Версия для печати

   Наталья Резанова.
   Последняя крепость

---------------------------------------------------------------
     © Copyright Наталья Владимировна Резанова
     OCR: Kimrum
---------------------------------------------------------------

      ПОВЕСТЬ

     Последняя Крепость пала.
     В  живых  остался  только  один  человек,  вся  жизнь  которого  теперь
подчинена одной лишь мести.
---------------------------------------------------------------




     Они  не возрадовались гибели неприятелей, но дивились только величию их
решимости и несокрушимому презрению к смерти такого множества людей.
     Иосиф Флавий

     ...На беспощадный свет своей победы...
     Х.Л. Борхес

     Бран  не услышал начала "Баллады о Нааме" из-за того, что  спал. Он был
голоден, когда явился в кабак, но последние медяки истратил не на еду, а  на
выпивку, быстро набрался,  залег в углу и не расслышал, как  арфист  у очага
затянул проклятую песню, иначе бы сразу заткнул ему глотку,  вбил бы в пасть
его  поганые зубы. И  когда он разлепил  глаза,  старый козел, дергая струны
скрюченными пальцами, выпевал уже проклятые финальные слова:
     ...И  все  они  были  мертвы. Никого не осталось.  Так  пала  Последняя
Крепость, Пала Наама!
     Вслед  за этим в  голову  арфиста  незамедлительно  полетела  скамейка,
пущенная   рукой   Брана.  Арфист,  с   проворством,  приобретенным   частым
повторением, уклонился, скамья  ударилась  о стену и сломалась,  а на самого
Брана  навалилось  с  пяток завсегдатаев, как собаки  на медведя.  Остальные
посетители этой крысьей  норы, каких полным-полно было в  портовых кварталах
блистательной Столицы, подобрались поближе поглазеть, чем кончится заваруха,
и  выдвигая  разнообразные  предположения  насчет  того,  чего   это   мирно
надиравшийся  северянин,  судя  по  выправке -  из  бывших  федератов, вдруг
взбесился.
     - Пустите, сволочи! - орал тот, выбираясь из общей свалки и стряхивая с
себя наиболее упрямых. - Задушу поганца! Он мне будет про Нааму... как будто
он там  был... как  будто  кто  из вас видел... "Пала Последняя Крепость..."
Убью!
     Жуткое  лицо  воздвиглось  перед  Браном. В полумраке  изжелта-бледное,
худое,  оно казалось зримым  воплощением  всех  кошмаров, мучивших  его  эти
десять  лет. Левая  половина,  от  верхней  губы  до  виска,  была рассечена
глубоким застарелым шрамом. Из-за этого левый глаз, чудом не вытекший, почти
не открывался, и с лица  глядели словно бы два разных человека. Правый глаз,
огромный, черный, точно  колодец  ночью или пещера, уводящая в  преисподнюю,
сверлил  неотступно,  проникая   в  мозг,  левый,  узкий  как  щель,  злобно
усмехался.
     - А ты там был? - тихо, сипло и очень вкрадчиво спросило лицо. - Ты был
под Наамой? Осаждал ее?
     - Да! - подхватили  хором остальные. - Сам-то  был? Штурмовал Последнюю
Крепость?
     Брану   наконец  удалось   стряхнуть  с  себя  противников.  Он  стоял,
раскачиваясь, большой, тяжелый,  выше  всех в этой  лачуге, и короткий меч -
оружие,  предписанное  федератам, -  казался бы игрушкой в его  руках, может
быть, поэтому он не стал его доставать.
     - Не осаждал, - сказал он. - И не штурмовал. Нет. Но я там был. Я, Бран
из Лоэрга, сотник федератов Северной провинции, был  под Наамой в тот  день,
когда ворота открылись.
     -  И что  ты тогда  лезешь?  Скажешь, что  это  не  правда? И Последняя
Крепость не пала? Империя не покорила Восточную провинцию?
     - Правда? - Бран сплюнул на пол. Вся пьянь  вокруг продолжала гомонить,
но он искал взглядом лицо. И не находил. В своем опьянении он не был уверен,
что это был человек, а не ночной демон, пришедший напомнить ему... как будто
он  забыл! Как  будто он мог  забыть...  Сколько бы он  ни твердил себе, что
виной  всему  морской  переход, за которым последовал бросок через  пустыню,
раскаленное  солнце,  жара,  к  которой  он   не  привык...  Да,  жара...  и
стервятники. - Чем хвастаемся, славное воинство?  Чем похваляемся? Вся армия
империи  не могла взять одну крепостишку  в горах. Горстка  людей с женами и
детьми... самые злобные и страшные враги империи, сказали нам, когда вызвали
с северных границ, потому что войска стягивали со всех провинций... и тащили
под стены Наамы катапульты и баллисты, строили  насыпи  и  возводили осадные
башни... а мы, дураки, тем временем перлись маршем через всю империю... - Он
уже не мог  остановиться, хотя знал, что сейчас будет, потому что так бывало
всегда. Но если уж он начинал  говорить  о том, что  вышвырнуло его из рядов
лучшей армии  в мире, о том,  что заставляло его кидаться в драку, доходящую
до смертоубийства,  при  слове "Наама" и  пить  целыми днями, чтобы ночью не
видеть снов, -  он должен был говорить до конца.  То, что  с ним  произошло,
объяснению  не  поддавалось. Он  не был уже  неопытным новобранцем,  повидал
множество сражений, оставлявших за собой  горы трупов,  - не чета ничтожному
гарнизону  Наамы, слышал хрипение  смертельно раненных  и вопли казнимых. Но
мертвая тишина Наамы оказалась сильнее.  - И все равно не могли победить. Мы
подошли к Нааме как раз в тот день, когда ворота крепости оказались открыты.
Командующий  Аммон ожидал  ловушки, и нас  послали  вперед. С  чего бы  нас,
федератов, беречь?  И мы были первыми, кто  увидел... Они были  мертвы, все,
как в твоей  песне,  сволочь старая,  отравили своих  детей и  перебили друг
друга. Но не потому, что, как в песне поется, "испугались имперской карающей
длани". Я их видел, вы, подонки, видел их лица. Они и в смерти смеялись. Над
нами смеялись... И оставили закрома нараспашку. У них  было полно зерна... и
воды  в  колодцах.  Аммон решил, что все отравлено, и  велел рабам пробовать
припасы и воду. Но они не снизошли до того, чтобы травить нас. Боги, как они
презирали нас,  как они нас  презирали...  - Бран  уже слышал  привычные уху
смешки, гыканье, и  ругань и,  подняв кулаки,  заорал, перекрывая  все: -  И
правильно делали! Потому что мы - рабы! Последние  свободные  люди умерли  в
Последней Крепости! И вся империя, как бы кто в ней  ни назывался, - рабы! И
я тоже! Но я не хочу быть рабом у рабов! Клянусь, если бы хоть  один человек
из Наамы остался жив, я бы поцеловал ему ноги и стал его рабом!
     Дальше все пошло, как всегда. С криком: "Трус! Предатель! Собака!" - на
него ринулся  весь кабак. Но старая выучка Брана и привычка к драке были при
нем. Правда, теперь армейский меч, болтавшийся на ремне под мышкой, пришлось
выхватить. У тех были кистени, цепи, ножи, дубинки - обычный арсенал трущоб.
В ход шли глиняные бутыли, скамьи  -  все, что попадалось под руку. И ругань
неслась  лавиной,  но  Бран  не  слышал  ничего  и не  видел  ничего,  кроме
раскаленного неба над Наамой и стервятников, кружащих в нем. Он был  сильнее
каждого  из  посетителей  кабака в отдельности, но их  было  много,  слишком
много, и ему оставалось только пробиваться к выходу, отражая удары  по пути.
Дверь, к счастью, оказалась открыта, и он  вылетел наружу. Позади послышался
грохот дерева  о дерево, и ржавый  скрежет, и  рев множества глоток. Бран не
остановился. Он бежал по переулку, кто-то бежал рядом, не за ним, а рядом, а
может, ему это примерещилось. Он бежал, пока не споткнулся и не покатился по
земле. Кто-то обошел его и встал перед ним.
     Приподнявшись, Бран увидел лицо.
     Нет,  это  был не демон. Человек  стоял посреди переулка, закутанный  в
широкий, восточного покроя, плащ - одежду, официально осужденную специальным
постановлением   столичного   префекта  и  весьма  уважаемую  в  припортовых
кварталах,  потому что  под ним легко было спрятать любое оружие - Бран знал
это по личному опыту.  Короткие черные волосы стягивала повязка, под которую
со лба уходил шрам.
     - Уйди с дороги, - потребовал Бран. - Уйди, не то убью.
     - Не убьешь, - сказали бескровные  губы.  Голос звучал  так же, как и в
кабаке, еле слышно, хотя сейчас приглушать его не было никакой надобности.
     - Почему это? -  Бран уже  стоял  на коленях и меч был  у него в  руке.
Противник был явно слабее, но Бран был слишком зол.
     - Потому что ты - мой раб. Ты только что поклялся в этом.
     Луна  освещала жуткое  лицо,  и  теперь, когда  остатки хмеля  покинули
сознание Брана, он неожиданно понял, что лицо это принадлежит женщине.
     Она гордо подняла голову.
     - Я - единственная, кто выжил в Нааме.
     - Докажи! - прохрипел Бран. Выпростав руку из-под  плаща, она коснулась
своего ужасного шрама:
     - Это от удара заступа, когда нас хоронили в общей могиле в ущелье Нун.
     Но большим доказательством, чем эти слова,  стала для Брана появившаяся
на ее губах знакомая усмешка - усмешка всепобеждающего презрения.
     Она называла себя Мавет, и Бран так никогда и не узнал, было ли это имя
настоящим. В  ту ночь,  когда  он  пошел за ней в убогую конуру, которую она
снимала  тут же,  в трущобах, в такой  же крысьей норе, только в три этажа -
таковы были местные доходные дома,  они  же притоны, они же убежища для тех,
кто меньше  боялся ворья и чумы, чем стражи префекта  и сборщиков налогов, -
она вкратце  рассказала ему,  как получилось, что она выжила.  Она  родилась
незадолго до войны, но мирного времени не помнила, а в тот  день в Нааме  ей
было восемь лет.
     Все дети,  сказала  она, отлично знали, что  ждет  их  после последнего
штурма. Знали давно, потому что  известия о том, что случилось после захвата
Шемеша,  главного  города  Нептары (Нептарой до  войны называлась  Восточная
провинция),  успели  дойти  прежде,   чем  кольцо  осады  сомкнулось  вокруг
крепости. А участь защитников Наамы,  смевших сопротивляться, когда пала уже
вся страна, должна была стать еще ужасней. Поэтому они спокойно  согласились
с  решением  взрослых  умереть  от  собственных  рук,  по  обычаю   нокэмов.
Единственное послабление, которое было сделано детям, - умертвить  их должны
были легкой смертью.  Несколько  женщин, занимавшихся в Нааме врачеванием, в
том числе  мать Мавет, изготовили отвар, коим и напоили детей. Она, Мавет, в
точности не  знает,  из чего  отвар  этот  состоял, но предполагает, что  он
содержал в себе сильное сонное зелье, потому что все дети после этого уснули
и не должны  были просыпаться. Однако она была последней из тех, кто пил, ей
достались самые  остатки отвара, и, видимо, этого оказалось слишком мало. Но
тогда она крепко уснула и  не видела того,  что было дальше. Очнулась  же от
страшного удара по лицу и хотела  закричать от боли - и не смогла. Вероятно,
сухо предположила  она, когда ее бросали в  могилу,  то повредили  горло,  а
может, связки сжег яд, - но с тех пор она  не может говорить  громко.  Итак,
она лежала в могиле на трупах  родных  и близких, а  на ее рассеченное лицо,
залитое кровью, сыпалась земля.  Она  стала выбираться наверх, не  сознавая,
что  делает,  ее  бы добили, если  б увидели, но  она выбиралась, потому что
задыхалась в могиле. Ей повезло. Хоронили их  наспех, расселину в ущелье Нун
едва  присыпали землей, чтобы избежать  заразы, и  к тому времени, когда она
выползла из могилы, была ночь и похоронная команда ушла.
     Бран слушал  и  кивал  - он  видел,  как трупы  волокли  из крепости  к
расселине.   Ущелье   Нун   было   довольно  далеко  от  лагеря,   успевшего
превратиться, как всякий большой имперский военный лагерь, за месяцы осады в
настоящий город с валами, рвами и ровными рядами палаток. Положенных уставом
солдатских бараков  не понастроили  исключительно потому, что в окрестностях
было  мало  дерева,  и все  оно шло для кухонных  надобностей... Командующий
Аммон  любил  порядок  и ценил удобства,  а потому  не желал, чтобы  до него
долетал трупный смрад - ведь тогда  стояла жестокая жара. И часовых в ущелье
не  выставляли  - на трупах не было ничего ценного,  а если до них доберутся
стервятники и шакалы, кому какое до этого дело?
     Да, так было, так могло быть.
     Ей повезло, сказала  Мавет. Она знала, что к югу от ущелья есть пещера,
скрытая в скалах, и там - источник воды. Откуда она знала о пещере, Мавет не
сказала.  Она поползла наверх,  но  за ночь доползти не  успела. Была  очень
слаба  и вдобавок  истекала кровью.  Из-за слабости  ей пришлось  добираться
целый  день,  хотя  расстояние  было  не  так  уж велико. Несколько раз  она
скатывалась   со  склона,  и   приходилось  ползти  по  нему  снова.   Кровь
остановилась и запеклась коркой. Притом ее  то  и дело рвало остатками яда и
желчью. Было очень жарко, и совсем низко кружили стервятники - ждали. К ночи
она  доползла  до пещеры,  промыла  рану и  напилась воды.  Сколько-то  дней
пролежала в пещере, сколько - она не знала. Ее трепала лихорадка, но рана не
загноилась. Есть было нечего, но она все равно не могла бы есть. Только пила
воду - когда есть  вода, можно  и  без  еды  долго продержаться.  Когда  она
выползла из пещеры, крепость уже была разрушена  баллистами  Аммона и  армия
покинула предгорья...
     - А дальше? - спросил Бран.
     - Хватит на сегодня. -  Она достала  из ниши в  стене  краюху черствого
хлеба, бросила ему, не вставая с места.  - Ешь, спи.  Я должна подумать.  Не
мешай мне.
     Он сделал, как она сказала. Сжевал хлеб с жадностью - не ел двое суток,
что бы там  ни было,  а есть  надо. Растянулся  на  полу, покрытом  какой-то
дырявой  тряпкой,  и мигом  уснул. Его  унизили,  он  запродался  в рабство,
вдобавок к женщине, женщине уродливой, и он знал, что поступил правильно. Он
знал это, потому что  первую ночь за  много лет спал спокойно. Он  больше не
видел  стервятников  Наамы.  Может быть, потому,  что рядом с ним их  видели
другие глаза.
     Поутру Мавет сказала, что уходит в  порт. Брану отправляться с собой не
приказывала, но  и  не запретила.  А  он решил,  что, раз уж  определился  в
службу,  должен  следовать  за этой женщиной,  хотя бы для  того,  чтобы  ее
защищать. Правда, судя по экипировке  Мавет, в телохранителе она не особенно
нуждалась. Вчера  Бран  правильно определил причину, по которой  она таскала
этот плащ. Ее правую руку до  локтя  охватывало несколько цепей, скрепленных
так,  что  получалось  нечто  вроде  кольчужного  рукава, а  кисть  защищала
бронзовая  пластина.  Такое  оружие  было строжайшим  образом запрещено, как
"жестокое и  бесчеловечное", но Бран несколько раз видел  подобную штуковину
среди  вооружения столичного ворья  и знал,  что  при ударе из-под  пластины
выскакивают когти.  Защита для левой  руки была проще - всего лишь браслет с
шипами.  На  поясе  она  носила два  ножа  - длинный, рубящий,  и  короткий,
метательный. Похоже, это было все,  так как  в головную  повязку и  сандалии
вроде спрятать  было  нечего,  но при  умелом использовании  и таким набором
оружия  много чего можно было  натворить, и Бран не  сомневался,  что  Мавет
умеет пользоваться своими игрушками.  Да и  сама  она,  при крайней худобе и
невеликом  росте,  не  производила впечатления слабого создания.  Но так или
иначе, он должен был ей служить, обойдется она без него или нет.
     Они  вышли  на  улицу  - на прогнившей  лестнице  не  хватало  половины
ступеней и  отсутствовали  перила,  но в  доходных  домах  отроду никого  не
заботили подобные  мелочи. Снаружи  никто не обратил на них внимания,  хотя,
казалось  бы, их внешность просто  взывала к этому. Но в здешнем квартале не
принято было проявлять излишнего внимания  к  себе  подобным, а тот, кто  не
усваивал  этого правила, рисковал  не задержаться на земле.  А кроме того, в
столичных трущобах скапливалось  отребье со всей империи, всех оттенков кожи
и цветов  волос, а  также украшенное всевозможными видами калечеств, шрамов,
ожогов, клейм, язв и парши. Поэтому и Мавет с ее изуродованным лицом, и Бран
с его  ростом  и  сложением  выглядели  на  этих  улицах  вполне  уместно  и
незатейливо.  То  же  самое относилась  и  к  гавани,  где  шлялся  люд  еще
разнообразнее.
     Был ясный солнечный день. Огромная гавань, начинавшаяся за триумфальной
аркой императора Максимина, шумела  и галдела.  Народ  был везде -  на верфи
работали плотники, грузчики толпились у лебедок, носильщики  и  комиссионеры
сновали  между  складами, доками и купеческими конторами. Множество кораблей
стояло на якоре - от легких одномачтовых парусников до  мощных боевых галер.
И  надо  всем  этим  на молу возвышался  огромный  маяк, прозываемый  Глазом
Империи.
     Мавет  не  сообщила  Брану  цели  своего  пребывания  здесь,  но он  не
сомневался,  что какая-то  цель  была. Она  толкалась  в толпе, разглядывала
корабли,  иногда  что-то спрашивала  у прохожих, нередко - на разных языках,
по-прежнему не  объясняя Брану  что  и  зачем. Около  полудня  она купила  у
разносчика козьего сыру  и две кружки воды, и  они перекусили. А потом снова
началось это смутное кружение по гавани, обмен двумя-тремя словами, порой на
непонятном языке, порой на вполне понятном, но неясном по смыслу. Через пару
часов,  когда стало уже совсем жарко и толчея в порту замерла, они выбрались
за городскую черту и поднялись на холм,  с которого видна была гавань. Мавет
уселась на склоне. Бран встал у нее за спиной. Военные привычки ожили в нем,
и он осознавал  - пусть Мавет вооружена, спину ее он прикрывать обязан. Небо
над ними было  яркосиним  и  словно  бы густым, ничем не напоминая  небо над
Наамой, жесткая синева которого отливала закаленной сталью.
     Мавет неотрывно смотрела на виноцветное  море, на  корабли, уходящие за
горизонт, и  что-то насвистывала. Другая  бы пела,  подумал Бран,  но  Мавет
из-за своего поврежденного горла петь не может.
     - Я понял, - сказал он. - Ты  хочешь отомстить. - Она не ответила, и он
повторил, уточняя: - Ты хочешь отомстить за своих родителей.
     Глаз, застывший в вечном прищуре, покосился на него.
     -  Ты ничего не понял. За моих родителей  нельзя отомстить. Их никто не
убивал.  Они сами лишили  себя  жизни.  Но отомстить  я хочу. За проигранную
войну.
     Все ясно. Она рехнулась. Может быть, уже лежа в той могиле. А он обещал
ей служить.
     - Кому? - ядовито спросил он. - И как?
     - Разумеется,  я не  могу  ходить  по империи и резать всех  участников
войны и осады, - рассудительно сказала она. -  Их слишком много, и они всего
лишь исполняли приказы. И вообще  я не  могу мстить империи за то,  что  она
такова,  какова есть.  Это не в воле человеческой.  Логично  было  бы  убить
императора  Родарха. Но  его, если ты  помнишь, свергли  восемь лет назад, и
тот,  кто его убил, вырезал заодно и  весь его выводок. А  сейчас на Золотом
Троне сидит уже третий  с  войны император, и  Родарху  он даже не родич.  А
поскольку за все эти годы  каждый, кто пробивался к трону, начинал правление
с казней, до меня успели кончить и командующего Аммона, и легата армии левой
руки Целия, и  легата армии  правой руки  Руфина. Печально. Но их я главными
виновниками и не считаю. Они тоже исполняли приказы...
     За всем этим не было и грана безумия, и ее рассуждения странным образом
увлекли  Брана.  Он  ни разу еще  не  слышал, чтоб  о  войне  говорили таким
образом, и меньше всего подобного можно было ожидать от женщины.
     - Наама, в  сущности, не представляла собой стратегической ценности,  -
продолжала  Мавет. - Она была лишь  символом -  Последняя  Крепость! - да  и
стала им только  в конце войны. Зато главной цитаделью и твердыней северного
пограничья был Малкут, Малкут Царственный. Если бы комендант Малкута удержал
его или хотя  бы продержался достаточно долго, армии имперцев  не смогли  бы
соединиться. Шемеш  не был бы отрезан и  взят  в кольцо. И оставался шанс на
победу.  Но комендант сдал крепость, и армии обеих рук ударили по  Шемешу. А
предатель был щедро вознагражден. По-императорски.
     Теперь до Брана дошло.
     - Омри Га-Ход, - пробормотал он. - Министр...
     -  Теперь он министр.  Каждый новый правитель, придя  к  власти, казнил
приверженцев предыдущего. Кроме него.
     - Я слышал, его многие пытались убить. Раньше. Теперь бросили это дело.
Говорят, что удача всегда за него...
     Мавет  молчала. Бран вышел  из-за ее спины и уселся рядом  - со стороны
здорового глаза.
     - Омри Га-Ход, - сказал он. - Вот, значит, для чего я тебе понадобился.
     - Чтобы следить за ним. Это было несколько обидно.
     - Следить ты могла бы и сама.
     - Только в трущобах. За их пределами, - она  бледно  усмехнулась, - моя
внешность слишком заметна.
     - Ты могла бы носить покрывало, как это делают южанки.
     -  А ты мог  бы заметить,  что  южанки  не  болтаются  часами на улице,
особенно в Столице империи.
     Теперь молчали оба. Бран прикидывал, рассчитывал. Потом произнес:
     - Понадобится много денег. Впрочем, - добавил  он после паузы и стукнул
себя кулаком по колену, - не найти денег в Столице не сумеет только дурак.
     Бран почему-то верил, что Мавет обрадуется, когда  высыпал перед ней на
пол содержимое мешка.
     Он  недостаточно ее  знал.  Она осталась  равнодушна.  Ни  возгласа, ни
жеста,  даже  ресницы  не дрогнули над  здоровым  глазом. Правда,  Бран  уже
понимал, что она отнюдь не стремится намеренно оскорбить его. После братской
могилы  Наамы в  прошлом и перед убийством министра в будущем подобные  вещи
теряют значение.
     И все-таки ему  хотелось, чтобы она оценила содеянное и  разделила  его
радость. Причиной, конечно, было  не удачное ограбление.  Он и раньше шел на
такое в крайности, не испытывая никаких особых  чувств. Здесь причиной  было
что-то другое. И он принялся рассказывать, как  взломал  сокровищницу храма,
одновременно   пытаясь  понять  -  что  это  было  такое?   Может  быть,  он
почувствовал   радость  из-за  того,   что   всего  лишь  оглушил  и  связал
привратника,  но не убил  его, хотя легко мог бы это сделать? Но он трудился
не для собственного обогащения, а ради благородного дела, и  ему не хотелось
никого убивать.  Мавет не выказала никакого внимания этим  его  догадкам, он
понял, что сказал глупость, и умолк.
     Мавет  нагнулась  над  тускло  мерцающей  грудой.  Бран   прихватил  из
сокровищницы, помимо  денег,  все, что  можно было  легко  унести:  кратеры,
светильники,  ожерелья,  ритуальные  статуэтки.  Одну из  них,  изображающую
Джети, бога-козла, сочетающегося с женщиной, она и подняла.
     - Так это был храм Джети?
     Она впервые проявила интерес к его добыче.
     - Ага. Вот похабень, правда? Прищуренный глаз сощурился еще больше.
     - Насмешка судьбы.  Родарх  из  иноземных богов  весьма  почитал Джети,
покровителя мужской силы. Одиннадцать лет назад, в начале осады, храм Джети,
получив  от   императора   щедрое   пожертвование,   провозгласил  проклятие
нокэмам... Может, это как раз из того пожертвования...
     Она  снова задумалась, насвистывая уже  знакомую Брану  мелодию.  Потом
сказала:
     - Утварь у себя  оставлять нельзя. Мне известно, где ее продать. Только
тебе туда лучше не соваться.
     - Ну, знаешь...
     -  Знаю, какой ты храбрый. Но  и меня  там знают, а тебя - нет. - Мавет
бросила статуэтку на пол  и заключила: - Похоже, что  ты был прав и придется
мне стать женщиной с Юга...
     Теперь  они  снимали  небольшой дом  на Белом Холме-в аристократическом
квартале столицы. Прежний владелец был казнен около года назад, на имущество
его был наложен  секвестр,  а  ныне казна его распродавала. Не  желая  иметь
неприятностей  в   будущем,  из  нескольких  покупателей  префектура  отдала
предпочтение  состоятельной  вдове-южанке, за каковую  выдавала себя  Мавет,
явно не имевшей  связей с семьей казненного. Перед этим Мавет пришлось долго
натаскивать Брана, изображавшего ее  управляющего, по самым разным вопросам,
ибо  Бран не  знал законов, а  Мавет -  знала,  но,  согласно традициям Юга,
женщины могли заключать сделки только через посредников. Эти усилия, вопреки
всему, не раздражали, а развлекали Брана. Словно шла игра, а то, что в конце
игры их ждет убийство или собственная смерть, а скорее всего, и то и другое,
его не волновало.
     Так в  их распоряжение  перешел совершенно  пустой дом,  всю обстановку
отсюда вывезли, но Брана и Мавет, в силу их, хотя и разного, однако очевидно
не избалованного  роскошью прошлого, данное обстоятельство  мало удручало, и
сад, запущенность которого имела в себе даже  некую прелесть. Разумеется, не
прелесть  сада была  причиной, по которой Мавет стремилась здесь поселиться.
Не так далеко, пусть и  не совсем  рядом, располагался особняк Омри Га-Хода.
Сам  министр  пока  в  Столице отсутствовал.  Некоторое время  он  пробыл  с
инспекционной поездкой в Южной провинции, а по возвращении, не добравшись до
Столицы, высадился  в  Пинариях, куда  большинство  аристократов  выезжали в
жаркое время и где  находился летний дворец императора.  Именно об этом, как
догадывался Бран, и узнавала Мавет в  порту.  Но вскоре, к началу  сезона на
Большом ипподроме,  двор должен был вернуться  в Столицу, и, чтобы добраться
до  цели,  Брану с  Мавет пришлось поменять  обличье.  Бран обзавелся  новой
одеждой, коротко,  согласно имперской моде, остриг  волосы, сбрил  бороду. А
Мавет предстояло носить плотное покрывало - и это ей не нравилось. Она не то
чтобы жила  вне  правил  и законов -  хотя так  могло показаться, но законы,
которые она  над  собой признавала,  были  какими-то чужими,  недоступными и
непонятными Брану. Любая женщина, считал он, имея такое  лицо,  как у Мавет,
стремилась бы скрыть  его.  Но Мавет, напротив, не желала прятать свой шрам,
словно это  действие отнимало у нее  нечто важное.  Но ничего не  поделаешь,
сейчас  ей  приходилось  закрывать  лицо   и  не  появляться  вне  дома  без
сопровождающего - только это допускали обычаи Юга. Поэтому Бран и Мавет либо
выходили  вдвоем,  либо  он  один  выполнял  ее  распоряжения,   в  основном
приглядывая за домом министра. Таков, вероятно, был ее план с самого начала,
с  мгновения,  когда она остановила его в  ночном  переулке,  и которому она
неукоснительно следовала, хоть  и без удовольствия, так как лишалась прежней
свободы.
     Свобода  -  вот  была  причина радости,  наполнявшей  душу  Брана.  Он,
наконец, понял это - вот  почему ему стало легко, почему он спал спокойно  и
его  не тянуло больше пить.  Впервые  он чувствовал  себя свободным, как  ни
смешно это звучало для человека, добровольно объявившего  себя рабом.  Но он
был достаточно умен, чтобы понять - это не его собственная свобода. Это была
свобода Мавет. Он слышал сказки о ламиях и вампирах, живущих чужой кровью. И
он,  подобно  им,  питался  чужой свободой. Его  родная страна,  Лоэрг, была
завоевана около двух веков назад. И примерно полтора столетия назад пережила
великое восстание, когда, как пелось в песнях,  реки Лоэрга потекли вспять -
а было там множество  рек,  -  потому что  были  запружены трупами имперских
солдат.  А потом,  следуя тем же песням, по Лоэргу многоводному потекли иные
реки - реки крови. Страна была прочно замирена, и остров Лоэрг стал Северной
провинцией,  и  ее  уроженцы  со  временем   удостоились   чести  называться
федератами,  союзниками, охранявшими дальние  форпосты  империи. В федератах
служили  и дед Брана, и отец, и сам  он не видел для  себя иного пути и лишь
под Наамой  смутно угадал, что  свобода, ради которой дрались  и умирали его
предки и забытая его собратьями, еще существует. И ради того чувства, что он
испытывал рядом  с  Мавет,  он готов был  терпеть самое Мавет и принимать ее
такой, как она есть, а было это нелегко, даже если забыть  об ее наружности.
Он быстро усвоил, что на его вопросы она отвечает, только когда хочет. Всего
лишь  раз  она  предупредила, чтоб он не  мешал ей думать, считая повторение
излишним, но правило это оставалось непреложным. Она надолго уходила в себя,
временами принимаясь  насвистывать  все ту же мелодию  (как-то Бран спросил,
что это. "Старая песня,  - отмахнулась она. - Ее теперь и не помнит никто"),
и вывести ее из этого  состояния было невозможно. Она ничего  не  рассказала
ему - хотя он пытался выспрашивать - о десятилетнем промежутке между пещерой
в  горах и встречей  с  ним  (правда,  воровское оружие, привычка к жизни  в
трущобах и ночное пребывание в кабаке свидетельствовали за себя). Никогда не
упоминала,  сохраняет  ли  какие-то  связи с соплеменниками, большинство  из
которых  было продано в  рабство или просто  изгнано из Восточной провинции.
Зато Мавет много и охотно говорила о войне -  о Нептарской войне, потому что
для нее Восточная провинция была и оставалась Нептарой. Говорила очень точно
и профессионально, рассказывала о тираническом правлении князя,  расшатавшем
силы  Нептары,  об  основных  боевых  операциях,  о  междоусобицах  и борьбе
политических группировок,  смысл которой был для  него столь же  неясен, как
для  Мавет  очевиден, могла  перечислить  потери с  каждой  стороны  в любом
сражении - в сущности, такими сведениями мог обладать даже не воинветеран, а
полководец  высокого  ранга. И это было тем удивительнее, что во время войны
Мавет была ребенком и  ничего собственными  глазами не  видела, кроме Наамы.
Где  она набралась  таких  разнообразных познаний, Мавет  не  открывала, но,
несомненно,   это  была   единственная   тема,   которая   ее  по-настоящему
интересовала. Брана, во многом, тоже. Хотя он-то ребенком  не  был тогда, но
почти все годы провел в Лоэрге, не чая, что когда- нибудь попадет на Восток.
Поначалу,  когда  война  представлялась кратковременной и  не сулящей особых
потерь, в  Нептару  были направлены только элитные подразделения  гвардии, в
которых служили лишь коренные уроженцы империи, и не  допускались выходцы из
провинций,   не  имевшие  гражданства,  -  дабы  одним  ударом  покончить  с
мятежниками. Но чем дольше, кровопролитней и беспощадней становилась  война,
к  ней  год  от  года  привлекались союзные войска.  До Лоэрга очередь дошла
последней, и отряды северян прибыли из  гавани Намаль прямиком  к Нааме, так
что Бран  так и не  увидел ни цитадели Малкут, ни Шемеша, столицы Нептары, о
которых рассказывала Мавет.
     О  самой  Нааме  она говорила  мало.  Упомянула  только,  что  это была
крепость нокэмов - Бран так и не понял, являлись ли они особым  племенем или
воинской кастой - и что в их обычаях было с  раннего возраста укреплять себя
различными  испытаниями  и никогда не сдаваться в плен. Может быть, во время
подобных  испытаний  на выживание  Мавет и узнала о  существовании  пещеры в
горах - но это была лишь догадка Брана, ничем  не подтвержденная, потому что
Мавет никогда не объясняла, в чем,  собственно, эти испытания состояли. Судя
по тому, что  он  услышал, нокэмы  должны  были быть чем-то  вроде сородичей
Брана  - воинственных северян, взращенных с оружием в  руках, наслаждавшихся
упоением схватки и считавших для себя позором  мирную  смерть. Но  он как-то
неизъяснимо ощущал, что  нокэмы были  чем-то иным.  Чем-то совершенно  иным.
Ведь  сколько знал Бран, свобода  была  неотделима от  власти. Мавет  же  до
власти не было никакого дела. И оттого именно властью она обладала.
     Передовые  части императорской свиты  направлялись  во  дворец.  Причем
первыми шли груженые повозки -  числом до восьмисот (и это был еще не  самый
пышный обоз, какой  видывала Столица, -  нет, самый  рядовой), затем слуги и
свита,  а  затем  уже сам Авреол  в окружении  отряда  телохранителей. Поезд
должен был растянуться на  целый день, правда, желающих  поглазеть  на него,
несмотря на жару и пыль, всегда находилось предостаточно.  Ни Бран, ни Мавет
не пошли туда. С утра Бран занял позицию против дома, который хотя бы внешне
сумел  хорошо  изучить.  Напротив  была  стена,  ограждавшая  сад  какого-то
вельможи, и,  пристроившись в ее тени. Бран наблюдал за входом. За весь день
по улице  проехали только две запряженные волами  подводы с бревнами, и  обе
разгружались  на заднем дворе министерского  особняка.  Бревна были  ровные,
гладкие, явно не для растопки, хотя - кто знает, может, обеды богачей только
на  таких и  жарятся. Но это было все. Неужели  Омри пробрался в собственный
дом тайно, под покровом  ночи?  Однако  Бран не  зря столько  дней следил за
особняком.  Там не  чувствовалось никакого  нарочитого волнения, выдававшего
прибытие  хозяина, нет, ничего не изменилось.  Или  он  по каким-то причинам
таился.
     К закату Бран вернулся, дабы поделиться соображениями с Мавет, но этого
делать не пришлось.
     -  Он  не  покидал  дворца, -  сказала она, как  только  Бран  вошел. -
Император хочет, чтобы он оставался при нем.
     Мавет сидела в излюбленной позе - у стены. Ни плаща, ни покрывала, даже
повязку, стягивающую ее короткие кудрявые волосы, она сняла. Простое платье,
да  на руке, подпиравшей подбородок, поблескивал  кольчужный рукав, которого
Бран не видел на ней с тех пор, как они покинули трущобы.
     - Ты выходила?
     Это ему не понравилось.
     -  Во  дворец не  проникнуть,  -  задумчиво  сказала  она. -  Никак  не
проникнуть.  Охрана везде. Говорят, Авреол приказал обыскивать даже детей. n
Послушай, мы договорились, что слежкой буду заниматься я! Иначе зачем я тебе
нужен? n Она не ответила.
     - Послушай, - повторил он. - Я обещаю, что добуду тебе этого Омри. Я не
стану его убивать и не лишу тебя удовольствия пустить в ход это. - Он указал
на бронзовую пластину, скрывавшую когти. - Но остальное предоставь мне.
     - Ты полагаешь, это доставит мне удовольствие?
     - Почему нет? Месть сладка.
     - Если тебе отрежут руку,  на которой загноилась рана, твоя жизнь будет
спасена, но удовольствия  ты не испытаешь. Омри Га-Ход - предатель, негодяй,
клятвопреступник, блудослов, интриган,  имперский прихвостень. И он такой же
нептар, как  я.  Он смотрел на нее с  удивлением. Мавет  произнесла короткую
непонятную фразу.
     - Что это?
     -  Ты  же  видел.  Надпись  на воротах  Наамы.  Хотя ты  же  не читаешь
по-нашему.
     - Я вообще не умею читать. Но если бы я прочел, я бы понял.
     - В Нептаре два языка - древний и новый. В Нааме говорили на древнем. И
надпись была на нем. "Ничьи рабы, кроме Бога", - вот что там было вырезано.
     После непродолжительного молчания Бран заметил:
     - На берегу  ты сказала, что не  можешь мстить империи за то,  что  она
такая, какая есть. Но если... ничьи рабы... ты все же ненавидишь ее.
     - Да нет же!  - Тень  встречного удивления выразилась на обезображенном
лице. -  Я думала, ты понимаешь...  Еще тогда,  в кабаке... Ненавидеть можно
равных  себе. Тогда, в кабаке, он кричал:  "Как  они презирали  нас!" Верно,
Мавет,  как  и  ее соплеменники,  не  испытывала  ненависти  к  империи.  Не
снисходила до нее.
     - Ты и меня презираешь, как всех?  - с неожиданной горечью спросил  он,
уверенный в утвердительном ответе, в лучшем случае - в молчании, но услышал:
     - Разве ты все еще принадлежишь империи?
     - Нет, - ответил он  без  колебаний. Империя была для него чужой, как и
для Мавет, хотя и по другим причинам.
     А может быть, по тем же самым.
     Иных слов он не находил.
     -  Ладно.  -  Мавет оторвала  руку  от  подбородка, сжала кулак.  Когти
выскочили из  пазов совсем рядом  с ее разными глазами.  Они  были бритвенно
наточены, и  удар их, подумал Бран,  способен изуродовать противника больше,
чем саму Мавет. У нее, каким бы страшным он ни  был, всего лишь один шрам, а
когти способны превратить лицо в месиво... - Ладно. Послезавтра на ипподроме
большие скачки в честь возвращения императора в Столицу. Он там будет. - Под
"ним" Мавет вряд  ли подразумевала  Авреола. - И мы тоже.  Пора тебе на него
посмотреть.
     Место, которое они  заняли на ипподроме, считалось плохим, потому что с
него плохо была видна арена. Бран это знал, потому что  бывал здесь раньше -
именно  эти,  неудобные  места,  были  отведены  для  провинциалов,  лиц без
имперского гражданства и горожан, слишком бедных, чтобы заплатить за вход, и
получавших бесплатный пропуск за счет муниципалитета или магистратуры.  Зато
отсюда была отлично видна  императорская ложа - "священное  сиденье". И это,
несомненно,  знала Мавет. Сейчас она  помещалась рядом  на каменной скамье -
настоящий кокон из плотной  темной ткани, не  видно ни лица, ни пряди волос.
Ни кусочка тела,  вплоть  до кончиков ногтей - лишь в таком виде  порядочная
женщина с  Юга  могла  показаться на людях. Только  узкая прорезь для глаз в
покрывале, прикрывающем лицо. Ужасно жарко,  наверное, и  неудобно.  Было бы
плохо,  если  бы пришлось  драться  в таком  наряде. А  драки  на  ипподроме
случались  нередко.  Сторонники  различных  возниц  или  школ,  выставлявших
атлетов,  зачастую устраивали  форменные  побоища, и  на  трибунах,  бывало,
проливалось больше  крови, чем на  арене.  Но сегодня такого не должно  было
случиться. Ожидался император, и кругом было полно стражи.  Да и они с Мавет
пришли сюда не  драться, а  смотреть,  и вовсе не скачки  - любимое  зрелище
императора (он предпочитал их и травле зверей, самых диковинных, и поединкам
меченосцев и атлетов, и живым картинам), а следовательно, и Столицы.
     Ипподром  к  возвращению императора  из  Пинарий  был  заново  отделан.
"Священная" ложа над  трибуной  из розового  мрамора  полностью вызолочена и
украшена цветочными гирляндами. Дорожки для  колесниц были усыпаны шафраном,
что делалось исключительно при торжественных процессиях, и по ним  тоже были
разбросаны  розы. Обсуждалось  новшество  нынешнего  сезона - вместо обычных
четырех  дорожек  было  шесть, и к  традиционным  четырем цветам, по которым
распределялись  сторонники  колесничих,  -  синему, зеленому,  пурпурному  и
белому  - прибавлялись еще два: желтый и серый. Это  обещало новые страсти и
новые траты.
     Какие   бы   новые   удобства   ни   были   привнесены   в   устройство
аристократических и платных трибун, того яруса, где сидели Бран и Мавет, они
не  коснулись.  Публика  кругом  шумела,  воняла,  грызла  орехи  и  чеснок,
прикладывалась   к  флягам,  заключала  ставки,  обжималась  и  рассказывала
анекдоты. Будь Мавет здесь одна,  в таком-то наряде  ей бы не поздоровилось.
Но, уразумев, что южанку  сопровождает  крепкий мужчина, да еще  при оружии,
соседи не рисковали ее задеть. Сама она молчала.
     Потом завыли фанфары и перекрыли  гомонящую толпу. Император со  свитой
показались в  ложе. Они  прошли  через  особый  крытый  переход, соединявший
ипподром с дворцом.  Бран где-то  слышал, что  не то  два,  не  то  три раза
императоров в подобных переходах убивали заговорщики. И все же императоры не
оставляли привычки пользоваться  ими -  ради того,  чтобы неожиданно, словно
из-под земли, во всем блеске  возникнуть перед взорами подданных Эффект и  в
самом деле был силен.  Вопили  фанфары  и  вопила толпа, встречая обожаемого
императора.  Тот милостиво  улыбался  в  ответ.  Бран уже  как-то  видел при
всенародных празднествах воссевшего два года назад на Золотой Трон Авреола -
коренастого белокурого молодого человека, и  тогда у него на лице была та же
застывшая улыбка. Император был в  белых одеждах и золотом венце - остальным
в  его  окружении,  исключая  женщин,  запрещалось   покрывать  голову.   Он
приветственно  подымал руку  в ответ на  ликование  Столицы. Но  Бран  искал
сейчас взглядом другого человека. И быстро нашел его, тем более что от Мавет
знал, как тот выглядит. И все же это было удивительно. .
     По   арене   пробежали   скороходы,   прокувыркались   шуты.   Мальчики
разбрасывали  лепестки  роз,  которые  вскоре  должны были раздавить конские
копыта. Герольд выкликал имена возниц и владельцев конюшен, по мере того как
четверни  появлялись на беговых дорожках, и  каждый раз толпа  встречала  их
взрывами восторга и  негодования. В другое время это вызвало бы  любопытство
Брана. Но не теперь
     Вдоволь  покрасовавшись перед публикой, в какое-то неуловимое мгновение
колесничие словно забыли о  ее существовании Мгновение каменного оцепенения,
сосредоточенности. Прокричала сигнальная труба. Четверни  рванулись с места.
Бран не смотрел на них.
     ...И все же это было удивительно.  Почему-то  он  представлял себе Омри
Га-Хода в плаще восточного покроя и головном  уборе на нептарский  манер. Но
министр конечно  же  был одет  так, как  и  другие сопровождавшие императора
высшие чины, и с непокрытой головой И однако, его легко  можно было выделить
из  остальных. Во-первых, он  был  старше  всех  - единственный  царедворец,
переживший  три правления, - ему  было  никак  не  меньше  пятидесяти. Да  и
вообще,  как  бы он  ни одевался,  он был  другой, этот стареющий  красавец,
смуглокожий, с темной  ухоженной бородкой и седыми  висками.  Он был  меньше
ростом,  чем прочие царедворцы,  суше  и тоньше в кости, но без  впечатления
слабости. Как Мавет. Были бы у Мавет, если бы не тот удар заступом, такие же
тонкие черты лица?
     Сейчас Бран впервые за все время порадовался,  что лицо Мавет скрыто  и
он  его не  видит. Никто не видит. Что рядом  с  ним сидит темный безмолвный
непроницаемый  кокон и  можно  только догадываться,  что  способно  из  него
выпорхнуть.
     Император,  следя  за  скачками, часто  обращался  к  Омри -  очевидно,
спрашивал его суждение. Тот отвечал свободно и непринужденно.
     Единственный человек, которого Мавет считала достойным своей ненависти.
     Соотечественник.
     Все десять заездов прошли,  словно  за непроницаемой стеной для Брана и
Мавет. Они не обменялись ни словом. Он следил  за императорской ложей, будто
в последний раз в жизни -  а  вдруг  и  впрямь последний? Что, если Мавет не
выдержит и попытается  совершить убийство сегодня? Сколько  он ее знал,  она
всегда действовала  обдуманно - но  сколько  он ее знал? А  сам бы  он на ее
месте не выдержал...
     Но фанфары возгремели вновь.  На сей раз на арене не возникло ни шутов,
ни  плясунов.  Герольд собирался  возвестить новый императорский  эдикт. Это
часто  делалось на  ипподроме, где  собиралась значительная часть  населения
Столицы.  Толпа попритихла.  Все-таки  император  был  еще  очень  молод,  и
неизвестно  было,  чего  от  него   ждать.  Столица  хорошо  помнила  многих
властителей, которые, воссев  на  Золотой  Трон юношами,  проявляли отменную
щедрость,  великодушие  и выказывали  отвращение к пролитию крови  свободных
граждан, но некоторое время спустя обнаруживали такие свойства, что вызывали
у  подданных  лишь ненависть  и ужас. Но сегодняшние  известия  были  скорее
благоприятные.  Герольд  объявил,  что, повсеместно  и ежечасно  заботясь  о
благоденствии  и  процветании   государства,  богоравный  Авреол  постановил
следующее:  обедневшие  вследствие  дурного  правления его  предшественников
подданные империи, желающие  обладать  земельными участками, дабы трудом  на
них упрочить всеобщее благосостояние, могут  получить таковые, переселившись
в Восточную  провинцию,  ибо там  пустует множество  земель, избавленных  от
владевших ими мятежников.  Первоочередное предпочтение будет отдаваться, как
всегда, ветеранам гвардии, которым земельные наделы положены по выслуге лет.
За   ними   идут   уроженцы   Южной   провинции,   вследствие   ее   крайней
перенаселенности. Алауде  же,  Западной  провинции,  старейшей  из провинций
империи, подобной милости не  будет  оказано  из-за недавнего бунта. Правда,
поскольку Луг, главный  город  провинции, сразу  сдался  и зачинщики  выданы
гвардии, то император  решил не карать бунтовщиков сурово, но наказать их со
всей сердечной мягкостью, по обычаю славнейших предков  наших -  бунтовщики,
кроме  указанных главарей, не будут казнены смертью, но всего лишь проданы в
рабство  в  отдаленные  края  с  условием освобождения  не раньше  чем через
тридцать лет. Прочие  жители  провинции  лишаются  своих старинных  льгот  и
привилегий.  Взамен привилегии  впервые  даруются переселенцам  из  Северной
провинции. За тем,  чтобы не  было никаких злоупотреблений  при жеребьевке и
распределении земель в  Малом  Империуме, будет лично  следить  вернейший из
слуг  императора,  благородный Омри Га-Ход,  который вскорости с  этой целью
кратчайшим путем отбывает в Восточную провинцию.
     Толпа  разразилась  овациями  и  криками:  "Государю  слава!"  Государь
отвечал неизменной милостивой улыбкой.
     На тонком лице Омри  Га-Хода не читалось никаких чувств. Судя по всему,
содержание  эдикта  ни в коей  мере  не являлось  для  него  неожиданностью.
Возможно, он даже приложил руку к его составлению.
     Среди общего шума Бран впервые за сегодняшний день услышал голос Мавет.
Он напоминал шипение, но Бран привык, что голос ее порой бывает и таким.
     - Прекрасно, - сказала она. - Пре-кра-сно.
     Спор  был долгим  и  яростным  -  со стороны Брана,  разумеется.  Он не
обладал умением  Мавет уходить в себя. Едва  ли не в первые дни он убедился,
что  спорить с Мавет  -  бесполезно  и  бессмысленно.  И  все  же пытался ее
переубедить. И  конечно,  ничего не достиг. Напрасно он ссылался на никем не
отмененный  указ  Родарха,  запрещавший  всем нептарам  появляться  в  Малом
Империуме - нынешней столице провинции - под  угрозой  смертной казни. "Если
он там будет, значит, не всем", - спокойно замечала  она, а на прочие доводы
отвечала молчанием.
     Кроме того, убеждая Мавет перехватить Омри до отъезда, Бран чувствовал,
что за стремлением поскорее осуществить благородную цель  кроются не слишком
красивые  причины. "Кратчайший  путь",  о  котором  говорилось в эдикте, был
морским,  а Бран, хоть и родился на острове, терпеть не мог моря. Однако  во
время войны ему  пришлось  совершить  три морских  перехода -  от  Лоэрга на
материк, потом от столицы до Нептары и обратно - и теперь  лишь при мысли  о
долгом плавании его начинало мутить.
     Правда, в одном  Мавет, несомненно, была  права,  - сейчас до  министра
добраться было невозможно.  Он  не покидал дворца, поскольку его собственный
особняк, как выяснилось, начали  перестраивать (для того и прибыли  груженые
подводы, которые видел Бран), дабы завершить работы до возвращения хозяина с
Востока.  А до отплытия  Омри жил в  собственных  апартаментах при дворце, и
дотянуться до него было не  легче, чем до самого Авреола. Но и на корабль  -
тут уже Мавет соглашалась с Браном - на  собственный корабль  министра им не
проникнуть. Оба  слишком заметны,  чтобы не обратить на себя внимания,  если
попробуют просочиться в команду, которую проверяют так же тщательно, как при
наборе дворцовых телохранителей.  А пассажиров, разумеется, туда  не  берут.
Выход один - они  должны  плыть с переселенцами. Бран знал, что это такое, и
ему это не нравилось. Ох как не нравилось.
     Исчерпав все доводы, которые мог найти. Бран заявил:
     -  А  что,  если  корабль министра  потонет? Или пуще того  потонет наш
корабль?
     - Если потонет  наш  корабль,  я  вплавь  доберусь до  Нептары. И  тебя
дотащу.  А  если  потонет  его  корабль...  значит,  Бог  не  захотел, чтобы
предателя покарала человеческая рука, и совершил это сам.
     - И тебе не будет обидно, если твой Бог лишит тебя твоей мести?
     - Нет. Но только если это сделает Бог.
     Корабль, на котором им предстояло отплыть, назывался "Дракон", и был он
обычным  грузовым транспортом. Но еще до отплытия им пришлось снова побывать
в порту,  и  не один  раз,  большей  частью  проторчав в  конторах, ведающих
переселением. Чтобы  получить разрешение  на въезд в  провинцию  и  охранную
грамоту для тамошней администрации, следовало заплатить определенный взнос -
правда, деньги на  него  у  Мавет  и Брана  были.  Кроме  того,  пассажиров,
отправляющихся на  Восток, вносили  в  корабельные списки,  и  здесь вариант
"хозяйка и  управляющий"  не  проходил.  Они записались мужем  и женой. Бран
указал   собственное  имя,  которое   было  в  Лоэрге   чуть  ли  не   самым
распространенным,  Мавет назвалась  тем  же  южным  именем  Рангда, что было
проставлено в купчей на дом на Белом Холме, - ради случая, если магистратура
пожелает  проверить  ее  происхождение.  Кстати,  дом  на  Белом  Холме  они
продавать  не стали. Для  этого почти не  оставалось времени  -  вот главная
причина, но почему-то само обстоятельство служило Брану неким утешением.
     В  толпе  будущих  переселенцев  Бран  не  встретил  ни  одного  своего
соплеменника.  Что  ничуть его  не удивило,  он того  даже ожидал.  Уроженцы
Лоэрга  редко  покидали  свой  остров  по собственной  воле  и  без  крайней
необходимости. Самых привилегированных  переселенцев -  отставников  -  тоже
встречалось  не  так  много,   как  можно  было  предположить.   Подавляющее
большинство среди жаждущих земли  составляли южане, и этого тоже  впору было
ожидать - у них перенаселение,  неурожаи,  голод, да и жаркий климат Нептары
им не в диковинку.
     Вообще же, хотя внешне все обязанности, связанные с грядущим отплытием,
исполнял, как и подобает  мужчине, Бран, на самом деле подготовкой полностью
ведала Мавет. И поневоле возникал вопрос - откуда она все знает? Где сбывает
добычу,  где покупает необходимое,  в первую  очередь сведения? Следствие ли
это опыта прожитых  в  Столице лет? Или -  как ему уже приходило  в голову -
связей с соотечественниками-изгнанниками? До Мавет Бран никогда не общался с
нептарами -  хотя, конечно, видел их, и во время войны, и после. Но тогда, в
конце  войны,  нептары,  по  каким-либо  причинам   избежавшие  переселения,
сторонились  федератов, как и всяких солдат империи, опасаться которых у них
были  все основания. Но и  в  Столице  нептары,  даже сохранившие  свободу и
сколотившие состояние, держались обособленно.  Бран не помнил, чтоб до Мавет
он  даже  разговаривал с  кем-нибудь  из  них.  Да  и  после  он  как-то  не
отождествлял Мавет с ее соплеменниками.
     Но отождествляла  ли себя с ними сама Мавет?  Нептаров в империи, мягко
говоря,  не  любили.  А  если  проще -  ненавидели.  Их  называли  "народом,
злокозненным по самой своей сути", "ненавистниками империи",  "прирожденными
мятежниками".  И,  крутясь в порту  среди  тех, кто ехал  заселять Восточную
провинцию,  Бран и  Мавет  вдоволь наслушались  этих разговоров.  Отставники
(далеко не все они, кстати сказать, были ветеранами Нептарской войны) охотно
делились байками о злобных нептарах,  с которыми совершенно невозможно иметь
дело, потому что все  они -  поголовные предатели, и стоит тебе  зазеваться,
любой из них, от младенца  в люльке  до  дряхлого старца, норовит перерезать
тебе горло. Южане тоже охотно бранили нептаров. Впрочем, столь же охотно они
бранили имперцев -  когда те не слышали, -  почитая их за сплошных тупиц,  а
нептары, по их мнению, были глупы  в том, что поперли на имперцев с оружием,
вместо того чтобы их обмануть.
     Если бы  Бран  был  здесь  один,  его бы подобные разговоры  совсем  не
волновали. Он в "наиболее страшных и злобных врагов империи" перестал верить
в самый день  Наамы. В  одном он  был согласен с южанами. Подобно  тому, как
имперцы считали провинциалов  дикарями, те  в ответ единодушно признавали их
тупость.   Имперцы  почему-то  верили,  что,  завоевывая  окрестные  страны,
оказывают им величайшее благодеяние, и, вырезая, порабощая, насилуя,  грабя,
искренне удивлялись, не всгречая благодарности, и еще более искренне  бывали
оскорблены,  когда  им  оказывали сопротивление. Один  из главных  принципов
государства, часто повторяемый в эдикгах, гласил: "Империя равно принадлежит
всем - и  победителям, и побежденным" -  да кто же поверит в такую глупость,
кроме прирожденного имперца? Бран не понимал. У него на родине после двухсот
лет  порабощения империю  терпели  -  но только терпели. Так за  что же было
любить империю рожденными свободными нептарам?
     Ему было все ясно. И если бы он был один... Но он - вместе  с Мавет.  А
Мавет -  нептарка. И ему следовало бы защитить честь ее соплеменников. Более
того, он  хотел это  сделать! Но его потрясло полное равнодушие Мавет к этим
разговорам. А ее никто не стеснялся - женщина, к тому же южанка, в расчет не
принимается. И это была не сдержанность.  Настоящее равнодушие. В  то  время
как у Брана  рука  тянулась к  мечу при бреднях о  нептарах.  А если  бы так
говорили об его соплеменниках? Как она могла? Да,  она не скрывала от Брана,
как презирает  все  связанное с империей. И даже считала,  что это для  него
очевидно.  Но  было ли это  презрение прирожденным  свойством нептаров?  Или
только  нокэмов?  Или  -  в  данном случае  -  единоличным  душевным  строем
человека,  уже  пережившего собственную смерть  и смотрящего на мир как бы с
той стороны?
     Бран не  решился  спросить  об этом.  Может  быть,  потому, что  против
обыкновения опасался, что Мавет ему ответит.
     Как бы то ни было, пришло время отплытия. "Дракон" выходил в море всего
лишь три дня спустя после корабля министра "Орел",  но неминуемо должен  был
намного  отстать  от  быстроходного  парусника  Омри.   Грузовые  транспорты
скоростью не отличались, делая не более четырех миль в день. Переселенцев на
Восток было около шестисот, и большинство из них располагалось на палубе под
навесом, в том числе и Бран с Мавет.
     "Дракон" отвалил из гавани  -  и в последующие  дни  Бран в полной мере
доказал, что не  зря  он не  любит моря. Настоящих штормов не было, но качка
была сильная, и первые дни Бран просто валялся пластом - правда, не он один,
ох как не один, из-за  чего грязь на корабле стояла невообразимая, да и вонь
не мог развеять и морской ветер.
     Мавет  в  меру  возможности  заботилась  о  нем,   отпаивала  какими-то
снадобьями, пыталась кормить резаными лимонами, что, по ее уверению, умеряло
дурноту. Ее, похоже, не укачивало.  И вообще она не испытывала в путешествии
особых затруднений - при таком многолюдстве на палубе и с закрытым лицом она
могла легко  спрятаться среди  прочих  женщин, не  опасаясь быть замеченной,
присматриваться  и  прислушиваться ко  всему происходящему, еще в первые дни
знакомства Бран усвоил, что трудностей с языками у нее не возникает.
     Наконец,  то  ли погода улучшилась, то ли желудок Брана приспособился к
качке, но ему стало лучше. Бран принялся вставать и ходить  по палубе, чтобы
размяться и восстановить силы. Тогда он и  столкнулся с бритоголовым. Может,
он и раньше замечал его в толпе палубных пассажиров, но не обращал внимания.
А обратил,  когда  столкнулся с  ним  в прямом смысле слова, когда  вот так,
враскачку, выбирался  из-под навеса и  бритоголовый, удерживая равновесие на
шаткой палубе, ухватился за его плащ. И уставился на Брана.
     Это был сухощавый, смуглокожий, крючконосый человек лет  сорока, с виду
явный южанин, но в отличие от своих соплеменников, предпочитавших прикрывать
голову,  блиставший на солнце совершенно  гладким черепом.  Одет  он  был  в
безрукавку на голое тело  и широкие штаны. В левом ухе болталась  серьга. Он
цеплялся  за  плащ  Брана дольше,  чем  следовало  бы, но  меньше,  чем  это
действительно могло бы  привлечь внимание посторонних. Но Брану это и так не
понравилось. Перед отплытием они с Мавет зашили оставшиеся деньги в одежду -
так поступали многие путники. Бран не знал, почувствовал ли чужак под грубой
тканью монеты, но это было вполне возможно.
     Мавет Бран ничего говорить не стал. Он  и так доставлял ей  в последнее
время слишком много хлопот, будучи беспомощней младенца. Но теперь, когда он
начал   приходить   в   себя,   сам  сумеет   разобраться   с   собственными
неприятностями. Если они ему не мерещатся.
     Мавет раздобыла поесть, и  в тот  вечер  он впервые  с  начала плавания
поужинал досыта. Зря, как оказалось.  Переоценил он крепость новообретенного
здоровья. Ночью ему опять  стало  худо. Стараясь не разбудить Мавет, которая
спала  рядом,  он выполз  из-под навеса.  Пробрался между распластанными  на
палубе телами до борта, перегнулся  вниз.  Его вырвало.  Но  прежде, чем  он
успел вернуться в прямостоящее положение, почувствовал - рядом  кто-то есть.
Выпрямился,  развернулся.  Точно,  бритоголовый. И в  руке  у  него, похоже,
что-то эдакое... без гарды, с недлинным кривым лезвием.
     Дурноты как не бывало. Опасность мгновенно вернула Брану силы. И меч не
понадобится. У  него достаточно  длинные руки, чтобы  просто  скрутить этого
умельца и выбросить за борт.
     За спиной бритоголового выросла черная закутанная фигура.
     Мавет.
     Прекрасно, сказал он себе. Пре-кра-сно.
     Бритоголовый вряд ли заметил  появление женщины,  а если заметил, то не
счел достойным внимания. Он тихо, по-кошачьи, отступил во тьму.
     Бран и Мавет остались одни.
     - Это был вор, - сказал он.
     Она  кивнула.  Видимо,  его  замечание  было  лишним.  Но  у  него  еще
оставались сомнения.
     - Может, стоило все же выкинуть его за борт?
     - Может, еще и придется. Будем сторожить по очереди.
     Бран согласился. Теперь  им  с  Мавет  придется  спать  вполглаза и  не
оставлять спину без прикрытия. Как ни странно, это его подбодрило.
     Но до самого прибытия в Новемпопуланы, один из  главных  морских портов
Восточной провинции, их никто не побеспокоил. А  как только  поселенцы сошли
на берег, бритоголовый исчез без следа. Они не стали его искать.
     Новемпопуланы, в  прошлом Намаль, был единственный  нептарский город, в
котором Бран уже бывал прежде - именно здесь федератов высаживали с кораблей
перед отправкой к Последней Крепости. Теперь, по прошествии десяти  лет, ему
показалось, что город сильно напоминает  порт Пинарии, куда его неоднократно
заносило во время мытарств по  материку. Мавет  подтвердила это впечатление,
добавив,  что собственно  империя  имеет  к  этому  касательство  косвенное.
Подобно  тому,  как Пинарии были летней  резиденцией  императоров,  в Намале
устроил себе резиденцию  князь  Нептары.  И,  будучи  в те времена союзником
империи, многие  постройки  в городе  он  возвел, сообразуясь  с  имперскими
образцами  и  с  помощью иностранных зодчих,  пригласив также на  постоянное
жительство  купцов  и  ремесленников из  разных пределов Южной  провинции. В
дальнейшем же, поскольку Намаль, в отличие от большинства  городов  Нептары,
сразу сдался войскам  империи, гвардейцы не стали подвергать его разрушению.
Горожане, конечно, так легко, как дома, не отделались, но это уж был  особый
разговор.
     Впрочем, тогда, десять лет назад, Бран не задержался в этом городе - их
отряды сразу перебросили  под Нааму. Но и теперь ему не довелось задержаться
в Новемпопуланах. В порту Бран и Мавет  узнали, что Омри Га-Ход благополучно
прибыл  на  прошлой неделе  и столь же благополучно  отбыл в Малый Империум.
Пройдя регистрацию в конторе для  прибывающих и получив разрешение на въезд,
переселенцы Бран и Рангда направились туда же.
     Шли  они пешком  -  как объяснила  Мавет,  по  стародавнему нептарскому
обычаю, подхваченному империей, мирные люди здесь не ездили на лошадях или в
колесницах, а лишь верхом на ослах, мулах или в  запряженными ими  повозках.
Или ходили пешком. Поэтому, говорила она, если в Нептаре встречается всадник
на коне, можно  быть уверенным - это либо  воин,  либо разбойник.  Либо,  по
обстоятельствам, и  тот и другой в одном лице. В Новемпопуланах  же торговцы
вьючным  скотом из-за  наплыва  поселенцев  взвинтили  цены  на  свой  товар
непомерно. У  Брана с Мавет,  вероятно,  хватило  бы  денег и  на осла, и на
повозку,  но  это  могло  бы  вызвать  излишнее  любопытство,  и  они решили
двинуться,  как  большинство  переселенцев,  своим  ходом.  Тем  более,  что
расстояние было не так уж велико, багажа почти никакого, а сил - достаточно.
В прошлый раз Бран, хоть и был на десять лет моложе, чувствовал себя гораздо
хуже. Но одно  дело - усиленный марш- бросок по пустыне и горам, а другое  -
неспешный ход по хорошей дороге. Правда, было очень жарко. Ему казалось, что
за  годы в  империи он  успел  привыкнуть  к  жаре, но  такого  пекла, как в
Нептаре,  не  было нигде.  Возможно,  переселенцы, прибывшие  с Юга, считали
иначе.  Но  Бран-то  был  родом  с   Севера.  А  здесь   все   являло  собой
противоположность  Лоэргу  Многоводному с  его  изобилием  рек  и озер.  Его
родному Лоэргу, который он наверняка уже никогда не увидит. Уже тогда, после
Наамы, когда он понял, что сломался,  Бран  решил не возвращаться на родину.
Там не любят побежденных. Впрочем, где же их любят?
     И тогда  же ему показалось, что вся  Нептара, кроме  Намаля, - сплошные
камни и песок.  И  сейчас, когда  они шли по дороге, мало что могло развеять
это  убеждение.  И  таковы-то  "плодородные земли", обещанные  переселенцам?
Зачем  вообще  империи  понадобилось завоевывать эту пустыню?  Он  поделился
своими мыслями с Мавет.
     -  Здесь пустыня, - отвечала она,  - она останется пустыней, пока здесь
империя. Эта земля чужих не признает.
     Они  шли и разговаривали о войне. Не могли не говорить о ней.  Счастье,
что Мавет  не в  состоянии была  повышать голос, и вдобавок он был приглушен
покрывалом,  ибо  многое  из  того,  что  она  рассказывала,  могло  служить
основанием для суда по законам империи. Абсолютная непочтительность к власти
- то,  что  Бран  уже  заметил  в Столице,  но,  как  оказалось,  не  только
имперской, но и своей,  вроде бы прирожденной, княжеской. Вообще, порой Бран
был готов  увериться,  что  Мавет,  полностью  преданная  своей  стране,  ее
ненавидит - настолько безжалостно она отзывалась  о Нептаре.  Например,  она
говорила, что любой имперский гвардеец может быть плохим солдатом, но это не
имеет никакого значения - настолько сильна имперская военная  организация. А
вот  каждый  отдельный нептар - хороший  воин, но армия у Нептары никуда  не
годилась.  Это  даже  и армией-то  трудно  было  назвать.  Что  это  было  -
пресловутое  презрение,  когда  своих судишь строже, чем  чужих,  или просто
трезвый взгляд на положение вещей? По мере  приближения к столице провинции,
казалось, память в ней оживала, и  говорила она не только о том, что слышала
или прочитала, но о виденном и пережитом лично.
     Только не о Нааме.
     Подробности,  детали, частности... Брана поражало  отношение нептаров к
оружию.  У  него   на  родине  оружие  обожествляли,  его  наделяли   душой,
преклонялись   перед   ним.  К   наиболее   почитаемому  оружию  запрещалось
прикасаться женщинам  и детям. И юношей, попав в  федераты, он  был потрясен
тем, что имперцы относятся к  оружию сугубо практически. Меч  для них  - это
только меч, копье - всего лишь копье, их надо содержать в порядке, и все. Но
нептары  превзошли в  этом даже  имперцев.  Они, казалось,  вовсе не уважали
оружия и  не разделяли его на благородное и неблагородное. Более того, у них
существовала привычка превращать в оружие все, что попадалось под  руку, все
годилось, лишь бы убить врага. Конечно, он мог бы догадаться об этом прежде,
увидев когти Мавет  - оружие самое бесчестное.  Но было ли оно бесчестным по
ее меркам? Бран не хотел об этом думать.
     Караван  с переселенцами направлялся прямо  в  Малый  Империум, поэтому
Бран  снова  не  увидел  цитадели Регис,  бывший  Малкут, которая находилась
севернее  и  служила резиденцией  имперского губернатора  провинции.  Там же
располагался  крупнейший  гарнизон  и,  естественно, военная  администрация.
Почему там,  а не в столице, Бран сумел бы догадаться по прибытии, даже если
бы Мавет ему об этом не  рассказывала.  Малкут,  как известно, был сдан Омри
имперским   войскам,  а   Шемеш  яростно  им   сопротивлялся   Осада  Шемеша
продолжалась  около  трех лет  Взятый  в  кольцо,  город  был  лишен  всякой
возможности  пополнять  продовольствие и  постоянно  подвергался  атакам все
прибывавших частей императорской гвардии (федератов тогда еще не  вызывали).
Люди тысячами  умирали  на улицах от  голода, ран  и  болезней, но  город не
сдавался.  И  все-таки  Шемеш был взят  штурмом,  когда  командующему Аммону
удалось разнести городские стены катапультами, баллистами и осадными башнями
-  тогда-то окрестности Шемеша и превратились  в пустыню, ибо  для постройки
башен он приказал вырубить близлежащие рощи (нептарские военные законы, сухо
прокомментировала   Мавет,   запрещали  даже   повреждать   деревья   вокруг
осаждаемого города,  поскольку дерево, в отличие  от человека, ни убегать от
врага,  ни защищаться  не может). То,  что  он повторил  подобные действия в
Нааме, объяснялось лишь  яростью либо  привычкой,  ибо  там причин разрушать
стены  не  было, в Шемеше же это  было вызвано  насущной,  с имперской точки
зрения, необходимостью.  Так или иначе,  захватив  город,  Аммон  не  только
приказал  уничтожить в  потомстве  название  "Шемеш",  но  повелел  срыть до
основания  остатки укреплений  мятежного  города,  разрушить  все  уцелевшие
здания, кроме  княжеского  дворца,  и  засыпать  оборонительные рвы.  Это  и
послужило решающим  доводом,  когда  пять  лет  спустя, уже  при  императоре
Иовиане, Аммон  был подвергнут суду по обвинению в государственной измене  и
превышении власти -  за  то,  что  он злонамеренно  оставил  без  укреплений
стратегически  важный для империи город (о Нааме никто не  вспомнил).  Аммон
был осужден и четвертован. Бран и сам об этом слышал, но ему в  ту пору было
не до  того - это был год его дезертирства. Причем от постоянного тогдашнего
пьянства он даже не смог бы точно объяснить,  как это у него получилось - то
ли он сам сбежал, то  ли союзные командиры, не отличавшиеся такой строгостью
по  отношению  к  дезертирам,  как  коренные  имперцы,  предпочли   попросту
"потерять" его при передислокации федератов.
     Сейчас Малый Империум представлял собой не  что иное, как увеличенную в
размерах стоянку гвардейцев. Впрочем, сам  имперский закон провозгласил, что
хорошо  организованная воинская  часть представляет  собой как бы  настоящий
город - "все нужное для сражения он имеет всегда и всюду с собой и не боится
внезапного появления  врагов,  даже  среди  поля  он  может  без  замедления
оградить  себя  рвом и  валом". Считалось,  что организация  воинских частей
установлена  в  соответствии с божественным промыслом.  Во  всем должны были
главенствовать  порядок  и  строгая дисциплина.  И все было знакомо Брану до
отвращения.   Правильный   квадрат,   обнесенный  земляным  валом.  Казармы,
больничные бараки, кузницы,  конюшни, плотницкие мастерские, передние ворота
прямо напротив  задних. Правые  и левые ворота  соединены  с главной улицей.
Улицы, в свою очередь, соединялись под правильным углом. Короче - спрятаться
негде.
     Но  оказалось, что  затеряться  в  Малом  Империуме  еще легче,  чем  в
воровском квартале  Столицы.  Идеальный  порядок  достижим лишь в  идеале, и
воплощать  его  Малый  Империум  перестал,  как только  сюда была переведена
гражданская  администрация провинции и вдобавок начаты  работы по возведению
нового  города из руин старого сообразно имперской планировке. Строительство
строительством, а  наехавшим чиновникам, ремесленникам, писцам, их семьям  и
обслуге,  а также неизбежным в таком случае купцам  и разносчикам нужно было
где-то жить. Воздвигались сколоченные наспех гостиницы и постоялые дворы  (в
одном из них поселились Бран с Мавет), но этого все равно было недостаточно.
Хижины из прутьев, соломы и  глины лепились  друг к  другу,  как  ласточкины
гнезда,  окраины  столь упорядоченного  города  обрастали трущобами,  прямые
улицы преграждали лотки  торговцев.  А уж  с  тех  пор,  как Малый  Империум
эдиктом  Авреола стал  центром по переселению,  относительный порядок  здесь
сохранялся с превеликим трудом.
     Несмотря   на  то,  что  дела,   кажется,  складывались  в  их  пользу,
происходящее  в Малом  Империуме явно угнетало  Мавет. Странно - ей не с чем
было  сравнивать,  она  никогда  не бывала  в  Шемеше.  Но Бран  судил об ее
настроении по тому, что она стала меньше с ним разговаривать. Даже когда они
возвращались  в  свою комнату  на  постоялом дворе  и она  стягивала  с лица
ненавистное  покрывало,  то  по большей  части  молчала.  Только раз  как-то
обмолвилась: "Здесь столетиями были академии и библиотеки.  А империя строит
из их камней ипподромы".
     Правда,  не  все  здания  древнего  Шемеша  были  разрушены.  Как   уже
говорилось,  этой  участи избежал дворец  князя Нептарского.  Но  его  никак
нельзя было отнести к древностям - постройка дворца завершилась незадолго до
войны.  Собственно,  причиной  этой  войны  и  был  сам  князь,  вернее  его
завещание.  Утверждалось, что князь,  как верный союзник империи, завещал ей
по смерти свое  государство и потому  в Нептару были  введены войска.  Мавет
считала, что "завещание" было подделкой Родарха  и его советников - князь не
мог написать  такого.  Был он тиран, говорила она, и  был  он безумец, но не
дурак и  не мог  не знать, чем это кончится. Так  или иначе, версия "верного
союзника"  поддерживалась  в империи  и после свержения  Родарха,  и  дворец
заботливо  сохранялся. Сбиты были лишь  изображения  льва  - герба  Нептары,
которые заменили имперскими орлами.
     Лучше бы его разрушили, полагал  Бран. Если  другие  постройки князя  в
Новемпопуланах напоминали имперские,  то  это  огромное  здание  из  черного
мрамора  со множеством  башен и колонн было вовсе ни на что не похоже. Бран,
конечно, в архитектуре не разбирался, но по империи его поносило достаточно,
и кое-что он повидал. Что, так строили  в Нептаре? - спросил он Мавет, и она
отвечала: нет, так в  Нептаре не строили. Дворец возводился сообразно личным
указаниям  князя. Если так,  решил  Бран,  у князя  точно была  голова  не в
порядке.
     Именно этот черномраморный бред,  возносившийся  над  чисто выбеленными
армейскими  бараками и чиновничьими конторами, и окруженный ухоженным садом,
неизвестно как сохранившимся  после  минувших бедствий, а  может, высаженным
вновь, избрал местом своего пребывания  Омри Га-Ход. Похоже, в  его душе вид
дворца  не  будил  ни страха, ни тоски. И только здесь, в  Малом  Империуме,
Мавет сообщила Брану, что внутреннее расположение дворца ей известно. Откуда
- не сказала,  его это и  не  волновало, но он  предполагал, что вызнала она
план  еще до отплытия из  Столицы. В самом  деле,  где  еще мог остановиться
имперский министр? Это, конечно, облегчало их задачу, но не решало ее. Нужно
было знать количество охраны, время смены  караула, распорядок дня министра.
Вдобавок быстро  выяснилось,  что  присланный  следить  за  решением  дел  с
земельными участками, сам Омри обычных посетителей не принимает. На это есть
чиновники  пониже  рангом,  сидящие  в земельных конторах,  от  которых Омри
читает доклады. Рассматривает он также прошения, поданные в письменном виде.
     А докладов и прошений должно быть множество. И с земельными участками -
море сложностей.  Дело  в  том,  что  по окончании войны  лучшие земли,  как
водится,  были  розданы приближенным главных  полководцев -  Аммона, Целия и
Руфина. Так бывало всегда  от начала империи, и смысл имело, когда в империи
сохранялось  спокойствие. Но за прошедшее десятилетие после двух переворотов
все  полководцы  отправились  в  небытие  и  большинство  приближенных  либо
разделили  их  участь,  либо  отбыли  в  ссылку  на Скалистые  острова, либо
лишились имущества. Земли запустели, и это побудило  Авреола начать кампанию
по переселению. Разумеется, первыми в списках по-прежнему числились ветераны
гвардии.  Они  не только  получали земли  совершенно  бесплатно,  но и  были
первыми  при  жеребьевке  по  распределению.  Но для  этого  им  нужно  было
представить,   кроме  свидетельства  о  выслуге  лет,  что  было   нетрудно,
документы,  удостоверяющие  их  участие  не  менее  чем  в  ста   сражениях.
Следующими были провинциалы, имеющие имперское гражданство. Они были вторыми
при жеребьевке и при вступлении во владение земельными участками должны были
сделать взнос в казну, хотя  и не очень  большой, учитывая имперские цены на
землю. Далее  шли люди без гражданства, но имеющие  так называемые имперские
льготы. Они получали землю в долгосрочную аренду.
     Казалось  бы, все  ясно.  Но понаехавшие в Малый Империум  законники  и
землемеры  утверждали, что  разметка  и межевание после войны были проведены
небрежно  и  требуют   пересмотра.  Как  водится,  среди   переселенцев,   в
зависимости  от местоположения доставшихся им наделов, нашлись и сторонники,
и  противники  этого утверждения. А  поскольку в империи  существовало,  как
минимум, три законоположения, по разному трактовавшие вопросы ориентации при
определении точки отсчета при межевании земли, это еще более усложнило дело.
Жалобы  и  прошения  составлялись  кипами,  взятки  раздавались в  изобилии,
вскипали склоки,  переходящие  в  прямое  рукоприкладство, и местные  власти
всерьез   опасались   беспорядков   в   городе.   А   проверка   документов,
представленных отставниками, на предмет их подлинности? А закон, запрещающий
предоставлять земли  родственникам ссыльных или  владельцев  конфискованного
имущества? Где  гарантия,  что  среди  толпы  все прибывающих поселенцев  не
затесались таковые или, упаси  нас  всеблагие боги,  нептары - эти  же везде
пролезут!
     Короче, злоупотребления были неизбежны, и Авреол  не  зря направил сюда
своего эмиссара. И  вся документация из контор  -  разумеется, по правильной
форме и через соответствующие инстанции - поступала к нему.
     Узнав об этом, Бран предложил: n Как хорошо грамотная и знающая законы,
ты могла бы составить такое прошение, чтоб меня приняли во дворце. -  О том,
чтобы  с  прошением  могла пойти  сама  Мавет,  и речи не было. Не из-за  ее
внешности и даже  не из-за мнимого южного происхождения. Просто по имперским
законам женщины имели  ограниченное  право на  владение недвижимостью, но не
землей - это Бран усвоил еще в Столице, когда они покупали дом. (Тогда Мавет
еще заметила, что с  внешней стороны нептарские  женщины были гораздо  менее
свободны, чем имперские. Но по нептарскому  законодательству  прав у  них, в
том числе имущественных, было неизмеримо больше.) - Ясное дело, ты предпочла
бы сделать это сама. Но тебя не пустят.  А я могу добраться до него и убить.
n - Нет.
     - Неужели тебе так важно, кто из нас это сделает? Считай меня оружием в
своей руке,  просто ее  продолжением, как  это,  -  он указал  на  пластину,
скрывающую когти, - и все.
     Она  ответила  удивленным  взглядом,  которому разные  глаза  придавали
несколько пугающее выражение. И как  тогда в Столице,  померещилось ему, что
полное понимание, совершенное, безраздельное единство, связующее их, кажется
мнимым и говорят они о разных вещах.
     - Как ты думаешь, почему я так  хотела поехать в Нептару? Мне казалось,
это не требует объяснения... не в том дело, кто из нас его убьет. Нет.  Но я
хочу доставить его в Нааму.
     Бран  поразмыслил, и  решение Мавет пришлось ему  по душе.  Издавна его
предки приносили кровавые жертвы богам.  Обычай этот внушал доподлинный ужас
имперцам, довольно трудно объяснимый у таких  любителей войн и кровопролитий
на аренах,  и его  всячески  искореняли, уничтожив  при этом  гораздо больше
людей,  чем  когда-либо заклали  жрецы. Но, несмотря  ни на что,  кое-где  в
Лоэрге обычай  этот  сохранился. И если  Мавет хочет  принести жертву своему
богу, сделав алтарем место смерти нокэмов, обагрив кровью предателя те самые
камни,  что  видели самопожертвование  тех,  -  пусть будет так.  Пусть  это
безумие, но  лучше такое безумие, чем пустота, глодавшая его все  эти десять
лет.
     И теперь они были вечно  заняты, кружа  в этой толчее,  следя, отмечая,
запоминая.  Они  уже многое знали, но  узнать  нужно  было еще больше. И они
почти не расставались,  ибо то, что связывало их - нет, он не  ошибся, связь
была, это не морок, не его выдумка, - цель, единая цель, была совсем близка.
И  чувство  свободы  и  силы  становилось  крепче,  чем в Столице  - в  этом
покоренном городе, где они бродили по лезвию ножа. Бран знал, что, даже если
Мавет успешно осуществит свое  намерение, шансов выжить у них почти  нет. Не
важно. Жизнь полна.
     Они  возвращались  на свой постоялый двор после вечерней смены  караула
возле  дворца. Омри Га-Ход, как лицо  гражданское, в отличие от губернатора,
не  располагал собственными  воинскими силами,  и  отряд  его телохранителей
состоял  всего из сорока человек; много или мало - как посмотреть. Но  в его
распоряжении  были   полицейские  силы  города,   да   еще   имелись  тайные
осведомители, число  которых  в последнее время  сильно  возросло, поскольку
слухи о  грядущих вооруженных  беспорядках  в  Малом  Империуме  звучали все
громче.  Поэтому, прежде чем ударить, говорила Мавет, они должны как следует
рассмотреть  все  возможности.  Бран  был  с  ней  согласен.  Хотя  подобная
расчетливость была ему чужда, он, не боясь смерти, все  же не желал погибать
зазря. Раньше такая мысль не пришла бы ему в голову, надо полагать, этого он
набрался от Мавет.
     Они  шли, было  темно, и луны почти не видно за бегущими  тучами, когда
Мавет, у которой был более развитый слух, выдохнула:
     - Сзади!
     Бран мгновенно повернулся, успел поймать занесенную руку  с дубинкой  и
заломить ее. Хрустнула кость.  Человек охнул и упал на колени. А  Бран успел
выхватить меч. Мавет отскочила, оставляя Брану пространство для удара. Но их
уже  окружали.  Четверо, не считая того,  что  на коленях.  Бран ударил  его
носком  сапога в подбородок  - со времен службы  в  федератах он освоил этот
удар, ломающий шейные позвонки.
     Двое  набросились на него -  один с кистенем, другой с  коротким кривым
мечом. Почему- то только двое...
     Проклятье,  он должен защищать Мавет, а вместо этого она прикрывает его
спину... Где они совершили  ошибку? Как  Омри узнал, что за ним следят?  Как
тайная полиция сумела выйти на них?
     Круговым выпадом  отбив удары противников. Бран оглянулся и увидел, что
один  из нападавших уже почти достал длинным ножом Мавет, которая запуталась
в своем стесняющем движения долгополом коконе. С отчаянием он  понял, что не
успеет допрыгнуть  до нее, но в этот миг луна  выкатилась из-за туч, и Мавет
свободной рукой  рванула  с лица покрывало.  Человек с  приглушенным  криком
отшатнулся, и тогда она нанесла удар.
     Бран  ушел  из-под  кривого меча и  вогнал свой в живот его  владельца,
потянул с  оттяжкой, и, лишь высвободил  клинок,  как тот  захлестнула  цепь
кистеня. Но Бран с силой рванул меч на себя, и  противник не только выпустил
кистень, а, не удержав равновесия, почти свалился на Брана. Тот полоснул его
по горлу острием и обернулся, готовый прийти на помощь Мавет. Однако она уже
стояла над  последним из нападавших. Верхнюю одежду она скинула,  и когти на
ее руке были выпущены, но не блестели, как обычно.
     - Посмотри, -  сказала она, указывая  на один из  трупов. В  свете луны
Бран увидел знакомое лицо, серьгу в ухе.
     Омри ничего  не знает. Воры, обычные  грабители.  Было бы смешно именно
сейчас погибнуть  от рук  грабителей... да и денег у них почти не  осталось.
Брана и в  самом  деле затрясло от  сдавленного смеха. Мавет подняла с земли
"кокон", но не надела, а бросила через плечо.
     - Идем.
     Он  хватил  воздух  ртом, удушая приступ смеха, снова  осмотрелся. Омри
ничего  не  знает,  но полиция точно зашевелится,  когда  обнаружит  пятерых
мертвецов сразу.
     - Трупы бы  спрятать. Скажут  - беспорядки в городе.  n Точно.  Скажут.
Скорее отсюда! n  Не дожидаясь, пока он последует  за  ней, она рванулась  с
места. А он, конечно,  последовал. Луна снова спряталась, навалился мрак, но
фигура  Мавет,  светлая  в  холщовом платье, была  смутно  различима,  и  он
двигался,  доверяя  ее  слуху   и  памяти.  Когда  они  пробежали  несколько
кварталов, не обнаружив за собой погони, Мавет приостановилась и сказала:
     - Беспорядков они боятся? Будут им беспорядки.
     Она  сама  все это  готовила:  факелы,  обмотанные паклей,  пропитанные
какой-то черной пакостью -  не смолой, хотя и похожей на нее (Мавет называла
это "зажигательной смесью",  впрочем,  смола вроде бы  входила в ее состав),
сворачивала какие-то комья из пеньки  и  тряпок, увязывала их.  Помощь Брана
отвергала без грубости, говоря: "Здесь нужна привычка".
     Наверное, привычка у нее была. Наверное,  в  Нааме этому обучали  детей
раньше,  чем  обучить их письменности или врачеванию.  Руки ее  работали,  а
Мавет повторяла Брану свой план, повторяла, чтоб он  запомнил в  точности, а
он не  обладал исключительной памятью  Мавет и не мог ничего записать, о чем
впервые в жизни пожалел.
     Наконец все  было  готово.  Кремни и  кресала,  веревочная  перевязь  с
петлями, в которых закреплялись  зажигательные шары, - все  было скрыто  под
бесформенным  балахоном.  И  "кокон" на что-то  сгодился. Переметные сумки с
факелами свисали через плечо.
     У Брана под одеждой тоже был мешок - пустой и свернутая веревка.  И меч
на своем месте  - на перевязи. Мавет ждала его у выхода из комнаты. Комнаты,
в которую они уже более не вернутся. При любом исходе событий.
     - И не жаль тебе своего города? n Это не мой город. Это Малый Империум,
-  отрезала  она. n  Они вышли  на улицу.  Остановились друг  против  друга.
Смеркалось. Лицо Мавет было скрыто, но Брану не нужно было ее видеть. И если
она  хоть ненамного ошиблась в своих расчетах или он сам не сумеет исполнить
свою  задачу - он  не увидит ее никогда. Никогда. И в этом случае -  Бран не
мог  себе  лгать - он боялся  не  за нее. Нокэмы  не сдаются  в плен,  а она
вооружена - значит, все кончится быстро. Он боялся остаться один.
     - Я хотел бы пойти с тобой, - сказал он.
     - Тебе будет труднее, чем мне.
     Возможно, она была права.
     После некоторого молчания Мавет добавила:
     - Да хранит тебя Бог, брат.
     - Я тебе не брат, а раб.
     Она ответила по-нептарски. И  Бран хоть и  не понял, но угадал - потому
что уже слышал от нее эти слова.
     ...И  когда  личная  охрана министра, громыхая  доспехами, вылетела  из
внутреннего  двора.  Бран  почувствовал,  что   время  его  пришло.  Солдаты
городской  стражи уже  отбыли к месту, и пожарная команда тоже,  но вестовые
докладывали, что пламя вспыхивает все  в новых местах  и паника в городе  не
унимается.  При подобных обстоятельствах - скопление разноплеменного народа,
беспорядочное возникновение трущоб - пожар мог начаться  и случайно, но ведь
все   ждали   вооруженных    беспорядков,   и   полагали,   что   дождались.
Предполагалось,  что мятеж  придется подавлять войсками. Бран  знал, что сам
Омри туда не явится, - они достаточно изучили его привычки, - но людей своих
пошлет. Он знал также,  что не  должен сейчас думать о Мавет, что бы там  не
творилось при  пожаре, и сколько  бы солдат, стражников и осведомителей туда
ни бросили. У него другая задача. Конечно, охрана во дворце остается. Но это
уже не важно.
     Среди всеобщей беготни и толкотни он  сумел пересечь  двор и проникнуть
внутрь.  Он  не  слишком  опасался,  что сейчас  его кто-нибудь увидит.  Они
выяснили, что среди охранников Омри  не было  коренных  имперцев - это  были
наемники-провинциалы,  по большей части из Алауды или Септимы, люди рослые и
светловолосые либо рыжие,  и в  полумраке  он  мог сойти за одного из них. А
потом через лес черных колонн, по переходам, многажды  описанным, рисованным
ему Мавет, - вперед.
     На  последней  колонне,  рядом  с  нужной ему  дверью,  каким-то  чудом
сохранилось  изображение  льва, поднявшегося на дыбы. Омри не  мог не видеть
его, однако и не приказал уничтожить. Бран  укрылся за колонной, наблюдая за
двумя телохранителями, стоявшими у дверей опираясь на копья.
     Не существует благородного-или неблагородного оружия...
     Не существует благородного или неблагородного ведения войны...
     Подкравшись  к одному  из них сзади,  Бран накинул удавку ему  на шею и
стянул  что  есть мочи. Копье выпало из рук стражника прежде, чем Бран успел
подхватить его. Второй телохранитель обернулся на стук, но копье  уже было в
руках Брана...
     Он  не  испытывал  к ним зла и убил  их по возможности  быстро и чисто.
Кроме того, так они не смогли разбудить криком своего господина.
     Но  Омри Га-Ход  не спал. Да и кто  спал бы в  такую ночь?  Он  стоял у
выхода  на балкон и смотрел на  отдаленный отсвет пожара - словно отраженные
огни светильников на письменном  столе. А стол был завален грудами свитков и
кипами вощеных дощечек - министр действительно изучал весь поток документов,
стекавшихся во дворец из контор и от просителей. И Омри, в  отличие от своих
телохранителей, услышал Брана, как бы тихо он ни ступал.
     Он резко повернулся. Взглянул на вошедшего. И странная улыбка появилась
на его тонких губах.
     -  Тебя  послал император?  - спросил  он.  Голос у  него был не  менее
красив, чем лицо, - низкий, богатый интонациями. - Или губернатор?
     Бран не ответил. Он и не собирался отвечать, надвигаясь на министра.
     Омри  не закричал, он  отлично  понимал, что,  раз этот  человек здесь,
никто не придет ему на помощь. Но  и сдаваться  он тоже не хотел.  На спинке
кресла  висела перевязь с  мечом, и  он схватил ее.  ("Предатель, негодяй  и
блудослов",  - сказала  Мавет.  Но  она не сказала:  "Трус".)  Выхватив меч,
перевязи  не бросил. Оружие его  было легким, и перевязью он мог действовать
как плетью, пытаясь попасть противнику по глазам.
     Когда-то он был полководцем, комендантом крупнейшей в Нептаре цитадели.
И  когда- то  он  был недурным  фехтовальщиком. Но  последние  десять лет он
провел  в   покое  и  роскоши  и  вряд  ли  тревожил   свое  тело  воинскими
упражнениями. К тому же сказывался  возраст. Он был не в силах противостоять
натиску  бывшего  федерата.  Но,  вышибая  меч  из рук министра, Бран твердо
помнил - он  не должен  убивать  Омри  Га-Хода. Только  оглушить. А  потом -
мешок, веревка и-с балкона, выходящего в сад, - вниз.
     Паника в городе была так велика,  что Брану удалось вырваться из Малого
Империума,  минуя  заставы.  Город  был  окружен, как было сказано, земляным
валом,  но  в  последние месяцы велась  подготовка к возведению стен. Но  во
время своих блужданий по городу Бран и Мавет углядели место, где насыпь была
уже разрушена, а камни успели подвезти, но не более.  Разумеется, здесь тоже
стояла  охрана, но не такая усиленная, как у ворот, а в нынешнюю ночь, когда
властям понадобились дополнительные силы, охрану отсюда и вовсе сняли. Бран,
правда,  был  готов к схватке.  С мешком, перекинутым через седло украденной
лошади, Брана могли  принять  в  лучшем  случае  за мародера. Что ж  - Мавет
сумела в  одиночку перевернуть весь Малый Империум, он в  силах в третий раз
за ночь схватиться со слугами империи. Но они, видимо, были заняты борьбой с
настоящими мародерами. Итак, он прорвался.
     Солнце  уже  поднялось, когда  он  достиг  знака, указанного ему Мавет.
"Четыре  Камня", - сказала она. В действительности это  были развалины, судя
по  всему,  древние, а  не  времен минувшей войны,  и от  строения,  некогда
высившегося здесь, остались только четыре ушедшие  в почву глыбы. Чем-то они
напоминали Брану стоячие камни, почитавшиеся священными у него на родине.
     Мавет не было. Он не допускал мысли, что ее может и не быть. Спешился -
он  не  мог  позволить себе  роскоши  загнать коня,  неизвестно,  добудет ли
другого. Стащил связанного  Омри на  землю, осмотрелся.  До этого он, сделав
крюк к востоку, выбрался на дорогу. Но эта дорога была несравнимо  хуже той,
по какой они добирались из Намаля в Малый Империум. Видно было, что ею давно
не пользовались. А  дальше начиналась  уже  настоящая пустыня. Но  все равно
торчать здесь, на виду, было глупо. А  "круг камней" - он по привычке назвал
это  место  лоэргским  выражением  - был  слишком  сквозным,  чтобы  служить
убежищем.
     Убежище он нашел шагах  в пятистах отсюда. Может быть, до войны,  когда
дорога  была  еще  оживленной,  там  была  стоянка  караванщиков,  теперь  -
рассохшийся сарай и засыпанный песком колодец. Туда Бран отвел коня и стащил
мешок с  министром. Последним и занялся. Не  хватало  еще, чтобы Омри Га-Ход
задохнулся и тем испортил весь замысел.
     Омри был жив и в сознании, хотя жадно  хватал ртом воздух. Отдышавшись,
он взглянул на Брана холодно и с презрением - истинно нептарским.
     -  Если ты не  убил  меня сразу, -  заметил он, -  значит,  украл  ради
выкупа. Что ж, это можно понять. Вряд ли ты сам до этого додумался, остается
вопрос - кто?
     Держался  он  удивительно свободно,  как  бы  дико  это  ни  звучало по
отношению к человеку в таком положении.
     - Возможно,  обычные разбойники... это проще всего,  а потому  наиболее
вероятно...  но  скучно,  - размышлял Омри без дрожи в звучном голосе. - Вот
если это затеял губернатор Региса, это  уже интереснее. Он  обязан расценить
мой приезд как посягательство  на свои полномочия. Тогда и выкуп должен быть
не денежным. Игры власти... Или, - он бросил взгляд на Брана, - ты, пожалуй,
похож  на  алауда. Заговор в Западной  провинции? В  таком случае  ты и твои
хозяева напрасно старались. Император не настолько меня ценит. Что бы вы  со
мной ни делали, привилегий  в обмен на мою  голову он вам не вернет. Так кто
же? Или ты не понимаешь по-имперски?
     Бран  промолчал.  Одному  его  Мавет точно научила  -  не  отвечать  на
вопросы, подумал он и машинально принялся тихо насвистывать мелодию, которую
всегда свистела она.
     И тогда впервые он увидел в  лице Омри Га-Хода, человека,  не боящегося
ни  убийства, ни унижения, презиравшего  все  и вся, - страх. Смертный  ужас
исказил это безупречно красивое лицо.
     - Откуда? -  прошептал-прошипел он. - Ты  же чужой, ты не  можешь этого
знать...
     Так же  молча Бран  заткнул ему кляпом рот, проверил прочность узлов на
руках и ногах. И направился к дороге.
     Ждать у Четырех Камней ему пришлось не так уж долго, но ему показалось,
что прошла вечность, прежде чем вдалеке появился всадник с вьючной лошадью в
поводу. "Если ты увидишь в Нептаре всадника верхом на лошади..." Это была не
Мавет... нет, Мавет, только не та, что в городе. На плечах у нее был  старый
нептарский плащ, которого он не видел на  ней со времен  Столицы, а лицо она
обмотала  платком, так что  были  видны  одни  глаза.  Так  делали  нептары,
отправляясь в путь, - Бран знал это с войны - не затем, чтобы скрыть лицо, а
для того лишь, чтобы защитить  рот и нос от  горячего ветра, песка пустыни и
дорожной пыли.
     Бран вышел из-за камня и, когда она подъехала, поймал поводья.
     Мавет спрыгнула наземь. Немой вопрос читался в ее разных глазах.
     -  Да, -  сказал Бран.  -  Он  там. - И  указал в  сторону  заброшенной
стоянки.
     Мавет  стояла  и  молчала.  И  внезапно  Брану стало страшно.  Особенно
потому, что он не мог понять природу этого томительного, сосущего страха - и
причину  его.  Потом Мавет вздохнула и освободила узел  платка,  скрывавшего
рот.
     - Идем.
     И стиснувший  сердце страх ушел, испарился. Стало легко и радостно, как
никогда. Нет - как всегда.
     Они взяли лошадей - на второй были бурдюки с водой и еще какие-то сумки
- когда  она успела?  - и пошли к стоянке. Все  еще не отойдя душой от этого
приступа  радости.  Бран подробно и  многословно рассказывал  обо всем,  что
произошло,  и  как держал себя Омри.  Не скрыл он и  как повел себя министр,
когда Бран засвистел, - уж очень странно это было.
     Она поморщилась.
     - Это ты зря, пожалуй...
     - А почему он так испугался? Что  это  такое? Ты же говорила, что  этой
песни никто не помнит.
     - Это  боевая  песня  нокэмов.  Так  что ее и вправду  мало кто помнит.
Некому помнить. Но Омри, когда он был полководцем... он мог ее знать.  n А о
чем  эта песня? Про что  там?  Мавет  остановилась.  Брови  ее  сдвинулись к
переносице: одна  -  ровная дуга, другая -  рассеченная. n -  "Сила  моя  не
умрет..." Нет, не то. "Воля..." - Впервые он увидел, как  она растерялась. В
замешательстве  посмотрела  на  Брана.  -  Я  не могу  перевести.  Слова  не
поддаются. В имперском просто нет таких понятий... - Тряхнула головой.  -  А
может, и хорошо, что ты засвистел. Это мысль.
     Все дорогу, что они везли Омри - связанного, большей частью с мешком на
голове,  - боевая песня нокэмов сопровождала  его. Эта игра развлекала Брана
необыкновенно. Он уже уяснил, что Омри  Га-Ход не испытывает страха ни перед
императором, ни перед  наемными убийцами. Нокэмы - другое дело. К тому  же -
это разъяснила Мавет  - когда человек свистит, не  поет,  нельзя  определить
голос. Пусть Омри не знает, сколько их здесь. Хоть у него и мешок на голове,
но останавливаться все равно приходится, давать отдых лошадям, кормить-поить
Омри и  прочее  -  и мешок надо  снимать.  Они  сменяли друг друга, до  Омри
доносились обрывки разговоров,  но  лицо Мавет было скрыто, а по ее  голосу,
особливо приглушенному, трудно было угадать женщину.
     Первое  время  они  очень  спешили  и передвигались  больше  по  ночам.
Пропавшего министра наверняка  уже искали. Вряд ли  власти Малого  Империума
могли  предположить, что похитители  направляются  в Нааму  (честно  говоря,
после  стольких  перетрясок  нынешние чиновники могли  вообще забыть  об  ее
существовании), но  такой  возможности нельзя  было  исключать.  Но в  таком
случае погоня направилась  по другой дороге,  дальше к северо-востоку, вдоль
Горьких  Вод.  Бран  и  сам когда-то шел  с  армией по этой самой  дороге  и
полагал,  что она единственная. Нет, говорила Мавет, это  была  единственная
дорога, по  которой к Нааме могли  приблизиться  войска,  - обходная. Есть и
другой путь, гораздо хуже и гораздо короче, по нему они и отправятся.
     В пути  они  никого не  встретили. Пустыня  - она пустыня  и есть, счел
Бран, но Мавет говорила, что раньше здесь было не так уж пустынно.  Кочевали
пастухи  со стадами,  ходили особо отчаянные караванщики, не боявшиеся львов
предгорий. Теперь всех этих пастухов и торговцев угнали рабами в империю,  а
львов... львов теперь бояться нечего. За месяцы осады в предгорьях имперские
офицеры  развлекались  охотой  и  перебили  львов начисто.  Надо же  им было
доказывать свою  доблесть. А переселенцы  сюда не рвались. Земля и без  того
неплодородная, а близость развалин Наамы внушала страх.
     Итак, они пересекали пустыню, останавливаясь только для отдыха. Если бы
Мавет заранее не  озаботилась об  еде  и питье,  было  бы хуже.  Правда,  им
приходилось  замечать  бродящих в  поисках редкой травы  одичалых коз,  и  в
случае необходимости Бран  мог бы поймать и заколоть одну из них. Но времени
не было. С водой, сказала Мавет, дальше будет лучше. В горах есть родники.
     Омри, такой разговорчивый вначале, теперь молчал. Он был уроженцем этой
страны, когда ему представлялась возможность, узнавал приметы местности и не
мог  не понимать, куда  его  везут. Можно  было  лишь догадываться,  что  он
чувствовал.
     И что чувствует Мавет.
     На  четвертый  день,  когда  они  достигли   предгорий  и   Бран  ехал,
насвистывая песню нокэмов, Мавет сделала ему знак замолчать.
     На привале он спросил, в чем дело.
     - Пора прекратить игру с песней.
     - Почему?
     - С  этим  нельзя  играть. Я поступила  дурно. Этот приговор  отличному
способу припугнуть  врага поверг Брана в недоумение. Но он знал,  как трудно
спорить с Мавет, и не стал этого делать.
     Впрочем, назавтра стало не  до свиста. То, куда они  ступили,  дорогой,
даже плохой,  счесть  было невозможно.  Ее и тропой-то  можно было назвать с
трудом.  Гадючьим ходом извивалась  она то между сомкнутых  скал, то по краю
отвесной  пропасти,  и всадник  по ней мог проехать только один, да  и  то с
трудом. Немудрено, что  Аммон, даже если  и  был уведомлен  об  этой  тропе,
предпочел воспользоваться обходной дорогой.
     Узнав,  что  им предстоит миновать  пропасти, Бран  привязал пленника к
лошади.  Омри, конечно, не нокэм, обязанный  убивать  себя,  чтобы  избежать
унижения,  но в отчаянии  люди всякое  способны  над собой  сотворить. И что
скажет Мавет, если Омри бросится в пропасть?
     Пока  что Мавет,  которая всегда точно  помнила  цифры,  сказала,  что,
насколько  ей известно, тропа  насчитывает пятнадцать тысяч шагов. Брану при
таких  обстоятельствах в голову бы не пришло считать  шаги. Мавет  постоянно
ехала  впереди - разведывала дорогу на предмет завалов. Возвращалась пешком,
приносила воду в бурдюке - значит, были  здесь родники и помимо той  пещеры.
Скалы нависали над  ними, и в горах казалось прохладнее, хотя солнце  палило
все так же  немилосердно. И кровь  колотилась в  висках, и  сердце билось  в
диком  возбуждении - от этой жары  ли, от горного воздуха, просто от голода.
Бран  вел  за собой в поводу коня со спеленутым министром. Тот за  все время
произнес только  два слова  по-нептарски. Бран запомнил их и, когда Мавет  в
очередной  раз   вернулась  с  водой,  сообщил  ей.  Тут  она  перевела  без
затруднений. "Фанатики! Безумцы!"
     Что ж, так тому и быть.
     Скалы теснились, тропа змеилась, и не было ей конца. А  потом он увидел
гору с развалинами Наамы на вершине.
     Когда-то  в своем отчаянии он назвал  Нааму "крепостишкой". Может быть,
тогда  она казалась ему меньше из-за  огромного числа облепивших окрестности
войск.  Сейчас  он  отчетливо  видел,  что  Наама  была  большой  крепостью,
рассчитанной  на  многочисленный гарнизон, а не на несколько  сотен человек,
что ее защищали. Была. Потому что нынче от нее мало что осталось.
     Лошади  ступили  на  земляной  холм.  Некогда  это была мощная  насыпь,
которую  Аммон приказал  возвести своим  солдатам,  чтобы установить  на ней
самую большую из осадных башен. За столько лет насыпь сильно  осела, поросла
цепкой  горной  травой, которая  оплела и развалины  стен, но и теперь Брану
казалось,  что  он  замечает   в  земле  колеи,  накатанные  этими  осадными
чудовищами,  а среди травы  виднелись  наконечники  стрел и осколки каменных
снарядов.
     Бран  не снимал мешка с головы пленника, пока они поднимались, и сделал
это, лишь когда пришлось  спешиться.  Стены  Наамы  были разбиты  имперскими
баллистами, но каким-то  чудом часть  арочного проема над прежними  воротами
еще держалась. И буквы на ней...
     Бран стянул министра с седла и  мешок с его лица. И, оттянув его голову
за волосы назад, поставил так, чтобы тот видел над воротами надпись, которую
не могли прочитать гвардейцы. Но Омри Га-Ход мог.
     "Ничьи рабы, кроме Бога".
     А потом, толкнув Омри в спину, повел его в цитадель - в то,  что от нее
осталось. Десять лет Наама была ужасом  его жизни,  но  теперь он  знал, что
имеет право войти  сюда.  И  ничего не боялся.  Тогда,  из-за потрясения, он
смутно  запомнил внутренние строения Наамы. Теперь  взгляд его был зорок, но
он мог лишь  догадываться, что здесь было.  Склады, мастерские,  жилые дома,
мельница,  даже  сады, очевидно,  были  здесь... колодцы...  Вот  колодцы он
помнил.  Колодцы и  распахнутые  зернохранилища. Да, Наама, несомненно, была
большой  крепостью.  И  будь  на  месте  Аммона человек  поумнее, он  бы  не
уничтожил Нааму,  а  сохранил  бы ее для империи.  Однако  что  сделано,  то
сделано. Уцелело лишь основание  главной башни, вырубленной в цельной скале,
- его не брали даже имперские  баллисты. Туда, наверх, по каменным ступеням,
и толкал Бран Омри Га-Хода.
     Верхняя часть башни  была  снесена, но основание  возносилось  над всей
горной грядой. Бран и не подозревал, как высоко завела их  извилистая тропа.
С  башни  было  различимо  даже  озеро  Горькие  Воды,  отливавшее  тем   же
металлическим блеском, что и небеса. Немудрено, что нокэмы были так преданны
своему Богу - с этой вершины он виделся им совсем близко.
     Там,  где скальное основание переходило  в  надстройку  из валунов, был
некогда зал, служивший, верно, местом  собрания командирам нокэмов, -  когда
Аммон вошел  в крепость, множество  трупов лежало именно там. Теперь на этом
месте  была открытая горным ветрам площадка да сохранилась часть стены в две
трети человеческого роста, слишком мощной - восемь локтей толщиной,  - чтобы
разрушиться  полностью. На  ней сидела молодая  женщина в  простом  холщовом
платье и распахнутом плаще, сложив на коленях поблескивающие металлом руки.
     Омри Га-Ход остановился. Посмотрел на Брана, на Мавет. И расхохотался.
     Он смеялся долго, на глазах у него выступили слезы,  однако он  не  мог
вытереть их из-за связанных рук.
     - Вы  хорошо  поиграли  со мной,  - произнес  он, переводя дыхание. - И
всего двое! Безумная женщина и дикарь, вообразившие себя нокэмами...
     Он легко, насколько  позволяли  путы,  отошел  и  сел на  каменный пол,
прислонясь к стене. Примоститься  на  самой стене ему бы не удалось, та была
достаточно высока,  а  возможности подтянуться  он  был  лишен.  И  все.  же
движения его были так непринужденны, словно он просто вольготно расположился
отдохнуть.
     -  Тебе  не  позволяли...  -  начал Бран.  n Но  сколько бы ты, -  Омри
обращался к Мавет, в которой безошибочно распознал соплеменницу, - ты и твой
мужчина... n  - Я ей не муж, - сказал Бран. Ему померещилось, что он  уловил
тень  удовольствия  от  его  оправдания  на  лице   Омри,  и  с  невыразимым
наслаждением закончил: - Я ее раб.
     - Сколько бы ты ни воображала себя нокэмом...
     - Я из нокэмов Наамы, - сказала Мавет. - Единственная выжившая.
     Голос ее был тише посвиста ветра. Но Омри услышал.
     Какое-то время он молчал. Потом что-то произнес по-нептарски.
     И Мавет впервые посмотрела на него. Просто посмотрела. И он смолк.
     Бран понял: произошло что-то  важное,  но он  не знал, что именно. Омри
Га-Ход, человек образованный, попытался заговорить с Мавет на древнем языке,
языке нокэмов. И это не было ему позволено."
     В дальнейшем он говорил на  новом,  которого Бран  тоже  не понимал.  И
вообще это  дурь - Омри расселся, а он стоит перед  ним, как слуга. И Бран с
демонстративной неуклюжестью устроился в противоположном углу площадки.
     - Я  тебя понимаю,  -  сказал  министр.  -  Отомстить  предателю  Омри,
погубившему родную  страну, изменившему своему народу. Так тебе  должно было
это  видеться  из-за стен Наамы  и  детским  взором.  Но  я-то не был  тогда
младенцем. Я не был даже молод. Я многое видел и еще больше знал...
     - Знаешь, пора нам подумать, как его кончать, - сказал Бран. - Сжечь на
костре или колесовать его мы не можем -  не на чем. В  империи принята казнь
четвертованием. По- моему, это работа  для мясника, а не воина, да и меч мой
для этого плохо годится. Но если ты решишь, я это сделаю.
     -  ...В  сущности, сдача  Малкута лишь ускорила неминуемое  и уменьшила
количество жертв.  Это  случайность,  что Малкут  и Наама  оказались в руках
разных партий, но уединенность вашей  крепости  усугубила свойства, присущие
нокэмам. Запершись здесь, вы ничего не хотели знать о тираническом правлении
князя, который  трясся от  страха  перед  собственными подданными  и  оттого
заигрывал с  империей, не  думая о том, что нельзя вечно размахивать  жирным
куском  перед  мордой  хищника.  Вы не  желали  видеть  борьбы  политических
группировок,  раздиравших  Шемеш в клочья,  причинивших ему  больше зла, чем
вражеские  войска.   Вы  устранились   от  интриг   бездарных   полководцев,
предпочитавших  подсылать  друг к  другу  наемных убийц,  чем  сражаться. Вы
закрывали глаза  на  то,  что  Нептару погубили не князь,  не Омри и даже не
империя.  Нептара изжила себя как государство. Люди, от века твердившие, что
не были и не будут рабами  никогда и никому, стали рабами собственных грехов
и страстей.
     - Или камнями  его забить? Спустим в  один из пустых колодцев и камнями
закидаем. Уж камней-то здесь предостаточно.
     - А сами нокэмы? Я знаю, что навлеку на себя  еще большую ярость, когда
скажу правду, но ты обязана ее услышать.  Обычай дозволяет нептарам лгать  и
льстить   врагам,   но   не   соплеменникам.   Тебе-то  они   представляются
возрожденными древними героями, воинами Бога,  и это понятно и естественно в
твоих  обстоятельствах,  однако  большинство народа  считало нокэмов  просто
разбойниками, головорезами, в грош не  ставящими человеческую жизнь и потому
не жалеющими ни своей, ни чужой...
     -  А вот  еще хорошая казнь  - распятие.  От южан слышал. Мне нравится.
Отрубить голову или повесить - это слишком быстро, а так,  говорят, распятый
дня три  дохнет.  Вообще, еще  говорят,  для  полного  порядка еще  бичевать
полагается,  но, пожалуй, мы  без этого обойдемся. Здесь, на стене, как  раз
хватит места, чтобы вбить клинья, солнце жаркое, а уж вид какой...
     Двое  мужчин сидели друг  против друга,  и каждый обращался к молчавшей
женщине, поместившейся наверху, умышленно минуя  противника. Правда, Омри не
снисходил  до того, чтобы считать  Брана противником.  Он  унижал северянина
тем, что говорил так, будто того  здесь  вообще  нет, и чтобы тот не мог его
понять, на что Бран отвечал тем же, но так, чтобы Омри его отлично понимал.
     - Но  главное -  не  в этом.  Мы так привыкли гордиться  своей  древней
мудростью, неустанно повторяя, что мы писали книги и создавали законы, когда
на  месте  империи еще  бродили орды  дикарей  в  козьих  шкурах.  И  каждый
нептарский рыбак или плотник почитал себя выше императора... не замечая, что
мудрость  эта одряхлела.  Мы  стали  слишком  стары  и слишком  мудры, чтобы
выжить. Нептара, такая, какой она была и какой никогда  не будет впредь, уже
не  могла  существовать.  Кичась  почитанием закона и  права,  она  забыла о
древнейшем нерушимом  законе, известном даже диким зверям, - победа  за тем,
кто сильнее, и законы  устанавливает оружие. Сила империи обрушилась на нас,
и что стало с нашей мудростью, нашими книгами, нашими науками?
     - А  вот что я еще придумал. Можно его не убивать, можно сделать лучше.
Обрить ему  голову, выжечь клеймо, урезать  язык и  продать южным царькам. У
них на Юге  охотно берут немых рабов. Неплохо после министерской  должности,
а?
     - И я сдал Малкут, хотя знал, что люди пойдут в  рабство и  в изгнание.
Но  они при этом  останутся живы, живы,  нравится  тебе это или  нет. И  это
рабство  станет  для  них  освобождением.  Чтобы  возвыситься,  надо  сперва
унизиться.  Пора  освободиться от  представления,  что  Нептара  -  это  пуп
мироздания. Ей  предстоит  обрести новую  форму,  новое значение, вылиться в
новые мехи. Непредвзятому  человеку ясно,  что Нептара -  это  не каменистая
земля  под  раскаленным  солнцем. Нептара  - это  царство  духа, которому не
должно быть границ.
     -  Но  если  тебе это не нравится, то  можно и убить. У меня  на родине
преступникам вспарывают  животы  это нетрудно сделать. Или можно привязать к
хвосту лошади и прогнать по горе, хотя лошадь, конечно, жалко...
     - Мы должны были  войти в  империю,  но не  как вассалы, как данники, а
проникнуть внутрь  и  видимо  раствориться  в  ней.  И это было бы  для  нас
равносильно  выходу  в  широкий  мир,  ибо  нынешний  мир  и  есть  империя,
освобождению от всего устарелого, косного, что сковывает нас. Но  что важнее
- наше  проникновение в империю должно изменить весь смысл ее существования.
Преосуществление нашей древней мудрости на основе имперской силы,  освящение
грубой силы высокой  мудростью  - вот достойная цель,  вот  истинное поприще
битвы - область духа. Только так Нептара может одержать победу над империей.
Только...
     - Хватит, - сказала Мавет по-имперски. И Брану: - Выведи его, развяжи и
отпусти.
     Он  медленно  встал,  ошеломленный.  Но   -  странное  дело   -  вместо
негодования он испытал радость.
     -  В том, что ты сказал, есть  правда, - продолжала  Мавет, обращаясь к
Омри,  по-  прежнему  на том  же языке. - Для тебя.  И для многих людей. Для
очень многих, готовых и способных последовать за тобой.  Но не для  нокэмов.
Ты  это  знаешь. И  знал всегда. И  эти годы ты  жил,  утешаясь мыслью,  что
нокэмов больше нет и некому судить тебя и думать, каково будет царство духа,
возросшее на  крови. Но теперь тебе  известно, что  нокэмы существуют. И все
твои поступки  тебе  поневоле  придется соразмерять  с  их трудом. А я  хочу
посмотреть, как ты будешь это делать. И что ты будешь делать - в Нептаре ли,
в империи - кого будешь преследовать, кого миловать, кому раздавать землю...
эту каменистую землю под  раскаленным  солнцем.  Потому что никто  из нас, я
думаю, не  доживет до времени, когда Нептара победит  империю, какое бы  имя
эта империя  ни  носила - на  поле  битвы и ни на  каком  ином. Если  же  ты
захочешь добраться до меня... по законам силы и оружия...  помни, я уже  раз
выбралась  из  могилы  и смогу сделать  это снова.  И тогда... - Она бросила
короткий и вполне определенный взгляд на Брана.
     Теперь он знал  причину  радости. Она была из того  же источника, что и
страх,  испытанный  им у  Четырех Камней, когда он сообщил  Мавет,  что Омри
захвачен. Он боялся, что она скажет: "Благодарю тебя. Теперь ты свободен". А
он  не умеет быть  свободным  без нее. И не  имеет собственной  цели. Теперь
же...
     Омри Га-Ход  молчал.  Лицо его  было  старым, измученным  и  бесконечно
усталым. Точно  изуродованная  душа его покинула  тело  и,  вочеловечившись,
смотрела на него со стены разными глазами.
     Бран вывел Омри из развалин  Последней  Крепости, проводил  до  осадной
насыпи. Там развязал его веревки. Ни воды, ни лошадей не дал. Местность Омри
знает - выкарабкается. А чем позже он доберется до Шемеша, тем лучше. Потому
что им снова предстоит жить, а значит, думать о выживании.
     Он вернулся  на площадку башни. Мавет все  так  же  сидела  неподвижно,
глаза ее  были  прикрыты  и  казались  одинаковыми.  Вероятно, она не хотела
видеть, как уходит Омри. Бран тоже не хотел. Пойдет ли Омри по  горной тропе
или выберет дорогу вдоль Горьких Вод - какая разница?
     Отставив показную неуклюжесть, Бран прыжком вскочил на стену и привычно
встал позади Мавет.  Только  одно тревожило его. Он  испытал радость,  когда
столь долго вынашиваемая и тщательно подготовленная месть была отменена либо
отложена.  Но сама Мавет... что испытала она?  Она  жила своей целью... и не
стало ли ей ожидание дороже свершения?  Или  она тоже не  хотела терять этой
цели?
     - Ты вправду сказала все, что думала? - спросил он.
     Мавет не ответила.