Уильям Мейкпис Теккерей.
   Ревекка и Ровена


     Перевод З. Александровой.
     Собрание сочинений в 12 томах. Т. 12. Издательство "Художественная
     литература", М., 1980.
     OCR Бычков М.Н.

                               Роман о романе

                          Сочинение М. А. Титмарша



Глава I. Увертюра. Завязка действия


     Дорогие читатели романов и вы, нежные патронессы беллетристики! Каждому
из вас наверняка часто казалось, что  восхитившие  нас  книги  имеют  весьма
неудовлетворительные  развязки  и  преждевременно  обрываются  на  стр.  320
третьего тома. К тому времени, как известно, герою  очень  редко  бывает  за
тридцать, а героине, соответственно, лет  на  семь  -  восемь  меньше;  и  я
спрашиваю вас: ну можно ли поверить, что после этого возраста в жизни  людей
не  происходит  ничего  достойного  внимания;  и  что   они   кончают   свое
существование, едва отъехав от церкви св. Георга на Гановер-сквер? Вы, милые
барышни, черпающие знание жизни  из  библиотечных  томов,  можете,  пожалуй,
вообразить, что  когда  венчание  свершилось,  когда  Эмилия  села  в  новую
дорожную карету рядом с восхищенным графом, а Белинда, вырвавшись из слезных
объятий своей достойной матушки, осушила ясные глазки о  бурно  вздымающийся
жилет жениха - то на этом все и кончается: Эмилия  и  граф  будут  до  конца
своих дней счастливы в романтическом северном замке его светлости; а Белинда
со своим молодым пастором будут  вкушать  непрерывное  блаженство  в  увитом
розами приходском домике где-нибудь на западе Англии.
     Но  есть  среди  читателей  романов  люди  пожилые,  опытные  и   более
осведомленные. Есть среди них и такие, что сами были женаты и убедились, что
и после женитьбы приходится еще немало повидать, сделать, а  быть  может,  и
перестрадать; и что все происшествия, и беды, и удачи, и налоги, и  восходы,
и закаты, словом, все дела и горести и радости жизни идут своим  чередом  не
только до, но и после брачной церемонии.
     Вот почему я утверждаю, что романист незаконно расправляется с  героем,
героиней и неопытными читателями,  когда  прощается  с  первыми,  когда  они
становятся мужем и женой; и мне  часто  хотелось,  чтобы  ко  всем  романом,
которые обрываются вышеописанным способом, делались добавления и  чтобы  нам
сообщали, что сталось со степенным женатым человеком, а не только  с  пылким
холостяком; с матерью семейства; а не только  со  стыдливой  девице.  Тут  я
отдаю дань восхищения (и хотел бы подражать)  замечательному  и  плодовитому
французскому автору Александру Дюма, маркизу Дави  де  ла  Пайетри,  который
сопровождает своих героев от  ранней  юности  до  почтенной  старости  и  не
оставляет их в покое вплоть до такого  возраста,  когда  бедняги  давно  уже
заслужили отдых. Герой - слишком ценная личность, чтобы уходить в отставку в
расцвете молодости и сил;  хотел  бы  я  знать,  кто  из  вас,  милые  дамы,
согласится выйти в тираж и никому не быть интересной только  потому,  что  у
вас подрастают дети и вам уже тридцать пять? Я знавал шестидесятилетних  дам
с теми же нежными сердцами и романтическими порывами, что  и  в  шестнадцать
лет. Пусть же пусть молодежь знает, что и старшее поколение имеет  право  на
интерес; что у дамы по-прежнему есть сердце, хотя талия ее уже  не  та,  что
была в пансионе; что у мужчины еще могут быть чувства, хоть он и  заказывает
парик у Труффита.
     Итак, я желал бы, чтобы жизнеописания наиболее прославленных персонажей
были продолжены компетентными авторами и чтобы мы могли наблюдать их хоть до
сколько-нибудь почтенного возраста. Возьмите  героев  мистера  Джеймса:  они
неизменно рано женятся. Возьмите героев мистера Диккенса:  они  исчезают  со
сцены совсем зелеными юнцами. Я хотел бы надеяться, что  упомянутые  авторы,
которые еще здравствуют, поймут необходимость поведать нам побольше о людях,
в которых мы приняли живое участие и которые сейчас должны еще находиться  в
полном расцвете телесных и духовных сил. И в повестях великого сэра Вальтера
(да славится имя его!), безусловно, есть немало  особ,  безвременно  от  нас
ушедших, о которых нам хотелось бы узнать подробнее.
     Одной из них всегда была для меня милая Ревекка, дочь Исаака из  Йорка;
я отказываюсь верить, чтобы столь прелестная  женщин  -  красива,  нежная  и
героическая - могла быть навсегда вытеснена такой, как Ровена, -  бесцветным
белобрысым созданием, по моему скромному мнению недостойным ни  Айвенго,  ни
положения героини. Мне всегда казалось, что если бы каждая из  них  получила
по заслугам, то Ревекке достался бы муж, а Ровене надо бы в  монастырь,  где
я, по крайней мере, не стал бы о ней справляться.
     А он все-таки вышла за Айвенго. Что тут поделаешь? Сделать  тут  ничего
нельзя. В конце третьего тома хроники  сэра  Вальтера  Скотта  так  прямо  и
сказано, черным по белому, что она  сочеталась  с  ним  браком.  Но  неужели
Рыцарь Лишенный Наследства, чья кровь согревалась палестинским солнцем,  чье
сердце впервые забилось от близости прекрасной  и  нежной  Ревекки,  на  всю
жизнь удовлетворится  таким  замороженным  образчиком  корректности,  какова
ледяная, непогрешимая, чопорная и жеманная  Ровена?  Да  не  допустит  этого
Судьба и поэтическая справедливость! Есть простой способ  исправить  дело  и
всем воздать по заслугам -  именно  это  я  и  предлагаю  читателям  романа.
Историю Айвенго необходимо продолжить, что я как раз и  намерен  сделать.  Я
могу ошибиться в некоторых деталях, - с каким автором этого не бывает? -  но
относительно  общих  событий  у  меня  нет  ни  малейших  сомнений,  и  я  с
уверенностью  изложу  их  великодушному  читателю,  который   любит,   чтобы
добродетель торжествовала, а истинная  любовь  вознаграждалась;  и  чтобы  в
конце  пантомимы  светлая  Фея  сходила  со  своей  сверкающей  колесницы  и
устраивала счастье Арлекина и Коломбины. Нужды нет, леди и джентльмены,  что
в жизни все обстоит иначе и что мы, проделав множество антраша и  много  раз
выбравшись из всевозможных люков на  меняющейся  жизненной  сцене,  в  конце
представления так и  не  можем  дождаться  Феи,  которая  устроила  бы  наше
благополучие. Что ж, признАем преимущества наших  вымышленных  героев  и  не
будем завидовать их счастью.
     Любой человек, прочитавший предшествующие тома нашей  истории,  как  ее
поведал славный летописец из Абботсфорда, с уверенностью может  предсказать,
чем оказался брак сэра Уилфрида Айвенго и леди Ровены.  Те,  кто  помнит  ее
поведение  в  девичестве  -  ее  изысканную   вежливость,   ее   безупречную
скромность, неизменное хладнокровие  при  любых  обстоятельствах  и  манеры,
исполненные достоинства, могут быть уверены, что она и в замужестве осталась
такой же и что в качестве супруги Ровена  оказалась  образцом  благоприличия
для всех английских матрон.
     Так оно и было. Ее благочестие было  известно  по  всей  округе.  Замок
Ротервуд сделался сборным пунктом  для  всех  английских  попов  и  монахов,
которых  она  потчевала   отменными   яствами,   в   то   время   как   сама
довольствовалась горохом и водою. Не было ни одного увечного  во  всех  трех
округах, будь то сакс или норманн, к которому леди Ровена не приезжала бы  в
сопровождении своего духовника отца Глаубера  и  врача  -  брата  Томаса  из
Эпсона. Все церкви Йоркшира освещались  восковыми  свечами  из  ее  набожных
приношений.  Колокола  в  замковой  часовне  начинали  звон  с  двух   часов
пополуночи; и все слуги Ротервуда были обязаны  ходить  к  утрене,  вечерне,
ранней и поздней  обедне  и  к  проповеди.  Нечего  и  говорить,  что  посты
соблюдались там по всей строгости церковных канонов и что леди Ровене  всего
угоднее были те слуги, которые носили самую  жесткую  власяницу  и  бичевали
себя с наибольшим усердием.
     Должно быть, этот суровый режим заморозил мозги бедного Вамбы и погасил
его веселье; но только он сделался самым меланхоличным шутом во всей Англии,
и  если  иногда  решался  сострить  перед  жалкими,  дрожащими  челядинцами,
жевавшими сухую корку на  нижнем  конце  стола,  это  были  столь  слабые  и
вымученные остроты, что никто не смеялся  намекам  злополучного  шутника,  и
наградою  ему  бывали,  самое  большее,  бледные  улыбки.   Только   однажды
придурковатый гусятник Гуффо вслух засмеялся плохонькому каламбуру,  который
Вамба всучил ему за ужином. (Стемнело,  принесли  факелы,  и  Вамба  сказал:
"Гуффо, тут спорят о вещах столь темных, что  не  худо  бы  пролить  немного
света"). Леди Ровена, которую смех отвлек от богословского  диспута  с отцом
Вилибальдом  (впоследствии  он  был   канонизирован   под   именем   святого
Вилибальда, отшельника и исповедника), осведомилась о  причине  неприличного
веселья, а когда ей указали виновников, велела тут же вывести Гуффо и  Вамбу
во двор и дать каждому по три дюжине плетей.
     - Я выручил тебя из замка Фрон-де-Бефа, - жалостно сказал бедный  Вамба
сэру Уилфриду Айвенго. - Неужели ты не спасешь меня от плетей?
     - Вот именно, из  замка  Фрон-де-Бефа,  где  вы  заперлись  в  башне  с
еврейкой, - надменно сказала Ровена в ответ на робкую просьбу мужа. -  Гурт,
дай ему четыре дюжины.
     Вот и все, чего добился бедный Вамба, прибегнув к заступничеству своего
господина.
     Вообще  Ровена  так  блюла  свое  достоинство   принцессы   саксонского
королевского дома, что ее супругу, сэру Уилфриду Айвенго, не  было  никакого
житья. Ему всячески давали почувствовать его более низкое  происхождение.  А
кто из нас, знающих  прекрасный  пол,  не  замечал  этой  способности  милых
женщин? Как часто мудрейший муж совета оказывается дураком в их присутствии,
а храбрейший из воинов постыдно робеет перед домашней прялкой.
     "Где  вы  заперлись  в  башне  с  еврейкой",  -  это  многозначительное
замечание было слишком понятно Уилфриду, а вероятно, и читателю. Когда  дочь
Исаака из Йорка - бедная кроткая жертва - положила свои алмазы  и  рубины  к
ногам победоносной Ровены и отправилась в далекие края, чтобы там ходить  за
больными соплеменниками и томиться безответной любовью, сжигавшей ее  чистое
сердце, можно было надеяться, что такое смирение смягчит душу знатной леди и
что победа сделает ее великодушной.
     Но где видано, чтобы женщина честных правил  простила  другой,  что  та
красивее ее и более достойна любви? Правда, леди Ровена, как сообщает первая
часть хроники, великодушно сказала еврейской девушке: "Живи с  нами  и  будь
мне сестрой"; но Ревекка в глубине души сознавала, что  предложение  знатной
леди было, что называется, блефом (если выражаться на благородном  восточном
языке, знакомом крестоносцу Уилфриду, или, если уж говорить по-английски,  -
попросту трепотней), и она удалилась в смиренной печали, не будучи  в  силах
видеть счастье соперницы, но не желая омрачать его своим горем. Ровена,  как
и подобает самой благородной и добродетельной из женщин, не  могла  простить
дочери Исаака ни ее красоты, ни ее флирта  с  Уилфридом  (как  называла  это
саксонская леди), а главное - ее великолепных алмазов, хотя они и перешли  в
собственность Ровены.
     Словом, она  вечно  попрекала  мужа  Ревеккой.  Не  было  дня  в  жизни
злополучного воина, когда ему не напомнили бы, что он  был  любим  иудейской
девушкой  и  что  подобное  оскорбление  не  может   быть   забыто   знатной
христианкой. Когда свинопас Гурт, возведенный теперь  в  должность  лесника,
докладывал, что в лесу появился кабан и можно поохотиться, Ровена  говорила:
"Ну конечно, сэр Уилфрид, как не ополчиться на бедных  свинок  -  ведь  ваши
друзья евреи их не выносят!" А если, как случалось частенько, наш  Ричард  с
львиным сердцем, желая добиться от евреев  займа,  поджаривал  кого-либо  из
иудейских капиталистов или вырывал зубы у наиболее видных  раввинов,  Ровена
ликовала и говорила: "Так им и надо, поганым нехристям! Не  будет  в  Англии
порядка, пока этих чудовищ не истребят всех до  единого!"  Или,  исполненная
еще более свирепого сарказма, восклицала: "Айвенго, милый! Ты слышишь? Опять
гонения на евреев! Не следует ли тебе вмешаться, мой дорогой? Для  тебя  Его
Величество все сделает, а ведь ты всегда так любил евреев", - и так далее  в
том  же  роде.  Однако  ее  светлость  никогда  не  упускала  случая  надеть
драгоценности Ревекки на прием у королевы или  на  бал  по  случаю  судебной
сессии в Йорке, но не потому, чтобы она придавала значение подобным  суетным
утехам, а исключительно по долгу, в качестве одной из первых дам графства.
     И  вот  сэр  Уилфрид  Айвенго,   достигнув   вершины   своих   желаний,
разочаровался, подобно многим другим, достигшим этой  опасной  вершины.  Ах,
милые друзья, сколь часто так бывает в жизни! Немало  садов  кажутся  издали
зелеными и цветущими, а вблизи мрачны и полны сорняков;  их  тенистые  аллеи
угрюмы и заросли травой, а беседки, где вы жаждали вкусить отдых, утопают  в
жгучей крапиве. Я ездил в каике по  Босфору  и  смотрел  оттуда  на  столицу
Султана. С этих синих вод ее дворцы и минареты, золоченые купола и  стройные
кипарисы выглядят истинным Магометовым  раем;  но  войдите  в  город,  и  он
окажется скопищем жалких хижин, лабиринтом грязных крутых улочек, где  стоит
омерзительная вонь и кишат облезлые собаки и оборванные  нищие,  -  страшное
зрелище! Увы! Такова и жизнь. Реальна лишь одна надежда, а реальность горька
и обманчива.
     Разумеется, столь принципиальный человек, как Айвенго,  ни  за  что  не
признался бы в этом, но это сделали за него другие. Он худел и  таял,  точно
снова томился лихорадкой под палящим солнце Аскалона. Он потерял аппетит; он
плохо спал, хотя днем зевал  беспрерывно.  Болтовня  богословов  и  монахов,
созванных Ровеной, нисколько его не занимала; нередко во время  их  диспутов
он  впадал  в  сонливость,  к  большому  неудовольствию  супруги.  Он  много
охотился, и боюсь, что именно затем, - как справедливо  замечала  Ровена,  -
чтобы иметь повод почаще отлучаться из дома. Прежде трезвый, как  отшельник,
он теперь пристрастился к вину, и когда возвращался от Ательстана  (куда  он
нередко наведывался), его неверные шаги и подозрительный блеск его  глаз  не
ускользали от внимания супруги, которая, разумеется, не ложилась,  дожидаясь
его. Что касается Ательстана, то он клялся святым Вулфстаном, что  счастливо
избегнул брака с  ходячим  образцом  светских  приличий,  а  честный  Седрик
Саксонец (которого быстрехонько выжили  из  замка  невестки)  клялся  святым
Валтеофом, что сын его оказался в большом накладе.
     И  Англия  опостылела Уилфриду Айвенго почти так же, как его повелителю
Ричарду  (тот уезжал за море каждый раз, как выжмет все, что можно, из своей
верной  знати,  горожан,  духовенства  и  евреев);  а когда монарх с львиным
сердцем  затеял  против  французского  короля войну в Нормандии и Гиени, сэр
Уилфрид,  как преданный слуга, возжаждал последовать за славным полководцем,
с которым поломал столько копий и столько поработал мечом и боевым топором в
долинах  Яффы и на крепостных стенах Аккры. Каждый путник, приносивший вести
из стана доброго короля, был в Ротервуде желанным гостем; я бьюсь об заклад,
что  наш  рыцарь  весь  обращался  в слух, когда капеллан отец Дроно читал в
"Сент-Джеймской  летописи"  (именно  эту  газету  выписывал Айвенго) об "еще
одной  славной  победе": "Поражение французов при Блуа", "Наша блистательная
победа  при  Эпте;  французский  король  едва успевает спастись бегством", -
словом, обо всех деяниях на поле брани, какие описывались учеными писцами.
     Как ни возбуждался Айвенго при слушании подобных реляций, после них  он
становился еще мрачнее; и еще угрюмее сидел  в  зале  замка,  молча  попивая
гасконское вино. Так же молча взирал он на свои доспехи, праздно висевшие на
стене; на знамя, оплетенное паутиной, на проржавевшие  меч  и  секиру.  "Ах,
милый топорик! - вздыхал он (над чаркой  вина).  -  Верная  моя  сталь!  Как
весело было всадить тебя в башку  эмира  Абдул-Мелика,  ехавшего  справа  от
Саладина. И ты, милый меч, которым так любо было сносить  головы,  рассекать
ребра и сбривать мусульманские бороды. Неужели тебя изъест ржа, а мне так  и
не придется подъять тебя в бою? К чему мне щит, если он праздно красуется на
стене, зачем копье, если вместо вымпела на нем красуется паутина? О  Ричард,
о король мой! Хоть бы раз еще услышать твой голос, зовущий в  битву!  А  ты,
прах Бриана Храмовника, если бы ты мог встать из могилы в Темплстоу и  снова
сразиться со мною за честь и за... "
     "...и за Ревекку" - едва не сказал  он,  но  умолк  в  смущении;  а  ее
королевское высочество принцесса Ровена (как она титуловала себя в  домашнем
обиходе) так пронзительно взглянула на него своими  эмалево-синими  глазами,
что сэру Уилфреду почудилось, будто она прочла  его  мысли,  и  он  поспешил
опустить взор в чашу с вином.
     Словом, жизнь его стала  невыносимой.  Как  известно,  в  XII  столетии
обедали очень рано: часов в десять утра; а поле обеда  Ровена  молча  сидела
под балдахином, расшитым гербами Эдуарда Исповедника, и вместе со служанками
вышивала  отвратительные  покровы,  изображавшие  мученичество  ее   любимых
святых,  и  никому  не  позволяла  повышать  голос,   только   сама   иногда
пронзительно кричала на какую-нибудь из девушек, когда  та  делала  неверный
стежок или роняла клубок шерсти. Скучная это была жизнь. Вамба, как  мы  уже
говорили, не смел балагурить, разве что шепотом и отойдя миль на  десять  от
дома; но и тогда сэр Уилфрид Айвенго бывал чересчур мрачен и подавлен, чтобы
смеяться; он и охотился в молчании, угрюмо пуская стрелы в оленей и кабанов.
     Однажды  он  предложил  Робину  из   Хантингдона,   прежнему   веселому
разбойнику, вмести  идти  на  подмогу  королю  Ричарду  с  дюжиной  надежных
молодцов. Но лорд Хантингдон был совсем не то, что лесной житель Робин  Гуд.
Во всем графстве не нашлось бы более усердного стража  законности,  чем  его
светлость. Он не пропускал ни одной церковной  службы  и  ни  одного  съезда
мировых судей; он был строгим лесовладельцем в целом  округе  и  отправил  в
Ботани-Бэй не один десяток браконьеров. "Когда  человек  связан  со  страной
кровными узами, милый сэр Уилфрид", - сказал лорд  Хантингдон  довольно-таки
покровительственным  тоном  (его   светлость   чудовищно   располнел   после
королевского помилования, и конь под него требовался могучий, как  слон),  -
когда человек кровно связан со  страной,  ему  там  и  место.  Собственность
сопряжена с обязанностями, а не  только  с  привилегиями;  и  человек  моего
высокого положения обязан жить на землях, которые его  кормят".  "Аминь",  -
произнес нараспев достопочтенный Тук, капеллан его светлости,  который  тоже
растолстел не хуже приора из Жерво, стал франтить, точно  дама,  душил  свои
носовые платки бергамотом, ежедневно  брил  голову  и  завивал  бороду.  Его
преподобие стал до того благочестив, что  почитал  за  грех  убивать  бедных
оленей (хотя мясо их по-прежнему потреблял в огромных количествах как в виде
паштетов, так и с гарниром из  фасоли  и  смородинного  варенья);  а  увидев
однажды боевую дубинку, с любопытством ее потрогал и спросил:  "Что  это  за
гадкая толстая палка?"
     Леди Хантингдон, в девичестве Марион, отчасти еще сохранила былой задор
и веселость, и бедный Айвенго стал упрашивать ее хоть изредка навещать их  в
Ротервуде, чтобы развеять царящую там скуку. Но дама сказала, что Ровена так
задирает нос и до  того  надоела  ей  своими  рассказами  о  короле  Эдуарде
Исповеднике, что она готова куда угодно, лишь бы не в  Ротервуд  -  ибо  там
скучнее, чем на Афонской горе.
     Единственным  гостем  в  замке  бывал   Ательстан,   "Его   Королевское
Высочество", как его величала Ровена, принимавшая его с истинно королевскими
почестями. В честь его приезда она приказывала стрелять из  пушек,  а  лакеи
должны были брать на караул; она угощала его именно теми кусами баранины или
индейки, которые больше всего любил Айвенго,  и  заставляла  своего  бедного
мужа провожать гостя в парадную опочивальню, пятясь  задом  и  освещая  путь
восковыми свечами. К этому моменту Ательстан бывал уже  в  таком  состоянии,
что перед ним раскачивались два подсвечника и целых два Айвенго  -  то  есть
будем надеяться, что качался не Айвенго, а только  его  родич  под  влиянием
ежедневной  порции  крепких  напитков.  Ровена  уверяла,  что  причина  этих
головокружений - удар, который некогда нанес по высокородному черепу  принца
негодяй Буа Гильбер, "второй возлюбленный той еврейки, милый  Уилфрид",  но,
впрочем, добавляла, что особе королевской крови пить вполне пристало и  даже
входит в обязанности, налагаемые высоким саном.
     Сэр Уилфрид Айвенго видел, что этого человека бесполезно было бы  звать
в задуманный им поход; но сам с каждым днем  все  больше  туда  стремился  и
долго искал способ как-нибудь объявить Ровене свое твердое решение повоевать
вместе с королем. Он был убежден, что она заболеет, если ее  не  подготовить
постепенно; не лучше  ли  ему  сперва  отправиться  в  Йорк,  под  предлогом
судебной сессии, а там в Лондон, будто бы по делу или для закупки инвентаря;
а уж оттуда авось удастся незаметно махнуть на пакетботе в Кале,  -  словом,
уехать в несколько приемов  и  очутиться  в  королевском  стане,  пока  жена
думает, что он не дальше, чем в Вестминстере.
     - А что бы вашей милости так прямо и объявить, куда едете, -  набраться
духу, да и сказать? - посоветовал шут Вамба, главный приближенный и советник
сэра Уилфрида. -  Верьте  слову,  Ее  Высочество  перенесет  это  с  истинно
христианским смирением.
     - Молчи, невежа! Отведаешь у меня плети, -  сказал  сэр  Уилфрид  тоном
трагического негодования. - Где тебе знать, до чего  чувствительны  нервы  у
знатной дамы. Будь я голландец, если она не упадет в обморок.
     - А я ставлю свою  погремушку  против  ирландского  банкнота,  что  она
охотно отпустит вашу  милость,  -  конечно,  если  вы  не  будете  очень  уж
настаивать, - сказал Вамба с видом знатока; и Айвенго с некоторым  смущением
убедился, что тот был прав. Однажды за завтраком он принял небрежный  вид  и
сказал, попивая чай: "А  я,  душенька,  подумываю  съездить  в  Нормандию  с
визитом к Его Величеству"; на что Ровена спросила, отложив в сторону  оладьи
(которые ели к завтраку все знатные англосаксы  с  тех  пор,  как  их  испек
король Альфред, и  которые  ей  подавал  коленопреклоненный  паж  на  блюде,
чеканенном флорентийцем Бенвенуто Челлини):  "Когда  же  ты  думаешь  ехать,
Уилфрид?" И как только убрали чайную посуду и стоявшие на козлах столы,  она
принялась штопать ему белье и укладывать саквояж.
     И сэр Уилфрид был столь же недоволен  этой  готовностью  разлучиться  с
ним, сколь был недоволен своей семейной жизнью; так что шут  Вамба  заметил:
"Ты, кум, словно тот матрос, который орал при каждом ударе плетью, а  боцман
ему и говорит: "Чума тебя возьми, братишка, по  какому  месту  ни  стегнешь,
никак тебе не угодишь".
     "А ведь верно, есть спины, которые Судьба стегает без устали, - подумал
сэр Уилфрид с тяжким вздохом, - вот и моя что-то никак не заживает".
     И вот, в сопровождении скромной свиты, куда включили и Вамбу, с  теплым
шарфом на шее, связанным белыми  пальчиками  супруги,  сэр  Уилфрид  Айвенго
покинул дом, дабы примкнуть к войску  своего  повелителя.  Стоя  на  пороге,
Ровена провожала мужа, пока он садился  на  коня,  подведенного  слугами,  и
благословила его в путь, выказав при этом самые похвальные чувства. "Знатная
англичанка, - сказала она, -  должна  уметь  все  вынести  во  славу  своего
монарха;  ее  не  страшит  одиночество;  она  готова  и  на  вдовство  и  на
беззащитность".
     - Наш родич Ательстан не оставит тебя, - произнес глубоко взволнованный
Айвенго, и слезы закапали у него в отверстие  шлема,  а  Ровена,  напечатлев
целомудренный поцелуй на стальных доспехах рыцаря, скромно сказала:
     - Надеюсь, что Его  Высочество  будет  настолько  добр.  Тут  зазвучала
труба; Ровена помахала платочком; провожающие  закричали  "ура";  оруженосец
славного крестоносца сэра Уилфрида развернул по ветру его знамя (серебряное,
с изображением на  алом  поле  трех  мавров,  нанизанных  на  копье);  Вамба
хлестнул своего мула, и Айвенго с глубоким вздохом повернул  своего  боевого
коня крупом к отчему дому.
     В ближнем лесу им повстречался Ательстан,  во  весь  опор  мчавшийся  к
Ротервуду на своем огромном скакуне, могучем, как ломовая лошадь.
     - Ни пуха  ни  пера  тебе,  старина!  -  крикнул  принц  на  саксонском
диалекте. - Задай там жару французишкам, лупи их в хвост  и  в  гриву,  а  я
посижу дома и позабочусь о миссис Айвенго.
     - Благодарствую, родич, - ответил Айвенго, хоть и не видно было,  чтобы
он был очень доволен; обменявшись рукопожатиями, они  поехали  каждый  своей
дорогой - Ательстан в Ротервуд, а  Айвенго  -  в  гавань,  откуда  собирался
отплыть.
     Желание нашего  бедного  рыцаря  исполнилось;  а  между  тем  лицо  его
вытянулось в добрый ярд и пожелтело как пергамент;  он,  который  целых  три
года жаждал уехать из дома, сейчас завидовал  Ательстану,  потому  что  тот,
видите ли, ехал в Ротервуд; а когда его кислая мина  была  замечена  Вамбой,
глупый шут перекинул со спины на грудь свою скрипицу и запел:

                     Atra cura. {Черная забота (лат.)}

                       . . . . . . . . . . . . . . .
                       Еще богат я был умом,
                       Когда мне клирик римский спел,
                       Как злой Заботы дух подсел
                       На круп за рыцарским седлом.
                       Сдается мне, мой господин,
                       Ты тоже едешь не один.

     - Очень возможно, - сказал Айвенго,  оглянувшись  через  плечо,  а  шут
продолжал свою песню:

                       Куда б ты ни направил ход,
                       Влеком воинственной судьбой,
                       Забота сядет за тобой
                       И сердце смелое сожмет.
                       Покуда конь не кончит бег,
                       Вы не расстанетесь вовек.
                       Не рыцарь я, не знаю сеч,
                       Не обнажаю грозный меч,
                       Заботе не подсесть ко мне
                       На длинноногом скакуне:
                       Дурак я, горю я смеюсь
                       И на осле вперед стремлюсь.
                       {Перевод В. Рогова.}

     Тут он пришпорил мула, и бубенцы его зазвенели.
     - Молчи, шут! - сказал сэр Уилфрид Айвенго величественно  и  гневно.  -
Если тебе неведомы тоска и забота, это  потому,  что  ты  не  знаешь  любви,
которой они всегда сопутствуют. Кто может любить, не тоскуя? И  возможна  ли
радость встречи, когда бы не было слез  разлуки?  ("Что-то  я  не  приметил,
чтобы его светлость или миледи много их  сегодня  пролили",  -  подумал  шут
Вамба, но ведь он был дурак и не в своем уме). - Я не променяю  своей  тоски
на твое равнодушие, - продолжал рыцарь. - Где солнце, там и тени.  Если  мне
не по душе тени, неужели надо выколоть себе глаза и жить во  мраке?  Нет!  Я
доволен своей судьбой, какая она есть. Забота, о которой ты поешь, может,  и
гнетет, но честного человека ей не согнуть. Я могу взвалить ее  на  плечи  и
все-таки идти своей дорогой, ибо рука моя сильна, меч - остер, а  щит  -  не
запятнан; на сердце, может, и печаль, но совесть чиста. - Тут  он  вынул  из
жилетного кармана (жилет был из стальных  колец)  медальон,  поцеловал  этот
залог любви, снова спрятал его, глубоко вздохнул и пришпорил коня.
     Во время речи сэра Уилфрида (свидетельствующей о некой  тайной  печали,
совершенно непонятной шуту) Вамба жевал кровяную колбасу и ничего не  слыхал
из этих возвышенных слов. Они не спеша проехали  все  королевство,  пока  не
добрались до Дувра, откуда переправились  в  Кале.  Во  время  переезда  наш
славный рыцарь, жестоко страдая от морской болезни и к тому же радуясь пред-
стоящему свиданию со своим повелителем, стряхнул  с  себя  глубокое  уныние,
которое сопутствовало ему на суше.


Глава II. Последние дни Льва


     Из Кау сэр Уилфрид Айвенго направился дилижансом в  Лимож,  оставив  на
Гурта коней и всю свиту, за исключением Вамбы, который состоял  при  нем  не
только  шутом,  но  и  камердинером  и  теперь,  сидя  на  крыше  дилижанса,
развлекался игрой на французском рожке кондуктора.
     Добрый король Ричард, как узнал Айвенго, находился в Лимузене и осаждал
там замок Шалю, владелец которого, хоть  и  был  вассалом  Ричарда,  защищал
замок от своего сюзерена с  решимостью  и  отвагой,  вызывавшими  величайшую
ярость  монарха  с  львиным  сердцем.  Ибо,  при  всей  своей  храбрости   и
великодушии, Львиное Сердце так же  не  терпел  противодействия,  как  любой
другой; и подобно царственному животному, с которым его  сравнивали,  обычно
сперва разрывал противника на куски, а уж потом задумывался  над  доблестями
покойного. Говорили, будто граф Шалю нашел горшок  с  монетами;  царственный
Ричард пожелал их заполучить. Граф отрицал факт находки; но в  таком  случае
отчего  он  немедленно  не   отворил   ворота   своего   замка?   Это   явно
свидетельствовало  о  его  виновности;   поэтому   король   решил   покарать
непокорного и заодно с деньгами отнять у него и жизнь.
     Разумеется, король не привез с собой осадных орудий,  ибо  они  еще  не
были изобретены; он уже раз десять яростно бросался на штурм замка, но атаку
всякий раз отбивали, и британский  Лев  до  того  рассвирепел,  что  к  нему
страшно было подойти. Даже жена Льва, прекрасная Беренгария, едва решалась к
нему приблизиться. Он  швырял  в  штабных  офицеров  походными  стульями,  а
адъютантов награждал пинками, от которых те кубарем летали  по  королевскому
шатру; как раз навстречу Айвенго оттуда мячиком вылетела фрейлина, посланная
королевой, чтобы после очередной атаки поднести Его Величеству кубок вина  с
пряностями.
     - Прислать сюда моего тамбурмажора - пусть высечет эту  бабу!  -  рычал
разъяренный король.  -  Клянусь  мощами  святого  Варравы,  вино  пригорело!
Клянусь святым Виттикиндом, я сдеру с нее шкуру! Га! Клянусь святым  Георгом
и святым Ричардом! А это еще кто там? - И он уже схватил свою полукулеврину,
весившую около тридцати центнеров, готовясь запустить  ею  в  пришельца,  но
последний, грациозно преклонив колено, спокойно произнес:
     - Это я, мой повелитель, - Уилфрид Айвенго.
     - Как? Уилфрид из Темплстоу? Тот, что женился и угодил жене под башмак?
- воскликнул король, сразу развеселясь, и  точно  тростинку  отбросил  прочь
полукулеврину (пролетев триста ярдов, она упала на  ногу  Гуго  де  Бэньяну,
курившему сигару возле своей палатки, отчего сей славный воин  хромал  потом
несколько дней).
     - Так это ты, кум Уилфрид? Явился навестить  Льва  в  его  логове?  Тут
полно костей, мой милый, Лев гневается, - добавил король,  страшно  сверкнув
очами, - но об этом после. Гей! Принесите два галлона ипокраса для короля  и
славного рыцаря Уилфрида Айвенго! Ты вовремя явился, Уилфрид, - завтра у нас
отменный штурм, клянусь святым  Ричардом  и  святым  Георгом!  Только  перья
полетят, ха, ха!
     - Тем лучше, Ваше Величество,  -  сказал  Айвенго,  почтительно  осушая
кубок за здравие короля. Так он сразу попал в  милость,  к  немалой  зависти
многих придворных.
     Как обещал Его Величество, под стенами Шалю было вволю и битв, и пиров.
Осаждавшие ежедневно ходили на  штурм  замка,  но  граф  Шалю  и  доблестный
гарнизон так стойко его защищали, что осаждавшие  возвращались  в  лагерь  в
полном унынии, потеряв в безуспешных  атаках  множество  убитыми  и  получив
бесчисленные увечья.
     Во всех этих сражениях Айвенго проявлял беспримерную храбрость и только
чудом   избегал   гибели   от   баллист   катапульт,   стенобитных   орудий.
94-миллиметровых пушек, кипящего масла  и  других  артиллерийских  снарядов,
которыми осажденные встречали противника. Поело каждого  боя  Гурт  и  Вамба
вытаскивали из кольчуги своего господина больше стрел, чем бывает  изюмин  в
пудинге. Счастье еще, что под верхней  кольчугой  рыцарь  носил  доспехи  из
лучшей толедской стали, совершенно не пробиваемой стрелами,  -  дар  некоего
еврея, Исаака из Йорка, которому он в свое время оказал немаловажные услуги.
     Если бы король Ричард не был так разъярен многократными  неудачами  под
стенами замка, что утратил всякое чувство справедливости, он первый  признал
бы отвагу сэра Уилфрида Айвенго и, по крайней  мере,  раз  десять  за  время
осады возвел бы его в пэры с вручением  Большого  Креста  ордена  Бани;  ибо
Айвенго несчетное число раз возглавлял штурмующие отряды  и  собственноручно
убил почти столько же врагов, - всего на шесть меньше,  -  как  сам  Львиное
Сердце (а именно 2351). Но  Его  Величество  был  скорее  раздосадован,  чем
доволен подвигами своего верного слуги,  а  все  придворные  -  ненавидевшие
Айвенго за несравненную доблесть и воинское мастерство (ему ничего не стоило
прикончить сотню-другую защитников Шалю, тогда как лучшие из  воинов  короля
едва справлялись за день  с  двумя  дюжинами)  -  все  придворные  старались
очернить сэра Уилфрида в глазах короля и добились того,  что  король  весьма
косо смотрел на его ратные подвиги. Роджер де Вспинунож с усмешкой рассказал
королю, будто сэр Уилфрид бился об заклад, что при следующем  штурме  уложит
больше врагов, чем сам Ричард; Питер де Подлизон донес, будто Айвенго  всюду
говорит, что Его Величество  уже  не  тот,  что  прежде,  что  он  обессилен
излишествами и не может ни скакать, ни разить мечом и  боевым  топором,  как
некогда в Палестине; а во время двадцать пятого по  счету  штурма,  едва  не
решившего дело, когда Айвенго убил семерых - а его величество всего шестерых
- из сыновей графа Шалю, Айвенго чуть не погубил  себя,  водрузив  на  стене
свое знамя впереди королевского, и только тем избег немилости, что несколько
раз подряд спас королю жизнь.
     Итак, именно доблести бедного рыцаря (как, наверное, бывало и  с  вами,
уважаемый читатель) нажили ему врагов; невзлюбили его и женщины,  состоявшие
при лагере веселого короля Ричарда. Большой охотник до удовольствий,  король
имел при себе, кроме молодой королевы, еще и  блестящую  дамскую  свиту.  По
утрам  Его  Величество  занимался  делами,  после  завтрака  до  трех  часов
пополудни  предавался  яростному  бою,  а  затем,  вплоть  до  полуночи,   в
королевском  стане  не  смолкали  песни,  музыка  и  Шум   пиров.   Айвенго,
вынужденный  посещать  эти  увеселения,  на  которые  бывал  приглашаем   по
должности, не отвечал на заигрывания дам и с таким пасмурным видом  смотрел,
как они танцуют  и  строят  глазки,  что  только  расхолаживал  веселящихся.
Любимым  его  собеседником  был  один  на  редкость   праведный   отшельник,
проживавший невдалеке от Шалю; с ним Айвенго любил потолковать о  Палестине,
евреях и  прочих  серьезных  материях,  предпочитая  это  всем  развлечениям
королевского двора. Не раз, пока королева и другие дамы танцевали кадрили  и
польки (в которых непременно желал участвовать и Его Величество,  при  своем
росте и чудовищной толщине напоминавший слона, пляшущего под волынку), -  не
раз в таких случаях Айвенго ускользал от шумного бала и шел побеседовать при
луне со своим почтенным другом. Ему было больно видеть, как  король,  в  его
возрасте и при его корпуленции,  танцует  с  молодежью.  А  те  льстили  Его
Величеству, но тут же смеялись над ним; пажи и молодые фрейлины  чуть  не  в
лицо  передразнивали  коронованного  скомороха;  и  если  бы  Айвенго   умел
смеяться, он наверняка рассмеялся бы в тот вечер, когда  король,  в  голубых
атласных невыразимых и с напудренными волосами, вздумал протанцевать  minuet
de la Cour {Придворный менуэт (франц.).} с маленькой королевой Беренгарией.
     После танцев Его Величество приказывал подать  себе  гитару  и  начинал
петь. Говорили, что эти песни он сочиняет сам -  и  слова  и  музыку,  -  но
всякий,  кто   читал   "Жизнеописания   лорд-канцлеров",   сочинение   лорда
Кампобелло, знает, что был некто Блондель, который писал для короля  музыку;
а что касается слов, то, когда их  сочиняет  король,  охотников  восхищаться
наверняка  найдется  много.  Его  Величество  исполнял  балладу  -   всецело
заимствованную - на мотив, заигранный всеми шарманщиками христианского мира,
и, обернувшись к придворным, спрашивал: "Ну, как вы находите? Это  я  сложил
нынче утром". Или: "Влондель, что скажешь об этой теме в  B-moll?"  Или  еще
что-нибудь в этом роде; и будьте уверены, придворные и Блондель аплодировали
изо всех сил, - как и положено лицемерам.
     Однажды вечером (а именно, вечером 27 марта 1199 года) Его  Величество,
будучи в ударе, так долго угощал двор своими  так  называемыми  сочинениями,
что людям надоело громко хлопать и втихомолку смеяться. Сперва  он  исполнил
весьма оригинальную песню, начинавшуюся так:

                       Вишенки, вишенки, алый цвет,
                       Спелые, свежие - лучше нет! -

каковую  песню  он сложил не далее как позавчера и готов был присягнуть, что
это  так.  Затем  он  пропел  столь  же  оригинальную  героическую  песнь со
следующим припевом:

                   Правь, Британия, в просторе морском!
                   Бритт вовек, вовек, вовек не будет рабом!

     Придворные аплодировали как первой, так и второй  песне,  и  один  лишь
Айвенго сидел с каменным лицом, пока король не  спросил  его  мнения;  тогда
рыцарь с поклоном ответил, что "кажется,  уже  слышал  где-то  нечто  весьма
похожее". Его Величество бросил на него  свирепый  взгляд  из-под  кустистых
рыжих бровей, но Айвенго в тот день спас ему жизнь, так что король  вынужден
был сдержаться.
     - Ну, а вот эту песню, - сказал он, - ты нигде не мог слышать,  клянусь
святым Ричардом и  святым  Георгом!  Эту  я  сочинил  только  сегодня,  пока
принимал ванну после схватки, верно, Блондель?
     Блондель, разумеется, был готов присягнуть, что именно так оно и  было;
а король, перебирая  струны  гитары  толстыми  красными  пальцами,  фальшиво
пропел следующее:

                           Повелители правоверных

                         Жизнь папы римского светла
                         И неизменно весела:
                         Он в Ватикане без забот
                         Отборнейшие вина пьет.
                         Какая, право, благодать,
                         Всесильным римским папой стать!

                         Султан турецкий Саладин
                         Над женским полом господин:
                         В его гареме сотня жен,
                         И тем весьма доволен он.
                         Хочу - мой грех прошу простить -
                         Султаном Саладином быть.

                         Но папа римский - вот бедняк! -
                         Никак вступить не может в брак.
                         Султану же запрещено
                         Пить виноградное вино.
                         Я пью вино, женой любим
                         И зависти не знаю к ним.
                         {Перевод В. Рогова.}

     Encore!  Encore!  {Еще!  Еще!  (франц.).}  Браво!  Bis!   Все   усердно
аплодировали королевской  песне;  все,  кроме  Айвенго,  хранившего  дерзкое
молчание; а когда Роджер де Вспинунож громко спросил его, уж не  знакома  ли
ему и эта песня, - он твердо ответил: "Да, и тебе тоже, Роджер де Вспинунож,
да ты боишься сказать правду".
     - Клянусь святой Цецилией! Пусть мне никогда больше не держать гитары в
руках, - яростно крикнул король, - если каждое слово, каждая мысль и нота не
принадлежит мне! Пусть я погибну при завтрашнем  штурме,  если  это  не  мое
собственное. Тогда пой сам, Уилфрид Постная Рожа, -  ты  ведь  когда-то  был
мастер петь. - И тут король, любивший грубоватые шутки,  с  деланным  смехом
бросил в Айвенго гитарой.
     Сэр Уилфрид ловко поймал ее одной  рукой  и,  отвесив  монарху  изящный
поклон, пропел следующее:

                                Король Канут

             Духом смутен, вышел к морю погулять король Канут.
             Много лет он бился, дрался, резал, грабил мирный люд,
             А сейчас воспоминанья короля, как псы, грызут.

             Справа от него епископ, слева канцлер, прям и горд,
             Сзади пэры, камергеры, шествует за лордом лорд,
             Адъютанты, капелланы, и пажи, и весь эскорт.

             То тревогу, то веселье отражают их черты:
             Чуть король гримасу скорчит - все кривят проворно рот,
             Улыбнется - и от смеху надрывают животы.

             На челе Канута нынче мрачных дум лежит печать:
             Внемля песням менестрелей, соизволил он скучать,
             На вопросы королевы крикнул строго: "Замолчать!"

             Шепчет канцлер: "Государь мой, не таись от верных слуг:
             Что владыке повредило - бок бараний иль индюк?"
             "Чушь! - звучит ответ гневливый. -  Не в желудке мой
                                                                недуг.

             Разве ты не видишь, дурень, в сердце мне недуг проник.
             Ты подумай только, сколько дел у нас, земных владык!
             Я устал". - "Скорее кресло!" - крикнул кто-то в тот же
                                                                  миг.

             Два лакея здоровенных побежали во весь дух,
             Принесли большое кресло, и Канут, сказавши: "Ух!",
             Томно сел - а кресло было мягко, как лебяжий пух.

             Говорит король: "Бесстрашно на врагов я шел войной,
             Одолел их всех - так кто же может вровень стать со мной?"
             И вельможи вторят: "Кто же может вровень стать
                                                         с тобой?"

             "Только прок ли в славе бранной, если стар и болен я,
             Если сыновья Канута, словно стая воронья,
             Ждут Канутовой кончины, нетерпенья не тая?

             В грудь вонзилось угрызенье, мне его не превозмочь,
             Безобразные виденья пляшут вкруг меня всю ночь,
             Дьявольское наважденье и заря не гонит прочь.

             Лижет пламя божьи храмы, дым пожаров небо скрыл,
             Вдовы плачут, девы стонут, дети бродят средь могил..."
             "Слишком совестлив владыка! - тут епископ возгласил. -

             Для чего дела былые из забвенья вызывать?
             Тот, кто щедр к святейшей церкви, может мирно почивать:
             Все грехи ему прощает наша благостная мать.

             Милостью твоей, монахи без забот проводят дни;
             Небу и тебе возносят славословия они.
             Ты и смерть? Вот, право, ересь! Мысль бесовскую гони!"

             "Нет! - Канут в ответ, -  Я чую, близок мой последний
                                                                час".
             "Что ты, что ты! - И слезинку царедворцы жмут
                                                          из глаз. -
             Ты могуч, как дуб. С полвека проживешь еще меж нас".

             Но, воздевши длань, епископ испускает грозный рев:
             "Как с полвека? Видно, канцлер, ум твой нынче нездоров:
             Люди сто веков живали - жить Кануту сто веков.

             Девять сотен насчитали Енох, Ламех, Каинан -
             Так неужто же владыке меньший срок судьбою дан?"
             "Больший, больший!" - мямлит канцлер, в страхе горбя
                                                      гордый стан.

             "Умереть - ему? - Епископ мечет пламя из очей. -
             От тебя не ждал я, канцлер, столь кощунственных речей:
             Хоть и omnibus communis*, он избранник средь людей.

             Дар чудесный исцеленья небом дан ему в удел:
             Прокаженного лишь тронет - тот уже и чист и цел.
             Он и мертвых воскрешал бы, если б только захотел!

             Иудейский вождь однажды солнца бег остановил,
             И, пока врагов разил он, месяц неподвижен был:
             Повторить такое чудо у Канута хватит сил".

             "Значит, солнце подчинится моему приказу "стой!"? -
             Вопросил Канут. -  И властен я над бледною луной?
             Значит, должен, усмирившись, мне покорствовать прибой!

             Так иль нет? Признать готов ли власть мою морской
                                                            простор?"
             "Все твое, -  твердит епископ, -  суша, море, звездный хор".
             И кричит Канут: "Ни с места! - в бездну вод вперяя
                                                             взор. -

             Коль моя стопа монаршья попирала этот брег,
             Для тебя, прибой, священен и запретен он навек.
             Прекрати же, раб мятежный, свой кощунственный набег!"

             Но ревет осатанело океан, валы бегут,
             С диким воем брег песчаный приступом они берут.
             Отступает свита, канцлер, и епископ, и Канут.

             С той поры речам холопским положил Канут конец,
             И в ларец бесценный запер он монарший свой венец,
             Ибо люди все ничтожны, а велик один творец.

             Нет давным-давно Канута, но бессмертен раб и льстец.
             {Перевод Э. Липецкой.}
             {* Участь всех (живущих) (лат.).}

     Слушая эту балладу, ужасно длинную и серьезную, точно  проповедь,  иные
из придворных посмеивались, иные зевали, а иные нарочно храпели, притворяясь
спящими. Именно этим вульгарным приемом захотел  угодить  королю  Роджер  де
Вспинунож; но Его Величество так стукнул его по носу и по  уху,  что  Роджер
мигом проснулся, а король сказал ему: "Слушай и соблюдай учтивость, раб. Тут
ведь именно про тебя и поется. Уилфрид, твоя  баллада  длинна,  но  пришлась
весьма кстати, и я успел остыть за время твоего нравоучения. Дай  мне  руку,
мой честный друг. Доброй ночи, mesdames. А  вы,  джентльмены,  готовьтесь  к
завтрашнему генеральному штурму; и уж  я  постараюсь,  Уилфрид,  чтобы  твое
знамя не опередило моего". С  этим  король,  предложив  руку  Ее  Величеству
королеве, удалился на покой.


Глава III. Святой Георг за Англию


     Покуда царственный  Ричард  и  его  двор  пировали  под  стенами  Шалю,
осажденные терпели самые ужасные муки, какие только  можно  вообразить.  Все
запасы зерна и скота, даже лошади, ослы и собаки  давно  уже  были  съедены;
недаром Вамба говорил, что верные мечи не подвели бы осажденных,  но  у  них
подвело живот. Когда  защитники  Шалю  выходили  на  стены  отбивать  штурмы
Ричардова войска, они походили на  скелеты  в  доспехах;  руки  их  до  того
ослабли, что едва могли  натянуть  тетиву  или  сбросить  камень  на  головы
королевских  солдат.  Граф  Шалю,  человек  гигантского  роста,  в  бою   не
уступавший самому Ричарду Плантагенету, с трудом поднимал свой боевой  топор
в тот последний день, когда сэр Уилфрид Айвенго поразил его прямо в... Но не
будем предвосхищать события.
     Что мешает  мне  описать  муки  голода,  терзавшие  графа  (наделенного
изрядным аппетитом), а также его героических сыновей и весь гарнизон  замка?
Ничто; разве лишь то обстоятельство, что это уже сделал  Данте  в  известной
истории  графа  Уголино,  -  так   что   мои   старания   могут   показаться
подражательными. Если бы я был склонен смаковать ужасные подробности, отчего
бы мне не рассказать вам, как  голодающие  бросали  жребий  и  поедали  друг
друга; как графиня Шалю, на которую пал роковой жребий, нежно  простилась  с
домашними,  велела  вскипятить  в  замковой  кухне  самый  большой  котел  и
приготовить лук, морковь, коренья, перец и соль, словом, все необходимое для
французского супа; а когда все было готово, поцеловала детей, взобралась  на
кухонный табурет и прыгнула в котел, где и  сварилась  прямо  как  была,  во
фланелевом капоте. Поверьте, милые друзья, что я опускаю эти  детали  не  по
недостатку воображения и не потому, что не  способен  изображать  ужасное  и
возвышенное. Я мог бы угостить вас описаниями, которые отравили бы вам  обед
и ночной покой и заставили бы ваши волосы встать дыбом. Но  к  чему  терзать
вас? Вообразите себе сами все муки и ужасы, какие возможны  в  осажденном  и
голодающем замке; вообразите чувства людей, которые так же не ждут от  врага
пощады, как если б они были мирными жителями Венгрии, схваченными по приказу
Его Величества австрийского императора;  а  теперь  вернемся  на  крепостные
стены и приготовимся еще раз отразить атаку грозного Ричарда и его войска.
     Двадцать восьмого марта  1199  года  славный  король,  после  обильного
завтрака, приказал трубачам трубить и двинулся с войском на  приступ.  Артур
де Пенденнис нес его знамя; Уилфрид  Айвенго  сражался  по  правую  руку  от
короля. Молине, епископ  Буллоксмитский,  ради  такого  случая  снял  митру,
отложил епископский посох и, невзирая на свою толщину, храбро устремился  на
стену, пыхтя, изрыгая проклятия и  военные  кличи  и  размахивая  тяжеленной
железной дубинкой, которой он нанес врагу немалый урон. Роджер де  Вспинунож
был вынужден следовать за  королем,  но  старался  держаться  позади  своего
повелителя, прячась за его  большой  треугольный  щит.  Короля  сопровождало
немало знатных лордов, несших осадные лестницы. Когда лестницы приставили  к
стенам, в воздухе потемнело  от  тучи  стрел,  которые  французские  лучники
пустили в  осаждающих;  а  также  от  камней,  кастрюль,  сапожных  колодок,
комодов, посуды, зонтиков, петард, ядер, стрел и  других  снарядов,  которые
гарнизон с мужеством отчаяния  сбрасывал  на  неприятеля.  Королю  досталось
прямо по лбу медным совком для угля; а на его шлем  обрушили  шкаф  красного
дерева, которым впору было свалить быка; тут  бы  и  конец  королю,  если  б
Айвенго ловким движением не отбросил шкаф. И все же они продвигались вперед,
а воины вокруг них падали, точно трава под косою жнеца.
     Невзирая на смертоносный град, лестницы  удалось  приставить;  первыми,
разумеется, на них ступили король и  Айвенго.  Граф  Шалю  стоял  в  проломе
стены; отчаяние  придало  ему  сил;  с  криком:  "Ага,  Плантагенет!  Святой
Барбекью за Шалю!" - он боевым топором нанес королю удар, начисто  срезавший
золоченого  льва  и  корону  с  его  стального  шлема.  Король   покачнулся;
осаждающие смешались; гарнизон замка и граф Шалю испустили крик торжества  -
но торжество их было преждевременным.
     Быстрее молнии Айвенго нанес графу удар из третьего положения и,  попав
в одну из щелей его доспехов, проткнул его, как вертел протыкает  куропатку.
Граф упал навзничь с ужасным криком, извиваясь всем телом. Король, оправясь,
но еще пошатываясь, поднялся на парапет; за ним ринулись  рыцари;  на  стене
победоносно взмыл Юнион Джек, а Айвенго, - но здесь мы  вынуждены  на  время
покинуть его.
     - Ура! Святому Ричарду! Ура! Святому Георгу! -  гремел  голос  Львиного
Сердца, покрывая грохот битвы. При каждом взмахе его меча  со  стены  летела
голова, а на камни барбакана, извергая потоки крови, падало безглавое  тело.
Мир еще не видел воина,  равного  Плантагенету  с  львиным  сердцем,  когда,
разгоряченный боем, он носился по стенам, хрипя  и  бешено  сверкая  глазами
сквозь прорези забрала. Отпрыски графа Шалю  пали  один  за  другим;  и  вот
остался последний из рода  храбрецов,  бившихся  вкруг  отважного  графа,  -
последний, совсем еще ребенок, белокурый и синеглазый мальчик! Не далее  как
вчера он сбирал на полях анютины глазки, всего лишь несколько лет  назад  он
был младенцем у материнской груди! Что мог его  хрупкий  меч  против  самого
мощного клинка во всем христианском мире? И все  же  Боэмон  не  бежал  пред
непобедимым бриттом и встретил его лицом к  лицу.  Отвернитесь,  милые  юные
друзья и вы, добросердечные дамы! Не смотрите  на  несчастного,  обреченного
мальчика. Его меч разлетелся в куски под боевым топором победителя, и бедное
дитя повержено на колени!
     - Клянусь святым Барбекью Лиможским, - молвил Бертран де Гурдон,  -  не
допущу, чтоб мясник зарубил ягненка! Остановись же, король, а не то, клянусь
святым Барбекью!..
     С быстротой молнии искусный стрелок поднял  к  плечу  арбалет;  стрела,
посланная звенящей тетивой,  просвистела  в  воздухе  и,  дрожа,  впилась  в
кольчугу Плантагенета.
     На горе пустил ты эту стрелу, Бертран де Гурдон! Боль от раны пробудила
в Ричарде зверя; он возжаждал крови с неудержимой  силой;  скрежеща  зубами,
изрыгая непечатную брань, державный убийца опустил свой топор  на  белокурую
голову мальчика, и не стало последнего из рода графов Шалю!..

     Все это я  набросал  просто  так,  для  примера,  чтобы  показать  свои
возможности  в  подобных  сочинениях;  но  в  битвах,   описываемых   добрым
летописцем,  которого  я  вызвался  продолжать  в  этой  моей  повести,  все
обходится  как  нельзя  благополучнее;  людей  убивают,  но   без   малейших
неприятных ощущений для читателя; и таково неистощимое  добродушие  великого
романиста,  что  даже  самые  свирепые  и   кровавые   исторические   фигуры
превращаются под его пером в приятных и  веселых  сотрапезников,  к  которым
чувствуешь искреннюю симпатию. Поэтому я, с  вашего  разрешения,  покончу  с
осадой Шалю, с его гарнизоном и с честным Бертраном де Гур доном, -  первый,
согласно добрым старым обычаям был поголовно перебит или перевешан, а второй
казнен  по  способу,  описанному  покойным  доктором  Гольдсмитом,   в   его
"Истории".
     Что касается Ричарда Львиное Сердце, то всем нам известно,  что  стрела
Бертрана де Гурдона оказалась для него роковой, и после того 29 марта ему не
пришлось уже ни грабить, ни убивать. В старых книгах мы находим  предания  о
последних минутах короля.
     - Ты должен умереть, сын мой, - сказал достопочтенный Вальтер Руанский,
когда рыдающую Беренгарию вынесли из королевского  шатра.  -  Покайся  же  и
простись со своими детьми.
     - Над умирающим не пристало шутить, - ответил  король.  -  Нет  у  меня
детей, милорд епископ, и наследовать по мне некому.
     - Ричард, - произнес епископ, возводя очи горе, -  пороки  -  вот  твои
дети. Старший из них - Честолюбие, второй - Жестокость, а третий  -  Похоть.
Ты их вскармливал с юных лет. Простись же  с  этими  грехами  и  приготовься
душою, ибо час твой близится.
     Как ни был  жесток  и  грешен  Ричард,  король  Англии,  но  смерть  он
встретил, как подобает христианину. Отважные да почиют в мире!  Когда  весть
дошла до Филиппа Французского, он строго запретил своему двору  ликовать  по
поводу смерти врага. "Не радоваться надо,  -  сказал  он,  -  а  скорбеть  о
кончине сего оплота христианства и храбрейшего короля во всей Европе".

     Но что же сталось с сэром Уилфридом Айвенго, которого мы покинули в тот
самый миг, когда он спас жизнь своего короля, сразив графа Шалю?
     Когда наш рыцарь склонился над павшим врагом, чтобы извлечь свой меч из
его тела, кто-то внезапно ударил его кинжалом в спину,  там,  где  разошлась
кольчуга (ибо сэр Уилфрид в то  утро  оделся  наспех,  да  и  вообще  привык
защищать грудь, но никак не спину). Когда Вамба поднялся на стену, -  а  это
он сделал после боя, ибо такой уж он был дурак, что не спешил совать  голову
под удар ради славы, - он увидел бездыханного рыцаря, с  кинжалом  в  спине,
распростертого на трупе убитого им графа Шалю.
     Ох, как завыл бедный Вамба,  найдя  своего  господина  убитым!  Как  он
запричитал над телом благородного рыцаря! Что ему было  до  короля  Ричарда,
которого унесли в шатер, или до Бертрана де Гурдона, с которого заживо сняли
кожу? В другое время подобное зрелище могло бы занять  нашего  простака;  но
сейчас все его мысли были о его господине - добром, приветливом, прямодушном
с великими мира сего, заботливом  о  бедняках,  правдивом,  скромном  насчет
своих подвигов, - словом, об истинном джентльмене,  которого  каждый  должен
был горько оплакивать.
     Расстегнув кольчугу рыцаря, Вамба обнаружил у него на  шее  медальон  с
прядью волос,  но  не  льняных,  как  у  леди  Ровены,  которая  была  почти
альбиноской, а черных, похожих - как показалось Вамбе - на  кудри  еврейской
девушки, которую рыцарь некогда спас в Темплстоу.  У  него  имелся  и  локон
Ровены, но тот хранился в бумажнике, вместе с гербовой печатью и несколькими
медяками; ибо наш славный рыцарь никогда не  бывал  при  деньгах  -  слишком
щедро он их раздавал.
     Вамба взял бумажник, печать и медяки, но медальон оставил на шее своего
господина и, возвратившись в Англию, не заикнулся о находке. В конце  концов
откуда ему было знать, чей это локон?  Может  быть,  бабушки  рыцаря?  И  он
держал  язык  за  зубами,  когда  передавал  безутешной  вдове  в  Ротервуде
печальную весть и памятки.
     Бедный шут не ушел бы от тела: он просидел  возле  него  всю  ночь,  до
рассвета;  но  тут,  увидев,  что   к   нему   приближаются   две   какие-то
подозрительные фигуры, он в ужасе бежал,  сочтя  их  за  мародеров,  которые
пришли грабить убитых. Не отличаясь храбростью, он кубарем скатился со стены
и мчался со всех ног, не останавливаясь, до самой палатки  своего  покойного
господина.
     Известие о гибели рыцаря, как видно, уже дошло туда; слуги  разбежались
и увели лошадей;  сундуки  были  пусты,  в  комоде  не  осталось  ни  одного
воротничка; постель, одеяла - и  те  унесли  "верные"  слуги.  Кто  же  убил
Айвенго? Это по сей день остается тайной; но  только  Роджер  де  Вспинунож,
которого он одернул и который во время штурма замка Шалю находился  как  раз
позади него, спустя два года появился при  дворе  короля  Иоанна  в  вышитом
бархатном жилете, а этот жилет - Ровена  могла  бы  присягнуть  -  она  сама
вышивала для Айвенго,  вдова  хотела  поднять  по  этому  поводу  шум  -  но
только... но только она уже не была в то время вдовою.
     Мы не можем сомневаться в искренности ее горя, ибо  она  заказала  себе
самый глубокий траур, какой только могли  изготовить  йоркские  портнихи,  и
воздвигла мужу памятник размером с соборную башню. Но это  была  дама  столь
высокой добродетели, что она не позволила горю сломить себя; и когда  вскоре
представился  случай  соединить  две  лучшие  саксонские  семьи   в   Англии
посредством брака  с  джентльменом,  сделавшим  ей  предложение,  Ровена  из
чувства долга отказалась от своего намерения  больше  не  выходить  замуж  и
вступила во второй брак.
     В  том,  что  этим  джентльменом  оказался  Ательстан,  я  полагаю,  не
усумнится ни один читатель, знакомый с жизнью и с романами (а это ведь копии
жизни, к тому же высоконравственные и поучительные). Брачная церемония  была
совершена кардиналом Пандульфо, а чтобы уж не  оставалось  никаких  сомнений
(ибо тело Айвенго не было доставлено домой, и его даже не видели после того,
как Вамба убежал от него), его высокопреосвященство добыл от  папы  решение,
которым первый брак аннулировался, так  что  Ровена  со  спокойной  совестью
стала миссис Ательстан. И не будем удивляться, что  она  была  счастливее  с
тупым и вечно хмельным таном, чем с кротким  и  печальным  Уилфридом.  Разве
женщины не отличаются склонностью к  дуракам?  Разве  они  не  влюблялись  в
ослов, еще задолго до любви Титании к ткачу Основе? Ах, Мэри, если б  ты  не
предпочла осла, разве вышла бы ты за Джека  Брая,  когда  тебя  любил  Майкл
Анджело? Ах, Фанни, если б ты не была истой женщиной, разве любила бы ты так
преданно Тома Икоткинса. который тебя бьет и приходит из клуба  пьяный?  Да,
Ровена в  сто  раз  больше  любила  пьянчугу  Ательстана,  чем  благородного
Айвенго; так любила, что садилась к нему на колени в присутствии всех  своих
девушек и позволяла ему курить сигары даже в гостиной.
     Вот эпитафия, которую  она  заказала  отцу  Дроно  (гордившемуся  своей
латынью) для могильной плиты в память первого мужа:

               Рыцарь Уилфрид здесь зарыт, за битвы премногие
                                                        он знаменит.
               В краю, где живут француз и норманн, супостатам нанес
                                                       он немало ран,
               В Берберии он побывал, турок нещадно бивал;
               Буагильбер убит был им, узрел он град Иерусалим.
               Вдова его горевала, утешенья не знала,
               Пока не вышла за Ательстана, славного саксонского
                                                               тана.
               {Перевод В. Рогова.}

     А вот эти же строки, переведенные стихоплетом Вамбой:

                                 Requiescat
                           {Да покоится (лат.).}

                         Здесь под могильной плитой
                         Вечный вкушает покой
                         Уилфрид, бесстрашный герой.

                         В гуще безжалостных сеч
                         Многих противников лечь
                         Вынудил рыцаря меч.

                         Средь палестинских долин
                         В жарких боях паладин
                         Метко разил сарацин.

                         В Иерусалиме он был,
                         Честь паче жизни ценил,
                         Буагильбера сразил.

                         Ныне под камнем седым
                         Рыцарь лежит недвижим.
                         Кто же сравняется с ним?

                         Еле от скорби жива,
                         Горько рыдала вдова -
                         Где утешенья слова?

                         Лишь успокоясь душой,
                         Жребий узнала благой,
                         Став Ательстану женой.
                         {Перевод В. Рогова.}

     Ательстан  громко  захохотал,  услышав  последнюю  строку,   а   Ровена
приказала высечь шута, и это было бы сделано, если б  не  вступился  тот  же
Ательстан. А ему, сказала любящая супруга, она ни в чем не может отказать.


Глава IV. Айвенго Redivivus. {Воскресший (лат.).}


     Я надеюсь, что, несмотря на описанные в предыдущей главе события, никто
не поверил, будто наш друг Айвенго  действительно  убит.  Если  мы  сочинили
одну-две эпитафии и поставили памятник, это еще не значит, что  его  нет  на
свете! Тут как в Пантомиме: когда Клоун и Панталоне обряжают тело Арлекина и
плачут над ним, мы можем быть уверены, что Арлекин через  минуту  воспрянет,
сверкая блестками своего камзола, надает им обоим затрещин и пустится в пляс
с Коломбиной, или весело  выглянет  из  циферблата  часов,  или  спрыгнет  с
третьего этажа. Так и сэр Уилфрид,  Арлекин  нашей  рождественской  повести;
хоть он и проколот в нескольких местах и прикинулся  мертвым,  но  наверняка
воспрянет в нужный момент и покажется нам.
     Подозрительные личности, обратившие в  бегство  Вамбу,  вовсе  не  были
грабителями и душегубами, как вообразил бедный шут; то был не кто иной,  как
отшельник, почтенный друг Айвенго, и один из его собратьев, которые вышли на
поле битвы, чтобы поискать, кого из христианских воинов требуется причастить
и подготовить к небесам, а кому могут понадобиться услуги лекарей.  Оба  они
были на редкость искусными врачевателями и имели  при  себе  те  драгоценные
эликсиры,  которые  столь  часто  встречаются  в  романах  и  столь  чудесно
возвращают людей к жизни. Кинувшись бежать, Вамба уронил безжизненную голову
своего господина, которая покоилась у него на коленях, так что она  довольно
сильно стукнулась оземь, и если б шут не убегал  с  такой  поспешностью,  он
услышал бы, как сэр Уилфрид издал глухой стон. Но хотя шут не услышал этого,
зато услышали святые отцы;  опознать  отважного  Уилфрида,  вынуть  огромный
кинжал, все еще торчавший у  него  в  спине,  промыть  рану  чудодейственным
эликсиром и влить несколько капель его в рот раненому -  все  это  было  для
добрых отшельников делом одной минуты. Оказав ему первую помощь, добрые люди
осторожно подняли рыцаря, один - за ноги, другой - за  голову,  и  унесли  в
свою келью, вырубленную в ближайшей скале.
     Что касается графа Шалю и остальных жертв  битвы,  то  отшельники  были
слишком заняты возней с Айвенго, чтобы  подумать  о  них,  и,  очевидно,  не
потратили на них ни капли своего эликсира; так что если они  на  самом  деле
мертвы, то их хладные трупы по сей день лежат на крепостной  стене;  а  если
нет - то сейчас, когда занавес  перед  ними  опустился,  они  могут  встать,
отряхнуться и выпить за кулисами по кружке  портера  или  снять  театральные
костюмы и идти домой ужинать. Это уж, милые читатели, вы  решайте,  как  вам
будет угодно. Если  вы  хотите  убить  действующих  лиц  по-всамделишному  -
пожалуйста, пусть себе будут мертвы, и точка, но,  entre  nous  {Между  нами
(франц.).}, мне кажется, что они такие же мертвецы, как мы с вами; а  иногда
мне сдается, что во всей этой истории вообще нет ни слова правды.
     Итак, Айвенго был  унесен  в  келью  отшельников,  и  там  святые  отцы
принялись врачевать его раны,  которые  были  столь  тяжелы  и  опасны,  что
лечение длилось весьма долго. Придя наконец  в  себя,  он  спросил,  сколько
времени он пролежал, и представьте себе его удивление, когда он услышал, что
находился между жизнью и смертью целых  шесть  лет!  Сперва  он  решил,  что
святые отцы  просто  шутят,  но  в  их  профессии  подобное  легкомыслие  не
полагалось; к тому же он и не мог  выздороветь  быстрее;  ведь  если  бы  он
появился на сцене раньше, это помешало бы ходу нашей  повести.  То,  что  он
пролежал столько времени, лишний раз доказывает, что монахи сделали для него
очень много, а негодяй Роджер де Вспинунож действительно едва  не  прикончил
его своим кинжалом. И все это время монахи ходили за ним, даже не помышляя о
том, чтобы представить счет.  Я  знаю  и  в  нашем  городе  некоего  доброго
доктора, который иногда поступает так же, но, назвав его фамилию,  я  оказал
бы ему плохую услугу.
     Когда Айвенго был признан здоровым, он подстриг бороду, которая отросла
у него ниже колен, попросил подать ему доспехи, прежде сидевшие  как  влитые
на его стройном теле, и надел их;  теперь  они  висели  на  нем,  словно  на
вешалке,  так  что  даже  добрые  монахи  рассмеялись  его  нелепому   виду.
Разумеется, в таком наряде ему никуда нельзя было показаться; поэтому монахи
дали ему. старую рясу, в которую он переоделся;  тепло  простясь  со  своими
друзьями, он отправился на родину. По дороге он узнал о  гибели  Ричарда,  о
воцарении Иоанна, о том, как был отравлен принц Артур,  и  о  других  важных
событиях, записанных в Катехизисе Пиннока и на Страницах Истории.
     Впрочем, все это интересовало его  куда  меньше,  чем  собственные  его
дела; представляю себе, как подкашивались у него ноги, как дрожал в его руке
страннический посох, когда он  наконец,  после  многих  опасностей,  завидел
отчий замок Ротервуд и увидел дым из труб, тени дубов на траве в час  заката
и грачей, роившихся над деревьями. Затем он услышал гонг, возвещавший  ужин;
дорогу он помнил  отлично;  и  вот  он  вступил  в  знакомую  залу,  бормоча
"Benedicite" {"Благослови" (лат.) - название молитвы перед  едою.}  и  занял
место за столом.

     На мгновенье могло  показаться,  что  седой  пилигрим  задрожал  и  его
исхудалые щеки покрылись смертельной бледностью; но он быстро овладел  собой
и скрыл побледневшее лицо под капюшоном.
     На коленях у Ательстана играл маленький мальчик;
     Ровена, улыбаясь и нежно гладя бычий лоб саксонского тана,  налила  ему
из золотого кувшина большую чару вина с пряностями. Он  разом  осушил  целую
кварту напитка и, оборотясь к монаху, спросил:
     - Итак, святой отче, тебе довелось видеть, как  славный  король  Ричард
пал при Шалю от стрелы негодяя-лучника?
     - Да, ваша милость. Братья моего ордена находились  при  короле  в  его
последние минуты. Кончина его была истинно христианской.
     - А как с лучника драли кожу, ты тоже видел? То-то, должно  быть,  была
потеха! - спросил Ательстан, хохоча собственной  шутке.  -  Вот  уж,  верно,
орал!
     - Ах, милый, не надо! - нежно упрекнула Ровена, приложив к губам  белый
пальчик.
     - Вот бы и мне поглядеть! - воскликнул ее сын.
     - Ну что у меня за Седрик! Увидишь, увидишь,  мой  умник!  А  скажи-ка,
монах, но встречал ли ты там моего родича, бедного  сэра  Уилфрида  Айвенго?
Говорят, что он храбро бился при Шалю?
     - Милый супруг, - снова вмешалась Ровена, - не будем о нем говорить.
     - Это почему же? Потому, что ты с ним когда-то  любилась?  Втюрилась  в
его бледную физиономию, а на меня тогда и не смотрела.
     - Это время давно миновало, милый Ательстан, - сказала любящая супруга,
подымая глаза к потолку.
     - А ведь ты небось по сей день не простила ему той еврейки, а, Ровена?
     - Мерзкая тварь! Не упоминай при мне  эту  нечестивицу!  -  воскликнула
леди.
     - В общем-то бедняга Уил был славный парень, хотя немного  и  размазня.
От какой-нибудь пинты вина - глядишь, уже и пьян.
     - Сэр Уилфрид Айвенго был отважным  воином,  -  промолвил  монах.  -  Я
слыхал, что никто не сражался лучше его. Когда его ранили, он лежал в  нашем
монастыре, и мы за ним ходили до самой его смерти. Он похоронен  в  северном
приделе.
     - Ну и баста! - сказал Ательстан. - Хватит печальных рассказов! Где шут
Вамба? Пускай споет. Эй, Вамба, что ты лежишь, словно пес, у  огня?  Спой-ка
нам, и будет тебе хныкать - что  было,  то  прошло.  Чего  там!  Еще  немало
храбрецов осталось на свете.
     - Да, немало стервятников поселилось в  орлиных  гнездах,  -  промолвил
Вамба, лежавший у очага рядом с собаками  тана.  -  Немало  живет  на  земле
мертвецов, немало и живых давно уже мертвы. Немало есть песен - и веселых  и
грустных. А самая-то веселая иной раз всех грустнее.  Сниму-ка  я  шутовской
наряд и надену траур, кум Ательстан. Пойду-ка я в плакальщики, - вот тут-то,
может, и повеселюсь. Пестрый наряд - плакальщикам,  черный  наряд  -  шутам.
Налей-ка мне вина, кум, а то голос что-то рассохся.
     - На, пей, собака, и полно болтать, - сказал  тан.  И  Вамба,  с  силой
ударив по струнам трехструнной скрипицы, скрестил тощие ноги и начал так:

                             Любовь в сорок лет

                       Красавчик-паж, не бреешься ты,
                       Нет на лице твоем и пушка,
                       Парят мальчишеские мечты
                       При виде женской красоты -
                       Но доживи до сорока!

                       Под шапкой золотых кудрей
                       Мудрость ох как невелика;
                       Что ж, пой серенады, и слезы лей
                       И нежных словечек не жалей -
                       Но доживи до сорока!

                       Когда проводишь ты сорок зим
                       И прояснится твоя башка,
                       Придет конец мечтаньям былым:
                       Они развеются, словно дым,
                       Коль доживешь до сорока.

                       Любой ровесник мой, вот те крест,
                       Готов слова мои подтвердить:
                       Прелестнейшая из невест
                       Нам через месяц надоест
                       И даже раньше, может быть,

                       Льняные кудри, и алый рот,
                       И глазок лазоревых нежный взгляд,
                       И стройный стан, и бровей разлет,
                       Еще и месяца не пройдет,
                       До чертиков нам надоедят.

                       Прах Джиллиан землей одет,
                       А Марион - верная жена!
                       Я ж хоть и сед, но забот мне нет,
                       Я бодр и весел в сорок лет
                       И пью гасконское до дна.
                       {Перевод В. Рогова.}

     - Кто научил  тебя  этой  веселой  песне,  Вамба,  сын  Безмозглого?  -
вскричал Ательстан, стуча чаркой о стол и повторяя припев.
     - Один святой отшельник, сэр, известный вам причетник из  Копменхорста.
Он немало проказничал с нами во времена  короля  Ричарда.  Славное  то  было
время и славный священник.
     -  Говорят,  этому  святому  человеку  определенно  обещана   ближайшая
епископская вакансия, - сказала  Ровена.  -  Его  Величество  очень  к  нему
милостив. А лорд Хантингдон отлично выглядел на  последнем  балу;  не  пойму
только, что он нашел в графине! Вся в веснушках,  растолстела.  Ее  называли
Дева Марион, но  скажем  прямо,  после  того,  что  у  нее  было  с  майором
Литлджоном и капитаном Скарлеттом...
     - Ты и эту ревнуешь, ха, ха! - захохотал Ательстан.
     - Я  выше  ревности  и  презираю  ее,  -  промолвила  Ровена,  величаво
выпрямляясь.
     - Ну, что ж, песня была хорошая, - сказал Ательстан.
     - Нет, гадкая, - возразила Ровена, по обыкновению  закатывая  глаза.  -
Высмеивать женскую любовь! Предпочитать противное вино верной жене?  Женская
любовь неизменна, милый Ательстан. Усумниться в ней было бы кощунством, если
б не было глупо. Высокородная женщина, воспитанная  в  подобающих  правилах,
если уж полюбит, то навсегда.
     - Прошу у леди прощения, мне что-то неможется, - сказал монах,  вставая
со скамьи и неверными шагами спускаясь с  помоста.  Вамба  кинулся  за  ним,
зазвенев всеми своими бубенцами; обхватив ослабевшего монаха  за  плечи,  он
вывел его во двор.
     - Немало живет на земле мертвецов, немало и живых давно уже  мертвы,  -
шепнул он. - У иного гроба посмеешься, а на иной свадьбе поплачешь.  Не  так
ли, святой человек?
     А когда они вышли на  пустынный  двор,  откуда  вся  челядь  тана  ушла
пировать в залу, Вамба, убедившись, что они одни, встал на колени  и,  целуя
край одежды монаха, сказал:
     - А ведь я сразу узнал тебя, господин.
     - Встань, - с усилием произнес сэр Уилфрид Айвенго. - Одни только  шуты
и хранят верность.
     И он направился в часовню, где был погребен его отец. Там монах  провел
всю ночь, а шут Вамба сторожил снаружи, недвижный, точно  каменное  изваяние
на портале часовни.

     Наутро Вамба исчез; но так как за ним  водилась  привычка  бродить  где
вздумается, никто его не хватился, - хозяин и хозяйка, не  обладая  чувством
юмора, редко в нем нуждались. А сэр Уилфрид, как человек тонко  чувствующий,
не мог оставаться в доме,  где  все  оскорбляло  его  чувства;  поклонившись
могиле своего старого отца Седрика, он покинул Ротервуд и поспешил  в  Йорк;
там он во всем открылся семейному поверенному, весьма  почтенному  человеку,
хранившему у себя весь его наличный капитал, и взял достаточно денег,  чтобы
обзавестись кредитом и свитой, как  подобало  рыцарю  с  положением.  Но  он
сменил фамилию и надел парик и очки, так  что  стал  совершенно  неузнаваем;
преобразившись таким образом, он мог ходить, где хотел. Он присутствовал  на
балу лорд-мэра в Йорке - танцевал "Сэра Роджера де Коверли" визави с Ровеной
(возмущавшейся  тем,  что  Дева  Марион  прошла  впереди  нее),  видел,  как
маленький Ательстан объелся за ужином, и распил с его отцом по кружке вина с
пряностями.  На  миссионерском  собрании  он  встретился  с   достопочтенным
мистером Туком  и  поддержал  одно  предложение,  выдвинутое  сим  почтенным
служителем церкви, - словом, увиделся со многими старыми знакомцами, и никто
из них не узнал в нем воителя Палестины и  Темплстоу.  Имея  много  денег  и
досуга, он путешествовал по  стране,  помогая  бедным,  убивая  разбойников,
выручая людей из бед и совершая бранные подвиги. Драконов и великанов в  его
время уже не водилось, иначе он и с ними наверняка померялся бы силой;  ибо,
сказать  по  правде,  сэр  Уилфрид  Айвенго  несколько   устал   от   жизни,
возвращенной ому отшельниками из Шалю, и чувствовал себя таким одиноким, что
без сожаления  расстался  бы  с  ней.  Ах,  милые  друзья  и  проницательные
английские читатели! Не он один скрывал печаль под маской  веселости  и  был
одинок среди  шумной  толпы.  Листон  был  меланхоликом,  у  Гримальди  были
чувства, а есть и другие, - что далеко ходить? -  но  довольно,  перейдем  к
следующей главе.


Глава V. Айвенго, на помощь!


     Гнусное поведение жалкого преемника Ричарда Львиное Сердце по отношению
ко всем партиям страны, к родичам, к знати и  к  народу  хорошо  известно  и
подробно изложено на Страницах Истории; и хотя, по  моему  мнению,  ничто  -
кроме разве удачи - не может оправдать неверности  Государю  и  вооруженного
мятежа против него, благонамеренный читатель, наверное,  сделает  исключение
для двух из главных лиц моей повести, которые  в  этой  главе  предстанут  в
одиозном  виде  мятежников.  Дабы  отчасти  оправдать  Ательстана  и  Ровену
(которые и без того жестоко поплатились, как вы  сейчас  услышите),  следует
напомнить, что король изводил своих подданных  всеми  возможными  способами,
что до убийства им его царственного племянника, принца Артура, права его  на
английский престол были весьма сомнительны, что  его  поведение  в  качестве
дяди и семьянина было способно оскорбить чувства любой женщины и  матери,  -
словом, что есть немало оправданий тем  поступкам  Ровены  и  Ательсгана,  и
которых мы вынуждены поведать.
     Когда Его Величество прикончил принца Артура, леди  Ровена,  состоявшая
при особе королевы в качестве фрейлины, немедленно отказалась от  придворной
должности и удалилась в свой замок Ротервуд. Некоторые ее слова, содержавшие
осуждение монарха, вероятно, были ему доложены кем-либо  из  пресмыкающихся,
которыми, на свою беду, всегда окружены  короли;  и  Иоанн  поклялся  зубами
святого Петра, что расквитается с надменной саксонкой, - а  такие  обеты  он
никогда не нарушал, как ни мало  он  заботился  о  выполнении  других  своих
клятв. Однако прошло несколько лет, прежде  чем  он  сумел  осуществить  это
намерение.
     Будь Айвенго в Руане в ту пору, когда  король  замыслил  гибель  своего
племянника, мы не сомневаемся, что сэр Уилфрид помешал  бы  его  замыслам  и
спас мальчика; ибо Айвенго ведь был героем романа, а всем джентльменам  этой
профессии положено быть свидетелями всех исторических  событий,  участвовать
во всех заговорах, присутствовать на всех королевских аудиенциях и при  всех
достопримечательных происшествиях. Вот почему сэр Уилфрид наверняка спас  бы
юного принца, если бы это гнусное деяние застало его где-либо поблизости  от
Руана; но он в то время находился близ Шалю, за двести  лье,  привязанный  к
кровати, точно пациент Бедлама, и не умолкая бредил  на  еврейском  языке  -
которому научился во время прежней своей болезни,  когда  за  ним  ухаживала
девушка этой нации - о некой Ревекке Бен Исааке,  о  которой  никогда  и  не
помыслил бы, пока был в здравом рассудке, ибо был женат. Когда  он  лежал  в
бреду, ему было не до политики, а политике было не до него. И король  Иоанн,
и король Артур безразличны для человека,  который  заявлял  своим  сиделкам,
добрым отшельникам из Шалю, что он - маркиз Иерихонский и  намерен  жениться
на Ревекке, царице Савской. Словом, он узнал о  всех  событиях,  лишь  когда
вернулся в Англию и снова был в здравом уме. Не знаю только,  что  было  для
него лучше и чего ему больше  хотелось  -  быть  в  здравом  уме  и  жестоко
страдать (ибо кто не стал бы страдать,  увидя  столь  образцовую  жену,  как
Ровена, замужем  за  другим?)  или  быть  безумцем,  женатым  на  прекрасной
Ревекке.
     Так или иначе, поступки короля Иоанна вызвали  у  сэра  Уилфрида  столь
сильную неприязнь к этому государю,  что  он  не  пожелал  ему  служить,  не
захотел быть представленным ко двору Сент-Джеймса и  ничем,  кроме  угрюмого
молчания, не  признавал  власть  кровавого  преемника  своего  возлюбленного
повелителя Ричарда. Надо ли говорить, что именно сэр Уилфрид Айвенго побудил
английских баронов сговориться и вынудить у короля прославленный залог и щит
наших   свобод,   ныне   хранящийся   в   Британском   музее,   по    адресу
Грейт-Рассел-стрит, Блумсбери - а именно, Великую  Хартию.  Разумеется,  его
имя не фигурирует в списке баронов, ибо он был простым рыцарем, да к тому же
переодетым; не находим мы на  документе  и  подписи  Ательстана.  Во-первых,
Ательстан был неграмотен, а во-вторых, ему было наплевать на политику,  пока
ему давали спокойно пить вино и охотиться без помех.
     Только    когда    король    стал    чинить     препятствия     каждому
джентльмену-охотнику в Англии (а Страницы Истории сообщают нам, что негодный
монарх именно так и поступал) - только тогда Ательстан взбунтовался вместе с
несколькими йоркширскими сквайрами и лордами. Летописец говорит, что  король
запретил людям охотиться  на  их  собственных  оленей,  а  чтобы  обеспечить
повиновение, этот Ирод решил взять к себе первенцев  всех  знатных  семей  в
залог хорошего поведения их родителей.
     Ательстан тревожился об охоте, Ровена -  о  сыне.  Первый  клялся,  что
будет по-прежнему гнать оленей назло  всем  норманнским  тиранам,  а  вторая
вопрошала: как может она доверить своего мальчика злодею,  убившему  родного
племянника {См. у Юма, Giraldus Cambrensis, Монах из  Кройдона  и  Катехизис
Пиннока.}. Об этих речах донесли королю, и тот в ярости приказал  немедленно
напасть на Ротервуд и доставить ему  хозяина  и  хозяйку  замка  живыми  или
мертвыми.
     Увы! Где же был непобедимый воин Уилфрид Айвенго, что же он не  защищал
замок от королевского войска?  Несколькими  ударами  копья  он  проткнул  бы
главных королевских воинов, несколькими взмахами меча обратил бы  в  бегство
всю Иоаннову рать. Но на сей раз копье и меч  Айвенго  бездействовали.  "Нет
уж, черт меня побери! - с горечью сказал рыцарь. - В эти распри  я  мешаться
не стану. Не дозволяют элементарные  правила  приличия.  Пусть  этот  пивной
бочонок Ательстан сам защищает свою - ха, ха, ха! - жену! Пусть леди  Ровена
защищает своего - ха, ха, ха! - сына!" И он дико хохотал; и сарказм, с каким
вырывались у него слова "жена" и "сын", заставил бы вас содрогнуться.
     Но когда, на четвертый день осады, он узнал, что Ательстан сражен ядром
(теперь уже окончательно и больше не оживет, как это с ним было однажды),  а
вдова (если так можно  назвать  невольную  двоемужницу)  сама  с  величайшей
отвагой обороняет Ротервуд и выходит на стены с малюткой сыном (который орал
как зарезанный и совсем не стремился в бой), сама наводит орудия и  всячески
воодушевляет гарнизон, - в душе Айвенго  победили  лучшие  чувства;  кликнув
своих людей, он быстро надел доспехи и приготовился ехать ей на выручку.
     Два дня и две ночи он, не останавливаясь, скакал к  Ротервуду  с  такой
поспешностью и пренебрежением к необходимости закусить, что его люди один за
другим  валились  замертво  на  дорогу,  и  он  один  доскакал  до  сторожки
привратника. Окна в ней были разбиты, двери выломаны; вся сторожка -  уютный
маленький швейцарский коттедж с садиком, где в былые мирные дни миссис  Гурт
сушила на крыжовенных кустах фартучки своих  детишек  -  представляла  собой
дымящиеся развалины; хижина, кусты, фартучки и детишки валялись  вперемешку,
изрубленные разнузданными солдатами свирепого короля. Я  отнюдь  не  пытаюсь
оправдать Ательстана и Ровену в их неповиновении своему государю, но,  право
же, такая жестокость была чрезмерной.
     Привратник Гурт, смертельно раненный, умирал на обугленном и разоренном
пороге своего еще недавно живописного  жилища.  Катапульта  и  пара  баллист
оборвали его  жизнь.  Узнав  своего  господина,  который  поднял  забрало  и
второпях позабыл надеть парик и очки, верный слуга воскликнул: "Сэр Уилфрид,
милый мой господин - слава святому Валтеофу - еще не  поздно,  наша  дорогая
хозяйка... и маленький Атель..." Тут он опрокинулся навзничь и больше ничего
не сказал.
     Бешено пришпоривая коня Бавиеку, Айвенго поскакал по каштановой  аллее.
Он увидел замок; западный бастион был охвачен пламенем; осаждающие  ломились
в южные  ворота;  стяг  Ательстана  с  изображением  вздыбленного  быка  еще
развевался на северной сторожевой башне. "Айвенго! Айвенго! -  загремел  он,
покрывая шум битвы. - Nostre Dame a la Rescousse!"  {Помоги,  матерь  божья!
(старофранц.)} Поразить копьем в диафрагму  Реджинальда  де  Браси,  который
упал с ужасным криком; взмахнуть топором над  головой  и  снести  тринадцать
других голов - было для него делом минуты, "Айвенго! Айвенго!" - кричал  он,
и при каждом "го" падал кто-нибудь из врагов.
     "Айвенго!  Айвенго!"  -  откликнулся  пронзительный  голос  с  северной
сторожевой башни. Айвенго узнал этот голос: "Ровена! Милая! Я иду! - крикнул
он. - Негодяи! Троньте хоть один волос на ее голове, и я..."
     Тут конь Бавиека с жалобным ржаньем подпрыгнул и повалился, подмяв  под
себя рыцаря. В глазах у него потемнело; в мозгу помутилось; что-то с треском
опустилось ему на голову. Святой Валтеоф и все  святые  саксонских  святцев,
защитите его!
     Когда он очнулся, над ним склонились Вамба и  лейтенант  его  уланского
полка с бутылкой эликсира святых отшельников.
     - Мы подоспели сюда лишь на другой день после боя, - сказал шут. -  Так
уж мне, видно, суждено.
     - Ваша милость так быстро скакали, что никак было не угнаться, - сказал
лейтенант.
     - На другой... день? - простонал Айвенго. - Где же леди Ровена?
     - Замок взят и разрушен, - сказал лейтенант и указал на то, что  прежде
было Ротервудом, а ныне лишь грудой дымящихся развалин. - Там не осталось ни
башни, ни крыши, ни пола, ни живой души.  Всюду  -  пожарище,  разрушение  и
гибель!
     Разумеется, Айвенго снова без чувств упал на  гору  из  девяноста  семи
убитых им врагов; и только вторая, притом двойная, доза эликсира привела его
в сознание. Впрочем, славный рыцарь в результате долгой  практики  настолько
привык к самым тяжелым ранениям, что переносил их много  легче,  чем  прочие
люди, и без особого труда был доставлен в Йорк на носилках, сооруженных  его
слугами.
     Молва, как всегда, опередила его; в гостинице, где он  остановился,  он
услышал об исходе битвы при Ротервуде. Через минуту или две после того,  как
конь под ним был убит, а сам он сражен, северная сторожевая башня была взята
штурмом, и все защитники замка убиты, кроме Ровены и ее сына; их привязали к
седлам коней и под надежной  охраной  препроводили  в  один  из  королевских
замков - никто не знал, куда именно; хозяин гостиницы (где он останавливался
и прежде) посоветовал Айвенго снова надеть парик и очки  и  назваться  чужим
именем, дабы не попасть в руки королевских солдат. Правда, поскольку он убил
всех вокруг себя, можно было не опасаться, что его узнают. И  вот  Рыцарь  в
Очках - как его прозвали - свободно ходил по Йорку, и  никто  не  мешал  ему
заниматься своими делами.
     В изложении этих страниц жизни нашего славного героя мы  будем  кратки;
ибо это была бы прежде всего история его чувств, а описания  чувств  многими
сведущими людьми почитаются за скучную материю. Да и каковы были его чувства
в столь необычном положении, можете вы спросить. Он  выполнил  свой  долг  в
отношении Ровены; этого никто не мог отрицать. Что же касается прежней любви
к ней после всего, что произошло, - это дело другое. Как  бы  там  ни  было,
свой долг он решил выполнять и впредь; но ее увезли неведомо куда -  что  же
он тут мог поделать? И он примирился с тем, что ее увезли неведомо куда.
     Разумеется, он разослал по стране эмиссаров, пытавшихся разузнать,  где
Ровена, но они возвратились ни с чем, и было  замечено,  что  он  и  с  этим
вполне примирился. Так прошел год или более; все находили, что он повеселел;
во всяком случае, он заметно пополнел. Рыцарь в Очках был признан за  весьма
приятного  человека,  правда,  немного  задумчивого;  он  устроил  несколько
изысканных, хотя и немноголюдных, приемов и был  принят  в  лучшем  обществе
Йорка.
     Однажды утром, во время  выездной  сессии  суда,  когда  съехались  все
судейские и в городе царило  особенное  оживление,  уже  упоминавшийся  нами
поверенный  сэра  Уилфрида,  человек  весьма   почтенный,   посетил   своего
доблестного клиента на дому и сказал, что имеет для  него  важные  известия.
Ведя  дело  другого   знатного   клиента,   сэра   Роджера   де   Вспинунож,
приговоренного к повешению за  подлог,  адвокат  побывал  у  него  в  камере
смертников, а по дороге туда в тюремном дворе увидел  и  узнал  за  решеткой
особу, хорошо известную Уилфриду, - тут поверенный с многозначительным видом
протянул ему записку, написанную на клочке коричневатой бумаги.
     Каковы же были чувства Айвенго, когда он узнал почерк Ровены! Дрожащими
руками распечатав послание, он прочел следующее:

                            "Мой милый Айвенго!

     Ибо я твоя теперь, как и прежде, и первая моя любовь всегда-всегда была
мне дорога. Вот уже год, как я умираю вблизи от тебя, а ты  и  не  пытаешься
спасти свою Ровену. Неужели ты отдал другой - не хочу называть ни имени  ее,
ни ее ненавистной веры - сердце,  которое  должно  принадлежать  мне?  Но  я
прощаю тебя - со своего смертного одра на тюремной  соломе  я  посылаю  тебе
прощение: я прощаю тебе и  все  перенесенные  оскорбления,  голод  и  холод,
болезнь моего мальчика, горечь заключения и  твою  влюбленность  в  еврейку,
отравившую нашу брачную жизнь и заставившую тебя, -  я  в  этом  уверена,  -
отправиться за море на поиски се. Я прощаю тебе все - и хотела бы проститься
с тобой. Мистер Смит подкупил тюремщика - он сообщит тебе, как можно со мной
увидаться. Приди и утешь меня перед смертью обещанием  позаботиться  о  моем
сыне, сыне того, кто (пока ты отсутствовал) погиб как герой, сражаясь  рядом
с
                                                                   Ровеной".

     Предоставляю читателю самому судить, было ли это  письмо  приятным  для
Айвенго; однако он осведомился  у  поверенного,  мистера  Смита,  как  можно
устроить  свидание  с  леди  Ровеной,  и  узнал,  что  надо  переодеться   в
адвокатскую мантию и парик и тогда тюремщик пропустит его в  тюрьму.  Будучи
знаком с несколькими джентльменами из Северного  судебного  округа,  Айвенго
легко добыл себе такой наряд и не без волнения вошел в камеру, где уже целый
год томилась несчастная Ровена.
     Всякого, кто усумнится в исторической точности моего  повествования,  я
отсылаю к  "Biographic  Universelle"  {"Всеобщему  биографическому  словарю"
(франц.).} (статья "Jean sans Terre" {"Иоанн Безземельный" (франц.).}),  где
сказано: "La femme (Tun baron auquel on vint demander  son  fils,  repondit,
"Le roi pense-t-il que je confierai mon fils a un homme  qui  a  egorge  son
neveu de sa propre main?" Jean fit enlever la mere et l'enfant, et la laissa
mourir de faim dans les cachots" {Жена одного из баронов, у которого  пришли
требовать сына, сказала: "Неужели король думает, что я доверю сына человеку,
который собственными руками задушил своего племянника?" Иоанн велел схватить
мать вместе с ребенком и уморил ее голодом в темнице (франц.).}.
     Я с живейшим сочувствием представляю себе, как этот неприятный приговор
совершается над Ровеной. Ее  добродетели,  ее  решимость,  ее  целомудренная
энергия и стойкость являются нам в новом блеске, и  впервые  с  начала  этой
повести я чувствую, что отчасти примирился с ней. Проходит томительный год -
она тает, становится  все  слабее  и  слабее.  Наконец  Айвенго,  переодетый
адвокатом Северного судебного округа, проникает в  темницу  и  застает  свою
супругу при смерти; лежа на соломе, она прижимает к  себе  маленького  сына.
Она сохранила ему жизнь ценою своей собственной, отдавая ему целиком скудную
пищу, приносимую тюремщиком, и теперь умирает от истощения.
     Какова сцена! Я чувствую, что как бы  помирился  с  этой  дамой,  и  мы
расстаемся друзьями, - ведь это я устроил ей столь героическую смерть. И вот
представьте себе появление Айвенго  -  их  встречу,  слабый  румянец  на  ее
исхудалом лице, трогательную просьбу заботиться о маленьком  Седрике  и  его
заверения.
     - Уилфрид, первая любовь моя, -  тихо  проговорила  она,  отводя  седые
пряди со впалых висков и  нежно  глядя  на  сына,  сидевшего  на  коленях  у
Айвенго. - Поклянись  мне  святым  Валтеофом  из  Темплстоу,  что  исполнишь
единственную мою просьбу.
     - Клянусь, - сказал Айвенго и обнял мальчика,  уверенный,  что  просьба
будет касаться судьбы невинного ребенка.
     - Святым Валтеофом?
     - Да, святым Валтеофом.
     - Обещай же мне, - простонала Ровена, устремив на него безумный взгляд,
- что никогда не женишься на еврейке.
     - Клянусь святым Валтеофом! -  вскричал  Айвенго.  -  Это  уж  слишком,
Ровена!
     Но тут рука умирающей сжала его  руку,  потом  ослабела,  бледные  губы
застыли в неподвижности - и Ровены не стало!


Глава VI. Айвенго - вдовец


     Поместив юного Седрика в школу Дотбойс-Холл в Йоркшире  и  уладив  свои
домашние дела, сэр Уилфрид Айвенго покинул страну, где все стало ему немило,
тем более что король Иоанн наверняка повесил бы его как  приверженца  короля
Ричарда и принца Артура.
     В ту пору для отважного  и  благочестивого  рыцаря  повсюду  находилась
работа. Боевой конь, схватка с сарацинами, копье, чтобы поддеть  нехристя  в
тюрбане, или прямая дорога в рай, проложенная мусульманской саблей, - вот  к
чему  устремлялись  все  помыслы  хорошего  христианского  воина;  и   столь
прославленный боец, как сэр Уилфрид Айвенго, мог  рассчитывать  на  радушный
прием всюду, где шли бои  за  Христову  веру.  Даже  угрюмые  Храмовники,  у
которых он дважды побеждал самого могучего из их воинов, и те уважали,  хоть
и  недолюбливали  его;  а  конкурирующая  фирма   Иоаннитов   всячески   его
превозносила; издавна питая расположение к этому ордену, где ему  предлагали
звание командора, он немало повоевал в их рядах во славу господа  и  святого
Валтеофа и изрубил  тысячи  язычников  в  Пруссии,  Польше  и  других  диких
северных землях. Единственное, в чем мог упрекнуть нашего печального воителя
доблестный, но суровый Фолько фон Гейденбратен, глава Иоаннитов, это то, что
он не преследовал евреев, как подобало бы столь благочестивому рыцарю. Он не
раз отпускал на волю пленных иудеев, захваченных его мечом и копьем;  немало
их спас  от  пыток;  а  однажды  даже  выкупил  два  последние  зуба  одного
почтенного раввина (которые собирался вырвать английский  рыцарь  Роджер  де
Картрайт), отдав при этом всю свою наличность - сто крон  деньгами  и  витой
перстень. Выкупая или освобождая иудея, он  к  тому  же  давал  ему  немного
денег,  а  когда  случалось  быть  без  гроша,  давал  вещицу  на  память  и
напутствовал: "Бери и помни, что тебя выручил Уилфрид Лишенный Наследства, в
память о добре, некогда сделанном ему Ревеккой, дочерью  Исаака  из  Йорка".
Вот почему на своих собраниях и в синагогах,  где  они  предавали  проклятию
всех  христиан,  как  это  принято  у  гнусных  нечестивцев,  евреи   делали
исключение для  Дездичадо,  вернее,  для  "дважды  лишенного  наследства"  -
Дездичадо Добладо - каким он был теперь.
     Повесть обо  всех  битвах,  штурмах  и  взятиях  крепостей,  в  которых
участвовал сэр Уилфрид, только утомила бы читателя; ибо когда сносят  голову
одному неверному, это  весьма  похоже  на  обезглавливание  любого  другого.
Достаточно сказать, что когда попадалась такая работа, а сэр Уилфрид был под
рукой, никто не выполнял ее лучше него. Вы удивились  бы,  увидев  счет  его
подвигам, который  вел  Вамба:  счет  всем  болгарам,  богемцам  и  кроатам,
сраженным или изувеченным его рукой; а так как в те времена  воинская  слава
весьма сильно действовала на нежные женские сердца, и даже  самый  уродливый
мужчина, если он был отважным бойцом, пользовался благосклонностью красавиц,
то Айвенго - кстати, отнюдь не безобразный, хотя уже немолодой  -  одерживал
победы не только над сарацинами, но и над сердцами и не раз получал  брачные
предложения  от  принцесс,  графинь  и  иных  знатных  дам,  обладавших  как
красотой, так и приданым,  которым  они  жаждали  наградить  столь  славного
воина.
     Говорят, будто регентша герцогства Картоффельберг предложила  ему  свою
руку и герцогский престол, спасенный им от неверных  пруссаков;  но  Айвенго
уклонился,  тайно  уехал  ночью  из  ее  столицы  и  укрылся   в   монастыре
госпитальеров,  на   границе   Польши.   Известно   также,   что   принцесса
Розалия-Серафина  Пумперникель,  красивейшая  женщина  своего  времени,  так
безумно в него влюбилась, что последовала за ним на войну и была  обнаружена
в обозе, переодетая грумом.  Но  Айвенго  не  пленялся  ни  красавицами,  ни
принцессами, и все попытки женщин  очаровать  его  были  напрасны;  ни  один
отшельник не обрекал себя на столь суровое безбрачие. Его аскетизм составлял
такой разительный  контраст  с  распущенностью  знатной  молодежи  при  всех
дворах, где он побывал, что юнцы, случалось, высмеивали его, называя монахом
или бабой. Однако его отвага в  бою  была  такова,  что  тут  уж,  могу  вас
уверить, молодые распутники переставали смеяться, и  самые  дерзкие  из  них
часто бледнели, когда приходилось следовать за Айвенго с  копьем  наперевес.
Клянусь святым Валтеофом! Страшное то было зрелище, когда Айвенго, спокойный
и бледный, заслонясь щитом  и  выставив  тяжелое  копье,  атаковал  эскадрон
неверных богемцев или казачий полк. Стоило Айвенго завидеть неприятеля,  как
он кидался навстречу; а когда ему говорили, что при нападении на такой-то  и
такой-то гарнизон, крепость, замок или войско он может быть убит: "Ну и  что
ж?" - отвечал он, давая понять, что охотно покинул бы Битву Жизни.

     Покамест он сражался с язычниками  на  севере,  весь  христианский  мир
облетела весть о бедствии, постигшем бойцов  за  веру  на  юге  Европы,  где
испанские христиане потерпели от  мавров  поражение  и  разгром,  какого  не
бывало даже во времена Саладина.
     Четверг 9 Шабана 605 года Хиджры известен как день битвы  при  Аларкосе
между христианами и андалузскими мусульманами; в тот роковой день  христиане
потерпели столь страшное поражение, что можно было опасаться,  как  бы  весь
Пиренейский полуостров  не  был  отторгнут  от  христианского  мира.  Франки
потеряли в тот день 150000 убитыми  и  30000  пленными.  Раб  мужского  пола
продавался у мусульман за один дирхэм, осел шел за ту  же  цену,  меч  -  за
полдирхэма, а  конь  -  за  пять.  Победоносные  ратники  Якуба  аль-Мансура
захватили сотни тысяч таких трофеев. Да будет он проклят!  Впрочем,  он  был
храбрым воином; оказавшись лицом к лицу с ним, христианские рыцари забывали,
что были потомками храброго  Сида  "Канбитура",  -  так  сарацинские  собаки
переиначили по-своему имя прославленного Кампеадора.
     Все поднялись на защиту  христианства  в  Испании,  -  по  всей  Европе
красноречивые проповедники призывали к крестовому  походу  на  торжествующих
мусульман; многие тысячи  доблестных  рыцарей  и  вельмож,  в  сопровождении
благонамеренных  челядинцев,   стекались   со   всех   сторон.   В   проливе
Гибел-аль-Тариф,  там,  где  проклятый  Мавр,  переправившись  из  Берберии,
впервые  ступил  на  христианскую  землю,  теснились  галеры  Храмовников  и
Иоаннптов, прибывших на помощь  королевствам  Полуострова,  которым  грозила
опасность;  внутреннее  море  кишело  их  судами,  спешившими  из  островных
крепостей - с Родоса и из Византии, из Яффы  и  Аскалона.  Вершины  Пиренеев
узрели стяги и блестящие доспехи рыцарей, шедших в Испанию из Франции; и вот
из Богемии, - где  он  квартировал,  когда  пришла  удручившая  всех  добрых
христиан весть о поражении при Аларкосе, -  в  Барселону  прибыл  Айвенго  и
немедленно принялся истреблять мавров.
     Он  привез  рекомендательные  письма  от  своего   друга   Фолько   фон
Гейденбратена, Великого Магистра ордена Иоаннитов, к  почтенному  Бальдомеро
де Гарбанзос, Великому Магистру славного ордена Сант Яго. Глава этого ордена
оказал величайшие почести воину,  столь  широко  известному  в  христианском
мире, и Айвенго получил назначение на  все  опасные  вылазки  и  безнадежные
предприятия, какие только могли быть придуманы в его честь.
     Его будили по два-три раза за ночь, чтобы он мог сразиться  с  маврами;
он ходил в засады и штурмовал крепостные стены; он подрывался на минах и был
сотни раз ранен (всякий раз излечиваясь эликсиром, который Вамба всегда имел
при себе); он сделался грозой сарацинов, предметом  удивления  и  восхищения
христиан.
     Повторяю, что описание его подвигов способно  наскучить  читателю,  ибо
одна битва похожа на другую. Я ведь не пишу роман в  десяти  томах,  подобно
Александру Дюма, ни даже в трех, как  другие  великие  писатели.  Недостаток
места не позволяет мне перечислить все славные дела сэра Уилфрида.  Но  было
замечено,  что,  взяв  мавританский  город,  он  всякий  раз  отправлялся  в
еврейский квартал и настойчиво расспрашивал  иудеев,  коих  в  Испании  было
множество, о Ревекке, дочери  Исаака.  По  своему  обыкновению,  он  выкупил
многих евреев и так шокировал всех этим  поступком,  -  равно  как  и  явной
благосклонностью, которую он оказывал этому народу, -  что  Великий  Магистр
ордена Сант Яго сделал ему замечание и,  вероятно,  предал  бы  его  в  руки
инквизиции для сожжения; однако беспримерная отвага Айвенго и его победы над
маврами перевесили его еретическое благоволение к сынам Израиля.
     Славному рыцарю довелось участвовать в осаде Ксиксоны в Андалузии,  где
он, как обычно, первым вступил на крепостную стену и собственноручно  уложил
мавританского коменданта и несколько сотен защитников крепости. Он  едва  не
сразил и альфаки, то есть губернатора,  старого  вояку  с  кривой  саблей  и
белоснежной  бородой,  но  двести  его   телохранителей   заслонили   своего
начальника от Айвенго, и старик спасся, оставив в руках  английского  рыцаря
лишь клок своей бороды. Покончив с чисто воинскими  обязанностями  и  предав
смерти остатки гарнизона, тех, что не  успели  бежать,  славный  рыцарь  сэр
Уилфрид Айвенго уклонился  от  участия  в  дальнейших  деяниях  завоевателей
злополучного города. Там разыгрались сцены ужасающей  резни;  и  боюсь,  что
христианские воины, разгоряченные победой и опьяненные  кровью,  проявили  в
час своего торжества не меньшую свирепость, чем их противники-мусульмане.
     Самым жестоким и беспощадным из них был  рыцарь  ордена  Сант  Яго  дон
Бельтран де Кучилла-и-Трабуко-и-Эспада-и-Эспелон; носясь, словно  демон,  по
побежденному  городу,  он  без  разбора  убивал   мусульман   обоего   пола,
недостаточно богатых, чтобы  он  мог  рассчитывать  на  большой  выкуп,  или
недостаточно красивых,  чтобы  подвергнуться  участи,  более  жестокой,  чем
смерть. Насытясь резнею, дон Бельтран поселился в Альбэйцене, где прежде жил
альфаки, чудом спасшийся от меча Айвенго. Богатства альфаки, ею рабы  и  его
семья - все  досталось  победителю  Ксиксоны.  Среди  прочих  ценностей  дон
Бельтран со злобной радостью увидел щиты и оружие многих  своих  соратников,
павших в роковой битве при Аларкосе. Вид этих кровавых  реликвий  еще  более
разжег его ярость и ожесточил сердце, и без того не склонное к милосердию.
     Спустя  три  дня  после  взятия  и  разграбления  города  дон  Бельтран
находился во внутреннем дворике, где еще недавно сиживал гордый альфаки;  он
возлежал на его диване, облаченный в его богатые одежды. Посредине двора бил
фонтан; рабы мавра  прислуживали  грозному  христианскому  победителю.  Одни
обмахивали его опахалами из павлиньих перьев, другие плясали перед  ним  или
пели мавританские песни под жалобный звук гуслей; а  в  углу  раззолоченного
покоя единственная дочь старого мавра, юная Зутульбэ, прекрасная  как  роза,
оплакивала опустошенный отцовский дом и убитых братьев,  цвет  мавританского
рыцарства, чьи головы чернели под солнцем на наружных стенах.
     Дон Бельтран и его гость,  английский  рыцарь  сэр  Уилфрид,  играли  в
шахматы, излюбленную  игру  тогдашних  рыцарей,  когда  прибыл  посланец  из
Валенсии, чтобы договориться, если возможно, о выкупе уцелевших членов семьи
альфаки.  Дон  Бельтран  зловеще  усмехнулся  и  приказал  чернокожему  рабу
впустить посланного. Тот вошел. По одежде в парламентере  сразу  можно  было
узнать  еврея,  -  в  Испании  они  постоянно  посредничали  между  воюющими
сторонами.
     - Я послан, - начал старый еврей (при звуках  его  голоса  сэр  Уилфрид
вздрогнул), - я  послан  его  светлостью  альфаки  к  благородному  сеньору,
непобедимому  дону  Бельтрану  де  Кучилла,  чтобы   предложить   выкуп   за
единственную дочь мавра, утешение его старости и жемчужину его души.
     - Жемчужина, иудей, вещь весьма драгоценная. Сколько же  предлагает  за
нее сарацинский пес?
     - Альфаки даст за нее сто  тысяч  дирхэмов,  двадцать  четыре  коня  со
сбруей, двадцать четыре набора стальных доспехов, да еще алмазов  и  рубинов
на сумму в миллион динаров.
     - Гей! Рабы! - прорычал дон Бельтран, - покажите-ка еврею  мою  золотую
казну. Сколько там сотен тысяч монет?  Внесли  десять  огромных  сундуков  и
извлекли из них тысячу мешков по тысяче дирхэмов в каждом, а также несколько
ларцов с драгоценностями - рубинами, изумрудами, алмазами и гиацинтами - при
виде которых глаза старого посланца алчно заблестели.
     - А сколько у меня коней на конюшне? - спросил далее  дон  Бельтран;  и
главный конюший Мулей насчитал их три сотни, с полной  сбруей;  были  там  и
богатые доспехи для такого же  числа  всадников,  сражавшихся  под  знаменем
отважного дона Бельтрана.
     - Не нужны мне ни деньги, ни доспехи, - сказал грозный рыцарь, - так  и
передай своему альфаки, иудей. А дочь его я оставлю у  себя;  будет  кормить
моих собак и чистить кухонную посуду.
     - Не отнимай у старика его дитя,  -  вмешался  Айвенго,  -  ты  видишь,
доблестный дон Бельтран, что она еще совсем ребенок.
     - Она моя пленница, сеньор рыцарь, - хмуро ответил дон  Бельтран,  -  а
своим добром я распоряжаюсь по-своему.
     - Возьми двести тысяч дирхэмов! -  вскричал  еврей.  -  Возьми  сколько
хочешь! Альфаки отдаст жизнь за свое дитя!
     - Подойди-ка сюда, Зутульбэ, подойди, сарацинская жемчужина! - вскричал
свирепый воин. - Подойди поближе, черноглазая гурия Магометова рая!  Слыхала
ли ты о Бельтране де Эспада-и-Трабуко?
     - При Аларкосе было трое братьев, носивших это имя, и мои братья  убили
христианских собак! - сказала гордая девушка, смело глядя на дона Бельтрана,
который затрясся от ярости.
     - А сарацины убили мою мать, вместе с младшими детьми в нашем  замке  в
Мурсии, - сказал Бельтран.
     - А твой отец в тот день трусливо бежал, да и ты тоже, дон Бельтран!  -
воскликнула неустрашимая девушка.
     - Клянусь святым  Яго,  это  слишком!  -  завопил  разъяренный  рыцарь;
раздался крик, и девушка упала, пронзенная кинжалом дона Бельтрана.
     - Лучше смерть, чем позор! - воскликнула  она,  лежа  на  окровавленном
полу. - Я - я плюю на тебя, христианский пес!
     - Расскажи обо всем своему альфаки,  иудей,  -  крикнул  испанец,  пнув
ногою прекрасное тело. - Я не отдал бы ее за все золото Берберии.  И  старый
еврей вышел, содрогаясь; вышел за ним и Айвенго.
     Оказавшись во внешнем дворе, рыцарь сказал еврею:
     - Исаак из Йорка, неужели ты не узнал меня? - И,  откинув  капюшон,  он
посмотрел на старика.
     Старый еврей устремил на него безумный взгляд, рванулся вперед,  словно
желая  схватить  его  за  руку,  но  задрожал,  отпрянул  и,   закрыв   лицо
морщинистыми руками, сказал горестно:
     - Нет, сэр Уилфрид Айвенго, нет, нет, я не знаю тебя.
     - Пресвятая дева! Что случилось? - произнес Айвенго,  в  свою  очередь,
бледнея как смерть. - Где твоя дочь? Где Ревекка?
     - Прочь! - сказал старый еврей,  шатаясь.  -  Прочь  от  меня!  Ребекка
умерла!

     Услыхав роковую весть. Рыцарь Лишенный Наследства без  чувств  упал  на
землю и несколько дней был вне себя от  горя.  Он  не  принимал  пищу  и  не
произносил ни  слова.  Еще  много  недель  после  этого  он  хранил  мрачное
молчание, а когда несколько опомнился,  сдавленным  голосом  приказал  своим
людям седлать коней и ехать на мавров. Каждый  день  выезжал  он  на  бой  с
неверными и только и делал, что убивал. Он не брал добычи,  как  это  делали
другие рыцари, и оставлял ее своим воинам. Он никогда  не  испускал  боевого
клича, как это было принято, и никому не давал  пощады.  Вскоре  "молчаливый
рыцарь" уже вселял ужас во всех мусульман Гренады и Андалузии и истребил  их
больше, чем любой,  самый  голосистый  из  военачальников,  которые  с  ними
воевали. Военное счастье переменчиво; арабский историк Эль-Макари повествует
о том, как в великой битве у Аль-Акаба, который испанцы называют  Лас-Навас,
христиане  отомстили  за  поражение  при  Аларкосе  и  перебили  полмиллиона
мусульман. Из них  пятьдесят  тысяч  пришлись,  разумеется,  на  копье  дона
Уилфрида; и было замечено, что после этого славного подвига печальный рыцарь
несколько оживился.


Глава VII. Конец представления


     За короткое время грозный  рыцарь  Уилфрид  Айвенго  уничтожил  столько
сарацин, что неверные, несмотря на непрерывные подкрепления из Берберии,  не
могли противостоять христианскому войску и шли в бой, заранее трепеща  перед
предстоящей встречей со страшным молчаливым рыцарем. Они верили, что  в  его
лице ожил прославленный англичанин Малек Рик Ричард, победитель Саладина,  и
теперь сражается в стане испанцев, что его вторая жизнь заколдована  и  тело
неуязвимо для сабли и копья, что после боя он ест за ужином  сердца  молодых
мавров  и  пьет  их  кровь.  Словом,  об  Айвенго  сложили  множество  самых
невероятных  легенд,  так  что  мавританские  воины  выходили  на  бой   уже
наполовину побежденными и оказывались легкой добычей испанцев,  разивших  их
без пощады. И хотя ни один из  испанских  историков,  к  чьим  сочинениям  я
обращался, не упоминает сэра Уилфрида Айвенго в качестве  подлинного  творца
многочисленных побед, прославивших бойцов за истинную веру, удивляться этому
не  приходится;  чего  можно  ждать  от  нации,  которая  всегда  отличалась
хвастливостью и тем, что не  платила  долгов  благодарности,  как  и  других
долгов, и которая пишет историю испанской войны против императора Наполеона,
ни одним словом  не  упоминая  о  его  светлости  герцоге  Веллингтоне  и  о
британской доблести?  С  другой  стороны,  следует  признать,  что  мы  сами
достаточно похваляемся деяниями наших отцов в упомянутой кампании;  впрочем,
этой темы мы сейчас не касаемся.
     Словом,  Айвенго  так  лихо  расправлялся  с  неверными,   что   король
Арагонский дон Хайме смог осадить город Валенсию, последний оплот мавров  на
его землях, где многотысячное мусульманское войско возглавлялось Абу Абдалла
Мохаммедом, сыном Якуба аль-Мансура. Арабский летописец Эль-Макари  подробно
повествует о приготовлениях Абу Абдаллы к обороне города;  но  я,  не  желая
щеголять эрудицией или сочинять исторический  роман  в  костюмах,  не  стану
описывать город, каким он был при мавританских владыках.
     Помимо  турок,  в  стенах  города  проживало  немало  иудеев,   которые
неизменно пользовались покровительством мавров, пока эти нечестивые  владели
Испанией, и которые, как известно,  состояли  при  мавританских  властителях
главными  лекарями,  главными  банкирами,  главными   министрами,   главными
художниками и  музыкантами,  -  словом,  главными  на  всех  должностях.  Не
удивительно, что иудеи, которые при мусульманах могли быть спокойны за  свои
деньги, свою свободу, свои зубы и свою жизнь,  предпочитали  их  христианам,
угрожавшим каждому из этих благ.
     В числе валенсианских евреев  был  один  старец  -  не  кто  иной,  как
упомянутый выше Исаак из Йорка, переехавший с дочерью в Испанию вскоре после
женитьбы  Айвенго  (см.  том  третий  первой  части  нашей  повести).  Исаак
пользовался уважением соплеменников за свое  богатство,  а  его  дочь  -  за
высокие качества души, за красоту, за щедрость к беднякам и за искусность во
врачевании.
     Молодой эмир Боабдил так пленился  ее  красотою,  что,  хотя  она  была
значительно его старше, предложил жениться на ней и возвести ее в ранг  жены
номер один. Исаак из Йорка не стал бы противиться этому браку (ибо  подобные
смещенные  союзы  между  иудеями  и  мусульманами  не  были  в  те   времена
редкостью), но Ревекка почтительно отклонила предложение,  сказав,  что  для
нее немыслим брак с человеком иной с нею веры.
     Вероятно, Исаак  неохотно  упустил  возможность  сделаться  тестем  Его
Королевского Высочества; но, слывя человеком благочестивым  и  имея  в  роду
нескольких раввинов  самой  безупречной  репутации,  старик  ничего  не  мог
возразить  на  этот  довод  Ревекки,  а  родичи  всячески  расхваливали   ее
твердость. Эти похвалы она приняла весьма холодно,  заявив,  что  вообще  не
намерена идти замуж, а  хочет  всецело  посвятить  себя  медицине  и  помощи
больным  и  нуждающимся   соплеменникам.   И   действительно,   не   посещая
благотворительных собраний, она тем не менее  делала  много  добра;  бедняки
благословляли ее при каждой встрече, а многие пользовались ее щедротами,  не
зная даже, откуда они исходят.
     Однако есть среди иудеев люди, умеющие ценить не только красоту,  но  и
деньги, а у Ревекки то и другое было в таком избытке, что все самые завидные
женихи ее племени готовы были к ней свататься. Ее родной дядя, почтенный Бен
Соломон, с бородой, как у кашмирского  козла,  и  с  репутацией  учености  и
благочестия, живущей и доныне  в  его  народе,  поссорился  со  своим  сыном
Моисеем, рыжим торговцем алмазами из Требизонда, и со своим  сыном  Симоном,
лысым  маклером  из  Багдада,  ибо  каждый   претендовал   на   руку   своей
родственницы. Из Лондона прибыл Бен Минорис и упал к  ее  ногам;  из  Парижа
явился Бен Иоханаан, думая прельстить ее наимоднейшими жилетами,  купленными
в магазинах Пале-Рояля; а Бен Джонас привез ей голландских  сельдей,  умоляя
ехать с ним в Гаагу и стать миссис Бен Джонас.
     Ревекка всякий раз тянула с ответом как только могла. Дядюшку она сочла
чересчур старым. Дорогих кузенов Моисея и Симона она убедила не ссориться  и
не огорчать этим отца. Бен Минорис из Лондона был,  по  ее  мнению,  слишком
молод, а Иоханаан из Парижа наверняка большой мот, иначе он не носил бы этих
нелепых жилетов, сказала она Исааку. Что касается Бен  Джонаса,  то  она  не
выносит запаха табака и голландских сельдей,  -  и  вообще  предпочитает  не
расставаться со своим милым  папочкой.  Словом,  она  находила  бесчисленные
предлоги  для  промедлений,  и  было  ясно,  что  замужество  ей   противно.
Единственный,  к  кому  она  проявила  сколько-нибудь  благосклонности,  был
молодой Бевис Маркус из Лондона, с которым она очень подружилась. Но дело  в
том, что Бевис явился  к  ней  с  некоей  памяткой,  полученной  от  некоего
английского рыцаря, спасшего его от костра, к которому готов был приговорить
его  свирепый  госпитальер  Фолько  фон  Гейденбратен.  Это  было  кольцо  с
изумрудом, и Бевис знал, что камень фальшивый и не стоит ни  гроша.  Ревекка
также знала толк в драгоценностях; но это кольцо было ей дороже всех алмазов
в короне Пресвитера Иоанна. Она целовала  его;  она  плакала  над  ним;  она
постоянно носила его на груди; а по утрам  и  по  вечерам,  когда  молилась,
всегда держала его в руке... В конце концов молодой Бевис тоже  уехал  ни  с
чем, как и остальные; негодник вскоре после этого продал французскому королю
отличный рубин точно таких же размеров, что стеклышко в кольце  Ревекки;  но
всегда потом говорил, что охотнее получил бы  ее  самое,  чем  десять  тысяч
фунтов; и очень возможно,  ибо  всем  было  известно,  что  за  нею  большое
приданое.
     Однако без конца оттягивать было невозможно; и вот на большом  семейном
совете, состоявшемся на Пасху, Ревекке было приказано выбрать себе  мужа  из
числа присутствующих; причем тетки подчеркнули, что отец  еще  очень  к  ней
снисходителен, позволяя ей выбирать. Одна из теток  принадлежала  к  фракции
Соломона, другая стояла за Симона, а третья, весьма почтенная старуха, глава
семьи ста сорока четырех лет от роду, грозила проклясть ее и отринуть,  если
она не выйдет замуж в течение месяца. Все  убранные  драгоценностями  головы
собравшихся старух, все бороды родичей тряслись от гнева, - страшное, должно
быть, было зрелище.
     Итак, Ревекке пришлось что-то сказать.
     - Родичи! - произнесла она, бледнея. - Когда принц Боабдил просил  моей
руки, я сказала вам, что вступлю в брак только с  человеком  одной  со  мной
веры.
     - Она перешла в турецкую веру!  -  закричали  дамы.  -  Захотела  стать
принцессой и приняла магометанство! - взревели раввины.
     - Ну, ладно, ладно, - сказал Исаак довольно  мирным  тоном.  -  Давайте
выслушаем бедную девочку. Ты решила выйти  за  Его  Королевское  Высочество,
так, что ли, Ревекка?
     Раввины  вновь   испустили   крик,   -   они   вопили,   тараторили   и
жестикулировали, разъяренные потерей  столь  лакомого  куска;  женщины  тоже
рассвирепели при мысли, что она будет над ними королевой, как  некая  вторая
Есфирь.
     - Тише! - крикнул Исаак.  -  Дайте  же  ей  сказать.  Говори,  Ревекка,
говори, моя умница.
     Ревекка стояла бледная  как  полотно.  Она  сложила  руки  на  груди  и
нащупала там кольцо. Затем она взглянула на собравшихся и на Исаака.
     - Отец, - произнесла она тихим, но твердым голосом, - я не твоей  веры,
но и не той, что принц Боабдил, - я его веры.
     - Его? Да кого же? Говори, во имя Моисея! - воскликнул Исаак.
     Ревекка прижала руки к бьющемуся сердцу и бесстрашно оглядела собрание.
- Моего дорогого спасителя, - сказала она, - того, кто  спас  мне  жизнь,  а
тебе - честь. Я не могу принадлежать ему, но никому другому принадлежать  не
буду. Раздай мои деньги родичам, -  ведь  их-то  они  и  жаждут.  Берите  же
презренный металл - ты, Симон, и ты,  Соломон,  и  вы,  Джонас  и  Иоханаан;
берите их и делите между собой, а меня оставьте. Никогда я  не  буду  вашей,
повторяю - никогда. Неужели, увидев и услышав его, увидев  его  раненым,  на
ложе страдания, и грозным в бою (при этих словах глаза ее то туманились,  то
сверкали) - неужели я могу стать подругой таких, как вы?  Уходите.  Оставьте
меня. Я среди вас чужая. Я люблю его, люблю. Судьба разлучила нас, -  много,
много миль нас разделяют. Я знаю, что мы едва ли увидимся. Но я люблю его  и
благословляю навеки. Да, навеки. Я молюсь за него. Я верую, как  он.  Да,  я
твоей веры, Уилфрид, Уилфрид! Нет у меня больше родных. Я - христианка.
     Тут среди собравшихся  поднялось  такое  столпотворение,  какое  тщетно
пыталось бы изобразить мое слабое перо. Со старым Исааком случился припадок,
но никто не обратил на него внимания. Стоны, проклятия, крики мужчин и  визг
женщин слились в такой шум, который устрашил бы любое сердце, менее твердое,
чем  у  Ревекки;  но  отважная  женщина  приготовилась  ко   всему,   ожидая
немедленной смерти, - быть может, даже надеясь на нее. Один  только  человек
пожалел ее, то был ее родственник и конторщик ее отца, маленький Бен  Давид;
ему было всего тринадцать лет, и он только что надел  одежду  взрослых;  его
всхлипывания потонули в криках и проклятиях старших евреев.  Бен  Давид  был
без памяти влюблен в свою кузину (мальчики  часто  влюбляются  в  дам  вдвое
старше себя); он догадался внезапно опрокинуть большой бронзовый светильник,
которым освещался разъяренный конклав, и, шепнув Ревекке, чтобы она поскорее
заперлась у себя, взял ее за руку и вывел из комнаты.
     С того дня она умерла для своих соплеменников.  Бедные  и  обездоленные
тосковали о ней и напрасно о ней справлялись.  Если  бы  над  ней  совершили
насилие, еврейская беднота восстала бы и расправилась со всей семьей Исаака;
разгневался бы и ее старинный поклонник, принц Боабдил. Поэтому ее не убили,
но как бы погребли заживо; ее заперли на кухне отцовского  дома,  куда  едва
проникал свет и где ей давали скудными порциями заплесневелый хлеб  и  воду.
Никто не  навещал  ее,  кроме  маленького  Бон  Давида;  и  единственным  ее
утешением было рассказывать ему об Айвенго, о том, как он был добр и  нежен,
как отважен и благороден; как он сразил могучего Храмовника; как женился  на
девушке, которая его, разумеется, не стоит, - но дай бог ему с ней  счастья!
- и какого цвета у него глаза, и что  изображено  в  его  гербе:  а  именно,
дерево и под ним слово "Дездичадо", и т. д.,  и  т.  д.,  и  т.  п.  Это  не
интересовало бы маленького Бен Давида, если бы произносилось другими устами,
но из ее милых уст он готов был все слушать бесконечно.
     Итак, когда старый Исаак из Йорка явился к дону  Бельтрану  де  Кучилла
договариваться о выкупе дочери ксиксонского альфаки, наша милая Ревекка была
такой же покойницей, как мы с вами; но Исаак из злобы солгал Айвенго, и  эта
ложь стоила много горя рыцарю и много крови маврам; и кто знает, быть может,
именно  это  по  видимости  ничтожное  обстоятельство  привело   к   падению
мавританского владычества в Испании.
     Исаак,  разумеется,  не  сообщил  Ревекке  о  том,  что  Айвенго  снова
объявился, но это сделал Бен Давид, услыхавший эту весть от своего  хозяина,
и тем спас ей жизнь, ибо если бы не радостное известие,  бедняжка  наверняка
зачахла бы. Она провела в заточении  четыре  года,  три  месяца  и  двадцать
четыре дня и все  это  время  питалась  одним  хлебом  и  водою  (не  считая
лакомств, которые иногда ухитрялся приносить ей Давид, но это бывало  весьма
редко, ибо старый Исаак всегда был скуп и обыкновенно довольствовался  парой
яиц в качестве обеда для себя  и  Давида);  она  очень  ослабела,  и  только
нежданная весть оживила ее. Хотя в темноте это и  не  было  видно,  щеки  ее
снова порозовели, сердце забилось живее,  а  кровь  быстрее  заструилась  по
жилам. Она целовала свое кольцо не меньше тысячи раз на  дню  и  непрестанно
спрашивала:
     "Бен Давид! Бен Давид! Скоро  ли  он  придет  осаждать  Валенсию?"  Она
знала, что он придет; и действительно, не прошло и месяца, как  христианское
войско обложило город.

     А теперь, милые дети, я вижу, как сквозь декорацию, изображающую темную
кухню (она окрашена под камень, и ее сейчас уберут), пробивается яркий свет,
точно готовится самая роскошная иллюминация, какая когда-либо была  показана
на сцене. Да, фея в розовом трико и юбочке с  блестками  уже  усаживается  в
сверкающую колесницу, уносящую счастливцев в страну блаженства. Да, скрипачи
и трубачи почти все уже ушли из оркестра, чтобы участвовать в  торжественном
выходе всей труппы, облаченной кто в мавританский костюм,  кто  в  рыцарские
доспехи; и сейчас  нам  представят  "Роковой  Штурм",  "Спасение  Невинной",
"Торжественное Вступление  Христианского  Войска  в  Валенсию",  "Выход  Феи
Утренняя Звезда" и "Невиданные чудеса пиротехнического искусства".
     Разве вы не видите, что наша повесть подошла к концу и после  жестокого
сражения, эффектной смены декораций и песенок, более или менее подходящих  к
случаю, мы готовим встречу  героя  с  героиней?  Последнюю  сцену  лучше  не
затягивать. Мамы уже надевают девочкам пальто и горжетки. Папы вышли  искать
экипаж и оставили дверь ложи открытой, а из нее дует, так что, если на сцене
что-нибудь говорят, вы все равно  ничего  не  услышите  из-за  шарканья  ног
публики, выходящей из партера. Видите? Торговки апельсинами  тоже  готовятся
уйти. Завтра афиши будут выкинуты в мусорные корзины - как  и  некоторые  из
наших  шедевров,  увы!  Итак,  Сцена  Последняя:  осада  и  взятие  Валенсии
христианами.

     Кто первым подымается  на  стену  и  сбрасывает  с  нее  зеленое  знамя
Пророка? Кто срубает голову эмиру Абу Как-Его-Там, едва тот успевает сразить
жестокого дона Бельтрана де Кучилла и де Так-Далее? Кто спешит  в  еврейский
квартал,  привлеченный  криками  жителей,  среди  которых  солдаты-христиане
устроили резню? Кто, взяв в провожатые мальчика Бен Давида, узнавшего рыцаря
по его щиту, находит Исаака из Йорка убитым на пороге своего дома, а в  руке
у него - ключ от кухни? Ну конечно, Айвенго, конечно, Уилфрид! "Айвенго,  на
помощь!"  -  восклицает  он;  маленький  Бен  Давид   сообщил   ему   нечто,
заставляющее его петь от радости. А кто выходит из дома - дрожа  и  замирая,
простирая руки, в белом платье, с распущенной косой? Ну конечно, наша  милая
Ревекка! Вот они бросаются друг к  другу,  а  Вамба  развертывает  над  ними
огромный транспарант и тут же сбивает с ног  какого-то  подвернувшегося  ему
еврея окороком, случайно оказавшимся у  него  в  кармане...  И  вот  Ревекка
кладет голову на грудь Айвенго; я не стану подслушивать, что она  шепчет,  и
не буду далее описывать сцену встречи, хотя она трогает меня всякий раз, как
я о ней думаю. А я думал о ней целых двадцать пять лет, с тех пор как еще  в
школе погрузился в изучение романов, - с того дня, как на солнечных  склонах
каникул и праздников мне впервые предстали благородные и  грациозные  фигуры
рыцарей и дам, - с  тех  пор,  как  я  полюбил  Ревекку,  это  прелестнейшее
создание авторского вымысла, и захотел для нее заслуженного счастья.
     Разумеется, она вышла за Айвенго; ведь Ровена вынудила у  него  клятву,
что он не женится на еврейке, а Ревекка стала примерной  христианкой.  Итак,
она поженились и усыновили маленького Седрика; но думаю, что других детей  у
них не было и что их  счастье  не  выражалось  в  шумной  веселости.  Бывает
счастье, подернутое печалью:  и  мне  кажется,  что  эти  двое  были  всегда
задумчивы и не слишком долго зажились на свете.


ПРИМЕЧАНИЯ

                     Ревекка и Ровена (Роман о романе)
                (Rebecca and Rowena; a Romance upon Romance)

     Впервые опубликовано в конце 1849 года (издательство "Чепмен и  Холл").
Из-за болезни писатель не смог сам  иллюстрировать  книгу,  и  она  вышла  с
рисунками художника Ричарда Дойля.
     В 1846 году в "Журнале Фрэзера" Теккерей  напечатал  "План  продолжения
"Айвенго", изложенный в письме к мосье Александру Дюма",  который  и  лег  в
основу  его  четвертой  "Рождественской  книжки".  Эта  пародийная  повесть,
носящая откровенно бурлескный, бутафорский характер, была направлена  против
псевдоисторических   романов,   против   литературщины    и    романтической
идеализации.
     На русский язык не переводилась.

     Джеймс Джордж (1799-1860) -  английский  писатель,  автор  исторических
романов в духе Вальтера Скотта. Манеру  письма  Джеймса  и  других  эпигонов
Скотта Теккерей пародировал в "Романах прославленных сочинителей" (см. т.  2
наст. Собр. соч.).

     ...отправил в Ботани-Бэй... - то есть на каторжные работы; на побережье
залива Ботани-Бэй в английской колонии Новый Южный Уэльс (Австралия) с  1788
г. были созданы колонии для осужденных в Англии преступников.

     ...злой Заботы дух подсел // На круп за рыцарским седлом.  -  В  основу
стиха положена строчка из оды Горация (III, 1,,37), которую  Теккерей  часто
вспоминает в своих  произведениях:  "Черная  Забота  сидит  на  коне  позади
всадника".

     Юнион   Джек   -   государственный   флаг   Соединенного    Королевства
Великобритании, появившийся лишь в начале XVIII в.

     Титания, царица фей и эльфов, и ее возлюбленный, ткач Основа,  которого
эльф Пэк наградил ослиной головой, - персонажи шекспировской комедии "Сон  в
летнюю ночь".

     Майкл Анджело. - Ряд своих сочинений, в  том  числе  и  "Рождественские
книжки", Теккерей публиковал под именем "Майкл  Анджело  Титмарш".  От  лица
этого скромного литератора и художника писались  предисловия,  обращения;  к
читателю, большинство статей об  искусстве,  а  порой  он  появлялся  и  как
персонаж. Этим псевдонимом Теккерей пользовался в течение всей своей жизни.

     Листон Джон (1776?-1846) и Гримальди Джозеф  (1779-1837)  -  английские
комические актеры.

     Поместив юного Седрика в школу Дотбойс-Холл в Йоркшире... - Эта  школа,
принадлежащая скряге Сквирсу в романе Диккенса "Николае Никльби", - еще один
пример использования автором разнообразных анахронизмов.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.