Версия для печати

   Юрий Тупицын.
   Красные журавли

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Красные журавли".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   1

   Лейтенант  Гирин  вел  самолет  на   дальнюю   приводную   радиостанцию
аэродрома. По району полетов бродили грозы,  поэтому  радиокомпас  работал
неустойчиво:  его  стрелка  нет-нет  да  и  начинала  мотаться  по  шкале.
Александр  больше  полагался  на  гироиндукционный  компас,   периодически
запрашивая  "Прибой"  для  дополнительного  контроля  курса.  Он  старался
действовать строго по науке, "как учили"; полет был контрольным - в задней
кабине  самолета  сидел   штурман   эскадрильи   майор   Ивасик,   человек
добродушный, но специалист отменный и въедливый.
   Над головой Гирина парил небосвод пронзительной синевы, почти в  зените
ярилось маленькое хрустальное солнце, а внизу, метрах  в  четырехстах  под
самолетом, расстилалась белоснежная кудрявящаяся равнина облаков. Из  недр
этой равнины и тут и там  пучились,  клубились  и  упрямо  тянулись  вверх
башенки, башни и целые облачные  горы,  будто  вылепленные  из  нежнейшего
сливочного крема. Красиво! Особенно для тех, кто в летном деле  ничего  не
понимает.  Через  Средиземное  море  в  район  полетов  прорвался   редкий
метеорологический гость - неустойчивый  и  влажный,  насыщенный  теплом  и
электричеством экваториальный воздух, отсюда и это  причудливое  сочетание
слоистых облаков и кучевки всех мастей и рангов.
   Как назло, одна величественная облачная башня рисовалась вдали прямо по
курсу, и каждый шаг секундной стрелки приближал к ней  самолет  на  добрых
полторы сотни метров. Верхушка этой громадины где-то на десятикилометровой
высоте  расщеперилась,  точно  старая  метла,  ощетинилась   расходящимися
облачными   струйками,   окуталась   полупрозрачной   дымкой   -    облако
разворачивало  мощную  предгрозовую  наковальню.  Пройдет  совсем  немного
времени, и этот  эфемер  великан,  пресытившись  переохлажденными  каплями
влаги и градом, потемнеет, нахмурится, грозно заблещет вспышками молний  и
начнет буянить на радость и горе всему  Живому.  Типичное  кучево-дождевое
облако, его надо обходить, но с какой  стороны?  Черт  его  знает,  какова
обстановка  за  этим  рыхлым  влажным  телом  многокилометровой   толщины!
Впрочем, стоит ли ломать над этим голову? Все равно  для  изменения  курса
нужна санкция руководителя полетов. Гирин  уже  перенес  палец  на  кнопку
передатчика, но в этот самый момент в наушниках его  шлемофона  послышался
характерный, чуть гнусавый голос подполковника Миусова:
   - Двести тридцать пятый, на связь.
   - Я двести тридцать пятый, слышу хорошо! - бодро откликнулся Гирин.
   - Отворот вправо на шестьдесят, курс триста сорок.
   Гирин невольно улыбнулся. Когда  полетами  руководит  Николай  Петрович
Миусов - за высокий профессионализм и принципиальность в разговорах  между
собой пилоты иногда величают его Железным Ником, - можно  быть  спокойным:
он, точно по волшебству, угадывает  те  кризисные  моменты,  когда  летчик
нуждается в его помощи и подсказке.
   - Понял, двести тридцать пятому курс триста сорок, - ответил Гирин и  с
некоторой лихостью, с  хорошим  креном,  но  очень  координирование  вывел
самолет на новый курс, выбранный для обхода опасного  облака.  Теперь  оно
неторопливо-торжественно проплывало по левому борту в ощутимой близости. С
этой дистанции  было  хорошо  видно,  что  невинное  белоснежное  одеяние,
делавшее облако похожим на гору сливочного  крема,  всего  лишь  камуфляж,
маска,  нечто  вроде  ослепительной  доброй  улыбки   на   холодном   лице
расчетливого и жестокого бизнесмена. Мутно серая облачная утроба кипела  и
ярилась, ее  прерывистое  мощное  дыхание  все  больше  тревожило  машину.
Самолет болтало все сильнее и  резче,  размашистые  броски  вверх  и  вниз
сочетались с тряской; казалось,  великан-невидимка  то  гневно  раскачивал
самолет, то принимался в ярости колотить по его  обшивке  своими  пудовыми
кулаками. И  все-таки  Гирину,  который  весьма  дорожил  своим  пилотским
реноме, удавалось держать самолет в жесткой узде  и  вести  его  почти  по
ниточке. Ивасик оценил его старания.
   - Молодца, шикарно режимишь.
   - Как учили!  -  живо  откликнулся  Александр,  в  глубине  души  очень
довольный: уж  кто-кто,  а  опытный  штурман  хорошо  знал,  что  "мертво"
выдержать прямую на заданном режиме ничуть не  легче,  чем  загнуть  лихой
иммельман или закрутить бочку. За весь полет Ивасик обронил всего две  или
три фразы, уж такой у него был обычай: "Считай, что меня в кабине  нет,  и
действуй самостоятельно". Он  умел  довериться  чужим  рукам,  терпеть  до
последнего и не надоедать мелочными подсказками; за  это  редкое  качество
пилоты прощали ему многое.
   - Двести тридцать пятый, - послышался  в  шлемофоне  голос  Миусова,  -
разворот влево на сто тридцать, курс двести десять, посадка с рубежа.
   - Двести тридцать пятый понял, курс двести десять, посадка с рубежа.
   Выполнив  разворот,  Гирин  убедился,  что  Миусов   принял,   пожалуй,
единственное разумное решение: вывел  самолет  на  свободное  пространство
вразрез между  двумя  облаками.  Кучево-дождевое  облако  стало  понемногу
удаляться, смягчилась болтанка,  Александр  вздохнул  свободнее  и  размял
плечи, чувствуя, как липнет майка к взмокшей спине. Нелегок хлеб пилота! И
в этот самый момент всплеск жгучего пламени ослепил Гирина и швырнул его в
небытие.



   2

   Очнувшись, Гирин испугался: машина резко кабрировала с  правым  креном,
теряя скорость: еще две-три секунды, и самолет непременно свалился  бы  на
крыло. Действуя чисто автоматически, Александр прибавил двигателю обороты,
убрал правый крен и привел самолет  к  горизонту.  Выполняя  эти  нехитрые
операции, Гирин насторожился -  с  самолетом  творилось  что-то  неладное.
Секундой позже он понял, в чем дело: приборная доска была полумертвой.  Не
горели сигнальные лампы  и  табло,  застыло  в  неподвижности  большинство
стрелок и шкал. Из-за этого и сам самолет, хотя он хорошо  слушался  рулей
и, набирая скорость,  все  плотнее  садился  в  воздух,  казался  больным,
ущербным. Но  часть  приборов,  а  именно  мембранно-анероидная  группа  -
высотомер, указатель скорости, вариометр - все-таки  работала.  Жить  было
можно!
   Гирин облегченно вздохнул и, только теперь задумавшись  о  случившемся,
сразу же и без колебаний решил - молния! Удар молнии в  самолет  -  случай
редчайший и очень опасный,  хорошо  еще,  что  беды  ограничились  отказом
электрических приборов и сигнализации. Но...  ограничились  ли?  Александр
обежал взглядом приборную доску, оглядел  арматуру  и  остекление  кабины,
носовую  часть  самолета,  плоскости,   приемники   воздушного   давления,
прислушался и принюхался...  Как  будто  все  было  в  целости,  двигатель
работал как часы, но Гирину почудился слабый,  едва  уловимый  посторонний
запах - запах гари. Выполняя мелкую змейку, небольшие  отвороты  вправо  и
влево, что позволяло хорошо рассмотреть  спутную  струю  самолета,  Гирин,
выворачивая шею, обернулся назад. Сердце у  него  екнуло  -  за  самолетом
тянулся след не очень густого, но хорошо заметного дыма. Пожар!  Пожар,  в
этом не было никакого сомнения.
   Гирин принял обычную позу, машинально выровнял самолет. Окружающий мир,
мир огромный, необъятный - небо, солнце, облака - и мир крохотный - тесная
кабина, забитая приборами и арматурой, неуловимо изменился, словно на  все
сущее упал резкий и яркий боковой свет. Замедлился самый бег времени,  оно
начало совсем другой  -  мерный,  звенящий  и  тревожный  аварийный  счет.
Пожарная сигнализация не сработала, но Александр  не  стал  обольщаться  -
ведь отказали все сигнальные устройства. Скорее всего отказала  и  система
тушения пожара, но Гирин все-таки включил ее и, нажав кнопку  передатчика,
доложил на КП:
   - Я двести тридцать пятый! Отказали приборы.  Предположительно  молния.
Пожар в зоне двигателя. Противопожарную включил,  иду  по  горизонту.  Как
поняли? Прием.
   Гирин почти выкрикнул свой позывной, сам услышал этот  зажатый  крик  и
устыдился. Эмоции - плохой  помощник  в  аварийных  ситуациях!  Да  и  что
подумают о нем Миусов и пилоты, когда услышат его на  КП?  И  свой  доклад
Александр закончил размеренным, подчеркнуто спокойным тоном.
   Земля молчала. С трудом выдержав  паузу,  Гирин  начал  докладывать  во
второй  раз,  но  осекся  на  полуслове.  Вышла  из  строя   вся   система
сигнализации, отказали  все  приборы  с  электропитанием,  не  работали  и
гироиндукционный и радиокомпасы. Значит, надо смотреть правде  в  глаза  -
отказала и командная радиостанция. Докладов Гирина никто не слышит,  никто
не  знает,  что  творится  с  самолетом.  Он   один   в   этом   странном,
противоестественном мире, собранном из тесной кабины и огромного  сияющего
простора. Он один! И должен рассчитывать  только  на  самого  себя.  Вдруг
Александра словно током ударило - как один? А Ивасик?
   - Командир! - импульсивно закричал Гирин и покачал самолет с  крыла  на
крыло. - Командир!
   Ивасик не отзывался.
   Стало быть, его или контузило ударом молнии, или...
   - Ивасик! - заорал Гирин, не желая додумывать до конца эту мысль, и еще
глубже покачал самолет  с  крыла  на  крыло.  Штурман  так  и  не  подавал
признаков жизни. Гирин обернулся назад. Теперь уже не надо было  делать  и
змейку, чтобы заметить за хвостом шлейф дыма,  -  он  стал  шире,  чернее,
гуще. Пожар  с  каждой  секундой  набирал  силу.  Скорее  всего  горел  не
двигатель, как Гирин решил поначалу, а топливный бак, расположенный  сразу
же за кабиной летчиков. Под ударом одной из ветвей молнии бак  треснул,  и
керосин, отсасываемый изнутри встречным потоком воздуха,  загорелся.  Если
так, то жить самолету  в  самом  благоприятном  случае  осталось  немногие
десятки секунд. Надо катапультироваться! Кто осудит его, молодого летчика,
за то, что он покинул горящий, обреченный самолет? Разве он  виноват,  что
майор Ивасик не подает признаков  жизни?  А  если  штурман  попросту  убит
ударом молнии? Да и в конце концов кто  и  как  узнает,  что  произошло  в
воздухе на самом деле? Ведь нет ни связи,  ни  свидетелей:  небо,  солнце,
облака - вот и весь мир!
   Но эта мысль вспыхнула и пропала без следа, как зарница. Бросить майора
Ивасика? Бросить командира?
   Поступить так Александр не мог. Не мог, и все! По крайней мере, до  тех
пор, пока огонь не подобрался к кабине,  а  самолет  держится  в  воздухе.
Гирин приготовился к катапультированию, сбросив фонарь кабины. Но  терпеть
решил до последнего! Он понимал, что если и на самом деле горит  топливный
бак, то самолет  в  любую  секунду  может  взорваться.  Не  найдут  тогда,
наверное, ни Александра Гирина, ни  майора  Ивасика,  похоронить-то  будет
нечего. Все это Гирин отлично понимал. Мысль  о  самолете,  одним  вздохом
пламени превращающемся в ревущий факел, все время шевелилась в сознании  и
жалила очень больно, но тут уж ничего не поделаешь. Надо  было  рисковать,
терпеть! И Александр терпел, хотя страсть как не хотелось помирать вот так
- ни с того ни с сего!
   - Командир! Ивасик! Чтоб тебя! - давая выход напряжению, заорал Гирин и
прибавил в сердцах нечто  уж  вовсе  непечатное,  трехэтажное,  но  весьма
впечатляющее. Как ни странно, но это помогло.
   - Чего орешь?  Спокойно!  -  слабо,  но  вполне  отчетливо  откликнулся
Ивасик.
   Переговорное устройство работало!
   - Командир! - обрадовался Александр. - Командир, самолет горит!
   Наверное, это радостное сообщение о пожаре в воздухе прозвучало  совсем
по-идиотски, но Ивасик не удивился.
   - Вижу. Меня контузило. Левая рука отнялась, -  голос  штурмана  звучал
тихо, но  удивительно  спокойно.  Это  подчеркнутое  спокойствие  опытного
пилота заново обнажило перед Гириным всю  драматичность  ситуации.  Ивасик
контужен, значит... Значит, всю ответственность должен брать на  себя  он,
лейтенант  Гирин.  Как  это  делается  в  пехоте,  когда  командир  ранен,
контужен, убит, в общем,  не  может  больше  управлять  боем?  Слушай  мою
команду!
   Гирин  покосился  назад.  Дымовой  шлейф  приобрел  пугающие   размеры.
Александру почудилось даже, что он разглядел языки пламени, но может быть,
это  лишь  почудилось.  Как  бы  то  ни  было,  медлить  было  равносильно
самоубийству.
   - Приготовиться к катапультированию, - с неожиданной  даже  для  самого
себя решительностью приказал Гирин.
   Он  немного  гнусавил,  явно  подражая  Миусову,  но,  конечно  же,  не
подозревал  об  этом.  Подчеркнутая  решительность  объяснялась  тем,  что
Александр опасался спора и возражений со стороны Ивасика - по  формальному
статусу командира тому полагалось покидать самолет последним. Но спора  не
произошло.
   -  Сам-то  готов?  -  как-то  не  по  обстановке,  по-домашнему  просто
осведомился Ивасик.
   -  Связи  с  КП   не   имею,   фонарь   сбросил,   ремни   затянул,   к
катапультированию готов! - отчеканил Гирин. - Как вы?
   - Порядок.
   - Тогда вперед!
   - Пошел!
   Тугой выстрел, и Александр остался по-настоящему одни.
   - Я двести тридцать  пятый.  Командир  контужен,  катапультировался,  -
произнося эти слова, Гирин дал рули на разворот влево.  -  Отворачиваю  на
безопасный курс.
   Маршрут полета  проходил  через  южную  окраину  промышленного  города,
растянувшегося вдоль реки. Катапультируйся  Гирин  на  исходном  курсе,  и
горящий самолет, врезавшись в жилые или промышленные строения,  мог  стать
причиной большой непоправимой беды. Конечно, вероятность падения  самолета
в городской черте была невелика, но в таком деле Александр не хотел  и  не
мог рисковать. И он не колеблясь ввел горящий  самолет  в  этот  последний
разворот, решив отвернуть по меньшей  мере  градусов  на  сорок  пять.  Но
реализовать свое решение полностью он не успел. Развернувшись градусов  на
тридцать, самолет вдруг начал опускать нос и все  больше  заваливаться  на
левое крыло.  Секунду-другую  Гирин  инстинктивно  предпринимал  отчаянные
попытки удержать машину, но потом понял, что это  конец:  либо  перегорели
тяги рулей, либо струями пламени сожгло и разрушило стабилизатор. Кончено!
   - Отказало управление. Катапультируюсь!



   3

   Выстрела Гирин не слышал, но ощутил мощный  удар  снизу,  спрессовавший
его тело. Все это было привычно и много раз испытано во  время  тренировок
на наземной катапульте. Но после первого удара он почему-то почувствовал и
второй, не такой мощный, но  гораздо  более  резкий,  отдавшийся  болью  в
тазовых костях. Наверное, Александр на какое-то  время  потерял  сознание,
полотому что не почувствовал момента расстыковки с креслом. Очнулся он уже
в свободном падении. Опытный  парашютист-перворазрядник,  Гирин  попытался
было оседлать встречную струю, лечь на нее лицом  вниз,  крестом  раскинув
руки и ноги, но куда там! В турбулентном облаке,  не  видя  ни  земли,  ни
неба, сделать это  было  почти  невозможно  -  струя  сбрасывала  его  как
норовистый конь. Не желая падать совершенно беспорядочно - могло завертеть
так, что  и  сознание  потеряешь,  -  Гирин  не  прекращал  своих  попыток
стабилизироваться, но и не особенно огорчался неудачам. Из предварительной
информации руководителя полетов он знал, что нижняя кромка  облаков  лежит
на высоте тысячи пятисот метров - вполне  хватит  времени,  чтобы  открыть
парашют. Теперь же делать это было преждевременно:  купол  мог  обернуться
вокруг тела, перехлестнуться  стропами,  пойти  колбасой  -  рисковать  не
стоило.
   Так Гирин и летел в сером и влажном облачном мареве,  в  этом  дурацком
невесомом киселе, то более или  менее  успешно  балансируя  на  струе,  то
срываясь и начиная выписывать затейливые фигуры. Мысли хаотично скакали  с
одного  предмета  на  другой,  не  делая  различий  между  существенным  и
пустячным. И каждая такая мысленная тропинка высвечивалась с  неожиданной,
ослепляющей яркостью. Александр подумал, например, о  том,  что  в  кабине
самолета остался планшет, а  в  планшете  -  карта;  по  этому  поводу  уж
непременно  придется  давать  объяснения  и  писать  какую-нибудь  бумагу.
Подумал он и о том, что давно не писал домой  и  что  это  с  его  стороны
свинство. И о том, что он скажет сегодня Нине, когда они встретятся, как и
всегда, возле фонтана в городском сквере. А на этом хаотичном и разноликом
фоне какая-то тревожная острая мысль вспыхивала и гасла  так  быстро,  что
Гирин никак не мог за ней угнаться и понять, почему в смутном предчувствии
неожиданной беды ноет сердце.
   Земля!
   Она открылась не сразу, а вырисовалась постепенно, по  частям,  как  на
снимке, погруженном в быстродействующий проявитель. Появилась,  затянулась
дымкой, пропала и появилась вновь, уже окончательно. Она  была  похожа  на
крупномасштабную карту, и Гирин сразу  опознал  район  аэродрома:  широкую
ленту автострады, голубую змею реки, лесной массив и озеро на его западной
окраине. Озеро  неожиданно  глубокое,  с  неплохой  рыбалкой  и  отличными
местами для купания. Земной  мир,  в  который  Гирин  вывалился  из  сырой
облачной преисподней, был удивительно непохож  на  ослепительную,  сияющую
обитель заоблачного поднебесья: он был дробным,  многоликим,  расчлененным
на множество несхожих фигур  и  объектов,  а  его  притушенные,  смазанные
краски казались выцветшими. Даже не верилось,  что  всего  двумя  тысячами
метров выше так  щедро  брызжет  лучами  хрустальное  солнце  и  тает  под
взглядом пронзительная небесная синь. Плавным движением всего тела, рук  и
ног Гирин стабилизировал свое падение и перенес правую  руку  на  вытяжное
кольцо.
   И тут тревожная мысль-заноза,  долгое  время  остававшаяся  неуловимой,
обрела наконец  четкие  контуры.  Ведь  это  не  тренировочный  прыжок,  а
катапультирование! Парашют должен был сработать от автомата сразу же после
расстыковки с креслом, еще полминуты тому назад, а между тем купол  так  и
не раскрылся. Почему?!
   Гирин не стал искать ответа на этот страшный вопрос,  вместо  этого  он
высвободил вытяжное кольцо из предохранительного кармана и рванул  его  от
себя и в сторону. Кольцо не поддалось! Гирин нервозно  повторил  рывок  и,
опять не добившись успеха, ухватился левой рукой за кисть правой.  В  этот
рывок обеих рук он вложил все свои силы,  все,  без  остатка...  И  кольцо
вылетело, увлекая за собой вытяжной трос!
   Во время возни с кольцом Александр потерял равновесие. Воздушная  струя
теперь лениво вращала его тело, демонстрируя то рыхлую изнанку облаков, то
приближающуюся землю. Плавным движением Гирин начал ложиться на  встречный
поток. И в этот момент спазма страха сжала его сердце - он  не  чувствовал
выхода купола! Короткий взгляд вверх и за спину окончательно поставил  все
на свои места - купола и  точно  не  было.  Не  было  совсем,  пусть  даже
смятого,  незаполненного,  разорванного,  тянущегося  колбасой.  Не  было!
Парашют отказал.
   В  сознании  вдруг  промелькнуло  запоздалое  воспоминание  о  странном
двойном ударе при катапультировании.  Скорее  всего  второй  резкий  удар,
отдавшийся  болью,  пришелся  парашютным  ранцем  по  одной   из   деталей
разрушавшегося самолета. И оказался роковым - что-то  смялось,  заклинило,
сломалось. Какая разница? И какой смысл теперь думать об этом?
   Гирин падал лицом вниз, четко, как на соревнованиях, фиксируя положение
тела. Странное спокойствие овладело им. Он отлично понимал,  что  обречен.
Ничего, ничего невозможно было сделать! Оставалось только  ждать.  Пройдет
два-три десятка секунд, и его тело врежется  в  летящую  навстречу  землю.
Почему же он так странно, так нехорошо спокоен? Почему?  Прошло  несколько
тягучих, сверлящих секунд, прежде чем Александр понял, в чем дело:  он  не
верил, не хотел верить, отказывался верить  происходящему!  Смерть,  такая
внезапная, неотвратимая и грубая? Теперь, сейчас, когда  за  облаками  так
ярко светит солнце, а на землю сеет мелкий теплый дождь? Когда  жизнь  так
прекрасна и удивительна? Когда вечером его ждет свидание с Ниной?  Чепуха,
это не может быть правдой! Просто его неожиданно сморил тяжелый  сон,  сон
нежданный, может быть, прямо в кабине самолета. Очень просто, майор Ивасик
взял управление, а он задремал. Сейчас,  сейчас  злые  чары  рассеются,  и
настоящая жизнь снова пойдет своим чередом...
   Земля вдруг исчезла, затянувшись  густой  дымкой.  Наверное,  Александр
попал в небольшое облако, проплывавшее ниже основного слоя.  Трудно  стало
дышать, сковало движения и мысли. Словно попал не в  облако,  а  в  густой
сироп и теперь барахтался в нем, быстро теряя силы.



   4

   Гирин вздохнул, открыл  глаза  и  увидел  над  своей  головой  странную
серебристую решетку. Некоторое время он пытался разобраться,  что  это  за
решетка и где он находится, но в  памяти  был  какой-то  провал,  пустота.
Оглядевшись, Гирин с некоторым усилием  и  скрипом  вдруг  догадался,  что
находится в клетке, задняя и боковые части которой выглядели  как  обычные
стены, а верх и фасад забраны решеткой. Клетка! Смешно, непонятно и  очень
глупо.  Александр  пожал  плечами  и  сел.  Клетка,  полумрак  и  мешанина
странных, ни на что не похожих запахов.
   Гирин похлопал рукой по мягкому топчану, который служил  ему  постелью.
Топчан был низким, сантиметров тридцать высотой,  и  сделан  из  какого-то
упругого губчатого материала.  Встав  на  ноги  и  выпрямившись,  Гирин  с
возрастающим недоумением осмотрел свою тесноватую клетку, примерно два  на
три метра, и только теперь перенес взгляд за нее, через решетку. Он увидел
полутемный, нет, лучше сказать, полусветлый коридор, похожий на  половинку
тоннеля метрополитена: плоский пол, прикрытый сверху полуцилиндром. Только
в сечении своем этот тоннель был заметно шире  метрополитеновского.  Вдоль
цилиндрического потолка тянулась белесая светящаяся трубка вроде тех,  что
употребляются в рекламных целях,  она-то  и  создавала  странное  ощущение
полусвета-полумрака. И по всей длине коридора на небольших возвышенностях,
вписываясь в его округлые  стены,  стояли  два  ряда  серебристых  клеток,
разделенных полутораметровым проходом.
   - О-хо-хо! - услышал Гирин тяжкий вздох, вздрогнул и обернулся.
   Клетка, что располагалась напротив, представляла собой бассейн с водой.
Из воды торчала седая голова с большими черными глазами, похожая на голову
тюленя,  с  несоразмерно  большим  жабьим  ртом.   Черные   глаза   чудища
помаргивали и  смотрели  на  Александра  сочувственно  и  печально.  Тяжко
вздохнув еще раз, это бредовое существо, не отрывая источающего всесветную
тоску взгляда от  Гирина,  укоризненно  покачало  головой  и  пробормотало
что-то вроде: "Не-хо-ро-хо! Ох, не-хо-ро-хо!" - после чего, шамкнув жабьим
ртом, голова скрылась под водой - только разбегающиеся  круги  говорили  о
реальности  этого   странного   видения.   Гирин   несколько   истерически
рассмеялся, ему было не  по  себе,  хотя  чудище  выглядело  действительно
смешным и определенно безобидным.
   Не успел Гирин прийти в себя и придумать хоть сколько-нибудь приемлемое
объяснение  происходящему,  как  его  заставил  вздрогнуть  пронзительный,
резкий крик, донесшийся справа. Это был  странный  набор  звуков,  похожий
сразу и на вопль женщины, и на крик петуха, самодовольно вещающего о своем
неоспоримом господстве над подданными. Психопатические вопли  перебивались
торопливой, обалделой скороговоркой, в потоке которой слова выстреливались
с такой скоростью, что если бы и был в них какой-то  смысл,  то  разобрать
его все равно было бы невозможно.
   - Некиричи! Рикинечи! - голосило существо.
   Оно было и вовсе ни на что и ни  на  кого  не  похоже  -  химера,  бред
воспаленного мозга.  Пурпурно-золотистая  птица  величиной  с  индюка.  На
длинной шее  крупная  кошачья  голова.  Впрочем,  почему  кошачья?  Голова
огромного филина с круглыми бешеными глазами, украшенная короной роскошных
индиговых перьев. А вместо клюва розовый мускулистый  хоботок  сантиметров
тридцати длиной.  Хоботок  то  нервно  скручивался  в  тугую  спираль,  то
поднимался  вверх,  словно  принюхиваясь,  то  принимался   перебирать   и
подергивать прутья решетки. Когда  существо  приподнимало  переднюю  часть
крыльев, от их кромки как бы отхлопывались две трехпалые ручки,  такие  же
розовые и мускулистые, как  и  хоботок.  Ручки  цеплялись  за  серебристые
прутья решетки и  с  неожиданной  силой  и  остервенением  принимались  их
трясти. В это время голос пурпурно-золотистой химеры и становился  похожим
на вопль петуха-шизофреника, мечтающего о мировом господстве.
   - Некиричи! Рикинечи!
   Вдруг  кончив  бесноваться,  существо  встряхнулось,  взъерошив  перья,
отчего стало толще, по крайней мере, раза в полтора,  пробормотало  что-то
вроде "прости, господи!", флегматично  сунуло  свою  голову  под  крыло  и
погрузилось в дремоту.
   - О-хо-хо! Не-хо-ро-хо! - послышался тяжкий вздох.
   Гирин обернулся, но водяной, как он  мысленно  окрестил  тюленеподобное
чудище, смотрел не на него, а в сумеречную даль коридора на другую клетку,
на полу которой лежало нечто  беловатое,  похожее  на  огромный,  метра  в
полтора высотой и поболее двух метров в поперечнике, бугристый ком  теста.
Может быть, Гирин и не стал бы  к  нему  присматриваться,  но  ком  сладко
похрапывал. Храп начинался на звонких высоких нотах и плавно  переходил  в
низкие булькающие квакающие звуки, которые можно услышать, когда из вязкой
грязи поднимаются и лопаются газовые  пузыри.  В  этой  фазе  храпа  тесто
начинало крупно дрожать и конвульсивно, точно  прогоняя  незримого  овода,
подергиваться отдельными участками поверхности,  а  в  нос  ударяла  волна
пряного   цветочного   аромата.   Александр    долго    разглядывал    эту
потряхивающуюся груду, безуспешно пытаясь разгадать, что же это такое, так
долго, что  живое  тесто,  видимо,  почувствовало  его  взгляд.  На  самой
верхушке груды начал вспучиваться бугор, быстро принявший  форму  довольно
тонконогого гриба с  увесистой  конической  шляпкой.  Поднявшись  макушкой
сантиметров на тридцать, гриб грациозно качнулся из стороны в сторону... И
вдруг под сводом шляпки  распахнулся  большущий,  совершенно  человеческий
глаз, опушенный веером густых ресниц. Глаз сонно оглянулся, остановился на
Гирине, недоуменно моргнул раз-другой и удивленно округлился.
   - У-у-у! - прогудел мелодичный голосок.
   Тотчас  по  левую  и  правую  стороны  от  изумленно  глазеющего  гриба
вспучились два новых холмика и за какой-нибудь десяток секунд превратились
в точно такие же зрячие грибы, только поменьше ростом. Некоторое время три
наивных глаза ошарашенно разглядывали своего новоявленного соседа, а потом
переглянулись друг с другом.
   - И-и? - недоверчиво пропищали голоски крайних грибов.
   - У-у-у! - прогудел центральный гриб, покачивая шляпкой.
   Гирин почувствовал неловкость от такого бесцеремонного разглядывания  и
шагнул назад, чтобы укрыться за боковой стенкой.
   -  Хи-хи-хи!  -  послышался  мелодичный  смешок,   точно   колокольчики
зазвенели.
   Гирин осторожно выглянул из-за перегородки: далеко вытянув вперед  и  в
сторону свои ножки-шеи, грибы, хлопая ресницами, пытались, в свою очередь,
снова увидеть его. А когда увидели, восторженно округлили глазки, загудели
и  запищали.  Александр  спрятался  окончательно  и   несколько   смущенно
чертыхнулся. Отсюда, от боковой перегородки, ему открывался вид на  другую
клетку - в противоположной стороне коридора. Сначала ему  показалось,  что
эта клетка пуста, но, понаблюдав за клеткой некоторое время, Гирин  уловил
в ее глубине какое-то движение.  Напрягая  зрение  и  отклоняя  голову  то
вправо, то влево, он с трудом разглядел сидящего на корточках человека.
   - Эй,  отзовись!  -  импульсивно  окликнул  он  соседа,  сложив  ладони
рупором. - Ты кто?
   В ответ послышалось недовольное ворчание, сидящий шевельнулся, встал  и
подошел к решетке, попав в полосу прямого света, лившегося с потолка.  Это
был человекоподобный  гигант,  наверное,  двухметрового  роста,  никак  не
меньше, суперштангист с мускулатурой,  перекачанной  до  крайней  степени.
Бочкообразная грудь, голова с низким лбом и плоским затылком,  сидящая  на
мощной короткой шее,  колонны-ноги,  могучие  плети  тяжело  висящих  рук.
Вместо глаз узкие черные прорези, нос едва намечен, рот - прямая и грубая,
точно топором прорубленная рана, убегающий  назад  подбородок.  Воплощение
слепой и грубой человекоподобной мощи. И вовсе не Геракл - Голем!
   - Эй, ты кто? - уже не так уверенно и сбавив голос, повторил свой оклик
Гирин.
   - Руха! - трубно  откликнулся  Голем,  и  в  узких  прорезях  его  глаз
сверкнула зеленая молния. - Руха!
   Гигант тяжело возложил громадные кисти рук на серебристые прутья клетки
и  встряхнул  их  с  такой  силой,  что  клетка   шатнулась,   точно   при
землетрясении.
   - Руха, - уже  тише  повторил  Голем,  словно  убедившись  в  тщетности
попытки освободиться, уронил руки  вниз,  повернулся  к  Гирину  спиной  и
шагнул в полумрак, в глубину клетки.
   Александр покачал головой и ладонью вытер со лба выступивший пот.  Нет,
с этим чудищем лучше  не  связываться!  Он  подошел  к  топчану  и  устало
опустился  на  него,  почему-то  предварительно  потрогав  его  рукой,   -
наверное,  подсознательно  опасался,  что  это  и  не  топчан   вовсе,   а
какая-нибудь чертовщина, способная вдруг запищать  на  разные  голоса  или
укусить.
   -  О-хо-хо!  Не-хо-ро-хо!  -  пожаловался  Гирину  водяной  из   клетки
напротив.
   Секунду Гирин вглядывался в его черные,  истекавшие  печалью  глаза,  а
потом отвернулся и с неожиданным равнодушием  подумал:  "Гори  ты  голубым
огнем! И пусть вместе с тобой сгорят все остальные страхиладзе, которых на
свете нет и быть не может! Снятся они мне, что ли?" Только теперь и как-то
вдруг он заметил, что на нем надет его старенький, выцветший почти  добела
комбинезон - куртка и брюки. И сразу же вспомнил заход на посадку  вразрез
между двумя башнями  облаков,  ослепительную  вспышку  и  серое  безмолвие
небытия! Итак, заход на посадку. Гирин несколько раз мысленно повторил эту
фразу, поворачивая ее в сознании и так и эдак, стараясь  восстановить  ход
последующих событий. Но хоть убей, не мог припомнить, что произошло  после
удара молнии! "Не торопись, не нервничай, - сказал он  самому  себе,  -  и
рассуждай логически". Раз он жив и здоров,  то  совершенно  очевидно,  что
самолет так или иначе, но благополучно приземлился.  Видимо  майор  Ивасик
взял управление и посадил самолет, пусть не на аэродроме, пусть где-нибудь
в поле или в лесу, но посадил. Но где самолет, где Ивасик?  И  что  значит
весь этот бредовый зверинец? Этот цирк? Это дурацкое кино?
   Вдруг простая, простая, как колун, мысль словно обухом ударила Гирина -
бред! Все эти клетки и фантастические звери -  горячечный  бред  больного,
воспаленного мозга. Сидит сейчас Александр Гирин под плоскостью  разбитого
самолета или на больничной койке, а тяжкий  морок  туманит  ему  голову  и
рождает изломанные видения - причудливую смесь  реальности  и  сказки.  Он
болен, он сошел с ума - только и всего! Гирин вздрагивающей  рукой  провел
по лбу и затравленно огляделся. Безумие? Нет-нет, только не это! И  потом,
если все это бред и наваждение, откуда же  такая  звонкая  ясность  каждой
мысли, каждого ощущения? Может быть, это не  бред,  не  безумие,  а  самый
обыкновенный сои, ведь только во сне могут  привидеться  такие  чудеса!  И
полет с Ивасиком но маршруту - сон, и удар молнии в самолет - сон, и пожар
в зоне топливного бака тоже сон. Мысль Гирина вдруг  оборвалась  -  пожар?
Пожар, шлейф жирного черного дыма за хвостом  самолета,  языки  пламени  -
было все это или не было? Гирин крепко потер себе ладонью лоб...  Нет,  он
не мог уверенно ответить даже на свои  собственные  вопросы.  Может  быть,
было, но может быть, и не было, может быть, приснилось, как снится теперь,
сейчас этот дурацкий зверинец!..  В  памяти  Гирина  вдруг  всплыла  фраза
Андрияна  Николаева,   прозвучавшая   на   государственном   экзамене   по
космической технике: "Прежде всего сохраняю спокойствие".
   Николаев попал под перекрестный огонь специалистов,  творцов,  а  стало
быть,  и  изощренных  знатоков  той  самой  техники,  по  которой  будущий
летчик-космонавт сдавал экзамен. Специалисты,  как  это  иногда  случается
даже на  экзаменах,  увлеклись  и  буквально  замучили  Николаева  всякими
каверзными вопросами, связанными с действиями в особых  случаях  полета  -
при неполадках и отказах различной бортовой аппаратуры. Николаев подустал,
да, видимо, и попросту несколько растерялся перед дружным натиском  ученых
мужей. Но не так-то просто было сбить с толку  Андрияна  Николаева!  Перед
ответом  на  очередной  хитроумный  вопрос,   сопровождаемый   стандартным
рефреном: "Ваши  действия?"  -  Николаев  помолчал,  преодолевая  минутную
растерянность,   и   рассудительно   сказал:   "Прежде   всего    сохраняю
спокойствие". После секундной паузы напряжение разрядилось  общим  смехом,
государственная  комиссия  настроилась   на   более   благожелательный   к
космонавтам, реалистичный лад, и дальше экзамены пошли куда более гладко.
   Невольно  улыбнулся  и  Гирин,  вспомнив  по-своему  бессмертную  фразу
Андрияна  Николаева.  Да-да,  прежде  всего  надо  сохранять  спокойствие!
Спокойствие и капельку юмора, что бы там ни  творилось  вокруг.  Только  в
этом случае он сохраняет какие-то шансы  разобраться  в  том,  что  с  ним
происходит на самом деле. Пусть все идет своим чередом! Чем не  гениальная
мысль?  В  иных  ситуациях  главное  не  действие,  а  ожидание,   точнее,
выжидание. Надо дать  событиям  определиться,  а  потом  уже  действовать,
действовать незамедлительно, ибо порой промедление смерти подобно.
   С несколько более легким сердцем, с оттенком насмешки  по  отношению  к
самому себе и ко всему происходящему Гирин огляделся "окрест".  Вцепившись
мощными когтями в толстую жердь и спрятав голову  под  золотисто-пурпурное
крыло, мирно дремал недавно такой неистовый "некиричи" - этакий  капризный
придворный  щеголь,  которого  сморили  изысканный  ужин,  доброе  вино  и
любовные утехи. Водяной в очередной раз вынырнул из воды, поохал,  вытянул
из-под воды неуклюжую руку-ласт, очень человеческим движением почесал свою
седую голову, с тоской покосился на Гирина и пропал - только  круги  пошли
по темной воде. А Голем? Присмотревшись, Гирин обнаружил, что гигант сидит
неподалеку от решетки в  какой-то  странной,  не  человеческой,  а  скорее
кошачьей позе - скрестив ноги и опираясь ладонями выпрямленных рук о  пол.
Впрочем, разве Голем - человек? Разве  другой  сосед  Гирина,  водяной,  -
тюлень? Разве расфуфыренный некиричи со своим подвижным  хоботком-носом  и
складными ручками - петух? А колышущаяся груда теста с вырастающими из нее
глазастыми грибами - ведь это вообще  черт  его  знает  что!  Гирин  отвел
взгляд от серебристых клеток своих соседей  и  задумался,  подперев  рукой
подбородок. Какое слово недавно пришло ему  на  ум?  Зверинец!  Только  не
обыкновенный, а  космический  зверинец,  в  котором  собраны  животные  из
множества разных звездных систем галактики. По  крайней  мере,  среди  тех
зверей, которые доступны его взгляду, нет ни одного, пускай экзотического,
но все-таки земного существа.  Какие-то  шалые  химеры,  фантасмагория  во
плоти и крови! И он, лейтенант Гирин,  летчик  второго  класса,  без  пяти
минут кандидат в военно-воздушную академию, содержится в этом  зверинце  в
стандартной клетке, как самый ординарный экспонат. Веселенькая история!  А
может быть, это не зверинец, а  обыкновенный  ад,  который  после  смерти,
конечно, же, уготован ему -  атеисту,  еретику  и  грешнику,  каковым  он,
несомненно, является по суровым канонам  христианства.  Гирин  рассмеялся,
это был не истерический, но все-таки нервный  смех:  еще  неизвестно,  что
лучше, а вернее, что хуже - банальный ад или неведомый космозверинец.
   Но, оглядевшись вокруг,  Гирин  мигом  посерьезнел:  обстановка  вокруг
такая, что не до смеха. Конечно же, это  какой-то  инопланетный  зверинец,
скрытый в подземелье  где-нибудь  в  горах  Южной  Америки  неподалеку  от
таинственных знаков Наски, вычерченных на поверхности Земли как  на  листе
бумаги. Гигантских и непонятных знаков, различить  которые  можно  лишь  с
достаточной высоты полета или из космоса. Если верить некоторым ученым,  а
в особенности журналистам, то  эти  знаки  как  раз  и  предназначены  для
космической сигнализации; они нечто вроде створных знаков,  обеспечивающих
посадочные маневры звездных кораблей.  Шутки  шутками,  а  ведь  и  впрямь
похоже,  что  этот  фантасмагорический  зверинец  расположен  под  землей.
Отсутствие окон и притока свежего воздуха, тоннельный характер  помещения,
очень сходного с простейшими залами метрополитена. Может  быть,  здесь,  в
подземных залах, перевалочная база неведомой цивилизации, корабли которой,
имея вид НЛО, бороздят в  разных  направлениях  атмосферу  Земли,  вызывая
разные происшествия и  катастрофы,  порождая  множество  дешевой  газетной
шумихи и  серьезные  научные  дискуссии.  А  вдруг  совсем  неподалеку,  в
соседних залах, хранятся золото инков, тайные  знания  египетских  жрецов,
сокровища легендарной Атлантиды?



   5

   Странный скрип и скрежет привлекли внимание Гирина. Он поднял  глаза  и
насторожился: у самых серебристых прутьев клетки стоял Голем во всей своей
чудовищной красе, широко расставив свои могучие ноги-колонны, и потряхивал
расслабленными руками примерно так, как это  делают  тяжелоатлеты,  прежде
чем нагнуться к штанге с рекордным  весом.  Голем  глубоко  вздохнул,  его
бочкообразная грудь при этом  раздулась  как  резиновая,  положил  тяжелые
кисти  рук  на  прутья  решетки,  пошевелил  пальцами,   ухватываясь   ими
поудобнее, и напрягся. Буграми вздулись чудовищные мускулы, раздался скрип
и скрежет. Короткие, но тягучие мгновения  между  серебристым  металлом  и
мышцами титана-разрушителя шло  молчаливое  яростное  состязание.  Прутья,
один  вправо,  другой  влево,   выгибались   все   более   крутой   дугой,
натягивались,  точно  тетивы  чудовищных  луков...  И  наконец  со  звоном
лопнули! Голем  с  шумом  выдохнул  воздух,  постоял,  потряхивая  руками,
опущенными вдоль тела, а потом с видимым усилием, но  без  первоначального
крайнего напряжения сил аккуратно отогнул концы разорванных прутьев Кверху
и  книзу,  образовав  таким  образом  в  решетчатой  стене  своей   клетки
достаточно широкий проход. Примерившись, титан не без  труда  протиснул  в
эту щель свое могучее тело и грузно спрыгнул на пол.
   Пока Голем потрошил свою клетку, Гирин  наблюдал  за  его  неторопливой
сокрушающей работой с сочувствием и восхищением. Это чувство  было  сродни
тому, которое испытывает обыкновенный человек,  наблюдая  за  выступлением
цирковых  силачей.  Но  когда  Голем  выбрался  в   коридор   и   принялся
лениво-замедленно, точно при демонстрации рапидной съемки, оглядываться по
сторонам, Гирин ощутил тревогу.  Куда  пойдет  этот  титан?  Какое  примет
решение?  Для  чего  использует   свою   мощь,   казавшуюся   со   стороны
беспредельной?
   Словно уловив тревогу, мелькнувшую в сознании Гирина, Голем  повернулся
всем корпусом и зашагал к клетке Александра. Он шел медленно,  тяжело,  но
пластично, в его движениях  была  своеобразная  тягучая  непринужденность,
слоновья  грация.  Голем  подошел  к  клетке  Гирина  вплотную,  Александр
попятился назад и уперся спиной в заднюю  стенку  клетки.  Сердце  у  него
колотилось,  мысль  металась  в  поисках   выхода   перед   надвигающейся,
неотвратимой, словно сама судьба, опасностью и не находила его! Помаргивая
глазами-щелями, Голем некоторое время наблюдал за Гириным, а затем глубоко
вздохнул, неправдоподобно широко  раздувая  свою  бочкообразную  грудь,  и
уверенно положил тяжелые кисти могучих рук на серебристые прутья  решетки.
Наперед зная, что произойдет дальше, Александр вжался  в  стенку  с  такой
силой, что заболела спина, точно надеялся, что  стенка  может  податься  и
пропустить его. Расширенными глазами он  машинально  следил  за  тем,  как
легонько пошевелились  толстые  пальцы  с  грубыми  восковидными  ногтями,
поудобнее ухватываясь за скользкий металл. Почти физически  Гирин  ощутил,
какой неимоверной силой наливается каждая жила, каждый, словно  свитый  из
стали, мускул могучего тела. Будто морозный ветер пахнул на него, заставив
больно сжаться сердце.
   - Пошел! А ну пошел отсюда! - крикнул Александр, как обычно покрикивают
хозяева  на  расшалившуюся  собаку,  но  в  его   голосе   прозвучала   не
уверенность, а безнадежность.
   - Руха! - торжествующе ответил Голем, и в прорезях его  глаз  сверкнула
зеленая молния. - Гаха!
   Чудовищные мускулы  напряглись,  вздуваясь  витыми  змеями  и  буграми;
поползли в стороны, натягиваясь звенящими дугами, серебристые прутья. Нет,
ни в коем случае нельзя допускать  это  свирепое  человекоподобное  чудище
внутрь клетки! Гирин оттолкнулся от стены, одним  прыжком  оказался  возле
решетки и каблуком своего ботинка  ударил  по  грубым,  похожим  на  корни
дерева, напрягшимся пальцам. Ударил раз, другой, третий... И  почувствовал
острейшую жгучую боль: ненавистные пальцы точно тисками обхватили  лодыжку
его правой ноги.
   - Гаха! - торжествующе прозвучал трубный голос.
   Мощный рывок швырнул  Гирина  на  пол  клетки,  Ударившись  затылком  о
шершавый пружинящий пол, он окунулся в серую, безликую мглу небытия.



   6

   Миусов посмотрел на самолетные часы,  смонтированные  на  диспетчерском
пульте руководителя полетов. С момента  аварии  спарки,  с  борта  которой
катапультировались майор Ивасик и лейтенант Гирин, прошло сорок три минуты
и двадцать секунд. Миусов отсчитал  время  с  точностью  до  секунд  чисто
машинально,  по  привычке,  сейчас  в   этом   не   было   ровно   никакой
необходимости.  Он  с  неприязнью  смотрел  на  длинную  и  тонкую,  почти
невесомую секундную стрелку, легкомысленно скачущую по черному циферблату.
Сколько товарищей-пилотов Миусов потерял из-за того, что эта  торопыга  не
умела умерять свой танцевальный пыл, свою страсть к движению и  переменам,
не хотела подумать, оглядеться, хотя  бы  на  краткий,  но  бесценный  миг
зависнуть в  безвременье!  Но  сейчас  легкомысленная  стрелка  раздражала
Миусова по совсем другой причине - ее суетливое,  скачущее  движение  было
похоже га финишный бег окончательно выбившегося из сил стайера,  энергично
молотящего ногами, но еле-еле продвигающегося вперед. Миусову хотелось  бы
подстегнуть  стрелку,  подстегнуть  хорошенько,  так,  чтобы  зажужжала  и
завертелась,  сливаясь  в  почти  неразличимый   туманный   круг.   Миусов
нервничал, хотя по его свободной позе и спокойному, утомленному лицу  вряд
ли об этом можно было догадаться.
   Очень  быстро,  минут  через  пятнадцать  после   того,   как   летчики
катапультировались, по телефону сообщили,  что  горящий  самолет  упал  на
убранное пшеничное поле неподалеку от железнодорожного разъезда. О падении
самолета железнодорожники сообщили своему начальству, а оттуда  догадались
позвонить прямо на аэродромный коммутатор  -  вот  чем  объяснялась  такая
оперативность информации. А еще через двадцать минут  пришло  и  радостное
известие: майор Ивасик благополучно приземлился на огородах в двух  сотнях
шагов от сельсовета, в котором не раз приходилось бывать и самому Ивасику,
и Миусову. Соседи! Штурман жив, здоров  и  выехал  на  аэродром  вместе  с
председателем  сельсовета,   который   примчался   к   месту   приземления
парашютиста на своем "газике".
   Ивасик  жив!  Командный  пункт  некоторое  время  гудел  возбужденно  и
радостно, как гудит готовящийся к роению  пчелиный  улей.  Но  шум  быстро
затих, все понимали, что по-настоящему радоваться рано - пока  еще  ничего
не было известно о судьбе Александра Гирина. Потому-то и нервничал Миусов,
потому-то и подгонял время - он ждал вестей  о  своем  пилоте,  о  молодом
офицере, с которым его связывали особые и непростые отношения.
   Молодой  лейтенант  познакомился  с  пожилым  по   авиационным   меркам
подполковником сразу же после прибытия в полк: заместитель командира полка
по летной подготовке имел привычку лично проверять  технику  пилотирования
выпускников авиаучилищ. Лейтенанты,  уже  прошедшие  через  руки  Миусова,
наговорили о нем Гирину всяких страхов: педант, буквоед, придира и  вообще
человек ужасный, хотя летает классно, тут уж ничего не скажешь.  Но  Гирин
сел в кабину самолета без боязни,  с  удовольствием  и  даже  с  некоторым
задором. Александр летал хорошо и знал о том, что хорошо  летает,  природа
наделила его отличной  координированностью,  большим  объемом  внимания  и
гибкой мотосенсорикой,  становление  его  как  пилота  докончили  учеба  и
тренировки. В отличниках он не ходил, но и ниже четверок по  теоретическим
предметам не спускался, что же касается летных дисциплин,  тут  он  всегда
считал делом чести получить и получал  на  экзаменах  максимальные  баллы.
Перейдя к летной практике, курсант  Гирин  быстро  понял,  что  в  авиации
летное мастерство котируется на две головы выше всех  других  человеческих
качеств, и в повседневной жизни слегка,  более  невольно,  чем  осознанно,
лукавил. Далеко он не заходил, не только  по  трезвому  расчету,  которого
вовсе не был чужд,  но  и  по  естественной  человеческой  порядочности  и
чувству товарищества. Он мог иногда опоздать в строй, порой позволял  себе
"выцыганить" у  летчика-инструктора  внеочередную  увольнительную  и  тому
подобное. В полк Гирин прибыл в хорошей форме и  боевом  настроении  и  на
полеты ходил как на праздник. В контрольном полете  с  Железным  Ником  он
по-своему, как умел, выложился до конца: пилотировал свободно, раскованно,
энергично  и  достаточно  чисто.  Докладывая  о  выполнении  задания  и  о
готовности получить замечания, Гирин, если уж говорить откровенно, ждал не
столько замечаний, сколько комплиментов - печенкой чувствовал,  что  полет
удался. Миусов внимательно оглядел молодого летчика, задержавшись взглядом
на задорном улыбчивом лице. И в свойственной ему ленивой манере предложил:
   - Садитесь, лейтенант.
   - Ничего, я постою, - бодро ответил Гирин.
   Эта фраза вырвалась у него импульсивно,  от  убежденности  в  том,  что
разбор полета не может  быть  долгим.  Миусов  усмехнулся  и,  еще  больше
растягивая слова, прогнусавил:
   - Товарищ лейтенант, когда командир говорит  вам  "садитесь",  то  надо
садиться, а не разговаривать.
   -  Есть  садиться,  товарищ  подполковник!  -  с   нарочитой   бравадой
откликнулся Гирин.
   И картинно сел на грубую скамью возле врытой в  землю  железной  бочки,
куда курящим надлежало бросать окурки и прочий огнеопасный мусор.  Кстати,
ни сам Гирин, ни Миусов  не  курили  по  одним  и  тем  же  принципиальным
соображениям - оба считали,  что  хорошо  летать  может  только  абсолютно
здоровый человек. Оглядев сидящего лейтенанта, Миусов еще раз усмехнулся и
сел на скамью рядом  с  Александром,  аккуратно  положив  на  колени  свой
видавший виды планшет. И в обычной манере, негромко, с легкой  гнусавинкой
выговаривая слова, начал разбор, скрупулезно анализируя действия  молодого
пилота, начиная с момента посадки в кабину  и  запуска  двигателя.  Миусов
обнаружил  в  действиях  Гирина  массу  неточностей,  нарушения  правил  и
некоторые прямые ошибки. Гирин  поначалу  оскорбился  -  взыграло  молодое
самолюбие - закусил  удила  и  попытался  спорить.  Выслушав  горячее,  не
очень-то толково сформулированное возражение лейтенанта,  Миусов  выдержал
легкую паузу и невозмутимо прогнусавил:
   -  Товарищ  лейтенант,  настоящий  летчик  должен   уметь   не   только
пилотировать самолет, но и выслушивать замечания старших. Вы меня поняли?
   Глядя в сторону, Гирин вздохнул и выдавил:
   - Понял, товарищ подполковник.
   - Вот и хорошо.
   Миусов на  секунду  задумался,  расстегнул  свой  планшет,  неторопливо
достал из него инструкцию летчику по технике пилотирования и молча показал
ее Гирину. Продолжив разбор и делая  очередное  замечание,  Миусов  теперь
всякий раз ссылался на инструкцию, на основные правила  полетов  и  другие
источники,  всю  совокупность  которых  для   удобства   обычно   называли
руководящими документами. Эти  руководящие  документы  Железный  Ник  знал
великолепно  и,  когда  это  было  нужно,  цитировал  на  память,  называя
конкретные параграфы. Слушая Миусова, Гирин потихоньку увял, присмирел,  а
потом помрачнел. Спорить с Железным  Ником  было  невозможно:  по  каждому
отдельному пункту он был прав безусловно. Послушай кто-нибудь этот  разбор
со стороны, он ни на секунду  бы  не  усомнился  в  том,  что  заместитель
командира полка совершенно справедливо  и  по  заслугам  "высек"  молодого
пилота. Другое дело, что нельзя судить о полете, искусственно разложив его
на мельчайшие элементы, как нельзя судить о картине  по  отдельным  мазкам
кисти или о книге по случайным фразам, выхваченным из  контекста,  -  куда
важнее гармоничное целое! Но попробуй-ка грамотно сформулировать эту мысль
и доказать ее справедливость такому вот летному бюрократу и педанту. Гирин
совсем расстроился, и даже заключительная фраза беспощадного разбора:  "Ну
а в общем-то для начала неплохо, слетали вы вполне удовлетворительно" - не
рассеяла его обиды и мрачного настроения.
   Насупившийся Гирин не заметил,  что  командир  его  родной  эскадрильи,
поджидавший неподалеку Миусова, чтобы поехать вместе  с  ним  на  обед,  и
расслышавший  заключительную  фразу  разбора,  несколько  удивился   и   с
интересом взглянул на молодого летчика. Откуда было знать Александру,  что
"вполне удовлетворительно" в устах Железного Ника - весьма высокая оценка.
Проводив взглядом Гирина, который уходил, с  нарочитым  старанием  печатая
шаг, Миусов ухмыльнулся, видимо очень довольный собой. Потом,  обернувшись
к комэску и кивнув головой в сторону удалявшегося лейтенанта,  уважительно
обронил:
   - Пилот! Пилот милостью божьей. - Задумавшись, Миусов поморщился, точно
попробовал  кислого,  и  гнусаво  добавил:  -  Но  вольнодумец,  воздушный
кавалерист какой-то. Конкистадор!
   И закинув старенький планшет на плечо, направился к уже  пофыркивавшему
мотором  "козлику",  жестом  пригласив  следовать   за   собой   командира
эскадрильи.



   7

   Миусова окрестили Железным Ником не случайно. Летному  делу  он  служил
преданно, кажется, и вовсе  не  помышляя  о  личной  карьере,  и  даже  со
своеобразным  рыцарством,   в   котором   иногда   угадывалась   известная
театральность. Однажды на КП, где за столом руководителя полетов  восседал
Миусов, появился некий достаточно высокопоставленный генерал, раздраженный
каким-то беспорядком на стоянке самолетов,  и  хотя  и  в  сдержанном,  но
все-таки  повышенном  тоне  принялся  выговаривать  Миусову  за  это.   Не
поворачивая головы, лишь на секунду скосив глаза и не выпуская  из  правой
руки микрофона, Миусов в своей обычной ленивой манере обронил:
   - Товарищ генерал, вы мешаете мне  работать,  -  он  гнусавил  заметнее
обычного, и только это обстоятельство и выдавало его волнение.
   Генерал на мгновение онемел. Свидетели этого разговора очень выпукло  и
в чисто авиационном стиле характеризовали потом этот драматический  момент
фразой: "Глаза у генерала стали квадратными!"  Налившись  кровью,  генерал
вспыхнул и,  уже  не  сдерживая  своего  командирского  голоса,  в  весьма
красочных  фразах  принялся   "чистить"   и   "регулировать"   нарушившего
субординацию офицера. Генерал был новым человеком в округе  и  плохо  знал
Железного Ника. Сохраняя каменную  неподвижность  лица  и  по-прежнему  не
поворачивая  к  начальству  головы,  Миусов  выжал  тангенту  микрофона  и
гнусаво-хладнокровно скомандовал самолету,  который,  заходя  на  посадку,
только что доложил о проходе дальнего привода:
   - Двести семнадцатый, посадку запрещаю, на второй круг.
   После легкой заминки - все шло в норме  и  уж  очень  неожиданной  была
команда - пилот ответил:
   - Двести семнадцатый понял, ухожу на второй круг.
   - Поняли правильно.
   Аккуратно положив микрофон на стол, Миусов встал по стопке  "смирно"  и
негромко, невыразительно, без всякой тени эмоций сказал:
   - Товарищ  генерал,  на  связи  восемь  самолетов,  три  на  посадочном
маневре. Садитесь и руководите полетами. Или, я убедительно прошу вас,  не
мешайте работать мне.
   Генерал онемел  вторично.  Он  был  многоопытным  человеком  и  хорошим
специалистом, он отлично представлял, какое это сложное дело - руководство
полетами, тем более что летали в облаках,  -  и  как  трудно,  практически
невозможно вот так, с ходу включиться в эту тонкую хитроумную работу. Знал
он и ту практически безграничную власть над полетами,  которой  располагал
человек со скромной повязкой, украшенной буквами  РП  на  рукаве,  и  меру
тяжкой ответственности, которую этот человек незримо нес на своих  плечах.
И, секунду помедлив, генерал резко повернулся и, печатая  шаг,  в  мертвой
тишине, нарушаемой лишь динамиком громкоговорящей связи, покинул КП.
   В конце летного дня генерал присутствовал на разборе полетов.  Кое-кто,
кто с сожалением, а кто и со злорадством  ждал  громов  небесных,  которые
должны были обрушиться на Железного Ника за  "непочитание  родителей",  но
ничего  такого  не  произошло.  Генерал,  ни  словом  не  обмолвившись   о
происшествии на КП, устроил жестокую трепку командиру батальона и инженеру
полка за беспорядки на стоянке и вскользь, будто  нехотя,  отметил  четкое
руководство полетами подполковником Миусовым.  Полковое  начальство  сразу
воспрянуло духом, а командир полка и в особенности замполит долго и слезно
убеждали Миусова воспользоваться случаем и,  пока  не  поздно,  извиниться
перед начальством. Миусов  в  конце  концов  согласился.  В  благоприятный
момент его буквально подтолкнули к генералу. Глядя  несколько  в  сторону,
Миусов в обычной своей манере проговорил:
   - Товарищ генерал, прошу прощения, если я был излишне резок с вами, - и
набычившись,  с  заметно  усилившейся  гнусавинкой  добавил:  -   Но   это
диктовалось необходимостью!
   Приподняв брови, генерал  некоторое  время  хмуро  разглядывал  ладную,
подтянутую фигуру вытянувшегося перед ним  офицера,  его  суровое  лицо  с
рублеными, но правильными, почти классическими чертами. Странно, это  лицо
вовсе не казалось красивым  в  расхожем  смысле  этого  слова  и  вряд  ли
привлекало внимание женщин... И неожиданно расхохотался:
   - Молодец!
   Генерал долго тискал руку Миусова, похлопывал его по спине и повторял:
   - Давно меня так не чистили. Молодец! Так и надо!
   Интересно, что Миусов вовсе не выглядел смущенным  и  растроганным,  он
воспринимал слова генерала как должное и лишь  чуточку  улыбался  уголками
жесткого рта. Вот он какой был - Железный Ник!
   Гирин был свидетелем и этой сцены, и сцены на КП. И в его  отношении  к
суровому, педантичному  подполковнику  произошел  резкий  и  окончательный
перелом.



   8

   Чуть кружилась голова, побаливала щиколотка в том самом месте,  где  за
нее ухватились железные пальцы Голема, но это была не та боль, на  которую
стоит обращать внимание. А самого Голема не было! Не  было  ни  клетки  из
серебристых прутьев, ни таинственного полумрака, полного странных звуков и
запахов, Гирин лежал  в  просторной  светлой  комнате,  залитой  солнечным
светом, а рядом с ним сидел смуглолицый человек.
   Человек! Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу и опершись подбородком
на кисть согнутой руки, локоть которой покоился на высоко поднятом колене.
Обыкновенный человек, а не расфуфыренный  некиричи,  мечтающий  о  мировом
господстве, и не  груда  теста,  из  которой  вырастают  глазастые  грибы.
Человек был похож на южанина. Об этом говорили смуглая кожа, черные  глаза
и черные же, слегка  волнистые  волосы.  Не  монгол,  не  африканец  и  не
австралийский абориген -  типичный  европеец:  узкое  лицо,  высокий  лоб,
крупный  орлиный  нос,  маленький,  хорошо  очерченный   рот   и   длинный
подбородок.  Испанец?  Может  быть,  грек?  Нет,  скорее  всего   француз,
гасконец! Об этом Гирину подумалось потому, что незнакомец  напоминал  ему
д'Артаньяна. Не того, которого можно  лицезреть  во  французском  кассовом
кино, а того, которого описал Дюма-отец. Постаревший д'Артаньян из  романа
"Двадцать лет спустя", д'Артаньян чисто выбритый, с  короткой  современной
прической, одетый в бежевый костюм спортивного покроя, состоящий из куртки
и длинных брюк.
   На этом месте размышлений мысль Гирина почему-то забуксовала, не  желая
двигаться дальше. Ему потребовалось известное усилие, чтобы сообразить,  в
чем дело: его старенький летный комбинезон исчез!  Он  был  одет  в  точно
такой же спортивный костюм, как и незнакомец,  сидящий  рядом,  в  кресле.
Осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, Гирин огляделся.
   На полу плотный коричневый ковер, заделанный под  стены.  Углы  комнаты
закруглены, в одном из таких углов какая-то непонятная  аппаратура,  может
быть, радиокомбайн, а может быть, и детектор лжи. Никаких  признаков  окон
или дверей, но на одной из стен портьера из тяжелой  золотистой  ткани.  И
роскошный диван, на котором лежал Гирин,  диван  широченный  -  на  нем  и
четыре человека разместились бы с комфортом, обтянутый  мягкой  золотистой
тканью. Но  самым  удивительным  в  комнате  -  наверное,  именно  поэтому
Александр обратил на него внимание в последнюю очередь - был  потолок:  он
светился всей своей поверхностью,  заливая  комнату  рассеянным  солнечным
светом. Что это -  последний  крик  зарубежной  моды,  прихоть  скучающего
Миллионера? Необходимость, вызванная подземными  условиями  существования?
Или же обычная система освещения, обычная для  той  неземной  цивилизации,
которая создала фантасмагорический зверинец?
   Гирин перевел взгляд на незнакомца.  Никакой  это  не  д'Артаньян,  как
показалось Александру сначала. Непохож он пусть на лукавого, но храброго и
верного своему слову гасконского дворянина. Слишком жестко его лицо,  есть
в нем что-то хищное и вместе с тем легкомысленное, раздумчивое и  озорное.
Лицо скучающего человека... На кого  же  он  все-таки  похож?  Вертится  в
голове чей-то образ, а  не  ухватишь  -  проскальзывает,  как  вода  между
пальцами.
   Сквозь полуопущенные веки Гирин долго разглядывал незнакомца. Наблюдал,
как  тот  поглаживает  длинный  подбородок  тонкими  пальцами  и   чуточку
улыбается своим тайным мыслям. И вдруг Александра озарило: не на  славного
мушкетера был похож  незнакомец,  а  на  Мефистофеля!  Прямо  живая  копия
скульптуры сидящего Мефистофеля работы Антокольского  -  сходство  позы  и
черт лица было поразительным. Вот это поворот событий! Дьявол во  плоти  и
крови! Может быть, этот космический зверинец и в самом деле один из адских
уголков чистилища, модернизированного и переоборудованного  по  последнему
слову современной науки и техники? А эта каюта - приемная  самого  сатаны,
решившего удостоить лейтенанта Гирина личной беседы!  Как  это  там?  "При
шпаге я, и плащ мой драгоценен!" Хм, шпаги  нет,  а  вместо  плаща  модный
костюм спортивного покроя.
   - Послушайте, - сказал Александр, обращаясь к незнакомцу, -  а  где  же
ваш плащ? И ваша шпага?
   Мефистофель  не  вздрогнул  от  неожиданности,  как  этого  можно  было
ожидать. Он просто откинулся на спинку  кресла,  отчего  его  сходство  со
скульптурой Антокольского сразу ослабело, слегка улыбнулся и спросил:
   - Очнулись? Ну и слава богу! - Он не без самодовольства оглядел себя. -
Чем вам не понравился мой костюм? Право же, он моден! И зачем мне плащ  и,
простите, эта примитивная шпага?
   Гирин приподнялся на локте, критически разглядывая Мефистофеля.
   - Но вы должны быть в образе! - убежденно сказал он. - О  вашем  облике
литература  говорит  вполне  определенно  "при  шпаге  я,   и   плащ   мой
драгоценен". А у вас ни того, ни другого. Это недопустимое нарушение!
   Незнакомец на секунду задумался и весело рассмеялся, показав ровный ряд
сахарных зубов.
   - Вы намекаете на то, что я похож на  дьявола?  Лестное  предположение!
Ничто так не украшает умного человека, как демоническое начало. Особенно в
глазах женщин. Не правда ли? Ха-ха-ха! - и, резко  изменив  тон,  серьезно
осведомился: - Надеюсь, вы не суеверны?
   - Правильно надеетесь.
   - И слава богу! Терпеть не могу суеверных -  за  редкими  исключениями,
это  ограниченные  и  ужасно  подозрительные  люди!  Кстати,  советую  вам
обратить внимание на то, что я ведь упомянул имя божие, а  небесный  огонь
отнюдь меня не испепелил. Стало быть, я не дьявол. Во  всяком  случае,  не
совсем дьявол, не вполне.
   Этот неожиданно болтливый Мефистофель говорил по-русски свободно и  без
акцента,  но  некие  нюансы  произношения  и  ритмика   речи   определенно
свидетельствовали, что этот язык для него не родной.
   - Кто же вы?
   - Странник! Не правда ли, красивое, емкое слово? Им можно наслаждаться,
как хорошей стихотворной строфой. Странник! Это слово определенно и  в  то
же время неуловимо, как журчащая струя ручья. Это и  странный  человек,  и
вольный путешественник, подобно птице, кочующей из одной страны в  другую.
- И, сменив выспренний тон на деловитый, незнакомец добавил: - Зовите меня
Люци, просто Люци.
   - Мосье? Синьор? Может быть, милорд? -  Гирин  лукавил,  надеясь  таким
образом выяснить национальность своего необычного собеседника.
   Люци с пренебрежительной гримасой отрицательно покачал кистью руки:
   - Нет-нет! Не надо ни титулов, которых у меня предостаточно, ни званий,
которых у меня еще  больше.  Просто  Люци  -  и  ничего  больше.  Если  не
возражаете, и я вас буду звать так же просто и естественно - Саша.
   Гирин удивился:
   - Откуда вы знаете мое имя?
   Люци ухмыльнулся, только что не подмигнул:
   - Я многое о вас знаю, лейтенант Гирин. Я знаю даже ваши тайные мысли и
желания. - Он насладился удивлением  собеседника  и  доверительно  понизил
голос: - Я  знаю,  например,  что  вы  влюблены  в  Ниночку,  молоденького
врача-терапевта, которая имеет  честь  иногда  выслушивать  ваше  отважное
пилотское сердце.
   Александр покраснел. Он нередко краснел в самых неподходящих  ситуациях
и всегда злился и ненавидел себя за это. А Люци,  очень  довольный  собой,
покачиваясь  на  двух  ножках  откинутого  назад  кресла,   все   так   же
интимно-доверительно продолжал: - У вас даже и свидание с ней назначено  -
сегодня, на восемь часов. Но  увы,  ему  не  суждено  состояться,  -  Люци
сокрушенно вздохнул и картинно воздел очи к небу, -  не  судьба!  И  может
быть, это даже  к  лучшему,  если  разобраться  во  всем  философски,  без
ненужных эмоций и лишней горячности. Ведь Ниночка  некоторым  образом  уже
замужем, а? Угадал? Признавайтесь!
   Гирин рывком сел на диване, спустив ноги на пол, сердито сказал:
   - Не суйтесь не в свое дело!
   - Ян не думал вас обидеть, Саша!
   - Откуда такая осведомленность?
   - Это моя маленькая тайна! Нечто спиритуозно-виртуальное. - Люци сделал
пальцами порхающее движение в воздухе. - Пока ваша душа витала в эмпиреях,
а тело возлегало на этом диване, я сумел детально  познакомиться  с  вашим
сознанием, с вашей долговременной памятью.
   - Спиритуозно или виртуально, но шантажируете вы по мелочам.  Ничего  у
вас не выйдет!
   Лицо Мефистофеля приобрело серьезное, даже грустноватое выражение:
   - Боюсь, вы неправильно оцениваете  ситуацию,  Саша.  Мне  незачем  вас
шантажировать.
   - Я и без того в ваших руках, так, что ли?
   - В какой-то мере так. Но не в этом дело.
   - В чем же?
   После небольшого раздумья Люци поднялся с кресла и подошел к золотистой
портьере, которая закрывала часть стены, что напротив дивана. У него  была
хорошая   походка:   он   шагал   легко   и    пружинисто,    как    ходят
спортсмены-гимнасты и  манекенщики,  демонстрирующие  на  выставках  новые
модели одежды.
   -  Подойдите  сюда,  Саша,  -  и,  видя  замешательство,  может   быть,
настороженность Гирина, с улыбкой добавил: - Не бойтесь! Я не  сделаю  вам
ничего дурного.
   - Я и не боюсь!
   И все-таки, когда Александр остановился рядом с Люци, его сердце билось
тревожно от какого-то неясного предчувствия беды или опасности.  Они  были
одинакового роста,  и  теперь  Александр  видел  лицо  своего  загадочного
собеседника совсем близко и  в  естественном  ракурсе.  Люци  не  выглядел
молодым, но трудно было решить, сколько ему  лет,  наверное,  столько  же,
сколько было Миусову или Ивасику. Глаза у Люци были небольшие, но живые  и
очень выразительные. Сейчас в них читались насмешка,  снисходительность  и
легкая, но ощутимая грусть. Люци словно бы знал заранее, что ему  придется
огорчить Гирина, и не только торжествовал, как нередко торжествуют те, кто
в силах дарить и радость и  горе,  но  и  сожалел  об  этом,  сочувствовал
Александру. Может быть, от понимания этого сочувствия  и  билось  тревожно
сердце молодого человека?
   Гирин ждал объяснений, но вместо этого Люци протянул руку и нажал  одну
из кнопок, целый ряд которых был вделан в стену, заподлицо с ней. С легким
шорохом  золотистая  портьера   медленно,   как   показалось   Александру,
торжественно раздвинулась, открывая  за  собой  большое,  не  меньше  двух
метров в поперечнике,  овальное  окно.  За  окном  Гирину  чудилось  нечто
серебристое, колышущееся, но яркий свет мешал рассмотреть  это  подвижное,
непонятное нечто. И оттого, что ничего нельзя было понять и трудно было  о
чем-нибудь догадаться, сердце  Александра  забилось  еще  тревожнее.  Люци
поднял руку и нажал другую кнопку. Потолок мгновенно погас, но комната  не
погрузилась в темноту: из овального окна на  Александра  плеснул  звездный
океан. Звезды и звезды кругом! Звезды вверху и звезды под  ногами,  звезды
всюду, куда только достигал  взгляд.  Это  было  странное,  чужое  небо  -
Александр не мог разглядеть ни одного знакомого узора созвездий.  Не  было
тут ни Ориона, ни Большой Медведицы, ни Кассиопеи. Все небо было  сплошным
созвездием, сплошным узором! Никогда еще в жизни Александр не видел такого
обилия серебряного дыма туманностей, лохматых скоплений  огненной  пыли  и
ярчайших, колющих глаз разноцветных звезд: белых  и  голубоватых,  желтых,
зеленоватых и рубиновых, похожих на живые капельки крови. Общий свет этого
буйного, хмельного неба был так же ярок, как свет полной земной  луны.  Он
неслышно лился в комнату через  овальное  окно,  рисуя  новыми  сказочными
красками ее интерьер: встроенный в стену шкаф, стол на широко поставленных
ножках, точно приготовившийся к прыжку, кресло,  испуганно  прижавшееся  к
дивану, и сам благодушный надежный  диван,  похожий  на  огромного,  мирно
спящего медведя.
   Люци стоял впереди, почти прижавшись лбом к стеклу  и  жадно  глядя  на
сверкающий мир звезд. Лицо его, четко рисовавшееся на фоне пышущего светом
неба,  казалось  бледным  и  вдохновенным,  и  без   того   четкие   черты
своеобразной физиономии прописались с особенной остротой, в глазах мерцали
холодные разноцветные искорки. Что это? Быль или  небыль?  Звезды,  только
звезды вокруг! Голова Александра чуть кружилась,  а  в  ушах  стоял  звон,
точно он только что выполнил вихревой каскад фигур высшего пилотажа.
   - Где мы? И что все это значит? - медленно выговаривая  слова,  спросил
Александр.
   Люци покровительственно положил руку на его плечо:
   - Мы в космосе, Саша. В открытом космосе. А это,  -  Люци  повел  рукой
вокруг, - звезды. Звезды, только и всего!
   - А Земля?
   - Земля далеко. До нее двадцать пять тысяч парсеков, или,  может  быть,
так вам будет понятнее, восемьдесят тысяч световых лет.



   9

   Видимо, какой-то период времени Гирин был не в себе.  Не  то  чтобы  он
потерял  сознание,  этого  еще  не  хватало,  просто  увиденное  было  так
ошарашивающе, что какой-то промежуток бытия выпал из  его  памяти  как  не
стоящая внимания мелочь, как пустяковина. Психологическое  грогги!  Он  не
помнил, как Люци включил свет и задернул портьеру, не помнил,  о  чем  они
говорили, да и говорили ли вообще. По-настоящему Александр пришел  в  себя
уже сидя за столом с бокалом шипучего зеленоватого напитка в  руке.  Перед
ним стоял большой сифон из граненого хрустального стекла, напротив, тоже с
бокалом в руке, сидел Люци и непринужденно болтал:
   - Чудесная вещь! Ни капли алкоголя, а бодрит как купание в проруби.  За
странствующих  и  путешествующих,  к  славной   когорте   которых   теперь
принадлежите и вы. Виват!
   Александр  машинально  опорожнил   бокал.   Напиток   был   незнакомым,
непривычным: вовсе без  сластинки,  с  вяжущей  горьковатой  остротой,  но
довольно приятным на вкус.
   - Ну вот, теперь вы снова в седле. А космос -  это  ерунда!  Что  такое
космос? Самая невинная и безопасная  штука  на  свете  -  пустота,  многие
кубические километры которой сдобрены пригоршней молекул и политы ложечкой
реликтового тепла. Не стоит тревожиться.
   - Космос меня и не тревожит, - рассеянно ответил Гирин.
   Люци засмеялся, но спросил отнюдь не насмешливо, деликатно:
   - Что же вас тревожит, юноша?
   Этот простой вопрос если и не смутил, то поставил Александра  в  тупик.
Земля была так безмерно далека, что казалась теперь ненастоящей. Друзья  и
близкие словно  выцвели,  растеряли  реальные  черты,  приобрели  характер
символов. Ведь  их  разделяла  такая  бездна  пространства,  которое  даже
молниеносный свет преодолевает лишь за  время,  которое  в  несколько  раз
больше всей человеческой истории! Александр сожалел об утратах, но сожалел
странно. Так  сожалеют  о  только  что  растаявшем  чарующем  сне,  хорошо
сознавая, что это сон. Сон - и ничего больше!
   С полгода тому назад Гирин в составе группы самолетов по  делам  службы
летал на юг. За час с небольшим они преодолели больше тысячи километров  и
оказались в стране  гор,  гранатовых  деревьев  и  цветущих  магнолий.  На
аэродроме он встретил товарища по училищу, они обрадовались друг другу  и,
сколько могли, поболтали, сидя в тени старых кипарисов. А потом -  команда
по самолетам, обратный полет, и через  какой-нибудь  час  они  снова  были
дома. Отдыхая после полета теперь уже в тени берез, Гирин заметил на траве
им же забытый часа три тому назад потрепанный журнал. Он взял его в  руки,
рассеянно полистал и вдруг поймал себя на странном, очень остром чувстве -
ему не верилось в реальность встречи с  товарищем,  который  служил  среди
кипарисов так далеко от  этих  берез!  Да  и  вообще,  был  ли  весь  этот
двухэтапный, скоротечный перелет? Может быть, он  просто  заснул  тут,  на
весенней травке, и ему пригрезились и ровный шум двигателя,  и  заоблачные
выси, и разговор по душам?
   Нечто подобное Александр переживал и теперь. Чудовищная отдаленность от
всего земного потрясала, но причина тревоги, которая, как заноза, сидела в
самом сердце, была в чем-то другом.  А  в  чем,  Александр  никак  не  мог
ухватить! Кстати, ему и в голову не приходило, что Люци мог  его  обмануть
или хотя бы преувеличить.  Слишком  ярким  и  осязаемым  и  вместе  с  тем
фантастически неправдоподобным было зрелище чужого звездного мира. Ложь не
такова, она всегда правдоподобна, она вынуждена рядиться под истину, иначе
будет уже не ложью, а глупой выдумкой, чепухой.
   - Почему столько звезд? Почему их так много? - так и не разобравшись  в
себе самом, спросил Александр.
   Люци воспринял этот вопрос как должное.
   -  Мы  находимся  почти  в  самом  центре  тридцать  третьего  шарового
звездного скопления. Плотность  звезд  тут  в  десятки  раз  выше,  чем  в
окрестностях  вашего  любимого  Солнца.  Поэтому  небо   и   имеет   такой
театральный, фейерверочный вид.  Порой  эта  небесная  иллюминация  ужасно
раздражает!  Особенно  во  время  ночной  охоты,  когда  нужно   незаметно
подобраться к зверю.
   - Вы охотник?
   Люци хитро прищурился:
   - Я странник! Но в некотором роде и охотник, точнее, ловец  животных  и
собиратель  растений,  довольно  известный  в  галактике  и  ее  ближайших
окрестностях. - Видя, что Гирин не  совсем  понимает  его,  он  охотно,  с
ноткой самодовольства пояснил: - Своего рода космический Джеральд Даррелл.
До  слез  жалею  редких  и  исчезающих  животных,  занесенных  в   Красную
галактическую книгу, а  поэтому  отлавливаю  их  и  передаю  в  крупнейшие
зоопарки любителей первозданной природы.
   - А есть такая книга?
   - Разумеется. - В голосе  Люци  звучала  снисходительность.  -  Или  вы
думаете, что человечество так уж оригинально в своих  начинаниях?  Красная
книга - это банальность.
   Хмуря брови, Гирин спросил, скорее подумал вслух:
   - Значит, зверинец все-таки был?
   - Какой зверинец? - насторожился Люци.
   Гирин подумал и неторопливо объяснил. Люци расцвел в улыбке:
   - Он не только был, но есть - здесь, на корабле, в двух  шагах  отсюда.
Смею надеяться,  -  в  голосе  этого  галактического  странника  появились
самодовольные нотки, - что мне  удалось  собрать  превосходную  коллекцию.
Редкостные экземпляры!
   Без улыбки разглядывая Люци, Александр спросил:
   - Меня вы тоже отловили как редкостный экземпляр?
   Люци откровенно возмутился:
   - Да как вы могли подумать такое? Я чту галактический кодекс не меньше,
чем  собственные  привычки.  А  согласно  этому  кодексу  всякое  разумное
существо, как бы странно, как бы безобразно оно ни выглядело, священно!  И
это естественно! Обычное проявление джентльменства, своеобразный мораторий
между коллегами, товарищами по оружию. Конечно, - по губам Люци скользнула
и пропала лукавая улыбка,  -  бывают  и  сомнительные  случаи,  когда  мы,
ловцы-корсары, позволяем себе некоторые вольности. На лбу ведь у животного
не написано,  разумное  оно  или  нет,  тут  иногда  и  сам  всевышний  не
разберется.
   - Я - тоже сомнительный случай?
   - Да нет же! Какой вы, однако, упрямый,  -  с  некоторым  недовольством
констатировал Люци. - Просто мы, свободные ловцы, имеем  разрешение  брать
на борт сапиенсов, когда они  находятся  в  смертельно  опасной  ситуации,
вероятность летального исхода которой  близка  к  единице.  Из  двух,  так
сказать, зол выбирается меньшее, понимаете? Это и разумно и гуманно.
   Александр перебрал в памяти все, что последовало после удара  молнии  в
самолет. По крайней мере, в  одном  Люци  не  лукавил:  когда  парашют  не
раскрылся, Александр действительно попал в  смертельно  опасную  ситуацию,
выкарабкаться  из  которой  было  практически  невозможно.  С  сочувствием
присматриваясь к Гирину, Люци проговорил:
   - Вас, наверное, интересуют подробности. Все делается  автоматически  -
мгновенная телепортировка через подпространство, и вы  на  борту  брогора,
как имеют  честь  называться  корабли,  подобные  моему.  В  момент  вашей
локализации  я  отсутствовал,  осматривал  любопытную   планету,   которая
расположена тут, неподалеку. Настоящий звериный рай! Ну,  и  поскольку  вы
были без сознания и установить уровень вашего интеллекта не представлялось
возможным, вас на общих основаниях поместили  в  отдельную,  так  сказать,
персональную клетку. - Люци не удержался и хохотнул: - Представляю, что вы
подумали, придя в  себя!  -  и  наставительно  добавил:  -  Впредь  будьте
осторожнее и в неясных ситуациях умейте отсидеться, не  привлекая  к  себе
внимания. Скажите спасибо,  что  я  успел  выцарапать  вас  из  лап  этого
чудовищного рухши.
   - Спасибо. И как же вы меня выцарапали?
   - Это пустяки. Выстрел и, - Люци сделал паузу, - что  бы  вы  подумали?
Рухша убит, ранен, искалечен? Нет, я  люблю  своих  животных  как  меньших
братьев. Рухша  погрузился  в  мирный  глубокий  сон.  Я  поместил  его  в
отдельный бокс. Никогда бы не подумал, что эти антропитеки  так  чертовски
сильны! Вас тоже зацепило периферией лучевого импульса, и вы погрузились в
мирный сон. Я не стал будить вас раньше времени.
   - Предпочли покопаться в моей долговременной памяти?
   В глазах Люци мерцала хитринка:
   - Жестокая необходимость! Я был вынужден  это  сделать.  Где  гарантия,
что, придя в себя, вы, подобно рухше,  не  начали  бы  буянить  и  крушить
мебель в собственной каюте? Ведь это, - Люци не без торжественности  повел
рукой вокруг себя, - ваша личная каюта.
   Гирин огляделся, задержавшись взглядом на золотистой портьере.
   - Рассказываете вы мне разные сказки! А я и верить потихоньку начинаю.
   - Сказки? -  ядовито  спросил  Люци.  -  Вы  можете  предложить  лучшее
объяснение случившемуся?
   - Нет. К сожалению, не могу, - признался Александр.
   - Тогда какого черта? Надо верить!
   - Легко сказать - верить! - Гирин снова оглядел каюту и перевел  взгляд
на собеседника. - Как вы за  восемьдесят  тысяч  световых  лет  ухитрились
узнать, что я терплю бедствие, нахожусь в этой самой, летальной ситуации?
   На смуглой физиономии Люци появилось таинственное выражение:
   - Секрет фирмы! Специальная аппаратура и некоторые  тайны,  доставшиеся
мне по наследству от моих беспокойных и веселых предков.
   - Один миг - и я здесь?
   - Совершенно верно! Один миг, и Александр  Гирин  в  гостях  свободного
ловца-корсара. Нет ничего проще!
   Заноза, сидевшая в самом сердце Александра, кольнула особенно остро,  и
он наконец понял причину своей тревоги.
   - Но если так, то можно переправить меня и обратно. Миг - и я на Земле!
   Сочувственно приглядываясь к Гирину, Люци отрицательно покачал головой:
   - Все не так просто, юноша.
   - Просто или  сложно  -  какая  разница?  Я  спрашиваю,  можете  ли  вы
переправить меня обратно, на Землю?
   - Это очень, очень опасная операция!
   - Да я не спрашиваю, опасно или безопасно! Испрашиваю - возможно ли?
   После паузы Люци с некоторым раздражением ответил:
   - Допустим, возможно. Что из того?
   Гирин облегченно вздохнул.
   - Да ничего, - помолчав, он доверительно пояснил:  -  Понимаете,  Люци,
мне все это даже интересно: телепортировка, космос,  брогор,  приключения.
Интересно! Но без Земли все это теряет для меня смысл и цену.  Если  бы  я
узнал, что на Землю вообще нельзя вернуться, я бы, наверное, умер.  Просто
умер - и все!
   - Понимаю. Вы не против туристского круиза  по  галактике,  но  вам  не
терпится поделиться впечатлениями с друзьями. Как  и  Одиссея,  вас  тянет
домой, странствия для вас хобби, но не дело. Вы из ностальгийцев, Саша,  -
с некоторым разочарованием констатировал Люци.
   - Из ностальгийцев?
   - К сожалению. Понимаете ли, есть животные, которые хорошо  приживаются
в неволе. Одни сразу, другие постепенно, одних можно покорить  кормом  или
удобной клеткой, других - лаской или мнимой свободой, но  приживаются.  Но
есть и другие, они умирают, если их  не  вернуть  на  родину,  умирают  от
тоски. Одни сразу, прямо на глазах, другие постепенно, отказываясь от пищи
и воды, но умирают непременно. Таких мы и называем ностальгийцами.
   - Я из ностальгийцев, - весело  согласился  Александр,  заноза  уже  не
колола, он  был  в  отличном  настроении.  -  Но  вы  меня  сравниваете  с
животными!
   Мефистофель ухмыльнулся:
   - Прошу прощения, профессиональная привычка. К тому же мы  все  немного
животные! Однако же перейдем к делам серьезным и животрепещущим.
   Он ткнул своим  длинным  пальцем  почти  в  самую  грудь  Александра  и
вопросил:
   - Вы хотите вернуться на Землю, не так ли?
   - Хочу!
   - Я обязуюсь вам помочь. Слово ловца-корсара! Сделаю все,  что  в  моих
силах. Но и вы должны мне помочь! Это ведь только справедливо - услуга  за
услугу.
   - А в чем помочь? - осторожно спросил Александр: этот  хитроумный  Люци
все-таки не вызывал у него большого доверия.
   - Я уже говорил  вам,  Саша,  что  здесь,  неподалеку,  есть  красавица
планета. Настоящий обетованный рай! Мне нужно  поймать  там  одно  редкое,
можно сказать, уникальное животное. Точнее, птицу.
   Воспоминание о зверинце вызвало на губах Гирина улыбку.
   - Что-нибудь вроде некиричи?
   -  Да  что  вы!  Некиричи  -  это  фат,  салонный   шаркун,   сплетник,
сладострастник и дуэлянт. Петух!  А  красные  журавли  -  гордые,  вольные
птицы. Что  самое  интересное,  -  на  резко  очерченной  физиономии  Люци
отразилось откровенное восхищение, - ведь все  другие  птицы  прячутся  от
грозы, затаиваются, убираются прочь. А эти бесстрашно летят ей  навстречу,
врываются в клубящиеся черные тучи, где грохочет гром и  сверкают  голубые
молнии. Некоторые из них гибнут, но большинство пробивается через  хаос  к
солнцу и летит дальше. Куда - никто не знает! А гроза, - Люци сделал рукой
плавное движение, точно дирижируя невидимым оркестром, - гроза после этого
утихает, а на землю льет теплый дождь.
   - И это правда? - недоверчиво спросил Александр.
   - Вам представляется случай самому убедиться в этом!
   Гирин задумался.
   - А зачем вам красные журавли?
   - Это уж мое дело, - сердито сказал Люци. - В конце концов,  кому  надо
вернуться на Землю - мне или вам?



   10

   Стремительный, сверкающий полированным металлом космолет высокой горкой
погасил скорость,  снизился,  сделав  широкий  круг,  а  потом  как-то  не
по-машинному, а по-птичьи резво спарашютировал на желтую поляну неподалеку
от озера. Открылась боковая  дверца,  и  на  траву  спрыгнул  улыбающийся,
оживленный Люци.
   - Вот и все! Телепортировка в атмосферу, недолгий полет, и мы в раю - у
желанной цели. Прошу!
   В двери показался Александр, сощурился от утренних  лучей  хрустального
солнца и тоже спрыгнул на землю. Уважительно поглядывая на  Люци,  который
наслаждался пейзажем и свежим воздухом, он проговорил:
   - А вы отлично пилотируете!
   Люци самодовольно покосился на Гирина:
   - Если я что-нибудь делаю, то делаю это хорошо.  Таково  мое  железное,
незыблемое кредо. Но что я, у-меня богатейшая практика. Но вы! Я, конечно,
знал, что вы хороший пилот, но такого не ожидал! - Люци прищелкнул  языком
и закатил глаза.
   Александр засмеялся:
   - Мы с вами словно кукушка и петух.
   Люци кивнул:
   - Верно. Хватит лести, давайте лучше впитаем в  себя  краски,  звуки  и
запахи этого мира!
   Вокруг расстилалась саванна - желтая степь с купами багряных  деревьев.
Желто-красная палитра, как пояснил Люци, вовсе не была признаком  осеннего
увядания - это была живая, полнокровная окраска растении. Среди золотистой
травы горели яркие огоньки белых, зеленых  и  голубых  цветов,  в  воздухе
стоял посвист и щебет, очень похожий на птичий гомон, но самих птиц  нигде
не было видно. Саванна была напоена странным,  диким  и  теплым  ароматом:
пахло полынной горечью и чем-то другим, едва уловимым и тревожным, похожим
на дымок далекого костра. Мир, полный тихого, скромного обаяния, мир,  так
похожий на земной и так  отличный  от  него  деталями!  Как  будто  кто-то
специально исказил перспективу, сдвинул грани красок,  звуков  и  запахов,
чтобы сбить с толку и заставить думать о сущем как о сновидении.
   - Вы не передумали? - рассеянно спросил Люци.
   Гирин с недоумением посмотрел на него:
   - Что я должен передумать?
   - Ловить красных журавлей. - Люци полной грудью вдохнул  теплый  пряный
воздух и повел рукой вокруг себя. - Когда после космоса видишь такое,  так
хочется жить! А когда хочется жить, так не хочется  рисковать!  Между  тем
ловля красных журавлей - рискованное дело. Очень рискованное!
   - Но ведь это нужно?
   - Нужно!
   - Тогда о чем разговор?
   Люци засмеялся и одобрительно положил руку на плечо юноши:
   - Тогда вперед! Наша ближайшая цель - озеро.
   Александр не стал задавать вопросов.  Земные  журавли  обычно  держатся
возле воды, почему бы и красным журавлям не иметь сходные привычки?
   Трава ощутимо пружинила под ногами  и  громко  шуршала,  словно  хорошо
просушенное сено. Из-под ног выпархивали  радужные  зверьки  самых  разных
оттенков - синего, изумрудного,  фиолетового.  Гирин  мысленно  назвал  их
летающими лягушками; щебеча  и  посвистывая,  они  планировали,  расправив
радужную пленку, стягивающую короткие передние и длинные  задние,  истинно
лягушечьи ноги.
   Люци вдруг замер на полушаге,  поднял  руку,  призывая  к  вниманию,  и
прислушался, склонив голову набок. Прислушался и Александр. "Олла!  Олла!"
- донесся до него далекий, но  ясный,  чистый  звук.  И  после  паузы  как
растянутый, двойной удар далекого колокола. "Олла! Олла!" Звук мягко падал
из стратосферной синевы на золотисто-багряную саванну и растекался по  ней
еле слышными гудящими волнами.
   - Красные журавли! - прошептал Люци, поднимая голову.
   Смотреть было неудобно:  солнце  кололо  глаза  хрустальными  стрелами.
Александр  прикрылся  ладонью.  Высоко  в  синем  просторе   плыл   острый
треугольник крупных пурпурных  птиц.  Мерно  взмахивали  широкие,  сильные
крылья, длинные шеи устремлены к  неведомой  цели,  скрытой  за  дрожащей,
колышущейся у горизонта дымкой. "Олла! Олла!" - мягко падал на саванну  их
зовущий и тревожный, постепенно затухающий клик.
   -  Красные  журавли!  -  взволнованно  проговорил  Александр,  провожая
взглядом огненных птиц, тающих в синем просторе.
   Возобновив движение, они некоторое время шли молча.
   -  Как-то  нехорошо  ловить  таких  птиц.  Некрасиво!  -  вдруг  сказал
Александр.
   Люци скептически покосился на него.
   - Шашлык любите? - вдруг спросил он.
   - Люблю, а что?
   - И я люблю. А баранов, глупых,  но  мирных,  никому  не  делающих  зла
баранов резать красиво? Ножом по горлу? Некрасиво! Но ведь режете! Что  из
того, что Не своими руками? Это в принципе ничего не меняет.
   Люци остановил взгляд на  плоском  замшелом  камне,  мох  был  какой-то
страшноватый, фиолетовый.  Посредине  камня  столбиком  стоял  восьминогий
зверек, сложив в крошечные кулачки ненужные ему  сейчас  три  пары  ножек.
Зверек посвистывал, точно флейта, и, поворачивая  головку  то  вправо,  то
влево, разглядывал пришельцев большими и раскосыми, как у зайца,  глазами.
Люци махнул на него рукой. Зверек  свистнул  особенно  громко,  неожиданно
высоко подпрыгнул, свернулся клубком и, как мячик, укатился в гущу травы.
   - Садитесь, Саша. Камень большой, места хватит.  -  Он  подождал,  пока
Гирин сядет рядом. - Красиво, некрасиво! Как  изящна,  легка  и  прекрасна
была бы жизнь, если бы можно было руководствоваться  одними  эстетическими
принципами. Шашлык сам по себе эстетичен ничуть не меньше,  чем  роза  или
порхающая бабочка. А вот баранов резать неэстетично! Приходится  совмещать
несовместимое. Дело в том, что шашлык не роза, он не  только  эстетичен  -
без него иной раз и с голоду умереть можно.
   - Да вы философ, Люци.
   - Я странник, Саша, а все странники немножко философы.  Ловцам  же  без
философии и вовсе обойтись невозможно. Философия  для  меня  что-то  вроде
дымовой завесы или театрального  занавеса,  который  можно  поднимать  или
опускать по собственному желанию. Дешево и удобно!
   - И все-таки зачем вам красные журавли?
   - Экий вы любопытный! - в  голосе  Люци  прозвучало  неудовольствие.  -
Красные журавли - самые редкие и ценные птицы во всей галактике.  В  конце
концов, какая вам разница? Вы хотите вернуться на Землю,  я  хочу  поймать
хотя бы одного красного журавля, вы поможете мне, я помогу вам - по-моему,
проблема исчерпана, не так ли? Я  ведь  не  допытываюсь,  почему  вам  так
приспичило вернуться на Землю!
   - Странно все это.
   - Что странно, юноша? - Люци, по-видимому, начинал терять терпение.
   - Странно, что на свете существует телепортировка и я в одно  мгновение
могу оказаться дома,  на  Земле!  Значит,  межзвездные  перелеты  -  самое
обычное дело?
   - Допустим.
   - Но почему мы, люди, ничего не знаем об этом? Почему никто не посещает
Землю? Почему в конце концов  нам  никто  даже  не  откликается,  хотя  мы
понастроили кучу специальных станций, слушаем, смотрим и на всю  галактику
кричим о своем существовании?
   Люци смотрел на Гирина с откровенной снисходительной насмешкой:
   - О, святая людская простота! Да неужели человечество  до  сих  пор  не
догадалось, что Земля находится в заповеднике?
   - В каким заповеднике?
   - В самом обыкновенном. Солнечная система вместе с любимой вами  Землей
находится в шестом секторе галактики.  Это  сектор  рассеянных,  одиночных
звезд и пар, не представляющий особого интереса в экономическом отношении,
кстати, человечество - единственная раса разумных, обитающая здесь. Ну,  и
в порядке  эксперимента  высокие  галактические  цивилизации  договорились
закрыть этот сектор и посмотреть, на что способна эволюционирующая материя
сама по себе, без внешнего разумного вмешательства. В  общем,  заповедник,
что-то вроде звездного Серенгети или Беловежской пущи. В этом  заповеднике
находится несколько  наблюдательных  станций,  все  же  активные  контакты
намертво блокированы. Время от времени в  заповедник  заходят  контрольные
корабли, случаются  аварийные  заходы,  но  в  целом  статус-кво  изоляции
соблюдается хорошо. Так что люди могут кричать о  себе  на  всю  галактику
хоть до второго пришествия - все равно им никто не ответит.
   Гирин смотрел на собеседника недоверчиво.
   - Странные вещи вы говорите, Люци.
   - Глубокие истины  всегда  выглядят  странновато.  Особенно  на  первый
взгляд.
   - И я должен верить вам?
   -  Что  ж,  попробуйте  придумать  что-нибудь  более   подходящее   для
человеческого самолюбия. - Люци ухмыльнулся. - Надо же как-то  согласовать
ваше одиночество и ваши же идеи о множественности обитаемых миров. А  пока
вернемся к нашим баранам.
   - К каким баранам?
   - К красным журавлям! - Люци заговорщически подмигнул. - Вам просто  не
хочется их ловить. Признавайтесь!
   - Не хочется, - сознался Гирин.
   - Так зачем ловить? Зачем насиловать себя и делать то, что не  хочется?
Пусть себе летают на здоровье!
   - Вы серьезно?
   - Уж куда серьезнее! -  Присматриваясь  к  Гирину,  Люци  заворковал  с
плутоватой улыбкой: - Правда, с мечтой о  возвращении  на  Землю  придется
расстаться, но что вам Земля, юноша? Мы с вами  прекрасно  устроимся  и  в
космосе. Я говорю - мы. Мы, потому что  я  предлагаю  вам  свою  дружбу  и
сотрудничество.
   Гирин откровенно удивился:
   - Дружбу? Это серьезно?
   - Серьезнее и быть не может!
   - Странно!
   - Странно? Дружба представляется вам странной? О темпоре, о  морес!  Вы
не верите в бескорыстие и чистосердечие! - Люци осуждающе покачал  головой
и подмигнул. - Но в принципе вы правы: дружба дружбой, а дело делом. Я  бы
мог, дорогой Саша, наплести вам три короба разных небылиц, но  видит  бог,
мне претит лукавство и  двоедушие!  Около  месяца  тому  назад  погиб  мой
напарник. Глупый случай, от которого никто из нас не застрахован. И  вдруг
вы - летчик, пилот, который мне так нужен! Вас послала сама судьба. Хотите
ко мне на корабль помощником и  вольным  корсаром?  Предлагаю  от  чистого
сердца! Мы составим с вами отличную пару и пойдем по  галактике  вместе  и
рядом, как Ромул и Рем?
   - Как Кирилл и Мефодий, - в тон ему подсказал Александр.
   - Кто такие? Не знаю! - заинтересовался Люци.
   Но Гирин не стал объяснять.
   - Ну, хорошо, - сказал он, - допустим, я останусь на корабле. Но что  я
получу взамен Земли?
   Люци пристально взглянул на Гирина и прищурил один глаз:
   - А что бы вы хотели?
   - А что вы можете предложить? - входя в игру, спросил Александр.
   Люци одобрительно покачал головой:
   - Предусмотрительность - прекрасное  качество,  сестра  мудрости.  Мне,
свободному корсару, доступно многое. Если  эти  возможности  перевести  на
язык расхожих земных понятий, то можно сказать, что  я  богат.  Богат  как
Крез или, лучше сказать, как  член  семейства  Морганов  или  Рокфеллеров.
Поэтому не стесняйтесь в своих запросах. - Люци доверительно понизил голос
и продолжал с видом опытного искусителя: - Хотите виллу на берегу  теплого
моря с мраморными ступенями, сбегающими прямо в воду? Пожалуйста!  Цветной
телевизор и магнитофон с квадрофоническим проигрывателем? Будьте  любезны!
Автомашину, гоночный мотоцикл,  прогулочный  самолет?  Берите!  Джульетту,
Маргариту, Бабетту? Всех троих? Они будут счастливы подружиться с вами!
   Гирин лишь посмеивался, слушая эти предложения, и Люци рассердился:
   - Какого же рожна, простите меня за выражение, вам тогда нужно?
   - Мне нужно домой, на Землю, - просто сказал Александр.
   - Что  вам  Земля?  Что  вам  Земля,  если  перед  вашим  взором  будут
открываться десятки и сотни разных миров?
   - Земля - моя родина.
   Люци передернул плечами и поморщился:
   - Родина! У  умного,  интеллигентного  человека  родина  там,  где  ему
хорошо.
   - Значит, я недостаточно интеллигентен.
   Люци кивнул и без особого огорчения констатировал:
   - Вижу, ностальгиец  есть  ностальгией.  -  Он  на  секунду  задумался,
прогнал хитренькую улыбку, скользнувшую по губам,  и  предложил:  -  Тогда
вперед, за красными журавлями?
   - Тогда вперед.
   По пути  к  озеру  они  пересекли  полосу  мелколистного  кустарника  с
желто-зелеными листьями, на ветвях которого висели гроздья сухих синеватых
ягод.
   - Еще не проснулись, солнце низко, -  пробормотал  Люци,  прикоснувшись
ладонью к одной такой грозди.
   Гирин не  понял,  что  это  значит,  но  уточнять  не  стал.  Кустарник
оборвался, и они  вышли  на  широкую  полосу  мелкого  прибрежного  песка,
имевшего необычный розоватый цвет. Люци приостановился и, словно приглашая
гостя в свои личные апартаменты, сделал широкий  жест  в  сторону  озерной
глади:
   - Прошу! Красиво, не правда ли?
   Да, озеро было красиво - бирюзовая гладь округлой  формы  в  обрамлении
розоватого песка с разбросанными по нему крупными камнями,  желто-зеленого
кустарника и багряных, точно пылающих, деревьев. Гирин  шагнул  вперед,  к
самой воде. В тот же миг голубое пламя ослепило и смяло его. Молния! Гирин
пошатнулся. Ему вдруг почудилось, что он сидит  за  управлением  в  кабине
самолета, а самолет с нарастающей  интенсивностью  заваливается  в  правый
крен. Александр все пытался дать рули на  вывод,  но  руки  и  ноги  будто
налились свинцом и не хотели слушаться!  Он  сделал  последнее,  отчаянное
усилие, пытаясь  выровнять  теряющую  управление  машину,  и  окончательно
потерял сознание.



   11

   Гирин очнулся, чувствуя разбитость, лень и странную воздушность во всем
теле, точно он резко  переломил  самолет  на  выводе  из  пикирования,  на
мгновение потерял от перегрузки сознание и теперь летел по  баллистической
траектории  невесомости.  Прямо  перед  Александром  расстилалась  озерная
гладь, над головой хмурилось серое небо  и  покачивались  сосновые  ветви.
Страшно было пошевелиться! Гирину казалось - попробуешь, а тело вдруг да и
не послушается, оттого и пробовать не хотелось,  жутковато.  Такое  иногда
случается после глубокого сна. Вот Александр и  лежал  на  спине  в  своем
удивительном состоянии земной невесомости, не совсем понимая, во  сне  все
это происходит или наяву.
   Удивительно знакомый, но в то же время и чуждый, словно  неземной  звук
вдруг донесся  до  ушей  Гирина.  Будто  где-то  далеко-далеко  ударили  в
колокол! Этот растянутый ясный удар мягко упал на озеро и  уже  по  водной
глади докатился до его ушей. Пауза - и снова: "Олла! Олла!"
   - Красные журавли! - с улыбкой прошептал Александр.
   - Он бредит, - послышался сочувственный голос Люци.
   - Я не брежу, - снисходительно  возразил  Александр.  -  Летят  красные
журавли! Где-то гроза.
   Преодолев наконец свою  странную  сонную  лень,  Гирин  принял  сидячее
положение и осмотрелся. Бирюзовое озеро  в  окружении  багряных  деревьев,
розоватый песок, синее-синее стратосферное небо и хрустальное солнце.  Мир
иной! Стало быть, ветви сосен над головой на фоне серого неба -  это  сон.
Но где же Люци? И в конце концов, что произошло? Гирин отлично помнил, как
сверкнула, ударила молния, едва он ступил на песок. Молния с ясного  неба?
Не иначе как наказание божие! Удар молнии испепелил, как это и полагается,
дьявола-искусителя, а заодно досталось и  Александру.  Не  води  дружбу  с
падшими ангелами!
   Гирин засмеялся и, опершись рукой о песок, легко вскочил на ноги.  Люци
нигде не было видно, хотя влажноватый песок в тени кустарника  еще  хранил
его следы. Самый кустарник теперь украшали пышные гроздья голубых  цветов,
наверное, распустились те самые сухие кисти,  которые  Александр  поначалу
принял за ягоды. Гирин ухватился за основание  одной  грозди,  намереваясь
сорвать ее. Гроздь  вдруг  ощетинилась,  взъерошились  венчики  ее  мелких
цветов,  и  громко  пискнула:  "Пуйи-и!"  Александр  испуганно,  точно  от
раскаленного  железа,  отдернул  руку   и   наказал   себе   впредь   быть
поосмотрительнее. Еще раз оглядевшись, он крикнул в сторону озера:
   - Люци!
   Крик прокатился по безмятежной озерной  глади,  отразился  от  багряных
гигантов, росших на противоположном берегу, и негромким, но хорошо слышным
стоном вернулся обратно. Александр удивился и крикнул еще громче:
   - Люци!
   Теперь он уже ждал возвращения эха, склонив голову набок. И  когда  эхо
вернулось,  засмеялся,  удивленный  и   очень   довольный:   отзвук   имел
характерную миусовскую гнусавинку. Уникальное эхо!  Гирин  хотел  крикнуть
еще раз, но передумал - не гармонировал этот  крик  с  тишиной  и  покоем,
разлитыми вокруг, а если Люци где-то поблизости, то он и без  того  должен
был его услышать. Вот если бы  действительно  можно  было  докричаться  до
Миусова, Александр кричал бы до  хрипоты:  Железный  Ник,  как  и  всегда,
наверняка что-нибудь  да  придумал,  помог,  подсказал.  Александр  выбрал
камень поудобнее и, решив подождать развития событий, задумался.
   Как ни странно, как это было ни обидно Гирину, но не любили  Миусова  в
полку  по-настоящему.  Его  уважали  и  побаивались,  им   восхищались   и
гордились, на него злились,  но  не  любили.  Утомляла  его  дотошность  и
пунктуальность,  раздражала  мелочная  требовательность  и   непробиваемое
спокойствие, с которым он разрешал самые острые проблемы. Сердила железная
логика и особое летное ясновидение, позволявшие ему не только разложить по
косточкам любое летное происшествие, но и докопаться до его движущих сил и
психологических мотивов. Не хватало ему душевной теплоты  и  не  стиснутой
догмой "руководящих документов" доброты и милосердия. И к  Миусову  пилоты
относились с холодком, а вот добряка и  увальня  Ивасика  любили!  А  ведь
летчик он был средненький, хотя в своем штурманском деле  -  дока,  знаток
всяких навигационных  тонкостей  и  хитростей,  общепризнанный  мастер  по
девиационным и радиодевиационным работам. Ивасик, недолюбливавший  высший,
да и сложный пилотаж, планировался на такие задания неохотно  и  только  в
силу необходимости. Об этом знали  все,  от  командира  полка  до  рядовых
летчиков, да и сам Ивасик не играл во всякие там тайны и загадки, как  это
нередко случается с пилотами, которые по  тем  или  иным  причинам  теряют
кураж и побаиваются летать. Со своей  добродушной  улыбкой  он  откровенно
говорил: "Это все для молодых, которым еще скучна нормальная жизнь и нужно
все наперекосяк. Ну в самом деле, чего хорошего в том, что  человек,  царь
природы, болтается в воздухе как обезьяна, вниз  головой?"  Друзьям,  а  у
него их было немало, Ивасик говорил  еще  откровеннее:  "В  истребители  я
попал случайно, мое место в транспортной. Я бы ушел, да знаю: посадят ведь
на правое сиденье! Они без этого с нами, истребителями, не могут. И будешь
год, а то и два пилить под началом какого-нибудь  мальчишки  и  бегать  по
диспетчерам да метеостанциям с документами. Нет уж, я лучше поскриплю  еще
годок-другой, Да и подамся на штабную или в  преподаватели".  Может  быть,
эта откровенность майора Ивасика и обезоруживала сослуживцев, позволяя  им
смотреть на штурмана немножко свысока, а заодно и  прощать  ему  некоторые
слабости? Что самое удивительное - Миусов и  Ивасик  дружили,  а  уж  если
выражаться  точнее,  то  Ивасик  был  у  Миусова  единственным  другом   и
по-настоящему близким человеком. Они дружили не только между собой,  но  и
семьями, вместе ходили в кино, проводили выходные дни и праздники.  Вот  и
попробуй разобраться в тайнах человеческих сердец! Полковые донжуаны, а их
в авиации предостаточно, сначала многозначительно поговаривали: "Шерше  ля
фам!" - и искушенными глазами с интересом присматривались, так сказать,  к
межсупружеским взаимоотношениям  этой  четверки.  Но  довольно  скоро  все
убедились,  что  в  этом  плане  там  все  чисто,  пикантные  разговорчики
прекратились, а тайна дружбы двух совсем непохожих  командиров  и  пилотов
так и осталась тайной.
   И все-таки Гирину казалось ужасно несправедливым, что Ивасика любят,  а
Железного  Ника  -  нет.  Дело  в  том,  что  Александр  тайно,  как   ему
представлялось, преклонялся перед Миусовым, подражая ему в манере  ходить,
закидывая планшет на плечо, одеваться, сдерживать свои  чувства,  облекать
свои мысли в короткие и точные афористичные формулировки. А самое главное,
в манере летать - пилотировать самолет смело, свободно и  в  то  же  время
строго, так, что ни один проверяющий  и  инспектор  не  придерется.  Гирин
очень бы удивился, если бы узнал, что его  преклонение  перед  Миусовым  -
тайна полишинеля, известная всем и каждому, а это было именно  так.  Гирин
ничего не знал  об  этом  потому,  что  в  этом  тонком  деле  насмешливые
острозубые авиаторы проявляли на первый взгляд непонятную, а на самом деле
совершенно естественную деликатность: подражать Железному Нику,  оставаясь
самим собой - общительным, добрым  парнем,  было  ох  и  ох  как  нелегко!
Особенно  в  манере  летать.  Это  был  своеобразный   маленький   подвиг,
вызывавший и осознанное и подсознательное уважение. Ну а уж вовсе  дубовых
индивидуумов пилотский коллектив умел вразумлять быстро, крепко и надолго.
   Любопытно, что и Миусов с неброским, но приметным уважением относился к
молодому летчику и даже  опекал  его,  правда  весьма  своеобразно,  очень
по-миусовски, так, как позволяли ему  его  характер  и  принципы.  Однажды
Александр шел с аэродрома в город пешком, просто  погода  была  хорошая  и
захотелось пройтись, благо когда  надоест,  всегда  можно  было  сесть  на
рейсовый  автобус.  Стремительно  мчавшаяся  вишневая   "Волга",   жалобно
взвизгнув  тормозами,  резко  остановилась  возле  него,  передняя  дверца
распахнулась, и холодноватый с гнусавинкой голос не то  предложил,  не  то
приказал: "Садитесь, лейтенант". Гирин поблагодарил и сел,  машина  птицей
рванулась с места. Уже после того, как Гирин познакомился с Миусовым как с
пилотом и командиром, он с нескрываемым удивлением узнал, что Железный Ник
- шофер-лихач, впрочем, не имеющий за  плечами  не  только  аварий,  но  и
официальных нарушений; орудовцы хорошо знали вишневую "Волгу" и относились
к ее владельцу  более  чем  снисходительно.  Миусов  держал  все  полковые
рекорды  по  скорости  ездки  с  аэродрома  до  центра  города  на  "Яве",
"Москвиче" и "Волге" - все эти средства транспорта, поочередно сменяя друг
друга, побывали в его руках. Командир звена, опытный летчик с незадавшейся
служебной карьерой, учившийся в авиашколе вместе с Миусовым,  в  ответ  на
недоверчивые и недоуменные  вопросы  Гирина  усмехнулся:  "Ник  -  человек
сложный, в нем с налета-переворота не  разберешься.  На  колесах  он  душу
отводит". Этот короткий разговор совершенно новым  и  очень  ярким  светом
обрисовал в глазах Александра несколько  загадочную  фигуру  подполковника
Миусова. Старый командир звена, вечный капитан, как его называли в  полку,
вскоре убыл в другую часть с повышением, а за него остался старший  летчик
- "врио". И у Гирина начались  первые  и  довольно  неожиданные  служебные
неприятности. Этот "врио" вроде был неплохим офицером, приличным летчиком,
хотя летал он осторожно и, как это говорится, звезд с неба не  хватал.  Но
Гирин неведомо как,  по  какому-то  наитию,  сразу  разобрался,  что  этот
свойский парень, любитель застолья и любовных  интрижек,  в  глубине  души
алчный, беззастенчивый карьерист, только и ждущий случая, чтобы по  плечам
других взобраться  наверх.  И  "врио"  быстро  сообразил,  что  Гирин  его
раскусил.  Сообразил  и  начал  методично  и  достаточно  тонко,   это   у
карьеристов  по  призванию  от  бога,  "кушать"  молодого  и  самолюбивого
лейтенанта,  ловко  выискивая  причины,  а  главным  образом  поводы   для
придирок. Гирин храбрился,  но  служба  предстала  перед  ним  в  новом  и
прямо-таки мрачном свете.
   Посадив  Гирина  в  машину,  Миусов  довольно  долго  молчал.   Молчал,
разумеется, и Гирин. Уже при въезде в город,  сбрасывая  скорость,  Миусов
спросил:
   - Как служба, лейтенант?
   - Нормально, товарищ подполковник, - коротко ответил Александр.
   У него и мысли  не  возникло  пожаловаться  или  пооткровенничать,  всю
околополетную суету он совершенно искренне считал  чепухой  и  дребеденью.
Ответ лейтенанта Миусов воспринял как  должное  и  после  небольшой  паузы
спросил:
   - Куда?
   Гирин не сразу сообразил, что подполковник  спрашивает,  куда  подвезти
его, Александра, а когда сообразил, то смутился и  поспешно  ответил,  что
ему все равно и что он может выйти где угодно. Миусов смерил его  взглядом
и с расстановкой, с оттенком раздражения прогнусавил:
   - Куда?
   Гирин помялся и назвал адрес. Эффектно затормозив  в  указанном  месте,
Миусов дождался, пока Гирин выбрался из машины, и лишь тогда спросил:
   - В партию собираетесь, лейтенант?
   - В принципе собираюсь. Кандидатский срок скоро истекает.
   Это самое "в принципе", которое можно было  оценить  очень  по-разному,
вырвалось  у  Гирина  нечаянно,  как  реакция  на   бесконечные   придирки
хитроумного "врио". Миусов усмехнулся.
   - Завтра после предварительной зайдете ко мне.  Подготовьте  данные.  Я
напишу рекомендацию.
   И хлопнув дверцей, сорвал машину с места, не оставив Гирину возможности
как-то обговорить это предложение-приказание.
   Рекомендация  Железного  Ника,  который  по  линии   справедливости   и
честности пользовался в полку абсолютным авторитетом, сразу все расставила
по своим местам. В партию Александра приняли единогласно, на этом памятном
собрании выступил и волшебно преобразившийся "врио":  снисходительно,  как
бы  мимоходом  пожурив  Гирина  за  некоторые   недостатки,   свойственные
молодости, он сказал о нем немало красивых и добрых слов.
   Вскоре "врио", совершенно неожиданно для многих, но, к слову говоря, не
для Гирина, приказом командующего перевели  в  эскадрилью,  базировавшуюся
при штабе округа. А вакансию командира звена предложили  Гирину!  Разговор
шел на уровне командования эскадрильи. Александр  услышал  о  себе  немало
добрых слов: молодой, растущий, грамотный, хороший пилот, сдал  на  второй
класс, хотя еще и не получил его, и тому подобное. Все это  было  правдой,
но Гирин  отказался  наотрез  -  объективно  он  не  был  готов  к  амплуа
командира, не хватало опыта, требовательности, организационного умения - и
хорошо знал об этом. К  тому  же  Гирин  не  без  оснований  полагал,  что
выдвижение на звено -  это  несколько  запоздалый  резонанс  на  партийную
рекомендацию  Миусова.  Это  соображение  угнетало  Александра  и   делало
совершенно невозможным принятие лестного предложения.
   Через несколько дней возле  Гирина  снова  круто  затормозила  вишневая
"Волга".
   - Садитесь, лейтенант.
   Гирин догадывался, что разговор пойдет о несостоявшемся  выдвижении,  о
его излишне резком отказе, и заранее мысленно сжался  -  так  неприятен  и
неловок был ему предстоящий разговор. И  ошибся!  Старый  командир  звена,
вечный капитан, был прав - Железный Ник был человеком сложным.
   - В академию собираетесь, лейтенант? - словно мимоходом спросил Миусов,
обгоняя вереницу попутных машин так, что казалось, те стоят на месте.
   - Собираюсь. Вот получу первый класс и подам  заявление.  -  Гирин  был
несколько удивлен осведомленностью подполковника.
   - А зачем тянуть и киснуть? Второй класс вы получили, сегодня документы
пришли. Подавайте заявление, я поддержу.
   Гирин смотрел на Миусова недоверчиво.
   - А не рано?
   - Почему же рано? На заочный командный факультет в самый раз.
   - На заочный? - удивился Гирин, всегда мечтавший об очном образовании.
   - Только на заочный, и никак иначе.  -  Миусов  покосился  на  молодого
летчика, чуть улыбнулся уголками жесткого рта и счел  нужным  пояснить:  -
Летная  профессия  -  особая  профессия,  лейтенант.  Тот  же   спорт   на
чемпионском уровне. А очное обучение - это по  большому  счету  трехлетний
перерыв  в  летной  практике.  Такие  перерывы  противопоказаны,  особенно
молодым. Конечно, командиром это вам стать не помешает,  но  уж  настоящим
классным пилотом вы не станете никогда.
   Гирин как-то сразу, без раздумий поверил подполковнику,  понял,  что  в
чисто летном аспекте дела тот совершенно прав. Правда, и жизнь и служба не
исчерпываются  полетами,  но  что  из  того?  Во-первых  и  прежде  всего,
Александр  хотел  стать  классным   пилотом,   все   остальное,   по   его
представлениям, должно было организоваться само собой. Но  для  порядка  -
неудобно же на ходу менять убеждения подобно флюгеру - он сказал:
   - Я подумаю.
   - Подумайте, лейтенант, дело  серьезное,  -  и  резко  изменив  тон,  с
заметно усилившейся гнусавинкой добавил: - А то, что  отказались  идти  на
звено - правильно!
   Александр заулыбался, у него точно камень с души свалился.
   -  Я  вашим  отцам-командирам  устроил  небольшую  головомойку  за  эту
инициативу,  -   продолжал   Миусов   уже   с   усмешкой.   -   Тоже   мне
передовики-новаторы, храбро выдвигающие  молодежь!  Вам,  лейтенант,  пока
летать надо. Летать, а не командовать!
   - Верно,  товарищ  подполковник,  -  с  неожиданно  вдруг  прорвавшейся
откровенностью Гирин вдруг признался.  -  Я  ведь  об  отряде  космонавтов
мечтаю.
   - И  правильно  делаете,  -  лицо  Миусова  сохраняло  свое  привычное,
каменное выражение,  но  по  каким-то  почти  неуловимым  признакам  Гирин
догадался, что подполковник помрачнел. - Работа без мечты сушит человека.
   Миусов вдруг резко подвернул к тротуару, взвизгнув  тормозами,  "Волга"
замерла, посунувшись на передние колеса.
   - Дальше доберетесь сами, лейтенант. У меня дела.
   Не слушая ответа Гирина, Миусов захлопнул дверцу, рванул машину с места
и умчался, чистенько вписавшись в поток автомобилей. Александр  еще  долго
смотрел ему вслед.



   12

   Шорох ветвей и сердитый писк голубых цветов привлекли внимание  Гирина.
Он огляделся и заметил, как шагах в десяти от него через кустарник к озеру
протискивается огромная бульдожья голова с выпуклыми золотистыми  глазами.
Верхнюю челюсть ее украшали два  направленных  вниз  голубоватых  клыка  -
настоящие клинки по метру каждый, а то  и  больше.  Высматривая  что-то  в
воде, голова выдвигалась все дальше и дальше и тащила за собой  изумрудную
шею с хорошее бревно толщиной. Гигантская змея! Что-то вроде анаконды  или
питона! Но голова вдруг с  верблюжьей  замедленностью  поднялась  к  небу,
послышался треск кустарника, писк, и на берег вышел зверь ростом со слона,
но с длиннющей, как у жирафа, шеей. Этакий  саблезубый  динозавр,  точнее,
динотерий! Он был покрыт короткой, лоснящейся на солнце шерстью, голова  и
шея изумрудные, спина и длинный, волочащийся  хвост  темно-зеленые,  почти
черные и бледное брюхо салатного оттенка. Динотерий вошел в воду по  самое
брюхо, пристально вглядываясь в глубину и нервно подергивая хвостом. Вдруг
бульдожья голова  изящно,  по-лебединому  запрокинулась  назад,  а  потом,
выставив клыки-рапиры вперед и вниз, метнулась в  воду.  Взлетел  радужный
гейзер брызг, громкий всплеск ударил точно выстрел, по  бирюзовой  озерной
глади побежали крупные атласные волны. Спустя секунду голова вынырнула  из
кипящей воды, на  голубоватых,  словно  металлических,  клыках  ее  билась
большая черная рыба с сизыми глазами и громко стонала:  "Йо!  Йо!"  Из  ее
крупных жаберных щелей, похожих на  акульи,  фонтанчиками  била  оранжевая
кровь. Шея запрокинулась, закончив это движение рывком,  черная  рыба,  не
переставая жалобно стонать, взлетела и закувыркалась в воздухе.  Бульдожья
пасть расхлябилась пурпурным мешком и ловко подхватила рыбу  на  лету.  По
длинной шее пробежала судорога сокращений, зверь  брезгливо  передернулся,
облизал  языком-лопатой  испачканные  липкой  оранжевой  кровью  клыки  и,
опустив голову, начал пить. Он не лакал воду, как это делают земные звери,
а с шумом и всхлипом всасывал ее, а потом с наслаждением отдувался,  точно
гурман после глотка выдержанного вина.
   Самое время удирать! Стараясь двигаться  как  можно  осторожнее,  Гирин
проскользнул в гущу желто-зеленых ветвей. И тут же поднялся громкий писк и
стон - он совсем забыл о коварных голубых цветах! Александр отпрянул назад
и, услышав громкий плеск за спиной, обернулся. Саблезубый динотерий шел  к
берегу.  Его  змеиная  шея  была  поставлена  торчком,  бульдожья   голова
вознесена на высоту двухэтажного дома, золотистые глаза неотрывно смотрели
на  двуногую  жертву,  словно   гипнотизируя   ее.   Взбесившийся   жираф,
вооруженный двумя стальными клыками.
   Бежать? Что толку? Неосторожное  движение  -  и  метровые  клыки-рапиры
обрушатся на его тело с  шестиметровой  высоты.  Бульдожья  голова  зверя,
изящно изгибая шею, начала откидываться  назад.  Гирин  почувствовал,  что
вот-вот последует удар, и присел  на  полусогнутых  ногах.  Сердце  билось
гулко,  часто,  но  страха  не  было,  только  голову  чуть  кружил  азарт
предстоящей схватки. План действия родился сам  собой:  дождаться  броска,
увернуться, отпрыгнуть в последний момент в сторону, -  и  в  кусты,  куда
глаза глядят. Пока это чудовище вытащит из  песка  клыки,  снова  вознесет
свою башку на шестиметровую высоту, проморгается и осмотрится, можно будет
где-нибудь укрыться.
   Вибрирующий пронзительный свист  заставил  Гирина  вздрогнуть,  свистел
отнюдь не змей-горыныч, стоявший перед  ним,  пронзительный  звук  донесся
откуда-то  со  стороны.  Напряженная  шея  зверя  расслабилась,  голова  с
верблюжьей надменностью повернулась  направо.  Обернулся  и  Александр.  И
оторопел: метрах в десяти от него,  опираясь  на  розовый  песок  крепкими
загорелыми ногами, спокойно стояла  молодая  женщина  в  белой  спортивной
одежде. Женщина приложила указательный  палец  к  губам,  и  снова  воздух
разорвал  пронзительный  вибрирующий  свист.  Монстр  недовольно   тряхнул
головой,  шумно  чихнул,  будто  выстрелил,  и  шагнул  навстречу  дерзкой
женщине, нервно подергивая хвостом.
   - Бегите! - опомнившись, крикнул Гирин.
   - Спокойно, - не повышая голоса, хладнокровно проговорила женщина.
   И словно приветствуя  бульдогоголового  зверя,  вскинула  правую  руку.
Холодно сверкнула голубая молния, со  звонким  щелчком  вонзившись  в  шею
чудовища. Длинная шея надломилась у основания, тяжелая голова,  украшенная
сверкающими клыками, тяжело, точно куль с мукой, шмякнулась на песок. И уж
потом  ноги  зверя  подогнулись,  он  мягко,  как  в  замедленной  съемке,
повалился на бок, взметнув шумные струи золотистого песка.  Несколько  раз
судорожно дернулся толстый хвост, сбивая гроздья голубых цветов, бессильно
приоткрылась пурпурная пасть, и зверь затих.
   Только теперь Александр с неожиданной пронзительной ясностью понял, что
нелепая смерть от клыков поверженного чудища буквально висела над  ним.  В
ушах у него зазвенело, будто его атаковала стайка незримых комаров, колени
ослабели. Он шагнул к ближайшему камню, сел и некоторое время  отходил  от
напряжения. Услышав шорох песка, Гирин поднял голову - в трех шагах стояла
его спасительница. Ровный загар ее кожи подчеркивала белоснежная одежда  -
рубашка с открытым воротом и шорты, тонкую талию перетягивал широкий пояс,
темные, коротко  стриженные  волосы  шевелил  тянувший  с  озера  ветерок,
светлые глаза смотрели пытливо  и  доброжелательно.  Это  была  не  зрелая
женщина,  как  показалось  Гирину  сначала,   это   была   девушка,   едва
переступившая порог зрелости. Александр сразу почувствовал себя  свободнее
и признался:
   - Без вас я бы пропал. -  Александр  еще  раз,  теперь  уже  с  улыбкой
оглядел девушку. - Вы как с неба свалились!
   Усаживаясь напротив Александра у самой  воды,  камней  на  берегу  было
предостаточно, девушка засмеялась:
   - Я и правда свалилась.
   Устроившись на камне поудобнее и видя, что Александр не совсем понимает
ее, она пояснила:
   - Спешила  очень.  Не  удержалась  на  ногах  во  время  приземления  и
свалилась! Хорошо еще, что песок мягкий.
   - Вы умеете летать?
   - Умею, - спокойно ответила девушка.
   Александр  огляделся  в  поисках  чего-либо  похожего  на   летательный
аппарат, но озерный берег был чист, лишь саблезубый динотерий лежал  возле
примятых кустов.
   - На чем же вы летаете?
   - Просто так, сама по себе.
   Александр недоверчиво усмехнулся и шутливо спросил:
   - А меня научите?
   - Если будете послушным и прилежным, научу, - девушка  засмеялась,  она
хорошо смеялась - зубы у нее были ровные,  жемчужные.  -  И  диких  зверей
укрощать научу.
   Гирин покосился на поверженного зверя, на его страшную бульдожью  морду
с  бессильно  разинутой  пастью,  на  сияющие  стальной   синевой   клыки,
наполовину зарывшиеся в песок, и невольно поежился.
   - Да-а! - протянул он, оборачиваясь к девушке и словно заново оглядывая
ее. - Честно говоря, я так и не понял, как вы с ним справились. Как  будто
стреляли, а из чего?
   Вместо ответа девушка протянула ему правую руку, ее указательный  палец
был украшен перстнем  с  большим  зеленым  камнем.  Осторожно  придерживая
теплые загорелые пальцы, спокойно лежавшие на его ладони, Александр, и так
и эдак наклоняя голову, долго разглядывал этот камень, пытаясь  обнаружить
в нем что-нибудь необыкновенное. Но ничего не заметил - камень как камень,
самоцвет. Может быть, малахит, а  может  быть,  и  бирюза  -  Гирин  плохо
разбирался в таких вещах. Пожав  плечами,  он  вопросительно  взглянул  на
девушку. Она с улыбкой осторожно высвободила свои пальцы  и  слегка  сжала
их.  И  зеленый  камень  точно  ожил,  осветился  изнутри,  заискрился   и
засверкал.
   - Любопытная игрушка, - заинтересованно сказал Александр.
   - Это не игрушка, - в голосе девушки прозвучала  новая,  сочувственная,
может быть, насмешливая и холодноватая нотка. Легко  поднявшись  на  ноги,
она огляделась  и  остановила  свой  взгляд  на  огненном  дереве-гиганте,
вздымавшемся не только над кустарником, ной над вершинами других деревьев.
И вскинула сжатую в кулак правую руку! Плеснулось свирепое голубое  пламя,
с   треском   разодрав   воздух,   запахло   острой   свежестью.   Вершина
дерева-гиганта, точно срубленная незримым топором, дрогнула, качнулась  и,
ломая ветви, с нарастающей скоростью повалилась вниз. Тучей закружились  и
поплыли в воздухе огненные листья,  протяжно  заголосили  звери,  а  может
быть, и птицы. Девушка повернулась к Александру, который уже стоял рядом с
ней.
   - Это не игрушка, - повторила она уже более мягким тоном. - Моя опора и
защита. Возникни нужда, я могла бы потопить корабль или сбить самолет.
   Гирин сразу и безоговорочно поверил ее словам. Всплеск голубого пламени
ожег  ему  сердце,  оставив  в  груди  щемящий  холодок,   сорвал   пелену
недопонимания, открыл  глаза  на  происходящее.  Только  теперь  Александр
по-настоящему и до конца осознал, что перед ним не храбрая земная девушка,
а  представительница  чужой  высочайшей  цивилизации,  намного  обогнавшей
человечество  на  длинном  пути  прогресса.  Его  природная  и   привычная
человеческая гордость была уязвлена, он  вдруг  превратился  в  мальчишку,
который с восторгом и недоумением смотрит на чудеса, которые на его глазах
творят  мастера-взрослые.  Наверное,  такими   же   глазами   смотрел   бы
кроманьонец, искусный охотник с каменным топором и копьем в руках, на  то,
как  странная  девушка  одним  выстрелом   из   ружья   свалила   бешеного
мамонта-одиночку, на которого он безуспешно охотился много дней, все время
подвергая опасности свою жизнь. Дистанция  знаний,  отделявшая  Гирина  от
юной повелительницы молний, обрела зримые границы и  потому,  что  теперь,
когда они стояли рядом, Александр заметил  -  у  девушки  были  не  просто
светлые, а необыкновенные - серебряные  -  глаза!  Их  касались  солнечные
лучи, и они сияли, точно были  полны  расплавленным  металлом.  Эти  глаза
притягивали и страшили, как страшит и тянет к  себе  все  неразгаданное  и
прекрасное. Как будто бы Александр с  круто  падающего  обрыва  смотрел  в
бездну, прикрытую тающим под лучами солнца туманом. Когда в  бездонье  уже
просматриваются размытые контуры и детали, но картина в целом еще неясна и
дополняется воображением, оставляя место для вольных  фантазий  и  смутных
тревог.
   - У вас серебряные глаза, - сказал Александр, точно укоряя  девушку  за
это.
   Она улыбнулась.
   - А у вас зеленые! Что из того?
   Что из того! Как легко ей говорить об этом!  Гирин  перевел  взгляд  на
бирюзовую озерную гладь,  посмотрел  на  синее-синее  небо  с  хрустальным
солнцем, на огненное дерево со сломанной словно спичка верхушкой, на  труп
саблезубого динотерия, громоздившийся  на  розоватом  песке.  Как  это  ни
странно, но девушка права - когда случай занес тебя на  восемьдесят  тысяч
световых лет от Земли, стоит ли удивляться такому пустяку, как  серебряные
глаза? И в то же время  как  им  не  удивляться?  Александр  повернулся  к
девушке. Десятки вопросов теснились  у  него  в  голове,  он  задал  самый
простой, но, пожалуй, и самый важный:
   - Кто вы?
   - Меня зовут Дийна.
   Это было не совсем  то,  что  рассчитывал  узнать  Гирин,  но  в  ответ
машинально представился:
   - А меня зовут Александр, Саша.
   Девушка кивнула:
   - Я знаю.
   Гирин смотрел на нее недоуменно:
   - Откуда? Мое имя, русский язык - здесь, так далеко от  Земли?  Как  вы
тут оказались? Почему? - лицо Александра вдруг озарилось догадкой.  -  Вас
прислал Люци?
   Теперь уже в глазах Дийны отразилось недоумение:
   - Какой Люци?
   - Вы не знаете его? Тогда я ничего не понимаю!
   - Я тоже не все понимаю, - призналась девушка  и  ободряюще  улыбнулась
Александру. - Но я думаю, что вместе мы во всем разберемся. Верно?
   Она  сказала  об  этом  так   просто,   по-товарищески,   что   чувство
отчужденности,  охватившее  было  Гирина,  начало  таять.  Он  уже  смелее
заглянул в ее необыкновенные серебряные глаза и улыбнулся в ответ:
   - Верно!
   Они снова уселись на свои камни, и Александр по просьбе Дийны рассказал
все, что с ним случилось. Рассказал сжато, без эмоций, как он  привык  это
делать, докладывая о выполнении полетного задания.
   - Люци недавно потерял  своего  напарника  и  все  уговаривал  меня  не
возвращаться на Землю и остаться у него вторым пилотом.  Но  я  отказался,
хоть он и уверял, что обратная телепортировка очень сложна и опасна. И вот
здесь, на этом самом месте, Люци исчез, точно испарился. Усыпил  он  меня,
что ли? - закончил вопросом свое повествование Александр.
   - Возможно, - рассеянно ответила  Дийна,  что-то  обдумывая.  -  Скорее
всего именно Люци и послал аварийно-циркулярное сообщение.
   - Какое сообщение?
   - О том, что землянин Александр Гирин  после  летальной  телепортировки
терпит бедствие на берегу озера Ку.
   - Значит, он все-таки был, - пробормотал Александр и пояснил  несколько
смущенно: - Мне иногда кажется, что не было ни  космического  корабля,  ни
Люци - приснилось мне это здесь, на берегу озера, вот и все!
   - Нет, не приснилось, - уверенно возразила девушка. - К сообщению  были
приложены стандартные телепортировочные данные:  галактические  координаты
Земли, ваша генетическая  и  цефалическая  матрица,  лексограмма  русского
языка - все, чтобы можно было общаться с вами и оказать посильную  помощь.
Вы, Саша,  определенно  побывали  на  каком-то  космическом  корабле,  где
установлена телепортировочная аппаратура, а уж с корабля попали  сюда,  на
Альмиру, как мы называем эту планету.
   Гирин усмехнулся:
   - Ну и тип этот Люци! Не захотел обременять себя заботами и подкинул  -
оставил на ваше попечение.
   Лицо Дийны отражало сомнение:
   - Бросить  разумного  на  произвол  судьбы?  Не  могу  поверить,  хотя,
конечно,  в  моральном  отношении  ловцы-корсары  народ  очень  сложный  и
пестрый. И  потом,  если  он  хотел  незаметно  оставить  вас,  зачем  ему
понадобилось посылать аварийное сообщение?
   Гирину и самому не хотелось верить в вероломство  Люци.  Во  всей  этой
непонятной истории была одна немаловажная деталь  -  красные  журавли,  на
которых Люци собирался поохотиться вместе с Александром. Надеясь, что  это
прольет какой-то новый свет на случившееся, Гирин хотел рассказать Дийне о
журавлях, но в этот момент  краем  глаза  уловил  движение  на  песке.  Он
обернулся и увидел, что саблезубый динотерий приподнял голову и облизывает
свои страшные клыки широким, как лопата, языком.
   - Он жив!
   - Жив, - спокойно подтвердила девушка. - Я только парализовала его. Это
редкий зверь, зачем его убивать?
   Гирин посмотрел на редкого зверя, перевел взгляд  на  девушку  и  после
некоторого колебания спросил:
   - А он не вздумает снова поохотиться на нас?
   Дийна засмеялась:
   - У него головной мозг с детский кулачок величиной, больше одной  мысли
в нем не помещается. Сейчас он напуган и думает лишь об  одном  -  как  бы
удрать! Я помогу.
   Поднявшись на  ноги,  она  щелкнула  зверя  слабенькой  молнией,  точно
электрическим бичом. Саблезубый  динотерий  дернулся,  помотал  бульдожьей
головой и с верблюжьей медлительностью вознес ее к  небу.  Снова  щелкнула
голубая змейка молнии, зверь с некоторым трудом поднялся на ноги,  сначала
на передние, потом на задние, еще  раз  тряхнул  головой,  кося  на  людей
выпуклым золотистым глазом, и, ломая кустарник, кинулся наутек. В  воздухе
еще долго стоял  постепенно  затихающий  треск,  топот  и  обиженный  писк
голубых  цветов.  Гирин  проводил  зверя  взглядом  и  не  сдержал  вздоха
облегчения.
   - Не привык я к таким чудищам! У него хоть и одна мысль в голове, а кто
его знает - какая? Уж лучше держаться от него подальше!
   Обернувшись к девушке, он припомнил, что  собирался  сказать  ей  нечто
важное, но Дийна предупредила его вопросы.
   - Простите, Саша, может быть, мы на время отложим серьезные  разговоры?
- Она засмеялась и пояснила с обезоруживающей прямотой: - Дело в том,  что
я очень хочу есть - аварийное сообщение помешало моему обеду. А как у  вас
с аппетитом?
   Все это время Александр и не помышлял о еде, но  сейчас,  когда  о  ней
заговорила Дийна, он вдруг почувствовал, что ужасно голоден.
   - Да я с удовольствием! Только ни  у  вас,  ни  у  меня,  как  я  вижу,
припасов нет. Может быть, рыбки наловим? - шутливо предложил он. - Тогда я
вас ухой угощу!
   Дийна отрицательно качнула головой:
   - Угощать буду я! На правах хозяйки.



   13

   Дийна двигалась как будто не спеша, легко и свободно,  но  Гирин  скоро
убедился, что ему нужно поторапливаться, если он  не  хочет  отстать.  Они
пересекли полосу прибрежного кустарника и поднялись  на  вершину  плоского
холма. Здесь девушка приостановилась,  оглядываясь  по  сторонам.  Впереди
расстилалась золотистая, чуть всхолмленная саванна, на  фоне  синего  неба
пламенели деревья, эффектно подсвеченные солнцем, щеголяя всеми  оттенками
красного цвета. Гирин подумал, уж не заблудились ли они, но прямо спросить
об этом постеснялся.
   - Нам еще далеко?
   - Далеко, - рассеянно ответила Дийна. - Но мы  не  пойдем,  а  полетим.
Сделаем вам крылья и полетам.
   Александр с сомнением посмотрел на нее:
   - А вам крылья не нужны?
   - Они у меня уже есть. - Дийна отыскала наконец дорогу и пошла  вперед,
жестом пригласив следовать за собой и Гирина. Когда он поравнялся  с  ней,
она сказала с оттенком лукавства: - Это особые, невидимые крылья!
   Она говорила загадками. Александр, конечно, не понял, о  каких  крыльях
шла речь, но не обиделся. Она вела  себя  как  ребенок,  которому  приятно
похвастаться перед гостями своими игрушками. Это и  естественно  -  совсем
еще девчонка! Но Гирин выдержал марку, подавил любопытство и расспрашивать
ни о чем не стал, чтобы Дийна не слишком зазнавалась.
   Девушка подвела его к невысокому дереву с мелкой  красноватой  листвой,
похожему на земную вишню, какой она бывает поздней  осенью.  Ветви  дерева
оттягивали тяжелые гроздья стручков длиной с карандаш и толщиной с  палец.
Гроздья были разных цветов. Дийна  срывала,  передавала  их  Александру  и
объясняла, что оранжевые, еще неспелые плоды содержат вкусный сок,  синие,
зрелые  напоминают  печенье,  а  самые  красивые,  оранжевые  с  просинью,
полуспелые полны маслянистого крема.
   - Не дерево, а кондитерская, -  скептически  пробормотал  Гирин,  шагая
вслед за девушкой и с некоторой опаской разглядывая необычные  дары  чужой
природы. - Гибрид банана, кокосового ореха и адамового дерева.
   Видимо,  уловив  в  его  голосе  разочарование,  Дийна  рассмеялась   и
успокоила:
   - Это лишь на закуску. Настоящий обед будет в лагере.
   - А лагерь большой?
   - Огромный! Целый город с дворцами, парками и отелями.
   Александр недоверчиво покосился на девушку, но лицо ее  было  серьезно.
Немало озадаченный ее ответом, он  хотел  продолжить  свои  расспросы,  но
Дийна остановилась в тени раскидистого дерева, огляделась и решила:
   - Вот здесь мы и займемся закуской.
   С низко протянувшейся ветви она сорвала несколько бархатистых пурпурных
листьев, по своей форме и размерам похожих на листья лопуха, застелила ими
плоский старый пень, подала несколько листьев Гирину.
   - Садитесь, Саша. Эти листья как коврики, на них даже  спать  можно.  А
меканы, да-да, эти стручки, кладите вот сюда.
   Листья и правда были мягкими, бархатистыми не только на взгляд, но и на
ощупь. Они слегка пружинили, точно войлочные, сидеть на них  было  удобно.
Дийна, не обращая на Александра особого внимания, достала откуда-то  из-за
пояса сверкнувший  полировкой  нож  и  стала  ловко  отделять  стручки  от
черенков, которыми они крепились к центральному стеблю.
   - Давайте я помогу, - сказал Гирин, ему неудобно было сидеть без дела.
   - Нет уж, сидите. Тут навык нужен, а то сок прольется, крем  выдавится,
- и без всякого акцента, мимоходом добавила: - Я ведь одна  тут,  на  всей
планете, и все-привыкла делать сама.
   До Гирина не сразу  дошел  смысл  этих  слов.  Он  смотрел,  как  ловко
работают ее пальцы, как растет горка оранжевых стручков.
   - Вы и поверили, что здесь целый город?  -  Рядом  с  горкой  оранжевых
начала расти горка полузрелых плодов. - Весь мой лагерь -  палатка.  Можно
было бы организовать обед и здесь, но в лагере - аппаратура,  которая  нам
нужна.
   - Вы тут одна? Совсем одна? - Александр наконец все понял и  обрел  дар
речи.
   Дийна печально кивнула головой:
   -  Совсем.  Месяц  тому  назад  мой  корабль  потерпел  здесь   аварию.
Передатчик не работает, только приемник,  да  и  то  на  аварийной  волне.
Сначала я потеряла голову, бегала по саванне как безумная, кричала,  звала
на помощь. Но мне откликались лишь динотерии  и  бескрылые  хищные  птицы.
Разум мой чуть не помутился!  Но  понемногу  я  освоилась.  Живу,  питаюсь
плодами и нектаром цветов, самое большое мое лакомство - летающие лягушки,
хуже всего, что их приходится есть сырыми. - Дийна покончила с  разделкой,
взяла гроздь синих стручков, полюбовалась  и  положила  на  место.  -  Эти
обработки не требуют: снимайте кожицу  -  и  печенье  готово!  Привыкайте,
Саша. Жизнь тут нелегка, но вдвоем будет веселее.
   - Вы серьезно?
   Девушка тяжело вздохнула:
   - Как бы я хотела, чтобы все это было  сном!  -  Она  подняла  на  него
грустные глаза, в которых, однако же, мерцали озорные золотистые  искорки,
и вдруг расхохоталась. - А ведь вы поверили! Признавайтесь, поверили?
   - Почти поверил. - Александр и  посмеивался  и  сердился.  -  Я  и  так
запутался, а тут ваши шуточки! Не совестно?
   - Совестно, - призналась Дийна, но ее серебряные глаза смеялись.  -  Не
сердитесь, Саша. Я и правда целый месяц одна на этой  планете.  И  впереди
еще два месяца одиночества! Ну как тут было не пошутить?
   - Но почему вы одна? Что делаете здесь?
   - Решила стать отшельницей. Посвятила себя богу и заботе о страждущих и
бедствующих.
   - А если серьезно?
   Дийна ответила не сразу, как-то вдруг она повзрослела, превратившись из
озорной девушки в ту холодноватую представительницу  высокой  цивилизации,
которую Гирин уже видел на берегу озера.
   -  Если  серьезно,  то   я   прохожу   испытание   на   одиночество   и
самостоятельность. Есть у нас такой экзамен в программе аттестата зрелости
- трехмесячное испытание.
   Александр чувствовал: она уже не шутит. Он  давно  подметил  любопытную
особенность шуток и розыгрышей: остроумную,  ловкую  выдумку  порой  можно
принять за правду и попасться на удочку, но настоящую правду не спутаешь с
ложью - у нее особое, строгое лицо.
   - Серьезные у вас экзамены!
   - Нас с раннего детства приучают к самостоятельности и ответственности.
Иначе невозможно. Слишком велика мощь,  сосредоточенная  в  руках  каждого
гражданина, широки возможности, а ошибка нередко равносильна катастрофе.
   Не желая оставаться в долгу, Гирин хотел было воспользоваться случаем и
пошутить над  ответственностью  своей  озорной  спутницы,  но  взгляд  его
случайно упал на перстень с зеленым  камнем,  украшавший  ее  указательный
палец. Он перевел взгляд на ее строгое сейчас лицо с четко  прописавшимися
чертами,  вспомнил  свирепый  всплеск  голубого  пламени,  которое   смело
верхушку дерева-гиганта, и понял, что шутить по этому поводу неуместно.
   - И все-таки жестокие у вас экзамены, - подумал он вслух.
   Дийна улыбнулась ему, как иногда взрослые улыбаются  детям,  выслушивая
их глубокомысленные реплики.
   - Нет, Саша. Они не жестокие, они трудные. У нас вообще трудная жизнь -
куда труднее вашей! Но зато и гораздо более интересная.
   Александр взглянул на нее недоверчиво:
   - Мы иначе представляем свое будущее.
   - Мало ли что вы себе  представляете.  -  Дийна  засмеялась.  -  Этакий
технологический автоматизированный рай,  организованный  на  уровне  ваших
современных знаний. Нажал одну кнопку - потекло  молоко,  нажал  другую  -
пиво, нажал третью - появился бифштексе картошкой. Песни, пляски,  любовь,
путешествия и приключения, всеобщее счастье и благополучие. Так?
   Конечно, Дийна нарисовала утрированную картину, но в ней было что-то  и
от фантастической литературы, и  от  личных  представлений  Александра.  И
поэтому он обиделся. Наверное, девушка заметила  это,  потому  что  мирно,
хотя и с некоторой долей лукавства посоветовала:
   - Да вы не обращайте внимания на мои слова.  Я  еще  и  не  такое  могу
нафантазировать.  Займемся  лучше  завтраком,  это  сейчас   куда   важнее
структуральной футурологии. Зрелые меканы лучше почистить  заранее,  чтобы
потом уж не отвлекаться. А чистить их нужно вот так. - Дийна показала, как
это делается.
   Повторяя  действия  девушки,  Александр  очистил  один  стручок,  затем
второй. Дело пошло, хотя, пока он  успевал  очистить  один  плод,  девушка
успевала управиться с двумя.  Очищенные  меканы  больше  всего  напоминали
восковые свечки, но пахли приятно - печеным тестом.
   - Что ваша жизнь интересна, я верю, - сказал Александр между  делом.  -
Но трудности, в чем они?
   - В труде, в чем же еще? Наша жизнь  -  это  труд:  учеба,  работа  для
создания собственных благ и пропитания, творческий поиск  и  его  натурная
реализация.
   - А на песни и  танцы,  стало  быть,  времени  не  хватает,  -  не  без
ядовитости заметил Александр, вспомнив шутливые сентенции девушки.
   - У  нас  на  все  хватает  времени,  -  спокойно  ответила  Дийна.  Ее
склоненная голова, прядь волос, упавшая  на  чистый  лоб,  выражение  лица
вдруг показались Гирину удивительно знакомыми.  Словно  когда-то  в  своей
жизни он  уже  сидел  вот  так,  рядом  с  ней.  -  Мы  живем  творческими
коллективами, коммунами, они спаяны  не  только  трудом,  но  и  взаимными
симпатиями, не только творчеством, но и любовью и дружбой.  Мы  не  только
вместе работаем, но вместе  живем  и  отдыхаем,  развлекаемся,  занимаемся
спортом и путешествуем.
   - У нас такое бывает только в юности, - с невольной завистью  признался
Александр.
   - Наши коллективы-коммуны и складываются с  детства.  Перетасовываются,
изменяются, единомышленники и  друзья  не  сразу  находят  себя,  а  потом
крепнут - и уже на всю жизнь большая дружная семья!
   - Так уж и на всю жизнь?
   - А как же иначе? Дружба и любовь на время, на день  или  на  год?  Это
смешно и безнравственно! - Девушка распрямилась. - А мы увлеклись, хватит!
Того, что начистили, вполне достаточно.
   И в самом деле, штабелек очищенных, похожих на свечки меканов вырос  до
внушительных размеров. Гирин смотрел на них с некоторым  сомнением.  Дийна
перехватила его взгляд и ободряюще сказала:
   - Приступайте! Это довольно вкусно, если сдабривать кремом  и  запивать
соком.
   Она показала, как нужно обламывать уже надрезанную верхушку  полузрелых
стручков, а потом, как  пасту  из  тюбика,  выдавливать  из  них  крем.  С
неспелыми плодами полагалось обращаться точно  так  же,  но  поосторожнее,
чтобы не пролился сок. Именно сок и попробовал  Гирин  в  первую  очередь:
ничего особенного, фруктовый кисло-сладкий  сок,  пить  можно.  Крем  имел
непривычный и настораживающий зеленоватый цвет, но вкус был отменный  -  в
меру сладковатый с ореховым  оттенком.  А  зрелые  меканы  с  этим  кремом
напоминали обычные пирожные, которые можно купить в любом кафе по двадцать
копеек за штуку.
   - Коммуны  -  дело  хорошее,  -  сказал  Александр,  выпивая  очередной
природный сосуд на два-три глотка прохладного сока. - Но в больших городах
трудно  жить   обособленной   внутренней   жизнью.   Интересы,   симпатии,
привязанности - все это перемешивается, по собственному опыту знаю.
   Услышав смех Дийны, он поднял на нее глаза:
   - Я чего-то не понимаю?
   Она кивнула:
   - Не понимаете. Самая обычная инерция мышления.
   - Что еще за инерция?
   - Я же говорю - обыкновенная. Да вы ешьте, Саша. Пока мы  доберемся  до
лагеря и приготовим обед, времени пройдет немало. Из-за этой самой инерции
первый автомобиль был похож на повозку, фантастические  воздушные  корабли
рисовали похожими на морские, а Землю помещали в центр мироздания.
   - Когда это было!
   -  А  теперь?  Будущее   представляется   вам   только   в   городском,
урбанизированном варианте. Города  обычные,  города-здания,  города-парки,
города   подводные,   летающие,   плавающие,   но   все-таки    гигантские
многомиллионные города - вот архитектурный облик грядущего, верно?
   - Верно, - в раздумье согласился Гирин,  он  и  в  самом  деле  не  мог
представить  себе  будущего  вне  городской  схемы.  -  А   вам   грядущее
представляется иным?
   Дийна ответила не сразу.
   - Вы забываете, Саша. - Ее голос прозвучал мягко, но слишком ровно. - Я
живу в грядущем. Наша цивилизация  опередила  земную  примерно  на  десять
тысяч лет.
   Серебряные глаза смотрели  на  него  доброжелательно,  но  холодновато.
Может быть, Александру лишь показалось это, но он заново и довольно  остро
ощутил интеллектуальную дистанцию, отделяющую его от этой девушки.
   - Да-да, - пробормотал он, - я понимаю.
   У него вдруг пропал аппетит:  меканы  были  слишком  сладкими,  крем  -
неприятно зеленым, у  сока  он  обнаружил  легкий,  но  приметный  привкус
плесени. Гирин нехотя пожевал уже просто для  приличия  и  поблагодарил  -
сыт! Девушка поглядывала на него сочувственно, однако  же  и  с  некоторым
лукавством.
   - Вы на меня обиделись? - спросила вдруг она.
   Врать Александру не хотелось, он ведь и в самом деле  обиделся.  Но  на
кого? Или на что? Разобраться в  этом  было  нелегко.  Нечто  подобное  он
испытал однажды, случайно попав в компанию асов парашютного спорта,  среди
которых  были  чемпионы  мира  и  континента.  К  нему,   перворазряднику,
отнеслись доброжелательно, но разговор все время шел как-то мимо него - он
не сразу  понимал  шутки,  намеки,  его  реплики  выслушивали  с  каким-то
подчеркнутым вниманием. Гирин вдруг почувствовал себя чужим  и  ушел,  его
ухода не заметили или посчитали нужным не заметить. Он обиделся тогда,  но
не на мастеров-парашютистов.
   - Я обиделся на себя, - сказал он Дийне.
   Она удивилась:
   - За что?
   - За то, что я такой отсталый.  За  то,  что  у  меня  большая  инерция
мышления. - Он посмотрел на девушку  и  постарался  придать  своим  словам
шутливый оттенок. - И за то, что  способен  представить  себе  грядущее  в
одном лишь урбанизированном варианте.
   - Это я виновата, - со вздохом  покаялась  Дийна.  -  Не  сердитесь!  Я
иногда делаю глупости, но мне простительно - у меня ведь еще нет аттестата
зрелости?
   Она заразительно рассмеялась и поднялась на ноги.
   - Однако нам пора в лагерь. - Она  покосилась  на  Гирина  и  вкрадчиво
спросила: - Ведь вы не против - научиться  летать?  Летать  свободно,  как
птица! Без всех этих нелепых механизмов и машин?
   Александр неуверенно улыбнулся:
   - Опять шутите?
   - Никаких шуток и  розыгрышей:  честное  слово!  Хотите?  Тогда  сидите
спокойно и не мешайте. - В голосе Дийны появился оттенок таинственности. -
Я сотворю для вас незримые крылья.
   Из подсумка на своем широком поясе девушка достала что-то и, положив на
раскрытую ладонь, показала Гирину. Это  был  шарик  величиной  с  вишневую
косточку, тускло сияющий перламутром.
   - Жемчужина?
   Дийна отрицательно качнула головой:
   - Протоформа. Я могу сделать из нее все, что захочу: вездеход, авиетку,
лагерный домик.
   - А океанский лайнер?
   - Для этого нужно много протоформ и много времени. А незримые крылья  я
сделаю за десять минут, не больше. - Жестом предложив Гирину оставаться на
месте, Дийна отошла на  десяток  шагов.  Опустившись  на  колени,  девушка
очистила от крупных стеблей травы небольшую площадку, положила в центр  ее
жемчужину-протоформу и накрыла ладонью. В позе и выражении девушки не было
ничего театрального,  но  сразу  можно  было  заметить,  что  она  глубоко
сосредоточилась, полностью отключившись от окружающего, ушла в себя.  Веки
у нее были опущены, Александр только теперь заметил, какие длинные  у  нее
ресницы. Долгую, полновесную минуту длилась эта пауза сосредоточенности  и
отрешенности. Потом Дийна вздохнула,  точно  пробуждаясь  от  сна,  устало
провела рукой по лицу и поднесла к лежавшей на  земле  протоформе  зеленый
камень своего  перстня.  Мягко  сжались  пальцы,  и  протоформа  вспыхнула
неярким  серебристо-розовым  светом,  точно  в  траве   зажгли   маленький
волшебный костер. Свет  колебался,  клубился.  Дийна  несколько  мгновений
вглядывалась в сердцевину этого  странного  бесшумного  пламени,  а  затем
поднялась на ноги.
   - Вот и все, - с некоторой грустью сказала она Александру.
   Но тех мгновений, когда розоватый свет смягчил четко прописанные  черты
лица Дийны, придавая им больше теплоты и душевности, оказалось достаточно.
Дийна была похожа на Нину!



   14

   Нина работала врачом-терапевтом в полковом лазарете. Гирин познакомился
с ней во время медицинского осмотра.  Она  замерила  ему  давление  крови,
пульс,  а  потом  почему-то  долго  выслушивала  сердце.  Так  долго,  что
Александр забеспокоился - пилоты ничуть не меньше  пенсионеров  пекутся  о
своем здоровье, забеспокоился и спросил:
   - Что-нибудь не в порядке?
   Она подняла на него строгие серые  глаза  и  вдруг  улыбнулась,  отчего
сразу  похорошела  и  помолодела,  превратившись  из  официального   врача
неопределенного, с точки зрения  Александра,  возраста  в  молодую,  милую
женщину:
   - Нет, просто очень хорошо стучит. Приятно слушать!
   - Тогда слушайте! - великодушно разрешил Гирин, выпячивая  грудь.  -  Я
могу специально заходить, чтобы доставить вам удовольствие.
   - Заходите, - сказала она после паузы.
   Они оказались одногодками и сразу  как-то  по-простому,  по-товарищески
понравились друг другу. Официальные встречи врача и пациента, а  случались
они не так уж редко, неизменно заканчивались разговором на  общие  темы  -
чаще  шутливым,  иногда  доверительным.  В  их  отношениях  не   было   ни
расчетливого флирта, ни бездумной фривольности, не было ничего похожего  и
на постепенно зарождающуюся серьезную любовь.  Ясные  и  чистые  отношения
родственных душ, которые не  столько  сознают,  сколько  следуют  велениям
этого внутреннего родства. Кто знает, как было с Ниной, но  Гирин  над  их
отношениями просто не задумывался, тем более  что  знал  -  такие  вещи  в
авиационных полках всегда известны: Нина замужем.
   Однажды в городском парке  Александр  нос  к  носу  столкнулся  с  этой
супружеской парой, и Нина познакомила его со  своим  мужем.  Он  тоже  был
врачом - крупный холеный мужчина с начинающей седеть головой, уверенный  в
себе и насмешливый. В голосе и манерах Нины, когда она  знакомила  мужчин,
было нечто странное, похожее  на  замешательство  или  смущение.  Сразу-то
Александр не обратил на это внимания, все это всплыло в его памяти  позже,
когда,  возвращаясь  из  парка  домой  неспокойный  и  встревоженный,   он
восстанавливал случайную встречу по отдельным штрихам, по каплям.  И  ведь
ничего, ну ничего не произошло! Но,  пожимая  мягкую  и  сильную,  истинно
докторскую руку мужа Нины, Александр вдруг ощутил непонятный,  тупой  укол
ревности.  Ему  неприятно  было  смотреть  и   на   самодовольного,   явно
молодящегося врача, по-хозяйски  придерживавшего  жену  за  локоть,  и  на
притихшую, будто  испуганную  Нину.  Александр  смял  ничего  не  значащий
разговор и ушел.
   А наутро обнаружил, что видеть Нину ему не хочется. Не хочется,  и  все
тут! И он всячески избегал случайных встреч, подальше обходя и санчасть  и
лазарет. И на очередной осмотр ему идти не хотелось, но тут уж  ничего  не
поделаешь - идти все-таки пришлось. Нина изо всех сил старалась  держаться
непринужденно, но это плохо у нее получалось. И разговор, их  традиционный
дружески-шутливый разговор не  клеился.  Взгляды,  движения,  самый  голос
Нины, который раньше так нравился Александру,  -  все  раздражало  Гирина!
Неожиданно для самого себя он сказал ей какую-то колкость, а в ответ на ее
несколько растерянную реплику - другую. С  удовольствием  отметив,  что  у
Нины дрогнула рука, державшая  стетоскоп,  и  от  обиды  порозовели  щеки,
Александр подчеркнуто галантно распрощался и  ушел.  А  потом  целый  день
ходил хмурый и "собачился", как определили его состояние друзья.
   С той  поры  их  взаимоотношения  приобрели  прохладный  и  официальный
характер. Встречаясь, они здоровались, не глядя  друг  на  друга.  Однажды
Александр заметил, как Нина, чтобы не  встречаться  с  ним,  пошла  другой
дорогой. Он мысленно посмеялся над ее дамскими выкрутасами, но в следующий
раз, издали приметив Нину, вдруг и сам свернул на  тропинку  и  обошел  ее
стороной. Как-то случай свел их в автобусе.  Они  поздоровались  и  десять
минут простояли рядом как истуканы, не сказав друг другу ни слова.  Но  на
выходе Нина вдруг  обернулась,  и  Гирину  показалось,  что  в  ее  глазах
блеснули слезы. Мало ли что может показаться! Но, засыпая, Александр ясно,
точно на фотографии, снова увидел ее грустное, в полуобороте  лицо,  прядь
пепельных волос на лбу и слезы в серых глазах. Сердце у Гирина  сжалось  и
заныло. Полчаса он ворочался с боку на бок  и,  что  бывало  с  ним  очень
редко, никак не мог уснуть. А потом отбросил  одеяло,  сел  на  подоконник
открытого окна и сидел там, слушая сверчков, до тех пор,  пока  не  пришел
его сосед по комнате Колька Баралов, пилот из братской  эскадрильи,  шумно
удивившийся тому, что Александр, точно девица, мечтает у окна.
   Через  несколько  дней  на  праздничном  вечере  в  честь  Дня  авиации
Александр  увидел  Нину  в  гарнизонном  Доме  офицеров.  Она  грустно   в
одиночестве стояла у стены и отказывала всем, кто приглашал ее  танцевать.
Отказывала с такой милой улыбкой, что на  нее  не  сердились.  Было  в  ее
одиночестве нечто отдалявшее ее от случайных собеседников:  перебросившись
с ней несколькими фразами, они отходили. У  Гирина  екнуло  сердце.  Боясь
передумать, он подошел и, пряча за  холодной  вежливостью  свое  волнение,
пригласил ее на танец. Его не пугал возможный отказ,  какой-то  половинкой
души он даже желал его -  все-таки  это  был  выход  из  неизвестности,  с
которой, он только теперь понял это, больше не  было  никакой  возможности
мириться. Но Нина не отказала, только посмотрела на  него  виновато,  даже
испуганно.
   Добрую половину танца они молчали, избегая смотреть друг  на  друга.  А
потом их взгляды встретились, и  отчужденность  разом  пропала,  точно  ее
никогда и не было. Перебивая друг  друга,  сердясь  и  смеясь,  ничего  не
говоря о любви  прямо,  они  признались,  что  любят  и  не  могут  больше
мучиться, не могут не быть вместе. Потом Нина вдруг заплакала,  уткнувшись
лицом в его плечо, и пришлось выйти из зала  на  свежий  воздух,  где  так
банально, точно в кино, светила полная луна. Стоя в тени  старого  тополя,
они поцеловались. Притянув Александра за шею рукой,  Нина  поцеловала  его
еще раз и прогнала, сказав, что ей нужно прийти в себя и успокоиться.
   Взъерошенный и счастливый, Гирин послушно вернулся в зал и  пребывал  в
некой прострации до тех пор,  пока  к  нему  не  подошел  Колька  Баралов.
Здоровяк Колька скептически оглядел Александра,  неопределенно  хмыкнул  и
предложил пойти в  буфет  -  откушать  шампанского.  Выстрелив  пробкой  в
потолок, Баралов молча наполнил бокалы.
   - За что? - спросил Александр.
   - За легкокрылую удачу! -  плутовато  улыбнулся  Колька  и,  ставя  уже
пустой бокал, казавшийся в  его  лапище  скромной  рюмочкой,  присовокупил
коротко: - Молодец!
   - Ты о чем?
   - Да ладно тебе! Правильно, что объяснился, сколько можно было мучить и
ее и себя? Отличная будет подруга. Завидую!
   У Александра опустились руки: всегда так  -  все  и  все  знали  о  его
сердечных делах, только сам он не знал  ничего!  Гирин  был  и  благодарен
другу за эту поддержку, и злился на него за то, что он совался не  в  свои
дела. А тот, снова наполняя бокалы, как бы мимоходом сказал:
   - А если ее дражайший супруг будет вякать, скажи мне - я его быстренько
приведу в порядок.
   - Ты что, спятил?
   Колька поморщился и повел пудовыми плечами:
   - Не  о  физическом  воздействии  я  глаголю,  брат  мой.  Он  немножко
нехороший, этот Леонид Аркадьевич.
   - Как это немножко нехороший?
   - Сволочь, проще говоря. Известный бабник! Я его засекал несколько раз.
Нина все равно уйдет от него рано или поздно. - И Баралов со своей доброй,
плутоватой улыбкой поднял бокал с игристым вином:
   - За вас обоих!
   Все должно было решиться  на  свидании,  назначенном  на  восемь  часов
вечера. А свидание не состоялось.



   15

   Александр так задумался, что его вернул к действительности  лишь  голос
Дийны:
   - О чем вы размечтались, Саша?  -  Девушка  усаживалась  напротив  него
возле "обеденного стола".
   Гирин заколебался - говорить ей или нет  о  ее  загадочном  сходстве  с
Ниной? Конечно, случай сам по себе очень любопытный, но ведь особый  смысл
и цену он имеет лишь для Александра! Какое дело Дийне до молодой  женщины,
которую любит Гирин и которая живет так далеко  отсюда  -  за  восемьдесят
тысяч световых  лет?  Что  по  сравнению  с  этим  чудовищным  расстоянием
сказочные "за  тридевять  земель"?  А  сходство  было!  В  этом  Александр
убедился  еще  раз,  разглядывая  сейчас  Дийну  вблизи.   Это   было   не
сестринское, не родственное сходство, когда лица отливаются в одной, и той
же, но  каждый  раз  как-то  по-особому  видоизменяемой  форме.  Это  было
сходство другое, не столь внешне заметное, но  духовно  глубокое,  которое
проявляется, несмотря на различия  в  прическе,  цвете  кожи  и  отдельных
чертах лица. Два разных слепка с одной и той же духовной  сущности  -  вот
что такое были Нина и Дийна. И никакие восемьдесят тысяч световых лет  тут
были ни при чем!
   - Вы разглядываете меня как музейный экспонат! - Дийна облокотилась  на
пень, в свою очередь приглядываясь к Гирину. - Что такое стряслось с вами?
   Близко заглянув в неземные, серебряные глаза Дийны, Гирин  окончательно
решил ничего не говорить пока о ее странном сходстве с Ниной.
   - Я думаю о том, что сейчас там происходит. - Гирин кивнул на сказочный
розоватый костер, отблески которого ложились на траву и  на  листву  низко
расположенных ветвей.
   - Протоформа превращается в крылья, на которых вы  полетите  вместе  со
мной в лагерь. Только и всего!
   - А можно я поближе рассмотрю эту самую протоформу?
   - Пожалуйста.
   Девушка достала из подсумка серебристый  шарик  и  положила  Гирину  на
ладонь. Протоформа  и  правда  походила  на  жемчужину,  но  была  гораздо
тяжелее, точно налита ртутью. Перекатывая этот весомый  шарик  на  ладони,
Александр снова как-то ненароком, по инерции обратился мыслями  к  далекой
Земле, к Нине. Гирин видел настоящий жемчуг всего один раз  в  жизни  -  в
Кремле, в Оружейной палате. Увидел  и  страшно  разочаровался:  жемчужины,
украшавшие древние изделия и царские одежды, были тусклыми и  невзрачными,
будто потухшими. Честное слово, тот дешевенький поддельный жемчуг, который
Александру доводилось видеть на девичьих шейках, был куда ярче и красивее!
Позже Александр узнал, что жемчуг совсем как человек -  живет,  красуется,
сверкает, а потом стареет, тускнеет и умирает,  превращаясь  в  невзрачные
округлые камешки. И чтобы  жемчуг  жил  дольше,  надо  не  прятать  его  в
шкатулки, шкафы и сейфы, а носить так, чтобы он касался теплом  и  дышащей
человеческой кожи. И с тех пор, как Александр узнал об этом,  жемчуг  стал
ему  как-то  по-особому  дорог,  стал  понятнее  и  роднее   всех   других
драгоценных камней. Он решил, что, как только Нина станет  его  женой,  он
тотчас купит ей пусть маленькую, но все-таки настоящую ниточку жемчуга.  И
пусть она носит ее не по праздникам, а всегда - каждый день.
   - Очень сложный, универсальный продукт вашего производства,  -  услышал
Гирин конец фразы  Дийны,  поднял  на  нее  глаза  и  с  некоторым  трудом
сообразил, о чем она говорит.
   - Эта жемчужина?
   - Эта протоформа! - поправила девушка. - Я могу превратить ее  в  любую
вещь, в любую конструкцию, которую могу представить мысленно с достаточной
полнотой.
   Гирин покосился  на  бесшумный,  понемногу  угасающий  костер,  перевел
взгляд на серебристо-перламутровый шарик.
   - Каким же образом?
   Дийна смотрела на него доброжелательно, но снисходительно.
   - Это очень, очень сложное искусство! Нас обучают ему с самого  раннего
детства, так же как ваших детей учат рисованию и грамоте.
   Дийна оживилась, лицо ее приобрело важное  и  вместе  с  тем  несколько
наивное выражение Она стала похожей на увлеченную старшеклассницу, которой
не терпится поделиться  с  окружающими  только  что  усвоенными  знаниями,
представляющимися ей исключительно важными и интересными.
   - Любая четкая мысль, Саша, оформляется  либо  словесно,  либо  в  виде
зрительных образов - рисунков, объемов, чертежей и формул. Но, кроме того,
она  отражается  всем  телом,  особенно  лицом  и  руками,  пальцами;  это
неудивительно: ведь именно руки - древнейшее  орудие  труда  и  воплощения
мыслей. Колдуны, ясновидящие, гадалки -  все  они  наделены  даром  чтения
телесных мыслей, умеют наблюдать за лицом и руками, берут за руки и держат
их в ладонях.
   - Это правда, - согласился Гирин, вспоминая об опытах Вольфа  Мессинга,
о которых он, правда, лишь читал в журналах.
   - Наши ученые, - продолжала Дийна увлеченно,  -  расшифровали  телесный
язык через микротремор мускулов,  колебания  электрического  и  магнитного
потенциалов ладони и целую кучу других показателей. А конструкторы создали
протоформу, - автономное саморазвивающееся устройство,  похожее  на  живую
клетку, ну, как, допустим, самолет походит на птицу - функции одинаковы, а
пути реализации разные. Понимаете?
   - Пока понимаю.
   - В протоформу вмонтировано универсальное программное  устройство,  как
бы генотип, а генотип  этот  снабжен  приемником  телесного  языка.  Чтобы
использовать протоформу, ее накрывают пальцами. - Дийна взяла жемчужину  у
Александра и показала, как это делается. - Мысленно включают  приемник,  а
потом шаг за  шагом  представляют  создаваемую  конструкцию.  По  обратным
сигналам эта конструкция как бы высвечивается в  голове,  неудачное  можно
стирать и формировать заново, в созданное можно вносить исправления. Когда
конструкция  готова,  подается   сигнал   "стоп",   а   затем   протоформа
стимулируется внешним импульсом энергии  -  можно  использовать  перстень,
можно подержать протоформу над пламенем костра. Вот и  все!  В  протоформу
вмонтирован собственный микрогенератор энергии, а вещество она  заимствует
из окружающей среды.
   - Вот и все, - пробормотал Гирин, жестом попросил у девушки  протоформу
и бережно принял весомый шарик на  ладонь.  -  Ну  а  если  нужно  создать
что-нибудь сложное, громоздкое - космический корабль,  подводную  станцию,
целый завод? Неужто и такие вещи можно целиком удержать в голове?
   Дийна кивнула, соглашаясь с его сомнениями.
   - Вы правы, есть, конечно, предел  для  мысленного  моделирования.  Для
создания очень сложных и громоздких конструкций производятся протоформы не
с универсальным, а со специализированным генотипом, в  который  введена  и
схема  будущего  конкретного  творения,  скажем  космического  корабля,  и
программа его формирования. Такие  специализированные  протоформы  большой
мощности называют прототипами, их развитие обеспечивают внешние  источники
энергии, так удобнее.
   Перекатывая   на   ладони   тяжелый    перламутровый    шарик,    Гирин
полюбопытствовал:
   - А она у меня, случаем, не заработает?
   Дийна засмеялась:
   - Нет. Приемник запускается четырехзначным цифровым кодом, а вы его  не
знаете.
   - Из какого-то шарика - целый корабль или завод.  Чудеса!  -  Александр
передал протоформу девушке.
   Пряча протоформу в подсумок на поясе, Дийна снисходительно улыбнулась:
   -  Вы,  Саша,   мыслящий   человек   -   продукт   развития   крохотной
оплодотворенной клетки. И это чудо достигнуто в  ходе  стихийной  эволюции
материи! Неужели корабль сложнее человека, а разум слабее стихийных сил? И
потом, разве ваши телевизоры, самолеты и автомобили не  чудеса  для  людей
каменного века?
   - Уговорили. Но откуда берутся  протоформы,  с  помощью  которых  можно
творить чудеса-нечудеса?
   - Ту, -  Дийна  кивнула  головой  через  плечо,  -  из  которой  сейчас
формируются ваши крылья, я собрала сама.
   - Как собрала?
   Девушка засмеялась и пошевелила в воздухе своими загорелыми пальцами:
   -  Руками.  Сборка  протоформ  из  подручных  материалов  предусмотрена
программой испытаний. Ну а вообще-то протоформы и  прототипы  производятся
централизованно несколькими мастерскими-автоматами, которые  обслуживаются
бригадами численностью по десятку человек.
   - Мастерскими?
   - По своим размерам  -  мастерскими,  а  по  потенциальной  мощности  и
разнообразию продукции - колоссальными  комбинатами,  которые  сравнимы  с
земными промышленными районами.
   Гирин не без труда осмысливал услышанное, картина  технологии,  которую
рисовала Дийна, была совсем не похожа на сложившиеся у него  представления
о будущем.
   -  Переход  на  универсальную  продукцию  -  протоформы,  прототипы   и
сверхъемкие аккумуляторы энергии - избавил нас от  громоздких  заводов,  -
продолжала Дийна. - Сами собой рассосались  раковые  опухоли  городов.  Мы
перешли к здоровой, нормальной жизни, к вторичному слиянию с природой.
   - Раковые опухоли городов? - непонимающе переспросил Александр.
   - Конечно, это утрированная оценка, зато наглядная! Правильнее  назвать
города возрастной болезнью цивилизаций. Города - печальная  необходимость.
В  производство  любой,  даже   самой   обыденной   вещи   -   автомобиля,
радиоприемника или часов  -  у  вас  вовлечены  миллионы  людей.  Интересы
экономии и производства требуют, чтобы эти миллионы были  сконцентрированы
на крупных и сверхкрупных предприятиях, отсюда и безудержный рост городов,
этого социального зла, которое приходится терпеть до поры до времени.
   - Зла? Да земные города всегда  были  центрами  культуры  и  прогресса!
Нечего нам приписывать свои недостатки.
   - Но у нас нет городов, - спокойно и снисходительно возразила  девушка.
- Как можно приписывать несуществующее?
   - Совсем нет городов?
   - Есть, но это города-музеи, которые  мы  охраняем  так  же,  как  люди
охраняют дворцы, храмы и пирамиды.
   - Жизнь без городов? - Гирин никак не мог освоиться с  этой  мыслью.  -
Хоть убейте, не могу представить себе этого!
   - Инерция мышления, - хладнокровно констатировала Дийна.
   - Опять инерция?
   -  Опять.  Тысячелетиями  человечество  строит  и   разрушает   города,
разрушает и снова строит. Растет число городов, растут сами города, и  вам
уже кажется, что так будет всегда. Даже самое далекое будущее видится  вам
лишь в гипертрофированно-урбанизированном варианте. Но прогресс -  это  не
летящий снаряд, а качающийся маятник. Придет время,  и  если  человечество
справится с трудностями и уцелеет, то в ходе  строительства  коммунизма  и
космического расселения маятник  градостроительства  качнется  в  обратную
сторону. Города постепенно растают, исчезнут с лика планеты. Правда, -  по
губам  Дийны  скользнула  недоверчивая  улыбка,  в  которой  был   оттенок
мечтательности, - наши  социологи  говорят,  что,  когда  разумные  начнут
гасить и разжигать звезды, реконструировать галактики и осваивать соседние
субвселенные, они снова начнут собираться в огромные поселения.  Но  когда
это будет!
   Такое далекое будущее мало интересовало Александра, он думал о своем.
   - Рассеются города, что же останется?
   - Поселения-коммуны в несколько  десятков,  ну  сотен  человек  каждое.
Останутся коллективы, спаянные не только  трудом,  но  и  дружбой,  общими
интересами.  Люди,  которые,  помимо  высокого  творчества  и   созидания,
занимаются еще и древними, милыми сердцу, такими увлекательными  полезными
делами! Охотой, рыбной ловлей, коллекционированием, садоводством. В  таких
коммунах каждый человек на виду: он знает  каждого  и  каждый  знает  его.
Коммуны - единение собратьев и содругов, в коммунах крылатые слова "один -
за всех и все - за одного" не лозунг, не мечта, а сама жизнь. В таком мире
содружества люди преодолевают свои слабости,  ведут  себя  достойно,  если
даже кто-то или что-то соблазняет их и сбивает с правильного  пути.  Таким
миром правит не только личная свобода, но и общественная необходимость,  и
царит в нем не одно доверие, но и высокая ответственность. У нас нелегкая,
потруднее вашей, но зато такая интересная жизнь! Да ведь и  у  вас  ростки
духовного здоровья и новой морали пробиваются и  крепнут  прежде  всего  в
предтечах коммун - в экспедиционных и студенческих отрядах, на зимовках, в
молодежных бригадах, разве не так?
   - Так, - согласился Александр в  раздумье.  -  Но  что  же  получается,
назад, к природе? Голый  счастливый  человек  на  первозданной  земле?  Вы
думаете, земные чудаки не мечтали об этом? О "назад, к  природе"  написаны
многие тома, но это же пустые мечты, утопии!
   - Не назад, к природе, а вперед, к природе,  -  с  ноткой  усталости  в
голосе поправила девушка, может быть, ей надоел сам разговор, может  быть,
утомила непонятливость Гирина. - Мы вернулись к природе, но мы  отличаемся
от первобытных охотников с каменными  топорами  так  же  резко,  как  этот
охотник в эпоху своего господства отличался от диких зверей. -  Серебряные
глаза прямо взглянули на Александра. - Я одна  могу  сделать  больше,  чем
целый земной город. Могу перебросить через реку мост,  проложить  в  горах
дорогу, построить дворец или океанский корабль.
   - И разрушить город,  -  подсказал  Александр.  Ему  было  почему-то  и
грустно от той странной картины будущего, которую нарисовала ему  девушка.
- Разрушить большущий город вместе с копошащимися в нем в поисках  счастья
человечками!
   Серебряные  глаза  холодно  взглянули  на  Гирина,  но  голос   девушки
прозвучал с неожиданной, взрослой мягкостью:
   - Города сами умрут, когда пробьет их час. Не города нужно разрушить, а
создавать коммуны: отряды, бригады, поселения. И беречь как зеницу ока  их
особую, высокую мораль. В коммунах - ваше будущее. -  Дийна  поднялась  на
ноги. - Пойдемте, Саша. Ваши крылья уже готовы.



   16

   Гирин,  разумеется,  строил  самые  разные  предположения  насчет  того
летательного приспособления, которое Дийна несколько таинственно  называла
незримыми  крыльями.  И  во  всех  вариантах  ему   представлялось   нечто
неопределенное, эфемерное, собственно крылатое - вроде крылышек  стрекозы.
Но увидел он совсем иное - на месте сказочного костра  в  центре  большого
пятна увядшей, а по центру даже выгоревшей травы лежал широкий  золотистый
пояс, как две капли воды похожий на тот, что охватывал талию Дийны.
   - Это и есть незримые крылья? - Гирин смотрел то на пояс, то на девушку
недоверчиво и, пожалуй, иронически.
   - Они самые. Надевайте!
   Гирин не без опаски поднял пояс. Он был тяжелым, не  меньше  килограмма
весом, гибким и податливо-упругим, будто  сделанным  из  губчатой  резины.
Чувствовалось, что это не простая полоса кожи или плотной ткани,  а  нечто
заполненное жидкостью или пастой, какое-то  хитроумное  устройство.  Держа
пояс на ладонях, Александр вопросительно посмотрел на девушку.
   - Надевайте! - с улыбкой повторила Дийна.
   Гирин  накинул  пояс  и  несколько  замешкался  -  не  знал,  как   его
застегнуть. Дийна помогла - оказалось, что надо было попросту заправить  в
боковую щель массивной пряжки свободный конец.
   - А как снимать?
   - Поверните пряжку по часовой стрелке. Вот и все!  Теперь  застегнитесь
снова. И поверните пряжку против часовой стрелки.
   Когда Александр выполнял  эту  команду,  он  почувствовал,  что  пряжка
проворачивается не свободно, как в обратную сторону, а с заметным  усилием
и стрекотанием, точно он заводил большие часы с тугой пружиной.
   - Вот вы и готовы  к  полету!  -  весело  констатировала  Дийна.  -  Не
побоитесь?
   - Не побоюсь, - с некоторой заминкой ответил Александр.
   Конечно, он не боялся, как, скажем, люди боятся переходить пропасти  по
шатким мостикам без перил. Это было гораздо более сложное чувство, и Гирин
не сразу в нем разобрался. Это была не боязнь,  а  опасение,  естественная
настороженность классного пилота, привыкшего обязательно проверять технику
перед  полетом,  пусть  ее  готовили  самые   опытные   и   добросовестные
специалисты,  а  теперь  лишенного  этой  возможности.  Память   услужливо
подсказала ему, что пояс изготовила девчонка, еще не получившая  аттестата
зрелости. Поэтому он и заколебался, прежде чем ответить утвердительно, но,
ответив, тут же отбросил настороженность и сомнения. Это тоже была  летная
привычка:  приняв  решение,  уже  не  сомневаться.  Гирин  отлично  усвоил
афористический совет  многоопытного  и  хитроумного  Ассена  Джорданова  -
менять решение во время вынужденной посадки равносильно катастрофе.
   - Не боюсь, - уже уверенно повторил Гирин, чувствуя, что Дийна  смотрит
на него с сомнением.
   - Тогда дайте руку.
   Теперь они стояли рядом, взявшись за руки,  точно  дети  из  садика  на
прогулке. Дийна всего пальца на два была ниже Александра, а его бог ростом
не обидел. Ее сильные пальцы уверенно обхватывали запястье Гирина.
   - Расслабьтесь. Вот так. Спокойно, не делайте ненужных движений.
   В тот же миг, рассыпая волосы Александра, сверху  с  нарастающей  силой
подул ветер, а трава, кустарник, а потом и  деревья  начали  проваливаться
вниз. Сердце у Гирина сладко замерло, как это бывает  при  волшебно-легких
полетах во сне. Скорость подъема постепенно замедлилась, и на высоте около
двухсот метров, как это по привычке оценил Гирин, Дийна плавно перешла  на
горизонтальный полет. Сцепленные руки  были  отведены  назад,  они  летели
рядом, свободно лежа на мягкой подушке встречного потока воздуха. Скорость
полета была не так уж велика, километров  пятьдесят  в  час,  по  прикидке
Александра.
   - Все дело в поясе? - спросил он.
   - В поясе. И в умении!
   Ее волосы струились по  ветру,  словно  живые.  На  секунду  Александру
почудилось, что они и не  летят  вовсе,  а  плывут  в  почти  невесомом  и
прозрачном водяном потоке. Сердце Гирина, сердце юноши и летчика, не могло
остаться равнодушным к этому  волшебному  птичьему  полету.  Ему  хотелось
озорничать и делать глупости.
   - А могу я лететь сам, без вашей помощи?
   - Не побоитесь?
   - Ну! - возмутился Александр и попытался высвободить руку,  но  девушка
ее не выпустила, наоборот, крепче сжала пальцы.
   - Вы прыгали с парашютом?
   - Конечно! Я же летчик.
   - Тогда представьте себя в свободном падении и управляйте своим  телом.
Но падайте не вниз, не на землю, а вперед - на линию горизонта. Понимаете?
   - Как будто понимаю.
   - И не суетитесь! Я буду рядом.
   Александр сердито взглянул на девушку,  но  сказать  ничего  не  успел:
девушка разжала пальцы и отпрянула  в  сторону,  ободряюще  махнув  рукой.
Пролетев по инерции несколько десятков метров,  Гирин  начал  подниматься,
линия горизонта поползла вниз. Александр довольно легко  сумел  снизиться,
уменьшив угол наклона тела по отношению к набегавшему потоку. Так же легко
он справился с неожиданным нырком вниз и покосился  на  своего  необычного
инструктора.  Девушка  летела  справа,  отстав  метра  на  три.  Ободряюще
улыбнувшись  Гирину,  Дийна  покачала  кистями   рук   и   начала   плавно
поворачивать влево. С некоторым  трудом,  зарываясь  то  вверх,  то  вниз,
Александр последовал за ней. Потом они выполнили такой же плавный разворот
вправо. Приблизившись, Дийна похвалила:
   - Молодец! - не ноткой вызова добавила: - А ну-ка,  попробуйте  поймать
меня! - И резко увеличила скорость полета.
   "Быстрее!" - чисто машинально  пронеслось  в  сознании  Александра.  По
свисту в ушах и разом возросшему напору воздуха  он  понял,  что  скорость
послушно увеличилась. Он уже почти настиг девушку, но  в  самый  последний
момент она пошла на крутую горку... Трудно сказать,  сколько  времени  они
занимались воздушной акробатикой  и  каких  только  причудливых  фигур  не
пришлось  выполнить  Александру,  следуя  за  своим  неуловимым   лидером.
Конечно, сначала Дийна попросту, даже не скрывая этого,  играла  с  ним  в
поддавки. Но видимо,  Железный  Ник  не  случайно  аттестовал  Гирина  как
"пилота милостью  божьей"  и  недаром  Александр  имел  первый  разряд  по
парашютному спорту. Он учился премудростям  свободного,  дегравитационного
полета буквально на ходу, точнее, на  лету,  и  вскоре  воздушная  игра  в
"кошки-мышки" началась уже всерьез или почти всерьез. Гирин  не  на  шутку
раззадорился, даже рассердился. Несколько  раз  его  отделяли  от  девушки
считанные сантиметры, и всякий раз непринужденным пируэтом,  выходящим  за
рамки самых сложных фигур высшего пилотажа, Дийна неожиданно ускользала. И
все-таки в  один  из  таких  моментов,  непостижимо,  как  это  случилось,
Александр перехитрил ее и обхватил рукой. Совсем близко  он  увидел  пряди
волос, чистую загорелую  шею.  Серебряные  глаза  взглянули  на  него  без
улыбки, но вовсе не сердито, а по-товарищески спокойно. И все-таки впервые
за все время общения с Дийной Александр ощутил ее  не  ангелом-хранителем,
спасшим ему жизнь, не всесильной инопланетянкой, которая способна  творить
чудеса,  а  прежде  всего  девушкой.  Девушкой,  которая,  подобно  земным
девчатам, может смеяться и плакать, грезить  о  счастье  и  горевать.  Эта
новая Дийна, вдруг рожденная  воображением  Александра,  смутила  его.  Он
понял, как много разделяет  и  сближает  их.  Конечно,  сходство  Дийны  с
земными девушками всего лишь внешнее сходство, не более. Александр и Дийна
- порождения разных,  несхожих  субстанций,  дети  самостоятельных  очагов
жизни, вспыхнувших в разных точках галактики с разрывом во многие миллионы
лет. Но так  ли  безнадежно  глубока  разделяющая  их  пропасть?  По  мере
восхождения человека по ступеням разума люди  постепенно  становились  все
более терпимыми по отношению  друг  к  другу.  Они  учились,  и  это  была
нелегкая наука - не обращать внимания на различия в телосложении  и  цвете
кожи, на разницу в обычаях, верованиях и языке. Может  быть,  разные  расы
галактических сапиенсов тоже имеют право на сближение?
   Они теперь уже не держались за руки, летели рядом, бок о бок. Александр
перевел  взгляд  вниз  и  увидел  две  размытые  голубоватые  тени.  Будто
скованные незримой цепью, тени скользили по равнине, взлетали на  холмы  и
съезжали в лощины.



   17

   Лагерь  Дийны,  просторная  двускатная  палатка   из   голубой   ткани,
размещался  в  редколесье  неподалеку  от  широкой   и   спокойной   реки,
напоминавшей   Александру   Оку,   на   которой   прошло   его    детство.
Высокоствольные деревья с густо-фиолетовой корой и небольшими, но плотными
алыми  кронами  были  разделены  солнечными  полянами,  поросшими   низкой
желтенькой травкой, в которой были разбросаны  венчики  и  искорки  синих,
голубых и зеленых цветов. Над рекой кружили птицы,  оттуда  доносились  их
странные крики, чем-то похожие на гудки автомобилей.
   - А на озере птиц почему-то не было, - подумал вслух Гирин, разглядывая
излучину реки.
   - Это соленое озеро. В нем живет лишь два вида крупных  рыб,  птицам  и
животным делать там нечего.
   - А динотерий?
   -  Это  вечные  странники,  которых  можно  встретить  где  угодно.  Вы
садитесь, Саша.
   Возле палатки лежал древесный ствол, метрового диаметра,  тут  же  было
оборудовано место для разведения костра. Гирин потрогал гладкую фиолетовую
кору рукой - она пружинила, точно  резиновая  -  и  осторожно  сел.  Дийна
опустилась рядом. Хрустальный луч  солнца  серебрил  ей  волосы  и  ласкал
загорелую щеку, черты лица ее смягчились, и она  снова  стала  удивительно
похожей на Нину. Наверное, если бы не было полета, сблизившего  Александра
с этой девушкой, он бы промолчал, но теперь невольно произнес:
   - Как вы на Нину сейчас похожи! - Дийна подняла на него свои серебряные
глаза и улыбнулась. - Если бы не глаза, я бы мог  запутаться  и  подумать,
что это Нина прилетела сюда, чтобы меня навестить.
   Гирин спохватился  и  хотел  пояснить,  кто  такая  Нина  и  почему  он
заговорил о ней, но не успел.
   - Я и сохранила  свои  собственные  глаза,  чтобы  вы  окончательно  не
запутались, - спокойно сказала Дийна.
   Гирин не сразу понял смысл ее фразы, а когда понял, то растерялся.
   - Вы хотите сказать, что, -  он  запнулся,  -  что  вы...  ненастоящая?
Что-то вроде биоробота?
   Дийна весело рассмеялась.
   - Нет, я такая же настоящая, как и вы сами! Но это, - она  прикоснулась
кончиками пальцев к своему лицу, - не родной для меня облик.
   И снова Александр не сразу ее понял.
   - У вас что же, могут быть разные облики?
   - Могут.
   - Значит, вы умеете... перевоплощаться?
   - Умею.
   Гирин кивнул в знак понимания, но в голове  у  него  была  каша.  Дийна
поняла его состояние и будничным тоном, как будто  бы  речь  шла  о  самом
обычном деле, пояснила:
   - Это называется у нас метаморфозом. Сознательно управляя генотипом, мы
можем в известных пределах изменять свой фенотип, свой  внешний  облик.  -
Она  помолчала,  давая  возможность  Александру  осмыслить  услышанное,  и
продолжала:  -  Когда  копируешь  конкретную  личность,  о  которой   есть
подробные данные, время метаморфоза сокращается в десятки раз, да и  копия
получается полноценнее. Я торопилась: ведь был аварийный  вызов,  а  образ
Нины в цефалограмме вашей памяти был так ярок и так хорошо прописан! Вот я
и решила им воспользоваться: проще, быстрее, да и опыта метаморфоза у меня
еще маловато. Разве лучше,  если  бы  я  предстала  перед  вами  уродиной,
говорящей с таким акцентом, что сразу и не поймешь!
   И хотя Дийна закончила свои пояснения шуткой, Гирин остался  серьезным.
Он разглядывал теперь девушку, сидящую рядом с ним, и Нину и не Нину,  без
первой растерянности, снова и снова перебирая в голове ее слова.
   - Значит, через Нину вы и  получили  все  сведения  о  Земле,  о  наших
обычаях, языке и всем остальном?
   - Не совсем. Можно сказать, что через Нину я получила знание  множества
деталей и оттенков. И вообще, на все  земное  я  смотрю  как  бы  двойными
глазами - и своими, и глазами этой молодой женщины.  И  на  вас,  Саша,  я
отчасти смотрю ее глазами. - Дийна улыбнулась и без тени кокетства,  очень
просто добавила: - Но  без  ее  влюбленности,  конечно.  Земная,  семейная
любовь к нам вообще приходит очень поздно по земным меркам, лишь к  сорока
- сорока пяти годам мы расстаемся с  юностью  и  становимся  по-настоящему
взрослыми людьми. Я отношусь к вам, Саша, как к доброму товарищу.
   В другой ситуации Александра поразили и заставили бы  задуматься  слова
Дийны о такой долгой-долгой юности, но сейчас они прошли мимо его  ушей  -
его смутило, что Дийна все, конечно же, все знает о его любви. Гирина даже
в жар бросило.
   - Так вы и об этом знаете! - пробормотал он.
   - В самых общих чертах, - поспешила успокоить его девушка. - Без особой
необходимости такие тайны при чтении цефалограмм обходятся  стороной,  они
даже и фиксируются специальным, как у нас говорят, личностным кодом.
   Эти слова несколько успокоили Александра, но отнюдь не до конца: у него
было такое чувство, будто он некоторое  время  прогуливался  перед  Дийной
обнаженным и вот только теперь узнал об этом. Видимо, девушка понимала его
состояние, она продолжала разговор и вела его с тем спокойствием, с  каким
говорят о вещах не то чтобы неинтересных, но безличных.
   - Но я знаю Землю не только через Нину. Ваша планета, Саша, находится в
заповедном  секторе  галактики.  Человечество  -   единственная   развитая
цивилизация заповедника, поэтому вашу планету, историю, особенности  науки
и культуры изучают в наших школах подобно тому, как у вас изучают  Древний
Рим или Египет.
   Мысли Александра разом изменили свое направление, он вспомнил  разговор
с Люци  -  и  тот  говорил,  что  Земля  находится  в  заповедном  секторе
галактики!
   - Значит, Люци меня не обманывал, - заметил он в раздумье.
   -  Нет,  не  обманывал,  -  подтвердила  Дийна.  -  По-моему,  он  даже
позаботился о  вас,  правда  очень  уж  своеобразно.  Он  оставил  вас  не
где-нибудь, а на берегу озера Ку - в пустынном и безопасном  месте.  Визит
динотерия - это случайность.
   - Любопытно!
   Гирин перебрал по основным кускам свои взаимоотношения с Люци, вспомнил
о красных журавлях и собрался было рассказать  о  них  девушке,  но  Дийна
опередила его:
   - Он не обманывал вас, когда говорил о том, что возвращение на Землю  -
это сложная и очень опасная для вас операция.
   - А конкретно, в чем опасность?
   - Я и хочу об этом  рассказать.  Телепортировка  связана  с  нарушением
причинных связей, а  поэтому  сопровождается  отдачей.  Вроде  отдачи  при
выстреле из ружья! Только  при  выстреле  следует  удар  в  плечо,  а  при
телепортировке на месте акции выделяется огромная энергия. Может произойти
землетрясение, пронестись ураган, разразиться  гроза  страшной  силы,  при
бесконтрольной акции предугадать это невозможно.
   - Стало быть, - догадался Александр, - из-за того, что я жив, здоров  и
беседую с вами, в районе аэродрома стряслось что-то ужасное?
   Дийна отрицательно покачала головой:
   - Нет. Вы же были в летальной ситуации, Саша. - Она замялась,  подбирая
нужное выражение.
   - Понимаю, - пришел ей на помощь Гирин. - Я должен был разбиться,  уйти
из жизни, а поэтому, когда меня вдруг изъяли и перетащили сюда, то никакой
отдачи не произошло.
   - Верно.
   - И если теперь меня вернуть на Землю, то  там  обязательно  разразится
катастрофа? Веселенькая история!
   Дийна снова покачала головой:
   - Нет. Катастрофа разразится здесь, на  месте  акции.  Это  не  так  уж
страшно, я могу ввести выход энергии в определенное русло. Плохо  то,  что
после телепортировки вы, Саша, попадете в ту же самую ситуацию, из которой
вы были изъяты.
   Гирин смотрел на девушку недоуменно.
   - Как же это может быть? Ведь прошло столько времени!
   - Это очень трудно объяснить. Не сердитесь,  Саша,  у  вас  просто  нет
нужных знаний. Вы уж поверьте мне на слово!
   Гирин кивнул и задумался.
   - Стало быть, - вслух подумал он, - я снова вдруг начну падать к  земле
с отказавшим парашютом? Вот это да!
   Дийна ободряюще прикоснулась к его руке:
   - Есть некоторые тонкости.  Летальную  ситуацию,  из  которой  вы  были
изъяты, можно подправить. Ну, скажем, так, чтобы вы оказались с  исправным
парашютом.
   Александр шумно вздохнул:
   - Почему же вы сразу-то об этом не сказали? И не совестно?
   - Это не все. Если мы подправим ситуацию, то отдача  возникнет  уже  не
только здесь, но и на Земле. И чем  больше  поправка,  тем  больше  и  эта
вторичная отдача.
   Александр чувствовал, что девушка сказала  не  все,  что  есть  в  этой
коррекции еще  какой-то  неприятный  момент,  о  котором  ей  не  хочется,
неприятно говорить, и напряженно ждал. И не ошибся.
   - В стихийном развитии вторичной отдачи  есть  одна  странность,  можно
сказать, даже пакостность. Она развивается как бы по законам предков:  око
за око, зуб за зуб. - Дийна снова помолчала. - Вы ведь не один летели?
   - Нет. - Александр начал смутно догадываться о том,  что  скажет  вслед
девушка. - С майором Ивасиком.
   - Он остался жив?
   - Да. - Сердце у Гирина заныло, он уже наперед  знал,  что  скажет  ему
Дийна, но, хотя это для него теперь не имело  значения,  по  своей  летной
привычке к точности формулировок все-таки нашел нужным поправиться:  -  По
всей видимости, жив. Ивасик и катапультировался раньше,  и  просто  трудно
допустить, чтобы разом отказали два парашюта.
   Наблюдая за выражением Александра, Дийна негромко проговорила:
   - Так вот, за счет  вторичной  отдачи,  вызванной  исправлением  вашего
парашюта, скорее всего выйдет из строя парашют Ивасика.
   - Мне это не подходит, - поспешно сказал Александр, а когда сказал, ему
сразу стало легче и сердце ныть перестало, он даже улыбнулся девушке.
   Дийна вздохнула:
   - Я  так  и  думала.  Но  не  отчаивайтесь!  Иногда  удается  направить
вторичную отдачу и по другому пути. Надо детально просчитать  ситуацию.  Я
сейчас и займусь этим. Здесь, в палатке, у меня  вычислитель  -  компьютер
большой мощности. А вы, чтобы не так уж  долго  тянулось  время,  соберите
пока топливо для костра. Вон в той стороне много сухих ветвей.
   - Есть! - сказал Александр, поднимаясь на ноги.
   Отойдя на несколько шагов, он обернулся. Дийна стояла у входа в палатку
и смотрела ему вслед.
   - Ни пуха ни пера! - машинально  пожелал  ей  Александр,  имея  в  виду
предстоящие расчеты. И тут же пожалел об этом - ведь  без  нужного  ответа
это шутливое заклинание могло только навредить. Конечно, Гирин никогда  не
относился серьезно к этой словесной игре, но все-таки!
   - К черту! - очень уверенно ответила  девушка,  помахала  ему  рукой  и
скрылась в палатке.



   18

   Александр не  торопился,  ему  хотелось  побыть  одному,  хоть  немного
отдохнуть от непрерывного потока нового и неожиданного. Шуршала золотистая
трава, из-под ног с посвистом и щебетом выпрыгивали крылатые лягушки.  Над
невысокими оранжевыми деревьями, усыпанными зелеными  цветами,  сверкающим
дымом вились не то мелкие птицы, не то крупные насекомые,  издавая  мягкие
гудящие звуки. Несмотря на жар солнечных лучей, воздух был довольно  свеж,
едва уловимо пахло приятной горечью вроде полыни. Помимо цветов,  в  траве
росли крупные грибы с ядовито-синими шляпками  на  высоких  ножках.  Когда
Александр по нечаянности чуть было не наступил на один  из  них,  раздался
глухой хлопок, - гриб, сложив свою шляпку как зонтик, стрелой взмыл  вверх
и в сторону - за ним тянулся шлейфик голубоватого  дыма.  Гирин  испуганно
замер на месте, провожая летящий гриб глазами,  и  чертыхнулся.  Достигнув
высшей точки траектории, гриб торжественно распахнул свою шляпку  и  начал
парашютировать, покачивая ножкой с узловатым утолщением на конце. Конечно,
мысли Гирина были там, в палатке, где сейчас в какой-то мере решалась  его
судьба. Но как всякий летчик, как любой человек, привыкший к каждодневному
риску, он давно научился отодвигать тревогу куда-то в глубь сознания.  Без
этого  умения  в  некоторых  профессиях  просто  невозможно:   истерзанный
опасениями и страхами, человек либо ее меняет,  либо  рано  или  поздно  в
решающий момент допускает, фатальный промах. Вот и теперь, хотя  Александр
в известной мере и волновался, но это не мешало ему  смотреть,  слушать  и
получать от прогулки известное удовольствие.
   Он еще издали заметил штабелек сухих ветвей,  очевидно  заблаговременно
заготовленных  Дийной.  Подойдя  ближе,  он  заметил  и  небольшую   кучку
хвороста, ему даже почудилось, что эта кучка шевелится. На  всякий  случаи
Гирин вооружился  палкой,  подобрал  камень  и  швырнул  в  этот  странный
хворост. В цель он не  попал,  но  хворост  встряхнулся  и  превратился  в
престранное животное метрового  роста.  Оно  стояло  на  четырех  коротких
лапах, туловище  его  словно  обросло  пучками  серой  соломы,  ветками  и
сучками. В глубине веток пряталась взъерошенная птичья головка  с  длинным
острым клювом. Точно змеиное жало, этот клюв, металлически пощелкивая,  то
высовывался чуть ли не на полметра, то прятался, уменьшаясь до  нескольких
сантиметров. Александр не столько испугался, сколько  поразился  нелепости
зверя. Воинственно взмахнув палкой, он громко  крикнул  и  шагнул  вперед.
Зверь откликнулся каким-то ржавым голосом, точно передразнивая Александра,
и неуклюже побежал, напоминая большого, наполовину ощипанного ежа.
   Набрав охапку крупных ветвей и хвороста для растопки, Гирин вернулся  к
палатке. Дийну он заметил издали, и  было  в  ее  позе  нечто  такое,  что
заставило сжаться его сердце. Сбросив  ветви  на  землю,  Александр  начал
аккуратно укладывать костер, так чтобы его  можно  было  разжечь  с  одной
спички.
   - Плохо дело? - как бы между прочим спросил он.
   - Неважно.
   - Я так и догадался. - Гирин похлопал себя по карманам. - А спички?
   - Вы о чем?
   - Спички! Костер надо запалить.
   Дийна несколько критически оглядела сложенные Александром ветви,  потом
поднесла  руку  и  щелкнула  перстнем.  Заплясали  язычки  пламени,  вверх
потянулся голубоватый, пряно попахивающий дымок.
   - К несчастью, Саша, - словно продолжая уже долго длящееся  обсуждение,
проговорила девушка, - поблизости от вашего  самолета  пролетал  другой  -
большой лайнер с  пассажирами  на  борту.  И  сколько  я  ни  просчитывала
вариантов, отдача все время ложится или на вашего спутника Ивасика, или на
этот лайнер.
   - И чем это грозит?
   - Отдача будет иметь характер молнии - мощного электрического  разряда,
я это выяснила. Таким разрядом человек, конечно же, будет убит, а вот  что
случится с самолетом, сказать трудно.
   Александр для чего-то погрел руки над костром, хотя  и  без  того  было
жарковато.
   - Лайнер мне тоже не подходит.
   - Понимаю.
   Из большой сумки, сделанной из той же голубоватой ткани, что и палатка,
- Гирин лишь теперь обратил  на  сумку  внимание,  -  Дийна  достала  пару
рогулек с держателями, два вертела и большую  салфетку.  Рогульки  девушка
молча передала Александру, он та-к же молча начал пристраивать их у костра
- дело для него, не раз выезжавшего на охоту и рыбалку, было привычное. На
салфетку Дийна положила столовые приборы, два блюда. На  одно  блюдо  были
осторожно выложены крупные, с апельсин  величиной,  зеленые  плоды,  такие
нежные и сочные, что они подминались под собственной тяжестью, на другое -
розовые овальные корнеплоды и зеленые луковички. На  каждый  вертел  Дийна
насадила уже очищенную птичью тушку с рябчика  величиной,  а  потом  стала
нанизывать вперемежку корнеплоды и луковицы. Гирин взялся было  за  второй
вертел, но девушка его остановила:
   - Я сама, Саша.
   Гирин не стал спорить, только заметил, оглядывая салфетку:
   - Скатерть-самобранка! А сервировка у вас совсем земная.
   - Это для вас. И потом, у физически сходных разумных существ  сходны  и
предметы домашнего обихода. Подумайте, что можно  придумать  вместо  ножа,
ложки или топора? Стул, стол, диван, шкаф тоже  практически  универсальные
предметы. Разворошите костер, Саша. Эти дрова быстро  выгорают,  но  потом
долго тлеют.
   - Удобно.
   Занимаясь костром, Александр размышлял о своем будущем. Возвращаться на
верную,  смерть  глупо,  вернуться   благополучно   ценою   чужих   жизней
омерзительно, Александр органически не был способен на такой  поступок.  В
эти  минуты  ему  почему-то  нет-нет  да  приходили  на  ум  слова   князя
Болконского, сказанные им уходящему на войну любимому сыну:  "Тебя  убьют,
мне, старику, больно будет. А коли узнаю, что ты повел  себя  не  как  сын
Николая Болконского, мне будет... стыдно!"  Отца  у  Александра  не  было,
наверное, поэтому вместо князя  Болконского  ему  представлялся  полковник
Миусов. Оставаться здесь, в этом чужом мире? Александру и думать  об  этом
не хотелось! И так плохо, и эдак нехорошо. Куда ни кинь,  всюду  клин.  Но
что самое интересное - Александр не падал духом и смотрел на свое  будущее
довольно оптимистично. Сначала он и не отдавал себе ясного отчета,  почему
это так. Но, поглядывая на строгий  профиль  ушедшей  в  себя  девушки,  -
раздумье не мешало ее рукам проворно заниматься своим делом, - Гирин вдруг
понял, в чем дело - он попросту не  переставал  надеяться  на  ее  помощь.
Наверное, тут сыграли свою роль и рассказы Дийны о  своей  цивилизации,  и
запечатленная в памяти картина повергаемого на песок  динотерия,  и  самый
облик девушки:  погрузившись  в  раздумье,  она  утеряла  и  часть  своего
сходства с Ниной,  и  свою  детскость,  стала  старше,  строже  и  как  бы
обязательнее, а золотые и рубиновые отблески костра  в  серебряных  глазах
делали ее облик и вовсе сказочным. А  в  сказке  все  возможно!  Александр
надеялся...
   Дийна передала Гирину сначала один снаряженный  вертел,  затем  другой.
Александр пристроил их  на  рогульках,  без  расспросов  догадавшись,  как
использовать имевшиеся для этого приспособления.
   - У меня мало опыта,  -  словно  укоряя  себя,  проговорила  девушка  и
пояснила: - Я говорю о вашей телепортировке на Землю. В  этом  деле  много
хитростей, многое зависит от практики и интуиции. Придется  мне  ненадолго
покинуть вас, слетать на станцию.
   - Что за станция?
   - Аварийной связи и телепортировки. Пользоваться станцией можно лишь  в
особых случаях, но случай с вами и есть особый. - Глядя на  костер,  Дийна
задумалась. - Выйду на связь и попрошу помощи.
   - А мне можно с вами?
   Девушка отрицательно покачала головой.
   - Почему? Мы же с вами братья по разуму!
   - Нет никаких братьев по разуму, Саша. Нет и быть  не  может.  -  Голос
девушки звучал суховато, почти равнодушно; несмотря  на  свое  сходство  с
Ниной, она казалась сейчас Александру далекой и  чужой.  -  Разум  так  же
безличен, как вот этот перстень или костер,  как  топор  или  нож,  с  его
помощью с равным успехом можно творить и добро и зло. А что такое добро  и
зло, решает не сам разум, а  мораль.  В  космосе,  Саша,  есть  братья  по
морали, а не по разуму.
   После паузы, в ходе которой Александр разглядывал строгое, даже суровое
лицо девушки, он негромко спросил:
   - А мы - вы и я, кто мы друг другу?
   Дийна подняла на него глаза.
   - Мы с вами братья. - Она засмеялась,  и  сразу  же  из  нее  выглянула
озорная девчушка, еще не получившая аттестата зрелости. - Я хочу  сказать,
что вы можете меня считать своей сестрой, старшей сестрой  по  морали.  Не
будь этого, разве бы я принимала в вас такое участие?
   - Бросили бы на произвол судьбы?
   - Зачем так прямолинейно? Можно ведь спасти и муху, увязшую в  сахарном
сиропе. Но одно дело спасти, и совсем другое сопереживать и заботиться,  -
и, помолчав, Дийна рассудительно добавила: -  И  все-таки  некоторые  наши
тайны знать вам преждевременно и даже опасно.
   - А мы-то верим в бескорыстную помощь высоких  цивилизаций!  И  на  всю
галактику кричим о своем существовании.
   Девушка кивнула, подтверждая, что это очень неразумный поступок.
   - Вы похожи на маленьких детей, заблудившихся в лесу. Дети  верят,  что
на их крики обязательно придет добрая  бабушка.  -  Дийна  засмеялась,  ее
серебряные глаза загадочно поблескивали отраженными огоньками костра. -  А
ведь может прибежать и серый волк.
   - Может?
   - Может, - успокоила Дийна.  Ирония  придавала  странную  весомость  ее
словам. - Бабушки обычно заняты добрыми делами, им недосуг прислушиваться,
а волки голодны и рыщут в поисках добычи.
   - Пугаете?
   - Нет, просвещаю. Грубовато, но в общем правильно нарисовав  физическую
картину большого космоса, морально люди остались в плену у  религии,  -  в
голосе девушки послышались насмешливые нотки. - Космос представляется  вам
раем, в котором живут ангелоподобные сапиенсы, которые-бескорыстно  служат
науке  и  прямо-таки  разрываются  от  желания   устроить   счастье   рода
человеческого. А космос далеко не рай.
   - Ад? - саркастически уточнил Александр.
   - Не ад, но и не рай. Сложное  и  противоречивое  сообщество  разных  и
непохожих цивилизаций. Разумные сильно отличаются друг  от  друга  внешним
обликом, физиологией и моралью.  То,  что  хорошо  для  одних,  плохо  для
других, добро для одной  цивилизации  иногда  оборачивается  злом  для  ее
соседей. В общем-то, сапиенсы живут мирно, но это сложный, трудный мир.
   Дийна попробовала дичь ножом,  удовлетворенно  кивнула,  сняла  с  огня
вертела и воткнула острыми концами в землю.
   - Готовы, пусть остывают. - Она подняла глаза на Гирина, в них  мерцала
холодноватая, может быть, даже насмешливая улыбка. - А когда  остынут,  мы
их с аппетитом съедим. И нам не будет стыдно - мы ведь исповедуем  одну  и
ту же мораль! А для некоторых  разумных  поедание  животных  -  кощунство,
мерзость, поступок куда более ужасный, чем каннибализм в глазах человека.
   Они занялись едой, и разговор прекратился сам собой:  жареная  птица  -
это блюдо, требующее к себе повышенного внимания. А после того, как с едой
было покончено, Дийна сказала:
   - Я покину вас, Саша. Придется вам побыть одному до утра.
   - До утра? - Александр был неприятно удивлен. Он вспомнил о динотерии и
с сомнением посмотрел на изящную, ненадежную палатку.
   Дийна поняла его взгляд, подошла к палатке и щелкнула по ткани пальцем.
К удивлению Гирина, раздался металлический звон, точно щелкнули по пустому
ведру.
   - Это нейтридная ткань. Палатка уцелеет, если даже на нее свалится  вот
это дерево или ударит молния. На ночь вы закроетесь, я научу вас, как  это
делать, и будете в полной безопасности.
   - А говорили, что отлучитесь ненадолго. - Александр был  огорчен  и  не
сумел скрыть этого.
   - Ненадолго. Дни здесь короткие, смотрите - солнце уже у  горизонта.  А
ночи еще короче - темнота длится всего два часа. Утром, когда  взойдет  не
это, хрустальное, а другое, голубоватое солнце, я буду здесь.
   - В этом мире два солнца?
   - Два. Два  солнца  и  один  Александр  Гирин,  -  пошутила  девушка  и
протянула вороненый пистолет. - А это на всякий случай.
   Гирин после некоторого колебания взял оружие.  Это  был  самый  обычный
макаровский пистолет, но без номера! Александр вынул обойму,  -  она  была
заполнена стандартными патронами, оттянул кожух, заглянул в ствол - пусто.
Гирин вхолостую щелкнул курком, загнал обойму в рукоятку  и  вопросительно
взглянул на девушку.
   - Сделала, пока вы ходили за хворостом, попутно с расчетами. Вам  такое
оружие привычно, да и мне спокойнее будет.
   Она протянула ему еще  один  патрон,  пуля  которого  была  окрашена  в
ярко-красный цвет.
   - Это на всякий случай. Если уж слишком надоест какой-нибудь динотерий.
Только не промахнитесь.



   19

   Гирин проснулся от какого-то стука и не сразу понял, где он  находится:
полумрак, тесное помещение, диван. Стук повторился - глухой, негромкий, но
отчетливо различимый. Теперь он сообразил, что находится в палатке Дийны и
что стук  доносится  извне.  Звонкий  снаружи,  нейтрид  своей  внутренней
поверхностью размывал звуки, поэтому,  коли  уж  Александр  услышал  стук,
значит,  стучали  здорово.  Пока  он  торопливо  одевался,  стук  еще  раз
повторился.  Как  и  советовала  Дийна,   Александр   полностью   выключил
внутренний  свет,  включил  обзор  и  воспроизведение.  В  стене   палатки
проявилось овальное окно, и Гирин на фоне фосфорически освещенного ночного
пейзажа увидел Люци, на  физиономии  которого  было  написано  насмешливое
ожидание. Подняв палку, он еще раз и весьма  бесцеремонно  забарабанил  по
стенке. Теперь этот звук в полной своей мере отдался и внутри палатки.
   - Что нужно? - сухо спросил Александр.
   Люци удовлетворенно  улыбнулся,  отбросил  палку,  отступил  на  шаг  и
отвесил почтительный  поклон,  хотя,  как  было  известно  Гирину,  видеть
собеседника он не мог.
   - Мне нужны вы, Саша. Простите, что я нарушил ваш покой. Миль пардон!
   - Слушаю.
   - У меня к вам разговор, представляющий обоюдный интерес.  Может  быть,
рискнете выйти  и  побеседовать?  Вдохнуть  между  делом  ароматы  ночи  и
обозреть звездное небо? Честно  говоря,  отсутствие  зрительного  контакта
сбивает меня и лишает привычной остроты мысли.
   - Выйти, чтобы вы опять устроили пакость?
   Фигура и физиономия Люци были хорошо освещены - он словно  находился  в
рассеянном свете прожектора. Поэтому Гирину было  отлично  видно,  как  на
лице этого новоявленного дьявола отразилось благородное негодование.
   - Я? Пакость?  Побойтесь  бога,  юноша!  Это  была  невинная  хитрость,
благодаря которой я вас свел с всесильными демиургийцами.
   - Демиургийцами?
   - Вам неведомо,  что  ваша  подруга  -  демиургийка?  Святая  простота!
Цивилизация демиургийцев - одна  из  самых  высоких  и  отважных  во  всей
галактике. Я искренне хотел вам помочь, а вы толкуете о  пакостях.  Такова
хваленая человеческая благодарность! - сменив патетический тон на деловой,
Люци продолжал: - Речь идет о вашем  возвращении  на  Землю.  Если  вы  не
выйдете, я удалюсь в ночь и мрак, а вы всю оставшуюся жизнь будете  клясть
и корить себя за то, что меня не послушали.
   Александр усмехнулся:
   - Невинная хитрость! А если бы меня сожрал динотерий?
   - Никогда! Я прятался в кустах и был готов в любой момент прийти к  вам
на выручку. Но моей  помощи  не  потребовалось.  Помощь  свалилась  к  вам
буквально с неба в образе прелестной  среброглазой  девушки.  С  переменой
цвета был разыгран великолепный гамбит! В роли спасителя выступала красная
девица, а в роли спасаемого - добрый молодец, хотя  в  ваших  сказках  все
бывает как раз наоборот.
   - И как вам не надоест паясничать!
   - Надоедает. Если бы вы только знали, как надоедает! Но что  поделаешь?
Болтовня для меня то же самое, что тренировки  для  классного  спортсмена.
Выходите, Саша. Клянусь звездным небом, что сверкает над моей головой,  на
этот раз я не буду прибегать даже к самым невинным хитростям! А ведь  речь
идет не о пустяке, о возвращении на  Землю!  -  заключил  Люци  с  улыбкой
опытного искусителя.
   - Хорошо, - после паузы согласился Гирин.
   Он  выключил  обзор  и  звук,   проверил,   на   месте   ли   пистолет,
поколебавшись, зарядил его, вогнав патрон  в  канал  ствола,  поставил  на
предохранитель и снова  спрятал.  Сделал  он  это  на  всякий  случай,  по
авиационной привычке, которой, в противовес  расхожему  мнению,  вовсе  не
чужда  предусмотрительность  и  предосторожность;  вообще  же  говоря,  он
поверил Люци, почувствовал, что  тот  действительно  не  замышляет  ничего
дурного.
   Люци ждал Александра в нескольких шагах от палатки.
   - Какая ночь! Какое небо! - сказал он  подходящему  Гирину,  раскидывая
руки, точно желая заключить и небо и ночь в свои объятия, и  проникновенно
добавил: - В такую ночь можно  услышать,  как  планета  вмести  с  солнцем
ломится  через  пространство  к  своему  будущему.  Давайте   отложим   на
минуту-другую дела и насладимся прелестями мира!
   Александра  поразило  лицо  ловца-корсара:  оно  было  вдохновенным   и
печальным - не хитрая физиономия Мефистофеля,  а  лик  философа  и  поэта,
отрешившегося  от  мелочных  забот.  И  с  некоторым  замедлением,   точно
пробуждаясь от дремы, Александр по-настоящему увидел окружающее.
   Небо бушевало. Оно поразило  Александра  той  же  разгульной  щедростью
звезд, которую он уже видел в космосе. Но там они спали, а  здесь  жили  -
играли, танцевали и веселились. Самые  крупные  мерцали  так  сильно,  что
казалось, вот-вот взорвутся и рассыплются фейерверком  разноцветных  искр.
Это буйное, злое и веселое небо светило много ярче  полной  луны.  Здешняя
ночь была подобна цветным сумеркам, которые иногда можно видеть на  Земле,
когда воздух  особенно  чист,  а  закат  ярок  и  щедр  красками.  Цветное
сумеречное редколесье было полито ясным и мягким молочным светом,  который
исходил от плотного шарообразного скопления  звезд,  низко  висевшего  над
горизонтом, - кусочка Млечного Пути с  многократно  увеличенной  яркостью.
Этот молочный свет  с  неожиданной  контрастностью  выделял  все  синие  и
зеленые тона, оставляя серой желтую траву  и  черной,  бархатно  блестящей
красную листву. Этот свет переполнял и  заставлял  звенеть  от  напряжения
свежий воздух. Александр  понимал,  что  звенят  огненные  рои  насекомых,
которые стояли  там  и  сям  над  травой,  точно  размытые  языки  пламени
громадных незримых свечей, но он не мог отделаться от  мысли,  что  звучат
молекулы воздуха,  возбужденные  потоком  света.  Гирин  слышал  в  Якутии
таинственный морозный звездный шепот, а вот теперь услышал звездный звон!
   - Какая ночь! - повторил Люци и повернулся к Александру. - Ну  как,  не
раздумали возвращаться на Землю?
   Гирин  вздохнул.  Поэзия  исчезла,  возвратилась  странная  проза   его
теперешней жизни.
   - Не раздумал.
   - Ничего удивительного - вы же ностальгиец!
   Любопытная мысль вдруг поразила Александра.  Присматриваясь  к  лукавой
физиономии Люци, он спросил:
   - Послушайте, ведь и у вас, наверное, - Гирин  очертил  пальцем  вокруг
своей физиономии, - не собственный, не изначальный облик?
   - Разумеется. - Люци подмигнул. - Представляю,  как  бы  вы  вытаращили
глаза, если бы я появился перед вами в своем первозданном  виде!  Впрочем,
как земные прелестницы забывают об истинном цвете своих  волос,  так  и  я
начинаю забывать свой истинный облик.
   - Вы серьезно?
   - Вполне. Метаморфоз освоен всеми высокими цивилизациями,  у  одних  он
врожденный,  у   других   приобретенный   через   известную   генетическую
реконструкцию. Метаморфоз весьма упрощает  межзвездные  связи.  Скажем,  я
просто не представляю, как бы без метаморфоза я охотился  -  ведь  планеты
так  сильно  отличаются  друг  от  друга  силой  тяжести,   температурными
условиями и составом атмосфер.
   - Стало быть, вы оборотень?
   Люци  оживился,  физиономия  его  приобрела  хитроватое,  самодовольное
выражение.
   - Вот-вот! Вы нашли нужное слово. До дьявола я, конечно, не  дотягиваю.
Но вот оборотень - это как раз то, кем я являюсь на самом деле. Оборотень!
Какое кругленькое и вкусное слово!
   - Странно все это.
   - Все в мире странно и естественно, сложно и в то же время  просто.  Се
ля ви! - Люци доверительно понизил голос. -  Лабильность  фенотипа  -  его
врожденное, изначальное качество, а вот жесткость - вторичное.  Вспомните,
кем  только  вы  не  были  в  своей  жизни!  Оплодотворенной  яйцеклеткой,
червяком, головастиком с жабрами, скрюченным уродцем с огромной головой  и
крохотными лапками. Лишь к двадцати годам вы стали тем,  кем  являетесь  и
сейчас,  -  Александром  Гириным,  способным  к   труду,   наслаждению   и
продолжению рода. И зная об этой серии чудовищно глубоких превращений,  вы
еще сомневаетесь в принципиальной пластичности  своего  фенотипа?  Где  же
ваша логика? Другое дело, что, став зрелой особью, вы потеряли способность
к метаморфозу!
   - А вы, стало быть, не потеряли?
   - Я, стало быть, не потерял.
   Гирин посмотрел на звездное буйство, на  звенящее,  колеблющееся  пламя
свечей-роев. "Уй-ду! Уй-ду!" - монотонно, но крикливо предупреждал на реке
не то зверь, не то птица. И, вздохнув, Александр пробормотал:
   - Хуже всего, что все это звучит очень убедительно.
   - Я бы перестал уважать себя, если бы вдруг заговорил неубедительно!
   - А  как  далеко  может  зайти  ваш  управляемый  метаморфоз?  Снова  в
яйцеклетку превратиться сможете?
   - Само собой.  -  Люци  хитровато  ухмыльнулся.  -  Только  если  вы  и
попросите меня об этом, я откажусь.
   - Почему?
   - Потому что я  знаком  с  земной  легендой  о  джинне,  которого  один
неосторожный юноша выпустил из бутылки. Стоит  мне  в  ходе  ретроградного
метаморфоза превратиться в червячка, как вы  -  раз!  -  прихлопнете  меня
ладонью. И от хитроумного Люци останется лишь мокрое  место,  -  оборотень
весело посмеялся вместе с  Александром.  -  Шучу,  юноша,  шучу.  Глубокий
метаморфоз не  только  сложное,  но  и  опасное  занятие.  Стоит  угаснуть
дежурным точкам сознания, которые контролируют этот процесс, как он станет
необратимым. И останется ваш покорный слуга Люци на  всю  свою  дальнейшую
жизнь головастиком или динотерием. Оригинальная перспектива,  не  так  ли?
Ха-ха-ха!
   У Гирина мелькнула было дикая мысль - уж  не  был  ли  чудище-динотерий
воплощением хитроумного Люци, но это было так нелепо,  что  он  спросил  о
другом:
   - Откуда у вас земное? Я усвоил, что Земля  -  заповедник,  что  о  ней
написаны тысячи томов и все известно. Но откуда эти словечки, ухватки?
   Люци склонил  голову  набок,  разглядывая  Александра  с  загадочным  и
несколько насмешливым видом.
   - А вы не догадываетесь?
   Гирин покачал головой.
   - Между тем все просто до глупости. На меня, как  рябь  на  поверхности
моря, наложено ваше "я", Сашенька.
   - Мое?!
   -  Ваше,  Саша.  Ваше!  Расторможенное,  освобожденное  от   социальных
запретов  и  моральных  уз,  несколько  искаженное  и  кое-где  вывернутое
наизнанку, но все-таки ваше "я". - Люци поднял руку, призывая к  вниманию.
- Близится рассвет, а я,  как  и  все  темные  силы,  должен  исчезнуть  с
появлением голубой зари.
   - Побаиваетесь Дийны? - усмехнулся Александр.
   -  Разумеется!  Кто  же  не  побаивается  демиургийцев?   Мужественная,
непреклонная раса разумных! - В голосе оборотня прозвучали нотки  если  не
восхищения, то почтительности. - Им,  черт  их  побери,  совершенно  чужда
этакая  вселенская,  всепрощающая  доброта.  Они   карают   то,   что   им
представляется злом, не обращая внимания  на  моральные  извивы  и  нюансы
других цивилизаций. Карают если и не жестоко, то жестко. Но вы меня  опять
сбиваете! Времени мало, и пора от высокой  философии  обратиться  к  делам
насущным. Итак, вы хотите вернуться на Землю?
   - Мне надоело это повторять.
   - Прекрасно. Вы уже знаете, в чем сложность этой операции, поэтому я не
буду повторяться. Или я сильно ошибаюсь,  или  Дийна  не  привезет  ничего
нового и вам  заново  придется  решать  трилемму:  оставаться  ли  в  мире
космоса, возвращаться ли на верную смерть или  купить  благополучие  ценою
чужих жизней.
   Александр похолодел от этого пророчества.
   - Не каркайте!
   - У меня  и  в  мыслях  нет  пожелать  вам  чего-нибудь  плохого!  Если
демиургийка привезет позитивную программу,  я  буду  радоваться  вместе  с
вами. Но, - Люци поднял свой длинный сухой палец, -  если  демиургийка  не
привезет ничего нового, вспомните  обо  мне  и  о  красных  журавлях.  Мое
предложение остается в силе: если вы достанете мне красного журавля,  я  с
некоторым, но не очень тревожным риском переправлю вас на Землю.
   На лице Александра отразилось очевидное недоверие, что, видимо,  ничуть
не удивило оборотня.
   - Вы можете откровенно рассказать обо всем  Дийне  и  посоветоваться  с
ней. Увидите, она очень серьезно отнесется к моим словам. Дело в том,  что
у  нас,  ловцов-корсаров,  есть  свои  профессиональные   тайны,   которые
передаются от отца к сыну, из рук в руки. В целом мне, конечно, далеко  до
демиургийцев, но  мне  доступно  и  кое-что,  им  неизвестное.  Колдовские
секреты, тайны цеховых мастеров, понимаете?
   Гирин задумался, рассеянно  вглядываясь  в  цветные  сумерки  сказочной
ночи, облагороженные ровным потоком молочного света. В  словах  Люци  было
нечто  заслуживающее  доверия.  Александр  знал,  что  отдельные  ремесла,
секреты которых хранились в глубокой семейной или цеховой тайне, на  целые
века и даже тысячелетия опережали средний  уровень  земной  культуры.  Он,
например, знал, что в Багдадском музее хранятся  гальванические  элементы,
применявшиеся  для  электролизного  покрытия,   для   гальванопластики   и
гальваностегии  около  трех  тысяч  лет  тому  назад.  Тайна  производства
булатной стали хранилась веками и лишь с  большим  трудом  была  разгадана
вторично. Австралийские аборигены во  тьме  веков  изобрели  хитроумнейший
бумеранг, аэродинамика которого с большим трудом была  просчитана  лишь  в
самое последнее время, а древние инки, судя по  всему,  выполняли  парящие
полеты в предгорьях Анд над просторами Наски. Почему бы Люци не  опередить
в чем-то демиургийцев?
   Убедившись по выражению лица Александра, что тот понял его и отнесся  к
его словам с определенным доверием, Люци вкрадчиво продолжал:
   - Поймать красного журавля трудно,  почти  невозможно.  Но  если  Дийна
согласится вам помочь, дело будет сделано!
   - На что вам журавль?
   - Это уж  мое  дело.  -  Люци  погладил  щеку,  с  некоторым  сомнением
поглядывая на Александра, точно прикидывая, в какой степени ему можно быть
откровенным. - Я вовсе не альтруист, Саша, и не  благодетель-бессребреник.
Я довольно эгоистичное и своенравное существо, я привык что-то получать за
свои услуги. Вы - мне, я - вам,  вы  мне  -  красного  журавля,  я  вам  -
программу  телепортировки  на  Землю.  Ваша  среброглазая  демиургийка  ее
проверит, так что об обмане не может быть и речи. Как это говорят  крупье?
Джентльмены, делайте свою игру! Давайте и мы будем делать игру, Саша: вы -
свою, я - свою.
   - А как я вас найду? - спросил после долгой паузы Александр.
   - Это деловой разговор! - Люци скользящим движением манипулятора  вынул
из нагрудного кармана блестящую гофрированную коробочку величиной с пятак,
похожую на анероид высотомера. - Это линкер, устройство аварийного вызова.
Нужно крепко сжать его двумя пальцами - вот здесь,  по  самому  центру.  И
все! И через некоторое время я возникну перед вами, материализуюсь.
   - Один попутный вопрос.
   - Попутный - это хорошо, плохо, когда вопросы встречные. Прошу!
   Но Гирин заколебался, хотя этот вопрос уже давно, чуть ли не  с  самого
начала беседы висел у него на языке.
   - Смелее, юноша!
   - Дийна тоже, как бы это сказать, метаморфизована?
   - Разумеется.
   - А... каков ее настоящий облик?
   Люци весело захохотал.
   - Ага! Заговорила все-таки кровь! Не сердитесь, бога ради,  -  поспешно
добавил Люци, видя, как разозлился Александр. -  Это  же  естественно!  Вы
опасаетесь, что дева в своем истинном виде  похожа  на  лягушку,  как  это
случается в ваших сказках, угадал?
   Он угадал! Гирину было совершенно все равно, как выглядит Люци на самом
деле, а вот каков истинный облик Дийны, кто его  знает  почему,  ему  было
очень даже не все равно.
   - Я  понимаю,  -  в  голосе  оборотня  звучали  интимные  нотки.  -  Но
опасаетесь вы напрасно:  по  земным  канонам  красоты  Дийна  -  настоящая
богиня. Думаю, что  в  своем  истинном  виде  девушка  не  показалась  вам
специально.
   - Почему?
   - Жалела вас.  -  Люци  доверительно  понизил  голос.  -  Боялась,  что
влюбитесь и будете сохнуть от неразделенного чувства всю оставшуюся жизнь.
   - Не говорите чепухи, - устало сказал Александр.
   - Как угодно! Но я сказал  то,  что  думал.  -  Люци  отвесил  шутливый
церемонный поклон. - А теперь я исчезаю - рассвет близок.  Не  забудьте  о
красных журавлях!



   20

   После ухода Люци Гирин не вернулся в палатку -  спать  не  хотелось.  К
тому же разговор с оборотнем заново пробудил его тревогу за  свою  судьбу,
поселив вместе с тем и некие новые  надежды.  Он  решил  встретить  восход
солнца: ему пришло в голову, что, может быть, это вообще последний восход,
который ему доведется увидеть в  своей  жизни.  Шаровое  скопление  быстро
клонилось к горизонту,  молочный  свет,  заливавший  все  вокруг,  блек  и
тускнел, постепенно сливаясь со светом бушующего неба. Темнело,  выцветали
краски,  и,  когда  звездное   скопление   окончательно   зашло,   сумерки
превратились в ночь. В странную лунную ночь без луны и без  теней,  полную
вездесущего  звездного  света.  Пламя   свечей-роев   стало   истончаться,
исчезать, а вместе с этим затихал и  молочный  звон.  И  уже  трудно  было
разобрать, звенит ли это ночь, или просто шумит в  ушах,  настороженных  и
ловящих всякий  звук.  Невдалеке  пронеслось  стадо  животных  -  длинное,
аморфное скопление стелющихся над травой и почти неслышных теней. За рекой
хрипло и трубно, точно готовящийся к  отходу  теплоход,  заревел  какой-то
зверь. "Уй-ду! Уй-ду!" - время от времени  крикливо  предупреждала  ночная
птица, но никуда не уходила.
   Стало прохладнее. Александр сложил костер, но зажигать огня не  стал  -
передумал, просто присел рядом на поваленный  древесный  ствол.  Когда  он
укладывал хворост, то ощутил его сырость, влажной от росы была и древесная
кора. Потянул лениво ветерок, на  некоторые  из  его  порывов  недовольным
кожистым шорохом откликнулась листва над головой. Пейзаж  почти  неощутимо
менялся, становясь все более выцветшим, как бы  прозрачным.  Александр  не
сразу понял, в чем  дело,  а  когда  понял,  оглянулся  -  за  его  спиной
занималась холодная зеленая заря, а он ее ждал в той же стороне, где зашло
звездное скопление! Заря торопливо разгоралась,  светлело  небо,  одна  за
другой гасли звезды, а самые крупные теряли свою игривость, превращаясь  в
сонные светлые точки. Разгораясь, заря не теплела, не наливалась золотом и
медью, а как бы накалялась, приобретая  пронзительный  голубой  цвет.  Еще
несколько мгновений - и над горизонтом показался быстро  растущий  сегмент
ярко-синего солнца, голубевшего по мере своего  подъема.  Когда  его  лучи
начали жалить и колоть глаза, Гирин отвернулся. Странно было окрест! Света
много, но этот свет не  радовал,  он  был  мрачным,  словно  неживым.  Все
красное казалось коричневым, золотистая вчера  трава  стала  грязно-белой,
фиолетовые стволы выглядели совершенно черными, а  зеленые  тона  попросту
исчезли, превратившись в синеватые. Мир наполнялся тревожным  ожиданием  и
страхом.  Ощущение  тревоги  было  знакомым.  И,  покопавшись  в   памяти,
Александр понял,  в  чем  дело:  нечто  подобное  он  испытывал  во  время
солнечного затмения, когда  от  дневного  светила  остался  лишь  узенький
серпик, и мир вот-вот готов был окунуться в неожиданную и нелепую темноту.
Понял и улыбнулся - ему стало легче,  понимание  всегда  снимает  какой-то
груз с души. Александр достал зажигалку, оставленную ему Дийной, и гудящим
языком плазмы в  нескольких  местах,  чтобы  быстрее  разгорался,  запалил
костер. Влажноватый хворост сначала горел неохотно, с шипением и  треском,
а потом разом, дружно запылал. И все волшебно изменилось, потеплело: ствол
дерева стал фиолетовым, грязная  трава  заиграла  золотом,  а  листва  над
головой вспыхнула алым огнем, контрастно высвечиваясь на фоне густо-синего
неба.
   Обернувшись на звук шагов, Александр увидел подходящую Дийну, за ней по
росистой траве тянулась ровная цепочка  темных  следов.  В  ее  серебряных
глазах играли теплые отсветы костра, и поначалу Александру показалось, что
она улыбается, но он тут же понял, что это лишь показалось.
   - Доброе утро, Саша.
   - Салют! Только доброе ли?
   - Не очень. - Дийна опустилась рядом, на древесный ствол. Лицо ее  было
не то чтобы печальным или расстроенным, но рассеянным,  отрешенным,  точно
она все решала и никак не могла решить сложную задачу.  Александр  занялся
костром, разгреб угли, подбросил топлива и попросил негромко:
   - Не томите.
   Дийна оценивающе взглянула на него.
   - Есть один вариант возвращения. Но рискованный!
   Александр улыбнулся, к риску он был готов, давно  настроился  на  него.
Дийна не ответила на его улыбку.
   - Слишком рискованный!
   - А нельзя ли поподробнее? - попросил Александр после паузы.
   - Нельзя. Могу лишь сказать, что все будет зависеть от вас  самого.  Но
во вторичной отдаче случайностей избежать невозможно! В целом  вероятность
успеха оценивается как один к десяти.
   Александр присвистнул. Какой же это риск? Смертоубийство!  Примерно  то
же самое, что, вынув из снаряженного барабана нагана один патрон,  вслепую
покрутить его, а потом выстрелить себе в сердце.
   - Не густо, - вслух сказал он, снова занявшись костром, хотя заниматься
им сейчас не было ровно никакой необходимости.
   Теперь Александр не сомневался, что надо рассказать Дийне о предложении
Люци и посоветоваться.  Кто  его  знает,  может  быть,  с  помощью  поимки
красного журавля и действительно все можно решить гораздо проще? Александр
не знал, с чего  начать,  и  довольно  неуклюже,  с  принужденной  улыбкой
проговорил:
   - А у меня был гость.
   - Знаю, Саша, - поморщилась Дийна. - Я все знаю!
   Александр удивленно взглянул на нее, но  это  удивление  длилось  всего
секунду - он вспомнил, кто она - Дийна - и как многое ей доступно.
   - И о красных журавлях знаете?
   - И о красных журавлях.
   Вот теперь, только теперь  у  Александра  заныло  сердце,  и  противный
холодок тревоги сразу отяжелил тело.
   - И что вы мне скажете?
   - Скажу,  что  Люци  можно  доверять.  Я  навела  о  нем  справки:  это
действительно искусный ловец-корсар.  Авантюрист,  пройдоха,  но  в  делах
честен - без этого ему нельзя.
   Гирин пожал плечами.
   - Высокие цивилизации, господство в космосе, телепортировки -  и  вдруг
пройдоха и авантюрист! - Александр недоверчиво взглянул на девушку. -  Как
же так?
   - Встречаются и у нас такие индивиды, которые не  могут  ужиться  ни  в
своей  коммуне,  ни  в  других.  А  высокая  техника  предоставляет  таким
одиночкам разные и широкие  возможности.  Тот  же  Люци  делает  по-своему
полезное и нужное дело - думаете, так уж легко отлавливать животных?  Люци
- авантюрист, но в делах  ему  можно  доверять.  Сложнее  обстоит  дело  с
красными журавлями - эти птицы находятся под нашей охраной и защитой.
   Дийна  замолчала.  Может  быть,  обдумывала  какие-то   иные   варианты
телепортировки, может быть, колебалась, решая, в  какой  степени  ей  быть
откровенной, о чем говорить и о чем умолчать,  может  быть,  просто  ждала
вопросов Гирина. Но Александр ни о чем не стал спрашивать.
   - Я понимаю, - негромко сказал он. - Если так, обойдемся без Люци и без
красных журавлей.
   - Без красных журавлей? - переспросила Дийна, провела ладонью  по  лицу
и, отбросив какие-то свои невысказанные сомнения, лукаво улыбнулась, сразу
превратившись  из  серьезной   молодой   женщины   в   девчонку,   любящую
поозорничать. - Нет, без журавлей нам не обойтись.
   - Что ж, вам виднее, - после паузы и  некоторого  колебания  согласился
Александр.
   - Верно, - спокойно согласилась девушка, -  мне  виднее.  Пистолет  при
вас? Давайте его сюда, он вам не понадобится.
   Гирин передал ей  оружие.  Мельком  оглядев  пистолет,  Дийна  небрежно
швырнула  его  ко  входу  в  палатку.  Гирин  протянул  ей  и  красноносый
патрончик, но девушка сделала поспешный отстраняющий жест.
   - Нет! Оставьте на всякий случай, - и улыбнулась в ответ на  молчаливое
недоумение Александра. - На счастье! И на память обо мне.
   - Спасибо.
   Гирин не без удовольствия спрятал патрончик в карман - авиаторы, как  и
люди других профессий, в которых случай  и  везение  играют  не  последнюю
роль, любят счастливые приметы. Все знают, что  предрассудок,  но  что  из
того? В рискованных делах ценна любая мелочь, прибавляющая  уверенность  в
себе.
   - А теперь, Саша, внимательно меня выслушайте. Красного журавля поймать
можно только в небе.
   Александр приглядывался  к  девушке,  намеренно  сделавшей  паузу.  Ему
показалось, что она шутит.
   - В небе?
   - В небе, в полете. На земле это сделать невозможно! Ловцам доставались
лишь мертвые журавли, ни одного и никогда живого! Дело в том,  что  это  -
электрические птицы. - Видя, что Гирин не совсем понял ее, Дийна пояснила:
- На Земле живут электрические скаты, сомы, электрические угри, а  красные
журавли - электрические птицы. На клювах у них  разрядники,  они  способны
метать молнии. Мелких животных вроде крылатых лягушек эти разряды убивают,
человека один на один журавль, конечно, не убьет, но первым, самым сильным
разрядом с ног свалит. Если хотите, это птицы-громовержцы, Зевсовы птицы!
   - Надо же! Теперь я понимаю, почему они так строго охраняются.
   - Дело не в этом! - нетерпеливо, с досадой прервала Дийна,  но  в  чем,
объяснять не  стала,  а  просто  продолжила  рассказ.  -  Красные  журавли
отважны, дружны вплоть до самопожертвования, живут стаями, но  разбиваются
на пары и супружескую  верность  хранят  до  самой  смерти.  Строят  очень
удобные, можно  сказать,  многокомнатные  гнезда.  Попадая  в  безвыходное
положение, насмерть поражают молнией самих себя.
   - На земле?
   - И на земле и в полете. Последним зарядом электричества, как воин,  не
желающий сдаваться в плен, последней пулей.
   - Но вы сказали, что в небе их можно поймать!
   - Можно. Только в один  определенный  момент,  когда  птицы-громовержцы
пересекают грозовое облако. Теперь вы понимаете, почему их отлов опасен?
   Гирин кивнул. Грозовое облако - настоящий ад! Ураганные порывы ветра во
всех направлениях, тяжелые, ливневые капли дождя,  град,  грохот  и  блеск
молний многокилометровой длины. Во избежание катастрофы  вход  в  грозовые
облака запрещен всем типам летательных аппаратов, а, попав в грозу, экипаж
должен сделать все  возможное,  чтобы  покинуть  опасный  район  скорейшим
образом. И вот в таком аду Александр должен поймать легкокрылую птицу!
   - Почему обязательно в облаке?
   - Птицы впадают там в своеобразный транс, во  время  которого  за  счет
грозового электричества подзаряжают свои аккумуляторы. Да-да,  это  строго
установлено! Земные электрические рыбы располагают  батареями,  а  красные
журавли используют исключительно емкие аккумуляторы. Немало птиц гибнет во
время грозовой подзарядки, вся  жизнь  летающих  громовержцев  -  сплошной
риск. Чтобы  жить,  они  должны  буднично  играть  с  самой  смертью.  Это
прекрасно. Но это и ужасно!
   Лицо девушки было печальным. Гирин вдруг понял, что ему никак, ну никак
не хочется ловить  зевсовых  птиц!  Было  в  этом  лично  для  него  нечто
нехорошее, кощунственное, сродни тому, что  ударить  женщину  или  сделать
пакость товарищу, с  которым  летаешь  в  одной  паре.  В  судьбе  красных
журавлей было что-то общее с судьбой летчиков,  особенно  тех,  кто  ведет
неустанный воздушный бой на переднем фронте научного прогресса.
   - А без красных журавлей никак нельзя  обойтись?  -  осторожно  спросил
Александр.
   Секунду девушка смотрела на него, похоже не совсем понимая,  о  чем  он
завел речь, а потом озорно улыбнулась:
   - Можно. Но не нужно! Ваш путь домой через  красных  журавлей  -  самый
короткий путь.  Да  и  вообще,  ловить  журавлей  в  небе,  разве  это  не
интересно? - Она заговорщицки понизила голос. - Люци хитер, но ведь и мы с
вами, когда это нужно, можем стать хитрыми. Журавля мы  поймаем,  но  Люци
его насовсем не отдадим.
   - Каким же образом?
   - А это уж не ваша забота!
   Гирин задумался. Как это ни странно, а он был вовсе  не  против  надуть
лукавого оборотня! С полегчавшим сердцем он спросил:
   - И что мы будем теперь делать?
   - Завтракать. Отдыхать. И ждать. Как и земные перелетные птицы, красные
журавли придерживаются определенных маршрутов. Один из них проходит  прямо
через лагерь. Около полудня птицы будут здесь. - И Дийна показала рукой на
густо-синее небо,  которое  в  одном  месте  было  расплавлено  и  выжжено
яростным голубым солнцем.



   21

   Время тянулось лениво, как оно тянется в ожидании летной погоды,  когда
эта самая погода все устанавливается, устанавливается  и  никак  не  может
установиться.  Дийна  занималась  своими  делами,  не   совсем   понятными
Александру, непонятными прежде всего потому, что  он  не  обращал  на  них
сознательного внимания. Казалось,  предстоящая  операция  поимки  красного
журавля нисколько ее не волновала, а Александр не находил себе  места.  Он
еще и еще раз перебирал порядок своих действий: дождаться пролета  красных
журавлей, взлететь вслед за Дийной и все  время  держаться  рядом  с  ней,
особенно после входа в грозовое облако, а затем по ее сигналу  ринуться  к
красному журавлю и крепко ухватить рукой за длинный клюв, так чтобы он  не
мог  его  открыть.  В  трансе   подзарядки   птицы-громовержцы   полностью
отключаются от окружающего - кого им опасаться в чреве  грозового  облака!
Но иногда реагируют на прямые прикосновения. Поэтому и нужно принять  меры
предосторожности: журавли мечут свои молнии через полуоткрытый клюв, стоит
клюв зажать, как они лишаются своего  грозного  оружия.  О  Дийне  ему  не
следует беспокоиться ни при каких обстоятельствах, она уверила Александра,
что может создавать вокруг своего тела магнитную противозащиту разрядам  и
поэтому полная безопасность ей обеспечена. Он  должен  заботиться  лишь  о
деле и о самом себе!
   Еле слышный, но глубокий звук оторвал Александра от размышлений,  точно
вздохнуло само густо-синее небо. Гирин вскочил на ноги и крикнул  девушке,
рубашка которой голубела среди кустарника:
   - Журавли!
   Дийна вышла на поляну, посмотрела на солнце.
   - Вам показалось, рано. Они пролетят примерно через полчаса.
   - Нет, -  уверенно  возразил  Александр,  -  я  слышал.  Летят  красные
журавли!
   Дийна с сомнением взглянула на него,  прислушалась,  и  снова  глубокий
звук, словно вздох, опустился с неба на редколесье.
   - Они! Далеко вы их услышали.
   - Я ждал. И ждал совсем не так, как ждали вы.
   Девушка внимательно взглянула на него,  но  ничего  не  сказала.  Крики
журавлей  становились  яснее  и  звонче,  скоро  Дийна   заметила   птичий
треугольник и указала на него Александру.
   Птицы-громовержцы летели выше, чем в  прошлый  раз.  В  свете  голубого
солнца они казались не красными, а черными, лишь концы крыльев отсвечивали
тусклым багровым огнем. "Олла!  Олла"!  -  падал  на  редколесье  звучный,
зовущий крик.
   - Пора, - сказала Дийна, следя глазами за птицами.
   - Я готов.
   -  Пора,  -  повторила  девушка,  обращаясь   уже   непосредственно   к
Александру, и, мягко оттолкнувшись ногами, поднялась в воздух.
   Они летели с Дийной в полукилометре от журавлиного строя, лишь  немного
поотстав, в  правом  пеленге.  Скорость  была  большой,  около  семидесяти
километров в час, нещадно палило солнце, но  встречный  поток  воздуха  не
давал перегреться. Через  час  полета  Дийна,  подскользнув  к  Александру
вплотную, крикнула, перекрывая свист ветра:
   - Готовьтесь! И держитесь рядом со мной!
   Впереди по курсу небо стало туманиться, теряя прозрачность,  и  сереть,
понемногу  вырисовывались  очертания  лохматой   облачной   массы.   Круто
развернувшись влево, Дийна  зашла  в  хвост  журавлиному  строю  и  начала
сокращать дистанцию. В левом ряду было четыре журавля, в правом - семь.
   - Брать будете крайнего правого!
   - Понял!
   Облако было рядом, это было ощутимо и зрительно, и  по  резким  порывам
ветра, которые начали бесцеремонно швырять Александра  в  разные  стороны,
Дийна оказывалась то выше, то ниже.  Он  прилагал  большие  усилия,  чтобы
держаться рядом, следить за журавлями  стало  некогда,  пришлось  во  всем
положиться на свою спутницу. Гирин знал, что Длина решает  сейчас  сложную
задачу. Если поторопиться, то не успевшие впасть  в  транс  журавли  могут
заметить их  и  атаковать.  Если  немного  запоздать,  птицы  углубятся  в
грозовое чрево, молнии которого пострашнее журавлиных.
   - Руку!
   Александр послушно протянул руку, Дийна крепко обхватила  его  кисть  и
резко прибавила скорость. Пронзительно завыл ветер, выжимая из глаз слезы.
Через несколько мгновений они  окунулись  в  облачную,  дышащую  влагой  и
холодом массу, и тут же  Александр  ниже  и  впереди  себя  увидел  силуэт
большой птицы, мерно взмахивающей крыльями.
   - Вперед, Саша!
   Александр выпустил руку девушки и  нырнул  к  журавлю.  В  тот  же  миг
журавль повернул голову, и на Гирина строго взглянули  большие  серебряные
глаза. Клюв приоткрылся, и вспышка голубого пламени смяла Александра.
   - Дийна! - теряя равновесие, крикнул он.
   Но в ответ снова полыхнул огонь.
   - Нина!
   Очнулся Александр в свободном падении.  Он  летел  в  сером  и  влажном
облачном мареве, его крутило и вертело во  всех  трех  измерениях,  трудно
было даже разобрать, где небо, а где земля. Александру вдруг подумалось  о
том, что напрасно преисподнюю рисуют в огненно-черных тонах. Не говоря уже
о красном, даже в черном цвете  есть  нечто  утверждающее  -  пусть  через
отрицание. Настоящее небытие - это не утверждение и не отрицание, а  нечто
такое же вот серое и неопределенное, как эта облачная утроба.
   Земля!
   Она открылась не сразу, а  вырисовалась  постепенно.  Александр  ощутил
острый укол тревоги: он легко опознал район  своего  аэродрома  -  широкую
ленту автострады, голубую змею реки, лесной  массив,  а  на  его  западной
окраине озеро. Родной  аэродром  в  далеком  инозвездном  мире?  Это  было
непонятно, это тревожило, пугало. И сердце вдруг приостановилось на миг, а
потом зачастило, все время сбиваясь со  своего  здорового  мерного  ритма.
Трудно стало дышать, словно  лежал  Александр  не  на  веселой  и  озорной
встречной струе воздуха, а в темном и душном подвале.
   Александр падал лицом  вниз,  четко,  как  на  соревнованиях,  фиксируя
положение своего тела. Странное спокойствие овладело им. Он  понимал,  что
обречен. Через два-три десятка секунд его тело врежется в  летящую  землю,
превратится в противный мешок мяса и раздробленных костей. Не будет больше
на свете пилота Александра Гирина. "А  свидание?  -  вдруг  подумал  он  с
грустью и сожалением. - Напрасно будет  ждать  меня  Нина!"  Желание  жить
вспыхнуло с такой силой, что  Александр  еле  удержал  крик,  рвущийся  из
груди. Нет-нет, все это не может быть правдой!  Смерть,  такая  внезапная,
неотвратимая и грубая? Теперь, сейчас, когда за облаками так  ярко  светит
солнце, а на землю сеет мелкий теплый дождь?  Чепуха!  Просто  его  сморил
неожиданный тяжелый сон,  может  быть,  прямо  в  кабине  самолета.  Очень
просто, майор Ивасик взял управление, а он задремал.  А  может  быть,  его
зачаровала  неземная  среброглазая  девушка.  Ей  скучно  одной  на  чужой
планете, вот она и наслала на него этот удушливый морок. Сейчас злые  чары
рассеются, и настоящая жизнь снова пойдет своим чередом!
   Но ничего не менялось.  Надоедливо,  противно  свистел  воздух,  бьющий
прямо в лицо с растягивающейся вширь, обрастающей  деталями  земли.  Поток
срывал дыхание и мешал сосредоточиться  на  самом  главном,  на  том,  что
Александр обязан был вспомнить и никак не  мог.  Поздно!  Неужели  поздно?
Летящая навстречу, готовая смять и растерзать его тело  земля  -  жестокая
правда, а не тяжкий сон. Поздно? Нет, нельзя сдаваться! Надо искать  выход
- не может быть, чтобы судьба не подарила ему хотя бы малюсенький шанс  на
спасение. Ведь судьба всегда благосклонна к сильным духом!
   А озеро? Озеро, расположенное на опушке леса, разве это не шанс? Озеро!
Во время Отечественной войны какой-то морской  летчик-истребитель  остался
жив, упав с нераскрытым парашютом на заснеженный склон  оврага.  Озеро!  А
где-то  в  Америке  рисковые  парни  ныряют  в   море   чуть   ли   не   с
тридцатиметрового обрыва! Озеро! Самое  главное  -  точный  вход  в  воду.
Озеро!
   Придав телу наклонное положение, Гирин очутился над центром озера,  над
темным  пятном  больших  глубин,  которое,  растягиваясь  как   резиновое,
валилось на него. Он отчетливо представлял,  что  спасти  его  может  лишь
строго вертикальное положение тела.  Но  это  положение  нельзя  принимать
слишком рано - наберешь большую скорость.  И  Александр  выжидал  тягучие,
весомые доли секунд... Теперь пора! Гирин начал энергичный кувырок вперед,
на голову, стараясь вытянуть тело в единую линию,  зафиксировать  его  как
можно ближе к вертикали.
   Вот она, вода, рядом! Рвется в самые глаза!



   ЭПИЛОГ

   Рыбаки, их на озере всегда предостаточно, были среди них и  авиаторы  -
сюда весь  город  ездил,  видели,  как  с  неба  на  глубокие  места,  что
неподалеку от берега, упал человек. С десяток разных  лодок,  одни  сразу,
другие чуть  позже,  рванулись  к  месту  падения,  обозначенного  кругами
расходящихся  волн.  Тишина  сменилась  плеском  воды,  скрипом   уключин,
возбужденными голосами и криками. Нырять за Гириным не пришлось -  удар  о
воду вырвал из парашютного ранца  часть  купола,  она  плавала  теперь  на
поверхности воды. Ухватившись за мокрую  ткань,  Гирина  со  всеми  мерами
предосторожности втащили в лодку  -  операцией  руководил  врач,  случайно
оказавшийся среди рыбаков. Гирин не захлебнулся,  наверное,  при  ударе  о
воду ему на какое-то  время  сбило  дыхание.  Когда  Александра  осторожно
втащили в лодку, он вздохнул, ресницы у него дрогнули. Жив!
   Расстелив на мокрой траве плащ-палатку, Гирина уложили на самом  берегу
озера под раскидистой сосной. Врач не отходил от него  ни  на  шаг.  Гирин
несколько раз приоткрывал глаза,  пытался  сказать  что-то,  но  тело  его
оставалось странно неподвижным, и по-настоящему в сознание  он  так  и  не
приходил. Врач отирал лицо Александра  носовым  платком,  когда  к  берегу
озера, срывая дерн и разбрызгивая грязь, вывернула из-за  кустов  вишневая
"Волга".  Взвизгнули  тормоза,  и,  клюнув  носом,  машина   замерла   как
вкопанная. Хлопнув дверцей, из нее вышел Миусов, а за ним выскочил  техник
звена, который по поручению рыбаков-авиаторов дежурил у  тракта,  поджидая
полковые машины.
   Миусов был без фуражки, в  старой,  изрядно  потертой  кожаной  куртке,
волосы у него были спутаны, на загорелом лице начала пробиваться щетина  -
брился-то он часа в четыре утра. Но  врач,  поспешивший  к  машине,  сразу
разобрался, кто есть кто, и, обойдя щеголевато и  модно  одетого  техника,
вполголоса объяснил Миусову, что летчик жив, но  транспортировать  его  не
стоит: он обречен, жить ему осталось  считанные  минуты.  И,  задержавшись
взглядом на рубленом лице Миусова, торопливо добавил:
   -  К  сожалению,  это  тот  самый  печальный  случай,  когда   медицина
бессильна.
   Миусов  выдержал  паузу,  критически  разглядывая  докторскую   лысину,
неуклюжую рыхлую фигуру с заметно очерченным брюшком и неожиданно  сильные
длиннопалые руки.
   - Кто вы такой?
   - Врач. Я работаю в травматологии, у меня двадцатилетний  хирургический
стаж, - с некоторой обидой ответил доктор.
   - Где гарантии, что вы не ошибаетесь?
   - Глубокий шок, нитевидный  пульс,  который  едва  удается  прослушать,
больной за полтора часа ни разу не  пришел  в  сознание.  -  Доктор  пожал
рыхлыми покатыми плечами. - Самый факт падения в воду с большой высоты.
   Миусов кивнул в  знак  того,  что  принял  эти  слова  к  сведению,  и,
помедлив, тихонько направился к лежащему под сосной  Гирину.  Постояв  над
ним и поразившись тому, как  сильно  изменилось  его  лицо  с  момента  их
последней встречи на предполетной подготовке, Миусов опустился на  колени.
И помедлил, замялся, испытывая нечто вроде смущения: он не  знал,  не  мог
решить, как ему обратиться к юноше, которого он по-своему любил и пестовал
как пилота. Гирин? Миусову претило обращение по фамилии  в  такой  момент.
Саша? Но он никогда не называл его так. Крупные желваки вспухли и опали на
скулах Миусова.
   - Лейтенант, - негромко позвал он.
   При звуках этого приглушенного гнусоватого голоса веки Гирина дрогнули,
глаза открылись и понемногу приобрели осмысленное выражение.
   - Командир, - прозрачная тень улыбки легла на  лицо  Гирина.  -  Я  все
сделал, как надо... Как учили.
   Голос его звучал едва слышно, но отчетливо.
   - Я горжусь вами, лейтенант.
   Гирин  сделал  легкое  движение.  Миусов  сразу  понял,  что  он  хочет
приподняться, и покосился на хирурга, стаявшего  рядом.  Тот  отрицательно
покачал головой. Тогда Миусов склонился к самому лицу Гирина.
   - Нина, - прошептали губы. - Хочу видеть Нину.
   - Она придет. Сейчас!
   Встревоженное лицо Гирина обмякло, успокоилось. Он  пробормотал  что-то
неразборчивое, притих и вдруг отчетливо спросил:
   - Слышите?
   Миусов невольно прислушался, так требователен был этот короткий вопрос,
но, кроме приглушенного говора людей и  далекого  лая  собак,  не  услышал
ничего.
   - Слышите? - настойчиво переспросил  Гирин,  и  снова  прозрачная  тень
улыбки легла на его лицо. - Красные журавли!
   - Он бредит, - вполголоса сказал хирург.
   - Я не брежу, -  в  голосе  Гирина  звучала  странная,  снисходительная
уверенность. - Летят красные журавли! Скоро будет гроза.
   Кто-то уронил в воду весло.  Миусов  обернулся  на  плеск,  на  секунду
задержав тяжелый взгляд  на  смущенном  владельце  лодки,  а  когда  снова
перевел взгляд на Гирина, тот был  уже  мертв.  За  четверть  века  летной
службы Миусов повидал многое и разное, ему  не  нужно  было  свидетельства
врача о том, что Александр Гирин умер. Он умер  сразу  и  спокойно  с  еле
заметной, загадочной улыбкой на губах.
   Миусов поднялся с колен, зачем-то подтянул  "молнию"  своей  старенькой
куртки и прямо через расступившуюся толпу прошел на берег озера.  Постоял,
глядя вдаль, и сел на древний, уже лишившийся коры лысый  пень.  Александр
Гирин умер. А майор Ивасик  жив!  Нет,  Гирин  не  умер  -  погиб.  Погиб,
совершив, как нечто естественное, свой маленький подвиг.  Погиб,  выполняя
свой долг на этом  проклятом  и  прекрасном  пути  за  овладение  небом  -
воздушным океаном и космосом.
   Сзади  к  Миусову  подошел  давешний   техник.   Хирург,   недавно   во
всеуслышание объявивший, что Гирин совершенно безнадежен и должен с минуты
на  минуту  умереть,  теперь,   когда   смерть   наступила,   с   каким-то
остервенением делал Гирину непрямой массаж сердца. Добровольные  помощники
в то же самое время делали Александру искусственное дыхание.  Разве  можно
так терзать грудную клетку человека, упавшего в воду  с  такой  высоты?  У
техника было  собственное  мнение  на  этот  счет,  которым  он  и  пришел
поделиться с Миусовым после того, как  врач  мимоходом  послал  его  очень
далеко.
   - Товарищ подполковник!
   Миусов повернул голову, некоторое время хмуро разглядывал  щеголеватого
молодого человека. И устало прогнусавил:
   - Ну что там еще?
   Техник открыл было рот, собираясь изложить свои сомнения,  но  прикусил
язык. Железный Ник плакал! Плакал без всякой позы, как это было ему дано -
просто на его загорелой, задубевшей щеке протянулся влажный след  одинокой
слезы. Пока  техник  лихорадочно  собирал  вдруг  разбежавшиеся  мысли,  с
нависавшей ветви сосны ему на шею упала тяжелая  прохладная  капля  влаги.
Упала, заставила его вздрогнуть и внутренне облегченно улыбнуться.  Слезы?
Как только ему могла прийти в голову такая глупость!  Как  только  он  мог
подумать, что Железный Ник способен плакать! Просто старая  сосна  уронила
ему на щеку одну из  жемчужин-капель,  которыми  были  щедро  украшены  ее
длинные иглы. Уронила и  оставила  на  задубелой  щеке  нежный,  трогающий
сердце, такой эфемерный след!
   - Ну? - хмуро поторопил Миусов.
   И, отвернувшись от техника,  стал  рассеянно  подбирать  с  прибрежного
песка камешки и швырять их в  воду.  Попался  ему  под  руку  и  никем  не
замеченный прежде тупорылый красноносый патрончик. Все так  же  рассеянно,
не ощутив специфики предмета, Миусов и патрончик кинул в озеро.
   Техник так и не успел ничего  объяснить.  По  озеру  прокатился  глухой
удар, точно плеснул хвостом большущий сом, а сзади послышался  нарастающий
натужный  рев  двигателей,  работающих  на  высоких  оборотах.   Скользнув
взглядом по разбегающимся по поверхности озера  волнам,  Миусов  обернулся
через плечо: из-за кустов  по  следу,  проложенному  "Волгой",  выбирались
полковая "санитарка" и автобус. Не успели машины затормозить,  как  дверца
"санитарки" распахнулась.
   - Нина! - услышал Миусов шепот.
   Тяжело опираясь на  локоть,  Александр  Гирин  приподнимался  навстречу
молодой женщине, бегущей к нему по мокрой зеленой траве.