Евгений Козловский
		Киносценарии и повести.

ВОДОВОЗОВЪ & СЫНЪ
ОЛЕ В АЛЬБОМ
ГРЕХ
КВАРТИРА
КАК ЖУЕТЕ, КАРАСИ?..
ГУВЕРНАНТКА
Я ОБЕЩАЛА, И Я УЙДУ...
МАЛЕНЬКИЙ БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ МИРА
Я боюсь утечки газа...
ГОЛОС АМЕРИКИ
ЧЕТЫРЕ ЛИСТА ФАНЕРЫ

   ВОДОВОЗОВЪ & СЫНЪ
   повесть отъезда

Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним
ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына
твоего, единственного твоего, для Меня.
   Бытие, ХХII, 12

   Карету мне, карету!

   У е з ж а е т .
   А. Грибоедов



   1. ВОДОВОЗОВ
   Ровно в шесть я повернул ключик; заурчал, заработал мотор -  увы,  не
тот, о котором я мечтал вот уже лет десять - не паровой на угольной  пы-
ли, с полным сгоранием, не керамический, который в прошлом, кажется, го-
ду начали выпускать японцы, хотя первым  придумал  его,  конечно,  я,  а
обычный карбюраторный, правда, мощный и отлично  отлаженный  -  заурчал,
заработал, готовый плавно снять логово с места и  медленно  двинуть  его
рядом с капитаном Голубчик: она вот-вот должна была появиться в  высоких
двустворчатых дверях ОВИРа, забранных матовыми, переплетенными  в  своей
толще проволокой стеклами. Третью неделю поджидал  я  капитана  на  этом
месте, третью неделю провожал по извилистым, один переходящим  в  другой
переулками до перекрестка, но не дальше: там она всегда сворачивала  на-
лево, к метро, а я за нею следовать не  мог:  белая  стрела  внутри  ги-
гантского горящего голубого круга беспрекословно указывала в  противопо-
ложную сторону. Оставить же логово и пойти за капитаном пешком не  имело
смысла: в густой вечерней московской толпе, в самом центре столицы,  по-
хищение без помощи автомобиля не удалось бы ни в жизнь.
   И все же каждый вечер дежурил я у инфернальных дверей, то ли надеясь,
что наберусь однажды храбрости и попробую взять капитана еще в переулке,
битком набитом топтунами и расходящимися по домам ее коллегами, то ли  -
что она сама обратит, наконец, на меня внимание,  возмутится,  потребует
объяснений, заведет разговор, то ли - что свернет вдруг направо, в  раз-
решенную для нас с логовом сторону. Во всяком случае,  терять  мне  было
нечего, свободного времени - хоть отбавляй, а дело мое с места не трога-
лось, разве назад, и я не сумел выдумать другого  способа  себе  помочь,
кроме как похитить Голубчик, отвезти ее на  крившинскую  дачу,  связать,
запугать, потребовать, а если все  же  откажет  -  достать  из  бардачка
скальпель и аккуратно перерезать ей горло. После этого дело мое  переда-
дут кому-то другому и оно, наконец, решится. А труп закопать в  клубнич-
ную грядку.
   В полторы минуты седьмого капитан Голубчик вышла из учреждения, пере-
секла переулочек и двинулась по тротуару в сторону роковой стрелы. Чело-
век пять или шесть отказников сопровождали капитана, и на их лицах озна-
чена была мольба: остановись на мгновенье! взгляни  на  наши  измученные
жидовские морды! выслушай нас! вы ведь люди, хоть и изменники родины,  и
в каждом заключен пусть плохонький, пусть гниловатый,  пархатый,  недос-
тойный Твоего,  Капитанского,  но  космос!  Капитан  Голубчик,  статная,
стройная, сильная, белокурая, с высокой грудью,  теснящейся  под  нежным
коричневым бархатом югославской дубленки, плыла, помахивая  сумочкою,  и
словно распространяла вокруг себя некое силовое поле недосягаемости, пе-
ремещающийся меловой круг Хомы Брута, и вся  эта  жидовская  нечисть  не
смела переступить черту, плелась в хвосте и жалобно, заискивающе глядела
вслед капитану, отставая и рассеиваясь во тьме Колпачного переулка.
   Перекресток, а с ним и неизбежность очередного расставания, неумолимо
приближались к нам; вот и горящий голубой круг, отмеченный боковым  зре-
нием, выплыл из-за излома шестиэтажного здания - пока еще маленький и не
грозный, но обещающий в считанные секунды вырасти до подавляющих  разме-
ров - и тогда, раздраженный бессмысленными этими провожаниями, я решил -
будь что будет! - не глядеть на круг, а просто повернуть навстречу  гус-
тому потоку машин улицы одностороннего движения - наши ноги! и  челюсти!
быстры! Почему же, Вожак, дай ответ! - мы затравленно! мчимся  на  выст-
рел! и не пробуем! через! запрет?! - круто заложил руль налево и  прида-
вил акселератор.
   Визг тормозов, лязг покуда не моего  столкновения,  ругань,  свистки!
Нога непроизвольно дернулась к тормозу, но я не разрешил  ей  трусливого
движения и, не сводя с капитана Голубчик глаз, продолжал путь. Всем  те-
лом я ждал удара, но в мозгу торжествующе вертелось:  я  из  повиновения
вышел! за флажки! жажда жизни сильней! Капитан остановилась - остановил-
ся и я - и впервые за три недели посмотрела на логово. Это уже было  по-
ловиною победы. Нас обступил народ, милиция - только сзади!  я  радостно
слышал! удивленные крики-и-и-и-и-и-и! людей! - чьи-то пальцы тянулись  к
дверным ручкам, грозили кулаки, монтировка мелькала над лобовым  стеклом
- и вдруг по мановению шуйцы Голубчик все стихло и  успокоилось.  Сквозь
расступающуюся толпу капитан обошла логово  (двигатель  дал  нелогичный,
необъяснимый сбой; кто-то услужливо распахнул дверцу) и оказалась на си-
деньи: я слышал ее дыхание, бархат дубленки цепко касался правого  моего
рукава. Поехали, сказала желанная пассажирка. Ты заслужил. Разворачивай-
ся и поехали, - и я, врубив передачу, тронул с места в вираже  так,  что
только взвизгнули правые колеса, и логово по дороге,  расчищенной  проб-
кою, стрелою понесло нас вперед, вдаль, в сторону Разгуляя.
   На Садовом, у домика прошлого  века,  красная  вывеска  над  полупод-
вальной дверцею которого гласила: Пионерский клуб Факел,  я  по  команде
капитана заглушил двигатель. Голубчик протянула руку ладошкою  кверху  и
нежно, даже, пожалуй, застенчиво сказала: Настя. А как зовут тебя? Да вы
ж знаете! не выдержал я. Вы ж тысячу раз читали мои анкеты и характерис-
тики, вы ж трижды принимали меня в своем кабинете! но капитан  Голубчик,
как бы ничего и не слыша, досконально, как магнитофон, копируя собствен-
ную интонацию и не отнимая руки, повторила: Настя. А как зовут тебя?
   Волк, смиренно ответил я. Волк.
   2. КРИВШИН
   Волком Водовозова назвал отец, человек, чью жизнь можно было б  опре-
делить как фантастическую, если упустить из виду  время,  на  какое  она
пришлась, время, наделившее не менее фантастическими биографиями  добрую
долю поколения Дмитрия Трофимовича. Младший совладелец известной русской
самокатно-автомобильной фирмы "Водовозовъ и Сынъ", инженер, учившийся  в
России, Германии,  Бельгии,  а  позже  прошедший  стажировку  на  заводе
"Renault", боевой офицер русской армии, кавалер двух, одного  из  них  -
солдатского - георгиев, начавший военную карьеру в  июле  четырнадцатого
консультантом по водовозовским броневикам и окончивший ее на Дону, в ар-
мии Антона Ивановича Деникина,  эмигрировавший  с  остатками  последней,
оказавшийся в Париже! Надо думать, именно относительная жизненная устро-
енность в эмиграции - у Renault помещались  кой-какие  капиталы  водово-
зовской фирмы, да  и  инженером  Дмитрий  Трофимович  был  действительно
дельным, так что работал не из милости и имел неплохие деньги - высвобо-
дила время и душевные силы на чтение Карамзина, Ключевского и Соловьева,
на размышления о судьбах России и ее (его, Водовозова) народа  и,  глав-
ное, на тоску по ностальгическим березкам - роскошь, какую многие  водо-
возовские однополчане, выбивающиеся из сил ради куска  хлеба,  озлоблен-
ные, позволить себе не могли. Водовозова же березки,  вопреки  многочис-
ленным свидетельствам и предостережениям, привели в конце концов к  две-
рям советского посольства - как раз разворачивалась широкая кампания  за
возвращение - и сквозь дубовые эти двери замаячила Родина.
   Россия! Не могла она - верилось Дмитрию Трофимовичу  -  долго  ходить
под жидами, торгующими ею, не мог русский могучий дух не сбросить с себя
чужеродное иго, не окрепнуть в испытаниях, не отмести с  дороги  ленивую
шваль, голытьбу, шпану, которая так нагло и бездарно хозяйничала  в  во-
семнадцатом на водовозовском заводе. Не своего завода было Дмитрию  Тро-
фимовичу жалко, то есть, не было жалко как именно своего - грусть,  боль
и пустота отчаяния появлялись в душе от этой вот бездарности  и  бестол-
ковщины - боль врожденная, возникающая рефлекторно при  виде  того,  как
люди разрушают более или менее совершенные создания мысли и рук  -  хоть
бы даже заводную какую-нибудь куклу или бессмысленную хрустальную  вазу.
И гибель  отца  в  чекистском  подвале,  и  голодную  смерть  матери,  и
собственные мытарства - все прощал Водовозов Родине: сами, сами виноваты
они были перед народом за долгую его тьму, нищету и невежество, за подс-
пудно копящуюся злобу, - и тем, может, более виноваты, что совсем недав-
но изо тьмы этой и нищеты выбились: всего лишь Дмитрия Трофимовича  дед,
которого внук хорошо помнил, больше полужизни пробыл в крепостном состо-
янии и только за год до шестьдесят первого выкупился на волю;  а  после,
когда ставил велосипедное свое дело, не иначе, как  очень  крепко  народ
этот прижимал - по-другому и не поставилось  бы  оно  в  столь  короткий
срок, вообще, может, не поставилось бы, - словом, все прощал инженер Во-
довозов, все оправдывал и, главное - верил в свою Россию, несколько даже
экзальтированно верил: воспоминания о распаде армии  в  семнадцатом,  об
ужасах трех лет людоедской гражданской  -  воспоминания  эти  требовали,
чтобы перебить, заглушить себя, довольно значительной экзальтации -  ве-
рил и ехал отдать опыт, силы, талант на укрепление могущества  раскрепо-
щенного народа, на развитие отечественной промышленности, о бешеных тем-
пах которого писали не одни советские газеты. В Нижний - в Горький,  как
нелепо они его переназвали, но и это переназвание Водовозов готов был им
простить - собирался Дмитрий Трофимович, на гигантский автозавод-новост-
ройку, и оставлял в Париже жену и шестилетнюю  дочь  Сюзанну,  настоящую
француженку, по-русски не говорящую, всю в мать.
   Однако, вместо Горького, в первую же неделю по возвращении Водовозов,
не успевший наслушаться вдоволь русской речи на улицах, в трамваях и не-
давно открытом метро и едва успевший пройтись по  ностальгической  набе-
режной, обсаженной березками, оказался в ГПУ и, проваландавшись в тюрьме
четыре с хвостиком месяца, был бессрочно сослан в одну из отдаленных де-
ревень Сибири, в Ново-Троицкое, верстах в трехстах на  северо-восток  от
Красноярска, в деревню, где не то что завода - никаких  даже  мастерских
не было, одна кузня, как у деда, да - снова - редкие березки в  прогалах
тайги - и где жил поначалу буквально подаянием, ибо работы найти не мог.
Впрочем, в значительной мере освобожденный от парижских иллюзий, Дмитрий
Трофимович, хоть и поражался нелепости, невыгодности для государства та-
кого распоряжения судьбою квалифицированного инженера, сознавал, что ему
еще крупно повезло, что вполне мог бы он стать к стенке или загреметь  в
лагерь, куда-нибудь под Магадан, где в первый же год и издохнуть от али-
ментарной дистрофии; повезло тем более, что со временем все так или ина-
че устроилось: неподалеку от Ново-Троицкого организовалась МТС, куда Во-
довозова и взяли чернорабочим, а потом и слесарем, да еще и возникло лю-
бовное знакомство с молоденькой сиротою, дояркой  Лушею,  и  завершилось
браком, ибо сорокашестилетнему мужчине в столь тяжелой, непривычной обс-
тановке выжить в одиночку, пожалуй, не удалось бы.
   Когда началась война, Водовозов стал рваться на фронт, пусть  хоть  в
штрафбат и рядовым, но ему отказали, а по нехватке специалистов и просто
мужчин назначили механиком и, фактически, директором МТС. Итак, защищать
Россию с оружием в руках Водовозову не доверили, но любить ее  наперекор
всему запретить пока не смогли, и, получив казенные полдомика,  переехав
туда с беременной женою и, наконец, дождавшись  рождения  сына,  Дмитрий
Трофимович назвал его не в честь отца своего, скажем, или деда, а  одним
из древнейших русских имен, красивым и несправедливо на  взгляд  Дмитрия
Трофимовича забытым, гораздо более русским и  красивым,  чем,  например,
расхожее Лев. Назвал вопреки робкому  ужасу  собственной  жены  и  нату-
ральной угрозе, звучавшей в голосе предсельсовета Попова, когда  послед-
ний прямо-таки отказывался записать подозрительное имя в регистрационную
книгу, а потом, все же записав, нажаловался уполномоченному НКВД старше-
му лейтенанту Хромыху, и тот вызывал Дмитрия Трофимовича и запугивал.
   Подозрительное имя, кроме славянофильской отрыжки эмиграции, и впрямь
содержало и некий эмоциональный  заряд,  некий  смысл,  посыл,  который,
словно досмертный талисман, хотел передать отец Волку: установку на жес-
токость, на жесткость, на собственные силы - словом, на  выживание  -  и
Волк это чувствовал и с самого младенчества отказывался отзываться и  на
материнские, опасливо обходящие не христианское, дьявольское имя  ласко-
вые прозвища, и, тем более, на разных вовочек, волечек и володь, с кото-
рыми непрошено пыталась прийти на помощь незлая сама по себе учительница
Зинаида Николаевна, прийти на помощь, ибо нетрудно представить, до  чего
семилетние коли и вити могут довести мальчика Волка, придравшись к  тому
одному, что он Волк; если даже сбросить со счетов положение еврика,  фа-
шистика и вражонка народа, в котором автоматически, по рождению, оказал-
ся младший Водовозов - положение тяжелое до того, что один  из  волковых
одноклассников (по простому имени Василий), племянник известного  неког-
да, позже расстрелянного сталинского наркома, так был затравлен в школе,
что не оправился и до сих дней и, попав несколько лет  назад  за  дисси-
дентство в Лефортово, раскололся и заложил всех товарищей, а девочка Ва-
ля, двумя годами старшая Волка, в пятом классе, буквально за три  недели
до пресловутого марта пятьдесят третьего,  покончила  собою,  повесилась
или, по ново-троицки, завесилась; впрочем, может, просто такие они  были
люди.
   3. ВОДОВОЗОВ
   Пока я запирал логово, Настя терпеливо ждала, потом взяла  под  руку,
крепко прижалась, так что сквозь куртку и ее дубленку почувствовал я ре-
зиновую упругость грудей, и, сведя меня на  тротуар,  набрала  несколько
кнопочек на кодовой панельке. Щелкнул соленоид за дверью, и та,  подпру-
жиненная, медленно распахнулась, приглашая войти.  Небольшой  вестибюль:
стенгазета, доска приказов, гипсовый бюст  на  фанерно-сатиновой  тумбе,
гардероб со швейцаром. Приветик, дядя Вася!  Девочек  еще  никого  нету?
спросила Настя. А ты не видишь? поведя глазом по пустым вешалкам,  отве-
тил с ласково-фамильярной грубоватостью дядя Вася, герой-инвалид:  грудь
в медалях, деревяшка вместо ноги.  Младенчика  доставили?  Не  волнуйся,
Настенька, все как в аптеке. Ну-ка показывай, показывай,  кого  привезла
сегодня! и уставился на меня.
   Настя расстегнула кнопочки на моей  куртке,  потянула  молнию  -  тут
только я разобрался в странности обыденной на первый взгляд  обстановки:
шабаш! Название стенгазеты - с профилем, как положено, с  положенною  же
цитатою - было "Шабаш"! И еще: рядом с санбюллетенем "Профилактика вене-
рических заболеваний", на котором разные бледные спирохеты под микроско-
пом и все прочее, висела доска почета: тоже на первый взгляд самая обыч-
ная: "Мы придем к победе коммунистического труда" или что-то похожее, но
большие цветные фото представляли исключительно женщин и выглядели  куда
непристойнее, чем снимки разных герлз на японских и шведских календарях:
туалеты всех этих дам,  номенклатурных,  начальствующих,  о  чем  свиде-
тельствовали, кроме выражения лиц, депутатские значки, красные  муаровые
ленты через плечо, ромбики, колодки правительственных наград, -  туалеты
были изъянны, незавершены, расстегнуты, распахнуты, расхристанны, оголяя
где совсем, где кусочком срамные места. Капитанский китель Насти, напри-
мер, надет был (на фото) внакидку прямо на тело, а из-под кустистой, во-
лосатой мышки выглядывал "макаров" в кобуре; у ЗАГСовой  поздравляльщицы
муаровая лента шла между тоже обнаженными, обвислыми грудями, к одной из
которых, прямо к коже, пришпилена медалька "За доблестный труд" - и  да-
лее в том же роде. Меня аж передернуло от пакостности, но ничего,  решил
я. Раз уж такая цена - придется платить не торгуясь, все равно  дешевле,
чем скальпель, да и вернее, кажется, а в вестибюль уже прибывали дамы  с
фотографий, и каждая, отдав дяде Васе шубу  и  охорошившись  у  зеркала,
подходила ко мне, а Настя знай представляла: Волк. Вера. Волк.  Леночка.
Волк. Галина Станиславна! и были среди них и молоденькие комсомолочки, и
партийки в самом соку, вроде Насти Голубчик, и недурно сохранившиеся под
пятьдесят, и даже одна совсем юная девочка, лет двенадцати или тринадца-
ти, председатель совета дружины, но попадались  и  совершенные  старухи:
седые, полулысые: фиалки, соратницы Ильича, персональные пенсионерки со-
юзного значения, и хоть набралось последних сравнительно немного, от них
прямо-таки воротило с души. Дядя Вася, а что сегодня за  кино?  спросила
уже представившаяся поздравляльщица, и дядя Вася ответил: Молодая  гвар-
дия. О-о-о-о-о! понеслось восторженное из укрытых покуда грудей,  словно
шайбу забили на стадионе, и мне стало гаже прежнего, потому что я никог-
да не мог переносить единодушия масс, пусть даже  таких  небольших,  как
скопилась в вестибюльчике.
   Дядя Вася выполз из-за гардеробной стойки и, стуча копытом, распахнул
широкие двери, и кинозал - в подушках, сшитых вместе и  разрозненных,  в
коврах, в диванчиках, в софах, тахтах, широких креслах, уставленный под-
носами с питьем и закусью, мягко освещенный - кинозал принял нас в  свое
чрево. Недолго думая, я прилег на подушки и стал посасывать ломтик саля-
ми с ближайшего подноса, а свет принялся лениво гаснуть, и экран  замер-
цал титрами той самой картины, которую я не раз и не  два  видел  в  Но-
во-Троицком, в детстве, с отцом еще и с мамою, и в юности, в Горьком - и
дамы зашевелились, зашуршали одеждами, и чьи-то жирные пальцы потянулись
ко мне, лаская, расстегивая пуговицы, молнии - я держался изо всех  сил,
понимая, что вынужден быть послушным - держался, стараясь  сосредоточить
внимание на экране: там все шло, как и должно идти, и на меня даже нака-
тила эдакая ностальгическая волна, но тут неожиданная панорама с серьез-
ных лиц клянущихся молодогвардейцев открыла голые их - ниже пояса -  те-
ла, блудящие, похотливые руки - все это под торжественные звуки торжест-
венных слов - а потом губы, произносящие слова, снова оказались в кадре,
но уже опустившись в него сами, и тянулись к волосящимся пахам,  и  про-
пускали между собою язычки, и те, жадные, начинали облизывать, обрабаты-
вать набрякшие гениталии того и другого пола, и  клятва,  и  прежде  ма-
ло-помалу терявшая стройность, пошла вразброд, вовсе сошла на нет,  сме-
нилась тяжелым, прерывистым, эротическим дыханием! Я много пересмотрел в
свое время французских порноленточек и слишком хорошо знал, что действу-
ют они только первые минут десять, а потом однообразие происходящего на-
чинает навевать необоримую скуку, но тут и первые десять минут  на  меня
не подействовали, разве обратным порядком - и я с тоскою подумал, что не
сумею, пожалуй, расплатиться за право выехать,  окажусь  некредитоспосо-
бен, а глаза, привыкшие к полутьме, разглядывали в  мелькающих  отсветах
экрана старинный, за кованой решеткою, погасший камин в углу; на мрамор-
ной его полке бюстики основоположников, по  семь  каждого,  один  меньше
другого, словно слоники; ужасного вида щипцы и,  наконец,  метлы,  целую
рощу метел, прислоненных к каминному зеву: ручки никелированные, с  раз-
ными лампочками и кнопками; попутно глаза замечали и дам, которые, потя-
гивая датское пиво и фанту, посасывая сервелат, разоблачались  в  разных
углах, переползали, перекатывались по полу, образовывая текучие,  меняю-
щиеся группки, перешептывались о какой-то ерунде, чуши: Мария, где  тру-
сики-то брала? А, Мария? В пятьдесят четвертом. В каком  -  в  каком?  В
пятьдесят четвертом!
   4. КРИВШИН
   В пятьдесят четвертом ссылка отменилась, и Дмитрий Трофимович, как ни
уговаривали его остаться в МТС (что, может, и было бы в каком-то  смысле
правильно для него и хорошо) забрал с собою сына, не забрал - до  време-
ни, пока устроится - жену и переехал в Горький, где, наконец, с  опозда-
нием на добрые пятнадцать лет, и поступил на  ГАЗ,  в  техбюро,  на  де-
вятьсот пятьдесят рублей оклада. Жилья раньше чем через три-четыре  года
не обещали - пришлось покуда снимать комнату в деревянном окраинном  пе-
реулке, в полдоме, что принадлежал речнику-капитану, умирающему от  рака
легких, и жене его, Зое Степановне, пятидесятилетней,  курящей  папиросы
Беломорканал и выпивающей, некогда, надо полагать,  весьма  хорошенькой.
Другие полдома занимали евреи, мать с сыном, Фанечка и Аб'гамчик, как  с
утрированным акцентом и, возможно, несогласно с паспортными данными зва-
ла их Зоя Степановна. О Фанечке и Аб'гамчике,  то  есть,  об  их  нацио-
нальных особенностях, на русской половине время от  времени  происходили
не вполне понятные Волку разговоры, в результате которых  соседи  окута-
лись некой таинственной дымкою, и, когда Волк видел их в саду,  отделен-
ном от сада Зои Степановны негустым, невысоким, однако, глухим, без про-
хода, без калиточки забором, любопытство хорошенько разглядеть  боролось
с почти на грани суеверного ужаса стеснением. Сад у Зои  Степановны  был
большой, росли там яблони, пара вишен, кусты юрги,  малины,  крыжовника,
черной смородины, и много цвело цветов, но двух только, крайне парадных,
громоздких разновидностей: гладиолусы и георгины. Ближе к  осени,  когда
полуживой, высохший капитан впитывал нежаркое солнце и строил  планы  на
будущее лето, когда поправится, Зоя Степановна собирала ягоды и яблоки -
Волк помогал ей с большой неохотою, по приказу отца - а из  цветов  сос-
тавляла гигантские, уродливые, похожие на  башни  нижегородского  кремля
букеты и носила продавать на угол Кузнечной улицы. Еще в саду было  нес-
колько огородных грядок, глубокий погреб со льдом,  помойная  яма,  ком-
постная куча и водопровод.
   Зимою, когда капитан, наконец, умер, Волк с абсолютной ясностью понял
то, что, в общем-то, смутно чувствовал и прежде: отец никогда не выпишет
мать - и дело вовсе не в Зое Степановне, вернее, как раз в Зое Степанов-
не, но место ее могла занять любая другая зоя степановна  -  просто  эта
оказалась под рукою, как пятнадцать лет назад под рукою оказалась  мать.
Впрочем, Волк отнесся к тому, что понял,  едва  не  равнодушно,  отмечая
только, что Зоя Степановна вкусно готовит на электроплитке  яичницу-гла-
зунью: тонким слоем растекающийся, прорезаемый по мере приготовления бе-
лок успевал прожариться, а желтки оставались практически холодными.
   В эмиграции - трезвенник, в Ново-Троицком, приблизительно с  рождения
сына, Дмитрий Трофимович начал пить и чем дальше, тем пил больше и  чер-
нее, и речи его становились все злобней и несвязнее. Теперь  ежевечерней
компаньонкою стала ему Зоя Степановна - Волк забирался в  такие  часы  в
отцовский сарайчик и мастерил. Через пару лет отец вышел на пенсию,  Зоя
Степановна, доверху нагрузив тележку  на  велосипедном  ходу  икебанами,
отправляла его на угол Кузнечной, и  Волк,  возвращаясь  из  школы,  шел
дальними переулками, чтобы, не дай Бог, не наткнуться на Дмитрия  Трофи-
мовича: оборванного, небритого, торгующего цветами. Последние месяцы пе-
ред смертью отец уже, как говорится, не просыхал, и из-под его трясущих-
ся рук в сарайчике-мастерской выходили механизмы-монстры,  механизмы-хи-
меры, механизмы, применения которым не нашел бы, пожалуй, и самый безум-
ный мозг.
   Умер Дмитрий Трофимович неизвестно от какой болезни:  от  сердца,  от
печени ли, от чего-то еще - от всего, короче - тем более, что к бесплат-
ной медицине относился с пренебрежением. Зоя Степановна сильно  плакала,
сильнее чем по муже, и сообщила на ГАЗ, на  бывшую  Дмитрия  Трофимовича
работу, и оттуда приехало несколько профсоюзников и с готовностью и про-
фессионализмом, изобличающими призвание к этому и только этому делу, за-
нялись устройством похорон. Дмитрий Трофимович лежал  в  обитом  красным
сатином гробу, весь заваленный георгинами и гладиолусами, и Волк не сво-
дил глаз с трупа отца, напряженно разбираясь, как  сумели  уместиться  в
одном человеке и  то  давнее  -  почти  невероятное,  сказочное,  петер-
бургское, ростовское, парижское, о котором тот когда-то много  рассказы-
вал - прошлое; и прошлое сравнительно недавнее, деревенское, в  котором,
когда был трезвым, представлялся сыну  самым  красивым,  самым  могучим,
добрым, умным, умелым человеком на свете; и прошлое совсем, наконец, не-
давнее, почти что и не прошлое: жалкое, пьяное, полубезумное, вызывающее
гадливость, которой Волк теперь стыдился.
   Мать появилась в самый момент выноса - Волк по настоянию  Зои  Степа-
новны отбил в Ново-Троицкое телеграмму, хоть не очень и представлял  за-
чем: чтобы поспеть, непременно надо было самолетом,  а  Волку  думалось,
что ни за что в жизни робкая, консервативная мать на самолет  не  сядет.
Она оказалась тихой, богомольной старушкою -  Волк  помнил  ее  молодою,
знал, что ей не так много лет и теперь: тридцать  пять  не  то  тридцать
шесть. Она огорчилась, что отца не отпели  (Зоя  Степановна,  партийная,
набросилась на мать), и на другой после похорон день отстояла  панихиду.
Волк не пошел, потому что к церкви относился  с  брезгливостью,  отчасти
распространившейся и на мать. Та звала Волка с собою в Ново-Троицкое, он
сказал, что не может никак, что ему на будущую осень в институт, что  он
все равно собирается работать и переходить в вечернюю, чтобы не потерять
год из-за дурацкой хрущевской одиннадцатилетки, и что-то там  еще.  Мать
слушала, склонив голову к плечу, покусывая кончик черной косынки, и лицо
ее было скорбным и тоскливым, как четыре года назад, когда отец  сообщил
ей, что они с Волком уезжают, вернее, сообщил при ней Волку. На  вокзале
Волк в основном занят был тем, что  готовился  перенести  со  стойкостью
прощальный материнский поцелуй (когда мать поцеловала Волка при встрече,
прикосновение маленьких морщинистых холодных ее губ оказалось ему непри-
ятно), но мать принялась совать завязанные в  платок  сторублевки,  Волк
отказывался, она уговаривала, упрашивала, он вынужденно на нее  прикрик-
нул, как прикрикивал в свое время отец, она сразу  же  сникла,  спрятала
деньги и поцеловать сына на прощанье не решилась. Вот и слава Богу,  по-
думал Волк, пронесло. Он не знал еще, что это последняя их встреча.
   На другой день Водовозов устроился на завод и перебрался в  общежитие
и с тех пор к Зое Степановне не зашел ни разу, и только много лет  спус-
тя, на пятом уже, кажется, курсе, как-то, гуляя с девицею, забрел  в  те
края. Тихий, заросший травою непроезжий тупичок, объединившись с  сосед-
ними, превратился в асфальтированную улицу, застроенную пятиэтажными па-
нельными корпусами, и один такой корпус расположился на том как раз мес-
те, где прежде стоял деревянный домик, росли юрга,  малина,  гладиолусы,
где жили Зоя Степановна и евреи Фаня с Аб'гамчиком. Отцовскую же  могилу
Волк навещал (не чаще, впрочем, раза в год, пару лет и пропустив  вовсе)
и стоял подолгу, глядя на некогда зеленую, проржавевшую  насквозь  пира-
мидку заводского памятника, на приваренную к ней пятиконечную  звездочку
да на две березки, растущие рядом.
   5. ВОДОВОЗОВ
   Полыхала биржа труда, Сережка Тюленин,  прицепив  знамя  к  кирпичной
трубе, мочился - крупным планом - прямо на это знамя, голая Любка Шевцо-
ва танцевала перед голыми же онанирующими немцами, недострелянные  моло-
догвардейцы занимались в могиле - в предсмертных судорогах, мешая  их  с
судорогами любви - любовью, а я чувствовал, понимал, я уже  знал  точно,
что мои дамы совершенно, абсолютно, стопроцентно фригидны, что  раздева-
лись они со скукою, по привычке, по  чужому  чьему-нибудь  заведению,  а
возбуждения от этого испытывали не больше, чем в бане, что им еще безус-
ловнее, чем мне, до феньки занудная идеологическая порнушка, и что, если
и способны они покончать, причем, так покончать, что домик прошлого  ве-
ка, пионерский клуб "Факел", содрогнется и уйдет под  асфальт  Садового,
оставив по себе одну струйку легкого голубоватого дыма - то уж совсем от
другого, и  вот  это-то  категорическое  несоответствие  интересов  при-
сутствующих происходящему с ними - словно партсобрание нудит! раздражало
меня до крайности, и я снова не выдержал, вскочил, заорал: хватит! Пога-
сите х..ню! Давайте уж к делу! Ну?! Чего вы от меня потребуете  за  про-
пуск из поганого вашего государства?! и, что интересно, экран тут же по-
тух, и свет загорелся, и голые дамы - совершенно невыносим был вид  фиа-
лок, соратниц Ильича, с их висящими пустыми оболочками высохших  грудей,
с реденькими кустиками седых лобковых волос - голые дамы  уставились  на
меня эдакими удивленно-ироническими взглядами: ишь, мол,  какой  шустрый
выискался! - взглядами, подобными которым немало перещупали меня в  раз-
ных начальственных кабинетах. Чего мы от  тебя  потребуем?  презрительно
выпела одна, хорошенькая комсомолочка с налитыми грудями - но и  она,  я
знал точно, была так же фригидна, как остальные, вид только делала. Чего
мы от тебя потребуем, того ты нам все равно дать не сможешь! - и,  пере-
катившись по ковру, тряхнула, подбросила на ладошке мои совершенно  тря-
пичные гениталии - дамы издевались надо  мною,  хотели  унизить  мужское
достоинство - но мне и достоинство до феньки было, особенно перед  ними;
я отлично знал про себя, что, когда надо, все у меня окажется в порядке,
и Настя это почувствовала и ударила побольнее.
   Не в том дело, товарищи, сказала и вышла к камину, локтем белым, пол-
ным на полочку, как на трибуну оперлась, потеснив пару основоположников,
не в том дело: стот или не стот! А в том, что не стот, как вы  убедились
- необрезанный! В то время, как владелец его вот уже около года пытается
уверить нас, что он еврей! Дамы тут же неодобрительно зашевелились,  за-
шикали с пародийным акцентом: ев'гей! ев'гей!  ай-ай-ай  как  нехо'гошо!
ай-ай-ай как стыдно! аб'гамчик! ев'гей! и тут мне  точно  стыдно  стало,
потому что припомнил я  стандартный  текст  заявления,  адресованного  в
ОВИР: все документы пропали во время войны, а теперь меня разыскал стар-
ший двоюродный брат моей матери,  Шлоим  бен  Цви  Рабинович!  -  текст,
собственноручно написанный, собственноручно подписанный, текст отречения
от мамы, от отца, деда, прадеда, от собственной,  как  говорит  Крившин,
крови, а Настя уже ставила вопрос на голосование: ну что? будем  считать
г'гажданина необ'гезанным ев'гейчиком? Конечно!  завопили  дамы,  словно
снова в ворота влетела шайба. Раз он сам этого захотел! Раз ему  ев'гей-
чиком больше н'гавится - пусть! пусть! Единогласно, резюмировала Настя и
начала излагать постыдную мою историю: как заказал я через знакомых  вы-
зов, как стал  проситься  к  вымышленному  этому  Шлоиму  бен  Цви,  как
единственного сына, Митеньку, решил кинуть на произвол судьбы - и тут  в
капитановых руках оказался кружевной платочек, и у дам по платочку - от-
куда они их повытаскивали? из влагалищ, что ли, или из прямых кишок? - а
только запахло духами, отдающими серою, и дамы завсхлипывали,  засморка-
лись, запричитали: Митенька, Митенька,  маленький  Митенька,  бедненький
Митенька,  бледненький  Митенька,  Митя  несчастненький,  Митя   уж-жас-
ненький!.. - словно кому-то из них и впрямь было дело до маленького мое-
го мальчика - не на р-равных! играют с волками! егеря! но не дрогнет ру-
ка! обложив нам! дорогу флажками! бьют уверенно! на-вер-р-р-р-ня-ка! Да,
товарищи, продолжила Настя, на произвол жестокой судьбы! Жестокой! заго-
лосили дамы. Ой как жестокой! Без папочки! Сироткою! В  нищете!  И  нет,
чтобы оставить младенчику денюжку на яблочки, на молочко,  этот  ев'гей,
этот, с позволения сказать, отец-подлец выманил у бывшей своей жены - не
знаю уж, как: видно, пользуясь мягкостью женского нашего сердца, и капи-
тан Голубчик помяла ладошкою левую грудь, выманил у нее бумажку об отка-
зе от алиментов, и если б нам не просигнализировали, а мы, в  свою  оче-
редь, не проявили соответствующей случаю бдительности,  бедный  сиротка,
Митенька (тут снова пахнуло серными  духами,  снова  возникли  кружевные
платочки), бедненький Митенька мог бы оказаться в цветущей нашей  стране
совсем без молочка и совсем без яблочков! и Настя буквально захлебнулась
в рыданиях. Ай-ай-ай, закачали  головами  дамы.  Ох-хо-хо!  запричитали,
ц-ц-ц! зацокали. Без молочка! без яблочков! И он  хочет,  пусть  даже  и
ев'гейчик, чтобы после этого мы его отпустили?! патетически  воскликнула
унявшая рыдания капитан. Он на это надеется?!
   Вот е-если бы, сладко, змеею, вползла в разговор одна из фиалок, ста-
руха, соратница  Ильича,  мать  ее  за  ногу!  вот  если  бы  не-е  было
Ми-и-итеньки - тогда другая картина, тогда катитесь, г'гажданин  ев'гей-
чик на все четы'ге сто'гоны, 'гожайте там себе крохотных  аб'гамчиков  и
не мешайте ст'гоить светлое завт'га! Как же! завопила одна  молоденькая.
Родит он там! У него ж вон смотрите: не стоит!.. Или уж алименты  запла-
тите, все сполна, до совершеннолетия, четырнадцать тысяч согласно  сред-
нему заработку и двадцать четыре копеечки!  подкинула  реплику  ЗАГСовая
поздравляльщица - с лентой между грудями. Да где он их  возьмет,  четыр-
надцать-то тысяч?! понеслось со всех сторон. В подаче! Без работы! Поби-
рушка нищая! И в долг ему никто не поверит, изменнику родины! Ев'гейчику
необ'гезанному!..
   Это они были, конечно, правы - четырнадцать тысяч, хоть себя продать,
взять мне было неоткуда: я, дурак, понадеялся на альбинино слово и зате-
ял отъездную галиматью, а Альбина, вишь, забрала отказ от алиментов  об-
ратно! - и тут словно открытие совершая, словно эврику крича,  выскочила
самая юная девочка, та, двенадцати или тринадцати лет, с едва наливающи-
мися грудками, с еле заметным рыжим пушком внизу живота  -  выскочила  и
отбарабанила заранее заученный текст: так ведь он же, коль едет,  сыноч-
ка-то все равно больше не увидит, разве на том свете. Сыночек-то для не-
го и так точно мертвенький! Конечно! уверенно подтвердила  Настя.  Точно
мертвенький. Дело техники, и, повысив голос, скомандовала в сторону две-
рей: давай, дядя Вася! клиент - готовый!
   Несмотря на гаерскую атмосферу, которую вот уже с полчаса поддержива-
ли дамы, я заметил, как все они напряглись  в  этот  момент,  поджались,
задрожали внутренней дрожию, некоторые потянулись за бокалами  -  и  тут
растворились двери, и дядя Вася в белом - заправский  санитар  -  халате
вошел, копытом постукивая, в руках стерилизатор держа: небольшой  такой,
знаете, в каких шприцы кипятят для уколов,  возьми,  произнес  добродуш-
но-приказательно и открыл  крышку.  В  стерилизаторе  лежал  медицинский
скальпель, ужасно похожий на тот, каким я собирался в крайнем случае за-
резать капитана Голубчик (труп - в клубничную грядку!),  может,  даже  и
тот самый, извлеченный из бардачка логова, и я вдруг,  припомнив  давеш-
нюю, у гардероба, настину фразу про младенчика, уже, кажется, начал  до-
гадываться, в чем дело, что за цели маскировали дамы бардаком своим ску-
ловыворачивающим - и действительно: в другом, рядом с камином, конце за-
ла оказались еще одни двери, и за ними открылась, белизною и  бестеневым
светом сияя, операционная, и дамы, обступив, повлекли меня туда. На  вы-
соком столе, под простынкою, сладко спал Митенька, и шейка его  вымазана
была йодом, как для операции дифтерита, а дамы шептали  в  уши  со  всех
сторон: он под наркозом, он и не почувствует, он ведь для тебя все равно
как мертвенький! мертвенький! мертвенький! ты ж  не  торгуясь  собирался
платить, не торгуясь! а дядя Вася мягко, но  настойчиво  совал  и  совал
скальпель мне в руку.
   Не следовало, конечно, и думать на эту тему, и все же я на  мгновение
прикрыл глаза, и глупая моя, бессмысленная,  непроизводительная  и  бес-
перспективная жизнь промелькнула в памяти, а воображение подкидывало за-
манчивые американские картинки: всякие там конвейеры, заполненные новей-
шими моделями автомобилей, крохотные фабрички  и  лаборатории  с  полной
свободою творчества, эксперимента - и уже ощутила сжимающаяся моя ладонь
теплый после кипячения металл рукоятки зловещего инструмента, как  вдруг
на одном из воображенных конвейеров почудились вместо автомобилей метлы,
такие точно, как стояли в соседней комнате, у камина, и я вспомнил слова
Крившина,  что  техническая  мощь  человека  -  дело  пустое,   суетное,
дьявольское, что все это гордыня, морок, обман - я  никогда  с  ними  не
соглашался прежде, спорил до посинения, а тут, метлы эти поганые увидев,
поверить не поверил, а все-таки скальпель отбросил с ужасом, схватил Ми-
теньку на руки и побежал из операционной, из кинозала, из домика на  Са-
довом, и, помню, страшно мне было, что вот, не откроются двери, что дамы
припрут меня к стенке, что лезвие, опрометчиво выпущенное из  рук,  ока-
жется в следующую секунду между моих лопаток - тот, которому я! предназ-
начен! улыбнулся! и поднял! р-ружье! - впрочем, что уж - пусть и окажет-
ся - все равно тупик, полный, безвыходнейший, проклятый тупик -  однако,
похоже, насильно никто нас здесь держать не собирался: двери открылись и
одна, и другая, и третья тоже, и я, сам не заметив как, оказался на ули-
це с пустой простынкою. Митенька растаял по дороге: естественно,  ничего
другого не следовало и ожидать: настоящий, разумеется, спит  преспокойно
в своей кроватке, а этот - символ, наваждение, морок. Гип-ноз!
   Холодный ветер, снежная крупа обожгли меня: я ведь был совсем голый -
я и забыл об этом, а сейчас, на морозе, вспомнилось поневоле: голый, как
и они! но пути назад не существовало, дверь захлопнулась, кода я не знал
и -  без  ключей  - вынужденно  высадил кулаком стекло-триплекс логова -
кровь прямо-таки брызнула из руки - открыл изнутри дверцу, вырвал из-под
панели провода, зубами (скальпеля в бардачке не оказалось!) ободрал изо-
ляцию, скрутил  медь - только искры посыпались - и погнал машину по ноч-
ному пустынному Садовому: мимо американского посольства, мимо МИДа, мимо
Парка Культуры  имени  Отдыха! Мерзлый дерматин сиденья впивался в тело,
крупа хлестала сквозь выбитое стекло, кровь лилась,  пульсировала, липла
на бедрах, но, главное: разворачиваясь, я заметил, как из трубы, одна за
другою, высыпали на метлах мои дамы, не все, но штук пятнадцать или даже
двадцать! - и полетели за мной,  надо мною,  вслед,  вдоль, над Садовым,
через Москву-реку - и я понял, что, добровольно явившись в маленький до-
мик, уже никогда не отделаюсь от ведьминого эскорта, и будет он сопрово-
ждать меня до самых последних дней.
   6. КРИВШИН
   И до самых последних дней не приучился  Волк  воспринимать  свое  имя
привычно-абстрактно, как некое сочетание звуков, на которое следует  от-
зываться или произносить при знакомстве - до самых последних дней эмоци-
ональный смысл имени, его значение все еще довлели! И тут я  ловлю  себя
на том, что рассказываю о Водовозове как о покойнике, только что не при-
бавляю: царствие ему небесное. А оно ведь и на деле едва ли не так: уез-
жают-то безвозвратно, и мир по ту сторону государственной границы стано-
вится миром натурально потусторонним, откуда вестей к нам, простым невы-
ездным смертным, доходит не больше, чем при столоверчении и прочих  спи-
ритических штуках, и встретиться  с  его  обитателями  можно  надеяться,
только переселившись со временем туда, а для тех, кто ехать не собирает-
ся, так даже уже не туда, а Туда с большой буквы, во  всамделишные,  так
сказать, эмпиреи, если они есть - другой надежды нынешние порядки, пожа-
луй, и не оставляют. И должен ли я теперь казниться, что  всеми  силами,
всеми средствами, казавшимися мне действенными, хоть, может,  и  не  Бог
весть как нравственными,  препятствовал  волкову  переселению:  ведь  мы
всегда стараемся спасти самоубийцу, хоть спасение  это,  вроде,  и  идет
против его воли? Не знаю, нет! право же - я не знаю, не знаю ровным сче-
том ничего!
   Итак, Волк, и повзрослев, все ощущал себя волком, и это часто  прини-
мало смешные формы: например, стопятидесятисильный самодельный свой  ав-
томобиль (который вот уже четвертый год - с  отъезда  хозяина  -  мертво
ржавеет под моими окнами) упорно звал логовом и даже не  поленился  сло-
вечко выфрезеровать из легированной стали и укрепить  на  капоте  -  но,
сколько бы подобным номерам я ни улыбался, в неизменной преданности  Во-
довозова имени мне всегда слышался и некий трагический серьез. Надрываю-
щийся голос барда, кровь на снегу и пятна красные флажков - все это было
безусловно и неподдельно водовозовским. Прямой связи  тут,  конечно,  не
отыскать
   =ни в памяти:
   =в Сибири, в ссылке, охоты на волков не существовало - такую  роскошь
могли позволить себе где-нибудь в России, в  степях,  в  Воронежской,  к
примеру, или Тамбовской области, где зверь редок, а в  Ново-Троицком  от
волков скорее оборонялись (однажды ночью Водовозов возвращался с отцом в
кошевке через тайгу с дальней заимки, и волки сперва страшно выли, окру-
жая, а потом увязались следом, и отец хлестал лошадь что есть мочи - да-
же берданки какой-нибудь старенькой ссыльным иметь не  полагалось!  -  и
выскочили, можно сказать, чудом) - и, когда волки  слишком  уж  наглели,
устраивалась на них, как на беглых зэков, облава, побоище,  и  во  главе
вооруженного районного начальства шел  старший  лейтенант  Хромых,  весь
увешанный винтовками, штыками, кинжалами и с пистолетом в  руке,  и  все
равно неизвестно еще было, кто кого!
   =ни в метафорическом смысле:
   =в отличие от большинства сверстников, от поколения, про которое  пи-
сана песня, не всасывал Водовозов в детстве: нельзя за флажки!  -  отец,
едва только Волк стал способен понимать человеческую речь,  разговаривал
с ним вполне откровенно и обо всем - то ли плохо еще учен был  парижанин
Дмитрий Трофимович; то ли полагался на чутье сына, верил, что ни при ка-
ких обстоятельствах, ни от каких случайностей тот не предаст, не  прого-
ворится; то ли, может, так и не в силах очухаться от встречи с  Родиною,
подсознательно ждал предательства, искал гибели - той самой алиментарной
дистрофии в том самом магаданском лагере!
   =и тем не менее, Волк справедливо чувствовал, что бард хрипит про не-
го, и про него, и я вполне допускаю, что после этой песни, этого надрыв-
ного хрипа милые, мелодичные, изысканно  зарифмованные  альбинины  опусы
могли показаться Волку не просто бесцветными и не про то, но  и  раздра-
жить вплоть до разрыва и развода. Ну, разумеется, исподволь  уже  подго-
товленных.
   Я никогда не верил в прочность этого брака и даже, нарушив  обыкнове-
ние не вмешиваться в чужие жизни, пытался  Волка  предостеречь,  отгово-
рить. Нет, я вовсе не антисемит, хотя евреев в России немножко,  по-мое-
му, много, то есть, немножко  много  на  видных  местах  и,  главное,  в
культуре. Я понимаю: свободная конкуренция, но ведь все государства  ог-
раждают  пошлинами  свою  промышленность  от  иноземной  конкуренции,  а
культура не важнее ли промышленности? - вот и тут бы какую пошлину,  что
ли, выдумать, необидную. Неофициально она, конечно, есть,  но,  судя  по
результатам - недостаточная. Мандельштам, безусловно, гений, но  это  не
русские интонации, а они ведь заполняют сейчас нашу  поэзию,  здешнюю  и
тамошнюю, и их обаянию и впрямь не поддаться трудно. Я, повторяю,  вовсе
не антисемит, но как-то не очень я верю в совместимость разных рас: зна-
ете, иная кожа, иная кровь. Иной запах.
   Помню наш разговор - мы тогда совсем недавно были  знакомы,  полгода,
что ли, не больше - он происходил ранней-ранней весною: лежал снег и ка-
пало с сосулек. Мы гуляли неподалеку от издательства, где  как  раз  шла
моя книга "Русский автомобиль" с огромной главою про водовозовских  пра-
деда и деда, про их дело - неподалеку от издательства, по кривой улочке,
еще до революции замощенной и обставленной деревянными двухэтажными  до-
мами, давно готовыми на снос, прогнившими, но все почему-то  обитаемыми,
обвешанными со всех сторон пеленками и прочим барахлом. Заложенные в бу-
лыжник рельсы блестели на весеннем солнце  и  подрагивали  под  тяжестью
трамвайных поездов, которые то и дело катились туда-сюда, и скрежет  ме-
шал разговору, придавал ему ненужно раздражительный характер. Я сам  не-
мец по бабке! возражал Водовозов: действительно, одним из прадедов  Вол-
ка, отцом матери Дмитрия Трофимовича, был Владимир Карлович Краузе,  ме-
ханик, потомок обрусевших еще в царствование Петра Алексеевича немцев. Я
сам немец по бабке! - а я по возможности мягко отвечал, что это,  видишь
ли, совсем не то: немцы, французы! что немцы, проведя две тысячи  лет  в
рассеянии, никогда не сохранили бы такого единства, такой  общности,  ни
черта бы не сохранили! что сознания избранности хватило бы им  разве  на
век и все такое прочее, и, главное, я повторил: раса. Другая раса,  дру-
гой запах. Но человек, когда ему что-нибудь втемяшится в голову,  не  то
что принять - услышать противоположные доводы не в состоянии: Волк  свел
разговор к шутке: знаешь, сказал, у нас евреи бывают трех  видов:  жиды,
евреи и гордость русского народа - это мне Альбина  сама  говорила.  Так
вот она - безусловно, гордость русского народа. Ты увидишь ее,  послуша-
ешь, и тебе все станет ясно. Хорошо, в бессилии  ответил  я.  Хорошо.  Я
послушаю. Мне все станет ясно. Это очень и очень вероятно. Но у нее ведь
есть родственники, клан! Волк снова не захотел меня понимать и  подчерк-
нуто переменил тему.
   Полный  комплект  родственников  я  имел  удовольствие  наблюдать  на
свадьбе, которая случилась месяца через полтора после нашего  разговора.
И теща-гренадер, детский патологоанатом (!), Людмила Иосифовна, кандидат
медицинских наук, и вдвое меньший ее размерами  муж,  Ефим  Зельманович,
директор какого-то бюро, кажется, по организации труда, да и все прочие,
исключая, пожалуй, делегатов от Одессы и Кишинева -  все  они  выглядели
весьма интеллигентно, европейски, без этой, знаете, местечковости и спе-
цифического выговора. Мы сидели за огромным, из нескольких составленным,
дорого накрытым столом в ожидании молодых, которые решили устроить сразу
после регистрации часовое свадебное путешествие  по  Москве  на  логове,
круг по Садовому - сидели за столом и вели светскую беседу,  и  за  этот
час я окончательно уверился, что, несмотря на отсутствие в них местечко-
вости, Водовозову с новыми родственниками не ужиться ни при каких обсто-
ятельствах - иначе он просто не был бы Водовозовым - а Альбина - еще  не
видя ее в глаза я знал точно - на разрыв с ними не пойдет, мужа не пред-
почтет, и браку, празднуемому сейчас, не удержаться ни на каком ребеноч-
ке.
   Появились молодые. Невеста (жена уже) и точно была хороша очень:  ху-
денькая, хрупкая, с длинными темными волосами (непонятно почему  назван-
ная Альбиной - Беляночкою, еще бы Светланой назвали!)  в  красном  -  по
древнеславянскому (?!) обычаю - свадебном платье, в красной же  фате,  с
букетиком темных, едва не черных роз на невысокой,  но  соблазнительного
абриса груди. После нескольких горько, когда осетровое заливное  съелось
подчистую, а гигантское блюдо из-под него, занимающее центральное  место
в композиции стола, унеслось Людмилой Иосифовною, Альбина глубоким, кра-
сивым голосом спела под огромную, казалось - больше ее самой - "Кремону"
несколько собственных песенок: про витязя, умирающего на Куликовом поле,
про идущую замуж за царя Ивана Васильевича трагическую  Марфу  Собакину,
еще про одного русского царя - про Петра Алексеевича,  посылающего  сына
на казнь, про юродивую девку на паперти - несколько прелестных  песенок,
которым недоставало, разве, некоторой самородности, мощи таланта,  и  я,
помню, в заметной мере расслабленный алкоголем, чуть  не  задал  Альбине
бестактный вопрос: зачем она, черт ее побери, осваивает такие темы?  со-
чиняла бы лучше про свою жизнь или что-нибудь, знаете, о Давиде, об Юди-
фи, о Тристане с Изольдою на худой конец! - я был, разумеется, не  прав:
у волковой жены и про то, про что сочиняла, выходило неплохо - слава Бо-
гу, удержался, не задал.
   Альбина на свадьбе была уже беременна. Глазом это практически не  за-
мечалось: восьмая или девятая неделя всего - но Волк  мне  проговорился,
потому что уже, кажется, и тогда это представлялось ему главным,  потому
что уже, кажется, и тогда в глубине души прояснилось ему, что женится он
не столько по любви, место которой занимал вполне понятный и вполне иск-
ренний восторг яркою, даровитой девочкою, сколько - чтобы завести  ребе-
ночка, сына: Водовозовъ и сынъ, - по которому он так тосковал все  годы,
когда жил с первой своей супругою, Машей Родиной: у той мало что  имелся
ребенок от другого мужчины - еще этот ребенок оказался девочкою.
   7. ВОДОВОЗОВ
   Подобно комете с хвостом голых ведьм, неслось логово по столице, а на
душе моей было так же гадостно и невыносимо, как в  другую  ночь,  когда
Альбину увезла скорая, и я остался в квартире наедине с тещею,  Людмилой
Иосифовной, потому что тесть как раз отъехал в Ленинград, в  командиров-
ку, делиться опытом, как организовывать чужой труд.
   Митенька рождался в одной из  привилегированных  больниц  под  личным
присмотром профессора не то Кацнельсона, не  то  Кацнельбойма,  которому
(клановая общность и личное с моей тещею знакомство - условия стартовые)
заплачено было двести рублей, а сама Людмила Иосифовна в коротком засти-
ранном халатике, готовом под напором мощных телес,  отстрелив  пуговицы,
распахнуться на шестого номера бюсте, ходила возле меня кругами,  непри-
ятно интимным тоном рассказывала подробности, какие, мне казалось,  теще
рассказывать зятю - наедине - несколько непристойно, вообще непристойно:
про то, как рожала Альбину: я, знаешь, намучилась, устала,  заснула  или
забылась, что ли; а она, знаешь, в это время из меня как-то выпала, я  и
не заметила как; если б врач не зашел, она б у меня там,  между  ног,  и
задохлась, бедненькая, и еще всякие подробности одна гаже другой - ходи-
ла кругами, рассказывая, облизываясь на меня, и я не знал, куда деваться
от похотливой этой, накануне климакса, горы мяса, запертый с нею  вдвоем
на пятидесяти пяти метрах полезной, девяноста двух - общей - площади.  Я
до сих пор удивляюсь, как Король-старшая  не  изнасиловала  меня,  в  ту
ночь, впрочем, впечатление осталось, будто изнасиловала, и, когда  около
пяти утра позвонили и сказали: мальчик, рост, вес, состояние матери  хо-
рошее, у меня возник импульс выскочить  из  душного  дома,  провонявшего
свиными почками, которые в скороварке через два дня на третий - впрок! -
варила теща, - выскочить, сесть в логово, забрать  получасового  сына  и
вот так же, как сейчас, погнать, уехать с ним на край света, чтобы никто
из них не сумел нас найти, ибо к женщине, которая выпала из моей тещи  и
едва не задохлась меж могучих ее лядвий,  я  начинал  испытывать  что-то
вроде гадливости.
   Позже, когда Митенька уже прибыл домой - Боже! как они все не  хотели
называть его Митенькой, Аркашей хотели, хотя Водовозовым (при  том,  что
Альбина осталась при собственной фамилии: Король) - Водовозовым записали
с удовольствием - позже гадливость несколько поутихла,  рассосалась,  по
крайней мере по отношению к Альбине, однако, и по  отношению  к  Альбине
касалось это только дня, потому что ночью, в постели, гадливость  всегда
возвращалась и прогрессировала. Альбина, оправившись от родов, все  чаще
и властнее заявляла супружеские права, и одному Богу известно, чего сто-
ило мне - и чем дальше, тем большего - обеспечивать их. Неотвязно, неот-
вязно, осязаемо мерещился в такие минуты отвратительный прыщавый негр  с
вывернутыми серыми губами, серыми ладошками и подушечками пальцев и  се-
рой, должно быть, головкою стоящего члена - первая, до  меня,  альбинина
романтическая любовь, впрочем, не вполне романтическая: с дефлорацией  -
и я только теперь понял, как права была омерзительная Людмила Иосифовна,
когда выговаривала дочери за излишнюю со мною откровенность: этот эпизод
и впрямь лучше бы Альбине от меня скрыть. Негры, евреи, время от времени
ловил я себя на скверной мысли, негры, евреи - одно похотливое,  потное,
вонючее племя.
   Митенька рос, и, Господи! с каким напряжением  вглядывался  я  в  ма-
ленькое личико, едва не каждое утро опасаясь, что начнут проявляться чу-
жие, ненавистные черты: тестя, Людмилы Иосифовны, - но, к счастью,  нет:
Митенька оказался совсем-совсем моим сыном: белокурым, с серыми  глазка-
ми, и вполне можно было ошибиться, глядя на мою ново-троицкую фотографию
сорок четвертого года, будто это не я, а он, и многие ошибались. Правда,
дальше внешнего сходства дело пока не шло: сколько ни таскал я самых до-
рогих и мудреных заводных, электрических, радиоуправляемых игрушек:  ав-
томобилей, железных дорог, луноходов, сколько ни изобретал сам,  сколько
ни пытался играть с ним - увлечь Митеньку не умел: сын больше любил лис-
тать книжки, без картинок даже, в полтора года знал наизусть  "Айболита"
и "Кошкин дом", а то и просто сидел,  задумавшись,  уставя  удивительные
свои глаза в окно, где ничего, кроме неба, не было. И  еще  очень  любил
слушать альбинины песни, которые она ему сочиняла каждую неделю новую. Я
жевал свово Мишла, = пока мама не пришла! Но, честно сказать, я и сам  в
свое время любил слушать альбинины песни.
   А за ту, родильную, ночь теща мне отплатила сполна: когда я пришел  в
ОВИР, чтобы забрать должные уже быть готовыми документы, капитан  Голуб-
чик со злорадным сожалением развела руками и сказала, что у бывшей  моей
жены появились ко мне материальные претензии, алименты, так что моей вы-
езд ставится под вопрос, и мне тут же все сделалось ясно,  абсолютно,  я
даже не поехал к Альбине, про которую понимал, что она - фигура десятая,
а прямиком - к Людмиле Иосифовне, и та, брызжа слюною ненависти,  добрые
полчаса припоминала и все свои подарки: рубашки там разные, зимние югос-
лавские сапоги за восемьдесят рублей, браслет для часов, и устройство  в
МИНАВТОЛЕГТРАНС, и кооператив, и, главное - обманутое доверие, а я, хоть
терпел ее монолог, в первый же момент встречи сознал отчетливо, что при-
ехал зря, что объясняться и просить бессмысленно, что номер окончательно
дохлый и реанимации не подлежит!
   Как-то вдруг, сразу потемнело кругом, и я понял, что  логово  вынесло
меня за кольцевую: я вел его машинально, не думая куда, и  его,  естест-
венно, потянуло за город, на крившинскую дачу, где я, оставив кооператив
Альбине с Митенькою, жил последние месяцы, все месяцы после  подачи,  но
сейчас ехать туда было самоубийственно: чтобы не заболеть, не издохнуть,
следовало залезть в горячую ванну, которой на даче  не  было,  следовало
выпить аспирина и аскорбинки, следовало, наконец, одеться и, кроме  все-
го, - на даче могла ночевать Наташка, крившинская дочка, которая слишком
часто в последнее время повадилась туда ездить и,  кажется,  без  ведома
родителей; предстать перед семнадцатилетней девочкою в том виде, в кото-
ром я пребывал, даже прикрывшись митенькиной простынкою, я позволить се-
бе не мог. Я остановил машину, выглянул, вывернув голову, в разбитое ок-
но: что там летучие мои курочки, мои ведьмочки, вьются ли роем, не  отв-
леклись ли на что, не отстали ли? но было темно, ни черта не  видно,  и,
плюнув на них, я резко развернул логово и погнал назад, в Столицу  Нашей
Родины, на Каширку, к единственному дому, где меня приняли  бы  в  любое
время, любого. К дому, где жила первая моя жена Маша со своей тоже  сем-
надцатилетней девочкою, которых - ради Альбины, ради Митеньки - обеих  я
бросил, потому что машина девочка была девочка и не моя.
   Батюшки! бедный Волчонок! сплеснула руками старенькая, заспанная,  со
свалявшимися волосами Маша, и уменьшение моего имени, прежде так раздра-
жавшее, показалось сейчас необходимым, словно без него и не отогрелся бы
я никогда. От Маши пахло парным молоком и жаркой постелью. Маша  Родина.
По мере того, как тепло горячей ванны проникало в меня, я все отчетливее
чувствовал, насколько замерз, все сильнее меня колотило, и  зуб  в  бук-
вальном смысле не попадал на зуб. Окончательно я не отогрелся и под  ог-
ромным пуховым памятным мне одеялом,  и  едва  задремал,  обняв  уютную,
словно по мне выкроенную Машеньку - затрещал будильник: ей на работу,  и
я сквозь полусон смотрел, как Маша причесывается, одевается, и впечатле-
ние создавалось, будто вернулось то невозвратимое время, когда я студен-
том-дипломником приехал из Горького на практику в Москву.
   8. КРИВШИН
   Когда Водовозов студентом-дипломником приехал из Горького на практику
в Москву, на АЗЛК - в ту пору еще МЗМА - он в  первую  же  неделю  сумел
прорваться к главному конструктору и заставил выслушать свои  идеи,  на-
копленные за годы учебы: и про общую электронную систему, и про  паровой
двигатель, и про керамические цилиндры - все это с эскизами, с прикидоч-
ными расчетами - и Главный, человек пожилой, порядочный и добрый,  приз-
нал в Волке и талант, и техническую дерзость, но тут же разъяснил непри-
менимость превосходных сих качеств в  данных  конкретных  условиях:  при
современном уровне мирового автомобилестроения пытаться выдумать  что-то
свое равносильно, извините, изобретательству велосипеда; прежде  следует
освоить уже существующие на Западе конструкции и технологии, а надежды и
на это никакой, потому что никто не дает денег; правда, купили вот,  ка-
жется, завод у Фиата, но пока солнышко взойдет -  роса  очи  выест,  так
что, если Волк намерен реализовывать свои  идеи,  пусть  отправляется  в
оборонку, на ящик - там тебе и валюта, и все возможности  применить  та-
лант (нет! сказал Волк; я не  хочу  работать  на  войну;  это  принципи-
ально!)! что ж, тогда он, Главный, даст Волку кой-какие - мизерные,  ра-
зумеется, пусть он не обольщается  -  возможности;  что  мелкие  волковы
улучшения Главный, попробует в конструкцию иногда вносить,  хотя  и  это
дело неприятное: машины народ берет и так,  а  перестраивать  держащуюся
чудом технологическую цепь рискованно - но Волк должен сам - тут Главный
ему не помощник - уладить вопрос с пропискою и жильем.
   Вопрос уладился через брак с Машей Родиной, чертежницею техотдела, на
шесть лет старшей Волка,  ответственной  съемщицею  восемнадцатиметровой
комнаты в квартире гостиничного типа, матерью-одиночкою. Маша была хоро-
ша мягкой, неброской, глубокой красотою чисто русского типа и с  порази-
тельной отвагою, в которой вряд ли отдавала себе отчет,  тащила  дом;  к
Волку Маша относилась нежно, совершенно по-матерински, и, если б  не  ее
девочка, с которой Волк мало что держал обычный свой резкий тон -  кото-
рую никак не умел полюбить - то есть,  полюбить  нутром,  не  рассуждая,
прощая все, как его самого любила мать, как  любила  Маша  -  совместная
жизнь их продлилась бы, возможно, много дольше, чуть ли и не до  смерти,
и никакой Альбины не появилось бы, и никакой даже эмиграции, хотя  связь
между эмиграцией и Альбиною Волк нервно отрицал.
   За несколько лет относительной свободы, предоставленной Главным, Вол-
ку удалось получить около полусотни авторских свидетельств, кое-что  за-
патентовать, кое-что даже внедрить, защитить  кандидатскую  и  выстроить
логово. Главный доброжелательно наблюдал за Волком и часто, за  чашечкою
кофе, приносимого секретаршею, болтал в Водовозовым так, ни  о  чем,  и,
грустно глядя, похлопывал по плечу.
   Когда Волк женился на Альбине Король, проблема жилья снова  стала  во
весь рост. В свое время завод дал Маше и Водовозову, собственно -  Маше,
но числилось, что и Водовозову, взамен гостиничной комнатки  двухкомнат-
ную на Каширке, и разменивать ее теперь оказалось неизвестно  как  да  и
непорядочно, ожидать же от завода другую площадь раньше,  чем  к  началу
следующего века, представлялось глупым идеализмом. Но жить дольше с тес-
тем и тещею!.. Тем более, что последняя, всех меряя по себе, сильно опа-
салась, как бы Волк не развелся с Альбиною и не стал бы делить их хоромы
- и вот деятельная, всезнающая Людмила Иосифовна разнюхала, что в МИНАВ-
ТОЛЕГТРАНСе запускается кооператив и нашла ходы, чтобы зятя взяли в  МИ-
НАВТОЛЕГТРАНС на службу и в кооператив записали. Сопротивляться  теще  -
дело бессмысленное, и Волк стал чиновником  министерства.  Поначалу,  со
свежа, это показалось даже и ничего себе, но шли  месяцы,  и  отсутствие
конструкторской работы, складываясь с домашними неурядицами, сказывалось
все сильнее, и Волку делалось невмоготу. Но по крайней мере до сдачи ко-
оператива о смене службы думать было нечего.
   Кооператив, наконец, сдался, но сдался, кажется, слишком поздно:  от-
ношения Волка с женою дошли до того, что он и представить  не  мог,  как
окажутся они наедине в пустой квартире, наедине, потому что теща собира-
лась на пенсию и внука оставляла у себя. Переезд затягивался, затягивал-
ся, затягивался!
   Волк попытался прощупать почву для возвращения на  завод,  в  КБ,  на
старое место, но там уже установились другие порядки: Главный умер,  его
место занял человек, с которым у Волка отношения сложились ниже средних,
да и прежняя работа с  временного  отдаления  потеряла  былую  привлека-
тельность: все это, конечно, не годилось утолить творческий его аппетит,
в последние годы сильно выросший, все это было - голодный, в обрез,  па-
ек. Карцерный рацион.
   В феврале семьдесят девятого Волку исполнилось тридцать семь, и, лежа
в постели, глаза в потолок, после маленького торжества, устроенного Люд-
милой Иосифовною согласно семейной традиции, хоть и вопреки желанию  его
виновника, Волк ощутил вдруг совершенную безвыходность собственного  по-
ложения, ощутил время, безвозвратно проходящее сквозь тело, сквозь мозг,
уносящее жизнь, и, растолкав супругу, что  сладко  спала  от  полбутылки
шампанского, сказал: мы должны уехать отсюда. Альбина не поняла:  да-да,
конечно, буркнула, мы ж договорились:  после  праздников,  подосадовала,
зачем  разбудил,  и,  коль  уж  разбуженная,  полезла  маленькой  своей,
сильной, сухощавой ручкою с мозолями на пальцах от струн, к волкову  па-
ху. Водовозов отстранился и пояснил: уехать отсюда. Из Союза.  Уехать  в
Америку.
   Конечно же, разговоры об уехать в этом доме, как и в большинстве  ев-
рейских московских домов, как и во многих не еврейских, шли постоянно, и
даже шансы Волка на успех там взвешивались, и все такое прочее, но  было
это простым чесанием языков, так что  теперь  Альбина  даже  испугалась.
Нет! вскрикнула. Ты в своем уме?! Действительно, здесь она со своими пе-
сенками приобретала все  большую  популярность,  разные  престижные  НИИ
приглашали выступать за неплохие деньги, она каталась то в Ленинград, то
в Киев, то еще куда-нибудь, три ее  стихотворения  появились  в  толстом
журнале с предисловием знаменитости, и скоро предстоял концерт на  теле-
видении, и тщетно стал бы Волк доказывать ей, что время песенок  прошло,
что она со специфическим своим талантом опоздала выпасть лет на  пятнад-
цать, что все это похмелье, отрыжка хрущевская, что все это уйдет в тру-
бу и никому в конечном счете не принесет радости -  да  он  и  не  очень
рвался доказывать, потому что, если и звал Альбину с собою, то для  того
только, чтобы вывезти сына. Хорошо, ответил Водовозов. Тогда  мы  разво-
димся, я делаюсь евреем и уезжаю один. Один означало  без  Митеньки,  но
что же, думал Волк, выйдет хорошего, если я загублю свою жизнь ради  сы-
на, а он - ради своего сына, и так продлится без конца. Дурная бесконеч-
ность. Кольцо Мебиуса. Змея, кусающая собственный хвост. Уезжай, ответи-
ла Альбина: у нее, кажется, кто-то уже был, какой-нибудь негр, иначе так
легко она Волка не отпустила бы. Я оставляю тебе квартиру, сказал  Водо-
возов, а ты, надеюсь, не потребуешь  с  меня  алиментов.  Ты  ж  знаешь:
деньги, какие были, я вколотил в первый взнос и теперь все равно взять с
меня нечего. Но ты не волнуйся: Митенька -  единственная  моя  привязан-
ность на земле, и я, разумеется, стану посылать вам и доллары, и вещи. Я
надеюсь, ты не научишь его меня забыть и со временем мы увидимся.  Хоро-
шо, утвердила Альбина. Я согласна. Когда пойдем на развод? Завтра,  уро-
нил Водовозов. Завтра.
   9. ВОДОВОЗОВ
   Как выяснилось позже, я пролежал в беспамятстве с легкой  формою  ме-
нингита больше десяти суток; врачи, оказывается, сильно  опасались  если
не за мою жизнь, то, во всяком случае, за мой рассудок: при менингите  в
мозгу образуются какие-то спайки, водянка, в общем, черт  знает  что,  и
кора, говорят, может разрушиться необратимо. Я, слава Богу, ничего этого
не понимал, а находился в одной бесконечно длящейся ночи, которую неког-
да, лет пять назад, прожил в натуре, а сейчас проживал и проживал снова,
одну и ту же, одну и ту же, одну и ту же, и, должен заметить, очень  на-
турально проживал, по этой натуральности, может,  только  и  догадываясь
временами, что тут бред, но так ни разу до конца и не прожил:  сновидная
память, словно игла в перекошенном звукоснимателе, то раньше,  то  позже
срывалась с ночи, как с пластинки, на ее начало, и снова, в сотый, в ты-
сячный раз я за рулем логова отыскивал чертову дорогу к законспирирован-
ному горкомом комсомола лугу, где должен  был  произойти  чертов  ночной
слет бардов и менестрелей, КСП, как называли  они,  клуб  самодеятельной
песни, и мы то и дело проскакивали нужные повороты, хотя Альбина, уехав-
шая раньше на горкомовском автобусе, честно старалась  объяснить  все  в
подробностях - и мы проскакивали повороты, и  останавливались,  и  то  я
сам, то Крившин, то крившинская  двенадцатилетняя  Наташка,  которую  он
взял с собою, голосовали, пытаясь выяснить у проезжающих, куда  свернуть
на чертов луг, но, наконец, добрый десяток раз  проскочив  и  развернув-
шись, мы выехали на нужную дорогу, проселочную, разбитую,  раскисшую  от
недавних дождей, по которой то тут, то там попадались севшие  на  кардан
"жигули" и "москвичи", завязшие по самые оси мотоциклы, и  в  довершение
всего возник перед нами овраг, через который - несколько  разъехавшихся,
скользких бревен, и в щели между ними легко провалилось бы любое колесо,
и никто, естественно, не решался преодолеть на машине или мотоцикле этот
с позволения сказать мостик, а оставляли транспорт на обочине, на примы-
кающей полянке, в леске и шли дальше пешком, таща на себе палатки,  маг-
нитофоны, гитары - один я, вспомнив раллистское прошлое, рванул вперед и
проскочил, и потом снова проскочил, и снова, и снова, и так сотни, тыся-
чи раз - вероятно, в пластиночной бороздке образовался дефект - но минут
через пятнадцать все же появился перед  нами  законспирированный  горко-
мовский луг с наскоро выстроенным, напоминающий эшафот помостом, с лихт-
вагеном и автобусами, проехавшими как-то, надо думать, иначе, другой до-
рогою - с огромными прожекторами, с палатками, семо  и  овамо  растущими
прямо на глазах, и в сотый, в тысячный раз мы разбивали с Крившиным нашу
палатку, и уже темнело, и народ прибывал, и  вопреки  всей  горкомовской
конспирации становилось его видимо-невидимо: десять  тысяч,  сто,  я  не
знаю, я не умею считать эти огромные человеческие массы, я не люблю мыс-
лить в таких масштабах, - и вот уже  глухо  заурчал  лихтваген,  изрыгая
черные клубы солярочного дыма, и зажглись прожектора, и на помосте,  пе-
ред целым кустом микрофонов, появилось несколько человек  с  гитарами  -
Альбина среди них - и запели хором, фальшиво и не в  лад:  возьмемся  за
руки, друзья = чтоб не пропасть поодиночке, и потом вылезли горкомовцы и
снова и снова говорили одно и то же, одно и то же, одно и то же, а потом
начались сольные выступления, и Альбина пела чрезвычайно милые  песенки:
а нам что ни мужчина = то новая морщина - каково слушать  это  мужу,  да
еще так публично?! - и тут в сотый, в тысячный раз мелькнула синяя  мол-
ния электрического разряда: кто-то по пьянке ли, по другой ли какой при-
чине перерубил кабель от лихтвагена, и прожектора погасли, микрофоны ог-
лохли, усилители онемели, стало темно, шумно; крики, песни - все слилось
в неимоверный галдеж, и горкомовские функционеры бегали с  фонариками  и
кричали, пытаясь навести хоть иллюзию порядка, и, не преуспев,  преждев-
ременно пустили намеченное на потом факельное шествие: зарево показалось
из-за леска, километрах в полутора, и я подсадил крившинскую Наташку  на
крышу логова и влез сам: черно-огненная  змея  приближалась,  извиваясь,
это выглядело эффектно и жутко, и  функционеры  в  штормовках  защитного
цвета шли впереди, и комсомольские значки поблескивали красной эмалью  в
свете чадящих факелов, словно змеиная чешуя! Боже! как я устал от беско-
нечной этой душной ночи, все пытающейся, но не умеющей добраться до  се-
редины своей, до перелома, до предутреннего освежающего холодка и первых
рассветных проседей, когда вокруг раскиданных по лугу костров уже  зату-
хали, догорали песни, живые и магнитофонные! рвусь из сил, из всех!  су-
хожилий! Боже! как я устал, как устал, каким облегчением стало  открыть,
наконец, глаза и увидеть лицо, так часто мелькавшее в бреду, но  увидеть
реальным, повзрослевшим на несколько лет, похорошевшим: лицо крившинской
Наташки, которая, оказывается, все десять суток, почти не отходя, проде-
журила у моей постели.
   Не сегодня завтра меня обещали выписать. Наташка порылась в моих  ве-
щах, хранящихся у ее отца, и принесла во что одеться. Заходили проведать
то Крившин, то Маша с дочерью, еще мне сказали, что, когда я  лежал  без
сознания, навещала меня одна женщина,  непонятно  кто,  я  подумал,  что
Альбина, но и капитан Голубчик вполне могла соответствовать весьма обще-
му описанию косноязыкой нянечки. Целыми днями я поедал принесенные в ка-
честве гостинца апельсины и яблоки и, глядя в  потолок,  вспоминал  пио-
нерский клуб "Факел" (ни на мгновенье не возникла у меня идея,  что  тот
просто привиделся, прибредился, хотя тайну хранить, разумеется, следова-
ло!), размышлял о своей ситуации, и неизвестно откуда: из мрака ли  тро-
нутого воспалением мозга или извне, из "Факела", стала являться мысль  о
подарке. Скальпель я отверг, дело ясное, правильно, тут и думать нечего,
но подарок-то ведь не скальпель. Подарок это подарок. А им  вдруг  пока-
жется, что и все равно!
   Когда меня выписали, логово стояло у подъезда - Маша пригнала и ключи
принесла заранее; и дверные замки, и замок зажигания,  и  стекло  -  все
очутилось целым, сверкало: попросила, наверное, кого-нибудь  на  заводе.
Крившин звал, пока окончательно не оправлюсь, пожить  у  него  дома,  но
из-за подарка это невозможно было никак: до митенькиного дня рождения не
оставалось и недели, и, значит, мне срочно требовался сарайчик с инстру-
ментами, со старым моим хламом, требовалось некоторое уединение, и я, не
поддавшись уговорам, двинул на дачу. Наталья, однако, настояла сопровож-
дать: помочь, так сказать, обжиться: с дровами там, с продуктами. Меня и
правда едва не шатало.
   Крившину наташкина затея не понравилась, но он - интеллигент!  -  как
всегда промолчал. Наташка сидела в логове и была удивительно  хороша:  я
это заметил вдруг, словно не много лет ее знал, не с детства, а  впервые
увидел.
   10. КРИВШИН
   Впервые увидел я Волка вот при каких обстоятельствах: подходили, поч-
ти проходили сроки договора на "Русский автомобиль", а я все не мог  ос-
тановиться в дописках и переделках, не мог завершить  труд:  отнесясь  к
нему поначалу как к одному из способов немного заработать, благо -  тема
нейтральная, не паскудная, а, с другой стороны, - вполне в духе  тогдаш-
него русофильства "Молодой Гвардии" - я, закопавшись  в  старые  газеты,
журналы, книги, увлекся двадцатипятилетием, поделенным  пополам  рубежом
веков, нынешнего и минувшего, и пытался как  можно  полнее,  достовернее
воспроизвести это время в воображении: занятие, разумеется, пустое,  ил-
люзорное, ибо прошлое, пройдя, исчезает навеки, и мы, беллетристы, исто-
рики ли, копаясь в нем, не более, чем сочиняем волшебные сказки или бас-
ни с моралью - каждый свою - в меру собственных талантов и отношений  со
временем, в которое живем; сочиняем сказки, басни и строим на песке кар-
точные домики.
   Колода, из которой строил  я,  имела  на  рубашках  бело-сине-красный
крап, с лица же большинство карт представляло изображения  самых  разных
транспортных устройств той далекой, сказочной эпохи.  Я  часто  прерывал
возведение непрочной постройки и часами, как завороженный,  рассматривал
то огромный, словно  цирковой,  велосипед:  гигантское,  в  человеческий
рост, переднее и сравнительно с ним мизерное заднее  -  колеса,  плавная
дуга рамы, ежащаяся штырями лесенки, без которой не добраться  до  взне-
сенного на двухметровую высоту  жесткого  сидения,  ослепительный  блеск
солнца на начищенном руле  и  латунных  змейках  педальных  креплений  -
стройный и вместе какой-то нескладный, он напоминал  гумилевского  изыс-
канного жирафа; то двенадцатисильный автомобиль  с  деревянной  рамой  и
спицами, с рулевым рычагом вместо баранки, с расположенными овалом литы-
ми литерками на капоте: "Водовозовъ и Сынъ" - автомобиль,  пахнущий  га-
зойлем, смазочным (сказочным) маслом, натуральной кожею сидений; то при-
земистую мотоциклетку или аэроплан! Милые эти монстры непременно вызыва-
ли легкую улыбку, словно детские - голышом - фотографии, и  никаких  сил
не хватало убедить себя, что они - первые представители наглого,  беско-
нечного, неуничтожимого стада механических чудищ, обрушившихся на нынеш-
ний мир и грозящих сжечь весь кислород, предназначенный для дыхания, от-
равить легкие смрадом выхлопов, искорежить  психику,  выхолостить  души;
поселив в людях гордыню, убить в них Бога. С другой же стороны, мне  ни-
как не удалось взглянуть на эти картинки, как смотрю сегодня на  изобра-
жение, скажем, "Боинга" или последней  модели  "Мерседеса":  ненавидящим
ли, гордым ли и восхищенным, но непременно серьезным взглядом  современ-
ника.
   Мелькали в колоде и портреты самих современников:  современников-соз-
дателей, современников-потребителей -  так  называемые  фигуры:  крепкие
старики в поддевках, в круглых, оправленных сталью  очках  -  основатели
дел; их вальяжные, по-парижски одетые, с чеховской  грустью  во  взгляде
дети; их внуки в гимназических кителях, в гимнастерках реальных  училищ,
в студенческих тужурках, на черных бархатных петличках которых скрещива-
ются серебряные молоточки; прогрессивные ученые, всякие павловы,  менде-
леевы там, тимирзяевы, вызывающе, победоносно, демонстративно вертящие в
аллеях общедоступных парков - на глазах фраппированной публики -  педали
экстравагантных чудищ; государственные деятели, вольно полулежащие с си-
гарою в зубах на сиденьях лакированных самобеглых  кабриолетов,  под  на
треть опущенными, с исподу плюшевыми складными гармошками тентов!  Разг-
лядывая портреты, я пытался увидеть за ними живых, реальных людей, живых
и реальных даже не настолько, как сам я, а хотя бы как мои знакомые -  и
не умел: верно, люди, творцы прошлого, так же  исчезают,  уходя,  как  и
время - главное их творение.
   И все-таки я не отчаивался, не опускал рук,  строил,  рушил,  тасовал
колоду и снова строил, но материала не хватало, я, например,  чувствовал
недостаток в портретах совершенно неясных мне мастеровых людей, так  на-
зываемого простого народа, с непредставимым выражением лиц теснящегося у
ворот маленькой грязной фабрички, когда из них выкатывает первый автомо-
биль - сам фабрикант в коже, в крагах за рулевым рычагом - чтобы  совер-
шить дебютный трехверстный круг по покуда сонному городу, по упруго-мяг-
ким от пыли, словно каучуковые шины, улицам. Я понимал,  что  мастеровые
эти - люди в деле производства вторые, даже  пятые,  то  есть,  действи-
тельно, ни в коем случае в фигуры не годятся, что не их мыслью  и  волею
оживает металл, но знал, как многое перевернется вверх дном  при  прямом
их участии - и вот, мне не хватало их портретов для завершения здания. Я
строил, помня одно: то время, те двадцать пять лет были не сравнимым  ни
с каким другим в истории нашей страны временем свободы: то  большей,  то
несколько ущемленной, но уникальной для нас свободы, которую из  сегодня
невозможно представить даже приблизительно - однако, чем больше  свободы
допускал я в постройке, тем скорее и  вернее  последняя  рушилась,  что,
впрочем, только доказывало ее сходство с прототипом.
   Словом, я не мог освободиться от тогда, не хотел возвращаться  в  те-
перь, а в издательстве торопили, и, чтобы успокоить их,  чтобы,  не  дай
Бог, книга не вылетела из плана, я носил относительно готовые клочки ру-
кописи, и кто-то из издательских ребят, прочитав, сказал, что,  кажется,
встречал на АЗЛК, на "Москвиче", инженера Водовозова -  не  потомок  ли,
мол, тех, о которых речь в книге? По моим  сведениям  водовозовский  род
прекратился с гибелью на фронте в 1915 году Дмитрия, единственного  сына
вальяжного инженера с грустным взглядом, Трофима Петровича,  который,  в
свою очередь, являлся единственным сыном основателя фирмы, бывшего  кре-
постного кузнеца Петра Водовозова - и все  же  надежда  на  невозможное:
оживить хоть две-три фигуры колоды - погнала меня на "Москвич". Надежда,
впрочем, слабая: если бы инженер Водовозов каким-то чудом и оказался  не
однофамильцем, а действительно потомком - чего ожидать  от  него?  разве
повода к идеологическому эпилогу о преемственности поколений! Я  ведь  и
по себе, и по многим, с кем сталкивался, знал, что  народ  сейчас  пошел
отдельный, самодостаточный, без роду без племени,  и  хорошо  еще,  если
имеет человек отдаленное представление о том, кем был его дед, а то и  о
деде ничего не знает, не говоря уже о более далеких предках.
   Волк знал. У него, правда, не сохранилось ни метрических выписок,  ни
фамильного архива, ни старинных портретов или фотографий:  все,  что  не
погибло в революцию и гражданскую, осталось в Париже или лубянских  под-
валах - но Волк берег в памяти и записях рассказы отца, человека, берег-
шего прошлое. Когда Волк услышал, что я пишу книгу о его семье, главу  в
книге, он, вопреки моему самонадеянному ожиданию, не  выказал  благодар-
ности, не разулыбался, не почувствовал себя польщенным - напротив, с хо-
лодной яростью огрызнулся, словно я был  главным  виновником  того,  что
столь долго пребывал в несправедливом забвении славный его род, что соб-
рались выпустить книгу только сейчас, и неизвестно еще, что  это  выйдет
за книга. Я оставил Волку экземпляр рукописи. Позвоню вам, сказал  Водо-
возов. Если рукопись не вызовет отвращения - позвоню. Если не позвоню  -
не надо больше меня беспокоить.
   Этот человек, хоть сегодняшний - явно годящийся в колоду  -  носитель
странного, непривычного имени, понравился мне с первого взгляда внутрен-
ней своей силою, индивидуальностью,  угадываемым  талантом,  понравился,
хоть и немало смутил почти базаровскими грубостью и независимостью - ка-
чествами, небывалыми в моих знакомых. По мере того, как шло время, я все
яснее понимал, что Водовозов не позвонит, что рукопись, которая  умалчи-
вает о трагической судьбе деда, обрывает - пусть по авторскому  незнанию
- это не аргумент! - жизнь отца на добрые сорок пять лет раньше срока, -
на недобрые, на страшные сорок пять лет  -  такая  рукопись  понравиться
Волку не может - и я отправил  длинное  покаянно-объяснительное  письмо,
после которого он позвонил, мы встретились, потом встретились еще и  еще
и в конце концов стали приятелями.
   Время массовых песен и Ивана Денисовича, время, когда появлялись то в
"Новом Мире", то в  "Москве"  мемуары  репрессированно-реабилитированных
партийцев - смутное это время давно миновалось,  и  надеяться  выпустить
другую, правдивую книгу о Водовозовых (хотя и в существующей не содержа-
лось намеренной лжи), но, скажем: книгу с полною информацией - надеяться
выпустить такую книгу было нелепо, но я все-таки пообещал себе  и  Волку
ее написать. Зачем? чтобы издать ее там? Для кого? Nonsens! Но -  пообе-
щал и стал добирать материалы, долгие вечера просиживая с Волком на  его
кухоньке, и, благодаря удивительной, тихой его супруге Марии,  разговоры
наши обставлялись не голым, плохо  заваренным  грузинским  чаем,  как  в
большинстве московских домов, а и всякими доисторическими излишествами в
виде изумительно вкусных пирожков, расстегаев, блинчиков с разнообразны-
ми начинками и всего такого прочего.
   Книга, понятно, осталась в мечтах, да и "Русский автомобиль" вышел  в
сильно пощипанном виде, и я поначалу опасался, как бы Волк не  заговорил
обо всем этом; но он не заговаривал, и молчание его,  вместо  ожиданного
облегчения, селило во мне досаду на моего приятеля, грусть по той,  пер-
вой, искренней грубости, которой теперь он себе со мною не позволял.
   11. ВОДОВОЗОВ
   С тех пор, как в обмен на требуемую ОВИРом характеристику с места ра-
боты у меня взяли заявление об увольнении по собственному желанию, и  я,
ткнувшись туда-сюда, понял, что обойти всеведущий Первый Отдел и  устро-
иться на новое место, на любое, не так-то легко, тем более, что и с него
со временем потребуют справку - я стал искать другие формы заработка.  Я
заезжал по вечерам и выходным в гаражные кооперативы и помогал кому  пе-
ребрать движок, кому отрегулировать карбюратор  или  прокачать  тормоза,
кому еще чего-нибудь - и получал за выходной от червонца до сотни - ког-
да как потрафится, но в сумме неизменно значительно больше, чем на госу-
дарственной службе. Кроме того, пользуясь дефицитом такси после  полуно-
чи, я развозил по городу публику, собирая трояки и пятерки. Однако,  та-
кая сравнительно обеспеченная жизнь тянулась недолго:  в  гаражах  стала
неожиданно появляться милиция, проверяла документы, запугивала  ОБХССом,
грозилась привлечь за тунеядство и нетрудовые доходы; ГАИшники все  чаще
останавливали, когда я кого-нибудь вез, штрафовали незнамо за что, коло-
ли дыры в талоне, пугали, что конфискуют логово, и конфисковали б,  рас-
полагай доказательствами "использования личного транспортного средства в
целях наживы", но я никогда не торговался с пассажирами, не  заговаривал
о деньгах, не довезя до места, да и тогда,  впрочем,  не  заговаривал  и
уезжал порою ни с чем. Однажды  логово  остановил  мужичок,  подчеркнуто
непримечательный, и спросил, сколько будет в Теплый Стан. Нисколько, от-
ветил я, носом почуя в мужичке провокатора. Нисколько. Мне  туда  не  по
пути. А было б по пути - подвез бы бесплатно. Словом, меня  обкладывали,
и, опасаясь потери логова и прочих неприятностей, я притих, и денег поч-
ти не стало. То есть, натурально не стало: не стало на бензин, не  стало
на что есть. Меня до нервического смешка поражало, как много сил и  вре-
мени тратит огромное это государство на мелкую месть  тем,  кто  рискнул
выйти из его подчинения, как по-детски, по-женски оно обидчиво,  невели-
кодушно, однако, смехом сыт не будешь, особенно нервическим, и я все ча-
ще брал в долг у Крившина - единственного человека, не считая нищей  Ма-
ши, к которому мог обратиться. Но нельзя же бесконечно брать в долг, да-
же твердо рассчитывая возместить все логовом и посылками из Штатов,  тем
более, что и Крившин был богат весьма относительно  и  уже  имел  мелкие
неприятности, так сказать: предчувствие неприятностей - оттого, что при-
ютил меня: почти год я бесплатно жил на его даче - нельзя!
   Вот и сейчас - у меня не было несчастной тридцатки, двадцати  девяти,
если точнее, рублей сорока копеек позарез нужных для  подарка,  не  было
денег, не было Крившина под рукою, почти не было бензина в баке  логова,
и я вынужденно попросил Наташку раздобыть эти несчастные рубли где угод-
но (у того же отца - где ж еще?!), съездить в Москву, в Детский  Мир,  и
привезти сюда педальный автомобильчик.  Наташка,  не  задавая  вопросов,
словно сладким долгом ей казалось исполнять любую мою прихоть,  отправи-
лась на платформу к электричке. Тем временем я, порывшись в хламе,  сва-
ленном в углу сарайчика, извлек на свет Божий действующую модель парово-
го двигателя на угольной пыли с полным сгоранием - любимого моего  дети-
ща. Несколько подржавевшая, она, вообще  говоря,  оказалась  в  порядке,
только пропал куда-то, потерялся при одной из  перевозок  агрегат,  раз-
мельчающий уголь, и я добрые два часа бросал в мелкий стакан  электроко-
фемолки куски антрацита, запасенного на зиму для  обогрева  дачи.  Когда
топлива набралось достаточно, я без особого труда запустил мотор и  нес-
колько минут сидел неподвижно, прислушиваясь к ровному его шуму и в  ты-
сячный, в стотысячный раз не понимал, почему и он, и десяток других моих
изобретений оказались никому не нужны в обидчивом этом государстве.
   Появилась Наташка, таща на себе громоздкий, некрасивый, покрытый мут-
но-зеленой краскою автомобильчик с маркою АЗЛК на капоте - маркою  заво-
да, где проработал я без малого двенадцать лет, наиболее творческих, на-
иболее энергичных лет моей жизни. Я смотрел на зеленого уродца и вспоми-
нал ново-троицкое детство, рассказ отца, что,  дескать,  где-то  там,  в
большом мире, существуют педальные автомобильчики, и что, если бы  такой
чудом попался нам в руки, мы непременно приладили бы к нему мотор,  и  я
раскатывал бы по деревне, пугая пронзительным треском  уличных  собак  и
заставляя старух, сидящих на завалинках, креститься мелким крестом.  Чу-
да, конечно, не произошло, и, хотя отец смастерил-таки мне самодвижущую-
ся ледянку, летом превращающуюся в маленький мотороллер, педальный игру-
шечный автомобиль так и остался до самого сегодня  нереализованной  меч-
тою, символом счастья. Мне иногда казалось, что и сына  я  себе  заводил
чуть ни исключительно затем, чтобы было с кем пережить обретение мечты -
но прежде моему намерению резко противились и Альбина, и тесть с  тещею,
а, главное, самого Митеньку ни велосипеды, ни самокаты нимало не интере-
совали. Сейчас я надеялся, что ситуация изменилась: мое  дело  -  обойти
запреты, а Митенька должен сесть за руль из любви к  своему  папе  Волку
(как он с легкой руки Альбины меня называл) - из любви, обостренной ред-
костью наших встреч, которым бывшие мои родственники всеми  силами  пре-
пятствовали, особенно в последнее время, когда у меня почти не стало де-
нег.
   Весь следующий день я упихивал паровик, то одним, то другим углом вы-
пиравший наружу, в узкое пустое пространство багажника, ладил  передачу,
сцепление, водяной бачок, и перед глазами все стоял отец, мастерящий мо-
толедянку. Ледянками там, в Сибири, назывались нехитрые сооружения, сос-
тоящие из широкой полуметровой доски, залитой с исподу льдом, и  другой,
под острым углом к ней прибитой дощечки с поперечиною для рук - род зим-
него самоката, который, отталкиваясь  ногою,  удавалось  разогнать  нас-
только, чтобы два-три метра проехать по инерции. Едва выпал первый снег,
все пацаны Ново-Троицкого выкатывали на улицу. Имелась такая ледянка и у
меня, и вот отец принес как-то из своих мастерских  велосипедный  мотор-
чик, приспособил его вертеть два колеса с лопастями из старых  покрышек,
и они, опираясь на снег, толкали вперед это трескучее, дымящее  сооруже-
ние. Больше всего мне понравилось тогда и запомнилось до  сих  пор,  как
остроумно решил отец идею сцепления: двигатель, подвешенный снизу к пру-
жинящему дырчатому металлическому сиденью от старой сенокосилки, начинал
вращать  колесный  вал,  едва  я  на  это  сиденье  взбирался,  прижимая
собственным весом маховик к оси. Ледянка лихо носилась по длинной,  ука-
танной санями, желтеющей пятнами лошадиной мочи единственной  улице  Но-
во-Троицкого, я гордо восседал, и мальчишки, не особенно  меня  жаловав-
шие, сходили с ума от зависти, подлизывались и клянчили.
   Еще день я посвятил механизмам, которые, собственно,  и  должны  были
решить дело: тормозной тяге, рулевой передаче, тросику регулировки  дав-
ления. Нет, разумеется, я, отбросивший в свое время скальпель, грубо  не
шулерничал, играя с судьбою, не подпиливал рычаги, не разлохмачивал тро-
сик: вся механика, такая, какою выходила из-под моих рук, могла бы прес-
покойно проработать себе и год, и два, и десять - просто зазоры я  делал
на верхнем пределе, натяги - на нижнем: ОТК пропустил бы без разговоров,
но если бы Всемогущему Случаю под управлением голубчиковой шоблы захоте-
лось вмешаться в эту историю, он нашел бы за что  зацепиться:  наперерез
крохотному зеленому автомобильчику, ведомому шестилетним  ребенком,  по-
несся бы грузный, заляпанный цементом самосвал, и ребенок бы жал на тор-
мозную педаль - но она проваливалась, пытался  сбросить  давление  -  но
тросик заедало в оболочке, крутил, чтобы увернуться, баранку - но колеса
не слушались бы руля, и вот подарок папы Волка сминается, плющится в ле-
пешку тоннами веса самосвала, десятками тонн кинетической его энергии, и
плотоядно улыбается сквозь  ветровое  стекло  Настя,  капитан  Голубчик.
Впрочем, я довольно легко справился с ужасным видением, потому что,  по-
судите сами: слишком уж невероятно, чтобы и самосвал подвернулся, и  ко-
леса заклинило, и тросик давления не  сработал,  и  тормоза  -  все  это
вдруг, одновременно: невероятно, слишком невероятно!
   На четвертое утро, в день митенькиного рождения, подарок мой оказался
полностью готов. Последний штрих - уж и не знаю зачем - я  нанес  с  по-
мощью ножниц и эпоксидки: разыскал в крившинском кабинете экземпляр пас-
кудного "Русского автомобиля", из плотного листа  иллюстрации  аккуратно
вырезал фотографию расположенных овалом литых литерок прадедовской  фир-
мы: "Водовозовъ и Сынъ", и заклеил этим куском бумаги марку АЗЛК. Наташ-
ка раздобыла у соседей ведро бензина, я заправил логово, привязал к кры-
ше грязно-зеленый автомобильчик и направился в Москву. Я верно  подгадал
время: тесть с тещею на работе, Альбина, может, и  дома  (как  оказалось
впоследствии - действительно, дома),  но,  занятая  сочинением  песенок,
отправила Митеньку гулять с восьмидесятилетней бабой  Грушею,  старухой,
вот уже лет шестьдесят живущей у Королей, вынянчившей и бывшую мою тещу,
и бывшую мою жену, и теперь нянчащей моего сына. Баба Груша -  я  и  это
заранее взял в расчет - относилась ко мне особенно хорошо,  как  к  сла-
вянской родственной православной душе, затерявшейся в клане иноверцев, и
часто, нарушая приказы хозяев, дозволяла мне общаться с Митенькою. Вот и
сегодня, сын, едва увидав логово, побежал к нему, ко мне, а  баба  Груша
приветливо улыбнулась, кивнула, сказала здравствуйте вам и отошла к  ла-
вочке, где уже сидели двое ее ровесниц. Митенька, захлебываясь,  расска-
зывал о каких-то важных событиях шестилетней своей  жизни,  декламировал
свежевыученные стихи, но сегодня, вопреки обыкновению, мне  было  не  до
митенькиного лепета.
   Я отвязал и снял с крыши зловещий свой подарок, и Митенька, изо  всех
сил изображающий радость, с наигранным удовольствием втиснулся в сиденье
автомобильчика и стал внимательно слушать, как и что следует нажимать, а
у меня прямо-таки не хватало терпения объяснить до конца, я  раздражался
непонятливостью сына, покрикивал, раз даже обозвал идиотом,  но  мальчик
все сносил терпеливо и ласково, словно понимая ужасное мое состояние.
   И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец  мой!  Он
отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец  для
всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын
мой. И шли далее оба вместе.
   Заработал мотор. Я сказал: ну, покатайся, отшагнул к  логову,  и  Ми-
тенька поехал кругами по выходящему на улицу двору, пытаясь  всем  видом
показать, как ему хорошо и нравится, хотя я знал: не нравилось, не  было
хорошо, а скорее - страшно. И тут в конце улицы возник  самосвал,  такой
точно, как представлялся в недавнем бреду: голубой, заляпанный цементом,
и я уже мог не оборачиваться, заранее зная, что на личике сына появилась
растерянность, означающая первый отказ - вероятно, руля. Не помня  себя,
бросился я наперерез автомобильчику, пытаясь,  надеясь  остановить  его,
но, словно споткнувшись о натянутую веревку, упал и, как ни тянулся - не
достал, не успел - правда-правда, я очень старался, изо всех  сил,  всех
сухожилий, но просто не-ус-пел! - и дело продолжало идти, как ему  пред-
назначено, а после - угадано мною: все, что могло и не могло -  заклини-
валось в положенные сроки, стопорилось, ломалось, и были расширенные ми-
тенькины глаза, и лязг металла, и ничем не остановимая энергия весовых и
кинетических тонн - только я не успел заметить, сидела ли рядом с  води-
телем Настя, капитан Голубчик.
   Когда я пришел в себя, улицу забил народ, ГАИшный и санитарный РАФики
мигали синими маячками, кто-то что-то мерил рулеткою, билась головою  об
окровавленный асфальт Альбина, а милицейский лейтенант заканчивал дикто-
вать сержанту черновик протокола: !труп на месте! Написали? Труп на мес-
те.
   Это у них такая терминология.
   12. КРИВШИН
   Я перевел взгляд из ниоткуда на Водовозова: тот цепко, обеими  руками
держал руль и, подав вперед голову, всматриваясь в дорогу,  гнал  машину
на пределе возможностей. Лицо, как рампою на картинках  Дега,  озарялось
приборной доскою, но свет периодически  перебивался  яркими  движущимися
лучами фар встречных автомобилей, и тогда  на  лице  появлялись  резкие,
непроработанные тени - провалы в ничто.
   Пять вечера, а уже совсем темно: мрак упал на землю как-то мгновенно.
Еще полчаса назад низкое серое небо экспонировало пьяных, в сальных, из-
мазанных глиною телогрейках  людей,  насыпающих  над  крошечною  могилою
трехгранную усеченную призму первоначального холмика - а  сейчас  только
запад подрагивал в зеркальце заднего вида мутно-зеленой полоскою,  свет-
лой на темном фоне. Когда в ночь на первое октября стрелки часов переве-
ли назад, на законное их место, время вдруг сломалось, дни превратило  в
вечера, утра и вечера упразднило вовсе, а тут еще вечная пасмурность и -
несмотря на начавшийся декабрь - незамерзающая слякоть.
   Переночую у тебя, не поворачивая головы, не скосив глаз в мою  сторо-
ну, сказал Водовозов, сказал без тени просьбы или вопроса, проинформиро-
вал. Куда мне сегодня на дачу! Даже эта фраза, по смыслу похожая на  из-
винение за бесцеремонность, никаким извинением на деле тоже не  являлась
и, как и первая, ответа от меня, в сущности, не требовала. Волк  включил
мигалку, почти не сбросил скорость, резко переложил руль направо, и  ло-
гово, отвратительно визжа резиною, оторвав левые колеса от асфальта -  я
изо всех сил уцепился за скобу над дверцею - влетело с кольцевой в  кле-
верный лепесток развязки и под изумленным наглостью водителя взором  ГА-
Ишника покатило по Ярославскому шоссе, ярко-желтому  от  холодного  огня
натриевых ламп. ГАИшник не засвистел вслед, и ни один из попавшихся пос-
ле не попытался перехватить логово - то ли были они парализованы волнами
злобного раздражения, исходящего от Волка,  то  ли  просто  -  принимали
экстравагантный автомобиль с забрызганными грязью номерами за нечто дип-
ломатическое.
   Если по полупустынной кольцевой машина шла сравнительно ровно, хоть и
с бешеной скоростью - здесь, в городе, виляя из ряда в ряд, резко тормо-
зя у светофоров, а срываясь с места еще резче, поворачивая на всем ходу,
она как бы напрашивалась, нарывалась на аварию, на крушение,  на  дорож-
но-транспортное происшествие с человеческими жертвами - труп на месте! -
и уж конечно, знай я Водовозова чуточку меньше -  давно  перетрусил  бы,
наложил в штаны, потребовал бы остановить и выскочил -  а  так  -  ехал,
почти не обращая внимания, только  мертво  держался  за  скобу,  и  спо-
койствие мое объяснялось не столько тем,  что  Волк  был  в  свое  время
классным раллистом, Мастером Спорта и так далее,  сколько  уверенностью,
что он, в сущности, слишком холоден и жесток для самоубийства,  особенно
такого неявного и эмоционального. Куда его положить? думал  я.  Ведь  ко
мне сегодня напросилась ночевать Наташка. Похоже:  сговорились  заранее.
Неприятно! Но, с другой стороны - как откажешь в приюте человеку, только
что похоронившему единственного сына? Был у меня знакомый - он умел пря-
мо сказать: если ты, мол, останешься у меня - мне придется  ночевать  на
вокзале: не переношу, когда в моем доме спит чужой - у Волка,  наверное,
такое тоже получилось бы, а я - не умел. Можно, конечно, попросить у со-
седей раскладушку, продолжал я размещать в  двухкомнатной  лодке  волка,
козу и капусту, и положить гостя в кабинете! А, черт с ним! пускай  уст-
раивается на диване, Наташку - в спальню, а я посижу ночь за столом, по-
работаю. Раньше ведь как хорошо выходило: часам к трем посещает тебя ка-
кая-то легкость, отстраненность, оторванность от мира, и слова возникают
не в мозгу, а словно сами стекают из-под шарика ручки, и назавтра  смот-
ришь на текст, как на чужой, и ясно видишь, что в нем хорошо, что - пло-
хо. Или отправить Наталью домой, к бабушке?..
   Наталья, издалека распознав характерный шум логова, встречала нас  на
лестничной площадке, в проеме открытой двери, и мне не очень понравились
взгляды, которыми обменялись они с Волком. Нет-нет, хотел было  я  отве-
тить на наташкино предложение, хотя под ложечкою и посасывало.  Нет-нет,
спасибо, Наташенька - какой же может быть после всего  этого  обед?  но,
едва открыл рот, Волк, из-за которого  я,  собственно,  и  деликатничал,
опередил, сказал: да, спасибо, с удовольствием, и даже не  удержался  от
стандартного своего каламбура, сопровожденного губною  улыбкою:  голоден
как волк. Когда ж ты успела сварить обед? спросил я. Опять в институт не
ходила? А на первом курсе это! А!.. махнула рукою Наталья,  тоже  мне  -
обед! Финская куриная лапша из пакетика, пельмени, сыр, колбаска,  раст-
воримый кофе на десерт - приготовление всего этого и впрямь не требовало
ни времени, ни сил.
   Скорбно и деликатно молчали только за супом, потом все же  разговори-
лись. Почему ты покупаешь растворимый? начала Наташка. Бурда! Ни  вкуса,
ни запаха, ни удовольствия сварить! и пошла болтовня о том, что наш кофе
вообще пить невозможно, что, дескать, еще в Одессе, не распечатывая меш-
ков, погружают их в специальные чаны, чтобы извлечь из зерен  кофеин  на
нужды фармацевтической промышленности! А, может, и правильно, что болта-
ем? главное только - чтобы не о веревке в доме повешенного, подумал я  и
сам же, не заметя, а, когда заметил - поздно было  останавливаться,  еще
неделикатнее - о веревке и заговорил, припомнив услышанный на днях  слу-
чай, который запал в память жутким своим комизмом и  буквально  символи-
ческой характерностью: якобы в некоем харьковском НИИ разгорелась борьба
за долгосрочную загранкомандировку, и якобы один из  претендентов,  член
партии, кандидат наук и все такое прочее пустил про другого претендента,
члена партии, доктора наук и тоже все такое прочее  слушок,  будто  тот,
доктор, есть тайный еврей по матери, и слушок дошел куда надо, и у  док-
тора что-то заскрипело с документами,  затормозилось,  и  он,  взъярясь,
убил кандидата из охотничьего ружья прямо на глазах изумленных сотрудни-
ков. Se non e vero, e ben trovato, козыряя первыми крохами институтского
итальянского, заключила мой рассказ Наталья. Если это и неправда, то, во
всяком случае, хорошо выдумано. Да, сказал Водовозов. Сейчас-то уж,  на-
деюсь, они меня выпустят.
   Я понимал, что, как ни подавлен Волк смертью Митеньки, мысль  об  ис-
чезновении единственной преграды к эмиграции не могла не являться в  его
голове, пусть непрошеная, самодовольная, ненавистная - и все-таки, услы-
шав ее высказанною, я гадливо вздрогнул.  Нехорошая  сцена  на  кладбище
встала перед глазами, и я подумал, что  в  каком-то  смысле  не  так  уж
Альбина была и неправа, набросившись на Волка,  колотя  его  крепенькими
своими кулачками, крича: убийца! Вон отсюда! как ты посмел приехать?! то
есть, разумеется, и права не была, да и не шло ей  это,  и  все  же  ка-
кие-то, пусть метафизические, едва уловимые  основания  у  нее  имелись.
Волк схватил Альбину за волосы, оттянул голову так, что лицо  запрокину-
лось к серому небу и обнаружился острый кадык на хрупкой шее, и  хлестал
бывшую жену по щекам, наотмашь, не владея ли собою, не найдя ли  другого
способа обороны, просто ли пытаясь остановить истерику,  и  тут  Людмила
Иосифовна, теща-гренадер, джек-потрошитель, бросилась на защиту  кровин-
ки, но поскользнулась на кладбищенской глине и растянулась в жидкой гря-
зи, юбка и пальто задрались, открыв теплые, до колен, сиреневые пантало-
ны с начесом, как-то дисгармонирующие с представлением об интеллигентной
еврейской женщине, кандидате медицинских  наук.  Маленький  тесть,  Ефим
Зельманович, не знал в растерянности, куда броситься: защищать ли  дочку
от бывшего зятя, поднимать ли стодвадцатикилограммовую свою половину,  а
та, пытаясь встать с четверенек, скользя по мокрой коричневой глине  ко-
ленями и ладошками, пронзительно орала: оттащите мерзавца!  оттащите  же
мерзавца!! убейте, убейте его!!! и крики ее накладывались на визг дочери
и хлопки водовозовских пощечин, и  глина  выдавливалась  между  пальцами
эдакими тонкими змеящимися лентами.
   После кофе мы с Волком закурили, Наталья стала убирать со стола, мыть
посуду. Что же теперь? думал я. Позвать их в кабинет, натужно выдумывать
темы для разговора?.. Или телевизор включить, что ли? На часах  -  самое
только начало восьмого! - и тут Наталья, оторвавшись от раковины,  выру-
чила меня, но так, что лучше бы и  не  выручала:  я  покраснел,  готовый
сквозь землю провалиться от ее бестактности: папочка, мы с Волком  Дмит-
риевичем дунем, пожалуй, в кино. Тут у нас новая французская  комедия  -
"Никаких проблем!.." Надо ж ему немного развеяться! Как,  Волк  Дмитрие-
вич, дунем? Я думал: Волк сейчас убьет ее на  месте,  убьет  -  и  будет
прав, но он только улыбнулся - снова одними губами - и  сказал:  что  ж!
если новая! Ты с нами не хочешь? Не придя еще в себя, я пробормотал, что
лучше, пожалуй, поработаю, и они с облегчением пошли одеваться.
   Хлопнула дверь - я остался в квартире один. Зажег обе настольные лам-
пы, задернул плотную штору - внизу, далеко, взревело логово, потом  звук
пошел diminuendo и смолк - укатили. Последние годы я совсем плохо  пере-
носил пасмурную московскую осень, вернее, ее дни:  болела  голова,  сла-
бость и лень растекались по телу, невозможно казалось заставить себя  ни
взяться за что-нибудь, ни выйти на улицу, но, едва опускалась  на  город
полная тьма, скрывая низкие, задевающие за шпили сталинских  небоскребов
тучи, ко мне обычно возвращались бодрость, работоспособность, и  окна  я
занавешивал по привычке, а не из желания отгородиться от погоды. Сейчас,
конечно, было не то: никакая работа в голову не шла,  я  тупо  перебирал
листы неоконченной статьи для "Науки и жизни", а сам думал  о  Волке,  о
его отце, о его сыне, обо всей этой кошмарной истории. Наконец,  отодви-
нув статью в сторону, я достал из дальнего уголка нижнего ящика хрупкие,
пожелтевшие по краям заметки к ненаписанной книге, и передо мною пошли в
беспорядке, тесня друг друга, ее запахи, ландшафты, интерьеры, ее герои!
Рвались рядом с поручиком Водовозовым, копающимся  в  моторе  броневика,
немецкие бомбы и выпускали желтоватый ядовитый газ; теснились  толпы  на
севастопольской пристани, давя людей, спихивая их с мостков в узкую щель
подернутого радужным мазутом моря; где-то на Больших  бульварах  полков-
ник-таксист исповедовался бывшему подчиненному в грехах и  горестях  па-
рижской жизни и просил денег; высокие  дубовые  двери  посольства  пахли
распускающимися почками русских берез, но этот запах перебивался запаха-
ми пота и переполненной параши, которыми шибала в нос под завязку  наби-
тая лубянская камера; предводимая старшим лейтенантом  Хромыхом,  безжа-
лостно сжимала кольцо вокруг оголодавшей волчьей стаи облава - тот,  ко-
торому я предназначен! усмехнулся! и поднял! р-р-р-ужье! - и зимняя тай-
га потрескивала под пятидесятиградусным безветренным морозом, но в  пер-
воначальных, шоковых слезах и народной скорби приходил-таки  март  и  (с
огромным, правда замедлением - почти год спустя) радость и надежды этого
марта выплескивались на праздновании никого в Ново-Троицком не волнующе-
го воссоединения с Украиной, и висели по улицам  древнерусские  щиты  из
фанеры с цифрами 1654-1954, и трепыхали флаги,  и  раскатывали  веселые,
украшенные еловыми лапами и цветами из жатой бумаги поезда саней, и  шла
в клубе "Свадьба с приданым". Ха-ра-шо  нам  жить  на  све-е-те,  беспа-
кой-ны-ым ма-ла-а-дым! - пела артистка  Васильева  через  повешенный  на
площади колокол. Но и праздник кончался - одно похмелье тянулось  беско-
нечно, и в едком его чаду плыли, покачиваясь, лица Зои Степановны и уми-
рающего от рака отставного капитана; лица Фани с Аб'гамчиком; лица  рас-
порядительных профкомовцев, несущих к автобусу заваленный  георгинами  и
гладиолусами гроб с телом георгиевского кавалера; и лицо  Гали-хромонож-
ки, молоденькой фрезеровщицы с ГАЗа, первой волковой женщины,  оставлен-
ной им через четыре месяца после того зимнего вечера со снежком,  синко-
пировано похрустывающим под ногами, лица!
   Снова хлопнула дверь - я так увлекся, что и  не  слышал  подъехавшего
логова - и Волк с Натальей проскользнули в спальню: на цыпочках -  якобы
чтоб не мешать мне работать. Теперь  онемела  и  ненаписанная  книга,  и
единственное, о чем я мог думать: что? что происходит за увешанною чешс-
кими полками стеною, за тонкой дверью из прессованных опилок? Только ду-
мать: постучать, позвать, войти - на это я не решился бы никогда.
   Наверное, с час просидел я за столом,  тупо уставясь на узкую полоску
ночного неба, проглядывающего в створе штор,  потом лег,  не раздеваясь,
на диван, лицом к спинке, и - самое смешное - заснул.
   13. ВОДОВОЗОВ
   Наталья умело пользовалась положением единственной любимой дочери ра-
зошедшихся и не поддерживающих отношений, вечно в командировках,  журна-
листов: говоря, например, отцу, что она у матери, а матери - что у отца,
распоряжалась собою, как считала нужным; Крившину, спросившему, не  про-
пустила ли институт, и в голову, вероятно, не могло прийти, что  девочка
почти полную неделю прожила со мною на даче - правда, вполне целомудрен-
ную неделю, несмотря на влюбленный восторг, с которым неизвестно  почему
ко мне относилась, и вопреки моему умозрительному представлению о совре-
менных акселератках, вдобавок так вольно воспитывающихся. Однажды, приз-
наться, я попытался поцеловать Наталью  в  расчете  на  удовольствие  не
столько для себя, сколько для нее, но она вспыхнула, задрожала, отпихну-
ла меня и заплакала - это при том, что поцелуя и, может, даже большего в
глубине души, безусловно желала: организм, девственный ее организм  бун-
товал сам по себе. Не могу сказать, чтобы ночами, проведенными вдвоем  с
Натальей на даче, меня не посещали эротические видения, порою яркие,  но
с искушением встать с постели и подняться в мансарду я справлялся  срав-
нительно легко, потому что ясно понимал бесперспективность для себя,  а,
стало быть - невыносимость для Наташки - такого романа. Не  знаю,  спра-
вился бы с собою, если б она спустилась ко мне, но к этому она  там,  на
даче, казалась еще не готовой. Три же дня назад, со смертью Митеньки,  в
Наталье, по-моему, случилась перемена: ее посетило  интуитивное  прозре-
ние, что я не просто осиротевший  отец,  а  еще  и  намеренный  виновник
собственного сиротства - то есть, она разглядела во мне убийцу. Это, на-
до думать, прибавило мне привлекательности в ее глазах - бабы  падки  на
солененькое - и Наталья, кажется, решила с организмом совладать  и  меня
не упустить ни в коем случае. Мы сидели в кино, и она сначала робко,  не
зная, как я отреагирую, а потом, когда узнала - все смелее  и  настойчи-
вее, ласкала мою руку, но  прикосновения  мягких,  нежных  подушечек  ее
пальцев, резко отличающихся от мозолистых, загрубевших  подушечек  гита-
ристки Альбины, отнюдь не отвлекали меня от экрана, и я с интересом сле-
дил за героями картины, которые,  не  зная,  куда  пристроить  случайный
труп, долго возили его в  багажнике  машины  и,  наконец,  устанавливали
снежной бабою с метлою в руках и кастрюлькою на голове где-то в горах, в
Швейцарии. Была я баба нежная, пела некогда Альбина, а стала баба  снеж-
ная. В общем, фильм оказался хорош, из  области  черного  юмора  -  даже
странно, что его крутили у нас: "No problems!.." - "Никаких проблем!.."
   В логове, после кино, Наталья провоцировала целоваться, губы ее  были
так же нежны и мягки, как подушечки пальцев, и так же  мало  производили
на меня впечатления. От природы довольно холодный, я никогда в  жизни  -
даже в шестнадцать - не терял головы от женских прикосновений и  поцелу-
ев, никогда не отключался полностью,  никогда  не  доходил  до  бесконт-
рольности - но сейчас меня самого удивила степень моего безразличия: ды-
хание не сбивалась, кровь не приливала к голове и, главное, не! ну, сло-
вом, индикатор возбуждения пребывал в абсолютном покое. Удивила, но  по-
куда особенно не встревожила: мало ли что? похороны, устал. И только ча-
сом позже, в крившинской спаленке, когда Наталья завела руки  за  спину,
под свитерок, щелкнула пряжкою лифчика и, закатав свитерок вместе с лиф-
чиком под горло, выставила для обозрения, для поцелуев, для ласк большие
спелые груди, а я снова ничего, в сущности, не испытал - только тогда  я
дал себе ясный отчет, не поддаваясь больше искушению объяснить  индиффе-
рентизм особым состоянием после смерти сына и похорон, после долгой, на-
конец, болезни, что с этим делом отныне для меня кончено, что вот оно  -
наказание, плата за отъезд, за свободу жизни, свободу творчества - и по-
холодел от ужаса. Бог с ними, мне не жалко этих радостей -  я  попользо-
вался ими довольно, но, оказывается, убивая  Митеньку,  глубоко  в  душе
хранил я надежду, что, уехав, сотворю где-нибудь там, в Америке,  нового
сына, другого, потому что должен же быть у меня сын, должен быть кто-то,
кто переймет мою жизнь, мое дело - Водовозовъ и Сынъ - как же иначе?!  Я
смотрел на наташкину грудь, гладил ее, проходя пальцем по нулевому мери-
диану, через сосок, который, давно  взбухший,  в  секунды  прикосновений
напрягался еще сильнее, вздрагивал, и из последних сил отчаянья  пытался
возбудить себя, но не получалось, и только  возникала  в  памяти  другая
грудь, которая могла бы выкормить другого моего сына,  другого  другого,
грудь, выпростанная не из французского, купленного в "Березке"  на  чеки
Внешпосылторга, а из полотняного, за тринадцать рублей семьдесят  копеек
дореформенных денег, с тремя кальсонными, обшитыми белой бязью пуговками
лифчика - грудь Гали, фрезеровщицы с ГАЗа, первой моей женщины.
   У нее было нежное, чуть осунувшееся лицо, покрытое патиною  страдания
- прекрасное лицо с огромными глазами - и я, студент-первокурсник,  пол-
тора года вынужденный по хрущевской задумке работать в  вонючем  цехе  у
вонючего станка - я отрывал взгляд от суппорта и долгими десятиминутиями
смотрел, ничего покуда в страдании не  понимая,  на  темно-серые  глаза,
опущенные к оправке, в которую, одну за одною, безостановочно, бесконеч-
но, с автоматизмом обреченности, вгоняла она гайки, чтобы прорезать  ко-
ронный паз - я смотрел на Галю, а она, казалось, не обращала на меня ни-
какого внимания. Девок в цехе работало много: веселых, доступных,  часто
- недурных собою, и я не раз, зайдя на второй смене, ближе к концу ее, к
полуночи, в инструменталку взять резец, заставал Люську-инструментальщи-
цу, сладострастно пыхтящую с отсидевшим три года слесарем Володькой Хай-
ханом за полусквозным, неплотно уставленным ящичками стеллажом, или  ко-
го-нибудь еще, или даже несколько пар сразу, подпитых, подкуренных -  но
к Гале не подходили, не клеились, и я поражался этому, потому  что  даже
тогда понимал, что никакому природному целомудрию не выстоять под  ежед-
невным - годами - напором социальной среды.
   Как-то зимою, после второй смены, я встретил Галю на остановке и, сам
не ожидая от себя такой смелости, сказал: пошли вместе. Провожу. Пронзи-
тельно трогательным было покорное ее согласие, и мгновенье спустя я  по-
нял причину вынужденного целомудрия Гали: она сильно,  заметно  хромала.
Ну и что ж! пытался я оправдать свое невнимание, ибо отступать уже каза-
лось неудобно. Подумаешь! не в хромоте дело! а снег поскрипывал под  но-
гами в неровном, синкопированном ритме.
   За тонкой перегородкою ее комнатки - вот, как сейчас Крившин - похра-
пывали бабка и мать, и патина страдания исчезала, стиралась  с  галиного
лица, видного даже в полной тьме жарких наших ночей, и мне  удивительно,
неповторимо хорошо было тогда, и я преисполнялся гордости, едва Галя вы-
тягивала губы, чтобы шепнуть в самое ухо: ты первый! Ты у меня первый  и
единственный! и я до сих пор злюсь на себя за то, что всякий раз,  когда
вспоминаю ее, в голову непрошено и неостановимо лезет старый анекдот про
прекрасную лицом, но безногую кассиршу, которая приводит мужика  -  вер-
нее, он ее, держа за руку, привозит на тележке в укромный уголок, к  за-
бору, где заранее приколочен гвоздь:  мужик  для  удобства  сексуального
контакта вешает кассиршу (по ее  просьбе)  за  специальную  петельку  на
пальто, а когда все кончается и он водружает девицу  назад  на  тележку,
безногая красотка, рыдая, начинает причитать: ты первый, ты первый! -  и
на его удивленный взгляд поясняет: ты первый снял меня с гвоздика!
   Я помню себя, дурак дураком стоящего на тротуаре,  мнущего  в  потном
кулаке жухлые стебли цветов, которыми, пытаясь успокоить совесть, встре-
тил Галю у больницы после аборта и которые она отказалась принять - сто-
ял и смотрел, как удаляется она, особенно сильно прихрамывая, и, хоть  и
не обернулась ни разу - ясно вижу удивительное ее лицо,  удивительное  и
отныне абсолютно, невосстановимо для меня чужое. Но мог ли  я  поступить
по-другому, мог ли снять ее с гвоздика? - у меня были планы, идеи, у ме-
ня было дело, и, если угодно, не сам я его себе выбрал,  выдумал  -  Бог
призвал меня к нему, не знаю зачем, но, вот, понадобились Ему не  только
души, а и железная эта рухлядь, автомобили, раз вложил Он в меня  именно
такой талант, а не Он ли Сам и говорил: жено, что Мне до тебя? не Сам ли
говорил: оставьте все и идите за Мною! - так что я просто не имел  права
столь рано, столь опрометчиво связывать себя. Пережить  галину  хромоту,
которою безмолвно упрекал бы меня каждый встречный, мне достало бы  сил,
но Галя была из другого круга, другого существования, была из  тех,  кто
обречен провести жизнь у станка или конвейера, и, хотя  с  гуманистичес-
кой, личностной точки зрения оправдать бессрочную эту каторгу невозможно
- с точки зрения профессиональной, инженерской - без таких  людей  стало
бы производство, то есть, чтобы я мог творить, чтобы мои автомобили, ра-
дуя глаз и душу, радуя Бога в конце концов! разбегались по путаной  пау-
тине дорог, нужны миллионы галь-хромоножек, годами, десятилетиями проре-
зающих одни и те же пазы в коронах одних и тех же гаек!
   Наталье уже море было по колено и подай, что хочу, и всем поведением,
да и словами она требовала, чтобы ее взяли: ничего, мол, не боится,  ни-
чего с меня не спросит, отец, мол, спит и не услышит, - а я бы и рад, но
не мог: нечем! - и, не сказав ни слова, потому что не  знал,  что  выду-
мать, а правде бы она не поверила, вырвался, выбежал из квартиры, из до-
ма, завел логово и, скрипя зубами, гонял остаток ночи по Москве, имея за
спиною обиженную женщину, не ставшую женщиной, еще одну врагиню  на  всю
жизнь.
   Задолго, часа за полтора до открытия и за два до рассвета, стоял я  у
ОВИРа, поджидая Настю, капитана Голубчик, и вот она появилась в коричне-
вой своей дубленочке, помахивая сумкой, и приветливо качнула рукою  -  у
меня камень с души свалился - здороваясь и приглашая войти. Оказавшись в
кабинете, куда она провела меня под завистливыми взглядами ватаги ожида-
ющих решения евреев, я протянул свидетельство о смерти Митеньки - Голуб-
чик схватила бумажку жадно, словно изголодавшийся - кусок хлеба,  и,  не
выпуская, другой рукою нашарила в ящике  заполненный  бланк  разрешения,
датированный днем рождения-смерти моего сына.
   У самых дверей настиг меня оклик: капитан Голубчик протягивала пакет,
какие обычно выдают в прачечных и химчистках. Я машинально  взял  его  и
вышел. В логове развязал шпагат, развернул бумагу, догадываясь уже,  что
увижу под нею. Действительно: вычищенная, выстиранная, выглаженная,  ле-
жала там моя одежда, несколько недель  назад  оставленная  при  позорном
бегстве в домике на Садовом.
   14. КРИВШИН
   Когда я проснулся, Наталья преспокойно посапывала в моей  постели,  а
Волка уже не было:  он  явился  позже,  часов  в  одиннадцать.  С  прис-
тальностью маньяка вглядывался я в подушку,  пытаясь  угадать  отпечаток
второй головы, и, так и не угадав, но и не уверившись в его  отсутствии,
долго исследовал потом, когда Наталья ушла на занятия, простыню в  поис-
ках разгадки тайны минувшей ночи.
   Возбужденный, словно в лихорадке, Волк принес, сжимая в руке, как из-
голодавшийся - кусок хлеба, бумажку разрешения и стал второпях кидать  в
чемодан немногие свои вещи, что хранились у меня. Попросил денег на  би-
лет и на визу - мы еще прежде с ним уговаривались - и сказал, что попро-
бует улететь послезавтра, благо - гол, с таможнею никаких дел. А к мате-
ри? удивился я с оттенком укора. Ты ж собирался съездить к матери,  поп-
рощаться. Не могу, ответил Волк. Не успеваю. Со  дня  на  день  начнется
следствие, и тогда уж меня не то что за границу -  переместят  в  точку,
равноудаленную ото всех границ вообще. Сбил  кого-нибудь?  Волк  отрица-
тельно мотнул головою и на полном серьезе, тоном не то исповеди,  не  то
заговора пустился рассказывать про домик на Садовом, про стенгазету "Ша-
баш", про дядю Васю с деревянным копытом,  про  "Молодую  Гвардию",  про
Настю Голубчик, про то, как готовил и осуществлял сыноубийство и все та-
кое подобное. Ах, вот оно в чем дело! - случайный  виновник  трагической
гибели своего ребенка, которой, конечно же, всерьез никогда не желал, не
мог желать! сейчас Водовозов платил бредом, кошмаром, безумием за непод-
контрольные промельки страшных мыслей, страшных планов, - вот оно в  чем
дело! - и я по возможности осторожно и до идиотизма  убеждающе  принялся
разуверять Волка, объяснять про последствия  менингита,  про  результаты
ГАИшной экспертизы, про то, наконец, что наше сугубо,  до  дураковатости
трезвое государство в принципе, по определению,  не  станет  держать  на
службе ведьм и прочую нечисть, потому что никакой романтики и чертовщины
оно у себя не потерпит - но Волк только ухмылялся, глядя, как на  сумас-
шедшего, на меня, а потом и сказал: ну хорошо же, смотри! Я принесу тебе
вещественные доказательства, и убежал вниз, а я, опасаясь,  не  наделает
ли он чего, не бежать ли за ним вдогонку, я,  кляня  себя  за  вчерашнее
против него, больного человека, раздражение, перебирая  в  голове  имена
знакомых: нет ли у кого своего психиатра, -  сидел  растерянный  посреди
кабинета. Водовозов вернулся, держа в вытянутых руках заплатанные  джин-
сы, ботинки, носки, еще что-то - трусы, кажется - протянул мне все это с
победной улыбкою: дескать, теперь-то ты видишь, в своем я уме или  не  в
своем? - но я не стал расспрашивать, какое отношение имеют бебехи к  то-
му, что он мне рассказал - у меня просто не осталось уже сил выслушивать
суперлогичнейшие его объяснения: сам бы спятил.
   Так он, кажется, и уехал: убежденный в своей преступности и в сущест-
вовании московских ведьм. А ведь когда-то он говорил о Боге,  что,  мол,
Он - талантливый Генеральный Конструктор, и, творчески разрабатывая узлы
и агрегаты Его замечательной Машины, хоть до конца ее  и  не  понимаешь,
подчиняешься Его Идеям, Его Воле с истинным наслаждением, с наслаждением
и удовольствием еще и от сознания, что в своем-то узле, в своем агрегате
разбираешься лучше, чем Он Сам, и без твоей помощи,  без  помощи  таких,
как ты, Генеральный, может, просидел бы над Чертежами Своей  Машины  так
долго, что они устарели бы много прежде, чем реализовались в материале.
   Из Вены Водовозов позвонил, из Рима прислал пару открыток,  письмо  и
цветные фотографии себя на фоне Колизея и Траяновой колонны, из Штатов -
тоже пару открыток с интервалом месяцев, кажется, в  семь  и  посылку  с
джинсами для меня и для Натальи - на этом корреспонденции  его  закончи-
лись. Время от времени доходили слухи о нем, противоречивые, как  всякие
слухи вообще: то ли устроился где-то инженером, то ли, продав  несколько
изобретений, основал небольшое покуда, но собственное дело, однако,  ка-
жется, не целиком автомобильное, а только моторное или чуть ли не карбю-
раторное, но, возможно, это и обыкновенная ремонтная мастерская. И  еще:
будто бы собрался жениться, но не смог из-за импотенции и будто все сво-
бодное время и деньги тратит на врачей - психоаналитиков и прочих подоб-
ных; во всяком случае, у одного  из  психоаналитиков,  русско-еврейского
эмигранта, он вроде бы был точно.
   И зачем так манит свет иных земель? еще две тысячи лет  назад  горько
вопросил Гораций. От себя едва ли бегством спасемся.
   15. ПОСЛЕСЛОВИЕ КРИВШИНА
   А, впрочем, я не знаю. Ничего не знаю. Не имею понятия. Надо
   уезжать, не надо уезжать! Хотя, вопрос на сегодняшний день почти
   академический, ретро-вопрос: выпускать-то, в сущности, перестали.
   И все-таки - каждый представляет собственный резон, с каждым
   поневоле соглашаешься. Даже с теми, кто перестал выпускать.
   Вот недавно прошла у нас картина. Немецко-венгерская.  "Мефистофель",
по Клаусу Манну. Там прямо и однозначно утверждается, что в тоталитарном
государстве оставаться безнравственно, что это приводит к гибели, духов-
ной или биологической. Им-то хорошо утверждать сейчас, исторически зная,
что национал-социалистической Германии отпущено было всего-навсего  три-
надцать лет: срок с человеческой жизнью соизмеримый. А ежели позади  бо-
лее полувека интернационал-социализма и неизвестно сколько впереди?..
   Одна итальяночка-славистка, специалистка по русскому арго, моя  прия-
тельница, посидев на московской кухне и наслушавшись этих вот  споров  и
бесед, приподняла южноевропейские бровки и тихо, на ухо, чтоб непонятных
славян ненароком не обидеть, шепнула: что за вопрос? У  вас  ведь  жрать
нечего! Конечно, надо линять. Свалить да переждать.
   Переждать!
   Не-ет! Мы, русские, если даже и евреи - мы люди исключительно  духов-
ные, мы так, по-западному прагматично, проблему ни ставить, ни решать не
можем, мы погружаемся во тьму метафизики, оперируем  акушерско-гинеколо-
гическим понятием "родина", словами "национальность", "свобода", "космо-
политизм" и поглощаем при этом огромные количества  бормотухи  за  рубль
сорок семь копеек бутылка. Нам заранее грезятся ностальгические березки,
которых, говорят, что в ФРГ, что во Франции, что в Канаде -  хоть  зава-
лись, да ночная Фрунзенская набережная.  Я  вот  тут  однажды,  излагает
толстенькая тридцатилетняя девица, на которой чудом не лопаются по  всем
швам джинсы "Levi's", я вот тут однажды четыре месяца в Ташкенте провела
- тк по Красной площади соскучилась - передать нельзя. Приеду, думала, в
Москву - первым делом туда. Ну и как? Что как?  Красная  площадь.  Какая
там площадь! До площади ли? Закрутилась. Дела.
   Евреям хорошо, евреям просто, философствуем мы. Евреям  ехать  можно.
Им даже нужно ехать. Особенно кто к себе, в Израиль, воссоздавать  исто-
рическую, так сказать, родину. Это и метафизично, и благородно, и  высо-
ко. Высоко?! Да что вы об Израиле знаете? Егупец! Касриловка!  Провинци-
альное местечко хуже Кишинева! Ладно-ладно, успокойтесь! Если и не Изра-
иль - тоже и можно, и метафизично: вы ведь тут, в России, все равно гос-
тили. Двести - триста лет погостили тут, следующие двести -  триста  по-
гостите там, а дальше видно будет. Могилы предков? А в какой  стране  их
только нету - могил еврейских предков?! И потом: дедушка ваш где-нибудь,
скажем, под Магаданом похоронен (это если повезло, если знаете, что  под
Магаданом и где именно под Магаданом). Так ведь до  Магадана-то  что  из
Москвы, что из Парижа - приблизительно одинаково. А из Калифорнии - так,
пожалуй, что еще и ближе. А что из Парижа или из Калифорнии не впустят -
так из Москвы и сами не поедете: дорого да и глупо. Закрутитесь. Дела.
   Не скажите! Это если вы торговый, положим, работник, ну, врач на  ху-
дой конец, инженер там, архитектор - а если писатель?  артист?  Мефисто-
фель, словом? Ведь  существуют  же  язык,  культура,  среда!  Культура??
Здесь?! Ради детей, ради детей надо ехать! И что что писатель?  Писатель
может работать и в эмиграции. Даже еще и лучше. Возьмите Гоголя, возьми-
те Тургенева! А Бродский! А Солженицын!! Для будущей  свободы!  Работали
уже в эмиграции для будущей свободы, знаем.  Такую  свободу  устроили  -
шестьдесят шестой год не можем в себя прийти!
   И тут у каждого из кармана фирменного вельветового пиджака или (смот-
ря по полу) из березочной сумочки появляется потертый на сгибах  конверт
с иностранными марками, а то и пачка конвертов, и наперебой, взахлеб за-
читываются опровергающие друг друга цитаты из письма Изи, из письма  Бо-
ри, из письма Эммы! что, дескать, во всем Нью-Йорке ни одного такого ши-
карного кинотеатра нету, как "Ударник", но что зато,  наоборот,  круглый
год и почти даром всякие бананы и ананасы, однако,  увы,  грязь,  мусор,
шпана - прямо Сокольники двадцатых годов, и от негров  и  пуэрториканцев
не продохнуть! пока кто-нибудь безапелляционно не изречет всепримиряющую
мудрость: те, кто едет туда - тем там плохо, а те, кто уезжает отсюда  -
тем другое дело, тем там отлично!
   Ах, эти московские кухоньки! Может, их-то больше всего и боятся поте-
рять немолодые наши философы - не березки (разве "Березки"), не  Красную
площадь и не Фрунзенскую набережную, а вот именно кухоньки, на  которых,
будь за стеною хоть пятикомнатная квартира, по почти генетической комму-
нальной привязанности проводят они в разговорах долгие  темные  ночи,  и
снег танцует где-то далеко внизу, в желтом  свете  одинокого  заоконного
фонаря, и дождь гулко барабанит по жестяному подоконнику,  и  бесконечно
бубнит радио: универсальное средство  против  вездесущих  подслушивающих
устройств зловещего кай джи би, которому, разумеется, только и дела, что
интересоваться занудными разговорами - может, их, эти  кухоньки,  больше
всего и боятся потерять наши философы. А, может, и не их. Я не знаю.
   Я, повторяю, не знаю! Надо уезжать, не надо! До сих пор не могу  сос-
тавить окончательного мнения, действительно ли спасти пытался Волка, на-
мекая Людмиле Иосифовне, джеку-потрошителю,  чтобы  нажала  на  дочку  в
смысле алиментного заявления в ОВИР, или поддался власти темных,  отвра-
тительных сил, которые, несомненно, присутствуют в моей психике, как и в
психике каждого истинно русского человека. Во всяком случае, поступил  я
искренне, хоть, может, скажу еще раз - не Бог весть как порядочно  -  но
вот счастливее ли жилось бы Водовозову, сохрани он сына, останься на Ро-
дине, или нет - я не знаю. Не знаю. Не имею понятия.
   Несколько дней назад позван был в гости на иностранцев  хозяйкою  из-
вестного светского салона Юной МодеСтовной. Стол ломится:  икра,  рыбка,
все такое прочее. Бастурма из "Армении". Водка с винтом из "Розенлева" -
холодная, запотевшая. "Белая лошадь". "Камю Наполеон". Иностранцы: новый
французский  культуратташе  с  женою.  Бездна  обаяния,  живости:  прямо
Жан-Поль Бельмондо и Анни Жирардо. По-русски чешут лучше Юны Модестовны.
Выясняется история: семья Бельмондо сто двадцать
   какими-то русскими даже роднились; с французами, с  соотечественника-
ми, так сказать - воевали дважды: в двенадцатом и в пятьдесят четвертом.
Восемьсот, разумеется. Кто-то из боковой линии в кружке  Буташевича-Пет-
рашевского состоял, после чего был разжалован в солдаты и погиб на  Кав-
казе. А Жирардо ни много ни мало - внучка того самого Голицына.  Наполо-
вину русская, наполовину! представьте, еврейка. Вот так. Такая вот эмиг-
рантская история. Ну, и чего тут поймешь? Надо ехать, не надо!
   А водовозовский случай рассказал я потому только, что был ему  свиде-
телем. Рассказал просто так. Без выводов.

   1982-1983 г.г.


   ОЛЕ В АЛЬБОМ
   четвертая книга стихов

   Евгений КОЗЛОВСКИЙ
   МОСКВА 1985

   1.

   Не разомкнуть над листом уста
   не измарать листа...
   Так же вот ночь без тебя пуста.
   Так же, спросишь, чиста?

   Я от тебя еще не отвык.
   Синяя дверь - капкан,
   и поворачивает грузовик
   прямо на Абакан.

   Ты покачнулась на вираже,
   стоп-сигнал не погас,
   но задувает мне встречь уже
   глупый, пыльный хакас,

   дует, заносит твой городок
   мертвою, серой золой...
   Русые волосы, взгляд как вздох,
   профиль на людях злой...

   Милая, где мне найти слова,
   как мне тебя назвать?
   Переполняется глаз синева
   горечью тайных свадьб.

   Как проволочится ночь твоя
   в душном купе "Саян"?
   Милая, милая, ми-ла-я!..
   Дверца купе - капкан.

   Я ни о чем не хочу гадать:
   Омск, Красноярск, Москва...
   Время ведь тать, и пространство - тать...
   Где мне найти слова?

   Только я знаю одно, одно:
   ночь без тебя пуста.
   Заледенело напрочь окно.
   Не разомкнуть уста.

   2.

   Бессонницей измученные ночи.
   Безделием отравленные дни,
   которые, хоть кажутся короче,
   чем ночи, но длиннее, чем они.

   Мучительное царство несвободы,
   снаружи царство, изнутри - тюрьма.
   Аэропортов входы и входы,
   посадок, регистраций кутерьма.

   А где-то там царевна Несмеяна
   живет и вяжет свитер в уголке.
   Я изнываю в медленной тоске,
   но... не беру билет до Абакана.

   3.

   Оленька свет Васильевна,
   девочка моя милая,
   пленница птицы Сирина -
   зверя железнокрылого

   из Минусинской впадины
   только во сны несущего,
   только в пределы памяти,
   ах! - не в пределы сущего.

   Оленька, дорогая моя,
   как в нас с тобой поместится
   встреча, отодвигаемая
   днями, неделями, месяцами?

   Видимо, стану я не я,
   если сумею долее
   жить в плену расстояния
   между собой и Олею.

   Оленька, моя девочка!
   Как одолеть бессилие?
   Верить почти и не во что...
   Разве вот - в птицу Сирина.

   4.

   Оля, роди мне сына!
   Оля, земля - зола!
   Оля, душа застыла
   на перекрестках зла.

   Оля, подходят сроки,
   смерть разлеглась, сопя.
   Русый и синеокий,
   пусть он будет в тебя,

   умный, добрый, красивый -
   лучше будет, чем мы...
   Оля, роди мне сына:
   изнемогаю от тьмы.

   Оленька, Ольга, Оля,
   латочка на груди,
   для утоленья боли
   хоть укради - роди!

   По морю, как по тверди,
   чудо мне соверши
   для попрания смерти,
   для спасенья души.

   5.

   Я сегодня ходил на К-9.
   Ничего от тебя. Ни-че-го.
   Что же делать, мой друг, что же делать? -
   не случается, знать, волшебство.

   Я тебя понимаю, конечно:
   ждешь письма, мол, и почта - дерьмо...
   Как ничтожно оно, как кромешно,
   минусинское это МГИМО!

   Как легко в политичных извивах
   придавить слишком хрупкую суть...
   Ну, привет, дорогая. Счастливо.
   Перетопчемся как-нибудь.

   6.

   Эти строчки, как птичья стая,
   разлетаются по листу,
   словно где-то снега, растая,
   присушили к себе весну,

   словно эти слова сбесились
   и порхать пошли, и летать,
   вместо нормы своей: бессилья, -
   благодать неся, благодать.

   И под солнечный щебет строчек
   я читаю, как волшебство,
   каждый знак твой и каждый росчерк,
   даже точечку вместо "о".

   Только капельку... ну, вот столько...
   меньше щепочки от креста
   я печалюсь, что слово "Ольга"
   не стоит на краю листа.

   В магазине сравнений шаря,
   прихожу к убежденью я:
   это слово - певческий шарик
   в узком горлышке соловья,

   это камень во рту Демосфена
   на морском берегу крутом,
   а у ног Демосфена - пена:
   Афродиты родильный дом,

   это Древняя Русь, варяги,
   это Лыбидь, Щек и Хорив,
   это Олины русые пряди,
   это я, в них лицо зарыв...

   Но щебечут, щебечут птицы,
   по листу бумаги мечась...
   Да слетит на твои ресницы
   добрый сон. Добрый миг. Добрый час.

   7.

   Водка с корнем. Ананас.
   Ветер. Время где-то между
   псом и волком. А на нас
   никакой почти одежды -

   лишь внакидочку пиджак.
   А за пазухою, будто
   два огромные грейпфрута,
   груди спелые лежат.

   8.

   Уходи, ради Бога! совсем уходи!
   Уходи, если хочешь... Но ты ведь не хочешь.
   Ты сама посуди: не уходят средь ночи ж,
   если страсть загрубила соски на груди,

   не уходят: персты напряженнее струн,
   не уходят: совсем не зажаты колени,
   не уходят: ведь время погрязнет во тлене,
   а на улице, Боже! такой колотун...

   А на улице дует хакас и пылит
   и в глаза норовит, обезумевший, вгрызться...
   В одеяло - с тобой - с головою - укрыться!..
   Тише! Слышишь? Уже ничего не болит.

   Все в порядке. Все будет нормально у нас.
   Улыбнись виновато, а хочешь - сердито,
   только нет! - никогда за окно не гляди ты:
   за окном темнота, колотун и хакас.

   9.

   Телефонная связь через 3-91-
   32 - и потом... и потом набираю твой номер.
   В аппарате мерцает тревожный, прерывистый зуммер,
   и в кабине с тобою стою я один на один.

   Я добился ответа. Но что ж не идет разговор?
   Между нами возникла какая-то вроде препона.
   По моей ли вине? По твоей? По вине ль телефона?
   Кто такой он, контакт между нами похитивший вор?

   В каталажку его! Под расстрел! Электрический стул
   подвести под него! Или просто в мешок да и в воду!
   Так и надо ему, негодяю, мерзавцу, уроду!..
   Он, положим, наказан. А я... до утра не заснул.

   10.

   Жизнь ты моя цыганская,
   все ж в тебе что-то есть...
   Улица Абаканская,
   дом 66.

   Там гостевала девочка
   лет двадцати двух.
   Взглянешь на эту девочку,
   и забирает дух.

   Вспомнишь про эту девочку,
   и полетит душа
   бабочкой-однодневочкой,
   кувыркаясь, спеша.

   Вспомнишь глаза ее синие,
   и поди-назови
   девочку не княгинею,
   не богиней любви!

   Волосы вспомнишь русые,
   сыплющиеся на лоб,
   кисти, до боли узкие, -
   и колотит озноб,

   словно опять в обнимочку
   на неметеный пол,
   словно разлучной немочи
   час опять подошел...

   Прямо вина шампанского
   выпить - слова прочесть:
   Улица Абаканская,
   дом 66.

   11.

   Я тоже вяжу тебе вещь:
   она из рифмованных строчек.
   Пусть где-то рукав покороче,
   неровная линия плеч, -

   но ты бесконечно добра,
   простишь мне иной недостаток:
   ведь лет эдак целый десяток
   я спиц этих в руки не брал.

   Мне некому было вязать,
я думал: уже и не будет, -
но спицы то ночью разбудят:
кольнут, и попробуй-ка спать,

   то - днем: в магазине, в метро...
И вяжется, вяжется свитер.
Слова улетают на ветер,
а вещь остается. Хитро!..

   И мне ее не распустить,
поскольку я слишком поспешно,
возможно, - но искренне, нежно
спешу по частям опустить

   твою неготовую вещь
в почтовый огербленный ящик...
Такие дела в настоящем.
А в будущем?.. Ах, не предречь!

   12.

   У тебя неполадки на линии.
Я билет покупаю, лечу,
потому что глаза твои синие
я до боли увидеть хочу,

   потому что хочу догадаться я,
получить безусловный ответ
(телефонная врет интонация!)
как ты - любишь меня или нет?

   Ну, положим, что да. Что же далее?
На ответ возникает вопрос.
Мы ж с тобою, мой друг, не в Италии,
не в краю апельсинов и роз.

   Все кругом задубело от холода,
каждый жест до смешного нелеп,
и молчанье давно уж не золото,
а насущный - с половою - хлеб.

   Ну, положим что да. И куда же нам?
Звякнет, с пальца спадая, кольцо.
Нарумянено, ах, напомажено
стерегущее смерти лицо.

   Вероятно, нести нам положено
этот крест до скончания лет...
Я уныло, понуро, стреноженно
покупаю обратный билет,

   и опять неполадки на линии,
и опять не пробиться к тебе,
и глаза твои синие-синие
близоруким укором судьбе.

   13.

   Мне б хотелось, скажу я, такую вот точно жену.
Ты ответишь: да ну? Дождалась. Ни фига - предложеньице!
Тут я передразню невозможное это "да ну",
а потом улыбнусь и спрошу: может, правда, поженимся?

   Почему бы и нет? Но ведь ты - бесконечно горда,
ты стояла уже под венцом, да оттуда и бегала.
Выходить за меня, за почти каторжанина беглого?!
Неужели же да? Ах, какая, мой друг, ерунда!

   Ну а ты? Что же ты? Тут и ты улыбнешься в ответ
и качнешь головой, и улыбка покажется тройственной,
на часы поглядишь: ах, палатка же скоро закроется!
Одевайся, беги: мы останемся без сигарет...

   14.

   Когда бы я писал тебе сонеты,
то вот как раз бы завершил венок,
самодовольно положил у ног
твоих и ждал награды бы за это.

   И все равно я был бы одинок,
как одиноки в мире все поэты.
Ты вроде здесь, но объясни мне: где ты?
Я здесь! кричишь ты, но какой мне прок?

   Да будь ты в преисподней, на луне
иль даже дальше: скажем, хоть в Париже -
и то была б неизмеримо ближе.

   В уютной кабинетной тишине
я с образом твоим наедине
вострил бы в сторону бессмертья лыжи.

   15.

   Голову чуть пониже,
чуть безмятежней взгляд!..
Двое в зеркальной нише
сами в себя глядят.

   Может быть, дело драмой
кончится, может - нет.
Красного шпона рамой
выкадрирован портрет.

   Замерли без движенья.
Словно в книгу судьбы
смотрятся в отраженье.
И в напряженьи лбы.

   На друга друг похожи,
взглядом ведут они
по волосам, по коже,
словно считают дни:

   время, что им осталось.
И проступают вдруг
беззащитность, усталость,
перед судьбой испуг.

   Рама слегка побита,
лак облетел с углов -
ломаная орбита
встретившихся миров.

   Гаснут миры. Огни же
долго еще летят.
Двое в зеркальной нише
сами в себя глядят.

   16.

   Мы не виделись сорок дней.
Я приеду, как на поминки:
на поминки-сороковинки
предпоследней любви моей.

   А последней любви пора,
вероятно, тогда настанет,
когда жизнь моя перестанет:
гроб, и свечи, et cetera...

   17.

   Будешь ли ты мне рада,
если увидишь вдруг,
или шепнешь: не надо!
в сплеске невольном рук,

   или шепнешь: зачем ты?
и напружинишь зло
раннего кватроченто
мраморное чело?

   Ветра холодной ванной
голову остужу
и, как оно ни странно,
я тебя не осужу:

   право же, пошловато,
глупо, в конце концов,
требовать, чтоб ждала ты
призраков-мертвецов.

   Раз уж зарыв в могилу,
отгоревав-отвыв,
ты отошла к немилым
пусть - но зато к живым.

   Лазарь, вставший из гроба,
вряд ли желанен был
(мы догадались оба)
тем, кто его любил.

   18.

   Ну вот: "люблю" сказал -
и в аэровокзал.
Ну вот: сказал "хочу"
и глядь - уже лечу.

   А что же ты в ответ?
Ах, неужели - "нет"?

   19.

   Мы шагаем по морозу
в поликлинику за "липой",
чтоб хотя бы полнедели
безразлучно провести.
Бруцеллеза и цирроза,
менингита, тифа, гриппа
нет у нас на самом деле.
Ты нас, Господи, прости.

   Головы посыплем пылью
для почтительности вящей.
Не карай нас слишком строго
за невинный сей подлог.
Мы, конечно, не забыли:
Ты и Мстящий, и Казнящий,
но припомни, ради Бога -
Ты и Милосердный Бог.

   Вырос рай под Абаканом:
арфы всяческие, лютни...-
что положено, короче,
райской этой c'est la vie.
Мы вошли сюда обманом,
но простятся наши плутни
(мы рассчитываем очень)
по протекции Любви.

   20.

   Три дня и четыре ночи.
Такие пошли дела.
И пусть Минусинск - не Сочи:
погода жарка была,

   и пусть, что февраль - не лето,
и пусть я - последний враль,
но месяца жарче нету,
чем этот самый февраль.

   Три дня и четыре лета:
счастливая сумма семь.
И пусть говорят, что это
не складывается совсем

   и пусть что угодно скажут,
но я-то сам испытал,
что суммою этой нажит
значительный капитал.

   Три дня, и излета века
тощающий календарь.
И пусть говорят: аптека,
мол, улица и фонарь,

   а я затыкаю уши,
была, ору, не была!
Четыре клочочка суши
в сплошном океане зла,

   четыре плюс три. Да Тверди
стальные глаза без век.
Четыре плюс три, у смерти
украденные навек.

   21.

   ...Трехлитровая банка сока
на окне стояла, и нас,
если горло вдруг пересохло,
утоляла. Десятки раз.

   И не прежде, чем дворник с шарком
за ночной принимался снег,
удавалось дыханьем жарким
сну дотронуться наших век.

   22.

   Сказку китайскую вспомнил я
в нашей с тобой постели:
женщиною притворилась змея.
Мыслимо ль, в самом деле?

   А почему бы, скажи, и нет? -
женщиною притворилась:
щедр на диковинки белый свет!
Дальше - она влюбилась.

   Так как была хороша собой,
тут же и замуж вышла.
Очень следила она за собой:
как бы чего не вышло!

   Время летело. Расслабясь чуть,
выпив вина к тому же,
женщина вдруг проявила суть,
проявила при муже.

   Ах, и всего-то на вздох, на миг
змейкой она предстала.
Мужа, однако, не стало в живых,
мужу мига достало:

   Знать, впечатлителен слишком был,
видел светло и ясно,
видимо, сильно ее любил.
(Сильно любить - опасно).

   Вот так история! скажешь ты.
Ну а при чем тут я-то?
Сколько, мой друг, в тебе недоброты,
злобности сколько, яда!

   Что ты, родная, отвечу я
и задохнусь от ласки.
Женщиною притворилась змея -
это же было в сказке,

   это ж в Китае, давным-давно,
это ж не в самом деле...
и погляжу с тоской за окно
с нашей с тобой постели,

   и погляжу за окно. А там
солнце, и снег искрится,
да по разбавленным небесам
черная чертит птица.

   23.

   Поговорили с мамою:
только что ты ушла...
Девочка моя самая,
что ж не подождала?

   Вживе вчера лишь слышанный,
был бы безмерно нов
телефоном пониженный
голос без обертонов,

   телефоном обкраденный,
но - бесконечно твой,
из Минусинской впадины,
ласковый, ножевой.

   Библиотеку балуешь
допуском к голоску,
мне ж оставляешь маму лишь,
да по тебе тоску.

   24.

   Оленька, где ты там?
Стукнулись в стену лбы.
Гулко гремит там-там
глупой моей судьбы.

   Дышится тяжело.
Стали жрецы в кружок.
Смотрит за мною зло
чернопузый божок.

   Пляшет язык костра.
радуется огонь...
Оленька, будь добра,
на голову ладонь

   нежно мне положи:
ты ведь чиста, ясна.
голову освежи
переменою сна.

   Оленька, мне конец!
Глухо гудит костер.
Самый верховный жрец
руки ко мне простер.

   Дым: не видать ни зги.
Гулко гремит там-там.
Оленька, помоги!
Милая, где ты там?!.

   25.

   Разве взгляда, касанья мало?
Поцелуй разве трын-трава?
Я так жарко его ласкала,
так зачем же ему слова?

   Я так нежно в глаза глядела,
что плыла его голова...
Разве слово дороже дела?
Так зачем же ему слова?

   Я словам не довольно верю:
я прислушалась как-то к ним,
и они принесли потерю,
и они превратились в дым,

   и с те пор я боюсь, как будто
стоит произнести ответ
и на утро, уже на утро
слово да обернется нет.

   Слова нет не хочу, не надо!
Страх подспуден, необъясним.
Разве мало? - я просто рада,
просто счастлива рядом с ним.

   Разве это ему не ясно? -
я жива-то едва-едва.
И молчу я совсем не назло,
а не зная, зачем слова.

   26.

   Я тебе строю дом
крепче огня и слова.
Только чтоб в доме том
ни островка былого,

   чтобы свежей свежа
мебель, постель и стены,
мысль чтобы не пришла
старые тронуть темы.

   Я тебя в дом введу
по скатертям ковровым...
Только имей в виду:
дом этот будет новым,

   дом этот будет наш,
больше ничей! - да сына
нашего: ты мне дашь
сына и дашь мне силы

   выдюжить, выжить. Жить
станем с тобой счастливо:
ты - вечерами шить,
я - за бутылкой пива

   рукопись править. Дом
позже увидит, как мы
оба с тобой умрем,
вычерпав жизнь до капли,

   как полетим над ним,
светлы манимы раем:
так вот тончайший дым
ветром перебираем.

   Божьим влеком перстом,
Змея топча пятою.
я тебе строю дом.
Дом я тебе построю.

   27.

   Говорят, что в Минусинске
продают везде сосиски,

   говорят, что колбаса -
вовсе там не чудеса,

   что прилавки там порою
красной полнятся икрою,

   винограду круглый год,
говорят, невпроворот...

   Мне б и верилось, да только
говорят: княгиня Ольга
там кого-то верно ждет.

   28.

   Мы так любили, что куда там сутрам,
любили, как распахивали новь.
На два часа мы забывались утром,
и пили сок, и снова за любовь.

   Но седина коснется перламутром
твоих волос, и загустеет кровь.
Я стану тучным и комично мудрым,
мы будем есть по вечерам морковь -

   протертую, конечно: вряд ли нам
простой продукт придется по зубам
(вот разве что - хорошие протезы).

   Что заплутал, я чувствую и сам,
но не найду пути из антитезы
к синтезы гармоничным берегам.

   29.

   Я не то что бы забыл -
никогда я и не ведал:
нет ни в Библии, ни в Ведах
слова странного "Амыл".

   За окошком свет зачах,
обрываются обои,
навзничь мы лежим с тобою
только что не при свечах.

   Город медленно затих,
время - жирным шелкопрядом
мы лежим с тобою рядом,
и подушка - на двоих,

   привкус будущей судьбы,
запах розового мыла...
От гостиницы "Амыла"
две минуточки ходьбы.

   30.

   Я позабыл тебя напрочь, мой ласковый друг:
как бы ни тщился, мне даже лица не припомнить,
а в пустоте переполненных мебелью комнат
зеркало в зеркале: мячик пространства упруг.

   Времени бита нацелена точно: она
не промахнется. Удар будет гулким и сильным.
В комнатах эховых, затканных сумраком синим,
мячик взорвется. Но дело мое - сторона.

   Дело мое сторона, и уж как ни суди -
я непричастен к такому нелепому миру.
Мне уже тошно глядеть на пустую квартиру
и безразлично, что будет со мной впереди.

   Времени бита нацелена - это пускай,
мячик пространства взорвется - и это неважно.
Я позабыл тебя: вот что, любимая, страшно.
Я же просил, я молил тебя: не отпускай!

   31.

   Вероятно, птица Сирин -
Ту-154.
Алюминиев и надмирен,
он летает в нашем мире.

   До Тагарки от Таганки
донести меня он может.
Не курить, но кур останки
по пути еще предложит.

   От Москвы до Абакана
семь часов - и ваших нету.
Лишь хватило бы кармана:
птица Сирин жрет монету.

   Что монета? - сор бренчащий,
перебьемся - груз посилен.
Только ты летай почаще,
птица Сирин!

   32.

   Берегись, мол: женщину во мне
разбудил ты! - ты предупредила.
Если б знал ты, что это за сила,
ты бы осторожен был втройне.

   "Берегись"? Тревожно станет мне,
но с улыбкой я скажу: беречься?
Ведь беречься - можно не обжечься.
А какой же толк тогда в огне?

   33.

   Непрочитанный "Вечеръ у Клэръ".
Неразгаданность Гайто Газданова.
Но за это - восторг новозданного
и отсутствия рамок и мер,

   но за это - счастливый покой,
что обычно рифмуется с волею,
но за это - молчание с Олею
вперемежку с пустой болтовней.

   Череда полузначащих слов
в закутке, от людей отгороженном.
Болтовня, что гораздо дороже нам
всех написанных в мире томов.

   34.

   Лишь в пятницу расстались. Нынче - вторник,
а я уже завзятый беспризорник,
и где он, потерявший совесть дворник,
который нас под утро разбудил?
Где Домниковой дом, улыбка Вали?
где водка, что мы вместе выпивали?
и уж поверю, видимо, едва ли,
что где-то есть гостиница "Амыл".

   Лишь в пятницу расстались. Срок недавний,
а я уже пишу все неисправней,
и ветер непременно б хлопал ставней,
когда бы хоть одна в Москве была.
И как в картинку к школьной теореме,
я вглядываюсь пристально во время,
в глазах круги, поламывает темя
и мысль моя калится добела.

   Лишь в пятницу расстались. Что же дальше?
Одно я знаю точно: чтоб без фальши.
Ведь счастью, вероятно, будет край же -
и вот тогда - не подведи нас вкус!
Я, в сущности, антирелигиозен,
но вот прогноз неимоверно грозен.
Конечно, мы погибнем. Но попросим,
чтоб нас простил распятый Иисус.

   35.

   Мысль, до слезы комическая:
жизнь проживать в кредит.
Аэродинамическая
гулко труба гудит.

   Аэродинамическая
грозно гудит труба.
Белое вижу личико я -
это моя судьба.

   Стекла в окошке названивают,
ветер гудит сквозной.
Видимо, что и названия нет
сделанному со мной.

   Чем же потом расплачиваться?
Счастье, конечно, но -
девочка вдруг расплачется, я
стану глядеть в окно.

   Будущее предрекаемо ли,
коль уже сделан шаг?
Бога для пустяка не моли,
кто мы Ему? - пустяк.

   В туши ресниц твоих выпачкал я
нос, а мы оба - лбы.
Аэродинамическая
злая труба судьбы.

   36.

   О льняное полотно
стерты локти и коленки,
и уже с тобой по стенке
ходим мы давным-давно,

   как старуха и старик:
чтоб не дай Бог не свалиться.
Ну а лица, наши лица! -
все написано на них:

   эти черные круги
под счастливыми глазами...
Вы не пробовали сами?
Вот же, право, дураки!

   37.

   Я никак не могу отвязаться от привкуса тлена
в поцелуе твоих удивительно ласковых уст...
Дикий ужас проклятия: не до седьмого колена,
но до пор, пока мир этот станет безлюден и пуст.

   В беспрерывном бурчаньи земли ненасытной утроба,
в беспрерывном бурчаньи, бросающем в пот и в озноб.
У постели твоей на коленях стою, как у гроба,
и целую тебя, как целуют покойников: в лоб.

   Все мне чудится в воздухе свеч похоронных мерцанье,
все от запаха ладана кругом идет голова...
Столкновение с вечностью делает нас мертвецами,
и одной только смертью, возможно, любовь и жива.

   38.

   Промозглая сырость, и сеется снег
над серой Москвою.
Кончается день, завершается век
грязцой снеговою.
Идешь, и не в силах поднять головы,
и жизнь незначительнее трын-травы,
а люди, что рядом шагают, - увы,
подобны коновою.

   Шаг влево, шаг вправо - и крут разговор,
но прост до предела.
И кто-то прощально кричит "Nevermore",
и валится тело,
и девочка, волю давая слезам,
грозит кулачком неживым небесам,
и все понимают по синим глазам:
она не хотела.

   Она не хотела, никто не хотел,
но, веку в угоду,
развязку придумал дурной драмодел,
не знающий броду.
Кончается век, не кончается снег,
и вряд ли найдется еще человек,
который пойдет на подобный побег
в такую погоду.

   39.

   Словарь любви невелик.
Особенно грустной, поздней.
Сегодня куда морозней
вчерашнего, но привык

   к тому я, что так и есть,
что тем холодней, чем дальше.
Вблизи все замерзло. Даль же
туманна, и не прочесть

   ни строчки в ней из того
нетолстого фолианта,
где два... ну - три варианта
судьба нам дала всего.

   40.

   Сымпровизируй, пожалуйста,
утренний чай на двоих.
Только давай уж не жаловаться
на пустоту кладовых.

   Флаги салфеток крахмальные
в кольца тугие продень.
Кончилась ночь, моя маленькая,
и начинается день.

   Кончилась ночь, моя миленькая,
скоро на службу пора.
Хлопает дверь холодильника.
День начинают с утра.

   41.

   Помнишь пласнику Брубека:
"Пять четвртей"?..
Все мы никак не врубимся -
ловим чертей,

   все убегаем заполночь
в сети подруг
в ступе дурного сна толочь
встреченность рук.

   Помнишь, как пола Дезмонда
пел саксофон -
словно в ночи над бездною
сдавленный стон?

   Ежели помнишь - стало быть
помнишь и то,
как просто надевала ты
в полночь пальто,
только всего и дела-то:
ветер, стынь...

   Право, и не припомню я
ночи лютей:
выстуженная комната.
"Пять четвертей".

   42.

   К сонету я готовлюсь, точно к смерти:
с шампунем ванна, чистое белье,
смиренный взор... А, впрочем, вы не верьте,
поскольку я немножечко вые...

   Не может быть! А как же холод Тверди,
сухое горло, в легких колотье,
а как sforzando Requem'а Верди?
А вот никак! и дело - не мое!

   Хотите, поделюсь секретом с вами?
Я попросту шагаю за словами,
топча тропинок пыльное былье,

   и ничего не знаю. Знаю только,
что в Минусинске ждет княгиня Ольга,
и не было б стихов, не будь ее.

   43.

   Осталось семь стихотворений,
и книга все, завершена.
Не слишком толстая она,
но есть в ней пара озарений,

   нестертых рифм пяток-другой,
игра понятьями, словами,
но главное - беседа с Вами,
единственный читатель мой,

   единственный мой адресат
в том городке периферийном,
который счастье подарил нам
и этим - вечно будет свят.

   44.

   Минорное трезвучие
мажорного верней.
Зачем себя я мучаю
так много-много дней,

   зачем томлюсь надеждою
на сбыточность чудес,
зачем болтаюсь между я
помойки и небес?

   Для голосоведения
мой голос слишком тощ.
Минует ночь и день, и я,
как тать, уйду во нощь

   и там, во мгле мучительной,
среди козлиных морд,
услышу заключительный
прощальный септаккорд.

   И не ... печалиться:
знать, где-то сам наврал,
коль жизнь не превращается
в торжественный хорал,

   коль так непросто дышится
и, коль наперекор
судьбе, никак не слышится
спасительный мажор.

   45.

   Минутка... копеек на 40
всего разговор потянул,
но сразу рассеялся морок,
а город, который тонул

   в почти символическом мраке
как будто бы ожил, и в нем
дорожные пестрые знаки
зажглись разноцветным огнем.

   И девочка, словно из дыма,
но в автомобильной броде
легко и неостановимо
под знаками мчится ко мне.

   46.

   Как сложно описать словами шар,
особенно - в присутствии ГАИ,
но можно загребать руками жар
и в случае, когда они свои.

   Весьма тревожно выглядит пожар,
весьма неложно свищут соловьи,
но тошно под созвездием Стожар
признаться в негорячей нелюбви.

   Во Франции словечко есть: clochar,
которые - плохие женихи...
Как гнусно разлагаются стихи
мои...

   47.

   Разлука питает чувство,
но может и истощить.
Касательно же искусства
имею я сообщить:

   питает ли, не питает -
тут черт один разберет...
Но сахар, известно, тает,
когда его сунешь в рот.

   Свобода ассоциаций,
бессонницы дурнота
заставят не прикасаться
во всяком случае - рта:
орального аппарата.
Ну надо ж придумать так!
Видать, постарался, мата
чурающийся мудак.

   Разлука и есть разлука -
немилая сторорна.
Отчасти разлука - скука,
отчасти она - луна,

   которую равно видно
со всех уголков земли.
Не слишком веселый вид, но
попробуй развесели

   себя ли, тебя ль, когда мы
за несколько тысяч верст...
И образ Прекрасной Дамы
прикрыл половину звезд.

   48.

   Далеко Енисей,
далеко Нева.
У окошка сидит
Оля Конева,

   у окошка сидит
да на белый свет
все глядит-глядит.
Только света - нет.

   Ой ты Олечка
свет Васильевна,
моя звездочка
негасимая,

   улыбнись светлей,
разгони тоску,
приезжай скорей
в стольный град Москву.

   Я тебя по кольцу
по Садовому
поведу-понесу
к дому новому,

   где одно окно
на полгорницы
и всегда оно
светом полнится.

   Усажу тебя
ко тому окну
и в глазах твоих
потону-усну.

   49.

   Тревожит меня твой кот,
как будто, его любя,
ты в руки даешь мне код
к познанью самой себя.

   Пророчит кот, ворожит
над сальной колодой карт:
она от тебя сбежит,
едва лишь настанет март.

   50.

   Оркестр играет вальс. Унылую аллею
Листва покрыла сплошь в предчувствии зимы.
Я больше ни о чем уже не пожалею,
Когда бы и зачем ни повстречались мы.

   Оркестр играет вальс. Тарелки, словно блюдца,
Названивают в такт. А в воздух густом,
Едва продравшись сквозь, густые звуки льются,
Вливаются в меня... Но это все - потом.

   А будет ли потом? А длится ли сегодня?
Мне времени темна невнятная игра,
И нет опорных вех, небес и преисподней,
Но только: час назад, вчера, позавчера...

   Уходит бытие сквозь сжатые ладони,
Снижая высоту поставленных задач,
И нету двух людей на свете посторонней
Нас, милая, с тобой, и тут уж плачь - не плачь.

   Ссыпается листва. Оркестр играет. Тени
Каких-то двух людей упали на колени.

   26.12.84 - 17.02.85,
Омск, Минусинск, Москва
Не разомкнуть над листом уста 2
Бессонницей измученные ночи. 3
Оленька свет Васильевна, 3
Я сегодня ходил на К-9. 5
Эти строчки, как птичья стая, 5
Водка с корнем. Ананас. 6
Уходи, ради Бога! совсем уходи! 6
Телефонная связь через 3-91- 7
Жизнь ты моя цыганская, 7
Я тоже вяжу тебе вещь: 8
У тебя неполадки на линии. 9
Мне б хотелось, скажу я, такую вот точно жену. 10
Когда бы я писал тебе сонеты, 10
Голову чуть пониже, 11
Мы не виделись сорок дней. 12
Будешь ли ты мне рада, 12
Ну вот: "люблю" сказал - 13
Мы шагаем по морозу 13
Три дня и четыре ночи. 14
...Трехлитровая банка сока 14
Сказку китайскую вспомнил я 15
Поговорили с мамою: 16
Оленька, где ты там? 16
Разве взгляда, касанья мало? 17
Я тебе строю дом 18
Говорят, что в Минусинске 19
Мы так любили, что куда там сутрам, 19
Я не то что бы забыл - 20
Я позабыл тебя напрочь, мой ласковый друг: 20
Вероятно, птица Сирин - 21
Берегись, мол: женщину во мне 21
Непрочитанный "Вечеръ у Клэръ". 22
Лишь в пятницу расстались. Нынче - вторник, 22
Мысль, до слезы комическая: 23
О льняное полотно 24
Я никак не могу отвязаться от привкуса тлена 24
Промозглая сырость, и сеется снег 24
Словарь любви невелик. 25
Сымпровизируй, пожалуйста, 25
Помнишь пласнику Брубека: 26
К сонету я готовлюсь, точно к смерти: 27
Осталось семь стихотворений, 27
Минорное трезвучие 27
Минутка... копеек на 40 28
Как сложно описать словами шар, 29
Разлука питает чувство, 29
Далеко Енисей, 30
Тревожит меня твой кот, 31
Оркестр играет вальс. Унылую аллею 31
   На главную страницу

   ГРЕХ
   история страсти
   "ГРЕХ"
   "НИКОЛА-ФИЛЬМ", "ЛЕНФИЛЬМ"
   Санкт-Петербург, 1993 год
   Режиссер - Виктор Сергеев
   Композитор - Эдуард Артемьев

   В главных ролях:

   НИНКА - Ольга Понизова
   СЕРГЕЙ - Александр Абдулов
   МАТЬ СЕРГЕЯ - Ольга Антонова
   ОТТО - Борис Клюев
   АРИФМЕТИК - Сергей Снежкин
   СТАРОСТА - Нина Русланова
   ЧЕЛОВЕК В ИЕРУСАЛИМЕ - Валентин Никулин


Когда в июле целую неделю то и дело идут дожди, среднероссийские луга
приобретают такой вот глубокий, влажный, насыщенный зеленый тон, не
столько нарушаемый, сколько подчеркиваемый фрагментами теплого серого
неба, отраженного в лужицах, колеях, канавках, в проплешинах мокрой
рыжей глины.
   Если сделать волевое усилие и исключить из поля зрения как специально
уродующую пейзаж высоковольтную линию, недобрые семь десятков лет разру-
шаемый и только год= какой-то =другой назад возвращенный правопреемникам
прежних хозяев для восстановления и жизни  древней  постройки  монастырь
выглядит - вымокший, издалека - почти как в старые времена,  -  тем  эф-
фектнее появление на этом пространстве новенького, сверкающего, словно с
рекламного календаря рэйндж-ровера с желтыми заграничными номерами,  ко-
торый, покачиваясь и переваливаясь, движется к  влажно-белым  коренастым
стенам по плавному рельефу луга без дороги, напрямик.
   Рэйндж-ровер набит аппаратурою и молодым пестро одетым иноземным  на-
родом, взрыв хохота которого обрывает, свесившись с огороженной  никели-
рованными поручнями крыши почти в акробатическом трюке белобрысая долго-
вязая девица с микрофоном в той руке, которою не уцепилась в оградку:
   - Э! Я все-таки пишу!
   - Остановимся? - флегматично спрашивает флегматичный водитель,  потя-
гивая из банки безалкогольное пиво.
   - Так эффектнее, - возражает белобрысая, - только  помолчите!  -  все
это по-немецки.
   Помолчать обитателям рэйндж-ровера трудно: они предпочитают чуть сни-
зить тон и закрыть окна. Впрочем, девицу это, кажется,  устраивает:  она
ловко возвращается в относительно надежное положение  на  крыше,  кивает
толстенькому бородачу с телекамерою, тот направляет объектив  на  монас-
тырь.
   Загорается красная съемочная лампочка; девица, выждав секунду-другую,
сообщает микрофону, что они приближаются к одному из недавно  возвращен-
ных властями Церкви женских монастырей, за чьими стенами по ее,  девицы,
сведениям живет сейчас под именем инокини Ксении и, как говорят  в  Рос-
сии, спасает душу (два слова по-русски) героиня прошлогоднего нашумевше-
го гамбургского процесса, обвиненная!
   Опасаясь, что девица расскажет слишком много в ущерб  занимательности
повествования, перенесемся на монастырскую колокольню: держась напряжен-
ной рукою за  толстую,  влажную  веревку,  смотрит  на  луг,  на  букаш-
ку-рэйндж-ровер двадцати= примерно =летняя монахиня, чью вполне уже соз-
ревшую, глубокую, темную красоту, не  нуждающуюся  в  макияже,  оттеняют
крылья платка-апостольника. Смотрит, не в силах сдержать чуть  заметную,
странную, пренебрежительную, что ли, улыбку!
   Рэйндж-ровер останавливается тем временем у монастырских ворот,  ком-
пания высыпает из него, белобрысая девица, ловко спрыгнув с крыши,  сту-
чит в калитку. Та приоткрывается на щелочку, являя  привратницу:  тощую,
злую, каких и только каких в одной России можно, наверное, встретить  на
подобном посту. Привратница некоторое время слушает иноязыкий,  с  лома-
но-русскими включениями, щебет.
   - Нету начальства! - роняет и калитку захлопывает, чуть нос  белобры-
сой не прищемив.
   - Дитрих, материалы! - распоряжается та, и Дитрих лезет в машину, вы-
таскивает кипу журнальных цветных страниц, отксеренных  газетных  полос,
фотографий.
   Белобрысая принимает бумажный ворох, перебирает его, задерживаясь  на
мгновенье то на одном снимке, то на другом: давешняя монахиня  -  а  она
все стоит на колокольне, поглядывает вниз и улыбается - в эффектной  ци-
вильной одежде за огородочкою в судебном зале (двое  стражей  по  сторо-
нам); окруженная журналистами, словно кинозвезда  какая,  спускается  по
ступеням внушительного здания - надо полагать, Дворца Правосудия.
   Флегматичный водитель, понаблюдав за напрасными стараниями совершенно
обескураженных, не привыкших в России к  подобному  отношению  товарищей
проникнуть в обитель, столь же флегматично, как пиво пил прежде, нажима-
ет на кнопку сигнала, а потом щелкает и клавишею, врубающей сирену.
   - Ты чего?! - пугается белобрысая.
   - Нормально, - говорит ли, показывает  ли  лапидарным,  выразительным
жестом тот.
   А монахиня на колокольне, справясь с часиками,  ударяет  в  колокола.
Получившаяся какофония явно забавляет ее: высунулись кто из какой двери,
кто из окошка сестры, привратница, словно борзая, бежит к келейному кор-
пусу; навстречу, спортсменка-спортсменкою,  мчится  мать-настоятельница,
отдавая на ходу распоряжения.
   Калитка снова приотворяется. Мать-настоятельница,  дама  сравнительно
молодая, чью комсомольско-плакатную внешность  камуфлирует  от  невнима-
тельного взгляда монашеское одеяние, не столько ни бельмеса не  понимает
в многоголосии с той стороны ограды, сколько не желает понимать, не  же-
лает смотреть и на просунутые в  щель  белобрысой  репортершею  вырезки.
Особенно раздражает монахиню уставившийся на нее телеглаз.
   - Минутку, господа! Айн момент! - а сама косится на колокольню, с ко-
торой несется все более веселый перезвон.
   Наконец, привратница почти за руку тащит юную, тонкую монашку,  кото-
рая, выслушав данную на ухо  настоятельницею  инструкцию,  на  чистейшем
берлинском диалекте говорит, что господа, к сожалению, ошиблись, что ни-
какой сестры Ксении в их обители нету и не было и даже никакой сестры  с
другим именем, похожей на фотографические изображения, и что, к  сожале-
нию, монастырь не может сейчас принять дорогих гостей.
   Немцы переглядываются, шепчутся, собираются, кажется, предпринять еще
одну атаку, но привратница уже закладывает калитку тяжелыми, бесспорными
засовами, а мать-настоятельница, не заметив вопроса-упрека в глазах юной
сестры-переводчицы, направляется к кельям.
   А инокиня Ксения знай себе бьет в колокола и небрежным взглядом  про-
вожает удаляющийся, уменьшающийся рэйндж-ровер, покуда тот не  превраща-
ется в божью коровку, вполне уместную на лугу, даже на столь древнем!

   !Прежде инокиню Ксению звали Нинкой - не Ниною даже -  ибо  была  она
довольно дурного тона девочкой из Текстильщиков, собою,  впрочем,  хоро-
шенькой настолько, что мутно-меланхолический глаз чернявого  мальчика  -
из тех, кто ошивается на рынках, возле коммерческих, на задах  комиссио-
нок - вспыхнул, едва огромное парикмахерское зеркало, отражавшее его са-
мого в кресле, покрытого пеньюаром, и мастерицу с болтающимися в  вырезе
бледно-голубого халатика грудями, наносящую феном последние штрихи  мод-
ной укладки, включило в свое поле гибкую фигурку,  возникшую  в  зале  с
совком и метелочкою - прибрать настриженные за полчаса волосы.
   Мастерица ревниво заметила оживление взгляда клиента, прикрыла халат-
ный распах.
   - Не вертись! - прикрикнула, хоть мальчик вовсе и не вертелся, -  ис-
порчу!
   - Кто такая?
   - Ни одной не пропустишь! Как тебя только хватает?!
   - Кто такая, спрашиваю?
   Мастерица поняла, что, пусть презрительно, а лучше все же ответить:
   - Кажется, с завода пришла. Ученица.  Пытается  перейти  в  следующий
класс.
   Мальчик пошарил рукою под пеньюаром, вытащил и положил на столик, ря-
дом с разноцветными импортными баночками и флаконами, двухсотрублевую  и
не попросил - приказал:
   - Познакомь.
   Нинка, подметая, поймала маслянистый взгляд,  увидела  зелененькую  с
Лениным.
   - Нин! - как раз  высунулась  из-за  парикмахерских  кулис  немолодая
уборщица. - К телефону.

   - А чо эт' на вокзале? - спрашивала Нинка далекую, на том конце  про-
вода, подругу в служебном закутке с переполненными пепельницами,  элект-
рочайником, немытыми стаканами и блюдцами. -  Ну,  ты  выискиваешь!  Ба-
булька, конечно, ругаться будет!
   С той стороны, надо думать, понеслись уговоры, которые Нинка прервала
достаточно резко:
   - Хватит! Я девушка честная. Сказала приду - значит все! - а в дверях
стояли, наблюдая-слушая, восточный клиент и  повисшая  на  нем  давешняя
мастерица с грудями.
   - Ашотик, - жеманно, сахарным сиропом истекая, сказала мастерица, ед-
ва Нинка положила трубку, - приглашает нас с тобой поужинать.
   - Этот, что ли, Ашотик? - не без вызова кивнула Нинка на чернявого. -
А, может, не нас с тобой, а меня одну?
   - Можно и одну, - стряхнул Ашотик с руки мастерицу.
   - Только поужинать?
   - Зачем только?! - возмутился клиент. - Совсем не только!
   - А я не люблю черных, - выдала Нинка, выдержав паузу. -  Терпеть  не
могу. Воняют, как ф-фавены!
   Хоть и не понял, кто такие таинственные эти фавены, Ашотик  помрачнел
- глаза налились, зубы стиснулись - отбросил мастерицу, снова на нем ви-
севшую, сделал к Нинке шаг и коротко, умело ударил по щеке,  пробормотал
что-то гортанное, вышел.
   - Ф-фавен! - бросила Нинка вдогонку, закрыла глаза на минуточку,  вы-
дохнула глубоко-глубоко. И принялась набирать телефонный номер.
   Мастерица, хоть и скрывала изо всех сил, была довольна:
   - Ох, и дура же ты! Знаешь, сколько у него бабок?
   - А я не проститутка, - отозвалась Нинка, не прерывая набора.
   - А я, выходит, проститутка?
   Нинка пожала плечами, и тут как раз ответили.
   - Бабуля, солнышко! Ты не сердись, пожалуйста: я сегодня у Верки  за-
ночую.
   Бабуля все-таки рассердилась: Нинка страдальчески  слушала  несколько
секунд, потом сказала с обезоруживающей улыбкою:
   - Ну бабу-у-ля! Я тебя умоляю! - и положила трубку.
   - А ты, - дождалась мастерица момента оставить последнее слово за со-
бой, - а ты, выходит - целочка!

   Темно-сиреневая вечерняя площадь у трех вокзалов кишела народом. Нин-
ка вынырнула из метро и остановилась, осматриваясь, выискивая подругу, а
та уже махала рукою.
   - Привет.
   - Привет, - заглянула Нинка в тяжелый подругин пакет, полный материа-
лом для скромного закусона: картошечка, зелень, яблоки, круг тощей  кол-
басы. - И ты же их еще кормишь!
   - По справедливости! - слегка обиделась страшненькая  подруга.  -  Их
выпивка - наша закуска. Водка знаешь сколько сейчас стоит?
   - А что с меня? - хоть Нинка и полезла в  сумочку,  а  вопрос  задала
как-то с подвохом, и подруга подвох заметила, решила не рисковать:
   - Да ты чо?! Нисколько, нисколько, - и для подтверждения  своих  слов
даже подпихнула нинкину руку с кошельком назад в сумочку.
   - Понятненько!
   - Только, Нинка, это! слышишь! Ты рыжего, ладно?  Не  трогай.  Идет?!
Ну, который в тельнике.
   Нинка улыбнулась.
   - А где ж! женихи-то?
   - За билетами пошли. Да вон! - кивнула подруга, а мы, не больно инте-
ресуясь тонкостями знакомства, подобных которому много уже повидали и  в
кино, и, главное, в жизни, отъедем, отдалимся, приподнимемся над толпою,
успев только краем глаза заметить, как двое парней с бутылками в  карма-
нах, эдакая подмосковная лимит, работяги-демобилизованные, пробираются к
нашим подругам и, постояв  с  полминуточки,  рукопожатиями  обменявшись,
вливаются в движение человеческого водоворота, в тот его рукав, который,
вихрясь, течет к широкому перрону,  разрезаемому  подходящими-отходящими
частыми электричками пикового часа.
   - В семнадцать часов двадцать четыре минут от шестой платформы отпра-
вится электропоезд до Загорска. Остановки: Москва-третья, Северянин, Мы-
тищи, Пушкино, далее - по всем пунктам!

   Пропустим, как все там у них происходило, ибо, проводив явившуюся  на
пороге сортира, слегка покачивающуюся  Нинку  полутемным,  длиннючим,  с
обеих сторон дверьми обставленным коридором общаги, окажемся  в  комнате
парней и легко, автоматически, безошибочно и уж, конечно, не без тошноты
восстановим сюжет по мизансцене: на одной из кроватей, пыхтя и  повизги-
вая, трудятся подруга и снявший тельник рыжий  в  тельнике,  а  приятель
его, уткнув голову в объедки-опивки, спит за нечистым  столом  праведным
сном Ноя.
   Нинка пытается разбудить приятеля: сперва по-человечески и даже,  что
ли, с нежностью:
   - Э! Слышь! Трахаться-то будем? Трахаться, спрашиваю,  будем?  Лапал,
лапал, заводил! - но постепенно трезвея, злея, остервеняясь: - Ты! Ф-фа-
вен! Пьянь подзаборная! Ты зачем меня сюда притащил, а?!  -  колотит  по
щекам, приподнимает за волосы и со стуком бросает голову жениха in statu
quo, получая в ответ одно мычание, - все это под аккомпанемент застенных
магнитофонных шлягеров, кроватного скрипа, стонов, хрипов - и,  наконец,
отчаявшись, вздернутая, обиженная, хватает плащик, сумочку,  распахивает
дверь.
   - Нин! куда?! - отвлекается от сладкого занятия подруга. - Чо, чокну-
лась? Времени-то! Ночевала б!
   - Ага, - гостеприимно подтверждает рыжий в тельнике, на  локтях  при-
поднявшись над подругою. - Он к утру отойдет!

   !Но Нинка, не слушая - коридором, лестницею, мимо сонной вахтерши,  -
вон, на улицу, в неизвестный городок, и мчится на звук проходящего  нев-
дали поезда под редкими фонарями по грязи весенней российской, по лужам,
матерится сквозь зубы, каблучки поцокивают, и в узком непроезжем проулке
натыкается на расставившего страшно-игривые руки пьяного мордоворота.
   Нинка осекается, поворачивает назад, спотыкается о кирпичную половин-
ку, но, вместо того, чтобы, встав, бежать дальше, хватает ее,  поднимает
над головою:
   - Пошел прочь - убью! Ф-фавен вонючий! - и мордоворот отступает,  ви-
дит по глазам нинкиным, что и впрямь - убьет.
   - Е..нутая, - вертит пальцем у виска, когда Нинка скрывается за пово-
ротом!

   Ни мента, ни дежурного, пожилая только какая-то парочка  нервно  при-
танцовывает на краю платформы, ежесекундными взглядами в черноту  торопя
электричку. Нинка, вымазанная, замерзшая, сидит скрючившись, поджав  но-
ги, сфокусировав глаза на бесконечность, на полуполоманной скамейке.
   Электричка, предварив себя ослепительным светом прожектора, словно из
преисподней вынырнув, является в реве, в скрежете, в скрипе!  Нинка,  не
вдруг  одолев  ступор,  едва  успевает  проскочить  меж  схлопывающимися
дверьми, жадно выкуривает завалявшиеся в сумочке полсигареты, пуская дым
через выбитое тамбурное окошко в холод, в ночь - и входит в вагон,  уст-
раивается, где поближе.
   Колеса постукивают успокоительно. Вагон, колеблясь, баюкает!
   В противоположном конце - длинновласый бородач уставился в окно:  мо-
лодой, в черном, в странной какой-то на нинкин вкус шапочке: тюбетейке -
не тюбетейке, беретике - не беретике.
   Нинка бросает на попутчика один  случайный  ленивый  взгляд,  другой,
третий! Лицо ее размораживается, глаз загорается. Нинка встает, распахи-
вает плащик, решительно одолевает три  десятка  метров  раскачивающегося
заплеванного пола, прыскает по  поводу  рясы,  спускающейся  из-под  ци-
вильной курточки длинновласого, нагло усаживается прямо напротив  и,  не
смутясь полуметровой длиной кожаной юбочки, не заботясь (или,  наоборот,
заботясь) о произведенном впечатлении, закидывает ногу на ногу.
   Длинновласый недолго, равнодушно глядит на Нинку и отворачивается: не
вспыхнул, не покраснел, не раздражился.
   Второе за нынешний вечер пренебрежение женскими ее  чарами  распаляет
Нинку, подталкивает к атаке:
   - Вы поп, что ли? - спрашивает она совершенно ангельским голоском.  -
А я как раз креститься собралась. По телевизору все уговаривают,  угова-
ривают. Почти что уговорили!
   - Иеромонах, - смиренно-равнодушно отвечает попутчик.
   - Монах? - снова не может удержаться Нинка от хохотка. - Так вам  че-
го! это! ну, это самое! запрещено, да? - и еще выше поддергивает юбочку.
- А жалко. Такой хорошенький. Прям' киноартист.
   На правой руке, на безымянном пальце, там, где мужчины носят  обыкно-
венно обручальные кольца, сидит у  монаха  большой  старинный  перстень:
крупный, прозрачный камень, почти  бесцветный,  чуть  разве  фиолетовый,
словно в стакан воды бросили крупицу марганцовки, удерживают почерневшие
от времени серебряные лапки.
   - А чего не смтрите? Соблазниться боитесь? Или вам и смотреть  запре-
щено? - и Нинка забирается на скамейку с ногами, усаживается на  спинку:
несжатые коленки как раз напротив монахова лица.
   Монах некоторое время глядит на коленки, на Нинку - столь же холодно,
равнодушно, без укоризны, и тупит глаза долу.
   - Бедненькие! - сочувственно качает Нинка головою. - А я,  знаете,  я
уж-жасно люблю трахаться! Такой кайф! Главный кайф на свете. Мне  б  вот
запретили б или там, не дай, конечно, Бог, болезнь какая - я бы  и  жить
не стала. Мы ведь все как в тюрьме. А, когда кончаешь, словно небо  раз-
мыкается! свет! и ни смерти нету, ни одиночества!
   Монах бросает на Нинку мгновенный, странный какой-то взгляд: испуган-
ный, что ли, - и потупляется снова.
   - Слушайте! а вы что - вообще никогда не трахались? - то ли искренне,
то ли очень на это похоже поражается Нинка. - А с ним у вас как? - кива-
ет на неприличное место. - В порядке? Действует? Встает  иногда?  Ну,  -
хихикает Нинка, - по утрам, например. У меня один старичок был, лет  под
пятьдесят; так вот: вечером у него когда встанет, а когда и нет; зато по
утрам - как из пушки! Или когда мяса наедитесь? А, может, и  он  тоже  у
вас - монах? И черную шапочку на головке носит? Ох уж я шапочку-то с не-
го бы сняла!..
   Глаз у Нинки разгорелся еще ярче, сама зарумянилась,  похорошела  до-
нельзя.
   Монах встал и пошел. А, вставая, уколол ее совершенно безумным взгля-
дом, таким, впрочем, коротким, что Нинка даже засомневалась: не  почуди-
лось ли, - и таким яростным, страстным!
   Она поглядела вслед монаху, скрывшемуся за тамбурной дверью, и отвер-
нулась к окну, замерла: то ли  взгляд-укол  вспоминая-переживая,  то  ли
раздумывая, не пуститься ль вдогон.
   А за окном, по пустынному шоссе, виляющему рядом с рельсами,  сверкая
дальним и противотуманками, обгоняя поезд, неслась бежевая "девятка".
   Электричка затормозила в очередной раз, открыла двери со змеиным  ши-
пом и впустила вываливших из  "девятки"  четверых:  трезвых,  серьезных,
без-жа-лост-ных! Не ашотиков.
   Нинка поджалась вся, но не она их, видать, интересовала: заглянув  из
тамбура и равнодушно мазнув по ней взглядами, парни скрылись в  соседнем
вагоне.
   Нинка надумала-таки, встала, двинулась в  противоположную  сторону  -
туда, где исчез монах. Приподнялась на цыпочки и сквозь два, одно  отно-
сительно другого покачивающихся торцевых окошечка увидела длинновласого,
столь же смиренно и недвижно, как полчаса назад, до встречи с нею, сидя-
щего на ближней скамье.
   Нинке показалось, что, если войдет, снова спугнет монаха, потому  так
вот, на цыпочках, она и застыла: странную радость доставляло ей это  со-
зерцание исподтишка тонкого, аскетичного, и впрямь очень красивого лица.
   Электричку раскачивало на стыках. Лязгала сталь  переходных  пластин.
Холодный ветер гулял по тамбуру.
   Зачарованная монахом, Нинка не обратила внимания, как, не найдя, чего
искали, в передней половине поезда, парни из "девятки" шли через  пустой
нинкин вагон, и только, сжатая стальными клещами рук и, как неодушевлен-
ный предмет отставленная от переходной  дверцы,  вздрогнула,  встревожи-
лась, поняла: компания направляется к монаху.
   Нинка, не раздумывая, бросилась на помощь, но дверцу  глухо  подпирал
один из четверых, а трое, слово-другое монаху только  бросив,  принялись
бить его смертным боем.
   Нинка колотила кулачками, ногами в скользкий, холодный металл, крича-
ла бессмысленно-невразумительное вроде:
   - Откройте! пустите! ф-фавены вонючие! - но подпирающий сам мало  чем
отличался от подпираемого железа.
   Нинка пустилась назад, пролетела вагон, следующий, увидела кнопку ми-
лицейского вызова, вдавила ее, что есть мочи, до крови почти под  ногтя-
ми, но, очевидно, зря! Время уходило, и Нинка, не глянув даже  на  испу-
ганную пожилую пару, с которою вместе ждала электричку, побежала до  го-
ловного, оставляя за собою хлябающие от поездной раскачки двери, попыта-
лась достучаться к машинистам!
   Электричка безучастно неслась среди темных  подмосковных  перелесков,
сквозь которые то и дело мелькали огни сопровождающей ее зловещей  беже-
вой "девятки".
   Нинка дернулась было назад - одному Богу зачем известно -  но  шестое
какое-то чувство остановило ее, заставило на пол= гибкого =корпуса высу-
нуться в тамбурное окошечко, на ту сторону, где  змеились,  поблескивали
холодной полированной сталью встречные рельсы.
   И точно: полуживое ли, мертвое тело монаха как раз выпихивали  сквозь
приразжатый дверной створ. Где уж там было услышать,  но  Нинке  показа-
лось, что она даже услышала глухой стук падения - словно осенью яблоко с
яблони.
   Нинка обмякла, привалилась к осклизлой пластиковой стене, тихо запла-
кала: от жалости ли, от бессилия. С грохотом, сверкнув прожектором,  по-
летел встречный тяжелый товарняк, и Нинка ясно, словно в бреду,  увидела
вдруг, как крошат, в суповой набор перемалывают стальные его колеса тело
бедного черного монашка. Нинку вывернуло.
   Электричка притормаживала. Отворились двери. И уже схлопывались, как,
импульсом непонятным, неожиданным брошенная, выскочила Нинка на платфор-
му, увидела - глаз в глаз - отъезжающего на служебной площадке помощника
машиниста, бросила ему, трусу сраному:
   - Ф-фавен вонючий!
   Мимо пошли, ускоряясь, горящие окна, и в одном из них мелькнули  при-
жавшиеся к стеклу, ужасом искаженные лица пожилой  пары.  Нинка  оберну-
лась: метрах в ста от нее стояла та самая кучка парней.
   За последним окном последнего вагона, уходящего в ночь,  двое  ментов
играли в домино. Единственный фонарь, мотаясь на ветру, неверно освещал,
скользящими тенями населял платформу, на которой в действительности кро-
ме парней и Нинки не было теперь никого. Ни огонька не светилось и  поб-
лизости, только фары подкатившей "девятки".
   Долгие-долгие секунды длилось жуткое противостояние.  Потом  один  из
парней двинулся к Нинке. Она оглянулась: куда бежать? -  и  поняла,  что
некуда: найдут, догонят, достанут.
   Главный - так казалось на первый взгляд, во всяком случае, именно  он
говорил с монахом, прежде чем начать его бить, - окликнул того, кто  по-
шел на Нинку:
   - Санек!
   Санек вопросительно приостановился.
   - Линяем!
   - Да ты чо?! Да она же!
   - Она тебе чо-нибудь сделала?
   - Дак ведь!
   - Вот и линяем!
   Проворчав:
   - Пробросаешься! - Санек смирился, присоединился к остальным.
   Двери "девятки" хлопнули, заработал мотор, свет фар мазнул  по  плат-
форме и исчез, поглощенный тьмою.
   Нинка стояла столбом, слушая не то шум удаляющейся машины, не то стук
унимающегося постепенно сердечка. Неожиданно, с неожиданной  же  пронзи-
тельностью, вспомнился давешний монашков взгляд, и Нинка пошла  к  будке
автомата.
   Трубка давно и безнадежно была ампутирована,  только  поскрипывал  по
пластику, качаясь на сквозняке, обрубок шланга-провода. Оставалось давно
погасшее кассовое оконце, забранное стальными прутьями.
   Нинка приложилась к пыльному, липкому стеклу, разглядела  на  столике
телефонный аппарат. Отыскала под ногами ржавую железяку,  просунула  меж
прутьями, высаживая стекло, попыталась дотянуться до трубки,  но  только
порезалась, да глубоко, больно, перемазалась кровью.  Платком,  здоровой
руке помогая зубами, перевязалась кое-как, решительно спрыгнула с  плат-
формы, пошла вдоль путей - в полную уже черноту и глухоту.
   - Монах! - принялась кричать, отойдя на полкилометра. - Монах! Ты жи-
вой?!
   Ни электричкой, ни товарняком не тронутый, удачно, если можно сказать
так в контексте, приземлившийся, монах лежал меж  рельсами:  на  минутку
продравшаяся сквозь тучи луна показала его Нинке: недвижного,  с  черным
от крови лицом, с непристойно задранной рясою.
   - Ты живой, слышишь? - присела Нинка на корточки. - Живой?
   Монах не шевельнулся, не застонал. Нинка отпрянула: страшно! - но тут
же и одолела себя, возвратилась. Не найдя, где застежки, разорвала ворот
рясы, рубахи, запустила руку в распах: к груди, к сердцу!
   - Ну вот и слава Богу! - выдохнула. - А кровь -  ерунда.  Вылечим.  У
меня бабулька!..
   Вдали показался поезд. Нинка взяла монаха под мышки:
   - Ты только потерпи, ладно?
   Монах был тяжел, Нинка застряла с ним на рельсах, а поезд  приближал-
ся, как бешеный. Испугавшись, что не успеет, Нинка потащила  монаха  на-
зад, но тут и с другой стороны загрохотало. Молясь, чтоб не задело, Нин-
ка бросила монаха, как успела, сама упала рядом,  обняла-прикрыла,  хоть
надобности в этом вроде и не было.
   Поезда встретились прямо над ними и неистовствовали в каких-то, каза-
лось, миллиметрах от голов, тел.
   Монахов глаз приоткрылся.
   - Не надо милиции! - и закрылся снова.
   Нинка не так разобрала в грохоте:
   - Милицию? Да где ты этих фавенов найдешь?!
   - Не-на-до! - внятно проартикулировал монах и,  словно  нехитрые  три
эти слога отобрали у него последние силы, вырубился, кажется, надолго.
   Поезда прошли. Нинка подхватила едва подъемную  свою  ношу,  потащила
через пути, через канаву, через лесок, проваливаясь в недотаявшие весен-
ние сугробики, - к шоссе, усадила-привалила к дереву  на  обочине,  сама
вышла на асфальт, готовая голосовать, попыталась, сколько возможно, при-
вести себя в порядок и даже охорошиться.
   Показались быстрые фары. Нинка стала как можно зазывнее, подняла руч-
ку. Машина проскочила было, но притормозила, поползла, виляя,  назад,  и
Нинка увидела, что это - бежевая "девятка".
   Вернулись!
   Как ветром сдуло Нинку в кювет, а "девятка" остановилась,  приоткрыла
водительское стекло, храбрый плейбой - искатель приключений высунулся  и
повертел усатой головою:
   - Эй, хорошенькая! Ну, где ты там?
   Нинка не вдруг осознала ошибку, а, когда осознала и полезла из  кюве-
та, "девятка" показывала удаляющиеся хвостовые огни.
   - Ф-фавен! - незнамо за что обложила Нинка плейбоя.
   Побрякивая железками, протрясся из Москвы старенький грузовик.  Снова
появились быстрые фары. Снова Нинка подняла руку.
   Черная "Волга" 3102 с круглой цифрой госномера стала  рядом.  Откорм-
ленный жлоб в рубахе с галстучком - пиджак на вешалке между дверей - ус-
тавился оценивающе-вопросительно.
   - В Текстильщики! Во как надо! - черканула Нинка большим  пальцем  по
горлу.
   Жлоб подумал мгновенье и щелкнул открывальным рычажком:
   - Садись.
   - Я! - замялась Нинка. - Я не одна, - и кивнула в сторону дерева, мо-
наха.
   Жлоб отследил взгляд, снова щелкнул рычажком -  теперь  вниз,  врубил
передачу.
   Нинка вылетела на дорогу, выросла перед капотом, раскинув руки.
   - Не пущу! - заорала.
   Жлоб отъехал назад, снова врубил переднюю и,  набычась,  попытался  с
ходу объехать Нинку. Но та оказалась ловче, жлоб едва успел  ударить  по
тормозам, чтоб не стать смертоубийцею.
   - Ф-фавен! - сказала Нинка. - Человеку плохо. Ну -  помрет?  Номер-то
твой я запомнила!
   - Помрет!.. - злобно передразнил жлоб сквозь зубы. - Нажрутся, а  по-
том! - и, обойдя машину, открыл багажник, достал кусок брезента,  бросил
на велюровое заднее сиденье. - Две сотни, не меньше!
   - Где я тебе эти сотни возьму?! - буквально взорвалась Нинка и вспом-
нила с тошнотою, как выкладывал Ашотик зеленую бумажку на столик  в  па-
рикмахерской. - Помоги лучше!
   - Это что ж, за так?
   - Вот! - дернула Нинка на себе кофту, так  что  пуговицы  посыпались,
вывалила крепкие, молодые груди. - Вот! Вот! - приподняла юбку, разодра-
ла, сбросила трусики. - Годится? Нормально?! Стоит двух сотен?
   Глазки у жлоба загорелись. Он потянулся к Нинке.
   - П'шел вон! - запахнула она плащ. - Поехали. Отвезешь - там!

   Они катили уже по Москве. Нинка держала голову бесчувственного монаха
на коленях, нежно гладила шелковистые волосы.
   - Слушай, - сказала вдруг  жлобу,  поймав  в  зеркальце  сальный  его
взгляд. - А вот какой тебе кайф, какой интерес? Я ведь не по желанию бу-
ду! Или ты, с твоей будкой, по желанию и не пробовал никогда?
   - Динамо крутануть собралась? - обеспокоился жлоб настолько, что даже
будку пропустил. - Я тебе так прокручу!
   - Никак ты мне не прокрутишь, - презрительно отозвалась Нинка.  -  Да
ты не бзди: я девушка честная. Сказала - значит все.
   Жлоб надулся, спросил:
   - Прямо?
   - Прямо-прямо, - ответила Нинка. - Если куда свернуть  надо  будет  -
тебе скажут!
   Поворот, другой, третий, и "Волга" остановилась у подъезда старенькой
панельной девятиэтажки.
   - Как предпочитаешь? - спросила Нинка жлоба. - Натурально  или!  -  и
нагло, зазывно обвела губы остреньким язычком.
   - Или, - закраснелся вдруг, потупился жлоб и в меру способностей  по-
пытался повторить нинкину мимическую игру.
   - Пошли.
   Нинка осторожненько, любовно переложила  голову  монаха  на  брезент,
выскользнула из машины. Жлоб уже стоял у парадного, держался,  поджидая,
за дверную ручку.
   - Вот еще, - бросила. - Всяких ф-фавенов в свой подъезд водить! После
вонять будет. Становись, - и подпихнула жлоба к  стенке,  в  угол,  сама
опустилась перед ним на колени.
   Монах приподнялся со стоном на локте, взглянул в окно,  увидел  Нинку
на коленях перед водителем!
   Нинка снова как почувствовала, обернулась, но толком не успела ничего
разглядеть, понять: пыхтящий жлоб огромной, белой,  словно  у  мертвеца,
ладонью вернул ее голову на место.
   Монах закрыл глаза, рухнул на сиденье.

   Как бешеная, загрохотала у него в ушах электричка, из темноты  высту-
пило, нависло лицо с холодными, пустыми, безжалостными глазами.
   - Посчитаемся, отец Сергуня? - произнесло лицо. - Ты все-таки в школе
по математике гений был, в университете учился.  Шесть  человек  -  так?
Трое - по восемь лет. Двое - по семь. И пять - последний. Итого?  Ну?  Я
тебя, падла, спрашиваю! Повторить задачку? Трое - по восемь, двое  -  по
семь, один - пять. Сколько получается?
   - Сорок три, - ответил отец Сергуня не без вызова, самому себе стара-
ясь не показать, как ему страшно.
   - Хорошо считаешь, - похвалило лицо. - Если пенсию и детский сад отб-
росить, получается как раз - жизнь. Но один - вообще  не  вернулся.  Так
что - две жизни.
   И короткий замах кулака!

   !от которого спасла монаха Нинка, пытающаяся привести его в себя, вы-
тащить из "Волги": водитель нетерпеливо переминался рядом и, само собой,
помогать не собирался.
   - Ну, вставай, слышишь, монах! Ну ты чо - совсем идти  не  можешь?  Я
ведь тебя не дотащу! Ну, монах!
   Он взял себя в руки: встал, но покачнулся, оперся на Нинку.
   - Видишь, как хорошо!
   А жлоб давил уже на газ, с брезгливой миною покидая грязное это  мес-
то.
   Когда в лифте настала передышка, монах вдруг увидел  Нинку:  расхрис-
танную, почти голую под незастегнутым плащиком, и попытался отвести гла-
за, но не сумел, запунцовелся густо, заставил покраснеть, запахнуться  и
ее.
   Переглядка длилась мгновение, но стоила дорогого.
   - Ты не волнуйся, - затараторила Нинка, скрывая смущение, - мы с  ба-
булькой живем. Она у меня! Она врач, она знаешь какая! Тебе, можно  ска-
зать, повезло!

   Утреннее весеннее солнце яростно било в окно.
   Монах спал на высокой кровати, пока тонкий лучик не коснулся его век.
Монах открыл глаза, медленно осмотрелся. Чувствовалось, что ему  больно,
но, кажется, не чересчур.
   Над ванною, на лесках сушилки, висела  выстиранная  монахова  одежда.
Нинка замерла на мгновенье, оценивая проделанное над собственным  лицом,
чуть прищурилась и нанесла последний штрих макияжа. Бросила кисточку  на
стеклянную подзеркальную полку, глянула еще раз и, пустив горячую  воду,
решительно намылилась, смыла весь грим.
   В комнате неожиданно много было книг.  На  телевизоре  стояла  рамка,
заключающая фотографию мужчины и женщины лет тридцати, перед фотографией
- четыре искусственные гвоздики в вазочке прессованного  хрусталя.  Кро-
вать в углу аккуратно убрана, посреди комнаты - раскладушка со  скомкан-
ным постельным бельем.
   Нинка тихонько, на цыпочках, приотворила дверь в смежную комнату, по-
тянулась к шкафу. Солнце просвечивало розовую полупрозрачную пижамку,  и
та не могла скрыть, а только подчеркивала соблазнительность нинкиной на-
готы. Монах снова, как давеча в лифте, краснел, но снова не мог оторвать
глаз. Нинка почувствовала.
   - Ой, вы не спите! Извините, мне платье, - и, схватив платье, смущен-
но исчезла за дверью.
   Монах отвернулся к стенке.
   - Можно? - постучала Нинка и,  пропустив  вперед  себя  сервировочный
столик с завтраком и дымящимся в джезве кофе,  вошла,  одетая  в  яркое,
светлое, короткое платьице. - С добрым утром. Как себя  чувствуете?  Ба-
булька сказала - вы в рубашке родились. Но денька два перележать придет-
ся. У нас тут рыли - кабель разрубили, но, если куда позвонить - вы ска-
жите - я сбегаю, - тараторила, избегая на монаха глядеть.
   - Спасибо, - ответил он.
   - Ну, давайте, - подкатила Нинка столик  к  постели,  помогла  монаху
сесть, подложила под спину подушки, подала пару таблеток, воды.
   Монаха обжигали прикосновения нинкиных рук, и он собрался, сосредото-
чился, анализируя собственные ощущения.
   - Вы простите меня, - тихо проронила Нинка. - Просто я вчера злая бы-
ла.
   Монах поглядел на Нинку, медленно протянул руку - для  благословения,
что ли - но не благословил, а, сам себе, кажется, дивясь, робко погладил
ее волосы, лицо:
   - Спасибо.
   - Ладно, - снова смутилась Нинка и решительно встала. -  Завтракайте.
Мне в магазин, прибраться! И спите. Бабулька сказала -  вам  надо  много
спать.
   Монах прожевал ломтик хлеба, глотнул кофе, откинулся на подушки!

   !Дверь дачной мансарды,  забаррикадированная  подручным  хламом,  под
каждым очередным ударом подавалась все более. Голая девица в углу  смот-
рела за этим с ужасом. Ртутный фонарь со столба, сам по себе и отражаясь
от снега, лупил мертвенным голубым светом сквозь огромное, мелко  переп-
летенное окно.
   Дверь, наконец, рухнула. Трое парней повалились вместе с нею  в  ман-
сарду: один - незнакомый нам, другой - тот самый, что задавал  монаху  в
электричке арифметическую задачку, только моложе лет на шесть, третий  -
сам Сергей.
   Поднявшись, Арифметик пошел на девицу. Та присела,  прикрыла  локтями
груди, кистями - лицо, завизжала пронзительно.
   Пьяный Сергей пытался удержать Арифметика, хватал его за рукав:
   - Оставь! Ну, оставь ты ее, ради Бога! Мало тебе там? - но тот только
отмахнулся, сбросил сергееву руку.
   Когда между Арифметиком и девицею осталось шага  три,  она  распрями-
лась, разбежалась и, ломая телом раму, дробя стекло,  ласточкою,  как  с
вышки в бассейне, вылетела через окно вниз, на участок, в огромный  суг-
роб.
   Даже Арифметик оторопел, но увидев, что девица благополучно  выкараб-
кивается из снега, успокоился, перехватил на лестнице Сергея,  собравше-
гося было бежать на улицу:
   - Спокойно, Сергуня, спокойно! - взял  протянутый  кем-то  снизу,  из
комнаты, стакан водки, почти насильно влил ее в сергееву глотку. -  Куда
она на х.. денется? Нагишом! Сама приползет, блядь, прощенья просить бу-
дет. Ты главное, Сергуня, не бзди!

   Вернувшись из магазина или куда она там ходила, Нинка тихо, снова  на
цыпочках, приотворила монахову дверь. Монах лежал с  закрытыми  глазами.
Нинка подошла, опустилась на колени возле кровати, долгим, нежным, влюб-
ленным, подробным взглядом ощупала аскетическое лицо.  Произнесла  шепо-
том:
   - Ты ведь спишь, правда? Можно, я тебя поцелую,  пока  ты  спишь?  Ты
ведь во сне за себя не ответчик, а если Богу твоему надо, пусть он  тебя
разбудит. Я ж перед Ним не виновата, что влюбилась, как дура! - и  Нинка
потянулась к подушкам, осторожно поцеловала монаха в скулу над  бородою,
в другую, в сомкнутые веки, в губы,  наконец,  которые  дрогнули  вдруг,
напряглись, приоткрылись. Не то, что бы ответили, но!  -  Я  развратная,
да? Наверное, я страшно развратная, и, если Бог твой и  впрямь  есть,  -
шептала жарко, - в аду гореть буду. Но ведь рая-то Он все равно на  всех
не напасется, надо ж кому-нибудь и в аду, - а сама  запустила  уже  руку
под одеяло, ласкала монахово тело, и он, напряженный весь,  как  струна,
лежал, вздрагивая от нинкиных прикосновений. - А за себя ты не бойся, ты
в рай попадешь, в рай, потому что спишь!
   Нинка раскрыла его рубаху, целовала грудь, и он так закусил губу, что
капелька крови потекла, спряталась в русой бородке.
   - Господи! как хорошо! Это ж надо дуре было влюбиться!  Господи,  как
хорошо! - и тут судорога прошла по монахову телу, и он  заплакал  вдруг,
зарыдал, затрясся:
   - Уйдите! Уйдите, пожалуйста!
   Нинка отскочила в испуге, в оторопи, платье поправила.
   - Ну чего вы! - сказала. - Чего я вам такого сделала?! - но монах  не
слышал: его била истерика.
   - Ты дьяволица! - кричал он. - Ты развратная сука! Ты!.. ты!..
   И тут нинкин взгляд похолодел.
   - Ф-фавен! - бросила она и, хлопнув дверью, выскочила из комнаты,  из
дому!

   !а вернулась, когда уже вечерело: вывалилась из  распухшего  пикового
автобуса, оберегая охапку бледно-желтых крупных  нарциссов,  нырнула  во
двор, ускорила шаг, еще ускорила. По лицу  ее  видно  было,  что  боится
опоздать.
   Лифт. Дверь. В квартире тихо. Света не зажигая,  не  снимая  плащика,
разувшись только, чтоб не стучать, покралась с белеющей в полутьме охап-
кою в свою комнату.
   - Прости меня, - шепнула, вывалила цветы на коврик перед  кроватью  и
тут только не увидела даже - почувствовала, что монаха нету.
   Зажгла свет здесь, там, на кухне. Заглянула  и  в  ванную.  Сушильные
лески были праздны. Заметила записку,  придавленную  к  столу  монаховым
перстнем: храни вас Господь.
   Нинка прочитала три эти слова несколько раз, ничего не понимая, пере-
вернула, перевернула еще и заплакала.
   В дверях стояла вернувшаяся с работы бабулька, печально  смотрела  на
внучку.
   Нинка оглянулась:
   - Он ни адреса не оставил, ничего. Я ведь даже как звать его не спро-
сила!

   Лампада помигивала перед иконою, но монах не молился: положив  подбо-
родок на опертые о столешницу, домиком, руки, глядел сквозь окно в  пус-
тоту. Вокруг было темно, тихо. Далеко-далеко стучал поезд.
   Монах встал и вышел из кельи. Миновал долгий коридор, спустился лест-
ницею, выбрался во двор. На фоне темно-серого неба смутно чернелись  ку-
пола соборов. В старом корпусе светилось два  разрозненных  окна.  Монах
подошел к одному, привстал на цыпочках: изможденный старик застыл на ко-
ленях перед иконою.
   Монах вошел, зашагал под древними белеными сводами, редко отмеченными
зарешеченными, как в тюрьме, лампочками, остановился возле двери, из-под
которой сочился слабый, желтый свет. Постоял  в  нерешительности,  робко
постучал, но тут же повернулся и побежал прочь, как безумный.
   Дверь приотворилась. Старик выглянул и  успел  только  заметить,  как
мелькнул на изломе коридорного колена ветром движения  возмущенный  край
черной рясы!

   Толпа вынесла Нинку из вагона метро на ее станции и потащила к  выхо-
ду.
   Нинка спиною почувствовала пристальный взгляд, обернулась и меж пока-
чивающихся в ритме шага голов увидела на противоположной платформе мона-
ха в цивильном, ошибиться она не могла. И в том еще не могла  ошибиться,
что монах здесь ради нее, ее поджидает, высматривает.
   Нинка двинулась встречь народу, что было непросто; монах, перегоражи-
ваемый составляющими толпы, то и дело исчезал из поля зрения. Нинка  да-
же, привстав на цыпочки, попыталась подать рукою знак.
   Вот уже два-три человека всего их разделяли, и монах смотрел на Нинку
жадно и трепетно, как подошел поезд и в последнее мгновенье монах  прыг-
нул в вагон, отгородился пневматическими дверями.
   - Монах! Монах! - закричала Нинка, в стекло застучала, в сталь корпу-
са, но поезд сорвался с места, унес в черный тоннель ее возлюбленного!

   Все было странно, не из той жизни, в которой Нинка  всю  жизнь  жила:
долгополые семинаристы, хохоча, перебегали двор, старушки с узелками пе-
реваливались квочками, важные монахи в высоких клобуках, в тонкой  ткани
эффектно развевающихся мантиях шествовали семо и овамо, высокомерно оги-
бая кучки иноземцев, глазеющих, задрав головы, на синие и золоченые  ку-
пола.
   Но и Нинка была странной: скромница, вся в темном, никак не  туристка
здесь - скорее, паломница.
   Юный мальчик в простой ряске, десяток волосков вместо бороды, шел ми-
мо, и Нинка остановила:
   - Слушай!.. Ой, простите! А ты! вы! вы - монах?
   - Послушник, - с плохо скрытой гордостью ответил мальчик.
   - А как вот эта вот! - показала Нинка на мальчикову  шапочку,  -  как
называется?
   - Скуфья, - сказал мальчик. - Вы только это хотели узнать?
   - Да. Нет! Где у вас! где живут монахи?
   - Кого-нибудь конкретно ищете?
   - Н-нет! просто хотела!
   - Вон, видите: ворота, стена, проходная?.. Вон  там.  Извините,  -  и
мальчик пошел дальше, побежал!
   Нинка направилась к проходной. Молодой дебил стоял рядом  с  дверцею,
крестился, как заводной, бормотал, и тонкая нитка слюны, беря начало  из
угла его губ, напрягалась, пружинила под ветерком; женщины с сумками,  с
рюкзаками, с посылочными ящиками - гостинички братьям и сыновьям -  мол-
ча, торжественно сидели неподалеку на скамейке, ожидая приема;  за  зас-
текленным оконцем смутно виднелось лицо вахтера!
   Ворота отворились: два мужика в нечистых телогрейках выкатили на  те-
лежке автомобильный мотор, - и Нинка сквозь створ углядела, как высыпали
монахи из трапезной. Пристроилась, чтоб видеть - ее монашка, кажется, не
было среди них; впрочем, наверняка ли? - в минуту рассыпались они,  рас-
сеялись, разошлись по двору, два рослых красавца только остались в скве-
рике, театрально кормя голубей с рук.
   Нинка вошла в проходную, спросила у  сухорукого,  в  мирское  одетого
вахтера:
   - Что? Туда нельзя?
   - А вы по какому делу?
   - Ищу одного! монаха. Он! - и замялась.
   - Как его звать? - помог вахтер.
   - Не знаю, - ответила Нинка.
   - В каком чине?
   - Не знаю. Кажется! нет, не знаю!
   Вахтер развел здоровой рукою.
   - Я понимаю, - сказала Нинка. - Извините, - и совсем было  ушла,  как
ее осенило. - Он! он! неделю назад его! побили! Сильно.
   - А-а! - понял вахтер, о ком речь. - Агафан! Сейчас мы ему позвоним.
   - Как вы сказали? Как его звать?
   - Отец Агафангел.
   Телефон не отвечал.
   - Сейчас, - сказал сухорукий, снова взявшись за диск. - Вы там подож-
дите, - и кивнул за проходную.
   Нинка покорно вышла, прошептала:
   - А-га-фан-гел! Отец! - и прыснула так громко и весело, что красавцы,
продолжающие кормить голубей, оба разом оглянулись на хохоток.
   Вахтер приоткрыл окошко:
   - Он сегодня в соборе служит.
   - Где? - не поняла Нинка.
   - В соборе, - кивнул сухорукий на громаду Троицкого.

   В церкви она оказалась впервые в жизни. Неделю тосковавшая по монаху,
казнившаяся виною, час проведшая в лавре, Нинка вполне готова была  под-
даться таинственному обаянию храмовой обстановки: пенье,  свечи,  черные
лики в золоте фонов и окладов, полутьма! Долго простояла на пороге,  да-
вая привыкнуть и глазам, и заколотившемуся сверх  меры  сердечку.  Потом
шагнула в глубину.
   В боковом приделе иеромонах Агафангел  отпевал  высохшую  старушку  в
черном, овеваемую синим дымом дьяконова кадила,  окруженную  несколькими
похожими старушками. Нинка даже не вдруг поверила себе, что это - ее мо-
нашек: таким недоступно возвышенным казался он в парчовом одеянии.
   Она отступила во тьму, но Агафангел уже ее заметил и, о ужас! - в са-
мый момент  произнесения  заупокойной  молитвы  не  сумел  отогнать  ко-
щунственное видение: нинкина голова, поворачиваемая трупно-белой, огром-
ной ладонью жлоба-шофера.
   Нинка на цыпочках подошла к женщине, торгующей за загородкою свечами,
иконами, книгами, шепнула:
   - Сколько будет еще! ну, это?.. - и кивнула в сторону гроба.
   - Служба? - спросила женщина.
   - Во-во, служба.
   - Часа два.
   - Так до-олго?! А какая у вас книжка самая!  священная?  Эта,  да?  -
ткнула пальчиком в нетолстое черное  Евангелие,  полезла  в  сумочку  за
деньгами. - А этот вот, поп, он через какие двери выходит?..

   Жизнь бурлила перед стенами лавры: фарцовая, торговая, валютная: "Жи-
гули", "Волги", иномарки, простые и интуристовские автобусы, фотоаппара-
ты и видеокамеры, неимоверное количество расписных яичек всех  размеров,
до страусиного, ложки, матрешки, картинки с куполами и крестами, оловян-
ные и алюминиевые распятия, книги, газеты! И много-много ашотиков!
   Нинка с Евангелием под мышкою жадно, словно три дня голодала,  ела  у
ступенек старого троллейбуса, превращенного в кооперативную забегаловку,
пирожки, запивая пепси из горлышка, и видно по ней  было,  что,  подобно
альпинистке, спустившейся с высокой горы, дышит она не надышится  возду-
хом: может, и вонючим, нечистым, но, во всяком случае,  не  разреженным,
нормальной, привычной плотности.
   Шофер стал на подножку полузаполненного ПАЗика:
   - Ну?! Кто еще до Москвы? Пятерка с носа! Есть желающие?
   Какие-то желающие оказались, и Нинка  тоже  встрепенулась,  двинулась
было к автобусу, но затормозила на полпути!

   !Сторож запирал парадные двери собора. Агафангел разоблачился уже, но
все не решался выйти из церкви, мялся в дверях. Старушку даже  убирающую
подозвал, собрался пустить на разведку, но устыдился, перекрестил,  отп-
равил с Богом.
   И точно: в  лиловом  настое  вечера,  почти  слившаяся  темным  своим
платьем с черным древесным стволом, поджидала Нинка.
   - Здравствуйте, - сказала пересохшими вдруг связками.
   - Здравствуйте, - остановился на полноге монах.
   - А вы что, и впрямь - Агафангел? Непривычно очень. Вы и  в  паспорте
так?
   - Н-нет! в паспорте - по-другому. Сергей.
   - А я - Нина, - и Нинка подала  ладошку  лодочкой.  -  Познакомились,
значит.
   Монах коротко пожал ладошку и отдернул руку. Мимо прошли двое  долго-
полых, недлинно, но цепко посмотрели на парочку.
   - У вас, наверное, неприятности будут, что я прям' сюда заявилась?
   - Не будут. А что вы, Нина, собственно, хотели? - изо всех сил охлаж-
дал, бюрократизировал монах свой тон.
   - Прощения попросить! - прошептала Нинка жарко. - И вот, вы забыли! -
вынула из кошелька перстень.
   Монах отклонил ее руку:
   - Оставьте. Мне его все равно носить больше нельзя.
   - Нельзя?
   - Это аметист, - покраснел вдруг монах. - Символ девственности. Цело-
мудрия.
   - А!.. - прошептала-пропела Нинка. - Так вы и вправду - ни с кем  ни-
когда?
   Монах сквозь землю готов был провалиться от неловкости.
   - Так у нас же с вами все равно ничего не  было,  -  снова  протянула
Нинка перстень.
   - Нет, - покачал головою Агафангел. - Не не было.
   Еще кто-то прошел в черном, оглянулся на них.
   - Все-таки я ужасная дура, - сказала Нинка. - Вы здесь так все на ви-
ду!
   - Неужели вы думаете, Нина, что мне важно хоть чье-нибудь о себе мне-
ние, кроме собственного? И потом - тут у нас не тюрьма. Я мог  бы  выйти
отсюда, когда захотел!
   - Поняла, - ответила Нинка. - Я не буду к вам приставать больше.  Ни-
когда, - и быстро, склонив голову, пошла к воротам.
   - Нина! - окликнул, догнал ее монах. - Господи, Нина!
   Неизвестно откуда, тьмою рожденный, возник старик, тогда, ночью,  мо-
лившийся в келье:
   - Считай себя хуже демонов, отец Агафангел, ибо демоны нас побеждают!
- сказал и растворился, как возник.
   - Старец, - шепнул Сергей после паузы. - Мой духовник. Я  должен  ему
исповедоваться.
   - Ты что?! - ужаснулась Нинка совершенно изменившимся вдруг, заговор-
щицким, девчоночьим тоном. - Ты все ему рассказал! про нас?
   - Как я ему расскажу  такое?!  Никому,  никому  не  могу!  -  в  лад,
по-мальчишечьи, ответил Сергей.
   - А мне? - спросила Нинка и посмотрела ясными невинными глазами. -  А
я, знаешь, я бабульке все-все рассказываю. У меня родители погибли - мне
шести не было. Нефть качали в Африке!
   Зазвонили колокола.
   - К молитве, - пояснил Сергей.
   - Иди, - отозвалась Нинка.
   - Нет! Я буду тебе исповедоваться, - и, схватив за руку,  монах  пов-
лек, потащил ее по тропке к собору, к задней дверце.
   - Не надо! - пыталась вырваться Нинка. - Не надо туда!  Вообще  -  не
надо!
   - Почему не надо? - задыхался  Сергей  и  отпирал  замок  извлеченным
из-под рясы ключом. - Почему не надо?! Мы ж - исповедоваться!.. - и поч-
ти силою втолкнул Нинку внутрь, заложил дверь засовом.
   Нинка притихла, шепнула в ужасе:
   - А если войдет кто?
   - До утра - вряд ли. А и войдет - что с того?..
   Гулкие их шаги звенели, усиливаемые, размножаемые  куполами-резонато-
рами. Уличный свет пробивался едва-едва,  изломанными  полосами.  Сергей
зажигал свечу.
   - Ой, что это?! - Нинка наткнулась на дерево и поняла вдруг  сама:  -
Покойница.
   - Ну и ладно, - отвел ее от гроба Сергей. - Что ж, что покойница?  Ты
что, мертвых боишься? - и усадил на  ковер,  на  ступени  какие-то,  сам
опустился рядом.
   Потянулась тишина, оттеняемая колоколами. Сергей гладил нинкину руку.
   - Ну, - вымолвила Нинка наконец.
   - Что? - не сразу отозвался Сергей.
   - Ты ж хотел исповедоваться.
   Сергей сдавленно хмыкнул - Нинке почудилась,  что  зарыдал,  но  нет:
засмеялся.
   - Что с тобою, Сережа? Что с тобой?!
   - Как я могу тебе исповедоваться, - буквально захлебывался  монах  от
хохота, - когда ты и есть мой грех! Ты! Ты!! Ты!!!
   - Нет! - закричала Нинка. - Я не грех! Я просто влюбилась! Не  трогай
меня! Не трогай!
   - Ну почему, почему? - бормотал Сергей, опрокидывая Нинку, роясь в ее
одеждах.
   - Здесь церковь! Ты себе не простишь!
   - Я себе уже столько простил!
   Беда была в том, что, хоть она точно знала, что  нельзя,  Нинке  тоже
хотелось - поэтому искреннее ее сопротивление оказалось все-таки  недос-
таточным. Все закончилось быстро, в одно мгновение, но и Нинке, и монаху
его оказалось довольно, чтобы, как лампочным нитям, на которые синхронно
подали перенапряжение, раскалиться, расплавиться и испариться, сгореть!
   Они лежали, обессиленные, опустошенные, а эхо, казалось, еще повторя-
ло нечеловеческие крики, а свечка, догорая, выхватывала  предсмертно  из
темноты суровый лик.
   - Не бойся, - обреченно произнес монах, когда пламя погасло совсем. -
Я не буду плакать. Не буду кричать на тебя. Просто я ничего  не  знал  о
человеке. Ничего не знал о себе. Если это  возможно,  ты  уходи  сейчас,
ладно? Зажечь тебе свет?
   - Не стоит, - отозвалась Нинка. - Я привыкла, я уже вижу, - и встала;
неловко, некрасиво принялась приводить в порядок одежду. -  Мы  что,  не
встретимся больше?
   - Я напишу тебе. На Главпочтамт, ладно?
   - Ладно.
   - Извини!
   - Бог простит, - незнамо откуда подхваченное, изверглось из Нинки.
   Она отложила засов, вышла на улицу, постояла, стараясь не  заплакать.
Вернулась вдруг к собору, распахнула дверцу, крикнула в гулкую темноту:
   - Ты же не знаешь моей фамилии! Как ты напишешь?! - и побежала прочь.
   Всю следующую неделю Нинка мучилась,  страдала,  переживала  примерно
так:
   !паранойяльно накручивая на наманикюренный пальчик дешевую цепочку  с
дешевым крестиком, читала Евангелие, отрываясь от него время от  времени
то ли для осмысления, то ли для мечтаний!
   !назюзюкавшись и нарыдавшись со страшненькой Веркою, глядела, как  та
гадает ей засаленными картами и все спорила, настаивала, что она не  пи-
ковая дама, а вовсе даже бубновая!
   !выходя из метро, оглядывалась с надеждою увидеть в толпе лицо монаш-
ка!
   !бегала даже на Главпочтамт, становилась в очередь к окошку под лите-
рою "Н", спрашивала, нет ли письма просто на Нину!
   !сама тоже, черновики марая, писала монаху письмо  и  ограничилась  в
конце концов простой открыткою с одним своим адресом!
   !лежа в постели, вертела в руках монахов перстень и вдруг, разозлясь,
швырнула его о стену так, что аметист полетел в одну сторону,  оправа  в
другую, и зарыдала в подушку!
   !а назавтра ползала-искала, сдавала в починку, -
   все это в смазанных координатах времени, с  большими  провалами,  про
которые и вспомнить не могла, что делала, словом, как говорят в кино:  в
наплыв, - пока, наконец, снова не оказалась у монастырской проходной!

   Листья уже прираспустились, но еще не потеряли первоначальной,  клей-
кой свежести. Монахи, которых она  останавливала,  отвечали  на  нинкины
вопросы "не знаю" или "извините, спешу", и все это было похоже  на  сго-
вор.
   Наблюдали за Нинкою двое: Арифметик, поплевывающий  в  тени  лаврских
ворот, и сухорукий страж, который, выждав в потоке монахов относительное
затишье, украдкою стукнул в окно, привлекая нинкино внимание.
   - Уехал, - сказал, когда она подошла.
   - Куда?
   Страж пожал здоровым плечом, но версию высказал:
   - К матери, наверное, на каникулы. Они все раз в год ездют.
   - А где у него мать?
   Тут не оказалось и версии:
   - Я даже не послушник. По найму работаю.  Присматриваются.  Благосло-
венья пока не получил.
   Нинка потерянно побрела к выходу.
   - Эй, девушка! - страж, высунувшись в окошко, показывал письмо.
   - Мне? - вмиг расцветшая, счастливая подбежала Нинка.
   - Не-а. Ему. Вчера пришло. Может, от матери? Тут внизу адрес.  Хочешь
- спиши, - и подал клок бумаги, обкусанный карандаш.
   - Санкт-Петербург, - выводила Нинка,  а  Арифметик  знай  поплевывал,
знай поглядывал.

   Она шла узкой, в гору, улочкою, когда,  въехав  правыми  колесами  на
безлюдный тротуар, бежевая "девятка" прижала Нинку к стене. Распахнулась
задняя дверца.
   - Не боись, - сказал Арифметик и кивнул приглашающе. - Тебя - не тро-
нем, - а, увидев в нинкиных глазах ужас, добавил довольно: - Надо было б
- нашли б где и когда. Бегать-то от нас все равно - без пользы. Ну!
   Нинка села в машину.
   - В Москву, что ли, собралась? Подвезти?
   - Мне! до станции.
   - Сбежал, значит, Сергуня! - не столько  вопросил,  сколько  утвердил
Арифметик. - А куда - ты, конечно, не знаешь.
   Нинка мотнула головою.
   - Или знаешь?
   Нинка замотала головою совсем уж отчаянно.
   - Адресок-то списала, - возразил Арифметик. - Пощупать - найдем. Най-
дем, Санек? - обратился к водителю.
   - Запросто, - отозвался Санек.
   Нинка напряглась, как в зубоврачебном кресле.
   - Ладно, не бзди. Я этот адресок и без тебя знаю. Питерский, точно?
   Нинка прикусила губу.
   - Мы ведь с Сергуней, - продолжил  Арифметик,  которому  понравилось,
что Нинка прикусила губу, - мы ведь с ним старые, можно сказать, друзья.
Одноклассники. И по этому адреску сергунина мамаша не один раз чаем меня
поила. Ага! Со сладкими булочками. Только вряд ли Сергуня там.  Он  ведь
мальчик сообразительный. Знает, что я адресок знаю. Но если уж так полу-
чится! хоть, конечно, хрен так получится! что повстречаешь старого моего
дружка раньше, чем я, - передай, что зря он от сегодняшней нашей встречи
сбежал. Мы с ним так не договаривались. Не сбежал - может, и  выкрутился
бы, а теперь!
   Весомо, всерьез, были сказаны Арифметиком последние  фразы,  и  Нинка
рефлекторно бросилась на защиту монаха, сама не  подозревая,  как  много
правды в ее словах:
   - Да не от вас! Не от вас он сбежал! От меня!
   - Телка ты, конечно, клевая,  -  смерил  ее  Арифметик  сомневающимся
взглядом. - Только слишком много на себя тоже не бери. Не надо.
   - А! что он! сделал? - спросила Нинка.
   - Он? - зачем-то продемонстрировал Арифметик удивление. - Он  заложил
шестерых. Усекла? Да ты у него у самого и спроси - наверное,  расскажет,
- и хохотнул. - Так чо? - добавил. - Не страшно на электричке-то пилить?
Санек, как думаешь? Ей не страшно? - подмигнул обернувшемуся Саньку. - А
то давай с нами.
   Нинка снова помотала головою.
   - Тогда - привет, - и Арифметик распахнул перед Нинкою дверцу. -  Да!
- добавил вдогонку. - Напомни, в общем, ему, что в задачке, в  арифмети-
ческой, которую я задал, ответ получился: две  жизни.  А  он,  будем  по
дружбе считать, расплатился в электричке за одну. Так что пусть готовит-
ся к встрече со своим Богом. Без этих! как  его!  без  метафор.  Короче:
чтоб соблазна от нас бегать больше не было - убьем!  Дешевле  выйдет.  И
для него, и для нас.
   Нинка хотела было сказать что-то, умолить, предложить любую плату,  -
только выпросить у Арифметика монахову жизнь, - но  прежде,  чем  успела
раскрыть рот, машина сорвалась с места и скрылась в проулке.

   - До Санкт-Петербурга есть? - Нинка стояла в гулком, пустом  полунощ-
ном кассовом зале Ленинградского вокзала.
   - СВ, - ответила кассирша. - Один, два? -  и  принялась  набивать  на
клавиатуре запрос.
   - А! сколько? - робко осведомилась Нинка.
   - Сто сорок два, - ответила кассирша. - И десять - постель.
   - Извините, - качнула Нинка головою. - А чего попроще! не найдется?
   Красавец-блондин, перетаптывающийся в недлинном  хвосте  у  соседнего
окошечка - сдавать лишний - прислушался, положил на Нинку глаз.
   - Попроще нету, - презрительно глянула кассирша. - Так чт, не берешь?
   Нинка снова качнула головою, отошла.
   - Я сейчас, - бросил блондин соседу по очереди и подвалил к Нинке.  -
У меня есть попроще: совсем бесплатный. Но вместе.
   Нинка посмотрела на блондина: тот был хорош и, кажется, даже  киноар-
тист.
   - Вместе так вместе!

   В синем, почти ультрафиолетовом свете гэдээровского вагонного ночника
красавец-блондин стоял на коленях перед диванчиком, где лежала за  малым
не полностью раздетая, равнодушная Нинка, и ласкал ее, целовал,  пытался
завести.
   - Ну что же это такое?! - вскочил, отчаявшись, рухнул на свой  диван-
чик. - Мстишь, что ли? За билет?! Да как ты не понимаешь - одно  с  дру-
гим!
   - Все я понимаю, - отозвалась Нинка. - Все я, Димочка,  хороший  мой,
понимаю. И трахаться люблю побольше твоего. Только кайф  исчез  куда-то.
Ушел. И не мучайся: ты здесь не-при-чем!..

   Нинка скучно - давно, видать, - сидела на холодных ступенях парадной.
   Загромыхал лифт, остановился. Нинка глянула: нестарая, очень элегант-
ная дама, достав ключи, отпирала ту самую как раз дверь, которая и нужна
была Нинке.
   - Вы - сережина мама?
   Дама медленно оглядела Нинку с головы до ног, что последняя и приняла
за ответ положительный.
   - Здравствуйте.
   - Здравствуйте, - отозвалась дама. - А вы очень хорошенькая.
   - Знаю, - сказала Нинка.
   Дама открыла дверь и вошла в прихожую не то что бы приглашая  за  со-
бою, но, во всяком случае, и не запрещая.
   - Вы застали меня случайно. Мы с мужем живем в Комарово, на даче. Мне
понадобились кой-какие мелочи, - расхаживала дама по комнатам, собирая в
сумку что-то из шкафа, что-то из серванта, что-то из холодильника.
   Нинка, едва не рот разинув, осматривала очень ухоженную, очень  бога-
тую квартиру, где вся обстановка была или антикварной, или купленною  за
валюту. Компьютер, ксерокс, факс, радиотелефон! Подошла к  большой,  ка-
рельской березою обрамленной юношеской фотографии Сергея.
   - Есть у вас время? Можете поехать с нами. Вернетесь электричкой.
   - А Сергей! - надеясь и опасаясь вместе, спросила, - там?
   - Где? - прервала дама сборы.
   - Ну! на даче?
   - Сергей, милая моя, в Иерусалиме.
   Нинка вздохнула: с облегчением, что жив, не убили что вряд ли  досту-
пен сейчас Арифметику и его дружкам, но и огорченно, ибо очень  настраи-
валась увидеть монаха еще сегодня.
   - И, судя по всему, пробудет там лет пять-шесть. Или я приняла вас за
кого-то другого? Это вы - его скандальная любовь?
   - Н-наверное! - растерялась Нинка, никак не предполагавшая,  что  уже
возведена в ранг скандальной любви.
   - Это в от него беременны?
   - Я? Беременна? Вроде нет.
   - Странно, - сказала дама, продолжая  прерванное  занятие.  -  Вы  из
Москвы? Ладно, поехали. Там разберемся. Звать вас - как?..

   Ехали они в "мерседесе" с желтыми  номерами.  Вел  седой  господин  в
клубном пиджаке.
   - Вы у нас что, впервые? - спросила дама, сама  любезность,  понаблю-
дав, с каким детским любопытством, с каким восхищением глядит  Нинка  за
окно.
   - Угу, - кивнула она. - А это чо такое?
   - Зимний дворец. Эрмитаж.
   - Здрово!
   - А вот, смотрите - университет. Тут Сережа учился. Полтора года.  На
восточном.
   Нинка долгим взглядом, пока видно было,  проводила  приземистое  тем-
но-красное здание.

   Это была та самая дача, из мансардного окна которой выпрыгнула  обна-
женная девушка, и, хотя последнее произошло несколько  лет  назад,  дача
парадоксальным образом помолодела, приобрела лоск.
   Седой водитель "мерседеса" в дальней  комнате  говорил  по-немецки  о
чем-то уж-жасно деловом с далеким городом Гамбургом, кажется, о  постав-
ках крупной партии пива, а Нинка с дамою сидели, обнявшись, на медвежьей
шкуре у догорающего камина, словно две давние  подружки,  зареванные,  и
причина их несколько неожиданно внезапной близости прочитывалась на под-
носе возле и на изящном столике за: значительное количество разноцветных
крепких напитков, большей частью - иноземного происхождения.
   Впрочем, сережину маму развезло очевидно сильнее, чем Нинку.
   - Я! понимаешь - я! - тыкала дама себе в грудь. - Я во всем виновата.
Сереженька был такой хруп-кий! Такой тон-кий!.. Дев-ствен-ник! - подняла
указательный перст и сделала многозначительную паузу. - Ты  знаешь,  что
такое девственник?
   - Не-а, - честно ответила Нинка.
   - Ты ведь читала Чехова, Бунина! "Митина любовь"!
   - Не читала, - меланхолически возразила Нинка.
   - А у меня как раз, понимаешь, убийственный роман. Вон с этим, - пре-
небрежительно кивнула в сторону немецкой речи. - Странно, да? Он тебе не
понравился! - погрозила.
   - Понравился, понравился, - успокоила Нинка. - Только  Сережа  -  все
равно лучше.
   - Сережа лучше, - убежденно согласилась дама. - Но у меня был роман с
Отто. А Сережа вернулся и застал. Представляешь - в самый момент! Да еще
и! Ну, как это сказать! Как кобылка.
   - Раком, что ли?
   - Фу, - сморщилась дама. - Как кобылка!
   - Ладно, - не стала спорить Нинка. - Пусть будет: как кобылка.
   - А я так громко кричала! Я, вообще-то, могла б и не кричать, но я же
не знала, что Сережа!
   - А я, когда сильно заберет, - я не кричать не могу!
   - И все. Он сломался. Понимаешь, да?
   - Ушел в монастырь?
   - Нет! сломался. Он потом ушел в монастырь.  Перед  самым  судом.  Но
сломался - тогда. Я, значит, и виновата. Он, когда христианином сделался
- он, конечно, меня простил. Но он не простил, неправда! Я знаю - он  не
простил!
   - Перед каким судом?
   - Что? А! Приятели вот сюда, - постучала дама в пол  сквозь  медвежью
шкуру, - затащили. Напоили. Мы с его отцом  как  раз  разводились,  дачу
забросили, его забросили. А он переживал! Хочешь еще?
   - Мне хватит, - покрыла Нинка рюмку ладонью. - А вы пейте,  пожалуйс-
та.
   - Ага, - согласилась дама. - Я выпью, - и налила коньяку, выпила.
   - Ну и что - дачу?
   - Какую дачу? А-а! Девица от них сбежала. В окно  выбросилась.  Вооб-
ще-то, раз уж такая недотрога, нечего было и  ехать.  Правильно?  Голая.
Порезалась вся. А была зима, ветер, холодно! Ну, она куда-то там дополз-
ла, рассказала! Ей ногу потом ампутировали. Вот досюда, - резанула  дама
ребром ладони по нинкиной ноге сантиметра на три ниже паха.
   - И Сережка всех заложил?
   - Зачем? - обиделась дама. - Зачем ты так говоришь: заложил?  Зачем?!
Он потрясен был!
   - Пьяный, вы же сказали!
   - Не в этом дело! Тут ведь бардак! И все такое прочее! Каково ему бы-
ло видеть? Его вырвало! Он! он просто не умел врать! Вообще не  умел!  И
виновата во всем я! - Дама рыдала, все более и более себя распаляя: - Я!
Я!! Я!!!
   - Пора оттохнуть, торокая, - седой элегантный Отто уже с  минуту  как
закончил говорить со своим Гамбургом и стоял в дверях, наблюдая, а когда
дама ввинтилась в спираль истерики, приблизился.
   - Пошел вон! - отбивалась дама. - Не трожь! Я знаю: меня  уложишь,  а
сам! - и ткнула в Нинку указательным. - Угадала?! Ну скажи честно:  уга-
дала?!
   - Да не дам я ему, успокойтесь, - презрительно возразила Нинка.  -  Я
Сережу люблю!
   - Итемте, итемте, милая, - Отто уводил-уносил сопротивляющуюся, крив-
ляющуюся даму наверх, в мансарду, а Нинке кивнул с дороги, улучив минут-
ку: - Комната тля гостей. Располагайтесь.
   Нинка проводила их мутноватым взглядом, налила коньяку и, выпив, ска-
зала в пустоту:
   - Все равно вытащу. Подумаешь: Иерусалим!..

   Они чинно и молча завтракали на пленэре. Что по Нинке,  что  по  даме
вообразить было невозможно вчерашнюю сцену у камина.
   - Also, - сказал Отто, допив кофе и промакнув губы салфеткою,  извле-
ченной из серебряного кольца. - Я оплачиваю бизнес-класс то  Иерусалима,
тва бизнес-класса - назад. И тве нетели шисни по! -  прикинул  в  уме  -
!тшетыреста марок в тень. Фам твух нетель хватит?
   Нинке стало как-то не по себе от столь делового тона: получалось, что
ее нанимают для определенной унизительной работы. Тем  не  менее,  Нинка
кивнула.
   Дама заметила ее смятение, попыталась поправить бестактность мужа:
   - Знаешь, девочка. У нас довольно старый и хороший род. И я совсем не
хочу, чтоб по моей вине он прервался. Если ты! если ты вытащишь Сережу -
ты станешь самой любимой моей! дочерью.
   Отто переждал сантименты и продолжил:
   - Я ету в Санкт-Петербург и захвачу фас. Сфотографируйтесь на паспорт
фот по этому атресу, - написал несколько слов золотым паркером на оборо-
те визитной карточки, - тоштитесь снимков и савесите мне в офис, -  пос-
тучал пальцем по лицевой стороне. - Там же  фам  перетатут  и  билет  на
"стрелу". У фас тостаточно тенег? - полез во внутренний карман.
   - Денег? - переспросила Нинка с вызовом. - Как грязи!
   - Отшень хорошо, - спрятал Отто бумажник.

   В Москве Нинка буквально не находила себе места, ожидая вестей,  опа-
саясь, что прежде, чем удастся уехать, появится на горизонте  Арифметик,
обозленный бегством былого приятеля в недосягаемые места,  приятеля-пре-
дателя, перенесет ненависть на нее. Нинка почти даже перестала  ночевать
дома, меняла, как  заядлая  конспираторша,  адреса:  подруги,  знакомые,
дальние родственники, - оставляя координаты одной бабульке.
   Ночной звонок перебудил очередной дом, где Нинка нашла приют.
   - Девочка, милая! - мать Сергея, не пьяная, несколько разве на  взво-
де, расхаживала по пустой ленинградской квартире с радиотелефоном у  ще-
ки. - Тебе почему-то отказали в паспорте. Не знаю! Не знаю! У  Отто  это
первый случай за восемь лет. Подожди. Подожди. Успокойся. Возьми  каран-
даш. Двести три, семь три,  восемь  два.  Записала?  Николай  Арсеньевич
Ланской. Это сережин отец. Он работает в МИДе. Сходи к  нему,  договори-
лись? Я могла б ему позвонить, но боюсь: только напорчу. Да, вот еще!  Я
очень прошу не брыкаться и не обижаться, мы ведь уже почти родственницы:
я послала тебе кой-какую одежду. Поверь: сейчас это тебе необходимо. По-
обещай, что не станешь делать жестов: получишь, наденешь  и  будешь  но-
сить. Обещаешь, да? Обещаешь?..

   Лощеный скромник-демократ, какие за  последнее  время  нам  уже  при-
мелькались в интервью и репортажах программы "Вести", стоял у  МИДовских
лифтов, намереваясь высмотреть Нинку и составить впечатление о ней преж-
де, чем она заметит, узнает, расшифрует его.
   Судя по ее внешности, жестов Нинка не  сделала:  дорогое,  элегантное
платье сидело на ней так, словно никогда в жизни ничего ниже сортом Нин-
ка и не нашивала. Она явно переходила в очередной класс, а, может, через
один и перепрыгивала.
   Наглядевшись, Николай Арсеньевич приблизился, и надо было  видеть,  с
каким невозмутимым достоинством подала ему Нинка руку для поцелуя.
   Они вышли на улицу, под косое предвечернее солнце. Тут  же  зашевели-
лась, двинулась к подъезду "Волга" 3102, та самая, что  подобрала  Нинку
на ночном шоссе пять недель - целую жизнь! - назад.
   - Беда в том, - сказал Николай Арсеньевич, - что я  не  смогу  помочь
вам с документами. Честнее так: не мне вам помогать, потому что как  раз
я приложил все усилия, чтобы разрешение на выезд дано вам не было. И бу-
ду прикладывать впредь.
   Нинка посмотрела на вельможу долгим взглядом, жлоб же водитель долгим
взглядом посмотрел на Нинку: сперва он не мог поверить глазам и пару раз
даже мотал головою, словно гнал галлюцинацию, но в конце концов  все  же
утвердился во мнении, что это - та самая.
   - В истерике, по-мальчишески, - отвечал вельможа на безмолвный нинкин
вопрос, посредственно для дипломата скрывая возбуждение, которое генери-
ровала в нем сексапильная фигурка, - но Сергей несколько лет назад  выб-
рал на мой взгляд одну из самых удачных возможных карьер. И я  как  отец
(со временем и у вас, не исключено, появятся дети!) просто обязан помочь
ему не сорваться. Когда в лавре из-за вас начался скандал, я  предпринял
все возможное, чтоб удалить Сергея в Иерусалим. Не надо смотреть на меня
с ненавистью - Сергей попросил сам. Бежал от вас он - я ему  только  по-
мог. Простите, я, вероятно, неточно выразился: не от вас - от себя. И  я
его, - улыбнулся двусмысленно, - теперь понимаю. Но согласитесь:  нелепо
будет, если сейчас, ему вдогонку!
   - Соглашаюсь, - перебила Нинка, совсем по видимости  не  обескуражен-
ная, во всяком случае - взявшая себя в  руки:  чем  больше  на  ее  пути
встречалось препятствий, тем сильнейший азарт она, казалось, испытывала,
тем емче заряжалась энергией преодоления.
   - Вы, конечно, ни в чем не виноваты, и я  готов  компенсировать  вашу
неудачу, чем смогу! - тут Нинку прожег, наконец, потный взгляд жлоба-во-
дителя, и она обернулась, жлоба узнала, став, впрочем, после этого  лишь
еще презрительнее. - Я еду сейчас за город. Если у вас  есть  время,  вы
могли бы сопроводить меня, и мы вместе обсудили б! - вельможа все откро-
веннее, все нетерпеливее облапывал Нинку глазами.
   - У меня нту времени, - улыбнулась она. - Мне нужно добывать паспорт.
   Улыбнулся и вельможа.
   - Передумаете, - резюмировал, - мой телефон у  вас  записан.  Уверяю,
что Париж, Лондон, Гамбург на худой конец, гораздо увлекательнее Иеруса-
лима, - и направился к машине.
   - Вы меня, конечно, извините, Николай Арсеньевич, - склонился к  нему
жлоб, - но эта, с позволения сказать! телка! - и совсем уж приблизился к
шефу, два-три слова прошептал прямо на ухо. Приотстранился  несколько  и
добавил: - Ага. За двести рублей.
   Нинка понимала их разговор, словно слышала, и  потому,  едва  "Волга"
собралась вклиниться в густой предвечерний автомобильный поток Садового,
стремительно подошла, отворила дверцу и, в ответ улыбке вельможи, добив-
шегося-таки, как ему показалось, своего, сказала:
   - Вы, конечно, отец Сергея. И все-таки вы  знаете  кто,  Николай  Ар-
сеньевич? Вы ф-фавен! Вы старый вонючий фавен!

   У входа в клуб бизнесменов Нинка объяснялась с привратником-Шварцнег-
гером с помощью визитной карточки, полученной некогда от Отто. Шварцнег-
гер, наконец, отступил, и Нинка, миновав вестибюль и комнату,  где  нес-
колько человек лениво играли на рулетке, оказалась в зальчике,  где  шло
торжество.
   Компания была сугубо мужская, ибо хорошенькие подавальщицы, бесшумны-
ми стайками снующие за спинами бизнесменов, в счет, разумеется, не  шли.
Посередине перекладины буквы П, которою стояли столы,  восседал  юбиляр:
несколько расхристанный, извлекающий из рукава освобожденной от галстука
рубахи крупную запонку; человек не приблизительно, но точно  пятидесяти-
летний, ибо именно эту дату отмечали; совершенно славянского типа, слег-
ка крутой, обаятельный, в несколько более, чем легком, подпитии и  никак
не меньше, чем с двумя высшими образованиями.
   Рядом с юбиляром седо-лысый еврей-тамада, водрузив перед собою  пере-
вернутую кастрюлю, вооружась молотком для отбивания мяса,  вел  шутливый
аукцион.
   - Левая запонка именинника! - выкрикнул, получив и  продемонстрировав
оную. - Стартовая цена! двадцать пять долларов!
   - Ставьте сразу обе! - возразил самый молодой и самый крутой из  гос-
тей. - Если я сторгую эту, придется торговать и следующую, что в услови-
ях монополизма может привести!
   - Не согласен! - возразил с другого конца человек с внешностью  доро-
гого адвоката. - Предметы, продаваемые  с  юбиляра,  являются  музейными
ценностями и прагматическому использованию не подлежат!..
   У кого-то из присутствующих образовалось третье мнение на сей счет, у
кого-то - четвертое, - Нинка тем временем, угадав его со спины,  подошла
к Отто, который, хоть и глянул с заметным неудовольствием, дал знак при-
нести стул и прибор.
   - Тридцать долларов слева, - продолжал меж тем продавать запонку  та-
мада-аукционист.
   - Тридцать пять!
   - Сорок!
   - Мне удалось добиться, - сказала Нинка, - чтобы меня включили в  па-
ломническую группу в Иерусалим. Наврала с три короба про чудесное  исце-
ление, что дала, мол, обет!
   - Пятьдесят пять долларов раз! Пятьдесят пять - два!  Пятьдесят  пять
долларов - три! - ударил аукционист молотком в днище кастрюли. -  Прода-
но, - и усилился шум, зазвякали о рюмки горлышки бутылок, запонка поплы-
ла из рук в руки к новому обладателю.
   - Но им, кажется, это все равно. Они сказали - была б валюта.
   - Сколько? - спросил Отто.
   - Правая запонка именинника!
   - Девять тысяч четыреста двадцать пять, - назвала Нинка сумму,  глаза
боясь на Отто поднять.
   - Марок? - спросил тот.
   - Долларов, - прошептала Нинка.
   - Пятьдесят пять долларов - раз! Пятьдесят пять - два! Пятьдесят пять
долларов - пауза - три! - и удар в кастрюлю. - Правая запонка покупателя
не нашла. Переходим к рубахе. Что? - склонился аукционист к  юбиляру.  -
Владелец предлагает снизить на запонку стартовую цену.
   - Против правил! - подал реплику адвокат.
   - Ладно! Имениннику можно, - нетрезво-снисходительно возразил с  при-
балтийским акцентом прибалтийской же внешности человек.
   - Никому нельзя! - припечатал крутой-молодой.
   - Нет, - взвесив, коротко, спокойно ответил Нинке Отто.
   - Нет? - переспросила она с тревогой, с мольбою, с надеждою.
   - Нет, - подтвердил Отто. - Они хотят  наварить  тшерестшур.  Триста,
тшетыреста процентов. Это против моих правил.
   - Значит, нет, - утвердила Нинка, однако, с последним отзвуком вопро-
са, который Отто просто проигнорировал.
   - Юбилейная рубаха юбиляра, - продолжал аукционист, разбирая  надпись
на лейбле. - Шелк-сырец. Кажется, китайская. Цена в рублях  -  девятьсот
пятьдесят.
   Отто налил Нинке выпивки. Она решала мгновенье: остаться ли, - и  ре-
шила остаться.
   - Тысяча!
   - Тысяча слева. Тысяча - раз! Тысяча - два!
   - Тысятша сто, - сказал Отто просто  так,  неизвестно  зачем:  рубаха
именинника не нужна ему была точно, демонстрировать финансовое свое бла-
гополучие он тоже, очевидно, не собирался.
   - Господин Зауэр - тысяча сто. Тысяча сто - раз!
   - Тысяча двести!
   Юбиляр с голым, шерстью поросшим торсом, благодушно улыбаясь,  следил
за торгами с почетного своего места.
   Отто поглядел на соседку с холодным любопытством:
   - Хотите, я фс фыстафлю на аукцион? Авось  соберете.  Стартовую  цену
назнатшим три тысятши.
   - Долларов? - поинтересовалась Нинка.
   - О, да! - отозвался Отто. - Не сертитесь, но сами  толшны  понимать,
тшто это несколько! тороковато. На Риппер-бан фам тали бы максимум!  ма-
рок твести. Но сдесь собрались люти корячие, асартные. И не  снают  пока
настоящей цены теньгам.
   - Левый башмак юбиляра! - продолжал тамада аукцион.
   - И что я должна делать с тем, кто меня купит?
   - Если купят! - значительно выделил Отто первое слово и пожал  плеча-
ми: - Могу только пообещать, тшто я фас приопретать не стану. И тшто все
вырученные теньги перейдут фам. Пез куртажа. Сокласны?
   Нинка выпила и кивнула.
   - Две с половиной справа!
   Отто встал, подошел к юбиляру, нашептал что-то тому на ухо,  взглядом
указывая на Нинку, юбиляр поманил склониться тамаду.
   - На аукцион выставляется, - провозгласил последний, когда  выпрямил-
ся, - любовница юбиляра, - и, повернувшись к Нинке, сделал жест  шпрехш-
талмейстера. - Прошу!
   Нинка вздернула голову и, принцесса-принцессою, зашагала к переклади-
не буквы П.
   - Блюдо! - крикнул  крутой-молодой  и  утолил  недоумение  возникшего
метрдотеля: - Блюдо под даму!
   Очистили место, появилось большое фарфоровое блюдо, Нинка,  подсажен-
ная, взлетела, стала в его центр. Кто-то подскочил, принялся обкладывать
обвод зеленью, редиской. Какая откуда,  высунулись  мордочки  любопытных
подавальщиц.
   - Стартовая цена, - провозгласил аукционер, - три тысячи долларов.
   Возникла пауза.
   - Раздеть бы, посмотреть товар! - хихикнув, высказал пожелание  толс-
тенький-лысенький.
   Господи! Как Нинка была надменна!
   Крутой-молодой встал, подошел к толстому-лысому,  глянул,  словно  за
грудки взял:
   - Обойдемся без хамства.
   - Да я чего? - испугался тот. - Я так, пошутил.
   Инцидент слегка отрезвил компанию, и вот-вот, казалось,  сомнительная
затея рухнет. В сущности, именно молодой мог ее прекратить, но  он  спо-
койно вернулся на место и не менее спокойно произнес:
   - Пять!
   Снова повисла тишина. Девочки-подавальщицы зашлись в немом  восторге,
словно смотрели "Рабыню Изауру", даже аукционер не долбил свое:  пять  -
раз, пять - два!
   Отто холодно, оценивающе глянул на молодого и, подняв два пальца, на-
бил цену:
   - Семь!
   - Десять, - мгновенно, как в пинг-понге, парировал тот.
   - Пятнадцать! - выкрикнул толстенький-лысенький: идея  осмотреть  то-
вар, кажется, им овладела.
   - Двадцать! - молодой тем более не сдавался.
   - Двадцать - раз, - пришел в себя аукционер. - Двадцать - два!  Двад-
цать! - и занес молоток над кастрюлею.
   - Тватцать пять, - вступил Отто, еще раз рассчитав, что цену его, по-
жалуй, платежеспособно перебьют - и точно:
   - Тридцать!
   Одна из подавальщиц глотнула воздух от изумления.  Молоток  ударил  в
кастрюльное дно.
   - Продано!
   - Теньги!
   Крутой-молодой извлек из внутреннего кармана пачку, отсчитал два  де-
сятка бумажек, которые спрятал назад, а остальные, подойдя,  положил  на
блюдо к нинкиным ногам: поверх салата, поверх редиски. Вернулся на  мес-
то.
   - Ну-ка живо! - шуганул метрдотель подавальщиц. - Чтоб я вас тут!
   Нинка скосилась вниз, на зеленоватую пачку, перетянутую аптечной  ре-
зинкою.
   Отто взял нинкину сумочку, оставшуюся на стуле, передал в ее сторону.
   - Перите, - сказал и пояснил собравшимся: - Косподин Карпов, -  кивок
в сторону юбиляра, - шертвует эту сумму на благотворительность. А распо-
ряшаться ею бутет бывшая его люповница.
   Полуголый господин Карпов кивнул туповато-грустно: ему вдруг жаль по-
казалось расстаться с такою своей любовницей.
   Нинка присела, спрятала деньги  в  сумочку,  спрыгнула,  подхваченная
мужскими руками, медленным шагом направилась к молодому и неожиданно для
всех опустилась пред ним на колени, склонила голову.
   Молодой посмотрел на Нинку, посмотрел на собравшихся, явно  ожидающих
красивого жеста и, кажется, именно поэтому жеста не сделал: не поцеловал
даме руку, не предложил подняться или что-нибудь в этом роде.
   - Неужто ж я столько стю? - спросила Нинка.
   - Столько стю я! - отрезал молодой, и светлый, прозрачный  глаз  его,
подобный кусочку горного хрусталя, на мгновенье сверкнул безумием.
   - И что вы намерены со мной делать?
   - Жить, - ответил тот.
   - А если не подойду?
   - Перепродам.
   - Много потеряете, - бросил реплику адвокат.
   - Тогда убью, - и снова - безумный блеск.
   Нинка коротко глянула на хозяина, пытаясь понять: про убийство - шут-
ка это или правда? - и решила, что, пожалуй, скорее правда!

   Не слишком ли все это было эффектно? Не чересчур? Передышка во всяком
случае необходима:
   !птички, поющие на рассвете над  кое-где  запущенным  до  неприличия,
кое-где - до неприличия же зареставрированным Донским монастырем: именно
отсюда, от Отдела Сношений или как он у них там? очень ранним рейсом от-
бывает в Иерусалим группа паломников; кто уже забрался внутрь, кто  топ-
чется пока возле - автобуса; все сонные, зевающие:  двое-трое  цивильных
функционеров старого склада, двое-трое -  нового;  упругий,  энергичный,
явно с большим будущим тридцатилетний монах; несколько  солидных  иерар-
хов; злобная, тощая церковная староста из глубинки; непонятно  как  ока-
завшаяся здесь интеллигентного вида пара с  очень  болезненным  ребенком
лет тринадцати; вполне понятно как оказавшаяся  здесь  пара  сотрудников
службы безопасности, принадлежность к которой  невозможно  как  описать,
так и скрыть и, наконец, разумеется, Нинка: снова в черном, как тогда, в
лавре, только в другом черном, в изысканном, в дорогом, -  крестик  лишь
дешевенький, алюминиевый, которым играла, тоскуя, читая Евангелие,  тог-
да: в недавнем - незапамятном - прошлом!
   - Отец Гавриил, - подавив зевок ладонью, интересуется один  иерарх  у
другого. - Вы консервов-то захватили?..
   !улицы летней утренней Москвы, на скорости и в  контражуре  кажущиеся
не так уж и запущенными, на которые смотрит Нинка прощальным взглядом!
   !выход из автобуса у самораздвигающихся прозрачных дверей, за тем од-
ним только нам нужный, чтобы, готовя  точку  первого  периода  нинкиного
пребывания на российской земле, мелькнула неподалеку  ожидающая  хозяина
знакомая "Волга" 3102 со жлобом-водителем, прикорнувшим, проложив голову
трупными руками, на руле!
   !превратившееся в форменный Казанский вокзал с его рыгаловками,  оче-
редями, толкучкою, узлами, с его сном вповалку на нечистом полу,  с  его
деревенскими старичками и старушками Шереметьево-2!
   !прощальный, цепкий, завистливый  взгляд  юного  бурята-пограничника,
сверяющий Нинку живую с Нинкою сфотографированной и!
   !кайф, торжество, точка: разминаясь с ним на входе-выходе, Нинка  вы-
совывает язык и, отбросив дорожную сумку, делает длинный нос  возвращаю-
щемуся с большим количеством барахла на Родную Землю  вельможе,  Николаю
Арсеньевичу, сережиному отцу.
   Самолет взмывает, подчистую  растворяется  в  огромном  ослепительном
диске полчаса назад вставшего солнца - и вот она, наконец - Святая  Зем-
ля!

   Еще не вся группа миновала паспортный контроль (а Нинка, словно испу-
гавшись вдруг сложности и двусмысленности  собственной  затеи,  которую,
занятая исключительно преодолением преград, и обдумать  как  следует  не
успела прежде, - оказалась в хвосте), как  внутреннее  радио,  болтавшее
время от времени на всяческих языках, перешло на единственный Нинке  по-
нятный, сообщив, что паломников из России ожидают у шестого выхода.
   Ожидал Сергей.
   Нинка, счастливо скрытая от него спинами, имела время унять  сердечко
и напустить на себя равнодушие; на Сергея же, увидевшего ее в самый  мо-
мент, когда Нинка, им подсаживаемая, поднималась в автобус, встреча про-
извела впечатление сильнейшее, которое он даже не  попытался  скрыть  от
всевидящих паломничьих глаз.
   Нинка кивнула: не то здороваясь, не то благодаря за  пустячную  стан-
дартную услугу, и, не сергеев вид - никто и не понял бы: шапочно ли зна-
комы юная паломница и монах или встретились впервые.
   Автобус отъезжал от сумятицы аэропорта. Сергей мало-помалу брал  себя
в руки. Нинка с любопытством, наигранным лишь отчасти, глядела в окно.
   - Добро пожаловать на Святую Землю, -  вымолвил,  наконец,  Сергей  в
блестящую сигарету микрофона. - Меня звать Агафангелом. Я  -  иеромонах,
сотрудник Русской православной миссии и буду сопровождать вас во  всяком
случае сегодня. Вы поселитесь сейчас в гостинице, позавтракаете  и  едем
поклониться Гробу Господню. Потом у вас будет свободное время: можно по-
ходить, - улыбнулся, - по магазинам. А вечером, в  (Нинка  не  разобрала
каком) храме состоится полунощное бдение.
   Нинка оторвала взгляд от проносящейся мимо  таинственной,  загадочной
заграницы ради Сергея: тот сидел на откидном рядом  с  водителем  и  ту-
по-сосредоточенно пожирал взглядом набегающий асфальт, но удары монахова
сердца перекрывали, казалось, шум мотора, шум шоссе, - во всяком случае,
и злобная тетка, церковная староста, услышала их внятно!

   Разумеется, что поселили Нинку как раз с нею. Староста  распаковывала
чемодан: доставала и прилаживала к изголовью дешевую, анилиновыми  крас-
ками повапленную иконку, рассовывала: консервы - в стол, колбасу - в хо-
лодильник, вываливала на подоконник, на "Правду" какую-то "саратовскую",
сухари и подчеркнуто, враждебно молчала. Молчала и Нинка,  невнимательно
глядя из окна на панораму легендарного города.
   Староста буркнула, наконец:
   - Знакомый, что ли?
   - Кто? - удивилась Нинка так неискренне, что самой сделалось смешно и
стыдно.
   - Никто, - отрезала староста. - Ты мне смотри!
   Нинка обернула надменное личико и  нарисовала  на  нем  презрительное
удивление.
   - Позыркай, позыркай еще. Блудница, прости Господи! -  перекрестилась
староста.
   Нинка мгновенье думала, чем  ответить,  и  придумала:  решила  перео-
деться.
   Староста злобно глядела на юную наготу, потом плюнула: громко и смач-
но.
   В дверь постучали.
   - Прикройся, - приказала староста и пошла отворять,  но  Нинку  снова
несло: голая, как была, стала она в проеме прихожей, напротив дверей,  в
тот как раз миг, как они приотворились, явив Сергея.
   Сергей увидел Нинку, вспыхнул, староста обернулась, снова плюнула  и,
мослами своими выступающими пользуясь, как тараном, вытеснила  монаха  в
коридор:
   - Хотели чего, батюшка?
   - Д-да! узнать! как устроились.
   - Слава тебе, Господи, - перекрестилась староста.  -  Сподобил  перед
смертью рабу Свою недостойную!

   В монастыре Святого Саввы народу было полным-полно.
   Монах как бы невзначай притиснулся к Нинке, вложил в ладонь микроско-
пический квадрат записки и так же невзначай исчез. Нинка переждала мину-
ту-другую, чтоб успокоилась кровь, развернула осторожненько.
   "Я люблю тебя больше жизни. Возвращайся в номер. Сергей".
   Нинка закрыла глаза, ее даже качнуло! Странная улыбка  тронула  губы,
которые разжались вдруг  в  нечаянном  вскрике:  жилистая,  заскорузлая,
сильная старостина рука выламывала тонкую нинкину, охотясь за  компрома-
том.
   - Отзынь! - зашипела Нинка. - Я тебе щас! к-курва! - и  лягнула  ста-
росту, чем обратила на себя всеобщее осуждающее внимание, вызвала  усми-
ряющий, устыжающий шепоток.
   Нинка выбралась наружу, к груди прижимая записку в  кулачке,  огляде-
лась, нет ли Сергея поблизости, и остановила такси!

   Автору несколько неловко: он сознает и банальность - особенно по  ны-
нешним временам - подобных эпизодов, и почти неразрешимую сложность опи-
сать их так, чтобы не технология и парная гимнастика получились, а  Поэ-
зия и выход в Надмирные Просторы, но не  имеет  и  альтернативы:  нелепо
рассказывать про любо_вь (а автор надеется, что  именно  про  любовь  он
сейчас и рассказывает), по тем или иным причинам обходя стороною  минуты
главной ее концентрации, когда исчезает даже смерть.
   В крайнем случае, если за словами не возникнет пронизанный  нестерпи-
мым, как сама страсть, жарким африканским солнцем, чуть-чуть лишь  смик-
шированным желтыми солнечными же занавесками, кубический объем, потеряв-
ший координаты в пространстве и времени; если не  ощутится  хруст,  све-
жесть, флердоранжевой белизны простыней; если  не  передастся  равенство
более чем искушенной Нинки и зажатого рефлексией и неопытностью, едва ли
не девственностью Сергея пред одной из самых глубоких  Тайн  Существова-
ния, равенства сначала в ошеломляющей закрытости этих Тайн, а потом - во
все более глубоком, естественном, как дыхание, их постижении; если,  ли-
шенные на бумаге интонации слова Сергея, выкрикнутые на пике:
   - Я вижу Бога! вижу Бога! - вызовут у читателя  только  неловкость  и
кривую улыбку - лучше уж, признав поражение, пропустить эту сцену и сра-
зу выйти на нетрудный для описания, наполненный взаимной нежностью тихий
эпизод, экспонирующий наших героев: обнаженных, обнявшихся, уже напитан-
ных радиацией Вечности и ведущих самый, может быть, глупый, самый корот-
кий, но и самый счастливый свой разговор.
   - Еще бы день! ну - два! и я бы не выдержал:  бросил  все  и  зайцем,
пешком, вплавь, как угодно - полетел бы к  тебе.  Я  больше  ни  о  чем!
больше ни о ком думать не мог!
   - А я, видишь, и полетела!
   - Вижу!
   - Пошли в душ?

   Струйки воды казались струйками энергии. Нинка с  Сергеем,  стоя  под
ними, хохотали, как дети или безумцы, брызгались, целовались, несли  вы-
сокую чушь, которую лучше не записывать, а, как в школьных  вычислениях,
держать в уме, ибо на бумаге она в любом случае будет выглядеть  нелепо,
- потому не услышали, никак не приготовились к очередному повороту сюже-
та: дверь отворилась резко, как при аресте, проем открыл злобную старос-
ту и человек чуть ли не шесть за нею: руководителя группы,  мальчика  из
службы безопасности, паломника-иерея, еще какого-то иерея (надо полагать
- из Миссии), гостиничного администратора и даже, кажется, полицейского.
   - Убедились? - победно обернулась к спутникам староста. -  Я  зря  не
скажу!

   В виде, что ли, рифмы к первой послепроложной сцене, подглядим вместе
с Нинкою - и снова через зеркало - на  падающие  из-под  машинки  клочья
сергеевой бороды, чем и подготовим себя увидеть, как  побритый,  коротко
остриженный, в джинсах и расстегнутой до пупа рубахе, стоит он, счастли-
вый, обнимая счастливую Нинку на одном из иерусалимских возвышений и по-
казывает поворотом головы то туда, то сюда:
   - Вон, видишь? вон там, холмик. Это, представь, Голгофа. А вон  кусо-
чек зелени - Гефсиманский сад. Храм стоял, кажется, здесь, а иродов дво-
рец!
   - В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкою,
ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца  нисана!  -  перебив,
завораживающе ритмично декламирует Нинка из наиболее популярного  китче-
вого романа века.
   - Ого! - оборачивается Сергей.
   - А то! - отвечает она.
   И оба хохочут.
   - А хочешь на Голгофу? - спрашивает расстрига,  чем  несколько  Нинку
ошарашивает.
   - В каком это смысле?
   - В экскурсионном, в экскурсионном, - успокаивает тот.
   - В экскурсионном - хочу.

   Не то что б обнявшись - атмосфера храма, особенно храма  на  Голгофе,
от объятий удерживает - но все-таки ни на минуту стараясь не терять ощу-
щения телесного контакта, близости, наблюдают Нинка с Сергеем из уголка,
от стеночки, как обступила небольшая, человек из  восьми,  по  говору  -
хохляцкая - делегация выдолбленный в камне священной горы крохотный, по-
луметровый в глубину, колодец, куда некогда было  установлено  основание
Креста. Хохлы подначивают друг друга, эдак шутливо толкаются,  похохаты-
вают.
   - Чего это они? - любопытствует Нинка.
   - Есть такое суеверие, - поясняет Сергей, -  будто  только  праведник
может сунуть туда руку безнаказанно.
   - Как интересно! - вспыхивает у Нинки глаз, и, едва хохлы, из которых
никто так и не решился на эксперимент, покидают зал, Нинка  бросается  к
колодцу, припадает к земле, сует в него руку на всю глубину.
   Сергей, презрительный к суевериям Сергей, не успев удержать  подругу,
поджимается весь, ожидая удара молнии или черт там его знает еще чего, -
однако, естественно, ничего особенного не происходит, и Нинка глядит  на
расстригу победно и как бы приглашая потягаться с судьбою  в  свою  оче-
редь.
   - Пошли! - резко срывается Сергей в направлении выхода.  -  Чушь  со-
бачья! Смешно!..

   Бородатый человек лет сорока пяти сидел напротив наших героев за сто-
ликом кафе, вынесенным на улицу, и вальяжно, упиваясь собственной мудрой
усталостью, травил, распевал соловьем:
   - Не, ребятки! В Иерусалиме жить нельзя. Вообще - в  Израиле.  Тут  в
воздухе разлита не то что бы, знаете, ненависть - нелюбовь. Да  и  чисто
прагматически: война, взрывы! И-де-о-ло-ги-я!  Типичный  совок.  Недавно
русского монаха убили и концы в воду. Есть версия, будто свои. То ли де-
ло Париж! В Штатах не бывал, зря врать не стану,  а  Париж!..  Монмартр!
Монпарнас! А Елисейские поля в Рождество! То есть, конечно, и  Париж  не
фонтан: в смысле для меня, для человека усталого. В Париже учиться надо.
А мое студенчество - так уж трагически получилось - пришлось на  Москву.
Но вам еще ничего, по возрасту. Впрочем, когда молод, и Москва -  Париж.
Что же касается меня, были б деньги - нигде б не стал теперь жить, кроме
Лондона. Самый! удобный! самый комфортабельный город в мире. Но,  конеч-
но, и самый дорогой. Ковент-гарден в пятницу  вечером!..  Пикадилли-сер-
кус!.. А на воскресенье - в Гринвич: "Кати Сарк",  жонглеры!  Увы,  увы,
увы!.. Так! что же еще? Италия - это все равно,  что  Армения,  но  вот!
есть - на любителя - сумрачные страны:  Скандинавия,  Дания,  приморская
Германия. Уникальный, знаете, город Гамбург!
   - Гамбург? - вставила вдруг, переспросила Нинка.  -  Один  джентльмен
как-то сказал, что в Гамбурге, на Риппер-бан, за меня дали  бы  максимум
двести марок. Риппер-бан - это что?
   - Вроде Сен-Дени в Париже, - отозвался всезнающий соотечественник,  -
вроде Сохо в Лондоне, хотя Сохо куда скромней. Но вы не волнуйтесь:  та-
кие, как вы, на Риппер-бан не попадают. В худшем случае!
   - Отто? - с некоторым замедлением осведомился Сергей.
   - Отто не Отто, - кокетливо отмахнулась Нинка.
   - Вон оно что! - Сергей в мгновенье сделался мрачен, угрюм. - Надо же
быть таким кретином! Они тебя наняли, да? Отто с матушкой? Скажи  честно
- ты ж у нас девушка честная!
   Бородач притих: тактичное любопытство, чуть заметная опаска.
   - Нет, любимый, - ответила Нинка с волевым смирением. - Не наняли.  Я
- сама.
   - Сама?! Как же! Парикмахерша! Откуда ты деньги такие взяла?!
   - Деньги?! - входила Нинка в уже знакомый нам азарт. - На нашей  Рип-
пер-бан заработала: у "Националя"! Смотрел "Интердевочку"? Хотя, откуда?
У вас там кино не показывают: молятся и под одеялом дрочат!
   - А с визой для белых сейчас в Европе проблем нету. На три месяца, на
полгода. Потом и продляют. Идете в посольство! - попытался бородач  если
не снять конфликт, то, по крайней мере, изменить время и место его  раз-
решения.
   - Ф-фавен! - бросила Нинка Сергею.
   - Любопытное словцо! - заметил бородач. - От "фвна", что ли?
   - От "козла", - вежливо и холодно пояснила  Нинка  и  встала,  пошла:
быстро, не оглядываясь.
   - Догоняй, дурень! - присоветовал бородач, и Сергей, вняв совету, се-
бе ли, побежал вслед:
   - Нина! Нина же!

   В сущности, это была еще не ссора: предчувствие,  предвестие  будущих
разрушительных страстей, однако, на пляже, на берегу  моря,  сидели  они
уже какие-то не такие, притихшие: загорелая Нинка и белый, как  сметана,
Сергей.
   Нинка лепила из песка замок.
   - Я никогда в жизни не бывала на море!
   - А меня предки каждое лето таскали. В Гурзуф! Ну, поехали в Гамбург!
поехали! Я немецкий хорошо знаю.
   - С чего ты вбил в голову, что я хочу в Гамбург?!  Если  б  она  меня
послала, сказала б я тебе первым делом, чтоб ты  ни  в  коем  случае  не
возвращался? - Нинка чувствовала тень вины за тот разговор, то  согласие
на дачной веранде в Комарово - тем активнее оправдывалась.
   - Да ну их к черту! - у Сергея был свой пунктик. - Убьют - и пускай!
   - Хочешь оставить меня вдовою?
   - Собираешься замуж?
   - А возьмешь?
   - Догонишь - возьму! - и Сергей сорвался с места, побежал  по  песку,
зашлепал, взрывая мелкую прибрежную воду, обращая ее в  веера  бриллиан-
тов.
   Нинка - за ним: догнала, повисла на шее:
   - Теперь не отвертишься!
   - Так что: в Гамбург?
   - Как скажешь! Берешь замуж - отвечай за двоих!

   Они ожидали рейса на Гамбург, а через две стойки проходила  регистра-
цию отбывающая в Москву группа знакомых нам паломников.
   - П-попы вонючие! - сказала Нинка. - Мало, что содрали впятеро -  от-
казались вернуть деньги и за гостиницу, и за обратный билет.
   - Сколько у нас осталось? - осведомился Сергей,  которого  чуть-чуть,
самую малость, покоробили нинкины "попы".
   Нинку тоже покоробило: это вот "у нас", но она лучше, чем Сергей, по-
давила нехорошее чувство и спокойно ответила:
   - Три восемьсот.
   - Не так мало, - нерасчетливо выказал Сергей довольно  легкомысленный
оптимизм.
   - Не так много, - возразила Нинка и вспомнила дьявольский  аукцион  в
бизнес-клубе, хрустальные глаза крутого-молодого, следующие  -  пока  не
удалось сбежать - сумасшедшие сутки,!
   Радио объявило посадку в самолет, следующий до Гамбурга.
   - Наш, - пояснил чувствующий себя слегка виноватым Сергей и взялся за
сумку.
   - Я, Сереженька, и к языкам оказалась способною. Уже понимаю сама!

   Как бы намекая на скорое похожее нинкино путешествие, сверкающей  ту-
шею таял в укрывшем Эльбу вечернем тумане белый, огромный лондонский па-
ром. Да и сам Гамбург, возвышающийся, нависающий над Альтоной, над  Нин-
кою, едва проступал сквозь молочную  муть  радужными  ореолами  фонарей,
фар, горящих витрин...

   По тротуару чистенькой, тихой улицы фешенебельного Бланкенезе,  возле
трехэтажного особняка со стеклянным лифтом и  крохотным  парком  вокруг,
напустив на себя по возможности независимый вид, взад-вперед  вышагивал,
поджидая выезда Отто, Сергей: не  допущенный  ли  внутрь  особо  строгим
швейцаром, сам ли не пожелавший войти из гордости, из чувства такта  или
из каких других соображений.
   Приподнялись автоматические ворота  подземного  гаража.  Распахнулись
въездные. Из недр особняка поплыл сверкающий мерседес.  Сергей  стал  на
дороге
   Отто сидел за рулем сам. Рядом в сафьяне кресла полулежала дама,  чей
возраст, очевидный вопреки ухищрениям портных и косметологов, давал  ос-
нования предположить в ней даже и мать Отто. Впрочем, по сумме  необъяс-
нимых каких-то признаков, а, может, и по воспоминаниям-отголоскам петер-
бургских разговоров, Сергей решил, что дама - гамбургская, законная, же-
на.
   Увидев расстригу, Отто притормозил, но ни в машину его не  пригласил,
ни сам не вышел,  а  лишь  нажал  на  кнопочку,  опускающую  стекло:  не
столько, видно, по хамству, сколько стесненный присутствием супруги.
   - Guten Tag, - склонился Сергей в полупоклоне, смиряя гордость, кото-
рая лезла изо всех его щелей.
   - Фот, сначит, кута фас санесло, - на приветствие легким только  кив-
ком ответив, сказал Отто неодобрительно. - Ну та, естественно.
   - Говорите, пожалуйста, по-немецки, - обратилась к Отто  навострившая
уши дама. - Это неприлично.
   Отто не без раздражения проглотил замечание.
   - Почему ж это, интересно, естественно? - по-немецки вопросил оскорб-
ленный Сергей, потому именно по-немецки, что на раз усек ситуацию и  го-
тов был извлечь из нее всю возможную выгоду. - Просто мама, когда  отго-
варивала ехать в миссию, в Иерусалим, сказала, что у вас всегда найдется
для меня место в гамбургском офисе.
   Почувствовав, что по поводу "мамы" предстоит непростое  объяснение  с
супругою, Отто чуть скривился.
   - Ваша мама, должно быть, не слишком хорошо  разбирается  в  бизнесе.
Хотя! Вы на компьютере работать можете?
   Сергей отрицающе промолчал.
   - Электронные таблицы знаете? Автомобиль вдите? Я,  конечно,  мог  бы
дать вам немного денег, но вы, помнится, как-то заявили, что от меня  не
возьмете никогда и ничего. Вы переменили позицию?
   Сергей продолжил молчать.
   - Впрочем, мне много дешевле выйдет содержать вас в России.  Если  вы
отказались от гордых ваших  принципов,  я  готов  купить  вам  билет  до
Санкт-Петербурга.
   Сергей потупился и выдавил.
   - Меня там могут убить.
   - Ну, знаете, - сказал Отто. - Вы уж слишком многого требуете от жиз-
ни. - И то ли со странным юмором, то ли с угрозою скрытой добавил.  -  А
убить вполне могут и здесь. Извините, - и, нажав опускную кнопочку,  от-
городился от Сергея стеклом, тронул машину, уронил эдак впроброс,  неза-
висимо, адресуясь к супруге. - Сын моей уборщицы. Из петербургского  от-
деления!

   Глухой торцовой стеной огромного мрачного дома на задах мясного рынка
неизвестный художник воспользовался, чтобы проиллюстрировать  "Апокалип-
сис", а представитель экологической службы -  чтобы  пометить  дом  чер-
но-желтым, на шесть секторов разделенным  кружком:  знаком  радиационной
опасности. Нинка с Сергеем снимали крохотную квартирку первого,  глубоко
вросшего в землю этажа.
   Сергей был сильно пьян:
   - А я сказал - на колени! - и ладонями, взятыми в замок, давил  Нинке
на голову, понуждая опуститься. - Перед шоферюгой могла, а передо мной -
гордость не позволяет?!
   - Я же тебя спасала, Сереженька. Ты разве забыл?
   Сказала-то Нинка кротко, а оттолкнула Сергея сильно, а  потом  еще  и
больно отхлестала по щекам.
   Он заплакал, пополз, обнимая ей ноги:
   - Помоги! Этот шофер - он все время перед глазами.  И  все  твои  ос-
тальные! шоферы. Я люблю тебя и от этого с ума сойду.
   - А я, когда ты пьян, - возразила Нинка, усевшись,  поджав  ноги,  на
тахту, зябко охватив плечи руками: так сидела  она,  ожидая  электричку,
перед первой с Сергеем встречею, - я не люблю тебя совсем.
   - Я больше не буду, - подполз Сергей и уткнул ей  в  колени  повинную
голову. - Я обещаю! я больше не буду! - и всхлипывал.
   - Ладно, - помолчав, закрыла Нинка тему и погладила  отросшие  волосы
Сергея, вспоминая, быть может, как перебирала их в той ночной подмосков-
ной-московской поездке. - Поспи!
   Потом и впрямь опустилась на колени, стащила с него башмаки,  помогла
взобраться на ложе.
   - Ты не сердишься, правда? - пробормотал Сергей в полусне. - Это ведь
от любви!
   Нинка пошла на кухню. Из дальнего угла выдвижного ящика извлекла  не-
толстую пачку несвежих бумажек, пересчитала:  марок  триста,  четыреста:
все, что у них осталось. Отложив несколько банкнот и спрятав  в  прежнем
месте, бросила остальное в сумочку и, убедившись, что Сергей спит, вышла
из дому.

   Риппер-бан оказалась очень широкой, очень разноцветной  и  густонасе-
ленной, но почему-то при этом скучной, унылой улицей. Напустив  на  себя
все возможное высокомерие, чтоб не дай Бог чего не подумали, Нинка  мед-
ленно шла, глядя по сторонам. За исключением переминающихся  с  ноги  на
ногу глубоко внизу, у въезда в подземный какой-то гараж, троих загорелых
девиц на высоких каблуках и в отражающих пронзительную голубизну ультра-
фиолетовой подсветки белых лифчиках и трусиках, проституток в классичес-
ком понимании слова не было: секс-шопы, эротические видеосалоны,  сексу-
альные шоу с назойливыми зазывалами у входа!
   Пройдя до конца, Нинка перебралась на другую сторону, но там и шоу  с
шопами не оказалось: ночные магазины газового оружия,  ножичков  разных,
недорогих часов, неизбежные турки у прилавков! Впору  было  возвращаться
домой: не спрашивать же у прохожих, - но тут  веселая  подвыпившая  мат-
росская компания свернула в переулок, Нинка вмиг поняла зачем и свернула
тоже.
   Девицы стояли гроздьями прямо на углу, в двух шагах  от  полицейского
управления, и странно похожи были одна на другую: не одеждою только, но,
казалось, и лицами. Нинка цепко глянула и пошла дальше.
   На зеленом дощатом заборе, оставляющем по бокам  два  узких  прохода,
висела табличка: "Детям и женщинам вход воспрещен" - Нинка тут же  поня-
ла, что сюда-то ей и надо, и нырнула в левый проходец.
   Переулочек состоял из очень чистеньких, невысоких, один к одному  до-
мов, в зеркальных витринах которых, тем же ультрафиолетом зазывно  подс-
веченные, восседали полураздетые дамы: кто просто так, кто -  поглаживая
собачку, кто даже книжку читая.
   Одна витрина заняла Нинку особенно, и она приостановилась:  за  стек-
лом, выгодно и таинственно освещенная бра, сидела совсем юная  печальная
гимназисточка в глухом, под горло застегнутом сером платьице. Тут  Нинку
и тронул за плечо средних лет толстяк навеселе:
   - Развлечемся? Ты - почем?
   Нинка брезгливо сбросила руку, сказала яростно, по-русски:
   - П-пошел ты куда подальше! Я туристка!
   - О! Туристка! - выхватил толстяк понятное словцо. - Америка? Париж?
   - Россия! - выдала Нинка.
   - О! Россия! - очень почему-то обрадовался толстяк. - Если  Россия  -
пятьсот марок! - и показал для ясности растопыренную пятерню.
   - Ф-фавен! - шлепнула Нинка толстяка  по  роже,  впрочем  -  легонько
шлепнула, беззлобно. - Я же сказала: ту-рист-ка!
   - Извини, - миролюбиво ответил он. - Я чего-то не понял. Я думал, что
пятьсот марок - хорошие деньги и для туристки, - и пофланировал дальше.
   - Эй, подруга! - окликнула Нинку на чистом русском, приоткрыв витрину
напротив, немолодая, сильно потасканная женщина, в прошлом без  сомнения
- статная красавица. - Плакат видела? Frau und Kinder - verboten!  Очень
можно схлопотать. А вообще, - улыбнулась,  -  давненько  я  землячек  не
встречала. Заваливай - выпьем!
   Нинка улыбнулась в ответ и двинула за землячкою в недра крохотной  ее
квартирки.

   Стоял серенький день. Народу на улице было средне. Нинка сидела у ок-
на и меланхолично глядела на улицу. Сергей валялся  на  тахте  с  книгою
Достоевского. На комнатке лежала печать начинающегося запустения, тоски.
Ни-ще-ты.
   - Может, вернешься в Россию? - предложила вдруг Нинка.
   Сергей отбросил книгу:
   - Ненавидишь меня?
   Хотя Нинка довольно долго отрицательно мотала головою, глаза ее  были
пусты.
   Мимо окна, среди прохожих, мелькнула стайка монахинь.
   Нинка слегка оживилась:
   - Где ряса?
   - На дне, в сумке. А зачем тебе?
   - Платье сошью, - и Нинка полезла под тахту.
   - Ну куда ты хочешь, чтоб  я  пошел  работать?!  Куда?!  -  взорвался
вдруг, заорал, вскочил Сергей. - Я уже все тут оббегал! Ты ж  запрещаешь
обращаться к Отто!
   Нинка обернулась:
   - Бесполезно. Я у него уже была!
   - Была? В каком это смысле?! - в голосе Сергея зазвучала угроза.
   - Надоел ты мне страшно! - вздохнула Нинка и встряхнула рясу. - В ка-
ком хочешь - в таком и понимай!

   Было скорее под утро, чем за полночь. Нинка  выскользнула  из  такси,
осторожно, беззвучно прикрыв дверцу, достала из сумочки  ключ,  вошла  в
комнату; разделась, нырнула под одеяло тихо, не зажигая света, но Сергей
не спал: лежал недвижно, глядел в потолок и слезы текли по его лицу, за-
росшему щетиной.
   - Ну что ты, дурачок! Что ты, глупенький! - принялась целовать  Нинка
сожителя, гладить, а он не реагировал и продолжал плакать. -  Ну  перес-
тань! Я же тебя люблю. И все обязательно наладится.
   - Я не верю тебе, - произнес он, наконец, и отстранился. - Никакая ты
не ночная сиделка. Ты ходишь! ты ходишь на Риппер-бан!
   - Господи, идиот какой! С чего ты взял-то?! - и Нинка впилась  губами
в губы идиота, обволокла его тело самыми  нежными,  самыми  нестерпимыми
ласками.
   Сергей сдался, пошел за нею, и они любили друг друга  так  же  почти,
как в  залитом  африканским  солнцем  иерусалимском  номере,  разве  что
чувствовался в немом неистовстве горький привкус прощания.
   Когда буря стихла, оставив их, лежащих на спинах, словно  выброшенные
на пляж жертвы кораблекрушения, Сергей сказал:
   - Но если это правда! Я тебя! вот честное слово, Нина! Я тебя убью.

   Сейчас они сидели в витринах друг против друга,  на  разных  сторонах
переулка: гимназисточка и монахиня. Землячка привалилась к наружной две-
ри, готовая продать билет! И тут  из  правого  проходца  возник  Сергей:
пьяный, слегка покачиваясь.
   Нинка увидела его уже стоящим перед ее витриною,  глядящим  собачьим,
жалостным взглядом, но не шелохнулась: как сидела, так и продолжала  си-
деть.
   Землячка обратила внимание на странного прохожего:
   - Эй, господин! Или заходи, или чеши дальше!
   - Что? - очнулся Сергей. - Ах, да! извините,  -  и,  опустив  голову,
побрел прочь.
   Землячка выразительно крутанула указательным у виска.
   - Зачем? - шептала Нинка в витрине. - Зачем ты  поперся  сюда,  дура-
чок?..

   Один  ночной  бар  (двойная  водка),  другой,  третий,  и  из  этого,
третьего, старая, страшненькая жрица любви  без  особого  труда  умыкает
Сергея в вонючую гостиничку с почасовой оплатой!

   На сей раз придерживать дверцу такси нужды не было: окна мягко свети-
лись, да и не мог Сергей Нинку не ждать.
   Она замерла на мгновенье у двери, собираясь перед  нелегким  разгово-
ром, но, толкнув ее, любовника не обнаружила. Шагнула в глубь квартиры и
тут услышала за спиною легкий лязг засова, обернулась: Сергей, не  трез-
вый, а победивший отчасти и на время усилием воли власть алкоголя,  гля-
дел на нее, сжимая в руке тяжелый, безобразный пистолет системы  Макаро-
ва.
   - Где ты его взял? - спросила почему-то Нинка и Сергей почему-то  от-
ветил:
   - Купил. По дешевке, у беглого прапора, у нашего. Похоже, нашими  на-
бит сейчас весь мир.
   - Понятно, - сказала Нинка. - А я-то все думаю: куда деваются  мароч-
ки? - и пошла на любовника.
   - Ни с места! - крикнул тот и, когда она замерла, пояснил, извиняясь:
- Если ты сделаешь еще шаг, я вынужден буду выстрелить. А я хотел  перед
смертью кое-что еще тебе сказать.
   - Перед чьей смертью?
   - Я же тебя предупреждал.
   - Вон оно что! - протянула Нинка. - Ну хорошо, говори.
   Сергей глядел Нинке прямо в глаза, ствол судорожно сжимаемого  писто-
лета ходил ходуном.
   - Ну, чего ж ты? Давай, помогу. Про то, как я тебя соблазнила,  разв-
ратила, поссорила с Богом. Так, правда? Про то, как я затоптала в  грязь
чистую твою любовь. Про то, как сосуд мерзости, в который  я  превратила
свое тело!
   - Замолчи! - крикнул Сергей. - Замолчи, я выстрелю!
   - А я разве мешаю?
   Сергей заплакать был готов от собственного бессилия.
   Нинка сказала очень презрительно:
   - Все ж ты фавен, Сереженька. Вонючий фавен, - и пошла на него.
   Тут он решился все-таки, нажал гашетку.
   Жизненная сила была в Нинке необыкновенная: за какое-то мгновенье  до
того, как пуля впилась чуть выше ее локтя, Нинка  глубоко  пригнулась  и
бросилась вперед (потому-то и получилось в плечо, а  не  в  живот,  куда
Сергей метил), резко дернула любовника за щиколотки. Он, падая,  выстре-
лил еще, но уже неприцельно, а Нинка, собранная, как в вестерне,  успела
уловить полсекундочки, когда рука с пистолетом лежала на полу, и с  раз-
маха, коленкой, ударила, придавила кисть так, что владелец ее  вскрикнул
и макарова поневоле выпустил.
   Сейчас Нинка, окровавленная, вооруженная, стояла над Сергеем,  а  он,
так с колен и не поднявшись, глядел на нее в изумлении.
   - Ты хуже, чем фавен, - сказала Нинка. - Я не думала, что ты  выстре-
лишь. Ты - гнида, - и выпустила в Сергея пять оставшихся пуль. Поглядела
долго, прощально на замершее через  десяток  секунд  тело,  перешагнула,
открыла защелку и, уже не оборачиваясь, вышла на улицу.
   Ее распадок выталкивал, выдавливал из себя огромное оранжевое солнце.
С пистолетом в висящей плетью руке, с которой,  вдоволь  напитав  рукав,
падали на асфальт почти черные капельки,  шла  Нинка  навстречу  ослепи-
тельному диску.
   На приступке, ведущей в магазинчик игрушек, свернувшись, подложив под
себя гофрированный упаковочный картон и  картоном  же  накрывшись,  спал
бродяга. Нинка склонилась к нему, потрясла за плечо:
   - Эй! Слышишь? Эй!
   Бродяга продрал глаза, поглядел на Нинку.
   - Где есть полиция? - спросила она, с трудом подбирая немецкие слова.
- Как пройти в полицию?

   Звон колоколов маленькой кладбищенской церковки был уныл и протяжен -
под стать предвечерней осенней гнилой петербургской  мороси,  в  которой
расплывался, растворялся, тонул!
   Могилу уже засыпали вровень с  землею  и  сейчас  сооружали  первона-
чальный холмик. Народу было немного, человек десять, среди них поп, двое
монахов и тридцатилетняя одноногая женщина на костылях.
   По кладбищенской дорожке упруго шагал Отто. Приблизился  к  сергеевой
матери, взял под руку, сделал сочувственное лицо:
   - Исфини, раньше не мог.
   Отец Сергея, стоящий по другую сторону могилы, презрительно  поглядел
на пару.
   Спустя минуту, Отто достал из кармана плаща пачку газет:
   - Фот. Секотняшние. Ягофф прифес, - и принялся их, рвущихся  из  рук,
разворачивать под мелким дождичком, демонстрировать фотографии,  которые
год спустя попытается продемонстрировать монастырской настоятельнице бе-
лобрысая репортерша, бурчать, переводить заголовки: - Фсе ше тшорт снает
какое они разтули тело. Писать им, тшто ли, польше не о тшом?!  Или  это
кампания  к  сессии  пунтестага?   Проститутка-монашка   упифает   мона-
ха-расстригу! М-та-а! Упийство в стиле  Тостоефского!  Русские  стреляют
посрети Хамбурка! Тотшно: к сессии! Как тебе нравится?
   Ей, кажется, не нравилось никак, потому что была она довольно пьяна.
   - Романтитшэские приклютшэния москофской  парикмахерши,  -  продолжал
Отто. - Фот, послушай: атвокат настаифает, тшто его потзащитная не прес-
тупила краниц тостатотшной опороны!
   - Какой, к дьяволу, обороны?! - возмутился вельможа,  обнаружив,  что
тоже слушал Отто. - Пять пуль и все - смертельные!
   - Смиритесь с неизбежным, - резюмировал поп, - и не озлобляйте душ!

   И за деревянным бордюром, в окружении полицейских,  Нинка  все  равно
была смерть как хороша своей пятой, восьмой, одиннадцатой красотою.
   Узкий пенальчик, отделенный от зала пуленепроницаемым пластиком,  на-
бился битком - в основном, представителями прессы: прав был  Отто:  дело
раздули и впрямь до небес. Перерывный шумок  смолк,  все  головы,  кроме
нинкиной, повернулись в одну сторону: из дверцы выходили присяжные.
   Заняли свое место. Старший встал, сделал эдакую вескую паузу  и  мед-
ленно сообщил, что они, посовещавшись, на вопрос суда ответили: нет.
   Поднялся гам, сложенный из хлопанья сидений,  свиста,  аплодисментов,
выкриков диаметрального порою смысла, треска кинокамер и шлепков  затво-
ров, под который судья произнес соответствующее заключение и распорядил-
ся освободить Нинку из-под стражи.
   Она спокойно, высокомерно, словно и  не  сомневалась  никогда  в  ре-
зультате, пошла к выходу, и наглая репортерская публика, сама себе, вер-
но, дивясь, расступалась, давала дорогу.
   На ступеньках Дворца правосудия - и эту картинку показывала уже  (по-
кажет еще) белобрысая репортерша - Нинка остановилась  и,  подняв  руку,
привлекла тишину и внимание:
   - Я готова дать только одно интервью. Тому изданию, которое  приобре-
тет мне билет до России. Я хотела бы ехать морем!

   !И вот: помеченная трехцветным российским флагом "Анна Каренина"  от-
валивает от причала в Киле, идет, высокомерно возвышаясь над ними,  мимо
аккуратных немецких домов, минует маяк и, наконец, выходит  на  открытую
воду, уменьшается, тает в тумане!

   Алюминиевый квадрат лопаты рушил, вскрывал, взламывал влажную флердо-
ранжевую белизну, наполненный ею взлетал, освобождался и возвращался  за
новою порцией!
   То ли было еще слишком рано, то ли монахини отдыхали после  заутрени,
только Нинка была во дворе одна, и это  доставляло  ей  удовольствие  не
меньшее, чем простой, мерный труд.
   Снег падал, вероятно, всю ночь и густо, ибо знакомый нам  луг  покрыт
был его слоем так, что колеи наезженного к монастырским воротам проселка
едва угадывались, что, впрочем, не мешало одинокому  отважному  "вольво"
нащупывать их своими колесами.
   Отвага, впрочем, не всегда приводит к победе: на полпути к  монастырю
"вольво" застрял и, сколько ни дергался, одолеть препятствие  не  сумел.
Тогда, признавая поражение, автомобиль выпустил  из  чрева  человеческую
фигурку, которая обошла вокруг, заглянула под колеса, плюнула и,  погру-
жаясь в снег по щиколотки, продолжила не удавшийся машине путь.
   Оказавшись у врат обители, фигурка, вместо того,  чтобы  постучать  в
них или ткнуться, пустилась собирать разбросанные  здесь  и  там  пустые
ящики, коряги, даже пробитую железную бочку и, соорудив из подручного  -
подножного - материала небольшую баррикаду у стены, вскарабкалась и зас-
тыла, наблюдая за работою одинокой монахини.
   Снег взлетал и ложился точно под стеною, порция за порцией, порция за
порцией. Нинка была румяна и прекрасна: физическая работа, казалось,  не
столько расходует ее силы, сколько копит.
   Подняв голову, чтобы поправить прядь, Нинка увидела гостя  и  узнала:
крутой-молодой, тот самый, который купил ее некогда за невероятные, бас-
нословные тридцать тысяч долларов и от которого она  умудрилась  сбежать
на вторую же ночь.
   Какое-то время они глядели друг на друга, как бы разведывая  взаимные
намерения, пока крутой-молодой не улыбнулся: открыто и не зло.
   Нинка улыбнулась тоже, одним движением сбросила  черный  платок-апос-
тольник, помахала рукою и сказала:
   - Привет!
   Репино, 6 - 25 марта 1992 г.


   КВАРТИРА
   сентиментальная история, случившаяся на окраине Импери  инакануне  ее
распада
   "КВАРТИРА"
   "ТАДЖИКФИЛЬМ"
   Душанбе, 1989 год
   Режиссер - Сайдо Курбанов

   В главных ролях:

   ПЕЧАЛЬНЫЙ - Сайдо Курбанов
   ЭНЕРГИЧНЫЙ - Павел Семенихин
   МАФИОЗИ - Шухрат Иргашев
   МАДОННА - Фарида Муминова
   СОСЕДКА - Вера Ивлева


   Друзьям: Сулиму, Сайдо, Шухрату
   - Все равно эта квартира будет моею!  -  кричит  пьяный  Мафиози  под
июльским проливнем, задрав лицо к окну третьего этажа, и молния высвечи-
вает лицо до трупной голубоватой белизны, а гром, не в  силах  полностью
его перекрыть, соперничает с криком. - Небом клянусь: бу-удет!..
   - Будет вашей, будет, не кричите, пожалуйста, - успокаивает немолодой
Шестерка в кожаном пиджаке, разрываясь между стараниями удержать патрона
от падения в лужу и стремлением поймать машину, которых  мало  проезжает
мимо в этот совсем поздний уже вечер, а те, что проезжают, не останавли-
ваются, а с какой-то особой ехидцею обдают водой.
   А там, наверху, с другой стороны окна, к которому обращает свои клят-
вы Мафиози, пытается остудить лоб о стекло пьяный Печальный, хозяин этой
самой квартиры. Лоб не остужается, голова плывет. Печальный в три  качка
добирается до исцарапанного временем сервантика, из дверки, как из рамы,
извлекает старенькую, со сломами по углам фотографию: под портретом уса-
того, оспою побитого Бога стоят в обнимку три третьеклассника, три  муш-
кетера, три юных пионера, Риму и миру демонстрируя дружбу, нерушимую во-
век: Печальный слева, Мафиози справа, троих, но самый, пожалуй,  крепкий
и! энергичный. Печально поглядев на фотографию, Печальный ничком валится
на тахту и то ли плачет, то ли смеется: со спины не разобрать.
   - Похож на яблочко, но с родинкою черной =  твой  подбородочек,  пре-
лестно округленный! - настроение Мафиози успело тем временем  поменяться
с агрессивного на лирическое настолько, что  вынудило  декламировать  из
классика. - Это про нее! - проникновенно  признается  Мафиози  Шестерке,
когда, повторив двустишье раза четыре, смиряется с тем,  что  дальше  не
помнит. - Про нее! Родинки, правда, нету, а так - все точно. Портрет.  В
школе учили! - поясняет. Рудаки!
   Хотя по виду Шестерки поверить, что он когда-то учился в  школе,  не-
легко, он заверяет патрона:
   - Учили, учили, успокойтесь.
   - Едва коснулся, руку обожгло!..  -  вспоминает  вдруг  Мафиози,  как
дальше. - Едва пригубил - потерял покой! Про нее! Не веришь?
   Красная пожарная машина пролетает, подобная торпедному катеру, мимо и
обдает волною воды, на которую Мафиози и внимания не обратил.
   - Почему не верю? - соглашается с патроном Шестерка,  пуская  пузыри,
ибо просто не имеет в запасе рук, чтобы вытереть лицо. - Почему  не  ве-
рю?!
   - А я потерял!
   - Найдете, не переживайте! Эй, шеф! - кричит вдогонку  уже  унесшейся
машине и тут же комментирует. - У, с-сволочь!
   - Чт найду? - живо заинтересовывается Мафиози.
   - Что захотите, то и найдете! Успокойтесь, пожалуйста.
   - А знаешь почему я сказал ей, что это моя квартира? Знаешь?!  Потому
что она похожа! ну, вылитая! на! на игрушку! на ослика! Понял или не по-
нял?
   Если б последний вопрос Мафиози звучал не так требовательно, Шестерка
просто отмахнулся бы - тут же пришлось отвечать и по возможности  вежли-
во:
   - Ваша невеста похожа на ослика?
   - Сам ты похож на ослика! На ишака! Мы когда  маленькие  были,  часто
ходили сюда, - снова поднимает голову к окну на третьем  этаже.  -  Тетя
Лена кормила! дядя Бако самоделки показывал!
   Останавливается машина. Шестерка, промокший, замученный дождем и про-
никновенным разговором, не скрывая облегчения бросается к дверце,  назы-
вает адрес окраинного района.
   - Извини, друг, - отзывчиво отзывается водитель. - В другую сторону.
   - Сто рублей даю! - вмешивается Мафиози. - Эй, ты не расслышал?! -  и
лезет в карман, вытягивает оттуда пачку мятых купюр.
   - Зад себе подотри своими бумажками! - выкрикивает вдруг разозливший-
ся водитель и рвет с места, как на ралли.
   - Дерьмо, - сплевывает Мафиози и  грозит  кулаком  вслед  автомобилю,
после чего, вернувшись в лирико-исповедническое настроение, оборачивает-
ся к Шестерке, подбирающему с асфальта подмокшие денежные бумажки.  -  Я
ей, понимаешь, рассказал про эту квартиру, как про свою! Про фонтан  под
окном, про игрушки. Ну так как же! - берет Мафиози  Шестерку  за  грудки
столь решительно, что оба чудом только удерживаются на ногах,  -  как  я
могу привезти ее сюда, если это не моя квартира? Отвечай, как?! Чего  ты
мне эти деньги суешь? Как?!
   - Станет, станет вашей, - пытается Шестерка прислонить Мафиози к сте-
не, - уймитесь, пожалуйста.
   - А он! - Мафиози старательно, точно клоун по проволоке, шагает  раз,
другой, а остановясь, утвердясь, грозит кулаком  куда-то  вверх:  Аллаху
ли, третьему ли этажу, - а он посмел мне отказать! Для него это,  ишь  -
память о родителях!
   - Колхоз Ленина, - сообщает Шестерка водителю  притормозившего  РАФи-
ка-скорой.
   - Пятерка, - мгновенно ориентируется водитель в ситуации.
   - Кто шестерка?! кто шестерка?! -  взвивается  обидевшийся  Шестерка,
нервы которого на пределе.
   - Да таких и денег-то нету, - торопеет водитель. - Пятерка, я сказал.
   - А! - опадает Шестерка. - Тогда ладно, - и  идет  за  патроном,  все
грозящим небу, все выкрикивающим:
   - Я ему такой дом предложил, я ему мебель! я ему десять тысяч! я  ему
машину!
   - Куда ты его? - противится водитель. - Заднюю дверцу открой!
   Шестерка распахивает задние воротца, и Мафиози плюхается на  подтолк-
нутые навстречу водителем брезентовые носилки!

   !Один Аллах знает, что там с чем и как именно сцеплялось в  подсозна-
нии Печального, когда он, отхохотав, отрыдав ли, вырубился  на  незасте-
ленной кушетке, он и сам, продрав глаза, не сумел бы ничего толком расс-
казать, - сновидение, однако, вызвало  отчетливое,  как  на  кинопленке,
воспоминание: трое мальчиков, трое пионеров (с той самой,  под  дедушкой
Сталиным, фотографии) стоят на пороге  квартиры,  просторной  и  уютной,
пронизанной солнцем.
   - Это мои друзья, мама. Из нашего класса.
   - Заходите, заходите, ребята, - появляется в дверном проеме  отец.  -
Чего стали? Приготовь-ка им, Леночка, закусить после трудов праведных.
   - Я не голодный! - агрессивно выступает мальчик,  одетый  похуже  ос-
тальных, и Печальный никак не может соотнести его с Мафиози, хоть и  от-
лично знает, что Мафиози вырос именно из этого плохо одетого,  с  обост-
ренной гордостью мальчишки.
   - Не голодный, так чаю выпьешь, - мягко, делая вид,  что  не  заметил
выпад, произносит отец. - А пока пошли в мастерскую!
   Кроме верстака и прочих технических приспособлений, комната,  превра-
щенная отцом в мастерскую, заключает десятки замысловатых игрушек, меха-
нических кукол и прочей занимательной всячины. Ребята (то есть  двое  из
них, гости) прямо-таки  столбенеют  на  пороге,  -  только  завороженные
взгляды переводят с одного предмета на другой. Мальчик почище, поухожен-
нее, уже и тогда немножко печальный, оживляет перед  друзьями  отцовские
поделки, ибо все они способны оживать: Багдадский вор тащит  кошелек  из
халата купца, курица клюет зерна, дебелая, румяная  деревянная  красотка
вяжет на спицах!
   Спустя некоторое время отец прерывает демонстрацию:
   - А ну-ка, ребята, идите сюда! - и по его взгляду, по всей  гордой  и
вместе застенчивой манере становится ясно, что это последняя  работа,  а
они - первые ее зрители: чернобородый мужчина с пилою за спиной, женщина
с удивительно милым лицом и с младенцем на руках по обе стороны смешного
ослика, нагруженного нехитрым скарбом. Отец  поворачивает  рычажок,  все
три фигурки пускаются в путь; мужчина на каждом шагу поглаживает бороду,
женщина время от времени склоняется к младенцу, ослик забавно помахивает
хвостом, качает головою, выкрикивает-выскрипывает: и-а, и-а!
   - Сколько ж такая стоит? - интересуется тот, из которого вырос  Энер-
гичный. - Тысячу, да?
   - Какая красивая! - шепчет будущий Мафиози.
   В дверях комнаты стоит русокосая мама и, улыбаясь, наблюдает за ребя-
тами и отцом!

   Привалив к дому обшарпанный велосипед, Энергичный поджидал  Печально-
го: сидел на корточках у подъезда и, скармливая  ей  кусочками  колбасу,
проникновенно беседовал с приблудной собакою:
   - !потому что ты ничего не способна понять! Вот  скажи:  способна  ты
что-нибудь понять или нет?
   Собака не ответила.
   - А-а-а! то-то же! - уличил ее Энергичный. - Об одной колбасе и дума-
ешь! Ладно, держи. А человеку в этом мире! У человека, может, способнос-
ти! У человека полет! Он, может, приходит к людям и говорит: я, говорит,
талантливый. Хотите, говорит, я подарю вам  свой  талант?!  Просто  так,
бесплатно! А им - не надо. Понимаешь? -  не-на-до!  Что?  Опять  колбасы
просишь? Нету. Кончилась. А вот просто, бескорыстно - слаб поговорить?
   Собака всем видом продемонстрировала, что слаб, и собралась  было  по
своим неотложным делам, но Энергичный в последний момент сумел  удержать
ее за загривок:
   - Давай Юсуфку дождемся -  у  него  всегда  в  холодильнике  найдется
что-нибудь для приблудного пса или случайного приятеля. Традиция. Эй, ты
куда? Слышишь?
   Завидев приближающегося Печального, собака вырвалась, поджала хвост и
задала деру.
   - Привет, - сказал Энергичный. - Чего это они от тебя бегают?
   - Бегают, - печально согласился Печальный. - Я и так, и эдак, а они -
бегают. И дети тоже.
   - Чьи дети? - не понял Энергичный.
   - Ничьи, - объяснил Печальный. - Дети. Просто.
   - А-а-а!
   Приятели, сперва один, а за ним и другой, посмотрели в небо.
   - Ну и ливень был вчера! - констатировал Энергичный.
   - Ливень? - удивился Печальный.
   - С луны свалился?
   - Почему? я помню, - не согласился Печальный насчет с луны. -  Гроза,
да?
   - Ну, ты даешь!
   - Спал плохо, - пояснил Печальный.
   - А чего мы тут, собственно, топчемся? у тебя там девушка, что ли?  -
кивнул Энергичный наверх, на окна третьего этажа.
   - У меня? - печально улыбнулся Печальный.
   - А почему нет? Красавец! - продемонстрировал Энергичный друга  вооб-
ражаемой публике и окликнул проходящую мимо сильно перезревшую девицу. -
Эй, девушка! Можно на минутку?
   - Меня? - не без надежды приостановилась Девушка.
   - Перестань, пожалуйста! - Печальный повернулся уйти.
   - Постой! - ухватил  Энергичный  Печального  за  руку,  как  минутами
раньше хватал за шкирку пса. - Да-да, девушка! Именно вас!
   Печальный, полный ужаса, подобно тому же псу резко рванулся и скрылся
в подъезде. Девушка как раз подошла:
   - Случилось что?
   - Убежал, - развел Энергичный руками.
   - Кто убежал?
   - Сначала пес. А потом - Юсуфка.
   - Вы-то остались! - Девушка явно не спешила расставаться с надеждою.
   - Да я как раз собирался узнать, нравится ли вам н?
   - А чего, - сделала Девушка на лице выражение одобрения. - И он хоро-
шенький.
   - Вот и я говорю, - согласился Энергичный. - А он,  дурачок,  взял  и
убежал. Так что уж извините, - и скрылся в парадной вслед за  Печальным.
- Слышишь?! - заорал на весь подъезд. - Ты, оказывается, хорошенький!
   Девушка постояла в некотором недоумении,  потом  запустила  голову  в
дверную щель.
   - Вы чего, чокнутые, да?! - сказала едва ли не  сквозь  слезы,  пнула
велосипед, который, жалобно звякнув, свалился на асфальт, и, всеми  под-
ручными средствами демонстрируя гордость и независимость, застучала каб-
лучками прочь.
   Энергичный позвонил и, наткнувшись на полное отсутствие какой  бы  то
ни было реакции, позвонил снова. Потом застучал кулаками. Потом - каблу-
ками. Потом вдруг успокоился и тихо произнес:
   - Я же все равно слышу, что ты там стоишь.
   Дверь медленно открылась на длину цепочки, обнаружив в щели  насторо-
женное лицо Печального:
   - Нету?
   - Кого нету?
   - Девушки.
   - Какой девушки?
   - Ну, той, - боднул Печальный головою вниз, в направлении двора.
   - А-а! - дошло, наконец, до Энергичного, который и думать-то о девуш-
ке давно позабыл. - И чем она, интересно, так тебя напугала?
   - Неловко, - пояснил Печальный.
   - А она напротив: с большим удовольствием!
   - Так она здесь? - ужас отразился на лице приятеля, и дверь  бы  зах-
лопнулась, не успей Энергичный вставить в щель ногу в изодранном паруси-
новом башмаке.
   - О, Господи! сколько тебе годков, мальчик? Нету ее, нету! Сними  це-
почку-то!
   - У меня тут такой бардак, - нерешительно произнес хозяин квартиры.
   - Нету! Мамой клянусь! - поклялся мамой Энергичный.
   - Не в том дело, - качнул головою Печальный в дверной щели. -  Просто
неприятно. Мой дом, понимаешь! он должен  иметь  свой  вид,  свое  лицо!
Image!
   - А чего случилось-то? - поинтересовался Энергичный.
   - Джаба вчера с приятелем завалили.
   - К тебе тоже?
   - А что, он и у тебя был?
   - Ага, сегодня, - кивнул Энергичный. - Подкараулил. Выхожу как раз из
театра!
   - А ты с ним вообще часто видишься? - перебил Печальный.
   - Года четыре не встречал. Тк разве, на улице!
   - А я еще больше, - сокрушенно признался Печальный. - Вообще-то,  это
неправильно. Все-таки друзья! И вдруг, понимаешь, заходят.  Ну,  знаешь,
эти его штучки: икра, бастурма, коньяк французский.
   - По пятьдесят рублей? - проявил Энергичный неожиданно живой интерес.
   - А черт ее! - затруднился определить Печальный.
   - Значит, по пятьдесят!
   - Я уже лет десять капли в рот не брал! - покривил душою Печальный.
   - Не брал?! - возмутился Энергичный. - А как же в прошлом году, в Се-
миганче?..
   - Семиганч не в счет!.. - потупился Печальный.
   - Ничего себе не в счет! - Энергичный наслаждался воспоминанием.
   - В общем, нагрузили они меня под завязку, - вернул Печальный прияте-
ля из прошлого года в прошлый вечер. - Просто свиньей себя почувствовал.
   Приоткрылась дверь напротив, высвободила голову  Соседки  в  бигудях.
Голова повернулась в сторону приятелей и спокойно, словно в театре, уст-
роилась слушать и наблюдать.
   - А в воздухе, понимаешь,  -  продолжал  не  заметивший  Соседки  Пе-
чальный, - вроде как дух отца носится. Утром глаза разлепляю: в квартире
пакостно как во рту. Даже убрать не успел: на службу опаздывал!
   - Пророк вино не велел пить, - продекларировала Соседка в пустоту.
   - Ты это, тетка, - огрызнулся Энергичный, - мужу своему расскажи, - и
обернулся к Печальному. - Ладно, открывай. Помогу убраться.  А  от  тебя
ему что понадобилось? Жениться, что ли, уговаривал?
   - Жениться? С чего это - жениться?! - изумился Печальный, но тут же с
некоторой тревогою принялся восстанавливать обрывки диалога, происходив-
шего вчера в сильном уже подпитии: вдруг и впрямь речь шла и о женитьбе?
Магнитофон памяти поскрипел немного, подергал ленту туда-назад и  безна-
дежно заткнулся. - Да нет! Вроде бы не жениться. Переехать.  Дом,  гово-
рит, с мебелью - твой. Участок, говорит, с тутовником - твой. Пай, гово-
рит, за эту квартиру - тоже твой. И на чем, говорит, поедешь - твой.
   - А на чем поедешь? - живо поинтересовался Энергичный.
   - Ни на чем я не поеду! - раздраженно огрызнулся Печальный и добавил.
- "Жигули".
   - Ясно как день, - прокомментировал Энергичный. - Девятка. Пять  две-
рей. Кузов "хэтчбек"!
   Печальный окинул глазом следы попойки, как бы проводя рекогносцировку
предстоящего сражения с энтропией, малого сражения, ибо в  большом,  как
бы он ни старался (а Печальный, очевидно, старался постоянно), все равно
победить бы не сумел: пробужденная сновидением память с грустью  конста-
тировала неодолимое обилие мелких отличий квартиры сегодняшней  от  той,
из детства: рассохшийся паркет, потрескавшиеся потолки, пожухлые, в пят-
нах и царапинах обои, потускневшие отцовские  игрушки,  неорганично  со-
седствующие с немногими новыми, "научно-фантастическими", явно вышедшими
из-под рук нынешнего ответственного съемщика.
   Поглядев на пустую коньячную бутылку, Энергичный пробормотал под нос:
   - Точно, пятидесятирублевая. Из Москвы. С Калининского. Я видел, - и,
собрав рюмки, понес под раковину, на кухню, оттуда и крикнул. -  Значит,
не женить, а купить квартиру?
   - Ага, - отозвался Печальный. - Втемяшилось ему. Не привык себе отка-
зывать. А с чего ты взял, что женить? - появился на кухонном пороге, эк-
вилибрируя в вытянутых руках горою грязных тарелок.
   - Да с того, что! - но дверной звонок прервал объяснение.
   Печальный, прежде чем открыть, набросил цепочку.
   - Ну ты и боязливый! Глазок бы уж тогда врезал.
   В дверной щели обнаружилось лицо давешней Соседки.
   - А у меня мужа нету, - с обескураживающей наивностью сообщила она.
   - Где ж он у тебя, тетка? - не вдруг вспомнив, чем окончился предыду-
щий их разговор, Энергичный залился хохотом. - Куда подевала? Поучениями
Пророка замучила?
   - Нет, - наивности Соседки не виделось предела. - У меня его  никогда
и не было. Дети - это правда, дети есть, а мужа!
   - А дети-то хоть взрослые? - осведомился Энергичный.
   - Взрослые, взрослые, - успокоила Соседка.
   - Тогда м передай насчет вина.
   Повисла пауза.
   - Ты чего, тетка, тк вот и собираешься стоять? -  вопросил,  наконец,
Энергичный.
   - Почему? Я домой пойду.
   - Вот и иди! - Энергичный закрыл дверь и обернулся к Печальному. -  В
вашем подъезде, интересно, все вроде тебя: двинутые?
   - Эх, кабы бы все!.. - сокрушился Печальный.
   - А у меня, - поведал Энергичный, - между прочим, дельце одно выгора-
ет.
   - Снова дельце?
   - Хорошо смеется тот, кто  смеется  последним,  -  покровительственно
возразил Энергичный на усмешку приятеля. - У тебя зарплата какая?
   - Мне хватает, - буркнул Печальный.
   - Ну сколько, сколько?
   - Сто двадцать.
   - Чистыми?
   - Грязными, но все равно хватает.
   - А пятьсот хочешь? - с запальчивостью нувориша выдал Энергичный.
   - Зачем это мне пятьсот? - искренне пожал плечами Печальный.
   Энергичный даже ответить не попытался на идиотский вопрос, а  перешел
прямо к делу:
   - В общем, слушай: я регистрирую кооператив. Служба знакомств.  Назы-
ваться будет: "Душевный покой". Ничего названьице?
   - Ничего, - снисходительно улыбнулся Печальный.
   - Гениальное! - возразил Энергичный. -  У  меня  все  просчитано:  не
меньше четырех тысяч месячного дохода. А будет нас - трое. Я,  так  ска-
зать, председатель, ты - программист! не зря ж тебя в институте пять лет
учили. И еще у меня парень один  знакомый  есть,  электронщик.  Закупаем
итальянский компьютер!
   - Почему итальянский? - ехидно поинтересовался Печальный.
   - Ладно, согласен! - очень энергично согласился Энергичный.  -  Давай
японский!
   - А где закупаем-то?
   - Где-где! Найдем где! В Москве!
   - А на какие шиши?
   - Жаба даст!
   - Джаба?? Даст??
   - Даст-даст, - уверил друга Энергичный. - Тебе только надо жениться.
   - Мне?!.
   - Ну, конечно. И тогда Жаба даст нам денег! - Энергичный посмотрел на
недоуменное лицо Печального. - Ладно! черт с тобой! Все-таки мы  друзья.
Открываю последний секрет. Он мне за это еще и "Жигули" пообещал.
   - За что за это? За то, что денег даст?
   - Не, точно - валенок! - хлопнул себя Энергичный по ляжкам и попробо-
вал втолковать. - За то, что ты женишься!
   - Тебе "Жигули" за то, что я женюсь???
   - Ага, девятку. Пять дверей. Кузов "хэтчбек".
   - И на ком же я, интересно, должен жениться, чтобы он купил тебе  де-
вятку, пять дверей, кузов "хэтчбек"?
   - Совершенно безразлично! На ком хочешь! Главное - чтоб женился!
   Печальный разразился неожиданно темпераментным хохотом:
   - А если не женюсь?
   Энергичный даже опешил:
   - Как, то есть, не женишься? Неужто тебе для  лучшего  друга  лишнего
штампика в паспорте жалко?.. Да и для себя!
   - Ну, а если?! - хохотал не унимался Печальный.
   - Н-ну! - обиженно потупился Энергичный. - Тогда ему покупаю машину.
   - Девятку? - задыхался от хохотал Печальный так, что даже отмахивался
ладонями. - Пять дверей? Кузов "хэтчбек"? А где ты денег возьмешь?
   - Супругу продам, - мрачно пошутил Энергичный.
   - Кто ее! у тебя! возьмет?.. -  отдыхивался  от  приступа  смеха  Пе-
чальный. - Разве на вес! И сколько ж он дал тебе сроку меня женить?
   - Три месяца, - буркнул Энергичный, обиженный и на хохот товарища,  и
на шутку по поводу веса супруги. - А чего это я такого смешного  сказал?
Четыре тысячи в месяц - это цветочки. А потом мы знаешь! Мы всю  Среднюю
Азию охватим: и Узбекистан, и Туркмению! Даже можно будет  международный
филиал открыть, валютный: Афганистан, Пакистан,  Сирия!  Знаешь  сколько
пожилых богатых людей подыскивают невесту?! Тот же Жаба,  к  примеру!  А
родители, которые чтобы калым получить!
   - Постой-постой, - прервал Печальный полет фантазии товарища. - А при
чем тут Джаба, моя женитьба и твои воображаемые "Жигули"?
   - Почему это сразу воображаемые!?
   - Потому, - ядовито пояснил Печальный, - что ты на моей памяти уже  в
девятый раз покупаешь "Жигули", а ездишь на велосипеде, который родители
подарили тебе еще в школе.
   Энергичный выдержал паузу, достаточную, на его взгляд, чтобы выразить
свое отношение к бестактности друга, и произнес примирительно:
   - Ладно, сам убедишься. - Выдержал еще одну паузу, примерно  в  треть
предыдущей, и добавил. - Но вообще-то ты прав: женитьба твоя, а "Жигули"
должны быть моими? Несправедливо! Хорошо, согласен: "Жигули" - пополам!
   - С кем пополам? - поинтересовался Печальный.
   - Да с тобой же, Господи! - поразился Энергичный непонятливости  дру-
га.
   - А мне как, правая половина или левая? Или ты собираешься пилить  их
поперек?
   - Опять издеваешься? - Энергичный так рассердился, что хлопнул об пол
тарелку, которую мыл. Печальный печально подобрал осколки:
   - Последняя из маминого сервиза. Двенадцать штук было.
   - Склеим, - успокоил Энергичный, обиду  которого  вмиг  выдул  ураган
очередных гениальных планов. - Давай так: эта машина будет моя,  а  тебе
купим с первых же кооперативных доходов!
   - Эта, значит, твоя? - не без иронии уточнил Печальный.
   - Хорошо, хорошо! ладно! уговорил. Пусть эта - твоя. А мне - с  дохо-
дов. Значит, заметано? Женишься?
   - Если серьезно, Петрович, - вздохнул Печальный,  прилаживая  друг  к
другу осколки тарелки, - то, разумеется, нет. Если серьезно.
   - Как, то есть, нет? -  снова  опешил  Энергичный.  -  Как  -  нет??!
По-че-му - нет??!
   Печальный уселся на табурет, упер локти в колени, а подбородок в  ла-
дони, тихо сказал:
   - Я ведь уже пробовал два раза. Помнишь? Они, понимаешь!  они  все  -
чужие.
   - Эт' ты не волнуйся, - подбежал к другу, присел  рядом  на  корточки
Энергичный. - Я тебе отличную подыщу. Доволен останешься.
   - Не в этом дело, - слегка, сколько позволяла трагическая  его  поза,
помотал Печальный головою. - Те ведь тоже были девушки  хорошие.  Просто
они чужие. Понимаешь: чу-жи-е. У меня детство было, жизнь! Дом вот!  Па-
пины игрушки! А девушки! жены! куда им такое по-настоящему  понять?!  Я,
когда первый раз женился, прихожу - а она ослика на антресоль  запихива-
ет. Представляешь?! Ослика - на антресоль!
   - Ослика - конечно!
   - Я вообще не понимаю, что случилось! - почуя  издевку  в  сочувствии
приятеля, вскочил с табурета Печальный. -  Навалились  со  всех  сторон!
Джаба из квартиры гонит, ты собираешься сделать, чтоб квартира стала для
меня чужой! Или постой! - уловил, наконец, связь между вчерашней пьянкой
и сегодняшним пари. - Это ведь тебя Джаба надоумил - меня женить!
   - Вот и я говорю, что странно, - согласился Энергичный,  хотя  ничего
подобного и не говорил.
   - Что странно? - поинтересовался Печальный.
   - Что если ему нужна твоя квартира, зачем он со мной на твою женитьбу
пари заключал?
   Пока приятели ломали голову над странной логикой предложений Мафиози,
тот, в ожидании, пока безмолвная парочка работяг перегрузит  в  багажник
его автомобиля все положенные коробки из подсобки продовольственного ма-
газина, снизошел до объяснения этой логики Шестерке, который  тоже  ока-
зался не способен проницать умом полет мысли патрона:
   - Пока человек один, он может позволить себе эдакую! - скорчил Мафио-
зи рожу! - эдакую иллюзию независимости. Но как только у него появляется
кто-нибудь, за кого он отвечает, о ком должен заботиться! Я  веревку  из
него совью! Не то что квартиру! И про папу, и про маму забудет!
   - Ну, вы, шеф, и умный!

   Так и не уговорив Печального жениться, унылый Энергичный катил на ве-
лосипеде домой и бормотал под нос то передразнивая товарища, то  вступая
с ним в воображаемую полемику:
   - Не позво-о-лю! уважать мой до-ом! уважать мою ли-и-чность!  Да  кто
на твою личность претендует?! Тут деньги, можно  сказать,  сами  в  руки
плывут! Личность! Как будто я ему гадость какую подсовываю, а  не  жену!
Лягушку как будто!
   В калитке, картинно подбоченясь, поджидала Энергичного его не  лягуш-
ка: восточная женщина, крупная, толстая, перезрелая, но с явными следами
былой удивительной красоты.
   - Где мясо?! - возгласила с заметным акцентом.
   Энергичный спешился и проделал серию движений лицевыми мышцами.
   - Мясо где, спрашиваю? - не удовлетворилась супруга мимическим объяс-
нением. - Мало что болтаешься неизвестно до скольки, еще и  являешься  с
пустыми руками.
   Энергичный перешел в контрнаступление:
   - А где я тебе денег на мясо возьму?
   - Это ты мн задаешь вопрос? - изумилась супруга на всю улицу, так что
над соседним забором появилась любопытствующая женская  голова.  -  Мн?!
Глава семьи! Мужчина! Заработать не можешь - в долг хотя бы взял!
   - Не у кого, - виновато признал Энергичный поражение. - Я пробовал. У
меня и друзей-то богатых никого не осталось, - и попытался проскользнуть
в калитку.
   Но супруга обороняла рубеж со стойкостью героини-панфиловки.
   - Слушай, может, все-таки в дом войдем,  -  покосился  Энергичный  на
стороннюю наблюдательницу. - Чего  театр-то  на  всю  улицу  устраивать?
Бесплатный!
   - А ты билеты, билеты продай, - посоветовала супруга, намекая на про-
фессию благоверного, и стала на дороге к дому еще  монументальнее,  хотя
всего мгновение назад казалось, что еще монументальнее -  невозможно.  -
Без мяса, - резюмировала, - ты в этот дом не войдешь. Мне детей  кормить
надо.
   - Кормить-кормить! - пробурчал Энергичный, выслушав  безапелляционный
звон засова, оседлал велосипед и покатил в сторону  любопытной  Соседки.
Возле нее притормозил, крикнул с восточным акцентом,  передразнивая  ко-
го-то: - Царица какая! (сариса какая!) - и, нажав на  педали,  себе  под
нос: - Говна такая!..

   Печальный глядел в окно, печально и одиноко. Там,  внизу,  во  дворе,
играл в песочнице сам с собою столь же одинокий мальчик  лет  пяти.  Пе-
чальный спустился во двор.
   - Здорво, - сказал малышу.
   Тот с опаскою глянул на заросшего щетиною дядю.
   - Играешь, значит? - присел на корточки в попытке установить  контакт
Печальный.
   Малыш огородил руками, защищая, песчаную крепость:
   - Не трогай! Я маму позову!
   - С чего ты взял, что  я  собираюсь  трогать?  -  заоправдывался  Пе-
чальный. - Я тебе игрушку хотел подарить.
   Малыш смерил Печального подозрительным взглядом:
   - Игрушку?
   - Ну да, - улыбнулся Печальный настолько подчеркнуто добродушно,  что
и взрослому стало бы не по себе. - Игрушку.
   Малыш испытующе поглядел на дураковатого дядю и сказал не без опаски:
   - Давай.
   - Она у меня дома. Вон там, - показал Печальный на окна  квартиры.  -
Поднимемся, и получишь.
   - Ты мне ее лучше сюда принеси! - не согласился малыш.
   - А у меня там много, - продолжал Печальный  соблазнять  кандидата  в
друзья. - Я же не знаю, какая тебе больше понравится.
   - А ты все принеси! - без труда нашел малыш соломоново решение.
   - Все у меня в руках не уместятся!
   Малыш прикинул эдакий объем богатства - устоять было трудно:
   - Тогда ты посиди тут, посторожи, а я к тебе схожу и выберу.
   - Ты ж не найдешь, где я живу, - притворно сокрушился Печальный. -  И
дверь не откроешь.
   Малыш просчитал что-то в уме и, наконец, решился:
   - Ладно, так уж и быть. Пошли. Но если обманешь!
   Печальный попытался взять малыша за руку, но тот вырвался:
   - Не трогай!
   Через ступеньку преодолев четыре лестничных полумарша, малыш  опасли-
во, но крайне независимо вошел в квартиру.
   - Ну, где они, твои игрушки? - спросил с подозрением. - Показывай.
   - Вот, - распахнул Печальный дверь в мастерскую отца. - Эту  вот  хо-
чешь? - и подал малышу летающую тарелочку явно  собственного  изготовле-
ния.
   - Она ж самодельная, - разочарованно протянул малыш. - Даже не из ма-
газина! - но тарелочку все-таки взял. - А это чо  такое?  -  осведомился
несколько брезгливо.
   - Космический корабль, - гордо ответил Печальный.
   - Ракета, что ли? - переспросил малыш. - Да они вовсе и не такие!
   - Это не наша ракета, - пояснил Печальный. - Ихняя.
   - Чья-чья?
   - Ихняя, - повторил Печальный и ткнул пальцем в потолок.
   - А кто они такие? - начал подпадать малыш под обаяние тайны.
   - А ты вон ту кнопочку нажми, - посоветовал Печальный, - увидишь.
   - Эту?
   - Ага.
   Едва малыш нажал на кнопку, в летающей тарелочке открылся лючок и от-
туда выскочил страшненький зеленый  "пришелец"  с  рожками  и  завизжал,
заскрипел. Малыш отбросил игрушку, завопил противным голосом:
   - Не надо мне ничего от тебя! Пусти!
   - Подожди, подожди! - засуетился обескураженный Печальный. -  Я  тебе
ослика покажу.
   - И ослика не надо, - набирал пронзительности  ор  малыша.  -  Пусти!
Знаю я твоих осликов! Пусти, я маме скажу!
   - Да кто тебя тут держит! - обиделся, наконец, Печальный и  распахнул
входную дверь. Малыш стремглав  побежал  вниз.  Печальный  проводил  его
взглядом, поднял с пола космический корабль и грохнул  оземь,  -  только
стальная спиралька, выскочив, жалобно задрожала. Подошел к отцовской иг-
рушке - святому семейству, попробовал завести, запустить. Игрушка задро-
жала, заскрипела, фигурки дернулись раз-другой и застыли. Печальный  на-
дел нарукавники, достал отвертку, принялся разбирать механизм,  вытаски-
вать какие-то заржавевшие пружинки, колесики, рычажки, а деревянная  Ма-
донна смотрела на него черными глазами, грустное выражение которых  нис-
колько не изменилось с той поры,  когда  возле  нее  стоял  зачарованный
мальчишка, годы спустя выросший в Мафиози.
   - Красивая, - почти беззвучно шевельнулись губы мальчишки. - Кто они?
   - Маленький, - авторитетно, не в тон, ответил другой мальчик, тот, из
которого вырос Печальный, - маленький - это русский Бог. А это - его па-
па и мама.
   - Не совсем так, - поправил отец. - Мама - верно,  а  это  просто  ее
муж. У русского Бога отца не было.
   - Так не бывает, чтобы не было отца! - уверенно возразил тот, из  ко-
торого вырос Энергичный.
   - Его отец тоже был Бог, - попытался пояснить отец.
   - А вот все и неправда! - продолжал возражать будущий  Энергичный.  -
Его дедушка, - кивнул на будущего Мафиози, - говорит, что нет бога, кро-
ме Аллаха, а Мухаммед - его пророк. А Джабу назвали  Джабой  не  потому,
что он жаба, а в честь Главного Ангела Джабраила. Скажи, Джаба! -  обра-
тился за подтверждением к тому, из которого вырастет  Мафиози,  но  тот,
завороженный Мадонною, не отвечал. - Эй, Джаба, слышишь?! -  Не  получив
поддержки товарища, будущий Энергичный сослался на следующий  авторитет.
- А учительница говорила, что никакого Бога нет вообще. Что это враки  и
сказки!
   - Есть много сказок на свете, - мягко сказал отец. - Про очень многих
богов. Сколько народов - столько и богов. И в каждом доброта. А значит и
правда. И смысл!

   Энергичный, привалив велосипед к парадному театральному входу,  прос-
ледовал к кассам, постучал, на вопрос "кто?" отозвался "я", а на  вопрос
"кто - я" - "Оболенский" и после открывального щелчка щеколды вошел.
   - Вот, - выложил на стол билетную книжку. - Не желают!
   - Значит, распространитель хорош!
   - А вы сами подите-попробуйте распространить их на вашу муру!
   - Тоже мне, критик выискался, - обиделась кассирша за  театр.  -  Бе-
линский! Ты, между прочим, по закону непроданные билеты накануне сдавать
должен, а не за два часа до спектакля!
   - А! - легкомысленно махнул рукою Энергичный. - Какая разница,  когда
их не купят.
   Зазвонил телефон.
   - Слушаю, Семен Михайлович, - бережно уложила в  трубку  кассирша.  -
Четыре билета продано. Придется, наверное, снова солдат пригонять.
   - Во! - подхватил Энергичный. - А говорите - накануне.
   - Вычтут с тебя как-нибудь за все билеты, -  огрызнулась  кассирша  и
пояснила в трубку. - Да Оболенский, Семен Михайлович, билеты назад  при-
нес, все до единого. И еще и иронизирует. Хорошо, Семен Михайлович,  хо-
рошо, будет сделано!
   Энергичный тем временем был уже в директорском предбаннике.
   - Мне бы, Людочка, объявление напечатать, - промурлыкал,  склонясь  к
секретарше.
   - Мне-то что! - пожала плечами высокомерная  Людочка.  -  Машинка  не
моя.
   - А копирочки можно пару листиков?
   Секретарша резко открыла ящик стола. Энергичный склонился над  машин-
кою.
   - Сдается комната в центре, - диктовал сам себе, выискивая клавиши  с
нужными буквами и, выискав, ударяя негнущимся  указательным.  -  Условия
недорогие. Обращаться по адресу!
   Из кабинета появился директор, явно ищущий, чем бы себя занять.
   - А! - обрадовался, увидев Энергичного. - Я как раз намеревался  выз-
вать вас, чтобы сообщить, что вы уволены.
   - Очень надо! - огрызнулся Энергичный, не отрываясь  от  кропотливого
своего занятия. - Да я в месяц буду получать больше, чем вы за год! Тоже
мне: театр!
   - Вон! вон отсюда!! - взорвался директор.
   - Допечатаю и уйду, - невозмутимо отреагировал Энергичный.
   - Семен Михайлович, вам плохо? - подскочила к директору секретарша.
   - Сперва спектакли научитесь ставить, - продолжал бурчать репрессиро-
ванный, извлекая из каретки готовые листки, - а увольнять - большого ума
не надо.
   - Может, вы мне их и поставите?! - едко выкрикнул директор ему  вслед
из заботливых объятий Людочки.
   Энергичный даже не обернулся.
   Прямо тут, у театра, достал из кармана пузырек  с  клеем  и  прилепил
первое объявление посередине афиши:

   ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР
   Премьера!!!
   ЭПОХА ЗАСТОЯ
   Комедия в двух действиях

   Потом оседлал велосипед и помчался в подрагивающую маревом жары даль.
    Жара мало-помалу раскаляла город, а в конторе, где служил  Печальный,
последний кондиционер сгорел еще  в  позапрошлом  году.  Дипломированный
программист сидел в нарукавниках за столом в окружении  доброго  десятка
женщин (что, впрочем, ничуть не придавало ему сходства ни с султаном, ни
даже с евнухом) и рассеянно тыкал пальцем в кнопки дешевенького школьно-
го калькулятора.
   - Юсуф, тебя, - протянула трубку самая монументальная из сослуживиц.
   - Спасибо, - подошел к аппарату Печальный. - А, Джаба, привет.  Ниче-
го, спасибо. Ну, ты, положим, тоже был хорош! - Печальный  слушал  голос
на том конце провода и мрачнел. - Что-то я не понял, - прервал, наконец,
монолог собеседника. - Ты что, запугать меня, что ли, решил? Так я, зна-
ешь, в этой жизни не боюсь уже больше ничего. Ни-че-го! - и бросил труб-
ку на рычаги.
   Но не успел дойти до рабочего места, как снова кому-то потребовался.
   - Ты, Юсуф, важный сделался - прямо министр, - прокомментировала  мо-
нументальная.
   - Спасибо, - не отреагировал Печальный на дамину шутку. - Слушаю.
   Мрачную меланхолию с Печального сдули первые же услышанные им слова.
   - Что?! - взвился он, как лопнувшая пружинка  летающей  тарелочки.  -
Что-о?!! Какое еще объявление? Да как ты посмел?! Да кто тебе позволил?!
   Швырнув ни в чем не повинную трубку на ни в чем не повинный  аппарат,
на ходу сдирая нарукавники, Печальный залавировал между столов в направ-
лении выхода:
   - Девочки, миленькие! вы скажите ему! шефу! скажите, значит, что  мне
срочно. Я потом отработаю!

   - А чего, тетка, - беседовал тем временем Энергичный у  подъезда  Пе-
чального с давешней Соседкою. - Очень даже просто выдам тебя замуж.
   - Да не возьмут меня такую, я уже старая! - кокетничала Соседка.
   - Еще как возьмут! Ты меня плохо знаешь!..
   Печальный несся, запыхавшийся, на  Энергичного,  кулаки  наизготовку.
Энергичный подхватил с земли тяжелую брезентовую  сумку,  сделал  резкий
вираж и побежал от товарища.
   - Ты чего?! - кричал на бегу. - Чего тебе надо?!
   - Сейчас узнаешь чего! - приговаривал, догоняя, Печальный.
   - Живешь один! - пытался, не останавливаясь, объясниться  Энергичный.
- В трех комнатах! А люди, можно сказать, на вокзалах ночуют!
   - Сейчас я тебе покажу, как чужие квартиры сдавать! -  не  останавли-
вался и Печальный. - В больнице ночевать будешь!..
   - Кажется, оба будем!
   Гонка и впрямь вымотала немолодых приятелей, они  двигались  друг  за
другом тяжело дыша и едва переставляя ноги.
   - Папа, мама, доброта! - дразнил, уковыливая, Энергичный. - Ослик!  А
как до дела дошло, куда твоя доброта подевалась?! Ну? Куда?!
   - Ладно! кочумай! - прохрипел вконец обессиленный Печальный и свалил-
ся в детскую песочницу. - А то совсем задохнешься!
   - Ты на себя посмотри! - присел рядом на деревянный  бордюрчик  Энер-
гичный. - Конечно, можешь и не сдавать, - добавил, несколько уняв грохот
сердца и переждав колотье в боку. - Если у тебя совести хватит.
   - Ладно, - примирился, кажется, Печальный с предприимчивостью  друга.
- Спасибо, хоть женить раздумал.
   И оба расхохотались.

   - А это еще зачем? - Печальный удивленно смотрел, как Энергичный опо-
рожняет у входа в квартиру брезентовую сумку: на пол  брякнулись  элект-
родрель, какие-то стамески, отвертки!
   - Как, то есть, зачем? - энергично изумился Энергичный. - Глазок вре-
зать будем!
   - Какой глазок?..
   - Какой-какой! -  передразнил  Энергичный.  -  Обыкновенный!  Знаешь,
сколько их на объявление налетит? Что ж, значит: первому  попавшемуся  и
сдавать комнату?
   - Почему первому? Познакомимся с человеком, поговорим, чаю выпьем!
   Соседка снова была тут как тут, внимательно слушала беседу.
   - Знаю я тебя, - отрезал Энергичный. - Ты кого на порог пустишь, язык
уже не повернется отказать. А так - посмотрел в  глазок,  не  понравился
человек - и не открываешь. Дома как будто нету.
   - Что ты меня все врать втягиваешь?! - раздражился Печальный.
   - Сразу уж врать! - не согласился Энергичный с формулировкой. -  Так-
тика! Учитываю твой характер.
   Соседка, долго готовившаяся, решилась-таки  потрясти  Энергичного  за
плечо:
   - А когда мужа найдешь-то?
   - Мужа? - не вдруг врубился тот. - Ах, мужа!
   - Ну! - подтвердила Соседка. - Мужа.
   - Это, тетка, - призадумался Энергичный, - это тебе придется маленько
подождать. Вот купим компьютер!
   - Чего?
   - Компьютер, - гордо повторил Энергичный. - Видела, в магазине  касса
чеки выбивает?
   - Ага, - кивнула собеседница.
   - Во, приблизительно в этом роде.
   - А когда купите? - не отставала Соседка.
   - На будущей неделе наведайся, - посулил Энергичный. -  А  пока  иди,
тетка, иди.
   - Да я иду, - отступила Соседка на шаг и замерла снова.
   - Ладно, - обернулся Энергичный к Печальному. - Отпирай. Дрель  подк-
лючить надо.
   Печальный открыл  дверь,  и,  когда  Энергичный,  разматывая  провод,
скрылся за нею, обернулся к Соседке:
   - Вы, пожалуйста, не верьте ему. Он все шутит.
   - Я понимаю, - кивнула мать-одиночка. - Что ж я, совсем тупая  по-ва-
шему?..

   Двери видеосалона украшало объявление:

   На всех сеансах сегодня
   демонстрируется
   исключительно
   "Love story"

   - Смотрят? - осведомился Мафиози у человека за стойкой.
   - Не очень, Джабраил Исмаилович, - ответил тот хоть вежливо,  а  и  с
оттенком осуждения. - Может, все же "Тарзана" пустить?
   - К-козлы! - плюнул Мафиози и, заглянув в полупустой зальчик,  где  с
экрана лилась известная душераздирающая мелодия, прошел в кабинет.
   Там, сладострастно подставив себя прохладным потокам воздуха из  кон-
диционера, поджидал Шестерка. Мафиози выключил "Тарзана",  которым  пока
развлекался подручный, протянул пачку денег:
   - Пересчитай!
   - Неужели ж, шеф, я вам не верю?! - выпятил нижнюю губу Шестерка.
   - Считай, говорю! - прикрикнул вполголоса Мафиози.
   Шестерка перебрал между пальцами червонцы:
   - Точно, две.
   - Отдашь, - распорядился Мафиози, - и скажешь,  чтобы  ждала  дальше.
Адрес не забыл?
   - Как можно, шеф? - полуобиделся Шестерка.
   - Тогда счастливо!
   Шестерка скрылся. Смикшированный  покрытыми  звукоизоляцией  стенами,
едва услышался звук резко взявшего с места автомобиля.  Мафиози  посидел
неподвижно, затем вставил кассету в зев видеомагнитофона, нажал клавишу.
Пошли начальные титры "Love story". Жужжание кондиционера раздражало,  и
Мафиози выключил его.
   Тут в дверь просунулась облитая потом лысая немолодая голова:
   - Джабраил-джан, стекло сперли. А мне на свадьбу,  к  сестре.  Ночью,
понимаете. Через перевал!
   - Что я тебе, на автосервисе, что ли,  работаю?  -  буркнул  Мафиози,
раздраженный, что его оторвали. - И сколько раз вообще говорить, чтоб не
приставали, когда работаю?! Дай мне побыть наедине с кино!
   - Ну Джабраил-джан, - голова  просунулась  глубже,  втянув  за  собою
толстое тело в чапоне цвета темной морской волны, подвязанном алым  шел-
ковым бильбаком, - ну пожалуйста! На свадьбу! К сестре! В Бухару!
   - В Бухару, говоришь? - забарабанил пальцами Мафиози. - Тоже, значит,
в Бухару?
   Толстяк, конечно, не понял, почему тоже, но согласиться поспешил:
   - Тоже, Джабраил-джан, тоже!
   - Ладно, - смилостивился Мафиози, - подумаем.
   Толстяк выскочил из кабинета и тут же вернулся с телефонным аппаратом
в руке - шнур змеился куда-то за дверь:
   - Прямо сейчас подумайте, а?!

   - Ну-ка, ну-ка, левее! Левее стань! Ч-черт подери, ни ч-черта не  ви-
жу! - уставясь  в  свежеврезанный  глазок,  дирижировал  Энергичный  Пе-
чальным. Открыл дверь. - Заходи. Ничего, понимаешь, не поделаешь -  при-
дется свет проводить. Я там у тебя в кладовке зеркальную лампу видел!
   - Это от отца, - печально пояснил Печальный. - Он ведь и  фотографией
тоже занимался. И как ему только хватало на все и сил, и времени!..
   - Лампу, говорю, тащи! -  прервал  Энергичный  сентиментальное  фило-
софствование. - Зарегистрируем кооператив - и у тебя на все времени хва-
тит.
   - И что, - задумался Печальный, - она все время гореть будет?  Она  ж
перекальная: надолго не хватит.
   Энергичный задумался в свою очередь - секунды аж на три:
   - Почему все время? Все время - невыгодно. Экономически.  А  приходит
кто - мы ее отсюда включаем и смотрим. Кстати, я тебе уже  говорил,  что
поживу у тебя недельку. С супругой, понимаешь, конфликт вышел. На  почве
мяса.
   - Как же это делать вид, будто нас дома нету, - продолжал  размышлять
Печальный, - если лампа включается?
   - Чего ты опять мудришь! - оборвал Энергичный. - Ты лампу тащи, а там
разберемся! Помнишь, как Ленин учил?

   Молодая здоровая интернациональная семья из трех человек шла тем вре-
менем в полном составе по своим делам, и Аллаху было угодно, чтобы  путь
ее пролег мимо одного из объявлений Энергичного, а глава  семьи  обратил
внимание на шелестящую под чуть заметным ветерком  бахрому  растиражиро-
ванного адреса.
   - Эй, ты чего там? - тут же прикрикнула половина: видать, в семье  не
принято было, чтобы ее глава проявлял какую бы то ни было инициативу.
   - Пошли, папа! - топнул ножкой ребенок.
   - Смотри-ка! - сказал папа. - Комнату недорого сдают.
   - Зачем это тебе, интересно, комната? - зловеще осведомилась жена.
   - А сколько можно у твоей матери жить?! - с робкой, явно  непривычной
агрессивностью отозвался глава.
   - Значит, мама моя тебе плохая? - подбоченилась подруга жизни.
   - Почему плохая? - балансировал глава между углублением  конфликта  и
его сглаживанием. - Но можно хоть капельку пожить самим?
   - Ладно, - сочла половина диспут оконченным. - Не  болтай  глупостей.
Пошли, - и, взяв сына за руку, двинулась в прежнем направлении.
   Но главу, кажется, уже заело, и он, как в воду холодную бросаясь, вы-
палил:
   - Вт как?! Сама тогда и иди! Соскучишься - адрес на объявлении!
   Повернулся и, подобно человеку, готовому лучше принять в спину  пулю,
чем унизить достоинство, гордо подняв голову и сцепив ладони на  поясни-
це, решительно зашагал вдаль.
   Подруга дней замерла, как громом пораженная, а когда  чуть  пришла  в
себя, подбоченилась вдвое по отношению к первому разу грозно:
   - Если ты сейчас же не остановишься!..
   - Сейчас же! - выказал ребенок полную солидарность  с  точкою  зрения
матери и снова топнул ножкой.
   Но что будет, если он не остановится, глава семьи так и не узнал, ибо
ушагал за пределы голосовой досягаемости прежде, чем подруга жизни суме-
ла придумать, что же, собственно, будет, если он сейчас же не остановит-
ся.

   Объявление, судя по всему, набирало популярность: искаженный широкоу-
гольником дверного глазка, покачивался перед дверью Печального нетрезвый
мужичок.
   - Свет, свет включи! не видно! - шептал Печальному прильнувший к оку-
ляру Энергичный.
   - Фотографируете, да? Нас разыскивает милиция? - задал нетвердый воп-
рос мужичок, едва над ним вспыхнула мощная лампа. - А еще пишут: недоро-
го! недорого! Тьфу на вас! - и пошел прочь.

   !Беременная красавица, не то что б чертами лица (ибо многое ли  можно
сказать о чертах лица довольно грубой, тремя красками выкрашенной  дере-
вянной фигурки?!), но, что ли, обликом, образом похожая на  Мадонну  иг-
рушки с осликом, держа в руке дешевый чемодан средних размеров,  появля-
ется в дверях вокзала и идет, повторяя ее некрутые  изгибы,  центральной
улицею жаркой столички. Хотя рассеянно-внимательные глаза Мадонны  наце-
лены исключительно на лица окружающих, боковое зрение не может  не  вби-
рать и общий вид впервые посещаемого  города:  грязновато-пеструю  суету
базара, парадную архитектуру центра, алмазный блеск ниспадающих  фонтан-
ных струй возле Дома Правительства, сизый дымок,  уносящийся  в  небо  с
жарких мангалов шашлычников!

   В квартире снова прозвенел звонок.
   - Подожди, я посмотрю, - осадил Печального  Энергичный  и  подошел  к
двери, прильнул к глазку.
   На площадке стояла женщина и, сколько можно было  разобрать,  женщина
молодая. Пытаясь сделать поправки на  оптику,  Энергичный  бормотал  под
нос:
   - Раздумал женить! как же! как миленький женишься! Ну, повернулась бы
ты, что ли! А, ч-черт тебя побери! Во-о! во-о! хорошо! Молодец! Молодец!
Еще немножко! Нет, - сокрушился, - не годишься!
   - Что там? - шепотом спросил из-за спины Печальный. Энергичный  скор-
чил рожу и отрицательно мотнул головой. - Дай хоть взгляну!
   - Чего ты там увидишь?! - не подпустил Энергичный товарища к оптичес-
кому аппарату.
   - Ты же видишь! - возразил Печальный.
   - У меня опыт, - отрезал Энергичный.
   - Откуда это, интересно, у тебя опыт?
   А женщина снова принялась звонить.
   - Отойди, - прошипел Энергичный Печальному. - Отойди, я скажу ей, что
уже сдано. А то снова придет. Настырная.
   - А чего ты все распоряжаешься?! - шепотом же взорвался Печальный.
   - Погоди! - огрызнулся Энергичный. - Давай сперва человека  отпустим,
а уж потом выясним отношения!
   Печальный пожал плечами и отошел в глубины квартиры.

   Вечером Шестерка сигналил у ворот дома Мафиози. Тот вышел в майке,  в
тренировочных брюках.
   - Уехала! - выпалил Шестерка чуть ли не с радостью в голосе.
   Мафиози не поверил ушам.
   - Куда уехала? как?! я ж обещал, что вернусь!
   Шестерке явно доставляло удовольствие, что патрон расстроен.
   - Откуда ж я, Джабраил Исмаилович, знаю?! Может, в отпуск, может, еще
куда. Она ведь одна жила. Снимала. Хозяева сказали: уехала. А куда!
   - Вещи-то забрала?
   - Вы меня об чем, шеф, просили?  Деньги  ей  передать?  Или  провести
расследование?..
   Радость в голосе Шестерки не ускользнула от внимания Мафиози.
   - По-моему, ты разучился со мной разговаривать, - холодно  и  устало,
Аль Пачино в известной роли подражая, произнес он.
   - Да я, Джабраил Исмаилович! я, понял! я ничего! - нотки удовольствия
вмиг выдуло из голоса Шестерки. - Но вы ж мне правда!
   - Голову на плечах иметь надо, - посоветовал Мафиози. - Поворачивай и
мотай назад!
   - Но я хоть домой-то! - попытался защитить права трудящегося вымотан-
ный неблизкой дорогою Шестерка.
   - Никаких домой! - отрезал Мафиози. - Ты понял?
   Шестерка опустил глаза, помолчал, выдавил:
   - Понял.
   - Вот и мотай, - завершил Мафиози очередной сеанс дрессировки.
   Шестерка вернулся к машине,  запустил  двигатель,  по-каскадерски,  с
юзом, развернулся в тесном переулке и скрылся за поворотом.

   Энергичный снова прильнул к глазку, Печальный -  снова  пританцовывал
за его спиною.
   - Пусти, говорю! - пытался поменяться местами с товарищем.
   - Да не нужна она тебе, - цепко удерживал  Энергичный  наблюдательный
пункт. - Сама тощая, ребенок жирный!
   - Что такое?! - взбунтовался, наконец, Печальный. - Я здесь, в  конце
концов, хозяин или не я?! Открывай! Я сда им квартиру!
   - Ты подумай, дурак! - пришел  Энергичный  в  несколько  утрированный
ужас. - Поди-взгляни, - и освободил глазок.
   - И смотреть не стану! Сдаю! Надоело!
   - Ну, знаешь, - обиделся Энергичный и пошел прочь из прихожей. -  Ему
как лучше делаешь, а он!.. - безнадежно махнул на ходу рукою.
   - Заходите-заходите, - распахнул Печальный дверь перед давешней поло-
виною и ребенком, который топал ножкою на главу семьи. - Сдается!
   - Я не снимать, - сказала женщина. - Я за мужем.
   - Петрович! - позвал Печальный Энергичного. - Это по твоей части. Му-
жа ищет.
   Энергичный снова возник, пожимая плечами в демонстрации ложной скром-
ности:
   - Я ж вроде и объявлений еще никаких не давал. Так,  рассказал  одно-
му-другому. Во, видишь, реклама! Слухом земля полнится. Да мы с тобою не
то что по четыре - мы по десять в месяц заколачивать будем!  Какого  вам
нужно мужа? - переключился на посетительницу. - Мы еще, так сказать,  не
вполне развернулись, но!
   - Какого-какого, - передразнила та. - Моего!
   - Понятно, что вашего, - терпеливо пояснил Энергичный. - Только вашим
он станет, когда мы вам его подберем, а вы оплатите нашу работу. А  под-
бирать-то какого? Возраст, пол, национальность, рост! Ой, то есть пол  -
понятный.
   - Никакой мне вашей национальности не надо! - сварливо сказала женщи-
на. - Никакого пола! И никаких денег я вам платить не собираюсь! У  меня
есть муж. Хоким. За ним я сюда и пришла! Национальность!..
   - Сюда? - опешил Энергичный. - За Хокимом? А почему, собственно,  сю-
да?
   - А разве он не у вас живет? - впервые выказала хокимова половина оп-
ределенное недоумение.
   - Хоким? - переспросил Энергичный.
   - Ну да. Хоким Хайруллоевич.
   - Хоким Хайруллоевич у нас не живет, - покачал Энергичный головою.
   - А где ж он живет? - поинтересовалась женщина.
   - Это у вас спросить надо, где живет ваш муж, - парировал Энергичный.
   - Он сказал, - выпятила женщина нижнюю губку, - по этому адресу, -  и
предъявила, как паспорт милиционеру, оторванную  от  бахромы  объявления
полоску.
   - Ну нету здесь Хокима, нету! - вдруг взорвался стоявший до того тихо
Печальный. - Ни Хайруллоевича, ни какого другого! Может, посмотреть  хо-
тите? Идемте, идемте! - и, схватив перепуганную хокимову половину за ру-
ку, потащил в квартиру.
   - Верю я, верю! - пыталась половина вырваться, а  ребенок  визжал  на
весь дом:
   - Мама! Мама! Отпустите маму, дяденьки!
   Печальный как очнулся, пришел в себя.
   - Извините, - и выпустил руку женщины.
   Та выскочила из странной квартиры, точно ошпаренная,  только  ребенка
успела подхватить.
   - Все, хватит! Достал ты меня! - заорал Печальный, едва захлопнул  за
женщиной дверь. - Ты мою квартиру  еще  в  контору  кооператива  вздумал
превратить?!
   - Не давал я насчет кооператива никаких объявлений, - попятился Энер-
гичный.
   - А насчет комнаты? - грозно поинтересовался Печальный. - Насчет ком-
наты тоже не давал? Сколько ты по городу этого дерьма наклеил?
   - Н-не з-зн-наю, - аж зазаикался Энергичный.  -  Н-не  мн-ного!  штук
с-сорок, не больше.
   - А ну пошли сейчас же! - распахнул дверь Печальный.  -  Будешь  сры-
вать! Ногтями соскребывать! Зубами!

   Обливаясь птом, ехали они по улице на велосипеде: Энергичный  за  ру-
лем, Печальный, нелепый со своими длинными ногами,  которые  то  и  дело
скребли асфальт - боком, на багажнике. Затормозили возле стоящего на ок-
раине парка деревянного медведя,  свободу  слова  которого  ограничивало
заклеивающее морду объявление.
   - Последнее? - сурово спросил Печальный.
   - Последнее, - уверенно ответил Энергичный,  но,  не  выдержав  прис-
тального взгляда товарища, добавил. - Кажется.
   - Соскребай, - распорядился Печальный.
   - Соскребаю, - и Энергичный принялся скрести ногтями по  полированной
деревянной поверхности.

   В видеозале народу было еще меньше, чем в прошлый раз; с экрана текла
все та же сладкая мелодия.
   У  своего  персонального  телевизора,  "Sony",  дюймов  тридцать,  не
меньше, по диагонали, Мафиози мрачно наслаждался любимым  фильмом.  Шес-
терка виновато стоял рядом.
   - Сюда, говоришь, уехала? - дослушав мелодию до конца и с дистанцион-
ного пультика уняв звук, спросил Мафиози и забарабанил по столу  пальца-
ми.
   Когда дробь стала невыносима, Шестерка ее и не вынес:
   - Как я, интересно, вам ее разыщу?! как?!!
   - Твои проблемы, - выдавил из себя Мафиози. - Деньги, что я передавал
для нее, на это как раз и потрать. Если что останется - возьмешь себе.
   - Спасибо, конечно, шеф, - сказал Шестерка. - Только я даже не  знаю,
как она выглядит. "Похож на яблочко, но с родинкою черной!" -  попытался
передразнить патрона как можно почтительнее. - Это разве портрет для ро-
зыска? Тем более, что вы сказали, что даже и родинки нету.
   - Какое яблочко? Какая родинка? Что ты чушь несешь?
   - Вы ж сами стихи читали, - обиделся Шестерка. - Говорили: как  выли-
тая.
   - Я? Стихи?
   - Вы, Джабраил Исмаилович, - произнес Шестерка с интонацией, с  кото-
рою Сократ в свое время изрек афоризм о Платоне и истине.
   Мафиози задумался.
   - Ладно, считай, что привиделось. Прислышалось.
   - Как скажете, шеф, - выбрал-таки Шестерка в пользу Платона.
   - А портрет ее! - помахал Мафиози пальцами в воздухе! - портрет! Ког-
да мы у Юсуфа в гостях были - он игрушку показывал. С осликом.
   - Ну? - ничего не понял Шестерка.
   - Вот тебе и ну! Женщина на игрушке - точный ее портрет.
   - Понял, Джабраил Исмаилович, - сказал Шестерка, всем  видом  показы-
вая, что патрон не в себе. - Попробуем, - и направился к выходу.
   Мафиози помолчал, побарабанил по столу пальцами  и  включил  обратную
перемотку.

   Усталые от срывальной экеспдиции, Печальный и Энергичный  плелись  по
лестнице.
   - Ты меня что, совсем за дурачка держишь? - обессиленно бормотал  Пе-
чальный. - Я ж знаю, зачем ты эту историю со сдачей комнаты придумал. Но
не могу я жениться, не-мо-гу! Я в последнее время вообще людей  переношу
плохо.
   - На меня намекаешь? - обессиленно обиделся  Энергичный.  -  На  днях
съеду. Разберусь с супругой и съеду.
   - Не в тебе дело, - обессиленно махнул рукою Печальный. -  К  тебе  я
привык. Живи. Я вообще! - и неопределенно перебрал в воздухе пальцами.
   - А, может, - вкрадчиво вступил Энергичный, - мы с тобой хоть фиктив-
ный оформим? А? "Жигули"  все-таки.  Пять  дверей,  кузов  "хэтчбек".  И
деньги на "Душевный покой". Мы знаешь, какие с тобой богатенькие  сдела-
емся?!
   - Эх, Петрович-Петрович! - вздохнул Печальный. - Бог с ними, с "жигу-
лями". Бог с ним - с "Душевным покоем"! Хорошо не  жили  -  начинать  не
..я. Я просто помог бы тебе. Но такие дела все же требуют!
   Однако Энергичный так и не узнал, чего требуют такие  дела:  в  самый
момент открытия роковой этой тайны приятели наткнулись взглядами на  бе-
ременную Мадонну: она сидела прямо на ступеньках, неподалеку от  кварти-
ры, рукою опираясь на чемодан. Печальный, глядя на Мадонну  с  некоторой
опаскою, вставил ключ в скважину.
   - У вс сдается комната? - поднялась Мадонна. - А я,  видите,  пришла.
Вас нету. Поджидала.
   - Сдана комната, сдана уже! - смерив взглядом живот Мадонны, энергич-
но замахал руками Энергичный.
   - Ах, сдана? Ну, ничего, ладно, - сказала она и,  подхватив  чемодан,
пошла вниз. Походка казалась очень усталой.
   - Девушка, постойте! - окликнул Печальный,  когда  Мадонна  добралась
уже, судя по звуку шагов, до самого выхода. - Вернитесь!
   - С ума сошел?! - зашипел из-за спины Энергичный. -  Какая  она  тебе
девушка?! Видал: там уж на нос полезло!
   Но Печальный, не дослушав, легко, через две ступеньки на третью,  по-
несся навстречу поднимающейся Мадонне, встретился с нею, подхватил чемо-
дан:
   - Если вам подойдет - пожалуйста. Мне! мне будет очень приятно! Если,
конечно, подойдет.
   - А как же?.. - кивнула Мадонна наверх. - Как же! сдана?
   - Не обращайте внимания! - успокоил Печальный.
   - Так чт, - спросила Мадонна, - квартира, что ли, ваша?
   - Моя, моя! - закивал, заулыбался Печальный, как чукча из анекдота.
   - Хорошо! - чувствовалось, что Мадонна так устала, что ей не до  раз-
бора запутанных обстоятельств.
   Достигнув порога, Печальный распахнул дверь и сделал рукою с  чемода-
ном жест гостеприимства:
   - Проходите, пожалуйста. Вот сюда. Теперь сюда. У меня не прибрано.
   Мадонна застыла у окна.
   - Фонтан!
   - Да-да, фонтан за окном, - согласился Печальный  в  недоумении,  что
такая, в общем-то, не поразительная вещь, как фонтан за окном,  поразила
женщину. - Правда, он давно уже не работает, все никак не соберутся  по-
чистить.
   - Простите, - попросила Мадонна, - а можно взглянуть на другие комна-
ты?
   - Пожалуйста, - развел руками Печальный, снова похожий в этот  момент
на чукчу. - Конечно. Только эта самая тихая, самая удобная.
   Мадонна переступила порог мастерской и остановилась,  как  зачарован-
ная:
   - Это точно! точно ваша квартира?
   Печальный, испуганный, кивнул несколько раз подряд, но не сумел  даже
произнести "да" или "точно".
   - Я, кажется, и впрямь схожу с ума, - прошептала Мадонна. - Или опять
- сплю.

   В квартиру позвонили. Мадонна пошла открывать.
   - Комната сдана.
   - Мне не комнату. Я вот, - Шестерка с грубо наклеенными  буденовскими
усами, обвешанный фотоаппаратами, махнул перед носом Мадонны, не раскры-
вая их, бурыми корочками. - Я из газеты.
   - Хозяина дома нету. На работе, - ответила Мадонна, стараясь не  про-
пустить прямо-таки лезущего в прихожую Шестерку. - Приходите вечером.
   - Да я на минутку только, - обтек-таки Шестерка Мадонну. -  Его  отец
игрушки всякие делал. Там одна есть, с ишаком.
   - С осликом? - переспросила Мадонна.
   - Ну, - согласился Шестерка. - С  таким  ишачком  маленьким.  Мне  ее
срочно надо сфотографировать. А то в редакции по шее дадут.
   - Если срочно! - пожала Мадонна плечами: ее, впрочем,  все  равно  не
спрашивали.
   Шестерка уверенно прошел в мастерскую, присел перед игрушечною Мадон-
ною, защелкал затвором!

   Комната сдана!

   ргичный прикалывал кнопками на дверь квартиры Печального плакатик с ,
написанный крупным кучерявым шрифтом. Полюбовался, отступив на  га,  ос-
тался доволен, зашел в квартиру, но не успел даже миновать жую, как заз-
венел звонок.
   - Сдана комната! - выкрикнул, вернувшись и распахнув дверь. - Читать,
что ли, не умеете? - и тут только врубился,  что  на  пороге  стоит  его
собственная супруга.
   Они обменялись долгими взглядами.
   - Ну нету у меня денег! - выкрикнул Энергичный. - И достать не у  ко-
го! Я и так всем должен.
   - Что? деньги нужны? -  защебетал  из  квартиры  голосок  Мадонны.  -
Сколько?
   Супруга Энергичного насторожилась. В прихожей появилась Мадонна, неся
перед собой зеленую полусотню:
   - Пока хватит?
   - Ах, вон оно в чем дело! - осознала, наконец,  супруга  всю  глубину
падения Энергичного. - Она у тебя уже беременная! - и заплакала, ударила
мужа изо всех сил, побежала вниз.
   - Постой! - понесся догонять ее Энергичный. - Я все объясню!

   - В общем, так, ребята, - инструктировал Шестерка человек десять мен-
тов, собравшихся в дежурке. - Дело частное, но весьма важное. Выявить  и
указать местонахождение, - и бросил на стол веером фотографии деревянной
Мадонны. - Нашедшему - дополнительный приз.

   На звук ключа Мадонна пошла  в  прихожую:  сквозь  распахнутую  дверь
въезжала в квартиру детская коляска с прозрачными окошечками сзади и  по
бокам.
   - Ой, что это?! - сплеснула Мадонна руками.
   - Проходил мимо, - покраснев, пояснил появившийся вслед  за  коляской
Печальный, - смотрю - очередь. Говорят, дефицит.
   - Это вы мне, что ли? - тоже зарделась Мадонна.
   - Ну да, - совсем уж смутился Печальный. - Если, конечно, подойдет.
   - Ой! - озаботилась Мадонна. - Сколько ж я вам должна?
   - Очень прошу вас, пожалуйста, - отвел глаза Печальный. - Давайте по-
том.
   - Когда потом?
   - Потом, - замялся Печальный. - Как-нибудь!
   - Но я так! Но я, извините, так не умею! - сказала Мадонна по возмож-
ности гордо. - Вы и без того ничего с меня не берете за комнату.
   - А вы знаете! - осенило Печального. - Я слышал! Такая,  оказывается,
есть примета. В очереди сказали. Что вроде заранее  покупать  ничего  не
положено.
   - Такая примета? - испугалась Мадонна.
   - Ну, - подтвердил Печальный. - Так что давайте, будто это я  ее  для
себя купил.
   - Для вас? - улыбнулась Мадонна. - Зачем это она вам для вас?!
   Печальный улыбнулся в ответ.
   - Так, - сказал, - картошку хранить. А когда родится!
   - А я вам поесть приготовила, - потупилась Мадонна. - Там, на  кухне.
Только руки помойте, пожалуйста, -  остановила  направившегося  было  на
кухню смущенно-счастливого Печального.
   Не успели они усесться за  накрытый  стол,  как  в  дверь  позвонили.
Вздохнув, Печальный пошел открывать. В проеме стояла Соседка:
   - Вы этот! ну как его?.. которым чеки отбивают! Компостер, что  ли?..
Вы его еще не купили?
   - Какие чеки? - ничего не понял Печальный.
   - Ну, - пояснила Соседка, зардевшись, - ваш друг женить меня  обещал-
ся. Замуж то есть выдать.
   Печальный не удержался - прыснул.
   - Я ж говорил вам, чтоб вы не обращали внимания. Он пошутил.
   - Это я понимаю, что пошутил, - сказала Соседка. - Не совсем  же  ду-
рочка. Но вдруг все-таки женит?
   Посмотрев внимательно в невинные глаза, Печальный понял, что все рав-
но ничего не сможет объяснить их владелице.
   - Не купили еще, - сказал со вздохом. - Заходите через недельку.
   - Вот спасибо, сынок, - просияла Соседка. - Вот за это - спасибо!

   Мадонна снова шла по городу, снова внимательно  вглядывалась  в  лица
прохожих. Два мента сидели в патрульной машине, подремывая.  Один  вдруг
очнулся.
   - Ну-ка, смотри! - попытался растолкать напарника. - Она, а? - и  вы-
тащил из кармана фотографию, сделанную Шестеркой.
   - Да чего ты! - возразил другой, с неохотою полуразлепляя  веки  и  в
свою очередь вытаскивая из кармана свой экземпляр фотографии. - Совсем и
не похожа!
   - Как это не похожа! - обиделся первый. - Вылитая!
   - Ничего общего! - страх как хотел вернуться в сладкую дрему второй.
   - Очень даже чего! - не сдавался первый.
   - Ну так и беги за ней, если очень даже чего! - прикрывая глаза,  по-
советовал второй.
   Эта перспектива почему-то первому не поглянулась.
   - А ты точно знаешь, что не она? - осведомился он у товарища.
   Но в душе того уже появились сомнения столь  сильные,  что  заставили
разлепить веки вторично и окончательно:
   - Как тебе сказать! может, и она. Дело-то темное!
   - Вот! - пристыдил его первый. - А сам говорил!
   - Свою голову на плечах носить надо, - огрызнулся второй. -  Считаешь
она - останавливай.
   - И ничего я не считаю, что она, - пошел первый на попятный. - Может,
показалось просто.
   - А показалось - об чем же тогда и разговаривать?

   - Прячешься от меня, что ли? - насвистывающий  Энергичный  свернул  в
переулок, и руль его верного велосипеда неожиданно оказался в клещах рук
Шестерки, чей патрон вальяжно полулежал на переднем сиденьи стоящего ря-
дом автомобиля: девятка, пять дверей, кузов "хэтчбек".
   - Почему, Джаба, прячусь?! - Энергичный сперва  вздрогнул,  но  потом
попытался ответить так естественно, что Мафиози не сдержал улыбку.
   - Я уж и не знаю почему. Не звонишь, не заходишь. В театре не появля-
ешься.
   - Уволился, - сказал Энергичный с поистине гусарской беззаботностью и
кивнул на Шестерку. - Ты своему-то скажи, чтоб машину отпустил. А  то  я
ему!
   - Эту, что ли, машину? - перевел глаза Мафиози на обшарпанный велоси-
пед.
   - Эту, эту!
   Мафиози поглядел на Шестерку и сказал с сокрушенным вздохом:
   - Придется отпустить. А то он тебе!
   - А то чт он мне?! - осведомился Шестерка. - А то что  он  мне,  шеф,
интересно, сделает?
   - О! - ужаснулся Мафиози. - Ты его еще не знаешь! Он, когда злой  бы-
вает - семерых убивает.
   Энергичный терпел-терпел издевательский диалог, да и выпалил:
   - А чего надо-то?
   - Узнать: не забыл ли, что два месяца уже прошло.
   - Это насчет женитьбы? - как бы вспомнил Энергичный словно о пустяке,
о десяти копейках, взятых в долг.
   - Догадливый, - тяжело, задумчиво констатировал Мафиози.
   - Ты не переживай, - улыбнулся Энергичный. - Все в порядке будет. Как
в аптеке.
   - Я-то не переживаю, - успокоил одноклассника Мафиози. - А вот ты!
   - А что я?
   - Смотри-смотри! Месяц у тебя еще есть! - и кивнул Шестерке. - Отпус-
ти его. Поехали.
   Девятка, пять дверей, кузов "хэтчбек" давно скрылась за поворотом,  а
Энергичный все стоял посреди улицы с велосипедом между ногами!

   Печальный сидел за столом - локти в нарукавниках  -  и  мастерил  ка-
кую-то хитрую, но отнюдь не научно-фантастическую  погремушку.  В  дверь
позвонили.
   - Мариам! вам не трудно открыть? Клей сохнет, - крикнул  Печальный  в
соседнюю комнату.
   - Конечно, Юсуф. С удовольствием.
   Спустя минуту Мадонна стояла за спиною Печального:
   - Вот, письмо принесли. Заказное. А что это вы делаете? - заинтересо-
валась.
   - Так! - засмущался Печальный. - Все равно ничего путного не получит-
ся. Вот мой папа! - и вскрыл  конверт,  пробежал  взглядом  машинописный
текст. - К сожалению, не подошел, - пробормотал почти про себя. -  Всего
вам доброго.
   - Неприятности, да? - сочувственно спросила Мадонна.
   - Как вам сказать! - замялся Печальный. - Я уж привык! Я рассказы со-
чиняю, фантастические! Научно-фантастические.
   - Ну и?..
   - Не понимают, - печально улыбнулся Печальный. - Отсылают назад. А  в
конце непременно приписывают: "Всего вам доброго".
   - Может, прочтете? - попросила Мадонна.
   - Вам интересно? - чуть покраснел Печальный.
   - Конечно. Я б не просила иначе.
   - Только если скучно будет, сразу скажите.
   - Скажу-скажу, - улыбнулась Мадонна.
   - Вот, - сказал Печальный и извлек из конверта другой  листок,  испи-
санный от руки.
   - Это весь рассказ?
   - Весь, - смутился Печальный. - Чехов ведь говорил, что талант - брат
кратости. Так я читю? - и бросил на Мадонну трагический взгляд.
   - Читайте, конечно читайте!..
   - Вы только сядьте, пожалуйста.
   - Я, наверное, и устать не успею.
   - Сядьте, очень прошу.
   Мадонна села.
   - Вот, значит, - сказал Печальный и откашлялся. - Рассказ. Называется
"Обманули". На всепланетном конкурсе на лучшую собаку мы с Джимом  взяли
первое место. То есть первое место взял, конечно, Джим, а я  просто  его
хозяин. Так уж получилось. Джим лучше всех бегал, быстрее  всех  находил
спрятанные вещи, демонстрировал чудеса дрессировки. И только когда пред-
седатель жюри награждал его золотой медалью и правом на первый  полет  в
автоматической ракете к Альфе Центавра, я понял, что все равно  придется
признаваться. Джим просто не выдержал бы такого полета: десять  световых
лет, перегрузки. А он все-таки был живою собакою. Мы всех обманули. Вот,
значит, - повторил Печальный и потупился. - Все. Не смешно, да? Непонят-
но?
   - А по-моему, очень понятно, - встала Мадонна и подошла к Печальному,
погладила его ладонь. - Все собаки были роботы, а Джим - нет. Правильно?
   - Точно! - обрадовался Печальный.
   - А что не смешно, так чего ж тут смешного? Когда все собаки -  робо-
ты.
   - И впрямь, - согласился Печальный. - Чего ж тут  смешного?  Но  они,
понимаете, все равно не печатают!

   - Я постараюсь, Семен Михайлович. Вы простите меня, пожалуйста, что я
такого тогда наговорил! - Энергичный, понурив голову, стоял перед дирек-
тором театра.
   Нависла пауза, доставляющая директору массу удовольствия.
   - Я осознал, - нарушил ее Энергичный.
   - Осознали, говорите? - произнес директор с видимым наслаждением,  но
тут, не дав раскатиться торжествующему  монологу,  зазвенел  телефон.  -
Слушаю! Да, театр. Кого-кого? Оболенский уже два месяца как уволен!
   Энергичный глянул на директора с горечью и  презрением  и,  повернув-
шись, пошел к дверям.
   - Постойте! - крикнул директор не то в микрофон, не то вдогонку  быв-
шему подчиненному. - Но случайно! - установил вертикаль указательного, -
случайно он как раз здесь. Назад просится! - и пододвинул аппарат  Энер-
гичному. - Вас!

   - Знаешь, Петрович, - по случаю обеденного перерыва Печальный сидел в
заставленной канцелярскими столами комнате один-одинешенек, - а я бы  на
ней, вот честное слово, женился. Она, понимаешь! она не чужая!  Вот  мне
про нее ничего не известно:  не  рассказывает,  целыми  днями  пропадает
где-то! А чувствую: не чужая. Честное слово, женился бы!  Только  пойдет
ли? Не представляю, как и подступиться!

   - Ты где? в конторе? - крикнул едва не вскипевший от новой флюктуации
энергии Энергичный. - Не двигайся с места, через десять минут буду! -  и
бросил трубку.
   - Осознали, говорите! - едва дотерпел директор до возможности продол-
жить монолог. - Ну, тогда!
   - Да идите вы со своим говеным театром куда подальше! - бросил  Энер-
гичный в лицо опешившему благодетелю, пулей вылетая из кабинета.

   Друзья шли по рынку мимо цветочного ряда.
   - Нет, - придирчиво экспертировал Энергичный. - Это нам не  подойдет.
И это не подойдет. И это!
   - А вон, по-моему, очень приличные розы, - несколько  оторопевший  от
его строгости, робко дернул Печальный приятеля за рукав.
   - Э-э! - укоризненно покачал головою Энергичный. - Что б ты понимал в
сватовстве?! Дилетант! Сватовство - это! - помахал в воздухе пальцами. -
Сватовство - это профессия. Я вт что думаю: нам бы при  нашем  "Душевном
покое" организовать цветочный отдел. А? Гениально? Компьютер, понимаешь,
компьютером, а когда фотография жениха поступает к невесте в футляре  из
белых роз!
   - А вон взгляни! - высмотрел Печальный где-то вдалеке  подходящие  на
его взгляд цветы.
   чашелистики. - Эти еще куда ни шло. Почем отдашь, отец? - обратился к
продавцу в чалме и чапоне.
   - Рупь, - ответил старик.
   - За штуку?! - наиграл бешеное изумление  на  грани  яростного  ужаса
Энергичный.
   - За сотню, - огрызнулся сосед старика, продающий гладиолусы.
   - Послушай, Петрович, - обратился Печальный, покрасневший от  реплики
гладиолусного торговца. - Тебе, конечно, спасибо, что ты все мне устраи-
ваешь, но можно хоть сегодня не мелочиться? Плач-то я!
   - Да я и сам заплатил бы. Только, вишь, денег!  -  развел  Энергичный
руками. - Вот откроем "Душевный покой"!
   - Хорошо-хорошо, - прервал Печальный. - Сколько нужно?
   - Сколько? - прикинул Энергичный. - Если по первому  разряду  -  штук
пятьдесят, не меньше!
   - Пять-де-сят?!
   - А?! Кусается все-таки! Дед, пятьдесят за сорок отдашь?

   С огромным букетом белых роз стояли они у дверей квартиры и звонили.
   - Вот так, - сказал печально Печальный. -  Мы  с  тобой  разлетелись,
уши, как дураки, вымыли, а ее и дома-то нету. Целыми днями где-то  гуля-
ет.
   - А чего не спросишь где? - спросил Энергичный.
   - Ничего ты, Петрович, все-таки в этой жизни не понимаешь!
   - Много т понимаешь! - обиделся Энергичный. - Такой умный - почему не
богатый?
   Они посидели на кухне, выпили чаю, поболтали о том о сем.
   - Извини, старик, - встал, наконец, Энергичный. -  У  тебя,  конечно,
ничего без меня не получится. Но у меня тоже! - сделал чрезвычайно выра-
зительную паузу и даже подкрепил ее не менее выразительным жестом!  -  У
меня тоже - жизнь. Ты вт что. Ты цветы поставь ей в  комнату,  -  делал,
подобно полководцу, которому обстоятельства не позволяют самому  принять
в ней участие, последние распоряжения перед решающей битвой, - но ничего
не предпринимай. А завтра я освобожусь и!
   И! тут в дверь позвонили.
   - Тихо, она! - шепнул Энергичный, имея в виду Мадонну. -  А,  черт  с
ним! где наша не пропадала! пускай пилит! - это уж  конечно,  по  поводу
собственной супруги.
   - Да у нее ж ключ! - усомнился ли Печальный, что это  Мадонна,  испу-
гался ли, что она.
   - У нас тоже ключ - мы ж, тем не менее, звонили? Открываем?
   Сунув букет Печальному, Энергичный распахнул дверь, а сам отскочил.
   На пороге стоял Мафиози.
   - Ну, чего ты, чего?! - ткнул Энергичный, который не видел, кто  там,
Печального в бок. - Ну! Как репетировали!
   - Извиняться пришел, - сказал Мафиози и протянул  бутылку  коньяку  и
сверток с чем-то, надо думать, съестным. - Я тогда по телефону!
   - Ладно, чего уж! - опустил букет Печальный едва ли не с облегчением.
- Я зла не помню.
   - А, Джаба! - сориентировался, наконец, в ситуации Энергичный. -  Же-
нимся! Готовь "Жигули". Девятка, пять дверей, кузов "хэтчбек", - и, бро-
сив Печальному: - Так я побежал? - действительно побежал вниз.
   - Женишься? - спросил у Печального Мафиози.
   - Беги-беги, - почти и не вслух сказал Печальный  вдогонку  приятелю,
вопрос Мафиози как бы пропустив мимо ушей.
   - Ты что, впустить меня не желаешь? - чуть  обиженно  поинтересовался
Мафиози.
   - Я, понимаешь! - замялся Печальный. -  Я,  понимаешь,  девушку  жду!
женщину!
   - Невесту, что ли?
   В вопросе Мафиози почудилась Печальному чуть заметная издевка, и, сам
на себя разозлясь, что дурно подумал о приятеле,  Печальный  приглашающе
приотступил с дороги:
   - Нет, заходи, конечно. Только извини - пить я не буду.

   И снова сидели два одноклассника на кухне, снова потягивали чай!
   - Ты, Юсуф, знаешь меня с десяти лет, - с трудом, через тяжелые паузы
давил из себя Мафиози, не поднимая на собеседника глаз. - Мы, ты, конеч-
но, помнишь, жили очень бедно. Нам со всех сторон  пытались  как-то  по-
мочь. Да хоть бы и твоя мама - всегда подкладывала мне в тарелку  лучший
кусок!
   - Брось ты, Джаба! - Печальному неловко было все это слышать, неловко
было видеть Мафиози в столь несвойственной последнему ситуации.
   - Подкладывала-подкладывала! - нажал-утвердил Мафиози. - И я еще тог-
да, в третьем классе, решил, что, когда вырасту, ничего ни у кого никог-
да не попрошу. Пускай у меня просят! Решил, что у меня будет все. И ведь
все, что у меня сейчас есть, я заработал этими вот руками.  И  этой  вот
головой!
   - Конечно, Джаба, конечно!
   - А у меня ведь все есть? - поднял, наконец, Мафиози глаза. - Правда?
   - Да, - согласился Печальный. - У тебя есть все.
   - А вот и не все! - встал Мафиози, подошел к  окну,  слепо  уставился
куда-то в бесконечность. - У меня не было! детства.
   - Детства? - зачем-то переспросил Печальный.
   - Детства, - подтвердил Мафиози.
   - Да что ты, Джаба! - Печальный чувствовал, что приятель сказал прав-
ду, и тем активнее пытался его опровергнуть. - У тебя был  дедушка!  по-
том!
   - Не надо! - хлопнул Мафиози по стеклу ладонью так, что оно треснуло.
- Не-на-до! Ты прекрасно все понимаешь. Не надо. Молчи!
   Повисла пауза.
   - Может, все-таки выпьем? - вернулся Мафиози к столу, подкинул-поймал
темную, тяжелую, непривычной иноземной лепки бутылку. - Мне трудно  раз-
говаривать.
   - Выпей один, Джаба, - возразил Печальный и полез  в  ящик  стола  за
штопором, пододвинул Мафиози рюмку.
   Тот мотнул головою, взял пиалу, налил ее коньяком всклянь, опорожнил.
   - Ты знаешь, женщин у меня всегда было под завязку! Какая ж  откажет-
ся?.. Деньги! удовольствия! Да и собою я ничего!
   - Джаба, успокойся, пожалуйста! - подошел Печальный к товарищу,  сжал
ему локоть.
   - Не в этом дело, Юсуф, не в этом дело! В общем, когда я встретил ее!
- Мафиози саркастически хохотнул, - я украл у тебя детство!
   - Украл детство? - не понял Печальный.
   - Ага. Украл. Присвоил. Сам не заметил, как получилось.
   - Детство! - словно печальное эхо, повторил Печальный.
   - Эти игрушки, этот фонтан за окном, твоих родителей! - Мафиози налил
в пиалу следующую дозу коньяку, выпил. - А права на это я не имел!  -  и
снова пристукнул ладонью - на сей раз по столу.
   - Почему, Джаба? Это ведь и твое детство тоже: игрушки,  фонтан!  Сам
подумай - сколько ты здесь провел времени?! Значит - и твое.
   Мафиози мучительно прикрыл глаза: видать, и его память воскресила тот
далекий день, пронизанный солнцем,  маленького  мальчика,  глядящего  на
раскрашенную деревянную Мадонну:
   - Какая красивая!..
   - В общем, ладно! - решительно прогнал Мафиози воспоминание. - Спаси-
бо. Я все понимаю. Ты, наверное, решил, что я еще раз пришел просить те-
бя переехать? Нет, Юсуфка, нет! Не такое я дерьмо, как можно по мне  по-
думать! Не такое дерьмо! А пришел я сюда! А, ч-черт его знает,  зачем  я
сюда пришел! - и Мафиози опрокинул в себя третью  пиалу  коньяка.  -  Ты
вот, - продолжил, запив глотком остывшего чая, - ты вот,  Петрович  ска-
зал, женишься. Я рад за тебя. Поздравляю. Ты приведешь ее сюда, и вы бу-
дете жить среди этих игрушек. Смотреть по вечерам на фонтан!
   В небе глухо заурчало.
   - Опять, что ли, гроза собирается? - Мафиози встал, направляясь к вы-
ходу. - Что ж такое? как появляюсь у тебя - обязательно гроза!
   - Грозел, - поправил Печальный.
   - Что? - приостановился Мафиози.
   - Грозел, - пояснил Печальный и продекламировал. - Коль коза мужского
пола называется козел, = то гроза мужского пола называется грозел.
   - А! - сказал Мафиози, - шутишь! поднимаешь мне настроение. А  может!
- Мафиози стоял уже на пороге, и безумная надежда мелькнула в  его  гла-
зах. - Может, тебе на свадьбу деньги понадобятся? В долг гордость  взять
не позволит, а так все-таки!
   Печальный по возможности тактично мотнул головой влево-вправо.
   - А дети пойдут! Им ведь в своем-то дворе расти лучше, чем  здесь,  в
пыли?
   Печальный опустил глаза.
   - Ты извини меня, - осознал, наконец, Мафиози недостойность последних
фраз. - Я не хотел. Я все понимаю, -  и  зашагал  по  ступенькам,  держа
коньячную бутылку, на дне которой еще плескалась маслянистая  коричнева-
тая жидкость.
   Выйдя на волю, забрался в машину.  Запрокинув  голову,  приложился  к
горлышку. И как раз в этот момент из-за угла появилась Мадонна и,  спеша
убежать от дождя, первые тяжелые капли которого уже роняло мрачное небо,
скрылась в подъезде. Допив коньяк, Мафиози откинул через  открытое  окно
порожнюю тару, завел двигатель и тронул автомобиль. За тучами  угрожающе
заурчало.
   - Грозел! - сказал Мафиози.

   А там, в квартире, Печальный, зажмурясь, решился-таки  выдохнуть  Ма-
донне свое предложение.
   Она качнула головою:
   - Нет. Извините меня, пожалуйста, Юсуф. Но я! я несвободна.
   Печальный потупился.
   - Я, наверное! - прошептала Мадонна, - мне, наверное,  лучше  от  вас
съехать?
   - Что вы, Мариам! Оставайтесь, пожалуйста. Я вас больше не потревожу.
   - Я все-таки попытаюсь подыскать другое жилье,  -  мягко,  но  упрямо
произнесла Мадонна и пошла в свою комнату.
   Печальный стоял, где стоял, и молчал.
   - Ой, что это? - донесся до него голос Мадонны и тут же  она  явилась
сама, зарыв в белый ароматный шелк лепестков миниатюрное личико.  -  Это
мне, да?.. - и по голосу было понятно, что личико сияет.

   Машины только что столкнулись: зернь битого стекла на асфальте,  лужа
масла. Мафиози нетвердо выбирался из-за руля девятки. Из-за руля единич-
ки выскочил тот самый толстый лысый таджик, который отрывал в свое время
Мафиози от просмотра "Love story", подсовывая ему телефон, заорал  разг-
неванно:
   - Ты чего, мудила! Красного света не видишь!
   Мафиози глядел в пустоту, в Бесконечность. Столкновение явно казалось
ему на этом фоне несущественным пустяком.
   - Ой, Джабраил-джан! - узнал, наконец, лысый благодетеля. - Не  пора-
нились?
   - А! - Мафиози приподнял голову и тоже узнал товарища по несчастью. -
Снова стекло?! Тоже, значит, отъездился в Бухару?! - и расхохотался, как
Мефистофель в опере.
   Лысый снова не понял, почему тоже, но  снова  счел  за  благо  согла-
ситься.
   Издалека, завывая сиреною, мигая сине, летела ГАИшная машина.
   - У нас все в порядке, - выпалил  толстяк  выбравшемуся  из  ГАИшного
"жигуленка" лейтенанту. - Претензий нету. Как, Джабраил-джан?  Согласны,
что нету претензий?
   Мафиози ухмыльнулся.
   - Я к вам завтра наведаюсь, ладно? - сказал на прощанье лысый толстя-
чок и, сев в покореженный автомобиль, поспешно удалился.
   - Джабраил-джан, здравствуйте, - узнал Мафиози и ГАИшник.  -  Стукну-
лись немножко, да?
   - Знаешь, что такое грозел? - спросил Мафиози.
   - О! Да вы выпили! Садитесь-ка рядышком, отдыхайте. Довезу, - и, под-
винув Мафиози на соседнее сиденье, взялся за руль, крикнул,  высунувшись
из окна, сержанту в ГАИшном "жигуленке". - Следуй за  нами,  -  и  выжал
сцепление!

   Как в начале нехитрой этой истории высвечивала молния  пошатывающуюся
фигуру Мафиози, так теперь, в рифму, что ли - тоненькую фигурку Мадонны,
стоявшей в ночной рубашке на пороге комнаты Печального!
   Мадонна, пережидая удар грома, закрыла ладошками уши, а когда  отгро-
хотало, позвала робко:
   - Юсуф! Юсуф, вы спите?
   - Я уже несколько ночей не сплю, Мариам, -  пробормотал  Печальный  в
стенку, ибо на вопрос Мадонны не обернулся, ухом, что называется, не по-
вел.
   - Это упрек? - спросила Мадонна.
   - Что вы, Мариам! Какие упреки! Какие могут быть упреки!? - в интона-
циях Печального не слышалось ни оттенка кокетства. - Эдак  мне  пришлось
бы упрекать всю мою жизнь. И всех людей вокруг. Бывают,  знаете,  судьбы
легкие, удачливые, а бывают!
   Молния вспыхнула снова. Мадонна снова вздрогнула, снова зажала руками
уши. Гром гневался долго, в несколько фраз, но все-таки умолк,  и  тогда
Мадонна попросила:
   - Я, Юсуф, ужасно боюсь грозы. Вы не позволили б мне посидеть  здесь,
с вами.
   - Конечно, Мариам, конечно. Только вы! Только вы  отвернитесь,  пожа-
луйста: я брюки надену. - И, прыгая то на одной ноге, то на другой,  до-
бавил. - И постарайтесь не бояться.  Пожалуйста.  У  вас  ведь  там  ма-
ленький. Вы и его напугаете.
   - Я постараюсь, Юсуф, - кивнула Мадонна. - Хорошо. Я постараюсь.
   Печальный завернул постель, показал Мадонне место рядом с собою.  Она
села. В третий раз вспыхнула молния. Мадонна изо всех сил постаралась не
прореагировать, но когда грохнул очередной удар, схватила Печального  за
руку. Дернулась руку убрать, но Печальный прикрыл ее  сверху  своей  ла-
донью!

   Поливаемый небесной влагою, Мафиози колотил в калитку Шестерки.  Тот,
наконец, появился на крыльце, прикрываясь плащом, вгляделся во тьму.
   - Джабраил Исмаилович! Вы?! Заходите, заходите скорее, - и  засеменил
навстречу - отложить засов.
   - Никуда я не пойду!
   - Да вы посмотрите, что делается! - проапеллировал Шестерка к  стихи-
ям.
   - Никуда я не пойду, - нетвердо стоя на ногах, твердо сказал  Мафиози
и добавил: - Коль коза мужского пола называется козел, то гроза мужского
пола называется! Как называется?
   - Не знаю, шеф, - покорно ответил Шестерка, тихо отчаявшись выйти су-
хим из-под воды.
   - То-то, что не знаешь! - назидательно сунул Мафиози под нос  подруч-
ному указательный палец. - Поэтому поиски - пре-кра-тить!
   - Зачем, Джабраил Исмаилович? Я уж и на след напал!  Вы  хоть  плащом
вот накройтесь!
   - Убери! - оттолкнул Мафиози шестеркину руку. - А искать ее больше  -
не-на-до! Если у человека не было детства! А! с кем я говорю!  "Тарзана"
смотрит! Тарзанщик! - и, махнув рукою, покачиваясь, побрел по лужам.
   - Шеф, шеф! - бросился догонять Шестерка.
   Мафиози приостановился, обернулся и припечатал так, что Шестерка даже
испугался:
   - Деньги оставь себе!

   Мадонна медленно закрыла глаза и сбивчиво, словно в бреду, начала го-
ворить:
   - Я ведь хорошенькая, да? Правда, хорошенькая?
   - Вы, Мариам! - задохнулся Печальный, но она прикрыла его рот:
   - Молчите, Юсуф, молчите. Я не затем спросила, чтоб вы отвечали.
   - Но вы и в самом деле!..
   - Молчите, слушайте!
   - Ладно, Мариам, - согласился Печальный. - Ладно.
   - Хорошенькая, - продолжила Мадонна, снова  сосредоточась  с  помощью
недлинной паузы. - Это с самого детства. Значит,  получается,  что  меня
послали сюда, в мир, специально для  человеческой  радости?  Так  ведь?!
Так?! Иначе - зачем хорошенькая? Молчите, не отвечайте! А я их всех! ну,
этих! ну, обожателей моих! Я их как бы! как бы в упор не видела. Мне по-
чему-то всегда казалось, что я рождена для другой! для особой! миссии. А
они уже! может, от этой вот моей холодности, от этого моего высокомерия!
Но это не высокомерие, - перебила самое себя, -  вы  не  подумайте!  Это
скорее! - задумалась Мадонна, подбирая слово.
   - Призвание? - попытался помочь Печальный.
   - Да, именно, - облегченно вздохнула Мадонна. - Так вт: они  за  мной
прямо табунами уже ходили. Впору было хоть паранджу надевать. А я не  то
что бы их презирала! мне даже стыдно было за мое это чувство! но! но они
все были для меня какие-то бесповоротно! чужие!
   - Чужие? - нервически хохотнул Печальный.
   - Ну да, - повторила Мадонна, - чужие. Вы смеетесь? - обернула личико
к слушателю. - Я глупости говорю, да?
   - Что вы, Мариам, что вы! - жарко забормотал Печальный. - Я над собой
засмеялся. Я ведь тоже! потому и один. - И вдруг выкрикнул  в  голос:  -
Чужие! Чужие! Все - чужие!
   - Все чужие, все! - так же громко, страстно, в тон согласилась Мадон-
на. - А потом, знаете! я все-таки дождалась. Хоть это и был сон.
   - Сон? - переспросил Печальный.
   - В этом доме, в Бухаре! Где я снимала комнату. Я ведь даже в  Бухару
из Самарканда сбежала от обожателей. Жила в уголке, зарабатывала шитьем.
На улицу не показывалась. Зато там был удивительный сад. Я любила лежать
на траве, смотреть в Небо. Я ведь ждала чего-то именно  Оттуда.  Сигнала
какого-то, что ли. Обещания. Нет, не обещания - пообещали  мне  уже  при
рождении, красотой пообещали. А! Мне почему грозы страшно?..  -  отвлек-
лась Мадонна. - Мне все кажется, будто это на меня, на  меня  конкретно,
Он гневается. Что я сделала что-то не так. Что я чего-то не  сделала!  И
вот, я лежала однажды так в траве и заснула. И  мне  привиделось,  будто
надо мною склоняется красивое лицо. Нет, не красивое, но! Но! вы  пойме-
те: мое. То есть не мое, - очертила ручкою собственное личико, - а! мое!
Вот! нашла! не красивое, но прекрасное. Этот человек - я почувствовала -
решил меня поцеловать! А я! а мне вдруг, впервые  в  жизни,  захотелось,
чтоб это случилось. И потом! потом - я просто боялась шевельнуться. Боя-
лась спугнуть сон. Боялась пробудиться!
   Мадонна помолчала. Дождь за  окном  шумел  ровно,  успокаивающе.  Пе-
чальный тоже боялся шевельнуться, тоже боялся пробудиться ль, спугнуть!
   - После всего, что у нас произошло, - продолжила Мадонна, - мы лежали
рядом. Он говорил, что скоро-скоро заберет меня. Что я буду жить в небы-
валом доме. С фонтаном под окном! И с сотней волшебных игрушек! Он  под-
робно описал этот фонтан. Я когда пришла к вам и все это увидела!
   - Вон оно что! - протянул Печальный. - Вон оно что!! - но Мадонна его
не услышала.
   - Когда я проснулась, стояла ночь.  Я  почувствовала,  что  улыбаюсь.
Несколько недель я прожила с этим сном в душе, богатая и  счастливая.  И
вдруг! вдруг обнаружила, что беременна. Поначалу  решила,  что  сошла  с
ума: предчувствие предчувствием, но от снов ведь не беременеют. Я  ведь,
- чуть закраснелась, отвела глаза, - я ведь была!  девственна!  А  потом
подумала!
   - Потом подумала, - мрачно вмешался Печальный,  -  что  это  было  не
сном, а явью.
   - Да, именно так, - не обратила Мадонна  внимания  на  интонацию  Пе-
чального. - Потом! - продолжила после небольшой паузы, - потом  я  стала
его ждать. Все равно какого: живого, приснившегося. Лишь  бы  дождаться.
Потом, когда прошли все назначенные самой для себя сроки ожидания, я по-
думала!
   - Что он вас забыл!! - мстительно сказал Печальный.
   - Нет, как можно! - возмутилась Мадонна. - Я подумала, что он попал в
беду.
   - Приснившийся? - ехидно поинтересовался  Печальный,  но  Мадонна  не
стала реагировать на ехидство:
   - !и поняла, что должна ему помочь. Мне смутно вспомнилось: он что-то
говорил про ваш город. И вот, приехала сюда. Хожу целыми днями  по  ули-
цам, пытаюсь встретить его или узнать что-нибудь о нем.
   - Что ж у меня-то не спросили? - спросил Печальный.
   - Н-не знаю. Постеснялась! Ваш дом так похож на то, что он мне  расс-
казывал!
   - Это уж точно! - подтвердил Печальный. - Похож!
   - Теперь вы понимаете, Юсуф, что я и впрямь несвободна?
   Печальный встал, прошелся по комнате.
   - Понимаете? - повторила Мадонна.
   - Он бросил вас! - жестко и страстно припечатал Печальный. - Бросил -
и все волшебство. Попользовался и бросил! Его стиль!
   - Не смейте так говорить! - тоже вскочила Мадонна. - Не смейте!
   - Бросил! - распахнул Печальный окно, подставил лицо под струи дождя.
- Бросил! - заорал, перекрикивая очередной удар грома.
   Мадонна заплакала. Печальный пришел в себя, приблизился к ней, приоб-
нял осторожно, погладил по волосам:
   - Не надо, не плачьте. Я попробую разыскать вам  этого  человека.  Но
если окажется, что ни в какой он не в беде?.. - Печальный взял в  ладони
лицо Мадонны, пристально посмотрел в ее глаза. - Если окажется, что ни в
какой он не в беде?.. Вы уверены, что ваше поведение не просто стандарт-
ное поведение женщины, которую оставил любовник?
   - Я? - высвободилась Мадонна, отошла, потом  вернулась.  -  Я!  Я  не
знаю.

   Шпионским шагом, с фоторужьем наизготовку,  перебегал  Энергичный  от
одного подслеповатого окошка длинного приземистого барака к другому, ло-
вя видоискателем разгуливающего, словно петух в курятнике, между одетыми
в ярокополосые платья работницами поликового кооперативного цеха  Мафио-
зи. Раз щелкнул затвором,  другой,  третий!  Нет!  недостаточно  вырази-
тельными получались снимки, не удовлетворяли высоким творческим установ-
кам Энергичного. Он переждал минутку, пока Мафиози стоял к нему  спиною,
прицелился еще раз, и тут цепкая клешня ухватила охотника за шиворот.
   - Что такое?! - диссидент-диссидентом взвился Энергичный. - По какому
праву?!
   - А вот мы сейчас узнаем, - довольно добродушно ответил огромных раз-
меров охранник, - по какому праву ты ходишь по объекту и фотографируешь.
Сведем, куда следует - там пленочку-то проя-а-вят.
   - А куда следует? - попытался Энергичный сарказмом перебить нехороший
страх.
   - Туда! - лапидарно выразился охранник и чувствительно заломил  Энер-
гичному руку.
   - По какому объекту?! - повизгивал тот, направляемый  опытной  дланью
ко входу. - По какому объекту?! Мастерская  кооперативная  -  тоже  мне:
объект!!
   - Ты? - удивился Мафиози, пойдя на шум и увидев Энергичного.
   - Я! - настолько гордо, насколько позволяло ему скрюченное положение,
ответил Энергичный.
   - За "жигулями", что ли, пришел?
   - Фотографировал он, - пояснил охранник.
   - Отпусти, - кивнул Мафиози пальцем, и охранник выполнил это распоря-
жение столь же добродушно, как перед тем проводил задержание.
   - И чего снимал? - поинтересовался Мафиози, когда они остались  одни.
- Материалы на меня для ОБХСС собираешь? Ну-ну. Или, может, для  прессы?
Поскольку, так сказать! - Мафиози иронически ухмыльнулся,  -  гласность?
Ну? Молчишь?
   - А в самом деле! - решился вдруг Энергичный и принял позу  партизана
на допросе. - Чего это я молчу? Можно и поговорить! Только выйдем  отсю-
да, - демонстративно скривил нос в направлении полуподполикового  произ-
водства.

   Покуда одноклассники, выбравшись на воздух, на лавочку, под тень  ог-
ромного чинара, раскатывали нелегкий и для одного, и для другого  разго-
вор, Печальный беседовал с надменной продавщицею, разделенный с нею при-
лавком "Детского мира":
   - Значит, говорите, если девочка - розовый, а если мальчик - голубой?
Младенчику-то, наверное, все равно. Но раз вы говорите, что так принято!
   - Ничего я не говорю, - презрительно выдавила из себя  продавщица.  -
Сболтнула сдуру, так сразу цепляться! По мне - хоть вообще не покупайте:
меньше бегать.
   Печальный пересчитал свой не слишком богатый денежный запас.
   - Давайте знаете что? Давайте-ка и тот и другой!
   - Сорок три шестьдесят в кассу, - уронила продавщица и демонстративно
отвернулась.

   - Любовь, значит, у них, говоришь? - забарабанил Мафиози пальцами  по
отполированному тысячами задов дереву скамьи.
   - Любовь! - вызывающе ответил Энергичный.
   - А ребенок, - не столько спросил, сколько констатировал  Мафиози,  -
от меня.
   - От тебя! - подтвердил Энергичный.
   - А фотография моя, значит, говоришь, нужна, чтоб показать ей,  какой
я подонок?
   - Приблизительно так, - согласился Энергичный.
   - А она, значит, говоришь, - продолжал  итожить  Мафиози  информацию,
полученную от одноклассника, - порядочная. Что не мешает ей третий месяц
жить в квартире Юсуфа.
   - Говорю! - гордо вскинул голову Энергичный.
   Мафиози замолчал довольно надолго: только пальцы постукивали по дере-
ву да полуподполиковые производственные шумы доносились из открытых окон
барака, и именно эти секунды, десятки секунд молчания  выбрал  почему-то
Энергичный, чтобы сказать:
   - Ты так со мною, Джаба, разговариваешь, будто!
   Что будто так и осталось неизвестным, ибо Мафиози перебил приятеля:
   - Не Джаба, а Джабраил Исмаилович! А как я еще должен с тобой  разго-
варивать?! С человеком разговаривают так, как он позволяет с собой  раз-
говаривать!!
   - Вон оно что! - обиделся, вскочил уходить Энергичный.
   - Оно-оно, - равнодушно-дружелюбно удержал его Мафиози за рукав, уса-
дил снова. - Погоди. Я подумаю.
   Снова потянулась пауза, но на сей раз нарушил ее сам Мафиози:
   - Завтра в шесть подъезжайте оба в шашлычную! знаешь, за Варзобом, на
острове? Найдете чем добраться?
   - С кем оба? - спросил Энергичный.
   - С Юсуфом, - тихо сказал Мафиози и вдруг заорал: - С Юсуфом, понял?!
С Юсуфом!!!

   - Можно вас, Мариам, на минутку? - крикнул  Печальный  из  ванной.  -
Только быстренько, бумага засветится, - и, когда Мадонна зашла, спросил,
полоща в проявителе лист, на котором проступали черты  лица  Мафиози:  -
Он?
   - Он, - подтвердила Мадонна, но не было в ее голосе  радости  обрете-
ния. - И в то же время, - добавила, - кажется, будто не он.
   Печальный глянул на озаренное красным фотосветом точеное личико.
   - Нет, - пояснила она, - я не в том смысле, что не опознала,  а,  как
бы это сказать!
   - Я понял вас, Мариам. Я понял. Не объясняйте.
   Лицо Мафиози, при печати, вероятно,  переэкспонированное,  чернело  в
проявителе с каждой секундою все сильнее.
   - Смотрите, - сказал Печальный, - у него в кармане газета.  Сегодняш-
няя. И на человека, попавшего в беду, он  похож  мало?  Согласны?  Стало
быть, теперь можете считать себя свободной?
   Мадонна вспыхнула, взорвалась:
   - А почему вы все время надеваете эти дурацкие нарукавники?! - и выс-
кочила из ванной.
   Печальный густо покраснел, что в фотосвете получилось  как  побледне-
ние, приоткрыл дверь и ответил:
   - Папа приучил!

   Шумела скачущая по камням река. Покрикивали кеклики в развешанных тут
и там клетках. Трое одноклассников, трое выросших мальчиков с давней фо-
тографии сидели за столом у самого берега.  Энергичный  энергично  жевал
мясо, два других шашлыка, нетронутых, подернулись уже жиром от вечернего
ветерка, скользящего с гор.
   - Хорошо, - сказал Мафиози. - К делу так к делу. Только  давайте  без
эмоций, без апелляций к совести и прочей чуши. Договорились?
   Энергичный не смог ответить из-за занятости артикуляционного  аппара-
та, Печальный же промолчал просто. Мафиози принял молчание за согласие и
продолжил:
   - Не знаю уж там почему! не желаю знать! вам нужно,  чтоб  я  от  нее
отступился. Вероятно, в противном случае свадьба  Юсуфа  может  расстро-
иться. Так ведь? Так? Ладно, - сказал, послушав паузу. - Я отступлюсь. Я
ее не узню.
   - Извини, Джаба, - возразил Печальный. - Этого мало. Ты  должен  ска-
зать ей, что с твоей стороны это было обычным развлечением и что!
   - И что половой акт - не повод для знакомства, - мрачно завершил фра-
зу Мафиози.
   - То есть, собственно, сказать то, что есть  на  самом  деле,  -  де-
монстративно пропустил мимо ушей Печальный сомнительную шутку.
   - А откуда это тебе, интересно, знать, чт есть на самом деле? -  про-
цедил сквозь зубы Мафиози и, не дождавшись  ответа,  добавил-спросил:  -
Значит, встретиться и сказать?
   - Да, - спокойно ответил Печальный. - Встретиться и сказать.
   - Иначе она решит, - встрял дожевавший свой шашлык и косящийся на два
нетронутых Энергичный, - что ты ей приснился, и будет ждать тебя до ста-
рости.
   - Шизофреничка, - поставил Мафиози экспресс-диагноз. - Так я и  пред-
полагал.
   - Джаба! - с угрозой привстал Печальный.
   - Что Джаба?! - привстал и Мафиози.
   Напряженная пауза провисела над столиком несколько секунд, пока Мафи-
ози ее не нарушил:
   - Хорошо. Продолжим. Хотя твоя беременная невеста мне действительно и
на фиг не нужна, я не собираюсь проигрывать пари. Вон с ним, -  пояснил,
кивнув на Энергичного. - Ты, надеюсь, в курсе?
   - В курсе, - подтвердил Печальный.
   - В курсе он, - подтвердил и Энергичный, хотя  его,  в  общем-то,  не
спрашивали.
   - Я пока еще ни разу ничего в этой жизни не проиграл, - продолжил Ма-
фиози, - и начинать не намерен. Так вот: если пари  будет  считаться  за
мною, жентесь на ком вам заблагорассудится.
   - Ну ты, Джаба, даешь! - возмутился Энергичный.
   - Это т даешь! - возразил Мафиози. - И не Джаба, а Джабраил  Исмаило-
вич - второй и последний раз повторяю. Не получится пропорхать всю жизнь
эдакой пташкою.
   Мафиози поднялся, подошел к кеклику, просунул сквозь  прутья  большой
палец ногтем кверху, но кеклик не клюнул, отвернулся.
   - В какой-то момент приходится начинать отвечать  за  свои  поступки!
или там не знаю! слова.
   - Понятно, - сказал Печальный.
   - И слава Аллаху, - вернулся Мафиози за столик. - Итак, -  повернулся
в сторону Энергичного, - ты должен мне автомобиль. Будем считать: восемь
тысяч. Хотя на рынке девятка идет сейчас за двенадцать. Квартира твоя, -
повернулся к Печальному, - я узнавал в правлении,  четыре  с  половиной.
Увы! Кооператив старый. Один из первых.
   - Это почему же это увы? - агрессивно осведомился Энергичный.
   - Для Юсуфа увы, - пояснил Мафиози. - Мне-то как раз хорошо.
   - Ладно, дальше, - нетерпеливо подогнал Печальный.
   - Будет и дальше, - пообещал Мафиози. - Значит, четыре  с  половиной,
не считая износа. Но поскольку мы друзья, износ  мы  считать  не  будем,
правда?
   - Спасибо, - отозвался Печальный.
   - Не за что, - кивнул Мафиози. - Остается две с половиной.  Всю  твою
обстановку и это барахло! ну, игрушки! я покупаю за две. Они  и  десятой
доли не стоят, но тоже по старой дружбе! А вот пятьсот  рублей!  Пятьсот
рублей вам придется все-таки где-нибудь набирать. Все понятно?
   - Да это ж чистый грабеж! - взвился Энергичный. - Я в милицию на тебя
заявлю!
   - В милицию? - спросил Мафиози. - Ну да, - сам же себе и ответил: - В
милицию. - И резюмировал: - В милицию - дело хорошее.
   - Помолчи, Петрович, - оборвал Печальный еще  не  родившуюся  реплику
Энергичного и обернул лицо к Мафиози: - Все?
   - А что? - приподнял Мафиози брови. - Есть какие-то неясности.
   Печальный полез в карман за деньгами - рассчитаться за один съеденный
и два несъеденных шашлыка.
   - Не надо, - остановил Мафиози. - Это ведь вас сюда пригласил. А тебе
деньги еще понадобятся. Другу помочь с должком рассчитаться. Если конеч-
но, - хмыкнул, - милиция не вмешается.
   - Спасибо, Джаба, - встал Печальный. - Большое тебе спасибо, - и кив-
нул Энергичному: - Пошли.
   - Так я не понял, - остановил уходящих приятелей Мафиози.  -  Условия
принимаются?
   - Мы тебе сообщим, - бросил через плечо Печальный.
   - Только не забудьте, - не выдержал до конца усильно взятого  спокой-
ного тона, присорвался в крик Мафиози, - срок пари послезавтра.
   - Слушай, Джаба! - обернулся Печальный. - А ты, Петрович,  иди,  иди!
Иди, говорю! Подожди на остановке!
   Энергичный пожал плечами и побрел к  шоссе.  Печальный  проводил  его
взглядом и вернулся к столику.
   - Хочешь напомнить мне, - осведомился Мафиози, - как твоя мама корми-
ла меня? Лучшие куски подкладывала? Хорошо, за эти обеды я сбрасываю!  -
сделал вид, что прикидывает в уме. - Как по-твоему: двух сотен довольно?
   - Джаба, Джаба! - потряс Печальный Мафиози за плечи. - Джаба! Приди в
себя! Это же твой ребенок! Твой!
   Мафиози сглотнул, прикусил губу и ответил:
   - Алименты слупить надеешься? Ты всех ее любовников собери - войду  в
долю.
   - Понимаю, - сказал Печальный  и  отпустил  Мафиози.  -  Понимаю:  ты
ждешь, чтобы я ударил тебя.  Нет,  -  помотал  головою.  -  Такого  удо-
вольствия я тебе не доставлю!

   Двумя днями позже Печальный, Энергичный и Мадонна с  коляскою  и  не-
большим количеством носильного скарба осторожно спускались по  неметеной
лестнице медленно, но неостановимо приходящего в упадок дома. У подъезда
поджидал Мафиози. Мадонна отвела от него глаза, он же, напротив,  глядел
на компанию нагло и открыто, хотя, в общем-то, было понятно,  чего  этот
наглый открытый взгляд ему стоит.
   - Возьми, - уронил Печальный ключи в подставленную Мафиози ладонь.
   Собака, та самая, которую Энергичный некогда покормил колбасою,  под-
бежала к нему и испытующе заглянула в глаза.
   - Нету, - качнул головой Энергичный. - Кончилась  колбаса.  Вообще  -
многое кончилось.
   Из-за угла, обливаясь птом, показалась Соседка: она несла в  объятиях
кассовый аппарат.
   - Ой, как хорошо, что я вас застала-то! - бросилась  к  Печальному  с
Энергичным, едва, поставив ношу, чтобы передохнуть, увидела  их.  -  Во,
глядите! - ткнула в аппарат. - Добыла! Так что мужа-то вы  мне  того!  -
сымитировала верчение ручки! - выкрутите?
   Печальный улыбнулся и предоставил объясняться Энергичному.
   - Мужа тебе, говоришь, тетка? - Энергичный, кажется, впервые в  жизни
не находился, что ответить.
   - Ну да, - как всегда наивно, произнесла - уже Бывшая - Соседка. - Вы
ж обещали.
   - Мы, тетка, - потупился Энергичный, - видишь, переезжаем.
   - А чего, - спросила, встревожась, Соседка, - это надолго?
   - Переезжать? - переспросил Энергичный. - Боюсь, что навсегда.
   - Не-а, - замотала она головой. - Мужа выкрутить.
   - До-олго, - вздохнул Энергичный. - Ой как долго!
   - Выходит, - сникла Соседка, - зазря я его сюда волокла?
   - Выходит, тетка, зазря!
   Соседка присела на кассовый аппарат и  пригорюнилась,  подперла  щеку
ладошкой.
   Мафиози подошел к Печальному:
   - У тебя на такси-то хоть осталось?
   - Спасибо, Джаба, - ответил  совершенно  какой-то  просветленный  Пе-
чальный. - Мы как-нибудь на велосипеде.
   Мафиози едва удержал слезу.
   - Смотри, - сказал. - Хозяин - барин. А жить где собираетесь?
   - У меня пока поживем, - взялся было объяснять Энергичный, но  осекся
под выразительным взглядом Печального.
   - Ну-ну, - кивнул Мафиози. - Счастливо.
   Троица принялась прилаживать к велосипеду свой скарб, что  не  держа-
лось - упихивали в коляску. Мафиози наблюдал. И вдруг под сирену, с кры-
ши помигивая синим фонарем, возник у перекрестка "воронок", притормозил,
сориентировался и двинулся прямо во двор. Энергичный встрепенулся, впил-
ся в "воронок" взглядом. Машина стала,  как  вкопанная,  выпустила  трех
ментов, которые, с офицером во главе, направились к Мафиози  торжествен-
ным шагом.
   - Во, видишь! - толкнул Энергичный Печального  в  бок.  -  Справедли-
вость-то все-таки торжествует!
   - Вот вы где! - зловеще, как показалось Энергичному, обратился офицер
к Мафиози. - А мы вас по всему городу ищем.
   Энергичный сиял.
   - Полковник Рахимов племянницу замуж  выдает,  -  продолжил  мент.  -
Снять надо. Распорядитесь, пожалуйста, чтоб сделали. И  фильм  какой-ни-
будь новый.
   - "Love Story"? - предложил-спросил Мафиози.
   - Не-а, - скорчил офицер кислую мину. - Может, "Тарзана", а?
   - Справедливость, Петрович, уже восторжествовала, - несколько  запоз-
дало отозвался Печальный на реплику друга и продолжил укладку.
   Мафиози уселся в "воронок" рядом с водителем, и машина, мигая и завы-
вая, скрылась из вида.
   Троица двинулась в путь. Мадонна и Печальный шли по обе стороны вело-
сипеда, держа его за руль, Энергичный трусил сзади с  детской  коляскою.
Рядом с коляской бежала давешняя собака.
   Они удалялись по улице, и казалось, что все-то у них в  конце  концов
непременно устроится, потому что может ли быть иначе  в  этом  теплом  и
добром городе?

   Душанбе - Москва, 1988 г.

   КАК ЖУЕТЕ, КАРАСИ?..
   кровосмесительная история
   "КАК ЖИВЕТЕ, КАРАСИ?.."
   Киноконцерн "Мосфильм", студия "Союз"
   Москва, 1991 год
   Режиссеры - Михаил Швейцер, Софья Милькина

   В главных ролях:

   ПОЛКОВНИК - Николай Пастухов
   ЧЕЛОВЕЧЕК - Александр Калягин
   БЛАГОРОДНЫЙ КАРАСЬ - Валерий Золотухин
   КАРАСЬ-ХУДОЖНИК - Борис Клюев
   КАРАСЬ-ЭМИГРАНТ - Евгений Евстигнеев (V)
   ВНУЧКА - Анна Назарьева
   ЮНОША - Евгений Миронов
   САМОЕ ВЫСОКОЕ НАЧАЛЬСТВО - Леонид Куравлев
   ТОВАРИЩ МАЙОР - Николай Качегаров
   СТОЛЯР - Павел Семенихин


   И сынок мой по тому ль по снежочку
   Провожает вертухаеву дочку.

   А. Галич. "Желание славы"

   Из старенькой "Спидолы" почти лишенный электроникою обертонов, но от-
лично поставленный голос с театральными интонациями декламировал монолог
пушкинского Скупого:

   !Кажется, не много,
   А скольких человеческих забот,
   Обманов, слез, молений и проклятий
   Оно тяжеловесный представитель!..

   Полковник выпил коньяку, постоял, прислушиваясь не то ко вкусу спирт-
ного, не то к голосу из приемника, аккуратно вымыл рюмку под ржавым умы-
вальником, укрепленным в углу летней дачной  кухоньки,  и  через  тесный
огороженный двор вошел в дом, открыл шкаф, снял с плечиков парадный  ки-
тель, украшенный джентльменским набором правительственных наград, а так-
же петлицами и кантом того небесно-голубого цвета, под  знаком  которого
пекутся о гражданах нашей страны вот уже без малого две сотни  лет,  на-
дел, отразился в зеркале, после мелких коррективов отражение одобрил  и,
позвякивая медалями, вернулся во двор.
   Участок круто сходил к реке, и дальний угол небольшого  дачного  дома
поднимался над землею на кирпичном фундаменте на добрые полтора метра. В
кладку фундамента, защищенная от непогоды и любопытных глаз дощатым там-
бурком, вросла массивная стальная дверь с рычагами-запорами и  сейфовыми
маховичками. Полковник любовно возился с ними, а из  кухни  чуть  слыша-
лось:

   Когда я ключ в замок влагаю, то же
   Я чувствую, что чувствовать должны
   Они, вонзая в жертву нож: приятно
   И страшно вместе.

   Дверь плавно, тяжело отошла, Полковник щелкнул выключателем, но, пос-
кольку свет не зажегся, принялся, выругавшись под нос, шарить в  пыльной
нише.  Звякнуло,  осыпалось  разбитое  стекло:  фонарик  выскользнул  из
пальцев, упал на ступени, покатился. Брезгливо отряхивая с кителя  пыль,
Полковник резко направился к кухне, выдвинул ящик стола.

   Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
   Послушна мне, сильна моя держава;
   В ней счастие, в ней честь моя и слава!

   Голос из "Спидолы" раздражал, пришлось его заткнуть, и тут же нашелся
огарок. Полковник вернулся к подземелью, запалил фитиль, в свете  неров-
ного, колышущегося пламени, прикрываемого ладонью, спустился вниз. Стел-
лажи каталогов и низкие тяжелые шкафы с основательностью порядка  запол-
няли бетонированную подвальную  комнату.  Примостив-припаяв  к  шкафному
карнизу неверный источник света, Полковник нацелился  и  одним  коротким
движением руки, подобным падению хищной птицы на добычу, выдвинул узкий,
длинный ящик. Ловкие, тренированные  пальцы  перебирали  карточки,  губы
беззвучно шевелились.
   Неизвестно откуда возникший порыв ветра задул пламя, но, судя по все-
му, дурная примета Полковника не напугала: час спустя он, повесив китель
на спинку аскетичного деревянного кресла, спокойно сидел наверху, в  до-
ме, у письменного стола и заполнял стандартные бланки вызывных допросных
повесток: вписывал фамилии, сверяясь с карточками из каталожного  ящика,
проставлял дату и время, тут же делая пометки  на  перекидном  календаре
1990 года, а адрес "Ул. Дзержинского, 14"  аккуратно  зачеркивал,  чтобы
вместо вписать: "Пос. Стахановец, ул. Садовая, 6"!

   Сребровласый английский джентльмен, чьего платья легко коснулась рука
благородной бедности, Полковник  появился  из  подземелья  метрополитена
прямо возле Известного Здания, фасад которого и предстояло  миновать.  У
Главного Подъезда ласково, почти  неслышно  урчал  мотором  лаково-серый
"ЗИЛ", поджидая, должно быть, кого-то из Самого Высокого  Начальства.  И
действительно: не дошел Полковник до "ЗИЛа" всего десяток шагов, как тя-
желая дверь Подъезда отворилась адъютантом, и Важный В Штатском  просле-
довал к лимузину. Полковник замер, замер и Важный В Штатском:  на  мгно-
венье или, во всяком случае, ровно на столько, сколько понадобилось  об-
меняться пронзительными, как в кино  про  Штирлица,  взглядами.  Часовые
напряглись, адъютант сунул руку под мышку.
   "ЗИЛ" мягко отплыл, часовые опали. Полковник плюнул под ноги,  растер
плевок подошвою и пошел к Пушечной, на углу которой остановился и, обер-
нувшись на Известное Здание, достал из папочки пачку давешних  повесток.
На ощупь, но аккуратно, словно глядя, отправил одну за другою в  мрачное
чрево почтового ящика с раскрашенным гербом державы, которой не  остава-
лось и полутора лет жизни.
   На углу Кузнецкого десятка два человек торговали газетками ДС  и  ка-
ких-то еще Блоков, Союзов, Партий! Разного пола и возраста, на посторон-
ний, непрофессиональный взгляд ничего между  собой  общего  не  имеющие,
продавцы, безусловно, принадлежали  к  совершенно  определенному  клану,
описать который Полковник возможно бы и не взялся, но любого  представи-
теля которого почуял бы за версту, а как минимум один из последних  ока-
зался Полковнику и прямо знакомым,  что  и  подтвердил-продемонстрировал
как-то слишком уж, как-то чересчур независимым отворотом в ответ на пол-
ковничий кивок. Полковник, впрочем, отнюдь не счел для себя унизительным
сделать к знакомцу шаг-другой, достать рубль и потянуться к газетке:
   - Неужто не узнаете?
   - Отчего же, - не вдруг отозвался Газетный Продавец. - Просто  считаю
ниже своего достоинства! - и не нашелся как  закончить  гордую,  однако,
несколько суетливую фразу.
   - Эх! - посетовал Полковник, разворачивая газетку и пробегая взглядом
жирный заголовок ЗЛОДЕЯНИЯ КГБ и подзаголовок помельче: Страшная  прием-
ная. - Всегда б вам столько независимости!
   Дээсовец помрачнел, посуровел, передвинул  пачку  товара  куда-то  за
спину. Полковник нежно дотронулся до локтя Газетного Продавца.  Продавец
одеревенел и безропотно повлекся рядом. А Полковник, всего  два-три  ша-
га-то и пройдя, остановился у ничем не примечательной двери и положил на
нее ладонь, словно впитывая идущую сквозь дерево радиацию.
   - Вот здесь она и была, эта самая страшная приемная. Справочная!
   Голосом Полковника владела глубокая печаль, и Газетный Продавец вышел
из ступора, отстранился весьма агрессивно и,  оглянувшись  по  сторонам,
сказал-спросил подчеркнуто громко:
   - Запугиваете?
   - Вас запугаешь, как же! - едва не покатился Полковник со смеху.
   Ирония, однако, пропала даром: Дээсовец исчез, как бы  растворился  в
воздухе. Полковник, впрочем,  не  слишком  обескураженный  этим  обстоя-
тельством, двинулся дальше в толпе Кузнецкого, отмечая взглядом то  тут,
то там расклеенные листовки. Посреди бурлящего книжного рынка остановил-
ся на минутку, повертел в руках Набокова, Солженицына, Бродского,  поин-
тересовался ценами.
   Вдруг среди жучков произошло шевеление, рынок в мгновение как-то  сам
собою рассосался. Полковник обернулся: приближался милицейский наряд.
   - Старший лейтенант! - подчеркнуто громко окликнул Полковник возглав-
ляющего наряд Сержанта и неудержимо весело спросил: - Перешли в милицию?
Да еще с таким понижением?!
   Якобы Сержант пробуравил Полковника серым взглядом и бросил через гу-
бу:
   - Паяц!..

   В рифму к тому, дачному, подвалу спустился Полковник по крутой щерба-
той лестнице флигеля Рождественского монастыря и  оказался  в  столярной
мастерской.
   - Иннокентий Всеволодович! - вскочил с табурета  навстречу  вошедшему
хозяин: пьяненький, но очень интеллигентный, в синем таком, застиранном,
аккуратно выглаженном халатике.
   - Николай Юрьевич, - здороваясь, склонил голову Полковник.
   Дышащий на ладан черно-белый телевизор  доносил  сквозь  сетку  помех
очередное заседание сессии Верховного Совета. Депутат с  горящим  взором
страстно защищал Свободу Печати (с двух больших букв)! Мужчины  постояли
минутку молча, внимая оратору, потом Полковник,  очевидно  соскучившись,
прервал паузу:
   - Готово?
   - А как же, Иннокентий Всеволодович! Мы ведь уславливались.  А  слово
джентльмена! - засуетился Столяр: надел очочки  из  халатного  кармашка,
полез за верстак, извлекая стопку обструганных, проморенных,  лакирован-
ных дощечек. - Вот так соберете, - принялся прилаживать одну  дощечку  к
другой. - Вот так! И вот сюда - клеем!
   - Спасибо, спасибо, Николай Юрьевич, - прервал Полковник. -  Не  пер-
вый, слава Богу. Знаю, - и открыл дипломат, где дожидалась момента гоно-
рарный пузырь.
   - Шестой сундук, сундук еще не полный? - вопросительно-улыбчиво пошу-
тил пьяненький хозяин.
   Шутка явно не понравилась гостю: он мгновенно подобрался, взгляд сде-
лался жестким, тяжелым. Поставив бутылку на верстак, собрав дощечки  под
мышку, Полковник сухо кивнул и направился к выходу. Но Столяр  преградил
дорогу: обида высвободила механизм нетрезвой храбрости:
   - Нет уж, постойте, Иннокентий Всеволодович! Не  надо  со  мною  так,
будто эта бутылка! Не за бутылку я на вас работаю! И раньше работал - не
за бутылку. Когда вы меня в свои пакости втравили! жучки ставить! микро-
фоны в табуретные ножки монтировать! Тут, может! - повертел  Столяр  ла-
дошкою, - тут, может, обида! сладость падения! А вы! Вас ведь прежде моя
сообразительность очень даже устраивала! умение с  полнамека!  Прямые-то
приказы вы не очень любили отдавать! А сейчас дурачок  удобнее?  Который
поверит, что вы решили на старости лет составить каталог домашней библи-
отеки? Я из уважения трепещу вас, полковник, - возвысил Столяр голос  до
пламенно-риторических интонаций. - А отнюдь не!  Куда  меня  ниже  этого
подвала запрут? Может быть, честь? - расхохотался смешному  словечку.  -
Это вон этого, - кивнул через плечо на Парламентария С Экрана. - А я  уж
все! стабилизировался.
   Полковник выслушал монолог молча, но, судя по примирительному резюме,
с пониманием:
   - Найдется кое-что и на этого.
   - Вы уж не сердитесь, Иннокентий  Всеволодович,  -  услышав  примири-
тельную нотку, вернулся Столяр к привычной уважительности. - Только  так
тоже нельзя, - и, подойдя к верстаку, откупорил водку. - Я тоже все-таки
человек. А бутылка что? Бутылка - это!
   Сейчас Полковнику уже неловко было уйти вот так просто, и он едва  ли
не с ужасом наблюдал, как разливает Столяр  жидкость  по  двум  подозри-
тельным стаканам, как освобождает от липнущего  к  нему,  неотдираемого,
так что траурным ногтем приходится выколупывать, станиоля плавленый  сы-
рок, разламывает надвое:
   - Прошу, Иннокентий Всеволодович, - пришлось  приблизиться,  взять  с
верстака и поднять стакан, - но труд скрыть брезгливость Полковник решил
себе не давать:
   - Сопьетесь вы, Николай Юрьевич! Вот ей-Богу - сопьетесь!

   Возле гостиницы "Москва" волновалась толпа  народа  человек  эдак  на
сто. Полковник остановился, с  ироническим  любопытством  читая  плакаты
насчет турок-месхетинцев, насчет беженцев-армян, насчет  какого-то  про-
винциального начальства, и тут подкатила "Волга". Деловитая, подтянутая,
целеустремленная, недурная собою, с красным эмалевым флажком на  лацкане
серого, изящно скроенного под скромный  пиджака,  вышла  Дама-Депутат  в
сопровождении двоих шестерок и смело ступила в народ. Полковник по  слу-
чаю оказался на ее пути.
   - Здравствуйте, Иннокентий Всеволодович, - автоматически,  машинально
поздоровалась как-то вдруг сникшая, сдувшаяся Дама.
   - Добрый день, Александра Александровна, - несколько криво  улыбнулся
Полковник.
   - Меня поджидаете? - ужас нарисовался в депутатских глазах.
   - Сегодня - нет.
   - А-а! - с явным  облегчением  выдохнула  Депутатка.  -  Очень  рада,
оч-чень! - Она, конечно, имела в виду соврать, что рада была встрече, но
достаточно забавно получилось, что рада, что "сегодня нет", и  Полковник
с удовольствием отметил эту забавность. - Всего доброго, - и  снова  вся
подобравшись, обретя уверенность, вклинилась в толпу, тут же обступившую
ее с надеждами!

   Выйдя из лифта, Полковник неловко поместил под одну руку и  дипломат,
и каталожные дощечки, а другою на ходу выкапывал из  глубокого  брючного
кармана, из-под полы плаща связку ключей. Замок щелкнул, дверь подалась,
но недалеко, удержанная цепочкою. Посыпавшиеся дощечки усугубили раздра-
жение Полковника, выразившееся  в  слишком  уж  настойчивом,  нетерпели-
во-прерывистом звуке звонка. Полковник давил на кнопку до тех пор,  пока
раскрасневшаяся, возбужденная, смущенная, не появилась  в  дверной  щели
Прелестная И Юная Девушка, одетая одним легким халатиком -  и  тем  явно
наброшенным только что, впопыхах.
   - Ой! Полковник! А что, разве сегодня уже вторник? Господи!
   - Так вот и будешь разговаривать, через цепочку? - мрачно поинтересо-
вался Полковник, собирая, коленопреклоненный, дощечки.
   - Полковник, миленький! - Прелестная И Юная выскользнула на  площадку
и повисла на Полковнике, в результате чего дощечки  снова  оказались  на
полу. - Полковник, я совсем с ума съехала! Влюбилась как дура! Как поло-
умная! Ты не сердись, ладно! Он хороший, правда-правда! Таких теперь  не
бывает. Он! он! хороший!
   Снова собрав дощечки, размягченный поцелуями внучки, однако изо  всех
сил стараясь сохранить видимость суровости, Полковник взялся за  дверную
ручку.
   - Полковник, любименький! - повисла Прелестница на нем. - Не  обижай-
ся, пожалуйста! Не заходи, а! Я обед тебе все равно не приготовила!
   Полковник сделался мрачен по-настоящему, застыл на миг и, решительным
движением плеча отстранив с дороги внучку, зашагал к лифту.  Прелестница
бросилась вослед, и полы взлетели, распахнулись, подтвердив нашу  догад-
ку, что под халатом ничего на Внучке нету.
   - Ты не прав, полковник, слышишь?! Просто такой момент. Неужто ты хо-
чешь увидеть его! смущенным? Подавить, да? Чтоб он всегда при тебе?!  Он
ведь не виноват: это я ошиблась. Я с ума съехала - и пропустила вторник.
Я пообещала ему, что мы будем одни, совсем одни, что никто не придет. Мы
завтра к тебе заявимся, правда-правда. Вы познакомитесь. Честь по чести.
Коньяку выпьете. Он тебе обязательно понравится. Ну полковник,  слышишь,
а?!
   Полковник стоял лицом к лифтовой дверце, ждал кабину  и  на  внучкины
горячие речи внешне не реагировал. Из-за двери квартиры робко, однако, в
полной готовности броситься на защиту подруги, выглядывал Юноша немногим
старше Прелестницы. Рука его нервно застегивала пуговки на рубахе.
   Лифт, наконец, явился. Полковник шагнул в него и нажал кнопку, так  и
не обернувшись. Когда дверцы за спиною схлопнулись,  Полковник  выпустил
из рук и дощечки, и дипломат, закрыл глаза ладонью, словно от спазма го-
ловной боли, и буквально простонал:
   - Господи! второго раза я не-пе-ре-не-су!

   Вывески на дверях не было, окна-витрины плотно зашторены изнутри. Де-
сятка полтора стариков и старух  -  так  казалось  в  массе,  на  первый
взгляд: возможно, из-за некоторого неуловимого  стандарта  в  одежде;  в
действительности же встречались тут люди  и  вполне  крепкие,  никак  не
старше шестидесяти, да вот хоть бы и наш Полковник, - терпеливо  ожидали
времени, кто - группируясь по двое - по  трое  и  тихо  переговариваясь,
кто, как Полковник - стоя гордо и одиноко. Один  из  этих,  сравнительно
молодых, подошел к заведению нервный, порывистый, возбужденный, чем сра-
зу и выделился из подчеркнуто смиренной толпы. Потрясая сложенной  вчет-
веро изнанкою наружу "Правдою", обратился к Полковнику:
   - Посмотрите, нет, вы только посмотрите, что делают! Уже читали?!  На
кого замахнуться посмели?! Не остановить их - все рухнет!  Натурально  -
все! Вот как пить дать!..
   Полковник стоял демонстративно индифферентно, как бы глухой, и  Прав-
доносцу ничего не осталось, как с тем же монологом, только еще  подбавив
праведного возмущения в интонацию, перейти к кому-то следующему, потом -
следующему за следующим! Неизвестно, сколько бы так продолжалось  и  чем
закончилось, когда б не отворилась таинственная дверь  и  не  втянула  в
свой проем ожидающих.
   Показав пропуск элегантной даме в белом халате -  хранительнице  этой
закрытой столовой-музея для отставных аппаратчиков второго разряда, Пол-
ковник оставил на вешалке дощечки и плащ и устроился у стены,  за  угло-
вым, на двоих, столиком, к зальцу спиною.
   Полковник уже заканчивал поднесенный подавальщицею  суп,  когда  стул
напротив скрипнул под тяжестью некоего Пришельца, столь же  нестарого  и
столь же мрачного, как Полковник. Полковник нехотя приподнял лицо.
   - Иннокентий Всеволодович? Вот уж кого не ожидал!
   - Иван Алексеевич? - Полковник узнал визави, улыбнулся саркастически,
но вместе и сочувственно. - Значит, тоже  до  генерала  не  дотянули?  В
штатском, конечно, исчислении.
   - Как видите, - развел руками Пришелец. - А вы-то как же  в  отставке
оказались? Я полагал, что кто-кто, а уж вы-то! не в смысле вы лично! при
любых пертурбациях на месте останетесь.
   - То-то и оно, - вздохнул Полковник, - что не в смысле я лично.  А  я
лично оказался засвечен. Вот начальство  кость  и  бросило.  Подопечные,
знаете, расхрабрились, да и тиснули статеечку в "Огоньке".  Свою,  впро-
чем, роль обойдя более чем искусно. А вы сами посудите: кто я  без  них?
Чем занимался бы? За что жалованье бы получал?
   - Ай-ай-ай, - покачал сочувственно головою, поцокал языком визави.
   - Ну, ничего, - улыбнулся Полковник, реагируя на сочувствие. -  Ниче-
го! Как заметил давеча один мой давний знакомец: шестой  сундук,  сундук
еще не полный!
   - Как? - переспросил состольник.
   - Я, - пояснил Полковник, - к такому повороту готов давно. Очень дав-
но. Лет уже двадцать, - и отправил в рот очередной кусочек котлеты.

   Электричка отстучала, затихла вдали. Полковник, пропыленный, усталый,
расстроенный, с неудобоносимыми дощечками под мышкою, брел  по  Садовой.
Сквозь фиолетовую дымку вечера за ним  наблюдали  двое  из  притаившейся
между дачами старенькой, с правым рулем,  с  заклеенной  бельмом  скотча
треснутой правой же фарою "Тоеты".
   - Во, смори, виишь! - толкнул локтем молодого, налитого силою Джинсо-
вого Усача опустившийся сиплый Забулдыга. - Снова доски  таранит!  А  на
хрена они ему, а? Скажи, на хрена? Смекашь? А  подвал  там  знашь  какой
солдаты вырыли?! Мальчишками были - лазили. - По внешнему виду Забулдыги
вполне могло подуматься, что мальчишкою он был при русско-японской  вой-
не, а не двадцать каких-то недалеких лет назад. - Этот  подвал  если,  к
примеру, картошкою затарить - до коммунизма  до  самого  хватит.  Ха-ха.
Шутка, конечно. И дверь, как в бомбоубежище. Видел, да? Видел? И вобче -
генерал, а смори, как одевается. Машины опять  же  нету  -  электричкой.
Смекашь, говорю? - и снова ткнул Усатого локтем.
   - Я тебе щас потыкаю, свинья, - чуть  слышно,  сквозь  зубы,  оборвал
Джинсовый.
   - Да ты чо? - обиженный и напуганный, притих Забулдыга. - Я тебе, по-
нимашь! как договаривались! а ты!
   - Заткнись, - так же спокойно возразил Джинсовый. - На вот, -  протя-
нул зелененькую с Лениным, - и вали. И мы с тобой никогда в жизни не ви-
делись, понял?
   - Да понял я, понял, чо ты, все путем, - ретировался довольный  добы-
чею Забулдыга.
   Усатый даже не глянул.
   Полковник повозился у калитки, скрылся за нею. Спустя мгновения заго-
релись окна его небогатого дачного домика. Усатый запустил мотор.

   Если не считать любовно оборудованного подвала, с которым мы уже име-
ли случай свести знакомство, единственной роскошью скромной в  остальном
полковничьей дачи были великолепные розы - под них  ушла  вся  свободная
земля участка. В респираторе, в полиэтиленовом фартуке и специальных ру-
кавицах Полковник и занимался ими в это счастливое погодою, не  слишком,
правда, уже раннее летнее утро: с помощью хитрого какого-то аппарата оп-
рыскивал землю у корней, листья: лечил ли от болезни, защищал от  вреди-
телей, удобрял!
   Шум подъехавшего автомобиля вывел Полковника из сосредоточенности,  с
которою он общался со своими любимцами. Дверца машины хлопнула за  забо-
ром. Полковник бросил взгляд на часы, а  с  них  -  раздраженно-вопроси-
тельный - перевел на калитку и, отставив аппарат, замер в ожидании  сту-
ка. Который тут же и воспоследовал.
   - Открыто! - крикнул Полковник и увидел элегантно  одетого,  самоуве-
ренного по внешности Карася - того самого  Парламентского  Оратора,  чья
речь в защиту Свободы Печати привлекла ненадолго  полковничий  взгляд  к
телевизору в столярке. - Сколько мне помнится, - продолжил Полковник,  -
я приглашал вас на одиннадцать. - И в сторону, почти себе под нос: - По-
разительный зуд!
   - У меня заседание Верховного, буквально, Совета, а ваша!  ваша!  по-
вестка, - Карась постарался вложить все доступное ему брезгливое презре-
ние в это слово и даже подкрепить его не  менее  презрительно-брезгливым
жестом двух сжимающих бумажку пальцев, - ваша  повестка,  если  я,  бук-
вально, не ошибаюсь, не является официальным документом,  который!  ско-
рее, дружеское приглашение, и я, буквально! -  презрение  Карася  начало
иссякать, обнаруживая под собою растерянность и страх.
   - В смысле дружеского - разумеется, ошибаетесь, - ответил  Полковник,
сполна насладившись карасевой паузою. - Мы с вами не дружили никогда, да
оно, в сущности, и невозможно.
   Карась смолчал.
   - А что касается формальной, правовой, так сказать, необязательности!
- Полковнику, кажется, вполне уже достало факта появления Карася  и  его
поведения, так что теперь вместо очевидно  скучной  беседы  хозяин  явно
предпочел бы продолжить занятия свои с розами - !вы и впрямь  совершенно
свободны, - и Полковник подошел к калитке, распахнул ее настежь, вернул-
ся к цветам.
   Карась стоял в нерешительности.
   - Вам, очевидно, пришло в голову, - отвлекся Полковник от бутона бак-
кара, - что и я, сделавшись лицом частным, более, чем когда-либо, свобо-
ден в частных своих поступках? Которые мне особенно  облегчаются  вашими
же стараниями в области неограниченной Свободы Печати, - так  и  выделил
две начальные буковки, спародировав карасево выступление С Высокой  Три-
буны.
   - Это что же, буквально, шантаж? -  проглотив  информацию  вместе  со
вставшим вдруг в горле комом, хрипло выдохнул Карась.
   - Помилуйте! Как вам и слово-то такое пришло в голову?! Разве  я  че-
го-нибудь от вас требую? Ну! кроме вот этих вот! легких!  невинных!  бе-
сед. Которыми вы, кстати вспомнить, никогда прежде не брезговали, ничего
эдакого! не выказывали, даже инициативу проявляли. С чего мне  было  ре-
шить-то, будто ходите ко мне не в охотку? Сами посудите: по тем временам
ни в тюрьму вас посадить, ни расстрелять возможности у меня не  было.  А
вы все ходили, ходили! Вот я, наивный, и поверил.
   - Да нет, отчего же, - залепетал Карась. - Я  с  большим,  буквально,
удовольствием! с большим! с огромным, буквально, уважением!
   - В таком случае - подождите до одиннадцати, - сухо бросил Полковник,
снова натянул рукавицы и взялся за аппарат. - Там, за калиткой.
   Розы были действительно великолепны. Крупная капля  прозрачной  влаги
на лепестке одной из них слегка  подрагивала,  переливалась,  преломляла
солнечный луч. Карась, однако, все топтался на участке и ломал кайф.
   - Но нельзя ли! - наконец, решился подать голос, -  нельзя  ли!  бук-
вально, в порядке исключения?..
   Полковник с искренним сожалением бросил прощальный взгляд на  клумбу,
снял рукавицы окончательно и, развязав  тесемки  фартука,  направился  к
уличному рукомойнику:
   - Ну, Бог с вами. Только в другой раз я просил бы!
   - А что, будет, буквально, и другой? - с робким  ужасом  возопил  Ка-
рась, исключительно усилием воли удерживаясь, чтобы не подать Полковнику
полотенце.
   - А как же! - широко, открыто улыбнулся Полковник и проводил гостя  в
дом. - Как в старое доброе время. Да вы проходите, проходите, -  опреде-
лил Карася на стул напротив своего следовательского стола, за который  и
уселся с выработанной годами привычной усталостью. - Станем встречаться,
беседовать. Мне вас просто! недоставало бы.
   - Но ведь так многое, буквально, переменилось! - попробовал возразить
гость, на что хозяин позволил себе удивленно-ироническую гримасу. - И мы
так давно!
   - А-а-а! Понимаю! - догадался, наконец, Полковник и кивнул  на  депу-
татский значок. - Вы стали совестью нации, и теперь вам  несколько  неу-
добно!
   - Ну уж, буквально, совестью! - засмущался, закокетничал Карась,  чем
выдал, что именно совестью нации в глубине души себя  и  ощущает.  -  Но
все-таки. Верховный, буквально, Совет. Положение, если хотите,  обязыва-
ет!
   Неожиданно для нас - мы еще не встречались с таким  Полковником,  нам
пока ничто не давало даже и повода предположить, что он, человек, если и
не спокойный внутренне - более, чем самодисциплинированный,  таким  быть
способен, - Полковник стукнул ладонью по столешнице и  очень  жестко  на
Карася прикрикнул:
   - А нечего было и лезть в совесть нации, коль знаете  про  себя,  что
доносчик! Избиратели ваши, правда, тоже могли б догадаться. Но они  хоть
догадаться, а вы-то знаете точно!
   - Так ведь! все мы! - растерялся Карась. - Время было такое! Из  кого
ж тогда! С кем тогда и! Михал Сергеич тоже ведь! не из диссидентов.
   - Ну-те, ну-те, ну-те! - с едва ли не искренним, поощрительным  любо-
пытством затетекал Полковник. - Вы что, всерьез ощущаете на раменах бре-
мя ответственности?! Вы всерьез верите в собственную власть?! Вы?!
   - Но Иннокентий Всеволодович! - попытался возмутиться Карась.
   - Гражданин полковник! - снова прикрикнул-пристукнул хозяин.
   - Г-гражданин п-полковник, - поправился Карась, заикаясь. -  (Полков-
ник не дал себе труда скрыть улыбку). - Я! я, буквально! я слышал, что у
вас там со службою! Так вот, по нынешнему своему положению! Я  как  раз,
буквально, Член Комитета!
   - Ваша информация обо мне интересует меня очень мало, - затруднил еще
больше Полковник положение Карася. - Только о ваших  друзьях,  коллегах,
любовницах! Как обычно.
   - Я просто! вы не сердитесь, пожалуйста! - Карась собрал всю свою во-
лю, чтобы держаться понезависимее. - Я хотел бы, буквально,  предложить!
выкупить все мои! буквально! сообщения.
   - Если уж буквально, - поправил Полковник, с особой  ехидцею  выделив
интонацией карасево словечко, - то доносы.
   - Доносы, доносы, - согласился Карась. - У нас в Комитете  освобожда-
ется вакансия Председателя, и я! Цену, конечно, назначаете вы,  но  чтоб
буквально! с расписочкою. То есть - гарантия!
   Полковник глянул на Карася довольно  пронзительно  и  продержал  свой
взгляд, под которым Карась прямо-таки съежился, едва не минуту.
   - Тысяч, скажем, пятнадцать, а? - спросил наконец.
   - Да-да, конечно, буквально - с удовольствием, - рассвободился, разу-
лыбался, перестал заикаться Карась. - Я даже буквально и до двадцати пя-
ти рассчитывал.
   - Какая вы все-таки мелкая, мерзкая  дрянь,  -  устало  констатировал
весь опавший, с лица даже посеревший Полковник. - Буквально. - И как  бы
сам с собою размышляя, добавил: - Вроде бы и всего-то дел: ушел  на  по-
кой, цветочки выращиваешь. Ну или там, в зависимости от склонностей, ры-
бок разводишь, кроликов. Пенсия какая-никакая есть. А ведь  как,  падла,
держится, как цепляется!..
   - При чем тут, буквально, пенсия? - посетовал Карась. - Позор-то, по-
зор какой выйдет!
   - Да бросьте, позор! Если б вы позора боялись, вы б тогда еще,  двад-
цать лет назад, после первой нашей встречи руки на себя наложили! Ладно!
Я и так потратил на вас времени больше, чем! вы того стоите. Вот  бумага
- пишите.
   - Да я уж написал все, - честно глянул в глаза Полковника  Карась.  -
Вот, буквально, пожалуйста, - полез совершенно обессиленный, выжатый, уж
не обмочившийся ли Поборник Неограниченной Свободы Печати во  внутренний
карман, откуда и извлек пачку смятых бумажек. -  Посмотрите.  Достаточно
подробно?
   Полковник тоскливо смел рукавом, стараясь их не коснуться,  бумаги  в
ящик стола и сказал:
   - Свободны. И если еще раз попытаетесь предложить взятку!
   Карась задом выпятился из дверей. Полковник вышел на крыльцо,  брезг-
ливым взглядом провожая подопечного до калитки: не обгадил бы, так  ска-
зать, чего, - а из нее уже припрыгивал навстречу очередной Карась,  сле-
дующий: шумный, веселый, курчавый толстячок в очках с сильными линзами.
   - Давненько мы с вами, Иннокентий Всеволодович!! Давне-е-енько! Квар-
тирку, стало быть, переменили. А и то верно! Чем по  гостиницам!  Или  в
том, помните, клоповнике?.. Где лифт вечно ломался. А тут природа!  Цве-
ты! Благорастворение - ха-ха - воздухов!.. И глядите-ка: в открытую, по-
весточкой! Стало быть, и у вас эта! как ее!  гласность  мощь  набирает?!
Ха-ха-ха! А и то: чего вам стесняться?! А что, и этот на вас работает? -
кивнул конфиденциально Второй Карась на забор, за которым хлопнула двер-
ца и взревел обиженный автомобильный мотор.
   - На нас, мой милый, - ответил Полковник, пропуская Второго Карася  в
дом, - работает практически вся страна. Именно в этом наша сила!

   Мы могли бы проследовать за Полковником и Вторым Карасем назад в дом,
но у нас, оказывается, появилась и альтернатива: понаблюдать за  продол-
жением беседы с маленького черно-белого экрана мониторчика, правда в не-
мом варианте, ибо Элегантный Молодой Человек,  настраивающий  с  чердака
соседнего дома видеокамеру и специальный дальнобойный микрофон на съемку
происходящего в полковничьем кабинете, завел звуковое  сопровождение  на
наушники. Не стоит, однако, сетовать на некоторую ущербность представле-
ния: происходящее в кабинете было рутинно-скучным и ничего ни о  Полков-
нике, ни о Втором Карасе нам все равно не добавило бы.
   Когда и картинка, и звук, и качество записи вполне устроили  Молодого
Человека, он снял наушники, профессиональной украдкою спустился с черда-
ка и минутою позже оказался в притаившейся в удобном закутке, том самом,
где пару дней назад таилась подслеповатая "Тоета",  "Волге"  в  компании
человека не менее элегантного, хоть и несколько менее молодого. Оказался
и доложил:
   - Пишется, товарищ майор. Качество - удовлетворительное.

   Но и "Тоета" была тут как тут: замаскировалась среди могил легшего на
холме запущенного кладбища. На водительском месте не развалился -  умос-
тился - Джинсовый, рядом сидел человек, наблюдавший за домиком на  Садо-
вой в мощный морской бинокль. Одет человек был тоже и модно, и  элегант-
но, но если Обитатели Черной "Волги" брали себе за образец  безупречного
английского лорда, Человек С Биноклем ориентировался  скорее  на  голли-
вудского крестного отца.  Наглядевшись  вдоволь,  доморощенный  крестный
отец отвел окуляры от глаз, и стало видно, сколь жесток его взгляд.  Как
давеча Забулдыга перед Джинсовым, сегодня Джинсовый шестерил перед Жест-
коглазым:
   - Прям' Каннский фестиваль, а? И все чего-нибудь  ему  да  везут,  не
иначе!

   Каннский - не Каннский, а на узкой Садовой, возле полковничьей дачки,
и впрямь скопилось тем временем штук уже пятнадцать автомобилей: все но-
венькие, блестящие, престижных  моделей.  Владельцы  сидели  за  рулями,
нервно  покуривали;  иные  переглядывались,  иные,  напротив,  старались
вжаться в салон поглубже, чтобы не вдруг быть узнанными.
   Отворилась калиточка. Вышел Второй Карась - веселый, ехидный, улыбаю-
щийся, проинвентаризировал взглядом автомобилизированное общество и  по-
чапал в сторону электрички. Первый Из Очереди покинул машину,  шагнул  к
калиточке, но из дальней "Волги" выскочил Некто В Штатском, чьи  своеоб-
разные шевелюра, борода и дородность наводили на мысль о рясе, -  выско-
чил, перебежал дорогу Первому.
   - У меня, понимаете! - шепотом пробасил. - У меня сегодня очень,  по-
нимаете, важная! служба! Сам, понимаете, Владыка обещал! Не могли б  вы!
чисто по-христиански!
   Бормоча это, Бородач всем видом и поведением выказывал  желание  ока-
заться у Полковника раньше остальных. Первый  стоял  в  нерешительности,
как это бывает, когда просятся пропустить без очереди к  зубному  врачу,
но тут оживились задние: загудели клаксонами, повысовывались из окон:
   - У меня через час ученый совет!
   - А у меня - репетиция!..
   - Видите! - развел руками Первый и скрылся в калитке.
   Бородач понуро поплелся к своей "Волге". Тот, У Кого Репетиция, высу-
нулся из окна:
   - А вы, батюшка, поезжайте. Чего ж на всякую дрянь внимание обращать?
- и помахал повесткою. - Он, я слышал, вообще уже в отставке.
   Бородач злобно покосился на советчика:
   - Сам вот и поезжай. Такой умный! Меньше ждать останется.
   Из-за угла вынырнула блистающая перламутром "девяточка",  но,  увидав
автомобильное скопище, тут же и осеклась, остановилась, истерично  попя-
тилась да и села обоими колесами в канаву. Водитель загазовал,  задергал
туда-сюда рычаг передач, чем только усугубил положение.
   - Помочь? - крикнул, выбираясь из "Вольво", Тот, У Кого Ученый Совет,
и двинулся к перламутровой красотке.
   - Спасибо, спасибо, не надо, спасибо! - запричитал ее водитель, прик-
рывая лицо ладошкою. - Не надо!
   Но обрадованные хоть таким развлечением ожидающие - кто пешком, а кто
и на колесах - уже двинулись к потерпевшему.
   Тогда он вытащил не слишком чистый платок, набросил на лицо и дал де-
ру, словно нашкодивший мальчишка, оставив красавицу-"девятку" на  произ-
вол судьбы.
   - Стесняется, - понимающе пробасил в бороду Батюшка. - Молодой!

   В электричке еще не зажгли света, хотя, в общем-то, было пора. Внучка
стояла в обнимку со своим Юношей возле тамбурного дверного окна. Толстая
тетка с сумками и авоськами с трудом выдралась из межвагонного  перехода
и, пропихиваясь сквозь раздвижные остекленные двери, высказалась, взгля-
нув на парочку:
   - Совсем обесстыдели!
   - Зверь рыгает ароматически, - сказал Юноша.
   - Что? - не вдруг отозвалась Внучка. - Какой еще зверь?
   - Вон, - кивнул Юноша на скорректированную досужими шутниками  запре-
тительную надпись на стекле двери. - И все-таки зря мы туда едем.
   Внучка не ответила ни звуком, однако, плечо ее затвердело  под  рукою
Юноши, демонстрируя характер владелицы.
   - Я вот, честное слово, сознаю, что это чушь собачья! Дефект воспита-
ния. И все-таки!
   - Зверя боишься?
   - Родители не поймут.
   - Рано или поздно и им, и тебе все равно придется смириться, - пожала
Внучка плечами. - Полковник мне и папа, и мама вместе. Не просто дед.
   - Да-да, я помню! - попытался закрыть Юноша не слишком приятный  раз-
говор, но Внучка не обратила внимания.
   - Мама умерла, когда меня рожала. А отца не было вообще.
   - Помню, - повторил Юноша и нежно поцеловал Внучку в висок,  поглажи-
вая ей голову.
   - Не надо меня жалеть! - вырвалась Внучка. - Мне  полковник  их  всех
заменил! И я его не предам!..
   Электричка остановилась. Открылись противоположные  двери.  Туда-сюда
замелькал народ.
   - Выходи! - крикнула Внучка и резко толкнула Юношу в сторону проема.
   Юноша набычился.
   - Выходи!
   Двери захлопнулись, электричка двинулась дальше.
   - Эх, - сказал Юноша. - Знала бы ты! Для них гэбэ - это! -  и  махнул
рукою.
   - Я ж говорила: выходи.
   - Ладно, поехали, - вернул Юноша руку на внучкино плечо.
   - Следующая станция - "Стахановец", - неразборчиво пробурчало  вагон-
ное радио.

   Застрявшая перламутровая "девяточка" так и белела-посверкивала вдали,
а стыдливый ноль-одиннадцатый "жигуль" одиноко стоял возле самой полков-
ничьей дачи, когда Внучка и Юноша к ней подошли. В освещенном окне видно
было, как Полковник беседует с Очередным Карасем. Внучка взяла Юношу  за
руку, потащила к калитке.
   - Неудобно, - шепнул он, слегка упираясь. - Видишь - разговаривают.
   Внучка пренебрежительно пожала плечами, запечатала  губы  пальцем  и,
шутливо крадучись, повлекла Юношу к дверям. Прежде чем те закрылись, го-
лубоватый пронзительный свет  галогенок  подъезжающей  машины  успел  на
мгновенье осветить пару.
   - Да ни черта мне от вас не надо! - устало втолковывал Карасю Полков-
ник. - Вызывают вас - приходите. Все! А зачем - это уж мое дело!
   - Извини, полковник! - прервала Внучка, выступая из  полутьмы  прихо-
жей. - Мы потихонечку, помнишь, как Штирлиц? Ну полковник,  чего  надул-
ся?! Мы вчера не могли и позавчера тоже. Я потом объясню.  Здравствуйте,
- отнеслась к Карасю.
   - Здравствуйте, - привстал тот.
   - Вот, знакомься, - вытащила Внучка на свет Юношу.
   - Никита, - представился Юноша и протянул руку кажется что с опаскою.
   - Иннокентий Всеволодович, - вышел из-за стола, пожал руку Полковник.
   - Рыгает ароматически, - шепнула Внучка с ехидцею.
   - Сидоров-Казюкас, - снова привстал-поклонился Карась. - Очень прият-
но.
   - А вас никто не спрашивал! - прикрикнул Полковник.
   - Никита, - подчеркнуто вопреки покрику Полковника  поклонился  Юноша
Сидорову-Казюкасу.
   - Оторвали, да? - поспешила Внучка загасить в зародыше готовый вспых-
нуть конфликт и потянула Юношу на крутую лесенку, а по ней - в мансарду,
бросив деду по пути: - Ну ты занимайся!..

   "Жигули", минуту-другую назад мазнувшие светом по парочке,  подкатили
к даче, погасили фары, умолкли и выпустили, наконец, одетого  в  светлый
костюм Спортивного Мужчину, не старого, но совсем седого  эдакой  благо-
родною сединой. Он осмотрелся,  оценил  факт  наличия  стоящего  у  дома
ноль-одиннадцатого, вытащил кисет с табаком, трубку,  неторопливо  набил
ее, запалил от спички и стушевался во  мгле.  Когда  глаза  Благородного
попривыкли к темноте, он пересек неширокую Садовую и остановился у  дома
напротив: не в пример ладненькому, но, в общем-то, несерьезному  полков-
ничьему - мощный, огромный, из неподъемных, почерневших от времени  бре-
вен сложенный, был он - даже во тьме очевидно - запущен до невозможности
восстановления. По лицу Благородного скользнула странная  какая-то  гри-
маска: улыбка - не улыбка,  и  если  уж  улыбка,  то,  скорее,  усмешка:
горькая и над собой. Он толкнул державшуюся на одной верхней  петле  ка-
литку, та подалась нехотя, скребя низом по земле, но  щель  достаточную,
чтобы пройти, Благородному предоставила. Чем он и воспользовался.
   На дверях висел огромный амбарный замок, вход, однако, не охраняющий,
ибо находился в давно ни на чем не держащихся пробоях. Благородный потя-
нул за ручку и оказался внутри затканного паутиною, загаженного  экскре-
ментами дома. Слабый блик далекого фонаря пробивался  сквозь  незакрытую
дверь, и Благородный, перешагивая через кучки дерьма, вошел в огромную в
своей нежилой пустоте комнату.
   Немалое усилие потребовалось воображению, чтобы признать в ней ту са-
мую теплую, всю в уютных мелочах гостиную, где много-много лет назад пел
ныне покойный Бард:

   - Как жуете, Караси?..
   - Хорошо жуем, мерси!..

   - Да! - протянул вслух Благородный. - Иных уж нет, а те -  далече!  -
но и эхо, кажется, покинуло дом: не отозвалось, позволило  словам  пото-
нуть, кануть, бесследно не стать.
   Оборванная ставня приоткрывала часть того как раз самого окна, напро-
тив которого сидел в незапамятные времена Благородный,  слушая  Барда  и
машинально наблюдая, как на участке напротив десяток солдат строит дачу,
а крепенький мужичок лет сорока бегает-приглядывает, обеспечивает указа-
ниями. "Летчик, наверное, - подумал Благородный тогда. - Испытатель. От-
куда ж иначе в таком возрасте деньги на дачу? Да и солдат не всякому да-
дут."
   Сейчас дача напротив, какими бы комично-зловещими повестками  на  нее
ни зазывали, была живою и теплою, а здесь, в  огромном  чернобревенчатом
доме, в диссидентском гнезде, стояли  необратимое  запустение  и  тоска.
Энтропия, как ей и положено в замкнутой системе, неудержимо росла.
   Хлопнула калитка. Сидоров-Казюкас нырнул в своего ноль-одиннадцатого,
запустил мотор и, стыдливо не зажигая огней, укатил на ощупь.  Благород-
ный выбил трубку о каблук и выбрался наружу, скользнув случайным безмыс-
ленным взглядом по неярко освещенному мансардному окну,  за  которым  на
низкой дачной тахте Внучка с Юношею целовались страстно и  нецеломудрен-
но, поглощенные этим занятием столь глубоко, сколь  глубоко  могут  быть
поглощены им лишь люди, совсем недавно открывшие для себя в полной  мере
эту таинственную сторону жизни!

   - Вы, Иннокентий Всеволодович, считаю своим долгом заметить, пользуе-
тесь недозволенными приемами. То, что связывало меня с покойной Мариною,
не дает вам права! скорее - наоборот! Я всегда,  слава  Богу,  сознавал,
что человек, пошедший служить в чекагэбэ, не может быть порядочным чело-
веком - но сколько же вы потратили сил, чтобы внушить мне иллюзию обрат-
ного! А теперь сами все и рушите? - разговор шел  на  участке,  партнеры
едва освещались бликом мансардного окна, так что трудно  было  понять  с
определенностью, почему Полковник молча терпит страстную эту  филиппику.
- Я приехал к вам исключительно как к отцу Марины. Уважая  ваш  возраст!
одиночество! зная, что вас уволили в  отставку.  Так  что  не  трудитесь
больше переводить впустую повестки - играть в ваши паранойяльные игры вы
меня не заставите. А если вам понадобится моя помощь - вот, звоните, по-
жалуйста. Я не откажу, - и, протянув Полковнику визитную карточку,  Бла-
городный повернулся уходить.
   - Ой ли, Дмитрий Никитович? - спросил Полковник. - Точно ли  не  зас-
тавлю?
   - Безо всяких сомнений! - отрезал Благородный.
   - А вы вообразите на минуточку, что я - ваша персонифицированная  со-
весть. Ведь тогда и наши встречи можно будет расценить  как  дело  пусть
для вас неприятное, но безусловно благое. Как! покаяние!
   - Вы опять про Марину? - раздражился Благородный настолько, что повы-
сил тон несколько сверх самим же себе назначенной меры, чем  раздражился
еще больше. - Она рожала у лучших врачей. Ее ничто не могло  бы  спасти.
Это судьба. И я тут не при чем. А вот вы! вы! вы ни  разу  не  допустили
меня до моего собственного ребенка!
   - Марина не допустила, - мягко возразил Полковник.
   - Но я действительно собирался развестись! - почти уже кричал  Благо-
родный.
   - Ее не устраивало, что вы оставили бы своего сына сиротою.
   - Я бы уж как-нибудь разобрался!
   - Нисколько не сомневаюсь, - теперь интонация Полковника несла в себе
едкий яд.
   - Откуда ж столько презрения? - поинтересовался Благородный.
   - Оттуда! - вспылил, наконец, и Полковник. - Оттуда, что мое дело бы-
ло - выполнить последнюю волю дочери. А ваше - пробиться к ребенку  нес-
мотря на мое сопротивление. Несмотря на все силы ада!
   - И вы еще смеете упрекать?!.
   Видать, в этой последней реплике Благородного послышалась  Полковнику
боль столь искренняя, что он вдруг как-то весь помягчал и сказал:
   - Хотите познакомлю?
   - С кем? - испугался Благородный, и именно потому испугался, что  от-
лично понял с кем.
   - С дочкой с вашею, с Машенькой, - тем не менее пояснил Полковник.
   - А она что, здесь?
   Полковник кивнул утвердительно.
   - Но я! но я! - в страшной неловкости замялся  Благородный.  -  Но  я
н-не готов!
   - Понимаю, - отозвался Полковник после недлинной паузы. - Она, навер-
ное, тоже. Пойдемте, хоть фотографию покажу, - и направился к летней ку-
хоньке, щелкнул выключателем.
   Внучкино фото в рукодельной рамочке  стояло  на  полке,  предваренное
роскошной розовой розою в баночке из-под майонеза. Благородный взял рам-
ку в руки, посмотрел пристально на изображение  лица  дочери.  Полковник
забрал рамку у Благородного, вытащил из нее фотографию:
   - Возьмите. У меня есть еще.
   Благородный бережно положил фотографию во внутренний  карман,  уронил
"спасибо" и направился к выходу.
   - А про покаяние, - произнес Полковник совсем тихо, так, что при  же-
лании вполне можно было б его и не услышать, -  про  покаяние  я  сказал
исключительно в связи с вашими! доносами.
   - Что?! - столько праведного возмущения прозвучало  в  этом  словечке
человека, вмиг превратившегося из Просто Благородного в Благородного Ка-
рася, так безостаточно разогнало оно теплую, тихую  какую-то  атмосферу,
только что наполнявшую кухоньку, что и Полковник  поневоле  сменил  тон,
поправившись с ехидцею:
   - Простите: экспертизами.
   - А-а-а! - протянул Благородный Карась, застыв на пороге.  -  А  что!
мои экспертизы? Я всегда писал, что думал. И если даже иногда заблуждал-
ся в своих оценках!
   - Дмитрий Никитович! - как-то даже обескуражился Полковник. - Да пой-
демте почитаем. Коль уж все равно в такую даль прикатили!
   - Они! - отпустил Благородный Карась дверную ручку, - у вас есть?
   - Да неужто в противном случае я посмел бы послать  вам  повестку?  -
развеселился Полковник.
   - Ну и пускай! Не стану я!.. - возмутился было Благородный Карась, но
вдруг согласился, видимо, заинтересованный. - А впрочем!
   Они вышли, двинулись вниз по тропинке, уложенной  бетонными  восьмиу-
гольниками.
   - Сюда вот, пожалуйте! Осторожно, здесь круто! Так! вот сюда!  -  вел
Полковник гостя к заветному тамбуру. - Несмотря ни на что, всегда считал
вас человеком! ну не то что бы вполне порядочным! Во всяком случае,  ни-
кого другого сюда не пригласил бы. Постойте минуточку! сейчас! - нащупы-
вал кодовые колечки, поворачивал, прислушиваясь к треску, замочный махо-
вичок. - Сейчас я и свет зажгу, - и лестница в подземелье  озарилась.  -
Проходите, проходите. Не  бойтесь:  не  пыточная  камера,  не  подземная
тюрьма.
   - Да с чего вы взяли?! - взвился Благородный  Карась,  компенсируясь,
видать, за то, что смолчал на "не то что бы вполне порядочного".
   - Вот и чудненько.
   Отворилась вторая дверь, нижняя, и перед Благородным Карасем во  всем
великолепии открылась полковничья сокровищница. Хозяин, пропустив  гостя
вперед, остался на пороге, и в гордом взгляде его  чудился  едва  ли  не
блеск безумия.
   - Где вы тут у меня? - насладившись паузою, двинулся Полковник к  од-
ному из каталожных стеллажей, вытянул ящик. - Так! так! та-ак! -  приго-
варивал, перебирая карточки, словно на арфе играя. - Вот! - едва  ли  не
на ощупь определил, наконец, нужную. - Шкаф номер восемь,  папка  четыр-
надцатая.
   Затем подошел к шкафу номер восемь и извлек папку номер четырнадцать.
Открыл. Перелистал. Подманил Благородного:
   - Ваша рука? Узнаете?
   Благородный Карась потянулся к папочке.
   - Не надо! - профессионально остановил Полковник. - Трогать - не  на-
до. Я вам почитаю. Вот, - принялся листать, - где это? Ага:  "!с  доста-
точной уверенностью заключить, что в подвергнутых экспертизе текстах бе-
зусловно"! чувствуете, - отвлекся, - какое словцо? вы ведь  филолог,  не
можете не чувствовать! - и вернулся  к  документу:  -  "!безусловно  от-
сутствует даже след таланта, так что мысли,  высказанные  в  них,  можно
считать вполне авторскими и публицистическими".
   Полковник шумно захлопнул папку, выпустив на волю легкое облачко тон-
кой книжной пыли.
   - И это, заметьте, не про Солженицына. Это про того мальчика,  помни-
те? Который на втором году погиб в лагере, в Мордовии?
   - Так ведь вы ж туда его и засадили, вы! - закричал  Благородный  Ка-
рась.
   - Не мы, положим, а суд. Но дело сейчас не в этом. Это, так  сказать,
наши проблемы. Наши! с Господом!
   - Вы еще и верующий?! - несколько истерично хохотнул Благородный.
   - Не в этом! - повторил-утвердил Полковник.
   Благородный Карась прошелся туда-назад по  бетонному  полу  не  упру-
го-спортивною, как прежде, как еще несколько минут  назад,  а  шаркающей
какою-то, стариковской походкой и потянулся в карман за трубкой, за  ки-
сетом, принялся набивать табак.
   Полковник, краем глаза наблюдая процедуру, водворял папку  номер  че-
тырнадцать в шкаф номер восемь, а когда Благородный Карась чиркнул спич-
кою, мягко сказал:
   - Воздержитесь, если можете, Дмитрий Никитович. У меня тут с вентиля-
цией! - и пустил многоточие, подкрепленное жестом.
   Благородный Карась раздраженно помотал рукою, гася пламя.
   - Но я мог в конце концов ошибаться! - несколько запоздало, но с  по-
пыткой достоинства возразил. - И потом, там действительно с талантом бы-
ло!
   Полковник отрицательно качнул головою и тихо сказал:
   - Неужели ж вы не понимали, что означает для него такая экспертиза? И
потом: писали-то - не в журнал!

   Они не выдержали-таки, и получилась любовь. А сейчас, смущенные, при-
водили в порядок одежду.
   - Я ж говорила: ты сумасшедший, - лепетала Внучка. - А ну как полков-
ник услышал?
   - Не услышал он ничего!
   - Ага, не услышал! Он у меня знаешь какой Штирлиц?
   - Да вон же! - подошел Юноша к окну. - Его и в доме-то не было.  Вон,
видишь, с гостем прощается. Или не с гостем, а! как там у вас это  назы-
вается?
   Внучке, видать, так хорошо было после произошедшего, так  тепло,  так
расслабленно, так нежно, что она даже решила не обратить внимание на ед-
кое "у вас", приблизилась, обняла Юношу сзади. Полковник, действительно,
прощался с кем-то у калитки.
   - Постой-постой, - сказал Юноша. - Это же!
   Гость вышел, уселся в машину, заурчал мотор, вспыхнули галогенки.
   - Точно! Отец!
   - Кто?
   - Вон, - кивнул Юноша на удаляющиеся хвостовые огни.
   Внучка замерла - таким жутким голосом произнес Юноша последние слова,
а потом вдруг расхохоталась:
   - Ты боялся! А они - дружат! Или даже по делу!
   Юноша стоял, совершенно ошарашенный:
   - Но ведь этого же не может быть! чтобы у моего отца!!  С  твоим  де-
дом!!
   - Ты подумал, что говоришь? - обиделась Внучка и отошла от Юноши.
   - Не в том смысле, - бросился он за нею, но она вывернулась,  сменила
направление. - Просто это! невероятно.
   - Однако же факт! - довольно жестко констатировала Внучка, и тут  по-
нятно вдруг стало с очевидностью, кто ее дед. - Полковник!  -  крикнула,
распахнув окно.
   - Не надо! - испугался Юноша. - Слышишь, не надо! Не надо у него  ни-
чего выяснять!
   Полковник, стоявший перед тем в задумчивости, поднял голову.
   - Ну я тебя умоляю, - продолжал шептать Юноша.
   - Ты про нас не забыл? - пропела Внучка  голосом  счастливо-беззабот-
ным. - Ну-ка быстро - за коньяком!
   Полковник молча направился к кухоньке.
   - А мы пока стол накроем, - крикнула Внучка вдогонку.
   - Сперва я поговорю с отцом, - пояснил Юноша.
   - Поговори-поговори, - ответила Внучка не без  злой  иронии  и,  взяв
Юношу за руку, потянула вниз: - Пошли знакомиться. Ароматически!

   Черная "Волга" давно укатила, а из подслеповатой "Тоеты" все  продол-
жали наблюдать за домом, только к Джинсовому и Жесткоглазому прибавились
- на заднем сиденье - еще трое: молодых, уголовных по виду.
   Джинсовый сказал:
   - А что, если они там на ночь останутся?
   - Значит, приедем завтра, - отозвался Жесткоглазый.
   - За-а-втра-а! - с сожалением протянул Джинсовый. - На завтра у  меня
дельце одно намечено.
   - Тогда, - жестко ответил Жесткоглазый, - без тебя.
   - Как без меня? Как, понял, без меня?! Я, падла, нашел, а ты!
   - А ну-ка!.. - убедительно, хоть и негромко прикрикнул Жесткоглазый.
   - О, смори! - буркнул сзади один из уголовных.
   И действительно: парочка, держась за руки, вышла из калитки, в проеме
которой стоял, провожая, Полковник, и направилась к электричке.
   Выждав некоторое время, Жесткоглазый сказал:
   - Айда!

   Полковник мыл посуду на кухоньке, как дверь вдруг распахнулась и  об-
наружила Джинсово-Усатого, за которым маячили тени.
   - Ну вот, папаша, - сказал Джинсовый. - Ты погулял в своей жизни. Те-
перь дай и нам. Где там подвал с брильянтами? Все по-тихому сдашь  -  не
тронем. Понял? Вот и отлично. Пошли, - и отступил на  полкорпуса,  давая
Полковнику дорогу.
   Полковник медленно двинулся к выходу  и,  когда  миновал  Джинсового,
сделал резкий выпад локтем, так что Джинсовый со стоном  согнулся  попо-
лам. Еще удар - тому, кто на улице! Еще! Еще!
   Хоть и не молод, хоть и работа вроде  кабинетная,  а  тренирован  был
Полковник неплохо, и случись противников не пятеро, а хотя бы трое!
   Минуты спустя, Полковник, скрученный бельевой веревкою, лежал на  до-
рожке, а пришедший в себя Джинсовый пинал его с бешеной злобою:
   - П-пало! У! п-пало! Фраер вонючий! Парчушка! Ментяра! Пет-тух  шоко-
ладный!
   - Хватит! - осадил Жесткоглазый. - Кому сказал? Понесли, -  и  кивком
показал на дом.
   - Значит, - спросил, когда, привязанный к кушетке, оказался Полковник
в собственном кабинете, - добром выдать ключи от подвала не желаете?  Но
вы ж поймите - мы без них все равно не уйдем.
   Полковник презрительно молчал.
   - Мы понимаем, что это штамп, - продолжал Жесткоглазый, - что так бы-
вает только в "Вечерке" и в дурном кинематографе. Но честное слово,  нам
некогда тратить время на изыски, особенно,  когда  клиент  так  строг  к
стрелкам на брюках и так вдов, что вынужден сам поддерживать их в поряд-
ке, - и кивнул Джинсовому.
   Тот подскочил, рванул с удовольствием на Полковнике рубаху.
   - Как там? - обернулся Жесткоглазый к одному из уголовных, в  глубину
комнаты. - Нашел розетку?
   - Ага, - ответил уголовный, только что включивший электроутюг. - Про-
вода не хватает. Тащите его сюда.
   Выступили двое других, подхватили кушетку с  Полковником,  понесли  к
утюгу.
   - Слушай, можно, я? А? Можно? -  отнесся  Джинсовый  к  Жесткоглазому
столь сладострастно, что слюни чуть не потекли изо рта.
   Жесткоглазый равнодушно пожал плечами, и Джинсовый завладел утюгом.
   - Сами понимаете, какой вам срок одуматься, - оборотился Жесткоглазый
к Полковнику. - Пока нагреется. А время сейчас позднее, все свет  повык-
лючали. Так что напряжение хорошее!

   Хоть время было и впрямь позднее, родители не спали, а вели на  кухне
какой-то важный и, судя по тому, что сразу прервали, секретный разговор:
Юноша успел услышать из прихожей только последнюю отцовскую реплику:
   - И ничего - понимаешь, ни-че-го! - нету в  них  особенного!  Но  сам
факт!
   В ком "в них" (мы-то с вами сразу догадались, что речь идет о карасе-
вых экспертизах) Юноша не понял, да, впрочем, понимать и не интересовал-
ся, а:
   - Где ты был сегодня вечером, папа? - спросил, став на пороге.
   - Может, сначала поздороваешься? -  робко  испробовал  отец  воспита-
тельный тон.
   - Где ты был сегодня вечером?!
   - Н-ну! кк где? - несколько замялся Благородный Карась. - Где всегда.
В журнале. А потом - на заседании "Мемориала". Ты прекрасно знаешь,  что
твой дед погиб в чекистских застенках!
   - Где ты был сегодня еще?!
   - Что это за манера? - почувствовала мать, что пора идти мужу на  по-
мощь. - Ты что, допрашиваешь отца?
   Но сын даже и внимания не обратил на материнское вмешательство:
   - Где ты был сегодня еще?!!
   Отец молчал довольно красноречиво.
   - Я тебя видел на одной даче, - сказал Юноша обреченно, словно только
что потерял последний атом надежды на благополучное разрешение страшного
недоразумения.
   - Как вдел? - переспросил Карась: с момента появления сына на  пороге
отец понял, что дезавуирован, но о возможности инцеста догадался  только
сейчас, вот от этого вот словечка: видел, - догадался, но тоже  цеплялся
за непонятно на что надежду. - Что ты там делал?!
   - Знакомился с дедом невесты, - произнес Юноша вызывающе.
   - Какой еще невесты?! - недоуменно вмешалась мать.  -  Ты  снова  же-
нишься?
   - Погоди, Вера! - остановил ее отец. - С Иннокентием Всеволодовичем?
   - А что ж тут такого страшного, папа? Ты ведь с ним,  как  оказалось,
тоже водишь знакомство. Наверное, даже! сотрудничаешь. Почему  ж  нельзя
мне?
   - Я?! Сотрудничаю?! - очень искренне возмутился Благородный Карась.
   - Почему?!
   - Да потому что! - чуть было не выдал Благородный Карась роковую тай-
ну, но осекся, глянув на жену. - Да потому! потому что! В общем!  в  об-
щем, я тебе запрещаю это знакомство!
   - Вот как! - усмехнулся юноша.
   - За-пре-ща-ю! - закричал Карась так натужно, что голос  сорвался  на
визг.
   - А я ничего другого и не ожидал! Привет! - и со  слезами  на  глазах
Юноша выскочил из кухни, из квартиры, стремглав понесся по лестнице.
   - Никита! - выбежал за ним отец. - Никита! Постой! Слышишь?!.
   Далеко внизу хлопнула дверь парадного.

   - !Да кто ж еще как не мы создали вам эту! популярность? Мы вам обыск
- назавтра все голоса трубят. Мы вас на беседу - тут же эдакий,  знаете,
восхищенно-осуждающий шумок в либеральных кругах.  Восхищенный,  естест-
венно, в вашу сторону, осуждающий - в нашу. Вы нам по-хорошему  солидный
процент отстегивать должны. И от тутошних гонораров, и от тамошних!
   - Вы что, процент требовать меня пригласили? - не без иронии  поинте-
ресовался Карась-Писатель.
   - Бог с ним, с процентом, - махнул рукою Полковник. - Вы ведь,  пожа-
луй, заведете что рекламу нам не заказывали, что мы сами, вас  не  спро-
сясь!
   - А разве не так? - попытался перехватить инициативу Карась.
   - И тк, знаете, - мгновенно ответил Полковник, - и не так, - и  пояс-
нил, что имеет в виду: - Вы ведь нас провоцировали на эти обыски,  вызо-
вы. Грань, однако, никогда не переступали, чтоб в  лагерь  там  или  под
грузовик. Согласен, согласен! - замахал  ладошками  на  Карася-Писателя,
рот ему не дав открыть. - Дело это тонкое, недоказуемое. Так что процен-
тами уж пользуйтесь.
   - Вот спасибо, - снова сыронизировал Карась.
   - Не за что, - отпаснул Полковник.
   - Ну и зачем же в таком случае?.. - обвел Карась широким жестом окру-
жающую обстановку.
   - А вы не догадываетесь?
   - Нет, - честно сознался Карась.
   - Чего ж тогда приехали? Ну-ну, думайте, людовед! Приехали?  Согласи-
лись? Значит, чувствуете за собой что-то, а? Чувствуете высшее мое право
вас сюда! приглашать?
   Карась-Писатель покраснел.
   - То-то же! - припечатал Полковник и, не  давая  подопечному  остыть,
пустился дальше: - Догадались? Правильно! Вроде и доносов вы ни на  кого
не строчили, и не заложили вроде никого, а вот поди ж ты: сидите тут пе-
редо мною и краснеете. Потому что не забыли, как вызывал я вас  свидете-
лем по делам ваших приятелей и как правдиво и искренне  отвечали  вы  на
вопросы. И вопросы-то, согласитесь, были пустячными.  Я  вам  важные  на
всякий случай даже и не задавал: вдруг, боялся, сорветесь.  Но,  однако,
чувствовали вы, наверное, что лучше бы вообще не отвечать, а? А храброс-
ти не хватило. Вот и краснеете. Чувствовали, что самим  фактом  согласия
беседовать тогда со мною о ваших друзьях вы уже как  бы  санкционировали
мое право на их арест и прочее. Угадал? Вот бы вам о чем написать! авто-
биографическую повесть!
   - А я, может, и напишу, - сказал Карась после  паузы.  -  Спасибо  за
идею.
   - Не знаю - не знаю, - ответил Полковник. - Может, когда и  напишете.
А вот что вижу отчетливо, так это что воображения  вашего  писательского
вполне достает представить себе реакцию друзей по "Апрелю"  и  товарищей
по Пен-центру, - согласен, согласен! - им ли судить? - а все-таки:  если
в печати вдруг обнаружится парочка ваших свидетельских  протоколов!  где
вы хоть никого и не заложили,  однако,  такие  невинные  подробности  из
частной жизни приятелей припомнили! Тут ведь того и гляди  популярность,
которую мы с вами столькими усилиями и так долго пестовали, рухнет? А вы
уверены, что книги ваши, сами по себе, достаточно значительны, чтобы по-
добное испытание выдержать? - Самое Высокое Начальство - то как  раз,  с
которым Полковник столкнулся нос к носу несколько дней назад -  щелкнуло
клавишею, чем и прервало демонстрацию оперативной видеозаписи, и  отнес-
лось к Товарищу Майору, знакомому нам по автомобилю "Волга"  с  задворок
поселка "Стахановец".
   - Я думаю! - протянуло, - пускай. Пускай! развлекается, -  и,  вздох-
нув, встало из-за необъятного, как Родина,  стола,  размяло  конечности,
подошло к окну не Самого, кажется, Главного, но уж во всяком случае Вто-
рого или Третьего в этом Гранитно-Охристом Здании Кабинета. -  Настоящий
чекист! - помотало рукою в воздухе. - Даже если в отставке!  Что  гласит
народная мудрость? - полуобернулось к Товарищу Майору.
   - Старый конь борозды не испортит, - отрапортовал без  паузы  Товарищ
Майор.
   - Именно! - похвалило Начальство.
   За окном суетилась Москва. Автомобили обтекали по кругу чугунного ос-
нователя Заведения, повернувшегося спиною к одному из своих преемников.
   - То есть, - спросил Товарищ Майор, - наблюдение снять?
   - Н-ну! - снова повертело Самое Высокое Начальство ладошкою. -  Наве-
дайся через месяц! через полтора. Ведь что в нашем деле главное?
   - Учет и контроль! - выпалил Товарищ Майор.
   - Именно!
   Самое Высокое Начальство покивало одобрительно и вперилось в  кишащую
перед Детским Миром толпу. Постояло так некоторое время, потом поманило,
не оборачиваясь, жестом указательного. Товарищ Майор подошел, как  подк-
рался.
   - Вот, - сказало Начальство. - Смотри! - и повело указательным вправо
и чуть вниз, видимо, желая преподать какой-то важный  не  то  профессио-
нальный, не то нравственный урок. Но так и не сумело облечь словами.
   Товарищ Майор в некоторой растерянности смекая, на  что,  собственно,
смотреть, вывернул голову, привстал даже на цыпочки - тут-то  и  попался
ему на глаза Благородный Карась, направляющийся явно к одной  из  дверей
Здания.
   - Вас понял, - сказал с облегчением Товарищ Майор. - Жаловаться идет.
На Иннокентия Всеволодовича.
   - Кто? - тупо посмотрело Самое Высокое Начальство, отвлеченное от  Не
Менее Высоких Мыслей.
   - Подопечный. Тоже из вчерашних.  Последний.  Вы  не  досмотрели,  на
третьей кассете.
   - А-а! - не то сообразило, не то сделало вид,  что  сообразило  Самое
Высокое Начальство. - Ну ты уж! - и в третий раз помотало кистью, а  по-
том погрозило в воздухе толстым, поросшим шерстью перстом.
   - Так точно! - отчеканил Товарищ Майор. - Разрешите идти?
   Начальство разрешительно махнуло, вздохнуло глубоко и снова  погрузи-
лось в созерцание Народа.

   - Володя? - нажал Товарищ Майор в каком-то совсем небольшом, с  окном
во двор, кабинетике, кнопку селектора. - Там один такой! седой! в  свет-
лом костюме! в общем, догадаешься! прорываться будет. Проведешь.  Только
помурыжь как следует, понял? Чтоб обосрался. Конец связи. - Нажал другую
кнопку, сказал: - Валечка? Материалы на Тищенко Дэ эН! - после чего дос-
тал из ящика стола тамиздатовскую книжку Солженицына и погрузился в чте-
ние.

   Святая святых полковничьей дачи была варварски  разорена:  расколотые
каталожные ящики валялись повсюду, шкафы - перевернуты, и весь пол засы-
пан карточками, фотографиями, листами "дел"! Сам Полковник,  измученный,
истерзанный, едва живой лежал на принесенной сверху кушетке и подвергал-
ся ласковой медицинской заботе Чернокудрой  Красавицы.  Даже  нежные  ее
пальцы, касаясь воспаленных ожогов и рубцов  на  полковничьем  теле,  не
могли не вызвать едва переносимую боль, - Полковник, однако, не  стонал,
даже губу не закусывал, а только добавочно серел с лица.
   Не смущаясь, что Полковник демонстративно не обращает ни на его речи,
ни на него самого ни малейшего внимания,  невысокого  роста,  лысоватый,
обаянием ума обаятельный человечек расхаживал по подвалу и, с  аппетитом
разглядывая то одну бумажку, то другую, продолжал  спокойный,  неспешный
монолог:
   - !да когда, сами посудите, кому удавалось на черную  работу  набрать
одних  интеллектуалов?  Вы  вспомните  хоть  историю  вашего  ведомства!
Сколько разоренных библиотек, сколько научных трудов, попаленных в  печ-
ках, сколько поэтовых черновиков! Я, знаете, когда размышляю об  этом  -
вспоминаю рахманиновский рояль, сброшенный на мостовую со второго этажа.
Не вспоминаю, конечно, а! как бы это сказать?.. слышу звук, - и  Челове-
чек на минутку прислушался к этому внутри себя звуку, после  чего  обер-
нулся к Нежной Чернокудрой: - Как там, Нелличка?
   - Ожоги глубокие, - ответила Чернокудрая, -  но  сепсиса,  думаю,  не
произойдет.
   - А сердце? давление? Проверь, пожалуйста, все  как  следует.  Уверяю
тебя: жизнь Иннокентия Всеволодовича, его здоровье! Таких людей, как Ин-
нокентий Всеволодович!
   - Все проверим, и кардиограммку снимем, - ответила Ласковая Чернокуд-
рая не шагающему Человечку, а прямо Полковнику, - все будет очень  хоро-
шо.
   - Так что клянусь вам, Иннокентий Всеволодович, мне и  самому  крайне
печально наблюдать это, крайне! - пропанорамировал  Человечек  рукою  по
пейзажу разора. - Ну да мы постараемся все и восстановить. С вашей,  ра-
зумеется, помощью. Не дадим погибнуть архиву столь уникальному.
   Полковник презрительно скривил губы.
   - О! - обрадовался Человечек. - Вы уже реагируете! Это приятно. А что
касается содержания вашей реакции - это, уверяю вас, дело временное.  Вы
всю жизнь просидели по ту сторону стола - вот и не приобрели  опыта  ис-
тинного подчинения: радостного  и  добровольного.  Но  он  приобретается
быстро - было бы достаточным давление.
   - Я за кардиографом, -  встала  от  Полковника  Чернокудрая  Очарова-
тельница и пошла из подвала, в дверях которого столкнулась с  пропустив-
шими ее двоими уголовного вида.
   - Ступай, Нелличка, ступай. Да что далеко ходить за примерами? - про-
должил Человечек. - Вот вчера: переоценили вы свои силы, стойкость  духа
своего, когда под утюжок-то легли. Все равно ведь шифры-то  выдали.  Так
стоило ли мучиться? Урок! - и несколько  секунд  продержал  значительную
вертикаль указательного перста. - Еще пара таких уроков,  и  с  радостью
засотрудничаете, с улыбкой. Помните, как это? с чувством глубокого удов-
летворения. Да что я вам объясняю?! Хоть и с обратной стороны  стола,  а
уж сколько вы наблюдали подобных преображений! Ме-та-мор-фоз! Ни  одному
Овидию не снилось! А что не устроил своим болванам даже разноса за  утю-
жок, да и за разграбление особенно не взыщу - это потому, что хватило  у
них ума, не найдя денег и золота, не поджечь ваши владения с вами  внут-
ри, а сообщить мне. Хватило интуиции  догадаться,  когда  первая  досада
прошла, что и такое вот! с их точки зрения барахло! - снова пропанорами-
ровал, - может стоить чего-то. Да, кстати! Не помните у Розанова, у  Ва-
силия Васильевича, заметочку: страдание есть утюг, которым  Господь  Бог
разглаживает морщины на наших душах? Смешно, да?

   В двадцатый, не менее уж, наверное, раз пересмотрев с  вываливающимся
листами, истрепанный, пятилетней давности номер не то  "Юного  техника",
не то "Юного натуралиста", Благородный Карась внешне решительно поднялся
из-за круглого, со щербатой, исцарапанной столешницею столика и  толкнул
дверь небольшой казенной приемной, в которой неволею коротал время.  Тут
же у порога возник Молодой Человек В Штатском.
   - Вам не кажется неприличным заставлять меня здесь столько ждать?!  Я
все-таки ученый с мировым именем, доктор филологии, и!
   - О вас доложено, - почтительным тоном оборвал Молодой Человек Благо-
родного Карася. - Как только товарищ майор освободится - сразу же вас  и
примет. Вас ведь сюда не вызывали - сами пришли. А у  нас  рабочий  день
расписан по минутам.
   - В таком случае! - отреагировал глубоко уязвленный  Благородный  Ка-
рась, - в таком случае! я зайду как-нибудь в другой раз. Или  вообще  не
зайду! - добавил едва ли не с угрозою в голосе. - Проведите меня к выхо-
ду.
   - К сожалению, - с искреннейшим сочувствием улыбнулся  Молодой  Чело-
век, - к сожалению, это никак невозможно. Никак!
   - Как то есть никак? - обмер не столько Карась как личность,  сколько
- независимо от личности - весь его организм.
   - Часовой без пропуска задержит, - пояснил Молодой Человек.
   - Так напишите пропуск!
   - Увы - не в моей компетенции, - посетовал собеседник.
   - А в чьей?
   - Товарища майора.
   - Так проведите к нему!
   - Я уже сказал, - терпеливо, как ребенку, объяснил Молодой Человек, -
что ему о вас доложено. Ждите.
   - Я!.. - взвился Благородный Карась, - я этого так не оставлю! Я буду
жаловаться! Лишать человека свободы без малейших на то оснований!
   - Ой, как вы правы! - посочувствовал Карасю Молодой  Человек.  -  Ой,
как правы! Но медленно еще идет у нас перестройка. Эти  старые  инструк-
ции! А!.. - махнул рукою. - Просто не говорите! Так что придется  подож-
дать еще.

   - Сердце на удивление крепкое. Для такого возраста! - поднесла Черно-
кудрая Человечку кардиограмму. - А давление так и вообще: восемьдесят на
сто двадцать.
   - Ну, спасибо, Нелличка, спасибо, родная, - поцеловал Человечек ручку
Очаровательнице. - Езжай, - и вернулся к Полковнику: - Тут вот ящичек на
мою букву целым случайно оказался. Я пересмотрел внимательно,  но  своей
фамилии не встретил. И сделал вывод, что не всех вы, кто через вас  про-
шел, в картотеку заносили, а тех только, кто раскололся. Прочих  предпо-
читали признать как бы не существующими. Феномен удивительный.  И  опас-
ный. А вы для меня, знаете, существовали всегда. С тех самых пор.  Я  по
делу о подпольной рубашечной фабрике проходил. В  шестьдесят  четвертом.
Так и не вспомнили? Сколько ж в ваших руках силы было сосредоточено: тут
и тюрьма Лефортовская, и полная изоляция от мира, и не менее полная ваша
бесконтрольность, безнаказанность! И лагерные года в ваших  руках:  два,
десять, пятнадцать! И даже - страшно подумать! - расстрел. А в моральном
отношении?! Вы ведь действовали от лица всего государства!  Народа,  так
сказать! А при этом - сколько корректности, объективности! эдакого!  ра-
венства в беседе. Будто совсем и не важно, кто по какую  сторону  стола.
Философский диалог исключительно в интересах Истины.  Вот  я  и  подумал
тогда! Знаете, такая! юношеская мечта! Окажись, мол, вы  в  моих  руках,
как я в ваших! Что бы сделалось тогда с вашими! убеждениями? С моральной
правотою? А вдруг - подумал - вы и согласились бы, что экономика не  бы-
вает теневая или не теневая. Что она либо выпускает  рубахи,  либо  нет.
Что ваша мафия ничуть не лучше нашей. Хуже! Разветвленней, мощнее и без-
жалостнее: давит каждого,  кто  отказывается  отстегивать  ей  девяносто
пять, а то и все девяносто девять процентов?! У нас-то - не  больше  чем
исполу!
   Несколько разнервничавшийся Человечек походил, успокаиваясь, по  под-
валу.
   - Но, поверьте, только мечта, юношеская мечта. И в поле зрения я  вас
не держал, и не охотился, не выслеживал. Так что нынешняя встреча -  ре-
зультат чистой слу-чай-нос-ти. Печальной для вас, однако,  ведущей!  как
бы слово-то подобрать? Не подсобите? Вроде нехорошо сказать по-русски: к
помудрению? Вот! - нашел, наконец, Человечек. - К покаянию!

   Судя по тому, как долго и подробно, чтоб  не  сказать  сладострастно,
вел Молодой Человек Благородного Карася в кабинет Товарища Майора  кори-
дорами и лестницами Учреждения, распоряжение помурыжить  выполнял  твор-
чески и с любовью. Когда совершенно обосравшийся Карась уселся, наконец,
на стул в том самом небольшом кабинетике, от благородного негодования не
осталось уже и следа.
   - Ну! - сказал Товарищ Майор жестко  и  нетерпеливо.  -  Чем  обязаны
счастьем видеть вас здесь?!
   - Насколько мне известно, - начал  Благородный  Карась,  -  полковник
Картошкин, Иннокентий Всеволодович, уволен в отставку, - и,  не  дождав-
шись от Товарища Майора ни подтверждения этой сентенции,  ни  опроверже-
ния, словом, никакой человеческой реакции, которая самим  фактом  своего
существования могла уже как-никак подбодрить,  вынужденно  продолжил:  -
Однако, он завладел совершенно секретными документами и использует их  в
личных целях.
   - Ну уж секретными, - с подчеркнутым пренебрежением высказался  Това-
рищ Майор. - Доносы! - и долгим спокойным взглядом посмотрел на  Карася.
- Это, кажется, ваша статья? - извлек из ящика стола  толстый  журнал  и
безошибочно раскрыл на нужной странице. - Вы так блистательно разоблачи-
ли наши безнравственные методы! да и не вы один. Нам просто бессмысленно
теперь скрывать, что мы пользуемся доносительством. А если  секретные  в
том смысле, что раскрывают доносчиков! Так  ведь  революционный  процесс
идет, перестройка. Многим приходится несладко, тому же  полковнику  Кар-
тошкину. Лес, как говорится, рубят!
   - И все-таки, - не без робости встрял Карась, - мне казалось, что без
серьезной необходимости!
   - Нет-нет-нет! - решительнейшим образом перебил товарищ Майор. -  Ни-
как невозможно! Вот ведь! - углубился в журнальную статейку - !сами  пи-
шете: "недопустимо, чтобы Комитет государственной безопасности занимался
чем-либо, кроме наших внешних противников, а избыток освободившихся сил,
коли уж никак не в состоянии сократить, обратил на  борьбу  с  мафией  и
коррупцией". Так что обращайтесь в суд, что ли. Или я не знаю!  в  мили-
цию. В ЖЭК!
   - Отлично! - вскочил оскорбленный Карась. - Благодарю вас! Я получил!
исчерпывающий ответ. Особенно насчет ЖЭКа.
   - Что вы, не за что, - отзывчиво отозвался Товарищ Майор. -  Это  наш
долг.
   Благородный Карась требовательно протянул руку и  на  наивно-вопроси-
тельный взгляд Товарища Майора пояснил:
   - Пропуск! Могу я, в конце концов, выбраться из этого! здания?!
   - А-а-а! - обрадовался, что понял, Товарищ Майор. - В конце концов  -
разумеется. Какие могут быть разговоры! И пропуск  вам  выпишем.  Только
предварительно зафиксируйте, пожалуйста, смысл заявления, с  которым  вы
сюда приходили. Собственноручно! - и подвинул по столу лист бумаги и ша-
риковый, за тридцать пять копеек, карандашик.
   - Это что, - вопросил Благородный Карась, - обязательно?
   - А как же! Поднимут очередную шумиху, кампанию. А у меня вот  оно  -
ваше собственноручное. Да и перед начальством отчитаться:  как-никак,  а
минут десять служебного времени вы у меня отняли.
   - Понимаю! - протянул Карась. - И в противном случае - не выпустите.
   - Отчего же, - возразил Товарищ Майор. - Выпустим и в противном. Рано
или поздно - непременно выпустим. Согласуем с начальством!
   Благородный Карась, оценив в полной мере "рано или  поздно",  покорно
вернулся к столу и взял карандашик.
   - Только будьте ласковы, без общих фраз. Как вы это! - кивнул Товарищ
Майор на журнал, - умеете. Изложите: что, почему, зачем. Чем  вас  лично
затронуло! Да, впрочем, вы понимаете, о чем я говорю!

   - Вы вот так презрительно на меня смотрите, Иннокентий  Всеволодович,
- не отрываясь от разбора бумаг, продолжал Человечек, но тут вошел в по-
мещение Некто, зашептал Человечку на ухо. Тот покивал понимающе, а  впи-
тав информацию, с благодарностью гостя отпустил: - Спасибо, спасибо, ми-
лый. Все правильно.
   Милый исчез. Человечек помурлыкал с минутку под нос невнятный  мотив-
чик, после чего снова отнесся к глухо, принципиально молчащему Полковни-
ку:
   - Итак, если не возражаете, - бросил короткий, но пристальный взгляд,
- а вы, судя по всему, не возражаете, я пока оставлю архив тут. Мои люди
разберут его по возможности, рассортируют! Вас я тоже оставляю здесь. Но
не как главного хранителя, а в предварительном заключении. Помните? Поп-
робую с максимальной точностью воссоздать условия содержания, которые  в
свое время предложили мне вы. Конечно, силы у нас послабее, но и пациен-
тов поменьше. На случай, если кто-то особенно назойливый из  ваших  зна-
комцев будет вас домогаться, мы дадим им возможность с вами встретиться!
И вы с полным самообладанием, как Штирлиц, объясните, что вот, мол, при-
ютили у себя на время! ну, скажем, племянников из Рязани. И  что  сейчас
вам, к сожалению, совершенно недосуг. Договорились? Эти вот документики,
горяченькие, по первой разборке мною обнаруженные,  -  потряс  Человечек
пачкою листов, - я забираю с собою и прямо сегодня дам им ход. Ну  а  со
временем, когда я подготовлю для нашего с вами архива достойное его  по-
мещение, мы и его, и вас туда и перевезем. А пока отдыхайте,  поправляй-
тесь, - и Человечек направился к выходу. - Питание будет лефортовское, -
бросил, задержавшись на полпути, - из расчета тридцать восемь  копеек  в
день. Вы, помнится, уверяли, что это очень полезно для желудка.  Сейчас,
правда, инфляция, но, с другой стороны, у вас и организм не молодой, как
был тогда у меня, потребности меньше! Будем считать: так на  так.  Всего
доброго. Да, чуть не забыл, - обернулся Человечек уже с порога, -  чтобы
у вас было больше искренности в актерских экзерсисах, если  они  понадо-
бятся, ставлю вас в известность, что за вашей внучкою установлено  прис-
тальное, я бы даже сказал: ревнивое, - наблюдение. Так что в  чрезвычай-
ном случае! И не сверкайте так глазами! - прикрикнул вдруг гневно. -  Вы
уже семьдесят с лишним лет пользуете систему заложников. И - ни-че-го!

   - Иван Николаевич ждет вас, - сказала секретарша Человечку, едва  тот
появился в огромных размеров роскошной приемной, и проводила к  внутрен-
ним дверям, обитым кожею.
   - Добрый день, - приветливо отнесся к Человечку Иван Николаевич, нес-
колько нетвердо шагая навстречу по ковровой дорожке. - Рад видеть,  -  и
подал для пожатия руку.
   Человечек, однако, демонстративно спрятал обе свои за спину, чем зас-
тавил Ивана Николаевича выкручиваться из чрезвычайно щепетильного  поло-
жения.
   - Разрешение на особнячок подписали? - осведомился Человечек.
   - Вот, - протянул Иван Николаевич тонкую папку красной кожи. - Сивцев
Вражек. Сердце, можно сказать, Арбата.
   - Получите, - изучив Разрешение и сопуствующие ему  бумажки,  швырнул
на стол Человечек папку поневзрачнее, зато попухлее, и вышел вон.

   - Не появлялся? - с порога спросил  Благородный  Карась  у  открывшей
дверь Супруги.
   - Девка его звонила!
   - Почему - девка?! - возмутился Карась.
   - Кто ж она еще? - пожала Супруга плечами.
   - Я! Я попросил бы тебя! выбирать! выбирать! выражения! Это, в  конце
концов, неинтеллигентно! - взорвался Карась.
   - Хорошо-хорошо, - присмирела ошарашенная Супруга, - не бесись.
   - Я абсолютно спокоен. Абсолютно! Он у нее?
   - У нее, - кивнула.
   - Адрес сказала?
   - Нашел дурочку!
   Благородный Карась переобулся в  тапочки,  прошел  на  кухню,  сжевал
что-то, взяв с тарелки прямо рукой.
   - Как ты думаешь? - обратился к Подруге Жизни. - Они уже?..
   - Двадцать лет мальчику, - снова пожала та плечами. - Я  собрала  ему
вещи, денег немного. Придется временно смириться.
   - Э-то-не-воз-мож-но! - проскандировал Карась.
   - А что ты с ним сделаешь? - поинтересовалась Супруга.
   - Я с ним! я с ним! я с ним! поговорю!
   - И объяснишь, как оказался на даче? -  ехидно  осведомилась  подруга
жизни.
   Благородный Карась зарыл руки в седую шевелюру.
   - Может - с нею? - простонал.
   - А-га, - деланно согласилась Жена. - Так она тебе его и отдаст!  Ни-
чего, сам очухается! Ты вон чем дергаться - поешь, -  налила  в  тарелку
борща. - Как, кстати, твой поход?
   Карась подчеркнуто не отреагировал на вопрос Супруги, но она  плевать
хотела на эту подчеркнутость и добавила:
   - Ну, туда. В гэбэ!
   - Не ходил я в гэбэ! - швырнул Карась ложку так, что она, пролетев по
столу, шмякнулась на пол и обрызгала белые брюки. - Я туда не  ходил!  И
не пойду! Это безнравственно - по собственной инициативе вступать в сно-
шения с тайной полицией!
   Супруга несколько обескуражилась реакцией супруга:
   - Но ты же! ты же сам вчера! ты ж собирался!
   - Я солгал тебе, солгал! - проорал Карась и выскочил из-за стола, по-
бежал вон из кухни. - Со-лгал! Я вообще - лжец! - хлопнул дверью  своего
кабинета.

   Человечек выбрался из автомобиля возле арки  сталинского,  в  мемори-
альных досках, здания и направился во двор. И прямо тут, под аркою,  его
застали несколько по обыкновению фальшивые  звуки  духового  похоронного
оркестра.
   Возле подъезда тихо толклось порядком народу. Вынесли  сперва  крышку
гроба, потом - подушечки с наградами. Потом - самого виновника.
   Человечек пробрался поближе и увидел строгое и спокойное  лицо  Кара-
ся-Мертвеца. Сзади шли женщины в черном, плакали. Катафалк уже  выдвинул
из мрачного чрева тележку.
   Человечек постоял, посмотрел, потом - с большой серьезностью на лице:
наверняка подумал о Вечности и Боге - снял шляпу. Кто-то из провожающих,
увидев жест Человечка, покивал сочувственно головою и обратился со вздо-
хом:
   - Да, как говорится! Ушел от нас!
   Человечек перестал думать о Высоком и отозвался:
   - Скорее улизнул!

   В тот миг, когда Благородный Карась возле справочного киоска  пытался
вызнать адрес Картошкина:
   - Да как, то есть, нету?! - орал на справочную старушку, - как нету?!
Он живет в Москве как минимум тридцать лет!  -  Человечек  поднимался  в
Обитель Муз Художника.
   Тот открыл двери сам.
   - Вы один? - осведомился Человечек.
   - Вы же просили, - отозвался Художник.
   - А вы сразу так и послушались? - ухмыльнулся  Человечек  и  довольно
бесцеремонно, по-хозяйски прошел в мастерскую, осмотрел висящие и  стоя-
щие картины, приблизился к мольберту и, не  смущаясь  нимало,  приподнял
покрывало, поизучал холст и опустил снова. Хозяин  мастерской  ходил  за
Человечком в полной готовности в случае чего услужить.
   - Итак, - уселся Человечек в кресло, - вы, судя по всему, догадались,
о чем речь.
   - Догадался, - потупился Художник.
   - Вот, - достал Человечек из "дипломата" увесистый  пакет.  -  Полное
собрание ваших! сочинений.
   - Понимаю.
   - Даже не знаю, - сказал Человечек, - советовать ли вам давать мне за
них такую немыслимую цену!
   - А какую? - поинтересовался Художник.
   - Которую я назову чуть позже. Репутация, конечно,  попортится.  Осо-
бенно на Западе. Но жить-то вы, в общем! - пустил Человечек  многоточие,
подкрепленное жестом. - Союз вас,  пожалуй  что,  не  оставит,  заказами
обеспечит. Академия из своих недр не изблюет!
   - Называйте же, называйте вашу цену!
   - Нет, право же, право - не знаю! Очень уж как-то! дорого! Раздобуде-
те ли?
   - Вы что, издеваться надо мною пришли?! -  впервые  проявил  Художник
чувство некоторого достоинства.
   - Ну, как хотите, - развел Человечек руками. - Этот пакет  будет  вам
стоить! сто тысяч.
   Значительное облегчение, которое он тут же постарался  сменить  наиг-
ранной озабоченностью, выразилось на лице Художника.
   - Долларов, разумеется, - добавил Человечек впроброс,  сполна  насла-
дившись наигранной и в предвкушении натуральной озабоченности.  -  А  то
что ж получается? Лучшие галереи приобретают ваши шедевры  за  свободно,
как говорится, конвертируемую валюту, а с собственными  согражданами  вы
собираетесь рассчитываться резаной бумагою? Нехорошо, нехорошо.  Презри-
тельно как-то!
   Художник сидел оцепенелый: губы только  слегка  шевелились  то  ли  в
подсчетах каких, то ли в молитве.
   Человечек встал и снова принялся осматривать картины.  Снял  одну  со
стены:
   - Не подарите? Разумеется - не в зачет.
   - Берите, - равнодушно согласился хозяин. - Черт с вами.
   - Тонкое замечание, - оценил Человечек. - Но - спасибо. А  по  поводу
цены - я ж вас предупреждал.
   - Согласен, - отозвался Художник. - Я согласен.

   Благородный Карась свернул на Садовую и уткнулся в широкую и глубокую
канаву, перегородившую проезд. Возле канавы сидел молодой парень, лузгал
семечки и слушал через наушники музыку, воспроизводимую  с  висящего  на
шее импортного плейера. Карась дал задний ход, развернулся, направился в
объезд. Но и с другого переулка пути не было: небольшой специализирован-
ный тракторок заканчивал траншею. Водитель его высунулся  из  кабинки  и
сказал Карасю:
   - Водопровод, папаша, роем. Водопровод! Так что вали, пока цел.

   Сытый, самодовольный Мужчина за письменным столом в ампирном кабинете
хохотал ото всей души. Когда прохохотался, сказал Человечку:
   - Да публикуйте, сколько заблагорассудится! Думаете, хоть один  чело-
век! из тех, кому это интересно! не знает меня как облупленного?
   - Но все-таки! - на сей раз обескуражен  был  Человечек,  -  все-таки
публичный скандал.
   - Первый, что ли? Ну снимут отсюда, - обвел хозяин рукою лепную  рос-
кошь, - еще выше посадят. Эх вы, горе-шантажер! Идите отсюда, идите! Сто
рублей хотите? Ну вас, до слез рассмешил, - отмахивался от Человечка ла-
дошкою. - Ступайте!

   Благородный Карась дернул калиточку, но та оказалась запертою. Посту-
чал. Постучал настойчивее.
   - Кого принесло? - раздался нелюбезный голос из-за забора.
   - Мне бы! - промямлил Карась, - Иннокентия Всеволодовича.
   - Нету его, - буркнули по ту сторону досок.
   - А где он? Когда будет?
   - По делам уехал. На сколько - не докладывался.
   - А нельзя ли, - не унимался Карась, припершийся в такую даль в поис-
ках сына, - нельзя ли его московский адрес узнать? Или хоть телефончик.
   - Не положено! - отрезал зазаборный.
   - А вы! - решился осведомиться Благородный Карась, - вы  его  сотруд-
ник?
   - Сотрудник-сотрудник, - согласился голос, и  заскрипели  по  дорожке
удаляющиеся шаги.
   Благородный Карась прильнул к забору, выискивая щель, и  увидел-таки,
как усаживается в шезлонг здоровенный бугай, затягивается  сигареткою  и
аккуратно стряхивает пепел в один из розовых цветков. Увидел - и тут же,
почувствовав на плече неласковое прикосновение, обернулся.
   - Нехорошо подглядывать-то! - столь же  неласково,  как  прикоснулся,
произнес парень с плейером. - А еще с виду - приличный человек.

   - Да ладно! - панибратски обратился Человечек  к  Главному  Редактору
Модного Журнала, в кабинете которого и шел разговор. - Чего вам особенно
стоит-то напечатать мою статейку? Вы даже можете пометочку  сделать:  не
все, дескать, опубликованное выражает мнение редакции.
   - Да у нас уже восемь номеров наперед сверстано, странный вы человек!
- объяснялся Редактор. - Вы просто не в курсе специфики работы.
   - Сергей Константинович, - сказал Человечек. - А вы вот это вот почи-
тайте, пожалуйста. В смысле специфики, - и протянул Редактору лист бума-
ги.
   Редактор сначала вздохнул от назойливости упрямого и глупого  посети-
теля, потом со скукою взглянул на  лист,  потом  скука  сменилась  любо-
пытством, любопытство - удивлением, а оно, в свою  очередь,  -  скорбной
озабоченностью.
   - Откуда это у вас?
   - О! - сплеснул руками Человечек. - У нас такого добра сколько  угод-
но. Как дерьма мамонта.
   - И все - только на меня? - несколько даже удивился Главный Редактор,
как бы оставляя в подтексте: и когда это я столько успел нагадить?
   - Что вы, не только! - успокоил Человечек.
   - А на кого еще? - скорбная  озабоченность  отлетела,  уступив  место
азартному интересу. - Садитесь-ка, садитесь поближе! -  пригласил,  а  в
микрофон, нажав кнопку селектора, бросил: - Люда, я занят. Ни с  кем  не
соединяй, никого не впускай.
   Потом повернулся к Человечку, звонко хлопнул его ладошками по ляжкам,
улыбнулся широко:
   - Да мы с вами! мы с вами, дорогой вы мой человек, мы  с  вами,  если
правильно дело поставить! мы с вами горы свернем!

   Подвал прибрали, хоть от былого великолепия  порядка  не  осталось  и
следа: шкафы косо сдвинули в два угла, папки стопками разложили по полу,
тут же рядом, за письменным столом, бывшим следовательским, расположился
Интеллектуал лет под тридцать, разбирающий  бумаги  в  свете  настольной
лампы. А двухметровое пространство у дальней стены огородили вмурованной
в цемент пола стальной решеткою, в результате чего получилась камера для
Полковника: кушетка, столик, парашное ведро!
   Полковник сидел на кушетке,  погруженный  во  внутренний  мир,  когда
дверь отворилась, и вслед молодым  людям,  несущим  компьютер,  ксерокс,
пачки бумаги и упаковки характерной вытянутой формы  голубых  конвертов,
вошел Человечек, одетый в полковничий парадный китель.
   - Сюда поставьте, - распорядился. - Подключите и свободны.  А  вы,  -
отнесся к Интеллектуалу, - подите покурите, полюбуйтесь на розы. Я позо-
ву.
   Пока распоряжения его исполнялись, Человечек приблизился к  Полковни-
ку, рассмотрел, как обезьянку в зоопарке.
   - Нелличка сказала: дело идет на поправку. Да! здоровье у вас!  Зави-
дую, честное слово, завидую. Положению - отнюдь, а здоровью! Но согласи-
тесь: ничего нет и дороже на свете. Вы, надеюсь,  не  против?  -  проде-
монстрировал китель. - Для вживания, так сказать, в образ. Система  Ста-
ниславского.
   Полковник поднял голову и поглядел на Человечка с ненавистью.
   - А и зря вы так сверкаете очами, Иннокентий  Всеволодович,  ей-Богу,
зря! Я ведь с хорошими известиями.  Дело-то  наше  с  вами  закрутилось!
Пробные шарики пущены и почти все сработали отлично. Капэдэ -  девяносто
процентов. Очень высокий капэдэ! И стоит ли так переживать  личное  нес-
частье, когда торжествует Идея?!
   - Что с Машенькою? - спросил Полковник.
   Человечек, развлекающийся красивой работою японского  ксерокса,  отв-
лекся от него:
   - Вот видите - мы уже говорим. Два шага до сотрудничества. Что с  Ма-
шенькою? А что с ней может случиться? Живет себе.  Влюблена.  Устроилась
подавальщицей к Мак-Дональду: знаете, на  Пушкинской?  Превосходно  себя
чувствует. Надо думать, скоро вас навестит. Но в общем-то,  беспокойство
ваше понятно. Помните Кьеркегора? Он утверждал, что человек окончательно
реализуется только в миг смерти, а до тех  пор  непредсказуем.  Так  что
полная гарантия машенькиной безопасности - только ваша! - подразумел Че-
ловечек Смерть. - Или очень уж хорошее поведение. Примерное. Ну,  как  у
вас в лагерях пишут: стал на путь исправления.
   - Что будет со мной дальше? - выдавил Полковник.
   - Вопрос, свидетельствующий о возвращении жажды жизни, - прокомменти-
ровал Человечек. - Это обнадеживает, - и продолжил развлекаться  ксерок-
сом. - Отличная машинка! Тоже ведь: предмет материальной культуры. Залю-
буешься! Ах, да! О вашей судьбе. Я готов пообещать вам, что при  искрен-
ней, - подчеркнул слово "искренней", - перемене в вашем ко мне отношении
вы со временем обретете свободу. Но поверите ли вы моему  обещанию,  вот
вопрос? Вы знаете, что я знаю, что вы - профессионал. Натура у вас, судя
по архиву и по личным моим воспоминаниям  -  христианская  не  чересчур.
Связей - я имею в виду гэбэ, милицию, - связей хоть  отбавляй.  Следова-
тельно, получив свободу, вы непременно попытаетесь использовать ее, что-
бы отомстить мне. Что, скорее всего, у вас и получится. Остается держать
вас в тюрьме вечно. Но это - накладно.
   Человечек поднес к полковничьей решетке несколько  отпечатанных  лис-
тов:
   - Глядите-ка, как хорошо! Четкость поразительная.  Вы  в  курсе,  что
ксероксами уже вовсю торгуют обычные комиссионки. Отобрали у вас с госу-
дарством монополию на информацию. Ну, не хотите смотреть - не надо, -  и
снова отошел к столу. - Так что логика должна убедить вас, что мне  при-
дется прибегнуть! хороший вы эвфемизм придумали! к высшей мере защиты. И
тем не менее я обещаю сохранить вам жизнь. Вот пусть  логика  и  надежда
борются в вас! Логика и надежда. А сейчас, если позволите,  я  хотел  бы
заняться делом. Виктор Владимирович! - крикнул наверх, подойдя к  двери.
- Разрешите вас на полчасика, - и, когда Интеллектуал спустился,  уселся
с ним рядышком за стол, произнес: - Начинаем массированную атаку. Следу-
ет, согласно предложенной вами системе, отксерить первые  полторы  сотни
доносов и обеспечить их эффектную и одновременную доставку!

   - То есть, профессор, вы полагаете, что вероятность генетической нак-
ладки невелика?
   - Процентов десять, - ответил Профессор Благородному Карасю. -  Прав-
да, в следующих поколениях!
   - Товарищи, товарищи, тихо! - оборвал этот негромкий, на ухо диалог и
всеобщий легкий шумок Председательствующий, а в усиление  слов  постучал
авторучкою о горло графина, - пора начинать!
   Шептавшиеся Благородный Карась и Профессор сидели за длинным покрытым
сукном президиумным столом на сцене какого-то огромного зрительного  за-
ла, не то Дома Кино, не то Дома Литераторов, в компании  еще  нескольких
человек. Пусть кресла в зале были заняты далеко не все, народу собралось
предостаточно. Когда шум поутих, Председательствующий встал  и  торжест-
венно произнес:
   - Друзья! Мы собрались здесь сегодня, чтобы учредить "Общество  Пост-
радавших В Годы Застоя". Многие из вас являются членами общества  "Мемо-
риал", которое, выполняя Великую Нравственную Задачу полной реабилитации
жертв сталинского режима, оставляет, однако, в стороне прочие жертвы на-
шего все еще тоталитарного государства. Я имею в виду  не  только  и  не
столько так называемых прямых диссидентов, томившихся в тюрьмах и  лаге-
рях в период с тысяча девятьсот пятьдесят шестого года  и  буквально  до
сегодня, но и многие миллионы журналистов, писателей, ученых, да  просто
- честных, порядочных людей, которым перекрывали кислород,  которых  за-
частую вынуждали соглашаться на сотрудничество, но которые при этом!
   Председательствующий со все большим вдохновением разливался соловьем,
но звуки его речи как-то вдруг пожухли для Благородного  Карася,  удали-
лись, потеряли разборчивость, когда он увидел появившегося в кулисе  мо-
лодого человека с пачкою голубых конвертов в руке. Молодой человек замер
на мгновение, как бы прицеливаясь, и спокойным, корректным  шагом  вышел
на сцену, разложил конверты перед некоторыми членами президиума, в числе
которых оказались и Председательствующий, и Профессор, и Благородный Ка-
рась. Благородный Карась рванул голубую  обертку  -  одного  мгновенного
взгляда достало ему сориентироваться, - и сунул конверт в карман.
   А по залу, пересекая его во всех направлениях,  неслышно  и  деловито
сновали молодые люди, и порхали по рядам конверты синими птичками.
   Председательствующий скосил взгляд на стол, на конверт,  потом  -  на
Благородного Карася и на двоих других, которые тоже удостоились;  кажет-
ся, все понял, налился кровью, но продолжал речь с тем  большей  уверен-
ностью:
   - Мы должны вывести на чистую воду всех, кто был причастен  к  позору
непротивления, но вместе - увековечить мужество тех!
   Благородный Карась несколько пришел в себя и,  идентифицируя  в  зале
владельцев конвертиков, делал пометки в записном блокноте.

   Две толпы волновались на Пушкинской площади: одна  -  в  нетерпеливом
ожидании вкушения благ западной цивилизации, другими словами - в очереди
к Мак-Дональду, вторая - неподалеку - в праведном негодовании на Комитет
Государственной Безопасности, о чем свидетельствовали  и  многочисленные
плакаты типа Открыть архивы КГБ!, Долой политический сыск!, Позор  стра-
не, главою которой может стать начальник тайной полиции!, и слабо  доно-
симые ветром речи ораторов. Милиция охраняла общественный порядок  обоих
коллективов.
   Усатый Джинсовый сидел на скамеечке, лизал мороженое и лениво  погля-
дывал на стеклянную витрину Мак-Дональда, за  которою  сквозь  счастлив-
цев-едоков просматривались среди молодых мальчиков и девочек в  красивых
униформах Внучка и Юноша.
   Юноша, отвлеченный голубыми птичками, замелькавшими вдруг  среди  ми-
тинга, на мгновенье замешкался с обслуживанием очередного едока.  Внучка
же, хоть и не отвлекалась от работы, погружена была в свои мысли, резюме
которых и высказала Юноше:
   - Если его не будет и завтра, поедем на дачу.
   - Что? - переспросил Юноша.
   - Завтра едем на дачу. С дедом что-то стряслось!

   Ксерокс работал на полную мощь, едва не дымился.  Четыре  человека  в
конвейере обслуживали его: один подавал документ из подготовленной  пач-
ки, другой собственно копировал, третий брал готовую продукцию,  раскла-
дывал по голубым продолговатым конвертам, четвертый вставлял конверты  в
спецприемничек компьютерного принтера, и тот отбивал сухие зловещие оче-
реди!

   Благородный Карась накручивал тем временем телефонный диск в домашнем
своем кабинете, по стенам которого висели два недурных пейзажа с древне-
русскими включениями, похоже, что кисти Художника,  портреты  Бродского,
Солженицына, Сахарова.
   - Вячеслав Афанасьевич? Профессор Тищенко беспокоит. Вы  не  получили
вчера! Бросьте дурака валять! Не шантажирую - напротив!  Хоть  минуточку
помолчите! Вот так. Очень хорошо. Итак, вы, наверное, догадались, что не
один. И что кроме нас самих помогать нам не станет никто. Ни-кто! Поэто-
му я приглашаю вас посетить меня завтра около восьми. Разумеется,  вече-
ра. Не узнют! При входе наденете маску! Ну, как заблагорассудится! Пшите
адрес? Песочная, двенадцать, квартира тридцать девять,  второй  подъезд,
четвертый этаж. Код двести восемьдесят три. Все, до завтра. Извините,  у
меня еще слишком много звонков. Та-ак! - положив трубку, снова взялся за
блокнот, поставил в нем птичку, справился о  следующем  номере  и  -  за
диск.
   А в соседней комнате карасева жена рылась в глубинах платяного шкафа,
извлекая на свет Божий старые чулки и колготки, тут же с помощью  ножниц
превращаемые в чулки; некоторые - после  осмотра  -  откладывала  назад.
Когда на полу скопилась внушительная груда, Супруга взяла верхний, натя-
нула на голову, охорошилась у зеркала, появилась на пороге мужнина каби-
нета.
   - Так?
   Благородный Карась оторвался на миг от телефона, усмехнулся горестно:
   - Выходит, что так.
   - А тебе какой?
   - Мне, - героически отрезал Карась, -  никакого!  Я  предпочитаю  бо-
роться со злом с открытым забралом! Всегда кто-то один вынужден взять на
себя главную ответственность! - и с добавочной яростью завращал диск.

   Полковник притворился, что спит. Когда успокоенный этим  страж  вышел
подышать воздухом, Полковник слез с кушетки, стал  на  пол,  на  колени,
спиною к комнате, и под прикрытием собственного тела принялся  пальцами,
ногтями, зубами раздирать покрывало. Отодрав три полосы, Полковник  нак-
репко связал их одну с другою, а на конце соорудил петлю. Накинул ее  на
шею, прикрепил хвост импровизированной веревки к решеточному  пруту.  И,
не вставая с колен, начал отползать.
   Петля затянулась, сделала больно,  затруднила  дыхание.  Сил  держать
напряжение веревки и даже увеличивать его едва хватало.  Но  -  хватало.
Все-таки!

   А где-то невообразимо далеко, за три с лишним тысячи верст от "Стаха-
новца", под ярким, почти солнечным сиянием ртутных фонарей, дефилировали
по Елисейским Полям от площади Звезды к площади Согласия Карась, Предсе-
дательствовавший На Учреждении Общества Жертв Застоя - в руках еле  уме-
щаются пакеты, набитые сувенирами, и Новый Карась,  судя  по  элегантной
вписанности в пейзаж, проживающий в Париже давным-давно.
   Карась-Эмигрант вертел в руках знакомый нам голубой конверт:
   - Если такие пустяки, что же ты взялся доставить его сюда? Поездка на
холяву, за счет фирмы?
   Отечественный Карась замялся:
   - Не все так просто, мой дорогой, не все так просто. Ты - здесь, а мы
все-таки - там. То есть - наоборот.
   - Здесь-то как раз все сложнее! - возразил Парижанин. - И как ты  ду-
маешь: он действительно даст этому ход?
   Отечественный Карась печально кивнул. Собеседники помолчали.
   - Придется возвращаться в отечество, - неожиданно, но вполне убежден-
но изрек Карась-Эмигрант.
   - Возвращаться?! - не поверил или сделал вид, что  не  поверил  ушам,
Карась-Председатель. - В наше дерьмо?.. Да он тебя здесь не достанет!..
   - Нет, старик, все наоборот. Именно здесь он меня  и  достанет.  Все,
что я здесь имею: положение, уважение, дом, наконец, я получил на  неза-
пятнанной репутации диссидента-изгнанника, на авторитете моего  журнала!
Придется возвращаться, старик.
   - Да ты ж тут!.. - захлебнулся Отечественный Карась от обиды за това-
рища, - да ты что?!. Журнал!.. Пять книг вышло!..  Один  твой  дом  чего
стоит!.. Ты ж вчера на пресс-конференции сам говорил, что, хотя для тебя
место проживания ничего не значит и ты сердцем, так  сказать,  всегда  с
Родиной, но не возьмешь на себя право снова ломать  жизнь  семьи.  Жизнь
детей, внуков!
   - Это вчера, - задумчиво провещал Карась-Эмигрант и снова помахал го-
лубым конвертом.
   - Так ведь он же у нас тем более опубликует! - все  уговаривал  Кара-
ся-Парижанина Карась-Москвич, хоть вроде и посланный в  столицу  мира  с
противоположной миссией: видать, в глубине души чувствовал, что, сколько
ни уговаривай, конверт весомее любых уговоров. Что, как говорится, напи-
сано пером!
   И действительно - Парижанин стоял на своем:
   - Ну, у вас! То есть: у нас! Пусть публикует. У нас я попросту  зате-
ряюсь среди подобных себе. Никто  и  внимания  не  обратит!  Восстановят
гражданство, стану работать! Еще, может, почетным  гражданином  сделают.
Возвращенцев у нас любят.

   Некий Карась появился из лифта и огляделся в  поисках  нужной  двери.
Она обнаружилась не только номером, но и приколотой к  обивке  запискою:
Входите без звонка. Так Карась и поступил и оказался в  прихожей  Благо-
родного Карася. Там наличествовало еще два плакатика: один - под свисаю-
щими со шляпочницы разномастно-разноразмерными чулками:  Желаете  сохра-
нить инкогнито - наденьте, другой, с рукою-стрелочкой,  направленной  на
ближайшую дверь: Проходите сюда F. Карась помялся несколько, натянул  на
голову чулок и, горько-иронически  улыбнувшись  собственному  отражению,
пошел в направлении, указанном нарисованным пальцем.
   В кабинете скопилось Карасей больше десятка, и  все,  кроме  хозяина,
тоже в чулках. Прения были в разгаре.
   - Да что я, гэбистов от урлы не отличу? Нанял себе охрану! -  добрыз-
гивал слюною инициатор Тайного Совещания.
   - Э, знаете, - произнес с изрядным сомнением Карась, одетый  коричне-
вым, в рубчик, чулком. - Они себе иной раз таких набирают!
   - Нету там гэбэ никакого. Нету, - тихий, но очень уверенный обкомовс-
кий басок провещал из-под чулка черного, ажурного, с парой стыдливых ды-
рочек в районе покатого лба.
   - А хоть бы и урла! - возразил чулок розовый, с цветочком  на  бывшей
щиколотке. - С нашим вооружением да ухватками!..
   - Не перестреляют, как куропаток, - милиция заметет! - Серый  В  Ром-
бик.
   - Разбой пришьют! - подтвердил Чулок Телесного Цвета Со  Спущенной  И
Наскоро Подхваченной Петлею.
   - Я всегда утверждал, - обличил хозяин, - что рабы заслуживают  своей
участи! Еще Карамзин писал!
   - Отчего же непременно рабы? - пробасил Черно-Ажурный, прервав Благо-
родного Карася. - Вы выражения-то, Дмитрий Никитович, выбирайте. Не рабы
- хозяева. Вас милицейский захват устроит?
   - Да не пойдет на это дело милиция! Я уже выяснял! - кипел  Благород-
ный.
   - А это уже - моя проблема, - успокоил Ажурный.
   - Браво! - закричали Караси и захлопали в ладоши. - Вот и выход!  Ва-
риант! Превосходно! - и повставали со стульев,  счастливые  возможностью
разойтись. - По одному, по одному выходим! Конспирация!
   - Стойте! стойте! - преградил дорогу хозяин. - А вы не боитесь  стать
жертвами командира захвата? Или вот, скажем! поверьте,  я  не  хочу  вас
обидеть! нашего уважаемого коллеги? - кивнул в сторону Черно-Ажурного.
   Караси несколько приумолкли.
   Черно-Ажурный проворковал:
   - Я могу дать честное слово, что архив будет тут же уничтожен.
   - Видите! - с радостным облегчением сказал Телесный Со Спущенной  Пе-
телькою, однако, общего облегчения не произошло.
   - Честное слово! - протянул со смаком фразочку  Карась  из-под  чулка
коричневого, в рубчик.
   - Если вам недостаточно моего честного слова! - обиделся  Черно-Ажур-
ный, направляясь к выходу.
   - Почему ж недостаточно? Очень даже достаточно! - загудели, занервни-
чали Караси, удерживая уходящего.
   - В таком случае!
   Но Благородный Карась был несгибаем: выступил вперед, стал перед Чер-
но-Ажурным:
   - Требую гарантий!
   - Пожалуйста, - пожал плечами Ажурный. - Я попрошу, чтобы вас взяли с
собой.

   Наутро к Папскому Дворцу в Ватикане  подкатил  лимузин.  Швейцарцы  в
черных медвежьих шапках отдали честь. Из лимузина через дверцу,  предуп-
редительно распахнутую шофером, выбрался знакомый нам по  Садовой  улице
Батюшка-Карась  в  сопровождении  Молодого   Православного   Священника.
Навстречу по лестнице Дворца спускался Высокий Чин  Католической  Иерар-
хии. Последовали приветствия, рукопожатия, блицы вспышек неизвестно  от-
куда повылазивших репортеров. Католический Чин обратился к Батюшке-Кара-
сю с недлинной половинкою фразы, которая тут же была переведена  Молодым
Священником:
   - Его Преосвященство полагает, что аудиенция, которую Его Святейшест-
во соизволило дать в вашем лице всей преображенной Российской Церкви!
   Католический Чин продолжил фразу, в которой даже Батюшке, ни бельмеса
не смыслящему в итальянском, внятными показались слова  "Gorbatshoff"  и
"Рyeryestroyka". Но в этот как раз момент один из швейцарцев  подал  Ба-
тюшке-Карасю голубой конверт. Батюшка глянул на надпись и посерел с  ли-
ца.
   Что-то продолжал говорить Католический Чин, что-то переводил  Молодой
Священник - все звуки исчезли для  Батюшки,  заглушенные  гулким  стуком
крови в ушах.
   Когда пауза, повисшая в воздухе,  перетянулась  за  всякие  приличные
пределы времени, потребного для обдумывания ответа, Батюшка-Карась  при-
шел, наконец, в себя; пришел, впрочем, только отчасти - иначе не  проба-
сил бы, склонясь к уху Молодого Священника:
   - Спроси, понимаете, его потихонечку, не мог ли бы я получить,  пони-
маете, в Ватикане политическое убежище.
   И на взгляд-вопль изумленного услышанным Священника добавил:
   - Если потребуется - готов, понимаете, принять католичество. Во славу
Божию!

   - Ч-черт! Понарыли! - выругался Юноша, едва не свалившись в канаву во
тьме вечерней Садовой. - Постой, Машка! Давай руку!
   - Эй, командир! - появился из мглы кто-то Высокий.
   - Пошли-пошли, - шепнула Внучка. - Не ввязывайся.
   - Закурить есть? - крикнул Высокий вдогонку и ускорил шаги.
   Внучка, схватив Юношу за руку, побежала.
   Побежал и Высокий, догнал возле самой полковничьей калитки,  заградил
путь.
   - Дед, дед! - громко позвала Внучка. - Полко-о-вник!
   - Да чего ты! - забубнил Высокий. - Кто тебя, понял, трогает?..
   Калитка отворилась. На крыльце появился Человечек, освещенный  элект-
рическим отблеском из комнаты.
   - Где полковник? - агрессивно выступила Внучка.
   - Заходите, заходите, ребята, - очень добродушно сказал Человечек.  -
Чего волнуетесь?
   - А вы! кто? - осведомилась Внучка.
   - Товарищи его, по работе, - широко и открыто улыбнулся Человечек.  -
Приехали навестить. Он приболел немножко. Нелличка, где вы там? - жестко
и нетерпеливо позвал во тьму.
   Страшный, истерзанный, опираясь на руку Чернокудрой Нежной,  появился
из-за угла Полковник.
   - Дед, что с тобой?! - бросилась к нему Внучка.
   - Ничего, Машенька, ничего. Все в порядке. Все  прекрасно.  Пытались!
ограбить. Вот, ребята приехали, - кивнул на Человечка и еще две-три  те-
ни, ошивающиеся около, - помогли. И доктор тоже есть, - взглянул на Лас-
ковую. - Так что вы езжайте, езжайте в Москву. У меня здесь все!  в  по-
рядке.
   - Никуда я не поеду! - объявила Внучка решительно. -  Тут  что-то  не
так. Пошли в дом.
   - Конечно, заходите, пожалуйста, - гостеприимно пропел Человечек.
   - Поезжай в Москву, я сказал! - повысил голос Полковник.
   - Иннокентий Всеволодович, - упрекнул Человечек. -  Вы  думайте,  что
говорите! Заходите, ребята, заходите.
   - В Москву! - заорал Полковник так страшно, что Внучка  с  Юношею  не
сумели не послушаться, однако, едва двинувшись к калитке, оказались нак-
репко схвачены двумя тенями.
   Человечек подал незаметный сигнал и третьей  тени  -  Полковник  тоже
очутился в клещах, со ртом, зажатым чужой потной ладонью.
   Две первые тени тащили ребят в дом, а Человечек отнесся к Полковнику:
   - Не Штирлиц вы оказались, Иннокентий Всеволодович. Далек-ко не Штир-
лиц! Отправьте его на место. Наручники - обязательны, - бросил во  тьму.
- Извините, - вернулся к Полковнику, - у меня не  столько  людей,  чтобы
следить за вами каждое мгновение. А самоубийством жизнь вы покончите  не
прежде, чем я вам это позволю. Не в службу, а в дружбу, Нелличка,  поде-
журь немного возле.
   Полковника увели.
   - Там у нас решетка еще осталась? - осведомился Человечек. -  Молодых
людей определите наверх, окошко зарешетите. Если будут кричать  -  затк-
нуть!
   Тени рассосались выполнять распоряжения. Человечек вошел в дом,  взял
радиотелефон, набрал номер:
   - Не разбудил? Ну-ну. Тут, понимаешь, обстановка несколько!  усложня-
ется. Нет, пока ничего серьезного. И тем не менее - переезд надо  форси-
ровать. Да прямо хоть сейчас! Хорошо, хорошо,  до  утра.  Но  как  можно
раньше! Я даже заночую здесь сегодня. Пока, жду!

   А по ночной Москве чесала  тем  временем  с  недозволенной  скоростью
"Волга"-универсал. Юркий "жигулек" старался от нее  не  отрываться,  для
чего водителю, старому нашему знакомцу Благородному Карасю,  приходилось
манипулировать рулем, педалями и рычагом с явно  непривычною  резвостью.
Проносились мимо красные волдыри светофоров,  летели  вслед  безнадежные
милицейские свистки - "жигулек" как приклеился к остекленному задку.
   Водитель "Волги", понаблюдав за маневрами преследователя, покачал го-
ловою:
   - Движок у нас слабоват, командир. Пятую сотню тысяч крутит.
   - Да он все равно знает адрес. Какой смысл? - прозвучал голос с  зад-
него сиденья.
   - Ладно, - сказал Командир. - Сбавь.
   Благородный Карась сбросил скорость в свою очередь  и  вытер  со  лба
пот.

   В мансарде, едва освещенной чуть сереющим  небом,  на  фоне  которого
неприятно вырисовывалась наскоро вделанная в окно решетка, понурились на
тахте Внучка и Юноша.
   Внучка вскочила вдруг, бросилась на дверь, заколотила руками, ногами:
   - А ну сейчас же выпустите нас отсюда! А-ну-сей-час-же!
   Юноша подошел, обнял ее сзади:
   - Перестань. Видишь ведь - бесполезно. Только удовольствие им достав-
ляешь.
   Внучка побилась еще капельку и заплакала от бессилия!

   В том же едва сереющем утре возникла возле "Волги"-универсала с поту-
шенными огнями тень, произнесла в щель от приспущенного стекла:
   - Их там человек двенадцать самое маленькое.
   - Ну что, ребята? - обернулся Командир. - Может,  вызовем  подкрепле-
ние?
   - Брось, командир, - прозвучал голос сзади. - Двое на одного. Шпана -
неужто не справимся? Мы ж профессионалы. Стыдно.
   Командир задумался на мгновение.
   - Ладно. Тогда - пошли.
   Бесшумно открылись автомобильные дверцы, вооруженные люди  по-кошачьи
выбрались наружу.
   Когда Благородный Карась тоже попытался выкарабкаться из своей  маши-
ны, Командир шепнул:
   - Вы остаетесь.
   - Но я! - взялся возражать Карась.
   - Я сказал: остаешься! На тебя что - браслеты надеть? - шепотом прик-
рикнул Командир и, убедившись, что Карась смирился, поднял руку и  раст-
ворился во мгле.
   Остальные растворились следом, чтобы материализоваться уже возле дома
Полковника.

   На мгновенье сойдясь, они тут же и рассыпались, и вот одна  из  теней
пружинисто перемахнула забор и навалилась на несколько в этот сонный час
осовевшего часового. Ему, однако, удалось хрипло выкрикнуть:
   - Менты!
   Звякнуло выбиваемое стволом стекло, и навстречу тени,  движущейся  от
реки, прозвучал выстрел. Тень вскрикнула,  опала,  но  тут  из-за  куста
справа протютюкала очередь по дому, осыпала еще несколько стекол.
   - Окружены, сдавайтесь! - заорал Командир из-за тамбурка, и  тут  же,
отколотая пулями, запуржила вокруг его головы мелкая щепа.

   Бугай с "калашниковым" ворвался в мансарду и, не обратив внимания  на
Внучку и Юношу, пристроился у оконца, направил ствол в решеточную проре-
ху, выпустил одну очередь, другую.
   Внучка вскочила, схватилась за подножную скамеечку в намерении  оглу-
шить Бугая.
   - Сядь! - дернул ее за руку Юноша, и Бугай прореагировал,  замахнулся
прикладом, но тут же и упал, успев обрызгать молодых людей разлетевшимся
мозгом.
   Внучка рванулась к выходу, Юноша снова попытался ее удержать:
   - Стреляют же, дура! - и между ними завязалась нешуточная борьба.

   Человечек тем временем полз меж кустов вниз по участку, к сортиру,  к
реке, сжимая в руке "макарова".
   Заметил впереди шевеление, выпалил несколько раз.  Шевеление  стихло.
Человечек пополз дальше.
   Переваливаясь через забор, отчетливо вырисовался на фоне посветлевше-
го неба.
   И тогда тот, лежащий, подстреленный, выпустил пулю. Она прошила заты-
лок и вылетела через глаз. Человечек конвульсивно дернул пару раз ногою,
обмяк, но не упал: так и остался висеть на заборе!

   А в безопасном отдалении от дачи завороженно прислушивался к  перест-
релке Благородный Карась, до пота сжимая ручку автомобильной канистры.

   Парень из группы захвата, тот, что подавал реплики с заднего сиденья,
подложил под металлическую дверь пристройки гранату и прянул за угол.
   Дверь покачнулась и рухнула внутрь, загремела по  ступеням.  Раздался
страшный женский вопль.
   Парень осторожно высунулся в проем и получил очередь через грудь. Пу-
ли вырвали пять клочков на спине  куртки.  Перешагнув  труп,  стрелявший
поднялся из подвала!

   Пальба мало-помалу начала стихать. Внучка пересилила-таки Юношу и ри-
нулась по лестнице вниз. И тут же осела, схватилась за ногу.
   Юноша выскочил на помощь:
   - Ранили?.. Пошли! пошли-пошли, потерпи немного, - потащил ее  назад,
в мансарду; уложив на пол, сорвал с себя рубаху, разодрал, стал  заматы-
вать ногу, рану, из которой толчками выплескивалась кровь, и едва не по-
терял сознания от дурноты!

   В свои пятьдесят седой, как лунь, Профессор Дмитрий Никитович Тищенко
стоял на прежнем месте. Перестрелка умолкла окончательно. К  "Волге"  не
вернулся никто. Рассвело. Освещенный  косыми  лучами  встающего  солнца,
профессор двинулся к даче.
   Вошел в калитку. Увидел трупы. Много трупов. И не сумел сдержать  же-
лудочный спазм!
   Рвало профессора долго, и тогда даже, когда и нечем-то стало,  и  это
совершенно вымотало. Таким вымотанным и пошел он, пошатываясь, ломая ос-
тавшиеся розы, лавируя между мертвецами. Приблизился  к  разнесенному  в
щепы тамбурку.
   Переступил через того, с пятью дырками на спине. Едва не  упал,  пос-
кользнувшись на крови. Заглянул вниз. Не желая выпускать из рук  канист-
ру, вынужден был встать на четвереньки, чтобы преодолеть лежащую на сту-
пенях бронированную дверь, и наткнулся на  раздавленную  ею  Нелличку  -
Чернокудрую Очаровательницу. Снова начались спазмы.
   И все-таки Дмитрий Никитович до подвала добрался.  Солнце  располага-
лось так, что достигало светом самый вход в помещение. Профессор  открыл
канистру, плеснул на шкафы, на папки с  бумагами,  на  стеллажи!  Достал
спички, вынул одну, готовясь чиркнуть. И услышал вдруг шевеление.
   - Здесь кто-то живой? - спросил испуганно, шепотом.  Спрятал  спички,
сделал несколько робких шагов в глубину.
   Полковник лежал на кушетке ничком, руки за спиною - в наручниках, рот
заклеен широкой полосою пластыря, и, повернув голову на щеку, смотрел на
зятя.
   Несколько  бесконечных  мгновений  шла  эта   молчаливая   переглядка
родственников. Не выдержав, Дмитрий Никитович двинулся к решетке, дернул
дверцу, которая, естественно, не поддалась, застопоренная мощным импорт-
ным замком.
   - Конечно, как же! живой человек! - бормотал. - А, ч-черт! М-минутку!
м-минуточку!
   Снова на четвереньках, стараясь не впустить в поле  зрения  Чернокуд-
рую, Профессор одолел дверь. Остановился, шаря растерянным взглядом вок-
руг, и то ли услышал, то ли почудился ему шум автомобиля. Рядом с трупом
того, с пятью дырочками, валялся пистолет. Дмитрий Никитович,  косясь  в
сторону дороги, поспешно достал носовой платок. Осторожно поднял  писто-
лет с земли - через ткань. Приладился. И снова пополз в подвал.
   Изо всех сил воротя взгляд от Полковника, только направление  удержи-
вая боковым зрением, приблизился Профессор на несколько шагов к решетке,
заговорил:
   - Ради Бога, молчите, пожалуйста! Чем я вам помогу? Я все равно н-не!
н-не! в состоянии. Замок, понимаете? Но спалить живого! Это уж  слишком.
Слишком, так ведь? Согласны? Вы только зла на меня не держите! Не держи-
те зла!.. Все ж лучше, чем живьем!
   И выпустил в Полковника все пули, что оставались в магазине.
   С брезгливостью отбросил оружие. Достал заветный коробок, из  него  -
спичку. Отпятился к выходу. Чиркнул. Возник огонек.
   Готовя дорогу к отступлению, Дмитрий Никитович оглянулся и увидел ли-
цо наблюдающего за происходящим, совершенно остолбеневшего сына.
   Пламя подбиралось к пальцам, обжигало их!

   ЭПИЛОГ
   (Лондон, 1995 год)
   После долгой торговли маленький этюд Левитана ушел за восемьдесят ты-
сяч фунтов. На порядок дешевле и почти сразу пошла  амфора  времен  Бос-
порского царства. Затем служители вытащили на помост несколько огромных,
металлом окованных серых деревянных ящиков.
   - Лот сорок шестой: группа документов под общим названием "Архив пол-
ковника Картошкина", - возгласил аукционист. - Доносы виднейших научных,
культурных и политических деятелей сегодняшней России. Начальная цена  -
сто фунтов стерлингов.
   Господин, украшенный изысканной шотландской бородкою, которая,  впро-
чем, не особенно мешала узнать в нем старого нашего знакомца -  Товарища
Майора, скромно, но весомо поднял свою карточку из восьмого ряда.
   - Сто пятьдесят слева! - прокомментировал аукционист, но тут  же  сам
себя перебил: - Двести справа! - увидев, что на два ряда дальше от Това-
рища Майора столь же скромно поднимает карточку невысокий плотный мужчи-
на с черной повязкою на глазу.
   Тот, кого мы привыкли называть Человечком.
   Аукционист обладал достаточным опытом, чтобы с одного взгляда понять:
торговля будет долгой, упорной, ожесточенной.
   А вот кто победит - аукционист предсказать бы не взялся!

   Пицунда, 1990

   ГУВЕРНАНТКА
   история про двух проституток
   "ГУВЕРНАНТКА"
   Киностудия "Русь", Москва
   Постановка не осуществлена

   В фильме должны были сняться:

   ЖЮЛИ - Анни Жирардо
   КУЗЬМА ЕГОРОВИЧ - Евгений Евстигнеев (V)
   РАВИЛЬ - Павел Семенихин
   АГЛАЯ - Елена Сафонова
   НАСЕЛЬНИК ВОСТОКА - Фрунзик Мкртчян

   Группа NAUTILUS POMPILIUS

   Почетный караул застыл у Могилы Неизвестного солдата. Оркестр непода-
леку сиял трубами. Показался кортеж правительственных машин, остановился
плавно и многозначительно. Из первой выбрался Кузьма  Егорович,  тут  же
окруженный сопровождающими его  лицами.  Тамбур-мажор  взмахнул  жезлом.
Грянул Гимн Советского Союза. Кузьма Егорович подтянулся  прилично  слу-
чаю. Окончив играть советский  гимн,  оркестр  принялся  за  Марсельезу.
Кузьма Егорович стал несколько вольнее, зато  представители  французской
стороны, напротив, подтянулись. Толпа парижан и гостей столицы, окружив-
шая церемонию, стояла вольно, а смотрела - лениво. Марсельезу сменил меж
тем торжественный марш, под который двинулся почетный караул,  а  сопро-
вождающие лица поднесли Кузьме Егоровичу венок. Кузьма Егорович поправил
ленточку, дав таким образом сигнал, и венок поплыл непосредственно к Мо-
гиле.
   Марш продолжал греметь, сопровождаемый дикторским комментарием о том,
что высокий гость из Москвы возложил венок, после чего в честь господина
Кропачева состоялся прием в Елисейском дворце! - смонтированный  же  ре-
портажем о захватывающих этих событиях видеоряд мелькал  на  экране  не-
большого телевизора, в который влипла сидящая у кассы Жюли. Мужчина  не-
молодого и довольно жалкого свойства переминался с ноги на ногу,  терпе-
ливо ожидая, пока дама снизойдет до него - !а вечером господин  Кропачев
намерен устроить в советском посольстве ужин для членов центрального ко-
митета и активистов Французской коммунистической партии.
   Жюли, наконец, обратила внимание на  клиента,  но  затем  лишь,  чтоб
пригласить его разделить свой восторг:
   - Какой представительный!
   - Я больше по женщинам, мадам, - улыбнулся робкий ожидалец. - Мне бы!
- и подмигнул куда-то в глубину здания. - Только у меня всего! -  протя-
нул несколько денежных бумажек.
   - Ну! - осудила Жюли. - За такую сумму!
   Клиент стыдливо потупился и вознамерился взять деньги назад, -  Жюли,
однако, их удержала.
   Бочком, мелкой трусцою, покидал заведение человек с акцентом:
   - Спасибо, мадам. Всего хорошего.
   - Заходите еще, мсье Эжен, - кивнула Жюли и вернулась к незадачливому
клиенту: - У меня есть отличная идея.
   - Правда? - робко вопросил тот.
   - Вы жертвуете свои деньги на одноразовые шприцы для Советского  Сою-
за!
   - Я??!
   - Вы. А я за это обслуживаю вас бесплатно.
   - Вы??!
   Последний вопрос прозвучал явно бестактно.
   - Ты думаешь, - перешла Жюли "на ты", - если меня передвинули из  ос-
новного состава во вспомогательный, я перестала быть женщиной? - и, выс-
тавив табличку ПЕРЕРЫВ, потащила клиента по коридору. - Подожди здесь.
   Оставшийся без денег клиент с тоскливой опаскою поглядел  на  захлоп-
нувшуюся дверь, за которою занимающаяся делом пара вопросительно посмот-
рела на Жюли.
   - Деньги! - напомнила та. - Для России!
   - На тумбочке, - не отказала, но и энтузиазма не проявила девушка.

   - !преподнести десять тысяч  одноразовых  шприцев,  приобретенных  на
средства докеров Марселя, - завершил речь лощеный человек,  которого  по
внешнему виду никак нельзя было принять за докера  Марселя,  и,  кряхтя,
понес огромную коробку Кузьме Егоровичу.
   Тот двинулся навстречу, а праздничная публика за накрытым столом  за-
рукоплескала. Кузьма Егорович принял коробку и, пожалуй, тут же  выронил
бы ее, если б не подоспевший человек в безупречно нейтральном костюме.
   - Спасибо, Равиль!

   А внизу, у входа в посольство, экстравагантная, но несмотря  на  это,
хорошенькая девица, обвешанная фотоаппаратами, пыталась прорваться  вов-
нутрь.
   - И вы смеете, находясь в свободной стране?!. - орала на посольского,
хоронящегося за ажана.
   - Ваша нелояльность в освещении событий в Советском Союзе! - в  сотый
раз объяснял посольский, и тут из такси выбралась, подбородком  прижимая
к верхней ее грани коробку поменьше, Жюли в обнимку с  коробкой-двойняш-
кой той, что только что подарили докеры Марселя (в лице своего  лощеного
представителя) СССР (в лице Кузьмы Егоровича).
   - Я - мадам Лекупэ! - через голову ажана крикнула посольскому. - Меня
приглашали, - и из-за коробок неловко, но с очевидной гордостью помахала
бумажкою.
   - Мама! - бросилась к Жюли корреспондентка. - Скажи там своим! А то я
устрою такой бенц!
   - После своих грязных статеек ты еще смеешь?!. - зашлась Жюли в  пра-
ведном гневе и скрылась за посольскими воротами.
   Вероника успела щелкнуть входящую мать и пробормотала под нос:
   - Проституток пускают, а пресса!

   - !от нашего небольшого коллектива полторы тысячи  одноразовых  шпри-
цев, - волнуясь, произносила Жюли. - А это, - достала маленькую коробоч-
ку, кокетливо перевязанную красной ленточкою, -  пятьсот  презервативов.
От меня лично, - и слегка зарумянилась.
   - Интересная женщина, - шепнул Кузьма Егорович Эжену,  с  которым  мы
расстались в вестибюле заведения страницею выше. - Кто она?
   Эжен покраснел и замялся:
   - Она! Она, Кузьма Егорович! Н-ну! наставница  молодежи,  если  можно
так выразиться. Из! пансиона благородных девиц.
   Жюли поднесла обе коробки Кузьме Егоровичу. Тот, принимая,  проникно-
венно глянул дарительнице в глаза.
   Секретарь компартии Франции, наблюдая за сценою и стараясь  не  упус-
тить с лица широкую улыбку, распекал своего секретаря:
   - Провоцируете скандал?
   - А как я мог отказать? - оправдывался секретарь Секретаря.  -  Акти-
вистка! член партии с пятидесятого года. Организовала сбор средств, -  а
Кузьма Егорович целовал Жюли ручку.
   Тем временем очередной оратор успел завести прелюдию к очередному по-
дарку:
   - С неослабевающим интересом наблюдая за процессами, происходящими  в
Советском Союзе!
   - Вот видишь! - упрекнул Кузьма Егорович Эжена, едва Жюли  отошла.  -
Значит, есть в Париже такие женщины! Есть! Чего вас ни попросишь!
   Эжен поймал смешок засекшей публичный разнос  хорошенькой  посольской
машинистки.
   - Знаете, Кузьма Егорович! - вдруг приосанился. - Не те времена  пош-
ли! - Кузьма Егорович взглянул на Эжена с некоторым недоумением  и  чуть
ли даже не с восхищением. - Посольство великой державы не обязано разыс-
кивать кому бы то ни было гувернанток для внучек! Даже первым лицам  го-
сударства! Даже если их дети разводятся с женами! - и Эжен бросил побед-
ный взор на машинисточку, которая давно уже занялась чем-то другим.
   - Вот как? - спросил Кузьма Егорович с усмешечкою, а Эжен уже  и  рад
был бы отказаться от опрометчивых слов, но поезд, кажется, ушел.
   Оставалось упорствовать в диссидентстве:
   - Да!
   - Ну-ну, - покивал Кузьма Егорович, а Равиль сделал пометку у себя  в
блокнотике.

   Взобравшись на дерево и держась на нем неведомо как, Вероника рыскала
телевиком сквозь приоткрытое окно банкетного зала.
   - Господин Кропачев! - крикнула с несильным акцентом, завидев  Кузьму
Егоровича. - Правда ли, что ваш сын - лидер  рок-группы,  самым  жестким
образом настроенной против режима?

   Кузьма Егорович (рядом стоял французский Секретарь) брезгливо прикрыл
окно, вздохнул:
   - У нас пресса тоже совершенно распоясалась, -  и,  взяв  собеседника
под локоток, продолжил конфиденциальную беседу: - Так вот, не могли б вы
по своим каналам поспособствовать, чтобы! - кивнул на  Жюли,  которая  с
повышенным достоинством и чрезвычайным изяществом пила кофе, - эта милая
женщина поработала годик-другой в Москве. Для меня лично.
   Французский Секретарь постарался сдержать на лице изумление:
   - Но вы знаете кто она?!
   - Еще бы! - кивнул Кузьма Егорович. - Именно поэтому. Тем более,  что
мне сообщили, будто она! высокая профессионалка.
   - Что верно, то верно, - смущенно подтвердил Секретарь.
   - Видите ли, у нас в стране сейчас возрождаются многие старые  тради-
ции, и мне хотелось бы оказаться в числе первых, которые!
   - О, да! - восхитился Секретарь. - Вы очень смелый человек,  господин
Кропачев!
   - У меня, конечно, тоже есть враги, - вздохнул Кузьма Егорович  (Сек-
ретарь кивнул весьма понимающе), - но тот факт, что она  -  коммунистка,
многим из них, надеюсь, заткнет рот.
   - Коль уж вы все равно идете на такой риск! может, подобрать кого-ни-
будь! помоложе? Молодые, правда, не очень к нам идут, но если как следу-
ет поискать!
   - Ну уж нет! - возразил Кузьма Егорович твердо. - Возраст! Опыт! Зна-
ние жизни!
   - О вкусах, конечно, не спорят, - развел Секретарь руками.
   - Вот и условились. С валютой у нас, правда! - пустил Кузьма Егорович
многоточие. - Сами знаете!
   - Молодая, конечно, обошлась бы вам дороже.
   - Ну?! - изумился Кузьма Егорович. - Порядочки! Впрочем, дороже,  де-
шевле - это не так важно: я решил передать вам авторские  права  на  мою
последнюю книгу, вы назначите мадам достойное ее  вознаграждение,  а  на
остальное! На остальное, - продемонстрировал, что и ему не чуждо понима-
ние комических ситуаций, - купите для СССР  одноразовых  шприцов,  -  и,
взяв с подноса рюмочку ликера, многозначительно поднял ее в сторону  Жю-
ли, которая расплылась в счастливой улыбке.

   Во Внукове-2 шел на посадку правительственный самолет.
   Несмотря на то, что было уже поздно, темно, сеялся дождик  со  снегом
(Москва резко контрастировала с солнечным, разноцветным Парижем), колле-
ги Кузьмы Егоровича по руководству страною  стояли  в  должном  составе,
выстроившись в ряд, только разве шляпы надвинули несколько глубже  обыч-
ного.
   Самолет остановился, подкатили трап, отворилась дверь. Кузьма  Егоро-
вич показался в проеме и демократично  пожал  руку  стюардессе.  Шеренга
встречающих двинулась навстречу!

   А видеомагнитофон крутился на  запись:  в  большой  сосредоточенности
наблюдал за встречею по цветному японскому монитору седовласый  человек,
которому ассистировал некто помоложе. Кузьма Егорович здоровался,  отве-
чал о самочувствии - вроде бы нормально, обычно, обыденно,  а  вместе  -
чуть ли не с опаскою, и все норовил скоситься куда-то назад.
   Который помоложе на раз усек странность поведения  и,  справившись  с
рядком мелких экранчиков, переключил кнопку.
   На большой монитор снова вышел проем самолетной двери: сопровождаемая
Равилем, показалась в проеме Жюли, вся обвешанная коробками, картонками,
чемоданами, сумками.
   - Ну, Кузьма Егорович!.. - по внешности добродушно погрозил  Седовла-
сый в монитор.

   Кузьма Егорович уселся в огромный лимузин, в такие  же  рассаживались
встречавшие. Завыли сирены машин сопровождения.  Замигали  мигалки.  Ка-
валькада, мягко тронувшись, в мгновенье набрала скорость и,  словно  не-
чистая сила, исчезла за темным извивом шоссе!

   Жюли ехала на заднем сиденьи "Волги" и смотрела  по  сторонам.  Слева
неслись черные кусты и деревья, справа - под маревом освещенного  нижним
светом неба - посверкивали окнами окраинные кварталы столицы.
   - Moscou? - со всею доступной ей восторженностью спросила Жюли.
   Равиль обернулся с переднего сиденья  и,  неестественно  улыбнувшись,
отрицательно мотнул головою:
   - Тропарево.
   - Oui, oui, - согласилась Жюли, однако, едва завидев  очередной  мас-
сив, спросила еще восторженнее: - Moscou?
   - Востряково, - снова мотнул головою Равиль,  улыбнувшись  в  меньшей
степени.
   - Moscou?
   - Очаково!

   У въездных ворот загородной резиденции Кузьмы Егоровича мрачно стояла
группка людей с протестующими против засилья аппарата  плакатиками.  Тут
же, на снегу, между сосен, расположился рок-ансамбль - змеи проводов тя-
нулись во тьму.
   Едва завидев в конце подъездной аллеи фары  эскорта,  лидер  ансамбля
кивнул товарищам и, прервав проигрыш,  ребята  запели  уж-жасно  абличи-
тельную - по моде текущего восемьдесят девятого - песню. Особенно стара-
лась одетая шубкою девочка лет пяти.
   Медленно вплыл в распахнувшиеся и тут же схлопнувшиеся ворота кузьма-
егоровичев лимузин. Никита бросил гитару через плечо, не сомневаясь, что
товарищи подхватят, и скользнул сквозь проходную:  Кузьма  Егорович  как
раз выбирался из машины.
   - Неужто привез?! - полюбопытствовал Никита, сопровождая отца к дому.
   - Клоун! - бросил отец на ходу.
   - Машка-а! - заорал Никита через весь двор. -  Марш  домой!  Гастроль
отменяется. Дед няньку привез.

   А Кузьма Егорович, войдя в кабинет и  повернув  пипочку  выключателя,
первым делом бросил взгляд на десяток бюстов Ленина, стоящих  полукругом
на невысоких книжных шкафах. Так он и знал: каждый из идолов  был  твор-
чески обработан: на одном - рыжий парик, на другом  -  женские  бусы,  к
третьему прилеплена какая-то медалька, кажется - шоколадная! Не раздева-
ясь, Кузьма Егорович принялся убирать кощунственные добавки.
   - А что, дед, ты правда няньку из Парижа привез? -  спросила  стоящая
на пороге девочка. - Я с папой на гастроль хочу!
   Кузьма Егорович обернулся со строгостью.
   - Пусть! - сказал. - Пусть я упустил твоего отца. Но из тебя -  чело-
века сделаю.
   - А, может, лучше - тоже  упустишь?  -  с  надеждою  поинтересовалась
внучка, но Кузьма Егорович не обратил внимания  на  дерзость:  откуда-то
сверху звучал особый зуммер.
   Не закончив даже с ленинами, Кузьма  Егорович  ринулся  по  лестнице,
специальным ключиком отпер дверь и снял трубку с телефона, рельефный го-
сударственный герб на диске коего заменял сразу все цифры.
   - Спасибо, - буркнул, послушав. - Прямо сейчас? - выказал удивление -
не удивление, недовольство - не недовольство. - Лады!

   Ребята под соснами, укручивали провода, аппаратуру, упаковывали в РА-
Фик с названием ансамбля по борту.
   Жюли совсем было прокатила мимо, но Никита успел заступить машине до-
рогу, открыл дверцу, нырнул головою в салон.
   - Вы, что ли? - ткнул в Жюли пальцем.
   - Bon soir, bon soir, - заулыбалась Жюли.
   - Да будь я и негром преклонных годов, - назидательно продекламировал
Никита, - и то без унынья и лени я  русский  бы  выучил  только  за  то!
Parler vous Franзais? - добавил с чудовищным акцентом.
   - Mais certainement! -  ответила  обрадованная  Жюли  и  затараторила
по-французски: - Я  так  давно  мечтала  побывать  в  России!  Glasnost!
Pyeryestroyka! Gorbatchov! Я уже видела Москву издали -  это  производит
неизгладимое впечатление!
   Никита, отчаявшись переждать, закрыл ей рот ладонью, чмокнул в  щеку,
произнес:
   - Любте Машеньку!

   А Кузьма Егорович, плюнув на последнего ленина, стирал с него рукавом
следы помады, когда в кабинете возник Равиль, кашлянул, привлекая внима-
ние, скосил взгляд на часы.
   - Ничего, - буркнул Кузьма Егорович. - Подождет, - и уж  совсем  нес-
лышно добавил: - Не барин!

   - Что-что? - спросил Седовласый у молодого своего помощника.
   - Боюсь ошибиться. Щас, повторим, - и молодой заиграл на клавишах.
   Завизжал звук, задергались фигурки на  экране  в  обратном  движении,
плюнуло, щелкнуло, остановилось и снова поехало вперед с повышенным уси-
лением звука.
   - Не барин, - сказал Кузьма Егорович с экрана.
   - Ага, - кивнул Седовласый. - Вот теперь - расслышал.

   Равиль нетерпеливо переминался у открытой дверцы лимузина. Жюли стоя-
ла посереди двора, окруженная сумками, чемоданами, коробками.
   - Надеюсь, - произнес Кузьма Егорович по складам на чудовищном  фран-
цузском, вычитав его из разговорника под мощным светом дворового фонаря,
- что вам удастся найти деловой контакт, - и чуть подал вперед Машеньку,
держащую деда за руку.
   - Нам, - поправила Жюли и, показав на себя и Кузьму  Егоровича,  соб-
лазнительно улыбнулась.
   - Вам! - возразил Кузьма Егорович по-русски, подталкивая к  Жюли  Ма-
шеньку.
   - Но мсье! - возмутилась Жюли. - При чем здесь она?! Я терпеть не мо-
гу маленьких детей! Я не знаю как с ними обращаться!.. - однако,  Кузьма
Егорович уже шел к машине:
   - Совещание окончено!
   Хлопнула дверца, лимузин исчез, двое разного роста стояли  на  засне-
женном пространстве.
   Жюли обдала Машеньку пренебрежительным презрением и принялась  перес-
читывать свои места - Машенька же составила крепкий снежок и  послала  в
тетю. Жюли сверкнула гневным взором и пошла на девочку, которая  подпус-
тила ее поближе и только тогда побежала. Жюли не  удержалась,  бросилась
вдогонку, но Машенька была вертче. Тогда Жюли тоже слепила снежок и  ки-
нула.
   Со звоном осыпалось стекло. В дверях караулки вырос мент.
   - Е-е-е! - высунула язык Машенька. - А я от тебя все равно  сбегу:  к
папе на гастроль!

   Намаявшись за день, Машенька заснула в своей кроватке, под  плакатом,
рекламирующим никитин ансамбль.
   Жюли потихоньку притворила дверь детской и пошла на осмотр  особняка.
Комната открывалась за комнатою, лестница за лестницею! Повсюду висели и
лежали дорогие ковры, стояла мебель, место которой, по-хорошему - в  му-
зее. Все убрано, вычищено, однако, странным образом ощущается отсутствие
руки хозяйки.
   В маленьком кабинетике второго этажа (Кузьма Егорович впопыхах  оста-
вил в скважине спец-ключик) стол был уставлен  разноцветными,  разнофор-
менными телефонами.
   Жюли сняла одну трубку - раздался гудок одного тона, другую -  друго-
го. Соблазнительнее прочих выглядел аппарат с гербом на диске. Жюли сня-
ла трубку и с него. Гудка не было вообще - какие-то слова.
   - Можно заказать Париж? - осведомилась Жюли.
   Ответили неразборчиво и во всяком случае не по-французски. Жюли реши-
ла, что стоит подождать - так, с трубкою у уха,  и  присела  на  кожаный
подлокотник.
   И тут в дверях появился загадочный молодой человек с пистолетом. Жюли
взвизгнула, выронила трубку, подняла руки:
   - У меня нету денег! Только франки!
   Молодой человек пошел на Жюли, не сводя с нее ни  взгляда,  ни  дула.
Одной рукою осторожненько положил трубку  на  аппарат,  потом  крадучись
приблизился к Жюли со спины и снизу доверху ощупал.
   Жюли, хоть и перепуганная, профессионально  заиграла  телом  под  его
пальцами:
   - Пожалуйста, мсье. Сколько хотите. Если вам это приятно.
   Молодой человек кивнул стволом пистолета на дверь.
   Жюли улыбнулась:
   - С удовольствием. И можете убрать! это.
   Выведя Жюли из комнаты, молодой человек погасил свет, щелкнул  спецк-
лючиком, аккуратненько положил его в карман и растворился во тьме.
   - Мсье! Мсье! - тщетно взывала француженка. - Конечно, господин  Кро-
пачев может сделаться недоволен, но если мы сохраним в тайне наше с вами
свидание!

   Над темной парижской улочкою сеялся дождь. Вероника выбралась из  ма-
лолитражки и направилась к маленькому кафе: там, в полутемном,  полупус-
том зальчике за чашкою кофе устроился Эжен и украдкой  поглядывал  из-за
развернутой маскировочной газеты. Увидев Веронику, привысунулся, подмиг-
нул. Она села за столик.
   - Ну, - сказала, - слушаю.
   - Кропачев, - таинственно прошипел Эжен, - вывез в Москву  проститут-
ку.
   Это не было новостью для Вероники, поэтому она подогнала:
   - Дальше!
   Изумленный посольский повторил громче и членораздельнее:
   - Кропачев вывез в Москву проститутку.
   - Знаю: мою мать, - несколько раздражилась Вероника. - Дальше!
   - Нич-че-го не понимают! - развел посольский руками.

   Кузьма Егорович выбрался из лимузина во дворе резиденции и,  взглянув
на часы, плюнул в сердцах.
   Вошел в темный, спящий дом. Снял пальто, шляпу, переобулся в тапочки,
тихонько, на цыпочках, двинулся  по  коридору,  заглянул  в  детскую,  в
спальню. Разделся до трусов и направился в  ванную,  где  шумно  умылся,
плеснул холодной воды под мышки. Щелкнув резинкою на трусах, вернулся  в
полумрак спальни, забрался в постель.
   - Милый! - жарко прошептала Жюли в самое его ухо. - Наконец-то!  -  и
страстно обняла.
   Кузьма Егорович вскочил как ужаленный и зажег  свет:  Жюли  сидела  в
прелестном nиgligи и с растерянным выражением; осознав, что  посторонняя
женщина видит его в одних трусах, Кузьма Егорович тут же свет вырубил.
   - Но это же я, Кузьма! - нежно пропела Жюли, проясняя  недоразумение,
и профессионально соблазнительно раскинулась на постели,  похлопала  ла-
дошкою рядом. (Кузьма Егорович меж тем неслышно, на цыпочках,  крался  к
выходу). - Пусть вы не понимаете по-французски, но язык любви вы не  мо-
жете не понять. - И, поскольку Кузьма Егорович себя не проявлял, выложи-
ла главный козырь: - Kra-syi-vy.
   Скрипнула дверь. Жюли подождала минутку и щелкнула выключателем.  Вся
изумление, осмотрела пустую спальню.
   А Кузьма Егорович, живой баррикадою привалясь к двери снаружи, бурчал
под нос:
   - Говорили же мне, что француженки - сплошь бляди!
   Жюли подошла к зеркалу, придирчиво себя осмотрела:
   - Чего ему еще надо?!

   За окном стояло утро  и  уже  не  раннее.  Кузьма  Егорович,  укрытый
пальто, скрючившийся на кожаном диване, под ленинами,  неволею  разлепил
глаза от пушечного грома захлопнутой где-то неподалеку двери. Подчеркну-
то громко, как бы специально усиленно, низверглась в унитаз вода.  Хлоп-
нула еще одна дверь, еще - все ближе и ближе. Основательные басы дверных
ударов связывало стаккато звонких каблучков. Когда,  наконец,  распахну-
лась дверь кабинета, Кузьма Егорович пугливо прижмурил глаза и изо  всех
сил притворился спящим.
   Вошла Жюли, великолепная в праведном негодовании, и, презрительно ог-
лядев Кузьму Егоровича, бросила на него исписанный лист бумаги, поверну-
лась, простучала каблучками, вышла и так хлопнула за собою, что  посыпа-
лась штукатурка.
   Кузьма Егорович приоткрыл глаза на пол-миллиметрика, потом шире,  ши-
ре! Убедясь, что Жюли нету, опасливо взял лист:
   - Бусурманка! Написать даже не может по-русски!

   Поскольку был час пик, народу в метро набилось под завязку. Входя  на
станцию, поезд буквально продирался сквозь людскую толпу.  Поэтому  осо-
бенно странным казалось, что средний  вагон  практически  пуст:  усталый
женский силуэт рисовался за занавескою, да человек с пышными буденовски-
ми усами, одетый в метроформу, расхаживал по проходу, заглядывал под си-
денья. Прочие вагоны, не успев выплюнуть-выдавить очередные человеческие
порции, подвергались небезуспешным атакам перронных масс, двери же сред-
него были как чугунные, окна - как стальные. Так, с пустотою посередине,
оставив по себе вой, скрежет и полплатформы народу, поезд и  скрылся  во
тьме!
   На какой-то другой станции работали все четыре эскалатора, но  публи-
кою было забито только три: четвертый двигался вниз налегке, неся Кузьму
Егоровича с Машенькою за ручку, да двоих в штатском пятью ступенями ниже
и двоих - пятью выше. Штатские усиленно читали газеты,  Кузьма  Егорович
тоже просматривал "Правду".
   - Гляди-ка! - ткнул локтем один из публики другого и весь вывернулся.
   - Ну?! - сказал изумленный другой.
   - Точно! - утвердил первый.
   И только когда частокол фонарей скрыл Кузьму Егоровича  окончательно,
повернулся лицом вперед и добавил озадаченно, чуть не в затылке почесав:
   - Де-мо-кра-ти-за-ци-я!
   Метропоезд притормозил прямо посреди тоннеля. Из боковой дверцы вошли
в пустой вагон Кузьма Егорович и Машенька. Поезд понесся  дальше.  Маши-
нист в кабине включил микрофон:
   - Через следующие станции!
   - !поезд по техническим причинам проследует без остановок, - услышали
машинистов голос битком набитые в вагон пассажиры, и лица их  исказились
ужасом, но грохот колес заглушил визги отчаянья и возмущения!
   Бешеный состав пронесся через переполненную народом станцию!
   Машенька стояла в торце вагона, упрямо уставясь в занавешенное  стек-
ло. Очень по-русски красивая женщина лет двадцати восьми прятала в сумку
скомканный платочек.
   - Подойди к матери, Маша! - жестко приказал Кузьма Егорович, но в от-
вет получил только передерг плечиками.
   - Оставьте ее, - сказала Аглая сквозь всхлип.
   - Она от любви, - пояснил Кузьма Егорович. - От обиды.
   - Бумагу вашу давайте, - сухо оборвала Аглая.
   - Я предупреждал, когда ты собиралась за Никиту. И все  сделал,  чтоб
не случилось развода.
   - Или вы сейчас же дадите вашу бумагу, или!
   - Или что? - осведомился Кузьма Егорович.
   Человек в метроформе и усах насторожился, явив тождество с Равилем.
   - Или, спрашиваю, что? - повторил Кузьма Егорович, но не стал  мучить
Аглаю дальше сознанием полной ее беспомощности,  а  протянул  полученный
утром от Жюли лист.
   Аглая надела очки. Машенька украдкою посмотрела на маму.
   - Меморандум, - прочла Аглая. - Ну, это! - взялась было пояснить,  но
Кузьма Егорович перебил:
   - Не дурак! Читай дальше.
   - Я как честная проститутка! - перевела Аглая первую фразу меморанду-
ма и, глазам не поверя, перечитала: - Ну да: как честная проститутка. Вы
ей проститутку в няньки подсунули?
   Поезд вынесло из тоннеля под тяжелое пасмурное небо. Приоткрыв  зана-
веску, Машенька увидела: по шоссе, рядом с поездом, плавно  покачивается
серый лимузин Кузьмы Егоровича.
   - Как проститутка?! - переспросил Кузьма Егорович,  отобрал  у  Аглаи
лист, словно имел возможность убедиться сам, и добавил едва ли не с вос-
хищением: - Подлови-и-или!

   По-королевски: небрежно и гордо, - раскинулась Машенька  на  переднем
сиденьи "ЗИЛа" и  снисходительно  инспектировала  Москву.  Сзади  сидели
Кузьма Егорович и переодевшийся в штатское Равиль: у каждого в  руках  -
по бумажке.
   - Давай-давай, ничего! - подмигнул Кузьма Егорович и просуфлировал: -
Ввиду недоразумения, произошедшего как не по вашей, так и  не  по  нашей
вине! ну!
   Равиль, усиливаясь всем лицом, принялся произносить по-французски на-
писанную русскими буквами фразу:
   - Ввиду не! недоразумения! произошедшего как не по вашей!
   - Видишь! - подбодрил Кузьма Егорович и вдруг переменил ход  разгово-
ра: - Послушай, Равиль. А ты на меня не стучишь? Как на духу, а?
   Равиль глянул на шефа чистыми, ясными глазами младенца.
   - Ладно! - махнул Кузьма Егорович рукою. - Давай дальше, - и уткнулся
в русский оригинал: - Считаю наш договор расторгнутым.
   - Считаю наш договор расторгнутым, - на ломаном  французском  вымучил
Равиль!

   - !и предлагаю покинуть пределы страны в двадцать четыре часа, - про-
должил с чуть большей беглостью, только не в "ЗИЛе" уже, а в мчащейся по
вечерней Москве "Волге".
   На заднем сиденьи, стиснутая с обеих  сторон  ребятками  в  штатском,
выслушала ответный меморандум Жюли. Поглядела налево. Направо. Сказала:
   - Хочу в туалет.
   - Что? - не понял Равиль.
   - Пи-пи! - агрессивно прикрикнула Жюли и  попыталась  продемонстриро-
вать.
   Равиль обдумал непростую ситуацию, решился:
   - Подвези ее к сортиру!
   Черная "Волга" включила вдруг  красно-синюю  мигалку,  душераздирающе
взвыла сиреною и, развернувшись на месте, резко ушла в переулок!
   Первая дверца, возле которой они остановились, оказалась заколоченной
крест-накрест, а по доске надпись мелом: РЕМОНТ. Водитель круто сдал на-
зад, скрипнул шинами и двинул дальше, распугивая прохожих и проезжих си-
реною!
   У следующей точки слово ТУАЛЕТ, рельефом выложенное некогда на  фрон-
тоне, было сбито, оттеняя табличку:  МАГАЗИН  "МЕРКЮРИЙ".  Мелкая  фарца
бросилась к автомобилю:
   - Сдаете че?
   - Тьфу ты! - выругался водитель.
   - Хочу в туалет! - капризно повизгивала Жюли. - Хочу пи-пи!!
   У следующей дверцы даже не остановились, заметив  на  малой  скорости
надпись над висящим замком: НЕТ ВОДЫ.
   - Хочу пи-пи!!!
   Длинный хвост дам тянулся из дверей  туалета  следующего,  наконец  -
действующего.
   - Тормози, - приказал Равиль, кивнул Жюли и пошел, ведя ее  за  руку,
мимо очереди - туда, в дверцу.
   Мгновенье спустя и Жюли, и Равиль вылетели наружу, сопровождаемые ди-
ким скандальным ором и чуть ли не колотушками возмущенных совженщин, так
что едва успели скрыться в машине.
   - Хочу в туалет! - требовала Жюли.
   - Да слышу я, слышу! - заорал выведенный из себя  Равиль  и  приказал
водителю: - Давай под кирпич, на Столешников!
   Вечерняя толпа пешеходной улицы едва успевала  с  визгом  разлетаться
перед лакированным капотом. Над входом сияла неоновая вывеска:  КООПЕРА-
ТИВ "УЮТ".
   - Иди, - кивнул Равиль.
   Жюли вылезла, сопровождаемая двумя мальчиками, скрылась  за  дверцею.
Мальчики замерли по сторонам, как на картине Верещагина.
   Жюли показалась через секунду.
   - Что еще?! - взревел Равиль.
   - L'argent, - требовательно потерла Жюли большой палец  о  средний  и
указательный.
   - Ларжан-ларжан! - передразнил Равиль и сунул Жюли красное  удостове-
рение с золотым гербом державы на обложке. - Покажешь - пропустят.
   Жюли, гордо покачивая бедрами, направилась в туалет!

   Тут же, неподалеку, в густой вечерней толпе Вероника остановила моло-
дого бородатого парня и сунула ему под нос диктофон:
   - Газета "Figarot". Как вы относитесь к господину Кропачеву?
   - Боюсь, - улыбнулся парень, - что у меня получится непереводимая иг-
ра слов!

   - К самолету не опоздаем? - осведомился водитель у стоящего на улице,
об "Волгу" облокотившегося Равиля. - Мне, конечно, все равно!
   Равиль глянул на часы и решительно ринулся в туалет. Прошел мимо опе-
шившей кассирши, распихал подкрашивающих лица дам,  дернул  дверь  одной
кабинки - раздался визг, другой - мат, третьей!
   Узкая потолочная форточка, дорога побега, была открыта настежь, и  из
нее, перечеркивая черноту московского неба, сеялся снежок.
   - У-до-сто-ве-ре-ни-е! - простонал Равиль, вылетел вон и, явно имея в
виду не честную  профессию  Жюли,  но  привычное  ругательство,  добавил
сквозь зубы: - Пр-р-роститутка французская!

   В "Интуристе"  шла  обычная  вечерняя  тусовка:  подъезжали-отъезжали
собственно интуристы, туда-сюда таскали багаж носильщики, вилась  фарца,
похаживали менты с демократизаторами, лениво презирали всех вокруг пута-
ны, бдительный швейцар отделял агнцев от козлищ!
   Жюли подошла к администраторше, кивнула на телефон:
   - Можно в Париж?
   - Только из номера, - глядя куда-то за Жюли,  улыбнулась  администра-
торша и протянула через ее голову грушу  с  ключиком,  которую  небрежно
принял низкорослый человек, насельник Востока. - Вы в каком номере живе-
те? - скользнула по Жюли взглядом. - Давайте визитку!
   Жюли как бы не расслышала вопрос, отошла вслед за  восточным  гостем,
который направлялся в бар, ускорила шаг и успела как раз к моменту, ког-
да две девицы: обе в полтора его роста, но одна беленькая,  а  другая  -
черненькая, обступили насельника.
   Тот ткнул пальцем в черненькую, потом в циферблат  часов,  а  от  бе-
ленькой отмахнулся и даже чуть ли не прикрикнул, когда  она  попробовала
проявить назойливость. Слов было не разобрать, да Жюли  по-русски  и  не
понимала, однако смысл сцены читался легче, чем в "Comйdie-Franзaise".
   Насельник Востока двинулся к выходу, черненькая, нагло качнув бедрами
перед беленькою и презрительно улыбнувшись на ее - сквозь зубы - смачное
ругательство, прошла мимо Жюли куда-то в вестибюль. Беленькая  проводила
черненькую взглядом-лезвием и вернулась к стойке, взобралась на табурет,
ухватила губами соломинку недопитого коктейля.
   Жюли подсела.
   - Проститутка? - поинтересовалась.
   - А что? - агрессивно ответила та.
   Жюли радостно и открыто улыбнулась:
   - Я тоже - проститутка!
   - Ты? - с некоторым недоверием, однако, уже без злобы,  спросила  бе-
ленькая.
   - Ага, - ответила Жюли. - Я. - И добавила поясняюще: - Из Парижа!

   А восточный гость подошел к дверям своего номера,  отпер,  зашел,  по
привычке заперся, но, вспомнив про черненькую, отвернул ключик обратно и
даже оставил щелку между дверью и коридором!

   Беленькая склонилась к администраторше:
   - Наташа, будь другом: закажи Париж на  тринадцать-восемнадцатый.  Со
справкой. Цека компартии.
   - А он оплатит? - недоверчиво спросила администраторша и вдруг  прыс-
нула. - Как ты сказала? Цека?! Ну, он дает!

   Низкорослый насельник Востока потер  ручки,  оглядел  накрытый  стол:
коньячок, рыбка, что-то там еще вкусненькое,  чуть  поправил  тарелочку,
сбросил, насвистывая, пиджак, стянул батник и, оставшись в майке,  подо-
шел к зеркалу. Взял дезодорант с шариком на конце и, не без удовольствия
глядя на отражение, стал освежать подмышки.
   В дверь постучали.
   - Ага, - промурлыкал восточный гость. - Захады, дарагая. Гостьей  бу-
дышь.
   Вошла Жюли.
   - Звать как? - не обернулся насельник.
   - У меня, слава Богу, есть профессия, - выдала Жюли по-французски.  -
Так что ты не думай, что я - побираться.
   Насельник Востока удивленно оглядел совсем не ту, которую ждал, потом
все-таки догадался:
   - А-а! Арыгыналы привэзла? - сказал по-русски, но с  неимоверным  ак-
центом.
   Жюли на всякий случай кивнула.
   - Мы ж вроде на завтра дагаварывалыс?
   Жюли пожала плечами.
   - Ладно, давай бистренко, - и достал из стола пачку сторублевок. - Из
Парыша, что ли?
   - Oui, oui, - обрадовалась Жюли. - Paris!
   - Ну давай, - протянул восточный гость руку. - У  миня  тут  встрэча.
Дэловая. Так что ти ызвины. А если каняку хочиш - захады  черыз  час,  -
перехватил взгляд Жюли, брошенный, впрочем, мимо коньяка на телефон. - А
арыгыналы давай. Вот, - выставил сторублевки. - Десат тисач.
   - Нет! - отказалась Жюли. - Не надо денег! Я позвоню, а ты потом зап-
латишь по счету. Договорились? - и пошла на телефон. - Между  прочим,  в
Париже я зарабатываю - на десять разговоров хватило бы.
   Насельник Востока преградил Жюли путь:
   - Ну харашо, ладно. Вазмы ыщо и каняк, - и полез в холодильник.  Дос-
тал бутылку, всучил Жюли, повлек ее к выходу. - И чышы. Давай арыгыналы,
- ненавязчиво и ловко полез в сумочку.
   Взору его открылось удостоверение с золотым гербом на красной  облож-
ке.
   - Убедился, что нету денег? Все у них осталось - и деньги, и докумен-
ты, и билет! - начала было  Жюли,  но  осеклась,  ибо  восточный  гость,
странно присвистнув, упал в кресло, машинально налил и опрокинул  внутрь
полстакана и простонал:
   - При-э-ха-ли!
   - Бедненький, - профессиональным тоном посочувствовала Жюли.  -  Тебя
уже пора приласкать? - и запустила руку под майку низкорослого насельни-
ка.
   - Нэ надо! - взвился он как ужаленный. - Только нэ  надо  питат!  Сам
все пакажу. Вот валюта, - и стал выбрасывать на стол пачки франков, дол-
ларов, марок, фунтов. - Можиш каныфисковыват. Пажалуста. И  расписки  нэ
пиши, - и погреб кучу денег в сторону Жюли.
   Та отпихивала назад:
   - Не надо! Ты только за звонок заплати!
   - Какая взатка?! Пачэму сразу взатка?! Каныфискуй на здаровье. А рас-
писка - зачэм мнэ твая расписка? Что мне с нэй дэлат?! - и  снова  пихал
деньги.
   Тут отворилась дверь и явила черненькую из бара.
   - Ти что?! - замахал на нее хозяин-гость. - Пашла! Зачэм  прихадыла?!
Номером ошиблас! Я тут нэ живу.
   Жюли взглянула на проститутку с некоторой ревностью:
   - Если дашь позвонить, можешь, конечно, и с этой. Только в нашей про-
фессии главное - опыт, - и едва ли не обиженно  скрылась  за  внутренней
дверью.
   Низкорослый насельник Востока рванулся вослед.
   - Стаю-сматру, - оправдывался по дороге.  -  Дэвушка  бэдная,  худая.
Вдруг, думаю, кюшат хочэт: пазаву-накармлю!
   Там, во второй  комнате,  стояли  ксероксы,  брошюровальные  машинки,
стопками лежали порнографические открытки,  календари  всех  размеров  и
разное прочее.
   - Ну и что? - уже уличенный, ткнул восточный гость в нос Жюли образец
продукции. - Гдэ ти тут увидэла мэжнационалную розн? Чистая парнаграфыя.
Два года, - и, заискивающе взглянув в глаза Жюли, добавил с вопросцем: -
Условно, а? Вот, мэжду прочэм, - продемонстрировал открытку, на  которой
негр занимался любовью с блондинкою скандинавского  типа.  -  Этот  вот,
прэдпаложим - армянин. А она из Азербайджана. Наабарот -  дружьба  наро-
дов! Пралетарии всех стран!
   Жюли критически осмотрела открытку и скривилась.
   - Хараше, - согласился насельник, сделал таинственное лицо и  поманил
Жюли пальчиком; та поневоле склонила ухо. - Танки, - прошептал, -  украл
Ашот Мелконян!

   Над Красной площадью сеялся мелкий колючий снежок, особенно контраст-
но высвечиваясь в лучах прожекторов, направленных на! как это? на  седые
стены древнего Кремля. Двое солдат, сопровождаемые разводящим,  печатали
шаг по направлению к мавзолею. Начали бить куранты и  произошла  четкая,
словно куклы двигались в механических часах, смена караула.
   Кузьма Егорович с непокрытой головою стоял за огородочкою в двух-трех
метрах от колумбария и сосредоточенно глядел на пустое место между двумя
замурованными урнами.
   Взвизгнув тормозами по брусчатке,  остановилась  равилева  "Волга"  -
Кузьма Егорович не услышал, не обернулся. Равиль подошел, мужественно  и
сдержанно извлек из-под мышки пистолет, протянул. Кузьма  Егорович  взял
машинально. Из внутреннего кармана Равиль извлек партийный билет и  про-
тянул тоже.
   - Сбежала? - спросил Кузьма Егорович откуда-то оттуда. Издалека.  Из-
высока. Из Вечности.
   Равиль подтверждающе и вместе - скорбно, склонил повинную голову.
   Кузьма Егорович слишком был погружен в Высокие Мысли, чтобы вынырнуть
из них вдруг.
   - Но ложиться! - сказал раздумчиво  и  бросил  прощальный  взгляд  на
праздный кусочек стены, - ложиться надо сегодня.
   - Слушаюсь, - отозвался Равиль.
   - Да не тебе! Мне! - и добавил: - Большая тревога!

   И тут же, минуту-другую всего спустя, задвгались мощные  телеобъекти-
вы, закрутились кольца резкости на  плывущем  над  полузатененной  чашею
Земли спутнике, а в огромном, до отказа забитом электроникою зале, заме-
тались зеленые лучи по экранам  радаров,  прерывисто  загудел  тревожный
зуммер, замигали красные лампы и большой трафарет с надписью по-английс-
ки: БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ щ 1, заставив офицеров вооруженных сил США напрячь
на пультах руки.
   Металлический голос вещал из-под потолка:
   - Боевая готовность номер один. Боевая готовность номер один.  Войска
МВД, КГБ и части Советской Армии заняли и прочесывают Москву.  В  воздух
подняты все летательные аппараты Московского военного округа. Боевая го-
товность номер один!

   - Профессией надо было заниматься, а не политикой! - кричал в телефон
раздраженный Секретарь французского ЦК. - Вот теперь и возвращайтесь!
   - Чтоб надо мною смеялся весь Париж? - возмущалась Жюли на своем кон-
це провода, а насельник Востока опрокидывал в себя очередные полстакана.
- Жюли Лекупэ не сумела удовлетворить старую русскую обезьяну! Ха-ха!
   Секретарь отставил на отлет трубку,  которая  выкрикивала  еще  менее
лестные определения Кузьмы Егоровича, и укоризненно посмотрел на  своего
секретаря. Тот взял орущую трубку, словно змею, и пропел вкрадчиво:
   - Но подумайте, дорогая! Что? Не расслышал. Куда идти?
   - В жопу! - артикулировала Жюли. - В жо-о-пу!
   Восточный гость сидел у стола еле живой (одна бутылка коньяка опусте-
ла совершенно, другая - наполовину) и, вырывая из записной книжки листок
за листком, разжевывал их и проглатывал!

   Последнюю сцену представил нам экран монитора, один из  доброй  полу-
сотни, находящийся в специальном подвале "Интуриста"; вместе с нами наб-
людал картину и сидящий у самого экрана Кузьма Егорович; за ним, стыдли-
во полуотвернувшись, чтобы как бы не видеть  экрана,  но  самого  Кузьму
Егоровича как бы видеть, стоял Равиль, а за Равилем, стыдливо  отвернув-
шись совсем, - несколько человек интуристовского начальства.

   За Кузьмою же Егоровичем и за тем, как он наблюдает за Жюли, наблюдал
Седовласый по своему телевизору и мурлыкал:
   - Л-любовь нечаянно нагрянет!

   Жюли в сердцах бросила трубку, взглянула на хозяина номера.
   - Уже едут? - спросил тот, вставая Жюли навстречу - руки вперед,  под
наручники, и свалился.
   Жюли подошла, попыталась поднять.
   - Я тыбэ русским языиком гаварю, - провещал насельник Востока. - Луче
жит стоя, чэм умэрет на калэнях!

   Кузьма Егорович поигрывал скулами и наливался кровью, глядя, как  во-
лочит Жюли восточного гостя к кровати; когда, устроив беднягу, Жюли при-
нялась стаскивать с него ботинки, Кузьма Егорович  не  вытерпел:  встал,
нервно слазил в карман, откуда извлек, не разобрав что это, равилев пис-
толет, потом кивнул головою, как полководец перед атакою, и направился к
выходу.
   - Кузьма Егорович! - ринулся за ним Равиль. - Осторожно! Заряжено!

   Едва Жюли дотронулась до замочной ручки, чтобы  запереть,  как  дверь
распахнулась и явила разгневанного Кузьму Егоровича. Вдохнув и не находя
сил выдохнуть, он стоял, набирая на лице колер от розового до темно-баг-
рового. Свита маячила позади, не смея поднять глаз.
   Насельник Востока задрал руки. Жюли презрительно приподняла  плечо  и
двинулась уйти. Кузьма Егорович удержал ее, развернул к  себе,  удивился
собственной вооруженности, передал пистолет пришедшему от этого в  сдер-
жанный восторг Равилю и неумело, по-детски как-то  замахнувшись,  ударил
Жюли ладошкою по щеке!

   "ЗИЛ" Кузьмы Егоровича ехал по ночной Москве.
   Впереди, как обычно, сидел Равиль и, подыхивая на пистолет, полировал
его рукавом. Сзади - в одном углу - Кузьма Егорович, в  другом  -  Жюли:
отвернувшись, безразлично глядя в окно. На откидном  сиденьи  зажато,  с
прямой спиною, примостился переводчик. Глаза его были завязаны.
   Какое-то время все молчали, потом Кузьма Егорович произнес:
   - Скажи ей: я был неправ.
   Переводчик повторил по-французски:
   - Он был неправ.
   Жюли не отреагировала: только шины шуршали по асфальту да чуть слышно
урчал мотор.
   - Я ее оставляю, - нарушил паузу Кузьма Егорович.
   - Он вас оставляет, - сказал переводчик.
   - Не в смысле оставляю, а в смысле - оставляю,  -  поправился  Кузьма
Егорович.
   - Не в смысле оставляет, а в смысле - оставляет, -  перевел  перевод-
чик, не вдаваясь в языковые тонкости.
   Жюли все равно молчала.
   Тогда Кузьма Егорович собрался духом и выдал:
   - Каждый мужчина в нашей стране имеет право на ревность.
   - Каждый мужчина в ихней стране имеет право на ревность, - бесстраст-
но перевел переводчик.
   Жюли кивнула за окно, чуть улыбнулась и спросила совершенно  по-русс-
ки:
   - Otchakovo?

   Лирическая мелодия песни о любви на современном этапе сопровождала не
менее лирическую прогулку по огромному пустынному  пляжу  трех  фигурок:
взрослого роста двоих и - за руки между ними - маленькой.
   Мощный артиллерийский бинокль зафиксировал пару невозмутимых рыбаков,
стоящих со спиннингами у кромки зимнего штормового прибоя. Быстрая, сма-
занная панорама, скользнув по гуляющим троим, уперлась в еще одну  рыба-
чащую - на противоположной оконечности пляжа - пару и сопроводилась  го-
лосом:
   - Второй, второй, как слышите?
   Один из рыбаков поднес ко рту спиннинг, и возникло искаженное  элект-
роникою бормотание:
   - Слышу нормально, слышу нормально.
   - Проверка связи, - сказал в уоки-токи Равиль, одетый лесничим и при-
мостившийся на плащ-палатке в сырой горной расселине, сказал  и  бинокль
отложил.
   - Я так хочу быть с тобой и я буду с тобо-ой, - спела Машенька, а по-
том повторила те же слова по-французски.
   - Не так, Маша! Не совсем так, - мягко поправила Жюли и вместе с  де-
вочкою спела сладостные слова.
   Кузьма Егорович, гордый и счастливый, хоть ни бельмеса и не  понимаю-
щий, скосился на дам.
   Когла проходили мимо торчащей из песка щелястой раздевальной кабинки,
оттуда вдруг высунулась таинственная рука и втащила  Жюли  вовнутрь.  Та
взвизгнула было, но звук не успел разнестись, удержанный запирающей  рот
крепкой ладонью.
   Жюли посмотрела на похитителя:
   - Ты??! Здесь??! Этого еще не хватало!
   Похититель, вернее - =тельница, которою оказалась Вероника, отпустила
мать:
   - Проститутка для Кремля! Эксклюзивное интервью.  Дорого,  -  быстро,
очень по-деловому, выпалила Вероника.  -  Встречаемся  в  восемь,  возле
церкви!
   - Дедушка, дедушка! - дергала Маша Кузьму Егоровича. - А где тетя Жю-
ли?
   Кузьма Егорович скосил глаза на одинокую кабинку, оставшуюся метрах в
двадцати позади, и сказал укоризненно:
   - Ай-ай-ай, Маша! Тетя Жюли делает пи-пи, - и, снова оглянувшись без-
заботно, вдруг настороженно приостановился.
   - Я не допущу, - кипятилась меж тем в кабинке Жюли, - чтобы ты  комп-
рометировала Кузьму Егоровича! Настоящим коммунистам в России и без того
туго!..
   - Ну чего, дед? - тянула Машенька Кузьму Егоровича, пристально глядя-
щего на кабинку. - Пошли-и. Нехорошо подглядывать.
   - Там, кажется, штаны, - невнятно пробормотал Кузьма Егорович.
   - Ты никогда, никогда не проникнешь в этот дом! - шипела Жюли.
   - Думаешь? - усомнилась Вероника.
   - И думать нечего: я тебя просто! в Сибири сгною!
   Кузьма Егорович по мере того, как приближался к кабинке, все  ускорял
шаги, все круче нагибался, все невероятнее выворачивал голову:
   - Штаны-ы!
   - Ориентир В-2! Ориентир В-2! - бормотал в  уоки-токи  Равиль,  раком
скарабкивающийся из расщелины.
   Рыбаки со всех ног чесали к кабинке, утопая в песке!
   Кузьма Егорович рванул дверцу, как оперативник в кино.
   - Интервью, господин Кропачев! - мгновенно сориентировалась  Вероника
и протянула Кузьме Егоровичу под нос диктофончик.
   Жюли оттеснила Веронику, закрыла Кузьму Егоровича собою и авторитетно
произнесла:
   - Господин Кропачев в отпуске интервью не дает!
   - Ну отчего же! - довольный тем, что обладателем штанов оказалась об-
ладательница, ответил Кузьма Егорович. - Если газета достаточно прогрес-
сивная!
   - Progressive?? - возмутилась Жюли. - Reaction! Reaction! -  и,  взяв
Кузьму Егоровича под руку, потащила наружу.
   Вероникою, впрочем, уже занималась четверка рыбаков.

   Большой теплоход, усеянный редкими  огнями,  медленно  разворачивался
близ берега.
   Кузьма Егорович стоял на верхней палубе - пальто внакидку - и  вдыхал
ветер перемен. Потом спустился в каюты. Дверь ванной, за которою слышал-
ся шум душа, была приоткрыта, бросая длинный косой луч на ковер  коридо-
ра. Кузьма Егорович подошел к щели, приложился глазом: за полупрозрачной
занавескою Жюли принимала душ.
   Чем дольше смотрел Кузьма Егорович, тем  больше  воодушевлялся.  Жюли
почувствовала постороннее присутствие, выглянула из-за занавески:
   - Это вы, Кузьма?
   Кузьма Егорович вздрогнул и поспешил дверь прикрыть.
   - Ничего-ничего! - крикнула Жюли. - Мне не дует.
   Кузьма Егорович улыбнулся тоже и даже сделал довольно решительный шаг
внутрь, как! характерным, требовательным образом зазуммерила кремлевская
вертушка. Кузьма Егорович сорвался с места и припустил на звук.
   Жюли, накинув халатик, плавно прошествовала в спальню. Дверь за собою
закрыла ровно настолько, чтобы, проходя по коридору, можно было  увидеть
пространство перед зеркалом. В это  как  раз  пространство  поместилась,
сняла халатик, не спеша надела тончайший, весь в кружевной пене, пеньюар
и принялась расчесывать волосы, через зеркало поглядывая на дверь.
   В щели тенью, на цыпочках, промелькнул Кузьма Егорович.
   - Вы, кажется, что-то хотели сказать, Кузьма? - окликнула Жюли.
   Кузьма Егорович воровато появился на пороге и, стараясь  не  смотреть
на Жюли, понуро произнес:
   - Спокойной ночи.
   После чего прикрыл дверь и бесповоротно скрылся.

   Вчерное окно билась рождественская метель.  В  детской  Жюли,  одетая
маркизою Помпадур, сделала два последних стежка на корсаже Маши -  Крас-
ной Шапочки, откусила нитку и, хлопнув девочку по попке, послала:
   - Беги!
   Машенька впорхнула в огромную залу, посреди которой стоял торжествен-
но и красиво накрытый рождественский стол: елочка со свечами, подарки на
тарелках под салфетками, великолепие вин и закусок. И, конечно, традици-
онный гусь.
   Вслед за Машенькою вплыла Жюли, ловя восхищенные  взгляды.  По  обеим
сторонам стола сидели Равиль и Кузьма Егорович: последний в ослепительно
белом смокинге, первый - одетый  оперным  татарином:  шаровары,  поясной
платок, широкий музейный ятаган. Еще один прибор был пока не  задейство-
ван.
   - По случаю маскарада, -  торжественно  произнесла  Жюли,  -  говорим
только по-французски! - и уселась за стол.

   - Чего-чего? - спросил Седовласый у молодого своего ассистента.
   - Собираются говорить только по-французски, - перевел ассистент.
   - Это кто? - зашелся мрачным смехом Седовласый. - Кузьма?!.

   - А почему нету папы? - спросила по-французски Машенька.
   - Как это нету? - раздалось от дверей, и появившийся в комнате Никита
сделал что-то вроде циркового антрэ.
   - Только по-французски! - шутливо поправила Жюли, оборачиваясь, и ос-
толбенела: рядом с Никитою стояла Вероника.
   - Ну! - взглянула Вероника на Никиту.
   - Знакомься, папа, - решился тот. - Моя невеста.
   - Добрый вечер, господин Кропачев, -  пропела  Вероника,  делая  нес-
колько пародийный книксен. - Привет, мама.
   Жюли стояла как каменная. Кузьма Егорович стрельнул глазами  на  нее,
потом на будущую невестку и поправил бабочку, с  непривычки  давящую  на
горло.
   - Вы, кажется, не вполне точно информированы относительно наших!  от-
ношений! Это - гувернантка моей внучки. Так что  называть  ее  мамой!  -
объяснил, смущенно краснея.
   - Но вас-то, господин Кропачев, я могу называть папою? - дерзко улыб-
нулась Вероника.
   - А я даже очень рада! - сказала Машенька чересчур громко и твердо, с
эдаким вызовом, и потащила Веронику за стол. - Тебя как звать?
   - Вероника, - ответила Вероника.
   Возникла неловкая пауза, разбавленная восьмикратным боем часов.
   - Мент родился, - прокомментировал Никита тишину, но она вдруг  снова
нарушилась: на сей раз посторонним шумом с улицы.
   Кузьма Егорович привстал, приник к окну.
   - Народ обретает права, - пояснил Никита назидательно.
   Зазуммерила внутренняя связь. Равиль вскочил, послушал:
   - Фургон с продуктами не пропускают. Пикетчики сраные!
   - Только по-французски! - произнесла встревоженная Жюли, как бы  зак-
линая праздничную атмосферу вернуться.
   - Постой! - остановил Кузьма Егорович Равиля. - Сам выйду. - И  посе-
товал: - Вот народ! Только за границей и уважают!
   - А зачем нам еще продукты? - спросила на ломаном русском  Жюли  вдо-
гонку мужчинам.
   - Про запас, - пояснил Никита. - На случай осады.
   За воротами, возле вахты, в сумятице метели, волновался не  пикет,  а
целый небольшой митинг. Лозунги типа: КРОПАЧЕВ, УЙДИ ПО-ХОРОШЕМУ!, ДАЕШЬ
СОЦИАЛЬНУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!, КПСС - РЯД ГЛУХИХ СОГЛАСНЫХ! и  аналогичные,
которых много можно набрать из архивов рубежа девяностых, колыхались над
толпою, облепившей большой грузовик-фургон с красными надписями  АВАРИЙ-
НАЯ на бортах. Народ волновался, барабанил кулаками и древками  плакатов
по стенам фургона.
   - Разойдись! - безуспешно пыталась охрана расчистить дорогу  грузови-
ку. - Пропустите аварийную!
   - Знаем мы ваши аварийные! - кричали из пикета. - Кто ж  это  КРАСНАЯ
ИКРА напишет?!
   - Отдай продукт, Кузьма! Дети голодают!
   - Добром отдай!
   Кузьма Егорович в шутовском своем белом смокинге, в короткой внакидку
дошке явился на пороге-ступенечке вахты.
   - Товарищи! - прокричал. - Товарищи!
   Толпа как-то вдруг перестала шевелиться, притихла.
   - Заткнись! - шипел один на соседа.
   - Гляди, гляди, Сам вышел, - комментировал другой с уважением.
   - Тамбовский волк! - только отдельные возгласы  из  прежних  пыжились
вырваться на свободу, но, неуместные в напряженной тишине, гасли,  недо-
говоренные, недокрикнутые.
   - Товарищи! - сказал Кузьма Егорович спокойнее, почувствовав, что его
слушают. - В резиденции прогнили трубы. Водопровод заливает подвал.  Это
же, - кивнул на великолепный особняк прошлого, если не позапрошлого, ве-
ка, - народное достояние. Ваше!
   - Ежели наше - чего ж т тут живешь? - спросил кто-то ехидный, и  реп-
лика прозвучала уже не так неуместно.
   - Вы хотите, чтобы дело рук ваших дедов, ваших прадедов погибло ни за
грош?!
   - Заботливый какой, - понеслось в ответ.
   - Вот и отдай дедово!
   Толпа уже почувствовала, что нормального, искреннего разговора не бу-
дет, и зашумела, загалдела по-прежнему:
   - Хватит нае..вать!
   - Фургон открывай!
   - Показывай водопроводчиков!
   - Товарищи! - пытался перекрыть Кузьма Егорович галдеж. -  У  нас  же
правовое государство!
   - Прав до х.. - жрать нечего! - выкрикнул из толпы бас!
   Равиль стоял позади, поигрывая ятаганом. Вероника с  крыльца  налади-
лась снимать происходящее, но Жюли, заметив, бросилась,  как  орлица  на
защиту птенца. Завязалась нешуточная борьба, победительницей из  которой
вышла все-таки мать. Завладев аппаратом, вскрыла его, вырвала пленку.
   - Ему и так тяжело! - сказала. - Шлюха вонючая.
   - Это я шлюха?! - изумилась Вероника. - Я?!
   Висящий на заборе пикетчик орал тем временем:
   - Неделя до Нового Года, а у них елка горит!
   - И гусь на столе! - добавил прилипший к щели другой.
   - С яблоками? - поинтересовался из толпы кто-то веселый.
   - Масонам продались.
   - Рождество празднуют.
   - Католическое!
   - Товарищи, товарищи! - все пытался унять Кузьма  Егорович  вой,  но,
кажется, только подливал в огонь масла. - Мне что, спецназ вызвать? Сами
же провоцируете.
   - Ага! Мы и виноватые!
   - Всех не перевешаешь! - отвечали ему.
   - Открывай фургон, Кузьма! Показывай трубы!
   Толпа волновалась уже сильнее критического:  вот-вот,  чувствовалось,
начнет ломать и крушить. Мент в будке вытащил пистолет, снял с предохра-
нителя.
   - А! - сказал вдруг Кузьма Егорович и жестом, каким бросают на стойку
в кабаке последний рубль или - по национальным преданиям - бросали купцы
под ноги цыганке последние десять тысяч, швырнул шубейку. -  Ну-ка,  Ра-
виль, быстренько! Отворяй фургон!
   Равиль спрятал ятаган в ножны и пошел к машине. Вновь притихшая толпа
уважительно давала дорогу. Никита наблюдал серьезно, приподняв Веронику;
та втихую перезаряжала аппарат.
   Равиль сорвал пломбу. Ключиком, висевшим на шее, отпер замок.  Кузьма
Егорович и сам уже был тут как тут, помогал, отодвигал тяжелые  металли-
ческие шпингалеты. Народ смотрел за всем этим с некоторой боязливой ото-
ропью.
   Мент спрятал пистолет в кобуру. На порожек-крыльцо подтянулась  Жюли.
Кузьма Егорович, едва двери фургона распахнулись, ловким пируэтом  взле-
тел внутрь и тут же появился со свиным окороком в руке:
   - Ну! налетай, ребята! угощаю! - и протянул копченую  ногу  в  толпу,
которая испуганно отступила, образовав перед фургоном пустой полукруг.
   Вилась, посвистывала метель.
   - Ну, кто смелый?!
   Смелых не оказалось.
   Кузьма Егорович размахнулся окороком как спортивным снарядом и метнул
его прямо в толпу:
   - Кушайте на здоровье!
   - Виртуоз! - шепнула Никите восхищенная Вероника.
   Кузьма Егорович то скрывался в недрах, то появлялся в проеме и швырял
в толпу связки колбас и гирлянды сосисок, огромные рыбины  и  баночки  с
икрою, бутылки коньяку и шампанского! Народ постепенно приходил в  себя,
подтягивался к фургону. Вот кто-то понахальнее залез к Кузьме  Егоровичу
- помогать, вот еще один! Кузьма Егорович оценил, что дело пойдет и  без
него, выпрыгнул наружу.
   Толпа сильно поредела. Плакатиков видно не было. Одна  тень,  другая,
третья - сквозь снежную пелену - мелькали с ношами под мышками.
   Кузьма Егорович взошел на крыльцо.
   - А ну, ребята! - сказал. - У кого есть время - заходи! Отметим Хрис-
товое Рождество, - и обнял Жюли эдаким чисто российским манером  (вспых-
нул вероникин блиц). - Принимай гостей, хозяюшка!
   Но желающих не нашлось. Или, может, просто со временем у них  у  всех
было туго: последние пикетчики, нагрузившись, чем осталось, покидали по-
ле боя, оставляя по себе истоптанный снег, пустой фургон  да  валяющиеся
на земле гневные плакаты, заметаемые метелью!
   Милиционер, достававший давеча пистолет, обратился к Равилю,  который
провожал взглядом остаточные молекулы разгневанного народа:
   - Товарищ майор, можно уйти пораньше? Мне позвонили: в  двадцать  ча-
сов, ровно, жена сына родила. Тоже в милицию парень пойдет!

   Нестарая женщина (хоть и в штатском, а явно  военная)  и  аналогичный
молодой человек мыли на кухне посуду. Двое  других  парней,  доубирающие
разоренный пиром стол, попутно успевали перехватить то рюмочку, то кусо-
чек провизии.
   Кузьма Егорович в пижаме шел полутемным  коридором.  Перед  поворотом
воровато огляделся и шагнул к двери, из-под которой  выбивалась  полоска
света, чуть приоткрыл: Жюли лежала в постели, по складам разбирая  пере-
довицу "Правды".
   Кузьма Егорович скользнул в комнату и накинул  изнутри  крючок.  Жюли
оценила.
   - Кузьма, - сказала по-русски, коверкая слова. - Вы же поставили  ус-
ловием воспитывать девочку.
   Кузьма Егорович как бы не слышал,  а  громко  дышал  и  шел  на  Жюли
страстно, сосредоточенно.
   - В вашем положении опасно заводить сомнительные связи, -  защебетала
Жюли по-французски, но интонация явно расходилась с  буквальным  смыслом
произносимого.
   Кузьма Егорович столь же страстно и решительно, как шел, взял из  рук
гувернантки "Правду" и бросил на пол, потом выключил свет, примостился.
   - Но право же, - лопотала Жюли по-французски и нежно. - Я  так  давно
этого не пробовала! должно быть, разучилась, - а сама  Кузьму  Егоровича
ласкала.
   Метель билась за окном, яркая в пламени  ртутного  дворового  фонаря.
Кузьма Егорович напрягался изо всех сил, но по лицу было видно, что  ни-
чего не получается. Скупая мужская  слеза  выкатилась  из  левого  глаза
Кузьмы Егоровича и замерла, подрагивая, на щеке.
   Для Жюли все это в каком-то смысле было  испытанием  профессиональной
чести, но через минуту и она поняла, что дело швах: ласки из эротических
стали постепенно жалостливыми, сочувствующими, и из глаза  тоже  выкати-
лась слеза.
   - Уйдут, - тихо прокомментировал Кузьма Егорович  неудачу.  -  Теперь
отчетливо вижу: уйдут!

   На закрытом теннисном корте  сияло  искусственное  солнышко  над  ис-
кусственной травкою. Кузьма Егорович, хоть  и  выглядел,  мягко  скажем,
странно в спортивном одеянии, играл удовлетворительно.
   Партнер, знакомый нам Седовласый, паснул мяч с репликой:
   - Значит, трудно, говоришь, сегодня в России настоящему коммунисту?
   - В каком это смысле? - опустил Кузьма Егорович ракетку.
   Молодой человек, тот, кто обычно ассистировал Седовласому  при  прос-
мотрах, поднес Кузьме Егоровичу мяч на газетке  "Фигаро"  с  фотографией
Кузьмы Егоровича в обнимку с Жюли: на крыльце, в рождественскую ночь.
   Кузьма Егорович взял газетку.
   - Выучился уже, или дать перевод? - спросил Седовласый.
   - Играйте, Борис Николаевич, - обратился Кузьма Егорович  к  сидящему
рядом Ельцину и вышел вон.

   Никита с ансамблем на маленькой  ресторанной  эстрадке  пели  мрачную
свадебную песню.
   Несколько официантов, уборщицы посуды, буфетчица сгрудились в  кухон-
ном закутке возле портативного телевизора, по которому передавалось  ка-
кое-то важное кремлевское заседание.
   - Ну? - агрессивно подскочил к группке  оторвавшийся  на  минутку  от
плиты повар с длинным ножом.
   Никита допел. Публика взорвалась  аплодисментами  и  восторгами  нес-
колько, может быть, пьяноватыми. Никита снял гитару, направился за стол,
на жениховское свое место, рядом с которым, одетая в  белое  и  в  фату,
поджидала Вероника.
   - Горько! - закричал гость со значком "ветеран партии".
   - Горько! Горько! - подхватили остальные.
   - Варвары, - прокомментировала Вероника и поцеловалась с Никитою.
   - Раз, два, три, четыре, пять! - считали варвары хором!
   В этот как раз момент тяжелый лимузин  Кузьмы  Егоровича  подкатил  к
ресторанным дверям.
   Кузьма Егорович сидел, не трогаясь с места, и не то  что  бы  плакал!
словом, это было Прощальное Сидение. Потом полез в подлокотный тайничок,
достал коньячную фляжку. Разведя руками,  улыбнувшись  как-то  виновато,
пояснил водителю и Равилю:
   - Вот, значит!
   - Да нечто мы, Кузьма Егорович, не знали? - ответил  немолодой  води-
тель, растроганный тоже едва не до слез. - Вы ж выпиваете, выпиваете,  а
она ж не порожнеет. Кто ж вам туда и доливает, как не мы?..
   Чтобы не разрыдаться, Кузьма Егорович вышел из автомобиля,  Равиль  с
водителем тоже оказались на улице. Возникла некоторая пауза.
   - Ну, ребятки, прощайте, - сказал Кузьма Егорович  и  расцеловался  с
одним и с другим. - Спасибо, что довезли, - и двинулся в ресторан.
   У дверей толклось человек пятнадцать.  За  стеклом  висела  табличка:
МЕСТ НЕТ. Кузьма Егорович пошел сквозь толпу.
   - Куда лезешь, папаша?
   - Э, ща как дам!
   - Да свадьба у меня, ребята! Свадьба! - Кузьма Егорович ловил,  каза-
лось, кайф от столь полного унижения.
   - Отец! А чем ты жениться собрался?
   Кузьма Егорович покраснел, кто-то захохотал.
   Добравшись все-таки до дверей, Кузьма Егорович принялся  стучать,  но
швейцар делал вид, будто не слышит.
   Возник Равиль.
   - Иди, Равиль, иди, - отправил его Кузьма Егорович. - Надо ж начинать
привыкать!
   - Как шутка? - спросил меж тем Никита, склоняясь к вероникину уху.
   - Шутка?
   - Ну, все это, - обвел рукою свадебный стол. - Отца-то могут снять  в
любую минуту, - и попытался оценить впечатление жены от открытой  тайны.
- Здорово попала?
   - Мечта иметь наивного мужа сбылась! - отозвалась Вероника. -  Запом-
ни: за всю жизнь я еще не ошиблась ни разу. Даже на ипподроме. - И, гля-
нув в сторону вестибюля, добавила: - Уже сняли.

   Дело  было  за  полночь.  Все   успели   так   или   иначе   разбрес-
тись-разъехаться кто куда. У подъезда ресторана остались  только  Кузьма
Егорович и Жюли, на руках которой висела сонная Машенька.
   Кузьма Егорович неумело ловил такси. Машин было мало, но и те не  ос-
танавливались. Одна все же притормозила.
   - На Рублевку, - сказал Кузьма Егорович.
   Водитель, оценив парочку, отрицательно мотнул головою и показал  таб-
личку В ПАРК.
   - Ах, в парк?! - зловеще переспросил Кузьма Егорович. - А я вот номер
сейчас запишу! - и полез нетвердой рукою во внутренний карман пиджака.
   - Да пошел ты, папаша! - не договорил таксист куда и врубил передачу.
   Жюли вынула двадцатифранковый билет и показала таксисту.
   - Так бы сразу и говорили, - полюбезнел тот и сам открыл дверцу.
   - Вот с-сволоч-чи! - выругался Кузьма Егорович сквозь зубы,  усажива-
ясь. - До чего страну довели!

   Аглая стояла у входа в освещенную дачу и смотрела  горько-иронически,
как бригада грузчиков-ментов человек в пятнадцать выносит с дачи мебель,
ковры, картины, посуду!
   - Че пялиссься? - приостановился совестливый сержант, проходя мимо  с
огромными часами на плече. - Вещи казенные!
   - А дача? - спросила Аглая.
   - Дача? - не понял аглаиной логики мент. - Дача тоже казенная.  Детс-
кому дому, наверное, передадут!
   Навстречу грузчикам по аллее шагали Кузьма Егорович и Жюли со  спящею
Машенькой на плече.
   - Злорадствуешь? - бросил Кузьма Егорович Аглае, проходя мимо. - Вов-
ремя смылась? - а та, вдогонку, потянулась к Машеньке, вошла в дом!
   - Не трогайте! - неприязненно произнесла Жюли по-русски. - Разбдите.
   Аглая приостановилась:
   - Vous pouvez parlez franзais, si vous voulez bien.
   - Вот еще, по-французски! - передернула Жюли плечами  и  понесла  Ма-
шеньку в детскую.
   - Я, Кузьма Егорович! - опустила Аглая глаза. - Если  вам  негде  по-
жить! Кутузовскую тоже, наверное, отберут. Я на два месяца  уезжаю,  так
что!
   Кузьма Егорович подошел к Аглае, нежно, благодарно поцеловал:
   - Извини. За все.
   Жюли выглянула из детской, ревниво сверкнула глазками:
   - Кузьма, можно вас? Помогите! Эти антикоммунисты унесли кроватку.
   Кузьма Егорович развел руками и пошел к Жюли.
   - Я твоей е!ой партии, - закричал Никита с порога, - иск на пятьдесят
тысяч предъявлю! Долларов! Кутузовскую опечатали, аппаратуру на лестницу
вышвырнули!
   - Ты вон ей предъявляй! - высунулся Кузьма Егорович и кивнул на Веро-
нику. - Не ее бы статья!
   - А нечего проституток из Парижа выписывать! - хмыкнула Вероника.
   - Это кто проститутка? - осведомилась Жюли и тут же сама и  ответила:
- Это ты - проститутка!
   - Твоя мачеха утверждает, - с удовольствием перевела Аглая Никите,  -
что твоя новая супруга - проститутка.
   - Как вам не стыдно! - появилась на пороге пробудившаяся Машенька.  -
Такие слова при ребенке!
   Вероника, хоть и в подвенечном, хоть и в пылу скандала, а не упускала
сверкать блицем своей "мыльницы".
   - Снимай-снимай! - заорал Кузьма Егорович. - Тебе партия все дала,  а
ты!..
   - Мне??!
   Перепалка перерастала в настоящий  итальянский  скандал:  все  орали,
чуть не вцеплялись друг другу в волосы; таскающие  мебель  менты  ходили
мимо, деликатно стараясь не видеть - не слышать! как вдруг Кузьма Егоро-
вич как бы выпал из ситуации: прислушался, поднял указательный палец.
   Состояние и жест оказались заразительными:  замолчали  все,  и  тогда
явственно стал внятен специфический зуммер вертушки-кремлевки из верхне-
го кабинета.
   Тихо, ступая почему-то чуть не на цыпочках, Кузьма Егорович пошел  на
звук и все остальные - так же тихо - за ним.
   В кабинете Кузьма Егорович замедлил шаг.
   - А если это уже не тебя, папа? - шепотом спросил Никита.
   - Меня! - ответил Кузьма Егорович, и по тону его было совершенно  по-
нятно, что он точно знает: его. - Меня!!
   Все замерли перед телефоном, который звонил - не уставал. Кузьма Его-
рович протянул руку, но, как в последний момент оказалось, вовсе не что-
бы ответить, а чтобы отмерить ее от локтя ребром другой ладони.
   - Только я - не возьму! - и засмеялся.
   Присутствующие переглянулись и заулыбались тоже,  а  Кузьма  Егорович
уже хохотал:
   - Не возьму! Пускай сами теперь выкручиваются!
   И все хохотали до слез, точно Кузьма Егорович и впрямь сказал  что-то
уморительное, и сквозь спазмы проговаривали  только  кусочки,  отрывочки
его фразы:
   - Пускай!
   - Сами!
   - Выкру!
   - Выкру!
   - Выкручиваются!

   Мебельный грузовик-фургон, натужно пыхтя и на каждой кочке  перевали-
ваясь чуть не до переворота, пилил по Москве.
   На переднем сиденьи, рядом с водителем, ужались Никита и Вероника,  а
на колени умудрились примостить еще и Машеньку. Внутри же, в самм фурго-
не, полутемном, ибо свет проникал только в  щелочку  неплотно  сомкнутых
задних ворот-дверей, расположились в разных углах, на тюках  с  одеждою,
Кузьма Егорович и Жюли.
   Кроме десятка знакомых нам ленинов, вещей, в общем-то, было  чуть,  и
особо среди них выделялись чемоданы и картонки, с  которыми  три  месяца
тому ступила Жюли на московскую землю.
   - В общем, так! - сказал Кузьма Егорович, не без труда обретая равно-
весие после очередного ухаба. - Заезжаем на Кутузовский за никитиным ба-
рахлом. Потом - в Черемушки. А уж потом отвезем ваши вещи в Шереметьево.
Лады?
   Жюли, пошатываясь, как юнга в шторм, перебралась к  Кузьме  Егоровичу
поближе.
   - Я еще плохо понимаю по-русски, - сказала. - Но, кажется, Кузьма, вы
меня снова гоните? Надоела?
   - Я подозреваю, - объяснил тот, - что твои лягушатники сегодня же пе-
рестанут тебе платить.
   - Nye v dyengach chchastye, - нежно проворковала Жюли и  прикоснулась
к Кузьме Егоровичу.
   - Ты не знаешь, что такое хрущоба в Черемушках!
   - S milym i v chalache ray, - парировала Жюли и приластилась.
   - Так это с милым, -  буркнул  закомплексованный  Кузьма  Егорович  и
красноречиво покосился долу. - Постой-ка! - вдруг встрепенулся. - Ого! -
прислушался к низу живота с восторженным изумлением. - Ого!  О-го-го!  -
и, не в силах сдержать темперамент, бросился на Жюли.
   И московские ухабы нежно повалили парочку прямо между ленинами, между
тюками с одеждою, между чемоданами и картонками Жюли, а грузовик все пе-
реваливался и переваливался по очередной столичной улице!

   Кузьма Егорович, Жюли и Машенька, напевающая французскую песенку, си-
дели в обшарпанной, с низким потолком комнате и играли в подкидного.
   - Фу, Маша! - сказала Жюли и покосилась на приоткрытую дверь, за  ко-
торою видны были склонившиеся над столом Вероника с Никитою, - это песня
совсем непристойная!
   - Веронику боишься? - ехидно спросила Машенька и продолжила петь.
   - Фу, стыдно!
   Но тут как раз Вероника появилась сама и, смешав карты,  выложила  на
стол макет предвыборного плаката: МОЛОДЕЖНАЯ  РОК-ПАРТИЯ:  ГОЛОСУЙТЕ  ЗА
НИКИТУ КРОПАЧЕВА, - ниже фото, еще ниже - СЫНА КУЗЬМЫ КРОПАЧЕВА.
   - Ничего, папа, - возник Никита из-за спины супруги и положил отцу на
плечо руку, как на известной картине. - Но мы пойдем другим путем.
   Кузьма Егорович поизучал бумагу, буркнул иронически:
   - Партия! Ты, что ли, придумала меня приплести?
   - Все должно передаваться по наследству, папочка, - ответила  Верони-
ка. - Особенно власть. Но нам нужны деньги. Много денег.
   Кузьма Егорович продемонстрировал более  чем  скромную  обстановку  и
развел руками: вот, дескать, все, что я стяжал за жизнь в аппарате.  Ве-
роника незаметно ткнула мужа в бок.
   - Знаем-знаем, - сказал Никита. - Идейный коммунист. Бессребреник,  -
и, хитро подмигнув, кивнул на выстроившихся в рядок вождей.
   - Что? - передразнил-подмигнул Кузьма Егорович.
   Никита взял одного из лениных и подкинул разок-другой, пробуя на вес:
   - Неужто ж они такие простые, твои подчиненные, что  дарили  тебе  из
года в год вождей без внутреннего, так сказать, содержания?
   - Да как ты посмел?! Как посмел оскорблять  честных,  порядочных  лю-
дей?! А ну поставь на место! Не пачкай своими! - Кузьма Егорович аж  за-
шелся в праведном гневе.
   - У папочки руки чистые! - вступилась Машенька. - Я сама видела -  он
недавно мыл. С мылом!
   Никита состроил гримасу восхищения:
   - Ну, отец!

   Нагруженная тяжелыми сумками, видно - из магазина или с  рынка,  Жюли
вошла в квартиру и услышала в комнате гром, треск, звон.
   Тихонько приоткрыв дверь, увидела, как Кузьма Егорович крушит  ржавым
молотком уже, пожалуй, восьмого ленина посреди осколков семи предыдущих,
как со вниманием старателя осматривает осколки, как принимается за девя-
того. Жюли наблюдала молча, в некотором ужасе.
   На десятом Кузьма Егорович заметил Жюли и пояснил смущенно:
   - Чистый, бля, гипс!..

   Подземный переход выплюнул очередную порцию толпы.
   Кузьма Егорович огляделся. Отметил Памятник. Отметил  Здание.  Достал
взором, кажется, и до Старой площади. И - ринулся в следующую толпу, ту,
что вечно копилась у Детского Мира.
   - Какой вы упрямый, Кузьма! - пыталась поспеть за сожителем  бедняжка
Жюли. - У меня осталось еще франков двести. Поехали в "Березку". Я виде-
ла там вчера костюмчик прямо на Машеньку.
   - Пусть на медные деньги, - ответил Кузьма Егорович,  продолжая  про-
талкиваться, - зато на советские!
   - Все равно, - возразила Жюли, - ничего здесь не купим.
   - Купим-купим, - злобился Кузьма Егорович. - Может,  мы  и  развалили
страну. Но не до такой же степени!
   Наконец, толпа вынесла их в центральный зал и заметно  поредела:  как
по причинам гидродинамическим, так и потому, что товара, в сущности,  не
было.
   Кузьма Егорович остановился посередине и оглядывался растерянно.
   - А я тебе говорю - он! - убежденно шепнула провинциальная дама свое-
му не менее провинциальному мужу.
   Другой провинциал с двумя авоськами, под  завязку  набитыми  рулонами
туалетной бумаги, подкрался к Кузьме Егоровичу сзади и робко  тронул  за
плечо:
   - Научите, Кузьма Егорович, как жить дальше?.. Вы зря на нас  обижае-
тесь: простой народ - он всегда был за вас!
   А с третьей стороны кто-то уже тянул шариковый карандашик и  команди-
ровочное удостоверение:
   - Распишитесь, Кузьма Егорович! Внукам завещаю!
   Жюли победно оглядывалась по сторонам, как юбилярша на  торжественном
вечере.
   - Не сдавайся, Егорыч! - неслось из толпы, которая собралась уже вок-
руг нашего героя.
   - Мы им еще покажем!
   - Чуть что - сразу снимать! А сами народ накормить не могут!
   - Тихо, друзья, тихо! - подняв сжатые кулаки и едва не сквозь  слезы,
говорил Кузьма Егорович!
   В директорский кабинет ворвалась юная администраторша:
   - Там, Вадим Васильевич, - Кропачев! Народ баламутит! Того  и  гляди,
на Кремль пойдут! - и выскочила, сверкнув безумным глазом.
   Директор - рука на сердце - за нею: в предбаннике работал десяток мо-
ниторов, и вот, к центральному и бросился.
   Островок под Чебурашкою, где стояли Кузьма Егорович и Жюли, был окру-
жен народом. Директор откинул  на  пульте  крышку-ящичек:  там  оказался
прозрачный стеклянный колпак. Прямо кулаком, не боясь ни крови, ни боли,
саданул по нему и нажал на огромную,  как  грибок  для  штопки,  красную
кнопку!
   И тут же вылетели из разных подъездов соседнего  Здания  десятка  два
молодых людей в штатском и трусцой двинулись к магазину!
   - Микрофон! - крикнул Равиль, появившись в директорском  предбаннике,
и над огромным, полным народа залом разнесся многократно усиленный рави-
лев голос: - Товарищи! В секции номер шестнадцать, на четвертом
   продаже колготы, производство Франция!
   В то же мгновенье толпа стала рассасываться и буквально через десяток
секунд Кузьма Егорович и Жюли снова стояли в одиночестве.
   - Ну, народ! - качнул головою Кузьма Егорович.

   Седовласый, расхаживая по кабинету, диктовал помощнику, который  отс-
тукивал на машинке:
   - Написал? За  предотвращение  попытки  государственного  переворота.
Точка!

   Пожилая женщина на мгновенье оторвалась от стекла с тем,  чтобы  при-
поднять к подоконнику внучку, - и вот, указывала ей куда-то.
   А это - в драном, внакидку, пальто, в тренировочных, с пузырями в об-
ласти колен брюках возвращался Кузьма  Егорович  от  помойки,  помахивая
пустым ведром. Задержался возле дворовой горки.
   - Слаб, дед?! - крикнула Машенька и лихо, на ногах, съехала вниз.
   Бабушки и нянюшки, призирающие за питомцами изнеподалека, бросали  на
Кузьму Егоровича тактичные взгляды.
   - А вот и не слаб! - ответил Кузьма Егорович, скатился тоже  и  попал
прямо в объятия некоего старичка.
   - Между прочим, - выговаривающим тоном произнес старичок,  -  в  ЖЭКе
вчера было партсобрание. Нехорошо!
   Где-то там, на проспекте, у въезда во двор, собралась кучка  людей  и
тоже за Кузьмою Егоровичем наблюдала. Мимо прошел слесарь-водопроводчик,
пьяный, в экипировке, с чемоданчиком, и, несмотря на пятидневную  слеса-
реву щетину, пристальный взгляд обнаружил бы в водопроводчике Равиля.
   У входа в подъезд Кузьма Егорович нос к носу столкнулся с участковым:
пожилым ментом в капитанских погонах. Мент не ответил  на  кивок,  отвел
глаза, и Кузьме Егоровичу стало тревожно. Не обращая  внимания  на  воз-
раст, он буквально полетел по лестнице на пятый этаж. Правда, на площад-
ке четвертого пришлось поневоле приостановиться, борясь с задышкою, - но
очень ненадолго.
   Жюли плакала и укладывала вещи.
   - Я не преступница, - сказала, завидя Кузьму Егоровича. - Я свободная
женщина и не хочу быть ни к кому приписана!
   - Прописана, - поправил Кузьма Егорович.
   Жюли всхлипнула и стала надевать шубку.
   - А ну прекратить! - прикрикнул Кузьма Егорович  несколько  по-коман-
дирски, из былой своей жизни.
   - Что? - возмущенно отреагировала Жюли на тон.
   - Я постараюсь уладить! - примирительно ответил Кузьма Егорович.
   - Не надо мне ничего улаживать! Я не виновата ни в чем, чтобы  улажи-
вать!.. - и, подхватив чемоданы, отпихнула  Кузьму  Егоровича,  побежала
вниз.
   - Дура! - заорал тот вдогонку. - Истеричка! - и, схватившись за серд-
це, осел по стене.

   Жюли стояла на паперти вечернего "Интуриста". За отчетный период  ни-
чего возле него не переменилось ни в атмосфере, ни в публике - разве что
прежнего швейцара заменил Равиль в униформе с лампасами и в сивой бороде
до пояса и, впуская-выпуская людей, не забывал время от  времени  скаши-
вать глаз на Жюли.
   Лицо ее вдруг озарилось: она заметила в толпе Кузьму Егоровича,  нап-
равляющегося к ней.
   - Ты почему здесь?! - спросил он более чем недовольно. - Кого  поджи-
даешь?! - и стыдливо спрятал за спину букетик цветов.
   - Но вас же, Кузьма! - скромно потупилась Жюли.
   - Неправда! - уличил Кузьма Егорович. - Ты не могла знать, что я  по-
явлюсь здесь!
   Какой-то иностранец, заинтересовавшись  Кузьмой  Егоровичем,  щелкнул
блицем и тут же был перехвачен Равилем.
   - Как же вы могли не появиться здесь, если на  этом  самом  месте  вы
впервые! признались мне в любви?..
   - Слушай, дарагая! Таварищ майор! - прорезал вдруг шумовой фон знако-
мый голос с сильным восточным акцентом: двое молодых людей тащили к  ГА-
Зику-воронку давнего нашего знакомца в наручниках. Он  вырывался,  чтобы
успеть договорить все что хотел, пока дверца с решеткою не  захлопнется:
- Миня, канэшно, расстреляют, но на пращанье я должен сказат: как женши-
на ти мне очен панравилас!

   Седовласый, разгоряченный после теннисной  партии,  вошел  в  душевую
раздевалку, где поджидал его смиренный Кропачев.
   - А, Кузьма, - сказал Седовласый. - Как поживаешь? Проблемы?
   - Я бы уехал во Францию, а? - робко спросил Кузьма Егорович. -  Зачем
я вам тут? Только людей от дела отрываете!
   Седовласый пристально глянул на Кузьму Егоровича, невозмутимо  закон-
чил раздеваться и пошел в душевую.
   - Тоже - Троцкий выискался, - буркнул на ходу. - Мы здесь в говне ку-
пайся, а он! - и пустил струю.
   Кузьма Егорович стоял без вызова, старался только, чтобы вода брызга-
ла на него поменьше.
   - Вот ответь мне, - произнес Седовласый, отфыркавшись. - Вот  сам  бы
ты себя, будь на посту, - выпустил? Ну? Выпустил бы или нет?
   Кузьма Егорович справедливо понурился.
   - То-то же, - резюмировал Седовласый.

   - Венчается раба Божия Юлия рабу Божьему Кузьме, - пел батюшка в  не-
большой церкви, нельзя сказать, чтобы переполненной.
   Молодые стояли перед аналоем. Никита держал венец над отцом, Вероника
- над матерью. Равиль в одеянии дьякона кадил ладаном.
   - Согласен ли ты, - вопросил священник Кузьму Егоровича,  -  поять  в
жены рабу Божию Юлию?
   - Согласен, - ответил Кузьма Егорович, краснея.
   - Согласна ли ты поять в мужья раба Божьего Кузьму?
   - Mais oui, - ответила Жюли игриво, с чисто  французскою  грацией.  -
Certainement!

   Народу в небольшом зальце кишело многие сотни. Над одной дверью  была
вывеска США, над другой - ИЗРАИЛЬ, над третьей - ФРАНЦИЯ, над  четвертой
- ПРОЧИЕ СТРАНЫ.
   Кузьма Егорович растерянно озирался в гудящей толпе, потом, обнаружив
дверь, ведущую во Францию, направился к ней, но тут же был остановлен:
   - Куда, папаша?
   - Да я! - встрепенулся было Кузьма Егорович, но тут же  и  осекся.  -
Мне только спросить, - сказал таким тоном, словно приучался к  нему  всю
жизнь.
   - Всем только спросить! - понеслось из очереди.
   - У всех дети!
   - У всех через час самолет!
   - А кто! - поинтересовался Кузьма Егорович. - Как это! Кто  последний
во Францию?
   - Вон, папаша, - показали ему. - Видишь?
   Кузьма Егорович подошел к длинному, на десяток листов, списку,  прос-
тавил очередную цифру 946 и рядом дописал: Кропачев. Потом  вернулся  ко
французскому хвосту, спросил у того, кто на список указывал:
   - А у вас какой?
   Тот раскрыл перед Кузьмой Егоровичем ладонь,  на  которой  изображена
была цифра 72:
   - С позавчерашнего утра!..

   Но я хочу быть с тобой!
   Я хочу быть с тобой!
   Я так хочу быть с тобой
   и я буду с тобой! -
   Никита и его ансамбль на деревянном митинговом помосте рядом с  ортом
Шереметьево-2 лирическую песню, которую мы услышали впервые на нном зим-
нем пляже. Вероника стояла рядышком и дирижировала вниз,  где  ая  толпа
народу, в основном - людей молодых, слушала песню  с  должным  ргом.  То
здесь, то там из толпы торчали плакаты: ТОЛЬКО НИКИТА  ЧЕВ  СПАСЕТ  РОС-
СИЮ!, РОК - ЭТО СВОБОДА!, ДОЛОЙ ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТНИХ!, УЙТЕ  ЗА  РОК-ПАРТИЮ
КРОПАЧЕВА-МЛАДШЕГО! - и несколько особенно тельных: ДО СВИДАНЬЯ,  ПАПОЧ-
КА! Самолеты, садясь и взлетая, перекрывали  новенья  песню  гулом,  но,
когда не перекрывали, она доносилась и в й, суетящийся зал отлета!
   Аглая издали глядела на очередь к таможне, включающую Кузьму Егорови-
ча, Машеньку, Жюли. Туда-сюда таскал тележку с чемоданами носильщик  Ра-
виль.
   - Но что я там буду делать?! - прямо-таки ужасался  Кузьма  Егорович,
готовый, кажется, сбежать, как Подколесин.
   - Скажи дедушке, - обратилась Жюли по-французски к  Машеньке,  -  что
многие истинные коммунисты продолжали борьбу в эмиграции.
   - Бабушка говорит, - перевела Маша, - что многие истинные коммунисты!
   Никита с товарищами пел, Вероника дирижировала,  поклонники  кричали,
свистели, хлопали, махали плакатами и фотографиями ребенка-Никиты в мат-
роске на коленях тридцатилетнего отца!
   Аглая смотрела на Машеньку, Машенька - исподтишка - на мать  взрослым
печальным взглядом.
   - На что жить, на что жить! - передразнила Жюли по-русски. - Спроси у
деда, сколько он получал, пока его не выгнали.
   - Дед, а сколько ты получал, пока тебя не выгнали?
   - Полторы тысячи, - ответил Кузьма Егорович ностальгически.
   - Сколько ж это выходит? - полувслух по-французски прикинула Жюли.  -
Один к одному, что ли? Переведи дедушке, что самая  средняя  проститутка
зарабатывает у нас больше за вечер.
   - У нас, кажется, тоже, - вздохнул Кузьма Егорович, и тут их  позвали
за перегородку.
   Никита влетел в зал.
   - Эй, отец! - крикнул. - Жди в Париже в составе правительственной де-
легации. Вероника гарантирует! - и помахал прощально.
   Вещи ползли сквозь рентген-аппарат. Таможенник выдернул большую  сум-
ку:
   - Что у вас тут?
   - Как что?! - возмутилась Жюли. - Белье, одежда!
   - Нет, вот это! - и таможенник, запустив в сумку  безошибочную  руку,
извлек склеенный из осколков бюст Ленина.
   - Это! - засмущался Кузьма Егорович. - Это сувенир.
   - Не положено к вывозу, - отрезал таможенник и бюст отставил.
   - Как не положено?! - возмутился Кузьма Егорович. - Почему не положе-
но?! Эта вещь не представляет художественной ценности. Вот - справка  из
Министерства культуры!
   - Потому что! - не нашелся что ответить таможенник. - Потому!

   Седовласый, наблюдая на мониторе прощальную сцену,  раздраженно  ска-
зал:
   - Потому, осел, что мы отказались от экспорта революции!
   Москва, 1990 г.

   Я ОБЕЩАЛА, И Я УЙДУ...
   история любви и смерти
   "Я ОБЕЩАЛА, Я УЙДУ..."
   "ТИСКИНО"
   Москва, 1992 год
   Режиссер - Валерий Ахадов
   Композитор - Микаэл Таривердиев

   В главных ролях:

   ИРИНА - Елена Корикова
   АЛЕВТИНА - Ирина Акулова
   ЗЯТЬ - Игорь Пушкарев
   АНТОН СЕРГЕЕВИЧ, ВРАЧ - Олег Шкловский
   ВАСЕЧКА - Павел Семенихин
   ТАМАЗ - Зураб Макгалашвили
   МАТЬ ТАМАЗА - Софико Чиаурели
   ОТЕЦ ТАМАЗА - Бадри Барамидзе


   02.11.90
   Снега намело немного, и поверх его ветер со скоростью и визгом  полу-
нощного рокера гнал мелкую пыль. Здесь это называлось хакас.
   Впрочем, внутри, в белом кабинете городской больницы, воздух был тепл
и недвижен - только оконные стекла мерзко позванивали под аэродинамичес-
ким напором ночной - в пять часов дня - наружи.
   Вертелись кассеты на стареньком "Репортере". Девушка в наушниках одну
руку держала на оконном стекле, другую - с микрофоном - у рта, и послед-
нее явно вызывало у интервьюируемого игривые ассоциации.
   - Но согласитесь, Антон Сергеевич, по  нынешним  временам  совсем  не
обычно, когда ученый на взлете бросает московскую  клинику,  медицинскую
академию!
   - Трехкомнатную на Садовом, - в тон,  хоть  и  не  без  пародийности,
вставил ученый на взлете - девушка метнулась микрофоном в  его  сторону,
отпустив поневоле стекло, которое тут  же  зазудело  особенно  противно,
пронзительно.
   - Хакас, - улыбнулась, как бы извиняясь за природу, и снова уняла ру-
кою звон, перекрутила испорченный хакасом кусочек записи  и  продолжила,
пытаясь по возможности восстановить ту, репортерскую, интонацию:
   - Ничего смешного, и квартиру тоже! Чтобы в глухом сибирском городке!
   - И-роч-ка! - перебил Антон Сергеевич и медленно пошел на девушку.  -
Просто я сдуру женился на бляди. На бляди из провинции! Да еще  прописал
у себя. На Садовом!
   - Антон! ну что вы! опять! - девушка досадливо выключила запись.
   Нудно зазвенел хакас.
   - Мне ваше интервью - позарез. Музыкальная школа вот уже где! не  пе-
дагог. А получится хороший материал - возьмут в штат на радио. Вы ж обе-
щали!
   Антон Сергеевич не слушал, надвигался, бормотал:
   - Неразборчив, сам виноват. Вот и определил себе наказание: два  года
ссылки. Не разменяет квартиру - выгоню и все. С чистой совестью. Но уви-
дев здесь, Ирочка, вас!
   - Интервью, Антон!
   - Иди ты со своим интервью!
   Девушка пыталась высвободиться из цепких, опытных рук, но так,  чтобы
по возможности не испортить отношений:
   - Войдут!
   - Кто войдет-то?! Половина шестого!
   Тут Антону удалось заглушить девушкин рот собственным, рука пошла под
тонкий черный свитер к и впрямь притягательной большой груди.
   - Господи! - высвободила девушка лицо. - Разве  не  чувствуете:  я  в
другом состоянии?!
   - Постой-постой, - продолжал, сопя, доктор и влек Ирину  к  покрытому
клеенкой деревянному топчану. - Приляг, давай-ка вот тут расстегнем,  на
спинке!
   - Антон же!!
   - Дурочка! Я и не пристаю вовсе! Осмотрю просто, - а сам пытался  вы-
путать лифчик из-под задранного свитерка. - Осмотрю, понимаешь?!  Осмот-
рю! Как врач!
   - Погодите, Антон Сергеевич, - сказала Ирина  холодно:  ей,  кажется,
уже наплевать стало на сохранение отношений. - Если как врач - я сама, -
и принялась раздеваться. - До пояса или совсем?
   Антон смутился. Ирина ограничилась до пояса и улеглась на топчан:
   - Ну, давайте-давайте, осматривайте.
   Доктор подошел, явно сбитый с настроения, все же тронул - не удержал-
ся молочную железу. Тронул еще!
   - А ну вставай!
   - Что, осмотр окончен?  -  иронически  осведомилась  Ирина.  -  Можно
одеться?
   - Нельзя! - почему-то вдруг заорал Антон Сергеевич. - Нельзя! - а сам
уже мыл руки в углу, над раковиной, на ходу  накидывал  белый  халат.  -
Так, - принялся безжалостно мять нежную полусферу. - Что-нибудь чувству-
ешь? Вот здесь! Здесь? Здесь? Ч-чертова провинция! Сейчас  бы  томограф!
Ну ничего. Главное, чтобы наверняка.
   Ирина оцепенело следила, как он достает, вскрывает одноразовый шприц,
насаживает особую, страшную иглу, как, зафиксировав  железными  пальцами
едва заметную, с горошину, шишечку, вкалывает с размаху - Ирина не  ойк-
нула даже, губку не прикусила: словно бесчувственная! - высасывает  неч-
то, на что и смотреть неприятно: кровь, жидкость какую-то - Ирина и  от-
вернулась, чтоб не смотреть.
   - Рак? - спросила как бы невзначай и, не дождавшись ответа,  добавила
с вызовом: - Ну и отлично!
   - Куда уж лучше! - подтвердил Антон, проделывая с отвратительным  со-
держимым шприца таинственные манипуляции.
   - Интервью закончим? - принялась распутывать дрожащими пальцами  про-
вода полураздетая девушка.
   - У тебя есть любовник?
   - А что?
   - Хорошо бы попробовать интенсивную половую жизнь. А еще лучше -  за-
беременеть.
   - Уж не вы ль собираетесь помочь?
   - Прекрати истерику!
   - Истерику? - расхохоталась Ирина. - И перестаньте на меня орать!
   - Ты, главное, не волнуйся! скорее всего, и не подтвердится.
   - Еще как подтвердится, - шепнула Ирина.
   - С чего ты взяла?! - Антон Сергеевич понял, что наговорил лишнего.
   Ирина подставила ладошку под грудь, как бы взвесила:
   - Отрзать? Ха! Так я вам и далась!
   - Видывал я храбрых! - констатировал доктор. - А потом, когда  поздно
- в ногах валяются.
   - Успокойтесь. Я валяться не стану. А над первым  вашим  предложением
подумаю. Побрейтесь и ждите.
   Антон машинально провел тылом ладони по и  впрямь  несколько  колючей
щеке, а Ирина, наскоро натянув свитер, в охапку  схватив  лифчик,  шубу,
шапку, магнитофон - вылетела из кабинета, из больничного здания,  рвану-
ла, едва одолев напор хакаса, дверку "жигуленка", запустила мотор и взя-
ла с места так, что машину аж развернуло.
   Погнала по улицам на бешеной - в контексте -  скорости,  тормозила  с
заносом, вызывала походя предынфарктные состояния у встречных и попутных
водителей, проносилась то под кирпич, то под красный, пока вдруг -  выр-
вало из рук баранку - не ударила машину задком об угол бетонного забора!
   Спрятала в ладони лицо. Посидела, приходя в себя. Выбралась наружу  -
осмотреть повреждения. Потрогала смятое крыло, непонятно зачем  подобра-
ла, да тут же и бросила, пластмассовые осколки фонарика.
   Вернулась за руль и уже спокойненько тронулась с места.

   Театральная вахтерша кивнула Ирине как знакомой, и та пошла  пыльными
закулисными коридорами-переходами, поднялась в звукобудочку. За  пультом
сидел тощий пятидесятилетний бородач в подпоясанном свитере  с  кожаными
заплатами на локтях.
   - А, Ириша! Привет. Заходи, - обернулся на мгновенье и снова уставил-
ся сквозь двойное звуконепроницаемое стекло в зал, на дальнем конце  ко-
торого, на сцене, репетировали "Даму с камелиями".
   Душераздирающую сцену Маргариты Готье с отцом сожителя прервал  вско-
чивший на подмостки режиссер, стал объяснять, показывать.
   - Музыку, Толя! - заорал вдруг истошно. - Дай этим бесчувственным ос-
лам музыку!
   - Чувственный осел, - буркнул бородач и нажал на кнопку. В зал понес-
лась трогательная тема из "Травиаты". - Что с тобой? - глянул,  наконец,
на Ирину внимательнее.
   - Я, Толенька, уезжаю.
   - Куда? когда?
   - Насовсем.
   - Стоп, стоп! - донесся голос со сцены. - Толя, дай сначала!
   Толя включил перемотку, скрипки завизжали быстро и наоборот.
   - Холодно здесь, - поежилась Ирина. - Ветер. На юг, на юг, на юг!
   - А и правильно, - отозвался Толя, пустив скрипочки. - С твоими  дан-
ными! Это мы прибываем сюда! на конечную. А тебе! Благословляю! - и сде-
лал соответствующий жест.
   - Почему! на конечную?
   - Блестящий выпускник Ленинградской консерватории, -  продемонстриро-
вал Толя себя. - Автор симфонии "Слово о полку Игореве". Помнишь, у  Че-
хова? Жизнь человеческая подобна цветку, пышно произрастающему  в  поле.
Пришел козел, съел - и нет цветка.
   Ирина встала, пошла. Но задержалась в дверях:
   - Послушай, Толя. Анатолий Иванович!
   Тот обернулся.
   - Я тебе что, совсем не нравлюсь?
   - Ты?
   - Почему ты ни разу не попытался переспать со мною? Я ж тебе чуть  не
на шею вешалась.
   - Ирочка, деточка!.. -  состроил  Анатолий  Иванович  мину  уж-жасных
внутренних мучений. - Я старый больной человек. Неудачник. Живу в  обща-
ге. Бегаю утром по крыше - чтобы аборигенки не смеялись.  А  сегодня,  -
развел руками, - дует хакас.
   - Я не жениться зову - в постель. Впрочем, конечно: ты благороден. Ты
в ответе за всех, кого приручил.  Потому,  наверное,  и  недоприручаешь.
Или, может, тебе уже нечем? Возрастные изменения?
   - О-го! - выразил Толя восхищение. - Злая! И не подумал бы!
   - Я не злая! Я красивая! Я самая красивая в этом городе!  Не  так?  И
самая девственная! Смешно?
   - Толя, Толя! ты чего, оглох?! - неслось  истеричное  режиссерово  из
зала. - Стоп! выруби!
   Анатолий Иванович, буркнув под нос:
   - Мейерхольд! - остановил скрипочки.
   Режиссер снова полез на сцену: показывать. Покрикивал, помахивал  ру-
ками!
   - Так ты еще и девственница? - полуспросил-полуконстатировал Анатолий
Иванович. - Как интересно! Или это! метафорически?
   - Фактически! - выкрикнула Ирина. - Тьфу! шут гороховый! - и побежала
вон.

   Возле машины ждал-перетаптывался квадратный парень.
   - Опять? - спросила Ирина.
   - Чо ты тут делала?
   - А что, Васечка, нельзя?
   - Он у меня допрыгается, твой ленинградец.
   - Эх, был бы мой! Убьешь?
   - А мне не страшно: я уже там побывал.
   - Может, лучше меня убей?..
   - Не-а. На тебе я женюсь.
   - Точно знаешь?
   - Точно.
   - Ну и слава Богу.
   - Где тачку-то раскурочила? Сколько тебе говорили: не можешь - не го-
няй. Крылышко отрихтуем, а вот фонарь!
   - А ты б, когда учил, меньше лапал, - я б, может, уже и могла! Ладно,
инструктор, садись! Садись за руль и вези куда хочешь!
   - В смысле? - недопонял Васечка.
   - В том самом, - вздохнула Ирина.
   - Ну ты даешь!
   - Ага, - кивнула и заняла пассажирское сиденье.
   "Жигуленок" взвыл, вильнул задом, рванул за угол.

   Белые лебеди с гнутыми роскошными шеями плавали под полной луною, от-
ражаясь от глади пруда у подножья таинственного замка.
   - Уйди, Васечка. Мне надо одеться, - сказала, не открывая глаз, лежа-
щая на спине Ирина.
   - Ты чо, не останешься?
   Ирина чуть качнула головою.
   - Чо ж я мать тогда отправлял?
   Помолчали.
   - Ладно, я терпеливый, понимаю, - татуированный Васечка встал, собрал
одежду, скрылся за ситцевой занавескою, отделяющей альков от горницы.
   Ирина села на постели.
   - Вот я и женщина, - выдохнула едва слышно. Отвернула лоскутное одея-
ло, посмотрела на расплывающееся по простыне кровавое  пятнышко.  -  Фу,
гадость. - Помяла ладошкою грудь, ту самую, в которой  Антон  Сергеевич,
кажется, обнаружил опухоль.

   Подружка Тамарка, одноклассница, девица прыщавая и вообще некрасивая,
работала на местной  междугородной,  в  беленом  толстостенном  полупод-
вальчике старого, прошлого века еще, купеческого дома. Ирина  подошла  с
задворок, прильнула к стеклу, присев на корточки - тамаркина смена! -  и
постучала.
   Тамарка обернулась, узнала подругу, обрадовалась, отперла черный ход.
   - Случилось чо?
   - Заметно?
   - Ничо не заметно.
   - А чо спрашиваешь? - и Ирина повесила долгую паузу. - Ладно,  Тамар-
ка, беги.
   - Ага. Постой, а чо приходила?
   - Завтра заскочу, завтра, - и Ирина исчезла.
   Тамарка стояла, недоумевающая, встревоженная, а  в  зальчике  бухало,
внушительно и невнятно:
   - Астрахань, Астрахань! Пройдите во вторую кабину. Пройдите во вторую
кабину.

   Пока Ирина отпирала и открывала ворота, пес  прыгал  вокруг,  пытаясь
лизнуть в лицо, повизгивал восторженно.
   - Хватит, Пиратка, хватит! Н вот, - порылась в кармане, бросила сига-
рету. - Наркоман!
   Пират поймал лакомство на лету, отнес подальше, чтобы никто не отнял,
принялся лизать, жевать табак.
   Ирина завела машину во двор, вошла в сени, едва не опрокинув фанерный
лист с замороженными пельменями, проломила ковшиком лед, глотнула воды.
   В доме стоял храп и несло сивухой. Ирина брезгливо скосилась на  ком-
натку, где спал зять. Сестра демонстративно не подняла головы от  стопки
тетрадок.
   - Полунощничаешь? - бросила Ирина как можно  нейтральнее,  проходя  к
себе. - Твой опять нажрался?
   - Сама-то где шляешься?
   - Так, - пожала Ирина плечами и скрылась за  дверью,  повалилась,  не
сняв пальто, на кровать, обернулась к стенке, на которой висел  немецкий
трофейный гобелен: шестерка белых лошадей несет во весь  опор  карету  -
роскошная дама в окошке - а шевалье а la д'Артаньян на  вороном  скакуне
пытается догнать!
   В дверь постучали. Ирина вскочила, принялась раздеваться со всею воз-
можной беспечностью:
   - Войди!
   - Доктор твой приходил. Часа два дожидал.
   Ирина внимательно глянула на сестру: знает - не знает, сказал  доктор
- не сказал? Поняла: знает.
   - Подтвердилось?
   - Вот, - сестра достала из кармана лабораторное стеклышко.
   - Убери, - заорала Ирина. - Не хочу видеть!
   - Он тебя завтра с десяти ждет.
   Ирина взглянула на две фотографии на большом, накрытом салфеткою  ри-
шелье домодельном буфете: отца и матери: обе - в траурных рамках,  перед
обеими - вазочки с искусственными гвоздиками.
   - Алька! Сколько раз маме операцию делали? И сколько она прожила? Как
ее всю измучили, изуродовали. Рентген, химия! А толку? Сама  рассказыва-
ла, что из их палаты ни одна дольше трех лет не протянула. Ни-од-на!
   - Ей тогда больше сорока было!
   - Акселерация, - грустно улыбнулась Ирина. - А  сколько  папе  делали
переливаний, костный мозг  пересаживали!  Судьба,  Алька,  судьба!  Нас-
ледственность!
   - Это, - сестра суеверно умолчала название болезни, -  по  наследству
не передается.
   - Доктор сказал? - в иронии Ирины скользнуло пренебрежение к  медици-
не.
   - Но бороться-то все равно надо! Обязательно  бороться!  Помнишь  про
лягушку в молоке?
   - Ты, Алька, как масло сбивать, ученикам рассказывай. А я уже  взрос-
лая.
   - Да я ж тебя!
   - Знаю-знаю. Выкормила. Ты мне как мать. Я тебе по  гроб.  Все,  все,
хватит! Спать хочу! Слышишь? уйди! хочу спать!
   Алевтина на мгновенье застыла в обиде и вышла, привалилась к  изнанке
двери, заплакала:
   - Все гордые: умирают, умирают!.. A я - дом тащи!
   Ирина же водила пальчиком по гобелену и шептала:
   - Ведь вы меня вывезете снова, правда? Вывезете, а?..
   03.11.90
   К утру хакас стих. Повалил мягкий, крупный снег.  Ирина  упихивала  в
багажник последние сумки. Пират носился возле.
   - Ну-ну, Пиратка, - потрепала Ирина собаку. - Вот тебе, сухой паек, -
полезла в карман, достала непочатую  пачку,  распечатала,  аккуратненько
разложила сигареты в будке. Пошла в дом.
   Прощально-внимательно огляделась. Взяла с комода  отцовскую  фотогра-
фию, спрятала в сумочку. Сорвала листок с календаря, написала наискосок:
пианино можешь продать. Уезжаю на юг. Ира. Совсем было собралась  выйти,
но вернулась с порога, сняла со стены гобелен с каретою.
   Возле автомобиля стоял мрачный, похмельный зять.
   - Раненько, - сказала Ирина.
   - Молодая - учить-то! Куда загрузилась? - кивнул на  заднее  сиденье,
на барахло.
   - Развеяться. Погреться. На юг.
   - В ноябре?
   - В ноябре, - ответила и уселась в машину.
   Зять стал перед капотом твердо, как памятник большевику.
   Ирина высунулась:
   - Отвали!
   - Тачку оставь и ехай куда хочешь. На юг она собралась. Разобьешь ап-
парат.
   - Машина моя! - крикнула Ирина, едва не плача. - Мне ее папа оставил.
   - Ага, твоя! Мы на ей весь огород тащим, весь дом! А ну выходи!
   Ирина щелкнула шпеньком-замочком, включила передачу.
   - Не выпущу, - сказал зять и еще глубже врос в землю.
   Ирина сжала зубы, прижмурилась и потихоньку отпустила сцепление. Зятя
ткнуло капотом.  Ирина  притормозила.  Родственник  на  карачках  выполз
из-под машины, поднялся, забарабанил по крыше. Ирина  ударила  по  газу,
оставила позади зятя, орущего на бегу:
   - Эй! фонарь-то где разъ..ла?..

   Когда Ирина выезжала из города, поневоле пришлось притормозить,  чтоб
выпустить с автостанционной площадки громоздкий  ярко-красный  "Икарус":
шофер заложил руль недостаточно круто и тыкался  туда-сюда,  загораживая
дорогу.
   Но Ирине наскучило ждать, и она, улучив мгновенье,  заставила  "жигу-
ленка" буквально выпрыгнуть из-под огромных автобусных колес!
   03.11.90 - 09.11.90
   Долгого, с приключениями и встречами, поначалу - зимнего - пути:  че-
рез пол-Сибири, через Урал и дальше: на юг, на юг, на юг! -  достало  б,
пожалуй, и на целую повесть, но нас ждут нетерпеливо  главные  перипетии
сюжета, потому длину одной только мелодии, нежной и печальной,  той  са-
мой, что зазвучала из магнитолы, куда Ирина, разминувшись с  "Икарусом",
вставила кассету, - длину одной этой мелодии мы отмерим и на то, как за-
терянная, микроскопическая на фоне бесконечной тайги, ползла (Ирине  ка-
залось: летела) белая букашка по белому же извилистому тракту; и на  то,
как у подножья изъеденной тысячелетиями каменной бабы  сорвалась  (Ирина
меняла колесо) машина  с  домкрата  и  содрала  кожу  с  наманикюренного
пальчика: горе, в сущности, пустячное, но не из-за него одного,  видать,
кричала Ирина звериным криком, била бессильными  кулачками  в  холодную,
равнодушную грудь земли; и на то, как в ночном коридоре грязной транзит-
ной гостинички разбудил ее, тяжело спящую на диване, уголовного вида не-
мытый жлоб и точно, больно - Ирина и сама не ждала от себя такой прыти -
получил по яйцам; и на то, как бросал жгучие взгляды - через  зеркальце,
под которым покачивался Микки-Маус, - красавец-майор, а лампочки на при-
борной доске не горели, ибо тащили "жигуленка"  не  полста  с  небольшим
собственных его лошадей, а полтыщи танковых, на тросе,  а  сзади-спереди
гудели, ревели, чадили, рыли траками снег остальные машины дивизии; и на
то, как на крупном, перекресточном посту остановил гаишник,  дернул  на-
верх, в стакан, и, поизучав документы, сообщил:
   - Сестра ваша по всей линии такой шухер навела. Вот,  телефонограмма,
дословно: умоляю вернуться.
   - Это понимать так, что вы меня задерживаете? - испугалась, обрадова-
лась ли Ирина.
   - Вы совершеннолетняя, товарищ водитель, - пожал плечами мент. - Хотя
сестра, тоже!
   - Тогда я поехала?..
   то, как отмечала день рождения на лесной  опушке,  вечером,  в  свете
рников, и легкий ветерок колыхал, не задувая, два  с  небольшим  десятка
ьких свечек, утыкавших каравай; и на  то,  как  вышла  размяться  у  ска
"Азия-Европа", рядом с которым высыпавшая из автобуса стайка тов  фотог-
рафировалась на память и затянула сняться с ними, и Ирина в елканья зат-
вора перекрестила, перечеркнула, похерила указательными стное свое личи-
ко; и на то, как две семерки взяли ее в тиски: слева и а, и эскортирова-
ли, гудя, а из окон высовывались с соответствующими ками молодые  жереб-
цы; и на то, наконец, как открылось вдруг: именно ! - огромное, синее  в
этот по случаю солнечный день, вогнутое как чаша
   и дорога пошла по-над ним, крутясь и виляя; по  сторонам  выстроились
но-голые, облезлые стволы эвкалиптов; слева, во  двориках,  в  окружении
неющей золотом листвы, росло что-то вечнотемнозеленое, пальмы даже; а а,
совсем по кромке прибоя, полз бесконечный поезд, долго оставаясь по ению
к ней, к Ирине, почти недвижным, покуда не отполз потихоньку ,  -  длину
одной этой мелодии.
   Но она закончилась. Кассета выскочила из магнитофонного  зева.  Ирина
подвернула к заправке с надписью Абензин, полезла за кошельком и, как ни
считала, как ни собирала  по  сусекам  оставшиеся  желтенькие  да  зеле-
ненькие, получалось литров на двадцать пять семьдесят шестого и - все!
   09.11.90
   Ирина медленно ехала по набережной, поглядывая по сторонам, но  никто
из тусующихся ей не казался, пока не привлекли внимания два жгучих  брю-
нета, прямо на улице, возле врытого в песок пустынного пляжа  шахматного
столика, играющие огромными, по полметра,  фигурами:  один  -  страстно,
другой - раздумчиво. То есть, внимание привлек именно  раздумчивый.  Она
остановилась, понаблюдала и пропела милым чалдонским говорком:
   - Ребята, где тут у вас можно машину продать?
   Тот, который играл раздумчиво, тоже оценил Ирину вмиг и уже было дви-
нулся к ней, как тот, который играл страстно, страстно же приятеля  опе-
редил.
   - Какие проблемы?! - сказал с легким южным акцентом и уселся в машину
столь решительно, что приятелю поневоле пришлось вернуться  к  доске.  -
Поехали, что ли?
   Ирине явно жалко стало, что помочь вызвался не тот, а этот, но ничего
не оставалось делать,  -  разве,  врубая  передачу,  бросить  прощальный
взгляд на одинокую фигуру у столика. И поймать ответный.
   - С какого года? - спросил тот, который играл страстно.
   - Я? - несколько удивилась Ирина  вопросу,  возвращаясь  сознанием  с
пляжа в салон.
   - Что вы, мадмуазель! У вас не  может  быть  возраста.  Вы  -  чистая
женственность. Вечная весна. Боттичелли. Я имею в виду аппарат.
   - Машина?
   - Машина-машина.
   - Папа ее покупал! мы правильно едем?
   Тот, который играл страстно, утвердительно хмыкнул.
   - Папа ее купил, кажется! ну да: в семьдесят восьмом.  У  нас  раньше
старая "Волга" была.
   - В семьдесят восьмом, говорите? И задок побит!
   - Это я на прошлой неделе! - попыталась оправдаться Ирина, но  парень
прервал:
   - Каждый изъян имеет свою цену. Потому боюсь: больше двенадцати  вам,
мадмуазель, за нее не дадут.
   - Двенадцать?! - обрадовалась Ирина.
   От парня не укрылась ее реакция.
   - Но запрашивать надо четырнадцать. Сюда, сюда, налево!..

   Несмотря на значительное расстройство чувств, Ирина  успела  проголо-
даться за безумный этот день и, обставленная сумками и чемоданами, с де-
нежной пачкою на столике, ела не без аппетита в уличной кабине ресторан-
чика "Золотое руно".
   Веселая компания 3 + 3, решившая, вероятно, продолжить ужин на пленэ-
ре, вытаскивала из дверей накрытый стол, чему  пытались  противодейство-
вать две официантки. Ирину привлек шум, и  она  мгновенно  узнала  среди
парней того, который утром на пляже играл в шахматы раздумчиво.
   Компания, усмирив официанток взяткою,  утвердилась-таки  во  дворе  и
продолжила пировать, а Ирине уже кусок не лез в горло. Она не выдержала,
решилась: встала из-за столика, подошла, остановилась vis-а-vis к давеш-
нему шахматисту. Тот поднял голову, улыбнулся в приятном узнавании:
   - Продали машину? Да вы садитесь, садитесь, - уступил место. -  Воло-
дя! стул быстро!..
   Ирина ударила шахматиста по щеке.
   - Извините, - сказал тот, - но мне кажется: вы меня с кем-то спутали.
Вот, - и достал из специального кожаного чехольчика визитную карточку  с
золотым обрезом. - Тамаз Авхледиани. Архитектор из Тбилиси.
   - Спутала?! - изумилась Ирина. - Может, это не вы играли там в шахма-
ты?! Может, это не ваш приятель помог мне продать машину? Боттичелли!
   - Да я его! я его, правда, первый раз в жизни видел.
   - Ага, так я и поверила. Дурочка из провинции. Просте четырнадцать, -
обиженно передразнила давешнего страстного.  -  Официально  оценим,  ос-
тальное сразу же на руки! А потом, говорит, в милицию иди! Ты же  оценку
подписала!
   - Мамой клянусь, я его не знаю, - апеллировал  Тамаз  к  приятелям  и
приятельницам, но Ирина, плача, возвращалась уже к своему столу.
   Тамаз неловко рассмеялся и стал разливать вино, рассказывая что-то по
возможности весело. Ирина ковыряла вилкою в тарелке, приправляя  котлету
слезами. Однако, веселье получалось посредственное, Тамаз встал, прибли-
зился к Ирине:
   - Сколько он вам недоплатил?
   - Разве в этом дело?! - ответила та. - Я б и за  восемь!  Я  б  и  за
шесть! Папа умирал - оставил. Только зачем обманывать?!
   - Сколько?! - переспросил Тамаз тверже.
   - Вот, - подвинула Ирина денежные пачки на край стола. - Можете  заб-
рать и их!
   Тамаз на глазок оценил сумму.
   - А обещал? Четырнадцать?
   Ирина нехотя кивнула.
   - Где вы остановились?
   Ирина продемонстрировала сумки-чемоданы:
   - Говорили: как оформим - довезут до гостиницы, помогут. А сами  сели
и укатили!
   - Пойдемте. Я вас устрою.
   - А как же ваши?.. - кивнула Ирина на тамазов стол.
   - Думаю: переживут. Не сразу, но! - и Тамаз взял с земли иринино  ба-
рахло.
   - А, - махнула Ирина рукою. - Все равно, - и поднялась,  повесила  на
плечо оставшуюся сумку.
   Когда они шли к выходу, Тамаз на минутку подвернул к своей компании.
   - А деньги, - сказал приятелям, - я с этого  абхаза  взыщу.  Исключи-
тельно в интересах Справедливости.
   10.11.90
   Оттого, что большую тбилисскую квартиру мы ли впервые  увидим,  Ирина
ли потом, позже вспомнит-вообразит в бликах прихотливого ночного освеще-
ния и в стремительном движении, сопровождающем проход Натэлы Серапионов-
ны через две комнаты в третью, к особо пронзительно - из-за  неурочности
- трезвонящему телефону, дорогая  обстановка,  тусклое  золото  корешков
книг, почерневшее серебро оружия на коврах, картины по стенам, - все это
покажется еще сказочнее и роскошнее, чем есть на самом деле.
   - Тамаз? Это ты, Тамаз? Что случилось, мальчик?! - биологическая  ма-
теринская тревога зазвучит в этих по-грузински  сказанных  фразах.  -  В
Москве отец, в Москве. Вызвали. Зачем тебе отец?  Что?  Сколько?  Десять
тысяч? Где я тебе возьму к утру десять тысяч?! Попал в переделку?  Абха-
зы, да?!
   - Только не вздумай как в прошлый раз приезжать, слышишь? - прокричит
Тамаз в телефонную трубку уличного междугородного автомата неподалеку от
ночного шумящего моря. - Я на себя руки наложу, если не перестанешь  бе-
гать за мной как за маленьким!

   Сладкая медленная мелодия будет сопровождать наших героев весь следу-
ющий день: и у карстового Синего озера, в чью бездну бросит Ирина  каме-
шек под нетерпеливым присмотром вертящего ключ таксиста; и на  Рице,  по
ледяной воде которой поплывут они с Тамазом на лодке; и в  вагончике-ма-
лютке подземки, влекущей в глубь Новоафонских пещер; и в самих  пещерах,
где, по настоянию Тамаза приотставшие от экскурсии, останутся они  возле
разноцветно освещенных сталактитов, а, когда группа  отойдет  достаточно
далеко и подсветка погаснет, Тамаз в наступившей почти  тьме  попытается
поцеловать Ирину, но та не дастся; и в пацхе, у стены-плетня, за столом,
врытым в землю, где Тамаз не позволит Ирине выпустить рог  с  изабеллой,
пока тот не опорожнеет, сам отрежет кусок от  длинной  ленты  козлятины,
коптящейся над очагом, покажет, как зачерпывать  соус  ткемали  кусочком
лаваша: красная капелька на ирининой руке; и когда!
   - Никогда! - засмеется Ирина, раскинув руки: не пуская в номер, и  на
тамазово:
   - Ну, чаю просто попьем! - останется непреклонна, и архитектор  снова
сдастся: - Ладно, - скажет, - в таком случае едем к моим друзьям;  вечер
продолжается.
   - Мы там будем одни? - спросит Ирина. - Поздно уже!
   - Что ты, дорогая! В этом доме всегда столько народу! Только мне надо
по пути заскочить на почту!
   ь там, у тамазовых друзей, уступит национальному грузинскому  мотиву,
оторый архитектор, в окружении веселой, отхлопывающей такт компании  ино
внимание привлечет живое лицо немолодой женщины, особенно  азартно  й  в
ладоши;
   - Кто такая? - поинтересуется Ирина у соседа;
   - Гостья, из Парижа!)
   т эффектно, артистично танцевать что-то горское, но прервет танец:  ,
внезапно, неожиданно, и, схватив Ирину за руку, потащит к выходу:
   - Ты была когда-нибудь ночью на маяке?
   - На маяке? - снова невпопад расхохочется Ирина.
   - Эй! куда вы?! - понесется им вслед.
   11.11.90
   Большой теплоход, сияющий огнями, разворачивался в  миле  от  берега.
Реликтовые сосны ровно шумели, дезавуируемые пунктиром  маячного  света.
Ирина стояла, закинув голову, и глубоко всем этим дышала; Тамаз  непода-
леку пытался всучить червонец маячному смотрителю.
   - Пошли! - крикнул во тьму, договорившись. - Эй, Ирина!
   Она выпала из странного своего состояния.
   - Ничего не трогать! со стороны моря лампу не перекрывать!  -  по-ар-
мейски прикрикнул сторож, сторонясь от входа.
   Поднимаясь крутой лестницею, Тамаз тянул Ирину за руку.  Наверху,  на
круговом балкончике, свет слепил почище фотовспышки, и глаза за недолгие
мгновения темноты не успевали к ней привыкать.
   - Вот, - сказал Тамаз, доставая из многочисленных  карманов  кожаного
пиджака пачки  десятирублевок.  -  Торжественно  вручаю.  Справедливость
одержала победу.
   - Не возьму, - ответила, помрачнев вдруг, Ирина.
   - Почему?
   Она качнула головою:
   - Значит, ты все-таки связан с ними, - и пошла к выходу.
   - Постой! - крикнул Тамаз. - Не веришь, да? Не веришь?! Ты же  видела
мои рисунки!..
   Ирина призадержалась.
   - Не знаю, - сказала, - я уже ни-че-го-не-зна-ю.
   - Не возьмешь, значит?
   Тамаз разорвал бандероль, пустил десятирублевки по ветру.  Они,  кру-
жась как ржавые листья, разлетались вкруг маяка, то исчезая во мраке, то
вспыхивая вновь - чем дальше, тем бледнее. Тамаз хрустнул следующей пач-
кою, пустил по ветру и ее. Полез за следующей!
   - Постой, - бросилась Ирина, удержала его руки в  своих.  -  Покорил!
Лучше потратим вместе. Как же тебе удалось-то? Там, наверное, мафия?
   - Мужчина должен иметь свои маленькие секреты, - улыбнулся Тамаз. По-
том привлек Ирину и поцеловал.
   Она обмякла!

   Гобеленные кони стронулись вдруг с места и понесли карету вдаль.  Ше-
валье во весь опор мчался вослед, ветер трепал перья  на  его  шляпе,  и
Ирина в прерывистом свете заоконного  маяка  закусила  указательный:  ей
стыдно было кричать, а удержаться она не могла.  Зубы  вдруг  стиснулись
так, что на пальце выступила кровь: красная капелька на белой коже!
   Восторг, наконец, несколько утих. Кони замерли. Ирина приразжала  зу-
бы.
   - Господи! что это было?! Что же это такое было?!
   - Любовь, - ответил Тамаз, приподнявшись на локте, глядя на  Ирину  с
большой нежностью, хоть и не без  довольства  собою.  -  Больше  ничего.
Просто любовь.
   - Милый, единственный! - принялась покрывать Ирина лицо Тамаза  поце-
луями. - Счастье в гостинице. Как странно! как нелепо!
   - И все-таки ты должна за меня выйти!
   Мгновенно лицо Ирины стянула маска страдания.
   - Нет, - сказала женщина очень твердо. - Это невозможно. Нет-нет-нет!
Да и зачем тебе?
   - Нет! нет! - передразнил Тамаз. - Опять - нет! По-чему?!
   - Мелодрама, - ответила Ирина. - Я должна умереть.
   - Все должны умереть! - не остыл еще от раздражения Тамаз, не научив-
шийся покуда получать в этой жизни отказы.
   - Вот! возьми! потрогай! - положила  Ирина  его  руку  на  заряженную
смертью грудь.
   Он погладил, взял сосок нежной щепотью. Ирину снова начало  забирать,
и, с трудом пересиливая себя, она зашептала:
   - Нет. Погоди. Вот, здесь. Потрогай! Вот. Шишечка. Шишечка с  гороши-
ну. Чувствуешь?
   Тамаз почувствовал.
   Снова привстал на локте. Посмотрел в лицо Ирины как-то недоверчиво.
   - Ты же грузин, - принялась убеждать она себя, его ли. -  Тебе  нужны
дети. Я б одного, положим, еще и успела, но как я оставлю  его  сиротой?
Сама так росла! И как взвалю на тебя свое умирание? Если б ты знал,  как
это некрасиво: умирать. Поверь, я видела! Ну,  глупенький,  -  погладила
Тамаза. - Теперь понимаешь? Полтора года. Или два. И  я!  уйду.  Месяцев
десять смогу! жить. Не дольше. А теперь поцелуй  меня,  слышишь?..  если
тебе не! не неприятно! слышишь? Я хочу! я! хочу!
   12.11.90
   Тратить вместе они начали на рынке: Ирина запрокидывала голову, а Та-
маз опускал в раскрытый, соблазнительный рот подруги то щепоть гурийской
капусты, то дольку мандарина, набивал сумку поздним виноградом, орехами,
фейхоа!
   - Напои меня вином и освежи яблоком, - хохотала Ирина, - ибо я  изне-
могаю от любви!
   ду осыпал лепестками роз, обрывая их с огромной красно-белой охапки!
   По дороге с рынка стояла древняя церковь.
   - Византийцы построили! - пояснил Тамаз. - Еще в  одиннадцатом  веке.
Абхазы были тогда совсем дикими!
   - А сегодня? - зачем-то пошутила Ирина.
   - И у меня есть гипотеза, - подчеркнуто  не  расслышал  Тамаз  иринин
вопрос, - что по древнему обычаю они пролили  в  фундамент  человеческую
кровь. Убили кого-то, чтоб храм стоял тверже.
   - А может, они правы? - вдруг погрустнела, посерьезнела Ирина. - Гля-
ди: ведь стоит!
   14.11.90
   Ирине воображалось, что, рассмотрев его с брезгливым вниманием, Реваз
Ираклиевич бросил свидетельство о браке на скатерть.
   - Ты - князь! - провозгласил. - Единственный наследник рода Авхледиа-
ни.
   - Тебя не поймешь, папа, - ответил Тамаз. - То ты член ЦК, то снова -
князь!
   - Молчать! - стукнул Реваз Ираклиевич ладонью по столу.
   Тамаз притих. Вошла прислуга с десертом. Возникла пауза.
   Натэла Серапионовна, с некоторой опаскою поглядывая на супруга, потя-
нулась через грязные тарелки за свидетельством, принялась изучать.
   - Была б хоть из Москвы, из хорошего дома, - сказала.
   Реваз Ираклиевич выразительно посмотрел в сторону  прислуги,  которая
как-то специально замешкалась в дверях и которую этим взглядом сдуло как
ветром.
   - И вдобавок ты - трус!
   - Трус? - переспросил Тамаз.
   - Конечно: сбегал, зарегистрировался, чтобы поставить нас перед  фак-
том. Исподтишка!

   Неимоверный вид на сказочный Тбилиси из окна-фонаря  высоко  стоящего
ателье, да высокая информационная насыщенность, вообще свойственная мас-
терским скульпторов, художников, архитекторов  ли,  а  тут  усугубленная
тем, что хозяин - малознакомый возлюбленный, - на первых порах  защитили
Ирину от ощущения унизительного одиночества, в котором оставил ее Тамаз,
уехав разговаривать с родителями.
   Душою той мастерской были церкви: рисунки, макеты, проекты!
   Налюбовавшись вдоволь и ими, и заоконной панорамою, Ирина завернула в
спаленку, окинула хозяйским взглядом, пошла в прихожую, распаковала  че-
модан, и, отыскав на кухне ящичек  с  домашним  инструментом,  принялась
прибивать-прилаживать над тахтой гобелен с каретою!

   - Зачем?! - рвал с шеи Тамаз золотой крестик, - зачем вы навесили его
на меня?! Ей! ей жить год осталось, полтора! Потерпте, в  конце  концов!
Вид сделайте!
   - А если ребенок? - спросил отец. - Кому нужен  внук  с  дурной  нас-
ледственностью?
   - Да не будет у нас детей! - выкрикнул едва не сквозь слезы Тамаз.  -
Не будет! Она обещала!
   - Она! - передразнил отец. - Кто из вас мужчина, что-то  не  разберу.
Она?
   - Вы сами! сами не даете мне стать мужчиной! Вы доведете меня,  дове-
дете!.. - и Тамаз побежал через всю квартиру, заперся в своей комнате.
   Мать припустила следом.
   - Натэла! - безуспешно попытался остановить  ее  отец,  потом  встал,
прошелся, повертел свидетельство о браке, направился к тамазовой двери.
   - Тамаз, мальчик, - подвывала под нею Натэла Серапионовна.
   Отец отстранил ее, постучал сухо и требовательно:
   - Открой. Поговорим как мужчина с мужчиною.
   Тамаз, видать, услышал в тоне отца капитулянтские нотки, щелкнул клю-
чиком. Реваз Ираклиевич вошел, сел к столу, показал сыну на стул  рядом.
Натэла Серапионовна стояла на пороге.
   - Уйди, мать! - прикрикнул  Реваз  Ираклиевич.  -  Значит,  говоришь:
больна неизлечимо? - переспросил, когда они остались одни.
   - Конечно, папа!
   - И дольше двух лет не протянет? врачи обещали?
   - Даже меньше! Скорее всего - меньше!
   - И детей, клянешься, не будет?
   Натэла Серапионовна стояла у дверей, подслушивала, а сквозь щель дру-
гой двери подсматривала за Натэлой Серапионовною прислуга.
   - Клянусь!
   - Хочешь испытать себя, да, сынок?  -  Реваз  Ираклиевич  внимательно
вгляделся в глаза Тамаза. - Хочешь сделать добрый поступок? Хочешь, чтоб
она умирала не в одиночестве?
   - Н-ну да, папа, - замялся Тамаз. - Но дело не только  в  этом.  Мне!
Мне, знаешь, очень хорошо с нею! - и Тамаз покраснел. - Ну,  ты  понима-
ешь!
   - Понимаю-понимаю, - подтвердил Реваз Ираклиевич. - Есть женщины,  на
которых у мужчины почему-то особенно стот.
   Тамаз смутился.
   - Чаще всего именно такие женщины нас и губят. Только не сболтни  ма-
тери!
   - Что ты, папа!
   Повисла пауза: несколько более интимная, чем хотелось бы Тамазу.
   - Н-ну! коль два года, - прервал ее,  наконец,  Реваз  Ираклиевич.  -
Ладно, сынок! Ты, в конце концов, достаточно молод. Испытай!
   - Спасибо, - пролепетал Тамаз.
   - Но уж если взялся, - добавил отец строго,  -  не  вздумай  бросить,
когда она станет беспомощной и некрасивой! Такого малодушия  я  тебе  не
прощу!
   - Нет, папа. Не брошу! - отозвался Тамаз торжественно.
   Натэла Серапионовна едва успела отскочить, чтобы не  получить  дверью
по лбу.

   !Сказочный Тбилиси за окнами глубоко  посинел,  украсился  огоньками.
Ирина сидела в кресле, напряженная и недвижная. Потом  резко  поднялась,
зажгла электричество, стала сдвигать, сносить  в  одну  линию  холсты  и
планшеты, чистые и заполненные: проектами, рисунками, живописью. Церкви,
портреты, пейзажи! Выдавила на палитру  целый  тюбик  первой  попавшейся
краски. Взяла кисть. И метровыми буквами, по всем планшетам  и  холстам,
написала: Я ХОЧУ ЕСТЬ. Поставила жирный восклицательный  знак.  Оделась.
Взяла сумочку. Вышла из мастерской, хлопнув дверью с автоматической  за-
щелкою.

   Хоть и по-грузински было написано, Ирина поняла, что небольшая,  кон-
солью над улицей вывеска обозначает кафе, скорее всего -  кооперативное,
и вошла внутрь. Лестница, которая несколькими ступенями вела вниз, осве-
щалась едва-едва: таинственно.
   Миновав прорезь тяжелых бордовых портьер, словно на  авансцену  попав
из-за занавеса, Ирина оказалась в еще более скупо и загадочно освещенном
подвальном зальчике, стойка-бар которого под сравнительно ярко  мигающим
аргон-неоном тянула к себе автоматически, композиционно.
   Ирина с ходу умостилась на высокий насест:
   - Не покрмите?
   Бармен сделал круглые глаза и повел ими в сторону и назад. Ирина отс-
ледила взгляд и наткнулась на крутого мэна, двумя руками  держащего  ог-
ромную пушку. Пушка - Ирина поинтересовалась - сторожила шестерых, стоя-
щих, опершись на нее полуподнятыми руками, у задней стены.
   Крутой мэн оценил Ирину и взглядом же, разве добавив легкий,  нервный
кивок - послал назад, к выходу. Тут Ирина заметила, что  у  портьеры,  с
внутренней ее стороны, стоит еще один мэн, не менее крутой,  с  коротким
автоматом в руках - тоже направленным на тех шестерых.
   Ирина осторожно, как по льду, скользкому и тонкому, сделала несколько
шагов и, только очутившись на лестнице, перевела дух.
   - Что ж это такое? - подумала. - Захват? Грабеж?
   Черная "Волга" неподалеку от входа - с госномерами и всякими там  ан-
теннками - подсказала, что скорее всего - захват!

   Такси еле тащилось по поздневечернему, шумному и цветному,  проспекту
Руставели. На заднем диванчике полусидел Тамаз, влипнув  в  окно,  прис-
тально вглядывался в сумятицу тротуарной жизни.
   - Стой! - сказал водителю, а убедясь, что ошибся: -  Поехали.  Только
потихоньку. Медленно! Медленно!
   - Я из-за тебя все сцепление пожгу, - вполголоса огрызнулся водитель.
   Заскрипели тормоза. Тамаз ткнулся в переднее сиденье от резкой - даже
на малой скорости - остановки.
   - ***, - выругался по-грузински русский водитель. - Дура сумасшедшая!
- они, оказывается, едва не сбили именно Ирину, переходящую улицу с  го-
рячим хачапури в руке, засмотревшуюся на что-то особенно привлекательное
в пульсирующей атмосфере центра города.
   Тамаз открыл дверцу, выскочил, схватил Ирину за руку, повлек к такси.
   - А если б у нас не было Проспекта Руставели?! - улыбнулся. - Где б я
искал тогда любимую жену, пропавшую без  вести  в  день  регистрации?  -
улыбнулся и попытался поцеловать.
   Ирина не сопротивлялась, но и не общалась с супругом.
   - Поехали, - обиженно бросил Тамаз водителю и замолчал  на  некоторое
время. Потом спросил: - Поела?
   - Спасибо, - холодно ответила Ирина.
   - Я, между прочим, такую баталию выдержал! Ты знаешь, что мы венчаем-
ся?
   Ирина молчала.
   - И свадьба будет.
   - Рассказал им, что я умру?
   Водитель с любопытством поглядел в зеркало заднего вида. Тамаз  смол-
чал, потупился. Ирина отодвинулась, вжалась в угол.
   - Направо, - скомандовал Тамаз. - Здесь останови.
   Машина скрипнула тормозами. Тамаз расплатился. Вышел  слева,  обогнул
перед капотом, открыл иринину дверцу. Взял жену за руку, потом под руку,
повлек наверх, в мастерскую.
   - Подожди минутку, - остановил перед входом, сам скрылся внутри.
   Через мгновенье распахнул дверь: voila! - и несколько отступил в сто-
рону, чтобы понаблюдать за действием подготовленного эффекта.
   Общего света в мастерской не было, только несколько разноцветных про-
жекторов бросали узкие, мощные лучи на постаментец в центре, поддержива-
ющий старинное резное кресло, на котором эффектно, играя складками и би-
сером, расположилось белое атласное платье. Работы - по первому ощущению
- начала века. Стиль модерн.
   - Подвенечное платье прабабушки.
   Трудно было не оттаять Ирине.
   А Тамаз, выждав, сколько - почувствовал - надо, подкрался сзади,  об-
нял жену, принялся ласкать все ее тело!
   Одежды под ласками спадали как бы сами собою. Голова у Ирины закружи-
лась: платье, прожектора, храмы из полутьмы - все поплыло куда-то, а ше-
валье - хотя кони несли карету во весь опор - приближался неотвратимо, и
вот уже поравнялся с каретою.
   Ирина улыбнулась преследователю, а он взмахнул рукою с неизвестно от-
куда взявшейся плеткою и ударил красавицу по лицу. Она вскрикнула,  рас-
терянно схватилась за щеку, на которой вспухал красный рубец.
   Крики, звериные, первозданные, подобные тем, недавним, в степи,  хоть
и подвели к ним вовсе, кажется,  другие  дорожки,  понеслись,  ничем  не
смягченные, ибо Тамаз удерживал иринины руки нежно, но цепко:  ни  палец
не закусить, ни кулачок: а и понятно: что может быть  приятнее  мужчине,
чем услышать это, разбуженное, вызванное вроде бы им самим?!.
   - Господи! Тамазик, - выдохнула Ирина. - Как же я тебя люблю.  Больше
жизни!
   15.11.90
   Они стояли на Мтацминде.
   - Вон там, видишь? вон - пустое  место,  рядом  с  канатной  дорогою.
Здесь станет новый храм. Первый новый храм в Тбилиси за восемьдесят лет.
И если мне повезет, если я выиграю конкурс!
   - Ты победишь, Тамазик, - влюбленно подхватила Ирина.
   - Если я выиграю конкурс - это будет мой храм.
   - Твой храм? - раздумчиво протянула женщина, словно легкий порыв  пе-
ременившегося вдруг в направлении ветра, переменил и ее настроение. -  А
чью, интересно, кровь прольешь ты в фундамент! своего храма?
   25.11.90
   Сценарий и режиссура церковного венчания придуманы давно и не нами  -
стоит ли дилетантскими ремарками описывать то,  что  тысячу  раз  видано
каждым: не в натуре, так по телевизору или в кино, a не видано, так  чи-
тано? Заметим разве, что народу собралось не так уж мало, хоть и не бит-
ком, что и Натэла Серапионовна, и Реваз Ираклиевич держались  с  большим
достоинством, а по отношению к невестке с некоторою даже  приветливостью
(чуть, может, надменной); что Ирина была бледна и умопомрачительно хоро-
ша в платье модерн прабабушки Тамаза; что зажгли много свечей и выключи-
ли электрические люстры! И еще: не рискнем умолчать (даже  приведем  его
дословно) о коротеньком, шепотом, диалоге, случившемся прямо перед  ана-
лоем, за мгновенье до собственно венчанья:
   - А можно ли, Тамазик? ведь я некрещеная. Я пела в церковном хоре,  a
сама!
   - Некрещеная? - обеспокоился Тамаз. - Что ж раньше молчала? - но, по-
ведя быстрым смышленым взглядом вокруг и не  рискнув  даже  представить,
что за скандал разразится, огласи он вдруг свежую новость, шепнул: - Ни-
чего. Не важно. В конце концов, все это ритуал, не больше. Бог простит.
   Служба шла по-грузински. По-грузински же Ирина ответила и свое да - с
подсказки Тамаза.

   Может быть, из-за великолепия квартиры родителей Тамаза,  которое  не
могло не подавить Ирину (да у нее, скажем прямо, были и  прочие  причины
для неважного настроения), и гости, и хозяева: кто в шумной суете закан-
чивая последние приготовления к застолью, кто - степенно беседуя-покури-
вая в его ожидании, - показались ей собравшимися скорее на  похороны,  и
взгляды, которые она, виновница торжества, на себе ловила, были (или во-
ображались ей) полными столь скорбного сочувствия, что она  (Тамаз,  как
назло, решал неотложные какие-то проблемы с вином) не  выдержала,  скры-
лась в ванной, где, пристально вглядываясь в отражение, пыталась угадать
знак смерти, столь поразивший гостей, и молодую долго, наверное,  разыс-
кивали, прежде чем разыскали, наконец, и усадили в середину стола  рядом
с молодым!
   Уже стемнело, играли хрусталем люстры, и Ирина увидела роскошный этот
пир как бы извне: словно картину в раме, словно сквозь уличное, без  пе-
реплета, не пропускающее звука окно, -  и  медленно  отлетала  дальше  и
дальше под давнюю музыку пицундских прогулок, пока окно  не  уменьшилось
до неразличимости с другими светящимися тбилисскими окнами!
   29.11.90
   На месте будущего храма рыл канаву  бульдозер,  оживленно  копошились
строители; неподалеку, через складку между холмами, весело играя под ут-
ренним солнцем, ползали вверх-вниз яркие вагончики канатной дороги.
   Тамаз горячился, кричал на лысого человечка с  усиками  под  Микояна,
прораба, что ли:
   - Какой ресторан?! Какой может быть ресторан?!
   - Итальянский, - хладнокровно отвечал что ли прораб.
   - Я тебе уже объяснял: у нас национальная программа! Храм!  Возрожде-
ние! Ты грузин или не грузин?! Ты, спрашиваю,  грузин?!  -  тыкал  Тамаз
указательным в грудь лысого.
   - А чего ты на меня орешь? Т, что ли, землю выделил? Мое вообще  дело
маленькое!
   - А у нас у каждого - дело маленькое. Потому мы все и в дерьме!..
   !И вдруг перетянутая струна несущего троса с глухим стуком -  чеховс-
кая бадья в шахту - лопнула. Два вагончика,  как  раз  поравнявшиеся  во
встречном движении, ухнули, смялись, ударясь друг о друга и об  огромный
валун, перевернулись раз-другой - из одного при перевороте вылетело, от-
катилось на десяток метров тело женщины в желтом иринином плаще - и  за-
мерли искореженной грудой металла, наткнувшись на каменное  препятствие.
А туда, вниз, к ним, катил кубарем верхний, переполненный, только-только
отошедший от конечной.
   Тамаз смотрел за всем этим несколько ошарашенно, пока вдруг  безумная
мысль не посетила его. Сорвавшись с места как  скаженный,  через  овраг,
через какую-то свалку, обдирая одежду и кожу, ринулся он к месту катаст-
рофы.
   Завыли сиренами милицейские машины и "скорые", подкатив и  к  верхней
площадке, и к нижней. Люди в халатах, в формах, в штатском - одни  сыпа-
лись вниз, другие - карабкались наверх. А Тамаз: измазанный, запыхавший-
ся, в крови, - надвигался с фланга.
   Милицейские все же опередили, стали заслоном. Тамаз пробивался сквозь
них, бешеный, кричал:
   - Пустите! Там моя жена! Слышите?!
   И прорвался.
   Груда трупов и умирающих привлекла его внимание - и то смазанное, по-
верхностное, - после того только, как он убедился, что та женщина - вов-
се не Ирина. Да и странно: как он мог перепутать? - сходство, если и су-
ществовало - самое поверхностное, отдаленное.
   Псевдоирина была непоправимо мертва, хотя внешне в ней ничего, кажет-
ся, не нарушилось: разве голова вывернута как-то не вполне естественно.
   Тут уже суетились люди с носилками, вязко плыли стоны, летели  корот-
кие распоряжения. Тамаза несколько раз отталкивали с дороги: он всем ме-
шал. Ноги были как ватные. Следовало собраться с силами.
   Архитектор, тяжело дыша, опустился на землю.
   - Что с вами? - развернул его кто-то в белом. - Ранены?
   - А? - дико спросил Тамаз. - Нет! нет, извините! Я! Я проходил  мимо!
Вот она, - кивнул за спину, - кровь в основании храма!
   - Что? - не понял медик.
   - Извините, - ответил Тамаз, встал, побрел прочь, потом свернул, при-
нялся карабкаться наверх.
   По мере того, как утихало нервное потрясение,  возвращалась  тревога,
придавала энергии несколько, может быть, даже неестественной. Выбравшись
на улицу, Тамаз бросился к автомату. В карманах не оказалось двушки,  но
это было не так существенно: главное, чтоб на том  конце  провода  сняли
трубку.
   Сигналы, однако, летели в  пустоту,  и  тревога  усилилась  почти  до
только что испытанной. Тамаз выскочил из будки, буквально  бросился  под
колеса грузовика.
   - Старик! - крикнул водителю. - Срочно! Жена умирает!
   Грузовик прыгал по тбилисским мостовым, Тамаз сидел рядом с  шофером:
побелевший, закусивший губу. Наконец, остановились возле мастерской.
   Тамаз взлетел по лестнице. Придавил кнопку звонка, а другой рукою ли-
хорадочно шарил в кармане, откапывая ключи. Справился с замком. Влетел в
прихожую.
   - Это ты, Тамазик? - легкий, нежный, светлый,  как-то  даже  оскорби-
тельный применительно к тамазову состоянию голосок донесся из ванной.  -
Как кстати! иди сюда! потри мне спинку!
   Тамаз сбросил куртку прямо на пол, разгладил ладонью  лицо,  вошел  в
ванную. Ирина, зажмурясь от удовольствия, нежилась, только что не мурлы-
кала, под одеялом теплой пены. Тамаз оперся об косяк и молчал.
   Приоткрыв глаза, Ирина встревожилась:
   - Что с тобой, миленький?
   - Пустяки, - ответил Тамаз. - Упал. Н-ничего особенного, -  и,  надев
на грязную, в крови, руку бело-розовую банную варежку, сильно провел  по
ирининой спине.
   - Тихо, сумасшедший! Обдерешь!..
   - Ах, ты боли боишься? - сказал Тамаз с очень вдруг  усилившимся  ак-
центом. - А моей боли ты не боишься?! Ты подумала,  как  я  теперь  буду
жить один?! Умирать она собралась! Как красиво! как романтично! Да  зна-
ешь ли ты, что такое смерть?!
   - Чего бесишься? - прикрикнула в тон Ирина. - Может, я и не умру  те-
перь вовсе. Может, любовь сильнее!
   - Еще как  умрешь!  Как  миленькая!  Страшно!  По-настоящему!  Любовь
сильнее, - передразнил. - Начиталась сюсюканий! - и, больно схватив Ири-
ну за руку, выдернул ее из воды, вытолкал в комнату, бросил на  диван  -
Ирина оставляла клочья пены повсюду, словно Афродита.
   - Одевайся! - стал швырять тряпки без  разбора,  кучею.  -  Одевайся!
Едем к врачу!
   - Конечно, милый, - сказала притихшая Ирина, прикрываясь тряпками.  -
Только успокойся, - но Тамаз, имевший другую установку,  продолжал,  как
если б Ирина ответила не да, а нет:
   - Хочешь лежать в гробу куколкою!? Так вот того не допущу я!
   - Но да, милый, да!
   - В гробу куколок не бывает - только трупы!
   - Да!
   - И я тебе умереть не дам.
   - Да!
   - Ты распоряжалась собою, пока не вышла за меня!
   - Милый, - взяла Ирина мужа за руку. - Принеси, пожалуйста,  полотен-
це.
   Тамаз очнулся, пошел в ванную.
   - Что мне надеть? - спросила Ирина вдогонку.
   - Ничего, - ответил Тамаз после паузы. - Ты  была  совершенно  права,
что не дала себя резать этим коновалам. Мы едем во Францию.
   - Куда-куда? - рассмеялась Ирина шутке мужа.
   - В Нормандии живет дядя. Кинорежиссер. У него конный заводик и! про-
чее.
   - Может, не надо, милый? Я слышала, там операции безумно дорогие. Кто
я твоему дяде? Кто ему даже ты?!
   - Ты не знаешь грузин! - почти обиделся Тамаз.
   - Знаю, милый, знаю. Я за грузином замужем. Но  давай  как-нибудь  уж
здесь! Своими силами! не одалживаясь!
   - Почему одалживаясь? Почему сразу одалживаясь? Он приезжал  недавно,
взял пару моих проектов.  Тебе  в  это  трудно  поверить,  но  твой  муж
действительно талантливый архитектор. Он мне предлагал деньги  сразу,  я
не взял, а теперь! Ну, что смотришь? Что смотришь? Даже среди грузинов я
не встречал идиотов разбрасываться валютой просто так. Принеси-ка  теле-
фон. Набери международную. - И назвал номер.
   - Увидеть Лондон и умереть? - спросила Ирина.
   - Что? - не понял Тамаз.
   - Детектив! Детектив так называется, - и Ирина достала из-под  кресла
потрепанную книжицу.
   03.12.90
   Машина была тяжелая, дорогая, шикарная. Вел шофер в форменной  фураж-
ке. Ирина отодвинулась от мужа, забилась в угол заднего дивана, не  гля-
дела по сторонам.
   - Чего киснешь? - спросил Тамаз. - Франция!
   Ирина пожала плечиками.
   - Хчешь за руль?
   - Я? - удивилась-загорелась Ирина. - Неужто позволит?
   Тамаз выдал пулеметную очередь французских слов. Машина остановилась.
Водитель вышел, распахнул дверцу перед Ириною, потом,  когда  та  заняла
его место, закрыл. Сам обошел капот, уселся рядом. Что-то Тамазу сказал.
   - Спрашивает, имела ли ты дело с автоматической коробкой? Надо просто
перевести вперед этот рычаг.
   - Не хочу! - снова скисла Ирина. - Не надо. Мне не интересно!
   04.12.90
   !В сущности, это был бесконечный монолог о лошадях: о тонкостях  раз-
ведения, о породах, о ценах, о чем-то там еще! А произносил его дядя  то
ранним серым зимним утром, на нормандском берегу, любуясь и  впрямь  бе-
зумно красивым табунком, скачущим по кромке прибоя; то на конной же про-
гулке - втроем - и странно даже было, как Ирине, впервые катающейся вер-
хом, удается так ловко держаться в седле, ловко, но  равнодушно;  то  во
дворе конного заводика, на выездке; то за ужином при свечах  (мужчины  в
смокингах, Ирина в декольте), внутри огромного дома, стилизованного  под
старинный нормандский!
   Ирина, слушавшая с подчеркнутой вежливостью, все ж, наконец,  не  вы-
держала, перебила:
   - Шалва Георгиевич, извините. Все это безумно  интересно.  Но!  Тамаз
рассказывал, зачем мы сюда приехали?
   Шалва Георгиевич посмотрел на новую родственницу странным, холоднова-
тым взглядом:
   - Я дал ему денег. Мой доктор - не специалист. Не вызывать же из  Па-
рижа. Отдохнете и поезжайте.
   - Да не устали мы вовсе! - выкрикнула Ирина. - От другого устали!
   Дядя посмотрел еще холоднее:
   - Поезжайте завтра с утра.
   - Я сейчас хочу, сейчас же, сейчас! - выкрикнула Ирина.
   - Сейчас? - повторил дядя и уставился на окно, за которым бился  ноч-
ной ветер, потом на старинные настенные часы. - Сейчас мой водитель уже!
Но если вы готовы ехать сами, берите "Ягуар" и! - и встал  из-за  стола,
вышел из комнаты.
   - Как ты себя ведешь?! - напустился на жену Тамаз. - Как ты себя  ве-
дешь?
   - Как он себя ведет?! - возразила  Ирина.  -  И  где  твоя  независи-
мость?!.

   Ветер бесновался почище хакаса. Они проезжали курортный городок. Одно
здание сияло огнями.
   - Что здесь? - спросила Ирина.
   - Казино, - буркнул Тамаз.
   Ирина резко затормозила, сдала назад, вышла, приказывающе-приглашающе
кивнула мужу!

   - На зеро выпадает раз в тысячу лет! - ужаснулся  Тамаз,  глядя,  как
выгребает Ирина из бумажника последние деньги и сует их в кассовое  око-
шечко.
   - Это твои деньги? Твои? А обратные билеты у нас, кажется, есть.
   - Да пожалуйста, ставь на что хочешь! Только ведь! операция!
   - Вот пускай Бог и подскажет!
   Крупье произнес положенные слова и пустил шарик. Он поскакал,  попры-
гал и, по законам жанра, остановился, естественно, на зеро. Крупье  пог-
реб лопаточкою груды фишек в сторону Ирины.
   - А теперь? - спросил оторопевший Тамаз. - На что ставим теперь?
   - А теперь - хватит, - отрезала Ирина, сгребая фишки в сумочку, - по-
ехали!
   - Так везет же! - изумился Тамаз.
   - Это-то и печально!
   05.12.90
   На Монмартре было холодно, дул ветер, что не мешало доброму  полутору
десятку художников со всего, казалось, света сидеть вокруг Ирины и рисо-
вать ее.
   Один из них, рыжий, отложив карандаш, сказал:
   - Может, хоть улыбнешься? - и, видя, что  Ирина  не  понимает  языка,
продемонстрировал.
   Ирина послушно растянула рот.
   - Нет, - объяснил рыжий. - Глазами, - и, бросив в раздражении  каран-
даш, обеими руками ткнул себя в глаза.
   Глазами у Ирины не получилось, и рыжий свой рисунок разорвал.
   Тамаз тем временем расплачивался с остальными, собирал портреты.
   - Развесишь по мастерской, когда я?.. - спросила Ирина, не договорив:
умру!

   Они стояли во дворике приемного покоя L'Hotel Dieu,  растерянные,  не
зная ли, не решаясь, куда ткнуться.
   Вкатила скорая. Санитары понесли носилки, на которых, прикрытая прос-
тынею, лежала мертвенно-серая красавица  мулатка.  Из  кабины  выбралась
женщина-врач, бросила пару слов дежурному и тут обратила внимание на на-
шу парочку,  улыбнулась  и,  подталкивая  узнавание,  ударила  в  ладоши
раз-другой в характерном ритме того, пицундского, танца, притопнула нож-
кою.
   - Какие встречи! - сказала, когда и Тамаз, и Ирина, наконец,  улыбну-
лись. - Меня звать Анни!.
   Санитар катил по бесконечной древней галерее каталку с мулаткою,  ко-
торую сопровождала докторица, а Тамаз и Ирина сопровождали в  свою  оче-
редь ее.
   - Дура! - кивнула на каталку Анни. - Не ценит жизни! Вогнала  в  вену
тройную дозу омнопона.
   - Омнопон? - вылущила Ирина из невнятной ей французской речи знакомое
словцо.
   - Mais oui, oui, - улыбнулась врачиха.
   - Самоубийца, - пояснил Тамаз. - Грешница. А откуда ты  знаешь  этот!
ну как его?
   - Омнопон? - напомнила Ирина. - Сильное обезболивающее. Я папу  целый
месяц колола. Перед смертью.
   - Сама? - удивился Тамаз мужеству жены.
   - А у нас пока медсестру дождешь!
   - Она говорит, - перевел Тамаз для Анни, выказавшей на лице заинтере-
сованность, - что колола отца, когда он умирал.
   - Mais oui, oui! - согласилась та. - Как и  во  всем  на  свете,  тут
главное - доза.
   - Она говорит, - сказал Тамаз, - что главное - доза.
   - И все-таки удивительно, - кивнула француженка в сторону мулатки.  -
С одной стороны, самообладание: надо ж в такой момент в вену попасть!  С
другой - непонятная в самоубийце страсть к комфорту.
   - К комфорту? - переспросил Тамаз.
   - Самая приятная смерть, - сказала Анни. - Сладко засыпаешь. И -  эс-
тетичная.
   - Она что, уже умерла? - побледнела Ирина.
   - Quoi?
   Тамаз перевел.
   - Пока нет. Может, и вытащим! - качнула врач головою с некоторым сом-
нением.
   - Что она сказала? - напряглась Ирина.
   - Что вытащат.
   - Нет, перед этим.
   - Что это самая приятная смерть. Как будто сладко засыпаешь. И  самая
эстетичная. Только это она говорит чушь!

   "Рено" Анни медленно ехал по главной улице Saint-Genevieve  du  Bois,
Ирина с Тамазом на "ягуаре" следовали сзади.
   - И чего мы к ней потащились? - ворчала Ирина. - Сидели  б  да  ждали
результатов.
   - Раз она сказала, что ей позвонят! Смотри как красиво!
   Городок и впрямь был очень собою хорош, и в другой раз Ирина,  конеч-
но, заметила бы это. "Рено" свернул направо, наверх.
   - Старый город, - перевел Тамаз надпись.
   "Рено" остановился.
   - Ну вот, - гордо сказала Анни у двухэтажного коттеджа красного  кир-
пича. - Тут я и живу! - И добавила по-русски: - Будьте как дома.

   Ирина лежала поперек широченной кровати в гостевой комнате и переклю-
чала телевизионные программы туда-сюда. В дверях появился Тамаз:
   - Ты точно не хочешь есть?
   Ирина только качнула головою.
   - Ты б видела, что за ужин приготовила  Анни!  Оливки,  фаршированные
анчоусами! Форель с луком! Маринованная лососина! А какое вино! А у тебя
как назло пропал аппетит!
   - Ты издеваешься надо мною, Тамаз, да? - спросила Ирина.
   - Почему издеваюсь? Ах! Я совсем забыл сказать: звонили  из  клиники.
Ты совершенно здорова! Слышишь! Совершенно здорова! - и Тамаз бросился к
Ирине, поднял ее на руки, закружил.
   Улыбающаяся Анни стояла в дверях:
   - Не так уж и совершенно! Ты забыл, что ей  надо  обратить  серьезное
внимание на гланды?
   06.12.90
   Преклонив колени, Ирина поставила свечку перед ликом Богоматери.
   У придела, недалеко от дверей, замерла старушка в  черном,  и,  когда
Ирина вышла на залитую солнцем улицу предместья к поджидающим ее в "ягу-
аре" с открытым по случаю хорошей погоды верхом Анни и Тамазу,  последо-
вала за нею.
   - Простите, барышня, - сказала по-русски, но с легким каким-то  нале-
том акцента. - Как там в Москве? Неспокойно, да? Не опасно съездить?
   Рядом со старушкою стояла девушка лет двадцати: внучка ли, правнучка,
и жадно, напряженно вслушивалась в получужой язык.
   - В Москве? - и Ирина улыбнулась. - А я, знаете, никогда  в  жизни  в
Москве не была. Мы из Тбилиси, правда, Тамазик?! - крикнула вдруг на всю
улицу и расхохоталась.

   - Так вот он какой, Париж!.. - Ирина стояла  у  Триумфальной  арки  и
смотрела на залитые ярким желтым светом, обдуваемые искусственным  пред-
рождественским снегом сказочные Елисейские Поля,  на  десятки  стройных,
высоких, в разные цвета выкрашенных еловых деревьев.
   - Ты так говоришь, - отозвался Тамаз, - будто впервые его видишь.
   - Конечно, впервые! Конечно, Тамазик, впервые!

   В модном салоне Ирина с помощью двух продавщиц примеряла один  туалет
за другим: все шли ей, каждый менял до неузнаваемости, но только, кажет-
ся, прибавлял красоты и обаяния.
   Иринины облики мелькали перед Тамазом калейдоскопом так, что аж голо-
ва шла кругом!
   09.12.90
   Катиться вниз было страшно и весело; сильно, правда, бросало из  сто-
роны в сторону, и так вдруг бросило на небольшой  пригорок,  что  отвер-
нуть, отклониться не получилось.
   Лыжа наткнулась на лыжу, ускакала, освобожденная автоматическим креп-
лением, Ирина полетела кубарем, зарылась в снег.
   Но Тамаз уже был тут как тут: лихо вспорол белую целину  прямо  перед
женою.
   А она улыбалась, обметая варежкою выбившиеся из-под  шапочки  волосы.
Тамаз повалился рядом, принялся целовать Ирину.
   Она отбрыкивалась, счастливо хохотала, пока вдруг не попала, затихла:
это были те же самые кони, только карета стояла уже на полозьях и вместо
выгоревшего ковра осенней травы расстилалась кругом белая целина.
   Шевалье на своем вороном ускакал далеко вперед, и теперь уже дама пы-
талась его нагнать, покрикивая на кучера. Шевалье даже не оборачивался.
   - Herr Awchlediani! Herr Awchlediani! RuЯland! - голос отельного слу-
жителя не вдруг пробился в сознание Ирины сквозь топот коней:  служитель
стоял наверху, возле игрушечного шале, держал на отлете  трубку-радиоте-
лефон.
   И, хотя звонок из России мог означать что угодно,  самое  приятное  -
тревога кольнула Ирину.
   Тамаз тоже встревожился: бросил жене лыжи, закарабкался наверх. Ирина
не поспевала.
   Когда же выбралась к гостиничке, Тамаз уже переговорил:  служитель  с
телефоном как раз исчезал в дверях.
   - Маме очень плохо, - объяснил Тамаз. - И  еще:  проект  на  конкурсе
провалили!
   12.12.90
   Такси остановилось возле тамазова родительского дома под вечер. Ирина
наладилась выходить.
   - Погоди, - сказал архитектор. - Видишь ли! - и замялся.  -  Я  очень
надеюсь - ты не обидишься. Но давай я лучше схожу один. А?  -  и  как-то
заискивающе заглянул Ирине в лицо. - А ты поезжай в  мастерскую!  Видишь
ли! - повторил. - Наши, грузинские дела. Не все тут так просто! Ну?..  Я
или заеду за тобой, или позвоню. Или пришлю кого-нибудь!
   - Но, может! - гордость боролась в Ирине с тревогою, обида  -  с  лю-
бовью, - может, я подожду в машине?
   - Не надо, - качнул головою Тамаз. - Все  равно  ничего  хорошего  из
этого не выйдет. Поезжай, - и слишком как-то резко  выбрался  из  такси,
скрылся в парадной.
   - Тамаз! - крикнула Ирина вдогонку отчаянно. - Тамаз! У меня даже де-
нег нет - расплатиться.
   Хлопнула, ухнула подъздная тяжелая дверь.
   - Он оставил, - сказал водитель, не оборачиваясь. - Поехали.
   - Раз оставил - поехали, - согласилась Ирина.
   Такси тронулось. Ирина покусывала пальчик: все равно ничего  хорошего
из этого не выйдет!
   13.12.90
   Тамаз появился под утро. Вошел в мастерскую крадучись, и Ирине, кото-
рая, конечно же, бодрствовала, показалось, что не потому крадучись,  что
заботится о ее покое, а потому, что чувствует себя виноватым.
   Она лежала якобы во сне, дышала ровно, пока Тамаз беззвучно раздевал-
ся, а, когда он осторожно, стараясь не задеть, не притронуться, устроил-
ся рядом, спокойно произнесла:
   - Что мама?
   Тамаз даже вздрогнул:
   - Мама?
   - Ну да, - пояснила с легкой издевкою в голосе. - Мама.
   Тамаз заикался очень редко - и вот, это был как раз тот случай:
   - П-п-по=м-м-моему в п-п-по-рядке.
   - Ее сильно расстроило, что я выздоровела? - спросила Ирина.
   Тамаз спрятал глаза, не нашелся что ответить.
   17.12.90
   Натэла Серапионовна давила  на  звонковую  кнопку:  Ирина  пристально
рассматривала свекровь сквозь широкоугольный, искажающий мир глазок. По-
том открыла.
   - Здравствуй, милочка, - сказала Натэла Серапионовна,  входя  в  мас-
терскую решительно и по-хозяйски, нисколько не беря во  внимание  отнюдь
не пригласительную позу невестки. - Что не отпирала так долго? Любовника
прятала?
   Ирина проглотила оскорбительную шутку, прошла за гостьей. Та поправи-
ла скособоченную картину, переставила цветочный горшок, смахнула с  под-
черкнутой брезгливостью невидимую пылинку со стола и,  наконец,  устрои-
лась на диване. Ирина с ногами, по-домашнему, села напротив,  в  большое
кожаное кресло:
   - Как вы себя чувствуете?
   - Как бы я себя ни чувствовала, умирать к сроку никому не обещала.  А
пообещаю - выполню.
   Ирине страшно сделалось воспринять эти слова за намек.
   - Я вам кофе сварю, Натэла Серапионовна!
   Встала, пошла на кухню, всыпала горсть зерен в  старинную  деревянную
мельницу, принялась методично, глядя в окно, вертеть ручку.  Спиною  по-
чувствовала пристальный взгляд свекрови и, не обернувшись даже,  спроси-
ла:
   - Что-нибудь не так?
   - Наблюдаю, - ответила Натэла Серапионовна. - Я многое в жизни  пови-
дала: и как на мнимую девственность ловят, и  как  на  беременность.  Но
чтобы на смерть!..
   Ирина уронила мельницу. Деревянный корпус раскололся, кофейные  зерна
заскакали по полу.
   - Ладно-ладно! Не делай большие глаза. Не строй святую Инессу.
   Ирина взяла совок, веник, принялась подметать.
   - Не то что бы меня твой цинизм поразил - цинизму границ  не  бывает.
Но как тебе не страшно словами было такими играть? Сглазить ведь можно!
   - Вы что, убить меня собираетесь? - с попыткой улыбки  подняла  Ирина
голову.
   - Много чести будет - душу из-за тебя губить! Собираюсь только,  чтоб
ты знала: никого ты не обманула: ни меня, ни Реваза Ираклиевича! Тамаз -
мальчик, конечно, глупый. Он - художник, простая душа. Но и у него глаза
откроются, уж я позабочусь. У тебя какие-нибудь анализы, снимки -  есть?
Что ты действительно болела раком?
   - Уходите отсюда, Натэла Серапионовна, - сказала Ирина тихо.
   - Я? Отсюда? Да с какой это стати?! Мастерскую сняла мальчику  я.  На
деньги Реваза Ираклиевича. С какой это стати отсюда уйду?!
   - Хорошо, - согласилась Ирина. - Вы, я вижу, хотите, чтобы уехала.  Я
уеду, если мне это скажет Тамаз.
   - Ах, какая хитрая! Тамаз мальчик гордый! Тамаз никогда не  признает-
ся, что его провели как ребенка. Не-ет! ты уедешь сама!
   - Не уеду, - ответила Ирина твердо. - Сама - не уеду.
   - Еще как уедешь! - возразила Натэла Серапионовна. - И не просто  уе-
дешь, а приведешь мужика, устроишь, чтобы Тамаз застал тебя!  не  беспо-
койся: он - не убьет! - застал и выгнал! к ебеней матери!
   - Да вы! - поразилась Ирина. - Вы! сумасшедшая!
   - Я?! - расхохоталась Натэла Серапионовна.
   - Сумасшедшая, - тихо повторила Ирина: не свекрови уже - себе.
   - Не-ет, милочка! Я очень даже нормальная.  Реваз  Ираклиевич  собрал
все подробности насчет тех десяти тысяч!
   - Каких еще тысяч? - удивилась Ирина.
   - Таких, что ты вымогала у Тамаза в Пицунде. Ты в  тбилисской  тюрьме
еще не бывала?
   - Десять тысяч?.. Вымогала?.. - Ирина опустилась на стул.
   - Вот, смотри! - достала Натэла Серапионовна бумажку из сумочки,  по-
махала над Ириною в высоко вытянутой руке. - У меня есть документы!  Та-
мазик попросил эти деньги откупиться от абхазов. А Реваз Ираклиевич  все
выяснил: это ты с него требовала, ты!
   !Красные купюры закружились, полетели, как ржавые листья, во тьме, то
и дело высвечиваемые пронзительным сиянием маяка; Тамаз шел  по  базару,
осыпая Ирину лепестками роз!
   - Хорошо, Натэла Серапионовна, - сказала Ирина. - Я  подумаю.  Только
оставьте меня сейчас одну.
   Свекровь пикнула электронными часами:
   - Сегодня среда? В понедельник передаю документы  следователю.  -  И,
задержавшись на мгновенье в дверях, произнесла эдак проникновенно:  -  И
послушай моего доброго совета, милочка: никогда никого не лови больше на
смерть. Это грех. Кощунство. Ах, да!.. - как будто вдруг вспомнила. - Ты
ж некрещеная!
   - Откуда вы знаете?! - простонала Ирина.
   - Как откуда? - спросила свекровь так наивно, как  только  сумела.  -
Конечно, от Тамазика.
   И ушла.
   Все плыло у Ирины перед глазами! Она вытащила из-под кровати чемодан,
сумку, стала, как сомнамбула, бросать в них одно,  другое!  Приостанови-
лась на мгновенье, огляделась в задумчивости. Взяла банан-двухкассетник.
Включила. Ожила мелодия, та самая, под которую добиралась Ирина от Сиби-
ри до Грузии.
   Снова принялась было за сборы, но вернулась к магнитофону,  поставила
на пол, посреди комнаты, присела на корточки. Вырубила музыку, нажала на
красную кнопку записи. Сказала:
   - Тамазик, я еду домой: надо выписаться, попрощаться, вообще: уладить
дела. Сам знаешь: все у нас с тобою случилось так! внезапно. Позвони мне
туда. Я вернусь, как только позовешь. Мой телефон: два ноль два двадцать
два. Смешной телефон, правда?
   Ирина думала, что бы добавить еще, пленка вертелась беззвучно, но тут
внизу хлопнули дверцы подъехавшего автомобиля.
   Ирина глянула в окно: Тамаз с приятелем извлекали из  багажника  уни-
версала огромный макет храма, возвращенный с конкурса. Водитель  помогал
изнутри.
   Ирина засуетилась: бросила в  чемодан  какое-то  платье,  побежала  в
спальню снимать гобелен!
   Храм уже стоял у подъезда, мужчины прилаживались  поднять  его,  чтоб
нести. Ирина поняла, что ничего больше не успеет, так и оставила гобелен
повисшим на угловом гвоздике. Наскоро  щелкнула  чемоданными  замочками,
дернула сумочную молнию, накинула пальто, сунула в карман шапку.  Выско-
чила на площадку.
   Храм полз, надвигаясь по ближнему пролету, но, слава Богу,  загоражи-
вал Ирину от Тамаза. Ирина скакнула бесшумно на верхнюю площадку,  осто-
рожненько перегнулась через перила, увидела, как вплывает  храм  в  мас-
терскую!
   Когда дверь захлопнулась, легко и быстро сбежала вниз.

   Выбралась из такси. Достала вещи. Пошла в здание. На мгновенье задер-
жалась в дверях, обернулась.
   Обернулась и от кассового окошечка в самый момент, когда  нужно  было
отдавать за билет деньги, и - последней входя в загон на  досмотр,  и  -
едва удерживаясь на крайней ступеньке аэродромного автобуса, и даже - на
верхней площадке трапа, раздражая подгоняющую не задерживать стюардессу.
   Тамаза не было.
   21.12.90
   В родном городке снегу успело навалить столько, что Ирина едва  проб-
ралась к полуподвальному оконцу междугородной.
   - Ой, Ирка, - выскочила Тамарка, - какие дела! Явилась -  не  запыли-
лась! Ну ты, подруга, даешь! Щас чаю поставлю.
   Ирина вытащила два пузыря "Сибирской".
   - Ну ты даешь! - повторила Тамарка. - Щас, сядем тихонечко. Связи не-
ту. Тишина-покой! - чай, закусочка, стакан - все  это  между  прочим,  в
процессе разговора. - Ну чо ты, где, говори, давно приехала?
   - Я сейчас, Тамарка, княгиня, - сказала Ирина.
   - Ну? Треплешься!
   - Зуб даю. Княгиня Авхледиани. Во, смотри, - и протянула подруге сви-
детельство о браке.
   - Ой, Ирка! Ну давай, давай, рассказывай! Умру щас! - и Тамарка,  вы-
терев руки о юбку, осторожно тронула иринину кофточку.
   - Из Парижа. Хочешь померить? - Ирина принялась расстегивать  пугови-
цы.
   - Ой! - запунцовелась Тамарка и надела кофточку, осмотрела себя.
   - Нравится? - спросила Ирина. - Дарю, - и набросила  на  голые  плечи
облезлое тамаркино.
   - Чо, обалдела? - не поверила та.
   - Да у меня таких! - соврала Ирина, чьи вещи остались в Тбилиси  ско-
рее всего навсегда.
   - Ой, подруга! Ну, я теперь!.. - не находила Тамарка слов.
   - Я, в общем, тут временно, - как-то само собою взяла Ирина подружкин
тон, стиль. - За мною муж должен приехать!
   - Правда-правда. Постой, послушай. Вот. Я, значит, домой, а  там  уже
забито. В моей комнате зять спит. Ну, племянники. В общем, я - в  театр,
а Толя уволился. Помнишь - Анатолий Иванович, из Ленинграда?
   - Ага. Псих такой. По крыше бегал.
   - Вот. Меня на его место позвали. И комнату. Знаешь - театральная об-
щага, рядом с перчаточкой?
   - Ой, а зачем тебе? Место, комната, если муж?
   - Постой, расскажу. Ты слушай. А он мне, в общем, должен звонить.  По
сестрину телефону. Сечешь?
   - Ну? - продемонстрировала Тамарка, что сечет не очень.
   - Междугородные все через вас проходят?
   - Ну.
   - Ну вот ты, и девочкам тоже скажи, что, если из Тбилиси будет чо  по
алькиному номеру, чтоб поговорили, записали чо передать. Ну, и мне в те-
атр или я там загляну! Просекаешь?
   - Ага. А чо это за тайны за такие?
   - Никакие, подруга, не тайны. На зятя нарвется!  Я  ж  машину  папину
продала!
   - Машину? Ну ты, подруга, даешь!.. У него-то, небось, у твоего  князя
машин этих!
   !Слова растворились, растаяли!
   !Одна бутылка уже опустела, переполовинилась другая!
   - !а у них, понимаешь, подруга, такие обычаи. Отец с кинжалом, страш-
ный! Я, говорит, тебя прокляну! А Тамазик меня так к себе прижимает, лю-
бовь, говорит, сильнее проклятия!
   - Здрово!..
   !И вот: по последнему глоточку осталось на донышках стаканв!
   - !я, значит, сто, а Тамазик с ними дерется. Одного бросил, другого!
   - Каратэ, да?
   - Ага. Чо-то вроде. И тут тачка подкатывает!
   - Ага! - открывает Тамарка рот. - И чо дальше?
   - Тамазик вынимает пачку денег!
   !Так и досидели они, наверное, до самого утра.
   27.12.90
   Шла "Дама с камелиями"! Народу в зале собралось средне, впрочем, жен-
щины постарше и девицы пострашнее всхлипывали, утирались платочками,  не
в силах спокойно перенести сцену объяснения Маргариты с отцом  сожителя.
Ирина сидела надо всеми, в звукобудке, и в нужных местах давала вердиевы
скрипочки.
   Охнула дверь. Ирина медленно-медленно, боясь и надеясь, надеясь и бо-
ясь, повернула голову.
   Это был, конечно, Тамаз: парижский, на колесиках, чемодан в руке, во-
рох роз - в другой.
   - Ой! - сказала Ирина и заплакала.
   - Вот, - кивнул Тамаз на чемодан. - Платья твои привез.

   В пустом и почти темном зрительном зале - только рваные клочья  туск-
лого дежурного света едва долетали со сцены - сидели, держась  за  руки,
Тамаз и Ирина. Порожняя шампанская бутылка, стаканы - рядышком, на полу;
на соседнем кресле - ворох цветов.
   Рабочие, переговариваясь матом, разбирали декорацию. Ирина полушепта-
ла, задышливо, как в бреду:
   - Поверь, поверь, я ни в чем тебя не обвиняю, Тамазик. Я никогда ни в
чем тебя не обвиню. Человек, когда он взваливает на себя что-то, рассчи-
тывает силы. Хоть интуитивно. Ты знал, что я должна умереть, тебя хвати-
ло бы на два года для любого сопротивления!
   - Неправда, - так же шепотом, лихорадочно возразил Тамаз. - Я  первый
раз сделал тебе предложение, когда ничего не знал!
   - Нет-нет, не перебивай, это не так, это не так! Ты сделал  предложе-
ние. Но ничем бы это не кончилось. Ведь все были против: друзья, родите-
ли! Ничем бы и не кончилось - вот и все!
   - Кончилось бы, кончилось! - убеждал Тамаз.
   - Вот именно - кончилось бы! - поймала  Ирина  возлюбленного  на  не-
вольном каламбуре. - А тут на два года! Я и сама  такая  ж.  Мне,  когда
поставили диагноз, предложили операцию - я  почему  отказалась?  Тоже  -
рассчитывала силы. Знала, что умереть - мне их хватит, а вот бороться за
жизнь! Человек не обязан быть железным. Подвиг - это мгновенная концент-
рация духа. Во всяком случае - ограниченная во времени!
   - Почему мы сидим здсь?
   - А ты что? - чувствовалось: Ирина задаст сейчас главный вопрос, - ты
приехал! надолго?
   - Навсегда, - твердо ответил Тамаз. - Если тебе плохо в Тбилиси!
   - Нет, Тамазик, нет! - продолжала бить Ирину лихорадка. - Я благодар-
на за твой приезд. Но это тоже только хорошие намерения. Родные, друзья!
Работа, в конце концов!..
   !Разговор казался бесконечным, ходил кругами, поэтому, когда мы  уви-
дели наших героев бредущими зимними ночными улицами - беззащитные  цветы
на морозе, парижское чудище на вязнущих в снегу колесиках: очень эффект-
но! - выяснилось, что продолжается он как бы с той самой точки,  с  того
самого многоточия, на котором оставили мы его в зале:
   - !Тбилиси сказка, Страна Чудес, Зазеркалье! Но маленькую Алису  туда
не пропишут!
   - Как не пропишут?! Как, то есть, не пропишут?!
   - Подожди, подожди, миленький! Я не в том смысле. Да хоть бы и в том.
Натэла Скорпионовна!
   - Зачем ты ее так назвала?!
   - Извини, Тамазик, само сорвалось. И ты прав, что одернул.  Это  твоя
мать! Ты здесь все равно не выживешь!
   - Совсем меня презираешь, да? Не считаешь мужчиной?
   - Считаю, миленький, считаю. Я верю: ты способен на все.  Ради  меня,
ради любви! Ради своей гордости. Но ты сломаешься тут, один, и я никогда
себе этого не прощу.
   - Как один? А ты?
   - А я не в счет. Я - с минусом. Меня самое надо поддерживать!
   !Фигурки уменьшались, таяли. Слова затихали!

   У подъезда поджидал квадратный Васечка.
   - Эй, парень, - сказал Тамазу. - Отойдем? А ты, Ира! давай. Давай-да-
вай отсюдова!
   - Васечка! - бросилась к нему перепуганная Ирина. - Это  ж  муж  мой!
Оставь нас, пожалуйста, в покое!
   - Я сказал: чеши! Я тебя предупреждал? Предупреждал, спрашиваю?
   - Тамаз, не надо! - крикнула Ирина. - Не связывайся! Беги! - и кивну-
ла на дверь парадной. - Я его подержу!
   Но тут и сам Тамаз прикрикнул:
   - Уйди-уйди! Подожди в подъезде! Ну! Кому сказано?!
   - Если что с ним случится, Васечка! - тихо произнесла Ирина.
   - Слушай, - добавил Тамаз. - Кто тебя просит за меня заступаться,  а?
Я тебе кто: ребенок? женщина?! Уйди!..
   Ирина убежала в парадную.
   Тамаз пошел на Васечку.
   Ирина бросила цветы на заплеванный пол, принялась трезвонить,  кулач-
ком колотить во все двери подряд. И, перелетая на второй  этаж,  увидела
мельком в окне, как блеснул зайчик предподъездного фонаря на полоске от-
точенной стали, которою ударяет Васечка Тамаза.
   У Ирины буквально отнялись ноги, и Тамаз успел уже осесть, а  Васечка
подчеркнуто спокойным шагом полураствориться в темноте, пока она нашла в
себе силы выбежать на улицу, броситься к супругу.
   На первом этаже одна из дверей, наконец, отворилась. Заспанный мордо-
ворот в трусах высунул голову:
   - Эй, кто тут народ будоражит?!
   - Ты что, правда спала с ним? - Тамаз приоткрыл глаза, приходя в себя
после шока, и это были первые его слова!
   28.12.90
   Вымыв и с психопатической тщательностью вытерев руки,  сопровождаемый
Ириною, одетой в умопомрачительное парижское nйgligй, брезгливо  лавируя
меж мокрыми пеленками, корытами и  детскими  велосипедами,  бормоча  под
нос:
   - Ужель та самая Татьяна? - Антон Сергеевич  шел  коммунальным  обще-
житским коридором и только в конце его, у последнего, квартирного, выхо-
да приостановился, взял Ирину за плечи, развернул, запустил руку в  рас-
пах ее халатика и внимательно, не глазами - пальцами, осмотрел грудь.
   - М-да! - хмыкнул.
   Высунувшись из кухни, за ними давно уже наблюдала нечесаная  соседка,
исполнявшая в "Даме с камелиями" заглавную роль. Но Ирину не  смутило  и
это, как не смутил докторов жест.
   Антон Сергеевич вынул руку из распаха, сказал:
   - Прости, пожалуйста, за тот вечер! За дурацкие  приставания:  как  к
горничной!
   - Бросьте, Антон. Я уж и думать забыла.
   - А я все помню, помню, помню! - с несколько наигранной страстью про-
сопел доктор. - Недооценил тебя. - И промурлыкал не то иронически, не то
всерьез: - Я так ошибся, я так наказан. Выходи за меня.
   - Что? - не поверила ушам Ирина. - Вы ж только что лечили моего мужа.
   - Ну, это! - пренебрежительно махнул Антон рукою.
   - Что? - до смерти перепугалась Ирина. - Он не выживет?
   - Он-то? - сейчас дктор не вдруг врубился в логику ирининых мыслей. -
Он-то выживет, успокойся.
   - Ага, успокойся! С вашим умением ставить диагнозы!..
   - Дура! - вдруг сильно обозлился Антон. - У меня гистограмма сохрани-
лась, у меня фотографии! Я уже во все журналы послал! Это  ж  уникальный
случай: ты выздоровела, потому что очень захотела!
   - А может, - припомнила Ирина, - просто  повела  интенсивную  половую
жизнь?
   - На тебе чудо свершилось!
   - А если, - кивнула Ирина в конец коридора, - на нем не свершится?
   - На нем тоже уже свершилось:  ребро  оказалось  скользкое.  А  то  б
действительно! Просто я имел в виду, что мужья приходят и уходят!
   - А вы остаетесь? - докончила-спросила Ирина.
   - А я - остаюсь. Я еще и вскрывать тебя буду, - пошутил на прощанье.
   31.12.90
   Хоть и освещение свечное, праздничное, новогоднее, а от нашего взгля-
да не вполне укроется убого-богемно-провинциальная обстановка  пятидеся-
ти= с гаком  =летнего  временного  жильца:  Ирина  здесь  вторую  неделю
только, - с засаленными и изодранными обоями, с картинками, фотографиями
и афишками, налепленными вкривь-вкось, с осколком зеркала на подоконнике
давно не мытого окна, с широким продавленным матрасом на стопках кирпич-
ных половинок!
   Столик с рождественской елочкою и нехитрыми выпивками-закусками (даже
шампанского раздобыть не удалось) придвинут к матрасу, на котором  полу-
сидит полуодетый раненый, vis-а-vis - Ирина в вечернем туалете и в укра-
шениях. Сбоку, стоя, произносит торжественный тост  одетая  в  парижскую
кофточку Тамарка:
   - !и пусть, значица, этот год, принесший вам, - удар глазками в  сто-
рону Тамаза, - столько счастья, станет только первым в счастливой их че-
реде, и пусть отец ваш выздоровеет и проживет еще сто двадцать лет!
   - Как: выздоровеет?! - прерывает Тамаз, а Ирина,  глянув  на  подругу
коротко и выразительно, поворачивает у виска пальцем.
   - Ой, - смущается Тамарка. - Правда. Чо ж это я?!
   - Вы мне можете объяснить, что тут происходит?! - взрывается Тамаз.
   - Ничего не происходит, - огрызается  Ирина.  -  Натэла  Скорпионовна
звонила, сказала, что у Реваза Ираклиевича инфаркт.
   - И ты посмела смолчать?! Да хоть бы это тысячу раз была ее  хитрость
- я не имею права не ехать!
   - Ты не имеешь права кричать на меня, - холодно  возражает  Ирина.  -
Вот на что ты не имеешь права.
   - Вы успокойтесь, пожалуйста, - встревает Тамарка, готовая  зареветь.
- Она тут же побежала! Она билет достала из брони, самый ближний  билет.
Она только на Новый Год не хотела расстраивать. Где  билет,  Ирка?!  Ну,
покажи же ему билет!
   02.01.91
   Едва удерживаясь под напором ветра, торчала на площади каркасная елка
с горящими среди бела дня разноцветными лампочками, окруженная крепостью
из крупных ледяных кирпичей. Пара закаленных ребятишек катались по боро-
де ледяного же Деда Мороза.
   Ирина с Тамазом стояли на  остановке-платформе,  возле  ярко-красного
междугородного "Икаруса", того, кажется, самого, что  пытался  перегоро-
дить белому "жигуленку" дорогу жизнь назад.
   - Я все понимаю, - говорила Ирина, гладя грудь мужа. - Не  больно?  -
спросила как бы в скобках и, не дожидаясь ответа, продолжила. - Не  надо
ничего объяснять, ни оправдываться ни в чем. Я  б  их  раздражала.  Так?
Правильно, миленький? Я все правильно говорю?
   Тамаз молчал.
   - Ты только позвони сразу, как будет возможность. Позвони и прилетай,
да? Мы переберемся куда-нибудь далеко-далеко и заживем до самой  смерти.
Ладно? А насчет Васи ты все правильно сделал, что  простил:  он  теперь,
если сказал, - не появится.
   В автобус поднялся водитель, запустил мотор.
   - Ну все, пора уже, - легонечко подтолкнула Ирина мужа. -  Дай  поце-
лую. На прощанье! - и впилась губами в тамазов рот: исступленно,  надол-
го. Потом оттолкнула: - Езжай! Езжай!
   Дверь закрылась.
   - Звони, слышишь?! - крикнула Ирина.
   Автобус медленно тронулся, вывернул и поехал по длинной улице,  пере-
ходящей в хакасскую степь!
   07.01.91
   Снова давали "Даму с камелиями". Маргарита Готье, утопая  в  кисее  и
кружевах, умирала медленно, печально и очень красиво!  Когда  на  пороге
появился ее возлюбленный, Ирина запустила в зал музыку!
   11.01.91
   - Ну чо? - засунула Ирина голову в телефонное окошечко.
   - Не-а, - откликнулась Тамарка. - Чо, опять не зайдешь?
   - И вчера не звонил, точно спросила? Ой, погоди-ка! - Ирина  заметила
на столе свежий номер "Известий", потянулась за ним.
   - Ты чего это, княгиня? - удивилась Тамарка. - Политикой, что ли, ув-
леклась?
   - Сейчас, постой. Показалось: фамилия знакомая, -  Ирина  лихорадочно
пробегала глазами, пальчиком им помогая, столбец  за  столбцом.  -  Вот,
точно! На встрече с Президентом присутствовали! э-э!  э-э!  вот:  Р.  И.
Авхледиани.
   - Это чо, тесть твой, что ли? А! - догадалась Тамарка. - Значит, он и
не больной вовсе?! Ну, подруга, они дают!..
   13.01.91
   Служба подходила к концу.
   - Господи, помилуй, Господи, помилуй,  Господи,  поми-и-луй!  -  пела
Ирина в церковном хоре, если можно так назвать десяток старушек  да  па-
рочку неудачливых в жизни молодиц. Отец Евгений бубнил свое приятным ба-
ритоном. Дьяк ходил сзади и важно кадил.
   Когда все стали расходиться, отец Евгений остановил Ирину:
   - Чего тянешь? Может, прямо сейчас и окрестимся?
   Ирина задумалась на мгновенье:
   - Все-таки подождите, батюшка. Я еще не совсем! готова.
   15.01.91
   Ирина приближалась к общаге в потемках.
   Тамарка перетаптывалась у подъезда.
   - Целый час дожидаю: где носит? Звонил, звонил! Сказал:  конкурс  пе-
ресмотрели, что он победил и что должен присутствовать на! как это?  во!
- достала шпаргалку, - на закладке, так что задержится недели на  две  -
на три. А здоровье в порядке. И что завтра в два по  нашему  будет  зво-
нить, чтоб ты была у аппарата. Придешь? Я Верку предупредила.
   Ирина расхохоталась: громко, надолго.
   - Э! - испугалась Тамарка. - Чо ты? Чо эт' с тобой?!
   - Ну, Натэла Скорпионовна! - сквозь смех выдавила Ирина. - Это ж надо
ж! Конкурс перевернула! Вот энергия! Вот жизненная сила!
   - Э! чего ты?
   - Ничего-ничего. Слушай, Тамарка: ты можешь вместо меня с ним  завтра
поговорить?
   - А чо т?
   - Н-ну! - замялась Ирина. - У меня спектакль.
   - Днем?
   - Ага, выезд.
   - Брось ты! Такая любовь, подруга, а ты: спектакль.
   - Ладно, короче: можешь?
   - Ну.
   - Скажи ему только одно. Не перепутай. Скажи: она сказала, что выпол-
няет обещание. Повтори.
   - Чо я, дура какая?
   - Повтори! - закричала Ирина.
   - Н-ну! - опешила Тамарка. - Она сказала, что выполняет обещание. Она
- это ты, что ли?
   - Я, я!
   - Ладно! Только какая-то ты, подруга, стала психованная. Комната,  чо
ли, действует? По крыше скоро бегать начнешь?
   16.01.91
   - Я не стану креститься, -  сказала  Ирина  отцу  Евгению,  подкарау-
лив-перехватив его на заснеженной дорожке, возле церкви, когда  он  нап-
равлялся в свой тут же - в ограде - домик.
   - Почему?
   - Я грешница, грешница, - затараторила Ирина. - Не спрашивайте, скоро
сами узнаете, - и побежала.
   - Эй, Ирина, - сделал вдогонку несколько неловких из-за  рясы  шажков
отец Евгений, но юная женщина летела, не оборачиваясь!

   Пират бесился от восторга.
   - Нету, нету, Пиратка, - развела Ирина руками. - Забыла я  про  тебя,
ты уж прости.
   Вошла в дом. Зять сидел на кровати, в майке и в  дырявых  тренировоч-
ных, смотрел по телевизору съезд.
   - А, княгиня! - проявил неожиданную способность к сарказму. - Чо  по-
забыла?
   Ирина не ответила, прошла в бывшую свою комнату, тут же  и  появилась
назад:
   - Где папин стол?
   - А зачем тебе?
   - Где папин стол?!
   Энергия ирининых слов несколько смутила зятя:
   - В сарашке. Тут и так места нету.
   Ирина развернулась, направилась во двор.
   Пират снова бросился к ней.
   Зять, накинув телогрейку, стал в дверях, наблюдая.
   Ирина, отпихнув с дороги полуосыпавшуюся елку, подошла  к  сарайчику:
стол, действительно, стоял тут. Дернула верхний левый ящик  -  оказалось
на запоре.
   - Ключ где? - высунувшись, крикнула зятю.
   - А я к нему приставленный?
   Ирина пошарила взглядом, взяла большой ржавый капустный секач, подде-
ла раз, другой. Замок хрустнул. Выдвинула. Отцовские награды,  документы
какие-то, письма! Ирина разгребала их, забираясь рукою дальше, в  глуби-
ну, к задней стенке.
   Вот! Достала коробочку омнопона, металлический стерилизатор.  Открыла
крышку: все на месте: шприц, иглы, жгут. Положила в сумочку.
   - Чо взяла? - заступил дорогу зять.
   - Да тебе что за дело?!
   - То! Покажи чо взяла!
   - Смотри, - протянула Ирина сумочку.
   Зять порылся, вернул:
   - Ежели чо ценное сперла - управу найдем!
   - Ладно-ладно. Альке привет передай. И ребятам.
   - Опять на юг уезжаешь? Поблядовать?
   Пират в третий раз бросился к Ирине. Она присела на  корточки,  сжала
собачью голову ладонями, поцеловала черный влажный нос.
   И - ушла!

   Натэла Серапионовна кричала что-то в полутьме коридора, но Тамаз,  не
слушая, хлопнув дверью, через две ступеньки на третью несся вниз!

   - До Красноярска еще есть места? - заглянула Ирина в кассовое окошеч-
ко!

   Тамаз бежал по летному полю: уже откатывали трап!

   Ирина прошла через весь длинный салон, устроилась на  последнем  дву-
местном сиденьи, у окна.
   Автобус тронулся. Ирина увидела идущую мимо Тамарку. Подруга  махнула
рукою, крикнула что-то, но сквозь стекло не слышно было что!

   Самолет приземлился.
   Тамаз выскочил из аэровокзала, бросился к такси, на ходу доставая де-
нежные бумажки!

   Автобус плавно покачивало. Пассажиры дремали.
   Ирина сняла пальто, закатала рукав черного свитерочка - того  самого,
в котором увидели мы ее впервые, - обмотала вокруг плеча жгут!

   Тамаз мчался снежной степной дорогой. Встречь с ревом, оставляя смерч
белой пыли, пролетел ярко-красный "Икарус"!

   Ирина аккуратно надпилила горлышко, обломила стекло. Ввела  в  ампулу
иголку, вобрала в шприц прозрачную жидкость.  Осторожно  положила  шприц
назад в стерилизатор, принялась за следующую!

   Тамарка что-то втолковывала Тамазу посреди улицы, объясняла, размахи-
вала руками, и тот вдруг, не дослушав, опрометью вернулся в машину,  ко-
торая тут же сорвалась с места!

   Ирина взялась за кончик жгута зубами, натянула!

   Водитель гнал вовсю. За поворотом мелькнул, наконец, "Икарус",  кото-
рый прошел им навстречу десятью минутами раньше.
   Машина обогнала его, резко, с заносом, развернулась,  стала  поперек.
Шофер "Икаруса" покрылся мелким потом и вовсю давил на тормозную педаль.
   Тамаз подскочил к двери и так сумел объясниться, что вместо заслужен-
ного удара монтировкою по голове получил приглашающий жест  и  пошел  по
проходу, лихорадочно вглядываясь в лица спящих.
   Автобус тронулся. На последнем сиденьи, привалясь головою  к  стеклу,
дремала Ирина. Выдохнув с облегчением, Тамаз сел рядом.
   - Ира, - легонько потряс за плечо.
   Ирина лениво, медленно разлепила глаза.
   - А! - сказала чуть слышно. - Тамазик! Ты здесь! Я тебя очень  ждала!
Я! я счастлива! Только дай капельку поспать, ладно? Я так  устала!  -  и
Ирина снова привалилась к стеклу.
   Тамаз взял руку жены, наклонился над нею, прильнул губами.
   Автобус катил по ленточке дороги среди  ровного  операционного  стола
заснеженной степи, огороженного зубчатым бордюром Саян.
   А навстречу шестерка черных, черными же  плюмажами  украшенных  коней
несла карету на санном ходу: тоже черную, в золотом позументе, с траурно
задернутыми шторами!

   Декабрь 1990, Репино - июнь 1991, Москва.


МАЛЕНЬКИЙ БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ МИРА
   история с невероятной развязкой

   - Ей-богу, поедем, Иван Александрович! Оно хоть и большая честь  вам,
да все, знаете, лучше уехать скорее: ведь вас, право, за кого-то другого
приняли!
   Н. Гоголь

   1
   Немцы шли на Ивана Александровича неостановимым полукругом:  белобры-
сые, загорелые, веселые, в гимнастерках, засученных по локоть, с автома-
тами наперевес. Защищаться было нечем, да и бессмысленно: одному  против
целого батальона (это если не считать, что Иван Александрович был вообще
человеком крайне мирным и близоруким и оружия в руках никогда не  держал
- даже пневматической винтовки в тире). Оставалось - хоть и стыдно - бе-
жать, и Иван Александрович обернулся, но увидел сзади такой же неостано-
вимый полукруг, только уже не немцев, а восточных  людей  в  штормовках:
китайцев - не китайцев, черт их разберет, может, татар каких-нибудь, - и
тут вместо безвыходности мелькнула у Ивана Александровича  надежда,  что
вовсе не на него нацелены огромные эти человеческие  массы,  а  друг  на
друга, а его, может, и не заметят,  особенно,  если  пригнется,  упадет,
распластается по земле, вожмется в нее каждым изгибом немолодого своего,
полного и рыхлого тела, - не заметят, сойдутся над ним, никакого к  этой
заварухе отношения не имеющим, перестреляют друг  друга,  и  тогда  Иван
Александрович, брезгливо лавируя между трупами, сбежит  куда-нибудь  по-
дальше, на свободу, куда глаза глядят, чтобы не видеть ничего этого, за-
быть, не вспоминать никогда, - но надежда явно  не  имела  оснований:  и
немцы, и китайцы действовали заодно. Иван Александрович толком не мог бы
объяснить, почему он это вдруг понял, но ошибки тут не  было,  -  оно  и
подтвердилось неопровержимо спустя буквально несколько секунд: кто-то из
китайцев заиграл на глиняной дудочке  мучительно  знакомый,  из  детства
пришедший мотив, и, когда положенные на вступление такты остались  поза-
ди, люди двух рас согласно запели: Kleine weiЯe Friedenstaube, =  Fliege
ьbers Land! - песенку, что учил Иван Александрович в  пятом  классе,  на
уроке немецкого, - и ужас стал так велик, что какой-то защитный механизм
сработал в иваналександровичевой голове, подсказав: не бойся, не  страш-
но, так не бывает, сон! - но сбросить его удалось не сразу, к тому  лишь
моменту, когда оба полукруга уже сомкнулись над Иваном  Александровичем,
и началось непоправимое!
   !Низкий потолок смутно белеет в темноте, усеянный жирными точками ко-
маров; за тонкой фанерою стен звучат гортанные иноземные выкрики,  смех:
словно где-то рядом спрятан телевизор, и по нему крутят картину про вой-
ну; а вот и дудочка - нежно выводит  проигрыш,  и  за  ним  продолжается
прежняя песня: Allen Menschen, groЯ und kleine, = Bist du wohlbekannt, -
и Иван Александрович долго не может понять,  проснулся  ли  окончательно
или из одного сна попал в другой, менее страшный,  но  ничуть  не  менее
странный. Что-то ноет, грызет под ложечкою, и это-то ощущение и  подска-
зывает Ивану Александровичу, что он уже в реальности: Лариска.  Лариска,
которая его бросила, ушла от него пять дней назад.
   Сейчас, когда точка отсчета определяется, фрагменты  пяти  этих  дней
лихорадочно, однако, в верной последовательности мелькают  в  памяти:  и
поиски жены по подружкиным телефонам; и насильно вырванное у нее  свида-
ние в кафе "Космос", на втором этаже, - свидание бессмысленное,  ничего,
кроме унижения, не принесшее;  и  неожиданное  грешневское  предложение:
слетать в Башкирию, в Нефтекамск, написать горящий материал об  интерна-
циональном студенческом стройотряде (полетел бы он, как же, когда  б  не
Лариска! - нашел Грешнев мальчика на побегушках!); и тоскливые  сборы  в
дорогу: душ (ларискина купальная шапочка перед глазами, розовая;  ларис-
кин крем - белый шарик на стеклянной полочке у зеркала);  чашечка  кофе;
пара рубашек (еще Лариска стирала), плавки, что-то там еще, брошенное  в
синюю спортивную сумку (подарок ларискиных родителей ко дню рождения); и
перелет до Уфы; и лагман в грязной забегаловке; и стакан коньяку в  шта-
бе; и экскурсия в красном разбитом "Москвичк" мимо пяти- да  девятиэтаж-
ных бараков; мимо трамваев, пыли; мимо мечети,  куда  тянутся  вереницею
бархатные, плисовые мусульманские старики: лица как  из  коры  вырезаны;
мимо Салавата Юлаева:  эдакого  кентавра,  китавраса,  полкана-богатыря,
вздыбившегося над обрывом Агидели, посреди чистенькой, ухоженной зеленой
площадки; и снова перелет, на сей  раз  короткий,  двадцатиминутный,  на
Ан-24; и новенький, сверкающий "Икарус"  на  приаэровокзальном  пятачке,
БАШ 70-73, табличка "Отряд им. А. Матросова" за стеклом; и восточный че-
ловек лет сорока в форменной стройотрядовской штормовке: Ываны  Ылыкыса-
ныдырывычы? Ыч-чыны, ыч-чыны прыятыны! Бекыбулатывы, Хабыбулла Асадуллы-
вычы, кымыныдыры ынытырылагыря "Гылыбы мыры". Жыдемы  васы,  жыдемы,  сы
нытырыпэныымы жыдемы. Дыбыро, кыкы гывырыца, пыжалываты; и  Кама:  широ-
кая, низкая, с водою серою, тяжелой - свинцом не водою; и  фанерный  до-
мик: две комнатки над самым берегом; и комары, комары, комары! Усытыраы-
вайтысы, чырызы пылычыса ужыны, - и вот:  усытыроился!  Проспал  все  на
свете. Укачало, наверное.
   Но какой все-таки глупый сон, как в том анекдоте:  горят  на  Красной
площади костры, а вокруг сидят афганцы и едят мацу китайскими палочками!
   2
   Говорят, сила эмоции пропорциональна силе потребности, помноженной на
дефицит информации, и в этом смысле глубокое иваналександровичево потря-
сение, вызванное уходом  жены,  свидетельствовало  о  неимоверной  Ивана
Александровича в жене потребности или, другим словом, любви, потому  что
дефицит информации в данном случае практически равнялся нулю: надо  было
быть полным идиотом, чтобы не понимать, что Лариска со дня на день  сбе-
жит непременно.
   Иван Александрович познакомился с женою лет восемь  назад,  когда  та
защищала диплом в одном из технических ВУЗов столицы - как раз писал  об
их специальности. Длинная, тонкая блондинка, в зеленом своем платье  по-
хожая на цветок каллу, Лариска сбила Ивана Александровича с  ног  первым
ударом. Два года занудного ухаживания, билетики в Большой и на  Таганку,
цветы, стихи, - все это необъяснимым образом совсем было привело к  бра-
ку, которому, однако, самой серьезной преградою стала буквально на поро-
ге ЗАГСа жилищная проблема. В твой, сказала Лариска, клоповник я не пое-
ду ни за что на свете. Я привыкла дважды в день принимать душ.
   Что правда, то правда: душа в коммуналке Ивана Александровича не  бы-
ло, и он впервые в  жизни  развил  бешеную  деятельность,  проявил  нес-
войственную себе предприимчивость и сумел-таки зацепиться за кооператив,
освобождающийся за выездом бывших владельцев, сотрудников того же  изда-
тельства, где работал сам, на историческую  родину.  Правда,  деньги  на
взнос пришлось брать взаймы и брать у будущего тестя, второго  секретаря
райкома партии, однако, Иван Александрович пошел по собственному  почину
в нотариальную контору, оформил на сумму долга кучу расписочек и за пять
лет полностью их у родственника выкупил, так что вот уже месяцев десять,
как не было у Ивана Александровича на свете ни одного кредитора.
   Дом стоял в хорошем районе - неподалеку  от  Белорусской,  кирпичный,
квартира с паркетом и большим балконом, телефон помог поставить тесть, -
счастья, однако, как-то не получалось. Смешно  сказать,  но  до  свадьбы
Иван Александрович с Ларискою не спал ни разу: такие уж у них  сложились
отношения, - и в первую брачную ночь жена сказала: ну, я надеюсь, ты по-
нимаешь, что я давно не девочка? и  погасила  свет.  Иван  Александрович
очень расстроился, хотя ни на что другое рассчитывать не мог, да никогда
и не рассчитывал. Открытый Ларискою как по обязанности (по обязанности и
было!) доступ к своему телу, на вид и ощупь тоже, словно  цветок  калла,
белому, гладкому и прохладному, не принес Ивану  Александровичу  никакой
радости, а только растерянность и чувство вины, что ни жене, получается,
удовольствия не доставил, ни сам, вроде, не испытал.
   Так все эти шесть лет и тянулось, да еще и не беременела  Лариска,  и
поначалу Иван Александрович, которому, безотцовщине, страх как, до  слез
хотелось ребеночка, крепился да терпел, потом совсем было уж решился ос-
торожненько намекнуть Ларисочке, чтобы им вместе сходить  куда-нибудь  к
врачу (сам-то от нее втайне давно сходил), да тут как раз нечаянно и об-
наружил в ящике ее туалета стандарт розовых  таблеток,  пронумерованных,
со стрелками от одной к другой, и все понял, смирился и с  этим.  Ладно,
подумал. Перебесится - сама захочет родить. Еще не вечер.
   Вечер - не вечер, а такая семейная жизнь всего пространства души, ос-
тающегося от исправления обязанностей начальника отдела в "Пионере", за-
полнить не могла, и тут-то и встретился случайно на улице  университетс-
кий приятель, который и подсунул Ивану Александровичу сперва  одну  кни-
жечку, там изданную, потом другую, потом пару журнальчиков! Голова  зак-
ружилась у Ивана Александровича от неожиданности прочитанного. Не то что
бы он раньше всего такого не знал, - слава Богу, жил  в  этой  стране  с
рожденья! - но увидеть все мало что описанным - напечатанным,  сброшюро-
ванным, изданным!.. У самого Ивана Александровича смелости описать и на-
печатать не хватило бы никогда, но чужую смелость он оценить мог.
   Однако, он чувствовал, что вроде как изменяет  жене,  изменяет  любви
своей с запретным чтивом и, чтобы  от  нехорошего  этого  чувства  изба-
виться, попытался устроить эдакий mйnage а  trois,  то  есть,  попытался
приохотить и ее, но Лариска была непоколебима и читать пакости не желала
категорически. Ивану Александровичу даже как-то  не  по  себе  стало  от
вдруг похолодевших ее глаз, от нескольких обидных резкостей, и, по-хоро-
шему, следовало бы бросить импортную макулатуру к чертовой матери,  коли
жены лишаться жалко и, в сущности, невообразимо, но Ивана  Александрови-
ча, как наркомана, уже затянуло по уши и никаких сил отказаться от  кни-
жечек и журнальчиков просто не обнаружилось.
   Последнее время, когда Иван Александрович долгими вечерами  лежал  на
диване, зарывшись с головою в кучу  клеветнических  измышлений,  Лариска
уже не отправлялась к загадочным школьным подругам, не торчала у телеви-
зора, а, подобно тигрице, мягко и злобно ходила по уютной  двухкомнатной
клетке и, разумеется, следовало ждать грозы, которая неделю назад и раз-
разилась. Только свиньи, кричала Лариска, способны  ненавидеть  хлев,  в
котором родились, живут и нагуливают жир,  только  они  способны  искать
грязь повонючее, чтобы, вывалявшись, разнести повсюду, не  постесняться!
а Иван Александрович, чувствуя  изо  всего  своего  крупного  тела  один
действительно несколько чрезмерный живот, краснел и оправдывался, но Ла-
риска оправданий не слушала и закончила речь  ультиматумом:  если,  мол,
еще раз увижу в этом доме! - ну, и так далее.
   В доме - ладно: Иван Александрович понимал, что в запертый  ящик  его
письменного стола Лариска не полезет, а и полезет - не  признается  (как
он - с таблетками), - но открыто читать при ней стал остерегаться,  пока
не получил до завтра свежий номер "Континента" и, завернув для конспира-
ции в "Правду", залег с ним на диван. Лариска не сказала ни  слова,  как
бы ничего и не заметила (Иван Александрович поглядывал за  нею  искоса),
но на другой день ушла, а Иван Александрович всячески гнал предчувствие,
что это не просто семейная неурядица, не просто даже  конец  супружеской
жизни, а нечто куда более серьезное и уже, кажется, непоправимое.
   Тут-то Грешнев и предложил слетать на недельку в Башкирию,  в  Нефте-
камск.
   3
   То ли от выпитого вчера коньяка, то ли от  резкой  перемены  места  и
климата все происходящее вокруг Ивана Александровича казалось ему стран-
ным, нереальным, неестественным: призрачные лучи солнца, с удовольствием
освещающие веселых, здоровых, шумных молодых ребят, играющие  в  брызгах
умывальной воды, мягко бликующие на алюминиевой посуде в столовой, - лу-
чи солнца никак в то же время не могли справиться с туманом, и он  неос-
тановимо полз с реки, затопляя сосны по человеческий пояс. Противополож-
ный берег бесконечной наклонной плоскостью изумрудного цвета  поднимался
из воды, и Иван Александрович вспомнил, что это - Удмуртия:  край  лаге-
рей. Других лагерей, не ынытырыныцыыналыных.
   Метафору собственного положения увидел Иван Александрович часа полто-
ра спустя, на стройке, куда доехал вместе с бойцами ССО в одном из четы-
рех "Икарусов", во вчерашнем как раз, том  самом,  за  стеклом  которого
табличка "Отряд им. А. Матросова" (то  есть,  тоже  какая-то  совершенно
фантастическая по бестактности в контексте табличка) - доехал под  друж-
ное пение давешнего кляйнэ вайсэ фриденстаубэ, про  которого  Бекбулатов
успел объяснить, что это - кы "Вечыру песыны гыневы и пырытесыты",  хоть
и не понять было, какой, собственно, гыневы и против кого пырытесыты мо-
жет заключаться в сладчайшем фриденстаубэ, - увидел метафору, глядя, как
зачарованный, на четверых сильно датых мужиков, которые, переступая  меж
торчащими из нее кручеными железными прутьями, тащили по узенькому торцу
бетонной стены, взнесенному на двадцатиметровую высоту, тяжеленную свар-
ную раму; такие точно, как из стены, крученые арматурные прутья  торчали
и внизу, из фундамента, и одного неверного шага любому из мужиков хвати-
ло бы с головою, чтобы всем четверым загреметь вниз, как раз на эти тор-
чащие прутья, а неверный шаг, казалось, должен случиться неминуемо,  ибо
рама закрыла от мужиков прутья стены, как бы  приглашая  запнуться,  тем
более, что двое передних шли спиною. Вот одним из этих передних,  спиною
идущих, и ощутил себя Иван Александрович: несколько  пьяным  (от  потери
Лариски, ото всего окружающего антуража), нерасторжимо связанным с  дру-
гими едва подъемной, грубой, косной, ржавой ношею, которую, до места  не
дотащив, не поставишь никуда - передохнуть, не бросишь, не придавив  се-
бя, не сверзнув вниз, и вот он, следующий! ну, не следующий, так следую-
щий за следующим шаг оказывается роковым, и Иван Александрович, выпустив
свой угол рамы, летит вниз, на острые стальные  пики,  чтобы  пронзиться
ими насквозь, быть нанизанным, как жук, только сразу на десяток булавок,
а рама летит вдогон: прибить, припечатать, прихлопнуть навсегда, - и тя-
нет за собою остальных: неспоткнувшихся. Голова  принялась  кружиться  у
Ивана Александровича от жуткого созерцания, но и  глаз  не  оторвать,  и
сейчас бы хлопнулся он без чувств, не найдя опоры,  как  вдруг  крепкая,
жаркая, маленькая ручка взяла его под локоть и вернула  устойчивость  на
этой земле.
   Иван Александрович обернулся. Невысокая татарочка, юная, ладная,  го-
рячая, с раскрасневшимся личиком, покрытым заметным в солнечном  контра-
журе нежнейшим персиковым пушком, глядела широко распахнутыми, вовсе  не
раскосыми, не по-китайски разрезанными, черными как адова бездна глазами
и несколько дрожащим от волнения голоском произносила: Ахметова.  Альми-
ра. Отряд им. А. Матросова. (То есть, конечно, отряд Матросова,  но  так
уж впечаталась в иваналександровичево сознание автобусная табличка,  что
он автоматически подменил: отряд им.  А.).  Представитель  пресс-центра.
Откомандирована комиссаром Эльдаром в ваше распоряжение. Как же так? по-
думал Иван Александрович. Откуда она взялась? Разве мог я не увидеть  ее
раньше, в том же автобусе, скажем, или в лагере, за завтраком? А ведь не
видел точно, потому что, если увидел бы, - не сумел  бы  пропустить,  не
заметить, остаться спокойным. Потому что, если кто и способен меня  сей-
час спасти, так только она, Альмира Ахметова, отряд  им.  А.  Матросова,
представитель пресс-центра, - подумал все это очень быстро, в мгновение:
татарочка и договорить не успела, - так что самое время Ивану  Александ-
ровичу подошло ответить, и он, легко преодолев зачарованность эквилибри-
рующими мужиками, которые уже, казалось, никакого к  нему  отношения  не
имеют, совсем было представился: Иван Александрович, но после слова Иван
как-то сам собою запнулся и Александровича так и не произнес, а потом  и
утвердил запинку интонацией, повторив уже окончательно: Иван.
   Все вокруг снова стало призрачным, но призрачным уже на иной лад: как
призрачна жизнь бесплотных теней на киноэкране, когда ты, сидящий в  за-
ле, ощущаешь себя тем безусловнее живым и полнокровным, чем крепче  сжи-
маешь горячую ладошку юной очаровательной соседочки. А тени мельтешились
перед глазами: студенты-бойцы трамбовали бетон, таскали кирпичи  на  но-
силках, кайлили там чего-то или как это называется? чистенький, в  галс-
тучке, белобрысый немчик общелкивал  "Практикой"  алкашей-эквилибристов;
вокруг хлопотал Бекбулатов: ни бельмеса по-немецки не  понимая,  пытался
уговорить ны дэлыты этыго, а попутно извинялся перед Иваном  Александро-
вичем (словно между живым человеком и тенью с  белого  полотна  возможен
контакт) за алкашей, которые, вовсе не студенты,  к  нему,  Бекбулатову,
отношения иметь не могли, но, главное, за аккуратненького немчика, кото-
рый и оказался тем самым адвентистом седьмого дня: Ивану  Александровичу
еще в Уфе, в штабе, прожужжали уши, что есть, мол, там один: отказывает-
ся работать по субботам (сегодня как раз суббота и была), читает Библию,
носит крест, разговаривает и фотографирует разные нетипичные пакости.  У
ныхы, пынымаышы, Ываны Ылыкысаныдырывычы, вился Бекбулатов ужом, ыта се-
кыта зырыгысытырырывына, а у насы, пынымаышы, ны зырыгысытырырывына!
   Иван Александрович сидел рядом с Альмирою на уголке  какой-то  плиты,
задавал вопросы и, хоть записывал ответы в блокнотик, смысла  ни  вопро-
сов, ни ответов не понимал, а только смотрел на румяное, свежее  личико,
поросшее пушком, и сам себе удивлялся, как  могла  привлекать  внимание,
как могла нравиться ему крупная, с белой, глянцевой кожею, сквозь  кото-
рую никогда не просвечивала кровь, словно крови под нею и вообще не тек-
ло, жена его Лариска!
   4
   Немцы: белобрысые, загорелые, серьезные, в  гимнастерках,  засученных
по локоть, стояли полукругом с одной стороны желтоватого зуба  обелиска,
торчащего из травы лесной поляны, а с другой,  таким  же  полукругом,  в
штормовках, с рядами значков ССО (от двух до шести) на груди, словно ор-
денскими колодками: ветераны движения, - стояли люди восточные.  "ПАМЯТИ
ВОИНОВ, ПОГИБШИХ В БОЯХ С НЕМЕЦКИМИ  ЗАХВАТЧИКАМИ"  гласила  надпись  на
обелиске, и Иван Александрович, которого Альмира временно оставила, что-
бы занять место в соответствующем полукружии, снова чувствовал себя рас-
терянным и ни черта не понимающим: как же это так? Все ж таки они немцы!
У них, наверное, у кого - как у Ивана Александровича - отец,  у  кого  -
старший брат или там дядя погибли на этой самой войне, на этой самой  (в
широком смысле) земле, остались лежать в ней без обелисков, без крестов!
Хотя отец вряд ли, не выходит по возрасту, скорее дед. Тут  Бог  с  ним,
кто перед кем виноват исторически, это дело особое - но неужто ни в  од-
ном из этих,  в  гимнастерочках,  не  шевельнется  простое  человеческое
чувство, обыкновенная обида? А эти, в штормовках - что же они столь неп-
рошибаемо бестактны?! - отряд им. А. Матросова, немецкие захватчики, ми-
тинг!
   Иван Александрович стал отыскивать взглядом в  белобрысом  полукружьи
наиболее симпатичного (a priori) ему человека - адвентиста седьмого дня,
запретный свой плод, с которым так хотелось поговорить по  душам,  но  к
которому Бекбулатов довольно жестко пырыкымыныдывалы не  подходить,  ибо
ничего, кыроме кылывыты ы кылырыкалышшыны от него Ываны Ылыкысаныдырывы-
чы все равно не услышал бы, - отыскивать в надежде не найти, в  надежде,
что хватит у того души и мужества не участвовать в сомнительном меропри-
ятии, и, не найдя, вздохнул облегченно, словно форточку отворил  в  душ-
ном, затхлом полуподвале, однако, едва вздохнул, как тут же адвентиста и
увидел: просто не обнаруженного прежде, не замеченного, словно  охотника
на загадочной картинке из "Пионера", но так жалко стало Ивану  Александ-
ровичу форточку захлопывать, что тут же сочинил он оправдание своему лю-
бимцу: ему, может, дескать, одному тут и место, как истинному христиани-
ну, - свежим воздухом, впрочем, тянуть все равно уже перестало.
   Наконец, запланированные речи произнеслись сполна, и русские и немец-
кие, заранее припасенные цветы - возложились  (Иван  Александрович  даже
несколько заметочек в блокноте по этим поводам сделал, для статьи) и из-
вилистая змея бывших полукружий потянулась по узкой тропинке  к  четырем
поджидающим ее "Икарусам". Иван Александрович, как и по дороге со строй-
ки сюда, сел рядом с Альмирою, но легкое  отчуждение,  неприязнь  целых,
наверное, минут десять мешали восстановлению прежнего контакта.
   Второе аналогичное испытание, которое предстояло вынести их с  Альми-
рою завязывающимся отношениям - "Вечер песни гнева и  протеста"  -  Иван
Александрович, дорожа татарочкою, дорожа собственным от нее восхищением,
решил попросту пропустить, но Бекбулатов настоятельно пригласил в  жюри:
представлять, так сказать, ЦыКы ВыЛыКыСыМы, потому что грешневский  сту-
денческий журнал, как, впрочем, и иваналександровичев "Пионер", состояли
именно при ЦК комсомола, такой и гриф сиял и на служебном удостоверении,
и на командировочном, и Иван Александрович не нашел ни мужества, ни дос-
таточно убедительного повода отказаться.
   Не успел он допить вторую, начальству только полагающуюся порцию  жи-
денького компота, как в столовой произошли  шевеление,  суета,  столы  и
стулья переместились к стенам и в углы и зал приобрел вид хоть  импрови-
зированного, однако, вполне зрительного.  Иван  Александрович  вместе  с
Бекбулатовым, комиссаром Эльдаром и девушкою  из  горкома  взобрался  на
возвышение и стал принимать к сведению вокально-инструментальные протес-
ты интерлагерников против, во-первых, угрозы третьей мировой войны,  вы-
певаемые, впрочем, как-то так, эдак, абстрактно, что ли, и на таком  го-
лубом глазу, что даже заподозрить сию угрозу со  стороны  государств,  к
которым принадлежат протестующие,  было  совершенно  невозможно  и  даже
как-то неприлично (о, да! осенило Ивана Александровича решение  давешней
задачи: здесь она действительно приходится как нельзя кстати - маленькая
белая прожорливая птаха, склевавшая уже  пол-Европы,  добрый  кус  Азии,
несколько аппетитных зернышек меж двух Америк и направляющая мирный  по-
бедительный клювик в сторону центральной Африки), ну и, во-вторых, разу-
меется, против разных мерзавцев-фашистов вроде Пиночета, который, оказы-
вается, смеет держать в грязных своих застенках чуть ли не целых  триста
политических заключенных. Гневались и протестовали голубьмирцы  искренне
и страстно, и Иван Александрович все спрашивал себя:  что  же  это?  так
вкоренившаяся привычка к двоемыслию? или они на самом деле ничего не по-
нимают?! не желают понимать?! Альмира тоже вся раскраснелась, и глазки у
нее снова горели, совсем как давеча, когда  Иван  Александрович  пел  ей
собственные песни гнева и протеста.
   Дело в том, что почти в первом же альмирином ответе (Иван Александро-
вич, едва познакомился с татарочкою, едва пошел от нее на него приятней-
ший эмоциональный фон, вспомнил о работе, ибо человеком был  крайне,  до
патологии, обязательным, и начал профессионально выспрашивать про лагер-
ные дела) нечаянно всплыл несчастный отцеубийца Павлик Морозов,  пионер-
лагерь имени которого, оказывается, посещали голубьмирцы на прошлой  не-
деле, и Иван Александрович, записав в блокнотик фактические факты  посе-
щения, как-то сам собою, непроизвольно, автоматически выдал Альмире,  чт
он по поводу героического пионера думает, а у татарочки тут же  вспыхну-
ли, загорелись глазки, как интересно! сказала она, ну и  что  дальше?  и
тут понесло Ивана Александровича, и он рассказал  новой  подруге  и  про
впечатление от увиденного вчера в Уфе Салавата Юлаева - уголовника,  ко-
торого превратили зачем-то в национального героя (это Альмире,  татарке,
недолюбливающей башкиров, особенно понравилось), и про героя Буковского,
и про гения Сахарова, и про великого Солженицына, и про запрещенный жур-
нал "Континент", и даже какие-то стихи Бродского прочел наизусть, а  она
слушала, полуоткрыв пухлые, молодой кровью налитые  губки,  и  время  от
времени приохивала: что вы говорите?! это ж надо ж! вот никогда б не по-
думала бы!!
   Как ни пьянил Ивана Александровича контраст между татарочкою и Ларис-
кой, контраст уже не только внешний и возрастной, но еще,  оказалось,  и
идеологический, полностью сознания он все-таки не затмил,  и  где-то  на
середине собственного монолога Иван Александрович поймал  себя  на  том,
что не одна страсть поделиться информацией,  кажется,  владеет  им,  что
выкладывается он перед Альмирою, в основном, затем, что больше нечем ему
привлечь ее к немолодой, некрасивой своей фигуре, что для победы над та-
тарочкою (а победы захотелось очень!) одних его столичности,  журнализма
и причастности к ЦК ВЛКСМ может, пожалуй, и недостать.
   И вот сейчас, так же раскрасневшись, с теми же горящими глазками, пе-
ла Альмира в интернациональной компании про маленького белого голубя ми-
ра, старательно выводя непривычные иноземные слова:

   Fliege ьber groЯe Wasser,
   Ьber Berg und Tal.
   Bringe allen Menschen Friede,
   GrьЯ sie tausendmal.
   5
   Всем оставаться на местах! Не двигаться! - резкий оклик  Бекбулатова,
речь которого, взяв командные интонации, как бы вовсе лишилась  акцента,
совпал с появлением в каждой из восьми дверей легкой летней столовой си-
луэтов крепких парней: подтянутых, с расставленными чуть шире плеч нога-
ми, только что без автоматов у  живота,  и  Ивану  Александровичу  снова
пришла в голову ассоциация с какой-то картиною про войну, но сейчас кар-
тина уже не шла по спрятанному в кустах телевизору,  а  снималась  прямо
тут, внутри импровизированного концертного зала, захватывая в участники,
в исполнители ролей и массовки, и всех сидящих вокруг,  и  самого  Ивана
Александровича; да и принадлежность присутствующих к разным расам  вызы-
вала сомнения, про какую, собственно, войну кино - про прошедшую или про
будущую. Снаружи, видные сквозь окна, сверкали проблесковые маячки  слу-
жебных машин, выла сирена, прервавшая очередное проявление гнева и  про-
теста. Минут пятнадцать назад какой-то восточный человек прошел к помос-
ту, негромко сказал гортанное-неразборчивое Бекбулатову, после чего оба,
не то из вежливости, не то как под обстрелом пригибаясь, покинули столо-
вую, и вот: всем оставаться на местах! не двигаться!
   Иван Александрович почему-то не изумился, не загневался, не запротес-
товал, будто все, что происходило, так и должно происходить,  и,  сопро-
вождаемый комиссаром Эльдаром, которому Бекбулатов что-то приказал  мно-
гозначительным узким взглядом, пошел из зала, краем глаза ловя, как ком-
сомольская девушка вместе с начлагом и несколькими из ниоткуда возникши-
ми парнями разбивают интерлагерников на группы, расставляют около  стен:
к расстрелу, что ли, готовят?
   Эльдар проводил Ивана Александровича мимо милицейских, военных  и  по
внешности штатских, только в антеннах, машин до самого домика и, отворяя
дверь, сказал: мы попросили бы вас, Иван Александрович, не  выходить  до
завтрашнего утра. В ваших же интересах. Ситуация, понимаете ли, опасная.
Тут у нас, кивнул в сторону Камы, на том берегу - лагеря. Бегают иногда.
Мало ли чего. Вот на этом самом месте (Эльдар жестом римлянина, посылаю-
щего гладиатора на смерть, показал вниз), на этом  самом  месте  (повто-
рил-подчеркнул) неделю назад произошло убийство, и последняя фраза пока-
залась Ивану Александровичу не просто зловещей, но имеющей и некий  пре-
дупреждающий смысл. Это, конечно, была глупость, мнительность, результат
неспокойного, ненормального состояния последних дней, однако, едва дверь
за комиссаром лагеря захлопнулась, Ивану Александровичу  стало  на  душе
так нехорошо, так тревожно и безвыходно, что он, совершенно не готовый к
мысли о самоубийстве (а оно одно, при теперешнем распаде всех связей ми-
ра, пришлось бы, наверное, как раз), стал мечтать об эдаких фантастичес-
ких таблетках, которые, дескать, могли б погрузить в некий летаргический
сон лет, скажем, ну! ну, словом, до тех пор, пока не кончатся безобразия
и все как-нибудь так, само собою, не уладится и  не  устроится.  Сладкая
мечта погрузила Ивана  Александровича  в  состояние  благодушное,  почти
счастливое, сквозь которое уже не прорывались в сознание ни  сирены,  ни
немецкие и восточноязычные выкрики, ни шум беготни, ни прочие  тревожные
звуки и из которого Ивана  Александровича  вывело  легкое  поскребывание
чьего-то ноготка в дверь. Альмира стояла на пороге, улыбалась,  звала  с
собою: пошли. Все кончилось. А что все?  впервые  после  бекбулатовского
выкрика рискнул проявить Иван Александрович любопытство. Что,  собствен-
но, все?
   И Альмира рассказала, что, пока шел вечер, кто-то спер с бельевой ве-
ревки пару джинсов, причем, не просто джинсов, а джинсов,  принадлежащих
немочке, - из-за этого и разгорелся сыр-бор, понаехало всяких, обыскива-
ли, допрашивали, вынюхивали следы, но, кажется, ничего не нашли и  осад-
ное положение сняли. Сейчас, хоть и рыскают неизвестные мальчики  тенями
меж домиков, все снова относительно тихо, горят  костры,  студенты  поют
песни, так что идемте, Иван Александрович! (Иван,  поправил  Иван  Алек-
сандрович татарочку) !идемте, Иван! Александрович, идемте, вам же должно
быть интересно, вам же нужно собирать материал.
   Страшно было Ивану Александровичу преступать запрет Эльдара, но  соб-
лазн, исходящий от Альмиры, оказался все-таки  сильнее,  и,  когда  ясно
стало, что уговорить татарочку остаться  в  домике  не  получится,  Иван
Александрович решился и пошел, держа ее за руку, в  темноту:  туда,  где
горели, бросая отсветы на нижние ветви сосен, комсомольские костры.
   У костра Альмира, хоть и села рядом с Иваном  Александровичем,  мгно-
венно отдалилась от него, отдалилась недосягаемо, слилась, соединилась с
ровесниками, поющими под гитару какие-то ерундовые песенки: то  детские,
про крокодила Гену, то что-то чисто студенческое, еще  более  глупое,  и
Иван Александрович подумал, что, только овладев инициативой, только став
центром внимания, героем этого костра, сумеет вернуть татарочку - и тре-
бовательно протянул руку в сторону гитары. Инструмент ему отдали нехотя,
из одной вежливости, не ожидая, вероятно, ничего хорошего, но Иван Алек-
сандрович проглотил это, предвкушая, как разгорятся сейчас глаза  ребят,
как вспыхнет их интерес, едва пропоет он им несколько песен, каких они и
слыхом не слыхивали: песен Галича. Нет, разумеется,  петь  в  незнакомой
компании, особенно, ощущая за спиною мелькание инкогнитных теней, "Коро-
леву материка" или "Поэму о бегунах на длинные дистанции"  не  следовало
ни в коем случае, но кое-что попроще, поневиннее - отчего  ж  не  испол-
нить? И Иван Александрович решил, что лучше всего начать  с  "Леночки  и
эфиопского принца", вещицы, в общем, шуточной. Пел он,  разумеется,  так
себе, аккомпанировал, обходясь тремя неполными  аккордами:  весь  расчет
был на магическое воздействие текста! - однако, ни первый, ни третий, ни
пятый куплеты не произвели на  слушателей  никакого  иного  впечатления,
кроме вежливо скрываемой скуки, и Иван Александрович в азарте,  наплевав
на теневых инкогнито, запел "Облака", а потом и "Репетицию  ностальгии".
В глазах, на него глядящих, вместо скуки стало  появляться  раздражение,
похожее на ларискино, потом один боец, другой, третий потихонечку встали
и растворились в темноте, в какое-то мгновенье Иван Александрович не об-
наружил рядом и Альмиры. Он вернул гитару, не допев до конца, и,  сгорая
со стыда от нелепого, от полнейшего своего провала, побрел прочь. Не ус-
пел Иван Александрович удалиться от костра на десяток шагов, как в полу-
разогнанной им компании вспыхнул некий мульт-мотив,  сразу  подхваченный
несколькими голосами, и, совсем было замороженная, снова заиграла жизнь.
   Рядом с домиком били человека. Иван Александрович отпрянул  в  кусты,
замер! Слава Богу (потому что в таких делах  свидетелем  быть  страшно),
слава Богу, вроде не заметили!.. Кто-то поднял в вытянутой  руке  темную
продолговатую тряпку: вот! Если бы шла не реальность, а  все-таки  сцена
из патриотического фильма, по жесту, по интонации пришлось бы  подумать,
что тряпка - знамя. Но Ивану Александровичу хватило мутного лунного све-
та понять: тряпка - штаны. Поймали-таки вора, поймали  и  предварительно
наказывают. Хыватыты, узнал Иван Александрович голос Бекбулатова.  Давай
ыво вы мышыну. Тело вора потащили к воронку-УАЗику, и на мгновенье Ивану
Александровичу увиделось полумертвое, вспухшее от кровоподтеков, однако,
сразу узнанное лицо: лицо утреннего алкаша-эквилибриста, левого  из  тех
двоих, что двигались спиною. Чужак, в мыслях покаялся  Иван  Александро-
вич. А я-то грешным делом подумал, что джинсы спер свой, из  интерлагер-
ников. Недооценил нравственную чистоту коммунистической молодежи!
   Машина хлопнула дверцами,  клацнула  передачей,  буркнула  мотором  и
скрылась. Иван Александрович постоял еще с минуту - все вокруг, кажется,
было тихо - и пошел спать. Вот и второе на этой  неделе  убийство  возле
моего домика. Почти убийство.
   6
   Проснулся Иван Александрович не раньше полудня и долго лежал в  узкой
пионерской коечке, машинально рассматривая на стенах кровавые запятые от
раздавленных насосавшихся комарих. Да, поездка в Башкирию явно не  зала-
дилась, и самым благоразумным было бы лететь отсюда  как  можно  скорее,
тем более, что материала для грешневской  статьи  набралось  уже  вполне
достаточно. Правда, Ивану Александровичу,  развращенному  журнальчиками,
страсть как хотелось выяснить у немцев кое-что и для себя:  как,  напри-
мер, они, не столь давно испытавшие (пусть не на своей шкуре: через  де-
дов, отцов, старших братьев) прелести одной людоедской идеологии,  восп-
ринимают другую: не выработалось ли иммунитета?  что,  например,  думает
адвентист седьмого дня о христианстве: не оно ли одно,  с  его  приматом
личности, с пренебрежением к земным благам, может  всерьез  противостать
дьявольской эпидемии, все шире охватывающей нашу маленькую планету? - но
такие выяснения представлялись, разумеется,  слишком  опасными,  и  Иван
Александрович долго боролся сам с собою, пока, наконец, все же не взбун-
товался: да черт их всех побери! джинсов я, слава Богу, не крал и  не  в
гости напросился по бедности, а приехал из столицы с редакционным  зада-
нием ЦК ВЛКСМ и имею полное право разговаривать с кем  угодно  и  о  чем
сочту нужным, и плевать мне на любые рыкымыныдацыы  любых  бекбулатовых,
может, у меня какие-нибудь особые цели, про которые ему  и  знать-то  не
положено!
   Настроив себя столь решительно, Иван Александрович  вышел  на  улицу.
Вовсю лупило солнце. Чуть ленивая атмосфера выходного была напитана  ра-
достной силою отдыхающих студентов. Они играли в волейбол  и  бадминтон,
загорали на расстеленных одеялах, фотографировались,  хохотали,  собрав-
шись в кружки; пели песни, и к кому бы из них Иван Александрович ни  по-
дошел со своим фирменным блокнотиком, всюду получал любезные, доброжела-
тельные ответы. Да, говорили немцы, коммунизм, действительно  -  светлое
будущее человечества; имеют, конечно, место отдельные недостатки, с  пи-
вом вот, например, перебои - но что ж вы хотите? - болезни  роста;  пер-
вопроходцам всегда трудно; нет,  отвечали:  русские  не  побеждали  нас:
прогрессивный интернационал-социализм закономерно взял верх над  реакци-
онным национал-социализмом. (В этом последнем,  заметил  для  себя  Иван
Александрович, не так уж они и неправы: недоставало герру Шикльгруберу и
его коллегам должной последовательности: тут тебе, понимаешь,  и  значи-
тельная свобода религии, тут тебе и частная собственность, тут тебе и  в
концлагерях сидят, не  считая  многострадальных  иудеев,  одни  действи-
тельные враги, а не просто треть - любая на выбор - населения; с  такими
полумерами в победители выйти непросто) - но это заметил он  сам  и  про
себя, а немцы т, что ему хотелось услышать, не говорили ни в какую. Опа-
саются, решил Иван Александрович, просто опасаются меня. Не могут же они
на самом деле быть столь непроходимо глупыми, сколь пытаются выглядеть!
   На одного адвентиста оставалась теперь надежда, и Иван  Александрович
стал выискивать его взглядом между домиков и сосен, ловя себя на  унизи-
тельном ощущении, что, кроме адвентиста, едва ли не больше,  чем  адвен-
тиста, ищет Альмиру, которая за все это время не попалась ему  на  глаза
ни разу. Адвентист сидел под сосною и читал нетолстую книгу.  Евангелие,
понадеялся Иван Александрович, подошел, сказал Guten Tag и  тут  же  по-
чувствовал на левой руке, чуть повыше  локтя,  железные  клещи  пальцев.
Бекбулатов стоял за спиною и во все свое раскосое, скуластое лицо - зубы
напоказ - улыбался. Откуда он взялся?! - Иван  Александрович,  пойманный
на месте преступления, помнил, что, подходя к адвентисту, хоть  и  решил
наплевать на рыкымыныдацыы, специально огляделся как следует: нет ли где
поблизости начлага. Ываны Ылыкысаныдырывычы! - чем шире и радушнее  ста-
новилась улыбка, тем крепче сжимались пальцы, едва не заставляя кричать.
Во-от вы гыде! А мы васы ышшымы, ышшымы! Банька уже гытова, ысытопылына!
Пыжалте пымыца! Все! оборвалось в Иване Александровиче, и  холодный  пот
выступил на висках. Это конец! Нечего было залупаться! а Бекбулатов,  не
ослабляя хватки, тащил его по извилистой тропке куда-то  в  полумрак,  в
глубину леса.
   Чыто ж ты, Ываны Ылыкысаныдырывычы, стыышы?  Рызыдывайсы-рызыдывайсы,
переходя на ты, поощрил Бекбулатов, когда тяжелая дубовая  дверь  призе-
мистого строения захлопнулась. Иван Александрович потянулся  к  рубашке,
но треморные пальцы все не умели нащупать пуговиц,  ухватиться  за  них,
продеть во внезапно сузившиеся петельки. То, что банька и впрямь  оказа-
лась банькою, а не метафорой чего-то более страшного, конечно, несколько
успокоило Ивана Александровича, но пальцы не слушались все  равно.  Чыво
быыссы? Пыгывырыты намы сы тыбоы, дысытывытылыны, есты ы чемы, продолжил
Бекбулатов, стаскивая форменные штаны защитного цвета, ны ыж ны  ыбываты
жы мы тыбя будымы!
   Банька явно предназначалась для узкого круга: стены  отделаны  ценным
деревом, ярко пылает камин, киснет в тазу,  залитое  маринадом,  обильно
пересыпанное кольцами лука сизое мясо для шашлыка, стол буквально ломит-
ся от пива и кумыса. Несколько кучек аккуратно,  по-военному,  сложенной
одежды свидетельствуют, что не вдвоем  с  Бекбулатовым  предстоит  Ивану
Александровичу пымыца. Действительно: в парилке уже поджидают их  комис-
сар Эльдар и еще четверо не то башкиров, не то татар (командиры отрядов,
догадывается Иван Александрович). Ты ызывыны, уже не сходя с ты, заводит
Бекбулатов, ны мы этыго дыпысытыты ны можымы ныкакы.  Ыты  дело,  можыны
сыказаты, пылытычысыкыы. Ы хытя ты ы ызы Мысыкывы, ы ызы ЦыКы ВыЛыКыСыМы
- тыкы дажы ы тымы болыы! Во-во! выкрикивает с верхнего полк  голый  ко-
миссар Эльдар. А это знаешь чем пахнет?! Мы ведь не  посмотрим,  что  ты
журналист! У нас тут, понимаешь, немцы! Интернациональная дружба навеки!
Я воты ны зынаю, кыкоы у тыбя,  Ываны  Ылыкысаныдырывычы,  ыбырызываныы,
продолжает начлаг, осадив узким взглядом не вовремя вылезшего комиссара,
а я, ты зынаышы, можыты ты ны зынаышы? - межыды пырочымы,  пырыпыдыю  вы
ынывырысытеты, кыныдыдаты ысытырычысыкыхы ныукы, ы тыкоы мыгу пырыссыкы-
заты пыры Сылываты Юлаывы, кыкоы ты дажы ы ны зынаышы. Эты, зынаышы, бы-
лы гырой ы кырысытальный чылывекы, нысымытыря, чыто бышыкыры. А то, чыто
ты туты сыбе пызывыляышы, ызывыны, - кылывыта! Во-во! (снова не  сдержи-
вает пыл комиссар) а, может, и антисоветчина! А  за  клевету  на  нацио-
нального героя знаешь, что полагается?!.
   Ноги подкашиваются у Ивана Александровича. Чего угодно ожидал  он  от
банного трибунала, даже обвинения в соучастии по поводу кражи  вчерашних
джинсов, - но чтобы выплыли на свет интимные разговоры с Альмирой!.. Го-
лые люди, крепкие, мускулистые, поджарые, с головы до ног поросшие исси-
ня-черным, ассирийским, в колечки свитым волосом, плывут перед  глазами,
и Иван Александрович от стыда ли, затем ли, чтобы остановить  тошнотвор-
ную карусель, опускает взгляд, и тот, чем только усиливает иваналександ-
ровичево смущение, до предела доводит сознание неполноценности, упирает-
ся в реденький светлый кустик, высовывающийся из-под нависшего над пахом
белого жирного живота, а тут уже не один бекбулатовский  голос  гудит  -
целый хор: гудит, выпевает фугу, партии которой отмечаются в  мозгу  ак-
центами: власовец Солженицын, героический пионер, жидяра Бродский, идео-
логически, куда следует, пропаганда и, наконец: ынытырыныцыыналыныя  ды-
ружыба, нырышымыя вывекы.
   И вот в густом тумане парилки повисает пауза, и  Иван  Александрович,
весь липкий от пота (не от того совсем, ради которого ходят в баню), по-
нимает, что сейчас хотят услышать что-нибудь и от него. Я, знаете, лепе-
чет Иван Александрович, я как-то не думал! у нас в Москве! в любом доме!
даже в редакции! у нас, собственно, разрешается! в  определенных  преде-
лах! в рамках, так сказать! и с иностранцами тоже! а тут я ни с кем осо-
бенно и! мне не пришло в голову! я, конечно, больше! но глаз на  обвини-
телей поднять не смеет: стыдно ему, стыдно: и за Альмиру стыдно, за сту-
качку, и, главное, за себя, и, кроме того,  чувствует  он  некую  высшую
правду голого трибунала, правоту людей, не желающих, чтобы в их дружном,
мирном доме поселились тревога и раздор. "А кто соблазнит одного из  ма-
лых сих!" Виноват Иван Александрович, вот как на духу: ви-но-ват!
   Уже исчерпал Иван Александрович весь набор жалких своих аргументов, а
пауза все не кончается, вынуждая продолжать, и вот-вот разорвется бедное
его сердце, но тут Бекбулатов подходит к Ивану Александровичу и  проник-
новенно произносит: ны, выбыщымы, ладыны, зыла мы ны тыбя  ны  дерыжымы,
мы, можыты, ы самы мыногы чыво пынымаымы, но уызыжай-кы ты оты насы  пы-
дыбыру-пызыдырову. Воты пыпарьса ны пырышшаныы, пывыка пыпей,  пырынычуй
- мы люды гысытыпырыымыныы, - ы, пынымаышы! машет начлаг  рукою  куда-то
вдаль, на запад. Ыванычы!
   Как из-под земли является костлявый седоусый  старик  в  прикрывающем
чресла клеенчатом переднике, поддает пару,  и  начинается  общее  мытье:
хлещут березовые веники, пенятся пиво и кумыс, шипит шашлык, звучат шут-
ки, анекдоты, порою идеологически сомнительные.  А  Иван  Александрович,
выждав для приличия десять - пятнадцать минут,  одевается  потихоньку  и
выскальзывает за дубовую дверь.
   И никто тут о нем не жалеет.
   7
   У домика Ивана Александровича поджидала Альмира. Он заметил ее  изда-
ли, предательницу, стукачку, и даже хотел свернуть в  сторону,  чтоб  не
столкнуться лицом к лицу, но  решился-таки  выдержать,  не  сворачивать.
Пусть в каком-то высшем, метафизическом смысле он и виноват  перед  нею,
пусть не стоило нарушать девственность ее сознания, но элементарный инс-
тинкт порядочности должен же был удержать Альмиру от доноса -  а  теперь
Иван Александрович имел полное право взглянуть на нее в упор.
   Она ответила взглядом на  взгляд,  невинно  лупая  широко  раскрытыми
глазками - Иван Александрович даже изумился и от изумления выдал ей все,
что по поводу грязного ее поступка думал. Как?! ответила  татарочка.  Да
разве ж это была тайна? Вы так интересно рассказывали, что я  просто  не
могла не поделиться с ребятами. Мы провели диспут. Разве все это не иск-
ренние ваши убеждения? Разве вы своих мыслей стесняетесь, скрываете  их?
И тогда Ивану Александровичу стало еще стыднее, чем в  баньке.  Не  най-
дясь, что ответить, ладно, сказал он. Извини. Ты просто  не  представля-
ешь, в какие неприятности могла меня втравить. Если бы я по твоей милос-
ти загремел в лагерь - и махнул рукою в сторону бесперерывно шумящей Ка-
мы - ты бы сама себе этого не простила всю жизнь, - хоть, надо заметить,
в лагерь Ивану Александровичу попадать не существовало  пока  совершенно
никакого повода. Потом он улыбнулся татарочке - так хороша она  была  со
своими персиковыми щечками, так свежа и наивна - и добавил, кивнув с на-
деждою на дверь домика: зайдешь? Позже, шепнула Альмира, и влажные,  по-
лураскрытые ее губы призывно, обещающе блеснули в свете взошедшей  луны.
Позже, после отбоя, и, грациозно проскользнув мимо Ивана Александровича,
скрылась в направлении вечерних костровых песен.
   Татарочкино обещание как-то замазало, затушевало и неприятности  дня,
и все предыдущие неприятности. Каждая открытая паром пора  тела  глубоко
дышала настоенным на соснах воздухом. Одежда, правда, немного  мешала  -
Иван Александрович готов был сбросить ее с себя, не опасаясь  даже  злых
хоботков ненасытных комарих, но рано покуда было, рано встречать  гостью
в подобном виде! Грядущее свидание вообще представлялось Ивану Александ-
ровичу чересчур смутно: как вести себя? чего пытаться добиться? главного
ли? - но вдруг Альмира и в этом отношении еще девственница, а, раз так -
имеет ли Иван Александрович моральное право?.. Впрочем, отчего же: он  и
жениться на ней готов! ну, то есть, почти готов! надо вот только оконча-
тельно решить с Ларискою! При воспоминании о супруге засосало под ложеч-
кою, словно падаешь в скоростном лифте, голова поплыла, но: ладно! поду-
мал Иван Александрович, потом! Оставим Лариску в покое!  Легко  сказать:
оставим! - теперь уже она сама не захотела Ивана  Александровича  остав-
лять, а время меж тем подошло вплотную к отбою, вот и  лагерный  колокол
прозвенел, и горнист сыграл нисходящую октаву.
   Послышались шаги. Скрипнуло крылечко.  Кто-то  скребнул  дверь.  Иван
Александрович бросился навстречу, но наткнулся не на Альмиру вовсе, а на
давешнего старика-банщика, Иваныча, пьяного в дугу, прижимающего к груди
обеими руками початую бутылку "Московской". Что, парень? довольно внятно
для своего состояния произнес старик и, усевшись за  стол,  поставил  на
него дорогую свою ношу, вынул из штанов пару грязных  стограммовых  ста-
канчиков. Что,  парень?  Прищучили?  Но  ты  ничего,  не  переживай,  не
расстраивайся. Попался б ты в мое время - тебе лейтенант Падучих на мес-
те бы девять граммов прописал - на том самом месте,  где  сегодня  спину
веничком гладили, и старик, разлив водку по стаканам, протянул один Ива-
ну Александровичу.
   Ночной гость пришелся страх как некстати, вот уж точно, что хуже  та-
тарина, однако, по врожденной деликатности не  имел  Иван  Александрович
представления, как его выставить, а тот завел долгую историю, как служил
тут в свое время егерем, как ездил сюда районный шеф НКВД лейтенант  Па-
дучих, как доставлял в "Эмке" разных начальников и как  валялись  они  в
ногах лейтенанта, оправдывались: почище, чем Иван Александрович сегодня,
- только было все это без пользы, оправдываться!. В другую  пору  старик
показался бы чистым кладом, Иван Александрович слушал бы пьяные россказ-
ни, не отрывая от блокнотика карандаша, - но только не сегодня, не когда
с минуты на минуту должна появиться Альмира.
   Иван Александрович вышел на крыльцо и стал всматриваться  в  темноту,
но она никого не дарила, а старик, допив до дна, уронил голову на  вытя-
нутые по столешнице руки, заснул, неприятно забулькал носом. Делать было
нечего. Иван Александрович погасил свет (комары тут же  тоненько  заныли
над ухом) и улегся поверх одеяла. На улице давно стихли песни, выключил-
ся телевизор про войну. Альмириных шагов не  слышалось,  и  мысли  Ивана
Александровича как-то сами собою перекинулись на ту сторону Камы, в  ла-
геря. Впервые в жизни Иван Александрович представил  их  очень  реально,
осязаемо: их, как говорится, повседневность, их быт, плоть, столь, вроде
бы, хорошо знакомые по рассказам тетки, по многочисленным свидетельствам
очевидцев, печатающихся в  нехороших  журнальчиках.  Иван  Александрович
примерил на себя и душную вонь барака,  кишащего  насекомыми,  и  ранние
подъемы, и омерзительную баланду, и морозы, и осеннюю сырость, и  побои,
и унижения, и чуть ли не самым страшным  представился  лагерный  сортир,
общий, загаженный, вонючий, открытый наблюдению со всех сторон,  да  еще
ходить куда можно, кажется, только в определенное начальством  время,  и
подумал, что, оказавшись в гостях или в чужом городе,  предпочитал  тер-
петь, сдерживаться, лишь бы не менять спокойного, привычного,  домашнего
уединения с книжкою на нечто безусловно нерасполагающее,  враждебное,  и
даже сам организм этой враждебности сопротивлялся, так что где-нибудь  в
командировке стула, пардон, не случалось и по  трое  суток.  Потом  Иван
Александрович припомнил, как однажды ночью, еще прежде Лариски, в комму-
налке, обнаружил на себе клопа и сидел на кровати до  самого  восхода  с
зажженным светом, затравленно оглядываясь на стены, а наутро тело  пошло
волдырями, не клопиными, конечно - нервными; как тут же вызвал санэпидс-
танцию, а потом недели две поливал углы аэрозолями и спал  при  электри-
честве!
   Было уже часа четыре утра. На улице посерело, но не настолько,  чтобы
при всех этих случившихся поблизости  убийствах  (или  почти  убийствах)
предпринимать сомнительное путешествие сквозь кусты к деревянному  скво-
речнику, и Иван Александрович, выйдя, пристроился  прямо  к  стенке.  Но
чуть загромыхала по гулкой фанере мощная его струя  -  где-то  рядом,  в
кустах, зашуршали, завозились, зазвучал неразборчивый девичий  щебет,  и
Иван Александрович понял, что спугнул парочку. Он прекратил  и  пошел  в
обход домика, но и влюбленные не остались на месте и через  десяток  се-
кунд столкнулись с Иваном Александровичем нос к носу!
   Некстати он сюда приехал, некстати.
   8
   Как три дня назад стройка - квартира на Белорусской предложила  Ивану
Александровичу возможность поупражняться в метафорическом мышлении: чер-
ные дыры-щели в полках, образовавшиеся на местах вынутых Ларискою и уне-
сенных книг, были подобны провалам от вышибленных  зубов  до  полусмерти
избитой, собственно, уже издыхающей семейной жизни. Однако, не все  свои
книги забрала Лариска - только специальные, срочно надобные для  диссер-
тации, да и добрая половина тряпок висела в шкафу, поджидая хозяйку.
   Едва добравшись из Домодедова и убедившись (а надежда на обратное жи-
ла до самого последнего мига в Иване Александровиче), что Лариска  домой
не вернулась, он засел за телефон и начал обзванивать подруг,  -  безре-
зультатно. С последним отчаянием, потому что чувствовал  в  этом  звонке
определенное унижение мужского своего достоинства, набрал Иван Александ-
рович, наконец, и номер ларискиных родителей и услышал сочувственный го-
лос тещи: Ванечка! Уже прилетели! Что вы! - мы и на порог ее не пустили,
дуру. У тебя, говорим, муж есть и дом свой! - ну, и так далее, и пригла-
шения в гости, на чай, и уверенность, что непутевая дочка перебесится  и
все у них с Иваном Александровичем пойдет на лад, и что еще и  ребеночка
они родят, и не одного, и заверения в самой искренней любви и симпатии к
зятю, и приветы от супруга, и Иван Александрович, сгорая со стыда, никак
не мог выбрать момента, чтоб положить трубку.
   Пусто было в квартире, пусто и одиноко. Следовало развлечься  чем-ни-
будь - приняться хоть, что ли, за статью для Грешнева, - но  Башкирия  с
упорством Таньки-встаньки поворачивалась в памяти совсем не  тем  боком,
какой нужен для статьи: все лезло в голову, как принес на рассвете билет
любезный, улыбающийся Бекбулатов: Бог-отец, изгоняющий из Рая; как в от-
вет на почему не пришла? наивно лупнула глазками персиковая татарочка  и
сказала: не пустили ребята, и как, глядя на этот наив,  недостало  Ивану
Александровичу сил возмущенно изумиться: что ж, мол, она о таких вещах с
ребятами советуется? опять, что ли, диспут  устроила?!  как  решил  Иван
Александрович напоследок все-таки  продемонстрировать  Бекбулатову  свои
бесстрашие и независимость, гнев свой, так сказать, и протест - для чего
в автобусе плюхнулся рядом с адвентистом седьмого дня и  начал  его  ин-
тервьюировать и как тут же был наказан за глупую демонстрацию, но уже не
начлагом, а самим адвентистом, адвентистовыми ответами о социализме, как
воплощенном идеале христианства, голубой мечте Мессии, о том, что в кол-
лективе человек никогда не остается один, и товарищи всегда  придут  ему
на помощь в трудную минуту (как, заметил про  себя  Иван  Александрович,
пришли они на помощь Альмире Ахметовой, отряд им. А. Матросова,  не  до-
пустив до грехопадения с сомнительным гостем) - адвентистовыми  ответами
и адвентистовой книгою, которая оказалась не Евангелием вовсе,  а  "Сем-
надцатью мгновениями весны" в немецком переводе; как неуемное  раздраже-
ние, смешанное со страхом, вспыхнуло в  Иване  Александровиче  при  про-
щальном взгляде на мальчиков этих и девочек, западных и восточных - нет,
вовсе не двоемысленных! - искренних, искренних в своем идиотизме,  гото-
вых по первому зову сменить мундиры и под "Маленького белого голубя  ми-
ра" идти освобождать Польшу, Афганистан или хоть бы и Персию!
   Кажется, впервые в жизни почувствовал Иван Александрович бессилие пе-
ред листом бумаги, который предстояло, не мудрствуя лукаво, почти  авто-
матически, заполнить готовыми блоками слов и смыслов, то  есть,  сделать
то, чем занимался Иван Александрович без малого двадцать лет,  пройдя  в
журнале "Пионер" беспорочный путь от учетчика писем до начальника  отде-
ла. Кажется, впервые в жизни рука дернулась написать, как было на  самом
деле, и, поймав ее на этом желании, Иван Александрович почувствовал  ше-
вельнувший волосы холодный ветерок ужаса: ведь если все как было  -  это
уже не тихонькое чтение на диване, не сомнительные разговоры  с  молодой
татарочкою, не банька в лесу - это уже лейтенант Падучих,  государствен-
ное преступление. Да и так ли было? - может, показалось только?  И  Иван
Александрович разорвал лист в мелкие клочья - совершенно чистый,  нетро-
нутый лист бумаги, виновный в том только, что именно над ним пришло Ива-
ну Александровичу в голову опасное это словосочетание: все как было.
   Заснуть Иван Александрович в осиротевшей двуспальной кровати  не  мог
и, поворочавшись полночи, перебрался на жесткий диван. Нет,  с  Ларискою
следовало кончать раз-навсегда: ушла себе и ушла, и скатертью дорога - а
он, Иван Александрович, непременно встретит еще человека, ничуть Лариски
не худшего, а, пожалуй, и лучшего. Он даже положил  себе  пойти  с  этой
целью завтра вечером погулять - на Калининский или на Горького, и  спря-
тал в ящик стола обручальное кольцо. Устроится, все устроится, непремен-
но все устроится как-нибудь! И обязательно надо позвонить приятелю:  нет
ли чего новенького? - почитать, наконец, всласть и без помех!
   Что же касалось бессилия перед бумагою, то, так или иначе, Иван Алек-
сандрович его  преодолел  и,  неделю  спустя,  принес  Грешневу  готовую
статью. Грешнев прочел, ему понравилось, и он прямо тут же, не  выпуская
Ивана Александровича из своей загородочки, сносил статью за обитую кожею
дверь и, четвертью часа позже, вернулся улыбающийся, довольный, с  визою
"в набор". Ловко ты про адвентиста ввернул! подмигнул Ивану  Александро-
вичу на прощанье Грешнев. С одной стороны - комар носу не подточит, а  с
другой - все-таки религия, дух! Да! догнал Ивана Александровича  Грешнев
уже в коридоре, тут тебе надо в издательство зайти! на  второй  этаж!  в
восемнадцатую комнату. Только уж обязательно, а то я пообещал! Отчет  за
командировку? подумал Иван Александрович и пошел на второй этаж.
   В издательской комнатке без обычной таблички, под одним номером, дама
средних лет сказала Ивану Александровичу, что просят его  срочно  позво-
нить вот по этому вот (подала бумажку) телефону и спросить  Игоря  Конс-
тантиновича. Безмятежно потянулся было Иван Александрович к темно-синему
"чебурашке", как вдруг смутная тревога возникла в душе. Что  ж  в  самом
деле? подумалось. Ведь это мог и Грешнев передать! Да  и  какому  такому
Игорю Константиновичу? У меня Игорей Константиновичей и знакомых-то  ни-
каких нету! Мысль оказалась столь пронзительной и пугающе холодной,  что
оставил Иван Александрович "чебурашку", сказал, что  позвонит  из  своей
редакции, и ватными ногами пошел к выходу. Только  непременно,  настигла
его голосом дама и процитировала комиссара Эльдара: это в ваших же инте-
ресах!
   До редакции, естественно, Иван Александрович не дотерпел - завернул в
первый же попавшийся автомат. Игоря  Константиновича,  пожалуйста.  Ахы,
Ываны Ылыкысаныдырывычы! Здравствуйте-здравствуйте. Нам бы, знаете,  хо-
телось познакомиться с вами. Увидеться, так сказать, лично. Не заглянете
ли ны пылычасыкы? (В чистую русскую речь Игоря Константиновича то и дело
прорывались восточные, бекбулатовские интонации). Сыгыдыны  у  нас  что?
понедельник? Ну, скажем, в четверг вечерком, сразу же после работы. Куда
к нам? Ны дыгадывыытысы? Улица Дзержинского, четырнадцать. Пропуск зака-
зан. Так чт - договорились? Ну, тогда всего вам доброго!
   9
   В свою редакцию Иван Александрович, естественно,  не  возвратился,  а
побежал домой, прямо-таки вот побежал, то есть, на такси, конечно,  пое-
хал, но, в сущности, именно побежал, перевернул дом вверх  дном,  извлек
на свет Божий все книжки, не у нас напечатанные, все  до  единой  (права
была Лариска, права!) все листки машинописные с разного рода стишками  и
статеечками, все нехорошие журнальчики, даже кассеты магнитофонные, при-
чем, не только, скажем, Галича, но и Высоцкого, и совершенно  безобидную
Альбину Король, и Окуджаву даже, с "мелодиевской" пластинки переписанно-
го. Потом все это упаковал в небольшой чемоданчик и совсем было на улицу
выскочил, как подумал, что просто выходить с чемоданчиком на улицу бесс-
мысленно, да, пожалуй, что и опасно: прежде план следовало выработать  -
куда и к кому. Справедливее всего получалось,  конечно,  к  тому  самому
университетскому приятелю, которому, собственно, и  принадлежала  добрая
половина содержимого чемоданчика, и Иван Александрович подвинул телефон,
даже четыре из семи цифры набрал, но потом и тут опомнился, рычаги  при-
давил: не следует, не следует звонить из дому! лучше из автомата. Только
вот к автомату идти с чемоданчиком или без: что вернее? что безопаснее?
   Приятель ответил, и это было очень хорошо, просто удивительно хорошо,
потому что, находись он, скажем, в отпуску  или  в  командировке,  Ивану
Александровичу поневоле пришлось бы  испытать  столько  страшных  минут,
что, может, и не вынесла б их деликатная его психика, и без того  поряд-
ком потревоженная и Ларискою, и Альмирой, и бекбулатовской шоблою.  Сиди
дома и жди, буркнул Иван Александрович по возможности измененным голосом
и повесил трубку, но тут же и пожалел,  что  повесил:  может,  лучше  бы
где-нибудь на нейтральной почве встретиться: на скамеечке или даже в ле-
су - чтобы и приятеля не особенно подвести, и на себя еще  бльшую  опас-
ность не навлечь: вдруг за ним, за приятелем, давно уже  следят,  может,
еще чем за Иваном Александровичем давнее  и  тотальнее:  ведь  откуда-то
брал приятель эти книжицы, с кем-то связан, наверное - не  то,  что  он,
Иван Александрович, который, в сущности, и не виноват-то ни  в  чем!  Но
звонить еще раз!.. В общем, дерзко решил Иван Александрович, ладно! Будь
что будет!
   К приятелю Иван Александрович ехал с ненужными пересадками,  в  метро
вскакивал в вагон в последний момент, всем своим видом  демонстрируя  до
того, что поезд пропускает - словом, вел себя, как заправский преступник
из детективного телесериала, и, кроме основной, нормальной, пульсировала
в мозгу какая-то добавочная  тревога,  дополнительная,  причину  которой
Иван Александрович все не мог вытащить на поверхность сознания:  тревога
о главной улике, оставленной дома, не вынесенной, не уничтоженной,  -  и
уже подходил к приятелеву подъезду, как понял: тот самый чистый  листок,
изодранный в клочья. Понял и сам над собою презрительно усмехнулся.
   Вот, обмяк Иван Александрович, когда замок приятелевой двери успокои-
тельно защелкнулся за спиною, спрячь или выброси, и вывалил прямо тут, в
прихожей, на половик, весь чемоданный хлам. Лучше, конечно,  выброси.  А
то ко мне могут прийти. Приятель, однако, на полушепот не перешел, шторы
задергивать не стал и телефон не прикрыл подушкою: был  спокоен  и  даже
несколько улыбался, и вот так, с улыбкою, и что  стряслось?  спросил,  а
Иван Александрович, подавленный, мрачный, одним лишь словом ответил, как
выдохнул: вызвали. Повестку, что ли, прислали? спросил приятель. Да нет,
по телефону. А ты не ходи! совсем уж чего-то развеселился  приятель.  То
есть как не ходи?! потрясся Иван Александрович. А вот  так,  и  приятель
прочел небольшую лекцию по поводу кодексов, законов, прокурорского  над-
зора, формы повестки и многого прочего, о чем, собственно, и Иван  Алек-
сандрович отлично знал, потому что в хламе, на половик вываленном, писа-
лось кое-что и об этом, - знал, но к себе почему-то применить не  решал-
ся, даже и теперь не вполне  решался,  после  всех  приятелевых  доказа-
тельств, что как раз на таких, как Иван Александрович, эти  статеечки  и
рассчитаны, а не на неких абстрактных диссидентов, которых  и  в  приро-
де-то, может, не существует.
   Ну, так или иначе, а в конце концов успокоил его приятель  более  чем
вполне, даже бутылку сухого раздавили, и домой Иван Александрович  возв-
ращался хоть и с пустым чемоданчиком, но в расположении духа весьма при-
личном, то есть в твердой уверенности, что никуда он в четверг  не  пой-
дет, кроме как разве на службу, и что только постольку они  опасны  ему,
поскольку он сам их боится, и что если сам, как кролик в пасть удаву,  к
ним не полезет, они оставят его в покое,  потому  что  никакого  состава
преступления за ним нету и быть не может, и ни один прокурор  ордера  им
на Ивана Александровича никогда в жизни не подпишет.
   Однако, если по выходе от приятеля эта уверенность в Иване  Александ-
ровиче была подобна льду промерзшей до самого дна реки - по мере прибли-
жения к не столь, в общем-то, и далекому четвергу лед под своею  поверх-
ностью все подтаивал и подтаивал, и, наконец, одна поверхность только  и
осталась, то есть решение к ним не ходить, а сквозь нее уже просвечивала
темная, глубокая, холодная, манящая в себя вода. Ну, а эту  поверхность,
эту тоненькую корочку проломить - ступить только, даже не грузному  ива-
налександровичеву телу ступить, а, пожалуй, что и цыпленку.
   Вот в таком, примерно, состоянии духа и шел Иван Александрович в чет-
верг со службы домой, и совсем не удивительно, что ноги его как-то  сами
собою повернули в сторону площади Дзержинского.
   10
   По дороге Иван Александрович думал только об одном: как  бы  там  ему
так себя повести, чтобы никого не заложить, хоть, по трезвому  размышле-
нию, закладывать ему было просто некого - разве приятеля своего  универ-
ситетского - так вот, тем более: думал, как приятеля не  заложить,  осо-
бенно, если вопросы наводящие задавать начнут или даже хуже  того:  пря-
мо-таки приятелеву фамилию назовут. Впрочем,  если  назовут  -  следова-
тельно, Иван Александрович все равно уже приятелю повредить  не  сможет,
потому что, если назвали, значит, знают про того  и  так,  и  без  Ивана
Александровича, но, хоть и нерушимо логичным казалось последнее построе-
ние, все же в результате мучительных переживаний и размышлений  поднялся
Иван Александрович над ним и постановил, что ни за что на свете, ни  при
каких обстоятельствах приятеля все равно не выдаст, хоть бы даже фамилию
назвали - во всяком случае, сознательно не выдаст, то есть, если  пытать
не начнут, но Иван Александрович, даже при всей своей склонности к  фан-
тастике и преувеличениям, не верил всерьез, что они до сих  пор  пытают,
и, стало быть, выходило вполне точно, что уж абсолютно ни при каких обс-
тоятельствах приятеля своего он им не выдаст.
   Хоть и помнил Иван Александрович адрес: "Дзержинского, четырнадцать",
и понимал прекрасно, что не к тому  серо-охристому  дому  он  относится,
что, стоя рядом с Детским Миром, как бы  символизирует  этим  своим  со-
седством вечное соседство в бренной нашей жизни смешного и жуткого,  ра-
достного и печального и даже, пожалуй, бытия и небытия, а все ж поразил-
ся, что зловещим адресом обозначен изящный, голубенький,  такой  на  вид
тихий и спокойный, начала прошлого века особнячок, которого раньше поче-
му-то никогда и не замечал, то есть, прямо-таки действительно  поразился
- не шел особнячку зловещий адрес! Встретили Ивана Александровича радуш-
но, отобрали паспорт для оформления пропуска, проводили в небольшую ком-
нату, где и попросили обождать. Специально для этого, надо думать, и от-
веденная, кроме стульев содержала она и небольшой голубенький - как  сам
особняк - стол, на котором лежало несколько старых "Правд" да  потрепан-
ный номер "Юного натуралиста". Иван Александрович, чтобы отвлечься, взял
журнальчик в руки, начал листать, что-то читать безмысленно,  как  вдруг
наткнулся на фразу: "Голубь -  птица  жестокая,  кровожадная,  способная
медленно, хладнокровно заклевать более слабого  голубя!"  С  отвращением
отбросил Иван Александрович журнал и начал ждать просто, и первые  минут
пятнадцать выходило это у него недурно, а потом в душу  стала  прокрады-
ваться тревога: а ну как  жуткое  ожидание  выбьет  из-под  ног  твердую
нравственную основу, на которой он по дороге сюда столь незыблемо утвер-
дился? И начал Иван Александрович прямо-таки гипнотизировать себя,  зак-
линать, что ни за что на свете приятелеву фамилию он им не  назовет,  ни
за какие блага, ни под каким страхом, хоть, знаете, кол у него на голове
тешите - не назовет и все тут! И до того Иван Александрович  дозаклинал-
ся, что даже как-то не вдруг понял, что приглашают его пройти в кабинет.
   Что ж вы, Ываны Ылыкысаныдырывычы! укоризненно отнесся к  нему  Игорь
Константинович (Иван Александрович сразу понял, что  человек  за  столом
Игорь Константинович и есть). Как же это вы так?! и  столько  сочувствия
заключалось в укоризне этой, что Ивану Александровичу ужасно  стыдно  за
себя стало - куда стыднее, чем в баньке - за себя, за ничтожную свою ма-
лость, за некрасивые свои мысли и поступки, за Лариску, за  Альмиру,  за
кощунственное желание руки над листом и жуть как захотелось  повиниться,
покаяться перед молодым, обаятельным, прекрасно одетым человеком,  пока-
яться и даже фамилию сакраментальную назвать. Иван  Александрович  поту-
пился, и Игорь Константинович понял, что происходит в душе гостя,  понял
и сказал снова сочувственно, но уже без былой укоризны,  а  великодушно,
тоном милосердия и прощения: вижу-вижу, осознали вы свою вину  и  больше
уж, наверное, ны будыты. Ну и ладненько. Ну и  замечательно.  Всего  вам
доброго. Как же? удивился Иван Александрович. А  фамилия?  Его  фамилия:
И-ва-нов! Не надо, покачал головою Игорь Константинович. Не  надо  фами-
лию. Все фамилии мы знаем и без вас. Всего вам, повторяю, доброго. И та-
ким приятным оказалось нежнейшее это "всего вам доброго",  таким  ласко-
вым, таким успокоительным и хорошим, что на глазах Ивана  Александровича
выступили сладкие слезы признательности и даже, пожалуй, высшего некоего
просветления, и он, не веря еще до конца ощущению своему, спросил: так я
могу идти? Так я могу быть  свободным?  и,  услышав  улыбчивый  утверди-
тельный игорьконстантиновичев ответ, тихонечко, спиною, отпятился к две-
рям, толкнул их эдаким изящным движением зада и - показалось Ивану Алек-
сандровичу - тут же очутился на улице, хоть это-то было точно  невероят-
но, потому что двери кабинета вели, конечно же, в коридор, и часовой там
стоял, и тамбур существовал, и паспорт Ивану  Александровичу  должны  же
были, в конце концов, вернуть. Ну и что? Такое ли уж у нас страшное  за-
ведение? все еще доносился из-за дверей иронически-укоризненно интониро-
ванный голос Игоря Константиновича. Пытают у нас? Расстреливают?  Лейте-
нанты Падучихи работают? А, Иван Александрович?..
   На улице все шло так, словно ничего не  случилось:  оранжево  светило
низкое закатное солнце, спешили по своим делам люди, со Сретенки,  поше-
веливая усами, полз троллейбус, машины сплошным потоком текли к  Садово-
му, и Иван Александрович, счастливо обалдевший от того,  что  ничего  на
улице не случилось, пошел машинному потоку наперерез, но тут же  услышал
резкий свисток, повернулся на него и  увидел  милицейского  сержанта.  И
сержант, и сам свисток почему-то ужасно обрадовали Ивана Александровича.
Он подумал: как все же это прекрасно: нарушить ясное и понятное, многок-
ратно и общедоступно опубликованное и  даже  по  телевидению  переданное
правило уличного движения, оказаться в  нарушении  уличенным  и,  честно
заплатив положенный штраф, перед законом и людьми вполне очиститься, ис-
купить вину, - потом достал из кармана трешницу и, далеко вытянув ее пе-
ред собою, пошел на постового. Тот, однако, иваналександровичевы  деньги
отстранил, взял под козырек и произнес: что ж вы, товарищ,  по  сторонам
не глядите? Тк ведь недолго и с жизнью расстаться. Вон переход,  ступай-
те! - и то, что сержант Ивана Александровича тоже простил и даже товари-
щем назвал (хотя и вполне готов был Иван Александрович за свой проступок
расплатиться сполна и никакого зла на сержанта держать не стал бы) - это
уж показалось Ивану Александровичу некой вершиною,  слиянием  с  челове-
чеством, выявлением мировой гармонии, музыкою  сфер  и  даже,  возможно,
тем, что еще два с половиной тысячелетия назад назвал Аристотель до  са-
мого этого момента не совсем Ивану Александровичу понятным словом катар-
сис.
   Иван Александрович перешел улицу строго в положенном месте и обернул-
ся, чтобы еще раз послать заботливому постовому счастливую и благодарную
улыбку, но тут резкий, пронзительный, тревожный диссонанс вмиг  разрушил
музыку сфер, наполнявшую душу, и, забыв про сержанта, долго  стоял  Иван
Александрович, пытаясь разобраться, откуда диссонанс взялся. И вот осоз-
нал, выделил его, наконец, из густого цветного шума противоположной сто-
роны улицы: зеленое платье Лариски!
   Иван Александрович совсем было собрался окликнуть жену, как  вдруг  с
ужасом и растерянностью понял, что она! исчезла. Причем, не  просто  ис-
чезла, бесследно, так сказать, растворясь в воздухе - это  было  бы  еще
куда ни шло! - а исчезла в том самом подъезде, из  которого  Иван  Алек-
сандрович вышел несколькими минутами раньше.
   И замер растерянный Иван Александрович, и стал  перебирать  в  голове
все вероятные объяснения увиденной мизансцены, и  ни  одно  не  казалось
достаточно убедительным, и тревога  за  жену  сменялась  открытой  нена-
вистью, которая, в свою очередь, оборачивалась недоумением и, в конечном
счете, все тою же непреодолимой растерянностью.
   И тогда Иван Александрович понял, что необоснованным, глупым, детским
было давешнее его благодушие, что, как и в случае с хорошенькой татароч-
кою, должен и тут скрываться какой-то обман, фальшь какая-то,  и,  чтобы
фальшь эту обнаружить, схватить за хвост, охлопал себя Иван  Александро-
вич по карманам, словно в одном из них фальшь и скрывалась,  и  действи-
тельно: наткнулся сквозь ткань пиджака на что-то  сравнительно  твердое,
картонное: паспорт! понял, и предчувствующая пакость  рука  извлекла  на
свет Божий небольшую, покрытую царапаным полиэтиленом книжечку вишневого
цвета, пролистнула несколько первых рутинных  страничек  и  остановилась
большим пальцем прямо под ладненьким, компактным, свежим лиловым штампи-
ком, смысловым центром которого выступало  единственное  слово,  потому,
наверное, и выделенное и размером шрифта, и  местоположением  из  прочих
меленьких слов и словечек: ВЫПИСАН.
   Тут все сразу встало на свои места, и Иван Александрович как-то вдруг
успокоился, свернул на Пушечную и пошел по ней дальше, вниз, в направле-
нии собственного дома.
   11
   Иван Александрович сидел на стуле посреди комнаты (той из  двух,  что
они с Ларискою называли гостиной) у открытого на полу чемоданчика, в ко-
тором три дня назад относил к приятелю опасную макулатуру,  так  скверно
повернувшую его, Ивана Александровича, жизнь. Глядя по сторонам,  он  не
мог придумать, как забрать с собою все, что на первое  устройство  может
понадобиться, чтобы и уместилось куда-то, и рук хватило бы нести, но чем
дальше придумывал, тем яснее становилось, что задача неразрешима в прин-
ципе, словно квадратура круга. За балконной дверью как обычно  квохтали,
гулькали жирные голуби, давным-давно  на  иваналександровичевом  балконе
обосновавшиеся, загадившие его весь и перебираться с него явно не  наме-
ревающиеся, и тогда Иван Александрович, раздраженный нерешаемостью зада-
чи, вскочил со стула и, словно впервые их услышал,  прямо-таки  рванулся
на балкон.
   Две птицы вспорхнули, отлетели, но  недалеко,  рядышком,  на  обводом
идущий вокруг седьмого иваналександровичева этажа карниз, и  ясно  было,
что, как только злобный гигант уберется из их имения, они тут же восста-
новят себя в безусловных правах. Третья же не улетала, а все топталась и
квохтала в шалашике, образованном древним семейным  хламом.  Иван  Алек-
сандрович, готовый наброситься на эту третью,  единственную,  вроде  бы,
ему доступную, поймать, схватить, оторвать голову, что так нахально пог-
лядывала совсем стеклянными, холодными бусинами (хоть, надо признать, не
сделал бы этого Иван Александрович все равно, в каком угодно  состоянии,
в каком угодно раздражении - просто по невозможности для себя, неспособ-
ности к пролитию чьей угодно, даже затхлой, зажиревшей голубиной  крови)
- дернулся и напугал-таки и самую ленивую (или самую наглую) птицу  нас-
только, что она тяжело взлетела и плюхнулась  на  карниз  рядом  с  соб-
ратьями, впрочем, от Ивана Александровича в каких-нибудь двух,  зато  уж
вполне недосягаемых шагах - разве что пришло бы ему в голову  поэквилиб-
рировать на двадцатиметровой высоте подобно нефтекамским алкоголикам.  И
только  решил  Иван  Александрович,  доведенный  до  последнего  предела
свинством демонстративного полета, не полета - прыжка, разорить  балкон-
ный хлам, чтобы лишить омерзительных, жирных, жестоких, полных паразита-
ми птеродактилей их явочным порядком захваченной площади, как увидел  на
том самом месте, где до последней возможности  топталась  третья  птица,
несколько птенчиков, совсем  маленьких,  беззащитных,  поросших  еще  не
перьями, а пушком. Чистым светлым пушком. Ну и хрен с вами! подумал Иван
Александрович, совершенно обезоруженный этим видом. Живите себе на  здо-
ровье! а голуби, словно позволения только  и  дожидались,  вернулись  на
привычное место, заквохтали, загулькали, запереступали громко  по  жести
подоконника.
   Квадратура круга решилась как-то сама собою: Иван Александрович  зак-
рыл чемодан, пхнул его под диван и бросил в синюю спортивную сумку  (по-
дарок Ларискиных родителей ко дню рождения) пару  рубашек  (еще  Лариска
стирала), плавки, мыльницу да зубную щетку, принял на дорогу душ (Ларис-
кина купальная шапочка перед глазами, розовая; Ларискин крем - белый ша-
рик на стеклянной полочке у зеркала) - и вышел вон. У порога  отцепил  с
брелочка квартирный ключ и положил под резиновый придверный коврик.
   Ехать было надо, но абсолютно некуда: отец Ивана Александровича погиб
на войне, мать в сорок девятом посадили, и там, в лагере, она и померла,
а Ивана Александровича разыскала в пятьдесят четвертом и забрала из дет-
дома тетка, собственно не тетка даже, а материна подруга: они вместе си-
дели, и подруга пообещала, если выйдет и цела будет, разыскать Ванечку и
о нем позаботиться. Но и тетка давно умерла. Коммунальную комнатку,  что
осталась после нее, Иван Александрович сдал государству, когда въезжал с
Ларискою в свой кооператив, и сейчас в  комнатке,  наверное,  живут  ка-
кие-то чужие люди, вроде как голуби на бывшем его балконе.
   А больше у Иван Александровича на всем белом свете не было никого.
   На Белорусском вокзале, куда привела Ивана Александровича полная, со-
вершенная свобода ситуации, у каждой кассы толпились жуткие  очереди,  и
он, прежде чем пристроиться к одной из них и, выстояв положенное  время,
назвать кассирше первый пришедший в голову населенный  пункт,  вышел  на
перрон. На ближнем пути стоял, готовый к отходу, поезд  "Москва-Берлин".
Толпа вела себя подобающе: была оживлена, шумела, толкалась  громоздкими
чемоданами, тележками носильщиков и  скорее  смеялась,  нежели  плакала.
Улыбнулся и Иван Александрович.
   И вдруг услышал откуда-то не то что бы  издалека,  вагона,  приблизи-
тельно, от шестого, выученную в пятом классе, потом  надолго  забытую  и
снова недавно припомненную мелодию - мажорную, нежную, сладкую:
   [Image]
   Иван Александрович протиснулся ближе и увидел десятка полтора молодых
немцев и немочек в стройотрядовских гимнастерках.

   Und wir wьnschen, -

   немцы под дудочку и гитару, -

   fьr die Reise
   Freude und viel Glьck.
   Kleine weiЯe Friedenstaube,
   Kommt recht bald zurьck!..

   Ивану Александровичу показалось, что это те самые,  нефтекамские,  он
даже, кажется, адвентиста среди них узнал, и, приподнявшись на  цыпочки,
помахал ему рукою. Нет, не ему, а, пожалуй, всем им сразу.  И  кто-то  в
поющей группке дружелюбно ответил - только не понять  было:  узнав,  или
просто, от хорошего настроения. Иван Александрович снова улыбнулся и те-
перь уже окончательно пошел в кассовый зал.
   Больше Ивана Александровича никто никогда не видел.

   1980 г.

   Я боюсь утечки газа...
   мелодрама с песнями
   сценарий для кино

   Евгений КОЗЛОВСКИЙ
   1994
   Я боюсь утечки газа,
   я боюсь дурного глаза,
   я боюсь, что кто-то скажет,
   что мне надо похудеть...
   Песенка
   ***
   Оркестр выдал очень короткое вступительное sforzando и Певица, словно
взлетев без разбега, вошла в песню. Песня была агрессивной по  отношению
к еще более агрессивному миру вокруг, однако, некоторая печаль, каким-то
чудом присутствующая в  наступательном  бравуре,  заставляла  -  вопреки
тексту, мелодии, оркестровке - предполагать,  что  победителем  окажется
мир...
   Зал был не слишком велик, но полон, причем, даже  с  первого  взгляда
очевидно - публикой не случайной, своей. Глаза тех, кто постарше, свети-
лись отраженным светом былой молодости. Из юного же поколения, представ-
ленного, правду сказать, не так широко, кто глядел  на  Певицу,  пытаясь
почувствовать на вкус легендарные времена  молодости  родителей,  кто  -
просто слушал, попав под артистическое обаяние, кто - презрительно  кри-
вил губу на пропахшее нафталином старье...
   Концерт явно не был нашумевшей премьерой сезона,  на  котором  считал
своим долгом появиться весь beau monde, - потому присутствие в одном  из
первых рядов двух мужчин в смокингах казалось несколько  странным.  Один
из них, постарше, лет, пожалуй, пятидесяти от роду, подобно  перекрахма-
ленной манишке собственного смокинга, был весь какой-то деревянный. Дру-
гой, помоложе, лет тридцати, а, может, и сорока - выглядел вальяжно при-
усталым и беззлобно ироничным.
   Тот, который постарше, чуть заметно повернул голову и кивнул глазами.
Два бандитского вида лощеных мальчика, подпиравшие стенку (хотя  свобод-
ные места в зале, в общем-то, были), кивнули в ответ и бесшумно скрылись
за боковой дверью, откуда, спустя минуту, появились, не без  труда  про-
таскивая сквозь узкий для нее проем огромную корзину белых роз.
   Деревянный владелец смокинга рассчитал все удивительно точно: корзина
оказалась в зале как раз на начале аплодисментов, и молодые бандиты  по-
несли ее к сцене.
   Певица, со свежестью и наивностью дебютантки принимавшая бурную  бла-
годарность публики, засекла взглядом плывущую по залу корзину,  перевела
его на дарителя и тут же вся чуть сникла, обнаружила на лице усталость.
   Деревянный же встал и громко хлопал в ладоши.
   певица уже сняла парик и снимала грим, когда, постучав, но и не думая
дожидаться ответа, в дверях возник деревянный. Чуть сзади за ним, в  по-
лутьме коридора, стоял второй  владелец  смокинга.  Бандитские  мальчики
разве что угадывались где-то совсем в глубине.
   - Извините, Евдокия Евгеньевна, - сказал деревянный. - Я понимаю, что
Вам не с руки было тащить сюда мою корзину. Да Вы бы, - прихмыкнул, -  и
не дотащили. Так что - не обижаюсь. Мои ребятки доставят ее прямо Вам на
дом. Я ведь знаю: помочь-то Вам ее поднять - некому.
   Певица глядела на него: холодно и пристально.
   - А если б, Паша, я была не одета?
   Деревянный Паша еще более одеревенел, шея налилась кровью, и выпалил:
   - Неужели ж Вы думаете, Евдокия Евгеньевна, что я увидел  бы  что-ни-
будь такое, чего до сих пор еще не видел? - Но тут же взял себя в  руки.
- Я извинился бы, закрыл дверь и подождал в коридоре.
   - С этого и надо было начать!
   - Простите!
   Младший в смокинге улыбнулся, уловив переливы состояния старшего.
   - Я бы сказала Вам, чтобы впредь Вы так себя и вели, но  очень  наде-
юсь, что никакого впредь у нас с Вами не будет Паша, - сказала Певица. -
Не тратьте зря время. И деньги...
   - Деньги? - иронически переспросил деревянный. - Денег у меня,  Евдо-
кия Евгеньевна...
   - Хорошо-хорошо, - остановила его Певица. - Вы мне это сообщали. Раз,
по-моему, пять. Все равно - не тратьте. Я... я, Паша, все... я  -  одна.
Бесповоротно. Я лет, кажется, двадцать (молодой в смокинге  снова  улыб-
нулся) искала вариант. Я для этого не гожусь. И не обижайтесь, пожалуйс-
та, - добавила, увидев, как вновь наливается кровью  Пашина  шея.  -  Вы
лично тут не при чем.
   - Я не такой тупой, - сказал медленно Паша, - как Вам, наверное,  ка-
жется. Я запомнил все, что Вы сказали, и с прошлого раза. Только  иногда
бывает, что человек сам плохо знает себя.  Проверено.  Поэтому  я  хотел
сделать Вам одно предложение.
   И Паша надолго замолчал.
   Певица поглядела на него, на другого в смокинге, уловила шевеление  в
коридоре бандитов-телохранителей и сочла, что лучше всего вытерпеть  ви-
зит без скандала.
   - Поглядите, какая на улице пакость, - прошел Паша в гримерку и отод-
винул с окна занавеску. Молодой в смокинге привыступил  из  полутьмы  на
порог. Певица снова мазнула по нему снова невидящим взглядом.  -  Мокрый
снег... Слякоть... А в Крыму сейчас - плюс пятнадцать. Солнце. Море, ко-
нечно, еще не того... Но у меня отапливается бассейн. У меня  -  это  на
даче. За Балаклавой. Под Форосом. Рядом, знаете, с горбачевской. Вы ведь
тоже родом из Крыма, из Севастополя.
   Певица не сказала ни да, ни нет, не кивнула, не мотнула отрицающе го-
ловою: просто пристально глядела на деревянного.
   Он съел и эту безответность и продолжил.
   - Я знаю, что Ваш следующий концерт почти аж через месяц. А я три го-
да никакого себе отпуска не позволял. А теперь вот, -  чуть  кивнул,  не
обернувшись, головою назад, в сторону молодого  в  смокинге,  -  заимел,
слава Богу, вполне заслуживающего доверия заместителя. - Поехали в Крым.
Поживем, покупаемся... Я обещаю быть абсолютным джентльменом...
   Молодой снова приулыбнулся - одними глазами.
   - Если Вас смущает, - продолжил Паша, - что Вы будете  как  бы...  на
содержании... Вы можете оплатить дорогу там, жизнь... Хотя это -  совсем
смешно. При моих доходах. Если за это время Вы останетесь при своем мне-
нии относительно меня...
   - Не Вас, не Вас, Паша! Себя! - перебила Певица, которой было  уже  и
стыдно, и неловко, она уже и держать себя в руках по-настоящему не могла
- так разозлила ее нелепая безвыходность ситуации.
   - Ну, пусть себя. Ладно, - неискренне согласился деревянный. -  Тогда
я обещаю Вам оставить Вас в покое. Раз навсегда.
   - А иначе - так и будете корзины таскать? - поинтересовалась  Певица.
- И аплодировать торчком?
   - А иначе - буду, - упрямо, как бык, склонил голову на плохо  гнущей-
ся, кровью налитой шее, Паша.
   - Если б Вы, Паша, - попыталась удержать себя в руках Певица, -  были
не из тех, кто когда-то... давным-давно... прорывался на мои концерты...
если б, знакомясь со мною, вы не показали  мне  мой  собственный  автог-
раф... Господи, не будем говорить, скольколетней давности... - замолчала
Певица, должно быть, эти минувшие времена и припоминая...
   - То что тогда? - поинтересовался с некоторой не то обидой, не то уг-
розою Паша.
   Певица вернулась в сейчас.
   - Тогда я сказала бы Вам: пошел вон!
   - Даже так?! - спросил Паша через тяжелую паузу.
   Певица утвердительно прикрыла глаза: так, дескать, так!
   Паша резко вышел из гримерки, хлопнув за собою дверью, так  что  едва
не прибил ею своего заслуживающего доверия заместителя.
   Певица сидела перед зеркалом-трельяжем, не зная, плакать ей или  улы-
баться. Потом оторвала кусок лигнина и провела по лицу,  еще  не  вполне
свободному от грима.
   Дверь гримерки распахнулась, явив Пашу.
   - Между прочим, - в совсем каком-то детском, мальчишеском запале ска-
зал он, - Государь Император пожаловал меня графским титулом!
   И снова хлопнул дверью...

   - В казино, - буркнул Паша, когда они со вторым смокингом уселись  на
заднее сиденье "Мерседеса"; двое бандитов устроились на передних: один -
за рулем. Молодой нажал на кнопочку, под  действием  которой  опустилось
стекло между передней частью салона и задней.
   - Ну, а представьте себе на минутку, - сказал, - что она  согласилась
бы. - Что б Вы сказали Вашей глубокоуважаемой супруге Ниночке? Я имею  в
виду не поездку в Крым, а дальше? Неужто развелись бы? И женились на По-
рошиной? Оно, конечно, понимаю, - престижно. Только думаю, что иметь та-
кую жену - чистый  ад.  Невооруженным  глазом  видно:  истеричка.  Скан-
дальная, капризная истеричка. Артистки в жены не годятся в принципе: она
права.
   - Заткнись, - буркнул Паша.
   - Зря Вы, шеф, мне грубите. Я ведь гордый. А без меня Вы прогорите  в
полгода. Вот честное пионерское.
   Помолчали.
   За окнами текла слякотная Москва.
   - Могли бы отбрить меня потоньше. Пообиднее. Сказать,  например,  что
она на меня даже не глянула. Так... мазнула мимо, как по манекену...  Но
Вы этого даже не заметили. Потому - оказались вынуждены грубить...
   Между тем впереди, за звуконепроницаемым стеклом шел скупой  разговор
и между юными бандитами.
   - Мне, конечно, все равно, - сказал из них тот, который не вел  маши-
ну, - но все-таки она слишком уж наглая. Поучить  бы.  А  то  никто  ей,
вишь, не нужен.
   - Предложи, - кивнул головою в сторону перегородки тот, который вел.
   - Толку, - не согласился первый. - В благородного играет,  -  и  тоже
слегка кивнул на перегородку, обозначив, кто именно играет в благородно-
го. - Граф... Ты просто братану своему скажи. Пусть с дружками  погоняет
ее маленько. Толку от него больше все равно никакого. Алкаш...  Вхожу  в
долю.
   То ли обиженный за братана, то ли не увлекшись задачей, тот,  который
вел, сказал:
   - Вот еще, в долю! Лично мне на все это насрать. И на бабу на эту,  и
на шефа...
   - Ладно, - отозвался тот, который не вел. - Про шефа  будем  считать,
что я не слышал. Сотни твоему братану на такое дело хватит?
   Тот, который вел, скорчил неопределенную гримасу, которую тот,  кото-
рый не вел, счел за гримасу согласия:
   - В общем, заказываю! - и полез в карман за сотней.

   ***
   - Игра сделана, ставок больше нет! - Шарик вылетел  навстречу  диску,
попрыгал по лункам и замер совсем в другом месте, чем предполагал  Паша.
Тот же, кто помоложе, Алексей, три четверти фишек, пододвинутых очарова-
тельной крупьершей, крашеной, очень  коротко  остриженной  блондинкой  в
форменном вишневом блейзере, спрятал в карман, остальные снова поставил.
На последнюю четверть.
   Паша полез в свой карман - там осталось две жалкие фишки.
   - Одолжи! - протянул требовательную руку Алексею.
   Тот пожал плечами, протянул целую горсть.
   Паша взял несколько, поставил на 13.
   - Игра сделана, ставок больше нет!
   И снова - кучка, пододвинутая к Алексею. И снова - Паша  в  нулях.  И
снова - протянул руку.
   - Так мы минут через двадцать останемся голыми, -  шепнул  Алексей  с
ядовитой улыбкой.
   - Я проигрываю свои деньги, - налился кровью уязвленный  Паша,  крах-
мальная манишка которого была уже сильно изломана и залита вином. - Все,
что взял у тебя - верну!
   - И свои, и нет, - ответил Алексей. - Деньги в деле. Что же  касается
Вашей зарплаты - Вы ее просадили до конца года минут сорок назад.
   Паша еще сильнее, хоть  казалось,  что  дальше  уже  некуда,  налился
кровью, готовый взорваться и подбирая слова пооскорбительней.
   - Ставьте на черное, на вторую четверть и на девятнадцать, -  не  дал
ему этой возможности Алексей, протягивая горсть фишек. - На девятнадцать
- не больше десятки. Так, для азарта...
   Паша сыграл желваками, но поставил так, как велел Алексей.
   - Проиграю, - сказал, - этот долг не верну.
   - Больше тогда не получите, - снова пожал Алексей плечами. А сам пос-
тавил аккуратную стопочку фишек как раз на девятнадцать.
   - Игра сделана, ставок больше нет!
   И шарик скакнул именно на девятнадцать...
   - Все, хватит! Пошли! - буквально насильно оттащил  Алексей  Пашу  от
стола, когда выигранные фишки были собраны.
   Они двинулись к бару, сопровождаемые тенями-телохранителями, а  место
у рулетки тут же втянуло в себя следующих желающих испытать судьбу.
   - Ему - сухой мартини, мне - Манхэттен, - заказал Паша. - Сколько там
я тебе задолжал? - высыпал на стойку пригоршню фишек,  и,  пока  Алексей
отсчитывал, попытался разразиться философской сентенцией:
   - Три вещи все-таки невозможно купить за деньги...
   - Молодость, - чуть пародийно начал перечислять за него Алексей.
   - Молодость можно, - перебил Паша. - В определенном смысле. А в опре-
деленном - не нужно, ибо...
   - ...ибо каждый возраст имеет свои преимущества, - снова не  без  из-
девки закончил за него фразу Алексей.
   - Да, именно - каждый, - подтвердил Паша, то ли не заметив, погружен-
ный в мысли, подначку, то ли решив ее проигнорировать. - Талант, -  стал
загибать пальцы. - Удачу. И любовь, - и присосался к стакану.
   - Ну, талант вы, положим, уже купили. И на мой взгляд  -  не  слишком
даже дорого, - ткнул Алексей пальцем себе в грудь.
   - Тебе, что ли, оклад прибавить?
   - Это всегда безвредно, - не отказался Алексей, - но сейчас я имел  в
виду другое. Что же касается удачи... - слегка задумался. - Если вы  под
удачей имеете в виду то, что случилось сейчас на рулетке...
   - Н-ну, не только... - лениво возразил Паша.
   - И даже если "не только"! Удача - это  глаз,  расчет,  опыт...  дер-
зость. Вера в себя. И внимательное наблюдение за законами жизни. Как фи-
зической, так и социально-психологической. Вы же инженер в  прошлом.  О,
да! По теории вероятностей монета упадет пятьдесят раз орлом,  пятьдесят
- решкой. Но это - некая абстрактная монета. Которых в природе не  быва-
ет. Конкретная же - из-за всяких там неровностей, шероховатостей, литей-
ных раковин - сорок на шестьдесят. Также и рулеточный шарик. Будьте наб-
людательны. К тому же у крупьерши был протежер...  Заметили  -  такой...
блондинчик. И она давала ему советы. Вот и все! С удачей...
   - А как же девятнадцать?
   - Девятнадцать - это да, - согласился Алексей. -  Девятнадцать  -  не
рассчитаешь. Тут уж точно - внутренний голос. Но слушать его надо только
тогда, когда... когда карман и без того полон. Это,  так  сказать,  приз
судьбы за спокойную расчетливость. А уж коль мы заговорили про любовь...
То есть, Вы заговорили... То вся эта история с Порошиной к любви никако-
го отношения не имеет. Всю жизнь, в инженерской своей нищете, мечтали Вы
о реванше! И вот - взяли! А что? Хозяин жизни.  Ваш  "Мерседес"  покруче
любой "чайки" выйдет. Квартира, в которой прежний московский  мэр  и  не
мечтал жить. Заграничные поездки - сколько влезет. Дачка рядом с  генсе-
ковской. И вот еще бы артисточку! Ту самую, из  юношеской  мечты...  Вот
был бы реванш полный. Вы правда на ее концерты сквозь  милицию  прорыва-
лись? Автограф с боя брали? Да-а... А мечта как раз и не дается!  Отсюда
и свежайшая философская сентенция, что, дескать, любовь не  купить.  Ку-
пить, Павел Самуилович, купить! Вполне  купить!  Надо  только  быть  при
средствах...
   Паша хотел было возразить, но Алексей не дал ему и рта раскрыть.
   - Которые не всегда - голые деньги. Сам  по  себе  миллион,  миллион,
миллион алых роз срабатывает не всегда... В скобочках замечу, что, запо-
лучи Вы Порошину, все равно не было бы у Вас  ни  ощущения  счастья,  ни
ощущения даже взятого у большевиков реванша.  Уверяю.  Жизнь  происходит
сегодня, только сегодня... Помните, песенка была? - запел Алексей дурным
пародийным голосом. - Есть только миг между прошлым и будущим. Именно он
называется жизнь...
   - Но у нее и правда - никого нету. Сто лет - одна, - сказал Паша. - Я
самым серьезным образом проверял. Дочка с внучкой живут совсем отдельно.
Видятся с ней дважды в год, по большим праздникам. Прошлый  раз  она  со
мной совсем не так говорила, - взгрустнул пьяненький Паша. - Я потому  и
решился... сегодня... с этой дачей... с Крымом... Она в прошлый раз  го-
ворила мне, что уже - мертвая. Поет, мол - и в этом все остатки ее  жиз-
ни... А в перерывах между концертами впадает в анабиоз...
   - Извлекает электричество, гладя кота? - перехватил Алексей. -  Смот-
рит телевизор? Детективы читает? Это ей все кажется,  Павел  Самуилович,
кажется! Хотите пари? - глаз Алексея вспыхнул вдруг дьявольским блеском,
так что Паша переспросил.
   - Пари?
   Алексей извлек из  внутреннего  кармана  микроскопический  компьютер,
открыл, понажимал на кнопочки, приборматывая:
   - Сейчас у нас, значит, самое начало февраля... Месяц на  подготовку.
В середине марта - знакомимся. Чтоб как кошка - не меньше, чем три меся-
ца. С оттяжкой...
   - Что - как кошка? - спросил Паша.
   - Влюбилась, влюбилась, - отмахнулся Алексей, весь в расчетах. -  Это
значит - середина июня. Ну, и пара месяцев на подготовку: платье там за-
казать, квартиру подремонтировать. Церковь... В общем, - оторвался,  на-
конец, от кнопочек, - если мы с Вами сейчас заключаем пари, я обвенчаюсь
с Вашей Порошиной не позже первого сентября. В Крыму как  раз  -  начало
бархатного сезона, - глянул мечтательно куда-то вдаль ввысь. - И никогда
еще не венчался! Забавно. А Вы - шафером. Только имейте в виду: пари бу-
дет очень жесткое!
   - Это что ж получается: месть с моей стороны? - поинтересовался  Паша
после значительной паузы и доброго глотка Манхэттена, прямо из  стакана,
минуя соломинку.
   - Что вы! - слегка закривлялся Алексей. - Как Вы  могли  такое  поду-
мать?! Вы ж - бла-ар-р-роднейший человек! С моей стороны, с  моей!  Мне,
может, не понравилось, что она взглядом по мне мазнула, в упор не увиде-
ла.
   - При чем тут тогда я? - спросил Паша.
   - Н-ну - не хотите - не  надо,  -  пожал  Алексей  плечами  и  закрыл
компьютерчик, спрятал в карман. - Еще мартини, пожалуйста, - обратился к
бармену. - Разве чтоб выяснить, продается любовь или нет. То есть -  по-
купается. Помните анекдот, про автобусную экскурсию по  Парижу?  Справа,
говорит экскурсовод, Эйфелева башня, слева - женщины, которые продаются.
Едут дальше. Слева, продолжает экскурсовод, Булонский лес, справа - жен-
щины, которые продаются. Едут  дальше.  Впереди,  поясняет  экскурсовод,
бульвар Монмартр. Слева и справа... Знаю-знаю, перебивает один  из  экс-
курсантов. Женщины, которые продаются. А есть ли, интересно, у Вас в Па-
риже женщины, которые не продаются?  Разумеется,  отвечает  экскурсовод.
Только они очень дорого стоят.
   - Смешно, - сказал Паша мрачно и присосался к очередному манхэттену.
   - Не понимаю, - отсосал Алексей глоток своего сухого мартини.  -  Как
Вы пьете эту липкую, сладкую дрянь?
   - И чего ж ты хочешь взамен? - вопросом на вопрос ответил Павел,  ус-
тавив  в  приятеля-заместителя  совершенно  трезвый,  довольно   тяжелый
взгляд.
   - Ну, во-первых, - беззаботно ответил Алексей, - адресок. Нашей дочки
с внучкой, - пояснил на вопросительный взгляд начальства.
   - Так. Дальше, - сказал Паша.
   - Дальше?.. - Алексей кивком пальца, не оборачиваясь, точно зная, что
они на месте, подозвал одного  из  телохранителей,  шепнул  ему  на  ухо
что-то вроде "там, в бардачке, в Мерседесе", тот тут же исчез, и Алексей
продолжил: - Дальше - служебная командировка в Крым.  Вам  придется  Ваш
отпуск отложить еще на годик-другой, поскольку я еду туда...  получается
что по делу. Вы ведь сказали, что Порошина крымчанка. Из Севастополя?
   Паша кивнул.
   - Ключи от дачки, разумеется. Чтоб по гостиницам зря не мотаться,  да
и денег казенных не тратить. Дачка-то ведь все равно пустует.
   - Дальше...
   - Оплата некоторых услуг некоторых специалистов.
   - Кого-кого? - переспросил Паша.
   - А Вы думали - я ей тоже корзины роз таскать буду? Нет уж, Павел Са-
муилович. Дело серьезное. Все должно быть по науке. Психолога,  социоло-
га... Да вы не бойтесь: это по нынешним временам совсем не  дорого.  Вам
секретарша дороже обходится.
   - Дальше, - прервал Паша: каждое его "дальше" становилось  все  мрач-
нее, все раздраженнее и решительнее.
   - Свободное посещение фирмы - на  время  проведения  эксперимента,  -
Алексей же, напротив, все более расходился в эдакой гаерской  разухабис-
тости. - Сами понимаете: дело потребует времени. Тоже ведь пытались:  не
новичок...
   - Дальше!!
   - Ну а дальше чего? Дальше, собственно, гонорар. Или, точнее сказать,
ставка: Вы ж мне не задание даете - мы пари заключаем. Правильно говорю?
   - Ну так сколько?
   Будь на месте Алексея кто другой: менее дерзкий, менее пьяный, меньше
знающий своего шефа, - он, пожалуй, предпочел бы уйти от вопроса,  прер-
вать разговор и чесать отсюда куда подальше.
   - Дачку Вашу, крымскую. Нам с Дусей очень кстати будет: на ее  родину
ездить...
   - С Дусей?
   - Невеста все-таки. Да. Дачку и половину дела.
   Наступила пауза, которую разрядил вернувшийся телохранитель - передал
Алексею принесенную из "мерседесовского" бардачка магнитофонную кассету.
   - У-гу, - кивнул Алексей и телохранитель растворился во тьме, из  ко-
торой только что материализовался.
   - Про дачку понимаю, - ответил, наконец, Паша. - А зачем тебе полови-
на дела? Сам же всегда говорил, как это все скучно... Бизнес...
   - А это уж не Ваша печаль, - отозвался  Алексей.  -  Продам.  Театрик
открою. Или кино гениальное сниму. На "Золотого Льва". Знаете: приз  та-
кой есть: "Золотой Лев". Не зря все-таки ВГИК кончал. Лучший  кинематог-
рафический институт современности!
   - Годится! - сказал Паша, словно выставив на тринадцать горку  фишек.
- А если проиграешь?
   - Н-ну... - пожал Алексей плечами. - Проиграю -  что  с  меня  взять?
Проиграю - буду работать на Вас до старости.
   - Нет, дружок, - сказал Паша мрачно. - Проиграешь... - и  раздавил  в
руке высокий узкий стакан из-под манхэттена. - Пусть  будет  как  с  той
ставочкой... На девятнадцать. Только сразу и все! Без тылов и  предвари-
тельных подготовок.
   Осколки впились в Пашину руку, кровь потекла на крахмальный манжет.
   - О'кей, - ответил Алексей. - Бумаги! - щелкнул  пальцами  в  сторону
бармена. - Два листа. И копирку. Так сходи-принеси! - прикрикнул на раз-
веденные руки. - Эй! - окликнул.- А пока вот  поставь  это,  -  протянул
принесенную телохранителем магнитофонную  кассетку.  -  Кровью  подписы-
ваться будем? - нагло кивнул на залитую кровью Пашину руку. - Или у  но-
тариуса заверять?
   - Мы с тобой оба знаем, как с должников получать, - ответил  Паша.  -
Так что ни крови не надо, ни нотариуса...
   Последние его слова потонули в звуках  очередной  Порошинской  песни,
врубленной услужливым барменом со спрятанного под  стойкою  магнитофона,
завершив таким образом пусть несколько затянувшийся, но достаточно,  на-
деется автор, напряженный пролог и дав подложку под титры картины.

   ***
   Они закончились раньше, чем Певица допела, так что мы  успели  захва-
тить хвостик песни в синхроне, увидеть очередной зал, много более скром-
ный, чем предыдущий, окинуть беглым взглядом очень похожую на предыдущую
публику и заметить в одном из дальних рядов деревянного, накрахмаленного
Пашу и подпирающего стенку телохранителя-шофера.
   ***
   Второй тем временем трудился на улице, возле служебного хода: ворова-
то приоглядываясь, однако, стараясь держаться уверенно-независимо, подо-
шел к вишневой "девятке" и вогнал в каждое из четырех ее  колес  длинное
шило, в последнем, четвертом, обломив его лезвие, а сам впрыгнул в "тое-
ту", в которой и мотора не глушил, и, отъехав к ближайшему двору,  занял
позицию, удобную для тайного наблюдения.
   ***
   Маленькая, незаметная, вышла Певица через служебный  с  портпледом  в
вытянутой руке, и несколько поклонников, дожидавшихся ее на улице,  про-
пустили мимо глаз, не способные даже допустить, что это  -  она,  только
что блиставшая на подмостках в сверкающем, ослепительно белом наряде.
   Певица подошла к машине, сунула в дверцу ключик и обнаружила, что ле-
вое переднее колесо спустило.
   Певица выругалась довольно  грубо,  хоть  и  себе  под  нос,  бросила
портплед на заднее сиденье, полезла в багажник за домкратом, но по  пути
обнаружила, что спущены и три остальные камеры.
   Певица прикусила губу, провела ладонью по лбу так сильно, словно  со-
биралась сорвать с него кожу - сдерживала себя от готовой взорваться ис-
терики.
   И тут, набирая скорость, вывернул из-за угла  "мерседес",  на  заднем
сиденьи которого расположился квадратный деревянный человек в смокинге.
   Бандит в "тоете" при виде "мерседеса" глубоко вжался в сиденье, опус-
тил голову, продемонстрировав таким образом, что не Пашино  задание  вы-
полнял, коля шины "девятки".
   "Мерседес" резко затормозил и лихо подкатил задним ходом к  "девятке"
Певицы.
   Водитель выскочил, оббежал машину и распахнул дверь, из которой важно
вышел деревянный, квадратный Паша.
   - Евдокия Евгеньевна, - обратился к Певице. - У Вас, я вижу, неприят-
ности. Подвезти? А, может, он вот, - кивнул Паша на своего  водителя,  -
быстренько заклеит?
   - Спасибо, Паша. У меня от ваших любезностей уже голова трещит... По-
езжайте.
   Квадратный постоял, решая: обидеться или проявить некоторую настойчи-
вость.
   Певица прервала его раздумья резким дублем последней фразы:
   - Поезжайте, я сказала! Видеть вас не могу!
   Квадратный Паша запунцовелся и плюхнулся в свой  "мерседес",  который
тут же и рванул с места.
   Певица заплакала...
   ...хлопнула дверцей...
   ...выбежала на дорогу - ловить машину...
   ...которая подвернулась почти сразу.
   Второй тронул свою "тоету" вслед, снял трубку  рации,  нажал  там  на
что-то и сказал:
   - Выехала. На зеленой тачке... ММТ 34-12.
   ***
   Другой молодой бандит, по стилю вполне подобный первому,  и  тут  уже
различие в чертах лица теряло какое бы то ни было значение, отозвался  в
такую же рацию.
   - О'кей, понял! - и глянул на часы.
   Он сидел за рулем японского микроавтобуса,  приткнувшегося  в  уголке
арбатского переулка, между двумя сугробами  заледеневшего,  подтаявшего,
черного весеннего снега.
   Мартовская Москва была очень уж противна: в грязи, в лужах,  в  кучах
черных наледей, ухабах, заборах; щерилась выбитыми стеклами поставленных
на ремонт особнячков...
   Бандит выбрался из микроавтобуса, обошел его, открыл задние воротца:
   - Вперед, пацаны!
   Пацаны - трое пареньков из тех, что наголо выстригают затылки и  всем
брюкам предпочитают полуспортивные-полупижамные с  яркими  лампасами  по
швам, сыпанули из микроавтобуса и растворились в промозглой тьме  подво-
ротни.
   Не торопясь, но и временя зря не теряя, бандит извлек из микроавтобу-
са желто-красный запретительный знак, в просторечии именуемый  кирпичом,
на металлической стойке, и, пройдя с ним десяток метров, установил прямо
посреди въезда в небольшой переулок. Сам вернулся в микроавтобус,  сбро-
сил куртку, вязаную шапку, кроссовки и оделся ментом.  Извлек  полосатую
палочку и пошел на угол...
   ***
   - Направо, - сказала Певица водилю. - И еще раз направо. Ага... И вот
сюда.
   Водила выполнял сухие приказы Певицы, стараясь как можно меньше попа-
дать в асфальтовые рытвины и лужи, под которыми неизвестно что  крылось,
но тут резко затормозил.
   - Кирпич, - сказал, уткнувшись в пятью минутами  назад  установленный
бандитом знак.
   - Странно, - сказала Певица. - Три часа назад его здесь не было. А, -
махнула рукою, - ничего, поезжайте! Штраф за мой счет.
   - Тут штрафом не отделаешься, - не соглашаясь, помотал головою водила
и кивнул в направлении прикинувшегося ментом бандита. - Видите -  пасет.
Давайте лучше с другого конца.
   - Нету тут другого конца! - раздражилась  Певица.  -  Забор!  Ремонт!
Вечный ремонт!!! Ладно, Бог с вами, - и, сунув водителю несколько денеж-
ных бумажек, вышла, хлопнула дверцею, углубилась в переулок.
   Такси отъехало.
   Как бы мент, расстегивая на ходу  шинель,  скрылся  в  микроавтобусе,
взял уоки-токи:
   - Идет...
   ***
   Трое бритоголовых, таившихся в подворотне, приняли сообщение.
   Один чуть привысунулся и увидел вдалеке  маленькую  женскую  фигурку,
стремительно преодолевавшую безлюдную протяженность переулка. Мотнул го-
ловою, и третий исчез в глубине подворотни с тем,  чтобы,  когда  первые
двое выступят навстречу Певице, вынырнуть из арки сзади и перекрыть путь
к возможному бегству.
   - Тю-тю-тю-тю-тю... - выступил первый наперерез женщине и сделал  ко-
зу. - Какая хорошенькая девочка!..
   Певица оглянулась и увидела третьего.
   - Да что вы, ребята, - сказала. - Я уж давно... бабушка...
   ***
   Темная мужская фигура, потягивая  пиво  "Bayerokt"  из  высокой  тем-
но-красной банки, стояла у окна лестничной площадки в парадном  напротив
и наблюдала сцену.
   Там какое-то время длились кошки-мышки, потом - пронзительный женский
крик, тут же прерванный ударом... И началось жесткое, жестокое  избиение
женщины троими бугаями...
   ***
   "Раковая шейка" - милицейский патруль, - медленно продвигаясь переул-
ками, чуть притормозила.
   - Кричат вроде? - прислушался сидевший за рулем сержант и врубил  пе-
редачу. - Ишь, говноеды, чо делают, - показал напарникам на стоящий  при
въезде в переулок "кирпич". - Движение все организовывают... - и сплюнул
в окно, снова прислушался. - Как, тихо? - сверил свое впечатление с впе-
чатлением товарищей.
   - Тихо, - успокоил с заднего сиденья мент и погладил автомат.
   - Поехали, - сказал третий.
   "Раковая шейка" медленно проехала по переулку: уже совершенно  пусто-
му, - ни парней, ни женщины, - и свернула за угол.
   ***
   Алексей, пьяненький, веселый, гнал по переулку длинную  темно-красную
банку из-под пива и пел песенку про пять минут из "Карнавальной ночи".
   Ударившись о смерзшийся снежный ком, банка срикошетила в подворотню и
медленно, крутясь, остановилась возле самого  невидящего  глаза  лежащей
без сознания Певицы, нацелилась клювом изображенного орла.
   Алексей завернул за банкою и увидел женщину.
   - Эй, что с вами? - склонился над  нею,  пытаясь  заглянуть  в  лицо,
превращенное ребятками с лампасами в сплошной синяк
   Певица застонала, что сделало ненужным выяснение: жива ли.
   - Милицию? Скорую?
   - Пожалуйста, - сказала Певица. - Не надо ничего. Это ГБ.  Везде  все
схвачено... И домой нельзя... - Улыбнулась, если это  слово  можно  было
применить к этому лицу, выдохнула. - Господи! Как вы похожи на моего от-
ца... - и вырубилась.
   Алексей тоже слегка улыбнулся, наклонился, взял Певицу на руки - точ-
но: как маленькую дочку, - и понес...
   ***
   Такси подвернулось подозрительно быстро. Шофер оказался подозрительно
услужлив: помог Алексею втиснуть Певицу на заднее сиденье. Сам  Алексей,
открыв обычно наглухо задраенную в таксомоторах левую пассажирскую двер-
цу, сел рядом, положил голову Певицы себе на колени, ласково-успокаиваю-
ще поглаживая по волосам. Шофер, не спросив почему-то - куда, - тронул с
места, вывернул на Тверскую, малолюдную, но всю  в  зазывающих,  горящих
витринах и рекламах, и поддал газу...
   Одному Богу известно - обратила бы Певица внимание на все эти  подоз-
рительности, будь она в состоянии хоть что-нибудь воспринимать.
   ***
   Такси зарулило во двор одного из монстров сталинской Москвы - небоск-
реба в Котельниках.
   Алексей с помощью шофера извлек из машины Певицу. Она пришла в себя:
   - Где я? Куда Вы меня привезли?
   Алексей широко улыбнулся:
   - А куда б тебе хотелось?
   Певица невольно отозвалась на улыбку улыбкой:
   - Куда скажете...
   - Тогда отдыхай...
   ...Обитая железом служебная какая-то дверь...
   ...служебный же, неухоженный, огромных размеров лифт...
   ...лесенки, коридоры, двери...
   ...которые Певица видела как бы в полусне...
   ...и, наконец, покой старого кожаного дивана.
   Заботливые руки Алексея стягивают с Певицы сапоги...
   ...подкладывают ей под голову подушку...
   ...и Певица проваливается в сон...
   ***
   ...в котором - солнце, море, город Севастополь начала пятидесятых го-
дов.
   И - отец, пронизанный этим солнцем, сидящий под окном у стола и,  по-
тягивая прямо из горлышка "жигулевское", выклеивающий  плашки  на  само-
дельном баяне.
   А за окном - летящий по ветру парусник...
   ***
   Разбудила Певицу собственная ее же песня, громкая,  искаженная  хилым
хриплым динамиком дешевенького приемника.
   - Валь, ради Бога, заткни ты эту блядь... - еще не открыв глаз  услы-
шала Певица голос давешнего своего спасителя,  и  реплика  почему-то  не
огорчила, не обидела, а вызвала улыбку, от которой тут же  стало  больно
избитому лицу.
   Песня смолкла.
   Певица осторожно приоткрыла глаза, повела ими вокруг.
   Из странного восьмиугольного, неестественно высоко расположенного ок-
на лупило солнце, о существовании которого еще вчера можно  было  только
подозревать. Под окном сидел за столом как две капли воды похожий на от-
ца Певицы Алексей и, потягивая пиво из высокой жестяной банки, тоже  че-
го-то мастерил.
   Помещение было бесконечным, довольно, впрочем, широким коридором, на-
чинавшимся под окном и уходящим куда-то во тьму  и  обставленным  сотнею
давно отслуживших, но, как правило, либо довольно удобных, либо довольно
- некогда - красивых вещей: кожаных кресел и диванов, шкафчиков,  этаже-
рок... Пара вещиц была любовно и тщательно отреставрирована и,  снабжен-
ная внушительными ценниками, вполне могла занять место в  модном  антик-
варном магазинчике. Стены  украшало  несколько  живописных  холстиков  в
простых рамах - холстиков на редкость хорошего вкуса: окна,  крыши,  все
подробно до гиперреализма...
   - За что ж Вы, интересно, так сильно ее не любите?  -  подала  Певица
голос.
   Алексей обернулся.
   - Порошину-то? Вишь, Валентина - человека разбудила,  -  крикнул  ку-
да-то в глубину. - А за что ее любить-то? Я вообще их всех не люблю, кто
при большевиках высунулся, - и, налив пива в чистый стакан, понес его  к
дивану. - Поправляться будем?
   - Что Вы? - сказала она. - Я не пью. Вообще не пью.
   - А что ж это ты, с трезва вчера так загремела? Тебя как звать-то?
   - Дуся, - ответила Певица и подумала, что лет уже сто не  представля-
лась этим именем, что тех, кто звал ее так, давным-давно нету  поблизос-
ти.
   - А я Леха, - отозвался Алексей. - Алексей. Знаешь, сколько топливный
мотор для "мерседеса" стоит?
   Певица, сама не понимая чему, улыбнулась.
   - Штуку! - поднял Леха указательный палец и выпил  пиво,  принесенное
ей. - А я за пятьсот - чиню, - кивнул на верстак. - Народный умелец!  Ну
чего, врача тебе вызвать или домой отвести. Где живешь-то?
   - Если можно... - сказала Певица, - я еще немножко у вас полежу, лад-
но? Без врача.
   Леха расхохотался.
   - Понравилось, что ли? Ну давай, лежи. А я тут это...  -  вернулся  к
столу. - Ладно? Обещал к вечеру.
   - Разве ж она виновата? - после некоторой паузы спросила Певица.
   Леха обернулся:
   - Кто?
   - Эта... - Певице как-то совсем неловко, совсем странно  было  произ-
нести собственную фамилию в этом контексте.- Порошина. Разве ж она вино-
вата, что родилась... как Вы выразились... при большевиках?
   - Я ж никого не обвиняю... Сам, может, почти  такой.  Просто  сказал:
не-люб-лю! Имею я право кого-нибудь не любить?
   - Что ж ей: не петь было?
   - Не знаю, - ответил Леха, занимаясь мотором.
   - Большевики-то как раз ее и не любили. Терпели. Потому что она обык-
новенным людям нравилась. Знаете, какие раньше давки на ее концертах бы-
ли...
   - А-га, - делано согласился Леха после паузы, не обернувшись от мото-
ра. - Не любили... За бугор каталась? Кино с ней снимали? Я вот, по-тво-
ему, не обыкновенные люди? Как ты думаешь, а? Капитан-лейтенант  в  отс-
тавке. На подводной лодке служил. На Дальнем Востоке. Так вот  я  ее  не
любил никогда. К нам она тоже приезжала - так я лично на концерт не  хо-
дил. Хоть и давки никакой, слышал, не было...
   Такая серьезная убежденность сквозил в  Лехиных  словах,  что  Певице
стало больно. Она полежала-помолчала немного,  потом  встала,  принялась
натягивать лежащие рядом сапоги, потянулась на соседний стул за курткою.
Подошла к Лехе: тело болело после вчерашнего, но, в общем-то,  не  смер-
тельно: идти было можно.
   - Спасибо Вам большое... За все... Как тут... выйти?
   Леха оторвался от мотора, обернулся.
   - Ты ж полежать собиралась...
   - Н-нет, спасибо - мотнула Певица головою. - Пойду.
   - Постой-ка, постой! - прищурился Леха. - Валя! Валентина! Иди-ка сю-
да!!
   Из какого-то прохода появилась женщина лет под тридцать, эдакая румя-
ная буфетчица.
   - Валь, смотри, кого я к нам  вчера,  оказывается,  притащил!  Это  ж
это... Порошина! Точно! Гадом буду! Порошина собственной персоной!
   Валентина уставилась на Певицу:
   - Ой, и правда!
   - Ну, хорошо, - резко, холодно сказала Певица. - Еще раз  спасибо.  И
проводите, если можно. Я б Вам... - усмехнулась, - на прощанье  автограф
дала. Да он Вам, видать, ни к чему.
   - Обиделась! Гляди, Валя: обиделась! - сплеснул Леха руками. - Я ж не
про Вас... Я так... про певицу. А Вы ж - человек! Ну, я хочу  сказать...
Я ж Вас вчера... ну, как человека поднял на улице, правильно?
   На него невозможно было долго сердиться.
   - Правильно, - улыбнулась Порошина.
   - А автограф вон Вальке дайте. Она Вас любит.  У  нее  даже  карточка
есть. И кассета. Я правильно, Валь, говорю? Присаживайтесь,  сейчас  чай
будем пить. Валь, как там - с чайком?
   - Да мне ж идти надо, - сказала Валентина, перетаптываясь.
   - Ну ладно, тогда иди, - не стал отговаривать ее Леха. - Мы тогда са-
ми. Правда, Евдокия... ой, простите, не знаю, как по отчеству...
   - Чего уж там по отчеству... - продолжала Певица улыбаться. - Дуся  и
Дуся. Уж как познакомились, так и зовите. Поскольку, - спародировала Ле-
хину манеру разговаривать, - человек.
   - Ну так я пошла? - еще раз сказала Валентина вопросительно, надеясь,
что ее все-так удержат.
   - А-га, - даже не посмотрел на нее Леха. - Иди-иди.
   Валентина исчезла.
   - Жена? - спросила Порошина, проводив ее взглядом.
   - Как-кой! - рассмеялся Леха. - У меня таких жен... Хотя  баба  очень
хорошая, правду скажу! Да Вы садитесь, садитесь, -  и  повлек-подтолкнул
Певицу к глубокому кожаному креслу.
   Оно оказалось неожиданно низким и мягким, и не столько посадка в  не-
го, сколько падение, вызвало у Певицы непроизвольный стон.
   - Прости... Ой, то есть,  простите...  -  чуть  всполошился  Леха.  -
Больно, да? Я уж чуть было и не забыл. Ну ничего, заживет до свадьбы...
   - До какой до такой свадьбы? - усмехнулась Порошина. - Вы, Леша, зна-
ете, сколько мне лет?
   - Не знаю, - замотал Леха головою, - и знать не желаю. А раз  сказал:
до свадьбы - значит - до свадьбы! Я если чего говорю - так всегда и слу-
чается. Ладно, посиди, - снова вернулся "на ты", ибо было это  для  него
естественно, - а я сейчас чайник поставлю, - и скрылся в каком-то закут-
ке, докрикивая уже оттуда. - А чайку попьем - хочешь - иди куда  хочешь.
А хочешь - поживи здесь. Места-то у меня - сама видишь! Ловко устроился,
а? - появился из закутка. - Как в отставку вышел  -  приехал  к  вам,  в
Москву. Ну, тут кореш старый. Устроил  знаешь  кем?  Смотрителем  крыши.
Ага! Есть, оказывается, и такая должность. Ну вот и - служебная  жилпло-
щадь. На холяву. Слушай! - загорелся. - Ты как,  ничего?  Ходить-то  мо-
жешь? Пойдем, покажу! Хрен где такое еще увидишь? -  и  подал  Порошиной
руку.
   Она встала и последовала за Алексеем в узкие темные извивы коридора.
   ***
   Небо было по-мартовски ослепительно синим, сияло солнце, Москва отсю-
да, с высоты птичьего полета, казалась чистенькой и нарядной. Десятиобх-
ватный бетонный торс колхозницы там или работницы не мешал обзору, и По-
рошина стояла, широко раскрыв глаза и вбирая в себя все это великолепие.
Заметный на высоте ветерок весьма романтически ворошил недлинные ее  во-
лосы.
   Леха был так горд, как если бы сам выстроил этот город. Он дал Певице
минутку тишины, после чего спросил:
   - А? Ну как? Все - мое! Смотритель крыши! Лихо я из-под воды -  прям'
в небеса? Знай наших! - Ну ладно, - сказал, помолчав еще немного, - пой-
дем: простудишься с непривычки. Я, значит, сейчас ухожу, выпьем  чаю,  а
ты живи тут. Еда есть. Правда, без душа: в баню ходим. Хочешь, то есть -
живи. Не хочешь - покажу, где выход. И за Порошину не обижайся. Это я не
про тебя - про нее. Ну, ты понимаешь...
   - А когда Вы вернетесь? - спросила Певица.
   - Не знаю, - пожал Леха плечами. - Жизнь - она  штука  разнообразная.
Да ты не стесняйся, живи... Валентина, может, придет. Всем места хватит!
   ***
   "Валентина" поджидала Алексея в укромном уголке двора.
   - Молодец, - подошел он к ней. - Артистка! - и вложил в ладонь  пачку
денег. - Гонорар. И премия - за высокое качество работы и живую импрови-
зацию. Как говорил общий наш отец: верю! Еще понадобишься - позвоню. Ни-
куда из Москвы не уезжаешь?
   - Никуда, - помотала головою довольная "Валентина".
   ***
   Темно-серая "Вольво" подкатила  к  темно-серому,  громоздкому  зданию
конструктивистского стиля, предваренному  памятником  какому-то  раннему
убитому большевику: не то Урицкому, не то Воровскму, и  выпустила  Алек-
сея. Не того, какого мы видели в первых, дотитровых эпизодах фильма: ло-
щеного, длинноволосого, с эдакой усталой ленцой, а того, какого  увидела
Порошина на чердаке Котельнического небоскреба: как бы ниже ростом,  лы-
сенького, разбитного эдакого энергичного мужичонку.
   Привычно взбежав по ступеням и сунув под нос вооруженному вахтеру  из
новых: мальчику, вполне похожему на уже знакомых нам  телохранителей,  -
Алексей рванулся было к лифту, но был бесцеремонно - за рукав - вахтером
остановлен:
   - Эй, мужик!
   - Ну? - поневоле приостановился Алексей. - Чего надо?
   - Пропуск не твой. Куда намылился-то?
   - В "Интерпромтехнику". Шестой этаж, комнаты 624-630.
   - К кому?
   - К себе. Работаю я там!
   - Чот' не похоже... Щас, разберемся. Посиди-ка пока  тут,  -  впихнул
вахтер Алексея в маленькую служебку, щелкнул ключиком, а сам  взялся  за
телефон.
   Хоть, уже выдержав актерский экзамен перед Порошиной,  Алексей  вроде
бы не нуждался в добавочных комплиментах публики, ему все-таки было нас-
только приятно, что, вместо того, чтобы скандалить, он  тихонько  уселся
на деревянный топчан, оставшийся еще с большевистских времен, и расплыл-
ся в довольной улыбочке.
   И тут в служебку вошел Сам. Павел Самуилович.
   - Он, он, - кивнул вахтеру. - Пошли... Господи! На кого ж это ты  по-
хож?! - спросил уже в лифте.
   - На Дусиного  папочку.  На  будущего  нашего  покойного  тестя.  Ду-
сенька-то Электрою оказалась! Не пожалели б денег на специалистов  -  на
моем бы месте сейчас были. Впрочем, вряд ли... Вам бы не сыграть...  Тут
гениальный актер нужен, вроде меня. Вы меня еще в этом качестве  никогда
не видели? То-то!
   - А это... - кивнул Паша на плешивую голову Алексея.  -  Выбрил,  что
ли? Так ведь заметно...
   - А это, Павел Самуилович, это как раз свое. Родненькое!  Раньше  был
паричок, а это свое, родненькое...
   - Ну, ты даешь!
   - Даю-даю, не без этого.
   Лифт остановился, они пошли коридором.
   - Кстати, Вы в курсе, кто такая Электра? Софокла читали? Ну, хоть  на
спектакль, может, ходили, на Штайновский? Женщина, которая любила своего
отца. И никого больше. А я оказался - совершенная копия.  Представляете:
эдакое случайное совпадение.
   Пройдя через небольшую приемную и с удовольствием  собрав  удивленные
взоры секретарш, Алексей, сопровождающий помалкивающим Пашею, ворвался в
кабинет и с места в карьер сел к компьютеру, включил его.
   - Чего тут в мое отсутствие, интересно,  понаворочали?  Соскучился  -
сил нет!
   - Значит, все-таки, захомутал? - уселся Паша за обширный  собственный
стол и побарабанил по столешнице пальцами. - Давно ли? Вчера с  концерта
одна возвращалась.
   - А вы все к ней на концерты ходите? Скука-то какая!.. Сегодня, - по-
жал плечами Алексей. - С утра. Сейчас, небось, сидит дома, обед готовит,
меня поджидает...
   - Где - дома? - мрачно осведомился Паша. - У тебя дома?
   - На конспиративной квартирке, - беззаботно отмахнулся Алексей. -  Но
это, - гаерски прижал к губам указательный, - большой секрет.  -  И  тут
же, углядев что-то важное на экране, посерьезнел. - Что ж это Вы,  Павел
Самуилович? Все-таки завязались с Магнитогорском? Мы ж с Вами уславлива-
лись: Каленову дорогу не переходить. Я еще жить хочу! Или это Вы  с  его
согласия?
   - Слушай, ты, мать твою так! - вскочил Паша из-за стола, в два прыжка
оказался возле Алексея и, схватив того  за  грудки,  буквально  выдернул
из-за компьютера. - Пока еще твоей половины в деле нету, не смей  давать
мне советов! Не смей!!
   Там, за нетолстой стеною, секретарши и делопроизводительницы с  неко-
торой оторопью прислушивались к непривычным крикам, доносящимся из каби-
нета шефа.
   - Ты Порошиной занимаешься - вот и пошел вон! - и, распахнув кабинет-
ную дверь, Паша пихнул в нее Алексея.
   Оказавшись в коридоре, тот привалился к стене, закрыл лицо  руками  и
что-то неслышное пробормотал сквозь плотно сжатые зубы.
   ***
   Алексей пришел "домой" поздно и сильно пьяный.
   На столе, в круге света от настольной лампы, дожидался  его  скромный
согласно возможностям, но явно любовно  приготовленный  ужин.  Порошина,
укрывшись курткою, спала на давешнем диване тяжелым сном.
   Алексей подошел к ней, постоял-посмотрел, сложил губы трубочкой и ти-
хо произнес: не то с нежностью, не то - гаерски-пародийно, он,  кажется,
и сам не знал, как именно:
   - Ду-ся...
   ***
   Аснилось Певице, вернее - бредилось, словно бы  идет  она  по  людной
улице в центре Москвы. Пьяный опустившийся амбал, сопя, идет за нею.
   Певица оглядывается на него раз, другой, прибавляет шагу.
   Амбал не отстает...
   Самое кошмарным кажется, что тротуар до отказа  заполнен,  прямо-таки
забит толпою людей, никому из которых нет дела ни до Певицы,  ни  до  ее
преследователя.
   Певица готова побежать, но ей стыдно самой себя, а амбал не  отстает,
сопит в ухо...
   А потом - сильно толкает ее прямо в слякоть обочины проезжей части.
   Громко хохочет и идет себе дальше...
   Троллейбус чапает мимо, на десять каких-то сантиметров не задевая Пе-
вицу, но грязным рассолом обдавая сполна.
   Певица, перемазанная, встает, оглядывается растерянно.
   Не к кому апеллировать, некого звать на помощь!..
   Певица бежит в переулок, в другой, залетает в свой подъезд,  набирает
циферки кода, вызывает лифт.
   Кабина останавливалась на площадке между этажами, и Певице  надо  еще
спуститься на марш, чтобы добраться до двери квартиры...
   ...но этот марш  занимают  трое  грязных  БОМЖей,  делающих  гаерские
страшные рожи и не то что бы готовых причинить Певице серьезный вред, но
тоже испачкать, унизить. Один из них смачно плюет в Певицу.
   Она кричит пронзительно, бросается наверх, но  там  стоит  еще  один,
поджидает...
   Певица бросается в окно, проходит сквозь него - стекла  только  оспа-
лись - и летит над арбатским переулком, как Маргарита,  оставляя  где-то
там, далеко внизу, всю эту пакость и грязь...
   Но лететь трудно, силы подходят к концу,  следует  приземлиться,  что
Певица и делает и оказывается глаз на глаз с теми, давешними.
   - Тю-тю-тю-тю-тю...
   Удар, другой... Темно-красная, продолговатая банка из-под пива катит-
ся на певицу, словно каток, готовая раздавить, и орел,  хищно  расправив
крылья, взлетает с этикетки, готовый выклевать Певице глаза...
   ***
   В это же приблизительно время в большом профессорском доме,  простор-
ном, многокомнатном и многокоридорном, уставленном старинными шкафами  с
книгами, увешанном разными экзотическими сувенирами, картинами и  фотог-
рафиями, среди которых было несколько фотографий Алексея в  разном  воз-
расте, раздался телефонный звонок. Пожилая холеная дама взяла трубку.
   ***
   - Софья Станиславна? - сказал Паша на другом конце провода. -  Добрый
вечер. Это Павел говорит. Не разбудил? - и, выслушав достаточно  длинный
отрицательный ответ на свой, в общем-то, вполне дежурный  вопрос,  задал
следующий, ответ на который, впрочем, тоже знал почти наверняка: - Алек-
сея, конечно, нету?
   ***
   - Он где-то по делам, на несколько дней. Я думала - Вы-то уж  знаете.
Но звонит регулярно. Спрашивает, что ему передавали?
   В дверях появился отец Алексея, стал, слушая...
   ***
   - Передайте, пожалуйста, чтобы, по-первых, он по  возможности  срочно
связался со мною... - Паша помолчал, наливаясь кровью, - и, во-вторых...
что я извиняюсь за сегодняшнее свое... хамство. Спасибо, Софья Станисла-
вовна, Николаю Венедиктовичу - мой поклон...
   ***
   Судя по состоянию лица Певицы - свежему и даже без  следа  синяков  -
времени с ночного инцидента прошло достаточно много, никак не меньше не-
дели. Судя же по свету в глазах - времени беззаботного и даже, возможно,
счастливого.
   Она сидела в глубоком кожаном кресле на Лехином чердаке,  поджав  под
себя укрытые клетчатым пледом ноги, и читала маленький томик стихов. Сам
Леха возился неподалеку со старинной фисгармонией. Молчаливая эта  сцена
тянулась достаточно долго, давая зрителю понять, что этой паре не  впер-
вой проводить так целые часы и что ни один при  этом  не  скучает  и  не
чувствует себя обязанным развлекать другого.
   Леха, наконец, установил снятую на время ремонта крышку, сел  к  фис-
гармонии поудобнее, нажал на педали-меха и выдал бурный пассаж из  Бахо-
вой прелюдии. Певица подняла-повернула голову.
   - Вот, Дусенька, - сказал Леха. - Ты ж  все-таки  музыкантша.  Нельзя
тебе долго без инструмента. Пользуйся. Репетируй. Играй на здоровье.
   Певица улыбнулась.
   - Спасибо, Леша.
   - Э, ничего, - махнул Леха рукою. - Я ее все  равно  чинить  собирал-
ся...
   - Я возвращаюсь домой, Леша. Вот буквально через два  часа,  чтоб  не
стемнело.
   Леха чуть пожал плечами:
   - Как знаешь... Я тебе  с  самого  начала  говорил:  хочешь  -  живи,
сколько хочешь. Не хочешь... - и пустил многоточие.
   - Не в том дело, Лешенька, хочу или не хочу. Не  хочу,  если  сказать
честно.
   - Ну так и оставайся, - встрял Леха, хотя Певица  явно  не  закончила
фразу.
   - ...а в том, что возвращаться ндо. Завтра с утра у меня репетиция  с
оркестром. Послезавтра - концерт. В понедельник - поездка на пять  дней.
Я вроде бы как взяла отпуск, а сейчас - продолжение жизни.  Знаешь,  как
пишут в журналах? Продолжение - следует.
   Певица спрыгнула с кресла, подошла к Лехе, стала с ним  совсем-совсем
рядом, заглянула, по сравнению с ним маленькая, в его глаза.
   - Помнишь, я тебе говорила, что ты похож на моего отца. Я сперва  по-
думала - показалось, так не бывает, не может быть. Но чем дольше мы жили
с тобой, - улыбнулась, почувствовав некоторую двусмысленность,  которой,
впрочем, в виду не имела, - тем больше я убеждалась, что  это  так.  Па-
па... папа был лучшим человеком на земле. Единственным близким мне чело-
веком. Единственным человеком, которого я любила. И который любил  меня.
О, знаешь! - он был грешник... пил... Но он был... живой и добрый. Впро-
чем, я не о том. Ты вот обругал Порошину, а потом сказал, что ко мне это
не относится. Потому что я... - снова улыбнулась - человек. Это  показа-
лось так вроде бы смешно... А на самом деле оказалось правдой. Ты знаешь
- я ведь много-много лет - одна. Совсем одна. Ну, то есть, были,  конеч-
но, какие-то... люди... Но это... так. И вот тут, с тобою,  я  поняла  -
почему одна. Ты помог мне понять. Волей-неволей, судьбою, что ли...  хо-
тя, чего греха таить, я и сама  этого  хотела...  с  детства...  с  трех
лет... я - звезда. А кто рискнет подойти к  звезде?  Очень  определенные
люди. Тоже артисты. Администраторы. Ну и... эти вот... начальство... А в
последнее время - богачи. Вот меж ними я и крутилась. Не дашь же в газе-
ту диогеново объявление: "Ищу человека!" И  вот  эта  ночная  история...
Ты... И - пожалуйста. Ты только не подумай, ради Бога!  -  спохватилась,
имея, должно быть в виду: "Не подумай, что вешаюсь на шею".
   - Я не подумаю, не волнуйся, - ласково сказал Леха и погладил  Певицу
по голове. Та прижалась к нему, потом встала на цыпочки и поцеловала.  В
щеку.
   - Ну вот, - отскочили и подчеркнуто озабоченно  принялась  за  сборы,
хоть и непонятно было: чего там, собственно, собирать.
   - Я тебя провожу, - сказал Леха.
   - А можно на прощанье еще раз глянуть на твою Москву?
   ***
   Услужебного подъезда их поджидала "девятка" Певицы: вымытая, сверкаю-
щая, на четырех вполне надутых колесах.
   - Что это? - восхищенно поразилась Певица. - Откуда, как?
   Сияющий Леха скромно потупил глаза:
   - А чего сложного? Я ж видел - ты на своих двоих домой шла...
   - Как - видел? - чуть насторожилась Певица.
   - Н-ну... то есть... то есть, понял, когда тебя увидел. Вот. Ну,  вы-
яснил, где у тебя был концерт... Подъехал. Ты уж прости - временно  спер
из курточки права там, ключи... Для сюрприза. Вот и все. Да  ты  садись,
садись, заводи. Пусть прогревается...
   - Ой, Леша, - едва не бросилась певица ему на шею. - Ты знаешь, как я
ее боюсь?! - кивнула на "девятку". Что-нибудь там сменить, починить...
   - Ну а чего? И правильно, - отозвался Леха. - Не бабское это дело.
   ***
   - Не зайдете? Кофе выпить... И вообще, посмтрите, как живу, - предло-
жила, открывая дверь в свою квартиру, Певица  Лехе  так...  просительно,
что, даже не входи в его планы этот визит, он вряд ли бы отказался. - Не
бойтесь, - усмехнулась, - соблазнять не буду.
   - Да я не из пугливых, - отозвался Леха и шагнул вслед Певице в  при-
хожую.
   - Сами знаете, меня тут десять дней не было... - продолжала  оправды-
ваться Певица, проходя, - может, чего и не прибрано...
   - Ну, оно, наверное, и десять дней назад не прибрано было, - улыбнул-
ся Леха. - Ладно-ладно, я привычный. У меня сама видела, что вообще тво-
рится...
   - Нет, Лешенька, - возразила Певица. - У Вас - не то. У Вас, если хо-
тите знать, - полный порядок.
   - А-га, - полушутливо согласился Леха. - Морской!
   Певица зажгла свет, хоть за окном не вполне еще стемнело:
   - Ходите, смотрите, - сказала. - А я пока кофе сварю, - и скрылась на
кухне.
   Квартира Певицы была длинной  анфиладою  нескольких  комнат.  Большой
портрет отца. Афиши, фотографии, картины: пусть простенькие, но  подлин-
ники; безделушки... Мебель, в основном, сравнительно дорогая,  но  стан-
дартная, и только редкими вкраплениями - антикварные вещицы. Большой ро-
яль.
   Окинув все это взглядом, Леха подошел к являющейся смысловым  центром
первой комнаты дорогой стереосистеме, щелкнул выключателем, нажал  кноп-
ку. Комнату наполнил громкий голос певицы -  какая-то  совсем  новая  ее
песня.
   Певица тут же появилась на пороге.
   - Зачем, Леша?! - сказала с укором. - Вы же не любите...
   Леха улыбнулся.
   - Ты кофе, кажется, пошла готовить? Вот и готовь, ладно?
   Певица как-то полувиновато пожала плечами и вышла.
   Леха принялся внимательно смотреть по сторонам...
   ...зашел в следующую комнату, нажал на выключатель - свет не зажегся.
Нажал еще раз, еще... Люстра, наконец, нехотя вспыхнула. Леха достал  из
кармана швейцарский ножичек, открыл лезвие-отвертку, стал разбирать вык-
лючатель...
   Певица, катя перед собою сервировочный столик  с  дымящейся  джезвою,
чашками, рюмками, бутылкою коньяку и разной мелочью  на  закуску  вошла,
когда Леха закручивал последний винт, замерла, глядя на него, словно  он
чудо какое совершил.
   Леха спрятал ножичек, щелкнул пару раз туда-назад:
   - Вот сейчас - другое дело! - и глянул на Певицу...
   ***
   Прощались они, когда за окнами было совсем уже темно.
   - Вот, - сказала-подытожила Певица. - Теперь Вы все про меня  знаете.
Про мою жизнь... Про мою семью... Про мое прошлое и про мое  будущее.  И
вот, что я хотела бы попросить Вас... принять,  -  Певица  потянулась  к
гвоздику рядом со входной дверью, сняла  небольшую  связочку.  -  Ключи.
Ключи от моего дома. Если у Вас будет свободное время... Или мало ли там
что... В общем, возьмите, - протянула связочку Лехе. - Я иногда бываю  в
отъезде... на репетиции... Мне б не хотелось, чтоб Вы  дозванивались  до
меня, у дверей стояли. Просто заходите - и все... А если я буду дома - я
буду знать, когда повернется замок, что пришли Вы...
   - Спасибо, конечно, - смутился Леха.  -  Но,  может,  не  стоит?  Дом
все-таки...
   - Вы ж меня у себя дома держали, документов не спрашивали...
   - Н-ну... тоже - сравнила.
   - А мне всегда, вот честное слово, ужасно хотелось, чтоб хоть  у  ко-
го-нибудь были мои ключи. Ну, то есть, я их, конечно, давала... А потом,
- хмыкнула, - забирала назад... Со скандалом...  А  мне  хотелось,  чтоб
навсегда.
   - Ладно, Дуся, ладно, спасибо, - прервал Леха Певицу; для того, может
быть, в первую очередь прервал, чтобы прекратить эту не  совсем  ловкую,
чуть лишку сентиментальную сцену. И ключи взял. - Ну, я пошел?
   - Идите, Леша, идите, - вдруг, сама для себя неожиданно, перекрестила
Певица Леху. - И помните, что я жду Вас здесь... всегда. И что это...  и
что это ни к чему Вас не обязывает.
   Леха еще более неловко, чем она его - днем, чмокнул Певицу в  щеку  и
побежал вниз по лестнице.
   - Леша, Леша, погодите! - догнал его голос Певицы.
   Леха вернулся назад.
   - Хотела попросить у Вас совета...
   Леха вопросительно приподнял голову.
   - То, что Вы нашли меня... избитую... это ведь - не случайность.  Так
сильно, правда, никогда не бывало, но то на улице в  грязь  толкнут,  то
тут, в подъезде, домой не пускают. Пьянь подзаборная, БОМЖи, алкаши... Я
почему от Вас и уезжать не хотела. Домой боялась идти.  Сейчас,  правда,
уже не так, я там у Вас на чердаке отдохнула, сил набралась...  А  нача-
лось знаете когда? Когда после концерта ко мне зашел в гримерку  один...
старый знакомый... стукач гэбэшный... И так, знаете: "Ба!  Сколько  лет,
сколько зим!", целоваться лезет, цветы сует. А когда-то душу из меня вы-
нимал, принуждал сотрудничать. А, когда я отказалась - то концерт  вдруг
у меня по непонятной причине отменится, то поездка... То  картину  вдруг
закроют. Ну, я его прямо этими цветами - по роже, по роже!.. А через не-
дельку все и началось. Так вот я хотела у Вас спросить: сейчас  какие-то
пистолеты  газовые,  баллончики,  электродубинки...  Где  это   достать,
сколько стоит? Вы, небось, знаете...
   - Ой, Дусенька, - вздохнул Леха. - Это ведь тоже - дело  не  бабское.
Ладно, присмотрю я за твоим домом, выловлю... Корешей подключу.
   - Да он же из ГБ. Он и сейчас там, по-моему, работает.
   - Во-первых, это еще не факт. Не факт даже, что  это  он.  Во-вторых,
если и так - вряд ли это официальное задание. Так, любительщинка.  Разв-
лекается дядя. А на дядю развлекающегося укорот найти - дело не трудное.
В общем, ладно, поживи недельку, погляди. А там, если что - и  про  бал-
лончики поговорим. Ну все, я пошел, поздно уже...
   - Ч-черт! - сказала Певица не то с натуральной, не то с чуть показной
досадою. - Совета, называется, спросила...
   Совсем было уже ушедший Леха приостановился на ступеньке, обернулся и
довольно жестко сказал:
   - А ты, Дуся, не бойся. Я человек вполне свободный. И независимый.  И
если чего делаю - значит, или хочу, или считаю, что так надо. Для меня ж
надо. И нету такой причины, по которой ты  там...  или  какая  другая...
уговорила б меня делать то, чего мне делать незачем. Вот. И еще. Я пони-
маю: ты женщина воспитанная. Артистка. И все-таки брось меня  звать  "на
Вы". Лады? А то я тебе - "ты", ты мне - "Вы". Цирк! А  себя  я  уже  все
равно не переделаю...
   И, не дожидаясь ответа, Леха через две ступеньки на  третью  поскакал
вниз...
   ***
   Серая "вольво" подъехала к стоянке у  казино.  Лощеный,  в  смокинге,
только без парика, Алексей поглядел в окно: знакомый "мерседес"  был  на
месте. Алексей хлопнул дверцею и вошел в здание.  Отсутствие  парика  не
помешало - Алексея узнали, впустили. Он заплатил за вход, но фишек поку-
пать не стал, а пошел прямо в игровой зал.
   Мрачный, но увлеченный, Паша просаживал у  рулетки  очередную  тысячу
баксов. Но и на него Алексей глянул мельком, а подошел прямо к одному из
двоих телохранителей - к тому самому, что пару недель назад  колол  шины
на "девятке" Певицы:
   - Поговорить надо...
   Телохранитель чуть кивнул и отошел в сторону.
   Алексей вынул из кармана несколько стодолларовых купюр, сунул в  руку
бандиту:
   - Ты Порошину помнишь? Ну, певицу, которую...
   - Помню-помню, - прервал бандит ненужные объяснения.
   - Кто-то к ней при...лся.  Шантрапа  какая-то.  Разузнай  кто  и  дай
п...юлей. Все понятно?
   Бандит нехотя протянул доллары назад.
   - А чего мне разузнавать? Это вон, братан Колькин, - кивнул на  стоя-
щего невдалеке коллегу. - Его компания.
   - Вот даже как?! - присвистнул Алексей и, небрежно суя доллары в  бо-
ковой карман, двинулся к рулетке, к Паше.
   - Алексей Николаевич! - кинулся бандит вдогонку. - Только Вы Пал  Са-
муилычу нас... то есть - его не продавайте!
   - Знаешь что, Влад, - уставил Алексей на  бандита  тяжелый,  холодный
взгляд. - Давай уж я сам решать буду: кого мне продавать,  кого  -  нет.
Условились?
   - Ваше, конечно, дело, - буркнул бандит, отходя на старое  место,  но
по пути добавил. - Только как бы пожалеть не пришлось.
   А Алексей уже стоял рядом с Пашей:
   - Вот честное слово, Павел Самуилович, не ожидал  я,  что  при  Вашем
графском бла-а-родстве Вы станете на бедную бабу хулиганов напускать.  И
мое бла-а-родство не позволяет мне скрыть от нее этот печальный факт.
   Повернулся, и быстро вышел, а Паша, не успев как следует  отключиться
еще от рулетки, довольно долго туповато глядел ему вслед.
   ***
   Это надо было видеть! Алексей поглядел на часы, встал от  компьютера,
из-за письменного стола в уютном своем домашнем  кабинетике,  подошел  к
зеркалу... и - преобразился. Стал Лехой. Не меняя  одежду,  не  отпуская
щетину... И в таком качестве взял телефонную трубку, набрал номер.
   - Дуся, привет! Алексей. Как сама-то? У-гу. Я чего звоню? - не  прис-
тают больше? То-то! Да ладно, спасибо... Ничо не стоило. И имей в  виду:
лечиться надо! Гебист не при чем. Это один твой поклонник. Из этих, зна-
ешь, новых-богатых. У тебя их так много, что не  догадываешься  который?
Да ладно, ладно, зайду. Закрутился маленько. Или ты заходи. Помнишь, ку-
да? Да хоть завтра. Весь день буду дома работать. Или на крыше.  Ну  це-
лую, пока...
   Положил трубку и снова стал Алексеем. Вернулся к компьютеру.
   ***
   Какое-то время, надо полагать, прошло, потому что Москва уже была вся
в молодой, но вполне крепкой зелени.
   Леха выскочил из такси возле служебного входа небольшого  концертного
зальчика...
   ...прошел мимо вахтерши, что-то ей шепнув...
   ...прошагал по гулкому пустому вестибюлю...
   ...и тхонько-тхонько приоткрыл дверь в зрительный зал.
   Он был темен и практически пуст. На сцене же, в дежурном свете, Певи-
ца репетировала с небольшим ансамблем. В тот момент, когда Леха  приотк-
рыл дверь, как раз началась новая песня.
   Певица пела. Леха слушал. В какой-то момент Певица Леху заметила: мо-
жет быть, даже не разглядела черты лица у темной фигуры в глубине  зала,
но почувствовала, что это - он. И чуть как-то сбилась, что не ускользну-
ло от внимания дирижера ли, режиссера...
   - Стоп! - закричал он. - Стоп! Давай-ка еще, сначала!
   Певица легко спрыгнула в зал, пошла к Алексею, бросив на ходу:
   - Я сейчас.
   - Привет, - сказал он и чмокнул Певицу в  привычно  подставленную  ею
щеку. - Прости, что песню испортил. Так, кажется, у Горького?
   - А чего ты там? Проходи, садись...
   - Не-а, - мотнул Леха головою. - Недосуг. Ты здесь еще часа два  про-
будешь? Я за ключами от тачки приехал. А то у тебя клапана стучат.  Пока
поешь - подрегулируем.
   Оркестрик во главе с дирижером ждал, пока Певица освободится,  с  по-
казным терпением.
   - Ой, Леша-Леша, - счастливо вздохнула Певица, передавая ему ключи. -
И чего б я без тебя делала?!
   - Да ладно уж, - потупился Леха. - Я к тебе тоже вот... привык...
   - Где ты сегодня вечером?
   - У тебя, у тебя... - и, снова чмокнув Певицу, Леха скрылся.
   - У нас, дурачок... - сказала она тихо - получилось,  что  самой  се-
бе...
   ***
   По телевизору шел какой-то дурной американский мультик: Утиные  Исто-
рии или что-то в этом же роде. Нормальные взрослые люди смотреть это  ни
с того ни с сего попросту не могли, поэтому  увиденная  нами  мизансцена
скорее всего попросту символизировала семейную идиллию у нас: Певица си-
дела в уголке дивана и тихо поглаживала остатки волос на плешивой голове
Лехи, лежащей на ее коленях. Сам Леха растянулся на диване во весь  свой
рост...
   - Ты сколько раз была замужем? - спросил он.
   Певица нажала на кнопочку "mute" пультика управления  телевизором  и,
некоторое время послушав воцарившуюся паузу, ответила:
   - Я ж тебе говорила: два.
   Выдержала еще одну паузу и осторожно спросила:
   - А что?
   - Я тоже - два. Первый раз сдуру, по молодости...
   Певица улыбнулась и понимающе кивнула: видно, и у нее тоже первый раз
был сдуру и по молодости.
   - А вторая... - продолжил Леха. - Вторая была в порядке. Настолько  в
порядке, что не согласилась терпеть, что я пью. Хотя, пьяный  я,  в  об-
щем-то, тихий... А там, на Дальнем Востоке, не пить просто нельзя. Здесь
я уж... не так совсем. Не то, чтобы вовсе, но все-таки...
   - Папа тоже выпивал, - сказала Певица. - До первого инфаркта. А потом
- как отрезало...
   - Волевой, - прокомментировал Леха.
   - Мама злилась, а я - понимала. Вот веришь, нет?
   - То-то и оно, что мама злилась...
   Помолчали, поглядели на экран. Певица снова нажала на кнопочку "mute"
и утки понесли свою чушь.
   - Я к чему этот разговор затеял? - задал Леха риторический вопрос.  -
Вот мы взрослые люди... Независимые... Самостоятельные... Живем, как нам
удобно... Правильно я говорю?  Как  нам  нравится,  в  общем...  Тебе...
Мне... И вместе с тем - без обязательств. Правильно?
   Певица кивнула головою, соглашаясь с последними сентенциями,  но  как
бы не понимая, к чему они должны привести. Леха продолжил:
   - А все эти браки... которые можно заключить, расключить... Ты  вооб-
ще-то крещеная?
   - У-гу, - кивнула Певица. - Мода такая была. Протест выражали...  Це-
лой компанией  ездили  в  Переделкино,  креститься.  Москонцертовской...
Смешно. Сейчас, как поглядишь, как эти попы на экране кувыркаются...
   - Да не о них речь... Короче, ты уж, наверное, поняла, к чему я веду?
Обвенчаемся, а? Бог с ними, с попами... Главное,  чтоб  миг  такой  был,
когда мы оба сказали бы перед... ну, небом, что ли... Я ведь  так  пони-
маю: веришь ты в Бога, не веришь, но не считаешь же,  что  вся  жизнь  -
здесь... - обвел Леха рукою круг, должный,  видимо,  обозначить  дольний
мир.
   - Не считаю, - отозвалась Певица.
   - Вот, - резюмировал Леха. - И я. Так кк?
   - Ой, Леша-Лешенька! Согласна! Согласна! Конечно ж - согласна!!
   ***
   - Приглашали, Павел Самуилович? - вошел Алексей в кабинет.
   - У-гу, - согласился Паша. - Привет, - и, привстав из-за стола,  про-
тянул для пожатия руку. - Садись-ка.
   Алексей сел.
   - Во-первых, - сказал Паша, - чтоб больше не  было  недоразумений,  я
хотел бы закончить тему Каленова. Да, я пошел против него. Да,  я  знаю:
это дело опасное...
   - Смертельное! - возразил Алексей.
   - Смертельное, - согласился Паша. - Но если я с  этим  не  разберусь,
каждый месяц, каждый день он будет задвигать меня все дальше назад. Пра-
вильно?
   - Правильно, конечно. Но и на этом самом заду годовой оборот тысяч  в
триста вам обеспечен всегда.
   - А зачем мне эти деньги, Леша? Еще один "мерседес" купить? Еще  одну
дачу построить? Больше фишек на тринадцать положить? Не с тремя  девками
спать, а сразу с пятью? Ведь ты-то должен знать,  зачем  я  затеял  этот
бизнес, ты же у нас - психолог. Я всю жизнь хотел работать в полном  со-
ответствии со своими силами, со своими возможностями.  Ну...  в  крайнем
случае - с объективными обстоятельствами. А не в соответствии с  ограни-
чениями, которые мне ставят сверху. Тут уж все равно получается: Каленов
или большевики.
   - Вам тогда, - ответил Алексей, - тоже придется обзавестись...  гвар-
дией. А не этими двумя сопляками, - кивнул куда-то  вниз.  -  Оружием  и
всем таким прочим. С определенными людьми повязаться... Грех на душу  то
и дело брать. Вы к этому готовы?
   - Пока - нет, - ответил Паша. - Но если Каленов  начнет...  В  общем,
если боишься - выход для тебя свободен. Долю свою в случае чего получишь
деньгами. И друзьями можем остаться...
   - Хорошо, Павел Самуилович, - сказал Алексей. - Подумаю.
   - Ну и ладно, - закрыл Паша тему. - А теперь посмотри вот сюда.
   Паша нажал на переносном пульте кнопочки, щелкнул, завращал кассетами
видеомагнитофон, вспыхнул экран телевизора и на нем возникала интервьюи-
руемая Матвеем Гонопольским в дурацкой его кепочке Порошина.
   - Вы правы, Матвей, - сказала. - Я действительно встретила... челове-
ка. Мне б не хотелось ничего раньше времени афишировать, но я... - улыб-
нулась в камеру наивно и беззащитно, - я - счастлива.
   На этой улыбке Паша и сделал с пультика стоп-кадр.
   - Уже видел? - поинтересовался. - Че-ло-век?
   - Не-а, - мотнул головой Алексей. - Но приятно.
   - Так вт, - сказал Павел. - Бла-а-родство не позволило тебе скрыть от
Порошиной, что я напустил на нее хулиганов. Хотя, в скобках заметим, это
был вовсе не я...
   - Но я же... - попытался возразить Алексей, но Паша его  резко  обор-
вал:
   - Оставим, не важно! А теперь то же самое бла-а-родство не  позволяет
мне держать от нее в тайне условия нашего пари.  Копию  которых  сегодня
утром она и получила. А чего? Пари - это, в конце концов, борьба.
   Некоторое время Алексей пережевывал новость, потом улыбнулся  и  ска-
зал:
   - Вот и чудненько. Спасибо. Дело-то у нас зашло так  далеко,  что  не
сегодня завтра надо было открываться. И я все ломал голову - как.  А  Вы
мне, считай, помогли. Поставили, так сказать, в  безвыходное  положение,
выход из которого безусловно же будет мною найден. Да-да, Вы  совершенно
правы: это же я обещал Вам на ней жениться, а не  дальневосточный  капи-
тан-лейтенант в отставке по имени Леха. Я и женюсь. Так что не  думайте,
что уели. И готовьте дачку. И денежки.
   Зазуммерила внутренняя связь и голос секретарши произнес:
   - Павел Самуилович, Вы не забыли? Вам через двадцать минут надо  быть
у Лужкова?
   - Спасибо, Рита, - нажал Паша ответную кнопку и, вставая из-за стола,
приобнял за плечи Алексея. - Пошли, Леша, пошли. Некогда...
   Сперва они ждали лифта, потом ехали в нем - и все это странно, непри-
вычно молча: враги не враги, друзья не друзья.
   На выходе стоял тот самый охранник, который месяц  назад  не  впускал
Алексея.
   - Ну, чего? - задержался возле него  Алексей  на  минутку  и  скорчил
страшную рожу. - Похож я на себя или опять не очень? А  так?  -  скорчил
еще одну.
   Мрачный охранник толком не знал, как реагировать, и тут  за  двойными
дверями послышалась автоматная стрельба, посыпались дверные стекла.
   Охранник и Алексей, синхронно, как по команде, присели,  но  охранник
пришел в себя раньше, выдернул из кобуры  пистолет,  передернул  затвор,
пополз на корточках в сторону выхода, осторожно привысунулся, после чего
уже встал в рост.
   Алексей вскочил тоже, рванул на улицу...
   Паша лежал в крови, чуть дергаясь. Вдалеке, на срезе Сретенки, увиде-
лось на мгновенье и тут же скрылось хвостовое оперение иномарки без  но-
мера. Сторож прилегающей к зданию автостоянки бежал  к  ступеням,  крича
что-то и размахивая руками.
   Алексей стал возле Паши на колени, взял в руки его тяжелую голову...
   Паша чуть приоткрыл глаза, попытался улыбнуться, но у него не вышло.
   Глаза закрылись снова...
   ***
   ..и за ними, в безумном каком-то чередовании, почти мелькании, всплыл
ничем, в общем-то, не примечательный эпизод из давней, сибирской  жизни:
гастрольный концерт Певицы:
   ...пар, валящий изо ртов толпящейся у концертного зала народа...
   ...новенькая "Волга" двадцать первой модели, со взмывающим оленем  на
капоте...
   ...хрупкая девочка в юбке-колоколе и с талией в ладонный обхват...
   ...цветы на морозе...
   ...кусочки давних каких-то песен...
   ***
   Алексей почувствовал, как еще сильнее потяжелела вдруг Пашина голова,
и сразу все понял: не стал ни трясти, ни прислушиваться к сердцу шефа.
   А - вдруг - как дитя, как мальчишка - залился слезами, зарыдал...
   ***
   Был глубокий летний вечер: позднеиюньская московская полубелая  ночь.
Порошина, вся зареванная, но старясь удерживать на лице (то есть, в  ду-
ше) состояние пожестче, стояла у себя дома, прислонясь лбом к прохладно-
му стеклу окна, и тупо-внимательно глядела вниз,  видимо,  поджидая:  не
может же он не приехать! - своего "Леху"  и  толком  не  зная,  как  его
встретить, что ему говорить. В руке она комкала выученную наизусть копию
протокола пари...
   ***
   Алексей же, совершенно пьяный, - бутылка в одной руке, толстая трубка
мощного радиотелефона - в другой, - пошатывался в  опасной  близости  от
низенького, полуполоманного парапета на крыше Котельнического  небоскре-
ба. Москва была уже вся усыпана огнями, но еще видна  и  сама  по  себе,
темносиреневая в остатках вечерней зари.
   Алексей вылил, выкапал последние остатки содержимого бутылки на  язык
и эдаким отчаянным, гусарским, жестом  швырнул  ее  за  парапет.  Посто-
ял-послушал, как она разбилась, по счастью, кажется,  никого  не  задев,
включил радиотелефон и принялся тыкать в кнопочки....
   - Але, - сказал, когда на другом конце провода ответили. - Дуся?  Ев-
докия Евгеньевна?..
   ***
   А она, судорожно зажав трубку в маленьком своем кулачке, справилась с
секундным замешательством и начала заготовленную, тысячу раз за  послед-
ние часы отрепетированную фразу:
   - Мне жаль, что Вы лишились по моей вине дачи и денег... Ваши расходы
на меня я готова Вам возместить, но с этого момента...
   ***
   Но он прервал Певицу эмоциональным своим напором,  заговорил,  просто
не давая ей возможности открыть рта:
   - Постой, погоди! Чушь все это! Потом, потом разберемся! Пашу сегодня
убили! У-би-ли, понимаешь? Прям' на моих глазах! Из автомата  Калашнико-
ва. А он ведь отличный мужик был! Не Калашников, конечно - Пашка. Ты его
пнула, а он был - отличный мужик! Я ведь его с восьмого  класса  знал...
Ну, то есть со своего восьмого. Отцов аспирант. У него, представляешь, -
весь сортир авторскими свидетельствами был заклеен. Мужики Госпремию  на
его горбу получили... И его при этом обошли... Полуеврей...  из  провин-
ции... Великий был человек! Был бы поменьше, как я - никто б  его  и  не
тронул. Так что радуйся! Нету больше пари... Не с кем, как  говорится...
Видишь, опять тебе не повезло человека  встретить...  Опять  на  артиста
нарвалась. А-га... Я в восемьдесят седьмом ВГИК кончил, с  отличием.  А,
может, так и правильно? Давай, кино с тобой снимем! Деньги у меня  есть!
Слушай, сюжет какой клевый. Она - заходящая звезда. Он -  капитан-лейте-
нант в отставке. Она, чтоб секрет потери популярности разгадать, идет  в
ночной клуб и чего-то там случайно видит или слышит. Ну,  например,  как
Руцкому взятку передают. За ней начинают гнаться: с одной стороны - бан-
диты, с другой - ФСК. А он, такой простой, знаешь - ну, вроде бы  как  я
прикидывался, - всех их - того! А в  перерывах  у  них  глубокомысленные
и... глубокочувственные диалоги. Пять, как говорится,  вечеров?  Триллер
по-русски, а? Класс! Как пить дать - "Золотого Льва" возьмем!  Деньги  у
меня есть... Ты артистка, я артист! Да пойми ты, дура!  Ведь  нельзя  же
так заиграться, какой бы ты ни был артист! Я же привык к  тебе!  Мне  же
жить без тебя - скуч-но! Я Утиные Истории хочу смотреть с твоего дивана!
Ну, хочешь, я прыгну сейчас вниз? Хочешь? Скажи - и я прыгну! И все  бу-
дет в порядке... Мне хорошо и тебе - спо-кой-но... Ключи назад требовать
не понадобится... Ну, скажи!
   ***
   - Прыгайте, - ответила Порошина так твердо и холодно, как  смогла,  и
повесила трубку, а сама упала на диван, забилась в рыданьях.
   Телефон ожил снова, посылая один звонок за другим  добрые,  наверное,
десять минут...
   ***
   Шел очередной концерт. Певица пела. В зале, едва ли не на  тех  самых
местах, на которых полгода назад сидели Паша с Алексеем, сидел очередной
поклонник в смокинге со своим шестеркою.
   Раздались аплодисменты. Очередной поклонник кивнул очередному  телох-
ранителю, и очередная корзина с цветами поплыла к рампе...
   ***
   Алексей был в дымину пьян, и ГАИшник, остановивший  его  "вольво"  на
въезде с бульвара в арбатский переулочек, сразу это увидел.
   - Сдаюсь, - сказал Алексей, выходя из машины и поднимая руки, -  сда-
юсь. Ключи, документы, - протянул ГАИшнику то и другое. -  Завтра  приду
разбираться. И отвечать за содеянное. А пока - adieux, - сделал  ручкой.
- Спешу. Любовное свиданье. Оч-чень любовное.
   Алексей открыл заднюю дверцу, взял с полочки букет ирисов и, чуть по-
качиваясь, пошел в переулок.
   ГАИшник поглядел вслед, думая, стоит ли гнаться за гаером, решил, что
не стоит, и сел за руль "вольво" - отогнать в сторонку...
   ***
   Влад, один из бывших телохранителей покойного Паши,  тот  самый,  что
пообещал Алексею запомнить, успокаивал троих юных бандитов,  тех  самых,
которые били Певицу раннемартовской ночью:
   - Ничего-ничего, придет. Он уж две недели каждый  вечер  сюда  ходит.
Погуляет, покружится часок-другой - и домой. А один раз прямо под  окном
в тачке своей заночевал. Так что, - глянул на часы, -  самое  позднее  -
через полчасика освободитесь. О! - сказал, высунувшись из подворотни,  -
да вот и он.
   Бандиты тоже привысунулись.
   - Да он же на ногах не стоит, - сказал один из бандитов. -  Сам,  на-
верное, и справишься. Пошли, ребята, - и юная поросль скрылась в  глуби-
нах двора.
   - А бабки как же? - крикнул вдогонку Влад.
   - Отработаем, - донесся голос. - При случае.
   А Алексей был уже совсем рядом. Влад выступил навстречу.
   - Привет, - сказал.
   - А! Ты! - узнал его Алексей не сразу. - Привет, - и пьяненько  улыб-
нулся.
   - Значит, говоришь, твое дело - продавать меня или  не  продавать?  -
поинтересовался Влад.
   - Н-наверно, - нетвердо согласился Алексей. -  Н-не  понимаю,  о  чем
речь, но, должно быть - мое.
   - А я тебе сейчас напомню, - и ударил Алексея изо всех сил, первым же
ударом сбив с ног...
   ***
   Певица подкатила к дому на своей "девятке", вышла,  заперла  и  почти
автоматически огляделась, привыкшая видеть где-то  поблизости  кающегося
поклонника.
   По инерции вошла в подъезд, да тут же и вышла. Глянула направо, нале-
во... и пошла к подворотне, где ее,  по  полусмерти  избитую,  обнаружил
несколько месяцев назад Алексей. Леха.
   И точно: там он и лежал. В том  же  почти  состоянии,  только  еще  и
сильно пьяный. Однако, сжимал в бесчувственной руке букет измятых, изло-
манных ирисов.
   Певица, встревоженная, присела к нему: уж не убили ль? -  но  он  как
раз и пошевельнулся, открыл  один  глаз:  тот,  который  заплыл  не  так
сильно.
   - А... - сказал. - Ду-у-ся... Ты все же пришла... Вот и отлично, -  и
снова вырубился.
   Певица встала, сложила на груди руки, глядя на  Алексея,  раздумывая,
как деревенская баба.
   - Ну и чего ж мне с тобой делать?
   - Жить, Дусенька, - еле слышно отозвался Алексей.  -  Жить.  Не  сер-
диться и жить...
   - Да уж наверное, - вздохнула Певица и наклонилась - поднять Алексея.
- Господи, какой же ты тяжелый...
   Лифт, как всегда бывает в таких случаях, конечно же не работал, и они
начали долгое свое пешее восхождение на четвертый этаж.
   КОНЕЦ

   ДИССИДЕНТ И ЧИНОВНИЦА
   Повествование об истинном происшествии

   Разные бывают джазы, и разная бывает музыка  для  них.  Бывают  такие
джазы, которые и слушать-то противно, и понять невозможно.
   Н. Хрущев

   Галина Алексеевна Тер-Ованесова  (по  мужу)  служила  в  министерстве
культуры и должность занимала весьма высокую: заведовала отделом, - дру-
гими словами, если кому-нибудь пришло бы в голову применить к  ней  ста-
рые, дореволюционные, навсегда, слава Богу, отжившие  мерки,  -  была  в
свои едва сорок директором департамента и - автоматически  -  генералом.
Не больше и не меньше.
   Высокое положение уже само по себе делает вполне понятным и оправдан-
ным наш к ней интерес, а тут еще и подробность: вот уже  лет  пятнадцать
была Галина Алексеевна, дама по всему положительная и до самого  послед-
него времени замужняя, влюблена в непризнанного художника и совершенного
диссидента.
   То есть (если подойти к последнему определению с  мерками  достаточно
строгими и на сей раз современными) вовсе и не совершенного,  ибо  писем
никаких он не подписывал, в демонстрациях не участвовал, менее того:  не
только в демонстрациях, но и в пресловутых скандальных выставках, а дис-
сидентом был в том лишь смысле, что не нравилось ему все это,  -  ну,  а
таких диссидентов у нас, сами знаете, пруд пруди, каждый второй, если не
чаще, даже, коль договаривать до конца, - даже и сама  Галина  Алек!  Но
нет! до конца договаривать мы остережемся, чтобы как-нибудь случайно  не
повредить нашей героине по службе, а заметим только, что  противоестест-
венная эта влюбленность и стала, в  сущности,  причиною  той  совершенно
непристойной, гаерски-фантастической истории, которая, собственно, и по-
будила нас взяться за перо.
   Началась она много-много лет назад в небольшой подмосковной  деревне,
во время уборки урожая картофеля. Судьба ли, разнарядка ли райкома  пар-
тии свела в одну бригаду вчерашнюю выпускницу Московского университета и
студента-первокурсника художественного училища. Студента  звали  Яропол-
ком!
   Снова невольная накладка: дело в том, что как раз Ярополком-то  никто
и никогда его не звал: ни в те поры, ни посейчас, не назовет,  наверное,
и в старости, - он для всех просто Ярик, и даже вообразить его Ярополком
или тем более - Ярополком Иосифовичем - столь же сложно  и  нелепо,  как
Галину Алексеевну - Галею или, скажем, Галчонком, - язык не  поворачива-
ется. Однако, хоть и Ярик, - а и тогда был он отнюдь не  из  тех  салаг,
которые, позанимавшись год-другой в районном доме пионеров и  с  опреде-
ленным изумлением поступив в творческий ВУЗ, еще и на дипломе  чувствуют
себя учениками, а некоторые в воздушном, приятном сем состоянии  засижи-
ваются и до пятидесяти, - сколько он себя помнил, столько  сознавал  ху-
дожником. Может, по этому вот самоощущению, как-то, надо полагать, отпе-
чатлевшемуся и на внешности юноши, и выделила его Галина  Алексеевна  из
толпы, а не по тому одному, что был он свеж, черняв и чрезвычайно  собою
хорош, - а уж выделив - заодно поверила на всю жизнь и в его талант.
   Такая вера, да еще помноженная на донельзя льстящее ему  внимание  со
стороны вполне взрослой женщины, - ему, пусть художнику, а - семнадцати-
летнему пацану, - не могла не вызвать в Ярике  соответствующей  реакции,
которую он тут же принял за первую любовь и которая, может, и  была  его
первой любовью.
   Словом, начало истории получилось трогательным, чистым и прозрачным и
отнюдь не предвещало черт знает какой развязки: днем  Галина  Алексеевна
работала с Яриком в паре: он рыл картошку, она - собирала в корзину, ве-
черами они гуляли по кладбищенской роще, разбирали надписи на крестах  и
обелисках, вычитали даты рождений из дат смертей, всматривались  в  выц-
ветшие фотографии и фантазировали жизнеописания мертвецов, нередко  заб-
редали и в заброшенную церковь, делая друг перед другом  вид,  будто  не
замечают под ногами там и сям разбросанных антиромантических куч экскре-
ментов, попросту - говна, тем более, что небосклон мерцал  сквозь  купол
вполне романтически и провоцировал мечтания. Галина Алексеевна  выслуши-
вала грандиозные планы спутника, лихорадочные от молодости и мандража, и
по очереди с Яриком выпивала из горл прихватываемый им иногда портвешок.
Ночи они тоже проводили вместе, впрочем, в обществе всей  бригады,  оде-
тые, вповалку на нарах, устроенных в недоделанном курятнике. И  ни  разу
так и не решилась Галина Алексеевна ни поцеловать красивого мальчика, ни
погладить по щеке, ни даже просто намекнуть на свое к нему особое распо-
ложение и готовность пасть, в которой, впрочем, и сама  была  далеко  не
уверена.
   Хоть и красива и в определенном смысле соблазнительна, обладала Гали-
на Алексеевна всосанным с молоком первой учительницы удивительным  цело-
мудрием: комсомолка-активистка из крупного сибирского города, она  и  за
пять лет учебы в столице не перестала чувствовать провинциальное стесне-
ние, которое недавний и, в сущности, безлюбый брак с пожилым  Тер-Оване-
совым, преподавателем журналистского мастерства и завотделом  одного  из
партийных органов печати, не уничтожил, а, напротив, усилил. Нет,  впро-
чем, худа без добра: стеснение было принято начальством за  важность  и,
вкупе с протекцией супруга, обеспечило нашей героине все предпосылки для
головокружительной карьеры в министерстве, куда она была распределена на
должность коллежского регистра! тьфу! редактора.
   И все же хрупнуло! Обиднее всего, что произошло это в самый последний
день, в самый последний час колхозной их жизни, что перетерпи  они  хоть
чуть-чуть! Трудно даже сказать, чт именно подтолкнуло к проступку:  соз-
нание ли скорой и, возможно, вечной разлуки; одиночество ли, в  котором,
отстав, увлеченные разговором, от двигающейся к  райкомовскому  автобусу
бригады, они оказались; частность ли ландшафта в виде преградившего путь
ручья, - только в тот миг, когда Ярик взял будущего  генерала  на  руки,
чтобы перенести на другой, в метре лежащий, берег  (исключительно  чтобы
перенести, ни для чего больше!), им внезапно овладела нервическая дрожь,
не укрывшаяся от Галины Алексеевны, в которой и в самой кровь уже стуча-
ла с утроенной противу обыкновения громкостью, и так  и  осталось  неиз-
вестным, кто из них двоих стал собственно инициатором  первого  поцелуя,
затянувшегося головокружительно долго, так что левый сапог  Ярика  успел
напитаться сквозь микроскопическую трещинку холодной октябрьской водой.
   Так или иначе, а телефон Галина Алексеевна дала Ярику только  служеб-
ный, хоть и пыталась уверить себя, что невинное ее приключение опасности
для крепкой советской семьи не представляет и представлять не может и  в
принципе и что, подзывай ее на яриковы звонки даже сам Тер-Ованесов, ни-
каких у нее оснований краснеть перед ним и смущаться не было бы.

   Впрочем, случай испытать собственную уверенность предоставился Галине
Алексеевне всего две недели спустя: лишний петуший хвост  в  кафе,  где,
сдавшись на один из настойчивых звонков влюбленного, встретилась  она  с
Яриком, основательно разрушил нормальную предусмотрительность; доводящие
обоих почти до обморока поцелуи задерживали в каждой попутной подворотне
- в результате к дому они подошли далеко заполночь. У подъезда нервничал
Тер-Ованесов, и фокстерьер Чичиков бегал кругами, преданно разделяя сос-
тояние  владельца.  Ярик,  нетвердо  сообщила  мужу  Галина  Алексеевна.
Тер-Ованесов, буркнул Тер-Ованесов, не протянув руки, и раздраженно дер-
нул за поводок Чичикова, который радостно рванулся было к хозяйке.  Лифт
в их ведомственном доме отключали в половине двенадцатого, и весь долгий
пеший путь на четвертый этаж резко протрезвевшая Галина Алексеевна сочи-
няла рассказ о вечере худ. училища, куда экстренно призвал ее долг служ-
бы, и о любезном, едва знакомом ей студенте,  взявшем  на  себя,  в  об-
щем-то, тер-ованесов труд проводить ее до дому, - рассказ так,  впрочем,
и не опубликованный, поскольку Тер-Ованесов выслушать его не пожелал,  а
бестактно лег спать. Ладно! обиженно подумала Галина Алексеевна. Не  хо-
чешь слушать - тебе же хуже! но недели три отговаривалась от Ярика заня-
тостью, болезнями, прочими вымышленными сложностями.
   Он меж тем рисовал возлюбленную, и  когда,  поддавшись  уговорам,  а,
главное, собственному греховному желанию, она явилась, наконец, в комна-
ту общежития, - в первый же миг увидела над узкой  железной  койкою,  не
слишком аккуратно заправленною, портрет себя. Несколько чрезмерная на ее
редакторский взгляд стилизация и почти до непристойности доходящая  сек-
сапильность изображения были восприняты ею как горький, но  справедливый
упрек, и Галина Алексеевна решительно решилась в ближайшее же время ода-
рить избранника высшим счастием, пусть даже ей придется поступиться  при
этом до сих пор не  запятнанной  честью  верной  жены.  Тем  более,  что
Тер-Ованесов,  в  сущности,  сам  толкает  ее   к   преступлению   своей
черствостью! Она намекнула Ярику на свою эту готовность, поставив  таким
образом перед ним непростую техническую задачу, ибо падение героини  на-
шей не было покуда столь окончательным,  чтобы  допустить  в  ее  голову
мысль об адюльтере в супружеской постели или, скажем,  в  кабинете,  где
несколько лет спустя! Но стоп, стоп! всему свое время.
   После перебора возможных и невозможных вариантов, после  внешне  пре-
небрежительных, но внутренне крайне напряженных переговоров с каждым  из
пятерых соседей по комнате, после, наконец, почти окончательного ярикова
отчаяния, любовное свидание все-таки было им назначено: на тридцатое де-
кабря, день, когда в общежитии устраивался новогодний вечер.
   Оправдавшись под мрачно-ироническим тер-ованесовским взглядом этим на
сей раз действительным мероприятием,  Галина  Алексеевна  надела  лучшее
платье (декольте, подол до щиколотки, черный  синтетический  французский
бархат), из тайника, устроенного в пианино, извлекла приготовленный  за-
годя подарок: тридцать шесть американских фломастеров в наборе, - и была
такова! Праздничный стол, покрытый листами чистого  ватмана,  составляли
две бутылки полусухого "Советского шампанского", плитка шоколада  "Гвар-
дейский" и фрукты яблоки. Пораженный великолепием подруги, Ярик даже за-
был поотказываться для приличия от дорогого и неимоверно прекрасного по-
дарка, и первые минуты чувствовал себя  между  ними,  подарком  и  дари-
тельницею, совершенным буридановым ослом.
   Шампанское пили из столовских стаканов, но так оно казалось еще вкус-
нее. После первой бутылки Ярик дрожал, как тогда, над ручьем, да и Гали-
на Алексеевна чувствовала себя восьмиклассницею, и надо было как-то  за-
переть дверь и, наверное, погасить электричество, но действия эти выгля-
дели бы столь откровенно, что Ярик все не мог решиться на них, а уж  Га-
лина Алексеевна - и подавно. Из коридора неслась громкая, но, в  сущнос-
ти, грустная и философическая песенка про черного кота  на  стихи  поэта
Танича, - и под ее звуки художник составил-таки хитроумный  план:  выйти
якобы в туалет (куда ему, впрочем, и на самом деле очень  вдруг  захоте-
лось), а, возвращаясь, эдак незаметно, органичненько, щелкнуть  торчащим
в двери ключом.
   План удался, но исполнение его взяло от Ярика слишком  много  нервной
энергии, и он, как ни бился, ничего с электричеством придумать не мог. А
Галина Алексеевна, в струнку вытянув спину, сжав  коленки  и  полузакрыв
глаза, сидела уже на узкой железной коечке под портретом  себя.  Медлить
было невозможно. Черт с ним, с электричеством! подумал  Ярик,  подсел  к
возлюбленной, обнял ее, поцеловал, и как-то само получилось, что они уже
лежали, и Ярик не успел даже, не сумел разуться, а  она  исхитрилась,  и
синие сапожки несогласованно пустовали на не Бог весть как чистом,  нес-
мотря на старания юного художника, полу.
   Коечка поплыла, поплыла куда-то, в тот самый  океан,  который  совсем
еще неизвестен был нашему незрелому герою, да и Галина Алексеевна,  сму-
щенная и влюбленная, лоцманом представлялась неважным, ибо искренне  ве-
рила: то, что должно сейчас произойти, принципиально отличается от того,
что время от времени происходило у них с Тер-Ованесовым, - однако,  поп-
лыла, поплыла коечка и уж наверное причалила бы в прелестной  и  отчасти
даже романтической гавани, когда б не абсолютно бестактное,  неуместное,
скверное появление улюлюкающих и свистающих дворовых мальчишек на  крыше
соседнего с яриковым окном сарая. Погаси же электричество!.. прошептала,
почти простонала раскрасневшаяся Галина Алексеевна.  Мой  маленький  Мо-
дильяни! и Ярик, сгорая от стыда и возбуждения, неловко прикрывая ладош-
кою восставший свой срам, проковылял к выключателю, щелкнул им,  -  зубы
будущего генерала, впитав заоконный фонарный свет,  влажно  замерцали  в
темноте, - и, помедлив мгновенье, чтобы сбросить, наконец, башмаки,  по-
шел на ощупь назад, к узкому, жесткому и скрипучему ложу первой любви.
   Свистнув еще пару раз для порядка, разочарованные цветы улиц  исчезли
с крыши, но, увы! - атмосфера естественного, как сама  жизнь,  сближения
была уже разрушена и разрушена, судя по всему, необратимо: каждый из лю-
бовников слишком ясно увидел вдруг себя со стороны, -  это  вопреки  от-
сутствию электричества! - и застеснялся, застыдился и обшарпанной казен-
ной комнатки, и собственной неполной, - потому особенно  непристойной  -
наготы и, главное, - разительного несоответствия происходящего тем  воз-
вышенным церковно-кладбищенским разговорам, которые к этому происходяще-
му столь неминуемо привели. Однако, ни у Ярика, ни у  Галины  Алексеевны
не хватило духу или, возможно, ума встать, привести в порядок туалеты  и
отложить высшее счастие до более благоприятной поры,  -  они  продолжали
заниматься чем начали, коли уж начали, - и Ярик в конце  концов  потерял
свою несколько по нынешним понятиям перезрелую девственность, но,  разу-
меется, ни ему, ни Галине Алексеевне удовольствия это  не  доставило,  а
принесло, напротив, только смущение да неловкость. А тут еще - по  конт-
расту! - эта предновогодняя ночь, переполненная  флюидами  надежды,  это
уже устанавливающееся пьяно-карнавальное состояние города, дух, как ста-
ло модно говорить в последнее время, мениппеи!
   Они молча продвигались к дому Тер-Ованесова мимо благодушных  алкашей
и заказных Дедов Морозов, и каждый винил в  случившемся  одного  себя  и
скорбно хоронил столь нелепо запачканную и, как им казалось, невозврати-
мо погибшую любовь.
   Оба переживали разрыв крайне тяжело, но по-разному: Галина Алексеевна
в искреннем самобичевании, чуть было не  разрешившемся  покаянием  перед
супругом, Ярик же - в некотором озлоблении против женщин вообще,  против
скверны половой жизни и даже  против  развратной  (как  ему  всякий  раз
представлялось, когда  он  воображал  на  ней  голого,  поросшего  седой
шерстью Тер-Ованесова) подруги. Попытки установить  контакт,  вызываемые
особенно сильными приступами надежды или отчаяния, все как одна были по-
чему-то безуспешными, укрепляя в каждом из героев уверенность в отвраще-
нии, которое он якобы возбуждает у другого.
   Портрет со стены перекочевал под кровать, а в начале августа, в  день
совершеннолетия, Ярик женился на девочке-однокурснице, на которой просто
обязан был жениться, как порядочный человек.

   Август вовсю жарил полупустую Москву, и Ярик, на  третий  день  после
свадьбы отвезший молодую супругу в больницу по поводу серьезного  токси-
коза, целыми днями слонялся в районе центра, порою заходил в кино, порою
задерживался в очереди возле арбузной клетки  и  после,  устроившись  на
скамейке бульвара, кромсал зеленый полосатый эллипсоид карманным ножом и
закусывал незрелую, вялую, розовую плоть украинским бубликом из соседней
булочной, - однако, отчетно или безотчетно, - маршруты прогулок с каждым
днем все ближе подходили то к окрестностям министерства, то - к тер-ова-
несовскому дому, так что ничего особенно случайного в случайной с  Гали-
ною Алексеевной встрече по сути не было.
   Увидев художника, она обрадовалась, а он  с  виноватым,  но  каким-то
особенно агрессивным видом в первый же миг, первыми же словами сообщил о
женитьбе, и Галина Алексеевна поймала себя на возникшем  одновременно  с
уколом ревности облегчающем чувстве: отношения с Яриком, сбросив излишек
ответственности и серьеза, должны, показалось ей, наконец, наладиться, -
и, едва поймала, - начала, словно прогоняя постыдное это  облегчение,  с
неорганичной заинтересованностью выспрашивать своего Модильяни  о  твор-
ческих планах и свершениях, - и он, приняв интерес за чистую монету, по-
тянул Галину Алексеевну в общежитие, место в котором, переехав в дом же-
ны, покуда за собою оставил. По дороге они зашли в "Российские вина",  и
Галина Алексеевна купила за свой счет бутылку муската и  солидный  кулек
болгарского винограда.
   Заметив отсутствие в комнате портрета себя, Галина  Алексеевна  снова
ощутила укол той самой иглы, однако, тут же и оправдала Ярика, а,  когда
он, достав из тумбочки стаканы, вышел, чтобы сполоснуть  их,  -  открыла
лежащую на кровати огромную папку и стала перебирать листы ватмана с ан-
тичными орнаментами, слепыми гипсовыми головами и  внеэротическою  обна-
женной натурою. Ярик тем временем возвратился, обернул низ  бутылки  не-
чистым полотенцем и принялся колотить дном о косяк, вышибая  пробку,  но
исподлобья все поглядывал за Галиною Алексеевною, ибо с замиранием серд-
ца ждал, когда же она, раскопав скучные эти, учебные  листы,  наткнется,
наконец, на папочку маленькую, куда он собирал настоящие работы.
   Дождавшись, художник прервал сервировку и, затаив дух,  на  цыпочках,
подкрался к Галине Алексеевне, остановился за ее спиною и, весь внимание
к реакции зрительницы,  принялся  ревниво  следить  за  перемещением  ее
взгляда по своим детищам. Детища явно несли печать незаурядности и снова
были сильно стилизованы и рискованно сексапильны, и  Галина  Алексеевна,
чувствующая, как под молодым горячим дыханием колышется  на  ее  затылке
прядка, совсем смешалась, засмущалась, закраснелась и только приборматы-
вала робко: вот видишь! я ж тебе говорила! я ж в тебя  верила!  и,  пра-
во-слово, происходи дело не в этой сакраментальной  комнатке  без  штор,
свидетельнице их позора, их неудачи, - оно,  пройдя  через  головокружи-
тельный, как над ручьем, поцелуй, вполне могло завершиться узкой  желез-
ной коечкою, и рисунки, - и учебные, и настоящие, - полетели  бы  грудою
на плохо метенный пол.
   Расставаясь у метро, Галина Алексеевна взяла  с  юного  своего  друга
слово послезавтра в четыре у нее отобедать. Но  я  не  могу  быть  один:
завтра утром выписывают жену! снова довольно  агрессивно  добавил  Ярик.
Пожалуйста, неискренне ответила коллежский асессор. Приходи не  один.  И
Тер-Ованесов будет? чуть не спросил художник.
   Тер-Ованесова, разумеется, не было, и Галина Алексеевна, отчасти  за-
казавшая в ближайшем ресторане,  отчасти  приготовившая  собственноручно
вполне изысканный обед, принявшая душ с душистыми  мылами  и  шампунями,
голая стояла перед туалетом, не без слегка приправленного смущением,  но
законного удовольствия изучала отражение и решала, что надеть: черный ли
тайваньский халат с парчовыми драконами и изящные  золотые  туфельки  на
очень высоком каблуке и больше ничего (но, если  Ярик  придет  с  женою,
быть в ничего нелепо и стыдно) или полную сбрую и тогда уж что поверх  -
безразлично. Почти безразлично. Ладно, подумала,  вспомнив  картинку  из
маленькой папочки, придет с женою - сам будет и виноват.
   Ярик не вошел, а вломился, ворвался, влетел, весь  встрепанный,  воз-
бужденный, Галине Алексеевне в первый  момент  показалось,  что  даже  и
пьяный, - но нет, показалось, - не отреагировал ни на бурное приветствие
Чичикова, который обиделся и ушел за диван, ни на туалет хозяйки,  кото-
рая обиделась тоже, но виду не подала, - не обратил внимания ни на  что,
а чуть ни с порога и в совершенно императивном тоне  заявил  требование:
мне срочно нужна типографская краска! Если ты порядочный  человек  -  ты
должна достать типографской краски. Должна! порядочный человек! подумала
Галина Алексеевна. Ого как круто! Может, ты сначала вымоешь руки  и  ся-
дешь к столу?
   Ярик аж задохся от возмущения. Он не  находил  слов.  Он  просто!  он
просто поражался Галине Алексеевне, он поражался миллионам других  галин
алексеевн и алексеевичей, которые могут думать  и  говорить  об  обедах,
завтраках и ужинах! которые способны пропихнуть в глотку  кусок,  когда!
когда! когда попирается самое святое, что  есть  у  человечества!  когда
грохочущие гусеницы вминают в древний булыжник детские куклы! когда сле-
зы матерей и вдов! и этих! как их! сирот!
   Наша героиня поначалу присмирела под напором гражданских чувств тако-
го робкого прежде и такого неистового теперь  любовника,  но  постепенно
подпадала под обаяние яриковой страсти, и чем дальше - неукротимее  раз-
горалось в ней желание и превысило, наконец, даже то, испытанное в обще-
житии, ей стало влажно и обжигающе горячо, а Ярик словно бы и не замечал
этих перемен и все говорил, говорил, говорил. Слова давно  потеряли  для
Галины Алексеевны всякий смысл, но тем более действовали на нее их  тон,
энергия, заключенная в них. Да-из-на-си-луй-же-ме-ня, ч-черт побери! ед-
ва не вслух произнесла Галина Алексеевна, но в этот  момент  беспричинно
приоткрылась, скрипнув, дверца шкафа и укоряюще глянула на изменщицу се-
рым рукавом выходного тер-ованесовского костюма.
   Галина Алексеевна опомнилась, попыталась взять себя в  руки,  попыта-
лась разобраться, наконец, чего же, собственно, желает от ее порядочнос-
ти юный художник, а он как раз разворачивал извлеченный из кармана  лис-
ток, на котором была изображена со спины марширующая колонна, придавлен-
ная свинцовым небом: сотня затылков под глубокими касками, - а откуда-то
из середины колонны - обернутое, смятое ужасом  и  растерянностью  лицо,
кричащее НЕТ! Оказывается, Ярик намеревался вырезать рисунок на линолеу-
ме, распечатать его в сотне, в тысяче экземпляров, расклеить, разбросать
по городу. Юному художнику тоже хотелось покричать НЕТ!, и Галина  Алек-
сеевна - по его убеждению - обязана была помочь, обязана хотя  бы  перед
собственной совестью!
   Представьте положение будущего генерала: хотя стремление к ниспровер-
жению и протесту и придавало Ярику необоримое обаяние, - оно же  грозило
и невозвратимо погубить юношу, вырвать из этой непростой,  дурацкой,  но
такой, в сущности, теплой жизни, переместить в запертые  темные  помеще-
ния, в комариные леса, словом, отобрать его у Галины Алексеевны; при оп-
ределенном же стечении обстоятельств - вдобавок загубить собственные се-
мейную идиллию и карьеру. Нашей героине достало не столько ума,  сколько
женской интуиции не призывать художника к рассудку, к разумной  осторож-
ности, - такие призывы только добавочно распалили бы восемнадцатилетнего
диссидента, - она напала на Ярика со стороны, с которой  тот  был  менее
всего защищен, ударила, так сказать, с тыла.
   В своем ли ты уме?! резко, почти сварливо бросилась Галина Алексеевна
на художника. Какой линолеум?! Какая краска?! переодень своих  солдат  в
американскую форму, - и я берусь напечатать это  произведение  искусства
хоть бы и в "Правде". Переодень в немецкую - и мы миллионным тиражом из-
дадим с тобою плакат ко Дню Победы. Это тот же самый соцреализм, который
ты - по твоим словам - так ненавидишь и с которым поклялся в нашей церк-
ви бороться до последнего. Ты их выкормыш больше, чем я!  Ты  неспособен
возвыситься над ними настолько, чтобы говорить не их языком!  Боже!  как
мне за тебя стыдно! Маль-чиш-ка! Без-дарь! и почувствовав, что инициати-
ва намертво в ее руках, сделала долгую паузу. А если  ты  хочешь  просто
проинформировать сограждан, то напрасно беспокоишься: газеты уже сделали
это гораздо внятнее и бльшим тиражом. И мир, как видишь,  не  только  не
перевернулся, но даже, кажется, и с места не стронулся!
   Ярик долго и тяжело молчал. Потом взял рисунок, скомкал и  бросил  на
пол. Подскочил Чичиков и стал гонять комок по паркету. У Галины  Алексе-
евны отлегло от сердца. Правда, художник, жалкий и понурый, уже не вызы-
вал в ней ни того, ни даже меньшего желания и в этом  смысле  неожиданно
уподобился Тер-Ованесову. Захотелось одеться.
   Когда Галина Алексеевна осталась наедине с нетронутым  накрытым  сто-
лом, с теперь уже нелепыми икрой, хрусталем и свечами,  она  отобрала  у
Чичикова смятую, покусанную, заслюнявленную картинку, расправила ее, по-
ложила в правый ящик туалета, под наборы косметики, села и заплакала.
   И чего бы этим проклятым танкам не подождать хоть пару дней?!  С-сво-
лоч-чи!

   После вышеописанного случая Ярик, правда, совсем не исчез с горизонта
Галины Алексеевны, однако, стал появляться на нем достаточно редко и все
больше по делу: с просьбами о распределении, о работе, о госзаказе, -  и
никогда даже не намекал на прошлую любовь, на интим, но вел себя  сугубо
по-приятельски, не больше, и даже с  некоторой  долею  почтения.  Галина
Алексеевна просто вынуждена была принимать его тон: не напрашиваться  же
в любовницы, не вешаться на шею мальчишке! - однако каждая новая  встре-
ча, между которыми проходило иной раз и по году, и по полтора, волновала
все женское ее нутро, и желание от раза к разу  не  гасло,  а  почему-то
только росло и разгоралось.
   Разумеется, Галина  Алексеевна  всегда  старалась  выполнить  яриковы
просьбы, часто и без просьб подкидывала ему то выгодную халтуру, то  ин-
тересную поездку, - но все старания ее шли юному Модильяни совершенно не
впрок: он вечно конфликтовал с заказчиками (однажды -  неслыханная  наг-
лость! - даже подал на издательство "Плакат"  в  суд),  ругался,  хлопал
дверьми, принципиальничал, иногда ухал и в запои, - и вот уже  несколько
лет, как вообще выпал из достаточно широкого круга, контролируемого  Га-
линою Алексеевною. Она давно дослужилась до генерала и генералом  оказа-
лась неожиданно жестким и раздражительным; Ярик, для которого она всегда
воплощала саму кротость и женственность, пожалуй, не поверил  бы  глазам
своим и ушам, случись ему поприсутствовать при одном из приступов мутно-
го ее гнева, то и дело обрушивающегося на головы многих коллег  художни-
ка, провинциальных и столичных, даже, говорят,  на  голову  самого  Ильи
Глазунова.
   Охотничьим псам вредно сидеть без дела, - и вот: безобразно разжирев-
ший Чичиков издох на девятом году жизни, оборвав таким  образом  послед-
нюю, а, в сущности, - давно единственную ниточку, привязывавшую  хозяина
к дому, - и Тер-Ованесов ушел от Галины Алексеевны навсегда.
   Теперь она жила одиноко и очень целомудренно и обзавелась несколькими
забавными привычками: после программы "Время", например, всегда  слушать
"Голос Америки", потом ложиться в постель и педантично, ничего, даже ка-
захской поэзии не пропуская, час перед сном читать "Всемирную  литерату-
ру", двигаясь от отрывков из Библии к Шолому Алейхему и Шолохову. Галина
Алексеевна и всегда, и прежде испытывала некоторую неловкость, если Ярик
заходил к ней в министерство или назначал встречи на соседних улицах,  -
в последнее же время, когда художник сильно оброс и, пожалуй, опустился,
- в последнее время возможность принимать его дома,  без  свидетелей,  и
подавно стала большим облегчением, - и уж дома-то он принимаем был край-
не радушно, сытно и  вкусно  кормлен  и  даже  поен  дорогими  винами  и
коньяками. Впрочем, никаких  любовных  намеков  и  поползновений  Галина
Алексеевна себе не позволяла, потому что, сама поражаясь психологическо-
му этому феномену, удивительно дорожила редкими визитами художника и бе-
зошибочно чувствовала, что, покусись она на сексуальную его  свободу,  -
визиты прекратятся, возможно, навсегда.
   Но сегодняшний яриков визит резко отличается ото всех предыдущих:  он
сравнительно поздний и не предварен обычным телефонным  звонком.  Галина
Алексеевна открывает дверь, - некогда великолепный тайваньский  халат  с
парчовыми драконами сильно потерся, да и скрывает далеко не те уже  пре-
лести, что в незапамятном шестьдесят восьмом, а  сквозь  замаскированную
лондотоном седину перманента просвечивает бледная кожа черепа, -  откры-
вает и видит сильно поддатого художника, держащего в вытянутой руке все-
го на четверть опорожненную и заткнутую газетной  пробкою  0,76-литровую
бутылку "Сибирской". Такая мизансцена представляется  Галине  Алексеевне
несколько унижающей ее генеральское, да и женское  достоинства,  однако,
она сдерживает в зародыше, давит готовую подняться гневную  волну  и  не
Бог весть как приветливо, но определенно приглашающе отступает в глубину
передней: заходи; раз уж приехал - заходи.
   Она наскоро накрывает на стол, извлекает из глубин холодильника квин-
тэссенцию министерских заказов: баночки с  деликатесами,  специально  на
такой случай сберегаемые, а непризнанный гений сидит в углу, не выпуская
из рук "Сибирскую", и бубнит что-то обиженное, во что Галина  Алексеевна
не вслушивается, ибо давно привыкла к яриковым неудачам и  огорчениям  и
слишком трезво понимает, что реально помочь не способна ничем, что,  на-
верное, никто на свете не способен Ярику помочь реально.
   Художник пренебрегает двадцатиграммовой хрустальной рюмочкою,  услуж-
ливо пододвинутой Галиною Алексеевною, и уверенно, по-хозяйски, лезет  в
колонку за двумя стаканами, оба наливает всклянь из квадратной своей бу-
тылки, и Галина Алексеевна не успевает отрицательно мотнуть головою, ре-
шительным жестом отстранить это неимоверное для нее количество  спиртно-
го, - не успевает, потому что натыкается на полный неподдельного страда-
ния взгляд черных яриковых очей, на душераздирающий вопрос: ладно, пусть
никто! - но хоть она, она-то! - она верит ли еще в его талант?! - и наша
героиня, хоть с той общежитской папочки и не видевшая ни одного  настоя-
щего ярикова произведения, а, может, как раз потому, что не видевшая,  -
не менее, чем в давней засранной церкви убежденно, но куда более горько,
кивает в ответ, а потом и поднимает стакан, ибо не поднять его в  данной
ситуации - все равно, что признаться в  неискренности,  все  равно,  что
ударить по лицу несчастного этого человека, пришедшего к ней, как к пос-
ледней инстанции не то справедливости, не то - милосердия.
   И тут Галина Алексеевна воображает вдруг, что коллеги  и  начальство,
подчиненные и подопечные видят ее в настоящую минуту: вот такую - непод-
тянутую, расхристанную, сидящую за одним столом  с  грязным,  ободранным
диссидентом, держащую полный стакан водяры, - но странно:  фантазия  эта
не покрывает нашу героиню липким, холодным потом ужаса, а,  напротив,  -
дразнит, забавляет, манит подмеченным еще Пушкиным упоительным ощущением
бездны мрачной на краю, - и Галина Алексеевна как-то  особенно  азартно,
демонстративно опорожняет единым духом стакан, а  потом,  когда  видение
исчезает, ничего страшного, думает под тяжелым, непрерывающимся взглядом
собутыльника, нужно же, наконец, разрушить психологический барьер  между
нами! Трезвый пьяного не разумеет. Или как там: наоборот?
   Жгучее, в таком количестве совершенно непривычное тепло добирается до
желудка, и мрачная бездна сообщнически подмигивает кошачьим  своим  зра-
ком. Свечи, скатерть, хрусталь и серебро с  достоверностью  галлюцинации
возникают в мозгу Галины Алексеевны при взгляде на разделяющий их с Яри-
ком красный пластик кухонного стола, - играют, переливаются разноцветны-
ми искрами, - и то давнее, неимоверное желание обдает ее всю жаром.
   Наконец, художник, оголодавший в неизвестно котором по счету и  снова
неудачном браке, утоляет аппетит и  продолжает  предаваться  мучительным
философским поискам, по привычке последних лет интонируемым, преимущест-
венно, вопросительно. Ну почему, дескать, к ним,  на  Кузнецкий,  народу
ходит больше чем к нам (хотя он не состоит и в группкоме графиков,  -  а
все-таки: к нам) на Грузинскую? Или: куда подевались, куда сгинули  вре-
мена бешеной популярности неофициальной  живописи,  легендарные  времена
Измайлово и "Пчеловодства", и почему он, дурак, в ту пору там не выстав-
лялся, а рвался в Союз? Или, наконец, почему ни худфонд, ни  эти  сраные
(при слове сраные Галина Алексеевна непроизвольно  морщится,  демонстри-
руя, что слышит его не впервые в жизни) миллионеры  не  желают  покупать
произведений его, Ярика, незавербованного искусства? Почему даже в  нес-
частный салон Юны Модестовны не может он пристроить и пары  своих  холс-
тов?!.
   Почему худфонд - Галина Алексеевна знает из  первых  рук:  там  более
способностей и даже ее протекции требуются совершенно несвойственные на-
шему Модильяни покладистость, терпение, выдержка и политическая тонкость
в искусстве интриги. Самое смешное, что те же качества, даже в  сильней-
шей степени, требуются, оказывается, и в мире  диссидентском,  -  но  об
этом Галина Алексеевна, не читающая, - хоть и невредно  было  бы  ей  по
службе, - ни "Третьей волны", ни "АЯ", а лишь  наслышанная  о  нехорошем
сем мире с тенденциозного голоса любимой своей заокеанской радиостанции,
не только не знает, но даже и не догадывается: диссидентский мир  вообще
представляется ей не менее таинственным, чем загробная  жизнь.  Впрочем,
привыкшая, как мы уже заметили, к глухой монологичности яриковых  сомне-
ний, она вовсе и не собирается на  них  реагировать.  Поэтому  настойчи-
во-напористое (Боже! почти как в те времена!) требование художника ехать
сейчас же, сию же минуту, к нему в мастерскую, где и ответить,  наконец,
окончательно и бесповоротно лицом к лицу с картинами на  все  проклятые,
мучащие его вопросы, - застает ее совершенно врасплох  и,  подкрепленное
зовом пресловутой бездны, любовью и алкоголем, серьезного  сопротивления
не встречает.
   Тем более, что том всемирки, чтение которого сорок минут назад  прер-
вал Ярик, - том этот, сто первый по счету, - оказывается Эдгаром По.

   Склонив голову, и все же касаясь перманентной макушкою потолка, а под
огромными, пыльными, асбестом укутанными трубами складываясь и в три по-
гибели, шла Галина Алексеевна, предводительствуемая Яриком, по  коленча-
тому подвальному коридору мимо выпиленных из фанеры, вырезанных  из  пе-
нопласта, отчеканенных на жести силуэтов  Вождя  Мирового  Пролетариата,
мимо разнокалиберных досок почета, мимо щитов соцобязательств, мимо  ло-
зунгов и серий портретов членов Политбюро, - шла в святая святых  нашего
художника. Открывшаяся ее взору  огромная,  в  центре  освещенная  голой
двухсотсвечовкою, в углах чем-то шуршащая и копошащаяся безоконная  ком-
ната и была яриковой мастерскою: вместе с сотнею рублей ежемесячного жа-
лования, выплачиваемого одним из московских ЖЭКов, составляла она награ-
ду за идеологический труд, продукцию которого Галина  Алексеевна  видела
по пути. Ярик, несколько долгих лет буквально загибавшийся без  мастерс-
кой вообще, ни перед диссидентствующими, но часто вполне  преуспевающими
друзьями-приятелями, ни, тем более, перед Галиною Алексеевною за продук-
цию эту не оправдывался и не извинялся, ибо считал вынужденную свою  ра-
боту на ниве идеологии, работу,  дающую  в  остальных  отношениях  почти
безграничную свободу творчества, делом в нравственном отношении пусть не
похвальным, но не столь и предосудительным: каждая, дескать, цивилизация
имеет свои символы и обряды, свои, так сказать, формальности, серьезного
значения которым ни один нормальный человек никогда не придаст, вот как,
например, моде.
   Будь мастерская несколько менее обширною, мы рискнули б сказать,  что
картины заполняют ее: чувствовалось, как много их, потерянных в  обводя-
щем углы мраке: больших и маленьких, туманных и веселеньких, масляных  и
гуашевых, на холсте, на картоне и даже на  оргалите.  Ну  вот!  выдохнул
Ярик, поставив бутылку с остатками водки на стол (несмотря на  настояния
Галины Алексеевны, он, покидая ее дом, с бутылкою расстаться не  пожелал
категорически) и зажег пару позаимствованных где-то на стройке прожекто-
ров. Смотри. Оценивай. Ты ж как-никак специалист.
   "Как-никак" задело Галину Алексеевну, и лицо ее озарилось неким  осо-
бым сладострастием, которого Ярик до сих пор никогда на этом лице не за-
мечал, которого даже и заподозрить на нем не мог, - сладострастием неог-
раниченной власти над так называемым искусством, неподвластным, как  лю-
бят его создатели самодовольно считать, никому кроме них и  Бога,  -  и,
хоть в то же мгновенье она одернула себя, согнала с  лица  предательское
предвкушение,  Ярик  уже  казнился,  мятался  и  готов  был,   казалось,
собственным телом броситься на смертоносные  амбразуры  глаз  любовницы.
Ничего уже, впрочем, поправить было невозможно,  во  всяком  случае,  по
ярикову не то что деликатному, а не слишком как-то  твердому  характеру,
разве вот суетливо разлить по нечистым стаканам остатки "Сибирской".
   Пить Галине Алексеевне больше, конечно,  не  следовало,  но  она  по-
чувствовала, что, не выпив, спугнет художника, а отказаться от предстоя-
щего суда сил уже не имела, и так как ни закусить, ни даже запить ковар-
ную жидкость было нечем,  бросилась  в  критический  свой  полет  непос-
редственно из ожесточенной схватки с тошнотою  и  подступающей  к  горлу
рвотою.
   Вот это! сказала генерал, мгновенно, безошибочно  выхватив  из  сотен
других небольшой квадратный холстик, попорченный по краям коренным насе-
лением подвала, это же прямая антисоветчина в  худшем,  классическом  ее
смысле. Это недостойно высокого твоего таланта!  и  брезгливо  отбросила
холстик влево от себя. Допустим, нетвердо согласился  автор,  польщенный
словосочетанием "высокий талант". Она, будто только подтверждения и жда-
ла, ринулась дальше: и это, протянула цепкую руку куда-то в  глубину.  И
это!
   Когда экспозиция была очищена от откровенных антисоветчины и  порног-
рафии, разговор, несмотря на несколько заплетающийся язык тайного совет-
ника, принял характер более  утонченный.  Например,  графическая  серия,
вдохновленная ошибочно напечатанным и справедливо забытым "Иваном  Дени-
совичем", навлекла на художника обвинение в спекулятивности и  паразити-
ровании на теме. Ты сам посуди, объяснялась Галина Алексеевна перед Яри-
ком, который вовсе и не требовал никаких объяснений,  а  мрачно  молчал,
словно уже придумал что-то, решил, и только  выжидал  удобного  момента,
чтобы решение свое привести в исполнение. Ты сам посуди: кто бы, что  бы
и как бы скверно ни нарисовал или, скажем, ни написал про лагерь  -  это
всегда будет волновать, будить сострадание. При чем же  здесь  живопись?
При чем линия? При чем, в конце концов, искусство?! Вспомни ту нашу кар-
тиночку, про солдат!
   Ободренная превратно понятым угрюмым безмолвием  подсудимого,  Галина
Алексеевна утратила последние остатки самообладания и, по мере того, как
росла на полу стопка отсеиваемых картин и рисунков, все  более  и  более
радужные перспективы раздражали внутренний ее взор: постепенное,  сегод-
няшней ночью начавшееся приручение маленького своего Модильяни, введение
его в номенклатуру и, в конце концов, скромная свадьба и долгое семейное
благополучие: они жили счастливо и умерли в один день. А  п-пить  я  ему
больше н-не п-позволю!
   Внутренний монолог, впрочем, ничуть не мешал  внешнему,  и  последний
становился все глаже, формулировки все обкатаннее, чеканнее,  голос  ма-
ло-помалу набирал силу и вот уже гулко  гремел  под  низкими  подземными
сводами: ведь чем одним живет человек? Надеждой! Чего он вправе ждать от
искусства?? Надежды!!  Что  должен,  что  обязан  дать  ему  художник???
На-деж-ду!!! Константиновну, буркнул Ярик, но слух Галины Алексеевны  не
счел сомнительную эту, диссидентскую острту достойною замечания, а голос
меж тем продолжал: вот, например, полотно! Оно ведь  абсолютно  беспрос-
ветное, черное. Ты согласен? черное? Согласен? От него же повеситься хо-
чется. Кому оно несет радость? Кому дает силы? Кому,  наконец,  служит?!
Красоте! стыдливо промямлил Модильяни и тут же пожалел, что открыл  рот.
Истине! На сей раз Галина  Алексеевна  решила  расслышать,  но  ответила
крайне лапидарно: просто повторила два эти сиротливые слова с уничтожаю-
ще-саркастическою интонацией, и черный холстик пополнил груду антисовет-
чины, порнографии и спекуляции.
   Минут сорок спустя отделение зерен от плевелов было  завершено,  Ярик
погасил прожектора, сник в углу колченогого фанерного диванчика. На  пе-
риферии сразу зашуршало, замелькали серые тени, Галине Алексеевне  стало
жутко. Она попыталась прижаться к  возлюбленному,  но  тот,  хоть  и  не
отстранился, был жесток и неподатлив. Обиделся? с тревогою спросила при-
тихшая героиня. Ты замечательный мастер! Эти  картины  (она  кивнула  на
прореженную экспозицию) составили бы! да еще и составят, непременно сос-
тавят! честь любой коллекции, любой галерее. Придет время, и они  станут
государственным достоянием, будут стоить бешеных денег! О  тебе  напишут
мемуары и монографии! А сегодня? вдруг обернулся художник, и зрачки  его
странно вспыхнули изнутри чем-то красным. А сегодня - слаб  купить?  Вот
ты, лично - ты купила бы их сегодня? Для своего министерства?..
   Н-ну, во-первых! начала Галина Алексеевна и тут же  остановилась:  ее
встревожил этот странный багровый блеск, и, хоть она и попыталась  успо-
коить себя рационалистическим объяснением, что это,  дескать,  наверное,
отразилось глазное дно, что будто  именно  такое  сверкание  видела  она
как-то и раньше: у покойного Чичикова, - преодоление  зловещего  эффекта
далось ей не так просто. Во-первых, покупка картин для  министерства  не
входит в мою компетенцию! Не доверяют? сыронизировал Ярик и тут же  про-
должил атаку: а во-вторых? Во-вторых! (Галина Алексеевна пропустила мимо
ушей и иронию) нам бы, пожалуй, не выделили средств, даже по  перечисле-
нию. Вот мебель собирались менять, и то! У нас, знаешь, культура  финан-
сируется из остатков! Ну, а в принципе? не  унимался  совсем,  казалось,
протрезвевший собеседник и напирал на Галину Алексеевну  требовательным,
гипнотизирующим, бездонным взглядом. В принципе! В  принципе?..  генерал
несколько оробела. В принципе - разумеется. Они даже слишком для  нашего
заведения хороши! В таком случае (Модильяни сделал широкий кругообразный
жест правой рукою и с угрюмой торжественностью завершил) я вам их дарю!
   И лишь на полпути к цели, к Китайскому проезду, зажатая в  такси-уни-
версале между Яриком и  его  продукцией,  попыталась  Галина  Алексеевна
осознать по-настоящему ужас своего положения, но и тут успокоилась,  ре-
шив, что все равно из яриковой сумасшедшей затеи  ничего  не  получится,
что никто их не пустит в министерство посреди ночи и что, когда не  пус-
тят, она уговорит художника поехать к ней, и там, может  быть,  наконец,
случится то желанное, о чем она не решалась намекать  возлюбленному  вот
уже добрые пятнадцать лет!

   Ну что же ты? говорит Ярик, когда они выходят из  машины,  остановив-
шейся прямо у дверей министерства, а сам принимается выгружать холсты и,
привалив первый к стеночке, ставить их один за другим ребром на асфальт.
Звони! Галина Алексеевна, все еще уверенная, что их не пустят и что, та-
ким образом, экстравагантное ее ночное приключение окончится безопасно и
даже, может, и благополучно, да к тому же и несколько чрезмерно  дерзкая
от выпитого алкоголя,  придавливает  черную  кнопочку.  За  аквариумными
стеклами вестибюля загорается слабый далекий свет; движется, словно  ги-
гантская рыба плывет, чья-то неясная фигура; клацает металл замка, и  на
пороге открывшейся двери появляется охранник. Он в форме, однако,  столь
же, как Ярик, демонстративно зарос волосами, и выражение его лица отнюдь
не вызывает ассоциаций с покоем, порядком и прочною  государственностью.
Короче, любому нормальному человеку в секунду стало бы ясно, что приплыл
диссидент.
   Старик! какими судьбами?! Ого, да ты с кадрой! (Диссидент, с  первого
мига сосредоточившийся на художнике, удостаивает при этих словах  взгля-
дом и Галину Алексеевну). Заваливайте. Я тут сегодня как раз один. И вы-
пить найдется! - и Ярик узнает приятеля, и они уже обмениваются и  руко-
пожатиями, и неловкими поцелуями, тычками скорее, куда-то  в  бороды,  и
полубессмысленными фразами вроде ну как ты? или видишь  кого  из  наших?
какими и всегда обмениваются не слишком близкие, хоть давние,  знакомцы,
случайно встретившиеся после продолжительной разлуки, - и вот оба  зано-
сят уже холсты в вестибюль, и Ярик объясняет диссиденту  цель  визита  и
просит содействия, а тот кивает понимающе да с  периодичностью  автомата
приборматывает: об чем базар, старик? об чем базар?..
   И тут-то Галина Алексеевна сознает, наконец, что от акции, на которую
она сама дала согласие, не отвертеться, - убежать разве, что есть  духу,
- но бежать почему-то совсем не хочется:  и  ноги  нетверды,  и  мрачная
безд_на щекочет, провоцирует показать кому-то, не вполне,  впрочем,  по-
нятно, кому именно, - язычок, и голова удивительно упоительно  кружится,
и перед глазами мелькают в нелогичной последовательности темные,  незна-
комые в дежурном освещении лестницы и коридоры, комнаты и кабинеты,  да-
же, кажется, ее собственный, мелькает диссидент, мелькает Ярик, мелькают
стремянка, рамы, холсты, веревки, мелькает ножовка в яриковой  руке:  он
что-то там пилит, подгоняет, - но вот  мелькание  становится  все  менее
сумбурным, вот и вовсе останавливается, и Галина Алексеевна обнаруживает
себя в компании Ярика (диссидент куда-то исчез) в  кабинете  самого  ми-
нистра, в кабинете, где она бывала тысячи раз и никак не  могла  вообра-
зить себе такого тысяча первого.
   Уже по-утреннему серо и вполне можно обойтись без электричества.  Зе-
леному сукну старинного стола приветливо улыбается со стены  черно-белый
Вождь Мирового Пролетариата (Галина Алексеевна и пьяная убедила  возлюб-
ленного не трогать портретов), а Ярик, стоя на стуле, укрепляет на  про-
тивоположной стене последнее из привезенных полотен, то самое, на  кото-
ром, по случаю, изображены дворовые мальчишки, карнавальные  амуры,  что
подглядывали за ними и нахально мешали их любви в давнюю  предновогоднюю
ночь. Выше! Еще чуть! Левый, левый угол! делает поправки Галина  Алексе-
евна таким профессиональным тоном, словно всю жизнь развешивала картины,
- и, удовлетворясь, наконец, параллельностью горизонталей рамы покрытому
ковром полу, пятится назад, пока не упирается несколько  против  прежних
времен потяжелевшею талией в монументальное произведение мебельно-канце-
лярского искусства.
   Модильяни слышит толчок и оборачивается. Общим планом, но одновремен-
но и во всех подробностях, он видит: огромное зеленое  поле,  закапанное
разноцветными чернилами столь ненамеренно-замысловато, что пятна склады-
ваются в удивительно стройный орнамент; частые короткие вертикали  крас-
ных точеных балясинок, что, поддерживая  три  обводящих  столешницу  пе-
рильца, задают  совершенно  безумный  опорный  ритм;  вишневые  квадраты
сафьяновых папок "к подписи"; светлый прямоугольник письменного прибора;
радужный веер разноцветных карандашей в пластмассовом,  телесного  цвета
стаканчике; три телефонных аппарата: белый, серый и черный, а на  белом,
большом - герб державы и красную лампочку; видит и ее:  поддатую,  уста-
лую, немолодую, но безусловно счастливую женщину, носительницу обворожи-
тельных в контексте линий и пятен: малинового - кофточки и трех палевых,
перекликающихся с письменным прибором, разновеликих: лица и рук.  Худож-
ник задерживается так на мгновенье;  в  мозгу  его  происходят  какие-то
странные процессы, невероятные по интенсивности и совершенно не  поддаю-
щиеся регистрации, - потом спрыгивает со стула и плавным сильным  жестом
нарушает композицию, смешивает малиновое с зеленым.
   Спустя несколько мгновений колористическое однообразие серого  паласа
нарушают темно-синие пятна итальянских сапожек, а потом и запутавшееся в
облаке паутинных колгот нежное салатное пятно трусиков!
   Впрочем, ни любопытные цветовые эти сочетания, ни  собственное  и  ни
любовницы тяжелое дыхание не мешают нашему художнику осознать,  что  по-
рыв, бросивший его к столу, при всей истинности и необоримости, не  есть
ни порыв любви, ни даже похоти, а чего-то третьего, пока непонятного,  и
что зародился он еще там, в подвале, несколько часов назад, в тот  самый
момент, когда под действием генералова критического выступления,  нелепо
и, в общем-то, в шутку, предложен был  государству  ненужный,  неудобный
этот подарок, - а  теперь  лишь,  созревший,  высвобождается  в  не  без
ехидства подтасованном месте.
   Для Галины же Алексеевны этот рассветный час становится звездным  ча-
сом первого и последнего в жизни оргазма, столь могучего, что  наступле-
ния его неспособны предотвратить ни отчетливо, словно галлюцинация, слы-
шимая из прошлого песенка про роковую судьбу черного кота, ни  нахальные
рожи карнавальных мальчишек, устроившиеся в прямоугольной раме, словно в
окне общежития, ни даже осуждающий взгляд Вождя Мирового Пролетариата, -
словом, неспособен предотвратить весь мир, который  из  экстравагантных,
стробоскопически меняющихся ракурсов видит опрокинутая  ее  голова,  ме-
чась, мотаясь по зеленому сукну уникального канцелярского порождения!
   Когда Ярик, брезгливо поглядывая на порозовевшего тайного  советника,
вопли и непристойные извивы которой всего минуту назад чуть не вызвали у
художника приступа натуральной рвоты, застегивает молнию на  джинсах,  в
голове его словно включается вдруг телетайпный аппарат прямой связи, та-
кой как раз, какой стоит за стеною, в приемной министра, - включается  и
с мерным постукиванием печатает на телеграфную ленточку текст, объясняю-
щий смысл порыва, однако, совершенно, увы, нецензурный:
   Е..Л Я ВАШЕ МИНИСТЕРСТВО ТЧК
   Вот тк вот. А вы говорили: первая любовь!..

   Ярик остановил оранжевое олимпийское такси, в  котором  они  покидали
министерство, у огромного мусорного бака, приютившегося в глубине старо-
го зеленого дворика, открыл багажник и принялся устало и  индифферентно,
безо всякой злобы и ненависти, перебрасывать в  вонючие  помойные  недра
образцы пейзажной, жанровой и военно-патриотической живописи, похищенные
с коридорных и кабинетных стен,  а  Галина  Алексеевна,  посидев  минут-
ку-другую на заднем диванчике машины, выбралась  под  яркие  косые  лучи
наступившего раннего весеннего утра и, не оборачиваясь, пошла.  Ярик  не
окликнул, даже, кажется, не заметил ее бегства, и в этот момент  ей  со-
вершенно очевидно сделалось, что не встретятся они больше никогда, разве
как-нибудь случайно, в метро, да и то постараются друг друга не узнать.
   Добравшись до постели, Галина Алексеевна провалилась в тяжкий, болез-
ненный, похмельный сон, и одному Богу известно, что за видения чередова-
лись в воспаленном ее мозгу с мутными проблесками реальности, в  которые
ужас содеянного становился доступен осознанию. На службу генерал  решила
не ходить более никогда, а вот тк вот, лежа под одеялом, тихо умереть от
стыда, одиночества и голода.
   Хотя полные восемь часов рабочего дня были таким  образом  пропущены,
отговориться за них кое-как еще было можно, но Галина Алексеевна не пош-
ла на службу и назавтра, и на третий, по счастию  оказавшийся  пятницею,
день. На исходе же воскресенья решила, что понести справедливое  наказа-
ние и испить чашу унижения до дна обязана во всяком случае, прибрала  на
кухне заплесневевшие, загнившие остатки пресловутого ночного  пиршества,
включила телефон и поставила будильник на обычные семь-пятнадцать.
   Первое, что увидела Галина Алексеевна, подходя к родному  учреждению,
был обосновавшийся на асфальте у помойного уголка знаменитый на все  ми-
нистерство огромный стол, свидетель и соучастник ужасающего ее  падения.
Он, хоть и пытался держаться самоуверенно, выглядел все же как-то удиви-
тельно жалко: из-за того, наверное, что на верхней  его,  изумрудной,  в
привычных чернильных кляксочках плоскости  отчетливо,  подобно  полянкам
ромашек на весеннем лугу, выделялись неприличные белесые пятна и источа-
ли (так Галине Алексеевне показалось) острый, пронизывающий запах темно-
го ее сладострастия. Генерал постаралась  проскользнуть  мимо  стола  по
возможности незаметно, как тень, и вот уже шла,  потупив  очи,  сама  не
своя, длинными коридорами учреждения, а злополучные модильяниевы полотна
кричали со стен, лезли под полуприкрытые веки. Боже мой, Боже! Зачем она
здесь, эта отвратительная мазня? Почему ее до сих пор не сняли, не  сор-
вали, не выкинули вместе с оскверненным столом?! Впрочем, да, конечно: я
ведь трусливо отсиживалась дома, увиливала от грозной,  но  справедливой
расплаты за грех юности, а они дожидались меня, очевидцы страшного моего
проступка, беспристрастные свидетели обвинения!
   Однако, в коридорах и кабинетах не только никаким наказанием, -  даже
происшествием или, скажем, следом происшествия вовсе и не пахло. Коллеги
встретили Галину Алексеевну равнодушно-доброжелательно, а трехдневное ее
отсутствие либо вовсе не заметили, либо  приписали  обычной  инспекцион-
но-разгромной поездке по провинции  или  легкому  недомоганию  (положим,
женскому). Тем не менее, весь день Галина Алексеевна была  подозрительна
и насторожена и только минут за пять до звонка решилась вызвать по выду-
манному делу  вчерашнего  выпускника  факультета  журналистики,  смазли-
венького редактора, и как бы между прочим, впроброс,  эдак  шутя,  спро-
сить, не знает ли тот о причинах разжалования министром  любимого,  ста-
ринного, наркоматского, а, может, и департаментского еще,  единственного
в своем роде и не одного хозяина пережившего стола. Редакторчик, не уло-
вивший, сколь важен для генерала несерьезный по видимости  этот  вопрос,
отделался легкой либеральной шуточкою, и Галина Алексеевна  постеснялась
педалировать, а только, не обернув головы, кивнула  наверх  и  назад:  а
это? Действительно, присмотрелся к картине редакторчик. У вас здесь, ка-
жется, висело что-то другое. Пейзажное. Глядите как забавно: дама в чер-
ном определенно похожа на вас! А что Тер-Ованесов? все еще преподает  на
журналистике? поинтересовалась, прощаясь, наша героиня.
   На другой день Галина Алексеевна побывала и  в  кабинете  министра  и
почти все время, пока в привычной, доброжелательно-полуфамильярной мане-
ре шел рутинный служебный разговор, не отрывала глаз от новенького, тем-
но-серого дерева, гигантского письменного стола, и только перед тем, как
уходить, рискнула сказать, переведя взгляд с  финской  полированной  по-
верхности куда-то за окно и вниз: дали отставку? Министр,  как  ребенок,
довольный обновкою, сразу понял, о чем речь, и ответил шутливо:  да  уж,
пора, понимаете, пристраиваться в ногу  со  временем.  Становиться,  так
сказать, современником. Вон  и  картинки  поменяли.  Одобряете?  Вы  же,
как-никак, специалист. Галина Алексеевна оглянулась на нескромных ярико-
вых амуров, присмиревших под серьезным взглядом черно-белого вождя, и не
столько  утвердительно,  сколько   многозначительно-игриво   произнесла:
да-а-а! - и это "да-а-а!" было вздохом освобождения:  Галина  Алексеевна
почувствовала, как отлегло, наконец, от сердца, как  совесть  очистилась
раскаянием; почувствовала, что край мрачной бездны никогда больше не по-
манит непонятным своим упоением. И слава Богу!
   Правда, яриковы полотна долго еще, не один год, раздражали глаз гене-
рала и душу щемили воспоминания тех далеких лет, когда еще все  казалось
ясным, простым любовь и счастие, - но  потом  примелькались  на  ставших
своими местах, и всего, может, и переменилось в жизни Галины Алексеевны,
что завелся в кухонном шкафчике неиссякаемый родничок, к которому  прик-
ладывалась она по вечерам и выходным до самой одинокой своей смерти (рак
матки), да покусанный покойным Чичиковым рисунок оказался в застекленной
рамочке, - впрочем, не на стене, а на прежнем месте: в комоде, под набо-
рами засохшей косметики и свежим постельным бельем.
   1980 г.

   ГОЛОС АМЕРИКИ
   научно-фантастический эпилог
   Черт возьми! Такая уж надувательная земля!
   Н. Гоголь. "Игроки"

   Проводив взглядом рванувшегося от главного входа красно-белого  жучка
скорой, в недра которого  с  мешающей  помощью  Трупца  Младенца  Малого
только что был внесен генерал Малофеев (говорят, его Трупец и отравил, -
Катька Кишко, едко пахнущая половыми секретами,  прошипела  из-за  спины
таинственным голосом последнюю сплетню, - впрочем, что же? почему  бы  и
не Трупец? почему бы и не отравил?), - жучок умудрился-таки найти  щелку
в непрерывной, неостановимой, темно-зеленой ленте прущих  по  набережной
военных грузовиков и, полавировав внутри нее, скрылся  за  излучиною,  -
Никита вдруг подумал, что внезапное заболевание генерала может  привести
к таким последствиям, о каких страшно бредить и в бреду, и еще  подумал,
что слишком далеко его, Никиту, кажется, занесло, далеко и совсем не ту-
да. Он и раньше чувствовал, что его несет не туда, но то было  несет,  а
теперь - занесло уже, занесло окончательно, и ясное сознание этого факта
пришло в голову впервые.
   Ему, собственно, и всегда, можно сказать - с  рождения,  некуда  было
деваться, вся логика биографии, судьбы толкала в черно-серое  здание  на
Яузе, вмещающее два десятка западных подрывных радиостанций, разных  там
Свобод, Би-би-си и Немецких Волн. Он от младенчества, от младых, как го-
ворится, ногтей слишком насмотрелся на диссидентствующих этих либералов,
на либеральствующих диссидентов, к числу которых,  увы,  принадлежали  и
оба его родителя, и старшая сестрица Лидия; слишком наслушался несконча-
емых их, пустых и глупых вечерне-ночных, в клубах вонючего табачного ды-
ма разговоров, за которыми, одна вслед другой,  летели  бутылки  липкого
тошнотворного портвешка и переводились килограммы тогда еще дешевого ко-
фе; слишком надышался кисловатой, затхлой, даже на свободе - вполне  тю-
ремною - атмосферой; слишком, слишком, слишком! чтобы  каждой  клеточкою
души не стремиться вырваться из этого вызывающего органическую  брезгли-
вость круга. Приметы родительского и их друзей быта: нищета,  безработи-
ца, обыски (нескольким из которых, еще мальчиком, стал Никита  потрясен-
ным свидетелем); допросы, аресты, суды; адвокаты, кассации, лагеря, пси-
хушки - все это, поначалу жуткое, со временем стало совсем  не  страшно,
а! м-м! нехорошо, неприятно, тошнотворно, и знакомые фамилии по  вражес-
ким голосам звучали как-то фальшиво и по-предательски, и ни  за  что  не
могло повериться, будто разнообразно-однообразным процессам сиим и  про-
цедурам подвергаются действительно  чистые,  бескорыстные  и  психически
полноценные люди, да не могло повериться и глядя  на  их,  кандидатов  и
докторов наук, старые, замасленные, потертые, в серых клочьях подкладоч-
ной ваты пальто, на их плешивые шапки, на  бахромящиеся,  вздувшиеся  на
коленках штаны, не могло повериться, слушая обиженные,  жалостливые  их,
физиков, математиков, филологов, рассказы о мытарствах по отделам вневе-
домственной охраны, по кочегаркам и дворницким.  Книжки  и  журнальчики,
ко_торые на очередном обыске описывались, сваливались во  вместительные,
защитного цвета брезентовые мешки и увозились, но, несмотря на столь ре-
гулярные и капитальные чистки, спустя время, снова накапливались в квар-
тире, - не вызывали у Никиты никакого ни любопытства, ни доверия, а тоже
- одну брезгливость, и любая брошюрка, купленная в Союзпечати, любой но-
мер "Пионера" или "Костра",  безусловно,  были  куда  всамделишнее  той,
пусть на самой хорошей бумаге отпечатанной, но фальшивой, фиктивной  ма-
кулатуры.
   Кстати о "Пионере" и "Костре": ни  их,  ни  "Пионерской  правды",  ни
"Юного" там "натуралиста" или "техника" не соглашались родители выписать
Никите: брызжа слюною, объясняли про коммунистическое обморочивание, ко-
торому не позволят! и так далее, а взамен подсовывали детское  Евангелие
с глупыми картинками и прочую чушь, и ее не то что читать - смотреть  на
нее было противно и стыдно, а все ребята в школе читали  и  "Костер",  и
"Пионерскую правду", и "Юного техника",  и  Никита,  хоть  побираясь,  а
все-таки читал тоже, а неприятные ощущения от побирушничества заносил на
родительский счет. Последний с каждым годом рос, и не  только  от  новых
поступлений, но и от неумолимых процентов.
   Чем более емкие ушаты иронии и прямой издевки опрокидывали родители и
сестра Лидия на октябрятскую звездочку, на пионерский галстук, на комсо-
мольский значок Никиты - тем с большей энергией сопротивления тянулся он
к этой высмеиваемой, облаиваемой ими общественной жизни и с гордостью  и
достоинством носил звания и председателя совета отряда, и  члена  совета
дружины, и комсорга класса. И только там уже, в комсоргах, впервые смут-
но почувствовал, что тащит его куда-то не туда, потому что прежде, в ок-
тябрятах и пионерах, деятельность Никиты была в каком-то смысле органич-
ной, естественной, принимаемой ребятами, - теперь же слова,  которые  он
вынужден был поддакивающе выслушивать и произносить сам,  все  дальше  и
дальше уходили от реальности, и волей-неволей  приходилось  переделывать
ее в своем сознании под эти слова, и она мало-помалу  начинала  обретать
размытость, фиктивность, призрачность. Однако поздно, поздно было  пово-
рачивать назад: несло, несло, несло уже, да и некоторая приятность в по-
ложении комсомольского вожака  все-таки  оставалась:  снаружи  -  уважи-
тельное отношение начальства и ряда товарищей  обоего  пола,  изнутри  -
вступая в странное противоречие с постепенным офиктивливанием реальности
- ощущение прямой причастности к могучей своей Родине, то  есть  всамде-
лишности собственного существования, - тащило, перло, несло и так и  вы-
несло в университет, в университетский комитет комсомола, и дальше  -  в
пресловутое черно-серое здание на Яузе. И чем справедливей и  обоснован-
нее казались Никите лидкины и родительские шуточки и издевки, а они -  к
никитиному раздражению - с течением времени все чаще казались справедли-
выми и обоснованными, - тем меньше оставалось возможностей к отступлению
с пусть сомнительной, однако частично уже пройденной, с пусть  выбранной
ненамеренно, но многими драками отстоянной дороги. И еще клеймо, постав-
ленное родителями на Никиту при рождении последнего, поставленное безжа-
лостно, под запах паленой детской кожицы, клеймо имени-отчества,  Никита
Сергеевич! Оно жгло Никиту с того самого момента, как он стал  понимать,
в чью честь назван и почему именно в эту честь, - жгло, и чего бы только
Никита ни сделал, чего бы ни превозмог, чтобы прожить клейму наперекор!
   Хотя, с другой стороны, - куда уж так особенно занесло? - работа  как
работа, даром только что числишься младшим лейтенантом известного Госко-
митета, Конторы, как выражаются родители, - и формы-то ни разу,  считай,
не надел: обыкновенный радиоредактор. А что выпускаешь в эфир не "Маяк",
не "Сельский" какой-нибудь "час", а программу  "Книги  и  люди"  "Голоса
Америки" - так чт? - забавно даже, интересно, игровая, так сказать, сти-
хия, мистификация! и всякий раз, сдавая вниз, в преисподнюю, на передат-
чик очередную американскую пленку, Никита не без удовольствия  воображал
внимательные лица Лидки, родителей,  прочих  оборванных  диссидентов,  с
напряжением слушающих свободное слово, прорывающееся сквозь  коммунисти-
ческие глушилки, - и от души улыбался. Пусть, дескать, не  слушают,  как
ослы, что угодно - лишь бы из-за кордона!
   Так или иначе, а в комсомольский комитет Конторы Никита  самоотвелся,
правда, тихонько самоотвелся, без бравады, без демонстраций этих разных;
так же, без бравады и демонстраций, воздержался пока и от  вступления  в
партию, хотя Трупец Младенца Малого и предлагал рекомендацию,  а  сейчас
вот - лоб до потного онемения прижат к пыльному жаркому стеклу,  взгляд,
проводив не вдруг вклинившегося в темно-зеленую ленту военных грузовиков
красно-белого мигающего и, надо полагать, вопящего жука до излучины, пе-
реплыв мутную, из одного, кажется, жидкого дерьма состоящую Яузу, перей-
дя противоположную ее набережную, по которой перла - только  в  обратную
сторону - такая же темно-зеленая, такая же непрерывная, такая  же  ничем
не остановимая лента, упершись в посеревшие, подкопченные выхлопами сте-
ны Андроньевского монастыря и по ним проползя вверх, стопорится на деко-
ративном золоченом крестике собора, - Никита представил  вдруг,  как  же
выглядит со стороны все то, в чем  он  принимает  посильное  участие?  -
представил, и по-нехорошему смешно ему стало, и беспричинно засосало под
ложечкою, беспричинно, а словно так,  как,  наверное,  должно  засосать,
когда, лечась от перелома какого-нибудь нестрашного, прочтешь в  незнамо
зачем, ради непонятной  шутки  выкраденной  у  дежурной  сестры  истории
собственной болезни латинское, однако, и по-латыни слишком понятное сло-
во: cancer.

   Х-хе-не-рал! прошипел Трупец и потер ручки, словно старательно,  хотя
и не слишком артистично, скопировал известного французского кинематогра-
фического комика, на которого похож был до однояйцовости.  Откомандовал-
ся! Скорая вильнула и, вопя и мигая, вклинилась в колонну идущих по  на-
бережной грузовиков. Не боись - средство верное, патентованное!
   Обиженный, дважды обойденный повышением  и  фактически  сосланный  на
должность замзава одного из отделов собственного детища, однако человек,
в сущности, крайне добродушный, Трупец Младенца Малого зла никому не же-
лал, особенно непосредственному своему шефу, генералу Малофееву, которо-
го помнил, когда тот был еще желторотым, шустрым таким, но по делу шуст-
рым капитаном, и которого несколько лет назад сам с удовольствием принял
к себе в контору на должность начальника "Голоса Америки", - зла не  же-
лал и подсыпл ему в столовой за обедом сохраненный на всякий случай  еще
со времен оперативной работы ядовитый английский порошок  отнюдь  не  из
зависти: просто не видел другого выхода, а пора провести  в  жизнь  одну
старую идею настала беспрекословно.
   Идея зародилась у Трупца давным-давно, когда он  только  что  получил
подполковника и возглавил Отдел глушения западных радиопередач. Работать
было трудно: враги елозили по волнам, увеличивали мощности, беспредельно
расширяли диапазоны, даже открывали новые станции; наша аппаратура то  и
дело ломалась, горела, техники и солдаты глушили не столько радиопереда-
чи, сколько выдаваемый для промывки контактов метиловый спирт, - словом,
Трупец вертелся, как белка в колесе, -  толку,  однако,  выходило  чуть:
следовало менять что-то кардинально! - и вот, мучительно мысля и ночью и
днем, он таки выдумал, что, чем тратить миллионы  киловатт  и  километры
нервов на малоэффективное генерирование  помех,  лучше  просто  выловить
всех, кто пакости смеет слушать, и нейтрализовать - и тогда пускай  бре-
шут враги - надрываются, словно голодные псы в выгоревшей, вымершей  де-
ревне!
   Поначалу показавшаяся хоть сладкою, а несбыточною мечтою, мысль  пос-
тепенно обросла подробностями, и вот уже, вполне  законченный,  детально
разработанный, лег в папочку красного ледерина план  операции:  внедрить
на одну из подрывных антисоветских радиостанций, лучше всего  на  "Голос
Америки", своего человека, который в определенный день и час передал  бы
в эфир специально подготовленное сообщение, ну, что-то вроде  того,  что
через сорок минут Америка начинает войну против СССР, но, желая  оберечь
сторонников демократии (не сторонники "Голос Америки",  слава  Богу,  не
слушают!), по секрету предупреждает их, чтобы они, завернувшись в  белые
простынки, вышли из домов и сгруппировались на  открытых  пространствах.
Каково?! Сами, голубчики, как тараканы повыползете - спасаться, а мы вас
всех тут - цап!
   Начальству идея понравилась. Правда, кое-кто из молодых да ранних ко-
сился опасливо: не слишком ли, дескать, многих придется  того!  цап?  не
нарушим ли, дескать, снова ленинские нормы социалистической  законности?
- но Трупец успокаивал: не обязательно, мол, так уж всех, и так уж  сра-
зу, и так уж именно цап, - возьмем, мол, пока на карандашик,  а  там,  в
спокойной обстановочке, все и решим! - и уже положено было на  титульный
лист из ледериновой папочки много разноцветных разрешительных виз,  чуть
ли не последней только, главной, и дожидались, уже и кандидатуру  подыс-
кивали для внедрения и предварительно остановились на одном писателе-по-
лудиссиденте, который давненько уже намыливался на Запад,  -  как  вдруг
Трупец, сам, забил во все колокола и прохождение папочки приостановил.
   Приостановить затею, которой дан ход, - все равно что задержать пулю,
вылетающую из ствола, - но тут резон был слишком уж значительным: неожи-
данно появилась возможность раз-навсегда намертво заткнуть все подрывные
радиоглотки: в один прекрасный день - из тех как раз, когда папочка  хо-
дила по начальству, - прорвался в кабинет Трупца настырный молодой чело-
век в джинсах, бороде и очках и долго что-то объяснял, размахивая  рука-
ми, про сверхпроводимость, явление интерференции и когерентность  радио-
волн. Трупец, имевший в школе по физике двоек больше, нежели  троек,  не
понял, конечно, ничего, однако нюхом волчьим учуял, что дело стоящее,  и
тут же, вызвав к подъезду черную свою "Волгу", поехал к парню в  НИИ:  в
одно из тех, знаете, предприятий, что  обнесены  глухим  забором  с  то-
ненькими проволочками поверху, а на дверях никакой таблички,  кроме  как
"Отдел кадров", никогда не висит, и только рядом, на врытых в землю  де-
ревянных ногах, голубеет щит ТРЕБУЮТСЯ  с  перечислением  двух  десятков
профессий: от жестянщика до зубного техника, - по которым в жизни не до-
гадаешься, чем же, в сущности, за забором занимаются, - поехал в  НИИ  и
там собственными глазами и ушами убедился, что  от  включения  бородатым
очкариком затерявшегося в  переплетении  проводов,  скоплении  лампочек,
стрелок и верньеров  тумблерочка  и  впрямь  наглухо  замолкал  приемник
ВЭФ-12, по которому шли, как обычно, последние известия и песни и  танцы
советских композиторов, исполняемые по заявкам радиослушателей.
   Словом, Трупец оценил, и молодой бородач получил и квартиру, в очере-
ди на которую тщетно стоял уже несколько лет, и собственную лабораторию,
и соответствующий оклад жалования, и необходимые дотации,  и  валюту,  а
спустя некоторое время произошли следующие события:
   1) смолкли в советском эфире все вражеские, грязные голоса;
   2) ложным опенком после грибного дождя, чуть ли не в одну ночь, выма-
хало на набережной Яузы черно-серое здание;
   3) голоса снова заголосили, но уже не своим голосом, а почти дословно
повторяя то первую программу Всесоюзного Радио, то "Маяк";
   4) в газете "Правда" и целом ряде прочих газет  в  списках  лауреатов
Ленинской премии появилась группа не известных дотоле народу  фамилий  и
нейтральное, ничего не говорящее даже человеку искушенному название  те-
мы, за разработку которой носители не известных  дотоле  народу  фамилий
премии этой удостаивались: "О некоторых явлениях, сопутствующих интерфе-
ренции когерентных радиоволн при использовании волноводов из сверхпрово-
дящих материалов"; тема - разъясняли газеты - имеет огромное  народнохо-
зяйственное значение;
   5) Трупец Младенца Малого купил в военторге  на  Калининском  десяток
звездочек, в каждом погоне просверлил шилом по третьей дырке и даже  за-
вел предварительные и пока секретные переговоры со  знакомым  портным  о
пошиве генеральского мундира, - и то, и другое, и третье,  впрочем,  как
оказалось - напрасно, ибо не только генерала - даже и полковника Трупцу,
возглавившему новый огромный отдел Комитета, так и не присвоили, а  нап-
ротив - чем на трупцов взгляд лучше шло дело, тем чаще  вызывали  Трупца
на ковер и разносили в хвост и в гриву за тупость и  неумение  использо-
вать с полной отдачею последние достижения советской науки и  техники  в
целях дальнейшего усовершенствования и  усиления  идеологической  работы
среди населения. Да, усиления среди населения.
   Итак, в тупости и неумении обвиняли Трупца  Младенца  Малого!  Это  ж
смешно сказать: Трупца - в тупости и неумении! А кто как не он  бородача
приветил? кто как не он подал идею не вовсе голоса упразднить,  а  заме-
нить на свои, отечественного производства, комитетские? кто  как  не  он
провел переговоры с финнами о возведении здания в рекордные сроки, приг-
лядывал за строительством, дневал-ночевал на площадке?! А что начальству
не нравятся тексты, которые идут в эфир, - ну тут уж Трупец вовсе  вино-
ват не был! Что он мог поделать с собою, когда каждая клеточка его мозга
- да и одного мозга ли?! - каждая клеточка тела, каждая пора, каждый во-
лосок кожи всеми силами противились тому, чтобы собственными, можно ска-
зать, руками изготовлял и распространял их хозяин заведомо ложные измыш-
ления, порочащие советский государственный и общественный строй,  Комму-
нистическую партию и выдающихся ее деятелей, а также отдельные организа-
ции! Нет-нет, совсем не такой уж он и дурак был, Трупец Младенца Малого,
он понимал, что следует маскироваться, чтобы тебе верили, что ты  "Голос
Америки" или там, положим,  какое-нибудь  "Би-би-си",  следует  подделы-
ваться под гадючий тон, чтобы между якобы их сообщениями подпустить  по-
рою свое, Трупец нисколько не подвергал сомнению имеющиеся у  начальства
агентурные данные, что совсем, значит, перестал слушать  народ  трупцовы
голоса, - понимал и всякий раз искренне обещал начальству, что исправит-
ся, что все будет о'кей, даже на главного редактора при себе согласился,
- что-то вроде Фурманова при Чапаеве, - и выделил ему комнатку,  которая
вскоре разрослась на весь двенадцатый этаж, превратилась в  таинственный
институт контролеров, - согласился со всем и на все, но гены, гены, мать
их так! - гены. Гены, клеточки, поры, волоски! - все это продолжало  то-
порщиться и сопротивляться, и снова, буквально  помимо  трупцовой  воли,
выходили из-под начальственного красного его карандаша материалы так об-
корнанные и поправленные, что впору было нести на Шаболовку.
   И начальство, дольше терпеть не имея возможности  и  сил,  предложило
Трупцу отставку. Отставка была для Трупца все равно что смерть; он начал
писать рапорты, ходить-унижаться по кабинетам, напускал на  себя  эдакий
жалостный вид, пока наконец не плюнули на него и не  разрешили  остаться
при любимом деле, правда, сильно понизив в должности и отобрав подписку,
что заниматься будет исключительно административно-хозяйственными вопро-
сами, а в передачи как таковые носу больше не сунет.
   Когда после унизительных этих мытарств, словно после тяжелой  продол-
жительной болезни, вернулся Трупец в здание на Яузе,  там  уже  все  шло
по-другому: новое начальство задвигло в эфир огромные куски  натуральных
заграничных передач, и только небольшие прослойки между ними  были  сос-
тавлены Комитетом, а на стыках - для незаметности последних и вящей убе-
дительности, подпускали давно уж, - думал Трупец, - списанную в архив  -
ан, нет: вечно живую - глушилочку.
   Трупец Младенца Малого окунулся в дела административно-хозяйственные,
обеими ладонями зажав глаза и уши свои, чтобы не видеть и не слышать то-
го, что творится вокруг, но то, что творилось, просачивалось и под ладо-
ни, и тогда припоминалась ледериновая папочка, и снова  Трупцу  до  зуда
хотелось выловить всех, кто осмеливается  слушать,  выловить,  наказать,
изолировать, потому что, честное слово, для Трупца уже  не  существовало
разницы между голосами натуральными и голосами яузскими. Понятное  дело:
начальство сейчас в эту затею посвящать было нельзя, даже крайне опасно,
- и Трупец решил действовать на свой страх и риск. Единственный человек,
с которым дерзнул Трупец поделиться и привлечь в качестве помощника, был
младший лейтенант Никита Вялх, юноша симпатичный и умный, взятый в  свое
время на "Голос" Трупцом по приватной просьбе старого фронтового  друга,
генерала Обернибесова, - юноша, к которому  бездетный  Трупец  относился
почти как к сыну, тем более что Никите крупно не  повезло  с  родителями
фактическими.
   И вот однажды после работы, не доверяя стенам собственного  кабинета,
пригласил Трупец младшего лейтенанта прогуляться по  Андроньевскому  мо-
настырю и во время прогулки идею свою и изложил. Никита сохранил  полное
спокойствие на лице, выслушав, но Трупец заметил по его глазам,  что  не
верит, сомневается: клюнет ли, дескать, народ на такую грубую  приманоч-
ку, натянет ли, дескать, на головы простынки и побежит ли,  дескать,  на
Красную, к примеру, площадь, - выслушал спокойно и возразил только в том
смысле, что без начальства с этою акцией все равно не справиться, потому
что ведь надо заранее все подготовить, чтобы успеть зарегистрировать  по
всему Союзу кто с простынкою выскочил, что тут даже  одними  райотделами
Комитета, пожалуй, не обойтись, придется привлекать и милицию!  Нет,  не
знал мальчишка народа своего, совсем не знал, не  знал  и  недооценивал:
одни, кто слушает, - те, конечно, поверят во что угодно, лишь  бы  из-за
бугра; другие же, те, кто не слушает, а больше смотрит, наутро же, а кто
и до утра не дотерпев, сообщат куда следует, кто, когда и в чем  выбегал
из дому на ночь глядя! - но Трупец и возражать не стал: по всему никити-
ному тону понял уже, что ошибся в выборе помощника и  что  вообще  такие
дела делаются в одиночку, а чтобы, не дай Бог, не пошло шума  преждевре-
менного, схитрил, согласился по видимости с младшим лейтенантом,  что  и
впрямь: без начальства не стоит.
   Трупец потом долго материл себя, что расслабился, раскололся как пос-
ледний фраер, поделился с сопляком заветным замыслом, а ведь и помощи-то
от сопляка никакой реальной выйти не могло, разве записал бы  со  своими
сыкушками текст на магнитофоне, но на худой конец Трупец Младенца Малого
и с этою задачею справится, не пальцем делан! - да и не в паршивых "Кни-
гах и людх" надо давать такое объявление, а в "Программе для  полуночни-
ков", в последних ее известиях, тем более что последние известия по  но-
вым порядкам идут в эфир не с пленки, а непосредственно из студии. Прав-
да, под присмотром контролера,  но  того,  надеялся  Трупец,  с  помощью
коньяку ли, если мужик, отпустив ли домой пораньше, если баба, нейтрали-
зовать удастся относительно просто.
   Итак, цель определилась: дорваться до студии, где прежде  Трупец  был
полновластным хозяином, но куда в последнее время его фактически не  до-
пускали, и подложить текст объявления ведущей последние известия диктор-
ше. И Трупец Младенца Малого, вооружась терпением, стал  поджидать  пору
летних отпусков, когда опустеет большинство начальственных  кабинетов  и
появится шанс как-нибудь вечерком остаться во всем яузском корпусе стар-
шим по званию, - и вот сегодня сошлось, наконец, почти все; только гене-
рал Малофеев стоял на посту добросовестным пнем,  и  пришлось  выключить
его из игры, подсыпав в компот английского порошка.
   Ну что же! Он еще принесет пользу государству, настоящую пользу.  Ра-
но, рано еще списывать его в архив! Он сумеет доказать, что кое  еще  на
что способен! - Трупец Младенца Малого  постоял  минуточку  у  подъезда,
послушал ухом своим чутким, как затихла, смолкла сирена давно  пропавшей
из глаз скорой, поглядел на душное, прящее, полупасмурное небо и,  резко
повернувшись, решительно зашагал внутрь,  в  таинственные  глубины  чер-
но-серого здания на набережной реки Яузы.

   Как всегда, когда приближался момент встречи с Никитою, Мэри  Оберни-
бесова была рассеяна и, что называется, в разобранных чувствах -  и  вот
пожалуйста: на волосок только не врезалась в неожиданно вылетевшую с на-
бережной Яузы, мигающую и вопящую скорую. Мэри резко, испуганно  ударила
по непривычным педалям, и под визг тормозов и  резины  "Волгу"  занесло,
развернуло и бросило прямо под темно-зеленый военный грузовик, заворачи-
вающий от "Иллюзиона", - хорошо еще, что за рулем сидел не салага-перво-
годок, а пожилой прапор, мужик, видать, опытный и  хладнокровный:  успел
славировать.
   Руки у Мэри дрожали, в ушах шумело, сердце колотилось так, что, каза-
лось, слышно было и на улице, но на улице все же слышно не было,  потому
что сзади вовсю наступали, гудели сбивающиеся в пробку военные  грузови-
ки, и Мэри тихонечко, на первой, отъехала в  сторонку,  на  тихий  пята-
чок-стояночку у библиотеки иностранной литературы, чтобы  передохнуть  и
прийти в себя.
   Как всегда, когда приближался момент встречи с Никитою! Как всегда да
не как всегда! Хуже чем всегда, потому что, хотя  Мэри  действительно  с
первого еще класса, с которого они учились вместе, робела Никиты  и  всю
школу, и после, и до сих пор вот так вот робко бегала за ним, - она, ге-
неральская дочка, длинноногая рыжая красавица, вся в  фирм,  девица,  на
которую в Торговой палате, где она работала  переводчицей,  облизывались
не только свои, но и иностранцы, - бегала и всегда чувствовала себя  пе-
ред ним Машкою-какашкою октябрятских годов;  правда,  после  второго  ее
развода что-то вроде сдвинулось в их с Никитою отношениях: он стал обра-
щаться с нею малость приветливее, они принялись встречаться чуть  ли  не
по два раза в неделю, и Мэри даже удалось несколько ночей провести в ни-
китиной постели: в коммунальной сретенской комнатушке, грязной, с  обод-
ранными обоями, - но Мэри было этого мало: она непременно хотела за  Ни-
киту замуж - еще с первого класса хотела, и недавно,  несколько  обнаде-
женная начавшимся с Никитою сближением, потеряла выдержку, осторожность,
поперла на него как танк, - тут же Никита из руки и выскользнул, и  Мэри
поняла, что сама разрушила, и разрушила, не исключено, необратимо,  под-
веденную почти под стропила постройку,  которую  терпеливо  собирала  из
разрозненных кирпичиков вот уже много лет. Так что хуже, чем всегда.
   Катастрофа произошла из-за этого дурацкого отцова дня рождения: когда
Никита согласился поехать на него, в сущности - на смотрины, Мэри  поду-
мала: все! дело в шляпе! и уже расслабилась, и уже расходилась, и,  пой-
мав на себе, лихо ведущей жигуленка, никитин  пристальный  (завистливый,
показалось ей) взгляд, выдала вдруг, сама не ожидая от себя такой прыти:
если женишься - эти "Жигули" твои. Независимо от того,  как  там  дальше
развернутся наши отношения. Папка пообещал мне к свадьбе  свою  "Волгу",
потому что ему достают "Мустанга", а "Жигули" я перепишу на тебя.  Низко
же ты меня ценишь! - по никитиному тону никогда невозможно было  понять,
шутит Никита или говорит всерьез, однако то, что  она  дала  промашечку,
Мэри поняла определенно. "Жигули"! Если б ты мне "Волгу" предложила  или
папашиного "Мустанга" - тогда было б еще о чем разговаривать!
   Вот они - последние слова, сказанные Никитою в ее адрес за  весь  ве-
чер, последние перед теми, совсем уж невыносимо обидными, брошенными  ей
в лицо вместе с червонцем у ночного  сретенского  парадного,  последние,
если не считать коротенькой реплички: совсем как  у  нас  дома!  которую
произнес Никита скорее даже в пространство, чем для нее, когда  поддатые
гости под аккомпанемент  обернибесовского  баяна  нестройно,  но  полные
чувств, тянули одну за другою "Катюшу",  "Землянку",  "Летят  перелетные
птицы" и, как всегда на закуску - шутливый коллаж, составленный отцом из
"Трех танкистов" и "Москвы-Пекина": русский с китайцем братья навек -  и
пошел, атакою взметен, по родной земле дальневосточной! - тянули и гаси-
ли окурки в тарелках, в жиже объедков, - и тогда еще не хватило  у  Мэри
соображения понять, вспомнив обрывочные сведения, которыми она  об  этом
предмете располагала, что совсем как у нас дома означает для  Никиты  не
нечто приятно-ностальгическое, но совершенно наоборот.
   Мэри, даром что выпивку отец выставил более чем соблазнительную, кап-
ли в рот не взяла за вечер: чтоб можно было  ни  ментов,  ни  отцовского
ворчания не опасаясь, сесть за руль и поехать с Никитою к нему  на  Сре-
тенку, однако, когда они подкатили к парадному, Никита всем видом,  всем
поведением выказал, что никого к себе приглашать не намерен, в щечку да-
же не чмокнул, и, едва не до слез обиженная унизительной ситуацией, Мэри
спросила в ожидании хоть объяснений каких-нибудь пустых, выяснения отно-
шений: это все? Ах да, извини! - он был  сама  любезность  и  доброжела-
тельность. Сколько от твоей дачи досюда? Километров, я думаю, сорок.  Тк
- довольно? и протянул червонец. Тут уж безо всяких  едва  -  тут  слезы
брызнули, полились из зеленых мэриных глаз, но Никита - ноль внимания  -
скрылся в подъезде, и Мэри вдруг очень стало жалко себя, и она,  положив
голову на руль, машинально сжимая в потном кулачке вложенную туда  Ники-
тою десяточку, прорыдала добрый, наверное, час, а потом врубила первую и
слабыми подрагивающими руками медленно повела автомобиль по  косо  осве-
щенной ранним летним солнцем, покуда пустынной Москве.
   Мэри не пошла на службу и весь день отсыпала свои слезы, а  к  вечеру
проснулась и уже спать больше не смогла, и стала думать, и мысли ее, по-
мимо воли хозяйки, желающей стать, наконец, гордой и непреклонной  рыжей
красавицею и раз-навсегда освободиться от  неблагодарного  оборванца,  -
мысли ее текли сами собой в направлении, безусловно  Никиту  оправдываю-
щем. Мэри попыталась взглянуть со стороны, его, никитиными,  глазами  на
весь этот день рождения, на собственного отца, на его приятелей, и  дав-
ние, привычные, с теплого детства родные вещи увиделись в  новом,  смеш-
ном, раздражающем свете.
   Мэри любила отца: большого, веселого, шумного, всегда,  правда,  чуть
пьяненького, - но очень  доброго  человека,  воспитавшего  ее  самостоя-
тельно, потому что мать, когда Мэри не исполнилось и пяти, сбежала с от-
цовым адъютантом, - любила, и любила такого, каков отец есть, то есть  и
с пьянкой, и с солдатским юмором, и с музычкою, и с главным бзиком: мах-
ровым - как шутил он сам -  американофильством,  которому  обязана  была
клоунским своим именем, - любила и охотно потакала всем отцовым  слабос-
тям. Но что мог подумать, почувствовать человек посторонний, неподготов-
ленный, в данном случае - Никита, когда, например, вручал ею  же,  Мэри,
заготовленный подарок: американскую  маечку,  -  выбежавшему  вприпрыжку
навстречу дочкиной машине генералу, седому толстяку в джинсовом  костюм-
чике Wrangler, на который нашиты и погоны, и лампасы, и золотые  дубовые
листья, и прочие атрибуты генеральского достоинства?  Что  мог  подумать
посторонний человек, увидев, как летят на траву дачной лужайки и  звеня-
щая орденами и медалями курточка, и в талию пошитый фирменный батник,  и
джинсовая же кепочка-жокейка с кокардою и парчовым кантом, а генерал, не
в силах потерпеть и минутки, натягивает подарок на обширный, седой  ого-
ленный свой торс, и надпись "Keep smiling! The boss loves idiots!"  уст-
раивается поперек груди, - ну-ка, переведи, дочка, что написано! Я, зна-
ешь (это Никите), - я, знаешь, пацан, хоть и  люблю  американцев,  детей
сукиных, а язык их лягушачий учить ленюсь. Мы когда  с  немцем  воевали,
так те тоже: нихферштей, нихферштей, а как границу мы  ихнюю  перешли  -
живо все по-русски зашпрехали. Так чт, говоришь, написано? (снова к  до-
чери). Держи улыбку! перевела. Босс! н-ну,  то  есть,  начальник!  любит
идиотов! Это, что ли, про моего маршала?! В самую помидорку  попал,  па-
цан, в самую помидорочку! Удружил подарочком, ничего не скажешь,  спаси-
бо, пацан, спасибо! Жалко, маршал мой тоже по-американски ни бум-бум!
   А что мог подумать Никита, когда, часом позже, достал генерал Оберни-
бесов военных еще времен баян и, мечтательно склонив голову к мехам, за-
вел американский свой репертуар: "Хэлло, Долли!", да "Караван", да "Ког-
да святые маршируют", - ладно еще играл бы только, а то ведь и петь  на-
чал шутейные переделки собственного изготовления: говеный сыч = шары за-
лил, говеный сыч ша-ры-за-ли-ил!
   Мэри потрясающе ясно вспомнила побелевшее, с прикушенной  губою  лицо
Никиты: минут за пять до двенадцати прислуживающий на даче сержант  внес
огромный отцовский филипс, пробивающий любую глушилку,  и  доложил:  так
что аппарат настроенный. Слушайте, пожалуйста, на  здоровьичко,  и  отец
повернул верньер, умрите! цыкнул на пьяненьких гостей. "Голос  Америки"!
"Программа для полуночников"! Я, знаешь, пацан, ни одной "Программы  для
полуночников" не пропускаю вот уже лет пятнадцать, очень  я  этот  самый
"Голос Америки" люблю: врут они меньше наших раза  в  три  меньше!  Или!
(прикинул) - в два с половиной. А на моем посту правду знать положено. У
нас, конечно, белый ТАСС-тарантас есть, но он, знаешь, тоже того!  Тихо!
начинают! сам себя оборвал, - вспомнила побелевшее, с прикушенной  губою
и от этого, казалось, еще более красивое, но и  более  недоступное  лицо
Никиты и страшный, безумный взгляд, брошенный Никитою на старого  папки-
ного товарища, дядю Колю, которого Никита за глаза называл Трупцом  Мла-
денца Малого и под началом которого (кстати, по мэриной же  тайной  про-
текции взятый; у Мэри хватило ума не посвящать Никиту в свое благодеяние
- он не простил бы ей ни за что) - служил в особо таинственном  каком-то
отделе Комитета Госбезопасности, расположенном в специальном  здании  на
набережной Яузы. Да и у самого дяди Коли лицо сильно посерело в тот  мо-
мент, посерело и озверело, но это для Мэри неожиданностью не было:  дядя
Коля лютой, личной ненавистью Голоса ненавидел и не раз ругался с отцом,
что тот их слушает.
   Но, видать, последней каплею, переполнившей, что называется, чашу ни-
китиного терпения, была неизвестно зачем затеянная несколько перебравшим
отцом ночная поездка на его службу, на  кнопочку,  как  он  любил  выра-
жаться. Гостей уже никого почти не осталось, дядя Коля, злой из-за  "Го-
лоса Америки", наорал на  отца  и  обиженно  пошкандыбал  на  электричку
ноль-сорок, так что в "Волге", не считая солдата-шофера,  сидели  только
они втроем: сам Обернибесов, Мэри и Никита.
   Повиляв с полчаса между сосен по узким, хорошо  асфальтированным  до-
рожкам, въезд на которые простым смертным был заказал светящимися кирпи-
чами, а также явными и секретными постами солдат, "Волга" уперлась в ме-
таллические ворота с огромными выпуклыми пятиконечными красными  звезда-
ми, приваренными к каждой из двух  створок,  в  ворота,  что  прикрывали
въезд за несоразмерно высокий забор.
   Таких ворот перевидывал Никита за жизнь не одну, надо думать, тысячу:
воинская часть как воинская часть, но зрелище,  открывшееся  ему  потом,
когда, узнанные и пропущенные, оказались они на территории  кнопочки,  -
зрелище это могло, конечно, не только поразить неожиданностью (Мэри  по-
нимала это сейчас слишком отчетливо), но и  вызвать  своей  неестествен-
ностью, фиктивностью чувство эдакой презрительной  гадливости,  особенно
если учесть, что предстало перед взглядом весьма уже раздраженным.  Парк
культуры и отдыха районного масштаба - вот как выглядела кнопочка изнут-
ри: мертвые по случаю ночной поры, дежурными лампочками  только  подсве-
ченные, торчали среди редких сосен и американские горы, и качели-карусе-
ли, и колесо обозрения, и парашютная вышка, и раковина эстрадки,  и  все
такое прочее, что еще положено иметь парку культуры и  отдыха  районного
масштаба. Генерал сказал пару слов на ухо дежурному  офицеру  (в  штатс-
ком), тот что-то там не то нажал, не то переключил, вспыхнул  и  замигал
над воротами транспарант "Боевая тревога!" и одновременно вспыхнули, за-
мигали, запереливались разными цветами многочисленные лампочки аттракци-
онов, заорала искаженная "колоколом" эстрадная музыка и неизвестно отку-
да, словно прямо из-под земли, выскочила не одна сотня молодых парней  и
девиц, одетых тоже в штатское и  относительно  разнообразно,  выскочила,
стала на мгновение в строй и тут же, подчинясь неслышной от ворот коман-
де, рассыпалась по аллейкам,  эстрадкам  и  аттракционам.  Молодые  люди
развлекались, веселились и целовались в  кустах  старательно,  изо  всех
сил, что создавало впечатление натужности, но довольный Обернибесов  на-
тужности не замечал, а смотрел на эту, в сущности, жутковатую  катавасию
с гордостью и пояснял Никите: маскировочка, пацан, сам понимаешь.  Чтобы
американцы чего не подумали. Балдеешь? То-то, пацан! Сам все сочинил!
   Потом генерал повел их в комнату смеха, и они, издевательски  отража-
ясь то в тех, то в других кривых зеркалах, все шагали и шагали под уклон
по замысловатому лабиринту, пока наконец зеркала не исчезли  мало-помалу
со ставших цементированными и сырыми стен, и уже в многочисленных  кори-
дорных коленах все чаще стали попадаться солдаты и  офицеры,  одетые  по
форме, и, приветствуя неожиданных гостей, вытягивались с такими невозму-
тимо-приветливыми рожами, что мерцающая в распахе  генераловой  курточки
люминесцентная надпись приобретала смысл комментария к происходящему.
   Сама кнопочка была огромной  красного  цвета  кнопищею,  напоминающей
грибок для штопки носков. Мэри видела ее раз сто, Никита же стоял  заво-
роженный, не отрывая очей. Что? вот так вот просто нажать - и все? слов-
но бы спрашивал выразительный его взгляд, и генерал ответил: ничего, па-
цан, не боись! Не идиоты! Тут знаешь,  пацан,  какая  механика  хитрая?!
Чтобы эта сработала, кивнул на кнопочку, надо  предварительно  еще  пять
нажать: в Генштабе, в Кремле, на Старой площади и еще в двух местах.  Но
про те места, пацан, знать тебе не положено, да я, честно, и сам про них
ни хера не знаю. Ав-то-бло-ки-ро-воч-ка!
   Никита, словно в трансе каком, словно под гипнозом,  лунатик  словно,
потянулся кнопочке нажать-попробовать, но генерал,  хоть  и  пьяненький,
среагировал на раз, остановил, спокойно, пацан, спокойно! У нас  тут  на
днях пара транзисторов импортных вылетела, заменить не на что, так ребя-
та пока напрямую провода скрутили. Нажмешь ненароком - и бах! и,  сообщ-
нически подмигнув Мэри, генерал ударил вприсядку, подпевая намеренно то-
неньким, под бабу, голоском: с неба звездочка упала  =  прямо  милому  в
штаны. = Что б угодно оторвала, = лишь бы не  было  войны!  Дежурящий  у
пульта полковник невозмутимо наблюдал за перипетиями сцены.
   Мэри, считающая отца, несмотря на привычку его гаерничать, человеком,
вообще говоря, серьезным, насчет напрямую скрутили ему не поверила, соч-
ла за шутку и довольно забавную, но  теперь,  когда  вспоминала  события
пьяной той ночи, шутка эта, услышанная как бы ушами  Никиты,  показалась
Мэри ужасно грубой, бездарной, солдатскою. Тоже совсем не смешною в дан-
ном контексте показалась и висящая над кнопкою эстонская картинка, кото-
рую Мэри в свое время привезла из Таллина и, гордая своим чувством  юмо-
ра, подарила отцу, а тот, принимая игру, повесил именно здесь.  Картинка
изображала пульт управления: четыре телеэкрана с  ракетами  наизготовку,
кнопочки "Start" под каждым из них, а перед пультом сидят четверо  деге-
неративного вида злобных амбалов и потому только не нажимают на  кнопоч-
ки, что одеты в смирительные рубахи, рукава  которых  перевязаны  тугими
двойными узлами за спинками кресел. И один из рукавов  грызет  маленькая
мышка: лишь тонкая ниточка и осталась. Минут на пять работы.
   Нет, были, были у Никиты основания хлопнуть дверью и  уйти  от  Мэри,
сунув десятку за проезд, сама она виновата, что затащила его на  жуткие,
на кошмарные, на цирковые эти смотрины; тем ведь  смотрины  и  нехороши,
что не только на избранника смотрит родня - избранник и сам, увы, не без
глаз! - и вот, три дня промучившись, не решаясь звонить, поехала Мэри на
Яузу, чтобы встретить Никиту после работы и попытаться извиниться  перед
ним, объяснить ему, рассказать про отца, какой он добрый, хороший,  про!
Мэри сама толком не  знала,  чт  будет  говорить  Никите,  -  надеялась:
чувство раскаяния, вины, с которыми ходила последние  дни,  наложило  на
нее отпечаток, эдакую благородную патину, которая не может  же  остаться
незамеченною, не тронуть возлюбленного и, как знать! -  вдруг  окажется,
что не окончательно рухнула та самая постройка, терпеливо  собранная  из
разрозненных кирпичиков!
   Руки и ноги уже не дрожали, сердце колотилось не так бешено,  -  Мэри
повернула ключик - заурчал двигатель - и потихоньку тронулась со стоянки
у библиотеки иностранной литературы, тронулась и  тут  же  притормозила,
поджидая момент, когда можно будет вклиниться в бесконечную вереницу во-
енных грузовиков, текущую от "Иллюзиона" на набережную реки Яузы.

   Хотя по Москве бегает достаточно "Волг" ядовито-васильковой  окраски,
Никита, все еще не отошедший от окна, в тупом оцепенении оглядывающий  и
так до дырки просмотренные окрестности, печенкой  почуял,  что  "Волга",
которая стала у подъезда, - "Волга" обернибесовская, и действительно: из
приоткрывшейся левой передней дверцы показалась рыжая  голова  Машки-ка-
кашки. Это уже был полный привет: если генералу за три прошедшие дня  не
достали обещанный "Мустанг", машкино появление на отцовской машине могло
означать только одно: генерал сегодня на боевом посту! То есть,  цепочка
выстраивалась такая: неожиданный приступ с Малофеевым  открывает  Трупцу
Младенца Малого дорогу к студии прямого эфира - на кнопочке сидит  люби-
тель американского радио - проводки скручены в обход блокировки.
   Заверещал внутренний телефон: Машка-какашка дошла, стало быть, до бю-
ро пропусков. Никита с усилием разрушил позу своего  оцепенения  и  снял
трубку: слушаю! Никиточка, прости меня, дуру! Я виновата, виновата,  ви-
новата перед тобою тысячу раз! Машка несла ахинею, и Никита  раздраженно
пережидал, когда можно будет вклиниться  с  единственным  актуальным  на
данный момент вопросом: твой отец что, сегодня дежурит?  Да,  недоуменно
ответила Мэри, сбитая с нежно-покаянной волны. Дежурит и  в  ночь?  И  в
ночь. Подожди меня, я сейчас спущусь. Он же прекрасно  знает,  что  отец
нашим встречам не помеха, пожала Мэри плечами в тревожном недоумении.
   Словно ошпаренный пес, в коридоре Никиту поджидал бородач Солженицын:
Никита Сергеевич, простите! Для вас я не Никита Сергеевич,  а  гражданин
начальник! - Никита имел к  Солженицыну  некоторое,  несколько,  правда,
гадливое сочувствие и обычно не позволял себе подобных обижающих резкос-
тей, но это проклятое имя-отчество,  показавшееся  раздраженному  Никите
произнесенным со значением, с издевочкою, вывело из себя: только,  пожа-
луйста, короче, я спешу.  Гражданин  начальник  (Никита,  сам  вызвавший
именно это обращение, невольно поморщился) -  гражданин  начальник,  мне
меньше месяца сидеть осталось! Солженицын покосился на  покуривающего  в
конце коридора, у окна, лефортовского прапорщика-конвоира. А если вы по-
дадите рапорт - меня отправят в лагерь и неизвестно на сколько! Могу от-
туда и вообще не вернуться!
   Яузский Солженицын (настоящую фамилию его Никита не помнил,  да,  ка-
жется, и не знал никогда) был диссидентом, два с лишним года назад арес-
тованным по семидесятой за изготовление и распространение цикла  хвалеб-
ных статей о творчестве Солженицына вермонтского, под следствием потек и
потому получил пять вместо семи и предложение, что срок будет  переполо-
винен, если Солженицын вместо лагеря останется на обслуге в тюрьме. Дис-
сидент согласился, полагая, что обслуга - это убирать двор, чистить кар-
тошку, менять проводку и прочее -  однако,  ему  готовили  иную  судьбу:
трижды в неделю ездить под конвоем из Лефортово в здание на Яузе и  ими-
тировать там стиль и голос любимого своего писателя, то есть сочинять за
него отрывки из новых книг, всяческие статьи, интервью и обращения к го-
сударственным деятелям и общественности, доводя,  что,  кстати  сказать,
особого труда не требовало, до абсурда идеи и приемы прототипа, и произ-
носить сочиненное в микрофон. Такая работа, хоть и заключала в себе  оп-
ределенный нравственный изъян, с точки зрения бытовой, житейской  предс-
тавлялась все же много приятнее и обслуги,  и,  конечно  же,  лагеря,  -
только вот страшно было сознавать, что носишь  в  себе  ужасающую  госу-
дарственную тайну: убедившись в некоторой духовной нестойкости и болтли-
вости Солженицына, хозяева могли бы и не рискнуть выпустить его на  сво-
боду, и сейчас, когда срок подходил к концу, Солженицын все ждал подлян-
ку, провокацию, которая дала бы повод отменить условно-досрочное, отпра-
вить в лагерь и там сгноить, - ждал, опасался,  но!  но  все-таки  снова
смалодушничал, хотя и совсем в другом роде.
   Никита, занятый своим, с трудом понял, вспомнил, о чем нудит Солжени-
цын: да, действительно, часа полтора назад, возвращаясь  с  двенадцатого
этажа, куда относил контролерам на  утверждение  пленку  с  сегодняшними
"Книгами и людьми", Никита издалека заметил, что у дверей отдела  кто-то
толчется. По мере бесшумного - по паласу - приближения Никите все  яснее
становилась мизансцена: низенькая пухлая Танька Семенова, она же Людмила
Фостер (программа "Книги и люди"), она же Леокадия Джорджиевич, стояла у
слегка приоткрытой двери, напряженная, вся поглощенная  зрелищем  внутри
комнаты; длинный тощий прапор, конвоир  Солженицына,  поверх  ее  головы
наблюдал столь же внимательно и за тем же самым. Засунув  руки  за  пояс
коротенькой джинсовой юбочки, Людмила Фостер, она же Леокадия  Джорджие-
вич, дрочилась, пыхтя, сжимаясь, выгибая короткую спину,  не  слыша  над
собою (или имея в виду) сопение прапора. Никита все понял  вмиг:  Катька
Кишко, она же Лана Дея ("Европейское бюро"  "Голоса  Америки"),  наруши-
ла-таки категорический запрет Трупца и дала Солженицыну, а на атас  пос-
тавила подружку, которая  так  прониклась  сценою,  что  забыла,  зачем,
собственно, здесь стоит. Никита, без труда поборов возникшее на  мгнове-
ние искушение пошутить: заорать тонким,  пронзительным  голоском  Трупца
Младенца Малого, - отодвинул рукою и конвоира, и Таньку и вошел в отдел:
потный, красный, повизгивающий Солженицын  трахал  со  спины  Лану  Дею,
опершуюся руками и грудью о край его, никитиного, рабочего стола.  Розо-
вые нейлоновые трусики Ланы Деи были спущены на колени, юбка  задрана  и
елозила, вторя солженицынским движениям.
   Никита как ни в чем не бывало обошел пылких любовников, не услышавших
ни его появления, ни предостерегающих междометий Таньки, ни свиста  пра-
пора, обошел и сел за стол. Наконец, Солженицын  начальника  заметил,  и
его, Солженицына, не успевшего, кажется, даже и кончить,  сдуло,  словно
ветром. Катька под намеренно наглым, пристальным взглядом Никиты  начала
приводить себя в порядок, бормоча: надо же посочувствовать  человеку.  В
тюрьме все-таки живет. В тюрьме, говорят, несладко! Все это было  жалко,
грязно, но тем не менее Никиту взвело, и он, злой на себя, что  способен
возбудиться от такой пакости, отошел к окну,  прижался  лбом  к  теплому
пыльному стеклу и погрузился в оцепенение, так что прослушал суету в ко-
ридоре, и только тогда вернулся к реальности, когда заметил красно-бело-
го жука скорой внизу и услышал катькину реплику: говорят, его  Трупец  и
отравил.
   Итак, Солженицын подкараулил Никиту,  чтобы  предотвратить  возможные
последствия опрометчивого своего поступка. Никита смотрел на Солженицына
так же невозмутимо, как часом раньше - на одевающуюся Катьку, и  обеску-
раженный прыщавый бородач попробовал зайти с другого конца, решить  воп-
рос, так сказать, по-домашнему, а, возможно, и с оттенком шантажа: граж-
данин начальник, а Лидия Сергеевна
   Влых вам, часом, не сестрица? Моя фамилия - Вя- лх! отрезал Никита  и
пошел по коридору к большим лифтам.
   Стучать на Солженицына Никита, конечно, не собирался  -  просто  тот,
как  специально,  наступил  еще  на  одну  больную  мозоль:  напомнил  о
родственничках-диссидентах и об их  вялой,  неприятной,  соответствующей
диссидентской их сущности фамилии, от которой Никита аж с начальной шко-
лы пытался отмежеваться добавляющим, как ему представлялось, упругости и
энергичности переносом ударения. К тому же, наконец прояснилось,  почему
Солженицын всегда казался знакомым, где-то  виденным:  Никита,  выходит,
несколько раз встречал его в лидкином обществе  (Лидка  прямо  висла  на
Солженицыне, роняла слюни) и, помнится, злился: нашла, мол, себе старуха
любовника! - грязь диссидентская! - раскаявшийся преступник был примерно
никитиным ровесником, то есть моложе Лидки лет как минимум на десять.
   Однако, и минуты не прошло, как раздражение спало, Солженицына  стало
жалко. Никита остановился, обернулся и громко, на весь пустынный коридор
сказал вдогонку бородачу, понуро плетущемуся к прапору: чего вы боитесь?
У вас же  на  следующей  неделе  статья  про  китайскую  опасность,  две
пресс-конференции и глава из "Красного колеса". Вы же монополист  -  кто
вас в лагерь отпустит?!
   Машка-какашка ждала Никиту внизу с замирающим сердцем. Слушай, сказал
он. Я не буду вдаваться в подробности, может, это вообще - чистая психи-
атрия, но ты должна срочно ехать к отцу на службу и ни в коем случае  не
допустить, чтобы он включал сегодня "Голос Америки". Если не  допустишь,
я на тебе женюсь. (Пауза). И не брошу. Поехали вместе! - Мэри ничего  не
понимала. Не могу: много работы. Хорошо, сказала,  наконец.  Работай.  Я
попробую. Не потому, что женишься, а потому (пауза), что я тебя люблю.
   Никиту сильно тошнило и раскалывалась голова. К  концу  рабочего  дня
это было делом обычным почти у каждого, кто служил в здании на Яузе: на-
чальство, экономя валюту, многое повычеркивало в свое время из  финского
проекта, в том числе и показавшиеся начальству пустыми игрушками зажрав-
шихся империалистов ионаторы системы эр кондейшн; то есть эр кондейшн  -
это начальству было еще кое-как понятно, но ионаторы??? Нащупав в карма-
не таблетку аэрона, Никита побрел по вестибюлю в  один  хитрый  закуток,
где стоял автомат с газировкою: запаренные, с землистыми лицами,  подни-
мались туда из своей преисподней - многоэтажного подвала - попить работ-
ники технического радиоцентра - ТРЦ, обслуживающего все  студии  здания.
Насчет много работы Никита Машке, конечно, соврал: работы только и оста-
валось, что забрать у контролеров утвержденный и  опечатанный  ролик  (а
Никите уже сообщили по телефону, что ролик утвержден и  опечатан,  да  и
прежде сомнений не было, что так оно и получится) и спустить на передат-
чик.
   В прошлом году генерал Малофеев предложил сдвинуть график передач  на
день вперед против вашингтонского, - и впрямь, хули  бздеть,  когда  все
каналы информации в наших руках?! - и для Никиты  раз-навсегда  закончи-
лись нервы под дулом взведенного автомата, закончилась постоянная  исте-
рическая готовность выключить, заменить, заглушить, - теперь  все  можно
было сделать загодя, в спокойной обстановочке, любое сообщение  -  обду-
мать, любой промах - поправить.
   Вот и сегодня: получив утром запись вчерашнего вашингтонского  ориги-
нала, Никита внимательно прослушал его дважды и решил оставить на  месте
кусок про последний американский бестселлер  (судя  по  пересказу  нату-
ральной Людмилы Фостер - глуповатый и мало чем отличающийся от  бестсел-
леров Юлиана Семенова, разве в дурную сторону). Можно было  б,  пожалуй,
оставить и открытое письмо русских писателей-эмигрантов в адрес Политбю-
ро ЦК КПСС, весьма напоминающее открытое письмо Моськи в адрес Слона, но
Никита работал в "Голосе" не  первый  год  и  знал,  что  перестраховщи-
ки-контролеры с двенадцатого все равно  письмо  вырежут  и  нужно  будет
что-то придумывать в пожарном порядке  или  ставить  глушилку  на  целые
двадцать минут и в результате лишиться как минимум половины премиальных,
- поэтому вклеил на место письм на той еще неделе сделанную заготовку  о
переводе на английский и бешеном успехе в Штатах очередного  опуса  поэ-
та-лауреата Вознесенского. Идущее дальше сообщение о новой абличительной
книге из высших тактических соображений оставляемого  пока  Комитетом  в
Советском Союзе последнего писателя-диссидента потребовало только косме-
тического, так сказать, ремонта: замены двух-трех фраз - после чего  со-
общение превращалось в такой конский цирк, что, надо  думать,  последние
знакомые последнего писателя-диссидента перестанут, прослушав  передачу,
подавать ему руку. Танька Семенова, специалистка по голосу Фостер, запи-
сала эти две-три фразы, Никита со звукооператором вмонтировали их в нуж-
ные места под глушилочку, и готовый ролик часа еще в четыре был  отправ-
лен на двенадцатый этаж.
   Никита помыл стакан, бросил в рот таблетку и нажал кнопку - не  похо-
жую, правда, на грибок для штопки носков, но тоже крупную и красную. Ав-
томат заурчал, забулькал, однако воды не выдал ни капли, а таблетка тая-
ла, распространяя по небу и языку приторную, тошнотворную сладость.  Вот
страна! - разозлился Никита и выплюнул на пол раскисший аэрон. Там, вни-
зу, одних инженеров сотни четыре, не считая техников, а не  могут  нала-
дить сраную железяку! Не работает? услышал Никита за спиною вопрос  пре-
исподнего, повернулся и пошел прочь, с отвращением глотая сладкую от аэ-
рона слюну: не работает!
   За двумя коленами коридора находились дальние  лифты.  Никита  вызвал
кабину и стал следить, как последовательно загораются  и  гаснут  номера
этажей на табло: одиннадцатый - высокое начальство, ныне повально пребы-
вающее в отпусках, десятый и девятый, родные: "Голос Америки", восьмой -
"Русская служба Би-Би-Си", седьмой - "Радио Свобода", шестой - "Немецкая
волна из Кельна", пятый - Канада и Швеция, четвертый - "Голос  Израиля",
"Ватикан" и, кажется, кто-то еще, третий - соцстраны от Китая до Югосла-
вии и Албании. На втором расположилась столовая. Вот вспыхнул,  наконец,
и первый, двери приглашающе распахнулись, показав Никите в  зеркале  его
самого. Нехорошего цвета было лицо у Никиты, болезненного,  бледно-зеле-
новатого, и нечего было обманывать себя,  объясняя  дурное  самочувствие
отсутствием ионаторов, - просто Никита знал, чт может случиться к  ночи,
и животное нежелание гибнуть действовало таким вот  неприятным  образом.
Лифт останавливался буквально на каждом этаже, принимая в свое брюхо од-
них, выпуская других: дикторов, редакторов, авторов, контролеров, пожар-
ников и прапоров из охраны, - Никита смотрел на лица без сожаления,  ка-
кое непроизвольно возникает, когда видишь человека, обреченного  умереть
в самом скором времени. Впрочем, так же, без сожаления, смотрел и на от-
ражение собственного лица. А тошнота - тошнота от воли и разума не зави-
села.
   На десятом Никита вышел и побрел по серому ворсу паласа вдоль длинно-
го, неярким холодным  светом  заполненного  коридора.  Двери  проплывали
справа и слева, одинаковые, зеленоватого финского дерева; про  некоторые
из них Никита знал, чт за ними: вот бездельники "Из  мира  джаза"  (Луис
Канновер), идущие обычно в эфир целиком, без вымарок и  доделок,  вот  -
"Театр, эстрада, концерт", вот - "Религиозная  жизнь  евреев",  эти  три
двери - "Программа для молодежи", - тут ребятишки и впрямь пашут!  Через
десяток шагов после второго поворота коридор уступом расширился в правую
сторону. В уступе, отгороженном тонким витым шнуром, по  обеим  сторонам
уже не деревянной - массивной металлической, как в бомбоубежище, двери -
стояло двое вооруженных прапоров. Здесь находилась святая святых "Голоса
Америки": студия прямого эфира, откуда по сегодня  велись  живые,  не  с
пленки, передачи последних известий.
   Никита не застал тех легендарных времен, когда здание на Яузе безраз-
дельно принадлежало Трупцу Младенца Малого, и все без  исключения  прог-
раммы от первого до последнего слова готовились на месте (как раз  тогда
произошел, говорят, совершенно анекдотический случай с "Радио  Свобода",
не с тем, что на седьмом этаже, а с натуральным,  американским:  ребятки
оттуда: цээрушники и эмигрировавшие диссиденты, - заметив, что ГБ  рабо-
тает за них, перестали бить палец о палец,  ловили  яузские  передачи  и
предъявляли своим шефам в качестве отчета за получаемые бабки), - Никита
пришел на службу уже в период нового начальства и его  установки  макси-
мально использовать передачи врага: установки, где удачно слились  инте-
ресы маскировочные с лозунгом всенародной экономии (нашим долго не  уда-
валось заставить разленившихся мюнхенских коллег снова приняться за  де-
ло: целыми неделями, бывало, молчали обе "Свободы" - американская и  со-
ветская, - ждали, кто кого переупрямит!) - и несколько  лет,  до  самого
момента, когда по инициативе генерала Малофеева график сдвинулся,  бывал
в этой комнате каждую неделю: сидел за столиком, внимательно слушал  че-
рез наушники натуральный Вашингтон и то пропускал его в эфир, то - вводя
через микшер глушилку, подавал сигнал Таньке, или Екатерине, или  Солже-
ницыну, - тому, словом, кто имитировал прерванный голос, - чтобы  читали
запасной текст, покуда Никита снова не воротится к Вашингтону. За  пере-
дачами всегда наблюдал контролер и при необходимости включал общее  глу-
шение. Тут же со взведенным автоматом стоял еще и не их (то есть, в  ши-
роком смысле, конечно, тоже их) ведомства офицер, имеющий, надо  думать,
особые полномочия. Жесткие сии меры, предупреждающие маловероятную  воз-
можность преступного сговора диктора с редактором, после нескольких экс-
цессов, случившихся на Пятницкой, в вещании  на  заграницу,  соблюдались
неукоснительно, и это единственное вселяло робкую надежду на благоприят-
ный исход сегодняшней ночи.
   И все же, глядя на металлические двери, Никита до  галлюцинации  ясно
воображал, как через два-три часа войдет за них Трупец Младенца  Малого,
как отошлет контролера, как офицера ну! скажем! застрелит, как  подложит
дикторше заветный свой текст про простынки, - воображал так  долго,  что
вооруженные прапора напряглись, готовые в любой миг действовать согласно
инструкции. А что? подумал Никита. Может, оно и к лучшему? Рвануться  за
шнур, и все! И хоть трава не расти! И пускай нажимают потом - без  него!
- на любые кнопки!
   Вернувшись в отдел, Никита сказал собирающейся домой Катьке: сходи-ка
на двенадцатый, забери пленку и сдай в  преисподнюю,  и  Катька,  обычно
вертящая на подобные просьбы задом: не моя  это,  дескать,  обязанность,
Никита Сергеевич, сами, дескать, и сход-те, -  сегодня  кротко  кивнула,
потому что знала за собою вину. Глядя на выходящую из  дверей  Катерину,
Никита снова почувствовал смешанное с брезгливостью возбуждение и  поду-
мал: ну не скотина ли человек?! Мир, можно сказать, рушится, а он об од-
ном только и мечтает!.. Только об одном!
   А собственно, чего он сюда вернулся? Сидеть-высиживать, чтобы  подох-
нуть именно здесь, на боевом, как  говорится,  посту,  в  отвратительном
этом черно-сером здании? Не подпускать Трупца к  студии  прямого  эфира?
Каким же, интересно, образом? - морду, что ли, ему набить? - так не  Ни-
ките с Трупцом тягаться, Трупец - профессионал, самбо  знает!  Может,  и
впрямь следовало поехать с Машкою? Или сходить в главную контору, на Лу-
бянку, прорваться к начальству, объяснить? А  чего  ему  объяснишь,  на-
чальству? Про Обернибесова? Про кнопочку? Про  то,  что  ребята  провода
напрямую скрутили? Про простынки белые?.. Сочтут за шизофреника и отпра-
вят в дурдом. И будут, что самое смешное, абсолютно правы! Да  гори  оно
все огнем! - если Никита шизофреник - стало быть, ничего и не  случится;
если же шизанулся мир, так и Бог с ним тогда, с миром! значит,  заслужил
мир эту самую кнопочку.
   И Никита вдруг понял,  что  единственное,  чего  ему  хочется  сейчас
всерьез - спать.

   Напряженная внутренним нетерпением, Лида шла  по  бульвару  намеренно
медленно, спокойно, прогулочным шагом: она знала, что Никита так рано со
службы не возвращается, а никаких иных дел и желаний,  кроме  как  пови-
даться с Никитою, у Лиды в настоящий момент не было.
   Слухи о том, что все голоса производятся известной Конторою, несмотря
на нелепость и фантастичность, ходили по  Москве  упорно  и  давно,  лет
пять-шесть, то затихая, то вновь усиливаясь; позапрошлой осенью они дос-
тигли апогея, и двое ребят из Комитета борьбы за свободу информации были
арестованы, - все тогда очень обрадовались, потому что арест явился  ве-
ликолепным подтверждением правоты ребят и можно  было  начинать  широкую
общественную кампанию, - но тут, как назло, именно голоса и передали под
свист и рев глушилок довольно подробную информацию о разгроме  Комитета,
- и слухи тут же резко и надолго спали: если бы,  мол,  голоса  действи-
тельно производила мощная, но глуповатая Контора, - стала  бы  она  сама
себя дискредитировать, да к тому же еще и глушить! Это глушить было  са-
мым эмоциональным, самым веским аргументом против слухов.
   Но вот сегодня утром пришло по дипломатическим каналам письмо из  Па-
рижа, и в нем черным по белому было написано, что от  очередного  гэбис-
та-перебежчика французской разведке и узкому кругу эмигрантов стало дос-
товерно известно, что голоса в самом деле производятся Конторою, что ра-
диоотдел расположен на набережной Яузы и что в числе прочих работает там
родственник видных правозащитников младший лейтенант Никита Вялых, а все
тексты и выступления Великого Писателя Земли Русской  подделывает  некий
раскаявшийся узник совести, знакомый  читателям  "Континента"  по  серии
статей о творчестве Александра Исаевича. Дальше в письме было,  что  гэ-
бист-ренегат покуда строго засекречен, так что, мол,  ребята,  остальное
копайте сами.
   Новость, что Никита работает именно на пресловутых фиктивных голосах,
оказалась и для Лиды, и для родителей ударом веским: они знали,  что  их
сын и брат служит где-то при Конторе и в определенном смысле даже уважа-
ли его за принципиальность и твердость: он представлялся  им  партнером,
сидящим по ту сторону шахматного стола и ведущим с  ними  бескомпромисс-
ный, но честный поединок, победа  в  котором,  согласно  с  исторической
справедливостью, останется, конечно, за ними, - теперь впечатление полу-
чалось такое, будто Никита на их глазах стянул с доски коня и спрятал  в
карман. Все! он мне отныне не сын! патетично воскликнул поправившийся  с
утра пивком диссидент Сергей Вялых. Я ему прежде спускал многое, надеял-
ся, что одумается, поумнеет, но теперь чаша терпения моего  переполнена!
и, видно, не сумев в столь кратком монологе излить  всю  горечь  свою  и
обиду, новоявленный Тарас Бульба добавил, отнесясь уже к Лидии:  а  твой
Солженицын тоже хорош! Я тебя еще тогда предупреждал!
   Телефон у них года два как сняли (якобы за хулиганство, которого, ра-
зумеется, не было, кроме разговоров с заграницею), и мать, набрав двушек
из кучки, обычно лежащей на телевизоре, пошла звонить в автомат тем нем-
ногим, у кого телефон пока оставался. Из немногих половины не  оказалось
дома, однако, часа два спустя маленькая квартирка Вялых заполнилась  под
завязку, а люди все прибывали и прибывали,  и  для  каждого  опоздавшего
приходилось пересказывать все сначала и показывать отрывки письма,  тща-
тельно прикрывая остальные места конвертом, ибо до того еще, как появил-
ся первый гость, семейным советом решено было скрыть покуда  от  общест-
венности оба факта: и позорящий семью факт никитиного участия в наиболее
грязной из затей Конторы, и позорящий все правозащитное движение в целом
и тоже отчасти семью (как-никак, Солженицын был  Лидке  не  посторонний)
факт участия Солженицына, - приходилось пересказывать все  сначала,  но,
надо заметить, и пересказ, и показ не представлялись обременительными ни
отцу, ни матери, ни самой Лиде, потому что приятно сообщать о том, о чем
узнал раньше других, - и они все трое, перебивая друг друга,  оспаривали
эту обязанность, и у каждого чесался язык добавить и те подробности, ко-
торые ими же самими решено было скрыть.
   Давно уже выгреблись все рубли и медяки из карманов, в дело пошли да-
же остатки коммуникационных двушек с телевизора, и не столько  выпившие,
сколько затравленные на настоящую выпивку гости-диссиденты повели  горя-
чую дискуссию о необходимых мерах. В конце концов решили:
   1) организовать в срочном порядке новый Комитет борьбы за свободу ин-
формации вместо прежнего, из тех только двоих посаженных ребят и состоя-
щего;
   2) назвать его именами тех героических ребят, отбывающих в Мордовии;
   3) в целях безопасности выработать гибкий  устав,  согласно  которому
членом Комитета мог считаться каждый, кто пожелал бы  себя  им  считать,
хоть бы и в глубине души;
   4) чтобы число документов  Комитета  оказалось  достаточно  солидным,
разрешить каждому его члену выпускать собственные документы,  подписывая
их не своим именем, но именем Комитета: так выходило и  много  спокойней
для каждого.
   Правда, не совсем ясным оставалось, как довести факт создания Комите-
та и текст будущих документов до широкой общественности, коли не  только
газетам и журналам оттуда поставлены на границе  практически  неодолимые
препоны, но и радио в руках Конторы, но тут все сошлись на том, что воп-
рос этот второстепенен: трусливая,  инертная,  запуганная  внутрисоюзная
"общественность" (ее иначе как в кавычках  и  общественностью-то  нельзя
назвать!) все равно бы не прореагировала, - общественность  же  главная,
истинная: иностранцы и эмигранты - слава Богу, доступ к информации  пока
имеют.
   Часам к четырем дело, в общем-то, было слажено, Комитет учрежден, не-
доставало разве фактических сведений о деятельности радиоотдела Конторы,
чтобы в документах было чего писать существенного, а не только гневные и
саркастические, но общие слова, и совсем уж положили ждать,  сгоняв  тем
временем в магазин за добавкою, пока  французская  разведка  рассекретит
гебиста-перебежчика, но тут, подобная Александру Матросову, поднялась во
весь рост Лидия и торжественно заявила, что берет подробности  на  себя,
потому что у нее есть опасный, но  достоверный  канал.  Л-лидк-ка,  н-не
с-смей! стукнул кулаком  по  столу  догадавшийся  Тарас  Бульба.  Я  его
п-прок-клянул!  С-сис-тых  с-сэлей  можно  досьтись  т-только  с-систыми
с-срессвами! но мать кивнула: мол, выйдем, и на лестничной площадке, под
гудение лифта и запахи мусоропровода, они обсудили предстоящую операцию:
Лидия бросит брату в лицо пакет обвинений, постаравшись придать им  мак-
симально обидную форму, и так как Никита - мальчик по сути все же  поря-
дочный, только испорченный проклятою Софьей Власьевною, а по характеру -
горячий, он не сможет стерпеть и о чем-нибудь да проговорится, и уж пус-
кай он только проговорится, пускай выдаст служебную тайну! - тогда  нет-
рудно будет вытянуть из него и остальное и, припугнув, может, вообще пе-
реманить на свою сторону. От перспективы спасти брата и одновременно за-
иметь своего человека в самых недрах Конторы у Лиды аж  голова  закружи-
лась, и под доносящееся из-под дверей пение "Трех танкистов" она чмокну-
ла маму и покинула дом.
   Время двигалось слишком медленно, пространство, несмотря на прогулоч-
ный шаг, сокращалось, напротив, чересчур быстро, и Лида остановилась  на
углу Сретенки, на замощенной гранитом площадке, посередине которой,  за-
тылком к бульвару, торчал  бронзовый  идол  Крупской.  Скульпторша  явно
польстила некрасивой, почти как сама Лида, жене диссидента щ  1,  -  это
давало надежду, что, когда все, наконец, переменится, памятник Лиде  бу-
дет выглядеть столь же романтично. Хорошо бы как раз тут его  и  устано-
вить: место живое и одновременно тихое. Неимоверное количество  старушек
и девочек-мам баюкало закрученных в одеяльца, упрятанных в коляски  мла-
денцев, граждан XXI века, младенцы постарше бегали и резвились и не  об-
ращали ни малейшего внимания как на настоящий, так и на оригинал будуще-
го памятника, которому они, вырастя, обещали стать  живыми  благодарными
свидетелями.
   Гром заурчал, словно гигантский кот, исходящий томлением. Лида подня-
ла голову: тучи снова затянули небо и готовились побрызгать ленивым, ни-
чего не разрешающим дождем. Обильно напитанная  в  июне  ливнями,  земля
каждое утро прила под жаркими лучами, и к середине дня над Москвою обра-
зовывалась полупрозрачная крыша облаков, под которою, как в теплице, бы-
ло душно и нехорошо. Вечерами погромыхивало, посверкивали молнии,  но  к
ночи опять прояснялось, и настоящей грозы за полтора месяца не стряслось
ни разу. Шел год активного солнца: год инфарктов,  сумасшествий,  самоу-
бийств. Дождик? - Никита стоял рядом с Лидою и тоже смотрел  в  небо,  с
которого уже летели мелкие, редкие капли. Он не удержался-таки и с  Яузы
поехал в главное здание, на площадь Дзержинского,  но  дальше  дежурного
прорваться не удалось: изложите дело мне, а я уж решу, к кому Вас напра-
вить и так ли оно действительно срочно, как вы  говорите.  (Переходя  на
интимный шепот). Между нами, все равно никого из  настоящего  начальства
нету. Отпускное времечко. Легко сказать: изложите  дело.  Изложить  дело
дежурному лейтенанту! Никита повернулся и побрел домой: они сами не  хо-
тят спасаться, ну ни в какую не хотят!
   На Лидку он наткнулся совершенно случайно, ни о ней, ни о  родителях,
ни обо всей этой компании и мыслей у него не было, однако,  наткнувшись,
вдруг понял, что их-то и искал, и хоть и бессильны они,  и  ничтожны,  и
смешны, - их даже арестовывать уже перестали! - а ведь не к кому  больше
обратиться, просто не к кому!
   Это правда? патетически спросила Лида, не поздоровавшись, и сверкнула
черными навыкате бараньими глазками. Как ты посмел?! Что это?  Что  пос-
мел? - Никита весь день сегодня не понимал, о чем с  ним  разговаривают:
здравствуй. Не притворствуй! Шила в мешке не утаишь! Ты думал, тебе веч-
но удастся скрывать от нас, где ты работаешь? Ты думал,  мы  никогда  не
проведаем, что ты со своими дружками (слово "дружками"  Лида  произнесла
очень саркастически) подделываешь и оплевываешь последнюю ценность этого
мира - свободное слово? Ты хоть понаслышке, может, знаешь, как начинает-
ся "Евангелие от Иоанна"? Дура, подумал Никита с  искренними  грустью  и
сожалением. Боже, какая она дура! А ведь, пожалуй, еще  поумнее  выйдет,
чем большинство ее соратников! Лидочка, давай сядем (сейчас никак невоз-
можно было с нею ссориться - совсем-совсем не время!) А-га-а, сразу  Ли-
дочка! Стыдно стало, проняло!..
   Над скамейкою, освободившеюся с началом дождя от нянюшек  и  бабушек,
нависали плотно покрытые листвою ветви дореволюционного дерева, и потому
было почти сухо. Лида тараторила, не переставая: !мы  по  крайней  мере!
достойный враг! пасть так низко! - Никите не хотелось ее перебивать,  он
пользовался пассивной своей ролью, чтобы найти, с какой стороны  подсту-
питься к сестре: надо было сделать так, чтобы она его услышала.  А-га-а!
ты не отрицаешь! Ты не отрицаешь! Значит, это  правда!  Лидочка.  Ты  же
неглупая и уже не молодая женщина! - дождинки  скапливались  в  листьях,
объединялись и, попутно захватывая коллег с  нижних  ярусов,  падали  на
скамейку, на Никиту, на Лидию, - пора было начинать разговор, не терпело
время, не терпело, - !ты же неглупая и уже не молодая  женщина.  Неужели
ты всерьез думаешь, что есть хоть какая-нибудь разница, кто и что болта-
ет по этим несчастным голосам? Неужели ты  считаешь,  Никита  большим  и
средним пальцами отмерил кусочек указательного, что хоть на столько  из-
менится что-нибудь, если с завтрашнего утра "Голос Америки"  заведут  на
первую, скажем, программу всесоюзного радио? Никогда в жизни  не  видела
Лида такого Никиту: взрослого, усталого, мудрого; она почувствовала себя
перед ним маленькою глупышкою; фразы брата  звучали  столь  убедительно,
что она даже не нашла в себе силы и желания взвесить правоту их или неп-
равоту. Слушай внимательно - небольшая, однако,  веская  пауза,  которою
Никита проверил, что Лида у него в руках, что  разоблачительно-морализа-
торская волна разбилась о его взгляд, так что мозг Лиды почти способен к
восприятию извне, сменилась словами: у тебя, у твоих друзей должны  быть
какие-то контакты с американским посольством, с журналистами! Погоди, не
перебивай - я ничего не выпытываю! Так вт: не медля ни минуты, ты должна
связаться с ними, а они в свою очередь - со своим правительством и  поп-
росить! уговорить! умолить! Ты слышишь? - умолить:  если  сегодня  ночью
что-нибудь начнется! случится! чтобы американское правительство вытерпе-
ло! снесло! не отвечало хотя бы сутки! Это будет сделать очень трудно  -
не отвечать! почти невозможно! престиж! стратегические мотивы! но  пусть
попробуют. Иначе - спасения нет. Я не способен сейчас  ничего  объяснить
толком, но, если американцы сумеют, пусть не начинают войну хотя бы сут-
ки. Даже если жены и дети погибнут на их глазах!
   Бедный мальчик! подумала Лида с искренними грустью и сожалением, едва
несвязная  речь  Никиты  окончилась,  отпустила  из-под   своего   почти
сверхъестественного обаяния. Бедный мальчик! Они довели  его.  Я  всегда
чувствовала, что кончится именно этим. Он спятил. Может, мне  не  стоило
разговаривать так резко? (в сущности, она всегда  очень  любила  брата).
Тот словно прочел ее мысли: ты можешь считать меня сумасшедшим, я  слиш-
ком понимаю, что даю тебе для этого достаточно поводов, и все же передай
мою просьбу по адресу. В ней одно то уже хорошо, что, если она и  впрямь
безумна и нелепа, не будет случая ее выполнить. И дай-то Бог,  чтобы  не
было.
   Хорошо, слушай! (Никита понял по Лиде, что не уговорил ее, что как он
два часа назад покупал согласие Машки-какашки на непонятные ей действия,
так и тут придется чем-то платить; но сегодня  Никита  был  беспредельно
щедр). Хорошо, сказал. Слушай. Если ты все сделаешь, как я тебя прошу, -
только имей в виду, я проверю (насчет проверю Никита, конечно, гнал кар-
тину: и теперь, и часом раньше, и двумя  он  поступал  наугад,  наудачу,
словно бутылку с письмом в море бросал) - если все сделаешь, как я  тебя
прошу, - я вечером приду к вам и подробно расскажу про  яузское  заведе-
ние. Коль уж оно так  крепко  вас  интересует.  Можешь  пригласить  даже
иностранных корреспондентов. А пока, в качестве задатка,  вот,  получай:
Солженицын передает тебе привет!
   Ну не тот Солженицын, а ты знаешь, о ком я  говорю,  прыщавый,  хотел
было добавить Никита в пояснение, но понял по глазам сестры, что  она  и
так все на раз схватила, более того: понял, что именно ненамеренный, вы-
мышленный привет, случайно пришедший в голову, а вовсе не обещание  отк-
рыть тайны мадридского двора, и решил дело; что, сама  себе,  может,  не
давая отчета, приходила сюда Лида не ради голосов,  не  ради  брата,  но
чтоб хоть что-нибудь услышать о любовнике, - она порывисто обняла  Ники-
ту, крепко, благодарно поцеловала и легкой, танцующей походкою, какой он
никогда не видел и даже не предполагал у этой  грузной,  давно  не  юной
женщины, быстро пошла, почти побежала к центру, к метро, вверх  по  Сре-
тенке.

   Трупец Младенца Малого, проследив глазами сквозь окно кабинета за вы-
ходом из здания младшего лейтенанта Вялых: единственного человека,  пос-
вященного в План и, следовательно, способного помешать делу в корне, так
сказать: превентивно, - безраздельно предался  размышлениям.  Задача  на
поверку получалась не такою простой, как  выглядела  в  предварительных,
когда Трупец травил генерала Малофеева, мечтаниях: под каким,  например,
соусом попасть в студию? каким  образом  нейтрализовать  звукооператора,
дежурного, контролера? - голова прямо-таки раскалывалась, а  решений  не
возникало. Но, видать, сама судьба задумала нынче сыграть с  Трупцом  на
лапу: в разгар размышлений дверь приоткрылась, явив хорошенькую  женскую
головку в кудряшках: товарищ подполковник, разрешите? - сама судьба, по-
тому что головка оказалась принадлежащей как раз  сегодняшней  лейтенан-
точке-контролерше.
   Ей, по ее словам, позарез надо было попасть на подружкину свадьбу,  и
вот, поскольку старшим по званию и должности в "Голосе Америки" в насто-
ящий момент получился Трупец, лейтенанточка пришла отпрашиваться к нему:
через три часа выйдет, мол, Вася, вы его, дескать, знаете, а пока  поде-
журьте, пожалуйста, за меня, товарищ подполковник; генерал Малофеев час-
то нас отпускал! и сделала глазки. Трупец Младенца Малого так обрадовал-
ся нежданной удаче, что даже испугался, как бы лейтенанточка не насторо-
жилась: кто этих, таинственных, с двенадцатого, разберет?! - посему  тут
же обуздал себя, сдвинул брови, стал строгим: а мы еще  удивляемся,  что
плетемся у американцев в хвосте! Работать у нас  не  любят,  работать!..
Кудрявенькая тут же привела лицо в еще более умильно-умоляющее состояние
и круглым своим, плотно обтянутым вязаной юбочкою задом примостилась  на
подлокотник трупцова кресла, высокою грудью прижалась к  области  сердца
Трупца и пролепетала: ну товарищ подполковник, ну миленький! Можно я вас
поцелую? Трупец Младенца Малого забыл о Плане, обо всем на свете  забыл,
задохся сладким парфюмерным запахом и хрипло выдавил, сам почти не пони-
мая, что отпустить лейтенанточку на руку ему, а не в  пику:  ладно.  Иди
уж. Гуляй!
   Лейтенанточка чмокнула Трупца в щеку, след помады  вытерла  кружевным
платочком, от духа которого  совсем  поплыла  подполковничья  голова,  и
встала с подлокотника. Подожди меня в коридоре. Дверь закрылась за  куд-
рявенькою, но Трупец не вдруг пришел в себя, когда же пришел -  вскочил,
потер ручку об ручку и, разувшись, извлек из правого ботинка ключик. От-
пер им, прыгая на одной  ноге,  стенной  сейф,  достал  заветный  листок
объявления, писанный от руки, крупными печатными буквами,  с  орфографи-
ческими ошибками (ни одну машинистку не решился Трупец посвятить в  тай-
ный свой замысел), и - на всякий пожарный - маленький бельгийский  брау-
нинг. Запер сейф. Ключик положил назад в ботинок. Обулся. Наскоро перек-
рестился: с Богом!
   Кудрявенькая пританцовывала в коридоре от нетерпения - видно,  совсем
опаздывала на эту самую свадьбу. Трупец Младенца Малого, хоть и с  брау-
нингом в кобуре под мышкою, хоть и в самом, так сказать, серьезном и ре-
шительном настроении, а снова поплыл: не удержался, уцепил лейтенанточку
под руку, влез ладошкою в горячую потную щель между бицепсом  и  грудью,
для чего Трупцу, едва доходящему кудрявенькой  до  подбородка,  пришлось
чуть не на цыпочки стать, - так и зашагали они рядом, словно пара ковер-
ных!
   Но оказалось, что попасть в студию - еще только полдела, даже,  пожа-
луй, меньше, чем полдела: время Трупца Младенца Малого подходило к концу
- с минуты на минуту должен был явиться контролер Вася, - а как влезть в
эфир - оставалось совершенно непонятным. Уже не до "Программы для  полу-
ночников" было Трупцу, - он соглашался на любую программу, - он действи-
тельно  немного  знал  этого  Васю,  человека  тупого,  непреклонного  и
непьющего, переведенного сюда из охраны мордовских лагерей  как  раз  за
твердость и трезвость, - и не надеялся ни  купить  его  за  бутылку,  ни
отослать домой, - но вот ведь штука! - и без Васи ничего покамест не по-
лучалось!
   Все три часа, что Трупец просидел в студии, он исподлобья, короткими,
но профессионально внимательными взглядами оценивал предлагаемые обстоя-
тельства и действующих лиц планируемой драмы: и маленькую, пухлую, в ко-
роткой джинсовой юбочке дикторшу Таньку, каждые тридцать минут из звуко-
непроницаемой застекленной будочки выходящую в эфир с последними  извес-
тиями; и Наума Дымарского: немолодого, заплывшего  жиром,  флегматичного
звукооператора в очках за импортным, кажется -  американским,  сплошь  в
ползунках, верньерчиках, лампочках и стрелках  -  пультом;  и,  наконец,
мирно подремывающего в углу на стуле, привалясь к стене, -  одни  чуткие
руки не дремлют на взведенном, снятом с предохранителя автомате,  -  де-
журного офицера-татарина, - и оценки - если без благодушия -  были  явно
не в пользу трупцовой затеи. Тексты, что читала в микрофон Танька, с за-
веденной периодичностью доставлялись с  двенадцатого  этажа:  на  специ-
альных, чуть ли не с водяными знаками бланках, со штампами, с  печатями,
с красными закорючками подписей, и, понятно, подсунуть меж них  заготов-
ленное рукописное объявление и рассчитывать,  что  дикторша  по  инерции
прочтет его среди других сообщений, было нелепо: смысла, может, она и не
уловит, но форма, форма  бумаги!  Употребить  власть?  Какую  власть?  -
власть завхоза? Вооруженный татарин явно Трупцу не подчинится (часовые у
дверей, не офицеры - прапора! - и те пропустили Трупца в студию едва-ед-
ва, так сказать - по большому блату, по личной просьбе кудрявенькой лей-
тенанточки) - не подчинится и не позволит подчиниться ни звукооператору,
ни Таньке-дикторше, - на то тут и торчит.
   Словом, следовало или отказаться на сегодня от своей идеи (но на  се-
годня могло обернуться и навсегда), или уж играть  ва-банк:  обезоружить
татарина и, держа всех троих под прицелом, захватить микрофон, как гово-
рится, с боя. Операция получалась более чем опасная, но и отказаться  не
было сил: за три часа Трупец столько успел наслушаться пакостей, беспре-
пятственно идущих в родной советский эфир, причем пакостей,  изготовлен-
ных не в Вашингтоне сраном, что еще куда бы ни шло, - а здесь, на  Яузе,
в недрах собственного детища! - что, честное слово, решительно предпочи-
тал погибнуть, чем участвовать во всем этом дальше. Погибнуть или уж по-
бедить! И пускай его выведут потом в отставку, пускай даже  в  Лефортово
посадят! - дело, сделанное им, бесследно не сгинет, даст свои  результа-
ты, и рано или поздно, хоть бы и посмертно пусть - он не гордый!  Трупца
Младенца Малого непременно реабилитируют и наградят орденом, а то еще  и
поставят памятник. Когда Александр Матросов бросался на амбразуру -  та-
кое поведение тоже на первый  взгляд  могло  кой-кому  показаться  само-
вольством и мелким хулиганством.
   Трупец взглянул на часы: минут пять у него еще, пожалуй, было, - дос-
тал записную книжку, нацарапал: если погибну - прошу продолжать  считать
коммунистом и, вырвав листок, аккуратно сложил его  и  спрятал  в  левый
нагрудный карман: записка вдруг вообразилась Трупцу рядом с партбилетом:
пробитые одной пулею, залитые кровью, которую время превратило в ржавчи-
ну - под витринным стеклом музея КГБ.
   На этом внутренние приготовления окончились - пора было приступать  к
операции непосредственно. Краем глаза наблюдая за  дремлющим  татарином,
Трупец Младенца Малого залез себе под мышку и, упрятав его в  полусогну-
той ладони, как цирковые иллюзионисты прячут  карты,  вытащил  браунинг.
Браунинг, в сущности, был игрушкою: прицельная стрельба  не  далее  пяти
метров, пульки со спичечную головку, - может, и брать-то его с собою  не
стоило, но лишь с оружием в руках привык Трупец чувствовать себя настоя-
щим мужчиною.
   Потом, впервые за эти мучительные, напряженные часы, в течение  кото-
рых не раз тянулась к нему рука - столь невыносимы были потоки  клеветы,
льющейся в эфир, - дотронулся Трупец  до  тумблерочка  общего  глушения:
микрофон включен, Танька-дикторша вовсю поливает голосом Леокадии Джорд-
жиевич о протестах западной общественности против  американских  военных
баз, и совсем не обязательно, нежелательно даже,  чтобы  шум  потасовки,
сколь короткой она бы ни вышла, проник в приемники, насторожив  слушате-
лей, возбудив их недоверие, а, возможно, и призвав в студию  кого-нибудь
бдящего, с двенадцатого этажа, - дотронулся, нажал, щелкнул. И, на  нич-
тожные доли секунды замерев, чтобы собраться окончательно, тонко,  прон-
зительно заорал: й-о-а-а-а-а! и одним прыжком, буквально воздушным поле-
том, одолел несколько метров до сидящего на стуле татарина, впился ему в
пах напряженным носком тяжелого ботинка.  Татарин  повалился  вместе  со
стулом, но успел нажать на спуск автомата, и пущенные веером пули  отме-
тились на белых плитках  звуконепроницаемого  финского  потолка.  Трупец
грациозно, словно балерун, подпрыгнул на месте и опустился ногами  точно
на запястья татарина, как раз в тот момент  коснувшегося  ковра;  что-то
хрустнуло, наверное - кость; татарин взвизгнул и, катаясь по ковру,  за-
вел волчье, душераздирающее у-у-у-у-у-у! С подхваченным автоматом в руке
Трупец, наконец, обернулся: Танька, отворив рот и выпучив глаза,  оцепе-
нело смотрела сквозь двойное аквариумное стекло своей будочки, звукоопе-
ратор крался на полусогнутых  к  дверям  и,  кажется,  испускал  запахи,
свойственные медвежьей болезни. Ни с места! прикрикнул на него Трупец, -
тот замер мгновенно, только еще сильнее присел и дрожащие  пальцы  попы-
тался завести за голову. Татарин почти затих и уже не катался по  ковру,
а, словно полупустая бочка в узком  коридорчике  трюма,  качался  вокруг
продольной своей оси: туда-назад, туда-назад.
   В общем, все шло вроде нормально, а что-то,  однако,  мешало  Трупцу,
что-то его тревожило. Браунинг! понял он наконец: браунинга не было ни в
руках, ни на полу рядом. Опасный,  опасный  непорядок,  напрасно  Трупец
притащил этот дурацкий браунинг сюда! но заниматься поисками было неког-
да: дверь студии предусмотрительно не запиралась изнутри, а большие нас-
тенные часы показывали без семи минут десять, - и передача последних из-
вестий кончалась, и Вася должен был появиться вот-вот. Ти-и-ха-а! истош-
но заорал Трупец, хотя все молчали и так, даже подвывания  татарина  пе-
решли уже в область ультразвука. Ти-и-ха-а! Если кто сейчас пикнет  хоть
слово - застрелю без предупреждения! Подошел к звукооператору,  сидящему
на корточках (вонь от того неслась несусветная), и негромко спросил: ты,
с-сука, ничего не успел там выключить? Х-гы-ы! отрицательно мотнул голо-
вою толстяк. У-й-ы-ы! намахнулся на него Трупец Младенца Малого  прикла-
дом. Христом-богом клянусь, христом-богом! обрел звукооператор дар речи.
Ну смотри! и Трупец приблизился к татарину, слегка наступил на него  бо-
тинком: ты, парень, хоть и оплошал, а профессионал, я вижу. Так что  сам
знаешь, чем для тебя кончится, если дернешься или раззявишь пасть! Потом
выключил у себя на пульте общее глушение, а тумблерочек, чтобы невозмож-
но было врубить назад, обломил железными пальцами и быстрым кошачьим ша-
гом проскользнул к Татьяне в кабину.
   Позиция здесь, конечно, была уже не та, что в студии: только  местами
и с метра от пола застекленные, стены слишком многое перекрывали:  тата-
рин, например, не был виден вовсе, и одна седая макушка торчала от сидя-
щего на корточках Наума Дымарского. Но существовали, конечно, и  положи-
тельные стороны: во-первых, почти не воняло, во-вторых - дверь  открыва-
лась внутрь кабины, так что можно было  забаррикадироваться.  Кстати  же
оказалось и чем: небольшим, однако, тяжелым сейфиком, куда  складывались
отработанные листки последних известий.
   К моменту, когда Трупец оказался в кабине,  Танька  уже  очухалась  и
смотрела за происходящим с  самым  живым  интересом:  ей,  должно  быть,
представилось, что вся эта заварушка затеяна Трупцом исключительно  ради
ее, танькиных, прелестей и что романтический подполковник станет ее сей-
час (вот и сейфом дверь подпирает!) насиловать. О! это было  бы  чрезвы-
чайно кстати! - с одной стороны, она вроде и не при  чем,  так  сказать:
жертва, с другой же: какой зверь! какой великолепный зверь! Мужик,  одно
слово! Будет о чем порассказать потом! Насмотревшись  днем  на  нехитрую
любовь Катьки Кишко с Солженицыным, Татьяна, и  всегда  готовая,  теперь
была готова более, чем всегда, к любому над собою насилию, и чем  грубее
- тем, естественно, лучше!
   Трупец Младенца Малого поискал  кнопочку,  чтобы  временно  выключить
микрофон, но так и не нашел - некогда, некогда! - достал объявление, по-
ложил Татьяне на столик и, подобный неумелому,  новоиспеченному  немому,
попытался объяснить: читай, мол! Танька несколько скисла от  разочарова-
ния, но тут же и решила, что такому мужику, ежели он чего просит,  отка-
зать невозможно, - легонечко откашлялась и, как ни в чем не бывало,  не-
винным голоском Леокадии Джорджиевич защебетала в  микрофон:  продолжаем
передачу "Голоса Америки" из Вашингтона. Просим нас извинить  за  техни-
ческую заминку. Прослушайте, пожалуйста,  объявление:  дорогие  товарищи
диссиденты и самочувствующие! ой, простите  -  и  сочувствующие!  Прави-
тельство Соединенных Штатов сегодня в полночь выступает в крестовый  по-
ход против коммуниз!
   Словно в кино, в комбинированной съемке, мгновенно возникли  две  ма-
ленькие дырочки, одна против другой, в двойном застекленном окне, и про-
пела пулька, колыхнув жесткие еврейские волосы Татьяны, - Трупец на  раз
выпустил очередь в сторону дырочек, - стекла  хрустнули,  опали  тяжелым
звенящим дождем осколков, - и осторожно выглянул,  -  тут  же  следующая
пулька пропорола кожу его лба и, чиркнув по скользкой кости черепа,  ри-
кошетом ударила в микрофонную ножку. Ч-читай, д-дура! Читай скорее!  за-
ливаясь кровью, заорал Трупец на Татьяну; он  предчувствовал:  браунинг!
чертов браунинг! татарин оказался еще профессиональнее,  чем  представи-
лось Трупцу поначалу. Читай, с-сук-ка! Но сука, не переносящая вида кро-
ви, валялась уже на полу без чувств - Трупец Младенца Малого и предполо-
жить не мог, как страшно он сейчас выглядит.
   Что ж, оставалось продолжать самому. Трупец дернулся к микрофону,  но
следующая пулька впилась в плечо и, видно, перебила какую-то там артерию
или, черт ее знает, вену: черная кровь тонюсеньким, но мощным  фонтаном,
метра на полтора брызнула сквозь пробоину. Трупец  выпустил  наугад  еще
одну очередь, еще - но тут автомат замолк, зазиял  полостью  взведенного
затвора: патроны кончились.
   И тогда Трупец, присев на пол, за сейф, заорал  в  сторону  микрофона
всем своим тонким голосом: товарищи диссиденты! Сейчас Америка  начинает
войну против коммунистов. У кого что есть белое, простынки там или наво-
лочки! можно и пододеяльник! натягивайте скорее на головы  и  бегите  на
площадь! срочно бегите, а то поздно будет! Они могут до  полуночи  и  не
дотерпеть!
   В дверь начали колотить - вероятно, подоспел Вася, - Трупец что  было
сил уперся в пол ногами, еще плотнее привалился спиною к  сейфу,  -  тот
подрагивал, покачивался слегка!
   !сейчас будет термоядерный удар, а вы, кто в простынках, спасетесь  и
построите новую Россию, без большевиков и  коммунистов!  слова,  которые
всю жизнь, да вот: десять минут назад, - органически претили  Трупцу,  -
теперь вырывались легко, сами собою и даже доставляли  неизъяснимое  ка-
кое-то удовольствие. Он чувствовал, что и впрямь ненавидит большевиков и
коммунистов и хочет новой России!
   Лицо татарина осторожно высунулось из-за нижнего обреза разбитого ок-
на, но спекшиеся от крови волосы и ресницы помешали Трупцу заметить это!
   !Слышите?! Слышите?! На студию ворвались агенты КГБ и пытаются  поме-
шать мне предупредить вас, наших истинных друзей, наших единственных со-
юзников! Но свободное слово не задушишь! Не расстреляешь!..
   Вася бросил дверь и, держа - куль с дерьмом - воняющего звукооперато-
ра за шиворот, орал: ну! Н-ну, с-сука! Показывай, показывай, где  выклю-
чается! Застрелю-у! - звукооператор был не в себе!
   Татарин, оберегая перебитую руку, все-таки влез в студийку и, медлен-
но идя на Трупца, вгонял в него из браунинга пульку за пулькою!
   !Товарищи диссиденты! Родные мои! Вы поняли меня, товари!
   !а когда пульки кончились, с невероятной злобою и ненавистью стал ко-
лотить полумертвого Трупца ногами в лицо, в живот,  в  пах.  Подошедшему
Васе, который, наконец, выключил-таки пульт, не досталось уже ничего.

   Стемнело, зажглось электричество, а Мэри так и сидела в одном из мно-
гочисленных закутков идиотической комнаты смеха, окруженная кривыми зер-
калами, которые мало что отражали ее - гляделись и друг в друга и друг в
друге создавали дурные бесконечности шутовски искаженных миров, -  сиде-
ла, почитай, третий час под бдительным надзором вьетнамского  офицерика,
проходящего на кнопочке практику:  человечка  тщедушного,  низкорослого,
словно десятилетний мальчик послевоенного поколения, однако -  вооружен-
ного. И кто заключил ее на этой импровизированной гауптвахте?!  -  отец,
родной отец, который никогда в жизни не позволял себе по отношению к лю-
бимой, единственной, им же избалованной дочери никаких грубостей! - нет,
Мэри решительно, решительно не могла понять, сообразить, чем же  вызвала
в генерале Обернибесове столь мощный, столь неукротимый  приступ  гнева.
Хоть ей самой и невнятная, однако, вполне невинная просьба,  просьбочка,
просьбенка: не  слушать  сегодня  американское  радио,  только  сегодня,
один-единственный денечек, один вечерок, ну папка, ну что тебе стоит?! -
пусть это будет подарок к моему дню  рождения!..  -  генерала  взорвала,
заставила топать ногами, брызгать слюною, рычать: туда же! И родная дочь
- туда же! Обложили, с-сволочи, комиссары поганые! Так вот же тебе,  иу-
душка: на губу! под арест! А "Голос Америки" пускай все слушают, пока  я
здесь хозяин, все! Пускай знают, как их  комиссары  обморочивают,  своих
защитников! И ты слушай, Павлина Морозова, и ты!..  -  и  действительно:
прямо при ней врубил приемник, стабильно настроенный на  соответствующую
волну, что-то переключил на пультике, и огромный  гундосый  колокол,  по
которому в моменты тренировочных  боевых  тревог  обычно  звучали  весе-
ленькие песенки Аллы Пугачевой: то ли еще будет, ой-ой-ой! и подобные, -
неразборчиво забубнил на всю кнопочку голосами Ланы Деи, Леокадии Джорд-
жиевич, Александра Солженицына и прочих идеологических диверсантов.
   Мэри грустно глядела на обступившие ее изображения рыжеволосой уроди-
ны: то толстой, словно свинка, со свиною же харею; то тощей, как глиста,
и даже в двух местах напрочь перерванной; то кривобокой, с носом винтом;
то еще невероятно какой волнистой, - и ей  представлялось,  что  так  ее
обычно и видит Никита, и что сейчас, когда она не выполнила  в  общем-то
пустяковую его просьбу, надежда на желанный брак  окончательно  лишилась
последних оснований. Что же касалось причин генеральского гнева - их Мэ-
ри разгадывать устала и чувствовала себя уже не обиженною  на  отца,  но
тупо опустошенной.
   Причины же гнева были таковы: когда генерал Обернибесов приехал утром
на кнопочку, его уже поджидали: молоденький офицер  передал  пакет,  где
генералу приказывали явиться, не медля  ни  минуты,  в  политуправление.
Обернибесов никогда, еще с войны, не любил этих  политуправлений,  поли-
тотделов, СМЕРШей и прочей нечисти, но тут покуда ничего  тревожного  не
заподозрил: мало ли? - может, политинформация какая, лекция  о  междуна-
родном положении, - только зачем пакет, зачем нарочный? слава Богу,  те-
лефон существует, - ну да это их дело, у них и времени, и народу - нава-
лом, - и, отдав дежурному соответствующие распоряжения на период  своего
отсутствия, двинулся к служебной "Волге", но офицерик не по званию реши-
тельно заступил Обернибесову дорогу и не  столько  приглашающе,  сколько
повелительно сделал рукою огородочку, следуя которой генерал  попадал  в
"Волгу" офицерика. Ладно, с этого что возьмешь?!  -  подумал  генерал  и
сдержался, сопротивляться пока не стал. На месте разберусь,  вправлю  им
мзги!
   В кабинете, куда ввел Обернибесова офицерик, дремал у стеночки, поса-
пывая, какой-то дряхлый, чуть живой от старости генерал-полковник,  при-
несенный сюда явно затем, чтобы санкционировать полную свободу разговора
сидящему за столом майору, наглецу, который даже не  привстал  навстречу
Обернибесову. Привалясь задом к подоконнику, у окна торчал еще один тип,
в штатском, - лица против света не видно.
   Присаживайся (сам маршал никогда не вел себя так  императивно-пренеб-
режительно по отношению к Обернибесову, как этот, за столом) -  присажи-
вайся, и без предисловий и экивоков начал распекать генерала, вот именно
распекать! словно мальчишку какого, салагу, новобранца  -  за  джинсовую
курточку, за "Голос Америки", за дочкино имя, даже за "Говеного сыча", -
то есть нагло полез своими паршивыми ручонками в область  жизни  личной,
никому не подвластной, и Обернибесова, гордый Обернибесов, любимец  сол-
дат и офицерского состава, слушал, наверное, минут десять, слушал, нали-
ваясь кровью, и все-таки не выдержал: вскочил, вмазал кулаком по  столу:
молчать, гнида! Смир-р-рна-а! Майоришка! Ты с кем, паскуда, разговарива-
ешь?
   Старичок проснулся от шума, с трудом разлепил слезящиеся,  младенчес-
кой пеленою подернутые глазки и снова засопел, - майор же, правда в пер-
вый миг перепуга вскочивший тоже, только улыбнулся  ехидно,  и  по  этой
улыбке понял Обернибесов, что своей волею не выбраться ему, пожалуй,  из
здания, а - безоружному, без пояса и шнурков, руки за спину  -  куда-ни-
будь в подвал или в воронок, - но фига! он  им  не  дастся,  пускай  ло-
вят-арестовывают! и, резко повернувшись, генерал вышел из кабинета и  не
слишком быстро, чтобы на бегство и трусость не походило, двинулся  вдоль
коридора.
   Странное дело: никто не догонял Обернибесова, не задерживал,  встреч-
ные даже козыряли, - так и вышагал генерал на воздух под слегка  затума-
ненное солнышко, вышагал и, оставшийся без машины,  вынужден  был  взять
такси. Всю дорогу до дачи (к кнопочке подпускать таксиста было,  разуме-
ется, нельзя!) генерал матерно рычал на комиссарскую сволочь и  в  конце
концов решил маршалу не докладывать, потому что и маршал с ними не спра-
вится - сам только пострадает, - а просто не даваться  им  живьем  и  до
последнего патрона отстреливаться.
   "Волги" не оказалось на даче - вместо нее стоял мэрькин жигуленок,  -
и дочь заочно получила от раздраженного генерала такую порцию вербализо-
ванных эмоций, какой, надо думать, не получила в сумме за всю предыдущую
жизнь. А уж когда, под вечер, Мэри прикатила  на  кнопочку  самолично  и
вякнула что-то про "Голос Америки", генерал дал гневу полную  волю,  тем
более, что понял вдруг, откуда дул ветер: Николай! - Мэри говорила,  что
на службе его зовут Трупом Маленького Младенчика, - точно, точно,  нату-
ральный Труп! - Николай, с-сука, предал-таки фронтовую дружбу, настучал!
И вот: эти вызывают, а Труп, не довольствуясь, еще и с хитринкой  эдакой
нехитрою подсылает родную дочь: не слушай, дескать, папочка, бяку-Амери-
ку, это, дескать, мне на день рождения подарок! А потом скажет: не  носи
джинсового костюма, "Говеного сыча" не пой! Ы-ых, напрасно, напрасно  не
раззнакомился Обернибесов с Трупом, не набил ему морду в сорок еще  шес-
том, когда того взяли на работу в НКВД, - думал: служба службой, а друж-
ба все-таки дружбой, - и вот н тебе! как в сказочке про скорпиона: такое
уж я говно!
   Впрочем, не один гнев подвиг генерала отправить дочь под арест;  если
разбираться, так и вообще не гнев, а любовь и забота, ибо, едва  вернув-
шись на кнопочку после скандала в политуправлении, Обернибесов  пригото-
вился к самой серьезной обороне на случай ареста: выбрал в качестве бас-
тиона непосредственно помещение с кнопочкою, глубже  прочих  упрятанное,
лучше прочих защищенное, приказал доставить себе пива, хлеба,  колбаски,
помидорчиков, автомат с ящиком патронов и два десятка гранат, а всех по-
мощников своих, заместителей и адъютантов отослал: не при чем они,  пус-
кай пока живут! - дочку же отправил не столько под  арест,  сколько  под
охрану преданного восточного человечка, ибо не мог ее ни оставить  подле
себя, ни прогнать домой, где она сделалась бы слишком легкой добычею ко-
миссаров на предмет давления на генерала, а также шантажа.
   И вот сидел мрачный Обернибесов, обложенный помидорами  и  гранатами,
потягивал пиво бутылку за бутылкою, ждал, глазел на амбалов с  эстонской
картиночки,  на  мышку,  грызущую  рукав,  и  слушал  "Голос   Америки":
"Сельское хозяйство", "Образование", "Науку и  технику",  "Здравоохране-
ние"! Может, никогда в жизни не слушал генерал любимую свою радиостанцию
так долго подряд, никогда не слушал и столько программ не  политических,
и грустные мысли посетили его: о том, во-первых, что  Америка  богата  и
прекрасна, и о том, во-вторых, что погибнуть ей все-таки суждено. И  бо-
гатство, и скорая гибель вытекали из общего источника: слишком уж Амери-
ка свободна, слишком! - и настанет момент, когда пусть не он сам (хорошо
бы даже, чтобы не он!) - кто-нибудь другой  нажмет-таки  на  пресловутую
кнопочку, а там, на берегу Потомака, на кнопочку  не  нажмут,  а  начнут
пиз! то есть дис! кутировать, да обсуждать, да голосовать, и как раз по-
доспеют и протесты общественности, и широкая антимилитаристская кампания
прессы, и массовое дезертирство (разумеется, не из трусости, а по  убеж-
дению, по ощущению себя людьми свободными) - и все! пиздец Америке! Хле-
боробы Оклахомщины и Техащщины рапортуют родной коммунистической  партии
и товарищу Холлу лично об окончании сева зерновых на два дня раньше сро-
ка!
   Кончилось "Образование" - пошла программа "Книги и люди" удивительно,
не по-американски скучная. Генерал вспомнил, что  раньше,  давно,  когда
она шла не по пятницам, а по четвергам, была она куда живее,  интереснее
и конкретно вспомнил рассказ какого-то диссидентского писателя с простою
русской фамилией, слышанный чуть ли не десять лет назад, а вот поди ж ты
- не забытый! Генерал даже заголовок припомнил: "Смерть зовется Кукуев".
Кукуев - это был бухгалтер предпенсионного возраста,  генералов,  в  об-
щем-то, ровесник. И вот пришел он однажды к своему начальнику и  сказал:
последний шанс вам даю: отпустте на отдых, назначьте пенсию рублей четы-
реста, участок с домиком на природе выделите, - но начальник, естествен-
но, только посмеялся: ему самому пенсия выходила в будущем -  сто  пять.
Тогда Кукуев вернулся домой, взял потихонечку  у  заночевавшего  дочкина
хахаля-сержанта автомат с несколькими магазинами, взял  десяток  помидо-
ров, соли, полбуханки хлеба и  забрался  на  заброшенную  колокольню.  С
рассветом Кукуев начал стрелять; стрелял  прицельно  и  во  всех,  щадил
только детей и беременных женщин; году в сорок четвертом вот с такой  же
колокольни Кукуев часа четыре сдерживал наступление противника. Ни мест-
ное ГБ, ни милиция, ни солдаты до самого вечера не смогли подступиться к
Кукуеву, а когда с вертолета, одного из десятка специально присланных из
Москвы, спрыгнули на колокольню десантники, - обнаружили  только  смятый
помидор, да корочку хлеба, да стреляные гильзы: раненого Кукуева  забрал
на небо ангел.
   Но тут, прерывая мечты генерала, который чувствовал себя  уже  вполне
Кукуевым, вдруг загудел, завыл, заверещал приемник трусливой  комиссарс-
кой глушилкою. Труп! подумал Обернибесов и выругался.  Труп  гадит!  Ма-
ленького Младенчика! Выругался снова и  стал  пошевеливать  верньерчиком
настройки, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда,  но  глушилка  шла  широкая,
мощная. Генерал чуть было не выключил с досады  приемник,  но  вспомнил,
что идет трансляция на колокол, и оставил: пускай воспитываются  ребята,
пускай все знают, пускай слушают, какими методами сволочь СМЕРШевская со
свободным словом борется! - но тут так же резко, как врубилась, глушилка
и прервалась. Продолжаем передачу "Голоса Америки" из Вашингтона! - чис-
тый женский голосок был столь близок, что, казалось, не с другого  конца
Земли вещал, а откуда-нибудь с Яузы. Просим нас извинить за  техническую
заминку. Прослушайте, пожалуйста, объявление!
   Дальше началось невероятное: голосок стал предупреждать о начале вой-
ны сегодня в полночь, - правда, не сказал, по московскому времени или по
вашингтонскому, потом пошла перестрелка, голосок прервался,  и  какой-то
мужик заорал, захрипел в микрофон о том же самом, и этот ор,  этот  хрип
похож был на ор и хрип Трупа Маленького Младенчика: Обернибесов  слишком
много думал о нем сегодня, и Труп уже начал мерещиться генералу повсюду.
   Сообщение отдавало фантастикою, но ему приходилось верить, потому что
шло оно под перестрелку, стоило уже жизни  симпатичной  дикторше,  да  и
владельцу мужского голоса явно назначили за выступление ту  же  цену,  -
приходилось верить и, стало быть, срочно что-то решать. Генерал бросился
к вертушке - она не работала; вызвал по селектору начальника  связи.  Мы
по вашему распоряжению монтировали зал игровых автоматов! ну  и!  кабель
повредили. Завтра с утра починят, вызвали уже! Завтра?! Ты что, не  слы-
шал, что передали по радио?! Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Иска-
жение сильное на колоколе, перехлест. Что-то говорят, трещат,  стреляют,
а что - не понять. Постановка, наверное, какая. Про войну. Или про шпио-
нов.
   Генерал матюгнулся, выключил селектор и обратил внимание, что  прием-
ник глухо молчит: пришили, значит, мужика,  пришили,  сволочи,  заткнули
ему глотку! Труп, сукин сын, пришил! - и генерал нажал кнопочку! - поку-
да еще не ту, не в виде грибка, а кругленькую, словно  пуговка:  "Боевая
тревога"! И вспыхнул над воротами транспарант, и одновременно вспыхнули,
замигали, запереливались разными цветами многочисленные лампочки аттрак-
ционов, заорала по колоколу Алла Пугачева, и неизвестно  откуда,  словно
прямо из-под земли, выскочила не одна сотня молодых парней и девиц, оде-
тых в штатское и относительно разнообразно, выскочила, стала на  мгнове-
ние в строй и тут же, подчинясь неслышной команде, рассыпалась по аллей-
кам, эстрадкам и аттракционам.
   Несмотря на меленький дождик, молодые люди развлекались, веселились и
целовались в кустах, делали это старательно, изо  всех  сил,  а  генерал
глядел на мышку, глядел на грибок и плакал, потому что  жалко  ему  было
Америку, богатую и свободную, щедрую и гостеприимную, - но ничего не по-
делаешь, и нет смысла кивать на поломанную вертушку,  на  бездействующую
блокировку, проводки которой неделю назад ребята  скрутили  напрямую,  -
все равно ведь не политуправленцам, не цекашникам, - те способны перебз-
деть только, завыть по радио "Братья и сестры!" да сбежать в Хуйбышев  с
полными штанами, - не им вести войну, а  ему,  потомственному  кадровому
военному, чьи предки в добром десятке поколений защищали Россию от  вра-
гов и смут, ему, генерал-лейтенанту Обернибесову, его  товарищам-генера-
лам да офицерам с солдатами, и чтобы войну выиграть, и чтобы многие  ты-
сячи солдат этих и офицеров спасти, он просто обязан был нажать на  гри-
бок кнопочки сейчас же, ни минуты не медля.

   Ладно! На том свете отдохнем! - Никита часа  полтора  проворочался  в
постели, но заснуть так и не сумел: ныли, ревели, зудели прущие по неда-
лекому Садовому в шесть рядов в каждую сторону нескончаемые военные гру-
зовики и отравляли воздух в комнате вонью перегоревшей солярки. И  потом
- едва он смыкал веки, навязчиво, неотвязно мерещилась давешняя кабинет-
ная сценка, возбуждала почти до поллюции и вызывала омерзение  к  самому
себе. Отбросив одеяло, Никита встал. На дворе было еще кое-как - в  ком-
нате давно стемнело. Голова казалась тяжелее прежнего. Тошнота  не  уня-
лась. Никита оделся, прополоскал рот и вышел на улицу.
   Как ни странно, ему нравилась Москва, и было грустно, что она  должна
погибнуть. Не когда-нибудь там, через несколько долгих  десятилетий  или
столетий, когда его и в живых-то не будет, а вот тк вот, прямо  на  гла-
зах, сегодня в ночь: Никита отнюдь не переоценивал действенность  приня-
тых им мер.
   Он медленно брел вдоль бульваров под мелким дождичком, брел без  пла-
ща, без зонтика, брел и смотрел на недавние, начала прошлого века, клас-
сицистические древности столицы, на глазурованные особнячки  модерн,  на
занявший целый квартал таких особнячков белокаменный  Дом  политического
просвещения, на вечерних пятничных алкашей. И хотя ничего, как  говорит-
ся, не предвещало, - смотрел, как смотрят старики кинохронику времен  их
молодости. Но вот! - Никиту обогнал мужик, стыдливо несущий под пиджаком
что-то объемистое, пухлое; а вот и целая  семейка:  мальчик  с  девочкою
дошкольного возраста, муж с женою и старушка пробежали наперерез бульва-
ра, - у этих в огромной хозяйственной сумке явственно белело! - впрочем,
при желании можно было и теперь не угадать, что белело  именно;  но  тут
же, следом, вывернула из подворотни немолодая очкастая  девица:  ту  уже
открыто, откровенно, бесстыдно, свисая с головы до пят, одевала  серова-
тая, заспанная, со следами интимных выделений простыня.
   Никита ускорил шаг: на Пушкинской площади, перед "Россией", как всег-
да было людно: молоденькие ребята, в пылу самоутверждения раскрасившиеся
под стиль панк, балдели в стереонаушниках, подкуривались,  целовались  с
девицами. У этих все шло как всегда, как обычно, но поверх их наполовину
выбритых голов виднелось, как по Горького, в голубом и желтом свете  фо-
нарей, то здесь, то там проскакивают простынки, наволочки,  пододеяльни-
ки.
   На стоянку возле "Известий" подкатил ядовито-зеленый форд с  диплома-
тическим номером, выпустил сутулую седоватую англичанку, американку  ли,
- по направлению ее взгляда Никита и заметил Лидию,  терпеливо  мокнущую
под дождем. Сутулая воровато, не по-иностранному, оглядываясь, подошла к
ней, стала подле, словно незнакомая, но  кого  могли  обмануть  эти  ма-
ленькие хитрости?! - не успели женщины обменяться и парою слов, как чет-
веро мальчиков, никитиных ровесников,  одетых,  что  называется,  скром-
ненько, но со вкусом, выросли из-под земли, схватили Лидию под локоточки
и повели, повлекли, поволокли вглубь, в темноту, в нишу, где свежим  ла-
ком поблескивали за витринами образцы самого передового в мире  дизайна.
Никита понял все вмиг: и что это арест с поличным, и что  Лидка  думает,
конечно же, на него, и что одна из мер, может быть - самая  действенная,
- рухнула на глазах, - понял вмиг, но не  вмиг  очухался,  пропустил  те
две-три секундочки, когда можно еще было попытаться  перехватить  амери-
канку, - теперь же только задние огоньки ядовитого  форда  издевательски
подмигнули Никите и скрылись за поворотом. Если  у  Мэри  получилось  не
лучше, чем у Лиды, обернибесовские ракеты уже вовсю летят, - скоро, ста-
ло быть, полетят и ответные. Утешало только, что недолго придется  Лидии
переживать горечь неволи и братнего предательства, а  погибнуть  суждено
под одной крышею с возлюбленным.
   Никита выгреб из кармана мелочь: несколько бронзовых двушек мелькнуло
среди рыбьей чешуи серебра, - и пошел на ту сторону площади: звонить Мэ-
ри. По автомату болтала длинная кудрявая девица, - Никите,  в  общем-то,
было не к спеху: если уж летят - не остановишь, а не летят - значит, се-
годня и не полетят, - и он ждал,  удрученно  поглядывая  на  прибывающие
простынки и пододеяльники: неужели все они слушают нашу дурацкую  стряп-
ню? Да, не отказать Трупцу в знании своего народа, не отказать!..  Впро-
чем, в условиях дефицита достоверной информации идут сплетни, и идут  со
скоростью загорания спички, особенно если подготовлены немолчным гудени-
ем военных грузовиков!
   К спеху - не к спеху, а так долго болтать все-таки неприлично! -  Ни-
кита постучал двушкою в стекло. Кудрявенькая  обернулась,  окрысившаяся:
погоди, дескать, мудак,  разговор  важный!  Никите  показалось,  что  он
где-то видел девицу, чуть ли не в столовке яузского  заведения,  однако,
может, только показалось. Прождав еще три-четыре минуты, Никита не  стал
больше стучать, а приоткрыл дверь: девушка! Девушка только  отмахнулась,
а в нос Никите ударил пряный, терпкий парфюмерный запах, и Катька  Кишко
в давешней мизансцене вспомнилась сотый уже раз за сегодняшний вечер.
   Ну разве можно так ревновать?! щебетала девица в трубку. Ты ж знаешь,
у меня смена до десяти! Мало ли что обещала? откуда я могла  догадаться,
что генерала отравят. А Трупец Младенца Малого не отпустил!  -  действи-
тельно значит: встречались они с Никитою в столовой. Ты кто? То-то!  По-
эт! А я - лейтенант госбезопасности! - и девица стала  успокаивать  рев-
ность жениха ли своего, любовника  весьма  своеобразным,  учитывая  при-
сутствие в будочке Никиты, способом: в подробностях, со смаком рассказы-
вать, какими изысканными эротическими блюдами она жениха  ли,  любовника
угощает в минуты интимных их встреч, то есть  смысл  улавливался  такой:
могу ли, дескать, я любить не тебя одного, если я так тебя люблю?!
   Эти речи вынести было уже невозможно - Никита одной рукою полез деви-
це под потную мышку, уцепился за высокую, упругую грудь, другою стал по-
жимать, поглаживать девице живот, стремясь держаться пониже, пониже, еще
пониже. Девицу никитины действия стимулировали, ее рассказ  обретал  все
большую выпуклость, зримость, все большую! осязательность, а тело играло
под никитиными пальцами, словно баян в руках генерала Обернибесова.  Бу-
дочка, от половины застекленная, окружена была людьми, но девице и  горя
мало, а Никиту присутствие посторонних только подхлестывало,  он  думал,
что и хорошо! и пусть смотрят! пусть даже советы подают!  -  потому  что
коль уж летят - не существует ни непристойности, ни  кощунства,  ни  че-
го-то там еще, связанного с чем-то эдаким.
   Подойдя вплотную к началу, так сказать, начал,  Никита  отметил,  что
подозрения жениха ли, любовника кудрявенькой совершенно основательны, то
есть не в связи с теперешним, сейчас вот происходящим, основательны, а в
связи с предыдущим: волоски у входа в начало начал были слипшиеся,  зас-
корузлые и неопровержимо свидетельствовали о недавней любви в  местности
без биде и душа, - но и это, черт возьми, не отталкивало, а подхлестыва-
ло. А девица все щебетала, щебетала в микрофон, уже задыхалась, кончала,
а тот, дурак, жених там или любовник, поэт, принимал это на свой счет и,
возможно, даже приглашал к трубке приятеля: послушай, дескать, какая бы-
вает любовь!
   Когда же любовь завершилась, кудрявенькая сыто уронила в микрофон: ну
все, пока, тут народ, позвоню завтра, невозмутимо переступила через тру-
сики, оставшиеся на заплеванном полу кабины, и,  посторонив  Никиту,  не
взглянув на него, гордо вышла вон. Опустошенный Никита привел себя в по-
рядок - пакость, омерзение лежали на душе, - потянулся к трубке, но  так
и не снял ее, только подержался за нагретую кудрявенькой  лейтенанточкою
пластмассу и вышел тоже. В конце концов, он и без звонка узнает в  самом
скором времени, удалась Мэри ее миссия или нет. Все узнют!
   Дождик перестал. Сквозь облачные прорехи то и дело выглядывала  луна,
не умеющая, впрочем, соперничать с яркими газосветными фонарями.  Народу
на площади сильно прибавилось, молодежь панк затерялась в толпе, и, если
бы не простынки, все это вполне можно было принять  за  праздничное  гу-
лянье по случаю Дня Победы. На скорбно склоненной голове бронзового поэ-
та белел, время от времени невозмутимо оправляясь, нахальный жирный  го-
лубь мира.
   Никита постоял в неопределенности, прислушался к  соседнему  диалогу:
провокация! элементарная провокация! Чего ж вы прибежали сюда, раз  про-
вокация? На вас, на дураков, посмотреть, сколько вас  тут  наберется.  А
простынку постирать вынесли? - постоял-послушал и вдруг понял,  что  его
тянет к родителям. Они, наверное, первыми выскочили  на  ближайшую  пло-
щадь, - и все равно тянет: просто домой, в родную, что ли, нору.
   И Никита спустился в метро.

   В метро народу тоже было много, большинство везло с собою детей.  По-
езда ходили по-вечернему нечасто и потому -  набитые  битком.  В  Никите
проснулась неожиданная брезгливость ко всей этой публике, он  прямо-таки
не мог заставить себя лезть в воняющие потом,  перенаселенные  вагоны  и
пропускал, пропускал, пропускал, - но людской напор не спадал,  напротив
- рос, пережидать было бессмысленно, назад, на поверхность, не  хотелось
ни в коем случае, и Никита, зажмурясь и стараясь не дышать, втиснулся  в
щель между сходящимися дверьми очередного поезда.
   Проплывшие мимо окон, остановившиеся и поплывшие дальше хромированные
колонны Маяковской напомнили о каком-то легендарном митинге  сорок,  что
ли, первого года; на Белорусской перрон был огорожен буквально монолитом
из тел, двери поезда открылись с трудом и не все, - пора было  подумать,
как выбираться: следующая станция никитина, Динамо. Люди,  злее  чертей,
не пропускали, словно бы специально смыкались друг к  другу  ближе,  еще
ближе! - и неизвестно, удалось бы Никите выйти, если б  вагон  вдруг  не
тряхнуло, как коробок, в котором на слух проверяют наличие спичек,  и  с
десятикратным g отрицательного ускорения не остановило, перекошенный,  с
погасшими огнями, в глухой темноте тоннеля. Судя по истошным воплям  бо-
ли, тех, кто ехал в головах вагонов, задавило ньютоновой силою,  однако,
переполнение в каком-то смысле пошло во благо: и у задних, и у  середин-
ных - ни пробитых голов, ни поломанных позвоночников.
   Зычный партийный басок, едва сумев продраться сквозь вопли  задавлен-
ных, принялся несколько абстрактно, ибо никаких дельных  предложений  не
подавал, призывать к спокойствию, но уже сыпались стекла дверей и  окон,
уже иррациональные выкрики сменились более  или  менее  прагматическими:
Миша! Мишенька! Держи папу за руку! Зайка! выбирайся на свою  сторону  и
иди к Белорусской - и так далее, и  не  сильно  помятый  Никита,  следуя
внутренним токам толпы, оказался в проломе окна, а затем и в тоннеле.
   Клочья тьмы то здесь, то там вырывались вспышками спичек и зажигалок.
Поезд, сойдя с рельсов, врезался головою в стенку, и те,  кто  вылез  на
сторону столкновения, найдя себя в тупике, в ловушке, с  энергией  ужаса
двигались назад, - задние же, не зная, в чем дело, перли вперед, - Ники-
та по счастию оказался с другой стороны и довольно скоро миновал вагоны.
Ощупью, спотыкаясь о шпалы и упавших людей, он добрался до  станции.  По
ней, выхватывая то знакомые спортивные медальоны, то темно-розовый  мра-
мор панелей, то куски человеческих скоплений, ерзали пятна ручных  фона-
рей; у эскалаторов стояла давка - почище чем в часы пик.  Сорванные  по-
лотна лестниц торчали из провалов острыми  зубцами.  Цепляясь  за  устои
плафонов, люди ползли по  разделительным  парапетам,  срывались,  летели
вниз, сбивая ползущих навстречу, но подымались и ползли снова,  -  древ-
негреческая мифологическая история пришла Никите на ум, про Сизифа,  ка-
жется, - впрочем, все, что происходило,  не  столько  виделось,  сколько
угадывалось в рефлексах редких, неверных источников света,  восстанавли-
валось воображением по носящимся в подземелье истерическим репликам  це-
лых и звериным визгам раненых и умирающих.
   Воздух, не проветриваемый поршнями поездов, густел, тяжелел с  каждой
минутою. Зачем они лезут наверх? недоумевал Никита, сам протискиваясь  к
эскалатору. Наверху, наверное, бешеная радиация, переждали бы,  что  ли,
хоть бы и в духоте. Я-то ладно, улыбнулся, поймав себя  на  противоречии
мысли и действия. Мне все равно.
   Долго, с полчаса, не меньше, полз Никита по наклонной шахте. Наземный
вестибюль рухнул, но предшественники уже устроили  лазейку  в  трупах  и
развалинах. Никита вдохнул полной грудью, и у него мгновенно ослабли но-
ги, закружилась голова и сильно - едва сдержал  рвоту  -  затошнило.  Он
сначала подумал на ионаторы (то есть, на их отсутствие), потом - на кис-
лородное отравление, но услужливая и одновременно ехидная память шепнула
слова, которые он, казалось, никогда не впускал в  уши  на  занятиях  по
противоатомной защите: первыми симптомами сильного облучения являются!
   Луна теперь властвовала над Москвою безраздельно: фонари погасли пов-
сюду, а далекий: где-то на Речном или даже в Химках - костер пожара  ни-
как не мог соперничать с ее холодным пепельным светом. Здания вокруг бы-
ли полуразрушены, деревья валялись, вырванные с  корнем:  ударная  волна
легко преодолела десяток километров от эпицентра.
   Чем дальше шел Никита по направлению к родительскому дому, тем меньше
трупов и  раненых  валялось  на  земле,  тем  меньше  народу  попадалось
навстречу, а уж когда пересек линию Рижской дороги (электричка лежала на
боку) и, чтобы срезать путь, свернул в Тимирязевский лес, - и вовсе  ос-
тался один среди где покосившихся, где поломанных, где тлеющих древесных
стволов.
   Пройдя между ними несколько сотен шагов, Никита наткнулся  на  неожи-
данный провал, огромный, километра три в диаметре; на далеком дне прова-
ла в свете слабых живых огоньков поблескивал  металл,  копошились  люди.
Никита вспомнил: еще мальчишкою, гуляя здесь, он  категорически  отказы-
вался верить сестриной клевете, будто внизу, под  перегнивающими  слоями
опавших листьев, под землею, работает гигантский военный завод,  притаи-
лись стартовые шахты ракет, - и вот однажды осенью, когда  выпал  первый
снег, а воздух был разве что на самую малость холоднее  нуля,  -  своими
глазами увидел, как чернеют, буреют талой землею, старой хвоею несколько
кварталов леса: полградуса лишнего тепла растопили снег и создали в  тот
уникальный осенний день демаскирующую картину. Точно: вот сюда,  на  это
самое место, и приходились те кварталы!
   До дому было уже подать рукой; Никита издали выделил взглядом в  мас-
сиве зданий, чернеющих на опушке, за светлыми корпусами больницы, пятиэ-
тажный дом, знакомый с самого-самого детства, - выделил, но не узнал,  -
только когда подошел почти вплотную, понял головою,  раскалывающейся  от
странной, центральной боли: добрые две  трети  фасада  рухнули,  обнажив
потроха квартир. На четвертом этаже, в нескольких метрах от ущербленного
угла, зияли ячейки родительских комнат.
   Рев, не нашедший в никитиной памяти аналога, - может, когда-то,  мил-
лионы лет назад, так ревели издыхающие динозавры, - заставил обернуться:
на огненном стебле выросла над лесом ракета и, мгновение помедлив, слов-
но присев перед дальней дорогою, ушла в звездную черноту неба:  не  зря,
стало быть, копошились на дне провала люди.
   В каком-нибудь шаге от подъезда ноги Никиты снова подкосились,  и  он
упал на обломки стены, исходя неукротимой, не приносящей облегчения,  не
снимающей тошноты рвотою. Минут пятнадцать - или так  ему  показалось  -
бился Никита в отвратительных, выматывающих спазмах, но, едва они отпус-
тили, - встал и хоть обессиленный, а продолжил путь. "Первыми симптомами
сильного облучения являются!"
   Лестница с выломанными кое-где ступенями висела на прутьях  арматуры;
раздавленный балкою перекрытия, лежал на покосившейся площадке труп ста-
рушки со второго этажа. Вокруг  трупа  бегала,  поскуливая,  растерянная
старушкина болонка. Никита полз к цели, которая  неизвестно  зачем  была
ему нужна, - полз на одном волевом напряжении.
   Вот, наконец, и квартира, родная квартира, пустая по счастию: вовремя
смылись родители, вовремя! - вопрос только: далеко ли? Никита рухнул  на
стул у старенького письменного стола, за которым делал в свое время уро-
ки. Прежде вплотную придвинутый к стене, теперь он стоял у самого облома
пола, и больничные корпуса, и лес открывались из-за стола непривычно ши-
роко, не стесненные оконною рамой. Ах, да! вспомнил Никита. Я же  обещал
Лидке, что приду, расскажу про "Голос Америки". Оказывается, скривился в
самоиронии, меня сюда вел категорический императив!
   Никита открыл ящик, пошарил, вытащил на лунный свет школьную тетрадку
и чешский автоматический карандаш; тетрадка была начата лидкиными  запи-
сями: какие-то цитаты, кажется - из Конституции СССР. Никита  перевернул
тетрадку вверх ногами и на последней странице, как на первой,  стал  пи-
сать: пружиною, которая спустила механизм начавшейся сегодня войны, был,
если разобраться, Трупец Младенца Малого! -  рука  автоматически  вывела
привычное прозвище и остановилась: наверное, следует  объяснить,  откуда
оно взялось, рассказать невнятную историю про маленького  утопленника  и
Пионерские пруды, но силы убывали не по часам, а по минутам, история,  в
сущности, никому не была нужна и ничего не проясняла, - рука  решительно
перечеркнула три последние слова и надписала сверху: подполковник Ла!
   Но тут стало совсем темно: луна скрылась за корпусами Сокола. В преж-
ние времена, особенно в дурную погоду, когда низкие облака не  позволяли
свету улизнуть в космос, такой темноты в Москве было и  не  сыскать,  за
нею ездили в дальние деревни: сотни уличных фонарей, прожектора стадиона
Динамо, дуговые лампы железнодорожных сортировок, огни аэровокзала дава-
ли в сумме довольно, чтобы хоть и писать, - однако,  час  назад  прежние
времена закончились навсегда. Никита попробовал продолжить ощупью -  по-
лучилось совсем плохо, - и, обернувшись в поисках решения, заметил  мяг-
кое, при луне не увиденное сияние: оно струилось из соседней комнаты.
   Возбудившись от бешеной радиации взрыва,  стены,  батареи  отопления,
мебельные ручки и дверные петли - все это теперь излучало само и застав-
ляло светиться люминесцентный экран большого  родительского  телевизора.
Незримые смертоносные токи, о которых прежде при усилии можно  было  за-
быть хотя бы на время, высунули нос, материализовались в свечении, - что
ж, тем более следовало спешить.
   Никита устроился в старом кресле-качалке у самого экрана, словно соб-
рался скоротать вечерок за Штирлицем, устроился так удобно, что не хотел
двигать и пальцем. Казалось, единственное, что способен сейчас  был  де-
лать Никита, - это дышать. Зачем продолжать? Для кого я  пишу?  Бросить,
плюнуть, закрыть глаза, заснуть! но тут какой-то  бодрячок  объявился  в
голове, засуетился, замахал ручонками: как то есть зачем?! как  то  есть
для кого?! ты единственный, кто знает, кто может рассказать потомкам! Да
неужто какие-нибудь потомки останутся? спросил
   Человечество - удивительно живучая сволочь! Чего-чего оно  только  ни
выносило - однако живет! живет! Да ты и сам носа не вешай! -  подумаешь,
какую-нибудь сотню-другую рентгенов схватил! Еще  внуков  своих  переже-
нишь! - тут Никита узнал бодрячка, припомнил женское его греческое  имя:
эйфория.
   "Кроме того, при особенно сильном облучении могут наблюдаться  психи-
ческие изменения, выражающиеся в первую очередь!"
   Веки никитины вспыхнули вдруг алым просветом крови - он приподнял  их
и тут же зажмурился: огненный мячик висел где-то далеко,  над  Юго-Запа-
дом, - висел, впрочем, недолго: лопнул и, спустя секунды,  звук  разрыва
больно ударил по барабанным перепонкам, пронесся вихрем, опрокинул Ники-
ту вместе с креслом, а телевизор повалил сверху,  и  кинескоп  лопнул  в
свою очередь, обрызгав все мелким светящимся  стеклом.  Кругом  сыпались
какие-то камни, куски  штукатурки,  обломки  кирпичей,  потом  наступило
мгновение затишья, потом ударная волна пошла назад -  уже  насытившаяся,
умиротворенная, обессиленная. Писать, писать, писать, пока есть  возмож-
ность! Пусть даже ни для кого, пусть в никуда! - писать! Стеклышки  впи-
лись в кожу, зеленый след мячика прыгал во тьме перед распахнутыми  гла-
зами, но тетрадку и карандашик Никита не выпустил и в падении и  сейчас,
кое-как подняв кресло, зацарапал по бумаге на ощупь.
   Не раз останавливался, копя энергию, и уже ночь была на исходе, сере-
ло, когда поставил последнюю точку. Теперь следовало придумать, где сох-
ранить письмо в никуда. Никита, едва переставляя ноги, побрел по  разру-
шенной квартире, и, спустя время, взгляд наткнулся на десяток пустых бу-
тылок под кухонным столом: следы основания Комитета по борьбе за свободу
информации. Одна бутылка оказалась из-под шампанского. Никита  склонился
за нею, но резкая боль кишечного спазма прихватила на полдвижении.  Сда-
вив руками живот, завывая, бросился Никита к туалету; вода там стояла по
порожек, расколотый унитаз лежал в ней, как обломок океанского  лайнера.
В ванную тоже не попасть: сорванная с петель дверь перегораживала  вход.
Терпеть было невозможно, и Никита пристроился прямо тут, в  коридорчике,
а когда пришло первое облегчение, подумал: вот он, главный признак  вой-
ны: не трупы, не разрушения, а нечистоты в неподходящих местах!
   Тетрадка не лезла в горлышко - пришлось вырывать листки,  нумеровать,
скручивать в трубочки. Жалко, моря нету поблизости или хотя бы реки! Ни-
кита из последних сил закупорил бутылку полиэтиленовой пробкою, поставил
на пол и рухнул в качалку: игра сделана, ставок больше нет, - можно  ус-
нуть.
   Сияющее солнце всходило над  столицею  -  нет,  не  всходило:  взошло
вдруг, взлетело и теперь висело в зените, словно освобождаясь от  затме-
ния. Лучи его были пронзительны, горячи безо всякой меры. Собственно,  и
за солнце принять его можно было только в том случае, если снять в кино,
сквозь почти черный фильтр и на очень большой скорости, а потом медленно
прокрутить пленку: слишком быстро оно  освобождалось,  набухало,  и  его
буквально распирало от света, от жара, от энергии, - и вот бутылка  оза-
рилась так ярко, что потеряла цвет и медленно  начала  терять  и  форму:
оседать, таять, течь, и листочки, давно  обугленные,  засерели  хлопьями
пепла в центре огненной лужицы.
   На то, что осталось от Никиты, смотреть - если б нашлось  кому  -  не
захотелось бы.
   1984 г.

   ЧЕТЫРЕ ЛИСТА ФАНЕРЫ
   история одного частного расследования
   "ЧЕТЫРЕ ЛИСТА ФАНЕРЫ"
   Киновидеофирма "Украина"
   Киев, 1992 год
   Режиссер - Сайдо Курбанов

   В главных ролях:

   АЛИНА (в фильме София) - Ольга Сумская
   БОГДАН МАЗЕПА - Иван Гаврилюк
   МАМА - Ада Роговцева
   ОТЕЦ - Константин Степанков
   ПОЛКОВНИК - Богдан Ступка
   КООПЕРАТОР - Борислав Брондуков
   ЕГО ЖЕНА - Лариса Удовиченко
   Эпиграф:

   - Значит, товарышшы! За досрочное завершение сева райком нахрадил наш
колхоз прэмией! Похлопаем, товарышшы, похлопаем.
   Товарышшы хлопают.
   - И мы собрались, шоб демократическим способом решить, как  ее  лучше
потратить. Какие у кого будуть прэдложения?
   После некоторое время продержавшейся вежливой паузы последние начина-
ют из зала поступать.
   - Ферма совсем прохудилась, коровы по колено в воде: крышу  бы  почи-
нить!
   - Хорошее прэдложение, - соглашается  председатель.  -  Замечательное
прэдложение. Только прэмия всего тыща, так что боюсь, нам и на лист  ши-
фера вряд ли хватит. А так - хорошее прэдложение.
   - Дорогу сделать. Не то что машины - трактора вязнут!
   - Хорошее прэдложение, - снова  не  спорит  председатель.  -  Замеча-
тельное прэдложение. Правда, если от крыльца правления начнем,  как  раз
до улицы денег хватит. А так - хорошее прэдложение.
   Подав еще две-три подобные идеи и получив ответы, аналогичные  преды-
дущим, зал замолкает.
   - Ну шо ж вы, товарышшы? - удивляется председатель. - Смелее, смелее!
   И тогда с места поднимается эдакий дед Щукарь и говорит:
   - А давайте-ка купим четыре листа фанеры!
   - Хорошее прэдложение, - обескуражено помолчав и даже почесав  в  за-
тылке, произносит председатель. - Замечательное прэдложение.  Главное  -
денег может хватить. Только вот - зачем?..

   (Продолжение эпиграфа - в свое время).

   1. ПОЛКОВНИК В БЕЛОМ
   Эта леденящая душу история случилась в незапамятные времена: еще  су-
ществовал СССР, газеты и журналы кое-что начали уже печатать, публика не
успела одуреть от обвала правды, а герои абличительных  публикаций  пока
не вполне поняли, что действенность разоблачений попала в  обратно  про-
порциональную зависимость от свободы последних, - поэтому Алина,  недав-
няя москвичка, почти закончившая юрфак и до сих  пор  публиковавшая  эф-
фектные юридические статьи и в "Огоньке", и в "Московских  Новостях",  и
даже пару раз, кажется (она и сама толком не знала, вышли отосланные за-
казные статьи или нет) за границей, нисколько не удивилась уважительному
приглашающему звонку из областного УВД.
   Алина припарковала "Оку" прямо возле парадного и  не  успела,  выйдя,
щелкнуть ключиком, как лениво подвалил белобрысый мент:
   - Отхонытэ машину. Здэсь нэ положено.
   Алина демонстративно огляделась:
   - Не вижу знаков.
   - Ховорят: нэ положено, значит нэ положено! - настаивал мент.
   - Меня, между прочим, пригласил ваш начальник, - не удержалась  Алина
и даже продемонстрировала издалека (потому что удостоверение было  внеш-
татное, хоть, честно сказать, и штатное не давало в этом смысле  никаких
привилегий) белобрысому огоньковское удостоверение.
   - Тем более нэ положено! - заело мента, не очень-то поверившего  нас-
чет начальника, а всевозможных  удостоверений  навидавшегося  за  службу
сверх головы: те два или три, которые требовали к себе  уважения,  узнал
бы и издалека. - Поставьте за угол и пройдитэсь пешочком.
   - Возьмите! - швырнула Алина белобрысому ключи и права  с  техпаспор-
том. - А ваш полковник пусть объяснит мне, на каком основании нэ положе-
но, когда нету знаков. Правовое государство они строят! - поднялась Али-
на до вершин сарказма.
   Те двое: один в белой нарядной милицейской полковничьей форме, другой
- в импортном штатском, что наблюдали за сценой у подъезда через высокое
окно верхнего этажа, конечно, не слышали диалога, но сцена и пластически
была выразительна достаточно, чтобы вызвать их улыбки.
   - Строптивая, - с тенью не то порицания, не то удовлетворения  сказал
штатский, человек среднеазиатской внешности.
   Полковник кивнул, соглашаясь, отошел от окна (Алина  уже  скрылась  в
подъезде, оставив мента в некоторой растерянности разглядывать документы
и ключи), нажал кнопку селектора:
   - Пилипенко у входа дежурит?
   - Пылыпэнко, - хрипло согласился селектор голосом неопределенной  по-
ловой принадлежности.
   - Срочно ко мне!
   Отпустив кнопку, полковник поднял глаза на штатского:
   - Хорошо, что строптивая. Если уж до чего докопается!
   - Рисковый ты человек, Петро! - восхитился штатский, но  как-то,  ка-
жется, с иронией восхитился.
   - Был бы не рисковый! - вступил было Петро в полемику, но тут  приот-
ворилась, явив совсем дурную собой и очень немолодую  секретаршу,  каби-
нетная дверь.
   - К вам, товарышш полковнык, - обнаружила секретарша, что селекторный
голос принадлежал ей. - Журналысьтка. Ховорыть, прыхлашалы.
   - Ревнуешь, что ли? - сомнительно пошутил полковник.
   Секретарша злобно скрипнула зубами и бросила на  штатского  короткий,
пронзительный взгляд исподлобья.
   - Так чего: пускать?
   - И кофе принеси на троих. С пирожными.
   - Да дэ ж я вам пырожныхь-то возьму? - буркнула секретарша.
   - С пирожными! - значительно утвердил полковник.
   - Зря ты с ней, Петро, так! - покачал головою восточный красавец.
   - Учи ученого, - проворчал Петро. - По рукам-ногам повязана: куда  на
х.. денется?!
   Восточный человек собрался возразить, но явилась Алина,  и  он  вдруг
сделался незаметен, скользнув ли в тень, сам ли в мгновение  обернувшись
тенью!
   А полковник, выдержав в наигранном онемении, долженствующем  выразить
восторг и впрямь очень хорошенькой, да еще и нарумяненной гневом на мен-
та Алиною, секундную паузу, уже шел, сияя, навстречу гостье, басил:
   - Вот вы, оказывается, какая, Алина  Евгеньевна!  Приятный,  приятный
сюрприз. Всегда, знаете, когда заочно кто-нибудь  понравится,  ожидаешь!
мымру!
   - Не поняла! - резко остановилась Алина. - Я написала  что-нибудь  не
так? Кого-то огорчила? Так на это есть Закон  о  печати.  Обращайтесь  в
суд. Никто не давал вам права! То, что я согласилась сюда  прийти,  счи-
тайте моей личной любезностью и не делайте выводов!
   - Простите милосердно, - перебил Алину полковник бархатным баритоном,
приложив руку к ослепительному кителю где-то в районе души. - Не умеешь,
как говорится, делать дамам комплименты - не берись.
   - Вот и прекрасно! - отрезала Алина непонятно по какому поводу и  ре-
шительно села к полковничьему столу. - Прежде чем  вы  изложите  причину
вашего приглашения, я хотела бы принести жалобу.
   Полковник балдел!
   - Кто же вас так обидел?! Если, не дай Бог, кто из наших!.. Дружба  с
прессой - краеугольный, так сказать, камень!
   - Официальную жалобу, - перебила Алина жестко. -  Зарегистрированную.
Видала я эти! начальственные нагоняи в присутствии посетителя. -  Протя-
нула требовательную руку: - Два листа  бумаги,  пожалуйста.  И  копирку.
Единственная, знаете, защита от случайно затерявшихся бумаг!
   Аладдин, вызывая своего джинна, тер лампу - полковник, вызывая  свое-
го, жал кнопку.
   - Да послала, послала я за пырожными за вашими! -  сунула  секретарша
голову в дверной проем.
   - Принесите! барышне два листа бумаги. И один - копирки.
   - Чего? - сказала секретарша так презрительно, что  полковник  просто
вынужден был прикрикнуть:
   - Того!
   Секретарша пожала плечами.
   - Там Пылыпэнко торчит.
   - Вот пусть Пилипенко бумагу с копиркой и захватит. Только  бумаги  -
четыре листа. Третий и четвертый - мне.
   Ждали Пилипенко недолго, но молчали при этом так упорно, что  воздух,
казалось, начал искрить, потрескивать.
   - Товарышш полковнык! По вашему приказанию! - явился, наконец, белоб-
рысый, никак не умея распределить  между  двумя  руками  отдание  чести,
удержание алининых прав и ключей и бумаги с копиркою.
   - Садись, Пилипенко, садись. Этот?
   Алина опустила глаза не просто утвердительно, а и  потому  еще,  что,
непонятно отчего, стало ей чуть неловко.
   - Давайте начнем с его заявления, - предложил белый полковник. -  Мо-
жет, тогда в вашем и надобность отпадет. Сэкономим время. И нервы. Пиши,
Пилипенко. Возьми вон ручку! Под  копирку  пиши.  Начальнику  Управления
Внутренних Дел полковнику! Ну, шапку ты знаешь. Рапорт.  Написал?  Ввиду
полной моей неспособности осознать, что милиция служит гражданам!
   Пилипенко попытался возмущенно-оправдательно приподняться из-за  сто-
ла, но полковник тоном тут же его и усадил обратно:
   - !милиция служит гражданам, а не граждане предоставлены в распоряже-
ние милиции в целях удовлетворения жажды власти работников последней!
   - Но вы ж сами,  товарышш  полковнык!..  -  привстал-таки  белобрысый
мент, едва разобрался в смысле того, что ему издевательски надиктовали.
   - Пиши! - прикрикнул хозяин кабинета. - Прошу уволить меня из рядов!
   - Оставьте, оставьте его, полковник! - чувство неловкости все  нарас-
тало в Алине и, наконец, дошло до предела. - Пусть вернет права и ключи.
И велите там знак повесить! Я понимаю, только нельзя же без знака.
   - Слыхал, Пилипенко? Верни гражданке ключи и документы.
   Пилипенко вернул.
   - И иди. И богу молись. И если там что в машине пропало!
   - Ды товарышш полковнык!..
   - Иди-иди, кому сказано?!
   Пилипенко исчез с пошатнувшейся в душе  верою  в  мировую  справедли-
вость.
   - Что ж вы? - не скрывая иронии, поглядел полковник на Алину. - Жалко
стало? А я-то думал - вы и вправду женщина твердая и принципиальная.
   - Разве он виноват? - отчего-то покраснела, что с ней случалось  сов-
сем не часто, Алина.
   - А кто? Может, я? Или капитан Мазепа? Или Пуго,  Борис  Карлович?  -
Полковник насладился эффектной паузой и тяжко вздохнул: - То-то  и  оно!
Непростая ситуация! Ох, непростая! Потому я и  решился  вас  пригласить!
Смиренно, так сказать, возопить о помощи!
   - Давайте, полковник, договоримся раз-навсегда, - попыталась Алина за
жесткостью скрыть смущение. - Каждый занимается исключительно своей  ра-
ботой. От добровольных помощников!
   - Господи! - вздохнул полковник. - Как же вы против нас предубеждены!
Всякое мое слово готовы толковать в худшем для меня смысле. Ладно-ладно,
не стану пока рассеивать. Давайте повернем вопрос так: вы  окончили  три
курса юридического!
   - Когда это было! - отмахнулась Алина.
   - Кокетничаете, да? - с грузинским  акцентом  процитировал  полковник
побитый молью анекдот.
   Алина впервые за последние полчаса улыбнулась.
   - Вы известный не только у нас в городе, - продолжил полковник, -  но
и в стране журналист. Ваша последняя статья в "Огоньке"!
   - Хорошо-хорошо! Вы уже зареклись делать дамам комплименты.
   - Словом, мы хотим дать вам возможность как угодно  подробно  ознако-
миться с нашей работой, допустить вас до самых, так  сказать,  последних
наших секретов!
   - Так уж и до последних? - усомнилась Алина, хоть глаза  у  нее  нес-
колько и разгорелись.
   - Последних, - ответил полковник, честно глядя  в  разгоревшиеся  эти
глаза.
   - Бойтесь данайцев, дары приносящих! - продекламировала журналистка.
   - Хи-итрая! - погрозил полковник пальчиком. - Ничего от нее не  скро-
ешь. Ну есть, есть у нас в этом свой интерес! Который,  впрочем,  нимало
не ущемит вашу независимость. У нас и впрямь масса бездарностей,  непро-
фессионалов. Мы и впрямь заслужили самые серьезные нарекания.  Так  вот:
единственное условие, которое я хотел бы вам поставить: вы будете писать
про работу самого талантливого, самого порядочного  нашего  сыщика.  Это
вовсе не показуха! Почему, скажем, литературоведы  исследуют  творчество
Толстого или Блока чаще, чем творчество писателя Пупкина? А  вы,  журна-
листы, все норовите наоборот!
   - И кто же у вас этот самый! Толстой?
   - Напрасно иронизируете.
   - Талантливый, но, главное - порядочный!
   - А вы не слыхали? Капитан Богдан Мазепа. Человек потрясающей  интуи-
ции! Блистательной памяти! Абсолютного знания криминального Львова,  да,
пожалуй, и Западной Украины в целом! Тончайшего нравственного слуха!
   - Пиф-паф ой-ой-ой, что ли? - осведомилась Алина, еще усилив  иронию.
- Тончайшего нравственного слуха? Банальный бабник!
   - Оказывается, вы уже знакомы!
   - Он пытался склеить меня на опознании трупа моего мужа.
   - Да-да-да-да-да! - закивал полковник, то ли вспомнив эту историю, то
ли сделав вид, что вспомнил. - Прямо, говорите, на опознании?
   Алина кивнула, но кивнула автоматически, ибо, в сущности, не  слышала
уже вопроса: вольно - невольно ли, полковник вернул ее  в  ранневесеннюю
ночь три месяца назад, ночь, когда Алина стала, наконец, взрослой.
   2. ДВА ТРУПА В АВТОМОБИЛЕ "МОСКВИЧ"
   Пошли уже четвертые сутки, как муж: молодой блистательный хирург, по-
лутора годами раньше в какую-то неделю очаровавший ее и увезший из Моск-
вы в свой прекрасный, в свой запущенный Львов, - исчез. Пару дней  прож-
дав его сравнительно хладнокровно, Алина начала  действовать:  обзвонила
больницы и морги, а назавтра и объездила, подняла на ноги милицию и зна-
комых и, выкурив две пачки "Мальборо" (хоть зарплата у него  была  стан-
дартно-мизерная, мужнины доходы непонятным каким-то образом позволяли ей
позволять себе такую роскошь), выпив гору таблеток и почти полную бутыл-
ку коньяку, едва полузаснула под утро в огромной трехспальной, типа "Ле-
нин с нами", кровати, как заверещал телефон. Тяжелый  полусон,  впрочем,
отлетел не вдруг, все цеплялся и цеплялся  за  верещание,  придавая  ему
разные, но неизменно противные смыслы, которым и по тембру, и по  форме,
и по содержанию произнесенного вполне оказался в соответствии  голос  из
трубки.
   - Что? - переспросила Алина голос, обводя отупелым взглядом прокурен-
ную комнату с пеплом на паласе, переполненными пепельницами, липкими не-
мытыми рюмками, станиолевыми обертками от стандартов таблеток. - При чем
тут милиция? О, Господи! Нашелся, что ли? Живой? Да вы человеческим язы-
ком разговаривать умеете?!
   Голос, судя по тому, что хозяин его на полувозмущении  Алины  оборвал
связь, человеческим языком разговаривать умел не очень. Алинин мозг  уже
работал, раздраженно и лихорадочно, - тело же все не находило сил  сбро-
сить оцепенение и путалось в раскиданных тут и там одеждах. Алина выгля-
нула в окно: впритык к новенькой ее, сверкающей под фонарем  "Оке"  при-
парковался, не выключив света, не заглушив вонючего, тарахтящего мотора,
желто-синий УАЗик; владелец голоса с  сержантскими  погонами  на  плечах
брел к нему, покуривая, от телефонной будки.
   Лифт не работал. Алина одолела четырнадцать пролетов гулкой,  пустой,
грязной ночной лестницы с тусклыми лампочками, горящими через два  этажа
на третий; даже не кивнув ментам, вставила ключик в дверку "Оки", но  не
успела усесться, как сержант, отщелкнув окурок в сторону урны, но в  нее
не попав, подвалил и взял Алину под локоток, чем вызвал  у  нее  летучую
брезгливую гримаску.
   - К нам в машину, пожалуйста.
   - Я что, арестована? Вы нашли его или нет?
   - Сами все и увидите! - настойчиво влек Алину сержант.
   Была б ситуация чуть поординарнее, а предчувствия чуть менее скверны-
ми, Алина так легко не сломалась, не поддалась бы сержанту!
   УАЗик трясло по ухабистым львовским улицам. Менты гробово молчали.  В
узком каком-то проулке - Алина, хоть и шоферша, давно потеряла ориентиры
- водитель включил дальний, и пятна  света  запрыгали-заплясали  по  ка-
ким-то подозрительным заборам, будкам, грудам кирпичных обломков.
   Въехали, наконец, в узкую щель между  двумя  порядками  кооперативных
гаражей. Возле одного, справа, стоял другой УАЗик, тоже милицейский, ус-
тавясь выносным прожектором в двустворчатые гаражные воротца.
   - Прибыли, - сообщил сержант Алине. - Чего сидите?
   Алина с не свойственной ей покорностью выбралась из машины: ясно  бы-
ло, что дело скверно, и скверность эту торопить совсем не хотелось, да и
гордость свою испытывать, потому что эти менты  в  эту  ночь  совершенно
очевидно имели твердую установку Алине хамить.
   - Понятые на месте? - поинтересовался сержант у коллег, и  две  тени,
мужская и женская, зябкие, немолодые, одетые черт-те во что, тут же при-
выступили из темноты.
   Весенний ночной морозец пощипывал алинины уши, но ей даже не  хватало
энергии погреть, потеребить мочки пальцами.  Лампочка  одинокого  фонаря
раскачивалась, двигая справа налево, слева направо  грязные,  подтаявшие
сугробцы.
   - А Пиф-паф ой-ой-ой? - продолжал сержант утолять любопытство.
   - Сообщили. Едет.
   - Будем дожидать или приступим?
   Тот, кто отвечал сержанту, пожал плечами и пошел к освещенным прожек-
тором воротцам, распахнул картинно, фокусник фокусником, фрака  и  чалмы
только недоставало.
   В гараже стояла машина: "Москвич" последней модели. Внутри, на разло-
женных сиденьях, застыли в объятиях обнаженные мужчина и женщина.  Зако-
ченели!
   - Он? - задал сержант вопрос. - Муж?
   Алина одеревенела, вбирала информацию.
   - Вы меня? А! да-да, конечно.
   - Стало'ть, опознаете?
   - Опознаю-опознаю, - отозвалась Алина откуда-то издалека и  почему-то
хихикнула: ей забавно показалось, что в один и тот же момент она потеря-
ла мужа сразу в двух смыслах: морально и фактически. Не то  что  бы  она
держала его за святого, но ведь они поженились так сравнительно недавно!
И потом: одно дело - предполагать, подозревать,  другое  -  увидеть!  То
есть не труп увидеть - трупы она видела! а измену!
   Еще один мент, испугавшись, услышав смешок,  что  придется  одолевать
алинину истерику, сказал робко-нейтрально, словно сумасшедшей:
   - Протокол подписать надо б!
   Алина втиснулась в прожекторный УАЗик на сиденье рядом с водительским
и завороженно наблюдала, как в узком свете переноски  доцарапывает  мент
свой протокол.
   - Они замерзли?
   - Что? - оторвался мент от бумаги. - Кто?
   Алина кивнула.
   - Угорели, - отрицательно  мотнул  мент  головою.  -  CO  отравились.
Окисью углерода. Обычное дело. Мотор не  выключили,  чтоб  печка  грела.
Притомились! - хмыкнул скабрезно, - и вот: отдохнули. Преступление,  как
говорится, и одновременно - наказание.
   - А кто! она?
   - Вам-то уже не все ли равно?
   "Это, - подумала Алина, - он сказал точно", -  хотя  в  глубине  души
чувствовала, что ей все-таки не вполне все равно; что будь,  к  примеру,
рядом с мужем кто-нибудь из общих их семейных знакомых, то  есть  особа,
которую Алине приходилось принимать дома, разговаривать о женском  и  об
вообще, угощать чаем и ликером - ей стало бы еще больнее. Смешно!
   Мягко покачиваясь на рытвинах, едва не задевая гаражи черными лакиро-
ванными бортами, вплыла в узкий проезд, огромная легковая машина, амери-
канская, шестидесятых годов: "Паккард" не "Паккард", "Шевроле" не  "Шев-
роле". Алина встретила ее взглядом, довела до остановки.
   - Ладно, где подписывать?
   Из "Паккарда" не "Паккарда" вышел красивый, ладный мужик лет тридцати
с небольшим.
   - Опознала, товарищ капитан, - лениво подвалил к  мужику  сержант.  -
Ловко вы ее вычислили.
   Товарищ капитан направился к гаражу - Алина уже выбралась из  УАЗика,
медленно наблюдала, - и, наставив вроде  ствола  пистолета  указательный
палец сперва на одного, потом на другого несчастного любовника, сказал:
   - Пиф-паф ой-ой-ой.
   Продул воображаемый ствол от воображаемых остатков воображаемого  ды-
ма.
   - Которые в этом году? - спросил брезгливо-сочувственно.
   - Двенадцатые, - отозвался сержант. - Наверное, уж последние.  Весна,
как говорится, идет - весне, как говорится, дорогу.
   Капитан прошелся вокруг "Москвича", внимательно вглядываясь то в одну
какую-то деталь - открывальную, что ли, кнопочку, - то в другую, и конс-
татировал:
   - Несчастный случай. Экспертизу,  конечно,  проведите,  но  чувствую:
толку не будет.
   - Чувствует он! - буркнул сержант, с ночного звонка которого началось
для Алины это мутное, это омерзительное утро, своему напарнику-водителю.
- Как будто без чувств не все ясно.
   Капитан остановился на полпути к лимузину: слух у него  оказался  от-
менный.
   - Был бы ты, Гаврилюк, посообразительнее, я б тебе таких историй  по-
нарассказывал, в которых тоже все было ясно. А так - смысла нет! - и по-
шел дальше.
   - Как я поняла, вы тут старший, - заступила Алина дорогу.
   - А вы, как я понял, - вдова, - полуулыбнулся капитан, и Алина  реши-
ла, что издевки в его интонации больше, чем сострадания.
   - А я - вдова, - подтвердила с вызовом.  -  Я  осозна,  что  достойна
презрения за! за такого мужа. И все же вы мне, может, объясните,  почему
меня доставили, как преступницу? На каком основании у меня отобрали пра-
во приехать на собственном автомобиле?..
   Капитан взял в ладони обе алинины руки и повертел их не то рассматри-
вая, не то ей же самой демонстрируя тоненькие, хрупкие  ее  запястья,  а
потом отпустил и достал из кармана пару никелированных самозатягивающих-
ся американских наручников, эффектно позвенел ими.
   - Преступников мы не так доставляем.
   Кивнул на невозможные ухабы:
   - Еще и подвеску побили б: "Ока" - машина нежная.
   - Как много вы обо мне знаете! - сказала Алина. - Ладно.  Спасибо  за
заботу.
   - Ничего, - снова полуулыбнулся капитан.
   - Только вот, если подозрения с меня сняты, как я должна отсюда выби-
раться?
   - Вообще-то, - вздохнул капитан непередаваемо тяжко, - хлопцы  б  вас
довезли, - и кивнул на УАЗики. -  Но  больно  уж  вы!  -  демонстративно
скользнул по алининой фигурке взглядом уверенного в себе бабника. И дви-
нулся приглашающе к пассажирской дверце своего "Кадиллака" не  "Кадилла-
ка".
   - Хам, - сухо и коротко хлестнула Алина капитана по щеке, не  столько
живому импульсу подчинясь, сколько чувствуя себя  просто  обязанной  так
сделать, и быстренько застучала каблучками к выходу по межгаражному  ко-
ридору.
   Судорога удовлетворенного чувства справедливости сотрясла Гаврилюка.
   Капитан прыгнул в черный дредноут и ловко  пустил  его  задним  ходом
между плотно обступающими гаражами. Особенно эффектно проходил он  пово-
роты, где, казалось, и мотоциклу-то одиночке не пробраться без ущерба.
   Алина все поцокивала каблучками в лунной раннемартовской ночи,  дред-
ноут полз сзади бесшумной тенью. Алина обернулась раз,  другой  и  вдруг
взглянула на себя со стороны, глазом, скажем, наглеца-капитана:  деланно
скорбную (муж как-то в мгновенье, на пятой секунде после циркового  отк-
рытия гаражной двери, стал посторонним; более того: тревога этих дней  и
ночей, изматывающий труд ожидания лопнули подобно нарыву, а звенящий мо-
розец даже разогнал тошноту от созерцания излившегося  кровавого  гноя),
неприступную и! улыбнулась.
   Шестым что ли чувством уловил наглец эту улыбку?  -  однако  дредноут
тут же подплыл, остановился, распахнул дверцу. Алина скрылась внутри.  С
неожиданной прытью "Кадиллак" не "Кадиллак" развернулся и весело газанул
вдаль!
   3. ГДЕ БЫ ВСТРЕТИТЬСЯ НЕНАРОКОМ?
   - Что ж! - резюмировал блистательный полковник.  -  Тем  лучше,  если
знакомы.
   - Мне показалось, - вернулась Алина из странного, амбивалентного сво-
его воспоминания в кабинет, - что он не любит, когда  висят  у  него  на
хвосте. Одинокий волк.
   - Кто ж любит?! - риторически вопросил полковник. -  А  вы  что,  уже
пробовали?
   - Так! - сделала Алина неопределенный жест.
   - Ну, эта беда - не беда. Поможем. Вызовем. Поговорим. Прикажем.  Да-
дим официальное предписание.
   - Не пойдет, - отозвалась повеселевшая Алина.
   - Не пойдет?!
   - Если уж ваш Пиф-паф ой-ой-ой и впрямь независимый и талантливый! Да
вдобавок еще и! порядочный - предписание от начальства в смысле  доверия
будет мне худшей рекомендацией.
   - Ну, знаете!.. - попробовал было возмутиться полковник, но Алина пе-
ребила:
   - Подскажите лучше, где б я могла его встретить случайно. А вот  если
мне впоследствии понадобится ваша помощь!
   - Где встретить? - задумался полковник (идея Алины ему  понравилась).
- Да где угодно! Знаете, например, "Трембиту"?  Кооперативный  ресторан-
чик.
   - Еще б не знать, -  кривовато  усмехнулась  журналистка.  -  Свадьбу
справляла.
   - Тем более. Мазепа редкий вечер его не инспектирует. Там  в  прошлом
году случилось убийство. Единственное нераскрытое преступление на терри-
тории капитана. Автоматы, браунинг редчайшей марки  "зауэр",  пальба!  С
тех пор он оттуда и не вылазит. Заело, наверное.
   - Только имейте в виду, - поднялась Алина из-за стола. - Я вам ничего
не обещала.
   - Какие могут быть обещания  между  свободными  людьми?!  -  поднялся
из-за стола и полковник. - Просто мы пытаемся повернуть взор  прессы  на
наиболее ярких наших работников. Вот и весь наш интерес. Да и сами посу-
дите: человек, не имеющий за одиннадцать лет работы ни одного  нераскры-
того преступления!.. Ну вот, кроме этой "Трембиты".
   - Да двух покушений на него самого, - донеслось из дальнего угла.
   - Ох, простите, - сделал вид полковник, что опомнился. - Не  познако-
мил. Шухрат Ибрагимович, ваш коллега и земляк. Из Москвы.  Представитель
пресс-центра МВД СССР.
   Шухрат Ибрагимович вышел на ковер, изящно склонясь, поцеловал алинину
ручку.
   - Петро Никифорович насчет коллеги, конечно, польстил. Журналистика -
дар! - повертел Шухрат Ибрагимович рукою в направлении эмпиреев. -  Так,
сотрудничал кое с кем. Был, можно выразиться, соавтором. А перо -  тяже-
лое. Сам и страницы удобочитаемой написать не способен. И тем не  менее,
Алина Евгеньевна, позвольте совет полупрофессионала?
   - Вообще-то, - отозвалась Алина, - к бесплатным советам доверия у ме-
ня!
   - Понимаю, - согласился Шухрат Ибрагимович. - Сам таков. Но я с  вас,
если настаиваете, и пару рубликов могу взять.
   - С гонорара, договорились?
   - Э, нет! С гонорара - коктейль! В "Трембите"! И четыре пирожных.
   - Шухрат Ибрагимович у нас - редкий сластена! -  отрекомендовал  пол-
ковник.
   - Ну, советуйте, советуйте! - нетерпеливо подогнала Алина.
   - Хотел предложить вам  такой  вот  парадоксальный  взгляд!  парадок-
сальный поворот. Сам бы воспользовался, да талантом Бог обделил. У  Бог-
дана Ивановича за одиннадцать лет, как верно заметил Петро Никифорович -
почти стопроцентная раскрываемость. Но - почти! Анализ неудачи гения!  Я
имею в виду как раз "Трембиту". Каково, а?.. Пару рубликов заработал?
   - Посмотрим, - сказала Алина, которой почему-то плохо шутилось с Шух-
ратом Ибрагимовичем, и, кивнув, пошла к дверям, где и столкнулась с сек-
ретаршею, едва не выбив из ее рук поднос, нагруженный  всякой  всячиной,
пирожных среди которой, правда, не было.
   - За смертью тебя посылать! - прокомментировал полковник.
   4. ПИФ-ПАФ, ОЙ-ОЙ-ОЙ!
   Странное дело: почти два года жизни, а после  смерти  мужа  Алину  со
Львовом не связывало почти ничего: несколько десятков приятных  воспоми-
наний, которые, в сущности, полностью нейтрализовались впечатлениями той
мартовской ночи меж гаражей, да двухкомнатная квартира в хорошем районе,
наследницею которой Алина автоматически оказалась, то  есть  давно  пора
было возвращаться в Москву, к родителям, а Алина все  медлила,  медлила!
Конечно, не очень-то хотелось снова оказываться  в  зависимом  положении
родительской жилички, но врастать и во львовскую жизнь, устраиваться ку-
да-то на службу (деньги с книжки потихоньку проедались, сходили на  нет)
не прельщало тоже: одно  дело  -  писать  для  удовольствия  статью-дру-
гую-третью в год, иное - тянуть лямку. Во время беседы с не очень понра-
вившимся ей полковником Алина совсем уж решила отказаться ото всякого  с
ним сотрудничества, замотивировав отказ именно возвращением домой, а  уж
замотивировав, как бы и взяла б на  себя  это  обязательство,  но,  едва
всплыл в разговоре капитан Мазепа, как, сама не дав себе отчета, от  ре-
шения своего отказалась. И теперь вот третий уже вечер бессмысленно (ка-
питан не являлся) торчала в "Трембите", с кооператорской широтою души  и
безвкусицей переделанной в ресторанчик из общепитовской пельменной.
   Кавказской наружности немолодой юноша подсел к Алине за столик,  дос-
тал из кожаных доспехов бутылку молдавского коньяку.
   - Саставьишь компанию, а? А то и вчера сидела адна, и пазавчера! Вро-
де и не страшненькая!
   Алина смерила юношу взглядом, достала из  лаковой  коробочки  дорогую
сигарету (кавказец тут же подал огня).
   - Составлю, - ответила, выпустив дым. - Только не приставай, ладно?
   - Что, неприятности?
   - Ага, - кивнула Алина с повышенной серьезностью, выдающей издевку. -
Переживаю.
   - Я вот тоже пережьиваю, - кивнул немолодой юноша и разлил коньяк  по
рюмкам. - Будем здоровеньки. Или как там у  вас  говорится:  здаравеньки
булы?
   Алина выпила, пристально-невидяще посмотрела на кавказца, который меж
тем продолжал о чем-то болтать, и подумала:
   "А что? взять и позвать! И - здаравеньки булы! Сколько можно спать  в
одиночку в холодной, широченной, где что вдоль, что  поперек,  кровати?!
Он, в конце концов, сам виноват!" и тут же, до этого "сам виноват" доду-
мав, расхохоталась вслух, ибо сам, как ни крути, означало Мазепу.
   - Ти чего? - приобиделся немолодой юноша. -  Я  тыбе  серьезные  вещи
рассказываю, а ти!
   Хлопнула дверь, и Алина снова поймала себя на  том,  что  обернулась,
словно пятиклассница на первом свидании, но и это был не капитан: стран-
ного вида пожилой человек вошел в ресторан словно из американского  бое-
вика про сороковые годы: в длинном свободном светло-сером  макинтоше,  в
серой же широкополой шляпе, надвинутой на глаза. Пожилой и по походке, и
потому что за приподнятым воротником угадывалась седая  бородка  клиныш-
к