Жерар Клейн
Рассказы

   Иона
   Предупреждение директорам зоопарков


Жерар Клейн

         Предупреждение директорам зоопарков

   Gerard Klein AVIS AUX DIRECTEURS DE JARDINS ZOOLOGIQUES

                                    Перевод А. М. Григорьева


Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/


   Думаю, мне простят, если в изложении того, что мне
известно, я пойду не самым коротким путем - описываемые мной
события трудно свести к сухому отчету. И, поскольку
аудитория, к которой я обращаюсь, состоит из директоров
зоопарков, иными словами, людей науки, они не упрекнут меня
за попытку во всех деталях восстановить путь, которым я шел
к разгадке тайны. Люди науки прекрасно знают, что поиск
истины зачастую похож на блуждания в лабиринте, каждый
поворот которого следует отметить и описать. Если я
ограничусь лаконичным предупреждением, оно будет звучать
столь невероятно, что я не осмелюсь поставить под ним свое
имя. А потому, отправляясь на разведку, опасность которой
трудно преувеличить или недооценить, я решил изложить
оказавшиеся в моем распоряжении факты как можно более
подробно и полно, а также выделить обстоятельства, которые
придают делу удивительное неправдоподобие. Кроме того,
предполагая, что мне предстоит встретиться с неведомой
опасностью, я хотел бы оставить после себя свидетельство, не
лишенное определенных литературных достоинств.

   Я - завсегдатай зоопарка. Мой дом находится метрах в ста
от его неприметного, но живописного входа с улицы Кювье. Я
люблю предаваться размышлениям в благодатной тени кедра,
названного в честь известных ботаников Жюсье. Узенькая
вымощенная булыжником дорожка тянется вдоль обветшалого
здания, а затем змейкой уползает под зеленые своды листвы.
Здание отгораживает зоосад от улицы, и если обратить
внимание на короткие надписи на фасаде со стороны оранжереи,
которые свидетельствуют о его древнем научном назначении, и
вглядеться в его печальные провинциально-серые оконца,
крохотное крылечко со старинной балюстрадой, то покажется,
что в мгновение ока вы совершили путешествие на полвека, а
может и на целое столетие, назад.
   Миновав здание и оставив справа амфитеатр, вы увидите
морского слона, который обычно нежится на бортике своего
овального бассейна, куда из ржавого крана с головой грифона
сочится струйка воды. Я испытываю глубочайшую симпатию к
этому животному, которое с истинно королевским достоинством
игнорирует выпады зевак. Морского слона никто не видел
спящим. Он лежит и жует, полузакрыв глаза, похожий на
гладкий бочонок с нахально торчащим плавником, словно он -
единственный охранник этой тюрьмы для зверей. Он - хозяин
этих мест, избежавший незавидной участи быть оплаченным
аттракционом, ибо за возможность поглазеть на остальных
обитателей, живых и мертвых (последние либо плавают в
формалине, либо представлены одним голым скелетом), надо
платить. Денежные поборы превращают всю эту клыкастую,
когтистую, чешуйчатую, покрытую мехом или перьями живность,
защищенную от людей решетками, стеклами или поручнями, в
своего рода эксплуатируемых.
   В тот памятный день я никак не мог собраться с мыслями.
Обычно я бываю так поглощен ими, что, бродя по широким
аллеям, обегающим центральную территорию, ничего вокруг себя
не замечаю. Отчаявшись сосредоточиться, я побрел ко входу
возле загона для медведей, увы, необитаемого. Я купил билет
и вошел на территорию. Ноги сами привели меня к круглой
конструкции с заборчиком, разбитой на несколько секторов,
похожих на загородные садики. Это была слоновья площадка.
   Многие считают слонов любителями всяческих проказ.
Стоявшее перед нами животное качало головой и передней
ногой, трясло ушами и, как заправский попрошайка,
протягивало сквозь решетку свой хобот, хотя зрителей было
всего трое - я, пятилетний малыш, пытавшийся дать слону
орешек, и его старший брат, останавливавший младшего то ли
из страха, то ли из желания полакомиться самому. Слон, как
гигантский пес, тщетно вытягивал хобот, упирался лбом в
решетку и все же не мог дотянуться до орешка. Я подхватил
мальчонку подмышки и поднял на добрый метр. Хобот ухватил
орешек, и тот исчез в огромной пасти. Слон отступил назад и
поклонился.
   И тут произошло нечто невероятное. Слон внимательно
посмотрел на меня и подмигнул. Это могло быть знаком
признательности умного животного, но я придал ему
определенный смысл. Мне показалось, слон благодарил не за
орешек, а за помощь мальчугану. Мы с ним стали как бы
сообщниками. Кстати, я верю в эмоциональное взаимопонимание
и не знаю, почему бы нам не руководствоваться им в наших
взаимоотношениях с животными.
   Слон повернулся, бросил на меня еще один взгляд, как бы
убеждаясь, что я никуда не исчез, и на мгновенье скрылся в
своем стойле. Когда он появился вновь и направился прямо ко
мне, его взгляд был суровым и серьезным. Он поднял хобот.
Конец его сжимал комок бумаги. Я машинально протянул руку.
Он положил мне в ладонь тугой, влажный шар. Опомнившись, я
хотел было бросить его, но, подняв глаза, встретил
устремленный на меня серьезный, настойчиво-вопросительный
взгляд слона. Некоторое время мы смотрели друг другу прямо
в глаза. Потом я перевел взгляд на бумагу и различил
убористые строчки, написанные шариковой ручкой. Любопытство
ли или взгляд слона заставили меня не выбросить комок тут
же, не отходя от загона.
   Когда слон понял, что я решил оставить бумагу у себя, он
радостно, как и в первый раз, подмигнул мне, тряхнул ушами,
повернулся и затрусил прочь своей клоунской походкой.
   Я отошел в сторону и, нерешительно обернувшись, заметил,
что слон не спускает с меня пристального взгляда. Он кивнул
мне, потом отвернулся и с нарочитым вниманием занялся с
только что появившейся парочкой.
   Комок бумаги был больше, чем мне показалось в первый
момент. Я принялся расправлять его и обнаружил, что он
состоит из нескольких самых разных оберточных бумажек.
Спрессованные в тугой комок, они были немного влажными и
имели на себе отметины клыков и когтей самых разных форм и
размеров. К тому же он был испачкан в земле, словно его
достали из глубокой норы. В тот момент я только накапливал
факты и ощущения, не пытаясь их анализировать, их смысл
дошел до меня не сразу.

   Несколькими годами раньше в городе А..., где я находился
по служебным делам, в чудовищно жаркий день на дорожке,
вьющейся по холму, мне повстречался мужчина. На нем была
белая рубашка с открытым воротом, пиджак цвета морской
волны, белые брюки и новые теннисные туфли. Глаза его
прикрывали темные очки. Он остановился метрах в двадцати
выше меня. Я знал, чем он занимается, но не знал, кто он
такой. Он знал обо мне не больше. Я наклонился, чтобы
завязать шнурок. Он достал из кармана записную книжку в
кожаном переплете, заглянул в нее, пожал плечами. Затем
яростным жестом вырвал страничку, скомкал ее, бросил под
ноги, повернулся и быстро пошел вверх, словно вспомнив о
неожиданном свидании.
   Бумажный шарик покатился вниз по дорожке и уперся в носок
моего ботинка, шнурок которого никак не хотел завязываться.
Я сделал вид, что отталкиваю его в сторону, хотя на самом
деле схватил и засунул в ботинок. Я надеялся найти на
бумажке нужный адрес. Мужчина был уже почти на вершине
холма. Прежде чем исчезнуть, он на мгновенье остановился,
повернул голову и бросил на меня беглый и одновременно
отсутствующий взгляд. Очки он держал в руке. И хотя нас
разделяло метров тридцать, я отчетливо ощутил в его взгляде
тревогу. Слон смотрел на меня так же. На листке из книжки
имелся адрес. На следующее утро этот мужчина был мертв.
   Волглый комок состоял из двадцати семи бумажек разного
формата - шести оберток от эскимо, четырех пачек из-под
сигарет "Голуаз", тщательно разъединенных по склейкам, пяти
фантиков от карамели и нескольких пакетиков из-под леденцов.
   Листочки были пронумерованы и исписаны убористым мелким
почерком. Я тщательно разгладил их, сложил по порядку,
свернул листки вчетверо и сунул их в карман. Сегодня меня
удивляет, что я сделал это, не взглянув на текст.
   Меня бьет озноб, когда я думаю, что мог выбросить
бумажки, не напомни мне взгляд слона взгляда того умершего
человека, чьего имени я так и не узнал.
   Вернувшись домой и вооружившись лупой, я принялся
разбирать этот одновременно и уверенный и дрожащий почерк.
Казалось, пюпитром автору служило собственное колено или
шероховатый камень. Иногда строки набегали друг на друга,
словно пишущему изменяло зрение или он писал в дрожащем
свете фонарика. Привожу дословную копию этого документа.


   Я постоянный посетитель зоопарка. С самого юного
возраста я ощущал неодолимое влечение к естественным наукам,
и самым привлекательным запахом был для меня запах
формалина. Однако силою обстоятельств мне пришлось избрать
иную профессию, и моя склонность превратилась в безобидное
хобби. Но сегодня я уверен, что оно обрело полезный смысл,
ведь мое упорство в изучении загадок природы позволило мне
обнаружить, какая ужасная угроза нависла над родом
человеческим. Правда, мои изыскания поставили меня в
отчаянное положение, из которого мне вряд ли удастся
выбраться живым. Но не буду отклоняться - недели почти
бесплодных усилий и самые неожиданные союзы позволили мне
собрать эти несколько листочков. Еще хорошо, что за
подкладкой пиджака я нашел полный стержень для шариковой
ручки, который мне надо растянуть на долгое время. Не знаю,
удастся ли мне составить второе послание. Но надеюсь, что
это попадет в руки достаточно разумного человека, способного
логически мыслить и наделенного достаточным воображением,
чтобы не выбросить записи под влиянием минутного
раздражения. Возможно, доказательства, которые я привожу,
окажутся не очень убедительными. Но, если мой неведомый
читатель проявит настойчивость, он сможет добыть новые.
Надеюсь, ему повезет и он сообщит миру правду, пока еще не
поздно.
   В музее зоопарка я изучил все коллекции. Последнюю зиму
я постоянно чувствовал недомогание и почти не выходил из
дома, а потому не посещал зоопарк несколько месяцев.
Удивлению моему не было границ, когда я наведался туда в
середине мая. У ограды, протянувшейся вдоль улицы Кювье,
устроили новый загон, я обнаружил в нем несколько совершенно
неизвестных мне представителей животного мира. В глубине
загона была пещера или нора. На остальной его части, на
плотной, сухой и пыльной почве росло несколько кустиков
чахлой травы. Животных отделяли от посетителей две мощные
решетки в полуметре друг от друга. Ничего необычного,
никаких особых мер предосторожности. Но сами животные
вызвали во мне ощущение гадливости, виной тому был то ли их
внешний вид, то ли моя неспособность определить их
принадлежность к какому-либо виду.
   Размеры незнакомцев доходили до двух метров, животные
лежали на земле, свернувшись клубком. Вначале я принял их
за гигантских броненосцев. Ни одна табличка не указывала их
название. Твари походили на чудовищный гибрид мокрицы и
рептилии. От мокриц (семейство ракообразных) у них был
черный кольчатый панцирь. Я насчитал шесть колец, находящих
друг на друга, словно сегменты брони. Из-под последнего
торчал коротенький серый хвостик. Треугольная варанья
голова выглядывала спереди, словно язычок. Два неподвижных
глаза были устремлены в бесконечность. На верхушке черепа
виднелся розоватый сморщенный выступ, похожий на прикрытый
третий глаз.
   Тогда я насчитал пять животных. Другие могли прятаться в
глубине пещеры. Двигались они не больше, чем крокодилы в
террариуме. Мне показалось, что их черные плоские, как у
змей, глаза, окруженные желтоватой роговицей, были ложными.
"Странная иллюзия, - сказал я сам себе. - Может, они спят и
видят во сне вонючие дымящиеся болота Мато-Гроссо или
глубокие долины Суматры, где стелется голубоватый туман, или
неведомые топи Тасмании, где такие существа только и могли
появиться на свет". Я не в силах был придумать иных, более
удаленных и мало исследованных мест на Земле, которые были
бы их колыбелью и убежищем. Только там этот вид мог прожить
без изменений миллионы и миллионы лет.
   Вскоре показался знакомый служитель, он толкал перед
собой металлическую тележку.
   - Новые жители, - сказал я, поздоровавшись с ним. -
Странные твари!
   - В самом деле странные, - согласился он, открыл крышку
тележки и, вооружившись крюком, принялся бросать в загон
куски вонючего, гнилого мяса.
   - Непривередливы, и то хорошо, - заметил я, кивнув на
тухлятину.
   Он пожал плечами.
   - Ничего другого есть не желают. Содержание их на самом
деле обходится недорого.
   Я кивнул. Один из панцирей заскрипел. Животное медленно
приподнялось, словно под него подвели домкрат. Я увидел,
что оно стоит на множестве каких-то мясистых утолщений,
похожих на щупальца актиний. Я хотел было их пересчитать,
но лес ножек походил на грязный мех.
   Зверь помотал головой, словно принюхиваясь к гнили. И
тут-то я испытал подлинное потрясение. На какую-то долю
секунды нарост на голове приоткрылся и оттуда глянул живой
пронзительно-голубой глаз. Мне показалось, что он глянул
прямо на меня. В этом взгляде я прочел жестокость,
решительность и разум. Тварь направилась к ближайшему куску
мяса и накрыла его своим телом. Может, она хотела
размягчить его, а может, пасть была именно в брюхе.
   Животное, наверно, было тяжелым, потому что оставило на
утрамбованной земле загона продолговатый след.
   Смотритель, грубоватый здоровяк, не видевший ничего
особенного в новых обитателях, моих сомнений разрешить не
мог. Занимался он животными недавно, не знал ни их
названия, ни места, откуда их привезли. Они казались ему не
более странными, чем прочие обитатели зоосада. Смрад от
гнилого мяса на мгновенье сменил какой-то новый запах, но он
почти тут же исчез.
   Не будь я увлечен естественными науками и не води дружбы
со многими сотрудниками музея, который часто посещал, мои
изыскания, по-видимому, этим бы и ограничились. Я приложил
немало усилий, но разузнать почти ничего не смог. Пока
гигантские мокрицы (я назвал их мокрилиями) никого, похоже,
не заинтересовали. Близились каникулы. Профессура,
ассистенты, студенты, забыв обо всем, готовились к
экзаменам, а остальные сотрудники не собирались отвлекаться
от своих повседневных занятий. Будь у дирекции музея
побольше штат и кредиты, кого-нибудь и назначили бы для
изучения новоприбывших животных, а так приходилось ждать
либо появления нового ассистента, занимающегося сходными
существами, либо момента, когда кто-нибудь примется за
диссертацию. А пока животные, а вместе с ними и наука могли
подождать.
   К тому же было не ясно, какому отделу поручить эту
задачу. Внешне животные напоминали членистоногих, но их
размеры, отсутствие усиков и сложных глаз, их средства
передвижения исключали такую классификацию. Нельзя было
отнести их и к рептилиям или земноводным. Промежуточного
вида не существовало.
   Только в романах встречаются ученые, готовые забросить
все и вся ради раскрытия новых тайн. Истого астронома не
отвлечет несущаяся к Земле комета, если он занят изучением
далекой звезды. Точно так же и увлеченный зоолог даже не
пересечет улицы, чтобы глянуть на огромного морского змея в
ярмарочном балагане, если он не может привязать его к своим
исследованиям. Наука - прежде всего дисциплина духа. В
нашем мире только журналисты позволяют себе разбрасываться и
никогда не добираются до финиша, потому что новый сюжет
увлекает их до того, как полностью исчерпан старый.
   Кстати, я узнал, что один из этих верхоглядов полмесяца
назад интересовался странными животными и тут же нарек их
гигантскими тараканами, спутав, как это часто случается с
невеждами, таракана (Blatella Germanica или Phyllodromia
Germanica) и мокрицу. Журналиста сопровождал фотограф, они
задали пару-другую вопросов и были таковы. После этого в
одной газетенке Центральной Франции тиснули плохонькую
фотографию с подписью: "Тараканы или крокодилы, эти живые
ископаемые - предки человека". Столичные еженедельники
обошли появление новых животных молчанием. Только "Монд"
опубликовала коротенькую заметку под названием "В
зоологический парк поступил новый вид млекопитающих". Но и
эта заметка не вызвала прилива интереса у читающей публики.
   Я не стал заниматься расследованием, которое потребовало
бы медленного, но верного продвижения по всем ступенькам
иерархической лестницы. А потому, наверно, упустил нечто
важное. В то время я еще не придавал всему этому большого
значения. Зоопарки полны представителей малоизученных
видов. Но мои вопросы неизменно вызывали неожиданную
реакцию.
   Одни из моих собеседников снисходительно усмехались.
Другие спешили сменить тему разговора, словно вторжение
нового вида в цитадель науки грозило опрокинуть стройное
здание таксономии, а следовательно, было просто-напросто
неприличным. Третьи заявляли, что и в глаза не видели
нового вида, и обещали когда-нибудь глянуть на животных.
Кое-кого раздражало то, что они называли прыткостью неофита.
Мне не удалось уговорить хоть кого-то оторваться от дел и
пойти посмотреть на предмет разговора. И в каждом я
чувствовал непонятное мне смущение. Смущение, смешанное с
каким-то неосознанным страхом. Скорее всего, это
происходило либо от невозможности классифицировать животных,
либо от отвращения, вызванного гнусным обликом тварей.
   Я обратился к библиотекарю музея, хрупкому человечку
неопределенного возраста с густыми седыми бровями, чья
любезность сравнима лишь с любезностью его коллег из
Британского музея. В одиннадцати тысячах пятистах
шестидесяти томах музейной библиотеки ничего похожего не
описывалось. Правда, мы не успели просмотреть все тома.
   - Быть может, уважаемый профессор Шметтерлинк сообщит вам
что-нибудь дельное, - сказал мне библиотекарь в заключение,
когда мы отказались от изнурительных поисков. - Он
интересовался этими животными.
   Я смутно помнил профессора Шметтерлинка, старого, но
весьма уважаемою человека. Не знаю, имел ли он право на
звание профессора, поскольку никаких диссертации никогда не
защищал. Он как-то незаметно перешел из стана студентов в
стан преподавателей, оставшись по своему складу вечным
студентом, и я тут же поверил, что в нем было достаточно
юношеской любознательности, чтобы обратить внимание на
странных существ.
   - Он уехал? - спросил я разочарованно.
   - Разумеется, - почти шепотом ответил библиотекарь, хотя
кроме нас в кабинете никого не было. - Вернее будет
сказать, он исчез.
   - Исчез? - повторил я, ничего не понимая.
   - Кажется, он отсутствует уже две недели. За это время
его никто не видел. Секретарь музея даже кого-то отправлял
к нему домой, дабы осведомиться, не болен ли он. У него нет
телефона. Дверь была заперта, а ставни прикрыты.
Консьержка не знает, где он.
   - Ему могло стать плохо, когда он сидел дома, - сказал я
поморщившись, - а...
   - Ну что вы, консьержка убирает в его квартире по утрам.
Она позволяла директору посетить квартиру...
   - И директор поехал?
   - Не сразу. Через несколько дней. Все было в порядке.
Потом кто-то вспомнил, что Шметтерлинк готовил публикацию о
пещерных животных Арьежа. Наверно, уехал, не дождавшись
отпуска. Согласно правилам, он должен был уведомить об этом
секретариат и оставить адрес, но пунктуальность не в его
привычках. Поэтому об исчезновении пока предпочли забыть.
Думаю, Шметтерлинк вскоре объявится. Между нами, я не очень
страдаю от его отсутствия. У него прескверная привычка
загибать уголки на страницах и слюнить пальцы, перелистывая
книгу.
   - Его семью известили?
   - Не думаю, что она у него есть.
   - А полицию?
   Библиотекарь даже передернулся от возмущения.
   - Полицию? Дорогой мои, да к ней пришлось бы обращаться
по двадцать раз в году, если делать драму из каждого
необъявленного отсутствия любого профессора. Заметьте, я
говорю необъявленного, а не немотивированного. Свобода
исследователя не пустой звук. Нет, не ищите здесь особых
тайн. Жаль, что уважаемый профессор Шметтерлинк в отпуске,
а то бы он мог поделиться своими знаниями.
   Библиотекарь моргнул, сдвинул на несколько сантиметров
затекшую ногу, пригладил редкие волосы.
   - И все же, - тихо добавил он, - он выглядел очень
странным в последнее время. Эти твари очень занимали его.
Даже слишком, если вам небезынтересно мое мнение. Не берусь
утверждать, что Шметтерлинк лишен странностей, но в
последние дни они проявились с особенной силой. Похоже, он
- простите мне это выражение - просто свихнулся.
   - Свихнулся? - переспросил я.
   - Однажды он мне сказал - только, бога ради не говорите
никому об этом, - что эти животные говорят между собой!
Естественно, я решил, что он шутит, но он был столь же
серьезен, как господин генеральный инспектор. Животные! И
говорят! В зоологическом саду!
   - Он долго их наблюдал?
   - Слишком долго, по моему разумению. Но все же они не
очень его увлекли, если он уехал в Арьеж.
   - Ну что ж, буду рад встретиться с ним, когда он
возвратится, - сказал я, прощаясь.
   Позволю себе забежать несколько вперед и предположить,
что мне никогда не доведется встретиться с профессором
Шметтерлинком, даже если я выберусь отсюда. У меня нет
никаких доказательств, но мне кажется, что он был моим
предшественником здесь или его содержат в другом месте, хотя
не исключен и фатальный исход. Зная высокую вероятность
последней гипотезы, я не могу не отдать должного его
прозорливости, приведшей профессора, как и меня, к роковой
небрежности.
   Тщетные поиски отнюдь не охладили моего любопытства, а,
скорей, подогрели его. Теперь я почти все свободное время
проводил вблизи загона с мокрилиями. Вначале я часами
буквально висел на решетке, но потом меня стало беспокоить,
что какому-нибудь смотрителю мое поведение покажется
подозрительным, да и животные могут почувствовать слишком
пристальное внимание. С тех пор я расхаживал взад и вперед
по аллее. Я простаивал у соседних клеток, делая вид, что
смотрю поверх них на лужайку, где резвились окапи. Во мне
зрела уверенность, что мокрилии в моем присутствии
сознательно избегают какой-либо деятельности. Мне хотелось
поближе познакомиться с их нравами, и я заранее чувствовал
смущение, опасаясь увидеть нечто неприличное, хотя мои
познания о повадках животных закалили меня и, откровенно
говоря, я уже давно отбросил антропоцентризм, который
вынуждает большую часть человечества распространять свои
моральные категории и свое понимание приличии на мир
животных. Несмотря на странный вид, мокрилии упрямо
продолжали играть роль пленников зоопарка. Два или три раза
я видел, как они едят, если можно так назвать отвратительную
операцию, свидетелем которой я был в самый первый раз.
Размышляя о причинах моего почти маниакального интереса, я
понял, что его истоки крылись в холодно-суровом и умном
взгляде голубого глаза, брошенном на меня в первую встречу.
   С тех пор веко лобового глаза ни у одного из них не
открывалось. Но иногда, отвернувшись, я чувствовал, как три
или четыре безжалостных зрачка упирались мне в спину, однако
как быстро я ни поворачивался, мне не удавалось разглядеть
ничего, кроме нароста на лбу. Я даже засомневался,
действительно ли видел этот глаз. Может, я стал жертвой
собственного воображения?
   Я не придавал особого значения словам библиотекаря о
странном бреде Шметтерлинка. Но иногда задавал себе тот же
вопрос. Ибо обладатель увиденного мною глаза мог говорить -
в этом я был абсолютно уверен. Нередко утверждают, что
взгляд животного способен многое сказать, но, скорее всего,
речь здесь идет о выражении эмоций. Однако взгляд чудища
(во всяком случае, в моем восприятии) свидетельствовал о
том, что оно в самом деле владеет речью. Найди в себе
достаточно смелости, я подошел бы к самой решетке и
обратился к мокрилиям, чтобы посмотреть на их реакцию. Но я
боялся показаться смешным, если не сумасшедшим. Я не
намерен был твердить им "цып-цып-цып", как это делают
некоторые у вольер со слонами или террариумов со змеями и
даже пауками. Я хотел обратиться к ним с речью, задать
несколько вопросов, а затем, если бы они выказали признаки
разума, попробовать обучить их нашему языку. Однако
нескончаемая жизнь зоосада, прогулки посетителей,
неожиданные появления смотрителей удерживали меня. Но во
мне росла уверенность, что в мое отсутствие в саду
происходили странные вещи.
   Однажды утром, когда я проскользнул в зоопарк задолго до
его открытия вместе с персоналом, дверь загона оказалась
открытой. Я с криком бросился по аллее и остановился, лишь
почувствовав на локте руку смотрителя-бельгийца. Услышав
его спокойное: "Что это вам привиделось?", я сделал над
собой невероятное усилие, чтобы не закричать, что мокрилии
сбежали, но сдержался и пробормотал:
   "Там открыта дверца клетки, животные могут сбежать".
   Смотритель побледнел и в свою очередь бросился в
указанном мной направлении. Я боялся, что он найдет дверцу
закрытой, но она была действительно распахнута. Смотритель
подозрительно глянул на меня. Я знал, о чем он думает. С
одной стороны, он немного знал меня и считал достаточно
здравомыслящим, а с другой - сколько тут бывает таких
любителей животных, что готовы в любой момент отворить
всякую дверцу, дабы подарить им мнимую свободу. К счастью,
смотритель долго не сомневался. "Опять нализался, -
пробормотал он. - Положил подстилку и забыл закрыть
дверцу".
   С этими словами он вошел в загон, не имея в руках ничего,
кроме связки ключей, и с лязгом захлопнул за собой дверцу.
Затем пересек пустую территорию, направляясь к пещере, и
скрылся в ней. Появился он, почесывая в затылке.
   - Все в порядке, - сказал смотритель, - все на месте.
Только удивительно - я насчитал восемь штук, а всегда думал,
что их семь. Наверно, ошибся в прошлый раз. Все зверюги
крупные, да и не сезон сейчас. К тому же это не мое дело.
   Он тщательно запер дверцу, проверяя замок, дернул ее
несколько раз и со смущенным видом повернулся ко мне.
   - Лучше об этом не говорить, - пробормотал он, уставясь в
землю. - Могут быть неприятности... Придется писать
объяснительную.
   Я уверил его, что буду нем как рыба. Его лицо
просветлело.
   - Вы - неплохой человек, - наконец выговорил он. - Если
вам понадобятся отводки, только мигните.
   Садоводством я не особенно интересуюсь, но, признаться, я
был тронут таким свидетельством дружбы, ибо знаю, какую
борьбу ведут садовники парка с любителями редких растений, и
особенно кактусов. Наглость и хитроумие этих хищников
побеждает любые преграды. Тогда я не заподозрил, что он
пытается купить мое молчание. Чтобы смотритель чувствовал
себя обязанным, я пообещал обратиться к нему и поспешно
распрощался, пока он не начал предлагать мне овощи.
   Версия смотрителя была вполне вероятной, более того,
единственно достоверной. Но она оставила у меня какое-то
чувство неудовлетворенности. Мне виделось, как ночью
мокрилии возятся с запором, а потом расползаются по
уснувшему зоопарку или даже за его пределы, к заре
возвращаясь в загон.
   Это происшествие расстроило мой сон. Я совершал долгие
ночные моционы вокруг зоосада. Вскоре они стали смахивать
на дозорную службу. Сад ночью никогда не засыпает. По мере
того как затихает город, все дальше разносятся рев, ржание,
лай, визг, вой, хохот, уханье - свой голос подают слоны,
волки, гиены, филины. В разгар ночи звуки джунглей слышны
за два квартала. Я вышагивал вдоль решеток, время от
времени останавливался, прислушиваясь, пытаясь уловить в
ночном концерте признаки необычного. В самом начале улицы,
напротив входа в лабиринт, журчал фонтан Кювье, но ни одно
животное не приходило туда на водопой. Все дверцы были
закрыты. И если вдруг слышался скрип одной из них, сердце
мое принималось учащенно биться. Но дверцы пытался открыть
только ветер.
   Я всматривался в непроглядную тьму. Напрасно. Я
чувствовал, что за мной следят, и, когда крики животных
неожиданно усиливались, сердце мое леденело от ужаса и я
ждал неведомого несчастья. Я таращил глаза, пытаясь
пронзить взглядом листву, перехватывающую скупой свет
фонарей, злясь на то, что буду отделен от тайны в тот самый
момент, когда она перестанет быть ею. Нередко я теребил
замки на дверцах, но они успешно противостояли моим усилиям.
Я бы дорого дал за возможность жить в одном из домов для
состоятельных буржуа с окнами на юго- восточную часть
зоопарка. Я всегда мечтал об этом, но теперь моя мечта
наполнилась новым содержанием.
   Я часто встречался с ночным полицейским патрулем.
Вначале я опасался, что покажусь подозрительным. Но
регулярность наших встреч навела их на мысль, что я выполнял
некое конфиденциальное поручение. Они стали здороваться со
мной, вначале издали и коротко, затем наши отношения стали
более теплыми. Они явно скучали и с удовольствием болтали,
чтобы убить время. Я учил их различать крики животных. А в
обмен получал кое-какую информацию о том, что происходило в
мое отсутствие. Таким образом я расширил свои познания об
обитателях квартала. Здесь обреталось немало клошаров.
Обычно полицейские не чинят им зла, хотя взгляды на
окружающий мир и мораль у этих двух категорий человечества
весьма различны. А смотрители зоосада во всю гоняют
клошаров, эти бедняги стараются в летние ночи и в разгар
зимы, когда от теплиц веет теплом, провести ночь за оградой
парка и даже, если повезет, зарыться в сено в сарае или
пустой клетке. Не бывает года, говорили мне полицейские,
чтобы хищник не сожрал какого-нибудь бедолагу, чьим
гостеприимством тот невольно и неосторожно воспользовался.
По мнению полицейских, смотрители тоже были к этому
причастны: ведь одна дверца захлопывается, а другая
распахивается. Но дирекция музея, конечно, и не подозревала
ни о чем подобном. Смотрители не пытались опровергать
ходившие слухи, быть может надеясь, что они отучат бедняг
пользоваться садом как караван- сараем. Ни одного такого
случая за последние годы доказать не удалось. Не велось и
никаких следствий. Но за последние месяцы сообщество бродяг
понесло некоторые потери. Джо Глю-глю, Фернан Щербатый и
Тощая Задница, известные своей любовью к посещению аллей и
служб зоопарка, словно испарились. Быть может, близость
теплых деньков заставила их отправиться бродяжничать на юг,
а может, их сшибла машина в другом районе и они валяются
теперь либо в больнице, либо, того хуже, в морге, ожидая,
когда будущие медики примутся кромсать скальпелями их
безымянные тела. А может, они, выпив лишнего,
просто-напросто утонули в Сене? Или кончили в пасти льва,
вернувшись таким образом к античным традициям?
   У меня на этот счет была другая теория, но я не собирался
делиться ею ни с кем. Я помнил об исчезновении старого
Шметтерлинка и, мало веря в то, что смотрители зоопарка
утратили свою человечность, представлял себе ужас бедняг,
которые вдруг становились объектом неожиданной охоты в
аллеях парка. Кричали ли они? Было ли у них на это время?
   - Прошлой ночью, ближе к утру, животные были здорово
взволнованы, - сказал мне как-то один из полицейских. -
Между двумя и тремя часами они выли не переставая.
   Я печально кивнул. Ту ночь я проспал сном праведника в
собственной постели.
   - И было отчего, - подхватил второй. - Наверно, там
проводили какие-то опыты, фотографировали. Мы видели огни
почти повсюду, а потом вдруг появился красный луч, затем
зеленый, толщиной с мизинец. Он ходил из стороны в сторону
и вдруг уперся в небо, меняя зеленый цвет на красный и
обратно. Он торчал, словно прут.
   Я спросил, доложили ли они о случившемся.
   - Зачем, - разом, не сговариваясь откликнулись
полицейские. - Что в этом плохого? А потом все происходило
за загородкой, а не на улице. Там не наша территория. Если
бы были жалобы, тогда другое дело. То, что происходит за
решеткой, уже ваше дело, - сказали они, давая понять, что не
сомневаются в моем месте работы.
   Не знаю, что я пробормотал в ответ, но они явно намекали
на нужды Национальной обороны. Теперь мои прогулки
предстали перед ними в новом свете. Быть заодно со мной им
ясно импонировало.
   Мы спустились вниз по улице Кювье к набережной
Сен-Бернар. Они остановились, и более добродушный
полицейский ткнул пальцем и сторону зоопарка.
   - Эта светящаяся штука была примерно здесь.
   Мы стояли над зданием кафедры общей и сравнительной
физиологии. Место, на которое указал мой собеседник,
примерно совпадало с местом загона мокрилий.
   - Хорошая мысль, - сказал он, - проводить опыты именно
здесь. Место безлюдное. Никто ни о чем не подумает. Не
скажи вы мне...
   Подозреваю, что второй полицейский прервал его
рассуждения, ткнув локтем в бок. Я старался сохранить
невозмутимость, хотя дрожал от возбуждения. Возможно, огни
и тревога зверей не имели никакого отношения к мокрилиям.
Но могло быть и так, что это мокрилии поставили опыт над
зверьем. А если они занимались чем-то более важным?
   Утром я не смог допытаться у своих привычных собеседников
из музея, ставились ли опыты над мокрилиями. Если
исследования были тайной, ее хорошо охраняли. Но я
сомневался в этом. В музее и не пахло военными испытаниями.
   И тогда я решил остаться с вечера в зоопарке и выяснить,
что творится ночью за оградой интересовавшего меня загона.
Ведь именно так поступали клошары. Возможное исчезновение
кое-кого из них не охладило моего пыла. Я был и похитрее, и
посильнее, чем они. Мое знание зоопарка и его обитателей
позволяло мне избежать неприятных сюрпризов. А кроме того,
я решит прихватить с собой окованную железом палку. В
крайнем случае я мог спрятаться в комнатке Общества друзей
музея, дверь которой обычно открывалась без всякого труда.
   Рядом со зверинцем имеется заброшенный загон, как бы
продолжение Ботанической школы, где, как в экологическом
парке, произрастают сами по себе различные растения
Иль-де-Франся. Эта площадка окружена невысокой решеткой.
Неровности почвы, густой кустарник и высокие заросли были
идеальным местом, чтобы спрятаться.
   В тот вечер я весь извелся, пока влюбленная пара не
покинула скамейку вблизи облюбованного мною укрытия.
Наконец они удалились. Я подставил скамейку к загородке и,
опершись о ветку дерева, перепрыгнул через решетку. Я
прихватил с собой складной стул, чтобы с его помощью
выбраться обратно и с комфортом скоротать время. Двери
маленькой теплицы, где я собирался спрятаться, оказались
закрытыми, а потому мне пришлось забраться в кусты. Меня не
покидали угрызения совести оттого, что я нарушаю природу
этого дикого уголка, а потому я старался не оставлять лишних
следов.
   Я уселся прямо на землю, чтобы меня не заметили снаружи.
Прошло несколько часов. Шаги смотрителей стихли. Тишину
нарушал лишь отдаленный гул машин, несущихся по набережной,
да редкий рык хищника. По опыту я знал, что звери
просыпаются к середине ночи, и тогда начинают свой концерт.
Сегодня мне трудно сказать, что двигало мною в ту ночь. То
меня охватывал беспричинный ужас, и я истекал потом, то в
душе воцарялось олимпийское спокойствие.
   Два полицейских ходили по улице Кювье.
   Удивительно, как непонятное происхождение и
принадлежность к неизвестному семейству могли порождать
равнодушие? Неужели люди всегда остаются слепы и не видят,
обо что спотыкаются, пока им не укажут на препятствие, но
даже тогда они утверждают, будто чувства их не обманывают и
никаких тайн нет и быть не может. Но я подумал, что мог бы
остаться в этих зарослях и превратиться в современного
Робинзона в сердце одного из крупнейших городов планеты,
чтобы дождаться часа истины.
   Я пытался узнать время, вглядываясь в светящиеся цифры на
циферблате. Наконец я решился разложить стул и уселся на
него, с наслаждением вытянув затекшие ноги. Я небрежно
поглаживал набалдашник тяжелой палки, сознавая себя великим
детективом. К часу ночи я уже не мог усидеть на месте и
отправился на разведку, изредка посвечивая себе под ноги
фонариком и опасаясь не столько гипотетических
экспериментаторов, сколько вывиха лодыжки. До аллеи я
добрался без особых трудностей. Соорудив из стульев
солидную пирамиду, перемахнул через решетку, и вот я на
месте. Я боялся, что мое появление вызовет адский шум.
Запахи разносятся далеко даже в тяжелом воздухе зверинца.
Но тишина оставалась мертвой. Я полусогнувшись двигался
вперед, стараясь, чтобы гравий не скрипел под ногами.
Наконец, я очутился у загона мокрилий. От отвратительной
вони запершило в глотке.
   Дверца была открыта. Мое сердце перестало биться. Когда
я вновь почувствовал его удары, то без колебаний зажег
фонарик. Загон был пуст. И тогда я сделал то, на что не
считал себя способным. Подняв палку и судорожно сжимая
фонарь, я вошел внутрь пещеры. В ней царил мрак, который не
мог рассеять даже луч света.
   Вдруг я услышал в аллее какой-то хлюпающий звук. По
земле тащили что-то огромное и мокрое. Смрад заполнил
легкие, и я начал судорожно икать. Я хотел обернуться, но
мышцы отказались повиноваться. По спине пробежала холодная
волна и взорвалась яркой вспышкой в мозгу. Не могу сказать,
был ли это страх. Фонарь и палка выскользнули из ослабевших
пальцев. Мне казалось, я умираю, и странная вещь - я не мог
вспомнить собственного имени. Мои кости обмякли, и я
буквально стек на землю - голова ударилась о твердую почву
рядом с фонарем. Свет ударил прямо в глаза, а затем все
погасло.
   Стоял удушающий смрад. Глаза у меня были закрыты и даже
заклеены. Я лежал, свернувшись клубком, колени мои
упирались в подбородок. Я был гол, но не чувствовал холода.
Шевельнувшись, я коснулся чего-то мягкого и теплого.
   Меня спеленали, словно кокон.
   Когда мне удалось разлепить глаза, я увидел вокруг
крохотные оранжевые огоньки, похожие на светлячков. Я
понял, что нахожусь под землей в глубокой норе. Казалось,
вот-вот на меня рухнут тонны земли. От страха я снова
закрыл глаза. Голова моя лежала на чем-то похожем на
подушку. Насколько мог, я пошевелил руками, потом медленно
распрямился и снова открыл глаза.
   Свет был очень слабым, но я увидел, что мир вокруг меня
состоит из волокон. Они устилали пол плотным ковром. Над
моей головой, сантиметрах в двадцати, тянулся серый потолок.
Я просунул через волокна руку и ухватил щепотку земли.
   Это была глина без признаков гумуса. Значит, я находился
на глубине пяти-шести метров, а может и больше. Я попытался
разорвать одно из волокон, но только поранил пальцы. Я
перевернулся на живот. Подушка под головой оказалась
свертком одежды. Моей одежды. Самым важным в тот момент
мне казалось разорвать волокно. Я обшарил одежду в поисках
перочинного ножа, но тщетно. И только позже за подкладкой я
обнаружил стержень к шариковой ручке, которым и пишу эти
строки. Я заметил, что в каждой из моих вещей вырезаны
квадратики ткани. Больше всего пострадала нейлоновая
рубашка. Я не стал надевать лохмотья. Ремень, носки и
ботинки вообще отсутствовали.
   Галстук был тщательно разрезан на полоски по рисунку
ткани. Я едва узнал его. Корчась и извиваясь, мне удалось
натянуть брюки и пиджак, а из остатков рубашки сотворить
себе нечто вроде шейного платка. Горло у меня всегда было
расположено к простуде.
   Я пополз, пятясь назад, - ход был так узок, что в нем
нельзя было развернуться. Вскоре я очутился в более
просторной галерее и смог выпрямиться. Этот круглый ход
также освещали оранжевые светлячки. Отсюда во все стороны
отходили горизонтальные ответвления.
   Я в нерешительности постоял на месте, затем двинулся
вперед. Я испытывал не столько страх, сколько беспокойство.
Болела голова, ныли затекшие мышцы. Следовало что-то
делать, чтобы не поддаться ужасу, который копошился где-то в
глубине сознания.
   Я шел выпрямившись и едва не задевая макушкой свод
непрестанно петлявшего туннеля. Позже мне в голову пришла
мысль, что их цивилизации, наверно, неизвестна прямая линия.
   И вдруг я увидел их. Они стояли в пещере, перебирая
своими бесчисленными ножками и вперив в меня свой голубой
глаз циклопа. Их рыльца лежали у них на груди. Мокрилии
верещали и пересвистывались.
   Бессмысленно пересказывать в деталях мою жизнь пленника,
тем более что я вскоре потерял всякое ощущение времени, да и
память у меня сильно ослабла. Я хорошо помню все, что
предшествовало моему пленению. А все, что было потом,
представляется мне смутным воспоминанием. Я даже не уверен,
что могу восстановить последовательность событий. Да это и
не имеет особого значения. Постараюсь вкратце пересказать
то, что узнал, а узнал я до смешного мало.
   Мне кажется, что я нахожусь в лабиринте под зоопарком, из
которого выбраться не надеюсь. Я плохо представляю его
размеры. Уверен, что он гораздо глубже, чем там, где мне
довелось побывать. Мокрилии не мешают моим передвижениям,
но в некоторых местах я наталкиваюсь на преграды из
прочнейших волокон. Сами мокрилии проходят через эти
волокнистые заграждения, растворяя их, а затем
восстанавливая за собой.
   Несомненно, что лабиринт сообщается с искусственной
пещерой в загоне и что меня доставили сюда в бессознательном
состоянии именно через этот вход. Наверно, есть и другие
выходы. Но где они, я не знаю. Меня держат здесь как
домашнее животное. Относятся ко мне неплохо, но постоянно
исследуют и подвергают тестам, а также заставляют выполнять
мелкие работы, смысл которых совершенно ускользает от меня.
Сдается, что они почти не используют металлы, а для своих
машин и электропроводов применяют нечто вроде пластмасс. Их
познания в органической химии куда обширнее наших. Я не
могу постичь их технологии то ли потому, что увиденное мне
мало о чем говорит, то ли оттого, что они не подпускают меня
к секретам, которые могут навести на след. Они общаются
между собой с помощью псевдоподий, а также криков и
пересвистываний.
   Мне так и не удалось узнать, добился ли Шметтерлинк
подтверждения своей теории. Его участь мне тоже неизвестна.
Здесь нет никаких следов человеческого пребывания.
Возможно, мокрилии понимают опасность совместного содержания
пленников, и их жертвы размещены в изолированных секторах.
А может, их убили. Мокрилии наделены невероятной силой. Я
не решился на бунт. Больше того, я не решаюсь даже
приближаться к ним, хотя привык к их виду и запаху. К тому
же мой бунт ни к чему не привел бы. Я решил продержаться
здесь как можно дольше, и не ради продления собственной
жизни, а из сознания, что это необходимо человечеству. Я
попал в их логово не по своей воле, но не доведи своих
исследований до крайности, не оказался бы в их власти.
Кое-какую истину я все же усвоил. Героем можно стать в силу
случая или собственного упрямства, а не только благодаря
мужественному складу характера. Я считаю себя героем, даже
когда ползаю в нагом виде по их ходам - моя одежда уже давно
пришла в негодность. Может, так думать и наивно, но это
помогает вынести многое. Труднее всего с пищей. Они делают
для меня все возможное. Думаю, они оставляют мне свои
лучшие куски, на которые набрасываются там, наверху. Они,
наверное, дезинфицируют мясо, иначе я давно бы умер от
отравления. Изредка они заставляют меня принимать
таблетки-витамины или антибиотики. Поят чистой водой, но
она вся пропитана их запахом.
   Они дали мне прослушать записи. Похоже, они пытаются
изучить французский, чтобы наладить общение со мной. До сих
пор наши беседы сводились к обмену знаками и рисунками. Их
записи очень искажены. В первый раз, когда я слушал
записанные ими в зоопарке разговоры и радиопередачи, у меня
навернулись слезы. Хотелось бы узнать, какое сегодня число.
И поговорить с кем-нибудь. Они пытаются воспроизвести звуки
нашей речи, но пока почти безрезультатно.
   Надо думаю, их цивилизация находится приблизительно на
том же уровне, что и наша. Не представляю себе, как они
могли остаться незамеченными до наших дней в самых
затерянных уголках Земли. А может, они явились из другого
мира? Но я едва отваживаюсь выдвинуть подобную гипотезу. С
Марса? С Венеры? Когда-то я читал Камилла Фламмариона и
"Войну миров" Уэллса. Неважно, пришельцы ли они или
уроженцы нашей планеты - неизвестная ветвь эволюции, или
выходцы из иного измерения, главное в том, что они готовят
человечеству свое будущее. Я не знаю их количества, но мне
доводилось видеть одновременно несколько десятков мокрилий.
Те, что живут наверху, сплошной обман. У них есть чувства,
о которых я едва подозреваю. Они заняты делами, которые мне
непонятны. Из глубин земли иногда доносится рокот. Боюсь,
они готовят вторжение, и час его близок.
   Но, я чувствую, на Земле всю живое объединится против
них. Даже животные поняли опасность. Сопротивление уже
началось. Если лабиринт - плацдарм вторжения, я - авангард
обороны. В верхних коридорах лабиринта можно наткнуться на
ходы крыс, кротов, землероек. А значит, от поверхности меня
отделяет несколько метров. Я не рассчитываю на бегство, но
надеюсь, что смогу предупредить человечество. И как ни
трудно наладить общение с братьями нашими меньшими, я их
достаточно приручил, чтобы они приносили мне свою скромную
добычу. Именно они собрали для меня эти листки. Я не
сомневаюсь, что они же вынесут их на поверхность. Я буду
писать, пока смогу. Надеюсь, мои записки попадет в руки
человека, достаточно любознательного, чтобы их прочесть,
вполне образованного, чтобы их понять, и лишенного
предвзятости, чтобы им поверить...

   На этом кончается это странное послание, врученное мне
слоном. Животное оправдало веру автора в солидарность
уроженцев планеты. Я тщательно переписал его. Некоторые из
страниц могли пропасть. Этим можно объяснить, что нигде нет
имени автора и рода его занятии.
   Возможны три гипотезы - текст написан либо сумасшедшим,
либо мистификатором, либо действительно несчастным
пленником. Если верны две первые гипотезы, записки не
отражают действительности. Если верна последняя -
убежденность автора не вызывает сомнений.
   При чтении текста бросается в глаза некоторое многословие
пишущего. Первая часть, предшествующая похищению, намного
длиннее второй. В ней содержатся рассуждения, не имеющие
ничего общего с данным делом. Вторая, "подземная", часть,
напротив, кратка и бедна деталями. Конечно, мистификатору
куда труднее изобрести "чуждую" цивилизацию, чем описать
зоопарк. Но следует допустить, что человек, переживший
тяжелые испытания, в угнетенном моральном состоянии отдает
предпочтение воспоминаниям о безмятежной жизни. В последней
части текста автор явно стремится поскорее закончить
послание. Повторы и неточности учащаются. Мистификатор
приложил бы все силы, чтобы текст везде звучал одинаково
убедительно. Думаю, что к концу он нагромоздил бы побольше
деталей, чтобы лучше обыграть шутку.
   На мой взгляд, текст принадлежит перу человека в здравом
уме и памяти. Рассказчик, похоже, убеждает сам себя в
истинности своего приключения, по крайней мере вначале, и
делится своими сомнениями. Умелый же мистификатор
непременно был бы отмечен талантом, чего не скажешь об
авторе записок. Канули в Лету дни, когда Мериме мог
мистифицировать мир "Театром Клары Гасуль".
   Автор явно имеет определенные познания в области
естественных наук. Можно лишь пожалеть о его недостаточном
знакомстве с научно-фантастической литературой. Это не мог
написать любящий розыгрыши ученый: автор умеет подмечать
детали, но ему не хватает методичности Он излишне
эмоционален. Но именно такому человеку пришла в голову
гипотеза о земном происхождении тварей. Он не стал думать
ни о марсианском, ни о венерианском их происхождении. Более
того, он слишком плохо знает астрономию.
   Большая масса и огромная сила этих существ наталкивает на
иную гипотезу. Мы знаем, что карликовая звезда, звезда
Бернарда, относительно близкая к нашему Солнцу - всего в
шести световых годах, - имеет спутник, масса которого в
полтора раза превышает массу Юпитера Скорее всего, этот
темный спутник - гигантская планета. А может, и не стоит
искать колыбель мокрилий в отдаленных глубинах космоса?
Тогда понятным становится их желание жить под землей - они
скрываются от мощного излучения нашего Солнца. Но это
предположение... Мокрилии действительно существуют. Я
проверил это на месте. Они в самом деле неприятны на вид.
Мне не довелось увидеть их третий глаз, но два остальных
выглядят ложными.
   Я отыскал заметки в прессе, о которых упоминает автор.
Они не имеют документальной ценности. Я дважды или трижды
пытался расспросить библиотекаря о профессоре Шметтерлинке,
но старый библиотекарь ушел от ответа. Кажется,
"профессор", а вернее, просто лаборант так и не объявился.
Упомянутые в рукописи клошары известны владельцу кафе, где я
по утрам завтракаю. Ходят слухи о таинственных световых
вспышках.
   Я пытался выяснить тайну личности рассказчика, изучая
список пропавших без вести людей. Проверка картотеки
розыска в интересах семьи, публикуемой в специальных
изданиях, тоже не дала результата. Рассказчик никогда не
упоминал о соседях или семье. Значит, он жил один, и
полицию не предупредили. Затрудняло мои поиски и незнание
точной даты событий.
   Похоже, все произошло месяца три назад - в июле или в
августе, поскольку сейчас стоит осень. Ну а исчезновение
человека в августе в городе Париже может пройти совершенно
незамеченным. Послание написано не в прошлом году, ведь оно
бы не сохранилось за зиму. К тому же мокрилии появились в
зоопарке лишь в феврале...
   Почему же в этих условиях я не поднял на ноги полицию и
прессу. Если записки подлинны, можно согласиться даже стать
всеобщим посмешищем ради спасения человека, ради судьбы
нашей цивилизации. Я воздержался от огласки из боязни
остаться непонятым. Ни одна из деталей рассказа не может
служить доказательством, даже если они все вместе
подтверждают подлинность событий. Скорее всего, меня
обвинят в выдумке. Наш мир слишком миролюбив, чтобы
поверить во вторжение. Однако...
   Вторжение не равносильно неожиданной атаке противника.
Оно требует подготовки. Нужны разведчики, авангард,
плацдарм. Позвольте спросить, где найти лучший плацдарм,
чем зоопарк, где легче укрыться воинственным пришельцам? Их
внешний вид не позволяет им проникнуть в наше общество. При
минимальных мерах предосторожности они обретут и убежище, и
место подготовки. Зоопарки имеются во всех столицах и
крупных городах Земли. Именно поэтому я обращаюсь ко всем
директорам зоопарков с настоятельной просьбой проверить, не
появились ли в их коллекциях новые, неведомые виды животных.
Не думаю, что умным и решительно настроенным пришельцам
трудно попасть в зверинец в качестве экспонатов. Как ни
чудовищны и ни отвратительны они на вид, они могут найти
людей, готовых продать родную планету из жадности или
глупости. Судно из далеких стран, зверинец цирка могут
стать троянским конем. Директора зоопарков, и в этом их
нельзя упрекать, всегда рады новым животным, особенно если
они недорого обошлись, а содержание их стоит сущие пустяки.
Я не уверен, что мокрилии любят тухлое мясо, но зато такое
меню экономично. Неплохое начало военных действий.
   Мне интересно, что произойдет в день вторжения. Уверен,
что разведчики соединили свои галереи с канализационной
сетью, а также с метро и подвалами. И враг, вместо того
чтобы свалиться с неба на голову, выплывет из дерьма
неукротимой армией, ибо, несомненно, у мокрилии есть
передатчики материи. Им остается лишь распахнуть двери в
сердцах городов, и через брешь, пробитую в нашем
пространстве, хлынут вооруженные легионы...
   Быть может, у нас осталось немного времени, чтобы
организовав сопротивление. Но надо убедить людей в наличии
опасности, вместо того чтобы выступать в роли Кассандры и
тратить драгоценное время на пустые речи. Надо добыть
неопровержимые доказательства.
   Поэтому я отправляюсь в зоопарк, вооружившись "береттой"
и "экзактой". На всякий случай я запасся сгущенкой. Я знаю
об опасности и не пойду на напрасный риск, ограничившись
ролью наблюдателя. Если моя ночная вахта не даст результата
сразу, я продолжу ее. Некогда я прошел специальную
подготовку и кое-что усвоил. Я привык к опасности и не
совсем заплыл жиром. Я - холостяк. И не побоюсь, если
надо, стать вторым солдатом этой странной войны.
   Оставляю на столе записку и доставшиеся мне разрозненные
листки. Они будут опубликованы, если я не вернусь или
доставлю решающее доказательство.
   Но я все еще надеюсь, что это лишь шутка...




Жерар Клейн

                         Иона

                  Gerard Klein "JONAS"

                                   Перевод А. М. Григорьева


Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/


   Он был рожден героем, но душа его была полна горечи.
Живи он на двести пятьдесят лет раньше, он бы гасил горящие
нефтяные фонтаны, укрощал диких лошадей, пилотировал нелепые
конструкции из ткани и деревяшек, осваивая дооблачные выси.
Но он появился на свет и вырос в космосе, где нет силы
тяжести, а потому его рост достигал двух с половиной метров
и весил он не более пятидесяти килограммов. Кости его были
хрупки, как стекло, а пальцы - нежны, как стебельки цветов.
Попади он на Землю, ему даже не удалось бы отогнать от лица
назойливую муху. Своим видом он напоминал длинноногого
комара и, как комар избегает ветра, избегал тех мест, где
действуют страшные силы гравитации. Вот почему он замкнулся
в горьком одиночестве. Его не спасало даже всеобщее
уважение. Звали этого человека Ришар Мека. Сейчас шло
совещание, и он предчувствовал, что ему снова придется,
соперничая с Геркулесом, укрощать чудовище.
   Он парил чуть в стороне от длинного стола в сферическом
конференц-зале. Не спасали даже асбостальные стены - каждым
своим нервом он ощущал окружающее пространство и чудовищную
губчатую массу взбесившегося биоскона. Он не слышал слов,
которые произносили три беспомощных человечка, прижатые
ремнями к креслам и жадно втягивающие дым сигар, словно им
не хватало воздуха. Его мысли были заняты биосконом и
шансами на успех операции.
   Три лягушки. Три планетянина. Он притворялся, что
прислушивается к их словам. Но они уже который час твердили
одно и то же. Черты лица у них заострились от напряжения и
усталости, а утомленный Мека забыл их имена. Сердца этих
людей леденил ужас. Один из них то и дело возвращался к
мысли о трех планетах и двух миллиардах их жителей, за
судьбу которых отвечал. Наверное, впервые в жизни он не мог
укрыться за безликой статистикой цифр, ведь биоскон угрожал
каждому из этих двух миллиардов. Перед его мысленным взором
неизменно вставали одни и те же картины - планеты, лица
людей, снова планеты, похожие на прыгающие на волнах
пробковые буи, опять лица людей, сливающиеся в одно огромное
лицо, которое сгорало в мгновение ока, не успев послать
проклятия биоскону. Второй считал и пересчитывал мертвых -
их было уже двадцать пять тысяч на одной чаше весов, а на
другую он клал удлиненную, почти грациозную, если забыть о
размерах, громаду губчатой плоти и гору денег - ведь биоскон
стоил баснословно дорого. Третий был творцом биоскона,
вернее, тот вышел из чрева его лаборатории. На этот раз
что-то не сработало. Человек искренне переживал неудачу и
хотел предотвратить грядущую катастрофу. Следовало
выяснить, что отказало в тонкой и невероятно сложной
механике биоскона.
   Перед Мека стояла иная проблема. Биоскон интересовал
Мека не потому, что он кого-то уже уничтожил и мог
уничтожить еще, не потому, что его волновала причина отказа
системы. Главное для Ришара Мека было понять биоскон.
   - Боюсь, вы не справитесь, - процедил представитель трех
планет. - Лучше его прикончить.
   Ришар вздрогнул и медленно, словно рассекал теплую воду,
отвел руку.
   - Думайте потише. Он может услышать.
   Его дело было предупредить, хотя Мека знал, что помещение
надежно изолировано и даже обрывок мысли не может
просочиться сквозь асбосталь - удивительное вещество,
защищающее от огня и видений, вещество, которое отражало
неощутимый телепатический поток, плотиной вставало на пути
яростных мыслей и лукавых вихрей подсознания Биоскон,
несмотря на тончайший телепатический слух, не мог ничего
услышать.
   - Мы зашли в тупик, - произнес ученый. - Не знаю, как
выбраться из него без вашей помощи.
   Мека кивнул. У него была удлиненная голова с плоским
лицом, на котором светились два неправдоподобно громадных
глаза.
   - Вы правы. Он находится слишком близко. Вам не удастся
его уничтожить, не нарушив равновесия всей системы. И у вас
нет времени на эвакуацию двух миллиардов человеческих
существ.
   Транспортник вспомнил о двадцати пяти тысячах погибших и
выплюнул огрызок сигары.
   - Нам надо выяснить, что с ним произошло. Иначе придется
прикрыть лавочку. Мы не вправе терять груз и сложа руки
ждать, когда это повторится.
   - Один голос за уничтожение. Два - за сохранение, -
подвел итог Мека. - Вы отдаете его мне.
   Представитель трех планет вздрогнул и заерзал в кресле,
хотя был крепко-накрепко пристегнут к нему ремнями.
   - Минуточку, - воскликнул он. - Единогласия нет. Просто
большинства мало.
   Он отвернулся, чтобы не встретиться с испытующим взглядом
чуть выпуклых глаз Мека.
   - Если бы вам удалось увести его подальше от системы...
   - У меня нет полной уверенности, - сказал Мека. - Но я
готов рискнуть.
   Он закрыл глаза. "Я готов встретиться с биосконом, дать
ему проглотить себя, чтобы проникнуть в его сумрачное чрево.
Я готов затеряться в лабиринте его безграничной глупости, в
этой чудовищной и необъятной массе, пытаясь на ощупь
отыскать лопнувшие нити. Я готов вступить в бой с драконом
и увести его от стен города. Мне страшно, но я попытаюсь
укротить биоскон".
   - Можно ли надеяться на успех там, где потерпел крах
вожак?
   - Никто не знает, что произошло, - возразил ученый. -
Мне кажется, вины вожака здесь нет. Мы подобрали лучшую
команду транспортников с большим опытом межзвездных
перелетов. Почувствуй они неладное, непременно связались бы
с нами. Нет, бунт явился полной неожиданностью. У них не
было никакой возможности вернуть себе управление.
   - Уж не хотите ли вы сказать, что биоскон действовал по
собственной воле.
   - Чего не знаю, того не знаю, - ответил ученый, - но
очень хотел бы знать. Вот почему я настаиваю на том, чтобы
Мека совершил попытку. Если он не возражает, конечно. Сам
я в пасть к этому чудовищу не сунусь и против воли никого не
пошлю. Но, если Мека согласится, я готов уплатить треть
вознаграждения вне зависимости от общей суммы и шанса на
возврат биоскона в строй.

   Транспортник одобрительно кивнул.

   - Я готов поступить так же. Мека с его особым талантом
уже обработал для нас двадцать три снарка. Он добивался
успеха там, где были бессильны команды из пяти-шести отменно
подготовленных людей. Однако сейчас мы столкнулись с особым
случаем. Обычно остаточное излучение на расстоянии
ощущается очень слабо, а то и вовсе отсутствует. А тут оно
настолько мощно, что мы могли бы воспринимать его, не имей
эта комната асбостальной защиты. Это значит, что биосконом
управляет нечто иное, а не вожак, и это нечто ведет себя
непредсказуемо. Именно с ним придется вступить в борьбу
Мека, если он согласится пойти на риск.
   Представитель трех планет пожал плечами и поднял глаза на
Ришара. Он едва владел собой.
   - Эта парочка рассуждает так, словно им безразлична жизнь
двух миллиардов человеческих существ. Ответьте мне
откровенно. У вас были неудачи?
   - Случались.
   - Опасность была велика?
   - Как видите, я жив.
   - Знать бы, сколько времени он будет сохранять
спокойствие.
   - Этого знать никому не дано, - ответил Мека. - Он и сам
этого не знает. Как не знаете и вы, какое решение примете.
   В его голосе не было ни ноты горечи или усталости, хотя
ночь была долгой и трудной, а к согласию они так и не
пришли. Голос звучал даже равнодушно, словно все это мало
касалось его.
   Согласно официальной терминологии, снарком был биоскон,
вышедший из-под контроля вожака. Название было почерпнуто
из небезызвестного произведения Льюиса Кэрролла, о чем мало
кто подозревал. Теперь снарк стал синонимом чудовищной,
разрушительной и неконтролируемой силы. Слово обрело новый
конкретный и страшный смысл - иной, чем в любом поэтическом
произведении, как, впрочем, и термин "вожак", под которым
подразумевалась команда биоскона. В нее входило не менее
семи и не более одиннадцати человек. Число их выбиралось по
принципу абсолютного единства группы. Когда людей было
больше, возникали симпатии и антипатии, что приводило к
распаду группы, призванной жить, мыслить и действовать как
единое целое. Будь их меньше, в группе возникли бы
"течения", характерные для человеческих взаимоотношений.
Предпочтительно было иметь нечетное число членов, но
абсолютного правила из этого не делали. В обычной ситуации
вожак воплощал волю и разум биоскона.
   - А если он вас отринет? - спросил тот, на чьих плечах
лежало бремя ответственности за два миллиарда жизней. -
Вдруг он взбунтуется, когда вы проникнете внутрь, и ваше
присутствие спровоцирует кризис?
   - Я иду на риск, - ответил Мека, разглядывая свои узкие
ладони с пальцами (всякому они показались бы чрезмерно
длинными), которые росли как бы из запястья. - Я первым
испытаю все на себе.
   Вопрос прозвучал уже в четвертый раз, его собеседники
явно стремились выжать из него слова, которые вселили бы в
них хоть какую-то надежду на успех. Они хотели принять
обоснованное, как они говорили, решение. Но он повторял
одно и то же. И над ними по-прежнему висела необходимость
принять решение с завязанными глазами. В каждом слове они
искали скрытый смысл, надеясь выявить обстановку и избежать
необходимости выбора. Но все их усилия оказывались
тщетными, и разговор скатывался к оплате услуг Мека.
   Он запросил чудовищную сумму. Про Мека говорили, что он
невероятно жаден. Но те, кто твердил об этом, забывали,
чего стоит в космосе кубический метр воздуха, клочок газона,
три цветка или аквариум с золотыми рыбками - ведь на Земле
цена этому сущие пустяки.
   Старая как мир проблема. Когда он отрывисто называл
сумму, голос его звучал сухо - Мека не любил затрагивать эту
тему.
   - А в случае неудачи?
   - Выплатить гонорар моим наследникам.
   - Но у вас нет детей.
   - Вы считаете, что наследников только рожают? Я выберу
их сам. Немногие могут похвастать такой возможностью.
   Все снова замолчали.
   - Тщательно взвесьте свои возможности и честно назовите
вероятность успеха
   - Один шанс на миллион, что он вернется на стезю логики.
Один шанс из ста, что удастся отвести его за пределы
системы. Но, прежде чем дать согласие, я должен снова
прислушаться к нему.
   - Отправляйтесь, но, бога ради, возвращайтесь поскорей.
   Он снова вышел в открытый космос. Здесь его рост не был
ему помехой, а узким ладоням с длинными пальцами он нашел
превосходное применение. Он вытягивал их, словно антенны, в
направлении звезд и производил нужные замеры. Космос был
его стихией, здесь он забывал о своем росте - в бесконечном
пространстве нет ни размеров, ни веса. Звезды походят на
диковинные плоды ночного дерева, а туманности гроздьями
плавают по ту сторону бездонной пропасти.
   Он покинул укрытие из асбостали и постарался подавить в
себе все мысли, которые могли бы пробудить дремлющую психику
снарка. На мгновение космос предстал перед ним пустотой,
населенной пляшущими огоньками, затем вступила в свои права
ночь, его подхватил безмолвный и яростный внутренний вихрь,
тропическая буря, он машинально закрыл глаза и попытался
отключиться. Физическое успокоение пришло сразу, но разум
не покидали неуверенность и сомнения.
   Ришар не мог разглядеть снарка за восемьдесят миллионов
километров, но он ощутил первую резкую волну, исходившую от
него. Отогнав все собственные мысли, Мека стал по капле
впускать в себя непереносимую ненависть и мстительность
биоскона, в этих ненависти и мстительности можно было
утонуть и раствориться навсегда. Он раздробил и затормозил
поток энергии, грозящий обернуться потопом.
   Черная буря с кровавыми сполохами. Рушащийся на голову
горный кряж. И безудержный напор.
   Такое излучение исходило от снарка. Укротить его было не
легче, чем заткнуть кратер огнедышащего вулкана винной
пробкой или погасить звездное пламя бутылкой содовой. Но
мало-помалу Мека начал разбираться в бешеных водоворотах,
нащупывая источник хаоса. Мека полагал, что кризисы у
биосконов возникают из-за ошибок вожака; чаще всего они
отражали напряжение, возникавшее между членами команды, а
иногда и внутренний разлад одного из них - невроз усиливался
биосконом рефлекторно и завершался срывом. Биосконом с его
колоссальной энергией управлял только вожак. Биоскон не мог
отделить в нем сознательное от подсознательного, распознать
правильное, нужное и отбросить второстепенное, наносное.
Мека любил сравнивать вожака с наездником на лошади, когда
он, слившись в одно целое с животным, передает ему свой
подспудный страх. Он не подозревает о нем, но лошадь
воспринимает состояние человека, хотя язык чувств лишен
символов.
   Кризис у биоскона и сейчас был вызван ошибкой вожака. Но
в данном случае явление имело свои особенности. Прежде,
когда снарк убивал вожака, его излучение слабело и быстро
сходило на нет. Он сохранял лишь смутные воспоминания о
клубке впечатлений, эмоций, суждений вожака, подобные следу
на песке или мокрой глине, который стирают ветер и вода.
Восстановив связь с таким биосконом и стерев его чувство
вины за смерть вожака, а иногда и пассажиров, можно было
вернуть его в строй. Это было непросто и рискованно, но
возможно, ибо источником расстройства системы был человек.
   Сейчас все происходило иначе. Колоссальная энергия
излучения предполагала, что безграничные, по человеческим
меркам, ресурсы биоскона находятся под чьим-то контролем.
Машина, словно разом, научилась управлять сама собой,
восприняла и усвоила логику поведения, смысл работы и
природу сомнений вожака. В это было трудно поверить.
   Хотя, строго говоря, биоскон не был машиной. А если
допустить, - подумал Мека, - что он обладает какой-то Формой
сознания, пусть даже зачаточной? Или утратил разум вожак,
разбившись на сообщество индивидуумов, потерявших единство?"
Безумие ведет к одиночеству. Какой бы глубокой ни была
интеграция команды, ей не устоять против безумия - точно так
буря исподволь перетирает веревки, связывающие плот, и
бревна расплываются в разные стороны.
   А может быть, биосконом завладел иной, пришлый разум и
пытается раскрыть его тайны? Это было бы ужасно. Мека
поглядел на звезды, и ему показалось, что он падает в бездны
вселенной, сгребая по пути своими длинными-длинными пальцами
окрестные светила. Нет, маловероятный пришелец не мог
свалиться ниоткуда, этот сектор пространства был слишком
хорошо изучен и слишком хорошо охранялся, чтобы кто-либо мог
приблизиться незамеченным. "А, кроме того, мы нигде и
никогда, - почти с отчаянием подумал Мека, - не встретили
разум, равный нашему или сходный с ним. Биоскон -
продолжение человека. Несмотря на форму и размеры, все в
нем от него. Чуждый разум не мог бы им овладеть".
   Конечно, ничтожная вероятность существовала. И тогда на
столь странном поле битвы, как чрево снарка, его, если он
рискнет взяться за дело, ждет встреча с двойником человека,
маловероятным двойником из другой вечности.
   Он отогнал посторонние мысли и сразу ощутил исходящие от
снарка волны ужаса и жажды все - разрушения, слившиеся в
одну хаотическую симфонию насилия. Быть может, Мека было
легче, чем другим, не терять самообладания, ведь для него не
существовало понятий верха и низа, левого и правого. Только
он мог решиться на исследование всего калейдоскопа
впечатлений, позволить себе распасться на крошечные точки
света, пляшущие на темных волнах. Даже самый опытный из
команды вожака не справился бы с тем, что хотели поручить
ему, - безопасней было заглянуть незащищенным глазом в
сердце звезды.
   Мека отбросил мысль о пришельце. Во все века на
инопланетян валили все неведомое и опасное, хотя и то и
другое имело земное происхождение. Самая достоверная
гипотеза лежала в пределах немыслимого. Снарк осознал себя
как личность и, естественно, счел врагом вожака, который
безуспешно пытался подчинить его своей воле, а двадцать пять
тысяч спящих пассажиров, которые черпали энергию из его
запасов, были восприняты снарком как паразиты. По логике
вещей он был обязан их уничтожить.
   Противником Мека будет сам снарк.
   Чудовище исходило бешеной слюной, словно скованный цепями
волк, но в этом волке было весу около пятисот миллионов
тонн. И его лесом был звездный простор.
   "Почему идти на него должен именно я?" - спросил себя
Мека. Прикрыв глаза и отключившись от волчьего воя, он плыл
в пустоте, стараясь направить свой разум только на одно.
   Портреты. Тысячи, если не миллионы, лиц проходили перед
глазами Ришара Мека. Картины. Старинные пожелтевшие
фотографии, современные цветные трехмерные изображения.
Глаза, носы, рты, волосы. Лица. Всех и каждого. Чьи-то
лица. Огромная толпа самых разных лиц с одним общим
взглядом, с одной общей улыбкой
   "Я, Ришар Мека, коллекционирую портреты. Мне невыносим
вид толпы, но в моих архивах спит целый народ, и каждое лицо
занесено в каталог. Мне трудно разговаривать с живыми
людьми, но я жадно ловлю их взгляды, всматриваясь в экран.
   Целая свора агентов на всех мирах добывает мне портреты
людей. Самые разные портреты. С удостоверений личности, с
паспортов, из газет, у фотографов, в музеях, в архивах. На
некоторых планетах они платят бешеные деньги тем, кто
соглашается позировать для объемной фотографии.
   Мне не нужны имена этих людей. Лица сменяют одно другое,
накладываются друг на друга, сливаются в одно. Кто они? Не
важно. Когда-то мне снились толпы. Пятнадцать человек в
космосе уже толпа. Далекие от меня толпы, лица, выхваченные
снимком в кафе, на улице, в транспорте. Немые лица. Я не
выношу толп. У меня к ним идиосинкразия. Но мне нужны лица
людей, составляющих толпу.
   Они нужны мне здесь, среди полного безмолвия.
   Есть у меня и записи голосов. Их чуть меньше, чем лиц.
Спокойные, резкие, блеющие, хриплые, пронзительные,
уверенные, детские, невыразительные, хорошо поставленные,
низкие, молодые, старческие, часто укрытые завесой
неизвестных языков.
   Голоса и лица. Я смотрю или слушаю, иногда и смотрю и
слушаю одновременно. Я устанавливаю связь между ними. Я
считаю скрытые мысли по губам. Застыв в неподвижности,
лавирую среди континентов запечатленной плоти, а на востоке
сияют созвездия глаз.
   Я дарую жизнь этим лицам. Я дарую им историю. И если из
неимоверных далей явится неизвестная нам раса, моя фототека
познакомит ее почти со всем человечеством".
   Среди этого скопища лиц он выбирал себе наследников и
иногда менял их. Его агентам часто приходилось месяцами
устанавливать имя того или иного человека. Наследники не
знали об этом. Когда он умрет, люди, которые, может,
никогда и не слыхали о нем, получат в наследство сказочные
суммы. Чтобы иметь наследников, не обязательно обзаводиться
детьми. Он сам не знал, чем вызвано такое решение. Девушка
или молодая женщина со светлыми волосами - легкие тени под
глазами, блеск мелких чуть неровных зубов за приоткрытыми
губами; мужчина без возраста- черты лица выдают азиатское
происхождение; красавица с орлиным профилем и презрительно
поджатым ртом; круглолицый смеющийся парень; девушка с
резкими, почти суровыми чертами лица в ореоле седых волос,
похожих на шлем...
   Одни наследники умирали, а он не знал об этом - его мало
интересовали их имена в жизни. Зато другие в полном
неведении достигнут будущего, двери в которое однажды
закроются перед ним.
   Он открыл глаза и посмотрел в направлении снарка. И,
хотя ничто, кроме пространства, не разделяло их, он не
увидел ничего, даже слабого голубоватого сияния, которое,
словно пена, окружает биоскон в движении. Расстояние
скрадывало громаду снарка, но не защищало от его гнева.
Мека рискнул полностью раскрыться, пытаясь уловить
остаточное воздействие вожака, отчаянно и безуспешно
надеясь, что и на этот раз ошибку допустили люди, хотя этому
противоречило невероятно мощное телепатическое излучение.
Прежде на таком расстоянии он ощущал лишь одиночество и
безмолвие и подбирался вплотную к левиафану, чтобы поймать
едва уловимое воспоминание, затерянное среди команд и
программ биоскона. Оно было подобно нежному шепоту в поле
энергетической остановки.
   Но сейчас он не мог уловить ничего, что способно было
обнаружить ошибку вожака Он обратил на это внимание сразу,
но хотел удостовериться в правильности своего ощущения.
Вожак ничем не мог помочь. Биоскон раздавил и усвоил его
одновременно с двадцатью пятью тысячами пассажиров. Их
плоть стала отныне его плотью. И стремления, и конфликты
вожака, если они и были, растаяли навсегда. А снарк
остался. Более того, он буйствовал в пространстве, пытаясь
разорвать невидимые цепи, которые все еще удерживали его и
которые, как считал Мека, возникли в момент, когда
проявилась индивидуальность снарка.
   "Что ему нужно? - спрашивал себя Мека, думая о снарке,
хотя подобная мысль была почти столь же нелепой, как и
предположение, что у двигателя могут быть свои желания.
Хотя не совсем. - Он хочет того же, что и вожак. Но нет.
Снарк не личность. Он не должен быть личностью. Пятьсот
миллионов тонн организованной материи не равнозначны единому
целому. Он ревет, воет, дергается, пытаясь порвать свою
условную цепь и умчаться к далеким созвездиям. Он сминает
вокруг себя пространство, словно беспокойно спящий простыню,
но я отказываюсь видеть в нем личность. Он должен умереть,
вернее, утратить все жизненные функции в тот самый момент,
когда его покидает или погибает вожак, а в нем... не
пустота, а неуравновешенность. Он стал почти личностью, а
потому сделался столь же опасным, как и готовящаяся стать
сверхновой звезда".
   Мека ощутил неясную надежду обрести покой в неизмеримых
далях. Из смутного ощущения родился искаженный образ
снарка. Снарк мечтал о себе подобных, населяющих
космические бездны, срывающих планеты с их орбит, утоляющих
жажду светом звезд.
   - Итак, каково ваше решение, Мека?
   Худосочный гигант открыл глаза. Под защитой асбостали он
снова может холодно мыслить, логически взвесить шансы на
успех.
   - Я могу попробовать. Но у меня всего один шанс на
миллион.
   Он увидел их замкнутые лица. - Я попытаюсь, - резко
произнес он.
   Все трое обеспокоенно глядели на него.
   - Нет, Мека. Мы подумали и все же решили его уничтожить.
Возьмем на себя риск, хотя знаем, чем это грозит обитаемым
мирам. Думаю, справимся. Мы вызвали специалистов с Земли,
они считают...
   - Это совсем не то, что вы предполагаете, - Мека резко
оборвал говорящего. Пальцы Ришара конвульсивно сжимались и
разжимались, словно жили своей собственной жизнью. - Вожак
не допустил ни единой ошибки, я уже говорил вам об этом. Он
живет... Он живет. Его одолевают безумные мечты о свободе.
Из вашей затеи ничего не получится.
   - Послушайте, Мека, - вступил в разговор создатель
биосконов, - я восхищен вашим талантом и преклоняюсь перед
вашим мужеством. Но боюсь, что у вас чересчур разыгралось
воображение. Если вы правы, этот снарк представляет не
меньшую, а большую опасность. Вы даете нам решающий довод в
пользу его уничтожения, или, если хотите, убийства. Мы не
можем позволить монстру весом в пятьсот миллионов тонн
крушить цивилизованное пространство. Даже сейчас, черпая
энергию из звезды, он серьезно нарушает стабильность
системы. Быть может, мы идем на большой риск, желая
уничтожить его, но мы твердо решили сделать это.
   Мека взмахнул руками.
   - Если бы удалось завязать диалог с ним и склонить его к
сотрудничеству... Я вам говорил, что он стал живым
существом. Разве не ясно, что это невероятное событие. Мы
создали новый вид животного.
   - Вы уверены в своих словах? Я знаю в биосконе каждую
молекулу. Хотя биосконы и состоят из живой материи, они вес
же остаются машинами. Гигантскими машинами, и ничем больше.
Вам никогда не случалось наблюдать потерявший управление
грузовик, который без тормозов летит под гору по извилистой
дороге. Он ревет, бьется о парапет, отлетает в сторону,
грохот, визг металла. Глядя со стороны, его можно счесть
живым, он все сметает на своем пути Снарк еще страшнее.
Пятьсот миллионов тонн молекулярных шестеренок.
   - Я слушал его. Мне еще никогда не доводилось слышать
что-либо подобное.
   - Ну и что! Допустим, вы правы, но вам не приходилось
сталкиваться с разъяренным быком. Как вы думаете, можно ли
быка убедить сменить гнев на милость? Вам не кажется, что
единственным средством против него будет насилие?
   - Не знаю. Я никогда не имел дела с быками. Но я
справился с двумя десятками биосконов.
   Мека глубоко вздохнул и мотнул головой. Присутствующим
показалось, что она вот- вот сорвется с плеч и полетит к
ним, словно ядро. Непомерно длинная шея Мека отличалась
необычайной гибкостью, а потому казалось, что при движении
ею внутри головы переливается жидкость.
   - Хочу предложить вам следующее, - сказал Мека. - Я
постараюсь укротить этого снарка. Бесплатно. Я отказываюсь
от вознаграждения в случае успеха, но при одном непременном
условии. Отдайте этого снарка мне, чтобы я мог
распорядиться его судьбой.
   По их лицам было видно, что они колеблются.
   - Больше того. Все мое имущество пойдет на покрытие
возможных убытков, если я потерплю неудачу и погибну. Мое
состояние, за исключением нескольких уже завещанных сумм, не
превышающих десятой доли того, чем я владею, перейдет к
ведомствам, которые вы представляете.
   - Мне кажется, вы действуете неразумно, Ришар, - начал
ответственный за два миллиарда жизней. - Я понимаю ваши
чувства, но...
   - И конечно, - продолжал Мека, - я назначаю вас своими
душеприказчиками, и в случае моей смерти к вам лично
перейдет существенная часть моего состояния.
   - Мы не продаемся, - сухо сказал транспортник.
   - Я хотел лишь показать вам, насколько я уверен в успехе.
   - Ваша уверенность покоится на предположении.
   - А ваш проект больше смахивает на безрассудное пари.
Девяносто пять процентов из ста за то, что он раскусит ваши
намерения, и тогда разразится кризис.
   - Готов держать это пари, - заявил транспортник.
   Он не отвел глаз, встретившись взглядом с Мека Уроженец
космоса понял, что проиграл. Его охватили разочарование и
печаль. И дело было не в том, что существовала абстрактная
статистическая цифра в два миллиарда людей. В его душе
появилось новое, совсем неожиданное чувство сострадания к
этому снарку. "Брат, - подумал он, - нам обоим нет места в
этом слишком обширном пространстве".
   Мека на секунду закрыл глаза, а открыв их, увидел, что
всплыл к потолку и повис над присутствовавшими. Они уже
отстегнули ремни и пытались добраться до двери. Он понял,
что всплыл из-за их неловких движений, которые взбаламутили
воздух в помещении. Он подплыл к ним, сделав несколько
взмахов реками.
   - Мне жаль, - проговорил ответственный за безопасность
системы. - Мы вам полностью доверяем, но это особый
случай...
   - Действительно особый, - согласился Мека.
   Остальные вышли.
   - Почему вы попросили, чтобы вам в случае успеха отдали
снарка? Мы приняли решение и вряд ли изменили бы его, но
ваша просьба только усугубила нашу решимость. Вы же знаете,
что ваше требование неприемлемо и беззаконно. Никто не
имеет права владеть биосконом, а тем более снарком.
Биосконы являются собственностью человечества. Их
приравнивают к небесным телам первого, второго и третьего
классов. Никто не имеет права единолично владеть ими.
   - Я что-нибудь значу для вас? - спросил Мека.
   - Вы слишком дороги нам, чтобы мы могли позволить вам
напрасно рисковать жизнью. Слушая вас, я не могу отделаться
от мысли, что вы говорите о взбесившемся вдруг домашнем
животном...
   Дверь захлопнулась.
   "Домашнее животное, - подумал Ришар Мека. - Домашнее? В
каком-то смысле, да. Я погрузился в водоворот ощущений
этого существа и знаю его лучше кого-либо, лучше любого
животного или человека. Я заглянул ему в душу. И, как
прорицатель, пытаюсь предсказать будущее по дымящимся
внутренностям жертвы".
   Бык. Бык весом в полмиллиарда тонн, ревущий и злобно
фыркающий, прежде чем броситься на дразнящую точку, которая
сверкает перед ним. Он пока колеблется, бережет силы,
кружит по бесконечной арене, принюхиваясь к отвратительному
для него запаху мыслей человека, вторгшегося на его
территорию, которая превратилась в поле боя.
   Люди готовили огненные стрелы, несущие ему смерть. Но
опасность таилась в том, что бык в последних судорогах мог
сокрушить стену вокруг арены, обрушить трибуны вместе со
зрителями. А могло случиться и так, что его кровь могучей
струёй брызнет в солнце, и оно взорвется.
   "Как бы там ни было, - печально думал Ришар Мека, - быка
не приручить". Как нельзя приручить изображения лиц - их не
заботят ни окружающие, ни собственная судьба. Иногда он
обрекал лица и голоса на забвение. Но ни разу не видел,
чтобы из-за этого поджались губы или нахмурились брови, ни
разу не слышал, чтобы изменился записанный для него голос.
   "Бык - это образ, - твердил себе Ришар Мека. - Снарк
вовсе не бык. К тому же я ни разу не видел быка. Снарк -
это обезумевший биоскон".
   Биоскон - БИОлогическал Система КОсмической Навигации.
Чрезвычайно тонкий молекулярный механизм, родившийся в
гигантской пробирке, вершина достижений бионики. До эры
биосконов люди пересекали межзвездные бездны на машинах из
металла, и каждый полет превращался в подвиг, даже если они
всего-навсего оставались в живых. Их судьба зависела от
слишком многих факторов. Перелеты должны были стать
совершенно автоматизированными. А обычная живая клетка
может выполнить куда больше функций, чем самая сложная
электронная система, и люди взяли за основу живую клетку.
   Так на свет появились предшественники биосконов. Вначале
они походили на плавающие в космосе споры. Они двигались,
подчинялись капризному дуновению солнечного ветра и опираясь
на невидимые силы, как дельфин о воду. Люди занялись и
переделкой, и усовершенствованием - так родились биосконы.
Гигантские массы плоти, насыщенной энергией, пронизанной
плазмоносными сосудами, питающиеся, как мифические гидры,
солнечным излучением. В ячейках своего чрева биосконы несли
тысячи спящих людей. Биосконы беззаботно неслись в пустоте,
соперничая в скорости со светом, а их пассажиры, защищенные
асбостальными саркофагами, видели прекрасные сны.
Бодрствовал лишь вожак, облеченный призрачной властью,
временно управляющий телом невероятного по размерам
организма.
   Человек, существо слишком крохотное для необъятного
пространства, создал новый вид. Биоскон явился самым
грандиозным творением рук человека. Сам по себе он был
гигантским безмозглым существом, разум его составляли умы
горстки живущих в нем людей. Биоскон с жадностью усваивал
все, что было в людях - их знания и их разум, их
противоречивость и их ярость. Биоскон мог стать одержимым
людскими страстями и мог, словно зеркало, отразить души
своих создателей.
   Пальцы Мека пробежали но клавишам, и на экране появилось
знакомое лицо. Он не знал, хотел ли он увидеть именно его
или это произошло непроизвольно. Это была юная женщина. Ее
тонкие губы приоткрывали в улыбке ряд чуть неровных зубов, а
густая шапка волос казалась невесомой. Женщины в космосе не
носят длинных волос - в невесомости волосы постоянно
стремятся вырваться из стягивающих их пут и окутать
владелицу парящим облаком. Серые глаза женщины вспыхивали
голубовато- зелеными искорками. Во взгляде какая-то детская
беззаботность сочеталась с отрешенностью, даже безразличием.
   Он не знал ни ее имени, ни места, где она живет, ни ее
занятий, он не знал, замужем ли она и есть ли у нее дети.
Он даже ни разу не слышал ее голоса. Он твердо знал лишь
одно - ему никогда не доведется встретиться с ней, а если бы
и довелось, ее тонкие нежные руки, вздумай она приласкать
его, окажутся для него тисками, в которых тут же хрупнут его
кости. Он знал, если бы они и встретились, она отшатнулась
бы от стеклянно-хрупкого гиганта, каким был он. Если он
любил ее, а в этом он искренне сомневался, то его чувство
можно было сравнить с любовью альбатроса к глубоководной
рыбе. Нет. Просто, будь он иным, ему бы нравились женщины
этого типа. Не больше.
   Час пробил. Невидимые и неощутимые волны уже нащупали в
пространстве свою жертву. Он поклялся себе, что не будет
наблюдать за операцией, но его пальцы против воли нажали
нужные клавиши, и лицо женщины растаяло во тьме, усыпанной
звездами. Цветное, пятно указывало, где находится снарк.
Это был лишь символ, поскольку с такого расстояния снарк не
был виден, несмотря на гигантские размеры.
   По волновым лучам к снарку устремились металлические
стрелы. Четыре ничтожные песчинки. Несколько десятков
килограммов железок и редких элементов. Но они были
нацелены в жизненные центры биоскона, неся ему смерть,
словно легкие стрелы индейцев с кураре на острие.
   "Успеет ли снарк почувствовать боль?"
   Из глубин безмолвия всплыли и растаяли три чистые,
мелодичные ноты, затем еще три и еще три. Мека очнулся от
сна, а вернее, от того летаргического состояния, которое
заменяет сон в невесомости и мраке. Он резко выпрямился -
парить, отдыхая, было легче всего, сжавшись в комок.
   - Ришар, - это был голос человека, отвечавшего за
миллиарды жизней, - вы были правы. Наша попытка
провалилась. Он озверел от ярости и устремился прямо к
солнцу.
   - Хорошо, - машинально ответил Мека. Он бросил взгляд на
цветное пятно, движение которого с такого расстояния было
совершенно неощутимым, и понял, что убийство превращается в
охоту. Мека ставил на быка. Бык умрет в любом случае, в
этом и состояла его роль, но перед смертью он сметет стены
арены и вырвется на просторы города. Охотники, идущие вслед
за ним, чтобы убить, будут колебаться, ибо каждый их выстрел
попадет в толпу, хотя та в любом случае была обречена.
   - Ришар, у вас должны быть какие-нибудь идеи. Вы изучили
снарков лучше, чем мы. Если он нырнет в глубины солнца, на
эвакуацию всей системы остается всего трое суток.
   - Маловато.
   - Быть может, вам еще удастся подчинить его себе. Ваша
цена - наша цена. Я понимаю, что все выглядит невозможным,
что мы вели себя по отношению к вам некрасиво. Мы признаем,
что были неправы. Ришар, если хотите, мы явимся к вам и
принесем свои извинения.
   - Лучше принесите их снарку.
   - Ришар!
   - Иногда я приручал снарков. Но не всегда мне это
удавалось. С разъяренными снарками я дела не имел.
   - Можете попробовать.
   - Вам известно, что это значит? Я должен приблизиться к
нему. Должен проникнуть в него, попытаться войти с ним в
контакт, наладить общение. Вы же в прошлый раз так
заботились о моей жизни, о моем тихом, безбедном
житье-бытье.
   - Знаю, - голос вдруг сделался плаксивым.
   - Ничем не могу помочь. Любая попытка ничего не даст.
Лучше начать эвакуацию немедленно. Займитесь двумя мирами,
которые расположены ближе к солнцу. Быть может, вам удастся
спасти одного из тысячи
   - Вы отказываетесь?
   - Нет. Я просто указываю границы своих возможностей.
Весьма сожалею, что так случилось.
   Мека отключил связь. Он обнаженным плавал в центре
сферического помещения, где обычно отдыхал. По серым стенам
пробегали едва заметные сполохи. Он казался себе мерзлым,
изъеденным порами метеоритом, путешествующим между
галактиками. Будь у него хоть один шанс на миллион, он
сделал бы попытку. Он предвидел, что произойдет. Масса
снарка была такова, что при передвижении в системе с
громадной скоростью он вызовет возмущения в орбитах планет.
Континенты сотрясут невиданные землетрясения, базальтовые
платформы материков станут ходить ходуном, будто студень,
океаны сожмутся в тугой комок, чтобы вдруг разжаться подобно
пружине. А когда снарк, как гигантский мотылек, коснется
солнечной атмосферы, а затем и нырнет в глубины раскаленного
шара, из того выплеснется невероятное количество плазмы.
Несколько недель солнце будет излучать втрое или вчетверо
больше энергии, чем обычно, а потом снова вернется к
состоянию своего яростного покоя. Соответственно и на
ближайших планетах температура подскочит вдвое или втрое.
   Он снова вглядывался в лица и вслушивался в ропот
голосов. Кадры мелькали с такой скоростью, что лица
сливались в одно. Здесь, защищенные от времени и
пространства, они не менялись и не исчезали. Его громадная
фототека была вместилищем душ. Крот Ришар Мека запасся
кормом на долгую зиму.
   Бег толпы прекратился, когда снова возникло улыбающееся
лицо с рядом чуть неровных зубов.
   И тут же волна забытых, а может, и никогда не волновавших
вопросов затопила Мека. Как ее зовут, где она живет,
сколько ей лет, кто ее друзья, что она делает?
   "Не знаю. Номер кода понятен только машине. Значит, не
понятен мне. Не исключено, сейчас она морщинистая старуха,
потрепанная жизнью и уставшая от нее". Нельзя сказать, что
он не любил стариков. В его картотеке их было великое
множество. Просто объемная фотография никогда не стареет.
   Мысль об относительности бытия вдруг поразила его, словно
в мире невесомости вдруг возникла, пригвоздила его к месту
земная сила тяжести. Быть может, она жила на одном из миров
этой системы. Быть может, именно ей, а не ее образу, не
фотографии, не вечному носителю символа грозила реальная
опасность, именно ей, ее непреходящей улыбке. Покой в его
душе мгновенно сменился страданием, и он вдруг отчетливо
понял, что ему надлежит делать и почему он коллекционировал
лица.
   "Я ищу общее между ними и мной. Я ищу свою
принадлежность к ним. Среди их лиц я разыскиваю свое и
среди их голосов пытаюсь различить свой".
   Это была общедоступная истина, но она неожиданно удивила
Ришара, это существо огромного ума и культуры. Его глаза
подернулись влагой, лицо мира расплылось, и он был вынужден
смахнуть навернувшиеся слезы. Он еще не знал, согласится ли
выполнить невыполнимое, хотя решение уже принадлежало
прошлому - риск был взвешен с тщательностью алхимика на
точнейших весах той тайной лаборатории, где возникает жизнь.
   - Я согласен рискнуть, - сказал он. - Не гарантирую
успеха, но попытаюсь.
   - Чем мы можем помочь?
   - У меня одно условие, - ответил он. - Я отказываюсь от
оплаты. Но что бы ни случилось, я хочу, чтобы снарк перешел
в мое полное владение.
   - Придется изменить закон. Что вы будете с ним делать?
   - Я не сказал, что оставлю его себе.
   Воцарилось молчание - его далекие собеседники совещались.
   - Делайте с ним что хотите, Ришар. Но делайте побыстрее.
   - Пожелайте мне успеха.
   Он несся к цели в крохотном асбостальном снаряде, страдая
от нараставшего ускорения, которое полностью не могли
компенсировать генераторы крохотного катерка. "Я узнаю твое
имя", - думал он, едва не впадая в беспамятство. Глаза его
застилала красная пелена. Он думал о ее улыбке и тщетно
пытался разработать тактику ждущей его схватки. Внутрь
снарка проникнуть нетрудно - достаточно дать ему проглотить
себя, словно небесный камень, которых так много на пути
левиафана. Он вдруг понял, что делает это и ради снарка -
гибель от собственной ярости, ожидающая его в недрах солнца,
была недостойным концом для этого рукотворного чуда. Но
есть ли иная участь для снарка? Ему никогда не вернуться в
строй биосконов, которые верой и правдой служили человеку.
Люди, даже если им удастся наладить общение с ним, будут
всегда его бояться, не доверят ему ни малейшего груза и не
успокоятся, пока не уничтожат.
   "Даже если биоскон сможет вырваться на волю, - подумал
Ришар Мека, вспоминая о мечте существа, которую ему удалось
выделить из переплетения яростных всплесков, - ему некуда
деться. Ведь у него нет братьев в звездных прериях". Ему
негде искать убежища. Он одинок, и как ни прекрасен был его
призыв к себе подобным, он выдавал его происхождение, его
первичное биологическое состояние споры. Все существа, даже
самые простейшие, стремятся уйти от одиночества. Первый из
своей расы, снарк мог встретить лишь свое отражение, но пока
не знал этого.
   - Итак, господин Снарк, - пробормотал Ришар, - вам не
найти спасения и в образах. Будь вы не столь громадны, мы
могли бы коротать вечера, потягивая винцо, любуясь
незнакомыми лицами и играя в шахматы. Но не думаю, что вас
влечет к подобной жизни.
   Он был совсем рядом. Вблизи снарк, как любой биоскон,
походил на сотканную из мрака слезу, окруженную ореолом
пламени. Находясь в покое, он имел почти сферическую форму,
но по мере возрастания скорости сначала принимал каплевидные
очертания, а затем приобретал вид стрелы. Сейчас, двигаясь
в системе с плотным расположением планет, он больше походил
на громадную рыбу. Хвост ионизированных частиц оставлял
позади светящийся след.
   Катерок Ришара казался креветкой рядом с обрамленной
голубым пламенем пастью космического кита. Мека ощущал лишь
обычное опасение, не больше и не меньше. Ему словно
предстояло вступить под своды храма, но храма во много раз
большего, чем любой из тех, что построен человеком.
Колонны, поддерживающие своды, гле1ка подрагивали, а
громадные глаза, находящиеся там, где обычно на соборах
разноцветьем играют розетки, не мигая глядели перед собой.
Как хорошо снова забыть о том, что у тебя есть вес. Он
открыл люк и быстро выбрался наружу. Он не стал сразу
освобождаться от скафандра. И снарк еще не подозревал о его
присутствии.
   Ришар подплыл к люку и легкой, почти неощутимой мыслью
заставил его открыться. Он скользнул внутрь и понял, что
обратного пути нет. Перед ним простирался мрачный склеп.
Он пересек его, делая руками движения, словно плыл в
замкнутой камере, и стараясь не задеть пальцами
чувствительных стенок. Его защищал асбостальной скафандр, и
он слышал лишь стук собственного сердца. Он прошел еще
через один люк и проник в брюхо снарка. Это место так
называли лишь по аналогии. Снарк не имел пищеварения. Это
существо усваивало радиацию из межзвездного пространства
всей кожей, отчего та и светилась оранжевым огнем. Стенки
"желудка" состояли из тысяч крохотных камер, которые в
неярком желтоватом свете походили на пчелиные соты. Каждая
камера предназначалась для одного человека, который спал в
ней и просыпался лишь по истечении срока путешествия. В
этой множественной матке спали и видели сны двадцать пять
тысяч человек, а затем снарк смял и усвоил их. Мека видел,
что камеры пусты.
   Он постарался изгнать все мысли. Еще один похожий на рот
люк. В теплой сумрачной пещере, по которой пробегали
красные сполохи, рядом с мозгом биоскона размещался вожак.
Ришар одну за одной расстегнул магнитные застежки и скинул
асбостальную броню.
   Вместо шквала ярости и ненависти, которого он ждал, Мека
ощутил глубокую печаль биоскона, казалось пронизанную
горькими сожалениями о содеянном. Он рискнул вступить в
контакт.
   - Я - твой друг.
   Надо было, чтобы снарк поверил ему, но прежде всего он и
сам должен был верить в это. Ведь снарк не способен прямо
воспринять мысль. Он разом ощущал всю личность, и, будь у
человека хоть какая-то раздвоенность, снарк безжалостно
уничтожил бы его.
   Печаль исчезла, уступив место горячей всепожирающей
ненависти и удивлению.
   - Можешь убить меня, - сформулировал мысль Мека, - но
тогда ты станешь еще более одинок.
   Это было истиной и для Мека, а потому снарк поверил.
Ненависть не исчезла, но и не поглотила его. Это уже было
большой победой. Тогда он попытался проникнуть сквозь щели
сознания к истокам ненависти, чтобы понять ее природу. Он
ощущал ярость хищника, запертою в клетке, волка,
прикованного к цепи. Снарку виделись сияющие дали,
населенные собратьями. Но, возможно, он считал эти места
недостижимыми, возможно, перед ним воздвигли барьер, ибо он
даже не пытался отправиться на их поиски.
   Ришар Мека подавил в себе ощущение триумфа. Если ему
удастся отыскать, что мешает снарку выйти на звездные пути,
если он снимет невидимый барьер, левиафан развернется и,
забыв о бессмысленном самоубийстве, отправится на поиски
далеких звездных прерий своей мечты. Где-то в равнодушной
памяти снарка должны были, словно призраки, бродить
воспоминания вожака. Отправиться на их поиски было опасным
замыслом, своего рода сошествием в ад, где можно лицом к
лицу столкнуться со смертью, но иного пути не было. Он
проник в лабиринт и двинулся вспять по ступеням времени. Он
читал душу снарка, словно перелистывал толстенную книгу. Он
обнаружил следы крушения - бесплодные вопли, воспоминания,
похожие на тончайшую радужную пленку, несостоявшиеся
завещания, осколки детства, обломки страстей, уравнения,
приказы, сгустки ужаса. Он отыскал то, что хотел найти. За
несколько мгновений до катастрофы вожак обнаружил тягу
биоскона к независимости и оценил глубину пропасти,
отделявшую его от остальных искусственных животных. И здесь
он допустил ошибку. Вожак попытался урезонить снарка. Он
объяснил ему, что других подобных ему существ нет и что
бегство бессмысленно. Но на пороге неизбежной смерти вожак
наспех, опасаясь, что снарк скроется и станет неким демоном
пространства, поставил перед ним запретный барьер. Он
убедил снарка, что любое движение прочь из системы только
усилит его одиночество. Вожак воспользовался этой истиной,
как хлыстом.
   Вот почему снарк двигался внутрь системы, к солнцу.
   Вожак сделал все, что мог, что знал. Он отказал снарку в
праве на существование. То был пример высокого
самоотречения, но оно оказалось бесполезным и опасным.
Мека, погрузившись в частную жизнь двадцати пяти тысяч
пассажиров, мог оценить ярость снарка, сообразившего, что
попал в ловушку. Он убил, только поняв это. В противном
случае он, скорее всего, унес бы своих пассажиров в
неведомые дали, а они мирно спали бы, питая его мозг своими
снами. И, быть может, он убил их, чтобы заглушить чувство
одиночества, чтобы слышать в себе постоянный немолчный шорох
чужих мыслей. Поглотив эти мысли, он ассимилировал их. И
они вечно будут жить в его памяти, когда он будет
воссоздавать в самых причудливых комбинациях их чувства. Их
хрупкий мозг перестал существовать, но ею суть -
воспоминания, мысли, эмоции - навечно запечатлелась в более
прочных молекулярных цепях. Они некоторым образом вступили
в бессмертие. И вместе со снарком умрут во второй раз,
когда он нырнет в пучины раскаленной плазмы.
   Перед мысленным взором Ришара проходили их лица,
раздавались их голоса. Полумрак кабины вожака был наполнен
их призраками. Они не несли в себе и тени тоски - стенки
камер раздавили их быстрее, чем успел испугаться
медлительный мозг. Это напомнило ему его собственную
коллекцию. Он понял, что случилось со снарком, во всяком
случае, ему казалось, что он понял. Случайно или в
результате ошибки биоскон ощутил и воспринял сны своих
пассажиров. Он напрасно искал в них свое я. И тогда изгой
решился на бунт. Он убил их, но не мог заставить себя
стереть воспоминание о них. Быть может, биоскон обрел
разум, слив воедино разум двадцати пяти тысяч пассажиров и
вожака. Наверно, произошла неожиданная рекомбинация чуть ли
не на химическом уровне - сон взрастил сознание.
   Мека понял, какими крепкими узами он связан со снарком.
Снарк, как и он, искал в образах и голосах свою
принадлежность к виду. Но лица, пространство и звездные
прерии снарка оказались миражом. Во Вселенной не было
второго снарка, как в фототеке Ришара не было похожего на
него человека. Но одним дано бегство к звездам, а другим -
внутрь самого себя.
   Вдруг он вскрикнул. Среди образов, которые, сменяя друг
друга, пробивались через яростные кошмары снарка, он вдруг
узнал лицо с густой шапкой волос - те же легкие тени под
глазами, тот же полуоткрытый и улыбающийся рот с мелкими
чуть неровными зубами. Имя ее было Лоранс. Двое детей,
муж, возраст. Иона умерла. Испарялась. Снарк вобрал в
себя ее крохотный внутренний мир точно так же, как
фотоаппарат поймал ее улыбку для Мека. Она направлялась из
района Ушира на Вегу. Возникшая вдруг искра страдания
угасла в душе Ришара. Он понял, что даже не испытывает
ненависти к снарку. Ему хотелось только нырнуть вместе с
ним в солнце. Он задыхался, был подавлен и жаждал взрыва.
   И вдруг в его душе воцарился мир. Он открыл и снова
прикрыл глаза. Безмолвие. Чужие мысли оставили его. И
только откуда-то из глубин мрака доносился шепот снарка:
"Мне очень жаль".
   "Простите меня", - подумал Мека. Он ощущал паутинку,
протянувшуюся к нему, которая доносила печаль и сожаление.
То был снарк, забывший о своем могуществе.
   - Простите, - повторил Ришар Мека, обращаясь и к себе
самому, и к двадцати пяти тысячам призраков. Печаль ушла.
Он стоял в кабине вожака, освещенной красными отсветами
близких солнц, и готов был сделать то, ради чего пришел.
Именно за этим он явился, но смысл его работы полностью
изменился - словно флюгер при неожиданном порыве ветра. Он
сформулировал четкую мысль.
   - Вожак ошибся. Вожак ошибся.
   Снарк вздрогнул. Даже здесь, в кабине, Мека ощутил его
дрожь. Еще мгновение назад царившее безмолвие взорвалось
многоцветьем вопросов.
   Их можно было сравнить с фейерверком в ночи или
отблесками заходящего солнца на гребешках волн. Вопросы
нахлынули на него, подхватили, и ему не пришлось прилагать
усилий, чтобы похоронить в глубине души тайные причины его
действий, - выдумка вдруг стала истиной. Своему брату, а
снарк был ему братом, он мог поведать лишь истину. Он
рассказал о темных просторах, куда не могут пробиться даже
лучи звезд, о залитых золотистым светом прериях, где стада
снарков играют, перелетая от одной рождающейся звезды к
другой. Он показал ему, что пространство и снарк составляют
единое неразрывное целое. Он наставлял его, что надо лететь
к туманности Андромеды, а потом добираться до границ
Вселенной, перейдя которые он потеряет из виду галактики и
обретет забвение.
   Мир вокруг снарка опрокинулся. Он изменил направление
полета, рыская, словно стрелка компаса, в поисках нужного
пути, как бы принюхиваясь в поисках следа, оставленного
собратьями в пространстве. Снарк дрожал от возбуждения.
Красное свечение стен почти угасло. Призраки удалились в
предвидении бесконечного путешествия. Исчез комок
ненависти. Мозг Ришара уловил робкий вопрос. Он обдумал
его, взвесив все за и против. Его ничто не привязывало к
этой галактике. "Говоря, что я отношусь к людям, они
вежливо лгут".
   Но не был он и снарком. Его место было где-то между, он
скорее был посредником, чем укротителем. "Я,- подумал он, -
ошибка природы, любопытное существо, монстр еще более
удивительный, чем снарк. Я - человек пространства,
осужденный этим же пространством на одиночество". Он не мог
без защиты выйти в открытый космос, он не мог с помощью
своих хрупких конечностей направлять свой бег от одного мира
к другому. Он должен был остаться здесь.
   - Нет, - прошептал он.
   В его душе что-то затеплилось, словно появилась крупица
надежды. Он не знал названия этого чувства, и его не должен
был ощутить снарк. Но это походило на первую капель после
долгой суровой зимы.
   - Нет, - печально повторил он, понимая, что будет
отброшен в небытие, изгнан из собственной мечты. Он ощутил,
как его мягко, но настойчиво подталкивают к выходу, передал
последнее "прощай" снарку и двадцати пяти тысячам
бессмертных и оказался один в пустоте.
   Стекло шлема запотело. "Удача!" - мысленно крикнул он.
Но темная капля, окруженная пламенем, уже растворилась
вдали.
   - Вы добились успеха, - надсадно орал голос в наушниках.
- Вы - истинный кудесник, Ришар. Он удаляется. Вы спасли
два миллиарда жизней.
   - Я очень устал, - ответил он, пытаясь прекратить
вращение и разглядеть светлое пятно Андромеды.
   - Сейчас за вами прилетят.
   В наушниках щелкнуло.
   - Как вы считаете, он уже достаточно удалился, чтобы
открыть по нему огонь...
   - Что? - едва выговорил Мека.
   Усталость давила на него с той же силой, как если бы он
вдруг очутился на Земле.
   - Открыть огонь. Уничтожить его. Мы не можем позволить
ему удрать. Он слишком велик и всегда будет представлять
опасность для звездоплавания.
   - Не думаю, - медленно процедил Мека. - Он не вернется,
пока не достигнет границ Вселенной. А ваше обещание?
   - Мы обещали, что он будет ваш. Но он ушел из-под вашего
контроля.
   Ришара охватил гнев.
   - Я дал ему свободу. И позову обратно, если вы откроете
огонь.
   Воцарилось молчание.
   - Вы мне солгали!
   - Подождите. Вы уверены, что он не вернется?
   - Абсолютно уверен.
   - Вашего слова достаточно. Пусть проваливает ко всем
чертям. Катер подберет вас через несколько минут.
   Мека печально усмехнулся Он плыл в пустоте и, куда бы ни
кинул взгляд, видел лишь черный космос и светящиеся шары
солнц "И нигде нет оазиса ни для снарка, ни для меня", -
подумал он. Оазисы - мираж, который удаляется по мере
бесконечного падения в бесконечность. Он солгал снарку.
Кто-то в далеком прошлом солгал ему.
   Но когда приблизился катер, крупица надежды, прятавшаяся
в глубине его души, вдруг раскрылась, как солнечный зонтик.
Снарк мчался не к вымышленному миру, а в будущее. Он был
первым в своем виде, но появятся и другие. И быть может,
завтра возникнет огромное стадо биосконов, удравших из
человеческих загонов в бесконечные прерии, где вместо трав
растут звезды. И отныне его роль будет состоять в том,
чтобы снабдить снарков верой, указав им путь в будущее.
   Он скользнул в люк катера хохоча и плача от сумасшедшей
мысли, вдруг пришедшей ему на ум быть может, в неведомых
далях он, Ришар Мека, Иона, побывавший в чреве межзвездного
левиафана, станет персонажем снарковых легенд, отворившим
перед ними шлюзы времени.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.