аристократии  и  беспросветным   существованием
народных масс, как в России. [(К сожалению, автор то и дело попадается  на
удочку недобросовестных статистиков. Теперь мы знаем, что если в  1913  г.
"отсталая" Россия по жизненному уровню занимала 5-13 места, то в 1985 году
"передовой" Советский  Союз  занимал  68  место  в  мире  по  производству
валового внутреннего продукта на душу населения и  77-е  место  по  уровню
личного потребления. Эти данные приведены еженедельником "АиФ". В  декабре
1991 года, согласно "Юридической газете", страна  переместилась  на  150-е
место.)] Между знатью и крестьянством лежала  пропасть  невежества.  Стена
взаимного презрения и ненависти отделяла знать  от  интеллигенции.  Каждая
сторона была уверена: чтобы сохранить  Россию,  противная  сторона  должна
быть ликвидирована.
     В такой вот атмосфере уныния и взаимной подозрительности  и  начались
национальные  празднества  по  случаю  300-летия  Дома  Романовых,  первый
представитель которого был послан на  царство  в  1613  году.  Возрадив  в
памяти народа образы великих государей прошлого, император и его советники
рассчитывали устранить классовые разногласия  и  объединить  нацию  вокруг
престола.
     И, удивительное дело, это удалось. Огромные  толпы  народа  -  в  том
числе рабочие и студенты - заполнили улицы, приветствуя императора  и  его
свиту. Крестьяне выходили к тракту, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на
государя. Никому и в голову не приходило, что это закат самодержавия,  что
после трех веков царствования династии Романовых русскому царю не  суждено
будет пройти этим путем.
     К празднованию 300-летия Дома Романовых государь и императрица начали
готовиться с того, что вместе с детьми в феврале 1913 года  перебрались  с
Александровского дворца в Зимний.  Они  не  любили  это  огромное  мрачное
здание, где постоянно гуляли сквозняки, а сад, находящийся  во  внутреннем
дворе, был для детей слишком тесен.  К  тому  же,  "все  в  Зимнем  Дворце
напоминало ей императрице  прошлое,  когда,  молодая  и  здоровая,  она  с
государем весело отправлялась в театр и по возвращении они ужинали  вместе
у камина в его кабинете. "Теперь я руина",  -  говорила  она  грустно",  -
писала А.А.Вырубова.
     Официальные  торжества  начались  с   благодарственного   молебна   в
Казанском Соборе. Утром того же дня, когда должна была состояться  служба,
весь  Невский,  по  которому  должны  были  проехать  кареты   с   членами
Императорской фамилии был запружен толпами народа. Прорывая шпалеры войск,
выстроившиеся вдоль проспекта, люди с радостными  возгласами  бросались  к
карете, в которой ехали государь и императрица.
     Увенчанный золотым куполом собор был  набит  до  отказа.  Большинство
присутствующих стояли, но впереди были зарезервированы  места  для  членов
царской  семьи,  послов  иностранных   держав,   министров   и   депутатов
Государственной  Думы.  Незадолго  до  прибытия  царя  по   поводу   мест,
предназначенных для депутатов Думы,  Михаил  Родзянко,  с  большим  трудом
добился их выделения.
     "В день открытия романовских торжеств, которые  начались  с  литургии
молебна в Казанском  соборе,  прибежал  старший  пристав  и  доложил,  что
какой-то человек в крестьянском платье и  с  крестом  на  груди  встал  на
впереди Г. Думы и не хочет уходить, - вспоминал Родзянко. - Я направился в
собор... и там, действительно, застал описанное лицо.  Это  был  Распутин.
Одет   он   был   в   великолепную   темно-малинового    цвета    шелковую
рубашку-косоворотку,  в  высоких  лайковых  сапогах,  в  черных   суконных
шароварах и в такой же черной поддевке. Поверх платья у него был наперсный
крест на золотой художественной цепочке". Родзянко велел ему убираться, но
"Распутин начал бегать глазами: сначала по лицу, потом в области сердца, а
потом взглянул  мне  в  глаза...  Я  встретил  непонятную  силу  огромного
действия. Я почувствовал закипающую во мне  чисто  животную  злобу,  кровь
отхлынула мне к сердцу, и я сознавал, что мало-помалу прихожу в  состояние
подлинного бешенства. Я, в свою очередь,  начал  прямо  смотреть  в  глаза
Распутину и говоря без каламбуров, чувствовал, что мои глаза  вылезают  из
орбит... "Ты известный обманщик", - заявил  Родзянко  -  уходи  вон".  Тот
опустился на колени и начал  бить  земные  поклоны.  Возмущенный  Родзянко
толкнул его в бок и велел перестать ломаться, не  то  он  велит  приставам
вывести его из храма. С глубоким вздохом и со словами: "О, Господи, прости
его грех" - Распутин тяжело поднялся и направился к выходу".
     После  торжественного  молебна  праздничные  церемонии   продолжались
несколько дней. Со всех концов империи  прибывали  одетые  в  национальные
костюмы  депутации,  которых  представляли  царю.  В  честь   государя   и
императрицы и  всех  великих  князей  и  княгинь,  принадлежавших  фамилии
Романовых, петербургская знать дала бал, на котором присутствовали  тысячи
гостей. Августейшая чета присутствовала на праздничном оперном  спектакле.
Шла опера Глинки "Жизнь за царя".
     "В партере было полно офицеров, - писала Анна Вырубова. - Они были  в
парадных мундирах, а в ложах  -  дамы,  увешанные  драгоценностями.  Когда
появились Их Величества, все поднялись и устроили им бурную овацию".
     После событий в Спале  прошло  уже  четыре  месяца,  и  нагрузка  для
государыни оказалась непомерно большой. Во время приемов в  Зимнем  дворце
ей пришлось выстаивать часами  среди  толпы,  наполнявшей  парадные  залы.
"Государыня была поразительно красива в голубом бархатном платье с высоким
кокошником и фатой, осыпанной жемчугами и бриллиантами", - вспоминала А.А.
Вырубова. Так наряжались русские царицы до того, как Петр I заставил знать
одеваться на западный манер. На  великих  княжнах  были  сверкающие  белые
платья с алой Екатерининской лентой через плечо и  бриллиантовой  звездой.
Но здоровье императрицы было подорвано. Во время одного  бала,  вспоминала
баронесса Буксгевден,  "она  почувствовала  такое  недомогание,  что  едва
стояла  на  ногах...  Ей  удалось  привлечь  внимание  государя,   который
беседовал  в  противоположном  конце  зала.  Когда  император  подошел   к
государыне, то едва успел подхватить ее, прежде, чем она успела  упасть  в
обморок".
     Однажды  императрица  появилась  в  Мариинском  театре,   бледная   и
молчаливая, в белом бархатном платье,  на  ней  была  голубая  Андреевская
лента. Находившаяся в соседней ложе Мериэль Бьюкенен внимательно наблюдала
за ней: "Ее красивое, трагичное лицо было бесстрастно... в глазах  застыло
загадочное серьезное  выражение;  казалось,  поглощенная  какой-то  тайной
мыслью, она витала где-то вдали от переполненного театра...  Видно,  не  в
силах  больше  вынести  чувства  печали,  она  что-то  прошептала  на  ухо
государю, встала и ушла... По залу пронесся неодобрительный ропот".
     На Пасху император подарил супруге изготовленное фирмой Фаберже  яйцо
с миниатюрными портретами, в рамках с двухголовыми орлами,  всех  царей  и
императриц Дома Романовых. Внутри был сюрприз - глобус из вороненой стали,
на котором золотом были инкрустированы  две  российские  империи,  одна  в
границах 1613 года, другая  1913  года.  В  мае  1913  года  императорское
семейство отправилось по  стране  тем  же  маршрутом,  каким  следовал  от
родовой вотчины до престола юный Михаил Романов, первый царь  династии.  В
районе Верхней  Волги,  там,  где  великая  русская  река  поворачивает  к
северо-западу от Москвы, царская семья села на  пароход  и  отправилась  в
Кострому, на родину Романовых, где в марте  1613  года  шестнадцатилетнего
Михаила уведомили об избрании его царем. А.А.Вырубова писала: "Прибытие на
Волгу сопровождалось необычным подъемом духа всего населения. Народ входил
в воду по пояс, желая приблизиться к Царскому пароходу".  Великая  княгиня
Ольга Александровна вспоминала: "Повсюду, где  бы  мы  ни  появлялись,  мы
наблюдали проявление преданности, доходившей до экстаза. Когда наш пароход
шел вниз по Волге, мы видели толпы крестьян,  стоявших  по  пояс  в  воде,
чтобы взглянуть на Ники. В некоторых городах я видела, как ремесленники  и
мастеровые падали  на  колени,  чтобы  поцеловать  его  тень.  Раздавались
оглушительные крики "ура!".
     Но самые главные события состоялись в Москве. В тот июньский  погожий
день небо было голубым и безоблачным. Находясь в  десятке  метров  впереди
своих лейб-казаков, император ехал верхом. На Красной площади он  спешился
и, следуя за вереницей иерархов церкви, читавших молитвы, вошел в  Кремль.
Императрице  и  наследнику  которые,  ехали  за   государем   в   открытом
автомобиле, последние несколько сотен метров пришлось  тоже  идти  пешком.
"Цесаревича нес  на  руках  лейб-казак,  -  вспоминал  Коковцов.  -  Когда
процессия остановилась, я услышал сочувственные возгласы при виде  бедного
беспомощного ребенка, наследника престола Романовых".
     Когда торжества остались позади,  государь  и  императрица  пришли  к
различным выводам. По мнению Александры Федоровны они явились  неоспоримым
свидетельством связи царя с народом.  "Вы  сами  можете  убедиться,  какие
трусы эти государственные министры, - заявила она одной из своих  фрейлин.
- Они постоянно твердят государю о революционной опасности. А на самом  же
деле - сами видите - стоит нам только появиться, и сердца подданных тотчас
принадлежат  нам".  В  императоре   же   празднества   пробудили   желание
отправиться вглубь России. Ему захотелось вновь совершить  путешествие  по
Волге, побывать на Кавказе, возможно и в  Сибири.  Великая  княгиня  Ольга
Александровна  впоследствии  писала:  "Кто  бы  мог  подумать,  видя   эти
восторженные толпы, что меньше,  чем  через  четыре  года  само  имя  Ники
смешают с грязью?"
     Даже Коковцов, полагавший, что  министров  и  членов  Государственной
Думы незаслуженно обошли вниманием,  признавал,  что  торжества  прошли  с
успехом. "Предполагалось, что путешествие царя будет семейным  торжеством,
- писал он. -  В  ближайшем  кругу  государя  понятие  правительства,  его
значения, как-то стушевалось, и все резче  и  рельефнее  проступал  личный
характер управления государем, и  незаметно  все  более  и  более  сквозил
взгляд, что правительство представляет какое-то "средостение" между  этими
двумя факторами (царем и народом), как бы мешающее их взаимному сближению...
[Возникла] идея величия  личности  государя  и  вера  в  безграничную
преданность ему,  как  помазаннику  Божию,  всего  народа...  В  ближайшее
окружение государя... внедрялось сознание, что государь может сделать  все
один,  потому  что  народ  с  ним...  министры,  не  проникнутые  идеей...
абсолютизма, а тем более Государственная Дума... -  все  это  создано  для
обыденных дел, и чем дальше держать этот аппарат от  государя,  тем  менее
вероятности возникнуть... возражениям, напоминающим  о  том,  чего  нельзя
более делать так, как было, и требующим приспособляться к новым  условиям,
уменьшающим былой престиж... "царя Московского", управляющего Россией, как
своей вотчиной".
     Начало династии Романовых было положено браком,  заключенным  в  1547
году.  Невестой  была  Анастасия  Романова,  представительница   известной
московской семьи бояр. Женихом - великий  семнадцатилетний  великий  князь
Московский Иван IV, только  что  провозгласивший  себя  царем  всея  Руси.
Невесту царь Иван IV  выбирал  своеобразно.  Велев  выстроить  две  тысячи
девушек, он сделал им  смотр.  Больше  всех  пришлась  ему  по  душе  юная
Анастасия, дочь вдовы Захарьиной. Покойный  ее  муж,  Роман  Юрьевич,  был
окольничьим, а свекр - боярином Ивана III.  Царь  горячо  полюбил  молодую
жену. Когда десять лет  спустя  она  скончалась,  он  заподозрил,  что  ее
отравили. Горе его [(Это не помешало Ивану Васильевичу через неделю искать
себе  новую  невесту  и  предаваться  разврату,  непристойным  игрищам   и
расправам над невинными людьми.)] превратилось в гнев,  возможно  безумие.
Царствование  этого  государя   ознаменовалось   такими   жестокостями   и
кровопролитиями, что он получил  прозвище  Ивана  Грозного.  У  него  была
привычка ходить с  посохом  и  острым  наконечником,  которым  он  поражал
неугодных ему царедворцев. Когда  восстал  Новгород,  грозный  царь  велел
окружить город и пять недель сидел на троне под открытым небом,  наблюдая,
как мучили и убивали шестьдесят тысяч новгородцев.
     Разрываясь  между  добрыми  и  злыми  делами,  царь  нередко  заводил
разговор о своем намерении отречься от престола. И он  было  действительно
удалился  в  монастырь,  где  предавался  мерзким  развлечениям,  жестоким
казням, терзаемый угрызениями нечистой совести.  Снова  заняв  престол,  в
порыве  гнева  он  убил  старшего  и  любимого  сына.  Удрученный  смертью
царевича, царь-палач искал  покаяния  в  чтении  библии  и  в  бесконечных
молитвах. Он рыдал о том, что жизнь его была погублена, когда  умерла  его
возлюбленная супруга Настасья Романовна. В послании предавшему  его  князю
Курбскому царь писал: "Зачем разлучил ты меня с супругой моею? Если  б  ты
не отнял от меня молодую жену... ничего бы этого не  произошло".  К  концу
жизни  царя-убийцу  преследовали  призраки  его  жертв.  У  него  клочьями
выпадали волосы, каждую ночь он  выл  по-волчьи.  Перед  смертью  попросил
шахматную доску, расставил на ней фигуры. По воле  царя  митрополит  читал
молитвы пострижения над умирающим, который был назван в монашестве Ионою.
     Приемником царя стал его кроткий сын Федор Иоанович, которого, в свою
очередь, сменил регент  Борис  Годунов,  правивший  страной  пять  лет.  С
кончиной Годунова к российскому престолу ринулись полчища  претендентов  и
самозванцев. Начался период, известный в истории, как Смутное  время.  Был
момент, когда на российский престол претендовал даже сын польского короля.
Польское войско вступило в Москву, заняло Кремль и сожгло остальную  часть
города. Осаждаемые русскими в течении полутора лет поляки  пожирали  трупы
своих земляков. В ноябре 1612 года Кремль пал. В России, где царя не  было
три года, собрался избирательный, или Земский Собор  для  избрания  нового
царя.
     Выбор пал на шестнадцатилетнего  Михаила  Романова,  находившегося  в
весьма отдаленном родстве с Иваном Грозным: он  был  внучатым  племянником
грозного царя. Но юный Михаил  Федорович  оказался  оказался  единственным
кандидатом на престол,  который  устраивал  все  соперничающие  партии.  В
холодный,  ветренный  день  13  марта  1613  года  в  Кострому   съехалось
посольство  от  бояр,  духовенства,  малопоместного  дворянства,   купцов,
ремесленников и крестьян, представлявших все сословия и все города России,
чтобы  известить  Михаила  о  том,  что  он  избран  царем.   Марфа,   его
родительница, не высказала ни малейшей радости. Она заявила: "что ни  ему,
ни кому другому не лестно занять престол после того,  как  стольким  царям
изменяли, оскорбляли их или убивали те же  самые,  кто  теперь  избрал  им
приемника". [(К.Валишевский. "Смутное время". М., "ИКПА", 1989, с. 405)]
     Выборные признали ее правоту и заявили, что теперь все они наказаны и
что к согласию пришли  представители  всех  городов.  Поломавшись,  Михаил
согласился, и 11 июля 1613 года в Кремле состоялась коронация первого царя
из Дома Романовых.
     Самым знаменитым представителем династии был внук Михаила Федоровича,
царь Петр Первый. Став царем в 1689 году, Петр Алексеевич правил  тридцать
шесть лет. С отрочества Петр проявлял  интерес  к  Европе.  Подростком  он
избегал Кремля и играл на окраине города с тремя товарищами -  шотландцем,
немцем и шведом. В 1697 году Петр Алексеевич оставил пределы России и  под
вымышленным  именем  в  течение  полутора  лет  путешествовал  по  странам
Западной Европы. Скрыть свое  инкогнито  царю  оказалось  трудно:  был  он
саженного роста, его сопровождала свита из двухсот пятидесяти  человек,  в
том числе карликов и шутов;  говорил  он  по-русски,  а  манеры  его  были
ужасными. Восхищенный искусной работой анатомов, которую Петр  наблюдал  в
анатомическом театре в Лейдене, он заметил  брезгливые  взгляды  на  лицах
придворных. Царь тотчас приказал  им  подойти  к  анатомическому  столу  и
зубами рвать у трупов мышцы.
     Вернувшись в Россию, Петр  круто  повернул  страну  лицом  к  Западу.
Собственноручно брил длинные бороды, обрезал кафтаны боярам. Чтобы привить
придворные правила  личной  гигиены,  заявил,  что  дамы  и  кавалеры,  не
снимающие   перед   сном   обуви,   будут    обезглавлены.    Вооружившись
приобретенными за  рубежом  щипцами,  рвал  зубы  зазевавшимся  подданным,
попавшимся под руку. После того, как Санкт-Петербург стал, по его  мнению,
пригодным для проживания, дав  боярам  сутки  на  сборы,  он  приказал  им
перебраться в северную столицу.
     Не было ни одной области в жизни страны, которой не коснулась бы рука
царя-новатора. Помимо новой столицы, он создал новую армию и флот, основал
академию наук. Упростил  азбуку  и  редактировал  первую  русскую  газету.
Наводнил  Россию  новыми  книгами,  новыми  идеями,  словами  и  титулами,
заимствованными, главным образом,  из  немецкого  языка.  Древней  русской
культуре и религии он нанес такой ущерб, что православная церковь  считала
его Антихристом. Несмотря на все свои передовые взгляды, Петр сохранил все
замашки самодержца былых времен. Подозревая,  что  его  сын  и  наследник,
царевич Алексей  Петрович,  замышляет  против  него  заговор,  Петр  отдал
собственное чадо в руки палачей.
     Второй  заметной  фигурой  в  русской  истории  была  государственная
деятельница, которая не только принадлежала к Дому Романовых, но  даже  не
была русской. Екатерина II была немецкой принцессой Ангальт-Цербстской  из
захудалого княжеского рода. Четырнадцатилетней девочкой она вышла замуж за
внука Петра Алексеевича, Петра III. Вместе они прожили восемнадцать лет  -
сначала как брат с сестрой, а после того, как муж  оскорбил  ее  публично,
продолжая открыто жить с любовницей, -  как  враги.  В  1762  году  возник
заговор против императора, и Петра  III  вынудили  отречься  от  престола.
Вскоре во время стычки за обедом он был убит. Граф Алексей Орлов, один  из
заговорщиков, которому была поручена охрана узника, заявил: "Мы и сами  не
помним,  как  все  произошло".  Поскольку  так  и   не   было   однозначно
установлено,  что  отцом  Павла  I  являлся  Петр  III,   есть   основания
предполагать, что последний  представитель  Дома  Романовых  погиб  в  той
стычке.
     Правление  Екатерины  II  явилось  классическим   образцом   русского
самодержавия. Любимыми писателями императрицы были Дидро, Локк,  Блакстон,
Вольтер и Монтескье. Она регулярно переписывалась с Вольтером и  Фридрихом
Великим. В надежде видеть у себя в гостях Вольтера, императрица  построила
Эрмитаж, чтобы поселить там великого философа. Однако тот так и не приехал
в С.-Петербург. Екатерина  писала  историю  России,  занималась  живописью
ваянием. В брак она  более  не  вступала.  Жила  она  одна.  Рабочий  день
императрицы, который продолжался пятнадцать часов,  она  начинала  в  пять
утра, когда вставала и зажигала огонь.  Любовников  у  Екатерины  II  были
десятки. Такие из них, как  Григорий  Орлов  и  князь  Григорий  Потемкин,
принимали участие в  управлении  державой.  Говоря  о  своей  переписке  с
Потемкиным, Екатерина  отмечала,  что  письма  их  походили  на  дружескую
переписку  двух  мужчин,  правда,  один  из  корреспондентов   был   очень
привлекательной женщиной.
     Екатерина II скончалась в 1796 году, когда начал одерживать в  Италии
свои первые победы  генерал  Наполеон  Бонапарт.  Шестнадцать  лет  спустя
Наполеон вторгся в Россию и даже занял Москву. Однако поход этот окончился
гибелью его армии в снежных русских полях. Два года спустя, в  1814  году,
внук Екатерины I, царь Александр I, во главе русского  войска  победителем
вошел в Париж. Приемником Александра I стал его брат  Николай  I.  Николай
II, потомок и наследник Михаила Федоровича Романова, приходился  правнуком
Николаю I.
     Из  праздного  любопытства  Морис  Палеолог  занялся  арифметикой   и
подсчитал, что в жилах Николая II текла  1/128,  а  сына  его,  цесаревича
Алексея Николаевича - 1/256 часть русской крови. Это объясняется тем,  что
русские цари женились на германских и датских принцессах. Приведенные выше
цифры показывают, в какой мере оказалась к  началу  XX  века  разбавленной
кровь первых Романовых.
     Николай II являлся  главой  Дома  Романовых.  Императорская  фамилия,
состояла из двоюродных братьев,  дядей,  тетей,  племянниц  и  племянников
государя. Хотя они и кичились своим  высоким  происхождением  и  ревностно
блюли свои права, свои обязанности выполняли не  всегда.  По  образованию,
языку  и  привычкам  они  принадлежали  к  космополитической   европейской
аристократии. По-французски великие князья и княгини говорили  лучше,  чем
по  русски.  Переезжая  из  гостиниц   Биарица   в   виллы   на   Ривьере,
путешествовали в собственных  пульмановских  вагонах.  Их  чаще  видели  в
качестве гостей в  английских  поместьях  или  римских  особняках,  чем  в
родовых имениях на берегах  Волги,  Днепра  или  Дона.  Богатые,  холеные,
обаятельные и изнеженные, в большинстве своем Романовы  считали  "Ники"  с
его наивным фатализмом и "Алики" с ее искренним религиозным рвением людьми
старомодными и отсталыми.
     К сожалению, общественное мнение мерило всех Романовых на один аршин.
Недостатки, свойственные Николаю II, которые ослабляли идею  самодержавия,
усугублялись безразличным к ней отношением со стороны  его  родственников,
еще  больше  подрывающих  престиж  династии.  Сестра  императора,  великая
княгиня Ольга Александровна признала  вину  фамилии.  Незадолго  до  своей
смерти в 1960 году она с горечью заявила:
     "Несомненно,  во  многом  распаду  империи  способствовало  последнее
поколение Романовых... Все эти роковые годы Романовы,  которым,  следовало
быть наиболее верными сторонниками престола не отвечали нормам морали и не
следовали  семейным  традициям...  Слишком  многие   из   Романовых   были
эгоистами,  которых  снедала  ненасытная  жажда  наслаждений  и  почестей.
Наиболее  ярким  тому  доказательством  явилась   неразборчивость,   какую
проявили представители последнего поколения нашей семьи в  брачных  делах.
Следовавшие один за другим семейные скандалы не могли  шокировать  русское
общество... Но разве хоть кого-то из них  заботило  какое  они  производят
впечатление? Ничего подобного".
     Чаще всего возникали проблемы, связанные с разводом. По закону членам
императорской фамилии было запрещено вступать в брак без согласия монарха.
Им  также  запрещалось  вступать  в  морганатический   брак   и   брак   с
разведенными.  В  тех  случаях,  когда   одним   из   супругов   совершено
прелюбодеяние,   православная   церковь   развод   разрешает.   В   глазах
православных сам факт прелюбодеяния расторгает христианский  брак.  Однако
то, что разрешено, не всегда  поощряется.  В  императорской  семье,  члены
которой  должны  были  служить  подданным   образцом   поведения,   развод
рассматривался как как пятно на репутации и позор для близких.
     Однако, едва Николай II занял престол, как  родственники  его  начали
нарушать строгие правила. Сначала женился на простолюдинке и осел в Англии
великий князь Михаил Михайлович. Затем, разведясь со своим мужем,  принцем
Юрием Лейхтербергским, черногорская великая княгиня Анастасия вышла  замуж
за  великого  князя  Николая  Николаевича,  рослого   военного,   ставшего
главнокомандующим русской армией в начальный период мировой  войны.  Вслед
за тем, вопреки запрещению государя, женился на жене адьютанта  одного  из
великих князей овдовевший Павел  Александрович,  самый  младший  из  дядей
императора.
     "Еще весною я имел с ним [д.Павлом] крутой разговор, кончившийся тем,
что я его предупредил о всех последствиях, которые его  ожидают,  если  он
женится, - писал 20 октября 1902 года государь своей матери. - К всеобщему
огорчению, ничего не помогло... Как все это больно и тяжело и как совестно
перед всем светом за наше семейство! Какое теперь ручательство, что Кирилл
не  сделает  того  же  завтра,  и  Борис  или  Сергей  М.  поступят  также
послезавтра? и целая колония Русской Имп. Фамилии будет жить в  Париже  со
своими полузаконными или незаконными  женами!  Бог  знает,  что  такое  за
время, когда один только эгоизм царствует  над  всеми  другими  чувствами:
совести, долга и порядочности!!"
     Три года спустя, оправдывая мрачное  пророчество  императора  Николая
II, его двоюродный брат Кирилл Владимирович женился на  разведенной.  Хуже
того, жена его, принцесса Виктория Мелита, прежде была за мужем за великим
герцогом Дармштадским Эрнстом, братом  императрицы  Александры  Федоровны.
Именно  во  время  бракосочетания  "Вики"  и  "Эрни"   цесаревич   Николай
Александрович сделал предложение своей будующей супруге, принцессе  Алисе.
Император уволил великого князя Кирилла с флота и  запретил  проживание  в
России. Такое решение государя возмутило отца  великого  князя,  Владимира
Александровича, пригрозившего оставить все свои официальные посты. В конце
концов  Николай  II  дал  разрешение  на  брак   великого   князя   Кирила
Владимировича.  "Меня  брало  сомнение,  хорошо  ли  наказывать   человека
публично несколько раз  подряд  и  в  теперешнее  время,  когда  вообще  к
семейству относятся  недоброжелательно,  -  писал  он  императрице-матери.
После долгих размышлений, от которых  наконец  заболела  голова,  я  решил
воспользоваться имянинами твоего маленького внука  и  телеграфировал  дяде
Владимиру, что я возвращаю Кириллу утраченное им звание".
     Но самым тяжелым и самым болезненным для государя ударом по  престижу
династии   Романовых   был   нанесен   его   родным    братом,    Михаилом
Александровичем. Как это часто бывает  с  младшими  сыновьями  и  братьями
царствующих монархов, великий князь, которому мало  внимания  уделялось  в
обществе,  предался  любовным  интригам.  По  словам   С.Ю.Витте,   Михаил
Александрович был чуть ли не  единственным,  кто  держал  себя  совершенно
свободно со своим отцом, императором Александром III. Как рассказывал  его
камердинер, Миша однажды гулял с отцом по Гатчинскому парку,  и  родитель,
очевидно, рассердившись на непослушного  мальчика,  проходя  мимо  клумбы,
выхватил у садовника шланг и окатил  сына  с  ног  до  головы.  Когда  оба
вернулись во дворец, Мишу тотчас переодели. После  завтрака  император  по
обыкновению занимался в своих комнатах, находившихся под комнатами Михаила
Александровича.  Сделав  перерыв  в  своих  занятиях,  царь  встал   из-за
письменного стола и высунулся в окно.  Заметив  это,  юный  великий  князь
набрал целый рукомойник воды, вылил его на голову  августейшего  родителя,
отомстив ему за собственный душ.
     Великий князь Михаил Александрович, который был на десять лет  моложе
монарха, вырос красивым, влюбчивым юношей, который, по словам Витте, и  по
уму, и по образованию уступал брату, но "по характеру пошел в отца".  Хотя
после смерти брата Георгия в 1898 году до рождения в 1904 году  цесаревича
Алексея Михаил Александрович был наследником престола, никто  серьезно  не
думал о том, что "голубчик Миша" может стать царем. [(Дело обстояло иначе.
Как  писал  С.Ю.Витте,  во  время  болезни  государя  императора   Николая
Александровича в 1900 г. состоялось совещание министров, на  котором  было
подтверждено  объявить  наследником  престола   великого   князя   Михаила
Александровича.)]  Даже   в   обществе   министров   сестра   его,   Ольга
Александровна, называла брата семейным прозвищем "шалунишка".
     Михаил Александрович увлекался автомобилями и красивыми девушками.  У
него был целый гараж сверкающих  лаком  "моторов",  на  которых  он  любил
раскатывать. К сожалению, у него была дурная привычка  дремать  за  рулем.
Однажды когда вместе с сестрой Ольгой они возвращались в  Гатчину,  Михаил
Александрович "клюнул  носом".  Автомобиль  перевернулся.  Брат  и  сестра
вылетели из машины, но остались целы и невредимы.
     Ближе всех Михаилу Александровичу была сестра  его,  великая  княгиня
Ольга, тоже младшая в семье. Вот почему его часто  видели  в  обществе  ее
привлекательных подруг и фрейлин. В 1901 году, когда  Михаилу  исполнилось
двадцать три года, он влюбился в  самую  хорошенькую  их  них,  Александру
Коссиковскую, которую сестра звала Диной. Как подобает рыцарю,  он  поехал
следом за сестрой и ее свитой в Италию. В  Сорренто  они  с  Диной  решили
сбежать. Но об их намерениях узнала императрица-мать. Вызвал к себе  сына,
Мария Федоровна хорошенько отчитала его, а Дину тотчас отослали прочь.
     В 1906 году, пять лет спустя, Михаил влюбился снова. На  этот  раз  в
письме к старшему брату он попытался испросить у него разрешения на  брак.
Но дело заключалось в  том,  что  невеста  не  только  представляла  собой
неподходящую партию, но еще была дважды разведена. Расстроившись,  Николай
Александрович написал матери: "Три года назад Миша  написал  мне,  что  он
просит моего разрешения жениться... Разумеется, я никогда не дам  согласия
на этот брак... Несравненно легче согласиться,  нежели  отказать.  Не  дай
бог, чтобы из-за этого грустного дела в нашей семье вышли недоразумения".
     На сей раз Михаил не сдался. Дама, о которой шла речь,  была  Наталья
Шереметьевская, дочь московского присяжного поверенного. Шестнадцатилетней
девочкой она вышла замуж за купца Мамонтова, три года спустя  развелась  и
вышла замуж за капитана синих кирасир Вульферта.  Командиром  полка  синих
кирасир был не кто иной как сам великий князь. В считанные месяцы  Наталья
стала любовницей его императорского высочества и стала им вертеть.
     Это была очаровательная, полная обаяния женщина. Встретив ее во время
войны в одном из петербургских  салонов,  Морис  Палеолог  тотчас  кинулся
домой  и  со  свойственным  ему  гальским  красноречием  записал:  "Входит
стройная дама лет тридцати... Она прелестна. Ее туалет  свидетельствует  о
простом, индивидуальном утонченном вкусе. Из-под расстегнутой  шиншилловой
шубки видно платье серебристо-серого шелка, отделанное кружевами.  Шапочка
светлого   меха   очень   идет   к   ее   пепельным   волосам,   Выражение
аристократического лица гордое; черты  прелестны;  глаза  бархатистые.  На
шее, при свете зажженной люстры, сверкает ожерелье из  чудного  жемчуга...
Малейшее ее движение отдает медленной, волнистой, нежащей грацией..."
     Вначале Михаил Александрович с уважением отнесся к вето,  наложенному
государем на его брак. Однако, покинув пределы империи, чета  стала  вести
совместную жизнь. В 1910 году Наталья Шереметьевская родила великому князю
сына, которого назвали Георгием.  В  1912  году  влюбленные  поселились  в
немецком курорте Бертехсгадене. В октябре того же года нелегально, перейдя
границу,  в  небольшой  православной  церкви  в  Вене  обвенчались.   Лишь
вернувшись в Берхтехсгаден как законные муж и жена, они оповестили царя  о
своем браке.
     Телеграмму с этим известием государь получил в Спале. Царь только что
оправился после тяжелой болезни сына, и новость  эта  его  ошеломила.  "Он
нарушил свое слово", - писал император матери 7 ноября 1912 года.  -  "Как
мог он так поступить в разгар болезни ребенка и в такую  трудную  для  нас
минуту?" - обратился он к Вырубовой.
     Вначале император намеревался утаить это известие от  посторонних.  -
"Я собирался написать тебе по поводу нового  горя,  случившегося  в  нашей
семье, и вот ты уже узнала об этой отвратительной новости". Государь лишил
брата регенства. Михаилу было запрещено возвращаться в Россию.
     Мотивы,  побудившие  Михаила  принять  столь  опрометчивое   решение,
впоследствии прояснились. Читая медицинские бюллетени и отчеты репортеров,
попадавшие в западные страны, Михаил  вдруг  понял,  что  племянник  может
умереть в любую минуту. Если бы это произошло, то великому князю  пришлось
бы вернуться в Россию, и  он  никогда  бы  не  смог  жениться  на  Наталье
Шереметьевской. И, прежде, чем это произошло, он,  а,  может,  она  решили
действовать. "Что меня особенно возмущает, -  писал  7  ноября  1912  года
матери Николай Александрович, - это ссылка  на  болезнь  бедного  Алексея,
которая его заставила поторопиться с этим безрассудным шагом".
     Несмотря на все сое негодование, царь не мог не учесть  свершившегося
факта. Наталья стала его невесткой. Он неохотно пожаловал ей титул графини
Брасовой и разрешил ее малолетнему сыну  именоваться  графом  Брасовым.  С
начала войны царь позволил чете вернуться в Россию. Великий  князь  Михаил
Александрович отправился  на  Кавказ,  где  командовал  дивизией.  Что  же
касается решительной и прекрасной Натальи Шереметьевской, то ни  государь,
ни императрица ни разу не приняли ее и не обменялись с ней даже словом.
     По словам тех, кто  это  помнит,  зимний  сезон  в  Петербурге  после
празднования  трехсотлетия  Дома  Романовых  был  особенно   великолепным.
Высокие окна дворцов, выходящие на набережные Невы,  были  залиты  светом.
Улицы и магазины наполнены оживленными толпами народа. Украшенный тяжелыми
гранитными колоннами дом фирмы Фаберже,  впечатлявший  своим  византийским
изобилием, ломился от покупателей. В модных парикмахерских  на  голубых  с
золотом стульях сидели  дамы,  рассказывающие  друг  другу  о  влиятельных
знакомых и  обменивающиеся  последними  сплетнями.  Самой  пикантной  была
новость об увольнении Вацлава Нежинского из труппы Императорского  балета.
Это произошло после его выступления  в  спектакле  "Жизель",  где  великий
танцовщик появился в непристойно коротком костюме. Когда он вышел на сцену
в императорской ложе произошло замешательство. Императрица-мать  поднялась
с кресла, окинула сцену уничтожающим взглядом и покинула театр. Увольнение
танцовщика последовало незамедлительно.
     Жители столицы были полны радужных надежд. Страна процветала, тяжелые
времена о войне с Японией ушли в прошлое.  Недавно  прошедшие  празднества
трехсотлетия вселили в подданных горячие  патриотические  чувства.  Ходили
слухи, что вновь начнутся придворные балы, ведь царские  дочери  подросли.
Великая княжна  Ольга  Николаевна  -  золотоволосая,  голубоглазая  -  уже
побывала на первых своих балах. Наступил  черед  и  Татьяны  Николаевны  -
стройной, темноволосой, кареглазой. Придворные балы в ту  зиму  так  и  не
состоялись, но важным  событием  в  жизни  столичного  общества  был  бал,
который устроила в Аничковом дворце в честь своих внучек императрица-мать.
Бал посетила и государыня но в полночь ушла. Царь же оставался до половины
пятого утра, чтобы проводить дочерей домой. Возвращаясь поездом в  Царское
Село, государь пил чай и слушал, как обмениваются впечатлениями  дочери  и
как долго они будут спать.
     Но там, где не  видны  были  сверкающие  огни  балов,  воодушевление,
охватившее всех во время празднеств, быстро прошло. На  смену  ему  пришло
недовольство рабочих и крестьян, которое продолжало расти. В  апреле  1912
года произошел инцендент на Ленских золотых  приисках.  Бастующие  рабочие
направились к конторе Англо-Русской  компании  по  добыче  золота.  Пьяный
полицейский офицер приказал солдатам стрелять. Было убито двести  человек,
вся Россия кипела от гнева и возмущения. В Думе и печати  Ленские  события
названы "вторым кровавым воскресеньем". Правительство создало комиссию  по
расследованию событий. Не желая  полагаться  на  данные  правительственной
комиссии, Дума решила произвести  самостоятельное  расследование.  Думскую
комиссию возглавил Александр Керенский.
     После окончания курса Петербургского университета в  1905  году  А.Ф.
Керенский стал известной фигурой. Он прославился  своими  выступлениями  в
защиту  политических  заключенных  в  разных  уголках  России.  Хотя   его
аргументы и достигнутые им успехи были зачастую не по душе  правительству,
по его словам, на него не оказывалось никакого  давления.  "Никто  не  мог
удалить нас из зала суда, никто  не  мог  нас  даже  пальцем  тронуть",  -
вспоминал он. То же справедливое отношение было проявлено властями  и  при
расследовании Ленских  событий.  "Правительственная  комиссия  заседала  в
одном  здании,  наша  -  в  другом.  Обе  комиссии  вызывали  и  подвергли
перекрестному допросу свидетелей... Обе записывали показания служащих, обе
составляли официальные доклады... Администрации  золотых  приисков  не  по
душе было наше вмешательство,  но  ни  правительственные  следователи,  ни
местные чиновники ни во что не вмешивались; напротив, губернатор  оказывал
нам всяческую поддержку".
     В своем докладе Керенский  решительно  осуждал  действия  полиции,  и
министр Внутренних дел вскоре вынужден был подать в отставку.
     С Ленских приисков для участия в выборах в Четвертую  Государственную
Думу Керенский направился в Поволжье. Известный избирателям своей критикой
в адрес правительства, он был избран и два предвоенных года  разъезжал  по
стране,  произнося  речи,  устраивая  встречи  с  избирателями  и  проводя
"напряженную организаторскую и революционную работу... Вся Россия, - писал
он, - была теперь  покрыта  сетью  рабочих  и  либеральных  организаций  -
кооперативов, профсоюзов и рабочих кружков". Агитаторам не надо было  даже
скрываться.  "В  те  дни  такой  человек,  как  я,  откровенно   враждебно
настроенный по отношению к правительству, мог ездить из одного  города  из
одного города в другой и беспрепятственно выступать на собраниях. На  этих
собраниях я резко критиковал правительство... Руководителям  царской  Чека
даже   не   приходило   в   голову   посягнуть   на   мою    парламентскую
неприкосновенность".
     Старания Керенского и ему подобных деятелей дали свои  результаты.  В
1913 году, когда праздновалось  трехсотлетие  Дома  Романовых,  в  стачках
участвовало 700 000 русских рабочих. К январю 1914 года число их  достигло
миллиона. Столкновение между нефтяниками и полицией произошло на Бакинских
нефтяных промыслах. Как это часто бывало, на подмогу  полицейским  прибыли
казаки. К июлю 1914 года  количество  бастующих  увеличилось  до  полутора
миллионов.  В  Петербурге  бастующие  били  витрины  магазинов,  сооружали
баррикады на улицах. Граф Пурталес, германский посол, неоднократно заверял
кайзера в том, что Россия, охваченная  подробного  рода  беспорядками,  не
готова к войне.
     Близился конец старого мира. После трехсот лет царствования  династии
Романовых над императорской Россией собирались грозовые тучи.



                         19. ДОЛГОЕ ЛЕТО 1914 ГОДА

     К весне 1914 года девятилетний цесаревич в достаточной мере оправился
от недуга, поразившего его  полтора  года  назад  в  Спале.  Нога  у  него
выпрямилась, и, к  радости  родителей,  мальчик  почти  не  хромал.  Желая
отпраздновать  выздоровление   сына,   однажды   майским   утром   Николай
Александрович решил отложить все свои дела и отправиться с ним в  горы.  В
прогулке в окрестностях Ливадии должны были участвовать одни лишь мужчины.
Алексей был в восторге.
     После завтрака были приготовлены два автомобиля. В первом  находились
цесаревич с отцом, Пьер Жильяр и офицер с яхты  "Штандарт",  во  втором  -
матрос Деревенко и лейб-казак. Вздымая клубы пыли,  оба  автомобиля  стали
карабкаться по склону поросшей соснами горы, поднимавшейся над Ливадийским
дворцом.  Пунктом  назначения   была   огромная   ржавого   цвета   скала,
называвшаяся  Красным  утесом.  Оттуда  открывался  великолепный  вид   на
равнины, белоснежные дворцы и бирюзовое море, расстилавшееся внизу.  После
второго завтрака  небольшой  караван,  спустившись  по  северному  склону,
оказался там, где оставались участки еще  не  растаявшего  снега.  Алексей
попросил отца задержаться на этом  месте.  Государь  согласился.  П.Жильяр
вспоминал: "Он [наследник] бегал около нас, играя  и  резвясь,  катаясь  в
снегу и поднимаясь, чтобы вновь упасть в снег.  Император  с  нескрываемым
удовольствием следил  за  прыжками  Алексея  Николаевича.  Хотя  время  от
времени он напоминал сыну, чтобы тот был осторожнее. Было видно, что  царь
убежден: муки, какие мальчик испытал в Спале остались позади.
     "День клонился к концу,  -  продолжал  Жильяр,  -  и  мы  сожалели  о
предстоящем нам возвращении домой. Император был весел в продолжении  всей
поездки, и чувствовалось,  что  этот  свободный  день,  посвященный  сыну,
доставил большую радость и ему самому. Он на несколько часов  отвлекся  от
государственных забот".
     Несмотря  на  застенчивость  и   оторванность   от   внешнего   мира,
восемнадцатилетняя великая  княжна  Ольга  Николаевна,  все  чаще  слышала
разговоры о замужестве.  К  примеру,  намечалась  ее  помолвка  с  принцем
Уэльским Эдуардом. Из этого у него ничего  не  вышло,  и  принц  оставался
холостым  до  1936  года,  когда  он  отказался  от  трона,  женившись  на
разведенной американке Уоллис Уорфилд Симпсон. Более серьезными  оказались
намерения румынского кронпринца Карла.  Русский  министр  иностранных  дел
Сазонов выступал за заключение этого брака. В  нем  он  видел  возможность
привлечь Румынию на сторону России и помешать ее сближению с  Германией  и
Австро-Венгрией. Родители тоже благосклонно отнеслись к сватовству  Карла,
но сама  Ольга  Николаевна  и  слышать  не  хотела  о  браке  с  румынским
наследником престола.
     13 июня российская императорская семья приехала  с  непродолжительным
официальным визитом в румынский порт Констанца. Гостей, прибывших из  Ялты
на яхте "Штандарт", встречали на пристани  кронпринц  со  своими  родными.
День был наполнен событиями. Утром был  отслужен  молебен  в  кафедральном
соборе, состоялся военно-морской парад и завтрак, а вечером - смотр войск,
чай, парадный обед, парад при свете факелов и фейерверк. Весь день  румыны
разглядывали великую княжну Ольгу Николаевну,  понимая,  что  эта  русская
девушка однажды может стать их королевой.
     В этом смысле визит был напрасной потерей времени. Еще до прибытия  в
Констанцу Ольга Николаевна спросила у Жильяра:  "Скажите  мне  правду,  вы
знаете,  зачем  мы  едем  в  Румынию?"  -  вспоминал  учитель.  -   "Я   в
замешательстве ответил: - "я думаю,  что  это  визит  вежливости,  который
император хочет сделать королю Румынии". Покачав головой, она сказала, что
Жильяр, очевидно, знает ответ и сердито проговорила:  "Если  я  не  захочу
этого не будет. Папа обещал не  принуждать  меня...  Я  не  хочу  покидать
Россию... Я русская и хочу оставаться русскою".
     Родители великой княжны с  уважением  отнеслись  к  чувствам  дочери.
Однажды,  сидя  на  террасе  Ливадийского  дворца,  императрица  объяснила
Сазонову свое отношение к тем событиям. В мемуарах  Сазонов  писал:  "Я  с
ужасом думаю, - сказала мне императрица, - что приближается  время,  когда
нам придется расстаться с нашими дочерьми. Я бы ничего, разумеется, так не
желала, как чтобы они, и после замужества, оставались в России, но у  меня
четыре дочери и это, очевидно, невозможно. Вы понимаете, как трудны  браки
в Царствующих Домах. Я знаю это по собственному опыту, хотя Я  и  не  была
никогда в положении моих дочерей и, как дочь великого Герцога Гессенского,
мало подвергалась риску политического брака. Тем не менее  и  мне  грозила
опасность выйти замуж без любви или даже просто  без  привязанности,  и  я
живо помню, что я пережила, когда в Дармштадт приехал, -  тут  императрица
назвала члена одного из Германских Владетельных Домов,  -  и  от  меня  не
скрыли, что он имел намерение на мне жениться. Я его совершенно не знала и
никогда не забуду, что я выстрадала при первой с ним встрече. Бабушка, моя
Королева Виктория, сжалилась надо мной, и меня решили  оставить  в  покое.
Господь иначе устроил мою судьбу и послал мне семейное счастье, о  котором
я не мечтала. Тем более, я считаю себя обязанной предоставить моим дочерям
право выйти замуж только за людей, которые внушают им к себе расположение.
Дело Государя решать, считает ли он тот или иной брак подходящим для своих
дочерей или нет, но дальше этого власть родителей не должна идти".
     Однако румынский принц не отказался  от  мысли  жениться  на  великой
княжне. Два года спустя он обратился  к  русскому  императору  с  просьбой
выдать за него Марию Николаевну, которой тогда было шестнадцать лет.  Царь
с улыбкой ответил, что дочь еще  школьница.  В  1947  году,  отрекшись  от
румынского престола, Карл женился в третий и последний раз.  Он  сочетался
браком с Магдой Лупеску, которая на продолжении двадцати двух лет была его
любовницей.


     В начале лета  1914  года  в  Европе  стояла  великолепная  солнечная
погода. Забыв об угрозе войны, миллионы мужчин и женщин уезжали в  отпуск.
Короли и императоры по-прежнему наносили  друг  другу  визиты,  устраивали
званные обеды, смотры войск и военно-морские  парады,  качали,  усадив  на
колено, детей августейших хозяев и гостей. Однако между ними уже намечался
разлад. Союзники объединялись: британский король Георг  V  посетил  Париж,
кайзер  встретился   с   австрийским   эрц-герцогом   Францем-Фердинандом;
президент французской республики Раймон Пуанкаре приехал в  Петербург  для
встречи с русским императором. Глав  государств  сопровождали  генералы  и
дипломаты. Усевшись за стол  со  своими  коллегами,  они  разрабатывали  и
утверждали планы совместных действий. Военные  смотры  приобретали  особое
значение. Вглядываясь в  лица  солдат,  дипломаты  и  полководцы  пытались
определить их мощь и боеготовность.
     Весьма показательным было событие, которое произошло  в  конце  июня.
Под вымпелом лихого адмирала сэра  Дэвида  Битти  курс  на  Балтику  взяла
боевая  эскадра  кораблей  британского   королевского   флота.   Британия,
встревоженная быстрыми темпами строительства мощного  кайзеровского  флота
открытого  моря,  вынуждена  была  отказаться   от   политики   "блестящей
изоляции",  продолжавшейся  целое  столетие.  Одним  из  элементов   новой
британской  дипломатии  было  сближение  с  Царской  Россией,  которую   в
английской печати и парламенте называли до этого страной казаков и  кнута.
В яркий безоблачный день четыре  выкрашенных  шаровой  краской  громады  -
"Лайон", "Куин Мери", "Принсес Ройял" и "Нью Зиленд" - прошли малым  ходом
мимо яхты  "Штандарт"  и  бросили  якоря  на  рейде  Кронштадта.  В  честь
поднявшейся на  борт  флагманского  корабля  "Лайон"  императорской  семьи
адмирал дал завтрак. "Никогда еще я не видел  более  счастливых  лиц,  чем
лица юных великих княжон, которых  водила  по  кораблю  группа  специально
отряженных для этого молодых мичманов,  -  писал  впоследствии  британский
посол сэр Джордж Бьюкенен. - Когда я вспоминаю девочек такими,  какими  их
видел в тот день, трагическая их гибель представляется жутким кошмаром".
     На  следующий  день,  пока   тысячи   русских   разглядывали   плавно
покачивающиеся на волне британские  корабли,  Битти  со  своими  офицерами
отправился  на  прием  в  Царское  Село.  Самый  молодой  после   Нельсона
британский адмирал Битти производил  неизгладимое  впечатление.  Привыкшие
видеть адмиралов с бородой до пояса,  моложавого,  с  бритым  лицом  Битти
русские принимали за его собственного флаг-офицера. Но манеры  выдавали  в
нем  человека,  привыкшего  повелевать,  а  квадратная  челюсть   и   лихо
заломленная фуражка - бывалого морского  волка.  Голос  его  был  способен
заглушить и рев бури. Битти явился реальным напоминанием о громадной  мощи
Британии,  как  морской  державы,  о  которой   не   имело   представления
большинство русских.
     После ухода эскадры под вымпелом адмирала Битти  императорская  семья
на борту  яхты  "Штандарт"  по  обыкновению  отправилась  в  двухнедельное
плавание вдоль побережья Финляндии. Четыре дня спустя, 28  июня  произошло
ужасное событие, известное в европейской истории, как "Сараево".


     Плоские крыши белых домов Сараева - столицы Боснии - накалены  жарким
утренним солнцем. Улицы города запружены  толпами  народа.  Люди  приехали
много миль, чтобы взглянуть на пожилого  эрцгерцога  из  Дома  Габсбургов,
которому  предстояло  однажды  стать  их  императором.  Высокий,   грузный
эрцгерцог не был особенно популярен в огромной Австро-Венгерской  империи,
которой в течение шестидесяти  шести  лет  правил  его  престарелый  дядя,
Франц-Иосиф. Однако, в отличие от своего дяди  и  венского  правительства,
Франц-Фердинанд был достаточно дальновиден и понимал,  что  если  если  не
учесть панславянизм, находивший все больше  сторонников  в  разных  частях
империи она рухнет.
     В  1914  году  Австро-Венгрия  представляла  собой  конгломерат  рас,
провинций и национальностей, разбросанных по Центральной  Европе  и  части
Балкан. Три пятых сорокамиллионного населения империи составляли славяне -
поляки, чехи, словаки, сербы, боснийцы и черногорцы -  однако  правили  ею
австрийцы и мадьяры. Не удивительно, что  большинство  славянских  народов
жаждали вырваться из-под власти Австро-Венгрии.
     Небольшое независимое королевство Сербия, словно магнит,  притягивало
к  себе  взоры  провинций,  населенных  свободолюбивыми  славянами.  Целью
славянских националистов, живших в Сербии, было расчленение  трещавшей  по
швам  Австро-Венгерской  монархии  и   объединение   мятежных   славянских
провинций в великое королевство южных  славян.  Сербия  была  недостаточно
сильна в военном отношении, чтобы освободить эти провинции, однако столица
Сербии, Белград, стала центром подрывной шовинистической  пропаганды.  Там
же возникла штаб  квартира  тайной  террористической  организации  "Черная
рука", цель которой было разрушение австро-венгерской монархии  с  помощью
взрывов и терактов.
     Венское правительство чрезвычайно  опасалось  деструктивного  влияния
Сербии. Начальник генерального штаба австро-венгерской  армии  фельдмаршал
Конрад фон Гетцендорф назвал Сербию  "опасной  гадючкой".  Много  лет  фон
Гетцендорф с нетерпением ждал приказа, чтобы устранить сербскую угрозу. Но
в 1914 году императору Францу-Иосифу было восемьдесят четыре года. Трон он
занял в 1848 году, годы его правления были ознаменованы  трагедиями.  Брат
его, Масимилиан, ставший  императором  Мексики,  был  расстрелян  в  горах
мексиканцами. Его единственный сын крон-принц Рудольф, застрелился  вместе
со своей возлюбленной в Майерлинге. Супруга, императрица  Елизавета,  пала
от ножа убийцы. Племянник и  наследник  австрийского  престола,  эрцгерцог
Франц-Фердинанд, нарушив волю императора, вступил в морганический  брак  с
графиней Софьей Хотек. Прежде чем назначить эрцгерцога  своим  приемником,
Франц-Иосиф поставил условием лишить права наследования престола детей  от
брака Франца-Фердинанда с Софьей. Во время торжественных церемоний супруга
наследника престола  должна  была  следовать  за  третьестепенными  дамами
королевской крови и сидеть в самом  дальнем  конце  императорского  стола.
Унижения, которым она подвергалась, были невыносимыми; эрцгерцог устраивал
скандалы, но Франц-Иосиф был непреклонен.  Старик  надеялся  покинуть  сей
мир, не теряя императорского достоинства и сохранив державу в целостности.
     Занятый собственной супругой, Франц-Фердинанд избегал Двора, но,  тем
не менее, понимал, что император  не  вечен.  Трезвый  политик,  эрцгерцог
отдавал себе отчет  в  том,  что  пассивность  до  добра  не  доведет.  Он
намеревался умиротворить славян, допустив их к  участию  в  правительстве.
Двойственная монархия со временем со временем должна была  превратиться  в
тройственную с тем, чтобы, помимо австрийцев и венгров,  в  управлении  ею
участвовали  и  славяне.  На  эрцгерцога  ополчились  все.  Австрийские  и
венгерские министры не желали делиться  властью;  славянские  националисты
опасались, что, в случае успеха  планов  эрцгерцога,  не  осуществится  их
мечта  о  создании  югославянского  королевства.  Но  Франц-Фердинанд   не
отступал от своей идеи. Приехав наблюдать маневры австро-венгерской  армии
в горах Боснии, эрцгерцог решил прибыть с официальным  визитом  в  столицу
провинции, Сараево. Чтобы подчеркнуть свое расположение к местным жителям,
он привез с собой супругу, мать его трех лишенных наследства детей.  Кроме
того, он потребовал убрать войска, обычно выстраивавшиеся  вдоль  улиц  во
время такого рода визитов. Было оставлено лишь полторы сотни  полицейских,
так что приблизиться к наследнику престола мог любой.
     В тот  день  Франц-Фердинанд  облачился  в  зеленый  фельдмаршальский
мундир, надел треуголку с развевающимися перьями. Когда  кортеж  из  шести
машин въехал в город, эрцгерцог вместе с женой  сидел  на  заднем  сиденье
второго автомобиля. Повсюду  он  видел  улыбающихся  людей,  приветственно
размахивающих руками. Дома были украшены флагами  и  пестрыми  коврами,  в
витринах лавок и окнах домов выставлены его портреты. Франц-Фердинанд  был
чрезвычайно тронут приемом.
     Когда кортеж стал приближаться к ратуше,  шофер  эрцгерцога  заметил,
как из толпы бросили какой-то предмет. Он  нажал  на  акселератор,  машина
рванула вперед, и  вместо  того,  чтобы  упасть  на  колени  Софьи,  бомба
взорвалась под колесами следующего автомобиля. Были  ранены  два  офицера.
Бросивший бомбу молодой серб кинулся через мост, но был схвачен полицией.
     Придя в  здание  ратуши,  бледный  и  взволнованный,  Франц-Фердинанд
сердито воскликнул:
     - К вам приезжают гости, а вы их бомбами встречаете!
     Собралось экстренное совещание. Один из свитских  офицеров  предложил
местным властям организовать охрану эрцгерцога, на что губернатор  ядовито
ответил: "Неужели вы полагаете, что Сараево кишит убийцами?"  Решено  было
уезжать из города по другой дороге. Но водитель головной машины забылся, и
последовал ранее разработанным маршрутом. Шофер автомобиля  эрцгерцога  не
сразу заметил ошибку. Он тоже повернул, было,  следом  за  остальными,  но
кто-то из офицеров воскликнул: "Не туда, болван!" Водитель  притормозил  и
стал переключать передачу в каких-то полутора метрах  от  толпы  зевак.  В
этот момент вперед шагнул стройный девятнадцатилетний юноша и,  прицелясь,
дважды выстрелил. Софи упала мужу на грудь. Франц-Фердинанд сидел все  так
же прямо, и сначала никто не заметил, что он ранен.  Губернатор,  сидевший
впереди,  услышал  его  слова:  "Софи!  Софи!  Не  умирай!  Ради   детей!"
Франц-Фердинанд поник, из горла, заливая мундир, хлынула кровь. Первой  от
пули в живот  скончалась  морганическая  супруга  эрцгерцога,  которой  не
суждено было стать никогда императрицей. Через четверть часа,  в  комнате,
где кельнеры охлаждали шампанское, рядом с банкетным залом, через четверть
часа умер и эрцгерцог. Последнее, что он сказал, было: "Пустяки".
     Убийца, Гаврила Принцип, был уроженец Боснии, серб по национальности.
На суде он заявил, что хотел убить  врага  южных  славян  и  отомстить  за
сербский народ. По его словам, "эрцгерцог был человеком энергичным и, став
императором, осуществил бы идеи и  реформы,  которые  помешали  бы  нашему
делу". Спустя несколько  лет,  после  смерти  Принципа  от  туберкулеза  в
австрийской тюрьме, выплыла напружу истина. Выяснилось, что план покушения
был разработан в Белграде  террористической  организацией  "Черная  рука",
которой руководил сам начальник сербской армейской разведки.
     Выстрел   Гаврилы   Принципа   был   на    руку    австро-венгерскому
правительству. Как же!  Наследник  престола  пал  в  населенной  славянами
провинции от рук  сербского  террориста.  Вот  и  повод  для  того,  чтобы
раздавить "сербскую гадючку". Фельдмаршал Конрад  фон  Генцендорф  заявил,
что "сараевское убийство - это объявление  Сербии  войны  Австро-Венгрии".
Граф Берхтольд до того выступавший против превентивной  войны  с  Сербией,
изменил свои взгляды и потребовал, чтобы "монархия твердой рукой в  клочья
разорвала нити  паутины,  которую  плели  над  ее  головой  враги".  Самая
откровенная оценка происшедшего была сделана в личном письме Франца Иосифа
к Вильгельму II.
     "Кровавое  злодеяние  представляло  собой  не  террористический   акт
убийцы-одиночки, а тщательно организованный заговор, нити которого тянутся
в Белград. Хотя, может статься, нам не  удастся  доказать  вину  сербского
правительства, несомненно, что проводимая  им  политика  объединения  всех
южных славян под знаменем Сербии поощряет такого рода преступления  и  что
дальнейшее сохранение  подобной  ситуации  представляет  собой  постоянную
угрозу моему дому и моим владениям.  Сербия,  представляющая  собой  центр
панславянской политики,  будет  уничтожена,  как  политический  фактор  на
Балканах", - заключил престарелый император.
     Несмотря  на  возмущение  жителей  Вены,  большинство  европейцев  не
считали убийство эрцгерцога  поводом  для  расправы  над  сербами.  Война,
революция,  заговоры,  убийства  были   обычными   элементами   балканской
политики. "Нет оснований для беспокойства", - заявила парижская  "Фигаро".
"Ужасное потрясение для милого  старого  императора",  записал  у  себя  в
дневнике британский король Георг V.  Вильгельм  II  получил  сообщение  об
убийстве спустя три часа после покушения. Он находился на  борту  парусной
яхты "Метеор", на которой вышел из Киля, чтобы  участвовать  в  гонках.  К
борту яхты подошла моторная лодка. Перегнувшись через борт, кайзер услышал
сообщение. "Подлое преступление...  потрясло  меня  до  глубины  души",  -
телеграфировал он канцлеру Бетману-Хольвегу. Но и  Вильгельм  не  находил,
что убийство Франца-Фердинанда - повод для войны.  Ужаснуло  его  то,  что
убит принц крови, наследник престола.


     Когда царская семья поднималась в Петергофе на яхту "Штандарт", чтобы
отправиться в ней в плавание за три дня до сараевского  убийства,  Алексей
Николаевич прыгнул  на  трап,  ведущий  на  верхнюю  палубу,  и  подвернул
лодыжку. К вечеру боль стала невыносимой.  На  следующее  утро  "Штандарт"
бросил якорь в одной из финских шхер. Пьер Жильяр, войдя в каюту к  своему
ученику, застал в  ней  доктора  Боткина  и  государыню.  Ребенок  жестоко
страдал. Кровоизлияние в суставную сумку продолжалось,  лодыжка  распухла,
кожа затвердела. Мальчик  рыдал,  вскрикивая  каждые  несколько  минут  от
спазмов. Лицо императрицы было бело как мел. Сходив  к  себе  в  каюту  за
книгами, Жильяр вернулся к цесаревичу и принялся  читать,  чтобы  развлечь
ребенка. Несмотря на болезнь наследника, плавание продолжалось.
     Тогда-то государю и императрице стало известно о событиях в  Сараеве.
Поскольку ни царь, ни его министры не  допускали  и  мысли,  что  убийство
эрцгерцога приведет к войне, Николай II не стал возвращаться в столицу. На
следующий день после смерти Франца-Фердинанда все, кто находился на  борту
"Штандарта", узнали о событиях, которые для каждого русского являлись  еще
более сенсационными. Об известии говорили шепотом.  Никто  не  осмеливался
признаться в этом, но  чуть  ли  не  каждый  член  экипажа  надеялся,  что
"старцу" конец. Александра Федоровна,  и  без  того  озабоченная  болезнью
сына, не на шутку расстроилась.  Она  беспрестанно  молилась  и  ежедневно
отправляла телеграммы в Покровское.
     Случилось следующее. Вслед за Распутиным, вернувшимся 27 июня к  себе
в деревню, без его ведома в Покровское приехала Хиония Гусева,  сторонница
Илиодора. Встретив "старца" одного на деревенской улице, она заговорила  с
ним, и когда тот  обернулся,  ударила  его  кинжалом  в  живот.  "Я  убила
Антихриста", - истерически  закричала  она  и  попыталась  заколоться,  но
безуспешно. Рана,  нанесенная  "старцу",  оказалась  опасной  и  глубокой.
Распутина отвезли в больницу в Тюмень. Там его оперировал врач, присланный
из Петербурга друзьями Распутина. Две недели жизнь его висела на  волоске.
Затем, благодаря своей невероятно крепкой натуре, он пошел на поправку. На
больничной койке Распутин пролежал  до  конца  лета,  и  поэтому  не  смог
повлиять на события, которые  в  дальнейшем  происходили.  Гусеву  судили,
объявили душевнобольной и поместили в лечебницу.
     Оба покушения -  одно  в  Сараеве,  другое  в  Покровском  по  чистой
случайности произошли почти одновременно. И все таки напрашивается вопрос:
чтобы произошло, если бы исход их был противоположный? Если  бы  принц  из
дома Габсбургов - благонамеренный политический деятель, наследник престола
и надежда разваливающейся на составные части  империи  -  остался  жив,  а
могучий сибирский мужик, оказавший столь губительное  влияние  на  царя  и
императрицу, умер? Тогда бы, возможно, весь  ход  событий,  происшедших  в
течение того долгого  лета,  а,  пожалуй,  и  всего  двадцатого  столетия,
оказался бы иным.
     19 июля  "Штандарт"  вернулся  в  Петергоф.  Алексея  Николаевича,  у
которого все еще болела лодыжка, отнесли на берег  на  руках.  Государь  и
императрица начали готовиться к визиту Раймона Пуанкаре, который  прибывал
на следующий день.
     В 1870 году, когда прусские войска  вторглись  в  Лотарингию,  изгнав
Раймона Пуанкаре из родного гнезда, ему было  десять  лет.  Пуанкаре  стал
адвокатом,  потом  министром  иностранных  дел,  премьером   и,   наконец,
президентом Франции. Невысокий, темноволосый,  крепко  сбитый  французский
президент производил впечатление на всех, кто встречался с ним. По  словам
русского министра иностранных дел Сазонова, "мы оценили по достоинству его
миролюбие, союзническую верность и редкую  твердость  воли,  качество,  не
теряющее в Государственном  человеке  своей  цены".  Германский  посол  во
Франции был такого же мнения.  "Господин  Пуанкаре  отличается  от  многих
своих  земляков  тем,  что  избегает  свойственной  французам   хвастливой
болтовни, - писал он. - Он сдержан, лаконичен, взвешивает каждое слово. Он
производит впечатление юриста, который знает, чего хочет, и устремляется к
своей цели, руководимый могучей волей". Николай II, однажды  встречавшийся
с Пуанкаре, сказал о нем просто: "Мне он очень нравиться. Это спокойный  и
мудрый человек невысокого роста".
     За несколько недель до прибытия президента в Петербург приехал  новый
французский посол, Морис Палеолог. Дипломат  старой  школы,  он  прекрасно
владел пером,  благодаря  чему  был  впоследствии  избран  во  Французскую
Академию. Едва приехав  в  Россию,  Палеолог  начал  вести  дневник,  куда
записывал сведения о людях, событиях, разговоры и собственные впечатления.
Дневник создает удивительно яркую картину императорской  России  в  период
Великой войны.
     Первую запись Палеолог сделал 20 июля 1914  года,  в  день  появления
Пуанкаре в русской  столице.  В  ожидании  прибытия  президента  на  борту
броненосца "Франция" император пригласил посла позавтракать с ним на  яхте
"Штандарт". Николай II в адмиральской форме, - писал М.Палеолог. - Завтрак
немедленно подан. До прибытия "Франции" в нашем  распоряжении  по  крайней
мере час и три четверти. Но император  любит  засиживаться  за  завтраком.
Между блюдами делает долгие промежутки, во время которых он беседует, куря
папиросы..." - Палеолог упомянул о  возможности  войны.  -  "Император  на
минуту задумывается. "Я не могу поверить, чтобы император Вильгельм  желал
войны... Если  бы  вы  его  знали,  как  я.  Если  бы  вы  знали,  сколько
шарлотанства в его позах!" Едва подан кофе, как дают  сигналы  о  прибытии
французской  эскадры.  Император  заставляет  меня  подняться  на  мостик.
Зрелище величественное.  В  дрожащем  серебристом  свете  на  бирюзовых  и
изумрудных волнах, "Франция" медленно подвигается вперед, оставляя длинную
струю за кормой, затем величественно останавливается. Грозный  броненосец,
который   привозит   главу   французского   правительства,    красноречиво
оправдывает свое название: это действительно  Франция  идет  к  России.  Я
чувствую, как бьется мое  сердце.  В  продолжении  нескольких  минут  рейд
оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных  батарей,
ура судовых команд, "Марсильеза" в  ответ  на  русский  гимн,  восклицания
тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и лодках и т.д."
     В тот вечер царь встретил своего гостя  на  торжественном  обеде.  "Я
надолго сохраню в  глазах  ослепительную  лучистость  драгоценных  камней,
рассыпанных на женских плечах, -  писал  Палеолог.  -  Это  фантастический
поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов,  топазов,  бериллов,
поток света  и  огня.  В  этой  волшебной  рамке  черная  одежда  Пуанкаре
производит неважное  впечатление.  Но  широкая  голубая  лента  св.Андрея,
которая пересекает его грудь, увеличивает в глазах русских его  престиж...
В течение обеда я наблюдал за Александрой  Федоровной,  против  которой  я
сидел... Ее голова, сияющая бриллиантами,  ее  фигура  в  декольтированном
платье из белой парчи выглядит довольно красиво. Несмотря  на  свои  сорок
два года, она еще приятна лицом и очертаниями".
     Два дня спустя Палеолог  присутствует  на  смотре  шестидесяти  тысяч
солдат, стоящих  лагерем  в  Красном  Селе.  "Сверкающее  солнце  освещает
обширную равнину, писал французский посол. - Цвет петербургского  общества
теснится на нескольких трибунах. Светлые туалеты женщин, их  белые  шляпы,
белые зонтики блистают,  как  купы  азалий.  Но  вот  вскоре  показывается
императорский кортеж.
     В коляске, запряженной цугом, императрица и справа от  нее  президент
Республики, напротив нее - две ее старшие дочери. Император скачет  верхом
справа от  коляски  в  сопровождении  блестящей  толпы  великих  князей  и
адъютантов... Войска, без оружия, выстраиваются шеренгой, сколько  хватает
глаз... Солнце опускается к горизонту  на  пурпурном  и  золотом  небе,  -
продолжает Палеолог. - По знаку императора, пушечный залп  дает  сигнал  к
вечерней молитве. Музыка исполняет религиозный гимн. Все обнажают  головы.
Унтер-офицер читает громким голосом "Отче  наш",  тысячи  и  тысячи  людей
молятся за императора и за Святую Русь. Безмолвие и сосредоточенность этой
толпы,  громадность  пространства,  поэзия   минуты...   сообщают   обряду
волнующую величественность".
     На следующий  день  Пуанкаре  устраивает  прощальный  обед  на  борту
"Франция" в  честь  императора  и  государыни.  "Вид  стола...  имеет  род
наводящей  ужас  величественности,  чему  способствуют   305-миллиметровые
пушки, которые вытягивают свои громадные стволы над гостями,  -  вспоминал
посол. - Небо уже прояснилось, легкий ветерок ласкает волны, на  горизонте
встает луна... Я остаюсь один на один с императрицей,  которая  предлагает
мне сесть в кресло с левой стороны  от  себя.  Бедная  государыня  кажется
измученной  и  усталой...  Но  вдруг  она  подносит  руки  к  ушам.  Затем
застенчиво,  со  страдающим  и  умоляющим  видом  она  указывает  мне   на
музыкантов  эскадры,  которые  совсем  близко  от  нас  начинают  яростное
аллегро, подкрепляемое медными инструментами и барабаном.
     - Не могли бы вы... - шепчет она. Я делаю  рукой знак капельмейстеру...
Молодая великая княжна Ольга... наблюдает за нами с  беспокойством  в
течение нескольких минут. Она быстро встает, скользит  к  своей  матери  с
легкой грацией и говорит ей два-три слова совсем тихо. Затем обращаясь  ко
мне она продолжает:  "Императрица  немного  устала,  но  она  просит  вас,
господин посол, остаться и продолжать с ней разговаривать".
     Перед отплытием "Франции" император пригласил  Палеолога  на  царскую
яхту. "Ночь великолепная, - писал посол. -  Млечный  Путь  развертывается,
сверкающий и чистый, в бесконечном  эфире.  Ни  единого  дуновения  ветра.
"Франция" и сопровождающий ее  отряд  судов  быстро  удаляются  к  западу,
оставляя за собой длинные, пенистые ленты, которые сверкают при луне,  как
серебристые ручьи... Адмирал Нилов приходит выслушать указания императора,
который говорит мне: "Эта ночь великолепна.  Если  бы  мы  прокатились  по
морю..." Император рассказывает мне  про  беседу...  с  Пуанкаре.  Он  мне
сказал: "Несмотря на всю видимость, император Вильгельм слишком осторожен,
чтобы кинуть свою страну в безумную авантюру...  А  император  Франц-Иосиф
хочет умереть спокойно".
     В 12.45 ночи 25 мая Палеолог попрощался с императором,  и  добравшись
до Петербурга, в  половине  третьего  лег  в  постель.  В  семь  утра  его
разбудили и уведомили о  том,  что  накануне,  когда  посол  отправился  в
увеселительную  поездку  на   яхте,   Австро-Венгрия   предъявила   Сербии
ультиматум.


     И текст, и срок окончания  ультиматума  были  определены  заранее.  С
одобрения  императора  Франца-Иосифа  правительство  Австро-Венгрии  давно
решило объявить Сербии  войну.  Начальник  штаба,  Конрад  фон  Гетцендорф
намеревался тотчас объявить мобилизацию и начать военные действия.  Однако
канцлер  граф  Бертольд  решил  действовать  хитрее.  Он   убедил   членов
правительства предъявить Сербии такие  условия,  что  та  вынуждена  будет
отвергнуть их.
     В   ультиматуме   утверждалось,   будто   покушение   на   эрцгерцога
Франца-Фердинанда было разработано в Белграде,  будто  сербские  чиновники
снабдили убийцу бомбой и пистолетом,  и  будто  бы  сербские  пограничники
тайно переправили их  через  границу.  Австро-Венгрия  потребовала,  чтобы
австрийским офицерам разрешили въезд на территорию Сербии  для  проведения
расследования.  В  довершение,  ультиматум  требовал   запрещение   всякой
националистической пропаганды против австро-венгерской монархии,  роспуска
всех сербских националистических  организаций  и  увольнение  из  сербской
армии всех офицеров, настроенных против Австро-Венгрии. На ответ  давалось
всего 48 часов.
     Ультиматум был  составлен  и  одобрен  Францем-Иосифом  19  июля.  Но
вручение Сербии было задержано  на  четыре  дня  с  тем,  чтобы  президент
Франции и русский  император  не  сумели  проконсультироваться  и  принять
совместное решение. Ультиматум был вручен лишь в полночь на 23 июля, когда
Пуанкаре уже находился в море.
     Ознакомившись с документом, каждый  европейский  дипломат  понял  его
значение.  Ответственный  австрийский  чиновник  граф  Хайос  заявил   без
обиняков: "Требования австро-венгерского правительства таковы, что ни одно
государство,  обладающее  хотя  бы  крупицей  национальной  гордости   или
достоинства, не сможет их принять".
     Сэр Эдвард Грей, британский министр иностранных дел, заявил в Лондоне
австрийскому  послу,  что  не  помнит   другого   такого   случая,   чтобы
правительство  одного  государства  направляло  столь   грозное   послание
правительству другого государства. Русский министр иностранных дел Сазанов
сказал коротко:
     - C'est une guerre curopinne! [("Это европейская война" (франц.))]
     Получив этот ультиматум, сербское правительство обратилось за помощью
к  России,  исконной  заступнице  славян.  Из  Царского  Села  Николай  II
телеграфировал крон-принцу Сербии: "Пока остается хоть малейшая надежда на
избежание кровопролития, все мои усилия  будут  направлены  к  этой  цели.
Если, несмотря на самое  искреннее  желание,  мы  ее  не  достигнем,  Ваше
Высочество можете  быть  уверены,  что  Россия,  ни  в  каком  случае,  не
останется равнодушной к участи Сербии".
     24 июля в Красном Селе был созван военный совет, а 25 июля  император
вызвал в Царское Село министров.
     Люди, собравшиеся в кабинете  царя  в  тот  летний  день,  восприняли
австрийский ультиматум, как прямой выпад в адрес России. Классическая роль
России, как защитницы славянских народов, и гарантия независимости, данная
Николаем II сербскому правительству, представляли  собой  важные  элементы
дипломатии в Европе. Поэтому угроза Сербии рассматривалась не  иначе,  как
вызов российскому могуществу и влиянию на Балканах.  Во  время  совещаний,
проходивших в окрестностях С.-Петербурга в течение двух этих  судьбоносных
дней, как Сазонов, так и великий  князь  Николай  Николаевич,  генеральный
инспектор русской армии, заявили, что Россия не может  бросить  Сербию  на
произвол судьбы, не утратив при этом репутации великой державы.


     Дилемма, возникшая в июле  1914  года,  уходила  корнями  в  недавнее
прошлое, когда семь лет назад произошел дипломатический кризис,  возникший
вследствие захвата Боснии и Герцоговины Австро-Венгрией. Весь мир оказался
тогда свидетелем унижения России, главным  образом,  в  результате  тайной
дипломатии и личных качеств тогдашнего  министра  иностранных  дел  России
А.Извольского.  Назначенный   на   эту   должность   в   конце   неудачной
русско-японской войны Извольский сразу предпринял  шаги,  направленные  на
ликвидацию последствий дальневосточной авантюры.
     Заняв свой пост в 1906 году, когда Столыпин  стал  премьер-министром,
он задался целью обеспечить России свободный проход через Дарданеллы.  Сам
Извольский  был  за  то,  чтобы  попросту  отобрать   проливы   вместе   с
Константинополем у  обветшалой  турецкой  империи,  но  Столыпин  запретил
подобные действия, во всяком случае, до тех пор, пока Россия не  окрепнет.
"Тогда, - заявил Столыпин, - Россия скажет свое веское слово,  как  делала
это прежде".
     От своей мечты Извольский  не  отказался.  Это  был  дипломат  старой
школы. Полный, щеголеватый, он носил белый  жилет  с  жемчужной  булавкой,
белые гетры, лорнет и душился одеколоном "Фиалка".  Для  достижения  одной
цели он был способен нанести ущерб другой. Для Извольского это было  делом
обыденным.
     Поэтому неудивительно, что Извольский тайно встретился в 1907 году со
своим  австрийским  коллегой  бароном  фон  Эринталем.  На  встрече   было
достигнуто  частное  соглашение,  выгодное  обеим  державам.  За  то,  что
Австро-Венгрия   поддержит   требование   России   к   Турции    разрешить
беспрепятственный проход  русского  флота  через  проливы,  Извольский  не
станет возражать против аннексии  Австро-Венгрией  Боснии  и  Герцеговины.
Сделка являлась нарушением общеевропейских  договоров,  подписанных  всеми
великими державами. Понимая это, оба государственных деятеля -  во  всяком
случае, так утверждал впоследствии Извольский - согласились, что оба  акта
следует  осуществить  одновременно,  поставив  Европу  перед  свершившимся
фактом. Что касается Извольского, то сделка означала не  только  нарушение
договоров, но и предательство славянского народа.
     На беду русскому министру, прежде чем тот успел предать народ Боснии,
его самого предал Эринталь.  Через  три  недели  после  подписания  тайной
сделки и задолго до  того,  как  Извольский  успел  предъявить  требования
Турции, император Франц-Иосиф объявил об аннексии Австро-Венгрией Боснии и
Герцоговины. Попав в просак, Извольский кинулся в Лондон и Париж в поисках
поддержки запоздалых претензий России к Турции. Попытка не удалась.  Царь,
узнав о тайной, сделке был вне себя. В письме от 25 сентября 1908 года  он
писал Марии Федоровне из Петергофа: "Фердинанд поступил глупо и невпопад...
Но главный виновник, конечно, Эринталь. Он просто подлец.  Он  подвел
Извольского". Сербия  объявила  мобилизацию  и  обратилась  за  помощью  к
России. К австрийской границе стали подтягиваться русские войска.
     На  выручку  Австро-Венгрии   пришла   Германия.   Причем   в   самой
бесцеремонной форме. По словам кайзера,  он  в  "сияющих  доспехах"  встал
рядом с союзником. Германское правительство спросило у Извольского,  готов
ли он пойти на попятную. "Мы ждем определенного ответа: да или нет. Всякий
нечеткий замысловатый или двусмысленный ответ  будет  рассматриваться  как
отказ". У Извольского не было выбора, поскольку Россия не  была  готова  к
войне. "Конечно, если  на  нас  не  нападут,  -  писал  императрице-матери
Николай II, то мы драться не будем".  5  марта  1909  года  в  послании  к
родительнице он описал обстановку более обстоятельно. "Германия  дала  нам
знать, - объяснял император, - что мы можем помочь  делу  и  предотвратить
войну, если мы дадим согласие на знаменитую аннексию, а если мы откажемся,
то последствия могут быть  серьезные  и  непредвиденные.  Раз  вопрос  был
поставлен ребром - пришлось отложить самолюбие в сторону и  согласиться...
Правда,  что  форма,  -  отмечал  он  позднее,  -  или  прием  германского
правительства, их обращения к нам - был груб, и мы этого не забудем!!"
     Унижение, которому подверглась Россия во время  боснийского  кризиса,
было неслыханным. Сэр Артур Николсон, тогдашний британский посол в России,
писал: "В течение всей новейшей истории России... она еще не знала  такого
позора. Хотя у России есть собственные внешние и внутренние проблемы и она
потерпела поражение в войне, никогда до сих пор не приходилось, без всяких
на то оснований, подчиняться диктату иностранной державы".
     Не в силах позабыть своего срама,  русские  Государственные  деятели,
генералы и сам царь твердо решили впредь не отступать перед опасностью.  В
1909 году командующему Киевским военным  округом  было  приказано  держать
войска в 48-часовой готовности, чтобы  отразить  вторжение  неприятеля  со
стороны западной границы. Оставив свой пост министра  иностранных  дел,  в
качестве посла Извольский отправился во Францию, где трудился день и  ночь
над укреплением  союза  двух  государств.  В  1914  году,  когда  вспыхнул
конфликт, Александр Извольский хвастливо заявлял в Париже: "Это моя война!
Моя война!"
     Николай II понял,  что  австрийский  ультиматум  -  это  новый  вызов
России, которого он опасался. На сей раз на  попятную  идти  было  нельзя.
Правда в душе царь надеялся, что произойдет  это  не  раньше,  чем  Россия
будет готовой к войне.
     В 1911 году он подчеркнул это обстоятельство в беседе с новым  послом
Болгарии  Неклюдовым.  "После  паузы  царь  отступил  назад,  -  вспоминал
Неклюдов,  -  и,  пристально  взглянув  на  меня,  произнес:  "Послушайте,
Неклюдов. Ни на минуту не забывайте, что мы не можем начать  войну.  Я  не
желаю войны и сделаю все, что в моих силах, чтобы мой народ жил в мире. Но
в данный момент следует избегать всего, что  может  привести  к  войне.  О
войне в ближайшие пять-шесть лет - по существу, до 1917 года  -  не  может
быть и речи. Хотя, если будут затронуты жизненные интересы и честь России,
мы можем принять вызов в 1915 году, но не минутой раньше и  ни  при  каких
обстоятельствах".
     Сознавая, что Россия не готова к войне, император надеялся, что  этот
новый кризис удасться преодолеть. Он дал  указания  Сазонову  сделать  все
возможное, чтобы выиграть время. Первою заботою Сазонова, по  его  словам,
было добиться отсрочки австрийского ультиматума  в  пользу  сербов.  Вена,
решившая во чтобы то не стало сокрушить Сербию,  отказалась  это  сделать.
Тогда  Сазонов  попытался  убедить  союзницу   Австро-Венгрии,   Германию,
выступить в качестве посредника для урегулирования балканского кризиса. Та
отказалась.
     "Нежелание Германии удержать Австро-Венгрию на том опасном  пути,  на
который она становилась, объяснялось нам тем, что  берлинский  кабинет  не
считает себя вправе вступать в распрю между своею союзницею и  Сербию",  -
писал Сазонов. Остальные же державы, в  том  числе  и  Россия,  не  должны
вмешиваться, заявляли немцы. Сазонов обратился к сэру  Эдварду  Грею.  Тот
согласился и предложил созвать в Лондоне совещание на  уровне  послов,  но
германское правительство отказалось от участия в нем. Наконец, в ответ  на
призыв Сербского правительства о помощи, Сазонов порекомендовал  сербскому
премьеру, Пашичу, принять все австрийские условия, которые не посягали  бы
на независимость Сербии.
     Сербы, не менее своих русских покровителей желавшие избежать военного
столкновения,  согласились  на  условия  ультиматума,   причем   с   такой
покорностью, что в Вене опешили. Граф Берхтольд пришел в отчаяние, не зная
что делать с документом, и двое суток - 26 и 27 июля - скрывал его.  Когда
германский посол в Вене попросил показать ему ответ сербов,  ему  заявили,
что из-за большого объема канцелярской работы ему придется подождать.
     Однако 28 июля Берхтольд и его  коллеги  приняли  решение.  Отвергнув
ответ сербского правительства, Австро-Венгрия объявила войну Сербии.  В  5
часов утра 29 июля австро-венгерская артиллерия начала  обстрел  Белграда,
находящегося на противоположном берегу  Дуная.  Обстрел  продолжался  весь
день, несмотря на поднятые на крышах зданий белые флаги. Император Николай
II  отдал  приказ  о  мобилизации  всех  военных  округов,  прилегающих  к
австро-венгерской границе.
     Насколько велики будут масштабы войны, зависело от реакции со стороны
Германии. Несмотря на настойчивые  требования  генерального  штаба  начать
всеобщую  мобилизацию,  русский  император   разрешил   предпринять   лишь
частичную  мобилизацию  против  Австрии.  На  всем  протяжении  границы  с
Германией,  проходившей  в  Польше  и  Восточной  Пруссии,  Царили  мир  и
спокойствие. По словам Палеолога, царь был уверен, что  кайзер  не  желает
войны.
     Как и следовало ожидать, в продолжение кризиса  Германский  император
неоднократно менял свои решения. Сначала он  был  уверен,  что  сверкающие
доспехами тевтоны могут попросту припугнуть трусливых  славян.  В  октябре
1913 года, предвидя  подобного  рода  ситуацию,  в  беседе  с  австрийским
канцлером Вильгельм заявил:
     "Если  его  императорское  величество  кайзер  Франц-Иосиф  предъявит
какое-то требование, сербское  правительство  должно  ему  подчиниться.  В
противном случае Белград следует подвергнуть  бомбардировке  и  оккупации,
чтобы желание австрийского императора было удовлетворено. Будьте при  этом
уверены, что я стою у вас за спиной и готов в любую минуту  обнажить  свой
меч".
     Произнося эти слова, Вильгельм сжимал ладонью рукоять церемониального
меча. На Берхтольда это произвело впечатление. После  убийства  эрцгерцога
кайзер стал еще более воинственным. "Сейчас или никогда, - начертал он  на
полях телеграммы, полученной из Вены. - Пора свести счеты с сербами, и чем
раньше, тем лучше". "Мы сможем  рассчитывать  на  полнейшую  поддержку  со
стороны Германии, телеграфировал в Вену австрийский посол в  Берлине  граф
Сегени после беседы с кайзером.  -  Его  императорское  величество  кайзер
заявил, что предпринять для выяснения отношений с  Сербией.  Каким  бы  ни
было решение Австрии, она может быть  уверена,  что  Германия  встанет  на
сторону своего друга и союзника". Дав такого рода  гарантию,  Вильгельм  с
легкой душой  отправился  в  Киль,  чтобы  на  борту  яхты  "Гогенцоллерн"
совершить плавание по норвежским фьердам.
     Верный своей хвастливой натуре,  кайзер  просчитался.  Он  не  угадал
реакцию трех своих основных противников. Сазонов докладывал: "В  решимости
России воевать из-за сохранения своего положения на Балканах... в  Берлине
не были твердо убеждены. К тому же ее не считали способной вести войну.  О
боевой готовности Франции  были  тоже  невысокого  мнения,  а  возможность
увидеть Англию в лагере своих врагов  не  приходила  решительно  никому  в
голову, несмотря на предостережения германского  посла  в  Лондоне,  князя
Лихновского,  над  которым  в  Берлинском  министерстве  иностранных   дел
подшучивали, называя его снисходительно "добрым Лихновским"
     В  Берлине  часто  задумывались,  насколько   разумно   предоставлять
Австро-Венгрии "карт бланш" отдавая в ее руки судьбы Германии. В конце мая
1914 года германский посол в Вене в письме домой выражал сомнение  в  том,
что "действительно целесообразно связывать  себя  столь  тесными  узами  с
государством, которое трещит по всем швам". Однако взгляды преобладавшие в
Берлине, были выражены в  резюме,  составленным  германским  министерством
иностранных дел и направленном в немецкое  посольство  в  Лондоне.  В  нем
излагались принципы германской внешней политики:
     "Австрия  намерена  рассчитаться  с  Сербией...  Мы  до  сих  пор  не
принуждали Австрию  к  принятию  ее  решения.  Однако  нам  не  следует  и
удерживать ее от тех или иных шагов. В противном случае  Австрия  будет  в
праве упрекнуть  нас  за  то,  что  мы  лишили  ее  последней  возможности
реабилитировать себя в полтитическоь отношении. Это лишь  ускорит  процесс
ее распада и разложения изнутри. Ее  позиции  на  Балканах  будут  утеряны
навсегда... Сохранение Австрии, сохранение могучей Австрийской империи для
нас необходимо... Охотно допускаю,  что  вечно  ее  сохранять  невозможно.
Однако, тем временем мы сможем испробовать и другие варианты".
     Большое влияние на  формирование  подобных  взглядов  кайзера  оказал
престарелый германский посол в Петербурге граф Пурталес. Пурталес,  дуайен
дипломатического корпуса в С.Петербурге, занимал эту должность  в  течение
семи лет. Он был влюблен в Россию. Однако ему было известно,  что  в  июле
1914 года в России бастовало полтора  миллиона  рабочих;  он  собственными
глазами видел  баррикады  на  улицах  русской  столицы.  Ссылаясь  на  эти
обстоятельства он неоднократно внушал кайзеру мысль, что Россия  не  будет
воевать. Сазонов писал: "Боюсь, он [Пурталес]  способствовал  тому,  чтобы
его правительство пустилось  в  эту  ужасную  авантюру,  утверждая,  будто
Россия не выдержит удара". 28 июля он завтракал  в  британском  посольстве
вместе со  своим  английским  коллегой,  сэром  Джоржем  Бьюкененом.  Куря
сигару, Пурталес выразил свое отрицательное  мнение  относительно  России,
как потенциального противника и признался, что именно так он и  докладывал
кайзеру. Возмущенный Бьюкенен схватил гостя за плечо и  воскликнул:  "Граф
Пурталес, Россия настроена решительно". И тем  не  менее  еще  31  июля  в
доверительной беседе кайзер говорил о бацилле пассивности, поразившей,  по
словам его посла, русский Двор и армию.
     Вильгельм по-прежнему верил в успех политики нахрапа.  Вернувшись  28
июля из плавания, он ознакомился с раболепным ответом сербов на ультиматум
Австро-Венгрии. Казалось, предположения  кайзера  блестяще  оправдываются.
"Капитуляция самого позорного свойства, - ликовал  он.  -  С  капитуляцией
Сербии отпадает всякое основание к войне". И когда  вечером  того  же  дня
Австро-Венгрия объявила Сербии войну, кайзер  удивился  и  расстроился.  И
все-таки война была пока лишь Балканским кризисом.  Если  не  вмешается  в
события Россия, Германии нечего влезать  в  чужие  дела.  Именно  с  таким
настроением  Вильгельм  лично  телеграфировал  русскому   императору:   "С
глубоким сожалением я узнал о впечатлении, произведенном  в  твоей  стране
выступлением Австрии против  Сербии.  Недобросовестная  агитация,  которая
велась  в  Сербии  в   продолжении   многих   лет,   завершилась   гнусным
преступлением, жертвой которого пал эрцгерцог  Франц-Фердинанд.  Состояние
умов, приведшее сербов к убийству их собственного короля и его  жены,  все
еще господствует в стране. Без сомнения, ты согласишься со мной, что  наши
общие интересы, твои и мои, как и интересы других  правителей,  заставляют
нас настаивать на том, чтобы  все  лица,  морально  ответственные  за  это
жестокое убийство, понесли бы за это заслуженное наказание. В этом  случае
политика не играет никакой роли. С другой стороны, я вполне  понимаю,  как
трудно  тебе  и  твоему  правительству  противостоять  силе  общественного
мнения.  Поэтому,  принимая  во  внимание  сердечную  и  крепкую   дружбу,
связывающую нас крепкими узами в продолжении многих лет, я употребляю  все
свое влияние для того, чтобы  заставить  австрийцев  действовать  открыто,
чтобы была возможность прийти к удовлетворяющему обе стороны соглашению  с
тобой. Я искренне надеюсь, что ты придешь мне на помощь  в  своих  усилиях
сгладить затруднения, которые еще могут возникнуть.
     Твой искренний и преданный друг и кузен Вилли".
     Телеграмма кайзера разминулась с посланием, направленным ему  русским
царем 15 июля 1914 г.:
     "Рад твоему возвращению. В этот особенно серьезный момент прибегаю  к
твоей помощи. Позорная война была объявлена слабой  стране.  Возмущение  в
России, вполне разделяемое мною,  безмерно.  Предвижу,  что  очень  скоро,
уступая производящемуся на меня давлению, я вынужден буду принять  крайние
меры, которые приведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как
Европейская война, я умоляю тебя, во имя нашей старой дружбы, сделать  все
возможное в целях недопущения твоих союзников зайти слишком далеко. Ники".
     "Давление" о котором шла  речь,  исходило  от  русского  генерального
штаба, который настаивал  на  объявлении  всеобщей  мобилизации.  Сазонов,
услышав о бомбардировке  австрийцами  Белграда,  перестал  протестовать  и
уступил требованиям генералов.
     29 июля Вильгельм ответил на телеграмму русского императора:
     "...Я считаю вполне возможным для  России  остаться  только  зрителем
австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в  самую  ужасную  войну,
какую ей когда либо  приходилось  видеть.  Полагаю,  что  непосредственное
соглашение твоего правительства с Веной возможно и желательно,  и,  как  я
уже телеграфировал тебе, мое правительство прилагает все  усилия  к  тому,
чтобы достигнуть  этого  соглашения.  Конечно,  военные  приготовления  со
стороны России, которые могли бы  рассматриваться  Австрией,  как  угроза,
ускорили бы катастрофу, избежать которой мы оба  желаем,  и  повредили  бы
моей позиции посредника, которую я охотно взял на себя, когда ты обратился
к моей дружбе и помощи. Вилли".
     В ответ 16 июля царь предложил прибегнуть к помощи третийского суда в
Гааге:
     "Благодарю за  примирительную  и  дружескую  телеграмму.  Официальное
заявление,  сделанное  сегодня  твоим  послом   моему   министру,   носило
совершенно иной характер. Прошу тебя разъяснить это разногласие.  Было  бы
правильно весь австро-сербский вопрос передать Гаагской конференции, чтобы
избежать кровопролития. Доверяюсь твоей мудрости и дружбе. Николай".
     Утром 30-го июля царь послал  кайзеру  телеграмму,  объясняя  причины
частичной мобилизации: "Военные приготовления,  вошедшие  теперь  в  силу,
были решены пять дней тому назад,  как  мера  защиты  ввиду  приготовлений
Австрии. От всего сердца надеюсь, что эти наши приготовления  ни  с  какой
стороны  не  помешают  твоему  посредничеству,  которое  я  высоко   ценю.
Необходимо сильное давление с твоей стороны на Австрию для того, чтобы она
пришла к соглашению с нами. Ники".
     Телеграмма русского императора, в которой сообщалось о мобилизации  в
России, направленной против  Австрии,  взбесила  кайзера.  "И  такие  меры
приняты с целью защиты от Австрии, которая и не думает на него нападать!!!
Я более не намерен быть посредником для царя, который  просил  меня  вести
переговоры и в тоже время втайне от меня провел мобилизацию".  Прочитав  в
телеграмме  фразу  на  счет  "сильного  давления  на  Австрию",  Вильгельм
нацарапал на ней: "Ну уж нет, и не подумаю!!!"
     30 июля Сазонов "соединился с  телефоном  Петергофского  дворца...  Я
сказал [Государю], что говорю с ним из  кабинета  начальника  генерального
штаба и прошу его принять меня с  чрезвычайным  докладом  еще  до  обеда".
После паузы голос государя раздался снова и сказал: "Я  приму  Вас  в  три
часа".
     В своих воспоминаниях Сазонов так описывает их беседу в Петергофе: "Я
сказал государю, что нам войны не избежать. Государю не оставалось  ничего
иного, как повелеть приступить к всеобщей мобилизации.
     Государь молчал. Затем он  сказал  мне  голосом,  в  котором  звучало
глубокое волнение: "Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей.
Как не остановиться перед таким решением?"
     Сазонов ответил, что было сделано все, чтобы избежать войны.  По  его
словам, война навязана "злою волею врагов, решивших упрочить  свою  власть
порабощением наших естественных союзников на Балканах и уничтожению нашего
исторически сложившегося влияния, что было бы равносильно обречению России
на жалкое существование,  зависимое  от  произвола  центральных  империй".
Сазонов сидел против царя, "внимательно следя за выражением  его  бледного
лица,  на  котором  я  мог  читать  ужасную  внутреннюю  борьбу,   которая
происходила в нем в эти минуты...
     Наконец государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне:  "Вы
правы. Нам ничего другого  не  остается  делать,  как  ожидать  нападения.
Передайте... мое приказание о мобилизации".
     Прежде, чем в Берлине стало известно о всеобщей мобилизации,  начатой
в России, отосланы были еще две телеграммы, одна из Царского Села,  другая
из Потсдама. Николай II направил кайзеру следующий текст:
     "По  техническим  условиям  невозможно  приостановить  нами   военные
приготовления,  которые  явились   неизбежным   последствием   мобилизации
Австрии... Пока будут длиться  переговоры  с  Австрией...  мои  войска  не
предпримут никаких вызывающих действий. Даю тебе в этом мое слово. Ники".
     Вильгельм ответил:
     "Я дошел  до  возможных  пределов,  и  ответственность  за  бедствие,
угрожающее цивилизованному миру, падает не на меня. В настоящий момент все
еще в твоей  власти  предотвратить  ее...  Моя  дружба  к  тебе  и  твоему
государству, завещанные мне дедом на смертном одре, всегда была  для  меня
священна, и я  не  раз  честно  поддерживал  Россию  в  моменты  серьезных
затруднений, в особенности во время последней войны. Европейский  мир  все
еще может быть  сохранен  тобой,  если  только  Россия  остановит  военные
приготовления... Вилли".
     Весть о всеобщей мобилизации огромной русской армии напугала  Берлин.
В полночь 31 июля граф Пурталес появился в кабинете Сазонова и вручил  ему
германский  ультиматум  с  требованием  в  течение  12  часов   прекратить
мобилизацию. К полудню следующего дня, 1 августа, Россия не дала ответа, и
кайзер приказал начать общую мобилизацию.
     Николай II спешно телеграфировал Вильгельму 19 июля:
     "Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но  желаю  иметь  с
твоей стороны такие же гарантии, какие я дал тебе, т.е.  что  эти  военные
приготовления не означают войны, и что мы будем продолжать переговоры ради
благополучия  и  всеобщего  мира,  дорогого  для  всех  нас.  Наша   долго
испытанная дружба должна с Божьей помощью предотвратить кровопролитие.
     С нетерпением и надеждой жду твоего ответа. Ники".
     Однако, прежде,  чем  эта  телеграмма  пришла  в  Берлин,  германское
правительство прислало графу Пурталесу шифрованные  инструкции.  Ему  было
предписано вручить в 17 часов ноту с объявлением войны России. Пурталес  с
посеревшим лицом пришел к Сазонову лишь в 19.10. Престарелый  граф  трижды
спрашивал у Сазонова, сможет ли русское правительство дать  гарантию,  что
мобилизация будет отменена. И трижды  Сазонов  ответил  ему  отрицательно.
Пурталес, по словам Сазонова, заявил: "В таком случае  мне  поручено  моим
правительством передать  Вам  следующую  ноту".  Дрожащая  рука  Пурталеса
вручила мне ноту, содержащую объявление нам войны... Посол потерял  всякое
самообладание и, прислонившись к окну, заплакал, подняв руки  и  повторяя:
"Кто мог бы предвидеть, что мне мне придется покинуть Петроград при  таких
условиях!" Я почувствовал к нему искреннюю жалость, и  мы  обнялись  перед
тем, что он вышел нетвердыми шагами из моего кабинета".
     Император и его семья, находившаяся в это время в  Петергофе,  только
что вернулись с вечерней службы. Прежде чем пойти обедать, царь отправился
к себе в кабинет, чтобы прочитать полученные депеши. Императрица и великие
княжны сели за  обеденный  стол,  ожидая,  когда  к  ним  присоединится  и
государь. Николай II находился у себя в  кабинете,  когда  граф  Фредерикс
принес ему сообщение от Сазонова  о  том,  что  Германия  объявила  России
войну. Не подавя виду, что потрясен известием, царь  распорядился  вызвать
во дворец к 9 часом вечера министров.
     Императрица  и  великие  княжны  начали   беспокоиться.   Не   успела
Александра   Федоровна   послать   Татьяну   Николаевну   узнать,   почему
задерживается  отец,  как  в  дверях  появился  император.  Силясь  скрыть
волнение,  он  сообщил  о  том,  что  произошло.   Государыня   заплакала.
Перепуганные  девочки  последовали  ее  примеру.   Николай   Александрович
успокоил их как мог и удалился, не став обедать. В девять вечера во дворец
прибыли Сазонов, Горемыкин  и  другие  министры  вместе  с  французским  и
британским послами, Палеологом и сэром Бьюкененом.


     Четыре  месяца  спустя,  во  время  очередной  беседы  с   Палеологом
император рассказал послу, как кончился для него тот день. Поздно вечером,
когда война была уже объявлена, царь получил еще одну депешу  от  кайзера.
Она гласила:
     "Немедленный,  утвердительный,  ясный  и  точный  ответ   от   твоего
правительства  на  германский  ультиматум  -  единственный  путь  избежать
неисчислимые бедствия. До получения  этого  ответа  я  не  могу  обсуждать
вопроса, поставленного твоей  телеграммой.  Во  всяком  случае,  я  должен
просить тебя немедленно отдать приказ твоим войскам ни в каком  случае  не
переходить нашей границы. Вилли".
     Почти наверняка депеша эта должна была прибыть до  объявления  войны,
но из-за бюрократической волокиты застряла в  пути.  Однако,  составлялась
она  в  ту  минуту,  когда  Германия  объявила  войну,  что   неоднозначно
свидетельствовала о воинственных намерениях кайзера. Для русского царя эта
последняя в жизни телеграмма, полученная  им  от  германского  императора,
помогла ему лучше понять сущность натуры его немецкого кузена.
     "Ни  одного  мгновения  он  не  был  искренен,  -  заявил   Палеологу
император. - В конце концов он сам запутался в своей  лжи  и  коварстве...
Была половина  второго  ночи  на  3  августа...  Я  отправился  в  комнату
императрицы, уже бывшей в постели, чтобы выпить чашку чая перед  тем,  как
ложиться самому. Я оставался около нее до 2-х часов ночи. Затем,  чувствуя
себя очень усталым, я захотел принять ванну. Только  я  собрался  войти  в
воду, как мой камердинер постучался в дверь, говоря, что  должен  передать
мне телеграмму. "Очень спешная от его величества императора Вильгельма". Я
читаю и перечитываю телеграмму; я повторяю ее себе вслух  -  и  ничего  не
могу в ней понять. Как Вильгельм думает,  что  еще  от  меня  еще  зависит
избежать войны?... он заклинает меня не позволять моим войскам  переходить
границу... Уж не сошел ли  я  с  ума?  Разве  министр  Двора,  мой  старый
Фредерикс, не принес мне, меньше шести часов тому назад, объявление войны,
которое германский посол только что передал Сазонову? Я вернулся в комнату
императрицы и прочел ей телеграмму Вильгельма...  Она  сказала  мне:  "Ты,
конечно, не будешь на нее отвечать?" -  "Конечно  нет!"  Эта  невероятная,
безумная телеграмма имела целью, конечно, меня поколебать, сбить с  толку,
увлечь на  какой-нибудь  смешной  и  бесчестный  шаг.  Случилось  как  раз
напротив. Выходя из комнаты императрицы, я почувствовал, что между мной  и
Вильгельмом все кончено и навсегда. Я крепко спал... Когда я  проснулся  в
обычное время, я почувствовал  огромное  облегчение.  Ответственность  моя
перед Богом и перед моим народом была по-прежнему велика. Но я  знал,  что
мне нужно делать".



                                ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


                            20. ЗА РУСЬ СВЯТУЮ!

     На следующий день, 2 августа, Николай II объявил в  Зимнем  дворце  о
начале военных действий.

     [(По сему случаю был обнародован следующий исторический документ:

                         Высочайший манифест.

                            Божиею милостию
                          Мы, Николай Второй,
                 Император и Самодержец Всероссийский,
               Царь Польский, Великий Князь Финляндский,
                      и прочая, и прочая, и прочая

                 Объявляем всем верным НАШИМ подданным:

     Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и  крови  с
славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным
единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа  к
славянам в последнии дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии  заведомо
неприемлимые для державного государства требования.
     Презрев  уступчивый  и  миролюбивый  ответ  сербского  правительства,
отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла
в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.
     Вынужденные, в силу создавшихся  условий,  принять  необходимые  меры
предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное  положение,
но, дорожа кровью и достоянием НАШИХ подданных,  прилагали  все  усилия  к
мирному исходу начавшихся переговоров.
     Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки нашим
надеждам на вековое доброе соседство и не  внемля  заверению  НАШЕМУ,  что
принятые меры отнюдь  не  имеют  враждебных  ей  целей,  стала  домогаться
немедленной их отмены  и,  встретив  отказ  в  этом  требовании,  внезапно
объявила России войну.
     Ныне предстоит уже не заступаться только за  несправедливо  обиженную
родственную НАМ страну, но оградить честь, достоинство, целость  России  и
положение ее среди Великих Держав. Мы непоколебимо верим,  что  на  защиту
Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные НАШИ подданные.
     В грозный  час  испытания  да  будут  забыты  внутренние  распри.  Да
укрепиться еще теснее единение ЦАРЯ с ЕГО народом  и  да  отразит  Россия,
поднявшихся, как один человек, дерзкий натиск врага.
     С глубокой верою в правоту  НАШЕГО  дела  и  смиренным  упованием  на
всемогущий промысел, Мы молитвенно призываем на Святую Русь  и  доблестные
войска НАШИ Божие благословение.
     Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в  лето  от  Рождества
Христова  тысяча  девятьсот  четырнадцатое,  Царствования  же   Нашего   в
двадцатое.
     На  подлинном  Собственною  Его   Императорского   величества   рукою
подписано:
                                                              "НИКОЛАЙ").]

     День  выдался  солнечный.  В  Петербурге,  по   словам   А.Вырубовой,
собрались "тысячные толпы народа с  национальными  флагами,  с  портретами
Государя.  Пение  гимна  и  "Спаси  Господи  люди  твоя"...  Толпы  народа
собрались и на набережной Невы,  куда  должен  был  причалить  пароход  из
Петергофа с императором на  борту.  На  реке  -  множество  яхт,  катеров,
парусных, рыбачьих и гребных лодок с пассажирами.
     Прибыв морем в Петербург, "Их Величества... шли пешком от  катера  до
дворца, окруженные народом, их приветствующим, - продолжала Вырубова. - Мы
еле пробрались до Дворца; по лестницам, в залах, везде толпы офицерства  и
разные лица,  имеющие  проезд  ко  Двору".  Царь  был  облачен  в  полевую
армейскую форму, на императрице было  надето  белое  платье,  поля  шляпки
приподняты. Четыре великих княжны шли следом, но цесаревич, который  из-за
травмы, полученной на "Штандарте",  все  еще  не  мог  ходить,  остался  в
Петергофе и горько плакал от обиды.
     "В  Николаевском  зале  после  молебна  Государь  обратился  ко  всем
присутствующим с  речью",  -  писала  фрейлина.  Молебен  был  отслужен  в
присутствии  пяти  тысяч  человек.  На  алтаре,  воздвигнутом   в   центре
отделанного белым мрамором зала,  стояла  чудотворная  икона  Владимирской
Божьей  Матери.  Согласно  легенде,  икона  эта,   написанная   с   натуры
евангелистом Лукой на доске от стола,  на  котором  Христос  трапезовал  с
Богородицей, привезенная в 1375 году в Москву, обратила  в  спять  полчища
Тамерлана. Прежде чем отправиться в действующую армию, в 1812 году,  перед
этим образом молился убеленный сединой  фельдмаршал  Кутузов,  назначенный
царем Александром I на пост главнокомандующего.  И  вот  теперь,  накануне
новой войны, которую в то  время  многие  называли  второй  Отечественной,
император Николай II искал у иконы  заступничества.  Подняв  правую  руку,
царь произнес ту же клятву, которую  дал  Александр  I  в  1812  году:  "Я
торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть  один  враг
на родной земле".
     "Ответом было оглушительное "ура", стоны восторга  и  любви;  военные
окружили толпой Государя... ИХ Величества медленно подвигались обратно,  и
толпа, невзирая на придворный этикет,  кинулась  к  ним;  дамы  и  военные
целовали  их  руки,  плечи,  платье  Государыни...  Когда  они   вошли   в
Малахитовую гостиную, Великие Князья побежали звать Государя показаться на
балконе. Все море народа на Дворцовой пощади, увидев его, как один человек
опустилось перед ним  на  колени.  Скопились  тысячи  знамен,  пели  гимн,
молитвы... все плакали... Среди чувства безграничной любви  и  преданности
Престолу началась  война",  -  свидетельствовала  Вырубова.  Взволнованный
встречей, император поклонился своим подданным. Раздались звуки  народного
гимна, мелодия которого представляла собой финал увертюры  П.И.Чайковского
"1812 год":

                           "Боже Царя храни!
                           Сильный державный
                           Царствуй на славу
                           На славу нам!
                           Царствуй на страх врагам,
                           Царь православный!
                           Боже царя храни,
                           Царя храни!"

     Взявшись за руки, стоявшие на балконе мужчина в защитной  гимнастерке
и женщина в белом плакали  вместе  с  народом.  Французский  посол,  Морис
Палеолог, описывал эту сцену так: "В эту  минуту  для  этих  тысяч  людей,
которые здесь повергнуты, царь действительно есть  самодержец,  отмеченный
богом,  военный,  политический  и   религиозный   глава   своего   народа,
неограниченный владыка душ и тел".
     Похожее происходило в остальных частях империи.  Возбужденные  толпы,
запрудившие улицы, смеялись, плакали, пели, кричали "ура",  целовались.  В
мгновение ока  волна  патриотических  чувств  захлестнула  всю  Россию.  В
Москве, Киеве, Одессе, Харькове, Казани, Туле, Ростове, Тифлисе, Томске  и
Иркутске вместо красных революционных флагов рабочие брали в руки иконы  и
портреты царя. Студенты университетов  толпами  устремились  на  призывные
пункты. Встретив  на  улице  армейских  офицеров,  прохожие  качали  их  с
радостными кликами.
     В Петербурге ежедневно возникали  демонстрации  в  поддержку  царя  и
союзников России. Из окон французского  посольства  Морис  Палеолог  видел
огромные толпы народа с флагами и иконами, восклицавшие "Vive la  France!"
[("Да здравствует Франция!" (фр.))]. 5  августа,  когда  германская  армия
перешла границу нейтральной Бельгии,  британскому  послу  в  России,  серу
Джорджу Бьюкенену, из Лондона пришла телеграмма, уведомлявшая его  в  том,
что Англия объявила войну Германии. В тот  же  день  рядом  с  французским
триколором и русским национальным флагом был поднят и британский  флаг.  С
характерной для него галльской любовью к деталям  Палеолог  заметил:  "Эти
флаги  флаги  трех  наций  красноречиво  гармонизируют  друг   с   другом.
Составленные из тех же цветов - синего, белого и красного - они  выражают,
поразительным и живописным образом, солидарность трех народов,  вступивших
в коалицию".
     У здания германского посольства, облицованного гранитом и увенчанного
парой  бронзовых  коней,  как  и  предсказывал  граф  Пурталес,   внезапно
появилась  агрессивно   настроенная   толпа.   Но,   вопреки   пророчеству
германского посла, гнев ее был направлен не против собственного, а  против
немецкого  правительства.  В  здании  чернь  била  стекла,  резала  ножами
гобелены, картины, выбрасывала из окон не только мебель, фарфор и  посуду,
но и бесценную коллекцию мраморных скульптур и бронзы  эпохи  Возрождения,
принадлежавшую графу  Пурталесу.  Накинув  петли  на  бронзовых  коней  на
здании, сотни погромщиков принялись тянуть за веревки  и  сбросили  конные
статуи на мостовую.
     В  ранний  период  войны  к  патриотическим   чувствам   примешивался
затаенный страх перед немцами. В казармах, на фабриках, в селах  слышались
призывы: "За веру, царя и  отечество!"  и  "За  Русь  Святую!".  "Война  с
Японией, - писал А.Ф.Керенский, - была династической и колониальной, но  в
1914 году народ сразу осознал, что конфликт с Германией означает защиту их
родины... что в этой войне будут решаться судьбы России".
     Вернувшийся в Петроград перед самым объявлением  войны  Родзянко  был
поражен переменой настроения жителей столицы. "Я узнавал, что  это  те  же
рабочие, которые несколько дней  тому  назад  ломали  телеграфные  столбы,
переворачивали трамваи и строили баррикады,  -  вспоминал  он.  -  На  мой
вопрос, чем объясняется перемена настроения,  я  получил  ответ:  "Сегодня
дело касается всей России. Мы придем к Царю, как к нашему  знамени,  и  мы
пойдем за ним во имя победы над немцами". И  знать,  и  крестьян  охватило
одно и то же чувство. "Это не  политическая  война,  которых  уже  столько
было, - заявила великая  княгиня  Мария  Павловна,  вдова  великого  князя
Владимира Александровича,  дяди  императора.  -  Это  дуэль  славянства  и
германизма; надо, чтобы одно из двух пало..." Один  старик  крестьянин  из
Новгорода заявил Коковцову: "Видишь ли, барин, если  не  дай  Бог,  мы  не
истребим немцев, они придут даже сюда;  они  будут  править  всей  русской
землей. И потом они запрягут нас, тебя и меня, да, тебя тоже, в плуг..."
     Государственная  Дума,  заседавшая  всего  один  день,   8   августа,
единогласно приняла  предложенный  правительством  военный  бюджет.  "Была
объявлена война, и тотчас от революционного движения не осталось и  следа,
- писал Керенский. - Даже большевики депутаты Государственной Думы -  были
вынуждены признать - хотя и неохотно - что долг пролетариата участвовать в
защите родины".
     В том, что Германия будет разбита, мало кто  из  русских  сомневался:
вступление Англии в войну предопределило ее исход. Вопрос был лишь в  том,
сколько времени продлиться война. "Шесть месяцев", - заявляли  пессимисты,
утверждавшие, что немцы умеют воевать. "Немцы и  воевать-то  не  умеют,  -
возражали оптимисты. - Это же колбасники. Мы германцев шапками закидаем".
     По древней традиции перед началом войны русские цари  отправлялись  в
Москву, в седой Кремль, чтобы просить Божьего благословения. Когда Николай
II со своим семейством прибыл 17 августа в Москву, там его встретили с еще
большим,  чем  в  Петербурге,  воодушевлением.  Огромная  толпа  москвичей
наполняла площади и улицы;  люди  взбирались  на  крыши  лавок,  гроздьями
висели на деревьях скверов, толпились на  балконах  и  возле  окон  домов,
чтобы увидеть царя и его свиту, направлявшихся к Иверским воротам  Кремля.
В тот вечер снова случилась беда."Алексей Николаевич опять очень  жалуется
сегодня вечером на боли в ноге, - записал в дневнике Пьер Жильяр. - Сможет
ли  он  завтра  ходить,  или  придется  его  нести,  когда  Их  Величества
отправятся в собор? Государь и Государыня в отчаянии. Ребенок не  мог  уже
участвовать на выходе в Зимнем дворце. Это почти  всегда  так,  когда  ему
надо показаться народу: можно быть почти уверенным, что в последнюю минуту
явится какое-нибудь осложнение. И правда, кажется, что его преследует злой
рок!"
     День  спустя  Жильяр  отметил:  "Когда  сегодня  Алексей   Николаевич
убедился,  что  не  может  ходить,  он  пришел  в  большое  отчаяние.   Их
Величества, тем не менее, решили, что он все же будет  присутствовать  при
церемонии. Его будет нести один  из  казаков  Государя.  Но  это  жестокое
разочарование для родителей: они бояться,  что  в  народе  распространится
слух будто Цесаревич калека".
     В  одиннадцать  часов  царь,  императрица,  четыре  великих   княжны,
цесаревич,  которого  держал  на  руках  рослый  казак,  великая   княгиня
Елизавета Федоровна, одетая в светло-серое монашеское одеяние, появились в
Георгиевском зале Кремля. Стоя в центре зала, император звонким и  твердым
голосом произнес, обращаясь к знати и населению Москвы: "Отсюда, из сердца
русской земли, я посылаю моим храбрым войскам и моим доблестным  союзникам
мое горячее приветствие. С нами Бог..."
     Придя в Успенский собор, где восемнадцать лет назад они короновались,
государь  и   императрица   молились   перед   величественным,   усыпанным
самоцветами,  иконостасом.  При  свете  сотен  свечей,  окутанные  клубами
ладана, оба проходят через собор. На окончании службы члены  Императорской
семьи по очереди прикладываются к святым мощам. Торжественная  обстановка,
роскошное убранство храма и искренняя набожность присутствующих как нельзя
ярче подчеркивали незыблемость основного принципа самодержавия: "Поскольку
сам Господь Бог даровал нам нашу верховную власть, перед  Его  алтарем  мы
несем ответственность за судьбы России".
     На следующее утро, когда Москва  еще  не  успела  остыть  от  горячих
верноподданических чувств, Пьер Жильяр со своим юным учеником возвращались
с прогулки на Воробьевы Горы. Шофер вынужден был остановиться при въезде в
один из переулков близ Якиманки - так велика была толпа. Она  состояла  из
простонародья и окрестных крестьян, пришедших  в  город  по  делам  или  в
надежде увидеть царя. "Вдруг раздались крики: "Наследник!..  Наследник!.."
Толпа бросилась в  перед,  нас  окружили,  -  вспоминал  швейцарец.  -  Мы
очутились как в кольце... Женщины и дети, мало по малу осмелев, влезают на
подножки автомобиля,  протягивают  руки  и,  когда  им  удается  коснуться
ребенка, кричат с торжеством: "Я его тронула, я тронула Наследника!"
     Испуганный  бурным  проявлением   этих   народных   чувств,   Алексей
Николаевич  откинулся  в   глубину   автомобиля...   Я   начинал   бояться
какого-нибудь  несчастного  случая  в  невероятной   сутолоке   и   давке,
происходившей вокруг нас.  Наконец  появились  два  толстых,  запыхавшихся
городовых... Толпа заколебалась и медленно отступила".
     Когда царская семья вернулась 22 августа в Царское Село, государь был
полон самых  радужных  надежд.  Жители  двух  крупнейших  городов  империи
продемонстрировали искренние верноподданические и патриотические  чувства.
Не желая, чтобы на знамени священного крестового похода, начатого Россией,
оставалось хоть пятнышко, Николай II повелел  запретить  продажу  спиртных
напитков во  всех  частях  империи  на  время  ведения  военных  действий.
Решение, принятое в момент, когда многократно увеличились военные расходы,
было скорее благородным,  чем  практичным.  Ведь  продажа  водки,  которая
являлась монополией  государства,  составляла  самую  значительную  статью
дохода казны. К тому же, сухой закон не в  состоянии  был  положить  конец
пьянству: у богачей в  погребах  оставались  достаточные  запасы,  бедняки
гнали дома самогон. Вернувшись из Москвы, в порыве  патриотизма  император
неожиданно повелел переименовать свою  столицу.  "Указом,  подписанным  31
августа, - писал Палеолог, - установлено, что город Санкт-Петербург  будет
отныне называться Петроградом. Как  политическая  манифестация,  мера  эта
настолько же демонстративна, насколько своевременна.  Но  с  точки  зрения
исторической это бессмыслица". В первые дни войны сходные чувства  кружили
головы жителям Парижа, Лондона и Берлина. Но  после  того,  как  отгремели
фанфары, отзвучали гимны и ушли на фронт войска, для  всех  воюющих  наций
начинались  суровые  испытания.  В  течении  нескольких   лет   британцам,
французам и немцам придется выложить все свои физические и душевные  силы.
Что же касается России, этой на первый взгляд могущественной  империи,  то
ее система правления, структура общества  и  экономики  оказались  слишком
примитивны, слишком неповоротливы и непрочны, чтобы нести  страшное  бремя
четырех лет великой войны.
     Такую опасность предвидели два проницательных и умных  русских.  Хотя
их голоса утонули в гуле патриотических речей, с самого начала Распутин  и
Витте выступали против войны.  Не  терявший  связи  с  деревней,  Распутин
понимал, сколько крестьянской крови прольется в войне. Еще в 1908 году  он
выступал против столкновения с Австрией,  решившей  аннексировать  Боснию.
"Из-за Балкан воевать нечего", - заявил он. В 1914 году, все еще  находясь
в больнице после покушения на него Хионии Гусевой,  он  послал  телеграмму
Вырубовой."В ней, по словам фрейлины,  он  умолял  государя  "не  затевать
войну, что с войной будет конец  России  и  им  самим  и  что  положат  до
последнего человека". По словам А.Вырубовой, передавшей  телеграмму  царю,
тот в сердцах разорвал ее. Но Распутин продолжал упорствовать. На  большом
листе бумаги своими каракулями он написал следующее пророческое послание:
     "Милый друг еще раз скажу грозна туча над Расеей беда  горя  много  и
просвету нету. Слез-то море и меры нет а крови...  Что  скажу?  Слов  нету
неописуемый ужас. Знаю все от тебя войны хотят и верно не  зная  что  ради
гибели божье тяжко наказание когда ум отымает тут начало  конца.  Ты  царь
отец народа не допусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот
Германию победят а Расея? Подумать так воистину не  было  от  веку  горшей
страдалицы вся тонет в крови. Велика погибель без конца печаль.
     Григорий".
     Когда началась война, Витте, находившийся за рубежом, поспешил домой,
чтобы уговорить царя выйти из игры. В беседе с Палеологом он без  обиняков
заявил: "Война эта - безумие... Ради чего воевать России? Ради  сохранения
престижа на Балканах,  священного  долга  помочь  братьям  по  крови?  Это
романтическая старомодная химера. Никому,  во  всяком  случае,  ни  одному
мыслящему человеку нет  никакого  дела  до  этого  буйного  и  тщеславного
балканского народа, в котором  нет  ничего  славянского.  Это  всего  лишь
турки,  получившие  христианские  имена.  Пусть  сербы  получат  то,   что
заслужили. Это что касается причин  войны.  Теперь  поговорим  о  выгодах,
которые можем извлечь. На что же мы вправе рассчитывать? На  захват  новых
земель? Господи Боже! Разве у Его Величества империя недостаточно  велика?
Разве у нас в Сибири,  в  Туркестане,  на  Кавказе,  в  самой  России  нет
огромных территорий, которые даже не вспаханы? Тогда  какими  погремушками
нас  манят?  Восточная   Пруссия?   Разве   среди   подданных   императора
недостаточно немцев? Галиция? Она кишит евреями!.. Константинополь,  крест
на Святой Софии, Босфор и Дарданеллы? Мысль эта настолько  нелепа,  что  о
ней и говорить не приходится. Даже если бы одержали мы  полную  победу,  и
Гогенцоллерны и Габсбурги будут вынуждены просить мира  и  согласиться  на
наши условия, это будет означать не только конец германского  владычества,
но и провозглашение республик по всей Центральной Европе. Тогда  неизбежен
крах  царизма.  Если  же  допустить  мысль  о  нашем  поражении;  чем  оно
обернется, лучше промолчать... Отсюда вывод, что  нас  следует  как  можно
скорее выпутываться из этой авантюры".
     Палеолог,  у  которого  была  одна  забота  -  сделать  все  от  него
зависящее, чтобы Россия продолжала войну - смотря  Витте  вслед,  думал  о
том, что это  "загадочный,  умеющий  деморализовать  собеседника  индивид,
большой умница, деспотическая личность, относящаяся к ближним с презрением
и  чувствующая  свою  силу,  жертва  собственного  честолюбия,  зависти  и
гордыни". Посол решил, что воззрения  Витте  "вредны  и  опасны"  как  для
Франции, так и для России.
     Нигде оптимизм императора не встречал  более  горячего  отклика,  чем
среди русского офицерства. Офицеры полков, размещенных вдали  от  границы,
опасались, что война закончится раньше, чем они успеют попасть  на  фронт.
Гвардейские офицеры, которым посчастливилось попасть в действующую  армию,
выясняли, следует ли брать с собой парадные  мундиры  для  церемониального
марша по Унтер-ден-Линден. Им посоветовали отправляться в походной  форме,
парадную же им вышлют с ближайшей оказией.
     Каждый  день,  с  рассвета  до  заката,  улицы   российской   столицы
сотрясались от грохота сапог по мостовой:  к  Варшавскому  вокзалу  шагали
пехотные полки, отправляющиеся на фронт. Дороги, ведущие  на  запад,  были
запружены  пехотой,  кавалерией,   конной   артиллерией,   двигавшейся   в
направлении Прибалтийского края и Восточной Пруссии.  Солдаты  шли,  а  не
маршировали. Их сопровождали обозы, санитарные автомобили, полевые кухни и
лошади для ремонта. Колонны шли такой плотной стеной, что  иногда  солдаты
сворачивали с дороги и, поднимая клубы пыли, шагали прямо по полям, словно
в ХIII веке во время татарского нашествия. Слышались крики, цокот копыт  и
стук колес.
     Возвращаясь с аудиенции у царя, Палеолог встретил на дороге  один  из
полков. Генерал, узнав посла, отдал честь и воскликнул: "Мы разобьем  этих
грязных пруссаков! Долой Пруссию! Вильгельма на остров Святой Елены!"  При
прохождении  каждой  роты  генерал,  привстав  в   стременах,   восклицал:
"Французскому посланнику ура!" И солдаты что есть сил кричали: "Ура! Урра!"
Наконец генерал ускакал,  бросив  через  плечо:  "Вильгельма  не  Святую
Елену! Вильгельма на Святую Елену!"
     Порой женщины и дети шли по нескольку верст, провожая  солдат.  "Одна
женщина,  совсем  молоденькая...  прижимала  к  груди  младенца,  -  писал
М.Палеолог. - Она шла, стараясь не отставать от солдата, шагавшего в конце
колонны - красивого, загорелого, мускулистого парня. Они не произносили ни
слова, лишь неотрывно смотрели  друг  на  друга.  Молодая  мать  протянула
ребенка солдату, и тот его поцеловал".
     Такие  же  картины  можно  было  наблюдать  на  всех  железнодорожных
станциях России.  Находившийся  в  ту  пору  в  Москве  британский  консул
Р.Г.Брюс Локкарт вспоминал: "Покрытые пылью солдаты  битком  набивались  в
товарные  вагоны;  большая  толпа  пожелала  им  счастливого  пути;  среди
провожающих были озабоченные, бородатые отцы,  жены,  матери,  улыбавшиеся
сквозь слезы; ...дородные священники, благословлявшие  счастливых  воинов.
Последнии рукопожатия, последние поцелуи. Пронзительно свистнул паровозный
свисток.  Несколько  раз  дернувшись,  не  в  силах  сдвинуть   с   места,
перегруженный эшелон неохотно тронулся в путь и наконец скрылся в  белесых
сумерках. Сняв шапки, толпа молчала, слушая, как замирают  вдалеке  голоса
поющих солдат, которым не суждено вернуться назад".
     Почему-то именно рядовые первыми поняли, что за война им предстоит. В
отличие от  своих  начальников,  легкомысленно  толковавших  о  параде  на
Унтер-ден-Линден и кричавших: "Вильгельма на остров Святой Елены!", многие
русские солдаты отправлялись на войну в мрачном предчувствии,  что  им  не
суждено увидеть ни близких,  ни  родной  деревни.  Генерал  Альфред  Нокс,
британский военный атташе, встретил на фронте одного молодого  солдата  из
Киева. Тот был в подавленном настроении:  у  него  дома  остались  жена  и
пятеро детей. Нокс попытался подбодрить новобранца, заверив того,  что  он
еще вернется, но солдат, покачав головой, сказал: "На войну ведет  широкая
дорога, а домой - узкая тропинка".
     В количественном отношении русская армия была колоссом. Перед  войной
в ней насчитывалось 1, 4 миллиона  солдат.  После  мобилизации  это  число
увеличилось еще на 3, 1 миллиона. За три года войны 15,  5  миллиона  ушли
воевать за царя и Русь святую. В британской прессе эту  солдатскую  массу,
готовую пролить свою кровь, называли "русским паровым катком".
     За исключением людских ресурсов, Россия во всех  отношениях  не  была
готова к войне. Железных дорог не хватало, плотность железнодорожной  сети
в России  составляла  одну  десятую  германской.  [(В  действительности  с
железными дорогами в царской России было не так уж плохо. К  1917  году  в
эксплуатации было 81 116 км железной дороги и 15 000 км строилось.  За  37
лет в царской России было построено 58 251 км железных дорог.  За  тот  же
период при  Советской  власти  было  построено  всего  3  250  км,  причем
постройка одного километра  в  царской  России  обходилась  в  десять  раз
дешевле, чем при советской власти. Ко всему,  российские  железные  дороги
были для пассажиров самыми дешевыми и самыми комфортабельными в мире (Б.Л.
Бразоль Царствование императора Николая II 1894-1917 в цифрах и фактах. М.,
Т-во русск. художников,  1990))]  Генерал  Н.Н.Головин  писал:  "Средний
переезд новобранцев в  России  равнялся  900-1000  верстам.  Для  Франции,
Германии и Австро-Венгрии этот средний переезд не превышал 200-300 верст".
Один генерал, командовавший сибирским  корпусом,  заявил  Ноксу,  что  вез
своих солдат на фронт двадцать три дня и ночи. С началом военных действий,
благодаря хорошо налаженной сети железных дорог, германские генералы могли
быстро перебрасывать с одного участка фронта на другой целые армии. Что же
касается русских, то, по словам Нокса, верховное командование приказывало,
но решал железнодорожный транспорт.
     Русская  промышленность  была  слаба.  На  каждую  фабрику  в  России
приходилось 150 в Британии. Русские генералы, рассчитывая, что война будет
скоротечной, не запаслись достаточными запасами вооружения и  боеприпасов.
Израсходовав снаряды, русские батареи замолкали, в то время, как  немецкие
орудия  били  непрестанно.  На  некоторых  участках  фронта  артиллеристам
запрещалось расходовать больше трех снарядов в сутки.
     Благодаря  отдаленности  и  характерному  географическому   положению
России западные союзники не могли оказать ей помощь. Германский  флот  без
труда блокировал Балтийское море, а Турция, в ноябре 1914 года выступившая
против  стран  Сердечного   Согласия,   закрыла   проливы.   Единственными
свободными русскими портами были Архангельск, который зимой  замерзал,  да
Владивосток. Вывоз уменьшался на 98%, а ввоз на  95%.  Во  время  войны  в
русские порты прибывало 1250 судов в год, а  в  британские  2200  судов  в
неделю. После неудачной операции англичан и французов в Галлиполи  Россия,
по словам Головина, стала походить на запертый дом, проникнуть  в  который
можно лишь через печную трубу.
     Но главная проблема касалась не только технологии и географии. Дело в
том, что во главе  русской  армии  находились  два  человека,  которые  не
переваривали друг друга: генерал Владимир Сухомлинов, военный  министр,  и
великий князь Николай Николаевич, дальний родственник  императора  Николая
II,  главнокомандующий  действующей  армией.  Сухомлинов  был  толстенький
человечек с физиономией упитанного кота. По словам  М.Палеолога,  он  имел
"угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми,  собранными  в
складки веками; я знаю мало людей, которые бы с первого взгляда внушали бы
большее недоверие". Хотя он был совершенно лыс и возраст его приближался к
семидесяти, Сухомлинов был охоч до дорогостоящих удовольствий.  Жена  его,
которая была на тридцать пять лет моложе, закатывала  грандиозные  приемы,
одевалась в Париже и отдыхала на Ривьере, предоставляя мужу выкручиваться,
чтобы оплачивать ее счета. Поскольку  командировочные  суммы  зависели  от
расстояния,  Сухомлинов  часто  отправлялся  в  инспекторские  поездки  во
Владивосток, всякий раз покрывая в оба конца расстояние в девять с  лишним
тысяч верст. Но, прибыв в пункт назначения, военный министр, как  заметили
офицеры-дальневосточники, не очень-то любил выходить из своего вагона.
     Сухомлинов  был  всеобщим  посмешищем.  Встретив  его  однажды,  дочь
британского посла так охарактеризовала его: "Это типичный салонный  вояка,
раздушенный, напомаженный, с золотыми браслетами на белых руках". Сазонов,
коллега по министерству, писал о нем: "Несмотря на свой почтенный возраст,
Сухомлинов отличался юношеской  беспечностью  и  жаждою  удовольствий.  Он
наслаждался жизнью и тяготился трудом... Заставить его работать было очень
трудно, но добиться от него правды было почти невозможно". И тем не менее,
помимо добывания средств на содержание  жены,  в  обязанности  Сухомлинова
входила организация и оснащение русской  армии,  В  прошлом  кавалерийский
офицер, в 1879 году во  время  турецкой  войны  награжденный  Георгиевским
крестом, он признавал лишь одну тактику - сабельная атака для кавалерии  и
штыковая - для  пехоты.  Современные  же  виды  вооружений  -  пулеметы  и
скорострельная артиллерия - по его мнению, были не к лицу храбрым  бойцам.
В результате русская армия вступила в войну,  имея  вдвое  меньше  полевых
орудий, чем германская. Если на русскую  дивизию  приходилось  всего  семь
батарей, то на германскую - четырнадцать. В русской армии имелось всего 60
тяжелых батарей, в немецкой же 381 батарея. Генерал Н.Н.Головин, служивший
под его началом, впоследствии писал: "Окончивший  в  70-х  годах  прошлого
столетия Академию Генерального Штаба, Сухомлинов позволял  предполагать  в
себе сочетание высшего образования  и  боевого  опыта...  Невежественность
генерала Сухомлинова сочеталась  с  поразительным  легкомыслием.  Эти  два
недостатка позволяли ему  удивительно  спокойно  относиться  к  сложнейшим
вопросам  организации  военной  мощи.   У   непонимающих   всю   сложность
современного военного  дела  людей  создавалось  ложное  впечатление,  что
Сухомлинов быстро разбирается в деле и очень решителен".
     К сожалению, такое же впечатление он производил  и  на  царя.  Как  и
многие другие прохвосты, Сухомлинов умел  быть  невероятно  обаятельным  и
угодливым  императору.  Не  в  пример  другим  министрам,   он   составлял
немногословные доклады, в которых не было никаких неприятных фактов.  Зная
любовь государя к армии, он постоянно твердил, что боевой дух войск высок,
а снаряжение великолепно. Когда же  приходилось  докладывать  царю  лично,
Сухомлинов перемежал слова доклада с разными забавными историями,  которых
он знал великое  множество.  При  дворе  у  него  было  прозвище  "генерал
Отлетаев", полученное им за прыткость  и  угодливость.  Все  эти  качества
импонировали, и,  при  виде  проходящих  перед  государем  безукоризненным
строем гвардейских полков, ему и в голову не  могло  придти,  что  русская
армия не подготовлена к войне.
     Сухомлинов был придворным, для которого высокий чин являлся  способом
получения  средств  жить  на   широкую   ногу.   Главный   его   соперник,
главнокомандующий русской армии, великий  князь  Николай  Николаевич,  был
внуком  императора  Николая   I.   Обладавший   значительным   состоянием,
принадлежавшим к императорской фамилии великий князь  был  всецело  предан
военной службе. Пятидесятисемилетний генералиссимус  обладал  внушительной
внешностью. Саженного роста, худощавый, с пронзительным  взглядом  голубых
глаз, с коротко подстриженной остроконечной бородкой, шашкой на  боку,  он
походил на древнего витязя. По словам  Палеолога,  он  был  самым  любимым
генералом в армии, образцом не только старого  служаки,  но  и  славянина:
"Вся его фигура выражает суровую энергию. Его решительные и произносимые с
ударением слова, блеск его глаз, его нервные движения, его строгий, сжатый
рот, его гигантский рост олицетворяют  в  нем  величавую  и  увлекательную
смелость".
     Солдаты  смотрели  на  великого  князя  с  благоговением  и  страхом.
"Солдаты русской армии, недавние крестьяне, - писал Нокс, - видели  в  нем
богатыря, защитника Святой Руси... Они понимали, что  хотя  генералиссимус
очень строг и требователен, к рядовому бойцу он не более требователен, чем
к самому себе".
     Вполне естественно, и главнокомандующий, и военный министр  презирали
друг друга. Настолько серьезно  относился  к  своим  обязанностям  великий
князь, настолько легкомысленно исполнял их Сухомлинов. В 1908 году,  когда
в  Думе  зазвучали  голоса  протеста  против  занятия  высших   постов   в
вооруженных силах членами императорской фамилии, Николай Николаевич отошел
от активного участия в армейских делах. Перед Сухомлиновым,  в  1909  году
назначенным военным министром, открылось  широкое  поле  деятельности.  Он
решил, с началом военных действий, занять более престижный пост верховного
главнокомандующего. Но, к  огорчению  военного  министра,  царь,  которого
отговорили от намерения лично возглавить армию, назначил главнокомандующим
своего дядю. И с той поры завистливый военный министр и словами  и  делами
старался подорвать престиж великого князя. Однажды  Сухомлинову  направили
несколько депеш с просьбой прислать  снарядов.  Но  тот  отказался  отдать
приказ об отправке на фронт боеприпасов. Когда командующий артиллерией  со
слезами на глазах  стал  сетовать,  что  из-за  нехватки  снарядов  России
придется пойти с немцами на мировую, Сухомлинов послал его ко всем  чертям
и велел заткнуться.
     Как в Берлине, так и в Париже военные планы разрабатывались с  учетом
размеров и неповоротливости русского колосса.  Понимая,  что  из-за  малой
пропускной  способности  железных  дорог  царю  не  удасться  мобилизовать
многомиллионную армию  в  сжатые  сроки,  германский  генштаб  рассчитывал
разделаться с Францией в те недели,  которые  понадобятся  неповоротливому
гиганту, чтобы расшевелиться. "Мы намерены в течении  шести  недель  после
начала военных  действий  разбить  Францию  окончательно  или,  во  всяком
случае, настолько, чтобы суметь направить свои основные силы на восток", -
заявил своему  издерганному  австрийскому  коллеге  генерал  фон  Мольтке,
начальник германского генерального штаба в мае 1914 года. Кайзер выразился
грубее: "Завтрак в Париже, обед в Петербурге".
     Предвидя неизбежное нападение, французские  генералы  и  дипломаты  в
течение двадцати лет  предпринимали  всяческие  усилия,  чтобы,  в  случае
войны, русские как можно раньше начали военные действия. С целью  ускорить
мобилизацию русской армии, французы предоставляли России  огромные  займы,
правда, при условии, что средства пойдут на строительство железных  дорог,
ведущих к германской границе. И все-таки число солдат на фронте спустя  15
дней после  мобилизации  составило  лишь  малую  часть  общего  количества
мобилизованных.  Однако  французы  настаивали  на   том,   чтобы   русские
немедленно начали выступление теми силами, какими  они  располагали,  а  в
распоряжении русского  командования  было  около  семисот  тысяч  человек.
Дальнейшее промедление означало бы для Франции катастрофу.
     Первые несколько  недель  все  шло  точно  по  плану,  разработанному
немцами. В жаркие августовские дни, все сметая на своем пути в  Бельгию  и
Северную Францию вторгся  цвет  кайзеровской  армии  -  миллион  солдат  в
серо-зеленых мундирах.  2  сентября,  меньше  чем  месяц  спустя,  усталые
передовые части германской  армии  остановились  менее  чем  в  пятидесяти
километрах севернее Парижа. Еще бросок,  и  они  на  Елисейских  полях.  С
первого  дня  войны  французский  посол  постоянно  поторапливал  русских.
Бомбардируемый  градом  депеш  из  Парижа,  Палеолог  носился  из   одного
министерства в другое. Он просил, умолял, требовал  действовать  живее.  5
августа, принятый императором французский посол заявил: "Французской армии
придется выдержать ужасающий натиск  двадцати  пяти  германских  корпусов.
Поэтому я умаляю  Ваше  Величество  предписать  Вашим  войскам  перейти  в
немедленное  наступление  -   иначе   французская   армия   рискует   быть
раздавленной!". В ответ император протягивает к Палеологу  обе  руки  и  с
волнением произносит: "Господин посол, позвольте мне в вашем  лице  обнять
мою дорогую и славную Францию... Как только закончится мобилизация, я  дам
приказ идти вперед. Мои войска рвутся в бой. Наступление будет вестись  со
всею возможною силою. Вы ведь знаете, что великий князь Николай Николаевич
обладает необычайной энергией".
     В тот же день Палеолога принял и  великий  князь:  "Главнокомандующий
принимает меня в простом кабинете,  где  все  столы  покрыты  разложенными
картами. Он идет  ко  мне  навстречу  быстрым  и  решительными  шагами..."
Господь и Жанна д'Арк с нами!" - воскликнул  он.  -  Мы  победим".  "Через
сколько дней, ваше высочество, вы  перейдете  в  наступление?"  -  спросил
Палеолог. "Может быть, я даже не буду ждать того, чтобы было  окончательно
окончено сосредоточение войск. Как только  я  почувствую  себя  достаточно
сильным, я начну нападение. Это случится,  вероятно,  14  августа".  После
этого, с силой пожимая мне руки, он проводил меня до двери: "А  теперь,  -
воскликнул он, - на милость Божью", - вспоминал посол.
     Великий  князь  сдержал  слово.  Протяженность  фронта,  которым   он
командовал, составляла свыше 900 километров. На  севере,  в  Прибалтийском
крае, проходила граница с Восточной Пруссией. Оттуда линия фронта  шла  на
юг и запад вдоль западной границы  Царства  Польского,  образуя  при  этом
гигантский выступ. Затем поворачивала на восток, к границе с  Украиной.  В
Галиции  на  южном  участке  этой  линии,   сосредоточивалась   миллионная
австро-венгерская армия. Западнее Варшавы, откуда до  Берлина  было  ближе
всего, русские не могли наступать из-за  большой  протяженности  южного  и
северного флангов. Поэтому удар было решено нанести на севере, в Восточной
Пруссии.
     Для  выполнения  операции  были  выбраны  две   армии.   1-й   армии,
численностью в 200 000 человек, которой  командовал  генерал  Ренненкампф,
была поставлена задача идти на юго-запад вдоль побережья Балтийского моря.
2-ой армии, под командованием генерала Самсонова, в которой  насчитывалось
170 000 человек, предстояло наступать в северном  направлении  со  стороны
польской границы. Армии Ренненкампфа следовало начать наступление  первой,
отвлекая на себя основные силы противника в Восточной Пруссии. Двое  суток
спустя, когда немецкие войска ввяжутся в бой, по ним  должен  был  ударить
Самсонов, двигавшийся в сторону Балтийского  моря  через  тылы  германских
частей, сражавшихся против армии Ренненкампфа.  Каждая  из  обеих  русских
армий числом  превышала  немецкие  войска.  Если  бы  стратегический  план
великого князя удался, то немцы оказались  бы  зажатыми  русскими  армиями
словно двумя жерновами, и тогда, форсировав Вислу, русские войска вышли бы
к Данцигу. А оттуда открылся бы путь на  Берлин,  до  которого  оставалось
менее 240 километров.
     Из-за спешки наступление  русских  войск  было  плохо  подготовленно.
Великий князь Николай  Николаевич  выехал  в  ставку  лишь  в  полночь  13
августа. Пропуская воинские эшелоны, направлявшиеся на фронт, на место  он
добрался только утром 16-го августа, пятьдесят семь часов спустя.  Генерал
Самсонов был астматик и в это время с женой отдыхал  на  Кавказе.  В  штаб
армии прибыл 16 августа,  когда  его  войска  начали  движение  в  сторону
границы. Генерал Ренненкампф, сам лихой рубака, еще 12-го августа отправил
своих казаков в рейд по  неприятельской  территории.  Два  дня  спустя  на
лужайке в Петергофе уже стоял захваченный в одной из таких дерзких вылазок
немецкий пулемет, который с интересом изучали царь и наследник. 17 августа
1-ая русская армия перешла государственную  границу  и,  смяв  пограничный
заслон, стала продвигаться  в  глубь  рейха.  В  первых  боях  Ренненкампф
применял тактику столетней давности; он посылал гвардейскую кавалерию  под
огонь германских пушек. В результате в первые  же  дни  наступления  погиб
цвет гвардии.
     Хотя  германский  генеральный  штаб  предвидел  русское  вторжение  в
Восточную Пруссию, при известии о том, что русские казаки  топчут  богатые
нивы прусских юнкеров,  берлинцев  обуял  ужас.  Не  обращая  внимания  на
движущуюся  с  юга  2-ю  армию  Самсонова,  немецкие  войска  20   августа
контратаковали армию Ренненкампфа. Русская артиллерия, выпускавшая по  440
снарядов в сутки, действовала успешно и нанесла  германцам  большой  урон.
Германский генеральный штаб, охваченный  паникой,  послал  на  фронт  двух
новых генералов. 22 августа в  один  и  тот  же  поезд,  направлявшийся  в
Восточную Пруссию, сели Пауль Гиденбург и Эрих Людендорф.  Этому  грозному
дуэту будет суждено сыграть ключевую роль в продолжение всех  четырех  лет
войны.
     Пока Ренненкампф, отказавшись от преследования немцев, отдыхал  после
победы, армия Самсонова с  трудом  преодолевала  бездорожье  к  северу  от
польской границы. Людям приходилось форсировать множество речек,  идти  по
болотам. Население было малочисленным, дороги никуда не годились, железные
дороги отсутствовали. Лишь изредка попадались фермы, солдатам  приходилось
питаться только тем, что  везли  в  обозах.  Накануне  сражения  некоторые
подразделения пять дней получали лишь часть хлебного рациона.
     И все-таки армия Самсонова продвигалась вперед. Солдаты,  в  основном
бывшие крестьяне, с  живым  любопытством  разглядывали  прусские  городки.
Войдя в Алленштейн, солдаты 23-го корпуса радостно  закричали  "ура!"  Они
решили, что достигли предместья Берлина. Сам командующий был  настроен  не
столь оптимистически. По цепочке, начинавшейся в Париже, через  Палеолога,
великого князя Николая Николаевича и командующего Северо-Западным фронтом,
Самсонов   получал   настойчивые    требования    ускорить    наступление.
"Продвигаемся согласно плану без остановки, проходя по песку  по  двадцать
верст в сутки. Быстрее идти не  могу",  -  отвечал  он.  Он  умолчал,  что
солдаты без  провианта,  лошади  без  фуража,  обозы  отстали,  артиллерия
застряла в трясине.
     24 августа, день  спустя  после  их  прибытия  в  Восточную  Пруссию,
Гинденбург  и  Людендорф  решили  начать  рискованную  игру.  Оставив  для
прикрытия всего  две  бригады  [(В  действительности  были  оставлены  две
пехотных и одна кавалерийская дивизии (Д.В.Вержковский и В.Ф.Ляхов. Первая
мировая война 1914-1918 гг. М., Воениздат, 1964,  с.68))],  противостоящие
армии Ренненкампфа,  прохлаждавшейся  уже  пять  суток,  они  погрузили  в
эшелоны всех остальных солдат,  направив  их  навстречу  Самсонову.  К  25
августа  переброска  была  закончена.  Ренненкампф  так  и  не  возобновил
наступление, и армия Самсонова оказалась лицом  к  лицу  с  многочисленным
противником, в довершение всего, превосходившим его по количеству  орудий.
Доложив  генералу  Жилинскому,  командующему  Северо-Западным  фронтом,  о
тяжелой обстановке, в какой оказалась его армия, Самсонов  получил  грубый
ответ: "Видеть противника там, где его нет - это трусость.  Я  не  позволю
генералу  Самсонову  праздновать  труса.  Настаиваю,  чтобы  он  продолжал
наступать".
     За  четыре  дня  боев  утомленные  изнурительными  переходами  войска
Самсонова сделали все, что было в их  силах.  Однако,  окруженные  с  трех
сторон, подвергаемые шквальному артиллерийскому  огню,  войска  2-й  армии
потерпели поражение.  Самсонов  отнесся  к  этому  фаталистически."Сегодня
повезло противнику, завтра повезет нам", - заявил он и, отъехав  в  лесок,
застрелился.
     Немцы назвали это сражение "битвой под Танненбергом". Это был  реванш
за поражение тевтонских рыцарей, нанесенное им славянскими войсками в этих
же местах  в  1410  году.  В  сражении  под  Танненбергом  потери  русских
составили 110 000 человек, в том числе 90 000 пленными. Вина за  поражение
пала на генерала  Жилинского,  который  был  смещен,  и  на  Ренненкампфа,
который был уволен из действующей армии, а в октябре 1915 года и с военной
службы. Великий  князь  Николай  Николаевич,  под  командованием  которого
русские войска одерживали в Галиции  одну  победу  за  другой,  отнесся  к
известию о поражении  под  Танненбергом  довольно  спокойно.  В  ответ  на
соболезнования французского  военного  атташе  он  сказал:  "Мы  счастливы
принести такие жертвы ради своих союзников". В Петрограде Сазонов  сообщил
Палеологу: "Армия Самсонова  уничтожена.  Это  все,  что  я  знаю".  После
некоторого молчания он добавил простым тоном: "Мы должны были принести эту
жертву  Франции,  которая   показала   себя   такой   верной   союзницей".
Поблагодарив  русского  министра  иностранных  дел  за   такую   "душевную
щедрость", Палеолог [(Этот, по  словам  предшественника  Палеолога,  Жоржа
Мишо, "напыщенный дурак" заявил: "французы и русские  стоят  не  на  одном
уровне. Россия одна из самых отсталых стран... Поэтому наши  потери  будут
чувствительнее  русских  потерь".  (М.Палеолог.   Царская   Россия   перед
революцией. М.-Пг. 1923, с.76))] тотчас перевел разговор  на  единственную
тему,  которая  его  заботила:  опасность   вторжения   немцев   в   Париж
увеличивалась с каждым часом.
     Несмотря на  самоубийственную  храбрость  русских  войск  и  неумелое
руководство неподготовленного наступления в Восточной Пруссии, главная его
цель была достигнута: немцы сняли часть своих войск  с  западного  фронта.
Незначительное проникновение русских армий в Восточную Пруссию наделало  в
Германии много шума.  Беженцы,  многие  из  которых  принадлежали  знатным
родам, вне себя от гнева и отчаяния, обрушились на  правительство;  кайзер
был  взбешен,  сам  фон  Мольтке  признал,  что  "все  успехи  германского
наступления на западе будут сведены на нет, если русские войдут в Берлин".
25 августа, решив нанести удар по армии Самсонова, фон  Мольтке  отказался
от первоначального своего намерения не обращать внимание на русских,  пока
не будет разбита Франция. Сняв  с  первого  фланга  западного  фронта  два
армейских корпуса и кавалерийскую дивизию, он перебросил их на  восток.  К
битве под Тенненбергом эти части опоздали, вернуться же назад для  участия
в сражении на Марне уже не успели.  "Возможно,  это-то  нас  и  спасло,  -
признавался генерал Дюпон, один из  помощников  Жоффра.  -  Такая  ошибка,
совершенная начальником германского генерального штаба в 1914 году, должно
быть, заставила его знаменитого дядю перевернуться в гробу".
     Как и предвидели французские генералы, спасение Франции заключалось в
том, чтобы расшевелить русского великана. А чем это кончится для русских -
победой или поражением -  не  имело  для  французов  значения,  главное  -
помешать немцам продвигаться  к  Парижу.  С  этой  точки  зрения  русские,
которые гибли в лесах Восточной Пруссии,  в  той  же  мере  способствовали
союзническому делу, как и французы, умиравшие на берегах Марны.



                                21. СТАВКА

     Когда началась война, первым порывом императора было принять на  себя
командование армией по примеру  древних  царей,  которые  вели  войско  на
супостата. Но министры принялись  отговаривать  царя  от  такого  решения,
убеждая его не рисковать своей репутацией как монарха, тем более, что,  по
словам Сазонова, "надо быть готовым к  тому,  что  мы  будем  отступать  в
течение первых недель".
     Главнокомандующим стал великий князь Николай Николаевич, выехавший со
своим штабом из Петрограда  13  августа.  Ставку  свою  он  организовал  в
Барановичах, узловой железнодорожной станции посредине между германским  и
австрийским  фронтами,  на  боковой  ветке  Московско-Варшавской  железной
дороги. Великий князь  и  штабные  офицеры  жили  и  работали  в  поездах,
поставленных веером и укрытых  от  посторонних  глаз  листвой  деревьев  в
березняке,  где  местами  росли  сосны.  Ставку  охраняло  тройное  кольцо
часовых.  Со  временем  над  вагонами  были  установлены  навесы,  которые
защищали их от жары и снега, а вдоль составов проложены мостки.
     Главной фигурой в ставке  был  великий  князь,  занимавший  отдельный
вагон. На полу вагона лежали медвежьи шкуры и восточные ковры.  На  стенах
специального купе висело сотни две икон. Над  дверными  проемами  во  всех
помещениях, куда заходил великий  князь,  были  прикреплены  листки  белой
бумаги,  напоминавшие  саженного  роста   генералиcсимусу,   что   следует
пригибаться.
     Британский   военный   атташе   в   Петрограде   генерал   сэр   Джон
Хенбери-Вильямс, приехавший в Ставку на поезде великого  князя,  оставался
там вплоть до отречения государя. В дневнике, который генерал вел все  эти
два с половиной года, дается  яркая  картина  жизни  в  генеральном  штабе
русской императорской армии во время первой мировой войны: "Мы все  ходили
молиться в маленькую деревянную церковь, построенную на территории Ставки.
Гвардейцы и лейб-казаки... в полевых гимнастерках и длинных серых шинелях,
стояли не шевелясь, похожие на  статуи,  установленные  в  сосновом  лесу.
Неожиданно раздавались звуки рожков, и  в  дали  появлялся  великий  князь
Николай Николаевич - суровое лицо, высоко поднятая голова. Обожаемый  всей
армией, в которую и сам был влюблен - это была личность почти мистическая...
Дойдя до шеренги, он поворачивался лицом к военным и, глядя им  прямо
в  глаза,  приветствовал  всех,  невзирая  на  чины,  общим  приветствием:
"Здорово, молодцы!" С грохотом отсалютовав оружием, те дружно  отвечали...
Потом все мы чинно входили в церковь".
     Государь  любил  приезжать  в  Ставку,  где  царила  эта  суровая   и
мужественная атмосфера. Когда вереница синих вагонов с золотыми двуглавыми
орлами на бортах останавливалась возле великокняжеского состава, император
с радостью  погружался  в  армейские  будни.  Ему  по  душе  была  деловая
обстановка, царившая в Ставке, нравилось, как четко отдаются и выполняются
распоряжения; он любил профессиональные разговоры в  офицерской  столовой,
простую жизнь среди природы. Это напоминало государю его молодость,  когда
его, тогда юного офицера, больше всего заботило одно: как бы не проспать и
не опоздать к утреннему  построению.  К  тому  же,  здесь  он  отдыхал  от
государственных забот и министров. Хотя государь  всей  душой  был  предан
жене и детям, такие поездки заставляли его забыть оторванный  от  внешнего
мира, тесный, по существу, женский, мирок Царского Села.
     Во время визитов в  Ставку  император  старался  никаким  образом  не
ущемить права великого князя. Сидя  рядом  с  главнокомандующим  во  время
утренних совещаний, царь  играл  роль  почетного  гостя.  Оба  выслушивали
доклады о боевых действиях, происходивших  накануне,  оба  склонялись  над
простынями карт Польши, Восточной Пруссии  и  Галиции,  изучая  красные  и
синие линии,  обозначающие  позиции  противоборствующих  армий.  Но  когда
следовало  отдать   приказ,   царь   умолкал,   предоставляя   возможность
действовать великому князю.
     Во время одного из таких приездов, когда  император  чувствовал  себя
раскрепощенным, генерал Хенбери-Вильямс впервые встретил его."В 2.30  меня
вызвали к императору, - писал он. - Возле двери царского вагона я встретил
двух громадного роста лейб-казаков... На императоре была простая армейская
гимнастерка, синие бриджи и высокие сапоги. Он стоял за  конторкой.  После
того, как я отдал ему честь, царь подошел ко мне и тепло пожал руку. Я был
поражен его удивительным внешним сходством с нашим монархом и его  манерой
улыбаться. При  этом  лицо  осветилось,  словно  оно  испытывает  истинное
удовольствие от встречи со мной. Он прежде всего  осведомился  о  здоровье
нашего короля, королевы и королевской семьи... Николая  II  я  представлял
себе   грустным,   озабоченным   монархом,    согбенным    под    бременем
государственных и иных  забот.  Увидел  же  перед  собой  светлое,  умное,
счастливое лицо, лицо человека, не лишенного  юмора  и  проводящего  много
времени на открытом воздухе".
     Пища в Ставке была простой и обильной: разного рода закуски, ростбиф,
йоркширский пудинг, водка  и  вина.  Водка,  по  словам  Хенбери-Вильямса,
прошлась по его пищеводу "точно факельное шествие". За столом в  окружении
офицеров, к которым он относился, как к своим сослуживцам,  император  вел
себя  непринужденно,  не  то  что  среди  придворных,  где  его  связывали
всяческие условности. Однажды он дал свой анализ различий между Россией  и
Соединенными Штатами:
     "Сегодня  за  обедом  Е.И.В.  [его  императорское  величество]  завел
разговор об империях и республиках, - писал английский генерал. -  Смолоду
он считал, что на  него  возложена  огромная  ответственность,  и  народы,
которыми он правил, столь многочисленны и  настолько  отличаются  друг  от
друга расой и темпераментом, настолько непохожи  на  западных  европейцев,
что без императора им не  обойтись.  Первая  же  его  поездка  на  Кавказ,
произведшая на него неизгладимое впечатление, укрепила его в этом мнении.
     Соединенные Штаты, указал царь, совсем  другая  страна,  и  параллели
между двумя государствами неуместны. Что же касается России, то, благодаря
множеству проблем и сложностей, существующих здесь, воображению,  горячему
религиозному чувству, привычкам и обычаям, монархия  -  для  нее  насущная
необходимость. Так, по его мнению, будет продолжаться  еще  долгое  время.
Разумеется, некоторая децентрализация власти неизбежна, но решающее  слово
должно оставаться за  монархом.  Полномочия  Государственной  Думы  должны
укрепляться постепенно из-за сложности распространения  образования  среди
широких масс подданных".
     Что касается  личной  роли  самодержца,  то,  признался  Николай  II,
отдавая какое-то приказание, он  не  был  уверен  в  том,  что  оно  будет
выполнено.  Зачастую,  видя,  что  какое-то  его  распоряжение   выполнено
недобросовестно, он замечал, обращаясь к британскому атташе: "Видите,  что
значит быть самодержцем".
     Живя в Ставке,  царь  любил  совершать  продолжительные  прогулки  по
проселочным дорогам, предварительно обследованными казачьими разъездами. В
теплую погоду катался на гребной лодке  по  Днепру.  Иногда  приглашал  на
лодочные состязания других офицеров. Император любил выигрывать гонки,  но
выбирал себе лишь достойных соперников.
     В ноябре 1914 года император, покинув  Ставку,  отправился  на  Южный
Кавказ, где русские войска сражались с турками.
     "Мы едем по живописному краю... с красивыми, высокими горами по  одну
сторону и степями -  по  другую...  На  каждой  станции  платформы  набиты
народом, особенно  детьми;  их  целые  тысячи...  Мы  катим  вдоль  берега
Каспийского моря; глаза отдыхают глядеть на голубую даль:  она  напоминала
мне наше Черное море... Невдалеке горы, чудесно освещенные  солнцем..."  -
Проезжая по Кубани, государь восхищался ее людьми и их богатыми фруктовыми
садами."Великолепен и богат этот край казаков. Пропасть  фруктовых  садов.
Они  начинают  богатеть,  а,  главное,  непостижимо  чудовищное  множество
крохотных детей-младенцев. Все будущие  подданные.  Все  это  преисполняет
меня радости и веры в Божье милосердие; я должен с доверием и спокойствием
ожидать того, что припасено для России", - писал он императрице.
     Во время поездок, когда он  был  лишен  возможности  размяться,  царь
разрешал проблему тем, что занимался на спортивных снарядах, установленных
в вагоне. Он писал, что трапеция оказалась очень практичной и удобной.  Он
подтягивался на ней по нескольку раз перед трапезой. По его словам,  такой
снаряд - превосходное устройство, удобное для железнодорожных путешествий,
позволяющее полировать кровь и  встряхнуть  весь  организм.  Забавное  это
зрелище: пока царский поезд мчался  мимо  запыленных  селений  и  станций,
запруженных любопытствующими  верноподданными,  царь-батюшка,  зацепившись
ногами за перекладину, раскачивался на своей трапеции.
     Осенью 1915 года царь привез в Ставку одиннадцатилетнего  наследника.
Решение это было необычным - не только из-за юного возраста цесаревича, но
и  по  причине  его  гемофилии.  Однако   решение   императора   не   было
скоропалительным, оно было давно обдуманным и мудрым.
     Необходимо было во что бы то ни  стало  поднять  боевой  дух  русской
армии, понесшей тяжелый урон и отступавшей в продолжении всего  лета.  Сам
император неоднократно  посещал  войска,  и  появление  государя,  символа
Святой Руси, повсюду  вызывало  огромный  энтузиазм.  Царь  надеялся,  что
появление рядом с ним наследника еще больше поднимет слабеющий боевой  дух
солдат.
     Главное, император думал о далеком будущем, когда престол займет  его
сын.  До  сих  пор  воспитание  отличалось  от  того,  которое  необходимо
наследнику престола. Цесаревич жил в уединенном мирке, населенном, главным
образом, любящими его женщинами.
     Привезя сына из душной атмосферы дворца в Ставку,  где  его  окружали
бородатые,  пахнущие  кожей  портупей   военные,   император   рассчитывал
расширить кругозор будущего монарха.
     Большого труда стоило императрице отпустить сына с  отцом.  Ведь  всю
жизнь ребенок  был  у  нее  на  глазах;  если  же  ему  порой  приходилось
отсутствовать, мать воображала себе невесть что. Во время поездок в Ставку
наследника сопровождали, как обычно, доктора Федоров и Деревенко,  учитель
французского языка Жильяр и телохранители  Деревенко  и  Нагорный.  Однако
риск был велик, и  императрица  это  хорошо  понимала.  Во  время  поездки
ребенок мог споткнуться и упасть в коридоре. Трясясь в моторе по грунтовым
дорогам, передвигаясь в  зоне  действия  германских  аэропланов,  совершая
длительные переходы, выстаивая по несколько часов во время  смотра  войск,
он вынужден был переносить такие перегрузки, какие не позволил бы испытать
пациенту-гемофилику ни один  врач.  В  письмах  императрицы  царю  сквозит
тревога за сына: "Позаботься о том, чтобы Маленький  Алексей  не  уставал,
лазая  по  ступенькам.  Он  может  совершать  продолжительные  прогулки...
Маленький любит копаться в земле и работать, он такой сильный и  забывает,
что ему нужно быть осторожным... Позаботься о руке Бэби, не  разрешай  ему
бегать по поезду, чтобы он не повредил себе руки... Прежде чем ты  придешь
к решению, поговори с мсье Жильяром, он такой толковый и  все  так  хорошо
знает о Бэби." Каждый вечер, в девять часов,  императрица  шла  в  комнату
сына и словно бы вместе с ним молилась. Опустившись на колени, она просила
Господа вернуть ей сына живым и невредимым.
     Однажды, когда Жильяр вернулся в  Царское  Село,  оставив  ученика  в
Ставке, государыня объяснила наставнику причину, по которой она  отпустила
сына с государем.
     "После обеда мы вышли на террасу, - писал учитель наследника.  -  Был
чудный, тихий, теплый вечер. Ее Величество прилегла на кушетку, она и  две
ее дочери вязали шерстяные изделия для солдат. Другие две  Великих  Княжны
шили.  Главным  предметом  нашего  разговора  был,  естественно,   Алексей
Николаевич, о котором  они  хотели  знать  все  мельчайшие  подробности...
Императрица с удивившей меня откровенностью сказала,  что  Государь  много
страдал всю свою жизнь от природной  застенчивости  и  от  того,  что  его
слишком долго держали вдали  от  дел,  вследствие  чего,  после  внезапной
кончины Александра III, он чувствовал себя очень  плохо  подготовленным  к
обязанностям монарха. Вот почему он дал себе обещание,  прежде  всего,  не
повторять тех же ошибок в воспитании своего сына".
     Скрепя сердце,  императрица  согласилась  с  супругом.  Да  и  самому
цесаревичу не терпелось вырваться  из  Александровского  дворца.  Вот  уже
много  месяцев  самое  большое  удовольствие  он  получал  от  поездок  на
"моторе", удаляясь верст на двадцать от Царского Села. "Мы выезжали тотчас
после завтрака, -  вспоминал  Жильяр,  -  часто  останавливаясь  у  въезда
встречных  деревень,  чтобы  смотреть,  как  работают  крестьяне.  Алексей
Николаевич любил их  расспрашивать;  они  отвечали  ему  со  свойственными
русскому мужику добродушием и простотой, совершенно не подозревая,  с  кем
они  разговаривали.  Железные  дороги  в   пригородах   Петрограда   также
привлекали внимание  Алексея  Николаевича.  Он  очень  живо  интересовался
движением на маленьких станциях, которые мы проезжали, работами по ремонту
путей,  мостов  и  т.д.  Дворцовая  полиция  забеспокоилась  насчет   этих
прогулок, которые происходили вне района ее охраны... Каждый день, выезжая
из парка, мы неизбежно видели автомобиль, который  несся  вслед  за  нами.
Одним из наибольших удовольствий Алексея Николаевича  было  заставить  его
потерять наш след".
     Для живого,  умного  одиннадцатилетнего  мальчика  поездка  в  Ставку
означала редкостное  приключение.  Однажды  октябрьским  утром  1915  года
цесаревич, одетый в солдатскую форму, полный радостных ожиданий, поцеловал
мать и поднялся в вагон царского поезда. Не  успев  добраться  до  Ставки,
Алексей Николаевич впервые присутствовал на смотру  войск,  отправляющихся
на фронт. "В Режице... Государь сделал смотр войскам, отведенным с фронта...
Алексей Николаевич шаг за шагом следовал за отцом, слушая со странным
интересом рассказы этих людей, которые столько раз видели близость смерти,
- писал швейцарец. - Его обычно выразительное и подвижное лицо было  полно
напряжения от усилия, которое он делал,  чтобы  не  пропустить  ни  одного
слова из того,  что  они  рассказывали.  Присутствие  Наследника  рядом  с
Государем возбуждало интерес в солдатах, и когда он отошел,  слышно  было,
как  они  шепотом  обменивались  впечатлениями  о  его  возрасте,   росте,
выражении лица и т.д. Но больше всего их поразило,  что  Цесаревич  был  в
простой солдатской форме, ничем не отличавшейся  от  той,  которую  носила
команда солдатских детей".
     После побед, одержанных германскими войсками летом 1915 года,  Ставку
пришлось перевести  из  Барановичей  в  находившейся  в  верховьях  Днепра
Могилев. Из поездов  штаб  перебрался  в  особняк  губернатора  -  здание,
возвышавшееся на вершине холма над излучиной реки.  Поскольку  в  особняке
было тесно, Николай II оставил за собой всего  две  комнаты  -  спальню  и
кабинет. Вторую койку, для сына, он поставил к себе в спальню.
     6 октября 1915 г. Николай II писал жене из  Могилева:  "Ужасно  уютно
спать друг возле друга; я молюсь с ним каждый вечер... он  слишком  быстро
читаем молитвы, и его трудно остановить... Я читал  ему  все  твои  письма
вслух. Он слушает, лежа в постели и целует твою подпись... Он спит  крепко
и любит спать с открытым окном... Шум на улице его не  беспокоит...  Вчера
вечером, когда Алексей был уже в постели, разразилась гроза, где-то  рядом
с городом ударила молния,  шел  сильный  дождь,  после  чего  воздух  стал
чудесный и посвежело. Мы спали с открытым окном,  что  он  очень  одобрил.
Слава Богу, он загорел и выглядит здоровым... Утром он  просыпается  рано,
между 7 и 8, садится в постели и начинает тихонько беседовать со  мной.  Я
отвечаю ему спросонок, он ложится  и  лежит  спокойно,  пока  не  приходят
разбудить меня".
     Отца и сына, оказавшихся на  краткий  период  в  этой  великой  войне
вдвоем, соединяла  нежная  привязанность.  Комната,  в  которой  они  жили
вместе, стала для них тихой гаванью, защищавшей их от разыгравшейся  бури.
"Он вносит столько света  и  оживления  в  мою  здешнюю  жизнь",  -  писал
император супруге.
     Каждое утро цесаревич вместе с Жильяром  готовил  на  веранде  уроки.
После занятий развлекался в саду с игрушечным ружьем. "Он всегда  носит  с
собой свое маленькое ружье и  часами  ходит  по  определенной  дорожке,  -
сообщал жене царь. - Я отправился  в  садик,  где  Алексей  маршировал,  а
Деревянко шел по другой  дорожке  и  насвистывал...  Левая  ручка  Алексея
немножко болит - оттого, что вчера он работал в песке на берегу  реки,  но
он не обращает на это внимание и очень весел. После завтрака он  всегда  с
полчаса отдыхает, а мсье Жильяр читает ему, пока  я  пишу.  За  столом  он
сидит слева от меня... Алексей любит подразнить Георгия. Удивительно,  как
мало застенчив он стал! Он всегда следует со мною, когда  я  здороваюсь  с
господами".
     Пополудни они отправлялись на прогулку в автомобиле в лес  или  берег
реки, где они разводили костер, а  император  прохаживался  поблизости.  В
жаркие летние дни они купались в Днепре:  "Он  плещется  возле  берега,  я
купаюсь рядом". Однажды они отыскали очень красивое место, где был  мягкий
песок, на котором играл счастливый ребенок. "Песок был белый и мягкий, как
на берегу моря. Бэби  носился  с  криками.  Федоров  разрешил  ему  ходить
босиком. Естественно,  он  был  в  восторге".  Иногда  у  него  появлялись
товарищи. "Писал ли тебе Алексей, как крестьянские дети играли  с  ним  во
всевозможные игры?".
     Обедали в Могилеве в столовой губернаторского особняка или  же,  если
погода была теплой, в большой зеленой палатке,  натянутой  в  саду.  Кроме
штабных офицеров за столом постоянно находился кто-нибудь из приехавших  с
фронта полковников и генералов..." "Я приглашаю их  к  завтраку  и  обеду.
Могилев  напоминает  огромную  гостиницу,  через  которую  проходят  толпы
народа". Наследник с наслаждением погружался в эту суматоху.  "Он  Алексей
сидит слева от меня и ведет себя прилично, но иногда  становится  необычно
веселым и шумным, в особенности, когда я беседую с остальными в  гостиной.
В любом случае, им это доставляет удовольствие и вызывает улыбку".
     Особенно  цесаревич  сдружился  с  иностранцами  -  военными   атташе
Великобритании, Франции, Италии, Сербии, Бельгии и Японии.  Вскоре  и  они
привязались  к  живому,  подвижному  мальчику.  "Я  рассчитывал  встретить
слабенького и не слишком подвижного ребенка, - вспоминал  Хенбери-Вильямс,
который стал одним из самых больших приятелей цесаревича. - Между  тем,  в
те периоды, когда он был здоров, цесаревич был столь же весел и проказлив,
как и любой из его сверстников... Он носил защитную форму, русские сапоги,
очень гордился своим званием рядового, имел превосходные манеры и грамотно
и бегло говорил на нескольких языках.
     Со временем он к нам привык, стал относиться к нам, как  к  старинным
знакомым... и  нередко  забавлял  нас.  Так  повелось,  что  он  постоянно
проверял, все ли пуговицы на  моем  мундире  застегнуты.  Я,  естественно,
оставлял пару пуговиц незастегнутыми. Он  тотчас  останавливался,  сообщал
мне, что я "снова неопрятен" и, вздохнув при виде подобной неаккуратности,
принимался наводить порядок".
     Освоившись со всеми, Алексей принимался шалить. "Пока остальные гости
занимались  закуской,  -  продолжал  британский  генерал,   -   начинались
всевозможные игры, подчас чересчур шумные, оканчивавшиеся игрой в  мяч,  в
качестве которого использовалось все, что  попадет  под  руку.  Британский
генерал,  довольно  дородный  господин,   ставший   любимцем   наследника,
называвшего его  папашей  де  Рике,  был  очень  удобной  мишенью.  Добрый
воспитатель не  знал,  что  и  делать  с  мальчиком,  пока  не  вмешивался
император. Но ребенок успевал  спрятаться  за  портьеры.  После  этого,  с
лукавым блеском в глазах, выбирался  из  укрытия  и  чинно  направлялся  к
столу. И снова начинались шалости: он принимался катать хлебные  шарики  и
обстреливать гостей, подвергая опасности царскую посуду и рюмки.  Если  же
рядом садился незнакомец, мальчик становился  олицетворением  учтивости  и
обаяния, унаследованными от отца, заводил непринужденную беседу и  задавал
дельные  вопросы.  Но  едва  мы  выходили  из  столовой  в  коридор,  игры
продолжались вновь, становясь подчас настолько шумными, что императору или
наставнику приходилось уводить мальчика прочь".
     Нередко развлечения продолжались и после завтрака: "Некоторых из  нас
он уводил из палатки,  где  мы  завтракали,  в  сад  к  круглому  фонтану,
украшенному головками  дельфинов  с  двумя  отверстиями  вместо  глаз.  Мы
забавлялись тем, что, заткнув отверстия пальцами, неожиданно  их  убирали.
Кончилось тем, что я окатил императора и его сына с головы до ног,  а  они
отплатили мне той же монетой. Всем пришлось пойти переодеваться, хохоча до
слез". Предвидя, что императрица может не одобрить  столь  грубые  забавы,
царь  оправдывался:  "Пишу,  вернувшись  из  сада  с  мокрыми  рукавами  и
сапогами: Алексей обрызгал нас у фонтана. Это его  любимое  развлечение...
То и дело слышен его звонкий смех. Я присматриваю  за  ним,  чтобы  он  не
слишком разошелся".
     В конце октября, решив показать цесаревичу, что война - не  забава  с
игрушечными крепостями и оловянными солдатиками,  император  взял  сына  с
собой в месячную поездку по прифронтовой полосе. Неподалеку от Ровно,  где
помещался генерал Брусилов со своим штабом, "мы увидели длинные серые ряды
войск, - писал Жильяр. - Государь с Цесаревичем  прошел  пешком  по  всему
фронту, затем части прошли одна за другой  перед  ним.  Вслед  за  тем  он
вручил георгиевские кресты." Когда окончилась эта церемония, уже наступила
ночь.  Узнав,  что  неподалеку  находится  передовой  перевязочный  пункт,
Государь решил проехать туда. Это было небольшое здание, слабо  освещенное
красным светом факелов.  Государь,  сопутствуемый  Алексеем  Николаевичем,
подходил ко всем раненым и  с  большой  добротой  с  ними  беседовал.  Его
внезапное  посещение  так  близко  от  линии  фронта  вызвало   изумление,
выражавшееся на всех лицах...  Алексей  Николаевич  стоял  немного  позади
своего  отца,  глубоко  потрясенный  стонами,   которые   он   слышал,   и
страданиями, которые  угадывал  вокруг  себя".  Несколько  дней  спустя  в
Тирасполе Государь сделал смотры  частям  войск  генерала  Щербачева.  "По
окончании смотра, - свидетельствует  Жильяр,  -  через  командиров  полков
приказал, чтобы все, кто находился в  рядах  с  начала  компании,  подняли
руку... Только несколько рук поднялось  над  этой  тысячной  толпой;  были
целые роты, в которых никто не шевельнулся... Этот случай  произвел  очень
глубокое впечатление на Алексея Николаевича".
     Куда бы они с отцом не ездили, цесаревич пытался  удовлетворить  свое
любопытство. В Ревеле они с отцом побывали  на  борту  четырех  британских
субмарин, потопивших в Балтийском море несколько германских судов. Корпуса
и боевые рубки подводных лодок, покрытые ледяной  оболочкой,  сверкали  на
солнце, когда царь обходил строй, благодаря за службу матросов и офицеров.
Всем четырем командирам он пожаловал знаки ордена Св.Георгия.
     Царь писал императрице: "Мне так приятно было  побывать  на  борту  и
поговорить с английскими офицерами  и  матросами.  На  палубе  я  их  всех
благодарил и некоторых наградил орденом за их  последние  подвиги  ("Принц
Альберт" и "Ундина"). Наши ужасно хвалят их, и они стали большими друзьями
- настоящими товарищами!"
     Алексея  Николаевича  чрезвычайно  заинтересовали  подводные   лодки.
Государь рассказывал супруге: "Алексей лазил всюду и забирался  во  всякую
дыру,  в  которую  только  можно  было,  -  я  даже  подслушал,   как   он
непринужденно беседовал с одним лейтенантом, спрашивая о разных предметах!"
К  восторгу  цесаревича,  в  тот  вечер  государь  пригласил  командиров
субмарин отобедать в царском поезде.
     23 ноября, пишет Жильяр, "в Подолии Государь делал  смотр  знаменитой
кавказской кавалерийской дивизии, полки которой вновь покрыли себя славой.
Среди них были кубанские и тверские казаки на высоких седлах,  с  длинными
тонкими пиками, в мохнатых папахах, придававшим им свирепый вид. Когда  мы
тронулись  в  обратный  путь,  эта  масса   кавалерии   вдруг   двинулась,
развернулась по обе стороны  дороги  и  понеслась  галопом,  взбираясь  на
возвышенности, спускаясь по круче оврагов, перескакивая через препятствия,
и проводила нас до вокзала стремительной лавиной, в которой люди и  лошади
сталкивались, падали наземь. Воздух оглашался  дикими  криками  кавказских
горцев. Зрелище было одновременно величественное и страшное".
     Отец и сын побывали не только в частях,  но  посетили  также  города,
фабрики, верфи и больницы. В Одессе, писал император: "на улице  толпились
молодые солдаты, кадеты, ученики военных школ и народ - это так напоминало
мне весеннее пребывание там. Но теперь около меня было наше Сокровище.  Он
сидел с серьезным лицом, все время отдавая честь.  Сквозь  гомон  толпы  и
крики "ура" мне удавалось уловить женские голоса;  кричавшие:  "Наследник,
ангел, красавчик!" Страшно трогательно! Он также слышал это и улыбался им."
Однажды, вспоминал царь, когда поезд остановился в  предместьях  города,
"котенок Алексея убежал и спрятался под штабелем досок. Мы надели шинели и
отправились на его поиски. Нагорный, светя фонарем, тотчас его  нашел,  но
проказник никак не хотел вылезать. Он не хотел слушаться Алексея.  Наконец
мы схватили котенка за заднюю лапку и  вытащили  его  через  узкую  щель".
Вернувшись в Ставку  после  месячной  поездки  на  поезде,  царь  радостно
сообщал супруге: "Алексей великолепно выдержал  нагрузку.  Лишь  иногда  у
него возникало небольшое кровотечение из носа".
     Императрица, видно, не в силах примириться с тем, что  супруг  и  сын
попали в "мужской монастырь", время от времени приезжала в Ставку вместе с
дочерьми, иногда приглашая с собой и А.А.Вырубову. Жили они в  поезде.  По
утрам, когда царь работал,  императрица  сидела  на  берегу  реки  или  же
посещала семьи крестьян и железнодорожников. В полдень за дамами приезжали
штабные автомобили, чтобы  доставить  их  в  дом  губернатора  ко  второму
завтраку. К концу дня, пока  августейшее  семейство  совершало  совместные
прогулки,  автомобили  возвращались  к  царскому  поезду   за   прислугой,
парадными платьями и драгоценностями,  которые  следовало  иметь  к  обеду
императрице и ее дочерям. В доме, где жили одни мужчины, дамам  с  большим
трудом удавалось найти уголок, где можно было переодеться.
     Увидев императрицу во время обеда, Хенбери-Вильямс  нашел,  что  "она
гораздо общительнее, чем он ожидал.  Она  призналась,  что  очень  робела,
придя в комнату, где  собрались  главы  союзных  военных  миссий  и  целое
созвездие русских офицеров. Когда она услышала смех по  какому-то  поводу,
лицо ее посветлело, и беседа полилась рекой. Удивительно, как мало  нужно,
чтобы развеселить ее. Она так  гордится  Россией  и  так  страстно  желает
победы союзников... Война для нее ужаснее, чем для многих других.  Но,  по
словам императрицы, она видит в ней "выход из мрака  к  свету  победы.  Мы
должны победить".
     Пока цесаревич находился в Ставке, заботы об его здоровье  лежали  на
плечах государя. В своих письмах он подробно рассказывал  жене  обо  всем,
что с ним происходило. В конце  ноября  1915  года  он  писал:  "Когда  мы
вечером прибыли сюда в поезде, то Бэби дурил, делал  вид,  что  падает  со
стула, и ушиб себе левую руку (под мышкой), потом у  него  не  болело,  но
зато распухло. И вот, первую ночь здесь он спал  очень  беспокойно,  то  и
дело садился в постели, стонал, звал тебя и разговаривал  со  мной.  Через
несколько минут засыпал, - это повторялось каждый час до 4-х ч.  Вчерашний
день он провел в постели. Я всем объяснил, что он просто плохо спал,  и  я
тоже, - да это и было так. Слава Богу, нынче все прошло, - только он очень
бледен, и было маленькое кровотечение из носу. В остальном  он  совершенно
такой, как всегда, и мы вместе гуляли в садике".
     Год спустя, в июле 1916 года,  Николай  Александровач  писал:  "Нынче
утром, когда мы еще лежали в постели, Алексей показал мне, что у  него  не
сгибается в локте рука; затем измерил температуру и заявил, что собирается
весь день пролежать в постели". В ноябре того же года царь  сообщал  жене:
"Маленький растянул вену в верхней части правой ноги... Ночью он то и дело
просыпался и стонал во сне". На следующий день была сделана такая  запись:
"Нога Бэби время от времени болит, и большую часть ночи он не спит.  Когда
я ложусь спать, он старается не стонать".
     Хотя создавалась ситуация, не имевшая прецедента  в  истории  войн  и
монархии - император, главнокомандующий самой многочисленной в мире  армии
ночами сидел у постели  больного  сына  -  Николай  Александрович  избегал
разговоров о болезни наследника. "Царь редко заводит разговор  о  здоровье
цесаревича, - писал Хенбери-Вильямс. - Полагаю, он понимает, что  здоровье
ребенка никогда не будет удовлетворительным  и,  несомненно,  задумывается
над тем, что произойдет если сын унаследует его престол. Во всяком случае,
он делает все,  что  в  его  силах,  чтобы  подготовить  сына  к  царскому
служению, которое окажется  для  него  очень  тяжелой  задачей.  Император
желает, чтобы сын смог путешествовать, дабы увидеть свет  и  почерпнуть  в
этих путешествиях по зарубежным странам сведения, которые могут  оказаться
полезными у него в стране, несмотря на огромные  трудности,  свойственные,
по его словам, огромной этой Европе".
     Все в основном шло хорошо, недуг находился под контролем, и император
испытывал обманчивое чувство покоя и уверенности. Но болезнь эта  коварна.
Она только и поджидает случай, чтобы нанести удар из-за  угла.  В  декабре
1915 года у цесаревича началось сильное кровотечение. Со  времени  травмы,
полученной в Спале, оно было самым серьезным. Именно  таких  кровоизлияний
пуще всего страшилась императрица.
     Государь ехал с сыном  в  Галицию  с  целью  дать  смотр  гвардейским
полкам. "Утром в день отъезда, 16 декабря, - вспоминал Жильяр, - у Алексея
Николаевича, который накануне простудился,  схватив  сильный  насморк,  от
чихания пошла носом кровь. Я уведомил об этом профессора Федорова, но тому
не удалось окончательно остановить кровотечение...  Ночью  мальчику  стало
хуже. Поднялась температура, он слабел.  В  три  часа  утра  встревоженный
профессор Федоров решил разбудить Государя и  попросить  его  вернуться  в
Могилев, где он смог бы лечить его в более благоприятных условиях.
     На следующее утро мы уже ехали назад, в Ставку, но состояние  ребенка
было столь  опасным,  что  решено  было  отвезти  его  в  Царское...  Силы
оставляли больного. Пришлось  несколько  раз  останавливать  поезд,  чтобы
сменить ватные пробки в нос. Алексея Николаевича в постели поддерживал его
матрос Нагорный, так как его нельзя было оставлять  в  совершенно  лежачем
положении. Дважды делались обмороки, и я думал, что это конец".
     Во  время  этого  кризиса   Анна   Вырубова   находилась   вместе   с
императрицей. Она вспоминала:
     "В 1915 году, когда Государь  выехал  во  главе  армии,  он  уехал  в
Ставку, взяв Алексея Николаевича с собой. В  расстоянии  нескольких  часов
пути от Царского Села у Алексея Николаевича началось кровоизлияние  носом.
Доктор Деревенко, который постоянно его сопровождал,  старался  остановить
кровь, но ничего не помогало, и положение становилось  настолько  грозным,
что Деревенко решился просить Государя  вернуть  поезд  обратно,  так  как
Алексей  Николаевич  истекает  кровью.  Какие  мучительные  часы   провела
Императрица, ожидая их возвращения, так как подобного кровоизлияния больше
всего опасалась. С огромными предосторожностями перенесли его из поезда. Я
видела его, когда он лежал в детской: маленькое восковое лицо,  в  ноздрях
окровавленная вата. Профессор Федоров и доктор  Деревенко  возились  около
него, но  кровь  не  унималась...  Императрица  стояла  на  коленях  около
кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Дома я получила от нее
записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича.
     Распутин  приехал  во  дворец  и  с  родителями  прошел   к   Алексею
Николаевичу.  По  их  рассказам,  он,  подойдя  к   кровати,   перекрестил
Наследника, сказав родителям,  что  серьезного  ничего  нет  и  им  нечего
беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение  прекратилось.  Государь  на
следующий день уехал в Ставку. Доктора говорили,  что  они  совершенно  не
понимают, как это произошло".
     В своем рассказе  Жильяр  отдает  должное  стараниям  врачей,  но  не
оспаривает утверждения А.Вырубовой, будто императрица была  убеждена,  что
не кто иной, как Распутин спас ее сына. "Наконец  мы  приехали  в  Царское
Село. Было одиннадцать часов. Терзаемая  тревогой,  государыня  стояла  на
платформе  вместе  с  четырьмя  великими  княжнами.  Больного  ребенка   с
величайшими  предосторожностями  отнесли  во  дворец.  Врачам   наконец-то
удалось прижечь шрам, образовавшийся в том месте, где  лопнул  кровеносный
сосуд. И снова императрица  объяснила  улучшение  здоровья  сына  молитвам
Распутина  и  была   убеждена,   что   мальчик   остался   жив   благодаря
заступничеству старца".
     Николай II, скрепя сердце, оставивший сына снова в дамском  обществе,
вернулся на фронт. Из Галиции, где государь дал смотр гвардейским  частям,
он писал жене: "Они не проходили маршем из-за густой, вязкой грязи,  а  то
потеряли  бы  сапоги  у  меня  на  глазах...  Уже  начинало  смеркаться...
Посередине огромной площади был отслужен благодарственный молебен.  Сев  в
автомобиль, я попрощался с войсками и услышал в  ответ  раздававшийся  над
полем грозный рев... В тот день я дал смотр 84 000 одних лишь гвардейцев и
пригласил к  себе  на  обед  в  поезд  105  полковых  командиров...  Скажи
Маленькому, что я ужасно соскучился по нему".
     В Могилеве в доме губернатора обстановка изменилась. Разговоры  стали
сухими и официальными. "Передай ему, - писал  царь  Александре  Федоровне,
что они [иностранцы] всегда закусывают в маленькой  комнате  и  вспоминают
его. Я тоже очень часто думаю о нем, особенно в саду по вечерам, и мне  не
достает чашки шоколада в его обществе".
     Восстанавливая здоровье, цесаревич оставался в Царском Селе, до конца
зимы. В каждом письме императрица сообщала супругу, как идут дела.  "Слава
Богу, твое сердце может быть спокойно насчет Алексея. Бэби встал  и  будет
завтракать у меня в комнате. Он  выглядит  очаровательно,  похудел,  глаза
стали больше... Надеюсь,  что  ты  найдешь  его  таким  же  кругленьким  и
розовым, как и  раньше...  Бэби  получил  прелестную  телеграмму  от  всех
иностранцев в Ставке, на память о маленькой комнате, в которой они  сидели
и болтали во время закуски".
     К февралю ребенок поправился в достаточной  мере,  чтобы  выходить  в
парк и играть в снежки. "Он [Алексей] подкрался сзади  к  младшей  сестре,
которая его не заметила и кинул  в  нее  огромный  снежный  ком,  -  писал
Жильяр. - Отец подозвал мальчика к себе  и  строго  ему  заметил:  "Стыдно
тебе, Алексей! Ты ведешь  себя  как  немец.  Нападать  сзади  на  человека
беззащитного - это гадко, подло. Предоставь это немцам!"
     В мае 1916 года,  полгода  спустя  после  этого  случая,  императрица
неохотно отпустила сына с отцом в Ставку. Цесаревич получил повышение:  из
рядового стал ефрейтором. "Он  очень  гордится  своими  нашивками  и  стал
проказливее, чем прежде,  -  писал  Хенбери-Вильямс.  -  За  завтраком  он
подвинул ко мне все чашки, тарелки  с  хлебом,  тосты,  меню  и  т.д.,  до
которых в состоянии  был  дотянуться,  а  потом  попросил  отца  сосчитать
количество предметов, скопившихся у меня".
     20 декабря 1916 года наследник отправился в Ставку в  последний  раз.
Через несколько дней ему следовало возвращаться на зиму в Царское Село. До
наступления весны революция низвергнет его родителя с трона. В  тот  вечер
генерал Хенбери-Вильямс получил из Англии известие о том, что его  старший
сын, воевавший во Франции, умер от ран. Генерал сидел один со своим  горем
в тесной, почти без мебели комнатушке, и тут потихоньку  открылась  дверь.
Вошел Алексей. "Папа велел мне посидеть  с  вами.  Он  подумал,  что  вам,
наверное, тяжело оставаться одному".



             22. "БЕДНЯГИ, ОНИ ГОТОВЫ ОТДАТЬ ЖИЗНЬ ЗА УЛЫБКУ"

     Перед третьей битвой, развернувшейся в первые недели войны,  поблекли
и победа французов на Марне, и разгром русских войск под  Танненбергом.  В
то время, когда кавалеристы Ранненкампфа  врывались  в  селения  Восточной
Пруссии, основное ядро  австро-венгерской  армии  численностью  в  миллион
штыков двинулось на север от Галиции. Задачей австрийского  генштаба  было
отрезать Польшу от России. Менее чем за три недели  русские  остановили  и
разбили  наголову   вторгшихся   австрийцев.   Были   разгромлены   четыре
австро-венгерских армии, двести тысяч солдат  взяты  в  плен.  Пал  Львов,
столица Галиции, и русская кавалерия, перейдя Карпаты, вышла на  дунайскую
равнину и устремилась к Будапешту и Вене. Охваченное  ужасом,  австрийское
правительство взмолилось о  помощи,  намекнув  Берлину,  что  иначе  может
заключить сепаратный мир с Россией.
     Германский генеральный штаб приказал Гинденбургу направить  союзникам
подкрепления.  Два  германских  корпуса,  дисциплинированные  в  Восточной
Пруссии, 14 сентября 1914 года повернули на юг; через два  дня  Гинденбург
отправил туда же еще два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию.  Но  и
этих сил, пожалуй, было бы недостаточно, если бы  русское  наступление  не
прекратилось. Распоряжение  на  этот  счет,  столь  обескуражившее  боевых
генералов, имевших возможность вывести Австро-Венгрию из войны, поступило...
из Парижа. 14 сентября 1914 года Палеолог получил  депешу  от  своего
правительства. "В ней мне давалась инструкция оказать давление на  русское
правительство с тем, чтобы оно активизировало наступление своих  армий  на
Германию, - писал он. - Мы опасаемся, что довольно легкие победы в Галиции
вскружили головы нашим союзникам, и они могут забыть о  германском  фронте
ради того, чтобы продолжать продвижение своих войск к Вене".  По  указанию
царя, шедшего навстречу пожеланиям французов, победоносные русские  войска
начали отход от Карпат. Две  из  четырех  русских  армий,  находившихся  в
Галиции,  были  переброшены  на  север,   чтобы   начать   безрезультатное
наступление на Силезию. Снова Россия сделала великодушный жест, который ей
дорого обошелся, чтобы выручить оказавшегося в трудном положении союзника.
Решение это  противоречило  здравому  смыслу.  Недаром  русская  пословица
гласит: "За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь".  Возможность
разбить наголову Австро-Венгрию в самом начале войны была упущена.
     В первых же боях русские убедились, что  по  своим  боевым  качествам
австрийцы значительно уступают германцам. Воевать с австрийцами стало  для
русских офицеров чуть ли не  зазорным  занятием.  Нокс  убедился  в  этом,
расспросив двадцать  выпускников  артиллерийских  юнкерских  училищ:  "Эти
бедные мальчики так и рвались в бой и, по  их  признанию,  опасались  лишь
одного, как бы до конца войны им не пришлось сражаться с австрийцами,  так
и не нанеся ни одного удара по прусакам".
     Русские убедились еще и в том, что натиска и храбрости  недостаточно.
Выставив вперед пики и размахивая шашками и палашами, русские  кавалеристы
смело  вступали  в  противоборство  с  прусскими  уланами  и  австрийскими
гусарами. Повинуясь приказам  офицеров,  пехотинцы  отважно  бросались  на
врага, пуская в ход свои грозные четырехгранные штыки. Но когда  противник
имел преимущество в артиллерии и пулеметах,  цепи  русских  солдат  падали
точно скошенная пшеница. К концу 1914  года,  спустя  всего  пять  месяцев
после начала войны, убитыми, ранеными и пленными русские потеряли  миллион
человек - четверть личного состава армии.
     Особенно высоки были потери среди офицеров. В отличие от германских и
австрийских офицеров, принимавших разумные меры предосторожности, россияне
считали трусостью прятаться от врага. Идя в атаку под  смертоносным  огнем
противника,   русские   офицеры   приказывали    солдатам    передвигаться
по-пластунски, а сами шли под пулями во весь рост. Из семидесяти  офицеров
прославленного лейб-гвардии Преображенского полка были убиты сорок восемь;
в 18-й дивизии из трехсот семидесяти офицеров уцелело  всего  сорок.  "Эти
люди играют в войну". - грустно заметил Нокс.
     Чтобы восполнить потери, три тысячи  юнкеров,  которым  досрочно  был
присвоен офицерский чин, отправили  на  фронт.  Полторы  тысячи  студентов
университетов,  прежде  освобождавшихся  от  воинской   повинности,   были
направлены на четырехмесячные курсы,  где  они  получали  чин  прапорщика.
Приходилось охлаждать горячие головы готовых лезть на рожон юных офицеров.
"Запомните то, что я вам скажу, - заявил император 1  октября  1914  года,
обращаясь к роте юнкеров,  произведенных  в  офицеры.  -  Я  нисколько  не
сомневаюсь в вашем мужестве и храбрости, но мне нужна ваша жизнь, так  как
бесполезные  потери  в  составе  офицерского  корпуса  могут  привести   к
серьезным последствиям. Я уверен, что каждый  из  вас  готов  пожертвовать
собой, когда нужно, но делайте это лишь при крайней  необходимости.  Иными
словами, прошу вас, берегите себя".
     Несмотря на большие потери, в  начале  войны  русские  вели  себя  по
отношению к противнику по-рыцарски. Взятых в плен неприятельских  офицеров
не допрашивали, считая недостойным заставлять их давать сведения  о  своих
товарищах. Со временем беспощадность немцев заставит великодушных  русских
изменить  свои  воззрения.  Один  раненый  германский   офицер,   которого
подобрали на поле боя, достав из кармана револьвер, застрелил  несших  его
санитаров. Позднее царь писал: "На тех  участках  фронта,  где  неприятель
применяет разрывные пули, мы пленных не берем".
     Вера в Бога -  вот  что  в  значительной  степени  усиливало  мощь  и
стойкость  русских  воинов.  Огромное  впечатление  произвело   на   Нокса
бесхитростность и искреннее религиозное чувство, свойственное всем русским
бойцам, независимо от чина. В блиндаже близ линии фронта  он  однажды  был
свидетелем такого эпизода. Русский генерал  обсуждал  с  группой  офицеров
вопросы тактики. "И затем, - вспоминает Нокс, - генерал  простодушно,  без
обиняков добавил: "Не следует забывать о силе молитвы.  С  молитвой  можно
сделать все. "Этот резкий переход  от  технических  деталей  к  простым  и
наивным истинам показался мне нелепым  и  неуместным,  но  собравшимися  в
тесной землянке  офицерами  с  сосредоточенными,  бородатыми  лицами,  был
воспринят  вполне  естественно.  Эта  неистребимая  вера  в  Бога  придает
русскому воинству особую силу".
     Нокс  видел  полк  ветеранов,  выстроившихся  для  смотра.   "Генерал
поблагодарил всех от имени императора и родины за  их  доблестную  службу.
Это  было  трогательное  зрелище  -   видеть,   как   взволновали   бойцов
незатейливые  слова  похвалы.  Время  от  времени  он  наклонялся,   чтобы
потрепать то одного, то другого под подбородком. "Бедняги, - произнес  он,
когда мы отъехали. - Они готовы жизнь отдать за улыбку".
     Какие чудеса может творить религиозное чувство, можно было  наблюдать
на всех фронтах. В канун Пасхи 1916 года немцы предприняли  наступление  в
районе Прибалтики. В  пять  часов  утра  германская  артиллерия  принялась
утюжить русские траншеи, вырытые в болотистой  почве.  Одновременно  немцы
начали газовую атаку.  Не  имевшие  ни  противогазов,  ни  касок,  русские
выстояли. Каждый час  пруссаки  прекращали  обстрел  с  целью  установить,
насколько он оказался эффективным, и всякий  раз  русские  отвечали  огнем
стрелкового  оружия.  Через  пять  часов  канонады  в  каждом  из  русских
батальонов, начале насчитывавших по пятьсот штыков, осталось от  девяноста
до ста бойцов.  Когда  в  наступление  пошла  германская  пехота,  русские
ударили в штыки. За весь день русские отступили лишь на  два  километра  с
небольшим. А ночью со стороны русских позиций  доносились  сотни  голосов,
которые пели непобедимое: "Христос воскресе  из  мертвых,  смертию  смерть
поправ и сущим во гробех живот даровав".
     Несмотря на огромные потери, понесенные минувшей осенью, весной  1915
года русская армия вновь была готова к сражениям. Численность ее,  упавшая
к декабрю 1914 года до 2 000 000 человек, с прибытием на фронт  пополнений
увеличилась до 4 200  000.  В  марте  русские  возобновили  наступление  в
Галиции, которое увенчалось блестящей победой.  19  марта  пал  Перемышль,
самая неприступная во всей Австро-Венгрии крепость. Было захвачено 120 000
пленных и 900 орудий. "Запыхавшись,  ко  мне  в  вагон  прибежал  Николаша
[великий князь Николай Николаевич] и сообщил  мне  эту  новость,  -  писал
царь.  -  В  храме  на  молебен  собрались  офицеры  и  мои   великолепные
лейб-казаки.  Какие  сияющие  лица!"  Обрадовавшись,   государь   наградил
генералиссимуса георгиевским оружием, бриллиантами  украшенным.  В  начале
апреля  царь  лично  посетил  завоеванную  провинцию.  Ехать  пришлось  по
раскаленным пыльным дорогам. Прибыв в Перемышь, он восхищался  крепостными
сооружениями  -  "огромные,  невероятно  укрепленные,  бастионы,  ни  пяди
незащищенной  земли".  Во  Львове   он   ночевал   в   доме   австрийского
генерал-губернатора   на   кровати,   предназначавшейся   для   императора
Франца-Иосифа.
     И снова части русской пехоты  и  кавалерии  устремились  к  Карпатам.
Поросшие лесом склоны отчаянно защищались отборными полками венгров. Из-за
недостаточного  количества  артиллерии  и  боеприпасов  русские  не  имели
возможности производить артиллерийскую подготовку.  Каждую  возвышенность;
каждый хребет, каждый выступ приходилось брать в штыковом  бою.  Наступая,
по словам Людендорфа, "с полнейшим презрением к смерти", русские пехотинцы
поднимались по склонам, оставляя за собой кровавый след. К середине апреля
карпатские  перевалы  оказались  в  руках  русских.  8-я  армия   генерала
Брусилова вышла в долину Дуная. И снова Вена затрепетала от страха,  снова
пошли разговоры о сепаратном мире. 26 апреля, в уверенности,  что  империя
Габсбургов рушится, Италия объявила войну Австро-Венгрии.
     Именно в этот момент Гинденбург и Людендорф  нанесли  страшный  удар,
готовившийся ими на протяжении нескольких месяцев. Не сумев разбить в 1914
году Францию, германский генеральный штаб решил в  1915  году  вывести  из
войны Россию. В течении марта и апреля, пока русские громили австрийцев  в
Галиции и на Карпатах, германские генералы оттягивали войска и  артиллерию
к  южной  части  Польши.  2  мая  немцы  обрушили  огонь  1500  орудий  на
один-единственный участок русской позиции. За четыре  часа  было  выпущено
700 000 снарядов.
     "На расстоянии восьми  километров  по  обе  стороны  от  находившейся
поблизости высоты видна была сплошная огненная завеса, - писал сэр Бернард
Пэйрс, наблюдавший за обстрелом. - Русская артиллерия по существу молчала.
Примитивные окопы русских вместе с теми, кто в  них  укрывался,  были,  по
существу, смешаны с землей. Из  16  000  солдат,  находившихся  в  составе
дивизии, уцелело всего пятьсот".
     Под этим смертоносным градом  снарядов  линия  обороны  русских  была
прорвана.  Подкрепления  доставлялись  эшелонами  прямо  к  месту   боевых
действий и выгружались  под  огнем  противника.  Брошенный  а  прорыв  3-й
Кавказский корпус, насчитывавший 40 000 бойцов, через  краткий  промежуток
времени уменьшился до шести тысяч; но даже эта горстка в  ночном  штыковом
бою взяла в плен 7 000 германцев. 3-я армия, принявшая  на  себя  основной
удар пруссаков, по словам ее командующего, истекла  кровью.  2  июня  пала
крепость Перемышь. 22 июня был сдан Львов. "Бедный Н[иколаша], рассказывая
все это, плакал в моем кабинете  и  даже  спросил  меня,  не  думаю  ли  я
заменить  его  более  способным  человеком..,  -  писал  царь.  -  Он  все
принимался меня благодарить за то, что я остался  здесь,  потому  что  мое
присутствие успокаивает его лично".
     Отступая, русские  солдаты  теряли  или  бросали  винтовки.  Нехватка
оружия вскоре стала столь ощутимой, что один  офицер  предложил  вооружить
отдельные батальоны насаженными на длинные черенки топорами.  "Представьте
себе, что во многих пехотных полках... треть людей, по  крайней  мере,  не
имела винтовок, - докладывал из Ставки генерал Беляев.  -  Эти  несчастные
терпеливо ждали под градом осколков гибели своих товарищей  впереди  себя,
чтобы пойти и подобрать  их  оружие...  Наша  армия  тонет  в  собственной
крови". Безоружные солдаты,  находившиеся  во  второй  линии  окопов,  под
градом фугасных и осколочных  снарядов  превращались  в  кровавое  месиво.
"Знаете, барин, -  сказал  один  пехотинец  сэру  Бернарду  Пэйрсу,  -  мы
собственной грудью защищаем позиции, другого оружия  у  нас  нет.  Это  не
война, а бойня".
     Казалось, никакая  сила  не  сможет  остановить  германские  колонны,
двигавшиеся  по  пыльным  дорогам  Польши.  Впереди  них  тащились   толпы
беженцев, пробивавшихся на восток. Наблюдать их страдания было так  тяжко,
что один русский генерал, всегда  по-доброму  относившийся  к  британскому
атташе  Ноксу,  вдруг  набросился  на  того,  требуя  ответа,  чего   ждут
англичане. [(10 августа 1916 г.  "Российский  гражданин"  поместил  статью
П.Ф.Булацеля, где указывалось, что с  "начала  войны  англичане  доблестно
продвинулись на Западном фронте на несколько сот метров".)] "Мы в  игрушки
играем, - заявил русский с мукой в глазах. - Мы все отдаем. Думаете  легко
нам видеть эти бесконечные колонны беженцев,  спасающихся  от  германского
наступления? Мы знаем, что все эти  дети,  набившиеся  в  повозки,  умрут,
прежде чем кончится зима". Нокс, потрясенный трагическим зрелищем, понурил
голову и не сказал ни слова.
     5 августа пала Варшава. По мнению великого князя Николая Николаевича,
стратегия русской армии должна была заключаться не в том, чтобы удержать в
своих руках Варшаву и даже Польшу, а в том, чтобы сохранить армию. Как это
делал в 1812 году Кутузов, он отступал, оставляя  селения,  города,  целые
губернии с  единственным  намерением  -  сохранить  в  целостности  армию.
Несмотря на отступление,  боевой  дух  русского  солдата  был  по-прежнему
высок.  В  тот  день,  когда  пала  Варшава,  Нокс  побывал   у   офицеров
лейб-гвардии Преображенского полка. Они  по-прежнему  не  унывали.  "Будем
отходить до Урала, - объясняли они британцу, - а когда туда доберемся,  то
преследующей нас армии останется один немец, да один  австриец.  Австриец,
как водится, сдастся в плен, а немца убьем".
     Трагедия  русской  армии,  происшедшая  весной  и  летом  1915  года,
оставила жестокий след на  всех,  кто  уцелел.  Была  уничтожена  половина
армии. Кровавые потери (убитыми и раненными) составили 1 400 000  человек.
976 000 солдат были взяты в плен. "Весну 1915 года я запомню на всю жизнь,
- писал  генерал  Деникин.  -  Отступление  из  Галиции  явилось  огромной
трагедией для русской армии... Германская  артиллерия  перепахивала  целые
линии траншей, а вместе с ними и их защитников. Мы почти не давали  отпора
- нечем было ответить. Наши  пехотные  полки,  хотя  и  выбились  из  сил,
отражали  штыками  одну  атаку  за  другой...  Кровь  лилась  нескончаемым
потоком,  наши  ряды  все  больше  редели.  Количество   могил   постоянно
увеличивалось" [Не удивительно, что русские бойцы, уцелевшие в  этом  аду,
стали считать артиллерию "богом войны". Тридцать лет спустя, в апреле 1945
года, когда маршал Жуков начал решительный штурм Берлина, в артиллерийской
подготовке участвовало 20 000 орудий. (Прим. авт.).]
     Скрыть   от   тыла   происходящее   на   фронте   было    невозможно.
Оптимистические настроения, существовавшие в начале войны,  когда  русские
гвардейцы рассчитывали пройти маршем по Унтер ден Линден раньше чем  через
полгода, уступили унынию  и  отчаянию.  В  занесенных  снегом,  молчаливых
городах России уже не устраивали балов: юноши, весело танцевавшие  на  них
два года назад, лежали убитые в лесах Восточной  Пруссии  или  на  склонах
Карпат. На Невском проспекте уже не видно было ни  флагов,  ни  оркестров,
исполняющих народный гимн, ни ликующих толп  народа.  У  витрин  стояли  и
зябли группы людей, читавших списки убитых  и  раненных.  По  всей  стране
госпитали были  забиты  ранеными  -  терпеливыми,  ласковыми  и  как  дети
благодарными за заботу. "Ничего, сестренка", - говорили  они  в  ответ  на
слова  участия,  вспоминала  Мэриэль  Бьюкенен,  дочь  британского  посла,
работавшая сестрой милосердия в одном из  петроградских  госпиталей.  Лишь
изредка сестрам милосердия доводилось слышать от солдат негромкое: "Больно
мне, сестричка".
     Тот дух  национального  единства,  который  до  глубины  души  тронул
императора в начале войны в Петербурге, а потом в  Москве,  исчез;  вместо
него снова возникли прежние подозрения, распри и ненависть.  В  Петрограде
проявлялась ненависть ко всему германскому. Из репертуара концертных залов
были изъяты произведения Баха, Брамса и  Бетховена.  Чернь  била  витрины,
принадлежавшие  немцам  булочные,  грозились  поджечь  немецкие  школы.  В
рождество 1914 года Священный Синод принял неумное постановление запретить
рождественские елки, поскольку, дескать, это германский обычай.
     "...Подыму скандал, - написала императрица государю, узнав об этом. -
Зачем же отнимать удовольствие у раненных и детей на  том  основании,  что
елка первоначально была перенята из Германии? Эта  узость  взглядов  прямо
чудовищна".
     Но особенно ярко германофобские настроения проявлялись в  Москве.  На
тех, кто разговаривал по-французски во время поездки на трамвае пассажиры,
не знавшие иностранных языков, шипели: "немцы". О  государыне,  урожденной
немецкой принцессе,  ходили  злые  анекдоты.  Самым  распространенным  был
следующий: "Идет генерал по залу  Зимнего  дворца  и  встречает  плачущего
цесаревича.  Погладив  ребенка  по  голове,   генерал   спрашивает:   "Что
случилось, малыш? Почему  ты  плачешь?"  Сквозь  смех  и  слезы  наследник
отвечает: "Как же мне не плакать?" Русских бьют - папа плачет. Немцев бьют
- мама плачет".
     После разгрома  слывших  прежде  непобедимыми  русских  армий  жители
Москвы  устремились  на  улицу,  чтобы  выместить  на  ком-то  свой  гнев.
Британский генеральный консул в Москве Рой Брюс Локкарт  писал:  "Десятого
июня в Москве вспыхнули антинемецкие  беспорядки,  и  весь  город  был  на
протяжении трех дней в руках черни.  Магазины,  фабрики  и  частные  дома,
принадлежавшие  немцам  или  лицам  с  немецкими  фамилиями,   подверглись
нападению и были разгромлены.  Загородная  вилла  Кнопов,  русско-немецких
пионеров русской  хлопчатобумажной  промышленности,  была  сожжена  дотла.
Полиция не могла или не хотела вмешиваться... Я видел,  как  на  Кузнецком
мосту толпа громила лучшие музыкальные магазины Бехштейна и Блютнера,  как
рояли, пианино и фисгармонии выбрасывались из всех этажей на улицу".
     "Московские беспорядки носили особо серьезный характер, о котором  не
упоминали отчеты прессы.  На  знаменитой  Красной  площади,  свидетельнице
стольких исторических  событий,  толпа  поносила  царя  и  царицу,  требуя
заключения царицы в монастырь, низложения царя, передачи  короны  великому
князю Николаю Николаевичу,  провозгласив  его  Николаем  III  и  повешения
Распутина, - писал в своих  мемуарах  М.Палеолог.  -  Шумные  манифестации
отправились к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит Елизавета
Федоровна, сестра императрицы и вдова Сергея.  Эту  женщину,  которая  все
свое  время  посвящаем  исправительным  и  благотворительным  учреждениям,
осыпали оскорблениями, так как население Москвы  давно  уверено,  что  она
германская шпионка  и  даже  скрывает  в  своем  монастыре  своего  брата,
великого герцога  Гессенского".  Великая  княжна,  одетая  в  светло-серое
монашеское одеяние, встретила пришельцев одна и  предложила  им  осмотреть
здания и убедиться, что брата ее там нет. В этот  момент  у  ее  ног  упал
булыжник. "Долой немку!" - закричала толпа, но  подоспевшая  вовремя  рота
солдат разогнала ее.
     Военные поражения, враждебные настроения среди жителей  отразились  и
на членах правительства. Генерал  Сухомлинов,  которому  на  этот  раз  не
удалось забавной шуткой ответить на вопрос, почему в армии катастрофически
мало орудий и боеприпасов, 20 июня был смещен. 27  июня  царь  заявил:  "Я
ожидаю... от всех верных сынов родины, без различия взглядов и  положений,
сплоченной, дружной работы для нужд нашей доблестной армии", - и  добавил,
- что будет созвана Дума "для того, чтобы услышать голос российской земли.
Был создан Совет Обороны. Меры были  полезные,  но  запоздалые.  Сменивший
Сухомлинова новый военный министр генерал Поливанов - энергичный,  резкий,
решительный человек - откровенно заявил своим коллегам по министерству  на
заседании Совета Министров 16 июня: "Я считаю своим долгом сообщить Совету
Министров, что держава в опасности. Где кончится наше  наступление,  знает
один лишь Бог".
     Видя отступление своих войск, государь  вновь  испытал  настоятельную
потребность потребовать встать во главе армии. 16 июля, нервно  расхаживая
по дорожкам Царскосельского парка вместе с сыном  и  Пьером  Жильяром,  он
заявил учителю: "Вы не поверите, как тягостно мне пребывать  в  тылу.  Мне
кажется, что здесь все, даже воздух, которым  дышишь,  ослабляет  энергию,
размягчает характеры... Там же - дерутся и умирают за  родину.  На  фронте
одно чувство преобладает над всем: желание победить".
     Пристальное внимание императора к любимой им армии  имело  еще  одну,
менее возвышенную причину - враждебное отношение  императрицы  к  великому
князю Николаю Николаевичу. Александра Федоровна никогда не жаловала  этого
темпераментного, решительного воина, который был гораздо  выше  ростом  ее
супруга. Она не могла простить великому князю его мелодраматический  жест,
когда тот заявил, что застрелится на глазах у царя  и  Витте,  если  будет
подписан манифест, приведший впоследствии к созданию Думы. Она знала,  что
благодаря богатырскому сложению и внешности  воеводы  прежних  времен,  на
фронте  к  великому  князю  относились,   как   к   самому   значительному
представителю   императорской   фамилии.   Поговаривали,   будто   Николай
Николаевич не пресекал слухов, что ему суждено стать  Николаем  III.  Хуже
того, великий князь люто ненавидел  Распутина.  Однажды  старец,  решивший
вернуть былое к  себе  расположение  одного  из  самых  влиятельных  своих
покровителей, который и познакомил его некогда с царской семьей,  направил
телеграмму великому князю, где предлагал приехать в Ставку, чтобы освятить
икону. Ответной депешей Николай  Николаевич  сообщил:  "Приезжай,  Гришка.
Повешу".
     Распутин нашел  способ  расплатиться  с  могущественным  противником,
"подобрав к тому ключи". В присутствии  императрицы  "старец"  то  и  дело
намекал: дескать,  главнокомандующий  для  того  ищет  популярности  среди
армейских, отодвигая в тень  государя,  чтобы  однажды  самому  предъявить
права на престол. Великому князю не будет удачи  на  поле  боя,  поскольку
Господь не желает благословлять его.  Разве  может  Господь  даровать  ему
победу, раз он отвернулся от "божьего человека"? Если оставить в  руках  у
великого князя такую большую власть, он, скорее всего убьет  "старца",  но
что тогда станется с наследником, царем и всей Россией?
     До тех пор, пока русские войска  продолжали  продвигаться,  положение
великого князя было прочным. Но как только началось отступление, доверие к
нему стало падать. В течении всего лета  императрица  бомбардировала  мужа
письмами, полными упреков в адрес генералиссимуса, инспирированных "божьим
человеком".
     11 июня 1915 года:  "Пожалуйста,  ангел,  заставь  Николашу  смотреть
твоими глазами... Пожалуйста, прислушайся к Его [Распутина] совету,  когда
Он высказывается так серьезно и не спит ночей из-за этого. Раз  ошибешься,
и мы должны будем за это поплатиться".
     12 июня: "Как бы я хотела, чтобы Н[иколаше] - я знаю, что  он  далеко
не умен и, так как он пошел против человека, посланного Богом, его дела не
могут быть угодны Богу, и  его  мнение  не  может  быть  правильно...  Над
Россией  не  будет  благословения,  если  ее  повелитель  допустит,  чтобы
человек, посланный Богом на помощь  нам,  подвергался  преследованиям.  Ты
знаешь, как велика ненависть Н[иколаши] к Гр[игорию]".
     17 июня: "Это вина Н[иколаши] и Витте, что вообще существует Дума,  и
тебе она причинила больше хлопот, чем радости. Ах, мне не  нравиться,  что
Николаша участвует во  всех  больших  заседаниях,  в  которых  обсуждаются
внутренние вопросы. Он  так  мало  понимает  нашу  страну,  но  импонирует
министрам своим громким голосом и жестикуляцией.  Я  временами  прихожу  в
бешенство от его  фальшивого  положения...  Никто  не  знает,  кто  теперь
Император... Похоже на то, словно Н. все решает,  выбирает,  сменяет.  Это
меня совершенно убивает".
     25 июня: "Мне противно, что ты находишься в Ставке... что  слушаешься
советов Н[иколаши], а это нехорошо и этого не должно быть  -  у  него  нет
прав так действовать... вмешиваясь в то, что касается тебя. Все  возмущены
тем, что министры отправляются с докладом к нему, как будто бы  он  теперь
Государь. Ах, мой Ники, все делается не так, как следовало  бы,  и  потому
Н[иколаша] держит тебя поблизости, чтобы заставить тебя  подчиниться  всем
его идеям и дурным советам".
     Государь  не  разделял  опасений  императрицы  по  поводу   намерений
великого князя. Он его уважал и целиком (и вполне оправданно) доверял ему.
Однажды,  посетив  Ставку,  Палеолог  вздумал  обсуждать   в   присутствии
главнокомандующего решения императора. Великий князь осадил посла, заявив,
что никогда не обсуждает решения его величества,  если  тот  не  соизволит
обратиться к нему за советом. Когда среди некоторых чинов  армии  поползли
слухи, распространяемые неприятелем, что незачем, дескать, русским воевать
с Германией, "в приказе по армии он [Николай Николаевич] объявляет  низким
преступлением этот предательский прием врага и  заканчивает  так:  "Всякий
верноподданный знает, что в России все, от главнокомандующего до  простого
солдата, повинуются священной  и  августейшей  воле  помазанника  Божьего,
нашего высокочтимого императора, который один обладает властью начинать  и
оканчивать войну".
     Император  всячески  пытался  сгладить  отношения  между  Александрой
Федоровной и великим князем. Царь осуждал  супругу:  "Голубка  моя,  я  не
согласен с тобой, что Н. должен оставаться здесь на время моей  поездки  в
Галицию. Напротив, именно потому, что в  военное  время  я  отправляюсь  в
завоеванную провинцию, главнокомандующий должен сопровождать меня. Он едет
со мной, а не я с ним".
     Между тем, по мере того, как отступление русских войск  продолжалось,
государь все больше укреплялся в мысли взять командование  на  себя.  Видя
опасность, нависшую над  армией  и  державой,  император  чувствовал  себя
обязанным объединить гражданскую и военную власть и возложить на себя  все
бремя ответственности за судьбы России. На заседании Совета Министров,  во
время которого великий князь  Николай  Николаевич  подвергся  ожесточенным
нападкам за его методы руководства  военными  действиями,  премьер-министр
Горемыкин предостерег своих коллег: "Я считаю своим долгом вновь напомнить
членам Совета  быть  чрезвычайно  осмотрительными,  говоря  с  императором
относительно Ставки  и  великого  князя.  Недовольство  великим  князем  в
Царском Селе приобрело такой характер, какой может  привести  к  серьезным
последствиям. Боюсь, ваши упреки могут послужить  поводом  к  значительным
осложнениям".
     5 августа пала Варшава.  А.А.Вырубова  вспоминала:  "Я  помню  вечер,
когда императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришел Государь  с
известием о падении Варшавы; на нем, как  говориться,  лица  не  было;  он
почти потерял свое всегдашнее самообладание. "Так не может продолжаться, -
воскликнул он, ударив кулаком по столу, - я не могу  все  сидеть  здесь  и
наблюдать за тем, как разгромляют армию".
     Три  недели  спустя  государь  и  императрица  неожиданно   совершили
автомобильную   поездку   в   Петроград.   Сначала   они   отправились   в
Петропавловскую крепость,  где,  посетив  собор,  на  коленях  молились  у
гробниц царей. Оттуда  поехали  в  Казанский  собор,  и  несколько  часов,
коленопреклоненные, молились у  чудотворной  иконы  Казанской  Богоматери,
прося помощи и наставления. Вечером того же  дня  члены  Совета  Министров
были вызваны в Александровский дворец. В  тот  вечер  император  обедал  в
обществе царицы и  Анны  Вырубовой.  Фрейлина  писала:  "Я  обедала  у  Их
Величеств до  заседания,  которое  назначено  было  на  вечер.  За  обедом
Государь волновался... Уходя, он  сказал  мне:  "Ну,  молитесь  за  меня!"
Помню, я  сняла  образок  и  дала  ему  в  руки.  Время  шло.  Императрица
волновалась за Государя... Накинув шаль,  она  позвала  детей  и  меня  на
балкон, идущий вдоль дворца. Через  кружевные  шторы,  в  ярко  освещенной
угловой гостиной были видны фигуры заседающих; один  из  министров,  стоя,
говорил".
     Все, без исключения, министры были против решения государя,  указывая
на то, что если глава государства все свое время будет проводить в Ставке,
за восемьсот верст от столицы, это  приведет  к  дезорганизации  механизма
государственного  управления.  Они  утверждали,  что  в   случае   военных
поражений и  политических  неурядиц  вина  будет  возложена  на  государя.
Последний аргумент, к которому они прибегли, состоял в  том,  чтобы  ни  в
коем случае не отправляться на фронт в  тот  момент,  когда  армия  терпит
поражение. По  словам  Вырубовой,  выслушав  "все  длинные,  скучные  речи
министров", Государь сказал примерно так: "Господа! Моя воля  непреклонна,
я уезжаю в Ставку через два дня".
     Письмо царя, адресованное великому князю, было характерно  для  него.
Красноречивыми  словами  похвалы  в  своем  послании  с  целью  освободить
генералиссимуса с его поста  государь  сумел  пощадить  гордость  великого
князя. Царский рескрипт гласил:
     "Ваше Императорское Высочество! Вслед за открытием  военных  действий
причины общегосударственного характера не дали мне возможности последовать
душевному моему влечению и тогда же лично встать во главе армии, почему  я
возложил  верховное  командование  всеми  сухопутными   силами   на   Ваше
Императорское Высочество.
     Возложенное на меня свыше бремя царского служения  Родине  повелевает
мне ныне,  когда  враг  углубился  в  пределы  империи,  принять  на  себя
верховное командование действующими войсками  и  разделить  боевую  страду
моей армии и вместе с нею отстоять от покушений врага Русскую Землю.
     Пути промысла  Божьего  неисповедимы,  но  мой  долг  и  желание  мое
укрепляют меня в этом решении из соображения пользы государственной...
     Признавая, при сложившейся обстановке, необходимость мне Вашей помощи
и советов по  нашему  южному  фронту,  назначаю  Вас,  Ваше  Императорское
Величество, наместником моим на  Кавказе  и  главнокомандующим  доблестной
Кавказской армии, выражая Вашему Императорскому высочеству,  за  все  Ваши
боевые труды глубокую благодарность мою и Родины..."
     Послание  было  вручено  великому  князю  самим   военным   министром
Поливановым,  приехавшим  в  Ставку.  "Слава  Богу,  -   просто   произнес
генералиссимус. -  Государь  освобождает  меня  от  тяжелой  обязанности".
Приехав в Ставку, царь написал жене: "Пришел Н. с доброй, славной  улыбкой
и спросил, когда я прикажу ему уехать. На следующий день  за  завтраком  и
обедом он много говорил и был в хорошем настроении".
     Отставка  великого  князя  немцами  была  встречена  со  злорадством.
"Великий князь, - писал впоследствии Людендорф,  -  был  поистине  великим
воином и стратегом". И солдаты, и офицеры русской армии расстались с ним с
грустью,  однако  из-за  летних  поражений  ореол  вокруг  имени   бывшего
главнокомандующего поблек. В  сиреневом  будуаре  Александровского  дворца
низвержение генералиссимуса было воспринято, как  большая  личная  победа.
Уезжая в  Ставку,  император  захватил  с  собой  полное  восторга  письмо
государыни: "Мой родной, любимый, Я не могу  найти  слов,  чтобы  выразить
все, что я хочу - мое сердце слишком полно.  Я  только  хотела  бы  крепко
держать тебя в своих объятиях и  шептать  тебе  слова  бесконечной  любви,
призывая бесконечное благословение... Ты бился в этом великом бою за  свою
страну и престол один, храбро и с решимостью. Никогда раньше не  видели  в
тебе такой твердости... Я знаю, как дорого это  тебе  обходится...  Прости
меня, умоляю, мой ангел, что я тебя не оставила в покое и так много к тебе
приставала, но я слишком хорошо знаю твой чудесный  мягкий  характер  -  и
тебе пришлось на этот раз  его  преодолеть,  тебе  пришлось  выиграть  бой
одному против всех. Это будет славная страница в твоем  царствовании  и  в
русской истории - летопись этих недель  и  дней...  Бог  помазал  тебя  на
царство, когда ты короновался. Он поставил тебя туда, где ты стоишь, и  ты
исполнил свой долг. Будь уверен, совсем  уверен  в  этом.  Он  не  оставит
своего помазанника. Молитвы нашего Друга днем и ночью за тебя возносятся к
небу, и Бог услышит их... Это начало торжества твоего царствования. Он так
и сказал, и я безусловно верю этому... Спи хорошо, мое солнышко, Спаситель
России! Вспомни прошлую ночь, как нежно мы прижимались  друг  к  другу.  Я
буду тосковать по твоим ласкам... Целую тебя  без  конца  и  благословляю,
пусть святые ангелы охраняют  твой  сон.  Я  близка  к  тебе,  я  с  тобой
навсегда, и никто нас не разлучит. Твоя жена "Солнышко".
     Решение царя встать во главе армии было встречено во Франции и Англии
со вздохом облегчения. Поражения русских войск  возбудили  у  правительств
этих стран опасения, как бы Россия не вышла из  войны.  Возложив  на  свои
плечи ответственность за военное руководство, император, по их мнению, как
бы вновь присягал в верности союзникам.
     В русской армии сложилось мнение, что  царь  будет  главнокомандующим
лишь  формально,  фактически  же  военная  стратегия  станет   определятся
начальником генерального  штаба.  Выбор  царя  оказался  удачным,  пав  на
Михаила Васильевича  Алексеева.  Выходец  из  низов,  он  достиг  высокого
положения  лишь  благодаря  своим  блестящим  способностям   и   огромному
трудолюбию. В прошлом  профессор  военной  академии,  Алексеев  служил  на
Юго-Западном фронте, сражался  против  австрийцев  и  командовал  Северным
фронтом. Теперь же, назначенный на должность начальника  генштаба,  он  по
существу стал верховным главнокомандующим русской армией.
     По внешним данным он значительно уступал великому  князю.  Невысокого
роста, с  простым  скуластым  лицом,  в  отличии  от  большинства  русских
генералов, он не носил бороды. У него был  поврежден  мускул  глаза,  и  в
своих письмах к жене царь называл его: "Алексеев, мой косоглазый друг".  В
Ставке генерал держался особняком, не соприкасаясь с царской  свитой.  Его
слабая сторона заключалась в том, что он не умел перекладывать обязанности
на подчиненных и все делал сам, даже проверял положение  частей,  разослав
на столе огромные простыни  карт.  Однако  император  был  им  чрезвычайно
доволен. "Мне так много помогает  Алексеев".  -  телеграфировал  он  сразу
после того, как  вступил  в  должность  Верховного  главнокомандующего.  А
несколько дней спустя он сообщил императрице: "Не могу объяснить тебе,  до
чего я доволен Алексеевым. Добросовестен, умен, скромен, а какой труженик!
"
     В  сентябре  1915  года,  вскоре  после   смены   главнокомандующего,
германское наступление стало терять темпы. Русские войска, сражавшиеся уже
на родной земле, бились упорно за каждую реку,  холм,  болото.  К  ноябрю,
когда  почти  по  всему  фронту  установилась  зима,   Алексееву   удалось
стабилизировать линию фронта, проходившую, в среднем, в  трехстах  верстах
южнее той, что была в мае 1915 года. В руках у немцев оказалась почти  вся
русская Польша и южные районы Прибалтики. По существу, в конце  1915  года
линия фронта почти полностью  совпадала  с  западной  границей  Советского
Союза до 1939 года и начала второй мировой войны.
     Никаких других широкомасштабных  наступательных  действий  германское
командование  на  востоке  в  течение  войны  уже  не   предпринимало.   В
уверенности, что тяжелые потери, понесенные в 1915  году  русской  армией,
подорвали ее мощь, германский генеральный штаб направил свои основные силы
на Запад. В начале 1916 года большая часть орудий и  миллион  штыков  были
переброшены под Верден. К удивлению и  огорчению  кайзеровских  генералов,
едва их войска были  передислоцированы  на  запад,  русские  снова  начали
наступление на востоке, продолжавшееся с мая по октябрь. К июлю  с  запада
на  восток  были  возвращены  18  германских  дивизий,  и  осада   Вердена
прекращена. Однако потери русской армии во время кампании 1916 года  снова
оказались чрезвычайно велики, составив от 100 000 до 200 000 человек.
     После войны Гинденбург воздал должное  мужеству  и  самопожертвованию
русских: "В летописи Великой войны страница, на  которой  записаны  потери
русских, вырвана. Цифры эти не известны никому. Пять или восемь миллионов?
Мы тоже не имеем представления. Нам известно одно. Случилось так,  что  во
время боев для того, чтобы можно было вести огонь  в  случае  новой  атаки
противника,  нам  приходилось  убирать  горы  трупов   вражеских   солдат,
образовавшихся перед  нашими  траншеями".  Десять  лет  спустя  тщательный
анализ произвел Н.Головин, в прошлом генерал русской императорской  армии.
Изучив все данные, он пришел к выводу, что кровавые потери были таковы:  1
300 000 человек убито. 4 200 000  ранено,  из  них  350  000  впоследствии
умерли от ран. 2 400 000 человек было взято в плен. Общие потери составили
7  900  000  человек,  что  составило  более  половины  общего  количества
мобилизованных 15 500 000 человек.
     Крупные поражения русских войск сыграли  важную  роль  в  последующих
событиях.  В  результате  их  ослабло  влияние  великого   князя   Николая
Николаевича на ход военных действий, а императором  было  принято  решение
встать во главе армии. Удалившись от столицы, царь, по  существу,  утратил
контроль  над  правительством.  В  условиях  автократии   такая   ситуация
неестественна, поэтому на смену отсутствующему должен  был  придти  другой
самодержец. Сначала нерешительно, затем все более уверенно роль эту  стала
играть императрица. Рядом с ней, "днем и ночью вознося  к  небу  молитвы",
стоял ее  Друг,  Григорий  Распутин.  Совместными  усилиями  они  приведут
российскую державу к гибели.



                             23. РОКОВАЯ ОШИБКА

     Все свои душевные и физические силы императрица отдавала делу  защиты
России. Забыв о собственных недугах, она  с  головой  ушла  в  госпитальну
работу. Александра Федоровна была особенно счастлива, когда  заботилась  о
ближних.  В  этом  смысле  война  открывала  перед   нею   самые   широкие
возможности. "То, чем я здесь занимаюсь, некоторым покажется  ненужным,  -
говорила императрица своей  фрейлине  Буксгевден.  -  Но  здесь  требуются
заботливые руки,  на  счету  каждый  человек".  Работа  сестры  милосердия
захватила ее с головой. Огромный Екатерининский дворец в Царском Селе  был
превращен  в  военный  госпиталь.  К  концу  1914  года   в   одном   лишь
Петроградском   округе   было   открыто   восемьдесят   пять   госпиталей,
находившихся на попечении императрицы. Такого рода  деятельность,  правда,
не в столь широких  масштабах,  занимались  и  другие  русские  дамы,  под
покровительством которых функционировали госпитали  и  санитарные  поезда.
Однако очень немногие, подобно императрице, сами поступали на курсы сестер
милосердия и ежедневно приходили работать в госпиталь.
     Распорядок жизни изменился и в  Александровском  дворце.  Государыня,
из-за частых недомоганий лежавшая прежде в постели до полудня, поднималась
в семь часов, чтобы успеть к заутрене.  В  девять,  надев  на  себя  серое
платье сестры милосердия, вместе со старшими великими княжнами,  Ольгой  и
Татьяной Николаевнами и Анной Вырубовой, она отправлялась в  госпиталь  на
курсы. Ежедневно с фронта прибывали  поезда  со  знаком  Красного  Креста,
битком набитые ранеными и умирающими. Большинство  из  них  получило  лишь
первую помощь прямо в окопах или на полевых  перевязочных  пунктах.  Бойцы
прибывали  грязные,  в  окровавленных  повязках;  они  метались  в  бреду,
стонали. Под  руководством  опытных  сестер  учащиеся  курсов  обмывали  и
перевязывали  раны  и  изуродованные  конечности.  А.Вырубова  вспоминала:
"Государыня и Великие Княжны присутствовали при всех  операциях.  Стоя  за
хирургом,   Государыня,   как   каждая   операционная   сестра,   подавала
стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные  ноги  и
руки, перевязывала гангренные раны, не гнушалась  ничем  и  стойко  вынося
запахи и ужасные картины военного госпиталя во  время  войны".  И  тем  не
менее, писала фрейлина, никогда императрица не была более счастлива, чем в
тот день, когда, "выдержав экзамен, Императрица и дети, наряду  с  другими
сестрами  окончившими  двухмесячный  курс,  получили  красные   кресты   и
аттестаты на звание сестер милосердия военного времени".
     Проработав все утро  в  операционной,  государыня  наспех  обедала  и
вторую половину дня  проводила  в  осмотрах  других  госпиталей.  Вырубова
писала в своих мемуарах: "Вижу ее, как она утешает и ободряет  их,  кладет
руку на голову и подчас молится с ними. Императрицу боготворили, ожидая ее
прихода, стараясь дотронуться до ее серого санитарного  платья;  умирающие
просили ее посидеть возле кровати, поддержать им руку или голову,  и  она,
невзирая  на  усталость,  успокаивала  их  целыми  часами".   А.А.Вырубова
наблюдала, как "раненые солдаты и офицеры часто  просили  Государыню  быть
около них во время тяжелых перевязок  и  операций,  говоря,  что  "не  так
страшно", когда Государыня рядом".
     Для  императрицы  люди  эти  были  воплощением   истекающей   кровью,
умирающей России. Она ощущала себя  царицей  матушкой  всех  этих  храбрых
мужчин и юношей, которые,  не  щадя  себя,  сражались  за  Родину.  "Какие
ужасные раны!" - писала она государю 21 октября 1914 года. "В  первый  раз
побрила солдату ногу возле и кругом раны..."  В  тот  же  день,  в  другом
письме она сообщает: "3  большие  операции  -  одному  раненному  пришлось
отрезать 3 пальца, так как начиналось заражение крови...  Меня  преследуют
ужасные запахи от этих зараженных ран. Княжна осмотрела бедного мальчика и
одного офицера 2-го стрелкового п., ноги которого уже стали темного цвета;
опасаются, что придется прибегать к ампутации.
     Я вчера присутствовала при перевязке этого мальчика - ужасный вид, он
прижался ко мне и держался спокойно, бедное дитя". 20 ноября  она  писала:
"Сегодня утром мы присутствовали  (я,  по  обыкновению,  помогаю  подавать
инструменты, Ольга продевала нитки в  иголки)  при  нашей  первой  большой
ампутации (рука была отнята у самого плеча)".
     Императрица не щадила себя, обрабатывала даже жуткие раны в пах. "Мне
пришлось  перевязывать  несчастных  с  ужасными  ранами...  они  едва   ли
останутся мужчинами в будущем, так как все пронизано пулями,  быть  может,
придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь спасти,  -  страшно
смотреть, - я все промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином,
подвязала, - все  это  вышло  вполне  удачно...  Я  сделала  три  подобные
перевязки, - у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью  за  них
обливается, - не стану описывать других подробностей, так это грустно, но,
будучи женой и матерью, особенно сочувствую им. Молодую сестру (девушку) я
выслала из комнаты..."
     Государю, находившемуся в Царской Ставке, лицом  к  лицу  со  смертью
сталкиваться не приходилось. Имея дело с  абстрактными  цифрами,  он  знал
одно: по мере уменьшения численности полков, бригад и  дивизий,  следовало
восполнять потери. Императрица же со смертью встречалась ежедневно.  "Один
солдат умер во время операции... гемораргия, - отметила она 25 ноября 1914
года. - Все держались  стойко,  никто  не  растерялся.  Девочки  (Ольга  и
Татьяна) тоже выказали мужество, хотя они, а так же Аня [Вырубова] никогда
не видели смерть вблизи. Он  умер  в  одну  минуту...  Как  близка  всегда
смерть".
     В  ноябре  государыня  подружилась  с  молодым   офицером   и   часто
рассказывала о нем в своих письмах мужу:  "Мальчик  просил  меня  приехать
пораньше... Нахожу, что  ему  становится  все  хуже...  по  вечерам  он  в
полубредовом состоянии - до того слаб. Он постепенно  угаснет  -  надеюсь,
только не в нашем присутствии".
     В начале марта он умер. Императрица писала: "Мой бедный раненый  друг
скончался. Бог мирно и тихо взял его к себе. Я, как всегда, побыла  с  ним
утром, а также посидела около часу у него днем. Он очень много  говорил  -
лишь шепотом - все о своей службе на Кавказе - такой интересный и светлый,
с большими лучистыми глазами... Ольга и я отправились взглянуть  на  него.
Он там  лежит  спокойно,  весь  покрытый  моими  цветами,  которые  я  ему
ежедневно приносила, с его милой тихой улыбкой, - лоб у  него  еще  совсем
теплый... Я вернулась в слезах домой. Старшая сестра также не может  этого
постигнуть. Он был совершенно спокоен, весел, говорил, что  ему  чуть-чуть
не по  себе,  а  когда  сестра,  вышедшая  из  комнаты,  10  минут  спустя
вернулась, то нашла его с остановившимся взглядом, совершенно посиневшего.
Он два раза глубоко вздохнул, и все было кончено, - в  полном  спокойствии
до самого конца. Он никогда не жаловался, никогда ни о чем не просил, сама
кротость, как она говорит, все его любили за его лучезарную улыбку. -  Ты,
любимый  мой,  можешь  понять,  каково  ежедневно  бывать  там,  постоянно
стараться доставлять ему удовольствие, и вдруг  все  кончено...  Простите,
что так много пишу тебе о нем, но мое хождение туда и  все  это  мне  было
таким утешением в  твое  отсутствие.  Я  чувствовала,  что  Бог  дает  мне
возможность внести небольшой просвет в его одинокую жизнь.  Такова  жизнь!
Еще одна благородная душа ушла  из  этой  жизни,  чтобы  присоединиться  к
сияющим звездам там на верху... Пусть не печалит тебя то, что я писала,  -
я как-то не могла больше выдержать".
     Письма государыни к царю не  предназначались  для  посторонних  глаз.
После гибели императрицы в Екатеринбурге в черном  кожаном  портфеле  было
найдено 630 написанных ею писем. 230 из них относились  к  периоду  от  их
первого знакомства до начала первой  мировой  войны.  Остальные  400  были
написаны с 1914 по 1916 год. У нее и в мыслях не было,  чтобы  кто-то  мог
когда-либо прочесть их, не то  что  опубликовать,  в  результате  чего  мы
располагаем важными  историческими  документами,  позволяющими  нам  лучше
понять  события,  отдельных  личностей  и  их  решения  накануне   русской
революции. А ныне  они,  кроме  всего,  позволяют  нам  заглянуть  в  душу
женщины, которую вряд ли кто-либо из ее современников понимал.
     Александра Федоровна писала  много.  Начав  письмо  утром,  днем  она
добавляла абзац-другой, несколько страниц - вечером, а то и  на  следующий
день. Крупным почерком она писала супругу по-английски, используя  тот  же
телеграфный  стиль,  каким  пользовалась  для  переписки  с  друзьями:   с
орфографическими ошибками, множеством сокращений,  пропуском  и  без  того
понятных слов, запятыми и тире вместо прочих знаков препинания. И  размер,
и стиль писем были  не  всегда  удачными,  ставили  в  тупик  историков  и
биографов. Читать их с начала до конца  утомительно,  а  цитировать  можно
лишь отрывки. Мысль, развиваемая во многих предложениях, а то и в абзацах,
вдруг выражается одной единственной резкой фразой. Если же  фразы  вырвать
из контекста, то  разговорчивая  женщина  представляется  нам  безнадежной
истеричкой.
     Характерной  особенностью  этих   писем   является   пылкость   любви
государыни. Несмотря на двадцать лет замужества она писала супругу  словно
молоденькая девушка. Застенчивая и даже холодная на  людях,  всю  пылкость
своей натуры императрица носила в груди  старомодное  поэтическое  чувство
Викторианской эпохи.
     Письма в которые она вкладывала лепестки лилий или фиалок, начинались
словами: "Здравствуй, мой милый", "Мой  любимый",  "Мое  сокровище",  "Мой
родной, любимый ангел". И заканчиваются: "Спи спокойно,  мое  сокровище...
Мне так хочется заключить тебя в объятия и положить голову тебе на плечо...
Я жажду твоих поцелуев, твоих объятий, в которые мой застенчивый Бэби
заключает меня лишь  во  мраке,  и  которыми  живет  его  женушка..."  Она
страдала всякий раз, когда император уезжал на  фронт:  "О,  любимый!  Как
тяжело было расставаться с тобой и видеть твое  бледное  лицо  с  большими
грустными глазами в окне вагона...  Мое  сердце  рвалось  к  тебе.  Ложась
спать, я поцеловала твою подушку и так мечтала,  чтобы  ты  был  рядом  со
мной. Я представляю, как ты лежишь у себя  в  купе,  и  я  наклоняюсь  над
тобой, благословляю тебя и осыпаю нежными поцелуями все твое лицо.  Милый,
до чего же ты дорог мне, хотелось  бы  облегчить  тебе  твою  ношу.  Сколь
велико возложенное на тебя бремя!
     Императрица постоянно помнила об этом бремени: "Я...  пытаюсь  забыть
обо всем, глядя в твои прекрасные глаза... Столько печали и боли, забот  и
испытаний... Так устаешь, но приходится держаться, быть сильным и  готовым
ко всему... Мы не проявляем свои чувства, когда мы вместе. Каждый держится
ради другого и страдает молча. Мы столько пережили за эти 20 лет -  и  без
слов понимали друг друга". Хотя язык ее писем был похож  на  язык  молодой
влюбленной девушки, Александра Федоровна не  обманывалась  на  собственный
счет: "32 года назад мое  детское  сердце,  исполненное  искренней  любви,
устремилось к тебе... Я понимаю, мне не следовало говорить этого, в  устах
старой замужней женщины это звучит смешно, но я не могу сдержать  себя.  С
годами любовь усиливается, и время без твоего дорогого присутствия тянется
невыносимо долго. О, если бы наши дети были так же счастливы в их  брачной
жизни!"
     Письма супруги царь читал ночью перед сном. Его ответы, хотя и  более
сдержанные, были, тем не менее,  трогательными  и  нежными.  "Мое  любимое
Солнышко, - писал он, - когда я читаю твои письма, глаза мои влажнеют... я
представляю, как ты лежишь на своей кушетке, а я слушаю тебя, сидя в своем
кресле у лампы... Не знаю, как бы я вынес все  это,  если  бы  Господь  не
даровал мне тебя, мою жену и друга. Я говорю серьезно. Иногда  мне  трудно
говорить о таких вещах, мне проще изложить  свои  мысли  на  бумаге  из-за
своей глупой робости... Прощай, мое любимое, милое Солнышко... Нежно целую
тебя и детей. Навеки твой старый муженек Ники".
     Сидя на балконе, императрица описывала смену времен  года  в  Царском
Селе: "Солнце опустилось  за  деревья,  повсюду  мягкий  туман,  по  пруду
плавают лебеди, на траву опускается роса", а позднее:  "листья  становятся
ярко желтыми и красными", затем: "розовое  небо  за  кухней,  деревья  под
толстым слоем снега точно в волшебной сказке". Ранней весной царь писал из
Могилева: "Вчера вскрылся Днепр. Вся поверхность реки покрылась  льдинами,
которые  двигались  быстро,  но  бесшумно.  Иногда  слышался  грохот  двух
сталкивающихся льдин.  Это  было  великолепное  зрелище".  Несколько  дней
спустя он сообщал: "Зазеленели березы, каштаны покрылись дымкой, скоро  на
них распустятся почки. Вокруг такой запах. Видел двух собачонок,  бегавших
друг за другом, а я стоял у окна и улыбался".
     Зная, как муж скучает по детям,  императрица  подробно  описывала  их
жизнь: "У Бэби сейчас уроки,  он  два  раза  в  день  катается  в  санках,
запряженных осликом; он говорит, что твоя крепость  начинает  уменьшаться.
Мы пьем чай в его комнате, это ему нравится... Бэби страшно доволен  твоим
бассейном, заставил нас придти и смотреть, какие  штуки  он  выделывает  в
воде. Все дочери умаляют разрешить им тоже  покупаться  в  нем  как-нибудь
вечером. Ты им разрешаешь?" Когда царь разрешил  дочерям  купаться  в  его
бассейне, императрица писала: "Девочки в диком восторге от того, что могут
купаться в твоем бассейне". А позднее:  "Бэби  съел  уйму  блинов...  Бэби
научился хорошо играть на балалайке.  Татьяна  тоже.  Я  хочу,  чтобы  они
учились вместе... Мария стоит у двери и  увы!  ковыряет  в  носу...  Чтобы
загореть, девочки ложатся на пол. И откуда взялась эта мода?"
     Хотя работа в госпитале отвлекала императрицу от забот о  собственном
здоровье, она по-прежнему страдала  одышкой  и  передвигалась  в  коляске,
когда не находилась среди публики. У нее стали пухнуть ноги и болеть зубы.
Весной 1916 года зубной врач приходил к ней каждый день,  иногда  до  трех
раз. Цесаревич страдал от частых кровоизлияний в область локтевого сустава
и коленей. Когда мальчик не мог передвигаться, императрица  часами  лежала
на кушетке в его комнате и обедала вместе с сыном. К вечеру  боли  у  него
усиливались. "Он боится ночи", писала императрица. Чтобы  развлечь  брата,
его навещали великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны.
     "Бэби весь день был очень весел и радостен... Ночью он  проснулся  от
боли в левой руке и почти не спал с 2-х часов; девочки долго сидели с ним.
По-видимому, он работал ломом и переутомился. Он такой  сильный,  что  ему
очень трудно всегда помнить о том, что ему нельзя делать сильных движений.
Но так как боль  появилась  внезапно  ночью  с  такой  силой,  и  рука  не
сгибается,  то  я  думаю,  что  это  скоро  пройдет  -  боль  продолжается
обыкновенно три ночи. Я плакала в церкви, как дитя. Не могу слышать, когда
милый ребенок страдает", - писала она 6 апреля 1916 года.
     Тем же вечером императрица писала: "Я провела  весь  день  в  комнате
Бэби, раскрашивала яйца, в то время, как мсье Г. читал ему или держал фен.
Он страдал почти все время, задремал на несколько  минут,  а  потом  опять
начались сильные боли. Самое лучшее  -  чтение,  оно  отвлекает  на  время
мысли, когда страдания не  так  велики.  Вид  его  страданий  делает  меня
глубоко несчастной. Мсье Г. так добр и ласков с ним и  прекрасно  умеет  с
ним обходиться".
     Те, кто хорошо знал императрицу, ни на минуту  не  сомневались  в  ее
патриотизме. Война между Германией и Россией воспринималась ею как  личная
трагедия: брат государыни, великий герцог Гессенский, служил в  германской
армии, но сама она считала себя русской. Она рассказывала своей  фрейлине,
что прожила в России двадцать лет.  "Это  родина  моего  мужа  и  сына,  -
говорила она. - В России я была счастлива, как  супруга  и  мать.  Я  всем
сердцем привязана к этой стране". И все же ее печалила и судьба  Германии.
"Что случилось с Германией моего детства? - спросила она в беседе с Пьером
Жильяром. - У меня остались такие счастливые, поэтические  воспоминания  о
моих младенческих годах, проведенных  в  Дармштадте.  Но  во  время  более
поздних поездок мне показалось, что Германия изменилась, стала  незнакомой
страной, какой я прежде не знала... Ни мыслями, ни чувствами я не могла ни
с  кем  поделиться".  Вину  за  происшедшее  она  возлагала  на   кайзера.
"Пруссачество - это погибель Германии, - заявляла она. - Я ничего не  знаю
о моем брате. Где он? Я дрожу при мысли, как  бы  император  Вильгельм  из
мести ко мне не послал его против России".
     Находясь в столь сложном положении, императрица особенно беспокоилась
о репутациях обоих воюющих наций. Когда германские войска варварски сожгли
старинный город Лувэн, славившийся своей библиотекой, она воскликнула:  "Я
краснею, что была немкой". 24 сентября 1914 года она писала  государю:  "Я
хотела бы, чтобы наши войска вели себя примерно  во  всех  отношениях,  не
грабили бы и не разбойничали, пусть эти  гадости  творят  только  прусские
войска...  Я  хотела  бы,  чтобы  имя  наших  русских  войск  вспоминалось
впоследствии во всех странах со страхом и уважением, и с восхищением...  Я
пристаю к тебе с вещами, которые меня не касаются, но я делаю это из любви
к твоим солдатам и их репутации".
     Императрица тяжко страдала от того, что идет война, приносившая людям
столько мук и лишений. Как и многие другие, она желала одного -  чтобы  их
страдания были не напрасны: "Это вдвойне дает чувствовать страдания  войны
и кровопролития. Но, подобно тому, как вслед за зимой шествует  лето,  так
после страданий и битвы пусть мир и утешение  найдут  свое  место  в  этом
мире, и пусть  вся  ненависть  превратится,  и  наша  возлюбленная  страна
разовьет свою красу во всех смыслах слова.  Это  новое  рождение  -  новое
начало, очищение души и разума. Только надо их вести по прямому пути и  по
правильной дороге".
     Как и царь, пламенная патриотка, императрица была убеждена, что они с
государем  олицетворяют  великое  национальное  движение,  охватившее  всю
Россию. Она трудилась в госпиталях в ожидании победы,  которая  непременно
придет. Лишь весной 1915 года, когда надежда на  скорую  победу  поблекла,
императрица, судя по ее  письмам,  впервые  проявила  глубокий  интерес  к
работе, выполняемой государем.
     Объяснялся он ее заботой о  государе.  До  мозга  костей  проникнутая
идеей самодержавия, веря, что единственно  приемлемая  форма  правления  в
России, Александра Федоровна опасалась, что ее нежный супруг, которого она
обожала за доброту и обаяние, ведет себя не так, как подобает  самодержцу.
В апреле 1915 года она ему писала: "Извини меня, мой дорогой,  но  ты  сам
знаешь, что ты слишком добр и мягок - громкий голос и строгий взгляд могут
иногда творить чудеса. Будь более  решительным  и  уверенным  в  себе,  ты
отлично знаешь, что правильно, и когда ты прав и не согласен с остальными,
настой на своем мнении и заставь остальных его принять. -  Они  [министры]
должны лучше помнить, кто - ты. Ты меня, наверное, считаешь назойливой, но
женщина порою яснее видит и  чувствует,  чем  мой  слишком  кроткий  друг.
Смирение - высочайший Божий дар, но  монарх  должен  чаще  проявлять  свою
волю. - Будь уверен в себе и действуй - никогда  не  бойся  -  ты  лишнего
никогда не скажешь".
     В то же время она и советовала: "Будь самодержцем, мой родной... Будь
хозяином и властелином, ты самодержец".
     Императрица предупреждала, чтобы супруг остерегался тех, кто,  по  ее
мнению, посягает на прерогативы императора. Неизменной мишенью ее  критики
был великий князь Николай Николаевич; она продолжала поносить его  до  тех
пор, пока тот не пал. Одновременно нападкам императрицы подвергалась Дума.
"Дорогой,  я  слышала,  что  этот  ужасный  Родзянко  и  другие...  просят
немедленно созвать Думу, - писала она в июле 1915 года. -  Пожалуйста,  не
разрешай, это не их дело, они  хотят  обсуждать  вопросы,  которые  их  не
касаются и которые внесут еще больший разлад - их нужно удержать от такого
шага". Вновь и вновь слышен в ее письмах один  и  тот  же  мотив:  "Мы  не
конституционная страна, и не смеем ею быть,  наш  народ  недостаточно  для
этого образован... Не забывай, что ты самодержавный император и должен  им
оставаться. Мы не  готовы  для  конституционного  правления".  Императрица
защищала не  только  прерогативы  государя,  но  и  права  сына,  будущего
монарха: "Ради Бэби мы должны быть  твердыми,  иначе  его  наследие  будет
ужасным, а он с его характером не будет подчиняться другим, но  будет  сам
господином, как и должно быть в России, пока народ еще так необразован".
     Следующий шаг, с точки зрения императрицы, был  вполне  естественным.
Ведя великую битву за спасение России и самодержавия, Александра Федоровна
нуждалась в мощном союзнике. Она была  убеждена,  что  Распутин  -  "божий
человек", доказательством чему были его чудные молитвы, с помощью  которых
он не раз останавливал кровотечение  у  наследника.  И  теперь,  во  время
войны, он был воплощением России: неотесанный, малограмотный, но  набожный
и преданный царю. Отсюда нетрудно  было  заключить,  что  Господь  повелел
Распутину провести Россию через военные испытания. Если она могла доверить
ему самое большое ее сокровище - жизнь сына, почему бы  не  положиться  на
советы  "старца"  при  назначении  министров,  командовании   войсками   и
управлении страной?
     Осенью 1914 года влияние  Распутина  на  обитателей  Александровского
дворца ослабло. Император не мог простить "старцу",  что  тот  был  против
войны, которую сам он считал патриотической. Императрица с утра до  вечера
работала в госпиталях. Однажды  Распутин  связался  по  телефону  с  Анной
Вырубовой и спросил, нельзя ли ему увидеть государыню. Фрейлина  ответила,
что ее величество занята, и посоветовала позвонить через  несколько  дней.
Громко выразив свое недовольство, Распутин повесил трубку.
     Но после одного из тех удивительных случаев, каких в жизни  Распутина
было множество,  влияние  его  на  императрицу  полностью  восстановилось.
Вечером 15 января 1915 года произошло крушение поезда, на котором Вырубова
ехала  из  Царского  Села  в  Петроград.  Когда  раненую  извлекли  из-под
обломков, она была в  безнадежном  состоянии.  Жизнь  фрейлины  висела  на
волоске. Ноги ее были раздавлены  радиатором,  голова  и  лицо  повреждены
балкой; она получила значительные травмы черепа и  позвоночника.  Вырубова
была доставлена в приемный  покой  лазарета  главным  врачом  его  княжной
Гедройц. Узнав от графини Витте о тяжелом  состоянии  Вырубовой,  Распутин
воспользовался  любезно  предложенным  графиней  автомобилем  и  поехал  в
Царское Село в приемный покой лазарета. "В то время в палате,  где  лежала
А.А.Вырубова, находились государь  с  государыней,  отец  А.А.Вырубовой  и
княжна Гейдройц, - писал Евреинов. - Войдя в палату без разрешения и не  с
кем не здороваясь, Распутин подошел  к  А.А.Вырубовой,  которая  повторяла
лишь одну фразу: "Отец Григорий, помолись за меня!" Взяв ее руку и, упорно
смотря на нее, он громко и повелительно сказал ей:
     - Аннушка! Проснись, поглядь на меня!
     К общему изумлению всех присутствующих, А.А.Вырубова открыла глаза и,
увидев наклоненное над нею лицо Распутина, улыбнулась и сказала:
     - Григорий, это ты? Слава Богу!
     Тогда Распутин, обернувшись к присутствующим, сказал:
     - Поправится! [(В своих мемуарах  А.А.Вырубова  пишет,  что  Распутин
заявил: "Жить она будет, но останется калекой".)]
     И, шатаясь, вышел в соседнюю комнату, где и упал в обмороке. Придя  в
себя, Распутин почувствовал большую слабость  и  заметил,  что  он  был  в
сильном поту".
     Как и предсказывал Распутин, Вырубова выздоровела,  но  передвигаться
могла на костылях  или  в  коляске.  Преданность  ее  "старцу"  укрепилась
окончательно.  Убежденная,  что  Распутин  послан   небом   для   спасения
императорской семьи, она прилагала все силы, чтобы помочь "старцу"  в  его
усилиях и сгладить разногласия, возникавшие между  государыней  и  "божьим
человеком".
     Вышеописанный эпизод укрепил в  императрице  былую  уверенность,  что
Распутин - поистине чудотворец, которую она старалась внушить государю.  В
июне 1915 года она писала: "Слушайся нашего Друга, верь  ему,  его  сердцу
дороги интересы России и твои. Бог недаром его послал,  только  мы  должны
обращать больше внимания на его слова - они не  говорятся  на  ветер.  Как
важно для нас иметь не только его молитвы, но и  советы!  Меня  преследует
желание нашего Друга, и я знаю, что неисполнение его может  стать  роковым
для нас и всей  страны.  -  Он  знает,  что  говорит,  когда  говорит  так
серьезно". В сентябре 1916 года  она  признавалась:  "Я  спрошу  совета  у
нашего Друга. Так  часто  у  него  бывают  здравые  суждения,  которые  не
приходят на ум другим - Бог вдохновляет его... Он умеет видеть  далеко,  и
на его суждения можно положиться".
     Все эти роковые годы с 1911 по 1916 год Распутин жил в доме N  64  по
Гороховой в одном квартале от Фонтанки.  Это  было  пятиэтажное  кирпичное
здание, куда  можно  было  попасть,  пройдя  мощеный  двор,  мимо  каморки
швейцара внизу у широкой лестницы. В архитектурном отношении дом ничем  не
отличался от тысяч других зданий,  сооружавшихся  в  ту  эпоху  в  Париже,
Лондоне, Берлине  или  Нью-Йорке,  и  казалось,  не  вполне  подходил  для
царского  фаворита.  Соседям  Распутина  были  простые   люди:   служащий,
портниха, массажистка. На лестнице пахло кожей,  овчиной,  щами  и  козьим
сыром.
     Квартира Распутина на третьем этаже дома была  удивительно  тесной  и
уютной. В ней было пять комнат. "Спальня была небольшая комната,  несложно
обставленная, - вспоминал князь Ф.Ф.Юсупов, часто бывавший у Распутина.  -
У одной стены, в углу, помещалась узкая кровать; на  ней  лежал  мешок  из
лисьего меха - подарок Анны Вырубовой; у кровати стоял огромный сундук.  В
противоположном углу висели образа с горящей перед ними лампадой.  Кое-где
на стенах  висели  царские  портреты  и  лубочные  картинки,  изображавшие
события из Священного  Писания...  В  столовой  кипел  самовар.  Множество
тарелок с печением, пирогами, сластями  и  орехами,  варенье  и  фрукты  в
стеклянных вазах заполняли стол,  посередине  которого  стояла  корзина  с
цветами.
     Мебель была тяжелая, дубовая, стулья с высокими  спинками  и  большой
громоздкий буфет с посудой. На стенах  висели  картины,  плохо  написанные
масляными красками; с потолка спускалась и освещала стол бронзовая  люстра
с большим белым стеклянным  колпаком,  у  двери,  выходившей  в  переднюю,
помещался телефон.
     Вся  обстановка  распутинской  квартиры...  носила  отпечаток   чисто
мещанского довольства и благополучия".
     В те дни, когда он не возвращался с попойки чересчур поздно, Распутин
вставал рано и шел к заутрене. Когда он возвращался домой, чтобы  напиться
чаю с хлебом, по лестнице к нему уже поднимались первые  посетители.  Зная
влияние Распутина при дворе, к нему  приходили  люди  из  самых  различных
слоев  общества:  банкиры,  епископы,  офицеры,  светские  дамы,  актрисы,
авантюристы  и  спекулянты,  крестьянские  девушки,  старухи,  приходившие
издалека лишь ради того, чтобы  получить  его  благословение.  Посетителей
было столько, что им приходилось ждать своей очереди  на  лестнице.  Вдоль
тротуара выстраивались  автомобили  важных  гостей,  искавших  встречи  со
"старцем".
     Если посетитель Распутину нравился, и "старец" готов был помочь  ему,
своими каракулями он  выводил:  "Милой,  дорогой,  сделай  это  для  меня.
Григорий".  Эти  записки  носили  характер  рекомендаций.  Зачастую  такой
"рекомендации"  было  достаточно  для  того,  чтобы  получить   должность,
очередной  чин,  задержать  перевод  в  другой  гарнизон  или  подтвердить
контракт. Некоторые из записок, подколотых к прошениям, попадали прямо  на
стол к императрице, которая передавала их  государю.  Поскольку  А.Мосолов
был начальником Дворцовой канцелярии, записки Распутина часто  попадали  к
нему. "Все они были составлены в одной и той же  манере,  -  писал  он,  -
крестик  наверху  страницы,  под  ним  -  строка   или   две,   содержащие
рекомендацию "старца". Они открывали двери всех домов Петрограда". В одном
случае чиновник не смог помочь. "Вошла довольно подозрительного вида  дама
в глубоко декольтированном платье и протянула  мне  записку,  -  вспоминал
Мосолов. - Я моментально узнал единственный в своем роде почерк Распутина:
"Милой. Сделай для нее. Она хорошая. Григорий". Дама объяснила, что желает
быть принятой солисткой в оперу. Несмотря на то, что я терпеливо  объяснял
ей порядок поступления в императорскую оперу, она долго еще не уходила".
     Поскольку  Распутин  писал  медленно  и  с  ошибками,  он  обычно  не
указывал,  о  какой  именно  услуге  просят  ходатай,   предоставляя   эту
возможность последнему. Зачастую не  указывал  и  адресата,  полагая,  что
проситель сам сообразит, к кому ему следует обратиться. Впоследствии,  для
экономии   времени,   Распутин   заранее    заготавливал    такого    рода
"рекомендательные письма".
     В обмен за посредничество "Божий человек" брал  все,  что  предлагали
просители. Финансисты и богатые барыни оставляли на столе пачки  денег,  и
"старец" засовывал их в ящики стола, не удосуживаясь  пересчитать  купюры.
Если следом  приходил  бедняк,  Распутин,  бывало,  доставал  целую  пачку
ассигнаций и отдавал нуждающемуся. Самому ему деньги, по существу, были ни
к чему: квартира у него была скромная,  вино  и  продовольствие  ему,  как
правило, приносили в качестве  даров.  Единственное,  для  чего  он  копил
деньги - это приданое для дочери, Марии, учившейся в Петрограде и жившей в
одной из комнат его квартиры.
     С красивых женщин  он  брал  плату  иного  рода.  Многие  хорошенькие
просительницы, полагавшие, что  им  удасться  отделаться  любезностями  да
улыбками, пулей вылетали из его квартиры, рыдая или сотрясаясь  от  гнева.
Спустившись в низ с помощью дежурного шпика, дамы отправлялись в ближайший
полицейский  участок,  жалуясь,  что  Распутин  пытался  их  изнасиловать.
Полицейские добросовестно записывали имя и показания потерпевшей, но "отца
Григория" не наказывали.
     Помимо просителей, возле сибирского  "старца"  вились  и  люди  иного
сорта. Каждый день в каморке у швейцара и на лестнице, ведущей к  квартире
Распутина, постоянно дежурили сыщики. Перед ними  стояла  двойная  задача:
охрана  "чудотворца"  и  наблюдение  за  его  посетителями.  Глядя   вслед
просителям, сотрудники службы наружного надзора вели записи:
     "10 янв. Шаповаленкова [жена доктора] принесла ему в подарок ковер...
23 янв. Неизвестный священник привез Распутину рыбы... 28 янв. Колл.  сов.
Фон-Бок... привез Распутину ящик вина".
     Когда посетитель выходил из квартиры Распутина, его  окружали  шпики,
стараясь выяснить, что там произошло. Если гость попадался  разговорчивый,
то в сводку заносились полученные от него сведения:
     "3 ноября. К Распутину пришла неизвестная женщина, которая хлопочет о
своем  муже  прапорщике,  лежащем  в  лазарете,  чтобы  его   оставили   в
Петрограде... Она сказала: "Впустила меня в квартиру  какая-то  девочка  и
провела в комнату, потом вышел ко мне Распутин (первый  раз  его  вижу)  и
сказал: "Раздевайся, пойдем сюда". Я разделась, пошла  с  ним  в  комнату,
первую от дверей налево. Он мало слушал мою просьбу, и стал хватать руками
за лицо, потом за  груди  и  говорит:  "Поцелуй  меня".  А  потом  написал
какую-то записку... на записки не дал, сказав,  что  "Я  на  тебя  сердит,
приходи завтра".
     "3 дек. Пришла  в  первый  раз  мадам  Лейкарт...  просить  за  мужа.
Распутин предложил поцеловать его, но та отказалась и ушла, а потом пришла
содержанка сенатора Мамонтова, которой Распутин предложил зайти к  нему  в
час ночи".
     "29 янв. Татаринова [жена полковника], выйдя от него, рассказывала...
как Распутин обнимал и целовал какую-то молодую барышню, и  говорила,  что
ей так было стыдно, что она из квартиры ушла и больше не пойдет".
     Наблюдение велось и денно  и  нощно.  Полиция  следила,  куда  уходят
вечерние посетители Распутина: "Мария Гиль [жена  капитана  145  полка]  в
ночь с 10 на 11 января ночевала у Распутина... Около 1 часу ночи  Распутин
привел неизвестную в дом; она провела с ним ночь... Распутин привел  снова
к себе домой проститутку и запер ее в комнате. Однако прислуга  ее  вскоре
освободила. У Распутина спала артистка Варварова.  Распутин  посылал  жену
швейцара к массажистке, но та отказалась его принять. Тогда он сам пошел в
тот же дом к портнихе Кате... и говорит ей: "Почему  ты  не  приходишь  ко
мне?" Она ответила, что нет костюма. "Ты приходи ко мне  через  неделю,  я
тебе дам 50 рублей".
     "2 июня. Распутин... послал жену  швейцара  за  массажисткой  Утиной,
живущей там же, но дома ее не оказалось. Тогда он отправился в квартиру  N
31 к портнихе Кате. По-видимому, его не пустили в  квартиру,  так  как  он
вскоре вернулся и на лестнице стал приставать к жене швейцара,  прося  его
поцеловать. Та, вырвавшись, позвонила к нему в квартиру,  и  прислуга  его
увела Распутина домой". Когда  открылась  дверь  распутинской  квартиры  и
появилась крепкая, с обветренным лицом фигура ее  хозяина,  шпики  снимали
котелки и кланялись.  Нередко  они  оказывали  своему  подопечному  важные
услуги. Однажды  ночью  вверх  по  лестнице  устремились  два  вооруженные
револьверами господина. Они заявили, будто их жены ночуют здесь и они,  их
мужья, намерены отомстить  "старцу"  за  бесчестие.  Пока  одни  детективы
уговаривали пришельцев, остальные успели подняться в квартиру "чудотворца"
и предупредить его об опасности. Прежде чем разъяренные супруги  ворвались
в квартиру с парадного подъезда,  Гришка  выпроводил  своих  подруг  через
черный ход.
     Нередко Распутин среди ночи выходил из дома,  усаживался  в  мотор  и
ехал кутить до рассвета. Засунув в карманы карандаши  и  блокноты,  агенты
мчались следом.
     "14 дек. Около двух часов ночи с 13 на 14 декабря  Распутин...  вышел
вместе с женой... Ясининского, и  [они]  на  моторе  отправились  в  Новую
Деревню, в ресторан "Вилла Роде", куда их за поздним временем не  пустили.
Тогда Распутин стал бить в двери и  рвать  звонки,  а  стоящему  на  посту
городовому дал 5 рублей, чтобы [тот] не мешал ему  буянить.  Отсюда  [оба]
поехали в цыганский хор Масальского, где  пробыли  до  10  часов  утра,  а
потом, сильно подвыпившие, поехали на квартиру к Ясининской, где  Распутин
пробыл до 12 часов дня и отсюда вернулся домой. На ночь  ездил  в  Царское
Село".
     "15 апреля. Распутин... был у потомственного почетного  гражданина...
Пестрикова. За отсутствием последнего они с сыном его  и  еще  неизвестным
студентом кутили. Играл какой-то музыкант. Пели песни, и Распутин плясал с
горничной Пестрикова".
     Кончив  развлекаться,  Распутин,  пошатываясь,  отправился  к   себе,
попрежнему  сопровождаемый  измученными,  но   настойчивыми   полицейскими
агентами.
     "14 окт. Распутин вернулся домой в час  ночи  совершенно  пьяный,  на
лестнице кричал на швейцариху".
     "6 ноября. Распутин вернулся... выпивши... Когда шел в  квартиру,  то
спросил: "Кто у меня есть? Ему сказали, что две дамы. "Красивые  ли  они?"
Ему сказали: "Да, очень красивы". "Ну хорошо, мне такие и нужны".
     "14 января. Распутин  вернулся  домой  в  7  часов  утра,  совершенно
пьяный... разбил большое стекло в воротах дома...  Заметна  стала  опухоль
около носа, по-видимому, где-нибудь упал".
     На столе у полицейских чинов скапливались целые  груды  сводок  вроде
этих. Оттуда доклады направлялись  в  вышестоящие  инстанции,  попадая  не
только к  лицам,  в  чьи  обязанности  входило  ознакомление  с  подобными
отчетами, но и к людям, готовым  хорошо  заплатить,  лишь  бы  почитать  о
похождениях  сибирского  авантюриста.  Записками  зачитывались   министры,
придворные, великие князья, графини, послы иностранных государств, крупные
промышленники, купцы и биржевые маклеры. О  них  говорил  весь  Петроград,
одним они щекотали нервы, других возмущали до глубины  души.  Американский
посол  Мэрай  писал,  не  скрывая  омерзение:  "На  квартире  у  Распутина
происходит  нечто  гнусное.  Даже  знаменитые  оргии  императора  Тиберия,
которые он устраивал на острове Капри, ничто по сравнению с ними". Всякий,
кто знакомился с этими записками, был убежден, что персонаж, о  котором  в
них рассказывалось, был грубым, беспринципным сатиром. Лишь один  человек,
имевший  возможность  читать  эти  истории,  таких   выводов   не   делал.
Императрица была убеждена, что высшие чины полиции ненавидят  Распутина  и
всячески пытаются оклеветать  его.  Для  нее  эти  знаменитые  "записки  с
лестницы" были плодом воображения.
     Упрямое  нежелание  глядеть  правде  в  лицо   было   особенно   ярко
продемонстрировано императрице после знаменитого скандала в "Яре" в апреле
1915  года.  Распутин  приехал  тогда  в  Москву  якобы  для  того,  чтобы
поклониться праху патриархов, покоящихся  в  Успенском  соборе  в  Кремле.
Вечером он решил посетить знаменитый "Яр",  где  вскоре  напился  и  начал
скандалить. Свидетелем этого случая оказался английский генеральный консул
Брюс Локкарт.
     "Я сидел как-то в "Яре" - самом элегантном ночном ресторане Москвы, -
вспоминал он. - В то время, когда мы следили за  происходившим  в  главном
зале представлением, из одного из отдельных  кабинетов  донеслись  громкий
шум, визги женщин, мужская ругань, хлопание дверью и  звон  битой  посуды.
Прислуга побежала наверх, директор обратился за помощью  к  дежурившему  в
ресторане представителю полиции... Но  никто  не  осмеливался  предпринять
какие-либо меры для обуздания виновника разыгравшегося скандала - пьяного,
сладострастного Распутина. Градоначальник, которому позвонил  околоточный,
связался с Джунковским, который распорядился, чтобы Распутина  арестовали,
и того отвели в ближайший участок,  не  обращая  внимания  на  его  угрозы
отомстить".
     По  сведениям   пристава   2   участка   Сущевской   части   г.Москвы
подполковника Семенова, Распутин будто бы обнажил свои половые органы и  в
таком виде продолжал вести беседу с певичками. Он  хвастался:  "В  царской
семье я показываюсь, может быть, еще в более интересном виде".  По  словам
Палеолога, "старец"  говорил,  что  со  "старушкой"  он  делает  все,  что
захочет. Генерал Джунковский, товарищ  министра  внутренних  дел,  в  чьем
ведении  находилась  полиция,  составил  и  лично  вручил  царю  рапорт  о
происшедшем. Те, кому было известно содержание рапорта, были уверены,  что
карьера Распутина кончилась. Рассерженный император вызвал к себе "старца"
и спросил, правда ли то, что о нем доносят. Распутин сообразил, что  всего
отрицать не следует и заявил, будто его заманили в этот гнусный  вертеп  и
там напоили. Что же касается непристойных действий и гнусных  заявлений  а
адрес императорской семьи, с его стороны, то все это выдумки. Не показывая
рапорт императрице, царь все-таки приказал  Распутину  покинуть  на  время
Петроград и уехать в Покровское.
     Позднее,  прочитав  доклад,  императрица  разгневалась.   "Мой   враг
Джунковский показал эту мерзкую бумажку Дмитрию  [великому  князю  Дмитрию
Павловичу, впоследствии участнику убийства Распутина].  Если  мы  позволим
преследовать нашего Друга, наша страна пострадает за это". Джунковский был
обречен. С того дня Александра Федоровна принялась бомбардировать  супруга
просьбами "отделаться от Джунковского", и в  сентябре  1915  года  он  был
отстранен от должности [В своей книге "Мой отец" Мария Распутина по-своему
объясняет  двойственное  восприятие  "старца"  окружающими,  как  с  одной
стороны "божьего человека" и, с другой, - развратника. По  словам  дочери,
верной  памяти  своего  родителя,  доброе  имя  ее  праведника-отца   было
оклеветано стараниями врагов царя, нанявших похожего на  "старца"  актера,
которому было велено вести себя самым непристойным образом и дебоширить  в
общественных местах. Старания дочери  "чудотворца"  достойны  похвалы,  но
доказательств обратного столько, что версия  эта  не  выдерживает  никакой
критики (Прим. авт.).]
     Что бы Распутин ни натворил, он принимал все меры  к  тому,  чтобы  в
глазах царицы  сохранился  тот  образ  благочестивого  крестьянина,  какой
возник у нее при первом появлении "старца" в Царском Селе. Это было  самым
главным для него, для его карьеры и сохранения жизни,  и  ради  достижения
своей цели он был готов на все. Иногда  раздавался  телефонный  звонок  от
царицы, нарушавший планы "старца" на вечер. Но хотя сибирский авантюрист и
ворчал недовольно, он, даже  пьяный,  ухитрялся  спешно  привести  себя  в
порядок и тотчас отправляться к "маме", как он называл императрицу,  чтобы
обсудить с ней государственные дела.
     Нежелание Александры Федоровны верить в нечестивость Распутина  имело
под собой более сложные причины, чем викторианское упрямство.  Разумеется,
она любила порассуждать на темы морали, но  не  была  ханжой  и  невеждой,
когда шла речь о проблемах пола и человеческих пороках.  До  нее  доходило
большинство рассказов о недостойном  поведении  "старца",  но  она  им  не
верила, считая  все  это  ложью  и  клеветой.  И  виновным  в  роковом  ее
заблуждении был Распутин - этот гнусный, но талантливый лицедей.
     Григорий Распутин был одним из самых необычных  и  загадочных  людей,
каких только рождала земля. Это  была  незаурядная  личность  и  даровитый
актер. Обладая невероятной физической силой, он мог  предаваться  ночью  и
днем таким излишествам, какие убили бы  любого  нормального  человека.  Он
оказывал магнетическое воздействие на всех, с кем  сталкивался  -  как  на
премьер-министров, принцев, епископов и великих князей, так и на  светских
дам и крестьянских девушек; когда же  воздействие  это  прекращалось,  они
испытывали столь же сильное к нему отвращение.
     Теперь же вся огромная  энергия  этого  удивительного  человека  была
направлена на одну цель: убедить императрицу, что он  все  тот  же  чистый
сердцем "божий человек", плоть от плоти крестьянской России. Благодаря его
сверхчеловеческим усилиям, Александра Федоровна иного образа  "старца"  не
могла себе  и  вообразить.  Успеху  лицедейства  Распутина  способствовали
чудеса, которые творил "старец"  у  постели  больного  цесаревича  и  Анны
Вырубовой. Всякий раз, когда он видел, что ему грозит опасность,  Распутин
воздействовал на такие стороны характера императрицы, как страх  за  жизнь
сына и ее религиозность. "Помни, ни ты, ни царь мне не нужны", - говаривал
он. А перед отъездом в Покровское, он, как  писал  Палеолог,  "произнес  с
суровым видом грозные слова: "Я знаю, что злые люди  меня  подстерегают...
Если вы меня покинете, то потеряете вашего сына и ваш престол через  шесть
месяцев". Даже в том случае, если бы императрица  усомнилась  в  репутации
Распутина, как угодника, после того, что произошло в Спале и  кровотечения
из носа в царском поезде, она рисковать не  желала.  Распутин  должен  был
оставаться тем, за кого он себя выдавал,  иначе  мир,  какой  окружал  ее,
рухнет.
     Ловкий  проходимец  укреплял  свое  положение  и  влияние,  используя
потребность императрицы в постоянной моральной  поддержке.  Его  беседы  и
телеграммы  представляли  собой  искусное  сочетание  библейских  истин  и
пророчеств и нередко напоминали белиберду, которую  читаешь  в  билетиках,
выдаваемых на провинциальных ярмарках автоматами после того, как  опустишь
в них монетку: "Помните  обетование  встречи  это  Господь  показал  знамя
победы... Не ужасайтесь хуже не будет чем было  вчера  и  знамя  обласкает
нас... Что вас смущает не бойтесь покров Божьей матери над вами ездите  во
славу больницам враги пугают  верьте".  Хотя  такого  рода  послания  были
малопонятны, измученная императрица, читая их, испытывала облегчение.
     Когда речь шла о политике, то  советы  Распутина  сводились  к  тому,
чтобы укрепить в государыне  взгляды,  которых  придерживалась  она  сама.
Правда, выражал он их так, как, будто его осенило свыше. В тех же случаях,
когда Распутин выражал  мнение  русского  крестьянства,  советы  его  были
действительно толковыми и дельными. В течение всей войны Распутин выступал
против кровопролития. "В деревнях уже не остается народу".  -  говорил  он
царю.  Когда  же  Морис  Палеолог  упрекнул  Распутина  в  том,  что   тот
уговаривает императора положить конец войне, "старец" возразил:  "Те,  кто
тебе это говорят, дураки. Я все время твержу царю, что ему надо воевать до
победы. Но я ему также говорю, что война  приносит  невыносимые  страдания
русскому народу. Я знаю деревни, большие деревни, где все  в  трауре...  А
те,  кто  возвращаются  с  войны,  в  каком  состоянии,  Господи   Боже!..
искалеченные, однорукие, слепые."
     По мере того, как продолжалась война,  Распутин,  как  и  Ленин,  все
больше убеждался в том, что, кроме мира, русскому народу  нужен  хлеб.  Он
понимал, что нехватка хлеба объясняется  плохим  подвозом  и  неоднократно
напоминал  императрице,  что  главной  проблемой   для   России   является
железнодорожный транспорт. Однажды, в октябре 1915  года,  он  настоял  на
том, чтобы императрица объяснила государю необходимость задержать на  трое
суток движение всех пассажирских  поездов  с  тем,  чтобы  в  города  были
доставлены запасы продовольствия и топлива.
     Когда речь шла о назначении министров - область,  в  которой  влияние
Распутина оказалась наиболее вредным -  "старец"  действовал  без  всякого
определенного  плана.  Назначая  чиновников  на  самые  важные   посты   в
государстве, он выбирал тех, которые симпатизировали или  заявляли,  будто
симпатизируют  ему,  на  худой  конец,  таких,  которые  ему  не   мешали.
Честолюбивым Распутин не был и не испытывал потребности  править  Россией.
Он желал лишь одного - продолжать  вести  разгульный  образ  жизни.  Когда
государственные деятели, пренебрегая  его  влиянием  на  царицу,  пытались
выступить против него,  он  делал  все,  чтобы  их  сместить.  Способствуя
выдвижению своих сторонников на все ключевые  должности  в  правительстве,
Распутин добивался не власти, а собственного покоя.
     В конечном счете назначение на все высшие должности в правительстве и
в церковной иерархии оказалось в руках  этого  сибирского  мужика.  Иногда
выбор "божьего человека" мог бы вызвать смех,  не  будь  это  смех  сквозь
слезы. Однажды в ночном ресторане "Вилла Роде" Распутин встретил  грузного
А.Е.Хвостова. Когда запел цыганский хор, "старец"  остался  недоволен:  по
его мнению, басы были слабоваты. Тогда он обратился  к  Хвостову.  Хлопнув
его по широкой спине, он произнес: "Братец,  иди-ка,  помоги  им.  Вон  ты
какой толстый, много шуму наделаешь". Хвостов, изрядно подвыпив,  забрался
на сцену и принялся горланить. Распутин в восторге  захлопал  в  ладоши  и
громко выразил одобрение. Вскоре после этого эпизода неожиданно  для  всех
Хвостов  стал   министром   внутренних   дел.   По   этому   поводу   член
Государственной Думы В.М.Пуришкевич не без горечи заметил, что теперь  для
того,  чтобы  стать  министром,  надо  не  уметь  управлять   страной,   а
участвовать в цыганском хоре.
     Пламенная  поддержка  Распутиным  принципа  самодержавия,  в  который
верила императрица, в  известной  мере  объяснялась  стремлением  "старца"
обезопасить себя. Ведь он мог бы уцелеть лишь при такой системе правления,
при которой его покровитель и  покровительница  обладали  бы  безграничной
властью. Вот почему он выступал против тех  депутатов  Думы  и  иных  лиц,
которые требовали создания ответственного  министерства,  поскольку  такое
правительство первым делом покончило бы с ним. Он и  впрямь  был  убежден,
что ни думские депутаты, ни их  председатель,  Родзянко,  не  представляют
подлинную Россию.  Разве  они  выходцы  из  крестьянской  России?  Он  был
сторонником монархии не только потому, что она его устраивала,  но  еще  и
потому, что это единственный вид правления, который признавали  крестьяне.
Испокон веков крестьянство смотрело на царя,  как  на  своего  заступника.
Аристократы же, придворные, землевладельцы - те, кто  заседал  в  Думе,  -
издавна стояли между мужиками и царем. Выходит, не  Распутин,  а  депутаты
Думы, не брезгуя никакими средствами, пытались  отобрать  власть  у  царя.
Если наделить Думу еще большими полномочиями, ослабив  роль  самодержавия,
это приведет к погибели России, которая стоит на трех незыблемых принципах
- Самодержавие, Православие, Народность. Распутин отлично  понимал  это  и
выступал против Думы. "Ответственное правительство, -  писала  императрица
государю, - как говорит наш Друг, будет концом всего".
     Как  же  воспринимал  царь  такие  энергичные   письма,   в   которых
императрица требовала от него назначения того или иного министра и,  самое
главное, большей  веры  в  "нашего  Друга"?  Иногда  Николай  II  попросту
пренебрегал ее  рекомендациями,  замыкаясь  в  панцирь  молчания,  избегая
прямых ответов и  без  лишних  слов  принимал  собственные  решения.  Само
многословие писем Александры Федоровны служит  доказательством  того,  что
она  часто  была  не  удовлетворена  ответами  государя.   Если   бы   она
действительно управляла государством самолично,  а  император  являлся  бы
марионеткой в ее руках, то столь настойчивые,  неоднократно  повторяющиеся
просьбы и требования были бы ни к чему.
     Однако, хотя император  не  всегда  шел  навстречу  пожеланиям  своей
супруги, он редко отвечал ей категорическим отказом. Особенно это касается
личности Распутина. К "старцу" государь относился терпимо и уважительно, с
долей     дружеского     скептицизма.     Иногда,     признавался      он,
полурелигиозная-полусветская  беседа   с   Распутиным   успокаивала   его.
Отправляясь в марте 1915 года на фронт, царь писал императрице: "Уезжаю  с
таким душевным спокойствием, что сам  удивляюсь.  Какова  тому  причина  -
беседа с нашим другом или же опубликование в  газетах  известия  о  смерти
Витте [скончался от апоплексического удара  в  возрасте  шестидесяти  семи
лет] - я  не  знаю".  В  то  же  время  императора  раздражало  постоянное
вмешательство Распутина в вопросы политики, и он просил жену не  впутывать
"нашего Друга".
     И все-таки, когда императрица  особенно  настойчиво  просила  супруга
прислушаться к советам "божьего человека", царь нередко уступал. Он  знал,
как рассчитывает жена на  воздействие  и  молитвы  "старца",  собственными
глазами видел, какие чудеса творит тот у  постели  больного  наследника  и
умирающей Анны Вырубовой. Чтобы утешить супругу  и  успокоить  ее  страхи,
царь потакал ей. После отъезда государя в Ставку, это происходило все чаще
и чаще. Затем, передав в руки императрицы управление  внутренними  делами,
Николай II стал постоянно предоставлять  ей  право  выбирать  и  назначать
министров по  подсказке  Распутина.  В  этом  была  роковая  ошибка  царя,
неосмотрительно утверждавшего  такого  рода  "назначения".  За  ошибку  он
поплатится престолом.



                       24. ПРАВИТЕЛЬСТВО РАСПАДАЕТСЯ

     Ранней  осенью  1915  года  исполнилась  двадцать  первая   годовщина
коронации. До сих пор  императрица  мало  интересовалась  политикой  и  не
проявляла никакого честолюбия. В  государственные  дела  вмешивалась  лишь
тогда,  когда  требовалось  заступиться  за  Распутина.  Она  была   почти
незнакома с царскими министрами и  первые  десять  лет  своего  замужества
относилась к ним чуть ли не с благоговением. Лишь с большим  трудом  графу
Фредериксу удалось однажды убедить императрицу поговорить с  государем  на
какую-то политическую тему. Когда министр двора снова обратился к царице с
той же просьбой, молодая императрица расплакалась. Но с рождением  сына  и
появлением во дворце Распутина,  всякий  раз,  как  царице  казалось,  что
"старцу" угрожает опасность, она вмешивалась  в  государственные  дела.  И
тогда   она   становилась   беспощадной:   снятие   Коковцева   с    поста
премьер-министра было, по существу, делом ее рук. Однако, не имея опыта  в
ведении государственных  дел,  в  присутствии  министров  она  по-прежнему
робела и молчала.
     Когда  же  император  стал  верховным  главнокомандующим,  все  пошло
подругому: вакуум, возникший в гражданской администрации, стал заполняться
его супругой. Ни о каком регентстве не могло быть и речи. По существу, это
было как бы распределением  домашних  обязанностей  между  супругами,  что
вполне соответствовало традициям русского самодержавия.  "Когда  император
отправился на войну, естественно, вместо него стала править его  супруга",
-  писал  великий  князь  Александр  Михайлович,  находивший  это   вполне
закономерным развитием событий.
     Подобным образом рассуждал и царь, что видно из его писем:  "Подумай,
женушка  моя,  не  прийти  ли  тебе  на  помощь  к  муженьку,   когда   он
отсутствует", - писал он жизнерадостно  после  отъезда  в  Ставку.  "Какая
жалость, что ты не исполняешь такой обязанности, давно уже, или хотя бы на
время войны". В письме от 23 сентября 1916 года император  указывал:  "Да,
действительно, тебе надо бы быть моими глазами и  ушами  там,  в  столице,
пока мне приходится сидеть здесь. На твоей обязанности лежит  поддерживать
согласие и единение среди министров - этим ты  приносишь  огромную  пользу
мне и нашей стране! Я так счастлив, что ты, наконец, нашла себе подходящее
дело! Теперь я, конечно, буду спокоен и не буду мучиться, по крайней мере,
о внутренних делах".
     На  следующий  день  он  сообщал  супруге:  "Ты  действительно  очень
поможешь мне, если поговоришь с министрами и будешь за ними наблюдать".  В
тех случаях, когда императрица чувствовала себя неуверенной  и  извинялась
за свою дерзость,  царь  ее  успокаивал:  "Тебе  не  в  чем  винить  себя,
напротив, я должен быть признателен тебе за то, что в этом серьезном  деле
благодаря тебе достигнут такой успех".
     После того, как сам царь попросил у супруги помощи, императрица стала
стараться изо  всех  сил.  Пытаясь  достичь  "согласия  и  единения  среди
министров",  при  управлении  внутренними  делами  она  проявила   ту   же
решительность и упрямство, как и при борьбе за жизнь сына. Не имея  опыта,
государыня совершала множество  грубейших  ошибок.  Она  наугад  подбирала
людей и принимала к сведению факты,  не  умея  определить,  правду  ли  ей
сообщают, и зачастую полагаясь на впечатления, вынесенные из одной краткой
встречи с тем или иным лицом. Со временем  ее  уверенность  в  собственных
силах окрепла, и в сентябре 1916 года  императрица  с  гордостью  сообщала
мужу: "Я больше уже ни капли не стесняюсь и не боюсь  министров  и  говорю
по-русски с быстротой водопада!!"
     Распутин был не только  советчиком  императрицы,  но  и  мерилом  для
оценки людей. "Хорошие" люди следовали советам "старца"  и  почитали  его.
"Дурные" же  люди  его  ненавидели  и  сочиняли  про  него  отвратительные
небылицы. Старания "хороших" людей должны быть вознаграждены,  поэтому  их
следует назначать на важные должности. От "дурных"  людей  не  может  быть
никакого проку, поэтому тех из них, которые занимают ответственные  посты,
следует снять. Александру Федоровну не очень-то заботило, обладает ли  тот
или иной кандидат  на  должность  соответствующими  знаниями  или  опытом.
Главное, чтобы его назначение было одобрено "божьим  человеком".  Симпатии
данного лица к Распутину были гораздо важнее умения разбираться в вопросах
снабжения боеприпасами, дипломатии или продовольствия.
     Каждый новый кандидат в члены Совета Министров  оценивался  следующим
образом: "Он любит нашего Друга... Он почитает нашего  друга  Друга...  Он
называет нашего Друга отцом Григорием... А не враг ли он нашему Другу?"  В
отличии от Думы, само существование которой императрица  воспринимала  как
пощечину  самодержавию,  к  Совету  Министров  царица  относилась  как   к
законному   органу,   члены   которого   назначаются   государем,    несут
ответственность только перед ним и нужны для управления  государством.  Но
Александра Федоровна не могла допустить, чтобы кто-то из министров перечил
царю. Если какой-то министр  был  несогласен  с  государем,  у  императора
тотчас возникало подозрение, что он сотрудничает  с  Думой,  и  мысль  эта
приводила ее в бешенство.
     Для нее идеалом министра был престарелый Иван  Логгинович  Горемыкин.
Уступивший в 1906 году свой пост Столыпину, Горемыкин вновь  был  назначен
председателем   Совета   Министров   перед    началом    мировой    войны.
Семидесятишестилетний  болезненный  старик,  Горемыкин  не  питал  никаких
иллюзий относительно той роли, какую ему предстояло сыграть.  Еще  в  1896
году Победоносцев писал  императору,  что  Горемыкину  следует  отдохнуть,
иначе он "не переживет и зиму". Горемыкин неоднократно и тщетно  обращался
к царю с просьбой освободить его от этой должности.  "Государь  не  видит,
что уже свечи зажжены вокруг моего гроба  и  только  меня  и  ожидают  для
отпевания", - заявлял он печально.
     Однако   царь   слишком    ценил    старомодное    верноподданические
представления Горемыкина о самодержавии и роли  царского  министра,  чтобы
уволить его в отставку. "Я  человек  старой  школы,  для  меня  Высочайшее
повеление - закон,  -  заявлял  престарелый  политик.  -  В  моей  совести
Государь Император -  Помазанник  Божий,  носитель  верховной  власти.  Он
олицетворяет Собою Россию. Ему сорок семь лет,  и  распоряжается  судьбами
русского  народа  не  со  вчерашнего  дня.  Когда  воля  такого   человека
определилась, и путь действий принят, верноподданные  должны  подчиниться,
каковы бы ни были последствия. А там дальше - Божья воля. Так я думаю и  в
этом сознании умру". Неудивительно, что императрица  была  в  восторге  от
Горемыкина, которого любовно называла "Стариком". "Он все так четко  видит
и понимает, одно удовольствие с ним разговаривать", - заявляла она.
     Насколько отличались воззрения Горемыкина наряду с его  взглядами  на
роль самодержавия от точки зрения других министров, стало особенно заметно
во время правительственного кризиса, выразившегося после  решения  Николая
II возглавить армию. Из всех министров лишь  Горемыкин  поддержал  решение
государя.
     Тщетно обращался престарелый  премьер  к  министрам:  "Призываю  вас,
господа, перед лицом событий чрезвычайной важности, склониться перед волей
Его Величества, оказать Ему свою полную поддержку в этот час  испытаний  и
отдать все  свои  силы,  чтобы  послужить  Государю".  Когда  ему  в  этом
отказали, Горемыкин устало произнес: "Прошу уведомить Государя, что  я  не
подхожу для этой роли и что нужно заменить  меня  лицом,  придерживающимся
более современных взглядов. Буду благодарен вам за эту услугу".
     Однако, поскольку царь отказался последовать их  совету,  большинство
членов Совета Министров решили сами  продать  в  отставку.  "Наш  долг,  -
заявил министр иностранных дел С.Д.Сазонов, - откровенно сказать царю, что
при складывающейся обстановке  мы  не  можем  управлять  страной,  что  мы
бессильны управлять по совести, что мы вредны нашей Родине...  Кабинет  не
может выполнять своих функций, если он не пользуется  доверием  Государя".
Было составлено коллективное письмо об отставке,  подписанное  восемью  из
тридцати министров, которое и было вручено императору. На Николая  II  оно
не оказало никакого воздействия.  Император  вызвал  министров  в  Царскую
Ставку и заявил, что до тех пор, пока он не сочтет нужным заменить их,  он
не разрешает им покинуть свои посты.
     Спустя несколько дней в письме Александре Федоровне царь рассуждал  о
пропасти, разделявшей его и министров: "Меня удивляет поведение  некоторых
министров. Я думаю, что они поняли мои намерения после всего того,  что  я
им сказал на том памятном вечернем заседании. Что делать -  тем  хуже  для
них. Они побоялись распустить Думу - это сделано. Я приехал сюда и сместил
Н. [великого князя Николая Николаевича]  вопреки  их  рекомендациям;  люди
восприняли это решение как естественное и, так же как и  мы,  поняли  его.
Доказательством  тому  служит  множество  телеграмм,  которые  я  отовсюду
получаю, причем, с самым трогательным содержанием. Все  это  указывает  на
одно: министры всегда живут в городе и  знают  страшно  мало  о  том,  что
происходит во всей стране. Здесь я могу  более  точно  определить,  каковы
настоящие настроения среди разных слоев населения...  Петроград  и  Москва
представляют собой единственное исключение на карте родины".
     Императрица  была  занята  не  столько  изучением  мотивов  поведения
министров, сколько тем, что снять с постов всех, кто подписал письмо. И  в
течении  последующих  шестнадцати  месяцев  продолжалась   эта   печальная
картина: отстранение от должностей, перетасовка, интриги. За этот период в
России сменилось четыре премьер-министра, пять министров  внутренних  дел,
четыре министра земледелия и три военных министра:  "После  середины  1915
года, - писал Флоринский, - группа вполне достойных и  знающих  свое  дело
людей,  находившихся  на  вершине  бюрократической  пирамиды,   распалась,
уступив место плеяде быстро меняющих друг  друга  ставленников  Распутина.
Это было поразительное, необычное и жалкое зрелище, какого еще никогда  не
бывало в истории ни одной цивилизованной нации".
     Два лица, подписавших письмо, были смещены без  объявления  причин  в
начале  октября.  Ими  были  министр  внутренних  дел  князь  Щербатов   и
оберпрокурор Священного Синода Самарин. В ноябре наступил  черед  министра
земледелия Кривошеева, в январе 1916 года  -  государственного  контролера
Харитонова. В феврале был смещен и верный Горемыкин.  "Министры  не  хотят
работать со старым Горемыкиным, поэтому, после моего  возвращения,  должны
произойти некоторые перемены", - писал  Николай  II.  Вначале  императрица
противилась его намерению. "Если ты полагаешь,  что  он  каким-то  образом
мешает тебе, - писала она, -  то  лучше  его  сместить.  Но  если  ты  его
оставишь, он будет стараться и служить верой и правдой... На  мой  взгляд,
лучше, лучше сместить бастующих министров, а не председателя, который  еще
великолепно будет служить, если ему в сотрудники дадут приличных, честных,
благонамеренных людей. Он только и живет для службы тебе и  твоей  стране,
знает,  что  дни  его  сочтены,  и  не  боится  смерти  от  старости,  или
насильственной смерти от ножа или выстрела". Распутину  тоже  не  хотелось
терять Горемыкина. "Он не может себе представить, что Старик будет смещен,
и все это время он волнуется и  ломает  себе  голову.  Говорит,  он  такой
умница, и когда остальные затевают свару, он лишь сидит,  опустив  голову,
потому что понимает: сегодня толпа вопит, а завтра радуется,  и  не  стоит
поддаваться ударам волн то с одной, то с другой стороны".
     Однако,  руководимое  немощным   Горемыкиным,   правительство   почти
перестало  функционировать.  Министры  избегали  или  игнорировали  своего
председателя. Когда премьер появлялся  в  Думе,  его  встречали  шиканьем,
мешали ему говорить. И царь, и императрица, и сам Горемыкин понимали,  что
так продолжаться не  может.  "Я  ломаю  голову  над  тем,  кого  назначить
преемником Старика", - писал Николай II. Александра  Федоровна  с  грустью
согласилась, и какое-то время оба думали над тем, чтобы назначить на  этот
пост Александра Хвостова, консервативного министра юстиции. Он  приходился
дядей Хвостову  -  "певцу"  -  и  был  одним  из  тех  министров,  которые
отказались подписать злополучное письмо. Однако прежде всего с ним  должен
был встретиться Распутин.
     "Наш Друг велел подождать  со  Стариком,  пока  он  не  встретится  в
четверг с Хвостовым и сообщит о своем впечатлении  от  встречи,  -  писала
государю императрица. - Ему [Распутину] так жаль милого Старика, он  такой
праведник, но он в ужасе от того, что Дума будет  шикать  на  него,  и  ты
окажешься в ужасном положении".  На  следующий  день  императрица  писала:
"Завтра Григорий встретится со старым Хвостовым, а потом я увижусь  с  ним
вечером. Он хочет выяснить, достойный ли это преемник Горемыкину".  Однако
Хвостов не оправдал ожиданий. Александра Федоровна с возмущением  сообщила
мужу,  что  Распутина  приняли  "в   министерстве,   точно   обыкновенного
просителя".
     Следующий кандидат, Борис Штюрмер, оказался более удачливым. Штюрмер,
которому были  свойственны  архиконсервативные  воззрения  Горемыкина,  не
обладал смелостью и честностью его предшественника.  Шестидесятисемилетний
Штюрмер  был  темной,  подозрительной  личностью  -   типичным   продуктом
профессиональной российской бюрократии. "Судя  по  фамилии,  он  немецкого
происхождения,  -  писал  Морис  Палеолог.  -   Он   приходился   внучатым
племянником  барону  Штюрмеру,   который   был   комиссаром   австрийского
правительства  по  наблюдению  за   Наполеоном   на   острове   Св.Елены".
Б.В.Штюрмера, обер-камергера, бывшего  губернатора  Ярославской  губернии,
повсюду   поминали   недобрым   словом.   "Повсюду,   где    он    занимал
административную должность, он оставлял о себе недобрую память", - заявлял
Сазонов."Совершенное ничтожество", - стонал Родзянко. "Лживый и  двуличный
тип", - характеризовал его Хвостов.
     Впервые встретив Штюрмера, французский посол три дня  собирал  о  нем
сведения. После этого он составил такой его  несимпатичный  портрет:  "Ума
небольшого;  мелочен;  души  низкой;  честности  подозрительной;  никакого
государственного опыта и никакого  делового  размаха.  В  то  же  время  с
хитрецой  и  умеет  льстить.  Все  удивляются  этому  назначению.  Но  оно
становится понятным,  если  допустить,  что  он  должен  быть  лишь  чужим
орудием; тогда его ничтожество и раболепность окажутся  очень  кстати.  За
него перед императором хлопотал Распутин".
     В действительности же Штюрмера рекомендовал царю приятель  и  протеже
Распутина Питирим, назначенный с помощью "старца" на должность митрополита
Петроградского. "Я породил Питирима, а  Питирим  -  Штюрмера",  -  цинично
заявил "божий человек". И тем не менее письма императрицы  пестрят  именем
Штюрмера. "Милый, я знаю, но все время на ум приходит  Штюрмер...  Штюрмер
подойдет на какое-то время. Он очень ценит Григория, а  это  так  важно...
Наш Друг говорит, что хотя бы временно нужно назначить Штюрмера,  ведь  он
такой преданный".
     К изумлению всей России и даже верного царю Горемыкина, который  даже
не знал, что его просьбу подать в отставку удовлетворят так скоро,  никому
не известный Штюрмер в феврале 1916 года был назначен председателем Совета
Министров. Дума восприняла это  назначение  как  неслыханное  оскорбление,
перечеркивающее всю ее деятельность и устремления. Никто не  сомневался  в
том, что появление  Штюрмера  в  Думе  встретят  гораздо  враждебнее,  чем
появление  Горемыкина.  Распутин  нашел  остроумный  выход  из  положения.
"Старец" не питал особо теплых чувств к Думе, но понимал ее  пользу.  "Это
псы, которые собрались для того, чтобы заткнуть  глотки  другим  псам",  -
такую характеристику он дал  ее  депутатам.  "Ведь  ты  можешь  неожиданно
появиться перед Думой  и  сказать  ей  несколько  слов...  Это  может  все
изменить", - объяснила императрица мужу план "старца". Царь согласился,  и
22 февраля 1916 года пришел  на  заседание  Государственной  Думы.  Маневр
принес ошеломломительный успех.  Был  отслужен  благодарственный  молебен.
Царь приветствовал  депутатов,  как  "представителей  русского  народа"  и
наградил  председателя  Думы  Родзянко  орденом  св.Анны.  Хотя  рядом   с
императором находился Штюрмер, среди бури восторженных  возгласов,  как  и
предвидел лукавый "старец", о его назначении все забыли.
     После того, как положение Штюрмера несколько упрочилось, императрица,
подстрекаемая Распутиным, продолжала опустошать ряды министров.  Следующей
ее жертвой стал военный министр  Поливанов.  Александра  Федоровна  всегда
недолюбливала его. "Прости меня, - писала она  царю,  когда  тот  назначил
генерала военным министром,  -  но  мне  не  нравится  твой  выбор.  Разве
Поливанов не враг нашему Другу?" После того, как энергичный и  решительный
Поливанов сменил лентяя Сухомлинова, он за короткое  время  успел  сделать
многое, творя чудеса в подготовке  и  снаряжении  войск.  Главным  образом
благодаря  его  усилиям,  разбитая  в  1915  году  русская  армия   смогла
оправиться и начать в 1916 году  мощное  наступление.  И  все  же  недолго
оставалось ему пребывать в своей  должности.  Не  только  потому,  что  он
отказался иметь дело с Распутиным, но еще и потому, что он готов был тесно
сотрудничать с Думой, чтобы  заручиться  ее  поддержкой  разработанной  им
армейской программы. Последней каплей, переполнившей чашу,  был  следующий
факт. Узнав, что  Штюрмер  предоставил  в  распоряжение  Распутина  четыре
мощных военных автомобиля, на которых он легко отрывался от  преследования
полиции, направляясь в злачные места, Поливанов конфисковал их у "старца".
Вскоре императрица написала мужу: "Избавься от Поливанова... любой честный
человек лучше его... Не забывай о Поливанове... Милый, не  медли,  решись,
это слишком серьезно". И 25 марта Поливанов был смещен. "Какое облегчение!
Теперь я буду спать спокойно", - заявила  заступница  "старца",  узнав  об
этой новости. Все были потрясены таким известием. Нокс писал: "Несомненно,
Поливанов был самым талантливым военным  организатором  в  России,  и  его
смещение явилось катастрофой". Генерал Шувалов,  преемник  Поливанова,  по
словам Нокса, "был милым стариком, правдивым  и  честным.  Он  не  обладал
достаточными для своей должности знаниями, но его  преданность  императору
была такова, что если бы тот приказал ему выброситься из окна,  он  тотчас
бы сделал это".
     Следующим  был  смещен  Сазонов,  министр   иностранных   дел.   Зять
Столыпина, весьма образованный деятель либерального толка, он был дружен с
английским и французским послами. Пост этот  он  занимал  с  1910  года  и
пользовался полным доверием царя и правительств  союзных  держав.  Однако,
после того,  как  он  поставил  свою  подпись  под  коллективным  письмом,
Александра Федоровна неустанно требовала его отставки. Она предполагала, и
не без оснований, что, ведя дружбу с  представителями  Англии  и  Франции,
Сазонов желал  образования  в  России  ответственного  правительства.  Она
опасалась,  что  оба  эти  обстоятельства  ослабят  самодержавную  Россию,
которую она надеялась передать сыну. В продолжение всей  зимы  императрица
вела  наступление  на  этого  "длинноносого  Сазонова...   Сазонов   такой
размазня". Затем в марте 1916 года она писала царю: "Хорошо бы, если бы ты
подумал о подходящем преемнике Сазонова - не обязательно,  чтобы  это  был
дипломат. Как бы на нас не насела позднее Англия. [Друга]  всегда  страшит
Англия такой, какой она будет по окончании войны,  когда  начнутся  мирные
переговоры. Мы должны быть тверды. Старик  [Горемыкин]  и  Штюрмер  всегда
относились к нему с неодобрением,  он  так  трусит  перед  Европой,  и  он
сторонник парламентаризма - а это погибель для России".
     Сазонов пал в июле 1916 года, чему способствовал вопрос об  автономии
для Польши. В самом начале войны  русское  правительство  обещало  создать
физически независимое объединенное  польское  государство,  которое  будет
связано с Россией лишь через личность царя. Поляки встретили это сообщение
с восторгом, и когда русские впервые вошли в Галицию,  их  встречали,  как
освободителей. Неудачи русской  армии  и  утрата  большей  части  польской
территории в  1915  году  помешали  правительству  России  выполнить  свое
обещание, одновременно обрадовав консервативные круги страны, опасавшиеся,
что  автономия  одной  части  империи  послужит  сигналом  и  для   других
провинций, которые захотят автономии и для себя. Подстрекаемая Распутиным,
императрица заявила, что таким образом будут  ущемлены  права  наследника.
Тем не менее, Сазонов, при поддержке Великобритании и  Франции,  продолжал
настаивать на предоставлении Польше независимости.
     12 июля Сазонов был принят государем  в  Царской  Ставке.  "Император
полностью поддержал мои взгляды... Я победил по всей линии", - торжествуя,
сообщил он Бьюкенену и Палеологу. В необычайно хорошем настроении  министр
иностранных  дел  отправился  на  отдых  в  Финляндию.  За  это  время  он
рассчитывал подготовить для царя манифест о  независимости  Польши.  Между
тем Штюрмер  и  императрица  спешно  отправились  в  Царскую  Ставку  и  в
отсутствие Сазонова был подписан  рескрипт  о  его  отставке.  Потрясенные
известием, Бьюкенен и  Палеолог  стали  упрашивать  царя  воздержаться  от
смещения Сазонова. Но усилия их  были  тщетными.  Бьюкенен,  собравшись  с
духом, попросил у царя разрешить ему обратиться с просьбой к  Георгу  V  о
награждении опального министра британским орденом  в  знак  признания  его
заслуг перед союзниками. Николай  II  согласился  и  искренне  обрадовался
тому, что Сазонов, которого он любил  и  с  которым  обошелся  недостойным
образом, получит награду.
     На смену Сазонова пришел не кто иной,  как  Штюрмер,  возложивший  на
себя дополнительные обязанности. Известие это привело в ужас британского и
французского послов, которым теперь приходилось  ежедневно  иметь  дело  с
новым министром иностранных дел. Каждый  из  них  отреагировал  по-своему.
Чопорный  Бьюкенен  написал  в  Лондон,   что   не   надеется   установить
конфиденциальные  отношения  с  человеком,  на   слово   которого   нельзя
положиться. После встречи с Штюрмером Палеолог записал в  своем  дневнике:
"От него  исходит  аромат  фальши.  Он  прикрывает  личиной  добродушия  и
приторной вежливостью низость, интриганство  и  вероломство.  Взгляд  его,
колкий и  в  то  же  время  умильный,  искательный  и  бегающий,  отражает
честолюбие   и   лукавое   лицемерие"   [Бьюкенен   и   Палеолог,   будучи
представителями союзных с Россией государств, были, естественно,  наиболее
значительными представителями дипломатического корпуса в  Петрограде.  Что
же касается Соединенных  Штатов,  то,  вследствие  назначения  президентов
Вильсоном на этот пост непрофессионалов, американское представительство  в
русской столице было чрезвычайно  несостоятельным.  С  1914  по  1916  год
послом США в России  был  Джордж  Г.Мэрай,  уроженец  Сан-Франциско,  мало
интересовавшийся Россией и, по существу, не поддерживавший там  ни  с  кем
контактов. Большую часть информации он  черпал  из  газет,  получаемых  из
Парижа. Во время аудиенции, полученной им у царя перед тем,  как  покинуть
страну,  Мэрай  выразил  надежду,  что  по  окончании  войны  американские
бизнесмены валом повалят в Россию, чтобы вложить  свои  капиталы.  "России
были необходимы американская энергия, американские деньги  и  американские
деловые люди, которые  найдут  там  для  себя  обширное  и  выгодное  поле
деятельности. Разумеется, никто, не занимается бизнесом ради  собственного
удовольствия". "Император улыбнулся, услышав от меня это довольно  плоское
сравнение", - заметил Мэрай. Преемником его стал Дэвид Р.Франсис,  богатый
делец,  в  прошлом  губернатор  штата  Миссури,  приехавший  в  Россию   с
портативной плевательницей, открывающейся нажатием ноги. (Прим. авт.).]
     Ключевым постом  в  смутное  время  является  должность  не  министра
иностранных дел и даже не председателя Совета Министров, а  пост  министра
внутренних дел. Именно он ответственен за поддержание закона и  порядка  в
стране. Ему  подчинена  полиция,  тайная  полиция,  сеть  осведомителей  и
контрразведка - все те механизмы, которые становятся тем более необходимы,
чем менее популярен режим. Неожиданно для всех, в октябре 1916  года  царь
назначил  на  этот  важный  пост  товарища  председателя  Думы  Александра
Протопопова.  Хуже  кандидатуры  невозможно  было  придумать.  Но,   самое
забавное, император сделал этот жест, чтобы  как-то  ублажить  Родзянко  и
Государственную Думу.
     Александру  Протопопову,  невысокому,  лощеному  господину  с  усами,
белыми волосами и черными, как смородины, глазами было  шестьдесят  четыре
года.  [(По  данным  "Дневника"  Пуришкевича,  Протопопов  был  расстрелян
большевиками в 1917 г. в возрасте 53 лет.)] Подобно Керенскому  и  Ленину,
он был уроженцем  Симбирска,  но  занимал  в  этом  городе  гораздо  более
привилегированное положение, чем оба его земляка. Он принадлежал к знатной
семье,  отец  его  был  землевладельцем  и  хозяином  крупной  текстильной
фабрики; сам он окончил кавалерийское  юнкерское  училище,  изучал  право,
затем стал управляющим отцовской фабрикой.  Известный  у  себя  на  родине
деятель, он был избран депутатом в Государственную Думу, где,  хотя  и  не
блистал особыми талантами, благодаря  умению  угождать  всем  стал  весьма
популярен. "Он был красив, элегантен, остроумен, в меру либерален и всегда
любезен...  Во  внешности  его  сквозило  какое-то   лукавство,   впрочем,
безобидного и добродушного свойства", - писал Керенский, тоже  депутат  IV
Государственной Думы.
     Благодаря  обаянию  Протопопова  и  его  принадлежности  к   крупной,
умеренно  либеральной  партии  октябристов   его   неоднократно   избирали
товарищем председателя Думы. Родзянко признавал талант своего заместителя.
В июне 1916 года он заявил царю, что Протопопова можно назначить  на  пост
министра."На  пост  министра  торговли  он  рекомендовал  своего  товарища
Протопопова", - писал царь супруге, добавляя при этом: "Помнится, наш Друг
упоминал о нем по какому-то поводу". Но в  то  время  в  правительстве  не
произошло никаких перемен, и  Протопопов  остался  вторым  после  Родзянко
человеком в Думе. В этом  качестве  он  и  возглавил  делегацию  депутатов
Государственной Думы, летом 1916 года, совершившей вояж с  миссией  доброй
воли по  Англии,  Франции  и  другим  странам.  Возвращаясь  в  Россию,  в
Стокгольме он встретился с чиновником германского  посольства.  Протопопов
получил аудиенцию у царя и доложил о результатах своей поездки и беседы  с
немцем. "Вчера я видел человека, который мне  очень  понравился,  -  писал
царь супруге. - Протопопов товарищ председателя Государственной  Думы.  Он
ездил  за  границу  с  другими  членами  Думы  и   рассказал   мне   много
интересного".
     Теперь для назначения Протопопова на министерский  пост  было  готово
все:  он  очаровал  царя  своей  обходительностью,  получил  от   Родзянко
рекомендацию как хороший работник и, самое главное, был угоден  Распутину,
следовательно,  и  императрице.  Знакомство   Протопопова   со   "старцем"
продолжалось уже несколько лет. Здоровье у кандидата в министры внутренних
дел было незавидным.  Он  страдал  болезнью,  которую,  в  зависимости  от
личного отношения, одни называли прогрессивным параличом  спинного  мозга,
другие - поздней стадией сифилиса. Когда  выяснилось,  что  доктора  не  в
силах  помочь,  Протопопов  обратился  к  Бадмаеву,  врачевавшему  травами
бурятскому лекарю, который был в это время очень популярен  в  Петрограде.
Бадмаев же дружил с Распутиным.  Таким  образом  Протопопов,  увлекавшийся
мистикой и окульными науками, попал в число знакомцев "старца". Узнав, что
императору  понравился  его  любезный  протеже,   "отец   Григорий"   взял
инициативу в свои руки и начал внушать  царице,  что  Протопопова  следует
назначить министром внутренних дел.
     "Григорий настойчиво просит  тебя  назначить  Протопопова,  -  писала
царица мужу в сентябре 1916 года. - Он знает нашего Друга по меньшей  мере
4 года, а это говорит о многом". Два  дня  спустя  императрица  повторила:
"Пожалуйста, назначь Протопопова министром внутренних дел; так как он член
Думы, то это произведет на них большое впечатление и закроет им рты". Царь
укорил жену за то, что она готова исполнить любой  каприз  "старца":  "Мне
кажется, что  этот  Протопопов  -  хороший  человек.  Родзянко  уже  давно
предлагал его на должность министра торговли...  Я  должен  обдумать  этот
вопрос, так как он застигает меня совершенно врасплох. Мнения нашего Друга
о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь,  -  поэтому
нужно быть осторожным". Однако, спустя несколько  дней,  царь  уступил.  В
телеграмме он указал: "Это должно быть сделано". А в письме  присовокупил:
"Дай Бог, чтобы Протопопов оказался тем человеком,  в  котором  мы  сейчас
нуждаемся". Вне себя от радости, царица ответила: "Да благословит  Господь
твое  назначение  Протопопова.  Наш  Друг  говорит,  что  ты  очень  мудро
поступил, выбрав его".
     Назначение шокировало  Думу.  Депутаты  сочли  принятие  Протопоповым
министерского поста в кабинете Штюрмера подлым предательством по отношении
к ней... Когда один старый знакомый заявил  Протопопову,  что  ему  тотчас
следует уйти в отставку, тот брякнул: "Как же я могу уйти  в  отставку?  Я
всю жизнь мечтал стать вице-губернатором, а тут я министр!"
     Больше всех был зол на  Протопопова  Родзянко.  Дрожа  от  гнева,  он
набросился на своего бывшего товарища и назвал его ренегатом. "Я  надеюсь,
- отвечал Протопопов, - что мне удастся что-нибудь  изменить  в  положении
вещей. Я уверяю вас, что государь готов на все хорошее, но ему  мешают,  -
вспоминал Родзянко. - Хорошо, пусть так, но при Штюрмере и Распутине разве
вы в силах что-нибудь изменить? Вы только скомпрометируете себя и Думу.  У
вас не хватит сил бороться, и вы не отважитесь прямо говорить государю".
     Вскоре после этого разговора Протопопов намекнул Родзянко, что с  его
помощью председатель Думы может быть назначен на пост премьера и  министра
иностранных дел вместо Штюрмера. Понимая,  что  ни  царю,  ни  императрице
никогда не придет в голову такая мысль, Родзянко выдвинул свои условия: "Я
один должен обладать  правом  назначать  министров...  Императрица  должна
оставаться... в Ливадии  до  конца  войны".  Протопопов  тотчас  предложил
Родзянко самому сообщить об этих условиях государыне.
     Заняв министерскую должность, Протопопов повел себя  весьма  странно.
На заседания Думы он являлся в мундире шефа отдельного корпуса  жандармов,
который полагался ему по чину. У письменного стола у него икона, к которой
он обращался, как к одушевленному лицу. "Он помогает мне во  всем;  я  все
делаю по Его совету", - уверял он Керенского.  Всех  поразило  превращение
думского либерала в архиреакционера. Он был полон решимости спасти  царизм
и православную Русь и заявлял, что не побоится выступить против революции,
а если нужно, то спровоцирует ее, чтобы тотчас ее разгромить. "У  меня  на
квартире он грозил... что всех сотрет в порошок, - писал  Родзянко.  -  Он
как закатит глаза, так делается, как глухарь  -  ничего  не  понимает,  не
видит, не слышит... Говорит, что чувствует себя достаточно сильным,  чтобы
спасти Россию, что он один спасет ее".
     Помимо того, что в  руках  Протопопова  находилась  полиция,  он  еще
отвечал и за продовольственное  снабжение.  Идея  принадлежала  Распутину.
Вполне логично "старец" полагал, что эти  функции  должны  быть  изъяты  у
беспомощного министра земледелия и переданы министерству  внутренних  дел,
имевшему полицию,  которая  сумела  бы  претворить  в  жизнь  распоряжения
министра.  Ухватившись  за  идею,  императрица  лично  занялась   решением
проблемы. То был единственный случай, когда она  не  удосужилась  получить
предварительного одобрения царя. "Прости меня за  то,  что  я  сделала,  -
писала она. - Но это было совершенно необходимо.  На  этом  настаивал  наш
Друг. Штюрмер посылает к тебе с курьером на  подпись  еще  один  документ,
согласно которому све снабжение продовольствием  сразу  переходит  в  руки
министра внутренних дел... Мне пришлось принять  решение  самой,  так  как
Григорий заявляет, что все будет в руках у  Протопопова...  и  это  спасет
Россию...  Прости,  но  мне  пришлось  взять  ответственность  на   себя".
Император согласился, и таким образом, когда  Россия  вступила  в  роковую
зиму 1916-1917 годов, руководство полицией и  обеспечение  продовольствием
оказалось в дрожащих, слабых руках Протопопова.
     Хотя по молчаливому соглашению между супругами  Александра  Федоровна
могла  вмешиваться  лишь  во  внутренние  дела  государства,  она   начала
переходить установленные для нее границы. В ноябре 1916 года  она  писала:
"Милый  ангел,  очень  хочется  узнать,  каковы  твои  планы  относительно
Румынии". В том же месяце она указывала: "Наш Друг боится, что если у  нас
не будет большой армии для прохода через Румынию, то мы попадем в  ловушку
с тыла".
     Перестав церемониться, Распутин уже не задавал наводящих вопросов  об
армии с тем, чтобы посоветовать, где и когда  осуществлять  наступательные
операции. Он заявлял царице, будто во сне  на  него  находит  вдохновение.
"Пока не забыла, должна тебе передать то, что видел во  сне  наш  Друг,  -
писала императрица в Ставку в ноябре 1915 года. - Он  просит  тебя  отдать
приказ вести наступление  у  Риги.  Иначе,  говорит  он,  немцы  настолько
укрепятся там за зиму, что понадобится много крови и сил,  чтобы  сдвинуть
их с места... По его словам, сейчас это самое главное, он так просит  тебя
приказать нашим наступать. Он говорит, мы можем и должны это сделать и мне
следует сейчас же написать тебе".
     В  июне  1916  года  императрица  писала:   "Наш   Друг   шлет   свое
благословение всей православной армии. Он просит не  слишком  напирать  на
севере, поскольку, говорит он, если мы будем продолжать успешно  наступать
на юге, они сами отступят на севере, а если вздумают наступать, то  потери
немцев будут очень велики. Если же начнем там мы, то  у  нас  будут  очень
большие потери. Он говорит, что это... его совет".
     Генерал Алексеев не очень-то обрадовался такому повышенному  интересу
императрицы к армейским делам. "Я сообщил Алексееву  о  твоем  интересе  к
военным операциям и о тех деталях, которые тебя заботят, -  написал  он  7
июня  1916  года.  -  Он  улыбнулся  и  молча  выслушал  меня".   Алексеев
встревожился: нет ли тут утечки информации относительно его планов.  После
отречения царя от престола генерал сообщил:  "Когда  осматривались  бумаги
императрицы, оказалось, что у нее была карта, на которой подробно  указано
расположение  наших  войск  по  всему  фронту.  Существовало   всего   два
экземпляра этой карты: один был у меня, другой у императора. На  меня  это
открытие произвело  очень  неприятное  впечатление.  Бог  знает,  кто  мог
воспользоваться этой картой".
     Хотя царь находил вполне естественным посвящать императрицу в военные
секреты, он не хотел, чтобы они были известны и  Распутину.  "Он  об  этом
никому не скажет, но мне по поводу твоего  решения  пришлось  просить  Его
благословения", - заверяла она. Особенно заметным вмешательство  Распутина
в армейские дела стало во время знаменитого русского  наступления  в  1916
году. Благодаря  нечеловеческим  усилиям  Поливанова,  сумевшего  снабдить
армию боеприпасами и подкреплениями в течение зимы 1915-1916 годов в  июне
1916 года русским удалось нанести  мощный  удар  по  австрийской  армии  в
Галиции.  Австрийская  линия  обороны  была  прорвана.  Русскими  войсками
командовал генерал Брусилов. Кровавые потери австрийцев составили  миллион
человек, 400 000 было взято в плен. Германцы сняли 18 дивизий,  осаждавших
Верден,  австрийцам  же  не  удалось  воспользоваться   крупной   победой,
одержанной ими  над  итальянцами  под  Капоротто.  В  августе  1916  года,
предвидя  победу  союзников,  на  стороне  стран   "Сердечного   Согласия"
выступила Румыния.
     Однако победы эти России достались дорогой ценой.  Во  время  летнего
наступления русские потери составили 1.200.000 человек. [(Как указывают Д.
В.Вержховский и В.Ф.Ляхов, австрийцы на этот раз потеряли полтора миллиона
человек, а русские полмиллиона.)] Армия двигалась вперед,  захлебываясь  в
собственной крови. Так казалось императрице и Распутину. Уже 25 июля  1916
года царица писала мужу: "Наш Друг  находит,  что,  во  избежание  больших
потерь, не следует так  упорно  наступать,  -  надо  быть  терпеливым,  не
форсируя событий". 8 августа она продолжила  в  том  же  духе:  "Наш  Друг
надеется, что мы не станем подниматься на Карпаты и пытаться их взять, так
как, повторяет Он, потери снова будут слишком велики".  21  сентября  царь
ответил:  "Я  велел  Алексееву   приказать   Брусилову   остановить   наши
безнадежные атаки".
     Обрадовавшись, императрица ответила:  "Наш  Друг  говорит  по  поводу
новых приказов, данных тобою Брус. и т.д.:  "очень  доволен  распоряжением
папы, будет хорошо".
     Между тем генерал Алексеев обсуждал с царем дальнейший ход  операций.
В то время, как императрица поздравляла себя с успехом, Николай  II  писал
ей: "Алексеев попросил разрешения продолжать наступление действия...  и  я
ему разрешил". Удивившись такому повороту событий,  императрица  уведомила
мужа: "Милый, наш Друг совершенно вне себя от того приказа о  приостановке
наступления. Он говорит, что тебе было внушено свыше издать  этот  приказ,
как и мысль о переходе через  Карпаты  до  наступления  зимы,  и  что  Бог
благословил бы  это;  теперь  же,  Он  говорит,  снова  будут  бесполезные
потери".  24  сентября  император  ответил:  "Только  что   получил   твою
телеграмму, в которой ты сообщаешь, что наш Друг сильно расстроен тем, что
мой план не исполняется. Когда я отдавал это приказание, я  не  знал,  что
Гурко решил  стянуть  почти  все  имеющиеся  в  его  распоряжении  силы  и
подготовить  атаку  совместно  с  гвардией  и  соседними   войсками.   Эта
комбинация  удваивает  наши  силы  в  этом  месте  и  подает  надежду   на
возможность успеха. Вот почему Я дал свое согласие".  Он  добавил,  что  с
военной точки зрения это вполне правильно, с чем он вполне согласен.  Царь
предупреждал: "Эти  подробности  только  для  тебя  одной  -  прошу  тебя,
дорогая! Передай Ему только: папа приказал принять разумные меры!"
     Однако императрица не на шутку встревожилась: "О, прошу тебя, повтори
свой приказ Брусилову, прекрати эту  бесполезную  бойню.  Зачем  повторять
безумство германцев под Верденом? Твой план так мудр, наш Друг его одобрил
- Галич, Карпаты, Дона-Ватра, румыны. Ты должен на этом  настоять...  Наши
генералы не щадят "жизней" - они равнодушны к потерям,  а  это  грех".  27
сентября,  два  дня  спустя,  царь  уступил:  "Дорогая  моя,  получив  мои
указания, Брусилов тотчас  отдал  приказ  прекратить  наступление".  После
первой мировой войны генерал В.Гурко,  участвовавший  в  операции,  писал:
"Усталость наших  войск  давала  о  себе  знать...  Однако,  нет  никакого
сомнения в том, что наступление  было  остановленно  преждевременно  и  по
приказу Ставки". Рассерженный Брусилов прямолинейно  заявил:  "Наступление
без потерь бывает лишь во время маневров; ни  одна  операция  в  настоящее
время не осуществляется, не будучи заранее продуманной.  Неприятель  несет
такие же большие потери, как и мы... Но, для того,  чтобы  разгромить  или
отразить противника,  приходится  нести  потери,  и  они  могут  оказаться
значительными".
     К октябрю 1916 года, когда Штюрмер и Протопопов  прочно  обосновались
на  своих  постах,  императрице  удалось  выполнить  задачу,  которую  она
поставила себе год назад. Министры, подписавшие коллективное письмо,  были
изгнаны,  ключевые  должности  в  правительстве  занимали  два   человека,
заискивавшие перед Распутиным. "Штюрмер и  Протопопов  до  конца  верят  в
чудесную, дарованную Богом мудрость нашего Друга", - радостно написала она
мужу.
     На деле же начался развал всей системы управления, а вместе с  ней  и
всей России. Возник новый правительственный скандал: начальник  канцелярии
Штюрмера,  И.Ф.Манасевич-Мануйлов  [(Вот  как  характеризовал  французский
посол своего информатора И.Ф.Манусевича-Мануйлова: "Я с ним виделся  около
1900 года в Париже, где он работал как агент охранного отделения. Он еврей
по происхождению; совести у него ни следа. Он в  одно  время  и  шпион,  и
сыщик, и пройдоха, и жулик, и шулер,  и  подделыватель,  и  развратник.  В
январе 1905 г. он вместе  с  Гапоном  был  одним  из  главных  инициаторов
рабочей демонстрации, использованной властями  для  кровавой  расправы  на
Дворцовой  площади.  Несколько  месяцев  спустя  он  оказался   одним   из
подготовителей погромов,  пронесшихся  над  еврейскими  кварталами  Киева,
Александровска и  Одессы.  Он  же,  как  говорят,  брался  в  1906  г.  за
организацию убийства Гапона, болтовня которого становилась  неудобной  для
охранного отделения. Сколько, действительно,  у  этого  человека  прав  на
доверие Штюрмера!")] был  арестован  за  шпионаж  банкира.  Произошли  два
эпизода, бросившие тень  на  армию,  заставив  усомниться  в  ее  верности
правительству.  В  Марселе  взбунтовавшиеся   солдаты   русской   бригады,
направлявшиеся из Архангельска в Галицию для участия в  боевых  действиях,
убили  своего  командира.  Французские  войска  подавили  мятеж,  двадцать
русских солдат были расстреляны. Еще более тревожный  случай  произошло  в
Петрограде. Два пехотных полка,  вызванных  для  разгона  толпы  бастующих
рабочих, открыли огонь по полиции. Мятеж был подавлен лишь после того, как
четыре полка казаков, вооруженных пиками, загнали бунтовщиков  в  казармы.
На этот раз было расстреляно полторы сотни мятежников.
     Но еще большую опасность представлял разлад в экономике. Николай  II,
более чутко реагировавший на  такого  вида  вопросы,  чем  его  жена,  уже
несколько месяцев  назад  начал  замечать  грозные  симптомы.  "Штюрмер  -
прекрасный, честный человек, только, мне кажется, никак не может  решиться
делать то, что необходимо. - Самым важным  и  неотложным  является  сейчас
вопрос о топливе и металлах - железе и меди для снарядов, потому что,  при
недостатке металлов, фабрики не могут вырабатывать достаточного количества
патронов и бомб. То же самое и с железными дорогами. Прямо  проклятие  эти
дела, от постоянной заботы о них  я  уже  не  соображаю,  где  правда.  Но
необходимо действовать очень энергично", - указывал он в письме от 11 июня
1916 года. В августе царь признавался, что нагрузка  становится  для  него
невыносимой. "Когда я перебираю в голове имена  тех  или  других  лиц  для
назначения и обдумываю, как пойдут дела, мне кажется, что  голова  у  меня
лопнет! Важнейшим для нас  вопросом  является  сейчас  продовольствие".  В
сентябре, когда  Александра  Федоровна  принялась  наседать  на  государя,
требуя назначения  министром  Протопопова,  царь  возмутился:  "И  с  кого
начать? От всех этих перемен голова идет кругом. По-моему, они  происходят
слишком часто. Во всяком случае,  это  не  очень  хорошо  для  внутреннего
состояния страны, потому что каждый новый человек вносит также перемены  и
в администрацию". 20 сентября император признавался:  "Наряду  с  военными
делами меня больше всего  волнует  вопрос  о  продовольствии...  Цены  все
растут, и народ начинает голодать. Ясно,  к  чему  может  привести  страну
такое положение дел. Старый Шт. не может преодолеть всех этих  трудностей.
Я не вижу иного выхода, как передать дело военному ведомству, но это также
имеет свои неудобства! Самый проклятый  вопрос,  с  которым  я  когда-либо
сталкивался!"
     В начале ноября 1916 года Николай II вместе с  цесаревичем  поехал  в
Киев с тем, чтобы посетить госпитали и навестить императрицу-мать, которая
жила в  этом  городе.  "Я  была  потрясена,  увидев  Ники  таким  бледным,
исхудавшим и измученным,  -  писала  его  сестра,  великая  княгиня  Ольга
Александровна, которая находилась  в  Киеве  вместе  с  матерью.  -  "Маму
встревожила его необычная молчаливость". П.Жильяру бросилась в  глаза  это
же обстоятельство: "Никогда он мне не казался таким смущенным. Несмотря на
свое самообладание, он был нервен, раздражителен и два или  три  раза  ему
случалось резко оборвать Алексея Николаевича".
     Поскольку государь нес двойное бремя,  как  монарх  и  как  верховный
главнокомандующий, здоровье и настроение  царя  стали  ухудшаться.  Старые
друзья,  например,  князь  Владимир  Орлов,  неприязненно  относившиеся  к
Распутину, были в опале. Даже старый  граф  Фредерикс  продолжал  занимать
свой пост при дворе лишь потому, что говорил с царем только  о  погоде  да
прочих пустяках.  В  Киеве  император  рассчитывал  отдохнуть  от  военных
проблем и государственных забот, однако во время первой же встречи с сыном
Мария Федоровна потребовала  отставки  Штюрмера  и  удаления  от  престола
Распутина.
     Устав от бремени власти, Николай  II  во  время  пребывания  в  Киеве
совершил  великодушный,  поистине  царский  поступок.  В  одной  из  палат
госпиталя, где  работала  сестра  государя,  "находился  молодой  раненный
дезертир, приговоренный военным  судом  к  смертной  казни,  -  вспоминала
великая княгиня. - Его охраняли два часовых. Мы все жалели его  -  он  был
такой славный мальчик. Врач сообщил о нем Ники, который тотчас  направился
в угол палаты, где лежал бедняга. Положив руку на плечо юноши, Ники  очень
спокойно спросил, почему тот дезертировал. Запинаясь,  мальчик  рассказал,
что когда у него кончились боеприпасы, он  перепугался  и  побежал.  Затая
дыхание, мы ждали, что будет.  Ники  сказал  юноше,  что  он  свободен.  В
следующую минуту бедный юноша, выбравшись  из  постели,  упал  на  пол  и,
обхватив колени Ники, зарыдал, как малое дитя. Мне кажется,  мы  все  тоже
плакали... Эта сцена врезалась мне в память. С тех пор я Ники не видела".
     Во время пребывания императора в  Киеве  состоялось  заседание  Думы.
Надвигалась гроза. Партийная принадлежность депутатов  не  имела  никакого
значения: против правительства выступали все, начиная от крайних правых  и
кончая революционерами.  Милюков,  лидер  либералов,  открыто  нападал  на
Штюрмера и Распутина  и  подвергал  завуалированной  критике  императрицу.
Штюрмера  он  без  обиняков  назвал  германским  агентов.  Произнося  свою
знаменитую речь, Милюков перечислял факты  беспомощности  или  продажности
правительства, после каждого выпада спрашивая  у  депутатов:  "Что  это  -
глупость или измена?" Следом за Милюковым выступил Василий Маклаков, лидер
правого крыла  кадетов,  который  заявил:  "Старый  режим  чужд  интересам
России". Цитируя Пушкина, он громко воскликнул: "Беда стране,  где  раб  и
льстец одни приближены к престолу".
     К тому моменту, когда Николай II вернулся из Киева в Царскую  Ставку,
страсти депутатов Думы накалились настолько, что фактом этим  нельзя  было
более  пренебрегать.  Помня  слова  императрицы-матери,   государь   решил
сместить  Штюрмера.  Царица  не  была  настроена   столь   категорично   и
посоветовала мужу предоставить  престарелому  премьеру  отпуск.  "Я  имела
длительную беседу с Протопоповым и с нашим Другом, и оба находят, что  для
умиротворения Думы Шт[юрмеру] следовало бы заболеть и  отправиться  в  3-х
недельный отпуск. И действительно, он  очень  нездоров  и  очень  подавлен
этими подлыми нападками. И так как он играет роль красного  флага  в  этом
доме умалишенных, то лучше было бы ему на время исчезнуть".
     Император тотчас согласился и 8 ноября написал: "Все эти дни я  думал
о старике Шт. Он, как ты верно заметила, является красным флагом не только
для Думы, но и для всей страны, увы! Об этом я слышу со всех сторон, никто
ему не верит, и все сердятся, что мы за него стоим. Гораздо  хуже,  чем  с
Горемык.  в  прошлом  году.  Я  его  упрекаю  в  излишней  осторожности  и
неспособности взять на себя ответственность и заставить всех работать, как
следует. Он уже завтра сюда приезжает (Шт.), и я дам  ему  теперь  отпуск.
Насчет будущего посмотрим, мы поговорим об этом, когда ты сюда приедешь".
     Чтобы угодить Думе, Распутин посоветовал освободить Штюрмера лишь  от
должности министра иностранных дел, но  не  от  обоих  постов.  Государыня
писала мужу:  "Наш  Друг  говорит,  что  Штюрмер  мог  бы  еще  оставаться
некоторое время Пред.С.Мин." Но император уже принял собственное  решение:
"Я приму Шт. через час и буду настаивать на том, чтоб он взял отпуск. Увы!
я думаю, что ему придется совсем уйти, - никто не имеет доверия к нему.  Я
понимаю, что даже Бьюкенен говорил мне  в  последнее  наше  свидание,  что
английские консулы в России в  своих  донесениях  предсказывают  серьезные
волнения в случае, если он останется. И каждый день я слышу  об  этом  все
больше и больше", - писал он 9 ноября 1916 года.
     Императрица была удивлена решением супруга:  "Меня  больно  поразило,
что ты его уволил и из Сов.Мин. У меня стало очень тяжко на душе  -  такой
преданный, честный, верный человек! Мне его  жаль,  потому  что  он  любит
нашего Друга и был совершенно прав в этом. Трепов мне лично не нравится, и
я никогда не буду питать к нему таких чувств, как к старикам Горем. и  Шт.
То были люди доброго старого закала... Те двое  любили  меня  и  с  каждым
волновавшим их вопросом приходили ко мне, чтоб не беспокоить тебя, а  этот
Трепов - увы! - меня не долюбливает, и если он не будет доверять  мне  или
нашему Другу, то, думается, возникнут большие затруднения.  Я  велела  Шт.
сказать ему, как он должен себя вести по отношению к Гр., а также, что  он
постоянно должен Его охранять".
     Однако Трепов, новый председатель Совета Министров,  давно  определил
для себя линию поведения относительно сибирского  авантюриста.  В  прошлом
министр путей сообщения, строитель недавно завершенной Мурманской железной
дороги, Трепов был одновременно убежденным монархистом и ярым  противником
Распутина. Он был полон решимости очистить правительство  от  ставленников
"старца". В качестве первого  шага  он  намеревался  изгнать  Протопопова.
Согласившись занять пост премьера, он добился  у  царя  согласия  сместить
Протопопова. "Мне жаль Прот[опопова] - хороший,  честный  человек,  но  он
перескакивает с одной мысли  на  другую  и  не  может  решиться  держаться
определенного  мнения.  Я  это  с  самого  начала  заметил.  Говорят,  что
несколько лет тому  назад  он  был  не  вполне  нормален  после  известной
болезни. Рискованно оставлять в руках такого человека  мин.  внут.  дел  в
такие времена!" Предвидя реакцию со стороны супруги, царь добавил: "Только
прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга. Ответственность несу я и  поэтому  и
желаю быть свободным в своем выборе".
     Узнав, что Штюрмер и  Протопопов  должны  быть  смещены,  императрица
отчаялась: "Прости меня, дорогой мой, верь мне, я тебя умоляю,  не  сменяй
Протопопова теперь, он будет на месте, дай ему возможность  взять  в  свои
руки продов., и, уверяю тебя, все пойдет на лад... О, милый, ты можешь  на
меня положиться. Я, может быть, недостаточно умна, но я сильно чувствую, и
это часто помогает больше, чем ум. Не сменяй никого  до  нашего  свидания,
умоляю тебя, давай спокойно вместе обсудим все".
     На следующий  день  Александра  Федоровна  писала  более  решительное
письмо: "Дорогой  мой  ангел,  не  сменяй  Прот[опопова].  Вчера  я  имела
продолжительную беседу с ним - он совершенно здоров,  конечно;  он  тих  и
спокоен и безусловно предан, что, увы, можно сказать лишь о немногих, и  у
него дело пойдет на лад. Все уже идет  лучше.  Не  сменяй  сейчас  никого,
иначе Дума вообразит, что это произошло благодаря ей, что ей удалось  всех
выставить. Душка, помни, что дело не в Протоп. или в х, у, z. Это - вопрос
о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены  во  время
сессии Думы. Не думай, что на этом одном кончится: они  по  одному  удалят
всех, кто тебе предан, а за тем и нас самих. Помни, - "Царь правит,  а  не
Дума". Прости, что снова пишу об этом, но я боюсь за твое  царствование  и
за будущее Бэби".
     Два дня спустя императрица, как и обещала, приехала в Царскую Ставку.
Уединившись с царем, она стала уговаривать супруга не смещать Протопопова.
И добилась  своего.  Тем  не  менее  дуэль  между  супругами  не  осталась
бесследной.  В  письме  императора,   отправленном   им   вслед   супруге,
вернувшейся в Царское Село,  ощущается  напряженность.  По  существу,  это
единственное  свидетельство  серьезных  разногласий  между   государем   и
императрицей. "Да, эти дни, проведенные вместе, были тяжелы, -  но  только
благодаря тебе я их перенес более или менее спокойно. Ты такая  сильная  и
выносливая - восхищаюсь тобой более, чем могу выразить. Прости, если я был
не в духе или несдержан, - иногда настроение должно  прорваться!  -  писал
Николай Александрович. - Но теперь я твердо верю, что самое тяжелое позади
и что не будет уж так трудно, как раньше.  А  затем  я  намереваюсь  стать
резким и ядовитым... Спи спокойно и сладко".
     Расставшись с мужем, императрица не смогла скрыть  удовлетворения  от
одержанной ею победы. В течении нескольких дней с ее  уст  лились  потоком
слова похвалы и радости: "Я  глубоко  убеждена,  что  близятся  великие  и
прекрасные дни твоего царствования

                            [#пропущена страница#]

     помочь  свалить  Протопопова  и  обещать  впредь  воздерживаться   от
вмешательства в государственные дела. В довершении  всего,  Трепов  обещал
"старцу" дальнейшую поддержку в стычках с иерархами  церкви.  Распутин,  и
без того обладавший огромной властью и  не  нуждавшийся  в  деньгах,  лишь
расхохотался в лицо посреднику.
     Осенью 1916 года в петроградском  обществе,  наряду  с  неприязнью  к
Распутину,  укоренились  антивоенные  настроения.  В  ресторанах  и  барах
гостиниц "Астория" и "Европейская" - лучших в городе  -  собирались  толпы
гуляк, в их  числе  и  много  офицеров,  которым  надлежало  в  это  время
находиться на фронте. Вместо этого они пили  шампанское.  Продлевать  себе
отпуск и ошиваться в тылу уже не считалось зазорным. Появление  Карсавиной
в балетах "Сильвия" и "Водяная лилия" в конце сентября ознаменовало начало
театрального сезона. На Палеолога, сидевшего  в  великолепном,  голубом  с
позолотой   зале,   неизгладимое   впечатление   произвела    нереальность
представшей его взору картины: "Роскошная зала с лазоревой  драпировкой  с
золотыми гербами переполнена: сегодня открытие зимнего  сезона...  Начиная
креслами партера и кончая последним рядом верхней  галереи,  я  вижу  лишь
радостные и  улыбающиеся  лица...  Неприятные  мысли  о  текущем  моменте,
зловещие картины войны, мрачные перспективы будущего рассеялись, как бы по
мановению  волшебного  жезла,  при  первых   звуках   оркестра.   Приятное
очарование застилает все глаза". Увеселения  продолжались  всю  осень.  На
сцене Народного Дома а "Борисе Годунове" и  "Дон  Кихоте",  исполнял  свои
знаменитые  партии  несравненный  Федор  Шаляпин.  В   Мариинском   театре
ставились великолепные балеты, такие, как "Египетские ночи" и  "Исламея  и
Эрос". Уводила  зрителей  в  волшебный  мир  сказки  Матильда  Кшесинская,
прима-балерина Императорского  балета,  танцевавшая  знаменитую  партию  в
"Дочери фараона". По ветвям над головой балерины, исполняя роль  обезьяны,
скакал  двенадцатилетний  ученик   балетной   школы,   которого   пыталась
подстрелить из лука Кшесинская. 6 декабря, после спектакля ученика  -  это
был Жорж Баланчин - привели в  императорскую  ложу,  где  его  представили
государю  и  императрице.  Царь  ласково  улыбнулся  юному  танцовщику  и,
потрепав мальчика по плечу, подарил ему  серебряную  коробку,  наполненную
шоколадными конфетами  [(Спустя  полвека,  пытаясь  передать  впечатление,
какое на него произвела императрица, Баланчин сказал: "Красивая, красивая,
как Грейс Келли". (Прим. авт.).]
     Но  для  большинства  населения  России  императрица  была  предметом
ненависти и презрения. Шпиономания приобретала в стране самые дикие формы.
Большинство русских были твердо  убеждены  в  существовании  прогерманской
партии, имевшей покровителей в самых верхних эшелонах власти. Правда, царя
к числу германофилов не относили. Люди знали, что государь не раз заявлял:
"Заключить мир теперь - это значит одновременно  бесчестье  и  революция".
Знали, что он считал предателями тех, кто пойдет на сделку с врагом,  пока
германский  сапог  топчет  русскую   землю.   Однако   не   пользовавшуюся
популярностью  императрицу  вместе  с  реакционером  Штюрмером,   носившим
немецкое имя, и Протопопова,  встречавшегося  в  Стокгольме  с  германским
агентом, открыто обвиняли в измене. После отречения  царя  от  престола  в
Александровском дворце в Царском Селе был произведен обыск с  целью  найти
подпольные радиостанции, с помощью которых заговорщики, по общему  мнению,
поддерживали тайные контакты с противником.
     Все были уверены, что Распутин  -  платный  немецкий  агент.  Однако,
начиная  с  1916  года,  ни  германская,  ни  русская  разведка  не  могла
представить доказательств такого рода деятельности "старца". Да и вряд  ли
он мог быть шпионом. Отказавшись от взятки Трепова, он отказался бы  и  от
немецких денег. Какой иностранец мог бы наделить его большей властью,  чем
та,  какой  он  и  без  того  обладал?  Ко  всему,  Распутин  не   жаловал
чужестранцев, особенно англичан и немцев. Скорее всего,  сведения,  какими
обладал Распутин, выуживались  из  него  германскими  агентами.  "Было  бы
необъяснимо, - утверждал Керенский, - если бы германский генеральный  штаб
не  использовал  его  [Распутина].  Проникнуть  же  в  число  распутинских
поклонников не составляло труда. Он выступал против войны и не  отталкивал
от себя тех, кто придерживался таких же взглядов. Среди его окружения было
столько всевозможного  народа,  зачастую  с  подозрительным  или  позорным
прошлым, что появление новых персонажей  едва  было  бы  кем-то  замечено.
Распутин непрочь был поговорить и похвастать, так  что  агенту  ничего  не
оставалось, как слушать его да на ус наматывать".
     Есть основания полагать, что именно так и было. Морис Палеолог  писал
21 октября 1916 года: "Из всех тайных агентов Германии, я думаю, нет более
активного, чем банкир Манус... Я сильно подозреваю, что он являлся главным
распределителем немецких субсидий. Каждую среду у него обедает Распутин...
Есть, конечно, несколько милых женщин для оживления пира... Пьют всю  ночь
напролет; Распутин очень скоро пьянеет; он тогда болтает без конца.  Я  не
сомневаюсь, что подробный отчет об этих оргиях отправляется  на  следующий
день в Берлин с комментариями и точными подробностями в подтверждение".
     Причина, по которой обвинили в измене императрицу,  была  пустяковой.
Когда  Александра  Федоровна  разослала   раненым   германским   офицерам,
находившимся в  русских  госпиталях,  молитвенники,  этот  невинный  повод
назвали доказательством ее сговора с  немцами.  Английский  атташе,  Нокс,
встретил  на  фронте  русского  генерала  от  артиллерии,  который,  пожав
плечами, заявил: "Что мы можем сделать? У нас повсюду немцы. Императрица -
и та немка". Даже в Ставке адмирал Нилов, преданный царю  генерал-адъютант
[тот самый, который вместе с Распутиным и бывшим  директором  департамента
полиции Белецким участвовал в попойках с Манусом], ругал императрицу почем
зря. "Не могу поверить, что она предательница, - разорялся, - но  то,  что
она с ними заодно - это очевидно".
     Защита  Александрой  Федоровной  Распутина  наводила  всех  на  самые
гнусные мысли. Повсюду - в светских салонах, на заседаниях городских  дум,
профсоюзных сходках, в окопах - были уверены, что  между  ними  существует
интимная связь. Генерал Алексеев уведомил царя о том, что солдаты в  своих
письмах постоянно пишут  о  его  жене  и  Распутине.  Сплетни  все  больше
распространялись  и  все   чаще   по   отношению   к   царице   относились
неуважительно.  А.Вырубова  впоследствии  вспоминала:   "В   лазарете,   к
сожалению, слишком привыкли к частому  посещению  Государыни  -  некоторые
офицеры стали держать себя в ее присутствии развязно. Ее Величество  этого
не замечала".  Часто  заглаза  ее  называли  "немкой"  подобно  тому,  как
Марию-Антуанетту ненавидевшие ее  французы  называли  "автриячкой".  Свояк
государя, великий князь Александр Михайлович, пытаясь установить  источник
этих клеветнических измышлений, обратился к одному из депутатов Думы.  Тот
ядовито ответил: "Если царица такая русская патриотка, то  почему  же  она
терпит присутствие этого пьяного скота, который, не стесняясь,  появляется
в обществе германских агентов и их прихвостней?" Как "Сандро" ни старался,
он не нашел, что возразить.
     В конце 1916 года  у  всех  было  ощущение,  что  неизбежны  какие-то
перемены. Многие еще надеялись, что перемены произойдут без  насилия,  что
монархию  можно  видоизменить   так,   чтобы   стало   возможно   создание
правительства, ответственного  перед  народом.  По  мнению  других,  чтобы
сохранить самодержавие, его следует очистить от скверны. Керенскому  стала
известна группа офицеров, которая разработала план "разбомбить  автомобиль
царя". Знаменитый летчик истребитель, капитан Костенко, решил  спикировать
прямо на вагон, в котором поедет император. Ходили  слухи,  будто  генерал
Алексеев и Гучков сговорились вынудить царя отправить императрицу  в  Крым
на лечение.
     Признаки   надвигающейся   беды   отчетливо   видели   другие   члены
императорской фамилии. Вернувшись в ноябре из Киева,  царь  принял  своего
двоюродного  дядю,  великого  князя  Николая   Михайловича   [(Казнен   за
принадлежность к императорской фамилии по указанию  Ленина.)],  известного
историка, который был президентом Императорского  Исторического  общества.
Великий князь,  завсегдатай  петроградских  клубов,  слывший  радикалом  и
сторонником  парламентаризма,  направил  императору  несколько  писем,   в
которых настаивал на предоставлении Думе  больших  полномочий.  Приехав  в
Ставку, он имел продолжительную беседу с государем, после чего передал ему
письмо. В уверенности, что в письме изложены уже  известные  ему  взгляды,
царь переслал письмо императрице, не читая его. К своему ужасу, Александра
Федоровна убедилась, что это открытое обвинение в  ее  адрес:  "Ты  веришь
Александре Федоровне, - писал великий князь.  -  Оно  и  понятно.  Но  что
происходит  из  ее  уст,  -  есть  результат  ловкой  подтасовки,   а   не
действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее  это  влияние,
то,  по  крайней  мере,  огради  себя   от   постоянных,   систематических
вмешательств этих нашептываний через любимую тобою  супругу".  Возмущенная
императрица  написала  супругу:  "Я  прочла  письмо   Николая   с   полным
отвращением... Это, выходит, почти государственная измена".
     Несмотря  на  осечку  подобного  рода,  представители   императорской
фамилии продолжали оказывать давление на царя. Обратиться к  императору  с
просьбой предоставить стране  конституцию  было  поручено  дяде  государя,
великому князю Павлу Александровичу. 16 декабря, за  чашкой  чая,  великий
князь высказал такое пожелание. Николай II  отказался  удовлетворить  его,
заявив, что во время  коронации  поклялся  передать  монархическую  власть
своему сыну в неприкосновенности. Слушая мужа, царица смотрела на великого
князя и качала головой. Затем Павел Александрович откровенно  заговорил  о
вредоносном влиянии Распутина.  Император,  ни  слова  не  говоря,  курил,
царица же стала с жаром  заступаться  за  "чудотворца",  заметив,  что  на
пророков всегда клевещут.
     Самое тяжелое впечатление на императрицу произвела встреча с сестрой,
великой  княгиней  Елизаветой  Федоровной.  Надев  светлую  одежду   своей
обители, та приехала из Москвы, чтобы  открыть  младшей  сестре  глаза  на
"старца". Едва Элла упомянула имя Распутина, лицо царицы словно окаменело.
Жаль, заявила она сестра, что та поверила наветам на отца Григория, и если
ей нечего больше сказать, то визит можно считать завершенным.
     М.Палеолог так описывал это событие: "На этих днях ее  сестра,  вдова
великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно приехала
из Москвы, чтоб рассказать ей о растущем в московском обществе раздражении
и обо всем, что затевается под сенью Кремля.
     Она встретила со стороны императора и императрицы ледяной прием:  она
была так поражена этим, что спросила:
     - Так я лучше бы сделала, если бы не приезжала?
     - Да, - сухо ответила императрица.
     - Мне лучше уехать?
     - Да, с первым поездом, - резко заметил император".
     Больше сестры не встретились.
     И великие князья, и генералы, и  депутаты  Думы  сходились  в  одном:
Распутина следует убрать. 2 декабря с  обличительной  речью  на  заседании
Государственной  Думы  выступил  сорокашестилетний  Владимир  Митрофанович
Пуришкевич. Автор сатирических  стихотворений,  имевших  широкое  хождение
среди депутатов Думы, он был блестящим оратором, чье появление на  трибуне
неизменно вызывало  всеобщий  интерес.  Пламенный  патриот,  Пуришкевич  с
головой ушел в работу снабжения армии. В его распоряжении  был  санитарный
поезд, курсировавший между фронтом и Петроградом.  Приглашенный  царем  на
обед в Ставке, Пуришкевич произвел на Николая Александровича благоприятное
впечатление. "Полон энергии и великолепный организатор",  -  писал  о  нем
император.
     Убежденный  монархист,  Пуришкевич  в  течение  двух  часов   обличал
"закулисные силы, позорящие и губящие династию".  "Достаточно  одной  лишь
рекомендации Распутина для назначения самых гнусных  кандидатов  на  самые
высокие  посты",  -  воскликнул  он.  Затем,  встреченный   овацией   всех
присутствующих в зале заседаний, Пуришкевич обратился к сидевшим перед ним
министрам: "Если вы верноподданные, если слава России, ее могучее  будущее
тесно и несравненно  связанное  с  блеском  царского  имени,  вам  дороги,
ступайте туда, в Царскую Ставку, киньтесь в ноги Царю и просите позволения
открыть глаза на ужасную действительность. Имейте  мужество  сказать,  что
народный гнев растет, и что темный мужик не должен далее править Россией!"
     Лишь один человек - молодой и стройный - сидел неподвижно в ложе  для
гостей  в  то  время,  как  под  сводами   Таврического   дворца   гремели
аплодисменты. Он был бледен и дрожал от волнения.  Это  был  князь  Феликс
Юсупов.



                             25. КНЯЗЬ И МУЖИК

     Двадцатидевятилетний князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, был
наследником  крупнейшего  в  России  состояния.  Семья  Юсуповых   владела
четырьмя  дворцами  в  Петрограде  и  тремя  в  Москве.  В  разных  частях
Российской империи находились принадлежавшие ей тридцать семь имений. В ее
распоряжении  были  угольные  и  железорудные  шахты,  заводы  и  фабрики,
создававшие богатство, превосходившие по размерам состояние царской семьи.
"Одно из наших землевладений, - писал Юсупов, - тянулось на  двести  верст
вдоль побережья Каспийского моря; нефти было столько, что, казалось, земля
насквозь пропитана ею. Крестьяне смазывали ею колеса своих телег". Однажды
отцу Юсупова вздумалось подарить жене на день  рождения  самую  высокую  в
Крыму гору. Перед революцией  состояние  Юсупова  оценивалось  в  700-1000
миллионов рублей (350-500 миллионов долларов). В какую  сумму  оценивались
бы эти владения сегодня, трудно даже представить.
     Эти богатства собирались князьями Юсуповыми в течении столетий. Князь
Дмитрий Юсупов был потомком татарского хана Юсуфа, одного из  приближенных
Петра Великого. Князь Борис Юсупов  был  фаворитом  императрицы  Елизаветы
Петровны. Самый знаменитый представитель семейства, князь Николай  Юсупов,
был другом  Екатерины  II,  советником  ее  сына  Павла  I  и  Николая  I.
Архангельское, подмосковное поместье князя Николая  Юсупова,  представляло
собой  чудо  садовой  архитектуры.  Там  были  огромные  парки  и  сады  с
оранжереями, зверинец, стеклянный и фарфоровый заводы, собственный  театр,
в котором были заняты актеры, музыканты и танцоры,  принадлежавшие  князю.
По мановению трости сидевшего в  зрительном  зале  танцовщики  и  балерины
появлялись на сцене в чем мать родила. В картинной галерее  Архангельского
были собраны портреты трехсот его любовниц. Перед своей смертью в возрасте
восьмидесяти одного года престарелый жуир  завел  себе  восемнадцатилетнюю
наложницу.
     Родившийся в 1887  году  Феликс  Юсупов  очутился  в  волшебном  мире
искусства  и  роскоши,  созданном  стараниями  его  жизнелюбивых  предков.
Гостиные и галереи Юсуповского дворца на набережной реки Мойки, в  котором
он появился на свет, были увешаны картинами, которые по своему  количеству
и  художественному  уровню  превосходили  большинство  музейных  коллекций
Европы. Тут же  находилась  мебель  Марии  Антуанетты  и  люстра,  некогда
украшавшая  будуар  мадам  де  Помпадур.  На  столах   лежали   украшенные
бриллиантами  портсигары,  изготовленные  мастерами   Фаберже.   На   обед
приглашалось  две  тысячи  гостей.  Яства  подавали  на   золотой   посуде
наряженные в живописные костюмы арабы и татары. Один Юсуповский особняк  в
Москве был построен в 1551 году. Служа охотничьим дворцом Ивану  Грозному,
он соединялся подземным ходом протяженностью в несколько верст с  Кремлем.
Под  сводчатыми  залами,  украшенными  старинными  гобеленами  и  мебелью,
прятались темницы. Когда их открыли -  Феликс  был  тогда  ребенком  -  то
обнаружили висящие на цепях скелеты.
     Выросший среди роскоши и богатства, Феликс  был  худеньким,  одиноким
ребенком, чье рождение так разочаровало его мать. Княгиня Зинаида Юсупова,
одна из самых известных красавиц своего времени,  родила  до  этого  троих
сыновей, из  которых  выжил  только  один.  Ей  страстно  хотелось,  чтобы
следующий ребенок был девочкой. Когда вновь родился мальчик, чтобы  как-то
утешить себя, она отпустила ему длинные волосы и  до  пяти  лет  наряжала,
точно  девочку,  в  платьице.  Удивительное  дело,   но   это   доставляло
удовольствие Феликсу, который  любил  обращаться  на  улице  к  незнакомым
людям: "Посмотрите,  какая  хорошенькая  девочка!"  Позднее  князь  Юсупов
вспоминал: "Мамин каприз наложил заметный отпечаток на мой характер".
     В отрочестве Феликс  был  тоненьким,  как  тростинка,  томные  глаза,
длинные ресницы. Его часто называли "самым красивым  молодым  человеком  в
Европе". По наущению старшего брата он нередко наряжался в платья  матери,
надевал ее драгоценности, парики и в таком виде разгуливал  по  улицам.  В
"Медведе",  модном   петербургском   ресторане   на   него   заглядывались
гвардейские офицеры, которые посылали "красавице" записки  с  приглашением
поужинать. Феликс с удовольствием принимал эти приглашения  и  удалялся  с
офицерами в отдельные кабинеты.  Приехав  в  Париж,  он  и  там  устраивал
комедии с переодеванием. Однажды,  находясь  в  театре  Капуцинов,  Феликс
заметил сидевшего  в  противоположной  ложе  толстого  усатого  господина,
который восхищением разглядывал его.  Посыльный  принес  записку,  которую
Феликс тотчас вернул назад; почитателем его оказался король Эдуард VII.
     Половую жизнь Феликс начал в двенадцать лет. Это произошло в обществе
молодого человека, приехавшего из  Аргентины,  и  его  девушки.  Во  время
путешествия по Италии в  сопровождении  гувернера  пятнадцатилетний  князь
впервые посетил миланский бордель. После  этого,  по  словам  Юсупова,  он
"окунулся в жизнь, полную наслаждений,  заботясь  лишь  об  удовлетворении
своих желаний... Мне нравились красота, роскошь,  уют,  окраска  и  аромат
цветов". Одно время он приохотился к опиуму и имел связь с "очаровательной
парижанкой".  Устав  от  развлечений,   князь   поступил   в   Оксфордский
университет,  где  продолжал  содержать   собственного   повара,   шофера,
камердинера, экономку и грума,  который  должен  был  ухаживать  за  тремя
верховыми лошадьми. Из Оксфорда перебрался в Лондон, где обзавелся черными
коврами, оранжевыми шелковыми портьерами,  современной  мебелью,  приобрел
рояль, собаку,  попугая,  а  в  качестве  прислуги  и  повара  нанял  чету
французов. Он попал в кружок  веселой  молодежи,  к  которой  принадлежали
балерина Анна Павлова, князь Сергей Оболенский и бывший король  Португалии
Мануэль. Феликс Юсупов брал в руки гитару и  исполнял  для  них  цыганские
романсы.
     После того, как старший  брат,  Николай,  был  убит  на  дуэли  одним
разгневанным супругом,  Феликс  стал  единственным  наследником  огромного
состояния. В 1914 году князь вернулся в Россию, чтобы  жениться.  Невестой
его была племянница императора, княжна Ирина Александровна, самая завидная
партия в империи. Как и подобает русскому аристократу,  Феликс  явился  на
свадьбу в черном фраке с шитыми золотом лацканами  и  воротником  и  белых
брюках. На Ирине Александровне была кружевная вуаль  Марии  Антуанетты.  В
качестве свадебного подарка государь  преподнес  невесте  двадцать  девять
бриллиантов, от трех до пяти каратов каждый.
     Во время войны князь не был призван в армию и вел  разгульную  жизнь.
Французский  посол  охарактеризовал  его  такими  словами:  "Князь  Феликс
Юсупов,  двадцати  восьми  лет,  обладает  живым  умом   и   эстетическими
наклонностями; но его дилетантизм слишком склонен к нездоровым  мечтам,  к
литературным образам Порока и Смерти в стиле его любимого  автора,  Оскара
Уайльда. Во всяком случае, его инстинкты,  лицо,  его  манеры  делают  его
похожим скорее на героя "Дориана Грея", чем на Брута или Лорензаччно".
     С  Распутиным  князь  Юсупов  познакомился  еще   до   свадьбы.   Оба
развлекались в ночных ресторанах с весьма сомнительной репутацией. Однажды
по просьбе Юсупова  "старец"  лечил  его  от  недуга  методом  внушения  и
наложения рук. При встречах Феликс слышал, как сибирский мужик  отзывается
о  своих  августейших  покровителях:  "Вот   Сама"   -   мудрая,   хорошая
правительница... А "Он" что? Что понимает? Да и то сказать - какой  же  он
Царь-Государь? Божий он человек".
     По словам Юсупова, Распутин был за то, чтобы заставить царя  отречься
в пользу Алексея, а императрицу назначить регентшей. В своих воспоминаниях
князь приводит слова "старца": "Когда с этим делом покончим, на радостях и
объявим Александру с малолетним сыном, а  Самого-то  на  отдых  в  Ливадию
отправим..."
     Еще за год до того, как созрел в его голове план  убийства  "старца",
Юсупов понял, что  присутствие  сибирского  проходимца  у  престола  губит
монархию, что "старца" следует уничтожить.
     Пуришкевич выступил  со  своей  обличительной  речью  2  декабря.  На
следующее утро домой к нему пришел возбужденный князь  Феликс  Юсупов.  Он
заявил,  что  давно  решил  убрать  Распутина,  но  ему  нужны  помощники.
Пуришкевич  охотно  согласился  содействовать  выполнению  задуманного.  В
заговор были посвящены еще несколько лиц:  офицер  Сухотин,  военный  врач
Станислав Лазаверт и друг Юсупова, молодой  князь  Дмитрий  Павлович,  сын
Павла Александровича, последнего из дядей  императора  Николая  II.  Из-за
разницы в возрасте Дмитрий называл приходившегося  ему  двоюродным  братом
царя "дядей Ники". Элегантный и обаятельный, Дмитрий Павлович  пользовался
особым  расположением  императрицы  Александры  Федоровны,  которую  любил
развлекать  шутками  и  забавными  историями.  Но  характер  его  тревожил
государыню. "Дмитрий бездельничает и непрерывно пьянствует,  -  жаловалась
она во время войны супругу, - ...прикажи Дмитрию вернуться в полк, город и
женщины - для него яд".
     Весь декабрь заговорщики встречались, уточняя, как лучше  заманить  и
убить жертву, а затем убрать труп. Дату  назначил  великий  князь  Дмитрий
Павлович, по горло занятый "делами". Незанятым у него оставался лишь вечер
29 декабря. Если же отменить одну из назначенных заранее  встреч,  то  это
вызовет подозрение. Местом убийства было выбрано подвальное  помещение  во
дворце  Юсуповых,  место  отдаленное  и   тихое.   Жена   Феликса,   Ирина
Александровна, находилась на  лечении  в  Крыму.  Юсупов  должен  был  сам
привезти Распутина на автомобиле,  которым  управлял  переодетый  в  форму
шофера  доктор  Лазаверт.  Приведя  "старца"  в  подвал,  он  угостит  его
отравленным вином и пирожными, сообщники будут ждать на верху и, когда все
будет кончено, уберут труп.
     Прислушиваясь к вою декабрьской метели, Распутин чувствовал, что  над
жизнью его нависла угроза. Узнав о резком выступлении Пуришкевича в  Думе,
он понял, что кризис наступил. Энергичный  депутат,  сдерживаемый  клятвой
молчать, тем не менее, кипя от нетерпения,  то  и  дело  намекал,  что  со
"старцем" должно что-то произойти. Распутин, до которого доходили  обрывки
слухов, стал осторожен и угрюм и старался не появляться на улице в дневное
время. Его  преследовала  мысль  о  близкой  смерти.  Проезжая  со  своими
поклонницами мимо Петропавловской крепости,  "старец"  пророчествовал:  "Я
вижу много замученных; не отдельных людей, а толпы; я  вижу  тучи  трупов,
среди них несколько великий князей и сотни графов. Нева  будет  красна  от
крови". Во время их последней встречи, вспоминала А.А.Вырубова,  "Государь
сказал,  как  всегда:  "Григорий,  перекрести  нас  всех".   "Сегодня   ты
благослови меня", - ответил Григорий Ефимович, что Государь и сделал".
     По  словам  Арона  Симановича,  личного  лекаря  и  доверенного  лица
сибирского крестьянина, в конце декабря  1916  года  Распутин  вручил  ему
необычное,  оказавшееся  пророческим   письмо,   подтвердившее   еще   раз
загадочность  натуры  этого  удивительного  человека.   Письмо   содержало
предупреждение  и  предназначалось,  в  основном,  для  Николая  II:  "Дух
Григория Ефимовича Распутина-Новых из села Покровского.
     Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до
первого января я уйду из жизни. Я  хочу  Русскому  Народу,  папе,  русской
маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня  убьют
нанятые убийцы, русские крестьяне, мои  братья,  то  тебе,  русский  царь,
некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь,
не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если
же меня убьют бояре и дворяне,  и  они  прольют  мою  кровь,  то  их  руки
останутся замаранными моей кровью, и  двадцать  пять  лет  они  не  смогут
отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут  против  братьев  и
будут убивать друг друга, и в течении двадцати пяти лет не будет в  стране
дворянства.
     Русской земли царь, когда ты услышишь звон колокола, сообщающий  тебе
о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники,  то
ни один из твоей семьи, т.е. детей и родных не проживет дольше  двух  лет.
Их убьет русский народ. Я  ухожу  и  чувствую  в  себе  Божеское  указание
сказать русскому царю, как он должен жить  после  моего  исчезновения.  Ты
должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен  заботиться
о своем спасении и сказать твоим родным, что я им  заплатил  моей  жизнью.
Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись.  Будь  сильным.  Заботься  о
твоем роде. Григорий".
     Чтобы заманить Распутина в подвал дворца на набережной Мойки, молодой
князь стал обхаживать "старца".
     "Доверие Распутина ко мне - столь  важное  для  осуществления  нашего
плана - росло с каждым днем, - писал Юсупов. - И когда я... предложил  ему
приехать ко мне в один из ближайших дней,  чтобы  вместе  провести  вечер,
Распутин охотно согласился".
     Причиной тому было не только  расположение  к  обаятельному  молодому
человеку и желание выпить на ночь чашку чаю, но и  стремление  встретиться
со славившейся своей красотой княгиней, с  которой  "старец"  еще  не  был
знаком. В  своих  мемуарах  Юсупов  писал:  "...Распутину  давно  хотелось
познакомиться с моей женой и, думая, что она в Петербурге,  а  родители  в
Крыму, он сказал, что с удовольствием придет. Жены моей в  Петербурге  еще
не было - она находилась в Крыму, с моими родителями, но мне казалось, что
Распутин охотнее согласится ко  мне  приехать,  если  он  этого  знать  не
будет".
     Наживка была аппетитной, и сибирский крестьянин клюнул на нее.  Узнав
о предстоящем ужине, и Симанович, и  Вырубова  пытались  уговорить  старца
никуда не уезжать. Впоследствии Анна Александровна вспоминала: "16 декабря
Государыня послала меня  к  Григорию  Ефимовичу  отвезти  ему  икону...  Я
слышала от него, что он собирается очень поздно ехать  к  Феликсу  Юсупову
знакомиться с его женой, Ириной Александровной. Хотя я знала, что Распутин
часто виделся с Феликсом Юсуповым, однако же мне показалось странным,  что
он едет к ним так поздно... Вечером я рассказала Государыне, что  Распутин
собирается к Юсуповым знакомиться с  Ириной  Александровной."Должно  быть,
какая-то ошибка, - ответила Государыня, -  так  как  Ирина  в  Крыму...  а
родителей Юсуповых нет в городе".
     К вечеру подвальное помещение было подготовлено  к  расправе.  Юсупов
так описывал эту комнату:  "Она  была  полутемная,  мрачная,  с  гранитным
полом, со  стенами,  облицованными  серым  камнем  и  с  низким  сводчатым
потолком...  резные,  обтянутые  потемневшей  кожей  стулья...   небольшие
столики,  покрытые  цветными  тканями...  шкаф  с  инкрустациями,   внутри
которого был сделан целый лабиринт из зеркал и бронзовых колонок. На  этом
шкафу стояло старинное Распятие из горного хрусталя и серебра  итальянской
работы ХVII века... шкура огромного белого медведя...  Посередине  комнаты
поставили стол, за которым за которым должен был пить свой  последний  чай
Григорий Распутин.
     ...На столе стоял самовар и много  разных  печений  и  сладостей,  до
которых Распутин был большой охотник. На одном из шкафов  приготовлен  был
поднос с винами и рюмками. Топился большой гранитный камин,  дрова  в  нем
трещали, разбрасывая искры на каменные плиты... Из шкафа  с  лабиринтом  я
вынул стоявшую там коробку с ядом, а со стола взял тарелку с  порошками...
Доктор Лазоверт, надев резиновые перчатки, взял палочки цианистого  калия,
растолок их и, подняв отделяющий верхний слой шоколадных пирожков,  всыпал
в каждый из них порядочную  дозу  яда".  Закончив  свою  работу,  Лазоверт
бросил перчатки в  огонь.  Это  была  ошибка:  камин  задымил,  и  комната
наполнилась удушливым дымом.
     Распутин тоже приготовился к  встрече.  Приехав  в  полночь  домой  к
Распутину, Юсупов увидел, что "старец"  одет  в  белую  шелковую  рубашку,
вышитую васильками: черные бархатные шаровары и высокие сапоги на нем были
совсем новые. От него исходил сильный запах дешевого  мыла.  Увозя  его  к
себе в подвал, Юсупов обещал, что, хотя княгиня Ирина  устраивает  наверху
вечеринку с друзьями, она скоро спустится вниз.  Сверху  доносились  звуки
пластинки с записью "янки дудль", которую бесконечно ставили на  граммофон
остальные  заговорщики,  чтобы  создать  впечатление,   будто   там   идет
вечеринка.
     Оказавшись наедине  со  своей  жертвой,  Юсупов  предложил  Распутину
отравленных пирожков, но тот в первый момент отказался. Однако вскоре взял
один, потом второй... Юсупов, не отрываясь, смотрел, как он ел их один  за
другим; рассчитывая,  что  действие  цианистого  калия  будет  мгновенным.
Однако крестьянин продолжал разговаривать, как ни в чем не  бывало.  Потом
попросил мадеры, она была тоже отравлена, выпил две рюмки. Яд не  оказывал
ни какого действия. Голова у  хозяина  закружилась.  Заявив,  что  у  него
сильная жажда, Распутин выпил чаю. Заметив гитару, попросил  князя  спеть.
Тот пел одну песню за другой, "труп" с  наслаждением  слушал.  Сгрудившись
наверху, Пуришкевич, великий князь Дмитрий Павлович и  остальные  слушали,
затаив дыхание, дрожащий голос певца и неотчетливые голоса двух человек.
     Больше двух часов длился этот кошмар.  Не  выдержав,  Юсупов  кинулся
наверх спросить, что ему делать. Доктор Лазоверт не мог ответить:  у  него
сдали нервы, и он несколько раз падал в обморок. Великий  князь  предложил
отказаться от задуманного и отпустить Распутина с миром. Но самый  старший
и решительный из  заговорщиков,  В.М.Пуришкевич,  сохранивший  присутствие
духа, заявил, что Распутина нельзя отпускать. Взяв  себя  в  руки,  Юсупов
решил отправиться в подвал, чтобы прикончить  "старца".  Пряча  за  спиной
браунинг великого князя, он спустился вниз и увидел, что  Распутин  сидит,
тяжело дыша и требует еще вина. Неожиданно "старец"  предложил  поехать  к
цыганам. "Мыслями-то с Богом, а телом-то  с  людьми",  -  многозначительно
подмигнув, сказал он. Взгляд князя упал на хрустальное Распятие,  "старец"
заявил, что шкаф с лабиринтом ему нравится больше. "Григорий  Ефимович,  -
заявил Юсупов, - вы бы лучше на  Распятие  посмотрели,  да  помолились  бы
перед Ним". Распутин удивленно, почти испуганно посмотрел на князя,  потом
на Распятие. Юсупов выстрелил. Распутин заревел диким, звериным голосом, и
повалился навзничь на медвежью шкуру.
     Услышав выстрел,  сообщники  Юсупова  кинулись  вниз  в  подвал.  Над
умирающим Распутиным, держа револьвер в правой руке, заломленной за спину,
стоял совершенно спокойно князь, вглядываясь в лицо  "старца"  с  чувством
непередаваемой гадливости. Хотя крови  не  было  видно,  доктор  Лазоверт,
пощупав пульс, заявил, что  "старец"  мертв.  Но  диагноз  не  оправдался.
Минуту спустя, когда Юсупов остался наедине с "убитым",  он  заметил,  что
лицо "старца" конвульсивно вздрагивает, а левый глаз стал  приоткрываться.
"И  оба  глаза  Распутина,  какие-то  зеленые,   змеиные,   с   выражением
дьявольской злобы впились в меня", - вспоминал Юсупов. Неожиданно Распутин
вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Пальцы его впились в плечо князя  и
старались схватить его за горло. Оставив в  руках  нападающего  оторванный
погон, Юсупов в ужасе кинулся вверх по лестнице. Рыча и хрипя, как раненый
зверь, за ним по ступенькам поднимался Распутин.
     Пуришкевич услышал снизу "дикий,  нечеловеческий  крик".  Это  кричал
Юсупов: "Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив! Он убегает!" Пуришкевич
бросился вниз и едва не столкнулся с Юсуповым. "Глаза князя были навыкате;
не видя меня... он кинулся к выходной  двери...  и  пробежал  на  половину
своих родителей".
     Придя в себя, Пуришкевич выскочил во двор. "То, что я  увидел  внизу,
могло показаться сном, если бы не было ужасною для нас  действительностью:
Григорий Распутин, которого я полчаса тому назад  созерцал  при  последнем
издыхании... быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца вдоль  железной
решетки, выходившей на улицу... - писал Пуришкевич. - Я  не  мог  поверить
своим глазам, но громкий крик  его  в  ночной  тишине  на  бегу:  "Феликс,
Феликс, все скажу царице!".. убедил меня, что это  он,  что  это  Григорий
Распутин, что он может уйти... что еще несколько мгновений, и он  очутится
за вторыми железными воротами на улице...
     Я бросился за ним вдогонку и выстрелил.
     В ночной тиши чрезвычайно громкий звук моего  револьвера  пронесся  в
воздухе - промах!
     Распутин наддал ходу; я выстрелил  вторично  на  бегу  -  и...  опять
промахнулся.
     Не могу передать того чувства бешенства,  которое  я  испытал  против
самого себя в эту минуту...
     Мгновения  шли...  Распутин  подбегал  уже   к   воротам,   тогда   я
остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить
себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал  ему  в  спину.  Он
остановился, тогда я уже тщательнее прицелившись, стоя на  том  же  месте,
дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он  снопом
упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и  изо  всех  сил
ударил его ногой в висок. Он лежал  с  далеко  вытянутыми  вперед  руками,
скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе;  но  продвигаться
он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами".
     Увидев  лежащего  на  снегу  Распутина,  выбежавший  во  двор  Юсупов
набросился на истекающего кровью крестьянина и принялся наносить ему удары
каучуковой гирей. Тот  стих,  его  завернули  в  синюю  портьеру,  связали
веревкой и повезли к Неве, где и бросили в прорубь. Три  дня  спустя  тело
было  обнаружено.  Легкие  Распутина  были   наполнены   водой.   Выходит,
отравленный, изрешеченный пулями сибирский  мужик  еще  дышал,  когда  его
бросили в воду.
     "Утром 17 декабря, - вспоминала А.Вырубова, - ко мне  позвонила  одна
из дочерей Распутина... Она сообщила мне с  некоторым  беспокойством,  что
отец их не вернулся домой, уехав поздно  вечером  с  Феликсом  Юсуповым...
Приехав во дворец, я рассказала об этом  Государыне.  Выслушав  меня,  она
выразила свое недоумение.  Через  час  или  два  позвонили  во  дворец  от
Министра  Внутренних  Дел  Протопопова,   который   сообщал,   что   ночью
полицейский, стоявший на посту около  дома  Юсуповых,  услышав  выстрел  в
доме, позвонил. К  нему  выбежал  пьяный  Пуришкевич  и  заявил  ему,  что
Распутин убит..."
     Возбужденный  Пуришкевич  снова  забыл  о   необходимости   соблюдать
случившееся  в  тайне.  После  того,  как  в  морозном  воздухе  четырежды
прозвучали выстрелы, привлекшие внимание городового,  Пуришкевич,  положив
ему руку на плечо, сказал: "Если ты любишь Царя и Родину,  поклянись,  что
никому не скажешь: Распутин убит".  Сутки  спустя  новость,  приукрашенная
множеством деталей, стала известна всему Петрограду.
     Не  потерявшая  самообладания,  императрица   приказала   Протопопову
расследовать преступление и найти убийц. Войдя в Юсуповский дворец, группа
сыщиков обнаружила на лестнице следы крови, которые вели  во  двор.  Князь
объяснил, что накануне во время попойки один из  гостей  спьяну  застрелил
собаку. С этими словами князь показал лежавший во  дворе  труп  животного.
Обращаясь к императрице, Протопопов заметил,  что  исчезновение  Распутина
почти наверняка связано с шумом, доносившимся  из  Юсуповского  дворца;  а
хвастливые речи Пуришкевича и кровь, обнаруженная полицейскими,  указывает
на то, что "старец" был, по-видимому, убит. Юридическим правом  арестовать
великого князя обладал лишь  император,  однако  государыня  распорядилась
посадить Дмитрия Павловича и Феликса Юсупова под домашний арест.  В  конце
дня, когда  Юсупов  позвонил  и  попросил  императрицу  принять  его,  она
ответила отказом, предложив изложить все, что он намерен  ей  сообщить,  в
письменном форме. Когда Александра Федоровна  получила  его  послание,  то
выяснилось, что Юсупов отрицает свое участие в убийстве.
     Узнав о причастности своего сына в преступлении, как писал в мемуарах
Морис Палеолог, "великий князь Павел Александрович спросил его:
     - Ты убил Распутина?
     - Нет.
     - Ты готов поклясться пред святой иконой Богородицы и  над  портретом
твоей матери?
     - Да.
     Тогда великий князь  Павел  протянул  ему  икону  Богородицы  портрет
покойной великой княгини Александры.
     - Теперь, поклянись, что не ты убил Распутина.
     - Клянусь".
     На следующий день после исчезновения Распутина Лили фон Ден, фрейлина
Александры  Федоровны,  увидела  императрицу  лежащей  на  кушетке  в   ее
сиреневом будуаре, наполненном ароматом цветов и дров, горящих  в  камине.
Рядом с ней сидели четыре великие княжны и Анна Вырубова. Веки у Анны были
красные от слез, но глаза императрицы были сухие и ясные.  Лишь  необычная
бледность  щек  и  бессвязность   письма,   которое   она   писала   царю,
свидетельствовали о ее волнении.
     "Дорогой мой! - сообщала она императору. - Мы сидим все вместе  -  ты
можешь себе представить наши чувства, мысли - наш  Друг  исчез.  Вчера  А.
видела его, и он ей сказал, что Феликс просил его приехать к  нему  ночью,
что за ним заедет автомобиль,  чтоб  Он  мог  повидать  Ирину.  Автомобиль
заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал.  Сегодня
ночью огромный скандал в Юсуповском  доме  -  большое  собрание,  Дмитрий,
Пуришкевич и т.д. -  все  пьяные.  Полиция  слышала  выстрелы.  Пуришкевич
выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.
     ...Наш Друг эти дни был  в  хорошем  настроении,  но  нервен.  Феликс
утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал  Его.  Я  все  еще
полагаюсь на Божье милосердие, что  Его  только  увезли  куда-то.  Калинин
[(Условное имя Протопопова)] делает все, что только может. Я не могу и  не
хочу верить, что Его убили. Да смилуется над  нами  Бог!  Такая  отчаянная
тревога (я спокойна - не  могу  этому  поверить).  Приезжай  немедленно...
Феликс последнее время часто ездил к Нему.
     Благословляю и целую. Солнышко".
     Распутина не нашли и на следующий день, и императрица телеграфировала
мужу: "Все еще ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть  опасение,  что
эти два мальчика затевают  еще  нечто  ужасное.  Не  теряю  пока  надежды.
Надеюсь, что ты выедешь сегодня, мне страшно необходимо твое присутствие".
     Труп нашли лишь на третий день, 1 января 1917 года. В  спешке  убийцы
не заметили, что калоша их жертвы  упала  на  лед  около  проруби.  Вскоре
водолазы обнаружили и труп. Трудно поверить,  но  перед  смертью  Григорий
Ефимович сумел освободить одну из связанных рук. Она была поднята,  словно
напоследок старец хотел осенить крестом тех, кто остался на земле.
     "Когда в столице узнали о убийстве Распутина, - вспоминала  Вырубова,
- все сходили с ума от радости". Встречаясь  на  улице,  люди  целовались,
превозносили как  героев  Юсупова,  Пуришкевича  и  Дмитрия  Павловича.  В
Казанском соборе, у иконы св.Дмитрия, толпился народ, чтобы возжечь  свечу
святому покровителю великого князя. Зато в провинции, где крестьяне знали,
что такой же, как они, мужик имеет большое влияние при  дворе,  к  событию
отнеслись иначе. Один старый князь, вернувшийся  из  своего  поместья  под
Костромой, заявил М.Палеологу: "Для мужиков Распутин был мучеником. Он был
из народа; он доводил до  царя  голос  народа;  он  защищал  народ  против
придворных: и вот придворные  его  убили.  Вот  что  повторяется  во  всех
избах".
     При всей ее сложности и многообразии,  в  истории  редко  встречаются
такие  самобытные,  широкие  натуры,  как  Григорий  Распутин.  Каков  был
источник и пределы его сверхъестественных способностей, никто  никогда  не
узнает, и таинственность  всегда  будет  подогревать  интерес  к  личности
сибирского  "чудотворца".  Двойственность  его  образа  с  одной  стороны,
миротворца, утешителя, ниспосылающего благодать,  с  другой  -  циничного,
хитрого, похотливого сатира - вот что лежит  в  основе  этого  неизбывного
интереса. В природе Распутина отразились не  только  две  стороны  русской
души - сострадание и долготерпение наряду с диким, языческим началом, но и
непрерывно происходящая в каждом из нас борьба добра со злом.
     Что же касается зла, которое натворил Григорий Распутин, то мы должны
все как следует взвесить. Его называют чудовищем, но, не в  пример  прочим
чудовищам, он ни кого не лишал жизни. Он подкапывался под своих недругов и
смещал важных чиновников, но, скинув их с высоких постов,  он  им  уже  не
мстил. С женщинами "старец" поступал по-скотски, но все это, как  правило,
происходило с их согласия.  Спору  нет,  чтобы  соблазнить  поклонниц,  он
злоупотреблял ореолом "божьего человека", а когда не находил иного способа
добиться своего, прибегал к принуждению. Но даже в таких случаях  реальные
факты сильно преувеличивались слухами.
     Главным  преступлением  Распутина  был  его  обман  императрицы.   Он
сознательно внушал ей, что у него  есть  лишь  один  облик,  что  он  отец
Григорий, "наш Друг", Божий человек, избавлявший от страданий  ее  сына  и
отгонявший от нее страхи.  Другой  же  Распутин  -  пьяное,  ухмыляющееся,
наглое животное - для государыни существовал лишь в злокозненных докладах,
составленных врагами их обоих. Известный повсюду как проходимец и лицемер,
он тщательно скрывал от императрицы второе свое  обличье.  Но  кому  могло
придти в голову, что царица  не  ведала  о  этом?  И  поэтому  присутствие
лжестарца во дворце воспринималось всеми, как подтверждение  самых  худших
предположений. Мы можем приписать это ограниченности,  слепоте,  неведению
государыни. И все же злоупотребление  со  стороны  Распутина  материнскими
чувствами,  доверием  императрицы  было  не  чем  иным,   как   чудовищным
преступлением.
     Как и следовало ожидать, сообщение  об  убийстве  Распутина  особенно
тяжело отозвалось не на царе, а на императрице. Узнав во время совещания в
Ставке об исчезновения  "старца",  государь  тотчас  вышел  из  комнаты  и
отправил жене телеграмму: "Возмущен и потрясен".  Однако  в  Петроград  он
уехал лишь 1 января, получив подтверждение о смерти Распутина.  Но  как  и
прежде, императора заботило лишь то,  как  случившееся  отзовется  на  его
супруге. В последние месяцы он не слишком  прислушивался  к  рекомендациям
"старца". Бестолковое вмешательство "божьего человека"  в  политические  и
военные  проблемы  часто  раздражало  императора.  По  словам   П.Жильяра,
государь терпел сибирского мужика лишь потому,  что  не  хотел  поколебать
веру в него императрицы, которой она только и жила. Он  не  желал  удалять
его от себя, ведь, если бы цесаревич умер, то в глазах матери царь стал бы
убийцей собственного сына.
     "Мне перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью этого
мужика", - воскликнул, по словам фрейлины, император. "Убийство  -  всегда
убийство", - сухо ответил  государь,  отклонив  ходатайство  родственников
снять опалу с Дмитрия Павловича. Почти пятьдесят лет спустя  сестра  царя,
великая княгиня Ольга Александровна, испытывала то же чувство презрения  и
стыда за  поведение  ее  родни.  "В  убийстве  Распутина  не  было  ничего
героического,  -  писала  она.  -  Это  было...  преднамеренным  и  подлым
преступлением. Вспомните два  имени,  какие  и  поныне  связывают  с  этим
убийством. Одним был  великий  князь,  внук  Царя-Освободителя;  вторым  -
потомок знаменитого  рода,  жена  которого  приходилась  дочерью  великому
князю. Это ли не свидетельство того, как низко мы пали".
     Вскоре после приезда императора в Петроград было собрано  достаточное
количество  доказательств,  чтобы  предъявить   обвинение   трем   главным
участникам преступления.
     Великому князю Дмитрию Павловичу было приказано продолжать  службу  в
Персии, где находились русские войска. Ссылка спасла ему жизнь,  поскольку
в России вскоре произошла революция. Юсупов был отправлен в  одно  из  его
поместий  в  центральной  России;  год  спустя,  вместе  с  женой,  Ириной
Александровной, он покинул Россию, из всего  своего  несметного  богатства
увезя с собой лишь драгоценности стоимостью в два миллиона золотых  рублей
да два  полотна  кисти  Рембрандта.  Благодаря  роли,  которую  сыграли  в
убийстве князь, престиж его достиг апогея. Что же касается депутата  Думы,
превратившегося в национального героя, то наказать его  по  заслугам  было
теперь не под силу даже всероссийскому самодержцу.
     Гроб с трупом Распутина был тайно доставлен в убежище Ветеранов Чесмы
в пяти верстах от Петрограда. После вскрытия тело было омыто,  облачено  и
положено в  гроб  молодой  послушницей  Акилиной  при  помощи  больничного
служителя. Два дня спустя гроб  был  закопан  под  иконостасом  в  часовне
св.Серафима,   строившейся   на   опушке   императорского    парка    близ
Александровской. На церемонии присутствовала Лили  Ден.  "Стояло  чудесное
утро, - вспоминала она. - Небо было голубое, светило солнце, снежный  наст
сверкал словно россыпь алмазов. Моя карета остановилась на дороге, и  меня
провели по покрытому ледяной коркой полю к недостроенной  часовне.  Вместо
мостков на снег были брошены доски,  и  когда  я  подошла  к  часовне,  то
заметила полицейский фургон,  подъехавший  к  свежевырытой  могиле.  Через
несколько минут я услышала звон бубенцов и увидела Анну Вырубову, медленно
шагавшую  по  полю.  Вскоре  подъехал  закрытый  автомобиль,   и   к   нам
присоединились одетые  в  траур  члены  императорской  семьи.  В  руках  у
императрицы были белые цветы; она была  бледна,  но  совершенно  спокойна,
хотя я заметила, что, когда из полицейского фургона извлекли дубовый гроб,
в глазах ее появились слезы... Священник отслужил панихиду и, после  того,
как  государь  и  императрица  бросили  на  крышку  гроба  горсть   земли,
государыня раздала великим княжнам и нам цветы и мы  кинули  их  на  гроб.
Прежде  чем  заколотили  крышку  гроба,  императрица  положила  на   грудь
Распутина икону с именами ее самой, ее мужа, сына и дочерей и вложила  ему
в руку письмо. Текст его гласил:

     "Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтоб оно  постоянно
было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле.
И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах.
                                                              Александра".



                     26. ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА В ЦАРСКОМ СЕЛЕ

                              [Глава отсутствует]



                         27. ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

     Под конец зимы в России ударили  сильные  морозы  (-43'R).  Население
Петрограда страдало от  холода  и  голода.  Возле  булочных  выстраивались
длинные очереди женщин, часами ждавших привоза хлеба.  Шел  снег,  толстым
слоем покрывая пальто и головные платки. Из-за нехватки угля  остановились
заводы, фабричные рабочие  слонялись  по  улицам,  ворчали  и  с  тревогой
наблюдали за развитием событий. В душных,  накуренных  казармах  жались  к
печке   солдаты   запасных   батальонов,   с   вечера   до   утра   слушая
разглагольствования революционных агитаторов. Таков  был  Петроград  конца
февраля - начала марта 1917 года, где все созрело для революции.
     14 (27) февраля вновь состоялось заседание Думы,  во  время  которого
Керенский нападал не только на правительство, но и на государя.  "Министры
мелькают, как тени, - восклицал он. -  Чтобы  избежать  катастрофы,  нужно
низложить царя, если потребуется, то и террористическим способом.  Раз  вы
не желаете выслушать предупреждение, столкнитесь с фактами. Посмотрите  на
далекое  зарево,  освещающее  небо   России".   Призыв   к   царе-убийству
представлял собой государственную измену, и Протопопов предпринял  меры  к
тому,  чтобы  лишить   Керенского   депутатской   неприкосновенности   для
последующего привлечения его к суду. Но Родзянко  шепнул  Керенскому:  "Мы
вас не выдадим, будьте уверены".
     Настроения, преобладавшее среди жителей Петрограда, были таковы,  что
даже подстрекательская речь Керенского никому не показалась  необычной.  В
день выступления Керенского сэр  Джордж  Бьюкенен,  который  был  в  курсе
политических событий, полагал, что в столице  достаточно  спокойно,  и  он
сможет дней на десять съездить в Финляндию на отдых.
     Основной причиной  растущего  недовольства  населения  была  нехватка
продовольствия и топлива. Из-за войны 15 миллионов крестьян оставили  свои
хозяйства, а ведь армии требовалось все больше провианта.  Железнодорожный
транспорт не справлялся с доставкой сьестных припасов. На железные дороги,
которые и в мирное время  с  трудом  справлялись  с  грузопотоками,  легла
дополнительная нагрузка - снабжение  шестимиллионной  армии  продуктами  и
боеприпасами по графикам, разработанным Ставкой. В довершение всего, нужно
было  перевозить  сотни  составов,  груженных   углем.   До   войны   весь
промышленный  регион,  примыкавший  к  Петрограду,   использовал   дешевый
кардиффский  уголь,  доставлявшийся  морским  путем.  Вследствие   блокады
балтийских портов уголь приходилось  доставлять  из  Донбасса.  Пропускная
способность железных дорог заметно ухудшилась. Если в начале войны  Россия
имела 20 071 паровозов, то  к  началу  1917  года  количество  локомотивов
уменьшилось до 9 021 единицы. Парк вагонов с 539  549  уменьшился  до  174
346.
     Естественно,  такие  перемены  болезненно  сказались   на   населении
городов. Особенно ощутимы они были для Петрограда,  более  других  центров
удаленного от районов, поставлявших провиант  и  уголь.  Резко  подскочили
цены: яйца стоили в четыре раза дороже, чем в 1914 году, масло  и  мыло  в
пять раз. Распутин, знавший нужды простого  народа  лучше,  чем  любой  из
царских министров, давно предвидел такую опасность. В  октябре  1915  года
императрица писала супругу: "Наш Друг целых два  часа  только  об  этом  и
говорил. Суть вот в чем: ты должен приказать, чтобы пропускались вагоны  с
мукой, маслом и сахаром. Он все это  видел  в  сновидении  -  все  города,
железные дороги и  т.д.  Он  хочет,  чтобы  я  поговорила  об  этом  очень
серьезно... Он советует пропускать в  течении  трех  суток  лишь  составы,
груженые мукой, маслом и сахаром. Это важнее даже, чем мясо и боеприпасы".
     В феврале 1917 года железнодорожный кризис усугубился. Морис Палеолог
вспоминал: "Сильные морозы, которые держаться  во  всей  России  (-43'R.),
вывели из строя - вследствие того, что полопались трубы паровиков -  более
тысячи двухсот локомотивов, а запасных  труб,  вследствие  забастовок,  не
хватает. Кроме того, в последние недели выпал исключительно обильный снег,
а в деревнях нет рабочих для очистки путей. В результате  5700  вагонов  в
настоящее время застряли". Запасы муки, угля и дров в Петрограде иссякли.
     Как ни странно, но зимой 1917 года ни у рабочих, ни у  революционеров
не было серьезных намерений свергнуть правительство. У Ленина,  снимавшего
в Цюрихе у сапожника квартиру, состояние было подавленное, настроен он был
пессимистически. Все, за что бы  он  ни  брался,  заканчивалось  провалом.
Брошюры, которые он сочинял,  почти  не  находили  отклика.  Средство  для
ращения волос, которое он старательно втирал в скальп, не  помогало.  [(Во
время пребывания  Ленина  в  Швейцарии  умирала  его  теща,  мать  Надежды
Константиновны.  Рассказывают,  что  однажды  ночью  измученная  Крупская,
сидевшая у смертельного  одра  родительницы,  попросила  мужа,  кропавшего
очередную  статью,  разбудить  ее,  если  она  понадобится  матери.  Ленин
пообещал это сделать, и Крупская, валившаяся с ног от  усталости,  уснула.
Наутро она  обнаружила,  что  мать  мертва.  Она  принялась  осыпать  мужа
упреками. Тот возразил: "Ты  просила  разбудить  тебя,  если  понадобишься
матери.  Ты  ей  не  понадобилась".  (Прим.  авт.)]  Обращаясь  к   группе
швейцарских рабочих в январе 1917 года, он  с  унылым  видом  заявил,  что
пламя народных восстаний вспыхнет в Европе лишь через несколько лет и  что
люди старшего поколения, пожалуй, не увидят решительных сражений  грядущей
революции.  Керенский,  ярый   сторонник   революционных   преобразований,
впоследствии писал: "Ни  одна  из  левых  партий,  ни  одна  революционная
организация не имела  заранее  разработанного  плана  действий".  Никакого
плана не понадобилось.  Перед  угрозой  голода  и  растущего  недовольства
населения заговоры и  политические  программы  оказались  ненужными.  "Они
{революционеры} не были готовы, - писал В.В.Шульгин, депутат монархист,  -
но все остальное было готово".
     23 февраля (это был четверг), когда царский поезд увозил императора в
Ставку, в Петрограде  начались  бунты.  Люди,  уставшие  от  многочасового
ожидания,  принялись  громить  булочные.  Перейдя  мосты  через  Неву,   с
Выборгской стороны к центру города двинулись колонны бастующих рабочих. По
Невскому шли толпы. Это,  главным  образом,  были  женщины.  Они  кричали:
"Хлеба!" Демонстрация носила мирный характер.  Но  к  вечеру  по  Невскому
проскакал казачий патруль. Цокот копыт прозвучал,  как  предупреждение  со
стороны правительства. Несмотря на  некоторые  беспорядки,  никто  не  был
по-настоящему встревожен развитием  событий.  Пришедшие  в  тот  вечер  во
французское посольство гости  оживленно  спросили,  которой  из  танцовщиц
императорского балета - Анне  Павловой,  Тамаре  Красавиной  или  Матильде
Ксешинской - следует отдать пальму первенства.
     На следующий день, 24 февраля (9 марта), на  улицы  столицы  высыпали
новые  толпы.  Морис  Палеолог  так  описывал  эти  события:  "Волнения  в
промышленных районах приняли сегодня утром резкую  форму.  Много  булочных
было разгромлено на  Выборгской  стороне  и  на  Васильевском  острове.  В
нескольких местах казаки атаковали толпу и убили  нескольких  рабочих".  В
других местах вновь появившиеся  патрули  казаков  были  без  традиционных
нагаек. Заметив это, толпа приветствовала казаков и  охотно  расступились,
пропуская всадников. Те, в свою  очередь,  стали  обмениваться  шутками  с
демонстрантами, заверяя, что не станут стрелять.
     В субботу забастовало большинство  рабочих  Петрограда.  Остановились
поезда, трамваи, таксомоторы.  Толпы  демонстрантов  вышли  на  улицы.  По
свидетельству Палеолога, "публика начала  приходить  в  возбуждение.  Пели
"Марсельезу", носили красные знамена, на  которых  было  написано:  "Долой
правительство...  Долой  Протопопова...  Долой  войну...  Долой  немку..."
Чувство тревоги охватило население города.  Вечером  в  Мариинском  театре
состоялся концерт скрипача Джорже Энеску. Зал был почти пуст, в нем сидело
не больше полуста ценителей музыки. Отсутствовали  и  многие  оркестранты.
Подойдя к краю просторной сцены, Энеску исполнил концерт для горстки своих
почитателей, сидевших в первых рядах кресел.
     Ночью и в  течение  дня  на  экстренном  заседании  Совета  Министров
обсуждался неотложный вопрос о  снабжении  продовольствием.  Правительство
направило императору  телеграмму  с  настоятельной  просьбой  вернуться  в
столицу. Все члены кабинета, кроме Протопопова, решили  уйти  в  отставку,
порекомендовав государю назначить правительство, которое было бы приемлемо
для Думы. Однако царь отказался это сделать. Находясь за  восемьсот  верст
от столицы и введенный в  заблуждение  Протопоповым,  который  докладывал,
будто ничего опасного не происходит, император  решил,  что  в  Петрограде
очередная стачка, каких в продолжение его царствования было немало.  Князю
Голицыну,  председателю  Совета  Министров  он  заявил,  что  об  отставке
правительства не может быть и  речи.  А  генералу  Хабалову,  командующему
войсками Петроградского военного округа, направил  телеграмму:  "Повелеваю
завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые  в  тяжелое  время
войны против Германии и Австрии".
     Смысл телеграммы был однозначен: в случае необходимости  для  очистки
улиц от бунтовщиков  следует  применить  войска.  Согласно  разработанному
Протопоповым плану, на подавление беспорядков  вначале  следовало  бросить
полицейские части, затем казаков, вооруженных нагайками, и, как  последнее
средство, пустить в дело воинские подразделения, оснащенные  винтовками  и
пулеметами. Успех плана от боеспособности столичного гарнизона.
     Между тем качество войск Петроградского  гарнизона  оставляло  желать
много лучшего. Кадровые войска - отборные пехотные и кавалерийские  части,
преданные императору казаки и стрелки - давно сложили  свои  головы  среди
стылых равнин Польши и Галиции. Оставшиеся надежные  части  находились  на
фронте. По распоряжению Поливанова, в бытность его  военным  министром,  в
Петрограде  скопилось  до  200  000  новобранцев,  ожидавших  отправки  на
передовые  позиции.  Расквартирование  в  Петрограде  казачьи  части  были
укомплектованы безусыми юнцами, только что  прибывшими  из  столицы  и  не
имевших опыта подавления уличных беспорядков. Многие солдаты  из  запасных
батальонов были людьми немолодыми,  лет  под  сорок;  часть  из  них  была
укомплектована недавними мастеровыми, жителями рабочих окраин  Петрограда.
Бойцы из них были никудышные, поэтому их оставили в столице в надежде, что
близость к семьям удержит горе-вояк от участия в  мятежах.  Офицеров  было
мало, в  основном  это  были  прибывшие  с  фронта  инвалиды  раненые  или
молоденькие прапорщики, недавние выпускники юнкерских училищ,  неспособные
удержать в руках солдат при наступлении кризиса.  Находясь  в  разлагающей
обстановке  тылового  города,  многие  части  не  занимались  даже  боевой
подготовкой: не хватало ни винтовок, ни офицеров.
     Несмотря на непригодность солдатских кадров, генерал Хабалов был  все
же  готов  выполнить  распоряжение  императора.   Поднявшиеся   спозаранок
петроградские обыватели, выйдя на улицу, увидели  расклеенные  по  приказу
генерала Хабалова объявления, в  которых  сообщалось,  что  запрещены  все
собрания и митинги, и что сборища будут разогнаны с применением силы.  Все
бастующие, которые на утро  не  вернутся  на  свои  рабочие  места,  будут
мобилизованы и отправлены на фронт.
     На эти приказы никто не обращал  внимания.  С  Выборгской  стороны  к
центру столицы  устремились  людские  потоки.  Из  казарм  молча  выходили
солдаты. В половине пятого на Невском проспекте  напротив  Аничкова  моста
послышалась стрельба. Было убито и ранено полсотни человек. Число убитых в
разных частях города составило в этот день две сотни. Многие солдаты  были
озлоблены  и  неохотно  выполняли  приказания  офицеров.  По  словам   Дж.
Бьюкенена, "утром в воскресенье (11  марта)  военный  губернатор,  генерал
Хабалов, расклеил по всему городу объявления, предупреждавшие рабочих, что
те из них, кто не станет на работу на следующий день, будут отправлены  на
фронт. На эти предупреждения никто не обращал внимания; толпы  были  столь
же многочисленные, как и раньше, и в течение дня огнем, открытым войсками,
было убито около двухсот человек".
     На площади перед Николаевским вокзалом рота Волынского полка стреляла
в воздух. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась открывать  огонь,
был убит ротный командир. Порядок был восстановлен лишь  после  того,  как
верная  императору  рота  лейб-гвардии  Преображенского  полка  разоружила
мятежников и отправила их в казармы.
     После встречи с растерянными министрами озабоченный Родзянко отправил
императору  телеграмму:   "Положение   серьезное.   В   столице   анархия.
Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и  топлива  пришел  в
полное  расстройство.  На  улицах   происходит   беспорядочная   стрельба.
Необходимо  немедленно  поручить  лицу,  пользующемуся  доверием   страны,
составить новое правительство". И закончил похожим на крик души  призывом:
"Молю Бога, чтобы в этот  час  ответственность  не  пала  на  Венценосца".
Обратившись к графу Фредериксу, император насмешливо заметил: "Опять  этот
толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему даже  отвечать
не буду".
     Не желая идти на уступки, царь  решил  послать  в  Петроград  войска.
Пожилому генералу Н.И.Иванову он приказывает снять с  Галицийского  фронта
четыре  отборных  полка  и  "водворить  полный  порядок  в  столице  и  ее
окрестностях",  если  понадобиться,  то  военной  силой.   Телеграфом   он
повелевает  князю  Голицыну  уведомить  Родзянко  о  том,  чтобы  "занятия
Государственной Думы прервать" и  уведомляет,  что  через  несколько  дней
прибудет в Петроград. "Выезжаю послезавтра, 13 марта -  телеграфировал  он
Александре Федоровне. - Разобрался здесь со всеми важными  вопросами.  Спи
хорошо. Да благословит тебя Господь". Хотя погибло двести  человек,  в  ту
ночь в  Петрограде  было  спокойно.  Вернувшись,  наконец,  из  Финляндии,
английский посол заметил: "часть города, по которой мы шли к находившемуся
неподалеку  от  вокзала  посольству,  была  совершенно  спокойна   и,   за
исключением нескольких военных патрулей на набережных, отсутствия трамваев
и извозчиков, в  ее  общем  виде  не  было  ничего  особенно  необычного".
Палеолог, возвращавшийся домой в 11 часов вечера, проезжая  мимо  особняка
Радзивиллов, увидел ярко освещенные окна: хозяйка принимала гостей.  Возле
подъезда, среди вереницы элегантных экипажей и автомобилей  посол  заметил
мотор великого князя Бориса Владимировича.
     Понедельник,  27  февраля  (12  марта),  был  поворотным   днем   для
Петрограда. Еще утром царское правительство обладало  хотя  бы  видимостью
власти. Вечером власть перешла к Государственной Думе.
     Основной  причиной  такого  крутого  поворота  явилось  предательство
солдат гарнизона. Рабочие уже избегали появляться на  Невском,  где  можно
было получить пулю. И в субботу  вечером  Юренев,  один  из  руководителей
петроградских большевиков, с хмурым видом заявил, что восстание  пошло  на
убыль. "Реакция крепит силы, - сообщил он  группе  лидеров  левых  партий,
собравшихся в кабинете Керенского.  -  Недовольство  в  казармах  спадает.
Ясно, что пути рабочих и солдат расходятся. Следует не предаваться  пустым
мечтам... о революции, а заниматься систематической пропагандой на заводах
и фабриках в надежде на лучшее будущее".
     Юренев ошибался: недовольство солдат не спадало.  Солдаты  Волынского
полка, не захотели стрелять в мятежников, днем в воскресенье разошлись  по
казармам,  растерянные  и  злые.  Они  всю  ночь   обсуждали   создавшуюся
обстановку. В шесть часов утра унтер-офицер  Кирпичников  предательски,  в
спину,  убил  начальника  учебной  команды  капитана  Лашевича,   накануне
наказавшего  его.  [(За   этот   "подвиг"   военный   министр   Временного
правительства Гучков наградил  убийцу  Георгиевским  крестом.)]  Остальные
офицеры сбежали, и вскоре весь полк под звуки оркестра вышел из  казарм  и
примкнул  к  мятежникам.  Его  примеру  последовали   такие   полки,   как
Семеновский, Литовский, Ораниенбаумский пулеметный и, наконец, легендарный
лейб-гвардии Преображенский, старейший и славнейший полк, основанный самим
Петром Первым. Правда, это были запасные батальоны, собранные  в  бору  по
сосенке, однако солдаты их носили мундиры отборных полков русской армии  и
шли под овеянной славой знаменами.
     Почти во всех районах города утром 12 марта царила  гробовая  тишина.
Стоявшая у окна  британского  посольства  Мериэль  Бьюкенен,  дочь  посла,
видела "все те же широкие проспекты, те же великолепные дворцы,  золоченые
шпили и  купола,  выплывающие  из  перламутровой  утренней  дымки,  однако
повсюду... чего-то не доставало. Не было ни верениц  повозок,  ни  набитых
пассажирами ярко-красных  трамваев,  ни  легких  санок...  Лишь  пустынные
улицы,  закованная  в  ледяной   панцирь   река,   да   возвышающиеся   на
противоположном берегу Невы мрачные картины Петропавловской крепости,  над
одним из бастионом которой в последний раз на фоне зимнего неба развевался
императорский штандарт".
     Из окна французского посольства Морис Палеолог наблюдал драматическое
зрелище: "В пол-девятого утра {12 марта},  когда  я  кончил  одеваться,  я
услышал  странный  и  продолжительный  гул,  который  шел   как-будто   от
Александровского моста. Смотрю: мост, обычно такой  оживленный,  пуст.  Но
почти тотчас же на том конце, который находился  на  правом  берегу  Невы,
показывается беспорядочная толпа с красными знаменами,  между  тем  как  с
другой стороны спешит полк солдат. Так и кажется,  что  сейчас  произойдет
столкновение. В действительности, обе  массы  сливаются  в  одну.  Солдаты
братаются с повстанцами".
     Два часа  спустя  генералу  Ноксу  стало  известно,  что  "восставшие
солдаты гарнизона высыпали на улицу. Мы  приблизились  к  окну...  Вытянув
шеи, мы увидели двух  солдат  -  это  было  что-то  вроде  авангарда.  Они
вышагивали по середине улицы, направляя винтовки  на  прохожих,  чтобы  те
убрались с дороги... За ним следом шла толпа солдатни, занявшая всю  улицу
и тротуары. Возглавлял ее низкорослый, но страшно важный студент. Все были
вооружены, у многих к штыкам были привязаны красные флажки... Больше всего
меня поразило то, что все  это  происходило  в  полной  тишине,  словно  в
кинематографе".
     Чтобы выяснить, в чем дело, спустя несколько минут Палеолог вышел  на
улицу. "Испуганные обыватели бегут по всем улицам, - вспоминал  он.  -  На
углу Литейного невообразимый беспорядок. Солдаты в  вперемежку  с  народом
строят баррикаду. Пламя вырывается из здания  Окружного  суда.  С  треском
валятся двери арсенала.  Вдруг  треск  пулемета  прорезывает  воздух;  это
регулярные войска только что заняли позицию со стороны Невского проспекта...
Окружной суд представляет из себя лишь огромный  костер;  арсенал  на
Литейном, дом министерства внутренних дел, дом военного  губернатора,  дом
министра  Двора,  здание  слишком  знаменитой  "Охранки",  около  двадцати
полицейских участков объяты пламенем; тюрьмы открыты, и  все  арестованные
освобождены; Петропавловская крепость осаждена; овладели  Зимнем  дворцом,
бой идет во всем городе..." В полдень  пала  Петропавловская  крепость  со
своей тяжелой артиллерией. На сторону мятежников перешло 25 000 солдат.  К
ночи число их выросло до 66 000.
     В  понедельник  утром  состоялось   последнее   заседание   кабинета.
Протопопова, присутствовавшего на нем, принудили  подать  в  отставку.  Он
вышел из зала, издав мелодраматическое  восклицание:  "Теперь  мне  только
застрелиться".  Прибыл  младший  брат  императора,  великий  князь  Михаил
Александрович. Выслушав министров, он решил лично обратиться  к  государю.
Оставив зал заседаний, великий князь связался со Ставкой с целью уговорить
брата немедленно назначить правительство, которое пользовалось бы доверием
народа. Находившейся на другом  конце  провода  генерал-адъютант  Алексеев
попросил великого князя подождать,  пока  он  переговорит  с  императором.
Сорок минут спустя Алексеев  позвонил  Михаилу  Александровичу:  "Государь
желает поблагодарить ваше  императорское  высочество.  Он  отправляется  в
Царское Село, чтобы там все решить". Когда министры узнали об этом, у  них
опустились  руки.  Заседание  кабинета  было  прервано   -   как   позднее
выяснилось, навсегда - и министры  покинули  здание.  Большинство  из  них
пришли вечером в Таврический дворец, чтобы сдаться и оказаться под защитой
Временного правительства.
     Между тем события развивались с головокружительной быстротой. Получив
вечером царский рескрипт, повелевающий прервать  занятие  Думы,  в  восемь
утра Родзянко собрал у себя в  кабинете  руководителей  всех  политических
партий. Было решено рескрипту не подчиняться  и  продолжать  заседания.  В
половине второго к Таврическому дворцу с пением  "Марсельезы"  и  красными
флагами в руках подошли огромные толпы рабочих и солдат, чтобы  поддержать
Государственную Думу и получить у  нее  указания.  Ворвавшись  во  дворец,
чернь рассыпалась по коридорам и залам, заполонив все  здание  парламента.
Толпа была разношерстная, возбужденная: рослые, вспотевшие в своих  грубых
шинелях солдаты; восторженно вопящие студенты. Порой  попадались  заросшие
щетиной старики, освобожденные из тюрем.
     - Я должен знать, что я могу сообщить им, - воскликнул,  обращаясь  к
Родзянко, Керенский, видя, как толпа  окружает  растерянных  депутатов.  -
Могу ли я  заявить,  что  Государственная  Дума  с  ними,  что  она  берет
ответственность на себя, что она возглавляет правительство?
     У Родзянко выбора не было, и  он  согласился.  По-прежнему  преданный
государю, он не желал стать отступником и заявил, обращаясь к Шульгину: "Я
не хочу бунтовать". Шульгин, хотя  и  был  монархистом,  сознавал  суровую
необходимость:  "Берите  власть,  Михаил  Владимирович...  Если   министры
сбежали, должен же кто-то их заменить". Родзянко то  и  дело  вызывали  на
крыльцо. Он заявил, что Государственная Дума не  намерена  распускаться  и
принимает на себя функции правительства. В три часа дня на заседании  Думы
был назначен Временный кабинет с целью восстановления порядка и управления
мятежной солдатской массой. В Комитет  вошли  представители  всех  партий,
кроме крайних правых.
     Однако падением царского правительства и образованием  комитета  Думы
дело в тот памятный день и кончилось.  Тогда  же  возник  еще  один  орган
власти, совет рабочих и солдатских  депутатов  [(По  словам  современника,
подавляющее большинство членов Петроградского совета солдатский и  рабочих
депутатов не были  ни  солдатами,  ни  рабочими.)],  причем  один  депутат
избирался  от  роты  революционных  солдат  или  тысячи  рабочих.  Как  ни
парадоксально, но новоявленный Совет уже вечером заседал под одной  крышей
с Государственной Думой.
     Повинным в такой  необычной  ситуации  был  Керенский.  Позднее  свои
действия он объяснил следующим образом:  "Взбунтовался  весь  гарнизон,  и
солдаты шли к Думе... Естественно, возник вопрос... каким образом,  кто  и
как будет руководить солдатами и мастеровыми; ведь до сих пор их  движение
было  совершенно  неорганизованным,  нескоординированным   и   анархичным.
"Совет?" - воскликнул кто-то, вспомнив 1905 год... Необходимость какого-то
центра для руководства массами создавалась всеми. Самой  Думе  нужна  была
связь с представителями восставшего народа; без этого наладить  порядок  в
столице было невозможно. По этой причине был спешно создан  Совет;  причем
отнюдь не в качестве орудия борьбы. Просто часа в три или  четыре  дня  ко
мне  обратились  организаторы  с  просьбой  предоставить   им   подходящее
помещение. Я поговорил с Родзянко, и дело было улажено".
     В  Таврическом  дворце,  построенном  в  XVIII  веке   и   подаренном
Екатериной II своему фавориту князю Потемкину, два  крыла.  Одно  занимала
Государственная Дума, другое, в котором прежде заседала бюджетная комиссия
Думы,  было  передано  совдепу.  После  этого,  писал  Керенский,   "рядом
обосновались две России - Россия правящих классов, которые были  побеждены
(хотя еще и не ведали об этом)... и трудовая  Россия,  шагавшая,  того  не
подозревая, к власти".
     Хотя Родзянко был председателем Временного комитета  Думы,  с  самого
начала центральной фигурой стал Керенский. Еще молодой (ему было  тридцать
шесть лет), он явился как бы посредником между Советом и  Комитетом  Думы.
Он был избран заместителем председателя Совета, а три дня спустя  назначен
министром юстиции недавно созданного Временного  правительства.  "Слова  и
жесты Керенского были резки, отчеканены, глаза горели,  -  писал  в  своей
книге "Дни" В.В.Шульгин. - Он вырастал с каждой минутой..." Один за другим
прибывали арестованные - князь Голицын, Штюрмер, митрополит Питирим, - все
члены кабинета  министров.  Некоторые  приходили  сами.  Скольким  из  них
Керенский спас жизнь!
     "- Иван Григорьевич Шелговитов, - произнес он с вдохновенным видом. -
Ваша жизнь в безопасности... Государственная Дума не проливает крови".
     Можно  по  праву   сказать,   что   именно   Керенский   предотвратил
кровопролитие.  "В  первые  дни  революции,  -  писал  он,  -  Дума   была
переполнена  самыми  ненавистными  царскими  чиновниками.  День   и   ночь
революционный  вихрь  бушевал  вокруг  арестованных.   Огромные   залы   и
просторные  коридоры  Думы  заполнили  вооруженные  солдаты,   рабочие   и
студенты. Волны ненависти бились о стены дворца. Стоило бы мне  пошевелить
пальцем или просто закрыть глаза и умыть руки, как это произошло в октябре
при  Ленине".  [(По  словам  югославского  ученого-международника  Драгоша
Калаича, Керенский находился на той же службе, что и американский посол  в
Петрограде, и как только решил разыграть "большевицкую  карту",  Керенский
послушно  удалился  с   исторической   сцены.   По   свидетельству   внука
американского банкира Якова Шифа, его дед вложил в большевицкую  революцию
всего 20 миллионов золотых долларов. В период с 1918 по 1922 г.,  согласно
тому же свидетельству, Ленин вернул банку Кун, Леб  и  Ко.  600  миллионов
рублей по официальному  курсу:  на  рубли  агенты  приобретали  в  России,
точнее, грабили все, от мехов, золота, серебра и бриллиантов  до  основных
видов сырья ("Лит.Россия", 1991, N 6, с. 10).]
     Около полуночи пришел искать  защиты  Протопопов.  Уйдя  с  заседания
Совета Министров, ночь он прятался в мастерской у портного.  Пришел  он  в
длинном, не  по  росту  пальто  и  шляпе,  надвинутой  на  глаза.  Первому
попавшемуся студенту  он  сказал:  "Я  Протопопов".  Шульгин  находился  в
соседнем кабинете. "Вдруг я почувствовал особое волнение, причину которого
мне сейчас же шепнули: "Протопопов арестован".  И  в  то  же  мгновение  я
увидел в зеркале, как бурно распахнулась дверь... И ворвался Керенский. Он
был бледен, глаза горели, рука поднята... Этой протянутой рукой он как раз
резал  толпу...  И  тогда  в  зеркале  я  увидел  за  Керенским  солдат  с
винтовками, а между штыками - тщедушную фигурку с  совершенно  закутанным,
страшно съежившимся лицом... Я с трудом узнал Протопопова...
     - Не сметь прикасаться к этому человеку!
     Это  кричал   Керенский,   стремительно   приближаясь,   бледный,   с
невероятными глазами, одной  поднятой  рукой  разрезая  толпу,  а  другой,
трагически опущенной, указывая на "этого  человека"...  Казалось,  он  его
ведет на казнь, на  что-то  ужасное.  И  толпа  расступилась...  Керенский
пробежал мимо, как горящий  факел  революционного  правосудия,  а  за  ним
влекли тщедушную фигурку в помятом пальто, окруженную штыками,  "вспоминал
Шульгин.
     К утру 27 февраля (13 марта) - это был вторник -  весь  город,  кроме
Зимнего дворца,  удерживаемого  генералом  Хабаловым  с  1500  верных  ему
солдат, находился в руках  мятежников.  Пополудни  революционный  гарнизон
объявил, что сторонникам Хабалова предоставляется двадцать  минут  на  то,
чтобы они покинули дворец, иначе  здание  будет  подвергнуто  обстрелу  из
тяжелых орудий. Не надеясь на спасение, защитники дворца  покинули  его  и
буквально растворились в толпе.
     Среди разгула анархии бурные изъявления радости  сменялись  жестокими
расправами. В Кронштадте матросы перебили всех офицеров. В  одном  случае,
убив офицера, они заживо закопали  рядом  с  ним  второго.  По  Петрограду
носились  броневики,  облепленные  мятежными   солдатами,   размахивающими
красными флагами. Пожарников, приезжавших тушить пожары  в  присутственных
местах, прогоняли солдаты и рабочие, желавшие, чтобы здания сгорели дотла.
[(Один великолепный особняк в Петрограде уцелел благодаря находчивости  ее
владелицы, графини Клейнмихель. Прежде чем в  доме  появились  погромщики,
она забаррикадировала двери,  закрыла  ставни  на  окнах  и  перед  входом
укрепила  дощечку:  "Вход  воспрещен.  Здание  принадлежит  Петроградскому
совдепу. Графиня Клейнмихель заключена в Петропавловскую  крепость".  А  в
это время хозяйка упаковывала вещи, готовясь к бегству. (Прим. авт.)).] М.
Палеолог писал: "Дом Ксешинской, расположенный в начале Каменноостровского
проспекта, напротив Александровского парка, был сегодня разгромлен  сверху
донизу  ворвавшимися  в  него  повстанцами".  Рояль  балерины  был  разбит
вдребезги, ковры залиты чернилами, ванны  заполнены  окурками".  [(Великий
князь Александр Михайлович приводил слова бывшего  директора  департамента
полиции Васильева: "Мы могли бы купить  очень  многих  из  революционеров,
если  бы  сошлись  в  цене...  В  марте  в  обеих  столицах  революционеры
поторопились сжечь все архивы охранных отделений  несколько  часов  спустя
после того, как выяснилось, что революция победила всей линии".)
     В среду на сторону мятежников перешли даже те, кто до того колебался.
Утром пришли присягнуть Государственной Думе полки императорской  гвардии.
Французский посол, наблюдавший это  непристойное  зрелище,  писал:  "Роль,
которую присвоила себе армия в настоящей фазе  революции,  только  что  на
моих глазах нашла подтверждение в зрелище трех  полков,  продефилировавших
перед посольством по дороге  в  Таврический  дворец.  Они  идут  в  полном
порядке, с оркестром впереди Во главе их  несколько  офицеров,  с  широкой
красной кокардой на фуражке, с бантом из красных лент на плече, с красными
нашивками на рукавах. Старое полковое знамя,  покрытое  иконами,  окружено
красными знаменами". Следом шли гвардейские части, в их числе те, что были
расквартированы в Царском Селе.  "Группа  офицеров  и  солдат,  присланных
гарнизоном Царского Села, пришла  заявить  о  своем  переходе  на  сторону
революции,  -  продолжал  М.Палеолог.  -  Во  главе  шли   казаки   свиты,
великолепные всадники,  цвет  казачества,  надменный  и  привилегированный
отбор императорской гвардии. Затем прошел полк его  величества,  священный
легион, формируемый путем отбора из всех гвардейских частей  и  специально
назначенный  для  охраны  царя  и  царицы  в  пути.   Шествие   замыкалось
императорской дворцовой полицией. Во  время  сообщения  об  этом  позорном
эпизоде я думаю о честных швейцарцах, которые были  перебиты  на  ступенях
Тюильрийского дворца 10 августа 1792 г. Между тем Людовик XVI  не  был  их
национальным  государем,  и,  приветствуя  его,  они   не   называли   его
"царем-батюшкой".
     Еще более угнетающее  впечатление  произвело  появление  Гвардейского
Экипажа.  В  большинстве  своем  моряки  служили  на  императорской   яхте
"Штандарт" и были лично знакомы с членами царской семьи. Во главе  Экипажа
шел его командир, великий князь Кирилл Владимирович. "Кирилл  Владимирович
объявил себя за Думу, - писал Морис Палеолог. - Более того, забыв  присягу
в верности и звание флигель-адъютанта, которое он получил  от  императора,
он пошел сегодня в четыре часа преклониться пред властью  народа.  Видели,
как он  в  своей  форме  капитана  I  ранга  отвел  в  Таврический  дворец
Гвардейские  экипажи,  коих  шефом  он  состоит,  и   предоставил   их   в
распоряжение мятежной власти". За тем, вернувшись в свой дворец  на  улице
Глинки, он поднял красный флаг на крыше своего особняка. В письме к  дяде,
Павлу  Александровичу,  он,  ничуть  не  смущаясь,   так   объяснил   свое
недостойное поведение: "В продолжение этих последних дней я один  выполнял
свой долг в  отношении  Ники  и  государству  и  спас  положение,  признав
Временное правительство". А неделю спустя, возмущенно отмечает французский
посол, "великий князь Кирилл  Владимирович  поместил...  в  "Петроградской
газете" длинное интервью, в котором он  нападает  на  свергнутого  царя  и
царицу: "Я не раз  спрашивал  себя,  -  говорит  он,  -  не  сообщница  ли
Вильгельма II бывшая императрица, но всякий раз я силился отогнать от себя
эту страшную мысль".
     Кто знает не послужит  ли  эта  коварная  инсинуация  основанием  для
страшного обвинения против несчастной царицы.  Великий  князь  должен  был
знать  и  вспомнить,  что  самые  гнусные  наветы,  от  которых   пришлось
Марии-Антуанетте    оправдываться    перед    революционным    трибуналом,
первоначально возникли на изысканных ужинах графа д'Артуа".
     Петроград оказался  в  руках  восставших.  Во  всех  районах  столицы
победила  революция.  Собравшиеся  под  сводами  Таврического  дворца  два
соперничающие органа, убеждены, что царизм пал, начали борьбу  за  власть.
Но Россия - страна огромная; Петроград же был крохотной  точкой  на  карте
державы, почти нерусским городом, притулившимся  в  самом  уголке  великой
страны. А двухмиллионное его  население  составляло  лишь  ничтожную  долю
многих десятков миллионов подданных царя. Да и в самом Петрограде  рабочие
и солдаты не составляли и четвертой части жителей города. С тех  пор,  как
император уехал в Ставку,  и  в  Петрограде  начались  беспорядки,  прошла
неделя. За это время он потерял столицу, но еще сохранял престол. Долго ли
ему удастся удерживать его?
     Послы   союзных   государств,   опасаясь,   что   падение    царского
правительства приведет к выходу России  из  войны,  лелеяли  надежду,  что
император не будет низложен.  Бьюкенен  все  еще  толковал  о  том,  чтобы
император даровал  России  конституцию  и  наделил  Родзянко  полномочиями
назначить членов нового правительства.  Палеолог  полагал,  что  царь  еще
может спасти положение, если простит мятежников, назначит членов  Комитета
Думы своими министрами и "с паперти  Казанского  собора  заявит,  что  для
России начинается новая эра. Но завтра это было бы уже слишком поздно".  У
Нокса было реалистическое представление о  том,  какие  страшные  перемены
ожидают Россию. Стоя на углу Литейного проспекта  и  наблюдая,  как  через
улицу горит здание окружного суда, Нокс услышал слова одного  солдата:  "У
нас одно желание  -  разбить  немцев.  Мы  начинаем  со  своих  немцев,  с
известной вам семьи  Романовых".  [(Изветы  революционеров  начались,  как
всегда,  с   Распутина,   неприятельского   агента,   друга   Царицы,   а,
следовательно, и Государства. Эти германофилы, уклоняющиеся  от  службы  в
войсках, эти наемники кайзера уверяли толпу, что ее Государь  изменник!  -
отмечал  английский  писатель  Роберт  Вильтон  в  книге  "Последние   дни
Романовых". -  Города,  веси,  армия  наполнились  отзвуками  этих  подлых
обвинений. "Он изменник!" - кричали ленинские товарищи;  "он  изменник"  -
повторяли нелепые "парламентарии"; "он изменник!"  -  вопили  Керенский  и
Советы. И толпа негодовала.  Для  Николая_II  это  было  хуже  смерти;  он
доказал это позднее; он предпочел смерть бесчестию".)]



                              28. ОТРЕЧЕНИЕ

     У императора, выехавшего в Могилев в ночь на 22  февраля  (7  марта),
было  подавленное  настроение.  Он  дважды  отправлял   полные   тоски   и
одиночества телеграммы жене в Царское Село, где он  пробыл  последние  два
месяца. Приехав в Ставку, государь скучал без  сына.  "Здесь  в  доме  так
спокойно, ни шума, ни возбужденных криков! - писал  он.  -  Я  представляю
себе, что он спит в своей спальне. Все его маленькие  вещи,  фотографии  и
безделушки в образцовом порядке в спальне и в комнате с круглым окном!"
     Письма государя, написанные им в последние дни царствования, когда он
уже стоял на краю бездны, часто цитируются  для  иллюстрации  неисправимой
глупости их автора. Как правило,  даже  в  самых  кратких  характеристиках
последнего царя приводится фраза: "В свободное время я здесь опять примусь
за  домино".  Вырванная  из  контекста,   она   действительно   производит
убийственное впечатление. Монарх, которому  вздумалось  играть  в  домино,
когда в столице восстание, не стоит ни трона, ни сочувствия.
     Но представим реальную обстановку. Император только  что  вернулся  в
Ставку и сообщает супруге о знакомых им обоим, привычных вещах. Перед тем,
как  начертать  эту  часть  цитируемого  предложения,  он  пишет  о  сыне,
признается, что ему будет очень недоставать тех игр, в которые они  играли
с ним каждый вечер; и вот, улучив свободную минуту, он  играет  в  домино.
Более того, письмо было написано не во  время  мятежа,  а  в  тот  момент,
когда, по мнению государя, в столице было спокойно. Письмо  датировано  23
февраля (8 марта), когда в  Петрограде  произошли  первые  хлебные  бунты.
Сообщения о беспорядках пришли в Ставку лишь 24 февраля (9 марта), и  лишь
через день, 26 февраля (11 марта) царь  узнал,  что  в  столице  серьезные
беспорядки.
     Хотя император и отдохнул в течение нескольких недель в кругу  семьи,
в Могилев он вернулся,  так  и  не  сумев  восстановить  ни  душевные,  ни
физические силы. До какой степени он надорвал свои силы, царь понял  утром
в воскресенье, 11 марта. "Сегодня утром во  время  службы  я  почувствовал
мучительную боль  в  середине  груди,  продолжавшуюся  1/4  часа.  Я  едва
выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я  не  понимаю,  что  это  было,
потому что сердцебиения у меня не было... Если это случится еще раз, скажу
об этом {профессору} Федорову". Описанные им симптомы,  похоже,  указывают
на коронарную недостаточность.
     Если  беспорядки,   вспыхнувшие   на   улицах   Петрограда,   явились
неожиданностью   для   населения   столицы,   неудивительно,   что   царь,
находившийся в восьмистах  верстах,  оказался  не  более  подготовлен  или
прозорлив.  Нужно  сказать,  что  император  располагал  гораздо   меньшей
информацией,  чем  петроградские  обыватели,  как  ни  в  чем  не   бывало
продолжавшие ходить на званые обеды, посещать вечера  и  концертные  залы.
Доклады,  попавшие  царю  на  стол,  проходили  по  цепочке,  начинавшейся
Протопоповым в столице и кончавшейся генералом  Воейковым  в  Ставке.  Как
Протопопов,  так  и  Воейков  сослужили  своему  государю  плохую  службу,
преднамеренно преуменьшая драматизм событий, принимавших серьезный оборот.
Протопопов делал это в личных интересах: ведь беспорядки,  которые  нельзя
было  подавить,  являлись  доказательством  его   несостоятельности,   как
министра внутренних дел.  Воейков  же  был  косным,  лишенным  воображения
военным чиновником, который не представлял себе, как это он вдруг войдет в
кабинет императора и сообщит, что началась революция.
     С четверга 23 февраля (8 марта) до воскресенья 26 февраля (11  марта)
Николай II не  получал  никаких  особенно  тревожных  известий.  Ему  лишь
сообщили,  что  в  столице  происходят  "уличные   беспорядки".   "Уличные
беспорядки" императору были не в диковинку: за тридцать  три  года  своего
царствования  он  повидал  их  немало.  Подобными   проблемами   надлежало
заниматься таким лицам,  как  командующий  Петроградским  военным  округом
генерал Хабалов и, главным образом,  министр  внутренних  дел  Протопопов.
Неужели императору всероссийскому, верховному  главнокомандующему  русской
армией подобает  заниматься  делами,  с  которыми  справится  и  городская
полиция?
     Ночью 26 февраля (11 марта) после того, как были  выведены  на  улицы
войска,  стрелявшие  в  толпу  и  в  городе  было  убито  двести  человек,
императору сообщили,  что  волнения  превращаются  в  мятеж.  Царь  тотчас
приказал  Хабалову  "немедленно  прекратить  беспорядки,  недопустимые   в
тяжелое время войны с  Германией  и  Австрией".  Той  же  ночью  он  пишет
императрице: "Надеюсь, Хабалов сумеет прекратить эти  уличные  беспорядки.
Протопопов должен дать ему четкие и определенные инструкции".
     В понедельник, 27 февраля (12  марта)  им  были  получены  еще  более
обескураживающие вести. "После вчерашнего сообщения из  столицы  я  увидел
здесь много испуганных лиц, - писал царь. - К счастию,  Алексеев  спокоен,
но считает, что следует  назначить  очень  энергичного  человека  с  целью
заставить   министров    выработать    решение    таких    проблем,    как
продовольственное снабжение, железнодорожный транспорт, доставка угля и
т.д." Поздно ночью пришла тревожная телеграмма  от  императрицы:  "Уступки
неизбежны. Уличные бои  продолжаются.  Многие  части  перешли  на  сторону
врага. Аликс". В полночь император повелел приготовить свой поезд, и  в  5
утра отправился в Царское Село. Но он приказал ехать не кратчайшим  путем,
а в объезд, чтобы не мешать движению  составов,  доставляющих  провиант  и
боеприпасы на фронт. Царь все еще не допускал мысли, что его присутствие в
столице важнее снабжения армии и голодающего гражданского населения.
     В  то  время,  как  царский  поезд  продолжал  двигаться  в  северном
направлении,  проезжая  мимо  станций,  на  платформах  которых   застыли,
приложив ладонь  к  козырьку,  местные  начальники,  поступали  все  новые
тревожные депеши. В телеграммах из столицы сообщалось  о  падении  Зимнего
дворца и образовании Временного комитета Думы во главе  с  Родзянко.  В  2
часа ночи 1 (14) марта литерный поезд  подошел  к  станции  Малая  Вишера,
расположенной в  ста  шестидесяти  верстах  к  юго-востоку  от  столицы  и
остановился. В вагон вошел офицер и сообщил Воейкову,  что  путь  перекрыт
мятежными солдатами, вооруженными пулеметами и орудиями. Воейков  разбудил
царя, и начались поиски выхода  из  создавшегося  положения:  если  нельзя
двигаться к Петрограду и Царскому Селу, можно будет повернуть на восток  в
сторону Москвы, на юг, к Могилеву или на запад - в Псков,  где  находилась
штаб-квартира генерала Рузского, командующего Северным флотом. Был  принят
последний вариант. "Хорошо, тогда едем в Псков", - согласился император.
     В восемь вечера  синий  царский  поезд  медленно  подошел  к  перрону
псковского вокзала. На платформе, где обычно выстраивался почетный караул,
находился только генерал Рузский и его начальник  штаба  генерал  Данилов.
Войдя в вагон императора, Рузский сообщил, что весь гарнизон Петрограда  и
Царского Села,  включая  гвардейские  части,  лейб-казаков  и  Гвардейский
экипаж,  предводительствуемый  великим  князем  Кириллом   Владимировичем,
перешел на  сторону  мятежной  Думы.  Отряд  Н.И.Иванова  [(Неудачным,  по
свидетельству  А.И.Деникина,  являлся  выбор  генерал-адъютанта   Иванова.
"Трудно себе представить, -  писал  он,  -  более  неподходящее  лицо  для
выполнения поручения столь огромной  важности  -  по  существу  -  военной
диктатуры.  Дряхлый  старик,  честный  солдат,   плохо   разбиравшийся   в
политической обстановке, не обладавший уже  ни  силами,  ни  энергией,  ни
волей,  ни  суровостью...".  Действия   Н.И.Иванова   вполне   подтвердили
справедливость  этого  отзыва  генерала  Деникина.  Вот  что  рассказывает
А.С.Лукомский: "Генерал Иванов благополучно прибыл в Царское  Село.  Поезд
его никем задержан не был. По прибытии генерал Иванов, вместо того,  чтобы
сейчас  высадить  батальон  и  начать  решительно  действовать,   приказал
батальону не высаживаться, а послал за начальником гарнизона и комендантом
города".)], ранее направленный в  Петроград  для  восстановления  порядка,
добрался до Царского Села,  где  революционно  настроенные  солдаты  стали
агитировать  людей  Иванова  перейти  на  их  сторону.   Генерал   получил
телеграмму от Алексеева, в которой тот извещал его, что порядок в  столице
якобы восстановлен [(Е.Е.Алферьев указывает, что командиру 2-го  батальона
лейб-гвардии Преображенского полка, по приказу императора направленному  в
Петроград, Алексеев самовольно приказал "ввиду... наступившего спокойствия
в гор. Петрограде... полкам вернуться на свои позиции..."  Эта  телеграмма
была отправлена еще до отречения императора, в то же  самое  время,  когда
ген.Рузский  также  самовольно  отменил  приказ  Государя  об  отправке  в
Петроград самых надежных войск для усмирения бунтовщиков.)] и что если  не
произойдет дальнейшего кровопролития, монархия может быть спасена.  Иванов
со своим отрядом вернулся в Ставку.
     Известие о том, что его  собственные  гвардейцы  перешли  на  сторону
мятежников, явилось тяжелым ударом для  императора.  Это  было  не  только
предательством, но и доказательством того, что  ему  нечего  надеяться  на
поддержку  гарнизона  столицы.  А  возвращение  отряда  Иванова  в  Ставку
показало, что снимать с фронта новые части  для  посылки  их  в  Петроград
нецелесообразно. Свобода действий императора все более  ограничивалась  и,
выслушав  доклад  Рузского,  государь  принял  решение  пойти  наконец  на
уступки. Он повелел телеграфировать председателю  Думы,  что  согласен  на
создание приемлемого для Думы министерства,  предпочтительно  во  главе  с
Родзянко,  которое  было  бы  наделено  всеми  полномочиями  для   решения
внутренних проблем государства. Выйдя из царского вагона, Рузский бросился
к телеграфу.
     Среди шума и гвалта  задержанный  Родзянко  посылал  Рузскому  полные
отчаяния телеграммы: "Его величество и вы  не  отдаете  себе  отчета,  что
здесь происходит. Настала  одна  из  страшнейших  революций...  Войска  не
только не слушаются, но убивают своих  офицеров.  Ненависть  к  государыне
императрице  дошла  до  крайних  пределов.  Вынужден  был,  во   избежание
кровопролития, всех министров - кроме военного и морского  -  заключить  в
Петропавловскую крепость. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет  и
меня... То, что предполагается вами,  уже  недостаточно,  и  династический
вопрос поставлен ребром".
     Родзянко не преувеличивал. В то утро было достигнуто соглашение между
Временным комитетом Думы и Советом, в  результате  которого  было  создано
ядро Временного правительства.  Милюков,  лидер  кадетской  фракции  Думы,
получил  портфель  министра  иностранных  дел,  Керенский,   представитель
Петроградского Совета, стал министром юстиции; Гучков, лидер  октябристов,
назначен военным министром. Но пост премьер-министра  занял  не  Родзянко,
который был не угоден Совету, а  князь  Г.Львов,  либерал  и  председатель
Земского союза. [(Один из мемуаристов  называл  кн.  Львова  "человеком  с
лакейской душой и дарованиями повара". В своих воспоминаниях, написанных в
Париже, князь писал, что, находясь Екатеринбургской тюрьме, "он  отличился
своими кулинарными способностями")] Родзянко продолжал принимать участие в
заседаниях правительства, но его влияние, как и влияние смой  Думы,  скоро
сошло на нет.
     Родзянко не ошибался, заявляя, что время уступок прошло. И  Временный
комитет Думы, и Совет согласились с  тем,  что  царь  должен  отречься  от
престола в пользу своего сына, регентом же  станет  великий  князь  Михаил
Александрович. Даже те члены  Временного  комитета  Государственной  Думы,
которые желали сохранения престола, - Гучков, Милюков и  Василий  Шульгин,
правый депутат Думы - пришли к выводу, что ради спасения монархии  следует
пожертвовать Николаем II. М. Палеолог  писал  в  своих  мемуарах:  "Бывший
председатель Думы, Александр Иванович Гучков, теперь член государственного
Совета, развил затем это мнение: "Чрезвычайно важно, чтобы Николай  II  не
был свергнут насильственно. Только его  добровольное  в  пользу  сына  или
брата могло бы обеспечить  без  больших  потрясений  прочное  установление
нового порядка. Добровольный отказ от престола Николая II  -  единственное
средство спасти императорский режим и династию Романовых".
     По  этому  поводу  руководители  нового  правительства   уже   успели
связаться с военными. 1  (14)  марта,  когда  царский  поезд  подъезжал  к
Пскову, Родзянко успел переговорить с генералом Алексеевым, находившимся в
Ставке. Алексеев согласился, что отречение царя  -  единственный  выход  и
пообещал выяснить мнение всех командующих фронтами. К утру  2  (15)  марта
Алексеев сообщил результаты  опроса  генералу  Рузскому,  находившемуся  в
Пскове. Мнение было единодушным:  государь  должен  отречься.  Командующий
Балтийским флотом вице-адмирал Непенин доложил:
     "С огромным трудом удерживаю в  повиновении  флот  и  вверенные  мною
войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю надежды его удержать".
     Великий князь Николай  Николаевич,  командующий  Кавказским  фронтом,
"коленопреклоненно" умолял государя отречься от престола.
     К  2.30  2  (15)  марта  Рузский  положил  на  стол  перед  государем
результаты телеграфного опроса генералов. Побледнев, император  отвернулся
и подошел к окну. Отодвинув занавеску, выглянул наружу. В вагоне наступила
тишина. Все затаили дыхание.
     Можно лишь догадываться, какие душевные муки испытывал в  эту  минуту
император. Однако ход его рассуждений  понять  нетрудно.  Если  пренебречь
советом столичных политических лидеров и генералов, то что  ему  остается?
По словам П.Жильяра, надо было "или отречься от престола или пытаться идти
на Петроград с войсками, оставшимися  верными  своему  государю".  Зная  о
предательстве гвардейских частей и неудачной экспедиции генерала  Иванова,
он  понял,  что  последнее  решение,  без  поддержки   генералов,   трудно
осуществимо. Но даже  если  найдутся  верные  войска  и  начнутся  бои,  в
опасности будет его семья, находящаяся в руках  Временного  правительства.
Ко всему, император не желал "начинать  гражданскую  войну  в  присутствии
неприятеля".  Трудные  годы  царствования,  усталость  от  войны,   личные
эмоциональные перегрузки оставили свой след.
     Но  последним  доводом  в  пользу  отречения  были  рекомендации  его
генералов. Для государя каждая их телеграмма перевешивала  десяток  депеш,
полученных от Родзянко. Ведь это были его соратники, товарищи  по  оружию.
Император любил армию, был искренне предан Родине. Ради победы  России  он
был готов отказаться от престола. [(Насколько царь ошибался, полагая,  что
его отречение послужит победе русского оружия, видно из приводимой  Пьером
Жильяром  цитаты  из  книги   начальника   немецкого   генштаба   генерала
Людендорфа: "Революция повлекла за собою  неминуемое  уменьшение  русского
военного значения, ослабила Антанту и облегчила нашу задачу.  Наша  ставка
могла без промедления получить значительную экономию в войсках  и  военном
снаряжении и в то же время могла предпринять перемещение  дивизий".  Далее
он пишет: "В апреле и мае месяцах 1917 года, несмотря на  нашу  победу  на
Эне и  Шампани,  мы  были  спасены  благодаря  русской  революции".  Таким
образом, даже сами немцы сознают, что без русской революции  война  должна
была бы окончиться осенью 1917 года, и были бы сохранены  миллионы  жизней
человеческих. Принимается ли в  расчет  сила  договора,  которую  имел  бы
Версальский договор, подписанный Антантою с Россией?  Германия,  взятая  в
тиски, не могла бы избежать  своей  участи  побежденной  стороны,  Русская
революция, благодаря своим последователям (большевизму), бросила Россию  в
объятия Германии, в каком  положении  она  и  осталась.  Одна  Германия  в
состоянии  устроить  и  извлечь  выгоды  из  огромных  ресурсов,  которыми
располагает Россия, и в России Германия приготовляет  свой  реванш  против
Антанты", - прозорливо заключает швейцарец.)] По словам генералов,  высшим
актом патриотизма явилось бы его отречение, и перед таким доводом  Николай
II не устоял.
     Круто повернувшись, вспоминает присутствовавший при этом генерал С.С.
Саввич, "Государь сказал:  "Я  решился.  Я  отказываюсь  от  престола",  и
перекрестился. Перекрестились  генералы.  Обратясь  к  Рузскому,  Государь
сказал: "Благодарю Вас за доблестную и верную службу".
     Императору передали составленный в Ставке под руководством  Алексеева
текст отречения. Поставив время 3  часа  и  дату  2  (15)  марта,  Николай
подписал  документ,  согласно  которому,  в  соответствии  с   законом   о
престолонаследии, трон переходил к  его  сыну.  Всероссийским  самодержцем
стал двенадцатилетний Алексей II.
     Но, ввиду ожидавшегося прибытия члена  Государственного  Совета  А.И.
Гучкова и члена Государственной Думы  В.В.Шульгина,  которые  должны  были
присутствовать при акте отречения и привезти документ в Петроград, Рузский
решил не отправлять телеграмм до их прибытия вечером (оба были в пути).
     За этот промежуток времени - почти шесть  часов  -  император  понял,
каковы  будут  последствия  подписанного  им  манифеста.  Лично  для  него
передача престола наследнику приносила облегчение.  Он  полагал,  что  ему
позволят вместе с семьей уехать в Ливадию, где сын останется с ним хотя бы
до окончания образования, государственные же дела  будет  вершить  великий
князь Михаил  Александрович.  Но  после  беседы  с  профессором  Федоровым
император изменил свое первоначальное решение. Жильяр  так  описывает  это
событие: "Государь позвал к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему:
"Сергей Петрович, отвечайте мне откровенно, болезнь Алексея неизлечима?"
     Профессор Федоров,  сознавая  всю  важность  слов,  которые  произнес
государь, ответил ему: "Ваше Величество,  наука  объясняет  нам,  что  эта
болезнь неизлечима. Однако, иногда случается, что  люди,  страдающие  этой
болезнью, доживают до зрелого возраста. Что касается Алексея  Николаевича,
то состояние его здоровья зависит от случая".
     Профессор объяснил, что юный царь никогда не сможет ездить  верхом  и
будет вынужден избегать  такого  рода  деятельности,  которая  приведет  к
переутомлению и нагрузке на  суставы.  Затем,  писал  очевидец,  "разговор
перешел на вопросы  общего  положения  России  после  того,  как  Государь
оставит царство.
     "Я буду благодарить Бога, если Россия без  меня  будет  счастлива,  -
сказал Государь. - Я останусь около своего сына, и вместе  с  Императрицей
займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни,  но  мне
очень тяжело оставлять родину, Россию", - продолжал Его Величество.
     "Да, - ответил Федоров, - но Вашему Величеству  никогда  не  разрешат
жить в России, как бывшему Императору".
     Слова профессора поразили императора прямо в  сердце.  Сознавая,  что
сын - законный наследник  российского  престола,  он,  как  отец,  не  мог
оставить его в руках  чужих  людей,  незнакомых  с  особенностями  недуга,
которым был поражен цесаревич. И государь принял решение, которому суждено
было оказать роковое влияние не только на судьбу его самого и  его  семьи,
но и на судьбу всей России.
     В 10 часов  вечера  Гучков  и  Шульгин  приехали  в  Псков.  Один  из
адъютантов государя вошел в их вагон и проводил обоих к  царскому  поезду.
Шульгин так описывает встречу с монархом: "Мы вошли в салон  вагона,  ярко
освещенный, крытый чем-то светло-зеленым. Через несколько мгновений  вошел
Царь. Он был в форме одного из Кавказских полков. Поздоровался Он  с  нами
скорее любезно, чем холодно, подав руку. Затем сел и  просил  всех  сесть.
Стал говорить Гучков...
     "Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься  от
Престола, - отвечал царь. - До  трех  часов  дня  Я  готов  был  пойти  на
отречение в пользу моего сына, но затем Я понял, что расстаться  со  своим
сыном Я не способен". Тут он сделал очень короткую остановку  и  прибавил,
но все также спокойно:
     - Вы это, надеюсь, поймете.
     Затем он продолжал:
     - Поэтому Я решил отречься в пользу моего брата".
     В своих мемуарах М.Палеолог так излагает события: "Император прошел с
министром Дворца  в  свой  кабинет;  вышел  оттуда  спустя  десять  минут,
подписавши акт об отречении, который граф Фредерикс передал Гучкову".
     Вот текст этого памятного акта, проникнутого патриотизмом:

     "Божьей милостью Мы, Николай Вторый,  император  Всероссийский,  Царь
Польский,  Великий  Князь  Финляндский  и  прочая,  и  прочая,  и  прочая,
объявляем всем нашим верноподданным:
     В дни великой борьбы с внешним врагом,  стремящимся  почти  три  года
поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать  России  новое
тяжкое испытание.
     Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно  отразиться
на дальнейшем ведении упорной войны.
     Судьба России, честь геройской Нашей армии, благо народа, все будущее
дорогого Нам отечества требует доведения войны во что бы то  ни  стало  до
победного конца.
     Жестокий враг напрягает  последние  силы  и  уже  близок  час,  когда
доблестная армия Наша  совместно  со  славными  Нашими  союзниками  сможет
окончательно сломить врага.
     В эти решительные  дни  в  жизни  России,  почли  мы  долгом  совести
облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных  для
скорейшего достижения  победы  и,  в  согласии  с  Государственной  Думой,
признали Мы за  благо  отречься  от  Престола  Государства  Российского  и
сложить с Себя Верховную власть.
     Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие  Наше
Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его  на
вступление на престол государства  Российского.  Заповедуем  Брату  Нашему
править  делами  государственными  в  полном  и  ненарушимом  единении   с
представителями народа в законодательных учреждениях на тех  началах,  кои
будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу.
     Во имя горячо любимой родины, призываем всех верных сынов Отечества к
исполнению своего святого долга перед  Ним,  повиновение  Царю  в  тяжелую
минуту всенародных испытаний и помочь Ему вместе с представителями  народа
вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.
     Да поможет Господь Бог России. Николай".
     Псков. 2 марта 1917 года 15 часов.
     Министр Императорского двора Генерал-адъютант граф Фредерикс".


     "Но,  прежде  чем  завершился  этот  исторический   эпизод,   Николай
Александрович подписал еще два указа: о  назначении  председателем  Совета
Министров   князя   Г.Е.Львова   и   Верховным    Главнокомандующим    его
императорского высочества великого князя Николая Николаевича. После  этого
государь  поднялся.  Шульгин,  чье  сердце  было  переполнено  любовью   и
состраданием к подвергнутому унижению благородному человеку, отошел с  ним
в угол вагона. В книге "Дни" Шульгин вспоминает:  "Государь  посмотрел  на
меня и, быть может, прочел в моих глазах чувства, меня волновавшие, потому
что  взгляд  его  стал  каким-то  приглашающем  высказать..."  И  у   меня
вырвалось: "Ах, Ваше Величество... Если бы Вы сделали это раньше, ну  хоть
до последнего созыва Думы, быть может, всего  этого..."  Я  не  договорил.
Государь посмотрел на меня как-то просто и сказал еще проще:  "Вы  думаете
обошлось бы?"
     Совещание закончилось.  Подпись  Николая  II  была  покрыта  верниром
(лаком) и Гучков вместе с Шульгиным поехали в Петроград. В час ночи 3 (16)
марта, простояв 30 часов в Пскове, царский поезд направился к  Двинску  на
Могилев, чтобы государь смог попрощаться со служащими в Ставки. В  течение
одного дня одним росчерком  пера  он  отстранил  от  престола  сразу  двух
представителей Дома Романовых, но оставался так же  спокоен  и  любезен  с
окружающими. В ночь 2 (15)  марта  в  своем  дневнике,  в  котором  обычно
бесстрастным слогом регистрировал события, Николай  Александрович  оставил
звучащую словно крик души запись: "Пришли ответы  от  всех  командующих...
Суть та, что во имя спасения России, удержания армии  на  фронте...  нужно
сделать этот шаг. Я согласился... В час ночи уехал  из  Пскова  с  тяжелым
чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман".
     Царь был низложен. Значение этого судьбоносного события еще никто  не
успел  по-настоящему  осознать  -  ни  в  России,  ни  за  ее   пределами.
[(Обращаясь к французским депутатам-социалистам, приехавшим  в  Петроград,
французский посол  так  охарактеризовал  создавшееся  положение:  "Русская
Революция по существу  анархична  и  разрушительна.  Представленная  самой
себе, она может привести лишь к ужасной демагогии черни  и  солдатчины,  к
разрыву  всех  национальных  связей,  к  полному   развалу   России.   При
необузданности, свойственной  русскому  характеру,  она  скоро  дойдет  до
крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса  и
хаоса. Вы не подозреваете огромности сил,  которые  теперь  разнузданны...
Можно  ли  еще  предотвратить  катастрофу  такими  средствами,  как  созыв
Учредительного Собрания или военный переворот?  Я  сомневаюсь  в  этом.  А
между тем, движение еще только начинается. Итак,  можно  более  или  менее
овладеть им, задержать, маневрировать, выиграть время. Передышка,  которую
вы оказываете крайним элементам, ускорит окончательную катастрофу".)]
     Морис Палеолог побывал в тот день в трех храмах. "Везде одна и та  же
картина: публика серьезная, сосредоточенная,  обменивается  изумленными  и
грустными взглядами. У некоторых мужиков вид  растерянный,  удрученный,  у
многих на глазах слезы. Однако даже среди наиболее взволнованных я не вижу
ни одного, который не был бы украшен красным бантом или красной  повязкой.
Они все поработали для революции, они  все  ей  преданы,  и  все-таки  они
оплакивают своего "батюшку-царя".
     У английского  посла,  Бьюкенена,  сложилось  такое  же  впечатление:
"Страна устала не от императора, а от правительства. Один  солдат  заявил:
"Конечно, у нас должна быть республика.  Но  во  главе  ее  должен  стоять
хороший царь". В степном селе на юге России вокруг манифеста об  отречении
собрались крестьяне. "Подумать только, теперь у нас нет царя,  -  произнес
кто-то. - Сколько лет правил - и на тебе.  Когда  он  от  нас  уедет,  все
останется по-прежнему. Поедет, верно, к себе в  имение.  Он  всегда  любил
работать на земле". "Бедный он, бедный, - запричитала старуха, -  ведь  он
никому не сделал ничего плохого. Зачем его прогнали?"
     - Молчи, старая дура, - оборвал ее кто-то. - Никто его не  собирается
убивать. Он сбежал, только и всего.
     - Да, был у нас царь, а теперь нет никого!" [(Один из красноармейцев,
сопровождавших царя при перевозке его  с  государыней  и  великой  княжной
Марией Николаевной из Тобольска в Екатеринбург, рассказывал,  что  в  пути
какой-то старик-крестьянин спросил его:
     - Паря, а паря, а куда это вы, черти, нашего царя-батюшку  везете?  В
Москву, что ль?
     - В Москву, дедушка, в Москву.
     - Ну, слава Те, Господи, что в Москву. Таперича в России будет у  нас
опять порядок.
     Обманул старика солдат, нет в Москве царя, нет и порядка в России.)]
     Но и  правительство  Великобритании,  Франции  и  Соединенных  Штатов
понимали значение происходящего в России не больше,  чем  русские  мужики.
[(Иного  мнения  великий  Александр  Михайлович:  "Я  узнал,  как  поощрял
заговорщиков британский посол при императорском дворе сэр Джордж Бьюкенен.
Он вообразил себе, что грядущее либеральное русское правительство  поведет
Россию от победы к победе. Он понял свою ошибку уже через  24  часа  после
торжества революции.)] В Англии, где  царя  представляли  в  виде  тирана,
размахивающего кнутом, большинство либералов и лейбористов  торжествовали.
Эндрю Бонар  Лоу,  спикер  Палаты  Общин,  по  этому  случаю  процитировал
Вордсворта:  "Какой  восторг  -  увидеть  тот  рассвет,  быть  молодым   -
блаженство рая". Социалист Альбер  Тома,  французский  министр  снабжения,
направил  Керенскому  поздравительную  телеграмму  с  выражением  братских
чувств.
     В Соединенных Штатах известие  о  революции  было  воспринято  с  еще
большим энтузиазмом. 9 (22) марта, всего неделю после отречения царя,  США
первыми из иностранных государств признали  Временное  правительство.  Для
Америки, готовой встать начать боевые действия  против  Германии,  которая
вела неограниченную подводную войну против союзных торговых судов, падение
царского режима  устранило  последнее  препятствие,  мешавшее  американцам
сражаться бок  о  бок  с  самодержавной  монархией.  2  апреля  1917  года
президент Вудро Вильсон призвал Конгресс объявить  войну  Германии,  чтобы
"обезопасить демократию". В той  же  речи  он  прочувствованно  говорил  о
"чудесных, согревающих душу событиях,  происходящих  в  России  в  течение
нескольких последних недель... Самодержавие свергнуто, и  великий  русский
народ, которому  свойственно  простодушие,  величие  и  мощь,  примкнет  к
когорте сил, сражающихся за торжество свободы, справедливости и мира.  Вот
достойный член Лиги Чести".
     Этот чуть ли не всеобщий восторг и оптимизм не разделял  оригинальный
и блестящий аналитик Уинстон Черчилль, восходящая  звезда,  блеск  которой
несколько померк после неудачной операции под Галлиполи, разработанной им,
как военным министром. Даже  десяток  лет  спустя  роль,  какую  сыграл  в
мировой войне Николай II и императорская Россия,  все  еще  игнорировалась
или  подвергалась  сомнению,  и  он  один  высказал  свое  беспристрастное
суждение о последнем русском монархе: "Согласно поверхностной моде  нашего
времени, царский строй принять рассматривать как слепую, прогнившую, ни на
что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с  Германией  и
Австрией  должен  бы  исправить  эти   легковесные   представления.   Силу
Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела,  по
бедствиям, которые она  пережила,  по  неисчерпаемым  силам,  которые  она
развила, и по восстановлению сил, на которые она оказалась способна.
     В управлении государствами, когда  творятся  великие  события,  вождь
нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за  успехи.
Дело не в том,  кто  проделывает  работу,  кто  начертывает  план  борьбы;
порицание или хвала за исход довлеют  тому,  на  ком  авторитет  верховной
ответственности. Почему отказывают Николаю II-му в этом суровом испытании...
Бремя последних решений  лежало  на  Нем.  На  Вершине,  где  события
превосходят  разумение  человека,  где  все  неисповедимо,  давать  ответы
приходилось Ему. Стрелкою компаса был Он. Воевать  или  не  воевать?  Идти
вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти
или устоять? Вот - поля сражений Николая II-го. Почему не воздать  Ему  за
эту честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасших Париж в 1914 году;
преодоление    мучительного    бесснарядного    отступления;     медленное
восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в компанию 1917
года непобедимой, более сильной, чем когдалибо; разве во всем этом не было
Его доли?. [(Вот одна тому иллюстрация:  "4-го  марта  Государь  пришел  в
последний раз в  генерал-квартирмейстерскую  часть  для  принятия  доклада
генерала Алексеева о положении на фронтах,  -  рассказывал  очевидец  ген.
К-ий. - Государь припоминал фронт поразительно точно,  указывая  на  части
войск, фамилии начальников и  характерные  особенности  того  или  другого
места боевой линии. А ведь она тянулась чуть ли не 3000 верст!" А  генерал
Н.А.Лохвицкий  писал:  "Девять  лет  понадобилось  Петру  Великому,  чтобы
Нарвских  побежденных  обратить  в   Полтавских   победителей.   Последний
Верховный Главнокомандующий Императорской Армии  -  Император  Николай  II
сделал туже великую работу за  полтора  года.  Но  работа  его  оценена  и
врагами, и между Государем и  Его  Армией  и  победой  стала  революция")]
Несмотря на ошибки большие и страшные (какие  ошибки?  Иностранные  авторы
постоянно твердят об "ошибках больших и страшных" императорского  строя  и
его возглавителя - носителя Верховной власти в  Императорской  России,  но
никто из них никогда не указал, в чем  собственно  состоят  эти  ошибки  и
"грехи". - Е.Е.Алферьев, цит. произв., с.132), тот строй,  который  в  нем
воплощался, которым Он руководил, которому своими  личными  свойствами  Он
придавал жизненную искру - к этому моменту выиграл войну для России.
     Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная  рука,  сначала  облеченная
безумием.
     Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на  страдания  и
смерть.  Его  усилия  преуменьшают;  его  действия  осуждают;  его  память
порочат... Остановитесь и скажите: кто же  другой  оказался  пригодным?  В
людях талантливых и смелых, людях честолюбивых и гордых духом, отважных  и
властных - недостатка не было. Но никто не  сумел  ответить  на  несколько
простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России.  Держа  победу
уже в руках, она пала  на  землю,  заживо,  как  древле  Ирод,  пожираемая
червями" [(Цитируется по Е.Е.Алферьеву (с.112-113)).]
     Естественно, члены императорской фамилии с унынием встретили известие
об отречении государя от престола.  А  некоторые  из  них,  думая  лишь  о
неестественности  положения,   в   котором   оказались,   набросились   на
поверженного монарха. "Вероятно, Ники потерял рассудок, -  писал  в  своих
мемуарах великий князь Александр Михайлович, вспоминая те дни. -  С  каких
пор Самодержец Всероссийский может отречься от данного  ему  Богом  власти
из-за   мятежа   в   столице,   вызванного   недостатком   хлеба?   Измена
петроградского  гарнизона?  Но  ведь   в   его   распоряжении   находилась
пятнадцатимиллионная армия. Все это... казалось совершенно невероятным".
     Еще больше государя осуждали за то, что он отрекся и за сына. Шульгин
и Гучков, оба убежденные монархисты, были поражены  тем,  что  Николай  II
отрекся не в пользу сына, а великого  князя  Михаила  Александровича.  Они
понимали, что это к добру не  приведет,  но  склонились  перед  отцовскими
чувствами.  Известие  об  отречении  в  пользу  великого   князя   вызвало
негодование как среди бюрократических, следовавших  устоявшимся  традициям
жителей столицы, так и среди монархически настроенных групп.
     Николай Александрович Базили, управляющий дипломатической канцелярией
Царской Ставки, составивший первый акт об отречении николая  II,  удивился
тому,  что  в  тексте  имя  цесаревича  было  заменено  на   имя   Михаила
Александровича. Он заявил  Палеологу:  "Немедленное  воцарение  цесаревича
было единственным средством остановить течение революции, по крайней мере,
удержать ее в границах конституционной реформы. Во-первых, право  было  на
стороне юного Алексея Николаевича. Кроме того, ему  помогли  бы  симпатии,
которыми он пользуется в народе и в армии".
     Даже те, кто долго и верно служил государю,  не  сумели  понять,  что
царь был еще и отцом пораженного  недугом  двенадцатилетнего  мальчика.  В
беседе с французским послом Сазонов, в течение нескольких  лет  занимавший
пост министра иностранных  дел,  с  глазами,  полными  слез,  сказал:  "Вы
знаете, как я люблю императора, с какой любовью я служил ему.  Но  никогда
не прощу ему, что  он  отрекся  за  сына.  Он  не  имел  на  это  права...
Существует ли какое бы то ни было законодательство, которое  разрешило  бы
отказаться от прав несовершеннолетнего? Что же сказать, когда дело идет  о
самых священных, августейших правах в  мире!..  Прекратить  таким  образом
существование трехсотлетней династии,  грандиозное  дело  Петра  Великого,
Екатерины II, Александра II... Какая трагедия, какое несчастье!"
     После отречения Николая  II  за  себя  и  за  цесаревича  императором
Всероссийским стал Михаил Александрович. Согласно древней русской легенде,
с появлением на троне царя Михаила II сбудется  вековая  мечта  русских  -
завоевание Константинополя. С началом царствования Дома  Романовых,  после
государя Михаила Алексеевича других монархов с таким именем  в  России  не
было. Следовательно, младший брат Николая Александровича должен был  стать
Михаилом Вторым. Были и  другие  благоприятные  для  того  обстоятельства.
Великобритания и Франция, прежде  препятствовавшие  продвижению  России  в
южном направлении, теперь были ее союзниками и обещали ей  Константинополь
в качестве награды за победу  в  войне.  Если  бы  Михаил  стал  царем,  и
государства Сердечного Соглашения  одержали  победу,  то  древняя  легенда
могла бы осуществиться.
     Но по воле судьбы царствование Михаила  продолжалось  ничтожно  малое
время. Новость о том, что престол перешел к нему, свалилась  как  снег  на
голову жившему в Гатчине великому князю.  От  старшего  брата  он  получил
телеграмму следующего содержания:
     "Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.
     События последних дней вынудили меня решиться на  этот  крайний  шаг.
Прости меня, если огорчил  тебя  и  что  не  успел  предупредить.  Остаюсь
навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе  и  твоей
Родине.
     Ники".
     Михаил Александрович, которому исполнилось тридцать  девять  лет,  не
был готов к такому крутому повороту в своей судьбе. До появления  на  свет
цесаревича он в течение шести лет был наследником престола. Когда  Алексей
Николаевич болел, то перед ним не раз вставала такая возможность. Но могло
ли прийти ему в голову, что брат и племянник одновременно лишатся престола
и что с получением высочайшей телеграммы он неожиданно станет императором?
Великий князь  не  был  трусом.  Командуя  войсками  в  Карпатах,  он  был
награжден Георгиевским крестом. Его волновали и  вопросы  политики:  видя,
как разваливается правительство, в  январе  того  же  года  великий  князь
посетил Родзянко и спросил председателя  Думы,  чем  может  быть  полезен.
Однако он не принадлежал к числу  смелых,  решительных  людей,  наделенных
сверхестественной энергией и силой воли. В  данный  же  момент  нужен  был
именно такой человек. Тем не менее, попрощавшись с женой, которая была вне
себя от радости, что может стать супругой монарха, великий князь выехал из
Гатчины в Петроград, чтобы принять там историческое решение.
     Но в  Петрограде  усилились  антимонархические  настроения.  Палеолог
вспоминал: "Воцарение великого князя Михаила подняло бурю  в  Совете:  "Не
хотим Романовых, - кричали со всех сторон, - мы хотим Республику".
     Привезя в Петроград акт отречения, Гучков и Шульгин были приглашены в
железнодорожные  мастерские.  На  митинге,  вспоминал   очевидец,   Гучков
объявил, что Николай II  отрекся  в  пользу  Михаила  Александровича,  что
сформировано демократическое правительство во главе с князем Львовым.
     Услышав слово "князь",  мастера  зашумели.  Некоторые  из  них  стали
запирать  двери.  Запахло  самосудом.  Депутатам  Думы  с  трудом  удалось
избежать расправы.
     На вокзале перед строем воинской части и большой толпой выступил В.В.
Шульгин, закончивший речь возгласом: "Государю императору Михаилу  Второму
провозглашаю "Ура!". Затем депутаты отправились в дом N 12  на  Миллионной
улице,  где  в  квартире  князя  П.Путятина  состоялось  заседание  нового
правительства, на котором присутствовал Родзянко.  В  начале  стола  сидел
Михаил  Александрович,  готовый  выслушать  людей,  которые   станут   его
министрами, если он вступит на престол.
     Милюков, Гучков и Шульгин горячо убеждали великого князя, что  он  не
вправе отказываться от престола. "Потому что Россия потеряет  свою  ось...
Монархия - это единственно возможный в России центр. Без  царя  России  не
жить". Родзянко и Керенский не менее  красноречиво  доказывали,  что  если
новый царь займет престол против воли народа, пламя  революции  разгорится
еще больше. И первой жертвой станет  сам  Михаил  Александрович.  "Великий
князь Михаил Александрович, - вспоминал Родзянко, -  поставил  мне  ребром
вопрос, могу ли я гарантировать ему жизнь, если он  примет  престол,  и  я
должен был ему ответить отрицательно".
     Керенский был настроен еще  более  враждебно.  Зная,  что  объявление
нового царя вызовет бурю ярости среди членов  Совета,  он  сказал:  "Я  не
вправе скрыть здесь, каким опасностям  вы  лично  подвергаетесь  в  случае
решения принять престол. Я не ручаюсь за жизнь вашего высочества".  Далее,
пишет М.Палеолог, "среди этого всеобщего смятения великий  князь  встал  и
объявил, что ему нужно несколько мгновений подумать одному, и направился в
соседнюю комнату. Но  Керенский  одним  прыжком  бросился  к  нему,  чтобы
перерезать ему дорогу:
     - Обещайте мне, ваше высочество, не советоваться с вашей супругой.
     Он  тотчас  подумал  о   честолюбивой   графине   Брасовой,   имеющей
безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:
     - Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги  сейчас  нет  здесь;
она осталась в Гатчине.
     Через пять минут великий князь  вернулся  в  салон.  Очень  спокойным
голосом он объявил:
     - Я решил отречься.
     Керенский, торжествуя, закричал:
     - Ваше высочество, вы - благороднейший из людей!"
     На тексте акта отречения, написанном на  школьной  карте  в  соседнем
доме, принадлежавшем барону Гинцбургу, Михаил Александрович поставил  свою
подпись.
     Триста четыре года спустя после того, как юный Михаил Романов,  после
долгих уговоров, согласился возложить на себя царский венец, его  потомок,
тоже Михаил, отказался от него. Царствование династии Романовых кончилось.
     Хотя  именно  предательство  генералов,  которым  доверял  император,
заставили его, в конечном счете, отречься от престола, государь не мог  не
попрощаться со своими прежними соратниками. Еще находясь в  Пскове,  сразу
после отречения, государь обратился  к  новому  правительству  с  просьбой
разрешить ему вернуться в Ставку. Временное правительство согласилось  без
колебания: ведь генерал Алексеев был на его  стороне,  как  и  командующие
фронтами, настаивавшие на отречении императора. Опасности того, что бывший
монарх изменит свое решение и, собрав верные ему части, пойдет походом  на
мятежную столицу, не существовало.
     При  приближении  царского  поезда  к  Могилеву   Алексеев   направил
навстречу ему Н.А.Базили, чтобы ввести Николая II в курс событий. Встретив
поезд в Орше, он вошел в вагон царя.  "Он  был  совершенно  спокоен;  мне,
однако, тяжело было смотреть на его  землистый  цвет  лица  и  синеву  под
глазами,  -  вспоминал  Базили,  -  Изложив  ему  последние  петроградские
события, я позволил себе сказать ему, что мы, в Ставке,  были  в  отчаянии
оттого, что он не передал своей короны цесаревичу. Он ответил мне  просто:
"Я не мог расстаться со своим сыном..." Через несколько минут подали обед.
Это был мрачный обед. Каждый чувствовал, как сердце его сжимается; не ели,
не пили. Император, однако, очень хорошо владел собою, спрашивал несколько
раз о людях, входящих  в  состав  Временного  правительства;  но  так  как
воротник у него был довольно низкий, я видел,  как  беспрерывно  сжималось
его горло..."
     Алексеев встретил государя на вокзале и в открытом автомобиле повез к
дому губернатора. Сев за свой письменный стол,  Николай  II  написал  свой
последний приказ по армии. Вот его текст:
     "Приказ Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего
     8-го Марта 1917 года, N 371.
     Отрекшийся от Престола Император Николай II, перед своим отъездом  из
района действующей армии, обратился  к  войскам  со  следующим  прощальным
словом:
     "В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною  войска.  После
отречения мною за себя и за сына моего  от  Престола  Российского,  власть
передана  Временному  Правительству,  по   почину   Государственной   Думы
возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия.
Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять  нашу  родину  от  злого
врага. В продолжении двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжелую боевую
службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час,  когда
Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением
к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая  война  должна
быть доведена до полной победы.
     Кто думает теперь о мире, кто желает его -  тот  изменник  Отечества,
его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш
долг, защищайте доблестно  нашу  Великую  Родину,  повинуйтесь  Временному
Правительству,  слушайтесь  Ваших   начальников,   помните,   что   всякое
ослабление порядка службы только на руку врагу.
     Твердо верю, что не угасла в Ваших  сердцах  беспредельная  любовь  к
нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог  и  да  ведет  Вас  к
победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий".
                                                                  Николай.
     8-го Марта 1917 года.
     Ставка
     Подписал: Начальник Штаба, Генерал Алексеев.
     [("Русск. Летоп.", 1921, кн.1, с.96-97)]

     К сожалению, приказ этот так и  не  был  зачитан  войскам.  То  самое
Временное  Правительство,  к  повиновению  которому  призывал  благородный
государь, запретило его публикацию. Да и Петросовет, заседавший в соседнем
крыле Таврического дворца,  дал  понять,  что  не  одобряет  обнародование
приказов от имени низложенных монархов.
     Все эти пять суток, которые провел государь в Могилеве,  он  проявлял
спокойствие и самообладание, привитые ему еще в детстве. 6 марта  государь
прощался со своей Ставкой. В большом зале в управлении дежурного  генерала
собрались все служащие, великие князья  Сергей  и  Александр  Михайловичи,
Борис  Владимирович,  свита,  генералы,  офицеры  и  гражданские  чины   с
генералом Алексеевым во главе. Тут же построилась команда нижних чинов  от
частей, расквартированных  в  Могилеве.  Одетый  в  кубанскую  пластунскую
форму, вспоминает очевидец, государь  спокойно  вышел  на  середину  зала,
помолчав, начал говорить. По окончании речи он сердечно поблагодарил  всех
за труды и высказал уверенность, что Россия вместе с  союзниками  добьются
победы над  врагом.  С  ответным  словом  выступил  взволнованный  генерал
Алексеев. Государь подошел и крепко обнял его.  Послышались  рыдания.  Но,
писал очевидец, все знали, что Государь уже отрекся от престола,  и  никто
не  решился  отговаривать  его.  [(Свидетельство  очевидца  приводится   в
"Русской Летописи" (1922,  кн.3,  с.88-89)]:  "При  первых  звуках  голоса
Государя послышались рыдания, и почти у всех были слезы на глазах, а затем
несколько офицеров упали в обморок, начались истерики, и весь зал пришел в
полное волнение, такое волнение, которое охватывает близких при прощании с
дорогим, любимым, но уже не живым человеком.  Около  меня  стояли  генерал
Петрово-Соловово. Великий князь Александр Михайлович и  целый  ряд  других
лиц и все они буквально рыдали.
     Государь  быстро  овладел  собою  и  направился   к   нижним   чинам,
поздоровался  с  ними,  и  солдаты  ответили:   "Здравия   желаем   Вашему
Императорскому Величеству". Государь начал обходить команду, которая,  так
же как и офицерский состав Ставки, с глубокой грустью расставались с своим
Царем, которому они служили верой  и  правдой.  Послышались  всхлипывания,
рыдания, причитания; я сам лично слышал, как  громадного  роста  вахмистр,
кажется, кирасирского Его Величества полка, весь  украшенный  Георгиями  и
медалями, сквозь рыдания сказал: "Не покидай нас, Батюшка". Все смешалось,
и Государь уходил из залы  и  спускался  с  лестницы,  окруженный  глубоко
расстроенной  толпой  офицеров  и  солдат.  Я  не  видел   сам,   но   мне
рассказывали, что какой-то казак-конвоец бросился в ноги Царю и просил  не
покидать Россию. Государь смутился и сказал: "Встань,  не  надо,  не  надо
этого...".") Николай Александрович поклонился всем собравшимся и вышел  из
зала.
     В своем кабинете  он  попрощался  с  иностранными  наблюдателями.  По
словам  генерала  Хенбери-Вильямса,  государь,  одетый  в  полевую  форму,
выглядел утомленным  и  бледным,  глаза,  окруженные  синевой,  запали.  С
улы