Версия для печати

Сергеев Иннокентий Александрович
Повести и рассказы

Танец для живых скульптур
Галатея
Костры
Марта. Игра в куклы
ПЕРСЕФОНА
Электрическая рапсодия
Л И Б Р Е Т Т О Д Л Я Ж О Н Г Л Ё Р А
Мария



   Сергеев Иннокентий Александрович
   Танец для живых скульптур

   The Dance For Alive Sculptures
   1990 г.

   Глиняные куклы бывают мужчинами и женщинами, дорогими и
   дешёвыми. Они сделаны из земли и, когда они разобьются, снова
   уйдут в землю. Таков человек.
   "Гуань инь-цзы"
   И вот, когда прежнее умерло, я пишу мою жизнь такой, какой она
   происходит во мне теперь, когда меня нет больше.
   Король Манекенов
   1
   "Может, её и дома не будет",- подумал я.  -  "Это  было  бы  даже  лучше,
хотя... Надо было позвонить, ведь это всё равно неизбежно. Если её нет дома,
придётся придти ещё раз... Всё равно придётся. Хорошо бы холодного  пива,  а
потом, ближе к вечеру, выпить кофе.  Ладно,  на  обратном  пути.  Ничего  не
говорить ей сразу. Хотя, почему бы и нет? Она ещё ничего не  знает.  Она  не
ждёт, может  быть,  собирается  куда-нибудь  сегодня  вечером...  Ничего  не
объяснять, просто сказать всё, и уйти. И разом покончить со всем этим".
   Ну вот я и на месте.
   Солнце, во всём мире солнце, и только здесь, в подъезде полумрак. И тихо.
Где-то хлопнула дверь, кто-то идёт, спускаясь по лестнице.
   Я нажал на кнопку звонка. Нажал ещё раз.
   Замок щёлкнул, и дверь открылась.
   - Привет,- сказал я, протискиваясь в прихожую.
   - Может, хотя бы разуешься?- крикнула мне вслед Крис.
   Я был уже в комнате. Она вошла за мной.
   На  журнальном  столике  стояла  початая  бутылка  "Столичной"  и  пустой
гранёный стакан. Только что выпила. Наверное, залпом, и пошла открывать.
   Я обернулся.
   - Привет,- сказал я.
   - Ну, привет,- сказала она.- Давно не виделись.
   - Может, нальёшь мне тоже?
   - Наливай сам, если хочешь. Я тебе не прислуга.
   Её тон, резкий и агрессивный, вдруг совершенно успокоил меня.  Мне  стало
весело и хорошо.
   - Кажется, я некстати?
   - Вот ещё!
   Она прошла мимо меня и плюхнулась в кресло.
   - Я тебе не помешал?
   Она не ответила. Не глядя, взяла бутылку, отвинтила крышку и  плеснула  в
стакан.
   - Ну вот, пролила,- сказал я.- Теперь полировка испортится.
   Я принёс с кухни тряпку и стакан для себя.
   - На, вытри.
   - Чего ты раскомандовался?
   - Вытри, а то следы останутся.
   Она не пошевелилась.
   Я поднял бутылку, вытер полировку и бросил тряпку на подоконник.
   - Чего усмехаешься?- мрачно сказала она.
   - Ничего, настроение хорошее.
   - Я, кажется, просила тебя разуться!
   - Ну, не сердись,- примирительно сказал я.- За что пьём?
   Она не ответила.
   Я сел на диван и налил себе водки.
   - Тебе тоже?
   - А ты как думаешь?
   Я налил ей тоже.
   - В такую жару пить водку,- я покачал головой.- Давно у тебя запой?
   - У меня не бывает запоев.
   - Да? Ну ладно. Так за что?
   Она достала сигарету из пачки, закурила. Молча взяла свой стакан.
   - Слушай, чего ты надулась?
   - Я? Надулась?
   - Ну да,- сказал я.- Кажется, ты уже всё знаешь.
   - Что я знаю?
   - Иначе бы ты не вела себя так.
   - Что я знаю?
   - Я не знаю, что ты знаешь, но иначе бы ты не вела себя так.
   - А как я себя веду?
   - У тебя пепел сейчас упадёт.
   - Я что, звала тебя сюда? Звонила, может быть, умоляла придти?
   - Ладно,- сказал я.- Давай выпьем. За твой цвет лица.
   Она стряхнула пепел с сигареты в водку.
   Я поморщился.
   - Ну зачем это?
   Она выпила залпом, опустила голову, прижав подбородок к груди, и, посидев
так несколько секунд, поставила стакан на столик.
   - Чтобы испортить себе цвет лица. Между нами ведь  всё  кончено,  ты  это
ведь пришёл сказать? Или ты хотел соврать что-нибудь?  А  я  тебя  обломала,
да?
   - Да нет...- сказал я.- Я не собирался тебе врать.
   - И не надо ничего изображать. Может быть, ты считаешь меня дурой,  но  я
не дура!
   - Я не считаю тебя дурой.
   - И убиваться не стану. Подумаешь, ценность!
   - Значит, я никакая не ценность, да? И то,  что  между  нами  было,  тоже
никакая не ценность.
   - Ничего между нами не было,- отрезала она.
   - Вот как.
   - Ты и удовлетворить-то меня толком не мог никогда.
   - У тебя язык заплетается.
   - Заткнись! Не знала я, что ты такой ублюдок.
   - Конечно, не знала. А иначе как бы ты могла со мной трахаться?
   - Не знала, что ты такой ублюдок,- с ненавистью повторила она.
   - Ты вообще ничего обо мне не знала.
   - А о тебе и нечего знать.
   - Это ты так думаешь.
   - Чего ты не пьёшь?
   - Да ничего,- сказал я, поставив стакан.- Не хочу я пить.
   - А что так? Она тебе не разрешает, да? Ах ты бедненький!
   - Просто не хочу, и всё. И тебе не советую. Тем более в такую жару.
   - Проживу как-нибудь без твоих советов, ладно?
   - Да мне-то что,- пожал я плечами.
   - Ах да! Я и забыла, вы же теперь во всём приличный обыватель.
   - Разве?
   - Она у тебя богатая, да? И, наверное, не чересчур молодая?
   - А какое это имеет значение?
   - Ну, не знаю.
   - А если да?
   - Мне всё равно.
   - Нет, тебе не всё равно. Тебя это бесит.
   - Да пошёл ты!- сказала она, раздавив в пепельнице окурок.
   - Вот именно. Бесит.
   - Я знала, что ты придёшь.
   - Именно сегодня?
   - Обязательно придёшь.
   - И что, готовилась?
   - Пришёл просить отпущения грехов?
   - Разве похоже, что я пришёл чего-то просить? И потом. Отпущения просят у
умирающих.
   - Не дождёшься!
   - А я и не жду.
   - И не дождёшься.
   -  Это  так  обязательно,  становиться  врагами?  Почему  нельзя   просто
поговорить?
   - Мне не о чем с тобой говорить.
   - Да мне уже и не хочется.
   Я поднялся, вышел на балкон и достал сигареты.
   "Ну почему, почему мы не можем просто сказать правду без этого  дурацкого
чувства неловкости! И избегаем этого как дурного поступка и злимся, и  снова
играем - в правду, в прятки с правдой, в хороших и плохих  людей.  Зачем  мы
прячемся от самих себя? Как хорошо, что всё это кончилось, ведь это чудо!  А
Крис всегда бы тянула меня вниз и назад..."
   Она вышла и села на парапет, спиной к пропасти пятнадцати этажей.
   - А здесь ветерок,- сказал я.
   Она сидела, зажав между коленей бутылку и слегка покачиваясь.
   - Ладно, я пошёл.
   .........................................................................
...................
   - А если я прыгну  сейчас?-  её  голос  вонзился  в  пустое  пространство
комнаты как изморозь на лезвии сквозняка.
   Я вышел во двор.
   Рядом что-то хлопнуло об асфальт,  брызнув  осколками  стекла.  Я  поднял
голову.
   Она помахала мне рукой с балкона.
   Я познакомился  с  ней  год  назад  на  праздновании  дня  рождения  Пола
Маккартни, у Мэгги.
   Я заметил незнакомую девушку в клетчатой ковбойской рубашке,- она курила,
с силой выдыхая дым,- и хотел подойти, но что-то в  её  жесте,  которым  она
отбросила с лица  волосы,  что-то  резкое,  остановило  меня,  и  вдруг  она
посмотрела мне в глаза, прямо и с вызовом.
   А потом, когда она заявила, что ей нравятся мужчины, которые  знают,  что
им нужно, сильные и решительные, я  сказал:  "Тогда  выходи  за  бизона.  Он
всегда знает, чего хочет, и очень силён".
   Это было хамство, так говорить незнакомой девушке, но в тот момент я знал
только одно - что я ненавижу её.
   Она завелась, собралась уходить, и Мэгги пришлось срочно улаживать ссору.
Я попросил прощения.
   В знак примирения она предложила мне при всех поцеловаться.
   Я согласился.
   Мы поцеловались, но ни на кого это не произвело никакого  впечатления,  и
она была разочарована.
   - Зачем ты привёл её?- спросил я Мэгги.
   - Не знаю,- сказал он.- Но с ней интересно.
   -  Просто  я  терпеть  не   могу   всех   этих   "серединка-наполовинку",
приспособленцев, ублюдков. Должно быть сразу  же  ясно,  или  ты  друг,  или
враг!- сказала она.
   - Мне тоже по душе откровенность. Было бы только что открывать.
   В то время я ещё не придумал называть её Крис.
   Всё правильно. Это давно было нужно сделать. Но можно было и  не  делать,
вот в чём секрет. Так, всё больше отдаляясь  друг  от  друга,  мы  могли  бы
прожить ещё не один год. И  когда-нибудь  перестали  бы  даже  звонить  друг
другу... Лучше быстрая смерть, чем долгая агония. Это нужно было сделать ещё
раньше, когда всё было ещё не очевидно,  когда  было  бы  ещё  хоть  чуточку
больно, а теперь, думая о ней, я никак не мог заставить себя быть  грустным,
как на поминках по незнакомому человеку. Мне было легко и хорошо.
   Леди, сегодня я снова увижу её.
   Стоило мне только подумать о ней, и я ощущал лёгкую слабость в ногах, как
если бы мне предстояло сделать что-то важное, к чему я  не  чувствовал  себя
готовым. Я никогда не чувствовал себя готовым к этому, как  если  бы  должно
было произойти чудо, и я знал об этом, но не знал, каким оно будет.
   Какой она будет сегодня.
   Когда вошёл Мэгги, я лежал на диване и  наблюдал,  как  в  открытом  окне
выгорает небо над телеантеннами.
   - Как тебе моя причёска?- сказал он.
   Я приподнялся и повернулся к нему. Он смотрел на меня в зеркало.
   - Классно.
   Он улыбнулся: "Какие на сегодня планы?"
   - Я уйду сейчас.
   Он подошёл и сел рядом со мной.
   - Прямо сейчас?
   - Да.
   - На весь вечер?
   - Да, наверное.
   - Ну что ж...- тихо сказал он.
   - Ты огорчён?
   - Да нет.
   "Нет"- сказал он.- "Всё нормально".
   Мы помолчали.
   - Ужин на тебя готовить?- спросил он.
   - Нет,- сказал я.- Не надо. А хочешь, приготовь. Но я приду поздно.
   - А я и сам, наверное, пойду  куда-нибудь  прогуляюсь.  А  может,  съезжу
куда-нибудь... Хочешь, вместе выйдем?
   - Давай.
   - Ты уходил куда-то?
   - Да,- сказал я.- Ну что, идём?
   - Идём,- поднимаясь, сказал он.
   Бледное, небо уже  искало  звёзды,  оно  розовело,  и  яблони  во  дворах
примеряли его цвет. Слабость прошла, и стало легко.
   .........................................................................
..................................................
   Бетоннолобые кварталы остались далеко позади, не смея переступить границу
трёхэтажного города. Они провожают  меня  долгим  взглядом,  и  мне  неловко
оттого, что они смотрят мне в спину,  и  хорошо,  что  я  ушёл.  Теперь  уже
близко.
   Вот он, её двор, уютный и чистый. Площадки с баскетбольными щитами,  стол
для игры в пинг-понг.
   Машина стоит. Ещё одна подъехала.
   Бежевой нет.
   Мне кивают. Женщины с колясками. А вот и её машина. Шелест листвы сирени.
   Подъезд. Запах старых стен и свежей побелки.
   Колокольчик где-то за дверью, там... Я ждал этого, но всё равно вздрогнул
от неожиданности.
   Я замер.
   Сейчас я её увижу.
   Я должен был видеть её каждый день.
   Это была не просто влюблённость - если бы я был всего лишь  влюблён,  это
не изменило бы меня так.  Я  двигался,  произносил  слова,  дожидался  конца
сеанса в кино, но всего этого словно бы не существовало. Я думал о том,  что
сегодня снова увижу её, я что-то отвечал, говорил "да" или "нет",  рассеянно
озирался,  когда   Мэгги   выхватывал   меня   из-под   носа   у   очередной
машины-убийцы,- я жил предчувствием новой встречи. А потом  что-то  говорило
во мне: "Пора",- и я прощался со всеми,  если  мы  торчали  на  какой-нибудь
сэйшн, или просто говорил Мэгги: "Ну, я пошёл?"
   "Ладно, до вечера",- кивал он.
   И я уходил.
   Мы никогда не уговаривались заранее, во сколько я приду,  и  если  её  не
было дома, я ждал её на скамейке у подъезда или слонялся по двору.
   - Придётся дать тебе ключ, чтобы ты не ждал на улице.
   И мы ехали куда-нибудь.
   Мне нравилось, когда она сама говорила, где мы будем сегодня.
   Я не знал, что это - почему  те,  с  кем  я  был  близок,  вдруг  странно
отдалились, и я увидел, что они просто играют в какую-то  игру  и,  пожалуй,
заигрались, и давно уже пора сказать им об этом.
   Они ничего не замечали, и мне было радостно, что я покидаю их, и  неловко
за эту радость.
   Я скованно повторял привычные жесты.
   Маленький полудачный  полудрёмный  городок,  да  и  не  городок  даже,  а
пригород - несколько  улочек,  лес,  вытоптанный  под  парк,  да  на  берегу
грязноватого озерца давно не беленная церквушка. Когда мы  приехали  сюда  с
Леди, я никак не мог понять, что же мы с Мэгги нашли во всём этом.
   Я досадовал, что привёз её сюда.
   - Почему же, здесь очень мило,- сказала она, опускаясь на траву,  и  я  в
ужасе заторопился подстелить что-нибудь, но  она  сказала:  "Не  нужно.  Так
хорошо..."
   - Как здесь тихо.
   И я подумал: "Она похожа на  женщину,  терпеливо  разглядывающую  детские
каракули".
   Я досадовал на себя.
   А она сказала: "Какое чудесное место. Как ты нашёл его?"
   В ней всё приводило меня в восторг - как она говорила, как она  смеялась,
как она подавала мне руку, как она зажигала сигарету, в  ней  всё  приводило
меня в трепет.
   И я говорил себе: "Никогда раньше я не видел такой женщины!"
   Я стоял на обочине шоссе и, утопающий, из грозной пучины ночи тянул  руку
навстречу летевшим в сторону  города  фарам,  они  проносились  мимо,  люди,
занятые своими заботами и безразличные ко мне, и я уже начал подумывать, что
хуже, ночевать на земле или идти пешком всю ночь, как вдруг  одна  из  машин
затормозила, и я бросился к ней, почти не веря своему счастью.
   - До города не подбросите?
   - Подвезём. Садитесь.
   - Только у меня нет денег...
   - Ну что ж, нет так нет.
   Она была за рулём.
   На  заднем  сиденье  развалился  какой-то  тип,  но  я  не  успел  толком
рассмотреть его, да и не старался.
   Оркестр заиграл тему Кармайла. Она прибавила звук радио  и  вопросительно
посмотрела на меня.
   - Спасибо,- сказал я.
   Она улыбнулась. Мой голос был чужим и хриплым.
   Было около полуночи. Я знаю это потому, что тот  тип  на  заднем  сиденье
произнёс: "Скоро двенадцать",- и  таким  тоном,  словно  сделал  сверхважное
наблюдение.
   Она промолчала.
   Я подумал, что надо было сесть рядом с ним, тогда я, быть может, смог  бы
как-нибудь изловчиться и незаметно выпихнуть его из машины,  и  я  попытался
придумать  способ,  как  бы  это  можно  было  сделать,  но   всё   не   мог
сосредоточиться.
   Мы остановились у какого-то дома.
   Она тихо сказала мне: "Я сейчас".
   И они вышли.
   Я заметил, что её спутник не слишком твёрдо идёт.
   Когда они скрылись в подъезде, я  вытащил  расчёску  и  стал  лихорадочно
приводить в порядок волосы, остервенело раздирая лохмы.
   Она всё не выходила.
   Я посмотрелся в зеркальце  и  решил  подправить  пробор.  И  тут  же  всё
испортил. Похолодев от ужаса, бросился делать всё заново.
   Я боялся, что теперь не успею.
   Она всё не выходила.
   Она подошла так внезапно, что я не успел закрыть рот, и в  отчаянии  стал
проклинать себя. Какой у меня, должно быть, был глупый вид!
   - Заждались?- спросила она.
   - Да нет, конечно,- ответил я маловразумительно и с перепугу присовокупил
такой туманный комплимент, что, сколько потом ни пытался, не мог  вспомнить,
как же он звучал. Знаю, что по-идиотски.
   - Так куда вас отвезти?- спросила она.
   -Ну что вы,- смутился я.- Вы поезжайте к вашему  дому,  а  оттуда  я  сам
доберусь!
   Она задумалась.
   - А не проще ли было просто спросить телефон?
   Я не ответил.
   - Ну хорошо. Раз вы полагаете, что оттуда вам будет ближе...
   Она отвезла меня.
   А потом я стоял и ждал, какое из окон загорится. Я знал  планировку  этих
домов и решил, что если окна её  квартиры  окажутся  на  другой  стороне,  я
останусь здесь до утра, нет... приду сюда завтра вечером, и уж тогда  выясню
точно.
   Мне повезло.
   Минут через сорок я наощупь набирал номер справочной. Мэгги спал,  и  мне
не хотелось будить его...
   - Включи же свет, наконец! Я не сплю. Чего ты там копошишься впотьмах.
   Но позвонить ей я так и не решился.
   Странно. Я сразу же стал называть её Леди.  Это  получилось  само  собой,
хотя обычно подобрать имя бывает весьма непросто.
   Вот, например, Крис. На самом деле её зовут Кристина, но она считает  это
имя дурацким.
   - Дурацкое имя, правда?
   Сначала я называл её Ритой, но это не прижилось. Тогда  Касей,  Тиной  и,
наконец, Крис.
   А с Леди всё было совсем по-другому.
   Я сказал себе: "Нет, эта женщина не может быть  моей.  У  меня  нет  даже
машины и хоть сколько-нибудь приличного костюма",-  и  разозлился  на  себя:
"Причём тут машина!"
   Эта женщина должна быть моей. Хоть это и немыслимо. Она из другого  мира.
Должно быть, мне предстоит изменить всю мою жизнь.
   Но я сделаю это.
   Эта женщина должна быть моей, я сделаю это.
   Я поднялся к её двери и позвонил.
   Она открыла и, увидев меня, сказала: "Вот как".
   Я понял, что всё пропало, потому что я забыл купить цветы.
   - Что ж,- сказала она.- Проходите.
   - Нет,- сказал я.- Я без цветов.
   - Но тогда, наверное, вы почитаете мне стихи?- спросила она серьёзно.
   И я сказал: "Конечно".
   И вошёл, точнее, оказалось, что я уже вошёл. И  я  подумал:  "Вот  так  и
зарабатывают разрыв селезёнки, или что там внутри".
   Столь осмысленное и связное соображение  могло  возникнуть  у  меня  лишь
благодаря тому, что я на несколько секунд отвлёкся, стаскивая туфли. Но  уже
в следующий миг я почувствовал, что истекаю потом.
   На носке была дырка!
   Увидев спасительные тапки, я стремительно запихнул в них  ноги,  а  когда
поднял голову, подумал: "А с чего это я решил, что нужно надевать  тапки?  И
вообще".
   - Придётся поить вас чаем,- сказала она.
   И я вспомнил: "Ну конечно, я же собирался читать ей стихи! Не  читать  же
их в прихожей".
   - Проходите пока в залу,- сказала она, направляясь на кухню.
   "Что же теперь будет?"- подумал я, пристраиваясь  на  краешке  дивана.  Я
увидел бутылку.
   Она стояла рядом с раскрытым журналом. Я увидел бокал.
   Я прислушался к звукам, доносившимся с кухни. Успею.
   Когда она вошла, неся на подносе графин с охлаждённым  чаем,  я  как  раз
подносил бокал ко рту. В такой позе я и замер.
   Она усмехнулась.
   - Уже прикладываетесь?
   - Я... подумал... неплохо бы... Очень пить хочется.
   Она извлекла из бара ещё один бокал.
   - Давайте выпьем за знакомство,- предложила она.
   И я вдруг сказал: "Можно я буду звать вас Леди?"
   Она секунду подумала, потом улыбнулась и сказала: "Можно. - - Чокаться не
будем".
   Мы осушили свои бокалы.
   Понемногу я начал привыкать к  своему  новому  состоянию.  Наверное,  так
привыкают к невесомости.
   Чтобы ещё больше расслабиться, я принялся без остановки болтать.
   Она внимательно слушала.
   Я всё говорил.
   Как будто лет десять, день за  днём,  я  пытался  дозвониться  в  телефон
доверия, и вот,- о чудо!- наконец, дозвонился, и... Только когда мы уже шли,
гуляя по аллее бульвара, меня осенило вдруг, что это просто  чудовищно,  так
долго говорить о себе.
   - Прости меня. Я веду себя как последний кретин.
   - Это ничего,- сказала она.
   - Всё, что я говорил тебе, чепуха. На самом деле, всё совсем не так.
   - Наверное,- согласилась она.
   - А может быть, и нет. Я сам толком не знаю.
   А потом я сказал: "О такой женщине как ты можно говорить только стихами".
   Или молчать.
   Эти дни, сколько их было? Всё, что я  написал,  мои  стихи,  всё,  что  я
сделал, моя жизнь - была Ты.
   Я писал Тебе. Разве был среди них хоть кто-нибудь, кто сумел бы  прочесть
мои письма...
   - Просто тебе лень было пальцем пошевелить для того, чтобы напечататься в
приличном издательстве,- сказала Леди.
   Мы сидели с ней за столиком в летнем кафе,  пили  вино,  и  она  сказала:
"Нужно видеть перед собой цель и смысл происходящего, и тогда всё будет  для
тебя просто. Тут нет ничего сложного".
   - Ты предлагаешь публиковаться?
   - Может быть,- сказала она.- А почему бы и нет?
   - Это может стать вредной привычкой.
   - Бездействие - вот что может стать вредной привычкой.
   - Лучше бездействовать, чем совершать нелепые действия. К тому  же  я  не
бездействую - я много пишу.
   - Много?
   - В последнее время меньше, но всё равно, много.
   - Ты будешь писать всё меньше и меньше, и знаешь, почему?
   - Почему?
   - Ты ограничил себя очень узкими рамками и боишься выйти за них.
   - Красота безгранична.
   - Да,- сказала она.- Жизнь безгранична, и чем ты выше,  тем  больше  тебе
доступно.
   - Силы человеческие имеют предел,- сказал я.- Равно  как  и  человеческое
терпение.
   - Вот ты уже и оправдываешься,- заметила она.
   - Дело не во мне.
   - Конечно, не в тебе. Дело во мне.
   - А причём тут ты?
   - Не знаю. Причём тут я?
   - Ладно,- сказал я.- Я понял, куда ты клонишь.  Можешь  считать,  что  ты
меня убедила.
   - А я вовсе не пытаюсь тебя убедить. Всё это слишком очевидно.
   - Думаешь, что я чего-то не вижу или не понимаю?
   - Я думаю, что ты склонен видеть жизнь хуже, чем она  есть.  Может  быть,
потому что ты боишься жизни?
   - Если я вижу плохое плохим, то это не значит, что я вижу в жизни  только
плохое.
   - Ты всегда будешь видеть плохое плохим.
   - Да.
   - По-другому и быть не может. Не можешь же ты видеть плохое хорошим.
   - Да.
   - И никто не может.
   - И я не могу.
   - И ты не можешь. Раз это плохо, то и видеть ты это можешь только плохим,
это естественно.
   - Ах вот ты о чём...
   - Хочешь ты этого,  или  нет,  но  в  мире  существует  система,  которая
определяет отношения между людьми, плохая или  хорошая,  но  она  есть.  Она
подобна пирамиде. И ты ведь не прочь, в принципе, оказаться на  её  вершине,
но как это сделать? А нижние ступени так неприятны на вид...
   - Да и наверху, наверное, не лучше.
   - Да и наверху, скорее всего, не лучше, так что даже и пытаться не стоит.
   - Да.
   - И вообще, жизнь ужасна.
   - Да.
   - Жить, вообще, не стоит.
   - Да... Нет. Нет, подожди. Не всё же так плохо!
   - Кроме плохого есть ещё и хорошее.
   - Вот именно.
   - Главное, отгородить себя от плохого. Вовремя  распознать  и  отмести  в
сторону.
   - Это то, что ты называешь самоограничением?
   - Да.
   - Но я не хочу подниматься ступень за  ступенью!  В  этой  пирамиде,  или
где-то ещё, должно быть место, принадлежащее мне по праву!
   - Речь не об этом,- возразила она.
   - А о чём? О том чтобы получить всё сразу? Но как?  Я  понимаю,  о  какой
системе ты говоришь. Армия - классический  пример  подобной  пирамиды.  Если
только не происходит революция...
   - Ты хочешь совершить революцию?
   - Я?
   - Это представляется тебе заманчивым?
   - А разве это возможно?
   - Надеюсь, что нет. Хотя революции мало что меняют по существу...
   - Кроме того, что ставят всё с ног на голову.
   - Ну, это временное неудобство...
   - Но для многих оно оказывается роковым...
   Она промолчала.
   - А ведь лучше этого и быть ничего не может,- сказал я.- Вот так, быть  с
тобой. Просто быть с тобой.
   - Вряд ли это у нас получится,- сказала она.- Рано или поздно придётся на
что-то решиться.
   "Поцелуй меня"- неожиданно говорит она.
   Я целую ей руку. Ей этого мало. Я робко прикасаюсь губами к её  губам,  и
мне приходит мысль об огромном ярко-красном диване.
   "Глупенький, да?"
   "Ничего, для первого раза неплохо",- смеясь, говорит она.
   Я не заметил, как ночь прокралась в город, только увидел вдруг, что  неба
уже нет, а там, где оно было, зияет чёрная мутноватая пропасть, и на дне  её
стынет луна.
   Было жарко.
   Леди спросила, можно ли ей немножко раздеться, и я  хотел  было  сказать,
что мне пора, наверное, но не решился. Она задёрнула на окнах шторы.
   - Ничего? Я быстро.
   И она вышла.
   Я принялся расхаживать и всё не мог выбрать место,  чтобы  сесть  удобно,
ужасно мешали руки. В результате, она застала  меня  в  довольно  фривольной
позе.
   На ней был коротенький халатик. Он то и дело  расползался  на  её  груди,
шёлк хотел соскользнуть с её  тела,  но  она  каждый  раз  в  последний  миг
удерживала его и возвращала на место, а мой  взгляд  нервно  дёргался  к  её
пальцам - вдруг не успеет,- и испуганно отскакивал как от стенки мячик.
   Она предложила выпить вина.
   - В жару?- поморщившись, улыбнулся я.- Можно, вообще-то...
   Она принесла вино и бокалы на подносе. Потом принесла фрукты.
   Мы немножко выпили и стали разговаривать.
   Потом мне сделалось тоскливо, и я сказал: "Мне ничего не нужно  от  этого
мира! Пусть только оставят меня в покое".
   Она возразила, и я начал спорить с  ней,  но  она  перевела  разговор  на
другую тему, и я обрадовался, потому что потерял нить мысли.
   И вдруг она подошла и, сев ко мне на колени, сказала: "Ну, сколько ещё ты
сможешь продержаться?"
   На балконе было свежее.
   Мы вышли к звёздам, и я вдруг понял,  что  она  рядом,  что  я  не  один,
внятно, отчётливо, как будто волна прокатилась по моему телу. Я вздрогнул от
наслаждения. Так, промёрзнув на холоде, клацая зубами, ты  отпиваешь  глоток
горячего чая из термоса, и сладкая судорога пробегает в тебе. И холод тает.
   Я боялся пошевелиться.
   Я чувствовал это тепло в себе и боялся потерять его каким-нибудь неловким
движением, что-то соединило нас, связало теперь  воедино,  и  это  было  так
странно. Радостно.
   Я спросил её: "Тебе не холодно?"
   Она  посмотрела  на  меня,  и  по  её  глазам  я  понял,  что  она   тоже
почувствовала это. Она кивнула.
   Я вышел, вернулся с кофточкой и  укрыл  её,  набросил  на  плечи,  и  она
опустилась на половичок, прислонилась спиной к балконной решётке,  подтянула
ноги, и я опустился рядом.
   Мы говорили шёпотом, словно боялись разбудить город,- казалось, он  лежит
в развалинах, но он просто спал.
   Все спали.
   И была ночь.
   Начало светать, и сделалось зябко. На тротуарах зашелестели мётлами, а  в
белом пустом небе заволновались стаи ворон.
   Проехала машина, не знавшая, что здесь только что была ночь.
   И  вот,  боязливый  разведчик  пересёк  открытое  пространство,  за   ним
выглянули другие, их становилось всё больше, и  они  уже  не  скрывали,  что
спешат.
   Мы допили бутылку.
   Ночь кончилась.
   А потом верхушки тополей окрасились позолотой, и стало ярко.
   Никто не смог бы теперь узнать, что мы не спали и были совсем одни.
   И что теперь мы вместе.
   Когда я проснулся, Леди уже встала.
   Я лежал, нежась  в  постели,  и,  слушая  звуки,  доносившиеся  с  кухни,
наслаждался  чувством  необыкновенного  покоя,  но  радостное   возбуждение,
предчувствие нового дня уже набирало силу, и я не мог дольше медлить.
   Откинув одеяло, я встал, быстро оделся и направился в ванную.
   Потом я вышел на кухню.
   Леди стояла у плиты.
   - Уже встал?
   - Привет,- сказал я.
   Она улыбнулась. Мы поцеловались.
   - Сейчас завтрак будет готов.
   На сковородке что-то жарилось. Пахло вкусно.
   - Наверное, это уже не завтрак, а обед?
   - Наверное,- сказала она.- А мы назовём это завтраком.
   Она поставила на стол тарелки, достала приборы.
   - Какой красивый у тебя фарфор. Я думал, такой только в музеях за  деньги
показывают, а с него, оказывается, и есть можно?
   - Для этого он и предназначен, разве нет?
   - Ну да,- сказал я.- А почему у тебя нет прислуги?
   - Прислуги?- удивилась она.- Потому что мне не нужна прислуга.
   Я взял вилку и нож.
   - Я, почему-то, подумал, что у тебя должна быть прислуга.
   - Мне это ни к чему,- сказала она, садясь за  стол.  -  Я  привыкла  сама
справляться по дому.
   - Но сейчас это, вроде бы, принято...
   Она вопросительно посмотрела на меня.
   - Мне так казалось,- сказал я.- Хотя я не знаю,  конечно...  Слушай,  как
вкусно!
   - Нравится?
   - Просто бесподобно. А что это?
   - Яичница.
   - Я понимаю. А в чём секрет?
   - Не скажу.
   - В этих кусочках гренок, да? Как ты их делаешь? А это что?
   - Я же не спрашиваю, как ты пишешь книги.
   - Спрашиваешь.
   - Ладно,- сказала она.- Обещаю больше  не  спрашивать.  Я  сварила  кофе.
Может быть, ты хотел чай?
   - Нет, я пью кофе. Кстати, я  вот  тут  думал  о  том,  что  ты  говорила
вчера... Так вот... Понимаешь, нужно как-то отделить карьеру от  творчества,
чтобы одно не мешало другому...
   - А что, карьера может помешать творчеству?
   -  Да.  Даже  не  столько  сама  по  себе  карьера,  сколько...  Огласка.
По-настоящему свободно можно творить только втайне...
   - Значит, ты боишься критики?
   - Конечно. Помнишь, Рильке, что он говорит  о  строительстве  храма  и  о
толпе, врывающейся на стройплощадку?
   - По-моему, это страшно только для слабого,- возразила  Леди.-  Когда  ты
успел убедить себя в том, что ты слабый?
   - Сильный ли, слабый, не в этом дело. Можно умереть от ран, можно выжить,
оправиться, но шрамы всё равно остаются.
   Они травили Ван Гога. Они насмехались над Корбюзье, а он был пророк. Я не
могу сделать так, чтобы они увидели  мир,  в  котором  живу  я.  Я  не  могу
увеличить количество себя.
   - Когда это пришло тебе в голову?
   - Да вот только что. Когда умывался, в ванной.
   - Как быстро ты находишь доводы.
   - Да уж.
   Мне вдруг стало смешно.
   - Явился во всеоружии.
   Она взяла у меня пустую тарелку.
   - Хочешь мороженое или йогурт?
   - Или что?- сказал я
   - Что?
   Я засмеялся.
   - Нет, спасибо, я не хочу.
   Она налила в чашки кофе.
   - Куда поедем сегодня?- спросил я.
   - А куда ты хочешь?- сказала она.
   - Я знаю одно место за городом. Если хочешь, съездим.  Только  поедем  на
электричке, ладно? Возьмём вина, устроим пикник...
   - А почему на электричке?- спросила она.
   - Не знаю. Наверное, это своего рода ритуал...
   - Ну, хорошо.
   - Правда, там делать особо нечего....
   Я помолчал.
   - А хочешь, никуда не поедем?
   - Ну уж, нет! Теперь не отвертишься.
   - Спасибо,- сказал я.- Завтрак был чудесный.
   - Я рада.
   - Что-то мне уже не хочется никуда ехать...  Слушай,  а  зачем  ты  моешь
посуду? У тебя же есть машина.
   - Это на случай гостей. Две тарелки помыть нетрудно.
   - Хочешь, я помою?- предложил я.
   - Нет, не хочу.
   Я взял из пачки сигарету, закурил.
   Окно было открыто, и запаха дыма почти не чувствовалось.
   - Странное ощущение,- сказал я.- Очень хочется жить.
   Леди выключила воду, вытерла руки полотенцем.
   - Поехали?
   Обратно мы добирались на такси.
   Я вышел из машины первым и хотел заплатить, но таксист отмахнулся, кивком
показав на Леди.
   Когда машина отъехала, она сказала: "Давай договоримся.  Если  ты  будешь
пытаться платить за меня, у нас ничего не получится, ладно?"
   Я потупился.
   - У короля был шут,- сказал я.- Стараясь развлечь  своего  господина,  он
изощрялся и так и эдак, из кожи вон лез, но  король  скучал,  глядя  на  его
ужимки. А потом они стали раздражать его, и он выгнал шута...
   - У меня будут деньги!- сказал я.
   Она сказала: "Да".
   Я сказал: "У меня будут деньги!"
   - Да,- сказала она.- А теперь погуляем?
   После этой ночи мне ещё долго снилось, будто я бреду по бесконечному полю
по колено в деньгах и хочу нагнуться, чтобы поднять, но не могу согнуться.
   Ещё мне снилось, что у меня из карманов вываливаются мятые  деньги,  и  я
никак не могу запихать их обратно, и вот уже я стою посреди  кучи  денег,  и
мне ужасно неловко от того, что все это видят, я пытаюсь зажать  карман,  но
всё тщетно.
   Вариация: когда я хватаю бумажки, они налипают на мои ладони, и  я  никак
не могу оторвать их, я стряхиваю их с пальцев, с одежды...
   И совсем уж безобразное видение. Будто у меня на руках королевское  каре,
и я взвинчиваю банк, а когда все  вскрывают  карты,  мне  говорят:  "Это  же
валет!" Я смотрю на свои карты и вижу, что один из королей оказался валетом,
и они загребают весь банк и говорят: "Нам пора  уходить".  Я  хватаю  их  за
руки, умоляю не уходить и пытаюсь объяснить им, что это не валет, а  король,
что это как на иконе - верхний слой сполз, и  обнажился  нижний.  Я  говорю:
"Переберите колоду, посмотрите, все короли у меня!"  Но  они  говорят:  "Нам
пора". И я знаю, что если я не успею убедить их, что это не валет, а король,
я погиб. И судорожно я придумывал всё новые и новые объяснения, и каждый раз
просыпался за мгновение до разрыва сердца.
   Я был твёрдо уверен, что нужно лишь объяснить, как это могло случиться, и
я спасён.
   Но они уходили.
   И я просыпался за мгновение до разрыва сердца.
   - Я хотела,  чтобы  у  тебя  сразу  же  выработалось  чувство  масштаба,-
объяснила она мне уже много позже.
   Я был в нокауте.
   Мысль о деньгах сделалась моей "идеей фикс". Эта мысль  выматывала  меня,
разъедала мой мозг.  То,  что  я  придумывал  накануне  вечером,  уже  утром
представлялось мне жалким и ничтожным. Почти две недели я не мог думать ни о
чём другом.
   Однажды Мэгги сказал: "Думать о деньгах - последнее дело".
   Я ответил: "Да. Поэтому их нужно иметь столько, чтобы о них не думать".
   Долго так продолжаться не могло.
   Лето уже  пылало  вовсю,  жизнь  летела  стремительно,  и  мои  мысли  не
поспевали за ней, как бы скоро я ни умел находить доводы.
   Я просто не мог без неё жить.
   А значит, всё было уже решено, и теперь всё происходило  словно  бы  само
собой.
   И я уже не мог ничего испортить.
   2
   Я снял трубку.
   "Приезжай сейчас",- её голос оборвался гудками.
   Я послушно оделся и,  захлопнув  за  собой  дверь,  вышел  на  лестничную
площадку.
   Она была не одна.
   - А вот и он сам,- сказала Леди, указывая на меня седоватому  человеку  в
дорогом костюме. Он протёр очки и встал мне навстречу.
   - Так это вы?- сказал он, приведя в движение челюсти.
   Я пожал его руку.
   - Очень приятно,- сказал он.
   Я посмотрел на Леди.
   - Я рассказала о тебе...
   - Очень мило,- сказал я с дурацким лоском.
   - Стало быть, вы хотите взяться за дело. Настоящее дело. Это хорошо.
   - Я могу быть полезен вам?
   - Мне нравится, как вы это спросили,- сказал он.
   Я улыбнулся.
   - У вас хороший слог. И светлая голова.
   - Ну что вы,- скромно сказал я.
   - Нет, нет,- произнёс он наставительно.- Вы должны знать себе цену.
   - Я сварю кофе,- проворковала Леди и исчезла из комнаты.
   - Я думаю, имеет смысл сразу же ввести вас в курс дела.
   Он уселся на диван, неуловимым движением одёрнув брюки и  приглашая  меня
присаживаться рядом.
   Я должен написать ответ от лица одного общественного движения на  гнусный
выпад какого-то психа, воспользовавшегося газетой,  столь  же  вульгарной  и
неумной, как и он сам. Сделать  это  нужно  изящно,  кратко  и  убедительно,
притом как бы мимоходом, чтобы ни у кого не  возникла  мысль,  что  подобная
чушь могла хоть как-то задеть людей достойных и порядочных.  Работа  мелкая,
но...
   - По-моему, это то, что нужно,- сказала Леди.- Твоё  имя  даже  не  будет
упомянуто.
   - Я не люблю иметь дело с людьми,  которые  мне  не  симпатичны,-  угрюмо
произнёс я.
   - К твоему сведению, это очень влиятельный человек. Тебе повезло, что  ты
встретился с ним вот так, запросто. Надеюсь, ты говорил с ним без своих этих
штучек?
   Я не ответил.
   - Конечно, если ты видишь в этом что-то сомнительное...
   - Нет, ничего.
   - Но ты чем-то расстроен, я же вижу.
   - В этом нет ничего сомнительного,- сказал  я.-  Но,  если  я  верно  его
понял, это что-то вроде пробного шара.
   - Конечно,- сказала она.- Ведь ты способен на большее.
   - Но он ничего не сказал мне  об  этом,  он  лишь  намекнул  на  какие-то
перспективы... Постоянного сотрудничества. Звучит так, словно  они  нанимают
меня на работу.
   -  Ты  всегда  вправе  отказаться,   если   предвидишь   более   выгодные
предложения.
   -  Я  ничего  не  предвижу,-  сказал  я.  -  Но,  по-моему,  меня   хотят
использовать.
   - А ты хочешь всю жизнь быть безработным?
   - Я всего лишь хочу быть свободным.
   - Ты дал ему ответ?
   - Я согласился.
   - Ты сделал правильно.
   - Нет, не правильно.
   - Ну и пусть,- сказала она, прильнув ко мне.- Какое нам до этого дело?
   - А кто он, вообще, такой?
   - Что?- сказала она.
   - Ну, кто он, вообще, такой?
   -  Раньше  он  был  секретарём  горкома,  потом  работал  в  ЦК,  правда,
недолго...
   - Не стало ЦК?
   - Потом в Думе...
   - И её тоже не стало.
   - Да, её тоже не стало. Но он не пропал, как видишь.
   - Такие люди никогда не пропадают, да?  Значит,  теперь  он  решил  стать
бизнесменом.
   - Он и есть бизнесмен, и серьёзнее, чем ты думаешь.
   - Ладно,- сказал я.- Всё понятно.
   - Ничего тебе ещё не понятно. Ты должен дорожить его доверием. Это  очень
многого стоит,- сказала она.- Я хочу, чтобы ты не заблуждался на этот счёт и
понимал, как это важно.
   - Для меня важно только одно,- сказал я и, обняв её, приник поцелуем к её
губам, но она отстранилась - зазвонил телефон,- я попытался удержать её,  но
она выскользнула из моих объятий.
   Она держала трубку.
   - Да?
   Какие-то знакомые предлагали Леди поехать с ними на дачу.
   Она прикрыла трубку ладонью.
   - Хочешь поехать?
   Я сказал: "Да".
   Мне вдруг захотелось удрать из города.
   Леди сказала: "Да. Заезжайте за нами".
   Она положила трубку и повернулась ко мне.
   - Они заедут.
   Как-то уж слишком быстро это произошло. Наша жизнь ещё только начиналась,
а кто-то уже предъявлял на неё права.
   Да, я обещал Леди, что у меня будут деньги и готов был сдержать слово, но
втайне надеялся, что  обещание  моё,  в  сущности,  театральное,  исполнится
как-нибудь само собой, так же, как происходило всё  до  этого  момента,  как
чудо. С самого начала всё было настолько невероятно, что я и впрямь уверовал
в чудо, счастье, свалившееся на меня, было таким огромным, что теперь я ждал
продолжения сказки, и что же, она кончилась?
   Нет, это не более чем атрибут. Положение обязывает. Да сделай они  щелчок
пальцами, как к ним тут же угодливо сбежится целая свора продажных писак.
   Я был бы не нужен им без Леди, а значит, это  не  более  чем  атрибутика.
Дворянским детям присваивали офицерские чины, а  они  ещё  не  умели  толком
держаться в седле.
   Что ж, я готов поиграть в эту игру.
   Как хорошо, что нас вытащили из города. Здесь, на природе,  мозги  как-то
сразу прочищаются. Надо запомнить это и  всегда  уезжать  из  города,  когда
нужно о чём-то всерьёз подумать.
   Ещё не отцвела сирень, сумерки напоены её ароматом. Ни ветерка.
   Широкий склон плавно нисходит отсюда к самой воде, а на том берегу залива
темнеет лес.
   - Очень милая пара,- сказал я Леди.- И вообще, здесь очень  мило.  Только
комары заедают.
   - Пойдём в дом, там нет комаров.
   - По-моему, мы хотели пить чай в саду?
   - Да, пойдём.
   - Очень милая пара,- снова сказал я.
   .........................................................................
.......................................................
   - Какая жалость, что нельзя отказаться,-  вздохнула  супруга.-  И  совсем
некого оставить, чтобы пожил здесь и ухаживал за  цветами.  Чужого  ведь  не
оставишь...
   - Ничего,- успокаивал её муж.- Кого-нибудь найду.
   Леди тихонько кивнула мне.
   Я выразил готовность быть этим "кем-то" - пожить здесь и охранять дачу  в
их отсутствие.
   Всё было тут же улажено, как в  сказке  -  целых  полтора  месяца  я  мог
блаженствовать.
   - Если бы вы знали, как вы нас выручили,- она покачала  головой.-  К  нам
ведь уже лазили. Да вот, в прошлом году. Помнишь?- она повернулась к  мужу.-
Ладно, хоть ничего не вынесли.
   - Как же они забрались?- сочувственно полюбопытствовала Леди.
   - Они залезли на террасу, как-то открыли дверь и вошли.
   Я отвёл глаза. Когда-то и мы с Крис вот так же останавливались на ночлег.
На таких же вот дачах.
   - А какую они нам оставили записку! Ты не выбросил её?
   - Выбросил, конечно.
   - И что они в ней написали?
   - Написали, что ночевали у нас тут, да, посоветовали сменить постель...
   Леди рассмеялась.
   - Ты бы видела, как они нас обозвали при этом!
   .........................................................................
.............................................
   - Если захотите выпить,  то  бар  здесь.  Вот  так  он  открывается,-  он
показал.- Очень просто. Кстати, не пропустить ли нам по маленькой, пока дамы
наедине?
   .........................................................................
..............................................
   Они уехали через три дня, и я  остался  на  даче  полным  хозяином.  Леди
уехала, сказав, что не хочет мешать мне работать.
   Первым делом я обошёл все комнаты и убрал  с  виду  семейные  портреты  и
всякое домашнее барахло. Потом позвонил Мэгги и объяснил, как добраться.
   Он тут же приехал, и мы закатили сабантуй.
   Мне оставили подробные инструкции по уходу за цветами, но Мэгги  растопил
ими камин, заявив, что цветы - это дети природы, и сами знают, как им расти.
   Мы обшарили всю библиотеку. Перепробовали всё, что было в баре. Вывели из
эллинга катер и катались по заливу.
   Мы целыми днями балдели.
   А потом позвонила Леди.
   Мэгги постучался в дверь ванной.
   - Это тебя. Выйдешь?
   Я торопливо запахнулся в махровое полотенце. Это могла быть только она.
   - Алло. Это я.
   - Привет.
   - Привет. Ну как ты там устроился?
   - Всё о'кей. Я собирался тебе позвонить, но...
   - А мне не хотелось тебя беспокоить. Ты, наверное, работаешь?
   - Да нет, что ты.
   Она долго молчала прежде чем произнести следующую фразу.
   - Когда ты закончишь?
   - Что именно?- глупо спросил я, вытирая кончиком полотенца край глаза.
   - Валять дурака!..- она осеклась.- Прости меня, я... Меня уже спрашивают,
куда ты подевался - взял работу, исчез - ты ведь никому не сказал, где  тебя
можно найти теперь...
   - Я думал, ты скажешь.
   - Ну нельзя же быть таким безответственным! Ты меня поражаешь.
   - И не только тебя.
   - Так когда, им сказать?
   - Завтра. У меня всё готово, осталось только навести глянец,- соврал я.
   По телефону трудно разговаривать, зато легко врать.
   Завтра.
   Я положил трубку.
   - У меня идея,- вынырнул Мэгги.- Давай распишем им холл под Чюрлёниса.
   - Не стоит,- с  сомнением  сказал  я.-  Вряд  ли  они  знают,  кто  такой
Чюрлёнис.
   - Может, погоняем шары?
   Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут седьмого.
   - Сегодня не выйдет - придётся заняться одним скучным делом.
   - И надолго?
   - Хорошо бы управиться до утра.
   Он вопросительно кивнул на телефон.
   - Да. Мне нужно в город. Ненадолго. Ты поживёшь здесь?
   Он посмотрел на меня. Усмехнулся.
   - Спрашиваешь!
   - Не исчезай от меня больше,- прошептала Леди.
   Я повернул голову, чтобы поцеловать её, но она не ответила на поцелуй.
   - Не исчезай от меня, ладно? Никогда.
   Никогда раньше её голос не звучал так. Я подумал: "Всё дело  в  том,  что
темно, и я не вижу её лица".
   Я сказал: "Да".
   Утром она снова была такой, какой я её знал.
   Я допивал кофе, когда в дверь позвонили.
   Леди вернулась с конвертом в руке.
   - Это для тебя,- она положила его на стол.
   Я разорвал бумагу.
   - Посмотри, сколько  денег,-  я  передал  их  ей  через  стол.-  Тут  ещё
приписка...
   - Что в ней?
   Я прочитал.
   - Ничего. Благодарят за помощь... Что-то многовато они мне заплатили.
   - Значит, это аванс.
   - Аванс?..
   - Я знала, что ты сможешь.
   Она смотрела куда-то вдаль, мимо меня.
   Её пальцы перебирали девственно-жёсткие бумажки.
   - Я знала.
   Я вложил записку в конверт и отложил его в сторону.
   - Не хочется мне лезть в эти игры. Это их игры.
   - Но иметь среди них друзей может  оказаться  очень  полезным,-  заметила
Леди.
   .........................................................................
.................................................
   "Если  можно  пользоваться  вещью,  не  владея  ей,  то   насколько   это
разумнее",- сказал я однажды Крис.
   .........................................................................
................................................
   Вдруг среди них окажется какой-нибудь Кеннеди.
   -  Какой  именно?  Так,  кажется,  принято  отвечать.  Придумай  с   ними
что-нибудь.
   - Но это твои деньги,- возразила она.
   - Я всё равно потрачу их на какую-нибудь ерунду.
   - Мы  могли  бы  сходить  в  хороший  ресторан,-  сказала  она.-  Хочешь?
Пригласить людей...
   - Нет.
   Я не люблю ресторанов.
   - И правильно,- поддержала она.-  Мы  лучше  накупим  всякой  всячины,  я
что-нибудь приготовлю, устроим вечеринку.
   - Лучше побудем вдвоём,- предложил я.
   - Мы и побудем. Сегодня. И завтра. А послезавтра устроим вечеринку.
   - На День Независимости?
   - Что?- переспросила она.
   Мы набрали полный багажник продуктов.
   Потом  вместе  решали,  что  приготовить.  Помимо   её   коронных   блюд,
разумеется.
   - Если ты ел что-нибудь вкуснее, я тебе этого не прощу.
   Потом мы стали выбирать вина.
   Внушительные размеры списка привели меня в трепет почти благоговейный.
   - Сколько же всё это будет стоить!
   - Это не твоя забота.
   Потом гостей.
   - Я же всё равно почти никого из них не знаю.
   - Вот и прекрасно. Заодно и узнаешь. Но я же не  хочу,  чтобы  оказалось,
что кто-то из них действует тебе на нервы. Ведь это твоя вечеринка.
   - Почему моя?
   - А кто виновник торжества?
   - Я полагал, Вашингтон. Разве мы отмечаем не День Независимости?
   - Мы празднуем  твой  первый  гонорар.  Когда-нибудь  этот  день  назовут
историческим.
   Она подняла жалюзи.
   - Какой закат сегодня! Иди сюда, полюбуйся!
   Мы стояли у окна. Я обнимал её за талию.
   Она была рядом.
   И ближе, она была во мне, её тепло.
   Тяжёлые волны совершенного покоя тихо и мягко входили в берега моей души,
заполняя её. Вытесняя сутолоку, неразбериху, сумбур, правившие в ней столько
лет. И всё было просто.
   Действительно просто.
   Домашний банкет. Закат, разлинованный проводами, и улицы, и люди улиц,  и
мясо по-польски. Это было вокруг, окружало заботливым теплом всё то,  в  чём
хотелось раствориться, и то, что было во мне... Теперь.
   Моя Леди. И навсегда.
   Разве она не сказала, что я должен быть хозяином дома, главой стола?
   Хозяин дома, как это звучит. Непривычно и сладко.
   Ведь это всё, чего я хотел, а я  обманывал  себя.  Так  просто.  Зачем  я
обманывал себя? Зачем, Леди?
   - Да. Не забыть ещё купить свечи.
   Леди была неотразима.
   Я заметил, что со мной разговаривают весьма  уважительно,  и  болтал  без
умолку, а вокруг проплывали фигуры  и  обдавали  меня  волнами  благоуханий,
дымчатые плоскости  дверей  впускали  и  выпускали  их,  и  они  исчезали  и
появлялись, а я всё говорил, лица  менялись,  они  говорили  и  кивали,  или
спорили, а вокруг двигались люди, осыпанные конфетти голосов, и матовый свет
окутывал их, в колонках  мирно  плескался  океан  оркестра  -  маэстро  Лэй,
маэстро Фурмье,- и я уже не мог разобрать, где кончается свет, и  начинается
музыка, подвижные формы, я улыбался, кивал, и где-то был голос Леди и  играл
смехом.
   Она была всюду.
   Когда мы подходили к столу, она была  подле  меня,  и  когда  все  начали
танцевать, я видел, как она танцует, и когда я вошёл на кухню и, наткнувшись
на стол, звякнул стоявшей на  нём  посудой,  она  быстро  и  ловко  посыпала
зеленью что-то громоздившееся на блюде.
   - Помочь тебе?
   - Я управлюсь,- она чмокнула меня и тут же отёрла помаду.- Иди к  гостям.
Я сейчас.
   Проходя мимо зеркала, притаившегося в полутьме коридора,  я  обнаружил  у
себя в руке длинную, узкую бутылку.
   На ней были буквы, красные на золотой фольге. Латинские.
   -  "Кора",-  объявил  я,  поставив  бутылку  на  скатерть.-   Это   вечно
девственная земля. И  происходит  великое  таинство  Рождества,  каждый  раз
вновь, когда возвращается...
   - Попробуем, что это такое.
   - ... к ней дочь её. Выпьем за Персефону!
   - За кого?
   Тише, тише. Кто-то говорит тост. Звякнула одинокая вилка. Салфетка, и  на
ней свернулись лососёвые шкурки. Хлопнула пробка.
   Тост утонул на дальнем краю стола.
   Ко мне повернулись.
   - Как у Пикассо,- засмеялся я. Он тоже засмеялся. А потом мы были уже  не
за столом и разговаривали.
   Он сказал: "Мне говорили о вас".
   Он назвал какое-то имя, и я мучительно пытался сообразить, кто бы это мог
быть. Он объяснил мне. Я понял. Ах, да.
   Я произнёс какую-то  фразу,  после  которой  лицо,  бывшее  передо  мной,
собралось в вежливое недоумение и приготовилось смеяться.
   Я объяснил непонятное слово.
   - Стареешь,- шутливо вставила его женщина.
   - Может быть, может быть,- вздохнул он.-  Где-то  иногда  и  отходишь  от
жизни, что-то упускаешь.
   - Да. Уж я-то знаю, как он работает,- подтвердила она.
   Я поднёс её зажигалку. Сквозняк.
   - Прогресс разъединяет, это верно,- сказал я.- Но он же и сближает.  Было
время, когда все люди поголовно были заняты одним и тем же  -  охотились  на
мамонтов, собирали коренья и  тому  подобное.  Затем  труд  стал  всё  более
разделяться, области...  его  применения  всё  более  обособляться.  Но  это
временное, это всё временное явление. Я вижу, уже теперь,  зарождение  новой
эпохи,  как  после  индустриального  общества  следует   постиндустриальное.
Принципиально новый тип единения людей!
   - Бесклассовое общество?- участливо вставил он.
   - Иначе...- воодушевлённо продолжал я.- Иначе сойдутся все цари земные  в
место, именуемое Армагеддон, и увидят, как рухнут их царства и  города,  как
это  сказано...  Вот,   посмотрите,   уже   сейчас:   биофизика,   биохимия,
компьютерная графика... Как реки впадают в один океан,  рождённые  в  едином
океане, так же и люди заново обретут свой исконный исток и станут едины.
   - Интересный подход. Это то, что нам нужно сейчас,- он закивал  головой.-
Именно то, что сейчас так нужно.
   - Иногда говорят, и не понимаешь, на каком языке,- пожаловалась кокетливо
его женщина.- Я молодёжь имею в виду.
   - Специально для вас я готов написать словарь слэнга. Хотите?
   - Очень хочу!
   - А что. Прекрасная мысль,-  подхватил  он.-  Напишите,  сделайте.  А  мы
издадим его.
   Я сделал было попытку прикинуть, сколько это займёт  времени,  но  понял,
что не ощущаю разницы между неделей и месяцем. Там видно будет.
   Он тем временем принялся записывать какие-то телефоны и фамилии.
   Я обнаружил, что остался без тела. Зачем я так много говорю?
   "Быть начеку",- подумал я, но тут же отмахнулся: "Само справится".
   Леди. Нашла меня глазами.
   Мой голос.
   -... но учтите, когда я  добросовестно  берусь  за  исследование,  выводы
могут оказаться самыми неожиданными. Вы готовы? К этому.
   Он сделал вид, что усиленно взвешивает. Наконец, кивнул.
   Готовы.
   Мы пожали друг другу руку.
   - Значит, будем вместе. Мы горы своротим!
   - А что,- сказал он.- И своротим.
   .........................................................................
.......................................................
   - Всё-таки напоили меня,- удивился я.
   Мы стояли посреди беззвучной комнаты.
   Так было хорошо остаться вдвоём.
   - Ты устала, наверное?
   - Это приятная усталость,- сказала она.- Но, кажется, всё было хорошо?
   - Гениально.
   - Тебе понравилось?
   - Ты ангел.
   - Пойду. Займусь посудой.
   Нет, не сейчас. Оставь её. Пойдём погуляем. Такая тёплая ночь.
   Леди заворожённо смотрела на небо.
   - Какая яркая звезда!- прошептала она.
   - Это Юпитер,- сказал я.- Зевес-громовержец.
   - Вот таким и надо быть. Только таким,- её глаза блестели.
   Где-то далеко были фонари.
   - И локон её был взят богами и вознесён среди созвездий небес...
   - Они были правы, эти  греки.  Они  возносили  своих  героев  звёздами  в
небеса. Как это верно!
   - Можно развить эту тему,- предложил  я.-  Ведь  небо  древнее  земли.  А
значит, рисунок звёзд, расположение созвездий предрешили  судьбы  героев,  и
всё, что было сделано ими, было предначертано небесами.
   Она сказала: "Нужно жить так, чтобы после смерти тебя вознесли звездой".
   - И сложили о тебе миф,- добавил я.
   Но мне не хотелось иронизировать. Она была права.
   Если не Полярная звезда, то что укажет во тьме путь на Север?
   Если не она, то кто?
   .........................................................................
.............................................
   Кто-то разговаривает с ней на кухне.
   "Да нет там никого!"- убеждаю себя я. Мне хочется пойти и  проверить,  но
тяжесть удерживает на месте, а ноги всё летят куда-то.
   Да с кем она может быть?
   Я прислушиваюсь, потом пытаюсь подняться, но засыпаю.
   .........................................................................
....................................................
   Она помогает мне раздеваться.
   Я что-то вспомнил.
   - С кем ты была?
   - Ложись, ложись,- говорит она.- Спи.
   Я послушно ложусь.
   - На кухне. Сейчас.
   - Ну что ты придумал,- она целует меня.- Спи. Сегодня был тяжёлый вечер.
   Я отпускаю её.
   И засыпаю.
   .........................................................................
......................................................
   Разбудил меня телефонный звонок. Леди взяла  трубку,  но  оказалось,  что
спрашивают меня.
   Я попытался сообразить спросонья, что бы это могло значить.
   Мне предлагали работу.
   Я сказал: "Да. Конечно".
   Я положил трубку и с виноватым видом повернулся к Леди. День был потерян.
Но Леди, казалось, нисколько не была расстроена, напротив.
   - Я же сказала, что это аванс.
   - Это другие люди,- сказал я.
   - Ты в этом уверен?- сказала она, улыбнувшись.
   Я ничего не понимал. Я знал только одно - что меня используют,  нисколько
со мной не считаясь. Если бы меня хотя бы загрузили  работой  так,  чтобы  у
меня не оставалось времени на обиды, так нет же! Сколько  времени  пропадало
впустую!  А  я  должен  был,  изнывая,  ждать,  как  будто   мне   оказывали
благодеяние, давая эту работу. А нужно ли мне это было?
   Моё лето звало меня и проходило где-то там, стороной, мне хотелось падать
в него и плыть, как на палубе корабля, отдавшись умопомрачительному танцу...
Моё сердце страдало.
   И однажды я просто сбежал.
   Я сбежал к фонтанам и томности вечерних киносеансов, к прохладе  парковых
аллей, к галереям, позеленевшему  кирпичу  обвалившихся  арок,  алебастровым
львам летних садов.
   А потом я стал сбегать всё чаще и чаще.
   И я возвращался, чтобы была ночь. И моя Леди.
   - Скорее собирайся! Где ты пропадал, мы же опаздываем!
   И мы куда-то ехали, где уже собрались  какие-то  люди,  я  здоровался  за
руку, улыбался, знакомился...
   А потом слонялся в приёмных, и душный  ветер  шелестел  в  бумагах,  и  я
отдавал что-то и брал что-то, и говорил, что обязательно, обещал, что успею.
   А когда я приходил с готовой  работой,  вдруг  оказывалось,  что  нужного
человека нет, он уехал и будет не раньше, чем через две недели, и  я  должен
был искать кого-то другого, а этот другой тем временем разыскивал меня через
каких-то третьих людей, которые обо мне даже не слышали.
   От этой неразберихи становилось невыразимо скучно.
   Я один, кажется, не мог никуда уехать, должен был всегда быть на месте  и
ждать. Чтобы вдруг оказалось, что делать нужно было совсем другое, или нужно
переделывать всё, и срочно, срочно!
   И тогда приходилось работать по ночам. Из-за жары  о  еде  было  противно
даже подумать. Настольная лампа жарила как печка, свет, отражённый  бумагой,
мучил глаза, по телу прокатывались волны испарины.
   Я подходил к открытому окну и  ждал  ветерка,  смотрел,  как  город  спит
торопливо. Выбрасывал окурок и возвращался к столу.
   Зачастую мне приходилось браться за работу, в которой я ровно  ничего  не
смыслил,- Леди строго запретила мне отказываться от  каких  бы  то  ни  было
предложений,  пусть  даже  самых  странных  и  неожиданных,-  и  тогда   мне
приходилось  спешно  изучать  незнакомый  мне  дотоле   предмет,   роясь   в
справочниках и специальной литературе,  как  будто  мне  предстояло  сдавать
экзамен, а ведь я, как мне казалось, давно  уже  вышел  из  этого  возраста.
Вообще, всё это производило такое впечатление, как будто все разъехались  на
каникулы, а я завалил сессию и должен сдать теперь кучу зачётов и экзаменов,
а до меня нет уже никому никакого дела.
   Впрочем, подчас у меня возникало подозрение, что люди,  на  которых  и  с
которыми я работаю, соображают в том, что я делаю, ещё меньше, чем я сам,  и
все их требования ко мне продиктованы вовсе не соображениями  необходимости,
а просто презрением ко мне и к моей жизни. И  с  чего  это  я  взял,  что  я
крупная шишка? Никто, кажется, не торопился  воспринимать  меня  всерьёз.  В
этой игре я был меньше  чем  пешкой,  какой-то  совсем  уж  мелкой  фигурой,
зачастую даже безымянной, когда под тем, что я написал, стояло чужое имя.
   Может быть, это было в порядке вещей, так все и начинают, но для  меня-то
это  было  внове,  и  мне  это  не  нравилось.  А  Леди  даже  ни  разу   не
посочувствовала  мне.  Все  мои  жалобы  она  выслушивала  с   поразительным
равнодушием.
   - Ведь ты и прежде, бывало, много работал.
   - Да,- сказал я.- Но прежде меня вело вдохновение, а откуда  ему  взяться
теперь? И потом, я вовсе не много работаю, я мог бы делать  намного  больше,
если бы не вся эта бестолковщина.
   - Просто сейчас время такое - пора отпусков. Но  это  и  лучше  -  меньше
конкуренция.
   - Я ничего не понимаю. Может быть, во всём этом есть какой-то  смысл,  но
объясни мне, потому что я ничего не понимаю.
   - Тут нечего объяснять. Ты просто увеличиваешь количество себя.  Помнишь,
ты говорил, что не умеешь этого? Так вот, теперь ты этому учишься.
   -  По-моему,  наоборот,  я  всё  больше  мельчаю.  Я   мог   бы   сделать
действительно серьёзное  дело,  вместо  того  чтобы  распыляться,  занимаясь
какой-то ерундой. И для этого нам вовсе не обязательно  было  бы  торчать  в
городе.
   - Меру своей необходимости определяешь не  ты,  пока  у  тебя  нет  такой
возможности.
   - Да кому нужна вся эта мертвячина! Они же погрязли в условностях!  Я  за
день могу сделать больше, чем за год этой мелочной суеты. Это  же  мартышкин
труд.
   - И остаться непризнанным гением, да?
   - Да хоть бы и так, но гением!
   - Значит, ты хочешь отступить?
   - Да нет же, но мне не нужна эта пирамида, она ниже меня ростом! Да и  не
пирамида это вовсе, а лабиринт, где нужно идти впотьмах и согнувшись  в  три
погибели. А идти, мало того что некуда, да ещё и невозможно -  ноги  вязнут,
как будто идёшь по колено в болотной трясине.
   Мне  плакать  хотелось  от  обиды.  Ну  почему  я  должен  так   бездарно
растрачивать свою жизнь!
   И не такие уж большие мне платили деньги.
   И почему всю, даже самую грязную, работу я должен делать сам,  как  будто
этим больше некому заняться.
   Всё так хорошо начиналось... Кто же сделал так, что всё изменилось?
   Неужели Леди?
   У меня были на этот счёт кое-какие подозрения, но я  не  смел  признаться
себе в них. Пока однажды она не сказала об этом сама.
   Когда-нибудь это всё равно должно было  произойти,  не  мог  же  я  вечно
оставаться неведении.
   Я не явился на какую-то важную встречу, то  есть,  я  пришёл  и,  прождав
впустую сорок с чем-то минут, ушёл. А должен был ждать.
   - Ну и ладно,- сказал я.- Оно и к лучшему.
   И тогда она сказала: "Да ты хоть  понимаешь,  чего  мне  стоило  устроить
это!"
   - Ты что думаешь, ты такой незаменимый?
   - Нет,- сказал я.- В этом-то всё и дело.
   - А чего ты хотел? Кто ты такой, сам по себе!
   - Я?..
   - Да, ты!
   - Не знаю. Я думал, я чего-то стою.
   - Ты не хочешь быть ничем, а нужно уметь это делать, понимаешь?
   - Нет.
   - Потому что, когда ты ничто, ты можешь стать всем.
   - Это нонсенс,- возразил я.
   - Ты должен быть пушинкой,  понимаешь?  И  тогда  однажды  ты  непременно
взлетишь очень высоко. Нет ничего проще, чем пушинке  подняться  выше  самых
высоких домов. Потому что она очень лёгкая. Потому что она - ничто.
   -  Поэтично,-  согласился  я.-  Значит,  нужен  только  восходящий  поток
воздуха.
   - Да,- сказала она.
   - Это и есть твой план?
   - Можешь называть это планом, если хочешь.
   - Значит, это и есть твой гениальный план. А  как  высоко  я,  по-твоему,
могу подняться?
   - Очень высоко.
   - По этой пирамиде, которая даже не пирамида, а лабиринт?
   - Каждая пирамида внутри - лабиринт.
   - И пахнет в нём порой мертвячиной.
   - Бывает, что и так. Но это жизнь, о  которой  ты  ещё  почти  ничего  не
знаешь.
   - Но это значит, вечно быть марионеткой. Всегда полагаться на поток.
   - Да. Потому что он всегда будет сильнее тебя.
   - Мне не нравится твой план. И знаешь, почему?
   - Потому что ты не хочешь быть ничем?
   - Да.
   - Но другого пути нет. Ты и прежде был ничем.
   - Я могу создать свою собственную пирамиду!
   - Из чего же ты её будешь строить?
   - Пока не знаю. Но строить я её хочу не снизу вверх, а  наоборот.  Сверху
вниз.
   - Ты хоть понимаешь, что сказал нелепость?
   - Может быть, то, что я говорю сейчас - нелепость. Может быть. Но  играть
в чужие игры - это скучно.
   - Да,- неожиданно согласилась она.- Так  делают  только  те,  у  кого  не
хватает воображения. Вовсе не обязательно быть пушечным мясом...
   - Понятно. В битве двух тигров побеждает обезьяна.
   - Но вести свою игру - это не значит вторгаться  в  игру,  которую  ведут
другие.
   - Я всё понял. Ты хочешь сделать из меня серого кардинала.
   - Ты ничего ещё не понял.
   - Да, я мало что понимаю во всём этом,  но  ты  хочешь  сделать  из  меня
серого кардинала.
   - Всё, что я делаю - это помогаю тебе.
   - Мне это не нужно,- отрезал я.
   - Конечно, тебе это не нужно. Но не  забывай,  что  у  тебя  нет  никаких
наследственных прав на власть.
   - Я мог бы с тобой не согласиться. Но мне  не  нужна  власть.  Мне  нужна
свобода. И мне нужна ты.
   - Так что же тебе нужно, я или свобода?
   - Ты предлагаешь мне выбирать?
   - Смотря что ты называешь свободой,- сказала она.- Ты хочешь свободы? Так
будь свободным! Мысли как свободный человек, ты же весь закован в свои латы.
   - Всё зависит от того, как посмотреть на вещи, да?
   - Не только от этого. Ты говоришь, что  работаешь  без  вдохновения.  Так
найди его.
   - Если бы я знал, где искать...
   - Ты видел свою статью?- она взяла в руки газету.-  Хочешь,  я  прочитаю?
Тут есть одна мысль, которая мне очень понравилась...
   - Только не это!- простонал я.- Мне о ней и думать-то противно, не то что
слушать.
   Она посмотрела на меня. Я увидел её глаза.
   - Я пошутил.
   Леди сидела, отвернувшись к открытому настежь окну.
   День медленно уходил, оставляя запах обгоревшего неба и остывающих крыш.
   - Надеюсь, ты не оставил  дачу  на  произвол  судьбы,-  сказала  она,  не
поворачиваясь.- Они возвращаются.
   - Надо съездить, предупредить Мэгги.
   - Кого?- спросила она, а я сказал: "Когда они приезжают?"
   Она сказала: "Послезавтра. Утренним самолётом".
   Всю дорогу, пока автобус, один за другим, миновал  заградительные  рубежи
перекрёстков, и потом, когда он, облегчённо вздохнув, выбрался на окраины, и
стало прохладнее, я думал о том, что должен что-то предпринять.
   Леди всегда обо всём знала, но тут  она  явно  что-то  не  учла.  Или  не
поняла.
   Люди как страны - у каждой свой  путь.  Есть  страны  богатые  и  бедные,
сильные и слабые, с древней и недавней историей, но не  должна  одна  страна
становиться колонией другой. Ничего из этого не выйдет.  Британия  захватила
Индию, но Запад остался Западом,  а  Восток  остался  Востоком.  Разделение,
пусть даже кастовое, разве это не самое разумное, что создал  этот  порочный
мир?  Хотя,  конечно,  и  кастовая  система  по-своему  порочна.   Наверное,
порочна...
   Тут автобус подбросило на выбоине, я ударился  о  стекло  лбом  и  сквозь
секундное раздражение вспомнил, что японцы вовсе не стремились сделать  свою
письменность доступной. Как и египтяне. И  ещё  вспомнил,  как  в  школе  мы
придумывали тайные способы общения и переписки, чтобы никто другой  не  смог
ничего понять. Я подумал о таинствах мистерий. Потом я подумал  о  том,  что
разделение несовместимых сил предотвращает их столкновение. Всякий порядок -
это попытка защититься  от  хаоса  анархии,  и  всякий  порядок  основан  на
разделении. Таков мир, и пока он не изменится по  своей  сути,  бессмысленно
пытаться менять его внешние формы.
   А я собирался написать какой-то там словарь слэнга - да кому это нужно!
   Они никогда не станут разговаривать на моём языке, а у меня пока ещё есть
выбор.
   Мне нужно держать подальше от них, вот в чём дело. Только тогда  я  смогу
сделать что-то, что когда-нибудь они смогут признать великим. Это и есть мой
путь, мой, ни на чей другой не похожий, путь.
   Нужно сказать об этом Леди.
   Или нет, говорить об этом бесполезно. Нужно это сделать!
   Я почувствовал облегчение. Я нашёл решение, и чем больше я  теперь  думал
об этом, тем больше утверждался в нём.
   Ну конечно, это так просто!
   Я смотрел в окно на дорогу, и природа радостно встречала меня  и  обещала
мне чудо. Ведь я вернулся, а она ждала и знала, что я вернусь.
   Эта зелень листвы, эти травы и заросли иван-чая, и это небо. И  даже  эта
пыль просёлков, и эти поля...
   Автобус остановился. Все стали выходить - это конечная остановка.
   Дальше нужно было идти пешком.
   - Очень мило, что заехал навестить,- сказал Мэгги, неторопливо  спускаясь
по ступеням лестницы. На нём был красный махровый халат.
   - Привет.
   Так уж получилось, Мэгги. Извини.
   - А я уж думал, не объявить ли розыск.
   - Мне иногда кажется, не пустился ли я опять в бега. Все только и делают,
что разыскивают меня.
   - Ты так популярен?- сказал он.- Между прочим, это было свинством с твоей
стороны, не оставить мне ключи от гаража.
   - Они в столе.
   - Там их нет.
   - В письменном.
   - А я думал, в кухонном.
   - В левом верхнем ящике.
   - Ты их что, спрятал?
   - Просто положил, машинально. А откуда ты знаешь, что там их нет?
   - Я перерыл весь дом.
   - Значит, не весь. Или не заметил.
   - Значит, не весь,- сказал он.
   - Ты что, обиделся?
   - Нет, ты же вернулся.
   - Я не думал, что задержусь так. Извини.
   Он подошёл к окну, выходящему на террасу.
   "Представь себе",- сказал он.- "Раннее утро, тёмная  вода,  чёрные  ветви
деревьев неподвижно отражаются в ней, зябко. Вдруг раздаются звуки  скрипки,
и одновременно  с  первым  прикосновением  смычка  к  струнам  на  горизонте
вспыхивают лучи восходящего солнца. Оно разгорается всё ярче, музыка  звучит
громче, всё оживает, лес, птицы в лесу, вересковые пустоши,  и  слышно,  как
первой скрипке вторит другая. На вершине холма стоит скрипач, он  играет  на
своей скрипке, и другой, невидимый, музыкант играет ансамбль. И если  кто-то
идёт по дороге, которая тянется у  подножия  холма,  он  останавливается  и,
замерев хотя бы на минуту,  слушает.  А  когда  солнце  заходит,  то  первой
смолкает скрипка на вершине холма. Наступают сумерки, но  до  самой  темноты
слышна скрипка невидимого музыканта".
   - А дальше?
   Он посмотрел на меня.
   - Пойдём.
   Я кивнул и со вздохом поднялся из качалки.
   Он пошёл вперёд.
   Мы поднялись по ступеням на мансарду.
   - Я тут мастерскую устроил...- кивнул он вокруг.
   Я осмотрелся.
   - Да, кстати...
   - Что?- сказал он.- Иди сюда, чего ты там стоишь.
   - Нам придётся убраться отсюда.
   Он замер на месте.
   - Ах, да,- сказал он.- Я и забыл...
   - Да.
   - Когда они приезжают?
   - Завтра.
   - Уже завтра?
   - Мы можем ещё переночевать,- сказал я, подходя к нему.
   - А зачем?
   - Как хочешь,- сказал я.
   Тогда собирайся. Поедем.
   Он упаковывал свои вещи, ловко и уверенно, так, как  будто  для  него  не
было ничего привычнее, чем сниматься с очередной стоянки, кочуя с  места  на
место. Так индейцы собирали свои вигвамы.
   Он знал, что это его, и знал, что на каком месте.
   Он собирал акварели, бумаги, застёгивал папки, связывал кисти,  он  знал,
как это нужно делать.
   Я почувствовал тоскливую нежность.
   Он повернулся ко мне.
   - Донесём вдвоём?
   - Прости меня,- прошептал я, а он сказал: "Что?"
   И быстро отвернулся.
   А потом преувеличенно бодро сказал: "Всё? Можно идти?"
   И я подумал: "Они никогда не поймут этого".
   И ещё: "Скоро мы будем дома".
   Ключи я положил в конверт и опустил в почтовый ящик.
   И мы ушли.
   Наваждение кончилось.
   ......................................................................
   Он сбросил рюкзак и тяжело опустил его на пол.
   Заглянул в окошко магнитофона, включил музыку. Снял куртку, швырнул её  в
кресло и вышел из комнаты.
   Я стоял, бездумно глядя в окно.
   В ванной зашумела вода.
   Я взял гитару и опустился с ней на полу. Перебрал струны.
   Шум воды смолк.
   - Ну вот я и дома,- сказал я самому себе.
   Я отложил гитару и, поднявшись с пола, забрался на диван.
   Я вытянулся и закрыл глаза.
   Нужно будет позвонить ей и всё объяснить. Она поймёт, она обязательно всё
поймёт. Прав всегда тот, кто совершает  поступок.  Только  поступок  создаёт
реальность. Нужно стоять на своём, а иначе как она сможет  понять,  что  это
всерьёз. У нас больше нет права на непонимание.
   Отныне нет больше такого права.
   Мэгги сидел, поставив локти на стол и  критически  наблюдал  за  венчиком
газового пламени под сковородкой.
   Я почуял запах жареной картошки.
   - Лучше было сделать салат,- заметил я, усаживаясь за стол.
   Он кивнул.
   - Успеется.
   Я открыл заварочный чайник.
   - Уже заварил?
   Он поднялся и, подойдя к плите, выключил газ.
   Поставил тарелки, положил две вилки, достал из холодильника кетчуп.
   Я наблюдал за ним.
   Я подумал: "Позвонить, или лучше зайти?"
   - Приступай.
   Он придвинул мне тарелку.
   Сегодня же, и всё объясню.
   Это было год назад, в мае.
   Я  провёл  три  недели   в   палате   14   общего   отделения   областной
психиатрической больницы.
   В первую ночь своего пребывания в этом заведении я устроил  истерику,  не
имевшую, впрочем, особых последствий - санитары с холодным профессионализмом
привязали меня к кровати, после чего невозмутимая девушка сделала  мне  укол
аминазина, и я затих.
   Вскоре я научился вести себя должным образом.
   Однажды я поинтересовался у своего врача, какой мне определили диагноз.
   Он улыбнулся и сказал: "Этого я не имею права говорить".
   - Уже подготовлено постановление,- сказал я,- по которому это  станет  не
только вашим правом, но и обязанностью. Почему бы вам не пойти,  на  полшага
опережая время?
   И он сказал: "Депрессия".
   А я сказал: "Соседнюю с моей кровать занимает один шизофреник.  Он  почти
непрерывно вслух описывает своё состояние. Может  быть,  его  второе  "я"  -
господин Тэст, но я не  настолько  любознателен,  чтобы  получать  от  этого
удовольствие".
   - И что же?- сказал он.
   - С депрессией лежат в отделении неврозов.
   - Если  приходят  сами,-  уточнил  он.-  А  тебя  доставили.  И  в  каком
состоянии.
   - Я давно уже в другом состоянии.
   - Ты хочешь, чтобы тебя перевели в отделение неврозов, так?
   - Да,- сказал я.
   - У нас этого не делают.
   - Значит, нет?
   - Нет.
   - Хорошо. Я хотел бы услышать это от главного врача.
   Он внимательно посмотрел на меня.
   - И что ты за человек. Ну зачем тебе это?
   Я не ответил.
   - Ладно,- сказал он.- Я поговорю с ним об этом. Доволен?
   Через два дня, после обхода, меня перевели в отделение неврозов.
   Я знал, чего я добивался. Когда ты отгорожен  от  мира  решёткой,  мелочи
перестают быть мелочами.
   В отделении подобралась неплохая компания.
   Я сразу же обратил внимание на одного парня.
   У него было совсем детское лицо,- я очень удивился, узнав, что он на  год
старше меня,- тонкие изящные пальцы и длинные волосы, свободно спадавшие  на
плечи, шелковистые и по-женски мягкие,- может быть, потому все и  звали  его
женским именем - Мэгги.
   Он выглядел таким хрупким, что казалось невозможным даже подумать о  том,
чтобы обидеть его как-то.
   Он поразительно быстро рисовал. И очень здорово.
   Я даже не успел толком разговориться с ним, как он закончил мой портрет.
   Я спросил только: "Почему ты здесь, Мэгги?"
   Он улыбнулся и сказал: "Так я же псих".
   Но я не сдавался.
   Я ждал удобного случая.
   Помогла гитара. Кто-то из новоприбывших принёс её с собой.
   Мэгги попросили сыграть.
   Он взял гитару и спел несколько битловских песен.
   Я увидел, что играю лучше.
   Я взял у него гитару и спел одну песню.
   Мэгги спросил: "Чьи слова?"
   Я сказал: "Мои".
   А он сказал: "Нет?"
   Тогда я сыграл ещё.
   Всю ночь мы  просидели  с  ним  в  сортире  на  кафельном  полу,  курили,
разговаривали.
   И я снова спросил его: "Почему ты здесь?"
   - Мама так решила,- сказал он.- Ты видел её?
   - Да, она приходила, я видел. Красивая женщина. Ты здорово похож на неё.
   Он улыбнулся.
   - Вы с ней поссорились?
   - Нет,- сказал он, зажав ладони коленями.- Зря ты так о ней  думаешь.  Ты
её не знаешь. Она... Она меня даже отговаривала, я сам...
   Нет, врать он не умел. Но я смолчал.
   А ещё через несколько дней один тип,  ухмыльнувшись,  спросил  его:  "Это
твоя мать, что ли?"
   Я заметил, что Мэгги весь сжался, как будто ожидая удара, и я  не  понял,
почему. Мне вдруг сделалось необъяснимо страшно за него.
   Я схватил этого парня и оттащил его в сторону.
   - Пойдём, в коридор выйдем.
   Он стал молча и с остервенением  вырываться.  Я  сказал:  "Всё  равно  же
придётся. Пойдём",- и отпустил его.
   Мы вышли из палаты.
   - Слушай,- сказал я, прижав его к стене.- Если ты хоть раз тронешь его...
   Парень слегка перетрусил.
   - Я его тронул что ли? Ты чего, псих, что ли? Вальтовый?
   - Помалкивай, я сказал.
   - А ты что...
   Он хотел сказать: "Главный, что ли?"- но не успел.
   Я взял его одной рукой за отворот пижамы, а другой чуток придавил.
   - Ладно, мне чего, надо что ли! Всё, засох, не дёргайся. Дёрганый.
   Между ним и ей  была  странная  связь,  мучительная  для  них  обоих,  но
неразрывная,  и  они  играли  в  игру,  следуя  негласным  правилам,   чтобы
изображать жизнь там, где её уже давно не было.
   В нём жило какое-то безысходное чувство вины.
   Наверное, когда-то в их жизни всё было по-другому, и  он  был  другим,  а
теперь она никак не могла примириться с тем, что он  изменился.  И  странно,
казалось, что с этим никак не может смириться и он сам.
   Говорить с ним об этом не имело никакого смысла - он сразу же замыкался и
уже не слышал меня.
   Мне оставалось только безучастно созерцать, как день за днём я теряю его,
как растёт между нами непонимание,- как это было уже не  раз  в  его  жизни,
всегда по одному и тому же сценарию,- или сделать что-то, почти неважно, что
именно, но совершить необратимый поступок, после которого нельзя  будет  уже
делать вид, будто ничего не произошло и не изменилось.  После  которого  всё
изменится.
   И я пришёл к ней, а она не знала меня в лицо и приняла меня  за  обычного
своего клиента, даже не спросив, откуда я узнал её адрес. Она  вообще  ни  о
чём не спрашивала, только назвала сумму и  тем  самым  подсказала  мне,  что
нужно делать.
   И я сделал это.
   Любой по-настоящему  необратимый  поступок  можно  назвать  жестоким.  Но
иногда нет иного выбора, кроме как совершить его.
   И тогда у тебя нет больше права на непонимание.
   И никто уже больше не сможет тебя обмануть.
   3
   Фредди поёт небесам, стараясь, чтобы  ангелам  не  приходилось  напрягать
слух. Воздух, исполненный биения, величественно и страстно  качает  меня  на
волнах звука, и вот-вот вынесет в открытое окно.
   Похоже на сердце,- думаю я, едва слыша собственные мысли.
   В дверях возникает женщина, над изгибом её  изысканного  тела  всплывает,
как редоновский кошмар, голова Мэгги, беззвучно изображая слова: "Я не хотел
её впускать, но как такую остановишь?"
   Она что-то кричит, но император  Адриан  не  слышит  её,  и  ей  отвечает
Фредди: "I want to break free..."
   Её губы быстро-быстро шевелятся, и голос её как голос дикторши  крохотной
радиостанции, пробивающейся сквозь музыкальную программу Би-Би-Си.
   "Кто бы это  могла  быть?"-  размышляет  Адриан.-  "Какая-нибудь  местная
радиоточка? Или радиопираты, дрейфующие у корнуольских берегов?"
   Фредди: "Oh, I want to break free..."
   Голос дикторши: "Хорошо, я подожду".
   Женщина пересекает комнату  под  музыкальный  проигрыш  и  очень  красиво
погружается в кресло. Я хочу аплодировать ей. Император приветствует её чуть
заметным кивком.
   Фредди: "Living  without,  living  without,  living  without  you  by  my
side..."
   Мэгги наблюдает со стороны двери, император делает ему знак  удалиться  -
ему предстоит дипломатическая беседа с  посланницей  зноеобильного  Лесбоса.
Антиной повинуется, выразив полное понимание ситуации.
   Я жду, что она зажмёт уши или перекривится, но  посланница  демонстрирует
совершенное знание традиций мраморнопышной столицы. Я раздумываю, не сама ли
это Сапфо?
   Фредди: "I want, I want, I want to break free!"
   Внезапно силы оставляют её, её губы сводит судорогой -  так  сводит  ногу
посреди открытого океана.
   Я не успел отвернуться, и теперь уже поздно.
   Комната взрывается вакуумной бомбой тишины.
   Итак?....
   - So, baby?..
   - Что это значит?
   - Что именно, бэби?
   - Не называй меня так.
   - Да, Леди?
   - Почему ты ушёл? Что случилось? И даже не дал знать, что  с  тобой,  где
ты! Что произошло?
   - Послушай, комната ещё шумит как раковина морем...
   - Я вижу, ты не в настроении говорить.
   - Слишком в настроении, чтобы говорить. Прости, Леди.
   - И это всё, что ты можешь сказать?
   - ....................
   - Если ты начинаешь что-то, то... У тебя есть хоть  какое-то  понятие  об
ответственности? Элементарной!
   - Я отвечаю перед Богом, мэм.
   - Как же с тобой трудно... Но ты  хоть  сам  понимаешь,  что  это  просто
непорядочно! Ты хочешь бросить всё, тебе надоело, ладно, но у тебя  же  есть
обязательства, ты сам согласился на это...
   - Бывает, человек рождается, а потом умирает. Бывает, наоборот.
   - Но ты должен!
   - Сколько я должен? Никому я ничего не должен.
   - Да что ты о себе возомнил?
   - Это я уже слышал.
   - Ну, хорошо. Но как я-то теперь должна смотреть людям в глаза!
   - А причём тут ты?
   - Причём тут я! Действительно, причём тут я! Кто я такая? Зачем обо  мне,
вообще, думать? Пусть она сходит с ума, обзванивает весь город, ищет...
   Она не может продолжать.
   Я делаю жест, пытаясь остановить её. Она оборачивается.
   - Неужели ты не понимаешь, что я...- делает она последнюю попытку, но  не
может закончить, и с жестом безнадёжности исчезает.
   Я остаюсь на месте.
   Дверь захлопывается, всколыхнув воздух запахом ветра.
   Я догнал её у машины, она уже садилась за руль.
   Я вцепился в дверцу и стал тянуть её на себя. Она хотела ехать, но  я  не
хотел отпускать её.
   Она вставила ключ зажигания, я выдернул его и сказал, что не отдам.
   Секунду-другую мы боролись из-за него, а потом она просто вышла из машины
и сказала, что пойдёт пешком. И она пошла по улице, а я ехал за ней следом.
   Она сказала, что я могу ехать, куда мне угодно.
   Я кричал ей: "Леди!"
   Она не оборачивалась.
   Я зарулил на тротуар, перекрыв его телом машины, но она обошла её и пошла
по обочине. Я поехал по тротуару, и люди кричали  мне,  что  я  спятил,  они
метались, прижимаясь к стенам фасадов.
   Она шла, не оборачиваясь.
   Я развернул машину и стал пятиться перед ней на задней скорости.
   Я едва не плакал, не зная, что же мне сделать, чтобы она простила меня.
   Я никогда не видел её такой красивой.
   А потом меня остановили и потребовали права, и Леди исчезла, я потерял её
из виду.
   Чей-то голос с гневным нетерпением спрашивал: "Где  ваши  права?  Попрошу
выйти из машины".
   Я вышел.
   Я сказал, что никаких прав у меня нет, а машину я угнал.
   Всё было бессмысленным.
   Я потерял её.
   Хрустальная нить оборвалась, и меч обрушился на мою голову.
   На другое утро меня выпустили, и я сразу же бросился к ней, но её дома не
было.
   Квартира была пуста.
   Я ещё наделся, что она придёт, и думал о том, что скажу ей.
   Она не пришла.
   Всю ночь я не выключал свет, я сидел в кресле,  не  раздеваясь,  и,  едва
задремав, просыпался и смотрел на часы.
   Леди не пришла.
   Мир умер, и я остался один в его мёртвых катакомбах.
   Я в ужасе напился, потом в ужасе протрезвел и  изо  всех  сил  постарался
взять себя в руки.
   Я стал звонить по всем телефонам. Мне говорили о каких-то  делах,  я  нёс
всякую ахинею и на все лады извинялся, даже не пытаясь вникнуть, о  чём  они
говорят.
   Никто ничего не знал о ней.
   Больше телефонов у меня не было.
   Она исчезла.
   Я пытался рассуждать разумно.
   "Ничего не произошло",- твердил я себе.- "Когда-нибудь она  должна  будет
вернуться. Нужно оставаться здесь и ждать её".
   Я не мог больше оставаться на месте.
   Я не мог писать, не мог ни о чём думать, я не мог перестать думать о ней.
   Мэгги из кожи вон лез, пытаясь помочь мне.  Он  сказал:  "Неужели  ты  не
можешь без неё?"
   А я сказал: "Я жил без неё, пока я её не знал. Можно  жить  без  неё,  но
нельзя жить с этой раной".
   Я и не предполагал, что всё может так страшно кончиться.
   "Желающий сберечь душу, потеряет её",- так  сказано  в  Библии.  И  какая
теперь разница, правильно это, или нет!
   День проходил за днём, невыносимость этого ожидания становилась настолько
безмерной, что я уже мечтал о том чтобы сойти с ума, и  тут  же  со  страхом
думал, не безумен ли я уже?
   Я начал пить.
   Сначала  я  пил  в  одиночестве,  потом  стал  напиваться  в   незнакомых
компаниях. Однажды с одной из таких компаний меня и загребли  "до  выяснения
личности",- а я даже толком напиться-то не успел.
   Я назвал телефон Мэгги.
   Когда  я  увидел  его,  я  подумал  с  неприязнью:  "Какой  он,   однако,
радостный".
   Мне не хотелось видеть даже его.
   .........................................................................
..........
   Называется, "накрыли с компанией". И зачем я с ними? Второй  раз,  ещё  и
месяца не  прошло.  Ещё  раз  ночевать  тут?  Что-то  вы  к  нам  зачастили,
зачастили. Ой, я у вас  чувствую  себя  как  дома,  как  дома,  как  дома...
Расслабиться. Даже выпить не успел, как следует. Теперь ждать. Если он  дома
будет. Оставь телефон и сиди. Может  ли  быть  здание,  состоящее  из  одних
коридоров?
   "...Какие нервные лица, быть беде..."
   Я помню, было небо, я не помню, где.  Глаза.  Боль.  Не  могу  на  людях.
Что-то не то.
   "...Рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет..."
   Те, кто нас любят...
   Душно. Так в трюмах пели. Кораблей. Закрыть глаза. Где  она,  моя  жизнь,
всё, что во мне...
   "...остался только грязный асфальт..."
   Я с ними? Всё кончено. А  они?  Они  почему?  Они-то  тут  причём?  Девки
растрёпанные. Парни, пальцы как у  старых  дев.  Они-то  почему!  Кто  им-то
должен простить?
   "...Я. А-А! Рок-н-ролл мёртв, а я! А! А!.."
   - А ну, прекратить!
   "...А-а-а-а-а-А! А!..."
   - Нет!!!
   Это я?
   Тихо.
   Как тихо!
   Повторил. Переглядываются. Смотрят на меня.
   Это я.
   Я поднимаюсь, плетусь к двери.
   - Ты, что ли?
   - Я.
   Лязг за спиной. Прощайте, ребята.
   .........................................................................
........
   - Тебе телеграмма!- возбуждённо сообщил Мэгги, вытаскивая меня на воздух.
   Он достал из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо  листок  и  отдал
его мне.
   Листок выскользнул у меня из пальцев, но Мэгги успел подхватить его.
   ПРИЕЗЖАЙ ЛЕДИ
   - Бархатный сезон ещё в разгаре,- сказал Мэгги.
   Я посмотрел на адрес.
   - Когда отходит поезд?
   - Ты что, собрался прямо сейчас ехать? В драных штанах, да? У  тебя  даже
денег нет!
   - Поехали,- сказал я.- Нужно взять деньги, и на вокзал.
   Мэгги хотел что-то возразить, но посмотрел на меня и махнул рукой.
   - Ладно, езжай, если ненормальный. Я готовлю на двоих  ужин.  Всё  равно,
билетов не будет.
   Мы стали ловить машину.
   .........................................................................
....
   Никогда раньше я не знал, что женщина может быть такой.
   Я читал об Эмме Бовари,  прижимал  книжку  к  груди,-  потёртый  корешок,
мягкая обложка,- я брал её с собой в постель, целовал её в темноте. Я мечтал
о том, что она есть где-то, что она найдёт меня, было темно, за стенами были
голоса, и я думал в тоске: "Когда же!"
   Я мечтал о ней. Я всегда был один.
   Я не знал, что женщина может быть такой.
   Я сидел в читалке, готовясь к экзамену по физике, я открывал задачник,  и
каждый раз было оглавление: "Закон Джоуля", "Закон Бернулли" - раздел, тема,
и дальше были задачи, сто, полторы сотни, и не было среди этих задач  такой,
которую я не сумел бы решить за пятнадцать минут.
   У меня спрашивали: "Как решить эту задачку?"
   Мне просили: "Помоги задачку решить".
   А когда я решал её у них на глазах, они поражались: "Так просто?"
   Это называется быть умным? Быть способным, подавать большие надежды?  Это
так просто? Так глупо.
   "С твоими способностями!"- говорил  мне  отец.  Он  говорил:  "Ты  должен
добиться, ты добьёшься. С твоим умом!"
   "Он так рад твоим успехам",- говорила мама.- "Для него это - всё".
   ...одни пятёрки приносит...на повышенную стипендию...тема для  доклада...
отличник...и в каком институте!...молодец...умница...ну, ты даёшь...
   Всё было очень просто.
   Во всех задачах нужно было первым делом применить тот закон, который  был
указан в оглавлении.  Они  были  запутаны,  эти  задачи,  они  притворялись,
хитрили. Не нужно было смотреть на них. Они все стандартные. Определить тип,
решить уравнение. Нет такой задачи, нет такого задачника, где бы  она  была.
Они все одинаковые.
   Нет такой женщины.
   Я выделил несколько типов, озаглавил их,  всё  было  просто.  Оглавление,
тема, и дальше сто, полторы сотни, тысячи... Они все одинаковые.
   Это называется, знать женщин?
   Никогда раньше я не знал, что женщина может быть такой.
   Волны крови всякий раз опрокидывали меня и не позволяли мне плыть, и море
было спокойно, а тучи уже густели на холоде.
   И она спросила: "Но почему ты непременно должен быть слабым?"
   А я ответил: "Потому что только у слабого  достанет  сил,  чтобы  достичь
небес".
   Но всё изменилось, и я уже не мог быть прежним.
   Её не было раньше, а теперь её уже не могло не быть.
   .........................................................................
..............
   Почти всю дорогу я спал.
   Есть было нечего, потому что я не взял с собой еду, а  купить  ничего  не
мог, потому что у меня не было денег - того, что  у  меня  оставалось,  едва
хватило на билет и постель. Сигареты быстро  кончились,  и  мне  приходилось
стрелять у других, поэтому я почти не курил.
   Я даже не задумывался о том, что будет, если я не найду её  там,  куда  я
еду.
   Я не предчувствовал встречу, не предвкушал её, она была  мне  обещана,  и
этого было довольно.
   Всё было позади. Я выдержал испытание. И она ждала меня.
   Для начала я решил обследовать все гостиницы. Особых  трудностей  это  не
вызвало - дело в том, что в этом городе была всего одна приличная гостиница.
Она же и единственная.
   Я поинтересовался, не заказан ли для меня номер. Да, заказан.
   Но Леди в гостинице не было.
   Я немедленно ринулся на поиски, твёрдо намереваясь, если это понадобится,
обследовать каждый метр земли, каждый балкон, дом. Каждый ресторан.
   Я знал, что сумею найти дорогу к ней, но не думал, что дорог окажется так
много.
   Она подаст мне знак, ну конечно, она подаст мне знак, и я узнаю её.
   Но она была во всём. Куда же мне было идти? В какую сторону?
   Прямо по улице - к морю? Или, быть может, туда, откуда доносится  музыка?
А вот этот дом. Может быть, она здесь? Или была здесь?
   Где она?
   Я узнавал её во всём, она была всюду. Я растерялся.
   День кончился, как будто его кто-то выключил. И сразу же ночь. Звёзды  во
тьме, шорох - сеньориты пальмы, обмахиваясь веерами, жаловались друг  дружке
на духоту.
   Я взмок от жары.
   Я бежал, и мне хотелось обогнать само время.  Я  не  мог  заставить  себя
смотреть в одну сторону. Она была всюду, она звала меня со всех сторон.
   Весь день на меня поглядывали как на буйного - с опасливым  любопытством.
Начитались, что у психов взгляд блуждающий, а я искал среди них её.
   Как мне было объяснить им, кого я ищу?
   Я обежал весь город. Я обежал его ещё раз и понял,  что  обежал  его  уже
весь. А потом он нырнул в ночь и посмеялся надо мной, жалким.
   Нужно было начинать всё заново - я не узнавал мест, где был днём.
   Отчаянность моего положения становилась всё более очевидной.
   Да, можно обойти весь город. Будь он в тридцать раз больше, его  и  тогда
можно было бы обойти весь. Но нельзя обойти ночь.
   Она необъятна.
   Бесконечна.
   Больше я не бежал. Зачем бежать, если всё равно  не  добежишь  до  конца.
Теперь  я  приглядывался  со  вкусом,   неторопливо,   пристально.   Шёл   и
всматривался, вслушивался и шёл.
   Пока не увидел дворец.
   Я увидел её.
   И только потом сообразил, что это она.
   В сверкающем зале ресторана, она смеялась.  Я  увидел,  что  она  говорит
что-то, она поднесла к губам бокал. Чья-то спина заслонила её.
   Она разговаривала с каким-то  жизнерадостным  джентльменом,  он  светился
обаянием.  Когда  он  взметнул  руку  ко  лбу,  один  из  пальцев  стрельнул
огранённой синевой перстня.
   Она была в чёрном.
   Я был зачарован. Я стоял и смотрел на неё.
   Я стряхнул с себя оцепенение и подошёл к дверям.
   Постучал по стеклу.
   - Мест нет.
   - Прошу вас...- начал было я.
   - Всё занято.
   - Мне заказано. Или как это называется...
   Швейцар ещё раз окинул меня взглядом и сделал обратный вывод, как бы  это
ни называлось. За моей спиной стали пристраиваться любопытные.
   - Позовите метрдотеля, или кого хотите,- сказал я.
   - Я же сказал. Всё занято!
   За моей спиной послышался недовольный ропот. Швейцар хотел закрыть дверь,
но я успел вставить ногу.
   - Прекратите хулиганить!
   - Позовите кого угодно,- устало сказал я.
   - Что такое? В чём дело?- из глубин золотого сада  бодро  выплыли  плечи,
оснащённые головой.- Кого позвать?
   Я показал.
   Он посомневался, но, на всякий  случай,  направился  к  Леди,  маневрируя
между прохаживавшимися вельможами.
   Я убрал ногу. Дверь закрылась.
   Я ждал.
   Он подошёл к Леди и шепнул ей на ухо. Она повернула голову.
   Она увидела меня. Кивнула и поблагодарила.
   Она извинилась.
   Джентльмен с перстнем обернулся и посмотрел в мою сторону.
   Леди уже шла к дверям.
   - Живо в номер. Ты знаешь, куда?
   - Да.
   - Переоденешься, и сюда. Я жду.
   Она повернулась и ушла.
   Толпа успокоилась и стала рассеиваться.
   Я отправился переодеваться.
   .........................................................................
....
   Разглядывая своё новое облачение, я заметил, что улыбаюсь.
   Всё-таки, я обожаю красиво одеваться, шикарно, умопомрачительно.
   - Ничего удивительного,- сказала Леди.- Это же так естественно.
   Ты сам красивый, а всё подобное притягивается.
   - А я красивый?- вырвалось у меня так быстро, что я не  успел  припудрить
голос фальшивым спокойствием.
   Она взглянула на меня и отошла к зеркалу.
   Она долго не отвечала, и я подумал: "Наверное, она не  расслышала.  Слава
Богу".
   И вдруг я услышал её голос: "Мне иногда хочется взять алмазные ножницы  и
вырезать тебя из воздуха, чтобы всегда носить с собой".
   Её лицо вспыхнуло ресницами, молния глаз, и  голос:  "Скажи,  зачем  одни
люди созданы красивыми, а другие - нет?"
   И я подумал: "Как точно она выразила это - всегда носить с собой".
   Фотографию, портрет в медальоне, локон волос, перчатку, платок,  мысли  о
ней.  Невозможно  было  не  влюбиться  в  неё,  и  так  же  невозможно  было
вообразить, что можно ей обладать. Она была недосягаема, и  потому  казалась
существом из иного мира. Она была недостижима, и потому - совершенна...
   Я тщательно оглядел свои руки.
   Потом, дрожа от сдерживаемого возбуждения,  взял  с  журнального  столика
пачку сигарет, замирая от мысли, что она может оказаться пустой.
   Но мне явно сопутствовала удача.
   Я  забрался  на  подоконник,  поближе  к  луне  и  звёздам,  и   закурил,
раздумывая, какая из этих звёзд взошла для меня.
   Моя звезда-покровительница.
   У меня изрядно кружилась голова.
   После второй сигареты я спохватился и, наспех прополоскав рот, устремился
туда, где меня ждала Леди.
   .........................................................................
.............
   Море. Сначала мне показалось странным, что тут есть ещё и море.  Казалось
бы, а море-то тут зачем?
   А потом я понял, что лучше и придумать было нельзя.
   Лето, которое, казалось, вот-вот  уже  кончится,  вдруг  вспыхнуло  новой
сказкой,- не слабой улыбкой сентябрьского  тепла,  а  вот  так  -  широко  и
всесильно. Необъятно, как само море.
   Здесь я никогда не был.
   Лето. Песок тёплый. В темноте  плеск  волн.  Леди  несёт  туфли  в  руке.
Подошла. Побудем здесь.
   Здесь.
   Там, где я впервые увидел море, был холод.  Я  уезжал,  а  мне  говорили:
"Куда ты едешь, зима ведь!"
   А я отвечал: "Я уезжаю от зимы".
   Бисер огней, улицы вдалеке, в ночных ресторанах музыка, разговоры,  смех,
отсюда не видно. Так далеко.
   Так романтично.
   Никогда раньше я не видел море таким.
   Было пусто.
   Холодный пустой пляж, и на рассвете никто  не  раскланивался  с  вами,  с
сытой улыбкой  обнимая  чуть  ниже  талии  свою  девушку,  в  гостинице  все
жаловались, что болит горло... Волны бились о камни, покрытые коркой стекла.
В сырых скалах шумел ветер...
   Это другое море.
   - Леди, куда мы поедем?
   В город,- я указываю на город.
   Или на виллу,- я поворачиваюсь наподобие флюгера.
   Я жду, что она скажет.
   Леди легонько дует. Я поворачиваюсь в сторону чёрных холмов.
   На виллу.
   Мы устраиваемся на сиденьях. Леди будет вести машину.
   Я включаю приёмник.
   Мы срываемся с места, она выруливает на дорожку, дорогу. Шоссе.
   Я закуриваю. Ветер обрывает струйку дыма.
   - Ты думал, что море - это то, что топит корабли?- говорит Леди.
   Я закрываю глаза.
   "Love of my life - you've hurt me..."
   Когда-нибудь. Не сейчас.
   Когда-нибудь я расскажу тебе одну историю.
   О том, как двое жили на берегу холодного моря, и  они  боялись,  друг  за
друга и каждый за себя, и клялись быть вместе вечно. Вечно.
   Один мальчик  хотел  заплатить  за  такси,  а  она  не  разрешила  ему  и
сказала:"Так будет разумнее. Будь умницей".
   О том, как она приняла его за девочку и влюбилась, и любила его.  Она  не
терпела слова "муж" и не любила мужчин.
   Они всегда были вместе.
   "Oh, mama mia, mama mia, mama mia, let me go!.."
   А потом они вернулись в город. Я расскажу тебе.
   А теперь я хочу слушать музыку...
   Боже, храни Королеву!
   .........................................................................
....
   Во всех окнах свет.
   Чёрные во тьме кипарисы.
   .........................................................................
.....
   И снова, всё только ещё начиналось. Земля и небо, разве они не едины?
   Когда просыпаешься, и ещё не проснулся, но  тебе  радостно,  предчувствие
счастья. И можно не торопиться, зная, что этот день обещан тебе.
   Я увидел, как она танцует в кругу белых лотосов,  рассыпанных  на  полу,-
они лежали и пили белыми губами прохладу ночи,- и  я  сказал:  "Я  люблю  её
танец, так могут танцевать лишь боги и, может быть, звёзды, но я никогда  не
видел танцующих звёзд".
   Я увидел синюю ширму с зелёным рисунком,  и  зелёное  стало  белым,  и  я
увидел, что её губы  смеются,  и  звук  падал  на  плиты  мраморных  стен  и
отражался в них, и я сказал: "Я люблю её танец".
   Её шаги - поцелуи жизни, она ступает по  кипящему  морю  моей  крови,  не
замочив ног, так солнце совершает свой путь в небе, и  всё,  что  она  дарит
мне, я хотел бы отдать ей тысячекратно, и каждый взгляд её обратить  сиянием
тысячи граней алмазов. И единое прикосновение губ  её  превратить  в  фонтан
фонтанов цветов.
   Какие пространства открыты нам, сколькими городами не  овладели,  сколько
земель мы не населили ещё, ветер, знает ли он их пределы?
   4
   Пахнет дождём и йодом.  Серый  пляж.  Безлюдный,  обмётанный  грязноватой
пеной,  холодные  языки  тянутся  слизнуть  следы  летних  кочевий,   мусор,
сиротливые   навесы,   прохваченные   ветром.   Из   песка   выступил   край
полиэтиленового мешка. Что в нём?
   - Ты с ума сошёл! Почему без плаща?
   Она хочет отдать мне свой, но я говорю: "Ничего, не простыну".
   - Ещё как простынешь! И ноги мокрые.
   Обидно, быть на море и даже не замочить ног. Какое море, март месяц!
   И она уводит меня в тепло.
   Разве не банально? Познакомились? На море. На пляже, где же ещё.
   И сразу же любовь. Как принято.
   Чайки терзали жалобами ветер. Белесое  небо  окутывало  тёмные  очертания
холмов, и нельзя было различить, где оно  кончается,  и  начинается  море  -
пелена.
   Пирс.
   Мы были на пирсе.
   Она возвращалась на берег, а я шёл ей навстречу. Я увидел её ещё издали -
одинокая тёмная фигурка, женщина. И ни души вокруг,  на  всём  побережье,  в
такую погоду... Я смотрел,  как  она  идёт  от  края  песка,  над  морем,  и
останавливается, пережидая брызги каждый  раз,  когда  волна  разбивалась  о
пирс.
   Я видел, как она повернулась и пошла обратно.
   Я подумал, что мы сейчас разминёмся, и всё кончится,  но  мы  встретились
взглядами и замерли.
   И уже не могли разойтись так просто.
   Потом она сказала мне, что это произошло помимо её воли.
   Со стороны это выглядело так, как будто я преградил ей дорогу.
   - Я в первый  раз  на  море.  Здесь,  кажется,  принято  знакомиться  без
церемоний?
   И тогда я услышал её голос.
   - Что ж,- сказала она.- Давайте познакомимся.
   Голос у неё был низкий  и  звучный,  но  мягкий,  что-то  отзывалось  ему
внутри, где-то глубоко. Говорят, бархатный. Бархатный голос.
   Она  сказала,  что  с  первого  взгляда  приняла  меня  за  девушку,   но
разглядела, что плащ застёгнут на мужскую сторону.
   Два дня и три ночи мы не выходили из номера.
   Она допытывалась, были ли у меня женщины. Я сказал, что нет. Она сказала,
что не верит, требовала, чтобы я сказал правду.
   Чтобы я рассказал ей всё.
   - Рассказывай мне. Всё-всё! Ничего не бойся.
   - Как на исповеди?
   - На исповеди всего не говорят,- сказала она.
   Она захотела, чтобы мы обменялись крестиками, и я подумал: "А  можно  ли?
Ведь у нас разные?"
   Но она сказала: "Дева Мария видит нас. Она поймёт, ведь она женщина".
   И она надела мне на шею свой крестик, католический крестик на  серебряной
цепочке.
   Я чувствовал, что она сильнее меня. И это было  приятно.  Никогда  раньше
так не было. И я рассказывал ей, как  было  раньше,  а  она  вдруг  начинала
ревновать, требовала: "Люби меня!"
   А я говорил: "Я никогда не любил раньше. Я не знал, что такое любовь".
   Я не знал, что такое страсть, я читал о ней, но не мог  представить,  что
женщина может быть такой.
   Иногда она оговаривалась: "Ты одна у меня!"- когда она начинала  говорить
быстро-быстро, уже не словами, а самим голосом, и вдруг срывалась на шёпот.
   И однажды я не выдержал и сказал: "А муж?"
   Она посмотрела на меня так, как будто я произнёс неприличное слово. Потом
неприязненно повела плечами: "Это была ошибка".
   - Забудь про всё, как будто ничего не было!..
   И только теперь мы родились...
   Всё прошло, мы одни...
   Она повторяла: "Мы одни".
   - Посмотри, вокруг никого!
   Здесь, сейчас, всегда, в целом мире, одни, одни, ты одна у меня!
   От неё невозможно было  ничего  скрыть,  и  я  исповедовался  ей,  а  она
слушала, жадно, как любила, жадно искала всегда только одного.
   - Но ты не любил её?
   - Но между вами ничего не было? Не ходи туда больше. Никогда, слышишь? Не
связывайся с ними. Никогда не ходи к ним. Уж я-то их знаю.
   Я подумал: "Откуда она может знать?"
   - Но ты не стал звонить ему?
   - Я же сказал, нет.
   - Я верю,- шептала она.- Я верю тебе.
   Я думал, правда ли это? Она не верит мужчинам.
   Она боится, что я стану таким,  что  это  придёт  откуда-то,  ворвётся  и
отнимет меня у неё. Предчувствие?
   Но что!
   Когда мы одни в целом мире!..
   Когда я отдавался ей, изнемогая от  наслаждения,  когда  она  становилась
одним пылающим комком страсти и становилась вдруг больше самой земли,  всего
мира, и я падал в неё и растворялся в ней, и не было  уже  ничего  больше...
Тишина.
   Она борется с чем-то?
   Когда она вдруг становится задумчивой, о чём она думает?
   Я не спрашивал её. Она знала больше меня.
   Если я обижался, она обращала всё в шутку. Она смеялась, подшучивая  надо
мной.
   Я был от неё без ума.
   Иногда мне становилось страшно, когда я думал о том, что она для  меня  -
всё. Что, если я потеряю её? Это будет конец.
   Она тоже чувствует это?
   Она  боится  своей  страсти,  боится  потерять  меня,   она   не   хотела
привязываться ко мне так сильно? А теперь  уже  поздно,  и  она  ещё  больше
распаляется, желая удержать меня. Или защитить?
   Ведь она сильнее.
   Защитить, заслонить, но от чего же? От чего, Каролина?..
   От чего, Каролина?  Ведь  мы  же  одни,  совсем  одни,  посмотри,  вокруг
никого!..
   Я всегда был один.
   И таил своё одиночество, оно рвалось из меня и  разрывало  мою  грудь,  и
плакал, мне было жалко себя, я хотел, чтобы они знали, что я плачу, я убегал
от них, чтобы они не увидели,  и,  забыв  обо  мне,  они  веселились,  а  я,
спрятавшись, плакал, мне хотелось, чтобы они стали искать меня  и  нигде  не
могли найти, и испугались, они бы раскаялись. Я плакал от бессилия и жалости
к себе, я ненавидел их и хотел к ним.
   Они забыли про меня, я был один.
   Я шептал о своей тоске собакам, а они вдруг начинали выкусывать из  своей
шерсти и глупо таращились, испуганно вскакивали и отбегали и издали смотрели
на меня злобно, не понимая, за что я бью их. А я звал их, чтобы они простили
меня. Я понимал, что это гадко, и ненавидел себя и бил себя по лицу, и хотел
убить... Я шептал о своей  тоске  подушке,  стене,  окну,  темноте,  дереву,
кому-то неведомому, доброму...
   - Я хочу знать, зачем тебе деньги
   знать, зачем, зачем тебе знать об этом, ты
   - Я хочу знать, что ты затеял
   никогда, никогда не поймёшь этого, никогда
   - Я дам тебе денег, если ты объяснишь, зачем они тебе
   не поймёшь меня, вы все, никогда!
   - Так ты не желаешь объяснить
   Никто никогда не поймёт этого!
   я искал тебя, всегда искал тебя, я знал, что ты есть, я всегда был  один,
ты полюбишь меня, ты поймёшь то, чего
   Никто Никогда Не Понимал!
   Меня гладили по голове, называли мужчиной, но тут же забывали обо  мне  и
смеялись между собой,  потому  что  думали,  что  я  ребёнок,  мне  хотелось
кричать. Сделать им больно, так, чтобы они знали, кричать!..
   Я убегал и забивался в угол, а за столом мне наливали морс и звали, чтобы
я пил и отправлялся спать.
   А женщины пили вино и не замечали, что меня нет.
   Она сказала: "Называй меня мамой".
   .........................................................................
...................
   Леди, сидя у большого зеркала в вычурной золочёной раме, делает  утренний
макияж. Перед ней на туалетном  столике  косметика  -  крема,  тоники,  чего
только нет. Неужели она всё это возит с собой?
   Уже утро, или, может быть, день. Я только проснулся, ещё не умылся  и  не
успел привести себя в порядок - заспался.
   Я неслышно подкрался к ней  сзади,  но  она  увидела  меня  в  зеркале  и
улыбается мне.
   - Доброе утро, засоня.
   - Я вчера уснул, устал с дороги... Ты уж извини...
   Я наклоняюсь к ней и целую её в плечо.
   Она поворачивается ко мне.
   - Выспался?
   - Да.
   - Значит, теперь ты в форме?- она пожимает плечами и снова отворачивается
к зеркалу.- Тогда к чему этот трагический тон?
   Я снова наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать.
   - За нами скоро заедут. Может быть, ты хочешь принять душ?
   - Да,- говорю я, глядя на её  волосы.-  Что?  Извини,  я  ещё  не  совсем
проснулся.
   - Так просыпайся скорее!
   - Всё это похоже на сон.
   - Завтрак ты уже проспал,- говорит она.
   - А что, здесь завтракают по часам?
   - Да. Неудобно, правда?
   - Да,- говорю я.- Но мы с  тобой  можем  позавтракать  и  в  номере?  Или
где-нибудь...
   - Не думаю, что у нас будет на это время. Ты был здесь когда-нибудь?
   - В этих местах? Нет, никогда.
   Сегодня она устраивает пикник. Она говорила мне об этом вчера.
   - Никогда?
   - Нет.
   - А, вообще, на море?- говорит  она,  извлекая  из  футляра  алую  губную
помаду.
   - Летом - никогда.
   - Неужели, никогда?- она смотрит на меня в зеркало.- Ну, иди, у нас  мало
времени.
   Я отправляюсь в ванную.
   И, только я успеваю включить воду, как  в  комнате  за  дверью  раздаются
радостные женские голоса.
   Я выключаю воду и минуту-другую стою, прислушиваясь.
   Потом закрываю дверь на шпингалет, снова включаю  воду  и  затыкаю  ванну
пробкой.
   Мне хочется выйти к ним, но не выходить же в таком виде. Ничего, без меня
не уедут.
   .................................................................
   Я открыл шпингалет и вышел. Комната была пуста.
   Я уселся в кресло и под монотонное жужжание фена стал  прикидывать,  куда
мне пойти. Или, может быть, остаться в номере и ждать её?
   Не могла же она уехать без меня. Значит, она скоро вернётся.
   Тут я вспомнил, что у  меня  нет  денег,  но,  странно,  я  не  испытывал
никакого беспокойства.
   Я выключил фен, отложил его в сторону и подошёл к окну.
   Весь мир был залит солнцем,  море...  Отсюда  был  виден  пляж  и  полоса
прибоя.
   Я стоял и смотрел в окно.
   А потом я увидел деньги. Они лежали на подоконнике.
   И ещё записка: "В 4 часа у пристани".
   Я посмотрел на часы. Впереди был весь день.
   Я рассмеялся.
   .........................................................................
..........
   Я стоял у открытого окна в пустом гостиничном номере и  смеялся,  а  там,
впереди, было море, и всё вокруг было залито солнцем.
   Я шёл по раскалённому солнцем тротуару, отбивая находу чечётку,  оркестр,
шествовавший за моей спиной, подбадривал меня пронзительными воплями труб  и
грохотом тарелок, от улицы к улице он становился всё громче -  должно  быть,
ко мне сбежались все уличные музыканты и ресторанные оркестры, какие  только
есть в этом городе, и просто все-все-все.
   Заметив очередной кабачок, я командовал штурм, и под радостные  завывания
саксофонов, рёв литавр и нетерпеливое повизгивание  скрипок  моё  доблестное
войско овладевало  очередной  крепостью,  и  тогда,  подогретая  возлиянием,
музыка окончательно сходила с ума, сотрясая стёкла и  стены  заведения,  чем
заставляла доброго хозяина то и дело хвататься за сердце и возводить глаза к
потолку.
   Заплатив за всё, что было здесь выпито и разбито, я просил  его  заказать
что-нибудь моему оркестру,- обычно заказывают посетители, ну, а  мы  сделаем
наоборот!
   И он называл какую-нибудь песенку, и мы пели её все вместе.
   "Ах, эта музыка возвращает меня прямиком в детство. Вот это было время!"
   И мы расставались, счастливые и растроганные, и музыка продолжала триумф.
   И   если   по   улице   шла   обворожительная   принцесса,-   несомненно,
заколдованного королевства,-  я  требовал  исполнить  в  её  честь  гимн,  и
цветочницы сбегались как пчёлы на запах клубничного варенья, и я брал у  них
охапки цветов и подносил своей незнакомке.
   А музыка продолжала шествие.
   Я объявлял танец,  и  музыканты,  не  отрываясь  от  своих  инструментов,
устраивали нечто вроде урока гимнастики в палате для буйнопомешанных, и  мне
непременно  хотелось  быть  первым,  и  мне  аплодировали  из  окон,   а   я
раскланивался, стараясь делать это  как  можно  изящнее,  что  было  не  так
просто, как может показаться - ведь я едва держался на своих ногах.
   Вскоре обнаружилось, что пиршество уже  не  может  вместиться  в  обычных
размеров кабачок, и я скомандовал привал. Мы расстелили  скатерти  прямо  на
тротуаре, и все нашли, что это придумано на редкость удачно.
   Меня   понесло   на   поэзию,   и   я   стал   импровизировать   какую-то
сногсшибательную поэму, мой голос немедленно окрылился музыкой,  и  вот  уже
всё это обернулось оперой, а тем  временем  кто-то  усердно  и  стремительно
расписывает скатерть в цвета летней победы и венецианских карнавалов.
   "Давайте курить сигары!"- капризно тянет тенор, встряхивая руками.
   "Сейчас  закончу,  сейчас!"-  заверяет  его  художник,  расплёскивая   по
скатерти потоки своего вдохновения.
   Со второй попытки я всё же поднимаюсь  над  тротуаром  на  высоту  своего
тела. И мне хочется подняться к самим облакам, если они есть, и ещё выше!
   "На какой руке носят часы?"- спросил я у людей,  отчаявшись  понять,  что
это за время.
   "На той, где запястье",- ответили люди.
   "А почему вас так много?"- спросил я у них.
   Они не ответили.
   Я вытряхнул из карманов остатки денег.
   "Я  должен  идти.  Один",-  сказал  я,  заметив,  что   некоторые   стали
подниматься.- "Выпейте за прекраснейшую из женщин земли, чья красота пленяет
ангелов небес и демонов ада! И сыграйте мне что-нибудь на прощанье".
   И они провожали меня музыкой, и я шёл к ней.
   К моей Леди.
   .........................................................................
.....
   - Давай скорей, все уже в сборе.
   Едва я прыгнул на борт, катер отчалил от  берега.  И  вот,  я  уже  снова
знакомился, улыбался и пожимал руки. Да, да, да, конечно.
   Я искал Леди глазами, но она куда-то исчезла. Повсюду были эти люди, а её
нигде не было. Мне стало не по себе.
   А потом она появилась.
   Все вокруг шумели, кто-то открывал шампанское.
   - Где ты была?
   Она не ответила.
   - Куда ты всё время уходишь?
   Она,  кажется,  даже  не  слышала,  мимоходом   шепнув   только:   "Выпей
шампанского". И снова исчезла.
   Мы причалили к берегу. Я хотел помочь Леди сойти, но кто-то уже подал  ей
руку.
   - Надо бы обследовать этот остров,- предложил  я,  ни  к  кому  особо  не
обращаясь. Мне никто не ответил.
   - Я пойду, прогуляюсь,- сказал я Леди.
   - Да,- сказала она.- Там есть тропинка, она ведёт на самый  верх.  Только
не уходи надолго.
   - Ладно,- сказал я.- А где она, эта тропинка?
   - Там увидишь.
   Я оглянулся на море и катер, с которого перетаскивали на берег корзины  и
ящики с вином и снедью, и побрёл по горячему белому песку в сторону леса.
   .........................................................................
........
   Разве хоть кто-то любил меня?
   Но ты такой красивый...
   Я никогда не был красивым, всегда, всегда я был
   красивым ребёнком, игрушкой, куклой, ах, какой
   у вас очаровательный мальчик!
   Ты берёг себя для меня!
   Я не берёг себя. Кто же! Дева Мария?
   Мария!
   Для тебя, для тебя одной во всём мире, Мария!
   У меня никогда не было, никогда!
   ...какой у вас большой сын, посмотри, какой
   воспитанный мальчик. Отличник?
   Я научился стрелять, я стрелял в них, мне  выдавали  дополнительные  пять
выстрелов, поощрение, и ещё, я не промахивался, я стрелял в них, на стене  в
гостиной, так называлась эта комната, висело ружьё, я снимал  его,  тяжёлое,
его нужно было подхватить, тяжелее, чем в тире,  тяжёлое,  я  держал  его  в
руках и подходил к окну, я открывал окно, прицеливался  и  нажимал  пальцем.
Щелчок. Вот вам!
   Я плакал.
   Я знал, где лежат патроны.
   ...наверное, одни пятёрки приносит?..
   - Танго, танго! Танцуем танго!..
   ........................................................................
   ...они смотрели мимо меня и улыбались мужчинам, она хотела  танцевать  со
мной, она сказала: "я научу тебя, это не трудно",- у меня горело лицо,  уши,
я едва лепетал, она вела меня, я топтался, она шепнула: "только на  ноги  не
наступай",- её тело, горячее, вот  оно,  горячее  под  тканью,  видишь,  как
просто, чья-то рука небрежно отстранила меня сзади, за плечо. Уступи-ка...
   Она с ним. Она смеётся. Он обнимает её.
   ...я  не  отпускаю  ружьё,  он  вырвал  у   меня   из   рук...все   стоят
неподвижно...как  во  сне...  музыка,  но  никто  не  танцует...он...я  убил
его?...все смеются...не заряжено...я не зарядил его...все смеются...Мама  не
смеётся.
   - Ты и вправду хотел убить его? Или только напугать.
   Раздался щелчок, я ничего не понял сначала, да и никто ничего  не  понял.
Те, кто видели, как я поднимаю ружьё, стояли как восковые фигуры. Все ждали,
что сейчас хлопнет выстрел. Я не успел ничего понять. Почему нет звука.  Как
во сне. Ты стреляешь, а он не падает. Стоит и смеётся. Только глаза  у  него
не смеялись. И у мамы тоже. Почему я на неё посмотрел? А остальные и  впрямь
поверили, что это была  шутка.  Отец  зачем-то  показывал  им  ружьё  и  всё
повторял: "Не заряжено было, не заряжено".
   И все говорили: "Ружьё-то не заряжено. Каков стрелок!"
   Сначала он всё никак не мог вырвать у меня из рук  ружьё,  а  я  даже  не
сжимал пальцы, они сами держали, а когда я понял, что произошло,  разжались.
И он стал показывать всем, что ружьё не заряжено, не понимая, какую глупость
делает. Это уже и так всем было понятно. Ведь я  успел  нажать  пальцем.  Он
смеялся, а глаза такие бессмысленные были, как  будто  смеялся  автомат.  Он
видел, как я поднимал ствол. Его глаза  совсем  не  изменились.  Только  рот
начал смеяться. Хочешь знать, что было потом?..
   .........................................................................
............................
   Я посмотрел вниз.
   Здесь по склону каких-нибудь двести метров, если пойти напрямую.
   Я спрыгнул с тропинки. Раздался сухой треск.
   Я стал отчаянно отдирать от себя  цепкие,  изголодавшиеся  лапы  ползучих
колючек. Дальше вниз они покрывали весь склон,  доставая  мне  до  колен,  и
когда я ставил на землю ногу, они набрасывались на неё так, как будто тысячу
лет ждали этого.
   Обратно было уже не выбраться.
   Склон круто уходил вниз, к морю.
   Я продвигался вперёд затейливыми зигзагами, создавая  иллюзию  борьбы  за
безупречность костюма, никак не желая  смириться  с  перспективой  предстать
перед обществом в изодранных брюках.
   Когда я выбрался на чистое место, руки мои  были  исполосованы  так,  как
будто два десятка голодных котов пытались отнять у меня кусок колбасы.
   Я заспешил было вниз, но остановился и замер на месте.  Я  увидел  катер,
удалявшийся в открытое море от берега.
   Я почувствовал слабость.
   Что могло заставить Леди отменить пикник?
   Я смотрел на катер. Солнце слепило глаза. Море сверкало.
   Я понял, что это слёзы.
   "Вот и всё",- прошептал я.
   Я услышал, что кто-то идёт, приближаясь ко мне, и обернулся.
   Спускаясь вниз, по тропинке шла женщина. Она подняла на меня глаза.
   - И вы тоже?..- вырвалось у меня.
   - Что?- её брови приподнялись.
   Она улыбнулась.
   Я перевёл взгляд на катер и не сразу смог найти  его.  Он  превратился  в
маленькую точку.
   Она посмотрела.
   - Ах, вот оно что,- она понимающе рассмеялась.- Вы думали,  что  остались
одни? Нет. Они просто должны привезти ещё кого-то.
   Её лицо сделалось неподвижным, и я подумал, что если  бы  она  улыбалась,
она была бы похожа на манекен.
   Она сказала: "А что было бы тогда? Если бы все уплыли..."
   - Как море сверкает,- сказал я.
   - Если бы все люди вдруг исчезли,- сказала она,-  и  остались  бы  только
двое. Как в самом начале. Что бы тогда было? Всё повторилось бы?
   -  Вероятно,  это  зависит  от  того,  каким  образом  исчезли   бы   все
остальные...
   - Просто исчезли, и всё. Неужели и тогда ничего не изменилось бы?  И  всё
повторилось... Ведь они в пять миллиардов раз были бы свободнее  каждого  из
нас. Неужели всё повторилось бы?
   Я достал сигарету, повернулся спиной к ветру и щёлкнул зажигалкой.
   - Пойдёмте к остальным?- предложил я.
   - Что это у вас?
   - Да так,- сказал я, пряча руку.- Забрался зачем-то в заросли.
   - Ведь вы... Кажется, писатель?
   - Что?
   - Вы писатель?
   - Да нет,- сказал я.- Вряд ли.
   - Но вы пишете книги?
   - Да. А откуда вам это известно?
   - Значит, вы писатель?- сказала она, оставив мой вопрос без ответа.
   - Вряд ли,- снова сказал я.
   - Как же так...
   - Видите ли, писатель - это тот, кто пишет для того, чтобы его читали,  а
мне безразличны читатели. Я пишу для себя и, наверное, для Бога, хотя Ему  и
так всё известно.
   - А,- кивнув, сказала она.- Понимаю. Хочешь сделать Ему приятное?
   - Сделать приятно себе.
   - Это одно и то же,- заявила она.
   - Когда как,- осторожно заметил я.
   - Мне тоже хотелось бы написать книгу,- сказала она.- И знаешь, о чём?
   - О себе, наверное? Или о Боге?
   - О свободе.
   - Значит, всё-таки, о Боге?
   - О человеке, который абсолютно свободен. Понимаешь? Каждый  человек  всё
время должен делать выбор, решать что-то, на что-то решаться... И никогда он
не делает свой выбор свободно. А значит, у него и выбора никакого нет. Он во
власти других людей. Всегда во власти других людей.
   - Но человек не свободен прежде всего от самого себя.
   - От самого себя?- она пожала плечами.- Ну, это понятно...
   - Что же тогда свобода?
   - Свобода? Ну, это когда человек... Свободен - это значит,  он  и  только
он. Что это он сам.
   - Да, но что же останется? Безликий  камень.  Свободный,  да.  Но  только
падать в пустоту. Человек, падающий с небоскрёба, свободен?
   - Ты хочешь сказать...- она сделала паузу, подбирая  слова.-  Что  его...
Уже нельзя будет отличить от другого, такого же свободного человека?
   - Ну вот видишь, как быстро ты всё поняла.
   Она посмотрела на меня.
   - И это правда?
   - Да,- сказал я.- Но какое нам до этого дело.
   - До правды?
   - Важно, как она  проявляется.  Если  нет  ничего,  то  ей  не  в  чем  и
проявиться. А это всё равно, что её нет.
   - Значит, чтобы быть свободным, человеку нужно быть несвободным?
   Она засмеялась, но неуверенно.
   - Свободы нет. Есть преодоление несвободы.
   - Но если бы не было свободы,- возразила она,- нельзя было бы  преодолеть
несвободу.
   - Свободы нет,- сказал я.- Есть освобождение.
   - Разве так может быть?- с сомнением сказала она.
   - А иначе, зачем было создавать этот мир? И несвободу.
   Она понимающе кивнула.
   - Между прочим, я даже не заметил, как мы перешли на "ты".
   - Так лучше,- сказала она.
   - Фразы короче, да?
   - Но всё равно,- сказала она со вздохом,- мы никогда не  узнаем,  так  ли
это всё на самом деле...
   - Что именно?
   - Ну, вообще.
   - А,- сказал я.- Да, но так даже интереснее. Если не узнавать  всё  время
что-то новое, зачем тогда, вообще, жить? Ведь станет скучно.
   Она задумалась.
   - Смысл жизни в её открытии,- сформулировала она.
   - Ой, не надо!- умоляюще сказал я.-  Пожалуйста,  не  надо  этих  слов  о
смысле жизни.
   - Вот мы и пришли,- сказала она.
   Она высвободила свою руку из моей.
   Приготовления к пиршеству были в самом разгаре. Повсюду дымились костры -
готовились для мангалов угли, на блюдах громоздились горы  вымытых  фруктов,
на огромной голубой  скатерти,  расстеленной  на  песке,  выстроились  двумя
рядами бутылки.
   Леди сидела на краешке  огромного  угловатого  камня  напротив  энергично
жестикулировавшего мужчины и, судя  по  её  лицу,  внимательно  слушала  его
рассказ.
   Я подошёл ближе.
   - А как они воют!- услышал я его хрипловатый от возбуждения голос.
   - Сирены?- спросил я, подсаживаясь к Леди.
   - Я рассказываю о волках, красные волки...
   - Так  интересно!-  восторженно  воскликнула  Леди.-  Представляешь,  они
огромными стаями бродят по стране, стаями, представляешь?
   - Да. Я был в Индонезии  и  видел  их.  Я  рассказывал  сейчас,  как  нам
сказали, что поблизости появилась стая...
   - А почему они не живут на одном месте?- спросил я.
   - Они слишком разрушительны.
   - Разрушительны?
   - Они пожирают на своём пути всё, что могут сожрать в этом месте, и  ищут
другое.
   - Совсем как люди,- заметил я, повернувшись к Леди.
   "Люди как волки",- пропел сонный голос, и я увидел, как лукаво подмигнула
мне мраморноглазая  голова  любимца  Менандра.  Циньский  повелитель  отдаёт
приказ о строительстве северной стены... Война, война у всех на устах.
   - Но как они красивы!- восклицает подданный Дианы.- Первозданной,  хищной
красотой. Голодной красотой.
   - А могут они напасть на человека?- поинтересовалась Леди.
   - Когда у тебя в руках  добрый  старина  винчестер...-  рассмеялся  гений
истребления хищных зверей.
   - Обязательно, слышите, непременно приезжайте ко  мне.  Я  просто  обязан
показать вам свою коллекцию!
   - Коллекцию?..
   - Оружия! Я объясню вам, как до меня добраться. Это недалеко.
   - Мы обязательно заедем,- пообещала Леди.- Это так интересно...
   - Этой осенью я собираюсь поставить новую ограду, покапитальнее...
   - Зацементируйте поверху битое стекло,- посоветовал я.
   Он потёр переносицу и сказал: "Это идея. Вы это сами придумали?"
   - Нет, мне порекомендовал это Сезанн.
   Леди едва заметно вздрогнула, но напрасно - я и не думал разыгрывать его.
   .........................................................................
...
   - Надо бы его навестить,- сказала она.- Как ты думаешь?
   - Он не в моём вкусе,- возразил я.- Слишком много мяса на лице.
   - Где ты пропадал так долго?
   Она увидела мои руки.
   - Ужас! И такими руками ты будешь разливать шампанское?
   Я молчал, наблюдая, как чайки с криками носятся над  сверкающими  волнами
моря.
   Забудь о них, я с тобой...
   ...я всегда был один...
   Мы одни!.. Как чайки кричат!
   Называй меня Мария!
   Называй меня... Называй меня... Называй меня!..
   Я звал тебя! Где ты была так долго?
   ...я ждал тебя, звал, я ждал тебя, я  думал,  вдруг  они  обманули  тебя,
убили!..
   Люби меня, люби, люби меня!
   ...Мария!..
   Доченька, ласковая моя, люби, люби меня!..
   Называй меня мамой...
   Мама!..
   Называй меня... Называй меня... Называй меня...
   Я звал тебя всегда, так долго, где ты была так долго?
   Ничего не было!
   Но зачем я рассказываю тебе всё это? Если этого не было, зачем?
   (она смущается, смеётся, ластится, как будто она задумала схитрить,  а  я
разгадал её)
   Называй меня Мария...
   Как чайки кричат!.. Ма, ма, рия, рия, рия, рия!..
   Ветер...
   Это ветер?..
   Я твоя мама... Я твоя!
   ...она всегда была на работе, на кухне, в спальне, за стеной
   скрип кровати, она говорила: "пятёрка по физике?"
   ...она всегда была где-то, я шёл к ней, я хотел, чтобы она  ударила  меня
по лицу, тогда она будет плакать со мной рядом и целовать меня, она будет со
мной, и я шёл к ней и говорил, и она кричала: "дрянь!.."
   Ма, Ма, Ма, Рия, Рия, Рия!.. Это чайки кричат?..
   Не уходи от меня, никогда, если ты уйдёшь, я покончу
   собой, я буду всегда носить лезвие, если ты уйдёшь...
   Она не хотела, чтобы я носил лезвие на цепочке с крестиком.
   - Глупенькая, ты же порежешься!
   - Дочка, доченька моя, ласковая!..
   ........................................................................
   Мир скрылся в чёрном пламени ночи  как  зрительный  зал,  когда  включены
рампы, мы танцевали на огромной палубе, расцвеченной огнями, и только  ветер
доносил  едва  уловимые  голоса  запахов.  В  океане  ночи.  Она  незрима  и
таинственна. Она волшебна. Прекрасна.
   Когда знаешь движения, можешь отдаться им без усилий, свободно, бездумно,
как отдаёшься любви, это музыка, терпкий настой цветов елисейских  полей,  в
объятиях пылающего золота света мы танцевали......
   .........................................................................
...........................................................
   - Здесь ещё почти ничего нет, но скоро это будет самый  шикарный  курорт.
Пока в городе только одна гостиница, но уже  строятся  две  новые,  и  будут
ещё... Когда всё будет сделано, тут паломничество начнётся! А  при  нынешних
темпах строительства... Вот здесь, раньше  был  склон.  Его  срыли,  сделали
насыпь, забетонировали, положили покрытие, сделали освещение - и теперь  это
лучший дансинг-плац на всём побережье!
   - А то, что здесь росло...
   - Что вы! Тут не оставили ни комочка земли, всё срыли до  основания.  Это
на тысячу лет!
   - Ещё одна тысячелетняя империя?
   Я подумал о сгинувших в джунглях городах, о Галлифаксе и его  невероятном
открытии. Я увидел, как за дальним столиком Вильгельм Рейх  поднимает  руку,
показывая три пальца. "Три слоя",- беззвучно шевелит он губами.
   .........................................................................
.................
   Мысли, беспокойные ночные бабочки, оставьте  меня!  Зачем  вы  летите  на
свет?
   Леди смеётся.
   Я отпускаю свои мысли, пусть они исчезнут во тьме, их породившей, ведь мы
одни, и так легко, когда  ты  знаешь  движения,  отдаться  танцу,  бездумно,
радостно!..
   - Только на ноги не наступай,- шепнула мне Леди.
   5
   Компания образовалась сама собой, никто не придумывал никаких уставов, не
диктовал правил,- разве что,  в  шутку,-  но  одни  люди,  едва  появившись,
немедленно исчезали, редко задерживаясь дольше чем на один вечер,  а  другие
оказывались среди нас так естественно, как будто были с нами всегда, и  лишь
ненадолго  отлучились,  чтобы  встретить  жену  или  съездить  на   выставку
импрессионистов, и вот, вернулись. Человека  либо  сразу  же  принимали  как
своего, либо отвергали, и хотя никто не высказывал этого прямо,  он  понимал
это и более не возобновлял попыток проникнуть в наш круг.
   "Пора, наконец, выбираться из своей кельи",- сказала мне Леди.
   Но дело было не в моей замкнутости. Это общество  было  для  меня  чужим,
быть может, даже враждебным, и уж, во всяком случае,  ненужным  и  досадным,
ненужным. Для нас с Леди.
   Однако, вскоре я обнаружил, к немалому для себя удивлению, что эти люди и
интересны, и остроумны. Они были совсем другими, когда позволяли  себе  быть
самими собой.
   Я стал всё более с ними сближаться и,  открывая  их  для  себя,  открывал
новую, неведомую мне ранее, Леди.
   Это как воздух, который мы вдыхаем, чтобы  насладиться  ароматом  цветов,
они нужны были как воздух.
   Воздух, который создаёт синеву неба и краски заката.
   Это как капли дождя, разбивающие белый солнечный свет в радугу.
   Когда мы отправлялись в наши похождения, ехали на  корт  или  выходили  в
море  на  яхтах,  или  просто  проводили  вместе  вечер  на  вилле,  шутили,
рассказывали друг другу, бог знает  что,  об  этом  мире  и  своих  от  него
впечатлениях, говорили об эллинизме Корбюзье, о Сальвадоре Дали,  спорили  о
Флобере и винах, мне было так легко, что, казалось, вся  земля  создана  для
нас.
   Нас уже знали, и если вдруг оказывалось, что я  не  могу  расплатиться  в
ресторане, потому что только что купил серию  морских  пейзажей  или  просто
забыл про деньги, то мне говорили: "Что вы, что вы!"- и  записывали  на  мой
счёт. "Мы всегда рады!"
   Мы садились в машину и приезжали на виллу,- там  всегда  кто-нибудь  был.
Это было так по-домашнему непринуждённо, что каждый  раз  у  меня  возникало
ощущение, что я и не уезжал отсюда вовсе.
   И всегда жил здесь.
   - Что бы мы делали, когда бы не обладали этим драгоценным даром,  умением
забывать. Во что бы превратилась тогда наша жизнь,- сказал я однажды,  когда
мы прогуливались  с  князем  по  обсаженной  кипарисами  дорожке  парка.  Мы
придумали легенду, что он происходит из рода литовских князей,  -  это  была
игра:  каждому  из  нас  мы  придумывали  какую-нибудь  роль,-  кто-то   был
алхимиком, кто-то пэром Англии, кто-то хранителем золота империи инков,-  мы
сообща решали, кем этот человек может быть, причём ему о  нашей  догадке  не
говорили, он сам должен был догадаться, за кого его почитают, и  вести  себя
соответствующим образом.  Мы  так  увлеклись  этой  затеей,  что  совершенно
перестали проводить грань  между  игрой  и  жизнью,  мы  овладевали  манерой
поведения и речи,  подобающей  своему  положению,  рассказывали  друг  другу
фантастические истории из своей воображаемой жизни, всё это было так мило.
   Были сумерки, такие короткие здесь, на юге,  что  их  непременно  хочется
застать. Мы прогуливались по дорожке парка, обсаженной кипарисами, а в окнах
виллы уже горел свет, и слышались голоса, и я сказал: "Во  что  превратилась
бы наша жизнь, когда бы мы не умели забывать!"
   - Она была бы ужасна. Мы не могли бы  отдаться  мгновению,  почувствовать
его, пережить. То, что существует теперь, сейчас, вот в этот миг,  ведь  это
сама жизнь, не заглушённая шумом помех, не обезображенная нашими  мыслями  и
сомнениями о будущем, о прошлом, нашим  страхом.  Когда  то,  что  есть,  не
искажено тем, чего нет. Уже нет, или ещё нет. Как во сне. Нет  ни  будущего,
ни прошлого.
   - Я думал об этом,- сказал он.-  Об  этой  особенности  мировосприятия  в
сновидениях. Вы говорите, что прелесть  сновидений  в  том,  что  в  них  не
существует прошлого? Оно есть. Но мы  можем  создавать  его  и  изменять,  в
зависимости от того, каким мы видим то, что происходит теперь. В зависимости
от своего желания, наконец!
   - А ведь вы правы,- сказал я.- Так  же  и  наяву  -  прошлое  зависит  от
настоящего. То, что вызывало гордость, может смениться сожалением и  стыдом,
то, что вызывало жалость - презрением. Да, вы правы! Во  сне  мы  вырываемся
из-под власти прошлого и сами диктуем его, в этом вся прелесть. Разве нам не
хочется того же самого наяву...
   - Мы говорили о забвении. Всё зависит от того,  чего  мы  от  него  ждём,
насколько удовлетворены наши желания. Человек - вот мера вещей.
   Я резко остановился, поражённый догадкой.
   Я обернулся. Так и есть!
   Я понял, почему эта вилла показалась мне такой знакомой, точно я  её  уже
видел где-то.
   - Да ведь это "вилла в Гарше"!- воскликнул я.
   - Не совсем,- сказал князь.- Кое-что изменено, но, в целом, да.  Мы  были
очарованы Корбюзье.
   Невесомая твердыня камня, обрамлённая густыми терпкими  струями  курчавой
хвои, мягкие ковры газонов.
   - Традиция,- произнёс я.- Сколько раз ею пренебрегали, а она  каждый  раз
возрождалась. И всё оригинальное потому только  революционно,  что  означает
возврат к ней.
   - Традиция,- сказал князь.- Традиция - это символическое воплощение мира.
-  -  Давайте  присядем.  -  -  А  символ,  наполняясь  новым   содержанием,
приобретает новое значение...
   - Как мифология,- сказал я.
   - И в этом есть смысл. Ведь мир, всё, что есть в нём, представляется  нам
как совокупность символов. Мы заняты их разгадкой. Мы спорим, когда трактуем
их  по-разному.  Мы   расшифровываем   письмена,   сделанные   замысловатыми
иероглифами, письмена нерукотворные, и полагаем,  что,  расшифровав  их,  мы
поймём замысел Творца. Сколько раз мы думали,  что  уже  раскрыли  его,  или
вот-вот... Это наши трактовки. А те, кто берутся судить  о  тайном  значении
иероглифов,  не  умея  даже  толком  написать  их...  Разве  каллиграфия  не
искусство?
   .......................................................................
   - Японский язык невозможно выучить, если не  любишь  его,-  воодушевлённо
объяснял тайный приверженец синтоизма.- Он по природе своей ассоциативен, им
нужно проникнуться. Нужно прочувствовать его. Вообще, нельзя понять то, чего
не любишь.
   Мы переглянулись с Леди. Именно эту фразу я однажды произнёс ей.
   - Чтобы говорить на этом языке, нужно в нём находиться, жить. Да, жить!
   - Мне ужасно хочется туда поехать,- сказала Леди  мечтательно.-  Там  всё
так странно...
   Он стал уговаривать её поехать с ним.
   - Я всё устрою!
   - Надеюсь, меня вы возьмёте с собой?- сказал я.
   - Ну, конечно!- сказала Леди.- Поедем все вместе!
   - Вы не слышали, что случилось с нашим "майором"?- спросил кто-то.
   - А что с ним?
   - Его нашли сегодня на берегу. Он, видимо, сорвался с обрыва.
   - А какой я вам сейчас коктейль сделаю! Никогда не пробовали, держу пари.
   - Там, где тропинка.
   - Как же его угораздило?
   - Обычное дело,- сказал я.- Темно. Оступился. Помахал на прощанье  рукой,
и готово. Не будет больше досаждать людям. Разве что чертям в аду.
   - Посмотрите, что придумали эти ненормальные!- воскликнула Леди, подзывая
всех к окну.
   С четырёх сторон освещённые светом фар, как на арене,  алхимик  (которому
по-прежнему  не  доставало  только   одного   компонента,   чтобы   получить
философский   камень)   и   нефтяной   шейх   переставляли    огромные,    в
пол-человеческого роста, шахматные фигуры.
   - Смотрите, как я загоню его в угол, да свершится над ним  воля  Аллаха!-
крикнул нам шейх.
   - Кто-нибудь объяснит мне, наконец, как играют в крикет?- сказал я.
   .........................................................................
..............
   Мы окрестили его между собой "отставным майором", для краткости просто  -
"майором". Отравлять нам жизнь всеми доступными способами сделалось для него
жизненной необходимостью, он видел в этом свой долг и  готов  был  исполнить
его до конца, чего бы ему это ни стоило, пока мы не уберёмся  прочь  отсюда,
прочь из города, прочь с побережья, прочь из его жизни. Какой бы  это  стало
для него потерей!
   Его жизнь утратила бы смысл, лишившись  пафоса  борьбы.  Когда  бы  исчез
повод для ненависти, чем бы он тогда жил? Он не пережил бы этого.
   Мы пытались вступить с ним в переговоры, чтобы хотя бы выяснить,  чем  мы
так не угодили ему,-  история  всё  более  напоминала  балаганный  фарс.  Он
преследовал нас повсюду,  где  бы  мы  ни  появились  в  городе,-  при  иных
обстоятельствах его интуиция заслуживала бы восхищения,-  он  писал  на  нас
жалобы, когда же в ответ на его требование выселить нас  из  гостиницы,  ему
объяснили, что ещё одно подобное требование, и  он  добьётся  выселения,  но
только выселят не нас, а его, он окончательно утвердился в мысли, что мы  на
корню скупили весь город. Так оно, впрочем, и было.
   Стоило ли обращать внимание на подобную мелочь?
   - Бедняга,- сказала  как-то  раз  Леди.-  Он,  наверное,  полжизни  копил
деньги, чтобы  хоть  раз  приехать  сюда,  поселиться  в  хорошем  номере  и
почувствовать себя хозяином жизни. А тут вдруг появляемся мы.
   - Или он просто разочарован  в  жизни,-  сказал  я,-  и  со  стариковским
упрямством ищет вокруг недругов.
   Я подумал о том, как  ненависть  способна  вдруг  пробудить  человека  от
спячки, когда этого не может сделать уже  ничто,  когда  отмирают  последние
признаки чувств, как ненависть может воскресить тогда человека.
   Когда у кого-нибудь лопалось-таки терпение, и  он  хотел  расправиться  с
назойливой тварью, Леди останавливала его и говорила: "Да оставь его. Мы  же
всё равно уедем сейчас".
   Но меня всё это нервировало, я не умел относиться к этому вот так легко и
каждый раз подолгу не мог успокоиться. Этот человек был как  вирус  болезни,
внешне ничтожный, но несущий в себе угрозу заболевания, с которой я не  мог,
да и не желал не считаться.
   Счастье не может иметь изъяна, гармония должна  быть  совершенна.  Любое,
даже самое малое, вторжение может разрушить всё, и чем жизнь прекраснее, тем
больше  риск.  Отогреваясь,  мы  становимся   беспечны,   поднимаясь   выше,
становимся уязвимее и умение не замечать опасности называем силой. И в  этом
слабость нашего счастья.
   Но я новичок в этом мире летнего рая и ещё не разучился стрелять.
   Даже простая заноза может вызвать заражение крови.
   Даже это  небольшое  пятнышко  скверны,  этот  жалкий,  полусгнивший  уже
человечек мог нелепыми своими выходками  вывести  меня  из  равновесия,  тем
самым добившись своей цели,  если  такова  была  его  цель.  Я  был  излишне
нервозен, быть может, и Леди была права, но кто другой смог бы  сделать  то,
что должен был сделать я?
   .........................................................................
.......
   Я шёл прямо на него, глядя ему в глаза, а  он  пятился  от  меня  шаг  за
шагом. А потом он исчез.
   Там, где  заканчивался  свет  фонарей,  был  край  каменного  уступа,  по
которому тянулась асфальтированная дорожка, а за ним - пропасть.
   Когда он отступал от меня, в его глазах не было страха,  только  пустота,
его уже не было, и то, что подползало шаг за  шагом  к  краю  обрыва,  чтобы
навсегда исчезнуть, уже не принадлежало ему, потому что его уже не было,  он
умер в тот миг, когда, увидев меня, всё понял.
   Я правильно всё рассчитал и не зря стоял,  дожидаясь  его  здесь.  Я  был
готов к схватке, но её не последовало. Он даже слова не произнёс и сразу  же
стал пятиться, а потом оступился и, уже падая, закричал.
   Прав всегда тот, кто совершает поступок. Счастье не должно иметь  изъяна,
гармония не терпит диссонанса.
   .........................................................................
...........
   И было утро.
   Я пришёл к Леди, и она открыла передо мной сад, где будут цвести розы,  -
мы были у окна, и я показал ей, где это будет.
   Этот дом ждал нас, здесь всё ждало нас.
   - Этот дом, словно бы состоит из одних окон. Как здесь светло!
   Утром мы будем входить в эти комнаты и встречать солнце, оно будет с нами
весь день, обходя дом, комнату за комнатой, а когда стемнеет,  мы  выйдем  в
сад, и часовые будут салютовать тебе, часовые во дворце твоей ночи.
   Звёзды. И море. В твоём саду шумит море.
   Небо - его палаты, звёзды - его часовые, посмотри, они салютуют тебе!
   И олени придут к морю и станут слизывать с камней соль и  фыркать,  когда
озорница нимфа бросит  в  них  пригоршню  морской  пены,-  беззаботные,  как
хохочут они,  как  несут  их  дельфины,  в  раковинах-каретах,  как  быстро!
Поднимая  брызги,  они  хохочут,  не  дают  вздремнуть  черепахам,  прячутся
черепахи в свои панцири, но, не удержавшись, выглядывают - что  это  там  за
музыка? Это эльфы танцуют.
   Это ветер и свет, это дриады шепчут тебе о своей любви.
   Птицы  спешат,   слетаясь   к   тебе,   луна   смотрится   в   зеркальце,
прихорашивается, оперы твоей звуки! Пусть они поют для тебя,  пусть  ангелов
хор поёт для тебя, ты королева! В шкатулках твоих  дворцы  огней,  на  губах
твоих тепло солнца, и даришь ты его, щедрая, как они  любят  тебя,  как  они
любят тебя, королева!
   Тс-с-с-с-с... тише, тише, она уснула.
   Она спит.
   .........................................................................
....................................
   Леди купила дом.
   Я ничего не  знал.  Она  привезла  меня,  остановила  машину  и  сказала:
"Хороший дом, правда?"
   - Теперь мы будем жить здесь,- сказала она.
   И она осталась, а я помчался за вещами в отель.
   Когда я вернулся, было уже темно.
   Мы принялись обследовать дом, мы обошли его комнаты, поднялись  наверх  и
долго стояли на балконе, а где-то далеко в ночи море разбивало волны о камни
земной тверди.
   Мы спустились в сад. В темноте ничего не было видно.
   Я принёс канистру с бензином. Горел он отчаянно, но быстро сгорал.
   Тогда Леди расставила по всему саду бенгальские огни, и  мы  зажигали  их
один за другим. Мы стояли и смотрели,  а  когда  огонь  догорал,  мы  шли  к
следующему.
   Утром я заявил: "Здесь всё нужно приводить в порядок".
   Первым делом я решил заняться клубникой, она  до  безобразия  разрослась.
Леди собирала граблями мусор.
   Мы развели костёр, совсем небольшой.
   - И кто только здесь жил! Нельзя же  запускать  всё  до  такой  степени,-
возмущался я.
   - Наверное, им было некогда,- предположила Леди.
   - Ничего,- сказал я.- Я знаю, где мы посадим розы.
   Она помешивала огонь веткой, морщась от дыма. Потом дым закрутился в  мою
сторону, и она подняла лицо.
   -  Нужно  в  этом  году  посадить,-  сказал  я.-  Здесь  ведь  не  бывает
заморозков?
   - Нет,- сказала она.
   - Я знаю один сорт... Как жалко, что садик такой тесный!
   Я уже прикидывал, как мы устроим беседку  и  маленький,  ну  хоть  совсем
маленький, водоём. Интересно, какой здесь климат.
   - Что?- сказала она.
   - Какой здесь климат, интересно.
   - Ты собираешься здесь остаться?
   Я не ответил.
   Она сказала: "Пойдём в дом?"
   Я залил остатки нашего костерка, и мы  отправились  совершать  ритуальное
чаепитие.
   Разрезая кекс, она сказала: "А как же дела?"
   Я подумал, что можно не отвечать. Но она молчала.
   Я сказал: "Мне недосуг даже помнить о них".
   - Помнить не обязательно,- сказала она.- Но забывать тоже не следует.
   Я подумал: "Разводит ли здесь кто-нибудь гладиолусы? На  вилле  я  их  не
видел".
   Я и представить себе не мог, что мы уедем так скоро.
   Она не торопила меня. Она видела, что мне не хочется уезжать.
   Все уже разъезжались. Забегали к нам  пощебетать,  повздыхать,  и  адрес,
адрес: "Непременно к нам!"
   Мы шли по отсыревшему корту, и я сказал Леди: "Скажи  им,  пусть  включат
свет!" - я показал ей на тучи.
   Ещё не было холодно, но подул резкий ветер, потом  он  ослабел,  начались
дожди.
   Море оплакивало гибель Великой Армады, на песке валялись птичьи трупы.
   И был туман.
   Края тентов беспомощно хлопали как ресницы обманутой девочки.
   И наконец Леди сказала: "Нам пора".
   Мы уезжали в двухместном  купе,  и  за  мутноватым  стеклом  были  жёлтые
деревья.
   Леди сказала: "Иногда приходится поступать вопреки желаниям",-  но  когда
мы вошли в квартиру, и она, сбросив с себя находу плащ,  подошла  к  окну  и
раздвинула занавес штор, и комната вдруг озарилась светом дня, я понял,  что
хотел вернуться.
   - Как у нас хорошо,- растроганно пробормотал я.
   Леди обернулась:
   - Значит, праздник продолжается?
   Вечером мы отправились проведать  город  и  до  поздней  ночи  гуляли  по
улицам.
   Мы шли по аллее, а фонари спешили от окошка к окошку, боясь потерять  нас
в темноте, ветер мешал им видеть, окошки хотели совсем закрыться, и я сказал
Леди, показав на них: "Вот ещё один дом, где вместо стен окна".
   -  Чтобы  соединиться,  нужно  всего  лишь  освободиться  от  того,   что
разъединяет,- сказал я.- Чтобы  знать  друг  друга,  не  нужно  обмениваться
адресами. Те, кто служат отрицанию, произносят слова,  но  не  умеют  понять
того, о чём говорят, ведь понимать можно лишь то,  что  любишь.  Пусть  твои
слова будут лишь о том, что ты любишь - вот формула, достойная быть  отлитой
в золоте и помещённой на сфере небес.
   Леди молчала.
   - Я люблю жизнь, Леди. Теперь разве что смерть могла бы остановить  меня,
но смерть - химера. Этот мир падёт к твоим ногам, или я испепелю  его  своим
дыханием!
   - А небеса?- сказала Леди с улыбкой.
   - Оставим небеса Богу,- сказал я.
   И мы снова шли по аллее, и я  стал  воодушевлённо  рассказывать  Леди  об
Оскаре Уайльде и его идее продолжения шедевров.
   - Ещё одно слово, и я начну ревновать,- предупредила Леди.
   "Ты был бы милейшей девочкой, если бы не ревновал",- сказал я Мэгги.
   У него был день рождения.
   Он хотел, чтобы я остался  подольше,  но  я  сказал:  "Не  могу.  Извини,
Мэгги",- и стал собираться чтобы уходить.
   И тогда он не выдержал и закричал: "Да кто она, эта женщина!"
   А я сказал: "Просто женщина".
   Я сказал: "Она вся - воплощение идеи женщины".
   "Но любовь-то у вас не платоническая",- сказал Мэгги.
   А я сказал: "Ты был бы милейшей девочкой, если бы не ревновал".
   И я пришёл к Леди и увидел, что она стоит  у  окна,  а  в  комнате  горят
люстры.
   .........................................................................
...
   - Прочитай,- сказала Леди, протягивая мне бумаги.- Только  что  принесли.
Прочитай.
   Я взглянул.
   - Что за чушь!
   - Это ответ на твою статью.
   Я посмотрел на неё.
   - Нельзя быть таким чувствительным,- она потрепала меня за руку.
   Я снял с телефона трубку.
   - Кому ты собрался звонить?
   Она заглянула посмотреть, какой  я  набираю  номер.  Нажала  пальцами  на
рычаг.
   - Ты что, это серьёзно?
   Я держал трубку в руке.
   - Положи,- сказала она.
   Я положил.
   До меня начало доходить, в чём дело.
   Я прочитал бумаги ещё раз. Грубость, неряшливость, никаких  аргументов...
Глупо. Слишком глупо.
   - Твоя наивность очень обаятельна,- сказала Леди.
   "Тебе подставили шар, а ты, вместо того чтобы взять его, ломаешь в ярости
кий".
   - Я всё понял.
   - Неужели понял?- сказала она с иронией.
   - Это как игра в поддавки, да? Но это как-то... как-то...
   - Неоригинально?- подсказала она.
   - Примитивно.
   - Ничего,- сказала Леди.- Интереснее станет потом, когда ты  сам  станешь
заправлять всем. И сам будешь устанавливать правила.
   - Думаю, они не меняются веками.
   - Значит, ты подчинишь себе века, историю. Разве это не здорово?
   - Поразительно!- воскликнул я, отбросив бумаги в сторону.-  Я  ещё  почти
ничего не знаю, но меня уже поражает то, насколько всё просто!
   - Это кажущаяся простота,- возразила Леди.
   - Да нет же!
   - Это время первых успехов. Прекрасное время....
   - А дальше?
   - Дальше?
   - Да. Что дальше?
   - Я не понимаю тебя...
   - Может быть, лучше было бы вообще не связываться со всем этим?
   - Ах, вот оно что,- сказала она.- Тебя это унижает?  Но  если  ты  хочешь
быть высшим, тебе всегда придётся мириться с теми, кого ты считаешь  низшими
- ведь это среди них ты высший.
   - А почему нельзя просто зарабатывать деньги?- спросил я.
   - Конечно, можно,- согласилась Леди.
   - Я имею в виду, большие деньги.
   - Если ты будешь просто зарабатывать деньги, ты  никогда  не  заработаешь
очень большие деньги, потому что просто  так  тебе  их  никто  не  заплатит.
По-настоящему большие деньги даёт только власть.
   - Значит, нужно занять своё место в системе всеобщей коррупции?
   - Если, как ты говоришь, это явление всеобщее, то это уже не коррупция, а
этикет,- возразила она.
   - И имя ему круговая порука,- сказал я.- Правильно, если ты не берёшь, то
где уверенность, что ты свой человек?
   - Главное, не торопиться. Продаться ты ещё успеешь, но делать  это  нужно
по наивысшей цене.
   - Можно продать себя многократно,- сказал я, пожав плечами.-  А  можно  и
вовсе не продаваться - просто использовать своё положение.
   - Вот именно!-  сказала  она.-  Ты  добиваешься  положения,  чтобы  затем
использовать его.
   - Лучше бы мне держаться от всего этого подальше. Мой  мозг  должен  быть
свободен, я не хочу быть одним из пятнадцати тысяч таких же, как я.
   - Ты живёшь  в  мире,  в  котором  родился,  разве  нет?-  сказала  она.-
Когда-нибудь тебе будет просто некуда больше бежать. Даже  для  того,  чтобы
что-то изменить в этом мире, ты должен в нём жить.
   - А если я не хочу ничего в нём менять?
   - Тогда тебе придётся ему подчиниться.
   В мире есть очень много хорошего, о чём ты ещё даже не знаешь. Ты  вообще
ещё почти ничего не знаешь о жизни.
   - Кое-что я всё-таки знаю,- сказал я.
   - Свои дурацкие принципы?
   - Все принципы таковы. Жизнь, вообще, часто выглядит глупо, но это ещё не
значит, что нужно немедленно лезть в петлю.
   - А что это значит?- улыбнулась она.
   - Ну... Что можно и подождать.
   - Помнишь, ты говорил о Наполеоне?
   - Я сказал, что история ещё не доросла до того чтобы судить его.
   - Он тоже начинал с того, что был простым капралом.
   - Он велик не потому что что-то сделал или чего-то не  сделал.  Он  велик
сам по себе. В нём была та самая вера, которая сдвигает горы... Послушай,  я
сам ещё толком во всём этом не разобрался...
   - Может быть, это и не нужно?- сказала она.
   - Есть такая теория, что для того чтобы метко стрелять, нужно досконально
изучить сущность  стрельбы  и  попадания  в  цель.  Иногда  полезно  изучить
предмет, прежде чем начать его использовать. Если дикарю дать  пистолет,  то
он, возможно, решит, что это просто  палка-копалка,  и  даже  не  догадается
снять его с предохранителя.
   - Нет ничего плохого в том чтобы изучить предмет,- сказала она.- Главное,
чтобы это не стало для тебя самоцелью.
   - Ты хочешь убедить меня в чём-то?
   - Нет,- сказала Леди.- Зачем? Ведь мы говорим об одном и том же.
   - У тебя было такое лицо... Ну точно тебе  предложили  заесть  шампанское
дохлой крысой,- рассмеявшись, сказала она.
   Она села в кресло и мечтательно вздохнула.
   - Как славно, что есть люди, которые не забывают о тебе даже тогда, когда
тебя нет рядом с ними!
   - Вот бы эти люди и делали всё сами,- угрюмо сказал я.
   - Не вижу ничего хорошего в том, чтобы отдавать свои дела в чьи-то руки,-
произнесла Леди тоном Цезаря, диктующего свои записки.
   - Но что плохого в том, чтобы быть свободным?- возразил я.
   - О какой свободе ты говоришь!- возмутилась она.- Выстроить себе домик из
сахара и молиться, чтобы не пошёл дождь, это ты называешь свободой?
   Я отметил мысленно, что это неплохой образ.
   - Не знаю, что и подумать,- сказала Леди.- Ты то соглашаешься,  то  опять
всё начинаешь сначала.
   - Я не люблю торопиться.
   - Так можно всю жизнь простоять на одном месте.
   - Я не люблю, когда меня подгоняют.
   - Я не люблю,- передразнила она.- Скажи это тому, кто придумал время.
   .......................................................................
   Почему-то мне не хотелось ехать,  и  хотя  я  знал,  что  мне  всё  равно
придётся это сделать, и тянуть бессмысленно, я откладывал поездку со дня  на
день, каждый раз придумывая для этого убедительный предлог, словно бы затеял
дурацкую игру, заранее зная, что проиграю. Намечалось  очень  много  дел  и,
оттягивая свой визит к родителям, я словно бы оттягивал наступление момента,
когда они станут реальностью. Потому что тогда я уже  не  смогу  отлучиться,
как бы я этого ни захотел.
   Леди догадывалась о том, что происходило со мной, но не  заговаривала  об
этом сама.
   Она всегда обо всём знала, но никогда не говорила лишнего.
   И когда однажды я вдруг ринулся стремительно одеваться и,  одевшись,  уже
уходя, сказал ей: "Ну, я поехал?"- она сказала: "Да, хорошо".
   Она вышла за мной в прихожую.
   - Уже темнеет,- сказала она.- Поздно. Надо было тебя покормить.
   - Поужинаю у родителей. Ну, пока?
   - Пока,- сказала она.
   Я стал спускаться по ступеням к машине. Она закрыла за мной дверь.
   .....................................................................
   Шоссе было забито - все ехали в одну сторону, из  города,  и  торопились,
сигналили, и я сигналил, и мигали фарами задним, и в каждой машине  виднелся
водитель.
   Какое-то беспокойство ныло во мне, я никак не мог отделаться от него, как
от навязчивого воспоминания.
   Я ехал уже больше часа.
   Стемнело.
   Дорога блестела от огней - прошёл дождь. Небо было затянуто тучами.
   Поворот. Проезд закрыт.
   Я рванул руль и съехал на просёлок,- да что б их!- машина ухнула  в  яму,
поворочалась, выбрасывая бока и швыряя меня по кабине, но выбралась, выехала
и понеслась мимо высоких кустов сухой травы.
   Я напряжённо всматривался перед собой.
   На свет фар вынырнула фигура человек.  Я  резко  затормозил,  но  всё  же
ударил его. Его отбросило на шаг или два. Он  поднялся  и  с  пьяной  бранью
замахнулся чтобы бросить в лобовое стекло камень, но не успел это сделать  -
я тронулся с места  и  снова  сбил  его.  Он  снова  поднялся.  Не  выключая
зажигания, я открыл дверцу машины и вышел. Грохнуло.
   Он застыл, с открытым ртом и выпученными глазами.
   У него подогнулись ноги, и он упал.
   В моей руке был пистолет.
   Грохнуло ещё раз.
   Он отпустил траву и затих.
   Я вернулся в машину и, сдав немного назад, вырулил, чтобы объехать тело.
   Скоро я был уже на шоссе.
   Дым от сигареты струйкой тянулся в открытую форточку.
   Не знаю, зачем всё это так глупо.
   .........................................................
   Я сбавил скорость.
   Теперь было уже близко.
   .........................................................
   Мы пили чай.
   - Что-нибудь пишешь?- спросил папа.
   Я сказал: "Нет, ничего".
   - Почему?
   Я почувствовал, как он напрягся.
   - Надоело,- сказал я.
   Он звякнул ложечкой. Мама замерла.
   Мы молчали.
   - И давно?
   - Нет...- сказал я.- Не знаю. Давай, не будем об этом, ладно?
   Он глянул исподлобья, снова потупился.
   - Я знал, что так и будет,- спокойно сказал он.
   - Папа!- взмолился я.- Не  надо.  Я  приехал  не  для  того  чтобы  снова
начинать всё это.
   - Я знал, что этим всё кончится,- сказал он.- Я говорил тебе.
   Я встал и вышел из-за стола.
   Он осторожно вошёл в комнату.
   Я сидел за столом и слушал музыку.
   Он кашлянул и, помявшись, взял стул и расположился рядом со мной.
   Я подал ему сигареты.
   - Да нет,- сказал он.- У меня свои.
   Он быстро стукнул сигаретой о коробок. Взял зажигалку.
   - Ты не обижайся на меня.
   - Ну что ты,- сказал я.
   - Очень тяжело сейчас,- сказал он.
   - Да,- сказал я.
   - Тут ещё эта история... Мама рассказала тебе?
   - Да,- сказал я.- Не переживай, всё образуется.
   Он покачал головой.
   - Устал я. Мне так хочется, чтобы  ты  чего-то  добился,  жизнь...  такая
дрянная штука, и мне просто страшно за тебя...
   - Да,- сказал я.
   - А мы тут всё оставили, как было,- он показал на комнату вокруг.
   - Да, я заметил,- сказал я.
   - Всё ждали, когда ты приедешь... Ведь я ничего не хочу  навязывать  тебе
насильно. Ты можешь заниматься любым делом, каким только  хочешь,  но  пусть
это будет твоим... делом, настоящим, ведь ты можешь!..
   - Всё дело в том,- сказал я,- что я не могу оставаться  на  одном  месте,
остановиться.
   - Но у тебя должно быть своё место,-  настаивал  он.-  У  каждого  должно
быть.
   - Я всегда иду дальше,- сказал я.
   Он посмотрел на меня.
   - Однажды я поверил в свою судьбу и оказался прав. Ведь я был там!
   - Там,- устало сказал он.- Там, это где?
   - На небесах.
   - Ну, и как?
   - Этого не опишешь.
   - Ну и оставался бы, раз так хорошо. Занялся бы этим всерьёз.
   - Я всегда жил всерьёз. Это не повод для шуток.
   - А теперь что?
   - А что, если может быть ещё лучше?
   - А если нет?
   - Может быть, и нет,- сказал я.- Но рискнуть стоит.
   - Если бы ты не бросил институт...- он украдкой взглянул на меня.
   Мы молчали.
   Он погасил сигарету.
   - Сколько тебе нужно?- спросил он.-  Ты  ведь  знаешь,  сколько  могу,  я
всегда дам тебе.
   - Мне не нужны деньги,- сказал я.
   .........................................................................
...
   - У него сейчас такие неприятности, ты уж не обижайся на  него,-  сказала
мама.
   - Да, я вижу.
   - Он всегда так доверяет людям... Ты не хочешь знать, что случилось?
   - Нет,- сказал я.- Деньги могут помочь?
   - Да в них, собственно, и дело...
   - Сколько?
   - Двадцать пять тысяч.
   - Ну, это не очень много.
   - Не знаю,- сказала она растерянно.- Для нас это большие  деньги.  И  они
нужны срочно...
   - Ладно, я что-нибудь придумаю.
   - Да что ты можешь придумать. Не надо.
   - Ты знаешь, мне нужно ехать...
   - Прямо сейчас?
   - Нет, конечно. Завтра. Переночую, и поеду с утра. Много дел...
   - Что ж,- сказала она.- Надо, значит, надо...
   - Леди,- сказал я.- Мне нужны деньги.
   - Прости, я совсем забыла,- она взяла в руки сумочку.- Ты, кажется, хотел
что-то купить...
   - Ты не поняла,- сказал я.- Мне нужны деньги.
   Она замерла.
   - Много?- спросила она.
   - Двадцать пять тысяч.
   - Долларов?
   Я кивнул.
   - Это срочно? Но у меня нет столько...
   - Есть,- сказал я.- Нужно просто снять со счёта.
   - Но зачем тебе?
   - Ты хочешь контролировать  все  мои  действия.  По-твоему,  это  и  есть
доверие?
   - А это что, секрет?- сказала она.
   - Да,- сказал я.- И не стоит устраивать по этому поводу сцену скупости.
   Она помолчала.
   - Двадцать пять тысяч?- сказала она.
   - Если можешь, то возьми чуть больше, я хочу немного потратиться.
   "Не огорчайся",- сказал я.- "У нас будут деньги. Не думаю, что нам грозит
нищета".
   .........................................................................
.........
   - Ничего, да?- сказал я, высыпав на стол деньги.
   Мэгги присвистнул.
   - Вот теперь-то я запасусь холстами. И чего я на море не езжу...
   - Это не дары моря.
   - Понимаю,- сказал он.- Это дары небес. И как нельзя, кстати.
   - На то они и небеса, чтобы всё знать,- заметил я.
   - Я как раз собирался  съездить  порисовать...  Скоро  осень  кончится  -
последние дни...
   - Надолго?
   - Как получится,- сказал он, складывая деньги в ящик стола.- Ты поедешь?
   - Погода...- сказал я.- На юге холод, дожди, здесь солнце, тепло,  с  ума
можно сойти.
   - Да,- согласился он.- Теперь не разберёшь.
   - На этот раз не получится,- сказал я.- Извини.
   - Ладно,- сказал он, не  глядя  на  меня.-  Ко  дню  рождения  всё  равно
вернусь, так что готовь подарок.
   Я вздохнул с облегчением.
   Мэгги взял гитару и, устроившись с ней в  обнимку,  стал  напевать  "Леди
Джейн".
   - Покормишь меня чем-нибудь?
   Он накрыл струны ладонью.
   - Есть рыба. Треска. Вчера сварил.
   - Сгодится,- сказал я.
   Выяснилось, что треска так слиплась, что разогреть её было проблематично.
   - Ничего, поедим холодной. А ты?-  спросил  я,  увидев,  что  он  достаёт
только одну тарелку.
   - Я не хочу.
   Он поставил передо мной кетчуп, после чего уселся напротив и  принялся  с
детской непосредственностью ковырять болячку на локте.
   - Как вы ведёте себя за столом, сударь!- строго нахмурился я.
   - Сорри, мэм,- бодро сказал Мэгги, отпуская локоть  восвояси.-  Предлагаю
сходить в кино.
   - Предложение принято,- сообщил я, расправляясь с рыбой.
   - На "Кабаре".
   - Три - хорошо, а четвёртого прикупим.
   - Пятого,- напомнил Мэгги.
   - Из кармана возьмём?
   - В пятый раз.
   - В пятый, так в пятый. Ради хорошего фильма не жалко.
   - Можно сходить на Софи Лорен,- предложил он, когда мы уже перебрались  в
комнату.
   - А почему бы тебе не начать  работать  с  живой  натурой?  Теперь-то  ты
можешь себе это позволить.
   -  Да,-  согласился  он,  с  интересом  наблюдая  за  моими  безуспешными
попытками нащупать окурком изъян в доверху набитой пепельнице.
   - Когда ты пишешь портрет, разве  не  уподобляешься  ты  самому  Господу,
сотворяющему первого человека?
   - Уподобляешься,- признался он.
   - А когда  ты  открываешь  на  холсте  красоту  женских  форм,  разве  не
сотворяешь ты для себя жену, что не  дано  было  даже  Адаму  со  всеми  его
райскими кущами?
   - Ах ты, змей искуситель! Увлекаться опасно.
   - Неужели,- удивился я.
   - Деньги, они как вода. Нужно что-то иметь впрок. На будущее.
   - Предоставь эту работу мне,- сказал я.
   Будущее. Что знали мы тогда о нём, Мэгги, я... и даже сама Леди,  которая
знала всё!
   6
   Она остановилась у витрины.
   - Тебе никогда не казалось, что... манекены красивее живых людей?
   - У людей никогда не бывает такой идеальной кожи,- сказал я.
   Она передёрнулась и отвернулась.
   - Даже жутко. Пойдём, уйдём отсюда.
   Она защёлкала каблучками по тротуару. Я догнал её.
   - Люди - те же манекены, только неряшливо сделанные. Как жаль, что  я  не
могу сделать их такими же совершенными.
   - Перестань,- сказала Леди.- Ты  же  видишь,  мне  не  по  себе  от  этих
разговоров.
   Бледное равнодушное небо.
   Обветренная улица.
   - Но почему!- не желал сдаваться я тишине.- Если это так?
   Она молчала, потом встрепенулась и сказала: "На  меня  нашло  что-то.  Но
всё, прошло. Сегодня вечер какой-то тревожный, тебе не кажется?"
   - Напротив,- возразил я.- Всё так мирно. Ни ветра. Ни облаков, ни  людей,
как будто всё... Вымерло...
   - Ты сказал: "Жаль, что я не могу сделать их другими".  Ты  произнёс  это
так...
   - Чего ты боишься?
   - Да нет, ничего.
   Ничего, милый.
   Она подняла с земли лист клёна.
   - Хочешь, соберём листья?
   - Да,- сказал я, думая о другом.
   И мы стали собирать листья. А где-то их жгли.
   7
   Мне было легко с ним.
   Он почти никогда не возражал мне открыто, но что-то едва уловимое  в  его
реакции, выражении лица или голоса, говорило мне всё.
   Он не умел лгать.
   Я мог придти злой как собака после очередной стычки  с  Крис  и  написать
какую-нибудь глупость, а потом прочитать это вслух, повторяя особо неудачные
места особо гордым тоном, и я никогда не спрашивал его: "Ну как?"
   Я видел.
   Прежде он не писал стихов.
   Прежде я пренебрегал красками. Но он искал их и  заставлял  искать  меня.
Ему великолепно удавался  рисунок,  казалось,  он  не  направляет  карандаш,
кисть, они сами знают, что  им  делать,  он  лишь  присутствует  при  этом,-
невозможно управлять ими  с  такой  виртуозностью.  А  он  непременно  желал
управлять цветом.
   Мне было легко с ним.
   Он умел выражать своё восхищение так, что это не раздражало.
   От Крис я уставал немедленно, стоило мне её увидеть.
   От Мэгги устать было невозможно. Если я развивал перед  ним  какую-нибудь
идею, он никогда не перебивал, но всегда мог найти тот самый вопрос, который
внезапно выводил меня  из  самого  безнадёжного  тупика.  Он  понимал  ровно
столько, чтобы не докучать возражениями.
   Мне было трудно с ним.
   Трудно было бороться с желанием подсказать  ему,  что  и  как  он  должен
рисовать, я не умел удержаться от этого. Он выслушивал, соглашался. И  делал
всё по-своему.
   Я  понимал,  что  он  подчиняется  чему-то  более   сильному,   чем   его
привязанность ко мне, чем наша любовь. Иногда  ему  становилось  неловко  за
это, он начинал извиняться, говорил: "Так получилось".
   Я придумывал для него сюжеты, но так ни разу и не воспользовался ни одним
из них.
   Он искал чего-то.
   Я не мог понять, как можно отказываться от того, что уже  совершенно.  Он
то  до  безобразия  детализировал  сюжет,  то  резко  переходил  к   крупным
плоскостям, и я кричал ему, что он  спятил,  что  он  убивает  форму,  а  он
смотрел на меня и вдруг говорил: "Может быть, изменить палитру?"
   Я требовал от  него  шедевров,  а  он  экспериментировал  с  красками.  Я
говорил: "Остановись. На минуту. На один только раз. Выложись весь. Ведь  ты
уже много нашёл, воплоти всё это в одной картине. Пусть  это  будет  шедевр.
Как Гоген в "Иакове с ангелом".
   Он говорил: "Гоген?"
   Или говорил: "Хорошо. Это будет мой подарок тебе".
   И рисовал. Вид у него при этом был  такой,  как  будто  он  задумал  меня
обмануть.
   Иногда я с трудом понимал его.
   Он не обременял  себя  чрезмерно  идеями,  как  Бернар,  не  позволял  им
повелевать собой, как это делал Сёра, он всегда мог  всё  бросить  и  начать
делать заново.
   Однажды он сказал мне: "Когда у меня будет свой салон..."
   А я сказал: "Где? На антресолях?"
   Его непрактичность порой  забавляла  меня.  Его  доверчивость  могла  его
погубить. Время от времени он немного зарабатывал  на  портретах,  но  я  не
помню, чтобы за всё то время, что мы прожили вместе, он продал хотя бы  одну
картину. Он любил их дарить.
   Если мне удавалось что-нибудь продать,- меня каждый раз при этом  терзали
угрызения совести,- он крайне удивлялся и  радовался,  как  будто  я  сделал
что-то грандиозное и фантастическое. Во всём, что касалось денег, он доверял
мне безмерно. И правильно делал.
   Денег у нас никогда не было - перебивались, как придётся.
   Однажды устроились работать ночными сторожами,- выходили на дежурство  по
очереди. Потом я предложил ему бросить это дело. Теперь каждую  вторую  ночь
мы были вместе.
   Каждую вторую ночь я проводил с Крис. Это было ужасно. То, что между нами
было, меньше всего было похоже на любовь - это было похоже на драку.
   Я говорил ей: "Ближе нас нет никого в мире".
   И я возвращался к Мэгги и понимал, что это не так.
   И когда я сказал ему, что нет такой  женщины,  которая  сможет  разлучить
нас, я верил, что говорю правду. Пусть всё, что я делал тогда,  было  игрой,
но в этих словах не было фальши, он бы сразу почувствовал,  если  бы  я  был
неискренен. Но я был искренен с ним.
   "Я хотел жениться на твоей маме",- сказал я.-  "Но  я  не  сделаю  этого,
потому что это значило бы потерять тебя, а это слишком большая цена".
   - Между мной и ей больше ничего нет и не будет. Я  любил  её  и  всё  ещё
люблю, но нет такой любви, и нет такой женщины, которая смогла бы  разлучить
нас с тобой.
   Он  сидел  с  застывшим  лицом,  молчал,  и  только   смотрел   на   меня
округлившимися глазами. Казалось, он не может поверить в  то,  что  услышал,
или в то, что, услышав это, он всё ещё жив. И вдруг он бросился на меня и...
разрыдался.
   Есть вещи, которые приходится принимать, как они есть, просто потому  что
они произошли, и ничего уже не  изменишь.  Что  ему  оставалось,  кроме  как
принять мою жертву? Мог ли он не оценить её? Нет.
   Мог ли он требовать её от меня снова?
   Даже мысленно.
   Чтобы сравнивать то, что происходило теперь, с тем, что было тогда, нужно
было вспомнить, как это было, а для него это было бы нестерпимой болью. И он
продолжал делать вид, будто ничего страшного не происходит, и наверное, даже
верил в это. Ведь он никогда не умел лгать.
   .........................................................................
...........
   Вот и теперь, он позвонил мне сразу же,  как  только  вернулся  из  своей
поездки.
   Он сидел посреди кучи разбросанных на  полу  холстов  и  листал  какую-то
книжку. Мне почудилось, что в комнате пахнет горечью осенних костров.
   Окно было открыто.
   Он увидел меня и, встрепенувшись, поднялся мне навстречу.
   - Привет,- сказал я.- Вижу, ты не терял времени зря.
   - Повезло с погодой,- сказал он.- Теперь работы хватит до самой весны.
   Я поднял с пола один из холстов и развернул.
   .........................................................................
.......
   В его пейзажах я, в который раз, обнаружил нечто совершенно новое. Холсты
были похожи на шкуры леопардов - одни места были тщательно прописаны, другие
лишь смутно обозначены, иногда одним только  тоном,  не  отражавшим  никаких
форм. Я понял, что это нечто вроде аккордов, и  аранжировка  ещё  впереди  -
пока я не мог уловить даже мелодии.
   Я вдруг понял, чего он хочет. Он всегда  только  заимствовал  у  природы,
никогда не подчиняясь  ей  до  конца.  Его  воображение  влекло  его  дальше
пейзажа.
   - Но разве не  единство  составляющих  создаёт  впечатление?  Разве  есть
что-то менее важное и более важное?
   - Не знаю,- сказал Мэгги.- Смотря для чего.
   - Ты разбиваешь пейзаж.
   - Я разбиваю панораму.
   - Ты расчленяешь пейзаж.
   - Я выделяю.
   - Да,- сказал я.- Но зачем? Что из чего?
   Мэгги пожал плечами.
   - Я не понимаю, что  хотел  сказать  Сезанн,  когда  говорил,  что  масса
создаёт единое впечатление. По-моему, в каждом  пейзаже  существует  как  бы
несколько пейзажей,  которые  накладываются  один  на  другой.  Он  говорил:
"Слушать природу". Но какую именно? Всю сразу? Мне нужна только одна тема. Я
слышу её. И я сделаю её. Пусть это не будет  оркестр,  но  это  будет  ярче,
прозрачнее... Пусть это будет фантастический пейзаж,  я  не  знаю,  как  это
будет.
   - И что ты собираешься  с  этим  делать?  Впишешь  шествие  арлекинов?  С
барабанами, со знамёнами, вот по этой дороге, да?
   - Да!- сказал он.- Я не знаю, как это будет.
   Он осторожно посмотрел на меня.
   - Тебе не нравится?
   - Не знаю,- сказал я.- Нравится.
   - Но ты сомневаешься.
   - Да.
   - В чём?
   - Представь,-  сказал  я.-  Неграмотный  дикарь  пришёл  в  библиотеку...
Скажем, так: варвар попадает на виллу римлянина. Он разглядывает пергаменты,
силясь понять их назначение, нюхает, даже пробует на вкус -  и  зачем  нужны
эти штуки? Есть их, явно, нельзя, как одежду  носить  -  тоже.  Наконец,  он
отбрасывает их с пренебрежением - хлам! Сжечь его.
   - Но я же не  предлагаю  ничего  сжигать!-  взмолился  Мэгги.-  Я  просто
отбираю для себя что-то.
   - Ну да,- сказал я.- Конечно, не предлагаешь.
   - Мне так легче двигаться.
   - Наверное,- сказал я и добавил, зачем-то: "Легче или проще?"
   - Если бы я стал разыгрывать из себя знатока, это было бы не лучше.
   - Что?- сказал я.
   - Это выглядело бы не лучше, если бы этот дикарь начал  бы  сгребать  под
себя эти свитки, не умея их прочитать, уселся бы на них  сверху  и  принялся
рассуждать о них с умным видом, ведь правда?
   - Правда,- согласился я.
   - Так пусть он ведёт себя естественно, пусть будет тем, что он есть. Ведь
естественность лучше чем обман.  Каждый  должен  стремиться  в  максимальной
естественности поведения.
   - Самовыражения,- поправил его я.- Я говорил "самовыражения",  я  никогда
не говорил "поведения".
   - Не понимаю, в чём разница,- сказал Мэгги.
   - Для тебя, может быть, никакой.
   - Объясни, раз начал.
   Я задумался.
   - Игра не означает обман,- начал я медленно.- Игра не означает обман, она
прекрасна, когда  хорошо  исполнена,  и  никогда  не  наскучит.  Простота  и
естественность -  не  одно  и  то  же.  Или  ты  думаешь,  что  изысканность
противоречит естественности? Ведь это  чушь!  О  какой  естественности  идёт
речь? Есть естество животное,  есть  ангельское,  так  о  каком  же?  Зелень
кипарисов, как она струится, танец  воды,  ажурная  вязь  ветвей,  это  сама
жизнь, и как она  изысканна!  Кто-нибудь,  пожалуй,  примется  уверять,  что
пьяная брань каких-нибудь  ублюдков  звучит  естественней  стихов  Малларме,
Гомера. Да, для него! Для его слуха -  вот  в  чём  дело.  Мне  не  по  душе
безыскусность, мне по душе красота,  изысканная  грация  прихотливых  линий.
Самое простое всегда в самом сложном,  лишь  виртуозность  рождает  ощущение
лёгкости, полёта, когда музыкант уже  не  играет  даже,  а  дышит,  движется
музыкой, его пальцы танцуют, это мастерство, которому аплодируют ангелы. Это
игра.
   Мэгги перевёл взгляд на свои картины.
   - Всё это правильно. Но мне так легче...
   Он виновато посмотрел на меня.
   -Мне уже некуда сваливать всё это,- сказал он.- Не возьмёшь к себе старые
картины? Я подумал, может быть, у тебя найдётся место...
   - Конечно,- сказал я.- О чём разговор.
   - А у меня ещё остались деньги!- похвастался он.
   - Да ну,- сказал я.
   - Правда,- сказал он и принялся торопливо доставать их  из  кармана,  как
будто боясь, что я ему не поверю.- Вот,- он протянул их мне.
   - Вот и хорошо,- сказал я.- Оставь их себе.
   - А тебе они не нужны?
   - Мне?
   Я рассмеялся.
   - Но почему...- тихо сказал Мэгги.
   Наступило неловкое молчание.
   Мне не нужно было смеяться.
   .........................................................................
..
   - Но почему!- сказал он.- Зачем ты всё это делаешь? Разве нам было плохо?
Скажи!
   - Нет,- сказал я.
   - Тогда почему?
   - Потому что мы живём в мире людей. Ты  можешь  отгородиться  от  него  и
думать, что это не так, и ты живёшь в своём собственном мире, но лишь до тех
пор, пока однажды они не ворвутся к тебе. И тогда они убьют тебя.
   - Мне это безразлично.
   - А мне - нет.
   - Но ведь это не причина?
   - Но это повод,- сказал я.- Подумай. Ведь я могу изменить мир. Подумай об
этом.
   - Вы уже пытались. С Крис... Кстати, она заходила.
   - Да?
   - Ещё тогда, до того, как я уехал. Кажется, она надеялась  застать  здесь
тебя.
   - Она так сказала?
   - Нет, но догадаться было нетрудно. И пока меня не было, она жила здесь.
   - Ты ей сказал, что уезжаешь?
   - Да, но я не думал, что она придёт.
   - А откуда ты знаешь, что она здесь была?
   - А кто ещё мог съесть весь фарш?
   - Какой фарш?- не понял я.
   - У меня было две банки колбасного фарша. Приезжаю - их нет.
   ..........................................................
   У Крис был свой ключ. Следуя давнему уговору,  Мэгги  сообщал  ей,  когда
надумывал уйти куда-нибудь  на  пару  дней  или  уехать,  чтобы  она  могла,
воспользовавшись этим, устроить своим родителям скандал и временно пожить  у
него. Дежурный побег из дома.
   "Иногда это нужно делать",- объясняла она.
   ......................................................
   - И с чем ты собираешься бороться на этот раз?- сказал он.
   - Не бороться, а созидать...
   - Что созидать?
   - Я и раньше думал об  этом,  и  не  так  уж  я  и  изменился,  как  тебе
кажется...
   - О чём ты думал?
   - О демократии, например,- сказал я.
   - И что ты о ней думал?
   - Наверное, то же, что и ты. Или тебе она нравится?
   - А что в ней плохого?- удивился он.
   - Что в ней плохого? Кругом стандарт,  ширпотреб,  безвкусица,  уродство,
всё низменное, скотское, весь этот гниющий ил она поднимает со  дна,  и  нет
уже  чистой  воды,  чтобы  пить.  Эта  зараза,  расползаясь,  отравляет  все
источники, все родники, фонтаны, и царские покои превращаются в стойла, сады
и парки  распахиваются  под  картошку,  а  в  Дельфийском  храме  устраивают
сосисочную с платным сортиром, и ты спрашиваешь: "Что в этом плохого?"
   - Падение нравов,- со вздохом сказал Мэгги.
   - Падение? Ой ли? Или просто вся эта муть, вся мерзость поднялась со дна,
и нет уже ни глотка воздуха, чистого от заразы. Они-то всегда были такими, и
сто лет назад, и двести, но какому же разумному  человеку  придёт  в  голову
закапывать в помойную  кучу  работы  Лисиппа  и  Праксителя,  и  ставить  на
постамент убогие поделки варваров  и  дегенератов!  Демократия  делает  это.
Оглянись вокруг! Включи  как-нибудь  телевизор,  просто,  ради  интереса,  и
посмотри, любую программу, от начала до конца, один вечер.
   - Но если не демократия, тогда что?- сказал он.- Диктатура?
   - Самая страшная диктатура - это диктатура равенства. Свобода и равенство
- как, скажи на милость, можно  соединить  эти  два  несовместимых  понятия!
Равенство отрицает свободу. Диктатура - вовсе не противник равенства, она  -
враг  свободы.  Свобода  -  это  воздух  жизни.  Равенство  -  это  яд,  его
отравляющий.  Свобода  же  -  это  и  свобода  от  уродства.  Чем  выше   ты
поднимаешься, тем чище и светлее должен  быть  мир  вокруг  тебя.  Когда  ты
набираешь воду, чтобы пить, разве ты не ждёшь, когда весь  ил  опустится  на
дно? И только тогда ты пьёшь. А  если  ты  сеешь  хлеб,  то  неужели  будешь
разбрасывать вместе с зёрнами  пшеницы  семена  сорняков?  И,  сажая  цветы,
высаживать рядом крапиву? Попробуй сделать так, и ты  увидишь,  как  крапива
заглушит всё, поглотит, уничтожит все  цветы  жизни.  "Массовое  искусство"!
Словосочетание-то какое! Нет и не может быть никакого  массового  искусства!
Ширпотреб - да, пародия на искусство, вульгарный фарс, экспансия убожества и
плебейства, пошлости и безвкусицы.  Народу  нравится!  Ну  так  пусть  он  и
наслаждается этой дрянью там, откуда не доносится  вонь,  пусть  прокажённые
убираются в лепрозории, пусть гниют, но пусть они не разносят эту заразу, не
отравляют воду и воздух, не оскорбляют красоты этого мира своим зловонием.
   - Но  рок!-  воскликнул  Мэгги.-  Рок-культура!  Разве  это  не  массовая
культура?
   - Культура не может быть массовой, это не болезнь. Что  такое  рок?  Есть
искусство.  Есть   шоу-бизнес,   штамп-конвейер   по   производству   идолов
бездарности. Что из этих двух ты имеешь в виду?  На  каждое  творение  гения
приходится девять сотен бездарных поделок. Есть высокие шедевры, но  сколько
вокруг мусора, мерзости, дерьма! Сколько шлака.
   - Но почему!
   - Почему! Ты спрашиваешь, почему.  Твой  любимый  вопрос.  "Мир  хижинам,
война дворцам!" Это и означает войну красоте, мир  уродству.  Сколько  людей
способны  понять  шедевр,  чувствовать  красоту  Валери,  Бодлера,  Генделя,
Чайковского? Единицы, сколько? Десять человек, сто,  тысяча?  Сколько  людей
могут жить во дворцах? Единицы. Остальные живут в трущобах, в убогих хижинах
материи и духа, но такова их природа. Массовое искусство убого,  потому  что
им нравится убожество. Потому что  они  сами  убоги.  Когда  бы  они  хотели
красоты, оно было бы прекрасно и возвышенно, но  они  тяготеют  к  уродству.
Демократия!  На  одного  разумного  человека  приходится  сто  один  кретин.
Представляю, куда направится мир, если всё будет решать  большинство!  Самое
смешное во всём этом, что равенство как таковое - это утопия,  оно  попросту
недостижимо, на деле же это означает  бардак.  Хаос.  Это  царство  бардака.
Только и всего.
   - И так было всегда?
   - Нет... Не знаю... Какая разница, как оно было!
   - Значит, появилось что-то новое?
   - Да... Да! Аристократия духа!
   .........................................................................
..........
   Природа создала систему отбора и возвышения одних живых форм над другими,
эта  система  основана  на   принципе:   "Побеждает   сильнейший".   Система
естественного отбора. Человек наследует её, реализуя через волю -  тот,  чья
воля сильнее, возвышается над тем, кто слабее его. Это  естественный  закон.
Разум же человека тогда лишь служит во благо, когда следует законам природы,
не стремясь противоречить им,  и  лишь  такое  действие  ума  можно  назвать
подлинно разумным. Но, следуя естественному закону природы, разум  воплощает
его в новых формах. Жизнь человека не исчерпывается  одной  лишь  физикой  и
биологией с её системой естественного отбора. Разумный отбор. Иными словами,
вкус. Человек должен создать  такую  систему,  при  которой  возвышается  та
форма, которая  более  разумна,  более  соответствует  вкусу,  в  частности,
эстетическому. Должна  быть  создана  система,  при  которой  всякая  форма,
превосходящая с точки зрения вкуса, должна обладать большей жизненной силой.
Красота должна быть сильнее уродства. Создание такой  системы  и  есть  цель
человеческого  разума,  и  когда  она   будет   создана,   всякое   действие
человеческого ума будет направлено на её совершенствование.
   Если же она  создана  не  будет,  человечество  деградирует  и  погибнет,
причём, если произойдёт первое, второе можно будет считать почти что благом.
   Естественный  отбор  в  стихийном   его   проявлении   не   годится   для
человечества. Всё благородное в людях идёт навстречу смерти и принимает  её,
поколение за поколением. Остаются и плодятся приспособленцы. Так генетически
накапливается трусость, и вымывается бесстрашие.
   Нужно создать новую систему отбора,  которая  возвышала  бы  достойное  и
уничтожала ничтожное, систему Разума...
   .........................................................................
...........
   - Не забудь, что завтра у меня день  рождения,-  сказал  Мэгги,  когда  я
уходил.
   Он стоял в дверях. Я обернулся к нему.
   - Как можно!
   Он кивнул и улыбнулся мне.
   - Значит, до завтра?
   .........................................................................
............
   Она стояла у крестовины окна,  подставив  лицо  холоду  сумеречного  дня,
который казался ещё темнее от того, что горели люстры. Неприкаянной статуей,
неподвижно она стояла у окна и смотрела, как вечер хлёстким языком слизывает
с ветвей последние признаки жизни.
   - Тебе не холодно?
   Она обернулась.
   - Я и не слышала, как ты вошёл, -  сказала  Леди.-  Я  хочу  прогуляться.
Поедем?
   - В такую погоду?
   - Сегодня чудесная погода.
   - Хорошо. А куда?
   - Куда-нибудь.
   Она прибавила скорость, и машина полетела, разбивая мелкие лужи в водяную
пыль,  замелькали  перелески,  сутулившиеся  на  пронзительном  ветру,  и  я
подумал: "Она хочет быть свободной как этот ветер".
   Я ни о чём не спрашивал её.
   Мы молчали.
   ........................................................................
   Она остановила машину на берегу заросшего озерца.
   Мы вышли.
   - А здесь живут камышовые коты,- сообщил я.
   - И что же они здесь делают?- поинтересовалась Леди.
   -  Они  состоят  на  службе  у  феи  озера.  Ты  напрасно  смеёшься,  они
чрезвычайно аккуратны, исполнительны и честны...
   Леди молчала.
   - А погода, и правда, чудесная.
   Она молча кивнула.
   - Только скоро стемнеет. Занятное дело мне предстоит.
   - Что ты об этом думаешь?- сказала она.
   Я понял, что она ждала, когда я заговорю об этом.
   - У меня нет моральных предрассудков. Я перестал  уважать  мораль,  когда
понял, что те, кто соблюдают моральные принципы,  всегда  оказываются  более
слабыми в достижении своих целей и беззащитными перед теми, кто пренебрегает
соображениями морали.
   - Значит?..
   - Что же до этой вечно пьяной потаскухи, именуемой общественным  мнением,
то я только рад щёлкнуть её лишний раз по носу.
   Она внимательно посмотрела на меня.
   - Но тебя что-то смущает?
   - Я уже взялся за это дело,- сказал я.
   - Но я же вижу, тебя что-то тяготит.
   - Да. Я жалею, что не захватил шарф. Сегодня сильный ветер.
   - И это всё?- сказала она.
   - Ещё, я схвачу тебя сейчас на руки и унесу высоко-высоко над  всей  этой
серостью, и никто больше не скажет о тебе: "Я видел её сегодня и имел с  ней
беседу".
   - А ещё?- улыбнулась она.
   - А ещё я знаю только одного человека, который может сделать то,  что  им
нужно, и так, как это нужно сделать. Они ведь хотят не просто убрать его, но
ещё и заработать на этом.
   - Но ведь это же замечательно!- сказала она.- Разве не этого мы ждали так
долго?
   - Да, но это их дела. Мне они неинтересны.
   -  Разве  неинтересно  свергнуть  гиганта,  который  ещё  вчера   казался
неуязвимым?
   - Не знаю, насколько это интересно, но уж  бесполезно-то  точно,-  сказал
я.- И потом, какой же он гигант? Он ведь человек подневольный...
   - К тому же, если я не ошибаюсь, он тебе не понравился с самого начала.
   - Прочие ничуть не лучше,- возразил я.
   - Звёзд не может стать  меньше,-  сказала  Леди.-  И  если  одна  из  них
падает...
   - А больше? Неужели обязательно выкручивать у кого-нибудь лампочку, чтобы
у тебя в доме стало светлее?
   - Ты говоришь о морали, а речь идёт всего лишь о мировых  законах.  Может
быть, они и аморальны, но других-то всё равно нет.
   - Ну да,- согласился я.- И мне нужен не свет,  а  всего  лишь  абажурчик.
Желательно,  пурпурный,  да?  Или  ты  предпочитаешь  жёлтый  шёлк?   Я   не
представляю, как они срабатывают, эти законы.
   - А зачем это знать?- сказала Леди.
   - Я должен знать.
   - Чтобы действовать, не обязательно всё знать.
   - Тут что-то не так...
   - Да,- сказала она.- Сначала ты говоришь, что тебе безразлична мораль,  а
потом пытаешься применить её к своим действиям.
   - Дело не в морали,- возразил я.
   - А в чём?
   - Я играю какую-то странную роль. Я должен выходить на сцену,  но  играют
нелепый спектакль, и на голове короля  шутовской  колпак.  И  если  это  мой
бенефис, то почему так стара пьеса? Прости, может быть, я  не  слишком  ясно
выражаюсь...
   -  Я  понимаю,-  кивнув,  сказала  она.-  Ты  хочешь  выступать  в  своей
собственной роли.
   - Вот именно. Пока я был всего лишь статистом, я готов был играть в чужую
игру, для того чтобы меня не освистали те, кто пришёл в театр всего лишь  за
тем чтобы скоротать свою жизнь. Они не поверят в то, что Земля круглая, пока
им не дашь в руки глобус. Но теперь всё должно измениться.
   - Да. Тебе доверили роль.
   - Но пьеса всё та же. Это чужая пьеса. И что же я выигрываю?
   - Ты хочешь выиграть сразу всё?
   - Да. А для этого я должен знать всё об этой игре.
   - Никто не знает всего,- возразила она.- Знания накапливаются постепенно.
   -  Полно.  В  этом  мире  накопление  невозможно.  Накапливается   только
усталость. Мне это не нужно.
   - Потому  что  тебе  лень  заниматься  кропотливым  каждодневным  трудом,
последовательно завоёвывая шаг за шагом?
   - А нельзя найти лучший способ преуспеть?
   - Нет,- твёрдо сказала Леди.- Ты всегда будешь слабее потока.
   - Да, я понимаю это,- сказал я.-  Но  нет  ли  лучшего  способа  оседлать
поток?
   - Ты хочешь получить всё на халяву?
   - Я бы не стал называть это так. Один миг озарения может открыть  больше,
чем  сорок  лет  рутинной  работы,  которая,  в  сущности,   и   есть   удел
бездарностей.
   - Ты же сам сказал, что есть только один человек, который  может  сделать
то, что ты должен сделать.
   - Да, но уникальных людей много. Каждый по-своему уникален.
   - Так чего же ты хочешь?- сказала она.
   - Если я приму роль, которую мне предлагают, я стану  чем-то  конкретным,
предсказуемым, ограниченным... Как говорил Лао-цзы, если  ты  будешь  чем-то
одним, ты не сможешь быть всем остальным.
   - А ты хочешь быть всем,- сказала она.
   - Да. Хотя всё - значит, ничто.
   - Тогда сама жизнь - ничто, потому что для человека она - всё.
   - Я живу ожиданием чуда, Леди!
   - Можно ждать и бездействовать, а можно подготавливать пути...
   - В пустыне.
   - Да.
   - Но ведь я не отказался от этого дела. Я не собираюсь делать  глупостей,
я  не  сумасшедший.  Знаешь,  чем  отличается  гений  от  сумасшедшего,   по
Сальвадору Дали?
   - Чем?
   - Тем, что он не сумасшедший.
   - Я знаю, что ты не наделаешь глупостей. Но подумай,  разве  то,  что  ты
обретаешь, не стоит трудов? Ведь ты выходишь в совершенно  иные  сферы,  где
жизнь происходит по иным правилам,  где  не  действуют  те  законы,  которые
делают людей рабами. В том числе, и мораль. Разве это не свобода?
   - Нет. Этими людьми тоже можно манипулировать.
   - Но совершенной свободы не бывает!
   - Я знаю это.
   - Так чего же ты хочешь? Манипулировать этими людьми?
   - Настоящая манипуляция никогда  не  бывает  тем,  что  принято  называть
манипуляцией.
   - Пойми,- сказала она, взяв меня за руку.-  Один  неверный  шаг,  и  тебя
раскусят. И тогда нас с тобой просто не станет.
   - Тебе страшно?- сказал я.- Не  бойся.  Я  не  враг  им  и  не  собираюсь
вторгаться в сферы их интересов, напротив.
   - Если бы ты был враг, они просто не подпустили бы тебя к себе близко. Но
если вдруг они почувствуют опасность, угрозу, исходящую от тебя, а опасность
они чувствуют печёнкой, тебя не станет. И меня не станет, а я хочу жить.
   - И я хочу жить.
   - Поэтому будь осторожен,- сказала она.- Я не говорю  тебе  оставить  эти
мысли, потому что ты их  всё  равно  не  оставишь.  Но,  умоляю  тебя,  будь
осторожен.
   - Ладно,- сказал я.- Можно совершать и бездействуя.  Главное,  ничему  не
мешать.
   Она помолчала.
   Потом сказала: "Поедем. Пора возвращаться".
   - Давай я поведу машину,- предложил я.
   - Как хочешь,- сказала она.- Заедем по дороге куда-нибудь поужинать?
   Я сказал: "Да".
   Мы подкатили к ресторану.
   Мне показалось, что я уже видел эти двери когда-то, и ничего  в  этом  не
было особенного, но когда мы уже сидели за столиком,- нам принесли меню,-  я
почувствовал, что  не  успокоюсь,  пока  не  пойму,  почему  эти  двери  так
отпечатались у меня  в  памяти,  и,  предприняв  пятую  попытку  вникнуть  в
содержание того, что было у меня руках, столь же безуспешную, как  и  четыре
предыдущие, я передал меню Леди: "Выбери ты",- и в тот момент, когда она уже
взяла его, а я ещё не отпустил, и мы держались за  него  с  двух  концов,  я
вспомнил.
   ...................................................................
   Крис придерживалась мнения, что деньги, которые принёс день, должны ему и
достаться. В доказательство этого она цитировала  Евангелие:  "Заботьтесь  о
дне сегодняшнем, завтрашний день сам позаботится о себе".
   В тот день на нас неожиданно свалились деньги, а  был  уже  вечер,  и  мы
никак не могли придумать, на что бы их истратить. И мы пришли сюда, в место,
разрекламированное мне как разориловка.
   И нас не впустили, потому что мы были неприлично одеты, хотя, по понятиям
Крис, она даже приоделась.
   Леди отпила из бокала и поставила его на столик.
   - Ты нервничаешь?- спросил я.
   - Да,- сказала она.- Ты заставляешь меня нервничать.
   - Перестань,- сказал я.- Ты хочешь, чтобы я оставался слабым?
   - Конечно, нет,- сказала она.- Но я не хочу  рисковать  больше,  чем  это
нужно.
   - Я тоже,- сказал я.- Я  вообще  не  люблю  рисковать.  Рискуют  те,  кто
действуют наугад.
   - Но можно совершить  ошибку  и  не  заметить  этого.  А  когда  поймёшь,
окажется, что уже слишком поздно, чтобы что-то исправить.
   - Ощущения не лгут,- заявил я.
   - Но их можно превратно истолковать,- сказала она.
   - Попробуй идти, всё  время  думая  о  том,  как  бы  не  споткнуться,  и
обязательно споткнёшься.
   - Дело не в этом,- возразила Леди.- Не в том, как ты идёшь, а в том,  что
ты можешь зайти слишком далеко.
   - Останавливаться поздно,- сказал я.- Я уже перешагнул роковую черту.
   - Какую черту?- с тревогой спросила Леди.
   - Рубикон.
   - Я поняла,- сказала она.- Ты решил поиграть на моих нервах.
   - Я ведь предупреждал тебя, что обратной  дороги  уже  нет.  Я  мог  быть
гениальным поэтом, но я  выбрал  другой  путь,  потому  что  встретил  тебя.
Неужели ты думаешь, что я удовольствуюсь ролью посредственности? Неужели  ты
этого хочешь?
   - Я вовсе не хочу этого.
   - Ты хотела, чтобы я изменился, но при этом остался таким  же,  как  был?
Это невозможно. Есть грань, переступив которую, нельзя  вернуться  назад.  Я
уже изменился и не могу стать прежним. Но только  переступив  эту  грань,  я
остаюсь один на один со своим гением и своей судьбой.
   - Всё это звучит очень таинственно.
   - И это тебя нервирует?- улыбнулся я.- Как твоя рыба?
   - Так себе.
   - Надо было взять свинину.
   - Да, надо было,- сказала она.
   - Свинину невозможно испортить. А рыбу ещё легче испортить, чем говядину.
   - Говядину тоже легко испортить.
   - И вообще, самая вкусная рыба - это та, которая не испорчена термической
обработкой.
   - Значит, пожарить рыбу - это уже испортить?
   - В сущности, да,- сказал я.
   - Не знала, что ты так разбираешься в рыбе.
   - А я и не разбираюсь в ней. Но я разбираюсь в том,  что  вкусно,  а  что
невкусно.
   - Я это заметила,- сказала Леди.
   - Твоя кухня, вообще, вне конкуренции.
   - Спасибо. Даже если это комплимент.
   - Это не комплимент, Леди,- сказал  я.-  Ты  понимаешь,  что  у  нас  нет
другого выбора, кроме как идти до конца?
   - Да,- сказала Леди.- Кажется, понимаю.
   - Ты богиня.
   - Я это знаю,- сказала она и стала выбирать десерт.
   - Вы, конечно, понимаете, что это дело весьма деликатное...
   - Я понимаю,- сказал я.- И это вполне естественно. Закон  запрещает  идти
напролом.
   - Мне жаль, что до сих пор мы не были с вами знакомы,- сказал он,  сделав
улыбку.- Мы полагаемся на вас.
   Он сказал "мы", но сказал это тоном монарха.
   "Он ведёт тонкую игру",- подумал я, и вдруг меня осенило: "Он думает, что
ведёт тонкую игру. Он не догадывается даже о половине того, что происходит".
   "Но кто же тогда?"- продолжал думать я.- "Кто же так тонко всё рассчитал?
Или это чьё-то наитие?.."
   - Вы ведь, кажется, знакомы с ним?- спросил он.
   - Я ни к кому не питаю вражды,- сказал я.
   Я подогнал машину к бордюру. Напротив, через площадь, был кинотеатр.
   Я огляделся.
   Он уже ждал меня. Я открыл ему дверцу.
   Он забрался на сиденье рядом со мной.
   - Я так и знал, что это будете вы,- сказал он.
   Он казался спокойным.
   - Сожалею,- сказал я.
   - Не думаю, чтобы вы сожалели,- сказал он.- Зачем вы хотели меня видеть?
   - Хочу сделать вам подарок.
   Я достал пистолет и положил ему на колени. Он чуть заметно вздрогнул.
   - Глушителя у меня нет, но тут такое движение,  что  выстрела  всё  равно
никто не услышит.
   Я закрыл форточку.
   - Пистолет оставите здесь. Только не забудьте стереть отпечатки.
   Он не двигался.
   - Ну же?
   - Нет,- сказал он.
   - Стреляйте же!
   - Нет,- повторил  он.-  Это  только  оттянет  время.  Тут  уж  ничего  не
поделаешь.
   - Конечно, если вы так решили.
   - Вы многого ещё не понимаете. От меня тут ничего не зависит. Да и от вас
тоже.
   - Ошибаетесь,- возразил я.- От меня зависит многое.
   - Да, но только сегодня. А завтра они найдут другого.
   - Но до завтра у вас будет время.
   - Думаете, мне удастся исчезнуть?
   - Думаю, что уже нет. Но мало ли что может произойти до завтра...
   - Вы зря тратите время,  играя  со  мной  в  благородство,-  сказал  он.-
Заберите свой пистолет.
   - Оставьте себе,- сказал я.
   - Возьмите,- он продолжал держать его. Я взял.
   - Я хотел сказать вам, что...
   - Что не питаете ко мне личной неприязни?
   - Да.
   - Что ж,- сказал он.- Я мог бы перевербовать вас...
   - Едва ли.
   - Но и это уже ничего не изменит. Прощайте. Не буду желать вам удачи.
   - Прощайте,- сказал я.
   Он вышел, закрыв дверцу.
   Я открыл её и захлопнул сильнее. Спрятал пистолет и открыл форточку.
   Сделав круг по площади, я остановился у светофора на красный свет.
   Я увидел его. Он  переходил  дорогу  по  переходу.  На  какой-то  миг  он
остановился и посмотрел на меня, и наши взгляды встретились.
   И он исчез. Больше я не видел его.
   Иногда человек пытается закрыть ладонью наведённое на него  дуло  ствола.
Конечно, он был слишком умён для этого, и всё же... Но я  знал,  что  он  не
выстрелит, и это не была беспечность, я не был беспечен,  я  просто  знал  и
поэтому не чувствовал никакого страха, как тогда, когда мы с Леди мчались на
машинах, обгоняя друг друга, и на нас можно  было  показывать  детям:  "Вот,
дети, посмотрите, это сумасшедшие. Они разобьются вон на том повороте".
   Я знал, что этого не случится. И когда мне навстречу вылетела машина, мне
достаточно было лишь дрогнуть. Это как тот человек, который  держит  в  руке
наведённый на тебя пистолет, а ты смотришь ему в глаза и идёшь на  него.  Ты
подходишь и забираешь у него пистолет, и он отдаёт. Но стоит тебе только  на
миг испугаться, на миг поверить в то, что ты можешь  сейчас  умереть,  и  он
выстрелит,  даже  не  успев  понять,  что  он  делает   -   это   произойдёт
автоматически: сигнал от глаз к глазам, и команда пальцу - "Нажать".
   Однажды такой трюк проделал Адольф Гитлер. Я  подумал:  "Значит,  он  был
отважным человеком",- но я заблуждался. Не нужно  никакой  храбрости,  чтобы
сделать это. Нужно просто верить в своё бессмертие.
   Нужно выяснить свои отношения со смертью.
   Я помню, как Мэгги ворвался в комнату и крикнул мне: "Крис! Она умирает!"
   Она была в больнице. Нас не хотели пропускать, но мы всё равно прошли.
   Её едва откачали. Она наглоталась таблеток.
   - Я не знала, умру я, или нет,- объяснила она мне.
   - Провела эксперимент?- сказал я.- Хотела проверить, страшно ли  умирать?
Или начиталась Моуди?
   - Я хотела знать, умру я, или нет,- сказала она.
   "Должен ли я жить",- сказал Леонид Андреев и, закрыв глаза, стал слушать,
как рельсы поют песню смерти, которой нет...
   Мне заплатили деньги.
   Я сказал, что это, пожалуй, чересчур щедрое вознаграждение. Просто, чтобы
сказать что-то.
   В ответ я услышал: "Нам не хотелось  бы,  чтобы  вы  сочли,  что  мы  вас
эксплуатируем".
   Я мысленно отметил, что фраза получилась слишком длинной.
   - Любопытно,- сказал я.- Захватил ли он с собой на тот свет адвоката?
   - Для чего?- последовал вопрос.
   - Чтобы тот защищал его на Высшем Суде,- сказал я.
   - Азартно шутите,- заметили мне.
   - Если играть, так с азартом,- сказал я.
   Эксплуатация... Сколько огненных кругов вертелось вокруг этого  словечка.
Мы спорили до сипоты, у меня уже саднило горло, и я хотел сдаться,  но  Крис
не желала отпускать меня так дёшево, требуя отречения по всей форме,  и  тут
во мне вновь просыпалось упрямство, и перепалка  возобновлялась,  и  так  до
бесконечности. Я помню, как у меня пропал голос,- я мог только  шептать,-  а
Крис, напротив, перешла на крик. Мы шли по улице и грызлись  из-за  какой-то
ерунды, Крис вопила так, что на нас оглядывались, и я пытался урезонить  её,
но она лишь презрительно фыркнула: "Подумаешь, пай-мальчик!"
   Зачем-то нам было нужно, чтобы один из нас был непременно прав, а  другой
- нет. И если я говорил: "Бердяев",- Крис с пренебрежением отмахивалась: "Да
ну его!" Я, зная, что она его даже не читала, лез на стенку,  Крис  отвечала
тем же, и поехало. Она обзывала меня конформистом, я её - истеричкой.
   Заканчивалось обычно тем, что мы мирились. До следующей ссоры.
   "Не мир я пришёл нести, но войну".
   Может показаться странным, что при всей своей агрессивной  непримиримости
Крис часто цитировала Евангелие. В её глазах Христос был  первым  в  истории
анархистом.
   "Настанет время, когда никакая власть не будет  нужна",-  воистину  выпад
против государственной машины.
   "Именно за это его и распяли",- уверяла Крис.
   Я боялся, что однажды она отравит меня, причём не по злости,-  она  очень
быстро отходит,- а просто из любопытства. Когда  она  подавала  мне  стакан,
меня каждый раз подмывало заставить её поменять его и  посмотреть,  как  она
отреагирует.
   "Какая глупость",- говорил я себе.- "Ребячество".
   И улыбался ей.
   Лицемерие общественной морали, мировая тирания зла... Всеобщее рабство...
те, кого оно сделало глухими и слепыми, не в праве вершить суд над  зрячими.
Мёртвые не могут судить живых. Но мораль делает  нас  слабыми,  отдавая  под
власть тех, кто ею пренебрегает.
   Всё  это  верно.  Но  чего  мы  добились  с  тобой,  Крис,  всеми  нашими
разговорами, дурацкими выходками, лозунгами и призывами, спорами, криком? Мы
никогда ни на йоту не приблизились бы к тому, что я  делаю  теперь  с  такой
лёгкостью. Есть люди, для которых наше с  тобой  открытие  не  секрет,  и  я
теперь среди них. На мне дорогой костюм, и я каждый раз выбираю,  какой  мне
надеть галстук, я взвешиваю свои слова и контролирую свои поступки, и каждый
мой шаг делает меня сильнее. По твоим понятиям, у меня куча денег, а ведь  я
ещё даже не начал  по-настоящему  зарабатывать.  Если  бы  ты  увидела  меня
теперь, ты сказала бы, что я обуржуазился, верно? Но ты ничего не  знаешь  о
том, что я делаю, а я делаю то, о чём мы с тобой не могли даже мечтать.
   Поверь, это так. И прощай.
   Мы были трудными детьми.
   Я один мог сделать это  наилучшим  образом.  Завтра  на  моём  месте  мог
оказаться кто-то другой, но это потребовалось сделать сегодня,  и  мне  дали
карт-бланш. И вовсе не потому что меня держали за гения, как об этом  думала
Леди, а просто потому, что так сложились обстоятельства - судьба.
   Как это можно объяснить? Объяснить можно всё.
   Вот только с чего начинать? С битвы при Ватерлоо?
   С падения Рима? С постройки первого зиккурата в Шумере, с чего?
   Это произошло - я родился.
   И я сделал свой выбор.
   Судьба. Мир. История. Какие ветхие тоги...
   Я помню лицо и очки, запотевшие от тепла и забрызганные  мелкими,  косыми
штрихами дождя,- на улице моросило,- и горела бумага, я передал  конверт,  в
нём были листы текста и документы, зыбь  дрожащих  ветвей,  слуховая  трубка
телефона, женское лицо, размытое, бледное, и красные, как от  лука,  глаза,-
мокрая с улицы.
   - Это убьёт его. Я знаю, вам поручили это, но вы не должны этого делать.
   - Вам не следовало знать об  этом,  мадам,  но  раз  уж  вы  знаете,  вам
следовало придти сюда с пистолетом и пристрелить меня.
   Я не слышал в себе никакой жалости, мне хотелось смеяться. Я сам  не  мог
объяснить себе, что я нашёл во всём этом смешного, и было неловко  от  того,
что мне хотелось смеяться, а я сдерживал себя, дабы соблюсти приличия.
   И я спросил Леди, почему это так странно?
   - Тебе не следовала впускать её,- сказала мне Леди.- Отчаявшаяся  женщина
не контролирует себя.
   "Мой муж..."- всхлипнула женщина, пропитанная сыростью  улицы,  и  кусала
губы, а я был  один  в  пустой  комнате,  и  передо  мной  лежал  включенный
диктофон, и я  говорил,  представляя,  что  отвечаю  ей:  "Всякое  лицемерие
отвратительно. Всякая жалость есть проекция  единственной  жалости,  которую
человек способен испытывать искренне - жалости к самому  себе.  Избавься  от
жалости к себе, и ты избавишься от жалости к людям".
   Я протянул сигарету к пепельнице, но столбик праха  сорвался  и  упал  на
решётку микрофона, и я нажал на клавишу,  а  Леди  сказала:  "Она  приходила
сюда? Тебе не следовало впускать её".
   А потом я сказал: "Он застрелился".
   - Видишь, как мало весила его жизнь,- сказала Леди.
   Я сказал: "На завтра обещали снег".
   - Наконец-то,- вздохнула Леди.
   8
   Я стоял у ограды парка. Я чувствовал, что промерзаю насквозь, но мне даже
нравилось мёрзнуть, и не хотелось уходить.
   Он появился из-за серой глыбы умершего фонтана и шёл, направляясь ко мне,
через пустынную площадь. На нём была чёрная мантия.
   Приблизившись, он  остановился.  Я  поклонился  ему,  и  он  ответил  мне
поклоном.
   Мы стали разговаривать.
   И он сказал мне: "Нет ничего, что было бы хорошо  само  по  себе,  и  нет
ничего, что было
   бы само по себе плохо".
   А я сказал: "Однажды я пытался представить, каким будет мир, когда в  нём
не станет
   меня. Я спрятался за колонной и, оглядевшись по сторонам, подумал: "Вот
   я исчез, а всё осталось таким же - галерея, мрамор, голубые огни,  ночь".
Всё было так же совершенно".
   И он сказал: "Нельзя представить  мир  без  себя,  потому  что  тогда  он
лишится смысла, а
   разум противится абсурду. Так нет цвета, когда нет зрения, есть лишь
   бессмысленность электромагнитных колебаний различной частоты".
   Я сказал: "Так значит, не существует правил, единых для всех?"
   И он сказал: "Попробуй найти их своим разумом".
   Я сказал: "Это ни к чему не приведёт. Многие пытались, но тщетно, они  не
могли
   убедить даже самих себя".
   И он сказал: "Потому что у них было мало силы".
   А я сказал: "Это всё равно, как если бы они  их  придумали,  вместо  того
чтобы искать и найти".
   И он сказал: "Иногда это одно и то  же.  Нет  ничего  вне  воли,  ты  сам
определяешь быть
   одним делам добрыми, а другим - злыми. Так мать за один и тот же
   поступок может выбранить ребёнка, а может приласкать, в зависимости от
   настроения. Ты всегда презирал лицемерие, скажешь ли ты, что я не прав?"
   И я сказал: "Каждый хотел бы, чтобы добродетельны были остальные, но  для
себя
   предпочёл бы большую свободу".
   И он сказал: "Постольку, поскольку всякий человек отделяет себя от  мира,
ему не
   подвластного. Тот, кто властвует в мире, творит закон, основа которого -
   сила. Ты можешь склониться перед тем, кто сильнее тебя, или возвыситься
   над ним, и тогда он скажет: "Это  благо,  а  это  грех",-  исполняя  твою
волю".
   Я сказал: "Как я могу сказать о своём желании: "Оно моё",- когда не знаю,
исполняю ли
   я свою волю, или служу чужой, ведь когда раб послушен воле своего
   господина, желание властвовать в нём заменяется желанием служить, и он
   не чувствует себя несчастным, и  даже  рабом.  Так  кто  же  я,  раб  или
господин?"
   И он сказал: "Вот главный вопрос жизни, но жизнь сама - ответ. Ведь жизнь
есть
   воплощённая воля. Не жизнь и смерть, а воля и её отсутствие. Убей того, в
   ком ты подозреваешь господина, мёртвый он не сможет повелевать. Убей
   его в своём сознании, и ты избавишься от подозрения, что служишь его
   воле. Убей его, если не можешь представить, что он мёртв".
   И я сказал: "Так значит, вполне повелевать можно лишь мёртвыми! Когда все
в мире
   мертвы, и ты единственный, кто наделён волей, а значит, жизнью, и вокруг
   тебя мертвецы, предназначенные служить тебе..."
   И он сказал: "Ты всегда знал это".
   И я сказал: "Я всегда искал жизнь. Я знал, что жизни должно быть больше".
   И он сказал: "Мир предназначил тебе роль мертвеца, и ты бежал от  него  -
это был бег от
   смерти".
   И я сказал: "Да".
   Он сказал: "Ты бежал, потому что ты был слабым и не умел властвовать".
   И я сказал: "Я бежал,  чтобы  не  чувствовать  страх,  потому  что  страх
означает смерть, а я искал вечной жизни. Но я всегда возвращался".
   И он сказал: "Нет, потому что ты никогда не уходил,  а  лишь  засыпал  на
время. И всегда
   просыпался и называл это возвращением".
   И я молчал.
   И он сказал: "Тебе некуда бежать больше, и  если  ты  уснёшь  теперь,  ты
умрёшь".
   А потом я увидел Леди.
   И она сказала: "Почему ты здесь? Ты же совсем замёрз!"
   И я сказал: "Он был здесь. Только что. И теперь он во мне".
   - Кто?- спросила она.
   Он всегда был во мне.
   Я всегда бежал, Леди. Даже когда изгонял из себя  чудовище,  я  бежал  от
него.
   Когда я вошёл в распахнутую комнату, а ветер терзал её как  пёс,  который
обгладывает кость с последними следами мяса  на  ней,  а  она  уже  мёртвая,
пустая, но ему не даёт покоя даже запах жизни,  там,  на  кровати,  накрытое
простынёй, лежало тело, и холод отнимал у него последнее  дыхание  тепла,  я
понял, что эта смерть предназначалась мне.
   Я должен был уехать.
   Я был накрашен не хуже Элизабет Тейлор, когда мы стояли на  пирсе  и  вот
так же смотрели в глаза друг другу, во мне невозможно было узнать мужчину.
   И Каролина сказала: "Я подумала, что ты девушка".
   Я больше не мёрзну, Леди, посмотри. Что ты  сделала  с  моим  страхом?  Я
больше не боюсь тепла.
   Прости меня, я был глупым. Ребёнком и, наверное, злым.
   У меня никогда не было того, чего мне хотелось. Или  просто  не  хотелось
того,  что  было.  Я  всегда  был  в  плену  обстоятельств,   необходимости,
условностей, наконец, в плену своей слабости, и всегда был  не  там,  где  я
должен был быть, чтобы жить своей, настоящей жизнью. А тут вдруг захотелось,
так захотелось на море,  и  что-то  произошло  со  мной,  как  будто  что-то
сломалось, какой-то замок, и двери открылись.
   Мне говорили: "Куда ты поедешь! Февраль ведь". А мне даже радостно  было,
что они не понимают. Так бывает ранней, ранней весной, предчувствие жизни.
   Они не знали об этом, а я знал, и это была моя тайна.
   Время моей тюрьмы истекло, я был свободен, и было  радостно  -  этот  мир
остался тем, кто останется в нём, я вырвался из него...
   Но у меня совсем не было денег.
   А без них - ничего. Ничего нельзя, с места не тронешься без  них,  ничего
без них не сделаешь, как ни изворачивайся, без них ты даже не  можешь  взять
того, что твоё, ты покойник!
   Я позвонил ей из общежития.
   Она сказала: "Привет",- мы иногда перезванивались, но встречались  редко,
она  мне  не  нравилась.  Такая  заученная-переученная,  вечно  озабоченная.
Гипатия Синий Чулок, тема для диссертации.
   Она сказала: "Привет".
   А я сказал: "Может быть, встретимся?"
   - Ой, я так занята сейчас. Правда.
   - Ты всегда занята. Могла бы и не
   повторяться.
   - С этой сессией я с ума сойду, точно.
   Она завалила теорию поля,- такая - Тогда завтра.
   муть. А не сдашь этот зачёт, к сессии - Нет,  завтра  тоже.  Я  в  ужасе.
Смотрю
   не допустят. Вот её и не допустили. в книгу и ни! че! го! не могу понять.
   Пришлось работать в каникулы. Как сдавать буду...
   - Я очень прошу тебя.
   - Ну...
   - Я очень прошу.
   - Ну... ладно... А почему так срочно?
   Тринадцатого января мы виделись с - Давно не виделись.
   ней в последний раз перед этим. Я - Ладно. В среду, может быть...
   сделал безуспешную попытку влить Приезжай ко мне, заодно объяснишь
   в неё хоть немного вина, хотелось мне тут одну вещь...
   расслабиться. Она обиделась и ушла. - Лучше приезжай ты. Я тебя  встречу.
Я
   Потом  я  позвонил  ей,  и  мы  помирились.  позвоню  во  вторник,  и  мы
договоримся, во
   сколько точно.
   - Ой...
   - Ты сказала, ладно.
   - Ну, хорошо. Ладно.
   - Значит, до вторника?
   - Да, до вторника.
   Я повесил трубку.
   Было второе февраля.
   Я подумал, что всё ещё может сорваться, если она не придёт. Она могла  не
придти.
   Но она пришла.
   Мы сели пить чай,- я  купил  миндальных  пирожных,-  разговор  как-то  не
клеился, я то и дело умолкал, и тогда наступали долгие паузы, но потом стало
вдруг  легче,  я  разговорился,  даже  шутил...   она   смеялась...   что-то
рассказывала мне, я слушал, смеялся... Наконец, вечер кончился.
   Она посмотрела на часы и сказала: "Мне пора".
   А я сказал: "Метро уже закрыли".
   Я ушёл ночевать в другую комнату, у меня был ключ,- почти все разъехались
на каникулы, комнаты пустовали.
   Я вскрыл бутылку водки, налил в стакан. Выпил.
   В дверь постучали.
   "Открыто".
   Он вошёл. Посмотрел на меня.
   Я кивнул.
   Он достал из кармана деньги. Положил на стол.
   Я выложил на стол ключ.
   Он взял ключ и вышел.
   Я взял бутылку и налил себе снова. Выпил.
   ....................................................................
   ...Как их много, сколько их... Что это? Ну-ка.  Портвейн.  Нет,  не  надо
мне. Ладно уж, лей, раз начал. Обними меня, сделай  мне  хорошо,  лапочка...
Куда льёшь! Этой-то дряни не надо! Кто они такие. Кто они все такие, что  им
надо! Музыку надо включить,  говорю!  Эй  там,  на  другой  стороне!  Музыку
включите! Холма. Машина наслаждения. Казанова... puella bona. Ну что там?
   Включают. Орут через стол. Нет, другое что-нибудь! Что там, нет, что ли?
   "...пожарные едут домой, им нечего делать здесь..."
   Давай, давай, оставь!
   "...развяжите мне руки..."
   Ночь же, все спят. А правда! Смотрите! Не видел, что ли, ни разу? Обои не
могли  наклеить!  Убожество...  Вокруг  спят,  поди,  а   мы   орём   как...
Блаженство... блажь женства... не женского лона блажь...
   "...зверь в поисках тепла!.."
   Ну и рожи! Ржут.
   "...капитана..."
   "...Африка..."
   ...........................................................
   Она лежала под простынёй и не двигалась. Я подумал, что она мёртвая, даже
похолодело всё,- я дал ей клофелин, но не был уверен, что  не  переборщил  с
дозой. Я дотронулся до неё. Она лежала как кукла.
   Окно было открыто настежь.
   Дверь тоже.
   Я огляделся.
   Она лежала как неживая. Потом я подошёл к окну и закрыл его.
   Я обернулся.
   .........................................................
   " Ты очень переживал?"
   "Я... не знаю... Да. Но, странно, я не раскаивался".
   "У тебя просто не было другого  выхода,  ты  ведь  искал  его",-  сказала
Каролина.
   "Да, но у меня был телефон, который стоил пятнадцать баксов за ночь,- это
к примеру..."
   Она вздрогнула. Что?
   "И ведь я даже не знаю, сколько их было. Ведь, наверняка,  кто-нибудь  не
заплатил!"
   "Подожди. Почему пятнадцать?"
   "Что? Да какая разница, это я так, к примеру..."
   "Объясни мне, почему пятнадцать".
   Я посмотрел на неё.
   "Ну, как-то раз зашёл в кафе, а там, оказывается, собираются..."
   Она мрачно кивнула.
   "Я не знал этого. Сел за столик".
   "Не знал?"
   "Конечно, не знал. Зачем мне это?"
   "И... что же?"
   "Подсел какой-то тип, довольно приятный.  Заговорил.  Стал  угощать,  всё
нормально, сидим. Беседуем. А  потом  вдруг...  предлагает.  Я  ему  говорю:
"Извини, не могу". Он ничего, никаких претензий: "Всё. Понимаю". А до  этого
всё расписывал, как я ему нравлюсь. Дал телефон.  Звони,  говорит,  в  любое
время..."
   "Это хорошо, что он деньги предложил".
   "Да? А ты откуда знаешь?"
   "Это значит, что он сразу же понял, что ты не из этих. Подумал, что  тебе
просто деньги нужны".
   "Я, честно, не знал".
   "Ну конечно, я верю тебе. Ты не помнишь этот телефон?"
   "Да я в него не заглядывал даже. И вообще, я его выбросил".
   "Ну и правильно".
   "Дался тебе этот телефон..."
   .................................................................
   С ней произошла странная перемена. Даже не так,- это было бы так, если бы
я мог сказать: "Это она, просто сильно изменилась",- но её больше не было.
   Она стала послушнее собаки.
   - Ведь я предлагал тебе, ещё в январе, помнишь? Я предлагал  тебе  уехать
вместе. Что ты мне сказала тогда?
   Она молчала.
   - Не сейчас, да? Подождать нужно было. Ты  хоть  сама  понимала,  чего  я
должен был ждать? Я не могу больше ждать, пойми!
   Она не отвечала.
   - Что я должен был делать? Сдохнуть тут? Вместе с тобой?
   Я пытался расшевелить её, но она расчёсывала  волосы.  Потом  смотрела  в
окно. Я устал говорить и замолчал. Она потянулась за колготками.
   - Куда ты собираешься идти?- спросил я с тревогой. Спросил ещё раз.
   Она тупо посмотрела на меня. Потом хрипло сказала: "Пить хочется".
   - Я принесу. Сиди.
   Она покорно взяла воду. Стала пить.
   - Что ты собираешься делать?
   Она, кажется, не поняла, к кому я обращаюсь. "Ладно",- подумал я.- "Пусть
отойдёт".
   А вечером я стоял на лестнице и прислушивался к её голосу. Она говорила в
трубку: "Мы занимаемся. Я готовлюсь. Он помогает  мне.  Я  останусь  ещё  на
день. Я не маленькая".
   Она говорила с матерью. Она должна была остаться  ещё  дня  на  три.  Она
неважно выглядела.
   Я прислушивался. Она повторяла всё в  точности.  В  точности,  как  я  ей
сказал.
   В ней что-то сломалось? Она была послушнее собаки.
   Я уже начал подумывать о том чтобы взять её с собой. Я не мог бросить  её
так, знал, что не смогу этого сделать. Это была ловушка.
   Ночью она слегла.
   Я решил, что это простуда, сбегал в дежурную аптеку, принялся кормить  её
лекарствами. Даже мёду купил. Поил её молоком с  содой.  Она  принимала  всё
безропотно. Это было кошмаром.
   Я рассчитывал поднять её за два дня.
   На пятый день у неё начался сухой кашель. Это была пневмония.
   А потом приехала её мать и забрала её.
   Её положили в больницу. Я  приходил  к  ней.  Приносил  печенье,  яблоки,
что-то ещё...
   15 февраля я уехал на море.
   На море. Я встретил её на море. Её звали Мария Каролина.
   Мы вернулись вместе.
   Они с мужем жили раздельно, у неё была своя квартира.
   Я думал, что так будет всегда, что мы  никогда  не  расстанемся,  как  не
думаешь, что когда-нибудь умрёшь, ведь жизнь ещё только-только началась.
   Я чувствовал себя так, как будто только родился.
   Она боялась чего-то и не говорила об этом.
   Я не мог понять, чего же, когда вокруг весь мир, и впереди вся жизнь!
   Я не мог даже вообразить себе, что когда-нибудь она скажет мне: "Уходи".
   Изнеженный, томный, я примерял перед зеркалом новую позу, жест, выражение
глаз и видел в нём женщину, мужчины не было больше! Я ликовал.
   Передо мной был весь мир, нежность лепестков его роз, тепло  его  очагов,
прохлада фонтанов, истома тенистых аллей его садов, великолепие  и  пышность
его дворцов, его свет... век наслаждения... Вся жизнь!..
   Здесь нет боли и страха, какой демон ворвётся  чтобы  найти  меня  здесь,
когда я сам - единственная дверь, ведущая сюда из мира, который остался там,
снаружи, и я закрыл эту дверь. Никто не откроет её.
   Только я один знаю о ней, но скоро забуду.
   Она боится. Но такова её слабость, ведь она женщина. Разве я  женщина?  И
разве я мужчина? Что осталось от того прежнего, кем я был,  разве  что  этот
страх... Разве это страх?
   Я должен знать, что я не боюсь... Открыть эту дверь, и тогда я  забуду  о
ней, навсегда забуду о ней. И её не станет.
   Ведь это даже не страх, всего лишь тень...
   Я вышел на улицу.
   На тротуарах чавкало грязной ледяной кашей. Машины давили,  разбивали  её
колёсами, проезжали мимо. Был вечер.
   Холодные апрельские сумерки.
   Сизая дымка, рыжие клочья  над  крышами,  серые  улицы  в  тёмных  стенах
электричества окон квартир, огни.
   За два квартала до места мне стало вдруг страшно, я попытался совладать с
собой, но тело обмякло и не желало слушаться.
   Я зашёл в кафе и выпил чашку кофе.
   Посмотрели на меня странно, но ничего не сказали. Наконец, я взял себя  в
руки.
   Синева уже загустела на холоде, и в темноте я  не  сразу  заметил  его  и
прошёл мимо. Он окликнул меня.
   Я обернулся на голос. Он подошёл.
   Тянет или подталкивает? В разных песнях это называют по-разному.
   Оцепенение. Гипноз.
   Ты стоишь на самом краю пропасти и беззвучно говоришь себе: "Уходи! Уходи
немедленно!"
   И не можешь уйти. И всё дальше, дальше склоняешься над  пустотой  бездны,
она зовёт, её голос парализует, и ты не можешь сопротивляться и  всё  дальше
склоняешься над ней, и вдруг ты теряешь равновесие, и в  голове  взрывается:
"Нет?!" И бездна хватает тебя, и уже не вырваться из её объятий, не  разжать
хватки, а  только  скользить,  скользить  навстречу,  скользить!  И  сердце,
захлебнувшись, рвётся, ты падаешь. Она заполучила тебя: "Теперь ты мой!"
   Ещё в машине, когда он вёз меня через город, что-то  тоскливо  заныло  во
мне, холодной, тонкой иглой. Это был тот  самый  страх,  который  заставляет
человека пересесть на другое место в автобусе, уйти с места,  которое  через
четыре минуты будет смято, сорвано,  искорёжено  грузовиком,  вылетевшим  на
знак, врезавшимся, ударившим, ворвавшимся треском  стекла,  месивом  железа,
криками ужаса, боли, снарядом смерти...
   Неясное беспокойство.
   Когда мы вошли в коридор, я уже понял всё - я увидел себя в  зеркале.  На
одно мгновение возникло оно из темноты,  обнажённое  грязным  электричеством
лестничной клетки, и погасло. Я почувствовал сладковатую трупную слабость  и
потянулся схватиться за ручку двери.
   Но не нажал на неё.
   - Сейчас включу свет. Вот вешалка.
   .........................................................................
.............
   Он говорил, я смотрел на него,  как  изгибается  его  рот,  и  его  голос
проникал в меня, не встречая никакого сопротивления, я не слышал самих слов,
только голос - его губы,  глаза  и  снова  губы,  голос,-  поднёс  сигарету,
вдохнул, выдохнул дым,- его жест,- он был так близко, улыбаясь, и  всё  знал
обо мне. Кто-то сказал: "Порох только и ждёт, чтобы взорваться,  но  сделает
это не прежде, чем к нему поднесут огонь". Я немного выпил, на улице  холод,
ветер, темно, а здесь так уютно, и даже жарко, так что кожа начинает  пылать
как от простуды, и музыка, голоса, слившиеся в гул, дым сигарет,  скользящие
формы, сделанные светом, и другие, недвижные... Ты знаешь, некоторые  запахи
действуют возбуждающе, как будто заново обретаешь дыхание, и хочется дышать,
дышать, что-то новое, неведомое прежде, но твоё, плоть от плоти, пробудилось
в тебе и  жаждет  жить.  Мною  овладело  желание,  неодолимое,  и  потянуло,
потянуло к этим губам, и не было силы противиться этому, это гул крови,  это
как песня сирен, ты растворяешься в нём, и тебя нет больше, и  эта  сладость
влечёт тебя и окутывает, проникает в самые недра тела, и оно начинает пылать
и ныть, оно не принадлежит тебе больше -  желание,  острое,  болезненное,  и
тело стонет от истомы и хочет, хочет, хочет!.. Это было так неожиданно,  так
ново и остро, что я смешался и не знал, нужно ли противиться этому, но  даже
если бы я спохватился, это едва ли уже могло  что-то  изменить,  я  был  как
морфинист, когда его плоть  жаждет,  и  отомстит  ему,  если  он  попытается
воспрепятствовать, она вопиёт!..
   "Пятнадцать зелёных, не мало будет?"
   Как выстрел. Шарик, который лопнул.
   Либо он принял мою невменяемость за  холод,  либо  втрескался  в  меня  и
растерялся. Такой вежливый, деликатный, и вдруг... Он едва успел всунуть мне
в пальцы записочку с телефоном.
   Я просто сбежал.
   Я всегда бежал. Это правда.
   ...Она стояла на пороге комнаты; свет  в  глаза;  всё  остановилось,  как
тихо... мир умер, Мария, его нет!.. у меня никогда не было, мы одни!..
   УМРИ!
   "Значит, у неё был ключ?"
   "Она стояла на пороге комнаты и смотрела на меня. Может быть,  она  и  не
произнесла ни звука, но я всё понял".
   "Зачем ты, вообще, поехал к нему?"
   "Я чувствовал, что она боится чего-то. Я думал, что так я покончу с  этим
страхом, и нам ничто уже не будет угрожать. Я должен  был  показать,  что  я
сильнее. Но когда я вошёл в дверь, я уже понял, что всё кончено. Он говорил,
и его голос делал со мной, что он хотел".
   "Он подавил твою волю".
   "У Киплинга есть одна сцена, охота Каа. Он был как тот удав,  а  я  сидел
перед ним как бандерлог. Когда он повалил меня,  я  даже  не  сопротивлялся.
Только на миг вспыхнуло: "Мария!"
   "Её звали Мария?"
   Как чайки кричат... Ведь это чайки? Мария!
   Ма, Ма, Ма, рия, рия, рия!..
   УМРИ!
   "Я пришёл в общежитие. Мне просто некуда  было  больше  идти.  Была  одна
комната,  там  всегда  собиралась  какая-нибудь  компания.  Образец  мужской
солидарности".
   "Почему мужской?"
   "Это мужское общежитие. Обои рваные, засаленные. Окно, которое никогда не
закрывалось, потому что иначе можно было задохнуться от дыма. Окурки бросали
в банку или  просто  на  пол.  Играли  в  карты.  На  полу  валялись  пустые
бутылки... Когда я уезжал, я думал, что уже никогда не вернусь..."
   "И что же утром?"
   "А не было утра. Я попросил станок. Хотел пойти в  туалет,  но  вспомнил,
что нужно держать руки в воде. Тогда я  пошёл  в  ванную.  Заткнул  дырку  в
раковине полотенцем, открыл воду. И порезал вены".
   Что это... как шумит... кровь... это  море?..  Мария!..  чайки  кричат...
Ма!.. Ма!.. рия, рия, рия, рия рия!.................................
   "У меня закружилась голова, так сильно, что я упал. Потом было темно, и я
отбивался в этой темноте, но не видел, от кого. Только чувствовал, что  этот
кто-то одолевает, я сопротивлялся. Я  думаю  так  было:  кровь  затекла  под
дверь,- там щель была,- кто-то  заметил,  крикнул  остальных,  они  взломали
дверь, перевязали руку и вызвали "скорую".
   "А что было потом?"
   "Утром?"
   "Потом".
   "Больница. Психи в коридорах. Я в истерику, меня на  вязки.  Знаешь,  что
это? Это когда тебя к кровати привязывают, ноги,  руки,  а  вокруг  стоят  и
смотрят на тебя, ты кричишь им: "Развяжите меня!"- а  они  пальцем  на  тебя
тычут, переговариваются, обсуждают... Или смеются".
   "А потом?"
   "Потом меня перевели в общую палату, потом в другое  отделение,  а  потом
выписали из больницы, и я поселился у Мэгги".
   "И больше ты не видел её?"
   "Чтобы помириться? Мама, я вернулся. Так бывает, да?  В  кино.  Я  пришёл
туда, где всё это случилось. От соседей узнал, что  жильца  убили,  зарезали
ножом, а кто - неизвестно. Приходил следователь, задавал вопросы..."
   "Ты думаешь, это она?"
   "Нет, конечно".
   "Почему?"
   "Так ведь это я убил его".
   Вспышка... Крик?.. Мария!.. Глаза... Остановились.
   "Как! Когда?"
   "Я не контролировал этого, но всё получилось очень ловко. Он был на  мне.
Рядом с диваном столик стоял, на нём корки от апельсинов, конфеты, коньяк...
Моя рука схватила нож и ударила сверху, в спину. Потом  ещё  раз.  Наверное,
испугалась, что не убила до конца. Со второго раза я попал в сердце, и  всё.
А потом я увидел Марию".
   ...Она не смеялась... называй меня мамой... называй меня!.. Мария...
   Она стояла на пороге комнаты, и я увидел её глаза. Всё  это  было  как-то
невероятно, немыслимо... Её лицо превратилось в маску, она  даже  словно  бы
постарела - так заострились черты её лица, но, в то же  время,  что-то  было
красивое в этом -  в  том,  как  она  вошла,  как  остановилась,  поражённая
открывшейся ей сценой, как отшатнулась и схватилась за  дверной  косяк...  А
потом всё перестало быть так красиво, и я увидел, что она и впрямь постарела
за эти секунды. Хотя, в общем,  она  держалась  молодцом.  Спросила,  что  я
теперь намерен  делать.  Я  сказал,  что  инсценирую  пожар,  самовозгорание
электропроводки, объяснил, как. Когда начинаешь  вдаваться  в  детали  дела,
ужас как-то сам собой проходит. Она почти успокоилась, но всё  же  никак  не
хотела уезжать одна, так что я насилу её выпроводил.
   "Ты так всё и сделал?"
   "Нет. Я просто стёр отпечатки, оделся, вышел и захлопнул за собой дверь".
   Странно, что я вообще туда пришёл - мне трудно было поверить, что всё это
произошло со мной. Что это был я.
   Всё изменилось. Был Мэгги, и совсем другая,  новая  жизнь  -  всё  только
теперь начиналось. Я был очень счастлив тогда.
   "И долго продолжалось твоё счастье?"
   "Долго - месяца два или три, даже больше! - почти полгода. А потом...  Ты
знаешь, что было потом".
   Она не должна была мешать нам. Я не мог потерять Мэгги, и я пришёл к ней.
   "Да. И она приняла тебя за клиента".
   .........................................................................
.
   Свечи горят тихо, теплятся на дне чёрного зеркала, по краю его на  обоях,
словно рой бабочек, лепятся приколотые булавками цветные картинки. Порхающие
раскормленные амурчики.
   Она лежит рядом со мной.
   Я выбираюсь из постели, ищу на стуле свою рубашку.
   Она следит за мной глазами, не отрывая головы от подушки.
   - Ты не хочешь остаться?..
   .........................................................................
...
   А потом я сделал ей предложение.
   "Об этом ты мне ничего не говорил".
   Не сразу, конечно. Сначала был бурный роман, ночи, полные страсти...
   "А она знала о вас с Мэгги?"
   Да, знала. То есть, узнала, когда я сам рассказал ей.
   Но самое интересное, что для неё я и был Мэгги.
   И эти ласки, эти всхлипывания, идущие из  самой  глубины  пылающего  лона
страсти,  взывали  к  нему,  ноющая  боль  вечного  табу,  исконной   тоски,
неутолимой, и в безысходности рвущей душу, когда клетки одежд  отпускают  её
из плена, и падают замки, свет гаснет, и, повинуясь  ей,  губы  бессмысленно
шепчут и, вдруг, нащупав слова в безумном  лепете,  кричат  о  ней,  страшно
кричат о самом заветном, и, торопясь успеть выплеснуть эту  боль  и  упиться
ей, ставшей наслаждением, до сладостных судорог, успеть, пока обман снова, в
который раз,- и в этом безысходность запретной тоски,- не станет разоблачён,
и на уста  не  ляжет  неодолимая  печать  молчания,  она  впивалась  в  меня
пальцами,- быстрее!- и я отвечал призывному лепету её  губ,  заслоняя  собой
его, Мэгги, принимая на себя то, что предназначалось ему.
   "Как же он простил тебя?"
   "А что ему оставалось? Мать предала его, а  я  -  нет.  Факты  приходится
принимать такими, каковы они есть,  как  бы  при  этом  не  было  больно.  Я
разорвал круг этой игры.  Боль  кончилась.  Кто-то  должен  был  пролить  её
слезами..."
   - Вот и всё, что я хотел тебе рассказать, Леди...
   .........................................................................
..
   За окном была ночь, снег.
   Ёлка мерцала как заплаканная.
   Давно уже пробило полночь.
   Я рассказывал.
   Она слушала.
   Потом я включил музыку.
   .........................................................................
..
   - Знаешь, как-то смешно получается,- сказал я.- Тебе,  наверное,  это  не
очень легко понять... Но я всегда считал, думал, что всё вот это,-  я  обвёл
вокруг себя рукой,- всё это ненастоящее, что ли, фальшивое.  Всё  равно  как
сусальное золото.
   - Всё?- спросила Леди.- Неужели, всё?
   -  Да.  Салфеточки,  вазы,  люстры,  запонки,  пряжки  на  туфлях,   даже
рождественская ёлка... Нужно нарочно убеждать себя  в  том,  что  это  несёт
какой-то смысл. А на самом деле...
   - Но теперь ты так не думаешь?
   - Ты знаешь, у меня была подруга... Она всё время повторяла: "Мы живём  в
империи лжи". И я тоже так думал. Вся беда в том, что люди  изолгались,  всё
зло в лицемерии. Как будто если резать  правду-матку,  это  что-то  решит...
Забавно. Но мы, действительно, думали, что вся соль в  том,  чтобы  говорить
то, что думаешь. Даже больше. Искренность как панацея. Нечто вроде душевного
эксгибиционизма. Мы думали, что так будет достигнуто  взаимопонимание  между
людьми. Полная откровенность. Ведь если ты обнажаешь свою душу,  ты  уже  не
можешь  таить  злобу,  и  всё  гадкое,  что  есть  в  душе   человека,   что
накапливается, таится, пока, наконец, не прорвёт вот эту  внешнюю  глянцевую
оболочку, всё это... Будет уходить из души, не сможет  накапливаться.  Можно
долго говорить...
   - И что же изменилось?
   - Я понял, что человек сам не знает себя до конца.  Нет,  я  это  знал  и
раньше,  конечно.  Но  дело  в  том,  что...  даже  говоря  искренне,  можно
заблуждаться. Можно совершенно искренне  утверждать  какую-нибудь  глупость,
говорить вещи ложные. И тем самым лгать перед Богом, которому открыто всё.
   - Ничего,- сказала Леди.- В рождественскую ночь можно и помянуть Бога.
   - Хочешь сказать, понесло на душеспасительные темы? Может быть, ты права.
   - Нет, что ты. Я совсем не хотела...- заторопилась Леди.
   - Ведь  бывает  так,  что  два  человека  разговаривают,  и  оба  говорят
искренне, а друг друга не понимают.  Взаимопонимания  так  и  нет.  И  можно
думать, что ты лжёшь, а на самом деле, говорить правду. Кому из нас  открыта
вся правда до конца? И кто может утверждать, что если он  говорит  искренне,
то он говорит правду? Есть некий порядок вещей, и  мы  то  следуем  ему,  то
уклоняемся от него... Может быть,  это  даже  не  совсем  то,  что  я  хотел
сказать... Но нужно чувствовать, слышать, слиться воедино. С чем?  С  миром,
наверное. Но всё время открывать себя. Не  изнутри  наружу,  а  внутри  себя
самого. И даже так: извне вовнутрь,- нет,- скрытое в проявленном? Себя через
то, что окружает. И всякая  красота  мудрее  всех  наших  суждений,  как  бы
искренне мы на них ни настаивали. Но к чему я всё это говорю? Вот мы с тобой
сидим сейчас, нам хорошо. Завтра всё изменится, но  ведь  так  оно  и  есть,
рождественская ночь бывает только раз в году... Ой, Леди.  Нет,  я  всё-таки
слишком много выпил, чтобы связно выразить это.  Дело  не  в  том  чтобы  не
лгать, а в том, чтобы не говорить ложное. А как человек освободится от этого
ложного, это уж его собственный путь. Так, наверное.
   - Ты на всё хочешь найти ответ,- медленно произнесла Леди.
   Я увидел, как флажки свечей встрепенулись  от  её  голоса,  или  это  мне
показалось?
   - Но, может быть, самое прекрасное в самой загадке?
   - И если люди найдут смысл жизни,- сказал я,- то им больше  нечего  будет
искать, и незачем жить? Да, наверное... Всё прекрасное  всегда  таинственно,
всегда хранит в себе некую тайну, и тем влечёт  нас  к  себе...  Ступень  за
ступенью, и каждый шаг...
   - Хорошо, что мы никого не стали приглашать,- сказала она.
   - Да. Рождество - домашний праздник. Это такое странное чувство... У меня
есть дом...
   - Правда, здесь хорошо? Здесь всё было так запущено...
   - Как-то раз  я  разговаривал  с  одной  дамой,  и  она  делилась  своими
впечатлениями от Рима. Я спросил её, как ей понравился  Колизей.  И  знаешь,
что она ответила? "Он очень запущенный".
   - Почему ты смеёшься?
   - Да нет, это я так. Он, и вправду, запущенный.  Я  думал,  что  всё  это
пережитки буржуазности, смешно,  да?  Ты  знаешь,  мой  отец  говорил:  "Для
каждого мужчины наступает время, когда он хочет, чтобы у него был свой дом".
Он говорил, что оно наступит и для меня.
   - Ты не поверил ему?
   - Конечно, нет. Я был маленьким и слабым, и я считал, что  он  рассуждает
плесневелыми догмами вековой тупости. В чём-то так оно и было...
   - Но он был прав.
   - Да, но я и теперь вижу, что мир очень испорчен. Я вижу это даже  лучше,
чем раньше. Но ничего. Я ещё приведу его в порядок.
   - Он очень запущенный, да?- засмеялась она.
   - Помнишь ту нашу вечеринку?- сказал я.- Ту самую.
   - Конечно, помню.
   - Помнишь?
   - Ну конечно, помню!
   - Это было почти то же, что и сейчас, это чувство...
   - "Почти"- значит, не то же?
   - Там всё время слонялись какие-то люди, я их не знал, и я говорил  себе:
"Кто они такие? Что они делают здесь? Почему они не уходят и зачем пришли?"
   - Ты не любишь гостей,- сказала она.
   -  Я  не  люблю  чужих,-  сказал  я.-  Помнишь,  как  мы  выбирали,  кого
пригласить, а я никого не знал, и ты рассказывала мне  о  каждом,  а  я  всё
равно не мог представить себе, что это за люди.
   - Да, помню,- сказала она.- И ты говорил: "Зачем их  приглашать,  нам  не
нужен никто..."
   - Да, да! Так оно теперь и будет. Мы будем с тобой вдвоём, только ты и я,
сколько бы ни пришло гостей, чтобы поздравить  тебя  с  днём  рождения.  Это
будет наш дом!
   - Нарезать ещё апельсинов?- предложила Леди.
   - А?- сказал я.- Да, конечно.
   ......................................................................
   Я подумал: "Разве они зелёные? Ведь они синие!"
   Никогда, никогда я не видел таких глаз.
   Она опустила веки, и зрачки скрылись в  тени  ресниц.  И  я  коснулся  её
ресниц губами. Они дрогнули. Она открыла глаза...
   .........................................................................
   Стены, голубой потолок, ночник. Она слышит?
   Мои  мысли  как  призрак  каравана,-  ночь,-  такой  размеренный,   такой
степенный ход, они сами знают путь, и мне не нужно бояться за них,  их  шаг,
уверенный, как по ступеням  лестниц,  залам,  переходам  родового  замка.  И
факела горят, их свет зыбок.
   Я  почувствовал,  что  подушка  под  моей  головой  становится  огромной,
испарина, моё тело оторвалось от постели и... исчезло. Моя голова отделилась
от тела и забыла о нём. Мысли стали так свободны, как не были никогда,  и  я
поплыл через пространство комнаты, от света ночника туда, в  ночь  и  сквозь
неё... Я видел своё тело.
   "Оно живое или мёртвое. Что покидает его, когда оно становится мёртвым?"
   Я слышал голос, и он был беззвучен как сама разгадка.
   "Сокращение сердца создаёт движение крови в сосудах..."
   "Мир - это тело. Его нервные центры - это центры жизни".
   "Быть его частью... Или его центром..."
   "Стать его центром, вдохнув в него свою жизнь, а значит..."
   "... а значит..."
   "... он мёртв сам по себе, но, став твоим телом..."
   "... ты сольёшься с ним воедино, и он будет жив твоей жизнью..."
   "... все эти люди..."
   "... сами  по  себе  мертвы,  они  живут  исполнением  воли.  От  центров
жизни..."
   "Все центры сходятся к одному..."
   "Стань им!"
   "Наполни мир силой твоих желаний..."
   "Ты стал им!.."
   Я погрузился в транс. Я видел темноту и свет, я увидел свой  глаз  и  его
зрачок, чёрный круг, и в нём я увидел мир, он был словно  солнце,  собранное
линзой в фокус, чёрное солнце ночи.
   Я увидел свет, окно плавилось от его холода. И это всё.
   Я подумал: "Вот свет вселенной".
   И Леди увидела мои глаза, и я услышал, как она вскрикнула.
   И я очнулся.



   Сергеев Иннокентий Александрович
   Галатея

   1990 г.

   "Город этот, расположенный на берегу моря в месте,  называемом  Солнечный
Пояс, не представляет собой ничего примечательного,- за  исключением,  разве
что, живописности местоположения,
   - ибо он до крайности беден изящными постройками и совершенно лишён
   памятников прошлого, столь многочисленных в других
   местах; насколько мне известно, упоминания об этом
   городе нет ни в одной исторической хронике".
   (Из записок путешественника ХVIII века.)
   "Может быть, ты ищешь не любви, а смерти?"
   ("Казанова" Феллини)
   Мне было двадцать пять лет; Лиде - тридцать девять; Лил - девятнадцать.
   Теперь нам всем на год больше.
   Вот, кажется, и всё. Можно начинать.
   Пролог
   Утро. Город на морском побережье.
   Стены трёх- и четырёхэтажных домов,  ряды  окон  с  розовыми  и  зелёными
ставнями,
   узкая, почти безлюдная улица,
   сверкающая полоса моря. Пронзительные крики чаек.
   Выцветшее от зноя небо над черепицей крыш за окном комнаты.
   Подле окна огромный пустой стол, за которым
   на стуле с высокой спинкой сидит темноволосая девушка, она  держит  перед
собой зеркальце, сосредоточенно намазывая губы помадой.
   Не отрываясь от своего занятия, она произносит: "Если хочешь, можем пойти
в кино",- видимо, она обращается к кому-то за кадром.
   Светлая, просторная комната - сервант, три книжные полки с десятком книг,
вытертое кресло,
   край кровати, чьи-то ноги, накрытые простынёй, над ними, выше  по  стене,
на белых с золотым рисунком обоях в тонкой  металлической  рамке  фотография
красивой молодой женщины - смеющиеся глаза, губы...
   Кадр замирает на этом лице -  взгляд  лежащего  на  кровати  человека  не
отпускает его.
   Звук пропадает.
   Портрет погружается в тень, как если бы на улице вдруг стемнело,  но  тут
же ярко вспыхивает при свете электричества.
   Кадр, оторвавшись, наконец, от портрета, скользит по стене...
   Зеркало. В нём отражается комната,  сидящая  за  столом  у  окна  девушка
продолжает накрашиваться, глядя на себя в зеркальце,
   ниже,
   слева от зеркала, на краю накрытой пледом кровати сидит она же, но одетая
по-другому - в  белого  цвета  водолазку  и  тёмную  юбку.  Она  внимательно
слушает, но звука нет.
   Она опускает глаза.
   Появляется звук, словно бы  его  включили  -  голос,  звучащий  в  гулком
пространстве невидимого зала.
   Голос за кадром (возбуждённо,  боясь  потерять  нить  внезапно  найденной
мысли): "... вдруг чувствуешь, что просто не можешь иначе, всё, что ты делал
до этого, и думал, что делаешь и будешь делать, этого нет больше, и  ты  уже
не можешь придумать ничего взамен, ты не  успеваешь,  это  как  лавина,  всё
заскользило! - ещё цепляясь, судорожно, чтобы доказать себе, что  ты  -  это
ты, хоть за что-нибудь! - ты скользишь, падаешь, пусть это неправильно и  не
по твоей воле... у тебя нет больше воли!.. Когда-нибудь ты  будешь  пытаться
понять, почему это произошло, и, наверное, объяснишь..."
   Девушка поднимает глаза.
   Голос за кадром: "Я не умею перестать быть. Никто не умел этого, и  менее
всего те, кто пытались... доктор Лилли... Я не могу иначе.  Кастанеда...  Ты
хочешь, чтобы я объяснил это, да?"
   Девушка отрицательно качает головой.
   Свет меркнет.
   На месте зеркала, в той же овальной раме,  теперь  гобелен,  изображающий
грозного единорога, склонившего голову перед девушкой в белом.
   Гул голосов, шарканье множества ног о  каменные  плиты  пола,  откуда-то,
едва различимо, доносятся звуки танго. Сумрак огромного зала,
   исполинская колоннада, уходящая вдаль, туда,
   где сияет прямоугольник света - открытая дверь,
   которая медленно приближается.
   Камеру обгоняют люди, идущие к ней,
   они выходят на улицу,
   теперь видно, что это выход из кинотеатра.
   Парк. Солнечный день.
   Та же девушка, что была у окна в комнате. Она идёт рядом с камерой, время
от времени заглядывая в неё, и что-то говорит, но  звук  снова  пропал.  Она
смеётся.
   Голос за кадром: "Мы вышли с ней из кино. Она шла рядом, вспоминая только
что виденный фильм, смеялась, повторяя шутки, подражала  голосам,  а  вокруг
ничто не изменилось - в первую минуту  это  всегда  кажется  странным,  хотя
иногда оказывается, что на улице уже стемнело, и нужно заново входить в этот
мир, ещё незнакомый, чужой. Но и тогда  оказывается,  что  в  нём  ничто  не
изменилось..."
   Впереди, там, где заканчивается улица, показалась площадь.
   Голос за кадром: "Вон там, на площади, я и встретил её. Я шёл по этой  же
улице".
   Тёмная витрина магазина, дверь, закрытая на замок...
   Голос за кадром: "Здесь, у витрины, стоял шарманщик, теперь его нет".
   Кадр поворачивается влево, движется под арку, во двор...
   Идущая рядом девушка,  она  заглядывает  в  камеру,  видимо,  только  что
спросив о чём-то и ожидая ответа.
   Голос за кадром: "Я смотрел на неё и думал, что бы она сказала мне,  если
бы вдруг узнала".
   Шелест листвы. Дверь подъезда.
   Кадр остановился.
   Голос девушки: "Ну вот и пришли".
   Комната.
   То же окно, стол. Закатное сияние неба над черепичными крышами домов.
   Девушка,  забравшись  на  стол  с  ногами,  распахивает   окно   настежь,
обернулась:
   - Ну иди же!
   Тот, к кому она обращается, остаётся на месте, за кадром.
   Она усаживается на подоконник и подтягивает к подбородку  колени,  опасно
откинувшись назад, тянется увидеть небо из-под козырька карниза.
   - Как ты думаешь, люди встречаются на небесах?- спрашивает она.
   Городской пейзаж за её спиной делается бледнее, тает...
   Всё затопляет свет...
   Но вот, город появляется снова. Теперь он виден сквозь жёлтое стекло.
   Голос за кадром: "Анкетен обнаружил, что если смотреть на  пейзаж  сквозь
жёлтое стекло, создаётся ощущение солнца..."
   Стекло меняется на синее.
   Голос за кадром: "А если через синее - ощущение ночи".
   Шум дождя.
   Городской двор. Ночь.
   Дождь. В пролёте арки раскачивается огонёк фонаря.
   Узкая полоска света на мокрой брусчатке.
   Дверь захлопывается, и полоска света гаснет.
   Отсвет синего фонаря во внутреннем дворике на неосвещённой стене дома.
   Сквозь шум дождя смутно пробивается голос, но слова едва различимы.
   Голос становится громче и внятнее, как будто где-то открылась дверь  или,
может быть, окно.
   Голос: "...  не  успеваешь,  это  как  лавина,  всё  заскользило!  -  ещё
цепляясь, судорожно,  чтобы  доказать  себе,  что  ты  -  это  ты,  хоть  за
что-нибудь! - ты скользишь, падаешь, пусть это неправильно  и  не  по  твоей
воле... у тебя нет больше воли!.."
   Голос удаляется, гаснет...
   Вскрикнула женщина.
   Огонёк вспыхнувшей в глубине двора сигареты.
   Этот же двор. Утро.
   Всё залито солнцем, только в проходе под аркой тень.
   Удаляющееся цоканье каблучков по тротуару.
   Тишина.
   Там, где брусчатка немного просела, темнеет лужа.
   Открылась и захлопнулась невидимая дверь в  недрах  дома;  кто-то  быстро
сбегает вниз по лестнице подъезда...
   Выбеленная стена, увитая плющом. По листьям пробегает трепет от ветерка.
   Солнце на умытых дождём окнах...
   в открытом окне комнаты.
   Тюль занавески, приподнятой сквозняком,
   дым от сигареты,
   рука на подлокотнике шезлонга.
   Спиной к зеркалу шифоньера стоит женщина, её волосы собраны  на  затылке.
Это та самая женщина, которая была на фотографии,  только  старше  -  такая,
какая она теперь. Её зовут Лида.
   Она стоит у окна, обняв плечи,
   мельком бросает взгляд на человека, сидящего в шезлонге, и тут же отводит
глаза к окну. Теперь в зеркале виден её профиль.
   Тюль, взметнувшись на сквозняке, на секунду-другую закрывает его,
   опадает.
   Облачко дыма, повиснув в  воздухе  посреди  комнаты,  медленно  плывёт  в
сторону от окна.
   Она подходит к подоконнику и, опустив руки, трогает его пальцами.
   Она говорит, не поворачивая головы: "Я  прекрасно  понимаю  тебя.  Ты  не
хочешь брать на себя ответственность. Поэтому ты пришёл  и  сообщил  мне  об
этом, ведь это проще всего..."
   - И безопаснее,- продолжает она.- Ты не хочешь ничего  решать.  Наверное,
ты прав, не знаю. Наверное, прав.
   - Я не могу этого изменить,- отвечает голос за кадром.
   - Но ты можешь выбрать,- говорит она, всё так же не поворачивая головы.
   - Промолчать - значило бы солгать.
   - Сказать правду - самое простое,- возражает она.- Солгав, ты  принял  бы
на себя ответственность.
   - Я не думал об этом.
   Она резко поворачивается.
   Её испытующий взгляд.
   - Когда  ты  сюда  шёл,  ты  продумывал  свои  слова,  да?  И,  наверное,
просчитывал, как я отреагирую, ведь так? Скажи.
   -
............................................................................
.........................................Да.
   Она слегка кивает, не отводя глаз.
   Она отвернулась.
   Потупившись, она отходит от  окна  в  комнату.  На  некоторое  время  она
покидает кадр.
   Возвращается.
   Снова подходит к окну.
   Сигарета уже потушена, и воздух прозрачен.
   Она говорит ровным  негромким  голосом,  почти  безразличным,  словно  бы
разговаривая вслух с самой собой.
   - Со мной уже было такое - когда мне казалось, что мир  больше  не  может
оставаться таким, каким он был до этого дня, и никто больше не  имеет  права
жить. Как раньше, и я никогда не смогу. Но прошло время - год, больше года,-
и вот, однажды я выхожу на улицу, а всё вокруг осталось прежним. Мир  просто
не может измениться от того только, что однажды ты узнаёшь о  нём  то,  чего
прежде не знал. Ты думаешь, что ты изменил мир? Ты ничего не  изменил  и  не
изменишь..."
   Всё тот же двор.
   Из глубины открытого окна, едва слышно, доносится голос: "И  ты  думаешь,
что ты изменил мир? Ты ничего не изменишь..."
   Голос умолкает.
   Капли, срываясь с края водосточного желоба, падают и, ударяясь  о  жесть,
разбрызгиваются.
   Ограда палисадника.
   Стена дома с пятнами сырости на штукатурке.
   Где-то далеко женский голос кличет  кого-то,  ребёнка  или,  может  быть,
кошку.
   Смолк.
   Монотонный стук ударяющих о жесть капель. Кажется,  что  это  идут  часы,
отмеряя секунды. Капли падают часто, и сходство с часами поразительно.
   На скамейке, подстелив под себя плащ, сидит  женщина,  видны  её  ноги  в
чёрных туфлях-лодочках.
   Раскрытый фотоальбом, лежащий на её коленях, край белого платья.
   Женщина перелистывает страницу.
   Фотография стоящих в обнимку двух женщин и мужчины на променаде  морского
побережья на закате солнца.
   1
   Ярко-синее с редкими облаками небо.
   Гребни песчаных дюн с редкими пучками чахлой травы.
   Порыв ветра.
   Белая  пляжная  шляпа,  скользящая  по  песку.  Вот  она   перевернулась,
подскочила и, пролетев по воздуху, снова заскользила по склону вверх.
   Монотонно шумит морской прибой.
   Горлышко пустой бутылки, торчащее из песка.
   Мелкие камешки, ракушки, мусор.
   Крашеное железо балюстрады смотровой  площадки,  брызги  разбивающихся  о
камни волн.
   .........................................................................
...................
   Теперь всё это далеко внизу.  Выложенная  бетонными  плитами  площадка  с
расходящимися от неё в противоположные стороны ступенями лестниц.
   Передо мной столик, накрытый белой скатертью.
   Накрахмаленная салфетка, аккуратно сложенная в стеклянной вазочке.
   Звук чиркнувшей спички. Пламени не видно, только струящаяся тень горячего
воздуха на белой скатерти столика.
   Я прикуриваю и прикрываю пламя рукой,  чтобы  сделать  его  видимым,  оно
тянется обжечь пальцы.
   Я выбрасываю спичку.
   Море. Солнце саднит глаза, и трудно смотреть.
   Чья-то рука справа протягивает мне тёмные очки.
   .........................................................................
...............................
   На террасе с видом на море тень. Колоннада, фонтанчики воды.
   В шезлонгах сидят несколько человек. Они  разговаривают,-  это  видно  по
редким ленивым жестам, которыми они обмениваются,- однако  ничего  из  того,
что они говорят, не слышно.
   На  это  изображение  произвольным  образом  накладывается  магнитофонная
запись разговора, явно сделанная где-то  в  другом  месте,  она  звучит  как
неуклюжая фонограмма. То и дело  раздаются  женские  голоса,  звон  бокалов,
пение, смех, музыка и прочие  подобные  звуки,  не  имеющие  ровно  никакого
отношения к разговору, который происходит здесь.
   Женщин на террасе нет.
   .........................................................................
...............................
   -  ...Интересно,  откуда  она  может  взяться,   абстрактная   любовь   к
человечеству?
   - Вероятно, можно любить крокодилов вообще, как  вы  сказали,  я  имею  в
виду, вообще, пока какой-нибудь крокодил, вполне конкретный, не откусит тебе
ногу или ещё что-нибудь...
   - Простите?
   - Это неважно, главное мысль, улавливаете? Конкретный вред и  абстрактная
любовь.
   - Без личного опыта?
   - Да! Абсолютная вера.
   - Не верю!
   - Во что?
   - В веру не верю!
   (пиво,  кока?  что?  а,  да,  пожалуйста,  спасибо,   ветерок,   поцелуй,
прохлада... Вам?)
   - Знаете, на что похоже человечество?
   - На что?
   - Человек, который стоит по шею в дерьме, я имею  в  виду,  в  буквальном
смысле слова...
   - Это так важно?
   -  Да,  да,  это  важно!  Голова  возвышается,  но  не  намного,   голова
запрокинута к небу...
   - Голова - это аллегория разума, да?
   - Ну да, именно... Тело вопиёт: "Мир - это  дерьмо!"  Но  голова  твердит
своё...
   - Так-таки своё?
   - "Посмотрите, как высоко это небо! Как необозримо! Как много света!"
   - Вы кое-что упустили.
   - Не понял, простите, что?
   - Про палача. Который время от времени - "вжик" саблей! Прямо  по  уровню
того, чем наполнена бочка.
   - Вроде как, не высовывайся...
   - Есть такая казнь, иранская или турецкая... вы понимаете. Или  окунайся,
или простись с головой.
   - Терциум нон датур!
   - ...да, простись с головой...
   - ..............одним словом....
   - Как вы сказали?
   - ...и ещё.....
   - Нет, но подождите!..
   - Вы уже уходите?
   Грохот зависшего над крышей отеля вертолёта заглушает голоса.
   Один из сидящих поднимается из шезлонга и, попрощавшись с каждым, уходит.
   Шум удаляющегося вертолёта.
   Тёмные очки, оставленные на столике.
   Раскалённая палящим солнцем улица,  пыльная  зелень,  одуревшие  от  жары
прохожие.
   Припаркованные машины, тенты на тротуарах.
   Шарманщик у тёмного стекла витрины. Люди идут мимо него.
   Он медленно крутит ручку шарманки.
   Возле витрины магазина на углу  улицы  я  увидел  шарманщика  и  мысленно
сравнил его с испанским кабальеро, поющим серенаду под окном  спальни  своей
возлюбленной - серенада Долины Смерти. Как душно!
   Теперь перейти через площадь.
   Потом по улице, первый поворот направо, войти под  арку,  пересечь  двор,
подъезд, лестница, дверь.
   Я войду и скажу: "Привет".
   Если ты дома, а если нет, я приму душ  и,  сидя  в  шезлонге,  буду  пить
что-нибудь холодное, из холодильника, и ждать, когда ты придёшь.
   И когда ты войдёшь в комнату, я скажу: "Привет".
   И ты скажешь что-нибудь, всё равно, что.
   Я остановился.
   Вокруг были машины, люди... Магазин был открыт.
   Я подумал: "Может, купить цветов?"
   Может быть, правда, купить цветы?
   Пусть этот день будет хоть чем-то отличаться от других дней.
   Прошёл уже почти месяц, как я приехал сюда. И встретил тебя здесь, в этом
городке.
   И остался, хотя не думал, что останусь здесь дольше  чем  на  неделю,  и,
наверное, не хотел этого...
   Но что-то должно было произойти.
   Это было так неизбежно... И вот, возникла она.
   Она возникла.
   Её не было - был шум улицы и голоса людей, машины, так же, как  это  было
на других улицах, может быть, так было всегда. И был я.
   И вдруг... Меня не стало.
   И возникла она.
   Самолёт может оторваться от своего звука.
   Она шла по  раскалённой  поверхности  площади,  и  площадь  сверкала  как
распиленный антрацит, и этот свет обжигал глаза, но боли не было.
   Потому что не стало меня.
   И возникла она.
   Потому что моя смерть - это её рождение.
   .........................................................................
...................
   Стая голубей на площади.
   Витрины магазинов, машины, тенты на тротуарах.
   Доносящийся со стороны моря отдалённый шум вертолёта.
   .........................................................................
..................
   Она идёт по ослепительной от солнца поверхности, шагов не слышно.
   Беззвучие.
   Площадь          пуста           вокруг,           белое           пустое
небо......высоко......................................глаза слезятся, на миг
её очертания расплываются.
   Снова резки.
   Она идёт, словно бы падая на меня, и кажется немыслимым, что это  падение
может остановиться... и она подойдёт... её волосы слегка раздувает ветер, её
причёска... и я смогу коснуться её рукой... так  падает  стекло,  когда  вот
сейчас оно ударится и разлетится осколками, и сердце замирает в невесомости,
и это мгновение всё длится, и невозможно поверить, что оно  кончится...  вот
сейчас... край её юбки... По моему лицу ползёт выражение, собирая кожу как в
зеркале.
   Мы незнакомы.
   Она что-то говорит мне, но звук ещё не вернулся, и  моё  лицо  продолжает
держать улыбку. Её губы изображают слова.
   Появляется звук.
   - .......и её сорвало ветром. Правда, смешно?
   .......уличный  гам.....шарманка......далеко  шум   вертолёта......кто-то
крикнул...
   - Её...
   - Ну да, шляпку.
   Она смотрит на меня вниз. Цветы.
   - Какие славные,- с улыбкой говорит она.
   .........................................................................
.............
   Мы шли к её машине, и я что-то говорил ей, а потом мы отправились  искать
шляпку.
   У неё был свободный вечер. Она сказала: "У меня сегодня свободный вечер.
   И я сказал: "Посидим где-нибудь?"
   Мы ехали, она смотрела вперёд, на дорогу,  и  я  смотрел  на  её  лицо  в
профиль.
   Я помню, как мы остановились на перекрёстке, и  она  помахала  кому-то  в
другой машине.
   -  Это  наш  конферансье,-  объяснила  она  и  добавила:  "Вообще-то,  он
режиссёр".
   Я спросил, платят ли ей деньги.
   Она сказала: "Конечно, платят".
   И кажется, обиделась. Мне вдруг стало смешно.
   Я всё пытался придумать  что-нибудь  остроумное.  Кто  из  нас  заговорил
первым?
   Шляпки мы, конечно, не нашли; я всё дурачился,  повторяя  одну  и  ту  же
шутку - указывал на что-нибудь пальцем и кричал: "Вот она!"
   Вёл себя как идиот.
   Она смеялась.
   Она сказала: "Хочешь, поедем, я покажу тебе, где я выступаю?"
   А я сказал: "Тебе платят за это?"
   Она даже обиделась.
   - Конечно, платят.
   А потом был вечер.
   Мы сидели в кафе. Было ужасно шумно, все галдели  вокруг,  оркестр...  Мы
наклонялись друг к другу, перегнувшись через столик, кричали...
   Она смеялась.
   А потом была ночь.
   Вот так я и изменил тебе, Лида. Глупо звучит, правда?
   Разве это измена?
   Ведь мы могли и не встретиться с тобой, хотя, конечно... Да, ты права.
   Резко очерченное пятно света на паркете.
   Собака скребёт лапой пол, настойчиво и упорно желая соскрести  с  паркета
тень от крестовины окна.
   Наконец, она оставляет это безнадёжное занятие  и  с  глухим  недовольным
ворчанием ложится.
   Вытягивает шею, поджимает лапы и кладёт голову.
   Солнце на её пыльной шерсти.
   Протяжно вздохнув, она закрывает глаза.
   Я стою у окна, и тюль занавески, раздуваемая сквозняком, время от времени
закрывает моё лицо.
   Я что-то говорю Лиде, - она сидит в шезлонге,- но шум с улицы,- мимо дома
под окнами проходит парадом духовой оркестр,- заглушает мои слова.
   Лида делает какое-то замечание, я киваю и говорю что-то,  но  не  слышно;
всё тонет в надсадном рёве труб, литавров, грохоте тарелок...
   Собака, вздрогнув, просыпается и, оглядевшись сонными глазами, зевает.
   С ворчанием прячет голову на груди.
   .........................................................................
...................
   2
   Оркестр  выделывает  буги,   вокруг   гвалт,   табачный   дым,   пианист,
оскалившись, бьёт негнущимися пальцами по клавишам, танцующие пары, кельнеры
лавируют между столиков... мелькание...
   Я вижу фазы её движений.
   ...Кто-то зажигает ей спичку. Она кивнула.
   Она смотрит на меня, вспоминая, о чём я говорил.
   - Ты похожа на школьницу, которая прячет от всех свой дневник, а  все  её
секреты написаны у неё на лице.  Ты  такая  забавная,-  говорю  я  с  пьяным
смехом.
   Она задевает свой бокал и едва не роняет, но успевает подхватить.
   ...Мимо нас проходят. На сцене объявляют танец. Я говорю...
   ...Она отвечает, не поворачиваясь ко мне, мечтательно глядя на танцующих.
Они как будто пытались расклеиться, отталкивая друг друга  руками,  но  силы
покинули их, и они замерли так и, безвольно поникнув, движутся в танце.
   Я говорю ей об этом. Она, не расслышав, кивает.
   ...Она говорит: "Разве есть что-нибудь в мире, что сильнее любви?"
   -  Нет!-  заявляю  я.-  Что  ярче  солнца?  Ничего!  Но  солнце  может  и
испепелить. И когда не будет земли, чтобы поддержать тебя, ты упадёшь  вниз,
разобьёшься, понимаешь?
   - А куда она денется?
   - Что?- не понимаю я.
   - Земля.
   Я пытаюсь сообразить.
   ...Она тянется ко мне,  целует,  мне  наплевать,  тс-с,  молчи,  я  люблю
тебя...
   - Потанцуем?
   ...Она подливает ром в мой бокал. Потом в свой.
   Я пытаюсь протестовать, но поздно.
   - Ты просто боишься солнца,- говорит она убеждённо.
   Я недоволен. Мне обидно, что она думает, будто я боюсь солнца.
   Она отвернулась  к  оркестру,  там  что-то  говорят.  Я  жду,  когда  она
повернётся ко мне. Она повернулась. Я молчу, обидевшись на неё, но видя, что
она не замечает этого, снова начинаю говорить.
   ...Она отпивает из бокала.
   Когда я курил прошлую сигарету? Она пожимает плечами. Зачем тебе это?
   Я закуриваю.
   ...Она говорит: "Где слова, там лицемерие".
   - Нет, Лил, ты не  права.  Тогда  вся  цивилизация  -  лицемерие.  Первым
изобретением человека была речь
   - Правда?
   - Да,- уверенно киваю я, хотя сам толком не понимаю, о чём говорю сейчас.
   - А ты думала, палка?
   Я разливаю остатки. Давай, Лил.
   - Надо же добить её.
   Мы пьём.
   - Первая стадия развития цивилизации, - говорю я,  чувствуя,  что  сейчас
икну.
   - Что-то?
   - Сейчас... Сейчас скажу.
   - Эй! Ещё одну.
   - Нет!- пугаюсь я.- Больше не хочу ром!
   - Тогда водку. Слышишь?- повернувшись ко мне: "Водку?"
   - Лучше виски.
   - Так чего вам, решили?
   - Да, да.
   Всё это в мелькании, я  не  могу  понять,  сколько  метров  вон  до  того
столика. Какого? Да вон того. Метров десять, наверное, а зачем тебе? Да  так
просто.
   - Ладно, проехали.
   - Поехали?
   - Да, за тебя, Лил.
   - Уже пили,- смеётся она. Я смеюсь.
   Она говорит: "А танго тебе нравится?"
   Припаркованные на стоянке  машины,  вокруг  темнота  парка,  редкие  огни
фонарей.
   Со стороны кафе доносится музыка.
   Я в задумчивости стою у машины. Оказывается, я зашёл не с той стороны,  и
теперь нужно обойти капот.
   Я открываю дверцу и забираюсь за руль.
   Она подходит.
   Она тянет меня за локоть.
   - Давай, я поведу, - упрашиваю её я.
   Она непреклонна.
   - Ну давай, вылезай.
   - Не доверяешь мне, да?
   - Вот глупости! На, садись, если хочешь.
   - Ладно, иди садись.
   - Если хочешь, веди.
   - Да ладно же.
   Мы усаживаемся.
   .........................................................................
..
   ...открываю стекло до упора. Тёплый ветер.
   Она ведёт машину, сосредоточенно.
   Я смотрю на мочку её уха. Зачем было столько выпить?
   Она поворачивает ко мне лицо.
   - Ты даже напиться толком не можешь.
   Шум ветра и гул мотора.
   Зачем она всё время хочет меня обидеть? Как это, не могу напиться?
   Надо что-нибудь ответить.
   - Пьяный за рулём опасен на дороге,- заявляю я.
   Она говорит: "Боишься?"
   Её зрачки расширены.
   Меня бросает вперёд на лобовое стекло.
   - Приехали.
   .........................................................................
.....
   Она виновато смотрит на меня.
   - Бензин?
   Она со вздохом кивает.
   - А я говорил!
   Мы выходим из машины.
   Вымершее шоссе. Затаившийся во тьме лес. Свет фар.
   Вокруг всё темно.
   Она поднимает капот.
   - Далеко до заправки?
   Она рассеянно осматривается.
   - Да. Не очень. - - Пойдём?
   - Куда?
   Она идёт в сторону темноты леса.
   - Эй! А как же машина?
   Я догоняю её.
   - Давай руку, темно.
   Мы спускаемся вниз с дороги, впереди ничего не видно.
   Она сжимает мой локоть. В голове всё плывёт.
   .........................................................................
.
   Я говорю: "Ночь, а как душно".
   Она молчит.
   .........................................................................
   Я стараюсь идти ровно.
   - Куда мы идём?- снова спрашиваю я.
   .........................................................................
   Сейчас она что-то сделает...
   Я падаю на неё, она... резко тянет меня вниз, и я падаю, она падает...
   .........................................................................
   Резкий протяжный звук.
   Тишина.
   Вот опять. Что-то знакомое...
   - Слышишь?
   Она поднимается на локте, прислушиваясь.
   Сигналит машина.
   Далеко за деревьями свет фар.
   На шоссе.
   Наша машина, и рядом с ней другая.
   Я пытаюсь вспомнить, почему она здесь.
   .........................................................................
..
   Она ждёт меня.
   Я иду.
   Мы выходим на дорогу, держась за руки.
   - Ну наконец-то!- водитель другой машины.
   Он не знает о том, что было сейчас.
   Она идёт и садится за руль.
   - Что у вас?
   Я подхожу к нему.
   - Бензин...
   - Что бензин?
   - Нам бы до дома немного...
   - Понятно.
   Он идёт к багажнику и достаёт из него канистру.
   Я открываю бак.
   Мы заливаем бензин.
   - Всё,- говорит он  и  отнимает  канистру,  пролив  немного.  Завинчивает
крышку.
   - Спасибо,- говорю я.- До дома хватит, а там заправимся.  Сколько  я  вам
должен?
   Он отмахивается: "Пустое".
   Я осторожно смотрю на неё. Она закуривает.
   Включила зажигание.
   Окно открыто.
   Как странно...
   ......................................................
   Я не спрашивал её и не говорил ничего. Она молчала.
   Мне хотелось спать.
   Я подумал: "Мы едем к ней".
   Огни окон. Тени.
   Тёмные переулки, улицы, редкие фонари, стены домов,  вылетающие  на  свет
фар.
   Глаза слипаются.
   .........................................................................
........................................................
   Затрясло       на        брусчатке...        улицы...        раскручивают
карусель................... я хочу соскочить  с  неё........ночная  площадь,
дрожащий огонёк свечи посреди безмолвной пустыни....  Она...обняла  саксофон
и, напрягая лицо, пытается играть...
   Выпустила из губ, убирает со лба чёлку, смотрит на меня.
   - Тебе нравится танго?
   ...я ищу, куда спрятать пустой бокал, он у  меня  в  руке,  она  смеётся,
отнимает его у меня и бросает, я вскрикиваю, испугавшись, что он разобьётся,
меня  пронизывает  судорога.................Собака  принесла  палку,  виляет
обрубком хвоста, я наклоняюсь, чтобы погладить её.......все пьяные....Толчок
в спину.
   Я продираю глаза.
   Свет из подъезда.
   - Уснул? - она гасит фары.- Выходи, я закрою дверцу.
   Улица качнулась как по инерции.
   Она поднимает стекло.
   Мы идём к подъезду.
   3
   Стены трёх- и четырёхэтажных домов с розовыми и зелёными ставнями окон.
   Мачты яхт, причалы, истошные крики чаек над водой.
   Небо над крышами за окном.
   Она сидит за  столом  и  держит  перед  собой  зеркальце,  сосредоточенно
намазывая губы помадой.
   Цветы в стеклянной вазе.
   Комната в светлых обоях. Сервант.
   Портрет женщины на стене над кроватью.
   Сначала это показалось мне забавным, я лежал и лениво обдумывал,  что  бы
это могло значить. А потом подумал: "А  ведь  нужно  об  этом  спросить".  И
испугался. Что теперь уже не в моих силах предотвратить этот вопрос, и  этот
разговор неизбежен.
   - Если ты поторопишься, то мы ещё можем пойти в церковь вместе.
   - А как же "доброе утро"?
   - Засоня! Уже давно день. Вставай с улыбкой.
   Я поудобнее устраиваюсь на подушке.
   - А это так обязательно, туда идти?
   Она пускает в меня зайчик строгих глаз. Уже накрашенных.
   - Не говори так.
   - Нет, правда. Я не разделяю  восторгов  по  поводу  дубовых  изваяний  и
каменнокостных догматов. И вообще, тебе не кажется странным, краситься перед
тем как пойти церковь.
   - А что, разве это запрещено?- говорит она.
   - Насколько мне известно, это не поощряется.
   - Кем? Богом?
   - А ты вот так, запросто, ходишь по воскресеньям в гости к Богу?
   - Если не хочешь, можешь не идти со мной.
   - Дело не в этом...
   - Дело в том, что некоторым  людям  лень  оторвать  задницу  от  дивана,-
обрывает меня она.
   - Ладно. Раз милосердие тебе неведомо...
   Я потягиваюсь.
   - Лил, поправь юбку, а то я за себя не ручаюсь.
   - Ничего,- говорит она, но юбку оправляет.- Потерпишь.
   - Тебе легко говорить.
   - А пока хватит с тебя и вчерашнего.
   - А что, между нами уже что-то было?
   Она выкручивает помаду.
   - Если бы я знала, что алкоголь напрочь отбивает у тебя память, я  бы  не
позволила тебе столько пить.
   - Если женщина красит губы, значит, разговор окончен, да?
   - Не знаю, о чём ты говоришь.
   - Лил, мне надо выпить.
   - Пиво в холодильнике. И пожалуйста, давай быстрее. Я не  собираюсь  тебя
ждать долго.
   Черепичные крыши, просоленная ветром глина,  солнце,  халдейские  тексты,
смятый тюбик краски в ладони  художника,  седина  его  бороды,  вытертая  до
белизны  ткань  джинсовки,  герань  в   горшках,   обгоревшая,   выгоревшая,
скрученная лепестками краска крестовин, карнизов, глазам больно  от  солнца,
на лотках чешуится мокрый блеск рыбы.
   Я прикрываю глаза ладонью, заслоняясь от света.  Каменная  кладка  улицы,
запах средневековой аптеки, шея, потная под  воротником,  под  рубашкой  всё
мокрое.
   Вон там будет тень. Да.
   У церкви, в тени. Замучился уже ждать её.
   Вечность что ли она собирается там торчать?
   Идёт? Нет - перешла в другое место. Теперь её не видно.
   Я курю, дожидаясь её. На меня неодобрительно косятся те,  кто  входят,  и
те, кто выходят. Наверное, это церковь общества борьбы с курением. Борьбы  с
курильщиками, так точнее.
   Заглянув с другой стороны дверей, я пытаюсь высмотреть её. Да.  Вот  она.
Достаёт ещё одну свечку. Да сколько же у неё их там?
   Не знаю, право, неужели в этом полумраке и духоте, в царстве затверженных
формул может родиться какое-то светлое чувство... Благодарность Творцу.  Для
меня это совсем иначе, всегда внезапно,  неожиданно,  и  так  ярко,  что  не
нуждается в слащавой подсветке чадящего воска. Это  может  быть  музыка  или
цвет неба, или улыбка глаз, но скажите на милость... Всё. Идёт к выходу.
   - Ну что, долг исполнен - можно радоваться жизни на законном основании?
   - Ты несносен.
   Старухи осуждающе пялятся на её голые ноги.
   - Не знаю, что их смущает. Уж на что короткая  у  тебя  юбка,  а  всё  не
умещается в рамки их канонов.
   Может, им не нравится, что ты без чулок? Надо было надеть. Знаешь,  такие
чёрные, в сеточку...
   Она пихает меня локтем.
   - Только бы дурачиться!
   Обратившись к одной из дуэний, я произвожу  танцевальное  телодвижение  в
стиле Майкла Джексона. Её брови ползут по лицу в судорожном гневе. Я  смеюсь
и прикладываю руку к сердцу, потом к губам.
   - Глянь. Чего это она на нас так таращится?
   Лил не видела этой пантомимы, но догадывается, что  что-то  неладно.  Она
одёргивает меня и ускоряет шаг.
   Кошмар какой-то. С тобой просто невозможно ходить в приличные места.  Что
они обо мне подумают? Но я же не озабочен этим.  Правильно,  ты  эгоист,  ты
озабочен только тем, как бы поддеть кого-нибудь. Не преувеличивай.
   - Кстати, если мы выдержим этот темп, мы ещё можем успеть в одно не менее
приличное место.
   - Что?- спрашивает она.
   Я показываю ей на часы. До сеанса десять минут. Ах, да, я и  забыла.  Так
пойдём другой дорогой. Можно дойти ближе? Ну конечно.
   - Это потому что ты эгоистка.
   Мы вышли из кино, и она сказала: "Посмотри, какая благодать!"
   Всё излучало солнце, с моря лёгкий струился ветер, и жасмины трогали  его
ладонями.
   - Да,- согласился я, доставая сигарету.- Это и есть Бог.
   Или ты предпочитаешь заученное бормотанье в отведённые часы в  отмеренном
количестве?
   - О чём это ты?- удивилась она.
   Это по поводу нашего разговора там, у церкви.
   - А. Но я же без всякой связи.
   Я начал было развивать свою мысль, но она уже  вспоминала  фильм,  заново
переживая все сцены.
   Она подражает голосам, смеётся  над  шутками.  Она  напевает  мелодию,  я
хватаю её, и мы начинаем танцевать прямо посреди тротуара.
   А дома, вековые крепости в надвинутых на брови карнизов  крышах,  дряхлых
шлемах с присохшим голубиным помётом, привычно  готовятся  к  затемнению,  и
если бы они могли, они, наверное, покрутили бы пальцем  у  виска,  показывая
друг другу на нас. Поглядите на чокнутых!
   Если бы у них были руки.
   Шелест листвы.
   Она исчезает, она возникает снова, вручает мне мороженое. Леденящий  язык
вкус миндаля, зелёный  бутон  в  вафельной  хрустящей  чашечке.  Я  думаю  о
монахинях, танцующих блюз на монастырском дворе, она говорит: "Леди Дэй была
очаровательна". Я говорю: "Как на качелях". Она прячется, возникает снова, я
думаю о донгеновской танцовщице, гуляющей в окружении хрустальных павлинов в
лиловых садах семивратной столицы, седьмая дверь - тишина.  Сказать  о  ней,
значит, убить её. Названное дао... насмешливая графика рисунка-иероглифа,  а
мы всё ищем наш первоязык. Нельзя сказать о тишине, не погубив её, и Лао Цзы
был прав, так значит,  всё  так  просто,  и  она  права,  и  леди  Дэй  была
очаровательна, и прав был Эврипид, сказавший, что вода...
   - Какой смешной у тебя вид,- радостно сообщает она.
   Ты так старательно водишь мороженым по подбородку, как будто  надумал  им
побриться.
   Она протягивает  мне  платок,  невесомый  в  пальцах,  кремовый  рисунок,
пахнущий её духами... летний вечер... край  занавеса  приподнят  сквозняком.
Складки чёрного  бархата,  волны,  и  где-то  на  краю  мыса  в  жаростойком
бронзовом ореоле маяк, призрак Александрии, который станет звездой  в  ночи.
Слова перекатываются как жемчужины на фарфоровом блюде,  кто  разгадает  его
рисунок?
   Кто разгадает их тайну...
   Она распахнула окно настежь и, отпрянув назад, в  комнату,  оборачивается
ко мне: "Ну иди же!"
   Я  подхожу  и  сажусь  на   подоконник.   Она   подсаживается   рядышком.
Откинувшись, она тянется заглянуть в небо. Сверху вниз.
   - Как ты думаешь, люди встречаются на небесах?
   - Ничего не скажешь, умеешь ты придумывать вопросы.
   Какую сферу этого вопроса ты предпочитаешь?
   - Седьмую.
   - Какую?- переспрашиваю я, опешив.
   - Ну... говорят же, седьмое небо.
   А. Да.
   - Рай должен быть бесконечен. Иначе там станет скучно.
   - По-моему, Рай - это любовь, но как бы ещё больше.
   - Ты права, и даже не знаешь, насколько. Не можешь знать.
   - А зачем мне это знать?
   - Действительно, зачем?
   Я три года возводил башню,  и  каждый  мой  день  был  равен  трём  годам
человеческим, чтобы с вершины её увидеть то,  чем  ты  разбрасываешься,  как
будто это какая-нибудь ерунда.
   - Никакая не ерунда!
   - Я хотел сказать, бездумно, не вникая в смысл того, что ты произносишь.
   - Не знаю, что ты имеешь в виду. Может  быть,  для  тебя  вся  моя  жизнь
кажется бездумной, ну и что?
   Она наполняет грудь воздухом и, запрокинув голову, с сожалением вздыхает.
   Она говорит: "Может быть, мне надо было стать балериной?"
   Она оглядывается через плечо и на улицу, вниз.
   Она проверяет моё лицо и, видимо, решает, что оно может  выражать  только
одно - напряжённую работу мысли.
   - О чём ты думаешь?
   И, не дождавшись ответа, она  говорит:  "Ну  правда,  если  всё  называть
ерундой, то как тогда вообще жить?"
   - Ты хочешь сказать, это для тебя  главное  в  жизни?-  говорю  я.-  Твоё
кредо?
   - Это ты любишь разделять: главное - не главное, важное -  не  важное,  у
тебя это лучше получается. А я просто живу и не думаю, на законном основании
я так живу, или нет.
   А ведь попала!
   Мне  досадно  -  это  несправедливо,  что  она  так  легко  застала  меня
врасплох,- и пытаясь заслониться, избавиться от  этой  досады,  я  торопливо
прижимаю её к себе, её лицо, губы... Она вырывается, смеётся.
   - Если бы я знала, что философы так любвеобильны...
   - Что ты, любовь моя, какой же я философ?  Философ  -  это  тот,  у  кого
борода.
   - Ну да, а мужчина - это тот, у кого деньги...  Ты  испортишь  причёску!-
вскрикивает она.- Мне же ещё работать.
   - Подумаешь, велика важность! Извинишься.
   Видите ли, я только что из постели, поэтому немножко растрёпана...
   - Это было бы уже слишком.
   - Но кто-то же должен быть первым! Как ещё  мы  можем  расширять  границы
реальности?
   Она закрывается подушкой.
   Она  протягивает  руку  и,  нащупав  выключатель  бра,  крутит  колёсико,
прибавляя свет, лампа делается всё ярче, и всё вокруг как  будто  отступает,
бледнеет, отступает, и остаётся один только свет.
   Её голос: "И этим кем-то должна быть я?"
   "Она как  картины  Ван  Гога,  его  солнечные  пожары,  подсолнухи,  поля
пшеницы, его цветущие деревья, сирень... Но что-то далианское  есть  в  этом
небе, эта прозрачная ясность синего цвета... Я не знаю, что  это,  блаженное
ли спокойствие безумца, или та  степень  страха,  когда  он  превращается  в
бесстрашие.
   Однажды она сказала мне: "Мы не знаем, кто ведёт нас. Мы просто  отдаёмся
во власть..."
   Я не знаю, что происходит со мной.
   Может быть, когда-нибудь у меня ещё будет время разобраться во всём этом,
если будет желание. Может быть, но не теперь, завтра, да! Завтра..."
   В зеркале отражается комната, стол у окна.
   Что-то похожее на огонь.
   Лил в зеркале, она сидит у окна и красит губы помадой.
   Другая Лил передо мной. На ней белая водолазка.
   Какой-то невнятный гул, как будто множества голосов.
   На стене пятно электричества.
   Я пытаюсь вспомнить что-то, но мысли соскальзывают, я говорю, и мой голос
звучит как бы сам по себе, словно я слушаю его со стороны.
   Я говорю, зная, что сейчас ночь, хотя в зеркале день.
   - Если музыкант попадёт под  власть  одной  ноты,  он  просто  не  сможет
сочинять музыку, один композитор...
   Лил, сидящая передо мной на стуле, перебивает.
   - Ты, конечно, думаешь, что мы сами собираем  свою  жизнь  как  домик  из
кубиков, да?
   - А кто же?- спрашивает мой голос.
   - Как по плану, придумал, и строишь, да?
   - Кто же тогда? Духи умерших? Небеса?
   Она пожимает плечами.
   Сумрак огромного зала.
   Гул  голосов,  шарканье  ног  под  сводами  колоннады.  Откуда-то,   едва
различимо, доносятся звуки танго.
   Гобелен:  грозный  единорог  стоит  на  коленях,  склонив  голову   перед
девушкой, одетой в белое.
   Языки пламени.
   Шумит дождь.
   Огонёк фонаря в пролёте арки, раскачивается.
   Узкая полоска электрического света на мокрой брусчатке.
   Дверь захлопнулась.
   Теперь на этом месте отсвет фонаря и другого, синего, там, во  внутреннем
дворике. Сквозь шум пробивается голос, но слова неразличимы.
   Вот они становятся внятней: "... так ливень обрушивается на узкие  кривые
коридоры улочек средневековой  крепости,  и  катится  вода,  смывая  людское
зло... Молния ударила в шпиль! О долгожданная гроза, очищение!  И  пурпурную
ткань плаща срывает ветром, и в белых складках тоги Ника обретает крылья,  и
ввысь!.."
   Тихо вскрикнула женщина. Вскрикнула громче. Вздохи.
   Шум проезжающей мимо машины.
   Огонёк вспыхнувшей в глубине двора сигареты.
   Тишина.
   Этот же двор. Всё залито солнцем, только в проходе под аркой тень.
   Раннее утро.
   В одном месте брусчатка немного просела. Тёмная лужа.
   Открылась и захлопнулась дверь в глубине дома. Кто-то легко сбегает  вниз
по деревянной лестнице подъезда - стук каблучков  по  ступеням.  Сейчас  она
выбежит сюда...
   Выбеленная стена, увитая плющом. По листьям пробегает трепет от ветерка.
   Звякнул звонок велосипеда.
   Солнце на умытых дождём окнах.
   За окном улица.
   Тюль занавески  приподнимается  порывом  сквозняка,  и  дым  от  сигареты
относит к моему лицу, развеивает.
   И опадает.
   Моя рука на подлокотнике шезлонга.
   Лида.
   Она стоит у окна спиной к зеркалу, и  я  вижу  её  волосы,  собранные  на
затылке.
   Она смотрит на меня, но тут же отводит глаза и отворачивается к окну.
   Я смотрю в зеркало на её профиль.
   Тюль, взметнувшись на сквозняке, на секунду-другую скрывает его.
   Опадает.
   Она смотрит куда-то вдаль перед собой.
   Я выдыхаю дым, и он красиво повисает облачком посреди  комнаты,  медленно
движется в сторону от окна.
   Она опускает руки, дотронулась пальцами до подоконника.
   - Я прекрасно понимаю тебя,- говорит она.- Ты не  хочешь  брать  на  себя
ответственность, поэтому ты пришёл и сообщил мне об  этом,  ведь  это  самое
простое. И безопасное. И знаешь, ты по-своему прав.
   - Промолчать было бы всё равно что солгать,- говорю я.
   -  Сказать  правду  -  самое  простое.  Солгав,  ты  принял  бы  на  себя
ответственность.
   Резко повернувшись, она смотрит мне в глаза. Я выдерживаю её взгляд.
   - Когда ты шёл сюда, ты  продумывал  свои  слова,  да?  Да?  И  наверное,
просчитывал, как я отреагирую?
   -
............................................................................
...................................Да.
   Она легонько кивает, не отводя глаз.
   Отвернулась.
   Задумчиво потупившись, отходит от окна в комнату.
   Снова подходит к окну.
   Я уже потушил сигарету, и воздух прозрачен.
   Она говорит ровным негромким голосом, немного усталым.
   - Со мной уже было такое - когда мне казалось, что мир  больше  не  может
оставаться таким, каким он был до этого дня, и никто больше не  имеет  права
жить. Как раньше, и я никогда не смогу. Но прошло время - год, больше года,-
и вот, однажды я выхожу на улицу, а всё вокруг осталось прежним. Мир  просто
не может измениться от того только, что однажды ты узнаёшь о  нём  то,  чего
прежде не знал. А ты приходишь, усаживаешься в шезлонг и, закурив  сигарету,
сообщаешь мне, что  живёшь  с  другой...  девушкой,  наблюдая,  как  я  буду
реагировать. И ты думаешь, что ты изменил мир? Ты ничего  не  изменил  и  не
изменишь.
   - Я не хотел...
   - Ты ничего не изменишь,- убеждённо повторяет она.
   - Но это не просто какая-то девушка!
   - Ну конечно, не просто какая-то,- с иронией говорит она.- Иначе бы ты не
относился к этому так серьёзно.
   - Да. В отличие от других, она повесила над своей кроватью твой портрет в
рамке.
   Она вздрогнула.
   - И что же ты думаешь об этом?- наконец, говорит она.
   Я не отвечаю.
   Некоторое время мы молчим.
   - Наверное, она твоя дочь? Вы с ней похожи...
   Она молчит.
   - Это так?
   Стена дома, пятна сырости на штукатурке.
   Капли, срываясь с водосточного желоба, падают по одной, разбрызгиваясь  о
жесть.
   Ограда палисадника. Женский голос монотонно кличет кого-то, далеко.
   Звук ударяющих о жесть капель.
   Во дворе на скамейке сидит женщина,
   её ноги, чёрные туфли-лодочки,
   раскрытая книга, лежащая на её коленях. Край белого платья.
   На странице цветная миниатюра, изображающая Адама и Еву в Раю.
   Где-то в городе на башне бьют куранты часов.
   4
   Шум городской улицы.
   Солнце отражается в стекле  витрины.  Лил  стоит  у  прилавка  в  глубине
магазина и примеряет перед продавщицей шляпку.
   "Ну как?"- показывает она мне.
   Я показываю "о'кей".  Она  сомневается.  Продавщица  что-то  говорит  ей,
предлагая другую.
   Она сидит на кровати, поджав под себя ноги. Застёгивает на груди рубашку.
   Я говорю, продолжая: "... Просто я хочу понять, за что я тебя люблю.  Как
сказал Калигула своей любовнице".
   - Узнал?- спрашивает она.
   - Нет, но пообещал, что уж под пытками-то она признается. Пошутил.
   - Но ты шутить не намерен, да?
   Я закуриваю и наблюдаю за ней сквозь сизо-бурые  изгибы  невесомых  нитей
сигаретного дыма.
   Она смотрит на увядшие цветы в вазе на столе.
   - Жалко выбрасывать.
   Она переводит взгляд на меня.
   Улыбка сползает с её губ. Что-то с моим лицом.
   "... ты задыхаешься, это как кошмарный сон,  от  которого  ты  не  можешь
проснуться. Умереть не страшно, когда смерть - это ступени вверх, но страшно
искать жизни и не находить её вокруг, так лёгкие ищут вдохнуть воздух, а его
нет, я задыхаюсь, задыхаюсь, я задыхаюсь... Зачем я был создан иным,  нежели
этот мир!.."
   Загородившись подушкой, я притворяюсь спящим.
   Она собирается уходить, ходит по комнате. Остановилась. Смотрит на меня.
   Я притворяюсь спящим.
   Она выходит в прихожую. Надевает туфли.
   ........................................................
   Дверь захлопнулась.
   Пустая комната.
   Она ушла.
   "... и, выйдя из дома в  темноту  дворов  и  проулков,  торопливо  идёшь,
пригнув голову, как будто пытаясь закрыться  от  снега,  а  он  всё  падает,
кружится, ветер раздувает метель, и пересиливая его, налегая на него грудью,
всем телом, всё глубже уходя в вязкую стену, которая  тут  же  смыкается  за
твоей спиной, сквозь её толщу вперёд, только вперёд, словно  бы  преодолевая
силу земного притяжения, ступая по склону вверх, выше, один во  тьме  снега,
где порхают разноцветные фантики их окон, к вершине!..
   Пока не наступит срок.
   И ты пробудишься.
   И вздрогнешь от неожиданности,- вопрос уже задан (когда?), и  ответ,  ещё
неведомый, уже влечёт тебя. И ты был прав, но всё изменилось, и что-то новое
пробудилось в тебе и теснит грудь,  и  не  в  силах  оставаться  в  комнате,
ставшей вдруг душной,- комната, которая была твоя крепость, а  теперь  стала
вчерашней,- ты бросаешься жить, дрожа от нетерпения,  сбегаешь  по  ступеням
сумрачной башни подъезда и, вырвавшись на свет, к свету, навстречу тому, что
влечёт тебя, ещё не зная, что это  будет,  и  замирая  от  сладкого  холодка
восторга, в разогретый простор жаркого дня, его запахи, звуки,  солнце...  и
вдруг,- всегда вдруг!- замерев на один миг, забыв, оторвавшись, быть  может,
от самого себя, ты не можешь больше говорить о жизни. И  то,  что  ты  есть,
становится сама жизнь..."
   - Обувайся,- сказала она, кивнув на мои кроссовки и открыв дверь.
   - Мы пойдём пешком?
   - Да.
   Она ждёт.
   Сырой холодок лестничной площадки.
   - А куда?
   Мы долго шли по какой-то улице вниз, потом свернули направо.  Снова  шли.
Потом по другой улице.
   Потом поднимались вверх переулком.
   - Куда мы идём?- спросил я.
   - Просто гуляем,- сказала она.
   - Я не могу так,- сказал я.- Куда мы идём?
   - Я хочу показать тебе дом...
   - Дом?
   - Правда, он ещё недостроен,- сказала она.- Это будет самый высокий дом в
городе.
   - И давно его строят?
   - Да,- сказала она.- Уже год как не строят. Ты устал?
   - Но зачем...
   - Просто так. Мы же гуляем.
   Мы шли.
   Она что-то говорила, но я не слушал, и когда она вдруг  замолчала,  я  не
сразу понял, что она задала мне вопрос и ждёт, когда я отвечу.
   Я сказал: "Что?"
   От разогретой земли  жар,  марево,  повсюду  кучи  строительного  мусора,
поросшие редкой травой, груды кирпича, глыбы застывшего цемента.
   Недостроенное здание напоминает руины.
   Мы входим в  тёмный  проём,  который  когда-нибудь  должен  стать  дверью
подъезда.
   Сырость и запах подвала.
   Газовые баллоны для сварки, сваленные на цементном полу.  Стены  загажены
надписями, битые бутылки, мусор и экскременты повсюду.
   Она идёт вверх по ступеням лестницы без перил.
   - Эй! Чего ты там замер?
   - Слушай, а зачем ты вообще приехал сюда?
   Мне захотелось сказать что-нибудь резкое, но я сдержался.
   - Здесь жизнь дешевле.
   - Не хочешь, не говори,- сказала она с нарочитым безразличием.
   - Мне предложили пожить, а ключ забыли отдать.
   - Надо было сразу взять.
   - Надо было,- согласился я.
   - И что теперь?
   - А что?
   - Никак нельзя войти туда?
   - В квартиру? Нет, никак.
   - А на каком она этаже?
   - Я же сказал. Никак.
   - А что ты злишься? Я просто спросила...
   - ...
   - Но ты не уехал.
   - Нет, не уехал.
   - А кто тебе предложил? Ну, пожить.
   - Какая. Разница. Какая. Тебе. Разница.
   - Ну, может быть, я его знаю. Или её?
   - Ты всех тут, наверное, знаешь, ну и что?
   - Что, ну и что?
   - Ну и что дальше?
   - По-моему, ты меня обманываешь,- сказала она.
   - Мы все обманываем друг друга,- сказал я.- Какой смысл изрекать факты?
   - Да, но обмануть-то ты хочешь себя.
   Если ты скажешь, чтобы я ушёл, я уйду, но для меня всё будет  кончено,  а
ты можешь сказать это просто из баловства. Тебя раздражает то, каким ты меня
видишь, и ты думаешь, что я мог бы быть другим.
   И ты можешь заставить меня стать другим?
   Если ты скажешь мне, чтобы я ушёл, я уйду, и я  унижаюсь,  прося  тебя  о
любви как о милости, я знаю,  позже  мы  сочтёмся,  но  сегодня,  сейчас,  я
умоляю, люби меня, просто люби меня, даже не понимая...Я и сам  кажусь  себе
жалким и несуразным, и слабым, да, да!  и  слабым,  и  несуразным,  как  тот
раджа, или нет, у них ведь были халифы...
   Некогда в Багдаде жил один богатый  вельможа,  и  был  у  него  роскошный
дворец, и множество красивых женщин прислуживало ему, услаждая  его  тело  и
прохлаждая взор, наполняя его слух изысканным пением, а  в  садах  его  были
собраны редкостные деревья, и птицы пели среди их листвы, и фонтаны в  садах
его  были  выложены  иорданским  мрамором  и  китайской  яшмой,  и  украшены
серебром.
   Как-то вечером сидел этот вельможа на расшитых  подушках,  курил  кальян,
бросая время от времени в рот засахаренные орешки, а женщины исполняли перед
ним танец, чтобы развлечь своего господина.
   Но он уже не смотрит на них, его донимает муха, он отмахивается  от  неё,
злится и никак не может  отогнать  или  поймать,  раздавить  эту  назойливую
тварь. И нет для него уже ни музыки, ни пения,  ни  прихотливого  танца,  он
забыл даже про свой кальян.
   А в это самое  время  на  городской  свалке  копошился  нищий,  выискивая
что-нибудь съедобное, вокруг роились тучи мух, они садились ему  на  руки  и
лицо, но он так привык к ним, что не обращал на них ровно никакого внимания.
И вдруг! Что за сказочное видение! На шёлке штор в освещённых  окнах  дворца
как на экране в театре теней он увидел волшебство танцующих женских фигур, и
в охватившем его восторге забыл он про своё занятие  и  про  всё,  что  было
вокруг него, и не отрываясь, смотрел на это зрелище, и не знал, грезится  ли
оно ему, или же он видит всё это наяву, так захватила красота его душу..."
   Я сказал ей: "Посмотри, вот на асфальте валяется грязный, липкий леденец,
кто-то сосал его и выплюнул,  потому  что  надоело,  или  потому  что  хотел
курить,  или  мешал  разговаривать,  мало  ли  почему.  Может,   просто   не
понравилось. Вот  на  него  наступает  прохожий,  леденец  налипает  ему  на
ботинок. И что  же  прохожий?  Он  старательно  отскребает  от  подошвы  эту
гадость, запихивает её в рот и тщательно обсасывает. А  потом  его  рвёт  от
отвращения. Что о таком человеке можно сказать? Чокнутый?
   Мало того, что я делаю это, я ещё называю это интеллектуальным  занятием!
Вроде как вождь какого-нибудь индейского племени сидит,  скрючившись,  дымит
своей трубкой, и все вокруг ходят на цыпочках. Вождь думает!"
   Я изображаю, как думает вождь, и она аплодирует мне, веселясь от души.
   - Всё безнадёжно, Лил. Нам не выстоять.
   И заслоняясь от этой тени, я искал её губы.
   Или желая приблизиться к ней и заглянуть ей в глаза.
   У Леонида Андреева есть один рассказ,  о  чёрте,  который  хотел  постичь
добро. И когда он решил, что всё хорошо усвоил,  он  вернулся  в  ад,  чтобы
проповедовать. Но бесы и ведьмы, услышав его слова,  стали  говорить  то  же
самое, и даже ещё красноречивей...
   Я помню грохот вагона электрички и стёкла, заштрихованные дождём, и как я
подумал тогда: "Слова будут те же, а значит, слова бессильны!"  Зачем  людям
нужно было поверить, что есть Страшный суд? Им нужен высший закон, на  чашах
весов которого были бы взвешены все дела человека. Потому что здесь его нет.
И я вспомнил слова Грасиана,  а  потом  вспомнил  Бергсона  и  Кьеркегора  и
подумал: "Ведь религия - то же самое, и Шопенгауэр отрицал её, а Юнг  назвал
её подделкой". Непосредственный религиозный опыт, что мы знаем об этом, едва
доступном для нас, мире, что мы  знаем  о  его  дорогах,  о  том,  куда  они
приведут нас, и хватит ли у нас сил, однажды ступив на тропу, не сорваться с
неё в пропасть? Ницше сошёл с ума, вообразив себя Дионисом.
   И тогда мне вспомнилась подводная  каменная  гряда  в  одном  городке  на
Балтике. Она тянется в море, и ты идёшь по ней, уходя всё дальше от  берега,
и не знаешь, когда под ногой окажется пустота, и  ты  провалишься  по  плечи
(?), с головой? захлебнёшься? Ты нащупываешь ногой следующий  камень,  чтобы
сделать ещё один шаг, а волны норовят опрокинуть тебя.
   Входя в этот мир, что мы знаем о нём? Отдавшись во  власть...  Кто  ведёт
нас? И если слова бессильны, то для чего нам был дан разум?
   Рядом со мной уснула женщина, положив мне на плечо голову,  напротив  неё
беспокойно ёрзал ребёнок лет трёх-четырёх, наверное, ему надоело  глазеть  в
окно, он спрыгнул на пол и стал дёргать её -  не  спи!-  за  край  плаща,  и
какой-то мужчина в очках пригрозил ему пальцем, а ребёнок долго и недоумённо
смотрел на него, ничего не понимая. Она спала, и я боялся пошевелить плечом,
чтобы не разбудить её. Я видел сумку, набитую продуктами.
   Потом это как-то ушло, и я забыл. О том,  что  происходит  в  дороге,-  а
обычно не происходит вообще ничего,- быстро забываешь, особенно, если дорога
так утомительна, а день так бесцветен. Приезжаешь, тебя  встречают,  или  ты
долго идёшь один по просёлку, запахивая от ветра отворот пальто, и уже через
час ты даже и не вспоминаешь. А когда пьёшь обжигающий чай, чашку за чашкой,
чтобы  согреться,  и  рассказываешь  о  всяких  там  новостях,  это   совсем
обесцвечивается, стирается в памяти... Знаешь, есть такие чернила.
   Но они всё равно проступают.
   Моррисон гений.
   Моррисон, расстегнув ширинку, показывает толпе член.
   Рэй Манзарек: "Они жил целиком  за  той  границей,  до  которой  мы  едва
дотягивались".
   Неправда. За той границей есть только смерть.
   Я ждал, когда она уйдёт, а когда она уходила, ждал, когда она вернётся.
   Я сидел за кухонным столом и зажигал спички. Одну  за  другой.  Чиркал  о
коробок, ждал, когда пламя доберётся до пальцев, и ронял в пепельницу.
   Доставал другую.
   ...  отогнать  эту  тень,  забыть  о  ней,  ты  изображаешь  беспечность,
смеёшься, но получается плохо, ты закрываешь дверь, но не можешь уйти,  тебе
некуда уйти.
   Ты боишься, что с тобой случится что-то страшное.
   Ты прислушиваешься к малейшему шороху.
   Ты боишься пошевелиться,  и,  когда  не  слышишь  её,  боишься,  что  она
вернётся, и она возвращается.
   Ты подкрадываешься к двери и рывком распахиваешь её. Никого. Ты стоишь на
пороге. И, едва закрыв дверь, начинаешь прислушиваться снова.
   Ты сделался суеверным.
   Грета Гарбо всю жизнь боялась заболеть раком. Юнг предупреждал об этом, и
с тобой случилось то же самое. А значит, диагноз поставлен.
   Ты изображаешь беспечность. Ты придумываешь друзей и  слушаешь,  как  они
говорят.
   Это всё мнительность.
   Они говорят, что это всё мнительность. Ты  говоришь  себе,  что  это  всё
мнительность.
   Ты улыбаешься, ты смеёшься, ты шутишь.
   И, наконец, ты сдаёшься.
   И тогда она исчезает.
   Ты сидишь, боясь шелохнуться, а вокруг пустота. И  ты  боишься,  что  она
вернётся.
   Ты снова надумал спрятаться.
   Ты не сдался.
   Ты просто не можешь сдаться...
   - Это всё от того, что ты мнительный.
   Иногда мне начинало казаться, что я всё придумал о себе, что ничего этого
не было. И тогда я вспоминал.
   И становилось ещё хуже.
   На двенадцатом гудке я положил трубку и тут же снова набрал номер.
   Я положил перед собой часы и через каждые пять минут набирал номер и ждал
до двенадцатого  гудка.  Когда  в  ответ  раздался  голос,  я  вздрогнул  от
неожиданности. В эту секунду вошла Лил, и я положил трубку.
   Она спросила: "Кому ты звонишь?"
   А я сказал: "Разве ты дашь позвонить!"
   Она поставила кассету, и я крикнул ей: "Выключи это дерьмо!"
   Она сказала: "Я хочу послушать, что на ней записано".
   Я вырвал из магнитофона кассету и, швырнув её на пол, растоптал ногой,  а
обломки расшвырял по комнате.
   Я лежал, уткнувшись лицом в подушку.
   Лида тихонько опустилась на кровать рядом со  мной.  Неуверенно  положила
руку мне на плечо.
   Я молчал.
   Я повернулся к ней, взял её ладонь и прижал к своему лицу.
   Она сидела рядом, за её спиной горела лампа,  и  мне  казалось,  что  нас
заносит снегом, и далеко окрест нет ни одного живого человека.
   Я прошептал: "Когда всё занесено снегом, как светло тогда в комнатах!"
   Она улыбнулась.
   - Почему ты так долго не брала трубку?
   Она сказала: "Всё будет хорошо".
   Я держал её руку в своей.
   Утро зимнего солнца.
   В изящном белом подсвечнике горит свеча, но в комнате светло,  и  пламени
не видно. Сверкающий на солнце снег.
   Промелькнули в окне сорвавшиеся с ветвей лёгкие хлопья.
   Медленно оседающая в воздухе искрящаяся снежная пыль.
   Вокруг тихо.
   Высокое изголовье кровати. Край смятой подушки.
   Лежащий шевельнулся, и кровать скрипнула.
   Свечи на фоне залитого солнцем окна.
   Снег.
   Я закрываю глаза и начинаю стремительно падать по чёрному  туннелю  вниз,
на дно колодца...  невозможно  разглядеть  его  стены...  какой-то  странный
блеск...
   ...горящая на снегу бумага...
   Ночной парк в снегу.
   Фронтон роскошного дворца, освещённый розовым светом фонарей.
   Вокруг в темноте, насколько хватает взора,  как  упавший  на  землю  плащ
неба, испещрённый глазами Аргуса, тысячи трепетных огоньков.
   Спички и зажигалки, прикрываемые ладонью от ветра.
   Время от времени чьё-нибудь лицо вспыхивает и тут же гаснет,  и  остаётся
только светлячок дрожащего пламени.
   Глухой гул перерастает в скорбный хор, глубокий и мощный, нарастает,  его
сдержанная,  благородная  мелодия  звучит  всё  отчётливей,  мерная  поступь
реквиема.
   Звук захлопнувшейся дверцы кареты.
   Чёрные тени скользят мимо, всё быстрее...
   Улица, круто сходящая вниз, брусчатка. Мимо  пролетают  зашторенные  окна
домов.
   Ночная площадь.
   Светлячок свечи далеко посреди ночной пустыни.
   Чёрная громада античного акведука.
   Выглянула луна, и всё залито прозрачным холодным светом.
   Конферансье на роликовых коньках выделывает пируэты, приближается.
   Он подмигивает мне.
   - А представление-то начи-Нается!
   И, издав вопль, он начинает кружиться на месте.
   Где-то заиграл оркестр. Звук то и дело пропадает, и тогда  слышно  только
шумное дыхание и грохот роликовых коньков на брусчатке.
   Освещённое окно.
   Она стоит в глубине комнаты и смотрит на меня, в темноту ночи.
   Она улыбается, но как-то неловко, и вдруг я понимаю,  что  она  не  видит
меня и только чувствует моё присутствие.
   Она протягивает руку назад, к магнитофону.
   - Я поставлю что-нибудь?
   Она теребит воротничок блузки.
   Она начинает раздеваться.
   Звуки визгливых скрипок становятся громче...
   Истерический хохот запыхавшегося конферансье...
   Ты должна знать, что со мной... Ты одна знаешь, что со мной!
   Окна оттаяли.
   Я подумал, что, наверное, ей неудобно так лежать, но боялся пошевелиться,
чтобы не разбудить её.
   ...пепел, разносимый ветром по асфальту...
   5
   Бледное вечернее небо, сизая дымка над горизонтом. Сумерки.
   Одно за одним, иногда по несколько сразу, зажигаются огоньки окон  редких
многоэтажных домов.
   За длинными бетонными оградами крашеная жесть крыш.
   Тихо.
   По дороге медленно приближается велосипедист.
   Утоптанная пыль обочины. За ней край обрыва. Колючая проволока.
   Мне хочется заглянуть, что там.
   Сделав несколько шагов, я останавливаюсь.
   За спиной проезжает велосипедист.  Он  сигналит  мне  звонком,  но  я  не
оборачиваюсь.
   Постояв, я возвращаюсь на шоссе.
   Фигурка велосипедиста удаляется, становится невнятной в сумерках.
   Я оглядываюсь на освещённые окна домов; там,  на  кухнях,  семьи  садятся
ужинать.
   Телеантенны над крышами пятиэтажек.
   Безлюдная остановка с расписанием автобусов. Где-то рёв мотоцикла.
   Стихло.
   На скамейке автобусной остановки, спрятав руки  в  карманы  плаща,  сидит
женщина.
   Ещё светло, но скоро начнёт темнеть, солнце уже зашло, и тени растаяли.
   Она поводит плечами.
   Она не озябла, ещё не холодно, просто затекли плечи. Она сидит уже долго.
Смотрит в мою сторону, но не на меня, дальше, не показался ли автобус.
   Не видно.
   Я приглядываюсь. Лида?.. Нет. Показалось.
   Она смотрит на асфальт перед собой. Что-то легонько пинает носком ноги.
   Она ждёт автобус.
   Я иду к ней.
   За спиной приближается шум. Она облегчённо... встаёт со скамейки, вынимая
из карманов руки.
   Автобус проезжает мимо меня. Она идёт к нему.
   Остановилась, ждёт.
   Он подъезжает. Остановился.
   Она подходит к передней двери и поднимается по ступенькам.
   Она покупает у водителя билет. Идёт по салону, садится.
   Шум отъезжающего автобуса.
   Я смотрю ему вслед.
   - И хочется вернуться домой...
   Одинокая фигурка велосипедиста удаляется по опустевшей дороге, всё больше
сливаясь с сумерками.
   Поодаль безлюдная остановка - скамейка, столб с расписанием автобусов.
   Белый комочек смятой бумажки подле урны.
   - Эти люди вокруг тебя, их города...
   Ночь. Шум ветра в незримых деревьях леса.
   Где-то рёв мотоцикла. Стихло.
   Тёплая музыка. Столики  кафе,  гирлянды  фонариков.  Дальше,  за  чёрными
деревьями парка, фонари аллей.
   Напротив  меня  за  столиком  сидит   человек,   которого   Лил   назвала
"конферансье", он пьян, но  держится  неплохо.  Крутит  перед  собой  пустой
стакан.
   - Ведь если разобраться,- говорит он,- то всё, что у нас  есть,  это  то,
что мы чувствуем вот сейчас.
   Он показывает вокруг.
   - А это... Это такое, каким мы его себе представляем.
   - Я говорю "моё шоу". Шоу!- он усмехается.- А что я, собственно,  знаю  о
нём? Ладно, да, я распределяю роли, я подобрал труппу,  я  делаю  программу,
кому что говорить, кому что делать, костюмы, декорации, и это всё  я,  но...
Кто это, я? Что я сам знаю... почему это так, и какую роль играю я сам...  в
том мире, который я чувствую вот сейчас как реальность, что я знаю о ней?  А
это мир, в который я лишь заглянул, но мир, в котором я живу.  И  я  говорю:
"Это мой мир. Моё шоу..."
   ......................................................
   Голос Лил: "Так вы уже познакомились где-то?"
   Мой голос: "Случайно. Знаешь, в этом кафе. С арабесками".
   Голос Лил: "А. Понятно. Поотражались".
   Мой голос: "Ну да".
   Она, отступив на шаг, удивлённо оглядывает меня.
   - Напился!- заключает она. И обиженно: "Без меня!"
   Она сидит перед зеркалом в гримёрной, примеряя парик.
   - Ты даже ни разу не пришёл посмотреть нас.
   - Я уже играл в эти игры с реальностью.
   - Просто тебе лень сделать лишнее движение.
   Она подводит грим. Повернувшись ко мне: "Ты ни разу даже не  пришёл!"-  с
упрёком.- Останься хоть теперь.
   Она красится перед зеркальцем, говорит, не поворачиваясь ко мне:
   - Просто некоторым людям лень оторвать задницу от дивана.
   - Я уже играл в эти игры.
   Она смотрит на меня с изумлённым негодованием: "Без меня?!"
   ...........................................................
   Рассеянный дневной свет. За столиком напротив меня Конферансье.
   Я говорю: "Но если иллюзорна причина, что можно сказать о следствии?"
   - Зрители не причина представления,- быстро возражает он.
   - Представление заканчивается, и вы отправляетесь куда-нибудь в погребок,
или сюда, например... Или вы играете каждую минуту жизни?
   Он достаёт из внутреннего кармана пиджака огарок свечи.
   Он говорит: "Зрители  не  причина  представления,  а  всего  лишь  повод.
Иллюзорный повод может послужить действию вполне реальному. Например..."
   - Да,- говорю я.- Верно. Вы правы.
   Он милостиво кивает.
   Ставит свечку перед собой на столик. Зажигает её.
   Комната с лампами дневного света, полная  незнакомых  людей,  они  курят,
шумят. Она среди них.
   На журнальном столике пепельница с окурками, бутылки, недопитые стаканы.
   Она тянется ко мне: "Ну, не уходи. Останься!"
   Они, словно бы не замечая меня, обсуждают что-то между собой...
   Прихожая.
   В ванной шумит душ.
   На краю ванны сидит  голый  Конферансье  в  позе  "Мальчика,  вынимающего
занозу" и что-то увлечённо делает со своей ступнёй.
   Испуганно обернулся и задёрнул шторку.
   Я закрываю дверь.
   Голоса в гостиной.
   Я выключаю в квартире свет. Во тьме далеко за окном шум вертолёта.
   Тёмный в ночи лес вокруг. Стволы деревьев раскачиваются где-то высоко  во
тьме, шум ветра.
   Кто-то идёт. Свет фонаря за деревьями.
   Выходит на поляну. Свет фонаря бьёт мне в  лицо,  я  пытаюсь  заслониться
рукой, разглядеть, кто это.
   Лай собак.
   Свет становится нестерпимым...
   Сидя за  столиком  кафе  я  пытаюсь  разглядеть  сквозь  зеркальную  вязь
арабесок на стеклянной стене,- серебряные буквы на  стенке  пузыря  радиусом
бесконечность,- то, что за  ней:  залитые  солнцем  аллеи  парка,  газоны  и
пёстрые ковры клумб, фонтан, скамейки в тени деревьев.
   Кто-то подсаживается за мой столик.
   - Не возражаете?
   Мы смотрим друг на друга.
   - Постойте...- он пытается вспомнить.- Где-то я вас должен был видеть...
   - Взаимно. Вы конферансье.
   - А,- говорит он.- Так вы были на нашем шоу. Значит, там я вас и видел?
   - Нет. Я не был на вашем шоу.
   - Нет? А почему?
   Я не отвечаю.
   - Ну ладно... Где же я тогда вас видел?
   - Неважно.
   - Но всё равно,- он протягивает мне через столик руку. Я пожимаю.
   - Неплохо придумано,- говорю я, показывая на стекло.
   - Вечером, когда зажигают свет, это очень красиво.
   - И днём  ничего.  Знаете,  похоже  на  картинку  -  тест  на  зрительное
восприятие: "что нарисовано на картинке?"
   - Похоже,- соглашается он.
   - Вот бы отгородиться от всего мира такой стеной,- говорю я.-  Чтобы  она
пропускала лишь свет  и  скрывала  тьму  за  золотом  арабесок.  Помните,  у
Мильтона?  "Постыдную  наготу  их  душ  греховных  правды  ризами  сокрыл  и
заслонил..." Вам не кажется странным, что для того,  чтобы  что-то  принести
людям, нужно прежде уйти, отдалиться от них?
   - Не знаю,- говорит он.- Можно ли вообще принести людям что-то.
   - Вот здорово. А как же ваше шоу?
   Он кивает кому-то в зале за моей спиной.
   - Что?.. Знаете, меня избегают  приглашать,  когда  собираются  компании.
Почему? Они все говорят такие пошлости, что я просто  не  выдерживаю.  Может
быть, это мой организм так устроен, но меня... тошнит. В буквальном  смысле.
И обо мне говорят: "Фу, как пошло он себя ведёт!"
   Всё это он произносит на одном дыхании, с  заученными  интонациями,  и  я
догадываюсь, что он произносит эту хохму в тысячный раз, уже  автоматически,
не задумываясь.
   - Признайтесь, вы сочинили это,- говорю я.
   - Иногда мне кажется,- говорит он, становясь серьёзен.- Когда я выхожу на
сцену... что реально только то, что происходит на ней. Что это куда реальнее
тех, кто сидит и пьёт своё вино или танцует, или слушает что-то из того, что
говорим мы, из того, что говорю я, но урывками, они приходят, уходят... Люди
меняются, появляются новые, исчезают старые. Есть, конечно,  и  завсегдатаи,
но... не о них речь, ведь они сами стали уже как  бы  частью  представления.
Опускается занавес, гаснут рампы, но  представление  будет  продолжаться,  и
когда придут новые люди, завтра... через неделю, месяц... они будут смеяться
над теми же шутками, слушать те же песни. Что постоянно, то и  реально.  Так
что же более реально -  мы,  когда  мы  играем,  или  те,  кто  приходят  на
представление? Вы ведь ни разу не были у нас?
   Я игнорирую последний вопрос.
   - Когда говорят, что  всё  в  мире  меняется,  то  тем  самым  утверждают
постоянство переменчивости,- говорю я.- Нечто остаётся в мире  постоянным  и
заставляет мир меняться. Так же есть нечто  постоянное  в  человеке,  и  это
постоянное заставляет его  изменяться,  и  человек  всё  время  должен  идти
вперёд.
   Он извлекает из кармана пиджака свечку, ставит её перед собой, зажигает и
подносит к ней сигарету.
   - Оригинальный у вас способ прикуривать.
   - Шутовство?
   - Скорее, экстравагантность.
   - Когда я в первый раз выходил на эту сцену,- он щурится, отмахивается от
дыма,- для меня это было не более чем заработком. Не  сказать,  чтобы  очень
большим, но всё-таки. Знаете, пляжный сезон...
   - И что?- говорю я.
   - А теперь я думаю, что это уже навсегда.
   - Навсегда - плохое слово,- возражаю я.
   - Может быть. Но дело ведь не в словах?
   - Оставаться на одном месте опасно...
   - Но разве обязательно стаптывать ботинки в странствиях?  Или  достаточно
просто время от времени сметать с них пыль щёткой?
   - Это не одно и то же.
   - Да,- говорит он.- Я сказал первое, что мне пришло в голову.
   - Это неудачное сравнение.
   Он пожимает плечами.
   Минуты две мы молчим. Потом он гасит пальцами свечку  и  говорит  как  бы
между прочим: "Можно уйти из своего дома. Продать родовое поместье. Но можно
ли уйти от самого себя?"
   Аллея парка, асфальт, цветы. В просветах листвы небо.
   Мы сидим на скамейке в душистой прохладе тени.
   Я говорю: "... Ну, а что будет, когда солнце уйдёт? Пойдёте ли вы за  ним
или останетесь киснуть в болоте мёртвых уже привычек? Пока есть  свет,  есть
жизнь. Пока есть любовь, есть радость, но ничего нельзя  привязать  к  себе,
нужно идти, идти дальше и открывать новые земли...
   - И захватывать?- говорит он.
   - Мы идём по пустыне. От оазиса к оазису, и если бы их  не  было,  мы  бы
погибли. Но всякий раз, когда я  вижу  красоту,  она  становится  мной  лишь
тогда, когда, выражая её, я выражаю себя. И то, что сделано мной, уже не  во
мне. Этого нет во мне больше, и я иду дальше...
   - В пустыню?
   - Да, это рискованно. Но как же иначе? Остаться?  Объявить  себя  Великим
Правителем Этого Оазиса? И всю  оставшуюся  жизнь  торчать  перед  зеркалом,
примеряя лавровый венок и любуясь собой в гордых и величественных позах?
   - Однажды можно просто не дойти до очередного оазиса,- говорит он.-  И  в
результате никуда не придти.
   - Да,- говорю я.- Или принять за оазис мираж. Случается и такое. Но страх
- это не метод.
   - Где-то я это уже слышал...- задумчиво говорит он.
   - Может быть. Но правда остаётся правдой.
   Мы молчим.
   Я замечаю прогуливающуюся чуть поодаль на асфальте чайку. Это ведь чайка?
Она самая. Я ищу  по  карманам  и  нахожу  кусочек  рафинада,  завёрнутый  в
разорванную бумажку пакетика. "Гули-гули-гули",- подзываю я её,  но  она  не
реагирует. "Эй, как тебя. Джонатан. Давай сюда, сахар получишь".
   - Наверное, сытая,- высказывает своё соображение Конферансье.
   - А может, она не ест сахар?
   - Ест,- убеждённо говорит он.
   - А всё-таки надо сбегать, купить ей рыбы.
   - Это можно,- соглашается он.
   - А она не улетит куда-нибудь?
   - Ничего,- говорит он.- Мы её ниточкой привяжем. К скамейке.
   Он пытается поймать её, но она убегает, и он бежит  за  ней  и  никак  не
может схватить негодную птицу...
   - Кончилось тем, что он растянулся, а чайка улетела. Как я и ожидал.
   - Нашли развлечение,- кивает Лил с насмешливой укоризной.-  Два  здоровых
мужика.
   - Ты слушай дальше. А то не буду рассказывать.
   - Так кто тебя привёз-то?
   - Он мне говорит: "Пойдём, ещё поотражаемся". Я говорю: "Давай". Идём,  и
тут нам навстречу какой-то тип. Оказывается, они  знакомы.  Он  на  колёсах.
Поехали кататься втроём. А потом он поехал нас  развозить.  Знаешь,  как  он
сказал? "В таком состоянии колёсами легче управлять, чем  ногами".  Толковый
парень. Три раза  ему  объяснял,  куда  ехать,  и  он  каждый  раз  говорил:
"Понятно",- и отвозил куда-нибудь не туда. Ладно, мимо проезжали  здесь,  по
этой улице. Я ему: "Стоп! Приехали". Выхожу, прощаемся с ним, я ему  говорю:
"Единственное, что нас  страшит  -  это  неведомое.  Единственное,  что  нас
притягивает - это неведомое". И, ты знаешь, он согласился!
   Пошатываясь и цепляясь за перила, я поднимаюсь по лестнице подъезда.
   Подхожу к двери.
   Она открывает, но зачем-то я ещё раз нажимаю на звонок.
   Я пьян. Пытаюсь пройти мимо неё.
   - Кто это тебя привёз? Ой...- дверь захлопывается.
   Где-то наверху шаги по лестнице вниз.
   Прохладный полумрак подъезда.
   Голос Лил: "Так где ты пропадал эти дни?"
   Я вхожу в комнату. Никого. В пепельнице дымится окурок. На полу  валяется
раскрошенная пробка от бутылки вина.
   Окно открыто настежь. Сквозняк.
   В ванной шумит вода.
   На кухне горит свет.
   В чёрном окне освещённые окна домов города.
   Зал ожидания аэропорта. Монотонный женский  голос  объявляет  рейс,  люди
вытягивают шеи, прислушиваясь. Голос повторяет, безразлично, без интонаций.
   Звяканье мелочи в кассе буфета. Треньканье игровых автоматов.
   Лётное поле. Самолёт, набрав разбег, отрывается от полосы.
   Маленькая девочка заворожено смотрит на  него  сквозь  мутноватое  стекло
зала ожидания аэропорта.
   Город в ночных огнях. Мигающий огонёк самолёта в чёрном пустом небе.
   ... И однажды увидев, на одно совершенное мгновение  увидев  тебя  такой,
какой ты явилась мне, когда не стало меня,  и  ты  шла,  и  была  сверкающая
солнцем площадь, и не было звуков... Пространство... Однажды увидев, я иду к
тебе, и снова и снова я буду искать тебя.
   Потому что моя смерть - это твоё рождение.
   Такой, какой я увидел тебя. Однажды...
   6
   Гимнастический зал, из  которого  вынесли  весь  спортивный  инвентарь  -
остались только баскетбольные щиты с корзинами,- одна из них стянута шнурком
и доверху набита бумажными цветами - если снизу бросить в неё мяч, взорвётся
фонтан цветов, красиво будет,- огромные, во всю высоту стен,  окна,  залитые
солнцем.
   - Вообще-то, здесь репетирует кордебалет,-  говорит  Лил  тоном  радушной
хозяйки, оправдывающейся перед гостями за беспорядок в доме: "Эти  переезды,
знаете..."
   Я подхожу к роялю. Сажусь за клавиши и открываю крышку.
   - Балет?
   - Ну да,- она подходит ко мне.- Здесь обычно танцуют.
   - А ты танцуешь?
   - Я играю.
   - Играешь? На чём?
   - На сцене.
   Я улыбаюсь. Пробегаю по клавишам, разгоняя пальцы.
   Играю "Дым" Керна.
   Она слушает, ставив локти на чёрную полировку дерева.
   - Вообрази себе,- говорю я,- гениального пианиста. Его  руки  связаны  за
спиной, и вот, он не может сыграть даже гаммы. Но разве от этого он перестал
быть гением? Нисколько.
   - А почему он их не развяжет?- говорит она.
   - Если бы он мог  сделать  это  сам,  то  зачем  бы  ему  было  сотворять
человека?
   - Так ты говоришь о Боге?
   - Да.
   - Человек должен развязать руки Богу?
   - Да,- говорю я.- А сейчас я сыграю для тебя мою любимую из мелодий.
   - А хочешь, я спою для тебя?- говорит она.
   - Да,- говорю я.- Послушай.
   Я начинаю играть "Римские каникулы" Матиа Базар.
   Раскалённый зноем асфальт. Стаи голубей. Скамейки на площади,  сверкающие
на солнце машины у парадной лестницы здания театра.
   Песчаные дорожки, цветочные клумбы. Женщины в чёрных очках.
   Лепные формы фонтанов.
   Расположившаяся на асфальте компания молодёжи с гитарами и  магнитофоном.
Потёртая дорожная одежда. Девчонки лижут мороженое.
   Тему "Римских каникул" сменяет "Отель Калифорния".
   Силуэты высотных зданий на фоне закатного неба, подернутого дымкой.
   Выгоревшая трава луговины. Палатки. Дым костра.
   Далеко на дороге крохотная фигурка велосипедиста  удаляется,  сливаясь  с
сумерками.
   ... Ты не актриса, потому  что  это  нельзя  сыграть,  это  можно  только
прожить, и ты не играешь, ты живёшь. Ты - свет. Как мрамор,  когда  отсечено
всё лишнее, он оживает, и это не камень уже - голос вопиющий осанну!..
   Пустой  гимнастический  зал,  залитый  светом  дня.   Посреди   зала,   в
одиночестве, Конферансье танцует, напевая вполголоса музыкальную тему.
   Темп убыстряется.
   Конферансье поёт уже во весь голос, срывается и, выделывая  балетные  па,
начинает задыхаться... Остановился.
   За окнами слышатся детские голоса и грохот роликовых коньков.
   Он идёт к роялю. Нет, передумал.
   Направляется в раздевалку.
   Пустой зал.
   Стена с высокими окнами, напоминающая акведук.
   - Нужно уметь вовремя уйти,- говорю я.- Это далеко не всем удаётся.
   - Тебе это удалось,- кивает она.
   - И они всё портят. Водка иногда...
   - Что?
   - Я говорю, водка иногда возвращает всё на свои места.
   - Как это?
   - Возвращает к тому, что ты знал об этом раньше. И  не  всегда  это  было
неправильно. Мы уходим и от правильных решений.
   - Да,- говорит она.- А почему?
   - Вот уж о чём я не хочу думать.
   - Ну и не думай,- говорит она.
   Я приехал на море и занимаюсь отдыхом.
   - Раз ты это почувствовал, значит, ты сделал правильно, что ушёл.
   - Я не хотел никого вести за собой. И понял, что  начинаю  хотеть  этого.
Здорово я всё объясняю, да?
   Она, усмехнувшись, кивает.
   - А как ещё объяснишь?
   Она пожимает плечами.
   Она говорит: "Ты спрашиваешь?"
   - Если бы я промедлил хотя бы немного, я бы  уже  не  смог  уйти.  Бывают
такие заморочки, когда ты оказываешься как в заколдованном кругу. Надо уметь
вовремя...
   - Уйти,- заканчивает она.
   - Остановиться, да. Может быть, уехать.
   Я же не мог отключить телефон и не открывать никому дверь, правильно?
   - Но ты же даже не видел меня, как я играю!
   - Всё это неважно,- говорю я.- Уже неважно.
   - Но для меня это важно, ведь это моя жизнь!
   - Ты свыклась с мыслью, что на большее ты не способна?
   - Скажи уж сразу, ни на что!
   - Это ты так думаешь. Ты говоришь "я", но что ты о себе знаешь?  Думаешь,
можно протестироваться, сходить к психологу  или  гадалке,  и  пожалуйста  -
получи себя на блюдечке? Так ты себе это представляешь? Конечно, всё,  почти
всё можно разложить по полочкам, на то и существует  наука,  но  твою  жизнь
никто за тебя не проживёт, и можно сколько  угодно  рассуждать  о  том,  как
устроено это и то, можно изучить состав аминокислот и формы неврозов,  но...
жизнь останется тайной. Человек - не творец своей судьбы, а лишь соучастник,
как и народ не создаёт свою историю, а лишь участвует в ней. И всё,  что  он
может, это быть самим собой, или лгать, всю жизнь лгать,  изображая  кого-то
другого, и так и не начать жить.
   Ты говоришь, это моя жизнь, я такая, но что ты о себе знаешь?
   Конечно. У тебя есть твои  любимые,  стоптанные  уже,  туфли,  и  они  не
перестают быть твоими потому только, что были выпущены  на  потоке.  И  твоя
одежда - это твоя одежда, пусть будет сколько угодно других, таких же точно,
свитеров, джинсов, курток... И твоя машина - это твоя машина, и твои болезни
- это твои болезни, и твой город - это твой  город...  твои  привычки,  твои
любимые сигареты, твои книги, выпущенные тиражом сто тысяч... Это  твоё,  но
это не ты. Можно смоделировать структуру белка, но  кто  оживит  его?  Можно
повторить в мраморе формы женского тела, но что оживит мёртвую статую?
   Ты ещё не знаешь, какая  ты,  но  ты  должна  знать,  что  ты  -  звезда.
Повторять это как заклинание.  Знаешь,  как  японцы  произносили  буддийские
тексты? Они заучивали их наизусть, даже не понимая смысла. Долгое  время  им
вообще не приходило в голову, что их можно перевести. Им  не  было  нужды  в
этом. То же самое Екатерина рассказывала о бурятах и киргизах, уж не  помню,
кому именно...
   - Но зачем мне это?
   - Чтобы проникнуться этим... Этой идеей.
   - А зачем?
   - Что зачем?
   - Разве обязательно чем-то проникаться? Разве не достаточно просто быть?
   - Именно для того чтобы быть. Ты будешь  открывать  себя  снова  и  снова
заново, и удивляться этому - оказывается, ты совсем не знала себя! Но что-то
останется неизменным. О  чём-то  ты  должна  всегда  помнить.  И  повторять,
повторять, повторять...
   Она смеётся: "Буду как монахиня с чётками!"
   Ты - звезда. Ты - город, который светит миру.
   В  тебе  сокровищницы  всех  империй,  тайные  кладовые  веков,  народов,
цивилизаций,  светлоколонная  галерея  дворца,  где  голос  в   опернопышном
оперении музыки как биение сердца, и сфинкс бросается в  пропасть,  и  пламя
его страсти и трепет свечения над глыбами северных льдов - всё это ты, и вся
Земля принадлежит тебе. Весь этот мир  -  мальчик-паж,  поддерживающий  край
твоего царственного одеяния. Эта  планета  -  песчинка,  пролетающая  сквозь
пылающий шлейф твоего платья...
   - Жалко, что об этом никто не знает,- говорит она.
   - Об этом знаю я.
   А другие... Их голоса - дудочка в руках паяца, имя которого - Время.  Что
тебе до его ужимок. Оставь их, у нас с тобой мало времени  -  нам  предстоит
перевернуть мир!
   - А зачем?- говорит она.- По-моему, он и так неплохо лежит...
   - Затем что ты звезда, и тебе надлежит быть звездой, и тебе это нравится.
Ты держишься за этот свой балаган, думая, что нашла своё место, ты низводишь
себя до роли бездарной актрисы, которая предпочитает третьеразрядный  театр,
только бы быть примадонной. Но это не твоя роль, тебе это ненужно. Ты ещё не
веришь в себя, потому что никогда не знала себя прежде. Здесь.
   Есть звёзды, которые лепят из папье-маше, крашеной  фанеры,  и  вот,  они
громыхают листами жести, изображая гром. Они  играют  в  звёзды  по  тем  же
правилам, по которым те, кто их лепят, разыгрывают небеса.
   Но ты иная. Ты подлинная, и таких звёзд ещё не было. Во все времена  было
что-то от тебя и что-то от меня, но не было нас с тобой. Вместе.
   Так давай попробуем сделать из этого действительно что-то!
   - Ты говоришь про наш театр, что  он  третьераздрядный,  а  сам  даже  не
пришёл ни разу посмотреть!..
   - Если я такая замечательная, то как же ты говоришь, что я ничего из себя
не представляю?
   - Я не говорил так.
   - Говорил!
   - Не говорил я так. Я сказал "то, что ты теперь делаешь".
   - Какая разница.
   - Огромная. Просто ты ещё  не  живёшь  настоящей  жизнью,  своей  жизнью.
Потому что вот это, вот это - не ты.
   - А кто же тогда?
   - Не ты!
   - Ну откуда ты знаешь, какая я?
   - Знаю.
   - Ты приехал сюда без году неделя,  ты  ничего  не  знаешь,  как  я  жила
здесь... Ты даже не видел меня на сцене!
   - Этого не нужно.
   - Ни разу не был на нашем представлении...
   - Этого не нужно.
   - И говоришь, что знаешь меня. А я себя не  знаю.  Люди,  которые  долгие
годы знают меня, оказывается, тоже ничего не знают! А ты знаешь.
   - Я знаю.
   - Как же ты меня разглядел?
   - Я увидел тебя.
   - Что?
   - Это была не галлюцинация.
   - Что?
   - Эта площадь не могла так сверкать.
   ... Нам никогда не сказать им главного! Слишком мало, это  слишком  мало,
одна человеческая жизнь, даже если сжечь её за несколько лет или  один  год,
то и тогда этого слишком мало.
   Нам никогда не сказать им главного!
   Всё равно, всё равно, всё равно, слышишь? Всё равно!
   Но что им всем до того? Они не заметят разницы. Когда к  ним  придут  мои
убийцы и будут говорить им те же слова, что произносил  я,  они  не  заметят
разницы... Они не заметят.
   Смешны судьи, не знающие закона. Какое бы решение они ни  приняли,  разве
будет оно иметь силу?
   Но я помогу тебе.
   Они о тебе узнают.
   Пусть даже нам ничего не объяснить, и никогда не сказать им главного...
   - Знаешь, как выглядит центр Земли?
   - Нет, не знаю,- говорит она, надувшись.
   - Ну, подумай.
   - Не знаю, я же сказала.
   - Не знаешь.
   - По-моему, Земля круглая.
   - Не спорю. Значит, не знаешь? Это дохлая, пыльная площадь в  задрипанном
городишке. С одной стороны к ней примыкает рынок, с другой - вообще  ничего.
Сонные мухи, жара, вонь. И знаешь, почему?
   Она молчит.
   - Ты, конечно, представляешь  себе  величественный  храм.  Обелиск.  Маяк
высотой в полнеба. Да? А всё потому, что люди, которые  здесь  живут,  знать
ничего об этом не знают. Вот так же и ты.
   Она рассердилась.
   - Что я!
   Я хочу поцеловать её, она вырывается, отпихивает меня.
   Наконец, сдаётся.
   Она говорит тихо: "Ну что, я?"
   Она говорит: "Я тоже живой человек, мне тоже может быть больно. Почему ты
забываешь об этом?"
   ... Я должен уйти, исчезнуть, чтобы вместо меня в этот мир пришла ты...
   Ночь. Тлеющие угли костра.
   Плеск воды.
   Под пологом чёрных ветвей, накренившись на склоне, стоит наша машина.
   Бледное пятно во тьме.
   Перестать  быть.  Умереть.  Чтобы  вместо  меня  к  ним  пришла  ты.   И,
воплотившись в тебе, вернуться...
   Шелест невнятных во тьме деревьев... Тростник.
   Треск цикад над травой.
   7
   День. Открытое окно комнаты.
   Лил сидит на подоконнике так же, как в тот вечер, когда она сказала: "Рай
- это любовь, только ещё больше".
   - Если проститутку наградят орденом Почётного Легиона,  то  одни  скажут,
что это унижает орден, а другие - что это возвышает профессию проститутки.
   - И что это значит?- говорит она.
   - Да ничего особенного.
   - Что значит, ничего особенного?
   - Можно сказать это так, а можно по-другому. Важно то,  что  за  словами.
Всего всё равно не скажешь, а значит, чего-то недоскажешь. Одни так  поймут,
другие - по-другому. На всех не угодишь.
   - Где ты ободрался, скажи лучше.
   - Расчесал.
   Укусит ведь такая дрянь, тоньше иголки уколет, а расчешешь...
   - Не чеши.
   - Так ведь чешется!
   - У меня тоже, ну и что?
   - Ты тоже расчёсываешь.
   - Я?!- она возмущена.- Где?- она обнажает  руки,  протягивает  мне.-  На,
покажи. Где ты видишь, что я расчёсываю? Покажи!
   - Хорошо. Ты не расчёсываешь.
   - Да, я не расчёсываю.
   - Да. Я же не спорю, наконец. Ты не расчёсываешь.
   Ладно, я неправ. Прости. Ты не расчёсываешь. Да, не расчёсываю.
   - Ты не договорил. Я тебя перебила, прости. Так что ты говорил?
   - О чём?
   - Обо мне.
   - Мне показалось, что тебе это неинтересно.
   - Ну что ты. Жутко интересно, когда тебя объясняют такие умные люди.
   - Кого ты имеешь в виду?
   - Тебя. Мне иногда кажется, что ты разговариваешь как бы сам с  собой.  А
то ещё начинаешь спорить. А я как на заседании суда жду своего приговора.
   - Прекрасно, Лил!
   Итак.
   Зал Суда Её Величества.  Учёная  защита,  учёный  обвинитель.  На  скамье
подсудимых смущённая девочка,  непонимающими  глазами  смотрит  она  на  это
нехилое скопление учёного люда в мантиях и париках, устроенное в её честь, и
очень переживает, что не может  подкрасить  ресницы.  Адвокат  и  обвинитель
скрещивают клинки, цитируя римлян, Конфуция, Наполеона и Грасиана,  изливают
кипящие потоки сарказма, их речам позавидовал бы сам Демосфен, да что там! -
Цицерон, Брут или Марк Красс! Зал  то  взрывается  хохотом,  то  замирает  в
благоговейном трепете, присяжные слушают,  раскрыв  рты,  в  толпе  какой-то
человек боится кашлянуть.
   По  памяти  произносят  они  тексты  параграфов,  их  познания  в  латыни
безукоризненны, их речи вызывают больше  слёз,  чем  все  воззвания  Ионы  и
Исайи...
   Девочка ничего не понимает, она сбита с толку, но ей жутко интересно, чем
всё это закончится, и кто кого одолеет.
   Ей лестно, что из-за ней бушует такая потрясающая дуэль.
   Адвокат подмигивает ей, она подмигивает ему в ответ.  Обвинитель  требует
прекратить сговор.
   - Какой сговор,- улыбается защитник.- Ведь она же дитя.
   - Протестую!- кричит обвинитель.
   Но уже поздно.
   Все обращаются к той, из-за кого, собственно, весь этот шум, и когда  они
видят её, они начинают смеяться  -  и  зрители,  и  присяжные,  и  даже  сам
Председатель улыбается, хоть и пытается скрыть это ладонью.
   Обвинитель огорчён, что ему не дают закончить речь, но все  говорят  друг
другу: "Посмотрите, ведь она же совсем ребёнок!"
   И, развеселившись, они расходятся по домам, тем  более  что  самое  время
поставить в духовку кекс, чтобы он был готов к вечернему чаю.
   Дамы посылают ей воздушные поцелуи. Джентльмены  дотрагиваются  до  своих
шляп. Присяжные обсуждают особенности рыбной ловли в верховьях реки.
   Обвинитель подходит к адвокату.
   - Однако, согласитесь, ловко я вас поддел по второму пункту.
   - Да, но какой разгром я устроил вам по первому!
   Обвинитель не согласен со словом "разгром".
   Они уходят, продолжая спорить.
   Зал пустеет.
   Девочка оглядывается по сторонам. Никого нет.
   Она достаёт баночку с тушью и начинает  торопливо  подкрашивать  ресницы.
Вдруг они все вернутся!
   Хотя ей тоже уже давно пора домой.
   - И чем же кончился их спор на этот раз?- спрашивает Лил.
   Я видел людей, которые на все вопросы отвечали  цитатой,  я  знаю  людей,
которые на любой вопрос отвечают вопросом, я знаю человека,  который  всегда
отвечал только одной фразой: "Не знаю".
   Но есть ответ и получше.
   - Я люблю тебя.
   - Ох!- говорит она.- И чтобы сказать это, нужно было так долго говорить?
   Ты, точно, ненормальный.
   - Воинствующий ненормальный,- добавляю я.-  Тот,  кто  саму  нормальность
полагает грехом.
   - Неужели и мне нужно будет стать такой?
   - Иногда я и сам не знаю, кто из нас двоих сумасшедший.
   ... Кто из нас двоих сумасшедший - я, или это солнце над крышами?..
   В храме тесно, люди  у  подножия  горы  ловят  звуки,  доносящиеся  с  её
вершины, невидимой и, быть может, вовсе недоступной... девушка на  амвоне...
её лицо среди эдельвейсов.
   От взгляда её глаз невозможно уйти как от взгляда с иконы.
   Мне думается, мало кто понимает, в чём тут дело -  просто  мы  смотрим  в
глаза друг другу, а значит, в глаза всему миру.
   Эти джинсы, я помню их под моими пальцами,  их  мягкую,  вытертую  ткань,
белесую,  пылающее  бедро,  перестук  колёс,  рельсы,  дальше,   дальше...мы
измеряли расстояния поцелуями. Небеса  цветов,  башни,  украшенные  резьбой,
благоухающие,  зовущие  музыкой...  свет...  твои  глаза,  небо...  перестук
колёс...
   География - цветные картинки на крыльях бабочки.
   Вскрытое огнём небо, грохот, и у щеки  бег  занавески,  саван,  фата?  Ты
плачешь? Твои пальцы, мои... губы... Брызги холодной воды.
   - Это от счастья.
   Это от музыки, той, которой невозможно вторить,  тем  более,  вторить  ей
хором, немыслимая, слышать её так сладко... и больно.  Невозможно  выдержать
дольше мгновения!
   Когда стало тихо, мы поняли, что это кончились рельсы, и дальше мы пойдём
совсем одни, и мы держались за руки, а ветер был тёплый, и мы дышали им...
   Это горы, а значит, где-то есть их вершины.
   Я буду держать тебя взглядом своим, я буду держать  тебя,  ведь  это  наш
путь, эта музыка... свет... это наш путь. Я буду держать тебя.
   И постараюсь, чтобы тебя не закрыла от меня чья-нибудь спина, а  меня  не
заслонила от тебя чья-нибудь челюсть.
   Ведь так легко упасть...
   - Но почему нужно непременно бежать!
   - Бежать? Разве я сказал, бежать?
   - От своей жизни, от своего прошлого...
   - Мы покидаем прошлое не потому что разочаровываемся в нём. Мы  уходим  и
от правильных решений, но это неизбежно. Нужно всегда идти вперёд...
   - А если я не хочу?  Здесь  моя  жизнь,  которая,  может  быть,  тебе  не
нравится, но это моя жизнь. Здесь люди, которые мне близки...
   Белая, крашеная масляной краской дверь. Кафель. Шум душа смолкает.
   Приближающееся шлёпанье ног по мокрому полу. Дверь открывается.
   Конферансье выходит из душевой, вытирая голову полотенцем.
   Сбрасывает халат. Начинает одеваться.
   - Ну да, как же, этот  ваш  антиреалист-иллюзионист,  мистер  Роберт  Юм.
Воображает, что открыл Америку, а сам прогулялся не дальше Индии.
   - О ком это ты?- говорит она.
   - Да об это вашем конферансье-монпасье. Сидит, изобретает велосипед.
   - А что он такого... сказал тебе.
   - Да носится со своими идеями. "Моё шоу"! А у этих идей, между  тем,  уже
лет тысяча как борода выросла.
   - Да ничего он не носится!
   - А чего это ты его защищаешь?
   - Я его не защищаю. Это ты на него набросился.
   - Да нужен он мне очень!
   - Ты даже не видел нас, а говоришь...
   - Нас! Вас! Вас ис дас. Сохо киллэ кес ке се!
   - Ты сам говорил, что...
   - Что я говорил!
   - Что идеи существуют сами по себе...
   - А он занимается профанацией их. Воображая, что сотворил мир!
   - Но он ведь тоже...
   - Тоже! Что за идиотское слово. Вот именно, "тоже"! У таких  как  он  нет
ничего своего, они наряжаются с чужого плеча, не заботясь даже о том,  чтобы
одно подходило к другому, надевают кальсоны  поверх  шортов,  а  фрак  -  на
фуфайку. Что украли, то и нацепили. Шуты гороховые!
   - Ну и пусть,- говорит она.- Тебе-то что? Чего ты так злишься? Какое тебе
до этого дело?
   - Мне? Кому?
   - Ну да.
   - Тебе! Очень легко выбрать себе место побезлюднее и изображать  из  себя
Мальчика со Звезды. Очень просто. Никто не взыщет.
   - Не понимаю, чего ты взъелся. Между прочим, он  говорит  о  тебе  только
хорошее.
   - Вот как. Значит, он говорит обо мне. Очень мило. С тобой, да?
   - Тебя это задевает?
   - Да мне плевать на него.
   - Ты ведь его даже не знаешь!
   - Я очень хорошо его знаю.
   - Ты только один раз поговорил с ним, и уже делаешь выводы...
   - Почему ты пытаешься его защищать?
   - Мне же больно. Ведь это моя жизнь!
   Что же я всё возвращаюсь к этому...
   Дорога... изгородь, бесконечная как китайская стена, металлическая  сетка
и пыльная трава, полынь, и линии вычерчены как на гравюре, но  уже  начинают
таять, и далеко, так что крикнешь -  не  услышит,  кто-то  идёт  ко  мне  по
дороге, и я знаю, кто это.
   Пронизывающий вечер. Закат над дорогой...
   Воздух сумерек цвета неспелого яблока...
   Пронизывающий вечер дороги. Топот ног,  глухой  стук  мяча,  возбуждённые
крики детей, голоса, смех, разудалые звуки аккордеона там, за спиной.
   - Ну куда ты всё время уходишь!
   И я иду и возвращаюсь  туда,  где  на  расстеленных  на  траве  газетах,-
сегодняшняя?- раскладывают варёные вкрутую яйца и ставят бутылки, а женщины,
захватившие свои вязания, говорят друг дружке что-то и  прыскают  смехом,  и
вскидывают голову, волосы стелятся по плечам, где-то там дети, и роняют, как
будто случайно, улыбчиво-кокетливые взгляды на мужчин. И кто-то  расхаживает
и ловит такт музыки, и усаживается  на  землю,  на  одеяло,  разложенное  на
земле. Над тёмными силуэтами домов, резкими до  черноты,  спокойное  розовое
сияние... как от костра... лицо... я никак не могу  рассмотреть  его,  может
быть, вуаль? Да, вуаль, хотя она так странно смотрится  с  этим  простоватым
ситцевым платьем, плотно облегающим её тело, я располагаюсь рядом,  хоть  мы
незнакомы, и она протягивает мне бутылку с водой, я беру и говорю "спасибо",
а потом мы говорим, какой приятный и лёгкий сегодня закат,  а  мимо  катится
мяч, и за ним вдогонку летит мальчишка, взмокший,  как  взмокла  бы  гончая,
умей она потеть, и его мать встряхивает бигудями и кричит ему, чтобы  он  не
убегал далеко, но  не  настаивает,  а  вокруг  неё  смеются,  и  она  просит
повторить шутку, и её повторяют ещё много  раз  и  опять  смеются,  а  танго
сменяется фокстротом, и та, возле которой я так удобно расположился,  качает
под музыку головой и зажигает папиросу, и предлагает мне, но я  говорю,  что
курю сигареты, и она рассказывает, как ссорились между собой соседи в  одной
коммунальной квартире, а теперь, когда их расселили в восьмиквартирном  доме
так, что они снова оказались соседями, это такой дружный дом, и  всё  у  них
такое ухоженное  -  и  лестница,  и  подъезд,  и  палисадник,-  а  от  земли
поднимается запах сумерек, силуэты высотных домов  на  горизонте  словно  бы
вырезаны из чёрной бумаги и наклеены на  розовую  полосу  заката,  и  дальше
бледное, выцветшее небо, и я говорю, что вот, люди обставляют свои  квартиры
и радуются им, а потом находят лужайку и  раскладывают  на  траве  одеяла  и
газеты, а она говорит "такой хороший вечер", и я соглашаюсь, да, конечно, но
скоро застроят и здесь всё, ведь это, в сущности, пустырь,  "а  может  быть,
сделают парк",- говорит она, и я  не  вижу  её  лица,  но  кажется,  начинаю
узнавать этот голос. "Завтра сюда приедут артисты",- говорит она. "Завтра?"-
переспрашиваю я. "Да, так на афише написано". И мы ещё  говорим,  лениво,  я
знаю тех, о ком она говорит, а потом всё это растворяется, тает, и  остаётся
только запах поднимающихся от земли сумерек и дорога, по  которой  навстречу
мне идёт девушка в умопомрачительно элегантном костюме, и она  говорит  мне:
"О чём ты задумался?"
   - У тебя такой задумчивый вид.
   - Я не виноват,- говорю я.- Это от природы.
   Чтобы быть подобием Господа, нужно делать то же, что делает Он - творить.
   Почему я вспомнил об этом?..
   Песчаный склон, нисходящий к воде, камышам.
   Потрескивает костёр.
   - Знаешь, Лил, вечерами, когда так тихо и тепло, летом, я  любил  читать,
сидя во дворе на скамейке у дома. И на страницы летели "вертолётики" акации.
   - В школе я учила немецкий,- говорит она.
   - Представь себе комнату юной монахини. Чисто,  опрятно,  пусто.  В  углу
икона Богоматери. Застеленная кровать, и над ней портрет Рудольфо Валентино.
   - Или Фрэнка,- подхватывает она.- Или Кларка Гейбла.
   - Или Фрэнка,- не возражаю я.- Или Боба Дилана. А  чей  портрет  висит  у
тебя над кроватью?
   Она, осёкшись, умолкает.
   - Давай... Не будем сейчас об этом говорить, ладно?
   - Не понимаю, почему ты так избегаешь говорить о ней.
   - Я не избегаю, просто я... не готова к этому  сейчас.  Давай  как-нибудь
поговорим об этом в другой раз?
   - Она очень хорошая женщина.
   - Да.
   Она поднимает голову и смотрит на меня.
   - А откуда ты знаешь?
   - Почему ты никогда не рассказываешь мне о ней? Ты не  хочешь,  чтобы  мы
познакомились?
   - Ты... Вы знакомы?
   - А что?
   - Да?
   - Ну да,- говорю я.- Тебя это удивляет? Город-то маленький. Мы  неизбежно
должны были встретиться. Ты не подумала об этом?
   - И... что?
   - Ничего.
   - Когда вы познакомились?
   - Это важно?
   - Да.
   - Мы могли бы встретиться как-нибудь втроём...
   - Ты не понимаешь,- говорит она.
   - Что я не понимаю?
   - Она не просто моя подруга.
   - Ну да, я знаю...
   - Ты ничего не знаешь! Ты  можешь  думать  об  этом  что  угодно,  можешь
осуждать меня, но ты ничего не знаешь.
   - Что я не знаю?
   - Может быть, ты думаешь, что это просто...
   - Просто что?
   - Ничего,- говорит она, потупившись. Краска огня на её лице.
   - Так,- говорю я.- Кажется, я, действительно, ничего не понимаю.
   - И не нужно,- говорит она.- Ты можешь думать  всё,  что  угодно,  и  как
угодно к этому относиться. Но всё не просто и совсем не так, понимаешь?
   - Нет.
   - Правильно,- говорит она.
   - Так вы что, с ней... О Господи. А я-то думал...
   Поражённый догадкой, я сижу, уставившись на костёр.
   Мы молчим.
   - Ты спал с ней?- спрашивает она.
   - А ты?- машинально говорю я.
   Она молчит.
   Туман над тёмной водой, лугом... Лес, смутные очертания отяжелевших форм,
промокший кустарник.
   Ночь растворилась, оставив тех, кто спит, спать, сделалось  сыро,  и  всё
вокруг притихло, замерло, затаившись в тумане и выжидая.
   Солнце вернёт краски, и бесцветное небо сделает синим.
   В неподвижности.
   Стебли камышей, уходящие в грязноватую воду, ил. На холодном, сыром песке
чёрные палочки обломанных веток, обгорелая деревяшка.
   Неподвижно, беззвучно, невнятно. Над лугом туман.
   8
   Аскетичная  простота  белых   строений,   графика   светотени.   Островки
трепещущей зелени. Синее без облаков небо.
   Белая парусина зонтиков над столиками кафе,  почти  безлюдными.  Плетёные
стулья ориентированы беспорядочно.
   Шума машин нет.
   Хочется пить воду.
   Аллегорические фигуры из белого  гипса,  воздушные  коридоры  театральных
пространств,  расходящиеся  из  центра   прозрачной   сферы   всеобъемлющего
пространства.
   Геометрия небесной механики.
   Направление ветра.
   Она изменяет позы, оставаясь на месте, в тени тента, где мы сидим  с  ней
за столиком и пьём из высоких стаканов.
   Мы говорим, время от времени умолкая,  вокруг  никого  нет,  и  никто  не
слышит.
   - Помнишь, ты говорил мне о башне, которую строил три года?
   - Нет, не помню,- говорю я, обсасывая ломтик грейпфрута. Она ждёт, что  я
вспомню. Я облизываю губы.
   - Я спросила, встречаются ли люди в Раю,- напоминает она терпеливо.
   - А я сказал, увидим, если доживём.
   Я смеюсь.
   Выражение её лица не меняется. Положив обе руки на плоскость столика, она
оплетает стакан пальцами, чуть наклоняя его к себе.
   - С какой лёгкостью ты смеёшься над  всем,-  говорит  она  с  безнадёжным
упрёком.
   Я вижу, у тебя сегодня торжественно-возвышенное настроение,  нечто  вроде
Собора Святого Семейства в Барселоне по проекту Алана Парсонза.
   - Хочешь, чтобы я изобразил тебе симпатичную иконку?- я черчу  в  воздухе
воображаемый рисунок.
   Фонтан во внутреннем дворике и беседка, вознесение струй, скользящая тень
от облака на чёрно-белом изображении, выражение её рта, когда она отняла его
от изжёванной соломинки, а потом позвякала  оплавленными  льдинками  на  дне
стекла и посмотрела на меня в ожидании слов.
   Я говорю: "Испания".
   - Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская,-  жестом  рук:  "Прошу  на
сцену. Поприветствуем".
   - Женщина  и  Мужчина  -  параллельные  прямые,  которые  пересекаются  в
бесконечности,  согласно  геометрии  Лобачевского,  и  можно   назвать   эту
бесконечность словом  "любовь"  или  "Бог",  или  "небеса".  Что  это  было?
Политический союз или любовь? Можно предположить  первое,  можно  -  второе.
Кому как нравится. Ничто не мешает нам создать в своём воображении идеал.
   Она ждёт, что я скажу что-нибудь ещё. Я молчу.
   - И всё?- говорит она.
   - Идеал на то и идеал, что никогда не воплощается  в  реальность,  потому
что тогда это была бы уже реальность, а не идеал.
   - А любовь?
   - Любовь идеальна лишь миг. Мы даже не успеваем сообразить, что это было,
а всё, что мы говорим о любви потом -  это  результат  её  взаимодействия  с
внешним миром, её агонии и деградации. Любовь - это  Прометей,  распятый  на
каменном кресте материального мира. Это существо из мира иного, может  быть,
ангел, которое не может выжить среди этих стен и улиц.  Проходит  секунда  -
две, и она уже не совершенна.
   - Значит, нет идеальной любви?
   - Ну почему же.
   - Ты сказал, что идеал никогда не воплощается в реальность.
   - Что такое реальность?
   - Что такое идеал?
   Я: Никто не видел летающих собачек, но их можно придумать.
   Лил: Что это значит?
   Я: Иногда помогают обстоятельства. Недоступность объекта влечения  делает
его идеальным. Но и это  лишь  при  условии  наличия  воображения.  Человек,
лишённый воображения, не способен любить.
   Лил: Значит, каждый сам придумывает для себя идеал?
   Я: Во-первых, не каждый, а лишь тот, кто на это способен.
   Лил: А во-вторых?
   Я:  А  во-вторых,  мы  придумываем  для  себя  не  только  идеалы,  но  и
реальность.
   - То есть, как это?- она удивлена.
   - Да вот так.
   - Чем же тогда отличается одно от другого?
   - А чем отличается Солнце от Земли? Тем, что до Земли  можно  дотронуться
рукой, а до Солнца - нет.
   - Но... Существуют же газеты, телевидение...
   - Что? Ах, это. Да, но  ты  можешь  не  смотреть  телевизор.  Ты  можешь,
наконец, сама выпускать газету и писать в ней то, во что ты веришь, и верить
в то, что ты в ней пишешь. Вовсе не обязательно, чтобы кто-то разделял  твои
воззрения. Но если тебе это нужно, ты можешь придумать,  что  это  так.  Всё
дело в воображении.
   Я встаю с места: "Извини".
   - Мне тоже!- говорит она.
   Я возвращаюсь, неся в руках два полных стакана. Ставлю их на столик.
   Она скучала, дожидаясь меня.
   Я сажусь и, припав к стакану, пью.  Соломинка  мешает  и,  достав  её,  я
бросаю её в пустой стакан.
   Лил придвигает к себе свой напиток и, завладев им, принимается потихоньку
посасывать.
   Мне хочется попробовать так же и, вернув трубочку на место, я пробую пить
через неё.
   Нет, не нравится.
   Она пьёт.
   Я бросаю сигареты на столик рядом с салфетницей. Нащупываю себе одну.
   Она, перестав пить, с интересом наблюдает за моими пальцами.
   Мы смотрим друг на друга. Я улыбаюсь.
   Мы поднимаемся. Она забирает свою сумочку.
   Я задвигаю стул.
   Мы уходим.
   - А почему ты сказал "Испания"?- спрашивает она.
   - Не знаю,- говорю я.- Может быть, потому что Гарсиа Лорка сказал как-то,
что испанские мертвецы самые мёртвые в мире. А может, потому что  Америка  -
тоже Испания. И вообще, сколько бы мы ни открывали новых земель, они  всегда
оказываются отражением нас самих.
   - Бу - Э - Нос - Ай - Рес,- произношу я по звукам.
   "Цветами апельсина вдруг дохнула Параны прохлада.  Мои  цветы,  я  ухожу,
удерживать меня не надо..."
   - Что это?- спрашивает она.
   - Бедняжка Серебряная Леди! Шип, вонзившийся в её платье,  всё  никак  не
отпустит её. Жаркие, колючие объятья  пампы,  "самого  печального  места  на
свете". "Каждый день выжигает мне душу огнём, и душа моя плачет..."
   - Однажды,- рассказываю я,- в королевский  дворец  прибыл  поэт,  тонкий,
проникновенный лирик, рыдавший  розами  и  серебряными  башнями,  водопадами
звёзд, зыбкими узорами лунных теней, криками ночных птиц, стонами женщины...
А было это во времена Филиппа Второго или, может быть, во времена Фердинанда
Арагонского, или же раньше, во времена Альфонсо Мудрого, неважно.
   Поэт  допущен  ко  двору,  он  читает  свои  стихи   перед   собравшимися
вельможами, и во время оного чтения одна  из  придворных  дам,  а  была  это
первая  красавица  того  времени,  предмет  тайного  и   явного   вожделения
прославленнейших рыцарей Испанского королевства и, по слухам, самого короля,
падает без чувств. Поэт, разумеется, польщён тем, что его поэзия нашла такое
понимание, а нужно сказать, что вслед за Первой Дамой в обморок  попадали  и
все остальные. Король отдаёт приказ устроить  в  честь  поэта  торжественную
трапезу. Дам приводят в чувство, поэт с  глубоким  поклоном  изъявляет  свою
благодарность.
   Во время трапезы  карлик  короля  думает  про  себя:  "Подумаешь!  Стоило
разводить столько шума ради какого-то там обморока. Я  могу  сделать  то  же
самое без всяких там вздохов и слов". Он ловит крысу,  вспарывает  ей  ножом
брюхо и, изловчившись, бросает её прямо на блюдо, стоящее  перед  Прекрасной
Дамой. Она издаёт короткий вскрик и падает без чувств. Карлик доволен и горд
собой. Но вот оценит ли его успех король?
   Король брезгливо делает жест, означающий,  что  карлик  должен  быть  без
промедления казнён. Даму приводят в чувство, карлика тащат по  коридору,  он
пытается упираться, пищит, его никто не  слушает.  Перед  тем  как  навсегда
скрыться за поворотом каменных стен, он успевает выкрикнуть: "Я  погибаю  за
правду жизни!"
   - Так возник натурализм в искусстве.
   - Крыса была отмщена,- говорит Лил, и мы вместе смеёмся.
   А ведь ты, наверное, ничего не поняла, дурочка.
   Мы гуляем среди рассыпчатого света, теней, вокруг ни души,  как  приятно!
Она посмеивается над моим пристрастием к безлюдным  местам,  припоминая  мне
слова, сказанные мною как-то в разговоре. Я защищаюсь, но без азарта.
   Преобладание  жёлто-зелёной  гаммы  оттенков,  наверху   огоньки   синего
пламени, раздуваемые  сквозняком,  ветер  ворошит  кроны  деревьев,  но  это
высоко, а здесь, внизу, неугомонный бег пятен, они сливаются  и  разбегаются
снова, на гипсовой лепнине тел, выскобленных лицах аллегорических фигур.
   Переменная яркость.
   Ряды пустых скамеек - аллея.
   Строгость античных форм цветочных вазонов, сухая земля в горшках.
   Мы разговариваем.
   - Мне было лет пять или шесть,- говорю я,- когда я  столкнулся,  впервые,
наверное, с  неразрешимой  парадоксальностью  такого  простого  понятия  как
жалость. Каждый раз, ложась спать, я оставлял свою одежду на  спинке  стула.
Мне было жалко её, мне казалось, что  ей  будет  холодно  ночью.  Такой  вот
панпсихический завёрт.
   - Какой? Психический?
   - Панпсихический. Это когда тебе кажется, что все вещи - скамейки, камни,
кроссовки, книги, портреты, все они живые. Одушевлённые.
   - А разве нет?
   - Ммм... Подожди. Так в чём заключался парадокс. Сколько бы я ни  укрывал
свою одежду,  всегда  было  что-то,  что  оказывалось  сверху  и  оставалось
неукрытым, а значит, должно было мёрзнуть. И я никак не мог  придумать,  как
бы исхитриться, чтобы сверху не было ничего.
   - Ну и задачка!- говорит она.- Как же ты выкрутился?
   - Да никак. А. Кажется, я решил, что не все вещи мёрзнут одинаково.
   - Понятно,- говорит она.
   - Как и у людей.  Но  тогда-то  я  не  особенно  много  думал  о  законах
общественного устройства, хотя... Кто его знает.
   "Ведь деревья тоже живые",- говорит она, и я не сразу  соображаю,  о  чём
это она.- "Деревья и трава, всё, что растёт, земляника или какао. А  шоколад
уже не живой, разве это не странно?"
   - Что ж тут странного,- говорю я рассудительно.- Люди тоже  умирают.  Был
живой, стал... не очень.
   - Люди не умирают,- говорит она.- Они отправляются на небо.
   - Какая муха тебя сегодня укусила, Лил?
   - И солнце тоже живое. И море.
   - Ладно. Если мы считаем, что жизнь есть ничто  иное  как  некая  степень
воплощения Бога, то физическая стадия - это то же самое, но только на  более
низком уровне. Можно сказать, то же самое. Устраивает?
   - Не знаю,- говорит она.- По-моему, и так всё ясно.
   Она подходит к скамейке. Склонившись, проводит по ней  пальцами,  смотрит
на них.
   - Посидим?
   Я подхожу и сажусь рядом.
   Она отдыхает.
   Парадная жёсткость манжет, отлёт и снова... дробность
   прикосновений к невидимым струнам, упрятанным в гулкое
   полированно-фрачное тело, накрахмаленная скатерть, в гостиной
   ловкие руки салфеткой протирают бокалы.
   Что это, умелый пассаж или гениальная импровизация?
   Мы рисуем вездесущее око на иконных  досках  и  зелёной  бумаге,  но  вот
кристаллы подземных пещер, сиреневая пена ночного прибоя, кто ей судья?
   Прозрачная ясность пространства.
   Я знаю тех, кто устроил здесь праздник, но кто создал эту радость?
   Небо, дробный бег клавиш, так единое  дуновение  лета  заставляет  забыть
окон манерную строгость, так до берегов Португалии доносится  запах  Америк,
по краю скатерти дрожь сквозняка, парус,
   наполненный звуком, лучистая сфера, и в ней, как в волшебном
   кристалле, переменчивость форм облаков над чопорно надменным
   постоянством, таким нелепо-строгим постоянством
   прямых углов.
   Я смотрю на деревья, что стоят поодаль одно от другого,  пропуская  свет.
Солнечные пятна в траве.
   - А здесь мы уже были,- говорю я. Она кивает: "Когда шли из кино".
   - Сколько минут до сеанса?- спрашивает она неожиданно серьёзно.
   Мы стоим на железобетонной плоскости крыши недостроенного высотного дома,
в центре сияющей сферы всеобъемлющего  пространства,  столько  света,  и  на
бесконечность вокруг над нами небо - я и она - её волосы колышутся на ветру,
как будто невидимые ласковые руки приподнимают её локоны и роняют,  выпуская
из пальцев, ветер, и вдруг я понимаю,  что  он  любит  её,  он  любуется  её
волосами. Любовь.
   - Мы родились в этом мире, чтобы дать жизнь тому, что было мертво.
   Небо, распахнутое настежь щемящим простором. Подняться.
   - Мы должны подняться.
   Солнце и ветер, и само небо, они живые, потому что живые мы.
   Мы в объятиях лета, и оно хранит  нас.  Когда  настал  день,  кто  станет
искать ночь?
   Она стоит недвижно, солнце в её волосах, невесомых  в  воздухе,  открытое
небо на бесконечность вокруг над нами.
   Подняться.
   Мы должны подняться, мы не должны прощать.
   Они могут вырыть глубокие рвы и наполнить их водой,  они  могут  насыпать
вал и усеять поле шипами, и натянуть проволоку, но птицы летят в небе.
   Когда крыши как цветные камешки далеко внизу, что  значит,  что  это  был
город. Там, внизу. Что значит это теперь! Посмотри. Небо вокруг, и на каждую
пядь земли не найдётся ли у него тысячи  пядей  простора?  Посмотри,  солнце
светит нам, и на каждую меру тени не найдётся ли у него тысячи мер света?
   Станет ли обретающий солнце сожалеть о лучине? Станет ли обретающий  небо
сожалеть о клочке земли? Засуха  может  выжечь  его,  скот  может  придти  и
вытоптать его, люди могут забросать его камнями.
   Посмотри, их крыши как цветные камешки далеко внизу.
   Ведь это же небо, Лил, ведь это же небо!
   ... Солнце сошло с ума. Сколько часов до рассвета?..
   Туман над лугом мокрой травы. Неподвижность воды, песчаная отмель.
   Деревья, тёмные, невнятные изваяния.
   Среди кустов накренившаяся  на  склоне  машина.  Роса  на  белом  капоте,
подёрнутое влагой лобовое стекло.
   Чёрное пятно отсыревшей золы на траве.
   Всё тихо. Спящий в тумане лес, склонённые над водой ветви.
   ......................................
   Я просыпаюсь.
   Она спит.
   Осторожно, чтобы не разбудить её, я выскальзываю из постели.
   Дриады плещутся в купальнях прохладной  свежести,  в  брызгах  солнца  их
ликующий смех, они зовут меня, в волнении я торопливо бреюсь и, облекшись  в
одежды, спешу к ним, они зовут,  из  подъезда,  где  на  влажной  штукатурке
оттаивают синие тени, через двор, дальше, туда,  где  банкет  прехорошеньких
улиц играет блёстками звуков, скорее туда!
   Раструбы гнутой меди исторгают "Old Timer", я вполголоса подпеваю.
   У киосков с водой стоят люди.
   Припудрив пылью бордюр, автобус замер, качнулся и, с шумом открыв  двери,
облегчённо вздохнул. Холодок свежести лизнул его разогретое нёбо.
   Торопливое цоканье каблучков обольстительных туфелек.
   Девушка вбежала вверх по  ступенькам,  складные  ставни  захлопнулись,  и
жернова колёс вновь принялись за свою привычную работу, автобус встряхнулся,
встряхнулся ещё и, издав боевой клич, рванул по маршруту дальше.
   Я помахал ей рукой, и она с улыбкой сириянки кивнула  мне  и  помахала  в
ответ через плотную тяжесть стекла.
   Я смотрю на неё, и мне хочется смеяться от лёгкости.
   Конферансье  выходит  из  здания  спортивного  зала.  Остановился,  чтобы
закурить. Выбрасывает спичку.
   Его голова ещё не высохла после душа, и волосы блестят как напомаженные.
   Мимо на роликовых коньках проносится шумная ватага детей.
   Он идёт дальше.
   Она потягивается, зевает, прикрываясь рукой.
   Удивлённо моргает. Да ты уже встал?
   - Соня!- говорю я.- Уже давно день. Вставай с улыбкой.
   Она трёт глаза.
   - Посмотри, что я принёс тебе.
   Китайский веер. Ну разве не прелесть?
   Она моргает.
   Из шороха бумаги я извлекаю  перчатки,  надеваю  их  на  её  пальцы,  ещё
непослушные после сна. Нравятся?
   Она просыпается окончательно. Силится сообразить.
   - Ты ходил уже куда-то, что ли?
   Я смеюсь.
   Она смотрит в окно, потом на меня.
   Я жду её у парикмахерской, наблюдая, как тусклое зеркало стекла рассеянно
пытается  припомнить  прохожих,  скользящих  по  бледным  лбам  выставленных
фотографий, обрамлённым  модными  фасонами  причёсок,  они  проходят  словно
череда перерождений в театре сантаны.
   Там,  внутри,  стрекочут  ножницы,  хирургическая  чистота,  размноженная
большими зеркалами, и мне хочется войти туда через зеркало и  посмотреть  на
себя, стоящего снаружи, и когда мне это  удаётся,  я,  к  удивлению  своему,
замечаю рядом с собой какого-то незнакомца, пристально  разглядывающего  моё
лицо.
   Я поворачиваюсь к нему, и он немедленно хватается за мою руку, как  будто
вознамерившись отнять её у меня.
   - А я стою, думаю, вы или не вы!- радостно сообщает он.
   - Простите...- пытаюсь было возразить я.
   - Да, мы незнакомы, то есть вы меня не знаете, и  я,  со  своей  стороны,
прошу прощения за  то,  что  столь  бесцеремонно  пытаюсь  завязать  с  вами
знакомство, но недостаток времени... Меня зовут Карл.
   Он запихивает мне в карман свою визитную карточку,  продолжая  улыбку,  и
проделывает это так ловко, что я не успеваю даже помешать ему.
   А теперь уже неудобно.
   - Видите ли, в чём дело,- объясняет он.- Я  должен  уезжать  сегодня  же,
ужасно сожалею об этом, но, увы, дела.
   - А чем вы занимаетесь?- спрашиваю я, скорее машинально.
   - В свободное время?- пытается пошутить он.
   - В галерное.
   - Коммерцией, как ни прозаично это звучит.
   - Хлеб - тоже звучит прозаично,  если  вас  это  утешит,-  говорю  я,  до
некоторой степени оправившись и теперь внимательно изучая его  лицо.  Вполне
приятное.
   - Я знал, что мы понравимся друг другу!- восклицает он, просияв.
   - А с чего вы взяли, что вы мне нравитесь?
   Он, не долго думая, воспринимает это как шутку.
   - Надо же было такому случиться, что сегодня, когда я должен уже уезжать,
я встречаю вас, так случайно, на улице...
   - Что-то мне подсказывает, что наша встреча не вполне случайна.
   - А вы проницательны,- он хитро подмигивает мне.- Впрочем,  учитывая  то,
что я о вас знаю...
   - Вы наводили обо мне справки?
   - Не стану отпираться,  да,  наводил.  Хотя  в  этом  и  не  было  особой
необходимости - ваша репутация хорошо известна в столице...
   -  Вот  как.  Зачем  же  я  вам  понадобился?  Или  бизнес  уже   требует
поэтического осмысления?
   - Я не занимаюсь бизнесом,- говорит он строго.- Я  занимаюсь  коммерцией.
Бизнес - это немного другое.
   - Мне эти тонкости недоступны,- признаюсь я.
   Он кивает, давая понять, что не сомневался в этом.
   - И что же?- говорю я.
   - Вы знаете, что в городе  скоро  предстоят  выборы,  мы  будем  выбирать
мэра...
   - Мы?
   - Есть очень  хороший  кандидат,  который,  действительно,  многое  может
изменить в этом городе к лучшему...
   - Не нужно агитации. Я всё понял.
   - Нужно ему помочь. По этой причине я, собственно,  и  приехал.  Это  мой
родной город, вы знаете? Я здесь родился.
   - Нет, я не знал этого.
   - Я делаю газету, и мне нужен главный редактор.
   - Отпадает.
   - Ладно,- говорит он.- Давайте посмотрим на  это  с  другой  стороны.  Вы
хотите что-то изменить в этом  мире,  я  имею  в  виду,  к  лучшему,  хотите
исповедовать свою веру и делать это открыто, через прессу, я знаю, знаю.  Вы
прекрасный журналист, талантливый, яркий, но, с точки зрения вашего прежнего
начальства, у вас есть  маленький  недостаток,  вернее,  излишество  -  своё
собственное мнение, правоту которого вы всегда  и  с  таким  блеском  умеете
доказать. В результате вас  попросили  с  работы.  Вы  попытались  запустить
собственный проект, но кто-то постарался, чтобы затея  ваша  провалилась.  И
вот, я встречаю вас на улице здесь, в этом городе.
   - А вы неплохо осведомлены.
   - Да, я кое-что знаю о вас. И не думайте,  что  я  всё  упрощаю,  нет,  я
понимаю, что всё было намного сложнее и не так однозначно... Но  мы  говорим
по существу. Вам нужен печатный орган? Вот вам, пожалуйста, печатный  орган.
Да, это не то, о чём вы мечтали. Но всё впереди.
   - И вас не смущает, что я буду иметь собственное мнение?
   - Совершенно не смущает! Более того, чем ярче и интереснее вы будете  его
излагать, тем лучше!
   - Всё это очень хорошо, но меня  не  интересует  местная  тематика.  Этот
город мне неинтересен.
   - Между прочим,-  говорит  он,-  в  скором  времени  я  собираюсь  купить
киностудию. Я слышал, вы пишете сценарии... Я могу  помочь  вам,  обеспечить
финансовую поддержку, но это будет союз, а значит, и вы должны помочь мне, и
дело даже не в этих выборах - это так, эпизод, но...
   - Но?
   - Мы живём в мире реальном,- говорит он, широко улыбнувшись.- Со всем его
реальным дерьмом.
   - Я с дерьмом мира не подписывал. Хотя и войны не  объявлял,  в  этом  вы
правы.
   - Я  прав,-  подтверждает  он.-  Дабы  насытить  бренное  своё  тело,  мы
принуждены служить мамонне,- он горестно разводит руками.- Куда же деваться.
Но дабы насытить дух  свой,  мы  устремляемся  к  высшим  сферам.  Астрономы
изучают звёзды, которые находятся за миллионы световых лет от нас. Ну зачем,
казалось бы, это нужно? И какая от этого  может  быть  польза  нашим  земным
делам?
   - Коммерчески невыгодно?
   - Именно!- радуется он.- Но это нужно нашему духу,  это  отвечает  нашему
стремлению к познанию мира. Но чтобы заниматься такими исследованиями, нужны
же деньги! Вы понимаете. А кто даст деньги? Можно просить, конечно,  давайте
просить. Вы хотите просить? Нет. Вы хотите просить?
   - Нет.
   -  Давайте  убеждать,  давайте  вздыхать,  ах,  что  у  людей  неважно  с
воображением. Это правда, вы понимаете,  да?  Простите.  За  выражение,  это
объективная реальность. Что же нам делать? Вы не хотите просить, и я не хочу
просить, что же нам делать? Остаётся заниматься  коммерцией,  вы  понимаете?
Остаётся заниматься коммерцией, и это так. Потому что либо мы будем  просить
деньги и жаловаться, что людям нужно не то, что мы  делаем,  либо  мы  будем
давать людям то, чего они хотят, и получать возможность делать  то,  что  мы
делаем, устремляться к высоким сферам, пожалуйста.  Вы  понимаете?  Либо  мы
будем просить, либо мы будем заниматься коммерцией.
   - Постойте,- говорю я.- Вы предлагаете как бы разделять часы труда и часы
молитвы?
   - Вот! Вы меня поняли!
   - Предлагаете уделять молитве часы досуга, полагая, что Богу этого вполне
достаточно? Верно?
   - Ну...тут, видите ли...
   - Султан собственноручно отрубает головы двадцати своим вельможам, уходит
во внутренние покои дворца, воздаёт молитву и, вернувшись,  отрубает  головы
ещё двенадцати. Но причём же тут я? Я ваших воззрений не разделяю.
   Он несколько озадачен, но капитулировать явно не собирается.
   - Нам с вами просто нужно поговорить более полнокровно, вы понимаете. Как
жаль, что я должен уезжать сегодня, мы бы с вами поговорили. Но это  ничего,
мы ещё встретимся с вами. И договоримся, вот увидите. У меня чутьё  на  это.
Мне нравится, как вы принимаете мир, мне нравится, как вы делаете дело.  Это
очень важно, как вы делаете дело. Мне нравится, это я говорю вам.
   -  Я  не  питаю  уважения  к  людям,  которые  призывают  к  войне.  И  я
отворачиваюсь и ухожу, когда кто-нибудь начинает вопить о революции.  Только
и всего. Но я вовсе не считаю, что Рай можно устроить на деньги, собранные в
Аду. Эти два мира гораздо дальше один от другого, и гораздо ближе, чем  вам,
может быть, представляется.
   - Да, я понимаю, о чём вы говорите. Вы убеждены, что между нами не  может
быть союза...
   - Может быть, компромисс, если хотите...
   - Да. Я понимаю, да. И всё-таки подумайте. У вас  остаётся  моя  визитная
карточка, я дал вам. Там есть телефон. Позвоните мне. Слышите?  Теперь.  Как
мне вас найти.
   Он выжидающе смотрит на меня.
   Я молчу.
   Он понимающе кивает.
   - Так. Ладно. У вас есть мой телефон. Вы всегда меня  найдёте.  Мы  можем
работать, вы понимаете, да? Это удача, вы поверьте мне - и для меня,  и  для
вас. Я буду ждать, слышите? Позвоните.
   Он смотрит на часы.
   - Я бы хотел, конечно, поговорить ещё  с  вами,  но,  я  вижу,  вы  ждёте
кого-то?
   - Да, жду.
   Он улыбается и протягивает мне руку.
   - Ну? Удачи вам.
   Мы прощаемся, и он уходит.
   Я достаю из кармана белый твёрдый кусочек картона.
   Мне приходит в голову мысль.
   Я подхожу к седому человеку в добротной  кожаной  куртке,  бросаю  в  его
деревянный  ящик  монету  и  погружаю  свой  трофей  в   пачку   листков   с
предсказаниями.
   - Обычно платят за то чтобы взять,- замечает он.
   - Значит, мне судьба делать  всё  не  так,  как  другие,-  говорю  я.-  А
впрочем, считайте это авансом.
   Она толкнула дверь и вышла ко мне.
   Она вошла под ажурные своды горячей, пахнущей  зноем  листвы,  и  вздохом
прокатился ветерок по амфитеатру, как она хороша!
   - Ну как?- говорит она, без нужды трогая уложенные локоны.
   - То, что нужно.
   Я пытаюсь говорить спокойно. Она надевает шляпку, поправляет её, нет, вот
так, чуть набок.
   - У тебя нет монетки?- спрашивает она, заметив предсказателя.
   Она идёт к нему.
   - Ваш кавалер уже заплатил за вас,- сообщает ей дед, показывая на меня.
   - Правда?- она оборачивается ко мне.- Как мило...
   Зажмурившись, чтобы не подглядывать, она пробегает  пальцами  по  стопке,
пальцы замирают, и в тот же миг, быстро и цепко, она выхватывает листок.
   С недоумением разглядывает.
   - Посмотри-ка,- она протягивает его мне.- Что это?
   Что? Визитная карточка. Я в душе ругаю себя за свою выходку.  Она  читает
вслух вытесненное свинцом на бумаге имя и  задумывается,  как  будто  что-то
припоминая.
   - А знаешь...- говорит она.- Я слышала это имя.
   Старик улыбается.
   Она смотрит на меня. Замечает во мне перемену.
   Ты что, расстроен?
   Да нет, что ты. Пойдём?
   Она  идёт.  Растерянно  вертит  в  руках  карточку.  Потом,  вдруг  разом
решившись, рвёт её на кусочки и вытряхивает из ладошки в урну.
   Возвращается ко мне.
   - Вот и всё,- она обнимает меня за руку.- Зачем нам нужен ещё кто-то?
   - Да,- говорю я.- Зачем? Какие у тебя красивые волосы, Лил!
   Нет, правда, хорошо. Да?
   Ей приятно.
   Сегодня явно благоприятный день для всяческих  начинаний.  Ветер  что  ли
переменился?
   - Не начать ли и мне артистическую карьеру?
   - Прямо сейчас?
   -  Немедленно,-  заявляю  я  и,  подойдя  к  пожилому  господину,   мирно
расположившемуся под сенью каштанов дабы немного подремать в тени, спрашиваю
его, не будет ли он так любезен одолжить мне свою шляпу.
   -  Видите  ли,  у  неё  такой  классический  вид,  а  я  неравнодушен   к
классическим атрибутам.
   Он не отвечает.
   - Я могу взять её у вас в аренду,- поясняю я.
   - Пожалуйте,- говорит он тоном  потомственного  дворецкого.  Я  благодарю
его.
   -  Усаживайся,  Лил,  поудобнее.  И  разумеется,   я   взываю   к   твоей
снисходительности. Не забывай, это моё первое выступление в подобном амплуа.
Можно сказать, дебют.
   Я пересекаю улицу, пропустив перед собой мотоцикл, становлюсь так,  чтобы
не мешать людям проходить мимо, раскладываю на  тротуаре  носовой  платок  и
располагаю  на  нём  шляпу,-  всё-таки  вещь  чужая.  Потом  я  основательно
откашливаюсь и,  закончив  этим  все  необходимые  приготовления,  затягиваю
песенку из репертуара Мадонны.
   Для пущего успеха предприятия я подпускаю в голос побольше трагичности.
   Лил некоторое время держится, но наконец начинает откровенно покатываться
со смеху, чем сводит на нет весь трагический эффект.
   Закончив свой концерт и поблагодарив щедрую публику,  я  возвращаю  шляпу
любезному её владельцу, хранившему  на  всём  протяжении  моего  выступления
спокойствие, достойное карнакских изваяний.
   Часть выручки я отдаю ему в качестве  платы  за  аренду  -  договор  есть
договор.
   После этого я направляюсь к Лил с твёрдым намерением отчитать её.
   - Не понимаю, что ты нашла в этом весёлого.  Я  выбирал  самые  несмешные
песни.
   Она делает извиняющееся лицо.
   - Ты с таким чувством пел... Прости, я не хотела. Ты молодец.
   Она опять начинает давиться смехом. Ну что  тут  будешь  делать,  если  в
человеке нет ни грамма серьёзности.
   - Что нам с этим делать?- размышляю я вслух, пересчитав деньги.
   - А ты даже кое-что заработал,- говорит она с лёгким удивлением.
   - Видишь, мне тоже платят деньги.
   Я же говорил, сегодня благоприятный день. И народ в этом городе чуткий  и
отзывчивый.
   - А кто говорил...
   - Всё!
   Я бросаю жетончик в щель автомата, дёргаю за ручку - дзынь! Очень просто.
   Следующий - дзынь!
   Дзынь!
   Мы встретились с Лидой на променаде у  моря.  Они  поцеловались  и  стали
разговаривать, словно бы не  замечая  моего  присутствия.  Все  мои  попытки
принять участие в их разговоре окончились полной  неудачей.  Наконец,  когда
Лида обмолвилась обо мне в третьем лице, я не выдержал: "Милые леди, я  вам,
случайно, не мешаю?"
   Мой вопрос остался без ответа, и я ушёл.
   Дзынь!
   Должен же он раскошелиться, наконец!
   - Ну что, выиграл что-нибудь?- спрашивает Лил.
   - Всё проиграл?- говорит Лида.
   - Ничего не потерять - значит, уже выиграть,- веско заявляю я.
   Лида говорит: "Ну что ж, тебе виднее".
   - А давайте сфотографируемся все втроём,- предлагает Лил.
   Фотограф, навострив уши, издаёт призывную улыбку. Я отворачиваюсь.
   - Идите вдвоём.
   - Почему?- удивляется Лида.
   - Я не люблю фотографий. Всё когда-нибудь  становится  прошлым,  а  я  не
люблю гербарии.
   - Какой ты умный,- качает она головой.
   - Да,- скромно говорю я.- Но, увы, это редко помогает.
   - Помогает в чём?- спрашивает она.
   - Это не мешает иногда совершать глупости.
   - Вот как?
   - Да,- говорю я.- Когда в поезде тебе на голову  падает  чемодан,  он  не
спрашивает тебя, знаешь ли ты что-нибудь о силе инерции.
   - Но можно уйти из-под него,- возражает она.
   - Не уверен.
   - Хватит, хватит, хватит,- вмешивается Лил.-  Сейчас  он  втянет  тебя  в
дебри. Не поддавайся ему,- говорит она Лиде.
   Лида просяще смотрит на меня.
   - Мне бы хотелось, чтобы мы были втроём,- говорит она.
   Я колеблюсь.
   - Ладно,- наконец, сдаюсь я.- Быть любезным - тоже удовольствие.
   - Только давайте быстрее!- торопит нас Лил.- А то стемнеет  скоро.  Будем
похожи на привидений.
   Фотограф  возится  со  своим  аппаратом,  торопливо  производя  невидимые
манипуляции. Свет в глаза. Заходящее над морем солнце.
   ...........................
   И я подумал, что лето кончается и кончилось уже, и скоро осень, ведь  так
бывает осенью, бархатный сезон. Так просторно, когда всё сверкает от солнца,
улицы, проспекты, стекло, и можно дышать, дышать,  так  много  воздуха,  что
его, кажется, нет совсем. Так много места для света. Как в комнате, когда  в
неё впускают день, но комната не может вместить столько  простора,  ни  одна
комната не может вместить столько света, и кажется, стены стали прозрачны, и
нет комнат, коридоров, улиц, нет того, что  внутри,  и  того,  что  снаружи,
только свет, сверкающий, прохладный. Пространство. Зеркала стёкол.
   Так бывает, когда начинается осень. И ещё на закате. Как сейчас.
   Когда всё замерло, сама невесомость, и вот, затаить  дыхание  и  замереть
так, тебя нет уже, и нет ничего, что не ты. И щемит сердце.
   Но что-то уже тянет тебя назад, в комнату, и ты не хочешь  оборачиваться,
но уже обернулся, и поздно знать, что там ничего нет. Ты уже обернулся.
   Лида.
   Я боюсь потревожить её, грубо ворваться в  этот  хрусталь,  его  холод  и
чистоту, его свет.
   И уже не могу не сделать этого.
   Она встрепенётся, скажет: "Что?"
   И отвернётся, застигнутая врасплох,  может  быть,  закусит  губу.  Станет
мучительно собираться с мыслями, её губы  робко  станут  нащупывать  улыбку,
неуверенно, ей нужно будет ответить. Она скажет: "Что?"
   Но я должен.
   Прости.
   - Ты сказала ей о нас?
   - Нет.
   Она не пошевелилась. Она сказала: "Нет. Но она знает".
   Закат. Пустая комната с  открытым  окном.  Занавески,  зеркало,  шезлонг.
Розовое в окне небо.
   Вдалеке просёлочная дорога, изгородь со стороны поля,  крошечная  фигурка
велосипедиста.
   Сумерки.
   9
   - Где ты в последние дни пропадаешь всё время?
   Я не спрашивал тебя до сих пор, но как-то...
   - Тебе же это неинтересно.
   - Ну почему же...
   - Ты же знаешь, мне предстоит путешествие.
   - Тебе?
   - Нам. Нет, не с тобой.
   - Надеюсь, не кругосветное?
   - Я же говорила тебе, мы уезжаем на гастроли.
   - Ах да, я и забыл. Ваш обожаемый  Монпасье  вознамерился,  ни  много  ни
мало, покорить всё побережье - все сто пятьдесят два километра!
   Она разжигает камфорку.
   - Да никакой он не обожаемый. Кофе будешь?
   - Да.
   - И потом, что в этом плохого?
   - Ничего. Только зачем называть это гастролями?
   - Он это так и не называет. Это я говорю, гастроли.
   - И ради этого нужно жить в гостиницах?
   - А почему бы и нет?- пожав плечами, говорит она.- Главное, чтобы  весело
было.
   - Немного же вы заработаете.
   - А разве это так важно?- говорит она.
   - И когда вы уезжаете?
   - На днях. Ты не видел мой халат?
   - Он в комнате, на стуле. Но сегодня ты больше не уходишь?
   - Нет. Помоги.
   Я расстёгиваю крючки на платье.
   - Последи за кофе.
   За окном детские  голоса.  Вода  в  джезве,  закипая,  начинает  тихонько
шуметь.
   Клеёнка на столе.
   Подоконник, и дальше тень.
   Я снимаю кофе с огня и, помешав его ложечкой, разливаю по чашкам.
   Она выходит из ванной, закалывая волосы. Целует  меня  и  усаживается  за
стол.
   - Фу. Ну и умаялась я. Такая жара.
   Я открываю холодильник. Закрываю его.
   - Сливки кончились.
   - Ничего, выпью чёрный.
   - Съешь что-нибудь?
   - Не хочу.
   - Ну что ж. Хоть один вечер побудем вместе, вдвоём.
   Недвижность листвы. Дуновение запаха её духов, такое слабое.
   - Тит Сестерций жил в небольшом  городке  на  берегу  Миссисипи.  Он  был
влюблён в одну девушку, долго и  безуспешно  добиваясь  взаимности.  И  вот,
однажды, наконец, он услышал от неё слова, которые  чуть  не  разорвали  его
сердце переполнившим его восторгом. Она шепнула ему: "Сегодня ночью". Можешь
представить себе его состояние. Он не мог найти себе места,  он  метался  по
комнате, не в состоянии думать ни о  чём  другом,  а  день,  между  тем,  не
торопился уходить, медленно, мучительно медленно клонился он  к  вечеру.  Но
вот уже  небо  окрасилось  закатом,  теперь  немного,  совсем  немного!  Ему
сделалось тесно в стенах его дома, он выбежал на воздух и,  бесцельно  бродя
по улицам, сам не заметил, как вышел к реке. Солнце уже зашло, и река и небо
над ней были залиты ровным золотисто-багровым сиянием. Пароход,  только  что
отчаливший от пристани, медленно и важно проплывал мимо, неся своё отражение
как чёрное вымя, и зачарованный, смотрел на него  Тит  Сестерций,  рассеянно
блуждая взглядом по палубе. И вдруг  он  оцепенел.  Среди  толпы  незнакомых
людей, навалившихся на поручни, он увидел ту, которая... Он увидел  её.  Она
не видела его,  болтая  с  кем-то,  кто  стоял  рядом  с  ней.  Оторопевший,
потрясённый, он смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Она уплывала. Пароход
уносил её всё дальше, дальше по течению, вот она повернулась спиной, вот  он
уже не может различить её среди толпы, вот  она  исчезла  совсем...  Пароход
давно уже скрылся, а несчастный Тит всё стоял и смотрел на  пустынную  реку,
всё такую же прекрасную...
   - И больше он никогда не увидел её? Она уплыла навсегда?
   - Больше никогда.
   - И даже не попрощалась с ним...
   - Это было бы слишком жестоко. Или романтично?
   - Да. Слишком жестоко...
   - Сварить ещё кофе?
   Напевая вполголоса тему,  которую  он  напевал  в  танцзале,  Конферансье
входит в подъезд. Поднимается по ступеням, проходит мимо.
   Где-то наверху его шаги замирают. Тишина. Звук открываемой ключом двери.
   Захлопнулась.
   Он кладёт телефонную трубку, он только что говорил с кем-то. Кивает своим
мыслям. Протянув руку к журнальному  столику,  достаёт  из  пачки  сигарету.
Разминает её в пальцах.
   Смотрит куда-то перед собой.
   В дверь звонят.
   Он поворачивает голову, но не двигается с места.
   Звонок повторяется.
   Он досадливо качает головой, отбрасывает сигарету и идёт открывать.
   Мой голос в прихожей.
   Люстра  с  голубыми  пластиковыми  чехлами.  Одна  лампочка   перегорела,
осталось три.
   Открытое настежь окно с раздвинутыми шторами.
   На кухне шумит чайник.
   Мы сидим в креслах. Справа от меня, на журнальном столике,  беспорядочной
стопкой лежат журналы.
   Он читает газету.
   - Странно...- говорю я.
   - Что?- говорит он, подняв голову.
   - Странно, как могут одни и те же слова иметь совершенно разный смысл,  в
зависимости от того, произносишь ты их  или  слышишь,  и  от  того,  кто  их
произносит, и кто слышит... И ты думаешь, что  тебя  понимают,  а  на  самом
деле...
   На секунду задумавшись, он недоумённо смотрит на меня.
   - Вы что, поссорились?
   Звонит телефон.
   Он снимает трубку: "Алло". "Да". "Ну конечно".  "Ладно,  не  буду.  А  ты
собралась уже?" "А что такое?" "Да? Ну ладно, только смотри, не  опаздывай".
"Ну всё, до завтра. Пока".
   Он кладёт трубку.
   - Кто звонил?- спрашиваю я.
   - Она.
   - Кто? Лил? А почему же ты...
   - Ну, я же не знаю...
   - Так что, она всё-таки едет?
   - А что, она собиралась не ехать?
   Он играет спичечным коробком, гоняя его пальцами перед собой по кухонному
столу.
   Я сижу, поставив локти на стол.
   Высохшее пятно от  чая  на  желтоватой  скатерти,  две  пустые  чашки  на
блюдцах, пепельница.
   Уже за полночь.
   Завтра ему вставать, но он отмахнулся - ерунда. Тебя не будить?
   - Да нет, не нужно.
   Тихо.
   - Нужно кое-что обдумать,- говорю я.- Наверное...  Нужно  разобраться  во
многом.
   - Ну, время у тебя будет.
   Я говорю: "Да".
   - Когда возвращаетесь?
   - Не знаю,- говорит он.- Смотря по тому, как нас примут.
   - Понятно.
   - Хотя чем другие города, в сущности, отличаются от нашего?
   - Ну да,- говорю я.- В самом деле.
   - Через пару недель, я думаю. Хотя, может быть, раньше.
   - Или позже?
   - Ну да.
   Мы укладываемся спать. Я - на диване, он - на кресле-кровати.
   - Устроился?
   Я киваю ему. Он выключает торшер, и комната проваливается в ночь.
   Его голос из темноты:
   - Если будут звонить, запиши, если что передадут.
   Я отвечаю: "Да, конечно".
   - Вообще-то, все в курсе, но мало ли что...
   Мы лежим молча.
   - Так она что, выгнала тебя что ли?
   - Да нет.
   - Что-нибудь случилось?
   - Нет.
   - Она что, решила не ехать?
   - Да нет, просто...
   - Что?
   - Просто я не люблю прощаться.
   - А. Понятно.
   Я лежу, глядя в темноту. Мы молчим.
   - Ну что, спим?- говорит он.
   - Спим.
   - Значит, я не бужу тебя завтра.
   - Нет.
   - Ну, давай.
   - Счастливо тебе со всем этим... мероприятием.
   - Ха. - - - - Спасибо.
   Ночь. Тишина. На кухне гудит холодильник.
   Они уехали.
   Утром, проснувшись, я был уже один. На кресле лежала подушка и на  ней  -
две сложенные простыни.
   На кухонном столе была записка. Я смял её, не читая.
   Чайник на плите был уже едва тёплый.
   Полдня я обследовал  ящики  письменного  стола,  всякий  хлам,  уложенный
стопками или валявшийся как попало - фотографии, письма, записные  книжки  и
разные бумаги.
   Несколько раз я ловил себя на мысли, что боюсь произвести шум.
   Может быть, я всё  ещё  боялся,  что  он  внезапно  вернётся,  что-нибудь
произойдёт непредвиденное, и он отменит всё это, мало ли...
   Но он не вернулся.
   Они уехали.
   Я дожидался вечера - тянул время.
   Уже набирая номер, я понял, что не знаю, что сказать ей, если она возьмёт
трубку.
   Она не подходила.
   Я лёг на диван, придвинув телефон  поближе.  Трубка  свесилась  почти  до
самого пола. Я лежал и слушал гудки.
   Она всё-таки уехала.
   В записке было следующее:
   "Ключи на холодильнике. Гараж, если смотреть из окна,  второй  слева.  До
встречи."
   Как это я нашёл их сам!
   Я неважно почувствовал себя ещё утром.
   Барометр уже падал.
   А ночью начался шторм.
   Два раза пропадал свет. Я не мог заставить себя лечь спать. Ветер силился
разбить стекло. Комната была как аппендикс ночи.
   Я сидел в кресле и пил коньяк.
   О чём-то я хотел подумать... За окном бушевал ветер, и было темно.
   Я не мог сосредоточиться.
   Потом начался дождь. Я просыпался, снова засыпал.
   Дождь всё лил.
   Я спал.
   Когда я проснулся, было солнце, и было утро.
   Я встал, умылся, выпил  кофе,-  молотого  не  нашлось,  и  пришлось  пить
растворимый.
   Я подумал: "Так бывает всегда. Сначала я хочу вырваться из круга, а потом
пытаюсь восстановить его.  И  восстанавливаю  себя  каждый  раз  по  памяти,
проверяя, всё ли на месте".
   Я подумал: "Так каждый раз, я думаю, что сумею обмануть себя, или время?"
   Я подумал: "Что-то каждый раз заставляет меня вернуться. Каждый раз".
   И я подумал: "Я не хочу этого больше".
   Я уезжал из этого города навсегда.
   - Алло, Лида?
   - Да. Привет. Откуда ты звонишь?
   - Ты звонила мне?
   - Да, но никто не брал трубку, я уже начала беспокоиться...
   - Они уехали.
   - Кто?
   - Лил. Она уехала, но скоро должна вернуться.
   - А. Понятно. Она что-то говорила мне...
   - Я уезжаю.
   - Что?
   - Я уезжаю. Я звоню чтобы попрощаться.
   - Уезжаешь? Куда?
   - Совсем. Я звоню чтобы попрощаться с тобой.
   Она молчит.
   - Алло,- говорю я.
   - Может быть, ты зайдёшь? Попрощаться, раз уж решил.
   - Лучше не надо.
   - Так что, ты решил окончательно?
   - Да. Я звоню тебе из автомата.
   - И что, навсегда?
   - Я приеду ещё. Как-нибудь,  когда-нибудь,  не  знаю,  когда,  и,  честно
говоря, не знаю, зачем.
   - Когда-нибудь - это когда?
   - Не знаю. Я бы сказал "никогда", но не люблю этого слова.
   - Может быть, ты всё-таки зайдёшь?
   - Нет. Я  звоню  тебе  чтобы  попрощаться  и  сказать,  что...  Не  знаю.
Что-нибудь на прощанье.
   - А что мне сказать ей?
   - Не знаю. Что-нибудь. Всё равно. Скажи, что я уехал.
   - Так что? Значит, прощай?
   - Прощай. И спасибо тебе.
   - ...
   - ...
   - Прощай.
   В этом было что-то унизительное. В том, как это застало меня.
   Она уже шла на обгон, а я всё ещё ничего не замечал. И только  когда  она
стала сигналить.
   Я так ударил по тормозу, как будто передо мной выросла стена.
   Мы вышли из машин.
   Она стояла и смотрела на меня. Она ждала, но я не мог заговорить  первым.
Ох, Лил!
   Я не хотел этого, это глупо, глупо, глупо!
   - Так,- заключила она.- Пьяный за рулём, и машину угнал.
   Я молчал.
   - Ну,- сказала она.- Что делать будем?
   Я стоял против солнца и плохо видел её лицо. Глаза чесались.
   Она кивнула, хотя я не произнёс ни слова, и направилась к своей машине.
   Оглянувшись на меня, как будто приглашая,  нырнула  за  руль.  Захлопнула
дверцу.
   Я вернулся в машину.
   Она развернулась и проехала мимо меня.
   Я закурил.
   Тянуть было бессмысленно.
   Я развернул машину и поехал следом за ней.
   Что-то было унизительное в этом.
   Это не моя машина, нужно её вернуть,  только  чтобы  вернуть  машину,-  я
говорил себе,- только чтобы вернуть машину. Но  я  уже  не  знал,  почему  я
говорю себе так.
   Почему я так настойчиво об этом думаю.
   Почему я всё время думаю об этом.
   Эпилог
   Они поднимаются по склонам горы, и одни, проделав  уже  долгий  путь,  не
имеют силы подняться хотя бы на шаг выше, а другие, едва начав  восхождение,
падают, как только лёд выступает у них под ногами.
   Я долго искал путь и много дорог видел, но одни извивались и были подобны
лабиринту, и путник забывал о том, кто он, и откуда идёт. Другие же  вели  в
болота и там обрывались.
   Я видел дороги, что спускались от ледников на дно ущелий.
   Я видел такие дороги, которые начинались в садах, а терялись в пустыне, и
попавший в пустыню умирал от жажды, и пески заносили его, и не оставалось  о
нём памяти.
   И многие, кто шли со мной, погибли.
   И вот, я перестал встречать тех, кто шёл мне навстречу, и не было никого,
кто шёл бы впереди меня или по моему следу.  Никто  не  окликал  меня,  и  я
никого не видел.
   Я почувствовал лёгкость в ногах и возликовал, и тяготы пути покинули  мою
память, и я не знал причины этому.
   Я увидел великое здание и, приблизившись  к  его  воротам,  поразился  их
великолепию, но не стал медлить и вошёл в галерею, и шёл  по  ней,  пока  не
увидел перед собой дверь.
   И перед дверью этой за чёрным офисным столом сидела женщина, и её красота
овладела мной, и я подумал: "Никогда,  никогда  не  видел  я  такой  женщины
прежде, во все дни моей жизни!"
   И она посмотрела на меня, и от красоты её глаз я потерял сердце.
   Сделав улыбку, она выдвинула ящик стола и извлекла из  него  чистый  лист
бумаги.
   - Кто вы?- спросила она у меня.
   Не зная, что ответить на такой вопрос, я, на всякий случай,  назвал  своё
имя.
   - Год рождения? Простите, сначала пол.
   Я подумал, что неплохо бы как-нибудь пошутить, но в голову упорно не  шло
ничего путного.
   Удивлённая паузой, она подняла на меня глаза.
   - Вы затрудняетесь определить свой пол?
   - Напротив,- я глупо улыбнулся.- Я, как никогда, в нём уверен.
   - Ой,- со вздохом покачала она головой и достала  сигарету.  Я  торопливо
поднёс ей зажигалку, стараясь хоть как-нибудь скомпенсировать свою тупость.
   - Вредные привычки?- продолжила записывать она.
   - Люблю прикидываться дурачком.
   - Зачем?- снова удивилась она.
   - Вредная привычка,- несколько уклончиво объяснил я.
   - Хорошо. Я запишу вас в очередь. Вот, возьмите талон.
   - Но ведь никого нет,- возразил я.
   - Где?- спросила она.
   - Везде,- сказал я.
   - Вы что, дурачок?
   - Ага,- соврал я.
   Она пожала плечами.
   - Ну что ж. Тогда пойдёте вне очереди. Проходите,- и она отвернулась.
   И я вошёл в дверь и оказался посреди чудесного цветника, а надо мной  был
лучезарный купол, подобный куполу неба, и в середине его я увидел сверкающую
корону звёзд.
   И я понял, что настал час свершения, и я узнаю всё, что хотел узнать. И я
молчал, не зная, что должен спросить, чтобы произнести  все  вопросы,  какие
только есть в мире.
   И посмотрев на цветник вокруг себя, я сказал: "Какие  цветы  мне  собрать
для неё?"
   И я услышал: "Лотосы и тюльпаны".
   Когда я вышел, она торопливо пудрилась перед зеркальцем.
   - Это тебе,- я протянул ей букет.
   Она взяла его, и её глаза широко  раскрылись,  и  она  поднесла  цветы  к
своему лицу и вдохнула их запах, а потом посмотрела на меня,  и  её  ресницы
дрожали.
   - Какое чудо,- сказала она тихо.
   - Будь они в тысячу раз прекраснее, они всё же  не  могли  бы  сравниться
даже с тенью волос твоих,- сказал я.
   - Сколько же они тебе стоили,- сказала она.
   И я сказал: "Когда бы стоили они в тысячу раз  больше,  они  и  тогда  не
могли бы стоить и кончика твоего мизинца, и единого твоего слова,  и  единой
улыбки".
   А потом я протянул ей руку, и она коснулась моих пальцев своими  пальцами
и поднялась ко мне, и мы были вместе...
   1990-1999 гг.



   Сергеев Иннокентий Александрович
   Костры

   1999 г.

   1
   Костры на улицах ночного города.
   Я иду, подбирая с  холодного,  сырого  асфальта  фантики  и  набиваю  ими
карманы.
   Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не  ищу  среди
них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете.
   Немного надежды или немного сна - разве это не одно и то же? Я хочу  лишь
немного надежды, но не найду её здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав
достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда.
   Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это всё неважно.
   Одна надежда - что это всё неважно.
   Что всё как-нибудь само  собой  образуется.  Или  кончится,  всё  наконец
кончится, и станет светло, и я буду не здесь.
   Где я тогда буду?
   Не здесь - это где? На какой планете?
   Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе - солдаты,
призванные защитить горожан от войны.
   От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян,  и
потому что мне ничего здесь не нужно.
   Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею  руками,  смеётся  и  машет
рукой людям у костров, и они приветствуют её и называют  по  имени,-  каждый
раз по-другому.
   А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под
моим столом, кто она?
   Это всё тот же день, и это всё  та  же  ночь,  и  количество  никогда  не
перейдёт в качество. Разве что она уйдёт от меня, или эта девушка,  наконец,
спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть её лицо.
   Ведь я даже не знаю, красива ли она.
   Поначалу я почти не чувствовал её  веса,  а  теперь  мне  становится  всё
труднее  и  труднее  сгибаться,  наклоняясь  к  асфальту,  и  делать  каждый
следующий шаг.
   За тем перекрёстком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди
будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг  своих  костров,  и  подбадривать  её
криками.
   А мои фантики снова  окажутся  сором.  Или,  как  сказал  апостол  Павел,
дерьмом.
   Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает  их  похожими
на деньги. А ещё, кто-то сказал мне, что на них можно  будет  купить  билет,
нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого  тоже
нужны деньги...
   А ещё...
   Я падаю.
   Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещё не видел
в лицо, а вокруг меня горят дымные костры.
   Я неудачно упал - кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А
ещё осколок стекла вонзился мне в щёку, но я не могу высвободить руку, чтобы
вытащить его.
   Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что.
   Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом  стало
на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше  женщин,  я  должен
пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество  перейдёт
в качество, и фантики превратятся в деньги.
   Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян  в  зоопарк,  но  кто-то
портит клетки, груз вины оказывается неподъёмным, и я снова и снова падаю  и
каждый раз неудачно.
   Я пренебрёг народным искусством этого  города  -  падать  так,  чтобы  не
ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим.
   Я поднимаюсь на ноги. Я иду.
   Я иду в кромешной тьме - никаких костров не было.
   Я извлекаю из щеки  осколок  стекла.  В  детстве  мы  играли  в  фантики,
воображая, что это деньги.
   Но теперь в это уже никто не верит.
   Я отстал от времени.
   Или эта женщина на моей спине и есть Время?
   Дымные костры осенних рассветов... Безмолвие  вечной  зимы...  Моя  нация
истекла слезами и кровью.
   Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но  теперь  эта  женщина,-
или уже другая?- гладит меня по голове и не смеётся больше. Она сидит у меня
на плечах, и я сжимаю руками её лодыжки.
   Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть её, обернувшись.
   2
   Её зовут Таня, ей 25 лет, и она очень красива. Мне повезло.
   Мне везёт на красивых женщин, жаль только что они уходят  прежде,  чем  я
успеваю затащить их в постель.
   Кроме той одной, которая занята подсчётом пустых бутылок. Но и она уйдёт,
как только они перестанут прибывать.  Потому  что  ей  нечего  будет  больше
делать там, где я живу.
   В этом городе, где холодные костры рассветов обозначают прошедшие ночи.
   Или это всё та же ночь?
   Теперь я вспомнил - я познакомился с этой девушкой на вечеринке, но я всё
ещё не могу понять, зачем она притворяется моим прошлым. У меня нет прошлого
в этом городе, ведь я пришёл сюда всего на одну ночь.
   Или это ночь императора Отона, что длится дольше чем век?
   Римляне понимали в смерти больше. Или просто меньше боялись её?
   Или это одно и то же?
   Ведь это всё та же ночь, и это всё те же костры.
   И историю придумали  лишь  затем,  чтобы  научить  нас  ненавидеть  своих
врагов?
   Что же мне делать с моей ношей? Она так сексуальна.
   Впрочем, она уже слезла с моих плеч и теперь идёт рядом со мной, украдкой
потирая ягодицы. Мы давно уже прошли мимо моего подъезда и,  если  я  захочу
вернуться до завтрака, мне придётся долго идти обратной дорогой.
   Но её это нисколько не заботит. Она весело болтает,  а  у  меня  слезятся
глаза от дыма, но она уверяет меня,  что  это  аллергия  на  тополиный  пух,
потому что никаких костров не было. Я всё придумал, и ей было очень смешно.
   "Но ведь никакого пуха нет",- возражаю я.
   "Конечно",- говорит она и снова смеётся.- "Это потому что сейчас ночь".
   У меня нет денег отправить её домой на такси, и я боюсь спросить её,  где
она живёт.
   Как странно, я едва увидел её, а уже боюсь её потерять.
   Хотя знаю, что  она  всё  равно  уйдёт  -  они  все  уходят,  как  только
выясняется, что карманы у меня набиты фантиками, а не деньгами.
   Но если нет вокзала, и нет вокзальной кассы, то некому сказать  мне,  что
это не деньги, и меня обманули. Кроме этих глупых женщин.
   И я могу жить надеждой.
   Да и поезда давно заржавели и продолжают ржаветь.
   И всё же, мозги тех облысевших сурков, что спят в своих глиняных склепах,
отправив с вечера самолёты бомбить  детей  в  далёкой  стране  на  Балканах,
которую они видели по телевизору,- ведь они не могут уснуть без телевизора,-
заржавели ещё больше.
   Но может ли это быть утешением?
   Моя нация истекла кровью, а Европа всё ещё кровоточит.
   Кто растопит жир их мозгов,  которые  были  созданы  чтобы  мыслить?  Кто
разбудит их этой ночью, чтобы они вспомнили, что когда-то родились людьми!
   Или вчерашней ночью. Или завтрашней ночью. Ведь это всё та же ночь.
   И Сербия - это новая Герника.
   Но этой девушке,  что,  весело  болтая,  идёт  рядом  со  мной,  всё  это
безразлично.
   И наверное, я должен стараться стать похожим на неё,  как  она  старается
быть похожей на моё прошлое, которого не было, стать похожим  на  отсутствие
себя самого!
   Но она - моя принцесса, и за неё я умру. Если бы только она захотела меня
убить... Но она весело смеётся и вспоминает общих знакомых.
   И я думаю, зачем я так долго нёс её на своей спине, когда это так приятно
идти с ней рядом.
   Я больше не смотрю под ноги, ведь фантики - это всего лишь фантики.
   А завтра она научит меня делать из них деньги.
   3
   Она ушла.
   Она сказала, что я навожу на неё тоску, и ей со  мной  скучно,  и  что  я
пугаю её, а до этого весело смеялась. Но вдруг умолкла и сказала:  "Спасибо,
что проводил".
   И я остался у подъезда.
   Нужно  было  сделать  это  самому,  но  они  всегда  опережают  меня.   Я
расслабился и вновь поверил в чудо, хотя столько раз уже обещал себе  ни  во
что больше не верить.
   И в первую очередь женщинам.
   И вот я иду, и ничто не клонит меня к земле, и плечи мои свободны.
   Я присаживаюсь на скамейку, но  тут  же  встаю,  чтобы  проверить  задний
карман джинсов - нет ли там денег, ведь на фантики пиво мне не  продадут.  И
тогда замечаю, что на скамейке кто-то сидит.
   - Здравствуйте,- говорю я.
   Сидящий на скамейке человек молча кивает мне.
   Я продолжаю поиски. Денег нет.
   Но зато ещё есть сигареты. Я могу, наконец, закурить, ведь  эта  девушка,
которой так не нравилось,  когда  я  курил,  ушла  и,  наверное,  больше  не
вернётся.
   Сейчас она ляжет в свою постель, а за стеной её комнаты  будут  спать  её
родители, и больше она не вспомнит обо мне.
   Как это столько уже раз было, и я столько уже раз обещал себе не начинать
всё сначала...
   - Напрасно,- говорит человек, сидящий рядом со мной на скамейке.
   - Что?- вздрогнув, говорю я.
   - Она ещё не весь мир,- говорит он.
   - Это я знаю,- отвечаю ему я.- Но от этого не веселее. Остальной мир  ещё
хуже.
   - Это зависит от того, что вы от него ожидаете.
   - Скоро начнёт светать. И будет рассвет.
   - Да. Летом ночи недолги.
   - Слишком поздно, чтобы начинать дискуссию. Давайте лучше покурим.
   - Спасибо, я не курю.
   Я смотрю на него с неприязнью.
   - И вы тоже?
   - Что?- говорит он.
   - Так озабочены своим здоровьем, что боитесь закурить сигарету?
   - Нет,- говорит он.- А впрочем, едва ли я смогу доказать вам обратное.
   Я усмехаюсь.
   - И напрасно,- говорит он.- Напрасно вы усмехаетесь. Между  прочим,  если
бы сейчас был день, вы бы заметили, что я намного старше вас...
   - Я слышу это и по голосу.
   - Но это ещё не всё.
   - А мне всё равно,- говорю я.- Едва ли вы сможете сказать мне что-то, что
поможет мне смириться со всей той мерзостью, что творится в этом мире,  и  с
тем, что творится вокруг.
   - И с тем, что от вас ушла ещё одна девушка?
   - Та, что устроит мне сцену, когда я вернусь домой, ничем не хуже  каждой
из них.
   - Пожалуй,- соглашается он.- Но что же такого  творится  вокруг?  Я  знаю
страны, где дела обстоят ещё хуже.
   - Например, в Америке?- говорю я.
   - Ах, вот вы о чём...
   - Да. Ведь я так верил в неё, и чем она мне ответила? Бомбёжками  Сербии?
Знаете историю Игнатия Лойолы? Он был светским щёголем, и вообще,  человеком
далёким от религии, и знаете, что отвратило его от  мира?  Он  был  страстно
влюблён в одну женщину, она же избегала его. Он, не теряя надежды, продолжал
её преследовать и добиваться, и вот  однажды...  Она  распахнула  перед  ним
платье, и он увидел раковую опухоль, разъедающую её  грудь.  Америка...  Или
эта девушка Таня, двадцать пять лет, хочет стать богатый и уехать  в  Италию
или в Москву, или остаться здесь, неважно...
   - Зачем же вы так глупо влюбились,- говорит он.
   - Да ну вас!- я выбрасываю окурок и встаю со скамейки.- Пойду-ка я  лучше
домой.
   - Осталось только выяснить, где он, ваш дом,- говорит он.
   - Я имел в виду ночлег.
   - В таком случае, спокойной ночи,- говорит он.- Встретимся завтра на  том
же месте.
   - Не думайте, что так просто сможете меня смутить.
   - Вам некуда ехать,- говорит он.
   И говорит что-то ещё, но, зажав уши, я бегу от него прочь.
   4
   Я возвращаюсь к скамейке, но человек, сидевший на ней, исчез.
   Всё бессмысленно, как если бы я напился, а я до обидного трезв.  Но  даже
трезвый, я не хочу возвращаться к той женщине, которая готова меня терпеть.
   Мне не нужна её жертва.
   Я не хочу терпеть этот мир, я хочу любить его, но как мне  объяснить  это
тем, кто от рождения умеют лишь жрать, как слепые черви во тьме земли!
   Или любить их такими?
   Я задаю слишком много вопросов.
   Сейчас должно что-то произойти, эта ночь не может кончиться так.
   И, конечно же,  происходит.  Я  заметил,  что  этот  город  услужлив  как
слуга-идиот. И так же идиотичен.
   Напротив скамейки, через улицу, на  полной  скорости  врезается  в  столб
большая машина.
   Внезапная  тишина   и   эта   неподвижность   металла   кажутся   пугающе
торжественными.
   Я раздумываю, стоит ли мне подходить, но тут в  машине  начинает  кричать
женщина. Я подхожу.
   Из машины выходит мужчина.
   - Вы видели?- говорит он мне.
   - Что?
   - Этого столба здесь не было,- убеждённо говорит он.- Вы свидетель.
   - Что?- снова говорю я.
   - Его здесь не было,- говорит он и, обхватив голову  руками,  садится  на
тротуар.
   Я открываю дверцу машины. Женщина, сидящая на заднем  сиденье,  бьётся  в
истерике.
   Я закрываю дверцу.
   - Его здесь не было,- продолжает бессмысленно повторять мужчина.
   - Встаньте,- говорю ему я. Он не сразу, но повинуется.
   - Сейчас мы поедем ко мне  домой.  Ничего  страшного  не  произошло,  так
только, слегка помяли крыло. Мы попьём  кофе  на  кухне  и  вместе  встретим
рассвет. Для меня это будет повод избежать скандала, а вам... Да не  всё  ли
равно!
   Едва ли он меня слышит.
   - Вы слышите меня?
   Он смотрит на меня отсутствующим взглядом.
   - Вы понимаете, о чём я говорю?
   - Его здесь не было.
   - Да, да, его здесь не было. Сейчас мы поедем и выпьем кофе.
   Женщина в машине перестала кричать, и стало тихо.
   - Вы слышите меня?
   Он кивает.
   Я обхожу машину и сажусь за руль.
   Он продолжает сидеть на тротуаре.
   - Идите, чего вы ждёте?
   Он садится рядом со мной на переднее сиденье. Захлопывает дверцу.
   Я  поворачиваю  ключ  зажигания,  осторожно  сдаю  назад  и,   переключив
скорость, выруливаю на проезжую часть.
   5
   - Вы удачно врезались,- замечаю я.
   Он молчит. Женщина на заднем сиденье продолжает всхлипывать.
   - Да?- наконец, говорит он.
   - Да,- говорю я.- Вы могли повредить мотор. А ещё хуже, если бы разбились
насмерть.
   Женщина плачет. Я оборачиваюсь, чтобы попытаться как-то  утешить  её,  но
она с безумным ужасом вскрикивает - я отвернулся от дороги.
   - Да,- говорю я, вернувшись за руль.-  Чувствую,  меня  ждёт  беспокойная
ночь.
   - Вы можете отвезти нас домой,- говорит мужчина.
   - Ну уж нет,- решительно возражаю я.- Я не намерен менять своё решение  -
в этом городе и так слишком много  неразберихи.  Никто  не  знает,  что  ему
делать и кем быть, или хотя бы, кем притвориться, а между тем мир катится  в
пропасть.
   - Он из неё и не поднимался,- возражает мужчина.- А этот  город  не  хуже
других.
   - Вы родились здесь?
   - Нет.
   - Я тоже.
   - Но он не хуже других.
   - И не лучше.
   - И не лучше,- соглашается он.
   - Но разве вы  не  видите,  что  Европа,-  моя  Европа!-  превращается  в
этнологический музей под открытым небом, а правят этим  балаганом  узколобые
янки, которые только и умеют,  что  делать  важный  вид,  изрекая  прописные
истины, и называть это новой наукой. И насаждать её при помощи бомб и пушек.
   - И долларов,- добавляет он.
   - И блядских долларов,- соглашаюсь я.
   - Это всем очевидно,- говорит он.- И с вашего позволения, это тоже, можно
сказать, прописная истина. Все об этом знают.
   - И что же?- говорю я.- Вас это не тревожит?
   - Если бы меня это могло тревожить, вы бы не затеяли  этот  разговор,  не
так ли? Ведь вы, насколько я понимаю, пытаетесь отвлечь  меня  от  тягостных
мыслей?
   - Как зовут вашу спутницу?
   - Елена.
   - Лена,- говорю я.- Мою первую жену тоже звали Лена.
   - Да?- говорит он.
   - Да,- говорю я.- Ничего, успокоится. Скоро приедем.
   - А где вы живёте?- спрашивает он.
   - Да мы бы уже давно доехали,- отвечаю  я.-  Мы  несколько  раз  проехали
мимо. Но я никак не могу попасть на правильную сторону улицы.
   - Не понял,- нахмурившись, говорит он.
   - Что же тут непонятного,- нервничая, говорю я.- Мы проезжаем мимо, но по
другой стороне улицы.
   - Так вы... Это что, нельзя?
   - Что?
   - Ну, просто подъехать к подъезду.
   - Ну конечно можно,- говорю я и подъезжаю к подъезду.
   Мы выходим из машины.
   Лену мне приходится взять на руки, у неё подкашиваются  ноги,  и  она  не
может идти.
   Мы поднимаемся пешком на третий этаж, и, осторожно опустив Лену на пол, я
звоню в дверь.
   Ждать приходится долго.
   Наконец, дверь открывается, и из темноты прихожей раздаётся  недовольный,
так хорошо знакомый мне голос:
   - Кто это ещё с тобой?
   - Минуту терпения,- говорю я, поднимая с пола Елену и входя  в  с  ней  в
квартиру.- Эти люди - жертвы автомобильной аварии.
   Происходит знакомство. Оказывается, моего спутника зовут Евгений.
   Женщина, с которой я живу, встала из постели,  мы  разбудили  её,  и  она
смотрит на нас заспанными глазами.
   - Идите на кухню,- говорит она.- Поставьте чайник. Мне нужно одеться.
   Мы проходим на кухню.
   - Может быть, лучше кофе?- предлагаю я.
   - Я бы выпила водки,- тихо просит Елена.
   Я киваю и достаю из холодильника бутылку.
   - А вы?- спрашиваю я Евгения.
   - Я как все,- говорит он.- Только мне  ещё  ехать  домой,  поэтому  лучше
кофе.
   - Да бросьте,- говорю я.- Никто не остановит.
   - С помятым крылом могут и остановить,- возражает он.- А впрочем, если вы
разрешите нам переночевать у вас, то я выпью со всеми.
   - Значит, кофе,- заключаю я.
   Мы смотрим на друга и начинаем смеяться.
   Я обрываю смех, а он продолжает смеяться, и по его глазам я вижу, что  он
не может остановиться. У него истерика.
   Я набираю в рот воды из-под крана и брызгаю ему в лицо. Получается плохо,
но смеяться он перестаёт.
   - Спасибо,- говорит он.
   И тут начинает смеяться Елена.
   - Ничего,- говорит Евгений, заметив моё движение в сторону мойки.- Я сам.
   Он бьёт её наотмашь по щеке ладонью.
   Она перестаёт смеяться и изумлённо смотрит на него. Он на  всякий  случай
бьёт её ещё раз. Потом ещё. Кажется, он вошёл во вкус. Я бью его  кулаком  в
поддых, и мы все успокаиваемся.
   На кухню входит женщина, которую мы подняли из постели - её зовут Катя.
   Она смотрит на бутылку водки на столе, потом на меня.
   - Это для гостей,- объясняю я.- Можешь выпить и ты с нами.
   - Спасибо,- саркастическим тоном говорит она.- Без твоего разрешения я бы
не осмелилась.
   Я приношу из комнаты рюмки и наливаю всем.
   Мы выпиваем.
   Потом выпиваем ещё.
   Потом мы с Евгением закуриваем и начинаем решать, кому идти за  бутылкой.
И тут я вспоминаю, что у меня есть ещё одна, спрятанная в фортепиано  -  мне
очень не хочется снова выходить на улицу.
   Я приношу бутылку, и мы снова пьём.
   Елена, сославшись на тяжёлый вечер, уходит в комнату, и  мы  остаёмся  на
кухне втроём.
   - Значит, так и живёте?- говорит Евгений.
   - Да,- говорю я.- Так и живём. Только это не моя квартира.
   - Это моя квартира,- объясняет Катя.- А зачем я живу с этим  алкоголиком,
знает, наверное, только он один.
   - Я тоже не знаю,- говорю я.
   Евгений вежливо улыбается и наливает всем ещё по одной.
   - Ой, нет, я не буду,- с нарочитой решимостью говорит Катя.- Хотя, раз уж
вы уже налили...
   - Вы хоть понимаете, что происходит сейчас в мире!- говорю я.
   - Да,- говорит Евгений, поднимая свою рюмку и подавая мне мою.- Ночь.
   Катя смеётся.
   - Вы такой остроумный,- говорит она.
   - Да,- скромно говорит он.
   - Вы что, и правда, ничего не понимаете, или только разыгрываете из  себя
идиотов?- возмущаюсь я.
   Евгений кивает мне на мою рюмку.
   Они с Катей выпивают.
   - Ведь это конец мира, прежнего мира!- не сдаюсь  я.-  Отныне  всё  будет
диктовать сила, закон растоптан, человеческая жизнь больше не стоит ничего!
   - Да ладно,- отмахивается Евгений.- Так всегда и было. Кто  сильный,  тот
всегда был и прав.
   Катя смеётся.
   Я смотрю на неё. Потом на него.
   - Значит, это конец только моего  мира,-  заключаю  я,  поднимаясь  из-за
стола.- И вообще, я вам не мешаю?
   - Мешаешь,- говорит Катя, глядя на Евгения.
   Они придвигаются ближе друг к другу.
   6
   "Смешно, что всегда есть мужчины, которые вожделеют женщину,  которую  ты
уже не хочешь. И хорошо, что есть женщины, которых они уже не хотят",- думаю
я, выходя с кухни и прикрывая за собой дверь.
   Я иду в комнату, где на расстеленном диване лежит Елена и молча  страдает
в одиночестве.
   Я опускаюсь на пол подле неё.
   - Ты не спишь?- говорю я.
   Она не отвечает, но я знаю, что она не спит.
   - И ты тоже?- говорю я.- Ты тоже не видишь ничего страшного  в  том,  что
бомбы убивают детей?
   - Это ужасно,- говорит он.- Мне очень жалко детей.
   - А взрослых?- спрашиваю я.
   Она некоторое время молчит. Потом говорит:  "И  взрослых  тоже.  Всё  это
ужасно".
   - Почему люди не видят того, что очевидно?- сокрушаюсь я.- Вот  это-то  и
позволяет всяким шарлатанам изображать из себя пророков,  изрекая  прописные
истины и, даже не понимая их, поучать других.
   - Истина не может быть прописной,- неожиданно серьёзно возражает она.
   Я вздрагиваю. Неужели?..
   - Что?- с замиранием спрашиваю я.
   - Истина всегда одна,- говорит она и приподнимается с постели.
   - Ты понимаешь это?- говорю я, чувствуя, что сейчас расплачусь.
   - Да,- говорит она.
   Я бросаюсь к ней, и мы начинаем целоваться.
   - Я нашёл тебя, я нашёл  тебя...-  безумно  шепчу  я,  покрывая  её  лицо
поцелуями.
   - Молчи, молчи,- шепчет она.
   У неё мягкие губы и большие глаза, которые кажутся огромными в полутьме.
   За дверью кухни свет.
   - Что они там делают?- спрашивает она.
   - Твой спутник соблазняет мою женщину,- шёпотом отвечаю я.
   - Ты любишь её?- спрашивает она.
   - Нет,- говорю я.- И никогда не любил.
   - Не ври мне,- предостерегает она.
   - Это правда.
   - Тогда зачем ты с ней живёшь?
   - А зачем ты ехала в  этой  машине?-  парирую  я,  и  мы  снова  начинаем
целоваться.
   - Чтобы встретить тебя,- шепчет она.
   - Чтобы встретить тебя,- шепчу я.
   - Нет, нет, не здесь, не в этой постели,- шепчет она, сопротивляясь.
   Я отступаю.
   Она ложится головой на подушку, а я сижу на полу подле неё  и  поглаживаю
её руку.
   - Я не думал, что останусь здесь так надолго,- говорю я.-  А  теперь  уже
поздно пытаться что-то изменить.
   - Ты не можешь знать этого,- говорит она.- Ты можешь только пытаться  или
не пытаться.
   - Пытаться?..
   - Уехать. Или остаться.
   - Выбор сделан давно и не мной,- возражаю я.
   - Конечно,- говорит она.- Но мы встретились, а могли и не встретиться.
   - Ты думаешь?- говорю я.
   Мы целуемся.
   - Да,- говорит она.- Если только что-то можно изменить.
   - Что?- говорю я.
   - Не знаю,- говорит она.- Не спрашивай меня ни о чём. Когда я ещё училась
в школе, я слушала группу "Пинк Флойд", и мне казалось,  что  раз  уже  есть
такая музыка, то значит, вот-вот наступит рай.
   - То же самое было и со мной,- говорю я.- Только я слушал группу "Queen".
   - А он не наступил.
   - Не наступил. И теперь  англичане  бомбят  мирных  жителей  Сербии,  как
когда-то Гитлер бомбил их самих. Спрашивается, за что же они воевали? И  что
же мне, объявить войну Англии?
   - Помнишь, как мы любили Англию?- говорит она.
   - Как мы в неё верили!- подхватываю я.- Да и  Америка,  разве  такой  она
представлялась нам?
   - Но ведь мир не изменился. Просто мы стали видеть больше и узнали что-то
ещё. Что-то, чего мы раньше не знали.
   - Дрянь,- говорю я, отпуская её.- В мире есть много вещей, которые нам не
следовало бы знать.
   - А мы всего и не знаем,- говорит она, снова ложась на подушку.
   Мы молчим.
   - Ты не пустишь меня к себе?- говорю я.
   - Нет,- отвечает она.
   - Полежать рядышком.
   - Нет,- снова говорит она.
   - Почему?
   - Потому что сюда могут войти.
   - Они только и ждут, когда можно будет это сделать.
   - Но ведь это невозможно, пока здесь мы.
   - Вот и решение проблемы,- говорю я.- Нужно сделать так, чтобы нас тут не
было.
   - И ты уже придумал как?
   - Ну конечно,- говорю я.
   Она отрывает голову от подушки и вопросительно смотрит на меня.
   - Мы просто должны уйти.
   - Да,- соглашается она.- Но куда?
   - У нас есть машина,- говорю я, поднимаясь с пола.- А  колёса  лучше  чем
ножки кровати.
   Она садится на диване.
   - Ты это серьёзно?
   - Как видишь,- говорю я и направляюсь в прихожую.
   Я жду её.
   Она поднимается и идёт за мной.
   - Только тихо,- приложив палец к губам, говорит она.
   - Да они и так уже всё поняли,- говорю я.- Тем более, что они только того
и ждут.
   Она пожимает плечами.
   Мы одеваемся.
   На кухне притихли. Я выключаю свет и открываю входную дверь.
   Мы выходим, и я закрываю дверь.
   Мы спускаемся вниз по лестнице подъезда.
   7
   Она садится на переднее сиденье рядом со мной.
   - Заводи,- говорит она.- Чего ты ждёшь?
   - Подожди,- говорю я.- Посмотри, горит ли ещё окно на кухне.
   - Зачем?- непонимающе говорит она.
   - Мы поедем только тогда, когда оно погаснет.
   Она смотрит.
   - Погасло.
   - А ты уверена, что смотришь именно на то окно?
   - Да,- говорит она.
   - Поехали,- говорю я и поворачиваю ключ зажигания.
   - Но включился свет в комнате.
   Я выключаю двигатель.
   - Тогда подождём,- говорю я.
   - Понятно,- говорит она, откидываясь на сиденье.
   - Что?
   - Ты хочешь только реагировать на события, не принимая никаких решений.
   - Моя судьба давно решена, и я могу лишь следовать ей,- говорю я.
   - Ты говоришь так, как будто читаешь вслух книгу.
   - Ты это заметила?
   - Что, правда?- говорит она, повернувшись ко мне.- Ты пишешь книги?
   - Да,- говорю я.- И по-моему, в словах есть смысл.
   - В словах?- говорит она.- Но ведь ты даже не  знаешь,  кто  их  придумал
такими.
   - Ну и что. Это неважно. Шедевры всегда анонимны. Извини, что я произношу
прописную истину, но...
   - И много ты пишешь?
   - Меньше, чем мне хотелось бы.
   - Значит, ты живёшь не в полную силу?
   - Да, но лучше уж оставаться самим собой,  не  имея  возможности  жить  в
полную  силу,  чем  работать  в  полную  силу,  изображая  из  себя  кого-то
другого...
   Она выглядывает из машины.
   - Свет в комнате погас,- сообщает она.
   - А на кухне?
   - А на кухне он уже давно не горит.
   - Значит, мы можем ехать,- говорю я и завожу машину.
   - Это так важно, соблюсти приличия?- говорит она.
   - Но ведь ты  не  забыла  пристегнуться,  хотя  вряд  ли  нас  кто-нибудь
остановит.
   - Привычка,- говорит она и отстёгивает ремень.
   Я нажимаю на педаль, и мы трогаемся.
   - Вот и для меня тоже,- говорю я.- А иначе, почему я всё ещё здесь?
   - Вот как,- говорит она.- Но мы только сегодня встретились, и  я  ещё  не
могла превратиться для тебя в привычку.
   - Прости,- говорю я.- Я сказал глупость.
   Она молча кивает.
   Мы выезжаем на улицу. Я давлю на газ и переключаю скорость.
   8
   Я не рассчитал - до  рассвета  было  ещё  далеко,  и  ничего  другого  не
оставалось, кроме как бессмысленно колесить по улицам  города,  знакомым  до
тошноты, чтобы как-то  протянуть  время.  Наконец,  я  сдался  и,  остановив
машину, сказал: "Подождём".
   Мне не хотелось выезжать из города затемно.
   Это должно произойти  торжественно,  и  лучи  восходящего  солнца  должны
приветствовать нас, а вокруг нас будет звучать гимн пробуждающейся  жизни...
Вот как это должно быть, если я хочу заняться с ней  любовью  по-настоящему,
как только я один и умею.
   Может быть, так умеет и ещё кто-нибудь, но не придумано ещё такого клуба,
где бы мы могли поспорить, кто из нас более прав.
   А потому, ждём.
   Ждём, когда кончится эта ночь. Ждём, чтобы явиться миру, ждём, чтобы  мир
явился нам, ждём, дожидаемся, ждём... А где-то бомбят города, и  в  зоопарке
звери бьются в агонии в лужах крови, бессильные спасти  своих  детей,  и  их
большие глаза истекают слезами... Те, кто столько лет били себя  в  грудь  и
клялись в верности принципам  гуманизма,  нагло  глумятся  над  самой  идеей
человечности  и  мстят  маленькой  стране  за  убогость  своего  сознания  и
немощность мысли.
   А мы сидим в машине и ждём, когда наступит рассвет. Я  курю,  а  женщине,
что задремала рядом со мной,  безразлично,  что  где-то  падают  бомбы.  Она
улыбается во сне, и не стоит её будить, а то она снова заплачет.
   И так ли уж она отличается от других? Нет! Я не должен так думать,  а  то
конец всем сюрпризам.
   Мне давно уже некуда ехать, а я всё ещё собираю  фантики  и  набиваю  ими
карманы, я всё ещё жду рассвета. Каждую новую ночь. Или это всё та же ночь?
   И это всё та же женщина?
   Пожалуй, стоит её разбудить, чтобы проверить.
   Я бужу её. Она недовольно бурчит что-то и трёт глаза.
   Смотрит на меня непонимающим взглядом.
   - Сколько времени? - это её первые слова.
   - Солнце ещё не взошло,- отвечаю я.
   Она встряхивает головой и оглядывается по сторонам.
   - Мы что, в машине?
   - Вот именно,- говорю я.- Извини,  что  разбудил,-  если,  конечно,  тебе
снились приятные сны,- но мне нужно было убедиться в том, что ты  не  такая,
как все остальные женщины.
   - Да?- говорит она.- Убедился?
   - В чём?
   - Не знаю,- говорит она, пожав плечами и, положив голову  мне  на  плечо,
снова засыпает.
   И я снова остаюсь один.
   Нет, нужно ехать. Нельзя оставаться на одном месте, а то я тоже  усну,  и
кончится тем, что мы проснёмся, проспав  до  обеда,  в  машине,  стоящей  на
кирпичах, с которой сняли колёса. Да ещё и сольют бензин из бака, и  хорошо,
если не придумают какую-нибудь пакость похуже.
   Надо ехать. Я со вздохом убираю голову женщины, что спит рядом  со  мной,
со своего плеча и завожу машину.
   Мы едем дальше, и снова по тем же самым улицам. Я не хочу  покидать  этот
город во тьме. В конце концов,  пока  она  спит,  время  не  имеет  никакого
значения. Я могу  кружить  так,  сколько  угодно,  а  на  выезде  из  города
обязательно будет бензозаправка, и у меня в карманах ещё  остались  какие-то
фантики... тьфу-ты, деньги! Что-то должно было остаться.
   Держа одну руку на руле, я проверяю другой карманы.
   Денег нет.
   Ну вот те здрасьте. Как это, нет денег?
   Я останавливаю машину и обыскиваю карманы более тщательно. Так и  есть  -
денег нет, одни только бесполезные фантики,  которые  я  зачем-то  продолжаю
собирать каждую ночь, повинуясь однажды заведённой привычке.
   И тут мне приходит в голову неожиданная  мысль.  А  что  если  поехать  к
девушке Тане и захватить её с собой?
   Вот удивится эта женщина, что спит рядом со мной, когда, проснувшись, она
обнаружит, что она уже не единственная женщина в этой части  Вселенной.  Это
будет злая шутка, я понимаю, но ведь так интересней.
   Или нет?
   Я смотрю на Елену. Она кротко улыбается во сне кому-то. Может быть, мне.
   И почему нас не может быть трое?
   Женщины не  очень-то  любят  друг  дружку,  но  всё  же  предпочитают  не
оставаться наедине с малознакомым мужчиной.
   Или эта женщина не похожа на других даже в этом?
   Как бы то ни было, вряд ли стоит её будить ещё раз, чтобы это проверить.
   Но возникла проблема - я забыл  адрес  девушки,  которую  зовут  Таня,  и
которой 25 лет. А если даже я его и вспомню или просто увижу её дом,  колеся
по улицам этого мерзкого города с отвратительными дорогами и  разбитыми  как
после бомбёжки тротуарами, я всё равно не запомнил номер кода подъезда, да и
вряд ли она откроет вот так запросто дверь мужчине, с которым  только  вчера
познакомилась. Когда человека внезапно поднимают из постели,  вспоминает  ли
он предыдущий вечер как вчера или как сегодня? Неважно. Я думаю  не  о  том.
Значит, я тоже хочу спать. Нужно взбодриться. Если бы у меня были деньги,  я
бы заехал куда-нибудь выпить кофе,  если  только  в  этом  вражеском  городе
работает в столь ранний,- или столь поздний?- час хоть какая-нибудь кофейня,
и если здесь умеют варить кофе так, чтобы меня не вырвало с первой же чашки.
Этот город тоже бомбили, правда, полвека назад, но последствия  до  сих  пор
заметны.
   Например, эти кошмарные тротуары.
   Или эти ужасные дома, построенные  на  месте  тех,  что  были  уничтожены
доблестными английскими лётчиками. Женщинам и  городам  перемены  не  всегда
идут на пользу.
   Зато я помню её телефон. Он начинается  на  цифру  три,  а  заканчивается
цифрой два. Между  этими  цифрами  чередуются  пять  и  один.  Значит,  так:
три-пять-один-пять-один-два. Иными  словами,  тридцать  пять  -  пятнадцать-
двенадцать. Или так: триста пятьдесят один - пятьсот двенадцать.
   Я завожу машину, но тут же снова останавливаю её - вот и телефон-автомат.
И даже не оторвана трубка.
   Я шарю по карманам в поисках монетки, забыв о  том,  что  совсем  недавно
шарил по ним в поисках денег. Конечно, никакой монетки у  меня  нет,  и  мне
приходится будить Елену.
   Она просыпается, недовольно бормочет что-то и  вопросительно  смотрит  на
меня заспанными глазами.
   - У тебя нет монетки?- спрашиваю я.
   - Зачем?- с неожиданным испугом говорит она и, стряхнув сон, озирается по
сторонам.
   - Не бойся,- успокаиваю её я.- Я всего лишь хочу позвонить.
   - А,- говорит она.- Понятно.
   - Есть?
   - Что?
   - Монетка.
   - А,- говорит она и задумывается.
   Я жду.
   - Где моя сумочка?- говорит она.
   Я пожимаю плечами. Потом оглядываюсь на заднее сиденье.
   - Здесь её нет,- говорю я.
   - А где она?
   - Не знаю.
   - Она была со мной вечером.
   - Весь вечер?- уточняю я.
   - Да,- уверенно говорит она.
   - Значит, ты её где-нибудь оставила.
   - Где?- спрашивает она.
   - Не знаю,- говорю я.- А где ты была сегодня вечером?
   - А откуда мы едем?- спрашивает в ответ она.
   - Просыпайся скорее,- нетерпеливо говорю я.- Наш разговор становится  всё
более бессмысленным.
   - Я поняла,- кивает она.- Я оставила её в гостях.
   - У меня?
   - Нет. В другом месте. Поехали.
   - У нас осталось мало бензина. Ты знаешь дорогу?
   - Да,- говорит она.
   9
   Мы останавливаемся у подъезда, в котором она узнала нужный.
   - Иди,- говорит она, выталкивая меня из машины.- Я туда больше не  пойду.
Только недолго!
   - Ладно,- говорю я, захлопывая дверцу.
   Я вхожу в подъезд и поднимаюсь по лестнице.
   На полпути я вспоминаю, что забыл спросить номер квартиры, и возвращаюсь.
   Елена уже спит. Я стучу в стекло. Она, проснувшись, открывает мне дверцу.
   - Ну что ещё?- недовольно говорит она.
   - Ты так любишь спать?
   - Нет. Просто у меня был тяжёлый вечер, а завтра мне вставать на работу.
   - Забудь об этом,- говорю я.- Завтра уже наступило.
   - Да?- говорит она.- А сколько сейчас времени?
   - Не знаю. Но завтра уже наступило, хотя пока это  ещё  незаметно.  Между
прочим, у тебя есть зеркальце?
   - Есть, - говорит она.- В сумочке. Ты принёс её?
   - Нет. Я забыл узнать у тебя номер квартиры.
   - Восемнадцать,- говорит она и захлопывает дверцу машины.
   Я возвращаюсь в подъезд.
   Поднимаюсь по лестнице и, найдя нужную дверь, нажимаю звонок.
   Дверь открывает женщина.
   - Доброе утро,- говорю я.- Извините, если разбудил вас. А если вы ещё  не
ложились, то добрый вечер. Можно сказать и так.
   - Вы кто?- спрашивает она, внимательным взглядом изучая моё лицо.
   - Мы с вами незнакомы... Дело в том, что... Одна  женщина  забыла  у  вас
сумочку. Её зовут Елена...
   - Какой ужас,- тихо говорит она.- У вас щека кровоточит.
   - Ужас не в этом,- отвечаю я.- Ужас в том, что кровоточит Европа.
   - Может быть,- соглашается она.- Но это тоже  не  дело.  Может  быть,  вы
пройдёте?
   - Спасибо,- говорю я и вхожу в прихожую.
   Она закрывает дверь.
   - Кто там?- спрашивает мужской голос откуда-то из недр квартиры.
   - За сумочкой, которую Лена оставила!- отвечает женщина  и,  повернувшись
ко мне, говорит: "Можете не разуваться. Только  вытрите,  пожалуйста,  обувь
тряпкой".
   Она даёт мне тряпку, и я вытираю подошвы своих ботинок.
   - Пойдёмте.
   Она ведёт меня в ванную.
   - Нужно обработать вашу рану.
   Я присаживаюсь на край ванны. Она выходит, но тут же  возвращается,  неся
вату и початую бутылку водки.
   - Очень кстати,- говорю я, кивнув на бутылку.- У меня  сегодня  бессонная
ночь, а если меня остановят, то мне всё  равно  не  избежать  неприятностей,
потому что прав у меня нет.
   Она строго смотрит на меня.
   - Это для дезинфекции.
   - Ну да,- соглашаюсь я.
   Она смягчается.
   - Ну разве что по одной... Но не больше. Договорились?
   Я киваю.
   Она уходит.
   Возвращается, неся две рюмки.
   - Ну, давайте,- говорит она, протягивая их мне.- За знакомство.
   Я отвинчиваю крышку и наливаю.
   Мы выпиваем.
   - Хорошо,- говорю я. Она кивает.
   Я наливаю ещё по одной.
   - А как же уговор,- с укоризной напоминает она.
   - Так ведь всегда так,- пожав плечами, говорю я.
   Она, махнув рукой, выпивает. Я выпиваю и наливаю снова.
   - Не слишком ли в быстром темпе мы продвигаемся?- с опаской говорит она.
   - Ничего,- беспечно говорю я.- Будем отпивать маленькими глотками.
   - Ладно,- соглашается она.- Но всё остальное - для дезинфекции.
   - За дезинфекцию,- я  поднимаю  рюмку.  Она  кивает,  и  мы  отпиваем  по
маленькому глоточку.
   - А теперь давайте знакомиться,- говорю я.- Как вас зовут?
   - Оля,- говорит она.- Но только это не настоящее моё имя.
   - Хорошо,- киваю я.- Можно я буду называть вас Олей?
   - Можно,- разрешает она.- А как вас зовут?
   - Меня зовут Шурик,- отвечаю я.- А теперь давайте перейдём на ты.
   - Давайте. Только за это принято пить на брудершафт.
   Мы пьём на брудершафт.
   - Это твоё настоящее имя?
   - На дезинфекцию уже не осталось,- говорю я, разливая остатки.
   - Ты не ответил.
   - Нет. А теперь откровенность за откровенность - у тебя есть ещё водка?
   - Есть,- говорит она и, поставив свою рюмку на кафельный пол, уходит.
   Возвращается она с бутылкой.
   - Мой муж уснул,- шёпотом сообщает она.- Сегодня был такой вечер, столько
гостей...
   - Я догадываюсь,- говорю я, закрывая дверь на шпингалет.- Елена тоже  всё
время засыпает.
   - Ленка? Да она, вообще, соня. А где Евгений?
   - Он соблазняет сейчас мою жену, - говорю я, поднимая её рюмку с  пола  и
подавая ей.- Или уже соблазнил, что скорее всего.
   - Твою жену?- удивлённо говорит она.
   - Тебя удивляет, что я женат?
   - Да нет,- говорит  она.-  Скорее,  то,  что  ты  говоришь  об  этом  так
спокойно.
   - Ну конечно,- говорю я.- То, что где-то под бомбами гибнут люди, нас,  в
общем-то, нисколько не волнует, это нормально, а вот то,  что  кто-то  может
соблазнить чью-то жену... Да она, по существу, и не жена мне.
   - А кто?
   - Не знаю... просто женщина. Почти такая же, как  ты.  Но  в  чём-то  вы,
конечно, не схожи. У тебя рыжие волосы, а у неё - чёрные.  У  тебя  красивые
губы, а у неё - обычные. Ты миниатюрнее её, а она почти такого же роста, как
я. И глаза у вас разные - у неё не такие густые ресницы, но зато гуще брови.
   - Я их прореживаю.
   - Ну да. Но всё равно.
   - Понятно, - говорит она.
   - А тебя, правда, зовут Оля?
   Она смеётся.
   - Думай, как хочешь. Давай лучше выпьем?
   Я киваю, и мы выпиваем.
   Я открываю новую бутылку и наливаю снова.
   - Нужно произнести тост,- требует она.
   Я оглядываюсь по сторонам.
   - Что ты смотришь?- говорит она.- Ищешь тему?
   - Да нет, просто смотрю, как у вас тут уютно.
   - Это потому что ты выпил.
   - Нет, это потому что я с тобой.
   - Это признание?- говорит она, помолчав.
   - Да,- говорю я и притягиваю её к себе.
   Она отвечает моим губам.
   - У тебя мягкие губы,- говорит она.
   - У тебя тоже,- говорю я, и мы снова целуемся.
   Она ставит свою рюмку на пол, и я ставлю свою, и мы целуемся.
   Я обнимаю её и ласкаю её грудь. Она вздыхает. Я покусываю её ушко, ласкаю
губами шею, поглаживаю её ноги, забираясь всё дальше под юбку.
   Она учащённо дышит.
   - Всё. Не надо,- шепчет она.- Не надо...
   Я расстёгиваю на ней платье...
   10
   Она встаёт первой и, подняв с пола рюмку, протягивает её.
   - Наливай.
   Я не двигаюсь. Она тихонько пихает меня ногой.
   - Это было что-то,- тяжело поднимаясь с пола, говорю я.- Жаль, что  я  не
умею писать порнуху. Получилась бы потрясающая сцена.
   Я наливаю ей, пролив немного - руки почти не слушаются.
   - А ты попробуй,- советует она, отпивая.- Может быть, ты  умеешь,  просто
не знаешь об этом?
   - Я уже пробовал,- говорю я.- Ничего не получилось.
   - Может быть, ты просто не знал, что такое настоящий секс?
   - Да нет, почему же,- говорю я,- знал. Но только понаслышке.
   - Давай выпьем, - предлагает она.- А потом пойдём покурим. Так ты  пишешь
книги?
   Мы выпиваем.
   - Удивительно, как быстро ты соображаешь,- говорю  я.-  Слушай,  я  снова
тебя хочу. Это безумие какое-то.
   - Давай сделаем паузу,- шепчет она, приблизив своё лицо к моему лицу.-  Я
хочу курить.
   Мы выходим из ванной. В квартире темно.
   - Иди за мной,- тихо говорит она, взяв меня за руку.
   Я иду за ней.
   Мы входим на кухню, и она включает свет.
   - Ну конечно,- говорит она, увидев в моей руке бутылку и рюмки.-  Это  ты
не забыл. А зачем нужна водка, ты помнишь?
   Я молчу, задумавшись. Потом говорю:
   - Для того чтобы её пить.
   - Неправильный ответ, - говорит она и хлопает меня ладонью по  лбу.-  Для
того чтобы продезинфицировать твою рану! Марш за ватой!
   Я иду в ванную и возвращаюсь.
   Она сидит на табуретке, прислонившись спиной к стене, и курит.
   - Вот,- я протягиваю ей вату.
   Она кивает.
   -Положи пока.
   Я сажусь на табуретку и беру сигарету.
   Мы молча курим.
   Потом она гасит окурок и, оторвав кусок ваты, пропитывает  его  водкой  и
прикладывает к моей щеке.
   Я наполняю рюмки.
   - Пьянствовать, так пьянствовать,- говорю я, завинчивая крышку.
   - Сиди спокойно, не дёргайся!- говорит она.
   - Ну всё, хватит!
   - Нет ещё. Сиди спокойно!
   Я терплю ещё несколько секунд.
   - Ну всё!- отняв у неё вату, я выбрасываю её в раковину.
   - Ну что это за лечение!- сердится она.
   - Пей лучше,- говорю я, кивнув на её рюмку.
   - Может быть, ты хочешь поесть?
   И, не дождавшись ответа, она достаёт из холодильника салатницу.
   - Селёдка "под шубой". Остальное в комнате.
   - У нас что, Новый Год?
   - Нет, всего лишь новоселье.
   - Да? Но вы уже неплохо обжились,- замечаю я.
   - Ты же ещё не видел квартиры,- говорит она.- Ты видел только ванную.
   - Ещё прихожую,- напоминаю я.- А теперь и кухню.
   - Ну и как тебе?
   - Выглядит аппетитно,- говорю  я,  с  удовлетворением  глядя  на  стоящую
передо мной салатницу.
   - Ну так чего ты ждёшь?
   Я приступаю к еде.
   Она наблюдает за мной.
   - А ты?- говорю я.
   Она отрицательно качает головой.
   - Нравится?
   - Потрясающе,- говорю я.- Надо же, майонез настоящий, а  не  какая-нибудь
обезжиренная дрянь.
   - Ну конечно,- говорит она.
   - Значит, в этом мире осталось хоть что-то настоящее. Это обнадёживает.
   Она смеётся.
   Я наливаю ещё водки.
   - А ты знаешь, - задумчиво говорит  она,  наблюдая  за  тем,  как  я  это
делаю.- Я ведь уже выпила сегодня с гостями.
   - Ну и что,- говорю я.- А мне ещё ехать на машине. Но я же не комплексую.
   - А кто тебе сказал, что я комплексую?
   - Ты сама.
   - Вовсе нет.
   - Нет?
   - Нет.
   - Тогда давай выпьем,- я поднимаю рюмку.
   Мы выпиваем.
   - Селёдка превосходная,- говорю я, отодвигая салатницу.- Но если  я  съем
ещё хоть немного, мне будет плохо, потому что я не успокоюсь, пока  не  доем
всё без остатка.
   Она вопросительно смотрит на меня.
   - И что?
   - Убери, пожалуйста.
   Она задумывается на секунду-другую, потом кивает и  убирает  салатницу  в
холодильник.
   - Хорошо бы попить кофе,- говорю я.
   - Хорошо бы,- соглашается она.
   - А у тебя есть кофе?
   - Есть,- говорит она.- Ты даже можешь его сварить.
   - Нет. Не могу. Если я встану, то немедленно упаду.
   - Я тоже,- говорит она.
   - А кто же из нас сделает вылазку в комнату?
   - Зачем?- не понимает она.
   - За салатами,- говорю я.- Там ведь ещё есть салаты?
   - А,- говорит она.- Ну да. Наверное, есть. Если только мой муж не съел их
во сне. Но раньше я за ним этого не замечала.
   - А может быть, он и не спит вовсе?- осторожно предполагаю я.
   - Может быть,- равнодушно отвечает она.- Но он так напился, что  это  уже
всё равно.
   - Ну и ладно,- говорю я.- А водка у тебя ещё есть?
   - Есть,- говорит она.- Но по-моему, ты уже пьяный.
   - С тобой мне это не грозит,- возражаю я.
   - Да?- говорит она.- Ты так меня хочешь?
   - Спрашиваешь.
   Она отставляет свою рюмку.
   - Ну так чего же мы ждём?
   Она встаёт и садится мне на колени.
   11
   Я открываю глаза.
   За окном светает.
   Я лежу на полу кухни. Один.
   Мне холодно, потому что открыта форточка.
   Я закрываю глаза.
   Я снова открываю глаза. Открытая форточка. Я лежу на полу.
   Я пытаюсь пошевелиться.
   Мне холодно.
   Что со мной было?
   Я вспоминаю.
   Постепенно к моему телу возвращается способность двигаться, и вот, я  уже
могу подняться с пола.
   Я добираюсь до окна и закрываю форточку.
   Потом беру табуретку и, поставив её  возле  газовой  плиты,  включаю  все
четыре камфорки.
   Мне нужно согреться.
   И ещё выпить. На столе стоит почти допитая бутылка.
   Я беру её и, сев на табуретку у огня, пью из горлышка.
   Сейчас, сейчас я согреюсь.
   В квартире тихо.
   Я один. Уже почти рассвело, и мне холодно, но сейчас я согреюсь.
   Я допиваю бутылку и ставлю её на пол. Я почти согрелся. Остаётся  вопрос:
что она со мной сделала?
   Нужно ещё выпить.
   Мне нужно ещё выпить. В комнате. Там что-то должно быть.
   Я медленно поднимаюсь с табуретки и иду в комнату.
   Здесь темнее, потому что задёрнуты шторы, но в расщелину штор пробивается
жиденький серый свет.
   На  столе,  заставленном  грязной  посудой,  стоят  какие-то  бутылки,  и
кажется, там есть что-то. И еда.
   Я ищу вилку.
   Вилок много, но все грязные.
   Я беру блюдечко из-под кофейной чашки и, зачерпнув ей салат, ем.
   Боже, что я делаю?
   Я опускаю блюдце на стол. Так нельзя.
   Либо я сошёл с ума, либо я умер. Либо она так меня вымотала, что я уже не
соображаю, что делаю.
   Я беру бутылку и пью водку из горлышка.
   Тепло медленно разливается по  телу,  и  способность  мыслить  постепенно
возвращается ко мне - я чувствую это, но связно думать ещё не могу.
   На диване спит мужчина и рядом с  ним  лежит  женщина,  которая  запросто
могла меня прикончить.
   Спасибо, что не прикончила. А может быть, наоборот. Я пью ещё.
   Потом ухожу на кухню и, вернувшись с вилкой,  набрасываюсь  на  салаты  и
закуски.
   Я ем, стараясь жевать тише.
   Потом пью водку. Главное, влить в себя первые двести грамм, а там  пойдёт
легче.
   Допив бутылку, я опускаюсь на  пол  и,  обхватив  голову  руками  и  тихо
покачиваясь, пытаюсь вспомнить, как я здесь оказался.
   Я пришёл сюда за  какой-то  сумочкой,  но  что  это  была  за  сумочка...
Вспомнил!
   Я поднимаюсь, иду в прихожую  и,  взяв  сумочку  и  обувшись,  выхожу  из
квартиры.
   Её зовут Оля.
   А как зовут женщину, которая спит  сейчас  в  машине?  И  где  я  оставил
машину?
   Я выхожу из подъезда и вижу, что оставил машину у подъезда.
   Елена спит.
   Я закуриваю и, сев на мокрый от росы капот, но  ещё  не  чувствуя  сквозь
плотные джинсы сырости, сижу и курю, бессмысленно глядя перед собой.
   Со мной ещё никогда такого не было. Теперь я минимум на месяц свободен от
каких-либо женщин, и в первую очередь, от этой, что спит за  моей  спиной  в
машине.
   Я докуриваю, но вставать лень.
   Оживлённо галдят проснувшиеся птицы. День, кажется, будет ясным.
   Мне зябко несмотря на алкоголь, или я уже не пьянею?
   Кажется, я абсолютно трезв.
   Надо идти в машину. Рядом со мной на белом капоте лежит сумочка - я ходил
за ней, хотя, может быть, это и не та сумочка, а какая-нибудь другая, но  не
всё ли теперь равно.
   Мне становится смешно, и я смеюсь, потом достаю  ещё  сигарету,  но  едва
закурив, выбрасываю её и иду в машину.
   Женщина на сиденье рядом со мной спит.
   Я раздумываю, стоит ли её будить.
   Наконец, решаю, что не стоит и, бросив сумочку на заднее сиденье, включаю
зажигание.
   Зачем я ходил за этой сумочкой?
   Я отпускаю сцепление и давлю на газ. Машина рывком трогается с места.
   Так не годится. Нужно  пристегнуться  и  не  дёргать  машину.  Если  меня
остановят, то окажется, что я пьян, да к тому же не могу  предъявить  права.
Только эту женщину, но она-то уж точно мне не поможет.
   Но зачем же я всё-таки ходил за этой сумочкой?
   Её зовут Оля.
   Теперь я знаю, что она есть.
   12
   Мы выезжаем из города. Над полями туман. Солнце ещё не взошло, но светло,
и во всём мире вокруг зябко и сыро.
   Меня ни разу не остановили, значит, я веду машину хорошо, только не  могу
понять, с какой скоростью я еду.
   Форточка открыта, и я почти непрерывно курю.
   Женщина рядом со мной спит.
   Я останавливаю машину у обочины. Мне нужно  выйти  отлить  -  кажется,  я
всё-таки много выпил.
   Не могу понять, в чём дело - я остановил машину, а она продолжает  ехать.
Наконец, до меня доходит, что дорога идёт под уклон, и мы медленно  съезжаем
по склону. Меня охватывает лёгкая паника - я забыл, что нужно в этом  случае
делать.
   Поставить машину на ручной тормоз. Машина  останавливается,  я  выхожу  и
отбегаю в кусты.
   Облегчившись, я возвращаюсь.
   Елена спит.
   Вокруг щебечущий птичьими голосами мир встречает  утро,  и,  зачарованный
его красотой, я медлю вернуться в машину.
   Но нужно ехать.
   Я сажусь за руль. Елена что-то невнятно бормочет во сне и  кладёт  голову
мне на плечо.
   Я отстраняю её.
   Мы сидим в неподвижной машине на склоне.  Мир  залит  лучами  восходящего
солнца, и туман над зелёной травой стал прозрачен.
   Я совсем не хочу спать.
   Но нужно было захватить с собой выпивку, потому что когда утро  кончится,
и настанет день, мне будет не так хорошо как сейчас, и эта женщина рядом  со
мной проснётся.
   Может быть, разбудить её?
   Я колеблюсь.
   "Пусть лучше спит",- думаю я, и тут она открывает глаза.
   - Привет,- говорю я.- С добрым утром. Посмотри, как вокруг красиво!
   Она смотрит на меня ничего не понимающим взглядом.
   - Ты кто?- хрипловато говорит она.- А. Понятно.
   Она трёт лицо ладонями.
   - Хорошо выспалась?
   - Что?- говорит она.- Где мы?
   - Всё ещё в этом мире. Но день, кажется, уже новый. Если  только  это  не
вчерашний день.
   - Бензина мало,- неожиданно говорит она.
   - Да,- говорю я.- Я принёс твою сумочку.
   - Где мы?
   - Мы выехали из города, и ворвавшись из ночи в день, из плена цепей в мир
совершенной свободы на златой колеснице счастья, решаем, куда ехать дальше.
   - Ты что, выпил?
   - Ну вот,- обиженно говорю я.- Как просто оказывается разрушить идиллию!
   - Ладно,- говорит она, окончательно проснувшись.- Поехали.
   - А почему ты не спрашиваешь меня, почему разбита машина?
   - Я помню, - говорит она.- Мы врезались в столб. Я хочу кофе и что-нибудь
съесть.
   Я киваю.
   - Будет исполнено.
   - Чего ты ждёшь?- говорит она, видя, что я остаюсь сидеть неподвижно.
   - Сейчас,- говорю я.- Кажется я какое что понял.
   - Что ты понял?
   - У меня была странная встреча сегодня. Или уже  вчера?  Как  быстро  всё
становится прошлым...
   - С кем?- говорит она.- С моей подругой?
   - Нет. С её мужем.
   - Да? И что он сделал странного?
   - Да ничего. Он, вообще, спал.
   - Не понимаю,- говорит она.
   - Тут нечего понимать. Я хотел пошутить, но неудачно.
   - А,- говорит она.- И что же ты там делал?
   - А я долго отсутствовал?
   - Этого я не знаю,- говорит она.- Я спала.
   - Да ничего особенного. Ел салат, то есть, сначала селёдку "под шубой", а
потом салат. Представляешь, я был  в  комнате,  ел  и  пил,  а  он  даже  не
проснулся.
   - Кто, Олег?
   - Так его зовут Олег? Что за идиотское сочетание - Олег и Оля!
   - А кто это, Оля?- спрашивает она.
   - Его жена.
   - Её зовут вовсе не Оля - с чего ты это взял? Её зовут Нина.
   - Ну конечно!- говорю я.- Она же сказала, что это  не  настоящее  имя.  И
именно так её и должны звать, именно так - Нина...
   - Так что ты там делал?
   - Я же сказал, ел салаты, пил водку. А до этого трахался с Ниной.
   - И ты так спокойно об этом говоришь?
   - Я сейчас в таком состоянии, когда можно говорить спокойно о чём угодно.
Но это не значит, что я так же  спокойно  отношусь  ко  всему  тому,  о  чём
говорю, и вообще, почему это тебя так радует?
   - А разве я сказала, что меня это радует?
   - Нет, но ты как-то странно усмехнулась...
   - Тебе всё кажется странным,- резко говорит она, показывая  своим  видом,
что не намерена продолжать эту тему.
   Я завожу машину.
   - Может быть,- не спорю я.- Но некоторые странности разрешаются. Я ведь о
чём подумал...
   - Ну и как?
   - Что?- вздрогнув, говорю я.- Что "ну и как"?
   - С Ниной.
   - Не знаю. Мне не с чем сравнивать.
   - У тебя что, это в первый раз?
   - Всё, что было раньше, не в счёт. Это несравнимо. Но я-то подумал не  об
этом, а вот о чём. Перед тем как вы с твоим  спутником,-  не  знаю,  муж  он
тебе, или нет, да меня это и не касается,- врезались в столб, я разговаривал
с одним человеком. И вот теперь я подумал, а не нарочно ли он меня дожидался
там, на скамейке. Что-то показалось мне странным тогда, и я не  мог  понять,
что же именно, а теперь понял - он сидел так, как  будто  нарочно  дожидался
меня...
   - Ну хватит. У меня уже голова  заболела  от  твоей  болтовни,-  обрывает
она.- Вон, впереди, заправка. Там можно будет и поесть.
   Я удивлённо смотрю на неё - она явно раздражена.
   Наверное, я сказал что-то не то. Но мне это  уже  неважно  -  я  перестал
видеть в ней сексуальный объект, и теперь мне всё равно,  что  она  обо  мне
думает.
   - А если я всё расскажу её мужу?
   - Об этом я не подумал,- говорю я.
   13
   Уже совсем рассвело, но воздух ещё не прогрелся, и прохладно.
   Мы залили бензин и теперь  перекусываем,  сидя  под  навесом  заправочной
станции.
   Я не мог расплатиться, потому что денег у меня не  оказалось.  Я  перерыл
все карманы и, в очередной раз не  обнаружив  в  них  ничего  кроме  мусора,
вернулся к машине и сообщил, что у  нас  проблема.  Елена  поджала  губы  и,
захватив сумочку, вышла из машины и направилась к кассе.
   Теперь она со мной не разговаривает.
   Ну и пусть. Я не просил её  покупать  эти  бутерброды.  К  тому  же,  они
подозрительно смахивают на гамбургеры, а я  ненавижу  "Макдональдс",  потому
что эти новые неандертальцы, которые их понастроили, присваивают себе теперь
право решать, кому жить, а кому умереть, не научившись даже  толком  читать.
Они складывают два и два, и результат у них каждый раз получается  разный  -
так они разнообразят свою убогую жизнь. А впрочем, ведь они же  как  дети...
Дети, вооружённые ракетами, самолётами и ядерными бомбами, которые  они  уже
успели применить.
   А всё потому что моя нация истекла кровью, и мир превратился в дерьмо ещё
прежде, чем я успел родиться. Так была проиграна война в Боснии, а я даже не
успел записаться добровольцем.
   Но теперь  проще  -  можно  просто  сидеть  на  скамейке  и  наслаждаться
свежестью этого летнего утра,- и я жую бутерброды, подозрительно смахивающие
на гамбургеры, запивая их пивом. А то, что женщина, жующая рядом со мной, не
желает со мной разговаривать, так что ж...
   Пусть сердится. Сначала я был виноват в том,  что  у  меня  не  оказалось
денег, потом - в том, что ей захотелось в туалет, а он оказался  неисправен,
потом ещё в чём-то... ах, да. В том, что захотел пива.
   На самом деле она злится на меня  совсем  не  за  это,  а  почему  ей  не
безразлично, с кем я провёл эту ночь, пусть это решает история.
   - Сейчас мы поедем в город,- заявляет она, не поворачиваясь ко мне.
   Я не отвечаю.
   - Ты меня понял?
   - Да,- говорю я.- Извини, что не взял с собой деньги.
   - Можно подумать, они у тебя были.
   - Это самый главный вопрос, да?
   - А разве  нет?-  говорит  она  и  в  первый  раз  за  последние  полчаса
удостаивает меня взгляда, впрочем, полного презрения.
   -  Нет,-  говорю  я.-  Есть  то,  что  не  купишь  за  деньги.  Случайное
знакомство, роковое стечение обстоятельств, судьбу, талант, наконец...
   - Хватит,- с неприязнью говорит она.- Надоело.
   - Мы ещё и не говорили с тобой об этом, а тебе уже надоело.
   - Наверное, я слышала это от других.
   - Нет,- говорю я.- В этом-то всё и дело. Ты просто раздражена.
   - Ты мне надоел, понятно? Так что пей своё пиво и молчи.
   - Я уже выпил,- говорю я.
   - Что, купить тебе ещё, чтобы ты заткнулся?
   - Это вовсе необязательно. Желание красивой женщины для меня - приказ.
   - У меня большое желание оставить тебя здесь  и  уехать  одной,-  говорит
она.
   - Что же тебе мешает?
   - Если бы у меня были права, или если бы я, хотя бы, умела водить машину,
я бы так и сделала.
   - А,- кивнув, говорю я.- Понятно.
   - Что тебе понятно?
   Я пожимаю плечами.
   К нам подходит служащий заправки - молодой, коротко остриженный парень  в
оранжевом комбинезоне.
   - Вы напрасно закурили,- говорит он, кивнув на мою  сигарету.-  Теперь  я
вынужден оштрафовать вас.
   - Я не буду за него платить,- заявляет Елена.
   - А вам недостаточно будет, если я просто затушу её?- говорю я.
   - Нет,- говорит он.- Платите штраф.
   - Ну что ж,- говорю я, вставая.- Тогда вам придётся со мной драться. Хотя
и это ничего вам не даст, потому что денег у меня всё равно нет.
   - Правильно,- говорит Елена.- Это всё, что ты можешь придумать.
   Я оборачиваюсь к ней и тут же пропускаю удар в голову.
   Я падаю на асфальт и получаю ещё удар - ногой в живот, и ещё. Я  закрываю
руками голову и пытаюсь подняться. Но удары сбивают меня с ног прежде, чем я
успеваю это сделать. Я чувствую приступ тошноты. Сейчас меня вырвет.
   Меня рвёт.
   Удары прекращаются. Я поднимаю голову.
   Вокруг меня пусто. Поодаль на скамейке сидит женщина, критически наблюдая
за мной.
   - Ты дрался как лев,- с сарказмом говорит она.
   Я с трудом поднимаюсь и иду к ней.
   - У тебя нет платка?
   - Нет,- говорит она.- Он у меня единственный.
   - Ну хватит уже!- умоляюще говорю я.- Пойдём в машину и поедем отсюда.
   Я иду к машине и сажусь за руль.
   Она садится на своё сиденье. Изучающе смотрит на моё лицо.
   - Ты сможешь вести машину?
   - Да,- говорю я.
   Мы выезжаем на шоссе.
   - Ты не туда повернул!- говорит она.
   Я молчу.
   Потом говорю:
   - Я хотел показать тебе рассвет. Я хотел совсем не того, что получилось.
   Она молчит.
   - Но, во всяком случае, ты отомщена, и у тебя нет больше  никаких  причин
на меня дуться.
   Я смотрю на неё.
   - Смотри на дорогу,- говорит она.- А то опять врежемся.
   - А ты красивая. Странно, что я не заметил этого сразу.
   - Да,- говорит она.- Я знаю.
   14
   Я выхожу из машины и иду по траве к горизонту, над которым пустое и ясное
небо.
   В голове звенит. Один глаз заплыл и почти не видит. Я иду, не  глядя  под
ноги, удаляясь от дороги, где стоит  машина,  в  которой  осталась  женщина,
которую я не хочу.
   Потому  что  я  встретил  другую,  потому  что  устал,  потому  что  люди
придумывают чудовищ, не задумываясь о том, что самые страшные чудовища - это
они сами.
   Я люблю всех людей, но почему-то одни из них становятся моими врагами,  и
я должен их ненавидеть, чтобы самому остаться человеком. Чтобы что?
   Меня слишком сильно и слишком долго били по голове. Хочется  перелистнуть
этот век как страницу, закончить его наконец. Осталось совсем немного.
   Жестокость - признак слабоумия. А неразборчивость? Упрямство?  Как  много
признаков у слабоумия! Ум куда менее заметен в проявлениях.
   Солнце слепит глаза, ноги ступают по неровной земле, покрытой  травой.  И
приходят стада и поедают её, и она вырастает снова.
   И я иду, не зная, зачем и куда, но иду, потому что  есть  земля,  и  есть
горизонт. И у меня есть ноги.
   Я устал от человеческой глупости, а янки только подливают масла в  огонь.
Если бы не они, маразм моей возлюбленной был бы не так заметен, а  теперь  и
ежу понятно, что она слабоумна. Но я не хочу об  этом  думать.  Я  не  знаю,
какой будет земная раса через сто лет.
   Им будет наплевать. Как мне наплевать  на  ту  женщину,  что  осталась  в
машине.
   Я иду к горизонту, до которого никогда не дойду, и солнце слепит глаза.
   Этот век умер, когда не стало Феллини,  и  мы  лишь  доживаем  положенный
срок.
   И нужно просто идти и ни о чём не думать, но я научился думать прежде чем
научился ходить.
   Иначе я не могу объяснить того, что со мной происходит.
   Что происходит со всеми нами.
   Ведь у того парня, что бил  меня  на  заправке,  тоже  есть  девушка,  и,
наверное, тоже была мать. И наверное, будут дети, или уже есть.
   Мы рожаем всё меньше и меньше детей.
   Мы вымираем.
   И, может быть, я последний.
   Зачем я собираю эти фантики и пытаюсь обмануть себя? Или я надеюсь  выйти
к реке?
   Ну конечно, ведь это река впереди!
   Я не знал, что там будет река. Я прожил столько лет в этой стране, а  так
и не изучил её географию...
   Мне зябко, и ноги заплетаются.
   Надо остановиться, лечь на спину и, глядя в пустое небо, покурить.
   Сигареты остались в машине.
   А значит, нужно идти дальше. Незачем останавливаться и ложиться на землю.
   Трава уже просохла от росы.
   Я иду к горизонту.
   Европа не может просто так умереть. Человечество  вступает  в  переходный
возраст развития. Мы ещё дети. И спорим, кто из нас большие дети, американцы
или чукчи, или, может быть, негры Судана.
   Я больше не хочу спорить. Странно, что я, вообще, ещё в  состоянии  идти,
после того что было этой ночью.
   Алкоголь действует на одних усыпляюще, а на других - как допинг. Для меня
алкоголь - допинг, а  значит,  неизбежен  упадок  сил,  когда  его  действие
кончится, и я должен  ценить  эти  часы  и  минуты,  я  должен  идти,  пока,
обессилев, не упаду.
   И с того места, где я упал, начнётся новый отсчёт.
   Я должен пройти как можно больше. Пусть даже я иду в никуда.
   Но это самообман - я уже вижу это. Впереди берег реки. Я не смогу  пройти
дальше, чем этот берег реки. И всё заранее и с самого  начала  определено  и
неизбежно.
   Но теперь я знаю, куда я иду - я иду к реке.
   Река, которая течёт в городе, и эта река - это одна и та же река? Или это
другая?
   А впрочем, какая разница, если одни реки впадают  в  другие,  и  все  они
впадают в одни моря и одни океаны.
   Столько лет женщины учили меня не мыслить глобально - и безрезультатно.
   Навстречу мне идёт человек, у него в руках удочка. За ним следом, высунув
язык, плетётся собака.
   - Здравствуйте,- говорю я.
   Он кивает мне в ответ и останавливается.
   - Жарко будет сегодня,- говорю я.
   - Что?- говорит он.
   - Много наловили?
   - Да, - равнодушно говорит он.- Жарко.
   - Скажите,- говорю я.- Почему всё так глупо?
   - Что?
   - Хороший был клёв?
   - Не очень, - говорит он.
   И идёт дальше.
   А я выхожу к реке, сажусь на траву и смотрю вдаль, на тот берег, покрытый
лесом.
   Рядом со мной садится женщина.
   Я смотрю на неё.
   - А. Это ты.
   - Я шла за тобой,- говорит она.- Сначала я подумала, что ты просто хочешь
меня припугнуть, а потом мне и впрямь стало страшно.
   - Я не хотел пугать  тебя,-  говорю  я.-  Но  я  не  должен  перед  тобой
оправдываться.
   - Я и не прошу,- говорит она, глядя на воду.- Я должна попросить  у  тебя
прощения. Я глупо вела себя и, наверное, тебя обидела.
   - Нет,- говорю я.- Навстречу мне шёл человек... Ты видела его  -  он  нёс
рыбу.
   - Я не имела никакого  права  обвинять  тебя.  Ведь  ты  мужчина,  а  она
привлекательная женщина.
   - Да,- говорю я.
   - Я любила его. Наверное, и теперь люблю.
   - Олега?
   - Да.
   - Я так и подумал.
   - Но ведь ты тут не причём, правильно?
   - Не знаю. Россию  столько  веков  хотят  уничтожить,  а  она  продолжает
оставаться Россией вопреки всем и, может быть, вопреки нам самим.
   - К чему ты это говоришь?
   - К тому, что мы сами не знаем, что  и  как,  и  категоричность  суждений
принимаем за проявление  силы.  Но  это  вовсе  не  значит,  что  мы  вправе
отстраниться от мировой истории и потерять Балканы.
   - Я говорю не об этом.
   - Откуда ты это знаешь?- возражаю я.
   - Я любила его.
   Она смотрит на воду.
   - Я любила его, а теперь я ревную к тебе Нину. Правда, странно?
   - Да,- говорю я.- Он её муж.
   - Да.
   - А твой ничего не знает?
   - Что?
   - Твой муж.
   - У меня нет мужа.
   - А Евгений, он...
   - Такой же мудак как и ты.
   - Насколько я успел заметить, мы с ним ничуть не похожи.
   - По мне, все вы одинаковы.
   - Это неправильно,- говорю я.
   - Вот и он вечно говорит то же самое - это правильно,  то  неправильно...
Все вы одним миром мазаны.
   - Да нет, - не соглашаюсь я.
   - Ну что ты тут мне объясняешь или пытаешься мне объяснить?
   - Что?- говорю я.
   - Ты совсем не хочешь меня?
   - Хочу,- говорю я.
   - Тогда чего же ты ждёшь?
   Она откидывается на траву.
   15
   Сколько я ни старался, ничего у меня не получилось, и наконец, утомившись
бесцельной игрой, она отстранила  меня,  надела  трусики  и,  оправив  юбку,
поднялась на ноги.
   Она оскорблена.
   Нет, она не ревнует меня - моё ночное  приключение  слишком  абстрактно,-
просто теперь она будет считать меня импотентом.
   Я лежу на траве, обливаясь потом.
   - Бедный Энколпий,- шепчу я.- Бедный Энколпий...
   Она, не удостоив меня взгляда, уходит, а я остаюсь  лежать  на  траве  на
берегу реки, которой не видно с дороги, где  стоит  машина,  к  которой  она
идёт.
   Одно из двух - или я влюбился, или просто перетрахался.
   Я задыхаюсь и хочу пить. Нет сил пошевелиться.
   Я закрываю глаза.
   Нужно взять себя в руки.
   Я с трудом приподнимаюсь с травы и, сев, бессмысленно и долго  смотрю  на
воду.
   Она ушла.
   Я не хотел её - в этом всё дело.  И  много  выпил,  а  теперь  начинается
отходняк. Мне будет плохо, ещё хуже, но мне  так  скверно,  что  не  хочется
думать о конце света.
   Откуда-то доносится запах костра.
   Во рту пересохло, и очень хочется пить.
   Я поднимаюсь, застёгиваю штаны и иду.
   Никогда в моей жизни у меня не было такой ночи. Вот и  доказывай  теперь,
что это была всё та же ночь...
   Я выхожу на поляну, на которой стоит палатка.
   У костра сидят двое -  парень  в  тёмных  очках  и  девушка.  Что-то  они
собираются жарить. Ну конечно - шашлыки из куриных окорочков.
   - А вы знаете,- говорю  я,  подходя  к  ним,-  что  шашлык  мы,  русские,
позаимствовали вовсе не у кавказских народов, или как  теперь  говорят,  лиц
кавказской национальности.
   Они вопросительно смотрят на меня.
   - Да?- говорит девушка.- А у кого же?
   -У татар,- говорю я и присаживаюсь к костру.- И даже само слово  "шашлык"
татарского происхождения.
   - Неужели,- говорит парень.- Где это вас так разукрасили?
   - Лучше  не  спрашивай,-  отмахнувшись,  говорю  я.-  А  то  мой  рассказ
затянется, а я очень хочу пить. У вас не найдётся чего-нибудь?
   Мне протягивают минеральную воду в полуторалитровом баллоне.
   Я долго и с наслаждением пью.
   - Вы, наверное, долго шли?- участливо спрашивает девушка.
   - Что?- говорю я, оторвавшись, наконец, от горлышка.
   - Жажда замучила?- спрашивает парень.
   - Да нет,- говорю я, возвращая ему бутылку.- Просто перетрахался.
   - А,- кивнув, говорит он.- Понятно. Я так сразу по вашему виду и понял.
   - Надеюсь, окорочка у вас не американские?- говорю я.
   - А вы ненавидите американцев?- спрашивает девушка.
   - Не то чтобы ненавижу, но не лезли бы они куда не следует...
   - Со своими окорочками,- подхватывает парень.- Но эти французские.
   - Французы тоже натовцы,- говорю  я.-  Но  французы  хотя  бы  культурные
люди... Ребята, а нет ли у вас пива? Или водки.
   - А что, очень нужно?- говорит парень.
   - Просто если я сейчас же не выпью, то  очень  скоро  мне  станет  совсем
плохо, и я, пожалуй, завалюсь спать в вашей палатке.
   - Ну  что  ж,-  поразмыслив,  говорит  он.-  По  такому  случаю  можно  и
познакомиться.
   Он протягивает мне руку.
   - Меня зовут Игорь.
   - А меня Катя,- говорит его девушка.
   - А меня Саша,- говорю я.- Мою жену тоже зовут Катя.
   - Это с ней ты перетрахался?- спрашивает Игорь.
   - Нет,- говорю я.- Я перетрахался с Ниной, а теперь вот не смог с  Леной,
и она обиделась и ушла.
   - А,- говорит он.- Понятно.
   - Да ничего на самом деле тебе не понятно.  И  вообще,  никто  ничего  не
понимает - мир катится в тартарары, а мы  все  делаем  вид,  что  ничего  не
происходит.
   - А что такого происходит?- несколько опешив, говорит он.
   - Да ну тебя,- с досадой говорю я.- Можно  подумать,  что  ты  ничего  не
понимаешь.
   - А что я должен понимать?
   - Я не знаю, что. Я сам ничего не  понимаю.  Казалось  бы,  русские,  так
много сделавшие в культуре, науке, технологии,-  одни  великие  имена  можно
перечислять до вечера,- должны были бы снискать  уважение,  а  не  страх.  А
вместо этого нас боятся. Они так боятся  нашего  будущего,  что  хотели  бы,
чтобы у нас его вообще не было. Это что, комплекс неполноценности?..
   - Кто они?- уточняет Игорь.
   - Что?
   - Ты сказал, они.
   - Ну да,- говорю я.- А что?
   - Вот я и спрашиваю, кто это, они?
   - Ты  не  понимаешь,  что  означает  слово  "они"?  "Они"  -  это  слово,
противоположное по смыслу слову "мы". В данном случае я имею в виду Запад.
   - А,- говорит он.
   - Бэ,- говорю я.- Ещё раз перебьёшь, и мы с тобой поссоримся.
   - И что?
   - Увидишь.
   - Не ссорьтесь!- вмешивается Катя.- Ты же видишь, его и так избили!
   - Ладно,- говорит Игорь.- Так что ты хотел сказать?
   - Забыл,- говорю я.- Ты меня перебил, и я потерял нить мысли.
   - Ну, извини.
   - Я хотел сказать, что почему-то они ждут от нас, что мы явим  им  нового
Чингисхана. Но если мы до сих пор не уничтожили их, то  почему  они  думают,
что мы сделаем это в будущем? Или они хотят  этого?  Они  не  желают  видеть
Россию европейской страной - значит, они хотят узнать, что такое разъярённая
Азия? И Европа - это Золотой Храм Мисимы, который мы должны сжечь?..
   - А разве Чингисхан дошёл до Европы?- спрашивает Катя.
   - Нет,- говорю я.- Но, наверное,  они  хотят,  чтобы  мы  продолжили  его
дело...
   - А заодно и научили их готовить шашлык,- подхватывает Игорь.
   - Ну да,- говорю я.- Чебуреки, беляши, бешбармак...  есть  много  хороших
татарских блюд. Я сам родом из Башкирии, из Уфы,  и  знаю,  что  говорю.  Но
больше я не могу, ребята, вы же видите, я измучен. Дайте  же  мне,  наконец,
водки.
   Игорь с тяжёлым  вздохом  поднимается  на  ноги  и  приносит  из  палатки
непочатую бутылку водки и одноразовые пластиковые стаканчики.
   - Вот это  дело,-  с  облегчением  говорю  я  и,  взяв  у  него  бутылку,
сворачиваю крышку.
   - Ты будешь?- спрашиваю я Катю.
   Она вопросительно смотрит на Игоря, тот пожимает плечами, и она кивает.
   Я наливаю нам всем.
   - Вообще-то мы не хотели пить до шашлыков...- говорит он.- Ну да ладно.
   - Чин-чин,- говорю я.
   Мы выпиваем.
   - А как же слово, противоположное слову "мы"?- говорит Игорь,  протягивая
мне огурец.- Что-то ты заговорил по-европейски.
   - Так ведь я же европеец до мозга костей. И  в  то  же  время,  до  мозга
костей русский. То, что происходит сейчас в мире, разрывает меня на части. И
я не вижу для себя никакого исхода. Я должен либо возненавидеть Европу, либо
предать Россию. И что же мне остаётся делать?
   - Повеситься,- подсказывает Игорь.
   - Вот именно,- говорю я.
   - Или напиться,- говорит он, поднимая с травы бутылку.
   - Наливай,- говорю я, подставляя стаканчик.
   Он наливает, и мы пьём.
   - Вот поэтому я и  готов  возненавидеть  американцев  -  за  то  что  они
поставили меня перед таким выбором.
   - Правильно,- соглашается он.- Если уж кого ненавидеть, так американцев.
   - Американизация - это раковая опухоль Европы...
   - Ничего. Мы вырежем её кривой татарской саблей.
   Я смеюсь.
   - Ну да. Только мне-то всё равно крышка,- говорю я.-  Ты  понимаешь,  что
значит отлучить Россию от Европы? Это же всё равно что... отлучить Европу от
христианства. Представляешь? Раздаётся глас над народами: "Вы  не  христиане
больше. Ищите себе  новую  религию".  Понимаешь,  что  это  такое?  Нет,  не
понимаешь, ни хрена ты не понимаешь.  Никто  не  понимает,  что  происходит.
Наливай.
   Он наливает нам двоим.
   - А где твоя жена сейчас?- спрашивает Катя.
   - Что?- говорю я, повернувшись к ней.- Кто?
   - Твоя жена, где она?
   - Дома, наверное. А что?
   - И что она делает?
   - Дома-то? Да не знаю... Наверное, пересчитывает пустые бутылки под  моим
столом. Последние месяцы она занимается этим с редкой педантичностью.
   - А ты много пьёшь?- спрашивает Игорь.
   - Да нет,- говорю я.- Не то чтобы много, но регулярно.
   Он кивает.
   - Понятно.
   - Хотя вообще-то,- задумавшись, говорю я.- Когда я уезжал, она оставалась
с мужчиной, которого, кажется, зовут Евгений. Так что, может быть, мне  пора
искать новую жену...
   - А эта - какая по счёту?- спрашивает Игорь.
   - Это не повод для шуток,- строго говорю я.
   - Вот именно,- поддерживает меня Катя и осуждающе смотрит на Игоря.
   Я взглядом благодарю её за поддержку.
   Мы втроём допиваем бутылку.
   - Ну вот,- говорит Игорь, обращаясь к Кате.- А ты говорила, много будет.
   - Ну, я же не знала...- говорит она.
   Она уже раскраснелась.
   Углей всё ещё недостаточно, но я  подсказываю  способ  -  полить  горящие
головёшки водой и, разместив над ними шашлыки, лить воду каждый  раз,  когда
будет вспыхивать пламя.
   - Так можно зажарить шашлык с одним-единственным поленом.
   - Этому ты тоже научился у татар?- спрашивает Игорь.
   Кажется, он тоже выпил уже достаточно.
   - Хорошо,- говорит Катя.- А кто пойдёт за водой?
   - А у вас есть ведёрко?- спрашиваю я.
   Они одновременно кивают.
   - Тогда схожу я,- говорю я, вставая.- Заодно и отолью.
   - А вот об этом ты мог и не сообщать,- говорит Игорь.
   - Да,- соглашаюсь я.- Я вообще мог прикинуться паинькой, и фиг бы вы меня
раскусили.
   Катя удаляется в палатку и возвращается с ведёрком.
   - А вы неплохо экипированы,- замечаю я.
   - Да,- говорит Игорь.- Мы же не в первый раз.
   - Что не в первый раз?- говорю я.
   - Иди за водой, - говорит он.- Вернёшься, расскажу.
   - Ладно,- говорю я и, взяв ведёрко, направляюсь к реке.
   16
   Я возвращаюсь с водой.
   Игорь уже разворошил костёр. Катя нанизывает куски курицы.
   - Я не буду есть,- предупреждаю её я.
   Она вопросительно смотрит на меня, потом на Игоря.
   - Будешь,- убеждённо говорит он, и она продолжает своё занятие.
   Мы заливаем головни и размещаем над ними шампуры.
   - Так ты обещал мне рассказать,- напоминаю я.
   - Что рассказать?
   - Не знаю. Но о чём-то же ты хотел рассказать.
   - Я?- удивляется он.
   Катя протягивает ему третий шампур, и он размещает его  на  рогатках  над
головнями.
   - Ну не я же,- говорю я.
   - А,- говорит он.- Ну да. Я хотел сказать, что мы тут не одни.
   - В каком смысле?
   - В буквальном.
   - Мы никогда не бываем одни, куда бы мы ни шли, это я знаю...
   - Ну вот. И вокруг, в лесу, повсюду такие же палатки и такие же костры.
   - Да?- говорю я.- Но этот-то костёр ваш?
   - Да, наш. Ну и что?
   - Вот я и пришёл на запах костра.
   - Он мог доноситься с любой стороны.
   - Но пришёл-то я к вам.
   - Случайно,- говорит он.
   - Он мог доноситься с какой-нибудь другой стороны,- говорит Катя.
   - В этом мире нет ничего случайного,- возражаю я.-  И,  уж  конечно,  нет
ничего случайного в жизни человека. Я пришёл на запах именно вашего костра.
   - Ну может быть, не знаю,- говорит Игорь, не желая  спорить.-  Но  вокруг
сколько угодно таких же точно костров. Поэтому если у нас кончится водка, мы
можем сходить и купить у кого-нибудь.
   - Купить, то есть взять за деньги?- уточняю я.
   - Ну да,- говорит он.- А что, у тебя нет денег?
   - Вопрос не в этом.
   - Да? А в чём же?
   - Вопрос в том, кто вы, или кем вы себя считаете.
   - Кто это, мы?- говорит он.
   - "Мы" - это слово, противоположное по смыслу слову "они".
   - Ну и что?
   - Ничего,- говорю я.- Просто ответь, кто вы. Просто туристы?
   - Нет,- говорит он, и Катя отрицательно качает головой.- Мы не туристы.
   - Нет?
   - Нет.
   - Значит, для вас это нечто большее, чем просто отдых, я правильно понял?
И ты говоришь мне про деньги. То есть, не я тебе говорю о них, а ты мне.
   - Но ты же первый заговорил о водке.
   - Я не говорил о водке,- возражаю я.- Я её пил.
   - Ну да,- говорит он.- Но за всё нужно платить.
   - Обычно собирается человек двадцать или тридцать,- говорит Катя.-  И  мы
идём по какому-нибудь маршруту...
   - И ставите палатки так, чтобы не видеть друг друга?
   - Когда как,- говорит она.
   - Это всё равно что дымные костры на улицах города.
   - Что?- говорит Игорь.
   - Да так, ничего. Для вас весь мир - это улицы ваших городов.
   - Каких городов?- не понимает он.
   - Вы приходите сюда, оставаясь тем, чем вы были. Так зачем  же  идти  так
далеко? Вы могли бы разжечь свои костры на улицах города, но и это не больше
чем включение света на кухне. Тебе никогда  не  казалось,  что  ваши  костры
похожи на освещённые окна квартир в многоэтажном доме?
   - Может быть и так,- подумав, говорит он.- Но что в этом плохого?
   - Да ничего. Что плохого в свежем воздухе?
   - Да!- говорит Катя.- Что плохого в свежем воздухе?
   - Ничего,- говорю я.
   - Вот и я о том же говорю,- говорит Игорь.
   - Но зачем всё это?
   - Что зачем?
   - Зачем всё это?
   - Зачем нужен свежий воздух?
   - Ведь это всё равно что туризм.
   - А для тебя туризм - это ругательное слово?- говорит Катя.
   - Нет,- говорю я.- Но я ожидал от вас большего.
   - Как ты мог ожидать от нас большего, если только каких-нибудь  два  часа
назад вышел к нашему костру?
   - Час с небольшим,- подсказывает Катя,
   - Час с  небольшим,-  поправляется  Игорь.-  Как  ты  мог  ждать  от  нас
большего?
   - Может быть, не от вас,- соглашаюсь я.- Может быть, просто... Не знаю.
   - Ну вот,- говорит он.- Так что  если  у  тебя  есть  деньги,  ты  можешь
сходить ещё за бутылкой. Или хочешь, я схожу. Ты даже можешь  присоединиться
к нам, если тебе больше некуда идти.
   - И поставить свою палатку среди прочих?
   - Ну да.
   - А в свою вы меня не пустите?
   - Нет,- говорит он.
   - Может быть, и пустим,- говорит Катя.
   Он бросает на неё строгий взгляд и повторяет: "Нет".
   - Я пошутила,- смутившись, говорит она.
   - У меня в карманах только мусор,- говорю я.- Но  разве  не  вы  убеждали
меня, что это лучше чем деньги?
   - Кто?- удивляется он.- Мы?
   - Неважно,- говорю я.- Думаю, вам и невдомёк, о ком  я  говорю.  Так  что
можешь называть их словом "они".
   - Так значит, у тебя нет денег,- заключает он  и,  повернувшись  к  Кате,
говорит: "Мы попали".
   - А что, у тебя совсем не осталось?- спрашивает она.
   - Остались, конечно,- говорит он.- Но не на это.
   - Да ладно,- говорит она.- Почему бы не потратить их, в самом деле?
   -Нет,- говорит он и  поворачивается  ко  мне.-  Значит,  в  этот  раз  не
получится. Но я могу дать тебе свой телефон - свяжемся как-нибудь.
   - И ты будешь вдвоём, с твоей женой,- добавляет Катя.
   - Да,- говорит он.- Тогда ты, может быть, и поймёшь,  зачем  мы  это  всё
делаем.
   - Что, всё?- говорю я.
   - Ну, всё. Зачем мы уходим из городов.
   - А в этот раз никак не получится?
   - Нет,- покачав головой, говорит он.
   - Ну и ладно,- говорю я.- Я и так догадываюсь - секс на природе. Этого  я
тоже уже вкусил, правда, не особо удачно. Но я не хочу никуда идти, я просто
хочу остаться.
   Он пожимает плечами, переворачивая шашлыки.
   - Принеси кетчуп,- говорит он Кате.
   Она исчезает в палатке.
   - Я не хочу есть,- говорю я, поднимаясь на ноги.
   - Зря,- говорит он.- Если ты обиделся, то ты просто дурак.
   Я стою, раздумывая.
   - А ведь ты прав,- соглашаюсь я и снова сажусь на траву.
   Катя приносит кетчуп, бумажные тарелочки и нарезанный хлеб.
   - А мусор вы забираете с собой?- спрашиваю я.
   - Конечно,- говорит он.
   - Представляешь, что  бы  здесь  осталось  после  нас,  если  бы  мы  все
выбрасывали мусор?- говорит Катя.
   - Экологи хреновы,- говорю я.- Заботитесь о мусоре, а в это время  бомбят
химические заводы Сербии, и на землю Европы проливаются  отравленные  дожди.
Это вас почему-то не трогает. Вы как тот человек, что в  зоопарке  ухитрился
не заметить слона.
   - Причём тут экология,- говорит Игорь.- Я лично никакие заводы не бомбил.
   - Не обращай внимания,- говорит ему Катя.- Это он безотносительно.
   - Она права,- говорю я.- Только к шашлыку не помешало  бы  красное  сухое
вино.
   - У нас есть,- говорит Катя.
   Игорь смотрит на неё.
   - Ну ладно,- со вздохом говорит он.- Раз уж проговорилась, неси.
   Катя снова исчезает в палатке и возвращается с бутылкой вина.
   "Не так уж всё и плохо",- думаю я. Сейчас мы будем пить вино, и не так уж
всё и плохо.
   17
   - А ведь я так и не отлил,- говорю я.
   -  Очень  ценная  информация,-  говорит  Игорь.-  Ну  и  чего  ты  ждёшь,
разрешения?
   - Ну, мало ли. Может, вы и мочу с  собой  уносите  в  баночке,  чтобы  не
загрязнять природу...
   - Вот что,- говорит он.- Ты меня уже достал. К  твоему  сведению,  мы  не
носим с собой мусор, а закапываем его в землю. А ты, если хочешь  ссать,  то
иди и ссы, и можно было бы это сделать молча.
   - Всё,- говорю я и поднимаюсь с травы.- Понял, молчу.
   Я ухожу.
   Вернувшись, я обнаруживаю, что в компании прибавилось на одного человека.
Это мужчина лет пятидесяти в  панаме,  майке  и  пляжных  шортах,  обутый  в
шлёпанцы на босу ногу.
   - Дмитрий,- протягивает он мне руку.
   - Шурик,- говорю я.- Только не спрашивайте, где меня так  разукрасили,  а
то я сам вас так разукрашу, что вы себя в зеркале не узнаете.
   - Я же говорил, что он чокнутый,- говорит Игорь.
   -  Стоит  на  минуту  отлучиться  в  кусты,  как  о  тебе  уже   начинают
распространять сплетни. До чего же словоохотливый мы народ!
   - Учимся понемногу у татар,- парирует он.
   - Молодые люди,- улыбаясь, говорит Дмитрий.- Давайте не будем ссориться.
   - Вот именно,- поддерживает его Катя.
   - Он говорил, что мы явим Европе нового Чингисхана.
   - Ничего подобного,- возражаю я.- Я говорил не об этом, а о том,  что  вы
ни хрена не хотите расширять горизонты сознания.
   - Постойте,- говорит Дмитрий.- Давайте разберёмся. Прежде всего, кто  это
"мы", и кто это "вы"?
   - Ну вот, ещё один!- говорю я.- У вас что  это,  эпидемия?  Почему  тогда
лагерь не оцеплен санитарами? И почему меня не предупредили сразу?
   - Какими санитарами?- растерянно говорит Дмитрий и смотрит на Игоря.
   - Я же говорил, что он таво.
   - Ты уже всё сказал,- говорю я.- И мог бы теперь помолчать. Тем более что
я разговариваю не с тобой, а вот с ним.
   - Со мной?- говорит Дмитрий.
   - А вас что, двое? И куда же вы вдвоём идёте?
   - Я?
   - Вы.
   - Куда я иду?
   - Ну, я не знаю, кто из вас куда идёт, или, может быть, вы идёте в  одном
направлении, вам лучше знать.
   - Я иду за рыбой.
   - Прекрасно! Так не останавливайтесь на полпути.
   - А я и не останавливаюсь.
   - Так в чём же дело?
   Он пожимает плечами и, повернувшись к Игорю с Катей, говорит:
   - Я буду ещё обратно возвращаться, так что я не прощаюсь.
   И уходит.
   - Зря ты его обидел,- говорит мне Катя.- Он безобидный, хороший человек.
   - Да ничего он не обиделся,- отмахнувшись, говорю я и сажусь  на  траву.-
Ну что шашлыки, готовы?
   - А тебе-то что за дело?- говорит Игорь.
   - Я думал, вы меня угостите, или хотели угостить...
   - Так что ты там говорил о горизонтах сознания?
   - Я?
   - Ну я не знаю, сколько вас там.
   - Да ничего,- говорю я.-  Только  то,  что  вы  ни  хрена  не  хотите  их
расширять. Да к тому же, поди, у вас и сигарет нет.
   - Нет,- говорит он.- Сигарет у нас нет.
   Я киваю.
   - Так я и думал.
   - Почему?
   - Потому что вы не плюёте на своё здоровье.
   - А что в этом плохого?- говорит Катя.
   - Ничего,- отвечаю  я.-  Что  плохого  в  том,  чтобы  собирать  мусор  в
пластиковые пакеты  или  закапывать  его  в  землю?  Ведь  вы  уверены,  что
следующим летом снова придёте сюда. А были люди, которые не  знали,  доживут
ли они вообще до следующего лета, да и не было это важно. Важно было  совсем
другое.
   - Новые горизонты сознания?- с иронией говорит Игорь.
   - Ну да,- говорю я.- Что-то большее, чем то, что вокруг.
   - А чем плохо то, что вокруг?- говорит Катя, пожав плечами.
   - Правильно,- говорю я.- Важно выбрать место получше -  чтобы  и  к  реке
близко, и комаров было не слишком много...
   - И одним из этих людей когда-то был ты,- заключает Игорь.
   - Был,- говорю я.- Да наверное, таким  и  остался.  А  вы  совсем  другое
поколение, и сигарет мне у вас не стрельнуть.
   - А ты пройдись по палаткам,- подсказывает Катя.- У кого-нибудь найдётся.
   - Да,- говорю я, поднимаясь.- Остаётся воспользоваться твоим советом.
   - На возьми, надень,- говорит Игорь, снимая тёмные очки и  протягивая  их
мне.
   - Возвращайся,- говорит Катя.
   Я беру очки, киваю ей и ухожу.
   Пройдя десятка три  шагов  через  кустарник,  густо  растущий  под  сенью
деревьев, я выхожу на поляну,  посреди  которой  стоит  ярко-красного  цвета
палатка, рядом с которой на  надувном  матрасе  лежит  женщина  в  сиреневом
полупрозрачном халатике и, опершись на локти, читает книгу.
   Она поднимает голову.
   - Извините за беспокойство,- говорю я.- Не найдётся ли у вас сигаретки?
   Она улыбается и протягивает мне пачку.
   - Возьмите.
   Я подхожу.
   - Что читаете?- интересуюсь я, закуривая и присаживаясь рядом с ней.-  Не
возражаете?
   Ей что-нибудь около сорока или чуть за сорок. Она уже слегка  располнела,
и несмотря  на  все  свои  диеты  и  новомодные  теории  питания  продолжает
медленно, но неотвратимо поправляться. Впрочем, выглядит она совсем неплохо.
Её даже можно назвать красивой.  Но  мне  везёт  на  красивых  женщин,  и  я
воспринимаю это как должное.
   - Что?- говорит она.
   - Что вы читаете?- повторяю я свой вопрос.
   - Книгу.
   - Исчерпывающий ответ. Не хуже чем ответил Гамлет.
   - А что он ответил?
   - Думаю, вы и сами знаете,- говорю я.- А вы не хотите покурить со мной?
   - Вообще-то, я только что курила... Но можно.
   Она достаёт из пачки сигарету и закуривает.
   - И вы тоже с этой компанией?- говорю я.
   - Да,- говорит она.- С какой компанией?
   - Ну, с этой.
   - Да.
   - И вам нравится?
   - У меня отпуск...
   - Тогда понятно,- говорю я.- А я думал, вы здесь работаете.
   - Да нет, вряд ли вам это понятно.
   - Ну почему же. Что же тут непонятного. Хочется побыть с  молодёжью,  мне
тоже иногда этого хочется, хотя для меня это представляет меньший интерес  и
меньшую проблему, чем может быть, для  вас.  Но  когда  мне  было  как  этим
ребятам, двадцать, мне почему-то не встретилась такая женщина как вы, а ведь
всё могло бы быть и иначе...
   - Может быть, вы не там искали?
   - Где я только, кажется, не искал,- говорю я.- А впрочем, может быть, я и
не искал вовсе, ведь я искал  чего-то  совсем  другого.  И  думал,  что  всё
остальное как-нибудь само собой приложится.
   - И кто же должен был это приложить?
   - Наверное, Бог,- говорю я, пожав плечами.- Наверное... Кто же ещё.
   - Ну, во-первых,- говорит  она,  стряхнув  пепел  с  сигареты.-  В  наших
экспедициях есть люди разного возраста. Во-вторых, я ещё  не  чувствую  себя
такой старой, какой вы меня, может быть, воспринимаете. А в третьих,  почему
бы и нет?
   - Ну да,- говорю я.- Почему бы и  нет?  И  я  вовсе  не  воспринимаю  вас
старой, напротив, на мой взгляд, вы в  самом  расцвете  лет,  потому  мне  и
показалось странным встретить вас здесь, в столь безыскусной обстановке.  На
мой взгляд, вы должны были бы возлежать на красивой  тахте  посреди  искусно
оформленного интерьера большой и уютной квартиры - так  я  вас  представлял,
когда был ещё школьником, и страсть сжигала мою  плоть  и  мой  мозг.  Я  бы
запросто умер за вас тогда, но в то время вы были ещё слишком молоды,  а  из
тех, прежних, женщин мне так ни одна и  не  повстречалась.  В  результате  я
утратил невинность в возрасте двадцати лет с женщиной,  которая  стала  моей
женой. Нет, правда, я искал чего-то совсем другого...
   - Понятно,- говорит она, молча выслушав мой бестолковый монолог.
   - Это, кажется, стало самым распространённым словом-паразитом,- говорю я.
   - Что?- говорит она.
   - Понятно.
   - А,- говорит она, усмехнувшись.- Да. Наверное.
   - А ведь на самом деле никто ничего толком не понимает.
   - Наверное, поэтому вторым по распространённости  словом-паразитом  стало
"как бы".
   - Верно,- говорю я, с интересом посмотрев на неё.- И вы заметили?
   - Ну конечно,- говорит она.
   -  Вы  можете  объяснить,  почему  всё  в  этом   мире   происходит   так
несвоевременно?
   - Например, наша встреча?
   - Я не имел в виду... Я говорю, вообще.
   - Не знаю,- говорит она.- Вы смутились?
   - Да нет, ничего. Просто как-то неловко говорить друг другу "вы".  Вы  не
находите?
   - Так давайте перейдём на "ты", и всё станет просто.
   - Давайте. Меня зовут Игорь.
   - А меня Лена,- говорит она.
   - Женщину, с которой я сюда приехал, тоже зовут Лена.
   - Так ты не один?- говорит она.
   - Думаю, что один. Скорее всего, она уже уехала.
   - Вы поссорились?
   - Не знаю. Может быть... Но это не она меня так разукрасила. О чём  мы  с
тобой говорили?
   - О том, что всё происходит несвоевременно.
   - Ах, да. О том, что вовремя родиться - это уже счастье.
   - А ты родился невовремя?
   - И вовремя умереть.
   - И встретиться?
   - Ну конечно. И встретиться.
   - Значит, мы встретились слишком поздно?
   - Мы ещё и не встретились вовсе,- говорю я.
   - Вот как?
   - На мой взгляд, у мужчины и женщины есть только один способ встретиться.
   - Да?- загадочно улыбнувшись, говорит  она.-  Так  может  быть,  нам  это
сделать? Раз уж мы всё равно перешли на "ты".
   "Ну что же это такое,"- с тоской думаю я.- "То пусто,  то  густо.  То  за
целый год ни одной женщины, а то..."
   Но она уже повернулась на спину, и отступать некуда. Я склоняюсь к ней, и
её губы встречают мои губы.
   18
   - Да,- говорю я, без сил откинувшись на спину.- Теперь я понимаю, как мне
это было нужно тогда.
   Я смотрю в небо.
   Мы молчим.
   - Но может быть, у тебя есть ещё шанс наверстать?
   - Нет. Ничего нельзя начать заново. Когда-то я думал,  что  меня  услышит
весь мир. Как мне снова в это поверить?
   - Как вернуть утраченные иллюзии?
   - Всё в мире иллюзии. Теряя одни, мы попадаем в плен других, а  прозрение
всегда ужасно.
   - Но может быть, это и к лучшему?
   - Что?
   - То что мы встретились теперь, а не десять и не пятнадцать лет назад.
   - Нет,- говорю я.- Мы все искалечены, и этого не исправишь. Это было  мне
нужно тогда, когда мне было тринадцать. Когда это нужно нам всем.
   - А теперь?
   - Теперь всё иначе.
   - Может быть, это и теперь ещё не плохо? Может быть, наша встреча  -  это
та дверь в счастье,  мимо  которой  ты  уже  через  несколько  минут  будешь
торопиться пройти? Я ни о чём не прошу тебя. Я просто спрашиваю. Что если?..
   - Начать всё заново?
   - Ты не понял меня,- говорит она.- Или просто не услышал.
   Я поворачиваю к ней голову.
   Она лежит на спине, запрокинув лицо к небу и закрыв глаза.
   - Дай сигарету,- прошу я.
   Она открывает глаза и, посмотрев на меня, приподнимается,  находит  пачку
сигарет и протягивает её мне.
   Я беру сигарету. Она тоже.
   Мы закуриваем и снова ложимся.
   - А что,- говорю я.- В конце концов, вся цивилизация  началась  с  одного
мужчины и одной женщины. Давай попробуем. Я могу остаться с тобой... на пару
дней.
   - Нет,- говорит она.- Здесь для тебя неестественная среда. Потому что  ты
прав - я должна была бы лежать на диване в своей квартире, совсем  в  другой
обстановке. Но тогда мы бы не встретились. Не всегда всё происходит так, как
должно, и иногда это стоит учитывать.
   - Да,- соглашаюсь я.- Раз уж в этом мире всё так  запутано,  и  с  самого
начала всё пошло не так, как должно было.
   - Но мы встретились,- говорит она.
   - Да,- говорю я.- Ты всё сделала за меня сама. А я  просто  шёл  к  нашей
встрече. И кто виноват в том, что я шёл так долго.
   - Может быть, это и неплохо,- говорит она.- И теперь мы сможем дать  друг
другу больше, чем если бы встретились раньше.
   - Больше боли?- говорю я.
   - Меньше обещаний,- говорит она.
   Я обдумываю её слова.
   В это  время  на  поляне  появляется  Дмитрий.  В  руке  он  несёт  белый
полиэтиленовый пакет.
   Он кивает мне. Я киваю ему в ответ.
   Лена лежит, устремив взгляд в небо, и не видит его.
   - Она спит?- тихо говорит он.
   - Я не сплю,- говорит она и, приподнявшись, поворачивает  в  его  сторону
голову.- Что это у тебя в пакете?
   - Рыба. А с этим молодым человеком, мы, кажется, знакомы.
   - Ничего подобного,- говорю я.- Вы меня с кем-то спутали.
   - А разве это не вас зовут Саша?
   - Нет. Меня зовут Игорь.
   - Ну что ж,- он подходит.- Тогда позвольте представиться. Дмитрий.
   - Игорь,- говорю я, пожимая его руку.- Далеко собрались?
   - Да нет, к своей палатке.
   - Это мой бывший муж,- говорит Лена, вытягиваясь на  матрасе  и  закрывая
глаза.- Если хотите, можете общаться. Я устала, и меня здесь нет.
   - А далеко ли ваша палатка?
   - Да как вам сказать... Если вам будет не в тягость пройтись, и если я не
отрываю вас от более приятного занятия...
   - Вот уж что тебя совсем не касается,- обрывает его Лена.
   - Прошу прощения,- говорит он.- То, может быть... Хотя, смотрите сами.
   - Очень туманное приглашение,- говорю я.- Но всё же, мне интересно.
   Я поднимаюсь.
   - Ничего, что я похищаю у тебя молодого человека?- говорит он Лене.
   Она не отвечает.
   - Пойдёмте,- говорю я, обуваясь и заправляя рубашку.- Это недалеко?
   - А какая разница?- говорит он.- А впрочем, здесь всё близко.
   -  Вы  производите  впечатление  интеллигентного  человека,-  говорю  я.-
Несмотря на вашу дурацкую панаму и шлёпанцы, не говоря уже о трусах.
   - Вы тоже,- говорит он.- Несмотря на то что по вам будто  каток  проехал.
Где это вас так разукрасили?
   - Кажется, я предупреждал вас, чтобы вы не задавали этот вопрос.
   - Да? А разве это были вы?
   - Смотрите только, не подеритесь,- говорит Лена.
   Дмитрий оборачивается.
   - Как ты могла подумать. Ведь мы же интеллигентные люди.
   19
   - А вы смотрите на всё проще,- советует он.- Ведь народ и правительство -
это не одно и то же. Что, при Сталине у нас не было хороших людей? Да  было,
сколько угодно! А при этом расстреливали, уничтожали в  лагерях...  и  тоже,
кстати, прекрасных людей...
   - У вас палатка в точности как у вашей жены.
   - Бывшей жены,- поправляет меня он.
   - Вы покупали их в одном магазине?
   - И даже в один день.
   - Вот как.
   - Да,- говорит он.- Кстати, я не очень помешал вам?
   - Ваш вопрос, несмотря на внешнюю вежливость, до крайности бестактен.
   - Я знаю,- говорит он.- Но вы не знаете мою жену.
   - Лену?
   - А другой у меня не было.
   - Да? А я дважды был женат... А что это у вас там?
   - Там?- он поворачивает голову.- А. Это, собственно, то, что  я  и  хотел
вам продемонстрировать.
   - И что же это такое?
   - Коптильня.
   - Так вот она какая... И что в ней можно коптить?
   - Да всё что угодно. Но сейчас в ней рыба.
   - Ура,- говорю я.- Сами наловили?
   - Да нет, не то чтобы...
   - А эта, что в пакете?
   - А эту я буду коптить вечером.
   - На ужин? Так вы одной рыбой питаетесь? И что, хороша здешняя рыбка?
   - Да здесь вообще места сказочные! Ведь это мы с Леной открыли это место.
Это потом уже к нам стали присоединяться другие... И вот уже целый лагерь.
   - Да?- говорю я.- А из её слов можно было сделать иной вывод  -  что  она
присоединилась к чуждой ей компании в надежде на чудо.  Знаете,  есть  такая
теория, что если мы будем делать то,  чего  сами  от  себя  не  ожидаем,  то
добьёмся успехов, которые кажутся нам невозможными.
   - Да,- говорит он.- Знаю. Но это глупая теория.
   - Конечно. Но попробуйте заключить идеал в форму теории,  и  вы  получите
типично американский продукт - примитив с подливкой претенциозности.
   - Так я не слишком помешал вам?
   - Нам? С вашей бывшей женой? А давно уже коптится эта рыба?
   - Что?
   - Вы поразительно непоследовательны. Сначала вы поправляете меня, когда я
называю вашу бывшую жену женой, а потом допытываетесь, и так настойчиво, чем
я с ней занимался до вашего появления. Но я отвечу вам,-  хотя  едва  ли  вы
вправе задавать мне подобный вопрос,- я с ней трахался.
   - И как?
   - Что, как?
   - Как она, не потеряла форму?
   - Я понимаю, вы хотите уничтожить меня своим сарказмом.  Можете  считать,
что вам это удалось, мне это безразлично.
   - Ясно,- говорит он и,  помолчав,  добавляет.-  Ничего  другого  я  и  не
ожидал.
   - О чём это вы?
   - Вы обвиняете меня в непоследовательности, полагая, что я ревную  к  вам
мою бывшую жену и в то же время абстрагируюсь от неё...
   - У вас нет водки?
   - Есть, конечно,- говорит он.- Но вы меня перебили.
   - Прошу прощения.
   - Да ладно. Ведь вы правы. Но в то же время, вы сами... С  одной  стороны
вы страдаете от того, что Европа изменила вашему идеальному представлению  о
ней, а с другой, готовы немедленно абстрагироваться от неё и  даже  объявить
её своим врагом...
   - Мне кажется, вы не понимаете,- перебиваю  его  я.-  Все  эти  клинтоны,
олбрайт и саланы ничем не лучше Гитлера - а все делают вид, что так и надо.
   - Не лучше,- соглашается  он.-  Но  и  не  хуже.  Знаете,  сколько  таких
гитлеров было в истории? И ничего, жизнь продолжается.
   - Сомнительное утешение.
   - Вы знаете, сколько людей погибло во время второй мировой?  Миллионы!  И
тем не менее, вы живёте так,  как  будто  ничего  не  произошло.  А  сколько
миллионов погибло во время сталинского террора? Что по сравнению с  этим  те
сотни и даже тысячи погибших в Сербии? А вы немедленно объявляете,  что  мир
рухнул! Да вы просто не знаете жизни.
   - Это я уже слышал,- отмахнувшись, говорю я.- Но человек,  который  берёт
на себя смелость утверждать, что я не  знаю  жизни,  вероятно,  должен  быть
уверен в том, что уж он-то жизнь знает.
   - Ничего подобного,- возражает он.- Я тоже не знаю  жизни.  Даже  великий
мыслитель Сократ сказал как-то: "Я знаю, что ничего не знаю".
   - Это мне тоже известно. Лучше расскажите, как устроена ваша коптильня.
   - Нет, давайте закончим тему.
   - У вас есть водка?
   - Кажется, вы уже спрашивали.
   - Не помню.
   Он встаёт и, удалившись в палатку, приносит бутылку водки.
   - Вот это дело,- одобрительно говорю я.
   Он наливает, и мы пьём.
   - Ух ты,- говорит он, выпив свою рюмку.- Неплохо пошло.
   - Да,- соглашаюсь я.- Хорошая водка.
   - И возвращаясь к нашей теме,- говорит он.- Вы говорите,  что  ваш  идеал
Европы рухнул, что же вам делать.  А  вы  возьмите  и  отдохните  от  своего
идеала. Не пытайтесь ничего анализировать. Возьмите пример с Рериха. Он тоже
был не хуже вас европеец, а уехал  в  Гималаи  и  там,  на  свежем  воздухе,
наслаждаясь прекрасными видами дикой природы...
   - Надо же,- говорю я.- А вы и Рериха знаете.
   - К вашему сведению, я кандидат наук.
   - Да?- говорю я.- А похожи на дачника. И что же, в таком возрасте и всего
лишь кандидат наук?
   - Вы либо сильно пьяны, либо чем-то расстроены,- помолчав, говорит он.
   - И то и другое,- говорю я.
   - Могу я чем-нибудь помочь?
   - Можете,- говорю я.- Тем что, во-первых, нальёте мне ещё -  сегодня  мне
хочется напиться, а я постоянно трезвею,- а во-вторых, тем что, вместо  того
чтобы  неуклюже  пытаться  меня  утешить,  расскажете  как   устроена   ваша
коптильня.
   - И расскажу, и покажу,- обещает он.
   - И научите ловить рыбу?
   - Что?- удивлённо говорит он.- А вы не умеете?
   - Я говорю фигурально.
   - А,- говорит он.- Это из Библии, я понимаю...
   - Хотя, может быть, вы и правы, если не относиться  ко  всему  этому  так
серьёзно... Как гласила надпись на кольце Давида: "Пройдёт и это". Одного  я
не могу понять, как же вы здесь спасаетесь от комаров?
   - От комаров?
   - Да. "Фумитокс" ведь некуда воткнуть - розеток нет.
   - Да, некуда, но к комарам привыкаешь. Переловишь их всех в палатке и...
   - Так уж и всех,- с недоверием говорю я.
   - Ничего, это не так страшно, как кажется.  Я  лично  мажусь  специальной
мазью.
   - А в остальном всё выглядит очень даже мило.
   - Кстати, вы тоже можете присоединиться к нашему лагерю.
   - А вы возьмёте меня на матобеспечение? Дело в том, что у меня совсем нет
денег...
   - Не проблема,- говорит он.- Если, конечно, вы умеете спать на земле  без
спального мешка, укрывшись одним только одеялом.
   - А чем ещё можно укрываться?- говорю я, подставляю рюмку. Он наливает.
   - Может быть, лучше выпьем под рыбу?- говорит он.
   - Но ведь вы уже налили. Что же, сливать обратно в бутылку?
   - А и правда,- говорит он, махнув рукой, и наливает себе тоже.
   - Тем более, что я не голоден.
   - А я, признаться, очень хочу есть.
   Мы выпиваем.
   - Вы посмотрите, какой день-то сегодня чудесный!- говорит он.
   - Да,- соглашаюсь я.- И дым пахнет можжевельником.
   Он кивает.
   - Да... Вы уже выпили?
   - Да,- говорю я.- Но вы пейте или вылейте. Не обращайте на меня внимания.
   - Ну как же...
   - Да вот так,- говорю я.- Пейте.
   Он пьёт.
   - Не надо было бы мне пить...
   - Так что, рыба уже готова?
   - Да,- говорит он.- Так вот... Вы никогда не изучали историю Китая?
   - Нет.
   - Почитайте как-нибудь, очень успокаивает нервы, рекомендую. Всё,  о  чём
вы так переживаете, уже давным-давно было, и вообще, в этом мире  уже  давно
не происходит ровным счётом ничего нового. Сейчас американцы рвутся  создать
свою собственную империю - ну как же, у всех были империи, а у них - нет. Но
даже если они и создадут что-то подобное, то их империю ждёт та  же  судьба,
что и все другие. Разложение, крах, распад, гибель. Всё это уже было,  и  не
раз. Их беда в необразованности -  они  просто  не  знают  мировой  истории,
поэтому и верят во всяких микки-маусов, не догадываясь, что то, что они  так
рьяно проповедуют, известно людям уже много столетий, равно как  и  то,  чем
всё это заканчивается...
   - Я знаю.
   - Да? Но если вы всё это знаете, тогда к чему вы так нервничаете?
   - К тому что жизнь скоротечна, и я  не  могу  измерять  её  историческими
сроками.
   - Ладно,- говорит он, ставя рюмку на землю.- Тогда давайте есть рыбу.
   - А что, уже готова?
   Он поднимается и идёт к коптильне.
   - Ну конечно.
   20
   -Принесите, пожалуйста, вон те тарелочки. Будем выкладывать.
   Я приношу тарелочки, и он начинает выкладывать на них рыбу, снимая  её  с
решётки.
   - А ничего, что огонь уже давно погас?- спрашиваю я.
   - Так ведь она уже давно готова,- отвечает он.- Ещё немного бы, и остыла.
   Мы возвращаемся к расстеленной на траве скатерти.
   - Принести картошки?
   - Спасибо,- говорю я, усаживаясь.- Я не ем сырую картошку.
   - Вчера напёк,- говорит он.- Принести?
   Я киваю.
   Он приносит картошку.
   - Хлебосольный у вас лагерь,- говорю я.- Ну, нальём?
   - Ах, да,- спохватившись, говорит он и наливает нам по рюмке.
   Мы пьём и приступаем к еде.
   - Так значит, это не вы наловили?- говорю я.
   - Рыбу? Нет. Какой из меня рыбак... Так, выезжаю иногда на лодке, но...
   - А у вас лодка есть?
   - Да, есть.
   - Так давайте покатаемся!
   - Нет,- строго говорит он.- Я выпил.
   - А вы никогда не садитесь за руль, если выпьете?
   - Никогда.
   - Надо же,- говорю я.- А я так вовсе без прав езжу.
   -  А  что  гаишники?  Не  боитесь?  Или  как   они   теперь   называются,
гибдэдэшники?
   - Да мне плевать. У меня пистолет в бардачке.
   - Ах, так,- говорит он.- Ну тогда конечно. Как рыба-то?
   - Что?
   - Нравится?
   - Очень. Только костей много.
   - В речной рыбе всегда много костей,- говорит он.- Но зато это  настоящая
рыба, можно сказать, исконно русская.
   - Исконно русская рыба - это осетрина.
   - Ну,- говорит он и смеётся.- Зачем же так категорично...
   - И в самом деле,- говорю я.- А что это такое?
   - Что?
   - Что это за рыба?
   - Да обычная плотва. Но вкусно?
   - Да,- говорю я.-  Вкусно.  И  вообще,  хорошо  здесь.  Хотя  мне  больше
нравится Предуралье.
   - Да? Но здесь тоже природа... Природа - это всегда природа.
   - Вот я и говорю. Хорошо, легко, как будто и нет никакой войны...
   - Но на нас вроде бы бомбы  не  падают,-  посмотрев  на  безоблачно-синее
небо, говорит он.
   - Да,- говорю я, наливая.- И не будут падать. Потому что у нас  лучшие  в
мире системы ПВО.
   - Так что, выпьем за ПВО?
   Я киваю, и мы поднимаем рюмки и пьём.
   - Скажите, а вам не горько за то, что вы родились, чтобы стать свидетелем
национального позора?
   - Я родился вовсе не для этого,- возражает он.
   - Да, но ведь вас, как  и  меня,  не  спросили,  хотим  ли  мы  наблюдать
унижение своей страны.
   - Никто не заставляет вас признавать самый факт его. Будьте проще!
   - И уподобиться американцам?
   - А хоть бы и так.
   - Ну уж нет! Не дождётесь.
   - А я и не жду,- говорит он.- Я рыбу ем. И вам советую.
   - Я тоже ем рыбу, но не перестаю при этом думать.
   - И как вам, нравится?
   - Рыба? Очень. Я и не знал, что такое бывает.
   - Вот видите,- наставительно говорит он.- Вы многого ещё не знаете в этом
мире, а уже вынесли ему вердикт.
   - Профессор, да вы ещё больший зануда, чем я!
   - Во-первых, я не профессор, а всего лишь доцент,- говорит он.
   - А во-вторых?
   - А во-вторых, самый больший зануда - это тот, кто не  признаёт,  что  он
зануда.
   - А вы признаёте?
   - Да.
   - Ну так выпьем за это!
   - Вы же не налили,- замечает он.
   Я смотрю на свою рюмку.
   - И правда,- говорю я.- Кажется, мне всё-таки удалось напиться.
   - Тогда, может быть, не стоит больше пить?- осторожно спрашивает он.
   - Нет уж,- говорю я и беру бутылку.- Нужно закрепить успех.
   - Ну ладно,- со вздохом говорит он.- Тогда уж наливайте и мне.
   - Спокойствие,- говорю я и, налив, ставлю бутылку.- За что мы  собирались
выпить?
   - Насколько я помню, за занудство.
   - Ну уж, нет,- решительно говорю я.- Что за глупость!
   - Так ведь это вы предложили.
   - Да оставьте вы свою рыбу! Вы что сюда, жрать пришли?
   - Я говорил, что очень голоден.
   - Да? Ну ладно, я подожду.
   - Нет. Я выпью с вами,- говорит он и берёт рюмку.
   - Тогда давайте просто, без всяких тостов - по русски: "Поехали".
   Он кивает, и мы пьём.
   - Вот вы говорите, что испытываете стыд за свою страну. А  вправе  ли  вы
испытывать этот самый стыд,  и  не  является  ли  это  само  по  себе  делом
постыдным?
   - Нет,- говорю я.- Мне нечего стыдиться.
   - Так ли уж нечего?
   - Стыдиться следует только двух вещей - отсутствия совести  и  отсутствия
ума. Но те, у кого нет ума, не думают о том, что у них его нет,  потому  что
им нечем думать, а те, у кого нет совести,  вообще  не  способны  испытывать
стыд. Вот и выходит, что стыд - это типичный фантом.
   - Так в чём же дело?
   - Какое именно?
   - А я вам скажу. Ваша проблема в том, что вы мыслите слишком глобально. А
между тем всё очень просто. Каждое, пусть незначительное,  но  доброе  дело,
делает вас чище, а чем вы чище, тем безмятежнее ваше сознание. Но вам  нужно
всё сразу, вы не хотите продвигаться медленно, шаг за шагом...
   - Может быть. Но вы сами не понимаете, что говорите.
   - То есть, как это?
   - Вы путаете причину и следствие. Помните, детское: "Почему  ветер  дует?
Потому что деревья качаются". То же самое делают американцы,  на  то  они  и
дети. А ведь совершение добрых дел - это не  цель,  а  следствие.  В  основе
всего лежит покаяние, осознание своей греховности. Потому что все мы грешны.
И вот когда мы осознаём это и каемся, мы становимся  чище,  и  чем  чище  мы
становимся, тем больше добра и тем меньше зла мы совершаем. Но это не  более
чем следствие, можно сказать, побочный  эффект.  Как  можете  вы  рассудить,
какие поступки будут добрыми, а какие злыми? Что есть благо, а что есть зло?
Ведь и эти натовские недоумки полагают, наверное, что совершают благое дело,
убивая детей в Белграде. А святости в них не больше чем в лепёшке навоза.
   - Да я вовсе не защищаю их.
   - А я на них и не нападаю. Я  вообще  никогда  не  противопоставляю  себя
никому и ничему. Я лишь дополняю и обобщаю.
   - Но вы недолюбливаете Америку...
   -  Я  не  против  Америки,  я  против  глупости,  когда  она   становится
агрессивна.
   - Так значит, вы всё-таки противопоставляете себя глупости?
   - Ну надо же,- говорю я.- Подловили. Браво, браво.
   - А если Америка представляется вам воплощением глупости, пусть  даже  не
сама страна, а только её политика, то это и есть антиамериканизм.
   - Что ж,- говорю я.- Может быть. Но меня больше интересует другое.
   - Да? И что же?
   - Есть ли у вас вода для умывания?
   - Есть,- кивает он.- Полная река.
   - Так что же, мне опять умываться в реке?
   - Нельзя дважды умыться в одной реке. Об этом сказал ещё великий Лао-цзы.
   - Верно,- говорю я, поднимаясь.- И об этом уже сказано.
   21
   Я возвращаюсь и вижу, что за время моего отсутствия  на  поляне  рядом  с
палаткой появился ещё некто - длинноволосый парень в линялых джинсах и белой
майке с портретом Джима Моррисона.
   - Да что же это такое!- возмущаюсь я.- Стоит мне отлучиться, как  тут  же
появляется кто-то ещё. А говорят, что мы плохо плодимся.
   - Вот, рекомендую,- говорит мне доцент.- Юра.
   - Ты слышал?- возбуждённо сообщает мне парень.- Война кончилась!
   - Очень приятно,- я протягиваю  ему  руку.-  Олег.  Так  говоришь,  война
кончилась?
   - Да!
   - Этого не может быть. Война только начинается.
   - Я по радио слышал, они прекратили бомбить!
   - Ну и что?- говорю я.- Поцеловать их за  это  в  задницу?  Сделать  вид,
будто ничего не произошло? Жизнь, продолжается, да? И вообще, кто ты такой и
зачем пришёл?
   Парень недоумённо переводит взгляд на доцента.
   - Не обращай внимания,- говорит тот.- Мы тут уже успели выпить...
   - Так что присоединяйся,- приглашаю я.- Хотя тут уже и пить нечего. У вас
есть ещё?
   Доцент отрицательно качает головой.
   - Ну вот!- разочарованно говорю я.- Что же всё в этом мире  заканчивается
прежде, чем успеет приобрести хоть какую-то ценность!
   Парень присаживается к нам.
   - А что это вы едите?
   - Рыба,- говорит доцент.- Ты поздно пришёл - мы уже всё съели.
   - И выпили,- добавляю я.- Слушай, Юра, уведи меня отсюда.  А  ещё  лучше,
знаешь что? Давай убьём доцента!
   Юра недоверчиво смотрит на меня. Потом усмехается.
   - Это он так шутит,- объясняет доцент
   - Да нет, какие уж тут  шутки.  На  фига  он  нам  нужен?  Покатаемся  на
лодке...
   - Нет уж,- говорит Юра.- Я-то ещё не выпил.
   - Замётано,- говорю  я.-  Сейчас  идём,  выпиваем,  возвращаемся  сюда  и
кончаем его. Зачем ему жить, если он ничего в этой жизни не понимает?
   Юра молчит.
   - Ничего не скажешь, хорошие у вас шутки,- недовольно ворчит доцент.
   - Вот видишь,- говорю я.- Он думает, что я шучу. А я вовсе  не  шучу.  Он
ведь думает как - хорошо устроился, сидит  на  травке,  ест  рыбу,  солнышко
светит, бомбы не падают, от речки прохладой веет, и рыба, пожалуйста, и жена
бывшая в двадцати шагах, всегда можно навестить -  рыбки  копчёной  принести
или ещё чего,- а тут ещё подрастающее поколение шастает, на огонёк заходит -
есть с кем пообщаться, уму-разуму поучить. А мы возьмём да и зажарим его  на
этой самой коптильне.
   - Точно!- поддерживает Юра.- Только на коптильне не жарят, а коптят.
   - Ну и прекрасно,- развеселившись, говорю я.- Значит, закоптим.
   - Договорились,- кивает он.- Только сначала мне нужно догнать тебя.
   - Какие проблемы!- говорю я.- В этом лагере можно разжиться?
   - Можно,- говорит он, на секунду задумавшись.-  Хотя,  честно  говоря,  у
меня были другие планы.
   Доцент встревожено наблюдает за нашей беседой.
   - Да?- говорю я.- И какие же?
   - Я хочу съездить в город. Там всё и купим.
   - Можно и так,- соглашаюсь я.- Ну что, пошли?
   - Пошли,- говорит он.
   Мы встаём и уходим.
   - Эй,- кричит нам доцент.- Если поедете, захватите для меня пакет кефира.
   - Ладно,- говорит Юра.
   - Обойдётся,- говорю я.- Ему и так неплохо. Так что ты говоришь,  сегодня
не бомбили?
   - Не бомбили,- говорит он.-  А  почему  ты  считаешь,  что  война  только
начинается?
   - А ты думаешь, сербы так просто сдадутся?
   - А что им ещё остаётся?
   - Воевать. Раз уж война началась, то нужно  побеждать,  чего  бы  это  ни
стоило.
   - А ты сам-то готов?
   - К чему?
   - К тому чтобы умереть.
   - Да.
   - К тому чтобы умереть за них? Да они же через десять лет  о  тебе  и  не
вспомнят!
   - Это не имеет значения. Когда человек  готов  умереть,  он  умрёт  и  за
собаку, а когда он не готов к этому, вот тогда-то и начинается поиск высоких
идеалов.
   - Осторожно, здесь где-то дерьмо. Не наступи.
   - Спасибо. Я чуть было не наступил. А тебе сколько лет, Юра?
   - Двадцать один.
   - Двадцать один? А мне тридцать, представляешь?
   - Не похоже,- обернувшись, говорит он.
   - Да мне и самому кажется, что это просто нелепо - мне, и вдруг тридцать!
   - Это что, правда?
   - А что, это похоже на шутку?
   - Если честно, то да.
   - В таком случае, спасибо за честность.
   - Да не за что,- говорит он.- А вы что, с доцентом поссорились?
   - Да ну что ты,- говорю я.- Мы с ним выпивали, причём очень мило.
   - Я это заметил.
   - Так как же мы могли поссориться?
   - А что, одно исключает другое?
   - Слушай,- говорю я, остановившись.- Или  я,  наконец,  пьян,  или  ты  и
впрямь воспринимаешь всё ещё серьёзнее, чем я.
   - А может быть, и то и другое?
   - Может быть,- говорю я.- Или это  мой  вид  настраивает  тебя  на  столь
серьёзный лад?
   - Да нет...
   - Ладно. Веди меня к своему логову.
   - Пошли,- говорит он, и мы идём дальше.
   Мы выходим к его палатке.
   - Слушай,- говорю я.- Вы что все в одном магазине отовариваетесь?
   - А что?
   - У тебя палатка точь-в-точь как у доцента.
   - Нет,- возражает Юра.- У него красная, а у меня - зелёная.
   - Да, это, конечно, большое различие, - соглашаюсь я.
   Он пожимает плечами.
   - А что, у тебя, правда, нет водки?
   - Правда,- говорит он.- А что, прямо сейчас нужно?
   - Да нет,- говорю я.- Можно и  потерпеть.  Просто,  видишь  ли,  у  меня,
кажется, реминисценция мировой скорби...
   - А,- говорит он.- Ну тогда конечно.
   - Да что ты понимаешь!- возмущаюсь  я.-  Ты  знаешь,  что  такое  мировая
скорбь? Может быть, ты даже знаешь, что такое реминисценция?
   - Остынь,- говорит он.- Они уже перестали бомбить.
   - Это ещё ничего не значит,- возражаю я.
   - Ну и ладно,- говорит он.
   - Ты первый заговорил о войне,  а  я  всего  лишь  высказал  своё  к  ней
отношение.
   - Да какая разница! Надоели все эти проблемы.
   - Можно подумать, ты что-нибудь во всём этом понимаешь.
   - Вот теперь я вижу, что тебе не меньше тридцати.
   - Слабовато,- говорю я.- Если уж  ты  хотел  убить  мня  словом,  мог  бы
придумать фразочку и покруче.
   - А я могу,- говорит он.
   - А я в этом не сомневаюсь.
   - Ну так что, подерёмся, что ли?
   - Не знаю,- говорю я.- Может быть,  ещё  и  подерёмся,  всё  впереди.  Я,
кажется, решил остаться на ночлег здесь. Пустишь меня в свою берлогу?
   - Конечно,- говорит он.- Без вопросов. А ты разве не собираешься в город?
   - Нет,- говорю я.- А с чего ты взял?
   - Мне показалось, ты сам сказал.
   - Тебе показалось.
   - А мне нужно,- говорит он.- Хочешь, поехали вместе?
   - А на чём ты?
   - На мотороллере.
   - У моего деда тоже был мотороллер,- говорю я.- Когда  я  был  маленьким,
мне десять лет  было,  мы  ездили  с  ним  на  рыбалку,  на  речку,  которая
называлась Тихий Ашкодар...
   - Ух ты. Где это такая?
   - В Башкирии. И  ловили  рыбу.  А  потом  возвращались  домой.  Я  сидел,
прижавшись к его спине. Помню ветер, и горячий металл  греет  ноги,  и  этот
запах, который бывает только в Башкирии, в степи, летом и только  вечером...
Однажды он особенно разогнался и сказал: "Вот это - сто километров в час". А
я подумал, надо же, а кажется,  едем  совсем  медленно.  В  какой-то  момент
просто перестаёшь чувствовать скорость.
   - Да,- говорит он.- Особенно, если дорога хорошая.
   - Да. А потом мы пили чай, крепкий, как пьют  в  Башкирии,  сладкий  и  с
мёдом, а за окнами была  ночь,  и  в  комнатах  горели  люстры...  Когда  ты
собираешься ехать?
   - Да прямо сейчас.
   - А что, правда, что это он придумал приезжать сюда?
   - Кто, Дмитрий? Да, наверное, правда...
   - Слушай, я, кажется, вдруг понял... Ты трахался с его женой?
   - С кем?
   - Ты слышал.
   - Ты имеешь в виду Лену? Но они уже года два как развелись...
   - Ты трахался с ней?
   - Да с ней почти уже весь лагерь перетрахался.
   - А ты?
   - Ну, и я тоже...
   - Да,- говорю я.- Слишком долго я к ней шёл.
   - Ну что, поехали?
   - Поехали,- говорю я.- Прямо сейчас?
   - Ну да.
   - Ладно, поехали.
   Он идёт и выводит из кустов мотороллер, выкрашенный в салатовый цвет.
   - У моего деда был точно такой же,- говорю я.
   Он ставит мотороллер на ножку.
   - Сейчас принесу шлем. По дороге нужно будет заправиться.
   - Очень кстати. У меня остался кое-какой должок.
   Он уходит и возвращается с шлемом. Протягивает его мне.
   - Не нужно,- отказываюсь я.
   - Надень,- говорит он.
   Я надеваю шлем и сажусь за его спиной.
   Он заводит мотор.
   22
   Зачем всё это? Зачем мы живём этой жизнью,  делая  вид,  что  так  всё  и
должно быть - разве что чуть-чуть больше  денег  было  бы  неплохо,  и  чуть
больше успеха у женщин. Чуть больше или чуть меньше, но  в  рамках  принятых
норм. Или второе название нашей жизни -  скука,  а  второе  название  нашего
разума - дурь? Все боятся. И я боялся, каждый раз  заново  начинал  бояться,
пока ужас жизни не перечёркивал мой страх. Или эта красота залитого  солнцем
дня, или пугающе красивый закат бесконечного неба в безбрежной степи...  Или
эта женщина, Нина... Жизнь наша ещё не успела начаться, а мы уже  боимся  её
потерять. "Сберегающий душу свою потеряет её..."
   Чего же они все так боятся? Узнать правду? И называют правдой незнание.
   И навязывают своё незнание другим... людям, народам... Каждый чего-то  не
знает, и если каждый станет навязывать остальным своё  незнание,  мы  вообще
перестанем знать что-либо. Неужели и это всё уже  было?  Как  он  сказал,  в
Китае всё это  уже  было  тысячу  лет  назад?  И  это  должно  обнадёживать?
Натовские пилоты улыбаются, садясь в кабины своих  самолётов,  чтобы  лететь
убивать детей в Сербии. Гитлеровские солдаты позировали перед фотообъективом
рядом с трупами повешенных и расстрелянных  ими  людей.  И  тоже  улыбались.
Американские лётчики подпевали весёлой песенке, звучащей по радио, сбрасывая
атомную бомбу на Хиросиму.
   И тоже улыбались.
   Солнце светит, и всё хорошо. Сколько ещё мерзости может простить нам Бог,
которому мы друг друга учим? Когда-нибудь она переполнит мир.
   Гул мотора.
   Как гул самолёта, и мы летим мстить за растоптанное право человека жить и
называть этот мир своим домом.
   Жить, не  спросив  на  то  соизволения  заокеанского  стада  зомбированых
обывателей, почему-то именующего себя народом.
   "И поставили люди идола, и стали поклоняться ему..."
   И всё повторяется снова... Всё  покупается,  а  то,  что  нельзя  купить,
подлежит уничтожению.
   И мы должны смотреть на это и улыбаться? Как это делали  гитлеровцы?  Как
это делают натовские пилоты? Забыть обо всём? - как немцы  забыли,  что  они
натворили в Освенциме и Майданеке, и снова летят бомбить Приштину и Белград.
   Чтобы стереть само упоминание о тех, кто не согласен? Кто хочет  остаться
и быть самим собой.
   Жить.
   Мне ненавистен  запах  сжигаемых  человеческих  тел  -  не  дай  мне  Бог
когда-нибудь его узнать.
   Но почему те, кому он ласкает ноздри, умеют  купить  или  одурачить  всех
остальных? Оскаленный зверь фашизма, теперь он соблазняет  нас  голливудской
улыбкой. Сколько личин он сменил, сколько людей превратил в стадо!
   Но не всех.
   Меня они могут только убить, но купить - никогда!
   Значит, они убьют меня. И  будут  улыбаться  как  натовские  пилоты,  как
гитлеровские солдаты на фоне виселиц, как президент Америки...
   Гул мотора.
   Бесконечный коридор деревьев, и за ними, до горизонта, поля.
   - Куда мы едем?
   - В город.
   - Но город в другой стороне.
   - Мы заедем в одно место. Мне нужно сделать одно дело.
   Исчерпывающий ответ. Что ж, надо так надо.
   Как мне сохранить разум в этом чудовищном мире? Нина, Нина... -  шепчу  я
это имя как молитву.
   Я хочу любить этот мир, но для этого мне нужно убить свою совесть.  Когда
я умру, им всем станет проще жить.
   А им и так просто. Привилегия дурака - ничего не знать.
   Ни о чём не догадываться.
   Всё забыть или жить прошлым...
   И впереди ещё большие войны...
   Я не хочу, не хочу думать об этом. Я хочу напиться, но что же я всё время
трезвею!
   Нужно ещё выпить.
   Они не хотят быть людьми, и наверное, это их право.
   Мы живём в одном мире и дышим одним воздухом, и я  должен  уважать  право
других людей перестать быть людьми, стать животными, стадом.
   Что ж, были и большие злодеи и злодеяния, если это может утешить...  Если
кого-то это может утешить, я не буду мешать ему не быть человеком.
   Меня обдувает тёплый летний ветер,  и  солнце,  что  высоко  над  полями,
светит мне в лицо, и мы едем куда-то,- не знаю, куда,-  зачем-то,-  не  знаю
зачем.
   Ведь можно просто не знать...
   23
   - Наши тоже бомбили,- говорит мне продавщица сельского  магазина,  где  я
пью портвейн, не отходя от прилавка, дожидаясь, когда придёт Юра и  заплатит
за меня, потому что у меня нет денег, и эта доверчивая  деревенская  женщина
поверила мне на слово.
   - Да,- соглашаюсь я.- Но вряд ли это может быть  утешением.  Ненависть  к
одному злу не может быть оправданием другому.
   - Ой,- говорит он, поправляя причёску.- Заморочили вы мне  голову!  Когда
он придёт, ваш друг?
   - А если он вовсе не придёт?- говорю я.
   Она настораживается.
   - Это что, вы шутите так?
   - А почему вы так испугались?
   - Я вам поверила...
   -  Вы  поступили  совершенно  правильно,  но  результат  даже  правильных
действий часто оказывается непредсказуем. Между прочим, мы с  вами  даже  не
познакомились. Меня зовут Дмитрий.
   - Меня Люба,- говорит она.- Так ты что, морочил мне голову, что ли?
   - Перестань,- говорю я.- Неужели я поверю в то, что такой женщине как  ты
можно заморочить голову.
   - Вот таким как я как раз и можно,- со вздохом говорит она.
   - Да, но фокус с бутылкой портвейна едва ли пройдёт.
   - И что?- говорит она.
   - Всё очень просто. Мы закрываем твой магазин, берём  с  собой  ещё  пару
бутылок и идём к тебе.
   - Как у тебя всё просто,- говорит она, покачав головой.
   - Так всё было просто с самого начала. Я не сделал  мир  проще  тем,  что
выразил скрытые мысли словами.
   - По-моему, тебе уже хватит,- осуждающе говорит она.
   - Может быть,- не спорю я.- Но всё-таки стоит взять ещё.
   - Да? И что же ты хочешь ещё?
   - Водку,- говорю я, пожав  плечами.-  Как  ещё  мы  можем  выразить  своё
патриотизм?
   - Что?
   - Или ты предпочитаешь "кампари"?
   - Что?- снова говорит она.
   - Ты не знаешь, что такое "кампари"?
   - Ты что, издеваешься надо мной, что ли?
   - Нет,- говорю я.- Просто хочу попросить у тебя прощения заранее на  весь
оставшийся вечер.
   - Ты что, думаешь, я так просто прощу тебе эту бутылку?
   - Я думаю, мы возьмём ещё две и пойдём, наконец, отсюда, потому  что  мой
друг явно задерживается, и ситуация становится всё более пикантной.
   - А кто он, этот твой друг, местный?
   - Да кто его знает. Я как-то не спрашивал.
   - Ну, как его зовут-то?
   - Юра.
   Она задумывается.
   - Есть тут один Юра... Белобрысый?
   - Да нет, вроде,- говорю я.- Если только он не покрасил волосы.
   - Тогда не он.
   - Значит, не местный.
   - Значит, не местный,- говорит она.- Я местных всех знаю.
   - Ну и ладно.
   - Так, ну и что мы делать будем?
   - И ты, и я это знаем.
   - Значит, вот так, да?
   - Да,- говорю я.- Удивительное дело - весь день с утра хочу  напиться,  а
никак не получается. Но может быть, сейчас получится.
   - Тогда я просто выкину тебя отсюда.
   - И не получишь с меня долг?
   - А я милицию позову.
   - Ну да,- насмешливо говорю я.- Представляю, какая  у  вас  тут  милиция.
Участковый на мотоцикле. До телефона-то далеко бежать?
   - Я тебе сказала, только попробуй тут что-нибудь отчудить!
   - Перестань,-  говорю  я.-  Не  надо  демонстрировать  передо  мной  свои
бойцовые качества. Не стоит уподобляться... В общем,  пойдём  отсюда.  Давай
возьмём пару бутылок и пойдём отсюда.
   - Да ты чего, в самом деле, что ли?
   - Ну да,- говорю я.- А что?
   - А выпивку я, по-твоему, должна оплачивать?
   - Ах, вот оно что. Ну хочешь, я инсценирую взлом?
   - Что ты сделаешь?
   - Инсценирую. То есть, сделаем вид, как будто был взлом.
   Она смотрит на меня тяжёлым взглядом.
   - Ну не знаю...- говорю я.- У меня просто нет денег.
   - Ладно,- наконец, говорит она.- Только я эту дрянь,  которую  ты  пьёшь,
пить не буду.
   - Я бы тоже не пил, но почему-то взял и стал пить...
   - Водку?
   - Водку,- киваю я.
   Она берёт водку и отдаёт бутылку мне.
   - Хватит,- заявляет она.
   - Не хватит. Но умолкаю, потому что знаю, у тебя дома есть ещё.
   - Ты что, экстра... этот?
   - Вовсе нет, никакой я не экстрасенс. Просто ты не была бы так уверена  в
том, что этого хватит, если бы у тебя дома не было ещё.
   - Гляди-ка,- усмехнувшись, говорит она.- Умный.
   - Пойдём,- говорю я.
   - Слушай, у меня только один  вопрос.  Ты  с  самого  начала  мне  голову
морочил или по ходу придумал?
   - Я был пленён тобой, как только вошёл...
   - Я тебя как человека спрашиваю. Пока.
   - Да,- говорю я, склонив повинную голову.- Я морочил тебе голову с самого
начала. Мой друг, которого ещё утром я и знать не знал, понятия не  имеет  о
том, где я нахожусь, хотя и должен быть где-то  здесь,  в  этой  деревне,  а
значит, поблизости. Его мотороллер  стоит  у  магазина  -  когда  мы  выйдем
отсюда, ты его увидишь. Но я не знаю, где он, а он не знает, где я,  и  едва
ли мы когда-нибудь ещё встретимся.
   - Ты говоришь, что с утра мечтаешь напиться?
   - Да,- говорю я.
   - Поздравляю. Тебе это удалось.
   Она выходит из-за прилавка. Я направляюсь к дверям.
   - Куда?- говорит она.- Иди туда, через служебный вход.  Я  закрою  здесь.
Что, собрался через общую дверь выходить?
   - А как же иначе я покажу тебе мотороллер?
   - Да пошёл ты со своим мотороллером!
   Я направляюсь в сторону подсобного помещения.
   - Бутылку-то возьми,- напоминает она.
   Я беру с прилавка бутылку водки.
   Она закрывает дверь.
   24
   - Куда мы идём?- спрашиваю я.
   - Домой,- отвечает она.
   "Что ж",- думаю я.- "Тоже неплохо".
   - Надо было пакет взять. А то идём с этой бутылкой, как будто...
   - Как будто что?- обернувшись, говорит она.
   Я пожимаю плечами.
   - Это ты идёшь с бутылкой, а я просто возвращаюсь домой после  работы.  И
вообще, ты прав, отстань от меня немного, чтобы не  подумали,  что  мы  идём
вместе.
   - А разве мы идём не вместе?- удивляюсь я.
   - Если бы мы не шли вместе, то я бы заставила тебя заплатить за  то,  что
ты несёшь в руке, и за то, что ты выпил,  разве  не  так?-  говорит  она,  и
сражённый её логикой, я умолкаю и послушно отстаю от неё шагов на десять.
   Она входит в калитку.  Я  останавливаюсь  и,  для  приличия  потоптавшись
немного на месте, следую за ней.
   Я вхожу в дом.
   -  Разувайся,-  строго  говорит  она,  забирая  у  меня  бутылку.-  А  то
натопчешь.
   Я разуваюсь.
   - Слушай,- говорю я.- Где у тебя тут ванная?
   - А чего ты мыть собрался?
   - Да нет, я имею в виду, туалет.
   - Ну так, так и говори. А то ванная... В ванну, что ли, ссать собрался?
   - Да нет, просто...
   - Как выйдешь из дома направо.
   - Это что... На улице?
   - А ты как хотел?
   - Так что же, снова обуваться?
   - Ну не хочешь обуваться, так иди в носках,- пожав плечами, говорит она и
уходит в комнату.
   Я, вздохнув, обуваюсь и выхожу на улицу.
   Как рано у них закрывается магазин. А если кому приспичит, интересно,  он
что, припрётся сюда?
   Надо будет это выяснить.
   И вернувшись из сортира, я первым делом спрашиваю:
   - А что, если кому приспичит, он идёт сюда?
   - Не поняла,- говорит она.- Ты чего в обуви шастаешь.
   - Извини,- говорю я и разуваюсь.- У тебя должен быть дома целый склад,  а
иначе ты не могла бы так смело закрыть магазин.
   - Ты что мне тут, следствие проводишь?
   - Да ничего я такого не  провожу,-  говорю  я,  присаживаясь  на  диван.-
Просто это так очевидно...
   - Что у меня дома склад?
   - Ну да.
   - А тебе-то что за дело?
   - Да мне-то, в общем, никакого.
   - Ну и всё,- говорит она таким тоном, что я сразу же  понимаю,  что  тема
закрыта.
   Она уходит на кухню, возвращается.
   - Отвернись,- командует она.- Мне надо переодеться.
   - Не нужно,- говорю я.- Тебе очень идёт так.
   - Да?- говорит она.
   - Да,- говорю я.- А чем ты меня покормишь?
   - Ты что, есть хочешь?
   - Нет,- говорю я.- Совсем не хочу, тем более что я уже ел. Но может быть,
ты хочешь, вот я и спросил...
   - Смотри-ка,- усмехается она.- Рожа вся разбита, а вежливый.
   - Да,- пожав плечами, говорю я.
   - Слушай,- говорит она.- Ты оставь мне все эти разговоры,  понял?  Я  тут
городских и не таких видала, так что нечего мне тут мозги ебать, понял?
   - Всё,- говорю я.- Понял.
   - То-то же. О себе я как-нибудь сама позабочусь.
   - Ладно,- говорю я.- Мне-то наплевать. Принеси  только  стакан,  а  лучше
два.
   - Вот это другое дело,- одобрительно говорит она.
   Она приносит стаканы, я открываю бутылку и наливаю.
   - Ну, за знакомство.
   Она кивает, и разом выпивает. Я отпиваю и ставлю стакан на стол.
   - Ты чего не пьёшь?- говорит она.- Надо было закуску принести. Я сейчас.
   Она уходит и возвращается с тарелкой,  банкой  солёных  огурцов,  варёной
колбасой, двумя вилками, хлебом и резательной доской.
   Всё это она располагает на столе.
   - Чего не пьёшь?- говорит она, увидев, что в моём стакане ещё осталось.
   - Не так быстро,- говорю я.- Сейчас допью.
   Она нарезает колбасу, хлеб и достаёт из банки огурцы.
   - Здорово,- говорю я, допив свой стакан.- Сервировка - люкс.
   - А здорово, так наливай.
   Я наливаю.
   Мы снова пьём.
   - Подожди,- говорю я.- Не сказали, за что пьём.
   - Да ну тебя,- отмахивается она.
   - За тебя,- говорю я и пью.
   Она уже выпила и ест солёный огурец. Я беру тоже.
   -  Здорово,-  говорю  я,  оглядываясь  по  сторонам.-  Значит,  здесь  ты
живёшь...
   - Нет, бля,- саркастично говорит она.- Здесь я только  ебусь,  а  живу  в
сортире.
   Я смотрю на неё.
   - Ты чего нервничаешь?- говорю я.- Погода,  вон  смотри  какая,  солнышко
светит, день в самом разгаре, до ночи ещё далеко,  бомбы  не  падают,  да  и
война, говорят, кончилась, сейчас на речку пойдём купаться...
   Я разливаю остатки.
   - Я же говорил, не хватит.
   - Кому не хватит?- говорит она, беря стакан.- Тебе, по-моему, уже хорошо.
   - А тебе?
   - А я не пойму пока, зачем я тебя вообще впустила.
   - Ничего,- говорю я.- Понимание придёт, нужно только ещё выпить.
   - Ну давай,- говорит она.- Выпьем.
   Мы пьём.
   - Вот удивительно,- говорю я.- Весь день хочу напиться, а не могу, только
изжога появилась. А бывает, и не хочешь...
   - Ты это уже говорил,- обрывает она.
   - Про изжогу?
   - Тебе соды, что ли, принести?
   - Если тебе не трудно, конечно.
   Она встаёт из-за стола и приносит с кухни стеклянную пол-литровую банку с
содой.
   - Воды?
   Я киваю
   Она приносит эмалированную кружку с водой.
   Я растворяю соду и пью.
   - Сейчас пройдёт.
   В дверь раздаётся осторожный стук.
   - А это ещё кого принесло?- недовольно  говорит  она,  встаёт  и  идёт  к
двери.
   Я прислушиваюсь. Она с кем-то разговаривает.
   - Это тебя,- говорит она, заглянув в комнату.- Выйдешь?
   - Смотря кто,- говорю я.
   - А я почём знаю.
   - Ладно,- говорю я, вставая.- Иду.
   Я выхожу на веранду. Это Юра.
   - Ну что,- говорит он.- Ты едешь?
   - Привет,- говорю я.- Заходи давай.
   - Нет,- говорит он, но входит.- Мне надо ехать.
   - Сейчас выпьем, и поедем.
   - Вот ещё!- возмущается Люба.- Тут что вам, распивочная?
   - Да нет,- говорю я.- Ты не поняла. Мы посидим, поболтаем...
   - Ну вот что,- решительно говорит она, поворачиваясь к  Юре.-  Ты  давай,
езжай, а мы тут как-нибудь сами разберёмся.
   Он вопросительно смотрит на меня.
   - Подожди,- говорю я.- Сейчас обуюсь и выйду.
   - Куда ещё?- настораживается Люба.
   - Сейчас,- говорю я.- Мне нужно пару слов сказать.
   Я обуваюсь и выхожу из дома.
   - Ну ты чего?- говорит Юра.- Надолго, что ли, здесь?
   - А что мне было делать, если ты исчез, а денег у меня нет...
   - У меня тоже нет,- говорит он.- Ну и что?
   - То есть как, нет? А за каким же тогда хреном ты в город собрался?
   - Ну так у меня есть деньги, но... А ты много уже выпил?
   - Да дело не в этом,- говорю я.- Просто неудобно как-то вот так линять...
Слушай, давай вот что сделаем. Ты как со временем, не очень зажат?
   - Да нет, не так чтобы очень. А что?
   - Ты вот что, ты подожди меня немного, ладно? А потом я выйду  как  бы  в
туалет, и мы с тобой уедем отсюда. Идёт?
   Он явно не в восторге от моей идеи.
   - Ну пожалуйста,- прошу я.- А то неудобно будет... А  хочешь,  заходи,  я
уговорю её...
   - Ну да. Такую уговоришь.
   - Не веришь?
   - Нет, конечно,- говорит он.- Ладно, я посижу здесь  где-нибудь.  Магазин
ещё не закрыт...
   - В том то и дело, что закрыт,-  говорю  я.-  А  иначе  как  бы  я  здесь
оказался?
   - Что-то я не понимаю.
   - Она работает в магазине. Теперь понятно?
   - Понятно,- говорит он.- Я остался без пива.
   - А его у них и не было. Почему, по-твоему, я пил портвейн?
   - А ты пил ещё и портвейн?
   - Что значит, "ещё и"?
   - Ладно,- говорит он.- Короче, я жду тебя час...
   - Полтора.
   - Полтора часа, и уезжаю.
   25
   - Ну что, уехал твой друг?
   - Уехал.
   - Ну давай тогда,- говорит она.
   Я замечаю, что на столе уже стоит новая бутылка, и в стаканах налито.
   - Давай,- говорю я и беру стакан.
   Мы пьём.
   - А ты, вобще-то, кто такой?
   - Да так,- говорю я.- Можно сказать, что и никто.
   - То есть как это?
   - Да вот так. Когда-то очень давно я сошёл не на той  станции  и  по  сей
день жду своего поезда, а рельсы врастают в песок. А может быть, и  не  было
никакого поезда - я сам был поезд, и потеряв себя, снова ищу обрести...  Или
с самого начала всё было бессмысленно и невозможно, и я пытаюсь обрести себя
в бессмысленном мире и снова и снова бьюсь, как рыба об лёд, о  стены  тупой
безнадёжности... Или как-нибудь совсем по-другому. Когда-нибудь я буду знать
это, но это буду уже не я, и не знаю, сохраню ли я память...  Что  останется
от нас после смерти, не здесь, на земле, где глина обращается в прах, а там,
где наши души нетленны? Или я и не покидал свой путь и просто ещё не осознаю
этого, и именно это мне предстоит осознать? И я  всё  делал  правильно?  Так
оно, скорее всего, и есть. Никогда не предавать себя, вот в чём всё дело.  А
я никогда бы не сделал того, что противно моей совести...  Мы  идём  то  при
свете дня, и тогда ясно видим мир вокруг нас, то в ночи, когда  вокруг  лишь
кромешная тьма, и не знаем, может  быть,  давно  уже  сбились  с  дороги,  и
страшно... И этот страх разъедает наши  души  как  ржа.  Но  снова  восходит
солнце, и кажется, всё как всегда. Как будто ничего и  не  было...  И  жизнь
продолжается. А теперь мы идём купаться. У тебя есть купальник?
   Она смотрит на меня и качает головой.
   - Ну, ты даёшь...
   - Извини,- говорю я.-  На  меня  нашло.  Иногда  я  начинаю  говорить,  а
остановиться не могу. И жалею, что  не  могу  записать  это  на  магнитофон,
потому что что-то я говорю такое, чего не знал и, может быть, долго  ещё  не
узнаю. А память так эфемерна, то есть, не сама по себе память, а то, что  мы
называем памятью - вечно ускользающий облик...
   - Короче,- говорит она.- Ты будешь меня ебать, или нет?
   - Один момент,- говорю я и встаю.- Ой, а меня пошатывает.
   - Я вижу.
   - Мне надо сходить отлить.
   - Ну, иди,- говорит она.- Чего ждёшь, разрешения?
   - А ты постели пока. И ложись.
   - Давай,- говорит она.- Только не усни там.
   - Постараюсь,- говорю я и иду к двери.
   Ищу свою обувь. Обуваюсь.
   - Стели и ложись,- говорю я.- А мне нужно...
   - В ванную?- говорит она.
   - Ага,- говорю я и выхожу за дверь.
   Юра ждёт у калитки.
   - Ну чего, ты всё?
   - Всё,- говорю я и иду к нему.- Поехали.
   Он садится на мотороллер, я сажусь за  его  спиной  и  надеваю  шлем.  Он
заводит мотор, и мы трогаемся.
   - Трахнул её уже?
   - Если бы я собирался с ней трахаться, неужели, ты думаешь, я бы с  тобой
уехал?
   - А,- говорит он.- Так получается,  мы  просто  удрали,  не  заплатив  за
выпивку?
   - Да,- говорю я.
   - Что?
   - Классический случай. Ты смотри на дорогу, а то врежемся.
   - Ничего,- говорит он.- Доедем!
   26
   - Остановись,- говорю я.
   Он не слышит. Я трясу его за плечо. Он оборачивается.
   - Что?
   - Остановись.
   - Зачем?
   - Остановись.
   Он останавливает мотороллер.
   - Что случилось?
   - У тебя сигареты есть?
   - Есть.
   - Давай покурим,- говорю я.
   Он достаёт пачку, и мы закуриваем.
   - Смотри, как быстро вечереть стало.
   - Да ты что,- говорит он.- Июнь месяц, самые длинные дни...
   - Я не об этом. Но вот только что было утро, день, и вдруг  как-то  сразу
вечером повеяло...
   - Ничего себе, сразу. Полдесятого уже.
   - Да ну.
   - Ну да.
   - Надо же...
   - В странном мире мы живём, да?
   - Ты знаешь, я сейчас подумал... Надо вернуться.
   - Зачем?- недоумённо говорит он.
   - Не знаю... Пока не знаю. Но что-то не так. Или знаешь, что? Ты поезжай,
а я останусь.
   - Что, здесь?
   - Да всё равно. Просто я не могу уехать. Что-то не так.
   - Да ты чего,- говорит он.- В самом деле?
   - Да. Наверное, так нужно, а для чего - не знаю.
   - Да ты охренел.
   - Да? Вот так просто взял и охренел.
   - Куда ты пошёл? Подожди!
   - Ты поезжай, а мне нужно пройтись. Может быть, в этом всё дело, не знаю.
   - Подожди.
   - Что?
   - Пойдём уж тогда вместе.
   - А думаешь, нужно?- с сомнением говорю я.
   - А что мне ещё остаётся?- говорит он.- Не бросать же тебя здесь.
   - Ну, как хочешь.
   - Только деревня в другой стороне, а ты идёшь в город.
   - Да какая разница.
   - Так что случилось-то?
   - Ничего,- говорю я.- Наверное, ничего.  Я  не  хочу,  чтобы  этот  вечер
кончался, а так ведь редко бывает, правда? Может быть, я и  впрямь  охренел,
как ты говоришь, не знаю... Знаешь,  что  говорит  современная  медицина  по
поводу охренения? Есть такая теория, что  неудовлетворённость  миром  -  это
отклонение от нормы на генетическом уровне. И  вроде  бы,  даже  установлены
гены этой самой неудовлетворённости.  Может  быть,  и  совесть  уже  назвали
болезнью, ты не знаешь?
   - Не слышал об этом.
   - Ну как же. Скоро научатся лечить, и кажется, некоторые  отклонения  уже
лечат. Всё излечимо  -  талант,  ум,  совесть...  Скоро  нас  всех  вылечат,
представляешь, какая жизнь наступит тогда? Великое мировое сообщество  сытых
и довольных идиотов. Даже любовь будет не нужна - можно будет воспроизводить
себя  путём  клонирования.  Ничего  не  будет  нужно,  полное  довольство  и
самодостаточность. Книги будут писать компьютеры на  основе  уже  написанных
книг, музыку - тоже. Ничего нового, да и зачем? Если и так всё хорошо. Будем
как кролики.
   - Кроликов режут,- говорит он.- И делают из них жаркое.
   - Да,- говорю я.- Это как последний день Помпей - наступит неожиданно,  и
окажется, что вот именно к этому никто и не был готов. Ведь генная инженерия
бессильна перед космическими катаклизмами... Или даже земными.  Катаклизмами
человеческого сознания. Но стоит ли так трагично к этому относиться?  Что  в
этом нового? Ведь они  всегда  были  такими,  обыватели.  Они  как  кролики,
которых доставляют на кухню в клетках,  чтобы  мясо  было  как  можно  более
свежим, и они безмятежно жуют свою  травку  и  тянут  носами  запах  жареной
крольчатины. Мне иногда кажется,  что  с  нами  ведут  войну  какие-то  злые
инопланетяне, и их цель - превратить нас в жвачных животных, и не беда, если
мы будем несколько жирноваты - мясо будет нежнее, хотя и не таким  здоровым,
но ведь не факт, что они так уж озабочены  своим  здоровьем,  правда?  Может
быть, для них холестерин и не вреден.
   - И  что  они  для  этого  делают?  Подкидывают  нам  изобретения,  вроде
телевизора?
   - Причём тут телевизор! Между прочим,  телевизор  изобрели  русские.  Это
всего лишь средство коммуникации, как телефон или почта, или радио... Важно,
что мы говорим друг другу.
   - А может, Колумб был инопланетянин? Зачем он открывал Америку?
   - Опять мимо,- говорю я.- Причём тут Колумб?
   - Да я прикалываюсь.
   - Да я понял, что ты прикалываешься, но Колумб тут явно не  причём.  Дело
не в личностях и не в открытиях,  а  в  том,  что  почему-то  наши  открытия
обращаются нам же во зло.  Казалось  бы,  что  плохого  в  открытии  ядерной
реакции или Америки...
   - Но не все же открытия...
   - Не все.
   - Ну, и...
   - Ну да. Но что-то такое происходит. Помнишь, как в "Гамлете" - "Какая-то
в державе датской гниль". И всё не так, и чем мы сильнее, тем хуже. И не дай
Бог, когда-нибудь, мы осуществим утопию, о которой так долго мечтали  -  это
окажется самой страшной антиутопией, какую только  можно  измыслить.  Бывают
дни,  когда  я  боюсь  включать  телевизор.  Знаешь,  как  у   Кортасара   в
"Преследователе": "Мир так хрупок, а люди режут хлеб ножом!" Может быть,  ты
и не понимаешь, о чём я говорю...
   - Да это неважно,- говорит он.- Ты всё равно говорил бы, даже если бы шёл
один.
   - Ты никогда не раскладывал пасьянсы?
   - Пасьянсы? Ну, раскладывал, а что?
   - Ведь в пасьянсе что интересно... Я знаю, правда, только один, я бы  мог
тебе его показать, если бы были карты. Может, у тебя есть?
   - Есть,- говорит он.- В палатке.
   - Понятно. Когда-то давно я жил с одной девушкой, и у неё карты лежали  в
пачке от сигарет. Как-то раз просыпаюсь утром, а денег нет ни копейки...
   - Это бывает.
   - Ну да. А она на работе. И сигарет нет. Я всю квартиру облазил  -  нигде
ни денег, ни сигарет, и вдруг нахожу эту пачку. У меня аж сердце замерло.  А
в ней, представляешь, карты!
   - И что? Ты до вечера раскладывал пасьянсы?
   - А как ты догадался?
   - Да так. Что тебе ещё оставалось делать.
   - Давай, кстати, покурим.
   Он подкатывает мотороллер к дереву, прислоняет его и достаёт сигареты.
   - Ну так вот,- говорю я, закуривая.- Весь фокус этого пасьянса в том, что
он непременно сойдётся, но при одном условии - если, перекладывая карты,  ты
не допустишь ни одной ошибки. А перекладываешь  ты  их  фактически  вслепую,
потому что не видишь тех, что закрыты...
   - И что, сходится?
   - Ты слушай,- говорю я.- Сходится, да, если не допустишь ни одной ошибки.
А как это сделать?
   - Как?
   Мы идём дальше.
   - Не знаю,- говорю я.-  Это  надо  чувствовать  интуитивно.  И  ведь  как
бывает, дойдёшь уже почти до конца, и  из-за  одной  нераскрытой  карты  всё
оказывается впустую, и ничего уже не исправишь. И никогда не знаешь, где,  в
каком месте ты совершил ошибку.
   Я умолкаю и некоторое время мы идём молча.
   - Вот так и не  знаешь,-  говорю  я.-  Куда  вернуться.  А  ты  говоришь,
деревня. Может быть и деревня, не знаю.
   - Да уж наверное, не эта Люба.
   - У тебя проблемы с женщинами,- понимающе киваю я.- У меня  тоже  бывает.
Казалось бы, ну что им ещё нужно? Ведь всё при мне  -  здоровье,  молодость,
силы! И кругом - на телеэкране, и просто, кругом, трахаются, а я - нет.  Мне
это знакомо. Но может быть, они и должны быть,  эти  проблемы?  Что  от  нас
останется,   если   мы   разучимся   видеть   проблемы?   Видеть,   слышать,
чувствовать... Думать, наконец!
   - Не знаю,- говорит он.- Я бы предпочёл, чтобы этой проблемы не было.
   - Ты бы предпочёл! Да что ты знаешь об этом! Ты вспоминаешь своё  прошлое
в поиске  сделанной  тобой  ошибки  и  не  можешь  её  обнаружить,-  вернее,
обнаруживаешь, но каждый раз иначе,- и  не  сможешь  -  потому  что  она  не
осталась в прошлом - она в тебе и сейчас.
   - Так что,- говорит  он.-  Ты  хочешь  сказать,  что  когда-то  произошла
великая ошибка, и всё пошло не так, как должно было?
   - Каждый раз происходит. Каждый раз. Она не  осталась  в  прошлом.  И  мы
снова и снова проигрываем в полушаге от верной победы. И каждая новая победа
оборачивается поражением.
   - Значит, мы стремимся не к тем целям?
   - Да нет, едва ли... Просто однажды и где-то мы ошибаемся и  бессмысленно
уже стремиться к успеху... Да и что это такое, успех? Ты можешь  представить
себе, что могут быть иные цели в жизни, нежели  деньги,  социальный  статус,
престиж...
   - Могу,- уверенно кивает он.
   - Да? И что жизнь - это, может быть, всего лишь эпизод - не первый  и  не
последний, и смерть, уж конечно, не конец пути...  Могут  быть  просто  иные
цели. А нас учат быть успешными...
   - Ты говоришь "нас", "мы". А кто это, мы?
   - Если хочешь, русские. Или мы с тобой. Или можешь  думать,  что  у  меня
шизофрения, и я воспринимаю себя во множественном числе.
   - Так кто это всё-таки, мы?
   - А как ты думаешь?
   - Но когда-нибудь же этот пасьянс сойдётся!
   - Когда-нибудь, да. Победа добра неизбежна. Но явно не в этот раз.
   - Что же должно произойти, чтобы всё началось снова?
   - Что это?- говорю я, указывая вперёд.
   27
   Мы подходим к разбитой машине. Водитель  сидит,  упав  головой  на  руль.
Машина врезалась в дерево.
   - Занесло,- заключает Юра.- На повороте.
   - Да нет,- говорю я.- Кажется, он просто врезался.
   Я пытаюсь открыть дверцу. Она не поддаётся.
   - Поехали,- говорит Юра.- Надо позвонить откуда-нибудь.
   - Вряд ли ему чем-нибудь уже поможешь.
   - Ты уверен?
   - Да,- говорю я.- Это иногда случается.
   Юра выходит на шоссе и останавливает машину.
   - Вы в город едете? Тут авария, человек  в  машине.  Позвоните,  вызовите
скорую!
   Машина уезжает. Он тормозит следующую.
   - Вызовите скорую! Мы нет, мы не видели, мы просто подошли, и он уже  был
так. Вызовите!
   - Кажется, я увидел то, что должен был увидеть,- говорю я, подойдя к нему
и тронув его за руку.- Поехали.
   - Подожди, - говорит он.- Я остановлю ещё три-четыре  машины.  Пусть,  на
всякий случай.
   - Ладно.
   Мы ждём следующую.
   Она проезжает, не остановившись.
   - Вот сволочь!- возмущается Юра.- Ты посмотри, какая тварь!
   - Да,- говорю я.- Вовсе не все спешат на помощь, некоторые просто  спешат
по своим делам... Как ты  думаешь,  до  нас  здесь  остановилась  хоть  одна
машина?
   - Наверное. А как же...
   - Тогда зачем мы тут голосуем?
   - Я должен это сделать,- убеждённо говорит он.-  Я  не  могу  просто  так
уехать.
   - Вот и я не мог уехать,- говорю я.- Но тебе проще, твоя  цель  предельно
ясна - помочь тому, кто уже мёртв.
   - Что ты хочешь этим сказать?- повернувшись ко мне, говорит он.
   - То самое,- говорю я.- Никаким подвигом ты уже ничего  не  изменишь.  Он
мёртв, и ты его не оживишь.
   - Всё равно. Это уже неважно.
   - Да. Это уже неважно.
   Он останавливает машину.
   Я отхожу к мотороллеру и, прислонившись к дереву, наблюдаю.
   Отпустив ещё две машины, Юра оборачивается ко мне.
   - Поехали.
   Он подходит, берёт мотороллер и выводит его на шоссе.
   - Садись,- кивает он мне.
   Я сажусь.
   - Ты уверен, что именно это ты должен был увидеть?- говорит он.
   - Нет,- говорю я.- Но теперь я уже не  хочу  остаться.  А  значит,  нужно
ехать дальше, пусть даже это неправильно.
   Он кивает и заводит мотор.
   - Подожди,- говорю я, но он не слышит за гулом мотора.
   Мимо проносятся деревья, поля, уже тронутые первыми красками заката.
   "А, ладно",- думаю я.- "Неважно".
   28
   "А это ещё что такое?"
   Я толкаю Юру в спину, и он оборачивается.
   - Остановись!
   Он кивает и, съехав на обочину, останавливает мотороллер.
   - Что случилось?
   - Видишь ту машину впереди?- говорю я.- Это та самая машина, в которой  я
сюда приехал, и может быть, за рулём её сидит женщина,  которую  я  знаю,  и
даже знаю, как её зовут. Но вот вопрос: Что она здесь делает? Я  думал,  она
давно уже уехала в город.
   - Может быть, она ждёт тебя?- делает предположение он.
   - Может быть,- говорю я.- Но зачем?
   - Не знаю. Но если она там, ты можешь выяснить это у неё.
   - Да,- говорю я.- Если она скажет правду. Но, так  или  иначе,  выбора  у
меня нет.
   - Тебя подождать?
   Я оборачиваюсь.
   - Как хочешь. Но лучше подожди. Мало ли...
   Я подхожу к машине.
   Елена спит.
   - И после этого ты будешь мне говорить, что не любишь поспать?
   Я тормошу её за плечо. Она поднимает голову и открывает глаза.
   - Привет,- говорю я.- С добрым утром.
   - Ты где был?- говорит она, ещё не вполне проснувшись.
   Я задумываюсь.
   - Кажется, что-то подобное я от тебя уже слышал. Ты лучше скажи,  что  ты
тут делаешь?
   - А как ты думаешь?- говорит она.- Наверное, жду тебя.
   - А мы разве уговаривались, что ты будешь меня ждать?
   - А сам ты не мог догадаться?
   - Я об этом не подумал,- говорю я.- Ну ладно, раз уж ты меня дождалась...
Только вот что. Я должен предупредить Юру.
   - Кого?- говорит она.
   Я возвращаюсь к мотороллеру.
   - Ну что, Юра,- говорю я.-  Похоже,  здесь  мы  с  тобой  и  расстанемся.
Прошлое снова встало на моём пути.
   - Она вышла из машины,- говорит он, показывая рукой.
   Я смотрю. Елена вышла из машины и идёт по обочине.
   - Наверное, она обиделась, что тебя так долго не было. Иди к ней.
   - Не думаю. Скорее всего, она  просто  ищет,  где  удобнее  спуститься  в
кювет, чтобы пописать.
   - Ты думаешь?
   - Смотри.
   - Да. Ты был прав.
   - Ну конечно.
   - А вы давно с ней...
   - Нескромный вопрос,- говорю я.- К тому же бессмысленный.  Но  если  тебе
это так интересно, то только вчера познакомились. Вернее даже, сегодня.
   - Это её машина?
   - Да,- говорю я.- А может быть, и нет. Не знаю.
   - Она могла просто поймать попутную машину и уехать. Значит, она всё-таки
тебя ждала.
   Я раздумываю над его словами.
   - По-моему, в этом нет никакой логики,- наконец,  говорю  я.-  Вывод  был
известен с самого начала.
   - Смотри, она возвращается.
   - Ну и что. Она тебе нравится?
   - Да отсюда разве разглядишь?
   - Но, я вижу, ты разглядел.
   - Что именно?- говорит он.
   - Она тебе нравится, я же вижу.
   - А если бы и так, то что?- говорит он.
   - В том-то и дело, что ничего,- говорю  я.-  Просто  искал  повод,  чтобы
предложить тебе поехать вместе.
   - А куда я дену свой мотороллер?
   - А ты и не поедешь с нами, ты поедешь следом на мотороллере.
   - А какой в этом смысл?- говорит он.
   - А тебе обязательно нужно, чтобы во всём  был  смысл?  В  таком  случае,
какой тебе смысл обгонять нас? Ты куда-нибудь торопишься?
   - Предлагаешь устроить гонки?
   - Нет,- говорю я.- Заранее ясно, что я выиграю. Просто я подумал...
   - Что?
   - Слушай, а давай оставим её здесь и уедем!
   Он на секунду задумывается.
   - Нет.
   - Я так и думал,- говорю я.
   - Что ты думал?
   - Неважно. Я думал, что буду ночевать этой  ночью  в  твоей  палатке,  но
кажется, всё складывается иначе.
   - Она села в машину,- говорит он.- Может быть, она хочет курить, а у  неё
нет сигарет?
   - Не знаю, курит ли она вообще. Но во всяком случае, это её дело.
   - Ну зачем ты так,- с укоризной говорит он.- По-моему, она очень красивая
женщина, и ты зря...
   - Да, но выбрала-то она не тебя, так что расслабься, ты всё равно  ничего
не изменишь.
   - Может быть, просто всё дело в том, что мы вовремя не встретились.
   - Именно в этом  всё  и  дело,-  говорю  я.-  Но  ты  можешь  попробовать
встретиться с ней сейчас.
   - Ну да. А ты будешь наблюдать за этим.
   - Ну знаешь, на тебя не угодишь.
   - А ты пытаешься?
   - Ладно,- говорю я.- Не будем затягивать этот  день,  всё  равно  он  уже
издыхает. Если хочешь, поезжай за нами.
   - Нет,- говорит он.
   - У нас с ней всё равно ничего не получится, а ты  жди  момент.  Так  что
давай, не прозевай свой шанс. Будь наготове.
   Я иду к машине.
   - Ну что, облегчилась?- спрашиваю я, садясь за руль.
   - А ты, по-моему, ещё больше пьян,  чем  когда  мы  расстались,-  говорит
она.- Где это тебе удалось? И что это за тип, с которым ты едешь?
   - Твой вопрос - это  вариация  вопроса  "где  ты  был?",  а  его  ты  уже
задавала.
   Я завожу машину.
   - Поехали.
   - Поехали,- говорит она.- У тебя есть сигареты?
   - А разве ты куришь?
   - Иногда.
   - Нет,- говорю я.- А у того  типа,  который  едет  за  нами,  есть.  Если
хочешь, остановимся, и ты сможешь познакомиться с ним.
   - А зачем мне это?- говорит она.
   - Я не знаю,- пожимаю плечами я.- Просто у  тебя  будет  повод.  А  зачем
вообще люди знакомятся?
   - Это что, друг твой, что ли?
   - Ну откуда у меня могут быть  здесь  друзья,  если  мы  с  тобой  только
сегодня утром сюда приехали? Просто знакомый.
   - Понятно. Пили вместе?
   - Нет,- говорю я.- Кажется, только с ним одним я сегодня и не пил.
   - Так ты пьяный?
   - Уже нет.
   - Какой ужас,- говорит она.- А если нас остановят?
   - Обязательно остановят,- говорю я.- Только мне-то что - это ведь не  моя
машина. Так что это твоя проблема.
   - Это и не моя машина тоже.
   - Значит, нет проблем.
   - Ладно,- говорит она.- Тема закрыта. Мог бы и мне принести что-нибудь.
   - Ты хочешь выпить?
   - Не отказалась бы. Но ещё больше я хочу есть.
   - Придётся потерпеть.
   - Вот  ещё!-  возмущённо  говорит  она.-  Сейчас  заедем  на  заправку  и
перекусим.
   - Это там, где меня били?
   - А здесь других нет.
   - Я не хочу туда ехать.
   - А я хочу есть,- заявляет она.- И вообще, ты провинился.
   - Ничуть,- возражаю я.- Я вообще не понимаю, зачем ты меня ждала.
   - По-моему, раз мы уехали вместе, то мы и вернуться должны вместе.
   - Не вижу никакой связи.
   - К тому же, у меня нет прав.  И  вообще,  ты  меня  увёз,  ты  и  должен
привезти меня обратно.
   - Значит, дело принципа?- говорю я.- Тогда всё понятно.
   - Ничего тебе не понятно,- говорит она.- И вообще, удивительно, что  я...
что я вообще...
   - Не уехала,- подсказываю я.
   Она обиженно молчит.
   - Всё очень просто,- говорю я.- Для тебя день - это продолжение  ночи,  а
ночь, наверное - продолжение дня. Я думал, ты на меня обидишься и уедешь, но
у тебя оказались свои соображения этого не делать. Что было  важнее,  я  или
машина? Впрочем, какая разница. Если бы ты уехала на попутке, ты потеряла бы
и то, и другое. Я говорю сбивчиво, потому что, в отличие от  тебя,  не  спал
сегодня ни минуты, но смысл очень прост и ясен. Я-то ищу совсем  другого.  И
этого нет здесь и не может здесь быть, а искать мне приходится здесь. И  что
же я найду? Так и получается, что вся моя жизнь - это ожидание смерти.  И  я
же первый при этом говорю, что ожидание - это диктатура  страха.  Значит,  я
чего-то боюсь? Неужели смерти? Значит, я  боюсь  того,  чего  жду?  Я  боюсь
достигнуть своей цели? Нет. Так чего же я боюсь? Презреть жизнь.  Зачеркнуть
её, признать этот мир бессмысленным. А он ужасает меня  снова  и  снова,  но
снова и снова я не могу отринуть его. И жить в  нём,  как  это  ни  странно,
тоже, просто потому что мне нечего в нём искать. Но  жизнь...  Жизнь  -  это
больше чем наши обиды, довольство или недовольство, страх или скука. Жизнь -
это просто ещё один шанс. И там, куда мы уйдём, нам, скорее всего,  придётся
снова начать жить. Вот так и выходит,  что  чем  больше  желание  уйти,  тем
больше у тебя причин остаться и дойти до конца... Пусть даже всё это кажется
бессмысленным и ужасным... Видишь, как всё запутано.
   Она молчит.
   Навстречу нам проносится "скорая".
   - А вот и "скорая",- говорю я.- Город спешит собрать свою жатву.
   - Что это значит?
   - Там позади человек разбился.
   - Как... разбился?
   - Да так же, как и вы минувшей ночью. Только  он  уже  не  сможет  никого
убедить, что это дерево там не росло.
   - И что, насмерть?
   - Да.
   - Это мой бывший муж,- говорит она.
   - Вряд ли,- посмотрев на неё,  говорю  я.-  В  мире  очень  много  людей.
Вероятность того, что это был он...
   - Я знаю.
   - Ты же его не видела.
   - Я видела его сегодня во сне.
   - Да, это, конечно, аргумент...
   - Это он.
   - Ну хочешь, вернёмся? Тогда ты будешь знать это наверняка.
   - Нет.
   - Как хочешь,- пожимаю плечами я.
   Мы молчим.
   - Ну вот и твоя заправка,- говорю я.- Сворачиваем?
   - Да.
   Я поворачиваю руль.
   29
   Мы останавливаемся и выходим из машины.
   Елена идёт в павильон.
   Подъезжает Юра на мотороллере.
   - Она пошла перекусить,- говорю я.- Если ты  предложишь  ей  сигарету,  у
тебя будет неплохой  повод  для  того  чтобы  с  ней  познакомиться.  Только
поторопись, пока она не успела купить сама.
   - А ты?
   - А я постою здесь. Иди.
   - Что, тоже поцеловали дерево?- кивнув на перед нашей машины, говорит он.
   - Нет,- говорю я.- Столб. И  целовал  его  не  я.  Но  сочетании  с  моей
внешностью картина создаётся вполне законченная. Так ты идёшь?
   Он кивает. Ставит мотороллер на ножку и идёт в павильон.
   Я жду.
   "Ничего, выйдет",- думаю я.- "Сейчас подъедет какая-нибудь машина, и  ему
придётся выйти. А нет, так он всё равно должен будет обслужить хотя бы  этот
мотороллер".
   Он выходит и идёт  ко  мне  уверенным  пружинистым  шагом.  На  лице  его
нарочито спокойное выражение.
   Он останавливается в трёх шагах от меня.
   Мы молчим.
   - Ну и что теперь?- говорит он.
   - Да ничего,- говорю я.- А ты как думаешь?
   - Я?
   - Может быть, тебе нужен враг, так что ж, я к твоим услугам.
   - Мне-то ничего не надо.
   - Правда, ты совсем не знаешь меня, но  может  быть,  так  тебе  будет  и
легче. Знаешь, какой самый главный вопрос во всех этих спорах? Очень  важный
вопрос - кто это, "мы", и кто это, "они"?
   - Тебе чего надо?
   -  Примерно  такого  разговора  я  и  ожидал.  Что  ещё  раз   доказывает
бессмысленность общения  между  людьми,  которые  друг  друга  не  понимают.
Доказывать очевидное - скучное занятие, ты не находишь?
   Он не отвечает.
   - Ладно,- махнув рукой, говорю я.- Говорить мне с тобой не о чем,  а  ещё
раз скрещивать линии жизни - скучно.
   Я поворачиваюсь и иду к машине.
   Из павильона выходят Елена с Юрой.
   Она идёт к машине, недоумённо взглянув на парня в оранжевом комбинезоне.
   - Чего ему надо?
   - Думаю, он и сам толком не знает,- говорю я, садясь за  руль.-  Ну  что,
купила сигареты?
   - Меня угостили,- говорит она.
   - Юра?
   - А его зовут Юра?
   - А разве вы не познакомились?
   - Нет,- говорит она.- Он пытался, но как-то очень невнятно.
   - Ну и ладно,- говорю я.- Все долги отданы, кроме того что  я  удрал,  не
заплатив за выпивку, и можно ехать.
   - Где это ты не заплатил за выпивку?
   - Долго рассказывать,- говорю я.
   - Понятно,- говорит она.- Заводи машину, чего ты ждёшь?
   - Подожди, ему надо заправиться.
   - Кому?
   - Ему.
   - А мы что, ждать его будем?
   - Да.
   - Зачем?
   - Ну, хотя бы в знак благодарности за сигарету.
   Она недовольно поджимает губы, достаёт из сумочки сигарету и закуривает.
   - Эй,- говорю я.- Здесь же нельзя курить.
   - Да?- говорит она, опуская стекло.- От кого-то я это уже слышала.
   30
   - Смотри, он за нами едет.
   - Да,- киваю я.- Едет. И будет ехать.
   - Так может быть, пусть лучше он поведёт машину?
   - Не торопи события,- говорю я.- К тому же, у него проблема - ему  некуда
деть свой мотороллер.
   - А он хотел бы оказаться на твоём месте?
   - Иначе бы он не ехал за нами.
   - Я так и подумала, как только увидела его.
   - Значит, у тебя развита интуиция. Что неудивительно.
   - Почему неудивительно?- говорит он.
   - Потому что невозможно всё время удивляться. Это  как  пасьянс,  который
никогда не сходится два раза подряд... Всё превращается в привычку, рано или
поздно.
   - Это, смотря какой пасьянс,- замечает она.
   - Я не знал, что ты раскладываешь пасьянсы.
   - Ничего удивительного. Ты никогда не интересовался мной.
   - Мы всего один день знакомы, а ты уже говоришь "никогда".
   - Один день и одну ночь.
   - Это существенно?
   - Я не знаю, что для тебя существенно.
   - И я не знаю. То есть, знаю, конечно, но лучше уж думать, что не знаю, а
иначе недолго дойти до отчаяния. К тому же, правда  вне  определений  -  как
только мы начинаем выражать правду в словах, мы выражаем уже  не  правду,  а
только самих себя.
   - А это плохо?
   - Это не плохо и не хорошо.
   - Может быть, мы и должны выражать только самих себя, а вовсе не какую-то
абстрактную правду, о которой мы и понятия не имеем.
   - Может быть,- говорю я.- Но к чему же тогда мы должны стремиться?
   - А может быть, мы вообще ничего не должны?
   - Ой,- говорю я.- Ты выспалась и соображаешь явно лучше меня. А  я  хотел
сказать о чём-то, но... Теперь уже не вернёшь. Всё происходит лишь раз.
   - А что же ты тогда говорил про привычку?
   - Я?
   - Ну да. Тебе что, напомнить?
   - Если тебя это не затруднит.
   - Затруднит,- говорит она.
   - Тогда давай просто забудем об этом. Я уже  не  помню,  что  я  говорил.
Когда-нибудь произнесу это снова и подумаю, что мне в голову пришла  удачная
мысль, не ведая, что произношу эти слова по  памяти.  А  впрочем,  важны  не
слова,  а  контекст  -  а  контекст  никогда  не   повторяется.   Есть   две
безмятежности - безмятежность мудреца и безмятежность кретина. Самое опасное
- это перепутать их.
   - Самое опасное сейчас - это налететь на гаишника.
   - Или на столб.
   - Да. Или на дерево.
   - Ничего, скоро приедем.
   - Приедем,- соглашается она.- Только куда?
   - Куда-нибудь.
   - Кстати, куда ты меня везёшь?
   - Домой,- отвечаю я просто.
   - К себе домой или ко мне домой?
   - А куда ты хочешь?
   - Я тебе не сказала этого.
   - Значит, скоро бы я тебя об этом спросил.  Или  всё  произошло  бы  само
собой.
   У неё верещит мобильник. Она достаёт из сумочки трубку.
   - Надо же,- покачав головой, говорю я.- Как символично - стоило  пересечь
городскую черту, и город тут как тут...
   Она делает мне знак помолчать.
   - Алло,- говорит она.- Да. Ты чего звонишь, что-то случилось?  Ничего?  А
что?
   Я смотрю на дорогу.
   - Нет. Нет, я сказала. Ни почему, просто. Это всё? Ну ладно...  Нет.  Мне
сейчас неудобно говорить. Ну ладно. Ладно, пока.
   Она выключает трубку и убирает мобильник в сумочку.
   - Ну что, вот всё и разрешилось?- говорю я.
   - Ничего не разрешилось.- Говорит она.- А что должно было разрешиться?
   - Теперь ясно, куда мы едем?
   - А,- говорит она.- Нет. Это мой бывший муж.
   - Который разбился?
   - Значит, это был не он.
   - Ещё один муж?
   - Нет у меня никакого другого мужа.
   Я киваю.
   - Значит, он не разбился.
   - Нет.
   - Так куда же мы всё-таки едем?
   - Не знаю,- говорит она.- А ты не можешь решить это сам?
   - Могу,- говорю я.- А стоит?
   - Останови,- командует она, и в тот же миг машина останавливается.
   - Ты понимаешь всё слишком буквально. Не на проезжей же части.
   - Я тут не  причём,-  говорю  я,  пытаясь  завести  машину.-  Она  просто
заглохла.
   - Ну так сделай что-нибудь!
   - Вот я и пытаюсь.
   Ничего не получается.
   - Ну и что мы будем делать?
   - Не знаю,- говорю я.- Но, кажется, вопрос о том, куда мы едем, сам собой
разрешился. Мы уже приехали.
   - И что, так и будем стоять здесь?
   - Посиди пока,- говорю я и выхожу из машины.
   Юра спешит мне навстречу.
   - Что случилось?- говорит он.
   - Ничего,- говорю я.- Машина заглохла. Давай толкнём её к обочине.
   Мы толкаем машину.
   - Подожди,- говорю я ему и, подойдя к Елене, говорю: "Выйди, пожалуйста".
   Она, пожав плечами, выходит из машины и идёт к тротуару.
   - Теперь будет легче,- говорю я.- Давай, ты  толкай,  а  я  буду  крутить
руль. Ну? Давай!
   Мы откатываем машину к обочине.
   - Что, всё?- говорит Лена.- Дальше мы не поедем?
   - Дальше не поедем,- говорю я.
   - Почему?
   - На это есть масса причин. Во-первых, это не моя машина, и мне совсем не
хочется с ней возиться. К тому же, я не умею чинить  машины,  которые  ни  с
того, ни с сего ломаются посреди дороги. И наконец, можно дойти  пешком  или
воспользоваться общественным транспортом.
   - Понятно. Значит, мы пойдём пешком.
   - А ты уже решила, куда?
   - А это так важно?
   - И правда. Зачем подготавливать решения? Они тем ярче, чем неожиданней.
   - Я могу подвезти вас,- предлагает ей Юра.
   - Спасибо, не нужно,- говорит она, едва удостоив его кивка.
   Он как-то сразу сникает.
   - Где ты оставил мотороллер?- говорю я.
   - То есть как, где?
   - Пойдём, прогуляемся.
   Мы отходим.
   - Ну что,- говорю я ему.- Кажется, не получилось.
   - Я уже понял.
   - Ты расстроился?
   - Нет, я не расстроился - я и так ехал в  город.  А  вот  что  ты  теперь
будешь делать?
   - Да что-нибудь,- говорю я.- Но я тебе  хотел  вот  что  сказать.  Там  в
лагере есть женщина, её тоже зовут Лена...
   - Я знаю,- говорит он.- И что?
   - Это потрясающая женщина. Нужно только очень любить  её.  Для  меня  уже
слишком поздно. Я не умею начать всё снова, как  если  бы  ничего  не  было.
Потому что что-то всё-таки было. Пусть даже жизнь - иллюзия, и  время...  Но
отказ от жизни не менее иллюзорен.
   - Что ты хочешь сказать?- перебивает меня он.- Ты меня утешить хочешь?
   - Да нет же! Мне наплевать на твои чувства. Просто я хочу, чтобы ты знал,
что... нужно её очень ценить... наверное. Не знаю, как это  у  неё  будет  с
тобой. А я опоздал.
   - Значит, Лена, да?
   - Да,- говорю я.- И вот ещё что. Передай это.
   Я снимаю тёмные очки и отдаю ему.
   - Кому?
   - Ребятам, там, в лагере. Их зовут Игорь и Катя.
   - Ладно,- говорит он, садясь на мотороллер.- Передам.
   - А хочешь, поехали вместе.
   - Нет,- говорит он, покачав головой.- Ты будешь потом переживать.
   - Но мы можем с тобой просто напиться, и я всё забуду.
   - Не забудешь. Да и я буду помнить. Лучше уж давай так всё и  оставим.  А
если захочешь, приезжай - где лагерь, ты знаешь.
   - Ладно,- говорю я.- Ну давай. Пока.
   - Счастливо.
   Он заводит мотор. Убирает ножку, отталкивается ногой от бордюра и, махнув
мне на прощанье рукой, уезжает.
   31
   Мы идём по улице вечернего города и молчим.
   Она подходит к киоску и покупает себе банку пива.
   - Ты купила пиво?- говорю я.
   - Да,- вскрывая банку, говорит она.- А что? Я хочу пива.
   - А я хочу курить.
   - Ну так купи сигареты.
   - У меня нет денег. Ты не купишь мне пачку?
   - Нет,- решительно говорит она.- Я не буду покупать тебе ничего.
   - Ну хотя бы одну сигарету?
   - Нет.
   - Если это дело принципа, то тогда это, и впрямь, безнадёжно.
   Она не отвечает.
   Она пьёт пиво из банки.
   - Сегодня я должен был научиться  делать  из  фантиков  деньги,  но  день
прошёл, а я так и остался в ночи. И без денег. Посмотри, солнце уже зашло за
крыши домов.
   - Я куплю себе сигареты,- говорит она.- Но тебе не дам.
   - Я знаю. Принципы - самая безжалостная вещь на свете.
   - Не самая,- возражает она.
   - Ведь ты даже не хочешь курить.
   - Откуда ты знаешь.
   - Я ничего не знаю,- устало говорю я.- Я хочу есть, курить и  очень  хочу
выпить. А впереди ещё вся ночь.
   - Ты можешь вернуться домой,- пожав плечами, говорит она.
   - Да. Но не хочу. Потому что это не мой дом.
   - Это зависит от того, что тебе нужно.
   - Нет,- не соглашаюсь я.- Вовсе не от этого.
   Мы идём.
   Она допивает пиво и выбрасывает пустую банку в мусорную урну.
   - Ну ладно,- говорит она.- Спасибо, что проводил. Это мой дом. Я пойду.
   - Как... Ты уходишь?- не решаясь в это поверить, говорю я.
   - Да,- говорит она.- А что? Ты думал, что я пойду с  тобой?  Ты  даже  не
знаешь, куда.
   - Может быть, к тебе?
   - Ну уж нет!
   - Нет?
   - Нет!- категорично говорит она.
   - Значит, мы расстаёмся?
   - А ты как думал?
   - Я уже и забыл, как я думал, да, наверное, это уже и не важно.
   - Ладно,- говорит она.- Пока.
   Я не отвечаю.
   Она идёт к подъезду.
   - Постой!- говорю я.
   Она оборачивается.
   - Сейчас ты позвонишь Олегу, я знаю, и он приедет. Конечно,  приедет.  Но
может приехать и Евгений, даже обязательно приедет, чтобы узнать, что с  его
машиной, и где она. Ты отключишь мобильник, выдернешь из розетки телефон, но
он всё равно приедет, и если ты не откроешь ему дверь, он останется ждать  в
подъезде. А тут приедет твой бывший муж, просто, чтобы выяснить,  почему  ты
не стала с ним разговаривать. Представляешь, какая произойдёт сцена?
   - Это тебя уже не касается,- помолчав, говорит  она.-  Ты  слишком  много
думаешь о том, что тебя не касается.
   Она поворачивается, входит в подъезд и закрывает дверь.
   Я стою.
   Ещё утром я не хотел её.
   Я и теперь её не хочу, но я устал, и меня тяготит одиночество.
   Значит, я на что-то надеялся?
   Я надеялся, что что-то изменится само собой, и произойдёт вспышка молнии.
   Она не произойдёт.
   Теперь уже ясно, что не с этой женщиной.
   Но есть много других.
   И есть Нина.
   Я поворачиваюсь и иду по улице, а вокруг уже собирают  ветошь,  вчерашние
маски из папье-маше, а над крышами всё ярче полыхает закат.
   Городская пыль полынной горечью отзывается в гортани.
   Пепел не имеет вкуса и запаха.
   Может быть, меня уже нет, но зачем-то у меня ещё остались желания.
   Или это чужие желания, как и эти костры?
   И я не изобрёл ничего нового.
   Те, кто ищут открытий в заповедных лесах, неся на  плечах  тяжесть  своих
рюкзаков, что они знают о жизни диких зверей?
   А если они знают о повадках зверей по книгам, то что они знают о духах?
   Сегодня закончилась война, а для меня ничто не изменилось.
   Но теперь я знаю, куда я иду, а  это  не  хуже  чем  раздобыть  денег  на
выпивку. Я иду туда, где я уже был.  И  в  прошлом  можно  обрести  будущее,
потому что ничто не бывает исчерпано до конца.
   И можно притвориться, что тебя здесь не было.
   И получить это снова.
   Пока это не станет привычкой.
   От дыма костров слезятся глаза. На моём теле не осталось уже живого места
от шрамов. Но то, чего не видит посторонний глаз, не ставится в упрёк.
   Никто не попрекнёт меня.
   Может быть, она ждёт меня и даже поссорилась ради этого со  своим  мужем,
или его нет вовсе - не было или уже нет. Я не должен об  этом  думать.  Если
женщина ждёт меня, то не всё ли равно, почему она сегодня одна.
   Это всё тот же закат, но рисунок его уже иной.
   И эти костры.
   Сегодня перестали бомбить Югославию. Через несколько дней мы забудем, кто
были наши враги.
   И только стыд растворяется дольше и скоро становится беспричинен.
   Чувства сохраняются дольше,  чем  их  причина.  Она  лишь  мгновение,  но
подготавливается веками.
   И  я  не  знаю,  что  обмануло  меня,  несовершенство  моих  чувств   или
несовершенство познаний, да это и безразлично.
   Да и был ли кто-то обманут?
   Ведь это всё та же ночь, и дымные костры на улицах города, и эти фантики,
слипшиеся за день в карманах в папье-маше.
   Маски сжигают, и я сжигаю свои дни, измеряя время по общим часам.  Потому
что даже для того чтобы отсюда уехать, мне нужно знать расписание.
   В каком часовом поясе я оказался? Где я родился? Зачем?
   Кто предаст меня завтра, и перед кем завтра мне будет стыдно?
   Если ночь не окончится, не наступит день, а в  новом  дне  уже  не  будет
меня.
   Но сегодня я здесь.
   И ноги уверенно несут меня туда, где я боюсь мысленно  оказаться,  потому
что ожидания обманчивы, а я не могу думать плохо о той, к которой иду.
   Она ждёт меня или не ждёт, это неважно. Довольно того, что она есть.
   Теперь её будут звать Нина.
   Июнь 1999 г., Кёнигсберг



   Сергеев Иннокентий Александрович
   Марта. Игра в куклы

   1998 г.

   1
   Я живу в Кёнигсберге, это мой город, здесь я родился, и называю  его  так
не потому, что следую в этом своим убеждениям и готов спорить со всеми,  кто
со мной не согласен, а просто потому, что так уж я  его  называю.  По-моему,
город нарекается именем лишь  однажды  и  навсегда.  Но  если  кто-то  хочет
называть этот город иначе, пожалуйста, я не против. В имени  Кёнигсберг  нет
ничего, что делало бы его лучше или хуже какого-нибудь другого имени.
   Да наверное, и о самом городе  можно  сказать  то  же:  он  не  лучше  и,
пожалуй, не  хуже  других  городов.  Его  историю  можно,  конечно,  назвать
необычной, но не менее необычную историю имеют и другие города. Да и  что  в
ней такого уж необычного? Люди всегда строили города, разрушали  их,  теряли
свои и захватывали чужие, отстраивали их заново и перестраивали, что же  тут
необычного? Как  и  другие  города  Европы,  он  видел  и  средневековье,  и
ренессанс,  и  эпоху  буржуазии,  он  пережил  эпидемии  чумы  и  пожары,  и
наполеоновские войны, и бомбардировки Второй Мировой,  переходил  из  рук  в
руки, перестраивался и разрастался. Как и другие города, он - часть истории,
а явления заурядные в историю вообще попадают редко или вовсе не попадают, а
потому всякая крупица истории по-своему необычна и даже уникальна,  так  что
же.
   Нет, право, я не нахожу ничего такого, что делало бы мой  город  явлением
выдающимся, и не могу понять, что так  привлекает  в  нём  тех,  кто  вдруг,
однажды и впервые попав сюда, видят в нём  свою  судьбу  и  остаются  здесь,
уезжают из мест, где они прежде жили... Пройдитесь по мозаичным мостовым его
улиц - может быть, увидев малиновый цвет этих яблонь, эту сирень и  каштаны,
эти трамваи и черепичные крыши, услышав мягкий шелест этих древних  деревьев
и истошные крики чаек у здания биржи над  рекой,  имя  которой  Прегель,  вы
поймёте и увидите что-то, чего не вижу и не понимаю я?
   Что до меня, то я живу здесь  потому  только,  что  здесь  я  родился,  и
вернулся сюда лишь потому, что ничего такого не нашёл в других городах, ради
чего стоило бы там остаться и жить, к  чему  стоило  бы  стремиться,  сделав
достижение этого целью и смыслом своей жизни. Или искать счастья на чужбине,
в иной земле среди иных народов? Но какое счастье? И как  искать  его,  если
даже не имеешь о нём ни малейшего представления, и не всё ли равно  в  таком
случае, где его искать? Или стремиться  к  целям  заведомо  ложным,  заранее
полагая  себя  человеком  посредственным?  Но  я  никогда   не   мнил   себя
посредственным человеком, отнюдь. Я полагал себя  человеком  необыкновенным,
не зная, впрочем, в  чём  же,  собственно,  состояла  моя  необыкновенность,
человеком, которому уготована судьба необычная, которой я не ведал ещё.
   Я мог бы сказать о себе, что я обычный необычный человек.
   Мы в чём-то схожи с моим городом, не правда ли? Так вот же, я и  вернулся
сюда.
   Я жил ожиданием и готовил себя к тому, что однажды... Однажды  жизнь  моя
переменится.  Не  то  чтобы  я  полагал  сегодняшний  день   несущественным,
напротив, я жадно вслушивался в этот  мир  и  изучал  его,  я  много  читал,
пробовал что-то писать, рисовал... понимая, однако, что  всё  это  -  своего
рода духовные упражнения, не более того. Я должен был всегда быть  в  форме,
будучи готовым к тому чтобы встретить свою судьбу.
   О нет, я совсем не  был  глуп,  этакий  умный  человек  без  определённых
занятий.
   Я жил ожиданием чуда и фантазировал,  каким  оно  будет,  или  какой  она
будет, потому что, наверное, это будет женщина; ведь именно  женщины  делают
нас мужчинами - теми, кем мы должны были стать и стали,  или  не  стали,  но
могли бы стать... Так написано в книгах, а ещё в  них  написано,  что  время
никогда и никого не ждёт, даже тех, кто живёт ожиданием. Оно и не  ждало.  И
конечно, всё было не так гладко, как я  об  этом  рассказываю,  случались  и
срывы, и приступы бесконечной тоски, и метания, пустота и депрессия, и  даже
попытки самоубийства, но стоит ли теперь вспоминать об этом.
   Что-то происходило все эти годы, я жил, окончил институт, вернулся  сюда,
вскоре женился, устроился на работу, развёлся... Потом прошло ещё три  года,
и тоже что-то происходило... появлялись и исчезали знакомые, увлечения, были
какие-то  женщины,  попойки,  какие-то  поездки  на  чьи-нибудь   дачи,   но
мимолётно, в стране происходили какие-то политические  и,  наверное,  вполне
исторические события, но всё это было где-то там, далеко, как у нас говорят,
"в России". Здесь всё это было неважно.
   Я жил ожиданием.
   Когда вот так, очень долго ждёшь чего-то, и вдруг это происходит, то даже
не сразу понимаешь, что произошло. Всё случилось  как-то  уж  очень  просто,
почти неприметно, словно бы даже  буднично.  Я  ехал  в  чьей-то  машине  по
городу,-  в  этот  момент  мы  поворачивали  с   Московского   проспекта   к
грязно-серой коробке гостиницы "Калининград",- и просто  от  нечего  делать,
почти машинально, проверив кармашек чехла переднего  сиденья,  я  достал  из
него журнал. Машину, в  которой  я  ехал,  незадолго  до  этого  пригнал  из
Германии парень, который сидел теперь за  рулём,  и  каким-то  образом  этот
журнал оказался в кармашке чехла. Журнал был немецкий,  и,  не  умея  ничего
прочитать,  я  стал  просматривать   фотографии,   равнодушно   перелистывая
страницы. И тогда я увидел её.
   Мой взгляд задержался на этом снимке разве что на секунду,  но,  долистав
журнал до конца, я, вместо того чтобы тут же засунуть его обратно, почему-то
снова раскрыл его на странице, где был этот снимок. На нём  была  женщина  с
длинными распущенными волосами.  Снимок  был  небольшой  и  даже  не  вполне
чёткий, что показалось мне несколько странным. Её лицо... Впрочем, я  ничего
ещё не понял. Только, выходя  из  машины,  спросил:  "Можно  я  возьму  этот
журнал?"
   - А что это?- спросил хозяин машины,- звали его, кажется, Игорь.
   Я пожал плечами.
   - Какой-то журнал. Он был в заднем кармашке.
   - Дай-ка посмотреть,- сказал он.
   Я отдал ему журнал. Он посмотрел и вернул его мне.
   - Да забирай,- сказал он.- Наверное, немец сунул, который  продавал,  или
просто так оставил. Забирай, конечно.
   И я забрал его.
   Приехав домой, я бросил его на диван и тут же уехал в магазин, потому что
у меня кончились сигареты, но я уже знал, почему я забрал этот журнал.
   Я начал догадываться.
   Потом я снова  и  снова  смотрел  на  неё  и,  наконец,  понял,  что  это
случилось. Так долго я готовил себя к этому, и вдруг оказался как будто даже
не готов и обескуражен.
   Жизнь моя отныне совершенно переменилась, а я ещё даже не знаю, какой она
теперь будет. Всё изменилось так быстро, и больше я не  смогу  жить  прежней
жизнью, как если бы этой женщины не было, ведь теперь она есть! И что же мне
делать?
   И кто она, как её имя? Ах, почему я не умею  читать  по-немецки!  Я  знаю
английский,  когда-то  увлекался  латынью,  пробовал  изучать   итальянский,
французский, но ни разу не брался за немецкий, так что у меня  даже  словаря
нет. Впрочем, это неважно. Попрошу кого-нибудь  перевести.  Завтра.  Сегодня
уже поздно, все спят...
   Но кого попросить? Среди моих знакомых, кажется, нет никого, кто  мог  бы
помочь. Что же делать?
   В возбуждении я расхаживал по квартире, потом подумал:  "Надо  что-нибудь
выпить". Выпил немного водки,- у меня оставалось в холодильнике,- и  чуточку
успокоился. Конечно, сегодня уже поздно, а завтра кто-нибудь переведёт  мне,
и я всё буду знать, и незачем сейчас пытаться разгадать эти  слова,  которые
для меня не больше чем набор букв,  половину  из  которых  я  не  умею  даже
прочесть, а может, и все. Кто его знает, как они  это  произносят,  и  какая
разница... А если она  немка?  Нужно  будет  выучить  немецкий.  Надо  будет
поехать в Германию, нужны деньги... Всё это не о том,  и  вообще,  рано  ещё
думать об этом, ведь я ещё ничего толком не знаю...  Господи,  что  же  это,
Господи, свершилось, Господи!..
   Прошла ночь. Уснуть я смог только здорово напившись. Это было  невыносимо
томительно - всё понимать и ничего  ещё  не  знать  толком.  Проснувшись,  я
первым делом схватил журнал и удостоверился, что снимок на месте.
   Я наспех позавтракал, думая только о  том,  кто  же  переведёт  мне  этот
текст. И вдруг меня осенило, что  можно  просто  заказать  перевод.  Я  взял
последние номера рекламных газет и стал обзванивать фирмы. Потом собрался и,
взяв журнал, отправился по адресу. Через два с чем-то часа у  меня  уже  был
перевод. Я решил не читать его, пока не приеду домой,  и  правильно  сделал,
потому что, прочитав его, вести машину я бы, наверное, уже не смог.
   Эта  женщина  на  снимке  сделана   из   силикона.   Такие   производятся
американской фирмой и стоят 5000  долларов.  Её  можно  заказать  по  почте,
указав требуемый цвет волос, глаз, тип лица, ну и всё такое...
   Это была катастрофа. Собственно, жизнь моя, только вчера начавшись, вдруг
разом и кончилась. Всё. Вот и всё.
   Вот и конец истории под названием "моя жизнь".
   Что же, я родился по ошибке, так что ли? Но этого не может быть,  так  не
бывает, нет! Но что же тогда?
   Я вышел на улицу.
   Была осень, октябрь месяц, деревья стояли в  убранстве.  Ветра  почти  не
было, светило  солнце,  и  оно  казалось  каким-то  нездешним,  едва  ли  не
случайным здесь, в этот день, в пустыне холодного бледно-голубого неба.
   Я купил в киоске пол-литровую банку крепкого пива и выпил её.  Потом  ещё
одну. Потом я долго сидел в каком-то дворе  на  стволе  поваленного  дерева,
глядя в это бледное небо над крышами, без движений, без мыслей, без  ничего.
Какая-то женщина выглянула из окна и что-то крикнула, но не мне,  а  кому-то
другому. Я поднял голову и посмотрел на неё, а она захлопнула форточку, и  я
очнулся.
   Я вернулся домой, прихватив по дороге бутылку водки.
   Не разуваясь и не заходя в комнату, прошёл на кухню, сел и стал смотреть,
как темнеет за окном во дворе.
   Потом встал, взял чашку, открыл бутылку и стал пить.
   Потом врубил музыку, стал ходить по квартире и что-то орать.  Потом  меня
рвало. Потом началась истерика.
   Перед глазами всё прыгало, но я упрямо  уговаривал  себя,  что  надо  ещё
выпить, и смеялся, хлопая себя по щекам. Ужасно, что я всё это помню.
   Утром я, наконец, уснул, сидя на кафельном полу в туалете.
   Когда я проснулся, был день. Я ещё не знал, что я буду делать.  Мне  было
плохо - я слишком много курил вчера.
   Озарение пришло постепенно. Я открыл настежь окно  на  кухне  и  сидел  в
куртке, тихонько покачиваясь на табуретке, слушал, как поворачивают с кольца
трамваи, как дребезжат, въезжая на брусчатку автобусы и машины, а солнце уже
скрылось, и наступили сумерки. Я представил себе осенний лес, мимо  которого
я еду на электричке, потом море и песчаные дюны,  потом  снова  этот  лес  и
какую-то пустынную площадь, вымощенную брусчаткой,  со  старыми  телефонными
будками, краска на которых уже облупилась, и вдруг всё стало для меня ясно.
   Так и стоит перед моим мысленным взором эта картинка - голубое  небо  над
красными  телефонными  будками,  телеграфные  столбы  с  проводами,   старая
брусчатка безлюдной площади и жёлтая листва осенних  деревьев...  Словно  бы
это что-то объясняет.
   Я куплю её.
   Пока не знаю, что дальше, но я куплю её. Нужно  будет  собрать  деньги  и
сделать заказ. А будет ли она живой, или нет, теперь это зависит от меня.
   Ну конечно, она живая, ведь я люблю её!
   И не случайно всё произошло именно так. Потому что это и есть моя судьба,
она не похожа на другие судьбы, и моя любовь, она совсем иная, и  я  никогда
не смогу пройти с моей любимой по улице, так что же. Столько людей ходят  по
улицам со своими жёнами или просто подругами и даже не счастливы, и  у  меня
была жена, и я ходил с ней по улицам, заходил в магазины, сидел в гостях,  в
театре и на концертах, и не был счастлив. И вот теперь я знаю  свою  судьбу.
Так пусть же она свершится!
   Отныне у меня нет иной жизни, как нет у меня иной любви, и эта жизнь, она
вся впереди. И она всегда будет со мной. Мне просто повезло - я дождался.
   Так кончился этот день, первый день моей новой жизни.
   А на следующий день я начал поиски денег.
   Надо было занять у кого-нибудь. Но под что? Ведь будут расспросы. Как под
что? Под покупку машины. На машину могут и дать, ведь она становится залогом
того, что деньги  я  верну.  Когда-нибудь.  Интересно,  сколько  понадобится
времени, чтобы рассчитаться, даже без учёта процентов? Хорошо бы  взять  без
процентов, как-нибудь по-дружески, хотя это и не главное.  В  любом  случае,
занимать придётся по-дружески, а иначе таких денег  просто  никто  не  даст.
Значит, придётся дружить. Не так, как раньше, когда я общался с  друзьями  и
знакомыми лишь тогда, когда мне самому этого хотелось. А когда мне этого  не
хотелось, я ни с кем не общался. Я вёл себя  с  людьми  так  или  иначе,  но
всегда по собственной прихоти, потому что они ничего по существу не  значили
для меня, и вот теперь они вдруг понадобились мне, и я  иду  просить  у  них
деньги, и нужно добыть эти деньги непременно, и я добуду их, но  теперь  всё
будет совсем иначе, и я уже не волен общаться или не общаться,  дружить  или
не дружить, слышать или не слышать.
   Я мог жить в замкнутом пространстве, населённом лишь одним человеком, имя
которого - "Я Сам", когда я жил ожиданием своей судьбы, и бежать от  людских
голосов, чтобы они невзначай не заглушили того единственного голоса, который
я должен был однажды услышать. Когда же это случилось, я больше не волен был
жить так, и ничто в моей жизни уже не могло остаться прежним, потому что это
была уже новая жизнь, совсем иная, её не было прежде, и вот, она есть.
   Отныне я не принадлежал себе больше.
   Я увеличил журнальный снимок на ксероксе и,  наклеив  на  кусок  картона,
повесил на стену напротив дивана. Теперь  он  всегда  был  передо  мной,  её
портрет, и засыпая, я прощался с ней,  а  просыпаясь,  говорил  ей:  "Доброе
утро!" И улыбался, и она улыбалась мне. Я разговаривал с ней, уже называя её
Мартой, обещал, что скоро, уже совсем скоро я всё сделаю.  И  даже  когда  я
уходил из дома и не видел перед собой её лицо,  она  незримо  присутствовала
рядом, и я ощущал её присутствие.
   Она прилетела рейсом из Копенгагена. Я опускаю подробности  того,  как  я
переводил деньги, - оказалось, что это не так  просто,  и  нужно  переводить
деньги частями, но всё это были уже мелочи. В тот вечер, когда я разложил на
полу перед Мартой эти деньги - пятьдесят купюр по сто долларов,- я  уже  мог
праздновать победу. И отпраздновал - купил  шампанское,  хотя  я  редко  пью
шампанское и, вообще, вино, предпочитая ему водку, купил  торт,  хотя  я  не
люблю сладкого, но праздник есть праздник, и у него свои правила и ритуалы.
   В тот декабрьский день  мне  позвонили  на  работу  с  таможни  аэропорта
"Храброво" и сообщили, что на моё имя пришёл груз, и я могу получить его  по
прохождении таможенных формальностей. Я сказал: "Конечно",- сел в  машину  и
приехал в аэропорт, где, едва сдерживая волнение,  заполнил  все  положенные
бумаги и уплатил деньги.
   Потом мы ехали в город, Марта и я. Она сидела на заднем сиденье,- ящик не
поместился в машину, и мне пришлось извлечь её из него, а  она  была  совсем
голой, в одном только кружевном белье. Конечно, следовало подумать  об  этом
заранее и попросить у кого-нибудь верхний багажник, но о  чём-нибудь  всегда
забываешь подумать, всего не предусмотришь. Так мы и ехали - я вёл машину, а
она сидела на заднем сиденье, и навстречу нам летел коридор тёмных деревьев.
   Город встречал нас, ни о  чём  не  догадываясь  и  не  зная.  Что  ж,  мы
победили, и можно было снова идти за шампанским.
   Теперь я каждый год буду отмечать этот день  -  20  декабря  1997  года,-
день, когда я внёс её на руках в свой дом.
   Бедняжка, она была совсем голая, а я не знал даже, как определяют  размер
женской одежды, а ведь был  когда-то  женат...  Стал  спрашивать,  узнавать.
Потом отправился по магазинам. Она должна  была  быть  одета  во  всё  самое
лучшее. А что сейчас модно? Вот интересно,  что  сейчас  модно?  Или  купить
платье классического покроя? Или в стиле рококо, а где его взять? Или свитер
и трикотажную юбку? Она не могла сказать, нравится ей или нет эта одежда или
та, и я очень нервничал.
   Что-то я всё-таки купил, на первое время, пока не узнаю её ближе, во  что
она любит быть одета. Это потом уже мы вместе листали журналы с  выкройками,
и я показывал ей модели и уже  знал  точно,  что  ей  нравится  больше,  что
меньше, а что и вовсе не нравится.
   Я подсчитал, что выгоднее купить машинку и шить самому. Так я превратился
в портного, а теперь уже и в модельера.
   Первой вещью, которую я сшил для неё, была длинная юбка из тёмно-зелёного
шифона. Получилась она у меня здорово, но промучился я с ней  почти  неделю.
Потом дело пошло быстрее.
   Конечно, пришлось объяснять, куда делись  деньги,  ведь,  занимая  их,  я
говорил, что собираюсь купить новую машину. Теперь мне  пришлось  объяснить,
что машину я разбил по дороге, такая вот невезуха,  и  хорошо  ещё,  что  не
успел продать свой "фольксваген", и что отделался  так  легко  -  подумаешь,
пара ушибов, которые даже не видны под одеждой. Так что ни машины, ни  денег
теперь у меня нет, но я  особо  не  огорчаюсь,  дело  житейское,  деньги  я,
конечно, верну... И зачем нам приходится столько врать!
   Все недоумевали, как можно было ухитриться так сильно разбить машину,- не
получив при этом ни единой травмы,- чтобы бросить  её  на  дороге,  даже  не
попытавшись отбуксировать её домой и поставить в  сервис.  Уговаривали  меня
поехать на место аварии, предлагали помощь, от которой  я  как  можно  более
вежливо, но тем не менее, категорично отказался. По моей версии, разбил я её
в Германии, ехать туда далеко, да и незачем, и я не поеду.
   Вероятно, на мой счёт тут же был сделан  вывод,  что  я  просто  дурак  и
недотёпа, и денег мне в  долг  давать  нельзя,  но  мне  всё  это  было  уже
безразлично.
   Неправдоподобность моей версии была почти очевидна,  но  я  настаивал  на
ней, и скоро все отступились.  Надо  было,  наверное,  придумать  что-нибудь
поинтереснее, какую-нибудь  холодящую  кровь  историю  с  ночным  нападением
бандитов, но я не подумал об этом заранее и  сказал  первое,  что  пришло  в
голову.
   Оказалось, что я о многом не подумал заранее. Но всего не  предусмотришь,
к тому же, всё это было теперь уже неважно.
   А потом мне неожиданно предложили работу, это было уже перед самым  Новым
Годом. Позвонил мой приятель Эдик и сказал, что Саша,- тот самый, у которого
я занял деньги,- просил передать мне, что одним его знакомым нужен человек с
машиной, и место вроде бы неплохое, только  нужно  позвонить  срочно,  лучше
прямо сейчас. Я сказал: "Спасибо",- и записал  телефон.  А  на  другой  день
позвонил Саша и поинтересовался, позвонил ли я  уже  по  этому  телефону.  Я
сказал, что нет ещё, но сегодня же обязательно позвоню. Он нервничал, и  его
можно было понять, ведь теперь, при отсутствии машины, на которую я  занимал
у него деньги, мой долг как бы лишался залога, а  ведь  он  догадывался  или
знал по слухам, что зарабатываю я не очень-то много, и всё шло к  тому,  что
денег своих он не увидит. Вот он и подыскал мне место подоходнее. Или всё, и
правда, произошло случайно, не знаю. Иногда мне кажется, что этот мир только
и ждёт, когда мы, наконец, зададим ему свой вопрос,  и  все  ответы  у  него
наготове, а мы всё  никак  не  осмелимся,  лепечем  что-то  невнятное...  Но
однажды вдруг решаемся, и всё так неожиданно удачно складывается.
   Так или иначе, но он  позвонил  мне  ещё  раз,  уже  после  того,  как  я
устроился, спросить, как у меня дела, а заодно  и  ненавязчиво  напомнить  о
долге в форме почти изысканной: "С долгом  можешь  не  торопиться,  даже  не
думай о нём". Я отвечал, что у меня всё  хорошо,  долг  я,  конечно,  верну,
место у меня теперь хорошее, и скоро я начну зарабатывать нормальные деньги.
   К Рождеству я готовился тщательно и заранее - купил живую  ёлку,  хотя  у
меня есть неплохая искусственная, замесил тесто для пряников и положил его в
холодильник выстаиваться, купил рождественский глинтвейн, постирал скатерть,
которая валялась в кладовке нестиранной  с  прошлого  года,  купил  красивые
свечи.
   Мы были вдвоём, и была музыка - Чайковский, Телеманн,  Гайдн,-  и  горели
свечи, и её волосы светились от их огней, и на губах её играла улыбка.
   Золотые рыбки плескались в её глазах.
   Я сидел подле неё на полу и, прижавшись щекой к её бедру, шептал ей:  "Ты
вернула мне этот праздник, а разве нужно что-то говорить, когда такая музыка
и такая ночь, Марта!.."
   Она была одета в новое платье,- это был мой подарок,- и ткань искрилась.
   "Как немного бывает нужно для счастья!"- говорил я.- "Расхожая  фраза  и,
наверное, лукавая, да, лукавая, ведь разве  может  кто-нибудь  измерить  всё
это, чтобы сказать "это много" или "это немного"? Никто и никогда не смог бы
измерить этого..."
   Её руки лежали на подлокотниках  кресла,  так  спокойно,  эти  руки,  мои
любимые руки...
   "Ты права",- сказал я.- "Это ничего не меняет, эти пряники и эти свечи, и
это вино - всё это лишь атрибуты праздника,  а  теперь  для  нас  праздником
будет вся жизнь, каждый новый вечер и день,  и  каждая  ночь...  Но  сегодня
здесь совершается чудо!.."
   Прекрасное виденье, ставшее явью, моя сказочная принцесса...
   Я наливал в свой бокал вино и поднимал его.
   "За тебя, Марта!"
   Я вдыхал аромат её духов, я сжимал её руки в своих и, уткнувшись лицом  в
её грудь, обнажённую разрезом декольте, я плакал от счастья.
   "Всё для тебя, Марта, вся моя жизнь для тебя!.."
   Я осыпал поцелуями её ноги, поднимаясь всё выше и,  припав  губами  к  её
лону, я целовал её...
   И была ночь любви, и снова, каждая из этих ночей.
   Новый Год я встречал с Мартой. Меня настойчиво зазывали в  компанию,  но,
неблагодарный, я отбился от всех приглашений  и  зашёл  только  к  родителям
поздравить их, посидеть с ними за  столом  у  телевизора,  посмотреть  новый
выпуск "Старых песен о главном".  Потом  решили  прогуляться  до  площади  к
городской ёлке, но там была какая-то уж совсем жуткая попойка,  и  мы  скоро
вернулись. Я не стал подниматься  к  ним  и,  пожелав  у  подъезда  ещё  раз
счастливого нового года, попрощался и поспешил домой, туда, где была  Марта,
о которой не знал никто.
   Снега не было, моросил мелкий дождь, и повсюду на мокрой  брусчатке  были
отблески фонарей и ёлочных гирлянд в окнах домов, и отблески фар...
   2
   Я живу в старом немецком доме, где на стене подъезда из-под краски по сей
день  проступает  надпись,  нацарапанная  кем-то  когда-то,  но  я  не  знаю
немецкого и не  могу  прочесть  её,  и  только  знак  свастики  понятен  без
перевода.
   Ночью дом,  в  котором  я  живу,  красив,  его  окна  посреди  необъятной
космической тьмы - он как корабль, который плывёт в никуда. Я люблю выйти во
двор, сесть на скамейку, если только она не мокрая от дождя, и смотреть, как
мой дом плывёт, одинокий  посреди  этой  ночи,  и  небо  над  ним  не  сулит
приютного берега, ничто не сулит ему счастья, но... куда он плывёт?
   Мне приятно сидеть вот так, на скамейке, курить сигарету за  сигаретой  и
смотреть на его окна.
   В окнах моей квартиры свет, я не выключаю его, выходя  за  дверь,  и  мне
радостно видеть, что в моих окнах свет, и ты  ждёшь  меня,  моя  тайна,  моя
любовь, ты ждёшь меня.
   Кто ты?
   Ты сама тайна.
   Любой твой ответ был бы обманом, и потому ты молчишь. Ты  слишком  любишь
меня, чтобы жить обманом, и ты избрала молчанье. Ты не хочешь быть хуже, чем
ты есть, как это делают  те,  кто,  сопротивляясь  своей  жизни,  защищаясь,
маскируются под свои будни, избрав быть хуже, чем они есть. Но только не ты.
   Марта, Марта, ты одна знаешь, как всю жизнь я любил тебя!
   Ты всегда молчишь. И что-то ты  знаешь,  чего  не  знаю  и,  быть  может,
никогда не узнаю, не успею узнать я... В твоих глазах таится ответ,  но  мне
никогда не найти его, никогда... Мне никогда не дойти до конца.
   О чём ты думаешь, когда меня нет дома, и в комнате пустота,  на  плечиках
висят платья, а за окном небо, то пасмурное и хмурое, то голубое, и есть  ли
вообще что-то, когда меня нет?
   Марта!.. Твоё имя как имя весны, и когда вошла в мой дом, ты принесла  её
мне как огромное солнце в  нежных  девичьих  ладонях.  Была  зима,  и  дождь
моросил, и тусклые огни фонарей бессильно поникли над мокрой брусчаткой улиц
ещё ниже, чем дряхлая черепица крыш.
   Этот город, в котором живу я, что ты знала о нём раньше?  Эти  люди,  что
живут здесь теперь, немногое смогли изменить в нём, и эта ночь,  эта  мелкая
морось и свет этих тщедушных фонарей,  и  даже  эти  дряхлые  крыши  в  тени
умирающих древних деревьев, всё это здесь вопреки им,  бесприютному  племени
скитальцев, ищущих свой дом  и,  быть  может,  утративших  его  навсегда,  а
впрочем, таких же, как я. Ведь я один из них.
   Тень профессора Канта бродит по безлюдному острову Кнайпхоф  -  сухонькая
фигура в  треуголке,  напудренный  парик  с  косичкой,  в  руке  трость.  Он
отмахивается ей от летучих мышей и ворчит  что-то  по-стариковски.  Когда-то
здесь был его университет, а теперь мы приходим сюда на его могилу...
   И мы верим, что нашли свою родину здесь, в этой сырой и  ненастной  зиме,
морском ветре и этих тенях, говорящих на чужом языке, не умея даже  прочесть
их имён. И женщины рожают детей, и для меня этот город родной. Я не  жду  от
тебя, что ты полюбишь его так же, как люблю тебя я, но  хотя  бы  немного...
Ведь ты совсем из другого мира.
   Я так  долго  жил  на  задворках  собственной  жизни,  что  многое  успел
возненавидеть, и порой я боюсь прикоснуться к  тебе,  ты  почти  невозможное
чудо, а порой я трахаю тебя яростно, как обезумевшее от страха животное,  но
ты примешь меня и таким. Ты всегда принимаешь  меня  таким,  каким  ты  меня
любишь.
   Ты сделана из силикона, ты совершенна,  а  я  сделан  из  плоти,  которая
когда-нибудь сгниёт в этой общей могиле, если  только  огонь  крематория  не
превратит её в пепел.  Вся  эта  планета  Земля  -  это  огромное  кладбище.
Когда-нибудь я расскажу тебе много забавных историй  о  том,  как  это  было
раньше, и с чего всё началось. И о том, как я ждал тебя  и  пытался  вызвать
твой образ, оградившись магическим кругом, и жёг свечи, рисовал  пентаграммы
и бормотал заклинания. Не сделав должных расчетов по лености или небрежению,
не имея всех нужных для этого талисманов и амулетов,  купив  только  торт  и
бутылку шампанского, правда, побрившись и надев  посвежее  сорочку,  галстук
получше или купив новый, потому что этот ты уже видела, и подновив причёску,
и даже начистив обувь... Как хлопотны приготовления к магическому сеансу!
   И вот, расставив на полу по кругу высокие белые свечи, я зажигаю их  одну
за другой и на коленях сажусь в центр круга и, раскрыв  перед  собой  книгу,
произношу полагающиеся слова и, протянув руку к телефону, набираю  очередной
номер, соблюдая строгий порядок цифр. Наверное, было бы  проще,  если  бы  я
знал твои точные координаты, а впрочем,  не  знаю  -  результат  магического
действия непредсказуем.
   И так ночь за ночью, сверяя часы с календарём, каждый раз заново  покупая
шампанское, которое затем, после долгих и  утомительных  манипуляций,  будет
выпито на кухне при безжалостном  электрическом  свете  оголённой  лампочки,
осколки плафона которой до сих пор валяются где-то в  кладовке,-  непонятно,
зачем было их собирать, а тем более, хранить,-  и  в  этой  лампочке  теперь
сосредоточено твоё присутствие.
   А ты и не покидала меня, и незачем  было  покупать  новый  галстук.  Хотя
конечно, нет ничего плохого в том чтобы сменить сорочку. В том чтобы  каждый
день чистить туфли и следить за причёской.
   И утюжить брюки.
   Вот только не следовало бы так  много  пить  и  столько  есть  сладкого,-
взбитые с сахаром белки, бисквит, розочки из зелёного, жёлтого,  красного  и
розового  крема,-  а  впрочем,  стоит  ли  соблюдать  диету  или   хотя   бы
умеренность, когда причины  явлений  неведомы,  а  результат  непредсказуем,
когда меня уже нет или ещё не было, а я всё жду, что ты вот-вот придёшь.  Но
ничто не меняется, потому что не может придти тот, кто не уходил.
   "Что отражает зеркало, когда перед ним пустота?" Я повторял  этот  вопрос
как заклинание, столько раз уже произнесённое другими.
   Для чего я расчерчивал пол мелом?
   Магическое сочетание алфавитных знаков и грамматических символов.
   И торопился  домой,  боясь  опоздать,  сверял  часы,  не  сделав  должных
расчётов, и писал письма, всегда наугад и всегда о чём-то большем, чем  всё,
что я когда-нибудь бы сумел написать, и хранил эти осколки плафона...
   Ты никогда не жалуешься, даже когда я делаю тебе больно, и всё, что  есть
между нами, останется навсегда между тобой и мной.
   У меня нет от тебя секретов, ведь ты и есть моя жизнь, и знаешь  обо  мне
больше, чем знаю о себе я. И когда в исступлении я не могу насытиться тобой,
и это уже не страсть, а что-то страшнее и глубже, когда это даже не  свобода
уже, не счастье, а что-то большее... когда  твоё  тело  так  податливо,  что
вожделение моё вдруг превращается в ярость, и это как пропасть без дна, куда
я падаю всё быстрее, быстрее, но оставаясь на месте, потому что там, где нет
дна, нет и расстояний, и нет предела у этой скорости, и  утратив  жалость  и
страх, я падаю всё быстрее и дальше, дальше... оставаясь на месте...  Сравню
ли я это с бочкой данаид, что никогда не наполнится? Я не могу насытиться  и
знаю, что никогда не смогу насытиться тобой, и я  падаю,  и  там,  где  была
вода, стала суша, и я разобьюсь, мы разобьёмся, милая!...
   И снова утро, и серый рассвет, мой город, сырой и безлюдный, и ветер...
   Трамваи  грохочут  железом,  и  ранние  пассажиры  спросонья  смотрят   в
забрызганные моросящим дождём стёкла, словно не узнавая эти  улицы  и  стены
домов, ещё слепые, во власти небытия, и зябнут, и ищут согреться в  холодных
своих одеждах. На перекрёстках ещё мало машин,  и  на  дорогах  нет  пробок,
здесь поздно встают и поздно ложатся спать, но кто-то,  и  я  один  из  них,
каждое утро видит свой город безлюдным, как будто нагим.
   Пустыня  дождей  и  тумана,  пустыня  ветров,  пустыня  каменных  улиц  и
обшарпанных стен, изъеденный ветром кирпич прямоугольных  труб  над  скатами
черепичных крыш и голыми ветвями деревьев...
   Стёкла трамвая запотевают, людей становится  больше,  они  дышат,  слабый
запах духов от нестарых ещё женщин...
   Девочка-кондуктор  взывает  оплатить  проезд,  повторяя  одно  и  то  же,
безропотно и монотонно, и ей дают мелочь или  бумажные  деньги  и  терпеливо
ждут, когда она отсчитает сдачу, или показывают свои проездные. Она отрывает
билетик и идёт дальше, всматриваясь в эти лица, не  появились  ли  новые.  И
лишь она одна ищет новые лица в толпе.
   А мне безразлично; кто-то едет со мной уже три остановки, а кто-то войдёт
на следующей, я еду без пересадок, и до самого вечера будет ещё один рабочий
день, но всё это так неважно...
   Ведь вечером я вернусь к тебе.
   Ты ждёшь меня дома, и я вернусь к тебе.
   Ты одна знаешь, как все эти годы я ждал тебя. И теперь  каждый  вечер  ты
ждёшь меня с работы домой...
   3
   Тринадцатое января. У Эдика собирается компания. Намечается  вечеринка  -
будем праздновать Старый Новый Год.
   Днём было пасмурно, но к ночи небо прояснилось. Светит луна.
   Я решил прогуляться пешком по Кутузова до  автобусной  остановки  у  Дома
Художника.
   Эта  странная  улица  без  вывесок  и  магазинов,  летними   ночами   так
таинственно бывает  здесь,  почти  неслышно  шелестит  листва,  и  в  голову
приходят мысли о призраках, что скрываются во тьме старых кирпичных стен  на
этажах безлюдных руин, они выходят на  улицы,  незримые  в  холодном  пожаре
электричества,  среди  неона,  машин  и  световых  реклам  подстерегают  они
прохожих...
   Летучие мыши, бесшумно возникающие из темноты  и  исчезающие  в  темноте,
летучие мыши, что живут на разрушенных чердаках души моего города...
   Необъяснимое расположение  окон  во  тьме,  там,  куда  не  доходит  свет
фонарей, за тёмными ветвями деревьев...
   Расстояния недолги, и скоро я буду там, где, наверное, уже все собрались,
и мы будем праздновать. Надо бы купить по дороге пива.
   В тот самый вечер мы и познакомились со Славой.
   Меня представили ему. "Это Миша".
   - Корнилов,- сказал я, протягивая ему руку.
   - Слава,- пожав её, представился он.- Суховеев.
   Он приехал сюда из Москвы и остался здесь, чтобы открыть кофейню.  Теперь
он ищет квартиру; я не знаю,  случайно,  не  сдаёт  ли  кто-нибудь  из  моих
знакомых?
   Я сказал, что нет, не знаю. Он сказал, что это неважно, найдёт.  Главное,
чтобы был телефон.
   - Это будет непросто,- предупредил я.- Телефон в этом городе редкость.
   У него есть девушка, она сейчас в Москве,  но  скоро  приедет.  Её  зовут
Нина, я увижу её и всё пойму. Она просто чудо, я таких никогда не видел. Она
сама жизнь или, если угодно, сама любовь. Но она очень требовательна.
   - Ведь жизнь постоянно требует от нас, чтобы мы доказывали, что мы те, за
кого себя выдаём,- сказал он.
   - Я мог бы не согласиться,- сказал я.- Жизнь ничего не  требует  от  нас,
если только мы не предъявляем  к  ней  требований.  А  любовь...  Что  такое
любовь?
   Он засмеялся и сказал, что вопрос этот явно риторический.
   - Женщина,- сказал он,- требует от  мужчины,  чтобы  он  был  достоин  её
любви, и чем сильнее она его любит, тем она требовательней.
   Я сказал, что нет, это не так - напротив,  чем  сильнее  она  любит,  тем
безусловнее её любовь.
   - А что такое, по-твоему, безусловная любовь?
   - Ну вот я вышел на улицу, и вдруг начался дождь, и я промок, может быть,
я заболею. И я не знаю, почему это так, да и не хочу знать. Я  просто  хочу,
чтобы была хорошая погода, и я прошу: "Ну пожалуйста, не надо дождя!"
   - Надо было взять зонт.
   - Наверное, надо было. А ты всегда и всё знаешь заранее?
   - Очень странный подход к метеорологии.
   - Дело не в метеорологии.
   - А мне нравится,- сказал он.- Только здесь я такое видел: когда дождь, и
небо сплошь чёрное, и вдруг на этом чёрном фоне вспыхнет  дерево  в  золотом
сиянии листвы, освещённое пронзительным светом солнца, сверкнувшего  у  края
тучи. Погода меняется здесь каждые полчаса.
   - Ну, не каждые,- возразил я.
   - Но почти каждые полчаса.
   - Иногда и чаще.
   - Это невероятно! И поэтому здесь особое, странное, непостижимое небо...
   - Ты был здесь осенью?
   - Да,- сказал он.- В первый раз я приехал сюда в сентябре. И вот,  думаю,
что остался здесь теперь уже навсегда.
   - А Новый Год встречал тоже здесь?
   - Нет. В Москве, с Ниной.
   - Она ещё не была здесь?
   - Нет.
   Он стал рассказывать, как они встретились, потом мы  снова  заговорили  о
любви и о городе, и снова разошлись во мнениях, но спорить не стали.
   Он спросил, какой у меня телефон. Пока ещё трезвые.
   - Ты знаешь,- сказал я,-  здесь  чаще  спрашивают  адрес.  У  тебя  чисто
московская привычка.
   - Правда?- сказал он.- А ты где живёшь?
   - Записывай,- сказал я.
   Я продиктовал ему свой номер.
   Его идея с кофейней показалась мне несколько  надуманной.  Почему  именно
кофейня?
   - Потому что этому городу не хватает хорошей кофейни,- объяснил он.
   - Этот город,- сказал я,- пережил две блокады - во время чумы 1710 года и
послевоенной зимой сорок шестого. Он знает, что такое голод, мор,  эпидемии,
пожары и "ковровая" бомбёжка, он почти полностью был разрушен, у него отняли
его народ, и вопреки всему этому он жив. Это не вызывает у тебя уважения? Ты
знаешь, когда-то, в бытность студентом, я голодал. Денег мне хватало  только
на сигареты, а на еду не оставалось почти ничего,  со  мной  даже  случались
голодные обмороки. И вот однажды парню, с которым мы жили в  одной  комнате,
прислали из дому пачку молотого кофе. Помнишь, были такие пачки в  советское
время, никакой не сорт, не марка, а просто "кофе молотый", и различались эти
пачки только по цвету - красные и зелёные...
   - А ты где учился?- спросил он.
   - В Москве,- сказал я.- Где же ещё.
   - А где?
   - На физтехе,- сказал я.- Так вот, и ты знаешь, что  мы  сделали  с  этой
пачкой? Мы сварили кофе в большой кастрюле. И пили его всю ночь, потом  весь
день, а потом пачка кончилась.
   - Ну и что?- сказал он.- Что это доказывает?
   - Не  знаю,-  сказал  я.-  Жизнь  -  это  просто  жизнь,  она  ничего  не
доказывает.
   - Ты что, не получал стипендию?
   - Почему,- сказал я.- Получал. Но были же у меня и другие расходы, помимо
сигарет и еды.
   - Вот,- внушительно сказал он.- В этом-то всё и дело. Ты сам сделал  свой
выбор.
   - Ну и что,- сказал я, пожав плечами.- Это ничего не меняет.
   - Ладно,- сказал он.- А ты взгляни на это по-другому.  Вот  ты  идёшь  по
улице, зима, промозгло, ветрено, моросит дождь, а ты не взял зонтик и промок
и, может быть, заболеешь. И тебе хочется просто согреться, и ты  заходишь  в
кофейню - погреться, выпить  чашечку  горячего  кофе,  покурить,  обсохнуть,
играет приятная музыка, вокруг классический интерьер, и ты просто  отдыхаешь
душой... Почему повсюду в Прибалтике, в любом городе и  даже  городишке,  на
каждом шагу кофейня, а здесь нет?
   - Вот именно,- сказал я.- Почему?
   - Потому что некому было этим заняться. Вот почему.
   - Ну что ж,- сказал я.- Попробуй. Может, что и получится. А деньги ты где
возьмёшь?
   - Да найду, это не проблема.
   - Нет, если не хочешь говорить, то конечно, не говори.
   - Да обещали мне тут помочь.
   - А,- сказал я.- Ну, если обещали...
   - А чем занимаешься ты?- спросил он.
   Я  ответил,  что  так,  работаю  в  торговой  фирме,  занимаюсь  оптовыми
поставками  мясопродуктов  из  Польши  и  Литвы,  ничего  особенного,  можно
сказать, только начал работать...
   Ребята решили сгонять за травкой.
   - Ты будешь?- спросили у него, а он посмотрел на меня и неуверенно  пожал
плечами.
   - Так что, будешь?
   - Будет,- сказал я, уловив его почти незаметный кивок.
   - Значит, берём на шестерых два "кораблика".
   Я протянул деньги.
   - Сколько с меня?- спросил он. Я отмахнулся. Сочтёмся.
   - Нет, я так не могу.
   - Можешь,- сказал я.- Привыкай.
   "Пива захватите!"- крикнул я.
   "Ладно!"- крикнули из прихожей.
   - Я никогда не пробовал,- тихо сказал он, придвинувшись ко мне ближе.
   - Я так и понял.
   - Научишь, как это делается?
   - Сам всё увидишь,- сказал я.- Невелика премудрость.
   - Надо же,- сказал он.- Столько всего нового... И так каждый день.
   - Да,- сказал я.- Только как они ехать собираются, если они все бухие?
   Но ничего, обошлось. Вернулись с травкой.
   Все собрались на кухне. Забили первый косяк.
   - Вдыхай медленно и как можно глубже,-  сказал  я.-  А  потом  держи  так
долго, как сможешь. Только не тяни резко, а то обожжёшься.
   Он с интересом наблюдал, как Эдик набивал косяк,  слегка  уплотняя  траву
тупым концом карандаша.
   Раскурили.
   Я затянулся и передал ему.
   Он сделал глубокую затяжку. Выдохнул.
   - Ну вот,- сказал я.- Ничего?- я протянул ему бутылку пива.- Запей.
   - Пока не надо,- сказал он.
   Косяк обошёл круг и вернулся к нам. Мы сделали ещё по затяжке.
   Эдик набивал второй.
   - А я слышал,- шёпотом сказал мне Слава,- что когда куришь, нельзя пить.
   - Почему?- удивился я.
   - Вроде, кайф обламывается...
   - Ну вот видишь,- сказал я.- Так ты больше  нашего  обо  всём  знаешь,  а
говоришь "не знаю", "не знаю"...
   - Но это правда?
   - Не знаю,- сказал я.- Первый раз слышу. Мы же тут люди тёмные...
   - Но ты ведь жил в Москве?
   Я засмеялся.
   - А причём тут Москва?
   Раскурили второй.
   - На меня пока не действует,- сказал он.
   - И не  подействует,-  сказал  кто-то.-  В  первый  раз  ни  на  кого  не
действует. Надо раз пять, шесть...
   - У меня с третьего приход был,- сказал Эдик.- Ну что, делаем третий?
   - А будет приход?- спросил Слава.
   Я и  ещё  кто-то  засмеялись.  "Будет",-  заверил  Слава,  вытряхивая  из
папиросы табак.
   - Злая трава,- сказал кто-то.- Может, с табаком смешивать?
   - Думаешь, недомешали?- возразил кто-то другой.
   Кто-то засмеялся.
   - А чего он смеётся?- спросил меня Слава.
   И тут все засмеялись, уже над ним.
   Достали карты, стали играть. По кругу пошёл третий.
   Я всё пытался сообразить, в какую игру мы играем.
   "Сдавай",- мне протянули колоду. Я взял.
   - По сколько?
   - По три.
   - Нет, по четыре,- сказал кто-то.- По три уже было.
   - А в какую игру мы играем?- спросил я и сам же первый засмеялся.
   Приход был что надо.
   Мы ещё  над  чем-то  смеялись,  уже  не  помню.  Помню,  что  из  второго
"кораблика" получилось пять косяков вместо  положенных  шести,  но  это  уже
никого не огорчило.
   Потом кончилось пиво.
   - Пятый час ночи,- сказал Слава.- Может, пойдём?
   - Куда?- спросил я.
   - Как куда,- сказал он.- Домой.
   - А мы разве не дома?- спросил я у Эдика.
   - Дома,- сказал он.- А где же ещё.
   - Вот видишь,- сказал я Славе.- Мы уже дома.
   - Ладно,- сказал он, вставая из-за стола.- Тогда я пойду один.
   - Подожди,- удержал я его за руку.- Пойдём вместе.
   - Давай тачку возьмём,- предложил я.- У тебя есть деньги?
   - Есть,- сказал он.- Но я бы лучше прошёлся пешком, если ты, конечно,  не
против.
   - Да нет, пошли.
   - Как нам лучше идти?
   - Всё равно,- сказал я.- Главное, идти в нужном направлении.
   - А почему так темно?- спросил он.
   - Потому что фонари не горят,- подумав, сказал я.
   - А почему они не горят?
   - Потому что их не включили,- сказал я.- Или их нет вовсе.
   - Странно,- сказал он.
   - Да здесь всегда так.
   - И не только здесь.
   - В городе.
   - Странно,- снова сказал он.
   - Электричество экономят,- объяснил я.
   - А зачем?- сказал он.
   - Не знаю.
   Мы вышли на Ленпроспект, дошли до эстакадного моста.
   На мосту он вдруг резко остановился.
   - Смотри!
   Я посмотрел на него.
   - Что?
   - Ты туда смотри!- показал он.- Как это красиво  при  лунном  свете...  И
небо... Смотри, какое небо! Что-то есть жуткое в нём, и эти странные тучи...
   - Красиво,- согласился я.- И река светится.
   - Я нигде больше не видел такого неба, как здесь,- сказал он.-  Пугающее,
страшное, словно бы неземное...
   - Обычно просто серое,- сказал я.
   - Нет,- сказал он.- Оно не бывает обычным.
   - Пойдём?- сказал я.
   - И этот собор, таинственный, нежилой... Ты знаешь, в  разрушенных  домах
поселяются призраки... Когда я вижу его, я понимаю, что он не случаен здесь.
Он как вопрос, во всём этом есть некий смысл, но непостижимый, он никогда не
будет разгадан...
   - Когда-то весь этот остров  был  застроен,-  сказал  я.-  И  окна  домов
смотрелись в Прегель.
   - Да,- сказал он, кивнув.- Я знаю. Но  мне  он  нравится  и  таким.  Этот
собор... он как каменный символ своей души, одинокий посреди пустыни, он как
мечта об ином городе... или ином мире... Ведь  приобщение  к  идеалу  всегда
делает посвящённого одиноким среди людей, а это то же, что быть  отверженным
ими...
   - Это совсем не одно и то же,- возразил я.- Можно отвергать мир,  но  это
не значит быть отвергнутым.
   - Это одно и то же,- сказал он.
   - Нет,- сказал я.
   - И посмотри теперь на  эту  мёртвую  прямоугольную  глыбу!-  сказал  он,
показав на недостроенное здание Дома  Советов.-  Она  как  айсберг.  Айсберг
против парусного корабля.
   - Там стоял замок,- сказал я.- Только чуть левее.
   - А я думал, на этом самом месте,- сказал он.
   - Нет,- сказал я.-  Чуть  левее.  Его  можно  было  восстановить,  а  его
зачем-то взорвали.
   - Ты застал его?
   - Нет. Я в том году только родился.
   - И выстроили этого монстра.  А  ведь  и  он  совсем  не  случаен.  Он  -
неотъемлемая часть портрета,  архитектурного  портрета  города,  его  второе
лицо, противоположный лик, второй лик двуликого Януса. Это символ того,  что
мы сделали с этим городом. Эта железобетонная мерзость вокруг.
   - Да,- согласился я.- Зрелище удручающее. Но в темноте не видно.
   - Мы захватили этот город как боевой трофей, да так и не  сумели  вернуть
его к жизни. Для Империи он был не больше чем новой игрушкой,  чем-то  вроде
занятной куклы...
   Я усмехнулся.
   - Что ж,- сказал я.- Хреновый, видать, из нас получился Пигмалион.
   - Надо очень любить этот город,  чтобы  он  ожил.  Ты  правильно  сказал:
"Галатея и Пигмалион". Давай спустимся вниз?- предложил он.
   - Давай.
   Мы сошли на брусчатку острова и пошли в сторону собора.
   - В последнее время многое меняется к лучшему,-  сказал  я.-  Вон,  собор
заново отстраивают.
   - Да,- сказал он.- Только, почему-то, не мы, а немцы.
   - Ну, и мы как бы тоже...
   - Сбоку припёка.
   Я засмеялся.
   - Ну да.
   - Что это там на флюгере?- спросил он, задрав голову и показав  рукой  на
шпиль башни собора.
   - Русалка,- сказал я.- Символ города. Мы всё никак не выберем,  какой  из
всех этих символов главный.
   - Русалка?- сказал он.- Как в Копенгагене?
   - Я не был в Копенгагене,- сказал я.
   - Я шучу,- сказал он.
   - Я понял. Кажется, ты присвоил мою зажигалку.
   Он пошарил в карманах и, найдя зажигалку, отдал её мне.
   - Мы столько веков смотрели на  Европу  с  вожделением,-  сказал  он.-  И
вот...
   - Как бык на деву.
   Он повернулся ко мне.
   - Бык, похищающий Европу, это скорее Америка, а не Россия.
   - А Европа в таком случае кто, Пасифая?
   - А ты, оказывается, знаешь мифологию?
   - Да,- сказал я.- Читал кое-что.
   - И вот, отвоевали, отняли  кусок  Европы,  и  что  же?-  продолжал  он.-
Оказалось, что мы понятия не имеем, что  с  ним  делать!  Всё,  что  мы  тут
поналяпали, это мёртвый и безобразный памятник нам  самим.  Со  стыда  можно
сгореть, глядя на всё это.
   - Слушай,- перебил его я.-  У  меня  такое  чувство,  что  ты  всё  время
повторяешь одну и ту же фразу. Это меня зациклило, или тебя?
   - Да ну тебя!- с досадой отмахнулся он.
   - Ты извини, если я что не так говорю,- сказал  я.-  Я  что-то  не  очень
соображаю.
   - Да ладно,- сказал он.
   - Нет, круто покурили.
   Мы дошли до собора и остановились.
   - Куда теперь?- спросил я.- Обратно?
   - Нет,- сказал он.- Я хочу пойти по тому мостику.
   Мы пошли дальше.
   - Да ладно,- сказал я.- Не переживай. Прорвёмся.
   - Ну да,- сказал он.- С такими как ты прорвёшься, как же.
   - Ты видел Берлинский мост?
   - Берлинский мост?
   - Да. Немцы, отступая, развели его, а наши, не сумев  свести  его  снова,
просто построили рядом новый.
   - Ты пойми,- сказал он.- Я не хочу брать за образец то,  что  здесь  было
когда-то. То, что было, уже никогда не вернётся, и люди уже другие, и здесь,
и в  Германии,  во  всём  мире  другая  эпоха,  и  что-то  новое  становится
классикой...
   - Например, кофейни?
   - Стиль,- сказал он.- Идея и её воплощение.
   - Ну вот тебе и мостик,- сказал я.
   - Да,- сказал он.- Этот мост разводной?
   - А как же!- сказал я.
   - А тот, второй?- показал он.
   - Наверное, тоже был когда-то.
   - Ты даже не знаешь?
   - Да мне это как-то без разницы,- признался я.- Ты только не обижайся.
   - А я и не обижаюсь,- сказал он.- Просто странно...
   Мы вышли на Московский проспект.
   - Такой красивый был город,- грустно сказал он.
   - Да ладно,- сказал я.- Не убивайся. Мало ли городов в Европе.
   - Такой был один...
   - Тебе куда дальше?- спросил я.
   - Туда, в ту сторону,- он кивнул в направлении Каменного Монстра.
   - Значит, нам по пути,- сказал я.- Мне тоже туда.
   - А ты где живёшь?- спросил он.
   - Далеко,- сказал я.- Мне ещё  топать  и  топать.  Если  ты  не  выручишь
деньгами.
   Я вопросительно посмотрел на него, но он шёл, повернув голову к собору на
острове, и не видел моего взгляда.
   Мы пересекли улицу, поднялись по ступеням лестницы и пошли вдоль каменной
стены, бывшей некогда цоколем Королевского Замка.
   - Ну что, может, ещё пива возьмём?- предложил я.
   - Знаешь, что мне кажется в тебе непонятным?- неожиданно сказал он.
   - Нет,- сказал я.- Что?
   - Ведь ты живёшь здесь почти  всю  жизнь,  родился  здесь,  но  когда  ты
говоришь о городе,  ты  говоришь  как  бы...  может  быть,  мне  это  только
кажется... как бы отстранённо. Нет?
   - Не знаю,- сказал я.- Может быть, я обо всём мире говорю  вот  так,  как
тебе кажется, отстранённо, ну и что? Я родился здесь, да, но родину ведь  не
выбирают. Или ты думаешь, выбирают?
   - Кто его знает,- сказал он.
   - В разных книгах пишут по-разному,-  согласился  я.-  Я  считаю,  что  я
родился на планете Земля, дальше год, месяц, число, имя, фамилия,  отчество,
и это всё.
   - Правильно!- воскликнул он.- Так и нужно!
   - А ты сам-то откуда?- спросил я.
   - В каком смысле?- сказал он.
   - Ну, не знаю...
   - Родился в Саратове, школу закончил в Казани, родители  живут  в  Нижнем
Новгороде, а вообще... Из Москвы, наверное.
   - Москва как мегаполис?
   - Мегаполис, город-космополит. И Нина, она такая же. Она не сможет жить в
квартире, если в этой квартире не будет телефона.
   - Ты читал, что здесь написано?- спросил я, остановившись у  мемориальной
доски.
   - Конечно,- сказал он.- Изречение Канта.
   - Две вещи поражают меня тем больше, чем больше я о них думаю -  звёздное
небо над головой и моральный закон во мне!- громко произнёс я.
   - Надо же,- удивился он,- как светло! Даже читать можно.
   - Я по памяти.
   - Да нет,- сказал он.- Правда, светло. Такая ясная луна, и так тихо...
   - Ничего,- успокаивающе сказал я.- Найдёшь с телефоном  квартиру,  всё  у
тебя получится.
   - Конечно, найду,- сказал он.- И всё у меня получится. Ты, правда, веришь
в это?
   - Не знаю,- сказал я.- Вера - это очень интимное чувство.
   - Я же говорю не о религиозной вере...
   - А я уже и сам толком не знаю, о  чём  я  говорю,-  признался  я.-  Знаю
только, что вон тот магазин называется "Ромашка",  и  что  автобусы  ещё  не
ходят. И вижу, что он закрыт.
   - Да,- сказал он.- А где, ты говорил, можно купить пива?
   - Да возьмём где-нибудь. Не проблема.
   Мы выпили по банке  пива,  потом,  кажется,  ещё  по  одной,  и  у  штаба
Балтфлота расстались - ему было направо, а мне прямо.
   Я не стал просить у него в третий раз деньги и, добравшись  до  дома  еле
живой, завалился спать, забыв завести будильник. В результате я  проспал  на
работу и, приехав уже к обеду, получил первый в этом году нагоняй.
   Так что когда вечером он позвонил мне, настроение у меня  было  не  самое
радужное. А он как ни в чём ни бывало стал взахлёб рассказывать мне о  своих
новых открытиях - он купил путеводитель по  городу  и,  кажется,  успел  уже
выучить его наизусть.
   - Слушай,- сказал он.- Давай я сейчас приеду?
   - Нет,- сказал я.- Давай не сегодня. Я не выспался...
   - Тогда завтра,- предложил он.- Давай  встретимся  завтра  днём?  Ты  мне
покажешь кое- что в городе, а то я сам не найду.
   Я объяснил ему, что я работаю и поэтому днём с ним встретиться  никак  не
смогу, разве что в выходные, да и то не знаю, получится ли.
   - Жалко,- сказал он сникшим  голосом.-  А  на  работу  тебе  можно  будет
позвонить?
   Я сообщил ему телефон, понимая  уже,  что  моей  спокойной  жизни  пришёл
конец. Так и оказалось.
   Он был неутомим. Целыми днями он носился по городу, влюбляясь в него  всё
больше и больше, звонил мне и каждый раз огорчался, если я не мог  вырваться
с работы,- вечером ничего не будет видно, может быть, всё-таки вырвешься?
   Мы встречались, и он тащил меня показать своё очередное историческое  или
архитектурное открытие, возмущаясь, если я, с его точки зрения, недостаточно
бурно выражал свой восторг.
   - Конечно,- говорил он.- Для тебя это всё привычно.
   - Если бы можно было всё это восстановить!- мечтательно говорил  он.-  Ты
не представляешь, какой это был красивый город. Он и теперь прекрасен.
   - Да,- соглашался я.
   - Или тебе всё равно?
   Когда выпал снег, он очень удивился этому.
   - Ты посмотри,- сказал он, показывая вокруг.- Ты посмотри, что делается!
   - Да,- сказал я.- Снег.
   - Представляешь, она приедет, а здесь снег!
   - Так ведь зима.
   - Странно,- сказал он.- Почему-то этот город не ассоциировался у меня  со
снегом.
   - Но ты же читал о рыцарях и ледовых дорогах.
   - Да, но я как-то не связывал это с климатом...
   - Ну что?- сказал я.
   - Куда пойдём?
   - Не знаю,- сказал я.- Ты хотел куда-то конкретно?
   - Да нет,- сказал он.- Мне всё равно.
   - Ну пойдём тогда в кофейню,- сказал я.- Кстати, ты говорил, что в городе
нет ни одной кофейни, так вот, ты неправ. Одна всё-таки есть.
   - Где?
   - Да вон, через дорогу. В "Старой башне".
   - Да?- сказал он.- А ты не на машине?
   - Нет, а что?
   - Да так,- сказал он.- Ничего.
   Мы зашли в кофейню,  дождались,  когда  освободится  столик  на  двоих  и
расположились за ним.  Слава  стал  зажигать  свечки,  а  я  пошёл  заказать
что-нибудь.
   - Сейчас принесут,- вернувшись, сказал я.
   Он кивнул.
   Нам принесли глинтвейн, чашки и два кофейника.
   Я  спросил  его,  как  продвигается  ремонт,-   он   снял   квартиру   на
Черняховского и теперь приводил её в порядок.
   - Нормально,- сказал он.- А неплохо здесь.
   Он посмотрел по сторонам.
   - Но у меня будет лучше.
   - А как тебе глинтвейн?- спросил я.
   - По-моему, они его разбавляют,- сказал он.
   - Да?- сказал я.- Не замечал.
   - И вообще,- сказал он.- Тесновато. Но посмотри, сколько здесь народу!  А
ты говорил, кофейня никому не нужна.
   - Я этого не говорил.
   - И подают как интересно,- сказал он, кивнув на кофейники.- В кофейниках.
   - У тебя тоже так будет?
   - Не знаю,- он задумался.- Но идея хорошая.
   - Когда приезжает Нина?- спросил я, допив глинтвейн и наливая себе кофе.
   - Скоро,- сказал он, отодвигая пустую кружку и беря за  ручку  кофейник.-
Надо будет поехать в Москву, отправить багажом вещи...
   - А много вещей?- спросил я.
   - Много,- кивнул он.- Честно говоря, я волнуюсь...
   - Переезд - хлопотное дело,- сказал я.- Ну как тебе кофе?
   - Кофе прекрасный,- сказал он.- Я не об этом.
   - Да? А о чём же?
   - Не знаю, как ей здесь понравится.
   - Ничего,- сказал я.- Всё будет нормально.
   - Нет,- сказал он.- Правда, не знаю.
   - Вы на поезде едете?
   - Я на поезде,- сказал он.- А она самолётом.
   - Уже решили?
   - Ну да,- он открыл крышку кофейника и, заглянув в  него,  долил  себе  в
чашку кофе.- Тоже хорошая идея. Всего чуть-чуть больше, но  всё-таки  больше
чем одна чашка.
   - Да,- сказал я.- Великая сила этого "чуть-чуть".
   - Да,- сказал он.- Понравится ли ей здесь? Я хожу по  городу  и  мысленно
разговариваю с ней, показываю ей дома, улицы, людей, магазины... Хотя с  ней
всё будет по-другому.
   - Но город-то не изменится,- возразил я.
   - Изменится,- уверенно сказал он.- Для меня, да и не только для меня. Она
не из тех, кто может присутствовать, ничего вокруг себя не  меняя.  Она  всё
изменит.
   - Всё?
   - Конечно, всё,- сказал он.- А это,- он кивнул на стену,- я так  понимаю,
карта Пруссии?
   - Да,- сказал я.- Восточной её части. Эта страна называлась Замландией.
   - Я знаю,- кивнул он.- Или  Замбией.  Но  не  вся  территория,  а  только
полуостров.
   - Всё-то ты знаешь,- сказал я.
   - Да?- сказал он.- И эти плетёные подставки под кофейники, очень  здорово
придумано.
   - А ты сделай лучше,-  предложил  я.-  Из  можжевельника.  Представляешь,
какой аромат будет.
   - Да,- сказал он.- Может, возьмём ещё чего-нибудь?
   - Что-нибудь выпить?
   - Давай возьмём ещё по глинтвейну?
   Я кивнул и, подойдя к кассе, заказал еще два глинтвейна.
   - Сколько с меня?- спросил он, когда я вернулся.
   - Двадцать рублей за всё.
   Он отдал мне деньги.
   - Ничто не бывает так, как предполагалось,- сказал я.- Как говорится,  мы
предполагаем, а Бог располагает.
   - Это понятно,- согласился он.- Но дело не в этом.
   - А в чём же?
   - Понимаешь, ей будет очень непросто здесь, она совсем другая. Как-то она
здесь приживётся...
   - Что-то изменилось?- сказал я.- Раньше ты был больше уверен в себе.
   Нам принесли глинтвейн.
   Мы взяли каждый свою кружку.
   - Может быть,- сказал он.- Может быть, я что-то понимаю не так, но  я  не
представляю, как можно не полюбить этот город, пройдя по его улицам,  увидев
стены его фортов, развалины городских ворот, эти кирхи и башню кафедрального
собора...
   - Ты здорово сказал, что  он  стоит  как  каменный  призрак  своей  души.
Непонятно, но красиво. Спрашивается, где же тогда тело?
   - Кажется, я сказал  "каменный  символ  своей  души",  но  это  случайная
метафора...
   - Да,- сказал я.- Но всё равно красиво. И ещё, что он как парусник против
айсберга.
   - Тебе нравятся метафоры?- сказал он, хлебнув из кружки и поставив её  на
столик.- Может, ты и книги пишешь?
   - Нет, но иногда читаю
   - Иногда - это уже что-то,- сказал он.- По нашим-то временам...
   - В наше время про многое можно сказать то же.
   - Да,- сказал он.- Вот только поесть здесь нечего.
   - Ну почему же,- возразил я.- Можно взять пирожные...
   - Ну да,- сказал он.- Мороженое...
   - Самое плохое, что здесь нет кондиционеров, и нельзя курить.
   - У меня будут,- заявил он.- И курить будет можно, даже будут продаваться
сигары.
   - Здорово!- сказал я.- А как всё это будет?
   - Увидишь,- сказал он.
   - Ну всё-таки,- настаивал я.- Что это будет? Стены, интерьер, мебель?
   - Тёмно-зелёные стены,- сказал он, и взгляд его  сделался  мечтательным.-
Знаешь, такого благородного оттенка, это  называется  "ирландский  зелёный".
Тёмное дерево, невысокие перегородки между столиками...
   - Тоже из тёмного дерева?
   - Ну да,- сказал он.
   - А потолок?
   - Потолок?- он задумался.- Не знаю... Может быть, сделаю зеркальный.
   - Здорово,- сказал я.- Ты сам всё это придумал?
   - Ну, не совсем...
   - Здорово.
   - А ты говоришь, время,- сказал он.- Разве мы не сами создаём его?
   - Слышал,- отмахнулся я.- Слышал я всю эту чушь, и про то,  что  мы  сами
куём своё счастье, тоже слышал. Всё это бред сивой кобылы.
   Он засмеялся.
   - Ну почему же сивой?
   - Да потому,- сказал я.- С этим очень  легко  согласиться:  "да,  сами",-
даже не потрудившись задуматься, а кто или что  создаёт  нас  самих?  И  что
первично?
   - Да не всё ли равно,- равнодушно сказал он.
   - Это кому  как,-  сказал  я.-  Ладно,  американцы  со  своим  упрощённым
пониманием жизни, что с них возьмёшь. Так над  ними  все  и  потешаются.  Но
выслушивать подобный примитив от тебя...
   - Потешаются,- согласился он.- Только чаще всего за глаза.
   - А что делать, если миром правят деньги, а вовсе не разум.
   - Да,- сказал он.- Но думаю, что даже среди американцев  есть  культурные
люди.
   - Нисколько в этом не сомневаюсь,- сказал я.
   Мы допили глинтвейн.
   - Вот видишь,- сказал он.- Оказывается, и тебя можно расшевелить.
   - Так ты меня провоцировал?
   - Конечно,- сказал он.- Пошли?
   Я задул свечи.
   Мы оделись и вышли на улицу.
   - Интересно,- сказал  он,  кивнув  на  здание,  примыкающее  к  гостинице
"Калининград",- успеют они докрасить этот дом до её приезда, или нет?
   - А что?
   - Эта недокрашенная часть весь вид портит! Хоть не приводи сюда.
   Я достал сигареты.
   - Хорошо сегодня,- сказал он, с удовольствием  втягивая  воздух.-  Погода
такая хорошая, солнце, и ветра нет.
   Мы закурили.
   Он остановился и повернулся лицом к собору.
   - Так ты говоришь, я назвал его  парусником?  Но  парусник  ищет  морской
дали, а этот корабль никуда не плывёт.  Он  на  вечном  приколе,  здесь  его
место, и он не сойдёт с него. Он  страж,  рыцарь-крестоносец,  закованный  в
латы и охраняющий город. Он не взыщет неба, он плоть  от  плоти  земли,  для
него  оставаться  на  месте  -  это  и   есть   совершать   путь,   долг   и
целесообразность - и есть религиозная служба. Наши церкви  совсем  другие  -
они вопрошают небо и ждут от него благодати, неземной, необыденной,  видения
иного мира... Они ищут, а этот уже нашёл. И кто прав?  Или  может  быть  две
правды? Прав всегда оказывается тот, кто пренебрегает доказательством  своей
правоты... А почему ты не на машине?
   - Да так,- сказал я.- Ты сам обычно просишь, чтобы мы шли пешком, вот я и
решил прогуляться.
   - А,- сказал он.- Ну ладно.
   Мы направились к переходу.
   - А что, ты хотел куда-нибудь подъехать?- спросил я.
   - Да нет, не то чтобы... Тебе знакома такая улица, Юношеская?
   - Знаю такую. Но "улица" - это громко сказано. А что?
   - Да есть там, вроде, одно помещение,- сказал он.- На  углу  Юношеской  и
Горького. Ты не знаешь, что там было раньше?
   - Знаю,- сказал я.- Пункт проката. Но это неудачное  место  для  кофейни.
Туда не будут ходить.
   - Ты так думаешь?
   - Да,- сказал я.- Поищи лучше где-нибудь здесь или в районе зоопарка.
   - Ладно,- сказал он.- Тогда отпадает.
   - А ты уже ищешь помещение?
   Он улыбнулся, как мне показалось, несколько принуждённо.
   - Ну должен же я что-то делать!
   - Как же ты ищешь помещение, если у тебя ещё нет денег?
   - Понимаешь,- сказал он,- можно просто искать деньги  и  ждать,  что  они
откуда-нибудь возьмутся, а можно делать что-то уже сегодня. Я верю только  в
движение, понимаешь?
   - Кажется, да,- сказал я.
   - В этом городе ничто не происходит само по себе, и ничто  не  происходит
случайно. Если я найду помещение, то часть дела будет уже сделана,  и  тогда
прийдёт в движение всё остальное, как бы само по себе,  но  на  самом  деле,
именно потому, что что-то уже сделано.
   - По-моему, ты дурачишь себя,- сказал я.
   - Нет,- сказал он.- Нужно просто с чего-то начать.
   Я не стал спорить.
   Когда мы дошли до площади, я спросил:
   - Ну что, тебе направо, а мне прямо?
   - Ты домой собираешься?
   - Да поздно уже на работу, поеду домой.
   - А как же машина?
   - А что машина?
   - Ну, ты же говоришь, что оставил её у офиса.
   - И что?
   - Не боишься?
   - Чего?
   - Ладно,- сказал он.- Понятно.
   - Ну так что, по домам?
   - Я бы ещё прогулялся,- сказал он.- Давай пива возьмём?
   - Давай,- сказал я.- Только надо взять здесь.
   - А что, дальше не будет?
   - Будет. Но там, по пути, дороже.
   - Что,- сказал он,- вот так, да?
   - Ну да,- сказал я.- А что?
   - Да нет,- сказал он.- Ничего. Разница-то в копейках...
   Мы взяли по бутылке "будвайзера" и пошли в сторону здания  КТИ,  всё  ещё
наполовину закрытого строительными лесами, а оттуда, мимо театра, дальше,  к
зоопарку.
   - А что, снег с тротуаров убирать не предполагается?- спросил он.
   - Не знаю,- сказал я.- Ну что, куда дальше?
   - Пойдём туда, в сторону кирхи.
   - К Луизе? Ну давай.
   - Вот тоже,- сказал он, кивнув на фасад дома на  другой  стороне  улицы.-
Начали красить  дом,  один  кусочек  выкрасили  и  на  этом  успокоились.  А
остальное что, и так сойдёт? Лучше бы уж не начинали,  а  то  смотрится  как
наполовину выбритое лицо.
   - Начали с одного куска, потом докрасят ещё один, потом ещё, может  быть,
даже в другой цвет, и скорее всего, в другой цвет. Так образуется "пэчворк".
   - Что образуется?
   - Лоскутное  одеяло.  Это  своего  рода  стиль  -  весь  город  обустроен
отдельными небольшими  фрагментами  и  похож  на  лоскутное  одеяло,  ты  не
замечал? Мостовые, крыши, фасады...
   - Не думаю, что облезлые стены  могут  быть  стилем,-  с  неудовольствием
сказал он.
   - Ещё несколько лет назад весь город  был  как  тот  недокрашенный  кусок
стены, а теперь, как видишь, что-то меняется.
   - Вот именно, "что-то"!-  сказал  он.-  Каждый  торгаш  выкрашивает  свой
квадрат, а до всего остального ему и дела нет. Так  по  куску  они  сто  лет
будут красить.
   - А ты куда-то торопишься?
   - Дело не во мне,- сказал он.
   - Ведь и ты своей кофейней ничего всерьёз не изменишь.
   - Ещё раз говорю, дело не во мне!
   - Ну так что,- сказал я.- Куда идём?
   - Ты уже устал?
   - Да нет,- сказал я.- Но может быть, у тебя есть какие-нибудь идеи?
   - В парке можно будет посидеть?
   - Обычно скамейки на зиму убирают...
   - Зачем?
   - А кто его знает,- сказал я.- Не знаю.
   -  Здесь  очень  много  странного,-  сказал  он,  покачав  головой.-   Не
понимаю...
   - Что именно?
   - За всем этим что-то кроется.
   - Ты преувеличиваешь,- сказал я.- Тебе повсюду мерещатся тайны.
   - Нет,- убеждённо сказал он.- Я  знаю,  многое  тут  неспроста.  Вот  ты,
например.
   - Я?- удивился я.- А что во мне такого странного?
   - Ты никогда не приглашаешь меня  к  себе.  Я  заметил,  ты  делаешь  это
намеренно. Только не отрицай.
   - Я и не отрицаю.
   - Я несколько раз пытался напроситься,  но  ты  каждый  раз  очень  ловко
уходил в сторону. Ведь так?
   - Да,- сказал я.
   - Но почему?
   - Да так,- сказал я и, рассмеявшись, добавил: "Наверное, это неспроста".
   - Так где ты живёшь?
   - На кольце "четвёрки".
   - А где это?
   - В этом городе тебе каждый скажет, где кольцо "четвёрки".
   - Может быть, сядем сейчас на трамвай и доедем?
   - Нет,- сказал я.- Мы ведь уже выяснили, что я не принимаю  гостей,  даже
по дружбе.
   - И неспроста?
   Я снова рассмеялся.
   - Тебе повсюду мерещатся тайны,- сказал я.
   4
   Нина прилетела самолётом из "Внуково" восемнадцатого числа месяца  марта.
Слава попросил меня съездить с ним с аэропорт, встретить её. Я  сказал:  "Ну
конечно".
   День был тихий и солнечный.
   Мы приехали в аэропорт за десять минут до прибытия самолёта. Слава  вышел
купить пива.
   - Надо сразу же встретить её пивом,- сказал он,  вернувшись.-  Как-никак,
пивной край!
   - Иди,- сказал я.- Сейчас они пойдёт через вон тот зал.
   - Да,- сказал он и, оставив пиво, вышел из машины.
   Он вернулся с очень красивой  девушкой,  одетой  в  длиннополую  шубу  из
нутрии. Представил нас.
   - Мы поедем сзади,- сказал он.
   - О'кей,- не возражал я.
   - Нет,- сказала она.- Я поеду на переднем, а ты садись сзади.
   Она села рядом со мной. Слава открыл бутылку пива и протянул ей.
   - Как долетели?- спросил я.
   - Хорошо,- сказала она.- Только  очень  волновалась.  Давай  перейдём  на
"ты"?
   - Ну конечно,- сказал я, включая зажигание.
   Мы поехали в город.
   - Какое-то всё сонное,- сказала Нина.- Даже эти дома словно бы спят!
   - Это первые немецкие дома, которые ты видишь!- сказал Слава.
   - Ура, ура,- сказала она без особого энтузиазма.
   - Что ты от них хочешь,- сказал он.- Они ведь ещё не знают тебя, они  ещё
даже не знают, что ты уже здесь.
   - А что, для них это должно быть важно?- сказала она.
   Я молчал, не участвуя в их разговоре.
   Когда мы пересекли границу города, Слава крикнул: "Ура!"
   - Что это?- спросила у меня Нина.
   - Граница города,- объяснил я.
   - Да?- сказала она.- И как называется эта улица?
   - Советский проспект,- сказал Слава.
   Она усмехнулась.
   - И это называется здесь "проспект"?
   - Здесь называют проспектом ещё и не такое,- сказал я.
   - Да ладно тебе,- сказал Слава.- Город как город, ты ещё увидишь его...
   - Куда же я теперь денусь,- обречённо сказала Нина.
   - Ты не обращай на неё внимания,- сказал мне Слава.- Она просто устала  с
дороги.
   - А я вовсе и не обиделся,- сказал я.
   - Это очень красивый город,- сказал Слава.-  Пусть  небольшой,  но  очень
красивый и древний. Посмотри, какие дома. Ты не туда  смотри,  а  вон  туда!
Вон, видишь, красиво, правда? Да ты не туда смотришь!
   - Куда хочу, туда и смотрю,- возмутилась она.
   Он замолчал.
   Я довёз их до дома.
   - Спасибо,- сказал Слава, открывая свою дверцу.-  Может,  зайдёшь  к  нам
сегодня?
   - Во сколько?- спросил я.
   - Не знаю,- сказал он.- Жалко, нет телефона, можно было бы созвониться...
   - Я думаю, не стоит,- сказал я.- Твоя жена с дороги, пусть отдохнёт...
   - Ты её не знаешь,- сказал он.- Она всё равно потянет меня куда-нибудь...
   - Первый вечер лучше провести вдвоём,- сказал я.- А завтра...
   Нина уже стояла у подъезда.
   - Ты идёшь?- сказала она Славе.
   Он обернулся.
   - Сейчас,- сказал он.- Миша предлагает куда-нибудь  сходить  сегодня,  ты
как?
   - Давай лучше завтра.
   - Ну вот видишь,- сказал я.
   - Ладно,- сказал он.- Тогда до завтра.
   - До завтра,- сказал я.
   - Пока.
   Он захлопнул дверцу.
   На другой вечер мы сидели в  кафе  "Сказка".  Они  уже  успели  погулять,
посмотреть город.
   - Ну как тебе Кёниг?- спросил я Нину.
   - Кёниг - это Кёнигсберг?- сказала она.- А почему ты его так называешь?
   - Потому что так он был назван,- сказал я.
   - Но ведь от него мало что осталось,- возразила она.
   - Ты не права,- вмешался Слава.- Ты просто не видела ещё  всего,  и  даже
главного. Мы немножко не там гуляли, где я хотел.
   - Так ты же сам водил меня по городу!
   - Ну да, но за один день всего не увидишь. Есть такие места, куда мы  ещё
сходим, и ты поймёшь, что такое Кёнигсберг...
   - А много ли осталось от древних Афин или древнего Рима?- сказал  я.-  Но
Афины остались Афинами, а Рим Римом.
   - А вот  Константинополь  переименовали  в  Стамбул,-  сказал  Слава.-  И
ничего, все привыкли...
   - Мне больше нравится имя Константинополь,-  сказал  я.-  Хотя  это  дело
вкуса. А вообще, всё когда-нибудь где-нибудь уже было.
   - Ну нет,- не согласился Слава.- Этот город не похож на другие.
   - Похож,- сказал я.- На Прагу.
   - Разве?
   - Я не была в Праге,- сказала Нина.
   - Не внешне, конечно, а по духу. Вам надо погулять по городу ночью.  Ночь
- время сказок.
   - Этот город такой лукавый,- сказал Слава.-  Здесь  ничто  и  никогда  не
бывает таким, каким кажется на первый взгляд.
   - Так тебе не понравился город?- спросил я Нину.
   - Понравился.
   - В таком случае,- сказал я, повернувшись к Славе,- твоё  заявление  вряд
ли можно назвать обнадёживающим.
   Он засмеялся: "Да уж".
   - Красивый город,- сказала Нина.
   - Был красивый,- сказал я.- А теперь просто город. Но не самый плохой.
   - А каким он будет!- воскликнул Слава.- Я уже вижу, каким он может стать!
   - Ты слышал о его идее с кофейней?- спросила Нина.
   - А то как же,- сказал я.- Он только о ней и говорит.
   - И что ты об этом думаешь?
   - Идея прекрасная. Но идеал, на то он и идеал...
   - И я говорю о том же,- сказала она.- Ну  вот  ты,  как  местный  житель,
скажи, насколько всё это реально?
   - Это вопрос философский,- сказал я.
   - Но ведь ты земляк Канта,- сказала она.
   Мы посмеялись.
   - Да,- сказал я.- Именно так его здесь и называют: "наш великий земляк".
   - Что ты об этом думаешь?- сказала она.
   - А что тут поделаешь,- сказал я.- Он, и правда, земляк. Хотя  мне  лично
ближе другой мой земляк - Эрнст Теодор Амадей Гофман.
   - Да я не об этом.
   - Ты очень красивая,- сказал я.
   - А я тебе говорил,- сказал Слава.
   - Если честно, не знаю,- сказал я.- Всё будет  зависеть  от  денег.  Если
найти деньги, всё можно сделать - кофейню,  всё  что  угодно,  сделать  этот
город лучше, да что город, весь мир! Всё зависит от денег.
   - Вот именно,- сказала Нина.
   - Давайте не будем о грустном,- сказал Слава.- Что-нибудь придумается.
   - Ну да,- сказала она.- Вот именно, "что-нибудь"!
   А ты знаешь, он прав - его девушка, или его жена, уж не знаю,  и  правда,
очень, очень хороша. У неё огромные глаза, большой чувственный рот и  мягкие
губы,-  когда  она  говорит,  невозможно  оторвать  от  них  взгляд.  У  неё
характерная манера закладывать сигарету в уголок рта  и,  затягиваясь,  чуть
прищуриваться. Черты лица её при желании можно было  бы  назвать  не  вполне
правильными, хотя сама мысль  об  этом  кажется  странной  -  настолько  она
сексуальна. Проще всего было бы назвать её просто красавицей, не вдаваясь  в
подробности и не мучая себя попытками разгадать секрет её красоты.  Цвет  её
глаз зелёный, а цвет волос... Даже не поймёшь - она мелировала  волосы,-  от
природы, должно быть, тёмные или, может быть, рыжие,- знаешь,  сделала  себе
такие светлые пряди... Нет, я не сравниваю её с тобой.
   Порой она бывает неумна, но делает это сознательно. Зачем?
   Может быть, чтобы меньше страдать.
   Или больше любить? И зачем он пытается сделать  её  умнее,  если  она  не
хочет этого...
   Ты что-нибудь понимаешь в этом, Марта?
   И конечно, она совсем другая...
   В тот вечер, глядя на них, я вспомнил, как  прилетела  ко  мне  ты,  и  я
приехал в аэропорт. Помнишь? А потом мы ехали в город,  и  я  внёс  тебя  на
руках в мой дом, и сел подле твоих ног, а ты была  в  кресле,  и  я  сказал:
"Здравствуй, Марта!" А потом зажёг свечи и хотел сходить за  шампанским,  но
передумал и откупорил бутылку вина,  припасённую  на  Рождество,-  потом,  к
Рождеству, я купил ещё,- и вот, ты была со мной,  а  когда-то  я  почти  уже
перестал верить в то, что такое возможно.
   Мне казалось невероятным, что я вижу тебя  воочию,  могу  дотронуться  до
тебя, и я жив, моё сердце бьётся, я жив!
   Ты была неодета, в одном кружевном белье, и мне не терпелось лечь с тобой
в постель, но я сдерживал нетерпение.
   А потом мы легли в постель.
   И мы не спали и встретили утро в постели, а была зима, и рассвело поздно.
Я вставал, варил кофе, и возвращался к тебе, а ты ждала меня.
   Потом у меня не завелась машина, и мне пришлось  везти  её  в  сервис.  Я
пошёл на работу пешком и думал о тебе, я думал только о тебе. Моросил дождь,
я шёл по улицам города и знал, что ты дома, ты ждёшь, когда я вернусь. Я шёл
и думал о том, как сегодня вечером я вернусь к тебе, и ты ждёшь меня,  и  мы
снова будем вместе всю ночь. И я смеялся, а люди, наверное, думали, глядя на
меня: "Вот идёт шизофреник".
   Ведь они ничего не знали.
   Никто не знает о нас ничего, прежде чем свершится судьба, и даже тогда...
И что мы сами знаем об этом?
   Вот мы летим с тобой в машине по ночному шоссе, туда, где  теряется  свет
фар, и я давлю сильнее на газ, и машина летит всё быстрее, словно бы падая в
пустоту, и... остаётся на месте. Но нет, вот поворот, ещё один, и ещё... Где
мы? Есть только ты и  я,  и  эта  машина,  что  летит,  словно  бы  падая  в
пустоту...
   Ты смотришь вперёд, и в глазах твоих мелькают деревья, освещённые фарами,
и мы летим по бесконечной колоннаде дворца ночи...
   Я и не думал никогда, что умею шить платья. Всё началось в  апреле  этого
года, в Данциге (или Гданьске, как кому больше  нравится).  Мне  нужно  было
съездить туда по делам, и я предложил Славе с Ниной составить мне компанию.
   Мы погуляли по городу, потом посидели в кафе на набережной и  расстались,
договорившись, где встретимся, чтобы ехать домой.
   Управившись с делами быстрее, чем ожидал, я решил пройтись по магазинам и
даже присмотрел кое-что, но при этом  заметил,  что  у  поляков  есть  очень
неплохие модели и великолепные идеи фасонов, а ткани, как правило, неважные,
да просто плохие - видно, что всё сделано как можно дешевле. Даже жалко.
   Или я просто ходил не по тем магазинам?
   Я подумал, как здорово всё это можно было бы сделать, если взять  хорошую
ткань.
   Потом, уже по возвращению домой, я снова  вспомнил  эти  фасоны  и,  взяв
фломастеры, набросал их по памяти,- когда-то я неплохо рисовал. И я подумал,
а почему бы не попробовать сделать выкройки.
   Конечно, не сразу всё пошло гладко, и порой  от  бессилия  хотелось  выть
волком. Оказалось, что нужно учитывать очень многое, о чём я  и  понятия  не
имел, ведь каждая ткань имеет свой характер. Впрочем, об  этом  можно  долго
говорить. Я и сегодня ещё чувствую себя учеником, хотя кое-что  у  меня  уже
получается, и я не думаю, что это случайные удачи.
   Вот только времени не хватает. Я уже давно не высыпаюсь, я почти перестал
читать книги, телевизор уже забыл, когда включал, а всё равно беда.
   Поначалу ко всему этому не относишься  серьёзно,  но  когда  посреди  дня
начинаешь вдруг клевать носом, или,  того  хуже,  когда  за  рулём  начинают
слипаться глаза - это уже становится проблемой. А начнёшь отсыпаться,  будет
ещё хуже - мало того что потеряешь уйму времени, так ещё и разленишься. Надо
быть собраннее, я понимаю, может быть, совсем отказаться от водки,  но  пока
не получается.
   Слава обижается на меня, когда, ссылаясь на разные причины, я отказываюсь
от его приглашений, но что я могу  поделать!  Наверное,  он  думает,  что  я
избегаю его, а ведь это  неправда.  Иногда  очень  трудно  бывает  объяснить
другому человеку, почему ты не можешь быть с ним любезен так,  как  он  того
ждёт от тебя. Вот и сегодня я снова отказался от его приглашения.
   И он снова обиделся.
   Он предложил мне сходить с ними втроём на "Титаник".  Я  слышал  об  этом
фильме, и сам собирался сходить, но как-нибудь на днях, не сегодня - сегодня
мне обязательно нужно закончить эту выточку на платье, потому что если я  её
не закончу, то завтра я просто не смогу работать,  и  мне  останется  только
напиться.
   Ну как мне объяснить ему это?
   Ладно, простит. А не простит, так что ж...
   Эх, маловата моя квартира! Мне нужен большой шкаф под гардероб,  а  места
для него в комнате нет. Платья висят как попало.  Бывает,  что,  начав  одну
вещь, я бросаю её, начинаю другую, потом возвращаюсь к ней, мне нужно, чтобы
всё это было у меня перед глазами. В  результате  создаётся  жуткий  бардак.
Может быть, надо быть собраннее, а ещё лучше,  заработать  деньги  на  новую
квартиру, но об этом приходится пока только мечтать.  Пока  все  мои  деньги
уходят на возврат долга и ткани. Еда, сигареты и выпивка не в счёт,  с  этим
понятно. Ещё, конечно, на посещения баров, концертов -  ту  немногую  толику
развлечений, что я себе позволяю, и что бывает мне иногда нужна.  Ну,  и  на
бензин...
   Но ничего, когда-нибудь я начну работать на заказ, может быть, не  здесь,
а в Москве, и кто знает, а вдруг!  Всё  ещё  только  начинается,  и  времени
впереди ещё много.
   Ведь правда, Марта? Мы ещё покажем себя...
   Иногда я устраиваю пиршество, покупаю разных дорогих продуктов.  Я  люблю
готовить, особенно, мясо, рыбу и разные салаты. Единственное, что я не очень
люблю, так это печь. Да и то потому только, что не люблю сладкое.
   Изредка я напиваюсь, но обычно я пью очень умеренно. Раньше другое  дело,
бывали времена, когда я пил просто по-чёрному, но ничего хорошего  из  этого
так и не вышло. Мне не удалось изменить своё сознание, как я того добивался,
чтобы увидеть то, чего нет. Наверное, потому что я и  не  должен  был  этого
делать, ведь ты есть, и тебя не нужно придумывать и  пытаться  увидеть  тебя
там, где тебя никогда не было.
   Теперь все мои опыты с алкоголем и наркотой кажутся мне ребячеством.  Так
оно и было, наверное. Я был как ребёнок - несчастный  и  одинокий,  он  ищет
увидеть то, чего нет, пытаясь жить в  придуманном  мире,  и  вдруг  начинает
бояться призраков, которых сам же придумал.
   Да, я знаю, Марта, всё это так, но мне никогда не хватало терпения, чтобы
просто сидеть и ждать.
   Я бы никогда не смог просто ждать, но теперь всё это уже неважно.
   Теперь можно всё.
   Марта!..
   5
   Мы договорились, что я приду часам к четырём. Это  было  на  другой  день
после нашей поездки в Польшу.
   - И не вздумай где-нибудь пообедать,- предупредил Слава.
   - О'кей,- сказал я.- Буду иметь в виду.
   Я доехал на  маршрутке  до  Театральной,  купил  вино  в  магазинчике  на
Гвардейском проспекте и оттуда пошёл пешком.
   Они уже ждали меня.
   - Проходи,- весело сказал Слава. Я вошёл в комнату.  Нина  поднялась  мне
навстречу с дивана.
   Она сделала новую причёску.
   - Привет,- сказала она.
   - Это к столу,- я протянул ей пакет с фруктами и вином.
   - Спасибо,- сказала она и, заглянув в него, достала бутылку.- А что это?
   - Вино,- сказал я.
   - Ну-ка, ну-ка,- попытался забрать у неё бутылку Слава.
   - Я ещё не рассмотрела,- сказала она,  отталкивая  его  руку.  Он  сделал
обиженное лицо, но тут же улыбнулся.
   - А я на рынок сходил,- сказал он.- Тут близко, через улицу.
   - Да,- сказал я.- Удобно.
   -  Взял  хорошей  говядины,  сделал  "чили  кон   карне".   Ты   пробовал
когда-нибудь "чили кон карне"?
   - Нет,- сказал я.- А что это?
   - На,- Нина отдала Славе бутылку и повернулась ко  мне.-  Ну  что,  можно
собирать на стол?
   - Давай, давай, конечно,- ответил за меня Слава.- Это очень вкусная вещь,
ты оценишь.
   Нина ушла на кухню и стала доставать тарелки.
   Я огляделся по сторонам.
   - Уже совсем другой вид.
   - Да?- сказал он, ставя бутылку на журнальный столик.- Да.
   - Картинки повесили.
   - Это Нина,- сказал он.- Она любит всё это.
   - А ты?
   - Я тоже. А это вот,- показал он,- она сама сделала и подарила мне.
   - Что, сама нарисовала?
   - Нет, купила, но сама вставила в рамку и всё такое... Хочешь  посмотреть
наши фотографии?
   - Да,- сказал я.- Попозже.
   - Вот,- сказал он.- Это наши книги.
   - Да, я вижу.
   - Видишь, телевизор привезли...
   - Только смотреть по нему нечего,- сказала Нина,  появившись  со  стороны
кухни.- Всего два канала ловится. Это не то что в Москве одиннадцать.
   - Будет больше,- пообещал  Слава.-  Вот  заработаю  сейчас  денег,  купим
нормальную антенну, будет больше.
   - Намного ли?- сказала она.
   - А вы купите спутниковую,- посоветовал я.
   - Зачем?- сказала она.- Всё равно же языка не знаем.
   - Я знаю,- возразил Слава.- Английский. И ты знаешь.
   - Я не знаю.
   - Вот бы и подучила заодно...
   - Зачем?- сказал я.- Можно купить антенну НТВ-плюс...
   - Надо будет купить, конечно,- сказала Нина.- А то тоска жуткая. Ты  сам,
наверное, будешь накладывать?- сказала она Славе.
   - Как хочешь,- сказал он.- Могу и я.
   Они ушли на кухню.
   - Миша!- крикнул он мне.- Пойдём сюда!
   Я вышел из комнаты.
   - Садись,- он кивнул мне на табуретку.- Сейчас всё будет.
   - Я принесу вино,- сказал я и, вернувшись  в  комнату,  взял  со  столика
бутылку.
   - Там бокалы в серванте захвати, пожалуйста!- крикнул Слава.
   - Я сама,- Нина вошла в комнату и, взяв из серванта бокалы, сказала:
   - Может быть, музыку включим? Или радио?
   - Давай,- сказал я.- А что у вас есть?
   -  Сейчас  услышишь,-  сказала  она  и  включила  магнитофон.   Прибавила
громкость. Матиа базар. "Римские каникулы".
   Я кивнул. Здорово.
   - Нравится?- улыбнулась она.- Ну пойдём.
   На столе уже стояли тарелки с чем-то мясным, посыпанным тёртым сыром.
   - Это и есть "чили кон карне"?- спросил я, присаживаясь к столу.
   - Пробуй,- сказал он, открывая штопором бутылку.
   Он налил всем вина.
   - Ну,- сказал он, подняв бокал.- Выпьем?
   Мы отпили из бокалов.
   - А ничего вино,- сказал он, разглядывая этикетку.-  В  первый  раз  вижу
такое. Где ты его купил?
   - Да, очень хорошее,- согласилась Нина.- Тоже немецкое?
   - Немецкое,- сказал я.- То есть, итальянское, но немецкого розлива.
   - Здесь, по-моему, всё немецкое,- сказала она.- Или польское.
   - Ну почему же,- возразил я.- Не всё.
   - Ещё литовское,- сказала она.
   - А где такое продаётся?- спросил Слава.
   - Надо места знать,- сказал я.- Я покажу тебе. Это недалеко от вас.
   - Ну как?- сказала она, кивнув на мою тарелку.- Нравится?
   - Бесподобно,- сказал я.
   - Только перца многовато,- сделала замечание Нина.
   - А мне нравится,- сказал я.
   - Да ей тоже,- сказал Слава.- Это она так говорит.
   - Можно было положить чуть-чуть поменьше,- сказала она.
   - А как это делается?- поинтересовался я.
   - Берётся фарш,- объяснил он,- только не покупной, а из  куска  говядины,
чтобы совсем не было жира, и  мясо  желательно  парное.  Потом  с  перцем  и
приправами  тушится  в  помидорах.  Добавляется  фасоль,  кукуруза,   сверху
посыпается сыром...
   - Наверное, всё дело в приправах,- предположил я.
   - Да,- сказал он.- Именно в них. Ну что, допили?
   Он взял бутылку.
   - Давайте ещё?
   Нина кивнула и придвинула ему свой бокал.
   - Даже пот прошиб,- сказал я, вытирая лоб.- Классная штука.
   - Я же сказала, что ты сделал слишком остро.
   - Тебе не нравится?- спросил он, протягивая мне бокал.
   - Наоборот,- сказал я.- Здорово.
   - Я так ещё поливаю "Табаско",- сказал он.
   - Вот это называется "Табаско"?-  спросил  я,  беря  со  стола  маленькую
бутылочку с непрозрачной, кирпичного цвета жидкостью.
   - Осторожно!- поспешно сказала Нина, видя, что  я  собираюсь  налить  это
себе в тарелку.
   - А что?- сказал я.
   - Попробуй сначала,- сказала она.
   Я капнул немного на палец и лизнул. Слава с интересом наблюдал за мной.
   - Ну как?- спросил он.
   - Ужас!- сказал я, возвращая бутылочку на стол.- Всё горит во рту.
   - Я же тебя предупреждала,- сказала Нина.
   - А мне нравится,- сказал Слава, пожав плечами.- Мы раньше, когда  ходили
по Москве, я везде носил с собой бутылочку  "Табаско".  Помнишь,  как  мы  в
"Макдональдсе" снимали крышку с биг-мака и поливали  его  "Табаско"?  А  все
смотрели на нас и думали, где это тут такой соус выдают?
   - Помню,- сказала  она  с  грустью  в  голосе.-  Теперь  остаётся  только
вспоминать.
   - Здесь тоже есть что-то вроде  "Макдональдса",-  сказал  я.-  Называется
"Смак".
   - Да,- сказала она.- Я пробовала. Но,  по-моему,  "Макдональдс"  всё-таки
лучше.
   - Да ладно тебе,- сказал Слава.- Не в этом счастье.
   - Слышали, какой в Москве снег?- сказал я.
   - Да,- сказала Нина.- Это ужасно.
   - Может, тебе ещё подложить?- спросил меня Слава.
   - Нет, что ты,- сказал я.- Спасибо. Я это-то с трудом доедаю.
   - Ты так мало ешь?- сказал он.
   - А разве это мало?
   - А тебе?- спросил он у Нины.
   - Нет,- сказала она.- Мне не надо.
   - Как хотите. А я себе положу ещё,- сказал он и положил себе добавки.
   - Но что здесь, действительно, здорово, так  это  рыба,-  сказала  Нина.-
Такого изобилия я нигде не видела!
   - Да,- поддержал её Слава.
   - Идёшь по  рыбному  ряду  и  наслаждаешься  запахом  свежей  рыбы.  Это,
конечно, чудо какое-то.
   - Их уберут скоро,- сказал я.- Летом эти  ряды  убирают,  то  есть,  ряды
останутся, но рыбу с них уберут.
   - А почему?- удивилась Нина.
   - Как почему,- сказал Слава.- Жарко же будет.
   - А где же её будут продавать?
   - В павильонах,- сказал я.
   - Мы тут готовили вчера,- сказал Слава.- Взяли двух судачков, и  на  пару
их...
   - Я хочу всё-всё попробовать!- сказала Нина.- В этом  городе  можно  есть
одну рыбу.
   - Да,- согласился я.- Пока не надоест.
   - Неужели это может когда-нибудь надоесть!- не поверила Нина.
   - А не сходить ли нам ещё за вином?- предложил Слава,  выливая  в  бокалы
остатки.- Уж больно хорошее оказалось.
   - Давай,- поддержал я.- Сходим.
   - Ты всё?- он забрал у меня тарелку.
   - А меня, значит, одну оставляете?- сказала Нина.
   - Да мы ненадолго,- сказал он.- Ведь тут близко?
   - Тут везде близко,- сказал я.
   - А то, хочешь, пойдём с нами?
   - Да нет,- сказала она.- Идите вдвоём. Ты не знаешь,- спросила она меня.-
Как тут с работой?
   - Не знаю,- сказал я.- Вроде бы, неважно.
   - Я хочу устроиться на работу,- сказала она.- Я не буду дома сидеть.
   - Да можно, можно здесь найти работу!- заверил её Слава.
   - Конечно,- сказал я.- А какую ты хочешь работу?
   - Не знаю,- сказала она.- Какую-нибудь. Я бы дала объявление в газету, но
как мне будут звонить, если у нас даже телефона нет!
   - Поставят,- сказал Слава с лёгким раздражением.
   - Когда!
   - Скоро.
   - Скоро - понятие растяжимое,- сказала она.- А здесь,  как  мне  кажется,
время течёт совсем по-другому, и в  это  слово  вкладывается  совсем  другое
значение.
   - Это точно,- согласился я.
   - Да?- сказала она.- Ведь правда?
   - Правда,- подтвердил я.- Хотя я давно не был в Москве и уже почти забыл,
как оно там...
   - А когда ты уехал?- спросила она.
   - В девяносто первом.
   - До путча или после?
   - До,- сказал я.
   -  Давно,-  сказала  она.-  Я  в  восемьдесят  девятом  только   приехала
поступать... Москва сильно изменилась с  тех  пор.  А  сколько  лет  ты  там
прожил?
   - Шесть.
   - Ну что, идём за  вином?-  сказал  Слава,  вставая  и  убирая  со  стола
тарелки.
   - Идём,- сказал я, тоже вставая.
   - Мы ненадолго,- сказал он Нине.
   Она вышла вслед за нами в прихожую.
   - Но что здесь ужасно, так это вода.
   - Что?- сказал я.
   - Вода,- сказала она.
   - Но у вас же есть вода.
   - А что, её может не быть?- удивилась она.
   - Во многих домах выше второго этажа нет воды, или почти нет.
   - Но это же ужасно!
   - Да уж.
   - У нас есть,- сказал Слава.
   - Да,- сказала она.- Только в полночь её отключают.
   - Но только горячую!
   - Это не только у вас,- успокоил я.- Во всём  городе  на  ночь  отключают
горячую воду.
   - Но зачем? Зачем они это делают?
   Я пожал плечами.
   - Это ужасно,-  она  покачала  головой.-  Я  никогда  не  смогу  к  этому
привыкнуть. А если ночью захочется принять душ?
   Я снова пожал плечами и улыбнулся.
   - Приходится приспосабливаться.
   - Ну, мы пошли,- сказал Слава, открывая дверь.
   - Видишь?- сказал он, кивнув на окна, когда мы вышли из дома.
   - Что?- не понял я.
   - Нина,- сказал он.- Видишь, как она?
   - А что такого?- сказал я.- Я ничего не заметил.
   - Ну, при тебе она ещё ничего...
   - Ты слишком болезненно на всё реагируешь,-  резко  сказал  я.-  Да  тебе
просто повезло, что тебя любит такая женщина! Я вообще не понимаю, как  тебе
удалось вытащить её сюда из Москвы.
   - А это заметно, что она меня любит?
   - А как это должно быть заметно?- сказал я.- Одно то,  что  она  приехала
сюда за тобой...
   - А,- помрачнев, сказал он.- Ну да.
   - А вообще, заметно, конечно...
   - Ну да,- тем же тоном повторил он.
   - Ну, не знаю,- сдаваясь, сказал я.- Может быть, тебе виднее. Может быть.
Может быть, вообще, любовь - это не экспортный товар, и её нельзя перевозить
с места на место, возить её повсюду за собой как багаж. Может быть, она  как
цветок, который нельзя пересаживать в другую почву...
   - Да нет,- перебил он.- Дело не в этом. Ведь я люблю её, даже больше  чем
раньше, я смотрю на неё, и мне плакать хочется,  так  я  люблю  её,  но  она
говорит: "Ради  тебя  я  пожертвовала  всем  -  работой,  друзьями,  любимым
городом, и приехала сюда, так делай же что-нибудь!" Как будто  я  ничего  не
делаю...
   - Не ты ли мне говорил, что любовь выставляет условия?
   - Дело не в этом,- сказал он.- Просто любовь бывает неблагодарна...
   - Ты всё время говоришь: "Дело не в этом",- но в чём же  тогда?  И  какой
тебе ещё нужно благодарности, кроме самой любви?
   - Не знаю,- тоном безысходности сказал он.- Я просто не знаю, что делать.
Меня поджимает время, денег на жизнь почти не осталось.  Кончится  тем,  что
мне придётся искать работу.
   - Всем приходится работать.
   - Да,- сказал он.- Но что называть работой?
   - Я тоже работаю.
   - Да,- сказал он.- Но  если  я  устроюсь  на  работу,  можно  забыть  про
кофейню, у меня просто не останется на неё времени. Но для чего  тогда  было
сюда приезжать? И как я объясню это ей?
   - А придётся объяснять?- спросил я.
   - Придётся,- сказал он.- Конечно, придётся.
   - Ты знаешь,- осторожно сказал я.- Иногда должно просто пройти время. Всё
забудется и простится...
   - Само собой ничто не устроится,- возразил он.- Всё равно придётся что-то
со всем этим делать...
   - Помнишь, ты рассказывал мне, что когда вы с ней  только  познакомились,
она спросила тебя: "Какой ты хочешь, чтобы я была?" Помнишь?
   - И что?- сказал он.- К чему ты это вспомнил?
   - Это всё равно, как если бы она сказала: "Каким ты обещаешь мне быть?"
   - Может быть, и так,- согласился он.- И что это доказывает?
   - Да ничего это не доказывает,- сказал я.-  Каких  доказательств  ты  всё
время ищешь и для чего? Доказательств любви?
   - Если бы она узнала, что я обсуждаю с тобой наши с ней отношения, она не
простила бы мне этого.
   - Она не узнает,- заверил его я.- Я ничего не скажу ей.
   Пусть это будет ещё одна тайна в  этом  городе  тайн.  Ведь  так  ты  его
называешь? Город призраков и теней, где всё непросто, и  всё  неспроста.  Он
молчит и тем самым  позволяет  приписывать  ему  любые  свойства  и  творить
легенды.
   - Я так сказал?- удивился он.-  Ну  нет,  он  вовсе  не  молчит.  Это  не
молчание, а скорее, недосказанность... Нам на ту сторону?
   - Да.
   Мы перешли улицу и повернули к зданию мэрии.
   - Для меня этот город и всё, что происходит  со  мной  здесь  -  это  моё
зеркало,- сказал он.- Я не хочу кривляться, глядя в него.
   - Подумаешь!- фыркнув, сказал я.- Экая важность. Мы все кривляемся, глядя
в зеркало, когда бреемся.
   - У тебя иезуитский ум,- сказал он.- А ведь Кёнигсберг  -  протестантский
город?
   - Не знаю,- сказал я.- Тебе лучше знать, каким ему должно быть.
   - Ты очень язвителен,- сказал он.- А я всего лишь хочу сделать этот город
чуточку лучше.
   - Так значит, всё это нужно для города, да?
   - Да,- сказал он.
   - Так может, ты уже перерос свою идею? Может, тебе пора баллотироваться в
мэры?
   - Я знаю, чего я хочу. И это не власть.
   - Ну конечно,- согласился я.- Всё начинается с малого. Вот и в любви...
   - А что в любви?- сказал он.
   - Поначалу никто и не помышляет о власти над тем, кого любит, а  потом...
Всякий Рубикон когда-нибудь оказывается перейдён, иногда почти сразу  же,  а
иногда спустя месяцы или годы, и не всегда это происходит заметно.
   - К моей идее кофейни это не имеет никакого отношения.
   - А к любви?
   - Что?
   - Да нет,- сказал я.- Ничего.
   - Ладно,- сказал он.- Где этот твой магазин?
   Когда мы вернулись, Нина уже успела заварить чай.
   - А зачем чай?- сказал Слава.- Мы же вино принесли.
   - Я хочу чай,- сказала она.
   - А вино?- сказал он, держа бутылку в руке.- Вино не будешь, что ли?
   - Почему,- сказала она.- Буду. Разве одно другому мешает?
   - Да нет,- сказал он.- Ладно.
   - Ну спасибо, что разрешил,- сказала она.- А ты будешь чай?- спросила она
меня.
   - С удовольствием,- сказал я.- Только чуть позже.
   Слава откупорил бутылку.
   - Неси бокалы,- сказал он мне.- Только не перепутай.
   - Я уже вымыла их,- сказала Нина.- И поставила в сервант.
   - А зачем?- сказал Слава, вставая с кресла.
   - А что, не надо было?
   Она включила музыку. Челентано.
   - Ура,- сказал я.
   - Обожаю итальянцев!- сказала она.
   - Хороший народ,- подхватил я.- Душевный, и такие эстеты. И музыка у  них
такая...
   - Солнечная!
   - Да.
   - А здесь всегда так мало солнца?
   - Нет, не всегда,- сказал Слава, протянув нам бокалы.-  Ну  что,  за  что
выпьем?
   - За Италию,- сказал я.- И солнце.
   - И за меня!- воскликнула Нина.
   Слава предложил проводить меня.
   - Задно и прогуляемся,- сказал он Нине.- Погода такая хорошая, а ты  дома
весь день!
   - Он меня насильно заставляет гулять,- пожаловалась она мне.
   - Погода, и правда, хорошая,- согласился я.- Но я поеду на  трамвае.  Мне
удобно ехать отсюда, до самого дома без пересадок.
   - У тебя какие-нибудь спешные дела?-  сказал  Слава.-  Пошли  бы  пешком,
прогулялись...
   - Да нет,- сказал я.- Вы лучше сами  прогуляйтесь.  А  я  как-нибудь  ещё
заеду.
   - Завтра,- уточнил он.
   - После работы?
   - Завтра же суббота,- засмеявшись, сказала Нина.
   - Да,- сказал я.- Верно. Надо же, совсем из головы вылетело.
   - Так что?- сказал Слава.- Как?
   - А давайте съездим куда-нибудь!- предложила Нина.
   - Давайте,- сказал я.- А куда?
   - Давайте в Светлогорск! Мне там так понравилось...
   - Значит, завтра?- сказал Слава.
   - Нет,- сказал я.- Давайте лучше в воскресенье. Завтра у  меня  кое-какие
дела...
   - В субботу?- недоверчиво сказал он.
   - Да,- сказал я.- А что?
   Мы стояли в прихожей, и я пытался открыть замок.
   - Нет, не так,- сказала Нина. Она отстранила меня и открыла сама.
   -  Ладно,-  с  некоторым  разочарованием  уступил   Слава.-   Значит,   в
воскресенье. Договорились?
   - Да.
   - До воскресенья?- сказала Нина.
   - До воскресенья,- сказал я.
   - Пока,- махнул мне рукой Слава и закрыл дверь.
   - Не знаю, Марта,- сказал я, расхаживая по комнате со стаканчиком водки.-
Не знаю, зачем ему это? Зачем так настойчиво хочет он во  всём  разобраться,
словно бы от этого зависит вся его жизнь. Почему бы ему не оставить всё  это
и самого себя в покое?
   Я допил стаканчик, поставил его на подлокотник кресла  и  сел  на  диван,
обняв одной рукой Марту.
   - Что он ищет найти, если всё вокруг для него - зеркало?
   Я посмотрел на неё.
   Она сидела лицом к окну, и в её глазах отражалось небо.
   Я зарылся лицом в её волосы и замер так, вдыхая их запах.
   - Подожди,- шепнул я ей на ухо.- Я ведь совсем забыл.  У  меня  есть  для
тебя подарок.
   Я поднялся с дивана и принёс из прихожей маленькую картонную коробочку.
   - Посмотри!- сказал я, доставая из неё  фарфоровую  статуэтку  девочки  и
мальчика. Мальчик держал в руке букет  роз  и  тянулся  поцеловать  девочку,
которая сидела на скамеечке, держа на коленях собачку,- на ней была шляпка и
нарядное платьице, и, скромно потупив взгляд, она принимала его поцелуй.
   - Красиво, правда?
   Она улыбалась, и в глазах её было небо.
   - Тебе правда нравится?- спросил я.
   В воскресенье мы ездили в Светлогорск (или Раушен -  названия  ничего  не
меняют).
   - Такая насыщенная неделя получилась!- восторженно сказала Нина.-  И  всё
благодаря тебе.
   - Да ну что ты,- сказал я.- Купите машину, будете ездить сами...
   - Когда это ещё будет!- сказала она.
   После этого дня мы долго не виделись.  Слава  звонил,  время  от  времени
заезжал ко мне на работу поделиться своими неудачами.
   - Я просто не могу понять этих людей!- возмущался он.- Как может им  быть
всё настолько безразлично, ведь это же их город!
   - Ты хочешь сказать, как можешь им быть так безразличен ты?
   - Да разве я только для себя хочу  сделать  это!  Я  ведь  и  город  хочу
сделать лучше, а значит, и их жизнь!
   Он спрашивал, может быть, он что-то говорит не так?
   - Мне очень трудно найти с этими людьми общий язык. Может быть, я  что-то
не так делаю?
   - Дело в том, что они тебя  не  знают.  Надо  пожить  здесь,  чтобы  тебя
узнали, заслужить доверие... Тогда будет другой разговор.
   - Да причём тут я! Причём тут, вообще, конкретный человек,  ведь  суть  в
самой идее! Они же должны видеть, что идея хорошая, так почему бы не вложить
в это деньги? Ведь я на всё готов.
   - Важна не столько сама идея, сколько то, от кого она исходит.
   - Значит, они мне не доверяют?- сказал он.
   - Они просто недостаточно хорошо знают тебя.
   - А тебя? Ведь ты местный. Может быть, тебе будет проще объяснить...
   - Видишь ли,- сказал я.- Я не так давно брал уже взаймы - не  так  много,
как нужно тебе, но всё-таки - и думаю, что временно израсходовал свой  лимит
доверия. Надо рассчитаться сначала, а там посмотрим.
   - Ты говоришь про частных лиц. А банки?
   - Банки кредитов не дают, ты же знаешь. А  если  и  дают,  то  под  такие
проценты, что не захочешь. Да и под какой залог ты просишь? Под бизнес-план?
Но это смешно.
   - Ну, не знаю. Что же тогда делать?
   - Ждать. Может быть, что-то изменится.
   - Ну спасибо! Посоветовал, нечего сказать.
   Мне нравилось его упорство и нежелание сдаваться, но чем я-то мог  помочь
ему? Заложить квартиру? Или ходить вместе с ним уговаривать наших  банкиров?
Они послали бы меня точно так же, как и его. На что он, вообще, рассчитывал?
   Он продолжал занимать деньги,- кто-то ещё давал ему в долг,- но у меня не
просил ни разу, а сам я не предлагал.
   Прошёл ещё месяц. Он больше не заезжал. Иногда, правда, звонил, приглашал
в гости, но каждый  раз  как-то  уж  очень  неудачно,  и  я  отказывался  от
приглашения, извинялся, обещал как-нибудь на днях зайти. И не заходил.
   А потом позвонила Нина.
   Это было двадцатого мая, хотя, может быть, я путаю, и это  было  на  день
раньше или позже, но где-то в этих числах.
   Она позвонила мне домой и сказала: "Давай встретимся".
   - Давай,- сказал я.- Когда?
   - Сегодня,- сказала она.
   - А где?
   - А нам телефон поставили!- сообщила она.
   - Да?- сказал я.- Поздравляю.
   - Давай знаешь где? Помнишь, ты говорил, что есть такая кофейня,  ну,  не
кофейня, а я не знаю... "Двенадцать стульев" называется.
   - Помню,- сказал я.- Давай. Во сколько?
   - Давай мы встретимся пораньше, а Слава подойдёт уже туда. Он ведь знает,
где это?
   - Конечно, знает,- сказал я.- Я ему показывал.
   - Ну вот,- сказала она.- Ты когда сможешь подъехать?
   - А как он узнает, где мы?
   - А он знает,- сказала она.
   - Зачем же тогда ты меня спрашиваешь, знает ли он, где это место?
   - Ну ладно,- сказала она.- Неважно. Когда ты подъедешь?
   - Да хоть сейчас,- сказал я.
   - Тогда я жду,- сказала она.- Ладно?
   - Ладно,- сказал я.
   - Я жду,- сказала она и положила трубку.
   Мы приехали, спустились по лестнице в кафе и заняли столик.
   Она заказала "дайкири", а я себе пиво.
   Она сразу же закурила, и вообще много курила в тот вечер. Я  спросил  её,
во сколько подойдёт Слава. Она пожала плечами: "Не знаю".
   - Вы разве с ним не договорились?
   - Договорились,- сказала она.- Но ты же его знаешь.
   - Нет,- сказал я.- Не знаю.
   - Неизвестно, что ему взбредёт в голову,- сказала она.- Но что бы ему  ни
взбрело в голову, он будет делать всё с самым невинным видом.
   - По-моему, ты неправа,- осторожно возразил я.- Вид  у  него  чаще  всего
виноватый.
   - Ну конечно, ты будешь его защищать,-  сказала  она.-  Как  же,  мужская
солидарность!
   - Как тебе нравится здесь?- спросил я.- Уютный подвальчик, правда?
   Она огляделась.
   - Неплохо,- сказала она.- Только очень странно.
   - Странно, да?- сказал я.
   - Один зал такой, этот - другой... И эти часы, зачем они здесь?
   - И ни одного одинакового стула,- добавил я.- И столы все  разные,  да  и
вообще, обои в баре...
   - И правда, ужас,- согласилась она.
   - Здорово, правда?
   - Что же в этом хорошего?- удивилась она.
   - Это своеобразный стиль. Ты не заметила, что  здесь  даже  стены  одного
дома бывают порой выкрашены в разные цвета?
   - Да,- сказала она.- И даже фасады раскрашивают.
   - Значит, заметила?
   - Ну конечно. Осталось только оклеить стены этого зала  четырьмя  разными
видами обоев.
   - А что,- засмеялся я.- Это идея. Но разве тебе здесь плохо?
   Она поёрзала на своём стуле, словно решая, удобно ли ей сидится.
   - Ничего,- наконец согласилась  она.-  Только  "дайкири"  они  делать  не
умеют.
   - "Дайкири" редко где делают правильно,- сказал я.
   - Здесь?
   - Вообще.
   - А откуда ты знаешь?- сказала она.
   - Ну, у меня остались в Москве знакомые, я иногда наезжаю туда...
   - А,- кивнула она.- Понятно.
   - Ты, наверное, хотела о чём-то поговорить со мной?- сказал я.
   - Да,- сказала она.- А как ты догадался?
   - Ну, не зря же ты так устроила, что мы пришли сюда раньше твоего мужа.
   - А ты знаешь,- сказала она,- мы ведь с ним не расписаны.
   - Знаю,- сказал я.- А какая разница?
   - Почему же ты называешь его моим мужем?
   - Потому что он считает  тебя  своей  женой,-  сказал  я,  пододвигая  ей
пепельницу.
   - И пепельницы здесь менять не умеют,- сказала она.
   - Не умеют,- согласился я.- О чём ты хотела поговорить?
   - Не торопи меня,- сказала она.
   - Хорошо, не буду.
   Мы посидели минуту-другую  молча.  Наконец,  она  сказала:  "Вот  объясни
мне..."
   - Да?- сказал я, приготовившись слушать.
   - Объясни мне, как может человек, который говорит, что любит  меня,  нет,
не так... Разве можно...
   - Не заботиться совсем о тебе,- подсказал я.
   - Да,- сказала она.- Наверное, так. Грубо, но точно.
   - Разве я сказал грубость?- удивился я.- Что ж, извини... Ещё одну пива,-
сказал я официантке. Она кивнула и, сменив пепельницу, ушла.
   - А я бы выпила кофе,- сказала Нина.
   - Может быть, хочешь чего-нибудь перекусить?
   - Нет,- сказала она.- Только кофе.
   - Ты была уже в "Старой башне"?- спросил я.
   - В кофейне? Да,- сказала она.- Мы уже посетили.
   - Ну и как тебе там?
   - Неплохо,-  сказала  она,  сделав  неопределённый  жест  и  без  особого
восторга в голосе.
   - Не понравилось?
   - Почему,- сказала она.- Понравилось...
   Принесли моё пиво.
   - И кофе, пожалуйста,- попросил я.
   - Какой кофе?- уточнила официантка.
   - Тебе какой?- спросил я у Нины.
   - А какой у вас  есть?-  спросила  она  у  официантки.  Та  улыбнулась  и
исчезла.
   - Что это значит?- спросила Нина, повернувшись ко мне.
   - Не знаю,- сказал я.
   Нина затушила сигарету и, пожав плечами, сказала: "Странно здесь отвечают
на вопросы".
   Вернулась официантка и подала меню.
   - А,- сказала Нина.- Понятно. А то мы гадаем, куда вы ушли...
   - Так быстро,- добавил я.
   Официантка продолжала молча улыбаться.
   Неспешно изучив меню, Нина заказала себе кофе по-шотландски.
   - Так вот,- сказал я после того, как она отдала меню, и официантка ушла.-
Эту кофейню, или этот бар, уж не знаю, держит та же хозяйка, что и кофейню в
"Старой башне".
   - Да?- сказала Нина.- Ну и что?
   - Ничего,- сказал я.
   - Ты знаешь, я ведь не хотела ехать сюда.
   Я посмотрел на неё, ожидая продолжения.
   - Там, в Москве, осталась вся  моя  жизнь,-  сказала  она,-  мои  друзья,
жизнь, понимаешь, жизнь! Но я поехала. Я думала, что смогу без него,  но  не
смогла. Только ради него, понимаешь? А теперь получается как замкнутый  круг
- если он пойдёт устраиваться на работу, то будет  то  же  самое,  что  и  в
Москве, только хуже. А если нет - то будет вообще ужасно. Я просто не  знаю,
как жить...
   - Значит, ты всё ещё веришь в его идею?
   - Причём тут идея!-  с  досадой  сказала  она.-  Идея  может  быть  самой
хорошей, но он же ничего не делает!
   - Напротив, он очень старается. Может быть, не его вина в том, что ничего
у него пока не получается? Здесь не бывает всё так быстро.
   - Нигде не бывает,- сказала она.
   - Ну вот видишь.
   - Да ничего я не вижу!- сказала она.- Я вижу совсем не то, что хотела  бы
видеть. А он говорил с тобой об этом?
   - Говорил, конечно.
   - Да? И что он говорил? Он говорил обо мне?
   - Да,- сказал я.
   - И что?
   - Что он любит тебя. Не может без тебя жить.
   - Он тебе так сказал?
   - А разве это не правда?
   - Правда,- сказала она.- Наверное, правда.
   - И ещё он сказал, что ты бы его убила, если бы узнала, что он  обсуждает
со мной ваши с ним отношения.
   - Понятно,- сказала она.- Значит, я не должна с тобой говорить  об  этом,
да? Ты чувствуешь себя неловко от того, что обсуждаешь со мной это, да?
   - Почему же,- сказал я.
   - По-моему, ты более реалистично смотришь на вещи,- сказала  она.-  А  он
всю жизнь мечтает о том, как было бы хорошо, если бы мир был иным. Не таким,
какой он есть.
   - И ты думаешь, я лучше знаю, как жить в этом мире сегодня?
   - Мне кажется, да,- сказала она.
   - А вдруг у него получится?- сказал я.- Представляешь? Он  приехал  сюда,
влюбился в этот город и хочет сделать что-то хорошее...
   - Думаешь, я ревную его к этому городу?
   - Нет.
   - Я очень ревнива,- сказала она.- Я знаю, но я никогда не изменюсь.
   - Ты уже меняешься.
   - Это так заметно?
   - Он делает всё это и ради тебя тоже...
   - Ты сказал, что я изменилась,- перебила она меня.- А как изменилась?
   - Не понимаю,- сказал я.
   - Ну, в чём это проявляется?
   - Это так важно?
   - Да.
   - А по-моему, важно, что он делает всё это ради тебя.
   - Нет,- категорично сказала она.- Если бы это было так, он не требовал бы
от меня жертв. Если бы это было так, мы остались бы в Москве.  Я  не  хотела
приезжать сюда.
   - Может быть,- сказал я.
   - А ты думаешь по-другому?
   - А что я? Я исповедую абсолютную любовь, безусловную любовь, и  иной  не
мыслю и не признаю.
   - Но это же детство,- со снисходительной улыбкой сказала она.
   - Может быть,- сказал я.- Но такова уж, видно, моя миссия в этой жизни на
этой земле - исповедовать абсолютную любовь. И потом, ты сама-то знаешь, что
правильно, а что нет? Всё, во что ты сегодня веришь и в чём убеждена,  через
год или через месяц может показаться тебе совершеннейшей глупостью.
   - Не надо было уезжать из Москвы...- сказала она.
   - Он почувствовал себя в Москве ненужным, затерянным, лишним...
   - А здесь чувствую себя лишней я,- резко сказала она.
   - Ты уже устроилась на работу?- спросил я.
   - Нет,- сказала она, покачав головой.
   - Пыталась?
   - Пыталась.
   - И что?
   - Я не хочу говорить об этом,- сказала она.- Что ты думаешь о  его  идее?
Только честно.
   - С кофейней?
   - А у него есть другие?
   - Да неплохая идея,- сказал я.- Почему бы и нет?
   - Я не о том,- сказала она.- Можно ли здесь вообще что-то изменить?
   - В Кёниге? Всё в этом мире меняется.  Вот  только  не  всегда  так,  как
хотелось бы...
   - Неужели он не понимал этого, когда ехал сюда? Что всё будет не так, как
он думает.
   - Наверное, кто-то ему что-то пообещал.  Странно,  конечно,  что  он  так
легко поверил. Наверное, очень хотел  поверить.  И  наверное,  ничто  его  в
Москве не держало.
   - Его, может, и нет. А меня?
   - Не знаю. Но как он рассказывал,  вы  там  не  слишком-то  богато  жили.
Бедствовали, можно сказать.
   - Это он так сказал?
   - Нет, это я так подумал.
   - А,- сказала она.- Понятно. Но теперь-то лучше не стало.
   - Он старается,- сказал я.- И я хотел бы помочь ему, но что я могу? Никто
не даст сейчас деньги под идею, которая звучит как химера. И дело не в  том,
что он плохо объясняет, просто он здесь человек  чужой,  его  никто  ещё  не
знает... А тут какая-то идея непонятная, он приходит с  горящими  глазами  и
начинает доказывать, что без этой кофейни в городе вообще не жизнь.  Но  они
же как-то жили без неё столько лет, и ничего.
   - И что же делать?
   - Не знаю. Время покажет.
   - Понятно,- констатировала она.- Значит,  никто  ему  денег  не  даст.  И
ничего у него не получится.
   - Но вы уже здесь!- возразил я.- И твоя, и его жизнь уже  изменилась,  ты
уже начала меняться, и ведь однажды ты поверила в него...
   - Может быть, я совершила ошибку,- сказала она.
   - Нет,-  сказал  я.-  Потому  что  это  любовь.  Никто  ничего  не  знает
заранее...
   Подошёл Слава.
   - Привет,- сказал я ему.- Присаживайся.
   - И ты тут?- сказал он, садясь.- А почему вы здесь? Там же лучше.
   - Где?- сказала Нина.
   - Там,- сказал он.- В том зале.
   - Тебе там больше нравится?- сказала она.- А мне больше нравится здесь...
   - Мы тут говорили о твоей идее с кофейней,- сказал я.
   Нина сделала мне предостерегающий жест, но я прикинулся,  что  не  увидел
этого.
   - Да,- сказал он, чуть заметно напрягшись.- И на чём вы сошлись?
   - Ни на чём,- сказал я.- Мы поспорили.
   - О чём?- спросил он Нину. Она изобразила смешок.
   - Мы говорили о том,- сказал я,- что,  созерцая  ночное  небо  в  надежде
узреть счастливую звезду, надо всё-таки, хоть изредка, поглядывать под ноги.
Как в той истории с Зеноном, был такой философ.
   - Я знаю,- сказал он.
   - А я и не сомневался, что ты знаешь,- сказал я.- Ты всё знаешь.
   - Ой,- поморщился он.- Давай без иронии!
   Подошла официантка.
   - Мне кофе,- сказал он.
   - Какой кофе?- сказала она, и улыбка её стала несколько растерянной.
   Нина засмеялась. Я тоже. Слава недоумённо посмотрел на нас, потом перевёл
взгляд на официантку.
   - А какой у вас есть?
   - Разный,- сказала она.- Я сейчас принесу вам меню.
   И ушла.
   - Чего вы смеётесь?- спросил Слава.
   - Да так,- сказал я.- Ничего. Взял бы лучше  пива.  С  пивом  тут  проще.
Выпил бы со мной за компанию.
   - Нет,- сказал он.- Я пью только кофе.
   - Сегодня или вообще?- спросила Нина.
   - Сегодня,- сказал он.
   - А я думала, у тебя какой-нибудь новый заскок с  этой  твоей  кофейней,-
сказала она.
   - Так, понятно,- сказал он и  посмотрел  на  меня.-  Так  о  чём  вы  тут
говорили?
   Вернулась официантка с меню.
   - Спасибо,- сказал он и, раскрыв его, стал  искать  страницу  с  перечнем
кофе.
   - По-шотландски,- сказал он, закрывая меню и отдавая его  официантке.-  И
ирландский безалкогольный.
   Нина прыснула.
   Официантка жалко улыбнулась и сказала: "Два сразу?"
   - Да,- сказал он.- Два сразу.
   Она кивнула и ретировалась.
   - Да что с вами такое!- возмутился он.
   - Ничего,- сказал я.- Просто Нина тоже заказала себе кофе по-шотландски.
   - Ну и что?- не понял он.
   - Ничего,- сказал я.
   - Ничего,- сказала Нина.- Не обращай внимания.
   - Нина пожаловалась, что ты упорно не хочешь искать работу,- сказал я.- И
тем самым, принуждаешь искать работу её. И ты знаешь...
   - Да, и что?- сказал он.
   - Ты знаешь, мне это тоже непонятно. Неужели ты собираешься  жить  за  её
счёт?
   - Не надо,- попросила Нина.- Я не хочу обсуждать это втроём.
   Но он уже не реагировал.
   - А почему это ты решил, что я собираюсь жить за чей-либо  счёт?-  сказал
он, начиная заводиться.- Я беру деньги в долг, да,  мне  приходится,  и  это
непросто! Может быть, ты думаешь, что это самый простой путь, но это  совсем
не просто, тем более, здесь, где у меня нет ещё настоящих друзей...
   - Спасибо за искренность,- сказал  я.-  Но  я  прекрасно  знаю,  как  это
непросто, и не нужно меня в этом убеждать.
   - Ну, извини,- сказал он.- Я не хотел.
   - Что ты не хотел?- сказал я.
   - Давайте сменим тему,- предложила Нина.
   Вернулась официантка, неся заказ.
   - Ух ты,- сказал Слава.- И тут подают кофе в кофейнике!
   - Разумеется,- сказал я.
   - Почему разумеется?- не понял он.
   - Потому,- сказала Нина.
   - Понятно,- сказал он.- Что тут без меня было?
   - Да ничего,- сказал я.- И не за что извиняться, тем более, передо  мной.
Я знаю, как это непросто, занимать деньги...
   - Но зачем я это делаю!- сказал он, повышая  голос.-  Зачем,  вот  в  чём
дело! Чтобы прожить сегодняшний день? Да! Но это не цель. Сегодня,  здесь  я
живу для того чтобы осуществить идею. Неужели это непонятно!  И  те  деньги,
что я занимаю -  это  ничтожная  сумма  по  сравнению  с  той,  которая  мне
действительно требуется. Я занимаю деньги  вовсе  не  потому,  что  не  хочу
работать, или о чём вы там говорили...
   - Браво,- прервал его я.- Блестящая речь. Только зачем  ты  мне  всё  это
объясняешь? Меня это касается меньше всего.
   - То-то и оно,- сказал он и, отпив через трубочку, тут же отпрянул.-  Эй,
а он горячий!
   - Да,- сказала Нина.- Я тоже обожглась.
   - А почему ты меня не предупредила?
   - Боялась перебить тебя. Ты так хорошо говорил...
   - Да?- сказал он.- А ты поняла, о чём я говорил?
   - Разве для тебя это важно?- сказала она.
   - Ну вот, пожалуйста!- сказал он мне.- Ты видишь?
   - Что?- спросил я.
   - С ней невозможно разговаривать.
   - Да что ты,- сказал я.- А мы так мило беседовали...
   - Вы что, сговорились?- сказал он.
   - Напротив,- сказал я.- Нина полагает, что это мы с тобой в сговоре.
   - Попробуй другой,- сказала Нина.
   - Что другой?- спросил он.
   - Кофе. А ты что подумал?
   - Ты предлагаешь мне заняться рытьём норки,- сказал он  ей.-  Уютной,  по
возможности сухой и тёплой, но я не рою норки, землянки, или что там, да,  я
такой! Но я такой. И я один посреди пустыни, где  дуют  ветры,  часто  очень
холодные. Ты готова разделить со мной этот  риск?  Я  не  прячусь  от  своей
судьбы, и уж лучше я пройду по этой степи, может быть, страшной и необжитой,
столько, сколько мне отпущено, чем зароюсь в землю, дрожа от страха.  Там  я
всегда успею оказаться...
   - А это портрет Чубайса  в  молодости,-  сказал  я,  кивнув  на  портрет,
висевший на стене за его спиной. Он обернулся.
   - Что, правда?- сказала Нина.
   - Да,- сказал я.
   - А правда, похож,- согласился Слава.
   - Похож,- сказал я.- И вообще, тут неплохо.
   - Я что-то разошёлся, да?- сказал он, повернувшись ко мне.
   - Да ладно...
   - Чего уж там,- сказала Нина.- Мне-то не привыкать. Не знаю, как Мише...
   - А мне понравилось,- сказал я.- По-моему, здорово сказано.
   - Ну конечно,- сказала она.- Вы с ним заодно.
   - Вот видишь?
   - Вижу,- сказал он.
   - Что ты видишь?- сказала она.
   - Не ссорьтесь,- попросил я.- Давайте просто посидим, выпьем...
   - Ей нельзя напиваться,- предупредил он.
   - А я уже напилась,- с вызовом сказала она.- Ты разве не заметил?
   - То-то я смотрю...
   - Она шутит,- объяснил я.
   - А вот ты, по-моему, уже пьяный,- сказал он.
   Подошла официантка.
   - Ещё пива,- попросил я.
   - По-шотландски,- добавила Нина.
   - Вам кофе?- спросила официантка. Мне стало смешно.
   - Девушка,- сказал я ей.- Не воспринимайте всё  так  серьёзно.  Принесите
мне, пожалуйста, ещё одно пиво, а этой девушке "дайкири"...
   - Нет!- крикнула Нина.- Мне ещё кофе по-шотландски!
   - А ей кофе по-шотландски,- сказал я.- И всё.
   - А вам?- спросила она Славу.
   Он поднял голову.
   - А мне ничего,- сказал он.- Разве я что-нибудь сказал?
   - Хорошо,- сказала она и ушла.
   - Что-то у вас обоих какое-то странное настроение,- сказал он.
   - Правда?- сказала Нина.- А по-моему, нормальное. Или мы должны с мрачным
видом обсуждать твою мировую скорбь?
   - Нет, про степь он сказал хорошо,- возразил я.
   - Всё,- заявил он, вставая.- Я ухожу.
   - Вот так ты всегда,- сказала Нина.- Давай, давай, беги! Убегай!
   Он посмотрел на меня.
   "А что я могу?"- изобразил я своим видом.
   - Я ухожу,- повторил он.
   - Нет, это я ухожу!- сказала Нина, встала и быстрыми шагами устремилась к
выходу. Слава бросился её догонять.
   Больше они не вернулись.
   Я остался сидеть за столиком в одиночестве.
   Вернулась официантка.
   - А где же...- сказала она и не закончила фразы.
   - Спасибо,- сказал я.- Всё нормально. Принесите, пожалуйста, счёт.
   Вернувшись домой, я сразу же засел за шитьё. Где-то уже  во  втором  часу
ночи раздался телефонный звонок. Это был Слава.
   - Не разбудил?- сказал он.- Извини, что так поздно.
   - Да ничего,- сказал я.- Я ещё не собирался ложиться.
   - Я вот что звоню. Ты извини, что так получилось там, в баре...
   - Да ладно тебе,- сказал я.- Ничего такого не произошло...
   - На самом деле я хотел пригласить тебя пойти с нами в кино.
   - Когда?
   - Завтра. Мы идём на "Титаник". Знаешь этот фильм?
   - Да.
   - Завтра последний день, когда он будет  идти  в  городе.  Мы  давно  уже
собирались, и если не пойдём завтра, то уже не сходим.
   - Понятно,- сказал я.
   - Ну так что?- сказал он.
   - Не получится.
   - А почему? Ты уже смотрел его?
   - Да нет, не в этом дело. Даже если бы я уже  и  смотрел,  то  всё  равно
сходил бы с вами за компанию, просто... Даже не знаю, как объяснить тебе...
   - Ладно,- сказал он.- Не надо ничего объяснять. Нет, так нет.
   - Ты не обиделся?
   - Нет,- сказал он.- Извини за поздний звонок. Спокойной ночи.
   И положил трубку.
   После этого звонка работать я уже не  мог.  Пришлось  выпить  и  ложиться
спать. На другой день вечером я позвонил ему, спросил, понравился ли  фильм,
и всё такое. Он говорил обычным голосом, вроде бы, не сердился  на  меня.  Я
ещё раз извинился, что не смог пойти. Он ещё раз сказал, что  ладно,  ничего
страшного. Я спросил, можно ли будет зайти к ним как-нибудь  на  неделе.  Он
сказал, что конечно, созвонимся.
   - Передай привет Нине,- сказал я.
   - Ладно,- сказал он.- Передам. Она сейчас в ванной.
   - Скажи ей, что она очень красивая, и я без ума от неё.
   Он засмеялся.
   - Ладно,- сказал он.- Скажу.
   6
   Через два дня я встретил его у магазина "Вестер" на Ленинском  проспекте.
Он шёл мне навстречу, не видя меня, и как мне показалось,  вообще  мало  что
замечая вокруг. Я окликнул его, но он не услышал, и я схватил его за руку.
   - Эй, привет!
   - А,- рассеянно сказал он.- Это ты? Привет...
   - Что случилось?
   Он посмотрел на меня таким взглядом, словно бы силился понять,  о  чём  я
его спрашиваю. А потом сказал: "Я заблудился".
   - Понимаешь?- сказал он.- Я заблудился.
   - Нет,- сказал я.- Не понимаю.
   - И я ничего не понимаю,- сказал он.- Давай уйдём отсюда?
   - Куда?
   - Куда-нибудь, не знаю... Там, за магазином, есть столики, пойдём туда.
   Мы зашли за угол магазина и сели за столик под тентом.
   - Как же ты заблудился?- сказал я.
   - Что?- сказал он.
   - Где ты заблудился? Здесь, на центральном проспекте?
   - Нет,- сказал он, помотав головой.- Мне надо выпить.
   - Давай я схожу сейчас в "Вестер" за пивом, а ты посидишь  здесь,  ладно?
Только никуда не уходи.
   Я сходил в магазин и принёс пива.
   - Так вот,- сказал он, вскрывая банку.- Я шёл прямо...
   - Давай по порядку,- перебил его я.- Откуда ты шёл?
   - От зоопарка, то есть... Неважно. У "Маяка" я  повернул  направо,  потом
ещё раз повернул направо, и где я должен был оказаться?
   - Где?- сказал я.
   - Ну, куда я должен был выйти?
   - А куда ты хотел выйти?- спросил я.
   - Вот!- многозначительно сказал он и сделал большой глоток из  банки.-  В
том-то и дело. Этот город как женщина. Он никогда не говорит правды.
   - Какой правды?- спросил я.
   - У тебя есть сигареты?
   Я достал из кармана  пачку  и  положил  перед  ним  на  столик.  Он  взял
сигарету.
   - А зажигалка?
   Я поднёс ему огонь. Он закурил.
   - Тут где-нибудь можно купить карту города?- спросил он.
   - А зачем тебе? У тебя же есть.
   - Мне нужно понять.
   - Прямо сейчас?
   - Да, прямо сейчас,- твёрдо сказал он.- Иначе мне будет плохо.
   - Так где ты оказался?
   - Знаешь, что я нашёл?- сказал он.- Могилу астронома.
   - Всё,- сказал я.- Понял. Могила  астронома  Бесселя.  Ты  шёл  по  улице
Галицкого и вышел на Гвардейский проспект...
   - Я вышел в километре от того места, где я должен был  выйти.  Причём,  в
прямо противоположном направлении к тому, в котором я шёл.
   - А потом перешёл на Московский проспект и вышел на  Ленинский  у  моста.
Всё понятно.
   - А мне нет,- сказал он.- Я должен видеть карту.
   - Я могу объяснить,- сказал я.
   - Нет,- упрямо сказал он.- Я должен видеть это на карте.
   - Зачем?
   - В этом есть какое-то колдовство,- сказал он.- Я должен  понять,  в  чём
тут дело.
   - Да ни в чём,- сказал я,  пожав  плечами.-  Так  уж  он  выстроен,  этот
город...
   - Невероятно,- сказал он.- Это просто невероятно.
   - Так куда ты хотел выйти?- спросил я.
   - Вот именно,- сказал он.- В том-то и весь вопрос, куда я хотел выйти!
   Он сказал: "Этот город выводит тебя именно туда, куда ты хотел  выйти,  а
вовсе не туда, куда, как ты думал, ты идёшь".
   - Ты идёшь,- поправил его я.- Это ты идёшь туда, куда, как ты думаешь, ты
хочешь идти. А я просто живу здесь.
   - Это одно и то же,- заявил он.
   - Нет,- сказал я.- Как долго, ты думаешь, можно ходить кругами?
   Он больше не был мрачен. Его лицо светилось  как  у  человека,  нашедшего
разгадку тайны, мучившей его долгие годы.
   - Пойдём, купим карту,- сказал я, вставая и тронув его за руку.
   - Не надо,- сказал он.- Я всё понял.
   - Это тебе только кажется, будто ты что-то понял.
   Он рассмеялся в ответ.
   - А давай напьёмся!- вдруг предложил он.
   - Ну всё,- сказал я.- Понесло кота на блядки.
   - Да ладно тебе!- отмахнулся он.- Живём-то один раз!
   - Не уверен,- с сомнением сказал я.- А впрочем... Почему бы и нет?
   "Почему бы и нет?"- подумал я. Деньги  у  меня  были,  работа  всё  равно
безнадёжно застопорилась, и расслабиться было бы очень кстати, так почему бы
и нет?
   К вечеру пошёл дождь. Мы сидели в баре и пили пиво, вокруг были люди, они
разговаривали, женщины и мужчины, и он что-то говорил  мне,  а  потом  вдруг
надолго замолчал и сделался грустным, и мы сидели молча.
   Мы попали под дождь, я продрог, но уже согрелся.
   .........................................................................
...................................
   Всё как в фантастическом видении. Люди держат в руках кружки  с  пивом  и
перешёптываются или громко говорят и хохочут, играет музыка, и кажется,  что
город огромен, и никакие горизонты не могут вместить его.
   Где я? Что я здесь делаю? Кто я?
   - А ты,- сказал он.- Ты нашёл свой идеал?
   - Идеал?
   - Наверное, нашёл.
   - Да,- сказал я.- Нашёл.
   - И кто она?
   - А это обязательно должна быть "она"?
   - Не увиливай,- строго сказал он.- Ты всё время увиливаешь. Почему?
   - Ты же сам говорил, что этот город населён тайнами.
   - Да,- сказал он.- Но ты всегда это отрицал.
   - Вовсе нет,- сказал я.- Просто я  не  пытаюсь  непременно  и  немедленно
разгадать их все. Может быть, когда-нибудь, не теперь...
   - Но почему!- в отчаянии воскликнул он.- Что это за город такой,  который
всё время говорит одну и ту же фразу, и на всё у него один и тот  же  ответ:
"Не теперь"! Когда же! И почему?
   - Не знаю,- сказал я.- "Когда-нибудь", это не  значит,  "никогда".  Здесь
очень многое решает время, как, впрочем, и везде...
   - Ладно,- уже спокойнее сказал он.- Подождём. Я умею быть терпеливым.
   - А Нина?
   - Что Нина?- насторожившись, сказал он.
   - Для неё есть только то, что  происходит  сейчас.  Сможет  ли  она  жить
ожиданием?
   - Она говорила с тобой об этом?
   - Она видит, что  ты  готов  пожертвовать  ей  ради  своих,  может  быть,
несбыточных планов, что она менее важна для тебя, а  играть  в  твоей  жизни
вторую роль она никогда не согласится. Для неё нет в  жизни  второго  плана,
тем более, умозрительного, нет никакого завтра, если она не ощущает его  уже
сегодня. Она чувствует, что жизни вдруг стало мало - не то,  что  она  стала
другой, а то, что её вдруг стало мало, почти не осталось совсем.  И  она  не
сможет приспособиться к этому, измениться, вопрос только в  том,  как  долго
она сможет терпеть.
   - Если бы она только захотела меня понять!- сказал он.- Но  она  даже  не
слышит меня, понимаешь?
   - Понимаю,- кивнул я.- Как тебе "Фарго"?
   - Что?- сказал он.- Какой "Фарго"?
   - Пиво,  которое  ты  пьёшь,  называется  "Фарго  Вельвет",  что  значит,
"Бархатный Фарго". Нравится?
   - А,- сказал он и, отхлебнув пива, подержал его  с  задумчивым  видом  во
рту, после чего проглотил и сказал: "Нравится".
   - "Игл" лучше,- сказал я.
   - "Игл"?- сказал он.- А это что?
   - Сорт пива,- объяснил я.- Раньше я всегда приходил сюда  пить  "Игл",  а
теперь его нет. Появился "Фарго", а  "Игл"  исчез.  Но  "Игл"  мне  нравился
больше.
   - И что?- сказал он.
   - Ничего,- сказал я.- Теперь я прихожу сюда просто так, по привычке.
   - Да я не об этом тебе говорю!- сказал он.- Ты, вообще, слышишь меня?
   - Слышу,- сказал я.- И нет никакой нужды кричать.
   - Да ты же не слышишь!
   - Слышу.
   - Я говорю тебе о том, что она не понимает меня, а ты о каком-то пиве!
   - Но мы пришли сюда пить пиво, разве не так?- сказал я.- И вообще, что ты
от меня хочешь?
   - Не знаю,- сердито сказал он.- Ничего не хочу.  Она  никогда  не  поймёт
этого.
   - А зачем ей всё это понимать?- сказал я.
   - Что?- сказал он.- Как зачем?
   - Зачем? Для чего ей понимать что-то? Женщина не  должна  жить  умом.  Ты
хочешь сделать из неё мужчину? Это будет убогий мужчина.
   - Подожди, подожди,- сказал он.-  Не  так  быстро.  Что  ты,  собственно,
хочешь сказать? Что она вообще не должна думать?
   - Я всё сказал. Я не знаю, что вы пытаетесь доказать друг другу, и причём
тут я.
   - Просто бездумно жить, как кукла! Да, может быть, здесь так и  живут,  я
не спорю, да только я так жить не смогу,  да  и  она  вряд  ли  захочет.  Ты
посмотри  вокруг  -  повсюду  бессмысленное,  тупое  разбазаривание   жизни,
времени, сил... Знаешь, сколько нужно человек в Калининграде,  чтобы  забить
гвоздь? Три! Один держит гвоздь, другой бьёт по гвоздю  молотком,  а  третий
руководит этими двумя. Потом второй попадает первому по  пальцу,  тот  орёт,
матерится, прибегает четвёртый и начинает орать на всех троих...
   - Ну, в России везде так,- сказал я.- Да и не только в России.
   - Да нет. Ты отстал от времени.
   - По-моему, ты сгущаешь краски. Учти, что здесь занимались  бизнесом  уже
тогда, когда  в  остальном  Союзе  и  слова  такого  не  знали,  задолго  до
Горбачёва. Не забывай, Кёниг - портовый город.
   - Я говорю не о бизнесе, а об уровне притязаний. Посмотри на этих девушек
- у них лица-то какие-то кукольные!
   - Да ну,- сказал я.
   - А что, нет?- сказал он.- Ты посмотри!
   - А манекенщицы?
   - Что?- замер он в недоумении.- Какие манекенщицы?
   -  Фотомодели,  и   всё   такое...   Существует   же   такая   вещь   как
профессионализм, и вообще... Почему они должны напрягаться?
   - Ты что, хочешь сказать мне, что все эти девушки - профессионалки?!
   - Может быть, они просто меньше озабочены тем, как устроить  свою  жизнь,
нежели те девушки, которых ты привык видеть в Москве?- предположил я.
   - Да брось ты!- сказал он.- В этом городе жить тоже очень непросто.
   - Как к этому относиться...
   - Вот именно!- сказал он.- Самое страшное - попасть в эту общую колею.
   - Ты говоришь сейчас точно так же, как Нина.
   - И я её понимаю.
   - Удивительно!- сказал я.- Ты понимаешь её, она понимает тебя, так почему
же вы всё время спорите?
   - Всё время?- сказал он.- Мы так часто видимся, что  ты  берёшь  на  себя
смелость делать такие выводы?
   - Ну, извини,- сказал я.
   - Ты не заметил, что мы  только  и  делаем,  что  извиняемся  друг  перед
другом?
   - Кто это "мы"?
   - Мы с тобой.
   - Нет,- сказал я.- Не заметил.
   - И потом, с чего это ты взял, что она понимает меня? Ей только  кажется,
что она меня понимает.
   - А не всё ли равно?
   - Представь себе, нет!
   - Ну, не знаю... Попробуй объяснить ей всё это как-нибудь по-другому.
   - А что я, по-твоему, делаю?
   - Не знаю,- сказал я.- Откуда мне знать.
   -  Вот  именно,-  сказал  он.-  Откуда  тебе  знать,  если  ты  даже   не
понимаешь...
   - Ну объясни.
   - Мы не должны быть вместе.
   - Мы с тобой?
   - Да нет же,- с досадой сказал он.- Мы с Ниной.
   - А,- сказал я.- Понимаю.
   - Ничего ты не понимаешь,- сказал он.- Ты знаешь, что такое страсть?
   - Думаю, что знаю,- сказал я.
   - Может быть, и знаешь,- сказал он.- А может быть, и  нет.  Это  страшнее
чем ломка.
   - А ты знаешь, что такое ломка?- сказал я.
   - У меня была очень печальная история. Может быть, банальная, не знаю, но
мне она стоила четырёх лет жизни. Я влюбился в женщину, в которую не  должен
был влюбляться. Я не должен был её  любить,  понимаешь?  Мы  не  могли  быть
вместе, потому что ей был нужен совсем другой мужчина, и я не  мог  дать  ей
того, что ей было нужно, помимо любви, и мне, наверное,  нужна  была  совсем
другая женщина, но любил-то я только её!
   - Когда-то всё было проще,- усмехнулся он.- У нас был советский режим,  и
всё зло было от него. Но вот его нет,  и  вдруг  выясняется,  что  диктатура
причинно-следственных связей ничуть  не  уступит  в  кошмарности  советскому
режиму. А я всегда западал не на тех женщин...
   - Ну, один раз - это ещё не повод делать выводы...- сказал я.
   - А когда всё в точности повторяется, тогда как? Когда всё повторяется  в
точности, это тоже не повод? По-твоему, это совпадение, да?
   - Не знаю,- признался я.- Может быть.
   - А я знаю,- сказал он.- Знаю, что не могу без неё.  Она  для  меня  всё,
понимаешь? Я не могу представить себя ни с какой другой женщиной кроме  неё,
я не могу даже смотреть на других женщин, настолько они мне безразличны...
   - Я заметил,- сказал я.
   - Ты не мог этого заметить,- сказал он.
   - Как же.
   - Ну и ладно,- сказал он, тряхнув  головой.-  Неважно.  Я  знаю,  что  не
должен позволять ей учить меня,  каким  мне  быть,  предъявлять  требования,
назначать цену за свою любовь... Думаешь, я не понимаю? Но она  со  мной,  и
это для меня важнее всего. Она со мной вопреки всему, вопреки логике  вещей,
никто не верил, что мы будем вместе, и до сих пор никто не  верит,  что  это
надолго, а мы вместе уже почти два года. Вопреки всему миру! И на этот раз я
не отступлю, я пойду до конца.
   - Ну и прекрасно,- сказал я.- А в чём проблема? В том, что  она  тебя  не
понимает? Но это же нормально.
   - Ты считаешь, что это нормально?- удивлённо сказал он.
   - Ты хочешь, чтобы она думала как мужчина. Это что, ещё один бунт  против
мироустройства?
   - А ты знаешь,- задумчиво сказал он.- Наверное,  я  и  есть  перманентная
революция. Революция на двух ногах...
   - Может быть,- сказал я с  некоторым  раздражением.-  Может  быть,  ты  и
ходячая революция, но сути дела это не меняет. Говорят, что у человека  есть
такие-то и такие-то свойства только тогда, когда он  их  проявляет.  Женщина
становится неумной, когда пытается жить умом.
   - Значит, я делаю её неумной?- насмешливо сказал он.
   - Да!- сказал я.- Зачем ей вообще тебя  понимать?  Ей  достаточно  просто
быть. Помнишь Маленького Принца и его розу?
   - Боже мой,- он покачал головой.- Какие параллели!
   Я осёкся.
   - Слушай,- сказал он,- а ты не влюбился в неё, часом?
   - Нет,- неприязненно сказал я.- А что, это бы всё объяснило, да?
   - По-моему, ты импровизируешь находу.
   - А хоть бы и так. Из этого ещё не следует, что я говорю чушь.
   - А что ты думал об этом раньше?- спросил он.
   - Какая разница,- сказал я.- Не знаю. Я стараюсь  быстрее  забывать  свои
мысли.
   - Зачем? Чтобы не было так больно от того, что ты  не  можешь  поделиться
ими с миром?
   - Да.
   - И ты надеешься, что со временем твоё желание поделиться с миром  своими
открытиями постепенно исчезнет?
   - Да,- сказал я.- Это неизбежный возрастной процесс.
   - Зачем же его ускорять?
   - Все дети торопятся стать взрослыми,- сказал я.
   - Не все,- возразил он.
   - Может быть, и не все,- сказал я.- Ну и что.
   - Так зачем?
   - Я же говорю, чтобы не было так больно.
   Он пожал плечами.
   - Если уйдёт боль, что же останется от жизни? Что у нас есть  ещё,  кроме
боли?
   - Мудрость,- сказал я.
   - Мудрость,- презрительно сказал  он.-  Я  всегда  ненавидел  эту  сраную
мудрость этого идиотского мира.  "Мудрость  мира  сего  есть  безумие  перед
Богом".
   - Ладно,- устало сказал я.- Хватит. Я  всё  понимаю,  и  не  надо  больше
ничего объяснять.
   - Да?- недоверчиво сказал он.- С тобой было что-то подобное?
   - Ты же сам сказал, что твоя история банальна.
   - Я этого не утверждал.
   - Может быть,- сказал я.
   - Так с тобой было что-то подобное? Несчастная любовь?
   - Ну почему же несчастная.
   - А какая?- сказал он.- Бывает какая-нибудь ещё?
   - Просто любовь,- сказал я.- И даже не обязательно называть это любовью.
   - Хотелось бы мне увидеть эту женщину.
   - Увидишь,- сказал я.
   - Когда?
   - Да хоть сегодня.
   - Что?- воскликнул он.- Сегодня? Невероятно!
   - Почему бы и нет?
   - Немедленно!
   - Ладно,- сказал я.- Подожди!
   - Что?- сказал он, уже вскочив со стула.
   - Давай возьмём ещё по кружке?- предложил я.- Напиваться так напиваться.
   - Да я что-то никак не могу напиться сегодня.
   - Я тоже,- сказал я.- А мы смешаем с водкой, и будет нормально.
   - Ну давай,- сказал он.- Только вот что...
   - Да?
   - Где здесь туалет?
   Трамваи уже не ходили. Мы взяли машину и доехали до подъезда.
   Он, пошатываясь, поднялся за мной по лестнице. Я открыл дверь.
   - Ну что ж,- пригласил я его, включая в прихожей свет.- Заходи.
   - Ура,- сказал он.- Свершилось.
   И шагнул через порог.
   - Раздевайся,- сказал я, кивнув на вешалку.
   Войдя в комнату, он замер на месте, уставившись на Марту.
   - Здрасьте,- сказал он.
   - Здрасьте,- сказал я.- Её зовут Марта.
   - Очень приятно,- сказал он, не отрывая от неё взгляда.-  Она  что...  не
живая? Она не живая, что ли?
   - Почему же,- сказал я.- Просто она сделана из силикона.
   - Не может быть...- прошептал он.
   - Если хочешь позвонить Нине, лучше позвони сразу.
   - Да,- сказал он и, подойдя к телефону, снял трубку,  продолжая  смотреть
на Марту.- Это невозможно,- сказал он, оторвав от  нее,  наконец,  взгляд  и
повернувшись ко мне.
   - Звони,- сказал я.
   Он стал набирать номер.
   Утром он говорил только о Марте.
   - Тебе повезло,- сказал я.- Ты первый, кто увидел её.
   - Её невозможно отличить,- не мог успокоиться он.- Она совсем как живая!
   - А почему ты думаешь, что она не живая?- сказал я.- И вообще, уж коли ты
у меня в гостях, говори о ней, пожалуйста, с уважением.
   - А почему у тебя швейная машинка стоит? Ты шьёшь, что ли?
   - Ну да,- сказал я, открывая банку с печеньем.- Бери, угощайся.
   - Ты сам шьёшь для неё платья?!
   - А что тут такого?
   - Невероятно,- сказал он.-  Это  просто  невероятно...  Надо  будет  Нине
сказать.
   Я с тревогой посмотрел на него.
   - Надеюсь, это шутка?
   - А что?- непонимающе сказал он.
   - Да так,- сказал я.- Ничего.
   - Ты не шьёшь на заказ?
   - Нет, не шью,- сказал я.
   - А то представляешь, как бы она обрадовалась.
   - Нет,- сказал я.- Не представляю. Как там она?
   - По-моему, здорово обиделась,- сказал он, отпивая из чашки.-  А  хороший
кофе!
   - Спасибо,- сказал я.- Похвала знатока всегда приятна.
   - Даже не знаю, как я теперь пойду к ней... Что я ей скажу?
   - А что такого страшного?
   - За всё время, что мы вместе, я первый раз ночую вот так, не дома.
   - Но ты же всё объяснил... Хочешь, я пойду с тобой?
   - Хочу!- просветлел он.- Давай правда, а?
   - Ну давай,- сказал я.- Заодно подброшу тебя до дома.
   - Заодно и зайдёшь к нам,- подхватил он.- А то ты нас совсем забыл.  А  у
тебя точно такой же кофейник, как в "Старой башне".
   - Там же и куплен.
   - Это итальянский, настоящий?
   - Настоящий,- сказал я.- Только там маленькие, а у меня большой.
   - Вообще, хорошо у тебя,- сказал он.- Как-то спокойно... Даже уходить  не
хочется.
   - Нина ждёт,- напомнил я.
   - Да, да, я знаю,- сказал он.- Жалко её. Сидит целыми днями дома...
   - Вы никуда не ходите?
   - Да так,- он сделал неопределённый жест.- Ходим, гуляем иногда...
   - С кем-нибудь общаетесь?
   - Из местных? Нет. Она звонит всё время  в  Москву,  теперь  ведь  у  нас
телефон...
   - К Эдику заходите?
   - Нине там не понравилось,- сказал он.- И в общем-то, я её понимаю...
   - Коронная фраза.
   - Да уж,- усмехнулся он.
   - Что, не получилось общение?
   - Да нет, ребята-то неплохие, но эти местные барышни...
   - А что местные барышни? Не понравились?
   - Да нет, я не хочу говорить о них ничего плохого, но...
   - Но не понравились,- заключил я.- Понятно. Ещё бы не хватало,  чтобы  ты
на них засматривался. Вот этого бы она тебе точно не простила!
   - Да,- снова усмехнулся он.- Это точно. А что это у тебя за картина?
   - Эта? Да так,- сказал я.- Сам нарисовал когда-то.
   - Здорово,- сказал он.
   - Да нет,- сказал я.- На самом деле, ерунда, но я привязался к ней...
   - Хорошие у тебя обои...
   - Старые,- сказал я.- Давно уже сменить пора.
   - Нет, я говорю, на кухне.
   - А, эти... Да. Ну так что, поехали?
   - Поехали,- сказал он, отодвигая пустую  чашку.-  Ты  знаешь,  что  самое
страшное?
   - В чём?- спросил я.
   - Вообще,- сказал он.
   - Нет.
   - Кажется, я начинаю деградировать. Просто превращаюсь в зануду.
   - Да ладно тебе!- сказал я.
   - Неудачники - скучный народ...
   -  Поехали,-  сказал  я,  вставая.-  Проветримся.  Погулять   куда-нибудь
сходим...
   - Здорово у тебя,- сказал он.
   - Да, здорово, только тесновато. Давай вставай, поехали.
   - Да,- сказал он.- Да.
   Против ожидания, Нина встретила нас очень  спокойно.  Я  хотел  было  уже
удрать, но Слава не отпустил меня.
   Мы пошли гулять втроём к Нижнему пруду. Там они с Ниной  поссорились.  Он
хотел идти дальше, к Росгартенским воротам, а она хотела вернуться домой.  Я
отстал на несколько шагов, чтобы не участвовать в споре, но Слава  обернулся
и резко сказал мне: "А ты чего молчишь?"
   Я нагнал их и ответил что-то вполне безобидное, но реакцию это  произвело
совершенно неожиданную. Он просто взорвался.
   - Ну прекрасно!- закричал он.- Замечательно, ничего не скажешь! И ты туда
же!
   - Это здание,- показал я Нине,- называется Штадт Халле. Теперь там музей,
а на первом этаже есть худсалон, маленький, правда, но можно зайти...
   - Да?- сказала Нина.- Хороший?
   - Да ты, вообще-то, любишь этот город?- не унимался  Слава.-  Я  не  могу
понять!
   - Конечно,- сказал я.- У меня просто нет выбора.
   - Ах, да,- саркастическим тоном сказал он.- Как же это я забыл!
   - Но мне не нужно доказывать ему свою  любовь,-  сказал  я.-  Иногда  мне
кажется, что он недостаточно меня любит, но это потому только, что мне нужно
больше его любви. Не  какой-то  другой  или  какой-то  особенной,  а  просто
больше. Иногда он бывает мрачным, холодным... Как сегодня...
   - Ужасно,- пожаловалась Нина.- Я уже замёрзла на  этом  ветру,  но  разве
кому-то до этого есть дело?
   - Если ты замёрзла,- сказал он,- надо было просто об этом  сказать,  безо
всяких упрёков.
   - А сам ты не мог догадаться?
   - Всё,- остановившись, заявил он.- Идём домой.
   Он резко развернулся  и  зашагал  в  обратную  сторону.  Я  вопросительно
посмотрел на Нину.
   - Пойдём,- сказала она.
   И мы пошли за ним.



   Сергеев Иннокентий Александрович
   ПЕРСЕФОНА

   Это самый короткий и самый бесконечный роман. Вряд ли найдётся хоть  один
человек, который смог бы прочитать его до конца, он
   неисчерпаем как мир.
   Это не просто переложение античной мифологии, и это  не  просто  зеркало,
отражающее её.
   Существует некий  язык,  который  передаёт  внутреннюю  суть  творческого
произведения, будь то философская теория или притча. И дело
   вовсе не в символах и не в ассоциациях. Всё дело в фундаментальной
   общности всех человеческих идей и всех произведений человеческого гения.
   Гений - вот единственное мерило истины. Истины, которую нельзя понять, но
можно почувствовать, почувствовать на краткий
   миг, имя которому Вечность.
   I
   И уже я поднялся почти на самую вершину,  когда  понял,  что  замёрзну  и
останусь здесь навсегда, что уже поздно возвращаться, а надо мной было  небо
в своём звёздном безумии, и никогда оно не было так близко. Я не в силах был
вспомнить своё имя, но я держал его в руках как лампаду, и лампада эта  была
как свеча среди других свечей в огромном зале театра, но театр был  пуст,  и
звуки падали в пустоту, и занавес колыхался на сквозняке, и музыка  пела,  и
пела она ни для кого, и горела моя лампада,  я  чувствовал  тепло  на  своих
губах, и ничто в мире больше не волновало меня, кроме этого  чуть  уловимого
пульса тепла, и звёзды шептали, но нельзя было  разобрать  слова,  звук  был
тоньше самого тонкого кружева. И вот тогда я увидел его. Сверкающего ангела,
спускавшегося из промёрзших высот, из таких высот,  где  само  слово  высота
звучит пустым и легковесным звуком, да, я видел его так  отчётливо,  как  не
видел ничто и никогда прежде. Его  волосы  были  нежно-розовы,  они  спадали
локонами на лиловый плащ его, и ветер  летел  сквозь  них,  не  причиняя  им
вреда. В руках его была книга, и я увидел все  страницы  её,  снежные  поля,
окружённые облаками. Он спустился ко мне и заговорил, но не было слышно  его
голоса, его голос был во мне и звучал изнутри так,  что  только  я  мог  его
услышать. Ведь по-настоящему можно услышать лишь тот голос, который идёт  из
глубины тебя самого. Сердце моё готово было разорваться от счастья.  "Как  я
смогу жить с этим?!"- воскликнул я.  Он  обвёл  вокруг  рукой,  и  увидел  я
темноту и рассыпанные, как бы затерянные в ней, огоньки, и каждый огонёк был
весь  свет  Вселенной.  Я  присмотрелся  внимательнее,  и   чем   больше   я
вглядывался,  тем  яснее   мне   становилась   Фигура,   она   возникла   из
первоначального хаоса, становилась всё чётче и различимее,  и  вскрикнул  я,
поражённый. Я понял её. "Тьма не может исполниться света этих огней,  но  не
может и погасить его!"- вырвалось у меня, но тут же стало мне  стыдно  своих
слов, так нелепо они звучали, и так мало они вмещали в  себя,  что  казались
кощунственными. "Но как же мне жить с этим?!"- простонал  я  в  отчаянии,  и
услышал голос: "Ты забудешь всё это и вспомнишь лишь тогда, когда  рассеется
тьма вокруг, и увидишь ты царство великое, и светлым будет это царство, и не
будет в нём боли, и увидишь ты все огни в едином огне и  свет,  сияющий  для
тебя и мира."
   Голос смолк, и упал занавес, и исчезло всё перед глазами моими.
   - И ты забыл? Всё забыл?
   - Да, я забыл, но разве я виноват в чём-то?
   - Но вы рассказываете всё это...
   - Вы просили рассказать, как мне удалось спастись. Я рассказал  вам  всё,
что помню.
   -  И  всё-таки,  согласитесь,   что   это   странно.   Вы   помните   все
обстоятельства, но не помните главного, обычно бывает наоборот.
   - Позвольте, позвольте, тут  я  с  вами  не  совсем  согласен.  Ведь  что
называть главным, а что менее главным?
   - Ах, если бы вы могли понять! Ведь то, что я рассказал вам, едва ли одна
миллионная того, что я видел! О, если бы я мог вспомнить всё. Но  сколько  я
ни стараюсь, всё напрасно, я различаю лишь смутные  очертания,  и  за  этими
очертаниями, я знаю,  миллиарды  других,  и  нет  им  числа,  и  никогда  не
вспомнить мне всего.
   - Это похоже на вопрос, сколько на прямой точек.
   - Ты точно знаешь, что это  было  здесь?  На  этом  самом  месте?  -  она
растерянно оглядывается по сторонам.
   - Я не могу сказать точно. Меня нашли километрах в  двадцати  отсюда,  но
если судить по направлению, откуда я шёл, то всё произошло здесь или  где-то
поблизости.
   - Нет-нет, я не могу принять эту историю на веру. Если бы вы  не  помнили
развязки, вы не могли бы вспомнить и сюжета. Вы рассказали нам, как шли сюда
и увидели ангела, и поведали о чувствах,  охвативших  вас,  но  если  бы  вы
увидели истину, то к ней должен относиться и весь ваш путь. Вам не  кажется,
что тут есть противоречие?
   О, если бы мне вспомнить! Куда всё это исчезло? И сколько  мне  надо  ещё
идти, чтобы снова увидеть, вновь испытать это счастье. И зачем я рассказываю
им всё это?
   - Карл, оставь свою привычку, ты иногда становишься невыносим!
   - Неужели вы  думаете,  что  я  смогу  ответить  хотя  бы  на  одно  ваше
возражение? Я знаю только одно: я много раз вспоминал эту ночь и каждый  раз
видел её по-другому.  Но  вот  что  я  думаю.  Ничто  в  мире  не  случайно.
Случайность для учёного всё равно что  Бог  для  верующего,  это  стена,  за
которой скрывается незнаемое.
   - Удачное сравнение. Я принимаю ваш выпад.
   - Но я вовсе не фехтую...
   - Ведь я математик, а вы смеётесь над теорией вероятностей.
   - Простите, я не знал, что таковая существует.  Так  вот,  я  думаю,  что
иначе и не может быть. И то, что я рассказал вам, истинно, но истинно только
теперь, а завтра я буду рассказывать эту историю уже  иначе,  так,  как  она
должна будет звучать завтра, и нет конца этим историям.
   - Что ж, если принять это за теорию...
   - Знаете, по мне все эти теории что рисунок на скатерти.
   - Что вы имеете в виду?
   -  На  столе  скатерть,  покрытая  рисунком,  рисунок  время  от  времени
стирается, и скатерть расписывается заново. Но  каким  бы  ни  был  рисунок,
скатерть всё равно скрывает стол. Стол - это мир. Скатерть - наше  сознание.
Рисунок - теории, оболочка на оболочке.
   - Ну уж вы скажете! Ваша аналогия не в  состоянии  выдержать  даже  самой
элементарной критики. Вот смотрите. Я стою сейчас на краю пропасти, глубиной
она... метров триста.
   - Да, пожалуй, а то и четыреста.
   - Если я знаю, с каким ускорением я  падаю,  если  я  знаю  сопротивление
воздуха, то, составив должным образом уравнение, я чётко определю, за  какое
время я упаду на самое дно пропасти.
   - Может поставим эксперимент?
   Ничего себе шуточка. Ай да Карл. А математик испугался, это  видно.  Даже
качнулся. Господи, да он же падает!
   - Руку! Кто-нибудь!... А-а-а!...
   - Упал...- её сдавленный голос едва слышим.- Как же так?... Карл! Что  ты
делаешь?!
   - Всё. Что? А, я засёк время по часам. Попрошу кого-нибудь рассчитать,  а
потом проверю.
   - Что... Что рассчитать?!
   - Время, которое он падал. Жалко, нельзя точно узнать глубину ущелья. Эй,
послушайте, вы не знаете точно, сколько тут метров?
   - Можно посмотреть в путеводителе.
   - Думаю, нам лучше возвращаться. Не нравятся мне эти тучи.
   - Да, будет гроза.
   Гроза. Всегда так. Всегда это чувство. Ничего не можешь делать,  и  нечем
заняться, грохот отвлекает, и вот стоишь у  окна,  будто  что-то  высмотреть
хочешь, но что? Шаровую молнию? И зачем я сказал тогда, что не знаю о теории
вероятностей? Впрочем, какая теперь разница? Что было, то кончилось, забыто.
Грохочет как одержимая. Карл  поёт  арии.  Зачем  было  делать  комнату  над
холлом, слышно же каждый звук. Вот звенят бокалы. Кто-то ходит.  Карл  поёт,
заходится. Хохочет. Как Нерон при пожаре Рима. Мир рушится, а мы всё пробуем
голос, никак не подстроимся под аккомпанемент. Вы были вчера на приёме?  Да.
Но почему же я вас не видел? Потому что вас не  было.  Чушь  какая-то.  Одна
радость, можно кривляться сколько хочешь,  сильнее  мира  не  перекривишься.
Кто-то стучит. Кто бы это?
   - Входите! Дверь открыта.
   - Вы никогда не закрываетесь? А я так не могу. Не переношу,  когда  дверь
не заперта.
   - Вам страшно?
   - Мне скучно. Там внизу даже холодно, оттого что пусто.
   - По-моему, там полно народу.
   - Что толку. Ваш приятель пытается петь, но у него совсем нет голоса.
   - Он не приятель мне. Просто... мы сегодня вместе ходили в горы.
   - Вот у меня был голос. Ведь я когда-то пела. Вы, наверное, и  не  знаете
об этом.
   - Нет. Я вообще вас не знаю.
   - И это чудесно, правда? Мы не знаем друг друга, и мы в тёмной комнате, а
за окнами гроза. Хотя что я. Болтаю, не знаю что. Вы, наверное,  смеётесь  в
душе надо мной.
   - Разве это смешно? Хотя в смехе нет ничего дурного, если  в  этом  смехе
нет злости.
   - Я тоже всегда открываю окно в грозу.
   - Гроза уже кончилась.
   - Да, кажется, кончилась. Так  хорошо  дышать.  После  грозы  всегда  так
хорошо дышать. Легко.
   - Да. Так, наверное, дышится после войны.
   - Земля будто заново на свет родилась. Наверное,  так  же  дышится  после
смерти.
   - Что мы знаем о смерти! И сколько мы о  ней  говорим...  Чем  меньше  мы
понимаем предмет, тем больше о нём говорим.
   - Например, о Боге...
   - Вы не верите в Бога?
   - Не верить в Бога перестало быть модным.  Но  мне  кажется,  Он  мог  бы
устроить наш мир и получше.
   - Всё существует таким только потому что не может быть другим.
   - Разве для Бога может быть что-то невозможно?
   - Детям тоже кажется, что взрослые всесильны.
   - Какие у вас мрачные обои. Почему вы остановились в этой комнате?
   - Я всегда останавливаюсь здесь. Отсюда видно вершину.
   - Вы поднимались на неё?
   - Поднимался... Один раз. Это было зимой. Я знаю, надо  мной  смеются  за
глаза, но если кто-то сам не может найти ответа на какой-нибудь свой вопрос,
его отсылают ко мне. Почему так,  интересно?  Вас  тоже  ко  мне  кто-нибудь
направил?
   - Нет. Просто я заметила, что вы никогда не спускаетесь вниз по  вечерам.
Значит вам тоже скучно там, внизу.
   - Наверное, всё это потому, что люди так запутались в своих вопросах, что
спрашивать себя о чём-то само по себе стало у них смешным.
   - Это плохо?
   - Не знаю. Без чувства юмора человечество давно бы уже сошло с ума.
   - А разве оно не безумно? Почитайте, сколько сейчас пишут об экологии.
   - Раз пишут, значит не совсем  безумно.  Впрочем,  больной  всегда  любит
поговорить о своей болезни. Наверное, мир всё-таки безумен. Вот вы  говорили
о Боге, а  ведь  безумие  едва  ли  не  единственная  болезнь,  при  которой
невозможно самолечение. Кто же тогда вылечит наш мир?
   - А если мы будем лечить друг друга?
   - Заражать друг друга своими болезнями, вы хотите сказать?
   - Может быть, вы правы. А отсюда, действительно, прекрасный вид.
   - Я люблю его.
   - А меня вы любите?
   - Вы красивая. Вас легко любить.
   - Вы так думаете. Но всё равно спасибо. Завтра утром я уезжаю. Я пришла к
вам попрощаться. Почему-то мне показалось, что это нужно сделать...
   - Прощайте.
   - Прощайте. Может быть, мы ещё встретимся когда-нибудь. Спокойной ночи.
   - Спокойной ночи. Может быть и встретимся.
   Ушла. И дверь так легонько затворила. Странная женщина. Что ей было нужно
от меня? Может быть, зря я её отпустил? Обои, и впрямь, мрачноваты. Плевать.
Не в обоях же дело. У этого  дурака,  действительно,  нет  голоса.  Впрочем,
зачем он нужен, этот голос, разве нельзя петь и без него? Играть чужую  роль
вот единственное, что глупо. Глупо. И мне не вспомнить твоего лица, и ночные
улицы под  фонарями  как  мёртвые  аквариумы...  Кончил,  наконец-то,  петь.
Представляю, как сейчас раскланивается. Идёт. Поднимается по лестнице.
   - К тебе можно?
   Кажется, он изрядно выпил.
   - Ты же видишь, дверь не заперта.
   - Я присяду на кровать, если не возражаешь, а то меня что-то  покачивает.
Я хотел спросить тебя... Лизочка сейчас стала вспоминать, как тот  разбился,
ну этот, математик. А я как на грех не знаю его имя. Ты случайно не знаешь?
   - Нет, не знаю. Я же не был с ним даже знаком.
   - Вот забавный случай. Какое у тебя огромное  окно.  Я  заметил,  в  этом
дурацком отеле все окна разной величины. А ведь я понял, в чём неувязка!
   - Какая неувязка?
   - Ты сегодня рассказывал, ну свою историю, я думал над  ней  на  обратном
пути, ты, наверное, заметил, что я не разговаривал?
   - Заметил.
   - Вот! А я думал. И я понял, в чём неувязка. Смотри. Если  бы  ты  увидел
нечто, назовём это, скажем, истиной. Ты говорил о какой-то фигуре,  но  ведь
названия ничего не стоят, ты сам понимаешь...
   "А он не такой уж и дурак!"
   ...так вот, ты увидел нечто, что лежит за  пределами  нашей  жизни  и  её
понимания нами, но тогда, чтобы понять это нечто, ты должен  был  измениться
полностью, перестать быть собой, понимаешь? То есть тот, кто это увидел, уже
не был тобой. Так. Дальше. Когда ты пришёл в себя, ты снова стал  собой,  то
есть произошла деградация без каких-либо других изменений в тебе  самом,  но
такой процесс невозможен!
   - Разве деградация невозможна?
   - Э-э-э! Я говорю не о деградации как таковой, а о том, что ты  полностью
переродился.
   - Бывает, люди сходят с ума.
   - Да, да, ты сейчас будешь загонять меня в угол,  пользуясь  тем,  что  я
плохо соображаю, но в глубине души ты понимаешь, что это так,  что  я  прав.
Скажи честно, понимаешь?
   - То, что ты нашёл, верно для тебя и только для тебя. Я  уже  говорил  об
этом. Завтра я буду рассказывать эту историю совсем иначе, нежели сегодня, и
другие люди будут делать из неё свои, отличные от твоих, выводы.  И  все  мы
будем правы, но только для себя.
   - Ах ты софист! Это же старая, как я не знаю что, идея  о  том,  что  нет
одной истины для всех.
   - Нет универсальной истины. Ну и что? Неужели тебе это  кажется  странным
после теории относительности, например? Ты живёшь в конце двадцатого века  и
говоришь о какой-то абсолютной истине.
   - Чепуха. Бог абсолютен.
   - О! Сколько этих разговоров о  Боге.  Бог  абсолютен,  да.  Но  если  ты
соберёшь всех людей на земле или разошлёшь им анкеты  с  просьбой  написать,
что они думают о Боге, как они Его себе представляют, то ты увидишь, что чем
абсолютнее предмет, тем относительнее представления о  нём.  Бог  абсолютен,
да, но неужели ты думаешь, что хоть  одно  слово,  которое  ты  произносишь,
может быть абсолютным! В том числе и слово "Бог"!
   - А мне нравится эта идея.
   - Какая ещё идея?
   - Разослать всем людям анкеты и спросить, что они думают о Боге.
   - Только спьяну можно ухватиться за идею такого рода.
   - Это почему же?
   - А какая от этого будет польза?
   - Ну ладно. А вот скажи мне такую  вещь.  Почему  ты  стал  нам  всё  это
рассказывать? Я имею в виду историю твоего спасения.  Зачем  тебе  это  было
нужно?
   - Ну,  на  этот  вопрос  легко  ответить.  Хозяйка  отеля  позволяет  мне
бесплатно жить у неё и бесплатно кормит меня, я же за это  рассказываю  всем
приезжающим свою историю. Она держит меня как местную достопримечательность.
Ведь о том случае много писали в газетах.
   - Помню-помню. Как всё просто. Странно, что я не догадался сам.
   - По-моему, это вполне честный договор с обоюдной выгодой.
   - Да, вполне, вполне. Ну, мне пора, пожалуй. Я пойду, -  он  обернулся  в
дверях. - А всё-таки надо проверить этого математика,  -  он  ухмыльнулся  и
исчез.
   Ухмыляется. А у самого страх в глазах. Видно же насквозь. И там  в  горах
он нарочно эту штуку придумал с часами, чтобы только  не  думать  о  смерти.
Боится и пытается это скрыть. Боже мой, что  мы  за  люди!  И  я  как  будто
прикован к этому месту и приезжаю сюда, и  уезжаю,  и  снова  приезжаю.  Как
наваждение. Но разве можно хоть  что-то  вернуть?  Нет,  и  здесь  ничто  не
располагает к уединению. Это просто проклятье. Не можем остаться одни, вот и
жалуемся на одиночество. Так ведь  оно  и  бывает.  Постоянно  чья-то  жизнь
скребётся, возится, не даёт расслышать твой собственный голос, отрывает тебя
от всего твоего, от твоей жизни, от тебя самого, и в этом  отрыве  и  таится
тоска, невыносимая тоска одиночества. Точно вырвано сердце, и осталась  одна
кровоточащая пустота. Темница-камень, и страшно, а страх безумие! Мы  слышим
так много, что ничего не слышим, из-за лая псов своих ничего  не  слышим,  и
присаживаемся отдохнуть, и прирастаем к трону, становимся камнем, скалой.  О
сладкоцветущая, молю, излечи меня! Безумен, да, безумен я, так прозрачны эти
стены,   и   от   людей   передаются   мне    муки,    муки    преступников,
плавник-наконечник, шип в самое  сердце,  боль!  Муки  ада  муки  раскаяния,
эриннии, чьи слёзы кровь...
   - А, это ты, Лиза.
   - Насилу утолкала его. Вечно хнычет, когда напьётся. Фу, ну и умоталась я
сегодня.
   - Мне нравится, как ты приходишь. Всегда так запросто, будто  и  не  было
ничего.
   - Ничего и не было. Тебе привиделось.
   - Да, это, наверное, единственный выход. Представлять себе, что ты спишь,
и всё это тебе только снится.
   - По-моему, сегодня ты переигрывал,  делая  вид,  будто  совсем  со  мной
незнаком.
   - Я боялся повредить тебе. Я внушал себе, что вижу тебя в  первый  раз  и
даже не знаю, как тебя зовут. Прости, если получилось неубедительно.
   - Глупыш. Ты принимаешь всё так близко к сердцу. И как ты  при  этом  ещё
ухитряешься жить, не пойму.
   - А кто тебе сказал, что я живу?
   - Ну ладно, хватит на сегодня разговоров. Давай ложиться.
   - Этот тип тебе ещё нужен?
   - Кто, Карл? Почему ты спрашиваешь? Ты ведь знаешь, что мне нужен  только
ты.
   - Завтра ты будешь говорить по-другому.
   - Ну и что? Есть только то, что происходит сейчас. Завтра и вчера нет.
   - Это всё только наша память и страх.
   - Ты что, весь вечер не включал свет?
   - Я ждал тебя. Это ужасно пошло, выключать свет чтобы  заняться  любовью,
ты не находишь?
   - Спать ты сегодня, конечно, не собираешься.
   - Послушай, Лиз. Давай уедем отсюда. Завтра.
   - Хорошо, давай уедем.
   - Так просто?
   - Ну конечно просто. Ты всё никак не можешь понять, что я люблю тебя.
   - Ты не единственная, кто говорил мне так. И это странно.
   - Глупый, неужели ты не знаешь, что любовь это  всегда  правда,  что  это
единственная правда? Ведь ты же сам распинался сегодня, говорил, что  каждый
раз рассказываешь свою историю по-разному, и каждый раз  говоришь  так,  как
это было на самом деле! Всё может меняться, мы можем меняться,  люди  вокруг
нас могут меняться, но любовь-то, она одна, она не меняется...
   - И всегда внове. Да, я просто запутался. Спасибо тебе.
   - Ложись.
   - О'кей.  Слушай,  Лиз,  давай  не  будем  спать  сегодня.  А  то,  когда
просыпаешься, всё меняется. Дождёмся, когда рассветёт, и уедем. Ладно?
   - Ладно, ладно, бесчеловечный ты тип.
   Лиза спит. Теперь уже не стоит будить. Пусть спит. Так  с  ней  и  живём.
Подыгрываем друг другу, а в какую игру играем, забыли  уже.  Забыли,  и  всю
жизнь пытаемся вспомнить. В тёмной комнате с  мрачными  обоями  мы  мечемся,
пытаясь руками поймать солнечные блики, а солнце неподвижно стоит где-то над
вершиной. Что за игра, что за обряд это? И проносятся мимо машины за окнами,
и женщины пудрятся, и их зеркальца пускают зайчиков.  Что-то  мы  всё  хотим
найти. В тёмной комнате с мрачными обоями мы всё ищем и ищем себя, но каждый
раз натыкаемся лишь на одно из своих отражений и, стукнувшись об него  лбом,
шарахаемся в сторону, а машины проносятся мимо. И в одной из  них  завтра  я
уеду отсюда.
   - Лиза, ты спишь? Лиза.
   Помоги мне, о Сладкоцветущая, верни мне мою любимую!
   II
   - Всё замешано на крови.
   - На крови и страхе. Ты крути, крути педали. Не отставай.
   - Я тут слушала одну проповедь, бр-р-р, на мясо теперь даже  смотреть  не
могу.
   - Как насчёт ростбифа с кровью, да? Да, жаловаться на других мы умеем,  и
ведь как любим! Знаешь, когда я  слышу  жалобы  людей  на  эту  распроклятую
жизнь, меня всегда поражает одно - как  покорно  они  принимают  собственную
бездарность.  Вот  интересно,  мазохизм   -   это   врождённый   порок   или
заболевание?
   - Ты нехорошо смеёшься. Пожалел бы лучше.
   - Никогда и никого  не  жалей.  Каждый  сам  для  себя  выбирает  вину  и
наказание.
   - Это же жестоко!
   - Ничуть. Это всего лишь честно. А вот заставлять  других  расплачиваться
за свою жалость - это подло.
   Стрелы-спицы, золото! Радостный, бездумный полёт.
   - Не гони так сильно!
   - Если ты хочешь успеть на концерт, придётся поработать ногами.
   Склоны, ветер, среброзеленолистые складки, послушные его воле. Почему мне
так спокойно?
   - Меня удивляет одно. Как ты никогда не боишься своих слов?
   - Разве слов нужно бояться?
   - Они ничего не значат?
   - Иногда они - всё, а всё - значит ничто.
   - Ну вот, опять твои парадоксы!
   - Парадокс  -  конечная  форма  любого  суждения.  Если  хочешь,  я  могу
произносить их по штуке на каждый из этих домов.
   Какие они аккуратные, милые, эти домики. Правда? Правда,- говорю я.  -  И
расставлены так аккуратно, точно полицейские.
   Ты смеёшься.
   - Всё истинное истинно лишь однажды.
   - Это ты к чему?
   - К тому что нужно делать только то, что  приятно,  и  не  забивать  себе
голову разными там убеждениями. Тем более не своими.
   Как же так, удивляешься ты, разве  радость  не  может  быть  разной?  Да,
соглашаюсь я, и нужно уметь жертвовать меньшей радостью  ради  большей.  Что
это значит? - спрашиваешь ты.  Только  то,  что  бык  умирает,  и  рождается
человек.
   - Значит, говори, что хочешь?
   - Делай, что хочешь.
   - И никто не виновен?
   - Все виновны, и все наказаны.
   - Опять парадокс?
   - Никакого парадокса тут нет. Просто не думай, что можно  уйти  от  своей
трусости, назвав её как-нибудь по-другому.
   - Не знаю, но мне кажется, нельзя чтобы люди делали, что они хотят,  если
они при этом делают преступление.
   - Преступность не врождённая черта. Чем раньше человек станет  свободным,
тем меньше он успеет накопить в себе всякой гадости, которая  даже  в  цепях
будет толкать его на преступления, так или иначе, в  тех  или  иных  формах,
неважно. Конечно, если бы все делали то, что они хотят,  мир  давно  бы  уже
разлетелся на куски.
   - Но ведь это чудовищно!
   Мир, моё кровоточащее чудо!
   - Он и так разорвётся на части, если мы не научимся любить.
   - Это истина абсолютная или относительная?
   - Относительность - это движение через
   абсолют.
   - Ну и загнул.
   - Понимаешь, относительность абсолютна для момента времени,  но  в  нашем
мире нет момента, и нет покоя. Если бы мы могли остановиться хотя бы на миг,
то привязанная к нему относительная истина стала бы для нас абсолютной.
   - Только для нас?
   - Нет, конечно. Остановиться в одиночку невозможно. Чтобы остановить хотя
бы муху, нужно остановить Вселенную.
   - У меня был один знакомый математик, он  говорил,  что  движение  -  это
покой, и при этом почему-то всегда смеялся.
   - А где он теперь, этот математик?
   - Погиб. Разбился в горах. Упал в пропасть и разбился.
   - Достиг-таки своей точки покоя.
   - Ты опять смеёшься. Это ужасно. Ой, у меня колесо спускает.
   - Что, сильно? Ну давай остановимся, подкачаем.
   Вселенское упокоение. Как переливаются эти краски, и  как  они  разнятся!
Какую  бы  немыслимую  палитру  ни  явила  нам  королева-жизнь,  мы   всегда
благодарно принимаем её как  высшую  гармонию.  Эти  безудержно-живые  луга,
сладкопахучие, и кузнечики, поющие хвалу солнцу. Великий добрый  бог  Митра!
Принесший жертву, освобождённый от тела, дарящий свободу. Не принимать душой
насилие - это одно, бояться его - совсем другое. И какой смысл рассуждать об
этом? Ты права, всё гораздо проще и  гораздо  сложнее,  чем  кажется.  Какое
блаженство вот так открывать глаза и видеть перед собой один только свет,  и
вдыхать ароматы смол и благовоний, когда леса каждым листком  своим,  каждым
цветком, каждым деревом творят величайшее священнодействие, чистейший обряд.
Какой влюблённый бог создал эту землю для своей возлюбленной богини? О, если
бы люди могли любить хотя бы сотой долей  этой  великой  любви,  они  бы  не
делали друг другу так больно, так непереносимо больно...
   Лиза развалилась на траве, запрокинув лицо к пылающему колодцу солнца.
   ...но спешат они забиться поглубже в свои норы и шкуры и молиться  своему
идолу-страху, и трепетать перед ним, ими же созданным, и каждый ведёт войну,
не видя того, как поражает себя своими же стрелами.
   - Ну вот, вроде бы нормально. Можно ехать.
   - А может, ну его, этот концерт?
   - Но тебе же выступать. Это же твой бенефис. Ты знаешь, что это за штука,
неустойка?
   - Плевать. Могут хоть разок обойтись без меня.
   - На твоей коронации? Ну ладно, отдыхай, а я пока покурю.
   - Скажи, почему люди не могут всегда быть так счастливы?
   - Счастливы? Учти, это слово священно.
   - Ну почему не может быть всегда так хорошо?
   - Ты сама решаешь за себя свою жизнь.
   - И всё дело в страхе?
   - Да.
   - Неужели можно бояться радости?
   - Можно. Люди не верят, что радость может быть бесконечной,  и  стараются
испортить её, чтобы уменьшить будущее огорчение.
   - Они хотели бы вообще не жить.
   - Они называют любовь отравой и остерегаются  пить  её,  боясь  повредить
своему мясному здоровью.
   - Скажи, тебе действительно никого не жалко?
   - Жалко, жалко, ужасно жалко, да только жалость бывает разной. Как-то раз
я шёл по дороге к церкви, погода была морозная, сухая,  но  снега  почти  не
было. Кажется, был декабрь. А навстречу мне шла старушка,  не  из  тех,  что
вечно заигрывают с Богом, жалуясь ему на то, в чём сами виноваты,  а  такая,
просветлённая, что ли, старушка. Мы остановились, просто так,  поболтать.  Я
смотрю, у неё слёзы на глазах. "Жалко мне,"- говорит, - "людей". "Отчего  же
жалко?"- спрашиваю. А она мне: "Мучаются, бедные, не ведают благодати".
   - Сердобольная старушка.
   - Да. А ведь эти самые люди, которые мучаются, тоже, наверное, жалеют эту
старушку, такая она бедная, даже машины у неё нет, пешком ходит  до  церкви.
Может они и меня жалеют. Но разве человек не может сам решить, что для  него
важно, а что нет? Зачем навязывать друг другу свои взгляды?
   - Как ты можешь курить, когда такой воздух?
   - Уже гашу.
   - Расскажи мне какую-нибудь историю.
   - Что же тебе рассказать...
   - Не знаю. У тебя всегда получается так интересно.
   - Хорошо, слушай. На одном острове был дворец-лабиринт...
   - На Крите?
   - Нет. А хоть бы и на Крите, неважно. И жил  в  этом  дворце  царь  этого
острова, и почитал он себя величайшим из всех царей,- видишь ли, остров  его
был далеко от других берегов, и других земель, кроме своей, он  не  знал,  а
потому не было у него и соперников. Кроме  одного  -  которого  он  видел  в
зеркале, мрачного и надменного воина, высокомерно и гордо смотревшего ему  в
глаза всякий раз, когда он сходился с ним лицом к лицу.
   - Постой, ведь это же было его отражение.
   - Ну да. Но зеркало это было на острове единственным, и во дворце не было
другого. Стояло оно в тронном зале, и никто кроме царя не смел войти туда.
   - Как же он правил?
   - Так и правил. Один. Вернее, не один, а вдвоём с этим воином в зеркале,-
он восходил на трон, и тот делал то же самое и так же гордо восседал на  нём
и правил. Как же величайший из царей может делить с  кем-то  свою  власть  и
величие! Разве великих может быть двое? И решил царь во что бы то  ни  стало
избавиться от своего двойника, чтобы уже никто не смел  соперничать  с  ним.
Конечно, можно было спрятать зеркало или просто вынести его  вон,  но  разве
назвали бы это победой? Нет,  только  поединок!  И  вот  царь  принёс  богам
обильную жертву и выпросил у них стрелу, чудесным образом пронзавшую  грани,
непроницаемые для стрел. И подошёл царь  к  зеркалу  и  поднял  свой  лук  и
натянул тетиву. На какой-то миг сердце его  дрогнуло,  но  внезапная  ярость
пересилила закравшееся было сомнение. Великий властелин не  может  проиграть
бой какому-то самозванцу! И прицелившись, он пустил стрелу. Чудесная  стрела
прошла сквозь зеркало и вонзилась в сердце его двойнику. И в тот же миг царь
упал, поражённый насмерть, и последним, что он  увидел,  был  его  умирающий
враг, возликовал он и... умер. И его похоронили,  а  над  могилой  соорудили
памятник, и приходят теперь к этому  памятнику  люди  и  клянутся  погибшему
герою, что будут достойны его. Ну что, отдохнула?
   - Да, пожалуй, надо ехать.
   - Тогда поднимайся, а то до ночи не доберёмся.
   Ты поёшь. Ведь это всего лишь твои глаза...
   Аквамарин, брызжущий солью, шоссе наливается светом, радость стремительна
в скорости. Сестра моя сбрасывает сандалии и  бежит  босиком  по  пляжу.  Не
цепляйся корнями за сыпучесть песка. Собаки сгоняют к морю овец, а на уступе
скалы невидимый гений играет на клавесине. Башни из розового  дерева  хранят
рисунок рассвета.
   Ведь это всего лишь твой голос...
   Лимоны нарезаны дольками льда облаков лезвия граней прозрачней  стекла  и
тоньше в бокалах настой хлопает пробкой йодистый запах тёмная
   накипь сохнет по краю спуститься обрывом над чайками видно как острова
   лениво плавают в рассоле.
   Ведь  это  ты,  ты  сама.  Во  мне  что-то  переворачивается.   Это   так
неожиданно... Как ощущение нового смысла, зарождение новой жизни. Или  новой
игры? Что же меняется? Что перевернулось во мне, ведь я знаю тебя  как  себя
самого, хотя... Что мы знаем о себе самих?
   Слёзы счастья - вкус солнца на губах...
   - Как я тебе сегодня?
   - Ты всегда восхитительна. Ты создана для успеха. И души идут к  тебе  по
ночным лугам на свет  твоего  костра.  И  дело  не  только  в  том,  что  ты
невозможно красивая.
   - Ко мне идут овцы, а к тебе? Овечки?
   - Надеюсь, ты не будешь меня ревновать? А то придётся мне стать  одинокой
сосной на голой вершине. Тогда одна у меня останется радость - что и  сосной
я буду всё же храмовым деревом.
   - Из тебя получилась бы неплохая сосна, стройная и высокая.
   - А из тебя? Сладкоароматная Мирра?
   - Между прочим, это ты подарил мне эти духи... И что ты сцепился  с  этим
лектором? Разве он не правильно говорил?
   - Он демагог. "Сохранение мира - вот главная  цель  человечества".  Можно
подумать, что есть некая самая главная цель, которой  можно  достигнуть,  не
утруждая себя  достижением  целей  менее  значительных.  Ну  точно  как  тот
ненормальный, что висит на верёвке над бездной, подрезает её лезвием  и  при
этом говорит, что главное не  упасть.  То  что  он  подрезает  верёвку,  это
ничего,  главное  -  не  упасть!  Слова  не  могут  быть   правильными   или
неправильными. Но какой смысл  произносить  слова,  которые  сам  толком  не
разумеешь, и которые непонятны тем, кому ты говоришь. Слова - это же  звуки.
Звуки может издавать каждый, а петь - нет.
   - И всё-таки это не стоило того, чтобы остаться теперь без ночлега.
   - Так всегда получается. Я никого не хочу цеплять,  но  оказывается,  что
цепляют меня. Хорошо, что это не повредило тебе.
   - Ты о чём?
   - Ну, меня же одного выставили за дверь.
   - Неужели ты думаешь, что я буду спокойненько спать, в то  время  как  ты
бродишь по улицам точно тень отца Гамлета.
   - Насколько я заметил, тут всего одна улица.  Можно  будет  представлять,
что я капитан, разгуливающий по палубе.
   - Ты скорее будешь похож на Христа, ходящего по воде.
   - Да. Небеса решили одарить нас дождём, и щедрость их, похоже,  не  скоро
иссякнет.
   - Всё-таки люди бывают ужасно злы и несправедливы.
   - Но они же не приглашали меня устраивать дискуссию. Она и не нужна  была
никому, я сам ввязался и разозлил их всех.
   - Но я тебя не оставлю, можешь на это и не рассчитывать.
   - А если вспыхнет огонь, чтобы душа моя рассталась с телом, ты  бросишься
в пламя?
   - Что-что? В какое пламя?
   - Аргосский царь Капаней однажды поплатился за неуважение к одному весьма
почтенному авторитету, и его жена, не желая расстаться с  ним,  бросилась  в
его погребальный костёр. Дабы осветить ему дорогу к звёздам.
   - Когда это было?
   - Ещё во времена Эдипа. Но повторилось.
   - Века проходят, и ничего не меняется.
   - Меняться-то оно, может, и меняется, только  повторяется  всё  время,  а
ведь, ходя кругами вокруг колодца, не доберёшься до воды. За шесть веков  до
Христа Будда сказал, что жизнь - это страдание. В третьем веке  Мани  назвал
мир злом, и через полтора тысячелетия Шопенгауэр повторил эту мысль. Но  это
ещё не так печально, а войны? Каждая кончается лишь  для  того,  чтобы  дать
возможность подготовить новую.
   - Так ты совсем потонешь в пессимизме. Хватит.  Посмотри,  разве  это  не
чудесное кафе? И вообще, что плохого в дожде?
   - Ничто само по себе не грустно  и  не  радостно.  Мы  сами  делаем  одно
печальным, а другое весёлым.
   Хорошо смотреть на дождь через стекло, сидя в светлом и уютном кафе.
   - А давай не уйдём отсюда. Останемся на  всю  ночь  и  будем  пить  кофе.
Посмотри, мы здесь совсем одни, разве это не здорово?
   - Нас, наверное, выгонят.
   - Ах ты бедняга, привык, что тебя везде и отовсюду гонят. Но ты ведь  сам
затеял всю эту историю. Люди пришли для того  чтобы  расслабиться,  получить
удовольствие, а вовсе не для того чтобы ломать голову над твоими доводами.
   - Тогда зачем вся эта комедия?
   - Боже мой, да ведь это всего лишь ритуал. Никто не заставляет относиться
к этому всерьёз. Просто так принято, и всё.
   - Конечно, ты права. Но  что  мне  делать,  если  я  совершенно  не  умею
сдерживать себя? Не умею и не хочу. Пытаться спрятаться, слиться с  фоном  -
это ведь всё тот же страх, страх-убийца.
   - Ты говоришь, что не желаешь ничего бояться. Но знаешь, чего ты боишься?
Просто умираешь от страха.
   - Чего же, интересно?
   - Ты боишься бояться.
   Эх Лиза, Лиза, ты сама не знаешь, как много ты сказала сейчас. Но  почему
это звучит как насмешка? Наверное, Господь Саваоф  устроил  наш  мир  таким,
чтобы подшутить над нами. Что ж, шутка вполне удалась.
   - Ну не дуйся. И не молчи.
   - Разве ты ещё не устала от моей болтовни?
   - Ничуть.
   - Лиза, я люблю тебя.
   - Я знаю. Значит, никуда не уходим и остаёмся здесь.
   - Это похоже на сидячую забастовку. Только бастуют обычно от злости, а мы
- от любви. Но мне так хорошо, что я даже рад, что всё так получилось.
   - Можешь курить свои сигареты сколько хочешь.
   - Ты просто ангел, Лиза.
   - Сверкающий ангел, чьи нежно-розовые волосы спадают на лиловый плащ?
   - Ты это помнишь. Да, ты и есть мой ангел, спасший меня, когда я замерзал
зимой в своём ночном восхождении на вершину.
   - Наверное, я безнадёжно испорчена, если совершаю адюльтер и не  чувствую
при этом угрызений совести.
   - Совесть - это приглушённый зов из могилы похороненного заживо  счастья.
Плач несчастного нарта, камень живой под камнем мёртвым. Тому кто  счастлив,
нечего бояться совести.
   Улыбается. Ласковый мой ангел, укрывшийся от дождя в ночном кафе. Мы дети
света. "И свет во тьме светит". Передвижная кумранская община.  Они  изучали
по ночам свои тексты вместо того чтобы изучать тайную книгу  снов.  "Кто  я,
бабочка или  философ?"  -  спросил  китайский  мудрец.  Разве  может  кто-то
ответить? Бодхидхарма говорит:  "Я  не  знаю..."  И  это  наше  убежище  так
эфемерно, так зыбко, но разве не оно хранит нас от дождя? И холода. Смеётся.
Ну прямо мысли читает. Локрин и Эстрильда. Только у них всё было наоборот.
   - Наоборот - значит то же самое.
   - К чему это?
   - Да так, сам с собой разговариваю. Как шизик.
   - С тобой бывает.
   - Тебя это раздражает?
   - Ничуть. Мне это даже нравится. Почитай мне стихи.
   - "И вот мы вместе...
   О чём ещё мечтать?"
   - И всё?
   - Всё.
   - Кто это написал?
   - Один японец. Рёкан, кажется. Стильно?
   - Вполне... модерново.
   - Сказал Экклесиаст: "Нет ничего нового под солнцем".
   - Разве это так?
   - Нет, конечно. Он пошутил. Такого чуда как ты никогда не было и не будет
больше.
   - Даже когда я умру?
   - Ты не умрёшь. Разве можешь ты умереть? Ты, жемчужина вечности в  океане
суеты.
   - И всё-таки ты молодец, что не промолчал тогда. Здорово ты отделал этого
трепача.
   - И всё испортил. Может, не надо было мне приезжать?
   - Ну да, а я бы здесь с тоски подыхала после концерта.
   - И мне без тебя тошно. И зачем ты вышла за этого Карла?
   - Чтобы мы с тобой могли спокойно бывать вместе и не думали,  как  бы  не
замёрзнуть, когда в очередной раз устроимся спать на скамейке.
   - Увы, я завалил экзамен по лицемерию, бросил Университет Лжи  и  остался
без работы. Без места у конвейера пыток. И в чужом доме у меня нет крыши,  а
в моём доме нет ночи, и светит солнце вечного дня. Бодхисатвам  не  положено
думать о ночлеге.
   - Только не надо делать  вид,  что  это  тебя  тревожит.  Ты  всегда  так
заботился, чтобы об этом не думать. Но кто-то из нас всё же должен думать об
этом.
   - И, взяв на себя эту ношу, ты сошла с ней в страну Ад.
   - А что делать. Кажется, ты сам хотел видеть меня звездой.
   - Мне всегда было достаточно просто любить тебя.
   - Тебе - да.
   - А за меня ты вышла бы замуж?
   - Если бы браки заключались на небесах...
   - Тогда бы они не были нужны.
   - А раз нет, то нет. Муж - это стена, за которой можно  укрыться.  Ты  не
хочешь думать о деньгах и прочем. Вот пусть Карл  и  думает  о  них  за  нас
обоих.
   -  Бедняга,  как  ему  это,  наверное,  трудно  при   его-то   утончённом
метафизикой мышлении!
   - Смеёшься?
   - Может, эти чудики были и правы, когда не спали по ночам.  Ведь  ночь  -
это так долго.
   - Преувеличиваешь. Посмотри на часы.
   - А давай завтра махнём на остров?
   - Давай. Там и отоспимся.
   III
   - Ну что, выспалась?
   - Спала как убитая. Ой, у  меня  часы  встали.  Сколько  сейчас  времени,
интересно?
   - Не знаю. Солнце ещё высоко.
   - Разжигаешь костёр?
   - Вызываю саламандра. Ветки насквозь сырые, третий раз уже гаснет. Весьма
строптивый дух.
   - Это боги мстят нам за похищение огня.
   - Кажется, они уже наделили нас всеми возможными дарами. О, мстительность
богов, ты безмерна!
   - А умываться придётся без мыла.
   - Потри руки песком. Кстати, африканцы считают,  что  огонь  был  похищен
вовсе не у богов, а в джунглях у шимпанзе.
   - У всех свои боги.
   - Язычница! Эх, не догадались мы захватить сухого горючего.
   - Какая вода тёплая!
   Плещется. И никаких жалоб на ломоту и головную боль! Как же она играет  с
этим миром. Не зря все её так обожают. А что было  бы  проку,  если  бы  она
стала разыгрывать из себя  Жанну  д'Арк?  Кому  от  этого  была  бы  польза?
Провоцировать на комплименты  лучше,  чем  провоцировать  на  грубость.  Она
всегда такая разная, и всегда она одна. Ребёнок играет  так  бескорыстно.  И
чем игра, в сущности, отличается  от  жизни?  И  зачем  нужно  всё  опошлять
вопросами?
   - О, я вижу саламандр сжалился над тобой.
   - Он капризен, но не жесток. Так что с голоду мы  с  тобой  не  умрём.  Я
захватил бифштексы.
   - Какая жалость, а я так хотела стать вегетарианкой. Но не умирать же  за
идею, правда?
   - Правда, правда. Знавал я одного вегетарианца. Он начитался Руссо и стал
кричать: "Я Навуходоносор! Я  Навуходоносор!"  Разорвал  на  себе  одежде  и
убежал в леса, сказал, буду питаться растительностью, вернусь к естественной
жизни. И чем кончилось? Наелся волчьих ягод и умер.
   - Хорошо, тебя не слышат ребята, которые читали нам лекцию.
   - Жаль, что не слышат. Отказаться от бифштекса -  не  слишком  ли  убогий
путь  к   любви   и   совершенству?   Вегетарианцы   встречаются   и   среди
маньяков-убийц.
   - Ладно, убедил. Буду есть мясо, хоть для здоровья это и вредно.
   - Голод убеждает лучше чем слова. Между прочим, я тебя люблю.
   - Слышала, помню.
   - Посмотри, ты видишь эти белоснежные океанские лайнеры? Мы  единственные
люди на земле, и сейчас к нам спустится архангел,  который  поведает  нам  о
небесной битве и низвержении сатаны. Послушай, какая музыка звучит в каютах,
посмотри, как танцуют пары на палубе. Кабиры хранят их. Подобно Адаму  видим
мы все царства, что будут воспеты и разрушены, всех людей,  что  будут  жить
после нас.
   - Кажется, в эдемском саду не было моря.
   - Тогда это был вовсе не эдемский сад. Не могло там не  быть  моря.  Море
поёт всё ту же песню, которую пело оно над  колыбелью  зарождавшейся  жизни.
Давай жарить над огнём, а то углей не дождёшься.
   - Ничего, подождём. Я тоже захватила с собой кое-что. Печенье.
   - Миндальное печенье? Тогда давай сварим кофе?
   - Какой он славный, наш остров!
   - Наш остров на самом краю земли.
   Колонны пахнут канифолью, трётся о них  смычок,  звучат  струны,  и  поёт
листва и радуется,  и  славит  всевидящие  лучи  такого  щедрого  солнца.  И
приветствует их земля и дарит амброзию всем пришедшим к ней. Не  бойся  быть
бессмертным, пусть это только на миг, вдыхай этот  запах,  коснись  ладонями
лепестков мака, посмотри, сколько смолистого света собрано в восковые  соты.
Безумное празднество, пир блаженных. Долина среди скалистых ущелий.
   - Не бойся испить напиток бессмертия. Это поёт земля, хранящая наш союз.
   - Она так радуется. Она выпила вина?
   - Нет, её напиток - вода, смешанная с желтком и мятой.
   - Почему она так счастлива?
   - Ты пришла к ней, она слышит тебя своим телом. Чего же больше?  Она  так
любит свою дочь...
   - Пчёлы. Посмотри, какие они смешные! Они так упоённо  возятся  с  каждым
цветком, как будто совершают обряд.
   - Они и есть жрицы, золотистые дети Мелиссы.
   - А вот интересно, они трудятся?
   - Нет. Это человек наказан трудом в поте лица.
   - Но как же? Они собирают нектар и, наверное, устают.
   - Разве объяснение в любви - труд? Когда ты поёшь, разве ты трудишься?
   - Не знаю. Честно говоря, я представляю себе труд как что-то иное.
   - И в этом секрет счастья.
   - Разве кто-нибудь знает толком, что такое счастье?
   - И больше всего говорят о нём те, кто его не имеет и  только  мечтает  о
нём.
   - А те, кто счастливы, не замечают его?
   - Разве ты не замечаешь любви? Когда ты поёшь, ты счастлива?
   - Не знаю. Когда я пою, я совсем не чувствую тяжести, но... Скажи,  разве
я певица?
   - Сейчас ты такая, и я знаю каждую твою чёрточку, ты вся из света, и тебе
не нужно что-то старательно делать и кем-то быть, просто ты - это ты, и сами
вопросы кажутся ненужными и пустыми.
   - Почему все люди не могут быть счастливы!
   - Одни не знают дорогу к Елисейским полям или боятся искать её. И говорят
себе: "Что бы мы ни делали, мы всё равно умрём". И вот, чтобы снять  с  себя
вину за свои беды, они помещают Элизиум по ту сторону смерти.  А  другие,  и
оказавшись здесь, уже торопятся уплыть и вернуться к своим делам.
   - Но почему?
   - Так надёжнее. Они боятся остаться без дела, они дорожат своим местом  у
конвейера пыток, они боятся потерять  свои  беды.  Они  просто  боятся  быть
самими собой.
   - Забавно. Но можно ли обвинять нас в этом,  ведь  человек  не  всесилен!
Невозможно противостоять всему миру.
   - Да, это не всегда легко. Но ведь можно создать  свой  собственный  мир,
разве нет? Но каждый раз  только-только  отведав  сладчайшего  из  напитков,
человек торопится опять стать простым смертным. Вот и мы так же.  И  как  бы
земля ни была милостива к нам,  мы  всё  испортим  своим  страхом.  Страх  -
ничтожество. Только безумие может заставить служить ему.
   - Но ведь и служа ничтожеству, можно совершать великие подвиги.
   - Да, но вопреки ему...
   - Ты не знаешь, как называется этот остров?
   - Эдем.
   - А на самом деле?
   -  Элевсин.  Почему  собственно  всё  должно  иметь  название?   Названия
мимолётны, и каждое верно только миг. Нет в мире абсолютных определений.
   - Смотри, пшеница!
   - Славные колосья...
   - Откуда она здесь?
   - Это всего лишь чудо. Кто-нибудь проходил здесь и обронил семена, только
и всего. Всё настоящее просто. И бесконечно сложно - два мира, мир лиц и мир
масок...
   Облака - розовые перья с золотистой корочкой.
   - Смотри, где уже солнце!
   - Увы, я вижу, как оно наливается бронзой. Конец золотого века...
   - Сколько же прошло времени? Кажется, что целая вечность или одна минута.
   - Так оно и есть. Вечность и минута.
   - А на самом деле?
   - Это на самом деле. А по часам не знаю.
   Темнеет.  И  звёзды  ночные  восходят  на  трон  единовластного  дневного
владыки. Что они хотят поведать нам? Их  огни  кажутся  великим  хаосом,  но
приглядись, приглядись внимательнее, разве не видишь ты, какую фигуру являют
они, какую  магическую  формулу  они  хранят?  О  мать  смерти  и  сна!  Как
торжественно выезжает она из западных ворот! И снова восходит зерцало царицы
ведьм. Но я не отпущу тебя, нет!
   Ночь не разлучит нас, если земля полна ещё тепла и ласки.  Сколько  ночью
отражений солнца? Столько же, сколько ликов луны.
   - Какой у тебя шикарный рубин.
   - Это Карл подарил. Красивое кольцо, правда?
   - Увы...
   - Нам, наверное, пора возвращаться.
   - Нет, не сейчас! Побудем здесь ещё, хоть немного.  Всегда  так.  Настаёт
ночь, и мы растерянно озираемся  и  говорим:  "Пора  возвращаться",-  и  всё
стараемся спрятаться, укрыться поглубже и воображаем, что нас окружают сонмы
врагов.
   - Все мы немножко солнцепоклонники. Ах ты бесстрашный мой рыцарь!
   - Ты помнишь, как мы встретились в первый раз?
   - Ещё бы.
   - Мне тогда негде было переночевать. И я остался у тебя. С тобой.
   - Да, помню. Была ужасно холодная ночь. А тебе  как  всегда  некуда  было
податься, ты уже собирался идти ночевать на вокзал, ладно отговорила.
   - У меня была комната, но там поселились чужие люди, и я  не  хотел  туда
возвращаться.
   - Ты никогда не желал воевать за очаг.
   - И поэтому всегда грелся у чужого, да?
   - Не похоже. Ведь ты, кажется, везде чувствуешь себя как дома. И  у  меня
ты так быстро освоился...
   - И мы были вместе и вместе ходили гулять, и я что-то писал и читал тебе,
а ты слушала.
   - И ведь это ты убедил меня в том,  что  мне  надо  петь  и  чего-то  там
добиваться! Какая безответственность.
   - Мы были вместе и радовались тому, как оттаивала  земля.  А  потом  было
лето. Такое же как сейчас. Боже мой, сколько мы тогда понаделали глупостей!
   - Не меньше чем теперь.
   - А потом Земля снова ушла в афелий, и я потерял тебя. И чуть не замёрз.
   - Зато теперь у тебя нет недостатка в слушателях.
   - Я поселился в этом ужасном, таком звукопроницаемом отеле и ждал тебя, я
знал, что ты непременно придёшь. А потом мы просто сбежали оттуда.
   - И всё никак не можем остановиться. Всё крутим педали.
   - А ведь ты уже была замужем за Карлом!
   - Он, помнится, ужасно злился.
   - Ты говорила, что тебе нужен только я.
   - Я и сейчас могу тебе это сказать, раз уж тебя потянуло  на  сантименты.
Но мы всегда стараемся беречь то, что нам дорого.
   - И ты стала моим ангелом-хранителем, моим ласковым ангелом.
   - Посмотри, уже совсем стемнело, нам надо отдать лодку. Ведь мы взяли  её
только на день.
   - Я так и вижу, как Карл мечется по номеру и чертыхается, глядя на  часы.
Что ж, придётся сыграть на этот раз роль Харона. Иди, садись.
   - Всё, устроилась, отталкивай.
   - Прощай, наш эдемский сад! Первобытный страх,  гекутово  жало  раздирает
наши жалкие души.
   Наверное, мы недостойны тебя...
   Вода, милосердная влага, ты наполняешь собой реки,  и  капля  одной  реки
избавляет от жизни, а капля другой - дарует  забвение.  Забвение  и  смерть.
Каюты проплывающих мимо кораблей кажутся такими милыми,  домашними.  Как  мы
все ищем убежища! Как  хочется  нам  спрятаться.  И  то,  что  кажется  днём
темницей, становится ночью домом и крепостью. Кажется, только привидения  по
ночам покидают свои гробы. Да ещё кошки вспоминают о своей свободе. Но у них
всё не как у людей.
   - Послушай. Не плещи вёслами. Слышишь? Что это за музыка играет?
   - Одна американская группа. Нравится?
   - Я где-то слышала эту мелодию.
   - Стикс. "Лодка на  реке".  Одна  из  самых  чудесных  мелодий,  и  самых
грустных.
   - Но ведь музыка не может быть грустной сама по себе, это твои слова.  Мы
сами делаем её грустной или весёлой.
   - Но разве мы  сами  не  часть  мира?  За  каждым  нашим  движением  путь
Вселенной.
   Вот уже и берег, и трёхглавый фонарь. Маяк на  пристани.  Синий  слепящий
свет. И каждое прощание как в последний раз в жизни.
   Ночь. Чёрные  решётки  заборов,  роковые  тени  на  бледно-синем  полотне
дороги. Окна, за ними залы и спальни, коридоры и двери,  зовущие  вернуться.
Их голос так больно слышим во тьме. Ты уходишь,  и  этот  поцелуй,  пахнущий
миндальным печеньем,  наш  страстный  ребёнок,  не  став  бессмертным,  стал
поцелуем прощания. Твой муж уже ждёт тебя, и он не один, свита  толпится  за
его спиной (я видел, как один из  них  прохаживался  по  берегу,  пыхтя  под
тяжестью своей туши; я узнал его -  он  всегда  послушно  свидетельствует  в
судах); они оденут тебя в  бриллиантовые  покровы  и  сделают  царицей  всех
царств земных. Тебе предлагают  такие  роли,  отказаться  от  которых  может
только безумец. Иди же, иди и стань повелительницей экрана,  его  дворцов  и
угодий, его армий и царедворцев. Иди и снова... прощай.
   IV
   Светлеет небо, из леса чистая звучит свирель, ожившая у губ Парфенийского
бога, даря мне нить созвучия имён. Реки замутняются молоком и  несут  его  в
подношение. Беззвучные, тёмные движутся в нём баржи, за  спокойствием  своим
скрывая  ожидание.  Ожидание  чуда  возвращения  солнца.  Приди  же,  приди,
непобедимое, шут-отшельник приветствует тебя! Вот вспыхнули розовые колонны,
и вспенились капители игрой света. Восходит, восходит оно и  набрасывает  на
влажнотрепещущее тело земли пятнистые шкуры. И я ложусь на них и притворяюсь
спящим, и прислушиваюсь, пытаясь обмануть Фавна, но лучи солнца  разоблачают
мой обман. Я чихаю и поднимаюсь.
   Треск, сопение - кабан. Замер, клыкастый, смотрит  на  меня.  Повернулся.
Уходит. Сегодня он не враждебен мне, видно, не решено  ещё,  какой  из  трёх
смертей мне надлежит умереть. Я достаю  сигарету,  чиркаю  спичкой,  мельком
замечая выступившую на мизинце кровь. Наверное, ободрался, когда  пробирался
через заросли шиповника. Роза Циннамомея. Педали совсем мокрые,  да  и  ноги
тоже.
   - Испугались?
   Он, наверное, наблюдал за мной. Подходит.
   - Кого?
   - Ну, его. Кабана.
   - Кажется, он был настроен не слишком агрессивно.
   - Их не поймёшь. Никогда не знаешь, что у такого вот на уме. Но ничего, я
бы подстраховал вас. Тут на днях один парень  разбился.  На  мотоцикле  был,
ночью, ну и столкнулся с таким же вот  кабанчиком.  Его,  конечно,  насмерть
зашиб, но и сам... Озябли?
   - Мне бы такой тулуп, как у вас. Холодно было ночью.
   - Да, ясно, вот и  выстудило.  Как  с  вечера  тучи  разогнало...  А  мне
нравятся тучи, есть в них... какая-то сила, что ли. Да и не было бы их,  всё
же засохнет. Разгонять-то их научились, а собирать?
   - Кстати, я умираю от жажды.
   - Так пойдёмте со мной. Я как раз к дому иду. Чаю попьёте. Согреетесь.
   - Спасибо. А жена, ничего?
   - Да что вы. Она у меня простая. Иногда даже слишком.
   - Слишком?
   - Чёрного от белого порой не отличит, ко всем одинакова.
   - Это кому угодно бывает трудно сделать впотьмах.
   - Впотьмах? А ведь  верно.  Говорят,  чужая  душа  потёмки...  Вот  и  на
тропинку вышли. Теперь до дома минут десять.
   - Вы сами из города?
   - А как вы догадались?
   - Не знаю... Вы сказали, минут десять. Так бы сказал горожанин.
   - А.
   - Красиво у вас тут.
   - Да.
   - Тихо.
   - Красиво. Вот ведь странная штука вышла. И родился в городе, и всю жизнь
прожил, и родители у меня, и деды с бабками, все из города,  а  почему-то  в
лес тянуло. Всю жизнь. Странная... как будто, тоска... По дому.
   - И бросили всё?
   - А как же мне было? Всё было как-то не в радость,  и  вроде  всё  как  у
людей, а такая тоска, поверите. Людей-то  вроде  вокруг  много,  и  нет  их,
людей, хоть факел зажигай. А остался бы, так бы всё и  было.  Но  нельзя  же
душу убивать ради...
   - Мяса?
   - Да... Да!
   - И не жалко было?
   - Э. Не говорите!... А знаете, с этим  тулупом  история  ведь  была.  Иду
как-то по лесу, смотрю, белое что-то, и возня стоит.  Пригляделся  -  а  это
волк барана задрал и жрать собирается. Я в него из ружья, ладно, ружьё  было
при себе...
   - Убили?
   - Да нет, только отогнал. А баран  большой  был.  Мне  из  него  тулупчик
сделали. Я тогда ещё только перебрался сюда, не знал ещё даже, надолго ли...
   - А теперь не тянет в город?
   - Тянет... Иногда.
   - Уходите?
   - Да, мне пора.
   - Я смотрю, вы с братом моим разговорились. Он у меня такой, шустрый...
   - Он мне доказывал, что знает секрет успеха и будет делать только то, что
будет иметь спрос. Я возразил ему, что грохот пустых кувшинов - это  ещё  не
гром. Так же как маска - это вовсе не лицо. Можно швырять в небо головни, но
разве станут они молниями оттого, что бросать  их  сильнее?  Может,  Карл  и
примет его в свою свиту, но не думаю, что это принесёт ему счастье.
   - А кто это, Карл?
   - Неважно. Ну так прощайте?
   - Прощайте.
   Смех ли это? Волны по зеркалу, и над ними птицы.
   Голос ли это? Ветер. Запах лугов.
   Певучая тяжесть рассудок уснуть заставляет.
   День проходит за днём, плетут свой венок Горы, чередуя положенные  сроки,
и в венке этом розы и маки, и цветущая ветка яблони. И в венке этом  нарцисс
и гиацинт, и ветка кипариса. Укрой меня, к тебе взываю, Любовь!
   Одна ты со мною, жена и заступница.
   Забвение - горечь. Память - боль. И только песня  твоя  спасает  меня  от
отчаяния. Любовь - это жизнь. И я не умру, пока ты жива, ласковая моя,  и  я
свободен, пока ты со мной. Любовь - это значит, свобода.
   Пошли мне вестников своих - дельфинов!
   Я падаю на землю и тону взором в океане неба, пришли мне вестников своих!
   Ты одна, оставшись со мной, не станешь моим несчастьем.
   Одна указуешь мне путь к вершине.
   Расплавленный сапфир. Белизна. Башня-лестница. Терпко-струящийся зной.
   Медь, кипящая в сердце, срывается с губ - трубы! Гимн городу  на  вершине
горы.
   Я снова здесь, в этом отеле. Кондиционеры. Бар. На окнах жалюзи. Нет,  на
этот раз нет. Столик, и на нём  свежий  номер  журнала.  Навязчивые  голоса.
Обложка измята. Фотографии, фотографии, улыбки, рампы,  бокалы,  бриллианты.
Улыбчивые девушки. Облегающие платья. Серьги. Глаза, губы. Помада. Улыбчивые
сирены. Летите, летите искать мою подругу! Ответите  мне,  где  она  теперь?
Здесь нет её среди фотографий. Ищите, ищите её и найдите!
   Гитара моя, расскажи мне про ту, что ушла, про ту, в которой всё. Я  буду
гладить струны твои, а ты будешь вспоминать и говорить, говорить и  петь,  и
деревья  склонятся  послушать  рассказ  твой,  и  скалы  дрогнут  и  брызнут
родниками, и побежит вода и уйдёт в землю, и вырастут  на  неё  цветы,  дети
твои, Деа Гитара. И звери прийдут, и олень придёт, и лев и козерог, и  птицы
слетятся и будут слушать тебя, ты вспоминай, вспоминай, родная.
   Гитара моя, девочка моя ласковая, шесть  струн  у  тебя  и  семь  цветов,
восьмой белый, нет его светлее. Цвет радости и цвет печали, как  цвет  волос
её, чистый, как цвет огня  её,  чистый.  Не  бойся  слёз,  не  бойся  смеха,
вспоминай, играй, гитара моя...
   - Красавчик, а красавчик, пойдём со мной!
   - Мне нечем тебе заплатить.
   - Ну иди же!
   - И тебе не нужно денег? Но это же против правил.
   - Плевать. Ты мне нравишься.
   - Хочешь, я сплету тебе пояс?
   - Из чего?
   - Обрежу волосы и сплету... Уже уходишь?
   - Что делать. Я всё время должен уходить.
   - Зачем?
   - Чтобы идти.
   - А зачем?
   - Только если идёшь, можешь вернуться.
   - Разве можно куда-нибудь вернуться?
   - Нет, но можно родиться заново.
   Голоса. Резкие лампы, мутный воздух. Дым и запах перегара. Зачем я здесь?
   - Эй, парень! Выпей-ка с нами.
   - Нет. В другой раз.
   - Ну так в другой раз и приходи!
   Вино и то бывает разным... Можно стать свиньёй, можно стать фениксом  или
грифоном. Сатиры и менады. И пол, мокрый и скользкий.
   Почему всё так? Из чего сложен  золотой  трон?  Из  страха,  конечно,  из
страха. Карл? Причём здесь Карл? Если создано царство  великое,  то  великим
будет и царь его, и чем больше слуг у него, тем сильнее его власть. В театре
масок нет разницы, какое лицо скрыто  под  той  или  другой  маской.  Вечный
кругобег. И поставили люди золотого тельца-идола и стали ему поклоняться,  и
возгневался Бог и  наслал  на  людей  змей  ядовитых,  и  жалят  змеи  наших
возлюбленных и похищают их. Сбрасывает змея кожу, облекается в новую,  меняя
казни. Змея пробралась на наш остров, и мы не заметили её, гуляя, и  укусила
она тебя, милая. Клубок змей в наших свадебных  покоях.  Венценосная  кобра,
чей укус смертелен.
   Призрак моря - пурпур, из обрезанных волос плетётся тога  императору.  От
всего этого само слово "покорность" обретает полынный привкус.
   А я сижу в лесном ущелье и разжигаю огонь, и наливаю в котёл воду, и варю
противоядие, но разве прорицатель я? Волк не даёт  мне  ответа,  терзает  он
овечью шкуру, и не на чем уснуть мне в ночь.
   Но я пойду к тебе, я найду тебя, и ты вернёшься из царства мёртвых. И  не
для того, чтобы вновь  умереть,  а  для  того,  чтобы  жить,  жить,  сколько
можно...
   Брезент. Ребята у палатки. Костёр. Что они там жарят,  мясо?  Нет,  хлеб.
Волонтёры дороги. Оркестр в движении...
   Я сажусь на камень, покатый, отполированный. Наверное, это ледник  принёс
его сюда. Лёд, ведь это тоже вода: даже став камнем, не может  она  остаться
недвижной. Я беру гитару и перебираю струны.
   Я должен воскрешать тебя каждый день, каждую  минуту,  чтобы  не  умереть
самому.
   Подходят.
   - А ты здорово играешь.
   - Это не игра. Это музыка.
   - В точку!
   - Ты нигде не учился?
   - Разве есть другой учитель, кроме самой музыки?
   - Другой учитель? - растерянно.
   - Любовь!
   - Это одно и то же.
   - Бог...
   - Музыка - Его голос...
   - Музыка - это обряд очищения...
   - Ты молодец, что не стал пить с этими кабанами.
   - Скотами? Вино лишь развязывает душу,  и  тогда  она  открывается  своим
содержанием, скотская она или великая, и одних оно возвращает  к  блаженству
животных, другим дарует крылья. Хайям, Ли Бо... Моцарт. Ведь и  "Марсельеза"
была написана после изрядной дозы шампанского.
   - Но в каждом человеке есть основа скотская и основа духовная.
   - Это верно, но всякий раз какая-то из них преобладает.
   - Человек получил два наследства от рождения  -  животность  и  память  о
Причащении. Он полубог и полузверь.
   - В каждом из людей есть глоток божественного напитка.
   - Напитка бессмертия?
   - Чтобы воскреснуть для света, нужно умереть для тьмы.
   - Никто не войдёт в царствие счастья,  не  родившись  заново  от  воды  и
духа... Человек рождён от земли, великой матери...
   - И дочери!
   - ... разве земля наделила его тьмой?
   - Земля тоже подвластна круговороту света и тьмы. Разве она не воскресает
каждый раз вновь?
   - И умирает, разве не так?
   - Так, ребята. Увы, это так.
   - Цветок, лишь умирая, даёт семя нового цветка. Разве путь - трагедия?
   - Нет, но расставанье всегда печально.
   - Расставанье тяжело, но не печально. За всем, что остаётся,  встаёт  то,
что обретается, и обретение всегда  выше.  Прошлое  -  это  гибель  цвета  и
причащение цветом. Будущее - Воскресение цвета.
   - И что же, дух победит?
   - Только в этой победе свет жизни. Иначе смерть.
   - И царство мёртвых...
   - Иначе смерть. Это всеобщий закон.
   - Это великий закон, верно. Но всё единое для всех разнится для каждого.
   - Но это вовсе не мешает людям идти вместе. Вот корабль плывёт, и  кто-то
стоит у штурвала, кто-то поднимает паруса и убирает их, и меняет, кто-то  на
марсах. Ничто не мешает людям идти вместе, если они идут к свету.
   - Это самый славный корабль. На нём не вешают на реях. Что ж, плывите.
   Плывите, и пусть Эол поможет вам.
   - А ты? Ведь ты тоже наш! Пойдём с нами.
   - Что ты молчишь? Пойдём с нами!
   - А что ответил бы вам Орфей, если бы вы предложили ему стать орфиком?
   Притихли.
   Что ж, плывите. Быть может, кто-то из вас и найдёт своё золотое руно.
   Четвёртый месяц идёт к концу. Четвёртый месяц иду я за солнцем.
   Но сегодня
   проснувшись, я увидел, что всё изменилось.  Может  быть,  мне  приснился,
наконец, вещий сон? Не знаю,  ведь  сны  так  легко  забываются,  как  цвет,
переливающийся на крылышках бабочки - где был зелёный, стал синий и  жёлтый,
кто вспомнит...
   Читая утреннюю газету, я уже знал, что мне делать. И я покатил через реки
и леса, покатил по камням и по дорогам, я устремился на зов, не зная,  голос
ли это жизни или смерти. Или эти два голоса слились во мне в этот тревожный,
наполненный гонкой день?
   V
   Полупрозрачновоздушные платья. Бронзовые ахелои  струят  языки.  Орхидеи.
Мрамор ловит прохладой теней отсветы неба. А там, в лесу проволочные ограды.
Бродил я там как-то, видел.
   - О, и ты здесь!
   - Здравствуй, Карл. Давно не виделись.
   - Давно, давно. Когда приехал сюда?
   - Сегодня утром.
   - А я ничего не слышал, не знал, где ты остановился.
   - О моём приезде обычно  не  сообщают.  Ну  как  ты,  проверил  расчётами
падение незабвенного нашего спутника?
   - Проверил ли я алгеброй гармонию? Ты знаешь, я допустил  одно  упущение,
не заметил, какое было давление в тот день. И теперь нельзя точно рассчитать
силу сопротивления воздуха, а ведь здесь нужна точность, ты понимаешь.
   - Конечно, понимаю. Ну ничего, может быть, в следующий раз повезёт.
   - А ты всё нигде не пристроился?
   - Кажется, пристроился.
   - У кого под боком?
   - У Феба.
   - Почему не знаю? Это организация?
   - Нет.
   - Издатель, что ли?
   - Это брат луны.
   - Ты в своей манере. Значит всё трясёшь патлами? Удивительный ты человек,
неужели тебе не хочется настоящего успеха?
   - Что ты называешь настоящим успехом?
   - По-моему,  для  человека  естественно  стремиться  к  тому,  чтобы  ему
поклонялись.
   - Может быть, я не человек? И потом, разве не  глупо  поклоняться  гению,
когда сам можешь быть им? Любовь и поклонение вовсе не одно и то же.
   - Извини, я отойду.
   - Конечно, какой разговор.
   Интересно, страх - это память или предчувствие?  Помню  одного  типа,  он
страдал водобоязнью, умирал от страха перед водой. И что же, утонул!
   - Привет, ну вот и ты.
   - Шикарное у тебя платье.
   - Правда?
   - Чёрное идёт блондинкам.
   - Услышала, что ты здесь...
   - Твой дяденька только что отошёл.
   - Ну, на его горизонте появились куда более важные фигуры, нежели ты.
   - А я сейчас думал,  страх  -  это  память  или  предчувствие?  Один  мой
знакомый страдал водобоязнью. И вот,  однажды  случилось  наводнение,  и  он
утонул.
   - Он что, жил на берегу?
   - Нет, но это было  не  какое-нибудь  невзрачное  наводненьице,  это  был
библейский потоп.
   - Тебе здесь не скучно?
   - Ничуть. Это тебе я обязан своим приглашением сюда?
   - Ты недоволен?
   - Напротив. Я получаю огромное количество пищи для размышлений.  Все  эти
светские рауты когда-нибудь уйдут в прошлое.
   - Не думаю. Они будут существовать, пока  люди  будут  тщеславны,  а  они
будут тщеславны всегда.
   - Боюсь, что  это  им  не  удастся.  И  потом,  ты  упрощаешь.  Ведь  это
демонстрация круга, своего круга. Это не деловой приём, это  парад.  А  люди
всегда будут держаться своего легиона, пока они чувствуют себя как  на  поле
битвы. Пока они враждебны друг другу.
   - А враждебны они, потому что боятся?
   - Пока они враждебны сами себе...  Музыка!  Какой  великолепный  оркестр.
Откуда он здесь?
   - Странный вопрос.
   - Ты слышишь? Скрипки, их тона растворяются в воздухе и вновь  собираются
и становятся листьями, и листья летят на волнах прозрачного ветра,  вот  они
скользят по истёртым  плитам,  вот  они  снова  устремляются  в  воздух,  ты
слышишь? И всё выше, выше,  туда,  к  эфирным  высотам,  дальше,  дальше,  к
вечности, прочь из мрачного  царства,  музыку  не  запереть,  она  не  знает
замков, и оковы не  для  неё,  что  перед  ней  не  прозрачно?  Ты  думаешь,
прозрачность - это отсутствие цвета?  О,  нет,  это  откровение  цвета,  это
свобода, это буйство цветов.
   - А теперь флейта. Что это?
   - Кавалер Глюк.
   - Интересно, что думают о нас эти камни, эти деревья в аллеях?
   - Кто мы такие, все эти кипы тог  и  туник,  эти  белоснежные  и  пёстрые
одеяния? Эфемерные  лепестки  цветов,  посмотри,  как  кружатся  они!  Форма
мимолётна, и одна сменяет другую, что остаётся? Я могу  ничего  не  знать  и
знать всё, я могу ничего не видеть и видеть всё, я могу ничего не говорить и
всё сказать молчанием. Неизреченное слово - первое слово Книги. Посмотри  на
этих львов, на эти ступени и облака, на эти блики, разве  это  не  те  самые
блики, которые мы ловим в тёмной  комнате,  когда  чёткие  формы  становятся
неясными очертаниями, хватаем их руками, задыхаясь  от  вожделения.  Химера.
Химера даёт этот праздник, и  его  цвет  зелёный.  Такой  кажется  тончайшая
золотая фольга, когда пытаешься разглядеть сквозь неё солнце.
   - Может быть, уйдём отсюда? Я могу придумать сколько угодно причин.
   - Не сомневаюсь. Но подожди, я ещё не перепробовал всех фруктов.
   - Какие длинные волосы ты отрастил.
   - Длинные волосы - признак свободы, ты этого не знала? Хотя когда-то  они
были приметой аристократии.
   - Наверное, теперь об этом забыли.
   - Не думаю. Память - это не бензиновая плёнка на воде. Почитай Юнга, хотя
бы. А всё-таки они подкупают меня  своей  лучезарной  безмятежностью.  Точно
получили приказ: "Мир рушится. Всем сохранять спокойствие!"
   - Съешь оливку.
   - Премного благодарен. Я сейчас  выпью  ещё  шампанского,  и  ты  станешь
вихрем радужных огней безудержной морской волны и  скроешься  среди  них,  и
обнимешься среди пенных  вздохов  восторга  со  своей  неразлучной  сестрой.
Кстати, она тоже чувствует себя тесновато в брачном склепе.
   - Ладно, только не слишком увлекайся.
   Может мне и хватит уже. Паршиво будет, если развезёт.  Плевать,  конечно,
но что-то не так. Слишком уж лакомый будет повод для сплетен.
   Секрет калейдоскопа. Как-то в детстве я  пытался  разгадать  его.  Откуда
берутся волшебные узоры? Один поворот - и создан целый мир. Я разобрал его и
обнаружил, что это всего лишь цветные  стёкла  и  зеркала,  но  собрать  его
заново я не смог. Стёкла растерялись, зеркала выпали и разбились, и я уже не
мог вернуть это чудо. Я расплакался, меня пытались  утешить,  но  не  могли,
потому что не могли понять, отчего мне так больно. Проклятое знание, страсть
к самоубийству. Все мы живём мечтами, создавая их из цветных стёкол, но даже
им мы не можем отдаться самозабвенно. Ты выходишь из кинотеатра  и  говоришь
себе: "Это всего лишь сказка, игра актёров и декораций". Ты прекрасно играла
в этом фильме, они правы когда хвалят тебя на все лады, но  ты  не  актриса,
нет. И мне смешно читать  статьи  в  журналах,  где  это  преподносится  как
откровение. Просто ты это ты. Ты не больше актриса, нежели  мы  все,  но  ты
мечта, ты легенда, и большего не надо. Ты  стала  легендой  нации,  легендой
планеты, легендой века. Это больше чем роль, это больше чем маска, и  ты  не
могла бы быть одной лишь буквой  сценария,  ведь  ты  рождена  не  тьмой,  а
светом. Это наша с тобой тайна, и мы не будем говорить о ней никому.  Ты  не
символ, ты сама жизнь в театре символов. И пусть все остальные ломают голову
над секретом твоих чар. Мы будем пить вино и смеяться над их бессилием.
   - Вам плохо?
   - Нет, что вы. Мне просто нравится сидеть на ступенях.
   - Нравится? Ну  что  ж  ,  значит  у  этих  лестниц  есть  хоть  какое-то
достоинство. А вообще, это ужасный анахронизм, вы так не думаете?
   - Не думаю. Вспомните лестницу Иакова. Или хотя бы храмы майя и  пирамиды
фараонов. Лестница - это путь к солнцу.
   - Любопытная мысль. Но всё-таки, лифт удобнее. И эскалатор тоже.
   - Вряд ли наши эскалаторы донесут нас до Эмпирея.
   - Я вижу, вы скептически относитесь к техническому прогрессу.
   - Ничуть. Просто мы как Пигмалион влюблены в  своё  творение,  но  только
любовь, рождённая морем богиня, может оживить нашу Галатею.
   - Это вы здорово сказали. Простите, ведь вы, кажется, писатель?
   - Вполне возможно. Хотя я никогда об этом не думал.
   - Вы тоже знакомы с Элизабет?
   - Тоже? Смешное слово. Впрочем, все слова кажутся смешными, если над ними
задуматься.
   - Думаю, что с удовольствием прочту ваши книги.
   - Спасибо... Если найдёте хотя бы одну.
   Сомнительно, чтобы это было  так.  Мы  получаем  удовольствие  только  от
самопознания. Книги, картины, музыка лишь открывают нам самих себя.  Или  не
открывают, если мы слепы и глухи. И мы ничего не узнаём, а лишь  вспоминаем,
Что-то мучительно важное, самое-самое главное в жизни, и всё никак не  можем
вспомнить и страдаем от этого безмерно, и снова вспоминаем, забывая о  тщете
наших усилий. Забыв о судьбе Беллерофонта, мы вновь устремляемся  на  Олимп.
Полёт - наше упоение. Впрочем, чьё это наше,  интересно?  Этих  сонных  мух,
которые думают  только  о  том,  чтобы  не  зевнуть  в  присутствии  хозяев?
Разыгрывают мистерию, а получается фарс. Кто из них отважится на  полёт?  Не
эти ли сурки, спешащие храбро попрятаться по норам? Не будь  злым.  Мечты  о
счастье обернулись игрой в счастье,  и  за  всякую  роль  в  этом  спектакле
приходится платить. Вожделение оборачивается браком. Никто не бывает наказан
дважды.
   Боюсь, я выпил немного лишнего,  или  нет?  Попробую-ка  подняться.  Нет,
ничего.
   О скорость! Пой, моя скорость, пьяни меня,  моя  скорость!  Полёт  -  вот
счастье, вот озарение, и есть ли большая награда?
   Наш век умер бы от тоски, если бы не изобрёл цветной фотографии и кино.
   У каждого века своя феерия. Как там про феерию?
   Вечерние платья - змеиная кожа,
   Феерия электричества,
   Коснулся рукою неосторожно,
   Ах!
   Простите, ваше величество!
   Будем же петь жизнь даже в обители мёртвых.
   Принцессы кружатся в танце,  взметая  тончайший  кашемир  своих  юбок,  и
копыта сатиров неистово отстукивают на паркетном полу жадный и пьяный ритм.
   Желание.
   Бронзовые львиные пасти на тяжёлых, начищенных ручках дверей, а  за  ними
таинственный мир, скрытый от непосвящённых двухдюймовым дубовым щитом.
   Лев-властелин, охраняющий владения свои. Власть и скотство, как часто они
тянут одну упряжку.
   Змеящийся хвост дракона, сверкающая чешуя, вечный страж укрытых сокровищ,
Ладон и Фафнир, в его глазах отражения люстр, и стёкла дворцов похожи на его
зрачки. Золото.
   Ты идёшь по дороге, невидимой для других, и непроходимые заросли  колючек
цепляются за края твоих одежд, и тяжело идти тебе, и плащ  твой,  сплетённый
из нитей-нервов, весь в дырах. Так трудно бороться, так трудно избавиться от
этих шипов, и не вытащить занозы, и ноет и колет она, и вот уже  движется  с
кровью по венам, прямо к сердцу, грозя тебе аидовым  пленом.  Ты  споришь  с
голосами лживых демонов, но не можешь победить их в споре, ведь говорите  вы
о разных вещах, и ты указуешь на солнце, а они - на монету. Разве не  похожа
их форма? Ты говоришь о лице, а они о маске, ты говоришь о  сути,  а  они  о
названии, и не будет  конца  вашему  спору,  и  упадёшь  ты  обессиленный  и
погибнешь. Или бросишься к реке забвения и будешь  жадно  пить  её  воду,  и
терять сознание, захлёбываясь.
   Но умолкни на миг, посмотри, как слабы воины блуждающего во тьме  войска,
нет пути им, и хватают они в смятении друг друга и спрашивают: "Где  дорога?
Покажи дорогу!" Но не могут они ответить друг другу, нет  у  них  дороги,  и
бродят они кругами, и шипы  их  не  служат  им.  Они  изнемогают  и  падают,
посмотри, как несчастны они, как они больны. Дай им мечту, и они  уверуют  в
тебя. Создай им лик, и они возложат на его чело корону.
   Тот, кто властвует над ними, не властен над тобой, ведь ты  победил  его,
твой крылатый конь - вот сила твоя, верный друг твой. Ударяет конь копытом о
камень - родник светлопевучий родится. Лети же, лети свободен  и  бесстрашен
выше, выше, выше, быстрее! К свету! К звёздам! К вершине! Прочь  из  царства
теней...
   - Ну что, отошёл?
   - Лиза... Где я?
   - В постели, где же ещё. Эх, не надо мне было тебя оставлять одного,  как
знала!
   - Что случилось?
   - Ну как же. Надо же было засняться со всякими папочками. Кукла чёртова.
   - Что произошло, Лиза?
   - Слава богу, вроде ничего. Только когда я тебя нашла, ты ни на  что  уже
не реагировал и всё бормотал про какую-то Исиду.
   - Я вульгарно надрался...
   - Пришлось мне тебя отвозить. Сам бы ты заблудился в своих лабиринтах.
   - Надеюсь, я не слишком бросался в глаза? Сильно трепаться не будут?
   - Да уж, в глаза ты не бросался. Насилу отыскала тебя. Ты обнимал  дерево
и уверял, что оно сейчас расцветёт. Тебе смешно, а я перепугалась. Не знала,
что и делать.
   - Да, да, теперь я всё припоминаю. Но кто же виноват? всё было нормально,
а потом все стали подходить, и со всеми пришлось пить это шампанское.
   - Надо было отпивать по чуть-чуть, а не выпивать каждый раз  весь  бокал.
Голова не болит?
   - Нет. Ты же знаешь, я легко переношу алкоголь.
   Смеётся. Ну в самом деле, смешно получилось.
   - Хочешь яблоко?
   - Давай. Горе дракону!
   - А теперь поднимайся.
   - Нет уж, лучше ты ложись.
   - Ну хватит дурачиться. У нас мало времени. Знаешь, сколько ты проспал?
   - Ох уж это мне время. Жалкий удел мотылька. Но ты ещё не уходишь?
   - Пока нет, но скоро уйду.
   - Знаешь, а пошли их всех подальше, и давай  заберёмся  куда-нибудь,  где
нас никто-никто не найдёт, и...
   - Обязательно. Но не сегодня.
   - Опять не сегодня!
   - Не сердись. Если хочешь, я останусь с тобой... чуть подольше. О'кей?
   - О'кей. Придётся мне опять весь день крутить педали.
   - Завтракать будешь?
   - Без тебя не буду.
   - Ладно, составлю тебе компанию. Хотя мне и не полагается по диете.
   - Что ещё за дурацкие диеты! Не будешь же ты заниматься этой ерундой.
   - Не буду, видишь, мажу бутерброд. Ты чего хромаешь?
   - Отлежал ногу. Пойду ополоснусь, только не исчезай пока.
   - Не исчезну, не бойся.
   - Умылся? Садись, ешь.
   - Да не гляди ты без конца на часы, а то я сейчас отниму их у тебя. Какая
в конце концов разница, на сколько ты опоздаешь.
   - Извини, просто сейчас такая запарка.
   -  Не  старайся  под  строиться  под  чей-то  ритм,  пусть  лучше  другие
подстраиваются под твой.
   - Когда-нибудь так и будет.
   - Не когда-нибудь, а сейчас. Откуда эта убеждённость, что между  желанием
и осуществлением непременно должна лежать пустыня времени! Вечно мы  чего-то
ждём, дожидаемся, а жизнь тем временем проходит,  и  нас  засыпает  пылью  и
пеплом.
   - Кстати, тебе наклёвывается работа.
   - Что именно?
   - Сценарий.
   -  Ладно,  напишу  я  им  сценарий,  только  пусть  они  сами   со   мной
договариваются, а не через тебя.
   - Ну, я побежала. В восемь прилечу.
   - Где ты оставила машину?
   - Отогнала её на стоянку.
   - Я провожу тебя.
   - Не стоит. Чао.
   - Чао.
   Лети, мой платиноволосый ангел с локонами розовыми на закате, лети...
   Нет! Не надо!
   - Лиза! Лиза!!!
   Не слышит. Слишком далеко. Только кумушки задрали кверху свои рыбьи лица.
Так и вижу, как плаваю  в  мутной  жидкости  их  глаз  в  распахнутом  окне,
растрёпанный, несчастный.
   Я опять отпускаю тебя. Ты права, я просто боюсь за тебя бояться.
   Где  кариатиды,  куда  исчезли  фонтаны?   Всё   растворилось,   погасло,
рассыпалось. Или  это  был  ещё  один  сон?  Нет,  сны  не  могут  быть  так
примитивно-последовательны. Это был не  сон,  но  и  не  явь.  Это  видение,
мимолётное, прячущееся за проволочными заграждениями, но бессильное укрыться
от времени.
   Захламлённые комнаты, холодные батареи, пара разбросанных на полу туфель.
Паутина, где повыше и потемнее. Зелёные портьеры. Зевок. Потянулся  и  опять
зевок.  Тик-тик-тик  часы,  значит  надо  торопиться,  надо  спускаться   по
лестнице, тёмной и замусоренной, или светлой и чистой. И на улицу, на улицу.
Под ветром, что наводняет ветви одиноких деревьев ужасом и выбивает искры из
проводов, раскачивая их и схлёстывая.  До  вечера,  до  вечера,  до  вечера!
Пальцы ищут приюта.
   Призрак отлетел в усопшее вчера, в небытие. Ну и бог с ним. Толпа, кругом
толпа, но вот он, этот отблеск в их глазах, блёстки твоего нимба, они падают
на них с афиш, вот они проходят, одна секунда и всё, но что-то происходит  в
эту секунду, где-то там, в непролазных глубинах их черепных коробок,  что-то
пробегает к сердцу. И это что-то делает тебя сегодня королевой.
   Чёрные нежно ресницы. Влажные испарина стены.
   Я взглянул только один  раз  и  отвернулся,  боясь  заразиться  этим  как
болезнью. Я отвернулся, и тут же кто-то налетел  на  меня,  на  ходу  то  ли
ругнувшись, то ли извинившись, но всё на ходу, на ходу. Мне вдруг  пришло  в
голову, что я просто боюсь на тебя смотреть, и я стал нарочно выискивать  по
городу твои афиши, потом понял,  что  и  это  нелепо,  и  пошёл  уже  совсем
бездумно.
   Я вижу,  как  твоя  машина  выплывает,  в  треске  фотовспышек,  вот  она
останавливается, блескучая, точно завёрнутая в целлофан. Королевский  выезд.
Полиция смыкается. Толпа напирает и давит,  давит  на  меня,  и  я  не  могу
протиснуться к тебе. Ты выскакиваешь из кресел,  опираясь  на  чью-то  руку,
обёрнутую рукавом фрака. Ты улыбаешься, ты вся сияешь, ты  воркуешь  что-то,
перешучиваешься со своими спутниками, и твои зрачки и твоя  улыбка  посылают
сотни бликов как воздушный поцелуй, как метеорный поток чёрным  в  безмолвии
окнам домов, восторженно-чёрным глазам толпы, напирающей, давящей на меня, и
самому небу, и над тобой не звёзды уже, а искры твоего трескучего шлейфа.
   Во мне всё  мешается,  я  падаю,  качусь,  падаю  в  темноту  и  не  могу
остановиться. А в это время ты подходишь к львиным  дверям  и  исчезаешь  за
ними.
   А я опять остаюсь.
   Ты не прилетела ни в восемь, ни в десять, ни на следующий день.
   VI
   Неверное осеннее тепло, зыбкое, только обрадуешься  ему,  и  тут  же  как
холодный душ - ледяной порыв ветра - ах! и торопишься снова упаковаться. Так
чётко, так ясно всё, формы, линии, грани  отточены,  даже  смотреть  больно.
Неверное осеннее тепло. Листья горят - предчувствие потери.
   Осень пахнет кладбищем.  Её  величие  всегда  так  трогательно.  Женщина,
одевшая для гильотины свой самый роскошный наряд.
   Вселенский сквозняк - осень.
   Безгласая сухость по диску шершаво игла пробегает на павшие листья
   осколки созвучий роняя и тени  ржавые  игл  под  подошвами  треск  отклик
прислушался соль под глазами сутулые склоны гербарий в альбом собирают
   и катер в неровную гальку тычется носом уходит хозяин но вот обернулся
   в глазах состраданье.
   Осень. Озера шелест - тростник.
   Над зонтиками перламутр запястья ожерельножемчужные  лак  вспугнутых  лис
волосы  рассыпались  спрятаться  в  тень  торопливо  и  голос  остался   без
повторений три раза имякричащий жрец закативший  глаза  руки  возносит  небо
взирает бесстрастно пропажа тоскливо одни мы остались при  свете  и  страшно
вспорхнувшая птица крылья на воздухе сушит.
   Осень. Опилки горят как барашка шерсть.
   Капелла сквозь жёлтое белое стены холодные окна и где-то тепло пахнет
   приютом и молоко подгорело женщины  строгой  шаги  своды  над  светом  за
стенами гул голосов ожидание скрип калитка под пальцами холод из серого неба
сквозит вы вовремя сон по часам но  стрелки  уснули  собака  не  бойтесь  не
громко все смотрят не знают  но  здесь  хорошо  молоко  подгорело  на  кухне
веранда закрыта стеклом за которым темнеют просветы так близких деревьев гул
голосов.
   Листья взметнулись в немом крике, и  не  выдержав  исступления  молчания,
стали падать, шурша и кружась, и хризантемы вспыхнули и разгорелись.
   А потом исчез и этот последний танец, и чёрные ветви  поникли,  пойманные
сетью дождей,  неразрешимое  движение  стало  камнем  -  поступь  Владычицы,
обращающей всё живое в лёд. И сгинула рыжая лисица лесов,  и  замерло  пёсье
дыхание полей.
   Я понял, что становлюсь камнем скалы,  и  тогда  я  вышел  на  лестничную
площадку и закрыл за собой дверь. И обрезав якорную цепь, поспешил к острову
поездов, вокзалу, где гудки тоскливы, и железные чудища, единственным глазом
своим рассекая мрак, шарят по рельсам.
   Где бы ты ни шёл, ты никогда не идёшь один. Где начало похода?
   Начинать принято с гибели.
   - А вы куда едете?
   - Возвращаюсь...
   - Домой?
   Где он, наш дом?
   - Сколько бы ни было царств, это отблески одного царства. Сколько раз уже
рушилась Троя.
   - Чем ярче будешь гореть, тем  быстрее  погаснешь.  Волнения  укорачивают
жизнь. Мне уже семьдесят лет, и я думаю прожить ещё столько же, а почему?  Я
положил себе  за  правило  -  никаких  стрессов,  никакого  волнения.  Зачем
погонять себя? Помните притчу про двух верблюдов? Один добегает до финиша  и
падает, а другой медленно, но верно тянет свою поклажу по пустыне.
   - По каменистой пустыне...
   Не человек - челюсть, жующая скуку. Грохот железа вагонов. Мутные стёкла.
Поля, оголённые выстрелом холода.
   Где начало этого похода? Рождение Христа? Билл Хэйли и "Кометы"? Вудсток?
   - Но я знаю тех, кто избрали первое. Как вы сказали про верблюдов?
   - Что один из них умирает скорее.
   - А другой влачит свою старость по каменистой пустыне.
   - Старость - единственный способ жить долго, это не я сказал...
   - Не вы.
   - И что же те, другие? Много их осталось в живых?
   - Моцарт, Бодлер, Моррисон умерли? Меркури!.. Смерть она разной бывает  -
можно копошиться и быть трупом.
   - Я не знаю, что такое смерть.
   Смерть... Это говорите не вы, а ваш страх. Смерть - она зеркало... Вечное
продолжение жизни и её волшебный кристалл. Вы боитесь её и бежите облачиться
в рубище старости. Изображаете жизнь, только жизнь ли это?
   Я знаю многих избравших иное. Они взошли на корабль и отправились в путь.
   Море, ведь оно тоже бывает разным.
   Страх, порождающий чудовищ, и глаза звёзд, разбросанные по миру. Огни.
   .........................................................................
.....
   - Уже сходите?
   .........................................................................
......
   Ветер громыхает жестью. Запах бензина и какого-то растворителя... Или это
запах духов? Захлебнувшись стылой водой, деревья простужено  кашляют.  Жизнь
прячется под серой власяницей. Как безнадёжный больной, для которого  смерть
- избавление. Эта радость при виде первого снега... Где-то ты сейчас, Лиза?
   Среди сверкающих зеркал? В магазине мехов?  Память  -  яд.  Тоска  -  яд.
Бессилие - колея, даже когда оно надевает маску воли и решимости. А колея  -
убийца свободы. С чего она начинается? С сомнения? Вражды?
   Когда тебя норовит лягнуть каждый, и тебе хочется лягать каждого и всех -
так, ни мало не задумываясь, кормят мегеру с ложечки. Холодное пламя  битвы.
Разве это победа, когда теряешь  то  единственное,  за  что,  вообще,  стоит
бороться? "Ещё одна такая победа..."- сказал Пирр.  Наполеон.  Говорят,  его
поход в Россию был цепью побед, приведших  к  поражению.  Холод  сгубил  его
войско. Когда холодно снаружи, это  ещё  не  так  страшно,  если  ты  можешь
согреться, а вот когда холод внутри, куда ты спрячешься? Не укрыться от него
и не спастись. Битвы, битвы, весь путь - битвы... Войско  стережёт  счастье?
Собака, приставленная к стаду. Трава-паразит, выросшая из семян зла.  Воины.
Общественное  благо...  Разве  это  воины?  Брось  им  кусок  мяса,  и   они
перегрызутся из-за него. Колея... да, многие  погибли  в  ней...  накатанный
путь... сколько сил нужно, чтобы разорвать её? Есть ли колея своя и чужая? У
узников бывают "свои" тюрьмы?
   Закрытые киоски. Летом здесь было полно палаток.
   Это братское кладбище, колея.
   Автобусная остановка. Подойдёт через пару минут. Девушка с лотком  стоит.
И парень с ней. Интересно, что у них там? Значки?
   Движение против наркотиков.
   И никаких рекламных улыбочек. Стоят молча как призраки.
   Уйти - ещё не значит, освободиться... А вот и автобус.
   Разрушить ещё не значит уйти. Уйти в забвение просто. Память  -  боль,  и
когда так болит, хочется забыться. Чего  же  мы  так  хотим,  вспомнить  или
забыть? Разве не все мы ищем забвения?
   Только что не все идут за ним в страну лотосов...
   Это шоссе я знаю. На этих склонах овец пасут. А сейчас  будет  море.  Вот
оно. И река, падающая в его объятия.  Море  здесь  всегда  спокойно.  Поезд.
Наверное, задержался на станции.  Голосит,  а  настичь  не  может  -  рельсы
мешают. Скрылся.
   Да, море, оно разным  бывает.  Вот  оно  спокойно,  а  вот  затягивает  в
круговороты. Сама жизнь... Мы говорим "жизнь", как будто это не пустой звук,
все эти наши "понятия в себе" - такая чушь. Всё, что они выражают - это наше
бессилие что-либо выразить, пустота... И в этой пустоте тесно. Как тот  дед.
Думает, зубами вцепился в жизнь... Челюсть, жующая скуку.  Другая  крайность
тоже бывает. И эти истошные подвиги... ещё одно слово - "подвиг", а под него
подсовывай, что хочешь. За каждым подвигом какое-нибудь безобразие...
   - Билет? Да, пожалуйста. На все деньги, сколько хватит...
   ...да, но можно, конечно, и так сказать,  что  подвиг  -  это  искупление
какого-нибудь безобразия. Труднее всего, это пожертвовать  привычкой,  когда
это привычка к скотству. Не хочешь расстаться,  милуешься  с  ним,  а  потом
прячешь стыдливо получившихся деток. И тут уж без подвига  не  обойтись.  Не
хочешь принести в жертву скотину, принесёшь человека.  Себя,  других...  Это
всегда связано. Ведь убийство - всегда лишь форма самоубийства.......
   Кажется, я немного вздремнул. Что?
   - Вам выходить.
   - Спасибо.
   Как темно. Тревожно. Что дальше? Неприятное беззвучие, не верится в него.
   Ну вот, хоть один живой человек! Замедлила шаги. Остановилась.
   У неё светлые волосы!
   - Какой жуткий шрам.
   - А, этот, на ноге.
   - Откуда он у тебя?
   - На память об одном сражении.
   - Сражении?
   - Да, ножом полоснули. Знаешь, эти лысики.
   - Бритоголовые? Скинхеды?
   - Ну да. Я тогда с хипами ходил. Ну и завязалась  раз  заваруха.  Вера  в
ненасилие во мне пошатнуться уже не  может,  но  вера  в  людей  с  тех  пор
несколько поистрепалась.
   - Это ужасно. Откуда эта злость?
   - На всех нас есть хоть капля, но капля чужой крови. Ничто ведь из ничего
не получается. Экзюпери предупреждал: "Мы экипаж одного корабля".
   - Все как будто с ума сошли. Ты слышал, что один шизик сделал с Данаей  в
Эрмитаже?
   - Многим ли он хуже других. Даная... Что, по-твоему, страшнее, гибель или
тюрьма? И разве это в сущности не одно и то же? Сначала  медный  лоб,  потом
ящик - ничего не скажешь, достойный путь!
   Я помню  эти  побоища  и  переломанные  рёбра.  Кабаньи  клыки  оставляют
глубокие шрамы. Разрушить город ещё не  значит  разрушить  вражду,  ведь  за
каждой войной следует новая, и излечимся мы от ран,  которые  оставляют  нам
наши же стрелы,  тогда  лишь,  когда  покроются  ржавчиной  наконечники  их.
Темнота вокруг лишь отражение темноты души, что рассеет её? Человек, ребёнок
земли, на которую пролилось чудо, в тебе как в ящике  заточён  свет  твой  и
свет матери твоей и сестры, разбей этот ящик, в котором томится твой  гений,
и ты победишь холод. Стоим мы, темны наши тени,  возводим  глаза  к  небу  и
шепчем, а рот наш наполнен кровью: "Солнце, согрей нас, наши руки окоченели,
и пальцы с трудом шевелятся. Пошли нам быков своих!"
   А теперь тише, слышишь? Тело моё в каждом из  вас,  не  будьте  враждебны
ему, и напоит оно вас кровью. Но если прольёте вы кровь,  прольётся  она  на
камень, и погибнете вы.
   Принесший первую в мире жертву напоил её теплом землю и  души  людей,  но
снова и снова где они,  друзья  наши?  Я  вижу,  шепчутся  люди:  "Посмотри,
сколько врагов кругом!"
   Тьма всегда порождает врагов, и не убиваем ли мы под её покровом тех, кто
могли бы нам быть как братья?
   Убийство это никогда не конец,  убийство  это  всегда  начало,  и  дальше
провал, провал, впиваются эриннии в сердце, и кровь не согревает больше. Кто
был другом при свете, стал врагом во тьме. Это пекло пасть неживого мира, не
бросайте людей в него!
   Солнце восходит, приходит прозрение, но всегда поздно, слишком поздно.
   Сколько погибло их, кто сосчитает?
   Безумцы на корабле, в ярости бросающиеся  друг  на  друга,  это  не  буря
ломает корабли ваши, не безумие  моря,  ваше  безумие!  Плачет  Кассандра  о
гибели Трои, но кто услышит её?
   - И как ты не боишься ходить один по ночам? Сейчас такое  время.  Да  ещё
тут банда какая-то объявилась.
   - Взять у меня нечего, а умереть, ведь это  самое  лёгкое.  Страх  плохая
защита.
   - Выпьешь?
   - Да, пожалуй. Теперь можно.
   - Я когда увидела, ты ко мне идёшь, сначала чуть не умерла от страха. Ну,
думаю, всё, спета песенка. А потом посмотрела, ты ещё спросил что-то...
   - Я спросил, что это за город.
   -  ...и  почему-то  сразу   же   отлегло.   Вдруг,   знаешь,   натурально
почувствовала, нет, этот человек не может мне причинить зла.
   - Ты говоришь, что все сошли с ума. А когда мир не был безумен?  Наш  век
преступнее других? Ерунда. Он даже благополучнее прежних. Просто сейчас  всё
ускорилось неимоверно. Он порождает океан тьмы, но он же порождает  и  океан
света. Всё меняет формы, всё изменяется.
   - К лучшему?
   - И к лучшему тоже. Но может случиться так, что даже становясь лучше,  мы
всё же окажемся слишком медлительны. Намного ли мы изменились к  лучшему  по
сравнению хотя бы со средневековьем? Мы не едим друг друга?  Но  мы  убиваем
друг друга, а это одно и то же.
   Медея, убившая брата, кровь на корабле, плывущие, очиститесь!  На  каждом
из вас капля его крови, посмотрите, вся палуба в пятнах, здесь она разрезала
его на куски. Посмотрите, борта корабля в бурых следах, здесь она сбрасывала
его куски в море. Вы уплыли, но спаслись  ли?  Вы  помещаете  прокажённых  в
лепрозории, но вот они, души ваши, мороз сковал их. Снега ли это  вихри  или
чешуйки проказы?
   Бог не приемлет человеческих жертв.
   Зверь  живёт  по  законам  зверя,  но  если  в  один  из  дней  этот  мир
низвергнется в Тартар, кто будет виноват в этом? Мы убеждаем себя отказаться
от  куска  говядины,  пожирая  при  этом   человечину,   о,   убогое   племя
камнеглотателей,  вообразивших  себя  повелителями  мира,  ты   захлебнёшься
собственной кровью!
   Говорит Тиресий: "Не троньте быков Гелиоса!" Но кто услышит его?
   - Но разве нельзя бороться за то, чтобы всё, действительно, изменилось, а
не перекрасилось?
   - Борись. Но только помни, что любая борьба это  прежде  всего  борьба  с
самим собой. Излечись сам, прежде чем лечить людей от заразы. А  мы  норовим
за всех всё решить, и горе другим, если они с нами не согласны! И начинается
всё с начала. Театр копричикосов.  Помнишь,  в  "Стене",  дети  движутся  по
конвейеру и падают в мясорубку, а из неё ползёт фарш.  Кто-то  ест,  кому-то
нравится. Говорят, у человека сладкое мясо...
   - Тебе подлить?
   - А, ладно. Лей.
   Бледнофиолетовые разводья на водянистом фоне шторы. Тепло и лениво.
   Истёртая фотография из какого-то древнего журнала Ла Валетта. Мальта.
   Уют одомашенности.
   Избитые, усталые, потрёпанные в  участках  и  психушках,  им  он  казался
пристанью, чуть ли не раем. Радужные язычки хрусталя домашняя радуга,  лампа
в абажуре включил-выключил. Это так трудно, быть всегда под обстрелом,  идти
без привязанности и часто без дома. Мы хотим сберечь то, что нам дорого. Как
защитить нежный цветок от холода? И мы жертвуем своей  свободой.  Увы,  наша
любовь в нас самих, и надевая на себя кандалы, мы заковываем в цепи  и  свою
любовь, и чахнет, усыхает она. И вот уже  нет  её,  остались  лишь  будни  и
пустота.
   Что самое светлое в мире?
   Музыка, ещё не ставшая музыкой, жизнь, ещё не ставшая жизнью.
   Что самое тёмное в мире?
   Музыка, так и не ставшая музыкой, жизнь, так и не ставшая жизнью.
   - Интересно, что наши дети будут думать о нас?
   - Наши дети? Дети никогда не бывают детьми своих родителей.
   - Я говорю о поколении, которое будет после нас.
   - Наверное, тоже объявят нас своими врагами.
   - Разве это правильно?
   - Разве вражда бывает правильной?
   - Ты сказал, что дети никогда не дети своих родителей. Что это значит?
   - Есть скалы, и голубь перелетает с одной на другую. Есть дети от плоти и
от гения.
   - А чем они различаются?
   - Первые рождаются от оплодотворения, вторые от смерти.
   - От смерти?
   - Их рождение куплено смертью родителей. Ничто не возникнет из ничего и в
ничто не превратится.  И  гений  передаётся  по  наследству,  и  каждый  раз
облекается в новую тогу.
   - Значит, наши дети так далеки от нас...
   - Мы связаны с ними узами плоти, и иногда это очень, очень много.
   - Так должно быть?
   - Нет. Чем больше человек открывает себя, тем  больше  он  отличается  от
других. И тем ближе он мог бы им быть.
   - И они, наши дети, совсем другие?
   - Если они найдут себя. Кто знает, чей гений живёт в нас с тобой,  и  чей
гений передастся им.
   - Но как же кровь? Как же дом?
   - Где он, наш дом? Вот скала, и на ней земля, а на земле растут цветы,  и
мы собираем себе букет, и у каждого  он  свой.  Нет  иной  географии,  кроме
географии души.
   Хайд хохочет на могиле Джекила болезнь долговечнее больного. Люди умирают
и оставляют свои болезни, но они отдают свою жизнь  неведомым  детям  своим,
которые будут мучительно всматриваться в пелену морского  тумана  и  строить
корабли, и отправляться на поиски своих родителей. И  будут  искать  братьев
своих и сестёр.
   Мы всего лишь сиюминутные воплощения Ряда, и  каждый  из  нас  посланник,
странствующий от смерти к смерти, паломник, вышедший из Рима, чтобы прийти в
Рим. Он будет счастлив, если найдёт дорогу, и будет страдать, потеряв её.
   Зима, бесконечное пифоново иго. Темница-холод,  темница-камень.  Ольха  и
тополь тянутся голыми ветками к  обмороженным  стёклам,  и  небо  сквозь  их
жалкие тела бросает серый отсвет на картину Дали. Она  передо  мной  человек
посреди пустыни, человек, пожирающий самого себя.
   Время чуть дышит, и неделя кажется годом.
   Но я слышал, я  слышал  от  посланников  Гор,  дней-древоточцев:  "Рухнет
темница!"
   О солнце сверкающее, послужи мне ещё раз, убей змея!
   И я жду, ведь надежда это вовсе не простое  упрямство.  Звери  впадают  в
спячку. Можно пребывать в спячке всю жизнь.
   - Нарисуй птицу Симурга.
   - Но ведь я плохо рисую.
   - Ну и что.
   Да, всю жизнь. Спячка и сон разные вещи.
   - Это же павлин!
   - Ну да. Видишь, он летает по свету и рассыпает семена мака.
   Мы говорим "два часа". Но ведь может быть два часа дня и два  часа  ночи.
Мессия засыпает, и его последователи  торопятся  изменить  ветер.  Но  когда
засыпает ехидна...
   - А кого он усыпляет?
   - Он усыпляет страх.
   Скитайся по улицам Третьего Рима и Нового Вавилона, и повсюду ты  увидишь
одно  страх,  ехидну,  похищающую  путников,  и  звёзды,  глаза   прозрения,
рассыпанные по миру.
   - А почему он трубит в рог?
   - Это павлин-победитель. Он торжествует победу.
   - А это кто?
   - Это тритон. Дай зелёный фломастер.
   - А это дельфины?
   - Дельфины. А на них катятся нереиды, смотри, как они смеются.
   - Почему они смеются?
   - Потому что свободны, их дом простор. Ведь они бродяги.
   Где он, наш дом? Там, где счастье. Нет другой географии, кроме  географии
души.
   - Они не создают себе проблем, потому им так легко.
   - А мы никак не можем с ними развязаться. Только успеваешь увернуться  от
одной, как тут же попадаешь в зубы другой.
   - Может они покажут нам путь?
   - А на каком языке они говорят?
   - На языке движения.
   Смерть и жизнь, сёстры-двойники...
   - Это дерево туя.
   - А это?
   - Кипарис.
   - Посмотри, у Ван Гога они другие. У тебя они такие разлапистые, мрачные.
Ухо?
   - Славное блюдо для лестригонов.
   Ещё вчера окна чернели подземельным холодом, и мертвенные лампы  истекали
электрическим светом медь на стенах и земля томилась в ледяной  недвижности,
но вот это утро, о, как светло это солнце! Пылающим ливнем пролилось оно,  и
ожила земля, задышала пробудившейся жизнью, и  вот  уже  холод  побеждён,  и
отступает он, гибнет, гибнет, бессильный перед гением  Весны.  Он  побеждён!
Снег, тяжело вздыхая, оседает, ползает на брюхе, мечется по лесу и отступает
к оврагам. Оттаявшая дорога, и на ней юркие змейки ручьёв. Добрая весть!
   Я  наспех  набрасываю  несколько  строк,  но   волнение   сильнее   самых
волнительных слов, и песня во мне влечёт меня  прочь  из  комнат,  туда,  на
разлившиеся воды улиц, туда, к угадываемой вершине, о чудо!  Страх  животной
смерти повержен, море сверкает, душа моя свободна, цепи падают,  рассыпались
в прах, и я уже не чувствую своего тела, я  выбегаю  на  воздух,  скорее  на
голос её, вестницы новой земли. Стрела Шамбалы, весть о Вершине.
   Она летит среди улиц и переулков, бульваров, проспектов и дальше, дальше,
как ослепительно прекрасная  женщина,  спешащая  среди  нагромождения  толп,
губительных для кораблей, не подвластная им, и они расступаются перед ней  и
в восторженном молчании замирают за её спиной.
   - Пора прощаться. Я долго жил у тебя, но теперь, посмотри всё устремилось
в путь, и я не могу противиться этому.
   - Если бы я могла, я не отпустила бы тебя.
   - Что ж, будем надеяться, что ветер не разметает мой плот. Прощай, добрая
моя.
   - Прощай.
   Смолистый лес, приют тихий, звенящий. Мудрый Уолден,  встречающий  своего
отшельника. Как не проникла к ветвям  твоим  копоть  дымящих  труб,  как  не
сковали тебя железные обручи дорог? Лучше быть невидимым, чем доступным,  ты
прав. Таков этот мир.
   Ряска на воде, тёмные  заводи,  струи  родников  в  золотой  пыли  песка,
родники, дробящие твёрдые зёрна камней.
   Мастерицы нимфы, плетите ткани свои, сохраните это зеркало  незалапанным,
незамутнённым. Вот по нему пробежала зыбь рисует ветер картины, переливаются
они золотом и серебром.
   Красные стволы сосен, патина  мха,  небо  -  неистовый  свод,  обжигающий
синью. Птицы радуются, поют: "Мы дома! Дома мы!"
   Друзья мои славные, подарите мне крылья, подарите мне  корабль,  и  пусть
примчит он меня, спящего, на родимые берега.
   О море, верни мне мой остров!
   Ничто прошедшее не уходит, плен его так тяжек! И ночи наполнены тревогой,
много печали я видел,  память  яд.  Молю  тебя,  отпусти!  Многих  спутников
потерял я, знакомых и незнакомых, погибших, рассеявшихся по морю, и приходят
они ко мне и говорят, каждый историю своей гибели, и расплываются,  тают,  и
остаются лишь лживые безглазые лица, чужие, злобные, и  тошнота,  тошнота  и
боль.
   Снова я в поезде, я пью мёд, я пью вино и пиво, а  за  стёклами  теснятся
невнятные формы теней, стрелы зимы их стоны. Как зыбок покой, как  ненадёжна
тишина. Как тонка нить над пропастью! Быть может, только спящий может пройти
по ней, не оступившись? Веки его сомкнуты, не видит  он  бездны  под  ногами
своими, и холод её не сжимает ему сердце.
   Усну и я. Влеки меня, сон, к моей единственной, тебе доверяюсь!
   Влеки меня к моей единственной.
   VII
   - Здесь они и снимают?
   - Да. Ужасная морока с этими съёмками. А ты куда-то исчез.  Звоню,  никто
не знает, где ты.
   - Ты же знаешь, стоит мне отправиться в путь, и всё, пропал, и зовёшь  на
помощь всё своё хитроумие, чтобы выплыть, выгрести.  Но  надеюсь,  тебя  тут
никто не донимает? А то я сейчас же разыщу свой верный лук...
   - И будешь осыпать их стрелами своих острот.  Тогда  ты  здесь  долго  не
задержишься.
   - Ну уж нет, если я уеду, то вместе с тобой. Пусть твой Карл  не  думает,
что только он умеет похитить для себя жену. Кстати,  я  слышал  уморительный
слух, будто он решил поставить какой-то эксперимент  в  горах  и  прыгнул  в
пропасть.
   - Ерунда, никуда он не прыгал. Сам же, поди, и распускает эти слухи.
   - Зачем? Он что, чокнутый?
   - Нет, но почему бы ему не иметь пару-другую причуд. Он  может  себе  это
позволить.
   - Это может позволить себе каждый.
   - Да, но не без риска для себя.
   - Я так до последнего времени и не понимал, какая он большая шишка.
   - Ты всегда его недооцениваешь.
   - И получаю от него уколы. Как бы невзначай, но всё равно уколы.
   - Ты всё думаешь вызвать его на дуэль?
   - Где уж мне сражаться с повелителем,  когда  я  не  могу  одолеть  самых
жалких из его слуг.
   - Ты о ком?
   - О демонах.
   - А какой из них самый страшный?
   - Когда как. Нынче мне больше всего  достаётся  от  тех,  что  из  породы
летучих мышей. Ночные кошмары, эмпусовы псы.
   - Ты сильно похудел. Это из-за того сценария?
   - Причём тут сценарий.
   - Им он показался слишком мрачным и непонятным...
   - Это отговорка. Мне они сказали, что не собираются снимать эпопею. Может
быть, он оказался слишком болезненным?
   - И я ничего не могла сделать...
   - Наверное, нас просто слишком мало.  Тех,  кто  понимает,  насколько  мы
больны, и страдает от этого. Или сама эта планета слишком мала для нас?
   Пытаться что-то объяснить им, ведь это же данаидов труд.
   - На тебя страшно смотреть.
   - Ничего, подле тебя я расцвету. Если ты вернёшься ко мне.
   - Ты же знаешь, я никогда не уходила от тебя.
   - Всё бесповоротное происходит незаметно.
   Плетёные кресла. Было время, когда я мечтал научиться плести их, так  они
мне нравились. Но всё не было подходящего материала. От какой ерунды  иногда
зависит свершение наших идей... даже смешно.
   - Тебе всю жизнь смешно.
   - Я что-то сказал?
   - Ты сказал, что тебе смешно.
   - Что я вижу!  Пыхтящий  кенгуру  завидел  нас  и  приближается  тяжёлыми
прыжками по ворсистому покрытию искусственной травы, и  его  сумка,  набитая
монетами, сладко звякает в такт его телодвижениям.
   - Бедный Карл, слышал бы он тебя сейчас!
   Но он и впрямь похож на кенгуру, и она смеётся,  пряча  смех  за  бокалом
гранатового сока,
   - Фу, ну и жара! Пива. И похолоднее.
   - Тебе бы полагалось пить коктейль из пяти рек.
   - Привет.
   - Привет, Карл.
   - Выпьешь со мной пива? Лиза, тебя режиссёр ищет, с ног сбился.
   - Пока.
   - Пока, Лиз. Не забывай, что ты царица! Выпью. Ты тоже паришься здесь?
   - Должен же я видеть, на что эти мумрики тратят мои деньги.
   - А я слышал о твоей смерти.
   - Я тоже слышал.
   - Ха! Заботы власти не отбили у тебя чувства юмора.
   - Только оно меня и спасает. А ты всё рассказываешь о своём спасении?
   -  Спасении?  Называть  человека  спасённым,  пока   он   ещё   подвержен
опасностям, преждевременно...
   - У тебя нездоровый вид.
   - Ты наблюдателен.
   - Я слышал об этой истории со сценарием. Я, наверное, ужасный подлец, что
сам не взялся снимать.
   - Не лицемерь, Карл. И потом, ты бы прогорел.
   - Так ты на меня не в обиде?
   - В обиде? О господи! Придумаешь же. Кстати, я что-то много  стал  думать
над этим, ты женился на Лизе, потому что увидел в ней звезду, или сделал  её
звездой, потому что женился на ней?
   - Я сразу увидел, на что она способна, и как оказалось  впоследствии,  не
ошибся.
   - Браво.
   - Между прочим, ты помнишь Тролля? Я тебе показывал его как-то.
   - Это который с катарактой, а жена с мопсом?
   - Он самый. Умер недавно.
   - И завещал похоронить свои деньги с собой?
   - Нет. Но, может, так  бы  оно  и  лучше  было.  При  жизни  его  обирали
любовницы, а теперь из-за его денег судятся жёны.
   - А от чего он умер?
   - Наверное, в очередной раз поговорил со своими чадами и не выдержал.  Он
ведь ничего не давал им, даже запретил впускать их к себе в дом.
   - А они всё пытались вытянуть из него денежки.
   - Да, звонили ему, даже угрожали.
   - За что же он так измывался над ними?
   - Кажется, они не поладили с его последней женой.
   - А сколько у него было детей?
   - Два сына. От первого брака.
   - Представляю, каково им было иметь такого папашу и не  иметь  ничего.  О
муки Тантала. Его ведь уже как-то раз довели до инфаркта?
   - Да, он всякий раз находил таких любовниц, что не приведи господь.
   - Они, наверное, его и доконали. Уж они-то понимали, что никто не вечен.
   - Может быть, и так.
   - Ты хочешь, чтобы я написал музыку к твоему фильму?
   - Да, я настоял на этом.
   - Хорошо, будет тебе музыка. Ничего, если она не будет незаметной?
   - Ты никогда бы не согласился быть незаметным.
   - Я стараюсь, но у меня не всегда получается.
   - Хотя, может быть, лучше, если бы ты отдохнул...
   - Ночлежка мало похожа на санаторий, ты не находишь?
   - Ну что ты, неужели ты думаешь, что я допустил бы такое!
   - С чего ты решил, что я стал бы тебя извещать?
   - Нет, ты всё-таки несносно гордый.
   - Нужно гордо нести знамя сестёр-покровительниц.
   - А кто покровительствует мне?
   - Не знаю. Может быть, Плутос? Но до тебя ему самому далеко. Ты, кажется,
сам правишь свой бал. И над тобой только правила игры.
   - Какой игры?
   - Азартной.
   - Нет, правда?
   - Занимайся своей метафизикой и не пытайся разобраться в самом себе, а то
невзначай разрушишь собственное же царство. Знаешь  ведь,  как  опасно  царю
идти за советом к Парнасу. Укради себе треножник, чего проще? Что бы  ты  ни
делал, всегда можно найти себе оправдание, ведь правда? И если  ты  назовёшь
это мудростью, разве кто-нибудь осмелится с тобой спорить?
   - Может, пойдёшь со мной?
   - Нет, я лучше посижу ещё немного здесь.
   - Ну тогда ладно. Встретимся ещё.
   - Встретимся.
   - И всё-таки ты плохо выглядишь.
   Музыка! Что я могу сказать о тебе, какой  гимн  сложить,  когда  ты  сама
величайший из всех гимнов? Я стою на коленях и плачу, где мой  голос?  Слова
как бисер рассыпались по Млечному Пути, кто соберёт их? Да  и  какой  покров
достоин твоего божественного тела?! Нужно  умереть,  чтобы  воскреснуть  для
тебя, нужно забыть обо всём, чтобы на миг всё  вспомнить  и  задохнуться  от
счастья, захлебнуться эфиром и плакать, и рыдать, и петь, петь!  Я  не  вижу
своих пальцев  на  клавишах,  они  слились  с  ними,  и,  белое  на  чёрном,
отражается моё лицо, но я не вижу уже и его. Милая, сказочная, милая, милая!
Все царства прах у ног твоих, отряхни его, чистота путь твой, зеркало  твоё,
я сбрасываю тяжесть, я становлюсь легче, легче,  я  отрываюсь  от  земли,  и
сердце моё не выдерживает и вспыхивает лампадой,  звездою,  что  встаёт  над
древней столицей. Кто увидит её? Лишь пастухи, греющиеся  у  ночных  костров
своих. И соберут они дары свои и устремятся  к  чистейшему  из  всех  детей,
твоему ребёнку, Музыка! И сложат их у ног твоих на прах  униженных  империй,
прими их дары  и  пой,  пой,  пой!  Стихи  крылья  царицы  небес  птицы,  но
вырывается птица из самого воздуха, и выше, выше  устремляется,  и  нет  уже
слов, и только вздох, последний вздох, и нет и его, и только свет,  горячий,
обжигающий сгусток света, и море света, и океан света, и нет его прозрачнее.
Музыка!
   Я иду по тёмным в ночи камням, гладким,  отсвечивающим  неверным  сиянием
фонарей, и я слышу трубы и скрипки, я слышу орган и флейту, я слышу гитары и
чувствую в груди своей бег клавиш, и я не остановлю его, нет! Я стану им,  и
быстрее, быстрее взметну его мелодией, и ритм  подхватит  меня,  и  я  стану
ночью и вырвусь из ночи, и я стану желанием и вырвусь из желания, и  коснусь
языком светлых капель упоения на губах твоих.  Ты  моё  волнение,  я  славлю
волнение, ты покой мой, я славлю этот покой! Я расту,  расту,  я  исчезаю  в
бесконечном мире, или это мир, мерцая, исчезает, тает во мне?
   Я слышу канон голос, другой, третий, полтакта, такт, чьи это голоса?  Чей
это хор? Это ангелы поют? Ангелы не могут петь так,  это  звук  чище  самого
звука, это звук с чистотою беззвучия! Боль, радость, печаль,  слёзы!  Тепло,
ласка, любовь, слёзы! Память моя, душа моя, сердце, я ничего не вижу уже, вы
не принадлежите мне больше, летите, летите, плачьте в этом просторе, плывите
на волне  белоснежного  потока  гармонии!  Цвета,  слитые  воедино,  голоса,
ставшие хором, жизнь, ставшая  мгновением!  Нет  времени,  нет  ничего  уже,
ничего, ничего, я умираю. Я бессмертен!..
   - Что с тобой?
   - Что?..
   - Что с тобой? Что случилось?
   - Лиза? Это ты?
   - Слава богу, а то я уже испугалась. Боже! Сколько окурков. Ты же  совсем
не бережёшь себя.
   - Лиза... Это ты...
   - Так нельзя, ты же убьёшь себя!
   - Я бессмертен...
   - Ты, конечно, не спал всю ночь. Нельзя же так работать!
   - Разве объяснение в любви работа?
   - Что с тобой?!
   - Ничего, ерунда, сердце что-то схватило.
   - Не удивительно. Посмотри на себя в зеркало, у тебя же глаза красные как
у...
   - Как у кролика-альбиноса?
   - Шути, шути, будет не до шуток.
   - Кажется, я что-то написал за ночь?
   - Да, я собрала твои ноты. Они валялись на полу, а ты сидел среди  них  и
скалился как идиот, еле вывела тебя из эйфории.
   - Нет, Лиза. Боюсь, что не будет им музыки для фильма. Это,  может  быть,
оратория, но вряд ли это сгодится для  какой-то  там  заставки.  Я  не  могу
писать музыку, какая им нужна. А то, что я пишу, им, наверное, не нужно.
   - Поднимайся. Поднимайся же! Пойдём, выпьешь горячего кофе.
   - Да, пожалуй. Только покрепче.
   - Будет тебе покрепче.
   - Я люблю тебя, Лиза.
   - Это я знаю.
   -  Понимаешь,  я  не  могу  вовремя  остановиться.  У  меня  никогда   не
получалось. Я зову к себе муз, и они испепеляют мою постель, и, обгорелый, я
беспомощно ползаю по полу.
   - А просто немножко пофлиртовать с ними ты не можешь?
   - Не умею я флиртовать с музыкой.
   - Ещё несколько таких ночей, и мне придётся устраивать похороны.
   - Скажи только Карлу, пусть устроит попышнее. И пусть не жмётся.
   - Боюсь, ему придётся тогда раскошелиться не на одни похороны.
   - А на чьи ещё?
   - На мои.
   - Ты не можешь умереть. Всякий раз ты умираешь, чтобы  воскреснуть.  Боги
бессмертны, неужели ты и этого не знаешь?
   - И всё равно, я не могу понять.
   - Ты, наверное, и не поймёшь этого, Карл.
   - Ты исписываешь десятки листов и говоришь, что не  напишешь  простенькой
мелодии? Нет, прости меня, не понимаю.
   - Как мне тебе это объяснить? Наверное, я мог бы накачаться снотворным  и
состряпать что-нибудь, а может быть, и нет. Когда я соприкасаюсь с  музыкой,
я соприкасаюсь с огнём, она захватывает меня, и я уже не властен над  собой,
я не могу собой управлять, мной управляет только она, меня ведёт только она,
неужели не понимаешь?
   - Нет, не понимаю. Даже великие поэты сочиняли простенькие стишки в угоду
разным девицам. Если ты можешь поднять тонну, то почему бы тебе  не  поднять
килограмм?
   - Ты огорчён?
   - Я не принимаю твой отказ. Ты напишешь музыку, и всё.
   - Я напишу музыку, но это опять будет не то, что тебе нужно. Послушай,  я
знаю очень хороших, талантливых композиторов, они могут,  они  напишут  тебе
то, чем ты будешь доволен. Это будет хорошая музыка, и ты не выбросишь своих
денег на ветер.
   - Пусть мои деньги тебя не беспокоят.
   - Ты хочешь мне  помочь,  но  как  можно  помочь  человеку,  которого  не
понимаешь?
   - И всё-таки, я думаю, что ты всё сделаешь. Я верю в тебя. Может быть, ты
просто нездоров?
   - Я здоров, Карл. Да это и не  имеет  никакого  значения.  Зря  я  вообще
взялся за это дело, а теперь мне даже неудобно.
   - Нет, ты просто  нездоров.  Ты  же  весь  высох,  глаза  блестят  как  у
наркомана. Это всё нервы. Я пришлю к тебе врачей.
   - Ну и пошлю я их... сам знаешь, куда.
   - Я пришлю к тебе врача. Ты отдохнёшь и напишешь музыку к фильму.
   - С тобой трудно спорить.
   - А ты и не спорь.
   Плеск воды, сырой песок недолго хранит следы. Шелест и плеск.
   - Как ты думаешь, в этом песке есть золото?
   - Сколько угодно.
   - Тогда давай попробуем намыть.
   - Давай. Прислонись к нему щекой. Закрой глаза. Слышишь, ветер напевает о
ленивой воде... Under lazy water...
   - Откуда это?
   - Из вечности. Люди строят стены от ветра,  и  не  доходят  до  богов  их
жертвы, а только заполняют дома их удушливым чадом. Посмотри на облака,  они
не противятся ветру, они скользят, собираются в башни и строят прекраснейший
из дворцов, Дом Заходящего Солнца.
   - Почему бы тебе не написать книгу о музыке? Никто не видит её  так,  как
ты.
   - Музыка сама всё  говорит  за  себя.  Это  божество,  не  нуждающееся  в
оракулах.
   Тишина и... вихрь, движение, летящие складки  плаща  раздувают  огонь,  и
наполняется жаром алтарь, и откуда-то из-за альпийских лугов доносятся звуки
лиры. Выше!
   Опера Королевы. Партер небесам, галёрка зодиаку. На  сцене  голос  и  ...
свет!
   И две звезды... Кастор и Поллукс, звёзды-диоскуры. Земля и небо. Чёрное и
белое.
   - Чёрное и белое... Расхожая тема.
   - А Бог расхожее слово. Любовь, вечность... все слова так  забавны,  если
прислушаться к ним. Мы говорим: наш  век,  рок-музыка...  исповедь,  путь  к
свету, лестница на небеса...
   - Это был великий век.
   - Был? Есть, будет. Велик только гений. Ведь рок это не идея и  не  набор
идей.  Я  могу  сказать,  что   это   искренность,   честность   как   форма
мировосприятия и самовыражения, и  это  будет  правдой...  но  сказать  так,
значит снова начать эту игру со словами... что такое рок... Может быть,  это
сама любовь.
   - Всё, что вам нужно это любовь.
   - Любовь это всё, что вам нужно.
   - Жалко только, что такая страшная война была в этом веке.
   - Да, и не одна. О какой ты говоришь?
   - И эти споры о музыке и вообще, так смешны...
   - Споры вообще смешны. Чем меньше люди понимают, тем больше  они  спорят,
именно поэтому больше всего спорить они будут о Боге, об истине, о музыке. И
всякий из них возносит одного из братьев на Олимп, а  другого  в  это  время
отправляет в подземелье.
   - Приходит кто-то новый и меняет всё наоборот...
   Самолёт расчерчивает небо. Ветер раздувает листву, и шумит она, и  бьётся
о бронзу ветвей. И разогретый воздух пахнет дубом и  мрамором.  Что  откроют
нам боги в шелесте листьев?
   - А почему бы тебе, наконец, не сделать музыкальный фильм?
   - Кажется, у Карла другие планы. Да и потом, после "Кабаре"?
   - Но ты же пишешь музыку после... Моцарта.
   - Что значит после? К музыке это понятие неприменимо.  Что  значит  после
музыки?
   - А что значит после "Кабаре"? Что ты смеёшься? Ты имеешь  что-то  против
кино?
   - Вовсе нет. Это самое пластичное из искусств.  Я  восхищаюсь  им  всякий
раз, когда оно того заслуживает.
   - Тогда почему бы тебе не сделать музыкальный фильм?
   - Нет, Лиз. Это, конечно, прекрасная идея, но этого я не смогу.  Я  опять
всё сделаю не так.
   - И почему у тебя всегда всё получается не как надо?
   - Я не знаю, как это объяснить. Понимаешь, я не могу работать над  темой,
я не могу работать над каким-то сюжетом, над  какой-то  идеей.  Всё,  что  я
делаю, это полнейшая импровизация. Я  просто  настраиваюсь  на  определённую
волну, и всё, что происходит дальше, уже не зависит от  меня.  Знаешь,  есть
такое выражение: исполнился наития. То есть как сумасшедший. И я никогда  не
знаю, что у меня получится, как это будет выглядеть.
   - Но цари же держали при себе пророков.
   - Вовсе нет. Они посылали за ними время от времени, когда в очередной раз
становились в тупик. Держать же их всё время при  себе  было  бы  неуютно  и
беспокойно, ты не находишь? Да и пророчества  вовсе  не  всегда  оказываются
приятны слуху. Вспомни библейских пророков. Или Тиресия.
   - Надеюсь, ты не сойдёшь с ума по-настоящему.
   - Только ты сохраняешь мне разум в этом безумном мире.
   - Я посылал к тебе врача...
   - Я же предупредил тебя, что не пущу его на порог. Если кому-то  и  нужен
врач, то уж точно не мне.
   - Но он говорит, что тебе следовало бы отдохнуть.
   - Я примерно знаю, что это означает.
   - Послушай, он посоветовал одно очень хорошее заведение, где он  сам  мог
бы наблюдать за тобой...
   - Чудовищно! Карл, ты хоть задумываешься, что ты говоришь?
   - Да не упрямься же ты. Он врач, и ему виднее.
   - А если я не хочу?
   - Но тебе это необходимо.
   - По какому праву другие люди решают, что мне необходимо, а что нет?
   - Я хочу для тебя только блага, пойми.
   - Благими намерениями, знаешь, куда дорога вымощена?
   - И всё-таки, тебе надо туда поехать.
   - А если я не захочу?
   - Это очень уважаемый врач, большой авторитет...
   - Оставь авторитеты поклонникам авторитарии.
   - Ты упрям, но я ещё упрямее. Если это нужно для твоего блага...
   - Не упрячешь же ты меня в клинику насильно!
   - Если это будет необходимо для твоей пользы...
   - Ну конечно! Ты его купишь, и он выдаст такой диагноз, что меня заставят
отправиться туда. Вот пример того, как жалость может быть безжалостной!
   - Мой долг помочь тебе.
   - Что ж, тогда остаётся только одно. Бегство.
   - Ты уезжаешь?! Так неожиданно...
   - Да, Лиз. Спасаюсь от меценатов.
   - Ты бросаешь меня.
   - Поехали вместе!
   - Ты же знаешь, что я не могу. Сейчас не могу.
   - И ведь Карл совершенно искренне думает, что хочет для меня пользы.
   - Ну хочешь, я отговорю его?
   -  Не  выйдет,  Лиз.  Когда  он  считает,  что  он  прав,  он  становится
несгибаемым, ты ведь знаешь. А считает он так всегда. Придётся,  видно,  мне
снова взойти на корабль.
   - Без тебя мне будет невыносимо.
   - А мне без тебя? Что за несчастный жребий!  Правители  разыгрывают  наши
судьбы как карты! Увы, ты видишь эту оборванную тень? Это призрак  Эгестаты,
а она плохая помощница.
   - Я вырвусь отсюда сразу же, как только смогу.
   - Я буду ждать тебя. Ждать и надеяться, что у Мойр для нас  ещё  осталось
хоть несколько горстей света.
   - Я убью Карла.
   - Что ты,  ведь  и  он  бессмертен.  Слишком  просто  было  бы  придумать
единственного виновника всех бед и наброситься на него с кулаками.  Но  ведь
это же глупо.
   - Ещё две-три недели, и мы будем вместе.
   - Я буду ждать тебя.
   - Обязательно дождись. И не исчезай больше.
   - О кей. До встречи, Лиз.
   - До встречи.
   - Только, пожалуйста, не провожай меня.
   И в который раз я не знаю, кто из нас уходит - ты ли покидаешь меня,  или
я ухожу.  Расставание  всегда  обоюдно.  Вот  ты  удаляешься,  твоя  фигурка
расплывается и гаснет, гаснет, уходит, исчезает, и  вновь  я  остаюсь  один.
Свет и тьма несоединимы, и снова граница как  лезвие  проходит  между  нами,
через нас. Я отворачиваюсь от стекла, ладонями закрываю лицо, но я  не  могу
закрыть ими сердце,  и  рвётся  оно  и  болит.  А  ты  уходишь,  уходишь  по
кипарисовой аллее, исчезаешь, и твоя фигурка расплывается и гаснет,  гаснет,
и чёрная птица кричит, и далёкий гудок поезда подхватывает её крик и  несёт,
несёт за собой, и мечется он среди проводов и... нет его.
   VIII
   - Эй, приятель, что ты там несёшь? Что в бутылке?
   - Козье молоко.
   - Не слышу, что?
   - Вот лысый хрыч! Вино.
   - Я сразу же догадался, учуял аромат.
   - Она же закрытая.
   - Вино нельзя закрыть, оно само снимает все  запреты.  Давай  выпьем  его
вместе.
   - Да ты, я смотрю, философ.
   - А как же! Ин вино веритас! А ты кто?
   - Ты же сам сказал.
   - Не понял, разъясни.
   - Я Лисий в лисьей шкуре. Понятно?
   - Нет.
   - Ну хорошо, тогда скиталец, бродяга поневоле.
   - Не понимаю.
   - Сейчас поймёшь.
   - О! Теперь понятно. Наливай скорее, чтобы не пропадал аромат.
   - Ничто не пропадает даром. Не будь жадным, жадность глупа.
   - А я не жаден. Я щедр как...
   - Как само вино?
   - Верно. А ты, я гляжу, понимаешь. Какой вкус! Вино это радость жизнь,  и
мы пьём её, покуда можем...
   - А когда настанет трезвость?
   - Зачем думать о смерти? Ведь смерть смерти рознь.
   - И это верно. Ну а всё-таки, что ты будешь делать тогда?
   - Сегодня я счастлив, а не будет счастья, хоть под поезд всё  равно  один
конец.
   - Вот образец подлинного бесстрашия! Пример великого героизма.
   - Кто пренебрегает радостью, тот пренебрегает жизнью.
   - Прекрасно. Одна эта фраза стоит винного погреба, и даже больше.
   - А что может быть больше? Что самое святое в мире?
   - Свобода.
   - Выпьем за свободу! А что ещё?
   - Любовь.
   - Выпьем за любовь! Оглянись, смотри, как земля цветёт, её цветение  вино
жизнетворное.
   - Но ведь земля не пьёт вина!
   - Верно. Она пьёт дождевую воду и превращает её в вино.  Так  делают  все
боги. Что сделал с водой Христос?
   - Ну что ж, вполне логично.
   - И логика тут не нужна. Имущий уши да услышит.
   - Ты как Платон в роще Академа.
   - И он ведь говорил всё то же: Отречение от божества есть смерть.
   - Он сказал, что оно должно быть наказуемо смертью
   - А кто наказывает человека? Сам же он себя и наказывает.
   - А Бог это радость?
   - Бог вне определений.
   - Ого! Браво.
   - Ты думаешь, я необразованный, тёмный старикашка?  Да,  Бог  незрим,  но
чтобы могли мы почитать Его, создал Он зримые дары.
   - Ну что ж, бутылка кончилась. Мне пора идти. Прощай, я  не  забуду  твои
слова.
   - Прощай. Надеюсь, мы в расчёте?
   - Вполне. И даже больше.
   Увы. Нельзя мне остаться, ведь это тоже может стать колеёй.  А  чем  одна
колея лучше другой? Счастье нельзя затворить, это  верно,  а  потому  нельзя
затворить его и в бутылке.
   Листвы кипение,  жидкий  янтарь  стекает,  каплет.  Знойнотягучее  масло,
напоенное дыханием твоим, один глоток его лечит безумие,  дарует  прозрение,
солнце восходящее, бурлит оно в чаше, светло ароматом амброзия, разлитая над
палубой, вот ветер всколыхнул его быстрая струя  прохлады,  вся  покой,  вся
движение, и тучи собираются и готовят воду для крещения. Я видел  Садовника,
он плёл из лоз купель.
   Теснятся тучи, сомкнулись, хлынуло, шумят  сосны,  шумят  дубы,  грохочет
небо, разверзлось, и сверкающий лев совершает прыжок. Молнии  зубцы  короны,
царствуй!
   Благодарю тебя. Славлю тебя. Заветная нить, ведущая прочь  из  лабиринта,
люблю тебя!
   Змея, получившая подарок грозы, спешит искупить  свою  вину  перед  нами.
Подари мне ветку кизила!
   Безумие  скрываться,  безумие   прятаться,   безумие   страх.   Царствуй,
Излечивающая!
   - Как темно у вас на кухне.
   - Дурацкая привычка. Скажите хоть вы, где она, справедливость?
   - На общий вопрос может быть только общий ответ.
   - Да нет же, но вот как это так, что отказываешь себе во  всём,  чтобы  в
конце концов это превратилось в привычку.
   - Привычка тюрьма смысла, но человек прикован к себе самому.
   - Думаете, я живу? Я издыхаю, медленно и противно...
   - Тоска?
   - Тоска. А знаете, как было? Вон у вас какие пальцы, тонкие, изящные...
   - У фортуны свои причуды.
   - А я всегда был человеком практическим что  ли.  И  сына  хотел  сделать
таким же, а он... Всё на гитаре бренчал, стихи там эти...
   - Гитара тоже натирает пальцы. Посмотрите на мои.
   - Ну да, но я не об этом. Беспечный был какой-то, я всё думал,  когда  уж
повзрослеет.
   - И вы боялись за него.
   - Боялся.
   - И пытались вразумить его...
   - Конечно, пытался, да что толку.
   - Вы боялись за него.
   - Компании все эти, друзья, подруги, всё такие же. Одно на уме.
   - Вы хотели сделать его другим.
   - Ведь я знал, что он ещё хлебнёт лиха,  да  разве  он  хотя  бы  пытался
понять, о чём я говорю.
   - Как ни схожи близнецы, а из одного другого не сделаешь. У каждого  свой
путь.
   - Но ему же с ними интереснее, как же... Всё музыка. Да разговоры.  Тошно
было смотреть на всё это.
   - Так стошнило Цербера, и выросла ядовитая трава.
   - Ну я и не выдержал наконец. Давай всё ломать, крушить,  ему  же  пользы
хотел, а вышло... Так и потерял я сына, а с ним и... себя.  Теперь  цепляюсь
за эту мелочность, суечусь без дела, только чтоб видимость создать жизни,  а
сядешь вот так, и такая тоска вдруг найдёт...
   - Это кони, дети суетливохлопотного моря...
   - Вот вам история из жизни.
   - Самая старая и самая печальная история.
   Кони фыркают гривами вдребезги стёкла окон на люстрах медузы и кто-то всю
ночь просидел над окурком и плакал а утром уныло  смотрел  как  бензотуристы
длинными шлангами пиво сосут.
   Подъезды, дворы, стены, старуха, высунувшись  из  окна  по  пояс,  кричит
кому-то, что он скотина.
   Пуста улиц, и весталок на ней не видно.
   Не противно ли вам от глупости мира? Не темно ли вам от его тьмы?
   Когда бы мир был светел, счастьем было бы жить для мира.
   Когда же мир тёмен, счастье умереть для мира.
   Разве счастью может причинить ущерб  то,  какой  веткой  оно  обозначено,
знаком жизни или знаком смерти.
   Печаль?
   О да, ушедший от моря принял смерть от моря. Надо помнить об этом,  когда
готов погрузить своё весло в землю и воскликнуть: "Дошёл!"
   Путь бесконечен, покой происходит от движения, тянутся  крючья  от  скал,
тянутся цепи  из  темниц,  сколько  Андромед  было  здесь  сожрано?  Сколько
спутников наших рассеялось, сгинуло в море, кто сосчитает?
   Мне нечего делать здесь, но вы, тоскующие о непреодолимой карме, кричащие
от укусов эринний, чьи  слёзы  кровь!  Рок  не  властен  там,  где  свобода;
рождается гений, и Мойры опускают руки. Безмерные, скрытые в  Тартаре  силы,
идущие к небу к вам взывают! Будьте свободны!
   И не убивайте своих сыновей.
   Земля, цветущая и побеждающая, оградили тебя сетками,  для  продажи,  для
рабства оградили, но опутал плющ проволоку, где она? Скрылась она  из  виду,
нет её, исчезли путы, увиты плющом. Зелень, поющая свету. Играй, музыка,  ты
первый обряд служения радости!
   А  вы,  акулы  суетливохлопотного  моря,  станьте   дельфинами,   станьте
дельфинами!
   - Вы говорите, что творчество это не труд. Что же это тогда?
   - Я сказал: "То, что естественно, не труд".
   - У меня появилась уже профессиональная болезнь. Всё, что  происходит  со
мной, хотя бы вот сейчас, или вокруг меня, я воспринимаю как литературу. И я
уже  не  могу  просто  жить,  я  принуждён  постоянно   что-то   выгадывать,
прикидывать, как бы лучше описать этот случай и тот...
   - Когда начинаешь выгадывать, обычно получается фальшь. Чего вы хотите?
   - Я не могу жить, как все нормальные люди. Это  настоящее  бедствие,  эти
бытовые сцены так многочисленны...
   - Фиксировать может и магнитофон, но чего хотите вы? Жить как все?  Тогда
стоит ли мучаться?
   - А с вами такого не бывает?
   - Я никогда не стремился  пересечь  море  обыденности  вброд.  Для  этого
существует корабль, а чтобы подняться на небеса, даны крылья.
   - И что же мне делать?
   - Попытаться выплыть, выбраться на поверхность, а ещё лучше подняться над
ней.
   - Это только Христос умел ходить по воде.
   - А знаете, что однажды сказал Христос? "Творимое  мною  все  люди  могут
творить".
   - И каждый из людей гениален. Значит, и я?
   -  Каждый  может  быть  счастлив,  будучи  самим   собой,   неповторимым,
единственным. А это и значит быть гением.
   Иисус указал нам ворота, и мы столько веков стоим перед ними  на  коленях
вместо того чтобы просто войти!
   Дятел, постучи  по  бронзе,  поведай  мне  тайну.  Молчит,  голову  набок
склонил. Тайны нет, есть незнаемое, а  значит  есть  только  одна  тайна,  и
поведать её нельзя. Ну так скажи, что будет завтра? То, что вы сами сделаете
с ним. И учил Христос ладакцев, как землю превратить  в  небо  радости.  Так
уверяет один художник, но  уж  он-то  знает  точно.  Помнишь,  как  неистово
рвались мы в Кулу? Мы были наивны.
   - Ты не помнишь всей формулы, ну так скажи хоть часть.
   - Часть разнится с целым. Целое постоянно, часть переменчива. И нет конца
частям, и не похожи они одна на другую.
   - И каково их число?
   - Бесконечность.
   - А какова их величина?
   - Мгновение, нет ему иной меры, кроме него самого.
   - Скажи хоть одну из них.
   - Пожалуйста. "Не гони псов своих на травлю, внезапно увидишь ты свет,  и
изменится твой облик, и псы растерзают тебя так же, как растерзали бы  того,
кого ты травишь".
   - Разве эта формула не вечна?
   - Она повторяема. И будет вечной, пока не иссякнут повторения.
   - А что переменчиво?
   - Имя. Стрела сменяется грифелем.
   - Посмотри, какое полотно  у  меня.  Напиши  на  нём  слова,  сделай  его
знаменем.
   Я беру кисть и краску, я беру ткань и пишу:
   Расколот небосвод,
   Плод рождённый солнце,
   Имя жезлу ваджра.
   Гроза, вошедшая в лоно земли, покинула её, но оставила семя, и  томностью
заволокло взор земли, и оделась она фонарями,  прихорашиваясь  как  женщина,
вставшая из постели.
   Гений пробудившийся, гений рождённый и воскресший,  всегда  неповторим  и
всегда неизменен. Вот срезал он ель и счистил ветки, и увил её плющом.
   Моисей, высекший воду из скал, не нарушить закон пришёл он, но исполнить.
Свет, упрятанный в тело, бей ключом!
   Небесноглазая Мария, радуйся о сыне своём, восставшим для жизни!
   Эвой! значит Радуйся!
   Телеграфные столбы вросшие в землю посохи.
   Радуйся значит Здравствуй.
   IX
   - Вот было весело найти тебя в окружении какой-то разнузданной  компании.
Ты, кажется, чему-то учил их?
   - Мы слагали гимн чтобы славить тебя.
   - Да, горланили вы громко. Ты не боялся, что с  похмелья  они  вообразят,
что ты
   отравил их?
   - Если бы это было впервые, так бы оно и было. Но в пьянстве я не  открыл
ничего нового. Да и не было тебя всего неделю.
   - Я просто послала их всех при первой возможности.
   - Посмотри, источник пробился из  скалы,  а  над  ним  ветви  дерева.  Ты
помнишь наш остров? Этот звучный аромат принесённый ветром его голос.
   - Это его голос? А что он говорит?
   - Он говорит: "Не бойся огня, когда ты охвачен им, это свет вечной жизни,
он один побеждает гидру, не бойся сжечь в нём свой страх".
   - Как хорошо здесь. И тихо среди книг. Их тоже целое море.
   - Тоже? Но ведь они и есть сама жизнь.  И  два  начала  у  неё  мрамор  и
листва.
   - А листва, разве это начало? Ведь она происходит от огня, воды и земли.
   - Ты права. И земля круглая, но посмотри на этот камень, разве  не  похож
он на  метеорит?  И  эта  вершина,  разве  не  Парнас?  Посмотри,  два  орла
встретились в небе.
   - Сколько книг! Разве можно их все перечитать?
   - Не нужно пытаться выпить море. Оно для того, чтобы по нему плыть.
   - А чем отличаются знания от истины?
   - Тем, что знания можно выразить словами, а истину нет.
   - Но ведь часто вражда происходит от незнания.
   - Скорее, от непонимания. Корабль  поднимает  свои  паруса  и  ловит  ими
попутный ветер. Но вот поднял он девяносто  тысяч  парусов  и  перевернулся.
Десять глав хранят столько же, сколько вся Александрийская библиотека.
   - Это та, которую сжёг Цезарь?
   - Едва ли это было в его  силах.  Есть  вещи,  от  которых  очень  трудно
избавиться. Память одна из них. Ведь от века люди пишут только  одну  книгу.
Да и ту не пишут, а переписывают.
   Однажды мы пришли в огромный парк, и все, кто были со  мной,  разбрелись,
кто куда. А мне так понравилась одна аллея, что я всё время  провёл  в  ней.
Потом, когда мы собрались вместе, они стали говорить, что я не видел  парка,
и смеялись надо мной.
   - И что ты им ответил?
   - Я сказал, что учился понимать языки  зверей,  в  то  время  как  другие
охотились за тушами, потому и легка моя  сумка,  и  не  сгибаюсь  я  под  её
тяжестью.
   - Ты говоришь, что все люди пишут одну книгу, но как же тогда  существует
много культур?
   - Существует только одна культура, сжигающая себя и  воскресающая  вновь.
Кто-то однажды сказал мне: "Цветок, только умирая, даёт семя".
   - Но кто-то видит только одну культуру и не видит другой.
   - Значит, он смотрит не в ту сторону. Но если он смотрит и не  видит,  то
не видит он вообще ничего, он слеп. Как  Пожиратель,  принявший  пелёнки  за
живого младенца.
   Разрушена Троя, поднимается Рим.  Меняются  царства,  рушатся  формы,  но
снова и снова пуст гроб, и  одни  лишь  пелены  пустые  лежат  в  нём.  Горе
пожравшим себя, не увидят они радости за рекой. Помнящие скорбят о сожжённом
доме своём. Где свет? говорят они. Нет нам света!
   Не видят света они, пелены в глазах их. Но кто несёт их  из  развалин  на
плечах своих?
   Время великий обманщик.
   - Ты говоришь, время обманщик. А зеркало, тоже обманщик?
   Спрашивает, улыбаясь, точно не знает ответ.
   - Так ли это важно? Главное, что зеркало может быть  кривым  или  ровным,
как жизнеморе, оно может быть мутным или чистым, тёмным или прозрачным.
   Человек сам зеркало.
   - Посмотри, ведь  и  земля,  она  тоже  зеркало.  Океан  отражение  неба,
самолёты его корабли, и ветер гонит по нему облака  -  пенные  волны.  Чтобы
увидеть землю, надо подняться над ней. Те, кто избрали кабину самолёта своим
кабинетом, знали это...
   Какая-то мысль... Смутноугаданная мысль...  И  с  ней  то  же  самое,  её
глаза... вопрос или догадка? Зеркала, зеркала, отражающие... друг друга... и
когда в них пустота... нет, не то... глаза в глаза, зрачки в зрачках...  Вот
оно! Её зрачки вспыхивают. Озноб. Вот  оно!  Невозможный,  бесконечный  миг,
сколько жизней нужно, чтобы исчерпать его?! Погасло.
   Я пытаюсь сказать что-то. Язык онемел. Слова,  как  они  беспомощны!  Они
кажутся кощунственными. Ужас! Я не могу охватить, выразить,  вспомнить,  что
это было! Она поворачивает голову и смотрит в окно. Шок, потрясение. Я  вижу
ЕЁ ПРОФИЛЬ, он на голубом фоне, такой чёткий, весь  вырезан  из  света.  Это
шок, потрясение. Слова, шахматные фигурки,  игрушечные  солдатики,  как  это
можно выразить, когда мы в одно мгновение прожили  бесконечность?!  И  зачем
нужно  это  вульгарное  бессмертие,  когда  миг  может   стать   вечностью?!
Звонкокупольная бездна раскрылась над нашими головами, и даже крик  бессилен
охватить её.
   Я в растерянности сажусь за фортепиано и начинаю играть, бездумно, пальцы
сами находят тона, свивая из них мелодии, и попурри скользит, переливаясь...
Птица... Дерево... Тигр... Быстрее, быстрее, и что-то одно, одно неизменное,
ничто и всё, держать, держать его крепче, не отпускать, оно меняет облик, но
это одно, одно, быстрее мелькают зеркала, праздничные  шары  рассыпались  по
улицам, брызги огня звёзды, брызги цвета цветы...  дальше...  окна...  капли
света на каменных стенах, квартиры, улица  к  побережью,  шум  волн  дальше,
дальше... я никогда ещё не играл так быстро... она слушает... её  профиль...
этот темп, пальцы не выдерживают его,  сейчас  он  сорвётся,  нет,  быстрее,
быстрее, мелодии  взметаются,  взвинчиваются,  взвинчиваются  и...становятся
вдруг ТИШИНОЙ.
   Оборвалось. Где мои руки, их нет? Вот они. Что с ними было?
   Неужели мы поняли всё только для того чтобы опять забыть?
   Она не поворачивает головы. Я поднимаюсь и  сажусь  рядом  с  ней,  и  мы
смотрим, смотрим поверх деревьев и облаков, огней и облаков, обессиленные  и
спокойные.
   - У меня туфля слетела!
   - Догоняй! Брось её, догоняй!
   Быстрее бега, быстрее самого движения, легка твоя  ноша,  самая  светлая,
самая горячая, твой жизнецветущий гений. Замерла, запыхавшись,  рассмеялась,
бросилась ко мне, какой подарок может быть больше?  Я  подхватываю  тебя  на
руки и поднимаю в небо, ты между солнцем  и  мной,  единственный  посредник.
Сойди же плодородие на душу мою! Лес стены рва.
   - Не урони!
   - Ни за что!
   Ни за что не уроню я  тебя,  ты  жизнь  моя,  и  я  неуязвим,  пока  могу
возвращаться  к  тебе,  и  даже  смертельно  раненый,  я  буду  каждый   раз
воскресать.
   - Ну опусти же!
   Её смех подхватывает эхо и разносит его по зеркалам, и вертишейка,  слыша
его, благодарит нас, и горы отзываются, не из скал они, нет,  из  вершин,  и
Флора тихонько плачет от радости.
   Радуга на твоей ладони, радуга телефон, радуга-бабочка,  вот  вспорхнула,
гудки у самого предела небес. Поговори  со  мной,  ангел,  ласковая  моя,  я
помню, как пела ты, а  я  аккомпанировал,  я  хорошо  играл?  Ну  хочешь,  я
сымпровизирую что-нибудь, импровизация вот лучший из всех замыслов.
   - Упало яблоко с ветки, и  из  зёрнышка  выросло  дерево,  но  плоды  его
оказались горькими, что же делать с этим деревом?
   - Привить плодоносящую ветвь!
   Ты подносишь под струю  фонтана  кубок,  ты  наполняешь  его,  и  облака,
отражаясь в нём, пьют с твоих рук. Кто пьёт эту воду, никогда  не  чувствует
жажды. Посмотри, гости пришли на праздник, вот танцуют  они  и  приветствуют
друг друга, подбрасывая в воздух напудренные парики.
   - А в честь кого этот праздник?
   - В честь твоего возвращения. Ты входишь в парадный зал своей бесподобной
походкой, и все благоговейно склоняют головы. И вино  играет  в  бокалах,  и
откуда-то доносится саксофон.
   - Они любят меня?
   - Они обожают тебя. Они так к тебе привязаны...
   - Неужели я совершенство?
   - Мы любим людей за их достоинства и привязываемся к  их  недостаткам,  а
ведь обожание это сумма любви и привязанности.
   - Скажи им, что я тоже люблю их.
   Она посылает поцелуй небу и льнёт ко мне, приглашая меня танцевать.
   Так легко. Мы одни посреди океана.
   Даже  мраморные  головы  неведомых  римлян  улыбаются  тебе  сквозь  плен
неподвижности. Ты так близко. Твой смех. Солнце радугой играет  в  ресницах.
Сочини  мне  сонет!  Пожалуйста,  я  сплету  тебе  целый  венок.  Я  начинаю
импровизировать,  вот  на  секунду  запнулся.  Нет,  не  так!  Ты  начинаешь
исправлять, отчитывая меня как ребёнка. Но ты же никогда не  писала  стихов!
Ерунда, говоришь ты и напускаешь на себя строгость, но  не  выдерживаешь,  и
мне вдруг становится смешно от того, что это и впрямь ерунда,  и  я  говорю:
"Да. Да, так, и правда, лучше". "Запиши",- советуешь ты.- "А то забудешь". Я
хватаю ветку и пишу на песке, и мы  с  полной  серьёзностью  наблюдаем,  как
слюдяные  языки  волн  старательно  слизывают  мои  неровные  буквы.   Потом
переглядываемся. "Ладно", - махнула рукой.- "Я помню их наизусть".
   - А что сказал бы король Артур, если бы увидел нас?
   - Он на всякий случай прикончил бы меня.
   - Зачем?
   - Он решил бы, что нет человека, который был бы тебя достоин.
   - А Заратустра?
   - Что бы он ни сказал, это стали бы повторять, приговаривая: "Так  сказал
Заратустра."
   Ты не устала?
   Нет, нисколько.
   Жаль, - говорю я. - Я хотел понести тебя на руках.
   Тогда устала, - киваешь ты, и действительно, принимаешь усталый вид.
   Это они научили тебя так бесподобно играть?
   Разве можно кого-нибудь чему-то научить?
   Нет, ты права, можно лишь капельку напомнить человеку, какой он на  самом
деле.
   Скажи солнцу, пусть споёт колыбельную.
   - Ты просто девочка, славная, милая девочка. Ну конечно, оно споёт  тебе.
Оно так любит тебя. Оно гордится тобой.
   Ты молчишь. Спускаешься с моих рук на землю. Рассеянно срываешь цветок. О
чём ты думаешь?
   - Ручей, укажи нам  путь!  -  ты  осторожно  погружаешь  в  него  руки  и
поднимаешь их, и капли воды, наливаясь солнцем, капают с твоих пальцев.
   - А ты попробуй удержи его в руках.
   - Разве можно удержать время?
   - Удержать время значит удержать мир.
   - Это невозможно?
   - Невозможное разнится с недостижимым.
   - Чем?
   -  Невозможное  для  того  и  существует,  чтобы  пришёл  кто-то  один  и
единственный сделал это. Больше никто не сделает этого. Это его  путь.  Путь
невозможного, но творимого.
   - И у каждого есть такой путь?
   - У каждого. Нужно только сделать свой выбор.
   - Выбор?
   - Да. Видишь, ручей струится посередине дороги, и вместе с ней летит  как
пущенное солнцем копьё. Ясеневолистая дорога, это наша дорога,  и  никто  не
сможет пройти по ней кроме нас.
   Дорога, ясеневое копьё. Посередине  её  ручей.  Мы  поднимаемся  и  идём,
соединив над водой руки в знак  победы  нашего  союза.  Победы  вечного  над
мимолётным. Шопенгауэр узнает свой символ.
   Мы идём, соединив над водой руки, как солнечное посольство.
   Как Миссия Света.
   X
   Лето, моё уходящее  лето.  Жёлтая  трава,  усыпанная  ледяными  брызгами,
мёрзнут руки, и теряет земля тепло, и плачет, несчастная,  о  покидающей  её
дочери. Золотые отблески тепла и холод, холод, и можно потеряться  в  нём  и
замёрзнуть. И умереть. И ты  уходишь  от  меня,  золото,  золото  гранатовые
зёрна. И страх, пусть даже это страх перед страхом. Какой огонь  может  быть
оправданием такой чудовищной платы?
   Вот они,  передо  мной,  твои  фотографии  во  весь  разворот,  дворцы  с
зеркальными залами, царство призраков и теней. Иди к  ним.  А  я...  Я  буду
проклинать темноту-беспутье и отбиваться  от  хохочущих  демонов  обгорелыми
перьями феникса, и ждать, ждать твоего Воскресения.
   Каждый раз ты уходила для того, чтобы жизнь моя была  свободна,  свободна
от ненавистного мне плена, но не  свободна  она,  в  плену  твоих  уходов  и
возвращений. Потерь и обретений. Тебе  только  казалось,  что  ты  покупаешь
свободу. В царстве мёртвых нет свободы.
   Наш союз наша тайна; те, кто вынесли тебя мёртвой из спальни, те, кто под
вспышки фотокамер плакали на твоей могиле и слушали речи,  не  знают  её.  Я
помню, как ты стояла у открытой дверцы автомобиля, ночь целовала край твоего
плаща, а ты махала мне на прощанье рукой и смеялась.
   Холод, холод, темнота и снег  вокруг,  мы  сделали  невозможное,  но  кто
воскресит всё это?
   Меня не было рядом, и некому  было  прийти  на  помощь,  когда  ты  звала
немеющими губами.
   Мы  думали,  что  играем  только  в  одну  игру,  и  не   подозревали   о
существовании другой. Нелепость! Но карты разыграны, и тебе  выпала  смерть.
Прости меня за мой страх! И те, кто остались  вокруг  меня,  не  знают,  как
помочь мне, не понимают, они говорят: "Посмотри,  ты  идёшь  к  смерти!  Как
можешь ты идти к смерти?"
   Нет, не понимают они, не знают они того, что есть только один путь, путь,
по которому я должен пройти до конца, и путь этот к тебе,  и  нет  для  меня
иного пути. И враги мои не понимают, и Карл, и друзья. Если бы ты была жива,
это был бы мой путь жизни, но вот тебя нет, и этот путь стал для  меня  путь
смерти. Ведь и в смерти мы с тобой единое целое, и нет  одного  из  нас  без
другого.
   И снова поднимаюсь я на вершину, пробиваясь сквозь снег,  и  ищу  я  мост
через Лету, ноги мои замерзают, и поздно мне уже возвращаться. Я иду,  чтобы
вспомнить, увидеть и умереть с верой в воскрешение.
   И, не в силах перекричать вьюгу, я кричу, умоляя (кого?) простить нам наш
маленький миф о том, что разлукой можно купить покой.
   1989 г.



   Сергеев Иннокентий Александрович
   Электрическая рапсодия

   1992, 1995 гг.

   1. Ночная
   ...Иногда пробиваются, и  мы  видим  их  сквозь  мутную  пелену  событий,
влекомые неразрывными нитями наших и  чужих  движений,  прочь,  прочь,  едва
успев ухватить взором бледные образы форм, расплывчатые  силуэты,  внезапную
вспышку света, как будто замёрзшее стекло оттаяло  вдруг  на  долю  секунды,
и... не в силах противиться или не умея, не зная чего-то такого, что мы  так
ищем, и  умоляем  вернуться,  чтобы  рассмотреть,  узнать,  чтобы  понять...
падаем. Но даже эти бледные, слабые отсветы.
   Ведь то, что мы называем жизнью, это ничто иное как внутриутробная спячка
перед рождением.
   Прежде я думал, что это чувствуют все. Потом понял, что  это  не  так.  И
увидел, как я одинок. Сначала меня это обрадовало. Потом испугало. А  теперь
мне уже давно наплевать.
   Я выгляжу. Кто-то,- кто-нибудь знакомый,- входит, откатив дверь  тамбура,
гримасничая, ищет глазами свободное место и видит. Меня, и от  неожиданности
теряется, но всё же кивает мне. И он знает, что видит именно меня  -  вот  я
сижу, скорчившись от холода как озябшая обезьянка, закутался в своё  пальто,
поджав под сиденье ноги. Это называется знать. Они говорят: "А откуда ты это
знаешь?"
   Они говорят: "Это ты так говоришь". Вот, посмотрите. Это поле, снег,  это
Бонапарт, он сидит у костра на барабане и играет с машиной в шахматы. А  это
ворон, пишет под диктовку клювом. Секретарь диктует ему и всё  время  роняет
листок - так замёрзли у него руки. А я сплю. Так чей же это голос? Бред. Они
говорят: "Это всё только твои слова".
   Я всегда выгляжу. Даже когда сплю.
   Что-то загрохотало по крыше. Он вздрогнул и прислушался. В окне  снег,  и
далеко вокруг город - это мансарда.
   Как грохочут их оледеневшие пятки, когда они в страхе  бегут  по  крышам,
пытаясь убежать от ветра!
   Бросьте притворяться, вас все видели.
   Я всегда как-нибудь выгляжу. Даже когда закрываю глаза. Радужные усики от
источников света.
   Про то, как он жил  на  мансарде  и  разогревал  банку  консервированного
салата.
   Общий план: Заснеженная Прага. Розовые фонтаны.
   Когда они норовят удрать, голова идёт кругом. Наоборот. И  когда  всё  же
удаётся прихлопнуть их стеклом, они  оставляют  свой  хвост  и  убегают  как
ящерицы, представляешь?
   - Я выбирал из двух одинаковых банок, какую открыть, и чуть  не  сошёл  с
ума.
   Он выбирал.
   Это его история.  Он  разжёг  камфорку  и  поставил  разогреваться  банку
консервированного салата. Отошёл к окну, забыл про банку. И она  взорвалась.
А потом он лежал на кровати и курил.
   Один  мой  приятель:  "Я  вышел  на  поверхность  огромного  барабана   с
множеством дверей. И я пытаюсь вспомнить, из  какой  двери  я  вылез,  чтобы
вернуться, и не могу. Всё время попадаю не туда. Эта дверь, которую я ищу  -
дверь в реальность".
   Один мой приятель о том, как он ползал по барабану на  сквозняке  как  по
арматуре каркаса высотного здания и искал ту самую дверь. Он помешивает кофе
в кастрюльке.
   Он лежал на кровати и курил. Электрический  свет.  Чёрное  зеркало  окна.
Отражение - край кровати, ноги в носках, дверь.
   Им нет дела друг до друга, каждый из них играет в свою игру.  Так  звучат
голоса и расходятся волны. Они никогда не  остаются  одни  -  так  создаётся
видимость их общей игры. Кто-то, заглянув в  окно,  назвал  это  ассамблеей.
Горящие в подсвечниках свечи.
   Когда они выходят в розовую от фонарей ночь, они идут по аллее. Дойдя  до
площади, они расходятся, каждый в свою сторону.
   Стеклянные двери дворца, зеркала, гирлянды фонариков.  Кажется,  что  это
льдинки. Леденцовые ожерелья.
   Она вплетает в причёску живые цветы.
   Она вошла ко мне и сказала: "Я люблю тебя".
   И ушла.
   И где же мне теперь искать её!
   Когда я выбежал из своей комнаты, её уже не было. Был  пустой  коридор  и
чьи-то голоса где-то за стенами. Она ушла.
   Может быть, это была шутка.
   Чужая женщина курит у открытой двери. За дверью звёзды  -  ночь;  красный
огонёк семафора. Чужая женщина одета в невиданной красоты платье. Сквозняк.
   Я иду меж  двух  параллельных  рядов  дверей,  я  прохожу  мимо.  Она  не
обернулась. Я вхожу в  кабину  лифта,  створки  раковины  закрываются,  и  я
начинаю падать.
   ...ю этажами ниже я выхожу и иду по  своему  коридору.  Я  открываю  свою
дверь ключом и, войдя, закрываю её на замок. Я пробираюсь наощупь, тянусь  к
лампе.
   Она загорается.
   Я знаю свою комнату наощупь. За окном ночь.
   Комната отражается в стекле.
   И я ложусь на кровать и, закрыв глаза, начинаю падать.
   Я открываю глаза, узнаю свою комнату. Но кожа моя ещё  чувствует  дыхание
чужой жизни. Она тянется не отпустить меня, не хочет уходить.
   Чужая жизнь.
   И каждый новый раз. Утренние грёзы об угасшем сне.
   Утра белая лампа.
   Рой ночных бабочек бьётся об  матовую  поверхность  холодного  света;  их
прозрачные, ломкие крылышки цвета электричества.
   Слабые паруса жёлтого пламени жадно  хватают  воздух,  задыхаясь,  боятся
умереть.
   Они пожелали праздновать.
   Я купил для них торт и ушёл в  дальний  угол.  Они  сидели  за  столом  и
хохотали, передавая друг другу куски торта. А потом кто-то из них  вспомнил,
и все стали оглядываться и искать  глазами,  и  кто-то  нашёл  меня,  и  они
вытащили меня к столу.
   - И как тихо сидел!
   Бред больного ребёнка, у которого жар, и слюни текут на подушку.
   Он сидел в комнате под обнажённой лампочкой, на стуле, и пытался удержать
своё тело,  оно  расползалось,  распадаясь,  он  останавливал  правую  ногу,
начинала ползти левая, и руки ползли каждая в свою сторону, он  не  поспевал
за ними, он метался и беспомощно......
   Они сидели вокруг на табуретках и покатывались со смеху.
   - Это болезнь?
   - Внимание! Всем тишина. Слушаем бред!
   Из записной книжки: "Сегодня мне приснилось, что уже утро, и меня  будят.
Я проснулся и увидел, что темно и ночь.
   Может быть, это были ангелы?
   Или это ипохондрия?"
   Они желают петь оперу, все вместе.
   В комнате полумрак. Кассета кончилась.
   Настольная лампа. На электроплитке, закипая, тихонько шумит вода.
   - Эта музыка,- говорит он,- напоминает мне такое состояние,  когда  гости
уже разошлись, а тебе ещё предстоит мыть гору посуды.
   Надорванная пачка кофе.
   Они зачерпывают ладонями конфетти, подбрасывают его в воздух  и  кружатся
под  падающим  разноцветным  снегом,   склеившись   парами   как   маленькие
фигуристки, что боятся  упасть,  поскользнувшись  на  льду,  и  вздрагивают,
прижимаясь друг к дружке, и кружатся, кружатся...
   Смех.
   Рояль хлопнул крышкой, в темноте гул туго натянутых струн.
   На крышах наметает сугробы. Ночь. Метёт.
   Я был один, и она мне привиделась. Так больше похоже на правду. Я услышал
голос и обернулся. Я бросился к открытой двери. Она только что была. Здесь.
   Трапеция голубого отсвета на паркете. Смятый фантик от конфеты.
   Они подпрыгивают  и  бегут,  кружатся  и,  пробегая  мимо  меня,  тянутся
схватить, но не могут дотянуться, их танец не позволяет  им  протянуть  руку
дальше, увлекая их прочь, и они проносятся мимо, мелькая...
   - Давайте петь! Все вместе!
   Где-то хлопнула крышка рояля.
   Сквозь мутную ширму льда пробиваются огни окон, станции. Вьюга. Метёт.  В
тамбур выходят.
   По ногам потянуло холодом. Они  врываются  и  занимают  свободные  места,
суетясь, покашливая, ещё чужие с мороза, они стояли  на  платформе  и  долго
ждали... на четыре минуты опоздала... от них веет холодом.
   Вздрогнула, её разбудили, недовольно смотрит на  того,  кто  усаживается,
смотрит вдоль вагона, они усаживаются, она недовольна.
   Внутренний дворик.  Каменная  кладка,  кирпичная  арка,  заборчик.  Сухие
стебли плюща.
   Девочка держит на поводке большую лохматую  собаку.  Угольная  копоть.  В
пролёте арки улица, мокрая брусчатка тротуара.
   В троллейбусе, центр старого города.
   Старенькая женщина в беретике: "Я прожила здесь тридцать пять лет".
   Её никто не слушает.
   Она настойчиво повторяет: "Тридцать пять лет".
   - Вам через две остановки.
   Вид: Прага. Пасмурный день. Старое еврейское кладбище.
   Я всегда куда-нибудь еду. Даже когда сижу на одном месте.
   Она попросила меня побыть с её дочкой.
   - Если она будет надоедать вам, уложите её спать.
   Девочка забирается ко мне на кровать и усаживается, поджав под себя ноги.
Она терпеливо ждёт, когда я посмотрю на неё.
   - Расскажи мне что-нибудь!
   Она просит.
   - О чём? Что тебе рассказать?
   - Не знаю,- она пожимает плечами и вздыхает  в  точности  как  её  мама.-
Расскажи про льва!
   - Про льва?
   - Или про тигра.
   - Жил-был лев...
   Она приготовилась слушать.
   - Жил-был лев,- говорю я.- У его жены  была  куча  родственников.  И  вот
однажды он разозлился на них и всех их загрыз.
   Она ждёт продолжения.
   - Нет. Лучше я расскажу  тебе  про  осьминога.  У  осьминога  было  много
детей...
   - И он разозлился на них и всех задушил!- радостно подхватывает она.
   Она смеётся.
   Звонит телефон.
   В подземный переход спускаются люди, стоящие на эскалаторе.
   Стук печатной машинки.
   Окно комнаты, обставленной как кабинет.
   Голос, диктующий машинистке: "...Он обладал огромных размеров членом -  -
запятая - - и пришёл его сын и - - запятая - - взяв в правую руку серп  -  -
запятая - - отсёк оный член и бросил в морские воды - - точка - - От падения
члена вода вспенилась и окрасилась кровью - - точка - - Из пены - -  запятая
- - произведённой описанным образом - - запятая - -  возникла  богиня  любви
Венера - - точка - - "
   Допечатав предложение до конца, машинистка поднимает глаза от клавиатуры.
   - Можно я позвоню? У меня там дочка одна осталась.
   Ночь. Безлюдный зал станции метро.
   Гул приближающейся электрички.
   Старый город.
   По тротуару впереди меня идут две женщины. Одна, наклонившись  к  другой,
рассказывает ей: "...А он мне говорит: "Я  буду  приходить  каждый  вечер  и
ждать тебя, пока не закроют метро, и если пройдёт двенадцать дней, и  ты  не
приедешь, я выброшусь из окна". Представляешь? Вот псих!"
   Они прыскают смехом.
   Из двери подъезда, выходящей на улицу, выводят дога.
   Мимо проезжает машина.
   Пасмурный день.
   Фасад в стиле начала века с лепными фигурами атлантов, держащих на плечах
тяжесть карнизов.
   - Вот в этом доме я жил. Вон там, видите окна?
   Он жил на мансарде.
   Когда наступала ночь, он зашторивал окно и что-то делал в своей  комнате.
А потом всегда включал музыку, гасил свет и зажигал свечи.
   Она,  возмущённо:  "Он  заставлял  меня  проделывать  это   каждый   раз,
представляете? Каждый раз!"
   Ветер заносит улицы снегом.
   С высоты третьего этажа из окна видны сутулые фигуры прохожих.
   - ... представляете? Каждый раз!
   Она стоит под душем, смутные очертания её тела за розовой шторкой.
   Она трёт губкой руку.
   Они рассаживаются, занимая свободные стулья.
   - Сейчас увидите номер,- объясняет мне кто-то.- Потрясающе!
   Все притихли.
   В комнату торжественно  входит  человек  в  маске  Пьеро.  На  нём  белый
балахон, разрезанный на узкие, ниспадающие полосы.
   Он застывает на месте, потом начинает делать плавные движения, словно  бы
танцует под неслышимую музыку.
   Становится совсем тихо.
   Он берёт себя руками за голову и рывком отрывает её от туловища.
   Женский визг.
   Кровь течёт по его одеждам, маска отваливается,  под  ней  мёртвое  лицо,
уставившееся перед собой невидящим взглядом.
   Женщины визжат.
   Он держит голову над собой на вытянутых  руках.  Начинается  паника,  его
толкают, и голова, вылетев у него из рук, падает на  пол  под  ноги  бегущих
людей.
   У дверей давка.
   Он ползает по полу и беспомощно шарит перед собой руками.
   Голова от чьей-то ноги откатывается под стол.
   Он шарит перед собой руками.
   Электричество гаснет, и всё погружается в полумрак.
   В подсвечниках ровно горят свечи.
   Тёмная фигура ползает по паркету, натыкаясь на опрокинутые стулья.
   За дверью комнаты слышны возбуждённые голоса.
   Темнота.
   Шум душа.
   - Эй!- она кричит.- Вы что, с ума сошли? Эй!
   Свет отключили во всём доме.
   Слышно, как за стеной окон завывает вьюга.
   Я чиркаю спичкой, но она тут же гаснет, не успев разгореться.
   Я нащупываю в коробке последнюю.
   При свете вспышки шипящего, дымного пламени  картина,  изображающая  деву
Марию, молитвенно сложившую руки и возведшую глаза к небу.
   Спичка гаснет.
   Голос из душа: "Вы что там все, вымерли? Эй!"
   С утра всё было серым, мосты над замёрзшей рекой, площади,  крыши  домов,
карнизы. Было ветрено и неуютно. К вечеру снова пошёл снег.
   Он падал, розовый, зелёный, голубой, малиновый, ветер закручивал вихри, и
казалось, что фонари дымятся.
   Люди, подслеповато щурясь, ругали погоду и, сутулясь, спешили.
   В кинотеатре было почти безлюдно.
   Я поднялся по широкой лестнице в зал...
   Настольная лампа вспыхнула - дали свет.
   Я огляделся - всё было на своих местах: книжные полки, кровать, шкаф.
   Незнакомый человек, испуганно замерший с рукой, протянутой к ручке двери.
   Он ошарашено уставился на меня.
   - Извините,- пробормотал он.- Я, кажется, попал не туда.
   ... в вельветовой пижаме с больничными штампами,  он  грозно  навис  надо
мной. Его губы дрожат.
   - Я-то псих,- говорит он.- А вот вы кто такой, хотелось бы знать.
   Я лежу на кровати и курю, выпуская дым в потолок.
   - Я, кажется, вас спрашиваю! Потрудитесь встать!
   Фотография "Битлз". Брайан Эпштейн с ночным горшком на голове.
   Они толпятся на дне этажей,  и  бисер  их  голосов,  отражаясь  в  стенах
лестничных шахт как невидимый рой конфетти, жалит зрачки нервных окончаний.
   Пустая чаша амфитеатра зрительного зала, вишнёвая обивка кресел.
   На сцене отсвечивает чёрная плоскость крышки рояля.
   Невнятный гул.
   Стук машинки.
   Низкий мужской голос диктует: "-- точка  --  Глаза  были  расположены  по
всему его телу -- запятая - - так выглядят звёзды на куполе планетария  -  -
точка - - Имя его было Аргус - - запятая - - и он никогда не спал - -  точка
- - С новой строки - - "
   Школьный класс. Склонённые головы учеников, пишущих под диктовку учителя.
   - ...Все домогаются моей красоты.
   Он подходит к окну.
   - Все домогаются моей красоты,- тихо повторяет он, глядя  на  проезжающие
внизу машины.
   Он оборачивается к классу.
   - Написали?
   (Голос моего приятеля: "Теперь здесь школа. Вон в тех окнах я жил".)
   Они придумали новую затею  -  танцевать  с  завязанными  глазами.  Кто-то
предложил разрезать для этого простыни.
   Они танцуют парами, натыкаясь вслепую друг на друга и радостно вскрикивая
при этом. Подглядывать запрещается
   Огромная чёрная улитка, выползающая из мраморной головы Зевса.
   Безглавая тень статуи, освещённой карманным фонариком, на  бетонном  полу
подвала.
   Она стоит на пороге моей комнаты и растерянно озирается.
   - Дверь была незаперта, я услышала голос моего мужа и подумала, что он  у
вас...
   Я сажусь на кровати.
   - Он ошибся дверью,- говорю я, гася окурок.- Он уже ушёл.
   - Значит, мы разминулись...-  задумчиво  говорит  она.-  Можно  я  у  вас
посижу?
   Она входит и садится на кровать рядом со мной.
   Он всегда закрывал дверь, даже когда был пьян.
   - Хотите  посмотреть?-  говорит  она  и,  неуверенно  хихикнув,  начинает
стягивать с себя блузку.
   Она снимает туфли.
   Что ты хочешь от этой жизни? Ты прячешься среди кустов и ждёшь, когда они
позовут тебя. Они играют свой праздник, подбрасывая в дымный  костёр  мокрые
ветки, и дым относит в твою сторону. Ты задыхаешься и  боишься  закашляться,
гарь разъедает твои глаза, но ты не хочешь уйти.
   Такой большой и такой глупый.
   Собаки, почуяв чужого, терзают  твой  слух  лаем,  ты  слышишь,  как  они
мечутся в темноте, силясь разорвать  цепь.  Ты  прячешься  за  углами  чужих
построек.
   Когда они приходят к тебе, ты гонишь их прочь.
   Ты не любишь чужих.
   Никто не любит чужих.
   Ты разводишь костёр и бросаешь в него мокрые ветки. Ветер относит  дым  в
сторону.
   Ночные фонарики беседок на том берегу парка.
   - Если она не придёт... то я... я...
   - Ну, что ты тогда сделаешь?
   Бедный затравленный зверёк, ошалев от страха, ты мечешься  по  лестничным
клеткам, потерянный, жалкий, и за  каждой  дверью,  открывшейся  словно  для
того, чтобы впустить тебя, ждёт боль. Тебя бьют первым, что  попадается  под
руку, они кричат, гоняясь за тобой по прихожей, ты забиваешься в тень, чтобы
скрыться от  них,  но  они  находят  тебя,  они  знают  все  места,  где  ты
спрячешься, горлом у тебя идёт кровь. Они убьют тебя! Они окружили тебя, это
травля.
   Ты отбиваешься, тебя схватили, ты царапаешь их  лица,  срывая  ногти,  ты
кусаешь их руки, они бьют тебя, остервенев от злости, и с ненавистью  топчут
тебя ногами, ты закрываешь руками голову, кровь...
   Выброситься хотел из окна, сволочь!
   Они не дадут тебе умереть так просто.
   - Они убьют тебя сами.
   Они визжат от восторга.
   Кто-то принёс с крыши полное ведро снега и вывалил  его  на  паркет.  Они
бросают снежки и бегают по комнате, уворачиваясь, толкаются, хватают  руками
снег с пола и, наспех слепив комок, почти не целятся. Снежки летят в  стены,
бутылки падают на пол.
   Они хохочут, закрываясь стульями.
   - Сейчас принесут ещё!
   Они визжат от восторга.
   Он лепит из снега женщин, раскрашивает и отправляет их на панель.
   - Но у меня нет жены!
   - А она сказала...
   - Мало ли что!
   - Но кто же она тогда?
   - Не знаю,- говорит он.- У меня нет жены. Не знаю, кто к вам ходит.
   Слышно, как завывает ветер там, где им холодно.
   Она задирает юбку и, подобрав её, забирается с ногами на кровать.
   Я отодвигаюсь.
   Она отстёгивает чулки.
   Ночью их легче всего ловить, особенно зимой - они прячутся, где тепло.
   - И ты знаешь, иногда мне кажется... что я вернулся не в  ту  дверь,-  он
помешивает кофе в кастрюле.- Ты сахар когда кладёшь, уже в чашке?
   Есть люди, которым больше нравится растворимый.
   Он жил на мансарде, и из его  окна  были  видны  черепичные  скаты  крыш,
нависшие над горбатой мостовой узкой, кривой улочки,- её даже не было  видно
сверху,- ночью её освещали только окна домов.
   Он всегда закрывал дверь и всегда проверял, закрыта  ли,  но  однажды  он
забыл закрыть. А он думал, что дверь закрыта, и так получилось, что именно в
эту ночь...
   - Однажды ночью ехал трамвай, и он сломался. А в нём ехали  люди,  но  их
было мало. А потом трамвай, когда починился, он не  мог  ехать,  потому  что
приморозился к рельсам,- это была зима. И тогда они вышли из трамвая и стали
его толкать, но не смогли  сдвинуть.  И  они  испугались.  Вот,  и  водитель
сказал, что нужно сделать  костёр,  костры,  чтобы  рельсы  оттаяли,  и  они
собрали всякие палки и бумаги и разожгли. А вокруг было темно, и они  ждали,
когда трамвай сможет ехать. А теперь ты рассказывай!
   ...Все вышли, чтобы столкнуть  с  места  примёрзший  к  рельсам  трамвай.
Остался только один человек - он спал, и никто не стал будить его...
   - Вы не скажете, он со всеми остановками едет? - - Ох, извините...
   - Да, да, со всеми,- чей-то ворчливый голос.
   Он разбудил меня. Мне холодно.
   Они сидят, сжавшись, почти упираясь коленями в колени на жёстких сиденьях
промёрзшего вагона.
   Бесконечная судорога грохота  катится  по  составу.  Они  сидят,  пригнув
головы. Слабые облачка их дыхания  оседают  мелкими  иголками  изморози  при
свете ламп жёлтой болезни электричества.
   Как лифт, падающий на дно, которого нет - бельма незрячих прорубей окон.
   Он жил в старом городе... это как-то связано...
   Я всегда где-то, даже когда меня нет.
   Мадам Скюдери кутается шубку, снежинки танцуют феерию.
   Ей холодно.
   Кто-то живёт здесь уже давно и ходит по коридорам в тапочках; они щёлкают
выключателями в своих комнатах и окликают друг друга.
   Когда-нибудь кто-то из них, проходя мимо,  постучится  в  твою  дверь,  и
обернувшись, ты  увидишь,  что  забыл  закрыть  окно  на  щеколду,  и  ветер
распахнул его, на подоконнике снег...
   Дети дышат на окна, чтобы посмотреть, где мы едем.
   Поблёскивающие  в  темноте  машины  инквизиции.  Железо,  раскалённое  на
морозе, делается липким.
   Я прикоснулся губами к обнажённому  бедру  бронзовой  статуи,  и  поцелуй
сорвал кожу с моих губ. Я вскрикнул...
   Я не знал, что это так близко...
   Женщины в высоких париках.
   Своды пространства стен, пахнущего духами, свечи на сквозняке. Сверкающая
россыпь звучания клавесина.
   Рисунок дерева.
   Вспыхивающие искры - пылинки канифоли в воздухе.
   Она медленно движется в экстазе танца.
   Оконные стёкла, льдинки, до них можно дотронуться пальцами.
   Радужными блёстками мерцает чешуя его тела, на его голове зубчатый цветок
короны, он танцует, закрыв глаза.
   Вы, цепенеющие от страха перед ним, посмотрите, как он красив!
   Он обнимает её за плечи, и снег плавится от его рук, она тает...
   Она откидывается на локти и, запрокинув голову, издаёт стон, она тает...
   Дымящиеся фонари перронов.
   - Не спите, а то совсем замёрзнете. Слышите?
   Чья-то рука трясёт меня за колено.
   - Не спите.
   Он смутно... указания лечащего врача в карантинной палате.
   Время - змея, чей укус смертелен...
   Он витает над краем бездны.
   - Я расскажу тебе про него. Слушай.
   - Он заставлял меня проделывать это каждый раз, представляете?
   Она украдкой бросает на меня взгляд.
   - Хотите посмотреть?
   Он витает над обрывом пропасти, где по краю скалы вьётся тропа.  И  когда
путник, идущий по ней, приходит сюда, этот дух вселяется в него,  и  человек
делается как бы безумным и бросается в бездну. И тогда дух  покидает  его  и
ждёт новую жертву.
   Говорят, когда-то очень давно кто-то первым окончил здесь свои дни,  и  с
тех пор его дух не знает покоя. Он жаждет войти в человеческое  тело,  чтобы
обрести плоть, но каждый раз тот несчастный, в кого он вселился,- всегда  на
краткое время,- становится самоубийцей, и дух остаётся безвиден, и тоска его
безысходна...
   Ветер наметает снег на подоконниках в комнатах, где открыты  окна,  шторы
надуваются парусом, и на полу сырость.
   Если я замёрзну совсем, я смогу прикоснуться  губами,  слиться  с  ней  в
поцелуе, и она не растает от моих объятий. Ласки мои будут  холодны  холодом
её плоти, зовущей к экстазу, светом её тела. Она зовёт меня.
   Я умираю... я хочу её!
   Она опустила веки, её волосы спадают по обнажённым плечам.
   Она стонет.
   ...ненасытную топку времени, сжигая в  ней  расстояния,  и  дымное  пламя
покрывает копотью стены...
   Мы возделываем Сад Времён Года, врастая в него корнями.
   Дома, где мы кормим ненасытную топку времени, сжигая в ней расстояния,  и
дымное пламя покрывает копотью стены.
   Там, где она вплетала в причёску  живые  цветы,  ветер  бесцельно  гоняет
мусор по мраморному полу пустых беседок.
   На том берегу гипсового парка безглавых статуй.
   Он вышел из комнаты, чтобы вымыть руки, и когда вернулся,  забыл  закрыть
за собой дверь.
   - Ты очень похож на одного человека, с которым я не  желаю  иметь  ничего
общего.
   - Но ведь я...
   - Ничего общего!- категорично заявила она.- Даже твою внешность.
   Эдвард Мунк не выносил вида человеческих пальцев.
   - Ну вот,- сказал он с тяжёлым вздохом.- Поговорили и  разошлись.  А  кто
будет мыть посуду?
   Он повернулся ко мне.
   - Вы не помоете?- тоскливо попросил он.
   - Да мне, честно говоря, тоже уже... пора.
   Она опустила ноги с кровати и стала приводить в порядок причёску.
   - Дверь!- она с ужасом посмотрела на меня.-  Дверь  всё  это  время  была
открыта!
   Когда они  пришли  в  его  комнату,-  дверь  оказалась  незапертой,-  они
увидели, что постель не смята.
   Вещи были разбросаны как попало, на магнитофоне горел огонёк индикатора.
   Записки нигде не нашлось.
   Видимо, он ушёл ещё ночью.
   В ящике тумбочки они обнаружили коллекцию женских трусиков.
   Кажется, кошки совершенно не боятся высоты. Они  расхаживают  по  карнизу
пятнадцатого этажа как дамы по фойе оперы.
   - Он ещё и фотографировал меня в таком виде. Один раз я была в душе,  так
он... Нет, не буду рассказывать.
   - Это очень просто,- говорит он.-  У  них  одинаковые  глаза,  это  сразу
чувствуешь. Женщины без прошлого и мужчины без будущего.
   Он подходит к открытому настежь окну и, закурив сигарету, швыряет  пустую
пачку на улицу.
   - Люблю ночной город.
   Шум автобусов, отъезжающих от остановки перед освещённым зданием вокзала.
   Звонит телефон.
   В пустой комнате жёлтая болезнь  электричества.  На  полу  валяется  пара
чёрных туфелек, и что-то разлито - красные пятна.
   - А вот собаки боятся высоты и такие смешные. Зимой они  разрывают  снег,
пытаясь отыскать косточки, припрятанные когда-то,  ещё  летом.  У  нас  была
собака, так она прятала всё под подстилкой. Бывает, ночью  проснёшься  -  из
коридора какой-то хруст, и спросонья не можешь понять, в чём дело.
   - А правда, что осьминог может задушить человека?
   ...Когда комната погрузилась  в  пожар,  птицы  сгорели  заживо  в  своих
клетках...
   - Кто-то предпочитает пиво, а кто-то  "пепси",  кому-то  больше  нравится
варить кофе в джезвочке, а кто-то любит "экспресс" - у  каждого  свой  вкус.
Только вот посуду никто мыть не любит. Вот вы, например, когда последний раз
брились?
   Птичка в клетке, где твой дом?
   ...ящер Делакруа...
   ...картинки волшебного фонаря на светлых обоях стены в  тёмной  комнате,-
высокие своды парадных залов,  серебряные  саркофаги,  позолоченные  фигурки
скорчившихся  как  эмбрионы  химер...  пронзительно-зелёная  вспышка  звезды
фонаря  в  чёрных  ветвях...  красные  квадратики  окон,  приоткрытая  дверь
подъезда, двор...
   ...спят под одной крышей, разделённые стенами, но видят разные сны; утром
они выходят из дома, каждый по своим делам; вечером они возвращаются,  чтобы
лечь спать; есть люди, которым нравится жить в старом городе,  а  кто-то  не
выносит запах, который всегда присутствует в старых домах, к тому же, в  них
обычно темно и сыро...
   Отгородиться дверью от  коридора  и,  оставшись  наедине  с  зеркалами  и
фотографиями...
   Можно уснуть и увидеть сон.
   Проснуться, ещё не зная, что это,- быть может, продолжение сна или  новый
сон,- а уже нужно вставать - время.  И  ещё  не  вполне  проснувшись,  почти
машинально,  выбраться  из  постели,  протянуть  руку  к  одежде  и   начать
одеваться.
   И наспех позавтракав  при  электрическом  свете,  спешить  в  темноту  по
ночному ещё снегу, чтобы успеть к электричке, ехать, и вокруг люди...
   И ты понимаешь, что ты вернулся.
   Ты знаешь, что должен ехать, знаешь, какое сегодня число какого месяца.
   И это реальность - потому что ты вернулся и можешь вспомнить, какой  была
погода вчера, и как ты провёл вчерашний день и вчерашний вечер...
   Ты уже не можешь вспомнить свой сон.
   Но этот вагон, такой же как  другие  вагоны,  эти  люди...  Разве  нельзя
ошибиться?
   И не сразу заметить это, может быть, через неделю, месяц или  год,  много
лет - -  ты  вдруг  понимаешь,  что  это  другая  реальность...  Или  просто
почувствуешь вдруг, что что-то не так... Они станут  уверять  тебя,  что  ты
всегда жил здесь.
   Им проще, они всегда знают, что ты - это ты.
   Ведь это они заставили  тебя  вернуться  и  ехать  в  этой  электричке  с
замёрзшими окнами, и знать... Хотя, конечно,  ты  всё  равно  проснулся  бы,
пусть на три часа позже, в этой же комнате - - так говорят они.
   Они говорят, что знают.
   Они станут потешаться над тобой, вытащат тебя на свет.
   - А правда, что вы сомневаетесь в том, что вы - это вы?
   Нельзя же быть таким скептиком.
   Кто-нибудь заявит, что это уже было написано, и скажет, кто это написал.
   Он знает.
   На снах можно сделать состояние, если уметь их разгадывать.
   И вообще, об этом уже написано.
   Про то, как он жил на мансарде и каждый вечер зашторивал окно.
   - Расскажи мне про льва!
   Он всегда проверял дверь, закрыта ли, но однажды забыл.
   И они вошли.
   Я всегда выгляжу. Даже когда я - это кто-то другой.
   И они найдут меня и, вытащив из-за шкафа, заставят  есть  торт,  а  потом
будут хлопать в ладоши, кружась в  танце  как  чернь  на  празднике  падения
империи, и ей станет больно видеть меня  таким,  и  она  уйдёт,  а  меня  не
отпустят, и я снова с томлением буду ждать рассвета...
   Вернуться может лишь тот, кто никуда не уходил.
   - Есть такая игра, выйти из комнаты и, притаившись за дверью, подслушать,
о чём говорят те, кто остались. Может быть, они говорят  о  тебе.  А  теперь
спать! Мама скоро вернётся и будет ругать меня за то, что ты до сих  пор  не
спишь.
   Рассвет над трамвайными путями. Люди, покинувшие свои дома, выстраиваются
в толпы на остановках, а на льду замёрзшей  реки  умирают  в  снегу  раненые
партизаны.
   - А сейчас,- говорит он,- я сделаю тебе настоящий охотничий пунш. Ты  был
когда-нибудь на охоте? Хотя, неважно. Я тоже никогда не был.
   Шарить во тьме руками, пытаясь найти свою голову, или  петлять  по  лесу,
запутывая следы, и заблудившись, потом долго искать дорогу обратно.  Они  не
будут искать тебя, они дождутся, когда ты выйдешь к ним сам.
   Я замерзаю, мы все замерзаем и скоро забудем, откуда и куда мы едем.  Как
это странно... Когда я вернусь, никто и не заметит, что меня не было.
   И где же мне теперь искать её?
   Она ушла, и они не отпустят меня. Но нет, нет! Она не ушла, просто её ещё
не было!
   Наверное, я сошёл с ума, если думаю, что она услышит. Для  чего  я  играю
среди них самого себя и прячусь за  шторой,  созерцая  фонари  набережной  и
ночные деревья, и тени...
   Я мог бы собрать коллекцию женских трусиков, как тот, другой.
   Выше от пупка сокрытые пеленой тумана, они  бредут  по  самые  трусики  в
чёрной чулочной воде.
   Изучение анатомии женского белья по следам на снегу и отпечаткам в гипсе.
   Из окна открывается вид на небо и кирпичные трубы  каминов  квартир,  что
лежат глубоко под равниной снегов зимних крыш.
   Снова стоять у окна и высматривать чужие следы.
   Снова прятаться, когда они постучат в дверь. Или бежать вниз по лестницам
и на первом же трамвае прочь! - прочь по кольцу  транспортной  сети,  всегда
возвращаясь.
   И всегда невовремя.
   - И вот что плохо,- говорит  он,  вытряхивая  остатки  кофе  из  пачки  в
кипящую в кастрюльке воду.- Если ты ушёл, то вернуться  уже  не  сможешь,  а
если ты сумел вернуться, то, наверное, не так уж далеко  ты  и  ушёл.  И  ты
знаешь, хочется уйти, по-настоящему уйти, и посмотреть, что  же  там.  Может
быть, и возвращаться не стоит?
   По полу тянет сквозняком, а за окном в окнах скоро погасят свет и  зажгут
его снова - окна,  выходящие  на  старую  площадь  и  узкие  кривые  улочки,
каменные мостовые и сырые стены домов, сгорбленные фонари  и  снова,  снова,
снова... зима.
   И идёт дождь.
   И я каждый раз возвращаюсь туда,  откуда  она  ушла,  и  никогда  не  иду
дальше...
   И падает снег, и дети наряжают ёлки, и старенькая женщина в старом городе
продолжает отсчёт: "Я живу здесь уже тридцать шесть лет..."
   И контролёры проверяют билеты.
   - А вон там скоро будет торговый центр,  а  здесь,  помнишь,  здесь  была
кофейня, мы ещё заходили сюда, помнишь?
   И у беременной суки родятся щенки.
   А рыба протухнет.
   - Ты знаешь эту историю о том, как протухла рыба, а собака  осталась  без
крова? Нет? Ладно, я расскажу тебе её  перед  сном,  чтобы  ты  заснула.  Но
только без обмана, договорились? А то я пожалуюсь твоей маме.
   Никакой истории  о  протухшей  рыбе  я  не  знаю,  но  раз  уж  пообещал,
приходится сочинять находу.
   - И вот, однажды ночью разразилась страшная буря, и стёкла в зимнем  саду
были выбиты вместе с крестовинами чудовищными порывами ветра, которые сорвав
той же ночью крышу с собачьей будки, оставили несчастное животное без крова.
Лишь к утру буря утихла, и рыбаки, остававшиеся всю ночь в укрытии,  смогли,
наконец, выйти к реке. А в это время собака бесприютно скиталась по двору  и
тихонько скулила. К обеду она успокоилась и прилегла подремать на  крылечке.
Тем временем бригада стекольщиков восстанавливала порядок в зимнем саду,  но
дело продвигалось  медленно.  Каждый  раз,-  словно  бы  тут  было  замешано
какое-то роковое заклятье,- стоило вставить  новое  стекло,  как  кто-нибудь
неловким движением выдавливал его, или оступался и падал, обрушивая  его  на
пол вместе с рамой, и оставался лежать среди осколков. Наконец,  стёкла  всё
же были вставлены,  и  бригада  стекольщиков,  распив  по  случаю  успешного
завершения работы бутылку портвейна, чинно  удалилась.  Вскоре  вернулись  и
рыбаки, и вернулись с уловом. И никто бы ничего  не  заметил,  когда  бы  не
скорбный вой оставшейся без крова собаки, увидевшей  выглянувшую  из-за  туч
луну. Весь дом переполошился. Остаток вечера и вся ночь  были  потрачены  на
восстановление  будки.  Тем  временем  собака  была  принята  в  спальню  и,
пригревшись на пуховой перине, уснула.  По  её  довольной  морде  расплылась
улыбка совершенного блаженства. А к утру рыба протухла.  Так  и  закончилась
эта история.
   - А почему никто не положил её в холодильник?- спрашивает она.
   - Не знаю,- говорю я.- А теперь спать.
   - А что такое портвейн?
   Чудовищно глупо, боже мой, как же это чудовищно глупо,  ехать  куда-то  в
промёрзшей электричке, рассказывать на ночь  нелепые  истории  и  оставаться
одному, или жениться и завести детей, и снова рассказывать нелепые  истории,
сочинять прошлое своей жены и своё будущее, и снова,  снова,  снова  нелепые
истории, снова один в промёрзшем  вагоне,  куда-то  снова...  Или  выйти  на
какой-нибудь из этих станций. Но зачем? Чтобы всё это кончилось?  Отсутствие
смысла ещё не производит смысл.
   Я хочу вернуться, всё, что  я  хочу,  это  наконец,  приехать,  я  должен
вернуться, иначе они решат, что я ушёл насовсем и займут мою комнату.
   Она вернётся, я буду ждать её, и она вернётся. Я не знаю, где искать  её,
и я останусь там, куда она однажды вошла, чтобы она могла найти  меня,  если
она захочет меня найти.
   Всё слишком нестройно и слишком долго, и если я не умер, я бы  уже  давно
должен был приехать. Скоро начнёт светать, и я  буду  стоять  у  окна  своей
комнаты, а на плите будет разогреваться мой завтрак,- у  меня  ещё  остались
две банки салата.
   Или что там у меня ещё осталось?
   Этот город, так много людей живут здесь дольше, чем я живу на свете,  так
много людей покупают подарки  и  собираются  вместе  или  сидят  поодиночке,
каждый у своего телефона, отгородившись от лестничной клетки входной дверью,
отгородившись подъездом и кодовым замком,  отгородившись  двойными  стёклами
окон и своей фамилией, и фамилией жены.
   Никто не скажет мне, как её звали. Никто никогда не называл её так.
   Одинокая женщина работала всю ночь, а теперь возвращается домой,-  раннее
утро, толпы людей в метро. Все добираются на работу, она хочет спать, она не
спала всю ночь, но никто не уступает ей место, и она дремлет стоя,  повиснув
на поручне. Раннее утро в метро, на часах новый день, она возвращается.  Там
осталась её девочка с почти незнакомым ей человеком. Он должен  был  уложить
её спать, но она могла закапризничать и не уснуть.
   Поспать, хотя бы немного... Нужно будет уговорить его остаться до  вечера
или хотя бы...
   Выйти в тамбур, я не  могу  больше,  выйти  в  тамбур...  Какая  огромная
страна!
   - Лучше всего с утра, это кофе. Причём не растворимый,  а  настоящий,  из
джезвочки. Это тебя сразу взбодрит. Эй, просыпайся! Давай, всё уже готово.
   Солнце. В окнах снега и солнце. Бледное голубое небо, платформа, проехали
платформу, без остановки. Все поднимаются со своих  мест,  нужно  подняться.
Следовало выйти в тамбур заранее, сейчас в голову полезут  глупые  мысли.  Я
знаю, как всё это начнётся, это всегда начинается так, всё начинается снова.
   Эдвард Мунк, норвежский художник, очень боялся  прихода  Гитлера,  потому
что Гитлер рисовал картины короткими  мазками,  а  он,  норвежский  художник
Эдвард Мунк - длинными линиями. Но немецкие офицеры отнеслись с уважением  к
мэтру экзистенциализма... Откуда это и почему?
   Заснеженная  Прага,  изломанные  простыни  крыш  и  замёрзший  фонтан  на
площади. Или это был сон?..
   Нельзя было спать в электричке, теперь будет знобить, и  вот  так  каждый
раз, а? Ну ты подумай!..
   2. Рандеву
   Полукруг окон, застеклённое пространство освещённой комнаты.
   Она сидит на табуретке и курит, наблюдая за моими безуспешными  попытками
завести виниловый проигрыватель. Ей наплевать, заведу я его, или нет. И  мне
становится всё равно. Я говорю: "Может быть, обойдёмся без музыки?" И в этот
момент проигрыватель заводится, и опустив иглу на пластинку, я выключаю свет
и по одной зажигаю свечи.
   Мы проводим ночь вместе, и когда она открывает  дверь,  чтобы  уйти,  мне
кажется, что это утро будет ещё лучше, чем могла бы быть ночь. Но когда  она
исчезает, и я слышу её удаляющиеся шаги, я понимаю,- зная, что это  нелепо,-
что потерял её навсегда.
   Когда я смотрю на неё, я иногда думаю, что должен лишь захотеть её, нужно
лишь захотеть её... И жадно ловлю каждый её  жест,  каждую  позу  в  надежде
вызвать в себе желание, но оно рассеивается как дым или как сон каждый  раз,
когда я хочу за него ухватиться. Если бы я сумел избавиться от  этой  мысли,
меня перестало бы раздражать, что она производит столько ненужных движений.
   Я произвожу слишком много ненужных мыслей.
   Скоро время, отпущенное мне, истечёт, и я никогда не узнаю,  какой  могла
бы быть ночь, а утро каждый раз оказывается таким, каким я его знал всегда.
   Ветер и шум прибоя во тьме тумана.
   Я позвал её, и она пришла, просто потому что больше идти некуда. Мы могли
бы придумать  историю,  прекрасную  как  те,  что  мы  слышали,  стоит  лишь
захотеть... Но в конце концов мы бы всё равно поняли, что единственное,  что
нас держит - это то, что нам некуда идти, а значит, незачем разлучаться.
   Я не выбирал её, а она не  выбирала  меня.  Просто  мы  встретились.  Так
получилось - и она, и я искали одного и того же, и наверное, искали  бы  ещё
долго. Нужно лишь захотеть...
   У меня был её телефон, и я позвонил ей.
   Она сказала: "Я думала, что никогда больше не услышу твой голос".
   А я сказал: "Когда тебе захочется остаться одной, приезжай ко мне".
   И она сказала: "Я приеду сейчас, можно?"
   И я сказал: "Да".
   Родственников не выбирают, и мы не выбирали друг друга.
   3. Это и был джаз
   Порою невозможно поверить, что  это  всерьёз.  Она  оборвала  лепестки  с
цветка шиповника и бросила его на влажный  асфальт,  и  пошла  дальше  вдоль
сходящихся рядов белых и серых зданий в бледных сумерках,  и  скоро  взойдёт
солнце, и мы поймём, что всё это было неважно.
   Она никогда не вернётся.
   Ещё нет машин, и людей ещё нет на улицах, и я вернусь домой и лягу спать,
хотя это так скучно, и проснувшись, пойму, что всё это было неважно, и ничто
не изменит того, что было и будет в моей жизни,  и  я  пойду  дальше  рядами
безликих домов, и все будут спать, и никто не узнает, что я уже был здесь, и
что она ушла.
   Цветы шиповника в запоздалом майском тепле, и уже июнь, и  наверное,  мне
пора возвращаться.
   Пора  возвращаться,  полно,  уже  темнеет,   и   на   улицах   становится
небезопасно, дворы стихли, и улицы, и в магазинах выключен свет, и  включена
сигнализация, и не нужно. Можно было сделать так,  а  можно  было  иначе,  и
счастье казалось тебе таким близким, ты был меньше чем в полушаге от победы,
и стоило протянуть руку... а можно  было  и  не  протягивать,  к  чему  этот
труд... сегодня ты мудр и знаешь,  что  всё  это  было  неважно,  всё  могло
случиться и по-другому, но и тогда не могло бы повлиять на то, что неизменно
- мировые законы и твой жребий, и путь к счастью или снежным вершинам,
   попробуй, представь их в  воображении,  когда  вернёшься  в  свою  тёмную
комнату сегодня, в комнату, выходящую окном на  другие  окна,  в  комнату  с
открытым окном и летними  закатами,  и  зябкими  предрассветными  сумерками,
которые тайна,
   и зеркалом,
   крестовиной окна и кипятильником в фарфоровом чайничке, и твоей  кроватью
с продавленной сеткой, в комнату, где до утра ты будешь один, и будет утро,
   и завтра ты встретишь рассвет и ляжешь спать, потому что захочешь  спать,
а когда проснёшься
   Лето уходит, будет и ещё лето,
   и женщины ещё не раз будут извиваться в танце по ежевечерней программе, и
ты будешь презрительно кривить губы, а платить предоставишь другим, и  никто
не заметит тебя среди них, и ты не  отличишь  её  от  других  женщин,  когда
будешь пытаться воссоздать её лицо по памяти, и она ушла и  не  вернётся,  и
это неважно,
   и ты можешь купить одно облегающее платье на  всех,  на  всех  женщин,  и
чёрные очки, и пятнистую косынку, одну на всех, и парик и  надевать  его  на
всех женщин, которые будут изображать то, что ты захочешь от них, пока ты не
разоблачишь  их  обман,  а  ты  можешь  сделать  вид,  что  ни  о   чём   не
догадываешься, и тогда вы будете играть в игру, где они будут той, что ушла,
а ты - никем, и никто  не  догадается,  и  это  неважно,  неважно,  слышишь,
неважно!
   Вы вместе встретите предрассветные сумерки, она будет спать и дышать тебе
в плечо, лёжа рядом с тобой в постели, и её голова  будет  лежать  щекой  на
подушке, и если  она  вдруг  откроет  глаза,  ты  сможешь  закрыть  глаза  и
притвориться спящим.
   Стоит ли писать ловкие письма, чтобы оправдаться в неловкой жизни,  стоит
ли писать ловкие письма без адреса, и наверное, даже без адресата,  и  пусть
они все играют в эту игру, а ты нарисуешь  им  маски  в  голубых  и  красных
тонах, и маски, окрашенные охрой, как на иконах,
   или гипсовые маски,
   маски из папье-маше,
   лица женщин, которые никогда не  уйдут,  и  женщин,  которые  никогда  не
вернутся, и никто не будет знать, было ли это когда-нибудь важно, и ничто не
повторится вновь,
   ты можешь проснуться в чужой комнате, если захочешь,
   (красиво обставить провал - не это ли способ убедить себя в победе или  в
том, что всё могло случиться иначе), и вот ты стоишь,  победитель  на  синих
досках подмостков, и ловишь в ладони охряные цветы  осени,  и  воспламеняешь
сложенные из сухих сучьев и старых декораций костры своей памяти, и некстати
закашлявшись от дыма, что придаёт всему видимость реальной  жизни,  уходишь,
держась за перила, чтобы не упасть, поскользнувшись на мокрых ступеньках,
   осень сгорает дотла, снег заметёт следы, и она не найдёт  тебя  даже  для
того, чтобы разоблачить твой обман
   или вернуться,
   она никогда не вернётся,
   и снег заметёт все следы,
   а завтра
   В серых холстинах они приходят, в  сумерках  до  рассвета,  чтобы  успеть
переодеться перед дневным представлением, которое всё равно состоится,  даже
если начало будет неуспешным, и зрители будут тупо  дремать  и  сетовать  на
зябкость и ранний час, и на то, что занавес открылся с  опозданием  на  одну
почти докуренную сигарету, и на что-то ещё, что в такую рань нельзя  выпить,
и вообще, они пришли оттянуться, а вы,  едва  успев  переодеться  к  выходу,
играете коварных любовников, соблазняя собственных жён, и  нацепив  бумажные
маски воинов и шутов, устраиваете на наших  глазах  оргию,  а  мы  не  можем
выпить даже бутылочку пива, и что это за дело, когда сатиры  отплясывают  на
женских платформах, а не копытах, и почему лишь на сцене происходит то,  что
должно принадлежать нам!
   Не лучше ли просто спать и видеть сны,
   но сны непредсказуемы,
   зато их можно забыть и увидеть новые,
   чтобы видеть сны не нужно вставать в такую рань,
   чтобы видеть сны, не нужно думать
   и платить за других,
   и оплачивать расходы чьих-то любовниц.
   И не пора ли уже собирать ветошь для костров, мы все на одной сцене,  где
летом играют осень, а осенью -  лето,  и  так  наступает  зима,  и  в  окнах
зажигают свет, а за окнами падает снег и тает, потом вода  замерзает,  и  на
дорогах становится скользко. Я так  редко  вожу  машину,  что  мои  знакомые
боятся со мной ездить, и только она одна могла не побояться сесть  рядом  со
мной,
   да и то, не зная меня, и лишь потому, что время было уже позднее, и нужно
же было как-то добраться до дома.
   Она говорит, что не любит джаз, но понятия не имеет, что это такое, и  мы
не скажем ей,
   и проснувшись,
   она удивится тому, что оказалась в незнакомой комнате,
   и вздрогнув от чьего-то присутствия рядом с ней в постели,
   вдруг всё поймёт, но мы ничего ей не скажем,
   и она так никогда и не узнает, что это и был джаз.
   4. Пастушка
   Она гасила свечи в моей комнате,  накрывая  каждую  ладонью  и  не  боясь
обжечься, а я смотрел на неё, лежа в постели и боясь пошевелиться, как будто
от этого зависела прочность стен и оконных стёкол, и  зима  могла  ворваться
сюда метелью и холодом снега,- я смотрел, как она гасит свечи.
   Потом она стала раздевать себя, и её движения  создавали  графику  театра
теней на бледных от лунного света обоях стен. Она  легла  рядом  со  мной  и
назвала меня по имени, и тогда я пошевелился.
   Теперь бояться было нечего - я мог отвернуться  к  стене  и  притвориться
спящим или повернуться к ней и принять бой.
   Фанерная дверь. За стенами переодеваются ко сну люди и гасят  свечи,  всё
обошлось без скандалов, и можно считать, что бал удался.
   Сегодня бал почтила своим присутствием сама госпожа *** и, обронив  веер,
произнесла шутку, которой все ответили почтительным  смехом,-  положительно,
бал удался, и теперь они гасят свечи и переодеваются ко сну.
   Имена порхают над нами как незрячие бабочки в темноте наших спален.
   Почему же я всё не решаюсь закрыть глаза, хотя и выпил совсем немного,  и
голова не кружится, а я почему-то всё не решаюсь закрыть глаза.
   Я поворачиваюсь к ней, но она уже спит.
   Статуэтки, украшающие мрамор перил, как выбеленные ветром и дождями кости
умерщвлённых зверей. В садах луны и в садах солнца.
   Женщины повелевают нам оставаться и ждать, каждый раз оставаться и  ждать
новый выход. Или новую выходку.
   Бутерброд за столиком придорожной кухни, закрытая изнутри на ключ комната
в мотеле с видом на автостоянку. Я потею от волнения, когда они в первый раз
делают это со мной, а они умеют видеть и слышать,  и  даже  дышать  в  своих
масках, как будто срослись с ними, и если это искусство,  то  я  обречён.  Я
вечно буду неправ, потому что искусство - это путь к новой заре, а я  каждый
раз буду возвращаться сюда.
   Но что это. Вокруг всё те же лица. Они возвращаются.
   Они называют искусством прыжки по сцене под звуки умирающих скрипок,  что
изображают вспыхивающие в агонии свечи.
   Уметь погасить их, не обжегши руку.
   Уметь правильно угадать  имя  в  темноте,  когда  ложишься  в  постель  с
мужчиной - она научилась этому.
   Она уснула, и я отворачиваюсь к стене.
   Рассвет в пустых комнатах,  на  бледных  стенах,  на  лицах  спящих  и  в
зеркалах.
   Увидеть тебя и стать прозрачным, чтобы не вспугнуть твои сны.
   Или стать невидимкой.
   В садах луны и в садах солнца, и не прячась более в тени мраморных статуй
и лестниц, приблизиться к тебе и смотреть на тебя всё время, или  умереть  у
твоих ног
   как тёмный рыцарь озёрного  края  при  свечах  на  балу  двоюрной  сестры
принцессы, где смех - карнавальный наряд.
   И негде укрыться.
   Быть невидимкой на галерее теней и фонариков.
   Я вырезаю из бумаги птиц и посылаю их вестниками восходящему солнцу.
   В окнах бумажный смех, а на столе  букетик  бумажных  цветов  в  гипсовой
вазе.
   Комнаты- невидимки за зеркалами стен, тусклый рассвет в коридорах и  тени
на лестницах.
   Завтра она уже не сможет вспомнить моё имя.
   А её имени я никогда и не знал.
   Общий план: Панорама заснеженных крыш, чёрные пятнышки  мансардных  окон,
серое небо над каминными трубами. Пустое зимнее небо.



   Иннокентий А. Сергеев
   Л И Б Р Е Т Т О Д Л Я Ж О Н Г Л Ё Р А

   1990 г.
   Пролог
   Было летнее утро.
   На утоптанном песке дороги, пустынной, как  обычно  в  это  время  суток,
сидел  человек  и  уплетал  бананы.  Одет  он  был  скорее  странно,  нежели
неряшливо. Возраст его определить было  бы  столь  же  трудно,  как  возраст
рыцаря на миниатюре старинной рукописи, - можно было сказать только, что  он
не молод, но пожалуй, что и не стар. Бороды у него не было,  или  же  она  у
него не росла, как это сказано об Александре Македонском, неважно кем.
   Человек этот сидел  спиной  к  дороге  и  был  настолько  поглощён  своим
занятием, - не  лишённым,  видимо,  известной  приятности,  -  что  даже  не
заметил, как справа от него на песок легла тень.
   Доев очередной банан, он обернулся, вероятно, для  того  чтобы  аккуратно
разложить кожуру на дороге в  виде  морской  звезды,  как  он  это  проделал
предыдущие пять раз, и только тогда обнаружил, что за его спиной стоит некий
упитанный господин, одетый по-дорожному - с саквояжем  в  руке,  благородной
внешности, добродетельный, милостивый и великодушный, мудрый и щедрый, стоял
он в непринуждённой позе, возложив свою правую руку в  белоснежной  перчатке
на изящную, ручной работы трость и, словно бы задумавшись о  чём-то  важном,
смотрел.
   Скарамуш, - а это был именно он, - застыв с  банановой  кожурой  в  руке,
приветливо улыбнулся.
   - Вот, - пожаловался он незнакомцу. - Не могу удержаться.
   Он помахал кожурой.
   - Не могу устоять. Вредно есть столько мучного, а вот...
   - Мучнистого, - негромко поправил его господин с  тростью.  -  Позвольте,
однако, спросить, на что вы собираетесь употребить эту кожуру?
   - Разложу её на дороге, - просто ответил Скарамуш.
   - Позвольте узнать, зачем?
   - Вдруг кто-нибудь поскользнётся. Смешно будет.
   Незнакомец осуждающе покачал головой.
   - Дурацкая шутка, - сурово заметил он.
   - Верно! - весело согласился Скарамуш. - Дурак будет, если поскользнётся!
   Незнакомец не засмеялся.
   - Мне представляется, -  сказал  он  после  некоторой  паузы,  -  что  мы
попутчики.
   - Это зависит от того, куда следует ваша милость.
   - Скорее, от того, куда следуете вы.
   - А куда-нибудь, - беспечно отозвался Скарамуш.
   - Позвольте, однако, спросить, как вы предполагаете узнать то место, куда
вы идёте.
   Скарамуш погрузился в раздумье.
   - Что-то я не понял, - признался он наконец.
   - Когда вы придёте...
   - Да?
   - Как вы узнаете, что пришли?
   - Куда?
   - Туда, куда вы идёте.
   - Не знаю, - пожал Скарамуш плечами и тут же добавил. - А вы как думаете?
   Ответа не последовало.
   Скарамуш поднялся на ноги.
   - А я вот виноградом торговать пытался. Вы бы лучше  спросили,  откуда  я
иду.
   - Мне это не интересно, - сказал незнакомец.
   - Напрасно. У меня был  виноград  всех-всех  сортов,  самый  отборный!  И
дамские пальчики, и дамские зубки, и дамские коготки, и...
   - Можете, не продолжать.
   - Но увы!
   - Я вижу, вы не слишком преуспели.
   Скарамуш скорбно вздохнул.
   - Не повезло?
   - Очень повезло! Повезло, что ноги унес...
   - Как же мне называть вас... - задумчиво проговорил незнакомец.
   - Что вы, ваша милость! - всплеснув руками, заторопился Скарамуш. - Я  не
более, чем скромный виноградарь, какое уж тут названье!
   - Но теперь вы более не виноградарь, - заметил незнакомец. - Если  я  вас
правильно понял.
   - Увы, - печально произнес Скарамуш. - Вы меня поняли правильно.
   - Я буду называть вас Попутчик.
   Скарамуш смиренно склонил голову.
   - Как будет угодно вашей милости.
   - Пойдёмте, я что-то устал стоять.
   - Постойте!
   - Да? - незнакомец обернулся. - В чём дело?
   - А как мы узнаем, что уже пришли?
   - Я пойму, - сказал он и едва слышно добавил. - Я большой мастер по таким
делам.
   - Тогда я буду называть вас Мастер! - сказал Скарамуш,  воодушевляясь.  -
Мой Мастер, могу ли я просить вас об одной милости?
   - Сколько угодно, однако, пойдёмте же!
   Скарамуш бросился догонять.
   - Зовите меня Скарамуш, мой Мастер. Видите ли, таково моё имя.
   - Ну что ж, пожалуй, так будет даже лучше, - согласился незнакомец.
   - А ваше имя?.. - спросил Скарамуш, всё более набираясь смелости.
   - Людовик, - с достоинством произнёс его теперь уже спутник.
   - Людовик?..
   - Людовик Пятнадцатый.
   Скарамуш встал как вкопанный и, молитвенно заломив руки, воскликнул:
   - О мой король! Мы объедем весь свет!
   Неизвестно, к кому он обращался, ибо глаза его  были  возведены  к  небу,
бывшему, к слову сказать, безупречно ясным, как обычно в это время года.
   Здесь
   . . .
   Летом в Вавилоне,  мягко  говоря,  душно.  Словно  бы  исполинская  птица
накрыла его своей неподъёмной тушей и с  терпеливой  сонливостью  высиживает
кладку, а ты по её милости каждое утро с тоской отдираешь  своё  разваренное
тело от липких простыней, тащишься в душ и с  омерзением  подставляешь  себя
под жидкие струйки  безнадёжно  тёпленького  душа,  потом  заставляешь  себя
выпить сырое яйцо, - о горячем завтраке даже думать противно,  -  и  остаток
дня проводишь в том меланхоличном состоянии, которое можно было  бы  назвать
созерцанием, медитацией или поэтической  грустью,  если  бы  не  было  более
родного и привычного слуху слова: "облом". Облом спать, облом  бодрствовать,
выбираешь нечто среднее. Разум спит, желания дремлют, лёгкие мерно поглощают
табачный дым и уличный смог, свободно  проникающий  через  открытое  окно  в
комнату, поэзия кажется дурью, а высокие порывы души  вызывают  непристойный
смех, единственное же, что представляется тебе  достойным  уважения  в  этом
мире - это вентилятор и холодильник. Спасибо вам за то, что вы есть!
   В один из таких упоительных дней я лежал,  развалившись  на  кровати,  и,
посасывая последнюю из остававшихся у меня бутылок пива, невесело прикидывал
степень своего падения. И тогда я услышал эти тихие звуки.  Немного  изменив
положение головы, чтобы по возможности определить их происхождение, я увидел
капли воды, падавшие на  беззащитные  страницы  раскрытой  на  столе  книги.
Некоторое время я безучастно наблюдал это трогательное и почти символическое
зрелище, пока до меня не дошло, наконец, что если бы  на  месте  этой  книги
было темя моей головы,  капли  эти  не  предвещали  бы  мне  большей  пытки.
Холодильник разморозился.
   Нужно было спасать свою жизнь. Первой, разумеется, пришла в голову  мысль
о бегстве. Но куда бежать? На Огненную Землю?
   И тут я вспомнил, что мои родственники, - а именно, дядя с женой, - давно
приглашают меня погостить у них. Около месяца назад я получил от них письмо,
в один из своих не слишком частых визитов домой (к родителям).  Жили  они  в
небольшом городке километрах в ста от Вавилона, но за шесть  лет  я  так  ни
разу и не наведался к ним - не было настроения. Визиты вежливости  для  меня
нож  острый,  письма,  телефонные  звонки,  поздравления  с  праздниками   и
семейными датами - тоже; поэтому все обидчивые  на  меня  уже  давно  успели
обидеться, а остальные просто сочли меня человеком,  потерянным  для  клана,
затерявшимся где-то в вавилонских лабиринтах, и даже мои родители,  кажется,
окончательно смирились с тем, что я иногда месяцами не даю о себе  знать,  и
даже на Рождество могу приехать в последний день рождественской недели, а то
и не приехать вовсе.
   Понятно, что я не стал отвечать на это письмо и решать ничего, по  своему
обыкновению, ничего не стал, предоставив родне расценивать моё молчание  как
согласие или как невежливый отказ, как им угодно.
   Кто его знает, как распорядится случай и настроение?
   И вот, судьба распорядилась так, что в тот же день, взмокший и  одуревший
от жары и давки в электричке, я свалился им как снег (?) на голову.
   Приняли они меня тепло, хорошо приняли.
   Замечу сразу же, Элиссу я почти не помнил.
   Элисса - это жена моего дяди, то есть, получается, моя  тетя.  Замуж  она
вышла семь лет назад, и только однажды, спустя год после  этого  события,  я
увидел её, да и то, не обратив на неё никакого внимания  в  силу  того,  что
именно в этот момент совершал переход от нервного  возбуждения  к  полной  и
сокрушительной  апатии,   -   заскок,   именуемый,   кажется,   астеническим
состоянием. Настоящее (настоящее ли?) её имя - Эльза. Это не значит, что она
немка; это значит, что у неё родители с прибабахом.
   - Ничего, если я так напишу?
   - Пиши. Они, и правда, прибабахнутые.
   Разумеется, я немедленно отбросил его как явную нелепицу и стал  называть
ее Элиссой. Дядя, услышав это, пожал плечами, но ничего возражать не стал.
   "Она красивая женщина", - думал я и повторял шёпотом: "Красивая женщина",
- и было приятно, что меня никто не  слышит.  В  расщелину  штор  пробивался
резко очерченный синий свет ночной улицы, прорезав комнату до  самой  двери,
он лежал на ковре. Во всём доме спали.
   Спать не хотелось.
   Мне было приятно, и даже духота казалась  домашней.  Я  знал,  что  смогу
завтра отоспаться, и моя противоестественная бодрость меня не тревожила.
   Мимо за окном проехала машина.
   "Ну  разве  можно  так  рано  ложиться?"  -  подумал   я.   Только-только
разговориться успели. А ведь она приоделась. Извинилась, что  ничего  толком
не готовила, зато завтра обязательно что-нибудь вкусненькое состряпает.
   - Племянник родной приехал, сделай что-нибудь этакое, наше!
   А она сказала: "У нас ведь и развлечений-то никаких нет".
   Дядя обиделся: "Как нет, а какие развлечения нужны? Лес  есть,  река.  Не
какая-нибудь, а  настоящая.  Кино  нужно?  Дом  культуры,  пожалуйста.  Там,
кстати, сейчас фильм идёт какой-то американский. Надо в газете  посмотреть".
И я сказал, что не нужно, но он всё равно принялся  искать  эту  газету.  Мы
остались одни. Я всё мялся и боялся посмотреть на нее. Она спросила меня, на
каком я теперь курсе. На пятом уже? Один год остался, да и то неполный.
   - Не трудно учиться?
   Я хотел отмахнуться, но сообразил, что это будет невежливо,  и  не  успел
ничего ответить. Появился дядя со своей газетой. Он включил торшер  и  сунул
мне газету в руки: "Читай. Это наша городская брехаловка. Так себе, конечно,
газетка", - сказал он пренебрежительно и гордо. Хлопнул себя  по  животу  и,
многозначительно посмотрев на жену, сказал: "Ну что, как насчет  того  чтобы
поужинать?"
   И она ушла собирать на стол.
   За ужином он всё рассказывал о своей студенческой  эпопее  и  о  каких-то
своих друзьях в Вавилоне, и всё никак не мог успокоиться. Вздыхал,  что  нет
вина.
   - А то бы бабахнули за приезд племянничка.
   "Ну как там в Городе, новые власти, да?  Давно  я  туда  не  наезжал".  Я
отвечал что-то. Мы переглянулись, и она едва заметно улыбнулась.  Мы  поняли
друг друга.
   (Я заворочался в постели.)
   И всё-таки мне удалось остаться с ней наедине. Я всё пил свой чай, а  она
сидела  рядом.  Сначала  я  только  бубнил  что-то,  а  стоило  мне  немного
разойтись, как она поднялась и стала мыть посуду.  Правда,  тут  же  закрыла
кран и виновато вытерла руки о полотенце,  но  после  этого  я  уже  не  мог
оставаться на кухне. И я ушёл. А потом они легли  спать.  Она  принесла  мне
постельное бельё, и я заговорил с ней.
   - Вот только почитать ничего с собой не взял. Ни о чём  не  думал,  когда
уезжал.
   Она разгладила ладонью простынь и улыбнулась.
   - У нас есть книги. Правда, немного. Я не буду закрывать форточку?
   - Конечно, не нужно. Иногда и читаешь через силу,  но  заставляешь  себя.
Хотя бывает, так умотаешься, что и не до книг.
   - Да, - сказала она. - А всё равно. Потихоньку, потихоньку устаёшь  и  не
можешь уже больше... ждать чего-то...
   Она спохватилась, конечно. И, пожелав  мне  спокойной  ночи,  ушла.  А  я
сидел, не в силах  поверить,  что  она  только  что  произнесла  это.  Таким
голосом.
   "Красивая женщина", - прошептал я и уткнулся в подушку. - "Женщина..."
   Я вспомнил, что забыл выдернуть вилку холодильника из розетки.  Это  меня
почему-то сильно огорчило.  Потом  вспомнил,  что  в  холодильнике  осталось
масло. Теперь оно заплесневеет, фуй, мерзость. И я всё думал об этом масле и
злился: "Далось мне это масло!" И не мог заснуть. А потом  всё-таки  заснул,
но два или три раза просыпался. А  когда  проснулся  окончательно,  подумал:
"Наверное, они уже ушли".
   Было утро, и так тихо было, что я подумал: "Они  ушли".  Я  потянулся  и,
выбравшись из постели, принялся шуметь: жмурясь, раздвинул шторы, подобрал с
ковра покрывало и, напевая песенку без слов, зашлёпал  в  ванную  с  твёрдым
намерением принять душ. По дороге я безо всякой нужды отворил дверь  спальни
и заглянул туда. Я быстро затворил дверь. Стало совсем тихо.
   Я на цыпочках вернулся обратно, забыв про умывание. Они спали.
   И только тут я вспомнил, что сегодня воскресенье.
   Я взял со  столика  свои  часы.  Полдевятого.  На  улице  было  безлюдно.
Заняться было нечем. Через семнадцать минут я понял, что мне скучно,  что  я
голоден, неумыт, а к магнитофону нет наушников.
   "Через полчасика поднимутся", - утешал себя я. - "Потерплю".
   Они проснулись в одиннадцатом часу. Я уже успел побриться и привести себя
в порядок.
   - Проснулся? - сказал дядя. Он был в  майке  и  в  спортивных  штанах.  -
Давно?
   Я сказал: "Да. Прекрасно выспался".
   Он включил телевизор и вышел из комнаты.
   После завтрака он шумел пылесосом. Уходил в магазин и вернулся с бутылкой
водки, которую бережно пристроил в холодильнике. "До вечера", -  пояснил  он
мне.
   Телевизор не выключался весь день.
   Элисса, - я уже называл её так, - хлопотала у плиты.  Я  помогал  ей,  мы
разговаривали. Я окончательно понял, что она ангел.
   Она испекла лимонный пирог.  В  жизни  такого  не  пробовал.  Я  расточал
восторги, дядя довольно посмеивался. Элисса краем фартука отирала пот.
   Вечером дядя предпринял смелую попытку  споить  меня,  подмешав  в  водку
сироп  и  загазировав  полученное  вещество.  Элисса  переполошилась,  но  я
оставался спокоен, - мне доводилось пить и не такое. Элисса пить отказалась.
Я тоже.
   Дядя, став не в меру разговорчив, заставил меня курить  прямо  на  кухне,
сообщив, что детей у них нет. При этом он тоскливо посмотрел на свою жену  и
пожаловался: "Не хочет рожать. Как вот её заставить?"
   Я уклонился от ответа. Элисса ушла, потому  что  на  кухне  сидеть  стало
совсем невозможно. Я вышел на балкон,  -  дядя  называл  его  не  иначе  как
лоджией. Второй раз в жизни я видел балкон на первом этаже.
   - Зачем такой нужен? - сказал я Элиссе. Она стояла рядом. В комнате  орал
телевизор. Она затянулась сигаретой.
   Темнело.
   Она сказала: "Так и живём".
   А я сказал: "Завтра на работу?" - и засмеялся.
   Она кивнула и посмотрела на меня: "А что еще делать?"
   - Как убить время? Или жизнь?
   Она сказала: "Наверное".
   А я сказал: "Я знаю дворец. Есть люди, которые обходят его стороной, есть
люди, которые тянут шею, пытаясь заглянуть в его окна, но если в этот момент
кто-нибудь проходит мимо, они смущаются и делают вид, что  спешат  и  уходят
прочь. А кто-то топчется у дверей, изнывает от скуки,  не  желая  признаться
себе в этом, и поглядывает на людей, которые так же толкутся вокруг, с видом
то ли хозяина, то ли привратника, он и сам толком не знает.  Есть  и  такие,
кто думают, будто двери - это и есть дворец.  Но  стоит  тебе  войти,  и  ты
оказываешься в светлом просторном зале, пахнущем хвоей. Розовые  огни  горят
повсюду, они как шары среди игольчатых веток. И ты делаешь шаг  и  идёшь,  и
чем дальше, тем просторнее зал вокруг тебя, и тем светлее в нём. И ты видишь
пирующих людей. На них праздничные одежды, они узнают тебя, приветствуют,  и
ты понимаешь, что сейчас произойдёт что-то такое, прекраснее чего нет. И  ты
не ошиблась. Вот  входит  Она,  и  платье  Её  переливается  всеми  цветами,
расшитое жемчугом, украшенное поразительной тонкости рисунком, а причёску Её
венчает корона, и ты понимаешь, что это сама Королева. И все  поднимаются  и
поют для Неё. А Она простирает к своим друзьям руки и говорит,  а  голос  Её
чист и нежен, и звонок, звонче серебра!
   - В эту ночь любви пусть соединятся все любящие и любимые!
   И нет ничего, что не было бы  послушно  Её  повелению.  Нет  таких  стен,
которые не растаяли бы от слов Её, голос  Её  усмиряет  само  Время,  и  оно
становится волшебным ковром. И тогда... Тогда всё становится совсем другим".
   - Ещё бы, - сказала Элисса.
   Из квартиры раздался крик: "Жена!" - потом обиженно: - "Же-э-на. А!"
   Она отняла руку и испуганно нырнула в дверь.
   Стало пусто. Её голос был в комнате, далеко. Телевизор молчал.
   Я стоял один.
   По  другой  стороне  улицы  прошла  женщина,  подняла  на   меня   глаза,
потупилась. Проехал крытый грузовик. Потом мотоцикл с коляской.
   Стемнело.
   В окнах электричества двигались люди. У самого бордюра чесалась собака.
   Я вернулся в квартиру и закрыл дверь балкона. Я  вспомнил,  что  на  днях
записал Genesis, и подосадовал, что не захватил с собой кассету.
   Я  очень  жалел,  что  не  догадался  захватить  с  собой   кассеты.   Мы
засиживались на кухне до часа ночи, и я всё говорил, говорил, а она слушала,
улыбалась, качала головой, поправляла прическу,  наливала  ещё  чаю,  резала
пирог, а я жевал и рассказывал ей о сюрреализме, о жизни и смерти,  о  своих
эстетических  воззрениях,   о   Марселе   Прусте,   о   своём   детстве,   о
постимпрессионистах, о сущности Возрождения,  о  христианской  догматике,  о
том, как мне нравятся The Cure, о  версиях  смерти  Моцарта,  об  императоре
Калигуле и... о, боже! Всякий раз, ложась спать, я с ужасом вспоминал о том,
о чём я так и не успел, забыл рассказать, и  понимал,  что  не  рассказал  в
сущности ни о чём. И на другой день я встречал её, когда она возвращалась  с
работы, и мы шли куда-нибудь погулять или посидеть,  и  возвращались  обычно
довольно поздно.
   Бедняжка, как ей было тяжело с её душой и  её  сердцем,  с  её  вкусом  и
чуткостью жить среди всего этого убожества, отупляющей  монотонности,  когда
не с кем даже поговорить, и никто ничего не понимает и не хочет  слушать,  и
озабочен только тем, как бы насолить кому-нибудь, да как бы не загреметь под
грядущее сокращение, да как бы бородавку из-под носа вывести, нюхать  мешает
мясо, не припахивает ли.
   Я звонил ей на работу, я умолял её уйти пораньше, удрать, улизнуть, и  мы
пойдём в парк, мы пойдём за город... Нельзя  сказать,  чтобы  дяде  всё  это
очень нравилось. Я его понимаю. Мы-то ужинали пирожными  или  чебуреками,  а
ему приходилось самому себе что-нибудь готовить и кушать то, что  приготовил
- а куда деваться? Хотя мог бы и в ресторане питаться - зарабатывал  он  для
своей зарплаты неплохо. Жмот.
   Он, должно быть, мечтал о том дне, когда я уеду, и он снова сможет  вести
привычную и спокойную паразитическую жизнь.
   Но когда в тот вечер мы  вышли  к  реке  и  долго  стояли  на  берегу,  и
смотрели, как уходит  солнце,  я  понял,  ясно  и  отчетливо,  что  не  хочу
расставаться с Элиссой.
   Кажется, она думала о том же.
   Прошла неделя. Я уже вполне освоился в этом городке и  пришёл  к  выводу,
что развлечений здесь, и правда,  нет  никаких.  Разве  что  прогуляться  от
парикмахерской до Дома  культуры,  поглазеть  на  аляповатую  афишку,  потом
заглянуть в книжный ларек, тоскливо посмеяться над  выставленными  образцами
человеческой глупости и другой дорогой вернуться к  той  же  парикмахерской.
Можно было ещё пойти на автостанцию, сесть  на  скамейку  и  наблюдать,  как
подъезжают и отъезжают автобусы.
   В лесу было топко, загажено, и одолевали комары.
   И только река была по-настоящему красива. И парк.
   Исследование домашней библиотеки заняло у меня  несколько  минут.  Частью
она состояла из того, на что подписывали на работе (с партийным блокнотом  в
нагрузку), частью из книг, которые теперь, говорят, все читают.
   - Почему бы вам не избавиться от этого хлама и не купить хорошие книги?
   - А где? Как? Какие?
   Она рассказала мне о том, как мечтала когда-то о сцене, а стала инженером
по электротехнике. Зачем, спрашивается?
   - Чтобы убить жизнь, - пошутил я. Но я и сам не знал, зачем я целых  пять
лет сдавал какие-то  экзамены,  спал  за  приборами,  потел,  скучал,  решал
задачки, зачем?
   Она сказала, что раньше брала книги в городской библиотеке.
   Разговаривая, мы иногда вдруг умолкали  и  смотрели  друг  на  друга  или
просто сидели рядышком и молчали. И я держал её руку в своей.  Она  отводила
глаза. Словно стряхнув с себя оцепенение, вставала с места, прохаживалась по
комнате или уходила и включала где-нибудь воду. Или  произносила  фразу,  на
которую не надо было отвечать.
   Я целыми днями бездельничал. Было  приятно  просто  лежать  и  ничего  не
делать. Думать о ней.
   Я пытался было писать стихи, но получалось  скверно.  Бросил.  "Something
Holds Me In The Ties", - хотелось мне петь. Хотелось слушать музыку,  но  не
было хороших кассет. Я перестал рано вставать. Научился рано ложиться. В два
часа по полуночи я гасил торшер,  подтягивал  покрывало  к  плечам,  целовал
подушку и засыпал.
   По ночам дядя просыпался и,  кряхтя,  шёл  на  кухню,  тяжело  ступая  на
половицы, от чего они  немилосердно  скрипели.  Он  звенел  посудой,  хлопал
дверцей холодильника - перекусывал. Поначалу я каждый раз просыпался,  потом
привык.
   Так продолжалось до того самого дня, когда мы вышли с Элиссой  к  реке  и
увидели закат.
   Run With Me
   Мы вышли к реке и  увидели  красное  солнце  и  необъятное  небо.  Лениво
проплывали баржи, оставляя за собой тяжёлые складки червонного зеркала.
   Становилось прохладно.
   - Пора возвращаться, - сказала Элисса.
   - Не хочется, - сказал я.
   - Не хочется, - тихо повторила она.
   И мы постояли ещё, а потом она сказала:  "Но  что  будет,  если  остаться
здесь? Жечь костры, пересчитывать звезды? Варить уху? Жить в палатке?"
   - Всё это одна бутафория, - сказал я.
   - Тогда что? - спросила она. - Всё равно придётся возвращаться.
   - Вовсе не обязательно оставаться на одном месте.
   Я сказал: "Не нужно оставаться на одном месте. Это огромный мир, и  можно
идти всё дальше и дальше,  и  открывать  всё  новые  страны.  Это  огромный,
прекрасный, светлый, неисчерпаемый мир".
   - И в нём можно жить? - спросила она.
   - Я живу в нём, - сказал я. - А это всего лишь вход, и даже не  парадный,
а скорее, чёрный. Можно всю жизнь просидеть у дверей, называя это романтикой
или чем угодно, да так и не войти. Как в притче у Кафки.
   - И кто же страж этих дверей? - спросила Элисса.
   - Ночь, - сказал я. - Нужно миновать её, не задев. Нужно уметь пройти  её
насквозь и не окраситься в чёрное, пронзить её подобно молнии.
   - Пойдём, - сказала Элисса.
   - Нет! - воскликнул я. - Останемся ещё хоть ненадолго.
   - Поздно уже, - возразила она.
   И мы вернулись. Дядя  пребывал  в  самом  мрачном  настроении.  Наверное,
какие-нибудь неприятности. У этих людей вечно какие-нибудь  неприятности;  я
решил не обращать на него внимания. Но Элисса,  кажется,  расстроилась.  Она
такая чуткая.
   Они закрылись в спальне и о чём-то говорили там, - я не слышал, о чём, но
вряд ли о чём-то приятном. Я  лежал  и  читал  ирландские  сказки.  А  потом
постучался и спросил, не составит ли мне кто-нибудь компанию и не попьёт  ли
со мной чаю.  Голос  дяди  ответил,  что  нет.  Мне  показалось,  что  ответ
прозвучал несколько раздражённо. Что мне  оставалось  делать?  Я  отправился
пить чай один. И в этот вечер больше не видел Элиссы.
   А на следующий день к пяти часам я отправился встречать её  у  проходной,
где совершенно неожиданно столкнулся со своим дядей. Не знаю,  что  ему  там
было нужно, но встреча наша не вызвала у него особой радости.  Когда  Элисса
вышла из стеклянных дверей, она сначала увидела меня, а  уж  потом  за  моей
спиной  разглядела  своего  мужа.  Как  она  смутилась,  бедняжка!   Она   в
растерянности смотрела то на меня, то на него,  а  потом  бросилась  бежать.
Бежать! И мы как два идиота пустились вдогонку. Со стороны это, должно быть,
выглядело весьма эффектно.
   Она влетела в автобус, и автобус уехал, а мы остались переводить  дыхание
на пустой остановке. И тогда дядя повернулся ко мне и сказал: "Ты,  кажется,
в лес собирался, за грибами там, ещё куда?"
   - Собирался, - сказал я.
   - Вот что, родной, - произнёс дядя. - Обещают плохою погоду...
   - Ну и что? - не понял я.
   - Ты что, ничего не понимаешь? - разозлился он. - Не видишь, какая ерунда
творится?
   - Где? - спросил я.
   - В общем так, уезжай, пожалуй, сегодня. Не в обиде, нет?
   - Но почему?
   - Так. Так просто, - сказал  он,  похлопывая  меня  по  руке.  -  Значит,
сегодня. Договорились?
   - Раз меня  выпроваживают,  то  я,  конечно,  не  стану  навязывать  своё
присутствие...
   - Ну вот и славно, - сказал дядя. -  Только  ты  не  обижайся.  Мне  ведь
самому это неприятно. Ты же видишь, какая хренота выходит.
   Итак, я должен был уезжать. Мне было так тошно,  что  жить  не  хотелось.
Сначала я плакал, потом просто лежал и смотрел  в  потолок,  потом  всё-таки
собрался, чтобы выйти к последней электричке.  Эллиса  твердо  заявила,  что
пойдёт меня провожать. Дядя буркнул что-то и хлопнул дверью кухни.
   И я уехал.
   А Элисса уехала вместе со мной.
   Она смеётся: "Неужели всё так и было?"
   - Просто цирк какой-то, - говорит она и кладёт последний листок на стол.
   - Но согласись, - говорю я. - Это было довольно комично.
   - Зачем ты всё это пишешь? - спросила Элисса. - Для кого?
   - Для себя, - ответил я. Дурацкий вопрос - дурацкий ответ.
   - Но ведь ты это и так знаешь.
   - Я пишу, что бы не думать. Единственный способ избавиться  от  мыслей  -
это отдать их бумаге.
   - А иначе?
   - Иначе?
   - Что плохого в том, чтобы думать.
   - Ничего. Что плохого в том чтобы жить? Нужно выбрать, оставаться ли тебе
на месте, или идти дальше, только и всего. Сушить свою жизнь по  мере  того,
как она становиться прошлым, для гербария и носиться с  ней  как  с  писаной
торбой, или оставить  её  здесь,  отправляясь  в  будущее.  Здесь,  где  она
произошла.
   Помнишь, мы говорили с тобой  о  лысых  романтиках,  выдумывающих  разные
походы и ритуалы с палатками и ухой на костре, о тех, кто  всю  жизнь  сидит
перед  дверью,  боясь  войти?  Нельзя  оставаться  на  одном  месте,  нельзя
цепляться за прошлое, нужно отдать его... бумаге, холсту...  если,  конечно,
есть что отдавать. А жизнь - это миг. Только что она была,  и  вот  она  уже
прошлое. И у каждого своя дорога.
   - Тогда пиши, - разрешила она.
   - Спасибо тебе, Элисса. Ты прелесть.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   We Can Be So Good Together
   Она стояла на краю платформы.
   Я стоял в тамбуре и смотрел в темноту на дне ущелья, отделявшего вагон от
асфальта, на котором стояла она.
   Я не мог смотреть на неё.
   Она молчала.
   Я сделал над собой усилие и встретил её взгляд. И не мог уйти от него. Мы
стояли и смотрели друг другу в глаза, и мне стало страшно. Машинист объявил,
что посадка окончена, и двери закры...
   - ... ваются. - Она шагнула, и за её спиной захлопнулось.
   У неё перехватило дыхание, она  качнулась,  но  устояла,  я  удержал  её.
Фонари тронулись с места, заскользили тени. Она метнулась  к  дверям,  стала
колотить ладонью, потом обернулась, и я сказал: "Закрылись".
   И сказал: "Пойдём в вагон".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . .
   Мы сели к окну, и я смотрел на неё, а она смотрела на меня.
   - Вот мы и вместе, - сказал я.
   Она медленно кивнула.
   - Всё позади. Уже едем.
   Мы улыбнулись  друг  другу  как  напроказившие  школьники.  Убежали.  Вот
здорово!
   В вагоне было пусто, за окнами было темно. Мы были вдвоем.
   .........................................................................
.........................................................................
   В арабских сказках сплошь и рядом влюбляются по портретам.  Выглядит  это
несколько сомнительно, хотя, конечно, портрет всё же лучше, чем  фотография.
Что если человек не фотогеничен?
   Вундеркинд Лимонадус непременно сказал бы по этому  поводу:  "Портрет  не
заменяет живого лица. Иллюстрацией этому может служить тот факт, что  нельзя
наесться яблоками Сезанна, как бы хорошо они не были написаны".
   Говорят, внешность обманчива.  Не  думаю.  Родственные  связи  определяют
фамильное сходство. Но родство душ так же должно неким образом проявляться в
закономерности  тех  или  иных  черт.  Это  чувствуешь  сердцем.  Как  знак,
подаваемый тебе свыше. Каким ты увидела меня, Элисса?
   - Сначала я не особенно тебя разглядела. Только губы,  выражение  губ,  я
отметила его про себя и всё пыталась вспомнить, почему оно мне кажется таким
знакомым.
   - И вспомнила?
   - До сих пор не могу понять. Наверное, видела на какой-нибудь картине...
   - Уж не Джоконда ли это часом?
   - Но видок у тебя был довольно  поникший.  Потный,  волосы,  прилипшие  к
лицу, на носу очки...
   - А меня, как это ни банально, поразили твои глаза. Я никогда не видел  у
женщин таких осмысленных глаз...
   -  И  только  когда  ты  вышел  к  завтраку,  ты  явился  во  всём  своём
великолепии.
   - Ты не преувеличиваешь?
   - Ничуть.
   - Тогда поподробнее, пожалуйста. Не забывай, я пишу хронику.
   - Я не думала, что такие лица бывают в жизни. Может быть, в  воображении,
в фильме, наконец...
   - Или на картине...
   - Да, но во-первых, ты привёл в порядок волосы.
   - Так.
   - Потом, снял свои очки.
   - Я ношу их больше для понта...
   - Побрился.
   - Ага, вот оно что.
   - Я поняла, что  всё  время  смотрю  на  тебя,  и  это,  наверное,  жутко
неприлично. Я не могу этого объяснить.
   - Никак?
   - Я где-то  читала  про  Наполеона,  что  выражение  его  лица  постоянно
менялось. А ты... как будто что-то говорил глазами...
   - Иными словами, я пожирал тебя взглядом.
   - Да нет же!
   И вообще, что я тебе объясняю? - подойди к зеркалу и посмотри!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Когда мы приехали, оказалось, что метро уже  закрыто.  Я  не  подумал  об
этом, а если бы и подумал, это ничего бы не  изменило.  Денег  на  такси  не
было. У Элиссы тоже. И мы пошли пешком через весь город.
   Великое Пробуждение застало нас в пути, и мы ещё успели проехать на метро
четыре остановки.
   - Так это и есть та самая блудница  на  семиглавом  чудовище?  -  сказала
Элисса насмешливо. - Мы шли всю ночь, и нас никто даже не окликнул.
   - По воле Господа расступились перед нами  волны  багряного  моря,  и  мы
прошли по суше его дна к  обетованной  земле,  -  я  показал  ей  на  корпус
общежития.
   Уставшая, она уснула на моей кровати, а я был так возбуждён, что  не  мог
успокоиться. Я выбежал в  коридор  и  некоторое  время  бесцельно  слонялся,
мучительно пытаясь сосредоточиться хоть  на  какой-нибудь  мысли.  Например.
Попробовать придумать, где мы будем жить? И вообще...
   - Что это за женщина? - спрашивали меня, а я вместо того чтобы  горделиво
подбочениться начинал путано объяснять, что неплохо бы где-нибудь комнату, в
общем,  комната  нужна.  В  ответ  мне  сочувственно  вздыхали  и  говорили:
"Красивая". Иногда вздыхали завистливо, но мне было не  до  этих  тонкостей.
Если я не сплю ночь, то проявляется это прежде всего в том,  что  я  начинаю
плохо соображать. Второй признак - испарина, которой покрывается  всё  тело,
ужасно, ужасно!
   Но комнату я всё же нашёл. А когда проснулся,  долго  пытался  вспомнить,
где она находится, и было ли вообще всё это, или мне это приснилось?
   Но Элисса была. Наяву.
   Уснул я на диване в комнате одного моего друга, - как был, сидя.
   Когда я проснулся, он выдёргивал из розетки "паровую машину чайник".
   - Кофе будешь? - спросил он, заметив, что я открыл глаза. - С коньяком.
   Я кивнул. Он поставил две чашки и банку кофе. Потом  достал  сахарницу  и
две ложечки.
   Я подумал: "Значит, всё это правда".
   - Сколько я спал?
   - Часа три, - сказал он. - Присаживайся.
   - Не знаю, приснилось мне это, или на самом деле было?
   - Было, - сказал он.
   - Будто бы кто-то сказал, что уступает мне свою комнату, потому что я ему
нравлюсь.
   - Приснилось, - сказал он.
   - Я был похож на чокнутого?
   - Немножко.
   - Что же мне теперь делать?
   - А чего ты суетишься
   - Не знаю, - сказал я. - Мы всю ночь пешком шли. Метро уже закрыли.
   - Понятно. Это бывает. Угощайся.
   Я взял мармеладку. Спасибо.
   - Всё лето ты один в комнате. Значит, до сентября место есть.
   - И правда, - согласился я. - Чего я распсиховался?
   - А там снимешь квартиру. Можем скооперироваться.
   - В каком смысле?
   - Если подвернётся недорогая двухкомнатная, то возьмем по комнате.
   - Идёт, - обрадовался я. - Только ведь, наверное, это денег стоит.
   - Заработаешь, - сказал он просто.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Когда я вошёл, Элисса уже не спала. Я поцеловал её и  сказал:  "С  добрым
утром".
   Так мы поцеловались с ней в первый раз.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .. . . . . . . . . . . .
   И явился ему ангел, и от крыльев и лика ангела исходило сияние.
   И, открыв глаза, он увидел небеса и землю, и лестницу от  земли  к  небу,
лестницу всех восходящих, и поражённый невиданным зрелищем,  он  воскликнул:
"Я вижу всё так ясно! Неужели я сплю?"
   - Тебе кажется, что ты спишь, - отвечал ангел.
   Money Talks
   - Сколько дискет ты сможешь заполнить? - спросил он.
   Я подумал немного и  сказал:  "Штук  двадцать  -  тридцать.  Может  быть,
больше".
   - Сколько у тебя своих? - спросил он.
   - Пять, - сказал я.
   - Хорошо, я добавлю. Я уезжаю десятого числа.
   - Успею, - сказал я.
   Я предложил ему десятую часть  от  выручки  с  моих  дискет,  он  сначала
отказывался, говоря, что делает это просто по дружбе, но потом согласился на
пятьдесят процентов.
   Я не сомневался, что у него дело выгорит. У кого же, если не у него?  Так
оно и вышло. Я получил кучу денег. Нелегальная продажа матобеспечения - так,
кажется, это называется.
   К тому времени я уже снял квартиру, - жить в  общежитии  становилось  всё
более неудобно, - и деньги оказались как нельзя кстати.
   Впрочем, когда они бывают лишними?
   Дождь,
   кипящее варево в каменной печи Города,
   фонтан на площади, ядовитая накипь ярких зонтов.
   В глиняном котле площади варят, варят ведьмы сонное зелье,
   помешивая его стальными мечами ветра.
   Как холодно!
   Дождь.
   Ты у камина читаешь книгу, ты сидишь в кресле,  ты  поднимаешь  голову  и
смотришь в окно, и в твоих глазах солнце.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   В оконном провале церкви я увидел  девушку  красоты  необыкновенной,  она
улыбалась мне и, казалось, звала меня взглядом. Я  поспешил  внутрь  здания,
но, войдя, обнаружил, что церковь разрушена, и от  убранства  её  ничего  не
осталось, и нет ни единой лестницы, по которой можно  было  бы  подняться  к
тому, что некогда было окнами. И тогда я понял, что мне явился сам ангел,  и
чувство благоговения охватило меня, и из глаз моих полились слёзы.
   Гимн Афродите
   В приюте оперы многоязыкий шёпот пересохших губ,
   здесь бредят музыкою те, кто с корабля
   услышал пенье морскою пеной оперённых дев.
   Она обходит их и поит с рук, спустившись с неба
   в украшенном алмазами халате, в лазурной чаше
   не топливо мотора Джона Лилли, а кровь - вот таинство её,
   а ветер
   читает тексты гималайских барабанов,
   перебирая чётки
   цветов, и падает звезда, тогда серпом луны
   он их срезает, на лепестках роса. Цвета двух королев,
   на лепке капителей бронза и золото падений и восходов,
   и россыпи рубинов и опалов.
   Там, где следы богини душистой поросли травой, трава нам ложем станет.
   Вокруг же, посмотри, янтарь вскипает, и валятся деревья, и
   дриады в испуге разбегаются от них, как кролики Гонгоры из недр холма, и
   птицеловы торопливо спасают паутину клеток.
   На эту буффонаду глядя, хохочут небеса, так гулко.
   Младенцы новорожденные боги
   улыбкой
   отвечают им во сне.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Lie Back And Enjoy It
   Сюда не заходят на  минутку,  не  заглядывают,  проходя  мимо,  здесь  не
смотрят, ёрзая, на часы, сюда приходят на всю жизнь, и делают её мгновением,
чтобы успеть  прожить  её  без  остатка,  и,  умерев,  рождаются  заново,  и
мгновение длится бесконечно как поцелуй счастья, сюда приносят свою тоску  и
свою любовь, а всё остальное оставляют за дверью на автомобильной стоянке.
   Расслабься, дай отдых глазам, здесь ты дома, здесь твоя жизнь,  здесь  ты
умрёшь. Здесь ты воскреснешь из мёртвых.
   В твоей голове взорвалась новая вселенная, в твоём сердце вспыхнуло новое
солнце, в твоих глазах развернулось небо,  от  тела  твоего  родилась  новая
земля, ты не заметила этого?
   Твоя голова покоится на коленях мамы - космической  ноченьки;  дай  отдых
глазам. Здесь и теперь ты дома.
   Не бойся.
   Никто не тронет тебя здесь, никто не найдёт тебя.
   Те, кто устремились в погоню за тобой, выбиваются из сил, облетая кругами
свои хижины и казармы, они кричат и громко, и воинственно, но им никогда  не
увидеть земель, где не бывает зимы.
   Ты дома, не бойся - никто не тронет тебя здесь, никто не потревожит  тебя
во Дворце Солнца.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   The Day I Die
   Мысль о смерти не вызывала у меня особых эмоций, я встречал её как старую
знакомую, шутил, мы неплохо проводили время. Я знал, что умру,  быть  может,
завтра. Мы накроем на стол, посидим,  поболтаем,  послушаем  музыку,  выпьем
шампанского, а потом я пойду в ванную и вскрою себе вены.
   Когда умираешь, нужно думать не о том, что было, а о том,  что  будет,  и
тогда умирать не страшно. Может быть, это не универсально, но мне помогает.
   Мы торжественно решили, что умрём вместе. Мы были готовы к этому;  каждый
новый день мы принимали как царский подарок и потому были так  беспечны.  Мы
ничего не запасали впрок, даже  пачки  стирального  порошка  покупали  самые
маленькие,  это  вошло  в  привычку,  мы  даже  не  задумывались  о  смысле,
заложенном в таком образе действий, или отсутствии  всякого  смысла,  -  кто
знает.
   Поэтому когда разразился табачный голод, мы  почувствовали  его  на  себе
мгновенно. У меня оставалось полпачки  Шумера,  у  Элли  -  пачка  без  двух
сигарет.
   В газетах трастили о том, что Америка бросает курить. Ну какое мне  дело,
скажите на милость, до Америки? Вот если бы они бросили, а мы подобрали...
   Сцена из Америка Тунайт
   Кристина (жизнерадостно): А ты знаешь, Юджин, говорят,  что  в  Вавилонии
совсем нет сигарет!
   Юджин (не глядя на неё, тоном человека, которому сообщили, что он выиграл
миллион): Да ну! Надо бросать курить! Я вот не курю, а ты, Кристина?
   Кристина (в полном восторге, переходящем в крутую экзальтацию):  Я  тоже!
Ха-ха!
   Юджин (совершенно счастливый): Я - Юджин!
   Кристина (счастливая до невозможности): Я - Кристина!
   Хором: Мы вас любим, а вы нас?!
   Очень поздно или очень рано? Утра ещё нет.
   Серый экран неба, и где-то резкие крики ворон среди дрожащих ветвей.
   Озноб, и два жёлтых эллипсоида - лимоны на чёрном блюдце.
   Подсвечник, обросший седой бородой, над ним огонёк.
   "Ночь догорает в зеркале", - подумал я.
   В голову гаденько заползла мысль, что  если  подойти  к  самому  открытию
магазина, то, может быть, удастся купить сигарет, о боже!..
   Я стал смотреть на крылья ангела на  картинке,  мысленно  отмахиваясь  от
серного дыма дневной скверны, мои цветы...
   Так тихо, и так красиво.
   Она здесь, и мы вместе...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   - Надо бы сходить в магазин, - услышал я голос Элиссы. - Если  подойти  к
самому открытию...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Девочка в библиотеке
   При свете луны на синем песке аллеи учёные мужи  чертят  знаки,  стирают,
зачёркивают, пишут заново, спорят, - она дёргает их за края одежд, досаждает
им, отвлекает от диспута, они сердятся,  отворачиваются,  говорят  о  чём-то
своём, непонятном.
   Ночь в саду луна.
   В окнах дворца красивый свет.
   Картинки витражей - птицы, рыцари, драконы и ангелы.
   Кто-то в чёрной маске прячется у  фонтана,  убегает  пугливо;  лошадь  не
видит его, потому что спит; в окошке кареты темно. Во всех окнах свет.
   Музыка.
   Ночь в саду ворота светятся.
   Маленькая девочка вошла в кабинет библиотеки, когда её папы не было дома,
и принялась копошиться в книгах, свитках и списках, беспечно смешивая  эпохи
и языки, народы и страны. А потом, утомившись,  уснула,  положив  голову  на
древний пергамент, буквы которого были стёрты, и краски выгорели  от  солнца
тысяч и тысяч дней.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   - Какие красивые!
   - Их нельзя срывать, эти цветы.
   Загадка умирает, когда ты срываешь её цветок. Ей можно любоваться лишь на
расстоянии. И всё же, пока у нас хватит желания разгадывать тайны, -  а  это
желание в нас неистребимо, - в них недостатка  не  будет.  Галерея  сфинксов
бесконечна, но каждая разгадка - это чья-нибудь смерть.
   - И потому эти цветы нельзя срывать?
   - Я расскажу тебе их историю.
   Однажды в лесу Ланцелот увидел один из этих цветков,  и  так  залюбовался
им, что протянул уже руку, чтобы сорвать его. И вдруг чей-то голос остановил
его. К нему подошёл эльф.
   - Эти цветы нельзя срывать, - сказал ему эльф.
   - Но почему? - удивился Ланцелот. - Они чья-то собственность?
   - Дело в том, - объяснил ему эльф, - что цветок этот цветёт лишь один раз
и, умирая, оставляет лишь одно семя.
   Потеря каждого из этих цветов  невосполнима.  Мы,  эльфы,  оберегаем  эти
цветы, мы их хранители. Мы собираем их семена и следим за ростками, чтобы ни
один из них не погиб. Только так их можно уберечь от вымирания.
   - Прекрасные цветы эльфов...
   - Прекрасная обречённая раса. Дети земли, они поют её красоту.
   - Это те светильники, которые  может  погасить  порыв  ветра?  -  сказала
Элисса.
   - Это светильники земли, которые гасит ветер времени, - сказал я.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Иногда нам кажется, что мы спим
   Они приходят, чтобы петь нам, и когда они зовут  за  собой,  и  мы  идём,
держась за руки на горных тропинках, - ведь так  легко  оступиться!  -  и  я
слышу, как замирает твоё сердце, это так сладко довериться им!
   Они уносят нас на крыльях своего полёта, и тогда нам открываются  небеса,
которых мы не знали прежде, и мы держим звёзды в ладонях,  и  солнце  качает
нас в колыбели.
   А когда мы опускаемся на траву и пьём  воду  из  родника,  а  вокруг  нас
деревья, девушки в тонких одеждах учат нас танцам этой земли, и нам кажется,
что мы спим, и они снятся нам.
   Иногда они остаются с нами и живут в нашей квартире подолгу, курят,  сидя
в непринуждённых позах, и мы видим дым в зеркалах.
   Иногда их приносит ветер, они влетают в окно, пропахшие  запахами  шумных
улиц; тогда они поют, и их голосам вторит хор, гудки машин аккомпанируют им.
   Или они прыгают к нам в комнату с лучом солнца  и  отряхивают  с  рукавов
цветочную пыльцу, и улыбаются, смущённо и чуточку застенчиво.
   Нам есть о чём спросить их, им есть что ответить и  рассказать;  мы  рады
друг другу.
   Мы на подмостках мира...
   В твоих волосах радуга, на твоих туфлях пена прибоя  и  жемчуг  подводных
земель; эльфы вышили тебе пояс, феи усыпали твоё платье цветами, ногти твоих
пальцев - перламутровые ракушки, ты  смеёшься,  и  в  глазах  твоих  смеётся
солнце и качает нас на волнах тепла и света, и смеха, и музыки...
   Ты знаешь их имена, ты узнаёшь их лица, и они приходят,  чтобы  петь  для
тебя.
   Иногда нам кажется, что мы спим.
   И мы думаем, что это сны, и всё это нам снится.
   A Night At The Opera
   Вот ночь, и сквозняк протискивается в приоткрытое окно, и с ним его свита
- витязи с влажными волосами, - и огонь свечи обращается  флагом,  и  музыка
звучит проникновенней и отчётливей, она уже не где-то. Она в тебе, и ты  сам
- оперный мир. Но ты не здесь уже. Где ты?
   Влюблённые ангелы заглядывают в наши окна.  Нет,  я  не  ревную  тебя,  я
улыбаюсь им и даже приглашаю их на чай. Я знаю, ты украдкой прихорашиваешься
у зеркала. Ты обожаешь цветы и свечи, они живые и такие неженки, -  наш  дом
полон ими, их больше чем гостей на балу в честь рождения инфанты, а ведь они
не гости. Они с нами всегда, как дыхание, как цвет глаз, они смеются нам  из
зеркал, они любят тишину и радуются музыке, они так нарядны.
   Когда в город приходит вечер, какой иллюминацией  мы  встречаем  его!  Он
подкрался  так  тихо.  Он  любит  тебя,  Элисса,  но  слишком  робок,  чтобы
признаться тебе в этом. Я выдал его тайну? Что делать, если он такой тихоня.
   Вот он снова вернулся к нам, бродяга. Что-то он нам подарит сегодня?
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Над бурным яблоневым морем окно, над тёмными волнами ветвей свет. Я  вижу
силуэт женщины  в  высоком  парике,  вот  она  повернулась.  Ночь  не  хочет
отпустить меня и уговаривает остаться, но эта женщина ждёт, и тени провожают
меня, тянутся и отпускают, и появляются снова. Время волнует ветви яблонь, -
невнятный шелест, отблески, - она ждёт меня. Свечи в её зеркалах.
   . . .
   Однажды, придя домой, я обнаружил, что у нас гости. Их было двое - Король
и Скарамуш,  -  они  сидели  на  диване,  а  Элисса  расставляла  бокалы  на
журнальном столике. Я поздоровался.
   Улучив возможность улизнуть из комнаты, я шёпотом спросил у Элли,  что  у
нас сегодня на ужин.
   - Я хотела приготовить курицу, но ведь это  не  принято,  -  сказала  она
растерянно.- Может быть, сделаем вид, что мы уже поужинали?
   - Нет, не годится. А что если поужинать сладким?
   - У меня есть лимонный кекс, морс, шоколад, цукаты...
   - И побольше фруктов. А я достану бутылку токая. Хорошо, припасена одна.
   Итак, с ужином дело было улажено, и я вернулся к гостям.
   Скарамуш тем временем пел какую-то песню,  аккомпанируя  себе  на  лютне.
Песня была очаровательная, но я почти ничего не понял (он пел по-итальянски)
и попросил его перевести. Вот примерно о чём в ней пелось:
   Есть люди, до которых хочется дотронуться рукой,
   Есть цветы, которые хочется поцеловать,
   Есть леса, в которых хочется заблудиться,
   Есть реки, в которых хочется утонуть,
   Есть женщины, на которых хочется жениться,
   Есть жёны, от которых не хочется уходить,
   Есть Скарамуш, и он к вашим услугам.
   Потом мы мило беседовали, и Людовик спросил меня  об  Элиссе:  "Это  ваша
супруга?"
   Я объяснил ему, что нет.
   - При живом муже это, вероятно, аморально. Надо казнить  мужа,  -  сказал
король.
   - Помилуйте, ваше величество, - сказал я. - К чему проливать кровь?
   - Так нужно, чтобы соблюсти законы морали, - пояснил Скарамуш.
   - Ваше величество! - сказал я. - Королю позволительно быть милосердным!
   - Королю позволительно не лебезить перед моралью, - сказал Скарамуш. -  И
этим он отличается от президента Соединённых Штатов.
   - Да? - сказал Людовик задумчиво. - Это  верно.  Ну  что  ж,  пренебрежём
моралью и проявим милосердие.
   Потом он извлёк колоду египетских карт и  стал  забавляться,  раскладывая
пасьянсы. Он взял карту короля и пригляделся к ней.
   - Кажется, похож, - сказал он, наконец.
   Скарамуш немедленно вытащил зеркальце и принялся разглядывать себя в нём.
   - Точно! - воскликнул он радостно. - Похож, - и, погрустнев,  добавил.  -
Только вот на кого, не могу понять.
   - Замучился я с ним, - признался Людовик со вздохом. - Что  ни  день,  то
новые причуды. То  ему  кукурузного  сока  подавай,  то  мандарины  молочной
спелости.
   К тому времени мы уже успели  опорожнить  мою  бутылку,  и  заметив  это,
Скарамуш схватил её за горло и отнёс на кухню. Там он, судя по  доносившимся
оттуда звукам, наполнил её водой из-под  крана,  после  чего  бутылка  вновь
появилась на столе. Полная вина.
   - Единственный фокус, которому я научился, - сказал  Скарамуш.  -  Тем  и
живу.
   И мы пили вино и болтали о всякой всячине  и,  между  прочим,  съели  все
цукаты. А потом мы танцевали и слушали  музыку,  и  Людовик  уже  совершенно
откровенно флиртовал с Элиссой (это при  живом-то  любовнике!),  а  Скарамуш
снова и снова повторял свой фокус; он рассказывал разные забавные истории, и
если его просили спеть, он и не думал отказываться.
   Мы так развеселились, что совершенно позабыли о времени,  и  когда  снизу
раздался обиженный стук (шваброй в потолок), я,  по  привычке  посмотрев  на
часы, сказал: "Полвторого".
   - Кто это? - полюбопытствовал Людовик. - Мертвецы стучатся из-под земли?
   - Да, пожалуй, - согласился я.
   - Живые шумят и мешают мёртвым спать, - сказал он.
   - Как это верно замечено, ваше величество! - рассмеялась Элисса.
   - Однако, это не порядок, - сказал Людовик. Скарамуш кивнул и поднялся  с
места.
   А  потом  мы  стояли  у  открытого  окна  и  прислушивались   к   звукам,
доносившимся из квартиры под  нами.  Оттуда  слышалось  нечто,  напоминавшее
всхлипывания собаки,  и  размеренный  голос  Скарамуша,  повторявшего  тоном
терпеливого милиционера:  "Непорядок.  Не  положено.  Пожалуйте  в  могилку.
Непорядок... Пожалуйте в могилку..."
   .........................................................................
...........................
   Он вернулся, неся целую охапку бенгальских  огней.  Переговоры,  по  всей
видимости, увенчались успехом. Скарамуш непременно  хотел  зажечь  все  огни
разом, но уронил один, и он стал с шипением прожигать паркет.
   - Ничего страшного! - хором воскликнули Элисса и Скарамуш.
   Людовик подобрал с ковра обгоревший прут.
   - Это я возьму на память, - сказал он.
   - Значит, Калиостро всё-таки дал ему эликсир, - сказала Элисса. - Но  что
нам делать с паркетом? Может, прикрыть ковриком?
   A Kind Of Magic
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
   - Вы бросаете семена в воздух? - удивился я.
   Он невозмутимо продолжал своё занятие.
   Наконец, он защёлкнул табакерку и тогда только повернулся ко мне.
   - В  воздух?  -  переспросил  он  насмешливо.-  Ничуть  не  бывало.  Или,
по-вашему, музыка - это то же, что и звуковые волны?
   - Позвольте, -пробормотал я, несколько обескураженный. - Но  ведь  семена
всех растений...
   - Семена? Что вы имеете в виду?
   - Вашу табакерку, - твёрдо сказал я.
   - Вот эту? - он извлёк из кармана то, что только что было  табакеркой,  и
положил мне на ладонь, которую я вовремя успел подставить.
   На моей ладони  лежал  лепесток  белой  розы,  я  увидел,  как  края  его
изогнулись,  и  он  превратился  в  крошечный  кораблик.  Паруса   кораблика
наполнились ветром, и он поплыл с моей ладони, сорвался с неё и  улетел  как
бумажный самолётик.
   - Посмотрите! - услышал я и,  посмотрев,  опешил.  (Ещё  несколько  минут
назад я хвастался про себя, что теперь меня ничто уже не удивит!)
   Мы стояли, окружённые со всех сторон деревьями. Было тихо, только  шелест
листвы и голоса птиц...
   .........................................................................
...........................
   Мы шли по тропинке.
   Я всё ещё был в смятении, и мне казалось, я слышу,  как  дриады  шепчутся
между собой и тихонько смеются.
   Стволы деревьев изгибались и галантно кланялись нам, и  я  увидел  дерево
бук и гвоздичное дерево, ещё лимонное, коричное и дерево-попугая,  я  увидел
вишню и клён, и многие деревья, которых я не видел никогда прежде.
   - Где мы? - спросил я.
   - Разве вы не узнаёте? - спросил  он.  -  Впрочем,  вблизи  всё  выглядит
совсем иначе. А ведь это ваш майорат.
   - Вот как? Но разве титул жалует  не  король?  Разве  это  не  привилегия
короля?
   - А я и есть король, - заметил он, приподняв  одну  бровь.-  Я  -  Король
Магии.
   - Ну конечно! - воскликнул я. - Мне следовало догадаться  об  этом  сразу
же! Простите мне мою оплошность, ваше величество.
   - Добро пожаловать домой, ваша светлость, - улыбнувшись, ответил он.
   Мы вышли к пруду, на другом берегу которого был виден замок,  и  к  замку
этому вела дорожка из цветков кувшинок.
   Король ступил на неё первым. Я последовал за ним.
   .........................................................................
...........................
   Мы вошли в замок. Повсюду висели флаги с гербами, на древках  красовались
гирлянды  цветов.  Столы  были  уже  накрыты,   сидевшие   за   ними   гости
приветствовали  нас  дружным  пением.  Когда  мы  сели  за  стол,  раздались
торжественные звуки труб, им ответили скрипки и гобой, и наконец, флейты.
   Пир начался.
   Внезапно все поднялись на ноги. Разговоры смолкли.
   На всякий случай, я последовал примеру своих гостей.
   В зал вошёл Людовик ХV. Его верный друг Скарамуш, разумеется, был с ним.
   - Вот вы  где!  -  вскричал  Людовик,  завидев  меня.  -  А  мы  объехали
пол-Франции, разыскивая вас.
   - И даже заглянули в Италию, но  там  нам  сказали,  что  вы  только  что
отбыли, - добавил Скарамуш.
   - Это ты виноват! - накинулся на него Людовик. - Я давно уже говорю,  что
оси кареты нужно смазать.
   - Но мой король! Право же, я не виноват, - стал оправдываться Скарамуш. -
Мыши съели всё сало!
   - Старая сказка, - отмахнулся Людовик. - Расскажи что-нибудь поновее.
   - С радостью и удовольствием, о мой король! - сказал Скарамуш и,  отвесив
поклон, взобрался на невесть откуда возникшую кафедру.
   Я подозреваю, что появление её не  обошлось  без  участия  Короля  Магии,
который хоть и не был более нигде виден, но  наверняка  присутствовал  здесь
или был где-нибудь поблизости.
   Скарамуш, откашлявшись для  солидности,  постучал  молоточком  по  синему
бархату кафедры и возгласил: "Курс наглядной философии магистра изящных наук
Скарамуша!"
   Все зааплодировали.
   Людовик тем временем расположился за столом справа от  меня.  А  слева  я
увидел Элиссу и открыл было рот, но она приложила к губам палец.
   Как чудесно, что она нашла меня здесь!
   - История портретиста из  города  Кёльна  Альфреда  Дитриха,  -  произнёс
Скарамуш грозным голосом.
   После чего рассказал такую историю:
   Как-то  раз,  будучи  проездом  в  Ганновере,  художник  Альфред   Дитрих
остановился в маленькой  гостинице.  Развлечения  ради  он  затеял  рисовать
портрет дочки хозяина. Вскоре, однако, он  получил  письмо,  в  котором  его
просили как можно скорее прибыть в Париж. Дитрих, не мешкая ни дня,  покинул
Ганновер, и портрет остался незаконченным. В Париже его ждали многообещающие
заказы, которых он удостоился благодаря стараниям своих друзей.
   Дитрих был великолепным портретистом, и всё же заказчики  его  оставались
неудовлетворёнными, но ещё более  неудовлетворён  своими  работами  был  сам
художник. Какое-то наваждение преследовало его. Все лица  на  его  портретах
были похожи одно на другое настолько, что не имели  почти  ничего  общего  с
лицами его заказчиков.
   Дитрих был в отчаянии, его друзья пребывали в растерянности, не зная, что
происходит с их другом.
   И вот, одним из мартовских вечеров Дитрих  внезапно  покидает  Париж,  не
предупредив  никого  из  друзей  и  не  оставив  никаких  писем  или  устных
распоряжений.
   Он приезжает в Ганновер и разыскивает гостиницу,  в  которой  он  однажды
останавливался.
   - Я вернулся, чтобы закончить портрет, - говорит он хозяину, и в  тот  же
день принимается за работу и не отрывается от неё до тех пор, пока не кладёт
последний мазок. Больше ему нечего добавить, портрет готов. И,  не  дав  ему
просохнуть, Дитрих срывает его с мольберта и швыряет  в  камин,  после  чего
начинает работу  заново.  Но  и  второй  портрет  постигает  та  же  судьба.
Недоумевающий хозяин не решается перечить  чудаковатому  постояльцу,  а  его
дочь уже почти не  покидает  комнаты  Дитриха.  И  вот  однажды,  утомлённый
бесконечной работой, Дитрих рассеянно набрасывает карандашный  эскиз  головы
девушки. Оторвав карандаш от бумаги, он  долго  смотрит  на  рисунок.  Потом
резко поднимается со стула, и ничего не объясняя, расплачивается с  хозяином
и  немедленно  уезжает  из  гостиницы,  но  прежде  подносит  портрет  своей
терпеливой натурщице.
   С этого дня наваждение более не преследует его,  и  он  вновь  становится
таким,  каким  его  знают  друзья  и  прежние  его  заказчики  -   блестящим
портретистом Альфредом Дитрихом из города Кёльна.
   - Всё это очень мило, - заметил Людовик. - Но причём же тут сало?
   - Действительно, причём тут сало? - спросила Элисса, когда мы мыли посуду
на кухне.
   - Этого я не знаю, - сказал я, отдавая ей тарелку. -  Но  Скарамуш  прав.
Где-то, в одном из коридоров лабиринта, ты ошибаешься направлением, и вот ты
уже в тупике.
   И тогда ты перебираешь  то,  что  было  написано  прежде,  и  исправляешь
неряшливые фразы, заканчиваешь начатые истории, и  неожиданно  четверостишье
превращается  в  сонет,  одно-единственное  имя  -   в   элегию...   Ты   не
возвращаешься назад, ты перестраиваешь лабиринт, который меняет свою форму с
каждым новым сделанным тобой шагом.
   Лето, уколовшись шипами роз, истекло кровью  на  их  лепестки  и,  остыв,
обернулось осенью.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .................
   Following The Sun
   Кто-то строил дом из песка, но подул ветер, и рассыпался его дом,
   кто-то строил дом из бумаги, но прошёл дождь, и бумага размокла,
   кто-то строил свой дом из воска, но пригрело солнце, и стены растаяли.
   Кто-то построил свой дом из  камня,  и  был  этот  дом  прочен,  но  вот,
содрогнулась
   земля, и разрушился камень.
   Наш дом из тепла.
   И когда придёт срок, мы отправимся в путь с перелётными птицами.
   Наши одежды из цвета -  краски  могут  поблёкнуть,  холод  может  сковать
землю, но вот,
   воскресла она, и цвета её всё те же.
   Когда же настанет ночь, мы отправимся в путь за солнцем,
   и мы будем цветами земли, теплом её жизни, светом её дней.
   Мы собираем изумруды на дне голубых озёр.
   Мы собираем землянику на бриллиантовых полях небес.
   И кто-то строит свой корабль из льда, но растает лёд в морской воде,
   кто-то строит корабль из свинца, но тонет корабль, воде не удержать его,
   кто-то строит свой корабль из дерева, но сгниёт дерево...
   Наш корабль подобен лебедю.
   Наша земля подобна Леде,
   даже покинув её, мы останемся в ней,
   и прорастём с травами и цветами, вернёмся с перелётными птицами.
   Восстанем вместе с солнцем и вернёмся в наш город.
   И я знаю, найдётся кто-то, кто среди вопящей толпы пропоёт нам осанну.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Oraculum Lilibaeum
   Человек, лежавший под деревом, казался спящим. Он лежал на спине, закинув
руки за голову, и на губах его играла улыбка. Так улыбаются во сне дети.
   Ланцелот опустился на траву, вытянулся подле него; тело его  сладко  ныло
от усталости и радовалось отдыху;  шелест  ветвей  баюкал  его,  и  Ланцелот
задремал, не отдаваясь до конца во власть  сну,  но  отрешившись  от  дорог,
которые он прошёл, и дорог, которые ему предстояло  пройти,  отрешившись  от
волнений, надежд и страхов, он отдыхал.
   Человек, лежавший рядом с ним, повернул к нему своё  лицо,  -  глаза  его
были открыты. Стряхнув дремоту,  Ланцелот  поднялся  на  локоть.  Незнакомец
молчал. Была тишина и шелест листьев.
   - Слышите? - спросил незнакомец.
   Ланцелот медленно встал на ноги.
   - Спасибо вам, - сказал он.
   - Не мне, - качнул головой незнакомец и улыбнулся.
   - Вы правы, - сказал Ланцелот. - Мне пора, - и хотел уходить, но человек,
лежавший под деревом, окликнул его.
   - Приходите весной, - сказал он, - когда на дереве будут цветы. Обещайте.
   Ланцелот обещал. И они расстались, зная, что поняли друг друга.
   Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша
   Орион
   Орион, вознамерившись истребить всех животных, погиб от укуса  скорпиона.
В   зодиакальной    интерпретации    скорпион    предстаёт    олицетворением
чувственности,  которую  должен   преодолеть   тот,   кто   идёт   по   пути
совершенствования к становлению сверхчеловеком.
   Однако, было  бы  недостойно  уподобить  такое  прелестное  создание  как
женщина ядовитой твари. И потому версия эта представляется неубедительной.
   Гораздо предпочтительнее было бы полагать скорпиона животным,  живущим  в
самом Орионе. В подтверждение этой версии говорит  очень  многое.  Например,
история Адаманта, растерзанного собственными псами, история халифа Юсуфа ибн
Мустафы, насаждавшего бесстрашие столь  усердно,  что  весь  народ  его  был
повержен в трепет и дрожал  от  страха.  И  наконец,  то,  что  случилось  с
полковником Шнапсом, когда тот захотел потравить тараканов.
   Он посыпал все имевшиеся в доме продукты  ядом,  а  потом  отправился  на
чрезвычайное военное заседание по поводу возможного  вторжения  инопланетян.
Вернувшись в нетрезвом состоянии, он съел кусочек  пудинга.  Не  окажись  по
счастливой случайности поблизости ротмистра Струделя, не  видать  бы  больше
полковнику ни красного солнышка, ни полей отечества. И никогда бы не  носить
генеральских лампасов.
   Вечная загадка (Кому идти за бутылкой?)
   - Представьте себе, - сказал Скарамуш. -  Комната.  Ночь.  Три  человека.
Сидят в креслах, разговаривают. Кто-то  предлагает:  пусть  каждый  загадает
какую-нибудь загадку - кто загадает самую трудную, тот и  выиграл.  Принято.
Один из них начинает.  Вот  его  загадка.  "Вообразите",  -  говорит  он,  -
"холодную страну, где зима длится девять месяцев, а лета вообще не бывает  -
унылая природа, тоска, бесцветность. И в эту страну  волею  судьбы  попадает
человек с Юга. Нетрудно понять, что чувствует он себя прескверно. И вот,  он
решает,  чтобы  хоть  как-то  скрасить  свою  безрадостную  жизнь,   вывести
морозостойкие цветы, которые могли бы цвести даже тогда, когда земля покрыта
снегом. Вскоре работа так увлекает его, что поглощает всё его  время.  И  он
уже близок к цели... а между тем, проходят годы... десять лет... двадцать...
и вдруг! Глобальное потепление. Климат меняется, зима  отступает  на  север,
люди с изумлением видят вокруг себя растения, которых прежде  здесь  никогда
не видали. И вот, наконец, появляются, - сначала робкие, краски ещё несмелы,
- цветы. Но  это  настоящие  цветы!  И  человек  с  Юга,  досадуя,  что  его
потревожили и прервали его работу, отправляется на  Север  вслед  за  зимой,
чтобы продолжить  свой  труд".  Когда  первый  рассказчик  умолк,  заговорил
второй. "Я расскажу вам свой сон", - сказал он. - "А вы попробуйте разгадать
его. Мне приснился человек, он лежал на земле голый, а  почва  растрескалась
от зноя. Человек этот умирал от жажды. Над ним возвышалась дерево.  В  одном
месте кора была повреждена, и из этого места  сочился  сок  и  капал;  капли
падали на лицо лежавшего на  земле  человека,  стекая  по  нему,  а  он  так
обессилил от жажды, что не мог даже разлепить  губ".  Он  замолчал.  Настала
очередь третьего. Молчание. Может быть, он просто не мог  ничего  придумать?
Наконец, когда ожидание сделалось  уже  беспокойным,  он  сказал:  "Вот  моя
загадка", - и замолчал снова. И так и не сказал ничего больше.
   - Его загадка заключалась в том, чтобы  отгадать,  какую  загадку  он  не
произнёс, - сказал я.
   - Да, по-видимому, так.
   - Незагаданная загадка самая трудная.
   - Я ещё не спросил, а вы уже ответили, - возмутился Скарамуш. - Могли  бы
и подождать.
   - А что вы хотели спросить?
   - Какая из загадок самая трудная.
   - И я должен был ответить: "Это ещё одна загадка".
   - Верно, - кивнул Скарамуш.
   - А сколько их всего? - спросила Элисса.
   - Прошу прощения, - Скарамуш потупился. - Вам следовало спросить, а какая
из них последняя?
   - Какая из них последняя? - спросила Элисса.
   - Это зависит от того, сколько их всего, - сказал Скарамуш.
   - Теперь, - сказал я. - Я должен спросить, а сколько их всего?
   - Ещё одна загадка, - развёл руками Скарамуш.
   - Что за дурацкую игру ты затеял, - недовольно пробурчал  Людовик.  -  На
что они спорили?
   Скарамуш задумался.
   - На бутылку шампанского, - подсказал я.
   - По-моему, - сказал Людовик.  -  Легче  сходить  в  гастроном  и  купить
бутылку шампанского, чем сидеть, разгадывая загадки в надежде её выиграть.
   - Дело вкуса, - вздохнул Скарамуш.
   - Тем более, - заметил я, - что кому-нибудь всё  равно  придётся  за  ней
идти.
   Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша
   Ротмистр Струдель выглянул однажды из  окна  казармы  и  увидел  луну.  И
захотелось ему сказать стихами, и он сказал:
   Луна такая полная сегодня,
   А я сижу один как...
   Грозный окрик полковника Шнапса  не  позволил  ему  закончить  строки,  и
робкая  его  муза,  подкравшаяся  было  неслышными  шагами,  так  напугалась
полковничьего рёва, что поспешила ретироваться.
   Ротмистр сплюнул и закрыл окно.
   Полковник Шнапс вскрикивал по ночам во сне. Ему снились инопланетяне.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Начало одного разговора (Одни предпочитают знать,
   другие предпочитают догадываться.)
   - Представь себе такую сцену, - сказал я, и Элисса приготовилась слушать.
   Почтенная шлюха лежит в постели с мальчиком, застенчивым, робким отроком.
Он выбивается из сил, задыхаясь, потея, торопится утратить свою невинность.
   "Давай, давай, немножко уже осталось", - подбадривает его она.
   Сказано это... да подожди ты смеяться, сказано таким тоном, как будто она
наблюдает за попытками хромого муравья взобраться на спичечный коробок.
   А он воображал, что это любовь, что она любит его...
   Элисса смеялась. Я посмеялся вместе с ней, а потом сказал:
   - Этим мальчиком был я.
   Элисса закрыла рот ладонью и стала стараться принять серьёзный вид. Когда
ей это удалось, она простонала: "Ну и дрянь!"
   - Прошу тебя, не ругайся. Но комплекс я заработал приличный.
   Каждый раз, стоило мне вспомнить эту фразу, - сколько ни пытался,  забыть
её я не мог, - у меня всё опускалось, руки, всё!..  Полная  импотенция.  Мне
было четырнадцать лет.
   - И шесть лет...
   - Да. Только теперь прошло.
   Я не шутил, когда сказал, что с тобой у меня в  первый  раз.  Так  оно  и
есть. Отчасти.
   - А тогда... Тебе удалось всё-таки?..
   - Нет! В том-то всё и дело!
   Могла бы и сама догадаться.
   Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша
   Улисс
   - Я съем тебя на закуску, - сказал Улиссу циклоп.
   - Это не гуманно, - возразил Улисс. - Я имею право на выбор профессии.
   - И кем же ты хочешь быть? - полюбопытствовал циклоп.
   - Десертом, - сказал Улисс.
   - Хорошо, - согласился циклоп. - Назначаю тебя десертом.
   Однако, благодаря своей хитрости, Улиссу удалось бежать из пещеры.  Когда
же его корабль отплыл от острова, он крикнул циклопу, метавшемуся по берегу:
"Ты гадкий мальчишка, я оставляю тебя без сладкого!"
   Так лицемер всегда становится жертвой более тонкого лицемера.
   .........................................................................
...........................
   - Мы никогда не чувствуем себя  в  безопасности,  пока  не  закроемся  на
крючок. Тогда мы спокойны, даже в кабине общественного туалета. Откуда такое
недоверие к людям? - вздохнул Архивариус.
   - Скажите лучше, откуда такое доверие к крючку? - возразил ему Дитрих.
   Елена
   Благодаря блистательным дипломатическим способностям Скарамуша,  мертвецы
перестали стучаться к нам в  дом.  Вместо  этого  они  настучали  на  нас  в
домоуправление. И тогда оказалось, что мы не имеем ровно никаких прав на эту
квартиру - мы попросту не имеем права здесь жить.
   Она вошла в комнату и,  с  удовольствием  опустившись  в  мягкое  кресло,
промурлыкала: "Как у вас хорошо!"
   Её благодушный вид плохо увязывался с той  миссией,  которую  она  должна
была исполнить, а впрочем, миссия эта носила вполне мирный характер. Она  не
символ войны, нет.
   - Мне совсем не хочется нарушать ваш покой, - сказала она. - Но  ведь  вы
понимаете...
   Я предложил ей сигарету. Она взяла. Кивнула.
   - Может быть, вы договоритесь со своими соседями?
   - Не думаю, - признался я.
   - Они жалуются на шум и прочее, - сказала она.
   - Да, - сказал я. - Но нет такого выключателя, который выключил бы луну.
   - Поэтично, - согласилась она.
   И мы говорили, говорили долго, а потом она пришла ещё. Она сказала: "Даже
если я ничего не стану делать, это ведь ничего не решит".
   - Я понимаю.
   Она осторожно коснулась моих волос. Легонько дунула на них.
   - А эта женщина...
   - Элисса.
   - Да. Кто она?
   Я не знал, что ответить.
   - Она твоя жена?
   - Нет, - сказал я. - Но разве это имеет значение?
   - Ты знаешь, что её разыскивают?
   - Что?
   - Так ты не знаешь?
   - Что именно? - сказал я.
   - Я видела по телевизору... Ты, правда, не знаешь?
   - И что о ней говорили?
   - Что ушла из дому около половины двенадцатого и не вернулась.
   - Понятно. Да, это она. Что же делать?
   - Договориться?
   - Я не могу жить как на иголках. "Ворочаться на угольях беспокойства",  -
как сказала бы Шахразада.
   - Может быть, тебе стоит поискать где-нибудь...
   - Других соседей? - спросил я.
   - Да, - сказала она, мило рассмеявшись.
   - Так и сделаю, - сказал я.
   А пока буду надеяться, что всё обойдётся.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .. . . . . . . .
   - Я должна ехать, - сказала Элисса. - Мы были слишком легкомысленны.
   - Нет, - сказал я, переходя на крик. - Нет!
   - Я же вернусь, - сказала она.
   - Я не отпущу тебя!
   Она не ответила.
   - Но ради меня! - взмолился я, уже теряя надежду.
   - Ради тебя и ради меня, - сказала она твёрдо.
   - Не будь ребёнком, - сказала она ласково.
   Она уехала.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Я сидел в вымершей комнате один как... ротмистр Струдель.
   Мне было нечем дышать, змея Время обрушилась на меня  своей  тяжестью,  и
мне было нечем дышать, она сдавила мне голову, стянула мне руки, и мне стало
нечем дышать...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Я набрал номер. Подошла Елена.
   Мы поговорили немного, и я положил трубку.
   Я снял с вешалки плащ, выключил свет в коридоре, открыл входную  дверь  и
закрыл её за собой.
   When The Music's Over
   Я написал оперу, её пели эльфы, и я узнал, что цветы могут танцевать.
   Сколько крови может вместить сердце? Оно вот-вот разорвётся.
   Сколько нот может вместить музыка?
   Я был один. Ветер обнимал мои плечи и говорил мне, что любит меня. Я  был
один,
   когда пришли слуги речной воды, чтобы вынести мебель из моей квартиры,  я
жался к
   тёплым батареям, и на губах моих были холодные губы ветра,  он  не  забыл
меня, милый.
   Как странно быть музыкантом, ведь это почти болезнь,
   и резать себе вены как струны в разграбленной квартире.
   Сколько пустоты может вместить сердце? Оно вот-вот разорвётся.
   Сколько тишины могут вместить ноты?
   Я видел, как кровь каплет на белый фарфор, я знаю вкус соли,
   но, боже мой, как это странно, слышать свой голос, когда  поют  эльфы,  и
знать, что
   вокруг тишина...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша
   Суконщик Рюссель был известен как неплохой пловец.  Однажды  ему  удалось
доплыть до острова Лемнос, а ведь это весьма далеко. Однако выйти  на  берег
ему не разрешили местные женщины,  сославшись  на  то,  что  он  неодет.  На
обратном пути Рюссель был похищен царицей Амфитритой,  и  о  дальнейшей  его
судьбе нам ничего не известно.
   "Если ты вышел покурить, то  это  вовсе  не  значит,  что  ты  непременно
вернёшься к обеду", - любил говаривать Иоганн Гельвеций. И  в  этом  он  был
прав, как впрочем, и во многом другом.
   .........................................................................
..............
   Он пришёл под ночь. На улице моросил дождь. Не лучшее время для визитов.
   Когда раздался звонок в дверь, я едва удержался, чтобы не закричать.  Уже
третий день я ждал Элиссу. Я бросился открывать, прибирая набегу  волосы,  и
уже улыбался, ожидая увидеть... совсем не  то,  что  увидел.  Звук,  который
вырвался из моей  гортани,  мало  походил  на  приветствие  и  скорее  всего
обозначал слово "ой".
   - Ой, - сказал я.
   Пришедший, - а это был никто иной как владелец (законный) нашей квартиры,
- явно смутился реакцией, которую вызвал у  меня  его  приход.  Он  виновато
хихикнул и сказал: "Добрый вечер".
   Я догадался, что следует пригласить его войти.
   - Спасибо, - вежливо сказал он и вошёл. И сразу же стал снимать обувь.
   - Ну и погода, - пробормотал он, сковырнув с носка ботинка комочек грязи.
Потом он разогнулся, снял куртку, размотал кашне, пристроил и то и другое на
вешалке и, кашлянув, попытался заглянуть из коридора в комнату.
   - Я, наверное, не ко времени? -  осведомился  он,  напряжённо  выдавливая
улыбку.
   - Э-э-э... Нет, - сказал я.
   Мы вошли.
   Он осторожно присел на софу, сделав при этом такое  движение,  как  будто
проверял, выдержит ли она его вес.
   Я не торопил его с объяснениями. Он тоже не торопился, видимо, не в силах
сообразить, с чего лучше всего начать. И начал с фразы, от  которой  сам  же
невероятно сконфузился.
   - А я вот пришёл жить.
   - Да? - сказал я.
   Он принялся тереть нос, время от времени усмехаясь.
   Завершив это полезное занятие, он объяснил мне, в чём дело.
   Его выгнала жена. Теперь ночь, и идти  ему  некуда.  И  жить  ему  больше
негде, так что даже если бы она выгнала его днём, он  всё  равно  пришёл  бы
сюда. Он очень извиняется, и ему неловко, что так получилось. Может быть, мы
уедем отсюда? То есть переедем куда-нибудь? На софу он не ляжет, а устроится
на полу. Ему очень жаль, что раскладушка осталась у жены, но возвращаться за
ней ему не хотелось бы. Вот вкратце и всё.
   И мы стали жить вдвоём.
   Я принялся искать другую квартиру. И вскоре нашёл.
   Теперь я должен был дождаться Элиссу.
   Готовить не хотелось, и мы перешли на пакетные  супы  и  брикетные  каши.
Полотенце в ванной покрылось  сероватыми  пятнами,  на  подоконниках  лежала
пыль. Матрас на день не убирался с пола, лежал, свёрнутый  толстым  рулоном,
из которого торчали края простыней и покрывала. Мебели  почти  не  осталось.
Один стул  и  софа,  письменный  стол  и  тумбочка  под  телевизор,  но  без
телевизора. Не было ни проигрывателя, ни магнитофона, ничего.  Беззвучие.  Я
каждый день ждал, что она приедет сегодня, и все наши вещи перевёз на  новую
квартиру. Между тем,  день  проходил  за  днём,  и  вечер  за  вечером.  Мой
постоялец иногда расхаживал по квартире в майке. Бегали тараканы,  непонятно
откуда набежавшие. Стало тесно.
   Каждый вечер я возвращался сюда, - если днём уходил  по  делам,  -  варил
пакетный суп, резал селёдку на газете, курил, не  открывая  окна,  и  часами
сидел за кухонным столом, пил пиво или водку. Или портвейн. Дождавшись  двух
часов ночи, я поднимался и, одевшись, уходил на ночлег к Елене.  Возвращался
всегда рано утром, не позже половины восьмого.
   Я не мог никуда уйти отсюда, - почему-то я боялся просто оставить  адрес.
Я должен был дождаться Элиссу.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Учитель танцев маэстро Ногиврозь сидел на полу и монотонно смеялся.
   - Если человек смеётся без всякой видимой  на  то  причины,  то  он  либо
смеётся над тем, как устроен мир, либо он свихнулся всерьёз.
   Так сказал Путешественник Проездом из Кёльна в Гаммерсбах.
   - Да разве вы не видите, что он  притворяется!  -  с  досадой  воскликнул
Хитроумный Венецианец.
   И все отправились пить чай с печеньем. Маэстро остался один.
   Он продолжал монотонно смеяться. Вероятно, над тем, как устроен наш мир.
   .........................................................................
.................
   Она переступила порог и замерла. И я не издал ни звука, и не потому,  что
в комнате спал мужчина, - я забыл о нём, - просто... я смотрел на неё, а она
смотрела на меня, и мы молчали. Сколько раз  я  представлял  себе,  как  она
входит, как я встречаю её и принимаю в свои объятия, и мы стоим,  обнявшись,
и, может быть, плачем... Если бы я не ждал её так долго, я сказал  бы:  "Она
вошла так нежданно!"
   Она присела рядом со мной и зачем-то поправила покрывало, и я потянулся к
ней, и мы встретились губами. И только тогда  мы  поняли,  наконец,  что  мы
вместе. Навсегда.
   Спавший  мужчина  застонал  и,  натягивая  на  голову  измятую  простынь,
беспокойно заворочался. Элисса спросила шёпотом: "Кто это?"
   - Он сюда жить пришёл, - прошептал я.
   - А мы?
   - А мы сейчас встанем, тихонько выйдем, оденемся и уйдём.
   - Мы больше не будем жить здесь? - и снова её губы.
   Мы тихонько вышли из комнаты в коридор.  Я  открыл  дверь.  Мы  вышли  из
квартиры, и замок защёлкнулся. И мы ушли.
   А ключи я оставил под зеркалом в прихожей.
   Две цитаты из Борхеса
   - Входи, - сказал я, пропуская Элиссу вперёд. - Выключатель слева.
   Она включила свет.
   Я вошёл за ней. Она оглядывалась по сторонам.
   - Это наша новая квартира, - сказал я. - Высокие потолки, правда?
   Она кивнула.
   - Шикарная квартира. Досталась нам почти даром. Пойдём в гостиную.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
   Мы быстро договорились, что приготовить на ужин.
   Потом мы стояли у открытого окна, созерцая  ночную  панораму  набережной:
имперские бастионы зданий, сверкающие башни высоток, огоньки машин.
   Элисса сказала: "А ведь кто-то жил здесь в те годы, для кого-то  всё  это
строилось".
   - Эпоха в стиле ампир, - сказал я. - Подражание  Ришелье,  но  невысокого
уровня.
   - Наверное, мы всё упрощаем, - сказала она, - Ведь люди жили.
   - Ох уж мне эта ностальгия, - вздохнул я.  -  Возвышенная  грусть  ночных
парков  классицизма,  белые  колоннады,  опушённые  снегом  ветви,   фонари,
сигнальные огни вокзалов, гудки поездов... "повсюду чаши  со  святой  водой,
темно, блаженство этих мест - особая радость расставаний, отречения  и  тех,
кто спит". Кстати, подойди к книжной полке. Ну подойди же.
   Она подошла.
   - Возьми Борхеса. Новелла о воине и пленнице.
   Элисса стала искать.
   - Нашла? Вторая страница. Что  там  сказано  о  монгольских  завоевателях
Китая?
   Элисса провела пальцем по странице сверху вниз.
   - Что они...  "Мелькнула  мысль  о  монгольских  всадниках,  собиравшихся
превратить Китай в бескрайние пастбища и состарившихся  в  городах,  которые
некогда они намеревались разрушить..." И что это значит?
   - А теперь здесь будем жить мы, - сказал я.  -  Мы  всегда  возвращаемся.
Когда-нибудь мы возвращаемся в свои города.
   Она положила книгу на подоконник. Она смотрела в окно.
   Чтобы переменить обстановку, иногда достаточно просто выключить свет.
   На пустынном берегу моря вблизи  города  Александрия  лежал  полый  ствол
поваленного  дерева,  -  сердцевина  его  сгнила,  и  в  полости   поселился
отшельник. И однажды к нему пришли люди и просили  продать  им  его  жилище.
Когда же отшельник ответил им отказом, они пригрозили, что  отнимут  у  него
это дерево силой.
   - Для чего вам это нужно? - спросил отшельник.
   - Мы сделаем из этого дерева доски, - отвечали люди.
   - А для чего вам доски?
   - Мы сделаем из них бочку.
   - Хорошо, - согласился отшельник. - Я отдам вам его. Но с одним условием.
В городе у меня есть друзья, продайте им готовую бочку, и пусть они доставят
её сюда. Расскажите им, как было дело, - и  он  сказал  им,  где  найти  его
друзей.
   И эти люди согласились и, забрав дерево, ушли.
   Прошло некоторое время, и  они  вернулись,  катя  перед  собой  бочку,  и
оставили её отшельнику. И он поселился в ней.
   - Изменить форму  бутылки,  ещё  не  значит  изменить  её  содержимое,  -
говаривал  Хитроумный  Венецианец,  большой   знаток   и   тонкий   ценитель
классических вин.
   - Но между нами говоря, - заметил Скарамуш. - Форма тоже кое-что значит.
   "С удовольствием остался бы у вас подольше, но увы!" - он развёл  руками.
-"Государственные дела..."
   - Я поймал его в подъезде, -  сообщил  Людовик,  втаскивая  Скарамуша  за
собой в прихожую. - Как грохочут эти лифты!
   - И правда, ваше величество, -  сказала  Элисса,  появившись  со  стороны
кухни.
   Людовик отпустил Скарамуша.
   - Я рад, что вы вернулись. Однако, куда же вы уезжали так надолго?
   - Государственные дела, - улыбнулась Элисса.
   -  Ай-яй-яй,  -  покачал  головой  Людовик.  -  Стоит   мне   куда-нибудь
отлучиться, как все срочно начинают заниматься государственными делами!
   Он вошёл в гостиную.
   - Наконец-то вы устроились по-человечески, - заметил он  одобрительно.  -
Кто это сказал? - бросил он, обернувшись к дверям.
   - С позволения вашего величества, - елейным голосом протянул Скарамуш.  -
Так сказал император Нерон, когда  выстроил  дворец  величиной  с  город,  и
сказал он это о себе.
   - Вот как, - сказал Людовик. - Но всё равно верно.
   - Я знаю, - сказал Людовик. - Меня считают плохим правителем.
   - Что вы, ваше величество! - воскликнула Элисса.
   - Вас вовсе не считают правителем, - радостно добавил Скарамуш.
   Людовик одной рукой изобразил  жест,  пресекающий  возражения,  а  другой
одёрнул Скарамуша.
   - Но каждый раз, -  продолжал  Людовик,  -  когда  какой-нибудь  из  моих
министров приходит ко мне с очередным проектом и говорит:  "Это  осчастливит
нацию", - я вспоминаю историю халифа Юсуфа. Вы, конечно, знаете её.
   - Да, сир, - сказал я.
   - Нет! - запротестовала Элисса.
   - Халиф этот, - с готовностью принялся рассказывать Скарамуш,  -  пожелал
истребить в своих подданных страх. Всякого, кого он подозревал в боязни,  он
отдавал в руки  палача,  и  многие  знатные  и  простые  горожане  -  купцы,
вельможи, воины, а то и  вовсе  незаметные  люди,  -  были  казнены  по  его
приказанию. В результате подданные халифа стали панически  бояться,  что  их
заподозрят в страхе, и ужас этот был так велик, что вошёл в фольклор.
   - И даже историки, - добавил я, - эти  мастера  замалчивать  упоминают  о
нём.
   - Между прочим, - сказал Людовик. - Что же всё-таки  погубило  Наполеона,
история или историки?
   - По-моему, - заметил Скарамуш. - Его погубила зима.
   Однажды ты проснёшься знаменитым
   В тот вечер Людовик был против обыкновения задумчив и даже  меланхоличен,
и я не мог понять причины такого  его  умонастроения,  пока  он  не  нарушил
молчание и не объяснил его сам.
   - Вам никогда не приходило в голову, что Мерлин, действительно, видел то,
о чём говорил? - спросил он.
   Я понял, что он имеет в виду нечто большее, чем битва драконов, и всё  же
сказал: "Вот вам картина распределения ролей. Красный и белый драконы  сидят
за столом и, потягивая кларет, играют в карты".
   Людовик покачал головой.
   - Дело не в том, какая выпадет карта, а в том, что у  каждой  карты  свои
свойства, и известно нам о них не больше чем об этрусках.  Что  мы  знаем  о
том, кто мы есть?
   Он показал мне карту.
   - Вот лицо короля. Из какой он династии? Вы можете сказать?
   - Среди рисунков Фламеля есть изображение  короля.  Бесстрастное  лицо  и
занесённый для удара меч. Это всего лишь символ. Подобный портретам  римских
тетрархов.
   - Всего лишь символ, - выдохнул король.
   Наши голоса - лишь отзвуки движений, происходящих в  мире,  закрытом  для
наших глаз и недоступном нашему разуму. Невидимые нити прочнее наших лент  и
цепей, и мы никогда не знаем, каким будет рассвет нового  дня.  Мы  задуваем
свечу, и в темноте, погрузившись в недра постели, мы закрываем глаза.
   - Как в шахматной партии, - сказал я. - Когда она закончена, можно  взять
список и, изучив его, ясно увидеть, что всякий из последующих  ходов  связан
со всяким предыдущим. Вот ход конём, вот ход королевой, а  через  двенадцать
ходов конь потерян. Но он не может ходить, как ходит ладья. И он обречён.
   И какой-нибудь отшельник в своей келье однажды увидит картину  падений  и
возвышений, гибели,  разрушения,  величия  и  преступлений  и,  потрясённый,
запечатает свои уста семью печатями, а люди в Парламенте и в  Тронном  зале,
люди,  скачущие  на  лошадях  и  трубящие  в  трубы,   люди,   пришедшие   в
сопровождении свиты, и пришедшие в свите,  ничего  не  знают  об  этом.  Они
рассчитывают в уме ходы,  которые  им  надлежит  сделать  в  ответ  на  ходы
противников, и им кажется, что их игра целиком в их руках. И  они  не  видят
тех нитей, которыми все они связаны.
   - Довольно хандры! - заявил Людовик. - Эй, Скарамуш, ты  заснул  что  ли?
Неужели у тебя не найдётся ни одной истории, приличествующей случаю!
   - Быть того не может! - воскликнул Скарамуш. - История с бильярдом.
   Ротмистр Струдель был известен как первоклассный игрок в бильярд. Однажды
он так разделал адмирала Нахамилова, что тот проиграл ему весь императорский
флот, что незамедлительно было доведено до  сведения  монарха.  Разгневанный
император приказал объявить адмирала негодяем  и  разжаловать  его  в  юнги.
Ротмистр Струдель  был  арестован  и  заточён  в  тюрьму  до  окончательного
выяснения обстоятельств дела. Вскоре, однако, императорским указом ему  была
дарована жизнь и чин адмирала, в каковом он и отправился выигрывать  морские
сражения. Так игра тасует карты человеческих судеб.
   Black Bird Fly
   Мы слушали Битлз - Black Bird  Fly.  Когда  песня  закончилась,  Скарамуш
сказал: "А вы знаете, что эта песня некогда спасла жизнь принцу Сигизмунду?"
   - Как! - воскликнул я, выключив магнитофон. - Но ведь принц был казнён!
   - Так пишут в некомпетентных источниках, на деле же  всё  было  несколько
иначе.
   В королевском саду жила редкостная птица - настолько редкая, что никто не
знал, как она называется, и чем её следует кормить.  Её  изловили  рыбаки  в
зарослях тростника и принесли королю в надежде на то, что он купит у них эту
диковинку за большие деньги. Птице подрезали крылья и отпустили  её  в  сад.
Между тем, принц обожал разбирать древние манускрипты, - ему привозили их из
разных стран - из Индии, Китая, Италии  и  даже  России.  При  виде  каждого
нового присланного ему текста принц хлопал в ладоши от радости и,  не  теряя
времени, приступал к изучению ещё одного языка. Он готов был на любые труды,
только бы разобрать эти  тексты,  а  это  были  летописи,  книги  алхимиков,
рассказы путешественников и описания чудес всех земель мира, поэмы, трактаты
по философии и многое другое, что достойно было украсить библиотеку  принца,
в то время как на полке  в  супермаркете  было  бы  не  в  своей  тарелке  и
выглядело бы чересчур эксцентрично. И вот, в одном из  текстов  принц  нашёл
подробнейшее описание драконов вкупе с рассказами о самых  прославленных  из
них, а также любопытными сведениями о том, где  они  обитают,  и  каковы  их
повадки. В тексте были и рисунки, сделанные тушью. На одном из этих рисунков
Сигизмунд  узнал  несчастного  пленника  королевского  сада,  который,   как
оказалось, был вовсе не птицей, а детёнышем дракона.
   С этого дня дракон и Сигизмунд подружились, и принц унёс дракона из  сада
и отнёс в место, которое знал только он один, и там он играл  на  флейте,  а
дракон учился летать. Принц читал ему трактат о драконах и  даже  разработал
для него особую систему упражнений, основанную на практике древнейших  школ.
А когда дракон от усталости уже не мог  пошевелиться  и  без  сил  падал  на
траву, они жевали засахаренные фрукты, включали магнитофон и слушали музыку.
Больше всего дракону нравилась песня Black Bird Fly из альбома The Beatles.
   Прошло время, и однажды принц Сигизмунд попал в плен к врагам  отечества,
которые не долго думая, решили его расстрелять. Они спросили,  каково  будет
последнее желание приговорённого  принца,  и  Сигизмунд  сказал,  что  перед
смертью хочет послушать битлов, ту самую песню, которая  так  нравилась  его
другу. Он слушал её и думал: "Пока звучит эта музыка, я буду жить,  и  когда
она умолкнет, моя жизнь оборвётся".
   Но  случилось  иначе.  На  звуки  песни  прилетел  дракон,  сумевший-таки
победить свою немощь, и унёс принца на своей спине, а куда, никто не  знает,
ведь о том, где живёт этот дракон, знал только сам принц Сигизмунд.
   - Как интересно, - сказала Элисса. - И как здорово, что  дракон  оказался
поблизости и успел спасти своего друга.
   - Он услышал любимую песню и устремился на её звуки. Что же до  драконов,
то каких только небылиц  о  них  не  рассказывают.  Говорят,  например,  что
дракон, обитавший в королевстве Тептирапташа,  будто  бы  опустошал  поля  и
грабил жителей. Совершеннейшая  клевета.  Дракон  этот  отличался  мирным  и
кротким  нравом,  сторонился  людей,  жил  уединённо  и  любил  почитать   в
одиночестве и тишине. Его даже прозвали Дракон-отшельник. Он возделывал свой
собственный огород, мясо же вовсе не употреблял в пищу.
   - И тем не менее, он погубил многих славных рыцарей, - возразил я.
   - Если уж быть точным, то погубил их вовсе не он, а  король.  Рыцари  эти
сватались к принцессе, и король, не желая выдавать её ни за кого  из  них  и
боясь ответить отказом,  давал  им  задание  убить  дракона,  который  якобы
опустошает его земли. Он знал, что  дракон  этот  очень  силён,  и  едва  ли
найдётся кто-нибудь, кто сумеет убить его, поэтому  чувствовал  себя  весьма
уверенно. Дракону же приходилось сражаться, чтобы спасти свою жизнь.  А  что
ещё ему оставалось делать?
   - Но ведь существовал договор...
   - Ни один из летописцев, насколько мне известно, не видел этого  договора
в глаза. Но даже, если он и существовал, то что в нём было записано?  Только
лишь то, что дракон обязуется не опустошать земель королевства. Но  разве  в
этом содержится хоть какое-нибудь указание на то,  что  он  опустошал  их  в
прошлом? Если вы обязуетесь не  разглашать  государственную  тайну,  то  это
вовсе не значит, что прежде вы  только  тем  и  занимались,  что  разглашали
государственные  тайны.  Нельзя  забывать,  что  король  был  до   крайности
недоверчив и верил только бумаге, скреплённой печатью, и не какой-нибудь,  а
его собственной. И всё же Тептирапташ сумел провести его.
   - Я слышала  историю  Тептирапташа,  но  кто  такой  принц  Сигизмунд?  -
спросила меня Элисса.
   - Я мало, что знаю о нём, - сказал я.  -  Только  то,  что  он  играл  на
флейте, лучше чем Фридрих Великий, на скрипке - лучше, чем  Пётр  III,  а  в
шахматы - лучше, чем Карл ХII, завоевательских войн не вёл и  в  плен  попал
чисто случайно. Враги отечества так и не придумали, что  им  потребовать  за
него в качестве выкупа, и потому просто решили  его  расстрелять.  Что  они,
якобы, и сделали.
   - Наверное, историки не решились упомянуть о драконе и  написать  о  том,
что произошло в действительности, из боязни, что их труд не будет  похож  на
науку.
   - Валери всё равно разоблачил их, - сказал я. - Мне же они давно надоели.
Пишут про всякую муру, а то, что действительно  интересно,  всегда  упускают
или замалчивают. Они почти никогда не знают, что же произошло на самом деле,
подлинные события им неизвестны. Всё, что они умеют, это строить  домыслы  и
искажать факты, и если это искусство, то это искусство лгать.
   Мне не нужно помнить, чтобы знать это
   Это произошло внезапно и так странно. Я услышал слова,  не  успевшие  ещё
одеться в грамматику, и много раз повторялись они на разных языках у  многих
народов, но то, что услышал я, не было речью.
   И теперь я знаю о том, что написано в книгах, число которых  таково,  что
человеку не хватило бы жизни, чтобы прочитать их, и дети его  не  прочтут  и
половины того, что не успел прочитать он, и много сменится поколений, а море
останется в своих берегах.
   Я увидел действие, не успевшее ещё  обрядиться  в  театральные  формы,  и
стихи не прозвучали ещё с подмостков, но я слышал оперу.
   Мысль шествует, опережая слова, и с каждым из людей говорит она на языке,
который он разумеет.
   Я умею написать книги, которые никогда не читал, и  мне  говорят:  "Здесь
какой-то фокус".
   Мне нравится разыгрывать своих друзей и знакомых, и я не  знаю,  зачем  я
раскрываю свою тайну.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   A Great Pretender
   Летом лес обманывает нас, смеётся каждым деревом, играет  с  нами,  и  мы
идём к нему, жмурясь от солнца, это так весело, играть,  зажмурив  глаза,  и
дышать запахами трав.
   Осенью лес раскрывает нам летние тайны,  и  мы  умиротворены,  теперь  мы
знаем разгадку. Он отвечает на все вопросы, что  мы  задавали  летом,  и  мы
верим ему.
   И только зимой, долгой ночью зимы, мы понимаем, что Великий  Мистификатор
вновь обманул нас, и с нетерпением ждём весны, чтобы вновь  искать  разгадку
его тайн. Мы возвращаемся снова, и лес встречает нас  весело,  радуясь,  что
замысел его удался. Какой он хитрый!
   - Пойдём, посмотрим, какой обман он уготовил нам на этот раз.
   - И правда, - сказала Элисса. - Ведь уже осень.
   - И к тому же, прелестная погода.
   И мы отправились гулять.
   Когда мы проходили мимо церкви, я сказал: "Подойдём".
   Нет, дальше не нужно. Посидим здесь, на этом красивом холме.
   И мы сидели и смотрели на то, что не увидишь вблизи, а  потом  я  сказал:
"Лето кончилось, тебе не кажется?"
   - И королева меняет свою резиденцию? - сказала Элисса.
   - Да, - сказал я. - Навестим её?
   - А где она будет теперь?
   - Летний дворец императрицы - зимняя резиденция Королевы.
   - Какая прелесть! - захлопала в ладоши Элисса. - Значит, Царское Село?
   - Да, - сказал я. - Сегодня же и поедем.
   Как сказал однажды маэстро Ногиврозь: "Ах, Париж! Почему я не в тебе!"
   - Кто вы такие? - спросил Александр у вошедших в его кабинет людей.
   - Нам приказано произвести обыск, - сухо ответил один из  них,  по  всему
видно, главный.
   - Как вы кстати! - обрадовался Александр. - Я никак не могу найти запонку
- наверное, закатилась куда-нибудь. Может быть, вы найдёте?
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Деметра
   В прозрачном саду деревья, мраморные грации,
   движение рисунка на шкуре лунного леопарда,
   у фонтанов таятся тени. И тишина.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . .
   Чёрный бархат пил багровое тепло камина.
   Изгиб складок портьеры, дыхание цветов - сквозняк.
   И свечи, позолота в чёрных зеркалах портретов.
   И я увидел бронзовую статуэтку - женщину, державшую в руках светильники.
   У ног её слова:
   В поисках бессмертия души.
   Я знаю имя женщины - Деметра.
   Я шёл под сводами, с которых  скалились  химеры,  а  в  нишах,  окутанные
розовыми
   облаками, беззвучные, смеялись надо мной амуры и целились мне в спину.
   И розы, как сгустки крови, теплились на дне зеркал.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Приехав в Пальмиру, мы остановились в гостинице, в прекрасном  номере,  -
мы так долго выбирали его, - Элисса была в восторге.
   Мы поужинали в  ресторане,  потом  немножко  покатались  по  городу.  Она
никогда раньше не была здесь.
   - Неужели ни разу, Элисса!
   - Ни разу, - сказала она. - Правда.
   И только, когда время перевалило далеко  за  полночь,  Элисса  призналась
мне, что устала с дороги.
   Я обругал себя в душе за то, что не догадался об этом сам.
   Утром мы отправились во Дворец.
   Когда мы вышли из машины, все, кто были поблизости,  повернулись  в  нашу
сторону и стали подзывать других и показывать  на  нас.  Они,  должно  быть,
вообразили, что сейчас здесь будут снимать кино. В  Вавилоне  высокий  парик
Элиссы и её пышное платье не привлекали  такого  внимания.  Здесь,  в  самом
городе,  тоже.  Но  на  фоне  Екатерининского  дворца  она   выглядела   так
естественно, так органично,  что,  конечно,  не  могло  быть  и  речи  о  её
принадлежности к нормальной жизни. Только где же остальные киношники?
   Я боялся, что Элисса смутится, но увидел,  что  недооценил  её.  Для  неё
существовало только то, ради чего она приехала.
   Она немедленно заявила, что будет жить здесь.
   Я напомнил ей о номере в гостинице. Она сказала: "Ну пожалуйста".
   - Но я не знаю, какие здесь комнаты
   - Ты же сам говорил. С окнами на дворец.
   Я смешался.
   - Да, конечно, но... я не знаю, как здесь с местами.
   Она засмеялась, как будто подловила меня на несообразности. Впрочем,  так
оно и было.
   Я сам не мог объяснить, отчего я так упрямлюсь.  Наконец,  я  понял,  что
веду себя просто возмутительно.
   - Ладно, - сказал я. - Если ты так хочешь, останемся здесь.  Но  питаться
будем в городе. Подожди меня минутку.
   И я договорился о комнате. А когда вышел к Элиссе, она  сказала:  "Только
две комнаты, ладно?"
   - Конечно, - сказал я (хотя только что договорился об одной).  -  Подожди
меня ещё немножко, о'кей?
   И я вернулся с извинениями и сказал, что ошибся, и сам не  знаю,  сколько
нам понадобится комнат, а потом вышел к Элиссе и сказал: "Ну,  пойдём.  Сама
выберешь, что тебе больше понравится".
   Мне вовсе не хотелось снова идти извиняться. А в том, что мне не придётся
этого делать, я вовсе не был уверен. С Элиссой творилось что-то  непонятное.
Ей нужна была большая комната, чтобы было где пировать. Ей нужна была ещё  и
маленькая комната, чтобы было где переодеваться. Ей нужны  были  наряды.  Ей
нужна была ещё одна комната, чтобы было где спать и читать.  Ей  нужна  была
музыка, и я купил для неё проигрыватель и кучу пластинок, хотя всё это  было
у нас дома, в Вавилоне. Она хотела, чтобы у нас всегда было шампанское, и  я
купил целый ящик, но она заявила, что этого будет мало. Я не спорил с ней.
   Прихотям её не было конца. Её изобретательность приводила меня в восторг.
   Сначала я просто глупо удивлялся. И только  когда  мы  гуляли  с  ней  по
парку, и она взбежала на мостик и позвала меня, а когда я подошёл,  сказала:
"Теперь видишь, как хорошо, что мы остались? Посмотри!" - я  понял,  что  не
видел всего этого раньше. О чём же я рассказывал ей?
   И, потрясённый, я понял, что здесь она дома.
   И я приехал сюда к ней.
   Как же я не видел, не знал этого раньше!
   Была ночь. Деревья. И звёзды. Фонари, галерея, ступени, окна  в  вычурных
рамах. Она говорила, и в голосе её был смех. Она звала меня,  и  поражённый,
на каждом шагу открывал я новый для меня мир. А ведь я мнил, что  знаю  его,
как никто другой - любимый из моих дворцов...
   Между  тем,  денежная  сумма,  которой  я  располагал,   оказалась   явно
недостаточной. Да и много ли я мог отложить на поездку? Ведь я  не  турецкий
султан, и мой папа не турецкий султан, и деньги никогда не проливались  надо
мной дождём.
   В то время я занимался строительными подрядами. Я был  посредником  между
заказчиком и бригадиром. С  первого  я  получал  деньги,  второму  платил  -
разница в мою пользу. Строили много, - не так много, как теперь, но всё  же,
- и зачастую беспорядочно; студенты,  которые  записывались  в  стройотряды,
даже не знали, сколько денег заплатил заказчик за строительство объекта,  и,
вообще, кто заказчик, кому всё это нужно... Я нёс полную ответственность  за
конечный результат строительства, но дело было на мази, кругом были все свои
люди, и сбоев почти не случалось. Приходилось,  конечно,  время  от  времени
наведываться  на  стройку,  изображать  из   себя   начальника...   Каникулы
кончились, но желающих подработать не убавилось. На жизнь денег  хватало,  и
даже с лихвой, но ничего подобного тому, что происходило теперь, в эту  нашу
поездку, я не предполагал, и ни на что подобное не рассчитывал.
   Втайне от Элиссы я послал телеграмму своему другу, - да, да, тому самому,
- и предложил ему двадцать процентов в  месяц.  Сроком  на  месяц,  или  как
получится.
   Он откликнулся почти сразу же. Выслал деньги. Довольно большую сумму.
   Конечно, мне предстояло их каким-то образом отдавать,  но  в  тот  момент
меня это не тревожило.
   Получив деньги, я полностью умиротворился.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Она стояла на галерее Камерона, и мне захотелось крикнуть: "Вот оно!" Всё
только так и должно быть, только так, навсегда!  Только  так...  Я  едва  не
заплакал.
   А потом нагрянула эта толпа туристов, увешанных  лупоглазыми  камерами  и
лопотавших на каком-то непонятном, из вымирающих, языке.
   Элисса подошла ко мне и, взяв меня за руку, увела к озеру.
   И мы сидели на скамейке, и поодаль была статуя императора Нервы.
   И я сказал: "Это было  лучшее  из  времён.  Прекраснейшее,  нежнейшее  из
времён".
   - Но для чего тогда появилось всё это, откуда? - она  кивнула  в  сторону
толпы.
   - Наверное, для того, чтобы мы научились видеть сквозь камень,  -  сказал
я, наблюдая, как ветер беспокойно мнёт складки золота  парка.  -  И  подобно
Моисею умели освободить таящийся под ним родник.
   - Зачем нам это? - спросила она.
   - Мы же не ангелы. Что-то таится в нас самих?
   "Чтобы мы научились умываться грязной водой",  -  как  сказал  бы  Ницше.
Посмотри, вон он высунулся из воды, ой, сейчас что-то скажет!
   .........................................................................
...................................................
   - Разве это Нерва? - спрашивает она, ещё не остыв от смеха.
   - Нет, конечно. Но так написано.
   - И они тебе совсем не мешают? - спросила Элисса. Она опять вспомнила  об
этой толпе на галерее, ну что ты будешь делать.
   - Нет, - сказал я. - К тому же я  могу  избавить  тебя  от  них  в  любую
минуту.
   - Прошу вас, сударь, сделайте это.
   Я поцеловал ей руку. Потом поднялся и направился вверх по ступеням.
   Встав перед  толпой,  я  раскинул  руки  и  вежливо  но  настойчиво  стал
повторять: "Матушка устала. Почивать легла. Устала. Очень прошу вас придти в
другое время. Приёма не будет. Государыня почивать легла".
   Некоторые смутились и стали топтаться на месте, другие стали смеяться,  а
кто-то навёл на меня фотоаппарат и щёлкнул затвором.
   Я посуровел.
   - Немедленно засветите плёнку!
   Толпа притихла.
   - Засветите плёнку немедленно, - повторил я, теряя терпение. - А ну дайте
сюда!
   Толпа обратилась в бегство.
   Площадка опустела. Очень стремительно это произошло, я даже пожалел,  что
не успел произнести свою коронную фразу: "Пройдёмте,  гражданин".  Обычно  у
меня это очень хорошо получается.
   Однако вскоре пятеро смельчаков вернулись. Под предводительством девушки,
в которой легко было узнать гида. Хорошая, славная девушка. Она  подошла  ко
мне и деловито поинтересовалась, кто я такой.
   Я сказал ей на ушко. Она слушала, а потом отвернулась от своих  спутников
и тихонько рассмеялась.
   - Хорошо, - сказала она. - Ладно.
   Я отпустил её пальцы. Она вернулась к  своим  подопечным  и  сообщила  им
что-то такое, после чего они испуганно воззрились на меня и  без  дальнейших
возражений покинули пределы видимости.
   Я вернулся к Элиссе.
   - Вот и всё, - сказал я.
   - Даже Скарамуш не сделал бы этого лучше, - сказала она.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
   От биения твоего  сердца  содрогается  небо,  и  падают  звёзды,  и  дети
загадывают желания, глядя на них, и родники  тихонько  смеются  во  сне.  Им
снится дворец любви твоей. Дети земли и неба, они  грезят  о  твоём  дворце,
Королева, где прикосновения твоих туфель дрожью  озноба  пронизывают  мрамор
парадной лестницы.
   Твой голос летит дальше на крыльях звука и  света,  дальше  по  телеграфу
ночных фонарей всех городов, и ветер бережно держит его в  ладонях,  горячее
чудо любви.
   Я слышал его и спрашивал себя: "Чей это голос? Голос ли это?"
   Я не знал тебя раньше.
   Я прочитал множество книг, но в них не нашёл тебя, и многих женщин видел,
но не было среди них тебя, и во многих домах бывал, но не  встретил  тебя  в
них.
   Я не знал тебя прежде.
   Птицы летят от рук менестрелей и пьют вино  из  золотого  кубка,  который
держит в руке Король, их глаза начинают блестеть, они изливают песни, и огни
канделябров танцуют.
   Чёрная мушка на белилах лица над верхней губой, улыбка любезности. Любви?
   Мне красиво. Ягуары слизывают кровь с королевской мантии.
   - Вы очень милы.
   Мне красиво.
   Я был среди шлейфов и пожатий пальцев, надушенных платков  и  драгоценных
колье, и ночь была где-то далеко, или её не было вовсе. Мне было тепло, и  я
не думал о холоде, мне было красиво.
   Сгорбленные деревья садов сторожили безмолвие, в зеркалах  были  скрипки,
подёргивания смычков, траурно прильнувшие к округлости дерева лица.  Бледные
лица, и в руке короля был кубок, и птицы пили вино.
   Мне улыбались фрейлины, и было что-то ещё, но  я  не  различал  очертаний
изысканной лени. Ночь потянулась ко мне.
   Я почувствовал её. Услышал?
   Откуда-то повеяло голосом, и я отозвался ему.
   Я вышел за бронзовые ворота, и ворота захлопнулись, и я остался  один.  Я
шёл дальше в гулкую соборную жуть, и холодная ясность ветра пугала меня.
   Последние всполохи малинового света погасили за моей спиной,  разорванная
когтями вселенского сквозняка мантия.
   И была ночь  и  похоронное  шествие  плачущих  крыльями  птиц,  они  были
невидимы во тьме, несчастные.
   Я не знал, куда мне идти, и откуда звучит  голос,  а  холод  выжигал  мой
мозг, мою душу, я был близок к отчаянию, я кричал, и плач эхом вторил  моему
крику.
   Я узнал, что такое ужас.
   И когда я увидел эту землянку, теплившуюся мутным воспалённым  светом,  я
издал вопль восторга. Укрыв меня от чудовища  страха,  она  стала  для  меня
самой жизнью, грубая и неопрятная, убогая и вечно больная, я видел её сквозь
пелену горячки. Я метался в бреду, и незрячие глаза сжигали мои глазницы.
   Мы должны быть снисходительны к близким, но покорность отупляет, я  узнал
и это.
   И была ночь, и я вновь вошёл в неё.
   Дважды входил я в дом, где жила Смерть.
   Какие неземные сокровища  могла  ты  обещать  мне!  Какую  нечеловеческую
любовь? Я доверил тебе всё, чем я был, и отринул  всё,  чем  владел.  Мессия
обещал воздать стократно, но тебе я поверил без слов, без посулов...
   Какое наслаждение могло быть наградой тому, кто дважды спускался за ним в
Аид!
   Я сказал, что не знал тебя прежде. Неправда!
   - - Я всегда знал тебя.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
   На казнь Марии Антуанетты
   Я видел, как кричали о равенстве на  площадях  и  улицах,  и  рушили,  не
разбирая,
   дворцы и храмы,
   приюты,
   тюрьмы,
   город был растоптан, его не стало. Была пустыня,
   посреди неё разыгрывали нищие пикник, и поедали ил, и запивали грязью,
   а вокруг непогребёнными лежали тела амуров, и над кострами влачился дым.
   Чёрный кот тоски точит свои когти о моё розовое сердце.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ветер рвёт в клочья небо, и  рваные  лоскуты  летят,  чёрные  над  чёрной
землёй, над отшлифованным камнем, седым от соли; вот мимо катится  мраморная
голова, её глазницы пусты пустотой смерти. Где храм этого  бога,  где  песни
его жрецов? Ветер погасил огни алтарей, задул светильники и  рвёт  в  клочья
небо, не даёт богам укрыться, и снежным бураном закружились звёзды,  дальше,
всё дальше они, а ветер подхватил уже само  солнце  и  гонит  его  прочь  от
чёрной земли, от синих площадок для игры в гольф. Пали ниц леса, и камыши не
укроют птиц, кричат птицы, плачут как дети, и хватает их  ветер,  швыряет  в
моторы самолётов, и падают самолеты, огнём опаляют окна  домов-крепостей,  и
затворяет город ворота и, осаждённый, становится сам себе тюрьмой.
   На сцене ночь.
   Но что это!.. Неужели ещё остался огонь, и не весь он похищен?
   - - Чья это тень?
   - Можно ли упрекать кого-либо в том, что он порочен?  Кто  из  нас  лишён
пороков совершенно?
   - Да. Но власть позволяет одним людям приносить  других  в  жертву  своим
порокам.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
   Я оказался в несколько неловком положении  и  вынужден  это  признать.  Я
никогда бы не объявил  войну  монархии.  Успешная  война!  Придумайте  более
вздорное словосочетание, и я подарю  вам  свою  знаменитую  улыбку.  Нет,  я
никогда бы не объявил войну власти, но  мне  этого  мало.  Я  хочу  мира,  а
значит, союза. И снова и снова пытаюсь примириться с ней, но всегда  тщетно.
И каждый раз мне  приходиться  делать  выбор:  откреститься  от  власти  или
сделаться лицемером.
   Я люблю роскошь. Ее любила и Сапфо. И во дворцах я чувствую себя дома,  и
знаю, что Аристипп был прав. И так хорошо понимаю Вольтера.
   Меня очаровывает Екатерининский дворец, здесь мне было бы легко пасть  на
колени перед Императрицей, но... Я слишком о многом помню?
   Мне не хочется быть лицемером.
   Но вот что странно - когда появляешься ты, все вопросы,  терзавшие  меня,
сами собой исчезают. Ты ничего не делаешь особенного, ничего не доказываешь,
не объясняешь, не осыпаешь меня доводами, нет. Ты просто  ставишь  пластинку
Телеманна и зажигаешь свечи, и улыбаешься, и идёшь ко  мне.  И  я  падаю  на
колени и плачу от счастья.
   Я люблю тебя.
   "Любовь" - разве это слово что-нибудь объясняет? Когда ты со мной, я  всё
понимаю, но ничего не могу объяснить, и это так странно. И  мне  не  хочется
объяснений.
   Почему это так, Элисса?
   .........................................................................
...........................
   - Мы  духовная  аристократия,  новая  аристократия,  вельможи  в  одеждах
двадцатого века.
   - А что это значит, новая?
   - Время как пожар - уничтожает всё жалкое, сиюминутное, и оставляет  лишь
вечное. Сокровенное, непреходящее... самую суть вещей. Что значит, новая?
   - Я понимаю, что значит новая. Но чем она отличается от старой?
   - По существу, ничем. Что такое аристократия? Оставим в стороне провинцию
с её баронами-свинопасами, хиреющими от скуки и тупеющими  от  каждодневного
пьянства в компании конюхов и деревенских шлюх.
   - И что же останется?
   - Вельможи. Придворные, подлинная аристократия.
   - Что такое подлинная аристократия?
   - Это те люди, которые живут полной жизнью, какова бы она ни была, а  она
многолика - жестока, безобразна, нежна, соблазнительна... Они ведут игру  со
Смертью.
   - Как в фильме Седьмая печать Бергмана?
   - Может быть.
   - И когда мы рискуем жизнью, мы ощущаем её вкус как... как...
   - Как вкус  последней  сигареты  перед  гильотиной.  Как  вкус  последней
женщины, как последний бал, когда войскам уже отдан  приказ  выступить  рано
утром в поход, как...
   - Да.
   - Так было во все века - огонь террора выжигал  аристократические  семьи,
разорял родовые гнёзда и почти не затрагивал чернь. Бывало, что она  грелась
у  этого  костра,   вальпургиева   костра!   Мы   существуем   в   контексте
происходящего, а это чревато. Каждый наступающий день может стать  последним
днём жизни. Это азартная игра со смертью... Азарт!
   - Тогда любой игрок - аристократ.
   - Не любой, а лишь тот, кто играет с самой Смертью.
   Тот, кто не боится жить и рисковать  жизнью.  Быть  заложником  ситуации,
удачи... погоды на завтра... но при этом всегда оставаясь выше конъюнктуры.
   - А почему ты говоришь новая?
   - Очень просто - мы одеты в наряды персонажей двадцатого века.
   Мы всегда несём на себе одежды своего века, каким бы он ни был - страшен,
безобразен, жесток, или прекрасен, нежен...
   - Значит, аристократы - это те, кто стоят в очереди к  гильотине?  -  она
смеётся.
   Мы наследники великой Империи, она принадлежит нам, и никто  не  в  силах
отнять её у нас, она невидима для непосвящённых как Шамбала и  славный  град
Китеж, она наша вотчина, мы  князья,  герцоги,  графы  и  бароны  небес,  мы
небесная аристократия. То, что принадлежало земному, обратилось в  прах,  но
наши города нетленны.
   - А те, кому принадлежали эти дворцы? -  сказала  Элисса.  -  Императоры,
императрицы, вельможи, разве они не владели ими?
   - Они их не видели, - ответил я.
   - Но если красота была сокрыта от них, для чего они окружали себя ею?
   - Есть одна история, которая даёт ответ, лучше  которого  вряд  ли  можно
придумать. Это из Новеллино.
   Императору Фридриху Барбароссе однажды были преподнесены  в  подарок  три
камня необыкновенной красоты и достоинства.  Он  полюбовался  ими  и  вполне
оценил их красоту и  редкость,  однако,  не  поинтересовался  об  их  тайных
свойствах, а таковые  свойства  есть  у  всякого  драгоценного  камня.  И  в
наказание за это, император лишился подарка. Между прочим, свойством  одного
из этих камней, самого дорогого, было то, что всякий  человек,  взяв  его  в
руку, мог стать невидимым.
   - Они не ведали о тайных свойствах своих дворцов?
   - Они были герцоги земли и не ведали о дворцах Королевы.
   Земное же неминуемо  возвращается  к  земному,  и  поднявшись  из  праха,
обращается  в  прах,  и  пурпур  величия   попирается   грязными   башмаками
ничтожества, дворцовые  площади  заполняются  чернью.  Круг  совершается,  и
сколько бы ты ни бежал в поисках иных земель  и  иных  государей,  рано  или
поздно он замкнётся. Ведь и Земля, она круглая...
   Я выбирал для разговоров такие минуты, когда она воспринимала мои слова с
должной беспечностью.
   Размышления о судьбах цивилизаций портят хорошеньких женщин.
   Теперь, когда она была весела  и  слушала  меня  почти  рассеяно,  я  мог
говорить без всякой опаски.
   Мы всегда прекрасно понимали друг друга.
   1. Пролетая над площадью, птица,- а была  эта  птица  Королём  Перелётных
Птиц,- уронила спелый гранат, который несла в когтях, и упал плод на асфальт
тротуара, и рассыпались гранатовые зерна,  и  голуби  стали  склёвывать  их,
слетаясь, толкаясь, отпихивая друг  друга  и  суетясь.  Ланцелот  подошёл  к
столику; в одной руке он нёс бумажный стаканчик с дешёвым кофе, в  другой  -
пирожное на картонной тарелочке. И то и другое он расположил перед собой  на
столике и, смахнув в стоявшую подле урну пустые стаканчики и тарелочки, стал
перекусывать, а голуби, склевав зёрна граната, шумно вспорхнули в  воздух  и
устремились в небо, и стали метаться, но вскоре выстроились в боевой порядок
и скрылись за крышами. Ланцелот проводил их внимательным взглядом. Он  жевал
пирожное, запивая его жидким кофе. Он понял, что Король Птиц  собирает  своё
войско.
   Ланцелот допил кофе и направился к подземному переходу.
   2. Они бежали по улицам, пугливо оглядываясь на ветер, а  ветер  гнал  их
как листья, оторвавшиеся от озябших деревьев;  в  простуженных  парках  лужи
подёрнулись глянцем.
   3. - Кто ты такой? - брезгливо спросил принц.
   - Я демон, - сказал демон. - Сразись со мной, и ты узнаешь мою силу.
   - С тобой? - принц презрительно поджал губы и пошёл своей дорогой.  Демон
некоторое время преследовал его, но вскоре отстал.
   4. Стоя на мостике, Ланцелот наблюдал битву флотилий. Он курил и смотрел,
как лягушки  в  бумажных  стаканчиках,  служивших  им  кораблями,  сражаются
доблестно, как сталкиваются корабли и тонут, он слышал крики  победителей  и
побеждённых.
   Докурив, он ушёл с мостика; сражение окончилось, но победителей не было в
этой битве. Оставшиеся корабли погубили циклопы.
   5.  Стены  развалин  парковых  павильонов  были   исписаны   сентенциями,
состоявшими почти исключительно из мата. Ланцелот извлёк из кармана  камзола
мел  и  начертал  строфу  Расина.  И,  рассмеявшись  над  собой,  пририсовал
внушительных размеров фаллос. Потом ему стало грустно, и он ушёл  прочь,  не
оглядываясь. Когда-то здесь давали бал.
   6. - Кто ты? - спросил Ланцелот.
   - Я демон, - ответил демон.
   - А что ты можешь?
   - Погубить тебя, - сказал демон.
   - Всего-то? - пожал плечами Ланцелот и продолжил свой путь. Демон пытался
догнать его, но запыхался и сильно отстал. Тогда он с досадой швырнул вослед
Ланцелоту обломок кирпича, после чего униженный и оскорблённый,  поплёлся  к
развалинам павильона. Там он увидел, как мужик, одетый в болоньевую  куртку,
справляет нужду, недоумённо разглядывая непонятную ему надпись.
   Мужик обернулся к демону и, прищурившись, брякнул: "Ты кто?"
   - Да пошел ты! - зло отмахнулся демон  и,  пройдя  еще  несколько  шагов,
сплюнул.
   Мужик шмыгнул носом и застегнул ширинку.
   7. Никто толком не понимает, что же на  самом  деле  произошло.  Те,  кто
что-нибудь знают, предпочитают молчать, а те, кто ничего не знают,  сочиняют
и фантазируют, и бессовестно выдают вымысел за исторические факты,  но  даже
сами не в силах уверовать в то, что всё это правда; так  и  получается,  что
задавать вопросы некому. Даже демоны кажутся подавленными  и  неприкаянными.
Что-то здесь не так. Почему так  торопиться  Король  Птиц?  Зачем  в  летнем
павильоне зима и столько окурков? Куда ты идёшь, принц?
   8. Свернув с аллеи и продравшись сквозь колючий кустарник, Ланцелот вышел
на просторную поляну, имевшую форму квадрата. В центре её стояла  бочка,  на
бочке сидел дракон. Он сидел и дремал, спасаясь от  холода  телогрейкой.  "И
водкой", - подумал Ланцелот, пихнув носком сапога пустую  бутылку.  Бутылка,
отлетев, глухо ударилась о бочку. Дракон вздрогнул и открыл глаза.
   - Подожги фитилёк, будь добр, - зевнув, сказал он.
   - А почему ты не спрашиваешь, кто я? - удивился Ланцелот.
   - Да мне наплевать, - признался дракон. - Зажги фитилёк.
   - Зачем? - недоверчиво спросил Ланцелот, но фитилёк зажёг.
   - Видишь ли, - начал дракон. - Я не прочь умереть. Все дело в том, что...
   Закончить он не успел, ибо речь его оборвал взрыв.
   Когда дым рассеялся, Ланцелот увидел на месте,  где  стояла  бочка,  пару
сандалий. Он стянул со своих ног сапоги и, пройдя  босиком  по  снегу,  обул
ноги в сандалии, и не потому, что ему не нравились его  сапоги  или  так  уж
понравились эти сандалии, а просто потому что были эти сандалии крылатые. Он
обулся и воспарил в небо. И присоединившись к стае из стай  Короля,  полетел
на юг и прилетел в Индию, и долго ходил по этой стране.
   В Тибет он  пришёл  уже  босиком.  Навстречу  ему  шёл  монах.  Остановив
Ланцелота вежливым покашливанием, монах спросил, куда он направляется.
   - На север, - ответил Ланцелот.
   - Но этот путь уже совершён Бодхидхармой, - возразил монах.
   - Ну и что, - устало сказал Ланцелот. - Мне надоела Индия.
   - Ты не Бодхидхарма, - твёрдо сказал монах.
   - А мне наплевать, - сказал  Ланцелот.  И  босой,  зашагал  по  перевалам
Тибета.
   9. А голуби опустились на снег в лесу за городом, и  Скарамуш  бросал  им
печенье, что-то вполголоса  приговаривая;  его  можно  было  бы  принять  за
заблудившегося сатира, если бы он был похож на сатира.
   - Вот увидите, - сказал он, повернувшись ко мне. - Ланцелота еще  не  раз
примут за Бодхидхарму.
   - Он разгуливает так, как будто для него не существует границ,  -  сказал
я.
   - К тому же, он вернётся весной...
   - Пойдёмте в город, - предложил я. - Уже темнеет.
   - Прежде я покажу вам сад ледяных цветов, - сказал он.
   И мы отправились в сад.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
   Диана
   Под тяжестью ночного мрака искривились стволы деревьев.
   Я жду Диану и холод рук её,
   на галерее фонари,
   а в гротах свечи,
   решёток чёрная вуаль оберегает тайны,
   и лишь в конце аллеи молитвы звуками  полна  исповедальня,  там  жалуется
флейта,
   и вздыхает скрипка,
   ей вторит клавесин, а там, где зелень дерева склонилась к
   камню, и горит бумага,
   тоскует чья-то лютня,
   и капюшона тяжесть склоняет
   голову, уставшую от света
   зеркал.
   Лицо её невнятно, и падает оно, не в силах
   парить на крыльях звука,
   с рассеянною грустью отвечает она молчаньем запаху жасмина.
   И что-то держит меня в плену,
   и снова в регентском дворце Дианы, я остаюсь,
   и подчиняясь церемониалу,
   незримо слушаю...
   В её таинственных лесах живут пугливые звери, они исчезают и прячутся при
появлении человека, - и ребёнка, и  мужа,  и  даже  вид  прелестной  женщины
вызывает у них испуг и побуждает к бегству.
   На мосту над чёрной рекой, - она мнится недвижной, так незаметно движение
её вод, - при свете розовых и белых фонариков они танцуют;  они  выходят  из
экипажей, оживлённо болтая, они смеются.
   В тёмных зарослях тростника шелестит ветер.
   Среди прочего я видел там фонтан, изображавший Ифимедию, льющую  себе  на
грудь струи воды, - всё это было устроено чрезвычайно искусно.
   Ещё я видел картину, изображавшую  коралловый  сад,  населённый  птицами;
одни птицы летали, другие сидели на лиловых, жёлтых  и  красных  ветках  или
выглядывали из раковин самой разнообразной окраски и формы.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Inner Garden
   Мы стояли у грота  в  саду  ледяных  цветов  и  смотрели,  как  на  арене
замёрзшего озера танцует голубая балерина; я бросил ей цветок, и он  упал  и
разбился. Скарамуш покачал головой: "Их нельзя бросать".
   - Она даже не заметила, - сказал я.
   - Она танцует, - сказал Скарамуш, наклоняясь, чтобы  подобрать  со  снега
пурпурное пёрышко.
   - Она танцует, чтобы не замёрзнуть, - сказал я.
   - Возможно. Но для чего она пришла сюда? Ведь здесь нет людей, а  значит,
нет зрителей.
   - Может быть, именно поэтому она здесь?
   - Может быть, - сказал Скарамуш.
   - Или здесь её дом? - спросил я.
   Скарамуш медлил с ответом.
   Я ждал. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и выглядело это так, как  будто
губы его замёрзли, и он сломал их, сложив в улыбку.
   - Когда идёшь так долго, приходиться думать и о ночлеге.
   -  Не  всякий  ночлег  может  стать  домом.  Мне  доводилось  ночевать  в
курятниках, но там...
   Он кивнул.
   - Там всё пропахло глупостью, и сны снятся такие досадные, глупые.
   - А бывало, я забирался в собачью конуру, чтобы укрыться от ветра.
   - Обитатели этих будок редко бывают приветливы.
   - И к тому же, в них очень тесно, - сказал я.  -  Точно  на  тебя  надели
корсет.
   Но бывает, что где-нибудь среди леса или на поляне,  белой  от  изморози,
или на берегу озера ты вдруг  обнаруживаешь  клавесин.  Его  дерево  покрыто
трещинами, но голос его покажется тебе удивительно чистым и светлым, и ты не
знаешь, кто оставил его здесь, кто играл на нём прежде,  когда  он  стоял  в
гостиной, и стоял ли он вообще в гостиной, ты не знаешь этого. И ты садишься
за него и начинаешь играть. Может быть, просто, чтобы не замёрзли пальцы, не
знаю. Но ты играешь, и вот, на  звуки  музыки  слетаются  птицы,  бездомные,
простуженные, и приходят олени и лисы, и ты понимаешь, что это  твои  гости,
что они пришли к тебе. А раз ты принимаешь гостей, то верно, ты у себя дома,
и значит, ты не бродяга больше, у тебя есть свой дом.
   - И кто-нибудь придёт, чтобы подарить тебе букет озябших цветов.
   - И кто-нибудь принесёт тебе в ладонях горсть замёрзшей земляники...
   Я не мог говорить. Комок стоял в горле, я слишком многое вспомнил,  чтобы
моё сердце могло вместить это. И мы молчали.
   А потом вспыхнуло солнце, и Скарамуш сказал: "Она заметила нас!"
   Балерина махала нам рукой.
   - Она зовёт нас!
   Он взял меня за локоть, и мы заспешили по невидимой тропинке к озеру.
   В бледном небе замёрзшие ангелы жгут костры,  пытаясь  отогреть  онемелые
крылья.
   - Потанцуем вместе? - предлагает мне балерина, и я  целую  её.  Тепло  её
рта.
   Скрипачи зажигают свечи, и на лице Офелии играют блики.
   Она смотрит в окошко ледяного стекла, русалки плетут ей венок.
   - Я бывал у разных людей, видел много домов, квартир, кухонь, но нигде не
оставался подолгу. Я не люблю быть гостем.
   Небо высвечивает витражи, в  тишине  органного  зала  девочка  посасывает
леденец. Вокруг церквей и гостиниц разгребают выпавший за ночь снег.
   Алхимик кипятит воду для чая, - кастрюлька на газовой конфорке.
   Его дежурство кончилось, можно ложиться спать.
   Стемнело. Погасли малиновые зеркала, в аудиториях разлился ртутный  свет,
и в коридорах зажглись лампы.
   Осторожно ступая по льду, к нам приблизился церемониймейстер.
   Он позвенел колокольчиком и произнёс: "Время лекции".
   И удалился.
   А Скарамуш надел очки и, вытащив пергамент, призвал нас к  вниманию.  Мы,
как прилежные студенты, поставили поближе  ящики  из-под  пивных  бутылок  и
уселись на них, приготовившись слушать; я отдал бедняжке балерине свой шарф,
чтобы она не так мёрзла.
   - Лекция! - громогласно изрёк Скарамуш. - О воздействии,  оказываемом  на
человека   внешними   силами,   стихиями   и   погодой,   благоприятном    и
неблагоприятном.
   Я придвинул свой ящик вплотную к ящику, на  котором  сидела  балерина,  и
обнял её, чтобы было теплее.
   Скарамуш начал:
   1. Жить в доме  -  значит  находиться  во  взаимодействии  со  всеми  его
обитателями, непосредственном  или  косвенном,  что  неизбежно  предполагает
взаимное  влияние,   благоприятное   или   неблагоприятное,   приятное   или
неприятное. Девушка, вошедшая в комнату, подобна  лучу,  упавшему  с  небес.
Пьяный портной, учинивший скандал среди ночи, мешает нам спать,  чем  портит
настроение на весь следующий день. Я знаю студента, который провалил  сессию
только потому, что пришёл на первый экзамен, не выспавшись, вследствие того,
что всю ночь за стеной его комнаты бушевала оргия.
   2. Человек, желающий для себя свободы  от  внешнего  воздействия,  должен
осознавать, что совершенно избежать такого воздействия невозможно, ведь даже
отшельник, живущий среди безлюдного леса, с радостью встречает солнце; в  то
же время затянувшийся дождь повергает его в  уныние,  зудение  комара  может
вызвать у него припадок бешенства. Каким бы невозмутимым ни  был  склад  его
души, полностью избежать внешнего воздействия он не может.
   3. Пан повергает ночных путников в ужас, издавая  душераздирающие  крики,
болотные огни морочат людей, ведьмы заманивают их в свои ловушки,  магнитные
бури на Солнце оказывают  влияние  на  физическое  и  психическое  состояние
обитателей Земли, проявляется ли то в дурном расположении духа, сумасшествии
или преждевременной смерти.
   4.  Людям,  исповедующим  индивидуальную  свободу,   претит   психическое
воздействие со  стороны  одних  людей  на  других,  им  не  нравится,  когда
кто-нибудь пытается проникнуть им в  душу.  Толпа,  впадающая  в  экстаз  от
голоса Гитлера, вызывает у них  отвращение,  но  сами  они  тем  же  вечером
отправляются в концертный зал, чтобы насладиться музыкой Генделя, и отдаются
ей безмятежно и радостно; они называют эту музыкой мессой.
   5. Я далёк от того, чтобы упрекать их в непоследовательности,  и  всё  же
ситуация требует некоторых пояснений.
   6. В каждом человеке обитает его ангел и его бес. Ангелу приятна небесная
музыка.
   7. Бесу же, напротив, сладок голос преисподней, - услышав  его,  начинает
он ликовать и заставляет человека славить Дьявола, лишает его разума и воли,
вонзает в его сердце когти  и  увлекает  несчастного  в  Пропасть  Погибели.
Благородный назовёт это  гипнозом,  наваждением  и  будет  бежать  от  него,
затворив двери своего дома или надев наушники плэйера.
   8. Ангел обращает свой голос к Богу, бес - к человеку. Тот, кто намеренно
пытается овладеть психикой других, какими бы пышными перьями ни  украшал  он
при этом свой шлем, стремится единственно к тому, чтобы подчинить  себе  как
можно больше людей, он жаждет власти над ними, и если он получит её, его бес
воспользуется ею и совершит многое зло.
   9. Святой не станет искать популярности ни при дворе, ни среди воинов, ни
среди черни, и едва ли он будет пользоваться благосклонностью многих  женщин
- он непонятен для них. Тот же, кто желает вести за собой  людей,  неизбежно
погубит их и свою душу.
   10. Христос обращался к людям,  это  верно,  но  полагать  себя  Христом,
называть себя мессией, по меньшей мере, опасно.
   - Однако, бывает, что ты  непрочь  развлечь  своих  друзей,  -  шепнул  я
балерине.-  Тогда  ты  разыгрываешь  для  них  представление,  и  если   они
аплодируют, тебе приятно.
   Балерина кивнула: "Это согревает".
   Скарамуш  старательно  рылся  по  всем  карманам,  по-видимому,   потеряв
продолжение этой в высшей степени полезной лекции.
   - Может быть, об этом он ещё скажет? - сказал я.
   Но нам так и не пришлось это выяснить: к берегу подкатила карета,  и  нам
сообщили, что Королева ждёт нас во дворце.
   Так мы сбежали с лекции. Впрочем, в компании самого лектора.
   Это была четырёхместная карета. Мы сидели друг напротив друга и неотрывно
следили за темнотой в окошке, тщетно пытаясь  разглядеть  хоть  какой-нибудь
признак движения, просто чтобы хоть куда-нибудь смотреть. Но вот нам повезло
- налетел и умчался прочь голубой фонарь, потом  дерево  и  тигровые  полосы
теней. Я с облегчением вздохнул.  Мы  посмотрели  друг  на  друга.  Балерина
неслышно дышала во сне, она лежала, поджав ноги, и её голова вздрагивала  на
моих коленях, когда карета попадала колесом в выбоину на  дороге.  Казалось,
что мы заперты в шкатулке, обитой изнутри красным бархатом,  и  бархат  этот
был пугающе тёмным, как будто закопчённым, но нет, не  было  запаха  копоти.
Было холодно и чисто.  Фонарь,  имевший  несомненное  сходство  с  лампадой,
светил, но почти ничего не освещал.
   - А вы уверены, что знаете, куда мы едем? - спросил я.
   Скарамуш сделал неопределённый жест. Его  ответ  не  вполне  удовлетворил
меня.
   - Не показался ли вам этот человек несколько странным? Меня не  отпускает
чувство, что его намерением было ничто иное, как ввести нас  в  заблуждение.
Судите сами. Он сказал: "Королева ждёт вас". Но  ведь  это  сущая  нелепица.
Королева никогда и никого не ждёт, так же как солнце не ждёт рассвета.
   Скарамуш ничего не ответил, но кажется, слушал.
   - И ещё одна несообразность. Он сказал: "Королева", - и это выдало его  с
головой. Согласитесь, если бы он был послан к нам Королевой,  то  непременно
уточнил бы, кто его повелительница, Белая Королева или же  Королева  Чёрная.
Он же не сделал ничего подобного. Не кажется ли  вам,  что  мы  поступили  в
высшей степени опрометчиво, поверив словам человека,  который,  по  здравому
размышлению, не заслуживает такого доверия, какое мы оказали ему,  человека,
не наделённого никакими признаками,  по  которым  можно  было  бы  судить  о
положении,  занимаемом  им   при   дворе,   никакими   атрибутами,   которые
свидетельствовали бы о подлинности его прав на исполнение миссии, которую он
взял на себя, знаков,  которые  бы  доказывали,  что  мы  имеем  дело  не  с
самозванцем и не с праздным шутником. И наконец, не кажется ли вам странным,
что карета, якобы присланная для нас Королевой, не  отмечена  Её  вензелями?
Признаюсь, это обстоятельство вызывает  у  меня  наибольшие  подозрения.  Вы
можете возразить: "Зато на ней есть вензели  короля",  -  но  разве  это  не
свидетельствует об обмане? И разве может обман не наводить на подозрения?
   Скарамуш выслушал. Потом подумал немного и объявил: "Вы правы".
   - Но что же нам делать? - спросил я почти растерянно.
   - Не знаю, - сказал Скарамуш, как мне показалось, возмутительно беспечным
тоном. - Не знаю. И более того. Не желаю знать.
   - Как это так, - пробормотал я.
   - А так, - сказал Скарамуш и отвернулся к окошку.
   - Хорошо, - сказал я. - Если вы не хотите этого знать, тогда поговорим  о
чём-нибудь приятном.
   - С удовольствием, - сказал Скарамуш.
   - Например, о совершенстве.
   - Это очень приятно, говорить о том, чего нет, - согласился Скарамуш.
   - Позвольте, - возразил я. - А как  же  сочинение  мсье  Флобера  Госпожа
Бовари? Или вот. Сеньор Казанова в разговоре с Вольтером назвал совершенными
несколько строф из поэмы Ариосто Неистовый Роланд.
   - Что же, они тоже совершенны?
   - Я понимаю вашу иронию, магистр. Два примера совершенства - это  слишком
много.
   - Вот именно.
   - И всё  же.  Неужели  вы  станете  оспаривать  тот  факт,  что  история,
описанная мсье Флобером, не могла быть  написана  с  большим  совершенством,
блеском, более отчётливо и...
   - И более непонятно, - закончил Скарамуш.
   - И более непонятно, - согласился я. - Но разве литература  обязана  быть
понятной?
   - Дело не в понятности, - сказал Скарамуш.
   - Да, - сказал я. - Вы правы. Дело в том, что мсье  Флобер  излагает  эту
историю так, чтобы как можно  более  облегчить  неверное  её  восприятие,  и
добивается он этого тем, что во-первых, зачастую  не  называет  вещи  своими
именами, употребляет порою прямо ошибочные названия  и  определения,  далее,
использует  излишнюю  конкретность   и   аналитичность,   которая   усыпляет
бдительность читателя и завлекает его в ловушку, в результате чего значимые,
и даже более того, кульминационные сцены он проглатывает  одним  комком  или
же... не замечает их отсутствия! В результате этих ухищрений,  история  Эммы
представляется в следующем виде: Эмма желает любви.  Эмма  обретает  любовь.
Любовь её обманывает. Любовь заслоняет собой правду жизни.
   На деле же Эмму обманывает вовсе не любовь, а жажда любви...
   Скарамуш покачал головой, как бы желая возразить, но промолчал.
   - Эмма ищет любви, но  то,  что  она  принимает  за  любовь,  любовью  не
является. Сама она любит искренне, истинно, как только может любить женщина,
но при этом не  замечает,  что  любовники  её  лишь  разыгрывают  любовь  из
сладострастия или же тщеславия.
   - Вы совершенно правы, - сказал  Скарамуш,  -  за  исключением  некоторых
моментов. Мне кажется, вы несколько неудачно выразились,  сказав,  что  Эмму
обманывает её жажда любви. Она вовсе не обманывает её. Ведь если бы это было
так, то означало бы только то, что сама любовь - вовсе не то, что ей  нужно,
но это неверно. Стремление к любви никоим образом не может быть ложным.
   - Вы правы, я оговорился и прошу прощения.
   -  Эмма  становится  жертвой  внешнего  мира,  а  вовсе  не   собственных
стремлений. Стремления эти прекрасны и в иных условиях могли бы привести  её
к счастью. Вынужден заметить, что ваша оплошность - не оговорка,  она  ничто
иное как прямое следствие вашей оценки изложения  событий,  сделанного  мсье
Флобером.
   - Что вы имеете в виду? - сказал я.
   - Вы обвиняете мсье Флобера в том, в чём он вовсе не повинен, и тем самым
противоречите своим  же  собственным  словам  о  романе,  как  о  написанном
отчётливо и внятно. Смею заметить, что мсье Флобер вовсе не допускает  того,
что вы изволите называть излишними подробностями, равно как не повинен он  и
в том,  что  якобы  умалчивает  о  чём-то,  чего-то  недоговаривает,  и  тем
намеренно вводит читателя в заблуждение. Напротив,  кульминационные  моменты
написаны им ярко и убедительно, и вряд ли его можно обвинять в том,  что  он
склонен к недобросовестности, а то и к шулерству.
   Я уже и сам понимал, что сказал что-то не то.
   - Но в чём же тогда дело?
   - Когда мсье Флобер повествует, он делает это виртуозно. Беда  же  его  в
том лишь, что ограничившись сферой избранных им событий, он  оказался  не  в
состоянии даже при самом педантичном анализе последних раскрыть подлинную их
природу. Он обводит мелом тень на асфальте,  обводит  точно  по  контуру  и,
находясь в очерченном им пространстве, оказывается  бессилен  объяснить  его
цвет, форму и прочее. Он изучает его детальнейшим  образом,  он  ползает  по
нему на коленях, с помощью увеличительного стекла тщательно и беспристрастно
изучает он каждую соринку, он принюхивается к смятому фантику, он следит  за
передвижением муравья, он исследует  запах  асфальта,  его  температуру,  он
повествует о сделанных им наблюдениях с блеском и изяществом,  однако,  увы,
он не может объяснить, почему исследованный  им  участок  поверхности  имеет
более тёмный цвет, нежели окружающий его асфальт, почему  он  прохладнее,  и
почему его форма такова, какова она есть.
   - Верно! - воскликнул я. - Ведь всё могло бы быть и иначе.  Если  бы  она
встретила человека из иного... мира.
   - Может быть, из иного века?
   - Причём тут век! - отмахнулся я. - Гению безразличен век.
   - Как и страна, в которой он живёт, и народ,  её  населяющий,  и  тем  не
менее он изъясняется на его языке. Как же он может сказать о чём-то большем,
чем позволяет ему ограниченный лексикон?
   - Я вовсе не склонен упрекать в чём бы то ни было мсье Флобера. Напротив,
для меня он великий из литераторов.
   - Отчего же вы так смущены? - спросил Скарамуш с улыбкой.
   - Мне грустно от того,  что  и  наш  язык,  по  видимому,  далёк  ещё  от
совершенства. Что с того, что мы умеем объяснить форму тени? Мы  тешим  этим
своё самолюбие, но мы так и не знаем, что такое свет. А  потому  многого  ли
стоят все эти наши объяснения?
   Скарамуш отвернулся к темноте за окошком. Я не ждал от него никаких слов,
нет. Мне было грустно, и грусть эта была приятна.
   Мы всё ехали. И я уже совсем было собрался вздремнуть, как  вдруг  карета
дрогнула и остановилась. Я услышал  голос  кучера,  но  далеко  и  невнятно.
Балерина подняла заспанное лицо.  "Спи,  спи",  -  прошептал  я  ей.  И  она
положила голову.
   Дверца кареты распахнулась.
   - Вот вы где! - радостно вскричал Людовик. - В моей карете!  Мило,  очень
мило.
   - Подсаживайтесь, ваше величество, - пригласил Скарамуш.
   Балерина испуганно  протирала  глаза.  Людовик  пробирался  на  свободное
место. Скарамуш достал откуда-то флягу с коньяком.
   - Очень кстати, - заметил Людовик, устраиваясь поудобнее в своих мехах.
   Скарамуш произнёс тост, и мы, развеселившись, выпили, причём  я  едва  не
поперхнулся, так как сдерживать смех было до крайности трудно.
   - А теперь мы поедем к вам домой, - заявил Людовик, обращаясь ко мне. - И
будем пить чай. С пирогом.
   - Очень рад, ваше величество, однако я не слышал ни о каком пироге.
   - Как же так, - пробурчал Людовик. - Лимонный пирог.
   Скарамуш молча кивнул в подтверждение его слов, и  тогда  я  почувствовал
себя совсем хорошо, потому что я обожаю  лимонный  пирог,  как  его  готовит
Элисса.
   Людовик крикнул кучеру. Карета тронулась, и мы покатили пить чай.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша
   Аполлон сопровождал своё пение игрой на кифаре.  Его  примеру  последовал
Орфей и добился блестящих успехов - его  музыка  заставляла  танцевать  даже
камни и деревья. Элвис Пресли, исполняя песни, часто аккомпанировал себе  на
гитаре. Микеланджело, гений эпохи Возрождения, не умел играть на гитаре,  но
известен нам своими скульптурами.
   Вундеркинд Лимонадус записал в блокноте для рисования:
   "Чтобы быть гением эпохи Возрождения, нужно  во-первых,  быть  гением,  и
во-вторых, жить в эпоху  Возрождения.  А  на  гитаре  я  всё  равно  научусь
играть".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Мы говорили о постимпрессионистах. Я пребывал в те дни в дайэр стрэйтс, и
эта тема прекрасно подходила для того, чтобы  посокрушаться  о  мученической
доле художника, а заодно пропеть пару-другую дифирамбов свои любимцам.
   - Между тем, есть мнение, - возразил Скарамуш, - что  они  просто  мазали
как попало.
   - Конечно, мазали, - согласился я. - И правильно делали. Зачем стараться,
если никто не оценит!
   - В самом деле, - сказал Скарамуш и почесал лоб. - Неплохая мысль. Я даже
знаю, кому она понравится.
   Партийность Достоевского по сей  день  продолжает  вызывать  ожесточённые
споры. Тупоконечники утверждают, что великий писатель разбивал  яйца  всегда
только с тупого конца, а потому  безусловно  принадлежал  к  их  партии.  Их
опровергают остроконечники; ссылаясь на некоторые цитаты из романов  Бесы  и
Идиот,  они  доказывают,   что   Достоевский   придерживался   убеждения   о
необходимости разбивать яйца исключительно с острого конца и никак иначе.
   Как-то раз я беседовал с одним своим знакомым, человеком в высшей степени
педантичным. Весьма скептично отозвавшись о полемике между  двумя  партиями,
он сказал, что Достоевский в разные периоды своего творчества  придерживался
разных взглядов, и хотя большую часть своей жизни он разбивал яйца с острого
конца, в последние её годы он перешёл на сторону реакции  и  стал  разбивать
яйца с тупого конца, но и тогда не был свободен от колебаний.
   - Очень противоречивый художник, - вздохнул умеренный остроконечник.
   У меня нет оснований подвергать сомнению его осведомлённость.
   Сам-то я далёк от политики - предпочитаю пить яйца сырыми, разбивая их  с
двух концов, всё равно с какого начать.
   - Странный вы человек, - покачав головой, сказал император.
   - Я не странный, я глупый, - возразил адмирал Нахамилов.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   За столом (реплика): "А вы почему кальмаров не кушаете?"
   На дальнем конце стола звучит крик негодования:  "Эй!  Ты  что  это  себе
позволяешь?! Тут моей родни как в Пентагоне генералов, а ты?!"
   (Его подруга,  пролив  вино,  стала  торопливо  вытирать  его  салфеткой,
раздирая и без того непомерных размеров декольте.)
   - Ну, поехало. Сейчас психовать начнёт. (Вздох). Эх, не успела я вон  той
дыньки попробовать.
   - Вы уходите? Покидаете нас?
   - В спальню. Он считает, что раз я его жена, то должна всё время  быть  в
спальне, чтобы всегда...
   - Эстрильда! Ты почему ушла из спальни?!
   - Иду, иду. (Тихо, задумчиво.) Сладкая, наверное...
   На дальнем конца стола диалог:
   - А вы не говорили, что женаты.
   - На ком? (Непонимающе, почти растерянно.)
   - На... вашей жене.
   - Ах да. Так получилось.
   Однажды, - был уже вечер, - Элисса сказала: "Я хочу покататься".
   - По городу? - спросил я.
   Она рассмеялась.
   - Нет, - сказала она.
   - Так поехали, - сказал я. - Я знаю одно место, там потрясающе  смотрится
луна.
   Я раздобыл машину, и мы поехали кататься.  А  на  обратном  пути,  -  был
гололёд, - машину занесло, и мы столкнулись со встречной.
   Элиссу увезли на скорой, - она потеряла  сознание.  У  неё  было  сломано
ребро. У меня переломов не было, я лишь разбил лицо  об  руль,  да  вывихнул
ступню, давя изо всех сил на тормоз.
   Утром я позвонил своему другу и сказал: "Извини,  что  так  получилось  с
машиной".
   А он сказал: "Пустяки, главное живы. Заходи как-нибудь, поболтаем".
   Она лежала среди своих  подушек,  а  я  читал  для  неё  стихи  и,  чтобы
развеселить её, рассказывал разные истории,  частью  извлекая  их  из  своей
памяти,  частью  импровизируя.  Ей  было  трудно  смеяться,  бедняжке,  смех
причинял  ей  боль,  и  тогда  я  предложил  ей   воспользоваться   тактикой
Хитроумного Венецианца.
   - Ведь смех подобен раздражению:  сильнее  всего  оно  тогда,  когда  его
предмет ничтожен.
   - А как поступал Хитроумный Венецианец? - поинтересовалась Элисса.
   - Он отпускал остроты столь тонкие,  что  понять  их  мог  лишь  человек,
утончённый до такой степени, что сама  его  утончённость  не  позволяла  ему
обижаться на них. Так ему удавалось  острословить,  не  становясь  при  этом
ничьим врагом.
   Money Talks - 2
   - Какой ужас, - сказал он, сочувственно разглядывая моё лицо.  -  Слушай,
да вы в рубашке родились.
   - Со мной-то ничего, а вот Элисса...
   - Да, - вздохнул он, зачем-то кривя губы.
   Потом встал, включил большой свет, ушёл к окну и стал задёргивать  шторы.
Вернулся.
   - Может, кофе выпьешь?
   - Ты поможешь мне?
   - Ну конечно. О чём разговор.
   Он ушёл приготовить кофе. Вернулся, дал мне полистать новый  номер  Омни.
Потом принёс кофейник, салфетки, сахарницу, чашки.
   - Без конца кофе пью, - пожаловался он. - А что ещё вечерами делать?
   - Да, - сказал я. - Извини, я не буду у тебя надолго засиживаться.
   - Да, ты хотел что-то сказать? Тебе сколько ложек?
   - Мм... не знаю, три... спасибо. У меня на руках два наряда.
   - Может, печенье хочешь?
   - Да... не знаю.
   - Я сейчас принесу.
   - Не надо, не надо, - заторопился я, но он  уже  исчез.  Принёс  вскрытую
пачку. Разорвал, чтобы удобнее было брать. Я сказал: "Спасибо".
   - Теперь придётся отдать их кому-нибудь.
   - Наряды?
   - Да. Я потеряю на этом, но это всё мелочи. Это не главное.
   Он задумчиво смотрел на меня поверх чашки.
   - Я не смогу работать сейчас... некоторое время. Нужно  быть  с  ней,  ты
понимаешь.
   - Ну конечно, - сказал он, не отпуская чашки.
   - Мне не хотелось бы, чтобы она в чём-нибудь нуждалась.
   Он усмехнулся и сказал: "Да".
   - Тысячи три - это минимум. Может быть, больше.
   - Я дам тебе три тысячи, - сказал он.
   - Но если понадобиться больше, ты понимаешь...
   Он потёрся лицом об ладонь, потом опёрся на неё подбородком  и  посмотрел
на меня: "Ты пей кофе-то".
   - Да, да.
   - Тебе прямо сейчас дать деньги?
   Я сказал: "Да".
   Он кивнул, ушёл и вернулся с деньгами. Положил  их  на  столик  рядом  со
мной.
   - Вот. Ровно три тысячи. У меня у самого мало наличных.  Кури,  -  сказал
он, придвигая ко мне пепельницу.
   Мы закурили. Я спрятал деньги.
   - Но ты не будешь рвать связи?
   - Какие? А, нет, конечно.
   - Как сможешь, так отдашь, мне особо не к спеху. Не  переживай.  А  то  у
тебя вид какой-то грустный.
   - Я всё никак опомниться не могу.
   - Понятно. Слушай, у тебя не осталось никаких связей в институте?
   - На базе? Каких связей? - не понял я.
   - Ну, ребят на компьютерах. Я же не бросил это дело. У  меня  люди  есть,
надёжные.  Я  и  тут  уже  наладил  агентуру.  А  из  вашего  ящика  никого,
представляешь?
   - Записывай, - сказал я. Он быстро взял  блокнот  и,  приставив  ручку  к
бумаге, приготовился слушать.
   Я продиктовал.
   - Скажешь, что от меня... Если что.
   - Сколько им можно дать? - спросил он, покусывая ручку.
   - То есть, что за люди?
   - Да, - сказал он.
   Я подумал немного и сказал: "Предложи четверть. Отдашь, сколько отдашь".
   - А согласятся?
   - Согласятся, - сказал я. - Какая у  них,  собственно,  работа?  Вставить
дискету?
   - Ну, надо же ещё достать.
   Мне стало смешно.
   - Достать? Да они валяются мусором на каждом столе. Бардак же везде.
   - Ты преувеличиваешь, - сказал он серьёзно.
   - Если и преувеличиваю, то несильно, - возразил я.
   - Тебе легко было летом, когда все в отпусках были.
   - Да, - сказал я. - Но можно остаться на ночь.
   - У вас это можно?
   - Почему бы и нет?
   - Хорошо бы, если бы они и сами что-нибудь могли...
   - Это ты им скажешь.
   - Ну да, конечно, - сказал он, спохватившись. - Как  Элисса?  Ах  да,  ты
говорил...
   Я кивнул.
   - Значит, если что, я звоню тебе.
   - Конечно, конечно, - поспешно сказал он. - Звони  обязательно.  Я  тоже,
если что, позвоню тебе.
   Он проводил меня.
   - Извини, - сказал я, - что так с машиной получилось. Я отработаю.
   - Да ладно, - сказал он.
   - Я отработаю, - сказал я.
   Я рассыпал деньги перед Элиссой на одеяле. Она мурлыкнула и сказала: "Как
это приятно, быть богатым!"
   - Приятно иметь богатых друзей, - сказал я, целуя ей пальцы.
   - Нужно самому быть богатым, - сказала она наставительно.
   - Разумеется, - сказал я. - Ведь это единственный  способ  иметь  богатых
друзей.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   The Night On Fire
   Чёрные армии листьев.
   Раскалённое жало шпиля тянется в тучу вонзиться.
   Тени метнулись.
   Она поёт. Что это? Какое странное платье. Ворота огня,  ворота  кинжалов,
так прыгает тигр, так молния обжигает ажурную вязь решётки  окна,  это  буря
и... голос? Как пылающий магний. Какие странные лица. Они были здесь  прежде
меня? Как в прозрачном аквариуме рты разевают. Но беззвучно. Ветер с крыш не
даёт взлететь птицам. Парча  декораций,  тяжёлые  складки  катятся.  Красные
перья плюмажей, бархат, зелёные ленты, шёлк. Это ветер? Ночь  мнёт  в  своих
пальцах мягкое пламя свечей. Воск каплет. Последняя  капля  никак  не  может
упасть. Брызнуло. Чьи-то губы дрожат, но уже не  мои.  И  всё  белое,  голос
рассыпался звоном, как к роднику сквозь толщу пробившись... и в сердце!..
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   - Вы, конечно, помните тот пронзительно чистый звук скрипки,  вспыхнувший
и воссиявший столь несравненно? Словно бы что-то великое, погружённое дотоле
в тёмную бездну сна, вдруг пробудилось, или что-то  давно  забытое  и  вдруг
явившееся с такой отчётливостью, головокружительной, ошеломляющей  глубиной!
Быть может, и вы испытали нечто  подобное.  Как  будто  разрешилось  что-то,
державшее в томительном напряжении все чувства, и вот, этот плен сброшен,  и
эта  свобода...  что-то,  что  могло  обернуться  величайшей  радостью   или
величайшим горем, величайшим  блаженством  или  величайшим  страданием,  как
борьба двух начал в их совершенном воплощении - Гармония и  Хаос...  И  вот,
этого страха нет больше, победа! И нет ничего прекрасней и слаще этой вести,
и нет силы остановить нахлынувшие чувства... и радость... как будто  сбылось
что-то, о чём казалось страшным даже мечтать, и никто бы никогда не дерзнул,
и это  свершилось.  Свершилось!  Кто  станет  сдерживать  стон,  кто  сможет
сдержать слёзы,  когда  это  слёзы  величайшего  счастья,  когда  этот  стон
исторгает само сердце, и он переполнил смятенную от радости душу,  и  ничто.
Ничто! - не сможет сковать его свободы, как ничто не  может  уменьшить  этой
радости. Вы помните, конечно, как осыпалось  осколками  стекло  бокалов,  не
выдержав этого звука. Но вы, должно быть, не успели заметить, как госпожа***
испуганно  схватилась  за   свои   бриллианты,   и   это   движение,   почти
инстинктивное, было столь откровенно, что я засмеялся, в  ту  секунду  менее
чем когда-либо склонный придерживаться рамок внешних  приличий.  Я  заметил,
как она стремительно обернулась и сжалась,  когда  поняла,  что  её  застали
врасплох. Не сомневаюсь, что отныне она почитает меня главным своим врагом.
   - Вы полагаете, что бриллианты госпожи*** фальшивые?
   - Думаю, она разделяет моё мнение. А что думаете об этом вы, магистр?
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Я мог бы называть твои губы королями рубинов,
   глаза - мятой, волосы - пастбищем облаков, и так каждый день.
   Но ты привыкнешь к этому.
   Ты не любишь законченных форм?
   Я мог бы отплясывать нагишом перед зеркалом и
   в воинственных позах корчить рожи проезжающим мимо окон трамваям
   или, покуривая марихуану, доказывать великие преимущества всеобщего мира.
   Я мог бы заковать тебя в золото фраз, я мог бы заковать себя
   в гипсовые доспехи.
   Но ты говоришь: "Посмотри, фламинго пьют воду".
   И я вновь боюсь дотронуться до тебя и нарушить молчанье.
   Мы ушли из нафталиновых дебрей, нам не нужны их гербарии.
   Но куда мы идём? И что это за штука такая, любовь?
   И ещё.
   Так ли уж это важно?
   Winter Time Love
   Гвендолена умоляла Мерлина  остаться.  Она  говорила  ему  о  королевском
дворце, но он не отвечал ей, тогда она говорила ему о своей любви, но он  не
отвечал, и тогда она воскликнула: "Ведь ты мой муж!"
   - Дом твоего мужа - дворец, - сказал Мерлин.  -  Дом  Мерлина  -  лес,  и
потому я не зову тебя за собой, моим же устам дано пророчествовать, и  я  не
волен остаться.
   - Но разве это по закону, чтобы муж и жена жили порознь? - возразила  ему
Гвендолена.
   - Король повелевает своими землями, но нет границ в небесах.
   - Что же я могу сделать для тебя? Я не могу идти за тобой, ты не  желаешь
остаться.
   Мерлин задумался и некоторое время молчал, а потом сказал:
   - Летом лес приветлив и даёт мне тепло и пищу, солнце согревает меня.  Но
зимой я мёрзну, нет мне пристанища. Я голодаю. Немного  тепла  зимой  -  вот
всё, что мне нужно.
   - Я не понимаю Мерлина, - призналась Элисса.  -  Что  он  хотел  сказать?
Разве женщина не должна следовать за тем, кого она  любит,  куда  бы  он  ни
шёл?
   - Эта книга написана на языке символов, её толкование  неоднозначно.  Что
такое дворец? Богатство? А может быть, власть? Или планета людей вообще?  Да
и быть странником  вовсе  не  обязательно  означает  скитаться  по  дорогам,
трактирам, гостиницам и лесам... Я не хотел бы истолковывать эту притчу, это
значило бы обворовать тебя - отобрать апельсин, оставив от него одну дольку,
да нет, даже не дольку - одну кожуру!
   - Хорошо, - сказала она. - Пусть всё так и останется. Но неужели те,  кто
любят друг друга, могут соединиться только на небесах?
   Ведь есть же страны, где никогда не бывает зимы!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   - Принцесса Алина? - спросил Людовик. - Кажется, мне знакомо это имя. Она
приезжала в Париж?
   - Без всякого сомнения, ваше величество, - сказал Скарамуш, пробуя лютню.
   - Тогда я вспомнил, - кивнул Людовик. - Она была обольстительна?
   - О, да! - сказал я.
   - И что же с ней случилось?
   - Она погибла.
   - И что же стало причиной её гибели? - участливо спросил Людовик.
   - Должно быть, порочность людская, - сказал Скарамуш.
   - Она была развратна?
   -  Напротив,  -  сказал  я.  -  Безнравственность  была  бы  противна  её
темпераменту. Она представляла собой редкий пример подлинно высокой морали.
   - Равно как и Дон Жуан, - заметил Скарамуш.
   - И Казанова, - сказал я.
   Мы понимающе  переглянулись.  Людовик  пристально  посмотрел  сначала  на
Скарамуша, потом на меня.
   - Давайте объясняйте, что это значит, - потребовал он.
   - Она не отдавалась без любви. А всё,  что  освящено  любовью,  свято,  и
только то, что освящено любовью.
   Людовик коротко кивнул.
   - Так же и Казанова искренне любил каждую из женщин. Как и  мэтр  Наттье,
он умел видеть в каждой её неповторимую красоту. Его  следовало  бы  считать
образцом...
   - Если бы само слово образец не навевало смертельной  скуки,  -  закончил
Скарамуш, склонившись над струнами.
   - Секс без любви аморален, - заявил я.
   - Это понятно даже ребёнку, - сказал Людовик, пожав плечами.
   - Без всякого сомнения, ваше величество, - сказал Скарамуш.
   - Если он правильно воспитан, - сказал я.
   Какое невнимание!
   Старина  Джонни  искусство  уважал,  но  он  был  бизнесменом,  настоящим
бизнесменом,  джентльмены!  Именно  ему,  его  энергии,  деловой  хватке  и,
разумеется, его увлечению культурой мы обязаны  многими  и  многими  именами
прекрасных художников, которые были бы безвозвратно утрачены  нами,  забыты,
похоронены среди пыли и грязи истории, если бы... Если бы за дело не  взялся
такой человек как старина Джонни.
   Страшно подумать,  сколько  бедолаг,  посвятивших  себя  служению  музам,
умерли в безвестности и нищете и не оставили своим  неутешным  родственникам
ни денег, ни красивого дома, ни участка хоть самой захудалой  земли,  ничего
кроме нескольких стопок (когда больше, когда  меньше)  исписанной  бумаги  -
рукописи, которые  никогда  не  будут  опубликованы,  проникновенные  мысли,
которым некому аплодировать, романы, над которыми никто не уронит  слезу.  И
никто не прикоснётся к этим драгоценным страницам, не переберёт их  бережно,
не разберёт торопливых следов вдохновения, и пылятся они, неведомые стране и
народу где-нибудь на антресолях, а то и вовсе в гнилом подвале, и на  могиле
немноголюдно...
   Но вот появляется старина Джонни, и всё меняется, но  терпение!  Пока  он
только с видом скорбного сострадания проминает диван в темноватой гостиной и
сочувствует  неутешным  родственникам,  и  сетует  горько  на  испорченность
людскую, и в конце концов покупает весь архив  (или  большую  его  часть)  у
растроганных (или просто благоразумных) наследников. Всё остальное просто.
   Джонни раскручивает  своё  приобретение.  Он  не  мальчик  в  бизнесе,  я
подчёркиваю, не мальчик, да и связи у него неплохие, и не  такой  он  дурак,
старина Джонни, чтобы жмотить  деньги,  а  потому  делает  своё  дело  столь
успешно, что вскоре обогащает  мировую  сокровищницу  искусства  именем  ещё
одного гения. Гения без всякого сомнения, джентльмены! Об этом в один  голос
говорят и критики, и журналы, и простые, внешне незаметные  люди  в  вагонах
метро, и тиражи изданий его книг и, конечно, цены на его автографы. А у кого
они все? У старины Джонни. Ну разве он не голова после этого? И льются слёзы
на страницы романов, и проникновенные мысли падают в объятия  аплодисментов,
а честный работяга Джонни тихо и неприметно делает своё дело. Кто вспомнит о
нём? Такова благодарность людская!
   Как невнимательны мы бываем порой к замечательным  людям,  которые  живут
рядом с нами! Так-то, джентльмены.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Курс нагля



   Иннокентий Сергеев.
   Мария


     © Copyright Иннокентий А. Сергеев, 1990
     Email: bunker@softhome.net
     Date: 19 Sep 2000


Май, 1982 год

     Я прислонил велосипед к фонарю и подошел к киоску.
     - Чулки, пожалуйста, - хрипло сказал я, протягивая деньги. - Вот эти.
     -  Для  мамы? -  добродушно  осведомилась киоскерша.  Я  кивнул и  стал
откашливаться.
     - Здесь ровно?
     Она  протянула мне картонную коробку. Я еще раз кивнул и сунул добычу в
карман.
     Оттолкнулся от бордюр