Версия для печати

   Орсон Скотт Кард.
   Сказание о Мастере Элвине 1-3


   СЕДЬМОЙ СЫН
   Краснокожий пророк
   ПОДМАСТЕРЬЕ ЭЛВИН



   Орсон Скотт КАРД
   СЕДЬМОЙ СЫН


   Перевод с английского Мишы Шараева


Глава 1

ЧЕРТОВА МЭРИ

    Маленькая  Пэгги  собирала  яйца  с  величайшей  осторожностью.  Она
ворошила солому рукой до тех пор, пока ее пальцы не натыкались на что-то
твердое и тяжелое, стараясь не обращать  внимания  на  склизкие  куриные
катыши. Мама ведь никогда не  морщилась  при  виде  пеленок,  загаженных
детьми постояльцев. Даже  если  эти  катыши  были  мокрыми,  тянучими  и
заставляли пальцы девочки слипаться, Пэгги терпеливо раздвигала  солому,
брала яйцо в руку и вынимала его из лукошка. Все это проделывалось  стоя
на неустойчивой  табуретке,  чтобы  дотянуться  до  места,  находящегося
гораздо выше ее головы. Мама говорила, что  она  еще  слишком  мала  для
сбора яиц, но малышка Пэгги доказала, что  это  не  так.  Ежедневно  она
ощупывала каждое лукошко и добывала все-все, до последнего яйца.
   Каждое яйцо,  повторяла  она  про  себя  еще  и  еще  раз.  Я  должна
дотянуться до каждого из них.
   Тут Пэгги оглянулась на северо-восточный угол, самое темное место  во
всем курятнике, где на своем лукошке сидела  Чертова  Мэри,  похожая  на
кошмар самого дьявола и ненавидяще сверкающая злобными глазками, говоря:
Иди сюда, девочка, и дай мне ущипнуть тебя. Я хочу кончик твоего пальца,
может даже большого пальца, а если  ты  подойдешь  достаточно  близко  и
попытаешься забрать мое яйцо, то мне достанется и кусочек твоего  глаза.
У большинства животных сердечный огонь не такой уж сильный,  но  Чертова
Мэри была сильна и прямо дымилась от злости  ядовитым  дымком.  И  никто
кроме маленькой Пэгги не мог  увидеть  этого.  Чертова  Мэри  мечтала  о
погибели для всех людей, но в особенности для одной пятилетней  девочки,
чему доказательством уже служили несколько шрамов на пальцах  Пэгги.  По
меньшей мере один шрам, и, как бы Папа не утверждал что  не  видит  его,
малышка Пэгги помнила как он ей достался и никто  не  мог  обвинить  ее,
если иногда она забывала ощупать лукошко под Чертовой Мэри, сидевшей  на
нем как лесной разбойник, собирающийся убить первого  человека,  который
только попытается подойти. Никто ведь особо не осерчает, если иногда она
просто позабудет посмотреть туда.
   Я забыла. Я смотрела  в  каждое  лукошко,  каждое,  и  если  случайно
пропустила одно, то я забыла забыла забыла.
   Всем ведь известно, что Чертова Мэри мерзкая курица и слишком жадная,
чтобы отдавать какие бы то ни было яйца, если они только  не  безнадежно
протухли.
   Я забыла.
   Когда она принесла лукошко с яйцами домой, Мама еще не успела разжечь
огонь. Вода в котле  была  холодной  и  малышке  Пэгги  позволили  самой
опустить в него яйца одно за другим. Затем Мама подвесила котел на  крюк
и задвинула прямо на огонь. Когда варишь яйца, то не обязательно  ждать,
чтобы огонь разгорелся,  неплохо  получается,  даже  если  огонь  совсем
слабый. "Пэг" сказал Папа.
   Это же имя принадлежало и Маме, но то,  как  Папа  произнес  его,  не
оставляло никаких сомнений, кого он имеет в виду. Он произнес  его  так,
будто хотел сказать: "Ну-малышка-Пэгги-ты-и-влииипла!" и  Пэгги,  поняв,
что ее тайна полностью и окончательно раскрыта, завопила что есть силы:
   "Я забыла, Папа!"
   Мама обернулась и удивленно  посмотрела  на  нее.  Папа,  однако,  не
удивился вовсе. Одну руку он прятал за спиной и Пэгги казалось, что  она
видит в ней яйцо, проклятое яйцо Чертовой Мэри. "Что ты забыла,  Пэгги?"
спросил Папа мягким голосом. И тут Пэгги поняла, что  она  самая  глупая
девочка на свете. Ее еще ни  в  чем  не  обвинили,  а  она  уже  в  этом
созналась.
   Но сдаваться так просто она не  собиралась.  Потому  что  терпеть  не
могла, чтобы ее ругали и даже бывала готова в такие  моменты  закричать,
чтобы  они  отправили  ее  жить  в  Англию,  где  живет   Лорд-Протектор
<Лорд-Протектор - глава  государства  в  Англии  в  период  Протектората
(первый  Протектор-Оливер  Кромвель).  "PROTECTOR"  значит  по-английски
также "покровитель">. А достаточно было взглянуть в  глаза  Папе,  чтобы
понять, что Покровитель ей сейчас не помешал бы. Поэтому, состроив  свою
самую невинную рожицу, она сказала: "Я не знаю, Папа".
   "Так  что  ты  забыла?"  опять  поинтересовался  Папа.  "Гораций,   -
забеспокоилась Мама. "Скажи в чем дело. Если  она  виновата,  то  так  и
скажи, и нечего тянуть резину."
   "Я только один раз забыла, Папа. Она противная старая  курица  и  она
меня ненавидит."
   Папа медленно и тихо повторил "Только один раз?" и вытащил руку из-за
спины.  В  ней  было  не  одно  яйцо,  а  целое   лукошко,   наполненное
раздавленными  засохшими  яйцами,  перемешанными  с   сеном,   кусочками
скорлупы и дохлыми цыплятами.
   "Вовсе не  обязательно  было  притаскивать  сюда  эту  гадость  перед
завтраком".
   "Больше всего меня бесит не то, в чем она провинилась, а то, что  она
научилась врать".
   "Ничего я не научилась, ничего я не врала!" пыталась кричать  малышка
Пэгги. То, что получалось, больше напоминало плач, хотя только вчера она
твердо решила завязать с хныканьем на всю жизнь. "Вот  видишь,  она  уже
чувствует себя наказанной". "Она чувствует себя пойманной и  ты  слишком
распустила ее. У нее лживая  натура.  Лучше  было  ей  умереть,  как  ее
маленькие сестры, чем вырасти такой испорченной."
   Малышка Пэгги увидела, как заполыхал от воспоминаний Мамин  сердечный
огонь и возник образ красивого ребенка в  маленькой  люльке,  потом  еще
одного, не такого красивого. Это была Мисси, вторая дочь, она умерла  от
тифа. Никто из взрослых не прикасался к ней кроме Мамы, которая сама еще
в то время не оправилась после болезни и поэтому ничем не могла  помочь.
Малышка Пэгги подумала, что зря это отец вспомнил о сестрах, потому  что
хотя мамин сердечный огонь и пылал,  лицо  ее  сделалось  ледяным.  "Это
самая мерзкая вещь из всех, которые мне приходилось слышать".
   Сказав это, она взяла лукошко и вышла.
   "Чертова Мэри укусила меня за руку", -  пожаловалась  малышка  Пэгги.
"Посмотрим, что кусается больнее" сказал Папа. "За то, что ты  оставляла
яйца, получишь одну розгу. Эта  помешанная  курица  действительно  могла
показаться страшной такой малявке как ты. Но за то что  врала,  получишь
целых десять".
   От этих  новостей  Пэгги  заревела  уже  вполне  искренне.  Отец  был
неумолим и никогда не скупился, когда дело касалось розог.  Папа  достал
ореховый прут с верхней полки. Он хранил его там с тех  пор,  как  Пэгги
сожгла предыдущий в печке.
   "Лучше бы я услышал от тебя большую горькую правду, чем  маленькую  и
приятную ложь"  сказал  он  и  наклонившись  ударил  розгой  по  бедрам.
В-ж-жик, в-ж-жик, в-ж-жик. Она считала удары и каждый жалил ее  прямо  в
сердце, потому что они были полны гнева. И причиной этого гнева была  не
только она. Как и всегда, она лишь отчасти была причиной того, что папин
сердечный огонь пылал так неистово. Папино отвращение к  лживости  имело
глубокие корни и пряталось в самых глубоких уголках его памяти.  Малышка
Пэгги всего толком не понимала, уж очень оно было запутано и смутно,  да
и сам Папа всего толком не понимал. Дело было в какой-то леди и эта леди
была не Мама. Вот и все, что было ей открыто. Папа всегда думал об  этой
леди,  когда  дела  шли  наперекосяк.  Когда  непонятно  отчего   умерла
маленькая Мисси, потом ее сестра, которую  тоже  звали  Мисси,  заболела
тифом; когда сгорел амбар и погибла корова: он всегда вспоминал  о  ней.
Тогда он начинал говорить о том, что ненавидит  лживость  и  орешниковая
розга становилась особенно тяжелой в его руке.  Он  говорил,  что  лучше
услышал бы горькую правду, но малышка Пэгги знала, что существует  такая
правда, которую он никогда не  захочет  услышать,  и  Пэгги  никогда  не
прокричит ее, пусть он хоть сломает свою розгу.  Каждый  раз,  когда  ей
приходило в голову рассказать об этой леди, она видела  отца  мертвым  и
это удерживало ее. К тому  же  леди  была  совсем  раздета  и  если  она
примется болтать о голых людях, то ее уж точно  выдерут.  Малышка  Пэгги
терпела и плакала, пока у нее не потекло из носа. Наконец Папа вышел  из
комнаты, а Мама начала накрывать  завтрак  для  кузнеца,  постояльцев  и
работников. Никто уже не обращал на нее внимания, и  хотя  целую  минуту
она кричала даже еще громче, чем во время порки, это было бесполезно.  В
конце концов она успокоилась, встала с сундука  и  волоча  одеревеневшие
ноги отправилась к Дедушке чтобы разбудить его.
   Как и всегда, Дедушка выслушал ее и сказал:
   "Знаю я эту Чертову Мэри. Раз  пятьдесят  уже  говорил  твоему  отцу,
чтобы он свернул ей шею. Эта ненормальная птица каждую  неделю  начинает
беситься,  бьет  свои  яйца  и  убивает   собственных   цыплят.   Только
ненормальные убивают своих."
   "Папа хотел убить меня!"
   "Мне кажется, все не так страшно, если ты еще способна ходить."
   "Но я не могу ходить хорошо!"
   "Ага, я вижу, ты калека считай на всю жизнь. Но послушай, что я  тебе
скажу: сдается мне, что твои родители сейчас  больше  сердятся  друг  на
друга. Может, тебе лучше будет просто исчезнуть на пару часов".
   "Жаль, что я не могу стать  птичкой  и  улететь".  "Однако,  было  бы
здорово найти такое место, где никто не стал бы тебя искать. Есть у тебя
такое место? Нет, мне тоже не говори, не порть все  дело.  Просто  уходи
туда на время. Но учти, место должно быть безопасным,  не  в  лесу,  где
Краснокожий сможет забрать твой скальп, не такое, откуда можно свалиться
и не маленькая дырка, в  которой  ты  можешь  застрять".  "Оно  большое,
низкое и не в лесу".
   "Ну так беги туда, Мэгги!"
   Она скорчила рожицу, как и всегда, когда Дедушка  дразнился.  Достала
свою куклу Баги <Баги (BUGY) - привидение, пугало.> и  сказала  зловещим
приведенческим голосом:
   "Ее зовут Пэгги!"
   "Ну, хорошо, Пигги <Пигги (PIGGY) - свинка>,  если  тебе  так  больше
нравится".
   Малышка Пэгги хлопнула куклой по  дедушкиной  коленке.  "Когда-нибудь
эта твоя Баги слишком увлечется, подхватит  грыжу  и  помрет".  Но  Баги
плясала перед его носом и настаивала:
   "Не Пигги, Пэгги!"
   "Ну хорошо, Пагги, иди в свое тайное место и если кто-нибудь скажет:
   "Мы хотим разыскать эту девочку!" я отвечу:  "Я  знаю  где  она.  Она
вернется назад, когда здесь будет все в порядке"."
   Малышка Пэгги побежала к двери хижины, потом остановилась, обернулась
и сказала:
   "Дедушка, ты самый лучший взрослый в мире!"
   "У твоего Папы совсем другое мнение обо мне, но это связано  с  одной
орешниковой розгой, которой я частенько пользовался. А теперь беги." Она
опять остановилась и перед  тем,  как  закрыть  дверь,  прокричала:  "Ты
единственный хороший взрослый!", надеясь, что это услышат в доме.  Затем
побежала через сад, за коровье пастбище, в лес на холме и по тропинке  к
весеннему домику, служащему погребом в теплое время года.

Глава 2

ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

   У них был крепкий фургон и две дюжие лошади,  чтобы  его  тащить.  Их
даже можно было бы назвать зажиточными, ведь  все  ж  таки  у  них  было
шестеро  больших  сыновей,  от  одного  вполне  взрослого   до   младших
близнецов, которые  благодаря  постоянным  дракам  друг  с  другом  были
гораздо крепче, чем это бывает обычно в их возрасте. Не  говоря  уже  об
одной взрослой дочери и целом выводке маленьких девочек. Большая  семья.
Вполне зажиточная, можно было бы сказать, если б только не знать о  том,
что год назад у них была мельница и жили они в большом  доме  на  берегу
реки в западном Нью-Хэмпшире. С тех пор для них многое изменилось и этот
фургон был единственным, что у них осталось. Но они не  теряли  надежды,
двигаясь на запад по дороге, пересекавшей Хио и ища свободную землю  для
поселения. Потому что, если у тебя  есть  семья,  в  которой  в  избытке
крепкие сыновья и умелые руки, эта земля будет добра к ним, если  только
погода не будет пакостить, Краснокожие нападать, а все  эти  адвокаты  и
банкиры останутся в Новой  Англии.  Отец  их  был  здоровенным  мужиком,
правда, слегка начавшим полнеть, что не удивительно, ведь мельник обычно
весь день проводит на одном месте. Этот жирок не протянет и  года  когда
они найдут себе землю в глубине лесов. Но это его особо не беспокоило  -
он не боялся тяжелой работы.  А  вот  что  действительно  тревожило  его
сегодня, так это жена, Фэйт. Он знал, что пришло ее время рожать.  И  не
то, чтобы она прямо об этом сказала. Женщины обычно просто не  обсуждают
такие веши с мужчинами. Но он знал как сильно она  отяжелела  и  сколько
месяцев это уже длится. К тому же во время дневной остановки она шепнула
ему: "Алвин Миллер, если по пути встретится постоялый двор или  хотя  бы
сломанная хижина, я рассчитываю на небольшой отдых."  Мужчине  не  нужно
быть большим философом, чтобы понять, что имеется в виду. И, имея  шесть
сыновей и шесть дочерей, нужно чтобы у тебя в голове был  кирпич  вместо
мозгов, чтобы не сообразить, как обстоят  дела.  Поэтому  он  и  отослал
старшего сына Вигора вперед разведать, что там творится.
   Тут любому стало бы ясно как день, что они из  Новой  Англии,  потому
что парень не взял  с  собой  оружия.  Если  бы  ему  только  встретился
обитатель этой лесной глуши, молодого человека так бы никогда  больше  и
не увидели бы и то, что он вернулся целым и невредимым и с  волосами  на
голове было доказательством того, что ни один  Краснокожий  не  встретил
его - французы в Детройте платили за английские скальпы спиртным и  если
б Краснокожий только увидел Белого одного  в  лесу  и  без  мушкета,  он
обязательно одолжил бы у этого Белого скальп. Так  что  отец  смело  мог
считать, что счастье наконец-то улыбнулось семье. Но поскольку эти  янки
не представляли себе, что дорога может быть небезопасной,  Алвин  Миллер
так и не смог оценить своего везения. Вигор рассказал о постоялом  дворе
через три мили. И это было бы хорошей новостью, если б  только  не  одна
маленькая неприятность: между ними и  этим  постоялым  двором  протекала
река. Вроде бы неглубокая речушка, и брод мелкий, но  Алвин  Миллер  уже
научился не доверять воде. Какой бы мирной вода не казалась,  когда  она
дотянется, то обязательно попытается схватить тебя. Он уже почти решился
сказать Фэйт, что ночевать придется на этой стороне реки,  но  она  лишь
чуть вздохнула в ответ и он понял, что это невозможно. Фэйт  родила  ему
много здоровых детей, но со времени рождения  последнего  прошло  четыре
года и многие женщины, рожающие так поздно, переносят роды плохо. Многие
умирают. Хороший постоялый  двор  означал,  что  там  найдутся  женщины,
способные помочь, а это значит что  они  должны  рискнуть  переправиться
через реку.
   К тому же Вигор сказал, что речушка так себе, ничего особенного.

Глава 3

ВЕСЕННИЙ ДОМИК

   Воздух в весеннем домике  был  холодным,  тяжелым,  темным  и  сырым.
Иногда, когда малышку Пэгги начинало клонить в  дрему,  она  просыпалась
задыхаясь, как  будто  все  вокруг  было  залито  водой.  Дома  ей  тоже
постоянно снилась вода, из за чего кое-кто подшучивал,  что  она  скорее
водяной, чем ведунья. Но когда вода снилась ей дома, она  всегда  знала,
что это лишь сон. Здесь же вода была реальной.
   Вполне  реальной  в  каплях,  облепивших  поставленные   в   холодную
проточную воду молочные кувшины. Реальной на холодном  и  влажном  полу.
Реальной  в  приглушенном  журчании  ручья,  стремительно  проносящегося
сквозь середину домика.
   Все лето домик охлаждался ледяной водой, текущей всю  дорогу  вниз  с
вершины холма под тенью таких древних деревьев, что сама луна  частенько
заглядывала под их ветки, чтобы послушать немного старых добрых  сказок.
Вот почему малышка Пэгги частенько заходила сюда,  даже  когда  Папа  не
сердился на нее, а вовсе не из-за  сырости,  уж  без  нее-то  она  могла
прекрасно обойтись. В этом месте огонь уходил от нее и она могла  забыть
о своем ведовстве. И ей не нужно было заглядывать во все темные  уголки,
в которых люди прячут свои тайны.
   Которые они пытались спрятать и от нее, хотя в этом не было  никакого
смысла. Особенно далеко они пытались  запрятать  то,  что  больше  всего
ненавидели в самих себе, и совсем не догадывались  о  том,  что  все  их
темные тайнички лежат как на ладони перед глазами  малышки  Пэгги.  Даже
когда она была еще такой крохой, что сплевывала кукурузную  кашу  потому
что хотела соску, даже тогда она знала  все  те  веши,  о  которых  люди
вокруг нее не слишком распространялись. Она видела частички их прошлого,
которое они пытались похоронить глубоко-глубоко, и  частички  страшащего
их будущего. Вот почему она часто приходила сюда, в этот весенний домик.
Здесь она могла не видеть всего этого. И даже позабыть  о  той  леди  из
Папиных воспоминаний. Здесь  просто  ничего  не  было,  кроме  тяжелого,
влажного, холодного и пустого воздуха, заставлявшего  огонь  затухать  и
превращавшего дневной  свет  в  сумерки,  так  что  она  могла  хоть  на
несколько  минут  в  день  стать  просто  обычной  маленькой  пятилетней
девочкой с соломенной куклой по имени Баги и  даже  не  думать  об  этих
взрослых секретах. Я не испорченная, сказала она себе. И  повторяла  это
опять и опять, потому что уж она-то знала, что именно так  и  есть.  Ну,
хорошо, да, я испорченная.  Но  я  больше  не  буду  испорченной.  Стану
говорить либо только правду, как велит Папа, либо вообще ничего. Даже  в
пять лет малышка Пэгги знала, что если  уж  ей  придется  держать  такое
обещание, то лучше она тогда вообще ничего не  будет  говорить.  Поэтому
она просто молча лежала на  замшелом  влажном  столе,  сжимая  Баги  так
крепко, что та сдавилась в ее руках.
   Дзинь, дзинь, дзинь.
   Малышка Пэгги проснулась и на минуту прямо-таки рассердилась.
   Дзинь, дзинь, дзинь.
   Рассердилась, потому что никто и не подумал поинтересоваться у ней:
   "Послушай, маленькая  Пэгги,  ты  как,  вообще,  не  против  если  мы
пригласим этого парня-кузнеца оборудовать в наших местах свою кузню?" Не
то чтобы очень, Папа, сказала бы она, если б ее спросили. Она знала  что
это значит, иметь кузницу по соседству. Это означало, что поселок станет
процветать, люди из других мест станут ездить сюда,  а  когда  приезжают
люди, то начинается торговля, а  когда  начнется  торговля,  то  большой
Папин дом сможет стать лесным постоялым двором, а уж когда  здесь  будет
постоялый двор, то все дороги вроде как чуток искривятся,  чтобы  пройти
через это место, если оно только не очень в сторону от  пути  -  малышка
Пэгги знала это так же  как  живущие  на  ферме  дети  чувствуют,  когда
подходит время сеять или жать. Постоялый двор у кузницы  -  это  богатый
постоялый двор. Так что она сказала бы, конечно, пусть  остается,  дайте
ему землю, выложите ему печь, кормите бесплатно, пусть себе спит в  моей
кроватке, а я могу  ночевать  на  кровати  кузена  Питера,  который  все
норовит заглянуть мне под ночную рубашку, со всем этим я  уж  как-нибудь
смирюсь - до тех пор пока кузнец держится  как  можно  дальше  от  моего
весеннего домика, чтобы все время, даже когда мне хочется побыть  одной,
не раздавался этот шум-гам-свист-рев, этот постоянный стук, и  огонь  не
коптил бы небо так, что оно все почернело и еще чтобы не  вонял  горящий
уголь. Все это так надоедает, что хочется подняться к  истоку  ручья  на
холме просто чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть. Конечно, это очень  разумно
поселить кузнеца у ручья. И вообще кроме как у  воды  кузницу  поставить
нигде нельзя. Железо ему шлют фургонами прямо из Новой Голландии, а  что
касается угля - находится немало фермеров с радостью меняющих  уголь  на
хорошую подкову. Но вода - это такая  штука,  которая  нужна  кузнецу  и
которую никто не может ему принести, так что, конечно, они поместили его
прямо под холмом у весеннего домика, где  его  дзинь-дзинь-дзинь  станет
будить ее и опять раздувать в ней огонь в том единственном месте, где ей
удавалось сдерживать его горение таким слабым, что он  почти  готов  был
рассыпаться в холодную сырую золу.
   Грохочущий гром.
   Через секунду она была у двери. Нужно взглянуть на молнию. Ей удалось
увидеть лишь последние всполохи света, но она знала, что эта  молния  не
последняя. Сейчас вроде бы около полудня, а может,  она  проспала  целый
день? С этими закопчеными облаками и не разберешь - это могли  оказаться
и  последние  минуты  сумерек.  Воздух  был  вроде  как  колючим   из-за
готовящейся полыхнуть молнии. Ей было знакомо это чувство, оно означало,
что молния ударит поблизости.
   Она посмотрела вниз, чтобы узнать много ли лошадей осталось в  стойле
у кузнеца. Много. Подковка еще не закончена, дорога превратится в грязь,
поэтому фермер с  двумя  сыновьями,  ехавшие  по  дороге  на  Вест-Корк,
застрянут здесь. Вряд ли  они  отправятся  домой  сейчас,  когда  молния
готова поджечь леса, свалить дерево или просто шарахнуть по ним так, что
они замертво свалятся в круг, как те пятеро квакеров, о которых  говорят
до сих пор, хотя это произошло еще в девяностом году, когда первые белые
только-только появились в этих местах. Народ до сих пор говорит о  Круге
Пятерых и всем таком, некоторые думают,  что  Бог  взял  да  и  бабахнул
квакеров, чтобы наказать, раз уж ничто больше  их  не  берет,  а  другие
думают, что Господь взял их прямо на небо как  первого  Лорда-Протектора
Оливера Кромвеля, которого ударило молнией в возрасте девяносто семи лет
после чего он взял да исчез. Ну уж  нет,  этот  фермер  и  его  взрослые
сыновья останутся у нас на ночь. В  конце  концов,  Пэгги  дочь  хозяина
постоялого  двора  или  нет?  Маленькие  Краснокожие  умеют   охотиться,
негритята носить поклажу, дети  фермера  знают  все  о  погоде,  а  дочь
хозяина гостиницы знает, останутся ли люди ночевать еще до того, как они
сами это поймут.
   Фермерские лошади грызли удила в стойле, фырканьем предупреждая  друг
друга о грозе. Наверное,  думала  Пэгги,  в  каждой  упряжке  есть  одна
исключительно глупая лошадь, так что остальные должны ей растолковывать,
что к чему. Очень сильная гроза, говорят они. Если даже молния не  убьет
нас,  то  наверняка  промокнем.  А  эта  тупица  все  продолжает  ржать,
спрашивая, Что за шум? Что за шум?
   Тут небо прямо-таки раскололось и обрушило всю свою  воду  на  землю.
Она лилась так сильно, что сшибала листья с  деревьев.  Так  густо,  что
малышка Пэгги на минуту потеряла кузницу из виду и подумала, а не  смыло
ли ее прямо в поток. Дедушка сказал ей, что этот  ручей  течет  прямо  в
Хатрак-ривер, Хатрак впадает в Хио, а  Хио  пробирается  сквозь  леса  в
Миссисипи, которая впадает в море, и еще Дедушка рассказывал,  что  море
выпивает столько воды, что ему становится не по себе и оно выдает  такую
большую отрыжку, что  ты  себе  и  представить  не  можешь,  так  вот  и
получаются облака. Отрыжка моря,  вот  как,  значит,  и  значит  кузница
теперь проплывет весь этот путь, потом море заглотает ее, потом выплюнет
и вот когда-нибудь Пэгги будет тихо  сидеть  себе  и  заниматься  своими
делами, а какое-нибудь облако расколется да  как  бабахнет  эту  кузницу
точнехонько  на  место  а  старый  кузнец  Мэйкпис  все  так   и   будет
дзинь-дзинькать как ни в чем не бывало.
   Тут дождь на минуту затих, она  посмотрела  вниз  и  обнаружила,  что
кузница все еще стоит на месте. Но она увидела не только это. Там,  ниже
по Хатрак-ривер, в лесу сверкали огненные вспышки, да,  прямо  там,  где
брод, только вот никакой возможности пересечь этот брод сегодня не будет
из-за этого самого дождя. Вспышки, много вспышек и она знала, что каждая
из них была каким-то человеком. Теперь она больше не задумывалась о том,
как это происходит,  но  достаточно  ей  было  увидеть  сердечный  огонь
человека и она видела в нем иногда его будущее, иногда прошлое, и все ее
видения начинались в этом сердечном огне.
   Во всех сердцах этих людей она видела сейчас одно  и  то  же.  Фургон
посередине Хатрака и воду рвущуюся к фургону чтобы затопить его и с  ним
все, чем они владеют в этом мире.
   Малышка Пэгги была неразговорчива, но все знали, что она ведунья, так
что всегда  прислушивались  к  тому,  что  она  говорит,  особенно  если
разговор шел о несчастье. И особенно о несчастье вроде  этого.  Конечно,
поселения белых колонистов в этих местах были уже достаточно старыми, им
было куда больше лет, чем малышке Пэгги, но люди здесь  еще  не  забыли,
что если чей-то фургон затопило в паводок, то это потеря для  всех.  Она
прямо-таки летела вниз с заросшего травой холма,  перепрыгивая  сусличьи
норы, скользя на крутых местах, так что через двадцать  секунд  она  уже
рассказывала о случившемся в лавке при кузнице. Фермер с Вест-Форка  был
явно недоволен тем, что кто-то прервал его бесконечную историю о грозах,
которые ему довелось повидать. Но Мэйкпис знал, кто такая малышка Пэгги.
Стоило ему только выслушать ее, как он приказал парням седлать  лошадей,
неважно, подкованы они или нет, ведь для тех, кто застрял на  хатракском
броде важна была каждая минута. Малышка Пэгги так и не увидела, как  они
отправляются, потому что Мэйкпис послал ее в большой дом поднять на ноги
отца и всех его работников и гостей. Ведь каждый из них когда-то так  же
как и эти переселенцы закинул все свое имущество в фургон и потащил  его
на запад, сначала по  горным  дорогам,  потом  по  бескрайним  лесам.  И
поэтому каждый чувствовал себя так, как будто  это  их  фургон  пытается
поглотить вода. Они все прошли через это. Так вот, знаете  ли,  обстояли
дела в те времена.
   Люди замечали несчастья других так же быстро, как и свои  собственные
беды.

Глава 4

ХАТРАК - РИВЕР

   Вигор  командовал  мальчиками,  пытающимися  вытянуть  фургон,   пока
Элеонор понукала лошадей. Алвин  Миллер  занимался  тем,  что  по  одной
относил маленьких девочек в безопасное место на противоположном  берегу.
Течение вцеплялось в него как дьявол, шепча, "Я заберу твоих детей, всех
до одного!" но Алвин говорил "нет" каждым мускулом  своего  рвущегося  к
берегу тела, он говорил "нет" до  тех  пор,  пока  все  его  девочки  не
оказались стоящими на берегу и струи дождевой воды стекали с их лиц  как
слезы всех горестей мира. Он мог бы также вытащить и Фэйт  вместе  с  ее
будущим ребенком, но ее было невозможно сдвинуть с места. Она  сидела  в
фургоне, цепляясь за сундуки и мебель, когда фургон наклонялся и трясся.
Вспыхнула молния, каркас треснул, одна из досок продырявила холст и вода
хлынула внутрь, но Фейт застыла как истукан с побелевшими костяшками рук
и глаза ее смотрели куда-то наружу. Встретившись с этим взглядом,  Алвин
понял что не сможет сказать ничего такого, что заставило бы ее  покинуть
фургон. Была только одна возможность спасти Фейт и нерожденного  ребенка
- вытащить фургон. "От лошадей мало толку, Папа, -  кричал  Вигор.  -Они
все время спотыкаются и могут переломать себе ноги."
   "Но без лошадей мы не сможем ничего вытащить!" "Лошади сами  по  себе
кое-что, Папа. Если мы  оставим  их  здесь,  то  потеряем  и  лошадей  и
фургон!"
   "Твоя мать не уйдет из фургона."
   Он увидел понимание в глазах  Вигора.  Веши  не  стоили  того,  чтобы
рисковать из-за них жизнью. Но Мама стоила.
   "И все же", сказал Вигор. "На берегу упряжка могла бы тянуть сильнее.
   Здесь в воде они ни к чему не годятся."
   "Пошли мальчиков распрячь их. Но вначале привяжи  веревку  к  дереву,
чтобы закрепить фургон!"
   Не  прошло  и  двух  минут,  как  близнецы  Вэйстнот  и  Вонтнот  уже
привязывали веревку к крепкому дереву на берегу. Дэвид и  Мишур  сделали
еще  одно  крепление  на  лошадиной  упряжи,  и  Калм   обрезал   ремни,
привязывающие их к фургону. Молодцы ребята, все делают как  надо,  Вигор
выкрикивал распоряжения, а Алвин мог только наблюдать, беспомощно стоя и
глядя на Фэйт, которая изо всех сил  пыталась  удержаться  и  не  начать
рожать прямо здесь, посреди Хатрак-Ривер, стремящейся смыть  их  всех  к
чертовой матери. Не такая уж серьезная речка, говорил  Вигор,  но  потом
принесло облака, начался дождь и Хатрак  стала  куда  опасней.  Но  даже
тогда, когда они входили в нее, она выглядела все еще проходимой. Лошади
тянули мощно, и Алвин уже сказал Калму, который правил ими "Ну, я думаю,
много времени это у нас не займет!",  когда  река  словно  рехнулась,  в
момент удвоив  свою  силу  и  скорость.  Лошади  запаниковали,  потеряли
направление и стали тянуть в разные стороны. Мальчики соскочили в реку и
попытались направить их к берегу, но скорость уже была  утеряна,  колеса
фургона зарылись в ил и застряли. Как будто река знала, что они  идут  и
приготовила самое худшее на тот момент, когда  они  уже  будут  в  самой
середине и не смогут спастись.
   "Смотри! Смотри!" - закричал Мишур с берега.
   Алвин  посмотрел  вверх  по  течению,  чтобы  узнать,  что   еще   за
дьявольщину задумала река, и увидел там целое  дерево,  плывущее  вперед
корнем, направленным как таран в центр фургона, прямо в  то  место,  где
сидела Фэйт с готовым родиться ребенком.  Алвин  не  думал  о  том,  что
делать, он вообще не мог думать ничего, а просто закричал имя  жены  изо
всей силы. Может, в глубине души он надеялся, что произнеся его вслух он
сможет уберечь ее от беды, но  нет,  надежды  на  это  не  было,  совсем
никакой надежды. Правда вот, Вигор не знал о том, что надежды нет. Когда
до дерева оставалось уже всего пять метров, он прыгнул навстречу  и  его
тело упало прямо над корнем. Инерция этого прыжка чуть развернула ствол,
из-за чего он стал крутиться вокруг своей оси и, в конце  концов,  начал
двигаться в сторону от фургона. Конечно, и сам Вигор крутился  вместе  с
ним, погружаясь каждый раз в воду с головой,  но  дело  было  сделано  -
корень проскочил мимо фургона и лишь ствол задел его скользящим ударом.
   Дерево развернулось поперек течения и раскололось у берега от удара о
валун. Алвин стоял метрах в двадцати от этого места, хотя  позже,  когда
он вспоминал происшедшее, ему казалось, что он  был  прямо  там.  Дерево
врезалось в валун в тот момент, когда  между  ними  оказался  Вигор.  На
секунду,  длившуюся,  казалось,  целую  жизнь,  глаза  Вигора  удивленно
открылись, и кровь начала течь изо рта,  окропляя  убившее  его  дерево.
Затем Хатрак-ривер опять подхватила расщепленное дерево в свой поток. На
поверхности осталась  лишь  рука  Вигора,  запутавшееся  в  корнях  тело
скрылось под водой, и эта рука, казалось, прощается с этим  миром,  так,
как помахивает на прощанье рукой зашедший в гости фермер.
   Алвин был так поглощен этой картиной, что не замечал, что  происходит
с ним самим. Толчка дерева было достаточно,  чтобы  освободить  завязшие
колеса и поток подхватил  фургон,  унося  его  вниз  по  течению.  Алвин
вцепился в запятки фургона. Фэйт рыдала внутри, Элеонор истошно орала  с
места возницы и мальчики что-то кричали с берега.  Они  кричали  "Держи!
Держи!" Веревка, один конец которой был укреплен за  надежное  дерево  а
другой за фургон держала, да,  она  выдержала.  Река  не  могла  стащить
фургон вниз, вместо этого она стала раскачивать его на  веревке,  словно
мальчишка, натягивающий рогатку, и когда дребезжащий фургон застыл прямо
у берега, веревка оказалась натянутой по течению.
   "Сработало!" вопили мальчики.
   "Слава Богу!" кричала Элеонор.
   "Роды начинаются", прошептала Фэйт.
   Но  Алвин  слышал  только  тихий  слабеющий  вскрик,  последний  звук
раздавшийся изо рта его первенца, видел только как сын все цепляется  за
дерево, переворачивающееся раз за разом в воде и мог  произнести  только
одно слово,  один  приказ.  "Живи!",  шептал  он.  Раньше  Вигор  всегда
слушался его. Хороший работник, добрый товарищ, скорее  друг  или  брат,
чем сын. Но он знал, что на этот раз сын ослушается.  И  все  же  шептал
это. "Живи". "Мы в безопасности?"  -  спросила  Фэйт  дрожащим  голосом.
Алвин повернулся к ней, пытаясь скрыть следы горя на  лице.  Незачем  ей
знать, какую цену Вигор заплатил за то, чтобы спасти жизнь ей и ребенку.
Для этого еще будет время после рождения ребенка. "Ты  можешь  выбраться
из фургона?"
   "Что-то  не  так?",  спросила  Фэйт,  вглядываясь  в  его  лицо.   "Я
испугался. Дерево могло убить нас. Ты можешь выбраться сейчас, когда  мы
у самого берега?"
   Элеонор склонилась с передка фургона, "Дэвид и Калм сейчас на берегу,
они помогут тебе выбраться. Веревка держит, Мама, но кто знает,  надолго
ли ее хватит".
   "Давай, мать, тебе нужно сделать  только  шаг",  сказал  Алвин.  "Нам
будет легче справиться с фургоном, если мы будем  знать,  что  тебя  там
нет". "Роды начинаются", сказала Фэйт.
   "Лучше на берегу, чем здесь",  сказал  Алвин  твердо.  "Давай!"  Фэйт
встала и неуклюже вскарабкалась на  перед.  Алвин  перебрался  в  заднюю
часть фургона, чтобы помочь ей, если она оступится. Даже ему было видно,
как содрогается ее живот. Ребенок уже, наверное, пытается выйти.  Теперь
на берегу были уже не только Дэвид с Калмом.  Там  собрались  незнакомые
люди, взрослые мужчины и с ними несколько лошадей. Даже  один  небольшой
фургон и это было очень кстати. Алвин не имел  представления,  кто  были
эти люди и откуда они узнали о том, что нужна помощь, но сейчас было  не
до выяснений.
   "Эй, кто-нибудь! На постоялом дворе есть повивальная бабка?"  "Добрая
Гестер имела дело с родами", сказал похожий на кузнеца крупный мужчина с
толстыми как бизоньи ноги руками.
   "Ты можешь взять мою жену в  этот  фургон?  Времени  осталось  мало".
Алвин знал, что говорить в присутствии жены о родах так  прямо  -  позор
для мужчины. Но Фэйт не была дурой - она знала, что  сейчас  главней,  и
доставить ее в постель и к умелой повивальной  бабке  было  важнее,  чем
ходить вокруг да около. Дэвид и Калм осторожно помогли матери  добраться
до ожидавшего ее фургона. Фэйт шаталась от боли. Беременным женщинам  не
очень-то полезно прыгать из фургона на берег реки. Элеонор  шла  позади,
руководя всеми с такой уверенностью, что трудно было поверить,  что  она
самая младшая (если не брать в расчет близнецов).  "Мишур!  Собери  всех
девочек вместе. Они поедут в фургоне вместе с нами. Вэйстнот и  Вонтнот,
вы тоже! Я знаю, что вы могли бы помочь братьям, но вы мне нужны,  чтобы
было кому приглядеть за девочками, пока я буду с матерью. С Элеонор и  в
обычное время было лучше не ссориться, а теперь положение  было  таково,
что они повиновались ей  безропотно,  даже  не  обозвав  ее  как  обычно
Элеонорой Аквитанской. С младшими девочками тоже обошлось без пререканий
и они залезли в  фургон.  На  мгновение  Элеонор  помешкала  на  берегу,
оглянувшись назад,  туда,  где  ее  отец  неподвижно  стоял  на  сиденье
возницы. Она бросила взгляд вниз по течению реки, потом опять посмотрела
на него. Алвин понял вопрос и отрицательно  покачал  головой.  О  смерти
Вигора Фэйт не знала. Непрошеные слезы появились на глазах у Алвина,  но
Элеонор была спокойна. Ей было всего четырнадцать, но когда  она  хотела
удержаться от слез, то у нее это получалось.
   Вэйстнот прикрикнул на  лошадь  и  фургончик  двинулся  вперед.  Фэйт
вздрагивала каждый раз, когда  девочки  или  капли  дождя  касались  ее.
Взгляд  ее  был  тяжелым,  как  у  коровы,  и  таким  же  бессмысленным,
обращенным назад, к мужу, к реке. Во время родов, подумал Алвин, женщина
превращается в животное, разум  ее  ослабевает,  в  то  время  как  тело
главенствует и делает свою работу. Как еще смогла бы она  вынести  боль?
Будто духи земли овладевали ею так же, как владеют они душами  животных,
заставляя ее слиться с течением жизни всего мира, отчуждая ее от  семьи,
от мужа, от принадлежности к роду людскому, уводя ее в чертоги зрелости,
плодородия, жатвы и смерти. "С ней будет все в порядке", сказал  кузнец.
"И у нас найдутся лошади, чтобы вытянуть ваш фургон".
   "Река слабеет", сказал Мишур. "Дождь стихает и течение уже  не  такое
сильное".
   "Как только твоя жена вышла на  берег,  сразу  и  отпустило",  сказал
человек, смахивающий на фермера. "Дождь стихает, это  уж  точно".  "Хуже
всего дело было, когда вы были в воде", сказал кузнец. "Но сейчас все  в
порядке. Возьми себя в руки, парень, тут  для  тебя  еще  есть  работа".
Только тогда Алвин пришел в  себя  настолько,  чтобы  заметить,  что  он
плачет. Работа есть, это точно, возьми себя в руки, Алвин Миллер. Ты  же
не слабак,  чтобы  распускать  нюни  как  ребенок.  Другие  потеряли  по
несколько детей и ничего, живут себе. У тебя же их двенадцать,  и  Вигор
уже стал  настоящим  мужчиной,  хотя  и  не  успел  жениться  и  завести
собственных детей.  Может,  Алвин  рыдал  оттого,  что  Вигор  умер  так
достойно, а может просто потому что это случилось так внезапно.
   Дэвид коснулся руки кузнеца. "Оставь его на минуту", сказал он мягко.
"Наш старший  брат  был  унесен  рекой  всего  десять  минут  назад.  Он
зацепился за тонущее дерево".
   "Не зацепился", резко сказал Алвин. "Он прыгнул на это дерево и  спас
наш фургон вместе с вашей матерью внутри! Эта река  ему  отплатила,  вот
что, она наказала его".
   Калм спокойно  объяснил  собравшимся,  "Его  раздавило  об  этот  вот
валун". Они оглядели его. На нем не было даже следа крови и он  выглядел
вполне безобидно.
   "У Хатрак в этих местах дурной норов", сказал кузнец. "Но  я  никогда
не видел раньше ее такой бурной. Я сожалею о твоем сыне.  Вниз  по  реке
есть тихое широкое место и его, должно  быть,  вынесет  туда.  Все,  что
попадает в реку, остается там. Когда гроза  утихнет,  мы  можем  сходить
вниз и принести... принести его назад".
   Алвин вытер глаза рукавом и так как рукав был насквозь мокрым, это не
очень помогло. "Дайте мне еще минутку, и я займусь делом".  Они  впрягли
еще двоих лошадей и четверо  животных  вытащили  фургон  из  ослабевшего
течения без особых усилий. Когда фургон был опять вывезен на дорогу, уже
начало немного пробиваться солнце. "Ты можешь этого  не  знать",  сказал
кузнец. "Но у нас тут это обычное дело, когда погода тебе приходиться не
по нраву, ты просто накладываешь на нее заклятие, и она меняется".
   "Только не для нас", сказал Алвин. "Эта гроза пришла для нас". Кузнец
положил руку на плечо Алвина и сказал очень мягко, "Без обид, мистер, но
это сумасшедшая болтовня".
   Алвин скинул его руку плечом. "Эта гроза  и  эта  река  хотели  нас".
"Папа",  сказал  Дэвид.  "Ты  устал  и  расстроен.  Лучше  было  бы  нам
отправиться на постоялый двор и посмотреть, как там Мама". "Мой  ребенок
будет мальчиком", сказал Алвин. "Вот увидишь. Он мог  бы  стать  седьмым
сыном седьмого сына".
   Это сразу заинтересовало всех, включая кузнеца.  Всем  известно,  что
седьмому сыну даны большие дарования, но седьмой сын седьмого  сына,  о,
он должен стать таким могучим, что это даже  нелегко  себе  представить.
"Это другое дело", сказал кузнец. "Он с рождения должен  уметь  находить
воду ивовым прутом и вода ненавидит его  за  это".  Остальные  задумчиво
закивали.
   "У воды свои уловки", сказал Алвин. "свои хитрости,  и  она  добилась
своего. Она убила бы Фэйт вместе с ребенком, если бы смогла. Но раз уж у
нее это не получилось, что ж, она убила моего  сына  Вигора.  И  теперь,
когда ребенок родится, он будет всего лишь шестым сыном,  потому  что  в
живых осталось только пятеро".
   "Некоторые говорят, что это не имеет  значения,  живы  ли  предыдущие
шестеро или нет", сказал фермер.
   Алвин промолчал, но ему-то было известно, что разница есть. Он мечтал
о волшебном ребенке, но вода позаботилась обо всем. Если вода не  смогла
остановить тебя одним путем, то она делает это другим. И в этом его вина
- он не должен был мечтать об этом, потому что цена за  мечту  оказалась
слишком высокой. И на всем пути  к  дому  его  глаза  видели  лишь  одну
картину - зажатый цепкими корнями Вигор несется в потоке как попавший  в
пылевую бурю лист и изо рта его стекает кровь, утоляя убийственную жажду
Хатрак-ривер.

Глава 5

ПЛЕНКА

   Малышка Пэгги стояла у окна, глядя на грозу. Отсюда ей были видны все
эти сердечные огни и особенно один из них, такой яркий,  что  когда  она
посмотрела на него он ослепил ее как солнце. Но огни эти  были  окружены
темнотой. Нет, даже не  темнотой  -  это  было  ничто,  выглядевшее  как
незавершенная  Господом  часть  мира,  и  оно  окружало  огни,  стараясь
оторвать их друг от друга, размести и поглотить.  Малышка  Пэгги  знала,
что это такое. Там, где она видела  горящую  желтизну  сердечных  огней,
присутствовали и три других цвета. Густой  темно-оранжевый  цвет  земли.
Прозрачно-серый цвет воздуха. И глубокая черная пустота воды. И эта вода
сейчас рвалась их разделить. Река. Только вот никогда прежде  не  видела
она ее такой черной, такой  сильной  и  такой  ужасной.  Сердечные  огни
выглядели крошечными в этой ночи.
   "Что ты видишь, детка?", спросил Дедушка.
   "Река хочет унести их прочь", сказала малышка Пэгги.
   "Надеюсь, это ей не удастся".
   Малышка Пэгги начала плакать.
   "Да, детка", сказал Дедушка. "Видеть далеко не всегда так уж здорово,
правда?"
   Она покачала головой.
   "Но, может, все кончится не так уж плохо, как ты думаешь?". Как раз в
этот момент она увидела, как один из огоньков откололся и упал во  тьму.
"Ох!" вскрикнула она, протягивая руку, как будто пытаясь  схватить  этот
огонь и вернуть его на место. Но, конечно, это было не в ее власти.  Она
видела происходившее четко, будто вблизи, но дотянуться туда не могла.
   "Они погибли?" спросил Дедушка.
   "Один", прошептала малышка Пэгги.
   "Мэйкпис и остальные не подоспели еще?"
   "Только что", сказала она. "Веревка выдержала. Они в безопасности".
   Дедушка не спросил ее, как она узнала  об  этом  или  что  точно  она
видела.
   Только лишь похлопал ее по плечу. "Это все потому, что ты  рассказала
нам. Запомни это, Маргарет. Один погиб, но если б ты  не  увидела  и  не
послала помощь, мертвы были бы все".
   Она покачала головой "Я  должна  была  увидеть  раньше,  Дедушка,  но
проспала".
   "И ты винишь себя?", спросил Дедушка.
   "Я должна была позволить Чертовой Мэри клюнуть меня,  тогда  Папа  не
разозлился бы и я не оказалась в домике и не заснула  бы  и  послала  бы
помощь вовремя..."
   "Этак каждый из нас  может  бесконечно  обвинять  себя.  В  этом  нет
никакого смысла".
   Но она знала, что смысл есть. Не станешь ведь  обвинять  слепого,  не
предупредившего, что можешь наступить на змею, но наверняка  будешь  зол
на того, у кого с глазами все в порядке и кто не сказал тебе ни слова об
этом. Она знала, в чем заключается ее долг с тех  пор  как  поняла,  что
другие люди не могут видеть всего того, что видит она. Бог дал ей особые
глаза, поэтому она должна смотреть в оба и  предупреждать  людей,  а  то
дьявол заберет ее душу. Дьявол из глубокого черного моря.
   "Нет никакого смысла", прошептал Дедушка. И вдруг, будто его  пихнули
в спину тараном, вскочил на ноги и закричал "Весенний домик!  Ну  точно,
весенний домик!". Он прижал малышку к себе. "Послушай меня,  детка.  Это
действительно не твоя вина. Та же вода, что течет в Хатрак-ривер,  течет
и в ручье внутри домика. И эта вода, желающая убить их, она  знала,  что
только ты можешь предупредить и послать помощь. Поэтому она пела тебе  и
погрузила тебя в сон".
   Для Пэгги в этом был  некоторый  резон.  "Как  это  могло  случиться,
Дедушка?"
   "Ну, это в порядке вещей. Весь мир создан только  из  четырех  вещей,
малышка, и каждая хочет повернуть его по-своему", Пэгги подумала  о  тех
четырех цветах, которые она видела, когда ей сверкали сердечные огоньки,
и поэтому она знала о чем пойдет речь еще до  того,  как  Дедушка  начал
перечислять. "Огонь делает веши горячими и яркими и истощает их.  Воздух
делает веши холодными и проникает повсюду. Земля делает  веши  твердыми,
крепкими и долговечными. Но вода, она разрушает все, она падает с неба и
уносит с собой все, что только сможет, уносит прямо в море. Если бы воде
удалось восторжествовать, весь мир  стал  бы  одинаковым,  один  большой
океан и ничего, кроме воды. Мертвый и одинаковый. Вот отчего ты заснула.
Вода хотела уничтожить этих людей, кем бы они не были, уничтожить, убить
их. Это настоящее чудо, что ты вообще проснулась".
   "Молот кузнеца разбудил меня", сказала малышка Пэгги. "Ага! Теперь-то
ты понимаешь? Кузнец работал с железом, самым сильным порождением земли,
с мощным поддувом воздуха из мехов, с таким сильным огнем, что он  выжег
траву вокруг трубы. Воде было не по силам заставить его молчать".
   Малышке Пэгги трудно было поверить во все эти веши, но судя по  всему
это было правдой. Кузнец вытащил ее из водяного сна. Кузнец помог ей. Ну
и дела, забавно,  кузнец  на  этот  раз  оказался  ее  другом.  Раздался
какой-то шум снизу, двери открылись и  закрылись.  "Кто-то  из  них  уже
здесь", сказал Дедушка.
   Малышка Пэгги посмотрела на сердечные огни внизу, и обнаружила  один,
терзаемый сильнейшими страхом и болью. "Это их  Мама",  сказала  малышка
Пэгги. "У нее начались роды".
   "Ну, разве это не удача. Потерять одного, и на тебе  пожалуйста,  еще
один чтобы заменить смерть на жизнь". Дедушка неуклюже  поковылял  вниз,
чтобы помочь.
   Что же до малышки Пэгги, она осталась стоять где была, глядя  на  то,
что было ей видно на расстоянии. Оторванный от остальных огонек  не  был
еще полностью утерян, она была уверена в этом. Она видела  его  мерцание
там, вдалеке, хотя река пыталась опять и опять поглотить его. Он не  был
мертв, а всего лишь унесен течением и, возможно, кто-нибудь  еще  сможет
помочь ему. Она встала, в спешке пронеслась мимо Дедушки  и  загрохотала
вниз по лестнице. Мама поймала ее за руку, когда она ворвалась в большую
комнату. "Здесь сейчас роды", сказала Мама. "И ты нужна нам". "Но, Мама,
тот кого унесло рекой еще жив!"
   "Пэгги, у нас нет времени для..."
   Два мальчика с одинаковыми лицами  протолкались  к  ним.  "Тот,  кого
унесло!", закричал один.
   "Еще жив!", закричал второй.
   "Откуда ты знаешь!"
   "Он не может быть жив!"
   Они так старались  перекричать  друг  друга,  что  Мама  должна  была
шикнуть на них, чтобы хоть что-нибудь понять.
   "Это был Вигор, наш старший взгляд, его унесло..."
   "Он жив  сейчас",  сказала  малышка  Пэгги.  "Но  река  держит  его".
Близнецы посмотрели  на  Маму,  ища  подтверждения.  "Она  знает  о  чем
говорит, Добрая Гестер?"
   Мама кивнула и мальчики побежали к дверям, крича "Он еще жив! Он  еще
жив!".
   "Ты уверена?", спросила Мама строго. "Было бы жестоко вселять надежду
в сердца этих людей, если это не так".
   Мамины строгие глаза напугали Пэгги и она не знала, что сказать.
   И тут из-за ее спины вышел Дедушка. "Скажи-ка мне, Пэг",  сказал  он.
"как бы еще она смогла узнать, что кого-то унесло течением, если  бы  не
увидела этого собственными глазами?"
   "Я знаю", сказала Мама.  "но  эта  женщина  пыталась  задержать  роды
слишком долго и я должна позаботиться о ребенке, так  что  пойдем-ка  со
мной, малышка, я хочу чтобы ты  рассказала  о  том,  что  увидишь".  Она
провела малышку Пэгги в спальню за кухней, где они с Папой спали,  когда
принимали гостей. Женщина лежала на кровати, крепко прижав к  себе  руку
высокой девочки с глубокими и серьезными глазами. Малышка Пэгги не знала
их в лицо, но их огни были ей знакомы, особенно объятый болью и  страхом
огонь матери.
   "Кто-то кричал", прошептала мать.
   "Сейчас тебе лучше помолчать", сказала Мама.
   "О том, что кто-то еще жив".
   Серьезная девочка подняла брови и посмотрела на Маму.
   "Это правда, Добрая Гестер?".
   "Моя дочь ведунья. Поэтому я и привела ее в эту  комнату.  Посмотреть
на ребенка".
   "Она видела моего мальчика? Он еще жив?"
   "Мне кажется, ты ничего не говорила ей, Элеонор", сказала Мама.
   Серьезная девочка покачала головой.
   "Я видела все из фургона. Он еще жив?"
   "Скажи ей, Маргарет".
   Малышка Пэгги повернулась к стене и  стала  всматриваться  в  далекий
сердечный огонь. Для ее зрения стены не были помехой. Мерцание огня  еще
не погасло, хотя она и чувствовала, что  он  очень  далеко.  Теперь  она
попыталась  приблизиться  к  нему,  используя   силы   своего   дара   и
присмотреться получше. "Он окружен водой. Весь запутался в корнях".
   "Вигор!" закричала мать с кровати.
   "Река хочет его. Река говорит, умри, умри".
   Мама дотронулась до руки  женщины.  "Близнецы  побежали  предупредить
остальных. Они отправятся искать его".
   "В темноте!", прошептала женщина с  отчаянием.  Малышка  Пэгги  опять
заговорила. "Мне кажется, он молится. Он говорит - седьмой сын".
   "Седьмой сын", прошептала Элеонор.
   "Что это значит?", спросила Мама.
   "Если ребенок будет мальчиком", объяснила Элеонор. "и  родится,  пока
Вигор еще жив, он будет седьмым сыном  седьмого  сына".  Мама  выглядела
ошеломленной. "Не удивительно, что река...",  сказала  она.  Заканчивать
фразу ей было незачем. Вместо этого она взяла малышку Пэгги  за  руки  и
положила их на женщину. "Посмотри  на  ребенка  и  увидь  то,  что  тебе
видно".
   Конечно же, малышка Пэгги делала это и прежде. За этим обычно и звали
ведуний - посмотреть на нерожденного ребенка в момент  его  рождения.  В
основном, ради того, чтобы узнать в каком положении он лежит  в  утробе,
но иногда ведунья была способна узнать кто и кем будет этот ребенок.  На
этот раз она увидела сердечный огонь нерожденного ребенка сразу, еще  до
того как прикоснулась к животу беременной  женщины.  Этот  огонь,  такой
горячий и яркий, что в сравнении с огнем матери он выглядел как солнце и
луна, она и видела прежде издалека. "Это мальчик", сказала она.
   "Так пусть он родится",  сказала  мать.  "Пусть  он  впервые  вдохнет
воздух, пока Вигор еще может дышать!"
   "Как расположен ребенок?", спросила Мама.
   "Правильно", сказала малышка Пэгги.
   "Головой вперед? Лицом вниз?"
   Малышка Пэгги кивнула.
   "Так почему же он не выходит?", спросила Мама.
   "Потому что она не дает ему", сказала малышка Пэгги, глядя  на  мать.
"В фургоне", сказала  мать.  "Он  хотел  выйти  и  я  наложила  на  него
заклятие".
   "Ты должна была сказать мне сразу", резко сказала Мама.  "Ты  просишь
помочь, а сама даже не сказала, что на ребенке заклятье.  Эй,  девочка!"
Несколько девочек  стояли  у  стены  с  широко  раскрытыми  глазами,  не
понимая, кого она имеет в виду.
   "Любая из вас, мне нужен железный ключ из кольца на стене".
   Старшая с трудом сняла кольцо с крюка  и  принесла  его.  Мама  стала
раскачивать ключ на большом кольце над животом матери, мягко напевая:
   "Вот кольцо, раздайся шире Вот и ключ, открой врата  Земля  тверда  и
пламя чисто Отдай воздуху, вода!"
   Мать закричала от  внезапной  боли.  Мама  отбросила  ключ,  сдвинула
одеяло, подняла колени женщины и приказала Пэгги смотреть изо всех  сил.
Малышка Пэгги дотронулась до  утробы  женщины.  Сознание  мальчика  было
пусто, в нем было только чувство давления и холода,  увеличивающееся  по
мере появления на свет. Но эта  пустота  сознания  позволила  ей  видеть
веши, которые больше никогда не будут опять видны. Миллиарды  миллиардов
дорог лежат перед ним, ожидая его первых поступков, и каждое изменение в
мире вокруг него ежесекундно  уничтожало  миллионы  вариантов  будущего.
Будущее было в каждом человеке, мерцающую  тень  его  она  могла  иногда
различить, но через завесу мыслей  и  чувств  человека  она  никогда  не
видела его ясно. А здесь,  на  несколько  бесценных  мгновений,  малышка
Пэгги увидела его совершенно отчетливо.
   И в конце каждой дороги она видела только одно  -  смерть.  Смерть  в
воде.
   Каждая будущая дорога вела этого мальчика к смерти в воде.
   "За что ты так его ненавидишь?" вскричала малышка Пэгги.
   "Что?" спросила Элеонор.
   "Тс-с," сказала Мама. "Пусть она увидит то, что открыто  ей".  Внутри
неродившегося ребенка, темный сгусток воды вокруг  сердечного  огня  был
таким ужасающе плотным, что малышка  Пэгги  боялась  что  вот-вот  огонь
будет поглощен.
   "Вытащите его, чтобы он смог дышать!", вскричала она. Мама рванулась,
хотя это и причинило роженице страшную боль, и потянула ребенка сильными
пальцами за шею, вытягивая его наружу. В этот момент, как только  темная
вода исчезла из сознания ребенка  и  прямо  перед  его  первым  вздохом,
малышка Пэгги увидела, как десять миллионов смертей  от  воды  исчезают.
Теперь,  впервые,  несколько  дорог,  несколько  путей  к  изумительному
будущему, были открыты. И у всех  этих  не  кончающихся  ранней  смертью
дорог было кое-что общее. На всех малышка  Пэгги  видела  себя  делающей
одну простую вещь.
   Так что именно это она и сделала. Она убрала руку с опадающего живота
женщины  и  просунула  ее  под  рукой  своей  матери.  Головка   ребенка
только-только показалась  и  была  вся  покрыта  окровавленной  пленкой,
куском оболочки плода, в которой он плавал в утробе матери. Его рот  был
открыт и прижат к пленке, которая не порвалась и поэтому не  давала  ему
дышать. Малышка Пэгги сделала то, что должна была сделать в увиденном ей
будущем. Она протянула руку, схватила пленку  на  подбородке  ребенка  и
отодрала ее от лица. Пленка отошла целиком, одним влажным  комком,  и  в
тот же момент рот ребенка приоткрылся, он глубоко вдохнул воздух и издал
тот мяукающий вопль, что слышится всем рожающим матерям как песня жизни.
Все  еще  поглощенная  видением,  открывшимся  ей  на  жизненных   путях
мальчика, Пэгги бессознательно спрятала комок пленки. Она еще не  знала,
что означают эти видения, но в ее сознании остались такие яркие  образы,
что она знала - их ей никогда не забыть. Они пугали  ее,  потому  что  в
этих будущих путях так много будет зависеть от нее и от  того,  как  она
использует зажатую в ее руках и все еще теплую пленку.
   "Мальчик", сказала Мама.
   "Он будет", прошептала  мать.  "седьмым  сыном?".  Мама  была  занята
завязыванием пуповины и поэтому не могла даже мельком бросить взгляд  на
Пэгги. "Посмотри", прошептала она. Малышка Пэгги посмотрела на  одинокий
сердечный огонь там, на далекой реке. "Да", сказала она, потому  что  он
все еще горел. Не успела она отвести взгляд, как вдруг  огонек  замерцал
угасая.
   "Теперь его нет", сказала малышка Пэгги.
   Женщина на кровати  горько  зарыдала,  содрогаясь  измученным  родами
телом.  "Горевать  при  рождении  ребенка",  сказала  Мама.  "Это  самое
последнее дело".
   "Тихо", прошептала Элеонор матери.  "Будь  радостной,  а  не  то  это
омрачит жизнь ребенка!".
   "Вигор!", прошептала женщина.
   "Лучше молчать, чем плакать", сказала  Мама.  Она  вынесла  плачущего
младенца и Элеонор приняла его в умелые руки - ей явно  приходилось  уже
возиться с детьми. Мама подошла к стоявшему в углу комнаты столу и взяла
платок, который красился среди черной шерсти так долго, что стал  цветом
чернее ночи. Она натянула его над лицом плачущей женщины,  приговаривая,
"Спи, мать, спи!"
   Когда платок был убран, плач замолк и обессиленная женщина спала.
   "Забери ребенка из комнаты", сказала Мама.
   "Его еще не пора кормить?" спросила Элеонор.
   "Она никогда не станет кормить этого ребенка",  сказала  Мама.  "Если
ты, конечно, не хочешь, чтобы с молоком он всосал  ненависть?"  "Она  не
станет ненавидеть его", сказала Элеонор. "Это не его  вина".  "Думаю  ее
молоко не знает этого", сказала Мама. "Правильно, Пэгги? Чью грудь будет
сосать этот ребенок?"
   "Своей матери", сказала малышка Пэгги.
   Мама пронзительно посмотрела на нее.
   "Ты уверена в этом?"
   Она кивнула.
   "Что ж, хорошо, мы принесем ребенка, когда  она  проснется.  В  любом
случае, первую ночь ему лучше не есть".
   И Элеонор унесла ребенка в большую комнату, где был  разожжен  огонь,
чтобы дать  просушиться  мужчинам,  которые  прервали  свои  бесконечные
воспоминания о дождях  и  потопах  похлеще  нынешнего  для  того,  чтобы
посмотреть на ребенка.
   В это время  в  комнате  Мама  взяла  малышку  Пэгги  за  подбородок,
требовательно вглядываясь ей в глаза. "Скажи мне правду,  Маргарет.  Это
не шутка, если ребенок всосет ненависть с молоком  собственной  матери."
"Она не станет ненавидеть его, Мама", сказала малышка Пэгги.
   "Что ты видела?"
   Малышка Пэгги хотела ответить, но она не знала  слов,  чтобы  описать
большинство из тех вещей, которые  открылись  ее  зрению.  Так  что  она
просто уставилась в пол. Мама глубоко вздохнула и  малышка  уже  решила,
что она вполне созрела для того, чтобы задать ей взбучку. Но Мама  молча
подождала, а потом нежно погладила ее щеку рукой. "Ах, детка, ну и денек
у тебя был. Ребенок мог умереть, если б ты не  сказала,  что  его  нужно
вытащить. Ты даже сама освободила его рот, ведь именно это ты  сделала?"
Малышка Пэгги кивнула.
   "Достаточно для маленькой девочки и достаточно для всего лишь  одного
дня". Мама повернулась к остальным девочкам, жмущимся у стенки в  мокрых
платьицах. "И вы тоже, у вас был тяжелый  день.  Выйдите  отсюда,  пусть
ваша мама поспит, выходите и идите сушиться к огню.  А  я  пока  займусь
ужином для вас."
   Но Дедушка уже вовсю суетился на кухне, отказываясь  даже  слышать  о
том, чтобы кто-нибудь помогал ему.  Очень  скоро  она  была  у  ребенка,
разогнав мужчин, чтобы укачать его,  дав  ему  пососать  палец.  Малышка
Пэгги сообразила, что так скоро очередь дойдет и  до  нее,  и  предпочла
прошмыгнуть вверх по лестнице в  темное  затхлое  пространство  чердака.
Пауки мало беспокоили ее, кошки почти истребили мышей, так что  было  не
страшно. Она прокралась в свое укромное тайное место  и  достала  резную
шкатулку, которую дал ей Дедушка, ту самую, что привез из  Ольстера  еще
дедушкин Папа, когда переехал в колонии. Шкатулка была полна  ценнейшими
детскими штуковинами - камнями, нитками,  пуговицами  -  но  теперь  она
знала, какая это все ерунда в сравнении с тем  трудом,  что  ждал  ее  в
будущем. Она вытряхнула безделушки и дунула в шкатулку, чтобы избавиться
от пыли. Затем положила скомканную пленку внутрь и закрыла крышку. Пэгги
была уверена,  что  в  будущем  ей  придется  много  раз  открывать  эту
шкатулку. Шкатулка будет взывать к ней, будить посреди ночи, отрывать от
друзей, красть все ее мечты. И все это только потому, что этому мальчику
там, внизу, обязательно суждено погибнуть от темной воды,  если  она  не
использует  пленку,  предохранявшую  его  в  материнской  утробе,  чтобы
оберечь его и от этой опасности.
   На  мгновение  ей  стало  очень  обидно,  что  ее  собственная  жизнь
изменилась так сильно. Это было куда хуже, чем надоедливый кузнец, хуже,
чем Папа с его поркой орешниковыми розгами, хуже сердитых  глаз  матери.
Все теперь будет иначе и  она  не  была  этому  рада.  Все  из-за  этого
ребенка, которого она не звала и не просила приходить сюда, так какое же
ей  вообще  до  него  дело?  Она  протянула  руку  и  открыла  шкатулку,
намереваясь достать пленку и закинуть ее в дальний угол чердака. Но даже
в чердачной темноте  она  смогла  увидеть  место,  которое  было  темнее
темноты: то  место  у  ее  собственного  сердечного  огня,  где  пустота
глубокой черной реки делала все, чтобы сделать малышку Пэгги убийцей.
   Нет, сказала она воде. Ты не можешь стать частью меня.  Но  это  так,
шептала вода. Ты полна мной. Без меня ты высохнешь и умрешь.
   Все равно, ты не можешь приказывать мне, возразила она.  Она  закрыла
крышку шкатулки и съехала вниз по перилам лестницы. Папа всегда говорил,
что если она будет это делать, то заполучит занозу в  задницу.  На  этот
раз он оказался прав. Что-то ужалило ее так сильно, что  ей  пришлось  в
раскоряку отправиться к Дедушке на кухню.  Ясное  дело,  он  оставил  на
время свои хозяйственные хлопоты, чтобы вытащить ее занозы.  "Мои  глаза
недостаточно остры для этого, Мэгги", проворчал он.
   "У тебя глаза орла. Так говорит Папа".
   Дедушка довольно посмеивался. "Неужто?"
   "Что будет на обед?"
   "О, тебе понравится это обед, Мэгги!"
   Малышка Пэгги сморщила нос. "Пахнет, как курица".
   "Верно".
   "А я не люблю куриный суп".
   "Это будет не суп, Мэгги. Эта курица будет  зажарена  целиком,  кроме
крыльев и шеи".
   "Жареную курицу я тоже терпеть не могу".
   "Твой Дедушка тебя когда-нибудь обманывал?"
   "Нет".
   "Тогда поверь мне, этот куриный обед тебя действительно обрадует.  Ты
можешь вообразить такой особый обед из  курицы,  который  принесет  тебе
радость?
   Малышка Пэгги думала, думала, и наконец, улыбнулась.
   "Чертова Мэри?"
   Дедушка подмигнул ей: "Я всегда говорил, что эта курица  создана  для
жаркого".
   Малышка Пэгги с такой силой кинулась ему на шею, что он  захрипел  от
удушья, а потом они долго-долго смеялись.
   Позже ночью, когда малышка Пэгги была  уже  давно  в  кроватке,  тело
Вигора было принесено домой и Папа с Мэйкписом принялись за изготовление
гроба. Алвин Миллер выглядел совершенно убитым,  даже  после  того,  как
Элеонор показала ему  ребенка.  Пока  она  не  сказала:  "Их  девочка  -
ведунья. Она сказала, что он родился седьмым сыном седьмого сына". Алвин
огляделся вокруг, ища кого-нибудь, кто подтвердил бы ему это.
   "О, ты можешь верить ей", сказала Мама.
   Слезы опять выступили на глазах Алвина.
   "Мальчик был жив", сказал он. "В этой воде. Он продержался".
   "Он знал, как это важно", сказала Элеонор.
   Тут Алвин протянул руки к ребенку, крепко обнял его и посмотрел ему в
глаза.
   "Никто еще не назвал его?", спросил он.
   "Конечно, нет", сказала Элеонор. "Мама всегда называла мальчиков,  но
ты всегда говорил, что седьмой сын должен..."
   "Мое имя. Алвин. Седьмой сын седьмого сына с тем  же  именем,  что  у
отца. Алвин-младший". Он посмотрел вокруг и повернулся спиной к  ночному
лесу и лицом к реке. "Слышишь ты, Хатрак-ривер? Его имя Алвин и ты так и
не смогла убить его".
   Вскоре они закончили гроб и обложили в нем тело Вигора свечами, чтобы
они послужили ему вместо утраченного жизненного огня. Алвин поднес  дитя
к гробу. "Посмотри на своего  брата",  шепнул  он  ребенку.  "Малыш  еще
ничего не видит, Папа", сказал Дэвид. "Нет, Дэвид", ответил  Алвин.  "Он
не понимает того, что видит, но его глаза способны видеть.  И  когда  он
станет достаточно большим,  чтобы  узнать  историю  своего  рождения,  я
расскажу ему, что его собственные глаза видели брата  Вигора,  отдавшего
за него жизнь.
   Прошло две недели, пока Фэйт не оправилась достаточно для того, чтобы
продолжить путь. Но Алвин позаботился о том, чтобы вместе  с  мальчиками
отработать  свое  содержание.  Они  очистили   добрый   участок   земли,
заготовили дрова на зиму,  натаскали  несколько  куч  угля  для  кузнеца
Мэйкписа и расширили дорогу. И еще они свалили четыре больших  дерева  и
сделали крепкий мост через Хатрак-ривер, крытый сверху для  того,  чтобы
даже  во  время  грозы  ни  одна  капля  не   могла   коснуться   людей,
переправляющихся через реку. Могила Вигора стала всего  лишь  третьей  в
этих местах, после могил сестер малышки Пэгги. Семья собралась здесь  на
прощание  и  молитву  в  утро  перед  отъездом.  Они  сели  в  фургон  и
отправились на Запад. "Но в этой  земле  мы  навсегда  оставили  частицу
себя", сказала Фэйт и Алвин согласно кивнул. Малышка Пэгги посмотрела на
их отъезд, затем побежала на чердак, открыла  шкатулку  и  взяла  пленку
маленького Алвина в руку. Опасности не было - по крайней  мере,  сейчас.
Все было в порядке. Она отодвинула шкатулку и закрыла крышку. Я надеюсь,
что из тебя выйдет что-то дельное, малыш Алвин, сказала она себе,  а  то
получится, что ты создал кучу проблем из-за ничего.

Глава 6

ШПИЛЬ

   Звенели топоры, крепкие  мужчины  пели  гимны  за  работой,  и  новая
церковь преподобного Филадельфии Троуэра вырастала над общинными  лугами
Вигортауна. Это происходило даже быстрее, чем мог надеяться  преподобный
Троуэр. Еще вчера,  когда  первая  стена  молитвенного  дома  была  едва
начата, внутрь забрел пьяный одноглазый  Краснокожий  и  был  немедленно
окрещен. Одно лишь созерцание внешнего вида церкви явилось  толчком  для
возвышения его к высотам цивилизации и христианства. И  раз  даже  такой
невежественный Краснокожий, как Лолла-Воссики мог придти  к  Иисусу,  то
какие еще  чудесные  обращения  могут  произойти  в  этой  глуши,  когда
молитвенный дом будет достроен под неусыпным пасторским руководством?
   И все же преподобный Троуэр не был полностью  удовлетворен,  так  как
здесь присутствовали враги цивилизации, многократно сильнейшие  варваров
и язычников Краснокожих, и в их среде  не  происходили  столь  внушающие
надежду знамения, каким явился Лолла-Воссики, впервые примеривший одежду
белого человека. В частности, сей прекрасный день был омрачен  тем,  что
среди работников не  было  Алвина  Миллера.  И  сколько  бы  за  это  не
извинялась его благочестивая жена, это  больше  не  могло  удовлетворить
пастора. Поиски залежей камня, подходящего для  изготовления  мельничных
жерновов были закончены, он отдыхал целый день и  должен  был  уже  быть
здесь. "Он что, заболел?", спросил Троуэр. Фэйт  сжала  губы.  "Когда  я
сказала, что он не придет, преподобный Троуэр, я не говорила, что он  не
может придти".
   Это подтверждало  растущие  подозрения  Троуэра.  "Я  его  чем-нибудь
обидел?"
   Фэйт кивнула, смотря в сторону, на столбы и балки молитвенного  дома.
"Не  вы  лично,  сэр,  это  не  ссора  между  мужчинами".  Внезапно  она
насторожилась "А это что такое?"
   Прямо перед зданием несколько мужчин привязывали веревки к  северному
углу башенного шпиля, чтобы  поднять  его  наверх.  Это  была  непростая
работа, которую затрудняли к тому же барахтающиеся в пыли  и  путающиеся
под ногами детишки. Именно они и привлекли ее внимание. "Ал!",  крикнула
Фэйт. "Алвин-младший, немедленно отпусти его!" Она сделала  два  шага  в
сторону облака пыли,  сопутствовавшего  героическим  битвам  шестилеток.
Преподобный Троуэр не собирался  позволить  ей  избежать  разговора  так
легко. "Миссис Фэйт", сказал  он  требовательно.  "Алвин  Миллер  первый
поселенец в этих местах и люди  прислушиваются  к  его  слову.  Если  по
какой-либо причине он против меня, это сильно затруднит  мою  пастырскую
миссию. Не могли бы вы хотя бы объяснить,  чем  я  оскорбил  его?"  Фэйт
посмотрела ему в глаза, как будто прикидывая,  способен  ли  он  устоять
перед правдой. "Это  все  ваши  глупые  проповеди,  сэр",  сказала  она.
"Глупые?"
   "Вы наверное не знаете, так как вы из Англии..."
   "Из Шотландии, миссис Фэйт".
   "Так как вы обучались во всех этих школах, где никто ничего не  знает
о..."
   "В Эдинбургском Университете! Если уж там..."
   "О заклятиях, оберегах, колдовстве, ясновидении и всех прочих вещах".
"Я знаю одно: что претензия  на  владение  этими  темными  и  невидимыми
силами влекут за  собой  смертный  приговор  через  сожжение  в  землях,
подвластных Лорду-Протектору, миссис Фэйт, хотя в милости своей он  лишь
изгоняет тех, кто..."
   "Вот-вот, об этом я и говорю", сказала Фэйт с  облегчением.  "Похоже,
они не научили вас этому в университете, правда? Но так мы живем в  этих
местах, и сколько не называй это суеверием..."
   "Я назвал это истерией..."
   "Это не опровергает того, что все это правда".
   "Я понимаю вас: вы верите, что это правда", терпеливо сказал  Троуэр.
"Но в мире существуют либо наука, либо чудеса. Чудеса творил  Господь  в
древние времена, и эти времена позади. Сегодня, если мы  хотим  изменить
мир, то нашим орудием должна быть не магия, а  наука".  Посмотрев  ей  в
лицо,  он  заметил,  что  слова  эти  не  произвели  на   нее   большого
впечатления.
   "Наука", спросила она. "Это что, ваше гадание на шишках головы?"
   Ему показалось, что она даже  не  очень  старалась  скрыть  насмешку.
"Френология", сказал он холодно. "Это наука, находящаяся в самом  начале
своего развития, в ней еще много недочетов, и я пытаюсь изучить..."  Она
рассмеялась девичьим смехом, из-за чего стразу стала  выглядеть  слишком
юной для женщины, выносившей четырнадцать детей. "Простите,  преподобный
Троуэр, я просто вспомнила, как Мишур сказал,  что  вы  ищите  мозги  на
ощупь и что пока улов у вас не особо  богатый".  Что  верно,  то  верно,
подумал преподобный Троуэр, но произнести  это  вслух  счел  неразумным.
"Миссис Фэйт, на своей проповеди я говорил так, чтобы люди поняли, что в
современном мире существуют более здравые способы мышления и мы более не
должны быть связаны заблуждениями..." Все было бессмысленно. Ее терпение
уже истощилось. "Похоже, что мой мальчик может  бабахнуться  головой  об
одну из этих балок, если не оставит в покое остальных малышей,  так  что
прошу вас, Ваше Преподобие, извинить меня". И она ушла, чтобы  пасть  на
семилетнего Алвина и трехлетнего  Калвина  как  наказание  Господне.  Уж
что-что, а капать на мозги она умела.  Даже  с  того  места,  где  стоял
Преподобный Троуэр было слышно, как она отчитывает сыновей,  и  это  при
том, что ветер дул в другую сторону. Какое невежество,  подумал  Троуэр.
Судя по всему, я нужен  здесь  не  только  как  посланец  Господа  среди
еретиков, но и как посланец Науки среди  суеверных  глупцов.  Кто-нибудь
набормочет заклятие и потом, месяцев этак  через  шесть,  что-то  плохое
происходит с проклятым - это срабатывает, потому что  что-нибудь  плохое
происходит с каждым как минимум дважды в год - и это убеждает их в  силе
заклятия.  Post  hoc  ergo  propter  hoc.  В  Британии  студенты  учатся
разоблачать  подобные  элементарные  логические  ошибки  еще  на  первых
курсах. Здесь же это образ жизни. Лорд-Протектор вполне прав,  наказывая
практикующих магическое искусство в Британии, хотя Троуэр предпочел  бы,
чтобы их наказывали не за ересь, а за глупость. Называя их еретиками, он
тем самым придает им слишком много значения, как будто они опасны, а  не
всего лишь достойны презрения.
   Три года назад, вскоре после получения степени Доктора Богословия,  к
нему пришло  осознание  вреда,  который,  в  конечном  итоге,  наносится
действиями Лорда-Протектора. Он вспоминал это  как  поворотный  пункт  в
своей жизни, не тогда ли впервые его посетил Гость? Да, именно тогда,  в
маленькой комнатке в доме причта Церкви Святого Джеймса в Белфасте,  где
он  был  младшим  помощником  пастора,  его   первая   должность   после
рукоположения.  Троуэр  рассматривал  карту  мира,  когда   его   взгляд
остановился на Америке, в том месте, где была  обозначена  Пенсильвания,
между голландскими  и  шведскими  колониями  на  западе  и  неизведанной
страной за Миссисипи, в которой обрывались все линии  карты.  Карта  как
будто ожила, и он увидел потоки людей, прибывающих в Новый Свет.  Добрые
пуритане, благочестивые прихожане и рачительные хозяева  отправлялись  в
Новую Англию; паписты, роялисты и негодяи всех мастей ехали в непокорные
рабовладельческие Вирджинию, Каролину и Якобию, так  называемые  Колонии
Короны. Все эти люди, однажды найдя себе место, оставались там навсегда.
Но  и  люди  другого  склада  тоже  приезжали  в  Пенсильванию.   Немцы,
голландцы,  шведы  и  гугеноты  покидали  свои   страны   и   превращали
Пенсильванскую Колонию в помойку, заполненную человеческими отбросами со
всего  континента.  Хуже  всего  было   то,   что   на   этом   они   не
останавливались. Эти меченые пороком люди  высаживались  в  Филадельфии,
обнаруживали что в населенных - у Троуэра язык не поворачивался  назвать
их "цивилизованными" - областях Пенсильвании для них  уже  места  нет  и
немедленно отправлялись на Запад, в страну Краснокожих, чтобы найти себе
среди  лесов  землю  для  фермы.  Нимало  не   заботясь   о   том,   что
Лорд-Протектор особо запретил им селиться там. Какое дело этим язычникам
до закона? Они хотели земли, как будто обладание  участком  грязи  могло
превратить  крестьянина  в  сквайра.  Затем  Америка  для   Троуэра   из
бесцветной стала черной. Он увидел, как с  приходом  нового  столетия  в
Америку придет война. В своем прозрении он предвидел, как король Франции
пошлет этого отвратительного корсиканского полковника Бонапарте в Канаду
и тот поднимет Краснокожих из французских фортов в Детройте. Краснокожие
будут нападать на переселенцев и уничтожать их: какими бы отбросами  они
не были, это были английские отбросы, и у Тауэра мурашки бежали по  коже
при виде зверств Краснокожих. Но даже если англичане победят,  результат
будет  тем  же.  Америка  к  западу  от  Аппалачей  никогда  не   станет
христианской . Неважно, будут ли обладать  ей  проклятые  французские  и
испанские паписты, продолжат ли  свое  владычество  не  менее  проклятые
Краснокожие  язычники  или  самые  разложившиеся  из   англичан   станут
преуспевать  на  этой  земле,  одинаково  воротя  нос  от  Христа  и  от
Лорда-Протектора.  Целый  континент  будет  отвращен  от  пути  познания
Господа Иисуса. Это видение было  столь  ужасно,  что  Троуэр  закричал,
думая, что никто не  услышит  его  в  уединении  маленькой  комнаты.  Но
кое-кто слышал. "Здесь хватит работы на всю жизнь для Божьего человека",
сказал кто-то позади него. Троуэр в испуге обернулся, но голос был таким
тихим и мягким, лицо таким старым и приветливым, что уже  через  секунду
Троуэр отбросил свой страх, несмотря на то, что дверь и окно были крепко
заперты и ни один человек естественным путем не  мог  проникнуть  в  его
маленькую комнату.
   Сочтя посетителя частью явления, свидетелем которому он  был,  Троуэр
обратился к нему почтительно: "Сэр, кем бы вы ни были, я  видел  будущее
Северной Америки и для меня оно выглядело торжеством  дьявола."  "Дьявол
торжествует, когда люди Бога падают духом и оставляют ему  поле  битвы",
ответил человек.  После  чего  внезапно  исчез.  В  этот  момент  Троуэр
осознал, что дело его жизни - построить  деревенскую  церковь  в  дебрях
Америки и бороться с дьяволом в его собственной стране. Три года  заняло
собирание денег и получение разрешения высших отцов Шотландской  Церкви.
И вот он здесь, стены новой  церкви  растут,  и  эти  светлые  стены  из
неокрашенного  дерева  возвышаются  как  яркий   упрек   темной   чащобе
варварства, среди которой они воздвигнуты.
   Естественно,  видя  столь  удачную  работу,  дьявол   должен   как-то
откликнуться.  И  было  очевидно,  что  главным  слугой  дьявола  был  в
Вигортауне Алвин Миллер. И хотя все  его  сыновья  были  здесь,  помогая
строить церковь, Троуэр знал, что это  дело  рук  Фэйт.  Она  жертвовала
столь обильно, что  можно  было  предположить  в  ней  последовательницу
шотландской церкви, несмотря на то, что была она рождена в Массачусетсе:
ее сотрудничество вселяло надежду, что у него будет  своя  паства,  если
только Миллер все не испортит. А он будет вредить. Одно дело  его  обиды
на то, что Троуэр случайно сказал или сделал.  Но  совершенно  другое  -
изначальная враждебность, причиною которой является вера  в  колдовство.
Это уже прямой конфликт. Поле битвы обозначено. Троуэр стоял на  стороне
науки и Христианства, на противоположной стороне - силы тьмы и суеверия;
бесовская, плотская сущность человека. Во главе ее  стоял  Миллер.  А  я
ведь только начал битву во имя  Господне.  И  если  я  не  одолею  этого
первого соперника, победа навсегда станет для меня невозможной.
   "Отец Троуэр!" закричал старший сын Алвина Дэвид. "Мы готовы  поднять
шпиль!"
   Троуэр вначале припустился  к  ним  бегом,  затем  вспомнил  о  своем
достоинстве и оставшуюся часть пути прошел степенно.  В  Евангелии  ведь
ничего не сказано о том, что Господь бегал - только  ходил,  подчеркивая
свое высокое положение. Конечно у Павла в его комментариях есть о  "беге
стремительном", но это ведь так, аллегория. Священник должен быть  тенью
Иисуса, идя Его путем и представляя Его пастве.  Только  так  могут  эти
люди соприкоснуться с величием Господа.  Так  что  обязанностью  Троуэра
было  скрыть  стремительность  своей   молодости   и   передвигаться   с
медлительностью старика, хотя и было ему лишь двадцать четыре.
   "Вам  ведь  нужно  благословить  шпиль,  правда?"  спросил  один   из
фермеров. Это был Оле, швед с берегов Делавара  и  поэтому  лютеранин  в
душе, но он согласился помочь в постройке Пресвитерианской церкви здесь,
в долине Уоббиш, потому что иначе ближайшим окажется папистский Собор  в
Детройте. "Да, конечно", сказал Троуэр и положил руку на тяжелый, острый
как пика шпиль.
   "Преподобный Троуэр", раздался сзади детский голос,  пронзительный  и
громкий как все детские голоса. "Разве это  не  что-то  вроде  заклятия,
давать благословение куску дерева?"
   Когда  Троуэр  обернулся,  Фэйт  Миллер  уже  шикнула  на   мальчика.
Алвину-младшему еще только шесть лет, но уже очевидно, что в будущем  он
принесет не меньше беспокойства, чем его отец. Может быть даже больше  -
у  Алвина-старшего  хотя  бы  хватало  такта   держаться   подальше   от
строительства церкви.
   "Продолжайте", сказала Фэйт. "И не обращайте на него внимания. Я  еще
не научила его, когда можно говорить,  а  когда  надо  держать  язык  за
зубами." Даже с  крепко  прижатой  к  его  губам  рукой  матери  мальчик
настойчиво смотрел прямо на Троуэра. И когда Троуэр оглянулся вокруг, то
заметил, что глаза взрослых  тоже  смотрят  на  него  выжидающе.  Вопрос
ребенка был вызовом, на  которой  необходимо  было  ответить,  иначе  он
выглядел бы лицемером и глупцом в глазах тех, кого ему  необходимо  было
обратить.  "Если  вы  считаете,  что  мое  благословение   действительно
изменяет природу этого дерева", сказал он. "то это  было  бы  похоже  на
колдовство. Но на самом деле этот шпиль является не более  чем  поводом.
На самом деле мое благословение направлено на общину  христиан,  которые
будут собираться под этой  крышей.  И  в  этом  нет  никакой  магии.  Мы
призываем силу  и  любовь  Господа,  а  не  заговариваем  бородавки  или
заклинаем от дурного глаза". "Плохо дело", пробормотал один из  них.  "Я
ведь умею заговаривать бородавки"  Все  дружно  рассмеялись,  и  все  же
опасность была позади. И когда этот шпиль поднимется в  воздух,  то  это
станет деянием христианским, а не языческим.
   Он благословил шпиль, изменяя текст обычной молитвы так, чтобы она не
касалась свойств самого дерева.  Затем  мужчины  взялись  за  веревку  и
Троуэр пропел "О наш Господь на морях Великих" на  пределе  возможностей
своего прекрасного баритона, чтобы задать ритм и вдохновение их труду. И
все же все это время он чувствовал присутствие маленького Алвина.  И  не
только из-за его недавнего ошеломляющего  выпада.  Ребенок  был  так  же
простодушен, как и большинство детей - Троуэр сомневался, чтобы  у  него
был какой-либо злой вымысел. Привлекало его внимание совсем иное. Но это
касалось  не  самого  мальчика,  а  необычного  поведения  людей  в  его
присутствии. Казалось, они постоянно наблюдали за ним. Не то  чтобы  они
смотрели на него, это занимало бы слишком  много  времени,  так  как  он
постоянно носился вокруг. Просто они постоянно помнили о нем так же  как
повар в их семинарии чувствовал, где  находиться  на  кухне  собака,  не
следя за ней специально и  никогда  не  натыкался  на  нее,  хлопоча  по
хозяйству. К тому же с этим обостренным вниманием к мальчику  относились
не только его родственники. Все  поступали  так  же  -  все  эти  немцы,
скандинавы,  англичане,  новички  и  старожилы.  Как  будто   воспитание
мальчика было их общим делом, вроде постройки  церкви  или  моста  через
реку.  "Осторожней,  осторожней!",  покрикивал  Вэйстнот,  залезший   на
восточную опору для того, чтобы оттуда направлять тяжелый  шпиль.  Шпиль
почти уже встал на место, каркасные балки были готовы соединиться с  его
краями и образовать прочную крышу.
   "Подай назад!", кричал Мишур. Он стоял на  лесах  под  крестообразным
брусом, поддерживающем две упирающиеся в него балки.  Это  был  решающий
момент установки крыши, требующий  большой  точности:  они  должны  были
упереть концы двух тяжелых балок о срез  бруса  не  более  двух  ладоней
шириной. Вот зачем стоял там Мишур,  выросший  под  стать  своему  имени
<Мишур  (MEASURE)  -  отмерять,  снимать  мерку,  мера>  внимательным  и
остроглазым.
   "Хорошо!", кричал Мишур. "Еще!".
   "Еще на меня!", кричал Вэйстнот.
   "Встает!", кричал Мишур.
   "Есть!", кричал Вэйстнот.
   Затем еще раз от Мишура раздалось  "Есть!"  и  снизу  ослабили  натяг
канатов. Когда же веревки  ослабли,  то  все  радостно  закричали  -  их
церковь стала уже значительно выше. Конечно, это был не собор, но все же
выдающееся  достижение  для  этих  забытых  Богом  мест,  самое  большое
строение, о котором можно было только мечтать на сотни миль вокруг.  Сам
факт постройки  этого  здания  был  демонстрацией  того,  что  поселенцы
намерены оставаться здесь  навсегда,  и  ни  французы,  ни  испанцы,  ни
роялисты, ни янки, ни даже дикие Краснокожие со своими горящими стрелами
не заставят их покинуть эти места. И, конечно же, преподобный Троуэр,  а
за ним и все остальные зашли внутрь  чтобы  впервые  увидеть,  как  небо
закрыто от них только что водруженным шпилем высотой не менее 40 футов -
а ведь это лишь  половина  его  будущей  высоты!  Моя  церковь,  подумал
Троуэр, уже сейчас красивее большинства тех, что я видел в Филадельфии.
   Там, наверху, стоя на шатких лесах, Мишур просовывал в верхнюю  часть
опорного бруса  деревянный  штырь,  чтобы  закрепить  им  каркас  шпиля.
Вэйстнот на другом конце занимался тем же. Шпиль будет опираться на  эти
штыри до тех пор, пока не будут вставлены дополнительные брусья.  Потом,
когда это будет проделано, крестовину можно разобрать, если конечно  она
не понадобится чтобы закрепить люстру для освещения  церкви  ночью.  Да,
ночью, и цветное витражное стекло будет  поблескивать  в  полутьме.  Вот
какие грандиозные планы были у преподобного Троуэра. Пусть эти  простаки
застынут в благоговении, пораженные  величием  Господним,  когда  увидят
здание церкви законченным. Так думал он, когда внезапно Мишур издал крик
ужаса, и все увидели, как под ударом его колотушки по штырю  центральный
брус треснул и развалился, подтолкнув громадный тяжелый шпиль  так,  что
тот приподнялся футов на шесть в воздух. Другой конец балки выскочил  из
рук Вэйстнота и разметал леса как сухие ветки. Шпиль,  казалось,  застыл
на мгновение в воздухе, и рухнул вниз, как  будто  нога  самого  Господа
столкнула его.
   И преподобный Троуэр даже не глядя знал, что  когда  шпиль  достигнет
земли, то кое-кто окажется прямо под ним, прямо под  его  серединой.  Он
знал это, потому что чувствовал мальчика,  чувствовал,  как  он  побежал
прямо в самую опасную сторону и то, как его  собственный  крик  "Алвин!"
заставил мальчика остановиться в том самом месте, где ему находиться  ни
в коем случае не нужно было.
   И когда он все  же  посмотрел  туда,  все  именно  так  и  выглядело:
маленький Алвин стоял, беспомощно глядя на  летящий  к  нему  и  готовый
размазать его по полу церкви  расщепленный  кусок  дерева.  Мальчик  был
слишком мал даже для того, чтобы падение шпиля хоть немного замедлилось,
столкнувшись с его телом. Нет, он будет размозжен, уничтожен и его кровь
обагрит светлое дерево церкви. Мне никогда не смыть с себя этого  пятна,
подумал Троуэр - что было явно неуместно, но кто способен контролировать
свои мысли в момент смертельной опасности?
   Падение шпиля Троуэру представилось  как  вспышка  яркого  света.  Он
услышал скрежет дерева о дерево. Он услышал  крики  людей.  Затем  глаза
священника снова прояснились и он обнаружил, как и ожидал, остатки шпиля
на полу церкви, единственное отличие от представившейся его  воображению
картины состояло в том, что опорная балка раскололась надвое и между  ее
половинами стоял с побелевшим от ужаса лицом маленький  Алвин.  Целый  и
невредимый.
   Троуэр не понимал ни слова по-немецки или по-шведски, но он прекрасно
понял, что означает невнятный ропот, раздавшийся позади него. Пусть  они
богохульствуют, я должен понять, что произошло здесь, подумал Троуэр. Он
подошел к мальчику и ощупал его голову, ища следы повреждений. Ни волоса
не упало с этой головы, но она была горячей, будто мальчик стоял  близко
у костра. Затем Троуэр встал на колени и принялся  рассматривать  дерево
балки. Оно было срезано так ровно, как будто  дерево  выросло  таким,  и
зазор был как  раз  нужной  ширины,  чтобы  мальчик  прошел  через  него
невредимым. Через секунду мать Ала  уже  была  здесь  и,  сгребя  его  в
охапку, лепетала и рыдала от облегчения. Маленький Алвин тоже плакал. Но
Троуэр думал о другом. Ведь в конце концов, он был  человеком  науки,  а
то, что  он  только  что  увидел  было  невозможно.  Священник  принялся
измерять шагами длину расколотой балки. Она лежала на полу  и  была,  от
конца до конца, все той же неизменной длины.  Кусок  дерева  размером  с
мальчика в центре ее просто исчез.  Исчез  в  мгновенной  вспышке  огня,
разогревшей голову ребенка и торцы дерева,  но  не  опалившей  их  и  не
оставившей никакого видимого следа. Тут сверху закричал Мишур,  повисший
на крестовине, за которую он успел схватиться, когда леса были  сломаны.
Вэйстнот и Калм вскарабкались наверх и благополучно  сняли  его.  Голова
преподобного Троуэра была занята другим. Все, о чем он мог сейчас думать
- это существование такого шестилетнего мальчика, который  мог  спокойно
стоять под падающим шпилем, потому что  дерево  расщеплялось,  чтобы  не
повредить ему. Как Красное Море отступило  перед  Моисеем  на  вытянутую
руку направо и налево.
   "Седьмой сын", прошептал Вэйстнот. Парень уселся  сверху  на  упавшую
балку, неподалеку от разлома.
   "Что?", спросил Троуэр.
   "Так, ничего", ответил молодой человек.
   "Ты сказал: седьмой сын", сказал  Троуэр.  "Но  ведь  седьмой  -  это
маленький Калвин".
   Вэйстнот покачал головой. "У нас был еще один  брат.  Он  умер  через
несколько минут после того, как  родился  Ал",  Вэйстнот  опять  покачал
головой "Седьмой сын седьмого сына".
   "Но ведь это - метка дьявола!",  сказал  Троуэр,  пораженный  ужасом.
Вэйстнот пренебрежительно посмотрел на него: "Может быть у вас в  Англии
так и думают, но в наших местах считается, что  он  будет  знахарем  или
кем-нибудь вроде того, но в любом случае он будет делать  добро".  Затем
он  подумал  о  чем-то  и  усмехнулся.  "Метки  дьявола",  повторил  он,
издевательски растягивая каждое слово. "Смахивает  на  истерию,  а?".  В
ярости Троуэр удалился от церкви.
   Он нашел миссис Фэйт сидящей на стуле и укачивающей  на  коленях  все
еще хнычущего Алвина-младшего. Она ласково ворчала на него. "Говорила  я
тебе не бегать без оглядки, вечно ты под ногами  болтаешься,  не  можешь
спокойно минуты постоять, непутевый ты какой-то..."
   Тут она увидела стоящего около нее Троуэра и замолчала.
   "Не беспокойтесь", сказала она.  "Я  больше  не  буду  приводить  его
туда". "Я рад, что он в безопасности", сказал Троуэр. "Если бы  я  знал,
что моя церковь может быть построена ценой жизни,  я  бы  предпочел  все
свою жизнь проводить богослужения на открытом воздухе".
   Она взглянула на него и поняла, что он был совершенно чистосердечен.
   "Это  не  ваша  вина",  сказала  она.  "Он  всегда  был  непоседливым
мальчишкой. Постоянно умудряется  влезать  в  такие  передряги,  которые
убили бы обычного мальчика".
   "Я бы хотел...  хотел  понять,  что  там  произошло".  "Просто  шпиль
раскололся", сказала она. "Временами такие веши случаются".
   "Я имею в виду, как это  произошло,  что  мальчик  остался  невредим.
Балка раздвинулась, не коснувшись его головы. Если это возможно, я хотел
бы посмотреть его голову..."
   "На нем нет ни следа", сказала она.
   "Я знаю. Я хотел бы ощупать, чтобы убедиться..." Она закатила глаза и
пробормотала "Копание в мозгах", но все же убрала руки так, чтобы он мог
ощупать голову мальчика. Очень медленно и тщательно на этот раз, пытаясь
прочесть "карту" черепа мальчика, прочесть  все  эти  выступы  и  шишки,
впадины и ложбины. Ему не нужно было обращаться за помощью к книге.  Все
эти книги были ерундой. Он понял довольно быстро - все они  состояли  из
общих мест типа: "у Краснокожих всегда есть шишка над  ухом,  означающая
дикость и каннибализм", - хотя, конечно, на головах  Краснокожих  царило
такое же многообразие, как и на головах у белых. Нет, Троуэр не  доверял
этим книгам - но он научился  подмечать  кое-что  общее  в  расположении
шишек  на  черепах  людей  с  различными  наклонностями.  Он  разработал
собственную теорию,  собственную  карту  форм  человеческого  черепа,  и
проведя руками по голове Алвина, мог составить себе о нем представление.
Впрочем,  ничего  необыкновенного  он  там  не  обнаружил.   Ни   одного
необычного признака. Череп Алвина был настолько ничем  не  примечателен,
что мог бы послужить примером нормальности для учебника, если бы  только
такой достойный внимания учебник существовал.
   Он убрал пальцы и  мальчик,  прекративший  под  его  руками  плакать,
изогнулся на коленях матери, чтобы посмотреть на  пастора.  "Преподобный
Троуэр", сказал он. "У вас такие холодные руки, что я  замерз".  Тут  он
вывернулся из материнских рук и  побежал,  громко  выкрикивая  имя  того
немецкого мальчика, с которым так свирепо боролся до происшествия.  Фэйт
печально рассмеялась. "Вот видите, как быстро они забывают".
   "И вы тоже", сказал он.
   "Не я", покачала она головой. "Я никогда ничего не забываю".
   "Вы уже улыбаетесь".
   "Жизнь  продолжается,  преподобный  Троуэр.  Просто  жизнь  для  меня
продолжается. Это не то же самое, что забвение." Он кивнул.
   "Ну. так расскажите же мне, что вы там разыскали", сказала она.
   "Разыскал?"
   "Щупая шишки. Поиск мозгов. Ну, как, есть они у него?"
   "Все нормально. Абсолютно нормально. Я не нашел ничего неожиданного".
   Она хмыкнула. "Ничего необычного?"
   "Да, это так".
   "Ну, что ж, спроси вы меня, я бы  рассказала  что  здесь  есть  много
необычного, если б только кое у кого  хватило  ума  это  заметить".  Она
подняла стул и унесла его, крича на ходу Алу и Калли.  Спустя  несколько
секунд Троуэр осознал, что она была  права.  Никто  не  мог  быть  таким
идеально нормальным. У каждого был свой собственный признак,  выраженный
сильнее, чем у остальных. Для Алвина ненормальным являлось то,  что  его
свойства  были  так  изумительно  сбалансированы.   Он   обладал   всеми
возможными дарованиями, которые имели свое отражение на черепе, причем в
исключительно  точных   пропорциях.   Этот   ребенок   далеко   не   был
посредственностью,  хотя  Троуэр  не   имел   представления,   как   эта
экстраординарность могла отразиться на его жизни. Человек, берущийся  за
все и ничего не умеющий? Или наоборот, мастер любого  ремесла?  Назовите
это суеверием или как-нибудь еще, но Троуэр  был  изумлен.  Седьмой  сын
седьмого сына, поразительная форма головы и чудо - он не  мог  подобрать
другого слова - со шпилем. Обычный ребенок погиб бы в этом происшествии.
Законы природы требовали этого. Но  кто-то  или  что-то  защищало  этого
ребенка, и законы природы были  тут  бессильны.  Как  только  обсуждение
происшедшего закончилось, мужчины продолжили  работу  на  крыше.  Первый
шпиль был уже, конечно, безнадежно испорчен, и они вынесли  его  обломки
наружу. После происшедшего никому не хотелось использовать их  для  чего
бы то ни было. Вместо этого они принялись за работу и закончили новый  к
полудню, перестроили леса и к ночи новый шпиль был поставлен  на  место.
Никто больше, по крайней  мере  в  присутствии  Троуэра,  не  говорил  о
происшествии. И когда он захотел снова рассмотреть обломки, то нигде  не
смог их разыскать.

Глава 7

АЛТАРЬ

   Алвин-младший вовсе не испугался, увидев падающий шпиль, не испугался
он даже когда тот обрушился на пол прямо около него. Но  когда  все  эти
взрослые принялись вопить прямо  как  в  Праздник  Вознесения  Господня,
тормошить его и перешептываться, вот тогда он испугался. Взрослые вообще
имели обыкновение делать бессмысленные веши.
   Вот и Папа уселся у огня  и  принялся  изучать  отщепившиеся  кусочки
расколотой балки, не выдержавшей веса шпиля и  рухнувшей  вместе  с  ним
вниз. Если бы Мама была в порядке, ни Папа, ни кто-либо другой не смогли
бы внести куски расщепленного грязного дерева в ее дом. Но  сегодня  она
была такой же ненормальной, как и Папа, и  когда  он  заявился  с  этими
здоровенными обломками дерева, она лишь покорно скатала ковер, не сказав
Папе и дурного слова. Вообще-то, по выражению папиного лица  кто  угодно
догадался бы, что сейчас лучше держаться  от  него  подальше.  Везет  же
Дэвиду с Калмом,  они  могли  уйти  в  свои  собственные  дома  на  свою
собственную землю, где у каждого была своя собственная  жена,  готовящая
ужин, и где они могли сами решать, стоит ли им сегодня сходить с ума или
нет. Остальным не так повезло. И если уж Маме с Папой  пришло  в  голову
валять дурака, то остальным ничего не оставалось, как  присоединиться  к
ним в этом деле. Девочки как обычно переругались друг  с  другом,  после
чего все вместе безропотно помогли приготовить  ужин  и  вымыть  посуду.
Вэйстнот и Вонтнот накололи дров и занялись вечерней дойкой, сегодня они
не  стали  задирать  друг  друга,  что  обычно  оканчивалось  борцовским
поединком, малоприятным событием для вынужденного бороться с проигравшим
Алвина-младшего. Эта борьба оканчивалась вполне предсказуемо, потому что
положить на лопатки восемнадцатилетнего  брата  куда  труднее,  чем  тех
мальчиков, с которыми он это обычно проделывал. Что  же  до  Мишура,  он
просто сидел у огня, выстругивая ложку для Маминой стряпни, но и он, как
и все остальные, сидел и ждал, когда же Папа наконец  придет  в  себя  и
задаст кому-нибудь взбучку.
   Единственным нормальным  человеком  в  доме  был  трехлетний  Калвин.
Причем самым неприятным в этом было то, что  нормальным  поведением  для
Калвина являлось неотвязное,  как  крадущаяся  походка  стерегущей  мышь
кошки, следование по пятам за Алвином-младшим. Он никогда не приближался
к Алвину достаточно близко, чтобы поиграть с ним,  поговорить  о  чем-то
или с любой другой более или менее вразумительной целью. Он  просто  был
всегда здесь, всегда где-то  на  краю  зрения,  так  что  стоило  Алвину
поднять глаза, как Калвин либо  тотчас  отворачивался,  либо  в  дверном
проеме мелькала его рубашка, а  иногда  даже  ночью  невнятное  дыхание,
доносящееся откуда-то неподалеку, говорило ему, что Калвин вовсе не спит
в своей кроватке, а стоит  возле  кровати  Алвина,  наблюдая.  Казалось,
никто не замечал этого. Прошло уже больше года, как  Алвин  оставил  все
попытки заставить его  прекратить  это.  Если  бы  Алвин-младший  сказал
когда-нибудь: "Ма, Калли пристает ко  мне",  Мама  ответила  бы  только:
"Алвин, он не говорит тебе ни слова, он не дотрагивается до тебя и  если
тебе не нравится, что он тихо стоит рядом, что ж, это твое дело,  потому
что меня-то это устраивает. Я была бы не прочь, если бы кое-кто  еще  из
моих детей мог вести себя так же тихо." Так что Алвин решил, что дело не
в том, что  Калвин  был  сегодня  нормальным,  а  просто  все  остальные
заразились его одержимостью.
   Папа все смотрел и  смотрел  на  расколотое  дерево.  Снова  и  снова
складывал его куски. Один раз он тихо спросил: "Мишур,  ты  уверен,  что
собрал все кусочки?"
   Мишур ответил: "Все до мельчайшего, Па. Даже выметя все  начисто  мне
не удалось бы собрать больше. Даже если бы  я  встал  на  четвереньки  и
вылизал это место как собака."
   Ма  слышала  все,  конечно.  Папа  как-то  сказал,  что  когда   Мама
прислушивается, то способна услышать, как в полумиле  от  нее  во  время
грозы в лесу пукнула белка, пусть вокруг девочки вовсю гремят посудой, а
мальчики колют дрова. Алвина-младшего это наводило на мысль о  том,  что
Мама гораздо ближе была знакома  с  колдовством,  чем  ему  было  о  том
известно, особенно после того, как однажды он сам просидел более часа  в
трех ярдах от белки и не услышал от нее ни звука. Как бы  там  ни  было,
сейчас она была здесь  и  следовательно  наверняка  слышала  и  то,  что
спросил Папа, и то, что ответил Мишур, и хоть они с Папой и были сегодня
чокнутыми, она все же напустилась на Мишура, как будто он  упомянул  имя
Божие всуе.  "Попридержи-ка  свой  язык,  молодой  человек,  потому  что
Господь сказал Моисею в горах: "Чти отца и мать своих и будут  дни  твои
на земле, дарованной Господом твоим Богом, долгими", а когда ты говоришь
дерзко со своим отцом, ты отнимаешь дни, недели и  даже  годы  от  своей
жизни, а душа твоя  вовсе  не  в  таком  состоянии,  чтобы  тебе  стоило
торопиться попасть на скамью подсудимых и услышать от  Спасителя  нашего
какая судьба ожидает тебя в вечности!" Мишура не так  сильно  беспокоила
его судьба в вечности, как то, что на  него  рассердилась  Мама.  Он  не
пытался оправдываться, что вовсе не хотел сказать  ничего  высокомерного
или дерзкого - только  глупец  мог  сделать  это,  видя,  что  Мама  уже
раскипятилась. Он просто принял смиренный вид и попросил у нее прошения,
пытаясь закрыть тему своей вины перед Папой и  Господня  Всепрощения.  К
тому времени, как Маме надоело его пилить, бедняга успел извиниться  уже
дюжину раз, а она раздраженно вернулась к  своему  шитью.  Мишур  поднял
глаза на Алвина-младшего и подмигнул. "Я все видела", сказала  Мама.  "И
если ты не уберешься к дьяволу, Мишур, я попрошу Святого Петра отправить
тебя туда.
   "Я бы и сам охотно подписался бы под такой просьбой", сказал Мишур  с
кротким видом, как щенок, надувший в  ботинок  хозяина.  "Ну  да,  ты  и
подпишешься", сказала Мама. "И тебе придется сделать это кровью,  потому
что к тому  времени  я  устрою  тебе  такую  взбучку,  что  можно  будет
обеспечить с десяток клерков на целый год отличными красными чернилами".
   Тут Алвин-младший не вытерпел, ее ужасные угрозы так рассмешили  его,
что подвергая свою жизнь опасности, он не удержался от смеха.  Он  знал,
что за этот смех Мама сильно стукнет его наперстком по голове или больно
шлепнет по уху, или даже стукнет своей твердой маленькой  ногой  по  его
голым ногам, как стукнула однажды Дэвида за его слова, что если  бы  она
получше выучила слово "нет", ей не пришлось бы кормить тринадцать  ртов.
Для него это был вопрос  жизни  и  смерти.  И  это  было  куда  страшнее
падающего шпиля, который в конце-то концов его так и не  коснулся,  чего
не скажешь о Маме. Так что он подавил свой  едва  наметившийся  смех  и,
чтобы скрыть его, сказал первую пришедшую ему  в  голову  вещь.  "Мама",
сказал он. "Мишур не сможет подписаться кровью,  потому  что  будет  уже
мертвый, а у мертвых кровь не течет."
   Мама посмотрела ему в глаза, потом медленно и отчетливо произнесла:
   "Потечет, если я прикажу".
   Ну вот, дело было сделано. Алвин-младший просто громко  расхохотался,
заставив засмеяться и половину девочек. А также Мишура. И под конец саму
Маму. Они все смеялись и смеялись пока у них не потекли слезы от  смеха,
и Мама отослала спать  всех,  включая  Алвина-младшего.  Весь  этот  шум
заставил Алвина-младшего почувствовать себя очень храбрым и он позабыл о
том, что  иногда  разумнее  попридержать  свою  прыть.  Вышло  так,  что
Матильда, которой было уже шестнадцать и которая поэтому воображала себя
настоящей взрослой леди, поднималась по лестнице прямо  перед  ним.  Все
терпеть не могли подниматься по лестнице вслед за Матильдой,  больно  уж
степенно она вышагивала. Мишур сказал как-то, что предпочел бы  идти  за
луной, она и то  движется  побыстрее.  На  этот  раз  покачивающийся  из
стороны в сторону зад Матильды был прямо перед лицом  Алвина-младшего  и
он вспомнил слова Мишура о луне. Зад Матильды  был  действительно  почти
таким же круглым, как луна, и тогда Алвин стал  размышлять  о  том,  что
почувствуешь, прикоснувшись к луне, и будет ли она твердой на ощупь  как
жук  или  склизкой  как  слизень.   А   когда   шестилетнему   мальчику,
чувствующему себя очень храбрым, приходит в голову такая  мысль,  то  не
проходит и полсекунды, как его  палец  оказывается  воткнутым  в  нежную
часть тела на добрых 2 дюйма. О, в крике Матильде не было равных.
   Ал мог бы схлопотать по шее, не сходя с этого места, если бы  за  его
спиной не было Вонтнота и Вэйстнота, увидевших все это и  зашедшихся  от
хохота так  сильно,  что  Матильда  расплакалась  и  взлетела  вверх  по
лестнице за два прыжка с вовсе не подобающей леди скоростью.  Вонтнот  и
Вэйстнот схватили Алвина и понесли его так высоко,  что  у  него  слегка
закружилась голова, распевая при этом старую  песню  о  Святом  Георгии,
убивающем дракона, только пели они ее на этот раз о Святом Алвине и там,
где в песне говорилось  о  мече,  ударяющем  дракона  тысячу  раз  и  не
плавящемся  в  огне,  они  поменяли  "меч"  на  "палец",  чем  заставили
рассмеяться  даже  Мишура.  "Это   гадкая,   гадкая   песня!",   кричала
десятилетняя Мэри, стоявшая на страже у двери старших девочек.
   "Лучше бы вы перестали петь эту песню", сказал Мишур. "Пока  Мама  не
услышала вас".
   Алвин-младший никогда не понимал, почему Маме не нравится эта  песня,
но близнецы действительно никогда не пели ее, если  она  могла  слышать.
Близнецы перестали петь и вскарабкались по лестнице  на  чердак.  В  это
время  дверь  в  комнату  старших  сестер  распахнулась  и  Матильда,  с
покрасневшими от плача глазами, высунулась наружу и закричала,  "Ты  еще
пожалеешь!" "О-о, прости, прости меня!", сказал  Вонтнот,  передразнивая
ее голос. Только тогда  Алвин  вспомнил,  что  когда  девочки  соберутся
свести счеты, их главной жертвой окажется он сам.  Калвина  еще  считали
малышом и он был в безопасности, а близнецы были больше, старше, и,  что
тоже очень важно, их было двое. Так что когда девочки  были  рассержены,
Алвин  был  первой  мишенью  для  их  страшной  мести.   Матильде   было
шестнадцать, Беатрис пятнадцать, Элизабет четырнадцать, Энн  двенадцать,
Мэри десять и все они докучали Алвину всеми способами, которые прямо  не
запрещались  Библией.  Однажды,  когда  Алвина  истязали  свыше   всяких
допустимых  пределов  и  лишь  сильные  руки  Мишура   спасли   его   от
хладнокровного заклания вилами, Мишур сказал,  что  адские  муки  скорее
всего состоят в том, что ты вынужден жить в одном доме с пятью женщинами
вдвое большего роста. С тех пор Алвин не мог понять,  какой  такой  грех
совершил он еще до своего рождения, что обречен сносить вечное проклятие
с самого начала.
   Алвин зашел в маленькую комнатку, где он жил вместе с Калвином и стал
сидеть, ожидая, когда же Матильда придет, чтобы убить его.  Но  она  все
никак не приходила и не приходила, и он подумал, что, наверное, она ждет
когда все свечи будут потушены, чтобы никто не узнал,  какая  из  сестер
прокралась в комнату для расправы с ним. Видит Бог, только за  последние
два месяца он дал им достаточно поводов для желания уничтожить  его.  Он
стал гадать, задушат ли его матильдиной подушкой из гусиного пуха - что,
кстати,  стало  бы  первым  разом,  когда  ему  позволили   бы   к   ней
прикоснуться,  -  или  он  умрет,  пронзенный  в   сердце   драгоценными
портновскими ножницами Беатрисы, когда внезапно он ощутил, что  если  не
выйдет в туалет в ближайшие двадцать пять секунд, то наделает себе прямо
в штаны.
   Конечно же, в туалете уже кто-то был, и Алвину  пришлось  минуты  три
простоять снаружи, подпрыгивая и поскуливая, и все это время из  туалета
никто не выходил. Он предположил, что это одна из девочек, и  тогда  это
был бы самый дьявольский план, когда-либо приходивший им в голову  -  не
пускать его в туалет, когда всем было известно, что он боится  ходить  в
лес в темноте. Это была ужасная месть. Если он обделается, то это  будет
такой стыд, что возможно ему придется поменять имя и уйти из дому, а это
было хуже даже того пучения, которое распирало  ему  живот.  Оно  бесило
его, он чувствовал себя буйволом, у которого запор и это было совершенно
омерзительно.
   В конце концов он настолько дошел до ручки, что приступил к  угрозам.
"Если ты не выйдешь прямо сейчас, я сделаю это  перед  дверью,  так  что
когда ты будешь выходить, то вляпаешься!"
   Он ждал, но что бы там внутри не сидело, оно не ответило, как обычно:
   "Если ты сделаешь это, то я заставлю тебя вылизать  мои  башмаки!"  и
тут у Алвина впервые мелькнула мысль, что этот кто-то может  быть  вовсе
не одной из  его  сестер.  И  наверняка,  не  одним  из  мальчиков,  что
оставляло только две возможности, одна хуже другой. Алвин был так зол на
себя, что стукнул кулаком  по  своей  голове,  но  это  тоже  совсем  не
помогло. Папа, наверное, отдубасит его, но еще хуже, если  это  окажется
Мама. Вначале она стала бы долго песочить его,  что  неприятно  само  по
себе, но если б она была в особо дурном расположении духа, то сделала бы
ледяное лицо и сказала очень тихо:
   "Алвин-младший, я позволяла себе надеяться, что хотя бы один из  моих
сыновей родится джентльменом, но сейчас я вижу,  что  моя  жизнь  прошла
впустую", а такие  речи  всегда  заставляли  его  чувствовать  себя  так
скверно, что он готов был умереть.
   Так что он почти вздохнул от облегчения, когда дверь  распахнулась  и
там стоял, застегивая свои пуговицы на штанах и выглядя  явно  не  особо
довольным, Папа.
   "Я ничем не рискую, выходя из этой двери?", спросил он холодно.
   "Упф", сказал Алвин-младший.
   "Что?"
   "Нет, сэр".
   "Ты  уверен?  Здесь,  кажется,  имеются  дикие  животные,   считающие
разумным оставлять свои метки у дверей туалета. Я бы хотел  предупредить
тебя, что если такие здесь имеются, то я поставлю тут ловушку  и  поймаю
как-нибудь ночью одного. И когда утром я найду его, то заткну его  дырку
затычкой и отпущу в лес, чтобы он там раздулся и умер".
   "Извини меня, Папа".
   Папа покачал головой и направился к дому. "Я не знаю, что  у  тебя  с
кишками, парень. Минуту назад тебе никуда не надо было, а  через  минуту
ты готов умереть".
   "Вот если б ты построил еще один туалет, то со мной  было  бы  все  в
порядке", проворчал Алвин-младший. Впрочем, Папа не слышал этого, потому
что на самом деле Алвин этого не говорил до тех пор, пока дверь  туалета
не была закрыта и даже тогда он сказал это не очень громко. Алвин  долго
мыл руки у водокачки, потому что боялся того, что ожидало его  дома.  Но
потом, один на улице в темноте, он стал бояться и других вашей.  Каждому
известно, что Белый не может услышать крадущегося по лесу  Краснокожего,
и его старшие братья развлекались, рассказывая,  что  когда  он  выходит
один ночью на улицу, то в  лесу  сидят  Краснокожие,  наблюдая  за  ним,
поигрывая своими остро  заточенными  томагавками  и  мечтая  добыть  его
скальп. При свете дня Алвин не верил им, но ночью его ладони покрывались
холодным потом, дрожь охватывала его и даже казалось, что он видит,  где
прячется Краснокожий - там, на задворках, у свинарника, он двигается так
тихо, что свинья не захрюкает и  собака  не  залает.  Потом  они  найдут
окровавленное скальпированное тело Ала, но тогда будет уже  поздно.  Как
бы ни были несносны его сестры - а они были ужасны - Ал решил, что лучше
иметь дело с  ними,  чем  умереть  от  ножа  Краснокожего.  И  стремглав
помчался от водокачки к дому, даже  не  оборачиваясь,  чтобы  посмотреть
были ли Краснокожие действительно  там.  Но  как  только  двери  за  ним
закрылись,  он  позабыл  свой  страх  перед  невидимыми   и   неслышными
Краснокожими. В доме было тихо,  что  и  являлось  явно  подозрительным.
Девочки обычно не затихали до того, как Папа не накричит на них раза три
за ночь. Поэтому Алвин поднимался очень осторожно, перед тем как сделать
шаг всматриваясь в темноту и вертя готовой так  усердно,  что  вскоре  у
него заболела шея. К тому времени, как он  добрался  до  своей  комнаты,
Алвин был уже так измучен, что  почти  желал,  чтобы  девочки  побыстрее
осуществили задуманную пакость  и  оставили  его  в  покое.  Но  от  них
по-прежнему ничего не было слышно.  При  свете  свечи  он  оглядел  свою
комнату, перевернул постель и заглянул в каждый уголок, но и там  ничего
не обнаружил. Калвин  спал,  засунув  в  рот  свой  большой  палец,  что
означало, что если они и пробирались в комнату, то это  было  давно.  Он
уже начинал  подумывать  о  том,  что  на  этот  раз  девочки  дали  ему
возможность  пожить  спокойно  и  задумали  какие-нибудь  козни   против
близнецов. Если бы девочки вдруг решили стать хорошими, это означало бы,
что для него началась новая жизнь! Как будто к нему снизошел бы ангел  и
вознес его из ада на небеса. Он разделся так быстро, как только  мог,  и
сложил одежду на стул у своей кровати, чтобы утром  она  не  была  полна
тараканов. Они могли залезть во  что  угодно  на  полу,  но  никогда  не
забирались ни на кровать Калвина и Алвина, ни даже на стул. За это Алвин
никогда не давил их. В  результате  комната  его  стала  местом  сборища
тараканов со всего дома, но, поскольку они соблюдали договор, ни  Алвин,
ни Калвин никогда не просыпались крича, что их комната полна тараканов.
   Он снял свою ночную рубашку с вешалки  и  натянул  ее  через  голову.
Что-то укусило его под мышкой. Он закричал от резкой боли. Потом  что-то
опять укусило его, на этот раз в плечо. Что бы то это не было,  им  была
полна вся ночная  рубашка  и  даже  когда  он  скинул  ее  с  себя,  оно
продолжало колоть его повсюду. В  конце  концов  укусы  прекратились,  и
Алвин стоял полуголый, почесываясь и стряхивая с себя этих жуков или чем
бы они там не были.  Затем  он  наклонился  и  осторожно  поднял  ночную
рубашку. Он не увидел на ней ничего ползающего, даже когда он  встряхнул
ее несколько раз, оттуда не выпало ни единого жучка. Но кое-что все-таки
выпало. Оно блеснуло при свете свечи и упало на пол с нежным звяканьем.
   Только тогда Алвин-младший и услышал сдавленное хихиканье из соседней
комнаты. Ох, и уели они его на этот раз, уели по-настоящему. Он сидел на
краю кровати, вынимая булавки из ночной рубашки и втыкая  их  в  изнанку
одеяла. Ему и в голову не могло придти что они разозлятся настолько, что
рискнут потерять хоть  одну  из  маминых  драгоценных  железных  булавок
только ради того, чтобы сквитаться с ним. Но он должен был быть готов  к
этому. Девочки никогда не соблюдают правил  игры  так,  как  это  делают
мальчики. Если ты борешься с мальчиком и он сшибет тебя с ног, что ж, он
либо прыгнет на тебя сверху, либо подождет пока ты встанешь, но в  любом
случае вы оба будете или на земле или на ногах. Но Алвин имел  несколько
пренеприятнейших шансов убедиться в том, что девочки бьют лежачего и при
каждом удобном случае нападают всем скопом на одного. Когда они дерутся,
то делают это таким способом, чтобы драка закончилась как можно быстрее.
Что портит все удовольствие.
   Так было и этой ночью. Это была нечестная месть - он только ткнул  ее
пальцем, а они утыкали его иголками с ног до головы, причем некоторые из
них вонзились так глубоко, что уколы  кровоточили.  При  этом  Алвин  не
думал, чтобы у Матильды хотя бы остался синяк, хоть и было бы не так  уж
плохо, если бы это произошло.
   Алвин-младший вовсе не был злым. Но когда он сидел  вот  так  вот  на
краю кровати и вынимал  булавки  из  ночной  рубашки  ему  было  трудно,
заметив  как  в  трещинах  пола  тараканы  спешат  по  своим  делам,  не
представить себе как здорово было бы если б эти тараканы вдруг оказались
в одной из комнат, из которых раздавалось хихиканье.
   Поэтому он встал на  пол  на  колени,  поставил  там  свечку  и  стал
нашептывать тараканам точно так же, как делал это в  день  заключения  с
ними мирного договора. Он  стал  рассказывать  им  о  прекрасных  свежих
простынях и мягкой  влажной  коже,  по  которым  им  будет  так  приятно
побегать, и  особенно  о  сатиновой  наволочке  матильдиной  подушки  из
гусиного пуха. Но похоже им не было до  этого  никакого  дела.  Они  все
время голодны, подумал Алвин. Все, что их интересует,  это  еда,  еда  и
опасность. И он стал говорить им о еде, самой  прекрасной  и  вкуснейшей
еде, которую они только пробовали в своей жизни.  Тараканы  оживились  и
подбежали поближе, чтобы послушать, хотя, соблюдая договор, не  один  из
них не полез на Алвина. Вся еда, которая вам только понадобиться, и  все
на  этой  мягкой  поросячьей  коже.  И  это  вовсе  не  опасно,  никакой
опасности, вы можете не беспокоиться, просто идите туда и  возьмите  еду
на этой мягкой, поросячьей, влажной, замечательной коже. Ага, он угадал,
вот уже несколько тараканов начали пробираться под дверью Алвина,  затем
их стало больше, и еще больше, и в конце концов все они прошли в  едином
кавалерийском порядке под дверью, сквозь щели в стене, их тела мерцали и
вспыхивали в свете свечи,  они  шли,  ведомые  своим  вечным  ненасытным
голодом, и бесстрашные, потому что Алвин сказал им, что бояться нечего.
   Не прошло и десяти секунд, как из соседней комнаты он услышал  первый
вскрик. А через минуту в доме стоял такой гам, что можно было  подумать,
что начался пожар. Девочки визжали, мальчики кричали  и  большие  старые
ботинки загремели, когда Папа взбежал вверх по лестнице и  начал  давить
тараканов. Алвин был счастлив почти так же, как свинья,  вывалявшаяся  в
грязи. В конце концов шум в соседней комнате стал  утихать.  Через  пару
минут они зайдут проверить, как там Алвин с Калвином, так что  он  задул
свечу, юркнул под одеяло и шепнул  тараканам,  что  пора  прятаться.  Ну
точно, вот и Мамины шаги снаружи. В последний момент Алвин вспомнил, что
он не одел ночную рубашку. Он вытянул руку,  нащупал  ночную  рубашку  и
втянул ее под одеяло как раз в тот момент, когда дверь открылась.  После
чего постарался дышать легко и ровно.
   Мама и Папа вошли, держа в руках свечи. Он слышал, как они в  поисках
тараканов приподняли одеяло Калвина и испугался, что они могут взяться и
за него. Ведь это было постыдным делом, спать  голым  как  животное.  Но
девочки знали наверняка, что он не заснет так быстро после того, как его
всего искололи булавками, и по-настоящему испугались того, что Алвин мог
бы рассказать Маме с Папой, так что они постарались, чтобы родители ушли
из комнаты Алвина  как  можно  быстрее,  лишь  посветив  ему  в  лицо  и
убедившись,  что  он  спит.  Алвин  заставил   свое   лицо   застыть   в
неподвижности так, чтобы даже веки не подергивались. Свеча  отодвинулась
и дверь тихо закрылась. Он все еще ждал и, конечно же,  дверь  открылась
опять. Он услышал шлепанье босых ног по полу. Затем дыхание Энн у своего
лица и  шепот  прямо  в  ухо:  "Мы  не  знаем,  как  ты  добился  этого,
Алвин-младший, но мы знаем, что это твоих рук дело".
   Алвин сделал вид, что ничего не слышит.  Он  даже  слегка  всхрапнул.
"Тебе  меня  не  обдурить,  Алвин-младший.  Лучше  бы  тебе  сегодня  не
засыпать, потому  что  если  ты  заснешь,  то  может  так  статься,  что
проснуться тебе уже не придется, слышишь ты меня или нет?"
   Снаружи раздался голос Папы: "А куда подевалась Энн?"
   Она здесь, Папа, и грозится убить меня, подумал Алвин.  Но,  конечно,
он не сказал этого вслух. В конце концов, она всего лишь  пытается  меня
испугать.
   "Мы сделаем так, что это будет похоже на несчастный случай",  сказала
Энн. "с тобой вечно что-то приключается, так что никто  и  не  подумает,
что это убийство".
   Алвин начинал все больше и больше верить ей.
   "Мы вытащим твое тело наружу и спихнем его  в  дыру  туалета,  и  все
подумают, что ты захотел облегчиться и свалился  вниз".  Это  сработает,
подумал Алвин. Энн была как раз способна выдумать что-нибудь  дьявольски
умное, причем ей всегда удавались такие веши, как  ущипнуть  кого-нибудь
украдкой и оказаться в десяти футах  от  этого  места,  когда  раздастся
вопль. Вот почему она всегда выращивала такие длинные  и  острые  ногти.
Даже сейчас Алвин чувствовал, как один из этих ногтей царапает ему щеку.
   Дверь открылась шире. "Энн", прошептала Мама. "Ты сейчас  же  выйдешь
отсюда."
   Царапанье прекратилось. "Я просто хотела убедиться, что  с  маленьким
Алвином все в порядке". Ее босые ноги прошлепали из комнаты. Вскоре  все
двери закрылись и он услышал, как ботинки Мамы и Папы простучали вниз по
лестнице.
   Он знал, что у него достаточно причин быть испуганным угрозами Энн до
смерти, но он не боялся. Он выиграл эту битву. Он представил  себе,  как
тараканы ползают по девочкам повсюду и засмеялся от  удовольствия.  Нет,
так не пойдет. Он должен сдерживаться, дышать как можно  спокойнее.  Все
его тело тряслось от попыток сдержать смех.
   В комнате кто-то был.
   Он ничего не слышал, а когда  открыл  свои  глаза,  то  ничего  и  не
увидел. Но он знал, что здесь кто-то есть. В дверь  войти  было  нельзя,
значит они должны были залезть в открытое окно.  Ну  это  просто  глупо,
сказал себе Алвин, нет здесь никого. Но он лежал неподвижно и ему больше
не хотелось смеяться, потому что он чувствовал, что здесь кто-то  стоит.
Нет, это просто кошмар, вот что это такое, мне все еще мерещится  всякое
из-за того, что я слишком долго думал  о  наблюдающих  за  мной  снаружи
Краснокожих или из-за угроз Энн и если я буду просто лежать с  закрытыми
глазами, то все пройдет. Темнота под веками  Алвина  стала  розоветь.  В
комнате был свет. Свет, яркий как днем. В мире  не  было  ни  свечи,  ни
лампы способной  гореть  так  ярко.  Алвин  открыл  глаза  и  его  страх
превратился в ужас, когда он увидел, что его кошмары стали реальностью.
   В шаге от него стоял человек, сверкавший так, как будто он был сделан
из дневного света. Свет в  комнате  исходил  от  его  кожи,  его  груди,
видневшейся там, где рубашка была расстегнута, от его лица и его рук.  И
в одной из этих рук был нож, острый стальной нож. Сейчас я умру, подумал
Алвин. Точно так, как обещала Энн, только сестры его  не  могли  вызвать
этот чудовищный призрак. Этот яркий Сияющий Человек пришел наверняка  по
своей воле и собирается убить Алвина-младшего за его грехи, а  вовсе  не
потому, что кто-то послал его.
   Затем случилось так, что свет из Человека проник сквозь кожу Алвина и
страх сразу испарился. Да, у Сияющего Человека мог быть  нож  и  он  мог
проникнуть в комнату не заботясь о замках, но у него в  мыслях  не  было
причинить Алвину какой-либо вред. Так  что  Алвин  немного  расслабился,
приподнялся на кровати так, что почти что сел, опираясь на стену, и стал
смотреть на Сияющего Человека, ожидая его действий. Сияющий Человек взял
свой светлый стальной нож, приложил лезвие к ладони и воткнул его. Алвин
увидел, как блестящая малиновая кровь вытекла из раны на  руке  Сияющего
Человека, стекла по запястью и упала с локтя прямо на пол. И  не  успело
упасть и четырех капель, как в его мозгу  возникло  видение.  Он  увидел
комнату сестер, хорошо знакомое место, но все  в  ней  выглядело  как-то
иначе. Кровати были высоко наверху и его сестры выглядели гигантами, так
что он мог видеть только огромные ступни и ноги.  Тогда  он  понял,  что
видит все так, как видит маленькая букашка. Как таракан. В этом  видении
он носился, подгоняемый голодом, абсолютно ничего не  боясь,  зная,  что
если он сможет залезть по этим ступням на эти ноги, то  там  будет  еда,
столько еды, сколько ему  захочется.  Поэтому  он  кидался,  карабкался,
бегал и искал. Но там не было еды, ни крошки ее и теперь гигантские руки
хватали и сбрасывали  его,  гигантская  тень  вырастала  над  ним  и  он
чувствовал резкую мучительную давящую боль смерти.
   И не однажды, а много раз, десятки раз: надежда на еду,  вера  в  то,
что никакого вреда причинено не  будет;  затем  растерянность  -  нечего
есть, совсем нечего - и после растерянности ужас, боль,  смерть.  Каждый
маленький  доверчивый   кусочек   жизни,   преданный,   раздавленный   и
размазанный. И затем  в  своем  видении  он  стал  тем,  кто  спасся  от
ползающих теней, давящих башмаков  под  кровать,  в  трещину  стены.  Он
спасся из этой комнаты смерти, но не в старое  место,  не  в  безопасную
комнату, потому что теперь она уже больше не была безопасной.  Это  было
место, откуда пришла ложь. Это  было  место  предателя,  лжеца,  убийцы,
пославшего их сюда на смерть. Конечно, в этом видении не  было  слов.  В
нем не могло быть слов, как не было ясности мысли в мозгу таракана. Но у
Алвина были и слова и мысли и то, чему научились тараканы, он знал лучше
любого таракана. Им обещали кое-что, их уверили в том, что это правда, а
потом это оказалось ложью. Смерть ужасна, да, беги из этой комнаты; но в
другой комнате было кое-что похуже чем смерть - там мир сошел с ума, это
было место, где возможно все, где ничему  нельзя  было  верить.  Ужасное
место. Самое плохое место. Тут видение кончилось.  Алвин  сидел,  прижав
ладони к глазам и отчаянно всхлипывал. Они страдали, кричал он мысленно,
они страдали и все из-за меня, я предал их. Вот что хотел  мне  показать
Сияющий Человек. Я заставил тараканов поверить мне, а потом обманул их и
послал на смерть. Я совершил убийство.
   Нет, не  убийство!  Где  это  слыхано,  чтобы  уничтожение  тараканов
называлось убийством? Никто на свете не назовет это так. Но Алвин  знал,
что бы ни думали другие люди - совершенно неважно.
   Сияющий Человек пришел и показал ему, что убийство есть  убийство.  И
теперь Сияющий Человек ушел. Свет ушел из  комнаты  и  когда  Ал  открыл
глаза, в комнате не было никого, кроме  спящего  Калли.  Слишком  поздно
даже для того, чтобы просить прошения. Чувствуя себя страшно несчастным,
Алвин закрыл глаза и еще немножко поплакал.
   Сколько это длилось? Несколько секунд? Или, может, Алвин  задремал  и
не заметил, что прошло гораздо больше времени?  Сколько  бы  времени  ни
прошло - свет вернулся опять. Опять он проник в него, не через глаза, но
пронизывая его прямо до сердца, шепча и успокаивая. Алвин  открыл  глаза
опять и взглянул в лицо Сияющему Человеку ожидая, что  он  заговорит.  И
когда он не сказал ничего, Алвин  подумал,  что  теперь  его  очередь  и
начал, запинаясь, говорить слова, не шедшие ни в какое сравнение с  тем,
что он чувствовал. "Простите меня, я больше никогда не буду делать  так,
я буду..." Он знал, что всего лишь мямлит что-то явно неподходящее, и на
душе у него было так тяжело, что он даже не слышал того, что говорит. Но
свет на мгновение вспыхнул ярче и он почувствовал,  что  ему  был  задан
вопрос. Уверяю вас, ни слова не  было  произнесено,  но  он  понял,  что
Сияющий Человек хотел бы знать, за что он просит прошения.
   И задумавшись, Алвин перестал быть таким уж уверенным, что он был  не
прав. Наверное, все-таки это не  убийство,  ведь  если  ты  не  зарежешь
свинью, то рискуешь умереть от голода, и к  тому  же,  ведь  если  ласка
убивает мышь, то это не убийство, правда?
   Тут в него опять проник свет и он увидел еще одно  видение.  На  этот
раз речь шла не о тараканах. Теперь он увидел, как Краснокожий, стоя  на
коленях перед оленем, звал его придти и умереть;  олень  подошел,  глаза
его были открыты и он дрожал так, как всегда  дрожат  испуганные  чем-то
олени. Он знал, что идет на смерть. Краснокожий выпустил в него  стрелу,
и она осталась дрожать в оленьем боку. Ноги оленя подкосились. Он  упал.
И Алвин знал, что в этом видении греха не  было,  потому  что  смерть  и
убийство были частью жизни. Краснокожий поступил правильно, олень  тоже,
и оба они действовали согласно законам природы.
   Значит, если он совершил зло, то это была не смерть тараканов, а  что
же тогда? Власть, которой он  обладал?  Его  умение  повелевать  вещами,
подчинять их собственной воле, заставлять их ломаться в нужном для  него
месте; понимать то, как они  устроены  и  таким  образом  заставлять  их
работать? Он считал это очень полезным, когда делал  и  чинил  те  веши,
которые обычно делают и чинят мальчики в доме, находящемся  в  необжитой
стране. Он мог сложить два куска рукоятки сломанной мотыги, и сложить их
при этом так плотно, что они срастались без  клея  и  гвоздей.  Или  два
куска драной кожи, ему  не  надо  было  даже  сшивать  их;  и  когда  он
завязывал  узел  на  веревке  или  канате,  тот  всегда  был  крепок.  С
тараканами он использовал тот же самый дар. Дай вещам знать, какими  они
должны быть, и они сами сделают все, что тебе надо. Так, значит, в  этом
даре и был его грех? Сияющий Человек услышал вопрос еще до того, как  он
подобрал нужные слова. Возникла  новая  вспышка  света  и  пришло  новое
видение. На этот раз он увидел себя прижимающим руки  к  камню,  который
потек под его  пальцами  как  масло  и  принял  нужную  форму,  целый  и
невредимый  упал  с  горы  и  покатился  уже  в  виде  идеальной   сферы
безупречной формы, увеличиваясь и увеличиваясь до тех пор, пока не  стал
целым миром, принимающим ту форму, которую придавали ему руки Алвина,  с
возникающими  на  его  поверхности  травой  и  деревьями,  с   животными
бегающими, скачущими, летающими и плавающими  на,  над  и  внутри  этого
каменного шара, который  сделал  Алвин.  Нет,  это  был  не  ужасный,  а
чудесный дар, если бы он только знал, как правильно воспользоваться  им.
Ну хорошо, если дело не в убийстве и не в моем даре, что тогда я  сделал
не так?
   На этот раз Сияющий Человек ничего не показал ему.  Не  было  вспышки
света и не было никакого видения. Вместо этого внезапно пришел ответ, не
от Сияющего Человека, но из глубин его собственного сознания. На секунду
он  почувствовал  себя  страшно  глупым  и  неспособным  понять  причины
собственной испорченности, но в  следующий  момент  все  стало  на  свои
места. Дело было не в смерти тараканов и не в том, что  он  послужил  ей
причиной. А в том, что сделал он это для собственного  удовольствия.  Он
сказал им, что они должны сделать это для их собственной пользы,  а  это
было не так, пользу это несло только Алвину.  Навредить  сестрам,  более
чем навредить тараканам и все для  того,  чтобы  Алвин  мог  валяться  в
постели трясясь от смеха, потому что он все же смог... Да,  да,  Сияющий
Человек услышал эти мысли, и Алвин увидел, как из  его  сверкающих  глаз
вылетело  пламя  и  ударило  мальчика  прямо  в  сердце.  Он  догадался.
Правильно.
   И тогда, на этом самом месте, Алвин сделал самое серьезное обещание в
своей жизни. Ему был дан дар, и он будет им пользоваться, но в  подобных
вещах существуют свои правила, и он будет следовать им,  даже  если  ему
станет грозить смертельная опасность. "Я  больше  никогда  не  использую
свой дар для себя", сказал Алвин-младший. И когда он сказал  эти  слова,
то его сердце так сильно запылало изнутри, будто оно в огне.
   Сияющий Человек опять исчез.
   Измотанный рыданиями до предела, Алвин снова  лег,  натянул  на  себя
одеяло, на этот раз уже чувствуя облегчение. Он сделал плохое дело,  это
верно, но до тех пор пока он будет выполнять свою клятву, пока он  будет
использовать свой дар только для помощи другим людям и никогда для своей
собственной пользы, что ж, тогда он будет хорошим мальчиком и ему нечего
станет стыдиться. Он почувствовал, как голова его  становится  легкой  и
ясной, так бывает после долгой болезни, да так оно в общем-то и было, он
излечился от зла,  зревшего  в  нем  как  проклятие.  Он  вспомнил,  как
смеялся, используя чужую смерть  для  собственного  удовольствия  и  ему
стало стыдно, но этот стыд не был невыносимым и не  терзал  его,  потому
что он знал, что это никогда больше не повторится.
   Так  он  и  лежал,  когда  вдруг  почувствовал,  что  комната   опять
наполняется светом. Но на этот раз он шел не из какого-то  определенного
места, и Сияющий Человек был не причем. Открыв глаза, он понял, что свет
исходит из него самого. Его руки сияли, лицо его, наверное, мерцало  так
же, как лицо Сияющего Человека. Он отбросил одеяло и увидел, что и  тело
его сияет таким ослепительным светом, что он с трудом  мог  смотреть  на
себя, хотя от этого зрелища оторваться было  нелегко.  Действительно  ли
это я? подумал он. Нет, не я. Я так  сияю,  потому  что  должен  кое-что
сделать. Я должен сделать то же, что сделал  Сияющий  Человек  для  меня
самого. Но для кого я должен это сделать?
   Тут он увидел Сияющего Человека, стоящего в футе от его  кровати,  но
теперь сияние  его  погасло.  Это  был  Лолла-Воссики,  этот  одноглазый
Краснокожий пьяница, окрещенный несколько дней назад и все еще  носивший
одежду белого человека, которую ему дали, когда  он  стал  христианином.
Теперь, когда в нем был свет, Алвин видел гораздо яснее, чем прежде.  Он
видел, что беднягу Краснокожего довел до такого состояния не ликер, дело
было даже не в потере глаза.  Причина  была  в  чем-то  более  страшном,
растущем как опухоль в его голове.
   Краснокожий подошел на три шага и встал на колени у кровати так,  что
его лицо оказалось очень близко от глаз Алвина. Что ты хочешь  от  меня?
Что я должен сделать?
   Первый раз за все это время он  открыл  глаза  и  заговорил:  "Сделай
разделенное целым", сказал он. Через секунду Алвин-младший осознал,  что
это было сказано на языке индейцев - Шауни, - он  помнил,  как  взрослые
произносили это  название  во  время  крещения  Краснокожего.  Но  Алвин
прекрасно понимал его, как и родной язык самого Лорда-Протектора. Сделай
разделенное целым.
   Что ж, ведь в этом и заключался дар Ала. Чинить веши,  заставлять  их
быть тем, чем они должны быть. Сложность заключалась в  том,  что  он  и
наполовину не понимал,  как  это  у  него  получается  и  уж  совсем  не
представлял себе как починить что-нибудь живое.
   Впрочем, может ему и не надо было этого понимать. Может, ему и  нужно
было  действовать  не  задумываясь.  Он  поднял  свою  руку  и  как  мог
осторожнее дотронулся до щеки Лолла-Воссики под незрячим глазом. Нет, не
так. Он провел пальцем выше, пока не прикоснулся  к  запавшей  глазнице.
Да, подумал он. Будь целым.
   Раздался треск. Свет заискрился. Ал онемел от изумления и убрал руку.
В комнате больше не было света, кроме света луны из окна. Не осталось  и
намека на бушевавшее здесь световое буйство. Все было так, как  если  бы
он только что очнулся от сна,  глубочайшего  сна  в  его  жизни.  Прошла
минута, прежде чем глаза Алвина свыклись с темнотой, и он  смог  видеть.
Нет, это был не сон. Потому что индеец, бывший прежде Сияющим Человеком,
был здесь. Какой же это сон, если  у  твоей  постели  стоит  на  коленях
Краснокожий, слезы текут из здорового глаза, а другой глаз, до  которого
ты только что дотрагивался...
   Глазная впадина была по-прежнему  пуста.  Глаз  не  появился.  "Я  не
смог", прошептал Алвин. "Прости меня".
   Ему был очень стыдно, ведь Сияющий Человек помог  ему  избавиться  от
постыднейшего порока, а он ничего так и не смог  для  него  сделать.  Но
индеец не сказал ни слова упрека. Вместо  этого  он  наклонился  и  взял
большими сильными руками Алвина  за  голые  плечи,  притянул  к  себе  и
поцеловал в  макушку,  крепко,  как  отец  сына,  как  брат  брата,  как
настоящие друзья прощаются друг с другом перед лицом неминуемой  смерти.
Этот поцелуй, и все, что было  в  нем  заключено  -  надежду,  прощание,
любовь - мне никогда не забыть, сказал себе Алвин.
   Лолла-Воссики вскочил на ноги. Легко, как  будто  он  был  мальчиком,
совсем не шатаясь от пьянства. Он был совсем совсем другой и тут  Алвину
подумалось, что может быть он все-таки исцелил что-то, что-то такое, что
невозможно  было  заметить  внешне.  Может  быть,   Краснокожий   просто
освободился от пристрастия к спиртному?
   Но Алвин знал, что даже если это так, то совершил  это  исцеление  не
он, а тот свет, который проник в  него.  Тот  огонь,  который  грел,  не
обжигая. Краснокожий подбежал к окну, перемахнул  через  подоконник,  на
мгновение повис на руках и исчез. Он проделал это так  тихо,  что  Алвин
даже не услышал как его ноги коснулись земли. Так  же  тихо,  как  кошка
прыгает на копну сена. Сколько это длилось? Часы? Скоро  уже  рассветет?
Или  все  это  произошло  за  считанные  секунды  после  того,  как  Энн
прекратила шептать в его ухо и вся семья утихомирилась.
   В конце концов это было не  так  уж  важно.  Все  равно  после  всего
происшедшего Алвин никак не  смог  бы  спать.  Почему  этот  Краснокожий
пришел к нему? Что все это значит, свет, исходивший от  Лолла-Воссики  и
затем перешедший в самого Алвина? Он  был  так  переполнен  восторгом  и
изумлением, что в постели ему было не улежать. Поэтому он вскочил, залез
в свою ночную рубашку и вылетел за дверь.
   И теперь, в прихожей он вдруг услышал разговор Мамы и Папы внизу. Они
еще не ложились. Сперва он хотел сбежать вниз и рассказать им  все,  что
произошло. Но затем он  услышал  какими  голосами  они  говорили.  Гнев,
страх, печаль. Не самое лучшее время рассказывать  о  своих  снах.  Хотя
Алвин знал, что это не  сон,  но  они-то  сочтут  это  сном.  И  теперь,
хорошенько обдумав, он решил, что лучше ничего им не рассказывать.  Что,
рассказать, как он послал тараканов в комнату сестер? Колючки,  щипки  и
угрозы? Несмотря на то, что все это казалось происшедшим месяцы  и  годы
назад, обо всем придется сказать. Да, это, конечно, не имело значения по
сравнению с клятвой, которую он дал и тем будущим, которое, как казалось
Алвину, открывалось перед ним - но это имело значение для Мамы с Папой.
   Поэтому он прокрался  по  прихожей  и  вниз  по  лестнице  достаточно
близко,  чтобы  все  слышать,  но  достаточно  далеко,  чтобы  не   быть
замеченным. Через несколько минут он забыл о  маскировке.  Он  подкрался
так близко, что мог видеть большую комнату. Папа  сидел  на  полу  среди
дров. Алвина  удивило,  что  Папа  все  еще  был  там  после  того,  как
поднимался бить тараканов. Он сидел ссутулившись,  закрыв  лицо  руками.
Мама стояла на коленях напротив него так, что самые большие поленья были
между ними. "Он жив, Алвин",  сказала  Мама.  "Все  остальное  не  имеет
значения." Папа поднял голову и посмотрел на нее. "Это  проделала  вода,
просочившаяся в дерево задолго до того, как мы срубили его. Она замерзла
там и потом растаяла. А мы срубили его так, что расщелина была не  видна
на срезе. Но оно было расщеплено в трех местах и для  перелома  ему  был
нужен только вес крестовины. Это сделала вода".
   "Вода", с насмешкой в голосе сказала Мама.
   "Четырнадцать раз вода пыталась убить его."
   "С детьми вечно что-нибудь случается."
   "Первый раз ты поскользнулась с ним на руках на  мокром  полу.  Потом
Дэвид опрокинул кипящий котел. Потом три раза он терялся и  мы  находили
его на берегу реки. Прошлой зимой, когда на Типпи-Каноэ-ривер надломился
лед..." "Ты думаешь, он первый ребенок, упавший  в  воду?"  "Отравленная
вода, из-за  которой  его  рвало  кровью.  Вымазанный  в  глине  буйвол,
накинувшийся  на  него  на  этом  лугу..."  "Вымазанный  в  глине.  Всем
известно, что буйволы любят поваляться в грязи, как свиньи.  Вода  здесь
ни при чем."
   Папа ударил рукой по полу с такой силой, таким грохотом, будто кто-то
выстрелил из ружья. Мама вздрогнула  и,  конечно,  посмотрела  вверх  по
лестнице туда, где спали  дети.  Алвин  метнулся  наверх  и  застыл  вне
пределов видимости, ожидая, что она отошлет его  в  кровать.  Но  должно
быть, она его не видела, потому что никто не побежал к нему  с  криками.
Когда он прошмыгнул назад,  разговор  продолжался,  хотя  и  тише.  Папа
шептал, но в глазах его был огонь. "Если ты считаешь, что вода не  имеет
к этому никакого отношения, то тогда в твоей голове совсем  не  осталось
мозгов".
   Теперь Мама выглядела, как ледяная статуя. Алвин знал этот  взгляд  -
самый страшный из всех маминых взглядов. Не будет ни пощечин, ни  крика.
Только холодность и молчание. Каждый из детей,  познакомившийся  с  этим
голосом, был готов к смерти в адских  муках,  которая  уж  наверняка  не
будет страшнее.
   Имея дело с Папой, молчать она не стала, но голос ее  был  невероятно
ледяным.
   "Сам Спаситель пил воду из самаритянского колодца".
   "Что-то я не припоминаю, чтобы Иисус  докатился  до  такого",  сказал
Папа. Алвин-младший вспомнил, как он забрался в колодезное ведро и падал
в темноту до тех пор, пока веревка не зацепилась за лебедку и  ведро  не
остановилось  прямо  над  водой,  в  которой  он  бы  наверняка  утонул.
Рассказывали, что ему не было и двух лет, когда это произошло, но ему до
сих пор иногда снились камни, которыми был выложен колодец изнутри. Пока
он летел вниз, они становились все темнее и темнее. В его  снах  колодец
был в десять миль глубиной и он все летел и летел, пока  не  просыпался.
"Тогда подумай вот о чем, Алвин Миллер,  если  уж  считаешь  себя  таким
знатоком Писания". Папа стал  возражать,  что  уж  кем-кем,  а  знатоком
Писания он себя никогда не считал. "Сам Сатана сказал Господу в пустыне,
что ангелы пронесут Его по воздуху, дабы не преткнулась нога Господня  о
камни". "Я не понимаю, причем тут вода..."
   "Зато я знаю, что если бы выходя  за  тебя  замуж,  приняла  тебя  за
умного человека, то сильно просчиталась бы".
   Папино лицо покраснело. "Незачем называть меня простаком,  Фэйт.  То,
что мне нужно знать, я знаю прекрасно..."
   "У него есть свой Ангел-Хранитель, Алвин Миллер.  Тот,  кто  охраняет
его".
   "Совсем ты сдурела со своими ангелами..."
   "Тогда объясни мне, почему с ним  произошло  четырнадцать  несчастных
случаев и после не осталось и царапины? Много  ли  мальчиков  дожили  до
шести лет без ушибов?"
   Папино лицо стало странным, оно искривилось  так,  будто  ему  трудно
было об этом говорить. "Я не говорю тебе, что что-то хочет убить его.  Я
это знаю".
   "Ерунда, ничего ты знать н можешь".
   Папа заговорил еще медленнее, выдавливая из себя слова, как будто они
причиняли ему боль.
   "Я знаю ".
   Он проговорил это с таким усилием, что Мама подошла к нему и сказала,
стоя к нему вплотную. "Если и есть какой-то  дьявольский  замысел  убить
его - чего я не говорила, Алвин, - то есть и желание небес защитить его,
которое явно сильнее".
   Затем, внезапно, Папа перестал выдавливать из себя слова.  Он  просто
оказался  бессилен  сказать  эту  важную,  мучающую  его  вещь  и  Алвин
почувствовал разочарование, как будто  кто-то  попросил  пощады  еще  до
того, как был положен на лопатки. Но даже подумав это, он знал, что  его
Папа не сдался бы просто так, если бы какая-то чудовищная сила не мешала
ему говорить. Папа был сильным человеком и совсем не  трусом.  И,  видя,
как Папа был побежден, Алвин испугался. Маленький Алвин знал, что Мама с
Папой говорят о нем, и даже не поняв и половины сказанного, он знал, что
Папа хочет сказать, что кто-то хочет смерти Алвина-младшего и когда Папа
пытался рассказать о каком-то имевшемся у него  доказательстве,  о  том,
что он знал, то что-то остановило его и заставило замолчать.
   И хотя Папа не смог этого сказать, Алвин-младший знал, что чем бы  ни
была заставившая Папу замолчать сила, она была полной противоположностью
свету, наполнявшему Алвина и Сияющего Человека этой ночью. Есть  что-то,
желающее Алвину силы и добра. И есть что-то, желающее Алвину смерти. Чем
бы ни была эта добрая сила, она могла  вызывать  в  нем  видения,  могла
показать ему его ужасный грех и научить, как его избежать. Но злая  сила
могла заставить Папу молчать, покорить самого сильного, самого лучшего в
мире  человека,  о  котором  Алвин-младший  когда  либо  слышал.  И  это
заставляло Ала бояться.
   Так что, когда Папа продолжил спор, его седьмой сын  знал,  что  свой
самый весомый аргумент он так и не использовал. "Дело не в дьяволах  или
ангелах", сказал он. "а в основах этого мира, разве ты  не  видишь,  что
сам он - живой вызов природе? Он обладает силой, о которой  мы  с  тобой
только можем догадываться. Такой силой, что одна часть природы не  может
смириться с этим, такой силой, что он, даже не понимая  этого,  способен
защитить себя". "Если седьмой сын седьмого сына обладает такой силой, то
где же твоя сила, Алвин Миллер? Ты ведь  седьмой  сын  -  возможно,  это
что-нибудь и значит, но что-то я  не  видела  тебя  снимающим  заклятья,
или..." "Ты не знаешь, что я делаю..."
   "Я знаю, что ты не делаешь. Я знаю, что ты не веришь..."
   "Я верю во все, что истинно..."
   "Я знаю,  что  все  мужчины  работают  вместе,  чтобы  построить  эту
прекрасную церковь, кроме тебя".
   "Этот придурковатый пастор..."
   "А тебе не приходило в голову, что Бог использует твоего драгоценного
седьмого сына, стараясь пробудить тебя и привести к покаянию?"  "А,  так
вот каков этот Бог, в которого веришь ты? Бог, который пытается  убивать
маленьких мальчиков для того, чтобы их отцы ходили в церковь?"  "Господь
спас твоего  мальчика,  чтобы  показать  тебе,  что  Он  полон  любви  и
сострадания..."
   "Любви и сострадания, позволившей погибнуть моему Вигору...
   "Но однажды терпение Его иссякнет..."
   "И тогда он убьет еще одного моего сына".
   Она ударила его по лицу. Алвин-младший видел это своими  собственными
глазами. Это был не небрежный шлепок, которым  она  награждала  сыновей,
когда они дерзили или бездельничали. Это был удар, способный снести  ему
полголовы, и Папа споткнулся и растянулся на полу.
   "Я говорю тебе, Алвин Миллер,  -  если  церковь  будет  окончена  без
твоего участия, в этот же момент ты перестанешь быть моим мужем, а  я  -
твоей женой".
   Если после этого и было что-то сказано, то Алвин этого не услышал. Он
был уже в своей кровати, дрожа от ужаса, что такая немыслимая вещь может
кому-нибудь придти в голову, не говоря уже о том, чтобы  быть  сказанной
вслух. За эту ночь ему пришлось бояться уже стольких  вашей,  всех  этих
нашептанных Энн в его ухо угроз и  особенно  того,  на  что  указал  ему
Сияющий Человек. Но тут было нечто другое. Своими ушами услышать о  том,
как Мама говорит о том, что она не будет Папиной женой!  Это  был  конец
всего мироздания,  конец  той  единственной  веши,  что  была  незыблема
всегда, что бы не происходило. Он лежал в своей кровати и мысли  плясали
в его голове так, что он не мог задержаться ни на одной из них, и  из-за
всей этой неразберихи ему не оставалось  ничего  другого,  как  заснуть.
Наверное это был сон, подумал он утром, это не могло быть ни  чем  иным.
Но у кровати, там, куда падали капли крови Сияющего  Человека,  остались
пятна, значит, это не было сном. Так же не была сном и ссора  родителей.
Папа остановил его после завтрака и сказал: "Ты  останешься  сегодня  со
мной, Ал." Одного взгляда на Мамино лицо было достаточно, чтобы  понять,
что все сказанное ночью остается в силе и днем.
   "Я хотел бы помочь в  церкви",  сказал  Алвин-младший.  "Я  не  боюсь
никаких шпилей."
   "Сегодня  ты  останешься  со  мной.  Ты  должен  мне  помочь  кое-что
смастерить", пробормотал Папа, стараясь не  смотреть  на  Маму.  "Церкви
понадобится алтарь и мы сделаем его, чтобы когда  стены  и  крыша  будут
закончены, его можно было поставить внутрь". Папа посмотрел  на  Маму  и
улыбнулся так, что у Алвина мурашки побежали по спине. "Как,  понравится
это проповеднику?"
   Теперь было ясно, что Мама обезоружена. Но она была  не  тем  бойцом,
что прекращает борьбу, однажды сбив противника с ног. Алвин-младший имел
возможность убедиться в этом.
   "Что может сделать этот мальчик?" спросила она. "Он не  плотник."  "У
него хороший глаз", сказал Папа. "Если  он  может  клеить  и  отделывать
кожу, он сможет приделать и несколько крестов к алтарю. Так,  чтобы  они
выглядели красиво."
   "Мишур смог бы обстругать его лучше", сказала Мама. "Тогда я заставлю
его их выжечь", Папа положил руку на голову Алвина-младшего.  "Пусть  он
даже просидит здесь целый день, читая Библию, парень не должен входить в
эту церковь, пока в нее не будет внесена последняя скамейка."
   Папин голос прозвучал так жестко, как если бы его слова были высечены
в камне. Мама посмотрела на Алвина-младшего, потом не Алвина-старшего. В
конце концов она отвернулась и  стала  накладывать  в  корзину  еду  для
идущих в церковь.
   "Ты опять собираешься болтаться в церкви?" спросил Вонтот. "Мы  могли
бы подкинуть тебе пару бревен,  чтобы  ты  мог  расколоть  их  головой",
добавил Вэйстнот.
   "Я не иду", сказал Алвин-младший.
   Вэйстнот с Вонтнотом обменялись понимающими взглядами. "Ну что ж, тем
хуже", сказал Мишур. "Но когда Мама с Папой обмениваются такими ледяными
взглядами,  по  всей  Долине  Уоббиш  начинается  пурга".  Он  подмигнул
Алвину-младшему, как и прошлой  ночью,  когда  тот  ввязался  в  большие
неприятности.
   Алвин решил, что он мог бы сейчас задать Мишуру вопрос, на который не
решился бы в обычных обстоятельствах. Он подобрался поближе, чтобы никто
не мог их услышать. Мишур  догадался,  что  нужно  Алвину  и  присел  за
передней частью фургона, чтобы поговорить с ним.
   "Мишур, если Мама верит в Бога, а Папа нет, как узнать,  кто  из  них
прав?"
   "Я думаю, Папа верит в Бога", сказал Мишур.
   "Ну, если он не верит. Вот о чем я спрашиваю. Как я могу  разобраться
в этом, если Мама говорит одно, а  Папа  другое?"  Вначале  Мишур  хотел
отшутиться, а потом передумал - по его лицу Алвин понял, что  он  сейчас
скажет серьезную вещь. Скажет то,  что  думает,  а  не  просто  какую-то
ерунду. "Знаешь, Ал, что я должен тебе  сказать,  я  сам  бы  хотел  это
знать. Иногда мне кажется, что этого не знает никто". "Папа говорит, что
нужно верить тому, что видишь собственными глазами.
   А Мама говорит, что тому, что чувствуешь в своем сердце".
   "А что сказал бы ты?"
   "Откуда мне знать, Мишур? Мне ведь только шесть лет".  "Мне  двадцать
два, Алвин, я взрослый человек и до сих пор этого не знаю. Я думаю, Ма и
Па тоже не знают".
   "Хорошо, если они не знают, то почему же так ругаются  из-за  этого?"
"А, ну так это и означает быть  женатым.  Ты  все  время  споришь  из-за
чего-то, хотя на самом деле вовсе не из-за  того,  о  чем  думаешь".  "А
из-за чего они спорят на самом деле?"
   На этот раз, глядя в лицо Мишуру, Алвин увидел совсем другое. Вначале
Мишур хотел сказать правду, а потом передумал. Он встал, и взъерошил Алу
волосы. Верный признак того, что взрослый собирается  солгать  так,  как
взрослые всегда лгут детям, не доросшим еще до понимания правды. "Ну,  я
думаю, им просто доставляет удовольствие почесать языком". Обычно  Алвин
просто выслушивал от взрослых их ложь и ничего не говорил,  но  на  этот
раз солгал ему Мишур, а ему очень хотелось, чтобы именно Мишур этого  не
делал никогда.
   "Сколько мне еще надо расти, чтобы ты мне отвечал  правду?",  спросил
Алвин.
   На мгновение глаза Мишура вспыхнули гневом, - никому ведь не придется
по вкусу, когда тебя называют лжецом, - но затем он ухмыльнулся и в  его
глазах отразилось понимание. "Столько, чтобы ты мог  сам  найти  ответ",
сказал он. "Но при этом ты должен быть достаточно молод,  чтобы  он  мог
принести тебе пользу".
   "И когда это будет?", спросил Алвин. "Я хочу, чтобы  ты  говорил  мне
правду сейчас и всегда".
   Мишур опять присел. "Я не могу делать  это  всегда,  Ал,  потому  что
иногда это очень трудно. Иногда я должен объяснять такие веши, которые я
не могу объяснить. Дело в  том,  что  для  того,  чтобы  некоторые  веши
понять, тебе надо прожить достаточно долго".
   Алвин страшно разозлился и знал, что по его  лицу  это  заметно.  "Не
серчай так на меня, братишка. Я не  могу  тебе  рассказать  о  некоторых
вещах, потому что я сам их не понимаю, и я  не  обманываю  тебя.  Но  ты
можешь верить мне, я буду объяснять тебе  все,  что  смогу,  а  если  не
смогу, то скажу тебе об этом и не стану валять дурака".
   Это было самые прекрасные слова, которые когда-либо говорил  взрослый
и они заставили глаза Алвина заблестеть слезами. "Сдержи свое  обещание,
Мишур."
   "Пусть я умру, если не сдержу его, верь мне." "Знаешь, я не  забуду",
Алвин вспомнил клятву, данную Сияющему Человеку прошлой ночью.  "Я  тоже
умею держать обещания." Мишур рассмеялся, притянул Алвина и крепко обнял
за плечи. "Ты невыносим, прямо как Мама. Не можешь остановиться". "Тут я
ничего не могу поделать", сказал Алвин. "Если уж я начал тебе верить, то
откуда мне знать, когда пора  с  этим  завязывать."  "Никогда",  ответил
Мишур.
   Примерно в это время  Калли  выехал  на  своей  старой  кобыле,  Мама
вынесла  обеденную  корзину  и  все  пошло   как   обычно.   Папа   взял
Алвина-младшего на конюшню и вскорости Алвин  помогал  там  обстругивать
доски. И получалось у него совсем не хуже, чем у Папы. По правде говоря,
доски прилегали друг к другу даже лучше,  ведь  Алвин  мог  использовать
свой дар. Верно? Ведь этот алтарь должен служить для всех, поэтому он  и
заставил дерево смыкаться так плотно, что его невозможно стало разделить
даже на стыках. Алвин хотел подогнать и папины стыки, но когда попытался
сделать это, обнаружил в папиной  работе  что-то  вроде  похожего  дара.
Дерево не сливалось у него в сплошной кусок как у Алвина, но было хорошо
подогнано, так что особой нужды что-то доделывать не было.
   Папа ни о чем не говорил. Это было ни к чему. Оба они  знали,  что  у
Алвина-младшего есть дар заставлять веши вести себя нужным образом, этим
же занимался и Папа. К закату алтарь был собран и окрашен. Они  оставили
его сохнуть и, когда возвращались домой, Папина  рука  лежала  на  плече
Алвина. Они шли вместе так легко и ровно, как будто были одним  телом  и
Папина рука всегда росла из шеи Алвина.  Алвин  мог  чувствовать  биение
пульса в Папиных пальцах  и  ритм  его  был  тем  же,  что  и  у  крови,
пульсирующей в его гортани. Когда они вошли, Мама хлопотала у очага. Она
обернулась и посмотрела на них, "Ну как?"
   "Это  лучшая  из   всех   деревяшек,   которые   я   видел",   сказал
Алвин-младший.
   "Сегодня в церкви не было никаких несчастных случаев", сказала Мама.
   "У нас тоже все было отлично", ответил Папа.
   За всю жизнь Алвин так и не  смог  догадаться,  почему  Мамины  слова
прозвучали как: "Я никуда  не  ухожу",  а  Папины:  "Оставайся  со  мной
всегда". И было ясно, что так показалось не только  ему,  потому  что  в
этот момент растянувшийся у огня Мишур посмотрел  на  него  и  подмигнул
так, что кроме Алвина-младшего этого не было видно никому.

Глава 8

ГОСТЬ

   Преподобный Троуэр редко позволял себе потворствовать  слабостям,  но
перед ужинами у Виверов по пятницам он устоять не мог.  Вернее  было  бы
сказать,  обедами,  потому  что  держащие  лавку  с  мастерской   Виверы
прекращали днем работу только на несколько  минут,  чтобы  перекусить  в
полдень. И отнюдь не количество еды, а качество  ее  заставляли  Троуэра
приходить сюда каждую пятницу. Говорили, что у Элеонор  Вивер  и  старая
деревяшка будет иметь вкус тушеного  кролика.  К  тому  же  Армор-оф-Год
Вивер <Армор-оф-Год  (ARMOR-OF-GOD)  -  Доспех  Господа>  был  примерным
прихожанином и с ним было можно отвести  душу  в  достойной  беседе.  Не
столь изощренной, конечно, как с высокообразованным прихожанином, но это
было лучшее, что было доступно ему в этой варварской глуши.
   Обычно они обедали в задней комнате виверовской лавки,  которая  была
одновременно кухней, мастерской и библиотекой. Время от времени  Элеонор
помешивала  что-то  в  кастрюлях  и  тогда  ароматы  дневной  выпечки  и
варящейся  оленины  смешивались  с  запахами  варящегося  мыла  и  жира,
используемого в этих местах для изготовления свечей. "О, у нас тут всего
понемножку", сказал Армор, когда преподобный Троуэр посетил его впервые.
"Мы делаем веши, которые каждый фермер в округе может сделать сам, -  но
мы делаем их лучше и поэтому, покупая их  у  нас,  они  экономят  время,
нужное им для того, чтобы расчистить, вспахать и засеять больше  земли".
Сама лавка  была  уставлена  до  потолка  полками,  которые  были  полны
товарами, привезенными фургонами с востока. Хлопковые ткани,  спряденные
прялками  и  паровыми  ткацкими  станками  Ирраквы,  оловянные  тарелки,
железные кастрюли и  кухонные  плиты  из  литейных  цехов  Пенсильвании,
тонкая керамика, шкафчики и сундучки от мастеров Новой  Англии,  и  даже
несколько драгоценных мешков со специями, привезенными в Новый Амстердам
из Азии. Армор Вивер признался однажды,  что  закупить  все  эти  товары
стоило ему всех его сбережений, и нет никакой уверенности, что он сможет
преуспеть здесь, на этих малозаселенных землях.  Но  преподобный  Троуэр
заметил, что у его  лавки  неизменно  скапливается  множество  фургонов,
съезжающихся сюда с низин Уоббиш, и даже несколько с запада,  с  далекой
Нойзи-ривер. И теперь, пока они ждали когда Элеонор объявит, что тушеная
оленина готова, преподобный Троуэр задал  беспокоивший  его  уже  долгое
время вопрос. "Я видел, как они увозят товар", сказал он. "Но я никак не
пойму, чем же они расплачиваются. Никто в  этих  краях  не  зарабатывает
денег, и на восток тут тоже много не наторгуешь".
   "Они платят салом и углем, древесиной и, конечно  же,  провизией  для
Элеонор, меня и... еще для  кое-кого,  кто  скоро  может  появиться".  И
дураку стало бы понятно, что Элеонор уже так располнела, что прошло  уже
не менее половины срока беременности. "Но  в  основном",  сказал  Армор.
"Они берут в кредит".
   "В кредит! И это  фермеры,  чьи  скальпы,  может  так  случится,  уже
следующей зимой будут проданы в Форт-Детройте за мушкеты  или  выпивку?"
"Тут у нас больше разговоров о Краснокожих,  чем  настоящей  опасности",
сказал Армор. "Здешние Краснокожие вовсе  не  дураки.  Они  слышали  про
Ирракву, и что там у них есть места в Конгрессе, как и у  Белых,  и  что
они имеют такие же мушкеты, лошадей, фермы,  поля  и  города,  как  и  в
Пенсильвании, Саскуахэнни или Нью-Орэндж. Они знают и об индейцах-чероки
в Аппалачах, обрабатывающих там землю  и  сражающихся  рука  об  руку  с
Белыми  повстанцами  Тома  Джефферсона  за  то,  чтобы  их  страна  была
независима от Короля и французов". "Я думаю, они могли бы также заметить
постоянный поток лодок,  плывущих  вниз  по  Хио,  движущихся  на  Запад
фургонов , срубленные деревья и растущие бревенчатые дома".
   "Я думаю, вы отчасти правы, Ваше Преподобие", сказал Армор. "Я думаю,
Краснокожие  могут  выбрать  любой  из  двух  путей.  Могут  постараться
поубивать нас всех или поселиться и жить среди нас. Жить  с  нами  будет
для них нелегко - они не  привыкли  к  жизни  в  городах,  а  это  самый
привычный Белым образ жизни. Но бороться с нами  еще  хуже,  потому  что
тогда они все погибнут. Им может показаться, что убивая одних Белых, они
испугают остальных и заставят их уйти. Ведь они не  знают,  как  обстоят
дела в Европе, как мечта о собственной земле гонит людей за  5000  миль,
где им предстоит работать  тяжелее,  чем  когда-либо  приходилось  в  их
жизни, хоронить детей, которые могли бы выжить на  родине,  и  рисковать
получить томагавком  по  голове,  потому  что  лучше  быть  самому  себе
хозяином, чем служить любому господину. Кроме Господа Бога".
   "И с вами тоже было так?", спросил Троуэр. "Вы  рискнули  всем  из-за
земли?"
   Армор посмотрел на свою жену Элеонор и улыбнулся. Троуэр заметил, что
она не улыбнулась в ответ, но также заметил и ее прекрасные  и  глубокие
глаза, как будто она знала секрет, как оставаться серьезной,  даже  если
сердце полно радостью."
   "Нет, не из-за земли, как это понимает фермер. Я ведь, знаете ли,  не
фермер", ответил Армор. "Есть и другие способы  быть  хозяином.  Знаете,
преподобный Троуэр, я даю им кредит, потому что я  верю  в  эту  страну.
Когда они приходят ко мне что-нибудь выменять, я прошу их назвать  имена
всех своих соседей и нарисовать приблизительные карты  ферм  и  рек,  на
которых они живут. Я прошу их отвезти письма, которые пишут другие  люди
или пишу эти письма для них, отправляю их с кораблями на  Восток  к  тем
людям, которых они там оставили. Я знаю все, всех, и как найти дорогу  в
любое место Нойзи-ривер и верхней Уоббиш".
   Преподобный Троуэр  прищурился  и  улыбнулся.  "Иными  словами,  брат
Армор, вы здесь правительство".
   "Скажем так,  когда  придет  такое  время,  что  правительство  здесь
понадобится, я буду готов послужить", сказал Армор. "Пройдет еще два-три
года, все больше и больше людей будет приезжать и многие из  них  станут
делать разные веши вроде кирпичей и кастрюль, кузнечных изделий,  шкафов
и бочек, пива, сыра и фуража, так где же вы думаете они будут  продавать
и покупать все это? Да в той самой лавке, что предоставляла  им  кредит,
когда женам их были нужны ткани для шитья ярких платьев, котлы  и  печи,
чтобы не замерзнуть зимой".
   Филадельфия Троуэр счел лучшим оставить при себе свои  соображения  о
том, что благодарность фермеров вещь  не  особо  надежная.  Кроме  того,
подумал Троуэр, может я и не прав. Ведь говорил  же  Спаситель,  что  мы
должны разбрасывать хлеб наш над водами. И даже если Армор не  достигнет
всего, о чем мечтает, все равно он делает благое дело и помогает открыть
эти земли цивилизации.
   Еда была готова. Элеонор разложила оленину по тарелкам. И  когда  она
поставила  красивую  белую  тарелку  перед   ним,   преподобный   Троуэр
улыбнулся. "Вы должны гордиться своим мужем, всем тем,  что  он  создал.
Вместо того,  чтобы  застенчиво  улыбнуться,  как  ожидал  того  Троуэр,
Элеонор чуть громко не рассмеялась. А Армор-оф-год  даже  не  был  столь
деликатен.  Он  просто  громко  расхохотался.  "Преподобный  Троуэр,  вы
заблуждаетесь. Когда я по локоть в свечном жире, Элеонор вся вымазана  в
мыле.  Пока  я  пишу  письма  для  фермеров  и  отправляю  их,   Элеонор
вырисовывает карты или записывает новые  имена  в  нашу  книгу  переписи
населения. Что бы я ни делал, она всегда рядом со  мной,  и  что  бы  ни
делала она, я рядом с ней. Кроме, может, ее цветника, который заботит ее
куда больше, чем меня. И чтения Библии, которое интересует меня  больше,
чем ее." "Что ж, хорошо, что она такая добрая  помощница  своему  мужу",
сказал преподобный Троуэр.
   "Мы добрые  помощники  друг  для  друга",  сказал  Армор-оф-Год.  "Не
забывайте об этом".
   Он произнес это с улыбкой, и Троуэр улыбнулся в  ответ,  хотя  и  был
несколько обескуражен тем, насколько Армор попал под башмак своей  жены,
ведь он даже не постыдился открыто заявить, что не полновластный  хозяин
своему делу и в своем доме. Но чего еще можно было ждать, учитывая,  что
Элеонор выросла в этой странной семье Миллеров? От старшей дочери Алвина
и Фэйт Миллер вряд ли можно ожидать, что она будет почитать мужа своего,
как предназначено Господом.
   Как бы то ни было, оленина была  невероятно  вкусной.  "Нет  никакого
привкуса, характерного для дичи", сказал он. "Никогда бы не подумал, что
у оленя может быть такой вкус."
   "Она отрезает  жир  и  добавляет  немного  куриного",  сказал  Армор.
"Теперь, когда вы это объяснили", сказал Троуэр "Я чувствую его  вкус  в
подливке."
   "А олений жир идет на мыло", сказал  Армор.  "Мы  никогда  ничего  не
выбрасываем, если можем придумать хоть какое-нибудь применение отходам."
"Как завешано нам Господом", сказал Троуэр. И принялся за  еду.  Он  уже
приступил к второй миске оленины и третьему ломтю хлеба, когда  отпустил
замечание, которое по его мнению  было  шутливым  комплиментом.  "Миссис
Вивер,  ваша  стряпня  так  хороша,  что  я  почти  готов   поверить   в
колдовство." Самое большее, чего ожидал Троуэр, это смешок. Вместо этого
Элеонор уставилась в стол, как будто  он  обвинил  ее  не  менее  чем  в
супружеской измене. А Армор-оф-Год застыл чопорно и неподвижно на  своем
стуле. "Я буду благодарен вам, если вы никогда не будете  упоминать  эту
тему в моем доме", сказал он.
   Преподобный Троуэр попытался извиниться. "Я ведь  это  не  серьезно",
сказал он. "Среди разумных христиан подобные веши не более чем шутка, не
так ли? Это же обычные суеверия и я...
   Элеонор встала из-за стола и покинула комнату.
   "Что я сказал?" - спросил Троуэр.
   Армор кивнул. "О, вы можете не знать", сказал он. "Эта ссора восходит
еще к тем временам, когда мы не были женаты, а я впервые приехал на  эту
землю. Я встретил Элеонор, когда она вместе со  своими  братьями  пришла
помочь построить мою первую хижину - сейчас это мыловарня. Она принялась
разбрасывать мяту и произносить какие-то заклинания,  а  я  закричал  на
нее, чтобы она  это  прекратила  и  убиралась  из  моего  дома.  Я  стал
цитировать Библию, где говорится, что ведьме нельзя позволить жить среди
честных христиан. И занимался этим добрых полчаса, можете быть уверены."
"Вы назвали ее ведьмой, а она вышла замуж за вас?"
   "Мы несколько раз обсуждали это."
   "Она больше не верит в подобные веши, не так ли?"
   Армор  нахмурил  брови.  "Тут  вопрос  не  в  вере,  а   в   делании,
Преподобный. Она больше этого не делает. Ни  здесь  и  нигде  больше.  И
когда получилось так, что вы почти что обвинили ее в колдовстве, это  ее
огорчило. Потому что, понимаете, она обещала мне."
   "Но когда я извинился, почему она..."
   "Опять вы об этом... У вас свои воззрения,  но  вряд  ли  вы  сможете
объяснить ей, что приворотные зелья, травы и заклинания не  имеют  силы,
потому что она сама видела многие веши, которые вы  не  способны  просто
так объяснить."
   "Я уверен в том, что  человек  вроде  вас,  начитанный  в  Писании  и
повидавший  мир,  может  убедить  свою  жену   расстаться   с   детскими
суевериями." Армор  осторожно  положил  руку  на  запястье  преподобного
Троуэра. "Преподобный, я должен сказать вам вещь, которую до  этого  мне
никогда не пришло бы  в  голову  говорить  взрослому  человеку.  Хороший
христианин отказывается от подобных вашей  в  своей  жизни,  потому  что
единственно истинный путь пробудить в  себе  скрытые  силы  лежит  через
молитву и милость Господа Иисуса. А не потому, что  они  не  действуют."
"Но они не действуют", сказал Троуэр. "Силы небесные реальны, так же как
и видения и явления ангелов и все чудеса,  о  которых  рассказывается  в
Писании.  Но  силы  небесные  не  имеют  никакого  отношения  к  молодым
парочкам, занимающимся приворотными чарами, к лечению  крупа,  усыплению
кур и всем этим маленьким  глупостям,  которые  невежественные  простаки
называют своим скрытым знанием. Чем бы ни занимались все  эти  ведьмы  и
колдуны, в этом нет ничего, что не объяснялось бы  при  обычном  научном
исследовании". Довольно долго Армор просидел молча и неподвижно.  Тишина
заставила Троуэра почувствовать себя неуютно, но он  не  знал,  что  еще
сказать. До сих пор ему не приходило в голову, что Армор мог  верить  во
всю эту ерунду. Это было бы пугающей перспективой.  Одно  дело  избегать
колдовства, считая его  выдумкой,  и  совсем  другое  верить  в  него  и
сторониться его, потому что оно греховно. Троуэр подумал, что  если  они
придерживаются последней точки зрения, то с их стороны  это  даже  более
благородно: для Троуэра пренебрежение, испытываемое им  по  отношению  к
колдовству, было не более чем проявлением здравого смысла, а для  Армора
и Элеонор это было самой настоящей жертвой.
   Как бы то ни было, пока он пытался подобрать слова,  чтобы  высказать
эту свою идею, Армор откинулся на  стул  и  повел  беседу  совершенно  в
другом ключе. "Мне кажется, ваша церковь уже почти окончена", сказал он.
Преподобный Троуэр с облегчением подхватил эту безопасную  тему.  "Вчера
крыша была закончена и сегодня они даже успели обшить досками стены. Так
что завтра вода уже не будет заливать полы при закрытых ставнях, и когда
мы застеклим окна и навесим двери, церковь будет в полном  порядке".  "Я
раздобыл стекло, оно скоро будет доставлено по воде", сказал Армор.
   Тут он подмигнул "Я решил проблему судоходства по озеру Эри". "Но как
вам удалось это? Ведь французы топят каждый третий корабль, даже если он
из Ирраквы!"
   "Очень просто. Я заказал стекло в Монреале".
   "Французское  стекло  в  окнах  британской   церкви!"   "Американской
церкви", сказал Армор. "И Монреаль тоже находится в Америке. Как  бы  то
ни было, французы конечно стараются от нас избавиться, и в то  же  время
мы для них - неплохой рынок для сбыта их промышленных  товаров,  поэтому
их Губернатор, маркиз Де Ла Фойетт,  не  против  того,  чтобы  его  люди
извлекали выгоду от торговли с нами. Они собираются  сплавить  стекло  в
озеро Мичиган, затем баржей вверх по реке  святого  Джозефа  и  вниз  по
Типпи-Каноэ." "А они успеют до того, как погода испортится?"
   "Я думаю, да", сказал Армор. "Иначе они не  получат  ни  гроша".  "Вы
удивительный человек", сказал Троуэр. "Но мне странно,  что  у  вас  так
мало лояльности к Британскому Протекторату". "Ну, знаете ли, так  у  нас
настроены все", сказал Армор. "Вы выросли под Протекторатом и до сих пор
рассуждаете как англичанин". "Я шотландец, сэр".
   "Неважно,  главное,  что  британец.  У  вас  любой,   кто   хотя   бы
подозревается во владении скрытыми силами, изгоняется  из  страны,  дело
даже до суда не доходит, верно?"
   "Мы пытаемся быть справедливыми, но церковные суды работают быстро  и
их приговоры обжалованию не подлежат".
   "Хорошо, теперь задумайтесь вот о чем. Если годами все, имеющие  хоть
какой-то дар в тайных искусствах,  высылались  в  американские  колонии,
откуда вам  в  молодости  быть  знакомым  хоть  с  малейшим  проявлением
"колдовства"?" "Я не видел этого, потому что этого не  существует".  "Не
существует в Британии. Но это проклятие для добрых христиан  в  Америке,
потому  что  все  мы  здесь  по  горло  завязли  в  ведьмах,   колдунах,
заклинателях духов, чародеях и ни один ребенок не дорастает и до четырех
футов   без   того,   чтобы   набить   шишку   о   чье-нибудь   заклятие
"убирайся-прочь!" или чтобы пойматься на заклятие "говори-что-хочешь!" и
тогда он начинает  нести  что  взбредет  в  голову  и  обзывать  всех  в
десятимильной округе.  "Заклятие  "говори-что-хочешь!"!  Брат  Армор,  я
уверен, что вы наблюдали примеры того, как немного спиртного  производит
тот же эффект". "Только не на двенадцатилетнего мальчика,  который  и  в
жизни своей не взял в рот и капли спиртного".
   Было очевидно, что Армор говорит о своем собственном опыте, но это не
меняло сути дела. "Всегда есть какое-нибудь еще объяснение". "Есть  куча
объяснений, которые всегда можно придумать для всего  происходящего.  Но
вот что я вам скажу. Вы можете проклинать чародейство в молитвах  и  ваш
приход будет с вами.  Но  если  вы  будете  продолжать  утверждать,  что
чародейства не существует, ну что ж, я думаю тогда большинство  здешнего
народа задумается, стоит ли им проходить всю эту дорогу до церкви, чтобы
выслушивать молитвы полного идиота".
   "Я должен говорить правду, как я вижу ее", сказал Троуэр. "Вы  можете
видеть, как кто-то ведет себя нечестно, но вы ведь не упоминаете его имя
с кафедры, верно? Нет, сэр, вы продолжаете читать проповеди о  честности
и надеетесь, что они окажут свое влияние". "Вы говорите  о  том,  что  я
должен использовать окольные пути". "У  нас  будет  прекрасная  церковь,
преподобный Троуэр, и она не была бы и наполовину так прекрасна, если бы
не ваши мечты о том, какой она должна быть. Но  местный  народ  считает,
что это их церковь. Они срубили деревья, они ее строили и стоит  она  на
обшей земле. И будет просто ужасно, если вы станете упорствовать  и  они
возмутятся и отдадут вашу кафедру другому проповеднику".
   Преподобный Троуэр долго смотрел на остатки обеда. Он думал о церкви,
не о той неокрашенной и неотделанной деревянной церкви, какой  она  была
сейчас, а о законченной, с установленными скамьями и высоко вздымающейся
кафедрой, залитой солнечным светом из чисто вымытых окон. Само  по  себе
это место ничего не значит, сказал он про себя, важно то, чего  я  смогу
достигнуть здесь. Я изменю своему  христианскому  долгу,  если  позволю,
чтобы это место  оказалось  в  руках  суеверных  дураков,  вроде  Алвина
Миллера, и, вероятно, всей его семьи. Если моя миссия  здесь  состоит  в
том, чтобы уничтожить зло и суеверие, я должен ужиться с невежественными
и суеверными. Постепенно я подведу их к постижению истины. И если  я  не
смогу переубедить родителей, то придет время и я смогу  обратить  детей.
Это работа целой жизни, цель пасторского служения, почему  же  я  должен
отбросить ее ради того только, чтобы  на  несколько  коротких  мгновений
сказать им правду? "Вы мудрый человек, брат Армор".
   "Вы тоже, преподобный Троуэр. В конце концов, даже если мы несогласны
по многим вопросам, мне кажется, что оба мы стремимся к одной  цели.  Мы
хотим, чтобы вся эта страна стала цивилизованной и  христианской.  и  ни
один из нас не будет против, если Вигор-черч <Вигор-черч  (VIGOR-CHURCH)
- церковь Вигора> станет Вигор-Сити, а Вигор-Сити станет  столицей  всей
территории Уоббиш. Ведь в Филадельфии были даже разговоры о  том,  чтобы
предложить Хио стать полноправным  штатом  и  я  уверен,  что  такое  же
предложение  будет  сделано  для  территории  Аппалачи.  Так  почему  бы
когда-нибудь им не сделать того же и для Уоббиш? Почему  бы  не  создать
страну, которая будет лежать от моря и до моря, которую будут населять и
Белые,  и  Краснокожие,  и  каждый  из  них  сможет  голосовать  за   то
правительство, которого хотим мы и которое  примет  законы,  которым  мы
будем подчиняться?" Это была хорошая мечта. И в ней Троуэр видел место и
для себя. Человек, обладающий кафедрой в величайшей  церкви  величайшего
города территории, станет духовным лидером целого народа.  На  несколько
минут он уверился в реальности этой  мечты  так  сильно,  что  когда  он
вежливо поблагодарил Армора за угощение и вышел  вон,  его  изумило  что
сейчас поселок Вигор целиком  состоит  из  большой  лавки  Армора  с  ее
хозяйственными строениями, огороженного  пастбища,  на  котором  паслась
дюжина овец, и неотделанного деревянного корпуса большой новой церкви.
   Тем не менее, церковь была вполне реальна.  Она  была  почти  готова,
стены  уже  стояли  и  крыша  была  настелена.  Преподобный  Троуэр  был
человеком рациональным. Прежде чем поверить в любую мечту, он должен был
иметь нечто осязаемое и церковь была вполне осязаемой, а это значило что
вместе с Армором они смогут добиться  осуществления  своей  мечты.  Надо
было лишь привлечь сюда людей и сделать этот город  центром  территории.
Его церковь была достаточно большой, не только для  церковных  собраний,
но и для городских. А чем он будет заниматься  по  будням?  Если  он  не
сможет организовать в этих местах школу для детей, это  значит  что  все
его образование было дано ему впустую. Учить их читать, писать,  считать
и, прежде всего, думать, изгнать из их голов все суеверия, не оставляя в
них ничего, кроме чистого знания и веры в Спасителя. Он был так поглощен
этими мыслями, что даже не заметил, что направляется вовсе не  на  ферму
Питера Мак-Коя, где его ждала кровать в старой  бревенчатой  хижине.  Он
шел опять назад, вверх по холму,  по  направлению  к  церкви.  И  только
запалив несколько свечей, он понял, что, наверное, проведет ночь  здесь.
Это был его дом, эти голые деревянные стены, и не было  в  мире  другого
места, которое могло бы стать для него домом. Густой запах заставил  его
почти обезуметь, ему захотелось петь  никогда  прежде  не  слышанные  им
гимны и он сидел, напевая сквозь зубы,  переворачивая  пальцем  страницы
Ветхого Завета, даже не замечая написанных на них слов.  Он  не  услышал
их, пока они не зашагали по деревянному полу.  Только  тогда  он  поднял
глаза и увидел, к своему изумлению, несущую светильник миссис  Фэйт,  за
которой следовали восемнадцатилетние близнецы, Вэйстнот и  Вонтнот.  Они
несли большую деревянную коробку. Прошло некоторое время, прежде чем  он
догадался, что эта коробка должна служить алтарем. И надо признать,  что
это был очень хороший алтарь, дерево было обработано так тщательно,  как
смог бы сделать только настоящий мастер-плотник, и отлично  окрашено.  И
на досках, закрывающих верх алтаря, были выжжены два ряда крестов.
   "Где вы хотите, чтобы он стоял?", спросил Вэйстнот. "Отец сказал, что
мы должны принести его вечером, когда стены и крыша будут закончены".
   "Отец?" спросил Троуэр.
   "Он сделал это специально для вас", сказал Вэйстнот. "И маленький  Ал
сам выжег эти кресты, раз уж ему больше не разрешается приходить  сюда".
Теперь Троуэр стоял вместе с  ними  и  мог  убедиться,  что  алтарь  был
любовно отделан. Менее всего он мог ожидать  этого  от  Алвина  Миллера.
Даже присмотревшись к крестам, трудно  было  поверить,  что  это  работа
шестилетнего мальчика.
   "Сюда", сказал он, ведя их на место, предназначенное им  для  алтаря.
Алтарь этот стал единственным предметом обстановки в  пустой  церкви  и,
будучи свежеокрашенным, он был темнее стен  и  пола  из  свежеспиленного
дерева. Все это было так замечательно, что  слезы  подступили  к  глазам
Троуэра. "Скажите им, что он великолепен". Фэйт с мальчиками заулыбались
так широко, как только могли. "Вы видите, он не враг вам", сказала Фэйт,
и Троуэру оставалось только согласиться.
   "Я тоже не враг ему", сказал он. Но при этом он не сказал  того,  что
подумал в этот момент: я  одолею  его  любовью  и  терпением,  рано  или
поздно, но я одолею его, и  этот  алтарь  явное  знамение  того,  что  в
глубине своего сердца он тайно взывает ко мне, чтобы я освободил его  из
тьмы невежества. Не задерживаясь, они поспешили в  ночь,  домой.  Троуэр
поставил подсвечник на пол у алтаря, - не на алтарь, потому что это была
бы папистская ересь, - и встал на  колени  для  молитвы.  Церковь  почти
готова,  в  ней  есть  уже  прекрасный  алтарь,  построенный  человеком,
которого он боялся больше всего,  и  на  алтаре  кресты  выжжены  руками
странного  ребенка,  символизировавшего  непреодолимые   суеверия   этих
невежественных людей. "Значит, ты полон гордости", произнес голос за его
спиной.
   Он повернулся, заранее улыбаясь, потому что был рад появлению Гостя.
   Но Гость не улыбался. "Столь полон гордости". "Прости  меня",  сказал
Троуэр. "Я уже раскаиваюсь в этом. И все  же,  что  я  могу  поделать  с
собой, если я так рад великому труду, начинающемуся в этих местах?"
   Гость осторожно дотронулся до алтаря, его пальцы ощупали кресты.  "Он
сделал это, верно?"
   "Алвин Миллер".
   "И мальчик".
   "Да, кресты. Я так боялся того,  что  они  служат  дьяволу..."  Гость
раздраженно посмотрел на него. "И ты думаешь, что, построив алтарь,  они
доказали, что это не так?"
   Пронзенный дрожью ужаса, Троуэр прошептал: "Я не  думал,  что  дьявол
способен использовать символ креста".
   "Ты также суеверен, как и все они", сказал  холодно  Гость.  "Паписты
все время крестятся. Ты что, думаешь, это заклятие против дьявола?"  "Но
как я  смогу  отличить  дьявола",  спросил  Троуэр.  "Если  он  способен
изготовить алтарь и нарисовать крест..."
   "Нет, нет, Троуэр, возлюбленный сын мой, они вовсе не бесы,  ни  один
из них. Ты узнаешь дьявола, когда увидишь его. Там, где у всех людей  на
голове волосы, у дьявола  бычьи  рога.  Где  у  людей  ноги,  у  дьявола
козлиные копыта. Там, где у людей  руки,  у  дьявола  огромные  медвежьи
когти. И можете не сомневаться: когда придет дьявол, он не станет делать
для тебя алтарей." Тут Гость возложил руки на алтарь. " Теперь  это  мой
алтарь", сказал он. "Кто бы ни сделал его, я  использую  его  для  своей
пользы." Троуэр вздохнул с облегчением. "Освятив, ты очистил его." И  он
протянул руку, чтобы дотронуться до алтаря.
   "Стой!" прошептал  Гость.  Даже  шепотом  своим  он  заставлял  стены
дрожать.
   "Выслушай меня вначале", сказал он.
   "Я всегда слушаю тебя", сказал Троуэр. "Хотя я не могу понять, почему
ты выбрал столь недостойного червя, каким являюсь я". "Даже червь  может
обрести величие от одного прикосновения пальца Господня", сказал  Гость.
"Нет, ты неправильно понял меня - я не сам Господь. Не поклоняйся мне."
   Но Троуэр не смог совладать с собой, он зарыдал в экстазе,  встав  на
колени перед этим мудрым и могучим ангелом. Да, ангелом.  У  Троуэра  не
было никакого сомнения в этом, хотя у Гостя не было крыльев и  он  носил
костюм, вполне уместный и в парламенте.
   "Человек, построивший это, находится в смятении, но в душе его  зреет
убийство, и если его подтолкнуть, он совершит его. И ребенок,  сделавший
эти кресты - он действительно, как ты и предполагал,  достоин  внимания.
Но еще не определено, какую жизнь проживет он, жизнь в  добре  или  зле.
Обе дороги лежат перед ним, и он открыт влиянию. Ты  понял  меня?"  "Эта
работа предстоит мне?" спросил Троуэр. "Должен ли я забыть  остальное  и
посвятить себя обращению этого  ребенка  на  путь  истинный?"  "Если  ты
будешь проявишь излишнюю заинтересованность  в  этом,  то  его  родители
заподозрят тебя. Ты будешь продолжать заниматься пастырской службой, как
и собирался. Но в сердце своем ты должен направлять все свои  усилия  на
этого необычайного ребенка, чтобы привлечь его на  мою  сторону.  Потому
что если, достигнув четырнадцатилетнего возраста, он  не  будет  служить
мне, я уничтожу его."
   Сама мысль о  том,  что  Алвин-младший  будет  ранен  или  убит  была
невыносима  для  Троуэра.  Она  наполняла  его  таким  чувством  потери,
которое, как представлялось ему, не могли ощущать даже отец с матерью. "
Я сделаю  для  спасения  этого  ребенка  все,  на  что  способен  слабый
человек", воскликнул он и его голос был столь полон муки, что  прозвучал
почти как рыдание. Гость  кивнул,  улыбнулся  своей  прекрасной  любящей
улыбкой и протянул руку Троуэру.
   "Я верю тебе", сказал он мягко. Его  голос  был  подобен  живительной
влаге, смачивающей болящую рану. "Я знаю, ты сделаешь все  как  надо.  А
что касается дьявола, тебе нет нужды бояться его."  Троуэр  потянулся  к
протянутой руке, намереваясь покрыть ее поцелуями; но в тот момент когда
он должен был коснуться плоти, там не оказалось ничего. Гость удалился.

Глава 9

СКАЗИТЕЛЬ

   Сказитель еще хорошо помнил те времена когда в здешних  местах  можно
было забравшись на дерево увидеть девственные леса, раскинувшиеся  более
чем на сто квадратных миль вокруг. Времена, когда дубы жили более века и
их разросшиеся стволы образовывали настоящие  древесные  горы.  Времена,
когда листья над головой были так густы, что в  некоторых  местах  земля
была голой из-за отсутствия света.
   Этот мир вечных сумерек  теперь  ушел  в  прошлое.  До  сих  пор  еще
оставались области первозданного леса, где неслышно  как  олени  бродили
Краснокожие и у Сказителя было  ощущение,  что  он  находится  в  соборе
самого почитаемого Бога. Но подобные места были так редки, что  за  весь
последний год странствий Сказителю так и не удалось найти такого  места,
где можно было бы залезть на дерево и увидеть лес без конца и края.  Вся
страна, лежащая между Хио и Уоббиш была заселена, хотя и не  так  сильно
как в Европе, и даже сейчас, со своего насеста, расположенного на  самой
верхушке ивы, Сказитель видел как  несколько  дюжин  очагов  выбрасывали
столбы дыма в холодный осенний воздух. И во всех направлениях гигантские
участки леса были выкорчеваны, земля распахана и засеяна, урожай выращен
и собран. Так что земля, которую когда-то гигантские деревья скрывали от
небесного ока, лежала теперь ощетинившись стерней и  ждала,  когда  зима
укроет ее от позора. Сказитель  вспомнил  привидевшегося  ему  хмельного
Ноя, которого он некогда вырезал как иллюстрацию к изданию  Книги  Бытия
для воскресных  школ  шотландской  церкви.  Ной  был  наг,  с  безвольно
открытым ртом и все еще зажатой в пальцах полупустой  чашей,  неподалеку
издевательски хохотал Хам; и еще кто-то неизвестный с  Шемом,  спешившие
одеть своего отца. С внезапным  волнением  Сказитель  вдруг  понял,  что
именно сейчас сбывается это предсказанное в Писании пророчество. Это он,
Сказитель,  усевшись  на  верхушке  дерева,  видит   обнаженную   землю,
оцепеневшую в  ожидании  целомудренного  покрова  зимы.  Он  мог  только
надеяться на исполнение  этого  пророчества,  но  никак  не  предполагал
увидеть что-либо подобное собственными глазами. Или, может так  статься,
что притча эта все же не являлась символом нынешнего времени. Почему  бы
и не наоборот. Может, вспаханная земля - это символ пьяного Ноя?
   Когда Сказитель добрался до земли, то уже полностью пришел в себя. Он
размышлял и размышлял, пытаясь  раскрыть  видениям  свое  сознание,  что
необходимо, чтобы стать хорошим прорицателем. И каждый  раз,  когда  ему
казалось, что он  крепко  и  надежно  ухватил  что-то,  оно  уплывало  и
изменялось. Он слишком цеплялся за каждую мысль, в результате  все  дело
тормозилось и он оставался  как  и  прежде  в  полной  неуверенности.  У
подножья дерева он раскрыл свою  сумку  и  достал  оттуда  Книгу  Притч,
впервые открытую им в восемьдесят пятом году для Старого Бена. Осторожно
расстегнул  застежку  переплета,  закрыл  глаза  и  провел   руками   по
страницам. Открыв глаза, он обнаружил, что его пальцы  лежат  на  Адских
Притчах. Конечно, очень подходяще. Его палец коснулся  двух  притч,  обе
написаны его собственной рукой. Первая  не  имела  значения,  другая  же
казалась подходящей. "Глупец видит не то дерево, что видно мудрецу."
   Тем не менее,  чем  больше  он  старался  понять  смысл  этой  притчи
применительно к его размышлениям, тем меньше видел связи с  ними,  разве
что упоминание о деревьях имело  какое-то  отношение  к  нему.  В  конце
концов он вернулся к первой поговорке: "Если глупец начнет  бороться  со
своей глупостью, то станет мудрецом."
   Ага. Это уже кое-что. Это был глас пророчества, записанный им еще  до
начала своих странствий, во времена прежней жизни в  Филадельфии.  В  ту
ночь, когда Книга Притчей впервые  ожила  для  него  и  он  увидел,  как
горящие буквы слагаются в слова, которые должны быть записаны. Ночь  эту
он провел без сна,  пока  свет  восходящего  солнца  не  залил  пылающую
страницу.  Старый  Бен,  как  всегда  по  утрам  ворчливый,  с  грохотом
спустился вниз по лестнице, понюхал воздух и сказал: "Я надеюсь,  ты  не
пытался спалить дом, Билл?" "Нет, сэр", отвечал Сказитель. "Но мне  было
видение о том, что Господь хотел сказать в Книге  Притчей  и  я  записал
его." "Ты совсем одурел с этими своими видениями",  сказал  Старый  Бен.
"Истинные  видения  исходят  не  от  Бога,  а  из  сокровенных   уголков
человеческого сознания. Если тебе захочется,  можешь  записать  это  как
притчу. Мысль слишком агностическая, чтобы я  мог  использовать  ее  для
Альманаха Бедного Ричарда". "Взгляните сюда", сказал Сказитель.
   Старый Бен посмотрел и увидел, как гаснут последние  язычки  пламени.
"Что ж, это действительно отличный фокус с буквами. И ты еще  утверждал,
что не  имеешь  никакого  отношения  к  магическому  искусству".  "Но  я
действительно не колдун. Просто Бог даровал мне это видение".  "Бог  или
дьявол? Если тебя окружает свет, Билл, откуда тебе знать, слава  ли  это
Господня или адский пламень?"
   "Я не знаю", сказал Сказитель, все больше и больше сомневаясь в себе.
Ведь он был очень молод, не достиг даже тридцати лет, и легко приходил в
смущение перед лицом великого человека."
   "Или, может, правда действительно открылась тебе, раз ты  жаждешь  ее
так сильно?", Старый Бен покачивал головой, пытаясь разглядеть  страницы
Книги  Притчей  через  малые  стекла  своих  бифокальных  очков.  "Буквы
прямо-таки выжжены. Забавно, не правда ли,  меня  называют  волшебником,
хотя  я  им  не  являюсь,  а  ты,  настоящий  волшебник,   отказываешься
признавать это". "Я прорицатель. Ну... хотел бы им стать".
   "Я поверю в это, Билл Блэйк, не ранее чем исполниться хотя бы одно из
твоих пророчеств".
   Все последующие годы Сказитель ждал полного исполнения  какого-нибудь
из своих пророчеств. Но когда, казалось, это происходило, из глубин  его
памяти  звучал  голос  Старого  Бена,  предлагающий   иные   объяснения,
насмехающийся над ним за то, что он так страстно желает обнаружить связь
между пророчеством и реальностью.
   "Пророчества не сбываются", сказал бы Старый  Бен.  "Они  могут  быть
полезными - это верно.  Твой  разум  может  находить  зависимости  между
различными вещами и это может приносить пользу. Но сбывшееся пророчество
- это совсем другое дело. Это означает, что ты  отыскал  закономерность,
существующую независимо от того, понимаешь ли, замечаешь ли ты ее.  И  я
должен сказать, что в моей жизни я  не  встречал  такой  закономерности.
Были времена, когда я подозревал, что таких  закономерностей  вообще  не
существует  и  все  связи,  соединения,  зависимости  и   подобия   лишь
порождения разума и не имеют смысла".
   "Так  почему  же  земля  не  растает  у  нас  под  ногами?",  спросил
Сказитель. "Потому что мы ухитряемся убедить ее удержать  наши  тела  на
себе.  И  еще  из-за  сэра  Исаака  Ньютона.  Он  был  таким   чертовски
убедительным малым. И даже если люди сомневались в том, что он  говорит,
земля-то верила и продолжала держаться на месте". Старый Бен рассмеялся.
Он  никогда  не  мог  заставить  себя  поверить  хотя  бы   собственному
скептицизму.
   И теперь, сидя с  закрытыми  глазами  у  подножия  дерева,  Сказитель
пытался связать притчу о Ное со Старым Беном. Очевидно, Старый  Бен  был
Хамом, видевшим обнаженную истину, ничтожную и постыдную, и высмеивавшим
ее, в то время как все почтительные сыны Церкви и  Университета  спешили
истину вновь прикрыть, чтобы не было видно сколь она жалка.  Так,  чтобы
мир продолжал считать истину цельной и  величественной,  не  видя  ее  в
момент обнажения скрытой слабости.
   Вот в чем состоит толкование притчи. И исполнение пророчества.  Когда
мы видим истину,  она  смешна,  и  желающий  служить  истине  не  должен
пытаться увидеть ее воочию.
   В то мгновение, когда ему наконец открылось это, Сказитель вскочил на
ноги. Он должен найти кого-нибудь,  чтобы  рассказать  о  своем  великом
открытии, пока он сам еще в него верит.  Ведь  в  притче  из  его  Книги
сказано:
   "Сосуд удерживает, фонтан отдает". Если он  не  сможет  поделиться  с
кем-нибудь своей историей, она станет затхлой и  лежалой,  она  засохнет
внутри него, в то время как если ее пересказать, она останется свежей  и
значимой. Как это сделать? Лесная дорога, лежавшая  неподалеку,  вела  к
большой белой церкви с высокой как дуб колокольней  -  он  видел  ее  не
далее чем в миле от дерева, на котором  сидел.  Она  была  первым  таким
большим зданием, которое он видел  после  Филадельфии.  Большое  здание,
построенное только для того, чтобы  в  нем  могло  собираться  множество
людей,  означало,  что  здешний  народ  считает,  что  у  них   найдется
достаточно места для вновь прибывших. Добрая примета для  странствующего
рассказчика историй, который живет,  полагаясь  на  щедрость  незнакомых
людей, могших пустить его к себе и накормить, хотя ему  нечем  заплатить
кроме того, что содержалось в его Книге и его голове, пары сильных рук и
выносливых ног, которые прошагали уже десять тысяч миль и  послужат  ему
как минимум еще на пять тысяч.
   Дорога была разбита фургонами, а значит, использовалась  часто,  и  в
выбоинах была укреплена досками, образующими покрытие достаточно крепкое
для того, чтобы фургоны не завязали в размокшей от дождя почве. Так что,
похоже, это место скоро станет городом, не так ли? Но большая церковь не
обязательно  означала  открытость,  она  могла  свидетельствовать  и   о
непомерных претензиях. Во всех  рассуждениях  всегда  таится  опасность,
подумал Сказитель: существуют сотни возможных следствий каждой причины и
сотни возможных причин каждого следствия. Он подумал, не записать ли ему
эту мысль в Книгу и решил, что не стоит. В ней не было ничего,  несущего
отпечаток его души, и никаких божественных или дьявольских отметин.  Она
не являлась откровением, он дошел до нее сам. А значит, не могла быть ни
пророчеством, ни истиной. Дорога упиралась в обширное пастбище  у  реки.
Сказитель догадался о реке заранее по запаху текущей воды - у него  было
хорошее обоняние. Вокруг пастбища были разбросаны  несколько  домов,  но
самым большим из них был окрашенный в белое дощатый  двухэтажный  дом  с
вывеской "Вивер". Теперь, увидев дом с вывеской,  Сказитель  понял,  что
живущие в нем люди хотят, чтобы никогда не бывавшие здесь ранее проезжие
узнавали это место, а это было все равно, что  прямо  сказать,  что  дом
открыт для всех. Поэтому Сказитель подошел прямо к дому и постучал.
   "Минуту!", крикнул кто-то изнутри. Сказитель подождал на крыльце. Над
ним висело несколько корзинок  со  свисающими  пучками  различных  трав.
Сказитель узнал некоторые из них,  пригодные  для  различных  магических
умений, таких как исцеление, обнаружение, завораживание  и  напоминание.
Он также увидел, что если на них посмотреть со  стороны  двери,  то  они
образуют тщательно выделанный оберег. Он был  так  старательно  сплетен,
что Сказитель вначале присел на крыльцо, а потом даже и прилег на  него,
чтобы разглядеть узор  получше.  Разноцветные  линии  были  нанесены  на
корзинки точно в нужных местах, так что это не  было  случайностью.  Над
дверью действительно висел  прекрасно  сплетенный  оберег,  направленный
прямо на  дверной  проем.  Сказитель  попытался  понять,  почему  кто-то
изготовил такой мощный охранный амулет и в то  же  время  попытался  его
укрыть. Что ж, возможно в этих местах Сказитель  был  единственным,  кто
был способен заметить подобную вещь. Он все еще  лежал  на  полу,  ломая
себе голову над этой загадкой, когда дверь открылась и появившийся в ней
мужчина сказал: "Похоже, ты сильно утомился, незнакомец?".
   Сказитель вскочил на ноги. "Я любовался вашим узором из трав, сэр.
   Настоящий воздушный сад".
   "Это все моя жена", сказал мужчина. "Все время хлопочет вокруг них.
   Пустая трата времени."
   Врет он или нет? Сказитель решил, что нет.  Ведь  хозяин  не  пытался
скрыть, что корзины образуют оберег и стелющиеся стебли закреплены  так,
чтобы сохранять его форму. Он просто не знал этого. Кто-то  -  возможно,
жена, если это был ее сад, - возвел защиту вокруг  дома  и  хозяин  дома
ничего об этом не знал.
   "Мне кажется, они выглядят неплохо", заметил Сказитель. "Я удивлялся,
как мог кто-то попасть сюда, хотя я  не  услышал  шума  от  фургона  или
лошади. Но глядя на вас, я догадываюсь, что вы пришли пешком". "Так  оно
и было, сэр", подтвердил Сказитель.
   "И ваш мешок не выглядит очень увесистым, так что похоже на  то,  что
продать вам нечего".
   "Я не торгую вещами, сэр", ответил Сказитель.
   "Чем же тогда? Чем же еще можно торговать,  кроме  вашей?"  "Работой,
например", сказал Сказитель.  "Еду  и  ночлег  я  могу  отработать"  "Вы
слишком стары, чтобы быть бродягой" "Я родился в пятьдесят седьмом,  так
что до семидесяти* мне осталось еще добрых семнадцать лет. Кроме того, я
обладаю еще несколькими различными дарами".
   Тут ему показалось, что его собеседник содрогнулся. И  произошло  это
не с его телом. Просто его глаза похолодели, когда он произнес:
   "Пока наши сыновья еще слишком малы, мы  с  женой  делаем  здесь  всю
работу. И не нуждаемся ни в чьей помощи".
   Теперь за ним появилась женщина, еще достаточно молодая,  чтобы  лицо
ее, хотя и выглядевшее серьезным, не было обветренным и  загрубевшим.  В
руках она держала ребенка. Она сказала мужу: "Армор, сегодня за ужином у
нас найдется место еще на одного человека".
   Но лицо ее мужа застыло в упрямой  гримасе.  "Моя  жена  великодушнее
меня, незнакомец. Я скажутебе прямо.Тыговорил о том, что семьдесят лет -
нормальная длительность человеческой жизни в Библии. своих особых дарах,
и я знаю,  что  ты  имеешь  в  виду  владение  скрытыми  силами.  У  нас
христианский дом, и такой работы ты здесь не найдешь.
   " Сказитель посмотрел тяжелым взглядом  вначале  на  него,  а  потом,
немного мягче, на его жену. Значит, вот как обстоят тут дела. Она делает
такие обереги и  заклятья,  и  в  то  же  время  должна  прятать  их  от
собственного мужа, который и слышать не хочет о таких вещах.  Интересно,
что станет с женой, если муж когда-нибудь узнает правду. Этот человек  -
кажется, Армор? - не похож  на  убийцу,  но  трудно  сказать,  на  какое
насилие способен человек при внезапном приступе ярости.
   "Я понимаю вашу осторожность, сэр", сказал он. "Я  знаю,  что  у  вас
сильные защитные заклятия. Одинокие путники  в  наших  местах  не  ходят
пешком. Один тот факт, что вы еще носите свой скальп, указывает  на  то,
что у вас есть надежная зашита от Краснокожих". Сказитель ухмыльнулся  и
стащил шляпу с головы, обнажив сверкающую  лысину.  "У  меня  есть  свой
способ обороняться от Краснокожих: я всегда могу ослепить их  сверканием
солнца на моей голове. Они не смогут получить  хорошей  награды  за  мой
скальп".
   "По правде говоря", сказал Армор, "Краснокожие  в  этих  местах  куда
более миролюбивы, чем обычно. Их одноглазый Пророк построил  себе  город
на другой стороне Уоббиш, где учит Краснокожих не пить спиртного".
   "Это хороший совет для любого человека", сказал Сказитель. И подумал:
интересно, Краснокожий, называющий себя пророком.  "Пока  я  не  покинул
этих мест, я должен перекинуться  парой  слов  с  ним".  "Он  не  станет
говорить с вами", сказал Армор. "По крайней мере, пока  вы  не  измените
цвет своей кожи. Он не разговаривает с Белыми с тех пор, как у него было
видение несколько лет назад".
   "И что, он убьет меня, если я попробую?"
   "Не думаю. Он учит своих не убивать Белых людей".
   "Тоже неплохой совет", заметил Сказитель.
   "Неплохой для Белых, но для Краснокожих он может оказаться  не  таким
уж  полезным.  Есть   люди   вроде   так   называемого   Губернатора   в
Картхэдж-Сити, желающие всем Краснокожим вне зависимости от того, мирные
они или нет, только  самого  наихудшего".  Неприязнь  не  покинула  лица
Армора, но все же он говорил, и говорил чистосердечно. Сказитель  уважал
людей, разговаривающих прямо и не  лукавя  даже  с  теми,  кого  считают
врагами. "И все же, не  все  Краснокожие  прислушиваются  к  миролюбивым
словам Пророка. Те, кто идут за Та-Кумсавом, приносят много хлопот людям
в низовьях Хио, из-за чего многие уходят на север в верхнюю Уоббиш.  Так
что у вас не будет недостатка в домах,  где  примут  нищего  бродягу,  -
можете поблагодарить за это Краснокожих".  "Я  не  нищий,  сэр",  сказал
Сказитель. "Как я уже говорил вам, я готов работать".
   "При помощи  этих  ваших  даров  и  тайных  уловок,  не  сомневаюсь".
Враждебность   хозяина   была   полной   противоположностью    вежливому
гостеприимству его жены. "А в чем ваш  дар,  сэр?",  спросила  она.  "По
вашей  речи  понятно,  что  вы  образованный  человек.  Вы  случайно  не
учитель?" "О моем даре можно догадаться  по  моему  имени",  сказал  он.
"Сказитель. У меня дар к рассказыванию историй".
   "К выдумыванию их? В этих местах мы зовем это ложью" - чем более жена
старалась быть дружелюбной к Сказителю, тем враждебнее  становился  муж.
"У меня дар к запоминанию историй. Но я рассказываю только те, в которые
сам верю, сэр. И меня  трудно  убедить.  Если  вы  расскажите  мне  свои
истории, я расскажу вам свои, и в результате мы оба станем богаче,  хотя
ни один из нас не потеряет того, с чем начал".
   "Нет у меня никаких историй", сказал Армор, хотя уже успел рассказать
одну историю о Пророке, и еще одну о Та-Кумсаве. "Печально слышать, если
это так. Возможно, я пришел не в тот дом", - Сказитель видел,  что  этот
дом и впрямь неподходящее место для него. Даже если  Армор  смягчится  и
впустит его, он все равно будет постоянно окружен  подозрительностью,  а
Сказитель не мог жить в месте,  где  люди  все  время  смотрят  на  тебя
недоверчиво. "Доброго дня вам". Но Армор не собирался позволить ему  так
просто уйти.  Он  принял  слова  Сказителя  за  вызов.  "Почему  же  это
печально? Я живу обычной тихой  жизнью".  "Ничья  жизнь  не  может  быть
обычной", ответил Сказитель. "И если кто-нибудь говорит это мне, то  это
история такого рода, каких я никогда не рассказываю".
   "Так ты назвал меня лжецом?",  вызывающе  спросил  Армор.  "Я  просто
спросил, не знаете ли вы такого места, где мой дар мог бы быть уважаем?"
   Сказитель увидел, как, незаметно от  Армора,  жена  скрестила  пальцы
правой руки в знаке умиротворяющего заклятья, а левой рукой взяла его за
запястье. Это было проделано мастерски и, видимо, сразу подействовало на
мужа, потому что он заметно расслабился, когда она сделала шаг вперед  и
ответила "Друг", сказала она. "Если ты пойдешь по тропинке  за  вон  тем
холмом и пройдешь по ней до  конца,  через  два  ручья  с  мостками,  то
попадешь к дому Алвина Миллера и я знаю,  что  он  примет  тебя".  "Ха",
сказал Армор.
   "Благодарю вас", сказал Сказитель. "Но откуда вы можете  это  знать?"
"Они позволят вам оставаться столько,  сколько  захотите  и  никогда  не
прогонят если вы будете готовы  помогать  в  работе".  "Я  всегда  готов
помочь, миледи", сказал Сказитель.
   "Всегда готов?" сказал Армор.  "Никто  не  может  быть  готов  помочь
всегда.
   Я думал ты всегда говоришь правду."
   "Я всегда говорю то, во что верю. Правда ли это,  я  могу  судить  не
более чем любой другой человек."
   "Тогда почему ты зовешь меня "сэр", хотя я не  рыцарь,  и  зовешь  ее
"миледи", хотя она такой же простой человек, как и я?" "Просто я не верю
во все эти королевские рыцарские штучки,  вот  почему.  Король  называет
человека рыцарем, потому что жалует ему эту честь,  при  этом  не  важно
настоящий он рыцарь или нет. И все эти дамочки зовутся "леди" за то, чем
они занимаются между королевскими  простынями.  Так  дворяне  используют
слова - в них нет и половины правды. Но ваша жена,  сэр,  поступает  как
настоящая леди, милосердная и гостеприимная. И вы, сэр, ведете себя  как
настоящий рыцарь, защищающий свои владения от  самой  страшной  для  вас
опасности".
   Армор громко  рассмеялся:  "Ты  говоришь  так  сладко,  что  я  готов
побиться о заклад: тебе придется сосать соль не  менее  получаса,  чтобы
избавиться от сладости во рту".
   "В этом и состоит мой дар", сказал Сказитель. "Но когда наступает для
этого время, я могу говорить и иначе, причем совсем не  сладко.  Доброго
дня вам, вашей жене, вашим детям и вашему христианскому дому". Сказитель
вышел на зелень пастбища. Коровы не обратили на  него  внимания,  потому
что он сделал знак защитного заклятия, постаравшись, чтобы Армор его при
этом не увидел. Потом Сказитель  решил  немного  посидеть  на  солнышке,
чтобы дать мозгам прогреться и додуматься до  чего-нибудь  дельного.  Но
ничего не получалось. В  полдень  ему  никогда  не  удавалось  придумать
что-нибудь достойное. Как говорится в пословице: "Думай утром,  действуй
в полдень, ешь вечером, спи ночью".  Слишком  поздно,  чтобы  думать.  И
слишком рано, чтобы есть.
   Он отправился по дорожке  к  церкви,  стоящей  на  верхушке  изрядных
размеров холма. Если б я был настоящим пророком, подумал он, я бы  знал,
что делать. Я знал бы, оставаться ли мне здесь на день, на неделю или на
месяц. Я знал бы, станет Армор моим другом, как я надеюсь,  или  врагом,
чего я опасаюсь. Я знал бы, добьется  ли  его  жена  когда-нибудь  права
использовать свои способности в открытую. Я знал бы,  доведется  ли  мне
встретиться с этим индейским пророком лицом к лицу.
   Но он понимал, что все это не имеет значения. Это  был  род  видения,
используемый ведунами - он не единожды видел, как они проделывают это, и
каждый раз это наполняло его ужасом, потому что он  понимал,  как  плохо
для человека знать слишком много о своем жизненном пути.  Нет,  желанным
даром для него было пророчество, способность видеть  не  маленькие  дела
мужчин и женщин в их закутках мира, а великое развитие событий по  пути,
указанному Господом. Или Сатаной - Сказитель не делал различий, так  как
оба они хорошо знали, что собираются делать  с  этим  миром,  и  поэтому
каждый из них должен был знать кое-что и о  будущем.  Конечно,  приятнее
было бы слышать голос Господа. Все дела дьявола,  которых  ему  довелось
коснуться в своей жизни, причиняли ему боль тем или иным путем.
   Дверь церкви была распахнута в этот теплый осенний день  и  Сказитель
проник внутрь вместе с целым сонмом мух.  Внутри  церковь  была  так  же
красива, как и снаружи - определенно церковь  шотландского  обряда,  это
чувствовалось  -  но  слишком  светло-радостная  при  этом,  сверкающее,
воздушное место, с побеленными  стенами  и  застекленными  окнами.  Даже
скамьи и кафедра были из светлого дерева. Единственным темным  предметом
в церкви был алтарь. Поэтому он сразу бросался  в  глаза.  И,  поскольку
Сказитель обладал даром  видеть  подобные  веши,  он  заметил  следы  от
прикосновения чего-то жидкого к поверхности алтаря.
   Медленно он направился к  алтарю.  К  алтарю,  потому  что  ему  было
необходимо знать наверняка; и медленно, потому что вещам подобного  рода
было не место в христианской церкви. Еще ближе, да, он не ошибся. Те  же
самые отметины  он  видел  в  Де-Кэйне  на  лице  человека,  замучившего
собственных детей до смерти и обвинившего  в  этом  Краснокожих.  Те  же
следы он приметил и на мече, обезглавившем Джорджа Вашингтона. Они  были
похожи на тонкую пленку мерзкой воды, невидимой  до  тех  пор,  пока  не
посмотришь на нее под особым углом и при особом освещении. Но  Сказитель
всегда мог видеть ее - его глаз тоже был особым.
   Он протянул руку и осторожно дотронулся  пальцем  до  самой  заметной
отметины. И ему пришлось приложить все свои  силы,  чтобы  не  отдернуть
руку сразу же, так сильно она обожгла, заставив его руку содрогнуться до
самого плеча.
   "Добро  пожаловать  в  дом  Господа",  произнес   голос.   Сказитель,
посасывая свой сожженный палец, обернулся, чтобы увидеть говорившего. Он
был одет,  как  священник  шотландской  церкви,  -  пресвитерианин,  как
говорят они здесь, в Америке. "Вам попала заноза?", спросил священник.
   Было бы легче всего просто сказать,  да,  это  заноза.  Но  Сказитель
рассказывал только те истории, в которые верил. "Отец мой",  сказал  он.
"Дьявол прикасался к вашему алтарю." Угрюмая улыбка  пастора  тотчас  же
исчезла. "Как можете вы узнать отпечаток рук дьявола?"
   "Это дар Божий", сказал Сказитель. "Видеть".
   Священник посмотрел на него пристально, как бы раздумывая, верить ему
или нет. "Тогда можете ли вы узнать место, которого касался  Ангел?"  "Я
думаю, что смогу увидеть следы там, где действовали силы добра. Я  видел
такие следы прежде".
   Священник замолк с таким видом, будто ему хочется задать  один  очень
важный вопрос, но он боится ответа. Затем он вздрогнул, явно отказавшись
от желания узнать истину, и проговорил презрительно. "Чепуха. Вы  можете
дурачить простых людей,  но  я  получил  образование  в  Англии  и  меня
невозможно ввести в заблуждение болтовней о скрытых силах". "О",  сказал
Сказитель. "Вы образованный человек". "Как и вы, судя  по  вашей  речи",
сказал священник. "Я полагаю, юг Англии".
   "Королевская  Академия  Искусств",  сказал  Сказитель.  "Я   обучался
гравировке. И поскольку вы принадлежите к церкви шотландского обряда,  я
бы осмелился  предположить,  что  вы  видели  мою  работу  в  книге  для
воскресных школ".
   "Я никогда не замечаю подобных вашей", сказал священник.  "Гравюры  -
это просто трата бумаги, которую следовало бы  отвести  словам,  несущим
Истину. Если, конечно, на них  не  изображено  то,  что  художник  видел
собственными  глазами,  например,  человеческая  анатомия.  Но  то,  что
возникло в воображении художника, имеет не более ценности в моих глазах,
чем то, что я вообразил себе сам".
   Сказитель попытался  продолжить  эту  мысль:  "А  что  если  художник
является пророком?"
   Священник полуприкрыл глаза. "Дни пророков окончены. Все,  называющие
себя  пророками,  шарлатаны,  вроде  этого   языческого   отступника   -
одноглазого пьяницы-Краснокожего. И я не сомневаюсь,  что  если  бы  Бог
наделил даром пророчества хотя бы одного художника, мы  вскоре  получили
бы кучу художников и маляров, желающих слыть  пророками,  особенно  если
это дает им неплохую оплату".
   Хотя Сказитель и старался быть вежливым  в  разговоре,  он  не  хотел
уклониться от скрытого обвинения,  выдвинутого  священником.  "Человеку,
который проповедует  Слово  Божие,  получая  за  это  оплату,  не  стоит
упрекать других, пытающихся заработать на жизнь, неся правду людям".  "Я
был рукоположен", сказал священник. "А художников никто не  посвящает  в
сан. они посвящают себя сами".
   Этого ответа Сказитель и ожидал. Священник  спрятался  за  формальным
обрядом, когда  почувствовал,  что  без  этого  прикрытия  его  идеи  не
способны устоять. И раз уж разговор зашел об обрядах, то разумные доводы
ничего не значили; Сказитель вернулся к  более  насущной  теме.  "Дьявол
касался этого алтаря", сказал он. "И когда я прикоснулся к алтарю в  том
же месте, оно обожгло мой палец".
   "Но почему-то никогда и ничто здесь не обжигало моих пальцев".
   "Я так и подумал", сказал Сказитель. "Ведь это вы были рукоположены".
Сказитель не пытался скрыть насмешку  в  своем  голосе,  и  это  заметно
разозлило священника, вздрогнувшего от  гнева.  Когда  люди  злились  на
Сказителя, это не беспокоило его. Ведь это значило,  что  к  его  словам
прислушивались и наполовину верили. "Ну что ж, если у тебя такие  зоркие
глаза, скажи мне, касался ли этого Алтаря посланник Господа".  Священник
явно считал этот вопрос испытанием. И Сказитель понятия не  имел,  какой
ответ с его точки зрения является правильным. И это не имело значения, в
любом случае Сказитель не стал бы  лгать.  "Нет",  сказал  он.  Это  был
неверный ответ. Священник ухмыльнулся. "Вот значит как? Ты  уверен,  что
этого не происходило?"
   Тут Сказителю пришло в голову что, возможно, священник  считает,  что
его  собственные  руки,  руки  посвященного,   оставляют   след   Божьей
благодати. Он решил проверить свою догадку. "Большинство священников  не
оставляют следов благодати на предметах, которых касаются. Лишь немногие
сподобились достаточной святости".
   Но священник имел в виду не себя. "Теперь  ты  сказал  достаточно.  Я
знаю, что ты мошенник. Убирайся из моей церкви".
   "Я не мошенник", сказал Сказитель. "Я могу ошибаться, но я никогда не
лгу".
   "Человеку, говорящему, что он никогда не врет, я не поверю  никогда".
"Человеку свойственно подозревать в других собственные  пороки",  сказал
Сказитель.
   Лицо священника вспыхнуло от гнева. "Убирайся отсюда, или я  вышвырну
тебя".
   "Я охотно уйду", сказал Сказитель. Он проворно зашагал  к  двери.  "И
надеюсь, мне больше никогда не  придется  войти  в  церковь,  священника
которой не волнует то, что алтаря касался Сатана".
   "Меня не волнует это, потому что я не верю тебе".  "Ты  веришь  мне",
сказал Сказитель. "И еще ты веришь, что его касался Ангел. Это  то,  что
ты считаешь истиной. Но я сказал тебе, что ангел не мог  коснуться  его,
не оставив видимого мною следа.  И  другого  следа,  кроме  оставленного
дьяволом, я здесь не вижу".
   "Лжец! Ты сам послан дьяволом, чтобы творить свою черную магию здесь,
в доме Господа. Изыди! Вон! Я изгоняю тебя!"
   "Я думал, церковники вроде тебя не верят в изгнание бесов".
   "Вон!", последнее слово священник прокричал, вены на его шее набухли.
Сказитель надел свою шляпу и перешагнул через порог наружу.  И  услышал,
как дверь была громко захлопнута за ним. Он пересек холмистое  пастбище,
покрытое пожухлой осенней травой и пошел по тропе,  ведущей  к  дому,  о
котором говорила ему женщина. Где,  как  она  уверяла,  его  с  радостью
примут. Сказитель не был так уж в этом уверен. Обычно он  пытал  счастья
три раза и если на третий раз не находил гостеприимного дома, то  считал
лучшим продолжить свой путь. На этот раз первая попытка была  неожиданно
неудачной, а вторая еще хуже.
   Но он чувствовал себя не в своей тарелке не только потому,  что  дела
шли плохо. Даже если в этом последнем месте они  падут  ниц  и  примутся
лобызать ему ноги, Сказитель чувствовал, что все не так уж просто в этих
местах.  Такой  уж  здесь  расхристианский  город,  что  его  богатейший
горожанин не позволяет скрытым силам действовать в своем доме  -  и  при
этом на церковном алтаре отпечатки лап дьявола. Еще  хуже  была  здешняя
склонность людей к лжи. Скрытые  силы  использовались  прямо  под  носом
Армора, притом человеком, которому он доверял  и  которого  любил  более
всего на свете; и в церкви священник также был убежден, что  его  алтарь
посвящен не дьяволу, а Богу. Чего же еще было Сказителю ждать  от  этого
последнего дома на холме, как ни  еще  большего  безумия,  большей  лжи?
Лживые люди всегда селятся около себе подобных, Сказитель прекрасно знал
это из своего прошлого опыта. Женщина  была  права  -  через  ручей  был
построен мост. Впрочем, даже это не было добрым знаком. Постройка  моста
через реку была важным делом, проявлением внимания  к  путешественникам.
Но зачем, скажите же, понадобилось им строить такой большой  мост  через
узкий ручей, когда  даже  такой  немолодой  человек  как  Сказитель  мог
перешагнуть через него, не замочив ног. Мост был  крепким,  начинался  и
заканчивался на твердой сухой земле вдали от воды и был крыт  соломенным
навесом. Он был куда крепче и суше, чем многие гостиницы,  за  ночлег  в
которых люди платят деньги.
   Это означало, что люди, которых ему предстоит увидеть  в  конце  этой
тропинки, по меньшей мере такие  же  чудные,  как  и  те,  кого  он  уже
встретил. Наверное, разумнее всего будет уйти из этих мест. Так говорило
ему его благоразумие.
   Но благоразумие всегда было не очень-то свойственно Сказителю. Старый
Бен говорил ему  много  лет  тому  назад:  "Когда-нибудь  ты  угодишь  в
дьявольскую пасть, Билл, просто для  того,  чтобы  разузнать,  почему  у
дьявола такие  плохие  зубы".  Существованию  этого  моста  должно  быть
какое-то объяснение и Сказитель чувствовал, что здесь  его  может  ждать
история, достойная помещения в Книгу. Идти пришлось около мили. И когда,
казалось, тропинка была готова раствориться в чащобе, внезапный  поворот
на север открыл взгляду красивейшую  ферму  из  всех,  которые  довелось
увидеть Сказителю, включая даже  фермы  мирных  давно  освоенных  земель
Нью-Орэнджа и Пенсильвании. Большой добротный дом был  отделан  досками,
при нем находились амбары, сараи, загоны для скота  и  курятники,  из-за
которых он выглядел похожим на целую деревню. В полумиле дальше по тропе
курился печной  дымок,  что  навело  Сказителя  на  мысль  о  еще  одном
хозяйстве неподалеку, скорее всего принадлежащем  родне  хозяев  ближней
фермы. Наверное, это обзаведшиеся  собственными  семьями  дети,  которые
обрабатывают землю вместе, потому что им так легче. Сказитель знал,  что
это очень хороший признак, потому что  выросшим  вместе  братьям  иногда
бывает нелегко сохранить достаточно хорошие отношения  для  того,  чтобы
пахать общую землю.
   Сказитель всегда отправлялся  прямиком  в  дом  -  лучше  было  сразу
объявить о своем приходе хозяевам, чем красться по окрестностям  и  быть
принятым за вора. Но на этот раз, когда он хотел  подойти  к  дому,  его
охватила  странная  растерянность  -  он  почувствовал  себя  совершенно
неспособным сообразить, что именно ему нужно  сделать.  Это  было  такое
сильное заклятие, что он очнулся только пройдя уже добрых полпути вниз с
холма по направлению к каменному зданию у ручья. Испуганный, он внезапно
остановился. раньше он полагал, что ни одно заклятье не способно отвести
его с пути так, чтобы он этого не заметил. Значит,  это  место  было  не
менее странным, чем два предыдущих, и он не хотел  иметь  с  ним  ничего
общего.
   Но когда он попытался  свернуть  в  обратную  сторону,  с  ним  опять
произошло то же самое. Он обнаружил, что вновь направляется  с  холма  в
сторону каменного строения.
   Сказитель опять остановился и пробормотал: "Кем бы ты ни был  и  чего
бы ты ни хотел, я либо пойду по собственной воле, либо не пойду совсем".
И вновь он ощутил что-то вроде ветра, подталкивающего  его  в  спину  по
направлению к домику. Но он знал, что если захочет, то сможет  повернуть
назад. Да, идти  придется  против  "ветра",  но  ему  удастся  это.  Это
несколько успокоило его. Какое бы давление ни оказывалось на  него,  его
никто не пытался поработить. Что было, как  он  знал,  первым  признаком
доброго заклятия, а  не  попытки  навязать  ему  тяжелые  обезволивающие
оковы. Дорожка сворачивала чуть влево, вдоль ручья, и  теперь  ему  было
видно, что это  строение  -  мельница,  потому  что  оно  было  окружено
мельничной канавкой, над которой высился каркас мельничного  колеса.  Но
воды в канавке не было, и когда  он  подошел  достаточно  близко,  чтобы
заглянуть в широкую дверь, то понял почему. Она не была  просто  закрыта
на зиму, как он подумал в первый момент. Эта  мельница  никогда  еще  не
работала. Механизм был на месте, но не хватало большого круглого камня -
мельничного жернова. На его месте была лишь пустая площадка,  вымощенная
булыжником  и  выровненная,  в  общем,  полностью  готовая  к  установке
жернова.
   И стоявшая пустой уже долгое время. Этой конструкции  было  не  менее
пяти лет, судя по тому, что  здание  все  поросло  мхом  и  виноградными
лозами. Построить эту мельницу стоило больших трудов, но  использовалась
она как обыкновенный сарай для сена.
   Сразу за большой дверью  стоял  полугруженый  сеном  фургон,  который
раскачивался взад-вперед из-за того, что два мальчика пытались столкнуть
друг друга с  его  крыши.  Это  была  дружеская  толкотня:  похоже,  что
мальчики были братьями, одному было  около  двенадцати  лет,  а  другому
что-то около девяти, и единственной причиной того, что  младший  не  был
сброшен с фургона и вышвырнут за дверь состояла в том,  что  старший  не
мог удержаться от смеха. Конечно, Сказителя они не замечали.
   И еще они не замечали мужчину, стоящего у чердачной лестницы с вилами
в руке и смотрящего на них сверху.  Сначала  Сказитель  решил,  что  он,
полный отцовской гордости, любуется ими. Но, подойдя  достаточно  близко
он увидел то, как он держит вилы. Как  копье,  готовое  для  броска.  На
какое-то мгновение Сказитель увидел своим внутренним взором, как все это
произойдет - брошенные вилы втыкаются  в  тело  одного  из  мальчиков  и
убивают его, если и не мгновенно, то достаточно  быстро  из-за  гангрены
или внутреннего кровоизлияния. Сказитель увидел убийство.
   "Нет!" Закричал он. Рванулся вперед, в дверной проем, и остановился у
фургона, глядя на стоящего наверху мужчину.
   Мужчина воткнул вилы в ближайший стог и свалил копну сена на  фургон,
полузасыпав мальчиков. "Я привел вас сюда для того, чтобы  вы  работали,
медвежата,  а  не  затем,  чтобы  вы  завязались  узлом."  Он  улыбался,
поддразнивая детей. И подмигнул Сказителю, как будто  еще  минуту  назад
глаза его не были полны смерти.
   "Как дела, молодой человек?" спросил он.
   "Не такой уж молодой", отозвался Сказитель. Он  снял  шляпу,  обнажая
выдающую возраст лысину.
   Мальчики выбрались из сена. "На кого  вы  кричали,  мистер?"  спросил
младший.
   "Я боялся, что кто-нибудь может пораниться",  сказал  Сказитель.  "А,
ерунда, мы всегда так боремся", сказал старший. "Положи ее здесь,  друг.
Меня зовут Алвин, как и Папу." Улыбка мальчика была  заразительной.  Как
бы не был напуган Сказитель всей сегодняшней чертовщиной, у него не было
другого выбора, кроме как улыбнуться в ответ и пожать  протянутую  руку.
Рукопожатие  Алвина-младшего  по  силе  не  уступало   руке   взрослого.
Сказитель отметил это для себя.
   "Э, да  он  подал  вам  свою  рыбью  руку.  Когда  он  здоровается  с
кем-нибудь, то начинает так трясти  рукой,  будто  хочет  оторвать  себе
лишнюю  ладонь",  младший  также  пожал  ему  руку.  "Мне  семь  лет,  а
Алвину-младшему  десять."  Оба  выглядели  старше.  Они   издавали   тот
неприятный запах, которым пахнут дети, разгоряченные  долгой  игрой.  Но
Сказителю это не причинило неудобства. Беспокоили  его  не  дети,  а  их
отец. Почудилось ли ему, что этот человек собирался  убить  своих  детей
или нет? Кто бы мог задумать убийство таких милых прекрасных  детей  как
эти?
   Отец оставил свои вилы на  чердаке,  спустился  по  лестнице  вниз  и
подошел к Сказителю, расставив руки, как будто хотел обнять его.  "Добро
пожаловать, странник", сказал он. "Я - Алвин Миллер, а это  мои  младшие
сыновья:
   Алвин-младший и Калвин."
   "Калли", поправил младший.
   "Ему не нравится, как рифмуются наши имена", объяснил  Алвин-младший.
"Алвин и Калвин. Видите, они назвали его почти как меня, надеясь что  из
него вырастет такой же прекрасный образец  мужчины,  как  я.  Жаль,  что
ничего не получилось."
   Калвин толкнул его с шутливой яростью.  "Я  бы  сказал  так:  он  был
первой попыткой, и когда получился я, у них наконец все вышло как надо!"
"Обычно мы зовем их Ал и Калли", сказал отец.
   "Обычно ты зовешь нас Заткнись и Пошелвон!" сказал Калли.  Ал-младший
отвесил ему тумак и он растянулся в пыли.  В  это  время  отец  дал  ему
самому хорошего пинка  и  он  тоже  полетел  вперед  головой  из  двери.
Сплошное веселье. И никто не пострадал. Как могло ему придти  в  голову,
что здесь замышляется убийство?
   "Вы пришли с посланием? С письмом?"  спросил  Алвин  Миллер.  Теперь,
когда мальчики были  снаружи,  крича  друг  на  друга  через  весь  луг,
взрослые могли переговорить.
   "Простите", сказал Сказитель. "Я просто путешественник. Молодая  леди
в городе сказала, что здесь я  могу  найти  ночлег.  В  обмен  на  любую
работу, которая найдется у вас для моих рук."
   Алвин Миллер усмехнулся. "Сначала я хотел  бы  посмотреть,  много  ли
работы способны проделать эти руки." Он протянул руку, но вовсе  не  для
того, чтобы пожать ее. Алвин сжал запястье  Сказителя  и  выставил  свою
правую ногу против правой ноги Сказителя. "Ну, как, сможешь сбить меня с
ног?" спросил Алвин Миллер.
   "Сначала я хотел бы узнать, пока мы не начали", сказал Сказитель.  "В
каком случае я получу ужин посытнее - если  собью  тебя  с  ног  или  не
собью?" Алвин Миллер задрал голову и завопил как настоящий  Краснокожий:
"Как тебя зовут, странник?"
   "Сказитель".
   "Ну что ж, мистер Сказитель, я надеюсь, вам  понравится  вкус  грязи,
потому что именно ее вам придется отведать  до  того,  как  вы  получите
что-нибудь еще!"
   Сказитель почувствовал, как его нажим стал сильнее. У него тоже  были
сильные руки, но до силы противника ему было далеко. И все же эта борьба
требовала не только силы. Важна была и увертливость, а Сказитель обладал
этим качеством. Он немного поддался давлению Алвина Миллера  задолго  до
того, как тот начал давить в полную силу. Затем  внезапно  рванулся  изо
всех сил в том же направлении, куда  толкал  его  Миллер.  Обычно  этого
бывало достаточно, чтобы свалить  более  крупного  соперника,  используя
против него его собственный вес - но Алвин Миллер был наготове,  потянул
его  в  другом  направлении  и  отбросил  так  далеко,   что   Сказитель
приземлился прямо среди камней, образующих фундамент для  отсутствующего
жернова. В всем этом не было злобы, а лишь любовь к состязанию. Не успел
Сказитель упасть, как Миллер уже помогал ему  подняться,  спрашивая,  не
сломал ли он что-нибудь себе.
   "Я очень рад, что твой жернов еще не  установлен  на  место",  сказал
Сказитель. "Не то тебе  пришлось  бы  засовывать  мозги  обратно  в  мою
голову."  "Что?  Ты  в  стране  Уоббиш,  приятель!  Здесь  нет   никакой
надобности в мозгах."
   "Ну что ж, ты победил меня", сказал Сказитель. "Значит  ли  это,  что
мне не будет позволено заработать на ночлег и еду?" "Заработать? Нет уж.
Этого я как раз и не позволю",  но  улыбка  на  его  лице  противоречила
грубости слов. "Нет, нет, ты можешь поработать,  если  захочешь,  потому
что мужчина  любит  чувствовать,  что  он  делает  в  этом  мире  что-то
полезное. Но истинная правда, я позволил бы тебе остаться, даже если б у
тебя были переломаны ноги и ты был бы беспомощен  как  младенец.  У  нас
найдется для тебя постель, прямо за кухней  и  я  готов  поставить  быка
против ягодки черники, что ребята уже сказали Фэйт выставить на стол еще
одну тарелку к ужину."
   "Очень любезно с вашей стороны, сэр."
   "Не о чем говорить", сказал Алвин Миллер.  "Ты  уверен,  что  у  тебя
ничего не сломано? Ты ударился об эти камни  ужасно  сильно."  "Тогда  я
думаю, вам стоит проверить, не раскололись ли камни."
   Алвин опять рассмеялся, хлопнул его по спине  и  провел  в  дом.  Вот
таким был этот дом. Даже в аду вряд ли звучало больше криков  и  воплей.
Миллер попытался представить ему всех детей. Четыре старшие дочери были,
похоже,  заняты   одновременно   на   полудюжине   работ   и   постоянно
переговаривались между собой на пределе громкости своих голосов. И когда
в своих хлопотах они переходили из комнаты в комнату, то это было  сразу
слышно по крикам, раздававшихся то там, то  сям.  Плачущий  ребенок  был
внуком, также как и пять карапузов, играющих в Круглоголовых и Роялистов
на и под обеденным столом. Мать, Фэйт, хлопотавшая на  кухне,  казалось,
не обращала никакого внимания на всю эту кутерьму. Время от времени  она
останавливалась, чтобы отвесить подзатыльник кому-нибудь  из  детей,  но
при этом останавливать работу она не позволяла  -  сразу  же  раздавался
бесконечный поток приказов, понуканий, угроз и ругани. "Как вам  удается
сохранить рассудок в этом бедламе?" спросил ее Сказитель.
   "Рассудок? Вы думаете, что  человек  в  здравом  рассудке  согласится
терпеть такое?"
   Миллер провел его в комнату. Вот значит чем было то,  что  он  назвал
"твоя комната до тех пор, пока ты захочешь оставаться у нас".  Тут  были
большая кровать и пуховая подушка, а  также  одеяла,  и  половина  стены
являлась задней частью печки, это значило, что тепло тут  будет  всегда.
За все время странствий Сказителю не предлагали подобной постели. "Скажи
мне честно, твое имя случайно не Прокруст?"
   Миллер не понял смысла сказанного, но это было  не  важно,  он  видел
выражение лица Сказителя. Без сомнения ему доводилось уже  видеть  такие
лица прежде.
   "Мы помешаем наших гостей не в худшие комнаты, Сказитель, а в лучшие.
И незачем больше об этом говорить."
   "Ты должен обязательно позволить мне завтра поработать для тебя". "О,
если у тебя умелые руки, то здесь найдется много работы для них. И  если
ты не стыдишься женской работы, то сможешь разок-другой  помочь  и  моей
жене. Посмотрим, что из всего этого выйдет." Сказав это, Миллер вышел из
комнаты и прикрыл за собой дверь.
   Шум в доме был  лишь  частично  приглушен  закрытой  дверью,  но  для
Сказителя он был музыкой и он не имел против него ничего. Был еще только
полдень.  Он  сбросил  котомку,  с  трудом  освободился  от  башмаков  и
растянулся на матрасе. Матрас хрустел соломой, но на него была  положена
пуховая перина, так что в результате постель была мягкой и  глубокой.  И
солома была свежая, а развешанные у печи  сушеные  травы  распространяли
аромат розмарина и чабреца. Лежал ли я когда-нибудь на такой  кровати  в
Филадельфии? Или раньше, в Англии? Вряд ли,  с  тех  самых  пор,  как  я
покинул утробу  матери,  подумал  он.  Никто  в  этом  доме  не  скрывал
использования тайных сил: амулет был  на  видном  месте,  нарисован  над
дверью. И он распознал его назначение. Это не  был  знак  умиротворения,
предназначенный изгонять зло из души спящего здесь человека. Это было не
предупреждение, не зашита. Ни в коей мере он не ограждал дом от гостя  и
не отводил гостя от дома. Он служил  лишь  для  уюта,  очень  простой  и
сделанный лишь  с  этой  одной  целью.  Он  был  превосходно,  тщательно
выведен, точно в правильных пропорциях.  Правильный  амулет  не  так  уж
просто нарисовать, особенно трехцветный. Сказитель  не  мог  припомнить,
чтобы  ему  доводилось  видеть  столь  совершенный  амулет.   И   ничего
удивительного не было в том, что лежа на кровати он чувствовал  как  его
мускулы расслабляются, как если бы эта кровать и эта комната  снимали  с
него груз двадцати пяти лет странствий. Ему пришло в голову, что он  был
бы не прочь иметь такую удобную могилу, когда умрет. Когда Алвин-младший
разбудил его, весь дом благоухал шалфеем, перцем  и  вареным  мясом.  "У
тебя как раз хватит времени сходить в  уборную,  помыться  и  поспеть  к
еде", сказал мальчик.
   "Я должно быть заснул", сказал Сказитель.
   "Для этого я и сделал этот амулет", сказал мальчик. "Хорошая  работа,
правда?" он вышел из комнаты.
   Почти сразу вслед за этим Сказитель  услышал,  как  одна  из  девочек
выдала впечатляющую серию угроз в адрес мальчика. Скандал  разгорелся  в
полную силу, пока Сказитель  выходил  из  дома  в  уборную  и  когда  он
вернулся крики все еще продолжались - хотя, подумал Сказитель,  возможно
теперь кричала другая  сестра.  "Клянусь,  Ал-младший,  ночью,  пока  ты
спишь, я пришью скунсову шкурку к твоим  подошвам!"  Ответ  Ала  не  был
слышен с этого расстояния, но вызвал очередную серию  криков.  Сказитель
прежде уже слышал такие крики.  Иногда  в  них  звучала  любовь,  иногда
ненависть. Если это была ненависть, он убирался  прочь  так  быстро  как
только мог. В этом доме причин уходить не было. Когда он  вымыл  руки  и
лицо, то стал достаточно чистым для того, чтобы  Добрая  Фэйт  позволила
ему отнести нарезанный хлеб к столу  -  "  если  только  вы  не  станете
прижимать его к этой вашей вонючей рубашке". Затем Сказитель занял место
в очереди с миской в руке, когда все семейство собралось в кухне и вышел
из нее с громадной порцией еды.
   Как ни странно, но вовсе не Миллер, а Фэйт приказала одной из дочерей
прочитать молитву, и Сказитель заметил, что Миллер при этом лишь  закрыл
глаза, хотя все дети склонили головы и сложили руки. Это выглядело  так,
будто молитва была тем, что он терпел, но в  чем  не  принимал  никакого
участия. И Сказителю не нужно было  спрашивать,  чтобы  догадаться,  что
Миллер и пастор из белой церкви снизу не очень  ладили.  Сказителю  даже
подумалось, что Миллеру могла бы прийтись  по  вкусу  поговорка  из  его
Книги: "Как гусеница выбирает  для  кладки  яиц  лучшие  листья,  так  и
священник проклинает чистейшие радости".
   К удивлению Сказителя, за трапезой не было места  беспорядку.  Каждый
из детей по очереди рассказывал, чем он сегодня занимался,  а  остальные
вслушивались, иногда прерывая рассказ  советом  или  похвалой.  В  конце
обеда, когда все мясо было съедено и Сказитель вытер  последние  остатки
со своей  миски  куском  хлеба,  Миллер  так  же,  как  и  к  остальным,
повернулся к нему. "И твой день, Сказитель. Был ли он удачен для  тебя?"
"Я прошел до полудня несколько миль и влез на дерево", сказал Сказитель.
"Оттуда я увидел шпиль церкви, и это привело меня в  ваш  город.  В  нем
один ревностный христианин испугался скрытых  сил,  которыми  я  владею,
хотя в действии их не видел, потом то же произошло и с пастором, хотя он
сказал, что вообще в скрытые силы не верит. Я  продолжал  поиски  места,
где я смог бы своей  работой  отплатить  за  еду  и  ночлег,  и  женщина
сказала, что мне помогут люди, которых я найду  там,  где  заканчивается
колея от фургонов". "Это, должно быть, наша дочь Элеонор", сказала Фэйт.
"Да", сказал Сказитель. "И теперь  я  вижу,  что  у  нее  глаза  матери,
которые, что бы ни происходило, всегда спокойны." "Нет,  друг",  сказала
Фэйт. "Просто эти  глаза  видали  такие  веши,  что  теперь  их  нелегко
взволновать".
   "Я надеюсь  до  того,  как  покину  вас,  услышать  рассказ  об  этих
временах".
   Фэйт отвернулась, кладя на кусок хлеба  в  руке  внука  ломоть  сыра.
Сказитель, не желая показывать,  что  своим  уклонением  от  ответа  она
привела  его  в  замешательство,  продолжал  невозмутимо   пересказывать
события дня. "Эта фургонная колея была очень необычной", сказал он. "она
пересекала ручьи, через которые были построены мосты,  хотя  их  мог  бы
перепрыгнуть и ребенок, а взрослый просто перешагнуть.  Перед  тем,  как
уйти, я бы хотел услышать рассказ и об этом".
   И опять все за столом избегали его взгляда.
   "И когда я  вышел  из  леса,  я  нашел  мельницу  без  жернова,  двух
мальчиков, борющихся на фургоне, мельника, угостившего меня сильнейшим в
моей жизни броском и целую семью, состоящую из  людей,  позволивших  мне
стать их гостем и поселивших меня в лучшей в доме комнате, хотя для  них
я всего лишь незнакомец, про которого они точно  не  знают,  добрый  это
человек или злой". "Конечно, ты добрый", сказал Алвин-младший.
   "Вы не против, если я спрошу? Мне  посчастливилось  встретить  многих
гостеприимных людей и я останавливался во многих  добрых  домах,  но  ни
один из них не был таким счастливым, как ваш, и никто  не  был  так  рад
видеть меня". За столом было тихо. В конце концов Фэйт подняла голову  и
улыбнулась ему. "Я рада, что мы кажемся вам такими счастливыми", сказала
она. "Но все мы  также  помним  и  другие  времена,  и,  возможно,  наше
нынешнее счастье полнее из-за памяти о печальном".
   "Но почему вы приняли такого человека, как я?"  Ответил  сам  Миллер.
"Потому что было  время,  когда  странниками  были  мы,  и  добрые  люди
впустили нас в свой дом".
   "Я жил некоторое время в Филадельфии и это побуждает  меня  спросить,
не принадлежите ли вы к Обществу Друзей?"
   Фэйт покачала головой. "Я пресвитерианка.  Также,  как  и  многие  из
детей".
   Сказитель посмотрел на Миллера.
   "Я никто", сказал он.
   "Христианин - это не никто", сказал Сказитель.
   "Я не христианин".
   "А", сказал Сказитель. "Значит, деист, как Том Джефферсон".
   Дети стали перешептываться при упоминании  имени  великого  человека.
"Сказитель, я - отец, любящий  своих  детей,  муж,  любящий  свою  жену,
фермер, платящий свои долги и мельник с мельницей без жернова". Затем он
встал из-за стола и вышел вон. Они услышали,  как  закрылась  дверь.  Он
вышел наружу.
   Сказитель повернулся к Фэйт. "Ох, миледи, я боюсь, вы уже сожалеете о
моем появлении в вашем доме".
   "Вы задаете очень много вопросов", сказала она.
   "Я назвал вам свое  имя,  а  в  моем  имени  сказано  о  том,  чем  я
занимаюсь. Если я чувствую, что пахнет какой-нибудь историей, и если эта
история важна и правдива, то я хочу ее знать. И если мне рассказывают ее
и я в нее верю, тогда я запоминаю ее навсегда и  рассказываю  ее  везде,
куда бы меня не занесло".
   "Так вы и зарабатываете себе на жизнь?", спросила одна из девочек. "Я
зарабатываю на жизнь, помогая  тащить  фургоны,  копать  канавы,  прясть
пряжу или делать еще  что-нибудь  необходимое.  Но  дело  моей  жизни  -
собирание историй, и я разыскиваю их одну за одной. Вы сейчас  считаете,
что мне не стоит рассказывать ни о чем, и это  меня  вполне  устраивает,
потому что я никогда н пользуюсь историями, которые были  бы  рассказаны
не по доброй воле. Я не вор. Но, смотрите, я уже получил одну историю  -
историю о том, что произошло  со  мной  сегодня.  О  добрейших  людях  и
мягчайшей кровати, которые только существуют между Миссипи и Алефом".
   "Алеф - это где? Это река?", спросил Калли.
   "Так что, вы хотите услышать историю?", спросил Сказитель.
   Да, загомонили дети.
   "Но только не о  реке  Алеф",  сказал  Алвин-младший.  "Такого  места
нету". Сказитель посмотрел на него с  неподдельным  изумлением.  "Откуда
тебе об этом известно? Ты что, читал собрание колдриджских стихов  лорда
Байрона?" Алвин-младший оглянулся в замешательстве.
   "У нас тут с книгами не густо",  сказала  Фэйт.  "Священник  дает  им
уроки по Библии, чтобы они могли научиться  читать".  "Тогда  откуда  ты
знаешь, что река Алеф вымышлена?" Алвин-младший скривил гримасу, как  бы
говоря, не задавай мне вопросов, на которые я сам  не  знаю  ответа.  "Я
хотел бы услышать историю про Джефферсона. Ты называл его имя и говорил,
что встречал его".
   "О да, встречал. И Тома Пэйна, и  Патрика  Генри  до  того,  как  его
повесили, и еще я видел  меч,  которым  была  отрублена  голова  Джорджа
Вашингтона. Я даже видел короля Роберта Второго до  того,  как  французы
потопили его корабль и отправили его на дно морское". "Где он до сих пор
и остается", прошептала Фэйт.
   "Если не глубже", сказала одна из старших девочек. "И поделом,  скажу
я. В Аппалачах говорят, что на руках короля столько крови, что его кости
стали коричневыми, и даже самые неразборчивые рыбы брезгуют ими".
   Дети рассмеялись.
   "И даже больше чем о  Томе  Джефферсоне",  сказал  Алвин-младший.  "Я
хотел бы услышать рассказ о величайшем американском волшебнике. Бьюсь  о
заклад, ты знал Бена Франклина".
   В очередной раз мальчик удивил его. Как он только догадался,  что  из
всех историй именно эту,  про  Бена  Франклина,  он  любил  рассказывать
больше всего? "Знал его? О, только чуть-чуть", сказал  Сказитель,  зная,
что говорит это тоном, обещающим им  все  истории,  которые  они  только
могут себе вообразить. "Я жил бок о бок с ним  всего  лишь  с  полдюжины
лет, и каждой ночью восемь часов он проводил в моем обществе, - так  что
я не сказал бы, что знаю о нем много".
   Ал-младший склонился над столом и смотрел  на  Сказителя  немигающими
блестящими глазами. "Он действительно был колдуном?" "Я расскажу вам все
эти истории, каждую в свое время", сказал Сказитель. "До тех  пор,  пока
ваши родители будут рады видеть меня  здесь  и  пока  я  могу  быть  тут
чем-нибудь полезен, я останусь и буду рассказывать вам  истории  днем  и
ночью".
   "Начни с Бена Франклина", настаивал Ал-младший. "Он действительно мог
вызвать молнию с небес?

Глава 10

ВИДЕНИЯ

   Алвин-младший проснулся весь в поту  от  приснившегося  ему  кошмара.
Этот кошмар выглядел для него столь реальным,  что  он  тяжело  дышал  и
задыхался, как будто перед этим  долго-долго  бежал.  Но  он  знал,  что
причина в другом. И лежал с закрытыми глазами, боясь, что  когда  он  их
откроет, кошмар окажется тут как тут. Давно, когда он был еще  маленьким
и к нему приходил этот кошмар, он начинал кричать. Но когда  он  пытался
рассказать об этом Па или Маме, они всегда говорили ему одно  и  то  же.
"Слушай, сынок, это просто ерунда. Не хочешь  же  ты  сказать,  что  так
боишься ерунды?". Поэтому он научился терпеть и никогда не кричал, когда
кошмар приходил. Он открыл глаза и кошмар  ускользнул  в  угол  комнаты,
который был ему не виден. Что, в бошем-то, было не так уж плохо.  Там  и
сиди, а ко мне не лезь, прошептал он беззвучно.
   Тут он понял, что уже рассвело  и  Мама,  наверное,  уже  подготовила
широкие черные штаны, куртку и чистую рубашку. Его  воскресную  выходную
одежду. И тогда он почти подумал, что лучше бы  ему  вернуться  назад  к
своему кошмару чем проснуться и увидеть все это.
   Воскресные утра Алвин-младший  ненавидел.  Он  терпеть  не  мог  быть
одетым так, что нельзя было ни сесть на землю, ни  встать  на  колени  в
траве, ни хотя бы наклониться  без  того,  чтобы  нарушить  какие-нибудь
приличия и получить замечание от Мамы о  том,  что  нужно  уважать  День
Господень. И было ужасно противно весь день толкаться без  толку  вокруг
дома, потому что в воскресенье нельзя играть или шуметь.  А  хуже  всего
было сидеть на жесткой скамье и выпрямив спину перед глядящим на него во
все  глаза  Преподобным  Троуэром,  проповедующем  о   Геене   огненной,
ожидающей тех, кто презирает истинную  веру  и  отдает  дань  ничтожному
разумению человеческому. Каждое воскресенье выглядело одинаково.
   И не то чтобы Алвин и впрямь презирал религию.  Просто  он  не  любил
Преподобного Троуэра. Из-за всех  этих  бесконечных  часов,  которые  он
теперь, когда  урожай  был  собран,  был  вынужден  проводить  в  школе.
Алвин-младший  хорошо  умел  читать  и  почти  всегда  правильно   решал
арифметические задачи. Но старому Троуэру этого  было  недостаточно.  Он
хотел обучать еще и религии. Другие дети из шведских и голландских семей
с верховий реки или шотландцы и англичане  с  низовий  получали  взбучку
только тогда, когда болтали на уроках  или  отвечали  неверно  три  раза
подряд. Но Троуэр опускал свою  трость  на  Алвина  при  всяком  удобном
случае и всегда не на уроках чтения, а из-за религии.
   Конечно, делу мало помогало то, что Библия  смешила  Алвина  в  самые
неподходящие моменты. Так ему и сказал Мишур,  разыскавший  его  в  доме
Дэвида, где он прятался до ужина. "Если ты не будешь  смеяться  хотя  бы
тогда, когда он читает вам Библию, то  тебе  будет  доставаться  гораздо
меньше". Но ведь это действительно смешно. Когда  Ионафан  выпустил  все
эти стрелы в небо и они пролетели мимо. Когда Иеробоам не смог выпустить
достаточно  стрел  из  своего  окна.  Когда  Фараон  придумывал   всякие
хитрости, чтобы не дать евреям уйти из  Египта.  Когда  Самсон  оказался
таким дураком, что открыл свой секрет Далиле после того, как она уже два
раза его предала. "Как же мне удержаться тут от смеха?".
   "А ты вспоминай о волдырях, которые  появятся  у  тебя  на  заднице",
сказал Мишур. "Это отобьет у тебя охоту смеяться".
   "Но я спохватываюсь, когда я уже рассмеялся". "Ну,  тогда  может  так
статься что пока тебе не исполниться пятнадцать стул  тебе  будет  ни  к
чему", сказал Мишур. "Потому что Мама не позволит тебе уйти из  школы  и
Троуэр никогда не отвяжется от тебя, а прятаться в доме Дэвида все время
ты не сможешь".
   "Почему бы нет?"
   "Потому что если ты прячешься от  врага,  это  значит,  что  он  тебя
победил".
   Так что  Мишур  не  стал  покрывать  его,  а  значит  он  должен  был
возвращаться назад и получить взбучку еще и от Папы за то, что перепугал
всех своим исчезновением так надолго. И все же Мишур помог  ему.  Потому
что было большим облегчением знать, что кто-то еще согласен с  тем,  что
Троуэр его враг. Все остальные  так  распинались  о  том,  какой  Троуэр
прекрасный, благочестивый, образованный и как он добр,  что  снизошел  с
высот своей мудрости учить детей, что Алвина  от  всех  этих  разговоров
просто тошнило. И хотя Алвин пытался теперь держать себя в школе в руках
и  доставаться  ему  стало  поменьше,  все  же  каждое  воскресенье  ему
приходилось выдерживать тяжелейшую борьбу с  самим  собой,  потому  что,
сидя на жесткой скамье и слушая Троуэра,  ему  половину  урока  хотелось
хохотать до тех пор, пока он не повалится  на  пол,  а  вторую  половину
встать и крикнуть: "Это самая большая  глупость,  которую  мне  пришлось
услышать от взрослого человека!" Ему даже казалось, что,  скажи  он  эти
слова Троуэру, Папа выдрал бы его  не  очень  сильно,  потому  что  Папа
никогда не был высокого мнения об  этом  проповеднике.  Но  Мама  -  она
никогда не простила бы ему кощунства в храме  Божием.  Воскресное  утро,
решил он,  было,  наверное,  создано  для  того,  чтобы  дать  грешникам
представление о первом дне адских  мук.  Может  быть,  Мама  сегодня  не
разрешит Сказителю  рассказать  какую-нибудь  историю,  если  это  будет
история не из Библии. И так как  рассказывать  библейские  истории  было
непохоже на Сказителя, Алвин понимал, что ничего  хорошего  ему  сегодня
услышать не удастся.
   Снизу до него донесся Мамин голос: "Алвин-младший, я  так  устала  от
того, что в воскресное утро тебе нужно на одевание три часа,  что  почти
готова вести тебя в церковь голым!"
   "Я не голый!" закричал вниз Алвин. Но на нем была лишь его пижама,  а
это было еще хуже, чем быть голым. Он стянул фланелевую пижаму,  повесил
ее на вешалку, и начал как можно быстрее одеваться. Вот ведь забавно.  В
любой другой день стоило ему  не  задумываясь  протянуть  руку  к  своей
одежде, как в руке тотчас оказывалась та самая вещь, которая была нужна.
Рубашка, штаны, чулки, ботинки. Прямо в протянутой руке. Но в воскресное
утро веши убегали из его рук.  Он  шел  за  рубашкой  и  возвращался  со
штанами. Он тянулся за чулком, а получал раз за разом ботинок. Как будто
веши тоже не хотели быть одетыми на него не менее, чем сам он  не  желал
видеть их на себе.
   Так что Ал был ничуть не виновен в том,  что  когда  Мама  распахнула
дверь его комнаты, он не успел еще надеть даже штанов.  "Ты  опоздал  на
завтрак! Ты все еще  полуголый!  И  если  ты  считаешь,  что  я  позволю
допустить, чтобы из-за тебя вся семья опоздала в церковь, то тебе..."
   "Лучше поразмыслить над этим еще", сказал Алвин. Он не  был  виноват,
что она всегда говорила одно и то же. Но Мама просто вышла из себя,  как
будто он сказал, что ему это одно и то же надоело слышать  в  девяностый
раз за последний год.  О,  она  уже  была  вполне  готова  устроить  ему
порядочную порку или попросить сделать это Папу, что было гораздо  хуже,
когда на помощь к  нему  неожиданно  пришел  Сказитель.  "Добрая  Фэйт",
сказал он. "Если вы хотели бы выйти пораньше, то я буду рад  помочь  ему
добраться до церкви".
   Когда Сказитель заговорил,  Мама  повернулась  к  нему  и  попыталась
скрыть свой гнев. Алвин тотчас же принялся за знак  умиротворения  своей
правой рукой, которую Мама не могла видеть -  потому  что  если  бы  она
увидела, что он пытается применить против нее заклятие,  то  сломала  бы
эту руку, в этом уж  Алвин  не  сомневался.  Лучше  всего  умиротворение
срабатывало при прикосновении, но поскольку она изо  всех  сил  пыталась
выглядеть  спокойной  перед  лицом  Сказителя,  то  на  этот   раз   оно
подействовало и на  расстоянии.  "Мне  бы  не  хотелось  доставлять  вам
столько забот". "Не беспокойтесь, добрая Фэйт", сказал Сказитель.  "Я  и
так слишком малым могу отплатить вам за вашу доброту".
   "Слишком малым!", раздражение почти покинуло Мамин  голос.  "Мой  муж
говорит, что вы выполняете работу двух взрослых работников. И  когда  вы
рассказываете младшим свои истории, в этом доме больше  мира  и  тишины,
чем когда бы то ни было  после...  -  чем  обычно".  Она  повернулась  к
Алвину, но теперь ее гнев был более показным, чем настоящим. "Я надеюсь,
ты будешь слушаться Сказителя и появишься в церкви без опоздания?". "Да,
Мама", сказал Алвин-младший. "Так быстро, как только смогу". "Ну что  ж,
хорошо. Большое вам спасибо, Сказитель. Если вам удастся заставить этого
парня быть  послушным,  это  будет  достижение,  которого  не  смог  еще
добиться никто с тех пор, как он начал говорить".  "Он  самый  настоящий
негодяй", сказала Мэри, стоя в дверях прихожей. "Закрой свой рот, Мэри",
сказала Мама. "или я натяну твою нижнюю губу на нос  и  прибью  ее  там,
чтобы он оставался закрытым". Алвин вздохнул с облегчением.  Когда  Мама
принималась за  невыполнимые  угрозы,  это  означало,  что  она  уже  не
сердится. Мэри задрала нос и выбежала из прихожей, но  Алвина  это  мало
волновало. Он просто улыбнулся Сказителю, получив от него в ответ  такую
же улыбку.
   "Что, трудновато тебе дается  одеться  для  церкви,  парень?"  "Я  бы
предпочел надеть овечью шкуру и пройтись по берлоге голодных  медведей",
сказал Алвин-младший.
   "Обычно  люди  лучше  переносят  посещение  церкви,  чем   стычку   с
медведями".
   "Может и лучше, но, по-моему, ненамного".
   Вскоре он закончил одеваться. И договорился со Сказителем о том,  что
они пойдут коротким путем через холм вместо того, чтобы обходить его  по
дороге. На улице было холодно, дожди уже давно не шли, а  снега  еще  не
было, поэтому земля была сухой и чистой, и значит Мама скорее всего ни о
чем не догадается. А  это  было  единственное,  что  волновало  его.  "Я
заметил",  сказал  Сказитель,  когда  они  карабкались  по   засыпанному
листьями склону холма. "что твой  отец  не  пошел  с  матерью,  Калли  и
девочками".
   "Папа не ходит  в  эту  церковь",  сказал  Алвин.  "Он  говорит,  что
преподобный Троуэр - болван. Конечно, когда Мама этого не слышит".  "Еще
бы", сказал Сказитель.
   Они стояли  на  вершине  холма  и  смотрели  на  церковь  стоящую  за
пустынными лугами. Церковь закрывала собой вид на Вигор-таун. Мороз лишь
едва тронул бурую осеннюю траву и церковь казалась самой белой  из  всех
существующих в мире вашей белого цвета и сверкала  на  солнце  так,  что
сама казалась вторым солнцем. Даже  отсюда  Алвину  было  видно,  как  к
церкви съезжалось множество фургонов и лошади привязывались  к  изгороди
на лугу. Если они сейчас поспешат, то окажутся на месте еще до того, как
Троуэр начнет петь первый псалом.
   Но Сказитель не спешил спускаться вниз. Он уселся на бревно  и  начал
читать стих.  Алвин  внимательно  слушал,  потому  что  в  своих  стихах
Сказитель часто говорил важные веши.
   Я однажды пришел в Сад Любви Я глядел и не верил глазам:
   На лугу, где играл столько раз, Посредине поставили Храм.
   Были двери его на замке Прочитал я над ними: "Не смей!"
   И тогда заглянул в Сад Любви Посмотреть на цветы юных дней.
   Но увидел могилы кругом И надгробия  вместо  цветов  И  священники  с
пеньем моим наслажденьям Из вервий терновых крепили оковы О, у Сказителя
был настоящий дар, потому что во время его  чтения  весь  мир  изменился
перед  глазами  Алвина.  Буйство  десятков  тысяч  оттенков  желтого   и
зеленого, в которые были окрашены луга и леса, напомнило ему о весне,  и
белизна церкви перестала казаться сияющей, а стала тусклой,  известковой
белизной старых костей. "Моим наслажденьям из  вервий  терновых  крепили
оковы", повторил Алвин. "Похоже, в религии ты находишь не так  уж  много
проку".
   "Да я просто дышу религией с каждым моим вздохом", сказал  Сказитель.
"Я жажду видений и повсюду ищу следы Руки Господней. Но в нашем  мире  я
чаше вижу следы иного. Следы блестящей слизи, которая при  прикосновении
обжигает. Бог редко вмешивается в наши дела сегодня,  Алвин-младший,  но
Сатана не гнушается грязью дел человеческих".
   "Троуэр  говорит,  что  его  церковь  -  это  дом  Бога".   Сказитель
безучастно сидел, не говоря ничего. В конце концов Алвин  прямо  спросил
его: "Ты видел следы дьявола в  церкви?".  За  все  проведенное  с  ними
Сказителем время Алвин мог убедиться, что он никогда не лгал.  Но  когда
Сказитель не хотел давать правдивого ответа, он читал стих. Так  было  и
на этот раз.
   О Роза, ты чахнешь! Окутанный тьмой Червь, реющий в бездне, Где  буря
и вой, Пунцовое лоно Твое разоряет И черной любовью, Незримый, терзает.
   Алвин был недоволен таким уклончивым  ответом.  "Если  бы  я  захотел
услышать что-нибудь непонятное, то почитал бы Исаию". "Для моих ушей это
настоящая музыка, парень, услышать, что меня сравнивают с величайшим  из
пророков".
   "Не такой уж он пророк, если никто не понимает, что он понаписал".
   "Быть может он хотел, чтобы все мы стали пророками".  "Немного  проку
от этих пророков", сказал Алвин. "Насколько я знаю, все они помирали так
же как и любой из обычных людей". Он слышал, как отец однажды говорил об
этом.
   "Все рано или поздно умирают", сказал  Сказитель.  "Но  некоторые  из
умерших продолжают жить в своих словах".
   "Слова никогда не остаются неизменными", сказал Алвин. "Если я сделаю
какую-нибудь вещь, то эта вещь у меня останется. Вот  например,  если  я
сделаю  корзину.  Тогда  корзина  есть.  Когда  она   изнашивается,   то
становится старой корзиной. Но когда я произношу слова, они  могут  быть
кем-нибудь перевраны. Тот же Троуэр может взять слова, которые говорю я,
и заставить их значить совершенно противоположное".
   "Подумай об этом слегка по другому, Алвин. Когда ты делаешь  корзину,
она никогда не станет чем-то большим, чем корзина. Но когда ты  говоришь
слова, они могут повторяться снова  и  снова  и  волновать  человеческие
сердца за многие тысячи миль от того места где  ты  произнес  их.  Слова
могут распространяться, а веши - не более  чем  веши".  Алвин  попытался
представить себе все это, и пока Сказитель  говорил,  у  него  в  голове
возникла удивительная картина. Невидимые как воздух слова  вылетали  изо
рта Сказителя и расползались от человека к человеку. Они становились раз
от раза все больше, но оставались по-прежнему невидимыми. Затем внезапно
видение переменилось. Он увидел, как похожие на  дрожащий  воздух  слова
выпархивают изо рта священника, проникают во все,  что  их  окружает,  и
внезапно становятся его кошмаром, страшным сном, приходящим к нему ночью
и днем и вбивающим его сердце в позвоночник до тех пор, пока он  сам  не
начинает желать смерти. Весь мир заполнялся  невидимым  дрожащим  ничто,
всюду проникающим и все разрушающим. Алвин мог видеть, как оно, огромное
как шар, катится к нему, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах.  Из
своих прежних кошмаров он знал, что даже если он сожмет кулаки, оно  все
равно истончившись просочится сквозь его пальцы, и даже если он  закроет
рот и глаза, оно будет давить на его лицо и сочиться в нос  и  уши  и...
Сказитель тряс его. Тряс сильно. Алвин  открыл  глаза.  Дрожащий  воздух
ускользнул  за  пределы  видимого.  Алвин  всегда  чувствовал,  что  оно
находится там, едва-едва  скрывшись  за  пределами  зрения,  чуткое  как
ласка, готовое ускользнуть, стоит ему повернуть голову.
   "Что с тобой случилось, парень?", спрашивал Сказитель.
   "Ничего", сказал Алвин.
   "Не говори ерунды", сказал Сказитель. "Я видел,  как  внезапно  страх
охватил тебя, будто тебе явилось какое-то кошмарное видение". "Это  было
не видение", сказал Алвин. "Однажды у меня было видение и  я  знаю,  что
это такое".
   "Да?", спросил Сказитель. "И что же это было  за  видение?"  "Сияющий
Человек", сказал Алвин. "Я никому о нем не рассказывал и мне не хотелось
бы говорить об этом сейчас".
   Сказитель не настаивал. "Ну хорошо, если то, что ты видел сейчас,  не
видение, тогда что это такое?".
   "Да ничего". Это был правдивый ответ и в то же время он знал, что это
не ответ вовсе. Но ему не  хотелось  отвечать.  Обычно,  что  бы  он  не
говорил людям, они только смеялись над ним, говоря, что  он  еще  совсем
ребенок и тревожится из-за пустяков.
   Но  Сказитель  не  позволил  ему  уклониться  от  вопроса.  "Я  искал
настоящее видение всю свою жизнь, Ал-младший, а ты  видел  одно  из  них
прямо здесь и сейчас, при ярком свете, своими широко раскрытыми  глазами
ты видел что-то настолько страшное, что от страха почти перестал дышать,
неужели же ты не расскажешь мне теперь об этом?"
   "Я же сказал! Просто ничего!". Затем, тише: "Это было ничто, но я мог
его видеть. Там, где оно проходило, воздух дрожал". "Это было ничто,  но
ты его видел?"
   "Оно проникало повсюду. Проникало в мельчайшие трещины и  раскалывало
все на части. Оно тряслось и дробило все до тех пор, пока не  оставалась
одна пыль, потом сотрясало и пыль, а я старался уберечься  от  него,  но
оно становилось все больше и больше и катилось через весь мир,  пока  не
заполнило собой все небо и всю землю". Алвин больше не мог сдерживаться.
Он трясся от озноба, хотя на нем и было одето  столько  одежек,  что  он
выглядел толстым, как медведь.
   "Ты часто видел это раньше?"
   "С тех пор, как я себя помню. Время от времени оно приходит ко мне.
   Обычно я просто  начинаю  думать  о  других  вещах,  и  оно  остается
позади".
   "Где?"
   "Сзади. В невидимом". Измученный происшедшим, Алвин встал на  колени,
потом присел. Он сел на влажную траву прямо в своих  воскресных  штанах,
но  вряд  ли  это  заметил.  "Когда  ты  говорил   о   словах,   которые
распространяются все дальше и дальше, я увидел это опять".
   "Сон, который приходит к тебе снова и снова,  пытается  рассказать  о
чем-то важном".
   Старик был так явно заинтересован рассказом, что Алвин засомневался в
том, что он представляет себе, насколько это страшно. "Непохоже на  одну
из твоих историй, Сказитель?"
   "Это  станет  историей",  сказал  Сказитель.  "Когда  я  ее   пойму".
Сказитель сел около него и долгое время размышлял в тишине.  Алвин  тоже
сидел молча, вертя в пальцах  пучки  травы.  Скоро  он  стал  испытывать
нетерпение. "Может, ты и не можешь этого понять", сказал он. "Может, это
просто безумие.  Наверно,  на  меня  наслали  заклятие  помешательства".
"Сейчас", сказал Сказитель, не обращая  никакого  внимания  на  то,  что
Алвин что-то говорит. "я думал о смысле всего этого. Дай мне  рассказать
и посмотрим, убедительно ли это выглядит".
   Алвину не понравилось, что на его слова не обращают  внимания.  "Или,
может, на тебя навели заклятие помешательства, Сказитель, об этом ты  не
задумывался?".
   Сказитель укрепил сомнения Алвина. "Весь мир  -  лишь  только  сон  в
сознании Господа, и лишь пока он  спит  и  верит  в  него,  мы  остаемся
реальными. А что будет, если Господь станет потихоньку просыпаться и его
сон разрушаться, вселенная исчезать и в конце концов он  сядет,  протрет
глаза и скажет: "Ну и ну, что за сон, хотелось бы мне его вспомнить",  и
в этот самый момент мы все  и  исчезнем".  Он  пристально  посмотрел  на
Алвина. "Что  тогда?"  "Если  ты  веришь  в  это,  Сказитель,  тогда  ты
действительно болтливый глупец, как говорит Армор-оф-Год".
   "Да, он говорит так?".  Сказитель  внезапно  резко  выбросил  руку  и
схватил Алвина за запястье. Алвин был так изумлен, что от  неожиданности
выронил то, что было у него в руках. "Нет! Подбери это! Смотри,  что  ты
сделал!" "Да я  просто  вертел  это  в  руках  ради  забавы!"  Сказитель
наклонился и поднял то, что уронил Алвин. Эта была маленькая корзиночка,
не более дюйма в ширину, сделанная из осенних трав. "Ты сделал ее только
что".
   "Думаю, да", сказал Алвин.
   "Почему же ты сделал это?"
   "Ну, просто сделал".
   "Ты даже не задумывался об этом?"
   "Слушай, эта корзиночка не такая уж важная штука. Я обычно  делал  их
для Калли. Когда мы были маленькими, он называл их жучиными  корзинками.
Они всегда очень быстро разваливаются".
   "Ты видел видение о ничто, а потом сделал что-то. "
   Алвин посмотрел на корзинку. "Думаю, да".
   "Ты всегда поступаешь так?"
   Алвин вспомнил другие случаи, когда он видел этот дрожащий воздух. "Я
всегда делаю веши", сказал он. "Ничего особенного это не значит". "Но ты
не можешь опять почувствовать, что  все  в  порядке,  пока  не  сделаешь
что-нибудь. Когда ты видишь видение о ничто, то не  можешь  успокоиться,
пока не создашь что-то".
   "Может, я просто пытаюсь  избавиться  от  видения,  заняв  себя  хоть
какой-нибудь работой".
   "Не просто какой-то работой, а, парень? Почему бы  тебе,  скажем,  не
наколоть дров? Или собрать яйца в  курятнике,  принести  воды,  нарубить
хворосту - все это в нашем случае тебе не годится?" Теперь  Алвин  начал
понимать, о чем говорит Сказитель. И, хорошенько припомнив, как все  это
обычно происходит, он  решил,  что  Сказитель  прав.  После  кошмара  он
просыпался и не мог успокоиться до тех пор, пока что-нибудь не  сплетал,
или не складывал сено в стог, или не мастерил  для  одной  из  племянниц
куклу из кукурузной шелухи. То же случалось и если видение  приходило  к
нему днем - чем бы он ни занимался, у него все падало из рук до тех пор,
пока он не изготовлял что-нибудь такое, чего до  этого  не  существовало
бы, даже если это была просто кучка камней или часть каменной стены.
   "Правильно? Ведь ты каждый раз это делаешь?"
   "Почти".
   "Тогда я могу назвать тебе твое ничто. Это Разрушитель".
   "Никогда не слыхал о таком".
   "Я  тоже.  До  сих  пор.  Потому  что  ему  хотелось  бы   оставаться
неизвестным. Это враг всего существующего. Все, к чему  он  стремится  -
это разрушить мир на куски, разрушить эти куски опять на куски и так  до
тех пор, пока вообще ничего не останется".
   "Но если разрушить что-то на куски, а эти куски опять  на  куски,  то
такого, что вообще ничего не останется,  быть  не  может.  Будет  просто
очень много маленьких кусочков".
   "Помолчи и послушай, что я тебе расскажу",  сказал  Сказитель.  Алвин
часто  слышал  это  от  него.  С  Алом  Сказитель  говорил  чаше  чем  с
остальными, включая племянников.
   "Я имею в виду не добро и зло", сказал Сказитель. "Даже сам дьявол не
желает уничтожить все сущее, потому что тогда он сам  тоже  оказался  бы
уничтоженным.  Даже  самые  злые  создания  не  стремятся  ко  всеобщему
разрушению - они хотят лишь эксплуатировать его в  своих  целях".  Алвин
никогда  не  слышал  слово  "эксплуатировать"  прежде,  но  звучало  оно
довольно мерзко.
   "Поэтому в великой войне Разрушителя со всем остальным  миром  Бог  и
дьявол должны быть заодно. Но дьявол не знает этого, поэтому  иногда  он
служит Разрушителю".
   "Ты имеешь в виду, что дьявол работает против самого себя?" "Я говорю
не о дьяволе", сказал Сказитель. Когда он приступал  к  своей  очередной
истории, его так же невозможно было сбить с пути,  как  заставить  дождь
перестать литься. "В великой войне против этого  Разрушителя  из  твоего
кошмара все мужчины и женщины мира должны быть заодно. Но  великий  враг
остается невидимым, так что никто  не  догадывается,  что,  может  быть,
неосознанно служит ему. Например, они не понимают, что война  -  союзник
Разрушителя, потому что  она  уничтожает  все,  чего  касается.  Они  не
понимают, что огонь, убийство, преступления, алчность и похоть ломают те
хрупкие оковы, которые позволяют людям создавать нации, города и  семьи,
верить своим друзьям и хранить от распада свои души".
   "Ты, наверное, самый настоящий пророк", сказал Алвин-младший. "Потому
что из того, что ты сказал, я не понял ни слова". "Пророк",  пробормотал
Сказитель. "Ну да. Только вот видели все  это  не  мои,  а  твои  глаза.
Теперь я знаю, в чем была беда Аарона; он мог говорить слова истины,  но
не был способен сам иметь видения". "Из моих кошмаров  ты  раздул  целую
историю.
   Сказитель не ответил ни слова, сидя  опершись  локтями  о  колени  на
земле и уныло положив подбородок на ладони. Алвин  попытался  понять,  о
чем он говорит. Он был уверен, что то, что он видел в своих кошмарах, не
было  материальным,  поэтому  говорить  о  Разрушителе  как  о  каком-то
существе было явным поэтическим преувеличением.  И  все  же,  это  могло
оказаться правдой, может статься,  этот  Разрушитель  действительно  был
настоящим, а не чем-то, что просто померещилось Алвину, просто Алвин был
единственным способным  его  видеть.  Возможно,  весь  мир  находился  в
величайшей опасности, и долгом Алвина было побороть Разрушителя, изгнать
его и держать его в страхе. Конечно, когда этот сон приходил  к  Алвину,
он был ему так отвратителен, что  единственным  желанием  мальчика  было
избавиться от кошмара как можно скорее. Но он понятия не имел,  как  это
сделать.
   "Допустим, я тебе верю", сказал Алвин.  "Допустим,  такая  штука  как
Разрушитель действительно существует. Но я ведь ничего не  могу  с  этим
поделать".
   Слабая улыбка мелькнула на лице Сказителя. Он наклонился  в  сторону,
чтобы освободить руку, медленно протянул ее к земле и  поднял  маленькую
жучиную корзинку, лежавшую в траве.
   "Разве это похоже на ничего?"
   "Это же просто пучок травы".
   "Это было пучком травы", сказал Сказитель. "И если  ты  сломаешь  ее,
она опять станет пучком травы. Но теперь, сейчас, это  что-то  большее".
"Маленькая жучиная корзинка, вот и все".
   "Что-то, что создал ты".
   "Ну да, конечно, трава не растет в форме таких корзинок".
   "И когда ты сделал ее, то отразил нападение Разрушителя".
   "Немного же для этого потребовалось".
   "Да", сказал Сказитель. "Всего лишь сделав одну жучиную корзинку. Так
ты победил его".
   Теперь все то, о чем рассказывал Сказитель,  стало  складываться  для
Алвина в одну картину. Алвин знал все те веши, которые считаются в  этом
мире противоположностями: добро и зло, свет и тьма, свобода  и  рабство,
любовь и ненависть. Но различие  между  созиданием  и  разрушением  было
гораздо глубже. Таким глубоким, что почти никто и не  замечал,  что  эта
противоположность была важнейшей из всех. Но он знал об этом, и  поэтому
Разрушитель стал его злейшим врагом. Вот почему Разрушитель  приходил  к
нему во сне. Кроме того, у Алвина был дар. Дар упорядочения  вашей,  дар
заставлять веши принимать надлежащую им форму.
   "Я думаю, мое настоящее видение было о том же", сказал Алвин.
   "Ты не обязан рассказывать мне о Сияющем Человеке", сказал Сказитель.
   "Я не хотел бы быть навязчиво любопытным".
   "Ты хочешь сказать, что обычно узнаешь интересные  тебе  веши,  когда
кто-нибудь проговориться?"
   Дома за подобное  высказывание  он  сразу  получил  бы  пощечину,  но
Сказитель только рассмеялся.
   "Я сделал одну нехорошую вещь, не подозревая об этом", сказал  Алвин.
"пришел Сияющий Человек, встал в шаге от моей кровати и сначала  показал
мне видение причиненного мной зла чтобы я понял, что это зло. Знаешь,  я
очень сильно плакал, мне казалось, что я такой нехороший.  Но  потом  он
мне показал, зачем нужен мой дар, и мне кажется, что ты говоришь  о  том
же. Я видел камень, который я вытащил из горы, он был круглый как мяч, и
когда я пригляделся, то увидел, что это целый мир,  с  лесами,  зверями,
океанами, рыбой и всем прочим. Вот зачем нужен мой дар, чтобы  все  веши
попадали на правильное место".
   Глаза Сказителя блестели. "Сияющий Человек дал тебе  такое  видение",
сказал он. "такое видение, что я отдал бы жизнь  за  то,  чтобы  увидеть
его". "Только потому, что я использовал свой дар во вред другим,  просто
для собственного удовольствия", сказал Алвин. "Я дал ему обещание, самую
серьезную клятву в своей жизни, что я никогда не использую свой дар  для
себя. Только для других".
   "Хорошее обещание", сказал Сказитель. "Я бы хотел, чтобы все  мужчины
и женщины на земле дали такое обещание и держали бы его". "В общем,  вот
откуда я знаю, что  этот...  Разрушитель  не  был  видением.  И  Сияющий
Человек не был видением. То, что  он  показал  мне,  было  видением,  но
сам-то он был настоящий".
   "И Разрушитель?"
   "Тоже настоящий. Я видел его не в своей голове, а здесь".
   Сказитель кивнул, его глаза не отрывались от  лица  Алвина.  "Я  могу
делать веши", сказал Алвин. "быстрее, чем он может их уничтожать".
   "Никто не может делать веши  достаточно  быстро",  сказал  Сказитель.
"Если все люди на земле сделают миллион  миллионов  миллионов  миллионов
кирпичей и будут всю свою жизнь строить стену, стена станет  разрушаться
быстрее, чем они ее строят. Куски стены будут разваливаться прежде,  чем
будут построены". "Ну а теперь это просто глупо", сказал  Алвин.  "Стена
не может развалиться до того, как ее построили".
   "Если они будут заниматься  этим  достаточно  долго,  кирпичи  станут
стираться в пыль, их собственные руки  будут  гноиться  и  облезать  как
слизь с костей, пока кирпичи, плоть и кости не распадутся в неразличимую
пыль. Тогда Разрушитель дунет, и пыль разлетится во все стороны так, что
ее уже не собрать. вселенная станет холодной, тихой, беззвучной, темной,
и наконец-то у Разрушителя будет время передохнуть".
   Алвин попытался разобраться в сказанном. Обычно  он  пытался  сделать
это, когда Троуэр говорил в школе о религии, поэтому  его  опыт  говорил
ему, что дело это довольно опасное. Но он никак не мог удержаться, как и
от вопросов, которые у него возникали, несмотря на то, что это  выводило
из себя всех окружающих. "Если веши разрушаются быстрее, чем  создаются,
тогда почему вокруг нас  еще  что-то  остается?  Почему  Разрушитель  не
победил? Что все мы здесь делаем?"
   Но Сказитель не был похож на преподобного Троуэра и вопросы Алвина не
разозлили его. Он только нахмурил брови и покачал головой. "Я  не  знаю.
Ты прав. Нас не должно быть здесь. Наше существование  невозможно."  "Ну
знаешь ли, может, ты этого случайно не заметил,  но  мы  здесь",  сказал
Алвин. "Что за глупую байку ты рассказал, если нам достаточно посмотреть
друг на друга, чтобы  понять,  что  это  неправда?"  "В  этом-то  вся  и
загвоздка".
   "Я думал, ты рассказываешь только те истории, в которые веришь".
   "Когда я ее рассказывал, то верил".
   Сказитель выглядел таким  подавленным,  что  Алвин  протянул  руку  и
положил ее ему на плечо, хотя куртка Сказителя  была  такой  толстой,  а
рука Алвина такой маленькой, что  вряд  ли  Сказитель  почувствовал  его
прикосновение. "Я тоже поверил в это. Почти. На время".
   "Значит, в этом есть правда. Может, и не вся, но какая-то есть".
   Сказитель явно успокоился.
   Но Алвин не мог так этого оставить. "Только то, что ты во  что-нибудь
веришь, не делает этого правдой".
   Глаза Сказителя широко открылись. Ну, вот,  я  все-таки  сделал  это,
подумал Алвин. Я разозлил его так же, как и Троуэра. Так у меня  выходит
со всеми. Поэтому он не был удивлен, когда  Сказитель  протянул  к  нему
руки, зажал между ними его лицо, и произнес с силой, будто пытаясь вбить
слова в голову Алвина. "Все,  во  что  можно  поверить,  есть  отражение
правды". И слова эти внезапно пронзили его и он понял их, хотя и не смог
бы пересказать того, что понял, сам. Все, во что  можно  поверить,  есть
отражение правды. Если мне кажется, что это правда, то  что-то  истинное
во всем этом есть, даже если и не полностью. И если я смогу осознать это
в своей голове, тогда, может быть, я смогу распознать, какая  часть  тут
правда, а какая нет, и тогда...
   И еще кое-что  Алвин  тоже  понял.  Что  все  его  ссоры  с  Троуэром
сводились к одному: если какая-то  вещь,  пусть  даже  она  и  считается
очевидной, кажется Алвину бессмысленной, то верить в  нее  не  стоит,  и
сколько не цитируй Библию, делу тут  не  поможешь.  И  теперь  Сказитель
говорит  ему,  что  у  него  есть  право  не  верить  вещам,  кажущимися
бессмысленными. "Скажи, Сказитель, значит ли это что то,  во  что  я  не
верю, не может быть правдой?" Сказитель вскинул брови и выдал  очередную
поговорку: "Истину нельзя понимать, не веря в нее".
   Притчами и поговорками Алвин был уже сыт по горло. "Хоть раз  скажешь
ты мне что-нибудь напрямую?"
   "Поговорка  и  есть  истина,  высказанная  напрямую.  И  я  не   буду
искривлять ее, чтобы угодить путаному уму".
   "Что ж, если мой ум запутанный, то это по твоей вине.  Все  эти  твои
истории  о  кирпичах,  крошащихся  еще  до  того,  как  стена  закончили
строить..." "Так ты поверил в это?"
   "Может быть. Мне кажется, если я примусь свивать всю траву этого луга
в жучиные корзинки, то пока я доберусь  до  дальнего  конца,  вся  трава
пожухнет и рассыплется в ничто. Я  думаю,  если  я  примусь  валить  все
деревья отсюда до Нойзи-ривер для постройки сараев, то все деревья будут
мертвы еще до того, как я доберусь до последнего. Нельзя  построить  дом
из трухлявых бревен". "Я хотел  сказать:  "Человек  не  может  построить
ничего вечного из невечных вашей". Это закон. Но ты сказал то же самое в
виде поговорки:
   "Нельзя построить дом из трухлявых бревен".
   "Я сказал поговорку?"
   "Да, и когда мы вернемся домой,  я  запишу  ее  в  своей  Книге".  "В
закрытой на замок части?", спросил Алвин. Тут он вспомнил, что видел эту
книгу лишь однажды, подглядывая через трещину в полу поздно ночью, когда
в нижней комнате Сказитель  писал  что-то  при  свете  свечи.  Сказитель
испытующе посмотрел на него. "Я надеюсь, тебе  никогда  не  приходило  в
голову открыть этот замок?"
   Алвин обиделся.  Он  мог  подглядывать  в  щель  на  полу,  но  взять
что-нибудь чужое... "Одно то, что ты не хочешь, чтобы я  читал  запертую
часть и я об этом знаю, гораздо надежнее любого старого замка и если  ты
не веришь в это, то ты мне не друг. Я не сую нос в твои  секреты".  "Мои
секреты?", рассмеялся Сказитель... "Я замыкаю эту последнюю часть  Книги
просто потому, что там находятся мои записи и я не хочу, чтобы там писал
кто-нибудь еще".
   "А в первой части Книги другие люди пишут?"
   "Да".
   "И что же они пишут? А я могу там написать?"
   "Они оставляют короткую запись о том самом важном в своей жизни,  что
они сделали или видели собственными глазами. Эта просто короткая  фраза,
которая нужна мне, чтобы напомнить об их  историях.  Так  что,  когда  я
приезжаю в новый город, в новый дом, я  могу  открыть  Книгу,  прочитать
фразу и вспомнить историю".
   Алвин подумал об одной  ошеломительной  возможности.  Ведь  Сказителю
довелось пожить подле Бена Франклина, не так ли? А  Бен  Франклин  писал
что-нибудь в твоей Книге?"
   "Он вписал в нее самую первую фразу".
   "Он написал о самой важной веши, которую сделал?"
   "Точно так".
   "Ну так что же это было?"
   Сказитель поднялся на ноги. "Пойдем со мной назад домой, парень, и  я
тебе покажу. И по пути расскажу историю, чтобы ты мог  понять,  что  там
написано".
   Алвин проворно вскочил, схватил старика  за  тяжелый  рукав  и  почти
потащил его по дороге, ведущей домой. "Ну давай, пойдем!" Алвин не знал,
решил ли Сказитель вовсе не ходить в  церковь  или  окончательно  забыл,
куда они направлялись - какова не была бы причина, он был вполне доволен
результатом. Воскресенье без  церкви  было  уже  вполне  неплохим  днем.
Добавь к этому истории  Сказителя  и  возможность  увидеть  собственными
глазами записи самого Создателя Бена, это воскресенье становилось просто
превосходнейшим. "Спешить некуда, парень. Ни ты и  ни  я  не  помрем  до
полудня, а для того, чтобы рассказать историю, требуется время".
   "Так это было что-то, что он сделал? Самая важная вещь?"
   "В общем-то, да".
   "А я знаю! Очки с двумя стеклами? Очаг?"
   "Люди все время говорили ему, Бен, ты - настоящий  Создатель.  Но  он
всегда отрицал это. Так же, как отрицал и то,  что  был  волшебником.  У
меня нет дара к скрытым силам, говорил он. Я просто беру части  вашей  и
складываю их лучшим образом. До того, как я сделал  свой  очаг,  были  и
другие очаги. До того, как я сделал свои очки, были и другие виды очков.
Я никогда по-настоящему не создал ничего в своей жизни так,  как  сделал
бы это настоящий Создатель. Я дал вам очки с двумя стеклами, а настоящий
Создатель дал бы вам новые глаза".
   "Так он считал, что так никогда  ничего  и  не  сделал?"  "Однажды  я
спросил его об этом. В тот самый день,  когда  я  начал  свою  Книгу.  Я
спросил его, Бен, что самое важное из того, что ты сделал?  И  он  опять
повторил все то же самое, что он никогда по-настоящему ничего не  сделал
и тогда я сказал ему, Бен, ты сам в это не веришь и  я  тоже  в  это  не
верю.  И  он  тогда  ответил,  что  ж,  Билл,  ты  прав.  Одну  вещь   я
действительно сделал и это самая важная вещь из всех, которые я знаю". И
Сказитель замолчал, неуклюже спускаясь с холма по  громко  шуршащим  под
ногами листьям.
   "Так что же это было?"
   "Ты не хочешь подождать, пока мы не придем домой, чтобы прочитать это
сам?"
   Тут Алвин по-настоящему разозлился, сильно, как никогда. "Терпеть  не
могу, когда кто-нибудь что-то знает и не говорит!".
   "Незачем так серчать, парень. Я расскажу тебе. Вот что он написал:
   "Единственное, что я действительно создал - это американцы"."
   "Это не имеет смысла. Американцы просто рождались. " "Э  нет,  Алвин,
это не так. Рождались дети. И в Англии точно такие же,  как  в  Америке.
Так что американцами они стали не просто потому, что были рождены".
   Алвин на секунду задумался.
   "Наверное, потому, что они родились в Америке".  "Ну,  это,  конечно,
правда. Но еще пятьдесят лет назад ребенок,  родившийся  в  Филадельфии,
вовсе не считался американцем. Он бал пенсильванцем. И дети,  родившиеся
в Нью-Амстердаме, были кникербокерами. А в Бостоне - янки. В  Чарльстоне
- якобинцами или шевалье. Ну, и еще куча всяких имен".
   "Ну так и сейчас то же самое", сказал Алвин.
   "Да, конечно, парень, но сейчас все они  представляют  собой  кое-что
еще. Все эти имена, как считал Старый Бен,  все  они  разделяют  нас  на
вирджинцев,  массачусетцев  и  род-айлендцев,  на   белых,   красно-   и
чернокожих,  на  квакеров,  пресвитериан,   папистов   и   пуритан,   на
голландцев, немцев, французов  и  англичан.  Старый  Бен  видел  что,  к
примеру, вирджинец никогда не  станет  доверять  уроженцу  Неттикута,  а
Белый никогда не поверит до конца Краснокожему, потому что они разные. И
он сказал себе, Если у нас  есть  куча  имен,  которые  разъединяют,  то
почему бы не появиться одному, которое объединит? Он перепробовал  много
имен из тех, что уже использовались. Колонисты, к  примеру.  Но  ему  не
хотелось использовать это имя, потому  что  оно  заставляло  нас  всегда
смотреть назад, в сторону Европы, да  и  к  тому  же  индейцы  вовсе  не
колонисты. И  негры  тоже,  потому  что  их  привезли  сюда  как  рабов.
Понимаешь теперь, в чем дело?"
   "Он хотел найти имя, которое мы все могли  бы  использовать",  сказал
Алвин.
   "Точно. И такое имя, которое объединяет всех, есть. Мы живем на одном
континенте. В Северной Америке. Так что он решил,  что  неплохо  назвать
нас  североамериканцами.  Но  это  было  слишком   длинно.   Поэтому..."
"Американцы".
   "Вот имя, которое одинаково подходит как живущему на побережье  Новой
Англии  рыбаку,  так  и  плантатору,   правящему   своим   поместьем   в
юго-западной части Драйдена. Оно подходит и вождю могауков в Ирракве,  и
лавочнику-кникербокеру в Новом Амстердаме. Старый  Бен  знал,  что  если
люди начнут думать о себе, как об американцах, то они станут нацией.  Не
просто частью старой дряхлой европейской страны, но единой новой  нацией
здесь,  на  новой  земле.  Поэтому  везде  в  своих  писаниях  он   стал
использовать это слово.  Альманах  Ричарда  был  полон  фразами  типа  -
американцы то, американцы се. К тому же он стал рассылать всем письма  с
такими примерно фразами: "Споры о земельных  участках  -  это  проблема,
которую американцы должны решать вместе", "Европейцы  не  могут  понять,
что необходимо американцам для  выживания",  "Почему  американцы  должны
умирать на европейских войнах?". И через пять лет невозможно было  найти
человека на всей территории от Новой Англии до Якобии, который не считал
бы себя, хотя б отчасти, американцем". "Но ведь это всего лишь имя".
   "Но это то имя, которое мы дали себе сами. и оно включает в себя всех
на континенте, кто готов его принять. Старый Бен постарался, чтобы в это
понятие входило как можно больше людей. И он превратил это имя в  нацию,
хотя  единственным  помещением,  находившимся  в  его  распоряжении  для
занятия  общественными  делами,  была  старая  почтовая  контора.   Пока
якобинцами  на  юге  правит  король,  а  Новой  Англией  на   севере   -
Лорд-Протектор, он не видит в будущем ничего, кроме хаоса  и  войны,  во
время которых зажатая посередине Пенсильвания разлетится на куски. И  он
хотел предотвратить войну, использовав для этого  имя  "американцы".  Он
сделал  так,  что  жители  Новой   Англии   стали   опасаться   задевать
Пенсильванию, а якобинцы стали искать пенсильванской поддержки.  Он  был
человеком, который ратовал за Американский  Конгресс,  чтобы  установить
единую торговую политику  и  земельные  законы".  "И  в  конце  концов",
продолжал Сказитель. "незадолго  до  того,  как  он  пригласил  меня  из
Англии, Старый Бен написал Американский Договор и добился того, что семь
основных колоний подписали его. Это, знаешь  ли,  было  нелегко  -  даже
договориться о том, сколько колоний должны подписать Договор, было очень
нелегко. Голландцы видели,  что  большинство  иммигрантов  из  Европы  -
англичане, шотландцы и ирландцы, и они не хотели остаться в меньшинстве,
поэтому Старый Бен разрешил им разделить Новую Голландию на три колонии,
чтобы получить больше голосов в Конгрессе. Когда Сасквахэнни  откололась
от земель, принадлежавших Новой Швеции и Пенсильвании, то началась новая
грызня".
   "Но это же только шесть штатов".
   "Старый Бен не позволил никому подписать  договор,  пока  к  нему  не
присоединится  в  качестве  седьмого  штата  Ирраква.  Штата   с   точно
оговоренными границами, в  котором  Краснокожие  управляют  сами  собой.
Многие хотели, чтобы американцы стали нацией  Белых,  но  Старый  Бен  и
слышать об этом не хотел. Единственный путь для мирной  жизни  для  всех
американцев, говорил он - объединиться на равных. Вот почему Договор  не
разрешает ни рабства, ни даже крепостничества. И поэтому же  Договор  не
позволяет ни одной  религии  иметь  преимущество  перед  другими.  И  не
разрешает запрещать газеты или затыкать кому бы то ни было  рот.  Белый,
Черный и Красный; папист, пуританин и пресвитерианин;  богатый,  бедный,
нищий и вор - все мы живем по одним законам. Целая нация, созданная  при
помощи всего одного слова".
   "Американцы"
   "Теперь ты понимаешь, почему это было так важно?"
   "Но почему он считает самым важным не сам Договор?"  "Договор  -  это
просто слова. Имя "американцы" было идеей, породившей эти слова".
   "Но янки и шевалье все еще не считают себя американцами, и  война  не
остановлена, потому что народ Аппалачей все еще  воюет  против  короля".
"Нет, все эти люди  тоже  американцы,  Алвин.  Помнишь  историю  Джорджа
Вашингтона  при  Шенандоа?  В  те  дни  он   был   Лордом   Потомакским,
предводителем  крупнейшей  армии  Короля  Роберта,  воюющей  с  горсткой
оборванцев - всем,  что  осталось  у  Бена  Арнольда.  В  то  утро  было
совершенно ясно, что шевалье Лорда Потомакского с  легкостью  прихлопнут
этот маленький форт  и  покончат  с  восстанием  свободных  горцев  Тома
Джефферсона. Но Лорд Потомакский сражался в войнах с французами рука  об
руку с этими самыми горцами и Том  Джефферсон  был  прежде  его  другом.
Сердцу его была невыносима мысль о  завтрашней  битве.  Кто  такой  этот
король Роберт, чтобы лить ради него столько крови? Все, что  хотели  эти
повстанцы - это обладать собственной землей и чтобы король не сажал  при
этом повсюду своих баронов, которые изведут всех поборами и превратят  в
рабов также, как и негров в южных Колониях Короны. Всю ночь он не спал".
   "Он молился", сказал Алвин.
   "Это Троуэр так рассказывает", язвительно сказал Сказитель. "Но никто
этого не знает. И когда на следующее утро он обратился к войскам,  то  о
молитве не было ни слова. Но он говорил о том имени, которое создал  Бен
Франклин.  Он  написал  письмо  Королю,  в  котором  отстранял  себя  от
командования и отказывался от всех земель и титулов. И подписал  его  не
"Лорд Потомакский", а "Джордж Вашингтон". Затем утром он поднялся, встал
перед сине-мундирными рядами солдат Короля, рассказал им о своем решении
и сказал, что они свободны выбрать, каждый  из  них,  слушать  ли  своих
офицеров и идти в битву  или  вместо  этого  встать  на  защиту  великой
Декларации Свободы Тома Джефферсона. Он сказал: "Выбор за  вами,  а  что
касается меня..." Алвин знал эти слова, как и каждый мужчина, женщина  и
ребенок на  континенте.  Теперь  слова  эти  стали  ему  понятнее  и  он
прокричал:  "Мой  американский  меч  никогда   не   прольет   ни   капли
американской крови!" "А потом, когда большая  часть  его  армии  ушла  и
присоединилась к аппалачским  мятежникам  вместе  со  своими  ружьями  и
порохом, фургонами и фуражом, он приказал  старшему  офицеру  оставшихся
верными Королю солдат арестовать его. "Я нарушил  мою  присягу  Королю",
сказал он. "Я сделал это во имя высшей правды, но присяга нарушена, и  я
должен заплатить  за  предательство".  И  он  заплатил,  это  уж  точно,
заплатил своей головой. Но много ли народу из тех, кто не принадлежит  к
королевскому двору, посчитало это настоящей изменой?"
   "Никто", сказал Алвин.
   "И смог ли  Король  после  этого  выиграть  хоть  одну  битву  против
аппалачцев?"
   "Ни одной".
   "Ни один  человек  на  поле  битвы  в  Шенандоа  не  был  гражданином
Соединенных Штатов.  Никто  из  них  не  жил,  подчиняясь  Американскому
Договору. И все же, когда Джордж Вашингтон говорил об американских мечах
и американской крови,  они  поняли,  о  чем  идет  речь.  Ну  а  теперь,
Алвин-младший, скажи мне, прав ли был Старый Бен, сказав, что лучшей  из
сделанных им вашей было простое слово?"
   Алвин собрался ответить, но как раз  в  этот  момент  они  подошли  к
порогу дома и не успели еще подняться к двери, как она распахнулась и за
ней появилась Мама, глядящая на них сверху вниз.  Взглянув  ей  в  лицо,
Алвин понял, что  опять  попал  в  переплет,  причем  причина  была  ему
известна. "Я хотел пойти в церковь, Ма!"
   "Многие покойники тоже собирались отправиться  на  небеса",  ответила
она.
   "Так вот: они туда не попали".
   "Это моя вина, Добрая Фэйт", сказал Сказитель.
   "Я уверена, что не ваша, Сказитель", сказала она.
   "Мы  принялись  разговаривать,  Добрая  Фэйт,  и,  боюсь,  я   отвлек
мальчика". "Этот мальчик родился отвлеченным от всего благого",  сказала
она, не отрывая глаз от лица Алвина. "Он идет по стопам отца.  Если  его
не взнуздать, оседлать, и не отправиться на нем в церковь верхом, он так
туда никогда и не попадет, и если не прибить его ноги к церковному полу,
то через минуту он окажется за дверью. Это десятилетний мальчик, который
так ненавидит Господа, что его мать готова пожелать, чтобы он никогда не
был рожден". Эти слова уязвили Алвина в самое сердце.
   "Ужасно желать что-нибудь подобное", сказал Сказитель. Его голос  был
очень тих и Мама подняла в конце концов глаза на  лицо  старика.  "Я  не
желаю этого", сказала она в конце концов.
   "Прости меня, Мама", сказал Алвин-младший.
   "Зайди внутрь", сказала она. "Я ушла из церкви, чтобы найти  тебя,  и
теперь, пока служба не окончена, мы не можем вернуться". "Мы говорили  о
всяких вещах, Мама", сказал Алвин. "О моих снах,  и  о  Бене  Франклине,
и..."
   "Я хочу слышать от тебя только одну вещь", сказала Ма. "Пение гимнов.
Если ты не хочешь идти в церковь, то будешь сидеть на кухне со  мной  и,
пока я готовлю обед,  петь  мне  гимны"  Так  что  Алвину  не  удавалось
увидеть, что же написал Старый Бен в Книге  Сказителя,  еще  по  крайней
мере несколько часов. Мама заставляла его петь и работать  до  обеда,  а
после обеда Па, старшие сыновья и Сказитель уселись обсуждать завтрашнюю
экспедицию за камнем для мельничного жернова, который предстояло  снести
вниз с гранитной горы.
   "Я делаю это для тебя", сказал Папа Сказителю. "Так что неплохо  было
бы тебе отправиться с нами".
   "Я никогда не просил, чтобы ты принес камень  для  жернова".  "С  тех
пор, как ты появился здесь, не прошло и дня, чтобы мы не услышали,  "как
жаль, что  такая  прекрасная  мельница  используется  как  амбар,  когда
здешним людям так нужен свежий помол"."  "Мне  помнится,  я  сказал  это
только однажды".
   "Ну, может, это и так", сказал Па. "Но каждый раз, когда я вижу тебя,
я думаю об этом жернове".
   "Наверное, тебе просто жаль, что этот камень не  оказался  на  месте,
когда ты бросил меня".
   "Он этого не хотел!", закричал Калли. "Потому что  тогда  ты  был  бы
мертвым!"
   Сказитель только усмехнулся и Папа усмехнулся  ему  в  ответ.  И  они
продолжили толковать о том - о сем. Затем  жены  привели  племянников  и
племянниц на воскресный ужин, и они заставили Сказителя спеть им смешную
песенку столько раз, что Алвин почувствовал, что готов взвыть, если  еще
раз услышит это громогласное "ха-ха-ха!".
   И только после ужина, когда все племянники и племянницы разошлись  по
домам, Сказитель достал свою Книгу.
   "Я всю думал, откроешь ли ты когда-нибудь эту книгу", сказал  Па.  "Я
просто ждал подходящего времени". Сказитель принялся рассказывать о том,
как люди записывали в Книгу о своих самых важных делах. "Я  надеюсь,  ты
не хочешь, чтобы я написал здесь что-нибудь". "О, пока я не дам  тебе  в
ней писать. Ты ведь так и не рассказал мне о самом важном, что  совершил
в своей жизни". Голос Сказителя стал звучать мягче. "Может быть,  оно  у
тебя еще впереди".
   Па выглядел слегка раздраженным и, может быть, испуганным. Как бы  то
ни было, он встал и подошел. "Покажи же мне, что в этой книге,  что  это
люди считают таким страшно важным".
   "Э-э-э", протянул Сказитель. "А ты умеешь  читать?"  "Я  должен  тебе
сказать, что я получил образование, которое  янки  в  Массачусетсе  дают
своим  детям,  еще  до  того,  как  женился  и  обзавелся  мельницей   в
Вест-Хэмпшире, и задолго до того, как переселился в эти  места.  Это  не
идет ни в какое сравнение с полученным тобой лондонским образованием, но
я сомневаюсь, что тебе удастся написать такое слово, которое  я  был  бы
неспособен прочесть, если это только не будет латынь". Сказитель  ничего
не  ответил.  Он  просто  открыл  Книгу.  Па   прочел   первую   запись.
"Единственное, что я действительно создал - это американцы".  Он  поднял
взгляд на Сказителя. "Кто написал это?" "Старый Бен Франклин".
   "Судя по тому, что слышал я, единственный сделанный им американец был
незаконнорожденным".
   "Может, Алвин-младший попозже тебе это объяснит". Пока они  говорили,
Алвин пролез  вперед,  чтобы  посмотреть  на  почерк  Старого  Бена.  Он
выглядел ничем не отличающимся от почерка любого другого человека. Алвин
почувствовал легкое разочарование, хотя и  не  мог  объяснить,  чего  он
ожидал. Может того, что буквы окажутся золотыми? Конечно, нет.  Не  было
никакой  причины,  почему  слова  великого  человека  должны  на  бумаге
отличаться от слов глупца.
   И все же он никак не мог  отделаться  от  огорчения,  что  эти  слова
выглядели так обыкновенно. Он протянул руку и перевернул страницу, потом
еще несколько страниц, листая их пальцами.  Слова  выглядели  одинаково.
Коричневые чернила на пожелтевшей бумаге.
   На мгновение его  ослепила  вспышка  света,  сверкнувшая  со  страниц
Книги.
   "Не играй так со страницами", сказал Папа.  "Ты  их  порвешь".  Алвин
повернулся и посмотрел на Сказителя. "Что это за страница  со  светом?",
спросил он. "Что сказано там? "
   "Светом?", спросил Сказитель.
   Тут Алвин догадался, что он один видел это.
   "Найди страницу сам", сказал Сказитель.
   "Да он ее порвет", сказал Папа.
   "Он будет осторожен", сказал Сказитель.
   Но папин голос был сердитым, "Я сказал тебе, Алвин-младший, оставь  в
покое эту книгу!"
   Алвин послушно отступил, но  почувствовал  руку  Сказителя  на  своем
плече. Голос Сказителя был тих и Алвин почувствовал, как он сложил  свои
пальцы в знак умиротворения. "Мальчик видел  в  Книге  кое-что",  сказал
Сказитель. "И я бы хотел, чтобы он разыскал это место для  меня  опять".
И, к удивлению Алвина, Папа пошел на попятную. "Что ж, если ты не имеешь
ничего против того, что этот неряшливый ленивый  мальчишка  порвет  твою
книгу..." пробормотал он и замолк.
   Алвин повернулся к Книге и внимательно перелистал страницы,  одну  за
другой. В конце концов он  дошел  до  страницы,  из  которой  бил  свет,
вначале ослепивший его, но постепенно начавший  меркнуть.  И  оставшийся
только на одной записи, буквы которой горели огнем.
   "Видишь, как они горят?", спросил Алвин.
   "Нет", сказал Сказитель.  "Но  чувствую  запах  дыма.  Покажи  слова,
которые горят для тебя".
   Алвин протянул руку и боязливо коснулся первых букв записи. Пламя,  к
его удивлению, не было горячим, хотя грело, и  это  пламя  прогрело  его
руку до кости. Он вздрогнул, когда  последние  остатки  осеннего  холода
покинули его тело. И улыбнулся, ведь теперь он стал таким ярким изнутри.
Но почти сразу после того, как он коснулся пламени, оно  мигнуло,  стало
меркнуть и погасло. "Что там сказано", спросила Мама. Теперь она  стояла
с другой стороны стола. Она не так уж хорошо умела читать, а буквы  были
для нее вверх ногами. Сказитель прочитал: "Родился Создатель".
   "Не было другого Создателя", сказала  Мама.  "после  того,  кто  смог
обратить воду в вино".
   "Может и так, но она написала это", сказал Сказитель.
   "Кто написал?" спросила Мама.
   "Просто маленькая девочка. Около пяти лет назад".
   "А какая история связана с этой ее фразой?", спросил Алвин-младший.
   Сказитель покачал головой.
   "Ты говорил, что не позволяешь  людям  писать,  пока  не  узнаешь  их
историю".
   "Она написала  это,  когда  я  не  видел",  сказал  Сказитель.  "И  я
обнаружил эту запись только на следующей моей ночевке". "Тогда откуда ты
знаешь, что именно она это написала?" "Это была  она.  Никто  другой  не
смог бы снять заклятие, которое я в те дни накладывал на Книгу".
   "Так значит, ты не знаешь, что это означает? Ты даже  не  можешь  мне
объяснить, почему они горят?"
   Сказитель покачал головой.  "Насколько  я  помню,  она  была  дочерью
хозяина постоялого двора. Эта девочка очень мало говорила, но когда  все
же открывала рот, то все  сказанное  было  чистой  правдой.  Никогда  не
лгала, даже из вежливости. Считалось, что у нее дурной характер. Но  как
говорит поговорка, "Если ты  всегда  говоришь  правду  в  глаза,  злодей
станет бояться тебя". Ну, или что-то в этом роде".
   "Как ее звали?", спросила Мама. Алвин посмотрел на нее с  удивлением.
Ведь Мама не видела сверкающих букв, почему же ей было так важно узнать,
кто написал их?
   "Простите", сказал Сказитель. "Я уже не помню ее имени. А даже если б
помнил, то не назвал бы его, как и не сказал бы, где она живет.  Мне  бы
не хотелось, чтобы люди разыскивали ее и беспокоили вопросами, ответы на
которые она, возможно, хотела бы держать в тайне. Но вот  что  я  скажу.
Она была  ведуньей  и  обладала  истинным  зрением.  Так  что  если  она
написала, что был рожден Создатель, то я верю в это и  поэтому  оставляю
ее слова в моей Книге".
   "Мне бы хотелось когда-нибудь узнать ее историю",  сказал  Алвин.  "Я
хочу знать, почему эти буквы были такими яркими.
   Он поднял взгляд и увидел, как Мама и  Сказитель  настойчиво  смотрят
друг другу в глаза.
   И затем, на задворках зрения, там, где он  почти  видел,  но  не  мог
остановить  свой  взгляд,  он  почувствовал   Разрушителя,   невидимого,
дрожащего, ждущего в нетерпении, когда наступит его время раздробить мир
на части. И не успев задуматься над тем, что он  делает,  Алвин  вытащил
перед своей рубахи из штанов  и  связал  концы  ее  вместе.  Разрушитель
содрогнулся и исчез из поля зрения.

Глава 11

МЕЛЬНИЧНЫЙ ЖЕРНОВ

   Сказитель проснулся из-за того, что кто-то  тряс  его  за  плечо.  За
дверями еще кромешная темень,  но  уже  пора  в  путь.  Он  сел,  слегка
потянулся и с удовольствием ощутил, что за ночи,  проведенные  в  мягкой
постели, ноющая боль в костях совершенно прошла. Я смог бы привыкнуть  к
этому, подумал он. Мне могло бы понравиться жить здесь.
   Бекон был таким сочным, что даже отсюда было слышно, как он шипит  на
кухне. Сказитель уже почти надел  ботинки,  когда  в  комнату  постучала
Мэри. "Я уже более или менее прилично одет", сообщил он. Она вошла, неся
в руках две пары толстых шерстяных чулок. "Я связала их  сама",  сказала
она.
   "Таких толстых носков мне не купить бы и в  Филадельфии".  "У  нас  в
Уоббиш зима очень холодная и...", Мэри не закончила. Страшно  смущенная,
она качнула головой и стремглав выбежала из комнаты.  Сказитель  натянул
чулки, затем надел на них ботинки  и  довольно  улыбнулся.  Он  не  имел
ничего против того, чтобы принимать маленькие подарки вроде этого.  Ведь
он работал не хуже других и сделал немало для подготовки фермы  к  зиме.
Сказитель был очень хорошим кровельщиком - любил карабкаться вверх и  не
боялся высоты. Так что и он приложил свою руку к тому, что дом,  амбары,
сараи и курятники будут всю зиму сухими и  теплыми.  И,  хотя  никто  не
просил его заниматься этим, он подготовил мельницу к установке  жернова.
И лично  загрузил  всю  солому  с  пола  мельницы,  все  пять  фургонов.
Близнецы, женившиеся только этим летом и  не  успевшие  еще  обзавестись
собственными фермами, перевезли сено в большой амбар. За все  это  время
сам Миллер даже не прикоснулся к вилам. Сказитель не  особо  беспокоился
из-за этого, как и сам Миллер.
   Но было и многое другое, что складывалось не так удачно. Та-Кумсав со
своими  Краснокожими  Шауни  согнал  большинство  фермеров   с   земель,
находящихся ниже Картхэджа, и все были очень встревожены.  Конечно,  это
очень хорошо, что Пророк  основал  там,  за  рекой  большой  город,  где
поселились тысячи Краснокожих, обещавших никогда ни на кого не поднимать
руки. Но было множество Краснокожих  считавших,  как  и  Та-Кумсав,  что
неплохо было бы прогнать Белых к побережью Атлантики и пусть они  плывут
себе назад в Европу, на  кораблях  или  без  них.  Они  хотели  войны  и
поговаривали, что Билл Харрисон в Картхэдже только рад раздуванию  огня,
не говоря уже о французах в Детройте, всегда подстрекавших Краснокожих к
нападению на американских поселенцев в стране, которую они провозгласили
частью Канады. Народ в Вигор-Черче постоянно обсуждал все эти  дела,  но
Сказитель знал, что Миллер не относится  к  этому  серьезно.  Он  считал
Краснокожих чем-то вроде шутов способных думать только  о  том,  как  бы
побыстрей  накачаться  виски.  Сказитель  уже  встречался  с   подобными
представлениями прежде, но только в Новой Англии.  Казалось  янки  и  не
приходило в голову, что все чего-нибудь стоящие индейцы из Новой  Англии
давно уже перебрались в Ирракву. Янки наверняка по другому взглянули  бы
на Краснокожих, если бы знали то, что  индейцы  из  Ирраквы  работают  с
паровыми машинами, привезенными прямо из Англии  и  то,  что  на  Фингер
Лэйке Белый по имени Эли Уитни помогает строить фабрику,  которая  будет
изготавливать ружья в двадцать раз быстрее обычного.  Когда-нибудь  янки
еще  предстоит  очнуться  и  осознать,  что  Краснокожие  вовсе  не  все
беспробудные пьяницы и некоторым Белым придется изрядно попотеть,  чтобы
не отстать от них.
   В то же время, однако, Миллер не  придавал  значения  и  воинственным
замыслам. "Всем известно, что где-то там в лесах Краснокожие.  Никто  не
может помешать им там шляться, но у  меня  пока  не  пропало  ни  одного
цыпленка, так что не о чем и тревожиться."
   "Еще бекона?" спросил Миллер. Он подвинул блюдо с беконом через  стол
ближе к Сказителю.
   "Я не привык много есть по утрам", ответил Сказитель. "С тех пор, как
я живу с вами, за каждым обедом я съедаю больше, чем  обычно  за  день."
"Вам неплохо было бы нарастить немного мяса на костях", сказала Фэйт.
   Она положила ему несколько горячих лепешек, обмазанных медом.
   "Но я больше не могу съесть  ни  кусочка",  запротестовал  Сказитель.
Лепешки исчезли с тарелки. "Вот они мне и  попались",  воскликнул  Алвин
младший.
   "Никогда не лезь так через стол," сказал Миллер.  "К  тому  же,  двух
лепешек тебе не съесть."
   Ал-младший на удивление быстро доказал отцу его неправоту. Затем  они
смыли мед с рук, надели рукавицы и вышли  к  фургону.  Первые  проблески
света уже показались на востоке, когда подъехали живущие ближе к поселку
Дэвид и Калм. Ал-младший вскарабкался на заднюю часть фургона туда,  где
лежали  инструменты,  веревки,  палатки  и  продовольствие   -   пройдет
несколько дней прежде чем они вернутся назад.
   " Ну так, кого мы ждем -  близнецов  и  Мишура?"  спросил  Сказитель.
Миллер запрыгнул на сидение фургона. "Мишур уже впереди,  рубит  деревья
для саней. А Вэйстнот с Вонтнотом остаются  тут,  чтобы  позаботиться  о
наших фермах", он усмехнулся. "Ведь мы же не можем оставить  женщин  без
зашиты  после  всех  этих  разговоров  о  диких  Краснокожих,  рыскаюших
вокруг?" Сказитель ухмыльнулся в ответ. Хорошо, что Миллер на самом деле
вовсе не так беспечен, как кажется.
   Путь  к  каменоломне  был  неблизок.  По  дороге  они  проехали  мимо
разбитого фургона с расколотым камнем посреди.  "Это  была  наша  первая
попытка," сказал Миллер. "Но ось  рассохлась,  ее  заклинило,  когда  мы
съезжали с холма и фургон обрушился под весом камня."
   Они подъехали к довольно большой реке и  Миллер  рассказал,  как  они
дважды пытались сплавить камень для жернова на плоту, но оба  раза  плот
переворачивался и тонул.
   "Нам не везло," сказал Миллер, но вид у  него  при  этом  был  такой,
будто он винит в неудаче кого-то или что-то лично.
   "Вот почему на этот раз мы используем сани  и  жерди?"  сказал  Алвин
младший, перегнувшись  через  спинку  сидения.  "Некуда  падать,  нечему
ломаться, а если и сломается, то не проблема найти замену  -  это  всего
лишь бревна." "Если только не пойдет дождь," сказал Миллер. "Или снег."
   "Небо выглядит достаточно чистым,"  сказал  Сказитель.  "Небо  врет,"
сказал Миллер. "Когда я собираюсь что-нибудь сделать, вода всегда встает
на моем пути."
   Когда они добрались до каменоломни, солнце уже давно  встало,  но  до
полудня было еще далеко. Конечно,  обратный  путь  будет  куда  длинней.
Мишур уже успел завалить шесть прочных  молодых  деревьев  и  еще  около
двадцати поменьше. Дэвид и Калм сразу принялись  обрубать  сучья,  чтобы
сделать жерди как можно более круглыми. К  удивлению  Сказителя,  именно
Алвин-младший взял сумку с  каменотесным  инструментом  и  отправился  к
скалам. "Ты куда?" поинтересовался Сказитель.
   "Мне надо подыскать местечко получше, чтобы вырубить камень," ответил
Алвин-младший.
   "У него хороший глаз на камни," сказал Миллер. Но он явно чего-то  не
договаривал.
   "А когда ты найдешь камень, то что  станешь  делать  тогда?"  спросил
Сказитель.
   "Ясное дело, стану  рубить  его."  Алвин  вразвалку  пошел  вверх  по
дорожке с высокомерием мальчика, собирающегося делать  работу  взрослого
мужчины. "И хорошая рука тоже," добавил Миллер.
   "Но ему всего десять лет," изумился Сказитель.
   "Он вырубил свой первый камень, когда ему было шесть."
   "Так ты говоришь, у него дар?"
   "Я ничего такого не говорю."
   "Может ты все же объяснишь мне, Алвин Миллер. Скажи мне, ты  случайно
не седьмой сын?"
   "А почему ты спрашиваешь?"
   "Те кто знают в этом толк, говорят, что  седьмой  сын  седьмого  сына
рождается со знанием о том,  как  выглядят  веши  под  их  поверхностью.
Поэтому из них выходят  такие  хорошие  лозоискатели  воды".  "Так  вот,
значит, что они говорят?"
   Мишур поднялся к ним и, уперев руки в бока, раздраженно посмотрел  на
отца. "Па, почему ты не сказал ему все? Вокруг все знают  об  этом."  "Я
думаю, что Сказитель уже знает гораздо больше,  чем  мне  бы  хотелось."
"Это просто неблагородно по  отношению  к  человеку,  который  с  лихвой
доказал, что он нам друг."
   "Он не должен мне рассказывать ничего, что  не  хотел  бы  говорить",
возразил Сказитель.
   "Тогда я скажу тебе," сказал Мишур. "Это правда, Па -  седьмой  сын."
"Как и Ал-младший," сказал Сказитель. "Я угадал? Ты никогда  не  говорил
этого, но я догадался. Когда человек называет сына своим именем, то  это
либо первенец, либо седьмой сын."
   "Наш старший брат, Вигор, погиб в Хатрак-ривер через несколько  минут
после рождения Алвина-младшего."
   "Хатрак," произнес Сказитель.
   "Ты знаешь это место?" спросил Мишур.
   "Я знаю все места. Но почему-то мне кажется, что именно это  место  я
уже недавно  вспоминал,  но  не  могу  припомнить  почему.  Седьмой  сын
седьмого сына. Так он волшебством добудет жерновичный камень из скалы?"
   "Мы не говорим об этом так," сказал Мишур.
   "Он рубит камень," сказал Миллер. "Как любой каменотес."
   "Он большой мальчик, но все-таки мальчик," сказал Сказитель.  "Скажем
так, когда он рубит камень," сказал Мишур. "То  он  оказывается  малость
помягче, чем когда это делаю я."
   "Я был бы очень признателен," сказал Миллер. "Если бы вы  отправились
вниз и помогли с обрубкой сучьев  и  обстругиванием  жердей.  Нам  нужны
крепкие сани и надежные колеса."
   Сказителю было ясно как день, что имелось в виду: "Отправляйся вниз и
не задавай лишних вопросов об Але-младшем."
   Поэтому  Сказитель  проработал  под  звук  равномерного  позвякивания
железа о камень все утро с Дэвидом,  Мишуром  и  Калмом.  Этот  стук,  с
которым Алвин-младший вырубал камень, задавал  ритм  работе  всех,  хотя
никто об этом не говорил.
   Впрочем, Сказитель не принадлежал к числу людей,  способных  работать
молча. Поскольку все остальные были малоразговорчивы, постоянно  говорил
он сам. И так как они не были детьми, его истории не были, как обычно, о
героях и трагической смерти.
   Большую часть дня он посвятил саге о Джоне Адамсе. О том, как его дом
был сожжен толпой в Бостоне,  после  того,  как  он  добился  оправдания
десяти женщин, обвиненных в ведьмовстве. Как Алекс  Гамильтон  пригласил
его на остров Манхэттен, где они основали адвокатскую контору. Как через
десять  лет   смогли   убедить   голландское   правительство   разрешить
неограниченную  эмиграцию  неголландцев  до  тех  пор,  пока  англичане,
шотландцы, валлийцы и ирландцы не стали большинством в Новом  Амстердаме
и Новом Орэндже, и значительным меньшинством в Новой Голландии. Так  они
добились того, что английский стал вторым государственным языком в  1780
году, как раз вовремя для того, чтобы голландские колонии стали тремя из
семи штатов, первыми подписавших Американский Договор.
   "Готов биться об заклад,  что  голландцы  возненавидели  этих  ребят,
когда те добились своего," сказал Дэвид.
   "Э нет, они были куда лучшими политиками, чем ты  думаешь,"  возразил
Сказитель.  "Оба  они  выучились  говорить  по-голландски  лучше  многих
голландцев и отдали детей в голландские школы. Они настолько  слились  с
голландцами, ребятки, что на выборах  в  президенты  Соединенных  Штатов
Джек  Адамс  получил  больше  голосов  в   голландских   районах   Новых
Нидерландов, чем среди шотландцев или ирландцев."
   "Думаешь, если бы я выставил себя на выборы мэра, то все эти шведы  с
голландцами, живущие вниз по реке стали бы за меня голосовать?" "Даже  я
не стал бы голосовать за тебя," сказал  Калм.  "А  я  бы  стал,"  сказал
Мишур. "Я надеюсь, что когда-нибудь ты будешь избираться в мэры".
   "Он не сможет избираться в мэры," сказал Калм. "У нас  тут  толком  и
города-то нет."
   "Город будет," сказал Сказитель. "Я уже видел,  как  это  происходит.
Как только начнет работать ваша мельница, вскорости  сотни  три  человек
поселятся между мельницей и Вигор-Черч."
   "Ты так думаешь?"
   "Даже сейчас люди три - четыре раза в  год  ездят  в  Лавку  Армора,"
сказал Сказитель. "Но когда они смогут получать здесь  муку,  то  станут
приезжать гораздо чаше. К тому же  они  будут  охотнее  ездить  на  вашу
мельницу, чем на какую-нибудь еще, потому что к ней идет хорошая  дорога
с крепкими мостами." "Если мельница станет давать доход," сказал  Мишур.
"Па наверняка пошлет за Бурровским камнем во Францию. У нас был такой  в
Вест Хемпшире, до того как паводок  унес  нашу  мельницу.  И  Бурровский
камень дает белую муку отличного помола."
   "А белая мука дает хороший заработок," сказал  Дэвид.  "Мы,  старшие,
помним те времена," он улыбнулся с важным видом. "Тогда  мы  были  почти
богачами."
   "Так что," сказал Сказитель. "Когда сюда повалит такая толпа  народа,
то здесь будут не просто лавка, церковь и мельница. Вниз по Уоббиш  есть
прекрасная белая глина. Какой-нибудь гончар обязательно захочет основать
там  свое  дело,  изготовлять  глиняную  посуду  и  керамику  для   всей
территории." "Хотел бы я, чтобы это произошло  поскорее,"  сказал  Калм.
"Моя  жена  говорит,  что  ей  осточертело  подавать  еду  на  оловянных
тарелках." "Так вот и растут города," сказал Сказитель. "Хорошая  лавка,
церковь, потом мельница, потом гончарная мастерская.  Ну  еще  кирпичный
заводик. И когда город уже вырастет..."
   "Дэвид может стать мэром," сказал Калм.
   "Только не я," сказал Дэвид. "Вся эта политическая  суматоха  не  для
меня. Это Армор хочет стать мэром, а вовсе  не  я."  "Армор  хочет  быть
королем," сказал Калм.
   "Нехорошо так говорить," сказал Дэвид.
   "Но это правда," сказал Калм. "Он бы захотел  стать  Богом,  если  бы
местечко было свободно."
   "Калм и Армор не особенно ладят," объяснил Мишур Сказителю.
   "Хороший муж не станет звать жену ведьмой," сердито сказал Калм.
   "А почему он так ее называет?" спросил Сказитель. "Сейчас  он  больше
ее так не  зовет",  сказал  Мишур.  "Она  обещала  ему  больше  этим  не
заниматься. Я говорю о ее даре к кухонной работе.  Это  просто  позор  -
заставлять женщину вести хозяйство только при помощи ее рук".  "Хватит",
сказал Дэвид. Уголком глаза Мишур уловил его предостерегающий взгляд.
   Они явно не доверяли  Сказителю  достаточно,  чтобы  говорить  полную
правду. Поэтому Сказитель решил дать им знать, что этот секрет  ему  уже
известен. "Мне кажется, она  делает  больше,  чем  догадывается  Армор",
сказал он. "Я видел у них в передней над дверью  замысловато  сплетенный
из трав оберег. И она использовала на нем умиротворение прямо перед моим
носом в тот день, когда я пришел в их дом".
   Тут работа приостановилась, хотя и всего на мгновение. Никто на  него
даже не взглянул, хотя где-то около секунды они провели в неподвижности.
Сказитель дал понять что, зная секрет Элеонор, не выдал  его  никому  из
посторонних. Включая Армора-оф-Год Вивера. И все-таки, хотя он уже  знал
эту тайну, они сочли излишним еще раз говорить об этом. Так что  они  не
сказали ничего, молча продолжая обрубать  ветки  и  обстругивать  сучья.
Сказитель первым нарушил тишину, возвращаясь к прежней  теме.  "Скоро  в
этих западных землях будет достаточно народу для того, чтобы  они  стали
штатами и смогли просить о  присоединении  к  Американскому  Договору  -
теперь это  лишь  вопрос  времени.  Когда  же  это  произойдет,  то  тут
потребуются честные люди, чтобы встать во главе власти".
   "В  этих  местах  ты  не  найдешь  ни  Гамильтона,  ни   Адамса,   ни
Джефферсона", сказал Дэвид.
   "Может и так", сказал Сказитель. "Но если вы, старожилы, не  учредите
собственное правительство, то готов побиться об  заклад,  что  вскорости
найдется немало городских, которые захотят сделать это  за  вас.  Именно
так Аарон  Бурр  стал  губернатором  Сасквахэнни,  пока  Дэниел  Бун  не
пристрелил его в девяносто девятом".
   "Ты говоришь так, как будто это  было  убийство",  сказал  Мишур.  "Я
думаю, это была честная дуэль".
   "По-моему",  сказал  Сказитель.  "Дуэль  -  это  когда   двое   убийц
договариваются, что будут пытаться убить друг друга по очереди". "Только
не  тогда,  когда  один  из  них  -  одетый  в  бычью  кожу  деревенский
парень-старожил, а другой - лживый городской мошенник", сказал Мишур. "Я
не хочу, чтобы какой-нибудь  там  Аарон  Бурр  стал  губернатором  штата
Уоббиш", сказал Дэвид. "А Билл Харрисон из Картхэдж-Сити - именно  такой
тип. Я лучше бы проголосовал за Армора, чем за него".
   "А я бы лучше проголосовал за тебя, чем за Армора". Дэвид хмыкнул. Он
продолжал  обвязывать  веревку  вокруг  обструганных  жердей.  Сказитель
занимался тем же с другой стороны. Когда же они  встретились,  Сказитель
взялся за оба конца веревки и стал связывать их друг с другом.
   "Погоди-ка с этим", сказал  Мишур.  "Я  пойду  кликну  Ала-младшего".
Мишур неторопливо отправился  вверх  по  склону  каменоломни.  Сказитель
отпустил концы веревок. "Вы хотите, чтобы  Алвин-младший  завязал  узел?
Мне казалось, что взрослые люди вроде вас завязали бы его крепче".
   Дэвид замялся. "Ну, у него дар".
   "Неужто никто из вас не владеет собственными дарами?"
   "Почему, у нас есть несколько своих".
   "У Дэвида дар обращаться с  женщинами",  сказал  Калм.  "Калм  лучший
танцор на вечеринках. А еще никто так не играет на скрипке, как  он.  Не
всегда попадает в такт, но зато наяривает все время без продыху".
   "Мишур настоящий стрелок", сказал Калм. "Он  видит  так  далеко,  как
большинству из нас не увидать".
   "У нас много разных даров", сказал  Дэвид.  "Близнецы  всегда  знают,
когда начинается какая-нибудь заваруха и попадают туда как раз вовремя".
"И Па, он может объединять разные части в целое. Когда мы делаем мебель,
то всегда зовем его приладить деревянные стыки".
   "У женщин свои женские дары"
   "Но", сказал Калм. "Никто не  может  сравниться  с  Алвином-младшим".
Дэвид согласно кивнул. "И к тому же, Сказитель, похоже, что  он  сам  об
этом не знает. Он всегда вроде как удивляется, когда у него все выходит.
И его прямо распирает от гордости, когда мы даем ему работу.  Я  никогда
не видел, чтобы он заносился перед кем-нибудь, потому что у него  больше
даров". "Он хороший мальчик", сказал Калм.
   "Немного неуклюжий", сказал Дэвид.
   "Нет, я бы так не сказал", сказал Калм. "Обычно, это не его вина".
   "Скажем так, с ним чаше других случаются  всякие  неприятности".  "Не
думаю, что он мог бы оказаться злосчастником или что-то вроде этого".
   "Вряд ли он злосчастник".
   Сказитель отметил про себя, что они сказали это одновременно.  Но  он
не подал виду, что заметил  их  оплошность.  В  конце  концов  несчастье
приходит тогда, когда о нем говорят не двумя, а тремя голосами. Так  что
лучшим способом исправить  их  неосторожность  будет  просто  помолчать.
Братья тоже быстро опомнились и замолчали.
   Через некоторое время Мишур с Алом-младшим спустились вниз  с  холма.
Сказитель не должен был нарушать молчание, потому что  он  уже  принимал
участие в разговоре о злосчастнике. И будет еще хуже, если заговорит сам
Алвин, потому что именно о нем шла речь.  Поэтому  Сказитель  пристально
посмотрел в глаза Мишуру, пытаясь дать ему понять, что заговорить первым
должен он.
   Мишур ответил на вопрос, который, как  ему  казалось,  ему  задавали:
"Папа стоит наверху, на скале. Наблюдает".
   Сказитель услышал, как Калм с Дэвидом вздохнули с облегчением. В том,
что  сказал  третий,  не  было  ничего  о   злосчастниках,   и   поэтому
Алвин-младший был в безопасности.
   Теперь у Сказителя появилось время удивиться, почему Миллер  считает,
что ему  необходимо  не  спускать  глаз  с  каменоломни.  "А  что  может
случиться с камнем? Я никогда  не  слышал,  чтобы  Краснокожие  воровали
камни".  Мишур  подмигнул  ему.  "Иногда  здесь  творятся  чудные  дела.
Особенно с мельничными жерновами".
   Алвин уже завязывал узлы, перешучиваясь с Дэвидом и  Калмом.  Он  изо
всех сил старался связать веревки покрепче, но Сказитель видел. что  его
дар проявлялся вовсе не в вязании узлов. Когда  Алвин-младший  затягивал
веревки, они слегка закручивались и врезались в дерево, сжимая жерди  до
тех пор, пока они не  становились  почти  сплошным  куском  дерева.  Это
происходило едва заметно, и если бы Сказитель не вглядывался, то вряд ли
что-нибудь  заметил  бы.  Но  это  происходило.   Все,   что   завязывал
Алвин-младший, было связано на совесть.
   "Связано  так,  что  сгодилось  бы  и  для  плота",  отступив   назад
полюбоваться работой, сказал Алвин-младший.
   "Ну, на этот раз он поплывет по твердой  земле",  сказал  Мишур.  "Па
сказал, что на этот раз он даже мочиться в воду  не  станет".  Поскольку
солнце было уже низко на западе, они принялись разжигать костер. Днем их
грела работа, но ночью понадобится  огонь,  чтобы  отпугивать  зверей  и
спасаться от осеннего холода.
   Миллер так и не спустился вниз даже на ужин, и  когда  Калм  собрался
отнести еду отцу на вершину холма, Сказитель предложил отправиться с ним
вместе.
   "Ну, я не знаю", сказал Калм. "По-моему, тебе незачем это делать".
   "Я этого хочу".
   "Па... ему не нравится, если в такое время у  камня  соберется  много
народу". Калм выглядел слегка смущенным. "Понимаешь, он мельник,  и  это
его камень".
   "Один я - это не много народу. Калм не стал больше ничего говорить  и
Сказитель отправился за ним по тропе среди камней. По дороге они  прошли
мимо следов, оставшихся после вытесывания первых двух  камней.  Осколки,
оставшиеся от них, были  использованы,  чтобы  сделать  ровным  покрытие
дорожки от  скалы  до  подножия.  Ниши  были  почти  идеально  круглыми.
Сказитель и прежде имел дело с каменотесными  работами,  но  никогда  не
видел, чтобы кто-нибудь рубил камень так -  чтобы  он  сразу  становился
круглым без дополнительной обработки.  Обычно  вырубалась  целая  глыба,
которая позже закруглялась на земле. Было много причин делать это именно
таким образом, но самой главной была та, что  заднюю  часть  камня  было
просто невозможно обрабатывать, пока глыба не вырублена из  скалы.  Калм
не замедлял шага, поэтому Сказитель не смог посмотреть поближе, но, судя
по всему, не было никаких следов того, что каменотес в этой  каменоломне
как-то обрабатывал заднюю часть камня.
   В новом месте все выглядело точно  так  же.  Миллер  сгребал  осколки
камня вниз по склону.  Сказитель  встал  за  его  спиной  и  принялся  в
последних лучах дневного света рассматривать скалу. Всего за один  день,
работая в одиночку, Алвин-младший придал  нужную  форму  передней  части
камня и сколол все лишнее по  окружности.  И  хотя  камень  еще  не  был
отделен от поверхности скалы, он уже был фактически отполированным. И  к
тому же была уже проделана центральная дыра для присоединения жернова  к
механизму мельницы. И не было  никакой  видимой  возможности  установить
резец так, чтобы обрубить обратную сторону. "Да, у парня настоящий дар",
сказал Сказитель.
   Миллер согласно пробурчал.
   "Я слышал, ты собираешься провести ночь здесь".
   "Правильно слышал".
   "Не имеешь ничего против, если я составлю тебе компанию?"
   Калм закатил глаза.
   Но чуть помедлив, Миллер пожал плечами. "Устраивайся".  Калм  смотрел
на Сказителя широко открытыми глазами и поднял брови, как бы говоря, что
чудеса еще случаются.
   Поставив  ужин  Миллера  на  землю,  Калм  ушел.  Миллер  уселся   на
расчищенном от осколков пятачке. "Ты уже ел?"
   "Я соберу дрова для ночного  костра",  сказал  Сказитель.  "Пока  еще
светло. Ешь ты."
   "Постерегись змей", сказал Миллер. "Они  почти  все  уже  заснули  на
зиму, но всякое бывает".
   Сказитель смотрел себе под ноги, ища змей, но ни одной не  обнаружил.
И вскоре у них уже пылал хороший костер, сложенный  из  больших  бревен,
которые будут гореть всю ночь.
   Завернувшись в свои одеяла, они  лежали  в  свете  костра.  Сказителю
казалось, что Миллер мог бы найти землю помягче в  нескольких  ярдах  от
каменоломни. Но, видимо, ему было важней иметь камень  все  время  перед
глазами.
   Сказитель начал разговор. Тихо, но настойчиво он говорил о  том,  как
тяжело, наверное, быть отцом, видеть, как растут сыновья,  возлагать  на
них столько надежд, но в то же время знать, что  в  любой  момент  может
прийти смерть и забрать кого-нибудь из них. Тема была выбрана правильно,
потому что вскоре уже говорил только Миллер. Он рассказал о том, как его
первенец Вигор погиб в Хатрак-ривер всего через  несколько  минут  после
рождения Алвина-младшего. А потом стал рассказывать о  тех  бесчисленных
случаях, когда Алвин-младший чуть  было  не  погиб  сам.  "Всегда  из-за
воды", сказал он в конце своего рассказа. "Никто мне не  верит,  но  это
так. Всегда вода". "Весь вопрос в том", сказал Сказитель.  "Пытается  ли
вода совершить злое дело, убив ни в чем не повинного мальчика?  Или  она
творит добро, пытаясь уничтожить злую силу?"
   Такой вопрос многих бы рассердил, но Сказитель уже перестал  пытаться
угадать, когда и  почему  Миллер  выходит  из  себя.  На  этот  раз  все
обошлось. "Я сам  думал  об  этом",  сказал  Миллер.  "Я  давно  за  ним
наблюдаю, Сказитель. Конечно, у него  явно  есть  дар  вызывать  к  себе
любовь других. Даже своих сестер. Они нещадно его изводят  с  тех  самых
пор, как он стал достаточно большим, чтобы суметь плюнуть им  в  еду.  И
среди них уже не найдется ни одной, кто не нашла бы способа  преподнести
ему сюрприз не из числа тех, которые дарят  на  Рождество.  Они  сшивали
вместе его носки, пачкали сажей сиденье уборной, утыкивали иголками  его
ночную рубашку, и все же все они готовы умереть за него".
   "Я  знаю",  сказал  Сказитель.  "что  многие  люди   обладают   даром
завоевывать любовь других, не заслуживая этого".
   "Я тоже этого боялся", сказал Миллер. "Но мальчик сам не  подозревает
о своем даре. Он не заставляет людей делать  то,  что  хочется  ему.  Он
позволяет мне наказывать его, когда он  не  прав.  А  ведь  если  бы  он
захотел, то смог бы меня остановить".
   "Как?"
   "Потому что он знает, что  иногда  я  гляжу  на  него  и  вижу  моего
мальчика Вигора, моего первенца, и тогда я  не  способен  причинить  ему
никакого вреда, даже если этот вред пойдет ему на пользу".
   Может, эта причина отчасти и правда, подумал Сказитель. Но правда  не
вся.
   Чуть позднее, когда Сказитель пошевелил костер,  чтобы  дерево  лучше
разгорелось, Миллер наконец-то рассказал ему ту самую  историю,  которую
Сказитель хотел от него услышать.
   "У меня есть история", сказал  он.  "которая  может  пригодиться  для
твоей книги".
   "Давай посмотрим, что это за история", сказал Сказитель.
   "Впрочем, произошла она не со мной".
   "Надо, чтобы это было бы что-то, что ты  видел  бы  своими  глазами",
сказал Сказитель. "Я слышал самые причудливые истории, о которых  кто-то
слышал, что они произошли с друзьями их друзей". "О, я  видел  это  сам.
Все это происходит на протяжении многих лет  и  я  уже  говорил  с  этим
человеком несколько раз. Это один из шведов, живущих ниже по реке, и  он
говорит по-английски так же хорошо, как  и  я.  Когда  он  только-только
приехал, мы помогли ему поставить хижину и амбар,  это  было  через  год
после нашего приезда. Я тогда,  помню,  еще  к  нему  присматривался.  В
общем, был у  него  мальчик,  светловолосый  шведский  мальчик,  ну,  ты
знаешь, какими они бывают".
   "Волосы почти белого цвета?"
   "Как изморозь на утреннем солнце, такие белые, и еще сверкающие.
   Прекрасный мальчик".
   "Могу себе представить", сказал Сказитель.
   "Ну, и папа очень любил  его.  Больше  своей  жизни.  Ты  знаешь  эту
историю из Библии, про отца, который отдал своему мальчику  разноцветную
одежду?" "Слыхал".
   "Вот так и он любил своего мальчика. Но я собственными глазами  видел
как, когда они вдвоем шли вдоль реки, отец вдруг вроде как споткнулся  и
взял да столкнул своего сына, отправил парня кувырком  прямо  в  Уоббиш.
Ну, в общем, потом мальчишка зацепился за какую-то корягу и мы  с  отцом
помогли ему выбраться на берег, но все это было ужасно - ведь  отец  мог
убить своего собственного сына. Конечно, он сделал это  не  нарочно,  но
это не помешало бы мальчику погибнуть, а отцу всю  жизнь  винить  себя".
"Мне кажется, отец этого не смог бы пережить". "Конечно. Вскоре я с  ним
встретился. Он тогда колол дрова, и вдруг  ни  с  того  ни  с  сего  так
замахнулся топором, что если бы мальчик в этот момент не поскользнулся и
не упал бы, то топор угодил бы ему прямо в голову, а мне еще не довелось
встретить никого, кто после такого  удара  остался  бы  в  живых".  "Мне
тоже".
   "И тогда я попытался представить себе, как это могло произойти. О чем
мог думать отец. Поэтому однажды я подошел к нему и спросил: "Нильс,  ты
должен  быть  поосторожнее  с  этим  мальчиком.  Если  ты   будешь   так
размахивать топором, то когда-нибудь снесешь ему голову". И Нильс сказал
мне, "Мистер Миллер, это была не случайность". Знаешь, я  прямо  ошалел.
Как это так, не случайность?  И  он  сказал  мне,  "Ты  не  можешь  себе
представить,  каково  мне  приходится.  Иногда  мне  кажется,  что  меня
околдовала какая-нибудь ведьма или в меня вселился дьявол, но в тот день
я просто работал себе и думал о том, как я люблю этого  мальчика,  когда
внезапно мне захотелось его убить. Впервые меня  посетило  это  чувство,
когда он был еще младенцем и  я  стоял  на  лестнице  с  ним  на  руках.
Какой-то голос вдруг сказал мне: "Сбрось его вниз!". И  я  по-настоящему
хотел это сделать, хотя в то же  время  знал,  что  это  было  бы  самое
ужасное дело на свете. Мне хотелось сбросить его вниз так,  как  ребенку
хочется раздавить таракана коробкой. Я хотел увидеть, как от удара о пол
треснет его голова.
   Ну, я поборол это чувство, загнал его далеко внутрь и прижал  к  себе
моего мальчика так крепко, будто хотел придушить его. И  потом,  положив
его назад в люльку, я уже знал, что никогда больше не смогу пронести его
по лестнице.
   Но ведь не мог же я вообще никогда к нему не подходить! Это  был  мой
мальчик и он вырос таким умным, добрым и прекрасным, что  я  не  мог  не
полюбить его. Когда я пытался держаться от  него  подальше,  он  плакал,
потому что его папа с ним не играет. Но если я был с ним, то это чувство
возвращалось снова и снова. Не каждый  день,  но  часто,  и  иногда  так
внезапно, что я делал что-нибудь, не успев осознать что делаю. Так  было
и в тот день, когда я столкнул его в воду, я всего лишь оступился, всего
лишь подтолкнул его, но я знал,  что  делаю  неверный  шаг  и  не  успел
остановиться. И я знаю, что когда-нибудь я  опять  не  смогу  остановить
себя, я не хочу этого, но когда-нибудь, когда этот  мальчик  окажется  у
меня  под  рукой,  я  убью  его".  Сказитель  видел,  как  рука  Миллера
шевельнулась, как если бы он хотел смахнуть слезу со своей щеки.
   "Ведь это очень странно", сказал Миллер. "Когда кто-нибудь  чувствует
что-либо подобное к своему сыну".
   "А у этого человека есть другие сыновья?"
   "Несколько. А что?"
   "Мне просто хотелось бы знать, чувствовал ли он желание  убить  и  их
тоже".
   "Никакого, никогда. Я спрашивал его. Я спрашивал и он сказал, нет, ни
капли".
   "Ну так, мистер Миллер, что же ты сказал ему?"
   Миллер несколько раз вдохнул и выдохнул. "Я не знал, что ему сказать.
Некоторых вашей человеку вроде меня просто не понять.  Например,  почему
вода пытается убить моего сына Алвина. И этот швед своего  сына.  Может,
есть  дети,  которым  просто  не  суждено  выжить.  А  ты  что  думаешь,
Сказитель?" "Я думаю, что есть дети, чья жизнь так важна, что  кто-то  -
какая-то сила в этом мире - может хотеть их смерти.  Но  всегда  есть  и
другие  силы,  может,  даже  более  мощные,  которым  нужно,  чтобы  они
оставались живыми". "Тогда почему эти силы  не  проявляются,  Сказитель?
Почему не появится какая-нибудь небесная сила, не подойдет к этому шведу
и не скажет: "Не бойся,  твой  мальчик  в  безопасности,  даже  от  тебя
самого"?" "Может,  эти  силы  не  говорят  словами.  Может,  они  просто
действуют".
   "Пока действует только сила, желающая смерти". "Я ничего не  знаю  об
этом шведском мальчике", сказал Сказитель. "но мне кажется, что твой сын
кем-то очень сильно защищен. Судя по  тому  что  ты  рассказал,  он  уже
десять раз должен был погибнуть". "Это верно".
   "Мне кажется, он находится под чьей-то зашитой".
   "Не очень-то надежной".
   "Но вода ведь так и не смогла добраться до него?"
   "Ей почти удалось это сделать, Сказитель".
   "И с этим шведским мальчиком то же самое. Я знаю, что кто-то защищает
его".
   "Кто же?", спросил Миллер.
   "Ну как кто, его собственный отец".
   "Отец - его враг", сказал Миллер.
   "Я так не думаю", сказал Сказитель. "Ты не слышал о  том,  как  часто
отцы случайно убивают своих детей? Они идут на охоту и пуля  летит  мимо
цели. Фургон наезжает на ребенка или обрушивается на него. Это случается
постоянно. Может быть, эти отцы не понимают,  что  происходит.  Но  этот
швед осторожен, он замечает, что происходит, старается следить за  собой
и всегда вовремя останавливается".
   Голос Миллера зазвучал не так безнадежно.  "Ты  говоришь  так,  будто
этот отец не такой уж плохой человек".
   "Если бы он был плох, мистер Миллер, его мальчик  давно  был  бы  уже
мертв и похоронен".
   "Может быть. Может быть".
   Миллер надолго задумался. Так надолго, что Сказитель начал уже слегка
подремывать. Он очнулся, когда Миллер уже говорил:
   "... и лучше не становилось, а все хуже и хуже. Труднее защищаться от
этого чувства. Не так давно он стоял на чердаке в своей... своем  амбаре
и сбрасывал вилами солому вниз. А внизу стоял его мальчик и все, что ему
нужно было сделать - это случайно выпустить вилы из рук так,  чтобы  они
упали вниз, легче ничего не придумаешь, он мог бы потом сказать, что они
выскользнули и никто бы ничего не узнал. Пусть  себе  летят  и  проткнут
мальчика насквозь. И он был готов это сделать. Ты понимаешь  меня?  Было
так тяжело с этим бороться, куда труднее чем прежде, и он просто сдался.
Решил уже, что он возьмет и сделает это. И в этот самый момент в  дверях
появился незнакомец и закричал: "Нет!". И тогда я опустил вилы", так  он
сказал. "я опустил вилы, но меня  всего  так  трясло,  что  я  едва  мог
ходить. Я знал, что незнакомец увидел меня в тот момент, когда в  сердце
моем царило убийство, и он должен был подумать,  что  я  самый  страшный
человек в мире, который  даже  может  задумывать  убийство  собственного
сына, он ведь даже догадаться не мог, как я боролся все эти годы..."
   "Может так статься, что этот незнакомец знал  кое-что  о  тех  силах,
которые действуют внутри человека", сказал Сказитель. "Ты так думаешь?"
   "О, я не могу быть уверен, но может этот незнакомец увидел также  как
этот  отец  любит  своего  мальчика.  Может,  незнакомец  долгое   время
сомневался, но в конце концов догадался, что у  этого  ребенка  могучие,
сверхъестественные враги. И еще, может, позже  он  начал  понимать,  что
сколько бы ни было у мальчика врагов, его отец не среди  них.  Не  среди
врагов. И он хотел бы кое-что сказать отцу".
   "Что же он такое хотел сказать?". Миллер опять протер глаза рукавом.
   "Что, как ты думаешь,  этот  незнакомец  мог  бы  захотеть  сказать?"
"Может быть, он хотел сказать: "Ты сделал все, что  мог,  и  теперь  это
сильнее тебя. Теперь ты должен отослать  мальчика.  К  родственникам  на
восток, или  подмастерьем  в  какой-нибудь  городок".  Это  должно  быть
нелегко для отца, раз он так любит мальчика, но он сделает  это,  потому
что знает,  что  настоящая  любовь  проявляется  в  том,  чтобы  уберечь
мальчика от опасности". "Да", сказал Миллер.
   "По этой  же  причине",  сказал  Сказитель.  "Тебе,  возможно,  стоит
сделать что-нибудь подобное и с твоим мальчиком, с Алвином". "Возможно",
сказал Миллер.
   "Ты ведь сам говорил, что тут ему грозит опасность от  воды.  Кто-то,
или скорее что-то защищает его. Но может быть,  если  бы  Алвин  жил  не
здесь..." "Тогда от некоторых опасностей  он  был  бы  защищен",  сказал
Миллер.
   "Подумай об этом", сказал Сказитель.
   "Это ужасно", сказал Миллер. "Посылать своего мальчика жить куда-то к
незнакомым людям".
   "Мне кажется, гораздо хуже  будет,  если  придется  похоронить  его".
"Да", сказал Миллер. "Хуже этого нет в мире  ничего.  Похоронить  своего
ребенка".
   Больше они не разговаривали и через какое-то время оба  уснули.  Утро
было холодным, с сильной изморозью и  Миллер  не  позволил  Алвину  даже
подойти близко к скале до тех  пор,  пока  солнце  не  растопило  влагу.
Вместо этого они провели все утро, утрамбовывая землю от скалы до саней,
чтобы было легче скатить камень с горы.
   Теперь Сказитель был уже совершенно уверен, что для  отделения  камня
от скалы Алвин, возможно, не  понимая  этого  сам,  использовал  скрытые
силы. Сказитель был очень заинтересован. Чтобы  понять  их  природу,  он
хотел знать, насколько мошны эти силы. И раз  Алвин-младший  не  понимал
что он делает, то Сказитель должен был выпытать это у него незаметно. "А
как ты станешь обтачивать свой камень?", спросил он.
   Миллер пожал плечами. "Раньше я пользовался Бурровским камнем.  Когда
их привозили, они уже были заточены под серп".
   "Можешь показать мне, как это?", спросил Сказитель.  Острием  скребка
Миллер нарисовал на  изморози  окружность.  Затем  пририсовал  несколько
исходящих из ее центра к краям дуг. Между каждой парой дуг он  нарисовал
дугу покороче, которая начиналась на краю, но заканчивалась не ближе чем
в двух третях  расстояния  от  центра.  "Вот  так",  сказал  Миллер.  "У
большинства мельниц в Пенсильвании и  Сасквахэнни  используется  заточка
под четверть", сказал Сказитель. "Знаешь, как?" "Покажи".
   Тогда Сказитель нарисовал еще  одну  окружность.  Она  получилась  не
очень хорошо, потому что изморозь уже начала подтаивать, но рисунок  был
еще достаточно четким. Вместо  идущих  от  центра  к  кромке  кривых  он
нарисовал прямые линии и линии покороче ответвлялись от них и шли  прямо
к краю. "Некоторым мельникам это  нравится  больше,  потому  что  жернов
стачивается медленнее. И с этими прямыми  линиями  тебе  было  бы  легче
добиться одинакового рисунка, когда ты станешь  обтачивать  камень".  "Я
понимаю", сказал Миллер. "Впрочем, не  знаю.  Я  привык  к  этой  кривой
заточке".
   "Ну что ж, делай как тебе удобнее. Я никогда не  был  мельником,  так
что тебе виднее. Я просто рассказываю истории о том, что видел."  "О,  я
не в обиде на тебя за то, что ты мне показал", сказал Миллер.
   "Совсем не в обиде".
   Алвин-младший стоял рядом, изучая обе окружности. "Я думаю,  если  мы
все же доберемся с этим камнем до дома", сказал Миллер. "я попробую твою
заточку. Должно быть, так  помол  будет  чище".  В  конце  концов  земля
высохла и Алвин-младший взобрался на поверхность скалы. Остальные братья
уже были внизу, начав собирать лагерь и подводить лошадей к каменоломне.
Одни  только  Миллер  со  Сказителем  остались  наблюдать  за  тем,  как
Ал-младший тащит свой молот к разработке. Ему оставалось не так уж много
работы, чтобы закруглить камень до конца. К изумлению  Сказителя,  когда
Алвин-младший вставил резец в нужное место и звякнул по нему молоточком,
то  целый  пласт  камня  около  шести  дюймов  толщиной   отвалился   от
поверхности скалы и грохнулся о землю. "Э, да этот  камень  мягкий,  как
уголь", сказал Сказитель. "Какой же из него выйдет жернов, если он такой
непрочный?" Миллер усмехнулся и покачал головой.
   Ал-младший отступил от камня  назад.  "Нет,  Сказитель,  это  твердый
камень, просто надо знать нужное место, чтобы расколоть его. Попробуй  и
ты увидишь".
   Он протянул молот и резец. Сказитель взял их и подошел к камню.
   Осторожно  вложил   резец   в   камень   под   углом   чуть   большим
перпендикуляра.
   Затем, после тройного легкого постукивания, он  нанес  удар  молотом.
Резец выскочил из его левой руки и отдача от удара была так сильна,  что
он выронил молот. "Простите", сказал он. "Я уже занимался  этим  раньше,
но наверное потерял навык".
   "Ну, это просто камень", сказал  Алвин-младший.  "У  него  есть  свой
норов.
   Он поддается только в особых направлениях".
   Сказитель осмотрел то место, в котором он пытался расколоть камень. И
не смог найти его. Удар, в который он вложил всю свою силу,  не  оставил
на нем даже следа.
   Алвин-младший поднял инструменты и приложил к камню резец.  Сказителю
показалось, что он направил его в то же самое место. Но Ал вел себя так,
как будто резец был направлен совсем по-другому. "Смотри,  это  делается
под таким вот углом. Вот так".
   Он  ударил  молотком,  зазвенело  железо,  раздался  треск  камня,  и
отколотый каменный пласт опять обрушился на землю.
   "Теперь я понимаю, почему ты припас эту работенку для  него",  сказал
Сказитель.
   "Похоже,  у  него  неплохо  получается",  сказал  Миллер.  Всего   за
несколько минут камень стал полностью круглым.  Сказитель  стоял,  молча
наблюдая за тем, что будет делать Алвин.  Мальчик  отложил  инструменты,
подошел к жернову и обхватил его  руками.  Правую  руку  он  засунул  за
камень, левой начал ощупывать разлом с другой  стороны.  Потом  прижался
щекой к камню. Глаза его были закрыты. Со  стороны  казалось,  будто  он
прислушивается к чему-то, что происходит в глубине. Алвин начал издавать
слабый вибрирующий звук. Едва  слышный  бессмысленный  напев.  Пошевелил
руками. Изменил позу. Приложил другое ухо. "Вот это да",  сказал  Алвин.
"Прямо трудно поверить".
   "Поверить во что?", спросил его отец.
   "Похоже, что несколько последних  ударов  задали  настоящую  встряску
этому камню. Задняя часть уже полностью отделилась от скалы". "То  есть,
жернов уже ничем не закреплен?"
   "Я думаю, мы можем попытаться откатить его назад", сказал Алвин. "Без
веревок, конечно, не обойтись, но, похоже, мы вытащим  его  без  особого
труда".
   Подоспели братья с веревками и лошадьми. Алвин  просунул  веревку  за
камень. И хотя задняя  часть  камня  не  подверглась  ни  одному  удару,
веревка с легкостью прошла. Потом еще одну веревку, и еще  одну,  и  вот
они уже задергались то влево, то вправо, вытаскивая  тяжелый  камень  из
его ниши в толще скалы.
   "Если бы я не видел этого своими глазами", пробормотал Сказитель.
   "Но ты видел", сказал Миллер.
   Между камнем и скалой все еще оставался  зазор  в  несколько  дюймов,
когда они уже перекинули веревки, продев их сквозь  дыру  в  середине  и
привязав к упряжке лошадей, стоящей выше на  холме.  "Теперь  он  и  сам
прекрасно покатится", объяснил Миллер. "А  лошади  будут  противовесом".
"Он должен быть тяжеловат".
   "Справимся. Если только ты не собираешься лечь на его  пути",  сказал
Миллер.
   Они принялись осторожно катить  камень.  Миллер  сжал  плечо  Алвина,
держа его подальше - и выше от камня.  Сказитель  помогал  управиться  с
лошадьми, поэтому он смог взглянуть на  обратную  сторону  камня  только
тогда, когда тот стоял уже внизу около саней.
   Он был гладким, как спина младенца. Плоским, как лед в миске.  И  эту
идеальную поверхность нарушала только  заточка  под  четверть  -  прямые
линии, расходящиеся от края  центрального  отверстия  до  кромки  камня.
Алвин подошел и встал около него. "Я все правильно сделал?", спросил он.
   "Да", сказал Сказитель.
   "Мне очень повезло", сказал мальчик. "Я  как  раз  почувствовал,  что
камень готов расколоться вдоль этих линий. Ему самому так хотелось,  так
что это было легче легкого".
   Сказитель протянул руку и слегка коснулся режущей  кромки.  Она  была
острая. Он  взял  палец  в  рот,  пососал  и  почувствовал  вкус  крови.
"Неплохая заточка, верно?", спросил Миллер. У него был такой тон,  будто
подобные веши случались каждый день. Но Сказитель  видел  в  его  глазах
благоговейный трепет.
   "Хорошая работа", сказал Калм.
   "Лучше я не видел", подтвердил Дэвид.
   После этого при помощи тянущих  в  противовес  лошадей  они  затащили
камень на волокушу заточенной стороной вверх.
   "Сказитель, ты не мог бы оказать мне услугу?", спросил Миллер.
   "Если буду в силах".
   "Забери Алвина домой. Его работа окончена".
   "Нет,  Папа!",  закричал  Алвин.  Он  подбежал  к  отцу.  "Нельзя  же
отправить меня домой именно сейчас!"
   "Нам не нужен десятилетний мальчишка под ногами, пока мы тащим  такой
здоровенный камень, ", сказал отец.
   "Но я должен присмотреть  за  камнем,  чтобы  он  не  разбился  и  не
раскололся, Па!"
   Старшие сыновья выжидательно смотрели на отца.  Интересно,  чего  они
ждут, подумал Сказитель. Они явно уже слишком взрослые, чтобы  обижаться
на особую привязанность отца к седьмому сыну. И конечно, они  хотели  бы
уберечь мальчика от опасности. В то же время для них было очень  важным,
чтобы камень добрался до места целым и невредимым и мельница  наконец-то
заработала. Не было сомнений что Алвин обладал особой властью, способной
уберечь камень. "Можешь ехать с нами до заката", в конце  концов  сдался
Миллер. "Тогда мы  уже  будем  недалеко  от  дома  и  ты  со  Сказителем
отправишься домой и ляжешь спать."
   "Я не против," сказал Сказитель.
   Алвин-Младший был явно недоволен, но не стал возражать. Они  вытащили
волокушу на дорогу еще до полудня. Две лошади спереди и две сзади -  для
тормоза, были привязаны прямо к камню. Камень был положен на  деревянную
раму саней, которые катились  по  семи  -  восьми  жердям  одновременно.
Волокуша двигалась вперед, подминая под  себя  новые  жерди,  положенные
заранее поперек дороги.  Как  только  жердь  показывалась  из-под  задка
саней, кто-нибудь из  братьев  сразу  выпутывал  ее  из  веревок  задней
упряжки, бежал вперед и клал сразу после передней. То есть каждый из них
на одну милю пути пробегал почти по пять миль.
   Сказитель тоже хотел присоединиться к ним, но Дэвид, Калм и  Мишур  и
слышать не хотели об этом. В  конце  концов  он  стал  присматривать  за
задней упряжью, а Алвин забрался на одну из лошадей. Миллер вел переднюю
упряжку, все время оглядываясь чтобы убедиться что сыновья поспевают  за
ним. Так  они  шли  час  за  часом.  Миллер  предложил  им  остановиться
передохнуть, но братья, казалось, не особо устали и Сказитель удивлялся,
как хорошо жерди выдерживают нагрузку. Ни одна не раскололась  о  камень
на дороге  или  от  тяжести  камня.  Они,  правда,  сильно  истерлись  и
выщербились, но не более того.
   И, когда от солнца остался только кусочек в два пальца толщиной среди
багряно-красных облаков, Сказитель увидел,  как  дорога  привела  их  на
знакомый луг. Весь путь им удалось проделать  всего  за  один  день.  "Я
думаю у меня самые сильные братья в мире," тихо сказал Алвин. В  этом-то
я не сомневаюсь, подумал Сказитель. Если тебе  удалось  вырубить  камень
без помощи рук, потому что ты "нашел правильные направления" в камне, то
не удивительно, что твои братья смогли найти в себе столько сил, сколько
ты захотел в них увидеть. Сказитель опять попытался, как делал  это  уже
не раз прежде, разгадать природу  скрытых  сил.  Конечно,  был  какой-то
закон природы, которому они подчинялись - Старый  Бен  всегда  утверждал
это. И вот перед нами мальчик, который своими верой и  простым  желанием
сделать  это  способен  резать  камень  как  масло  и   придавать   силы
собственным братьям. Есть такая теория,  что  скрытыми  силами  обладает
человек, связанный с одной из стихий, но которая именно из них  помогает
Алвину? Земля? Воздух? Огонь? Наверняка не вода,  потому  что  Сказитель
верил рассказам  Миллера.  Как  же  так  получается  что,  стоит  Алвину
захотеть, и сама земля расступается по его желанию, а другие, сколько бы
усилий они не прилагали, не могут даже ветер заставить подуть?
   К тому времени, когда они вкатили камень в  двери  мельницы,  им  уже
понадобились свечи. "Может, успеем еще поставить его на  место",  сказал
Миллер. Сказитель понял, какие страхи обуревают Миллера. Если он  просто
оставит камень стоять, утром он наверняка  покатится  и  задавит  одного
ребенка, когда тот будет, ничего не подозревая, нести в дом воду. Раз уж
камень был каким-то чудом привезен сюда с горы за  один  день,  было  бы
глупо оставлять  его  где-нибудь  кроме  специально  отведенного  ему  в
мельнице места, основания из утрамбованной земли и камня.
   Они завели упряжку лошадей внутрь и привязали ее к камню точно  таким
же образом, как во время спуска с горы. Чтобы, пока они  будут  опускать
камень на основание, лошади могли тянуть против его веса. Пока же камень
находился на утрамбованной земле  около  круглого  каменного  основания.
Мишур и Калм пристраивали под  него  два  лома  чтобы  в  нужный  момент
подтолкнуть так, чтобы он упал точно на отведенное ему место.  Пока  они
занимались этим, камень слегка покачивался. Дэвид  придерживал  лошадей,
потому что  если  лошади  натянут  веревки  раньше  времени,  то  камень
грохнется  на  грязную  землю   как   раз   своей   хрупкой   заточенной
поверхностью. Сказитель стоял в стороне, наблюдая  за  тем,  как  Миллер
направляет   сыновей   своими   совершенно    бесполезными    командами:
"Осторожней!", "Давай!". Алвин стоял рядом с ним с тех  самых  пор,  как
они занесли камень внутрь. Одна из лошадей начала биться.  Миллер  сразу
заметил это, крикнув: "Калм, помоги брату с лошадьми!" и сам сделал  шаг
в их сторону. В этот момент  Сказитель  внезапно  обнаружил,  что  Алвин
больше не стоит около него. Мальчик быстро шел к  камню,  неся  в  руках
метлу. Наверное, он увидел  валяющиеся  на  основании  камешки  и  решил
смести их. Лошади осадили назад; веревки провисли. И когда  Алвин  стоял
уже позади камня, Сказитель  вдруг  понял,  что  теперь,  когда  веревки
ослабли, уже ничего не мешает камню  свалиться  назад,  если  ему  вдруг
вздумается это сделать. По всем законам разумного мира у камня  не  было
никаких причин падать именно сейчас, но теперь Сказитель знал, что когда
дело  касается   Алвина-младшего,   ожидать   чего-либо   разумного   не
приходится. У мальчика был невидимый могучий враг и он не упустит  такой
удачи. Сказитель кинулся вперед. Когда он подбежал почти к самому камню,
он почувствовал, как  земля  слегка  вздрогнула  у  него  под  ногами  и
утоптанная грязь чуть-чуть подалась. Несильно, всего лишь  на  несколько
дюймов, но  этого  оказалось  достаточно,  чтобы  дрогнул  и  камень.  А
поскольку он находился в неуравновешенном состоянии, то достаточно и для
того, чтобы остановить падение было уже невозможно. Камень  падал  прямо
на подготовленное ему место  на  каменном  основании,  туда,  где  стоял
Алвин. Сказитель с криком схватил Алвина за руку и выдернул  его  из-под
камня. Только теперь мальчик увидел падающий  прямо  на  него  громадный
жернов. Рывок Сказителя был достаточно сильным, чтобы откинуть Алвина на
несколько футов, но этого  было  недостаточно.  Ноги  мальчика  все  еще
лежали в тени камня, который стремительно падал, слишком  быстро,  чтобы
Сказитель мог что-нибудь предпринять. И ему оставалось только  смотреть,
как камень  калечит  ноги  Алвина-младшего.  Он  знал,  что  такая  рана
означает неминуемую смерть, разве что мучения продолжатся дольше. Он  не
сумел спасти мальчика. И вдруг, наблюдая убийственное падение камня,  он
увидел,  как  в  нем  появилась  трещина,  менее  чем  через   мгновение
превратившаяся в разлом через всю толщину  камня.  Половинки  разошлись,
причем именно таким образом, чтобы упасть около ног Алвина, не задев их.
   И, когда Сказитель уже увидел сквозь эту щель в  камне  свет  фонаря,
раздался крик самого Алвина: "Нет!"
   Постороннему наблюдателю показалось бы, что Алвин  кричит  от  страха
неминуемой смерти при виде валящегося на него камня. Но  для  Сказителя,
лежавшего на  земле  рядом  с  мальчиком,  ослепленного  светом  фонаря,
бьющего прямо через середину камня, этот крик означал и еще кое-что. Как
и все дети,  не  думающий  о  грозящей  ему  опасности,  Алвин  закричал
протестуя против порчи камня. После того,  как  он  лично  вытесал  этот
камень, после всех усилий, предпринятых братьями, чтобы дотащить его  до
этого места, он просто не мог видеть, как жернов разрушается у  него  на
глазах. И раз он не мог этого видеть, этого и  не  произошло.  Половинки
камня прыгнули друг к другу как иголка, которая  прыгает  к  магниту,  и
камень упал целым и невредимым.
   Тень камня оказалась больше места его падения. Он не раздробил  обеих
ног Алвина. Его  левая,  поджатая  под  себя  нога,  осталась  полностью
невредимой. И все же правая нога попала прямо под кромку камня,  которая
разрезала его голень на глубину двух дюймов. Поскольку в это время Алвин
как раз подтягивал ногу к себе, удар камня отбросил ногу  в  направлении
движения. Он ободрал кожу и мускулы до самой кости, но все же не отрезал
ногу полностью. Нога могла бы даже оказаться не сломленной, если бы  под
ней не лежала метла. Ударом камня нога была прижата к рукоятке  метлы  с
такой силой, что обе кости нижней  части  ноги  сломались.  Острые  края
костей прорвали кожу и зажали рукоятку метлы как две стороны  тисков.  И
все же нога осталась вне упавшего камня  и  поэтому  кости  были  просто
переломаны, а не стерты в пыль под весом камня.
   В воздухе звенели грохот от удара камня о камень, крики  изумления  и
горя, и над всем этим пронзительный страдающий  крик  мальчика,  который
никогда еще не казался таким маленьким и беззащитным, как сейчас. Еще до
того, как кто-нибудь успел  подойти,  Сказитель  увидел,  что  обе  ноги
Алвина свободны от камня. Алвин пытался сесть и осмотреть свою рану. То,
что он увидел, вместе с болью от раны, оказались слишком тяжелы для него
и он потерял сознание. Первым подбежал отец  Алвина;  он  не  был  ближе
остальных, но двигался быстрее сыновей. Сказитель пытался успокоить его,
потому что пока кости зажимали рукоятку,  нога  казалась  целой.  Миллер
попытался поднять сына на руки, но зажатая нога не пускала  его  и  боль
вызвала у мальчика даже в бессознательном состоянии резкий стон. И тогда
Мишур заставил себя, превозмогая боязнь причинить боль, нажать  на  ногу
брата и освободить ее от рукояти метлы.
   У Дэвида в руках уже был фонарь, и пока Миллер  нес  Алвина-младшего,
он бежал сбоку и освещал путь. Мишур и Калм  хотели  идти  за  ними,  но
Сказитель позвал их. "Там есть женщины и Дэвид с  вашим  отцом",  сказал
он. "Надо, чтобы кто-нибудь приглядел за всем этим".
   "Верно", сказал Калм. "Отцу теперь долго будет не до  того".  Молодые
люди приподняли камень ломами так, чтобы Сказитель смог вытащить из  под
него рукоятку метлы и веревки, все еще привязанные к лошадям. Втроем они
вынесли все снаряжение из мельницы, потом оседлали лошадей и убрали  все
инструменты и припасы. Только после этого Сказитель  вернулся  в  дом  и
обнаружил, что Алвин-младший спит в  его  кровати.  "Я  надеюсь,  вы  не
против", тревожно спросила Анна.
   "Конечно же нет", сказал Сказитель.
   Остальные девочки и Калли убирали со стола после  ужина.  В  комнате,
бывшей раньше комнатой Сказителя, Фэйт с Миллером, оба мертвенно-бледные
и с поджатыми губами, сидели около кровати, на которой лежал  замотанный
бинтами и бандажом Алвин.
   У  двери  стоял  Дэвид.  "Это  был  чистый  перелом",  прошептал   он
Сказителю. "Но эти разрывы кожи... - мы боимся заражения. Он потерял всю
кожу на передней части голени. Я даже не знаю, можно ли  залечить  такую
рану, когда обнажена кость".
   "Вы приложили кожу назад?", спросил Сказитель. "Мы приложили на место
все то, что от нее осталось, и Мама пришила ее там".
   "Правильно сделано", сказал Сказитель.
   Фэйт подняла голову. "Вы понимаете что-нибудь в медицине, Сказитель?"
"Столько, сколько может знать человек,  годами  старавшийся  помочь  чем
может и живущий среди людей, знающих так же мало как и он сам". "Как  же
это случилось?", спросил Миллер. "Почему именно сейчас, после того,  как
столько раз все заканчивалось хорошо?" Он  поднял  глаза  на  Сказителя.
"Мне начинало казаться, что  у  мальчика  есть  защитник".  "Он  есть  у
Алвина".
   "Тогда этот защитник не смог его защитить".
   "Смог", сказал Сказитель. "На какое-то  мгновение,  пока  падал  этот
камень, я видел, как он раскололся, и щель была  достаточно  широка  для
того, чтобы вообще не коснуться мальчика".
   "Как шпиль", прошептала Фэйт.
   "Отец, мне кажется, я тоже это видел", сказал  Дэвид.  "Но  когда  он
упал целым, я решил, что видел то, что хотел бы видеть,  а  не  то,  что
было на самом деле".
   "Сейчас в нем нет и трещины", сказал Миллер.
   "Нет", сказал Сказитель. "Потому что Алвин-младший не захотел,  чтобы
жернов раскололся".
   "Ты хочешь сказать, что он вновь срастил камень? Чтобы он ударил  его
и покалечил его ногу?"
   "Я хочу сказать, что он думал не о  ноге",  сказал  Сказитель.  "А  о
камне".
   "О, мой мальчик,  мой  дорогой  мальчик",  прошептала  Мама,  бережно
лаская бессознательно протянутую ей мальчиком руку. Когда она перебирала
его пальцы, они слегка согнулись в ее  руке,  потом  разогнулись  опять.
"Разве так может быть", спросил Дэвид. "Чтобы камень раскололся, а потом
сросся опять, и  все  меньше  чем  за  секунду?"  "Может  быть",  сказал
Сказитель. "Потому что это  случилось".  Фэйт  опять  коснулась  пальцев
сына, но на этот раз они не упали бессильно. Пальцы Алвина потянулись  к
материнской руке быстрее, чем прежде, потом сжались  в  кулак,  и  опять
раскрылись.
   "Он проснулся", сказал отец.
   "Я принесу немного рому для мальчика",  сказал  Дэвид.  "Чтобы  унять
боль.
   У Армора в лавке есть".
   "Нет", прошептал Алвин.
   "Мальчик сказал нет", сказал Сказитель.
   "Он же ничего не соображает из-за боли".
   "Парень должен быть в полном сознании", сказал Сказитель. Он встал  у
кровати на колени справа от Фэйт так,  чтобы  быть  ближе  всех  к  лицу
мальчика. "Алвин, ты слышишь меня?"
   Алвин застонал. Это должно было значить "Да". "Тогда  послушай  меня.
Твоя нога очень сильно повреждена. Кости переломаны, но они остались  на
месте и могут срастись. Но кожа была ободрана, и хотя твоя мать  пришила
ее назад на место, вполне возможно, что кожа умрет и начнется  гангрена,
которая убьет тебя. Большинство хирургов отрезало бы  тебе  ногу,  чтобы
спасти жизнь".
   Алвин  замотал  головой  туда   обратно,   пытаясь   закричать.   Это
прозвучало, как стон "Нет, нет нет!"
   "Ты делаешь еще хуже", сердито сказала Фэйт.
   Сказитель посмотрел на отца, взглядом ища разрешения продолжать.
   "Не надо мучить мальчика", сказал Миллер.
   "Есть поговорка", сказал Сказитель. "Яблоня не спрашивает у бука, как
ей растить плоды, а лев у лошади, как ему  схватить  добычу".  "Что  это
значит?", спросила Фэйт.
   "Это значит, что я был  бы  дураком,  если  бы  пытался  научить  его
использовать силы, природу которых не понимаю. Но раз уж  он  не  знает,
как ими пользоваться, я думаю, мне стоит попытаться?" Миллер на  секунду
задумался. "Давай, Сказитель. Лучше, чтобы он знал  всю  правду  и  смог
понять, способен он себя вылечить или  нет".  Сказитель  осторожно  сжал
руку мальчика своими руками. "Алвин, ведь ты хочешь сохранить свою ногу?
Тогда думай о ней так, как ты думал о камне. Ты должен думать о коже  на
ноге, о том, как она прирастает на место, как к кости  опять  прирастает
мясо и все становится как раньше. Ты должен  подробно  представить  себе
все это. У тебя будет куча времени, пока ты лежишь  здесь.  Не  думай  о
боли, думай о том, какой должна стать твоя нога, вновь целой и сильной".
   Алвин лежал, зажмурив глаза от боли.
   "Ты сделаешь это, Алвин? Попытаешься?"
   "Нет", сказал Алвин.
   "Ты должен победить боль, тогда  ты  сможешь  использовать  свой  дар
сохранять форму вашей".
   "Я не буду", сказал Алвин.
   "Но почему?", закричала Фэйт.
   "Сияющий Человек", сказал Алвин. "Я обещал ему".  Сказитель  вспомнил
клятву Алвина, данную Сияющему Человеку, и у него опустилось сердце.
   "Кто это - Сияющий Человек?", спросил Миллер.
   "Это... видение, которое у него было, когда он был  маленьким".  "Как
же так получилось, что мы об этом ничего не слышали?", спросил Миллер.
   "Это было в ту  ночь,  когда  раскололся  шпиль",  сказал  Сказитель.
"Алвин обещал Сияющему Человеку, что никогда не станет использовать свою
силу для собственной выгоды".
   "Но Алвин", сказала Фэйт. "Это ведь не чтобы сделать тебя богатым или
что-нибудь такое, а для того, чтобы спасти  твою  жизнь."  Мальчик  лишь
поморщился от боли и покачал головой. "Не  могли  бы  вы  оставить  меня
наедине с ним", сказал Сказитель. "Всего на несколько минут, чтобы я мог
с ним переговорить". Сказитель  не  успел  договорить,  как  Миллер  уже
вытолкал Фэйт за двери. "Алвин", сказал Сказитель. "Ты должен  выслушать
меня. Ты знаешь, что я не стану тебе лгать. Нет ничего важнее клятвы и я
бы не стал толкать человека на клятвопреступление, даже чтобы спасти ему
жизнь. Так что я не прошу тебя использовать свою власть для  собственной
пользы. Ты слышишь меня?"
   Алвин кивнул.
   "Подумай вот над чем. Подумай,  как  по  всему  этому  миру  проходит
Разрушитель. Никто не видит, как он делает  свою  работу,  как  рушит  и
уничтожает все на земле. Никто кроме одного мальчика. Кто этот  мальчик,
Алвин?"
   Губы Алвина прошептали слово, хотя ни одного звука не было слышно. Я.
   "И этому  мальчику  дана  сила,  которую  он  сам  еще  полностью  не
понимает. Сила создавать против силы разрушать, которая есть у врага.  И
более  того,  Алвин,  желание  создавать.  Мальчик,  который  на  каждый
промельк Разрушителя отвечает  крупицей  Созидания.  Теперь  скажи  мне,
Алвин, тот, кто помогает Разрушителю, друг или враг человечеству?"
   Враг, прошептали губы Алвина.
   "А если ты  помогаешь  Разрушителю  уничтожить  его  самого  опасного
противника,   тогда   ты   враг   человечеству   или   нет?"   "Ты   все
переворачиваешь", с трудом выдавил из себя мальчик.  "Я  все  проясняю",
сказал Сказитель. "Ты поклялся никогда не  использовать  свою  силу  для
собственной пользы. Но если ты умрешь, то  это  принесет  пользу  только
Разрушителю, а если ты будешь жить, если  вылечишь  свою  ногу,  то  это
будет на пользу всему человечеству.  Да,  Алвин,  раз  уж  это  принесет
пользу всему человечеству, то тут  не  о  чем  больше  говорить".  Алвин
заплакал, и заставила его плакать не боль тела, а та  боль,  которую  он
чувствовал в своей душе.
   "Но твоя клятва была ясной, так ведь? Никогда для собственной пользы.
   Так почему бы тебе не дать еще одну клятву, чтобы не нарушать старую.
Поклянись, что ты посвятишь свою жизнь борьбе с  Разрушителем.  Если  ты
сдержишь эту клятву - а ты сдержишь, Алвин, ты мальчик,  который  держит
свое слово - если ты сдержишь эту клятву,  тогда  спасение  твоей  жизни
принесет пользу только другим, а вовсе не тебе самому". Сказитель  ждал,
ждал, и, наконец, Алвин кивнул головой. "Алвин-младший, клянешься ли ты,
что проживешь свою жизнь для того,  чтобы  победить  Разрушителя,  чтобы
делать веши целыми и правильными?" "Да", прошептал мальчик.
   "Тогда я говорю тебе, что согласно твоему собственному  обещанию,  ты
должен исцелить себя".
   Алвин ухватился за руку Сказителя. "Как?", прошептал он. "Этого я  не
знаю, мальчик", сказал Сказитель. Как использовать свою власть  -  ответ
на этот вопрос ты должен отыскать в себе.  Могу  сказать  тебе,  что  ты
должен попытаться, или враг одержит победу и  я  должен  буду  закончить
твою историю описанием того, как твое тело будет опушено  в  могилу".  К
удивлению Сказителя, Алвин  улыбнулся,  и  тогда  Сказитель  понял,  что
действительно сказал смешную вещь. Эта история закончится  могилой,  что
бы Алвин сегодня не делал. "Ты прав, мальчик", сказал Сказитель.  "Но  я
был бы не против вписать еще несколько страниц, пока не кончилась  Книга
Алвина". "Я постараюсь", прошептал Алвин.
   Если он действительно постарается, то все будет в  порядке.  Защитник
Алвина слишком много сил потратил на него, чтобы взять  и  оставить  его
умирать. Сказитель не сомневался, что у Алвина хватит сил исцелить себя,
главное чтобы он знал, как это сделать. Его тело было  устроено  гораздо
сложнее, чем камень. Но если он хотел выжить, то должен был понять,  как
работает это тело и как он может срастить переломанные кости.  Сказителю
постелили в большой комнате. Он предложил  поспать  на  полу  у  кровати
Алвина, но Миллер покачал головой и ответил: "Это мое место". Оказалось,
что заснуть в эту ночь Сказителю было нелегко.  И  в  середине  ночи  он
сдался, зажег фонарь щепкой из очага, надел  свою  куртку  и  отправился
наружу.
   Ветер был резким. Собиралась буря и,  судя  по  запаху,  которым  был
наполнен  воздух,  со  снегом.  В  большом  хлеву  беспокойно   метались
животные. Сказителю подумалось, что снаружи он мог оказаться не один.  В
ночи могли таиться Краснокожие, они могли даже  бродить  среди  строений
фермы, наблюдая за ним. Он  даже  слегка  поежился,  но  потом  отбросил
страх. Этой  ночью  было  слишком  холодно.  Даже  самые  кровожадные  и
ненавидящие Белых Чок-Тавы и Кри-Эки, лазутчики которых иногда приходили
с юга, были не так глупы,  чтобы  оказаться  на  открытом  пространстве,
когда близится такая сильная буря. Скоро выпадет  снег,  первый  в  этом
году, но сильный. Завтра он будет идти целый день, Сказитель  чувствовал
это, он знал, что воздух за грозовыми облаками будет еще холоднее, такой
холодный, что снег будет сухим  и  пушистым,  такой  снег  обычно  валит
часами, покрывая землю все более и более толстым слоем. Если бы Алвин не
помог им дотащить камень до дома за один день, им бы  пришлось  пытаться
дотащить его среди снежной бури. Стало бы скользко и могло  б  случиться
что-нибудь похуже происшедшего.  Сказитель  очнулся  от  раздумий,  стоя
внутри мельницы и рассматривая камень. Он выглядел таким массивным,  что
трудно было представить себе, что его можно было тащить. Сказитель вновь
прикоснулся к режущей кромке, пытаясь не порезаться. Провел пальцами  по
мелким бороздкам заточки,  где  будет  собираться  мука,  когда  большое
водяное колесо повернет ось и заставит жернов вращаться и  вращаться  на
мельнице так же неуклонно, как Земля все вращается  и  вращается  вокруг
Солнца, год за годом  превращая  время  в  пыль  так  же,  как  мельница
превращает зерно в муку.
   Он посмотрел вниз на то место, где земля слегка подалась под  камнем,
качнула его и почти убила мальчика. Дно ямки блеснуло при свете  фонаря.
Сказитель встал на колени и погрузил свой  палец  на  полдюйма  в  воду.
Должно быть, она  долго  собиралась  здесь,  подтачивая  грунт,  вымывая
почву. И так, чтобы никто не мог увидеть влагу. Но вполне достаточно для
того, чтобы под давлением большой тяжести она поддалась.
   Эй, Разрушитель, подумал Сказитель, покажись же мне и я построю такой
дом, что ты навсегда будешь заточен в нем. Но как он не старался, ему не
удавалось увидеть то дрожание воздуха, которое было видно седьмому  сыну
Алвина Миллера. В конце  концов  Сказитель  поднял  фонарь  и  вышел  из
мельницы. Первые хлопья снега уже падали. Ветер почти утих. Снег шел все
быстрее и быстрее, танцуя в свете фонаря. И когда  он  подошел  к  дому,
земля уже посветлела от снега и лес был больше не виден. Он вошел в дом,
лег на пол, даже не снимая ботинок, и мгновенно уснул.

Глава 12

КНИГА

   Днем и ночью они поддерживали огонь из трех больших бревен  так,  что
от каменных стен пыхало жаром  и  воздух  в  комнате  был  сухим.  Алвин
неподвижно лежал на кровати, нога его  весом  бандажей  и  повязок  была
прижата к кровати как якорь, а тело плыло, покачивалось  и  металось  по
всей кровати. У него кружилась голова и слегка поташнивало.
   Но он не замечал ни веса ноги, ни  головокружения.  Врагом  его  была
боль, чьи биение и толчки отвлекали его разум  от  той  задачи,  которую
поставил ему Сказитель: излечить себя.
   Но боль была и его союзником. Она выстроила вокруг него такую  стену,
что он едва сознавал, что находится  в  доме,  в  комнате,  на  кровати.
Внешний мир мог сгореть и превратиться в пепел и он этого не заметил бы.
Сейчас Алвин был погружен только в  свой  внутренний  мир.  Сказитель  и
наполовину не представлял себе того, о чем говорил. Дело тут было  не  в
том, чтобы просто представить себе что-нибудь. Если он представит  себе,
что его нога излечилась, то лучше ей от этого не станет. Но  все  же,  в
главном Сказитель был прав. Если Алвин мог чувствовать камень,  находить
его сильные и  слабые  места  и  приказывать  им  где  ломаться,  а  где
оставаться прочными, почему бы ему не сделать этого с  кожей  и  костью?
Сложность была в том, что плоть и кость были так перемешаны. Камень  был
одинаковым везде, но каждый слой плоти отличался от предыдущего, и  было
очень нелегко разобраться что как устроено. Так он и лежал на кровати  с
закрытыми глазами, впервые пытаясь вглядеться внутрь своего собственного
тела. Вначале он попытался проследить источник боли, но  это  ничего  не
давало, потому что когда он  добрался  до  этого  места,  там  все  было
раздавлено, разорвано и перемешано так, что невозможно отличить верх  от
низа. После долгих попыток Алвин решил применить другой подход. Он  стал
прислушиваться к биению собственного сердца. Первое время боль отвлекала
его, но вскоре его внимание было полностью замкнуто на этом звуке.  Даже
если во внешнем мире и существовал какой-нибудь шум, он об  этом  ничего
не  знал,  потому  что  боль  отгородила  его  от  всего.  А  сам   ритм
сердцебиения если и не полностью, то хотя бы отчасти  отгородил  его  от
боли. Он проследил движение крови, крупных сильных потоков  и  маленьких
ручейков.  Иногда  он  в  них  терялся.  Иногда  импульс  боли  от  ноги
пробивался и замутнял его сознание. Но шаг за  шагом  он  нашел  путь  к
неповрежденным кости и плоти здоровой ноги. Ток крови  здесь  не  был  и
наполовину так стремителен, но он  вел  туда,  куда  нужно.  Плоть  ноги
состояла здесь из множества слоев, как в луковице. Он изучил их порядок,
разобрался в том, как переплетаются между собой мускулы, как  мельчайшие
венозные сосуды пронизывают  ногу  насквозь,  как  происходит  сжатие  и
растяжение ткани и как плотно все связано внутри нее.
   Только после этого он разыскал  путь  к  раненой  ноге.  Кусок  мяса,
пришитый  Мамой,  почти  совсем   омертвел   и   начал   гнить.   Теперь
Алвин-младший уже знал, что нужно этой части тела для  того,  чтобы  она
могла жить. Он нашел разорванные концы артерий вокруг раны  и  попытался
приказать им расти так, как он  делал  это  с  камнем,  когда  заставлял
трещины внутри него  разрастаться.  Сделать  это  с  камнем  было  очень
просто, если сравнить с нынешней задачей, надо  было  только  начать.  С
живой плотью все происходило гораздо медленнее, и вскоре он отказался от
мысли восстановить кровеносную систему целиком и занялся только крупными
артериями.
   Алвин  начал  понимать,  как  использовать  различные   кусочки   для
перестройки ткани. Многие  веши  происходили  так  быстро,  были  такими
мелкими и сложными, что мальчик не мог охватить их своим  сознанием.  Но
он мог заставить свое тело вырабатывать то, что нужно было артериям  для
роста. Он мог посылать это в  нужное  место,  и  через  некоторое  время
омертвевшая ткань была уже соединена артериями с остальным телом. Работа
эта была нелегкой, но в конце концов он разыскал  все  концы  пересохших
артерий, соединил их и послал поток крови в пришитый кусок.
   Слишком рано и слишком быстро. Он ощутил на  своей  ноге  теплоту  от
крови, сочащейся из дюжины мест на мертвом куске  кожи.  Она  не  смогла
выдержать такого объема  посланной  туда  крови.  Медленней,  медленней,
медленней. Он опять послал кровь в поврежденное место,  но  не  толчком,
как прежде, теперь она едва  сочилась,  и  вновь  присоединил  сосуды  и
артерии к венам, пытаясь сделать их такими  же,  как  на  неповрежденной
ноге. В конце концов  дело  было  сделано  и  нормальное  кровообращение
восстановилось.  Многие  участки  мертвого  мяса  ожили,   когда   кровь
вернулась. Другие же оставались мертвыми. Алвин  продолжал  и  продолжал
омывать рану кровью, смывая мертвую ткань, размывая ее в такие маленькие
кусочки и частички, что уже не мог  их  различить.  Но  живая  ткань  их
различала и начинала перерабатывать. Куда бы ни дотягивался Алвин, везде
плоть начинала расти.
   До тех пор, пока он так не устал от тяжелой работы, не  дававшей  ему
даже подумать, что против своей воли заснул.
   "Я не хочу его будить".
   "Нельзя поменять перевязку, не прикоснувшись к ней, Фэйт".
   "Ну ладно, тогда - ох, осторожней, Алвин! Нет, дай мне!"
   "Я уже делал это прежде..."
   "С коровами, Алвин, а  не  с  маленькими  мальчиками!"  Алвин-младший
почувствовал на своей ноге давление. Что-то сдавило его рану. Боль  была
уже не такой сильной, как вчера. Но он все еще был слишком  усталым  для
того, чтобы открыть глаза. Даже для того, чтобы издать стон  и  дать  им
понять, что он очнулся и может их слышать.  "Судя  по  всему,  Фэйт,  он
потерял ночью много крови".
   "Мама, Мэри сказала, что я должен..."
   "Закрой рот и  выметайся  отсюда,  Калли!  Ты  что,  не  видишь,  что
Мама..."
   "Не надо кричать на мальчика, Алвин. Ему только семь лет". "Семь  лет
- это достаточно для того,  чтобы  держать  рот  на  замке  и  оставлять
взрослых в покое, когда они... Посмотри-ка сюда". "Я не могу поверить".
   "Я ожидал увидеть, что гной течет как молоко из вымени коровы".
   "Чище и не бывает. Ни следа гноя".
   "И мясо нарастает, видишь? Похоже, пришитый кусок приживается".
   "Я не могла и надеяться, что мясо будет жить".
   "Даже кости уже не видно".
   "Господь Бог благословил нас. Я молилась все ночь, Алвин,  и  смотри,
что сделал Господь".
   "Ну, тогда неплохо бы тебе помолиться  получше,  чтобы  он  излечился
полностью. Мне нужен этот мальчик для работы". "Не богохульствуй в  моем
присутствии, Алвин Миллер."  "Просто  меня  тошнит  от  того,  как  люди
сваливают  все  на  Бога.  Может,  Алвин  просто  хороший  целитель,  не
приходило тебе это в голову?" "Смотри, твоя мерзкая  болтовня  разбудила
мальчика".
   "Спроси, не хочет ли он воды."
   "Хочет или нет, он ее получит."
   Алвин очень хотел. Пересох не только рот, но все его тело; ему  нужно
было вернуть себе ту влагу, которую оно потеряло с  кровью.  Поэтому  он
проглотил столько воды из поднесенной ко рту оловянной  кружки,  сколько
смог. Много разлилось по лицу и шее, но едва ли он замечал это.  Главным
было то, сколько воды  попало  ему  в  желудок.  Он  откинулся  назад  и
попытался разглядеть изнутри, что происходит с его раной.  Но  ему  было
слишком тяжело опять вернуться туда, слишком трудно сосредоточиться.  Он
сдался не пройдя и половины пути до поврежденного места.
   Алвин снова проснулся и подумал, что либо опять наступила ночь,  либо
задернуты занавески. Он не смог выяснить этого точно,  потому  что  боль
вернулась с новой силой и хуже того: рана начала так зудеть,  что  он  с
трудом сдерживался, чтобы не расчесать ее. Через некоторое время он  все
же оказался способен добраться до раны, чтобы помочь расти новым  слоям.
Пока он спал, образовался  тонкий,  но  сплошной  слой  здоровой  ткани,
закрывающий   рану   полностью.   Тело   под   этим   слоем   продолжало
восстанавливать уничтоженные мускулы и  сращивать  сломанные  кости.  Но
больше не было ни потерь  крови,  ни  открытой  раны,  в  которую  могла
попасть инфекция.  "Посмотри-ка  на  это,  Сказитель.  Видел  что-нибудь
подобное?"
   "Кожа как у новорожденного младенца."
   "Может быть я сошел с ума, но не вижу  причины  держать  эту  ногу  в
перевязке, разве что оставить шины для сломанной кости." "Ни следа раны.
Да, ты прав, бинты тут уже не нужны." "Может, моя жена права, Сказитель.
Может, Господь послал чудо и исцелил моего мальчика."
   "Вряд ли мы можем говорить о  чем-то  с  уверенностью.  Может,  когда
мальчик проснется, у него будет, что  рассказать  нам."  "Об  этом  пока
нечего и думать. Все это время он даже не открывал глаза."
   "В одном мы можем быть уверены, мистер Миллер. Этот  мальчик  умирать
не собирается. И это больше, чем то, на что я мог надеяться  вчера."  "Я
уже был готов сколотить ему ящик и упрятать под землю. Не надеялся,  что
он может выжить. Видишь, каким здоровым он выглядит? Хотел  бы  я  знать
что или кто защищает его."
   "Что бы его не защищало, мистер Миллер, мальчик еще сильнее. Тут есть
над чем задуматься. Защитник расколол для него камень, но  Алвин-младший
соединил его снова и  защитник  оказался  бессилен  что-либо  изменить."
"Думаю, он должен понимать, что делает?"
   "У него должно быть какое-то представление о своих  силах.  Он  знал,
что может сделать с камнем."
   "Честно говоря, я никогда не слышал, чтобы у  кого-нибудь  был  такой
дар. Я рассказал Фэйт о том, как он заточил заднюю часть камня  даже  не
коснувшись его инструментом. А она стала читать мне из Книги  Даниила  и
кричать об исполнении пророчеств. Хотела прибежать сюда  и  предупредить
мальчика о глиняных ногах. Одуреть можно! Религия сводит их с ума. Я еще
не встречал ни одной женщины, которая не рехнулась бы на религии." Дверь
приоткрылась.
   "Убирайся отсюда! Ты что, полный идиот, что я должен  повторять  тебе
двадцать раз, Калли? Где его мать, разве это так трудно  держать  одного
семилетнего мальчишку подальше от..."
   "Полегче с парнем, Миллер. В любом случае, он уже ушел." "Я  не  могу
понять, что с ним происходит. С тех пор, как  Ал-младший  слег,  я  вижу
лицо Калли везде, куда бы не взглянул. Как будто он  гробовщик,  который
ищет работенку."
   "Может, ему это очень странно. Что Алвин ранен."
   "Сколько раз Алвин был на волосок от смерти..."
   "Но ни разу не пострадал."
   Долгая тишина.
   "Сказитель."
   "Да, мистер Миллер?"
   "Ты был хорошим другом для нас здесь,  хотя  иногда  мы  сами  мешали
этому.
   Но я думаю, ты по-прежнему путешественник?"
   "Я им и остаюсь, мистер Миллер."
   "То что я хочу сказать, не означает, что я  тебя  прогоняю,  но  если
вдруг ты когда-нибудь  куда-нибудь  вскорости  отправишься,  и  если  ты
решишь двинуться в восточном направлении, то как ты думаешь, не смог  бы
ты передать письмо от меня?"
   "Я буду рад. И совершенно бесплатно, для тебя и для твоего адресата".
"Это похоже на тебя. Я вот думал о  том,  что  ты  сказал.  О  мальчике,
которого нужно отослать от некоторых опасностей. И я  стал  воспоминать,
где на земле есть такие люди, которым я мог бы доверить  присмотреть  за
мальчиком. Там, в Новой Англии, у  нас  не  осталось  родни,  о  которой
стоило бы говорить - и я не  хотел  бы,  чтобы  мальчика  воспитали  как
пуританина". "Я рад слышать это, мистер Миллер, потому что у меня самого
нет особой охоты снова увидеть Новую Англию".
   "Если ты отправишься по дороге, проложенной  нами  когда  мы  шли  на
запад, то рано или поздно придешь в одно место на Хатрак-ривер,  которое
находится примерно в тридцати милях к северу  от  Хио  и  неподалеку  от
форта Дикэйн. Там будет, или, по крайней  мере,  был  постоялый  двор  с
кладбищем на задворках.  На  этом  кладбище  есть  надгробный  камень  с
надписью: "Вигор. Он умер, чтобы спасти родных".
   "Ты хочешь, чтобы я взял мальчика с собой?"
   "Нет, конечно нет, не сейчас, когда выпал снег. Вода..."
   "Я понимаю".
   "Там есть кузнец и, думаю, ему может понадобиться подмастерье.  Алвин
еще мал, но для своего возраста он крупный, и мне кажется, что кузнец не
прогадает, взяв его".
   "Подмастерьем?"
   "Ну, а что ж мне, в рабство его продать, что ли? На то, чтобы послать
его в школу, у меня нет денег".
   "Я отнесу письмо. Но я хотел бы остаться до тех пор, пока мальчик  не
проснется, чтобы я мог попрощаться с ним".
   "А разве я собираюсь посылать тебя в путь на  ночь  глядя?  Или  даже
завтра, когда снега навалит  уже  столько,  что  в  нем  запросто  может
утонуть зверь размером с кролика?"
   "Оказывается,  ты  еще  способен  замечать,  какая  снаружи  погода".
"Погоду, при которой под  ногами  вода,  я  замечаю  всегда",  он  криво
усмехнулся и они вышли из комнаты.
   Алвин-младший лежал и пытался понять, почему Папа отсылает его. Разве
всю свою жизнь не старался он поступать  правильно?  Разве  не  старался
помочь всегда, когда знал, как это  сделать?  Разве  не  ходил  в  школу
Преподобного Троуэра, хотя тот  делал  все,  чтобы  разозлить  Алвина  и
заставить его выглядеть глупым? И, в конце концов, разве не он  добыл  с
горы отличный камень, всю дорогу следя за тем, чтобы тот не раскололся и
был быстрее довезен до дома. И разве не он  рисковал  собственной  ногой
ради того, чтобы камень остался целым? А теперь они собираются  отослать
его отсюда. Подмастерье! У кузнеца. За всю свою жизнь он не видел еще ни
одного кузнеца. До ближайшей кузницы было три дня езды и Папа никогда не
брал его с собой. Никогда в жизни он еще не был дальше  десяти  миль  от
родного дома. В общем, чем больше он думал обо всем  этом,  тем  сильнее
злился. Ведь он все время упрашивал Маму с Папой  разрешить  ему  гулять
одному  по  лесу,  и  они  всегда  отказывали  ему.  Всегда   кто-нибудь
присматривал за ним, как будто он пленник или раб  и  нужно  следить  за
тем, чтобы он не убежал. И если он опаздывал куда-нибудь  хоть  на  пять
минут, они отправлялись искать его. Он никогда не отправлялся в  дальний
путь - самой дальней целью его поездок была каменоломня. И теперь, после
того, как он  всю  свою  жизнь  провел  взаперти,  будто  рождественская
индейка, они собрались отослать его куда-то на край света.
   Это было так ужасно несправедливо, что слезы подступили к его глазам,
скопились в уголках глаз, и скатились по щекам прямо в уши, а  это  было
так глупо, что он рассмеялся.
   "Над чем это ты смеешься?" спросил Калли.
   Алвин не слышал, как он зашел.
   "Тебе уже лучше? Крови больше нигде нет, Ал?"
   Калли прикоснулся к его щеке.
   "Ты плачешь, потому что тебе больно?"
   Возможно, Алвину и удалось бы ответить, но ему казалось, что  открыть
рот и попытаться выдавить из себя какие-то  слова  так  тяжело,  что  он
просто покачал головой, медленно и осторожно.
   "Ты собираешься умереть, Алвин?", спросил Калли.
   Он снова качнул головой.
   "Эх", сказал Калли.
   Он выглядел таким разочарованным, что это немного разозлило Алвина.
   Разозлило достаточно для того, чтобы он все-таки открыл свой рот.
   "Извини", пробормотал он.
   "И вообще это нечестно", сказал Калли. "Я не хотел, чтобы ты умер, но
они все говорили, что ты собираешься умереть. И я уже начал представлять
себе, на что это может быть похоже, когда они станут  заботиться  и  обо
мне. Они все время смотрят только на тебя,  а  стоит  мне  сказать  хоть
самую  малую  малость,  как  мне  говорят:   "Убирайся,   Калли!"   или:
"Заткнешься  ты  когда-нибудь  наконец,  Калли?"  или:  "Тебя  никто  не
спрашивает, Калли!", "Тебе уже давно пора быть в постели, Калли!". И  им
наплевать, чем я занимаюсь. Лишь бы я  не  дрался  с  тобой,  тогда  они
начинают орать: "Не устраивай здесь драк, Калли!"
   "Для полевой мышки ты дерешься неплохо", хотел сказать Алвин, но  так
и не узнал наверняка, удалось ли ему хотя бы пошевелить губами. "Знаешь,
что я сделал однажды, когда мне было  шесть  лет?  Я  вышел  из  дома  и
попытался потеряться в лесу. Я шел и шел куда  глаза  глядят.  Иногда  я
закрывал глаза и поворачивался несколько раз вокруг, так что я совсем не
знал, где нахожусь. Должно быть, я бродил где-то целых полдня. И как  ты
думаешь, хоть кто-то отправился меня искать? В конце концов мне пришлось
вернуться и разыскать дорогу домой самому. Никто не сказал мне:  "Калли,
где ты был целый день?". Мама сказала только: "Твои  руки  грязные,  как
зад больной лошади, иди и вымойся".
   Алвин опять рассмеялся, почти беззвучно, и грудь его заколыхалась.
   "Это смешно тебе. Все смотрят только на тебя". Алвин долго  старался,
чтобы на этот раз его было слышно. "Ты хочешь, чтобы я ушел?".
   Калли долго молчал перед тем, как ответить. "Нет.  Кто  тогда  станет
играть со мной? Останутся только старые глупые двоюродные братья.  Среди
них всех не найдется никого, с кем бы  было  интересно  побороться".  "Я
уйду", сказал Алвин.
   "Да нет, куда ты уйдешь. Ты седьмой сын и  они  никогда  не  отпустят
тебя".
   "Уйду".
   "Конечно, если считать по-моему, тогда я буду седьмым  сыном.  Дэвид,
Калм, Мишур, Вэйстнот, Вонтнот, Алвин-младший - это  ты,  и  потом  я  -
получается семь".
   "Вигор".
   "Он умер. Он уже давно умер. Кто-нибудь должен  сказать  это  Маме  с
Папой".
   Алвин лежал, почти полностью обессиленный теми  несколькими  словами,
которые он произнес. Больше Калли ничего такого  особенного  не  сказал.
Просто сидел около него, не говоря ни слова и очень крепко держа  Алвина
за руку. Очень скоро в голове у Алвина начало все плыть и он уже не  был
уверен, действительно ли Калли что-нибудь говорил  или  это  был  просто
сон. Но все же он слышал, как Калли сказал, "Я никогда не  хотел,  чтобы
ты умер, Алвин". А потом, кажется, еще добавил,  "Я  всегда  хотел  быть
тобой". Но Алвин уже все равно поплыл в сон, и когда он опять проснулся,
рядом с ним не было никого, а в  доме  стало  тихо,  не  считая  обычных
ночных шорохов, и только ветер скрипел ставнями, а балки дома и дрова  в
амбаре трещали, сжимаясь от холода. Алвин вновь  отправился  в  путь  по
собственному телу и продолжил работу над раной. На этот раз он  не  стал
касаться кожи или мускулов. Теперь настало время  заняться  костью.  Его
удивило то, что кость внутри оказалось не сплошь твердой, как камень,  а
была вся испещрена маленькими пустотами, напоминая кружево. Но вскоре он
разобрался в ее устройстве и  срастить  разлом  оказалось  не  такой  уж
сложной задачей.
   И все же с этой костью по-прежнему что-то было не так. Что-то  в  его
раненой ноге отличалось от неповрежденной.  Но  это  что-то  было  таким
маленьким, что он так и не смог его отыскать. Но Алвин знал, что чем  бы
это "что-то" ни было,  из  за  него  вся  кость  по-прежнему  оставалась
больной, все дело было в этом участке, который был очень мал, но сделать
с ним что-либо никак не получалось. Как будто  ты  пытаешься  поднять  с
земли снежинку - тебе кажется, что в руках у  тебя  что-то  есть,  а  на
самом деле там либо нет вообще ничего, либо что-то такое маленькое,  что
увидеть это вообще невозможно. Хотя, может, это "что-то" само как-нибудь
исчезнет. Может, если  все  остальное  выздоровеет,  это  больное  место
пройдет само собой.
   Элеанор вернулась из родительского дома очень поздно.  Армор  считал,
что  жена  должна  поддерживать  крепкие  связи  с  родной  семьей,   но
возвращаться домой в сумерках было опасно.
   "Ходят толки о диких Краснокожих с юга", сказал Армор-оф-Год.  "А  ты
шляешься тут по ночам".
   "Я спешила домой", сказала она. "И я знаю дорогу в темноте". "Дело не
в том, знаешь ты дорогу или нет," сказал он сердито.  "Французы  раздают
ружья в обмен на скальпы белых. Это не соблазнит людей Пророка, но  есть
еще немало диких Чок-Тавов,  которые  не  прочь  посетить  Форт-Детройт,
собирая по дороге скальпы."
   "Алвин, похоже, поправляется," сказала Элеонор. Армор терпеть не мог,
когда она вот так переводила разговор. Но это была такая новость, что он
не мог не спросить "Значит они решили отрезать ногу?"
   "Я видела ногу. Ей уже лучше. И Алвин-младший очнулся сегодня ближе к
вечеру. Я даже говорила с ним."
   "Честное слово, Элли, я рад что он  очнулся,  но  я  надеюсь,  ты  не
ждешь, что ноге станет лучше. Такая большая рана некоторое  время  может
выглядеть так, будто она заживает, но гангрена все равно рано или поздно
начнется" "Не думаю, что на этот раз будет так," сказала она. "Ты хочешь
есть?" "Я, наверное, сжевал уже две буханки хлеба, расхаживая по дому  и
думая, когда же ты наконец вернешься."
   "Для мужчины нехорошо, когда у него такое брюхо." "Ну да, у меня есть
брюхо, и оно просит хорошей еды точно так же как  брюхо  любого  другого
человека."
   "Мама дала мне с собой сыру," она вытащила его и положила на стол.  У
Армора были большие сомнения. Он  подозревал,  что  сыр  у  Фэйт  Миллер
получался таким хорошим отчасти из-за того,  что  она  что-то  делала  с
молоком. В то же время, ни у кого не было такого хорошего сыра не только
на берегах Уоббиш, но и вверх  по  течению  Типи-Каноэ-Крик.  И  все  же
каждый раз ему было из-за этого сильно не по себе, ведь получалось,  что
он мирится с ведьмовством. И раз уж он был не в  духе,  то  не  мог  так
просто оставить предыдущую тему, хотя и видел, что Элеонор не  хочет  об
этом говорить.
   "Почему ты думаешь, что гангрены не будет?"
   "Нога выздоравливает очень быстро," сказала она.
   "Как быстро?"
   "Рана почти зажила"
   "Как это почти?"
   Элеанор обернулась, закатила глаза и опять отвернулась от  него.  Она
начала резать яблоки, чтобы подать их вместе с сыром.  "Я  спросил,  как
это - почти, Элли? Как это - почти выздоровела?"
   "Совсем выздоровела."
   "Через два дня после того, как мельничный жернов подмял под себя  всю
верхнюю часть ноги, она уже выздоровела?"
   "Только два дня?" сказала она. "Мне показалось прошла целая  неделя."
"По календарю прошло два дня," сказал Армор. "И это значит, что  тут  не
без колдовства."
   "Я читала Писание и там человек, который умел исцелять  не  назывался
колдуном."
   "Кто сделал это? Только не говори мне, что  твои  Па  и  Ма  внезапно
обрели такую силу. Они, что связались с дьяволом?"
   Она обернулась, и нож все еще был в ее руках. В глазах  у  нее  пылал
гнев. "Па, может, и не из числа  тех,  кто  ходит  в  церковь,  но  ноги
дьявола в нашем доме не было никогда".
   Преподобный Троуэр говорил другое, но Армор знал, что  его  лучше  не
впутывать в этот разговор. "Значит, это тот попрошайка?" "Он работает за
свой ночлег и пропитание. Не менее всех остальных".  "Говорят,  он  знал
этого старого колдуна Бена Франклина. И этого  безбожника  с  Аппалачей,
Тома Джефферсона".
   "Он рассказывает хорошие истории. И он не исцелял мальчика".
   "Ну, так кто-то же это сделал?"
   "Может, он просто сам исцелил себя? В  любом  случае,  нога  все  еще
сломана. Значит, это никакое не чудо. Он просто очень хороший целитель".
"Может, он такой хороший целитель потому, что дьявол заботится о своих".
   Она обернулась, и взглянув ей в глаза, Армор почти что пожелал  взять
свои слова обратно. Но, разрази меня Бог, говорил же Преподобный Троуэр,
что этот мальчик опасен почти так же, как Зверь из Апокалипсиса. Но  кем
бы он ни был, зверем или мальчиком, в первую очередь это был брат  Элли,
и хотя обычно она была тихой и сдержанной, но, раз выйдя  из  себя,  она
становилась настоящим кошмаром.
   "Возьми свои слова назад", сказала она.
   "Ну вот, глупее этого я уж точно ничего не слышал. Как я  могу  взять
назад то, что уже сказал?"
   "Сказав, что ты знаешь, что это не так".
   "Я не знаю, что это так, и я не знаю, что это  не  так.  Я  сказал  -
"может быть", а если мужчина не может рассказать о своих  догадках  даже
собственной жене, то видать с женой ему  не  особо  повезло".  "Вот  это
похоже на правду", сказала она. "И если ты не возьмешь свои слова назад,
то у тебя будет причина считать, что с женой тебе  не  повезло!"  И  она
начала подходить к нему с двумя половинами яблока,  по  одной  в  каждой
руке.
   Обычно, когда она начинала вести себя так, то он начинал  беготню  от
нее вокруг дома и она, даже если и  была  рассержена  всерьез,  в  конце
концов не выдерживала и начинала хохотать. Но на этот раз было  не  так.
Она расплющила одну из половинок яблока у него на голове, кинула в  него
другую, и ушла, проделав это, наверх, в свою спальню плакать.  Она  была
не из плаксивых, и поэтому Армор решил, что действительно обидел ее.
   "Я беру свои слова назад, Элли", сказал он. "Он  хороший  мальчик,  я
знаю это".
   "Мне все равно, что ты думаешь", сказала она. "Все равно ты ничего не
понимаешь".
   Вряд ли нашлось много мужей, которые, услышав такое от своей жены, не
закатили бы ей оплеуху. Армору  иногда  хотелось,  чтобы  Элли  побольше
ценила те преимущества, которые дает ей благочестие ее мужа. "Кое-что  я
все-таки понимаю", сказал он.
   "Они собираются отослать его", сказала она. "Когда придет весна,  они
хотят отправить его в подмастерья. По-моему, его это мало порадовало, но
он не пытается спорить, просто лежит  в  своей  кровати,  говорит  очень
тихо, но смотрит на меня и остальных  так,  будто  прощается  навсегда".
"Зачем же они хотят отослать его?"
   "Я же сказала тебе, чтобы он учился ремеслу". "После  того,  как  они
столько нянчились с этим ребенком, трудно поверить, что они выпустят его
из-под своего наблюдения." "Они собираются послать его  далеко.  Куда-то
на восточную окраину Территории Хио, около Форта Дикэйн.  Это  же  целых
полпути к океану." "А ты знаешь, если призадуматься, в  этом  есть  свой
смысл".
   "Смысл?"
   "Они хотят, чтобы он убрался подальше, раз уж началась эта заваруха с
Краснокожими. Кто угодно может рисковать получить стрелу  в  голову,  но
только не Алвин-младший".
   Она посмотрела на него  с  откровенным  презрением.  "Иногда  ты  так
подозрителен, Армор-оф-Год, что меня тошнит от тебя". "Когда говоришь  о
том, что происходит на самом деле, подозрительность тут не причем".
   "Ну  да,  если  бы  еще  у  тебя  хватало  ума,  чтобы  понять,   что
происходит". "Кстати, собираешься ли ты смыть эти кусочки яблока из моих
волос, или мне  надо  заставить  тебя  вычистить  их  твоим  собственным
языком?" "Я думаю, мне стоит сделать с этим что-нибудь, а не то все  это
будет на моем постельном белье".

***

   Сказителю пришлось тащить с собой столько  всякого  барахла,  что  он
чувствовал себя почти что вором. Две пары толстых чулок.  Новое  одеяло.
Плащ из лосиной шкуры. Вяленое мясо и сыр. Хороший точильный  камень.  И
многое другое из того что они, сами не подозревая  об  этом,  дали  ему.
Отдохнувшее  тело,  избавившееся  от  боли  и  ломоты.  Легкая  походка.
Приветливые лица, которые были  еще  свежи  в  его  памяти.  И  истории.
Истории, занесенные в запирающуюся часть книги, те, которые записывал он
сам. И правдивые истории, с трудом накарябанные их собственными  руками.
И он отплатил им, по  мере  своих  сил,  сторицей.  Залатанной  на  зиму
крышей, и многими другими вещами, сделанными его руками.  И,  что  более
важно, все они видели книгу с записями Бена  Франклина,  заметками  Тома
Джефферсона, Бена Арнольда, Пата Генри, Джона Адамса, Алекса  Гамильтона
- и даже Аарона Бурра, относящиеся к времени до дуэли,  и  Дэниела  Буна
после дуэли. До прихода Сказителя они были частью семьи,  частью  страны
Уоббиш, и  это  было  все.  Теперь  они  знали  куда  больше.  Война  за
независимость в Аппалачах. Американский Договор. Теперь, находясь в этой
глуши, они тоже видели свой путь  как  одну  из  нитей  среди  множества
других и чувствовали силу всей пряжи,  состоящей  из  этих  нитей.  Нет,
"пряжи" - сказано неудачно. Ковра. Хорошего, толстого,  прочного  ковра,
на который смогут  ступить  те  многие  поколения  американцев,  которые
придут после них. В этом есть своя поэзия: и когда-нибудь он напишет  об
этом поэму.
   И еще кое-что оставил он  им.  Любимого  сына,  выхваченного  из  под
падающего камня.  Отца,  который  наконец-то  набрался  мужества,  чтобы
отослать сына подальше,  чтобы  не  убить  его  своими  руками.  И  имя,
обретенное кошмаром мальчика,  который  теперь  может  понять,  кто  его
настоящий враг.  И  мужество  исцелить  себя,  нашептанное  отчаявшемуся
ребенку. И еще простенький рисунок, выжженный острием раскаленного  ножа
по дубовой доске. Он предпочел бы сделать это при помощи воска и кислоты
на металле,  но  нигде  здесь  не  было  ничего  подобного.  Поэтому  он
попытался выжать из себя все, что мог, занявшись обычным  выжиганием  по
дереву. На картине был изображен молодой человек посреди  могучей  реки,
запутавшийся в корнях  плывущего  дерева,  ловящий  ртом  воздух  и  уже
бесстрашно глядящий  в  глаза  собственной  смерти.  Картинка  была  так
проста, что в Академии Искусств Лорда-Протектора не вызвала  бы  ничего,
кроме насмешек. Но Добрая Фэйт, увидев ее, прижала  картину  к  груди  и
расплакалась, ее слезы капали на картину как  последние  капли  дождя  с
карниза. И Алвин-отец, увидев ее, кивнул и сказал: "У тебя было видение,
Сказитель. Ты никогда не видел его и нарисовал  лицо  похожим,  как  две
капли воды. Это Вигор. Это мой мальчик". Сказав это, он тоже заплакал.
   Они  повесили  его  прямо  над  камином.  Может,  это  и  не  великое
искусство, подумал Сказитель, но в этой картине правда, и она значит для
этих людей больше, чем может значить любой портрет для старого  толстого
лорда или депутата в Лондоне,  Камелоте,  Париже  или  Вене.  "Утро  уже
наступило", сказала Добрая Фэйт. "Тебе  еще  предстоит  долгий  путь  до
темноты".
   "Не вините меня за то, что я медлю с  уходом.  Хотя  я  рад,  что  вы
доверили мне свое послание и я не подведу  вас".  Он  похлопал  себя  по
карману, в котором лежало письмо к кузнецу с Хатрак-ривер. "Не можешь же
ты уйти, даже не попрощавшись с мальчиком", сказал Миллер.
   Он все откладывал и откладывал это прощание  до  тех  пор,  пока  это
только было возможно. Теперь он кивнул, оторвался от удобного  кресла  у
огня и вошел в комнату, где ему спалось лучше, чем когда бы то ни было в
жизни. Он был рад увидеть, что Алвин-младший уже открыл глаза, его  лицо
было живым, а не застывшим  и  искаженным  от  боли,  как  долгое  время
прежде. Но боль еще не ушла. Сказитель знал это.
   "Ты уходишь?", спросил мальчик.
   "Я уже считай ушел, осталось только сказать тебе до свидания".  Алвин
выглядел немного  обиженным.  "И  ты  даже  не  позволишь  мне  записать
что-нибудь в твоей книге?"
   "Ну знаешь, не все же пишут там что-нибудь".
   "Папа писал. И Мама".
   "И Калли тоже".
   "Уверен, у него получилось неплохо", сказал Алвин. "Он  пишет  как...
как..."
   "Как семилетний мальчик", - это было не  совсем  справедливо,  но  не
вызвало у Алвина никаких признаков неудовольствия. "Так почему же нельзя
мне? Калли можно, а мне нет?" "Потому что я разрешаю людям писать только
о самых важных делах, которые они совершили сами или видели собственными
глазами. Что можешь написать ты?"
   "Не знаю. Может, о мельничном камне". Сказитель скривил лицо.
   "Тогда, может, о моем видении. Это важно, ты сам сказал".
   "Это уже записано в другом месте, Алвин".
   "Я хочу записать в Книге", сказал он. "Я хочу, чтобы моя запись  была
вместе с записью Создателя Бена".
   "Не сейчас", сказал Сказитель.
   "А когда!"
   "Когда ты расправишься со стариной Разрушителем, парень. Вот тогда  я
позволю тебе написать в моей книге".
   "А если я никогда не смогу с ним расправиться?"
   "Ну, тогда и сама эта книга мало на что пригодится".
   Слезы подступили к глазам Алвина. "А вдруг я умру?"
   Сказитель ощутил внезапный укол страха. "Как твоя нога?"
   Мальчик пожал плечами. Он сморгнул слезы и они пропали с его глаз.
   "Это не ответ, парень".
   "Боль все не утихает".
   "Так будет, пока не срастется кость".
   Алвин-младший устало улыбнулся. "Кость уже срослась".
   "Тогда почему ты не начал ходить?"
   "Мне больно, Сказитель. Боль все никак не перестанет. Там, на  кости,
есть порченое место и я все никак не пойму, как мне исправить его".  "Ты
поймешь, как".
   "Пока не могу".
   "Один старый охотник сказал мне, Неважно, откуда  начинать  свежевать
пантеру, если в конце концов у  тебя  в  руках  останется  шкура".  "Это
притча?"
   "Что-то вроде. Ты найдешь способ вылечить ногу, даже если он будет не
такой, как ты думаешь!"
   "Я ничего не думаю", сказал Алвин. "Все у меня выходит наперекосяк."
   "Тебе десять лет, парень. Ты уже успел разочароваться в этом мире?"
   Алвин продолжал теребить пальцами край одеяла. "Сказитель, я умираю".
Сказитель принялся всматриваться в его лицо, пытаясь увидеть в нем следы
смерти. "Я так не думаю".
   "Это порченое место на моей ноге. Оно растет.  Медленно,  но  растет.
Оно невидимо, и оно съедает твердую основу кости,  и  скоро  оно  начнет
расти быстрее, и быстрее, и..."
   "И Разрушит тебя".
   Теперь Алвин уже начал плакать по-настоящему  и  его  руки  принялись
дрожать. "Я боюсь умирать, Сказитель, но эта штука внутри меня  и  я  не
могу от нее избавиться".
   Сказитель положил свою руку на все еще трепещущую руку мальчика.  "Ты
найдешь способ сделать это.  В  этом  мире  тебя  ждет  слишком  большая
работа, чтобы вот так вот взять да умереть".
   Алвин закатил глаза. "Это почти что самая большая глупость, которую я
слышал за весь этот  год.  Ты  считаешь,  что  если  человеку  есть  чем
заняться, то он не помрет."
   "Я считаю, что он не умрет добровольно."
   "Я умираю не по своей воле."
   "Именно поэтому ты найдешь способ выжить."
   Алвин несколько секунд молчал. "Я вот что думаю. Насчет того,  что  я
буду делать, если выживу. Это насчет того,  как  я  почти  вылечил  свою
ногу. Я уверен, что могу это делать и с другими людьми. Я могу класть на
них руки и чувствовать, что творится у них внутри, а потом приводить  их
в порядок." "Они, все эти люди, которых ты вылечишь, будут любить тебя."
"Мне кажется, первый раз это было труднее всего и  я  был  не  совсем  в
силах, когда сделал это. Уверен, с другими я смогу это делать  быстрее."
"Может быть. Но даже, если ты будешь лечить сотню больных  каждый  день,
потом перебираться в другое место и лечить еще сотню, все  равно  десять
тысяч людей будет умирать, не дождавшись твоей помощи, и к тому времени,
как умрешь ты сам, даже те, кого ты вылечил, будут в  большинстве  своем
мертвы." Алвин отвернулся. "Если я знаю, как лечить их, я  буду  лечить,
Сказитель."
   "Ты должен лечить их, всех кого сможешь," сказал Сказитель. "Но  дело
твоей жизни в другом. Алвин, люди - это как кирпичи в стене.  Ты  ничего
не добьешься, если будешь чинить крошащиеся кирпичи и только. Лечи  тех,
кто окажется у тебя под рукой, но твоя главная задача куда  глубже,  чем
целительство."
   "Я знаю как лечить людей. Но я не знаю, как победить Раз...
   Разрушителя. Я даже не знаю, что он такое."
   "Тут уж ничего не поделаешь,  раз  ты  единственный,  кто  может  его
видеть, то только у тебя  есть  хоть  какая-то  надежда  победить  его."
"Может, и у меня ее нет."
   Еще одна пауза. Сказитель знал, что ему пора идти.
   "Погоди".
   "Мне уже пора уходить."
   Алвин схватил его за рукав "Подожди еще."
   "Ну, разве только немного."
   "Хотя бы - хотя бы дай мне прочесть, что написали другие."  Сказитель
открыл свою сумку и вытащил пакет с Книгой. "Я не обегаю тебе, что смогу
объяснить, что они имели в виду," предупредил Сказитель,  вынимая  книгу
из  ее  водонепроницаемой  упаковки.  Алвин  быстро  отыскал  последние,
новейшие записи. Почерком его матери: "Вигор талкнул сучок и не  памирал
пока малчик не радился."
   Рукой Дэвида: "Мелнишный камень раскалолся  на  два  и  слажился  бес
тресчины".
   Рукой Калли: "Сидмой сын".
   Алвин поднял голову: "А знаешь, ведь он говорит не обо мне".
   "Знаю", сказал Сказитель.
   Алвин опять посмотрел в книгу. Рукой отца в ней было написано: "Он не
убил малчика, потому  што  появился  низнакомец".  "О  чем  это  Папа?",
спросил Алвин.
   Сказитель забрал книгу у него из рук и закрыл ее. "Попытайся вылечить
свою ногу", сказал  он.  "Это  важно  не  только  для  тебя,  но  и  для
многих-многих других. Помни, ты делаешь это не для себя!"
   Он наклонился  и  поцеловал  мальчика  в  лоб.  Алвин  приподнялся  и
обхватил его обеими руками, повиснув на нем так, что  Сказитель  не  мог
распрямиться, не вытащив мальчика  из  кровати.  Через  некоторое  время
Сказитель был вынужден поднять руки и оторвать Алвина от себя. Его  щека
была мокра от слез мальчика. И он  не  стал  вытирать  их.  Пусть  ветер
осушит  эти  слезы,  когда  он  побредет  по  промерзшей  дороге,   мимо
простирающихся вокруг полей полурастаявшего снега.
   Около второго крытого моста он на  секунду  остановился.  Этого  мига
хватило ему для того, чтобы задуматься, вернется ли он сюда когда-нибудь
и увидит ли их опять. И будет ли у него в Книге запись  Алвина-младшего.
Будь он пророком, он знал бы это наверняка. Но сейчас он не имел об этом
ни малейшего представления.
   И он зашагал, направляясь навстречу утру.

Глава 13

ОПЕРАЦИЯ

   Гость с удобством развалился на алтаре, облокотившись на  него  своей
левой рукой, что выглядело довольно развязно. Преподобный Троуэр  как-то
видел такую же бесцеремонную позу у одного заезжего щеголя из  Камелота,
распутника, явно презиравшего все то, что  было  свято  для  пуританских
церквей Англии и Шотландии. Так что Троуэру было сильно не  по  себе  от
этого  зрелища.  "Но  почему?",  спрашивал  Гость.   "Если   единственно
возможный путь справиться со своими плотскими страстями для тебя  -  это
сидение на своем стуле сдвинув колени, осторожно положив на них  руки  и
сплетя пальцы, то это вовсе не означает,  что  я  должен  делать  то  же
самое". Троуэр пришел в замешательство.
   "Можно ли осуждать меня всего лишь за мысли?" "Можно, если твои мысли
осуждают мои действия.  Берегись  гордыни,  друг  мой.  Не  считай  себя
достаточно праведным, чтобы позволить себе судить ангелов".
   Ангелом Гость назвал себя впервые.
   "Я никем себя не называл. Ты должен научиться  держать  в  узде  свои
мысли, Троуэр. Слишком уж легко ты делаешь выводы". "Зачем ты пришел  ко
мне?"
   "Все дело в  том,  кто  изготовил  этот  алтарь",  сказал  Гость.  Он
пощелкал по одному из крестов, выжженных Алвином-младшим по  дереву.  "Я
сделал все, что мог, но мальчик безнадежен. Он  сомневается  во  всем  и
обсуждает теологические вопросы так, будто к ним применимы те же  законы
логики и причинно-следственных связей,  что  действуют  в  мире  науки".
"Другими словами, он  пытается  разыскать  какой-нибудь  смысл  в  твоих
доктринах".
   "Он не склонен воспринять идею, что некоторые веши  содержат  в  себе
тайну, постижимую лишь Богом. Когда он встречается с многозначностью, то
становится дерзким, а парадокс вызывает в нем открытый бунт". "Нахальный
ребенок".
   "Хуже я еще не встречал", сказал Троуэр.
   Глаза  Гостя  вспыхнули.  Троуэр  почувствовал  внезапное   стеснение
внутри.
   "Я пытался", сказал Троуэр. "Я пытался обратить его к службе Господу.
   Но влияние его отца..."
   "Слабый всегда считает причиной своих поражений силу других",  сказал
Гость.
   "Я еще не понес поражения!", вскричал Троуэр. "Ты ведь сказал, что  у
меня  есть  в  запасе  время  до  тех  пор,  пока  ему   не   исполнится
четырнадцать". "Нет. Я сказал тебе, что у меня есть в запасе время, пока
ему не исполнится четырнадцать. У тебя есть только то время, которое  он
находится здесь".
   "Я ничего не слышал о том чтобы Миллеры  собирались  переезжать.  Они
только-только установили жернов на мельницу, которую собираются  пустить
в ход весной, и они не уедут, пока..."
   Гость встал с алтаря.  "Разрешите  мне  сделать  одно  предположение,
преподобный Троуэр. Чисто гипотетическое. Предположим, что ты находишься
в  одной  комнате  со  злейшим  врагом  всего  того,  за  что  стою   я.
Предположим, он болен и лежит беспомощный на кровати. Если он оправится,
то уйдет из пределов твоей досягаемости и примется уничтожать то, что мы
с тобой любим в этом мире. Но если он умрет,  наше  великое  дело  будет
спасено. И еще предположим, что некто вложил в  твою  руку  нож  и  стал
умолять тебя произвести на мальчике тончайшую  операцию.  И  тогда  твоя
рука дрогнет, совсем чуть-чуть и рассечет важнейшую артерию. А если ты к
тому же слегка  помедлишь,  то  кровь  вытечет  так  быстро,  что  через
несколько мгновений он умрет. В этом  случае,  преподобный  Троуэр,  что
будет твоим долгом?"
   Троуэр стоял, пораженный ужасом. Всю свою жизнь он готовился к  тому,
чтобы учить, убеждать, увещевать и разъяснять. Но вовсе не к тому, чтобы
совершить кровавое зверство, которое предложил ему Гость. "Я  не  гожусь
для подобных вещей", сказал он.
   "А для царства Господа нашего ты годишься?", спросил Гость.
   "Но Господь сказал: "Да не убий!"!"
   "Да ну? Разве это сказал  Он  Иисусу  Навину,  посылая  его  в  Землю
Обетованную? Разве это сказал Он Саулу, посылая его против  Амалакитян?"
Троуэр подумал об этих темных  местах  Ветхого  Завета  и  вздрогнул  от
страха, представив себя принимающим участие в подобных делах.  Но  Гость
был неумолим. "Первосвященник  Самуил  повелел  Царю  Саулу  убить  всех
Амалакитян, всех мужчин и женщин, всех детей. Но у Саула не  хватило  на
это духа. Он спас царя Амалакитян и оставил его в живых. И как  поступил
за этот грех неповиновения с Саулом Господь?"
   "Избрал Давида вместо него на царство", прошептал Троуэр. Гость стоял
перед Троуэром вплотную, обжигая его огнем  своим  глаз.  "И  что  потом
сделал первосвященник Самуил, кроткий слуга Господа, так как же поступил
он?"
   "Он велел привести Агагу, царя Амалакитийского".
   Гость не смягчался. "И что же сделал Самуил?"
   "Убил его", прошептал Троуэр.
   "И что же говорит нам писание, как он сделал это?", загремел Гость.
   Стены церкви закачались, оконные стекла треснули. Троуэр всхлипнул от
ужаса, но произнес те слова, которых добивался Гость.  "Самуил  разрубил
перед лицом Господа Агагу на куски". Теперь единственным звуком, слышным
в церкви,  было  сдавленное  дыхание  Троуэра,  пытавшегося  унять  свое
истерическое всхлипывание. Гость улыбнулся, глядя на Троуэра, глаза  его
были полны любви и всепрощения. Затем он исчез. Троуэр упал на колени  у
алтаря и начал молиться. О Отец, я умру за тебя, но  не  заставляй  меня
убивать. пронеси эту чашу мимо меня, я слишком  слаб,  я  недостоин,  не
возлагай это бремя на мои плечи. Слезы его падали на  алтарь.  Вдруг  он
услышал шипящий звук и, ошеломленный,  отскочил  от  алтаря.  Его  слезы
пузырились на поверхности алтаря как  вода  на  раскаленной  сковородке,
пока в конце концов полностью не исчезли.
   Господь отвергает меня, подумал он. Я дал обет служить Ему,  чего  бы
Он не пожелал, и теперь, когда Он просит меня совершить  нечто  трудное,
когда Он велит мне  быть  сильным,  как  великие  пророки  древности,  я
оказываюсь сломленным орудием  в  руках  Господа.  Я  не  могу  вместить
предназначения, которое Он хочет вложить в меня.
   Дверь  церкви  приоткрылась,   впустив   порыв   морозного   воздуха,
просквозившего по полу и заставившего священника поежиться. Он оглянулся
в ужасе, ожидая увидеть ангела, посланного, чтобы наказать его.  Но  это
был не ангел, а всего лишь Армор-оф-Год Вивер.
   "Я не хотел прерывать вашу молитву," сказал Армор.
   "Входите," сказал Троуэр. "Закрывайте двери. Чем я могу вам помочь?"
   "Не мне," сказал Армор.
   "Входите, присаживайтесь и рассказывайте."
   Троуэр надеялся, что приход Армора  был  знаком  Господним.  Один  из
паствы пришел просить его о помощи сразу после молитвы  -  Господь  явно
хочет дать знать ему, что он прошен.
   "Дело в брате моей жены," сказал Армор.  "Мальчике,  Алвине-младшем."
Троуэр почувствовал, как  страх  пронзил  его,  заставив  похолодеть  до
костей.
   "Я знаю его. И что с ним?"
   "Вы знаете, наверное, что ему раздавило ногу."
   "Я слышал об этом."
   "Вы не заходили к ним навестить его?"
   "У меня есть все основания полагать, что в этом доме  не  рады  будут
видеть меня."
   "Ну что ж, тогда я объясню  вам,  дело  обстоит  плохо.  Целый  кусок
мякоти почти оторван, кости сломаны. Но всего через два дня все уже было
вылечено. Даже шрама не осталось. Через три дня он уже ходил.
   "Это должно быть не так плохо, как кажется вам." "Я  же  говорю  вам,
нога была сломана и рана была тяжелой. Все в семье считали, что  мальчик
умрет. Они спрашивали, можно ли у меня купить гвоздей для гроба.  И  они
так горевали, что я не был уверен, что нам не придется  заодно  хоронить
маму и папу мальчика."
   "Значит, рана не могла быть полностью  исцелена,  как  вы  говорите."
"Ну, она выздоровела не совсем, поэтому-то я и пришел к вам. Я знаю,  вы
в такие веши не верите, но я вас уверяю, они как-то  вылечили  его  ногу
колдовством. Элли говорит, что этим колдовством занимается сам  мальчик.
Он даже несколько дней проходил на этой  ноге.  Но  боль  все  никак  не
унималась и теперь он говорит, что на кости осталось  больное  место.  К
тому же у него жар."
   "Всему существует разумное научное объяснение,"  сказал  Троуэр.  "Ну
хорошо, пусть будет так,  если  вам  так  нравится,  но  по-моему  своим
колдовством мальчик призвал дьявола и теперь дьявол грызет его  изнутри.
И так как вы рукоположенный священник Господа Бога, я  подумал,  что  вы
могли  бы  изгнать  этого  дьявола  именем  Господа  Иисуса."  Все   эти
предрассудки и суеверия  конечно  ерунда,  но  когда  Армор  предположил
возможность того, что дьявол овладел мальчиком, это стало иметь смысл. И
это совпадало с тем, что он узнал от  Гостя.  Возможно,  Господь  хочет,
чтобы он не убивал ребенка, а изгнал из него беса. Для Троуэра  это  был
шанс оправдать себя после  того,  как  несколькими  минутами  ранее  его
охватила столь постыдная слабость.
   "Я иду," сказал он. Взял свой тяжелый плащ и набросил его  на  плечи.
"И, я думаю, будет лучше, если я вас предупрежу - никто в доме не просил
меня привести вас."
   "Я был подготовлен к тому,  чтобы  противостоять  гневу  нечестивых,"
сказал Троуэр. "Меня интересует судьба этой  жертвы  дьявола,  а  не  ее
глупые и суеверные родичи."

***

   Алвин лежал на кровати, сжигаемый жаром горячки. Хотя был  день,  они
держали ставни закрытыми, чтобы свет не ранил его глаз.  Впрочем,  ночью
он заставлял их  приоткрывать  окна,  чтобы  немного  холодного  воздуха
попадало в комнату. Свежий воздух облегчал боль. За те  несколько  дней,
когда он мог ходить, он увидел, что снег совсем уже покрыл  луг.  Теперь
он  попытался  представить  себя  лежащим  под  снежным  одеялом.  Какое
облегчение после огня, сжигающего все его тело.
   Он не смог опять взглянуть внутрь  себя:  то,  что  интересовало  его
сейчас, было слишком мелким. Даже после всего  того,  что  он  сделал  с
костью, с волокнами мускулов  и  слоями  мяса,  было  по-прежнему  очень
трудно обнаружить какие-нибудь трещины в глубине костной  ткани.  Но  он
мог ощущать  свои  внутренние  органы  сквозь  лабиринт  тела,  находить
большие  раны  и  помогать  им  закрыться.   Но   все   же   большинство
происходящего внутри него было  слишком  мелким  и  происходило  слишком
быстро, чтобы он мог это понять. Он  мог  видеть  результат,  но  не  те
процессы, которые к этому результату привели, не мог разобраться, как  и
что происходит.
   Именно так все  и  случилось  с  этим  порченым  местом.  Всего  лишь
маленьким участком кости, который начал размягчаться и загнивать. Он мог
ощутить разницу между больным местом и хорошей  здоровой  костью  и  мог
видеть границы пораженного участка. Но разобраться во всем  этом  он  не
мог. Как и не мог ничего изменить. Он был готов умереть.
   Алвин знал, что находится в комнате не один. Кто-нибудь всегда  сидел
у его кровати. Он мог бы открыть глаза  и  увидеть  Маму  или  Папу  или
кого-нибудь из девочек. Иногда даже кого-нибудь из братьев, хотя  это  и
означало, что они оставили ради него жену и хозяйство. Это  было  удобно
для Алвина, но одновременно и нелегко. Ему начинало  казаться,  что  ему
стоит поторопиться и умереть побыстрей, чтобы все они могли вернуться  к
нормальной жизни. Сегодня на этом месте сидел  Мишур.  Когда  он  зашел,
Алвин сказал ему "привет", но больше говорить было особо не  о  чем.  Ну
как ты? Я  умираю,  спасибо,  а  ты  как?  Как-то  нелегко  складывается
разговор. Мишур рассказывал, как они с близнецами пытались  вытесать  из
камня точило. Они выбрали для этого камень полегче, чем тот,  с  которым
работал Алвин, и все же потратили черт знает сколько времени на  работу.
"В конце концов нам надоело", сказал Мишур. "и мы оставили  это  до  тех
пор, когда ты сам сможешь подняться в гору и добыть для нас камень".
   Алвин ничего не ответил на это, и больше они не стали говорить друг с
другом. Алвин молча лежал, весь покрытый потом,  чувствуя,  как  гниение
медленно, но  верно  пожирает  его  кость.  Мишур  сидел  около,  слегка
придерживая его за руку.
   Мишур принялся насвистывать.
   Этот звук показался Алвину очень необычным. У него было  впечатление,
что эта мелодия слышна  очень  издалека  и  ему  нужно  пройти  какое-то
расстояние, чтобы обнаружить откуда она исходит. "Мишур", крикнул он, но
его голос прозвучал как шепот.
   Свист прекратился. "Извини", сказал Мишур. "Тебе это мешает?"
   "Нет", сказал Алвин.
   Мишур опять  начал  насвистывать.  Это  был  странный  мотив,  ничего
похожего Алвин не мог припомнить. Он не был похож на песню,  он  никогда
не повторялся, все время звуча по-разному, как  будто  Мишур  придумывал
его на ходу. Алвин лежал, вслушивался и ему казалось, что этот мотив был
как карта, ведущая сквозь дикие дебри, и он пошел туда,  куда  она  вела
его. Конечно, он ничего не видел, как  было  бы,  если  б  он  пошел  по
настоящей карте. Просто ему казалось, будто кто-то ему указывает в самую
сердцевину окружающих его вещей, и когда он о чем-нибудь думал, то думал
таким образом, будто действительно находился в этом месте. Он как  будто
увидел все свои прежние попытки найти  способ  излечить  это  омертвелое
пятнышко на кости, но увидел их теперь совсем с другой точки,  может,  с
вершины горы или с поля, откуда-нибудь с  того  места,  откуда  было  бы
видно больше. И теперь он подумал кое о чем, что раньше не приходило ему
в голову. Тогда, когда его нога была сломана и все мясо с нее  ободрано,
все видели, что ему очень трудно, но никто  не  мог  ничем  помочь,  все
должен был сделать он сам. Он должен залечить  все,  что  мог,  изнутри.
Теперь же никто не мог видеть той раны, которая убивала его. И хотя  сам
он был способен увидеть ее, справиться с ней своими силами он не мог.
   Поэтому, может быть, теперь ему поможет кто-нибудь другой. Причем без
использования каких-нибудь скрытых сил.  Просто  обычная  старая  добрая
хирургия.
   "Мишур", прошептал он.
   "Я тут", сказал Мишур.
   "Я знаю, как вылечить мою ногу", сказал он.
   Мишур наклонился поближе. Алвин не открывал глаз, но мог  чувствовать
дыхание брата на щеке.
   "Это мертвое пятно на моей ноге, оно растет, но оно не разрослось еще
повсюду", сказал Алвин. "Я ничего  не  могу  с  этим  поделать,  но  мне
кажется, что если кто-нибудь вырежет эту часть кости, и  вытащит  ее  из
меня, то я смогу залечить все остальное".
   "Вырежет кость".
   "Это можно сделать папиной костяной  пилой,  которой  он  пользуется,
когда разделывает мясо".
   "Но на 300 миль вокруг не найдется ни одного  хирурга!"  "Тогда,  мне
кажется, кто-нибудь должен научиться этому очень быстро, а то я умру".
   Дыхание Мишура участилось. "Ты думаешь, если отрезать тебе эту  часть
ноги, то это спасет тебе жизнь?"
   "Это лучшее, что я могу придумать".
   "Но это может очень сильно искалечить тебя".
   "Если я умру, мне будет все равно. Если же я  выживу,  то  это  будет
стоить покалеченной ноги".
   "Я пойду схожу за Па".
   Раздался звук отодвигаемого стула  и  грохот  тяжелых  шагов  Мишура,
удаляющихся прочь из комнаты.
   Троуэр попросил Армора довести его до порога дома Миллеров.  Вряд  ли
они не пустят к себе на порог мужа своей дочери. Впрочем,  его  опасения
оказались беспочвенными. Двери открыла Добрая Фэйт, а не ее язычник-муж.
"Очень любезно с  вашей  стороны,  преподобный  Троуэр,  что  вы  решили
навестить нас", сказала она. Но судя по выражению лица, радость ее  была
притворной. В этом доме явно не знали последнее время доброго сна.  "Это
я привел его, матушка Фэйт", сказал Армор. "Он пришел только потому, что
я попросил его об этом".
   "Пастырь нашей церкви - желанный гость в этом доме, когда  бы  он  не
захотел посетить нас", сказала Фэйт.
   Она провела их  в  большую  комнату.  Девочки,  обшивавшие,  сидя  на
стульях у камина, квадраты стеганого  одеяла,  подняли  на  него  глаза.
Малыш Калли выписывал углем из очага буквы на своей доске. "Я рад видеть
тебя усердно выполняющим домашнее задание", сказал Троуэр.
   Калли молча смотрел на него. В глазах его блеснуло что-то похожее  на
враждебность. Мальчик был явно недоволен тем, что учитель видит  его  за
работой дома, в том месте, которое он считал  своим  убежищем.  "У  тебя
неплохо получается", сказал Троуэр, пытаясь завоевать его  расположение.
Калли промолчал и  на  этот  раз,  опустив  взгляд  на  свою  переносную
грифельную доску, и продолжал выцарапывать слова. Армор приступил к делу
напрямую. "Матушка Фэйт, мы  пришли  из-за  Алвина.  Вы  знаете,  как  я
отношусь к колдовству, но никогда прежде я и слова не говорил о том, чем
вы все занимаетесь в этом доме. Я всегда считал, что это  ваше  дело,  и
меня оно никак не касается. Но ваш мальчик платит свою цену за  то  зло,
которому вы позволили здесь расцвести. Он заколдовал свою ногу и  теперь
в него вселился дьявол, который убивает его. Поэтому  я  и  привел  сюда
преподобного Троуэра, чтобы он мог изгнать этого дьявола".  Добрая  Фэйт
выглядела недоумевающей. "В этом доме нет никакого дьявола".
   Ах, бедная женщина, подумал Троуэр. Если  бы  только  ты  знала,  как
давно дьявол пребывает здесь. "Бывает так, что  с  присутствием  дьявола
так свыкаешься, что не  можешь  распознать  его"  Распахнулась  дверь  и
мистер Миллер попятился задом  сквозь  дверной  проем.  "Только  не  я",
сказал он, говоря с кем-то, кто  оставался  в  комнате.  "Я  никогда  не
приближусь к мальчику с ножом в руке. Калли вскочил при звуке отцовского
голоса и подбежал к нему. "Папа,  Армор  привел  старого  Троуэра  сюда,
чтобы убить дьявола".  Миллер  обернулся,  его  лицо  исказило  какое-то
чувство и он посмотрел на гостей так, будто не узнал их.
   "Этот дом защищен хорошими сильными оберегами", сказала Добрая  Фэйт.
"Обереги - это призыв к дьяволу", сказал Армор.  "Вы  думаете,  что  они
предохраняют ваш дом, а на самом деле они  отвращают  Господа".  "Дьявол
никогда не входил сюда", настаивала она. "Не сам по себе", сказал Армор.
"Вы призвали его своим чародейством. Вы заставили  святой  Дух  покинуть
эти стены  из-за  вашего  колдовства  и  идолопоклонства,  и  когда  вся
святость покинула этот дом, на ее место  сами  собой  пришли  бесы.  Они
всегда приходят туда, где видят возможность принести зло".
   Троуэра понемногу начало беспокоить, что Армор слишком много  говорит
о вещах, о которых не имеет ни малейшего понятия. Было  бы  куда  лучше,
если бы он просто  попросил  позволения  Троуэру  помолиться  у  постели
мальчика. Но Армор затронул ту тему, которой лучше было бы не  касаться.
И что бы теперь не происходило в голове  мистера  Миллера,  сейчас  явно
было не лучшее время пытаться вывести его  из  себя.  Он  медленно  стал
приближаться к Армору. "Так ты хочешь сказать, что тот, кто приходит  со
злом, это сам дьявол?"
   "Я свидетельствую как возлюбивший Господа Иисуса,"  начал  Армор,  но
Миллер не дал ему закончить эту речь,  схватив  одной  рукой  за  плечо,
другой за ремень штанов и развернув лицом к двери.
   "Будет лучше, если кто-нибудь откроет дверь," загремел  Миллер.  "Или
прямо в ее середине окажется огромная дыра!"
   "Что ты намерен сделать, Алвин Миллер!" закричала жена.
   "Изгнать отсюда дьявола!"  крикнул  Миллер.  Калли  широко  распахнул
дверь.
   Миллер выволок своего зятя на порог и пнул его так, что  тот  вылетел
вон. Крики возмущения,  издаваемые  Армором,  захлебнулись  в  снегу,  и
дальнейшее помешал услышать Миллер, крепко закрыв дверь на засов. "Ну ты
и молодец," сказала Фэйт. "Выбросил из дома мужа собственной дочери."
   "Просто я сделал то, чего, как сказал он, хочет Бог," сказал Миллер и
его взгляд остановился на священнике.
   "Армор говорил только от своего имени," мягко сказал Троуэр. "Если ты
поднимешь руку на человека в рясе,"  сказала  Фэйт.  "то  остаток  своей
жизни тебе придется спать в холодной постели." "Я не  собирался  трогать
этого человека," сказал Миллер. "но я считаю, что раз я не суюсь к нему,
то и ему лучше держаться подальше  от  моего  дома."  "Вероятно,  вы  не
верите в силу молитвы," сказал Троуэр. "Я думаю, дело в том, кто  читает
молитву и кто к ней прислушивается," сказал Миллер.
   "Даже если это так," сказал Троуэр. "Ваша  жена  придерживается  веры
Иисуса Христа, в которой я был обучен и рукоположен в священники. Это ее
вера, это также и моя  вера,  поэтому  с  моей  точки  зрения  прочтение
молитвы у постели больного ребенка  может  стать  эффективным  средством
излечения". "Если в своей молитве вы используете  такие  слова",  сказал
Миллер. "то вряд ли Бог понимает, о чем идет речь".
   "Хотя вы и не  верите,  что  эта  молитва  может  помочь",  продолжал
Троуэр.
   "Она никак не сможет повредить, не так ли?"
   Миллер посмотрел на свою жену, и потом опять на Троуэра.  У  того  не
было сомнений, что, не будь здесь Фэйт, он сейчас  валялся  бы  в  снегу
около  Армора-оф-Года.  Но  Фэйт  была  здесь  и  уже  применила  угрозу
Лисистраты. Если у мужчины родилось четырнадцать  детей,  это  уж  точно
означает, что постель его жены обладает  определенной  притягательностью
для него. Миллер сдался. "Что ж, давайте", сказал он.  "Только  не  надо
надоедать мальчику слишком долго". Троуэр благодарно кивнул.  "Не  более
нескольких часов", сказал он. "Минут!", заупрямился  Миллер.  Но  Троуэр
уже направлялся к двери у лестницы, и Миллер не  двинулся  с  места  для
того,  чтобы  помешать  ему.  Теперь,  если  он  того  пожелает,  в  его
распоряжении часы, которые он  может  провести  с  мальчиком.  Священник
закрыл за собой дверь. Не стоит предоставлять этим язычникам возможность
вмешаться.
   "Алвин", сказал он.
   Алвин вытянулся под одеялом, его лоб блестел от пота. Глаза его  были
закрыты. Через какое-то время он смог открыть рот. "Преподобный Троуэр",
прошептал он.
   "Он самый", сказал Троуэр. "Алвин, я пришел помолиться за тебя, чтобы
Господь освободил твое тело от терзающего  его  дьявола".  Около  минуты
тянулось молчание, как будто словам  Троуэра  нужно  было  время,  чтобы
дойти до мальчика и вернуться назад в виде ответа. Потом  Алвин  сказал:
"Нет дьявола".
   "Трудно  ожидать,  чтобы  ребенок  был  хорошо  осведомлен  в   делах
религии", сказал Троуэр.  "Но  я  должен  сказать  тебе,  что  исцеления
удостаиваются  лишь  те,  чья  вера  тверда".  После  чего  он  посвятил
некоторое время пересказу истории о дочери сотника и притчи  о  женщине,
страдавшей кровотечением, остановившемся после  прикосновения  к  одежде
Спасителя. "Вспомни, что сказал он ей.  "Вера  исцелила  тебя",  так  он
сказал. Так и в твоем  случае,  Алвин  Миллер,  твоя  вера  должна  быть
крепка, чтобы  Господь  исцелил  тебя".  Мальчик  не  отвечал.  Троуэра,
призвавшего на помощь все свое красноречие, несколько  обидело  то,  что
мальчик скорее всего уснул.  Он  протянул  указательный  палец  и  ткнул
Алвина в плечо. Алвин отодвинулся. "Я слышал вас", сказал он. Плохо, что
мальчик остался столь  же  замкнутым,  даже  услышав  светоносное  Слово
Господне. "Ну и?", сказал  Троуэр.  "Ты  веришь?"  "Во  что",  прошептал
мальчик.
   "В молитву! В Бога, который исцелит  тебя,  если  только  ты  сможешь
смягчить его сердце".
   "В Бога", прошептал он. "Верю".
   Этого могло бы быть достаточно. Но Троуэр был слишком хорошо знаком с
историей религии, чтобы не  попытаться  добиться  больших  подробностей.
Признания веры в  Божественность  было  явно  недостаточно.  Было  много
разных вер в Бога и все они, кроме одной, были ложными. "В  какого  Бога
ты веришь, Алвин-младший?"
   "В Бога", сказал мальчик.
   "Даже язычник Мор поклонялся черному камню Мекки и называл его Богом!
Веришь ли ты в истинного Бога и правильно ли ты веришь в  Него?  Нет,  я
понимаю, ты слишком слаб и болен,  чтобы  объяснить  мне  свою  веру.  Я
помогу тебе, юный Алвин. Я буду  задавать  тебе  вопросы,  и  ты  будешь
отвечать "да" или "нет".
   Алвин тихо лежал в ожидании.
   "Алвин Миллер, веришь ли ты  в  Бога,  у  которого  нет  тела  и  нет
страстей? Великого нерукотворного Творца, Чье средоточие повсюду  и  Чью
протяженность найти невозможно?"
   Перед ответом мальчик  помедлил,  размышляя.  "Мне  это  все  кажется
бессмысленным", сказал он.
   "Эти материи не рассчитаны на понимание облеченным в плоть  разумом",
сказал Троуэр. "И я всего лишь спрашиваю тебя, веришь ли ты в Того,  кто
сидит на Безграничном Троне.  Самодостаточное  Существо,  которое  столь
велико, что заполняет Собой  всю  Вселенную,  и  в  то  же  время  столь
всепроникающе, что Оно живет и в твоем сердце".
   "Как он может сесть на то, что безгранично?", спросил  мальчик.  "Как
может такая огромная штука  поместиться  в  моем  сердце?"  Мальчик  был
определенно слишком невежественен и простодушен,  чтобы  понять  сложный
теологический парадокс. И все же, ставкой тут была не только жизнь,  или
даже душа, - а все те души, которые, как утверждал Гость,  этот  мальчик
погубит, если не будет обращен в истинную веру. "Ведь это же прекрасно",
с чувством сказал Троуэр. "Бог вне пределов нашего понимания; и все  же,
полный бесконечной любви, Он приходит  спасать  нас,  невзирая  на  наши
невежество и глупость".
   "Разве любовь - это не  человеческое  чувство?"  "Если  тебе  нелегко
понять идею Бога", сказал  Троуэр.  "То  позволь  мне  задать  еще  один
вопрос, который, возможно, раскроет тебе глаза. Веришь ли ты в бездонную
адскую Геену Огненную, где грешники страдают в пламени,  но  никогда  не
сгорают? Веришь ли ты в Сатану, врага Господнего, вожделеющего  похитить
твою душу и заточить ее в  своем  царстве,  чтобы  вечно  мучить  тебя?"
Мальчик, казалось, несколько оживился, повернув голову к  Троуэру,  хотя
глаз при этом так  и  не  открыл.  "Я  бы  мог  поверить  во  что-нибудь
подобное," сказал он.
   Вот оно что, подумал Троуэр.  Какой-то  опыт  общения  с  дьяволом  у
мальчика есть. "Видел ли ты его, дитя мое?"
   "А как выглядит ваш дьявол?" прошептал мальчик. "Это не мой  дьявол,"
сказал Троуэр. "И если бы ты внимательно слушал во время службы, то знал
бы это сам, потому что я многократно его описывал. Там, где  у  человека
на голове волосы, у дьявола бычьи рога. Там,  где  у  человека  руки,  у
дьявола медвежьи когти. У него козлиные  копыта  и  голос  его  как  рев
разъяренного льва."
   К  изумлению  Троуэра,  мальчик  улыбнулся  и  его  грудь   беззвучно
вздрогнула от смеха. "И вы еще называете  нас  суеверными,"  сказал  он.
Троуэр никогда бы не поверил в то,  что  дьявол  способен  столь  прочно
завладеть душой ребенка, если бы  не  увидел,  как  мальчик  смеется  от
удовольствия при  описании  чудовиша-Люцифера.  Этот  смех  должен  быть
остановлен! Это оскорбление Господа!
   Троуэр с размаху опустил свою  Библию  на  грудь  мальчика,  заставив
Алвина  резко  выдохнуть  воздух.   Затем,   нажав   рукой   на   книгу,
почувствовал, что  из  него  так  и  рвутся  вдохновенные  слова.  И  он
вскричал, вложив в свой голос  столько  страсти,  как  никогда  в  своей
жизни: "Сатана, во  имя  Господа  я  изгоняю  тебя!  Я  приказываю  тебе
покинуть этого мальчика, эту комнату и этот дом навсегда! Никогда  более
не пытайся овладеть душой в этом месте, а не то сила  Господня  разрушит
твои адские владения вплоть до отдаленнейших их пределов!"
   Последовала тишина. Которую нарушало лишь дыхание мальчика,  которое,
казалось, было затруднено. В комнате царил  такой  покой,  и  изнемогший
Троуэр  чувствовал  такую  правоту  в  собственном   сердце,   что   ему
показалось, что дьявол убоялся его проклятия и убежал прочь.
   "Преподобный Троуэр," сказал мальчик.
   "Да, сын мой?"
   "Вы не могли бы теперь снять эту Библию с моей груди? Я  думаю,  если
здесь были какие-нибудь дьяволы, они все ушли." После чего мальчик опять
рассмеялся, заставляя Библию подпрыгивать под рукой Троуэра.
   В этот момент экзальтация Троуэра сменилась  горьким  разочарованием.
Ну что же, тот факт, что мальчик мог столь дьявольски смеяться, когда на
его груди покоилась сама Библия, был доказательством того,  что  никакая
сила не способна свернуть его с пути зла.  Гость  был  прав.  Троуэр  не
должен был отказываться от той великой работы,  к  которой  был  призван
Гостем. Он мог бы стать убийцей Зверя  из  Апокалипсиса  и  он  оказался
слишком  слабым,  слишком  сентиментальным,  чтобы  внять  божественному
призыву. Я мог бы стать Самуилом, приговорив  к  смерти  врага  Господа.
Вместо этого я стал Саулом, слабаком, не сумевшим убить того,  кому  Бог
приказал умереть. Теперь я буду видеть, как вырастает  этот  мальчик,  в
котором гнездится сатанинская сила, и я буду знать,  что  он  процветает
потому, что я оказался слаб. Теперь комната  казалась  ему  раскаленной,
душащей его. До сих пор он не замечал, что его одежда  пропитана  потом.
Дышать стало трудно. И стоило ли удивляться?  В  комнате  присутствовало
горячее дыхание ада. Задыхаясь, он схватил  Библию,  выставив  ее  между
собой и сатанинским ребенком, лихорадочно хихикающим под своим  одеялом,
и выбежал вон.
   Тяжело дыша, он остановился в большой комнате. Его появление прервало
беседу, но он не замечал этого. Чего стоила беседа  этих  погруженных  в
глубины мрака людей в сравнении с тем, что  он  только  что  испытал?  Я
стоял в присутствии адепта Сатаны, прячущегося в обличии юного мальчика;
но его глумливость открыла мне его истинное лицо. Я должен  был  понять,
кто он такой еще несколько лет назад, когда ощупал его голову  и  нашел,
что  она  идеально  сформирована.  Только  подделка  могла  быть   такой
безупречной. Этот ребенок никогда  не  был  настоящим.  Ах,  если  бы  я
обладал силой великих пророков древности, то смог бы  поразить  врага  и
отдать плод победы Господу моему! Кто-то дернул его за  рукав.  "С  вами
все в порядке, преподобный Троуэр?" Это была Добрая Фэйт, и  преподобный
Троуэр и не подумал ответить ей. Но при этом она развернула его так, что
он мог видеть  камин.  Там,  на  каминной  доске,  он  увидел  выжженное
изображение и будучи в том состоянии, в котором находился, не смог сразу
определить, что там изображено. Это выглядело,  как  лицо  страждущей  в
вечных муках души, окруженной какими-то корчащимися стеблями. Это должно
быть пламень, подумал он, а это душа, корчащаяся в  сере  и  пылающая  в
адском огне. Вид этого изображения был мучителен для него,  и  в  то  же
время приносил какое-то удовлетворение, поскольку его присутствие в этом
доме свидетельствовало о том, как тесно была связана эта семья  с  адом.
Он находился среди врагов. Ему вспомнилось то  место  из  Псалтири,  где
было  сказано:  "Множество  тельцов  обступили  меня;  тучные  Васанские
окружили меня, и можно было бы перечесть все кости мои. Боже  мой!  Боже
мой! Для чего Ты оставил меня?".
   "Садитесь", сказала Добрая Фэйт. "Сюда".
   "С  мальчиком  все  в  порядке?",  спросил  Миллер.  "С  мальчиком?",
переспросил Троуэр. Слова давались ему с трудом. Этот мальчик  -  адский
демон, и ты  еще  спрашиваешь,  все  ли  с  ним  в  порядке?  "Он  столь
благополучен, сколь это возможно в его случае", сказал Троуэр.
   И они снова отвернулись от него, продолжив свою беседу. Постепенно он
начал понимать,  о  чем  идет  речь.  Похоже,  что  Алвин  хотел,  чтобы
кто-нибудь вырезал пораженную часть его  кости.  Мишур  даже  принес  из
сарая для забоя скота хорошо отточенную костяную пилу.  Спор  происходил
между Фэйт и Мишуром, потому что Фэйт не хотела, чтобы кто-нибудь  резал
ее сына,  и  между  Миллером  и  всеми  остальными,  потому  что  Миллер
отказывался взяться за это дело, а Фэйт соглашалась только в том случае,
если операцию проделает именно он.  "Если  ты  считаешь,  что  это  надо
сделать", говорила Фэйт. "То я не  понимаю,  как  ты  можешь  допустить,
чтобы этим занялся кто-нибудь другой?" "Только не я", сказал Миллер.
   Троуэру  внезапно  показалось,  что  этот  человек   боится.   Боится
коснуться ножом плоти собственного сына.
   "Он просил сделать это тебя, Па. Он сказал, что отметит  место  прямо
на ноге там, где нужно ее вскрыть. Тебе  нужно  будет  только  надрезать
кусок мяса, потом отодвинуть его, тогда ты сможешь работать над костью и
тебе останется только вырезать клин в ней  так,  чтобы  удалить  больное
место целиком".
   "Я не из слабонервных", сказала Фэйт. "Но мне уже  сейчас  становится
от всего этого дурно".
   "Если Ал-младший сказал,  что  так  нужно,  значит,  сделайте  это!",
сказал Миллер. "Но только без меня!"
   И тут будто вспышка  света  озарила  темную  комнату,  и  преподобный
Троуэр увидел, в чем может состоять искупление его греха. Господь  прямо
предлагает возможность, которую предсказал Гость. Возможность  встать  с
ножом в руке около мальчика, чтобы вскрыть его ногу, случайно задеть при
этом артерию и дать крови течь до тех пор, пока жизнь не уйдет из  тела.
Теперь он уже стал способен на то, чего убоялся там, в церкви, думая  об
Алвине, как об обычном ребенке, теперь он совершит это с радостью, после
того, как ему воочию открылось зло, принявшее форму  этого  ребенка.  "Я
сделаю это", сказал он.
   Они смотрели на него.
   "Я не хирург", сказал он. "Но  я  имею  некоторые  знания  в  области
анатомии. Я ученый."
   "Шишки на голове", сказал Миллер.
   "Вы когда-нибудь резали скот или свиней?", спросил Мишур.
   "Мишур!", в ужасе закричала его мать. "Твой брат не животное!"
   "Я просто хотел быть уверен, что его не тошнит при  виде  крови".  "Я
видел кровь", сказал Троуэр. "И во мне нет страха, если придется  резать
во имя спасения".
   "О, преподобный Троуэр, как мы можем просить вас  о  таком",  сказала
Добрая Фэйт.
   "Теперь мне начинает казаться,  что  рука  Божия  привела  меня  сюда
именно сегодня после того, как я так долго не был в  вашем  доме".  "Вас
привела сюда рука  моего  тупоголового  зятька",  сказал  Миллер.  "Ну",
сказал Троуэр. "Это была, так сказать, просто мелькнувшая у меня  мысль.
Я вижу, что вы не хотите, чтобы я взял на себя это и я  не  могу  винить
вас. Конечно, опасно позволить чужому человеку резать тело своего  сына,
даже если это может спасти его жизнь".
   "Вы не чужой", поспешно сказала Фэйт.
   "Но что если что-нибудь пойдет не так? Моя рука может  дрогнуть.  Его
старая рана могла изменить положение некоторых  кровеносных  сосудов.  Я
могу задеть артерию и он в несколько секунд  истечет  кровью.  Тогда  на
моих руках будет кровь вашего сына".
   "Преподобный Троуэр",  сказала  Фэйт.  "Мы  не  можем  винить  вас  в
несчастном  случае.  Все,  что  может  сделать  любой  из  нас   -   это
попытаться". "Если мы ничего не станем делать", сказал Мишур.  "  То  он
точно умрет. Он сказал, что мы должны отрезать это больное  пятно,  пока
болезнь не распространилась дальше".
   "Может, кто-нибудь из ваших старших сыновей", сказал Троуэр.  "У  нас
нет времени, чтобы вызвать их сюда!", крикнула Фэйт. "О, Алвин, ведь  ты
же выбрал этого мальчика, чтобы дать ему свое имя! И ты хочешь позволить
ему умереть просто потому, что невзлюбил нашего  священника?"  Миллер  с
жалким видом покачал головой. "Тогда сделайте это".
   "Па, он хотел, чтобы ты сделал это",  сказал  Мишур.  "Нет!",  горько
вскричал Миллер. "Лучше кто угодно, лишь бы не я. Лучше пусть даже он".
   Троуэр увидел на лице Мишура недоумение, даже презрение. Он  встал  и
подошел к тому месту, где сидел, держа в  руках  нож  и  костяную  пилу,
Мишур. "Молодой человек", сказал он. "Никогда не  обвиняйте  человека  в
трусости. Вы не можете знать, какие причины прячет он в  глубине  своего
сердца". Троуэр обернулся к  Миллеру  и  увидел  выражение  удивления  и
благодарности. "Дай ему инструменты", сказал Миллер. Мишур протянул  нож
и пилу для костей. Троуэр вытащил платок, чтобы Мишур мог уложил в  него
инструменты.
   Как легко у него получилось. Всего  за  несколько  минут  он  добился
того, чтобы они сами начали просить его взять  нож,  освободив  его  при
этом заранее от ответственности за все, что  может  случиться.  Он  даже
умудрился заложить первые зерна дружбы с Алвином Миллером. Ага, я  обвел
всех вас вокруг пальца, торжествующе подумал он.  Я  достойный  соперник
вашего повелителя - дьявола. Я обманул великого обманщика, и  менее  чем
через час пошлю назад в ад предавшегося ему адепта.
   "Кто будет держать мальчика?", спросил Троуэр. "Даже если опоить  его
вином, все равно он будет дергаться от боли, если никто  не  станет  его
удерживать".
   "Держать могу я", сказал Мишур.
   "Он не будет пить вина", сказала Фэйт. "Он сказал,  что  хочет  иметь
ясную голову".
   "Он всего лишь десятилетний  мальчик",  сказал  Троуэр.  "И  если  вы
прикажете ему выпить вина, он обязан  вам  подчиниться".  Фэйт  покачала
головой. "Он знает, как лучше. И он хорошо переносит  боль.  Вы  никогда
такого еще не видели".
   Могу  себе  представить,  сказал  себе  Троуэр.   Дьявол,   владеющий
мальчиком, без сомнения упивается болью и не хочет, чтобы действие  вина
ослабляло его блаженство. "Ну что ж, хорошо", сказал он. "В таком случае
нет причин больше медлить". Он прошел в спальню и стащил одеяло  с  тела
Алвина-младшего  полностью.  Мальчик  немедленно  принялся  дрожать   от
холода, хотя и не  переставал  потеть  из-за  высокой  температуры.  "Вы
говорите, он обозначит место, где нужно резать?"
   "Ал", сказал Мишур.  "Преподобный  Троуэр  собирается  проделать  эту
операцию".
   "Папа", сказал Алвин.
   "Бесполезно просить его", сказал Мишур. "Не хочет ни в какую".
   "Ты уверен, что не хотел бы выпить немного вина?", спросила Фэйт.  На
глазах Алвина показались слезы.  "Нет",  сказал  он.  "Если  Папа  будет
держать меня, то все будет в порядке".
   "А он будет держать", сказала  Фэйт.  "Резать  он  отказался,  но  он
останется здесь с мальчиком, или я заткну им одну из печных труб!",  она
с грохотом вышла из комнаты.
   "Вы сказали, что мальчик покажет место," сказал Троуэр. "Давай, Ал, я
помогу тебе сесть. Тут я принес немного угля, отметь точно то место, где
нужно разрезать."
   Алвин застонал, когда Мишур приподнял его в сидячее положение, но его
рука, которой он начертил на своей голени  большой  прямоугольник,  была
тверда. "Режьте снизу, но не отрезайте верхнюю часть полностью,"  сказал
он. Его голос был густым и медленным, каждое слово  давалось  с  трудом.
"Мишур, пока он режет, ты должен приподнимать надрезанный  кусок."  "Это
может сделать и Ма," сказал Мишур. "Я должен держать тебя, чтобы  ты  не
дергался."
   "Я не буду дергаться," сказал Алвин. "Если Па  будет  держать  меня."
Миллер медленно вошел в комнату, за ним шла его жена.  "Я  буду  держать
тебя," сказал он,  сел  вместо  Мишура  позади  мальчика,  обхватив  его
руками. "Я буду держать тебя," повторил он.
   "Что ж, хорошо," сказал Троуэр.  Он  стоял,  готовясь  приступить.  И
простоял так долго.
   "Вы кажется, что-то забыли, Преподобный?" спросил Мишур.
   "Что?" спросил Троуэр.
   "Нож и пилу." ответил Мишур.
   Троуэр посмотрел на свою руку и зажатый в ней платок. "Как  так,  они
же были здесь."
   "Вы по дороге положили их на стол," сказал Мишур.
   "Я принесу их," сказала Добрая Фэйт. И быстро вышла из  комнаты.  Они
ждали долго. В конце концов Мишур встал. "Не пойму, чего она так долго."
   Троуэр вышел вслед за ним. Они нашли Добрую  Фэйт  сидящей  у  камина
вместе с девочками и помогающей им обшивать квадраты  стеганого  одеяла.
"Ма," сказал Мишур. "А как насчет  пилы  и  ножа?"  "Боже  милосердный,"
сказала Фэйт. "не могу представить себе, что это приключилось со мной. Я
начисто забыла,  зачем  пришла  сюда."  Она  схватила  пилу  с  ножом  и
вернулась  в  спальню.  Мишур  поглядел  на  Троуэра,  пожал  плечами  и
последовал за ней. Теперь, подумал Троуэр. Теперь я сделаю то, чего ждет
от меня Господь. Я докажу Гостю, что я истинный приверженец Спасителя  и
заслужу свое место на небесах. Меня не будет ждать участь этого  бедного
и ничтожного грешника,  страждущего  в  адском  пламени.  "Преподобный,"
спросил Мишур. "Что вы делаете?"
   "Эта картина..." сказал Троуэр.
   "Что с ней такое?"
   Троуэр пригляделся поближе к картине над очагом. Это  была  вовсе  не
душа в аду. Это было изображение старшего сына в этой семье,  Вигора,  и
он тонул в реке. Он слышал эту историю по меньшей мере  дюжину  раз.  Но
почему же он стоит и смотрит на нее, когда в соседней комнате  его  ждет
великая и ужасная миссия?
   "С вами все в порядке?"
   "Я чувствую себя превосходно," сказал Троуэр. "Мне просто нужна  была
пара минут для тихой молитвы и сосредоточенности перед тем, как я возьму
на себя выполнение этой задачи."
   Уверенной походкой он отправился в комнату и сел на стул  у  кровати,
на которой лежало дитя Сатаны, дрожа в ожидании ножа. Троуэр  оглянулся,
ища орудия священного убийства. Нигде в поле зрения  их  не  было.  "Где
нож?" спросил он.
   Фэйт посмотрела на Мишура. "Разве ты не принес их обратно?"  спросила
она.
   "Это ты принесла их сюда," ответил Мишур.
   "Но ведь когда ты пошел назад, чтобы позвать священника, разве ты  не
взял их с собой?"
   "Разве?" Мишур выглядел пристыженным.  "Должно  быть,  я  оставил  их
где-то там." Он встал и вышел из комнаты.
   Троуэр начал осознавать, что, хотя  он  еще  не  успел  пошевелить  и
пальцем, здесь уже происходит нечто странное. Он подошел к двери и  стал
ждать, когда вернется Мишур.
   У  двери  стоял  Калли,  держа  свою  грифельную  доску  и  глядя  на
священника.
   "Ты собираешься убить моего брата?"  спросил  он.  "Никогда  даже  не
думал о таком,"  ответил  Троуэр.  Отдавая  инструменты  Троуэру,  Мишур
выглядел немного смущенным. "Не могу понять, как это я так оставил их на
каминной доске." После  этого  молодой  человек  протиснулся  за  спиной
Троуэра в комнату.
   Через несколько секунд Троуэр последовал за ним и занял свое место  у
обнаженной ноги.
   "Ну и куда же вы их подевали?" спросила Фэйт. Троуэр внезапно  понял,
что ни ножа, ни пилы у него нет. Он был в полной  растерянности.  Только
что перед дверью он сам взял их у Мишура. Как же он мог их потерять?
   В дверях стоял Калли. "Зачем  вы  отдали  мне  это?"  спросил  он.  И
действительно, инструменты находились у него в руках. "Неплохой вопрос,"
сказал Мишур, хмуро глядя на пастора. "Зачем же вы отдали их Калли?"
   "Я ничего не давал," сказал Троуэр. "Должно быть это вы  передали  их
ему."
   "Я отдал их прямо в ваши руки," сказал Мишур.
   "Пастор дал их мне," сказал Калли.
   "Ну, так неси их сюда," сказала его мать.
   Калли послушно зашел в комнату, размахивая инструментами как военными
трофеями. Он шел, как великая армия  в  атаку.  О,  да,  великая  армия,
такая, какой была армия Израильтян,  ведомая  Иисусом  Навином  в  землю
обетованную. Так вот, высоко над головами  своими,  держали  они  оружие
свое во время движения вокруг Иерихона. И шли они и шли. Шли и шли. И на
седьмой день остановились, вознесли трубы свои и издали ужасный  зов,  и
рухнули стены, и держали они мечи и ножи свои  высоко  над  головами,  и
вступили в город, уничтожая мужчин, женщин и детей, уничтожая всех  этих
врагов Господа, чтобы Земля Обетованная была очищена  от  их  скверны  и
готова принять людей Господа. И к концу дня были они запятнаны кровью, и
воскричал Иисус  Навин,  великий  пророк  Господа,  подняв  над  головой
окровавленный меч. Что же он кричал? Не могу вспомнить, что  он  кричал.
Если бы мне только удалось это вспомнить, я  бы  понял,  почему  я  стою
здесь на дороге, среди заснеженных деревьев.
   Преподобный Троуэр взглянул на свои руки, потом перевел  свой  взгляд
на деревья,. Каким-то образом он прошел уже полмили от дома Миллеров.  И
даже не надел свое тяжелое пальто.
   Теперь он увидел правду, как она есть. Ему так и не удалось одурачить
дьявола. Сатана легко, как пушинку, переместил его сюда  и  не  позволил
убить Зверя. Троуэр  упустил  случай  добиться  величия.  Он  рухнул  на
холодное черное бревно и горько зарыдал.

***

   Калли зашел в комнату, неся инструменты над головой.  Мишур  уже  был
готов крепко зажать ногу, когда старый  Троуэр  ни  с  того  ни  с  сего
вскочил и вышел из комнаты с такой поспешностью, как  будто  ему  срочно
понадобилось в уборную.
   "Преподобный Троуэр", закричала Ма. "Куда же вы?"
   Но Мишуру теперь все было ясно. "Пусть  идет,  Ма",  сказал  он.  Они
услышали, как открылась входная дверь дома  и  раздались  звуки  тяжелых
шагов священника на крыльце.
   "Калли, сходи закрой входную дверь", сказал Мишур. На этот раз  Калли
послушался без пререканий. Ма посмотрела на Мишура, потом на  Па,  потом
опять на Мишура. "Я не могу понять, почему это он вот  так  вот  взял  и
ушел".
   Мишур едва уловимо усмехнулся ей в ответ и  посмотрел  на  Папу.  "Ты
ведь знаешь, правда, Па?"
   "Может быть", сказал он.
   Мишур объяснил матери, "Эти самые ножи, и пастор, штука  в  том,  что
они не могут быть в  этой  комнате  одновременно  с  Алом-младшим".  "Но
почему?", сказала она. "Он же собирался проделать эту операцию!"
   "Ну, так теперь он точно этого не сделает", сказал Мишур.
   Нож и костяная пила лежали на одеяле.
   "Па", сказал Мишур.
   "Только не я", сказал Па.
   "Ма", сказал Мишур.
   "Я не могу", сказала Фэйт.
   "Ну ладно", сказал Мишур. "Кажется, придется мне стать доктором".  Он
посмотрел на Алвина.
   Лицо мальчика было смертельно бледным, что выглядело  еще  хуже,  чем
когда на нем был горячечный румянец. Но он смог выдавить из себя  что-то
вроде улыбки и прошептать: "Мне тоже  так  кажется".  "Мама,  ты  будешь
сдвигать отрезанный кусок".
   Она кивнула.
   Мишур поднял нож и приложил его к нижней линии метки.
   "Мишур", прошептал Ал-младший.
   "Да, Алвин?", спросил Мишур.
   "Я смогу терпеть боль и молчать, если ты будешь  свистеть".  "Если  я
буду в это время резать, то насвистывать песню не смогу. Только то,  что
взбредет в голову".
   "Не надо песню", сказал Алвин.
   Мишур посмотрел мальчику в глаза и решил, что он должен  делать  так,
как он говорит. В конце концов, речь идет о его ноге и  если  ему  нужен
посвистывающий доктор, то он его получит. Мишур глубоко вздохнул и начал
свистеть, просто так, без всякой мелодии. Он снова приложил нож  острием
к черной линии, и начал надрез. Сперва неглубоко,  потому  что  услышал,
как Алвин со свистом втянул в себя воздух.
   "Продолжай свистеть", прошептал Алвин. "До самой кости". Мишур  опять
засвистел, и на этот раз сделал надрез глубоко и быстро. До самой кости,
в самой середине черты. Расширил надрез ножом. Затем сделал то же  самое
по бокам, и сдвинул кусок мяса и мускулов назад. Кровь  вначале  хлынула
очень сильно, но почти мгновенно кровотечение остановилось. Мишур решил,
что кровь перестала течь так быстро,  потому  что  Алвин  что-то  сделал
внутри себя.
   "Фэйт", сказал Па.
   Ма наклонилась и  положила  руку  на  окровавленный  кусок  мяса.  Ал
протянул трясущуюся руку и обозначил клин на залитой кровью кости  своей
собственной ноги. Мишур положил  нож  и  поднял  пилу.  Когда  он  начал
пилить,  раздался  омерзительный  звук,  но  Мишур  продолжал  пилить  и
свистеть, свистеть и пилить. И  очень  скоро  в  руке  у  него  оказался
костяной клин. На вид он ничем не отличался от остальной кости.
   "Ты уверен, что это то самое место?", спросил он.
   Ал медленно кивнул.
   "Я вырезал его полностью?", опять спросил Мишур.
   Ал просидел несколько секунд неподвижно, затем снова кивнул.
   "Ты хочешь, чтобы Ма пришила все назад?", спросил Мишур.
   Ал ничего не ответил.
   "Он потерял сознание", сказал Па.
   Кровь опять начала течь, совсем чуть-чуть, просачиваясь в рану. У  Ма
были иголка и нитки в подушечке, которую она носила на шее. Не медля  ни
секунды она пристроила кусок кожи назад и стала  пришивать  его  ровными
плотными стяжками.
   "Продолжай свистеть, Мишур", сказала она.
   Он продолжил свистеть, и она шила до тех пор, пока вся рана  не  была
крепко зашита, Алвин не был положен на спину и не стал посапывать во сне
как новорожденный. Все трое встали, чтобы уйти. Папа положил руку на лоб
мальчика, так нежно, как только мог.
   "Мне кажется, жар прошел", сказал он.
   И когда они выскользнули за дверь, Мишур начал свистеть  все  тише  и
тише, и, наконец, совсем замолк.

Глава 14

НАКАЗАНИЕ

   Стоило Элли увидеть его, как она сразу  начала  хлопотать,  отряхивая
снег, стаскивая тулуп, и даже намеком не пытаясь  задать  ему  вопрос  о
том, как это случилось.
   Но какой бы заботливой  она  ни  была,  это  уже  не  имело  никакого
значения. Он был опозорен перед собственной женой, потому что  рано  или
поздно она услышит эту историю от одного из детей. Вскоре об этом узнает
каждый вверх и вниз по Уоббиш. О том, как Армор-оф-Год  Вивер,  владелец
лавки на западной окраине, будущий губернатор, был сброшен своим  тестем
с крыльца прямо в снег. Они  станут  смеяться  над  ним,  прикрывая  рты
ладонями, уж можете быть в этом уверены.  Они  будут  смеяться  над  ним
повсюду. Конечно, не в лицо, потому что вряд ли  найдется  между  озером
Канада  и  Нойзи-ривер  человек,  не  задолжавший  ему  денег   или   не
нуждающийся в его картах чтобы, обозначив в них свой земельный  участок,
заявить на него права. Придет время, когда страна Уоббиш станет  штатом,
а они все еще будут пересказывать эту  историю  на  каждом  углу.  Можно
неплохо относиться к человеку, над которым смеешься, но уважать его,  а,
значит, и голосовать за него они не будут. Это было крушением  всех  его
планов и в его жене было слишком много от  этой  семейки  Миллеров.  Для
женщины из приграничья она была довольно хорошенькой, но сейчас  ему  не
было никакого дела до красоты. Ему не  было  никакого  дела  до  горячих
ночей и нежных утр. Ему было наплевать, что она бок о бок с ним работала
в лавке. Все, что он чувствовал сейчас, были стыд и ярость.
   "Прекрати".
   "Тебе нужно снять эту мокрую рубашку. Как это  ты  умудрился  набрать
снега прямо за шиворот?"
   "Я сказал тебе, убери свои руки!"
   Она отступила назад в удивлении. "Я просто хотела..." "Я  знаю,  чего
ты "просто хотела". Бедный маленький Армор, ты прижмешь его к  себе  как
маленького мальчика, и ему сразу станет лучше". "Ты же простудишься..."
   "Скажи это своему отцу! Если я выкашляю свои кишки,  тогда  может  он
поймет, что значит бросать человека в снег!"
   "Что?", закричала она. "Я не могу поверить, что Папа мог..."
   "Видишь? Ты даже не веришь собственному мужу".
   "Я верю тебе, просто это так непохоже на Папу..." "Нет уж,  сударыня,
это похоже на самого дьявола, вот на кого это похоже! Вот чем полон этот
твой дом! Дух зла! И если кто-нибудь осмеливается произнести в этом доме
хоть слово о Господе, они выбрасывают этого человека прямо в снег!"
   "Что ты делал в этом доме?"
   "Пытался спасти жизнь твоего брата. Теперь он уже наверняка мертв".
   "Как ты можешь спасти его?"
   Возможно, она и не хотела, чтобы это прозвучало так пренебрежительно.
Теперь это было уже неважно. Потому что он знал, что она имела  в  виду.
Раз он не владеет никакими скрытыми силами,  то  и  не  способен  никому
помочь. После всех этих лет, что они  прожили  вместе,  она,  как  и  ее
родичи, возлагает все свои надежды только на  колдовство.  Он  не  сумел
хоть чуть-чуть изменить ее. "Ты все та же", сказал он. "Зло так  глубоко
угнездилось в тебе, что я не могу изгнать его молитвой, не могу  сделать
это проповедью, не могу  любовью,  не  могу  криком!"  Когда  он  сказал
"молитвой", то слегка встряхнул ее, чтобы она поняла это получше.  Когда
он сказал "проповедью", то встряхнул еще сильнее, так, что  ей  пришлось
отступить на шаг назад. Сказав "любовью", он взял  ее  за  плечи  и  так
мотанул, что волосы ее выбились из  узла,  в  который  были  уложены,  и
разметались вокруг головы. Когда же дошла очередь до "крика", он толкнул
ее так, что она не удержалась на ногах. И еще прежде, чем она  коснулась
пола, он ощутил, как его пронзил стыд, который был куда сильнее стыда от
того,  что  ее  отец  бросил  его  в  снег.  Сильный  человек  дал   мне
почувствовать мою слабость, и  тогда  я  отправился  домой  и  сделал  с
собственной женой то, что сделал со мной  этот  человек.  Я  всегда  был
христианином, который не ударял и не причинял вреда мужчине или  женщине
и вот теперь я сшиб с ног прямо на пол мою собственную  жену,  плоть  от
плоти моей.
   Такие вот мысли пронеслись у него в голове и он был уже  почти  готов
броситься на колени, разрыдаться как ребенок и просить прошения. И он бы
сделал это, если бы она, увидев его лицо искаженным от стыда и гнева,  и
не зная, что теперь его гнев направлен на самого  себя,  не  сделала  бы
того, что было  естественно  для  женщины,  воспитанной  так,  как  была
воспитана она. Она сложила пальцы, чтобы сделать  знак  умиротворения  и
прошептала слово, чтобы остановить его.
   Он не мог упасть перед ней на колени. Он не мог даже сделать и шага к
ней. Он не мог даже подумать о том, чтобы сделать к ней шаг.  Ее  оберег
был таким сильным, что он отшатнулся назад, повернулся к  двери,  открыл
ее и выбежал наружу в одной рубашке. Сегодня перед ним предстало  воочию
то, чего он боялся больше всего на свете. Возможно, у него больше  и  не
оставалось никаких шансов как у  политика,  но  это  не  имело  никакого
значения перед лицом того, что в его собственном  доме  его  собственная
жена использовала колдовство, использовала против  него  и  он  оказался
перед ним беззащитен. Она ведьма. Ведьма. И дом его осквернен.
   Было холодно. У него не было ни куртки, ни даже жилета.  Его  рубашка
была и без того мокрая, теперь она облепила его тело  и  холод  пробирал
его до кости. Ему нужно  было  зайти  в  дом,  но  мысль  о  том,  чтобы
постучаться в чьи-нибудь двери была ему  невыносима.  Оставалось  только
одно место. Наверх, в церковь. У Троуэра там припасены дрова и он сможет
обогреться. И в церкви он сможет помолиться  и  понять,  почему  Господь
оставил его. Господи, разве не тебе я служил изо всех моих сил?

***

   Преподобный Троуэр открыл дверь церкви  и  медленно,  боязливо  зашел
внутрь. Его ужасала мысль о встрече с Гостем после того, как его  миссия
столь бесславно провалилась. Потому что вина лежала на нем самом, теперь
ему было это ясно. Сатана не должен был обладать над ним такой  властью,
чтобы так вот выгнать из дома. Рукоположенный священник, действующий как
посланник Господа и следующий указаниям, данным ангелом - Сатана  просто
не мог выкинуть его из дома, да  еще  так,  что  он  только  потом  стал
понимать, что происходит.
   Он сбросил свое пальто, затем  свой  сюртук.  В  церкви  было  жарко.
Должно быть, огонь в камине  горел  дольше,  чем  он  предполагал.  Или,
возможно, ему было жарко от стыда.
   Не могло быть так, что Сатана оказался сильнее  Господа.  Единственно
возможным объяснением было то, что сам  Троуэр  был  слишком  слаб.  Его
подвело то, что он не был достаточно крепок в вере.
   Троуэр встал на колени  перед  алтарем  и  принялся  выкрикивать  имя
Господа. "Прости меня за неверие мое!", кричал он. "В руках у  меня  был
нож, но Сатана встал передо мной и я утратил силу!". Он прочел покаянную
литанию,  перечисляя  до  полного  изнеможения  все  поражения,  которые
претерпел за этот день.
   И только тогда, когда глаза его покраснели от плача, и голос  ослабел
и охрип, он осознал, когда именно  вера  оставила  его.  Это  произошло,
когда он стоял в  комнате  Алвина  и  пытался  добиться,  чтобы  мальчик
объяснил, в чем его вера, на что тот отвечал измывательством над Божьими
таинствами. "Как он может сидеть на том, что безгранично?" Хотя Троуэр и
отмахнулся  от  этого  вопроса,  сочтя  его  результатом  невежества   и
порочности, вопрос этот тем не менее засел у него в сознании и  принялся
подтачивать твердыню его веры. Веши, которые всю  жизнь  оставались  для
него  неоспоримыми,  внезапно  были   подвергнуты   сомнению   вопросами
невежественного мальчика. "Он похитил мою веру", сказал Троуэр. "Я вошел
в его комнату человеком Господа и вышел усомнившимся".
   "Это уж точно", произнес голос позади него. Голос,  который  был  ему
знаком.
   Голос, который сейчас, в момент своего унижения,  он  одновременно  и
боялся и жаждал услышать. О, прости меня, утешь меня,  мой  Гость,  друг
мой! Прости, но и накажи меня ужасным гневом Бога  ревнивого.  "Наказать
тебя?", спросил Гость. "Как же я могу наказать тебя,  являющегося  столь
превосходным образцом гуманизма?"  "Я  не  могу  быть  образцом",  жалко
пролепетал Троуэр. "Ты всего на всего человек", сказал Гость. "По  чьему
образу и подобию ты был сделан? Я послал тебя в этот дом, чтобы принести
туда мое слово, и вместо этого они едва не обратили тебя в свою веру.  И
как же мне называть тебя теперь? Еретиком? Или  всего  лишь  скептиком?"
"Христианином!",  вскричал  Троуэр.  "Прости   меня   и   назови   опять
христианином!"
   "В твоей руке был нож, но ты опустил его".
   "Но я не хотел!"
   "Слаб, слаб, слаб, слаб, слаб..." - каждый раз, повторяя  это  слово,
Гость произносил его все  медленнее  и  медленнее,  пока  оно  не  стало
звучать как песня. И распевая его, он  начал  обходить  церковь.  Он  не
бежал, но шел очень быстро, много быстрей, чем мог идти обычный человек.
"Слаб,  слаб..."  Он  двигался  так  быстро,  что  Троуэр   должен   был
поворачиваться, чтобы не потерять его из виду. Теперь уже Гость  шел  не
по полу. Он несся по стенам с проворством и  легкостью  таракана,  затем
еще быстрее, пока не стал смутной тенью, и Троуэр  перестал  следить  за
ним. Священник оперся об алтарь, лицом к пустым скамьям, смотря  на  то,
как Гость появлялся снова  ,  снова  и  снова.  Понемногу  Троуэр  начал
замечать, что Гость меняет обличье и вытягивается,  как  длинное  тонкое
животное, ящерица или сверкающий яркой чешуей аллигатор, становится  все
длиннее и длиннее, пока в конце концов  тело  Гостя  не  превратилось  в
длинного, опоясавшего всю церковь огромного червя, зажавшего свой  хвост
между зубов.
   И Троуэр понял, как он мал и ничтожен в сравнении с этим великолепным
существом, сверкающим тысячью различных цветов,  вспыхивающим  огненными
блестками, вдыхающим тьму  и  выдыхающим  свет.  Я  поклоняюсь  тебе!  -
беззвучно вскричал он.  Никто  кроме  тебя  не  нужен  мне!  Подари  мне
поцелуй, полный своей любви, чтобы я мог ощутить ее величие!
   Внезапно Гость остановился и громадные челюсти приблизились  к  нему.
Не для того, чтобы расправиться с  ним,  потому  что  Троуэр  знал,  что
недостоин даже быть пожранным этим прекрасным созданием.  Он  увидел,  в
каком ужасном положении находится человек: он увидел, что на самом  деле
он висит над адскими безднами, как паук на тонкой нити,  и  единственной
причиной, почему Господь не позволяет ему упасть, является та, что он не
достоин разрушения. Бог не может ненавидеть его. Он  столь  мерзок,  что
Бог презирает его. Троуэр  посмотрел  в  глаза  Гостя,  и  его  охватило
отчаяние. Потому что в них не было ни любви, ни прошения, ни  гнева,  ни
порицания. Глаза эти были абсолютно пусты. Чешуйки слепили  его,  брызжа
искрами внутреннего огня. Но в глазах не было и следа огня. Они даже  не
были черными. Они совершенно отсутствовали здесь, их  ужасающая  пустота
дрожала, не на секунду не оставаясь  неподвижной,  и  Троуэр  знал,  что
видит в этих глазах свое собственное отражение, что именно он и является
никчемной пустотой и продолжать свое  существование  для  него  означает
бесполезную  трату  пространства,   занимаемого   им,   и   единственный
оставшийся для него выход - исчезнуть,  раствориться,  чтобы  мир  смог,
очистившись от него, прийти к тому состоянию, в котором он находился  б,
если бы преподобный Троуэр никогда не появлялся на этот свет.

***

   Молитва Троуэра разбудила Армора. Он лежал,  свернувшись,  у  камина.
Может  быть,  он  растопил  камин  чересчур  жарко,  но  ему  было   это
необходимо, чтобы промерзшие кости могли отойти. Ведь когда он  зашел  в
церковь, его рубашка превратилась в ледяной футляр. Потраченный уголь он
может возместить священнику потом.
   Он хотел сразу же подать голос, чтобы преподобный Троуэр знал  о  его
присутствии, но когда он услышал слова этой молитвы, то не знал,  что  и
сказать. Троуэр говорил о ножах и артериях и о том, как нужно истреблять
врагов Господних. Через минуту ему стало ясно: Троуэр  ходил  в  дом  на
холме не для того, чтобы спасти мальчика, а для того, чтобы  убить  его!
Что же это творится, думал Армор, если муж-христианин  бьет  свою  жену,
жена-христианка наводит порчу на своего мужа, а  христианский  священник
замышляет убийство и молит о прошении за то, что  это  убийство  ему  не
удалось совершить! В это время Троуэр внезапно  прекратил  молитву.  Его
голос был таким хриплым, а лицо так покраснело, что  Армор  подумал,  не
хватил ли его удар. Но нет.  Троуэр  поднял  голову  так,  будто  слушал
кого-то. Армор тоже стал прислушиваться и услышал  что-то,  это  звучало
так, как звучит разговор двух людей во  время  сильного  ветра,  который
никто, кроме их двоих не может разобрать.
   Я знаю, что это такое, подумал Армор. Преподобного  Троуэра  посетило
видение.
   И точно, Троуэр говорил и ему отвечал невнятный голос, а потом Троуэр
начал кружиться вокруг своей оси, все быстрее и быстрее, будто  наблюдая
за чем-то, что находилось на стенах. Армор попытался увидеть, что именно
он разглядывает, но так  ничего  и  не  добился.  Это  выглядело,  будто
какая-то тень промелькнула на солнце - ты не  можешь  увидеть,  как  она
движется, но на секунду становится темнее и холоднее. Примерно это Армор
и увидел. Затем это  остановилось.  Армор  увидел  мерцание  в  воздухе,
какие-то световые всполохи,  похожие  на  солнечные  зайчики.  Видел  ли
Троуэр, как Моисей, сияние Господа? Вряд ли, судя по выражению его лица.
Армор никогда прежде не видел такого лица. Такое лицо могло  бы  быть  у
человека, увидевшего, как у него на глазах убивают его ребенка. Мерцание
и сполохи прекратились. В церкви настала тишина. Армор  хотел  бежать  к
Троуэру и спросить, что ты видел? Что это было за видение? Что-то  вроде
пророчества?
   Но Троуэр выглядел так, что было ясно - ему не до вопросов.  Взглянув
на его  лицо,  становилось  понятно,  это  -  лицо  человека,  желающего
умереть. Очень медленно священник отошел  от  алтаря.  Он  слепо  бродил
среди скамей, иногда натыкаясь на них и не глядя вокруг, как  будто  ему
было все равно, где находится его тело. В конце концов он закончил  свой
путь у окна, стоя лицом к стеклу, но Армор знал, что  он  не  видит  там
ничего, а просто стоит с открытыми глазами, похожий на саму смерть.
   Преподобный Троуэр поднял  свою  правую  руку,  растопырил  пальцы  и
положил ладонь на оконное стекло. И начал давить. Он надавил  и  толкнул
стекло  так  сильно,  что  Армор  увидел,  как  оно  выгнулось   наружу.
"Остановитесь!", закричал Армор. "Вы порежете себя!"
   Троуэр не подавал вида, что слышит  что-нибудь  и  продолжал  давить.
Армор стал приближаться к священнику. Он  должен  был  остановить  этого
человека, пока он не разбил стекло и не порезал руку.
   Стекло раскололось с треском,  и  рука  Троуэра  прошла  насквозь  до
самого плеча. Священник улыбнулся. Он сдвинул свою руку немного назад. И
начал водить ею по кругу, распарывая ее  торчащими  из  рамы  осколками.
Армор попытался оттащить Троуэра прочь от окна,  но  тот  проявил  такую
недюжинную силу, которой Армор не мог  и  подозревать  в  нем.  В  конце
концов Армор был вынужден разбежаться и сбить его с ног  прямо  на  пол.
Все было забрызгано кровью. Армор схватил Троуэра  за  руку,  мокрую  от
крови.  Троуэр  попытался  от  него  откатиться.  Теперь  у  Армора   не
оставалось выбора. Впервые с тех пор, как он стал христианином, он  сжал
пальцы в кулак и ударил Троуэра прямо по груди. Удар откинул  священника
назад, он ударился головой о пол и потерял сознание.
   Надо  остановить  кровь,  подумал  Армор.  Но  вначале  нужно  вынуть
осколки. Некоторые крупные куски проникли неглубоко  и  он  с  легкостью
вытащил  их.  Но  другие  осколки,  помельче  вошли  глубже,  и  снаружи
оставалась  только  маленькая  их  часть,  они  были  скользкими   из-за
покрывавшей их крови и вытащить их было  нелегко.  И  все  же,  в  конце
концов он вынул  все  стекло,  которое  только  мог  найти.  К  счастью,
сильного фонтанирующего кровотечения не было, а значит, большие вены  не
были задеты. Он снял свою рубашку и остался по пояс  голым  на  холодном
сквозняке из разбитого окна, которого он,  впрочем,  почти  не  замечал.
Армор разодрал рубашку  на  лоскуты  для  перевязки,  перевязал  раны  и
остановил кровотечение. После чего  сел  и  стал  ждать,  когда  очнется
Троуэр.

***

   Троуэр был удивлен, обнаружив, что он еще жив. Он лежал на спине,  на
твердом полу, накрытый тяжелым пальто. Голова у него болела. Рука болела
еще сильнее. Он помнил, что пытался порезать эту руку и знал, что должен
сделать это еще раз, но никак не мог заставить себя испытывать ту  жажду
смерти, которая терзала  его  прежде.  Даже  помня  о  Госте  в  обличии
великого ящера, даже помня его пустые глаза, Троуэр не мог опять вызвать
в себе это чувство. Единственное, что он помнил - это  что  ничего  хуже
этого ощущения он никогда не испытывал.
   Его рука была туго перебинтована. Кто же перевязал его?
   Потом он услышал плеск  воды.  И  шлепок  удара  влажной  тряпкой  по
дереву. В рассеянном свете зимних  сумерек  из  окна  он  едва  различил
фигуру человека, моющего стену. Один  из  оконных  проемов  был  прикрыт
деревянной доской. "Кто это?", спросил Троуэр. "Кто вы?"
   "Это я".
   "Армор-оф-Год?"
   "Я мою стены. Это церковь, а не сарай мясника".
   Конечно, все вокруг было в крови.  "Простите",  сказал  Троуэр.  "Мне
нетрудно убраться здесь", сказал Армор. "Я думаю, я вынул из вашей  руки
все стекла".
   "Вы раздеты", сказал Троуэр.
   "Моя рубашка на вашей руке".
   "Вам, должно быть, холодно".
   "Было немного, но я прикрыл окно и от камина воздух нагрелся. А вот у
вас как раз лицо такое белое, что вы похожи на  помершего  неделю  назад
мертвеца".
   Троуэр попытался сесть, но не смог. Он был слишком слаб, и  его  рука
слишком сильно болела.
   Армор опять уложил его. "А теперь полежите-ка  спокойно,  преподобный
Троуэр. Просто полежите. Вам сегодня уже и так досталось". "Да".
   "Я надеюсь, вы не будете в обиде, но когда вы  вошли,  я  уже  был  в
церкви. Я спал у очага - моя жена выкинула меня из дома. За сегодня  это
был уже второй раз". он засмеялся, но в его смехе не было веселья.  "Так
что я видел вас".
   "Видел?"
   "У вас было видение, так?"
   "Вы видели его?"
   "Я мало что видел. В основном я смотрел на вас, но было еще  какое-то
мелькание или что-то  вроде.  Что-то  бегало  по  стенам".  "Значит,  вы
видели",  сказал  Троуэр.  "О,  Армор,  это  было  ужасно  и  это   было
прекрасно!"
   "Вы видели Бога?"
   "Видел Бога? У Бога нет тела, чтобы его можно  было  увидеть,  Армор.
Нет, я видел ангела, ангела наказующего. Я  уверен,  что  именно  его  и
видел Фараон, ангела смерти, прошедшего по городам Египта  и  забравшего
всех первенцев". "О", сказал Армор встревожено. "Тогда не должен был  бы
я дать вам умереть?"
   "Если бы мне было предопределено умереть,  вы  не  смогли  бы  спасти
меня", сказал Троуэр. "Раз уж вы спасли меня, раз вы оказались  здесь  в
момент моего отчаяния, это явный знак, что мне  предопределено  жить.  Я
был наказан, но не уничтожен, Армор-оф-Год, и у  меня  еще  есть  шанс".
Армор кивнул, но Троуэр видел, что его все  еще  что-то  тревожит.  "Что
еще?", спросил Троуэр. Вы о чем-то хотите спросить меня?"  Глаза  Армора
расширились. "Вы слышите то, что я думаю?"
   "Если бы я мог, то не стал бы спрашивать вас".
   Армор улыбнулся. "Думаю, не стали бы".
   "Я расскажу вам обо всем, что вы хотели бы узнать, если это  будет  в
моих силах".
   "Я слышал, как вы молились", сказал Армор. Он замолчал, как  будто  в
этом и состоял вопрос.
   Хотя Троуэр и  не  знал  точно,  о  чем  именно  его  спрашивают,  он
замешкался с ответом. "Я был в отчаянии, потому что потерпел поражение в
деле Господа. Мне была поручена миссия и в ответственный момент  в  моем
сердце  поселилось  сомнение".  Он  протянул  свою  руку   и   попытался
ухватиться за Армора. Но его пальцы дотянулись лишь до штанины стоявшего
рядом с ним на коленях Армора. "Армор-оф-Год", сказал  он.  "Никогда  не
позволяй сомнению коснуться твоего сердца. Никогда не подвергай сомнению
то, что ты знаешь как истину. Это лазейка, позволяющая  Сатане  овладеть
тобой".
   Но это был не тот ответ, которого ждал Армор. "Спроси  меня  то,  что
хочешь спросить", сказал Троуэр. "Я скажу тебе правду, если смогу".
   "Вы молились об убийстве", сказал Армор.
   Троуэр никогда не думал о том, чтобы  рассказать  кому-нибудь  о  той
ноше, что возложил на него Господь. И все  же,  если  б  Господь  хотел,
чтобы это хранилось в тайне от Армора, он не позволил бы ему  находиться
в церкви и слышать все. "Я верую", сказал Троуэр.  "Что  именно  Господь
Бог привел тебя ко мне. Я слаб,  Армор,  и  я  не  смог  исполнить  волю
Господа. Но теперь я вижу  тебя,  человека  веры,  посланного  мне  быть
другом и помощником". "В чем же воля Господа?", спросил Армор.
   "Не в совершении убийства, брат мой. Господь никогда не захотел бы от
меня убийства человека. Дьявола был послан я  убить.  Дьявола  во  плоти
человеческой. Живущего в том доме".
   Глубоко задумавшись, Армор сжал губы. "Мальчик не просто одержим, это
вы имеете в виду? И вы  не  можете  просто  изгнать  это  из  него".  "Я
пытался, но он смеялся над Свешенной  Книгой  и  издевался  над  словами
экзорцизма. Он не одержим, Армор-оф-Год. Он сам  из  колена  диаволова".
Армор покачал головой. "Моя жена не дьявол, а она его родная сестра".
   "Она отказалась от ведьмовства и стала чиста".
   Армор коротко и горько  рассмеялся.  "Я  думал  так".  Теперь  Троуэр
понял, почему Армор  искал  прибежища  в  церкви  -  доме  Господа:  его
собственный дом был осквернен.
   "Армор-оф-Год, поможешь ли ты мне очистить эту  страну,  этот  город,
этот дом и эту семью от влияния зла, овладевающего  ими?"  "Спасу  ли  я
этим мою жену?",  спросил  Армор.  "Положит  ли  это  конец  ее  тяге  к
колдовству?"
   "Может быть", сказал Троуэр. "Возможно, Господь свел  нас,  чтобы  мы
помогли друг другу очиститься".
   "Чего бы это не стоило", сказал Армор. "Я с вами и против дьявола".

Глава 15

ОБЕЩАНИЯ

   Кузнец выслушал письмо, прочитанное ему  Сказителем  с  начала  и  до
конца.
   "Вы помните эту семью?", спросил Сказитель.
   "Помню", сказал Мэйкпис Смит. "Одним из первых на нашем кладбище  был
их старший мальчик. Я вытащил  его  тело  из  реки  своими  собственными
руками". "Ну так что же, возьмете вы его в подмастерья?"
   В сторону кузницы шел юноша лет шестнадцати, несущий ведро со снегом.
Он посмотрел на гостя, кивнул ему головой, и подошел  к  стоявшей  около
амбара бочке с водой для охлаждения.
   "Видите, у меня уже есть подмастерье", сказал кузнец.
   "Он выглядит довольно взрослым", сказал Сказитель.  "Похоже  на  то",
согласился  кузнец.  "Это  правда,  Бози?  Ты  уже  готов  приняться  за
собственное дело?"
   Бози чуть улыбнулся, потом подавил улыбку и кивнул. "Да, сэр", сказал
он.
   "Я нелегкий хозяин", сказал кузнец.
   "Алвин добрый мальчик. Он будет хорошо трудиться для вас". "Но  будет
ли он слушаться меня? Я хочу, чтобы меня слушались без разговоров".
   Сказитель опять взглянул на Бози. Он был  занят  тем,  что  вываливал
снег в бочку.
   "Я же сказал,  он  хороший  мальчик",  сказал  Сказитель.  "Он  будет
послушным, если вы будете честны с ним".
   Кузнец выдержал его взгляд. "Я справедлив с учениками. Я  никогда  не
бью мальчиков, которых беру.  Тронул  ли  я  тебя  когда-нибудь,  Бози?"
"Никогда, сэр".
   "Видите ли, Сказитель, подмастерье может быть послушным из  страха  и
может быть послушным из жадности. Но если я - хороший мастер,  он  будет
слушаться потому что будет знать, что так он сможет многому  научиться".
Сказитель усмехнулся кузнецу. "Оплаты за учение не будет", сказал он.
   "Мальчик отработает все. И он должен ходить в школу".
   "Насколько я знаю, кузнецу буквы ни к чему".
   "Многое изменится,  когда  Хио  станет  частью  Соединенных  Штатов",
сказал Сказитель. "Мальчику нужно  будет  голосовать  и  читать  газеты.
Человек, который не умеет читать,  знает  только  то,  что  рассказывают
другие". Мэйкпис Смит посмотрел на Сказителя с  едва  скрытой  усмешкой.
"Вот как? А как насчет того, что сейчас рассказываете вы? Выходит, и это
тоже то, что другой, то есть вы, рассказал мне?"
   Сказитель рассмеялся и кивнул. На этот раз кузнец здорово поддел его.
"Я хожу по миру, рассказывая истории", сказал Сказитель.  "Так  что  мне
известно о том, как много всего можно узнать от других людей. А  он  уже
читает много лучше, чем это бывает в  его  возрасте,  так  что  если  он
проведет какое-то время без школы, сильно это ему не повредит. Но его Ма
хочет, чтобы он знал буквы  и  цифры,  как  настоящий  школяр.  Поэтому,
пожалуйста, пообещайте мне, что вы не будете возражать против его учебы,
если он захочет этого, и оставим этот разговор".
   "Даю слово", сказал Мэйкпис  Смит.  "И  вам  незачем  записывать  это
где-нибудь. Мужчине, который держит  свое  слово,  не  надо  писать  или
читать. Но человек, которому нужно  записывать  свои  обещания,  вот  за
таким стоит присматривать. Я  это  точно  знаю.  У  нас  в  Хатраке  уже
появились свои адвокаты".
   "Это путь цивилизованного человека", сказал Сказитель. "Если  человек
не может больше заставить других верить своей  лжи,  тогда  он  нанимает
себе профессионалов, чтобы они врали вместо него". Они вместе посмеялись
над этим, сидя на двух крепких чурбаках в кузнице, за их  спинами  огонь
слабо коптил  кирпичную  трубу,  а  за  дверями  на  полустаявшем  снегу
сверкало солнце. Над утоптанной, покрытой сухой травой и навозом  землей
у входа в кузню пролетела птица - красный кардинал.  На  какое-то  время
это  привлекло  внимание  Сказителя   -   такое   явное   несоответствие
бело-коричнево-серым цветам поздней зимы.
   И вот именно тогда, наблюдая за полетом красного кардинала, Сказитель
почувствовал уверенность (хотя и  не  смог  бы  объяснить  почему),  что
пройдет немало времени, прежде чем  Разрушитель  позволит  юному  Алвину
добраться до этого места. И когда он все же  доберется  сюда,  то  будет
также, как появившийся не в сезон красный кардинал, привлекать  внимание
местных жителей, думающих, что его поступки так же обычны, как  и  полет
птицы, и не понимающих, какое это настоящее чудо - птица, скользящая  по
воздуху. Сказитель заставил себя встряхнуться и в тот  же  момент  ясное
видение исчезло. "Ну, тогда все в порядке  и  я  напишу  им,  чтобы  они
посылали мальчика".
   "Я жду его к первому апреля. Не позже!"
   "Если вы не считаете, что парень способен управлять погодой, то стоит
немного продлить этот срок."
   Кузнец проворчал что-то и взмахом руки дал понять Сказителю,  что  он
может идти. Что ж, в конечном итоге, разговор сложился удачно. Сказитель
ушел с  сознанием  того,  что  поручение  выполнено.  Послать  письмо  с
каким-нибудь фургоном, отправляющимся на запад, будет несложно -  каждую
неделю несколько обозов  проезжало  через  Хатрак-таун.  Хотя  Сказитель
давненько не бывал в этих местах, он все еще помнил дорогу от кузницы  к
постоялому двору. Эта дорога была хорошо  утоптана  и  недлинна.  Теперь
постоялый двор выглядел побольше,  чем  в  прошлый  раз  и  позади  него
появилось  уже  несколько  лавок.  Галантерейная,  шорная   и   сапожная
мастерские. В общем то, в чем нуждаются проезжающие. Он не успел ступить
на порог, как дверь открылась и старая Пэг Гестер вышла с распростертыми
руками, чтобы обнять его. "А, Сказитель, давненько тебя не  было  видно,
заходи, заходи!"
   "Рад вас снова увидеть, Пэг," сказал он.
   Гораций Гестер,  стоявший  за  стойкой  бара  в  гостиной  комнате  и
обслуживающий желающих выпить посетителей, при виде  Сказителя  заворчал
"Вот уж кого мне тут не хватало, так это еще одного  трезвенника!"  "Раз
так, то у меня хорошая новость  для  тебя,  Гораций,"  радостно  сообщил
Сказитель. "Чая я больше тоже не пью." "Что же ты пьешь, воду что ли?"
   "Воду и кровь старых  ворчунов,"  сказал  Сказитель.  Гораций  махнул
рукой жене "Последи, чтобы  этот  человек  держался  подальше  от  меня,
слышишь, Пэг?"
   Старая Пэг помогла ему избавиться  от  всех  одежек.  "Посмотреть  на
тебя," сказала она, смерив его взглядом. "Так на твоих костях не найдешь
достаточно мяса для хорошей отбивной."
   "Зато медведи и  пантеры  обходят  меня  стороной,  им  нужна  добыча
получше," сказал Сказитель.
   "Заходи и расскажи мне парочку историй, пока я готовлю ужин для  всей
этой компании."
   За этот вечер много прозвучало всяких разговоров и болтовни, особенно
когда Дедушка пришел помогать со стряпней.
   Старость начала уже брать свое, но он все еще заправлял на  кухне  и,
надо сказать, к счастью для остальных; старая Пэг знала толк и  работала
старательно, но все же у некоторых людей есть дар к своей  работе,  а  у
некоторых нет. Но Сказитель пришел сюда не ради  еды,  и  даже  не  ради
хорошей беседы и через некоторое время он  почувствовал,  что  ему  пора
приступить к делу. "Где же ваша дочка?"
   К его удивлению, старая Пэг стала вести  себя  натянуто  и  ее  голос
зазвучал холодно и отчужденно. "Она теперь не такая  уж  маленькая.  Она
теперь сама себе голова и уж наверняка сама первая об этом расскажет." И
тебе это не по вкусу, подумал Сказитель. Но дело,  которое  привело  его
сюда, было куда важнее семейных ссор. "Она все еще..." "Ведунья? О,  да,
она выполняет свои обязанности, но  для  людей  не  доставляет  большого
удовольствия иметь с ней дело. Холодная задавака, вот кто  она.  Ее  так
называют за злой язык." На мгновение лицо Старой  Пэг  смягчилось.  "Она
была такой хорошей девочкой." "Я никогда  еще  не  видел,  чтобы  доброе
сердце становилось злым", сказал Сказитель. "По крайней мере, без особой
причины". "Ну, какие бы у нее не были причины, она как раз тот  человек,
чье сердце затвердело как вода в ведре зимой".
   Сказитель решил попридержать свой язык и не учить людей, как им  себя
вести, хотя и  мог  бы  рассказать  Старой  Пэг  о  том,  что  если  лед
расколоть, он замерзнет опять, но если занести его в дом, он  согреется,
растает и превратится в свежую  воду.  Не  стоит  встревать  в  семейные
дрязги. Сказитель достаточно знал  о  том,  как  нелегко  людям  ужиться
вместе, чтобы отнести эти ссоры  к  таким  же  стихийным  явлениям,  как
холодные ветра и  короткие  дни  весной,  или  как  гром  после  молнии.
Большинство родителей не знают, что делать с ребенком,  когда  он  почти
вырос.
   "Мне нужно кое о чем поговорить с ней", сказал Сказитель. "Так что  я
уж рискну тем, что мне могут снести голову с плеч".

***

   Он  нашел  ее  в  конторе  доктора   Уитли   Физикера,   занимающейся
бухгалтерскими подсчетами.
   "Я и не знал, что ты стала счетоводом", сказал он. "А я и  не  знала,
что вы интересуетесь медициной", ответила она.  "Или  вы  просто  пришли
поглазеть на чудо-девушку, возящуюся со счетами и цифрами?" О, да,  язык
у нее был острый. Сказитель знал, какую реакцию  такое  поведение  может
вызвать у  некоторых,  ожидавших  от  молодой  женщины,  что  она  будет
говорить мягко, опустив глаза и лишь изредка бросая робкий взгляд из под
опушенных ресниц. В Пэгги не было ничего от молодой леди.  Она  смотрела
Сказителю прямо в глаза, не отводя взгляда.
   "Я пришел не для того, чтобы меня подлечили," сказал Сказитель.  "Или
предсказали будущее. Или даже привели в порядок  мои  счета."  Ага,  вот
оно. В тот момент, когда вместо того, чтобы разозлиться, он  ответил  ей
шуткой, на губах ее мелькнула улыбка  на  мгновение  изменившая  все  ее
лицо. "Что-то я не припоминаю, чтобы  у  тебя  было  что  подсчитывать,"
сказала она. "Ничего плюс ничего дает ничего." "Тут ты не совсем  права,
Пэгги," сказал Сказитель. "У меня есть целый мир. Правда, населяющие его
люди не особенно щедры." Она  опять  улыбнулась  и  отложила  в  сторону
бухгалтерскую книгу доктора. "Раз в месяц я вожусь с его записями, а  он
привозит мне кое-что почитать из Дикэйна."  Она  начала  рассказывать  о
прочитанном и Сказитель стал понимать, что сердце ее принадлежит  вещам,
находящимся далеко от Хатрак-ривер. И еще кое-что он  увидел  -  обладая
даром ведуньи, она знает местных жителей слишком хорошо  и  ей  кажется,
что в  отдаленных  местах  она  встретит  людей,  чьи  души  чисты,  как
бриллиант и никогда не заставят девушку, для которой они открыты, прийти
в смятение.
   Она просто еще слишком молода, вот  и  все.  Дайте  ей  время  и  она
научится ценить добро, которое можно встретить в людях, и прощать им все
остальное. Вскоре пришел  доктор  и  они  немного  поболтали.  Когда  же
Сказитель остался с Пэгги наедине и  смог  спросить  о  том,  ради  чего
пришел, было уже далеко за полдень.
   "Как далеко ты можешь видеть, Пэгги?"
   Он почти увидел, как подозрительность затенила ее  лицо  как  тяжелая
вельветовая занавесь. "Я полагаю, ты спрашиваешь меня не о том, нуждаюсь
ли я в очках", сказала она.
   "Я просто хочу поговорить с девушкой,  которая  когда-то  написала  в
моей книге: "Родился Создатель". И я хочу спросить, способна ли она была
наблюдать за этим Создателем раньше и может ли  она  это  делать  сейчас
так, чтобы постоянно знать, что с ним".
   Она смотрела мимо него и  взгляд  ее  остановился  на  высоком  окне,
прикрытом занавеской. Солнце было низким и  небо  снаружи  посерело,  но
лицо ее было полно света, Сказитель видел  это.  Иногда  не  обязательно
быть ведуном, чтобы увидеть, что происходит в сердце человека. "Хотелось
бы знать, не видела ли эта ведунья упавший на него однажды шпиль".
   "Хотелось бы", сказала она.
   "Или, скажем, мельничный камень".
   "Может быть".
   "И мне хотелось бы узнать, не приходилось ли ей каким-нибудь  образом
расщепить этот шпиль напополам или расколоть этот камень так,  что  один
старый Сказитель смог увидеть свет фонаря, бьющий прямо  через  середину
этого камня".
   Слезы замутнили ее глаза, но это выглядело не так, будто  она  готова
расплакаться, а так как бывает, когда долго смотришь  прямо  на  солнце.
"Кусок родовой пелены, почти совсем уже истершийся  -  этого  достаточно
для того, чтобы использовать его собственную силу и проделать  несколько
неуклюжих Созданий", сказала она мягко.
   "Но теперь и ему известно  кое-что  о  собственном  даре  и  он  смог
переиначить то, что ты сделала для него".
   Она кивнула.
   "Наверное, чувствуешь себя одиноко, все  время  наблюдая  за  ним  из
такого далека", сказал Сказитель.
   Она покачала головой. "Только не я. Вокруг меня все время люди".  Она
посмотрела на Сказителя и устало улыбнулась.  "Проводить  время  с  этим
мальчиком, которому от меня не нужно  ничего,  потому  что  он  даже  не
подозревает о моем существовании - иногда я даже чувствовала  облегчение
от этого".
   "Понимаю", сказал Сказитель. "Мне тоже ничего не нужно от тебя".
   Она улыбнулась. "Ах, ты старый обманщик".
   "Ну хорошо, мне нужно кое-что от тебя, но это не для  себя  лично.  Я
встретил этого мальчика, и хотя я не могу смотреть в его сердце так, как
это делаешь ты, мне кажется, что я знаю его. Мне кажется, я знаю, кем он
может стать, что он может совершить и я  хочу  сказать,  что  если  тебе
понадобиться моя помощь в чем-нибудь,  то  тебе  надо  только  дать  мне
знать, сказать, что нужно сделать, и я сделаю  все,  что  будет  в  моих
силах". Она ничего не ответила и даже не посмотрела на него. "До сих пор
тебе не нужна была помощь", сказал Сказитель. "Но  теперь  у  него  есть
своя голова  на  плечах  и  ты  не  сможешь  делать  то,  что  для  него
необходимо. Опасность теперь будет исходить не только  из-за  того,  что
что-нибудь салилось на него и поранило его тело.  Не  меньшую  опасность
несет то, что вздумает совершить он сам. Я просто хочу тебе сказать, что
если ты увидишь такую опасность и тебе  потребуется  моя  помощь,  то  я
приду несмотря ни на что".
   "Это будет удобно", сказала она. Сказано достаточно честно, Сказитель
почувствовал это; но она имела в виду нечто большее, чем было сказано, и
это он почувствовал тоже.
   "И я хотел тебе сказать, что к первому апреля он придет  сюда,  чтобы
стать учеником кузнеца".
   "Я знаю, что он собирается сюда", сказала она. "Но к  первому  апреля
его здесь не будет".
   "О?"
   "И даже в этом году".
   Страх за мальчика сжал  сердце  Сказителя.  "Получается,  я  все-таки
пришел, чтобы спросить о будущем.  Что  еще  ждет  его?  Что  случится?"
"Произойти может  многое",  сказала  она.  "И  было  бы  глупо  пытаться
угадать, что именно. Я вижу это так,  будто  перед  ним  открыты  тысячи
дорог одновременно. Но из них очень  мало  таких,  что  приведут  его  к
первому апреля сюда, и куда больше тех, на  которых  он  будет  мертв  с
томагавком Краснокожего в голове".
   Сказитель наклонился к ней через письменный стол доктора и накрыл  ее
руки своими. "Он будет жить?"
   "Пока хватит моих сил", сказала она.
   "И моих", ответил он.
   Какое то мгновение они сидели молча, рука в руке  и  глаза  в  глаза,
пока она вдруг не рассмеялась и не отвела  взгляд  в  сторону.  "Обычно,
когда люди смеются, я понимаю над  чем",  сказал  Сказитель.  "Я  просто
подумала, что если представить себе, какие у этого мальчика враги, то их
нас двоих никудышные заговорщики". "Это верно",  сказал  Сказитель.  "Но
при этом наша цель такова, что в нашем заговоре  будет  участвовать  вся
природа, тебе так не кажется?" "И Бог тоже", добавила она уверенно.
   "Об этом  мне  ничего  не  известно",  сказал  Сказитель.  "По-моему,
священники и богословы так зажали своими догмами бедного  Отца,  что  не
оставили  ему  возможности  действовать  самому.   Теперь,   когда   они
разработали безопасное и удобное  толкование  Библии,  меньше  всего  на
свете им хотелось бы, чтобы Он еще раз сказал свое слово или  чтобы  Его
властная рука опять стала направлять этот мир".
   "Я вижу Его властную руку в рождении  несколько  лет  назад  седьмого
сына от седьмого сына", сказала она. "Если хочешь, называй это природой,
раз уж ты обучался у всех этих философов и волшебников.  Я  знаю  только
одно - этот мальчик связан с моей жизнью так же прочно, как если  бы  мы
были рождены из одной утробы".
   Следующий вопрос Сказитель не обдумывал заранее, он просто сам  собой
сорвался с его губ. "Ты рада этому?"
   Она посмотрела на него, и в глазах ее была  невыразимая  печаль.  "Не
особо", сказала она. И выглядела такой усталой, что  Сказитель  не  смог
удержаться, он обошел вокруг стола, встал у ее стула и  обнял  так,  как
отец обнимает дочь. Долгое время они провели в неподвижности и он так  и
не узнал, плакала ли она или продолжала сдерживать слезы. В конце концов
она освободилась и опять отвернулась к бухгалтерской книге. Он ушел,  ни
сказав больше ни слова.
   Сказитель не торопясь направился опять в постоялый двор.  Было  время
ужина  и  ему  еще  предстояло  рассказать  много  историй  и  проделать
какую-нибудь домашнюю работу, чтобы заработать себе на пропитание. И все
же все эти  истории  блекли  перед  той  историей,  которую  он  не  мог
рассказать, той историей, конца которой он еще не знал.

***

   На лугу  у  мельницы  стояло  с  полдюжины  фермерских  фургонов,  за
которыми присматривали люди, проделавшие  долгий  путь,  чтобы  получить
муку свежего помола. Их женам больше не придется потеть  над  ступкой  и
пестиком, чтобы растолочь зерно в грубую муку для тяжелого и комковатого
хлеба. Мельница работала исправно и все фермеры на  многие  мили  вокруг
возили свое зерно в городок Вигор-Черч.
   Вода понеслась по  мельничной  канавке  и  гигантское  колесо  начало
поворачиваться.  Внутри  мельницы  сила  вращения  колеса   передавалась
зубчатым механизмом, заставлявшим вращаться  заточенный  "под  четверть"
жернов". Мельник засыпал зерно на жернов, который растирал  его  в  муку
грубого помола. Он тщательно счищал ее перед  следующим  помолом,  затем
ссыпал в корзину, которую держал его сын, десятилетний мальчик.  Мальчик
пересыпал муку в сито и просеивал хорошую муку в холщовый  мешок.  После
этого он ссыпал остававшееся в сите в силосный  бак  и  поворачивался  к
отцу за следующей порцией муки.
   Когда они работали вместе, мысли их текли совершенно одинаково.  Этим
вот я бы хотел заниматься всегда, думал каждый  из  них.  Вставать  рано
утром, идти на мельницу и работать весь день бок о бок с ним. И неважно,
что желание это было невыполнимо. Неважно, что после того,  как  мальчик
отправится к месту своего рождения и  будущего  ученичества,  они  могут
никогда больше не увидеть друг  друга.  Это  только  обостряло  ощущение
переполнявшего их счастья, счастья, которое вскоре станет воспоминанием,
станет далеким сном.





   Орсон Скотт Кард.
   Краснокожий пророк


     © Copyright Orson Scott Card
     Red Prophet (1988) ("The Alvin Maker Saga" #2).
     Orson Scott Card's home page (www.hatrack.com)
     Цикл "Сказание о Мастере Элвине", книга вторая
     Пер: А.Жикаренцев.
     Изд.: "Азбука-Терра", 2000
     OCR by HarryFan





   Памяти моего деда Орсона Рега Карда (1891-1984),
   чью жизнь, когда он маленьким мальчиком жил на
   канадской границе, спасли индейцы из племени Крови.



ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

   Действие этой книги происходит в Америке,  чья  история  иногда  весьма
похожа, но зачастую очень отличается от  нашей  мировой  истории.  Поэтому
персонажи, носящие имена реально существовавших когда-то людей,  вовсе  не
обязательно  являются  точными  портретами   исторических   личностей.   В
частности, Уильям Генри Гаррисон, известный в Америке как  президент,  чей
срок пребывания на посту был  самым  кратким  и  чей  предвыборный  лозунг
"Типпекану,  и  Тайлер  с  ней"  помнят  поныне,  в  жизни  был  не  столь
отвратительным типом - в отличие от моего персонажа.
   Моя искренняя благодарность Кэрол Брейкстоун - за ее познания  в  жизни
американских индейцев,  Бет  Мичем  -  за  Восьмиугольный  Холм  и  Хребет
Кремней, Уэйну Уильямсу - за героическое терпение  и  моему  прапрадедушке
Джозефу - за истории, которые легли в основу  рассказанной  мной  повести.
Как всегда, неоценимую помощь оказала  мне  Кристин  Э.Кард.  Ее  влиянием
проникнута каждая страница данной книги.



1. РВАЧ

   Давно прошли те  дни,  когда  вниз  по  Гайо  спускались  целые  армады
лодок-плоскодонок, а ведь именно так добирались сюда первые пионеры, везли
с собой семьи,  всевозможные  инструменты,  скарб,  семена  и  пару-другую
поросят на развод. А теперь, того и гляди,  из  леса  посыплются  огненные
стрелы - и потом  к  французам  в  Детройте  заявится  какое-нибудь  племя
краснокожих со связкой полуобгоревших скальпов на продажу.
   Но Рвач Палмер подобными проблемами  не  заботился.  Уж  его-то  судно,
доверху заставленное бочонками, узнает всякий краснокожий.  В  большинстве
тех  бочонков  мелодично  плескалось  виски  -  сладкая  музыка  для  этих
варваров-краснокожих. Однако внутри  огромной  кучи  драгоценных  сосудов,
справленных руками  умельца-бондаря,  скрывалась  одна  бочка,  в  которой
ничего не плескалось. Ее  доверху  заполнял  порох,  от  которого  отходил
бикфордов шнур.
   Ну и зачем Рвачу был этот порох? А вот зачем. Предположим, плывет  себе
баржа по течению, матросы шестами отталкиваются от отмели, чтобы  обогнуть
излучину, и вдруг, откуда ни возьмись,  вываливается  с  полдюжины  каноэ,
битком набитых раскрашенными в воинственные цвета краснокожими из  племени
кикипу. Или на берегу загорается огромный костер, вокруг которого радостно
пляшут дьяволы-шони, размахивая занимающимися огнем стрелами  и  натягивая
луки.
   Так вот, здравомыслящие люди  в  подобных  случаях  начинают  молиться,
вступают в драку и благополучно прощаются с жизнями. Но только не Рвач. Он
встает посреди лодки, берет в одну руку факел, а в другую - фитиль и  орет
что есть мочи:
   - Взрывай виски! Взрывай виски!
   Ну да, большинство краснокожих вообще не  разумеют  по-английски,  зато
все они прекрасно  знают,  что  значит  "взрывай"  и  что  такое  "виски".
Поэтому, вместо того чтобы окатить баржу Рвача дождем  из  огненных  стрел
или,  выпрыгнув  из  каноэ,  наброситься  на  моряков,  краснокожие  мигом
сворачивают в сторону,  прижимаясь  к  противоположному  берегу  и  обходя
плоскодонку с драгоценным грузом. Кое-кто кричит:
   - Карфаген-Сити!
   Рвач орет в ответ:
   - Верно!
   И каноэ дружно устремляются вниз  по  Гайо,  направляясь  к  городу,  в
котором вскоре начнется продажа огненной воды.
   Для парней, что стояли на баграх, путешествие вниз по реке было  первым
плаванием в жизни, они, конечно же,  не  знали  того,  что  было  известно
Рвачу, и потому чуть в штаны не наложили, когда заметили натягивающих луки
краснокожих. А когда Рвач поднес факел к фитилю, так они  вообще  за  борт
кинулись прыгать. Рвач все животики со смеху надорвал.
   - Вы, парни, похоже, ничегошеньки не смыслите в краснокожих и  огненной
воде, - промолвил он. - У них разрыв сердца случится, если хоть одна капля
из этих бочонков прольется в Гайо. Да  они  собственную  мамашу  убьют  не
задумавшись, если она сдуру встанет между ними и заветным бочонком, но нас
они пальцем не тронут, видя, что, стоит им неправильно  посмотреть  в  мою
сторону, я тут же подорву порох.
   Перешептываясь в сторонке друг с другом, работники могли сколько угодно
гадать, действительно ли Рвач готов взорвать и баржу, и  команду,  и  себя
самого, но самое интересное заключалось  в  том,  что  Рвач  без  малейших
раздумий запалил бы порох. Мыслитель из него был никудышный, размышления о
смерти, загробной жизни  и  прочие  философские  вопросы  никогда  его  не
беспокоили, но про себя он уже решил раз и навсегда:  когда  ему  все-таки
придется умереть, он умрет не один. Кроме того, он поклялся, что тот,  кто
его убьет, от его смерти ничегошеньки не получит. Тем более  какой-то  там
трусливый алкаш краснокожий с ножом для снятия скальпов.
   И все-таки не это было главным секретом Рвача Палмера.  На  самом  деле
Рвачу вообще не нужен был факел,  как  не  нужен  был  фитиль.  По  правде
говоря, тот бикфордов шнур даже близко к пороховому  бочонку  не  лежал  -
Рвачу не хотелось, чтобы какой-нибудь идиот  случайно  рванул  его  судно.
Нет, если уж нужда поднесет нож к  горлу,  Рвач  просто  сядет  и  чуточку
подумает о  заветном  бочонке.  Глазом  не  успеешь  моргнуть,  как  порох
нагреется, может, даже легким дымком потянет, а потом бум! - и  ничего  не
останется.
   Верно, верно. Старина Рвач был "факелом". А,  ну  да,  многие  твердят,
будто бы людей-факелов в природе не существует, а доказывают  это  простым
вопросом: "Ну вот вы, к примеру, встречали ли когда-нибудь человека-факела
или, может быть, знаете кого-то, кто  встречал?"  Только  никакое  это  не
доказательство. Потому что, будучи факелом, вряд ли вы станете кричать  на
каждом углу о своих способностях. Все равно вас никто  не  наймет  -  чтоб
зажечь  огонь,  легче  взять  кремень  и   железку   или   воспользоваться
алхимическими спичками. Нет, ваша служба может потребоваться только  тому,
кто намеревается подпалить что-нибудь с большого расстояния, а такое может
понадобиться  только  человеку,  который  вознамерился  развести  _плохой_
огонь, чтобы навредить кому-нибудь, сжечь здание, взорвать что-нибудь. Так
что если вы захотите исполнить такого сорта работенку, сомневаюсь, что  вы
станете вешать себе на грудь табличку "Факел ищет клиентов".
   Но это еще не самое плохое. Хуже будет, когда по округе  пойдет  молва,
что вы действительно умеете  разжигать  огонь  на  расстоянии.  Вот  тогда
начнется - самый ничтожный пожар будут валить на вас. Допустим, чей-нибудь
сыночек решает тайком покурить трубку в сарае  и  сарай  сгорает  дотла  -
неужели мальчишка скажет: "Да, па, это я натворил"? Никогда он  такого  не
скажет, он свалит вину на ближнего своего: "Пап, должно быть, огонь  зажег
какой-нибудь  факел!",  и  все  побегут  искать  вас,   козла   отпущения,
обитающего по соседству. Нет, Рвач дураком не был. Он  никогда  никому  не
говорил, что может разжигать пламя без всяких кремней и спичек.
   Хотя существовала еще одна причина, почему Рвач крайне редко прибегал к
своим способностям. Правда, причина эта таилась так глубоко, что даже  сам
Рвач не осознавал ее. Дело все в том, что огонь пугал  его.  Рвач  страшно
его боялся. Встречаются люди, которые боятся воды и все равно идут в море;
другие боятся  смерти,  но  сами  же  нанимаются  рыть  могилы;  а  третьи
страшатся Бога - и этот страх гонит их проповедовать. Пуще всего на  свете
Рвач боялся огня, и все-таки  пламя  притягивало  его  к  себе  -  желудок
сводило от ужаса, но он шел к нему. Когда ему приходилось разводить костер
самому, он отнекивался, откладывал, выдумывал всякие причины,  почему  ему
не нужно этого делать. Рвач обладал даром, но дар  этот  не  приносил  ему
счастья, поскольку Рвач с огромной неохотой прибегал к своему искусству.
   И все-таки он бы сделал это. Взорвал бы порох, себя, своих работников и
все виски - но не позволил бы краснокожим завладеть драгоценной жидкостью.
Может, Рвач и боится огня, но он пересилит свой страх,  если  как  следует
разозлится.
   Как замечательно,  что  краснокожие  слишком  любят  огненную  воду,  а
поэтому не  рискуют  даже  одной-единственной  каплей.  Никакое  каноэ  не
приблизится к барже, ни одна стрела не воткнется и не задрожит в  бочонке,
так что Рвач и его бочки, бочечки, бочоночки,  кувшинчики  мирно  доплывут
прямиком до Карфаген-Сити  -  да  уж,  ну  и  имечко  подобрал  губернатор
Гаррисон для какой-то жалкой крепости, окруженной частоколом,  выстроенной
там, где река Малая Май-Амми впадает в Гайо. И гарнизон-то был  целых  сто
солдат, подумать только! Но Билл Гаррисон относился  к  тому  типу  людей,
которые сначала дают имя, а потом жилы из подчиненных рвут, чтобы  городок
соответствовал названию. И действительно, вокруг крепости уже виднелось по
меньшей мере пять - десять дымовых труб, а это означало, что Карфаген-Сити
вот-вот распрощается со званием деревни.
   Радостные вопли он заслышал еще до того,  как  показалась  пристань,  -
должно быть, краснокожие только и  делали,  что  сидели  на  берегу  реки,
поджидая везущую огненную воду лодку. Для Рвача не было секретом,  что  на
этот раз они с особенным  нетерпением  дожидаются  его  -  немало  денежек
перекочевало из его рук в жадные лапы поставщиков виски в  форте  Детройт,
чтобы никто не пользовался  его  каналом,  пока  бедный  Карфаген-Сити  не
высохнет, как бычья сиська. Пришлось, конечно, подождать, но  вот  наконец
Рвач появился, и баржа его везет больше спиртного, чем когда-либо. На этот
раз он получит достойную цену, все шкуры с них сдерет.
   Губернатор  Гаррисон,  наверное,  как  гусь,  тщеславен,   раз   посмел
назваться губернатором, сам себя выбрав и не  посоветовавшись  ни  с  кем,
однако этот человек знает свое  дело.  Гвардия  его,  облаченная  в  ладно
сидящие мундиры, выстроилась в  прямую  линеечку  прямо  перед  пристанью,
держа мушкеты наготове, чтоб пальнуть в первого же  краснокожего,  который
посмеет хоть шаг к берегу сделать. И это не формальность, потому что  Рвач
сам видел, как хочется краснокожим добраться до  огненной  воды.  Конечно,
они не прыгали на месте, как нетерпеливые дети, но стояли затаив  дыхание,
стояли и ели жадными глазами приближающуюся баржу, стояли у всех на  виду,
сверкая полуголыми  телами,  и  плевать  им  было,  что  творится  вокруг.
Смирненько так стояли, готовые  гнуть  спины  и  пресмыкаться,  просить  и
вымаливать: "Пожалуйста, мистер Рвач, один  бочонок  за  тридцать  оленьих
шкур, пожалуйста". О, как сладко это  звучит,  как  желанно:  "Пожалуйста,
мистер Рвач, одну чашечку виски за эти десять ондатровых шкурок".
   - Эге-ге-ге-гей! - заорал во всю глотку Рвач.
   Парни на баграх посмотрели на него как на ненормального, они-то ведь не
знали, никогда не видели, какими раньше были эти краснокожие, до того, как
губернатор Гаррисон открыл здесь свой магазинчик.  Они,  бывало,  взглядом
бледнолицего не удостаивали,  приходилось  на  карачках  забираться  в  их
жуткие вигвамы, исходить кашлем до полусмерти от едкого дыма,  но  сидеть,
обмениваясь знаками и болтая на их мумбе-юмбе, пока не получишь разрешение
на торговлю. Были времена, когда краснокожие встречали баржу  с  луками  и
копьями в руках, и ты обмирал, еле дыша и  гадая,  то  ли  снимут  с  тебя
скальп, то ли решат, что лучше поторговаться.
   Больше такого не было. Теперь они  руку  не  смеют  поднять  на  белого
человека. Теперь их языки до коленей свисают,  как  у  собак,  в  ожидании
желанной  огненной  воды.  Они  будут  пить,  пить,  пить,  пить,  пить  и
_эге-ге-ге-гей_! Так и издохнут, захлебнувшись виски, а лучшего исхода  не
придумать,  никогда  не   придумать.   Хороший   краснокожий   -   мертвый
краснокожий, всегда  говаривал  Рвач.  Дела  у  них  с  Биллом  Гаррисоном
налажены, так что теперь краснокожие будут, как мухи, дохнуть от  виски  -
да еще приплачивать за подобный исход.
   Поэтому  Рвач  был  счастлив  донельзя,   когда   его   баржа   наконец
пришвартовалась к пристани Карфаген-Сити. И  хотите  верьте,  хотите  нет,
сержант честь ему отдал! Помнится, маршалы Соединенных Штатов совсем иначе
обращались  с  ним,  презрительно  меряя  взглядами,  будто   перед   ними
нечистоты, соскобленные с сиденья в  отхожем  месте.  Здесь  же,  в  новой
стране,  к  вольным  парням  типа  Рвача  относились   как   к   настоящим
джентльменам, и Рвач против  этого  ничего  не  имел.  Пускай  всякие  там
пионеры-первопроходцы с толстыми уродливыми женами и волосатыми отпрысками
валят  деревья,  пашут  землю,  растят  кукурузу  и  кур,   влача   жалкое
существование. Такая судьба Рвача не устраивает. Он  придет  позже,  когда
поля зазеленеют, когда поднимется урожай  и  дома  выстроятся  рядками  на
ровных, вымощенных камнем улицах, и, заплатив деньги, купит самый  большой
дом в городе. Даже банкир будет уступать ему дорогу, прыгая в грязь,  лишь
бы уважить Рвача, и мэр будет обращаться к нему как к  истинному  лорду  -
если к тому времени Рвач сам не решит стать мэром.
   Вот что сулила отданная сержантом честь, когда он ступил на берег.  Она
говорила о его будущем.
   - Мы все разгрузим, мистер Рвач, - обратился к нему сержант.
   - Да у меня целая команда лодырей,  -  махнул  рукой  Рвач,  -  поэтому
давайте не будем зря гонять ваших парней, тем более что за ними нужен глаз
да глаз. Впрочем, я  предполагаю,  что  где-то  на  барже  затерялся  один
бочонок доброго пшеничного виски, который почему-то никто не сосчитал. Так
что, могу поспорить, пропажи бочонка никто не заметит.
   - Мы будем сама осторожность, сэр, -  ответил  сержант,  расплываясь  в
широкой улыбке и показывая все зубы до единого.
   По его довольной роже Рвач понял, что по меньшей мере половину  бочонка
сержант вознамерился присвоить себе. Если он совсем дурак,  то  распродаст
свою долю по стопочке краснокожим. Однако на  половине  бочонка  виски  не
очень-то наживешься. Нет, если у сержанта в голове имеются  хоть  какие-то
мозги,  он  _поделится_   своим   виски   с   офицерами,   которые   могут
посодействовать в его продвижении по службе. И вскоре сержант уже не будет
встречать подплывающие к городу баржи, нет, сэр, а поселится в  офицерских
квартирах, на боку у него  будет  качаться  добрая  стальная  шпага,  а  в
спальне его будет поджидать красавица жена.
   Рвач не стал делиться своими мыслями с сержантом. Потому что из  своего
жизненного опыта давно вынес одну истину: если  человеку  надо  указывать,
что делать, у него все равно не хватит ума  гладко  обстряпать  дельце.  А
если он и сам может справиться, то чего какой-то торговец спиртным  должен
лезть в его дела?
   - Губернатор Гаррисон хотел встретиться с вами, - сказал сержант.
   - А я очень хочу встретиться с ним, -  ответил  Рвач.  -  Но  сперва  я
должен принять ванну, побриться и надеть что-нибудь чистое.
   - Губернатор сказал, вы можете остановиться в старом особняке.
   - Где-где? - удивился Рвач. Гаррисон построил себе особняк всего четыре
года назад. Лишь одна причина  могла  заставить  Билла  съехать  оттуда  и
спешно строить новое жилище. - Так что ж, губернатор Билл переехал и  взял
себе новую жену?
   -  Именно,  -  кивнул  сержант.   -   Красавицу,   пальчики   оближешь.
Представьте, ей всего пятнадцать! Правда, она родом с Манхэттена,  поэтому
по-английски не очень-то говорит...  Одним  словом,  речь  ее  не  слишком
смахивает на английскую.
   Это Рвача ни капельки не встревожило. Он отлично говорил по-голландски,
после английского это был его второй родной язык - во всяком  случае  язык
шони он знал куда хуже. Дня не пройдет, как он будет по-дружески болтать с
женой Билла Гаррисона. Он даже подумал, а почему бы  не...  но  нет,  нет,
связь с замужней женщиной к добру не приведет. Рвач всегда был  не  прочь,
однако он прекрасно знал - на эту дорожку  сворачивать  не  стоит,  ничего
хорошего из этого не выйдет. Кроме того, сдались  ему  белые  бабы,  когда
вокруг столько мучимых жаждой скво.
   Интересно, куда Билл Гаррисон,  обзаведшийся  новой  женой,  дел  своих
детей? Рвач никак не мог припомнить, сколько  мальчишкам  сейчас  лет,  но
наверняка они уже достаточно повзрослели, чтобы  дикая  жизнь  влекла  их.
Хотя у Рвача было некое странное ощущение, что лучше бы юношам остаться  в
Филадельфии,  у  своей  тетки.  Не  потому,  что  жизнь  в  глуши  чревата
опасностями, а потому, что им лучше держаться  подальше  от  своего  отца.
Рвач ничего не имел против Билла Гаррисона,  только  вряд  ли  губернатора
можно было назвать идеальным кандидатом на воспитание детей -  даже  своих
собственных.
   У ворот крепости Рвач остановился. А, очень миленько. Рядом с  обычными
оберегами и амулетами,  которые  должны,  по  идее,  защищать  городок  от
врагов, пожаров  и  прочих  бедствий,  губернатор  Билл  приколотил  новую
табличку длиной аж с  ворота.  Большими  буквами  на  ней  было  написано:
"КАРФАГЕН-СИТИ" и дальше, буквами поменьше: "Столица Воббского штата".
   Такое мог придумать только старина Билл.  Скорее  всего  он  счел,  что
табличка эта окажется посильнее всяких оберегов.  Например,  Рвач,  будучи
факелом, знал, что оберег от пожара не остановит его, разве  что  рядом  с
магическим знаком будет чуточку  _труднее_  развести  огонь.  Но  если  он
подпалит здание немного дальше, оберег благополучно сгорит вместе со всеми
домами. Однако в этой  табличке,  называющей  Воббскую  долину  штатом,  а
Карфаген - ее столицей, содержалась сила пореальнее, сила,  которая  могла
управлять человеческой мыслью. Если долго твердить  одно  и  то  же,  люди
постепенно начнут думать, что так оно и есть на самом деле, и очень  скоро
_все так и станет_. Нет, ну конечно, глупости всякие типа  "Сегодня  ночью
луна остановится в небе и повернет обратно" лучше не говорить, потому  что
для этого сама луна должна услышать ваши слова. Но  если  пару-другую  раз
сказать: "Эту девчонку поиметь ничего не стоит" или "Этот мужик  -  наглый
ворюга", - можно не беспокоиться, поверит вам человек, которого вы имели в
виду, или нет, - _все остальные_ поверят вам и  будут  относиться  к  этим
людям так, будто вы сказали чистую правду.  Поэтому  Рвач  сразу  раскусил
намерения   Гаррисона,   ведь   чем   больше   людей   увидят    табличку,
провозглашающую Карфаген  столицей  штата,  тем  больше  вероятность,  что
когда-нибудь так оно и будет.
   Хотя на самом деле Рвача не  особенно  волновало,  станет  губернатором
Гаррисон, основав столицу в Карфаген-Сити, или тот набожный чистюля  Армор
Уивер, что поселился на севере, там, где Типпи-Каноэ  впадает  в  Воббскую
реку. Во втором случае столицей станет Церковь Вигора, ну  и  что?  Пускай
эти двое дерутся друг с другом; кто бы из них ни победил, Рвач  все  равно
станет богатым человеком и будет жить как ему вздумается. Либо  так,  либо
весь этот городок заполыхает, как один большой факел. Если  Рвач  потерпит
окончательное и бесповоротное поражение, он уж позаботится  о  том,  чтобы
остальные  тоже  ничего  не  выгадали.  Очутившись  в  самом   безвыходном
положении, человек-факел всегда успеет поквитаться - по мнению Рвача,  это
единственное достоинство дара разжигать огонь на расстоянии.
   Впрочем, было еще одно преимущество  -  Рвач  мог  подогревать  воду  в
ванне, когда захочет, так что кое-где дар приходился очень кстати. О,  как
хорошо покинуть наконец опостылевшую реку  и  вернуться  к  цивилизованной
жизни. Одежда, ожидающая его, была чисто выстирана,  а  какое  наслаждение
испытал Рвач, сбрив колючую щетину, вам не описать. Это не  говоря  уже  о
том, что скво, купавшая его, так жаждала заработать лишнюю кружку огненной
воды, что, если б Гаррисон не послал за  ним  солдата,  забарабанившего  в
дверь и попросившего поспешить, Рвач мог бы  получить  первую  прибыль  со
своих товаров. Но ему пришлось вытереться и одеться.
   Скво жадными глазами пожирала направившегося к двери Рвача.
   - Ты вернуться? - спросила она.
   - Куда ж я денусь, - усмехнулся он.  -  И  принесу  с  собой  маленький
бочоночек.
   - До того как падать ночь. Лучше, - сказала она.
   - Ну, может, до этого, может,  после,  -  пожал  плечами  он.  -  Какая
разница?
   - После темноты краснокожие, как я, за стены форта.
   - С ума сойти, - пробормотал Рвач. - Ну, попробую вернуться до темноты.
Но если не получится, я тебя запомню. Может, лицо  и  забуду,  но  руки  -
никогда. Купание вышло замечательным.
   Она улыбнулась, по ее лицу расползлась гротескная пародия на улыбку. По
идее, краснокожие должны были давным-давно вымереть  -  размножишься  тут,
если невесты сплошные уродины. Хотя если закрыть глаза, сойдет и скво - на
ту пору, пока не вернешься к настоящим женщинам.
   Оказалось, Гаррисон занимался не только строительством нового  особняка
- к крепости добавился целый квартал, поэтому теперь  форт  занимал  вдвое
большую площадь,  чем  когда-то.  Кроме  того,  к  частоколу,  окружающему
крепость, пристроили широкий парапет, огибающий форт по  всему  периметру.
Гаррисон готовился к войне. Рвач забеспокоился. В военное  время  торговля
спиртным идет не больно-то шибко. Краснокожие, идущие в битву, это  не  те
изгои, что сшиваются здесь, надеясь разжиться глотком виски. За  последние
годы Рвач повидал слишком  много  пьяниц-краснокожих,  поэтому  совершенно
позабыл, что существуют и  другие,  куда  более  опасные  дикари.  Тут  он
заметил пушку. Нет, даже две пушки. Плохи дела, ой, плохи.
   Вопреки ожиданиям, кабинет Гаррисона располагался не в новом  особняке.
Он  находился  совсем  в  другом,  таком  же  новом   здании,   специально
построенном под штаб гарнизона. Окна в юго-западном углу  ярко  светились,
стало быть, именно там и обосновался Гаррисон. Рвач  заметил,  что,  кроме
привычных солдат, стоящих на вахте, и  разбирающихся  с  бумажной  работой
офицеров, в здании штаба обитают несколько краснокожих - обычно  они  либо
лежали на полу, либо сидели по углам. Прирученные краснокожие Гаррисона  -
он всегда держал под рукой парочку одомашненных дикарей.
   Однако сегодня краснокожих было больше, чем обычно. Одного из них  Рвач
узнал - это был Лолла-Воссики, одноглазый дикарь  из  племени  шони.  Этот
краснокожий постоянно был пьян так, что лыка не вязал, однако почему-то он
еще не загнулся. Даже его сородичи краснокожие смеялись и  издевались  над
ним: Лолла-Воссики дошел до ручки, он жить без огненной воды не мог.
   Но смешнее всего то, что именно Гаррисон в свое  время  застрелил  отца
этого  дикаря,  примерно  лет  пятнадцать  назад,  прямо   на   глазах   у
Лолла-Воссики, когда тот еще был маленьким зверенышем. Гаррисон  несколько
раз рассказывал эту историю при Лолла-Воссики, и одноглазый  пьяница  лишь
кивал, смеялся да корчил рожи, в общем, вел себя так, словно совершенно не
имел ни мозгов,  ни  человеческого  достоинства,  -  самый  низкий,  самый
презренный краснокожий, что  Рвач  когда-либо  видел.  Пока  Лолла-Воссики
поили виски, ему было ровным счетом плевать на месть за убитого отца. Нет,
Рвач ни капли не удивился, увидев Лолла-Воссики лежащим на полу  у  дверей
кабинета Гаррисона, - каждый раз, когда створка  открывалась,  она  больно
била дикаря по заду. Невероятно, но факт: хоть в Карфаген-Сити вот уже как
четыре месяца не завозилось спиртное, Лолла-Воссики был в стельку пьян. Он
заметил входящего Рвача, приподнялся на локте, приветственно махнул  рукой
и беззвучно завалился обратно на пол: Платок, который он повязывал  поверх
отсутствующего глаза, сбился,  и  из-под  него  зияла  пустая  глазница  с
впалыми веками. Рвачу показалось, что  пустота,  темнеющая  вместо  глаза,
уставилась прямо на него. Это ему не понравилось. Он  вообще  недолюбливал
Лолла-Воссики.  Гаррисон  обожал  окружать  себя  грязными,  опустившимися
существами - наверное, сравнивая себя с  ними,  он  выглядит  благородным,
замечательным человеком, - но сам Рвач не  любил  встречаться  взглядом  с
этими жалкими представителями человеческой расы. Ну  почему  Лолла-Воссики
еще не сдох?
   Собравшись было дернуть за дверную ручку, Рвач  поднял  глаза  и  вдруг
увидел перед собой еще  одного  краснокожего.  Самое  смешное,  он  сперва
принял его за  каким-то  образом  поднявшегося  на  ноги  Лолла-Воссики  -
настолько похожи были эти дикари. Правда, у этого Лолла-Воссики оба  глаза
были целы, и держался он весьма  трезво.  Краснокожий,  должно  быть,  был
добрых шесть футов ростом от пят до скальпа;  голова  гладко  выбрита,  за
исключением хвостика на затылке; на одежде ни  пятнышка.  Прислонившись  к
стене, он ждал. И стоял  _прямо_,  как  солдат  по  команде  "смирно",  не
обращая  на  Рвача  никакого  внимания.  Взгляд  его   был   устремлен   в
пространство. Но Рвач сразу понял, что этот  парень  видит  _все  и  вся_,
пусть  даже  зрачки  его  не  двигаются.  Давненько   Рвач   не   встречал
краснокожего, который бы выглядел так, как этот. Дикарь был сам лед.
   Опасен, очень опасен, неужели Гаррисон  стал  настолько  небрежен,  что
позволил подобному краснокожему обретаться в центре  штаба?  Похоже,  этот
обладающий королевскими манерами дикарь своими могучими руками  без  труда
согнет лук, вытесанный из шестилетнего дуба. От вида  Лолла-Воссики  Рвача
затошнило.  Но  этот  краснокожий,  как  две  капли  воды  походивший   на
Лолла-Воссики, был его полной противоположностью. При виде его Рвачу мигом
расхотелось  блевать,  наоборот,  он  взбесился  -   своей   гордостью   и
достоинством дикарь мог состязаться с белым  человеком.  Куда  там,  белый
человек по сравнению с ним ничтожество. Именно так краснокожий и  выглядел
- будто, по его мнению, он намного выше каких-то там бледнолицых.
   Рвач вдруг понял, что так и не потянул за ручку двери. Застыв на месте,
он таращился на краснокожего. Давно ли он  так  стоит?  Нельзя  показывать
людям, что один вид этого дикаря смутил его. Рвач дернул дверь на  себя  и
шагнул за порог.
   Но заводить разговор о краснокожем он не стал - зачем? Ничего  хорошего
не выйдет, если Гаррисон  узнает,  что  какой-то  гордец  шони  испугал  и
разозлил Рвача. Губернатор Билл восседал за  большим  старым  столом,  как
Господь на своем троне, и Рвач  осознал,  что  порядок  вещей  в  крепости
несколько поменялся. Не то чтобы форт разросся -  во  много  раз  возросло
тщеславие Билла Гаррисона. Так что если  Рвач  хочет  извлечь  из  местной
торговли хоть какую-нибудь прибыль, он должен опустить  губернатора  Билла
на ступеньку-другую, чтобы общаться с ним на равных, а не как  торговец  с
губернатором.
   - Видел твои пушки, - начал Рвач, даже не позаботившись  поздороваться.
- На кого артиллерию готовишь? На французов из Детройта,  на  испанцев  из
Флориды или на краснокожих?
   - Какая разница, кто покупает скальпы?  Снимают-то  их  краснокожие,  -
ответствовал Гаррисон. -  Присаживайся,  Рвач,  расслабься.  При  закрытых
дверях церемоний можно не разводить.
   О да, губернатор Билл обожал играть в игры, настоящий политик.  Заставь
человека почувствовать,  что  делаешь  ему  огромное  одолжение,  позволяя
сидеть в своем присутствии, а прежде чем обчистить его карманы,  издевайся
над ним, чтобы он не ощутил себя настоящим подонком.  "Что  ж,  -  подумал
Рвач, - у меня тоже имеются кое-какие игрушки. Посмотрим, кто кого".
   Рвач сел и закинул ноги прямо на  стол  губернатора  Билла.  Достав  из
кармана плитку табаку, он целиком сунул ее за щеку.  Билл  аж  поморщился.
Верный знак, что новая жена успела отучить его от некоторых чисто  мужских
привычек.
   - Хочешь кусочек? - предложил Рвач.
   Прошла добрая минута, прежде чем Гаррисон показал, что  в  принципе  не
отказался бы.
   - Не, я бросил жевать табак, - грубо ответил он.
   Ага, значит, Гаррисон  еще  скучает  по  привычкам  мелкого  лавочника.
Хорошая новость для Рвача. У него появился рычаг, которым можно  поубавить
спеси губернатору.
   - Слышал, ты приобрел новую подстилку из Манхэттена? - как ни в чем  не
бывало поинтересовался Рвач.
   Сработало. Лицо Гаррисона залилось яркой краской.
   - Я женился на _леди_ из Нью-Амстердама, - процедил он. Тихо и холодно.
   Но Рвача его реакция ни капельки не взволновала - ее-то он и добивался.
   - _Жена_! - изумился Рвач. - Диво дивное! Прошу  прощения,  губернатор,
но это вовсе не то, что я  слышал.  Ты  просто  обязан  простить  меня,  я
руководствовался тем, что говорят... что слухи говорят.
   - Слухи? - переспросил Гаррисон.
   - Да нет, не волнуйся ты. Ты ж знаешь солдатские  байки.  Увы,  мне  не
стоило их слушать. Ты столько лет свято хранил память  о  первой  жене,  и
будь я тебе настоящим другом, то сразу понял бы, что женщина,  которую  ты
возьмешь себе в дом, будет настоящей леди, настоящей верной женой.
   - Я хочу знать, - почти по  слогам  вымолвил  Гаррисон,  -  кто  посмел
утверждать противоположное?
   - Брось ты, Билл, ну почесали языки солдаты, да и  ладно.  Я  не  хочу,
чтобы кто-то влетел в неприятности из-за того, что не умеет держать рот на
замке. Побойся Бога, Билл, прибыла целая баржа спиртного! Ты ж не  станешь
винить солдат в том, что они говорят, когда на уме у них  одно  виски.  Не
будешь, так что держи кусок табака и запомни, твои парни без ума от тебя.
   Гаррисон отломил от протянутой табачной плитки добрый ломоть и  запихал
его за щеку.
   - Ничего, Рвач, за них-то я не волнуюсь...
   Но Рвач знал, что на самом деле волнуется и даже  очень.  Гаррисон  так
разозлился,  что  сплюнуть   нормально   не   смог,   промахнувшись   мимо
плевательницы. Плевательница, как  подметил  Рвач,  сверкала  первозданной
чистотой. Неужели здесь никто, кроме Рвача, и табак не жует?
   - А  ты  остепенился,  -  ухмыльнулся  Рвач.  -  Не  хватает  кружевных
занавесок для полного счастья.
   - Они у меня дома висят, - ответил Гаррисон.
   - И на полочках расставлены маленькие фарфоровые вазочки?
   - Рвач, у тебя ум как у змеи и рот как у свиньи.
   - Поэтому-то, Билл, ты меня и любишь. Потому что у тебя свинячий умишко
и змеиное жало в пасти.
   - Вот именно. И постарайся этого не  забывать,  -  сказал  Гаррисон.  -
Задержи у себя в головенке, потому что я могу укусить, больно укусить, и в
жале у меня содержится яд. Вспомни об этом, когда попытаешься надуть  меня
еще раз.
   - Надуть?! - вскричал Рвач. - Да что ты такое несешь,  Билл  Гаррисон?!
Как смеешь обвинять меня в подобном?!
   - Я обвиняю тебя в том, что ты специально подстроил, чтобы целых четыре
весенних месяца к нам сюда не поставляли спиртное. Мне  пришлось  повесить
трех краснокожих, которые посмели забраться в военный склад.  Мои  солдаты
начали разбегаться!
   - Я? Я подстроил? Я спешил сюда, делал все, что  мог,  чтобы  доставить
груз как можно быстрее!
   Гаррисон продолжал улыбаться.
   Рвач сохранял на роже  выражение  оскорбленной  невинности  -  оно  ему
удавалось лучше всего, но отчасти его действительно незаслуженно  обидели.
Если б у какого другого торговца виски имелось хоть полголовы  на  плечах,
он бы нашел способ спуститься вниз по  реке,  и  Рвач  ничего  бы  ему  не
сделал.  Разве  Рвач  виноват?  Так  получилось,  что  он  оказался  самым
хитрющим, самым зловредным, низким пронырой в  деле,  которое  никогда  не
терпело чистюль да и мозгов особых не требовало.
   Гаррисон сдался первым. Показная обида Рвача продержалась  дольше,  чем
его улыбка, - хотя Рвач с самого начала не сомневался в исходе этой дуэли.
   - Вот что, Рвач, - наконец вымолвил Гаррисон.
   - Может, тебе лучше звать меня мистером Улиссом Палмером,  -  предложил
Рвач. - Только _друзья_ зовут меня Рвач.
   Но Гаррисон не взял приманку. Он не пустился  в  уверения  о  вечной  и
неослабевающей дружбе.
   - Вот что, _мистер_ Палмер, - сказал Гаррисон, - ты знаешь  и  я  знаю,
что к дружбе это не имеет ни малейшего отношения. Ты хочешь разбогатеть, я
хочу стать губернатором целого штата. Мне,  чтобы  занять  эту  должность,
нужно твое виски, а тебе, чтобы разбогатеть, понадобится моя протекция. Но
на этот раз ты зашел слишком далеко. Можешь брать монополию в  свои  руки,
мне все  равно,  но  если  не  будешь  поставлять  мне  виски  в  срок,  я
воспользуюсь услугами другого торговца.
   - Понятно, губернатор Гаррисон, иными словами,  тебе  пришлось  изрядно
понервничать. Попробую исправить свою оплошность. Что,  если  ты  получишь
целых шесть бочонков наилучшего виски?..
   Но, похоже, у Гаррисона было не то  настроение,  чтобы  соглашаться  на
взятку.
   - Ты забываешь, мистер Палмер,  стоит  мне  захотеть,  я  заберу  _все_
виски.
   Гаррисон умел грубить, но  и  Рвач  владел  этим  умением,  правда,  он
наловчился говорить подобные вещи с улыбкой на лице.
   - Мистер губернатор, завладеть всем виски получится только _один  раз_.
Но после этого кто будет иметь с тобой дело?
   Гаррисон разразился громким хохотом:
   - Да любой торговец, Рвач Палмер, и тебе это известно!
   Рвач  умел  проигрывать.  Он  тоже  расхохотался,   присоединившись   к
Гаррисону.
   Кто-то постучал в дверь.
   - Войдите, - крикнул Гаррисон и одновременно  махнул  Рвачу  -  можешь,
мол, сидеть.
   В кабинет вошел солдат и, отдав честь, отрапортовал:
   - Мистер  Эндрю  Джексон  [Джексон  Эндрю  (1767-1845)  -  американский
военный и политический деятель, генерал;  известность  приобрел  во  время
англо-американской  войны  1812-1814  гг.,  командуя   операциями   против
индейских племен криков; с 1829 по 1837 год занимал  должность  президента
Соединенных Штатов] хочет встретиться с  вами,  сэр.  По  его  словам,  он
прибыл из Теннизи.
   - Долгохонько пришлось мне бегать за ним, - нахмурился Гаррисон. - Но я
рад встрече с ним, рад донельзя, введите его, введите.
   Эндрю Джексон. Должно быть, тот самый  законник,  которого  еще  кличут
мистер Гикори  [гикори  -  другое  название  "американский  орех";  ценная
древесная порода, растущая в основном в Северной Америке]. В  те  времена,
когда Рвач торговал в Теннизи,  Гикори  Джексон  слыл  настоящим  сельским
парнем - убил человека на дуэли,  наставил  фингалов  нескольким  ребятам,
заработал себе имя на том, что  всегда  держал  свое  слово.  Кроме  того,
ходили слухи, якобы женщина, на которой он  был  женат,  в  прошлом  имела
другого мужа и муж тот был жив-живехонек и поныне [Джексон и в самом  деле
был незаконно женат на Рэйчел Робардс,  которая  была  не  разведена;  суд
Вирджинии лишь разрешил ей подать прошение  о  разводе,  которое  не  было
подано; странно, что Эндрю Джексон, опытный юрист, не знал,  что  подобные
прошения суды удовлетворяют весьма неохотно; как бы то ни было, спустя два
года незаконной совместной жизни (а адюльтер в те времена карался очень  и
очень жестоко) с Джексоном прошение Рэйчел Робардс о разводе с  предыдущим
мужем было наконец удовлетворено и Эндрю Джексон снова справил  свадьбу  -
на этот раз законную]. В этом-то и заключалось  различие  между  Гикори  и
Рвачом - Рвач бы непременно позаботился о  том,  чтобы  муж  был  мертв  и
давным-давно похоронен. Так что Рвач ничуть не удивился, что Джексон  стал
крупным делягой и теперь проворачивает свои дела не только в Теннизи, но и
в Карфаген-Сити.
   Перешагнув через порог,  Джексон,  напыщенный  и  выпрямившийся,  будто
шомпол проглотил, обвел пылающими глазами комнату. После чего,  подойдя  к
столу, протянул руку губернатору Гаррисону.  Даже  назвал  его  _мистером_
Гаррисоном. Что означало, либо законник полный дурак,  либо  не  понимает,
что он нужен Гаррисону ничуть не меньше, чем Гаррисон - ему.
   - Слишком много у вас здесь краснокожих, - сказал Джексон. - А от этого
одноглазого пьяницы у вас под дверью любого стошнит.
   - Ну, - пожал плечами Гаррисон, - я держу его  как  домашнее  животное.
Мой собственный прирученный краснокожий.
   - Лолла-Воссики, - помог Рвач.
   Вообще, конечно, его  помощь  никому  не  требовалась.  Ему  просто  не
понравилось, что Джексон не обратил на него  внимания,  а  Гаррисон  и  не
позаботился представить его.
   Джексон повернулся:
   - Что вы сказали?
   - Лолла-Воссики, - повторил Рвач.
   - Так зовут этого одноглазого краснокожего, - объяснил Гаррисон.
   Джексон смерил Рвача холодным взглядом.
   - Я спрашиваю имя лошади, только  когда  собираюсь  ездить  на  ней,  -
процедил он.
   - Меня зовут Рвач Палмер, - произнес Рвач. И протянул руку.
   Но Джексон ее как бы не заметил.
   - Вас зовут Улисс Барсук, - сказал Джексон, - и в Нэшвилле  вы  некогда
задолжали немногим больше десяти фунтов. Теперь, когда Аппалачи перешли на
денежное обращение Соединенных Штатов, ваш долг составляет двести двадцать
долларов золотом. Я выкупил эти долги, и так  случилось,  что  захватил  с
собой все бумаги. Услышал, что вы торгуете в этих местах виски, и подумал,
что смогу поместить вас под арест.
   Рвачу даже на ум не могло прийти, что Джексон обладает такой памятью, и
уж тем более он не ожидал, что  у  законника  хватит  сволочизма  выкупать
долги, долги семилетней давности, о которых нынче, наверное,  никто  и  не
помнит. Но Джексон, подтверждая свои слова, вытащил из бумажника  долговое
обязательство и разложил его на столе перед губернатором Гаррисоном.
   - Я премного благодарен вам, что вы успели задержать этого человека  до
моего приезда, - продолжал  Джексон,  -  и  рад  сообщить,  что,  согласно
законам  штата  Аппалачи,  официальному  лицу,  задержавшему  преступника,
полагается до десяти процентов от изъятой суммы.
   Гаррисон откинулся на спинку кресла и довольно ухмыльнулся:
   - М-да, Рвач, ты лучше садись, и давайте  познакомимся  поближе.  Хотя,
может, это вовсе не обязательно, поскольку мистер Джексон, судя по  всему,
знает тебя куда лучше, чем я.
   - О, с Улиссом  Барсуком  я  знаком  давно,  -  кивнул  Джексон.  -  Он
относится к тому типу жуликов и проходимцев, который нам пришлось  изгнать
из Теннизи, прежде чем начать постепенно присоединяться к  цивилизации.  И
надеюсь, вы вскоре также избавитесь от  всякого  жулья,  поскольку  хотите
подать прошение о присоединении Воббской долины к Соединенным Штатам.
   - Ну это еще вилами по воде писано, - заметил Гаррисон. - Ведь мы можем
попробовать прожить собственными силами.
   - Если уж у Аппалачей это не получилось, а у нас  президентом  был  сам
Том Джефферсон, вряд ли у вас здесь выйдет лучше.
   - Все возможно, - согласился Гаррисон, - но, может  быть,  мы  затеваем
нечто такое, на что у Тома Джефферсона силенок не хватило. И,  может,  нам
как раз нужны такие люди, как Рвач.
   - Солдаты вам нужны,  -  поморщился  Джексон.  -  А  не  контрабандисты
всякие.
   Гаррисон покачал головой:
   - Вы,  мистер  Джексон,  заставляете  меня  перейти  непосредственно  к
обсуждению интересующего нас вопроса, и я догадываюсь, почему  на  встречу
со мной народ Теннизи послал именно вас. Что ж, давайте поговорим  о  том,
что интересует нас больше всего. У нас здесь имеется та же самая проблема,
что и у вас, и проблема эта может быть выражена одним-единственным  словом
- краснокожие.
   - Именно поэтому я был сбит с толку, увидев, что вы  позволяете  пьяным
краснокожим шататься по вашему штабу. Они должны жить к западу от Миззипи,
это ясно как день. Мы не добьемся мира и не придем к цивилизации, пока  не
изгоним со своих земель дикарей. А поскольку Аппалачи и Соединенные  Штаты
одинаково  считают,  что  с  краснокожими   следует   обращаться   как   с
человеческими существами, мы должны разрешить эту проблему  _прежде_,  чем
вступим в Союз. Все очень просто.
   - Ну вот, - развел руками Гаррисон, - мы уже друг с другом согласны.
   -  Тогда  почему  ваш  штаб  полон   краснокожих,   прямо   как   улица
Независимости в Вашингтон-Сити? Там у них черрики  клерками  работают,  их
правительственные учреждения даже в Аппалачах  имеются,  в  самой  столице
краснокожие занимают должности, которые должен занимать белый  человек,  а
тут я  приезжаю  к  вам  и  вижу  -  вас  тоже  со  всех  сторон  окружают
краснокожие.
   - Остыньте, мистер Джексон, остыньте. Разве король не держит  черных  у
себя во дворце в Вирджинии?
   - Его черные - это рабы. Всем известно, что рабами краснокожие быть  не
могут. Они слишком глупы, чтобы исполнять какую-либо работу.
   - Почему бы вам не  устроиться  поудобнее  вон  в  том  кресле,  мистер
Джексон,  и  я  объясню  свою  позицию  с  несколько  иной  точки  зрения,
продемонстрировав вам двух характерных представителей шони. Сядьте.
   Джексон поднял кресло и перенес его в  противоположный  от  Рвача  угол
комнаты. Какая-то непонятная тревога  зародилась  внутри  Рвача  -  что-то
зловещее проявилось в действиях Джексона. Люди типа Джексона всегда  очень
горды, очень честны, но Рвач знал, не существует на свете  честных  людей,
есть только те, которые  еще  не  куплены,  которые  еще  не  вляпались  в
какие-нибудь неприятности, - или у них кишка тонка, чтобы протянуть руку и
взять  все,  что  захочется.  Вот  к  чему   сводятся   все   человеческие
достоинства, которые Рвач наблюдал в своей  жизни.  Но  Джексон  продолжал
баламутить воду и  призывать  Билла  Гаррисона  арестовать  его!  Подумать
только, какой-то чужак из Теннизи приезжает сюда  и  начинает  размахивать
долговым обязательством, подписанным судом Аппалачей. Да в Воббской долине
эта бумажка имеет не больше силы, чем если бы  она  была  подписана  самим
королем Эфиопским. Ладно, мистер Джексон, до дома путь  далек,  посмотрим,
не случится ли с вами по дороге какой-либо несчастной случайности.
   "Нет, нет и нет, - тут же одернул себя Рвач. -  В  этом  мире  сведение
счетов ни к чему хорошему не приводит. Так ты  только  останешься  позади.
Лучшая месть - это разбогатеть и заставить их называть тебя "сэр",  только
таким  образом  можно  поквитаться  с  этими  парнями.  И  никаких  засад.
Заработав  репутацию  человека,  который  наносит  удар  из-за  угла,   ты
обеспечишь себе верный конец, Рвач Палмер".
   Поэтому Рвач сидел и улыбался. Гаррисон вызвал своего адъютанта.
   - Почему бы нам не пригласить сюда Лолла-Воссики? Да, кстати, скажи его
брату, что он тоже может войти.
   Брат Лолла-Воссики... Не иначе, тот наглый  краснокожий,  что  стоял  у
стенки. Вот ведь забавно, никогда не подумаешь, что  два  яблока  с  одной
яблони могут настолько отличаться друг от друга.
   Виляя хвостом, вошел Лолла-Воссики.  Он  улыбался,  переводил  глаза  с
одного белого на другого, гадая,  что  им  понадобилось  и  как  услужить,
заработав в награду стопочку виски. На его  лице  было  написано  желание,
неутолимая жажда, хотя он уже был так пьян, что на ногах еле-еле держался.
Или он столько виски выхлебал за свою жизнь, что и трезвым стоять прямо не
может? Рвач размышлял,  но  вскоре  ответ  сам  пришел  к  нему.  Гаррисон
потянулся  к  бюро,  стоящему  позади  стола,  достал  бутылку  и   чашку.
Лолла-Воссики жадно следил, как  коричневая  жидкость,  булькая,  течет  в
чашку; единственный  глаз  так  горел,  что  казалось,  будто  краснокожий
хмелеет от одного вида спиртного. Тем не менее Лолла-Воссики даже с  места
не стронулся. Гаррисон протянул руку и поставил  чашку  на  стол  рядом  с
краснокожим, но тот продолжал стоять неподвижно. Улыбался, смотрел  то  на
чашку, то на Гаррисона, ждал и снова ждал.
   Гаррисон повернулся к Джексону и довольно ухмыльнулся.
   -  Пожалуй,  мистер   Джексон,   Лолла-Воссики   самый   цивилизованный
краснокожий во всей Воббской долине. Он никогда не посмеет взять  то,  что
ему не принадлежит. Он никогда не заговорит, если к нему не обратились. Он
беспрекословно повинуется и исполняет все мои  приказания.  Все,  что  ему
надо  взамен,  это  маленькая  чашечка   огненной   воды.   Причем   виски
необязательно должно быть лучших сортов. Сойдет и кукурузное, даже  плохой
испанский ром и тот сгодится, правда, Лолла-Воссики?
   - Истинно правда, ваше превосходительство, - ответил Лолла-Воссики.
   Его речь была на диво четкая и ясная - для краснокожего. В  особенности
для в стельку пьяного краснокожего.
   Рвач заметил, что  Джексон  с  явным  отвращением  изучает  одноглазого
дикаря. Затем взгляд законника из Теннизи скользнул на  дверь,  где  стоял
высокий, сильный, наглый краснокожий. Рвач с  удовольствием  отметил,  как
перекосилось лицо Джексона. Отвращение стерлось,  на  смену  пришел  гнев.
Гнев и... да, страх.  О,  оказывается,  вы  не  столь  бесстрашны,  мистер
Джексон? Вам известно, кто у Лолла-Воссики в братьях. Он  враг  вам,  мне,
каждому  белому  человеку,  надеющемуся  отнять  у  дикарей  землю.   Этот
чванливый краснокожий не задумываясь вонзит свой томагавк в  ваш  череп  и
медленно, наслаждаясь, снимет скальп. Только он не  станет  продавать  его
французам, мистер Джексон, он оставит сувенир себе, подарит своим детишкам
и скажет: "Вот  это  хороший  бледнолицый.  Этот  бледнолицый  никогда  не
нарушал свое слово. И вот как вам следует поступать с бледнолицыми".  Рвач
знал это, Гаррисон знал это,  и  Джексон  знал  это.  Молодой  краснокожий
самец, стоящий у двери, олицетворял  саму  смерть.  Этот  дикарь  вынуждал
белых людей жить к востоку  от  гор,  заставлял  ютиться  в  переполненных
городках,  где  законники,  профессора  и  прочие  напыщенные  ничтожества
встречались на каждом шагу, мешая вдохнуть воздух  полной  грудью.  Такие,
например, как Джексон. Рвач фыркнул, подумав об этом. Джексон  в  точности
олицетворял людей, от которых нормальный человек бежал на  запад.  "Далеко
ли мне придется уйти, прежде чем проклятые законники  потеряют  мой  след,
оставшись далеко позади?"
   - Вижу, вы заметили Такумсе.  Это  старший  брат  Лолла-Воссики  и  мой
очень, очень близкий друг. Я знаком с этим пареньком с тех самых пор,  как
умер его отец. Посмотрите, как он вымахал, каким мужчиной стал!
   Если Такумсе и заметил, что над ним насмехаются, то виду не  подал.  Из
сидящих в комнате он не видел никого. Вместо  этого  он  смотрел  в  окно,
прорубленное в стене сразу за спиной губернатора. Но старину Рвача ему  не
обмануть. Рвач понял, что он  здесь  делает,  и  догадывался,  что  именно
Такумсе сейчас ощущает. Эти краснокожие,  семья  для  них  была  настоящей
святыней.  Такумсе  тайком  приглядывал   за   своим   братом,   и,   если
Лолла-Воссики был слишком пьян, чтобы ощущать какой-либо стыд,  это  всего
лишь означало, что полную меру позора принимает на себя Такумсе.
   - Такумсе, - обратился к нему Гаррисон. - Видишь, я налил тебе  выпить.
Давай садись, выпей, и мы поговорим.
   Услышав слова Гаррисона, Лолла-Воссики аж  окостенел.  Значит,  выпивка
предназначалась не ему? Но Такумсе и глазом не повел, ни единым жестом  не
показал, что слышал Гаррисона.
   - Видите? - повернулся  Гаррисон  к  Джексону.  -  Такумсе  не  хватает
воспитания даже для того,  чтобы  присесть  и  опрокинуть  с  друзьями  за
компанию стопочку-другую. Зато его младший брат вполне культурный человек.
Правда, Лолли? Извини, дружище, для тебя у меня кресла нет, но  ты  можешь
сесть на пол, вот сюда, под мой стол, у моих ног, и выпить этот ром.
   -  Вы  само  совершенство,  -  все  так  же  отчетливо,  ясно  произнес
Лолла-Воссики.
   К превеликому изумлению Рвача, одноглазый  краснокожий  не  стал  сразу
хвататься за чашку. Вместо этого он осторожно подошел  к  столу  -  каждый
ровный шаг давался ему с огромным трудом - и зажал чашку в слегка дрожащих
пальцах. Затем он опустился перед столом Гаррисона на колени и,  осторожно
удерживая чашку, уселся на пол, скрестив ноги.
   Но сидел он перед столом, а не под ним,  на  что  не  преминул  указать
Гаррисон.
   - Мне хотелось бы, чтобы ты сидел под столом, - сказал губернатор. - Ты
окажешь мне огромную услугу, если уважишь мою просьбу.
   Лолла-Воссики согнулся чуть ли не пополам и, ерзая  задом,  заполз  под
стол. В таком положении пить крайне неудобно, поскольку голову не поднять,
не говоря уже о том, чтобы полностью осушить чашку.  Однако  Лолла-Воссики
умудрился-таки выпить спиртное - по глоточку, раскачиваясь  из  стороны  в
сторону.
   За все это время Такумсе не произнес ни слова.  Даже  не  показал,  что
видел унижение брата. "О, - подумал Рвач, - что за огонь пылает  в  сердце
этого парня! Гаррисон рискует, очень рискует. Мало того, что Лолла-Воссики
ему родной брат, так он же наверняка знает,  что  Гаррисон  пристрелил  их
отца, когда краснокожие в девяностых восстали и генерал Уэйн [Уэйн  Энтони
- герой американской войны за независимость, друг Франклина и  Вашингтона;
начав  служить  обыкновенным  солдатом,  быстро  дослужился  до  генерала;
вследствие своей блестящей,  непредсказуемой  тактики  заработал  прозвище
Безумный Энтони] сражался с французами. Подобное человек не забывает,  тем
более  краснокожий,  а  Гаррисон  еще  удумал  проверять  его,   испытывая
собственную судьбу".
   - Ну, - сказал Гаррисон, - теперь, когда все удобно устроились,  почему
бы и тебе, Такумсе, не сесть и не рассказать нам, зачем ты пришел?
   Такумсе садиться не стал. Как не стал закрывать  дверь  и  проходить  в
кабинет.
   - Я говорю от имени шони, каскаскио, пиорава, виннебаго.
   - Ладно тебе, Такумсе, ты ж сам знаешь, что даже всех шони представлять
не можешь, не говоря уже об остальных.
   - Это племена, которые подписали договор генерала  Уэйна,  -  продолжал
Такумсе, как будто слова Гаррисона пролетели  мимо  его  ушей.  -  Договор
говорит, бледнолицые не продают виски краснокожим.
   - Верно, - кивнул Гаррисон. - И мы строго следуем букве договора.
   Такумсе, не  удостоив  Рвача  и  взглядом,  поднял  руку  и  указал  на
торговца. Рвачу показалось, будто Такумсе и  в  самом  деле  коснулся  его
пальцем. Однако это его не разозлило,  скорее  напугало  до  чертиков.  Он
слышал,  некоторые  краснокожие  умеют  налагать  такие  сильные  заклятия
приманивания, что никакой оберег не защитит. Сам побежишь в леса, где тебя
разрежут на кусочки - просто ради того, чтобы услышать твои вопли.  Вот  о
чем подумал Рвач,  когда  почувствовал  ненависть,  скрывающуюся  в  жесте
Такумсе.
   - Почему  ты  указываешь  на  моего  старого  друга  Рвача  Палмера?  -
поинтересовался Гаррисон.
   - Похоже, сегодня у меня выдался неудачный денек. Все желают мне зла, -
сказал Рвач, натужно усмехнувшись. Только это  не  помогло  избавиться  от
страха.
   - Он привез баржу виски, - пояснил Такумсе.
   - Ну, он много разного привез, - пожал  плечами  Гаррисон.  -  Но  если
среди его товаров имеется виски, оно будет передано маркитанту в форте. Ни
капли спиртного не будет  продано  краснокожим,  можешь  быть  уверен.  Мы
следуем каждой букве договора, Такумсе, хотя вы, краснокожие, в  последнее
время не больно-то его придерживаетесь. Видишь  ли,  друг  мой,  дошло  до
того, что баржи боятся в одиночку спускаться вниз по Гайо, а  если  это  и
дальше будет продолжаться, думаю,  армии  придется  предпринять  некоторые
действия.
   - Сожжете деревню? - спросил  Такумсе.  -  Перестреляете  наших  детей?
Наших стариков? Наших женщин?
   - Откуда ты набрался подобной пакости? - удивился Гаррисон.
   В голосе губернатора прозвучала  нескрываемая  обида,  хотя,  насколько
было известно Рвачу, Такумсе описал вполне типичную военную операцию.
   Рвач решил вступить в беседу:
   - Вы, краснокожие, сжигаете беззащитных фермеров в хижинах  и  пионеров
на лодках. Так ответь мне, почему ты  считаешь,  что  мы  не  имеем  права
трогать ваши деревни?
   Такумсе по-прежнему отказывался смотреть на него.
   - Английский закон говорит: убить человека, который ворует твою  землю,
хорошо. Убить человека, чтобы украсть его землю, плохо. Убивая бледнолицых
фермеров, мы делаем хорошо. Убивая краснокожих, которые живут здесь тысячу
лет, вы делаете плохо.  Договор  говорит  оставаться  к  востоку  от  реки
Май-Амми, но они не остаются, и вы им помогаете.
   - Мистеру Палмеру никто слова не давал, - сказал Гаррисон. - Но как  бы
вы, дикари, ни обращались  с  нашим  народом,  пусть  вы  пытаете  мужчин,
насилуете женщин, уводите в рабство детей, мы отказываемся идти войной  на
беззащитных. Мы цивилизованные люди, поэтому ведем себя цивилизованно.
   - Этот человек будет продавать виски краснокожим. Они будут валяться  в
грязи, как черви. Он даст виски нашим женщинам. Они  станут  слабыми,  как
истекающий кровью олень, будут исполнять все, что он потребует.
   - Если он это сделает, мы арестуем его, - возразил Гаррисон.  -  Учиним
допрос и накажем за преступление закона.
   - Если он это сделает, ты _не_ арестуешь его, - сказал  Такумсе.  -  Ты
поделишь шкуры с ним. Будешь защищать его.
   - Ты смеешь называть меня лжецом?! - нахмурился Гаррисон.
   - Ты не лги, - ответил Такумсе.
   -  Такумсе,  старина,  если  ты  и  дальше  подобным   образом   будешь
разговаривать  с  белым  человеком,  в  один  прекрасный  день  кто-нибудь
рассердится и снесет тебе из ружья голову.
   - Но я знаю, ты арестуешь его. Знаю, ты допросишь  его  и  накажешь  за
преступление закона.
   Такумсе произнес это без тени улыбки, но Рвач довольно долго торговал с
краснокожими, поэтому научился понимать их шутки.
   Гаррисон мрачно кивнул. Рвач вдруг догадался, что губернатор  шутки  не
понял. Он, наверное, подумал, что  Такумсе  и  вправду  верит  в  то,  что
говорит. Впрочем, нет, Гаррисон знал, что он и Такумсе  лгут  друг  другу.
Рвач неожиданно подумал, что, когда обе стороны лгут и знают  о  том,  что
лгут, это все равно что говорить друг другу правду.
   Но Джексон-то, простота, действительно  поверил  во  все  происходящее,
обхохотаться да и только.
   - Верно, - сказал теннизийский законник. - Закон есть то, что  отличает
цивилизованного  человека  от  дикаря.  Краснокожие  просто   недостаточно
образованны, поэтому,  если  вы  не  желаете  подчиняться  законам  белого
человека, вам лучше будет уступить.
   В первый раз Такумсе посмотрел  одному  из  присутствующих  в  кабинете
бледнолицых в глаза. Он холодно воззрился на Джексона и произнес:
   - Эти люди лжецы. Они знают правду, но то, что они говорят, ложь. Ты не
лжец. Ты веришь в то, что говоришь.
   Джексон хмуро кивнул. Он сидел так напыщенно, так благородно,  такой  у
него был богоугодный вид, что  Рвач  не  выдержал  и  нагрел-таки  сиденье
кресла под Джексоном - самую малость,  просто  чтобы  Джексон  поерзал  на
заднице. Это несколько поубавило законнику  спеси.  Но  Джексон  продолжал
гнуть свое:
   - Я верю в то, что говорю, потому что говорю чистую правду.
   - Ты говоришь то, во что веришь. Но это все же неправда. Как твое имя?
   - Эндрю Джексон.
   Такумсе кивнул:
   - Гикори.
   Лицо Джексона удивленно вытянулось - законнику  немало  польстило,  что
Такумсе слышал о нем.
   - Да, так меня иногда называют.
   - Синий Мундир говорит, Гикори - хороший человек.
   Джексон никак  не  мог  понять,  что  же  сиденье  под  ним  вдруг  так
раскалилось, но терпеть жжение было выше его сил. Он подскочил на месте  и
на пару  шагов  отступил  от  кресла,  подергивая  ногами,  чтобы  чуточку
остудить пылающий зад. Но говорил он, будто  по-прежнему  олицетворял  все
достоинство этого мира:
   - Я рад, что Синий Мундир так считает. Если я  не  ошибаюсь,  он  вождь
теннизийских шони?
   - Иногда, - ответил Такумсе.
   - Что значит "иногда"? - не понял Гаррисон. - Либо он вождь, либо нет.
   - Когда говорит честно, он вождь, - объяснил Такумсе.
   - Что ж, я рад был услышать, что он доверяет мне, - произнес Джексон.
   Но улыбка у него вышла несколько кривоватой, потому что Рвач  в  данную
минуту был занят тем, что нагревал у него под ногами пол.  Теперь  бедняге
Гикори никуда не деться, если,  конечно,  он  не  умеет  летать.  Рвач  не
собирался долго пытать его. Так, самую малость, пока Джексон не  запрыгает
на месте  -  пусть  потом  законник  объясняет,  с  чего  он  вдруг  решил
потанцевать перед молодым воином из племени шони и  губернатором  Уильямом
Генри Гаррисоном.
   Однако козни  Рвача  были  сорваны,  потому  что  сидевший  под  столом
Лолла-Воссики неожиданно клюнул  носом  и,  упав,  выкатился  на  середину
комнаты. По лицу его расползалась  идиотская  улыбка,  а  глаза  его  были
закрыты.
   - Синий Мундир! - вскричал он.
   Рвач отметил, что выпивка все-таки подпортила ему произношение.
   - Гикори! - проорал одноглазый краснокожий.
   - Ты мой враг, - сказал Такумсе, начисто игнорируя своего брата.
   - Ты ошибаешься, - мягко произнес Гаррисон. - Я тебе  друг.  Твой  враг
живет к северу отсюда, в городе Церкви Вигора. Твой враг - этот  предатель
Армор Уивер.
   - Армор Уивер не продает виски краснокожим.
   - Я тоже не  продаю,  -  возразил  Гаррисон.  -  Но  он  делает  карты,
зарисовывая страну, которая простирается к западу  от  Воббской  реки.  Он
может поделить ее на части и выгодно продать,  после  того  как  уничтожит
всех краснокожих.
   Такумсе не удостоил внимания  жалкие  попытки  Гаррисона  обратить  его
ненависть против живущего на севере соперника губернатора.
   - Я пришел предупредить тебя, - промолвил Такумсе.
   - Предупредить меня? - изумился Гаррисон. - Ты, шони, не имеющий  права
голоса, ты _предупреждаешь_  меня,  предупреждаешь  прямо  здесь,  в  моей
крепости, где сотня солдат, стоит мне слово сказать,  пристрелят  тебя  на
месте?
   - Следуй договору, - сказал Такумсе.
   - Мы _следуем_ договору! Это вы все время нарушаете его!
   - Следуй договору, - повторил Такумсе.
   - Не то что? - поинтересовался Джексон.
   - Не то краснокожие, что живут к западу от гор, объединятся и  разрежут
вас на кусочки.
   Гаррисон закинул голову и разразился заливистым хохотом.  Лицо  Такумсе
осталось невозмутимым.
   - Краснокожие объединятся? - заходился Гаррисон. - Что, и Лолли  пойдет
с вами? Даже мой ручной шони, мой домашний краснокожий, даже _он_?
   Такумсе наконец повернул голову к брату, который храпел на полу.
   - Солнце всходит каждый день, бледнолицый. Мы его приручили? Дождь  все
время падает на землю. Мы его приручили?
   - Ты, конечно, извини, Такумсе, но этот одноглазый  пьяница  повинуется
мне ничуть не хуже моей лошади.
   - О да, - кивнул Такумсе. - Надень седло. Обуздай.  Садись  и  поезжай.
Посмотрим, куда ручной краснокожий привезет тебя. Не туда, куда ты  хочешь
попасть.
   - Куда ж еще? - оборвал его Гаррисон. - Так что не забывай,  твой  брат
всегда находится у меня под рукой. Если ты,  мальчик  мой,  станешь  вести
себя плохо, я арестую его как заговорщика и подвешу на высоком суку.
   Такумсе улыбнулся, губы его превратились в узкую ниточку.
   - Это ты так думаешь. Лолла-Воссики так  думает.  Но  его  слепой  глаз
прозреет прежде, чем ты успеешь наложить на Лолла-Воссики свою руку.
   Сказав это, Такумсе развернулся и покинул комнату. Тихо,  спокойно,  ни
на кого не сердясь и не позаботившись прикрыть за собой дверь. Он двигался
с грацией дикого животного, очень опасного зверя. Однажды  в  горах  Рвачу
довелось столкнуться с кугуаром. Вот кого напомнил ему  Такумсе.  Огромную
кошку-убийцу.
   Адъютант Гаррисона закрыл дверь.
   Гаррисон повернулся к Джексону и улыбнулся.
   - Видели? - спросил он.
   - Что же я должен был увидеть, мистер Гаррисон?
   - Вам нужно растолковать все по буквам, мистер Джексон?
   - Я законник. Мне нравится, когда мне  растолковывают  значение  каждой
буковки. Попробуйте, если у вас получится.
   - А я так даже читать не умею, - бодро возвестил Рвач.
   - Ты и рот держать закрытым не умеешь, - огрызнулся Гаррисон. - Хорошо,
Джексон, я объясню. Вы и ваши парни с Теннизи, вы все толкуете о том,  как
бы изгнать краснокожих на запад от Миззипи. Предположим, получится  это  у
вас. И что вы будете делать дальше? Расставите своих солдат по всей  реке,
охраняя ее день и ночь?  Они  все  равно  переправятся  через  нее,  когда
захотят, нападут на ваши деревни, будут грабить, пытать и убивать.
   - Я не дурак, - кивнул Джексон. -  Война  обещает  стать  кровавой,  но
когда мы загоним их за реку, они будут сломлены. А воины  типа  Такумсе  -
они будут либо мертвы, либо опозорены.
   - Думаете? Только в той кровавой войне, которую вы  помянули,  погибнет
множество белых парней, белых женщин и детей. У меня  есть  идея  получше.
Эти краснокожие присасываются к бутылке с виски крепче, чем бычок к титьке
матери-коровы. Два года назад к востоку от  реки  Май-Амми  обитало  более
тысячи пианкашоу. Затем они познакомились с виски. Они  забросили  работу,
перестали есть, ослабели настолько, что первая же болячка,  заглянувшая  в
те края, вымела их начисто. Перекосила всех до единого. Если сейчас где  и
остался живой пианкашоу, мне об этом  ничего  не  известно.  То  же  самое
произошло на севере с чиппива, впрочем, на этот раз ответственность  лежит
на французских торговцах. Знаете, что лучше всего  в  виски?  Оно  убивает
краснокожих, а белые парни все живехоньки.
   Джексон медленно выпрямился.
   - Похоже, - сказал он, - по приезде домой мне нужно  будет  принять  по
меньшей мере ванны три. И то я вряд ли толком отмоюсь.
   Рвач с огромным удовольствием отметил, что теперь  Гаррисон  разозлился
по-настоящему. Он вскочил с кресла и так заорал на  Джексона,  что  кресло
под Рвачом заходило из стороны в сторону.
   - Ты кончай здесь нос передо  мной  задирать,  лицемер  вшивый!  Ты  не
меньше меня желаешь им смерти! Чем мы отличаемся друг от друга?!
   Джексон  задержался  у  порога  и  с  отвращением  окинул   губернатора
взглядом:
   - Убийца, мистер Гаррисон, _отравитель_  не  способен  увидеть  разницы
между собой и солдатом. Зато солдат ее видит.
   В отличие от Такумсе Джексон не  отказал  себе  в  удовольствии  громко
хлопнуть дверью.
   Гаррисон опустился обратно в кресло.
   - Рвач, честно признаюсь, мне не особо понравился этот парень.
   - Забудь, - успокоил Рвач. - Он на твоей стороне.
   Гаррисон медленно расплылся в улыбке:
   - Знаю. И когда дело дойдет до войны, мы все будем сражаться бок о бок.
За исключением разве что того прихвостня краснокожих, который поселился  в
Церкви Вигора.
   - Куда он денется? - пожал плечами Рвач. - Как только  начнется  война,
краснокожие перестанут отличать одного бледнолицего от  другого.  Так  что
его люди будут погибать наравне с нашими. И тогда Армор Уивер тоже вступит
в бой.
   - Ну да, но если б Джексон и Уивер так же, как и мы, принялись  травить
своих краснокожих виски, войны бы не было вовсе.
   Рвач сплюнул в плевательницу. Попал.
   - Этот краснокожий, Такумсе...
   - Что такое? - поглядел на него Гаррисон.
   - Он меня беспокоит.
   - Но не меня, - фыркнул Гаррисон. - У меня на полу валяется  его  брат.
Такумсе не посмеет ничего сделать.
   - Когда он ткнул в меня пальцем, я почувствовал его прикосновение, хоть
он стоял в другом  конце  комнаты.  Может,  он  обладает  способностями  к
волшебству? Умеет людей приманивать? Или управлять ими на расстоянии?  Мне
кажется, он опасен.
   - Рвач,  ты  ж  не  веришь  во  всякие  обереги,  а?  Ты  образованный,
здравомыслящий человек, я думал, тебя подобные предрассудки не волнуют.
   - Волнуют,  как,  впрочем,  и  тебя,  Билл  Гаррисон.  Перевертыш  тебе
говорил, достаточно ли тверда эта земля, чтобы  строить  на  ней  форт,  а
когда твоя первая жена рожала, ты  вызывал  светлячка,  чтобы  посмотреть,
правильно ли малыш лежит в утробе.
   - Предупреждаю, - нахмурился Гаррисон, - мою жену не трожь.
   - Какую именно, Билл? Тепленькую или ту, что уже остыть успела?
   В ответ Гаррисон разразился долгой вереницей проклятий. Рвач  слушал  и
наслаждался - о, как он был доволен! Да уж, в  умении  разогреть  человека
ему не откажешь, причем  куда  веселее  подогревать  человеческую  злость,
потому что _пламени_ от нее не бывает, зато идут клубы  пара,  раскаленным
воздухом так и веет.
   Рвач   милостиво   позволил   старине    Биллу    Гаррисону    повопить
минутку-другую. Затем улыбнулся и поднял руки, демонстрируя, что сдается.
   - Билл, ты ж  знаешь,  ничего  дурного  я  не  имел  в  виду.  Я  и  не
подозревал, что ты последнее время стал таким  обидчивым.  Я-то  посчитал,
что мы оба знаем, откуда  берутся  дети,  как  они  туда  попадают  и  как
появляются на свет, и твои бабы в этом смысле ничем не отличаются от моих.
Когда она лежит на кровати и вопит как оглашенная,  поневоле  побежишь  за
повивальной бабкой, которая и сон сумеет  набросить,  и  боль  отвести,  а
когда ребенок не выходит, зовешь  светлячка,  чтобы  он  сказал,  как  там
малыш. Поэтому выслушай меня, Билл Гаррисон.  Этот  Такумсе,  он  обладает
каким-то даром, живет в нем какая-то сила. Он не тот, за кого себя выдает.
   - Да неужто, Рвач? Может, ты прав, а может, и нет.  Только  он  сказал,
что слепой глаз Лолла-Воссики прозреет прежде, чем  я  успею  наложить  на
этого дикаря лапы, так что вскоре мне  представится  возможность  доказать
ему, что он вовсе не такой могущественный провидец, каким себя мнит.
   - Кстати, об одноглазом, по-моему, от него начинает дурно попахивать.
   Гаррисон срочно вызвал своего адъютанта:
   - Пришлите сюда капрала Уизерса и четырех солдат. Немедленно.
   Военная дисциплина, которую поддерживал Гаррисон, поражала. И  тридцати
секунд не прошло, а солдаты уже вбежали в  кабинет.  Капрал  Уизерс  отдал
честь и отрапортовал:
   - Генерал Гаррисон, отряд по вашему приказанию явился.
   - Прикажите трем солдатам оттащить это животное в конюшню.
   Капрал Уизерс тут же повиновался, задержавшись ровно на секунду,  чтобы
ответить:
   - Так точно, генерал Гаррисон.
   Генерал Гаррисон. Рвач улыбнулся. Он-то знал, что в последней  войне  с
французами  Гаррисон  служил  под  командованием  генерала  Уэйна  и  выше
должности   полковника   не   поднялся.   Генерал.    Губернатор.    Какая
напыщенность...
   Но Гаррисон снова обратился к Уизерсу, посматривая теперь на Рвача:
   - А сейчас вы и рядовой Дики арестуете мистера Палмера и  посадите  его
за решетку.
   - Арестуют? Меня? - заорал Рвач. - Что ты мелешь?!
   - Обычно он  с  собой  носит  оружие,  поэтому  вам  следует  тщательно
обыскать его, - продолжал Гаррисон. - Я предлагаю раздеть его прямо здесь,
прежде чем посадить за решетку, и отправить в тюрьму голышом. Не  хотелось
бы, чтобы этот скользкий типчик удрал ненароком.
   - За что ты меня арестовываешь?!
   - У нас имеется ордер на твой арест по обвинению в неуплате  долгов,  -
объяснил  Гаррисон.  -  Кроме  того,  ты  обвиняешься  в   продаже   виски
краснокожим. Естественно, нам придется конфисковать все твои  товары  -  в
частности, те подозрительные бочонки, что мои солдаты таскали весь день  в
крепость, - и продать их, чтобы оплатить твой долг. Выручив с  их  продажи
достаточную  сумму,  мы  освободим  тебя  от  несправедливых  обвинений  в
спаивании краснокожих, после чего отпустим на свободу.
   Произнеся эту  тираду,  Гаррисон  вышел  из  кабинета.  Рвач  дергался,
плевался, поминал жену Гаррисона и мать, но рядовой Дики крепко  держал  в
руках свой мушкет, а на конце того  мушкета  сидел  добрый  штык,  поэтому
Рвачу ничего не оставалось делать, кроме как раздеться  и  позволить  себя
обыскать. Только это ничего не изменило, и  он  снова  принялся  ругаться,
пока голышом под надзором Уизерса маршировал через  весь  форт.  Ему  даже
одеяла не дали, заперев в  одну  из  кладовых.  Кладовая  была  наполовину
заполнена пустыми бочонками, оставшимися с _последнего_ привоза виски.
   Дожидаясь суда, Рвач просидел взаперти ровно два  дня.  Впервые  в  его
сердце зародилось желание убить. Можете быть уверены,  он  придумал  массу
способов отомстить. Сначала он решил подпалить кружевные занавески в  доме
Гаррисона, потом - поджечь амбар, где  хранилось  виски.  Но  лучше  всего
вообще весь форт  спалить.  Какой  резон  быть  факелом,  если  не  можешь
использовать свой дар, чтобы поквитаться с тем, кто  сначала  притворяется
твоим другом, а потом заключает тебя в тюрьму?
   Но форт поджигать он не стал, потому что  надо  быть  круглым  идиотом,
чтобы устроить здесь пожар. Рвач знал, что, если  одно  из  зданий  внутри
крепости  загорится,  меньше  чем  за  полчаса  пламя  перекинется  и   на
противоположный конец форта. Все тогда кинутся спасать своих  жен,  детей,
порох, виски и не вспомнят  о  каком-то  торговце,  запертом  в  одной  из
кладовых. Рвачу совсем не хотелось сгореть заживо в пожаре, который он сам
же и устроил, - что  ж  это  будет  за  месть  такая?  Он  успеет  поджечь
пару-другую  домов,  когда  ему  на  шею  накинут  петлю,   но   рисковать
собственной шкурой, чтобы поквитаться с предателем, он не собирался.
   Однако главной причиной того, что Рвач так и не совершил поджог, был не
страх, а чисто деловой расчет. Гаррисон хотел продемонстрировать, что  ему
не нравятся махинации Рвача, который специально задержал груз виски, чтобы
заломить цену повыше. Гаррисон показывал ему,  что  он  обладает  реальной
силой, а Рвач - всего лишь деньгами. Что ж, пусть поиграется в великого  и
могучего губернатора. Только Рвачу тоже кое-что  известно.  Он  знал,  что
когда-нибудь Воббская долина подаст петицию в филадельфийский  конгресс  с
просьбой принять ее в  Соединенные  Штаты.  И  тогда  некий  Уильям  Генри
Гаррисон душу продаст ради того, чтобы стать губернатором  штата.  А  Рвач
достаточно выборов повидал, пока торговал в Сасквахеннии,  Пенсильвании  и
Аппалачах, и успел узнать, что немного ты голосов наберешь, если не будешь
раздавать  направо-налево  звонкие  серебряные  доллары.   У   Рвача   эти
серебряные доллары будут.  Когда  придет  время,  он  может  раздать  свои
денежки голосующим за Гаррисона - и опять-таки может  не  раздать.  Просто
так, возьмет и не даст денег.  Поможет  другому  человеку  обосноваться  в
губернаторском особняке, когда Карфаген превратится в настоящий  город,  а
Воббская долина - в полноправный штат. Тогда Гаррисон  на  всю  оставшуюся
жизнь запомнит, чем это чревато - бросать  нужных  людей  за  решетку.  Он
зубами будет скрежетать от гнева  при  виде  того,  как  люди  типа  Рвача
отнимают у него заветную власть.
   Вот какими мыслями развлекался Рвач, коротая в  запертой  кладовке  два
долгих дня и две темные ночи.
   Затем его вытащили, одели и приволокли в суд - небритого,  грязного,  с
торчащими в разные стороны волосами и  в  мятой-перемятой  одежде.  Судьей
выступал генерал Гаррисон, члены жюри  были  одеты  в  мундиры,  а  защиту
представлял - Эндрю  Джексон!  Очевидно,  губернатор  Билл  хотел  позлить
Рвача, хотел, чтобы тот начал протестовать, но Рвач тоже не вчера родился.
Он знал наперед, что замышляет Гаррисон, поэтому ругаться не стал - выгоды
это не принесло бы.  Сев  на  скамью,  он  выпрямился  и  решил  побыстрее
покончить с представлением.
   Суд занял несколько минут.
   Рвач с непоколебимым лицом выслушал свидетельство молодого  лейтенанта,
заверившего, что все виски Рвача было продано маркитанту в точности по той
же цене, что и в прошлый раз. Согласно официальным  бумагам,  Рвач  ни  на
пенни не нажился, заставив Карфаген-Сити ждать новой поставки целых четыре
месяца.  "Что  ж,  -  подумал  Рвач,   -   справедливо,   Гаррисон   хочет
продемонстрировать мне, как должны делаться дела". Поэтому он ни словом не
возразил. Гаррисон, облачившись в  судебную  мантию,  веселился  от  души.
"Ничего, радуйся жизни, - думал Рвач. - Все равно меня не разозлишь".
   Однако это  ему  все-таки  удалось.  Из  суммы  вычли  двести  двадцать
долларов и прямо на суде передали Эндрю  Джексону.  Отсчитали  одиннадцать
золотых двадцатидолларовых монет. Рвач чуть не корчился от боли, видя, как
блестящий металл исчезает в лапах Джексона. Тут он  не  выдержал.  Правда,
голос ему удалось обуздать.
   - По-моему, это явное нарушение, -  абсолютно  спокойно  заявил  он,  -
когда истец выступает в роли защиты.
   - Он выступает твоим адвокатом не по обвинению  в  неуплате  долгов,  -
растолковал его честь судья Гаррисон. - Он защищает тебя  по  обвинению  в
продаже спиртного краснокожим.
   Затем Гаррисон улыбнулся и  стукнул  молотком,  показывая,  что  вопрос
закрыт.
   Слушание дела о поставке виски в Карфаген-Сити  отняло  совсем  немного
времени. Джексон представил суду те же документы и расписки  в  получении,
доказывая, что все до единого бочонки с виски были  проданы  маркитанту  в
форте Карфаген и ни капли спиртного не ушло краснокожим.
   - Хотя должен отметить, - в конце  заявил  Джексон,  -  что  количества
виски, указанного в данных документах, хватит на три года содержания армии
раз в десять больше местного гарнизона.
   - Наши солдаты не прочь выпить, а  пьют  они  много,  -  ответил  судья
Гаррисон. - Могу поспорить, уже через шесть  месяцев  этого  спиртного  не
будет. Но краснокожим мы не дадим ни  капли,  мистер  Джексон,  можете  не
сомневаться!
   Затем он отклонил все обвинения, выдвинутые против Рвача Палмера, он же
Улисс Барсук.
   - Пусть это послужит вам уроком, мистер Палмер, - нравоучительным тоном
изрек Гаррисон.  -  Справедливость  на  границе  быстра  на  расправу.  Не
забывайте оплачивать свои долги. И никогда не замышляйте зло.
   - Да, разумеется, - бодренько отозвался Рвач.
   Гаррисон хорошенько  его  покатал,  но  все  в  результате  закончилось
благополучно.  Конечно,  потерянные  двести   двадцать   долларов   немало
беспокоили его, как и два проведенных в тюрьме дня, но Гаррисон  вовсе  не
хотел надувать Рвача. Джексон не знал одного маленького фактика, о котором
почему-то никто не счел должным упомянуть, - так случилось, что,  согласно
контракту, Рвач Палмер являлся официальным маркитантом располагающейся  на
Воббской территории армии Соединенных Штатов. Документы, доказывающие, что
он не продавал виски краснокожим, на самом деле показывали, что он  продал
спиртное самому себе, да еще с прибылью. Теперь Джексон отправится  домой,
а Рвач займет место  в  магазинчике  маркитанта,  распродавая  краснокожим
огненную воду по самым неимоверным ценам, делясь прибылью  с  губернатором
Биллом и с радостью отмечая, что дикари мрут  как  мухи.  Гаррисон  сыграл
злую шутку над Рвачом, это верно, но зато как он разыграл Гикори!
   Рвач не преминул отметиться на пристани, когда Джексона переправляли на
другой берег Гайо. Как оказалось, законника  сопровождали  два  неимоверно
здоровых горца с винтовками на плечах - ни больше ни меньше. Рвач взял  на
заметку, что один из них выглядит  как  краснокожий-полукровка,  вероятно,
помесь черрики и белого человека, - Рвач немало повидал таких  типчиков  в
Аппалачах, там белые мужчины на самом деле _женились_ на скво,  как  будто
те были настоящими женщинами. Причем  на  обеих  винтовках  горцев  стояло
клеймо "Эли Уитни", которое означало,  что  ружья  были  сделаны  в  штате
Ирраква, где некий парень по имени Уитни открыл целую фабрику, выпускающую
винтовки с такой скоростью, что цены на  них  сразу  покатились  вниз.  Но
самое интересное в этой истории было то, что работали на его фабрике  одни
_женщины, скво_ из Ирраквы, хотите верьте,  хотите  нет.  Джексон  сколько
угодно мог распространяться насчет того, что краснокожих надо  изгнать  на
запад от Миззипи,  -  поздно,  слишком  поздно.  На  его  дуги  встал  Бен
Франклин, позволив племени ирраква основать на севере собственный штат,  и
к нему присоединился Том Джефферсон, который только ухудшил положение - во
время войны за независимость против владычества короля он подарил  черрики
право называться полноправными гражданами и голосовать. Начни обращаться с
краснокожими как со свободными  людьми,  и  они  тут  же  возомнят,  будто
обладают теми же правами, что и белый человек. Как тут сохранить порядок в
обществе, если творится _такое_? А потом черные станут протестовать против
рабства... Оглянуться не успеешь, как будешь сидеть в баре, в каком-нибудь
салуне, и слева от тебя развалится _краснокожий_,  а  справа  -  _черный_.
Нет, это же ненормально, неестественно.
   Вот Джексон, к примеру, считает, что спасет белых людей от краснокожих,
если будет  путешествовать  в  компании  с  полукровкой  и  с  винтовками,
сделанными руками дикарей. Но хуже всего то, что в мешочке, привязанном  к
седлу Джексона, позвякивают одиннадцать золотых монеток, монет, которые по
справедливости принадлежат Рвачу Палмеру.  При  мысли  об  этом  Рвач  так
разозлился, что позабыл о всякой осторожности.
   Сосредоточившись, Рвач нагрел  горловину  мешочка,  как  раз  там,  где
металлическая булавка пришпиливала его к седлу. Он отсюда чувствовал,  как
плавится кожа, как она чернеет и твердеет вокруг  булавки.  Вскоре,  когда
лошадь пустится вскачь, мешочек непременно упадет на землю.  Но  поскольку
они скорее всего заметят  пропажу,  Рвач  решил  не  ограничиваться  одним
мешочком. Он поджарил еще дюжину мест на том седле и на седлах,  что  были
надеты на других лошадях. Переправившись на другой берег, законник  и  его
сопровождающие оседлают лошадей и поскачут домой, но Рвач  знал,  что  еще
задолго до Нэшвилла им придется забыть о  такой  роскоши,  как  седла.  Он
надеялся, что постромки  Джексона  порвутся  таким  образом,  что  старина
Гикори брякнется прямо на свой зад, а может, даже сломает руку. Одна мысль
о  подобной  перспективе  развеселила  Рвача  и  подняла  ему  настроение.
Все-таки забавно быть факелом. Никогда не  мешает  потыкать  какого-нибудь
надутого святошу-законника носом в грязь.
   По правде говоря, честный человек вроде  Эндрю  Джексона  вряд  ли  мог
состязаться с парой таких отъявленных мошенников, как Билл Гаррисон и Рвач
Палмер. Стыд и позор, что армия до сих пор  не  выдает  медалей  солдатам,
которые спаивают своих врагов до смерти, вместо того чтобы палить  по  ним
из ружей. Потому что в таком случае Гаррисон и Палмер стали бы  настоящими
героями - в этом Рвач ни секунды не сомневался.
   Но тем не менее он знал, что Гаррисон все равно выкрутится из положения
и найдет способ объявить себя героем, тогда как на  долю  Рвача  останутся
деньги. "Что ж, таков порядок вещей,  -  философски  решил  Рвач.  -  Одни
получают славу, другие - желтые монетки. Но я против этого не  возражаю  -
если только  не  окажусь  среди  тех,  кто  заканчивает  вообще  с  пустым
карманом. Хотя к проигравшим  я  себя  никогда  не  относил.  Но  ежели  я
проиграю, ой, как все пожалеют, ой, как пожалеют".



2. ТАКУМСЕ

   Пока Рвач смотрел,  как  Джексон  переправляется  через  реку,  Такумсе
наблюдал за бледнолицым торговцем  виски  и  видел,  что  за  пакость  тот
подстроил законнику. Это увидел бы каждый краснокожий, если бы посмотрел в
ту сторону, - ну, во всяком  случае,  каждый  трезвый  краснокожий.  Белый
человек часто поступает  непонятно  и  неразумно,  но,  если  он  начинает
играться с огнем, водой, землей или воздухом,  от  глаз  краснокожего  ему
никогда не укрыться.
   Такумсе _не видел_, как кожа  седла  на  лошади  Джексона  почернела  и
обгорела. Он не почувствовал жара. Он увидел лишь  какое-то  возмущение  в
воздухе, крохотный водоворотик над водой, который и привлек его  внимание.
Нарушение в плавном течении земли.  Большинство  краснокожих  не  обладали
таким острым чувством восприятия, как Такумсе. Только младший брат Такумсе
Лолла-Воссики владел еще более острым ощущением земли -  но  подобных  ему
Такумсе никогда не встречал. Он знал все водовороты, все омуты  в  течении
жизни. Такумсе  помнил,  как  их  отец  Пукишинва  говорил  когда-то,  что
Лолла-Воссики будет шаманом, а Такумсе станет великим вождем.
   Это было еще до того, как Лживый Рот Гаррисон застрелил Пукишинву прямо
на глазах у Лолла-Воссики. Такумсе тогда был на  охоте,  в  дне  ходьбы  к
северу, но он ощутил случившееся убийство, словно ружье выстрелило у  него
под ухом. Когда белый  человек  творит  магический  знак  или  заклинание,
Такумсе чувствует неприятный зуд под кожей, но когда бледнолицый убивает -
будто нож вонзается в сердце.
   Рядом с ним находился другой его брат, Метава-Таски,  и,  повернувшись,
Такумсе спросил его:
   - Ты слышал?
   Глаза Метава-Таски расширились. Он ничего не ощутил. Но даже в те годы,
даже в том возрасте - ему  и  тринадцати  не  исполнилось,  -  Такумсе  не
сомневался в себе. Он чувствовал. Он не ошибся. Произошло убийство,  и  он
должен спешить к умирающему человеку.
   Он бежал первым. Его слияние с лесом и землей было абсолютным - такое в
древние времена было доступно каждому  краснокожему.  Ему  не  нужно  было
думать, куда поставить ногу; он знал, что корни под его ногой  размягчатся
и прогнутся, листья покроются влагой и не  зашуршат,  ветви,  откинутые  в
сторону, сразу вернутся на старое место, не оставив и следа, что он  здесь
прошел. Белые люди любили бахвалиться - мол, они умеют  двигаться  так  же
бесшумно, как краснокожие. Некоторые из них действительно умели  -  только
им приходилось идти медленно, осторожно,  оглядывая  землю  впереди  себя,
огибая кустарники. Они понятия не имели, что  краснокожий  практически  не
задумывается об этом - он и так движется совершенно бесшумно.
   Стремительно мчась через леса, Такумсе не думал о том,  куда  поставить
ногу, не думал о себе. Его окружала  зеленая  жизнь  лесной  страны,  и  в
сердце ее, прямо у него  перед  лицом,  все  усиливаясь,  вращался  черный
водоворот, засасывающий туда, где живая зелень была  прорвана,  как  рана,
чтобы пропустить  сквозь  себя  убийство.  Вскоре  и  Метава-Таски  ощутил
водоворот. Выбежав на  поляну,  они  увидели  лежащего  на  земле  отца  с
развороченным от выстрела лицом. А рядом, молча и ничего не  видя  вокруг,
стоял десятилетний Лолла-Воссики.
   Такумсе нес тело отца на  плечах,  как  тушу  оленя.  Метава-Таски  вел
Лолла-Воссики за руку, иначе мальчик отказывался сдвинуться с места.  Мать
встретила их скорбными  рыданиями,  ибо  она  тоже  почувствовала  смерть,
правда, пока не вернулись сыновья, не знала, что погиб именно ее муж. Мать
веревками примотала тело мужа к спине Такумсе, после чего он  забрался  на
самое высокое дерево в округе, отвязал погибшего отца  и  привязал  его  к
самой высокой ветви, до которой только смог дотянуться.
   Он мог бы выбиться из сил и случайно выронить тело -  дурнее  знака  не
придумать. Но Такумсе не выбился из сил. Он привязал отца так высоко,  что
солнце касалось его лица круглый день. Птицы и  насекомые  будут  питаться
его плотью; солнце и ветер иссушит его;  дождь  смоет  останки  на  почву.
Таким образом Такумсе возвращал отца обратно земле.
   Но что было делать с Лолла-Воссики? Он ничего не говорил, не  ел,  если
его насильно не кормили, и, если бы его не водили за руку, он бы всю жизнь
просидел на одном месте. Мать страшно перепугалась, увидев, что  произошло
с сыном. Она очень любила Такумсе -  ни  одна  женщина  в  их  племени  не
испытывала таких чувств к собственному ребенку,  -  но  Лолла-Воссики  она
любила  больше.  Множество  раз   она   рассказывала   всем,   как   малыш
Лолла-Воссики в первый раз закричал, - это случилось во время зимы,  когда
воздух становится особенно злым и кусачим. Он плакал и плакал, его было не
остановить, как ни укрывала она малыша  медвежьими  и  бизоньими  шкурами.
Наконец он немного подрос и  сам  смог  объяснить,  почему  он  все  время
плачет. "Пчелы  умирают",  -  сказал  он.  Вот  каким  был  Лолла-Воссики,
единственный шони, способный ощущать смерть пчел.
   Вот каким был тот мальчик, что стоял рядом  с  отцом,  когда  полковник
Билл Гаррисон пристрелил Пукишинву. Если уж Такумсе, находившегося в целом
дне пути от места, где разыгралась трагедия,  это  убийство  пронзило  как
нож, что же ощутил Лолла-Воссики, который стоял совсем рядом  и  был  куда
более чувствителен, чем старший брат? Если зимой  он  оплакивал  умирающих
пчел, что он почувствовал, когда бледнолицый у него  на  глазах  застрелил
его отца?
   Прошло несколько лет, прежде  чем  Лолла-Воссики  снова  заговорил,  но
огонь покинул его глаза, он не замечал  ничего  вокруг.  Глаз  он  потерял
совершенно  случайно  -  споткнувшись,  он  упал  на  торчащую  из   земли
обломанную ветку куста. Он споткнулся и упал!  Да  с  кем  из  краснокожих
такое случалось? Лолла-Воссики перестал чувствовать землю; он стал глух  и
слеп, как бледнолицый.
   "Хотя, может быть, - подумал Такумсе, - в его ушах до  сих  пор  звучит
далекий ружейный выстрел, и из-за этого постоянного грома он ничего теперь
не слышит; может быть, старая боль по-прежнему мучает его, и он не ощущает
движение живого мира". Боль постоянно  терзала  его,  пока  первый  глоток
виски не научил Лолла-Воссики, как избавляться от мук.
   Вот почему Такумсе никогда не бил Лолла-Воссики за  то,  что  он  пьет,
хотя немилосердно избил бы любого шони, даже своих братьев, даже  старика,
если б увидел, что тот сжимает в руках чашку с отравой белого человека.
   Но  бледнолицые  не  догадывались,  что   видят,   слышат   и   ощущают
краснокожие. Белый человек принес смерть и опустошение в эту страну. Белый
человек рубил мудрые старые деревья, которые  могли  бы  многое  поведать,
срезал молодые деревца, у  которых  столько  лет  жизни  было  впереди,  и
никогда не спрашивал: "Согласишься ли ты стать хижиной для  меня  и  моего
племени?" Он лишь рубил, пилил, выкорчевывал, жег - это есть  образ  жизни
белого человека. Он берет у леса, берет  у  земли,  отнимает  у  реки,  но
ничего не дает взамен. Белый человек  убивает  животных,  которые  ему  не
нужны, животных, которые  не  причиняют  ему  никакого  вреда;  зато  если
проснувшийся    от    зимнего    голода    медведь    случайно    задирает
одного-единственного молоденького поросенка, белый человек выслеживает и в
отместку убивает зверя. Бледнолицые не способны ощутить равновесие земли.
   Неудивительно, что земля ненавидит белого человека! Неудивительно,  что
вся природа земли восстает против него -  хрустит  под  ногами,  ломается,
кричит краснокожему: "Здесь стоял враг!  Здесь  прошел  чужак,  через  эти
кусты, поднялся вон по тому холму!" Бледнолицые любили  подшучивать,  мол,
краснокожий способен обнаружить след даже на воде,  после  чего  смеялись,
будто на самом  деле  этого  не  может  быть.  Может,  может,  ибо,  когда
бледнолицый проходит по реке или озеру, спустя долгие часы вода  булькает,
пенится и громко шумит после этого.
   И вот Рвач Палмер, торговец отравой, коварный убийца,  стоит,  напуская
свой глупый огонь на седло белого собрата, и  думает,  что  никто  его  не
видит. Ох уж эти бледнолицые с их жалкими способностями-дарами! Ох уж  эти
бледнолицые с их заклинаниями и оберегами! Неужели они не  знают,  что  их
колдовство способно отпугнуть только _неестественное_?  Если  придет  вор,
понимающий, что поступает неправильно, то добрый сильный  оберег  разбудит
внутри него страх, и он убежит, вопя во все горло. Но краснокожий не может
быть вором. Краснокожий принадлежит этой земле. Для него оберег всего лишь
холодное место, возмущение в воздухе,  не  более.  Для  него  скрытый  дар
подобен мухе - жжж-жжж-жжж. По сравнению с этой мухой сила живой  земли  -
сотня ястребов, которые кружат в небе, наблюдают.
   Такумсе проводил взглядом возвращающегося в форт Рвача. Вскоре  Рвач  в
открытую начнет торговать своим зельем. Множество краснокожих, собравшихся
здесь, опьянеют. Поэтому Такумсе останется и будет наблюдать. Ему вовсе не
обязательно говорить. Достаточно, чтобы его видели, и  тогда  те,  в  чьих
сердцах еще жива хоть какая-то честь, повернутся  и  уйдут,  не  выпив  ни
капли огненной воды. Такумсе пока  что  не  вождь.  Но  с  ним  нельзя  не
считаться. Такумсе - гордость шони. Прочие краснокожие  из  других  племен
должны сравнивать себя с ним. Краснокожие, поклоняющиеся виски,  сжимаются
изнутри, когда видят этого высокого, сильного мужчину.
   Он подошел туда,  где  стоял  Рвач,  и  своим  спокойствием  утихомирил
порожденные бледнолицым возмущения. Вскоре жужжащие, разозленные насекомые
успокоились. Запах торговца огненной водой развеялся. Снова вода принялась
обнимать берег с прежней монотонной песней.
   Как легко исцелить землю, по  которой  прошел  белый  человек.  Если  б
сегодня все бледнолицые снялись с места и уехали,  то  к  завтрашнему  дню
земля бы вернулась к обычному покою, а через год не осталось  бы  и  следа
пребывания белого человека. Даже развалины хижин,  где  жили  бледнолицые,
снова  стали  бы  частью  земли,  приютив  мелких   животных,   постепенно
рассыпаясь в объятиях вьющихся лоз. Металл белого человека превратился  бы
в ржавчину; камни белого человека образовали бы холмы и маленькие пещерки;
убийства, совершенные бледнолицыми, влились бы резкими, красивыми нотами в
песнь иволги - ибо иволга запоминает все и, когда может,  обращает  зло  в
добро.
   Весь день Такумсе провел рядом с фортом, следя за краснокожими, которые
шли покупать свой яд. Мужчины и женщины из разных племен - вийо и  кикипу,
потивотами и чиппива, виннебаго и пиорава - все они заходили  в  крепость,
неся шкуры  или  корзины,  а  возвращались,  бережно  прижимая  чашки  или
маленькие кувшинчики с огненной водой, а иногда и вовсе с пустыми руками -
все, что они наторговали, плескалось у них в животах.  Такумсе  ничего  не
говорил,  но  он  чувствовал,  что  краснокожие,  выпившие  отраву,  сразу
лишались поддержки земли. Они не искажали  зелень  жизни,  как  это  делал
белый человек, скорее  они  вообще  переставали  существовать.  По  мнению
земли, краснокожий, выпивший  виски,  становится  мертвым.  Нет,  даже  не
мертвым, потому что он ничего не возвращает земле. "Я стою и  наблюдаю  за
призраками, - подумал Такумсе, - не мертвыми и не живыми". Он произнес эти
слова про себя, но  земля  почувствовала  его  скорбь,  и  легкий  ветерок
ответил ему, заплакав среди листвы.
   На закате прилетела иволга и принялась вышагивать перед Такумсе.
   "Расскажи мне свою повесть", - молча, по-своему попросила иволга, глядя
снизу вверх на краснокожего глазками-бусинками.
   "Ты и так ее знаешь, - ответил про себя  Такумсе.  -  Ты  ощущаешь  мои
слезы, прежде чем я пролью их. Ты чувствуешь мою кровь, когда ее капли еще
не коснулись земли".
   "Почему ты скорбишь по краснокожим, которые не вхожи в племя июни?"
   "До того как  пришел  белый  человек,  -  объяснил  Такумсе,  -  мы  не
понимали, что все краснокожие похожи друг на друга,  что  все  они  братья
земли, потому что живые существа вели себя абсолютно иначе. Мы ссорились с
другими краснокожими, как медведь спорит с кугуаром, как ондатра скандалит
с бобром. Но затем появился белый человек, и  я  увидел,  что  краснокожие
похожи, как близнецы, по сравнению с бледнолицыми".
   "А кто такой белый человек? Что он делает?"
   "Белый человек похож на человеческое существо, только, ступая по земле,
он убивает все живое".
   "Тогда почему, о Такумсе, заглянув в твое сердце, я  вижу,  что  ты  не
желаешь причинять белому человеку боль, не хочешь убивать его?"
   "Белый человек не осознает зла, которое творит. Белый человек не  умеет
ощущать умиротворение земли и поэтому не видит  смертей,  свершающихся  по
его вине. Я не могу винить его. Но и не могу допустить, чтобы он  остался.
Поэтому, изгнав бледнолицых с этой земли, я не буду ненавидеть их".
   "Если ты свободен от ненависти, о Такумсе, тогда ты наверняка  изгонишь
белого человека отсюда".
   "Я причиню ему ровно столько боли, сколько необходимо, чтобы он оставил
эти земли, не более того".
   Иволга кивнула. Один раз, дважды,  трижды,  четырежды.  И  взлетела  на
ветку, которая росла напротив лица Такумсе. Птичка запела новую песню, и в
песне этой не было слов, но Такумсе услышал в ней историю своей  жизни.  С
этой поры его историю будет рассказывать каждая иволга,  что  порхает  над
землей, ибо то, что ведомо одной пташке, известно и всем остальным.
   Если бы кто-нибудь со стороны наблюдал сейчас  за  Такумсе,  он  бы  не
понял, что сказал, увидел и услышал  этот  краснокожий.  Лицо  Такумсе  не
выражало ничего. Он стоял  как  стоял;  рядом  с  ним  опустилась  иволга,
попрыгала немножко, запела - и улетела.
   Однако это мгновение перевернуло Такумсе всю жизнь. До сегодняшнего дня
он был неопытным юнцом. Его силой, спокойствием, мужеством восхищались, но
говорил он как обычный шони и, сказав, умолкал, ожидая решения  старейшин.
Теперь он мог решать сам, как настоящий вождь, как вождь, ведущий племя на
войну. Не как вождь шони и не как вождь живущих на севере краснокожих,  но
как вождь всех племен в войне против белого человека. Он давно  знал,  что
война грядет, но до сегодняшнего дня считал, что ее  возглавит  кто-нибудь
другой, такой вождь, как Кукурузный Стебель, как Черная Рыба или любой  из
вождей криков и чоктавов, обитающих на юге. Но иволга прилетела к нему,  к
Такумсе, и включила его в свою песню. Теперь, в каких бы краях Такумсе  ни
очутился,  люди,  слышавшие  песню  иволги,  сразу  узнают  его  имя,  имя
мудрейшего из краснокожих. Он стал великим вождем всех краснокожих, в  ком
еще жива любовь к земле. Сама земля избрала его.
   Стоя на берегу Гайо, он внезапно превратился в лик  всей  земли.  Огонь
солнца, дыхание воздуха, сила земли, скорость воды  воплотились  в  нем  и
теперь глядели на мир его глазами. "Я  земля.  Я  руки,  ноги,  рот,  глас
земли, вознамерившейся избавиться от белого человека".
   Таковы были его мысли.
   Он стоял на  одном  месте,  пока  не  стемнело.  Остальные  краснокожие
вернулись в свои шалаши, хижины и улеглись спать - или  валялись  пьяными,
все равно что мертвыми. Такумсе очнулся от мыслей, на которые  навела  его
песня иволги, и услышал громкий  хохот,  доносящийся  со  стороны  деревни
краснокожих, оглушительный смех и пение веселящихся в форте белых солдат.
   Такумсе наконец сошел с места, на котором простоял столько часов.  Ноги
его затекли, но он даже не покачнулся, заставив себя двигаться  плавно,  а
землю под ногами - мягко расступаться. Белому человеку  приходится  носить
грубые, тяжелые башмаки, чтобы ходить по  этой  земле,  потому  что  камни
впивались и рвали его ступни, но краснокожий  мог  носить  одни  и  те  же
мокасины долгие годы, потому что земля благосклонно принимала  каждый  его
шаг. Шагая, Такумсе ощущал почву, ветер, реку, всполохи молний, движущихся
вокруг него, - внутри него жила земля,  он  был  руками,  ногами  и  ликом
земли.
   Изнутри форта донесся крик, за которым последовало еще несколько:
   - Вор! Ворюга!
   - Держите его!
   - Бочонок уносит!
   Проклятия и вопли.  А  затем  самый  страшный  звук  на  свете  -  звук
выстрела.  Такумсе  напрягся,  ожидая   укола   смерти.   Но   ничего   не
почувствовал.
   Над частоколом замаячила какая-то тень. Кем бы ни был этот человек,  на
плечах он держал бочонок с  виски.  Секунду-другую  он  в  нерешительности
качался на краю забора, после чего спрыгнул. Такумсе сразу понял, что  это
краснокожий, поскольку, таща на себе тяжеленный бочонок,  неизвестный  без
труда спрыгнул с высоты в  три  человеческих  роста  и  приземлился  почти
бесшумно.
   Специально ли, нет,  но  спасающийся  бегством  вор  налетел  прямо  на
Такумсе и замер. Такумсе опустил глаза.  В  ярком  свете  звезд  он  узнал
похитителя.
   - Лолла-Воссики, - сказал он.
   - Вот, бочонок добыл, - похвастался Лолла-Воссики.
   - Мне следовало бы разбить его, - покачал головой Такумсе.
   Лолла-Воссики слегка наклонил голову, прямо как  иволга,  и  оценивающе
посмотрел на брата.
   - Тогда мне придется вернуться и стянуть еще один.
   Бледнолицые, гонящиеся за Лолла-Воссики, застучали в ворота,  требуя  у
охранников отворять побыстрее. "Я должен запомнить это, - подумал Такумсе.
- Так  я  заставлю  их  открыть  для  меня  ворота".  Думая  об  этом,  он
одновременно обнял  одной  рукой  брата,  продолжавшего  сжимать  бочонок.
Зеленая земля жила в Такумсе вторым сердцем, наполняла его силой, так что,
когда он  прижал  к  себе  брата,  та  же  самая  сила  земли  вошла  и  в
Лолла-Воссики. Такумсе услышал, как тот восторженно вздохнул.
   Бледнолицые толпой вывалились из форта. Но хотя Такумсе и Лолла-Воссики
стояли на открытом месте, у всех на виду, белые  солдаты  не  увидели  их.
Вернее _увидели_, но просто не заметили двух  шони.  Они  пробежали  мимо,
крича и время от времени паля в  ночной  лес.  Наконец,  набегавшись,  они
остановились рядом с братьями, так близко, что если бы  кто-нибудь  поднял
руку, то непременно коснулся бы двух краснокожих. Но никто не поднял руку,
никто не дотронулся до них.
   Вскоре  бледнолицые  прекратили  поиски  и,  проклиная  все  на  свете,
потащились обратно в форт.
   - Это был тот одноглазый краснокожий.
   - Пьяница-шони.
   - Лолла-Воссики.
   - Найду - убью.
   - Повесить ворюгу.
   Так они говорили,  а  Лолла-Воссики  стоял  неподалеку,  на  расстоянии
броска камня, и на плече его покоился заветный бочонок.
   Когда последний бледнолицый скрылся в форте, Лолла-Воссики захихикал.
   - Ты смеешься, а  сам  несешь  на  плечах  отраву  белого  человека,  -
напомнил Такумсе.
   - Я смеюсь, а мой брат обнимает меня, - ответил Лолла-Воссики.
   - Оставь это виски здесь, брат, и пойдем со мной, - сказал  Такумсе.  -
Мою историю выслушала иволга и включила меня в свою песнь.
   - Я буду слушать эту песню и радоваться, - кивнул Лолла-Воссики.
   - На моей стороне выступает земля, брат.  Я  лик  земли,  земля  -  мое
дыхание, моя кровь.
   -  Я  услышу  биение  твоего  сердца  в  порывах   ветра,   -   ответил
Лолла-Воссики.
   - Я изгоню белого человека обратно за моря, - поклялся Такумсе.
   И тогда Лолла-Воссики начал плакать - не  пьяными  слезами,  а  сухими,
тяжелыми  всхлипами  человека,  переживающего  горькую   скорбь.   Такумсе
попытался было крепче прижать брата  к  себе,  но  тот  оттолкнул  его  и,
качаясь из стороны в  сторону,  цепляясь  за  бочонок,  побрел  в  темноту
деревьев.
   Такумсе не стал преследовать  его.  Он  догадывался,  почему  его  брат
скорбит, - земля наполнила Такумсе великой силой, силой, которая  способна
была накинуть покров невидимости,  благодаря  которой  можно  было  встать
среди пьяных бледнолицых и превратиться в дерево.  И  Лолла-Воссики  знал,
как бы ни велика была сила,  наполнившая  брата,  Лолла-Воссики  по  праву
должен был  обладать  вдесятеро  большим  могуществом.  Но  белый  человек
убийствами и огненной водой украл у Лолла-Воссики эти способности,  теперь
иволга никогда не узнает его песню и земля не наполнит его сердце.
   Ничего, ничего, ничего.
   "Земля избрала меня своим голосом, и  я  должен  заговорить.  Больше  я
здесь не задержусь, я не буду больше пытаться пристыдить  пьяниц,  которых
убила  страсть  к  отраве  белого  человека.  Я  не  стану   предупреждать
бледнолицых обманщиков и лжецов. Я обращусь  к  краснокожим,  которые  еще
живы, которые остались людьми, и сплочу их воедино. И наш  единый  великий
народ изгонит белого человека обратно за моря".



3. ДЕ МОРЕПА

   Фредерик, юный граф де Морепа  [Морепа  Жан-Фредерик-Фелиппо,  граф  де
(1701-1791) - к сожалению, непонятно, какого именно де Морепа имеет в виду
Орсон Скотт Кард. Известный  исторический  персонаж  ко  времени  действия
"Сказаний о Мастере Элвине" должен был  уже  сойти  в  могилу,  тогда  как
Фредди еще весьма юн. Усугубляют путаницу имена - то ли под Фредериком  де
Морепа  писатель  имеет  в  виду  достаточно  известного  государственного
деятеля Франции конца XVIII века, то ли его сына. Как бы то ни  было,  сын
графа де Морепа никак не вошел в историю, поэтому  следует  рассказать  об
отце. Граф де Морепа прославился в  основном  тем,  что  стал  самым  юным
министром внутренних дел - Людовик XV выдвинул его на эту должность, когда
де Морепа исполнилось четырнадцать лет. Спустя десять лет  де  Морепа  был
смешен с поста за эпиграмму на  мадам  Помпадур,  любовницу  Людовика.  Но
следующий король, Людовик XVI, сделал его своим первым министром, на посту
которого де Морепа пробыл до  скончания  своих  лет.  В  реальной  мировой
истории  де  Морепа  помогал  американским  колониям   в   борьбе   против
Великобритании, а не ставил поселенцам палки в колеса, как это он делает у
Орсона Скотта  Карда.],  и  Жильбер,  уже  начинающий  стареть  маркиз  де
Лафайет, стояли бок о бок у поручней баржи, оглядывая озеро Ирраква. Парус
"Марии-Филиппы" давно появился на горизонте; вот уже несколько  часов  они
следили за приближающимся кораблем,  меряющим  воды  самого  маленького  и
мелкого из Великих Озер.
   Фредерик не помнил, когда в последний раз его и весь французский  народ
вместе с ним подвергали подобному унижению. Пожалуй, тогда, когда кардинал
- как там его  звали?  -  попытался  подкупить  королеву  Марию-Антуанетту
[Мария-Антуанетта - жена французского короля Людовика XVI (напомним, что в
альтернативной истории Мастера Элвина она является супругой  Карла);  была
казнена во время Великой французской революции].  Разумеется,  в  те  годы
Фредерик был еще совсем мальчишкой -  двадцать  пять  лет,  зеленый  юнец,
ничего не знающий о жизни. Он тогда  счел,  что  нет  превыше  позора  для
Франции, чем объявить во всеуслышание, что кардинал намеревался  подкупить
королеву каким-то алмазным ожерельем  [Под  подкупом  королевы  де  Морепа
подразумевает  известную  загадку  истории,  весьма   скандальную   и   не
проясненную по сей день. Александр  Дюма  предложил  одну  из  объясняющих
происшедшее версий в своем романе "Ожерелье королевы". Мы  же  ограничимся
сутью того нашумевшего дела. В результате смерти Людовика XV у  знаменитых
французских  ювелиров   осталось   невыкупленным   дорогое   бриллиантовое
ожерелье, заказанное королем для своей фаворитки Дюбарри. Ювелиры пытались
продать его супруге следующего  короля,  Марии-Антуанетте,  но  ничего  не
получилось, поскольку ожерелье стоило весьма дорого, а казна  французского
двора в те времена была крайне истощена. Однако вскоре к ювелирам  явилась
придворная дама,  графиня  Ламот-Валуа,  доверенная  подруга  королевы,  и
сказала, что Мария-Антуанетта все же решила  приобрести  драгоценность,  а
переговоры по покупке будет вести некое знатное лицо. Этим  знатным  лицом
оказался кардинал Роган, который и купил ожерелье за  1600  тысяч  ливров;
часть кардинал оплатил  наличными,  часть  -  долговыми  векселями.  Когда
подошло время очередного взноса и деньги не поступили, ювелиры  обратились
в суд. Вскоре по обвинению в мошенничестве были арестованы кардинал Роган,
Ламот-Валуа  и  еще  несколько  лиц  (среди  которых  был   небезызвестный
авантюрист Калиостро). Выяснилось, что кардинал стал жертвой обмана  своей
любовницы Ламот-Валуа. Воспользовавшись доверчивостью Рогана, а также  его
страстным  желанием  угодить  королеве  и  поправить  свое   пошатнувшееся
положение при дворе, Ламот-Валуа  устраивала  ему  свидания  с  королевой,
которую, однако, изображало другое лицо. Таким  образом  коварная  женщина
выманила у кардинала деньги и ожерелье.  В  результате  процесса  Роган  и
Калиостро были  оправданы,  а  Ламот-Валуа  была  приговорена  к  телесным
наказаниям, клеймению и тюрьме. Этот нашумевший судебный процесс  пошатнул
и без того неустойчивую  французскую  монархию  и  стал  одной  из  причин
Французской революции.]. Будто королеву вообще можно подкупить, если уж на
то пошло. Но теперь, повзрослев, он понимал, настоящий позор заключался  в
неизбывной  глупости  французского  кардинала,  который  решил   подкупить
королеву. Единственное, что она могла, это повлиять на короля, а поскольку
старый король Луи вообще ни на кого не мог  повлиять,  на  этом  все  дело
заканчивалось, заходя в тупик.
   Личное унижение - это  больно.  Унижение  рода,  фамилии  -  еще  хуже.
Унижение социального положения порождает агонию в душе. Но позор  нации  -
это настоящая пытка, самое страшное несчастье, которое может случиться.
   И вот сейчас  он  стоял  на  жалкой  барже,  на  _американской_  барже,
привязанной у  берега  _американского_  канала,  и  встречал  французского
генерала. Почему эта канава не носит звание  французского  канала?  Почему
французы первыми не изобрели эту хитроумную систему шлюзов, вырыв траншею,
огибающую канадские водопады?
   - Перестаньте пускать пар, мой дорогой Фредерик, - пробормотал Лафайет.
   - Я не пускаю пар, мой дорогой Жильбер.
   - Ну тогда перестаньте фыркать. Вы все время фыркаете.
   - Я не фыркаю, а шмыгаю носом. У меня простуда.
   "Канада - это настоящая сточная яма для отбросов французского общества,
- в тысячный раз подумал  Фредерик.  -  Даже  благородство,  встречающееся
иногда в этих краях, смущает. Взять, к примеру, этого маркиза де Лафайета,
члена... нет, _основателя_ Клуба Фельянов [Фельяны -  политическая  партия
во Франции во время  Французской  революции  конца  XVIII  века;  название
получила от бывшего монастыря ордена фельянов, в помещении которого  члены
клуба проводили  свои  заседания;  несмотря  на  то  что  сначала  фельяны
поддержали  революцию,  впоследствии  эта   партия   встала   на   сторону
монархистов], ведь в этом клубе состоять - все равно что кричать на каждом
углу, что  ты  предаешь  короля  Карла.  Демократ-пустослов.  Может,  даже
якобинец [якобинцы - в  период  Французской  революции  члены  Якобинского
клуба, среди которых были  М.Робеспьер,  Ж.П.Марат,  Ж.Ж.Дантон;  якобинцы
наиболее яро выступали против французской монархии, и  именно  эта  партия
подготовила и осуществила кровавую революцию], как этот мятежник Робеспьер
[Робеспьер Максимильен Мари Изидор де (1758-1794)  -  деятель  Французской
революции конца XVIII  века,  один  из  основных  революционеров,  ставший
впоследствии народным диктатором; после поражения диктатуры был  без  суда
гильотинирован народом]. Правильно Лафайета изгнали в Канаду, здесь он  не
сможет причинить никакого вреда. Почти никакого, разве что унизить Францию
своими беспардонными выходками..."
   - Наш новый генерал  везет  с  собой  нескольких  штатных  офицеров,  -
заметил Лафайет, - плюс весь их багаж. Не  имеет  смысла  высаживаться  на
берег, тащить огромный груз на телегах и повозках,  когда  он  может  быть
доставлен по воде. Кроме  того,  нам  представляется  хорошая  возможность
познакомиться с генералом поближе, пока мы будем плыть в Канаду.
   Поскольку Лафайет, выражающийся  всегда  очень  непосредственно  (позор
аристократии!), продолжал настаивать, упорно не желая  принимать  разумных
доводов, Фредерику  пришлось  отступить  от  своих  позиций  и  разъяснить
ситуацию таким же простым языком:
   - Но французский генерал, добирающийся до места  своего  назначения  по
иностранной земле... Нонсенс!
   - Мой дорогой Фредерик, на американскую земли он  и  ногой  не  ступит!
Пересядет с лодки на лодку, и все.
   Жеманная улыбочка Лафайета приводила  в  бешенство.  Грязное  пятно  на
чести Франции. Ну почему, почему отец Фредерика не удержался  в  фаворе  у
короля хоть чуточку подольше! Фредерик успел бы заслужить  продвижение  на
какую-нибудь  элегантную  должность  типа  главнокомандующего  итальянской
кампанией... А вообще, есть ли такая должность?  Неважно,  главное,  чтобы
еда была получше, музыка, танцы, театры  -  ах,  Мольер!  Там,  в  Европе,
Фредерик сражался бы с цивилизованными врагами, с австрийцами,  пруссаками
или даже -  хотя  здесь  слово  "цивилизованный"  вряд  ли  подходит  -  с
англичанами. Вместо этого он попал сюда, и ловушка захлопнулась, так что -
если, конечно, отцу не удастся хитростью и лестью вернуть фавору короля  -
Фредерику придется вечно созерцать вторжение на земли французских  колоний
всяких оборванцев: необразованных англичан, самых  отъявленных  мерзавцев,
выходцев из низов английского общества, не говоря уже о голландцах, шведах
и немцах... О, это  поистине  невыносимо!  А  союзники,  союзники  каковы!
Племена краснокожих, они ведь даже не еретики, о христианстве здесь вообще
речи не идет - они, все как один, язычники, а половина военных операций  в
Детройте состоит из закупки ужасных кровавых трофеев...
   - Да, мой дорогой Фредерик, вы  и  в  самом  деле  дрожите,  -  отметил
Лафайет.
   - Отнюдь.
   - Но вас била дрожь.
   - Я _содрогнулся_.
   -  Кончайте  надувать  губки  и  наслаждайтесь.   Ирраква   была   сама
услужливость. Они не только предоставили нам личную губернаторскую  баржу,
но и не потребовали за это никаких денег,  сказав,  что  это  жест  доброй
воли.
   - Губернаторскую? _Губернаторскую_? Под губернатором вы  подразумеваете
ту жирную, страшную краснокожую женщину-язычницу?!
   - С цветом своей кожи она ничего поделать не  может,  и  вовсе  она  не
язычница. По сути дела, она приняла баптистскую веру, это то же самое, что
и христианство, только несколько шумнее.
   - В этих английских ересях сам черт ногу сломит!
   -  Мне  кажется,  это  даже  элегантно.  Женщина,  выступающая  в  роли
губернатора штата Ирраква, краснокожая к тому же! Ее как равную  принимают
губернаторы  Сасквахеннии,  Пенсильвании,  Нью-Амстердама,  Новой  Швеции,
Нью-Оранжа, Новой Голландии...
   -  А  мне  иногда  начинает  казаться,   что   вы   предпочитаете   эти
отвратительные Соединенные Штаты родному отечеству.
   - В своем сердце  я  француз,  -  спокойно  ответил  Лафайет.  -  Но  я
восхищаюсь американским духом равноправия.
   Опять  это  равноправие.  Маркиз  де  Лафайет  походил  на  фортепьяно,
настроенное на одну ноту.
   - Вы совершенно забываете, что наш основной враг в Детройте - эти самые
американцы.
   -   Это   вы   забываете,   что   настоящий    наш    враг    -    орды
скваттеров-поселенцев,  не  имеет  значения,  какой  они  расы,  незаконно
вторгшихся в Резервацию Краснокожих.
   - Игра слов, не более того. Все они - американцы. Следуя на запад,  они
проходят через Нью-Амстердам или Филадельфию. Вы же,  будучи  на  востоке,
воодушевляете их - всем известно, как  вы  восхищаетесь  антимонархистской
философией, проповедуемой этими оборванцами. И мне приходится  платить  за
их скальпы, когда краснокожие на западе учиняют очередную резню.
   -  Тише,  Фредерик,  тише.  Даже  в   шутку   не   обвиняйте   меня   в
антимонархизме.  Умная  машинка  для  рубки   мяса,   изобретенная   месье
Гильотином, ждет не дождется подобных обвинений.
   - Жильбер, давайте говорить серьезно. Маркиз на нее никогда не попадет.
Аристократам, распространяющим безумные демократические  идеи,  головы  не
рубят. Их высылают в Квебек.  -  Фредерик  не  мог  удержаться,  чтобы  не
вставить шпильку. - А самых ненавистных отправляют в Ниагару.
   - Что ж такого _вы_ натворили, если и вас выслали в Детройт? -  как  бы
про себя пробурчал Лафайет.
   Опять позор. Будет ли когда-нибудь конец этому бесчестью?
   "Мария-Филиппа"  приблизилась  настолько,  что  можно  было  разглядеть
отдельных матросов и услышать их крики, пока судно ложилось  на  последний
галс, перед тем как войти в порт Ирраква. Самое мелкое  из  Великих  Озер,
озеро Ирраква, было единственным, в которое могли заходить морские суда, -
далее на пути вставала громада Ниагарского водопада. Последние  три  года,
после того как  Ирраква  закончила  постройку  своего  канала,  почти  все
поставки, которые нужно было переправить в обход водопадов в озеро Канада,
шли через американскую территорию, откуда  попадали  в  Ниагарский  канал.
Французские  портовые  городки  вымирали,  огромное  количество  французов
перебралось на американский берег озера, где Ирраква с  радостью  снабжала
их нужной работой. А маркиз де Лафайет, управляющий делами на юге Канады и
к западу от Квебека, казалось, вовсе не возражал против этого. Если к отцу
Фредерика  когда-нибудь  вернется  фавор  короля  Карла,  Фредерик   лично
проследит за тем, чтобы Лафайет стал первым аристократом, испробовавшим на
своей шее острый нож гильотины. То, что  этот  человек  творил  в  Канаде,
звалось предательством.
   Как будто прочитав мысли Фредерика, Лафайет похлопал  его  по  плечу  и
произнес:
   - Скоро, скоро уже, потерпите немножко.
   Безумно, конечно, думать о таком, но,  похоже,  предатель  Лафайет  сам
только что предрек собственную казнь!
   Но нет, на самом деле Лафайет  имел  в  виду  "Марию-Филиппу",  которая
подошла совсем близко к пристани. Портовые грузчики Ирраквы приняли  линь,
брошенный с судна, и намотали его  на  ворот,  после  чего,  заведя  некую
монотонную песню на своем неудобоваримом языке, стали подтягивать судно  к
причалу. Наконец "Мария-Филиппа" ударилась бортом о  пристань  -  с  одной
стороны грузчики принялись разгружать товары и  багаж,  с  другой  стороны
установили сходни для пассажиров.
   - Это же  гениально,  посмотрите,  насколько  они  умудрились  ускорить
разгрузку судна! - воскликнул Лафайет. - Они кладут  тюки  на  стоящие  на
рельсах вагонетки - на рельсах, как в шахте! - а  затем  вступают  в  дело
лошади, которые отвозят груз туда, куда нужно.  Сами  видите,  по  рельсам
можно перевозить куда больше груза, чем  на  обычных  тележках.  Стефенсон
[Стефенсон  (Стивенсон)  Джордж  (1781-1848)   -   выдающийся   английский
изобретатель,  положивший  начало   развитию   парового   железнодорожного
транспорта. Работая начальником угольных копей и изыскивая  способ  замены
конной тяги на внутренних рельсовых путях паровой, Стефенсон в  1814  году
построил первый паровоз "Блюхер". Позднее изобретатель построил  в  Англии
первую железную дорогу общего пользования (Стоктон - Дарлингтон). Несмотря
на  то  что  Стефенсон  консультировал  строительство  подобных  дорог   в
остальных странах Европы, в Америке, куда  он  переехал  в  альтернативной
истории Орсона Скотта Карда, изобретатель никогда не  был.]  объяснял  мне
принцип действия, когда я заглядывал сюда в прошлый  раз.  А  все  почему?
Потому что не надо ничем управлять...
   Он трещал без умолку. В который раз он принялся рассказывать о  паровой
машине Стефенсона, которая, по убеждению Лафайета, вскоре заменит  лошадь.
Этот изобретатель уже построил пробную модель - то ли в Англии,  то  ли  в
Шотландии, то ли еще где. Но совсем  недавно  он  переехал  в  Америку,  и
думаете, Лафайет позаботился пригласить Стефенсона в Канаду  строить  свои
паровые машины  там?  Нет,  Лафайет  позволил  ему  работать  на  Ирракву,
обставившись идиотскими оправданиями - мол, Ирраква уже  вовсю  использует
пар, да и основные залежи  угля  находятся  на  американской  стороне.  Но
Фредерику де Морепа было известно настоящее положение дел. Лафайет считал,
что, благодаря паровой машине, перевозящей вагонетки по рельсовым дорогам,
коммерция и путешествия станут намного быстрее  и  дешевле,  так  что  мир
извлечет  куда  больше  пользы,  если  эта  система  будет  построена   на
территории _демократии_! Фредерик, разумеется, не верил, что машина  может
обогнать лошадь, но это не имело значения - главное, Лафайет верил в  это,
поэтому тот факт, что он не  привез  изобретателя  в  Канаду,  лишний  раз
доказывал его предательские намерения.
   Должно быть, он пробормотал последние несколько слов вслух.  Либо  это,
либо Лафайет действительно умеет читать человеческие мысли - до  Фредерика
доходили слухи, что Лафайет обладает  подобным  даром.  А  может,  Лафайет
просто догадался, о чем он сейчас думает. Или дьявол  ему  подсказал...  А
что, хорошая мысль!
   Как бы то ни было, Лафайет громко рассмеялся и сказал:
   - Фредерик, если бы я позвал  Стефенсона  строить  рельсовые  дороги  в
Канаде, вы первый обвинили бы меня в пустой трате  государственных  денег.
Зато сейчас, если вы, написав рапорт, обвините  меня  в  предательстве,  в
том, что я подучил Стефенсона остаться  в  Ирракве,  вас  тут  же  вызовут
домой, во Францию, где заключат в маленькую комнату  с  обитыми  подушками
стенами.
   - Обвинять в предательстве? Вас? - напускно  удивился  Фредерик.  -  Да
подобной мысли мне и в голову не могло прийти.  -  И  все-таки  на  всякий
случай он перекрестился.  Вдруг  и  вправду  сам  дьявол  шепчет  на  ушко
Лафайету? - Ну не  довольно  ли  любоваться  таскающими  тюки  грузчиками?
По-моему, нам следует поприветствовать прибывшего офицера.
   - Вы так рветесь познакомиться с ним? - спросил Лафайет. - Вчера вы мне
все уши прожужжали о его плебейском происхождении. По-моему,  вы  сказали,
что на службу он поступил простым капралом.
   - Сейчас он генерал, и Его Величество счел должным послать его к нам, -
сохраняя серьезное выражение лица, возразил Фредерик.
   Лафайет же продолжал весело ухмыляться.  "Ничего,  Жильбер,  мое  время
придет, обязательно придет".
   По  пристани  ходили   несколько   офицеров,   облаченных   в   военное
обмундирование, но никого с генеральскими  погонами  среди  них  не  было.
Очевидно, герой битвы за Мадрид выжидал, намереваясь эффектно появиться на
палубе. А может, он думал, что маркиз и  сын  графа  сами  пройдут  в  его
каюту,   чтобы   первыми   поприветствовать   национальную   знаменитость?
Немыслимо!
   Хотя на самом деле он так не думал. Офицеры отступили на шаг-другой,  и
де Морепа с Лафайетом,  стоящие  у  поручней  баржи,  увидели,  как  некий
человечек шагнул с палубы "Марии-Филиппы" на пристань.
   - Не такого он уж и высокого роста, правда? - вслух подумал Фредерик.
   - На юге Франции все невысокого роста.
   - На юге Франции!  -  презрительно  фыркнул  Фредерик.  -  Он  родом  с
Корсики, мой дорогой Жильбер. Его даже французом  назвать  нельзя.  Скорее
итальяшка...
   - За три недели этот итальяшка наголову разбил  испанскую  армию,  пока
вышестоящий офицер валялся  с  приступом  острой  дизентерии,  -  напомнил
Лафайет.
   - Акт неподчинения, за который его следовало  отдать  под  трибунал,  -
нахмурил брови Фредерик.
   - С этим я не спорю, - согласился Лафайет. - Но, видите ли, он все-таки
выиграл войну, поэтому король Карл,  добавивший  корону  Испании  к  своей
коллекции головных уборов, счел несоответствующим судить солдата,  который
одержал столь славную победу.
   - Дисциплина превыше всего! Каждый  должен  знать  свое  место,  где  и
обязан неотлучно пребывать, - иначе начнется хаос.
   - Вне всяких сомнений. Но способ наказать  его  все-таки  нашелся.  Его
повысили до чина генерала и вместе с тем сослали _сюда_. Не хотели,  чтобы
он путался под ногами  во  время  итальянской  кампании.  Его  Величество,
конечно, не откажется от титула венецианского дожа, но генерала  Бонапарта
случайно может занести не  туда  -  он  захватит  Коллегию  Кардиналов,  и
придется королю Карлу становиться папой.
   - Ваше чувство юмора переходит всякие границы.
   - Фредерик, вы посмотрите на него.
   - Я и так на него смотрю.
   - Тогда _не  смотрите_  на  него.  Взгляните  на  кого-нибудь  другого.
Посмотрите на его офицеров. Вы когда-либо видели, чтобы солдаты так любили
своего командира?
   Фредерик неохотно оторвал взгляд от генерала-корсиканца и посмотрел  на
его подчиненных, которые шли следом. Не как толпа придворных - здесь лесть
твоему положению не поможет. Скорее, как будто...  как  будто...  Фредерик
никак не мог подыскать нужных слов...
   - Как будто каждый подчиненный знает - Бонапарт любит  и  высоко  ценит
его.
   - Проповедовать подобное - несусветная  глупость,  -  резко  воскликнул
Фредерик. - Низших чинов следует держать в постоянном  страхе,  чтобы  они
крепко цеплялись за свое положение.
   - Пойдемте поприветствуем его.
   - Что за абсурд! Это он должен подойти к нам!
   Но Лафайет, как обычно, не стал разделять слово и дело - быстрым  шагом
он сошел на пристань  и  преодолел  последние  несколько  ярдов  навстречу
Бонапарту.  Бонапарт  резким  движением  вскинул  руку,   отдавая   честь.
Фредерик, однако, ни на секунду не забывал  о  своем  положении  в  высшем
свете и знал, какое положение в нем занимает  Бонапарт,  так  что  к  нему
корсиканец подойдет сам. Может, Бонапарта и сделали генералом,  но  звание
истинного дворянина просто так не дается.
   А Лафайет уже расшаркивался:
   - Генерал Бонапарт, для нас огромная честь принимать вас здесь. Увы, мы
не можем предложить вам удобства Парижа...
   - Милорд губернатор, - сказал Бонапарт, тут же перепутав все  возможные
формы обращения, - я никогда не  знал  удобств  Парижа.  Самые  счастливые
моменты в моей жизни связаны с полем боя.
   - Как и в жизни Франции, когда вы выходите на это самое поле. Пойдемте,
я представлю вам генерала де Морепа.  В  Детройте  вы  будете  подчиняться
именно ему.
   Фредерик ясно расслышал небольшую паузу, которую сделал  Лафайет  перед
словом  "подчиняться".  "Я  все   запоминаю,   Жильбер,   и   когда-нибудь
поквитаюсь".
   Докеры Ирраквы в считанные минуты переправили весь груз с одного  судна
на другое; не прошло и часа, как баржа пустилась в путь. Естественно, весь
первый  день  Лафайет  только  и  делал,  что  рассказывал   Бонапарту   о
преимуществах паровой машины Стефенсона. Бонапарт даже  выказал  некоторую
заинтересованность - расспросил о возможностях  транспортировки  войск,  о
том, сколько времени займет прокладка рельс следом за наступающей армией и
легко ли враг может разрушить эту  железную  дорогу.  Разговор  был  столь
надуман и  скучен,  что  Фредерик  никак  не  мог  понять,  каким  образом
Бонапарту удается его поддерживать. Конечно, офицер обязан _притворяться_,
будто на лету схватывает каждое слово губернатора, но Бонапарт слишком  уж
переигрывал.
   Вскоре беседа потекла без участия Фредерика, но тот против этого ничуть
не возражал. Он с головой погрузился  в  собственные  мысли,  вспомнив  ту
актрису - как там ее звали? - которая так замечательно исполняла роль... в
общем, какую-то роль. Или не актриса она была, а  балерина?  Этого  он  не
помнил, зато в  его  памяти  четко  запечатлелись  ее  ножки,  грациозные,
стройные ножки, вот только она наотрез отказалась ехать с  ним  в  Канаду,
отвергнув его заверения в чистой и  искренней  любви.  А  ведь  он  обещал
построить ей дом намного лучше, чем для собственной жены! О, если  бы  она
поехала с ним! Ну да, она вполне могла умереть от  той  же  лихорадки,  от
которой умерла его жена, - ну и что?  Хотя,  может,  это  все  к  лучшему.
Играет ли она еще на сценах Парижа? Бонапарт, конечно, не ответит  на  его
вопрос, но один из подчиняющихся ему офицеров мог встречаться с ней.  Надо
бы порасспросить.
   Ужинали они, естественно, за губернаторским столом - поскольку на  всей
барже это был единственный стол. Губернатор Радуга передала свои сожаления
по поводу, что не может лично посетить столь почетных французских  гостей,
но надеется, что ее команда обеспечит им все возможные удобства. Фредерик,
растолковавший ее слова весьма однозначно и посчитавший, что еду им  будет
готовить  какой-нибудь  краснокожий,   уже   приготовился   к   очередному
дикарскому кушанью из жестких оленьих хрящей  -  такое  даже  олениной  не
назовешь, - однако вопреки ожиданиям повар оказался французом!  Гугенотом,
правда, вернее, потомком гугенотов, но на истинных католиков повар зла  не
держал, поэтому ужин оказался превыше всяких похвал. Кто бы мог подумать -
в такой глуши они вкушали настоящий французский ужин! Причем  не  какой-то
там акадийский, который обычно переперчен и насыщен донельзя специями.
   За ужином, прикончив все съедобное,  что  лежало  на  блюдах,  Фредерик
честно попытался принять более активное участие в разговоре. Он как  можно
нагляднее постарался обрисовать Бонапарту ту невозможную военную ситуацию,
что сложилась на юго-западе. Перечислил одну  за  другой  все  проблемы  -
неподдающихся  дисциплине  краснокожих   союзников,   бесконечный   приток
иммигрантов.
   - Но больше всего хлопот доставляют наши  собственные  солдаты.  Как  и
всякий низкий класс, они чересчур подвержены предрассудкам. Во всем  видят
какие-то знамения. Какой-нибудь немец или датчанин нарисует на своей двери
оберег, и солдат приходится палкой загонять в этот дом.
   Бонапарт отхлебнул глоток кофе (варварский напиток! но, похоже, генерал
им  наслаждался  не  меньше  коренного  обитателя  Ирраквы),  после   чего
откинулся  на  спинку  кресла  и  смерил  Фредерика   своими   спокойными,
пронзительными глазами.
   - Вы хотите сказать, что вместе с пехотой обыскиваете дома?
   Снисходительное отношение Бонапарта не  лезло  ни  в  какие  рамки,  но
прежде чем Фредерик  успел  придумать  ответ  поязвительнее,  в  разговор,
громко рассмеявшись, вмешался Лафайет:
   - Наполеон, - сказал он, - мой  дорогой  друг,  именно  такова  природа
нашего врага в этой войне. Когда самый большой город в  округе  пятидесяти
миль состоит из четырех домов и кузницы, специально  дома  не  обыскивают.
Каждый дом - это вражеская крепость.
   Лоб Наполеона наморщился:
   - Неужели они никогда не собирают свои силы в армии?
   - Они не выступали армией с тех пор,  как  генерал  Уэйн  разбил  вождя
Понтиака [Понтиак - вождь алгонкинского племени оттава (у Карда - оттива),
возглавивший восстание индейских племен в 1762 году] много лет назад, да и
то это была английская армия. Соединенные Штаты обладают лишь  несколькими
фортами, но все они раскиданы по Гайо.
   - Тогда почему эти форты еще стоят?
   Лафайет снова усмехнулся:
   - Неужели вы не  читали  отчетов  о  войне  английского  короля  против
восставших Аппалачей?
   - Я был занят несколько иными проблемами, - ответил Бонапарт.
   - Вы можете не напоминать нам о  своих  победах  в  Испании,  -  встрял
Фредерик. - Мы бы сами с радостью участвовали в этой войне, выдайся  такая
возможность.
   - Да неужели? - пробормотал Бонапарт.
   - Позвольте, я расскажу вам, - предложил Лафайет,  -  что  случилось  с
лордом Корнуоллисом [Корнуоллис Чарльз (1738-1805) - английский военный  и
государственный деятель;  командовал  английскими  соединениями  во  время
войны за независимость США; подписал капитуляцию в  Йорктауне;  позднее  -
вице-король и  главнокомандующий  в  Ирландии]  и  его  армией,  когда  он
попытался напасть на столицу Аппалачей город  Франклин,  что  в  верховьях
реки Теннизи.
   - Позвольте лучше  мне  рассказать,  -  перебил  его  Фредерик.  -  Ваш
рассказ, Жильбер, обычно чересчур перегружен излишними подробностями.
   Лафайета,  похоже,  несколько  покоробило  беспардонное   вмешательство
Фредерика в разговор, но ведь именно Лафайет в свое время настоял на  том,
чтобы они обращались друг к другу по именам, как равные по  чину.  Если  б
Лафайет пожелал, чтобы к нему относились  как  к  маркизу,  он  бы  сейчас
настоял на протоколе.
   - Рассказывайте, - кивнул Лафайет.
   - Корнуоллис пустился на розыски армии восставших Аппалачей. Но  ничего
не нашел. Наткнулся лишь на пустые  хижины,  которые  не  преминул  сжечь,
несмотря на то что возвести новую хижину ничего не стоит. Зато каждый день
по меньшей мере полдюжины его солдат  погибали  под  мушкетным  огнем,  не
говоря уже о раненых.
   - Стреляли из винтовок, - поправил Лафайет.
   - Да, конечно,  эти  американцы  предпочитают  винтовки,  -  согласился
Фредерик.
   - Но из них же не дашь нормального залпа, их очень долго  перезаряжать,
- удивился Бонапарт.
   - А  они  вообще  их  не  перезаряжают,  если  только  численностью  не
превосходят, - пожал плечами Лафайет.
   - Так вот, - продолжал Фредерик, -  добравшись  наконец  до  Франклина,
Корнуоллис вдруг понял, что половина его армии мертва, ранена или охраняет
обозы.  Бенедикт  Арнольд,  генерал  с  Аппалачей,  возвел  вокруг  города
укрепления - нарыл  вокруг  канав,  рвов  и  так  далее.  Лорд  Корнуоллис
попытался было взять город в осаду, но черрики двигались так бесшумно, что
дозоры роялистов даже не слышали, как они пробирались  внутрь  войск.  Эти
повстанцы разработали дьявольский план - они подружились с краснокожими  и
сделали их полноправными гражданами, да, да,  представьте  себе.  Вот  где
окупилась их доброта. Войска Аппалачей также  совершали  налеты  на  обозы
Корнуоллиса - в общем, и месяца не прошло, как стало совершенно ясно,  что
Корнуоллис превратился из осаждающего в осажденного. Закончился его  поход
тем, что он сдался вместе со всей армией  в  плен,  и  английскому  королю
пришлось пожаловать Аппалачам независимость.
   Бонапарт мрачно кивнул.
   - Но основная хитрость  заключалась  не  в  способе  ведения  войны,  -
заговорил Лафайет. - После того как Корнуоллис  сдался,  его  привезли  во
Франклин, где он обнаружил, что все семьи  поселенцев  выехали  из  города
задолго до того, как к нему подступила английская армия. Вот в чем главное
преимущество живущих в глуши американцев. Они способны быстро собраться  и
уехать куда глаза глядят. Они не привязаны к какому-то одному месту.
   - Да, но их можно убить, - отметил Бонапарт.
   - Только прежде поймайте, - ответил Лафайет.
   - Но ведь у них есть поля, есть фермы, - возразил Бонапарт.
   - Правильно, вы можете пуститься на поиски ферм, - согласился  Лафайет.
- Но, захватив одно из подобных хозяйств, вы вдруг обнаружите,  что  живет
там обычная фермерская семья - при условии,  если  в  доме  вообще  кто-то
будет. И солдат среди них нет. _Армии_ нет. А когда будете уезжать, кто-то
пальнет вам в спину из леса. Может, тот  самый  смиренный  фермер,  может,
нет.
   - Интересная  проблема,  -  задумался  Бонапарт.  -  Врага  как  бы  не
существует. Он не концентрирует свои силы.
   - Поэтому мы вынуждены якшаться с краснокожими, - подтвердил  Фредерик.
- Мы же не можем собственными руками убивать невинных фермеров и их семьи.
   - Так что вы платите краснокожим, которые убивают их за вас.
   - Да. И вроде бы неплохо получается, - кивнул  Фредерик.  -  Во  всяком
случае иных шагов мы предпринимать не собираемся.
   - _Неплохо? Неплохо_ получается? - презрительно переспросил Бонапарт. -
Десять лет назад к востоку от Аппалачей насчитывалось не более пяти  сотен
американских хозяйств. На нынешний  момент  между  Аппалачами  и  Май-Амми
живет десять тысяч поселенцев, которые продолжают продвигаться  дальше  на
запад.
   Лафайет  подмигнул  Фредерику.  Фредерик  лютой  ненавистью   ненавидел
Лафайета, когда он вот так ему подмигивал.
   - Наполеон читал наши отчеты,  -  весело  констатировал  Лафайет.  -  И
запомнил наши  оценки  численности  американских  поселений  в  Резервации
Краснокожих.
   - Король желает, чтобы вторжение американцев на французскую  территорию
было остановлено, остановлено раз и навсегда, - заявил Бонапарт.
   - Правда? - удивился Лафайет. - Странный же  способ  он  избрал,  чтобы
продемонстрировать нам свое желание.
   - Странный? Он послал меня, - напыщенно сказал Бонапарт. - Это  значит,
что ему нужна только победа.
   - Но вы всего лишь генерал, - напомнил Лафайет. -  У  нас  уже  имеются
генералы.
   - Кроме того, - вмешался Фредерик, - вы ни за что не  отвечаете.  Здесь
командую я.
   -  Вообще-то,  высшую  власть  здесь  представляет  маркиз,  -  заметил
Бонапарт.
   Фредерик сразу уловил  намек.  Стало  быть,  Лафайет  обладает  властью
поставить  Бонапарта  над  Фредериком,  если  пожелает  того.  Он   бросил
беспокойный взгляд на Лафайета, который  с  увлечением  намазывал  гусиный
паштет на кусок хлеба.
   - Генерал Бонапарт находится под _вашим_ командованием,  Фредерик.  Это
изменению не подлежит. Никогда. Надеюсь, я  ясно  выразился,  мой  дорогой
Наполеон?
   -  Разумеется,  -  ответил  Наполеон.  -  Я  вовсе  не   желал   менять
существующие здесь порядки. Но вы должны знать, король посылает  в  Канаду
не только генералов. Весной сюда прибудет тысяча солдат.
   - Что ж, я немало потрясен известием, что он в очередной  раз  пообещал
прислать сюда побольше солдат, - по-моему, Фредерик, мы  слышали  подобные
обещания дюжину раз, не меньше, вы не помните точно? Я всегда рад услышать
очередное обещание от короля. - Лафайет допил остатки вина в бокале. -  Но
все дело в том, мой дорогой Наполеон,  что  у  нас  уже  имеются  солдаты,
которые ровным счетом ничего не делают. Сидят себе в  Детройте  и  Чикаго,
расплачиваясь  за  скальпы  бурбоном.  Только  спиртное   зря   переводим.
Краснокожие хлещут его, как воду, после чего падают замертво.
   - Но если у нас уже  есть  генералы,  есть  солдаты,  -  снисходительно
спросил Бонапарт, - чего, по вашему мнению, нам не хватает, чтобы выиграть
эту войну?
   Фредерик никак не мог решить, то ли ненавидеть Бонапарта, который  смел
грубить аристократу, то  ли  влюбиться  в  него  за  то,  что  он  нахамил
премерзейшему маркизу де Лафайету.
   - Чего не хватает?  Десяти  тысяч  французских  поселенцев,  -  ответил
Лафайет. - В ответ на американца мы должны выставлять француза, на женщину
- женщину, на ребенка - ребенка. Надо сделать  так,  чтобы  в  этой  части
страны говорили по-французски, и только. Надо подавить их числом.
   - Никто не согласится жить в подобной дикости, - объявил Фредерик,  уже
в который раз выражая свое мнение по этому поводу.
   - Посулите дармовую землю, и сюда ринутся толпы, - сказал Лафайет.
   - Всякие подонки и отбросы, - фыркнул Фредерик. - По-моему, мы по горло
ими сыты.
   Бонапарт молча изучал лицо Лафайета.
   - Эти земли весьма ценны своими  мехами  и  пушниной,  -  наконец  тихо
произнес Бонапарт. - Король недвусмысленно высказался на этот счет. Он  не
желает, чтобы европейцы селились вне фортов.
   - Тогда король проиграет войну, - радостно заявил Лафайет, - сколько бы
генералов он сюда ни послал. И на этом,  господа,  я  думаю,  нам  следует
закончить наш ужин.
   С этими словами Лафайет поднялся и покинул каюту.
   Бонапарт повернулся к Фредерику, который тоже  встал,  собираясь  уйти.
Генерал протянул руку и коснулся запястья Фредерика.
   - Останьтесь, пожалуйста, - промолвил он.
   Нет, на самом деле он  сказал  одно  лишь  "останьтесь",  но  Фредерику
показалось,  что  вместе  с  тем  он   произнес   "пожалуйста",   что   он
действительно _жаждет_, чтобы Фредерик остался  с  ним,  что  он  любит  и
почитает Фредерика.
   Но он не мог остаться,  нет,  не  мог,  ведь  Бонапарт  простолюдин,  и
Фредерику не о чем с ним говорить...
   - Милорд де Морепа, - прошептал корсиканский капрал.
   Или он сказал просто "Морепа", а Фредерик домыслил все остальное? Какие
бы слова он ни произнес, в голосе  его  прозвучало  уважение,  проникнутое
доверием, надеждой...
   И Фредерик остался.
   Бонапарт ничего особенного не сказал.  Обычные  любезности.  "Нам  надо
действовать вместе". "Мы  должным  образом  послужим  нашему  королю".  "Я
помогу вам, чем смогу".
   Но Фредерик видел за этими простыми  словами  нечто  большее.  Обещание
будущей славы, возвращение в Париж с победой. Он  победит  американцев  и,
что еще важнее, поставит  на  место  Лафайета,  восторжествовав  над  этим
предателем, преклоняющимся  перед  демократией  маркизом.  Он  и  Бонапарт
сделают это - вместе. Надо лишь  потерпеть  пару-другую  лет,  создать  из
краснокожих огромную армию, и американцы вынуждены будут в  ответ  поднять
свою армию; тогда мы разгромим американские войска и отправимся домой. Вот
и все. Надежда и вера лихорадочно бились в сердце, но...
   Но тут Бонапарт отпустил запястье Фредерика.
   Через руку Бонапарта в тело Фредерика словно перетекали жизнь и  тепло,
бьющие  из  великого  источника.  Теперь,  когда  Бонапарт  отпустил  его,
Фредерик ощутил холод и неизмеримую усталость. Но  оставалась  еще  улыбка
Бонапарта, и Фредерик, взглянув на него, вспомнил обещания, которые жили в
нем мгновения  назад.  Да  как  он  мог  подумать,  что  сотрудничество  с
Бонапартом принесет ему нечто иное,  кроме  как  триумф  и  награды?  Этот
человек знал свое место, это было  видно  невооруженным  глазом.  Фредерик
просто  _воспользуется_  неоспоримым  военным   талантом   Бонапарта,   и,
восторжествовав, они вернутся во Францию, овеянные славой...
   Улыбка Бонапарта потускнела, и снова Фредерик ощутил призрачное чувство
потери.
   - Доброй вам ночи, - сказал Бонапарт. - Увидимся утром, сир.
   И корсиканец покинул комнату.
   Если бы Фредерик видел в эти  минуты  свое  лицо,  он  бы  сразу  узнал
выражение, застывшее на нем: оно  точь-в-точь  походило  на  ту  любовь  и
преданность, которую выражали подчиненные Бонапарту офицеры. Но он не  мог
видеть своего лица. Той ночью он лег в постель со спокойным сердцем  -  за
все годы жизни в Канаде он  ни  разу  не  ощущал  подобной  уверенности  и
надежды. Внутри него все бурлило. Он чувствовал... "Как бы это назвать?  -
задумался он. - Ах  да.  Ум,  рассудок".  Он  даже  чувствовал,  будто  бы
внезапно в тысячу раз поумнел.


   Царила глубокая ночь, но матросы продолжали трудиться, управляя  шумной
паровой машиной, закачивающей воду в  шлюз.  Инженерная  диковинка,  самая
невероятная, самая хитроумная система шлюзов, изобретенная  человеком.  Но
остальному миру  она  была  еще  неизвестна.  Европа  по-прежнему  считала
Америку страной дикарей. Но  Соединенные  Штаты,  воодушевленные  примером
старого  волшебника  Бена   Франклина,   вовсю   продвигали   и   поощряли
всевозможные изобретения  и  отрасли  промышленности.  Ходили  слухи,  что
человек  по  имени  Фултон  [Фултон  Роберт  (1765-1815)  -   американский
изобретатель. Участвовал в строительстве каналов, шлюзов. В 1803  году  во
Франции  на  реке  Сене  продемонстрировал  первое   паровое   судно,   но
изобретение не получило одобрения  французского  правительства,  и  Фултон
вернулся в Англию, а в 1806 году переехал в США,  где  и  построил  первый
колесный пароход "Клермонт".  В  августе  1807  года  "Клермонт"  совершил
первый рейс по реке Гудзон от Нью-Йорка до Олбани.] создал  работающую  на
пару лодку, которая уже  курсировала  вверх-вниз  по  Гудзону,  -  паровой
корабль, который предлагался королю  Карлу  и  постройку  которого  монарх
наотрез  отказался  финансировать!  В  земли  Сасквахеннии   и   Аппалачей
вгрызались угольные шахты. А здесь, в штате  Ирраква,  белого  человека  в
гонке, которую он же сам и затеял, обогнали краснокожие - они роют каналы,
строят паровые машины, способные  ходить  по  рельсовым  дорогам,  ткацкие
станки  на  пару,  которые,  переработав   хлопок   Королевских   Колоний,
превращают его в изумительную ткань, способную конкурировать по качеству с
той, что производится в Европе, - мало того, она  еще  и  обходится  вдвое
дешевле. Это было только  начало,  задел,  но  уже  большая  часть  лодок,
заходящих в реку Сен-Дени, направлялась не в Канаду, а в Ирракву.
   Лафайет стоял у поручней, пока шлюз не заполнился водой доверху и  огни
паровой машины не потухли.  Затем  -  стук-стук-стук  -  застучали  копыта
лошадей, и баржа вновь скользнула на чистую воду. Лафайет покинул палубу и
спустился по лестнице в свою  каюту.  На  рассвете  они  прибудут  в  порт
Баффало. Де Морепа и Бонапарт направятся на запад, в  Детройт.  А  Лафайет
вернется в свой губернаторский особняк в Ниагаре. Там он снова засядет  за
дела, будет  отдавать  бессмысленные  приказы  и  наблюдать  за  тем,  как
политика Парижа в Канаде медленно, но  верно  лишает  французов  будущего.
Лафайет ничего не мог поделать с этими американцами, как с белыми, так и с
краснокожими, которые, перевалив через Канаду, отправлялись дальше. Однако
кое-что он все-таки мог сделать, он еще  поможет  Франции  превратиться  в
нацию, которая устремится в будущее не менее решительно, чем Америка.
   Зайдя в каюту, Лафайет с улыбкой завалился на  койку.  Он  представлял,
чем там занимается сейчас Бонапарт, оставшийся наедине с  этим  бедняжкой,
пустоголовым Фредди. Юный граф де  Морепа  наверняка  уже  окончательно  и
бесповоротно очарован. То же самое могло произойти и с Лафайетом, если  бы
его не предупредили о способностях Бонапарта, о его даре. Люди,  подпавшие
под влияние Наполеона, без колебаний вверяли ему свои жизни. Конечно,  это
прекрасный дар для генерала - но до тех пор, пока  он  использует  его  на
своих солдатах, пробуждая в них желание пойти ради  своего  полководца  на
смерть. Но Бонапарт использовал свою силу на каждом  встречном,  если  тот
мог принести ему хоть какую-нибудь выгоду. Поэтому  старый  друг  Лафайета
Робеспьер выслал ему некий амулет из камней. Противоядие от чар Бонапарта.
И скляночку с порошком - окончательное противоядие от Бонапарта, если  тот
совсем отобьется от рук и с ним никак будет не совладать.
   "Не беспокойся, Робеспьер, мой старый друг, - думал Лафайет. - Бонапарт
будет жить. Он считает, что заставит Канаду  послужить  его  целям,  но  я
сделаю так, что  он  послужит  целям  демократии.  Бонапарт  сейчас  и  не
подозревает об этом, но, вернувшись во Францию, он будет готов принять  на
себя командование революционной армией. Его  дар  поможет  положить  конец
тирании правящего класса, я не допущу, чтобы он растрачивался по пустякам,
увенчивая бестолковую голову короля Карла новыми бессмысленными коронами".
   Ибо дар Лафайета состоял вовсе не в  умении  читать  мысли  людей,  как
подозревал де Морепа. Но близко к тому, очень близко. С первого взгляда на
мужчину или женщину Лафайет мог определить, чего больше всего на свете  он
или она жаждет. А зная это, нетрудно догадаться об остальном. Лафайет  уже
знал Наполеона лучше, чем сам  Наполеон  знал  себя.  Он  видел,  Наполеон
Бонапарт хочет править миром. И, может быть, он  достигнет  желаемого.  Но
сейчас Лафайет будет править  Наполеоном  Бонапартом.  Он  заснул,  крепко
сжимая в руке амулет, который оберегал его.



4. ЛОЛЛА-ВОССИКИ

   Покидая Такумсе у ворот форта Карфаген,  Лолла-Воссики  догадывался,  о
чем думает брат. Такумсе думал, что  Лолла-Воссики  украл  бочонок,  чтобы
пить, пить и пить.
   Но на самом деле Такумсе ничего не знал. Как не знал Бледнолицый Убийца
Гаррисон.  Никто  не  знал  Лолла-Воссики.  Этот   бочонок   поможет   ему
продержаться месяца  два.  Глоточек  сейчас,  глоточек  потом.  Осторожные
глоточки, маленькие, чтобы не пролить ни капли, выпей именно  столько,  не
больше, заткни дырку пробкой,  пускай  останется  на  потом.  Может  быть,
хватит на три месяца.
   Прежде, чтобы получить чашечку спиртного из темно-коричневого  кувшина,
ему приходилось держаться рядом с фортом  Бледнолицего  Убийцы  Гаррисона.
Однако теперь огненной воды  хватит  надолго,  и  он  может  пуститься  на
поиски,  пуститься  в  долгое  путешествие  на  север,   навстречу   зверю
сновидения.
   Никто ведать не ведал, что к Лолла-Воссики  по-прежнему  в  сновидениях
является зверь. Белый человек не  знал  этого,  потому  что  ночной  зверь
никогда не является  бледнолицым,  они  спят  все  время,  беспробудно.  А
краснокожие не знали, потому  что  при  виде  Лолла-Воссики  думали,  что,
поклоняясь виски, он скоро умрет, зверя сновидения у него нет, поэтому  он
не сможет проснуться.
   А Лолла-Воссики ничего не  говорил.  Лолла-Воссики  сразу  узнал  свет,
загоревшийся на севере, -  впервые  он  увидел  его  пять  лет  назад.  Он
понимал, это зовет его зверь сновидения, только пойти к нему  не  мог.  Он
пять, шесть, двенадцать раз уходил  на  север,  но  огненная  вода  вскоре
покидала его кровь, и назад возвращался шум, ужасный черный  шум,  который
причинял ему нестерпимую боль. Когда появлялся черный шум,  в  его  голову
будто вонзались сотни крошечных кинжальчиков  и  начинали  поворачиваться,
вертеться в ране, пока он окончательно не  лишался  ощущения  земли,  пока
сияние  зверя  сновидения  не  затуманивалось.  И  тогда  ему  приходилось
возвращаться, выпрашивать огненную воду,  утихомиривать  шум,  чтобы  хоть
отчасти вернуть способность _мыслить_.
   В последний раз было хуже всего.  Огненной  воды  не  привозили  долго,
очень долго, и последние два месяца Бледнолицый Убийца Гаррисон  не  давал
ему спиртного - может, чашку в неделю, которой хватало, чтобы продержаться
чуть больше нескольких часов. Два долгих месяца продолжался черный шум.
   От постоянного черного шума Лолла-Воссики  не  мог  ходить  прямо.  Все
колышется,  земля  прыгает  вверх-вниз,  как  тут  походишь,  когда  земля
становится похожей на воду? Поэтому все думали,  что  Лолла-Воссики  пьян,
вылитый пьяница краснокожий, который постоянно шатается и падает. "Где  он
берет  спиртное?  -  спрашивали  они.  -  Ни  у  кого  нет  спиртного,   а
Лолла-Воссики ходит пьяным, как это у него получается?"  Но  глаза  их  не
видели, что Лолла-Воссики вовсе не пьян. Неужели они  не  слышат,  как  он
говорит, ведь язык его не заплетается, а слова  выходят  ясные  и  четкие?
Неужели они не чувствуют, что от него вовсе  не  пахнет  виски?  Никто  не
догадывался, никто не знал, никто не счел должным подумать. Всем известно,
что Лолла-Воссики постоянно нуждается в выпивке. И никому не  приходит  на
ум, может, Лолла-Воссики терзает такая  страшная  боль,  что  он  молит  о
приходе смерти.
   А когда он закрывал глаза, чтобы мир перестал волноваться  вокруг,  как
река, все решали, что он спит, и принимались говорить. Они говорили такое,
чего никогда бы не сказали ни при  одном  краснокожем.  Это  Лолла-Воссики
выяснил быстро, поэтому,  когда  черный  шум  особенно  донимал  его,  так
донимал, что у него появлялось желание улечься  на  дно  реки  и  навсегда
покончить с  вечным  грохотом,  он  брел  в  кабинет  Бледнолицего  Убийцы
Гаррисона, падал на пол у его двери и слушал. Черный шум громом  отдавался
в голове, но не в ушах, поэтому голоса он слышал даже сквозь  непрестанный
рев черного шума. Он запоминал каждое слово, доносящееся  до  него  из-под
двери.  Он  знал  все,  что  говорил  Бледнолицый  Убийца  Гаррисон  своим
помощникам.
   Но Лолла-Воссики никому не рассказывал о том, что слышит.
   Лолла-Воссики вообще старался ничего не  рассказывать.  Все  равно  ему
никто бы не поверил. "Ты  пьян,  Лолла-Воссики.  Стыдись,  Лолла-Воссики".
Даже когда он не был пьян, даже когда он испытывал такую боль,  что  готов
был убить кого угодно, лишь бы остановить ее, - даже тогда  все  твердили:
"Ужасно, что краснокожий может так  напиваться".  И  Такумсе,  находящийся
рядом, никогда не возражал - он был сильным и великим, а  Лолла-Воссики  -
слабым и ничтожным.
   На север, на север, на север шел  Лолла-Воссики,  беспрестанно  напевая
про себя: "Тысячу шагов на север, и я сделаю  маленький  глоточек.  Черный
шум очень силен, и я не знаю, где север, но все же иду, потому что не смею
остановиться".
   Сплошная темная ночь. Завеса  черного  шума  столь  плотна,  что  земля
ничего не говорит Лолла-Воссики. Кажется, светлое сияние зверя  сновидения
исходит сразу отовсюду. Один глаз видит ночь, другой - черный шум.  Должен
остановиться. Нужно остановиться.
   Лолла-Воссики долго  выбирал  дерево,  после  чего  поставил  на  землю
бочонок и сам опустился на траву, зажав виски между ног. Очень  осторожно,
поскольку ничего не видел, он  ощупал  со  всех  сторон  доски,  отыскивая
затычку.  Тук-тук-тук  томагавком,  тук-тук-тук  -  и  затычка  вышла.  Он
медленно вытащил ее пальцами. Затем наклонился, прижал рот  к  дырке,  как
будто целовал крепко-крепко, присосался, словно ребенок к груди,  вот  как
крепко. Теперь поднять бочонок, потихоньку, медленно, очень  медленно,  не
слишком высоко, ага,  вот  появился  вкус,  потекла  огненная  вода,  один
глоток, два глотка, три глотка, четыре.
   Четыре - это предел. Четыре - это конец. Четыре - это  истинное  число,
целое число, квадратное число. Четыре глотка.
   Он вставил затычку обратно в дырку и забил ее томагавком.  Выпивка  тем
временем добралась до головы. Черный шум редеет, редеет.
   Превращаясь в тишину. В чудесную, прекрасную зеленую тишину.
   Но зелень также уходит вместе с  чернотой.  Каждый  раз  она  бесследно
пропадает.  Чувство  земли,  зеленое  видение,  которым  обладает   каждый
краснокожий, - а ведь когда-то Лолла-Воссики видел лучше всех. Но  теперь,
когда зрение возвращается, сразу за ним следует черный шум. А когда черный
шум уходит, когда огненная вода прогоняет  его,  вместе  с  ним  уходит  и
зеленая живая тишина.
   И Лолла-Воссики превращается в настоящего белого человека.  Он  отрезан
от земли. Ветки хрустят и ломаются  у  него  под  ногами.  Корни  цепляют.
Животные бегут.
   Лолла-Воссики  надеялся,  долгие   годы   пытался   определить   точное
количество огненной воды, которое нужно выпить, чтобы черный шум  ушел,  а
зеленое  видение  осталось.  Четыре  глотка  -  это  наилучший  результат,
которого он достиг. Черный шум оставался поблизости, прячась за  ближайшим
деревом. Но и ощущение зелени держалось рядом, там, где  он  мог  до  него
дотронуться.  Только  дотронуться.  Таким  образом  он  мог   притвориться
настоящим краснокожим, забыть о власти виски, о том, что на самом деле  он
превратился в белого.
   Однако слишком много времени он провел без выпивки - целых два  месяца,
не считая время от времени перепадавшей чашки-другой.  Четыре  глотка  для
него было слишком крепко. Зелень ушла вместе с чернотой.  Но  сегодня  ему
было все равно. Все равно ему нужно поспать.


   Проснувшись утром, он ощутил вернувшийся черный шум. Он не понял, то ли
солнце, то ли громыхания разбудили его, впрочем, это  не  имело  значения.
Стук по пробке - четыре глотка, стук - заткнули обратно. На этот раз земля
осталась рядом, он даже чувствовал  ее  немножко.  Даже  сумел  обнаружить
кролика в норе.
   Толстая старая ветка. Обрезать здесь,  разрезать  тут,  расщепить  так,
чтобы острые щепки торчали во все стороны.
   Лолла-Воссики склонился над кроличьей норой.
   - Я очень хочу есть, - прошептал он. - И я очень слаб. Отдашь ли ты мне
свое мясо?
   Он напрягся, ожидая услышать ответ, надеясь  узнать,  прав  ли  он.  Но
ничего не услышал, ведь  кролики  вообще  говорят  очень  тихо.  Когда-то,
вспомнил он, ему были слышны все живые голоса,  в  том  числе  и  те,  что
раздавались  за  многие  мили  от  него.  Может  быть,  если  черный   шум
когда-нибудь уйдет навсегда, он сможет слышать по-прежнему. Но сегодня  он
так и не узнал, дал ли кролик свое согласие или нет.
   Поэтому он так и не понял, правильно ли поступил  или  нет.  Не  узнал,
взял ли он, как настоящий краснокожий, приняв подарок от земли, или украл,
как белый человек, который убивает все, что попало. У него не было выбора.
Он ткнул веткой  в  нору  и  повернул.  Почувствовал,  как  внутри  что-то
забилось, услышал чей-то писк и потащил, продолжая поворачивать. Маленький
кролик, небольшой, совсем малыш, вырывался из  цепких  объятий  щепок,  но
Лолла-Воссики действовал быстро, и в тот момент, когда кролика подтащило к
выходу из норы, когда  тот  был  готов  выскочить  и  спасаться  бегством,
Лолла-Воссики подставил свою руку, схватил кролика за голову, поднял его в
воздух и резко повернул,  ломая  шею.  Малыш  упал  на  землю  мертвым,  и
Лолла-Воссики отнес его подальше от норы, вернувшись к бочонку, потому что
не следует свежевать животное там, где тебя могут услышать или увидеть его
родственники, - это оставит в земле пустую дыру.
   Огонь разводить он не стал. Слишком  опасно,  не  время  коптить  мясо,
когда форт Бледнолицего Убийцы Гаррисона маячит на горизонте. Да и мяса-то
было! Он  подъел  все,  съел  кролика  прямо  сырым  -  конечно,  пришлось
пожевать, но вкус нес в себе жизнь. Каждый краснокожий  знает:  не  можешь
накоптить мяса впрок, унеси все, что возможно, в животе. Он заткнул шкурку
за пояс, взвалил бочонок на плечо и  направился  на  север.  Впереди  сиял
белый свет, зверь сновидения звал его, зверь приказывал  поторопиться.  "Я
разбужу тебя, - обещал зверь сновидения. - Я прерву твой вечный сон".
   Белый человек слышал о зверях  сновидения,  которые  являются  в  снах.
Белый человек думает, что краснокожие уходят  в  леса  и  видят  там  сны.
Глупые, непонятливые бледнолицые. Вся жизнь - это долгий сон, одно длинное
сновидение. Ты засыпаешь в ту секунду, когда появляешься на свет, и  спишь
до тех пор, пока в один прекрасный день тебя не позовет зверь  сновидения.
Тогда ты идешь в лес - иногда достаточно сделать несколько  шагов,  иногда
приходится идти на край света. Ты идешь, пока не встретишь зверя,  который
звал тебя. На самом  деле  этот  зверь  -  не  призрачное  сновидение.  Он
пробуждает тебя от сна. Зверь учит, кто ты есть, показывает твое место  на
земле. После чего ты  возвращаешься  домой,  очнувшийся  от  долгого  сна,
наконец проснувшийся, и рассказываешь шаману, матери, сестрам,  каким  был
твой зверь сновидения.  Медведем?  Бобром?  Птицей?  Рыбой?  Ястребом  или
орлом? Пчелой или осой? Шаман растолкует тебе все, и  ты  сможешь  выбрать
себе новое имя. А мать и сестры назовут твоих детей, неважно, родились они
уже или еще нет.
   Братья Лолла-Воссики  давным-давно  встретились  со  зверьми  из  своих
сновидений. А мать его уже умерла, две  его  сестры  ушли  жить  в  другое
племя. Кто назовет его детей?
   "Я знаю, - сказал Лолла-Воссики.  -  Знаю.  У  Лолла-Воссики,  у  этого
одноглазого, отравленного виски краснокожего никогда не  будет  детей.  Но
Лолла-Воссики найдет своего  зверя  сновидения.  Лолла-Воссики  проснется.
Лолла-Воссики возьмет себе новое имя".
   И Лолла-Воссики решит, жить ему дальше или умереть. Если черный  шум  и
дальше  будет  звучать  и  пробуждение  не  научит  его   ничему   новому,
Лолла-Воссики пойдет  спать  в  реку  -  пусть  она  унесет  его  в  море,
далеко-далеко от земли и  черного  шума.  Но  если  пробуждение  даст  ему
причину жить, останется черный шум или нет, тогда Лолла-Воссики будет жить
- впереди его ждут многие годы выпивки и боли, боли и выпивки.
   Каждое утро  Лолла-Воссики  выпивал  по  четыре  глотка,  каждый  вечер
отпивал из бочонка четыре глотка, после чего засыпал, надеясь, что,  когда
зверь сновидения разбудит его, он сможет спокойно умереть.


   Однажды он вышел на берег чистой, прозрачной реки; глаза  ему  застилал
черный шум, раскатами  перекатываясь  в  голове.  В  воде  стоял  огромный
коричневый медведь. Шлепнув лапой по поверхности, он  подбросил  в  воздух
какую-то рыбешку и, тут же поймав ее зубами, дважды чавкнув, проглотил. Но
не еда привлекла Лолла-Воссики. Он заметил медвежьи глаза.
   Один глаз у медведя отсутствовал, в точности как у  Лолла-Воссики.  Это
заставило Лолла-Воссики  задуматься,  а  не  этот  ли  медведь  его  зверь
сновидения.  Но  такого  не  могло  быть.  Белое  сияние,   зовущее   его,
по-прежнему светилось на севере,  теперь  переместившись  чуть  к  западу.
Поэтому медведь не мог быть его зверем сновидения, он был частью сна.
   Однако он  мог  нести  какое-то  послание  для  Лолла-Воссики.  Медведь
оказался здесь, потому что земля  захотела  поведать  Лолла-Воссики  некую
историю.
   И вот что первое заметил Лолла-Воссики: когда медведь подхватывал  рыбу
когтями, он смотрел здоровым глазом, ловя блестки солнца на рыбьей  чешуе.
Лолла-Воссики был знаком с этой манерой, потому что  сам  наклонял  голову
чуть-чуть набок, как медведь.
   А вот что второе заметил Лолла-Воссики:  когда  медведь  вглядывался  в
воду, отыскивая плывущую рыбу, чтобы поймать ее, он смотрел вторым глазом,
глазом, которого не было. Этого Лолла-Воссики не  понял.  Это  было  очень
странно и необычно.
   Но  вот  что  последнее  заметил  Лолла-Воссики:  когда  он  следил  за
медведем, его собственный здоровый глаз был закрыт. А когда он открыл этот
глаз,  река  все  еще  расстилалась  перед  ним,  солнце  играло   на   ее
поверхности, рыбки, выплескиваясь, танцевали в воздухе и вновь исчезали  -
но медведя  не  было.  Лолла-Воссики  видел  его,  только  когда  закрывал
здоровый глаз.
   Лолла-Воссики выпил из бочонка два глотка, и медведь пропал.


   Вскоре Лолла-Воссики наткнулся на дорогу, проложенную белым  человеком,
и, ступив на нее, почувствовал, как она забурлила под его  ногами,  словно
река. Течение дороги потащило его за собой.  Он  сначала  споткнулся,  но,
удержав равновесие, выпрямился и с бочонком на плече  зашагал  туда,  куда
его вели. Краснокожие не любили ходить по  дорогам  белого  человека  -  в
сухую погоду их земля чересчур тверда, а в дождливую превращается  в  лед,
да и колеи, оставленные колесами  проехавших  повозок,  хватают  за  ноги,
словно руки бледнолицего, ставят подножки, так и  норовят  опрокинуть.  Но
эта земля, как ни странно, была мягкой, словно весенняя  трава  на  речном
берегу, - только надо было идти в нужном направлении.  Свет  уже  не  сиял
где-то впереди, он заключал в мягкие объятия, и Лолла-Воссики понял, зверь
его сновидений очень, очень близко.
   Дорога трижды пересекала воду - два маленьких ручейка и один  поток,  и
над каждым из больших тяжелых бревен и крепких досок,  с  самой  настоящей
крышей, которой белый человек  обычно  украшал  свои  дома,  был  возведен
мостик. На первом мосту Лолла-Воссики надолго задержался.  Он  никогда  не
слышал о таком. Он стоял там, где должна была течь вода, однако  мост  был
настолько крепким и прочным, а стены его - такими толстыми, что он  вообще
не видел и не слышал воды.
   Зато чувствовал ненависть реки. Лолла-Воссики слышал, как  она  злится,
как ей хочется добраться  до  моста  и  унести  его.  "Таков  путь  белого
человека, - подумал Лолла-Воссики. -  Белому  человеку  обязательно  нужно
покорять, отнимать от земли принадлежащее ей".
   И все же,  стоя  там,  он  заметил  еще  кое-что.  Хоть  огненная  вода
практически  выветрилась  из  его  тела,  черный  шум  на   мосту   звучал
значительно тише. Впервые за долгое время он расслышал зеленую тишину. Как
будто этот черный шум отчасти исходил от реки. Как так  может  быть?  Река
никогда  не  держала  зла  на  краснокожих.  И  вещь,   созданная   руками
бледнолицых, не способна приблизить краснокожего к земле. Однако здесь  он
вновь ощутил зеленую тишину.  Лолла-Воссики  поспешил  дальше  по  дороге;
может быть, когда зверь сновидения разбудит его, он сможет это объяснить.
   Дорога вливалась в широкие луга, на которых стояло  несколько  строений
белого человека. И множество повозок. Стреноженные  и  привязанные  лошади
мирно паслись на мягкой траве. Слышались звон металлических молотков, стук
вгрызающихся в дерево топоров, скрежет  пил  и  прочие  звуки,  издаваемые
убивающим лес бледнолицым. Город белого человека.
   Но нет, не совсем. Лолла-Воссики остановился на  краю  луга.  "Чем  это
поселение отличается от других городков? Чего  здесь  не  хватает?  Что  я
обязательно должен был увидеть?"
   Частокол. Здесь не было частокола, не было крепости.
   Но где же бледнолицые  прячутся?  Где  запирают  пьяных  краснокожих  и
воров? Где складывают свои ружья?
   - Поднимайте! Выше! Выше!  -  словно  колокол,  разнесся  голос  белого
человека в плотном воздухе жаркого летнего полдня.
   На  поросшем  травой  холме,  находящемся  примерно   в   полумиле   от
краснокожего, стала  подниматься  странная  деревянная  штуковина.  Людей,
суетящихся вокруг, Лолла-Воссики не видел - их закрывал откос холма.  Зато
он видел огромный, сияющий  свежесрубленной  белизной  деревянный  каркас,
поднимаемый шестами.
   - Теперь боковую стену! Раз, два, взяли!
   Медленно показался еще один каркас, установленный под углом к  первому.
Встав вертикально, они уперлись ребрами друг в друга. И тут  Лолла-Воссики
наконец  заметил  людей.  Белокожие  юноши  полезли  вверх  по  дереву   -
зацепившись за бревна, они принялись поднимать и опускать свои похожие  на
томагавки молотки, вбивая в  дерево  подчинение.  Постучав  немножко,  они
гордо выпрямились, все трое, замерев на самой вершине деревянных  стен,  -
их поднятые молотки напоминали копья, только что вытащенные из туши дикого
бизона. Шесты, подпирающие стены, убрали. Стены стояли сами  собой,  держа
одна другую. До Лолла-Воссики донеслись радостные крики.
   Затем на склоне холма внезапно  появились  бледнолицые.  "Неужели  меня
заметили? Может, они прогонят меня или бросят за решетку?" Нет, они  всего
лишь спускались с холма, направляясь туда, где паслись их лошади и  стояли
повозки. Лолла-Воссики растаял в лесной глуши.
   Он отпил из бочонка четыре  глотка,  затем  вскарабкался  на  дерево  и
засунул бочонок в развилку трех толстых ветвей. Чтобы спрятать  и  утаить,
укрыть и сохранить. Густая листва спрячет его; никто не увидит  бочонок  с
земли - даже краснокожий.
   Лолла-Воссики отправился обратно кружным  путем,  но  вскоре  он  вновь
подошел к холму, на котором  высились  новые  стены.  Лолла-Воссики  долго
изучал их, но так и не понял, что же за дом это будет. Подобных зданий  он
никогда раньше не видал, оно было похоже  на  новый  особняк  Бледнолицего
Убийцы  Гаррисона,  только  намного  больше  размерами.  Столь   большого,
высокого строения Лолла-Воссики вообще никогда не  видел,  оно  было  даже
выше крепости.
   Сначала странные мосты, крепкие, как дома. Теперь это  странное  здание
высотой с деревья. Лолла-Воссики покинул укрывающий его лес и, качаясь  из
стороны в сторону - земля не могла держать равновесие, когда  внутри  него
переливалось спиртное, - вышел на открытую поляну. Подойдя  к  зданию,  он
ступил на деревянный пол. Пол белого человека, стены белого  человека,  но
тем не менее дом казался каким-то  иным,  каким-то  необычным,  разительно
отличаясь от прочих построек,  которые  доводилось  видеть  Лолла-Воссики.
Внутри оказалось большое открытое пространство. Очень высокие стены. Белый
человек впервые построил здание, внутри которого было просторно и  светло.
Здесь даже краснокожий чувствовал себя уютно.
   - Кто там? Кто ты такой?
   Лолла-Воссики стремительно обернулся на звук голоса и чуть не  упал.  У
края здания стоял рослый белый человек. Высокий пол доходил ему до  пояса.
Одет человек был не в звериные шкуры - значит, не охотник, - и не в мундир
- стало быть, не солдат. Скорее он был одет как фермер, только одежда  его
была чистой. В Карфаген-Сити Лолла-Воссики никогда  не  встречал  подобных
людей.
   - Кто ты такой? - снова задал свой вопрос мужчина.
   - Краснокожий, - ответил Лолла-Воссики.
   - День уже клонится к вечеру, но еще  не  стемнело.  Только  слепой  не
заметил бы,  что  ты  краснокожий.  Но  я  знаю  всех  живущих  поблизости
краснокожих, и ты в их число не входишь.
   Лолла-Воссики рассмеялся. Откуда этот человек знает, из местных он  или
нет, если бледнолицые одного краснокожего от другого отличить не могут?
   - У тебя есть имя, краснокожий?
   - Лолла-Воссики.
   - Ты пьян. Я чувствую запах, да и ходишь ты не совсем прямо.
   - Очень пьян. Поклоняюсь виски.
   - Кто дал тебе спиртное?! А ну говори! Где ты взял выпивку?
   Лолла-Воссики смутился. Белый человек никогда  раньше  не  спрашивал  у
него, где он взял свою выпивку. Белый человек и так это знал.
   - У Бледнолицего Убийцы Гаррисона, - сказал он.
   - Гаррисон находится в двухстах милях к юго-востоку отсюда.  И  как  ты
его назвал?
   - Губернатор Билл Гаррисон.
   - Ты назвал его Бледнолицым Убийцей Гаррисоном.
   - Краснокожий пьян, очень-очень.
   - Это я и сам вижу. Но ты же не мог напиться в форте Карфаген, а  потом
пройти такое расстояние и не протрезветь. Где ты взял выпивку?
   - Ты бросишь меня в тюрьму?
   - В тю... Куда-куда? А ведь ты и в самом деле пришел из форта Карфаген.
Вот что я скажу тебе, мистер Лолла-Воссики, мы здесь пьяных краснокожих  в
тюрьму не сажаем, потому что краснокожие у  нас  не  пьют.  А  если  такое
случается,  мы  находим  белого  человека,  который  дал  им  выпивку,   и
устраиваем ему хорошую взбучку. Лучше сразу скажи, где  ты  взял  огненную
воду.
   - Мое виски, - ответил Лолла-Воссики.
   - Наверное, тебе лучше пойти со мной.
   - В тюрьму?
   - Еще раз повторяю, у нас нет... послушай, ты есть хочешь?
   - Думаю, да, - кивнул Лолла-Воссики.
   - У тебя есть где поесть?
   - Ем, где я нахожусь.
   - В общем, сегодня ты пойдешь со мной и поешь у нас дома.
   Лолла-Воссики не знал, что и сказать. Может, этот белый человек  шутит?
Шутки белого человека очень трудно понять.
   - Так ты голоден или нет?
   - Думаю, да, - повторил Лолла-Воссики.
   - Тогда пойдем!
   На холм поднялся еще один бледнолицый.
   - Армор! - окликнул он. - Ваша жена беспокоится, куда вы подевались.
   - Минутку, преподобный  Троуэр.  По-моему,  сегодня  за  ужином  у  нас
намечается компания.
   - Кто же это? Армор, глазам своим не верю, это же краснокожий.
   - Он утверждает, что его зовут Лолла-Воссики. Судя по всему, он июни. И
пьян в стельку.
   Лолла-Воссики был немало  удивлен.  Бледнолицый,  не  задав  ни  одного
вопроса, определил, что он из племени шони. Он увидел его обритые волосы и
высокий гребень? Но другие краснокожие тоже носят подобные гребни. Бахрома
на набедренной повязке? Но бледнолицые никогда таких мелочей не замечают.
   - Шони, - проговорил вновь прибывший белый человек.  -  Я  слышал,  это
очень дикое племя.
   - Честно говоря, преподобный Троуэр, ничего не могу  сказать,  -  пожал
плечами  Армор.  -  Знаю  только  то,  что  это  племя  выделяется   своей
трезвостью. То есть, в  отличие  от  других  краснокожих  племен,  они  не
испытывают неутолимой страсти  к  алкоголю.  Люди  привыкли  считать,  что
безвреден только тот краснокожий, который поклоняется виски, поэтому, видя
шони, которые никогда не пьют, они думают, что эти краснокожие опасны.
   - Похоже, на данного краснокожего ваши наблюдения не распространяются.
   - Вижу. Я пытался выяснить, кто дал ему виски, но он ничего не скажет.
   Преподобный Троуэр повернулся к Лолла-Воссики:
   - Разве ты не знаешь, что виски - это орудие дьявола и  служит  падению
краснокожих?
   - По-моему, преподобный, он не слишком хорошо изъясняется по-английски,
поэтому не понимает, о чем вы говорите.
   - Виски плохо для краснокожего, - ответил Лолла-Воссики.
   - Хотя, может, и понимает, - хмыкнув, изменил свою точку зрения  Армор.
- Лолла-Воссики, если ты понимаешь, что огненная вода - это плохо,  почему
же от тебя воняет, как от ирландского барыги?
   - Виски очень плохо для краснокожего, - объяснил Лолла-Воссики, - но  у
краснокожего страшная жажда.
   -  Вот  вам  простое  научное  объяснение  происходящему,   -   заметил
преподобный  Троуэр.  -  Европейцы  очень  давно  употребляют  алкогольные
напитки, поэтому выработали способность сопротивляться действию спиртного.
Пристрастившиеся к алкоголю европейцы раньше умирают, у них меньше  детей,
жизнь которых они не способны  обеспечить.  Результатом  этих  предпосылок
явилось то, что  большинство  европейцев  сегодня  обладают  встроенной  в
организм способностью сопротивляться  алкоголю.  Но  вы,  краснокожие,  не
обладаете этим качеством.
   - Чистая правда, черт  побери!  -  воскликнул  Лолла-Воссики.  -  Белый
человек говорит правду, почему Бледнолицый Убийца Гаррисон еще не  убивает
тебя?
   - Послушайте, вы только послушайте, - удивился Армор. - Он  уже  второй
раз называет Гаррисона убийцей.
   - Вместе с тем он выругался, что мне очень не понравилось.
   - Видите ли, преподобный, если он действительно пришел из Карфагена, то
говорить он учился у людей, которые считают, что "черт побери" - это нечто
вроде знака препинания, запятой. Послушай,  Лолла-Воссики,  этот  человек,
его зовут  преподобный  Филадельфия  Троуэр,  и  он  является  священником
Господа Иисуса Христа, поэтому будь любезен, не прибегай в его присутствии
к ругательствам.
   Лолла-Воссики понятия не имел, что такое священник, - подобные  люди  в
Карфаген-Сити  ему  не  встречались.  Поэтому  он  подумал  и  решил,  что
священник - это то же самое, что и губернатор, только лучше.
   - Ты будешь жить в этом очень большом доме?
   - Жить здесь? - спросил Троуэр. - О нет. Это дом Господа.
   - Кого?
   - Господа Иисуса Христа.
   Лолла-Воссики слышал об Иисусе Христе. Бледнолицые  частенько  поминали
это имя - в особенности когда злились или намеревались соврать.
   - Очень злой человек, -  покачал  головой  Лолла-Воссики.  -  Он  живет
здесь?
   -  Иисус  Христос  -  любящий  и  всепрощающий  Господь,   -   возразил
преподобный Троуэр. - Он будет жить здесь, но не так,  как  живет  в  доме
обычный  белый  человек.  Сюда  будут  приходить   добрые   христиане   на
богослужение, будут  здесь  петь  псалмы,  молиться  и  выслушивать  слово
Господне - здесь мы будем собираться. Это  церковь  -  во  всяком  случае,
будет таковой.
   - Здесь Иисус Христос говорит? - Лолла-Воссики  подумал,  что  было  бы
любопытно повстречаться с этим могущественным бледнолицым лицом к лицу.
   - Нет, сам он не говорит. Я говорю за него.
   С подножья холма донесся рассерженный зов женщины:
   - Армор! Армор Уивер!
   Армор сразу засуетился:
   - Ужин уже готов, вот она и зовет, а она  страшно  сердится,  когда  ей
приходится по нескольку раз меня кричать. Пойдем, Лолла-Воссики. Пьяный ты
или нет, если хочешь хорошо поужинать, можешь пойти со мной.
   - Надеюсь, ты примешь приглашение, - сказал  преподобный  Троуэр.  -  А
после ужина я научу тебя словам Господа нашего Иисуса.
   - Самое очень важное, - сказал Лолла-Воссики. - Вы обещаете не  бросать
меня за решетку. Я не хочу тюрьмы, я должен искать зверя сновидения.
   - Мы не будем тебя никуда бросать. В любое время, когда сочтешь нужным,
ты можешь покинуть мой дом. - Армор повернулся к преподобному  Троуэру.  -
Видите, как краснокожие начинают относиться к белому человеку, пообщавшись
с Уильямом Генри Гаррисоном? Выпивка и тюрьма - все, что они знают.
   -  Меня  куда  более  заинтересовали  его  языческие  верования.  Зверь
сновидения! Так они представляют себе Бога?
   - Зверь сновидения - это не Бог, это животное, которое приходит во  сне
и учит их, - объяснил Армор. - Обычно они совершают долгое  путешествие  в
его поисках, но наконец видят  заветный  сон  и  возвращаются  домой.  Это
полностью объясняет, что он делает в двухстах милях от основных  поселений
шони в низовьях Май-Амми.
   - Зверь сновидения _настоящий_, - возразил Лолла-Воссики.
   - Ага, - кивнул Армор.
   Но Лолла-Воссики понял, что этот человек просто не хочет обижать его.
   - Это несчастное  существо  отчаянно  нуждается  в  заветах  Иисуса,  -
провозгласил Троуэр.
   - Мне так кажется, в настоящий момент он куда больше нуждается в добром
ужине. Писания лучше усваиваются на сытый желудок, не правда ли?
   Троуэр рассмеялся:
   - Сомневаюсь, Армор, что об этом  говорится  где-нибудь  в  Библии,  но
думаю, вы абсолютно правы.
   Армор упер руки в бока и снова повернулся к Лолла-Воссики:
   - Ну, так ты идешь или нет?
   - Думаю, да, - сказал Лолла-Воссики.


   Живот Лолла-Воссики был набит доверху, но то была еда белого человека -
мягкая, безликая, пережаренная, - поэтому внутри него все бурчало.  Троуэр
без устали рассказывал всякие странные  истории.  И  все  они  говорили  о
первородном грехе и искуплении. Один раз, подумав, что  наконец-то  в  них
разобрался, Лолла-Воссики воскликнул:
   - Что за глупый бог! Из-за него люди не успевают родиться, а уже должны
гореть в адском пламени. Почему он злится? Он же сам виноват!
   Но  Троуэр  только  расстроился  и  заговорил  еще   быстрее,   поэтому
Лолла-Воссики решил больше не делиться с ним своими мыслями.
   По  мере  того  как  Троуэр  говорил,  черный  шум  все  усиливался   и
усиливался. Кончается действие виски? Что-то быстро огненная вода покинула
его тело. Но стоило Троуэру выйти облегчиться,  как  черный  шум  внезапно
успокоился. Очень необычно - прежде Лолла-Воссики не замечал, что тот  или
иной человек способен влиять на черный шум.
   Хотя, может, это происходит потому, что он  находится  там,  где  живет
зверь сновидения. Он знал, именно здесь зверь и живет  -  куда  ни  глянь,
всюду разливалось белое сияние, поэтому он не видел, куда нужно идти.  Так
что не следует удивляться мостам, которые смягчают черный  шум,  и  белому
священнику, в присутствии которого шум усиливается. Не следует  удивляться
Армору, который рисует картинки земли, кормит краснокожих, не продает и не
раздает огненную воду.
   Пока Троуэр был снаружи, Армор показал Лолла-Воссики карту.
   - Это картина земли, раскинувшейся вокруг. На  северо-западе  находится
большое озеро - кикипу зовут его Полной Водой. А вот здесь форт  Чикаго  -
владение французов.
   - Французы. Чашка виски за скальп белого человека.
   - Да, цена именно такова, - кивнул Армор. - Но местные  краснокожие  не
охотятся за скальпами. Они честно торгуют со мной, а  я  честно  торгую  с
ними, мы не ходим отстреливать краснокожих, а они не убивают ради  награды
белых людей. Понимаешь? Когда тебя  одолеет  жажда,  вспомни  вот  о  чем.
Четыре года назад сюда забрел пьяница краснокожий из племени вийо  и  убил
маленького мальчика, сына датских  переселенцев,  заблудившегося  в  лесу.
Думаешь, с ним расправились бледнолицые? Ничего подобного, ты и сам должен
знать, что белый человек ни в жизнь не выследит краснокожего в этих лесах,
тем более обычный фермер. Нет, спустя два часа, как пропал мальчик, убийцу
отыскали шони и оттива. И думаешь, этого краснокожего наказал какой-нибудь
бледнолицый? Ничего подобного, краснокожие поймали этого вийо и  спросили:
"Хочешь показать свою смелость?", - а когда он  ответил  "да",  они  целых
шесть часов пытали его, прежде чем убить.
   - Добрая смерть, - сказал Лолла-Воссики.
   - Добрая? Не сказал бы, - хмыкнул Армор.
   - Краснокожий ради виски убивает белого мальчика, я никогда не  позволю
ему показывать храбрость, он умрет - вжик! Вот так, как гремучая змея,  не
мужчина.
   - Должен отметить, что у вас, краснокожих,  очень  странные  понятия  о
смерти, - удивился Армор. - Ты хочешь сказать, что, пытая  кого-нибудь  до
смерти, вы оказываете услугу?
   - _Не кого-нибудь_.  Врага.  Ловишь  врага,  он  показывает  храбрость,
прежде чем умирает, а потом его дух летит  домой.  Рассказывает  матери  и
сестрам, что он умер  как  настоящий  мужчина,  тогда  они  поют  песни  и
оплакивают его. Если  он  умер  несмело,  его  дух  падает  на  землю,  ты
наступаешь и давишь его, он никогда не вернется домой, никто  не  запомнит
его имени.
   - Хорошо,  что  Троуэр  направился  в  отхожее  место,  иначе,  услышав
подобное учение, он  наверняка  бы  намочил  штаны.  -  Армор,  неожиданно
нахмурившись, взглянул на Лолла-Воссики. - Так ты говоришь,  они  _оказали
честь_ этому краснокожему, который убил маленького мальчика?
   - Очень плохо  убивать  маленького  мальчика.  Но,  может,  краснокожий
знает, поклонение виски дает жажду, сводит с ума.  Это  не  то  что  убить
человека ради его дома, женщины или  земли,  как  бледнолицые  делают  все
время.
   - Должен заметить, чем больше я узнаю о вас,  краснокожих,  тем  больше
нахожу в вашем поведении здравого смысла. Надо побольше читать  Библию  на
ночь, чтобы самому не превратиться в краснокожего.
   Лолла-Воссики долго смеялся.
   - Что я такого смешного сказал?
   - Многие краснокожие становятся белыми  и  потом  умирают.  Но  никогда
белый человек не становился краснокожим. Я должен рассказать эту  историю,
все будут смеяться.
   - Зато ваше чувство юмора я никогда не понимал и, боюсь,  не  пойму.  -
Армор постучал по карте. - А вот где находимся мы, в низовьях Типпи-Каноэ,
где она вливается в Воббскую реку. Эти пятнышки - фермы белого человека. А
эти кружки - деревни краснокожих. Вот здесь живут шони,  здесь  виннебаго.
Видишь?
   -  Бледнолицый  Убийца  Гаррисон  говорит   краснокожим,   ты   делаешь
изображение земли, чтобы потом найти наши деревни. И убить там  всех,  так
он говорит.
   - В принципе ничего иного я от него и не ожидал. Значит, ты слышал  обо
мне еще до того, как пришел сюда, да? Надеюсь, ты не веришь его вракам?
   - О нет. Никто не верит Бледнолицему Убийце Гаррисону.
   - Приятно слышать.
   - Никто не верит белому человеку. Все ложь.
   - Я никогда не лгу. Никогда.  Гаррисон  мечтает  стать  губернатором  и
пойдет ради этого на любую ложь.
   - Он говорит, ты тоже хочешь быть губернатором.
   Здесь Армор несколько помедлил с ответом. Посмотрел на карту.  Взглянул
на дверь кухни, где мыла посуду его жена.
   - М-да, здесь он, пожалуй, не врет. Но в слово "губернатор" я вкладываю
несколько иной смысл, нежели он.  Я  хочу  быть  губернатором,  чтобы  все
краснокожие и бледнолицые жили в мире друг с другом,  вместе  обрабатывали
землю, ходили в одни и те же школы, пока  в  один  прекрасный  день  между
белым и краснокожим человеком вообще не останется  никакого  различия.  Но
Гаррисон, он хочет прогнать всех краснокожих.
   "Если ты сделаешь краснокожего похожим на бледнолицего, он уже не будет
краснокожим. Гаррисон  или  Армор  -  в  итоге  краснокожих  не  останется
вообще", - подумал Лолла-Воссики, но выражать свои мысли вслух не стал. Он
понимал, превратить краснокожих в бледнолицых - это плохо, очень плохо, но
убить их всех выпивкой, как это замышлял Гаррисон, или  изгнать  с  родной
земли, как это собирался сделать Джексон, - это еще хуже. Гаррисон - очень
дурной  человек.  Армор  хотел  быть  хорошим,   только   не   знал   как.
Лолла-Воссики понял это, поэтому не стал спорить с Армором.
   Армор тем временем продолжал демонстрировать ему карту:
   - Вот здесь расположен форт Карфаген, он нарисован квадратиком,  потому
что это город. Нас я тоже изобразил квадратиком,  хоть  мы  еще  не  стали
настоящим городом. Мы зовем наше поселение  Церковь  Вигора  в  честь  той
церкви, которую мы строим.
   - Церковь - здание. Почему Вигор?
   - А, первые поселенцы здесь, те, которые проложили дорогу  и  построили
мосты, - семья Миллеров. Они живут за церковью, ближе к  лесу,  дальше  по
дороге. По сути дела, моя жена приходится им старшей дочерью. Они  назвали
это местечко Вигором в честь старшего сына, которого тоже звали Вигор.  Он
утонул в реке Хатрак, неподалеку от  Сасквахеннии,  когда  они  добирались
сюда. Поэтому они и назвали это поселение в честь него.
   - Твоя жена очень красивая, - похвалил Лолла-Воссики.
   Несколько секунд Армор слова вымолвить не мог - так он был удивлен. Его
жена Элеанора, находящаяся в задней комнате, где они ужинали, должно быть,
услышала слова Лолла-Воссики, потому  что  внезапно  появилась  в  дверном
проеме.
   - Меня еще никто не называл красивой, - тихо произнесла она.
   Лолла-Воссики был ошеломлен. Большинство белых женщин  обладали  узкими
лицами, бледной, болезненной кожей, а скул у них не было вообще.  Элеанора
же была смуглая, широколицая, с высокими скулами.
   - Я считаю тебя красивой, - сказал Армор. - Правда-правда.
   Лолла-Воссики не поверил ему, как не поверила  Элеанора.  Впрочем,  она
все равно улыбнулась, перед тем как исчезнуть за дверью.  По  лицу  Армора
можно было сразу сказать - он никогда не считал ее  красавицей.  Она  была
красивой с точки зрения _краснокожего_.  Неудивительно,  что  бледнолицые,
которые никогда не умели видеть суть, считали ее уродливой.
   Но также это означало, что Армор женился  на  женщине,  которую  считал
уродиной. Но он не кричал на нее, не  избивал,  как  бил  некрасивую  скво
краснокожий. А это очень хорошо, решил Лолла-Воссики.
   - Ты очень счастливый, - сказал Лолла-Воссики.
   - Это потому, что мы христиане, - объяснил Армор. - И  ты  тоже  будешь
счастлив, если станешь христианином.
   - Я никогда не буду счастливым, - возразил Лолла-Воссики.
   Он хотел добавить: "Никогда, если вновь не услышу зеленую тишину,  если
черный шум не оставит меня". Но говорить такое бледнолицым бесполезно, ибо
они не знают, что добрая половина происходящего  на  земле  скрыта  от  их
глаз.
   - Будешь, - успокоил Троуэр. Бурля энергией, он широкими шагами вошел в
комнату, готовый вновь развенчивать ересь и язычество. - Ты примешь Иисуса
Христа как своего спасителя и обретешь истинное счастье.
   А вот  над  этим  обещанием  стоило  призадуматься.  Появилась  причина
поговорить об Иисусе Христе. Может быть, Иисус Христос  и  есть  зверь  из
сновидений Лолла-Воссики. Вдруг он заставит черный шум отступить и  вернет
Лолла-Воссики к настоящей жизни, снова сделает его таким, каким он был  до
того, как Бледнолицый Убийца Гаррисон наполнил мир черным  шумом  из  дула
своего ружья.
   - Иисус Христос разбудит меня? - уточнил Лолла-Воссики.
   - "Идите за мной, - сказал он, - и  я  сделаю  вас  ловцами  человеков"
[Библия, Евангелие от Матфея, глава 4, 19], - провозгласил Троуэр.
   - Он пробудит меня? Он сделает меня счастливым?
   - Тебе обеспечена вечная радость в лоне Отца нашего Небесного, - сказал
Троуэр.
   Лолла-Воссики не  понял  ровным  счетом  ничего,  но  все  равно  решил
попробовать на тот случай, если Иисус действительно разбудит его и _тогда_
он поймет, о чем говорил Троуэр. Пусть даже в присутствии  Троуэра  черный
шум становился громче, может, этот человек способен излечить его.
   Ночь Лолла-Воссики провел в лесу, а наутро, глотнув из  бочонка  виски,
шатаясь  побрел  в  церковь.  Троуэр  очень   расстроился,   увидев,   что
Лолла-Воссики снова напился, а Армор опять принялся выспрашивать, кто  дал
ему  огненную   воду.   Поскольку   остальные   мужчины,   работающие   на
строительстве церкви, собрались  вокруг,  Армор  воспользовался  моментом,
чтобы довести свои угрозы до сведения каждого.
   - Если я узнаю,  кто  спаивает  краснокожих,  клянусь,  я  собственными
руками сожгу дом этого человека и отправлю его жить к Гаррисону, на  Гайо.
Здесь живут истинные христиане. Я не могу  запретить  вам  накладывать  на
дома обереги, пользоваться заклятиями, хоть они и подтачивают вашу веру  в
Господа, но я никому _не позволю_  травить  народ,  который,  следуя  воле
Господней, населил эти земли. Все меня поняли?
   Бледнолицые закивали, сказали "да",  "все  правильно",  "так  и  должно
быть".
   - Никто из них не дает мне виски, - произнес Лолла-Воссики.
   - Может быть, он принес с собой в чашечке! - выкрикнул один из них.
   - А может, он родник какой в лесу нашел! - предположил другой.
   И все засмеялись.
   - Прошу вас, проявите почтение,  -  обратился  к  ним  Троуэр.  -  Этот
язычник принимает Господа Иисуса Христа. Его коснется святая вода, которая
когда-то коснулась самого Иисуса. Пусть это станет первой вехой в  великом
миссионерском деле среди краснокожих, населяющих американские леса!
   - Аминь, - дружно пробормотали рабочие.
   Вода была холодной, вот и все, что заметил Лолла-Воссики, -  не  считая
того, что, когда Троуэр  брызнул  на  него,  черный  шум  усилился.  Иисус
Христос  не  показался,  значит,  это  не  он   был   зверем   сновидения.
Лолла-Воссики был очень разочарован.
   Но преподобный Троуэр, напротив, еще больше воодушевился. Вот что самое
странное в бледнолицых. Они, такое впечатление, не замечают, что  творится
вокруг них. Троуэр совершил акт крещения, которое ничего не  изменило,  не
принесло ни капли добра, зато весь  остальной  день  этот  человек  ходил,
гордо задрав нос, будто бы только что зазвал бизона в истощенную  жестоким
зимним голодом деревню.
   Армор был так же слеп, как и Троуэр. В полдень, когда Элеанора принесла
рабочим обед, Лолла-Воссики пригласили разделить еду.
   - Мы ж не можем гнать христианина, правда? - пошутил один рабочий.
   Но никто не захотел садиться рядом с Лолла-Воссики,  наверное,  потому,
что от него слишком несло виски и он постоянно  шатался.  Закончилось  все
тем, что рядом с Лолла-Воссики, несколько  в  стороне  от  остальных,  сел
Армор, и они принялись разговаривать.
   Разговор протекал весьма мирно, пока Лолла-Воссики не спросил у Армора:
   - Иисус Христос, он не любит оберегов?
   - Верно. Он есть путь, а колдовство и всякие  волшебные  штучки  -  это
святотатство.
   Лолла-Воссики мрачно кивнул:
   - Нарисованный оберег - плохо. Краска никогда не была живой.
   - Нарисованный, вырезанный - все одно.
   - Деревянный оберег сильнее. Дерево когда-то жило.
   - Мне безразлично, нарисован он или вырезан из дерева, у  меня  в  доме
нет  оберегов.  Нет  ни  заклятий,  ни  манков,  ни  ограждений  -  ничего
подобного. Настоящий христианин полагается на молитву. Господь  -  Пастырь
мой, я ни в чем не буду нуждаться [Библия, Псалтирь, псалом 22, 1].
   И тогда Лолла-Воссики понял, что Армор  так  же  слеп,  как  и  Троуэр.
Потому что дом Армора защищали самые сильные  обереги,  что  Лолла-Воссики
когда-либо видел. Отчасти именно поэтому Лолла-Воссики восхищался  Армором
- его дом был  действительно  надежно  защищен,  ведь  этот  человек  умел
создавать обереги из живых вещей. Вьющиеся растения  на  крыльце,  семена,
несущие в себе жизнь и посаженные в верно расставленные горшочки,  чеснок,
потеки ягодного сока - все пребывало на своем месте, так что  даже  сквозь
огненную воду, бурлящую в нем и  приглушающую  черный  шум,  Лолла-Воссики
чувствовал, как обереги и заговоры тянут и толкают его.
   Однако Армор даже не догадывался, что в доме его имеются обереги.
   - Вот родители моей жены Элеаноры постоянно  пользуются  оберегами.  Ее
маленький братец Эл-младший, такой шестилетний пацан, борющийся вон там  с
белокурым шведом, - видишь? Поговаривают, что он и в самом деле мастер  на
всякие резные обереги.
   Лолла-Воссики  взглянул  туда,  куда  показывал  Армор,   но   мальчика
почему-то не  рассмотрел.  Он  отчетливо  видел  белокурого  мальчишку,  с
которым тот боролся, но мальчик, которого имел  в  виду  Армор,  почему-то
ускользал от взгляда, расплывался и исчезал. Непонятно.
   Армор тем временем продолжал говорить:
   - Да, да, представь себе! Такой юный, а  уже  поворачивается  к  Иисусу
спиной. В общем, Элеаноре трудно было  отказаться  от  оберегов  и  прочих
магических штучек. Но она отказалась. Поклялась мне - иначе бы мы  никогда
не поженились.
   В этот момент к ним и подошла Элеанора - нет, эта женщина в самом  деле
красавица, хоть бледнолицые и считают  ее  уродиной.  Она  пришла  забрать
опустевшую корзинку, поэтому услышала последние  слова,  произнесенные  ее
мужем, но виду, будто они  что-то  для  нее  значат,  не  подала.  Правда,
забирая у Лолла-Воссики опустевшую миску, она пристально вгляделась в  его
единственный глаз, как бы спрашивая: "А ты видел эти обереги?"
   Лолла-Воссики улыбнулся ей, улыбнулся самой широкой улыбкой, показывая,
что он вовсе не собирается ничего говорить ее мужу.
   Она недоверчиво улыбнулась в ответ.
   - Тебе понравился обед? - спросила она.
   - Очень пережарено, - ответил Лолла-Воссики. - Вкуса крови нет.
   Глаза ее расширились. Но  Армор  лишь  рассмеялся  и  от  души  хлопнул
Лолла-Воссики по плечу.
   - Вот что значит  цивилизация.  Перестаешь  пить  кровь,  и  это  факт.
Надеюсь, крещение натолкнет тебя  на  путь  истинный  -  сразу  видно,  ты
слишком долго скитался в потемках.
   - Я  подумала...  -  начала  была  Элеанора  и  замолкла,  поглядев  на
набедренную повязку Лолла-Воссики, потом на своего мужа.
   - А, да, мы же говорили об этом вчера вечером. У меня есть старые брюки
и рубашка, которые я больше не ношу, да и  все  равно  Элеанора  мне  шьет
новый сюртук, поэтому я подумал, раз  ты  принял  крещение,  тебе  следует
одеваться как настоящему христианину.
   - Очень жарко, - сказал Лолла-Воссики.
   - Ну да, христиане веруют в скромность платья, Лолла-Воссики.
   Рассмеявшись, Армор снова хлопнул его по плечу.
   - Я принесу одежду чуть позже, - предложила Элеанора.
   Лолла-Воссики счел эту идею весьма глупой. Краснокожие всегда  выглядят
глупо в одежде белого человека. Но ему не хотелось спорить с этими людьми,
потому что они  пытались  стать  ему  друзьями.  А  может  быть,  крещение
все-таки сработает, если он наденет одежды белого человека? Может,  черный
шум наконец уйдет?
   Поэтому он ничего не сказал в ответ. Он лишь снова взглянул  туда,  где
кругами  бегал  беловолосый  мальчик.  "Элвин!   Элли!"   -   кричал   он.
Лолла-Воссики напряг зрение, чтобы рассмотреть того, за кем  он  гоняется.
Он увидел ногу, коснувшуюся земли и поднявшую клуб пыли,  махнувшую  руку,
но самого мальчика не разглядел. Очень странно.
   Элеанора ждала ответа. Но Лолла-Воссики  молчал,  поскольку  с  головой
погрузился в разглядывание мальчика, которого на самом  деле  не  было.  В
конце концов Армор, усмехнувшись, сказал:
   - Принеси одежду, Элеанора. Мы оденем его как  христианина,  и,  может,
завтра он поможет нам в церкви, начнет учиться христианскому делу. Возьмет
в руки пилу, к примеру.
   Последних слов Лолла-Воссики не слышал, иначе тут же без оглядки  удрал
бы в леса. Он видел, что  происходило  с  краснокожими,  которые  начинали
пользоваться инструментами белого человека. Видел,  как  они  отрезали  от
земли по кусочку, по частичке, как поклонялись металлу. Даже ружьям. Начав
использовать для охоты ружье  и  один-единственный  раз  нажав  на  курок,
краснокожий сразу становится наполовину белым; краснокожий может применять
ружье лишь для убийства белого человека - так всегда говорил Такумсе и был
прав. Но Лолла-Воссики не слышал слов Армора насчет пилы, поскольку только
что сделал замечательное  открытие.  Мальчика  он  видел,  когда  закрывал
здоровый глаз. Как того одноглазого медведя в реке. Стоило  снова  открыть
глаз, как появлялся  белокурый  мальчишка-швед,  но  Элвин  Миллер-младший
бесследно пропадал. Закрой глаз, и не останется ничего, кроме черного шума
и полосок зеленой тишины, - но вдруг, прямо посреди, возникает  тот  самый
мальчик, сияющий ярким светом, как будто солнце спрятал в задний кармашек,
и его веселый голос звучит словно музыка.
   Неожиданно исчез и он, оставив за собой непроницаемый черный шум.
   Лолла-Воссики открыл глаз. Перед ним стоял преподобный Троуэр. Армор  и
Элеанора ушли, рабочие вернулись к постройке церкви. Ясно  как  день,  это
Троуэр заставил исчезнуть мальчика. Впрочем, нет, не так уж ясно - теперь,
когда рядом  находился  Троуэр,  Лолла-Воссики  отчетливо  видел  мальчика
здоровым глазом. Как любого другого ребенка.
   - Лолла-Воссики, мне внезапно пришло  на  ум,  что  тебе  следовало  бы
принять  христианское  имя.  Прежде  я  никогда  не  крестил  краснокожих,
поэтому, не подумав, воспользовался твоим нецивилизованным  прозвищем.  Но
теперь тебе придется принять новое имя, имя христианина. Это необязательно
должно быть имя какого-нибудь святого - мы не  паписты,  -  но  ты  обязан
назваться как-нибудь, чтобы доказать свое обращение к Христу.
   Лолла-Воссики согласно кивнул. Он знал, что ему понадобится новое  имя,
если крещение все-таки сработает.  Как  только  он  встретит  зверя  своих
сновидений и вернется домой, он обязательно примет новое имя. Он попытался
объяснить это Троуэру, но бледнолицый священник ничего не понял.  В  конце
концов он ухватил суть, догадавшись, что  Лолла-Воссики  и  сам  не  прочь
взять новое имя и надеется оное вскоре обрести, поэтому сразу успокоился.
   - Кстати, пока мы наедине, - сказал Троуэр, - я хотел спросить,  нельзя
ли мне осмотреть твою голову. Я разрабатываю  некие  новые  категории  для
френологии, науки, недавно появившейся на свет. Вкратце суть ее состоит  в
том, что выдающиеся таланты и способности, залегающие в человеческой душе,
отражаются  -  а  может,  даже  порождаются  -  выпуклостями  и  впадинами
человеческого черепа.
   Лолла-Воссики ни слова не понял из речей Троуэра, поэтому молча кивнул.
Это обычно срабатывало, когда бледнолицые начинали нести  всякую  чушь,  и
Троуэр не стал исключением  из  правил.  Кончилось  все  тем,  что  Троуэр
увлеченно ощупал всю голову Лолла-Воссики, периодически прерываясь,  чтобы
что-то зарисовать или написать  на  клочке  бумаги.  На  протяжении  всего
исследования   священник   беспрестанно    бормотал    себе    под    нос:
"Интересненько", "Ха!" и "Ох уж эти теоретики". Закончив, Троуэр  от  души
поблагодарил Лолла-Воссики:
   - Мистер Воссики, вы оказали неоценимую  помощь  делу  науки.  Вы  есть
живое  доказательство,  что  краснокожий  человек  вовсе  не   обязательно
обладает шишками, символизирующими дикость и каннибализм. Вместо этого  вы
имеете вполне нормальный набор даров и способностей,  свойственных  самому
обычному человеку. Краснокожие не столь разительно  отличаются  от  белого
человека, во всяком случае различия эти не заметны глазу и  фактически  не
поддаются категоризации. По сути дела, ваша голова  демонстрирует,  что  у
вас есть все шансы стать  выдающимся  оратором  и  вы  глубоко  чувствуете
религию. Поэтому  вовсе  не  случайно  вы  оказались  первым  американским
краснокожим, принявшим святые писания из моих рук.  Должен  отметить,  ваш
френологический рельеф весьма напоминает мой собственный.  Короче  говоря,
дорогой мой новообращенный христианин, я не удивлюсь, если вы сами  вскоре
начнете проповедовать.  Проповедовать  многочисленным  толпам  краснокожих
мужчин и женщин, преподнося им понимание Небес. Обдумайте эту перспективу,
мистер Воссики. Если не ошибаюсь, это есть ваше будущее.
   Лолла-Воссики лишь отчасти уловил  суть  напыщенной  речи  Троуэра.  Он
что-то говорил о том, что Лолла-Воссики станет проповедником.  Что-то  там
насчет будущего. Лолла-Воссики попытался извлечь смысл - не получилось.
   К заходу солнца Лолла-Воссики был  одет  в  одежды  белого  человека  и
выглядел как полный дурак. Действие огненной воды давно закончилось, а  он
так и не смог вырваться в лес, чтобы сделать  четыре  целительных  глотка,
поэтому черный шум заполнил все вокруг. Что еще хуже,  ночь  обещала  быть
дождливой, темной, одним  глазом  он  ничего  не  увидит,  а  черный  шум,
охвативший его, помешает найти спрятанный бочонок.
   В результате он шатался больше обычного. Напившись виски, он и то падал
не так часто - сейчас земля качалась и бросалась  из  стороны  в  сторону.
Попытавшись вылезти из-за стола, за которым они вместе с Армором  ужинали,
Лолла-Воссики упал. Элеанора настояла на том, чтобы он провел ночь в доме.
   - Мы же не можем выгнать его ночевать в лес, когда на улице льет дождь,
- сказала она.
   Как бы поддерживая ее, вслед ее словам раздался удар грома, по крышам и
стенам застучали крупные капли. Пока Армор и Троуэр обходили дом, закрывая
ставни,  Элеанора  разложила  кровать  на   кухонном   полу.   Благодарный
Лолла-Воссики заполз в постель, не позаботившись снять неудобные,  режущие
везде брюки и рубашку. Прикрыв глаз,  он  попытался  справиться  с  ноющей
болью внутри головы, болью черного шума, острыми лезвиями  кромсающей  его
мозг на кусочки.
   А они, естественно, решили, что он заснул.
   - По-моему, даже утром он не был так пьян, - сказал Троуэр.
   - Я следил за ним весь день, он ни на минуту не отлучался  с  холма,  -
ответил Армор. - Он просто не мог раздобыть выпивку.
   - Говорят, когда пьяный трезвеет, - заметил Троуэр, - сначала он  ведет
себя так, будто опьянел еще больше, хотя алкоголь из него уже выветрился.
   - Надеюсь, дело именно в этом, - покачал головой Армор.
   - Мне кажется, от  крещения  он  ожидал  нечто  большего,  -  поделился
Троуэр. - Конечно, мысли дикаря понять невозможно, но...
   - Я бы не назвала его дикарем, преподобный Троуэр, - перебила Элеанора.
- По-своему он очень цивилизованный, культурный человек.
   - Точно так же можно назвать цивилизованным бобра, - фыркнул Троуэр.  -
Во всяком случае, по-своему он очень даже окультурен.
   - Я хотела сказать, - продолжала Элеанора,  только  голос  ее  зазвучал
несколько тише, мягче, а значит, она говорила нечто очень важное, весомое,
- я видела, как он читал.
   - Вы имеете в виду, переворачивал страницы, - поправил Троуэр. - Он  не
мог _читать_.
   - Нет. Он именно читал. Он проговаривал слова  про  себя,  и  губы  его
шевелились, - настаивала на своем Элеанора. - В большой  комнате,  где  мы
обслуживаем покупателей, висят разные таблички. Он читал слова.
   - А знаете, ведь это возможно, - вмешался Армор. - Я  точно  знаю,  что
жители Ирраквы читают ничуть не хуже любого белого человека.  Мне  не  раз
приходилось заезжать туда по своим торговым делам, так что могу поклясться
чем угодно, я собственными  глазами  видел,  какие  они  контракты  пишут.
Краснокожий может научиться читать, это факт.
   - Но этот, этот пьяница...
   - Кто знает, кем бы он мог стать, если бы выпивка не  отравила  его?  -
задумчиво произнесла Элеанора.
   Затем они перешли в другую комнату, после  чего  вообще  покинули  дом,
решив проводить Троуэра до хижины, в которой он жил. Дождь мог  усилиться,
и тогда священнику пришлось бы ночевать здесь.
   Оставшись один, Лолла-Воссики попытался разобраться  в  случившемся  за
день. Крещение не пробудило его от сна. Как  не  пробудили  одежды  белого
человека.  Может,  Элеанора  была  права,  ему  стоит  провести  ночь  без
спиртного, и тогда все закончится. Боль сводила его с ума, гоня сон прочь.
   Но все равно, что бы ни случилось, он знал - зверь сновидения ждет  его
где-то поблизости. Белое сияние окутывало его как туман;  этот  город  был
тем самым местом, где Лолла-Воссики суждено было проснуться.  Может  быть,
если бы он не пошел сегодня на холм, если бы  немного  побродил  по  лесам
вокруг Церкви Вигора, зверь сновидения сам бы нашел его.
   Одно несомненно. Больше ни одной ночи он не  проведет  без  виски.  Тем
более что у него имеется бочонок, спрятанный в  развилке  дерева,  который
может прогнать черный шум и подарить желанный сон.


   Лолла-Воссики исходил все леса в округе. Он видел  множество  животных,
но все до единого бежали от него; черный шум и огненная вода захватили его
целиком, поэтому он не принадлежал земле, и  животные  пугались  его,  как
бледнолицего.
   От разочарования он стал  больше  пить,  хотя  знал,  что  виски  скоро
кончится. Он все реже заходил в лес и все чаще появлялся  на  тропинках  и
дорогах белого человека, бродя по окрестным фермам. Некоторые женщины  при
его появлении кричали и убегали, уносили младенцев и уводили детей в  лес.
Другие наставляли на него ружья, приказывая убираться.  Кое-кто  кормил  и
разговаривал с ним об Иисусе Христе. В конце концов Армор посоветовал  ему
не соваться днем на фермы, когда мужчины трудятся на постройке церкви.
   Лолла-Воссики потерял всякую надежду. Он знал, зверь сновидения близко,
но он никак не мог отыскать его. Он не ходил в лес,  потому  что  животные
бежали от него, а сам он постоянно, все чаще и чаще, спотыкался и падал, -
испугавшись, что может сломать ногу и умереть от  голода,  поскольку  даже
самые маленькие зверушки не откликнутся на его  зов,  он  вообще  перестал
ходить в чащобу. Заглядывать на фермы ему тоже было  запрещено,  поскольку
мужчины сердились на него. Поэтому круглыми днями он лежал на  лугу,  спал
пьяным сном или строил всякие планы, которые помогли бы ему  справиться  с
болью черного шума.
   Иногда у него хватало сил, чтобы подняться на  холм  и  понаблюдать  за
мужчинами, работающими на строительстве церкви. Каждый раз, когда  он  там
появлялся,  кто-нибудь   обязательно   кричал:   "Вот   идет   краснокожий
христианин", - и в дружном смехе, следовавшем за словами, звучали злоба  и
издевка.
   В тот день, когда упала кровельная балка, его не было в церкви. Он спал
на лужайке неподалеку от дома Армора, когда до его  ушей  донесся  громкий
треск. Подпрыгнув, он сразу  проснулся,  и  черный  шум  накатил  на  него
глубокой волной - хотя утром  Лолла-Воссики  выпил  аж  восемь  глотков  и
должен был оставаться пьяным по  меньшей  мере  до  сумерек.  Он  валялся,
схватившись руками за голову, когда со строительства  начали  возвращаться
рассерженные и  ругающиеся  мужчины,  обсуждающие  странное  происшествие,
случившееся днем.
   - Что произошло? - спросил у них Лолла-Воссики.  Ему  непременно  нужно
было узнать, что там случилось. Черный шум ревел у него в голове, разрывая
мозг на кусочки, - подобной боли Лолла-Воссики  никогда  не  испытывал.  -
Убили кого-то? - Черный шум  обычно  следовал  за  ружейным  выстрелом.  -
Бледнолицый Убийца Гаррисон пристрелил кого-то?
   Сначала  на  него  не  обращали  внимания,  поскольку  думали,  что  он
мертвецки пьян. Но наконец один из рабочих откликнулся  на  его  отчаянные
призывы и рассказал, что сегодня произошло в церкви.
   Они уже поставили на место  первую  из  кровельных  балок,  на  которые
должна была  лечь  крыша,  когда  подпорка,  поддерживающая  ее,  внезапно
треснула и подбросила огромное бревно в воздух.
   - Она так и полетела вниз,  словно  пята  Господа  Бога,  ступающая  на
землю, и как ты думаешь, кому она свалилась на голову?  Маленькому  Элвину
Миллеру, сынишке Эла Миллера, который оказался  прямо  под  ней.  Ну  все,
подумали мы, конец парню. Балка со всей мочи грохнулась об пол, вот  ты  и
подумал, будто из ружья выстрелили. А дальше  -  дальше  ты  не  поверишь.
Глядим, балка-то сломалась ровно пополам, прямо в  том  месте,  где  стоял
Элвин. И, сломавшись, упала по обе стороны от него, не тронув даже волоска
на его голове.
   -  Есть  что-то  странное  в  этом  мальчишке,  -   заключил   приятель
рассказчика, стоявший рядом.
   - Да чего здесь думать, ангел-хранитель его бережет,  -  встрял  другой
рабочий.
   Элвин-младший. Мальчик, которого здоровый глаз Лолла-Воссики не видит.
   В церкви уже никого не было, когда  Лолла-Воссики  добрался  до  холма.
Рухнувшую балку убрали, мусор вымели, так что и следа от  происшествия  не
осталось. Но Лолла-Воссики смотрел не глазом. Еще не успев приблизиться  к
церкви, он почувствовал что-то необычное. Ощутил некий водоворот, по краям
он был едва заметен, но усиливался с каждым шагом. Водоворот сияния, и чем
ближе Лолла-Воссики подходил, тем слабее становился черный шум. Наконец он
ступил на пол церкви, туда, где стоял мальчик. Откуда Лолла-Воссики узнал,
где находился в тот момент Элвин? Просто черный шум практически пропал. Не
совсем, конечно, отголоски боли еще остались, но сквозь нее  Лолла-Воссики
вновь почувствовал зеленую землю - чуть-чуть, не так, как раньше,  но  все
равно почувствовал. Под полом кипела жизнь крошечных  существ,  в  луговой
траве неподалеку затаилась белочка - пьяным ли, трезвым, но такого  он  не
ощущал многие годы, с тех самых пор, как  ружейный  выстрел  черным  шумом
ворвался в его голову.
   Лолла-Воссики обернулся по сторонам  -  ничего,  пустые  стены  церкви.
Тогда он закрыл здоровый глаз. И увидел водоворот,  вихрь,  белое  сияние,
кружащее вокруг и гонящее черный шум прочь. Его сновидение подошло к концу
- он понял это, стоило только закрыть глаз. Перед ним простиралась сияющая
тропинка, целая дорога, сверкающая, как небо в полдень, рассыпающая  лучи,
словно заснеженный луг под ясным солнцем. Он уже  видел,  куда  ведет  эта
тропинка. Вверх по холму, переваливает на другую сторону, снова взбирается
на холм и заканчивается у дома, стоящего на берегу полноводного  ручья.  У
дома, где живет  бледнолицый  мальчик,  которого  обыкновенным  глазом  не
увидишь.


   Теперь, когда черный шум  отступил,  он  снова  двигался  бесшумно.  Он
сделал вокруг дома круг, еще и еще один. Никто  его  не  услышал.  Изнутри
доносились смех, вопли и крики. Счастливые дети ругались и ссорились  друг
с другом. Строгие голоса родителей. Если б не различие  в  языках,  он  бы
подумал, что находится в родной деревне. Посреди братьев и  сестер,  вновь
вернувшись в радостные дни, когда отец его был еще жив.
   Бледнолицый человек, Элвин Миллер, вышел из дома и направился в отхожее
место. Чуть спустя  появился  мальчик  и  быстрым  шагом,  словно  чего-то
боялся, пересек двор. Прикрикнул на закрытую дверь. Сейчас, когда глаз был
открыт, Лолла-Воссики видел только, что кто-то переминается с ноги на ногу
рядом с отхожим местом и кричит. Но только он закрыл глаз,  как  лучащийся
ярким сиянием мальчик появился вновь, и  голос  его  музыкой  разнесся  по
ферме, словно птичья песенка над речной гладью, хоть  слова  этой  песенки
были глупы - слова самого обычного ребенка:
   - Если ты сейчас не выйдешь, я наделаю прямо перед дверью, тогда-то  ты
попляшешь, вляпавшись прямо в мои дела!
   Тишина. Лицо  мальчика  обеспокоенно  вытянулось,  и  он  стукнул  себя
кулаком по лбу, как бы говоря: "Дурак, дурак, дурак". Элвин-младший поднял
голову, посмотрев куда-то вверх; открыв глаз, Лолла-Воссики увидел, что из
отхожего места вышел отец и что-то говорит мальчику.
   Пристыженный Элвин ответил ему. Отец переспросил.  Лолла-Воссики  снова
закрыл глаз.
   - Да, сэр, - сказал мальчик.
   Наверное, опять заговорил отец,  только  теперь  Лолла-Воссики  уже  не
слышал его.
   - Извини, пап.
   Затем отец, должно быть,  ушел,  потому  что  маленький  Элвин  тут  же
скрылся в сарайчике, бормоча что-то себе под нос, чтобы никто не  услышал.
Но Лолла-Воссики слышал все, что он сказал.
   - Построил бы еще один туалет, все бы было нормально.
   Лолла-Воссики рассмеялся. Глупый мальчик, глупый отец, так  похожие  на
остальных мальчишек и отцов.
   Мальчик закончил дела и направился обратно в дом.
   "Я здесь, - молча окликнул  Лолла-Воссики.  -  Я  следовал  за  сияющей
тропой, я пришел сюда, увидел глупости, творимые бледнолицыми, но  где  же
ты, зверь моих сновидений?"
   Слепящее сияние пропало внутри дома, поднявшись по ступенькам вслед  за
мальчиком. Но для Лолла-Воссики стены не преграда. Он видел, как осторожно
ступает мальчик, как ищет взглядом воображаемого  врага,  ждет  нападения.
Добравшись до спальни, он стремительно нырнул внутрь  комнаты,  быстренько
прикрыв за собой дверь. Лолла-Воссики настолько  ясно  видел  Элвина,  что
практически читал его мысли. "Наверное, это потому, - подумал  он,  -  что
сон мой близится к концу и скоро последует пробуждение". Он и в самом деле
слышал мысли мальчика, испытывая то  же,  что  и  он.  Оказывается,  Элвин
боялся сестер. Глупый спор, начавшийся с насмешек, превратился в настоящую
войну - и теперь Элвин боялся мести сестер.
   Которая не замедлила осуществиться, когда он скинул одежду и натянул на
голову ночную рубашку. "Кто-то укусил меня! Насекомые, - в панике  подумал
мальчик. - Пауки, скорпионы, ядовитые змеи!" Он отбросил рубашку в сторону
и принялся хлопать руками по телу, всхлипывая от боли, изумления, страха.
   Но Лолла-Воссики слышал  зеленую  тишину,  а  поэтому  знал  -  никаких
насекомых там нет и в помине. Ни на теле мальчика, ни в  рубашке.  Хотя  в
комнате жило  множество  маленьких  существ.  Крошечная  жизнь,  крошечные
животные. Тараканы - целые сотни их гнездились в щелях стен и пола.
   Однако тараканы жили не везде. Только в  комнате  Элвина-младшего.  Все
доходного насекомые обитали в его спальне.
   И дело  здесь  не  во  вражде.  Тараканы  слишком  малы,  чтобы  питать
ненависть к кому-либо. Этим маленьким существам знакомы всего три чувства.
Страх, голод и - чувство земли. Вера в  то,  каков  должен  быть  порядок.
Неужели  мальчик  кормит  их?  Нет,  они  явились  к   нему   за   другим.
Лолла-Воссики никогда  бы  не  поверил,  если  бы  не  сам  ощутил  это  в
тараканах. Мальчик каким-то  образом  призвал  их.  Этот  мальчик  обладал
чувством земли -  во  всяком  случае,  он  сумел  позвать  этих  крошечных
существ.
   Но зачем? Кому нужны тараканы? Хотя он всего лишь мальчишка. Вряд ли он
руководствовался каким-то здравым смыслом. Он просто наслаждался тем,  что
маленькая жизнь откликается на  первый  его  зов.  Краснокожим  мальчишкам
также знакомо это чувство, но они учились  ему  рядом  с  отцом,  рядом  с
братом, на своей первой охоте. Надо встать на колени и  молча  воззвать  к
жизни, которую вознамерился взять, спросить, пришло  ли  должное  время  и
желает ли  животное  умереть,  чтобы  наполнить  тебя  силой.  "Ты  готово
умереть?" - вопрошал  краснокожий  юноша.  Дав  согласие,  животное  сразу
появлялось.
   Вот что сделал этот мальчик. Впрочем, все оказалось не так  просто.  Он
позвал насекомых не ради своей нужды, потому что он ни в чем не  нуждался.
Он просто заботился о них. Защищал, заключив с ними  подобие  договора.  В
комнате были места, куда тараканам было запрещено забираться. Например,  в
кровать Элвина. В колыбельку его младшего брата Кэлвина. В одежду  Элвина,
сложенную на табуретке. А в ответ Элвин не убивал их. В  этой  комнате  им
ничего не грозило. Это было их убежище, их заповедник.  Какая  глупость  -
мальчишка играется с вещами, которых не понимает!
   И вместе с тем чудо из чудес - этот бледнолицый сотворил  нечто  такое,
на что никогда не способен был краснокожий.  Мог  ли  краснокожий  сказать
медведю: "Приди и живи со мной, а я буду  тебя  защищать"?  И  поверил  бы
медведь  его  словам?  Неудивительно,  что  Элвин  так  сиял.  Глупый  дар
бледнолицего Рвача и могущественные живые обереги женщины  Элеаноры  ни  в
какое сравнение не шли с возможностями Элвина. Даже краснокожий человек не
мог полностью влиться в образ земли. Хотя Элвина это  вовсе  не  заботило.
Сама земля вливалась в его образ. Захотел он, чтобы тараканы жили  так,  а
не иначе, захотел заключить с ними  договор,  и  земля  перестроилась  под
него. Элвин-младший, распоряжаясь крошечными созданиями, отдавал  приказы,
и земля подчинялась.
   Понимал ли мальчик, что за чудо он сотворил?
   Нет,  даже  представления  не  имел.  Да  и  откуда  ему  было   знать?
Бледнолицые никогда не понимали землю.
   И теперь, не понимая, что творит, Элвин-младший  уничтожал  то  хрупкое
равновесие, которого ему удалось  достичь.  Насекомые,  кусающие  его,  на
проверку  оказались  металлическими  булавками,  которых  напихали  ему  в
рубашку зловредные сестры. Он отчетливо слышал их хихиканье за стенкой. Он
страшно перепугался, поэтому теперь его  одолевал  гнев.  Надо  непременно
поквитаться, рассчитаться  с  ними.  Его  детская  ярость  была  настолько
сильна, что отчасти передалась Лолла-Воссики. Элвин ведь не сделал  ничего
особенного, а они в ответ перепугали его до смерти, до крови истыкали его.
Надо отплатить им той же монетой, так напугать их...
   Элвин-младший сидел на краешке кровати и, вытаскивая из ночной  рубашки
иголки, сердито втыкал их в уголок  подушки  -  бледнолицые  всегда  очень
аккуратно обращаются со своими бесполезными металлическими  инструментами,
даже с такими маленькими и незначительными. Внезапно его  взгляд  упал  на
бегающих по стенам, снующих в половых щелях  тараканов,  и  в  голове  его
созрел план мести.
   Лолла-Воссики чувствовал, как на свет рождается коварный план отмщения.
Элвин опустился на пол и тихонько заговорил с тараканами. Поскольку он был
еще маленьким мальчиком, да к тому  же  бледнолицым,  и  некому  было  его
научить, Элвин считал,  что  с  тараканами  нужно  говорить  вслух,  будто
насекомые каким-то образом могли понять человеческий язык. Впрочем,  таков
был здесь порядок вещей, таким он представлял себе мир.
   И он солгал им. "Голод, - сказал он. -  А  в  другой  комнате  еда".  И
показал им эту еду, чтобы они проникли  сквозь  стены  в  комнату  сестер,
залезли к ним в кровати и принялись ползать по  их  телам.  Если  тараканы
поспешат,  им  всем  хватит  еды,  доброй,  вкусной  еды.  Он  солгал,   и
Лолла-Воссики захотелось закричать, чтобы он не делал этого.
   Когда краснокожий, опустившись на колени, призывал жертву, в которой на
самом деле не нуждался, животное сразу различало его ложь и не  приходило.
Ложь отрезала краснокожего от земли, она ослепляла его и лишала  на  время
слуха. Но этот бледнолицый мальчишка лгал  с  такой  силой  и  мощью,  что
крошечные умишки тараканов поверили ему. И насекомые со всех ног бросились
в соседнюю комнату, сотнями, тысячами исчезая под стенами.
   Элвин-младший что-то  услышал  и  расплылся  в  довольной  ухмылке.  Но
Лолла-Воссики овладел гнев. Он даже открыл глаз, чтобы не видеть торжества
Элвина-младшего, чья месть успешно  свершилась.  До  его  слуха  донеслись
панические вопли сестер, на которых накинулась армия тараканов. В  комнату
вбежали родители  и  братья.  Принялись  топтать.  Давить,  бить,  убивать
тараканов. Лолла-Воссики закрыл глаз и ощутил смерть  насекомых  -  каждая
угасшая жизнь жалила его будто иголкой. Прошло немало времени с  тех  пор,
как черный шум одним-единственным убийством затмил все остальные смерти, и
Лолла-Воссики успел забыть те ощущения,  которые  приходят,  когда  вокруг
умирают крошечные существа.
   К примеру, пчелы.
   Тараканы  -  это  бесполезные   животные;   они   питаются   объедками,
отвратительно шуршат в щелях и мерзко ползают по коже. Но вместе с тем они
часть земли, часть жизни, часть зеленой тишины, а их  смерть  -  это  злой
шум, поднятый бессмысленным убийством. Они уверовали в ложь и погибли.
   "Вот зачем я сюда пришел,  -  внезапно  понял  Лолла-Воссики.  -  Земля
привела  меня  сюда,  ибо  знала,  что  мальчик  этот   обладает   великим
могуществом, знала, что некому научить его пользоваться данной ему  силой,
некому научить его прислушиваться к нуждам земли, прежде  чем  менять  ее.
Некому научить его быть краснокожим, а не бледнолицым.
   Я явился сюда не затем,  чтобы  отыскать  своего  зверя  сновидения,  а
затем, чтобы стать этим зверем для мальчика".
   Шум  успокоился.   Сестры,   братья,   родители   вернулись   ко   сну.
Лолла-Воссики, цепляясь пальцами за щели в бревнах, полез вверх  по  стене
дома.  Глаз  его  был  закрыт  -  он  не  надеялся  на  собственные  силы,
предоставив  земле  вести  его.  Ставни   спальни   были   распахнуты,   и
Лолла-Воссики, оперевшись локтями о подоконник, заглянул в комнату.
   Сначала он обозрел ее здоровым  глазом.  Увидел  кровать,  табуретку  с
лежащей на ней аккуратно сложенной одеждой и колыбельку, стоящую  напротив
кровати. Окно находилось прямо посредине между кроватью и  колыбелькой.  В
постели  виднелась  какая-то  выпуклость,   формой   напоминающая   тельце
маленького мальчика.
   Лолла-Воссики снова прикрыл глаз. Элвин лежал на кровати. Лолла-Воссики
почувствовал охватившую мальчика дрожь возбуждения. Он так боялся, что его
поймают, так радовался  своей  победе,  что  теперь,  с  трудом  сдерживая
рвущийся наружу смех, никак не мог успокоиться.
   Снова открыв глаз, Лолла-Воссики взобрался  на  подоконник  и  тихонько
спрыгнул на пол. Он ожидал, что Элвин заметит его,  закричит,  но  мальчик
неподвижно лежал на постели, так и не издав ни звука.
   Когда здоровый глаз Лолла-Воссики был открыт,  мальчик  не  видел  его,
точно так же, как краснокожий не видел Элвина. Вот он, конец долгого  сна.
Лолла-Воссики должен был  стать  зверем  сновидения  для  этого  мальчика.
Лолла-Воссики должен подарить  мальчику  откровения,  а  малыш  так  и  не
поймет, что его зверем  стал  поклоняющийся  виски  краснокожий  с  пустой
глазницей.
   Какое видение показать ему?
   Лолла-Воссики сунул руку за пояс брюк  белого  человека,  под  которыми
по-прежнему была надета набедренная  повязка,  и  вытащил  из  ножен  нож.
Подняв руки над головой и сжимая в одной из них острый клинок,  он  закрыл
свой глаз.
   Мальчик так и не  увидел  Лолла-Воссики  -  глаза  малыша  были  плотно
зажмурены. Поэтому  Лолла-Воссики  собрал  воедино  окружающее  его  белое
сияние и притягивал свет, пока яркие лучи полностью не пропитали его тело.
Теперь свет исходил от его кожи, так  что  он  порвал  на  груди  рубашку,
подаренную ему бледнолицыми, и снова воздел руки. Заметив сквозь сомкнутые
веки непонятное мерцание, мальчик открыл глаза.
   Лолла-Воссики ощутил ужас, пронизавший мальчика при виде явившегося ему
страшного призрака, - перед ним стоял ярко сияющий одноглазый краснокожий,
сжимающий в руке острый нож. Но  Лолла-Воссики  не  хотел,  чтобы  мальчик
боялся. Человек не должен страшиться зверя своих  сновидений.  Поэтому  он
послал свет навстречу Элвину, чтобы обнять его, прижать к себе, и свет тот
нес слова успокоения, уговаривая мальчика не бояться.
   Мальчуган немножко расслабился. Заворочавшись в своей постели, он  сел,
прислонившись спиной к стене.
   Пришло время пробудить мальчика  от  сна  длиною  в  жизнь.  Но  откуда
Лолла-Воссики  может  знать,  как  это  делается?  Ни  один  человек,   ни
бледнолицый, ни краснокожий, еще не становился зверем  сновидений  другого
человека. Однако он откуда-то знал, что надо делать.  Что  нужно  показать
мальчику, какими чувствами его наполнить. Решение, пришедшее Лолла-Воссики
на ум, показалось ему правильным, и он последовал призыву.
   Прижав к ладони сияющий нож, Лолла-Воссики с  силой  нажал  на  лезвие.
Разрез получился глубоким, и кровь ручьем  хлынула  из  раны,  побежав  по
запястью и пропитав насквозь рукав. Вскоре ее капли закапали на пол.
   Боль не заставила себя ждать, появившись мгновением спустя. Собрав ее и
превратив в картинку, Лолла-Воссики проник в разум Элвина,  показывая  ему
комнату сестер глазами маленького, слабого существа. Оно мчалось  со  всех
лап, его мучил голод, страшный голод, оно искало пищу, оно  было  уверено,
что еда где-то рядом - мягкие тела  обещали  вечное  наслаждение,  значит,
надо карабкаться туда, искать еду там. Но в  воздух  взметнулись  огромные
руки, смахивая крошечное создание на пол. А  затем  мир  сотрясли  тяжелые
шаги какого-то великана, и наползшая тень сменилась агонией смерти.
   Это повторялось снова и снова.  Терзаемые  голодом  маленькие  существа
бежали, спешили, верили, но их предали, послали на верную смерть.
   Многие пережили побоище, и выжившие тараканы не  оглядываясь  бросились
улепетывать прочь, уносить лапы. Комната сестер - это обитель смерти,  да,
и они бежали оттуда. Но уж лучше остаться здесь и принять  смерть,  нежели
вернуться в ту, другую комнату, в комнату, где гнездилась  ложь.  Все  это
выражалось не словами, слов в жизни маленьких существ не было, как не было
связных образов, которые люди привыкли  называть  мыслями.  Да,  смерть  -
ужасная штука, из комнаты пришлось спасаться бегством, но в другой комнате
поселилось нечто более страшное, чем смерть, - там мир сошел  с  ума,  там
теперь могло произойти все на свете, там ничему  нельзя  верить,  ибо  все
стало обманом. Ужаснейшее место. Самое страшное место во всем мире.
   Лолла-Воссики закончил видение. Мальчик, прижав к глазам ладони, громко
плакал. Лолла-Воссики никогда раньше не видел, чтобы человек так  терзался
муками  раскаяния;  видение,  которое   послал   мальчику   Лолла-Воссики,
подействовало намного сильнее, чем он ожидал. "Я жестокий, злой  зверь,  -
подумал Лолла-Воссики. - Он  пожалеет,  что  я  разбудил  его".  Устрашась
собственного могущества, Лолла-Воссики открыл глаз.
   Мальчик сразу исчез, и Лолла-Воссики понял, что в  глазах  мальчика  он
тоже сейчас исчез. "Что дальше? - подумал он. -  Неужели  я  пришел  сюда,
чтобы свести этого малыша с ума?  Чтобы  подарить  ему  нечто  похожее  на
терзающий меня черный шум?"
   Насколько он мог судить по  трясущейся  кровати,  движениям  простыней,
мальчик все еще плакал. Лолла-Воссики закрыл глаз и снова послал  мальчику
свет. "Успокойся, не плачь".
   Рыдания Элвина постепенно стали затихать. Подняв голову, он взглянул на
Лолла-Воссики, который по-прежнему стоял  перед  ним,  сияя  ослепительным
светом.
   Лолла-Воссики не знал, что и сказать. Пока он в нерешительности молчал,
заговорил Элвин.
   - Извините, я больше никогда не буду, я... - мямлил и лепетал он.
   Тогда Лолла-Воссики послал ему еще одну волну  света,  чтобы  прояснить
его глаза. Этот свет, достигнув мальчика, превратился  в  вопрос:  "В  чем
именно ты раскаиваешься?"
   Элвин не мог ответить, поскольку сам не знал. Что он  такого  натворил?
Послал на смерть тараканов?
   Он взглянул на Сияющего Человека и увидел  краснокожего,  вставшего  на
колени перед оленем, призывая того прийти и умереть. И олень, весь  дрожа,
пришел, его большие глаза отражали страх. Краснокожий выпустил стрелу,  и,
воткнувшись в бок животного, она затрепетала. Ноги оленя  подогнулись.  Он
упал. Смерть и убийство - всего лишь часть  жизнь,  поэтому  его  греха  в
смерти тараканов не было.
   Но,  может,  причина  крылась  в  силе,  которой  он  обладал?  В  даре
управления вещами, которые он мог сломать в нужном  месте  или,  наоборот,
починить без клея и гвоздей, да так, что держаться они  будут  всю  жизнь?
Ведь он мог заставить вещи поступать, как хочется ему, становиться такими,
какими он их видит. В этом причина?
   Снова он поднял глаза на Сияющего Человека,  но  теперь  увидел  самого
себя, прижавшего руки к камню, и камень таял, как масло, под его ладонями.
Камень изначально  возник  таким,  каким  пожелал  увидеть  его  Элвин,  -
отделился от горного склона и скатился  вниз,  совершенный  шар,  идеально
ровная сфера, которая вдруг принялась расти и расти, пока не  приняла  вид
огромного мира, созданного руками маленького мальчика.  На  нем  появились
деревья,  пробилась  трава,  по  нему,  внутри  него,  над  ним  побежали,
запрыгали, залетали, заплавали, заползали всевозможные  животные.  То  был
каменный шарик, сотворенный Элвином. И эта сила, правильно использованная,
не ужасала, а приводила в восхищенный трепет.
   "Но если убийство и мой дар тут ни при чем, что же я сделал не так?"
   На этот раз Сияющий Человек ничего ему не показал. На этот раз Элвин не
увидел вспышки света и видение ему не явилось. На этот раз он  должен  был
дать ответ сам. Он тяготился собственной  глупостью,  тяготился  тем,  что
никак не может понять, как вдруг ответ пришел.
   Его вина заключалась  в  том,  что  он  сделал  это  ради  собственного
удовольствия. Тараканы подумали, что он заботится о них, а на  самом  деле
он преследовал собственные цели, ничего  больше.  Он  навредил  тараканам,
своим сестрам - все пострадали по его вине, а  почему?  Потому  что  Элвин
Миллер-младший разозлился и захотел _поквитаться_...
   Из переливающегося глаза Сияющего  Человека  вырвался  огонь  и  ударил
Элвина в самое сердце.
   - Я никогда не воспользуюсь своим  даром  ради  собственной  выгоды,  -
пробормотал Элвин-младший.
   Стоило этим словам слететь с губ, как он почувствовал, что  сердце  его
охватил огонь, пылающий и жгущий изнутри. А Сияющий Человек снова исчез.
   Лолла-Воссики задыхался, голова его кружилась. Он чувствовал  слабость,
неизмеримую усталость. Он понятия не имел, о чем думал мальчик. Он  только
знал, какие видения посылать, а в конце  ему  нужно  было  просто  стоять,
стоять и ничего не делать. Именно так он и поступил, он стоял и ждал, пока
из его глаза вдруг не вырвалась сильная вспышка  огня,  пронзившая  сердце
мальчика.
   Но что теперь? Он дважды закрывал глаз и являлся мальчику. Его  мучения
закончились? Однако он знал, что это еще не конец.
   В третий раз Лолла-Воссики закрыл глаз и  увидел,  что  теперь  мальчик
сияет куда ярче, чем сиял когда-то он, что свет перешел от него к ребенку.
И тогда он понял - да, он стал зверем сновидения для мальчика, но  и  этот
мальчик в свою очередь был его зверем.  Для  Лолла-Воссики  настало  время
пробудиться от сна.
   Он сделал три шага и опустился рядом с кроватью  на  колени,  его  лицо
приблизилось  к  маленькому,  испуганному  лицу  мальчика,  которое  сияло
настолько ярко, что Лолла-Воссики  не  мог  различить,  кто  перед  ним  -
мальчик или муж. "Что мне нужно от него? Зачем я здесь? Что он  может  мне
дать, этот могущественный ребенок?"
   -  Расставь  все  по  своим  местам.  Верни  целостность,  -  прошептал
Лолла-Воссики на своем родном языке, на языке племени тони.
   Понял ли его мальчик?  Элвин  поднял  руку,  осторожно  протянул  ее  и
дотронулся до щеки Лолла-Воссики, прямо под выбитым глазом. Затем  положил
палец на мертвое веко краснокожего.
   Воздух затрещал, посыпались искры. От неожиданности мальчик вскрикнул и
отдернул руку. Но Лолла-Воссики уже  не  видел  его,  потому  что  мальчик
неожиданно пропал. Впрочем,  Лолла-Воссики  не  интересовало  то,  что  он
сейчас видит, ибо его поразило то, что он _ощущает_. Невероятно.
   Тишина. Зеленая тишина. Черный шум ушел, исчез навсегда. Чувство  земли
вновь вернулось к нему, и древняя рана исцелилась.
   С трудом переводя дыхание,  Лолла-Воссики  стоял  на  коленях  -  земля
вернулась к нему, и теперь  он  чувствовал  ее  как  раньше.  Столько  лет
прошло, он уже забыл, насколько это здорово видеть во  всех  направлениях,
слышать  дыхание  каждого  животного,  обонять  аромат  каждого  растения.
Человек, который находится на грани смерти от жажды, чье горло пересохло и
в рот которого вдруг попадает струйка холодной, освежающей воды, не  может
глотать, не может дышать. Он ждал ее,  мечтал  о  ней,  но  она  появилась
слишком внезапно, поэтому он не может удержать ее,  не  может  насладиться
ею...
   - Не получилось, - прошептал мальчик. - Прости меня.
   Лолла-Воссики открыл  здоровый  глаз  и  впервые  увидел  мальчика  как
обыкновенного  человека.   Элвин   смотрел   на   его   пустую   глазницу.
Лолла-Воссики сначала ничего не понял -  он  поднял  руку,  дотронулся  до
дряблого века. Пусто. И вдруг до  него  дошло.  Мальчик  счел,  что  нужно
излечить его искалеченный глаз. "Нет, нет, не  расстраивайся,  ты  излечил
меня от более глубокой раны -  что  мне  эта  жалкая  царапина?  Зрения  я
никогда не терял; меня покинуло чувство земли, а ты вернул его мне".
   Он хотел крикнуть это мальчику,  крикнуть  во  весь  голос,  запеть  от
радости. Но чувства, которые его переполняли, были слишком  сильны.  Слова
не шли на язык. Он даже не мог послать ему видение,  потому  что  они  оба
пробудились. Сон закончился. Они стали друг другу зверем сновидения.
   Лолла-Воссики  схватил  мальчика  обеими  руками  и  притянул  к  себе,
поцеловав в лоб, нежно и крепко, как отец - сына, как брат  -  брата,  как
друг - друга за день до смерти. Затем подбежал к  окну,  перемахнул  через
подоконник и упал на землю. Земля  спружинила  под  его  ногами,  как  под
ногами самого настоящего краснокожего, чего не случалось с ним много  лет;
трава стелилась под ним; кусты раздвигали свои ветви; листья  поднимались,
когда он несся сквозь чащу. И тогда он действительно дал волю  чувствам  -
закричал, запел, и ему было все равно, услышит  его  кто-нибудь  или  нет.
Животные не бежали от него, как это было раньше; наоборот, они шли,  чтобы
послушать его песню. Певчие птички проснулись, чтобы подпеть ему; из  леса
выпрыгнул олень и помчался с ним бок о  бок  через  луг,  подставляя  свою
спину под руку Лолла-Воссики.
   Он бежал, пока у него не перехватило дыхание, и за все это время он  не
встретил ни единого врага, не почувствовал ни единого укола боли;  к  нему
вернулась прежняя целостность, он снова стал человеком. Он остановился  на
берегу Воббской реки, рядом с устьем Типпи-Каноэ. Хватая ртом  воздух,  он
хохотал.
   Только тогда он обнаружил,  что  из  его  руки  капает  кровь.  Разрез,
который он сделал, чтобы продемонстрировать  бледнолицему  мальчику  боль,
по-прежнему кровоточил.  Штаны  и  рубашка  насквозь  пропитались  кровью.
"Одежда белого человека! Не нужна ты мне больше". Он содрал ее и швырнул в
реку.
   Странная вещь произошла. Одежда  упала  на  поверхность  воды,  как  на
землю. Она не тонула, ее не уносило течением.
   Как такое может быть? Неужели сон не кончился? Может, он еще не  совсем
проснулся?
   Лолла-Воссики закрыл глаз.
   И сразу увидел  нечто  ужасное,  настолько  ужасное,  что  закричал  от
страха. Закрыв глаз, он снова увидел черный шум, огромное полотно  черного
шума, твердое, замерзшее. Это была река. Это была вода. Она  была  сделана
из смерти.
   Он открыл глаз, и черный шум опять превратился в обычную  воду,  только
одежда лежала на прежнем месте.
   Тогда он мертвой глазницей посмотрел туда, куда бросил штаны и рубашку.
По черной поверхности растекался свет. Он  кружился,  сиял,  ослеплял.  То
сияла его собственная кровь.
   Теперь он видел, что  черный  шум  на  самом  деле  представляет  собой
пустоту, ничто. Это место, где заканчивается земля и  начинается  пустота,
край мира. Но его кровь, искорками протянувшаяся  по  поверхности  черного
шума, мостиком перекинулась через безбрежное ничто. Лолла-Воссики встал на
колени и окровавленной рукой коснулся воды.
   Она была упругой, теплой и упругой. Пролившаяся кровь создала небольшую
платформу. Он переполз на нее. Она оказалась гладкой и твердой - прямо как
лед, только от нее веяло теплом, дружелюбием.
   Он открыл глаз. Вновь появилась река, но вода под ним осталась твердой.
Там, где ее касалась кровь, водная стихия мигом затвердевала.
   Он подполз к месту, где лежала одежда,  и  принялся  толкать  ее  перед
собой. Добравшись до середины реки, он пополз к другому  берегу,  оставляя
за собой тоненький, мерцающий мостик крови.
   Он творил невозможное.  Мальчик  не  просто  исцелил  его.  Он  изменил
порядок вещей. Это было пугающе прекрасно. Лолла-Воссики взглянул в  воду,
текущую между  его  рук.  На  него  смотрело  его  собственное  одноглазое
отражение. Тогда он закрыл  здоровый  глаз,  и  ему  явилось  совсем  иное
видение.
   В этом видении он стоял  на  поляне,  обращаясь  к  сотням,  к  тысячам
краснокожих, собравшихся со  всех  концов  страны  из  разных  племен.  Он
увидел, как они строят из деревьев город - тысячи, десятки  тысяч  сильных
мужчин и женщин, освободившихся  от  огненной  воды  белого  человека,  от
ненависти белого человека. В видении они обращались к нему как к  Пророку,
но он отрицал свой пророческий дар. Он был  всего  лишь  дверью,  открытой
дверью. "Шагните сквозь нее, - призывал он,  -  и  обретите  силу.  Единый
народ, единая земля".
   Дверь. Тенскватава.
   Внезапно ему явилось лицо матери, и она назвала его. "Тенскватава.  Это
твое имя теперь, ибо спящий пробудился".
   Той ночью, вглядываясь в затвердевшие воды  Воббской  реки,  он  увидел
много разного. Ему открылось столько, что даже не  описать;  за  один  час
перед ним пролетела  вся  история  этой  земли,  жизнь  каждого  человека,
когда-либо ступавшего на нее, белого, краснокожего или черного.  Он  видел
начало, он видел конец. Великие войны представали  его  взгляду,  страшные
жестокости, убийства, грехи, но вместе с тем он лицезрел добро и красоту.
   И  кроме  того,  его  посетило  видение  Хрустального   Града.   Града,
сотворенного из воды, твердого и прозрачного, как стекло. Вода,  создавшая
его,  никогда  не  растает,  а  высокие  хрустальные  башни  будут   вечно
подниматься в  небо,  отбрасывая  на  землю  тени  семимильной  длины.  Но
поскольку башни те были абсолютно чистыми и прозрачными, тени нельзя  было
назвать тенями -  солнце  беспрепятственно  проникало  сквозь  великолепие
города. Любой мужчина, любая женщина могли  заглянуть  внутрь  хрусталя  и
познакомиться с видениями, которые явились Лолла-Воссики. И в  людях  этих
было  заложено  совершенное  понимание,  они  смотрели  на  мир   глазами,
исполненными  чистого  солнечного  света,  а  голоса  их  яркими   искрами
разлетались по земле.
   Лолла-Воссики, отныне носящий имя Тенскватава, не знал, его  ли  руками
будет построен Хрустальный Град, доведется ли ему жить в нем, успеет ли он
увидеть его великолепие, прежде чем умрет. Сначала надо свершить  то,  что
предстало перед ним в водах Воббской реки.  Он  смотрел  и  смотрел,  пока
картинки не начали расплываться. Тогда он дополз до  берега,  выбрался  на
твердую землю и шагал вперед, пока не вышел на луг, который явился  ему  в
видении.
   Именно сюда он созовет краснокожих, именно  здесь  он  будет  учить  их
тому, что пришло к нему в видениях. На этом лугу он поможет  им  стать  не
самыми сильными, но сильными; не самыми великими, но великими;  не  самыми
свободными, но свободными.


   Некий бочонок мирно покоился в развилке  некого  дерева.  Все  лето  он
простоял незамеченным. Но дождь и летняя жара все же отыскали его, до него
добрались насекомые  и  зубы  жадных  до  соли  белок.  Он  мок,  высыхал,
нагревался, остывал - ни один бочонок не продержится в таких условиях. Вот
и этот треснул - маленькая трещинка пробежала по его днищу, и содержащаяся
внутри жидкость капля за каплей вытекла наружу. Спустя пару часов  бочонок
полностью опустел.
   Но это уже было неважно. Никто не искал его: Никто по нему не  горевал.
Никто не стал плакать, когда зимний лед расколол его,  рассыпав  обломками
по раскинувшемуся под деревом белоснежному покрывалу.



5. ПРОРОК

   Когда  слухи  об  одноглазом  краснокожем,  называющем  себя  Пророком,
достигли  ушей  губернатора  Билла  Гаррисона,   тот   лишь   презрительно
расхохотался, сказав:
   -  Да  это  ж,  наверное,  не  кто  иной,  как  мой   старый   приятель
Лолла-Воссики. Ничего, когда виски из того бочонка, что он  у  меня  упер,
закончится, он быстренько забудет о своих видениях.
   Однако вскоре губернатор Гаррисон получил  весьма  тревожные  известия.
Оказалось, слова Пророка пользуются огромным уважением среди  краснокожих,
и дикари произносят его имя с таким же  почтением,  с  которым  произносят
истинные христиане имя Иисуса. Тогда-то губернатор призадумался. Созвав со
всего Карфаген-Сити краснокожих, - виски в тот день не раздавали,  поэтому
аудитория собралась вполне приличная, - Билл Гаррисон толкнул  перед  ними
речь. И вот что он сказал в своей речи:
   - Если Лолла-Воссики действительно Пророк, тогда он должен свершить  на
наших глазах чудо, должен показать нам, что умеет  нечто  большее,  нежели
просто болтать языком. Попросите его отрезать себе руку или ногу, и  пусть
он приживит ее обратно, тем самым доказав, что он настоящий пророк! А  еще
лучше заставьте его вырвать собственный глаз, а потом поставить на  место.
Что вы говорите? У  него  уже  нет  одного  глаза?  Прекрасно,  значит,  и
калечиться не придется, он и так вам совершит чудо!  Пока  у  него  только
один здоровый глаз, никакой он не пророк!
   Эти слова дошли до Пророка, когда он учил  на  лугу,  раскинувшемся  на
пологих берегах Типпи-Каноэ, примерно  в  миле  от  того  места,  где  она
вливалась в  Воббскую  реку.  Вызов,  брошенный  губернатором  Гаррисоном,
доставили поклоняющиеся виски  краснокожие.  Передав  его  слова,  они  не
преминули вдоволь поиздеваться над Пророком, приговаривая:
   - Посмотрим, как ты излечишь свой глаз!
   Пророк посмотрел на них здоровым глазом и сказал:
   - Этим глазом  я  вижу  двух  краснокожих  мужчин,  слабых  и  больных,
превратившихся в рабов огненной воды. Люди эти осмеливаются попрекать меня
словами, брошенными человеком, который убил моего отца.
   Затем, закрыв здоровое веко, он сказал:
   -  А  этим  глазом  я  вижу  двух  детей  земли,  сильных,  здоровых  и
прекрасных, любящих своих жен и детей, несущих одно лишь добро.
   После чего, снова открыв глаз, он спросил:
   - Какой из моих глаз ущербен, а какой видит правду?
   И они ответили ему:
   - Тенскватава, ты истинный пророк, ибо оба твои глаза здоровы.
   - Тогда отправляйтесь и передайте Бледнолицему Убийце Гаррисону, что  я
свершил требуемое чудо. И свершил  еще  одно,  о  котором  он  не  просил.
Скажите ему, что однажды в его дом прокрадется огонь, но  не  человеческая
рука положит ему начало. Только дождь сможет затушить его, правда,  прежде
чем умереть, огонь отнимет у Гаррисона нечто большее,  нежели  руку,  ногу
или глаз, - и отнятого будет уже не вернуть.



6. БОЧОНОК С ПОРОХОМ

   - Ты хочешь сказать, что груз вам _не нужен_?  -  в  изумлении  уточнил
Рвач.
   - Мы еще не успели использовать то  виски,  которое  ты  продал  нам  в
прошлый раз, Рвач, - извиняющимся голосом объяснил интендант. -  Максимум,
что мы можем взять, это четыре  бочонка.  По  правде  говоря,  это  и  так
больше, чем нам требуется.
   - Я спускался по реке от самого Дикэйна, моя  баржа  доверху  загружена
виски, по пути я не останавливался ни в одном городке, я  пошел  на  такие
жертвы, а теперь ты утверждаешь...
   - Брось, Рвач, - скривился интендант. - Знаем мы, что тебе  стоят  твои
"жертвы". Думаю, ты без труда  покроешь  свои  расходы  и  даже  извлечешь
немалую прибыль, а если нет,  что  ж,  значит,  ты  не  слишком  аккуратно
обращался с теми деньжатами, что высосал из нас раньше.
   - Кто, кроме меня, торгует с вами?
   - Никто, - пожал плечами интендант.
   - Я хожу в Карфаген-Сити вот уже почти семь  лет,  и  последние  четыре
года я владею монополией на...
   -  Вот  именно,  поэтому  если  ты  немного  поворочаешь  мозгами,   то
вспомнишь, что  в  старые  дни  большую  часть  твоей  выпивки  потребляли
краснокожие.
   Рвач оглянулся по сторонам, отошел на несколько  шагов  от  интенданта,
постоял на влажной траве речного берега. Его баржа  лениво  перекатывалась
на тихих волнах. Вокруг не было видно ни одного краснокожего, ни  единого,
это факт.  Заговор,  интриги?  Нет,  Рвач  сразу  почуял  бы  неладное.  В
последние разы, что он приходил в Карфаген,  краснокожих  становилось  все
меньше и меньше. Хотя поблизости постоянно сшивались несколько пьяниц.
   Он повернулся и заорал на интенданта:
   - Ты что, хочешь мне сказать, что краснокожие  вообще  больше  не  пьют
виски?
   - Да нет,  пьют.  Поищи  и  убедись  сам,  эти  пьяницы  должны  где-то
поблизости валяться. Просто наши запасы еще не закончились.
   Рвач тихонько выругался.
   - Пойду повидаюсь с губернатором.
   - Сегодня ты его не застанешь, - предупредил интендант. - У него сейчас
очень занятое расписание.
   - Для _меня_ в  его  расписании  местечко  всегда  найдется,  -  грязно
ухмыльнулся Рвач.
   - Вряд ли, Рвач. Он мне лично сказал, что у него  и  минутки  свободной
нет.
   - Может быть, это он считает себя таким  уж  занятым,  но  я  почему-то
думаю, что это не так.
   - Делай как знаешь, - махнул рукой интендант. - Так что, мне  выгружать
те четыре бочонка, которые мы возьмем?
   - Погоди  пока,  -  рыкнул  Рвач.  И,  повернувшись,  заорал  на  своих
подручных, в особенности на Бездельника Финка, у  которого  на  роже  было
написано желание кого-нибудь убить. - Если кто-нибудь  вдруг  вознамерится
наложить лапу на виски, нашпигуйте его свинцом. Я вернусь и проверю. Чтобы
в ворюге было не меньше четырех дырок, прежде чем мы отправим его труп  на
съедение рыбам!
   Парни засмеялись и помахали ему руками. Все, кроме  Бездельника  Финка,
который только еще больше набычился. За этим типчиком нужен глаз да  глаз.
Поговаривают, что человека, который посмел драться с Бездельником  Финком,
можно отличить сразу - у него нет ушей. А еще говорят,  что,  если  хочешь
уйти от Финка хотя б с одним ухом, нужно подождать, пока он оторвет у тебя
первое и начнет жевать,  а  потом  пару  раз  пальнуть  в  Бездельника  из
винтовки, чтобы отвлечь его внимание,  а  самому  поскорее  уносить  ноги.
Настоящий речной волк. Рвач почему-то немножко нервничал  при  мысли,  что
Финк может натворить, если Рвач не  заплатит  ему  обещанных  монет.  Билл
Гаррисон обязан взять виски - иначе будут крупные неприятности.
   Шагая по форту. Рвач заметил некоторые перемены. Табличка  на  воротах,
которую Гаррисон повесил четыре года  назад,  еще  держалась,  но  ее  уже
изрядно  потрепала  непогода,  побил  дождь,  а  подновить  никто   и   не
позаботился. Кроме того, городок перестал  расти.  Свежесрубленное  дерево
почернело, и здания теперь выглядели какими-то серыми и старыми.
   В Гайо все было по-другому. Бывшие маленькие  крепости  превращались  в
настоящие города, где на вымощенных булыжником улицах  стояли  бок  о  бок
покрашенные домики. Жизнь в Гайо кипела, по крайней мере в восточной части
территории, в той, что ближе  к  Сасквахеннии,  и  ходили  слухи,  что  не
сегодня-завтра Гайо станет штатом.
   В Карфаген-Сити все было наоборот.
   Рвач вышел на главную улицу. По-прежнему множество солдат,  и,  похоже,
былая дисциплина сохранилась, надо отдать должное  губернатору  Биллу.  Но
там, где  раньше  валялись  в  стельку  пьяные  краснокожие,  накачавшиеся
огненной водой, теперь разлеглись мерзкие небритые  типы,  способные  дать
фору своим уродством даже Бездельнику Финку, и виски от них воняло  ничуть
не меньше, чем от краснокожих. Четыре здания превратились в салуны, и дела
у них, судя по всему, шли весьма неплохо -  оживление  внутри  них  царило
даже сейчас, когда солнце ярко сияло с небосвода.
   "Вот в чем дело, - подумал Рвач. -  Вот  в  чем  беда.  Былой  Карфаген
остался в далеком прошлом, форт превратился в обычный речной городишко,  в
город салунов. Неудивительно, что никто не хочет здесь жить, когда  вокруг
столько речных крыс. Это город виски.
   Но если это город виски, губернатор Билл должен был бы принять  меня  с
распростертыми  объятиями,  а  не  лепетать  что-то  там  насчет   четырех
бочонков".
   - Если  хотите,  мистер  Палмер,  вы,  конечно,  можете  подождать,  но
губернатор не сможет сегодня с вами встретиться.
   Рвач сидел на скамейке рядом с штаб-квартирой  Гаррисона.  Он  заметил,
что  Гаррисон  поменялся  кабинетами  со  своим  адъютантом.  Отдал   свой
просторный, большой кабинет - в обмен на что?  На  какую-то  комнатушку  с
глухими стенами. Зато в ней не было ни одного окна. Это кое-что да значит.
Похоже, Гаррисон не хочет, чтобы люди видели его в окнах. Может, он боится
попытки покушения?
   Рвач просидел два часа, наблюдая за входящими и  выходящими  солдатами.
Он старался не злиться. Гаррисон  частенько  выкидывал  подобные  фортеля,
заставляя человека  ждать  до  тех  пор,  пока  посетитель  не  разозлится
настолько, что, войдя в кабинет, двух слов от злости  связать  не  сможет.
Некоторые даже  потерпеть  толком  не  могли  -  кипя  негодованием,  сами
уходили. А кое-кто вдруг начинал ощущать себя маленьким и  незначительным,
и Гаррисон легко обрабатывал такого  человека.  Рвачу  были  известны  эти
фокусы, поэтому он сохранял спокойствие. Но дело  шло  к  вечеру,  солдаты
сдавали вахту и шли в увольнение - тут и он не выдержал.
   - Что это вы делаете? - напустился он на капрала, который убирал дела в
стол.
   - Стол прибираю. На сегодня моя служба закончилась, - спокойно  ответил
капрал.
   - Но я же еще здесь.
   - Вы тоже можете уйти, если хотите, - пожал плечами капрал.
   Этот остроумный ответ, словно пощечиной, хлестнул Рвача. Раньше местные
парни только и думали, как бы подлизаться к  Рвачу  Палмеру.  Да,  времена
меняются слишком быстро. Это Рвачу очень не понравилось.
   - Щенок, да я тебя и твою матушку с потрохами могу купить и еще прибыль
выручу с вашей продажи.
   Наконец-то он достал этого задаваку. Выражение скуки  мигом  исчезло  с
лица капрала. Однако он не позволил  себе  сорваться  или  замахнуться  на
Рвача. Встав в подобие стойки "смирно", он вежливо ответил:
   - Мистер Палмер, вы  можете  ждать  здесь  хоть  всю  ночь,  хоть  весь
завтрашний день, но вы не увидите его превосходительство  губернатора.  Вы
уже просидели  под  дверьми  его  кабинета  целый  день,  и  это  еще  раз
доказывает,  что  вы  слишком  тупы,  чтобы  уловить  кое-какие  перемены,
происшедшие в нашем городе.
   Так что в проигрыше все равно остался Рвач. Разъярившись, он вскочил  и
ударил капрала. Вернее, даже не  ударил.  Скорее  пнул,  потому  что  Рвач
никогда  не  умел  драться,  как   истинный   джентльмен.   Согласно   его
представлениям, настоящая дуэль заключалась в следующем: надо затаиться за
скалой, подождать, пока враг пройдет, после чего пальнуть ему  в  спину  и
драпать со всех ног. Вот капрал  и  получил  здоровенным  старым  башмаком
прямо в коленную чашечку, отчего его нога согнулась под таким  углом,  под
каким, по идее, не должна была сгибаться. Капрал заорал во всю глотку -  и
имел на это полное право. Дело было не только в боли, просто после  такого
пинка он уже  больше  не  сможет  нормально  ходить.  Наверное,  Рвачу  не
следовало поступать с парнем так жестоко, но уж больно любил  этот  капрал
нос задирать. Сам нарывался на добрый пинок.
   Однако капрал-то оказался  не  один.  Стоило  ему  вякнуть,  как  мигом
прибежали сержант и четверо солдат. Они, как чертики из коробки, выскочили
из кабинета губернатора, напоминая разъяренных ос,  -  штыки  наготове,  в
глазах огонь. Двум солдатам сержант приказал отнести капрала в  лечебницу,
а другие два взяли Рвача под арест. Но не по-джентльменски, как это  имело
место четыре года назад.  На  этот  раз  приклады  их  мушкетов  постоянно
поддавали Рвачу то под зад, то под дых - как бы случайно, -  а  на  одежде
его обрисовалось несколько отпечатков  подметок,  которые  неизвестно  как
туда попали. Закончилось все тем, что Рвач оказался в тюремной камере -  в
самой настоящей тюремной камере, а не  в  кладовке,  как  в  прошлый  раз.
Одежду ему оставили - а вместе с ней и множество синяков.
   Да, теперь сомневаться не приходилось. Времена изменились.
   Той ночью в камеру посадили еще шестерых - троих за пьянство, троих  за
драки. И ни один из них не был краснокожим. Рвач прислушался к разговорам.
Особым умом никто из его сотоварищей по камере не отличался, поэтому  Рвач
слушал и ушам своим не верил. Ни слова не было произнесено  о  том,  чтобы
набить морду какому-нибудь краснокожему, ни слова о том, чтобы порезвиться
с дикарскими скво. Такое впечатление, краснокожие в окрестностях Карфагена
вымерли.
   Хотя, может, и так. Может, краснокожие взяли и дружно  снялись  с  этих
мест, но разве не  этого  добивался  губернатор  Гаррисон?  Теперь,  когда
краснокожие бежали, почему Карфаген-Сити не  процветает,  почему  сюда  не
едут белые поселенцы?
   Намек на ответ Рвач получил, когда один из забияк сказал:
   - Похоже, до следующего налогового сезона работы у меня не предвидится.
   Остальные дружно заулюлюкали.
   - Должен сказать, я ничуть не возражаю работать  на  правительство,  но
какая-то это непостоянная работенка.
   Рвач предпочел не уточнять, что они имели в виду.  Зачем  привлекать  к
себе лишнее внимание? Ему не хотелось, чтобы по округе пошли слухи о  том,
что, проведя ночь в тюрьме, он вышел  весь  избитый.  Стоит  таким  слухам
разойтись, как все сразу  сочтут,  что  он  решает  вопросы  исключительно
своими кулаками, а Рвачу не  хотелось  начинать  жизнь  заново,  приобретя
репутацию обычного уличного забияки. Да и возраст уже не тот.
   Утром за ним пришли солдаты. Другие, не те, что вчера,  и  эти  уже  не
стали размахивать во все стороны ногами и прикладами. Они вывели Рвача  из
тюрьмы, и тот наконец-то предстал перед светлыми очами Билла Гаррисона.
   Но  встреча  произошла  не  в  кабинете.   Рвача   привели   в   личный
губернаторский особняк, вернее, в его подвал. И  очень  странно  его  туда
привели. Солдаты - наверное, дюжина, не меньше - спокойненько  маршировали
вокруг дома, как вдруг, повинуясь невидимому сигналу, один из них  кинулся
к подвальной дверце, распахнул ее, а двое других поволокли Рвача  вниз  по
ступенькам. Подвальная дверь с громким стуком захлопнулась, чуть не разбив
им головы, а в это время все остальные солдаты исправно маршировали, делая
вид, будто ничего особенного не произошло. Подобная спешка Рвачу крайне не
понравилась. Она означала, что Гаррисон не хочет, чтобы кто-нибудь  видел,
как они с Рвачом встречаются. А  стало  быть,  разговор  предстоит  не  из
легких, потому что Гаррисон  всегда  может  заявить,  что  они  вообще  не
виделись. Нет, _солдаты_, конечно, знают об  этой  встрече,  но  также  им
известно и о неком капрале, у которого прошлым  вечером  колено  выгнулось
наоборот. Вряд ли они станут выступать в защиту Рвача Палмера.
   Гаррисон, впрочем, ничуть не изменился. Улыбнувшись и пожав Рвачу руку,
он хлопнул торговца по плечу:
   - Ну, как поживаешь, Рвач?
   - Бывало лучше, губернатор. Как твоя жена? И малыш?
   - Здорова, здорова, на  лучшее  и  надеяться  нельзя,  тем  более  если
вспомнить, что она настоящая леди, а вынуждена жить в  подобной  глуши.  А
мальчишка, он настоящий солдат, мы даже  сшили  ему  маленький  мундирчик,
посмотрел бы ты, как малец вышагивает на параде.
   - После таких разговоров я сам начинаю подумывать, а не обзавестись  ли
и мне семьей.
   - Рекомендую от всего сердца. Ой, Рвач, чего это я? Ты  садись,  садись
вот сюда.
   Рвач сел:
   - Спасибо, Билл.
   Гаррисон удовлетворенно кивнул:
   - Рад тебя видеть, столько времени прошло...
   - Я-то хотел увидеться с тобой еще вчера, - намекнул Рвач.
   - Ну, дела, дела, - печально улыбнулся Гаррисон. - Разве мои  парни  не
сказали тебе, что у меня сейчас очень плотное расписание?
   - Однако раньше ты всегда выкраивал для меня минутку-другую, Билл.
   - Ну, бывают дни, когда просто не продохнуть. Я действительно был очень
занят, что я могу с этим поделать?
   Рвач покачал головой:
   - Ладно, Билл, давай заканчивать с  враками,  мы  достаточно  накормили
друг друга всякой брехней. То, что произошло, было частью  плана.  И  план
этот был придуман не мной.
   - О чем ты говоришь, Рвач?
   - Я говорю, может, тот капрал вовсе не хотел, чтобы  ему  ломали  ногу.
Просто у меня такое чувство, что в его обязанности входило заставить  меня
затеять Драку.
   - В его обязанности  входило  следить  за  тем,  чтобы  меня  никто  не
беспокоил, Рвач. И никакого другого плана у меня не было. - Лицо Гаррисона
внезапно погрустнело.  -  Рвач,  должен  сказать,  ты  вляпался  в  крутую
передрягу. Ты напал на офицера армии Соединенных Штатов.
   - Капрал - это не офицер, Билл.
   - Пойми, Рвач, я бы и сам хотел отправить тебя на суд  в  Сасквахеннию.
Там есть законники, жюри и так далее. Но суд должен состояться _здесь_,  а
члены местного жюри не очень-то милостиво  относятся  к  заезжим,  которые
взяли в привычку ломать капралам колени.
   - Хорошо, предположим, с угрозами мы закончили. Теперь скажи, что  тебе
от меня нужно на самом деле.
   - На самом деле? Я не прошу  ни  о  каком  одолжении,  Рвач.  Я  просто
проявляю беспокойство о своем друге, у которого неприятности с законом.
   - Должно быть, то, чего ты от меня добиваешься,  действительно  мерзко,
иначе ты бы меня просто  подкупил,  вместо  того  чтобы  запугивать.  Это,
наверное, нечто такое, что, по твоему мнению, я не пожелаю исполнить, если
только не буду запуган до смерти. И вот сейчас я пытаюсь представить,  что
же за мерзость ты измыслил, за которую, как ты считаешь,  я  не  возьмусь.
Признаюсь, список моих предположений не так уж велик, Билл.
   Гаррисон покачал головой:
   - Рвач, ты меня не понял. Абсолютно не понял.
   - Город умирает, Билл, - ответил Рвач. - Все твои  планы  сорвались.  И
мне кажется, это произошло потому, что ты наделал массу глупостей. Похоже,
краснокожие начали уходить -  а  может,  все  вымерли,  -  и  ты  совершил
глупейшую  ошибку.  Ты  попытался  вернуть  деньги,  продать   пропадающее
спиртное  и  созвал  сюда  отребье  земли,  самые  худшие  отбросы  белого
человека, речных крыс, некоторые из которых переночевали на пару со мной в
тюрьме. Ты воспользовался их услугами для сборов налогов, да?  Фермеры  не
любят налоги. И в особенности не любят, когда налоги эти  собирает  всякая
шваль да мразь.
   Гаррисон налил в бокал виски  на  три  пальца  и  одним  глотком  выпил
половину.
   - Ты потерял своих пьяниц краснокожих, лишился  фермеров,  и  теперь  у
тебя остались лишь солдаты, речные крысы и те деньги, которые ты умудрился
спереть у армии Соединенных Штатов, вопя о поддержании мира на западе.
   Гаррисон допил виски и громко рыгнул.
   - Тебе не везло, ты вел себя крайне глупо, а теперь  вдруг  решил,  что
сможешь заставить старину Рвача вытащить тебя  из  той  глубокой  дыры,  в
которую ты сам угодил.
   Гаррисон плеснул в бокал еще виски. Но вместо  того  чтобы  выпить,  он
размахнулся и швырнул стакан в лицо Рвачу. Виски огнем ожгло глаза,  бокал
больно ударил прямо в лоб, и через мгновение Рвач  уже  катался  по  полу,
пытаясь выцарапать разъедающее глаза спиртное.
   Однако вскоре он снова сидел в кресле,  прижимая  к  своему  лбу  кусок
смоченной в холодной воде тряпки, присмирев и поутихнув. У  него  не  было
иного выхода - у Гаррисона на руках был "флэш", а у него - всего лишь  две
пары. Сначала выберемся отсюда живыми, а там посмотрим, правильно?
   - Глупостей я не делал, - сказал Гаррисон.
   "Нет, конечно, нет, ты самый умный губернатор за все времена Карфагена,
я удивлен, что ты еще не король". Так бы ответил ему Рвач.  Но  он  держал
пасть закрытой.
   - Это все Пророк. Тот краснокожий, поселившийся на севере. Он  построил
свой городок на берегу Воббской реки, прямо напротив Церкви Вигора, - вряд
ли это случайное совпадение. Здесь видна рука  Армора,  вот  кто  во  всем
виноват. Он пытается отнять у меня Воббскую долину и использует для  этого
_краснокожего_. Я знал, что краснокожие толпами валят на север, все  знали
это, но у меня оставались мои домашние дикари, те, которые еще не вымерли.
А когда краснокожих стало поменьше - в особенности когда ушли все шони,  -
я только обрадовался, подумав, что теперь ко мне  будет  приезжать  больше
поселенцев. И  ты  ошибся  насчет  моих  сборщиков  налогов.  Это  не  они
распугали поселенцев. Это все Такумсе.
   - Я было подумал, что это все Пророк.
   - Кончай здесь язвить, Рвач, нынче у меня терпение не то, что раньше.
   "Почему ты не предупредил меня об этом, до того  как  швырнул  бокалом?
Нет, нет, нельзя злить его".
   - Извини, Билл.
   - Такумсе стал  хитрым.  Он  не  убивает  бледнолицых.  Он  всего  лишь
заявляется на фермы, приводя с собой полсотни шони. Нет, никто ни  в  кого
не стреляет, просто когда возле твоего дома появляется пятьдесят дикарей в
военной раскраске, вряд ли ты сочтешь умным палить почем  зря.  Ничего  не
остается делать, кроме  как  сидеть  дома  и  смотреть  на  шони,  которые
открывают загоны, двери сараев, курятников. И выгоняют животных.  Лошадей,
свиней, коров, кур. А потом, подобно Ною,  ведущему  животных  на  ковчег,
краснокожие уходят в лес, и весь скот послушно трусит за ними. Вот так.  И
больше этих животных никто не видит.
   - Не может быть, какая-то часть  стада  должна  непременно  отбиться  и
вернуться домой.
   - Уходят все  животные  до  единого.  Даже  следов  не  остается.  Даже
куриного перышка потом не найти. Вот что пугает фермеров. Они знают, что в
любой день весь их скот может бесследно испариться.
   - Шони что, едят их? У курицы мозгов не хватит  прожить  в  лесах.  Вот
лисы, наверное, радуются, у них там, должно быть, пир горой.
   - Почем мне знать? Ко мне приходят фермеры, говорят: "Верните  животных
или убейте краснокожих, которые их увели".  Но  ни  мои  солдаты,  ни  мои
следопыты - никто не может найти, где обитают люди Такумсе. Мы  вообще  ни
одной ихней деревни не нашли! Я было  потрепал  каскаскио,  чье  поселение
находится на Малой Май-Амми, но только краснокожих меньше стало, а Такумсе
как пиратствовал, так и пиратствует.
   Рвач мог себе представить, как Гаррисон "потрепал" каскаскио.  Старики,
женщины, дети - всех их перебили и  сожгли.  Рвач  знал,  какими  методами
Гаррисон разбирается с краснокожими.
   - А в прошлом месяце к нам пожаловал Пророк. Я знал о  его  прибытии  -
даже в стельку пьяные краснокожие только об этом и говорили. Пророк,  мол,
идет. Надо пойти посмотреть на Пророка. Ну, я попытался выяснить,  где  он
появится,  где  будет  держать  речь,  даже  подначил   нескольких   своих
одомашненных краснокожих  пошпионить  для  меня,  но  все  впустую.  Рвач.
Ничего. Никто не знал.  Но  в  один  прекрасный  день  весь  город  словно
забурлил - Пророк здесь. Где? Пойдем, Пророк пришел. Но никто  не  сказал,
куда он пришел. Клянусь, эти краснокожие понимают друг друга без слов,  им
вовсе не обязательно вслух говорить.
   - Билл, у тебя вообще шпики остались?  Я  начинаю  подумывать,  что  ты
потерял свою хватку.
   - Шпики? Да я сам туда  пошел,  как  насчет  этого?  И  знаешь  почему?
Такумсе прислал мне приглашение. Чтоб никаких  солдат,  никаких  ружей,  я
один.
   - И ты _пошел_? Он мог схватить тебя и...
   - Он дал свое слово. Такумсе, может, и краснокожий, но слово он держит.
   Рвач про себя ухмыльнулся. Гаррисон, человек, который гордился тем, что
не сдержал ни единого обещания, данного краснокожему, полагался  на  слово
Такумсе. Хотя он же вернулся, вернулся живым и здоровым. Стало быть, слово
Такумсе нерушимо.
   - В общем, я  принял  приглашение.  Там,  должно  быть,  собрались  все
краснокожие из окрестностей Май-Амми. Их тысяч десять набежало, не меньше.
Старое заброшенное кукурузное поле так ими и кишело  -  а  таких  полей  в
наших краях теперь хватает, за это следует поблагодарить Такумсе. Были б у
меня с собой пара пушек да сотня солдат, я бы раз и  навсегда  покончил  с
этими краснокожими.
   - Жаль, что у тебя не было пушек, - посочувствовал Рвач.
   - Такумсе хотел, чтобы я прошел в первые ряды, но я  не  согласился.  Я
пристроился в сторонке и стал слушать. Пророк поднялся, забрался на старый
пень в поле и начал говорить. Он говорил и говорил...
   - И ты его понимал? Ты ж не знаешь шони.
   - Он говорил по-английски. Рвач. Слишком много племен собралось на  том
поле, а единственный язык, который немножко понимает каждый краснокожий, -
это английский. Конечно, иногда он переходил на свою дикарскую мумбу-юмбу,
но в основном речь была на английском. Он говорил  о  судьбе  краснокожего
человека. О том, что краснокожие должны держаться подальше от  бледнолицей
заразы. О том, что все должны жить в мире и занимать  свой  уголок  земли:
бледнолицые - свой, краснокожие - свой. О том, что надо построить город  -
хрустальный город, как он  сказал.  Это  было  очень  смешно,  потому  что
краснокожие даже сарай толковый построить не могут, представляю,  что  они
натворят на строительстве города из хрусталя! Но  чаще  всего  он  поминал
спиртное. Мол, нельзя его пить. Ни капли. Надо отказаться от него,  совсем
отказаться. Огненная вода - это  оковы  белого  человека,  оковы  и  кнут,
оковы, кнут и нож. Сначала он закует тебя в цепи, потом  станет  избивать,
после чего убьет, выпивка убьет. А затем придет бледнолицый и украдет твою
землю,  уничтожит  ее,   изгонит   жизненные   силы,   умертвит,   сделает
бесполезной.
   - Похоже, Билл, этот Пророк произвел на  тебя  немалое  впечатление,  -
заметил Рвач. - По-моему, ты наизусть выучил его речь.
   - Наизусть? Он три часа кряду болтал. Говорил о  видениях  прошлого,  о
видениях будущего. Твердил о... Рвач, это было  настоящее  _сумасшествие_,
но краснокожие лакали его слова, как, как...
   - Как виски.
   - Да, как виски, только его речь заменила им спиртное. И все  они  ушли
вместе с ним. Почти все. Остались  лишь  самые  горькие  пьяницы,  которые
должны были вскоре умереть, мои прирученные краснокожие и несколько  диких
племен, что живут на Гайо.
   - И куда ж они пошли?
   - В Град Пророка! Вот что убивает меня, Рвач.  Все  они  направились  в
Град Пророка, который находится прямо напротив Церкви  Вигора,  на  другом
берегу реки. Так ведь все белые поселенцы тоже валом  валят  туда!  Ну  не
совсем туда, но в те земли, которые имеются на картах этого Армора чертова
Уивера. Говорю тебе, Рвач, они все сговорились.  Такумсе,  Армор  Уивер  и
Пророк.
   - Может быть.
   - А ведь этот самый Пророк бывал у меня в кабинете сотни,  тысячи  раз,
вот что  хуже  всего.  Я  мог  убить  его  и  избавить  себя  от  стольких
беспокойств, но кто ж мог знать, кто мог знать?
   - Ты знаком с Пророком?
   - Будто бы ты с ним не знаком.
   - Я не так много краснокожих знаю в лицо, Билл.
   - А если я скажу тебе, что у него всего один глаз?
   - Это что, Лолла-Воссики?
   - Он самый, собственной персоной.
   - Этот одноглазый пьяница?
   - Клянусь именем Господа, Рвач. Теперь он зовет себя  Тенскватава.  Это
означает "открытая дверь"  или  что-то  вроде.  Ох  как  бы  мне  хотелось
прикрыть эту дверцу! Надо было убить его, пока была такая возможность.  Но
когда он убежал, я подумал... ну ты ж знаешь, он убежал, стащил бочонок  и
удрал в леса...
   - Я был здесь той ночью и помогал искать его.
   - В общем, когда он не вернулся, я решил, что он, наверное,  упился  до
смерти  и  издох.  Но  вдруг  он  объявляется  жив-здоров  и  рассказывает
краснокожим, как он, бывало, пил, но потом Бог послал ему видения, и с тех
пор он не выпил ни глотка.
   - Пускай Господь и мне пошлет видения, я тоже брошу пить.
   Гаррисон снова отхлебнул виски. На сей раз прямо из графина, потому что
бокал валялся на полу в другом углу комнаты.
   - Такова моя проблема, Рвач.
   - Вижу, у тебя не одна, а множество проблем, Билл,  и,  признаться,  не
понимаю, какое отношение эти проблемы имеют ко мне. Если, конечно,  ты  не
шутил, когда передал через интенданта, что тебе понадобятся  всего  четыре
бочонка виски.
   - Да нет, Рвач, дело не только в этом. У меня есть к тебе еще  кое-что.
Я не проиграл. Пророк  забрал  моих  краснокожих,  Такумсе  распугал  моих
поселенцев, но я так легко не сдамся.
   - Да, ты не из тех, кто сразу  ложится  лапками  кверху,  -  подтвердил
Рвач.
   "Ты самая злобная, самая коварная змеюка  из  всех,  что  я  видел,  но
бьешься ты до последнего". Вслух он, конечно, этого не сказал, потому  что
Гаррисон мог не так понять его - хотя для  Рвача  подобная  характеристика
была высшей похвалой. Такие люди ему по душе.
   - Дело весьма просто - Такумсе и Пророк. Я должен убить их.  Нет,  нет,
беру свои слова обратно. Я должен _разбить_ их и  потом  убить.  Я  должен
опозорить их, осрамить у всех на глазах, сделать  из  них  дураков,  а  уж
потом убить.
   - Отличная мысль. Я бы сделал пару-другую ставок на тебя.
   - Конечно, я в этом не сомневаюсь. Но я не могу  просто  так  натравить
своих солдат на Град  Пророка,  потому  что  Армор,  который  живет  прямо
напротив, в Церкви Вигора, будет путаться у меня под ногами.  Может,  даже
призовет на помощь армейское  подразделение  из  форта  Уэйн.  Или  подаст
прошение, чтобы мои полномочия сняли. Он что-нибудь придумает.  Поэтому  я
должен устроить все так, чтобы жители Церкви Вигора, чтобы  все  поселенцы
Воббской  долины  сбежались  ко  мне  и  стали  умолять  избавить  их   от
краснокожих.
   Теперь Рвач наконец-то понял, о чем идет речь.
   - Ты хочешь устроить провокацию.
   - Именно, Рвач. Умненький мальчик. Я хочу, чтобы несколько  краснокожих
отправились на север, учинили там какой-нибудь  погром,  а  потом  сказали
всем, что это Такумсе и Пророк их науськали.  Пускай  свалят  все  на  эту
парочку.
   Рвач кивнул:
   - Понятненько. Но угоном коров или подобной мелочью здесь не  обойтись.
Нет, чтобы заставить северных поселенцев во  всю  глотку  требовать  крови
краснокожих,  надо  учинить  что-нибудь  особенно  мерзостное.   Например,
похитить детей, запытать их до смерти, а затем вырезать у  них  на  спинах
имя Такумсе и подбросить туда, где трупы быстро найдут.  Что-нибудь  вроде
этого надо придумать.
   - Нет, ну так далеко я не пойду. Я не стану  предлагать  столь  ужасные
вещи. По сути дела, я вообще никаких инструкций  не  хочу  давать.  Просто
прикажу сотворить что-нибудь такое, от чего поселенцы на севере поднимутся
на дыбы, а потом распространю слух, что это дело рук Такумсе.
   - Но ты не особенно удивишься, если дело закончится насилием и пытками.
   - Я  не  хочу,  чтобы  пострадали  женщины,  Рвач.  Это  обсуждению  не
подлежит. Чтобы пальцем их не трогали.
   - Справедливо, очень справедливо, - согласился Рвач.  -  Значит,  дети.
Мальчики.
   - Как я уже сказал, подобный приказ я лично никогда не отдам.
   Рвач тихонько кивнул, обдумывая его слова.  Может  быть,  сам  Гаррисон
такого приказа и не отдаст, но он же не призывает Рвача  следовать  своему
примеру.
   - И разумеется, краснокожие должны быть не местные,  да,  Билл?  Потому
что в этих краях никого не осталось, а твои одомашненные  дикари  -  самая
бесполезная шваль, которая когда-либо появлялась на белый свет.
   - Во многом ты прав.
   - Значит, тебе нужны краснокожие с юга.  Краснокожие,  которые  еще  не
слышали проповедей Пророка и  которыми  по-прежнему  руководит  страсть  к
виски. Краснокожие, у которых хватит мозгов  правильно  исполнить  работу.
Краснокожие, которых  ведет  жажда  крови,  которые  будут  убивать  детей
медленно, очень медленно. И мой груз тебе требуется в качестве взятки.
   - Где-то так, Рвач.
   - Договорились, Билл. Сними с меня обвинения и получишь  бесплатно  всю
выпивку, что я привез. Только дай  мне  немножко  денег,  чтобы  заплатить
работникам, иначе они меня прирежут по пути домой.  Надеюсь,  я  не  много
прошу?
   - Понимаешь, Рвач, это еще не все...
   - Но, Билл, это все, чем я могу тебе помочь.
   - Я не могу сам попросить их об этом, Рвач. Я не могу лично направиться
к крикам или чоктавам и просить их об этой услуге. Это должен быть  кто-то
другой. Это должен быть человек, про которого, если все выплывет наружу, я
могу сказать: "Нет, ничего подобного я  ему  не  поручал.  Он  использовал
собственное виски, а я представления не имел, зачем оно ему понадобилось".
   - Билл, я понимаю тебя,  но  твои  догадки  оказались  правильными.  Ты
действительно умудрился отыскать нечто настолько низкое и  отвратительное,
что я не хочу иметь к этому никакого отношения.
   Гаррисон бросил на него сердитый взгляд:
   - Нападение на офицера карается в этом форте повешением, Рвач.  Неужели
я не упоминал об этом?
   - Билл, я лгал, обманывал, иногда убивал, чтобы  стать  первым  в  этом
мире. Но одного я не делал никогда. Я никогда не подкупал  никого,  никого
не просил выкрасть маленьких ребятишек и запытать  их  до  смерти.  Честно
говорю, я никогда этого не делал и никогда этого не сделаю.
   Гаррисон внимательно изучил лицо Рвача и увидел, что тот не врет.
   -  Ну  подумать  только.  Я  и   вправду   умудрился   отыскать   столь
отвратительный грех, что даже Рвач Палмер никогда не  совершит  его.  Даже
под угрозой смертной казни.
   - Ты не посмеешь убить меня, Билл.
   - Посмею, Рвач, еще как посмею. И тому будут две причины. Во-первых, ты
не удовлетворил мою просьбу.  И  во-вторых,  ты  слышал  мою  просьбу.  Ты
мертвец, Рвач.
   - Вот и ладно,  -  кивнул  Рвач.  -  Только  веревку  возьми  покрепче.
Виселицу построй повыше, чтоб лететь было футов двадцать.  Я  хочу,  чтобы
мое повешение запомнили надолго.
   - Мы тебя вздернем на суку и веревку будем тянуть очень медленно, чтобы
ты задохся, а не сломал себе шею.
   - Ну, это тоже запомнится надолго, - пожал плечами Рвач.
   Гаррисон позвал нескольких солдат и приказал водворить Рвача обратно  в
тюрьму. На этот раз они снова отрабатывали на нем пинки и тычки, так что к
старым синякам добавились еще несколько фиолетовых пятен,  а  одно  ребро,
похоже, вообще сломали.
   Но времени у него было в обрез.
   Немножко успокоившись, он лег на пол камеры. Пьяниц уже  выпустили,  но
трое забияк до сих пор валялись на тюремных  койках.  Свободным  оставался
лишь пол,  но  Рвач  ничуть  не  возражал.  Он  знал,  Гаррисон  даст  ему
пару-другую часов подумать над предложением, после чего выведет из камеры,
накинет на шею петлю и вздернет его на дереве.  Он  сколько  угодно  может
притворяться, будто дает Рвачу последний шанс, - все это враки, потому что
теперь он не  верит  Рвачу.  Рвач  ответил  ему  отказом,  поэтому  теперь
Гаррисон уже не доверит ему выполнение задания, а значит, не выпустит.
   Что ж. Рвач намеревался с умом использовать отпущенное ему время. Начал
он весьма просто. Закрыв глаза, он чуточку разогрел себя  изнутри.  Создал
искру. А затем послал эту искру наружу. Так обычно поступают  перевертыши,
отправляя жучка под землю, чтобы видеть его  глазами.  Он  позволил  искре
полетать в воздухе и вскоре нашел, что искал. Дом губернатора  Билла.  Его
искра улетела слишком далеко, поэтому точно попасть он вряд ли сможет.  Да
и цель слишком велика.  Вместо  этого  он  вызвал  ярость,  гнев  и  боль,
скопившиеся внутри, и стал раздувать их - ярче, ярче, ярче. Он  зашел  так
далеко, как не заходил никогда в жизни, и нагонял жар до тех пор, пока  не
услышал крик, которого с огромным нетерпением ждал:
   - Пожар! Пожар!
   Вопли доносились снаружи, издалека, но все больше голосов  подхватывало
крик. Раздались ружейные выстрелы - сигнал тревоги.
   Трое забияк также  услышали  их.  В  панике  они  соскочили  с  коек  и
подбежали к двери, один из них даже прошелся по лежащему  на  полу  Рвачу.
Вцепившись в решетки, они принялись трясти их и орать:
   - Выпустите! Выпустите нас! Сначала выпустите, а  потом  бегите  тушить
этот чертов огонь! Мы ж здесь заживо изжаримся!
   Рвач и не заметил, что на него наступили, - одним синяком больше, одним
меньше. Он лежал не двигаясь, снова создавая искру,  но  на  этот  раз  он
нагревал металл внутри  замка  камеры.  Теперь  цель  была  совсем  рядом,
поэтому искра горела гораздо жарче.
   Наконец появился какой-то солдат, сунул ключ в замок, повернул и  отпер
решетки.
   - Вы, парни, выходите, - приказал он. - Сержант приказал выпустить вас,
нам может понадобиться помощь в тушении пожара.
   Рвач с трудом поднялся на ноги,  но  охранник  швырнул  его  обратно  в
камеру. Рвач вовсе не удивился. Собравшись с  силами,  он  поддал  жара  в
искру, да так, что железо  замка  расплавилось.  Даже  заалело  чуть-чуть.
Охранник захлопнул дверь и потянулся к ключу.  К  этому  времени  тот  так
раскалился, что чуть не прожег руку насквозь. Солдат выругался и попытался
ухватить ключ полой мундира, но Рвач не терял времени даром. Что было  сил
он ударил ногой по двери, сшибая охранника на пол. Наступив ему  на  лицо,
Рвач как следует приложил солдата каблуком по голове, вероятно сломав  ему
шею. Но с точки зрения Рвача, это было не  убийство.  В  своих  глазах  он
поступил по  справедливости,  потому  что  охранники  хотели  бросить  его
запертым в камере, чтобы он сгорел заживо.
   Рвач не спеша вышел из тюрьмы.  Внимания  на  него  никто  не  обратил.
Особняк отсюда виден не был, зато хорошо был заметен огромный столб  дыма.
Небо почернело  в  преддверии  дождя,  низкие  тучи  нависли  над  землей.
Возможно, надвигающийся ливень не даст крепости  сгореть  дотла.  Но  Рвач
надеялся на обратное. Он надеялся, что от форта не останется и  головешки.
Одно дело убивать краснокожих, против этого Рвач ничего не имел, здесь  он
и Гаррисон шли бок о бок. Убивай их выпивкой, если можешь, если не можешь,
то пулями. Но поселенцев убивать нельзя, и тем более недопустимо  нанимать
краснокожих,  чтобы  те  до  смерти   запытали   каких-нибудь   фермерских
ребятишек. Может, Гаррисону было все равно. Может быть,  ему  эти  детишки
казались солдатами, которым придется погибнуть в войне с  краснокожими,  -
ну и что, что солдатам этим и двадцати не исполнилось? Все  ведь  делается
на благо страны, не правда ли? Может, Гаррисон принимал такой  ход  мысли,
но Рвач принять его не мог. Честно говоря, он и  сам  такого  от  себя  не
ожидал. Оказывается, он куда больше похож на Эндрю  Джексона,  чем  считал
раньше. Он видел черту, через которую переступать  нельзя.  В  отличие  от
Гикори, он провел ее несколько дальше, но все же провел. И  он  скорее  бы
умер, нежели переступил через нее.
   Разумеется, он не собирался умирать, пока в нем  еще  оставались  силы.
Через ворота крепости ему будет не пройти, вереница людей, передающих друг
другу ведра с  водой,  протянулась  до  самого  берега,  и  его  наверняка
заметят. Легче будет перебраться через стену. Солдаты сейчас  не  особенно
смотрят по сторонам. Он вскарабкался на частокол  и  тяжело  плюхнулся  на
землю по другую сторону забора. Никто его не видел. Углубившись на  десять
ярдов в лес и постаравшись забыть про боль в ребрах  и  слабость,  которую
обычно вызывали упражнения с огнем, он принялся пробираться сквозь заросли
к берегу реки.
   Из леса он вышел с другой стороны пристани. Прямо перед ним стояла  его
баржа, по-прежнему доверху нагруженная бочонками с виски.  Собравшиеся  на
берегу работники, обмениваясь мнениями, наблюдали  за  пожарной  бригадой,
вычерпывающей воду тридцатью ярдами  выше  по  течению.  Рвача  ничуть  не
удивило, что  его  парни  не  присоединились  к  тушению  пожара.  Они  не
относились к тому типу людей, которые проповедуют чувство локтя.
   Рвач прошмыгнул на пристань и, махнув своим парням рукой,  спрыгнул  на
баржу. Пошатнувшись и заскрипев зубами от боли и слабости,  он  обернулся,
чтобы поведать работникам, что произошло и почему  надо  побыстрее  валить
отсюда. Однако за ним никто не последовал. Они все еще толпились на берегу
и тупо глазели на него. Он снова махнул своим парням, но они и шагу в  его
направлении не сделали.
   Что ж, придется уплывать без них. Он уже направился  к  веревке,  чтобы
отвязать ее и оттолкнуть багром баржу,  когда  вдруг  понял,  что  не  все
работники остались на берегу. Одного человека среди них не  было.  И  Рвач
сразу догадался, где сейчас находится  этот  человек.  На  барже,  за  его
спиной. Он вытягивает свои огромные руки, чтобы...
   Бездельник Финк редко прибегал к ножу. Нет, конечно,  он  без  малейших
раздумий  ткнул  бы  противника  ножом,  если  бы  пришлось,   просто   он
предпочитал убивать голыми руками. Говоря об  убийстве  ножом,  он  обычно
приводил в сравнение шлюху и палку от метлы.  Как  бы  то  ни  было,  Рвач
понял, что ножа можно не опасаться. И что конец  будет  долгим.  Гаррисон,
наверное, знал, что  Рвач  может  сбежать,  поэтому  подкупил  Бездельника
Финка, и теперь Финк убьет его.
   Убьет медленно, но верно. А значит, у Рвача будет время.  Время,  чтобы
умереть не одному.
   На его шее сомкнулись пальцы, сомкнулись и сдавили так сильно, что Рвач
белого света не взвидел, он даже не подозревал, что в одном человеке может
быть столько силы. Гигантские руки встряхнули его, чуть не оторвав голову,
но он все-таки успел выпустить искру на  поиски  того  самого,  особенного
бочонка. Он знал, где находится бочонок, надо было  только  разогреть  его
посильнее, пожарче, еще жарче, еще...
   Он ждал взрыва, ждал яркой вспышки, но ее все не было и не было. Пальцы
Финка прижали его кадык к самому позвоночнику, он чувствовал, как  мускулы
поддаются под давлением, он начал пинаться, его легкие  отчаянно  пытались
втянуть воздух, который почему-то отказывался идти, но бочонок он нагревал
до самой последней секунды, ожидая, что порох вот-вот взорвется.
   А затем он умер.
   После того как Рвач умер, Бездельник Финк  держал  его  в  воздухе  еще
целую минуту - видимо, ему нравилось,  как  в  сильных  пальцах  болтается
мертвое тело. Трудно  сказать  что-либо  определенное  насчет  Бездельника
Финка. Поговаривали, что, когда он в хорошем настроении, милее человека не
сыскать. Сам Бездельник был о себе такого же мнения. Ему _нравилось_  быть
милым, иметь друзей, опрокидывать вместе с ними стопочки.  Но  когда  дело
доходило до убийства - ну, это ему тоже нравилось.
   Но нельзя ж вечно цепляться  за  труп.  Кто-нибудь  обязательно  начнет
жаловаться, кого-нибудь стошнит. Поэтому он швырнул тело Рвача в воду.
   - Дым, - ткнув пальцем, указал один из работников.
   И в самом деле из  груды  бочонков  показался  какой-то  подозрительный
дымок.
   - Это ж порох! - заорал кто-то.
   Как они припустили, спасаясь от взрыва! Бездельник Финк  чуть  животики
со смеху не надорвал. Подойдя к куче, он  принялся  расшвыривать  бочонки,
выкидывая их на  пристань,  пока  не  добрался  до  самой  середины  и  не
обнаружил источник дыма. Этот бочонок он трогать руками не стал.  Подцепив
его носком башмака, он катнул бочку к краю баржи на всеобщее обозрение.
   К  тому  времени  работники  начали  постепенно   возвращаться,   чтобы
посмотреть, что происходит. Судя по всему, Бездельник Финк  взрываться  не
собирался.
   - Нож, - крикнул Бездельник,  и  один  из  парней  швырнул  ему  тесак,
который носил в ножнах на поясе.
   Потребовалось  несколько  добрых  ударов,  прежде  чем  крышка  наконец
слетела, выпустив в небо  огромное  облако  пара.  Вода,  что  содержалась
внутри бочонка, кипела.
   - Так значит, это не порох был вовсе? - спросил один из работников.  Не
самый умный, хотя речные крысы своим умом никогда не славились.
   - Когда Рвач его сюда поставил, порох в нем был, можете не сомневаться,
- уверил Бездельник. - Там, в  Сасквахеннии.  Но  вы  ж  не  думаете,  что
Бездельник Финк будет спускаться по Гайо на одной барже с бочонком пороха,
из которого к тому же торчит фитиль, а?
   Затем Бездельник прыгнул с баржи на пристань  и  заревел  во  всю  мощь
своей глотки, так что  даже  обитатели  форта  его  услышали,  а  пожарная
бригада и вовсе прекратила работу:
   - Запомните, парни, меня зовут Бездельник Финк, я самый  хитрый,  самый
коварный  сын  аллигатора,  когда-либо  откусывавшего  голову  бизону!  На
завтрак я ем человечьи уши, а на ужин закусываю медвежьими, и, когда  меня
мучит жажда, я способен выпить Ниагарский  водопад.  Когда  я  ссу,  народ
хватает лодки и плывет по течению пятьдесят миль, а  когда  сру,  французы
набирают воздух в склянки и продают как духи. Я - Бездельник Финк, это моя
баржа, и после того как вы, жалкие уроды, поможете потушить пожар, каждому
из вас найдется по пинте дармового виски.
   Затем  Бездельник  Финк  и  его  помощники  присоединились  к  пожарной
бригаде.  Пожар  почти  затухал,  когда  с  неба  закапал  дождь,  заливая
дымящееся пепелище.
   Тот вечер, тогда как солдаты пили виски и распевали  песни,  Бездельник
Финк провел трезвехоньким, как стеклышко.  Наконец-то  он  стал  торговцем
виски, наконец-то у  него  появилось  собственное  дело.  Только  один  из
работников  баржи  остался  рядом  с  ним,  молоденький  паренек,  который
искренне восхищался Финком. Юноша долго вертел  в  руках  бикфордов  шнур,
который когда-то был вставлен в бочонок с порохом.
   - Но фитиль ведь никто не зажигал, - наконец сказал он.
   - Неа, - согласился Бездельник Финк.
   - Тогда почему вода закипела?
   - Видно, у старины Рвача в  рукаве  была  припрятана  парочка  фокусов.
Видно, тот пожар в форте именно он и начал.
   - Ты знал это, да?
   Финк покачал головой:
   - Да не, повезло просто. Мне просто везет.  Я  умею  чувствовать,  как,
например, почувствовал тот бочонок  с  порохом,  а  затем  делаю  то,  что
кажется правильным.
   - Это как дар у тебя?
   В ответ Финк поднялся и стянул штаны. На его левой ягодице  красовалась
огромная шестигранная татуировка, выглядящая весьма зловеще.
   - Это моя мама наколола, когда мне и месяца не было. Сказала,  что  это
сохранит меня и я проживу долгую жизнь.
   Затем он повернулся и показал пареньку другую ягодицу.
   - А это, по ее словам, поможет мне сколотить деньжат. Я  не  знаю,  как
это работает, а она умерла, так ничего и не объяснив,  но,  насколько  мне
известно, эта штука несет удачу. Благодаря ей я всегда заранее  знаю,  как
правильно поступить. - Он ухмыльнулся. -  Вот  добыл  себе  баржу  и  груз
виски.
   - А губернатор действительно даст тебе медаль за то, что ты убил Рвача?
   - Ну, вроде обещал. За то, что я поймал его.
   - Что-то не похоже, чтобы губернатор чересчур печалился о смерти Рвача.
   - Ну да, - кивнул Финк. - Конечно, не похоже. Мы теперь с  губернатором
добрые друзья. Он говорит, у него есть одна работенка  для  меня,  которую
может выполнить только такой человек, как я.
   В глазах восемнадцатилетнего мальчишки промелькнуло искреннее обожание.
   - А я тебе смогу помочь? Можно, я пойду с тобой?
   - А ты когда-нибудь дрался?
   - Дрался, и много!
   - А ухо кому-нибудь откусывал?
   - Нет, но однажды я вырвал человеческий глаз.
   - Глаз - легко. Он мягкий.
   - И так вдарил лбом одному, что тот сразу пяти зубов лишился.
   Финк пару секунд поразмыслил. Затем усмехнулся и кивнул:
   - Конечно,  парень,  можешь  отправляться  со  мной.  Поверь,  скоро  в
окрестностях за сотни миль не найдется такого  мужика,  бабы  или  малыша,
которые бы не слышали моего имени. Ты сомневаешься в этом, парень?
   Юноша не сомневался.
   Утром Бездельник Финк и его команда оттолкнули баржу от  южного  берега
Гайо. На нее была загружена повозка, несколько мулов и восемь  бочонков  с
виски. Надо было провернуть кое-какую сделку с краснокожими.
   Днем губернатор Уильям  Гаррисон  похоронил  обугленные  останки  своей
второй жены и ребенка.  Благодаря  несчастливой  случайности  мать  и  сын
вместе находились  в  детской,  готовились  к  параду,  примеряя  нарядный
мундир, когда в комнате вдруг взорвался огненный шар.
   Огонь в доме губернатора породила не человеческая рука, пожар  отнял  у
Гаррисона то, что любил он больше всего на свете, и никакая сила на  земле
не могла вернуть ему потерянное.



7. ПЛЕННИКИ

   Элвин-младший  никогда  не  ощущал  себя  маленьким  мальчиком   -   за
исключением тех случаев, когда ему приходилось забираться на спину большой
старой кобылы. Нельзя сказать, что он был неопытным ездоком, - он и лошади
достаточно неплохо уживались друг с  другом,  они  не  сбрасывали  его  на
землю, а он никогда не хлестал их кнутом. Просто он не любил,  когда  ноги
его беспомощно болтаются в воздухе. Поскольку поездка предстояла долгая  и
ехать нужно было в  седле,  стремена  подняли  так  высоко,  что  пришлось
проколоть несколько новых дырок в ремнях. Эл с нетерпением ждал того  дня,
когда он станет взрослым мужчиной. Ему не раз говорили, что выглядит он не
по годам взрослым, но это ничего не меняло в воззрениях Элвина. Когда тебе
всего десять лет, ты все равно останешься малышом, каким бы  большим  тебя
ни называли.
   -  Мне  это  очень  не  нравится,  -  заявила  Вера  Миллер.  -  Вокруг
краснокожие бродят, а мальчикам придется ехать по лесам...
   Мама всегда переживала по пустякам, но  сегодня  у  нее  имелись  очень
весомые  причины  для  волнения.  Всю  жизнь  с  Элом  случались  какие-то
неприятности. Все всегда заканчивалось хорошо, но беды ходили за  ним  как
привязанные. Несколько месяцев назад одна  такая  "неприятность"  чуть  не
закончилась весьма трагически - ему на ногу упал мельничный жернов,  концы
кости пронзили кожу. На рану смотреть было страшно. Все считали, что Элвин
умрет, да он и сам уже не надеялся выжить. Смерть была неминуема. Несмотря
на то что он обладал необходимой силой, чтобы исцелить себя.
   Просто с тех самых пор, как к нему в комнату явился Сияющий Человек, Эл
никогда не использовал свой дар для себя. Вырубить жернов для отца  -  это
другое дело, потому что мельница поможет  всем.  Ему  всего-то  надо  было
пробежать  пальцами  по  поверхности  камня,  прочувствовать  его,   найти
потаенные места, где гранит сразу расколется, а  затем  сделать  все  так,
чтобы камень раскололся  по  образу  жернова,  -  и  скала  беспрекословно
следовала его желаниям. Но никогда, никогда он не применит свой дар себе в
выгоду.
   Когда жернов сорвал с его ноги  кожу  и  переломал  кости,  практически
никто не сомневался, что мальчика ждет смерть. Кроме того, Эл еще ни  разу
не пользовался своим даром, чтобы исцелить кого-либо, он даже не  стал  бы
пробовать, если б не старый Сказитель. Сказитель спросил его:  "Почему  ты
сам не излечишь свою ногу?" И Эл рассказал ему то, что никогда и никому не
рассказывал, - историю о Сияющем Человеке. Сказитель сразу поверил ему, он
не счел Элвина сумасшедшим, не подумал,  что  мальчик  просто  бредит.  Он
заставил Эла вспомнить, подумать как следует и вспомнить, что  в  точности
произнес Сияющий Человек. И когда Эл вспомнил, до него  вдруг  дошло,  что
это он сам отказался от  использования  дара  себе  на  благо,  а  Сияющий
Человек  всего  лишь  сказал:  "Расставь  все  по  своим   местам.   Верни
целостность".
   Вернуть целостность. Разве его нога не  была  частью  природы,  которой
следовало вернуть целостность? Вот он и излечил ее, излечил  как  мог.  На
самом деле все оказалось не так просто, но с помощью близких и собственной
силы ему удалось излечиться. Вот почему он остался в живых.
   В те дни ему довелось взглянуть смерти в глаза, и выяснилось,  что  она
вовсе не так ужасна, как кажется. Лежа на кровати  и  ощущая,  как  смерть
потихоньку подтачивает его кость, он вдруг понял, что тело его - это всего
лишь  временная  опора,  сарайчик,  в  котором  он  поселился,   пережидая
непогоду, пока строится большой добрый дом. Тело  -  это  хижина-времянка,
которую строят поселенцы, пока не сложат  крепкий  дом  из  бревен.  Может
быть, он умрет, но это вовсе не так уж и страшно. Просто он станет другим,
и, может, там ему будет лучше.
   Поэтому он не придавал особого значения причитаниям матери, которая без
умолку сетовала на распоясавшихся краснокожих,  твердила,  как  опасна  та
поездка, в которую они пускаются, и что их могут убить. Не  то  чтобы  она
ошибалась, просто Элвину стало все равно, умрет он или нет.
   Впрочем, нет, не все равно. Ему еще предстояло столько сделать, хотя он
и сам точно  не  знал,  что  именно,  поэтому  смерть  пришлась  бы  очень
_некстати_. Он не _собирался_  умирать.  Но  предчувствие  смерти  уже  не
наполняло его паническим страхом, который обычно испытывают люди.
   Мера, старший  брат  Эла,  пытался  успокоить  мать  и  убедить  ее  не
распалять себя еще больше.
   - Мам, с нами все будет  в  порядке,  -  увещевал  Мера,  -  Беспорядки
творятся на юге, до нас они не добираются, кроме того, нам предстоит ехать
по проложенным, накатанным дорогам...
   - На этих накатанных дорогах каждую неделю исчезают  люди,  -  отрицала
мать. - Французы в Детройте по-прежнему скупают скальпы, и как  бы  хорошо
ни вели себя Такумсе и его дикари, одной стрелы достаточно, чтобы убить...
   - Ма, - не отступал Мера,  -  если  ты  так  боишься  краснокожих,  ты,
наоборот, должна радоваться, что мы уезжаем. По меньшей мере десять  тысяч
краснокожих живут в Граде Пророка  на  противоположном  берегу  реки.  Это
самое большое поселение к западу от Филадельфии, и  каждый  житель  его  -
краснокожий. Мы же направляемся на восток, подальше от этого города...
   - Одноглазый Пророк  меня  не  беспокоит,  -  отрезала  она.  -  Он  не
призывает к убийству. Я просто думаю, что вам не следует...
   - Теперь уже неважно, что ты думаешь, - сказал папа.
   Мама повернулась к нему лицом. Он убирал свиные загоны на заднем  дворе
и сейчас подошел попрощаться.
   - А ты мне не приказывай, думаю что хочу, и...
   - И неважно, что думаю я, - продолжал папа. - Какая вообще разница, кто
что думает?
   - В таком случае я не понимаю, зачем Господь дал нам  мозги,  если  все
так, как ты говоришь, Элвин Миллер!
   - Эл едет на восток, в Хатрак, чтобы стать учеником у кузнеца, - сказал
папа. - Я буду скучать по  нему,  ты  будешь  скучать  по  нему,  все,  за
исключением, может быть, преподобного Троуэра, будут по нему  скучать,  но
бумаги уже подписаны, и Эл-младший отправляется в  путь.  Поэтому,  вместо
того чтобы ныть о том, как ты не хочешь их отпускать, лучше бы  поцеловала
мальчиков на прощание и благословила на дорогу.
   Если б папа был молоком, он бы сразу свернулся - таким взглядом одарила
его мама.
   - Я поцелую мальчиков и дам им свое благословение, - процедила она. - В
таких советах я не нуждаюсь. Я вообще в твоих советах не нуждаюсь.
   - Не сомневаюсь, - кивнул папа. - Но все равно буду советовать тебе,  и
ты потом будешь мне благодарна, как это случалось всегда.  -  Он  протянул
руку Мере, прощаясь с ним, как мужчина с мужчиной. - Довези его до места в
целости и сохранности и возвращайся назад, - сказал он.
   - Куда я денусь, - ответил Мера.
   - Твоя мать права, времена настали опасные, поэтому смотри  в  оба.  Мы
правильно назвали тебя, у тебя острый глаз, вот и используй свой дар.
   - Хорошо, па.
   К Мере подошла мать, а папа перешел к Элвину. Он от души хлопнул Эла по
ноге и пожал ему руку. Приятное тепло разлилось по телу - папа обращался с
ним как с настоящим мужчиной, как с Мерой. Может быть,  если  б  Элвин  не
сидел на лошади, папа взъерошил бы ему  волосы,  как  мальчишке,  но  ведь
этого не случилось, поэтому Эл все равно почувствовал себя взрослым.
   - Я не боюсь краснокожих, - тихонько  сказал  Эл,  так  чтобы  мама  не
услышала. - И мне очень жаль оставлять вас.
   - Знаю, Эл, - вздохнул отец. - Но ты должен ехать. Ради себя самого.
   И лицо папы приняло отстраненно-печальный вид,  который  Эл-младший  не
раз наблюдал и раньше, но никогда не понимал. Папа был странным человеком.
Эл понял это только сейчас, потому что раньше,  когда  он  был  маленьким,
папа был для него просто папой и Элвин не пытался понять его.
   Сейчас  Эл  немножко  повзрослел  и  начал  сравнивать  своего  отца  с
остальными мужчинами. К примеру, с Армором Уивером, самым важным человеком
в  городе,  который  постоянно  говорил   о   мирном   сосуществовании   с
краснокожими, о том, что с  ними  надо  делиться  землей,  рисовать  карты
территорий краснокожих и белого человека, - Армора Уивера  все  слушали  с
уважением. Папу так никто не слушал; слова Армора  принимали  всерьез,  но
иногда оспаривали, хотя знали, что он  говорит  важные  вещи.  Не  раз  Эл
сравнивал отца с преподобным  Троуэром,  который  всегда  выражался  очень
учено и напыщенно, который постоянно кричал со своей кафедры  о  смерти  и
воскрешении, об огнях ада и вознаграждении небесном, - к  священнику  тоже
прислушивались. Правда, несколько иначе,  чем  к  Армору,  потому  что  он
всегда  говорил  о  религии,  в  которой  мало   общего   с   фермерством,
животноводством и  жизнью  обыкновенных  людей.  Но  его  тоже  слушали  с
_уважением_.
   Когда же говорил папа, его мнение всегда выслушивалось, но зачастую  от
него просто отмахивались: "Да ладно тебе, Элвин Миллер!" Когда Эл  заметил
это, то сначала даже разозлился. Но позднее он понял, что  люди,  попав  в
беду, не станут обращаться за помощью к преподобному  Троуэру,  нет,  и  к
Армору они тоже не пойдут, потому что ни  тот  ни  другой  не  знали,  как
разрешить те проблемы, которые порой возникают у обычного фермера.  Троуэр
мог объяснить им, как держаться подальше от ада, но это может  пригодиться
только мертвому, а  Армор  мог  разъяснить,  почему  с  краснокожими  надо
соблюдать мир, но все это заумная  политика,  пока  не  разразится  война.
Когда же заходил спор о границах участков, о том, что делать с мальчишкой,
который уже получил несколько взбучек, но продолжает грубить своей матери,
о том, что сажать, когда долгоносик пожрал кукурузные семена, люди  шли  к
Элу Миллеру. Выслушав его немногословный ответ, они обычно уходили,  качая
головой и приговаривая обычное: "Да ладно тебе, Элвин  Миллер!"  Но  затем
все равно следовали его совету -  проводили  границу  и  строили  каменную
изгородь;  прогоняли  из  дома  наглого  мальчишку  и   пристраивали   его
работником на соседнюю ферму; шли  на  поле  и  сажали  кукурузные  зерна,
"завалявшиеся" у других фермеров, которые, по словам Эла  Миллера,  просто
стеснялись предложить соседям свою помощь.
   Сравнивая отца с другими мужчинами, Эл-младший понимал,  что  его  папа
иногда ведет себя очень  странно  и  зачастую  основывается  на  причинах,
известных ему одному. Но он также понимал, что  папе  можно  верить.  Люди
сколько угодно могли уважать Армора и преподобного Филадельфию Троуэра, но
_верили_ они Элу Миллеру.
   Как верил ему Эл-младший. Он верил своему  папе.  Пусть  ему  очень  не
хотелось покидать дом, даже будучи на пороге смерти, он продолжал считать,
что учеба - это напрасная трата времени, - какая разница, какой будет  его
профессия, если на небесах и так достаточно кузнецов? - он все-таки  знал:
если папа сказал, что ему будет лучше уехать, значит, Эл уедет.  Когда  Эл
Миллер говорил: "Сделайте так, и все получится", люди обычно следовали его
совету, и все выходило так, как он предрекал.
   Эл уже сказал папе, что не хочет уезжать, но папа ответил:  "Все  равно
тебе надо уехать, тебе же  будет  лучше".  Это  все,  что  хотел  услышать
Элвин-младший. Он кивнул головой и  поступил  так,  как  сказал  папа.  Не
потому, что у него не хватило мужества возразить,  и  не  потому,  что  он
боялся отца, как остальные братья. Он слишком хорошо изучил  своего  папу,
поэтому знал - его суждениям можно доверять. Вот и все.
   - Я буду скучать по тебе, па, - сказал он.
   А затем поступил необычайно  глупо,  безумно,  он  бы  никогда  так  не
поступил, если  бы  подумал  как  следует.  Он  протянул  руку,  чуть-чуть
нагнулся и взъерошил волосы _отца_. И уже после до него  дошло,  что  отец
может выдрать его как Сидорову козу за то, что Элвин посмел  обращаться  с
ним как с обыкновенным мальчишкой. Действительно, папины  брови  изумленно
поползли вверх, резким движением он схватил Эла-младшего за  запястье.  Но
вдруг в глазах его мелькнула веселая искорка,  и,  громко  расхохотавшись,
папа сказал:
   - Что ж, _один раз_ тебе  можно  позволить  такую  вольность.  Ты  даже
останешься в живых.
   Все  еще  посмеиваясь,  папа  отступил  немножко  назад,   чтобы   дать
попрощаться матери. По лицу ее текли слезы, и  она  не  стала  мучить  его
последними "поступай так", "а так не поступай", как мучила Меру. Она всего
лишь поцеловала его руку, прижалась к ней щекой и посмотрела ему  прямо  в
глаза.
   - Если я отпущу тебя сегодня, мне больше никогда не доведется взглянуть
на тебя еще раз, - сказала она.
   - Нет, ма, не говори так, - принялся успокаивать он. - Со  мной  ничего
не случится.
   - Не забывай меня, хорошо? - попросила она. - И храни тот амулет, что я
тебе дала. Носи его все время с собой.
   - А что он делает? - вытаскивая амулет из кармана, спросил Элвин.  -  Я
такого никогда не видел.
   - Неважно, главное, держи его все время при себе.
   - Хорошо, мам.
   Мера подъехал к Элвину-младшему.
   - Нам пора отправляться, - сказал  он.  -  Надо  отъехать  подальше  от
знакомых мест, прежде чем располагаться на ночлег.
   - Эй, эй, ты не больно-то спеши,  -  сердито  осадил  отец.  -  Мы  уже
договорились, что эту ночь вы переночуете у Пичи. Хватит вам на один  день
езды. И не смей ночевать под открытым небом, разве что очень прижмет.
   - Ну ладно, ладно, - согласился Мера.  -  По  крайней  мере  мы  должны
добраться до места своего ночлега до ужина.
   - Тогда езжайте, - махнула мама. - Езжайте, мальчики.
   Не успели они отъехать от ворот, как на дорогу выбежал папа  и  схватил
лошадей Меры и Элвина за поводья.
   - И помните! Пересекайте реки  только  по  мосту.  Слышите?  Только  по
мосту! На дороге, по которой вы поедете, через каждую реку переброшен мост
- отсюда и до самой реки Хатрак.
   - Знаю, па, - поморщился Мера. - Я ж сам помогал их  строить,  ты  что,
забыл?
   - Пользуйтесь мостами! Это все, что  я  хочу  сказать.  А  если  пойдет
дождь, вы должны немедленно найти укрытие, остановиться в чьем-нибудь доме
и переждать ливень, слышите? Я не хочу, чтобы вас достала вода.
   И Элвин и Мера торжественно поклялись не приближаться к воде.
   - Мы даже по ветру не будем становиться, если наши лошади  вдруг  решат
отлить, - добавил Мера.
   - Нечего здесь шутить, - пригрозил ему папа.
   Наконец они отправились в путь. Назад они не оглядывались,  потому  что
это плохая примета. Все равно мама и папа вернулись в дом задолго до того,
как лошади мальчиков скрылись из виду,  -  говорят,  если  долго  смотреть
вслед, это к долгой разлуке, а если провожать взглядом, пока те, с кем  ты
разлучаешься, не исчезнут из виду, это верная примета, что  кто-нибудь  из
прощающихся вскоре умрет. Мама верила в приметы. Побыстрей нырнуть в дом -
это все, что она могла сделать, чтобы защитить своих сыновей на их  долгом
пути.


   Первый раз Эл и Мера остановились  в  рощице  между  фермами  Хэтчей  и
Бьернсонов - дорогу наполовину  перегораживал  ствол  дерева,  поваленного
прошлой бурей. Конечно, будучи на лошадях,  они  могли  спокойно  проехать
мимо, но нельзя оставлять рухнувшее  дерево  на  дороге,  чтобы  следующий
путник случайно не попал в беду. Может, поедет кто-нибудь в повозке, спеша
вернуться домой, пока не настала полная тьма  и  не  полил  дождь,  -  вот
поедет такой человек за ними следом  и  вдруг  наткнется  на  это  дерево.
Поэтому они остановились, съели полдник, который собрала им в дорогу мама,
и принялись подрубать тесаками пень, чтобы освободить ствол и стащить  его
с дороги. Вскоре им пришлось сильно пожалеть  о  том,  что  под  рукой  не
оказалось пилы, но не будешь же брать с  собой  в  трехсотмильную  поездку
пилу. Одежда на смену, тесак, нож, мушкет для охоты, порох и свинец, моток
веревки, одеяло и пара-другая амулетов-оберегов,  чтоб  охраняли  в  пути.
Решишь взять еще что-нибудь, и придется ехать на повозке или брать вьючную
лошадь.
   Справившись наконец  с  деревом,  они  привязали  к  стволу  лошадей  и
сволокли его с  дороги.  Работенка  оказалась  непростой,  пота  пролилось
немало, потому что лошади не привыкли тянуть дружно и мешали  друг  другу.
Да и дерево постоянно цеплялось  ветвями,  поэтому  пришлось  катить  его,
подрубая мешающие сучья. Конечно, Эл мог бы воспользоваться своим даром  и
изменить дерево изнутри, мог заставить его расщепиться, только это было бы
неправильно. Сияющий Человек не  одобрил  бы  его  поступка,  поскольку  в
данном случае Элом руководили бы эгоизм и лень. Поэтому Элвин рубил, тянул
и потел вместе с Мерой. Но он ничуть не возражал. То была добрая работа, и
сделана она была всего за час. Это время было потрачено с толком.
   Но  лучше  всего  дело  спорится  за  разговорами.  В  основном  братья
обсуждали убийства, которые, по слухам, совершали краснокожие  на  юге.  К
этим сплетням Мера относился весьма скептически.
   - Конечно, я слышал эти рассказки, но все они распространяются  людьми,
которые слышали их от своего знакомого, который рассказывал  о  троюродном
брате своего знакомого. Поселенцы,  которые  на  самом  деле  жили  там  и
которые позднее бежали оттуда, все в один голос твердят, что Такумсе всего
лишь увел их свиней и кур. И не было никаких свистящих над головой  стрел,
никого там не убили.
   Эл, будучи десяти лет от роду, предпочитал верить в жуткие байки, и чем
кровавее они были - тем лучше.
   - Но,  может,  они  убивают  целыми  семьями,  вот  никто  и  не  может
рассказать.
   - Да ты сам подумай,  Эл.  В  этом  же  нет  никакого  смысла.  Такумсе
добивается, чтобы бледнолицые убрались с его  земель,  верно?  Поэтому  он
пугает их до смерти, они быстренько собирают вещички  и  проваливают.  Ему
же, наоборот, выгодно оставить кого-нибудь в живых, чтобы  тот  рассказал,
какие зверства творятся на юге, - при условии, что  Такумсе  действительно
причастен к убийствам. И почему еще не было  найдено  ни  одного  мертвого
тела, скажи мне?
   - Тогда откуда ж эти слухи?
   - Армор говорит, что эту ложь распространяет Гаррисон, чтобы  заставить
поселенцев ополчиться на краснокожих.
   - Но он же не может лгать насчет того, что его собственный дом  сгорел?
Кто-то ведь видел, как он горел? И неужели он врет, когда говорит, что при
этом погибли его жена и маленький ребенок?
   - Нет, Эл, дом действительно сгорел. Но, может, это  вовсе  не  Такумсе
поджег его своими огненными стрелами. Ты об этом подумал?
   - Губернатор Гаррисон не стал бы поджигать собственный  дом  и  убивать
свою семью ради того, чтобы натравить поселенцев на краснокожих, - заметил
Эл. - Это глупо.
   Они еще долго  обсуждали  неприятности,  учиняемые  краснокожими  белым
поселенцам в низовьях Воббской долины, потому что в  последнее  время  это
стало темой всех разговоров, а поскольку никто в  точности  не  знал,  что
происходит, мнения спорящих были одинаково верны.
   До ближайшей фермы было где-то полмили, леса,  распростершиеся  вокруг,
они изъездили вдоль и поперек с тех пор, как поселились здесь, поэтому  им
и в голову не могло прийти, что с ними может что-нибудь  случиться.  Когда
дом  рядом,  волей-неволей  забываешь  об  осторожности,   даже   обсуждая
кровожадных краснокожих, зверствующих  на  юге,  убийства  и  всевозможные
пытки. Впрочем, осторожность им нисколько не  помогла  бы.  Эл  сворачивал
веревку,  а  Мера  проверял  седла,  когда  их   вдруг   окружила   дюжина
краснокожих, появившихся словно из воздуха. Секунду назад вокруг никого не
было, кроме сверчков, полевых мышек и порхающих птиц, и вдруг,  откуда  ни
возьмись, краснокожие в боевой раскраске.
   И  то  они  не  сразу  испугались.  В  Граде  Пророка  жило   множество
краснокожих, и они частенько наведывались в лавку к Армору. Поэтому  Элвин
сначала не обратил на них никакого внимания.
   - Здравствуйте, - учтиво поздоровался он.
   Но они не ответили. Их лица были расписаны зловещими узорами.
   - Похоже, эти краснокожие не здороваются, - тихо произнес Мера. -  И  у
них мушкеты.
   Стало быть, эти краснокожие пришли не из  Града  Пророка.  Пророк  учил
своих последователей никогда не  брать  в  руки  оружие  белого  человека.
Настоящему краснокожему нет нужды охотиться с  ружьем,  потому  что  земля
знает его нужды и животные сами  подставляются  под  стрелу  охотника.  По
словам Пророка, краснокожий может взять в руки ружье, только  если  в  его
сердце поселилась жажда убийства, намерение убить белого человека.  Именно
так  он  и  говорил.  Видно,  эти  краснокожие  не  особенно-то  следовали
заповедям Пророка.
   Элвин взглянул одному из них в глаза. Должно  быть,  на  лице  мальчика
отразился страх, потому что краснокожий заметил это и улыбнулся. Молча  он
протянул руку.
   - Дай ему веревку, - приказал Мера.
   - Это же наша веревка, - возразил было Эл.
   И тут же  понял  бессмысленность  своих  возражений.  Эл  вручил  мотки
краснокожему.
   Краснокожий осторожно принял веревку и швырнул  один  из  мотков  через
головы  юношей  своему  товарищу.  Не  произнеся  ни  слова,   краснокожие
принялись за работу - они  сорвали  с  братьев  одежду,  после  чего  туго
скрутили им руки, затянув узлы так, что даже плечи заныли.
   - Зачем им понадобилась наша одежда? - спросил Эл.
   В ответ один из краснокожих больно хлестнул его по лицу.  Должно  быть,
звук пощечины ему понравился, потому что он ударил мальчика  еще  раз.  От
ужалившей боли на глаза Эла навернулись слезы, но он не заплакал - отчасти
от удивления, отчасти от злости. Ему не хотелось давать краснокожим лишний
повод порадоваться его слабости. Идея пощечин пришлась по нраву  остальным
дикарям, которые незамедлительно принялись  хлестать  Меру.  Вскоре  юноши
чуть сознание от боли не теряли, а их щеки истекали кровью как внутри, так
и снаружи.
   Один из краснокожих что-то прорычал, и ему  передали  рубашку  Эла.  Он
разрезал ее своим ножом,  затем  прижал  к  кровоточащему  лицу  мальчика.
Должно быть, ему показалось, что крови недостаточно,  поэтому  он  вытащил
нож и быстрым движением  рассек  Элу  лоб.  Кровь  полилась  на  глаза,  а
секундой спустя пожаловала боль - в  первый  раз  Эл  заплакал.  Лоб  ему,
похоже, рассекли до самой кости, заливающая глаза  кровь  мешала  что-либо
рассмотреть. Мера заорал, чтобы Эла не трогали, но это ничего не изменило.
Каждый поселенец знает, что если уж краснокожие начали резать тебя, то они
не остановятся, пока ты не умрешь.
   Как  только  кровь  хлестнула  на  одежду,  а  Эл  вскрикнул  от  боли,
краснокожие принялись хохотать и тихонько  улюлюкать.  Похоже,  эта  шайка
намеревалась идти до  конца,  поэтому  Элвин  принялся  вспоминать  всякие
истории о жестокости краснокожих. Самая  знаменитая  повествовала  о  Дэне
Буне, пенсильванском поселенце, который некоторое время жил в  Королевских
Колониях. Это случилось в те времена, когда черрики, собравшись, выступили
на тропу войны против белого человека. Однажды Дэн Бун обнаружил, что  сын
его похищен. Не прошло и получаса, как Бун вышел на след краснокожих.  Как
оказалось, они играли с ним. Они то отрезали у мальчика лоскутки кожи,  то
вырывали глаз - в общем,  причиняли  ему  жуткую  боль,  чтобы  он  кричал
погромче. Бун слышал крики своего сына и бежал на них. Но когда он  и  его
друзья-фермеры,  вооруженные  мушкетами  и  полуобезумевшие   от   ярости,
выбегали на поляну, где пытали мальчика, краснокожих уже не  было,  словно
дикари испарялись в воздухе - ни одного следа  не  оставалось.  Но  вскоре
раздавался очередной крик. В тот день они прошли двадцать миль и  в  конце
концов, когда дело уже шло к ночи, нашли мальчика,  вернее,  его  останки,
свисающие с макушек трех деревьев. Говорили, что Бун  никогда  не  забудет
той погони, что после того дня он краснокожего видеть не может.
   Услышав  смех  краснокожих,  почувствовав  боль,  Эл  вспомнил  историю
сынишки Буна. Боль, которую он испытал, была только началом. Он  не  знал,
какие цели преследуют краснокожие, зато прекрасно  понимал,  двое  мертвых
бледнолицых мальчишек - это то, что им нужно.  Поэтому  они  будут  только
рады, если их жертвы немножко покричат.  "Тише,  -  приказал  он  себе.  -
Успокойся".
   Они вытерли раскромсанной рубахой его лицо, после чего обляпали  кровью
одежду Меры. Эла тем временем занимали несколько иные мысли. Он лечил себя
всего один раз, причем лечил  свою  сломанную  ногу.  Тогда  он  лежал  на
кровати, у него была масса  времени,  чтобы  познакомиться  с  устройством
собственного тела, чтобы проложить путь туда, где  вены  были  порваны,  и
срастить их, соединить кожу и  кость.  Но  сегодня  он  был  напуган,  его
толкали и пинали, так что сосредоточиться никак не получалось. Однако  ему
все же удалось  отыскать  самые  большие  вены  и  артерии,  заставить  их
закрыться. После того как краснокожие еще раз вытерли его  лицо  рубашкой,
кровь перестала заливать глаза. Она все еще текла, но струйка  ее  заметно
ослабла. Взмахнув головой, Эл направил ручеек на  виски,  чтобы  кровь  не
мешала видеть происходящее.
   Меру пока не тронули. Старший брат смотрел на Эла, и на  лице  его  был
написан ужас пополам с болью. Эл  достаточно  хорошо  знал  своего  брата,
поэтому догадался, о чем тот сейчас думает. Мама и папа вверили Эла  опеке
Меры, и вот как он подвел их. Сейчас  он  винил  в  происшедшем  себя,  не
понимая, что его вины здесь нет. Эти краснокожие  могли  натворить  то  же
самое, ворвавшись в любую хижину в округе, и никто  бы  их  не  остановил.
Если б Эл и Мера не отправились сегодня в путь, они бы все равно  устроили
на дороге засаду. Но Эл не мог объяснить этого Мере,  он  мог  всего  лишь
ободряюще улыбнуться.
   Он улыбнулся и снова вернулся к ране на лбу.  Он  должен  был  срастить
кожу и вены. Во второй раз дело пошло быстрее. Он  сосредоточенно  работал
над собой, краем глаза наблюдая за краснокожими.
   Говорили  они   немного.   Каждый   хорошо   знал   свои   обязанности.
Окровавленную одежду туго привязали к седлам, и один из краснокожих  своим
ножом вырезал на одном седле "Такумсе", а на другом  -  "Пророк".  Сначала
Элвин было удивился, обнаружив, что краснокожий умеет писать по-английски,
но потом заметил, что  дикарь  время  от  времени  сверяется  с  бумажкой,
вытащенной из-за пояса набедренной повязки. Бумага...
   Затем, пока двое краснокожих придерживали лошадей  за  поводья,  третий
сделал на боках лошадей неглубокие надрезы, так чтобы  животные  обезумели
от боли, принялись лягаться и храпеть. В конце концов лошади сбили  с  ног
держащих их воинов, вырвались на свободу  и  понеслись  по  дороге  домой.
Дикари правильно все рассчитали.
   Это было послание. Краснокожие нарочно  подстроили,  чтобы  фермеры  за
ними погнались. Они хотели, чтобы бледнолицые  взяли  мушкеты,  лошадей  и
пустились за ними в погоню. Как гнался за черрики Даниэль Бун.  Следуя  за
криками своего сына. Белый человек лишается  разума,  когда  слышит  вопли
умирающих детей.
   Что ж, решил про себя Элвин, умрут они с Мерой или останутся  в  живых,
но родителям не доведется пережить того, что пережил Даниэль Бун. Впрочем,
шансов на побег не было. Даже если веревка ослабнет - это Элвин без  труда
может  устроить,  -  двум  мальчишкам  никогда  не  скрыться  в  лесу   от
краснокожих. Нет,  бежать  лучше  не  пытаться.  Но  Элвин  от  своего  не
отступится, у него есть чем подействовать на краснокожих. И, применив свой
дар, он поступит правильно, по справедливости, потому что в данном  случае
он не будет преследовать собственную выгоду. Он сделает  это  ради  своего
брата, ради своей семьи. Смешно, но он прибегнет к своему дару ради тех же
краснокожих, потому  что,  если  случится  что-нибудь  непоправимое,  если
мальчиков и в самом деле  запытают  до  смерти,  разразится  война,  между
краснокожими и бледнолицыми начнется грязная, кровавая бойня и много людей
погибнет. Эл не будет убивать, но свой дар он использует  во  благо  всего
народа.
   Лошади, стуча копытами, умчались, и краснокожие вернулись  к  Элвину  и
Мере. Набросив им на шею по ремню, они потащили братьев за собой. Мера был
рослым  парнем,  куда  выше,  чем  любой  из  краснокожих,   поэтому   ему
приходилось бежать нагнувшись. Он постоянно спотыкался,  но  ремень  тащил
его вперед. Эл бежал сразу за ним, поэтому  видел,  как  плохо  приходится
Мере, слышал, как он задыхается. Впрочем,  Элу  было  нетрудно  проникнуть
внутрь ремня и чуточку растянуть его, растянуть еще немножко и  еще,  пока
петля на шее у Меры не  разошлась.  Теперь  Мера  мог  бежать  более-менее
прямо. Элвин действовал очень осторожно,  поэтому  краснокожие  ничего  не
заметили. Но он знал, что вскоре его проделку обнаружат.
   Всем и каждому известно, что краснокожие не оставляют следов.  Так  что
обычно, захватывая в плен солдат или поселенцев, краснокожие  несли  своих
пленников связанными по рукам и  ногам,  как  освежеванных  оленей,  чтобы
неуклюжие бледнолицые не выдали их. Эти  краснокожие  специально  вели  за
собой погоню, потому что позволили Элу и Мере бежать самим.
   Хотя они не собирались облегчать  фермерам  задачу.  Они  бежали  целую
вечность, по меньшей мере часа два, пока не добрались до ручья. Поднявшись
вверх по течению, краснокожие пробежали еще полмили или милю,  прежде  чем
наконец остановились на поляне и развели огонь.
   Ферм поблизости не было, но это не  имело  особого  значения.  К  этому
времени лошади наверняка уже  вернулись  домой  с  окровавленной  одеждой,
ножевыми ранами в боках  и  именами,  выцарапанными  на  седлах.  К  этому
времени все фермеры уже  свезли  свои  семьи  в  церковь,  где  их  сможет
защитить небольшой отряд, пока остальные мужчины  будут  искать  пропавших
мальчиков. К этому времени мама  наверняка  вне  себя  от  ужаса,  а  отец
бросается на всех и каждого, крича: "Ну быстрее же, быстрее, нельзя терять
ни минуты, надо найти мальчиков, если  вы  не  идете,  я  пойду  один!"  А
остальные успокаивают его: "Тише,  тише,  спокойнее,  один  ты  ничего  не
сделаешь, можешь не волноваться, мы поймаем их". Но никто не говорит вслух
то, что известно всем, - Эл и Мера все равно что мертвы.
   Но Эл не собирался умирать. Нет, сэр. Он собирался жить и дальше, он  и
Мера.
   Краснокожие разожгли хороший,  жаркий  костер,  но  вовсе  не  еду  они
собирались на нем готовить. Поскольку  солнце  ярко  сияло  с  неба,  паля
своими лучами, Эл и Мера ужасно вспотели, даже несмотря на то  что  надето
на  них  было  только  нижнее  белье.  Пот  ручьями  полил  с  них,  когда
краснокожие принялись срезать с них это белье, сначала  рубя  пуговицы,  а
потом кромсая ткань на лоскутья, так что  вскоре  братья  остались  совсем
нагишом.
   И тут один из краснокожих обратил внимание на  лоб  Элвина.  Он  выбрал
лоскут побольше из валяющегося рядом  нижнего  белья  и  вытер  лицо  Эла,
сдирая засохшую кровь. Затем обернулся и,  обращаясь  к  своим  товарищам,
что-то быстро забормотал. Собравшись вокруг пленников, краснокожие сначала
оглядели Элвина, потом проверили лоб Меры. Эл знал, что они ищут. И  знал,
что они ничего не найдут. Потому  что  он  успел  залечить  свой  лоб,  не
оставив ни шрама, ни малейшей отметинки. И уж конечно,  на  Мере  тоже  не
осталось  ни  царапины,  поскольку  его  никто  не  резал.  Это   заставит
краснокожих немножко призадуматься.
   Но на силу исцеления надеяться было нельзя, потому что  лечить  слишком
тяжело, для этого требуется много времени - нож режет всяко  быстрее,  чем
Элвин исцеляет. Нет, у Эла созрел другой план. С куда большей легкостью он
мог применять свой дар на камне и  металле,  которые  обладали  одинаковым
внутренним строением, тогда как живое тело было  слишком  сложно,  слишком
много в нем содержалось  всяких  мелких  штучек,  которые  все  надо  было
уместить в голове, чтобы изменить плоть и вернуть ей прежнюю форму.
   Поэтому, когда один из краснокожих сел перед Мерой,  зловеще  поигрывая
своим ножом,  Эл  не  стал  ждать,  когда  дикарь  начнет  пытку.  Мальчик
восстановил в уме образ этого  ножа,  его  сталь,  которая,  кстати,  была
выкована белым человеком, точно так же как  мушкеты,  которые  краснокожие
сжимали в руках, нащупал  кромку  лезвия,  самое  острие  и  затупил  его,
сгладил, закруглил.
   Краснокожий приложил нож к обнаженной груди Меры и попытался  разрезать
кожу. Мера напрягся, ожидая нестерпимую боль. Но нож ни малейшей  отметины
не оставил, скользнув по телу юноши, словно обыкновенная ложка.
   Эл чуть не рассмеялся, увидев, с каким удивлением краснокожий  отдернул
нож и принялся его изучать, пытаясь разобраться, что  произошло.  Он  даже
попробовал лезвие пальцем, проверяя его остроту; Эл было  подумал  сделать
нож острым как бритва, но нет, он должен был использовать свой дар,  чтобы
исправлять, лечить, а не наносить раны. Остальные краснокожие тоже подошли
поближе, чтобы посмотреть на лезвие.  Кое-кто  стал  высмеивать  владельца
ножа, вероятно подумав, что воин  забыл  его  наточить.  Тем  временем  Эл
отыскал остальные ножи, покоящиеся в ножнах, и точно так  же  затупил  их.
После того как Эл постарался, такими ножами краснокожие  не  смогли  бы  и
гороховый стручок пополам разрезать.
   Остальные тоже вытащили из ножен свои ножи. Сначала  они  перепробовали
их остроту на Элвине или Мере, после чего  разразились  гневными  криками,
начав обвинять друг друга и спорить, кто виноват.
   Но им же надо было исполнять свою работу. Они должны были  запытать  до
смерти этих бледнолицых мальчишек, должны были заставить  их  кричать.  По
крайней мере, их  следовало  изуродовать  так,  чтобы  фермерами,  которые
наткнутся на их тела, завладела жажда крови.
   Поэтому один из краснокожих вытащил свой  старый  каменный  томагавк  и
стал размахивать им перед лицом Эла, чтобы мальчик рассмотрел его  поближе
и как следует испугался. Эл тем временем размягчил камень, подточил дерево
и  распустил  ремни,  которыми  был  оплетен  томагавк.   Поэтому,   когда
краснокожий наконец поднял топорик над головой, чтобы опустить его  острие
на лицо Эла, томагавк рассыпался прямо у него в руках.  Прогнившее  дерево
сломалось, камень упал на землю  и  раскололся  на  кусочки,  даже  ремень
расползся посредине. Краснокожий заорал от страха и отскочил назад,  будто
увидел перед собой гадюку.
   У другого краснокожего обнаружился стальной тесак,  и  этот  дикарь  не
стал тратить время зря и пугать им пленников.  Он  положил  руку  Меры  на
большой валун и с размаху ударил по ней  огромным  ножом,  надеясь  отсечь
юноше пальцы. Ну, это для Элвина вообще плевое дело. Разве он  не  вырезал
целые жернова,  когда  было  нужно?  Тесак  ударился  о  камень  и  звонко
зазвенел, а Мера судорожно втянул  в  себя  воздух,  ожидая  увидеть,  как
отрубленные пальцы падают на  землю.  Но  когда  краснокожий  поднял  свой
тесак, рука Меры оказалась целой и невредимой, тогда как на лезвии  тесака
остались полукруглые впадины в форме пальцев, как будто это была не сталь,
а масло или глиняное мыло.
   Краснокожие в один голос завыли и  стали  испуганно  переглядываться  -
происходящее пробудило в их сердцах  страх  и  гнев.  Будучи  бледнолицым,
Элвин не догадывался о настоящих причинах их тревоги. Дело все в том,  что
краснокожий всегда чувствует, когда белый человек  накладывает  какие-либо
заклятия или обереги, но сейчас  зеленая  тишина  не  отзывалась  на  чары
бледнолицего. Обычно, когда белый человек творил  заклинание,  краснокожие
ощущали небольшой толчок;  заговор  распространял  вокруг  себя  противный
запах, а оберег жужжал, как пчела. Но то, что делал Элвин, никоим  образом
не тревожило покой земли, поэтому краснокожие, обладающие чувством порядка
вещей, не  ощущали  ничего  подозрительного.  Все  выглядело  так,  словно
природные законы внезапно изменились: сталь  стала  мягкой,  плоть  обрела
твердость камня, сам же камень начал рассыпаться от прикосновения, а  кожа
рвалась, как трава. Краснокожим и в голову прийти не могло,  что  причиной
происходящего может быть Эл или Мера. Против них выступила сама природа.
   Элвин заметил только их страх, гнев и смущение, поэтому остался доволен
результатом. Хотя нос задирать не  стал.  Он  понимал,  что  с  некоторыми
вещами ему будет  не  справиться.  Например,  с  водой;  если  краснокожие
вздумают утопить юношей, Эл не сможет воспрепятствовать им и спасти себя и
Меру. Ему было всего десять  лет,  и  он  был  по  рукам  и  ногам  связан
законами, которых еще не понимал,  ведь  он  так  и  не  выяснил,  на  что
способен его дар и как он работает. При помощи своей силы Элвин  наверняка
мог устроить на полянке грандиозное представление, только он не знал,  что
ему подвластно, а что - нет.
   Но им повезло - краснокожие даже не подумали о воде. Зато вспомнили  об
огне. Скорее всего, они с самого начала замышляли закончить дело сожжением
мальчиков. Элвин не  раз  слышал  истории  о  том,  как  во  времена  войн
краснокожих с  Новой  Англией  находили  истерзанные  трупы  солдат  -  их
почерневшие  ступни  лежали   в   остывающих   угольях   костров.   Жертвы
собственными глазами видели, как горят их ноги, и вскоре сходили с ума  от
боли и потери крови.
   Краснокожие принялись раздувать костер, подкидывая сухих  веток,  чтобы
горел поярче. Элвин не знал, как лишить жар силы, потому что никогда этого
не делал. Однако, пока краснокожие тащили Меру к костру, он все  же  нашел
выход. Эл проник внутрь пылающих поленьев  и  заставил  их  рассыпаться  в
пыль, заставил сгореть побыстрее. Костер внезапно полыхнул яркой вспышкой,
раздался  громкий  хлопок,  и  в  небо  поднялся  огромный  жаркий   язык.
Разгоревшееся пламя создало вокруг себя ветер, небольшой  ураган,  который
длился секунду или две, взметая пепел в воздух и  раскидывая  по  сторонам
серые остывшие хлопья.
   От костра ничего не осталось, кроме  серой  пыли,  туманом  осевшей  на
траву поляны.
   О, как они завыли, запрыгали, затанцевали, забили себя  в  грудь.  Пока
они вели себя как плакальщики на ирландских похоронах, Эл ослабил веревки,
связывающие его и Меру. Несмотря ни на что, он по-прежнему  надеялся,  что
им все-таки удастся улизнуть до того, как  их  родители  и  друзья  найдут
похитителей и вокруг начнется кровавая бойня.
   Мера, разумеется, почувствовал, что веревки  на  запястьях  ослабли,  и
пристально поглядел на Элвина; должно быть, не только краснокожих потрясло
происходящее на полянке. Конечно, он сразу понял, кто все это  творит,  но
Элвин ведь не объяснил ему свой план заранее, поэтому Мера был удивлен  не
меньше краснокожих. Но теперь он очнулся от изумления, поглядел на  Элвина
и понимающе кивнул, начав потихоньку освобождаться от пут. Краснокожие  не
обращали на юношей ни малейшего внимания. Может, Элвину и Мере удалось  бы
убежать, может быть - всего лишь может быть, - краснокожие не пустились бы
за ними в погоню.
   Но в эту секунду все изменилось. Из леса раздался улюлюкающий клич, его
подхватили, и  вскоре  поляну  словно  окружили  три  сотни  безумствующих
филинов. Судя по тому взгляду, которым одарил старший брат младшего,  Мера
подумал, что это опять проделки Элвина, но краснокожие, в отличие от него,
догадались, что за  силы  явились  по  их  души,  и  замерли,  затравленно
озираясь по сторонам.  В  Элвине  зародилась  искра  надежды  -  наверное,
случилось что-то очень хорошее, может быть, помощь наконец пожаловала.
   Из  окружающих  поляну  кустов  на  открытое   место   стали   выходить
краснокожие. Постепенно их набралось больше сотни. Судя по тому,  что  все
они держали в руках луки - Эл не заметил ни одного мушкета, - судя  по  их
одежде и выбритым головам, это были шони,  последователи  Пророка.  Честно
говоря, их появления Эл ожидал меньше всего.  Он  уже  по  горло  был  сыт
краснокожими, ему хотелось увидеть хоть одно белое лицо.
   Один из краснокожих выступил вперед, высокий, сильный человек,  резкие,
жесткие черты лица которого были высечены словно  из  камня.  Обращаясь  к
похитителям, он выпалил несколько коротких угрожающих слов, и  краснокожие
немедленно что-то залепетали, замямлили, принялись  _умолять_.  "Как  дети
малые, - подумал Эл. - Натворили  делов,  хотя  знали,  что  этого  нельзя
делать, да еще попались на месте преступления своему строгому папе". С ним
такое тоже случалось,  поэтому  он  даже  ощутил  некоторое  сочувствие  к
беднягам, но  потом  вдруг  вспомнил,  какой  жестокой  смерти  похитители
намеревались предать его и брата. И в том, что юноши  вышли  из  переделки
без единой царапины, заслуги этих краснокожих не было.
   Вдруг в непонятном бормотании индейцев прозвучало знакомое слово -  имя
Такумсе. Эл взглянул на Меру, чтобы убедиться,  слышал  ли  тот,  а  Мера,
изумленно подняв брови, посмотрел на него,  задавая  тот  же  вопрос.  Они
беззвучно повторили одно и то же слово - Такумсе.
   Неужели ответственность за их похищение действительно лежит на Такумсе?
Может быть, он сердится, что  похитителям  не  удалось  подвергнуть  жертв
пыткам? Или  же  его  ярость  вызвал  факт  пленения  бледнолицых  юношей?
Краснокожие не позаботились  объясниться.  Элвин  мог  лишь  предполагать,
оценивая их поступки. Вновь прибывшие краснокожие отобрали  у  похитителей
мушкеты и увели преступников в лес. На  полянке  вместе  с  Элом  и  Мерой
осталась всего дюжина краснокожих, среди которых был и Такумсе.
   - Они говорят, твои пальцы сделаны из стали, - сказал Такумсе.
   Мера оглянулся на Эла, показывая, чтобы тот ответил, но  Эл  ничего  не
мог придумать. Ему почему-то не хотелось рассказывать этому  краснокожему,
что он на самом деле сделал. Поэтому отвечать пришлось Мере. Юноша  поднял
руки и пошевелил пальцами.
   - Да нет, вроде пальцы как пальцы, - пожал плечами он.
   Такумсе шагнул вперед и схватил его за руку - должно  быть,  крепко  он
держал, потому что Мера попытался было вырваться, но не смог.
   - Железная кожа, - сказал Такумсе. -  Не  разрезать  ножом.  Не  сжечь.
Мальчики из камня.
   Он рывком поднял Меру на ноги и свободной рукой с размаху огрел его  по
предплечью.
   - Ну-ка, каменный мальчик, уложи меня на землю!
   - Я не буду бороться с тобой, - покачал головой Мера. - Я не хочу ни  с
кем бороться.
   - Уложи меня! - приказал Такумсе.
   Он отпустил руку юноши и,  немного  повернув  ступню,  выставил  вперед
ногу, ожидая, что Мера сделает то же  самое.  Он  бросал  ему  вызов,  как
мужчина мужчине, вызывая на обычную среди  краснокожих  игру.  Только  это
была не игра - во всяком случае, для братьев, которые только что  смотрели
смерти в глаза и еще не были уверены, что она не подстерегает их за углом.
   Эл не знал, как действовать в этой ситуации, но  ему  страшно  хотелось
что-нибудь сделать - он вошел  во  вкус  изменения  вещей.  Не  подумав  о
последствиях, в тот самый момент, как Мера и Такумсе принялись  толкать  и
тянуть друг друга, Элвин заставил землю чуть-чуть продавиться под ногой  у
вождя, так что краснокожий, влекомый  собственным  весом,  упал  прямо  на
спину.
   Другие краснокожие подшучивали  и  посмеивались  над  соперниками,  но,
увидев, что великий вождь всех племен, человек, чье имя было  известно  от
Бостона до Нового Орлеана, брякнулся со  всей  мочи  о  землю,  они  разом
перестали  смеяться.  Над  полянкой  нависла  гробовая   тишина.   Такумсе
поднялся, внимательно осмотрел землю  у  себя  под  ногами,  поцарапал  ее
носком. Ей, конечно, уже  вернулась  прежняя  твердость.  Но  он  все-таки
отступил на несколько футов и снова  вытянул  руки,  приглашая  продолжить
борьбу.
   На этот раз Мера вел себя более уверенно - он решительно протянул  руки
навстречу Такумсе, но в последнюю секунду вождь неожиданно выпрямился.  Он
стоял неподвижно, не глядел ни на Меру, ни на Элвина, ни на кого-либо еще.
Просто стоял и смотрел в пространство.  Наконец  он  повернулся  к  другим
краснокожим и разразился быстрыми  повелениями,  усыпанными  "сс"  и  "кс"
языка племени шони. Эл и другие дети из  Церкви  Вигора  не  раз  в  шутку
имитировали    речь    краснокожих,     выпаливая     что-нибудь     вроде
"бокси-токси-скок-воксити", после чего валились на землю, держась от смеха
за бока. Но речь  Такумсе  не  показалась  смешной.  Краснокожие,  получив
приказы, снова набросили на Элвина и Меру  ремни  и  поволокли  за  собой.
Когда остатки нижнего белья сползли на ноги юношей и  стали  цепляться  за
кусты, Такумсе собственными руками сорвал  лохмотья.  Лицо  его  почему-то
было сердитым. Однако ни Эл, ни Мера не сочли должным протестовать, хоть и
остались практически нагишом - если не считать одеждой ремни  вокруг  шей.
Момент для жалоб был не наилучшим. Они понятия не  имели,  куда  ведет  их
Такумсе, но выбора у них не было, а стало быть, что спрашивать впустую?
   Эл и Мера никогда в жизни не бегали на такие расстояния. Час тянулся за
часом, миля  за  милей,  краснокожие  не  прибавляли  скорость,  но  и  не
останавливались. Подобным образом  краснокожий  мог  преодолевать  большие
расстояния и бежать быстрее, чем белый человек ехал бы  на  лошади,  если,
конечно, не загонять лошадь вусмерть.  Кроме  того,  лошадь  могла  ездить
только по дорогам, тогда как краснокожие - они даже без  тропок  прекрасно
обходились.
   Эл вскоре заметил, что краснокожие бегут  несколько  иначе,  чем  он  и
Мера. Шум создавали только Эл с Мерой. Краснокожий,  который  тащил  Меру,
отгибал грудью ветвь, и ветка сама пропускала его. Когда же сквозь заросли
пытался продраться Мера, ветки ломались и царапали его  кожу.  Краснокожие
ступали на корни и сухие сучья,  и  не  раздавалось  ни  звука,  ничто  не
трещало и не ломалось у них под ногами. Но когда на то же место ступал Эл,
он обязательно спотыкался, чуть не падая, и ремень больно впивался в  шею.
Или же какой сучок вонзался в пятку, или грубая кора  обдирала  кожу.  Эл,
будучи  совсем  мальчишкой,  частенько  бегал  босым,  поэтому  пятки  его
немножко затвердели. Но  Мера,  повзрослев,  уже  несколько  лет  ходил  в
башмаках, и Эл видел, что брат продержится еще милю, не больше, после чего
его ноги начнут истекать кровью.
   Единственное, что он мог сделать, это залечить Мере ноги. Он  попытался
было найти путь в тело брата, как находил путь в камень, сталь  и  дерево.
Однако на бегу было трудно сосредоточиться. И живая плоть чересчур сложна.
   Но Эл не собирался сдаваться. Нет, он  просто  решил  иначе  подойти  к
проблеме. Поскольку бег отвлекал его, он взял и перестал  думать  о  беге.
Перестал  глядеть  под  ноги.  Перестал  следовать  за   бегущим   впереди
краснокожим шаг в шаг, вообще думать об этом перестал. Он словно подкрутил
внутри себя некий фитиль, как в  керосиновой  лампе.  Глаза  его  смотрели
вперед, ум освободился, а тело работало, как ручное животное, следуя  само
по себе.
   Он даже не догадывался, что сейчас поступил в точности как  перевертыш,
который, выпустив жучка из головы,  отправляется  в  путешествие.  Но  все
равно это было не то же самое - какой перевертыш  смог  бы  покинуть  свое
тело на бегу, да еще с ремнем вокруг шеи?
   Теперь он без труда проник  в  тело  Меры,  отыскал  царапины,  залечил
порезы, прогнал боль из ног и резь из бока. Элвин  исцелил  его  ступни  и
нарастил на пятках кожу, что было не так уж и трудно. Затем Элвин  ощутил,
что тело Меры жаждет воздуха,  что  оно  жаждет  дышать  глубже,  быстрее,
поэтому Эл незамедлительно проник в его легкие и прочистил  их,  открыв  в
самых глубоких местах. Теперь, когда Мера вдыхал воздух, тело извлекало из
каждого вздоха куда больше пользы, словно мокрую тряпку  выжимало  досуха.
Эл сам толком не понял, что такое он  сотворил,  -  знал  только  то,  что
поступил правильно, потому что боль в теле Меры начала  ослабевать,  юноша
уже не так уставал, уже не задыхался.
   Вернувшись обратно в свое тело, Эл  обнаружил,  что,  пока  он  помогал
Мере, его ноги не наступили ни на один сучок, его грудь не  поранилась  ни
об одну ветку, которую отодвинул бегущий впереди него краснокожий.  Однако
теперь он снова начал спотыкаться и натыкаться на сучья. Сперва он  решил,
что это происходило и раньше, просто он не замечал этого,  потому  что  не
обращал внимания на собственное тело. Но, почти поверив в  это,  он  вдруг
заметил, что звук окружающего его мира также изменился. Теперь  он  слышал
лишь дыхание, топот собственных ног по земле и шуршание  опавших  листьев.
Периодически чирикала какая-то птичка, жужжали мухи. Ничего особенного, но
Эл неожиданно вспомнил, что до той секунды, как он вернулся назад в  тело,
его  сопровождала  какая-то  призрачная  музыка...  зеленая  музыка.  Чушь
какая-то. Музыка не может иметь цвета,  откуда  у  нее  цвет?  Поэтому  Эл
выбросил эти мысли из головы,  постаравшись  забыть  о  всяких  глупостях.
Однако его неотвязно преследовало неосознанное желание услышать эту музыку
вновь. Услышать, увидеть, почуять - он жаждал, чтобы она вернулась.
   И еще. Прежде его тело находилось в не менее плачевном  состоянии,  чем
тело Меры. Элвин сам еле держался на грани усталости, когда  решил  помочь
Мере. Но сейчас все было в порядке, тело чувствовало  себя  прекрасно,  он
глубоко и ровно дышал, его руки и ноги работали так, словно он мог  бежать
еще вечность: он жил движением, как дерево - покоем. Может  быть,  излечив
Меру, он каким-то образом излечил  и  себя?  Это  предположение  он  сразу
отмел, потому что всегда точно знал, что делал, а что - нет. Нет, его тело
ожило по какой-то другой причине, и частью этой  причины  явилась  зеленая
музыка. Или, наоборот, музыка возникла, когда  вернулись  силы.  В  общем,
музыка и восстановление сил каким-то образом были связаны.  Насколько  мог
предположить Эл.
   Краснокожие ни разу не остановились, поэтому Элвину и Мере не  довелось
перекинуться ни словом до тех  пор,  пока  не  наступила  ночь  и  они  не
выбежали к какой-то деревушке на  изгибе  темной  глубокой  реки.  Такумсе
провел их в середину деревни, где и  оставил.  Река  притаилась  сразу  за
склоном, может, в сотне ярдов поросшей травой земли.
   - Как ты думаешь, мы успеем добежать до реки, прежде чем нас схватят? -
шепотом спросил Мера.
   - Вряд ли, - ответил Эл. - Кроме того, я не умею плавать. Папа даже  не
подпускал меня к воде.
   Внезапно из хижин шумной толпой вывалили краснокожие  женщины  и  дети.
Они стали тыкать в двух обнаженных юношей пальцами, смеяться  и  бросаться
грязью. Сначала Эл и Мера пытались уклоняться  от  комков,  но  их  ужимки
вызывали только больший хохот. Дети принялись бегать кругами, бросая грязь
со всех сторон и стараясь попасть либо в лицо, либо в пах. В конце  концов
Мера снова опустился на траву  и  упер  голову  в  колени  -  пускай  себе
бросаются сколько захотят. Эл поступил точно так же. Вдруг рядом  раздался
чей-то сердитый, лающий голос, и комки грязи разом  перестали  лететь.  Эл
поднял голову как раз вовремя,  чтобы  увидеть  спину  уходящего  Такумсе.
Теперь рядом с пленниками встали двое  его  воинов,  которые  должны  были
следить, чтобы подобного не повторилось.
   - Столько я в жизни не бегал, - прошептал Мера.
   - Я тоже, - кивнул Эл.
   - Сначала я было подумал, что умру на месте, так я устал,  -  продолжал
Мера. - Но потом открылось второе дыхание. Я даже не думал, что оно у меня
имеется.
   Эл ничего не ответил.
   - Или, может, это ты постарался?
   - Может, - пожал плечами Эл.
   - Я и не знал, что ты это умеешь, Элвин.
   - Я тоже, - сказал Эл, и это была чистейшей воды правда.
   - Когда мне на пальцы опустился резак, я уж решил, что все, мои рабочие
деньки сочтены.
   - Радуйся, что нас не попробовали утопить.
   - Опять ты и эта вода, - нахмурился Мера. - Что ж, я рад, что ты сделал
то, что сделал, Эл. Хотя, должен сказать, лучше бы ты не подставлял  вождю
подножку, когда он захотел побороться со мной.
   - Почему? - удивился Эл. - Я не хотел, чтобы он побил тебя...
   - Ты не знал, Элвин, поэтому не вини себя. Но боремся  мы  в  шутку,  а
вовсе  не  затем,  чтобы  причинить  кому-нибудь  боль.  Это  нечто  вроде
испытания. Испытания мужества, быстроты и прочего. Если б он победил меня,
я, сражаясь честно, снискал бы его уважение, если б я его побил в  честном
бою,  то  опять-таки  заслужил  бы  уважение.  Это  Армор  мне  рассказал.
Краснокожие постоянно борются друг с другом.
   Элвин немного поразмыслил над сказанным.
   - Значит, уронив его, я поступил плохо?
   - Не знаю. Это зависит от того, как они поняли происшедшее. Может быть,
они решат, что это Бог таким образом  изъявляет  свою  волю,  приняв  нашу
сторону.
   - Они что, верят в Бога?
   - У них ведь есть Пророк. Как в Библии. Во всяком случае я надеюсь, они
не сочтут меня трусом и обманщиком. Иначе мне придется худо.
   - Тогда я скажу им, что это сделал я, - возразил Эл.
   - Не смей, - запретил Мера. - Нас спасло именно то, что они  не  поняли
твоих проделок с ножами, тесаками и прочим. Если б  они  узнали,  что  это
сделал ты, Эл, они бы мигом раскроили тебе голову, а потом поступили бы со
мной так, как им вздумается. Тебя спасло только то, что они не знали,  кто
все это творит.
   Затем они поговорили о том, как мама и папа, должно  быть,  беспокоятся
сейчас. Мама, наверное, страшно злится или, наоборот,  слишком  волнуется,
чтобы напуститься с руганью на папу. Даже если лошади не вернулись  домой,
наверняка поиски мальчиков уже начались, потому  что  они  не  приехали  к
ужину к Пичи, и те, конечно, сразу забили тревогу.
   -  Там  сейчас,  наверное,  только  и  разговоров,  что   о   войне   с
краснокожими, - сказал Мера. - С Карфагена последнее время понаехало много
поселенцев, а у них масса причин ненавидеть Такумсе,  который  угнал  весь
ихний скот.
   - Но Такумсе ведь нас спас, - не понял Элвин.
   - Похоже на то. Но заметь, он не отвел нас домой  и  даже  не  спросил,
откуда мы. И с чего это он вдруг забрел на ту поляну, если сам не принимал
участия в похищении? Нет, Эл,  я  понятия  не  имею,  что  происходит,  но
Такумсе нас не спасал, или же он  спас  нас,  руководствуясь  собственными
причинами, поэтому я не особенно доверяю ему. Кроме того, мне несколько не
нравится сидеть посреди деревни краснокожих в чем мать родила.
   - Мне тоже. А еще я голоден.
   Однако прошло совсем немного времени, как Такумсе снова объявился возле
пленников. В руках он держал  горшок  с  кукурузной  кашей.  Зрелище  было
презабавное - высокий краснокожий с манерами настоящего короля  вышагивает
с горшком каши в руках, как обычная женщина. Впрочем,  присмотревшись,  Эл
вдруг понял, что даже обыкновенный горшок Такумсе несет с царской грацией.
   Он поставил кашу перед Элом и Мерой, затем снял две вышитые набедренные
повязки, которые висели у него на шее.
   - Одевайтесь, - приказал он и вручил каждому из братьев по повязке.
   Ни один из юношей прежде не  носил  набедренной  повязки,  поэтому  они
беспомощно вертели куски шкур в руках. Такумсе стоял рядом и ждал, держа в
руках ремни из оленьей кожи, которые  должны  были  поддерживать  повязки.
Наконец Такумсе посмеялся над их смущением и поднял Эла на ноги. Элвина он
одел сам, и Мера, глядя на него, повязал на свои бедра  повязку.  Конечно,
подобная одежда не совсем пришлась им по нраву, но это  всяко  лучше,  чем
бегать голышом.
   Затем Такумсе опустился на траву, поставив рядом горшок, и показал, как
следует есть кашу  -  опускаешь  руку  в  горшок,  захватываешь  пригоршню
тягучей, желеобразной массы и переправляешь в открытый рот. Каша оказалась
настолько безвкусной, что Элвину захотелось  тут  же  выплюнуть  ее.  Мера
понял его намерение и приказал:
   - Ешь.
   Элвин безропотно  повиновался  и,  проглотив  первую  порцию,  внезапно
ощутил, что живот умоляет о добавке. Труднее всего  было  заставить  горло
взять на себя работу по переправке каши в желудок.
   Когда  горшок  выскребли  досуха,  Такумсе  отставил  его  в   сторону.
Несколько секунд он молча смотрел на Меру.
   - Каким образом тебе удалось заставить меня упасть, бледнолицый трус? -
наконец спросил он.
   Эл собрался было все объяснить, но Мера опередил его:
   - Я не трус, вождь Такумсе, и, если ты  согласишься  бороться  со  мной
сейчас, все будет честь по чести.
   - Теперь ты хочешь унизить меня в  глазах  женщин  и  детей?  -  мрачно
улыбнулся Такумсе.
   - Это сделал я, - встрял Элвин.
   Такумсе медленно повернул голову, улыбка по-прежнему играла у  него  на
губах, но была уже не столь мрачной.
   - Очень маленький мальчик, - сказал он. - Бесполезное дитя. Ты способен
раздвинуть землю у меня под ногами?
   - У меня  такой  дар,  -  пожал  плечами  Элвин.  -  Я  решил,  что  ты
собираешься избить его.
   - Я видел тесак, - продолжал Такумсе.  -  На  нем  следы  пальцев.  Вот
такие. - Он провел в  воздухе  извилистую  черту,  показывая,  какой  след
оставили пальцы Меры на лезвии тесака. - Это тоже ты сделал?
   - Нельзя рубить человеку пальцы.
   Такумсе громко расхохотался.
   - Замечательно! - воскликнул он и придвинулся  поближе.  -  Дар  белого
человека оставляет за собой шум, очень громкий  шум.  Но  ты  делаешь  все
очень тихо, и никто не видит.
   Элвин не понял, что имеет в виду Такумсе.
   Молчание прервал Мера.
   - Как  ты  собираешься  с  нами  дальше  поступать,  вождь  Такумсе?  -
недрогнувшим голосом поинтересовался он.
   - Завтра мы снова пустимся в путь, - ответил тот.
   - А почему бы тебе не отпустить нас домой? По лесам  сейчас  бродит  по
меньшей мере сотня соседских фермеров,  злых,  как  осы.  Могут  случиться
большие неприятности, если ты не позволишь нам вернуться домой.
   Такумсе покачал головой:
   - Мой брат хочет увидеться с вами.
   Мера взглянул на Элвина, потом снова на Такумсе.
   - Ты говоришь о Пророке?
   - О Тенскватаве, - кивнул Такумсе.
   На лице Меры отразилось неприкрытое отвращение:
   - Он четыре года  строил  свой  город,  и  никто  не  причинил  ему  ни
малейшего зла, четыре года бледнолицые и краснокожие мирно уживались  друг
с другом, и теперь Пророк вдруг занялся пытками и истязаниями...
   Такумсе громко хлопнул в ладоши. Мера тут же примолк.
   - Вас схватили чоктавы! Чоктавы пытались убить вас!  Мои  люди  убивают
только тогда, когда защищают свои земли и семьи от белых воров и убийц.  А
люди Тенскватавы не убивают вообще.
   Элвин впервые слышал,  что  между  людьми  Такумсе  и  паствой  Пророка
имеются какие-то различия.
   - Тогда как ты узнал, где мы  находимся?  -  подозрительно  осведомился
Мера. - Откуда ты знал, где нас искать?
   -  Тенскватава  видел  вас,  -  ответил  Такумсе.  -  Он  приказал  мне
поторопиться, спасти вас из рук чоктавов и привести к Мизогану.
   Мера, который был знаком с картами Армора лучше, чем Элвин, сразу узнал
название.
   - Это большое озеро, там еще форт Чикаго.
   - Мы не пойдем в форт Чикаго, - сказал Такумсе. - Мы  пойдем  в  святое
место.
   - В церковь? - удивился Элвин.
   Такумсе лишь рассмеялся:
   - Вы, бледнолицые, строя святое место, возводите стены, оставляя  землю
снаружи. Ваш бог ничто и нигде, поэтому вы строите церкви, внутри  которых
нет ничего живого, церкви, которые могут стоять где угодно. Они все  равно
ничто и нигде.
   - Что же тогда святое место? - поинтересовался Элвин.
   - Это место, где краснокожий говорит с землей и где земля отвечает ему.
- Такумсе усмехнулся. - А теперь спите. Мы выйдем, еще  солнце  не  успеет
встать.
   - Ночью, наверное, будет холодно, - предположил Мера.
   - Женщины принесут вам одеяла. Воинам они  не  нужны.  Сейчас  лето.  -
Такумсе сделал пару шагов, как бы  уходя,  но  потом  снова  повернулся  к
Элвину. - Виу-Моксики бежал  следом  за  тобой,  бледнолицый  мальчик.  Он
видел, что ты делал. Не пытайся врать Тенскватаве. Он сразу различит  твою
ложь.
   И вождь оставил их.
   - Что он хотел сказать? - спросил Мера.
   - Кабы я знал,  -  помотал  головой  Элвин.  -  Но,  по-моему,  у  меня
неприятности. Мне придется говорить правду, тогда  как  я  сам  ничего  не
понимаю.
   Вскоре принесли одеяла. Эл прижался к своему старшему брату, скорее ища
поддержки, нежели тепла. Он  и  Мера  еще  немножко  пошептались,  пытаясь
разгадать намерения Такумсе. Если Такумсе  не  был  замешан  в  похищении,
зачем же тогда чоктавы вырезали на седлах его имя и имя  Пророка?  А  если
чоктавы намеревались оболгать вождя, зачем Такумсе ведет пленников к озеру
Мизоган, вместо того чтобы отпустить их с миром  домой?  Похоже,  грядущую
войну будет нелегко остановить.
   В конце концов братья  замолкли.  Весь  день  им  пришлось  бежать  без
остановки, а перед этим они убрали с дороги огромное дерево.  Сказалось  и
волнение, которое они  пережили,  когда  поняли,  что  чоктавы  собираются
подвергнуть их пыткам. Мера начал тихонько похрапывать.  Да  и  сам  Элвин
постепенно засыпал. Однако стоило ему смежить веки, как он  снова  услышал
зеленую музыку, услышал или увидел - в общем, каким-то образом понял,  что
она вернулась. Но прислушаться к ней он не успел - дрема унесла  его.  Сон
его был крепким и мирным. Легкий прохладный ветерок, дующий с реки, одеяло
и тепло тела  брата,  согревающие  Элвина,  ночные  крики  животных,  плач
проголодавшегося младенца из стоящей неподалеку хижины  -  все  эти  звуки
были частью зеленой музыки, струившейся у него в голове.



8. ПРИХВОСТЕНЬ КРАСНОКОЖИХ

   Тридцать белых поселенцев собрались на полянке. На их лицах  отражалась
мрачная ярость,  их  ноги  устало  ныли  после  долгого  похода  по  лесу.
Проследить след оказалось несложно, но ветви словно  специально  цеплялись
за одежду, а корни ставили  подножки  -  лес  не  знал  жалости  к  белому
человеку. Около часа потеряли, когда след привел к ручью: пришлось сначала
идти вверх, а потом вниз по течению, чтобы найти  место,  где  краснокожие
вышли из воды. Старый Элвин Миллер чуть с ума не сошел, когда увидел,  что
его сыновей завели в воду, -  Кальму,  его  сыну,  пришлось  минут  десять
успокаивать отца, прежде чем тот пришел в себя.  Миллер  как  обезумел  от
страха.
   - Не надо было его отсылать, не следовало его отпускать,  -  бесконечно
твердил он.
   - Это же могло произойти с кем угодно, -  увещевал  Кальм.  -  Не  вини
себя, мы найдем их, видишь, они еще идут.
   Он всячески успокаивал отца,  и  постепенно  к  Элу  Миллеру  вернулось
самообладание. Поговаривали, что Кальм владел даром успокаивать людей, что
мать дала ему имя в честь его умения.
   И вот они вышли на поляну, где обнаружили, что след расходится в разные
стороны и вскоре вообще  пропадает.  В  северо-западном  конце  поляны,  в
кустах, обнаружили порванное нижнее белье мальчиков.  Никто  не  осмелился
продемонстрировать находку  Элу  Миллеру,  поэтому  лохмотья  были  быстро
спрятаны, прежде чем попались ему на глаза.
   - Все, дальше искать бесполезно, - сказал Армор. - Здесь след мальчиков
обрывается, но это еще  ничего  не  значит,  мистер  Миллер,  так  что  не
переживайте.
   Армор стал называть своего тестя "мистер Миллер" с тех самых  пор,  как
тот вышвырнул его из дома лицом в снег, когда Армор  пришел  сказать,  что
Эл-младший умирает только потому,  что  семья  совершает  грех,  используя
различные заклинания и обереги. Не будешь же звать человека "папой", после
того как он спустил тебя с крыльца.
   - Они, наверное, взвалили мальчиков на плечи или стали ступать за  ними
шаг в шаг, стирая следы. А все мы  знаем,  что  краснокожий,  решивший  не
оставлять следов, никогда их не оставит.
   - Мы все знаем о краснокожих, - ответил Эл Миллер.  -  Знаем,  что  они
творят с маленькими мальчиками, когда...
   - Пока что они всего лишь пытались напугать нас, - возразил Армор.
   - И у них это получилось, - заметил один из шведов. - Например, я и моя
семья до смерти перепугались.
   - Кроме того, всем известно, что  Армор  Уивер  -  прихвостень  у  этих
дикарей.
   Армор оглянул по сторонам, пытаясь разглядеть, кто это сказал.
   - Если под "прихвостнем" вы подразумеваете, что  я  считаю  краснокожих
равными белому человеку, то вы правы.  Но  это  не  значит,  что  я  люблю
краснокожих больше, чем белых. И  тот,  кто  осмелится  утверждать  такое,
пускай наберется мужества, выйдет и повторит это мне в лицо, чтобы  я  как
следует повозил его мордой об дерево.
   - Нет нужды спорить, - с трудом переводя дыхание,  вступил  в  разговор
преподобный Троуэр. Троуэр не особо привык бегать по лесам, поэтому нагнал
остальных только сейчас. - Господь Бог любит всех своих детей, равно как и
язычников. Армор -  добрый  христианин.  Так  что,  если  дело  дойдет  до
сражения меж  христианами  и  язычниками,  Армор  без  малейших  колебаний
выступит на стороне праведников.
   Толпа, соглашаясь, заворчала. Ведь Армора любили все: многим поселенцам
он одолжил денег или предоставил кредит в  своей  лавке,  кроме  того,  он
никогда не торопил с выплатами.  Если  бы  не  Армор,  то  первые  годы  в
Воббской долине стали бы для многих фермеров последними. Но как бы ни были
они ему благодарны, мужчины все же не забыли, что  он  почти  не  проводит
разницы между краснокожим и белым  человеком,  а  в  нынешние  беспокойные
времена это выглядело несколько подозрительно.
   - Ладно, дело идет к большой драке, - сказал кто-то из мужчин. -  Зачем
выслеживать этих краснокожих? Их имена вырезаны на седлах, мы и так знаем,
кто это сделал.
   - Подождите, подождите немножко! - закричал Армор. -  Вы  хоть  мозгами
пошевелите! За то время, пока Град Пророка  строился  на  берегу  Воббской
реки, прямо напротив Церкви Вигора, хоть  один  краснокожий  украл  у  вас
что-нибудь?  Хоть  одного  ребенка  обидел?  Хотя  бы  одну  свинью  увел?
Что-нибудь плохое вам эти краснокожие сделали?
   - А ты считаешь, они хорошо поступили, похитив ребятишек Эла Миллера? -
ответил кто-то.
   - Я говорю о краснокожих, живущих  в  Граде  Пророка!  Вы  знаете,  они
никогда и никому не причиняли вреда, вы _знаете_  это!  И  знаете  почему.
Потому что Пророк учит их жить в мире, держаться собственной  земли  и  не
вредить белому человеку.
   - Но Такумсе думает иначе!
   - Хорошо, но даже если б они замыслили против нас  что-нибудь  ужасное,
что именно - я и предполагать не хочу, неужели вы думаете, что  Такумсе  и
Тенскватава  такие  дураки,  чтобы   оставлять   свои   имена   на   месте
преступления?!
   - Они гордятся убийствами бледнолицых!
   - Будь краснокожий умным, стал бы белым!
   - Вот видите, прав я был, он точно их прихвостень!
   Армор знал этих людей и знал, что большинство из них по-прежнему  стоят
на его стороне. Даже недруги не  осмелятся  в  открытую  выступить  против
него, пока вся группа не  придет  к  единому  решению.  Пусть  их,  пускай
обзываются, в страхе и ярости человек может наговорить много такого, о чем
позднее пожалеет. Пока они ждут. Пока не  решают  ввязываться  в  войну  с
краснокожими.
   По мнению Армора, от этого похищения  очень  дурно  пахло.  Слишком  уж
легко все объяснялось, начиная с лошадей, которые были специально  посланы
домой с вырезанными на седлах именами. Так краснокожие не поступают,  даже
самые плохие, которые убьют любого белого не моргнув и глазом.  Армор  был
достаточно  наслышан  о  краснокожих,  поэтому  знал,  что   пытками   они
предоставляют человеку  шанс  продемонстрировать  свое  мужество.  Они  не
используют пытки,  чтобы  навести  на  людей  страх.  (Во  всяком  случае,
большинство краснокожих так не поступает, хотя про племя ирраква,  которое
приобщилось к цивилизации, ходят всякие слухи.) Кто бы ни похитил  сыновей
мельника, действовал похититель несвойственно краснокожему. Армор почти не
сомневался, что это похищение было подстроено. Французы в Детройте  многие
годы  пытались  развязать  войну  между   краснокожими   и   американскими
поселенцами - это могли быть они. А мог  быть  Билл  Гаррисон.  Да,  такое
коварство достойно этого человека, плетущего свои паучьи сети в  форте  на
Гайо. Армор решил, что скорее  всего  это  он  и  есть.  Он,  конечно,  не
осмелился высказать свои мысли вслух,  потому  что  люди  скажут,  что  он
просто завидует Биллу Гаррисону. И правда, он действительно завидовал.  Но
вместе с тем знал, что Гаррисон - плохой человек и пойдет на все, лишь  бы
добиться своей цели. Он  вполне  способен  подкупить  нескольких  дикарей,
чтобы те убили парочку ребятишек неподалеку от Града Пророка. Ведь  именно
Тенскватава  увел  краснокожих  из  владений  Гаррисона  и   заставил   их
отказаться от виски. А Такумсе прогнал оттуда большую  половину  фермеров.
Скорее всего за этим похищением стоит Гаррисон, а не французы.
   Но он не мог поделиться с людьми своими размышлениями,  потому  что  не
было доказательств. Он мог лишь сдерживать поселенцев, пока не обнаружится
что-нибудь повесомее его слов.
   Впрочем, догадку можно было проверить прямо сейчас. С  собой  в  погоню
захватили старого Така Нюхача. Старик пыхтел,  но  не  отставал,  проявляя
настоящее мужество, ведь его легкие при каждом вздохе трещали, как детская
погремушка. Так Нюхач обладал даром. Конечно, полагаться  на  его  дар  не
стоило, но иногда он очень помогал. Ему  нужно  было  всего  лишь  закрыть
глаза и как бы заглянуть в прошлое. Являлась всего пара-другая видений, не
больше. Несколько лиц. Например, Так Нюхач очень пособил всем, когда погиб
Ян де Ври. Местные жители долго ломали голову, то  ли  его  убили,  то  ли
фермер сам покончил с собой,  пока  не  догадались  позвать  Така.  Закрыв
глаза, Нюхач увидел, что произошло в  действительности.  Оказалось,  ружье
само, по трагической случайности, выстрелило в  лицо  поселенцу,  так  что
тело можно было без опаски хоронить на церковном кладбище и  необходимость
гоняться за убийцами отпала.
   Поэтому существовала призрачная надежда, что Так разъяснит собравшимся,
что именно произошло на полянке.  Нюхач  прогнал  всех  в  лес,  чтобы  не
мешали, затем медленными шагами, закрыв глаза, обошел поляну.
   - Зря вы ругались здесь, -  сказал  он  наконец.  -  Теперь  мне  снова
приходится смотреть, как вы лаетесь.
   Раздались  робкие  смешки.  Да,  раньше  надо   было   думать.   Своими
разговорами они потревожили сохранившиеся здесь  воспоминания.  Надо  было
сначала пускать Така.
   - Вообще, плохо дело. Я вижу лица каких-то краснокожих. Нож, ножи режут
чью-то кожу. Вот сверкнул тесак.
   Эл Миллер застонал.
   - Здесь столько всего произошло, никак не разобраться, - продолжал Так.
- Плохо видно. Нет. Нет, вижу - мужчину.  Краснокожего.  Мне  знакомо  его
лицо, я видел его - он стоял вот здесь. Я знаю его.
   - Кто это? - спросил Армор.
   Хотя можно было не спрашивать, какой-то неприятный холодок пробежал  по
его спине.
   - Такумсе, - ответил Так. Открыв глаза, он, как бы испрашивая прощения,
посмотрел на Армора. - Армор, я б и  сам  никогда  не  поверил  в  это,  -
произнес он. - Я всегда считал Такумсе самым отважным  человеком  из  тех,
кого я знаю. Но он был здесь. Я видел, как он  стоял  вон  там  и  отдавал
приказы. Вот, вот здесь он стоял. Я разглядел его потому, что больше никто
не стоял на одном месте так долго. И он был разъярен. Здесь никакой ошибки
быть не может.
   Армор поверил ему. Все поверили, потому что  знали  -  Так  никогда  не
врет, и если он сказал, что уверен  в  своих  словах,  значит,  он  в  них
уверен. Но должна же быть какая-то причина...
   - А может, он спасал мальчиков, ты об этом подумал? Может, он  появился
как раз вовремя, чтобы остановить шайку диких краснокожих от...
   - Прихвостень! - заорал кто-то.
   - Вы знаете Такумсе! Он не трус,  а  похитить  мальчишек  может  только
трус, вы же знаете этого человека!
   - Никто не может знать краснокожего.
   - Такумсе не похищал их! - настаивал Армор. - Я это точно знаю.
   Внезапно все замолкли, потому что вперед пробился Эл Миллер. Подойдя  к
своему зятю, Эл Миллер смерил его горящим взглядом,  лицо  его  напоминало
ад, настолько он был зол.
   - Ты ничего не знаешь, Армор Уивер.  Ты  последняя  дрянь,  бесполезная
накипь на котле с супом. Сначала ты женился на моей дочери и  запретил  ей
творить обереги, потому что, по-твоему, это деяния дьявола. Затем ты начал
якшаться с бродящими вокруг краснокожими. А когда  мы  задумали  поставить
частокол вокруг города,  ты  сказал:  нет,  не  надо  превращать  город  в
крепость, иначе у французов появится предлог напасть и сжечь нас. Нет,  мы
лучше _подружимся_ с краснокожими, тогда  они  не  тронут  нас,  мы  будем
_торговать_ с краснокожими. Посмотри, к чему это привело! Взгляни, что  ты
натворил! И мы продолжаем выслушивать твои  речи!  Я  не  считаю,  что  ты
продался дикарям, Армор, я  считаю,  что  ты  просто  самый  тупой  идиот,
который когда-либо переправлялся через Гайо по пути на запад. И тупее тебя
только мы, потому что продолжаем слушать твои побасенки!
   Затем Эл Миллер повернулся к остальным  мужчинам,  которые  взирали  на
него  с  таким  трепетом  на  лицах,  словно  впервые  в  жизни  лицезрели
королевское величие.
   - Десять лет мы следовали советам Армора. С меня хватит. Одного сына  у
меня отнял Хатрак на пути сюда, в его честь назван наш  город.  Сегодня  я
лишился еще двоих сыновей. У меня осталось всего пятеро, но клянусь, я сам
вложу им в руки ружья и поведу  на  Град  Пророка,  чтобы  отправить  этих
проклятых краснокожих прямиком в ад! И пусть мы все погибнем, но я исполню
это! Слышите меня?
   Его услышали, его невозможно было не услышать. Зазвучали  одобрительные
крики. Именно в таком слове они сейчас нуждались, в слове ненависти, гнева
и мести, и никто не смог бы выразить эти чувства  лучше,  чем  Эл  Миллер,
который всегда слыл мирным человеком и никогда  не  вступал  ни  с  кем  в
споры. То, что он являлся отцом похищенных юношей,  придавало  его  словам
дополнительную силу.
   - Насколько я вижу, - продолжал Эл Миллер,  -  Билл  Гаррисон  оказался
прав. Краснокожему и бледнолицему не ужиться на одной земле. И вот что еще
я вам скажу. Я не уеду. Я пролил здесь слишком много крови, чтобы свернуть
вещички и сбежать. Я остаюсь - либо на этой земле, либо под ней.
   - И мы тоже, - вторили ему мужчины. - Правду говоришь,  Эл  Миллер.  Мы
тоже остаемся.
   - Благодаря Армору мы так и не построили  крепость,  а  ближайший  форт
армии Соединенных Штатов - это Карфаген-Сити. Вступив  в  бой  сейчас,  мы
лишимся всего, потеряем близких и  родных.  Поэтому  мы  будем  сдерживать
краснокожих, насколько это  в  наших  силах,  а  тем  временем  кто-нибудь
приведет помощь. Пошлем дюжину человек в Карфаген-Сити  и  попросим  Билла
Гаррисона прислать нам армию. Может, он даже привезет одну из своих пушек,
если сможет. Мои мальчики погибли, тысяча жизней краснокожих за каждого! И
этого мне будет мало, чтобы посчитаться за их кровь!


   Следующим же утром дюжина всадников выехала на юг. Посланники уезжали с
общинных лугов, повозок на которых все прибавлялось и прибавлялось по мере
того, как все больше семей с отдаленных ферм приезжали в город к друзьям и
родственникам. Однако Эла Миллера там не было. Вчера его  речь  привела  в
движение колеса мести, но вождем он становиться не собирался. Он не жаждал
власти. Он просто хотел вернуть своих сыновей.
   Зайдя в церковь, Армор в отчаянии рухнул на переднюю скамью.
   - Мы допускаем ужасную ошибку, - поведал он преподобному Троуэру.
   - Каковую обычно допускают люди, решив действовать, не  посоветовавшись
с Господом, - кивнул Троуэр.
   - Такумсе здесь ни при чем. Я точно знаю. И Пророк тоже.
   - Кроме того, никакой он не Пророк, во всяком  случае  Господь  его  не
направляет, - подтвердил Троуэр.
   - И он не убийца, - хмуро промолвил  Армор.  -  Может,  Так  был  прав,
может, каким-то образом Такумсе замешан в  этом  деле.  Но  я  знаю  одно:
Такумсе - не убийца. Во время войны генерала Уэйна, когда Такумсе был  еще
юношей, краснокожие  как-то  замыслили  поджечь  хижину,  где  содержались
пленные  бледнолицые.  В  те  дни  сожжение  пленных  было  не  редкостью.
По-моему, это были чиппива, если я  не  ошибаюсь.  Но  на  их  пути  встал
Такумсе, один-единственный шони, и он заставил их остановиться. "Мы хотим,
чтобы белый человек уважал нас, чтобы обращался с нами  как  с  нацией,  -
сказал он. - Вряд ли белый человек проникнется к нам уважением, если мы  и
дальше будем творить зверства! Мы должны  стать  цивилизованными.  Никаких
больше скальпов, никаких пыток, никаких костров, никаких убийств пленных".
Вот что он им сказал. И эти слова он не устает повторять. Да, он убивает в
битве, но в своих набегах на  южных  поселенцев  он  не  убил  ни  единого
человека. Ни единого, понимаете?! Если Такумсе действительно захватил этих
мальчишек, у него они в безопасности, как дома в маминой постельке.
   Троуэр вздохнул.
   - Что ж, вы лучше знакомы с краснокожими, чем я.
   - Я знаю их лучше, чем кто-либо. - Армор горько расхохотался. - Поэтому
меня зовут прихвостнем и не слушают ни единого  моего  слова.  Теперь  они
решили позвать на помощь этого торговца виски, царька Карфаген-Сити, чтобы
он пришел сюда и разобрался. И он станет  героем.  Его  выберут  настоящим
губернатором.  Да  его   президентом   сделают,   если   Воббская   долина
когда-нибудь вступит в США.
   - Я не знаком с этим Гаррисоном. Может, он вовсе не такой дьявол, каким
вы его рисуете.
   Армор рассмеялся:
   - Иногда,  преподобный,  мне  кажется,  что  вы  доверчивы,  как  малый
ребенок.
   - Этого и добивается от нас Господь.  Армор,  успокойтесь.  Господь  не
оставит нас, все следует его воле.
   Армор закрыл лицо ладонями.
   - Надеюсь, преподобный, только на это и надеюсь.  Но  я  не  переставая
думаю о Мере, который был очень хорошим человеком, лучше и найти нельзя, и
об Элвине, том милом мальчике. Подумать только, отец так о нем  заботился,
столько в него вложил и...
   Лицо Троуэра резко помрачнело.
   - Элвин-младший, - пробормотал он. - Кто бы мог подумать,  что  Господь
явит свою волю через язычников?
   - О чем вы говорите? - удивился Армор.
   - Ни о чем,  Армор,  ни  о  чем.  Просто  хочу  сказать,  что  во  всем
присутствует рука Господня, абсолютно во всем.
   В доме Миллеров, что находился за холмом, Эл сидел за  столом  и  хмуро
тыкал ложкой в  тарелку.  Вчера  вечером  он  не  успел  поужинать,  а  за
завтраком кусок в горло не полез. Вера взяла  у  него  миску,  отнесла  на
кухню и вернулась. Встав сзади, она принялась растирать мужу плечи. Она ни
разу не сказала: "Ведь я ж тебе говорила не отсылать их".  Ее  пророчество
висело между ними подобно мечу, и они не осмелились дотрагиваться друг  до
друга, опасаясь порезаться.
   Молчание прервалось, когда к комнату вошел Нед с  винтовкой  на  плече.
Поставив ружье  у  двери,  он  взял  стул,  оседлал  его  и  посмотрел  на
родителей.
   - Они уехали. На юг, за армией.
   К его удивлению, отец лишь еще ниже опустил  голову,  упершись  лбом  в
лежащие на столе руки.
   Мать с тревогой взглянула на своего сына.
   - Когда это ты успел научиться обращаться с этой штукой?
   - Мы с Нетом практиковались, - ответил тот.
   - И ты собираешься стрелять из этого ружья в краснокожих?
   Нед был удивлен отвращением, прозвучавшим в ее голосе.
   - Ну да, - кивнул он.
   - А когда все краснокожие умрут, вы стащите их тела в  кучу,  и  вдруг,
откуда ни возьмись, из ее середины выпрыгнут Мера с Элвином и вернутся  ко
мне домой, да?
   Нед покачал головой.
   - Прошлой ночью какой-то краснокожий вернулся к своей  семье,  гордясь,
что убил сыновей бледнолицых. - Ее голос перехватило,  но  она  все  равно
продолжала, потому что Вера Миллер всегда договаривала до  конца  то,  что
намеревалась сказать: - Может быть, его жена или  мама  похлопали  его  по
плечу, поцеловали в щечку и подали ему ужин. Но не дай  Бог,  ты  посмеешь
войти в эту дверь и похвастаться тем, что убил краснокожего. Потому что от
меня ты еды не получишь, как не дождешься поцелуев и поощрений. Я ни слова
тебе не скажу, у тебя не будет дома и не будет мамы, слышишь меня?
   Он слышал, но то, что он услышал, ему крайне не понравилось. Он  встал,
подошел к двери и взял винтовку.
   - Ты можешь думать что хочешь, мама, - сказал он, - но это война,  и  я
действительно намереваюсь убивать краснокожих.  Я  вернусь  домой  и  буду
гордиться тем, что совершил. И если ты после этого  откажешься  быть  моей
матерью, то тебе  лучше  прямо  сейчас  забыть,  что  я  твой  сын,  а  не
дожидаться моего возвращения. - Он открыл дверь, но, прежде  чем  хлопнуть
ею, несколько помедлил. - Выше нос, мам. Может, я вообще не вернусь.
   Он ни разу в жизни  не  разговаривал  подобным  образом  с  собственной
матерью и не считал, что сейчас поступил  правильно.  Просто-напросто  она
лишилась ума, она не понимала, что началась война, что краснокожие открыли
сезон охоты на бледнолицых и что выбора не остается.
   Продолжая думать о родителях, он вскочил на лошадь и направился к  дому
Дэвида. Больше всего Неда сейчас беспокоило  то,  что  папа  плакал.  Нед,
конечно, не мог ничего утверждать, но ему показалось, что отец плакал. Что
случилось? Вчера папа так горячо выступал против  краснокожих,  а  сейчас,
когда мама  осудила  войну,  всего  лишь  молча  разрыдался.  Может  быть,
стареет, вот и стал таким? Во всяком случае Неду до этого не было никакого
дела. Может, папа и мама не хотят убивать похитителей собственных сыновей,
но Нед точно знал, как поступить с теми, кто убил его братьев. Их кровь  -
это его кровь, и тот, кто посмел пролить ее,  лишится  собственной  крови.
Расплатится галлоном за каждую пролитую каплю.



9. ОЗЕРО МИЗОГАН

   За всю свою жизнь Элвин не  видел  столько  воды  сразу.  Он  стоял  на
вершине невысокой дюны и изумленно глядел на озеро.  Мера  высился  рядом,
рука его покоилась на плече Эла.
   - Папа сказал, чтобы я держал тебя подальше от воды, - вздохнул Мера, -
и ты посмотри, куда тебя привели.
   С озера дул жаркий, сильный ветер,  его  порывы  подхватывали  с  земли
песчинки, стреляя ими, словно крошечными стрелами.
   - Тебя привели вместе со мной, - возразил Эл.
   - Похоже, вскоре начнется буря.
   В юго-западной части неба собирались черные,  уродливые  облака.  Одной
грозой здесь дело не обойдется. Лик облаков прорезала кривая черта молнии.
Вскоре донеслись раскаты далекого, приглушенного расстоянием грома.  Глядя
на небо, Элвин вдруг почувствовал, что зрение его внезапно обострилось. Он
начал  видеть  гораздо  лучше,  чем  прежде,   он   различал   клубящиеся,
разрываемые ветром кипы облаков,  чувствовал  жар  и  холод  туч,  ледяной
воздух, опускающийся на землю, и жаркий пар, стремящийся ввысь.  Громадный
круг неба бурлил и клокотал.
   - Торнадо, - сказал Эл. - Буря несет торнадо.
   - Я ничего не вижу, - удивился Мера.
   - Приближается смерч. Посмотри  вон  туда,  видишь,  как  закручивается
воздух?
   - Я верю, Эл. Но здесь негде спрятаться.
   - Эти люди... - обернулся Элвин. - Если смерч застанет нас здесь...
   - С каких это пор ты  начал  предсказывать  погоду?  -  поинтересовался
Мера. - Раньше ты этого не делал.
   Эл не знал, что ответить брату. Он не припоминал,  чтобы  надвигающаяся
буря отзывалась внутри него подобным  образом.  Она  походила  на  зеленую
музыку, которую он слышал вчера, - с тех пор как его пленили  краснокожие,
произошло много странного. Но  нельзя  тратить  время  на  поиски  ответа,
откуда он узнал о торнадо, - он знал, и этого достаточно.
   - Я должен предупредить их.
   Элвин повернулся и стремительно бросился вниз по склону дюны.  Он  даже
не бежал, а прыгал - прыжок, нога касается земли, отталкивается,  и  снова
следует прыжок. Он никогда не бегал так быстро. Опомнившись, Мера  кинулся
следом, крича:
   - Нам же сказали стоять здесь, пока не...
   Ветер подхватил и унес его слова. У подножия дюны бесновались песчинки:
ветер  снимал  с  дюн  целые  слои  песка,  бросал  в  разные  стороны  и,
наигравшись, отпускал. Элу  пришлось  закрыть  глаза,  заслониться  рукой,
отвернуться, чтобы песок не ослепил его. Он направился  к  большой  группе
краснокожих, собравшихся у кромки озера.
   Такумсе найти было нетрудно, но вовсе не потому, что он выделялся своим
огромным ростом. Просто остальные краснокожие не осмеливались приблизиться
к нему, и он гордо возвышался посреди толпы, словно  король.  Эл  подбежал
прямо к нему.
   - Торнадо идет! - закричал он. - Буря несет смерч!
   Такумсе, откинув голову, расхохотался, но ветер  был  настолько  силен,
что Эл не услышал его. Затем Такумсе протянул над головой  Элвина  руку  и
коснулся плеча стоящего рядом краснокожего.
   - Вот этот мальчишка! - крикнул Такумсе.
   Эл перевел взгляд на  человека,  к  которому  обращался  Такумсе.  Этот
краснокожий, в отличие от Такумсе, нисколько  не  походил  на  короля.  Он
немножко сутулился, и один глаз на его лице отсутствовал, веко  прикрывало
пустоту. Однако тело его было подтянуто,  руки  покрывали  тугие  узлы  не
мускулов, но сухожилий, костлявые ноги  твердо  стояли  на  земле.  Подняв
голову, Элвин с первого взгляда узнал краснокожего. Ошибки быть не могло.
   Ветер на несколько мгновений затих.
   - Сияющий Человек, - выдохнул Элвин.
   -  Мальчик   -   повелитель   тараканов,   -   промолвил   Тенскватава,
Лолла-Воссики, Пророк.
   - Так ты настоящий, - неверяще произнес Элвин.
   Значит, это был не сон,  не  видение.  У  подножия  его  кровати  стоял
настоящий человек. Он то появлялся, то исчезал,  и  лицо  его  сияло,  как
солнце, так что больно было смотреть... Это был тот самый человек.
   - У меня не получилось исцелить тебя! - сказал Элвин. - Извини.
   - Ты ошибаешься, - возразил Пророк.
   Затем Элвин  вдруг  вспомнил,  почему  он  решился  сбежать  с  дюны  и
вмешаться в разговор  двух  величайших  краснокожих  во  всем  мире,  двух
братьев, чьи имена были известны всем мужчинам, женщинам и детям к  западу
от Аппалачей.
   - Надвигается торнадо! - выкрикнул он.
   И ветер, как бы в подтверждение, снова хлестнул по коже, завыв,  словно
пес. Элвин повернулся и увидел,  что  предчувствие  его  не  обмануло.  Из
огромных туч появились четыре смерча, напоминающие  свисающих  с  деревьев
змей. Они неторопливо ползли, приближаясь к земле и готовясь вонзить  свое
жало. Четыре торнадо, развернувшись,  направились  прямиком  к  стоящим  у
берега людям.
   - Давай! - закричал Пророк.
   Такумсе протянул брату стрелу с наконечником из кремня. Пророк  сел  на
песок, вонзил острие в пятку левой ноги,  затем  разрезал  правую  ступню.
Кровь ручьем потекла из ран. То же самое Пророк проделал с руками,  вонзив
наконечник так глубоко, что его острие вышло с обратной стороны ладоней.
   Вскрикнув от ужаса,  Эл,  ни  секунды  не  раздумывая,  проник  в  тело
Пророка, чтобы исцелить страшные раны.
   - Стой! Не надо! - приказал Пророк. - Это сила краснокожего, кровь  его
тела, огонь земли.
   Затем он повернулся и ступил в озеро Мизоган.
   Впрочем, нет, не в озеро. А _на_ озеро, _на_ его поверхность. Эл глазам
своим не поверил, но вода под кровоточащими ногами Пророка стала плоской и
гладкой, как стекло, так что Пророк спокойно удерживался  на  поверхности.
Темно-алая кровь образовывала небольшой островок. Буквально  в  нескольких
ярдах  вода  продолжала  бесноваться,  влекомые  ветром   волны   заливали
застывшую поверхность, но тут же успокаивались и стекленели.
   Пророк неуклонно шел вперед, двигаясь  к  центру  озера.  Его  кровавые
следы создавали ровную тропинку посреди бури.
   Эл оглянулся на смерчи. Они приблизились, нависли прямо над головой. Эл
чувствовал, как они кружатся внутри него, словно его тело  превратилось  в
часть облаков, а торнадо отражали великие чувства, бурлящие в его душе.
   Остановившись,  Пророк  поднял  руки  и  указал  на  один  из  смерчей.
Остальные три сразу устремились вверх, втянулись обратно в тучи и исчезли.
Оставшийся двинулся к Пророку и замер прямо над ним, кружась в сотне футов
над его головой. Вода, заливающая застывшую стеклянную тропинку, принялась
подниматься вверх,  как  будто  тоже  намереваясь  нырнуть  в  облака.  Ею
завладел закручивающийся внутри смерча ветер.
   - Иди! - крикнул Пророк.
   Элвин не мог слышать его, но он видел его глаза, заметил  движение  его
губ, поэтому без малейших колебаний повиновался. Элвин уверенно шагнул  на
поверхность воды.
   Когда Эл ступил на теплое, ровное стекло проложенной Пророком тропинки,
Мера отчаянно завопил и рванулся к брату, пытаясь вытащить  его  на  сушу.
Помешали краснокожие, которые, предугадав намерения Меры, схватили его  за
руки и удержали на месте.  Мера  вырывался  и  кричал,  приказывая  Элвину
вернуться, не ходить, не ходить в озеро...
   Элвин услышал брата. Он и сам не меньше напугался. Но Сияющий  Человек,
стоящий на поверхности воды, под воронкой торнадо, ждал его.  Внутри  себя
Эл ощутил непреодолимое желание, которое, наверное,  давным-давно  позвало
Моисея, когда тот увидел горящий куст. "Пойду и посмотрю", - сказал Моисей
[из горящего тернового куста к  Моисею  впервые  воззвал  Господь,  сделав
Моисея своим пророком (Библия, Исход, глава 3)]. То же самое сказал Элвин:
"Я должен увидеть". Потому что такого в естественной вселенной происходить
не могло. Тем не менее это происходило. Элвин  никогда  не  слышал,  чтобы
заклинанием, заклятием  или  колдовством  можно  было  вызвать  торнадо  и
превратить поверхность бушующего озера в стекло. Элвин не сомневался - то,
что творит сейчас этот краснокожий, очень  важно.  Такого  он  никогда  не
видел и вряд ли когда-нибудь еще увидит.
   Кроме того, Пророк любил его. В  этом  Эл  ни  секунды  не  сомневался.
Четыре года тому назад Сияющий Человек появился в  его  комнате  и  научил
его, как пользоваться своей силой. Эл вспомнил, что тогда Сияющий  Человек
тоже разрезал себе руку. В  свои  творения  Пророк  вкладывал  собственную
кровь и боль. В этом было нечто величественное. Шагая по  застывшей  воде,
Эл ощущал благоговение перед этим человеком, и  за  это  его  нельзя  было
винить.
   Тропка  позади  него  постепенно   растворялась   и   исчезала,   снова
превращаясь в обыкновенную воду. Он чувствовал, как волны лижут ему пятки.
Ощутив первое прикосновение воды, Элвин  напугался,  но  пока  что  с  ним
ничего дурного не произошло, поэтому он продолжал идти. В конце концов  он
встал рядом с Пророком. Краснокожий протянул руку и взял ладонь Элвина.
   - Стой со мной, - прокричал Пророк. - Ты  сейчас  находишься  в  зенице
земли. Смотри!
   Торнадо с устрашающей скоростью  ринулся  вниз,  вода  огромной  стеной
окружила их. Элвин и Пророк оказались в  самом  центре  смерча,  их  несло
вверх...
   Но внезапно Пророк поднял  кровоточащую  руку  и  коснулся  водоворота.
Воронка сразу застыла, превратившись в стекло. Но нет, не совсем в стекло.
Застывшая вода своей чистотой напоминала дождевую, бриллиантовую каплю  на
тоненькой паутинке. Буря прекратилась.  Эл  и  Сияющий  Человек  очутились
посреди хрустальной  башни,  прозрачной  и  переливающейся  всеми  цветами
радуги.
   Но Эл, взглянув в радужное окно хрустальной стены, не увидел ни  озера,
ни туч, ни берега. Вместо этого он увидел множество других вещей.
   Он увидел повозку, угодившую в жадные объятия разлившейся реки, дерево,
несущееся вниз по течению, подобно тарану, и юношу, вцепившегося в ветви и
толкающего ствол прочь от повозки.  Затем  запутавшегося  в  сучьях  юношу
ударило со всей силы, раздавило о валун и понесло  вниз  по  течению.  Его
голова то поднималась  над  водой,  то  скрывалась  под  поверхностью,  он
отчаянно хотел жить, он должен был дышать,  должен  был  продержаться  еще
немножко, хоть чуть-чуть...
   Он увидел женщину, носящую внутри себя ребенка,  и  маленькую  девочку,
стоящую рядом и касающуюся ее живота. Девочка вдруг что-то  выкрикнула,  и
повитуха  сунула  руку  внутрь,  ухватила  пальцами  головку  младенца   и
принялась  тащить.  Ручьем  хлынула  кровь  роженицы.  Маленькая   девочка
поднырнула под руку повитухи и сняла что-то с лица ребенка. Младенец издал
свой первый крик. Юноша в реке каким-то образом услышал этот крик,  понял,
что держался не напрасно, - и умер.
   Элвин не понял, что все это означало. Но Пророк, склонившись к его уху,
шепнул:
   - Сначала тебе является день твоего рождения.
   Младенцем оказался Элвин-младший, а юношей, который погиб, был его брат
Вигор. Но кто эта девочка, которая сняла с его лица сорочку? Прежде Эл  ее
никогда не видел.
   - Я покажу тебе,  -  кивнул  Пророк.  -  Этот  город  существует  очень
недолго, поэтому я сначала должен сам кое-что увидеть,  но  я  обязательно
тебе все покажу.
   Он взял Элвина за руку, и они начали подниматься вверх  сквозь  колонну
стекла.
   Это нельзя было назвать полетом, птицы летают несколько  иначе.  Просто
верх и низ вдруг исчезли. Пророк тянул Элвина, но  кто  поднимал  Пророка?
Впрочем, это  неважно.  Слишком  многое  надо  было  увидеть.  Зависнув  в
воздухе,  он  мог  смотреть  сквозь  прозрачные  стены   замка   в   любом
направлении. Наконец он понял, что сквозь стекло  можно  различить  каждый
момент времени, каждую человеческую жизнь. Но как здесь не запутаться? Как
отыскать историю отдельной жизни в сотнях,  тысячах,  миллионах  мгновений
прошлого?
   Пророк остановился и подтянул мальчика вверх, чтобы тот увидел то,  что
видел Пророк. Их щеки прижались друг к другу, их дыхание  смешалось,  стук
сердца Пророка громом отозвался в ушах Элвина.
   - Смотри, - велел Пророк.
   Перед Элвином предстал город, сияющий в солнечных  лучах  город.  Башни
его, такое впечатление, были  высечены  из  льда  или  кристально  чистого
стекла, потому что, даже когда солнце садилось, город по-прежнему сверкал,
и ни одной тени не падало на окружающие его луга. Внутри того города  жили
люди, их яркие силуэты передвигались вверх-вниз по башням, но ни  лестниц,
ни крыльев Элвин не заметил. Однако куда важнее было не то, что он увидел,
а то, что  он  ощутил,  посмотрев  на  хрустальные  стены.  Он  ощутил  не
умиротворение, наоборот, он почувствовал необыкновенное  возбуждение,  его
сердце молотом  застучало  в  груди.  Люди,  живущие  в  городе,  не  были
совершенны - они сердились, они печалились. Но никто из  них  не  голодал,
никто не испытывал злобы, и никого не  надо  было  принуждать  что-то  там
делать.
   - Где находится такой город?! - восхищенно прошептал Элвин.
   - Я не знаю, - ответил Пророк. - Каждый раз, когда я прихожу  сюда,  он
меняется. Иногда его пронизывают высокие изящные башни, иногда он  состоит
из больших хрустальных пещер, иногда люди живут в море хрустального  огня.
Мне кажется, этот город не раз строился в прошлом. И думаю, что  его  надо
построить вновь.
   - И ты собираешься его построить? Ты для этого создал свой Град?
   Слезы навернулись на глаза Пророка -  ручейками  сбежали  из  здорового
глаза, закапали из пустой глазницы.
   - Краснокожему в одиночку такое не построить, - промолвил он.  -  Мы  -
часть земли, а этот город не просто земля.  Земля  есть  хорошая,  а  есть
плохая, жизнь и смерть переплетаются воедино в зеленой тишине.
   Элвин вспомнил зеленую музыку, но ничего не сказал, потому  что  Пророк
говорил важные и нужные вещи, а у  Элвина  хватило  ума,  чтобы  понять  -
иногда лучше слушать не перебивая.
   - Но этот город, - продолжал Пророк, - этот хрустальный город -  светел
без тени, чист без грязи, здоров без болезни, силен без слабости, сыт  без
голода, напоен без жажды. Это жизнь без смерти.
   - Люди, которых я видел, не все были счастливы, - заметил Эл. - Они  не
могут жить вечно.
   - Ага, - догадался Пророк, - стало быть, ты видел не то, что видел я.
   - Они строили его. - Эл нахмурился. - С одной стороны они строили  его,
а в противоположном конце он разрушался.
   - Тот город, что вижу я, никогда не рухнет, - сказал Пророк.
   - Так в чем же различие? Почему мы видим разные города?
   - Не знаю. Этого я никогда и никому не показывал. А теперь спускайся  и
жди меня внизу. Я должен кое-что увидеть, прежде чем время опять стронется
с места.
   Стоило Элу подумать о том, что надо каким-то образом спуститься, как он
принялся падать, и вскоре его ноги снова  коснулись  чистого,  прозрачного
пола. Пола? Насколько он понял, этот пол  вполне  мог  являться  потолком.
Снизу струился прежний яркий свет, ничем не отличающийся от сияния стен. И
в полу он тоже увидел картинки.
   Он увидел огромное облако пыли. Оно вращалось все быстрее и быстрее, но
вместо того чтобы разбрасывать пыль в стороны, облако втягивало ее в себя.
Вдруг оно начало мерцать, потом загорелось  и  неожиданно  превратилось  в
самое  настоящее  солнце.  Элвин  знал  кое-что  о  планетах,  о  них  ему
рассказывал Троуэр, поэтому он вовсе не удивился, когда яркие лучики света
внезапно померкли. Но облако не превратилось в скопище  темной  пыли,  оно
распалось на миры, между которыми пролегло открытое, пустое  пространство.
Он  увидел  Землю,  маленькую  планетку,  но,  приблизившись,  он  оценил,
насколько она огромна. Планета быстро вращалась, поворачиваясь к солнцу то
одной стороной, то другой. Казалось, он стоит в небе и смотрит на  залитое
светом бесконечное пространство, однако все, что происходило на  просторах
Земли, было различимо до мельчайших деталей.  Сначала  были  голые  камни,
извергающиеся  вулканы;  потом  из  океанов  появились  растения,  выросли
высокие папоротники и  деревья.  Он  заметил  плеснувшуюся  в  море  рыбу,
ползающих  в  линии  приливов  существ,  которые  позднее  переродились  в
жучков-паучков - они прыгали, ели листья, ловили и  пожирали  друг  друга.
Затем животные принялись  расти,  перемены  в  них  происходили  настолько
быстро, что Элвин уже не успевал за всем следить. Земля  вращалась,  а  он
все смотрел и смотрел. Из маленьких существ выросли громадные  монстры,  о
которых он слыхом не слыхивал. У некоторых из  них  были  длинные  змеиные
шеи, а их челюсти легко могли перекусить пополам толстенное дерево. Вскоре
они тоже исчезли, и на их место пришли слоны, антилопы, тигры и  лошади  -
животные принимали свой привычный  облик.  Однако  нигде  Элвин  не  видел
человека.  Он  обнаружил  обезьян  и  прочих  волосатых  тварей,   которые
швырялись друг в друга камнями и ходили на задних лапах. Но выглядели  они
не умнее обыкновенной жабы.
   Но вот в конце концов он обнаружил людей, хотя  сначала  принял  их  за
каких-то животных, потому что они были черными, а он  за  всю  свою  жизнь
видел всего лишь одного чернокожего. Этот чернокожий был рабом  у  мелкого
торговца из Королевских Колоний, который проездом посетил  Церковь  Вигора
примерно года два назад. Но эти люди, несмотря  на  цвет  кожи,  выглядели
действительно разумными. Они собирали фрукты с деревьев и ягоды с  кустов,
кормили друг друга, и за ними по пятам бегали толпы  маленьких  чернокожих
детишек. Двое юношей затеяли драку, и большой  убил  того,  что  поменьше.
Вернувшись, отец избил совершившего убийство юношу и  прогнал  его  прочь.
Подняв с земли мертвое  тело  сына,  он  принес  его  матери.  Они  вместе
поплакали над ним, потом уложили  мертвого  мальчика  в  ямку  и  завалили
камнями. Затем вновь собрали свою семью и двинулись дальше. Не успели  они
сделать и пару шагов, как снова принялись за еду. Слезы высохли,  и  семья
принялась жить дальше. "Это настоящие люди, - подумал Элвин. -  Они  ведут
себя как самые настоящие люди".
   Земля продолжала вращаться, и после очередного оборота планету  целиком
заселили люди всех цветов и окрасок -  в  жарких  странах  цвет  кожи  был
потемнее, в холодных  -  посветлее.  Но  тут  в  полосе  солнечного  света
появилась Америка. В Америке все люди были похожи друг на  друга;  где  бы
они ни жили - на юге или на севере, в холодных областях или жарких,  среди
ливней или засух, - их кожа была  одинакового  темно-красного  цвета.  Это
было несколько странно, потому что другой  материк,  побольше,  населенный
всевозможными расами и нациями, менялся с каждым  оборотом  Земли.  Страны
перемещались  с  одного  места  на  другое,  все  постоянно  находилось  в
движении, каждую минуту начиналась новая война. Материк поменьше, Америку,
тоже терзали войны, но течение жизни на нем было медленнее,  мягче.  Здесь
люди жили в ином ритме. Эта земля обладала собственным сердцем, жила своей
жизнью.
   Время от времени из старого мира в Америку приплывали люди - в основном
это были рыбаки. Они сбивались с курса, их уносило бурей,  они  бежали  от
своих врагов. Они приходили и на  какое-то  время  подчиняли  себе  землю,
пытались быстрее  строить,  быстрее  размножаться,  убивать  побольше.  Их
желания напоминали болезнь. Но потом они либо присоединялись к краснокожим
и растворялись среди них, либо погибали.  Никому  не  удавалось  следовать
порядкам старого мира.
   "До сегодняшнего дня, - подумал Элвин. - Мы  оказались  слишком  сильны
для этой страны. Когда ты несколько раз подряд простужаешься, то начинаешь
думать, что больше по-настоящему не заболеешь, но потом подхватываешь оспу
и понимаешь, что на самом деле никогда толком и не болел".
   Элвин ощутил на плече чью-то руку.
   - Вот ты чем заинтересовался, - сказал Пророк. - Ну и что ты увидел?
   - Мне кажется, я видел сотворение мира, - ответил Эл. - Как  в  Библии.
По-моему, мне явилось...
   - Я знаю, что ты увидел. Приходящие сюда все видят одно и то же.
   - Ты же говорил, что, кроме меня и тебя, здесь никого не было.
   - Это место... Понимаешь, существует множество дверей.  Некоторые  идут
сквозь огонь. Кое-кто проходит водой. Другие попадают сюда через землю.  А
некоторые оказываются здесь, упав с высокой скалы.  Они  приходят  сюда  и
видят. Вернувшись, они рассказывают то, что  запомнили,  то,  что  поняли.
Пока им  хватает  слов,  они  говорят,  а  другие  слушают  и  запоминают.
Запоминают столько, сколько способны осмыслить. Здесь видят.
   - Я не хочу уходить, - пожаловался Элвин.
   - Тот, другой, тоже не хочет.
   - Другой? Здесь что, есть еще кто-то?
   Пророк покачал головой.
   - Здесь, кроме нас, никого нет. Но я чувствую его в себе, чувствую, как
он смотрит через мой глаз. - Он дотронулся  до  скулы  рядом  со  здоровым
глазом. - Не через этот, через другой.
   - И кто это такой?
   - Это белый человек, - ответил Пророк. - Но это не имеет значения.  Кто
бы он ни был, он не причинит вреда. Может, наоборот,  принесет  пользу.  А
теперь пойдем.
   - Но я хочу узнать истории, которые хранит это место!
   Пророк рассмеялся:
   - Ты можешь жить вечно и все равно не увидишь всех историй,  хранящихся
здесь. Они изменяются быстрее, чем человеческий глаз способен уследить.
   - Я вернусь сюда когда-нибудь? Я хочу увидеть все, все-все!
   - Мне больше не доведется привести тебя сюда, - произнес Пророк.
   - Почему? Я плохо себя вел?
   - Тс-с, мальчик. Я не приведу тебя сюда, потому что сам больше  никогда
не увижу это место. Сегодня я побывал здесь в последний раз. Я видел конец
моих сновидений.
   Только сейчас Элвин заметил, насколько опечален  Пророк.  На  лице  его
отражалась безмерная скорбь.
   - Здесь я видел тебя. Я видел, что  должен  показать  тебе  это  место.
Видел, как тебя пленили чоктавы. Я послал своего брата,  чтобы  он  привел
тебя ко мне.
   - Ты взял меня с собой, и поэтому тебе запретили здесь появляться?
   - Нет. Просто земля сделала свой выбор. Вскоре  наступит  конец.  -  Он
улыбнулся,  но  в  улыбке  той  промелькнула  печаль.  -  Твой  священник,
преподобный  Троуэр,  как-то  сказал  мне:  "Если  нога  твоя   смертельно
заболеет, отсеки ее" [измененные слова Иисуса - "Если нога твоя соблазняет
тебя, отсеки ее" (Библия, Евангелие от Марка, глава 9, 45)]. Правильно?
   - Я этого не помню.
   - Зато я помню, -  промолвил  Пророк.  -  Эта  часть  земли  смертельно
больна. Надо отсечь ее, чтобы выжила остальная земля.
   - Что ты хочешь сказать? - Элвин вспомнил,  как  на  его  глазах  куски
земли отваливались и тонули в море.
   - Краснокожие уйдут на запад от Миззипи.  Белый  человек  останется  на
востоке. Та земля,  где  поселятся  краснокожие,  будет  жить.  Та  земля,
которая останется белым, умрет. Ее заполнят дым и металл, ружья и  смерть.
Краснокожий,  который  осмелится  остаться  на  востоке,   превратится   в
бледнолицего. А белый человек никогда не  появится  в  западных  краях  от
Миззипи.
   - Но на западе от Миззипи уже живут белые  поселенцы.  В  основном  это
трапперы и торговцы, но там недавно обосновались несколько фермеров...
   - Знаю, - кивнул Пророк. - Однако то,  что  мне  сегодня  явилось...  Я
узнал, как сделать так, чтобы белый человек больше не появлялся на западе,
а краснокожий - на востоке.
   - И как же?
   - Если я скажу, - ответил Пророк, - этого не случится. Кое-что из того,
что ты здесь видишь, нельзя никому рассказывать, иначе все изменится.
   - Ты говоришь о хрустальном городе?
   - Нет, - горько улыбнулся Пророк. - О реках крови. О лесе из железа.
   - Покажи мне! - топнул ногой Элвин. - Покажи, что ты видел.
   - Нет, - произнес Пророк. - Ты не сумеешь сохранить это в тайне.
   - Почему? Я свое слово никогда не нарушаю.
   - Ты можешь хоть весь день клясться и обещать, но, увидев, расплачешься
от страха и боли. И расскажешь своему брату. Своей семье.
   - С ними что-то случится?
   - Никто из твоих близких не погибнет, - пообещал Пророк. - Им ничего не
грозит, и они будут живы, когда это закончится.
   - Покажи!
   - Нет, - еще раз сказал Пророк. - Я сейчас разрушу замок, а ты запомни,
что мы делали и о чем говорили здесь. Вернуться сюда и снова  увидеть  это
ты сможешь, если только найдешь хрустальный город.
   Подойдя к стене, Пророк встал на  колени.  Засунув  свои  окровавленные
пальцы в щель рядом с  полом,  он  поднял  стену.  Стена  взлетела  ввысь,
растворилась, превратилась в ветер. Они  снова  очутились  на  том  месте,
которое, казалось, покинули много часов  тому  назад.  Вода,  буря,  смерч
уносились навстречу нависшим облакам.  Озеро  озарила  вспышка  молнии,  и
полил дождь, скрыв берег сплошной пеленой. Капли, падающие на  хрустальную
площадку, на которой стояли Элвин с Пророком, тоже превращались в  стекло,
становились частью затвердевшей стихии.
   Пророк подошел к краю поверхности и ступил на бурлящую воду. Она  сразу
затвердела у него под ногой, хотя немножко  подалась  -  тропинка  уже  не
обладала былой твердостью. Пророк обернулся, взял Элвина за руку и потянул
за собой по дорожке, которую он создавал на поверхности озера. Но она  уже
не была такой гладкой и твердой, и чем дальше они  шли,  тем  неустойчивее
она становилась. Тропинка  ходила  под  ногами  из  стороны  в  сторону  и
скользила, переваливая через холмы волн.
   - Мы слишком задержались! - крикнул Пророк.
   Элвин чувствовал, как  под  тонкой  скорлупой  хрусталя  перекатывается
злобная черная вода. Ничто, пустота из старого ночного кошмара  вернулась,
она стремилась пробиться сквозь  хрусталь,  схватить  Эла,  засосать  его,
унести, утопить, разодрать  на  кусочки,  на  мелкие,  не  видные  взгляду
пылинки, и рассеять во тьме.
   - Я не виноват! - закричал Элвин.
   Пророк повернулся, поднял его и посадил себе на плечи. Дождь  обрушился
на них с новой силой, ветер пытался скинуть Элвина с плеч  Пророка.  Элвин
вцепился в волосы Тенскватаве. Он видел, что ноги Пророка с  каждым  шагом
все глубже погружаются в воду.  За  ними  и  следа  дорожки  не  осталось,
площадка давно растворилась, на ее месте высились грозные волны.
   Пророк споткнулся и  упал.  Элвин  тоже  упал,  осознавая,  что  сейчас
утонет...
   И вдруг его руки ощутили мокрый песок пляжа, на него накатывали  волны,
вымывая песчинки, пытаясь утянуть мальчика  обратно  в  озеро.  Но  чьи-то
сильные руки подхватили его и потащили подальше от воды, к дюнам.
   - Пророк, он остался в озере! - крикнул Элвин.
   Или подумал, что крикнул, - голос его превратился в шепот, он едва  мог
вымолвить слово. Его все равно бы никто не услышал  в  завывающих  порывах
ветра. Он открыл глаза, и тут же ему в лицо ударили песок и дождь.
   Внезапно к его уху прижались губы Меры.
   - С Пророком все в порядке! - прокричал брат. - Такумсе вытащил его!  А
я уж было похоронил тебя, когда вас засосал тот смерч! Ты как?
   - Я столько всего видел! - ответил Элвин.
   Но он очень ослаб и не смог больше выдавить  ни  звука,  поэтому  Элвин
поддался усталости, позволил телу обмякнуть  и  провалился  в  беспокойный
сон.



10. ИСПЫТАНИЕ

   Мера плохо знал Элвина, слишком плохо. Мера счел, что после того случая
с торнадо Элвин станет более осторожным, захочет  побыстрее  покинуть  это
место.  Однако  с  Элвина  как  с  гуся  вода  -  мальчик,  наоборот,  как
привязанный ходил за Пророком, с открытым ртом выслушивая  его  истории  и
извращенные афоризмы в стихах, которые тот излагал.
   Один раз, выбрав минутку, когда  Элвин,  вопреки  обычному,  задержался
рядом с братом, Мера спросил, чем его так привлекает Пророк.
   - Даже когда эти краснокожие говорят по-английски, я и  то  не  понимаю
их. Они говорят о земле как о живом  человеке,  твердят,  что  надо  брать
только те жизни, которые сами отдают себя, о том, что земля к  востоку  от
Миззипи умирает, - как же она умирает, Эл, если всякий  дурак  видит,  что
она живехонька? Даже если она заболела оспой, чумой  и  подхватила  десять
тысяч заусениц, все равно никакой доктор ее не вылечит.
   - Тенскватава знает, как ее спасти, - возразил Элвин.
   - Вот пусть он ее и лечит, а мы пойдем домой.
   - Мера, давай побудем здесь еще немножко.
   - Мама и папа с ума сходят от беспокойства, они думают, мы погибли!
   - Тенскватава говорит, что земля следует своим путем.
   - Опять ты за  свое!  Земля  землей,  а  папа  тем  временем  вместе  с
соседскими фермерами прочесывает леса в наших поисках!
   - Тогда иди без меня.
   Но к _такому_ повороту событий Мера был еще не  готов.  Ему  совсем  не
хотелось оправдываться перед мамой, почему он вернулся домой  без  Элвина.
"Да нет, мам, когда я уходил, с ним все было  нормально.  Так,  игрался  с
торнадо и ходил по воде с одноглазым краснокожим,  ничего  особенного.  Он
вернется домой немножко погодя, ну ты ж знаешь десятилетних мальчишек,  им
как  в  голову  что-нибудь  втемяшится..."  Нет,  Мера   еще   не   созрел
возвращаться домой без Элвина. А Эла  насильно  за  собой  не  поволочешь.
Мальчик даже слушать не будет о побеге.
   Хуже всего то, что Элвина все любили, общались с ним по-английски и  на
языке июни, тогда как с Мерой не заговаривала ни единая живая душа,  кроме
Такумсе и Пророка, которые и так все время чесали языками и  которым  было
все равно, слушает их  кто-нибудь  или  нет.  Целыми  днями  Мера  одиноко
слонялся по дюнам. Но далеко его не пускали. С ним никто  не  говорил,  но
стоило ему направиться к лесу, как кто-нибудь обязательно пускал  вдогонку
стрелу, которая с противным чмоканьем вонзалась в песок прямо у  его  ног.
Краснокожие, в отличие от Меры, не сомневались в точности своего  прицела.
А  вот  Мера  постоянно  гадал,  что  бы  было,  если  б  стрела  случайно
отклонилась чуть-чуть в сторону и попала в него.
   Обдумав как следует идею о побеге,  Мера  счел  ее  крайне  глупой.  Не
пройдет и часа, как его выследят. Правда, он никак не мог  понять,  почему
его не отпускают. Зачем он этим краснокожим? Он был бесполезен, никому  не
нужен. Сами краснокожие поклялись,  что  ни  убивать,  ни  пытать  его  не
собираются.
   На четвертый день, однако, все разрешилось.  Он  подошел  к  Такумсе  и
_потребовал_, чтобы его отпустили. На лице Такумсе отразилось обычное  для
этого  краснокожего  раздраженное  недовольство.  Но  на  этот  раз   Мера
отступать не намеревался.
   - Ты  что,  не  понимаешь,  что  держать  нас  здесь  -  это  глупость,
идиотство?! Мы ж не  просто  так  исчезли,  испарились  без  следа.  Наших
лошадей наверняка нашли, а на них стояло твое имя.
   Неожиданно Мера осознал, что Такумсе ведать не  ведал  о  каких-то  там
лошадях.
   - Я не ставлю свое имя на лошадях.
   - На седлах, вождь, не на самих лошадях. Разве ты не знал? Эти чоктавы,
которые пленили нас, - к твоему сведению, я до сих пор сильно  сомневаюсь,
что действовали они не по твоему поручению, - они  вырезали  твое  имя  на
седле моей лошади и ткнули ее ножом, чтоб бежала побыстрее. А имя  Пророка
было вырезано на седле Элвина. Лошади наверняка помчались прямиком домой.
   Лицо Такумсе потемнело, глаза его сверкнули, как молнии. "Да,  примерно
так и должно выглядеть небесное божество", - подумал при этом Мера.
   - Эти бледнолицые... - произнес Такумсе. -  Они  подумают,  что  это  я
похитил вас.
   - Ты что, в самом деле не знал? - удивился Мера. - Тогда  другое  дело.
Вы, краснокожие, ведете себя так, будто вам ведомо все и  вся.  Я  пытался
рассказать об этом твоим парням,  но  они  только  поворачивались  ко  мне
спиной. Тогда как никто из вас не знал об этом.
   - Я не знал, - поправил Такумсе. - Но кое-кто знал.
   Он быстрыми шагами направился  прочь,  увязая  по  щиколотку  в  мягком
песке, по потом вдруг снова обернулся:
   - Пошли, ты мне нужен!
   И Мера последовал за ним  к  покрытому  древесной  корой  вигваму,  где
Пророк устроил свою воскресную школу или как там это  у  него  называлось.
Такумсе не стеснялся в выражении своих чувств - уж очень он разозлился. Не
произнеся ни слова, он обошел вокруг  вигвама,  откидывая  ногами  валуны,
которые прижимали его шкуры к песку. Затем он нагнулся, ухватился  за  низ
пальцами и потянул.
   - Надо вдвоем, - сказал он.
   Мера подошел, просунул пальцы под вигвам  и  досчитал  до  трех.  Затем
рванул. Но Такумсе не помог ему, поэтому вигвам  поднялся  всего  лишь  на
шесть дюймов, после чего упал назад.
   Мера зарычал от обиды и разъяренно воззрился на Такумсе.
   - Ты чего не тянул?
   - Ты досчитал только до трех, - объяснил Такумсе.
   - Вот именно, вождь. Раз, два, три.
   - Вы, бледнолицые, дураки. Каждый знает, что силу несет  в  себе  число
"четыре".
   Такумсе досчитал до четырех. На этот раз дружными усилиями они  подняли
вигвам и перевернули. Разумеется, к этому времени находящиеся внутри  него
уже поняли, что происходит, но никто не стал  ни  кричать,  ни  возражать.
Вигвам покатился по  песку,  словно  черепаха,  которую  пнули  ногой.  На
одеялах, скрестив ноги, сидели Пророк, Элвин и несколько  краснокожих,  но
одноглазый Тенскватава продолжал вещать, как будто ничего не случилось.
   Такумсе что-то заорал на языке шони, а Пророк  ему  ответил  -  сначала
спокойно, но вскоре и его голос повысился. Исходя из  собственного  опыта,
Мера знал, что подобная ссора обязательно  заканчивается  дракой.  Но  эти
краснокожие оказались исключением из правил.  Они  орали  добрых  полчаса,
после чего замолкли, тяжело дыша и меряя друг  друга  злобными  взглядами.
Тишина длилась всего несколько минут, но,  казалось,  прошло  куда  больше
времени, чем когда они ссорились.
   - Ты что-нибудь понял? - спросил Мера у Элвина.
   - Пророк предупредил меня, что сегодня придет  Такумсе  и  будет  очень
злиться.
   - Раз он знал об этом, почему не попытался что-нибудь изменить?
   - Он очень осторожен.  Чтобы  земля  поделилась  между  бледнолицыми  и
краснокожими, все  должно  идти  так,  как  должно.  Если  вдруг  помешать
какому-нибудь событию произойти, это может все разрушить, все переиначить.
Пророк знает, что нас ждет в будущем, но никому не говорит, потому что  мы
можем все испортить.
   - Что толку тогда знать будущее, если в нем ничего нельзя менять?
   - Это тебе так кажется, - ответил Элвин. - На самом деле Пророк  меняет
его, просто никому ничего не говорит. Именно поэтому он создал хрустальную
башню накануне той бури. Он должен был увериться, что видение будущего  не
изменилось и все идет как должно, он должен  был  удостовериться,  что  не
произошло ничего непоправимого.
   - Тогда чего они лаются? Они ж сейчас подерутся!
   - Это ты мне скажи, Мера. Это ты помогал ему переворачивать вигвам.
   - Я просто рассказал ему о том, что его имя и имя Пророка были вырезаны
на наших седлах.
   - Он и так это знал, - пожал плечами Элвин.
   - Ну, вел он себя так, будто никогда об этом не слышал.
   - Я сам рассказал об этом Пророку - на следующий же  день  после  того,
как он отвел меня в башню.
   - А тебе не приходило в голову, что Пророк ничего не сказал Такумсе?
   - Как не сказал? - не понял Элвин. - Чего ему скрывать?
   Мера с мудрым видом кивнул:
   - У меня такое ощущение, что именно этот вопрос и задал Такумсе  своему
братцу.
   - Но скрывать наше спасение - это безумство,  -  удивился  Элвин.  -  Я
подумал, Такумсе сразу послал кого-нибудь в город с вестью, что с нами все
в порядке.
   - А знаешь, что я думаю,  Эл?  Я  думаю,  твой  Пророк  делает  из  нас
идиотов. Я понятия не имею, зачем ему это,  но,  по-моему,  он  разработал
свой план, и согласно этому плану нас нужно держать подальше  от  дома.  А
поскольку вся наша семья, соседи и прочие фермеры наверняка уже схватились
за оружие, ты можешь догадаться, что произойдет. Пророк  хочет,  чтобы  мы
немножко постреляли друг друга.
   - Нет! - воскликнул Элвин. - Пророк говорит, что  ни  один  человек  не
может убить другого человека, если тот не хочет умирать. Он  говорит,  что
убить бледнолицего - это все равно  что  подстрелить  волка  или  медведя,
которые не годятся в еду.
   - Может быть, мы, на его взгляд, вполне съедобны. Так что  если  мы  не
доберемся до дома и не убедим наш народ, что с нами ничего  не  случилось,
разразится война.
   Как раз в этот момент Такумсе и Пророк замолкли. Затянувшееся  молчание
прервал Мера.
   - Ну так что, ребята, будем отправлять нас домой? - поинтересовался он.
   Пророк снова сел на свое одеяло и скрестил ноги.
   - Иди домой, Мера, - произнес Пророк.
   - Без Элвина не пойду.
   - Пойдешь, - ответил Пророк. - Если он останется в этой  части  страны,
он умрет.
   - Что ты такое несешь?
   - То, что видел собственными глазами! - огрызнулся Пророк.  -  То,  что
ждет нас в будущем. Если Элвин отправится сейчас домой, через три  дня  он
умрет. Но _ты_ иди, Мера. Выйдешь сегодня  в  полдень,  это  самое  верное
время.
   - А как ты собираешься поступить с Элвином? Думаешь, с тобой он будет в
большей безопасности?
   - Не со мной, - возразил Пророк. - С моим братом.
   - Дурацкая идея! - тут же заорал Такумсе.
   - Моего брата ждет долгая дорога. Он должен встретиться с французами  в
Детройте, с Ирраквой, с  Аппалачами,  с  чоктавами  и  криками,  со  всеми
краснокожими племенами, со всеми бледнолицыми,  которые  могут  остановить
надвигающуюся войну.
   - Если я буду говорить с краснокожими, Тенскватава, то призову их пойти
со мной в бой и прогнать бледнолицых за горы. Мы заставим белого  человека
сесть на свои корабли и убраться обратно за моря!
   - Говори им что хочешь, - согласился Тенскватава. - Но ты  пустишься  в
путь сегодня же и заберешь с собой бледнолицего  мальчика,  который  ходит
как краснокожий.
   - Нет, - сказал Такумсе.
   Печаль промелькнула на лице Тенскватавы, и он тихонько застонал.
   - Значит, умрет  вся  земля,  а  не  какая-то  ее  часть.  Если  ты  не
последуешь моему совету, белый  человек  убьет  всю  землю  от  океана  до
океана, с севера на юг вся земля станет  мертвой!  И  краснокожие  племена
вымрут, лишь  жалкие  их  остатки  будут  ютиться  на  крошечных  участках
пустынной земли. Всю свою жизнь они будут жить как в темнице,  потому  что
ты ослушался и не поступил так, как мне явилось в видении!
   - Такумсе не слушается всяких глупых  видений!  Такумсе  -  лик  земли,
голос  земли!  Иволга  сказала  мне  это,  и  тебе   об   этом   известно,
Лолла-Воссики!
   - Лолла-Воссики мертв, - прошептал Пророк.
   - Голос земли не повинуется  одноглазому  краснокожему,  поклоняющемуся
виски.
   Его слова ужалили Пророка в самое  сердце,  однако  лицо  его  осталось
невозмутимым.
   - Ты - голос гнева  земли.  Ты  вступишь  в  битву  с  огромной  армией
бледнолицых. Говорю тебе, это произойдет  до  первого  снегопада.  И  если
бледнолицего мальчика Элвина не будет с тобой, ты  потерпишь  поражение  и
погибнешь.
   - А если он будет со мной?
   - Ты останешься жив, - ответил Пророк.
   - Я с радостью пойду с Такумсе, - вмешался в спор Элвин. И  когда  Мера
начал было возражать, Элвин повернулся к брату и дотронулся до его руки. -
Ты можешь передать маме и папе, что я жив и здоров. Я _хочу_ пойти. Пророк
сказал, что от Такумсе я узнаю  столько,  сколько  не  узнаю  ни  от  кого
другого.
   - Тогда я пойду с тобой, - уперся Мера. - Я дал слово маме и папе.
   Пророк холодно посмотрел на Меру:
   - Ты вернешься к своему народу.
   - Тогда и Элвин вернется со мной.
   - Ты не смеешь распоряжаться здесь, - возразил Пророк.
   - А ты, значит, смеешь? Это потому, что у твоих парней в руках луки?
   Такумсе протянул руку и дотронулся до плеча Меры.
   - Ты неглупый человек.  Мера.  Кто-то  должен  вернуться  и  рассказать
вашему народу, что ты и Элвин не погибли.
   - Если я брошу его, откуда мне знать, жив он или нет?
   - Я клянусь, - сказал Такумсе,  -  пока  я  жив,  ни  один  краснокожий
пальцем не посмеет прикоснуться к этому мальчику.
   - А пока он с тобой, тебе ничего не угрожает, да? Мой  младший  брат  -
заложник, вот как это называется...
   Мера видел, что Такумсе и Тенскватава так разозлились, что готовы  были
убить его, но он и сам был настолько зол,  что  с  радостью  расквасил  бы
сейчас чей-нибудь нос. Может, так бы все и случилось, если бы  между  ними
не встал десятилетний Элвин и не разнял их.
   - Мера, ты лучше, чем кто-либо, знаешь, что я способен сам позаботиться
о себе. Расскажи папе и маме, что я сделал с чоктавами, и они поймут,  что
мне ничего не угрожает. Они ведь сами отправили меня  из  дому,  разве  не
так? На ученичество к кузнецу. Что ж,  я  немножко  похожу  в  учениках  у
Такумсе. А Такумсе, как известно, самый великий человек в Америке -  если,
конечно, не считать Тома Джефферсона. Если я каким-то образом спасу  жизнь
Такумсе, то исполню свой долг. А  твоя  обязанность  -  вернувшись  домой,
остановить близящуюся войну. Неужели ты не понимаешь?
   Мера все понимал и даже соглашался с Элвином. Но вместе с тем он  знал,
что ему предстоит объяснение с родителями.
   - В Библии есть одна история об Иосифе, сыне  Иакова.  Он  был  любимым
сыном отца, но братья ненавидели его, а поэтому продали в  рабство.  Затем
они взяли его одеяния, облили кровью козленка, разорвали и принесли отцу -
посмотри, мол, его сожрали львы. И  отец  его  разорвал  на  себе  одежды,
безутешно рыдал долгие дни [Библия, Бытие, глава 37].
   - Но ты же скажешь, что я не погиб.
   - Я скажу, что собственными глазами  видел,  как  ты  превратил  лезвие
тесака в масло, как  ходил  по  воде,  летал  в  смерче,  -  и  они  сразу
успокоятся, сразу поймут, что с тобой ничего не случится и что  ты  ведешь
среди краснокожих самую обычную жизнь...
   - Ты трус, - неожиданно перебил его Такумсе. - Ты боишься сказать  отцу
и матери правду.
   - Я поклялся перед ними.
   - Ты трус. Ты боишься рискнуть. Боишься  опасности.  Ты  хочешь,  чтобы
Элвин все время охранял тебя!
   Это  уж  было  слишком.  Мера  размахнулся  правой  рукой,  нацеливаясь
размазать наглую улыбочку по морде Такумсе.  Его  вовсе  не  удивило,  что
Такумсе перехватил удар, скорее  Меру  потрясла  та  легкость,  с  которой
Такумсе поймал и вывернул его запястье. Тогда Мера разозлился еще больше и
врезал Такумсе в живот. На этот раз  он  попал.  Но  костяшки  его  словно
ударились о ствол дерева, после чего вождь перехватил и вторую руку Меры.
   Поэтому Мера поступил так, как поступает всякий умелый боец. Он  заехал
коленом Такумсе между ног.
   К этому приему Мера прибегал всего два раза в жизни,  и  оба  раза  его
противники падали на землю и  извивались,  как  полураздавленные  червяки.
Такумсе выстоял, лишь лицо его побагровело,  будто  он  перегонял  боль  в
ярость. Поскольку он продолжал держать Меру за руки, тот  уж  было  решил,
что пришел его конец и сейчас его порвут на две  одинаковые  половинки,  -
вот насколько разозленным выглядел Такумсе.
   Такумсе отпустил руки Меры.
   Мера принялся растирать запястья, на которых  остались  белые  отметины
пальцев вождя. Вождь выглядел очень сердитым, но, как выяснилось, сердился
он на Элвина. Он повернулся и посмотрел на мальчика так, будто  готов  был
живьем содрать с него кожу и скормить ее ему же.
   - Ты осмелился применять на мне  свои  грязные  бледнолицые  штучки,  -
произнес он.
   - Я не хотел, чтобы кто-нибудь из вас пострадал, - возразил Элвин.
   - Ты думаешь, я такой же трус, как и твой брат? Думаешь, я боюсь боли?
   - Мера не трус!
   - Он бросил  меня  на  землю,  прибегнув  к  нечестным  штучкам  белого
человека.
   Услышав прежнее обвинение, Мера не выдержал:
   - Ты прекрасно знаешь, что я его об этом не просил!  Я  и  сейчас  тебя
положу на лопатки, если хочешь! Я буду сражаться с тобой честь по чести!
   - Коленом между ног? - усмехнулся Такумсе. - Ты не умеешь драться,  как
настоящий мужчина.
   - Я выдержу любое испытание, - заявил Мера.
   - Хорошо, тогда гатлоп.
   К тому времени их  успела  окружить  целая  толпа  краснокожих,  и  те,
услышав слово "гатлоп", принялись улюлюкать, вопить и хохотать.
   Не было такого белого человека в Америке, который бы не слышал  о  том,
как Дэн Бун не только выдержал испытание  гатлопом,  но  еще  и  умудрился
сбежать от краснокожих; однако были и  другие  истории  -  о  бледнолицых,
которых забивали до смерти. Сказитель в прошлом году  рассказывал  о  паре
таких случаев. "Это как суд присяжных, - говорил он, - только  краснокожие
сами решают, как тебя бить - сильно или  полегче.  Это  зависит  от  того,
заслуживаешь ли ты, по их мнению, смерти или нет.  Если  они  сочтут  тебя
смелым мужчиной, то будут бить сильно, чтобы испытать тебя болью. Но  если
они решат, что ты  трус,  тебе  переломают  все  кости  и  ты  никогда  не
переживешь гатлоп. Вождь не может приказывать, с какой силой и куда именно
бить. Это самая демократичная и жестокая  система  правосудия,  когда-либо
существовавшая в мире".
   - Вижу, ты боишься, - заметил Такумсе.
   - Конечно, боюсь, - ответил Мера. - Я был бы дураком, если б не боялся,
тем более что твои парни уже считают меня трусом.
   - Я пройду гатлоп перед тобой, - сказал Такумсе. - И  прикажу  им  бить
меня с такой же силой, с которой будут бить тебя.
   - Они не послушаются, - возразил Мера.
   - Послушаются, если я попрошу, - решительно сказал Такумсе. Он,  должно
быть, заметил написанное на лице Меры неверие, поэтому добавил: -  А  если
не послушаются, я пройду гатлоп еще раз.
   - А если меня убьют, ты тоже умрешь?
   Такумсе внимательно осмотрел Меру с головы до ног. Мера знал,  что  его
тело было стройным и сильным, привыкшим рубить лес и дрова, таскать  ведра
с водой, перекидывать солому и ворочать мешки с зерном в мельнице.  Но  он
не был _закаленным_. Как он  ни  прикрывался  одеялом,  его  кожа  местами
обгорела, пока он  ходил  голышом  под  палящими  лучами  солнца.  Он  был
сильным, но мягким - вот к какому выводу пришел Такумсе, изучив тело Меры.
   - Удар, который  убьет  тебя,  -  сказал  Такумсе,  -  оставит  на  мне
небольшой синяк.
   - Значит, ты признаешь, что испытание нечестно?
   - Честь - это когда двое мужчин претерпевают одинаковую боль.  Мужество
- это когда двое мужчин претерпевают одну  и  ту  же  боль.  Ты  не  ищешь
честности, ты жаждешь легкости. Ты боишься. Ты трус. Я  знал,  что  ты  не
согласишься.
   - Я согласен, - заявил Мера.
   - А ты! - выкрикнул Такумсе, тыча пальцем в  Элвина.  -  Ты  ничего  не
будешь трогать, ничего не будешь исцелять и не будешь смягчать боль!
   Эл не сказал ни слова, лишь молча посмотрел в глаза Такумсе. Мера узнал
этот  взгляд.  Элвин  обычно  так  смотрел,  когда   собирался   поступить
по-своему.
   - Эл, - окликнул Мера, - пообещай мне не вмешиваться.
   Эл поджал губы и ничего не ответил.
   - Пообещай мне не вмешиваться, Элвин-младший, иначе я не пойду домой.
   Элвин пообещал. Такумсе кивнул и двинулся прочь, говоря что-то на  шони
краснокожим. Мера почувствовал, как внутри проснулся жгучий страх.
   - Почему ты боишься, бледнолицый? - спросил его Пророк.
   - Потому что я не дурак, - объяснил Мера.  -  Только  дурак  не  боится
гатлопа.
   Пророк рассмеялся и ушел.
   Элвин снова сел  на  песок  и  принялся  что-то  чертить  или  рисовать
пальцем.
   - Не злись на меня, Элвин, ладно? Вообще-то, это не ты на  меня  должен
злиться, а я - на тебя. Ты этим краснокожим ничем не обязан,  зато  многим
обязан маме и папе. Я не могу тебя заставить, но, знаешь, мне стыдно,  что
ты стоишь на их стороне, а не на стороне своих родных и близких.
   Эл поднял голову, и в уголках его глаз блеснули слезы.
   - А может, я стою именно на стороне своих родных, ты об этом подумал?
   - Честно говоря, ты весьма  забавно  заботишься  о  нас.  Папа  и  мама
давным-давно сходят с ума от беспокойства.
   - А ты больше ни о ком не можешь думать, кроме как о  своей  семье?  Ты
подумал,  что  Пророк,  может  быть,  намеревается  спасти   жизни   тысяч
краснокожих и бледнолицых?
   - Вот здесь наши взгляды расходятся, - опустил голову Мера. - Я считаю,
что ничего важнее семьи не существует.
   Элвин все еще водил пальцем по песку, когда Мера повернулся  и  зашагал
прочь. Мере даже не пришло в голову посмотреть, что Элвин  там  писал.  Он
видел, но не _смотрел_, не читал. Но теперь надпись сама всплыла у него  в
голове. "_Беги немедленно_", - писал Эл. Он обращался к нему? Почему он не
сказал этого вслух? Чушь какая-то. Наверное, послание  предназначалось  не
ему. Кроме того, Мера и не собирался бежать,  иначе  Такумсе  и  остальные
краснокожие лишь уверятся в том, что он трус. А даже если он  и  попробует
сбежать? В здешних лесах краснокожие поймают его через считанные минуты, и
ему все равно придется пройти через гатлоп, только будет еще хуже.
   Воины выстроились на песке в две шеренги. Они держали в  руках  толстые
ветви, срезанные с деревьев. Мера видел, как какой-то старик  снял  с  шеи
Такумсе бусы, затем принял у него набедренную повязку. Такумсе  повернулся
к Мере и широко улыбнулся:
   - Когда на бледнолицем нет одежды,  он  гол.  Краснокожий,  стоящий  на
собственной земле, никогда не останется голым. Ветер - моя  одежда,  огонь
солнца, пыль земли, влага дождя. Вот что я ношу на своем теле. Я - голос и
лик земли!
   - Заканчивай побыстрее, - буркнул Мера.
   - Один мой знакомый сказал бы, что в душе такого человека, как ты,  нет
места поэзии, - ответил Такумсе.
   - А я знаю множество людей, которые сказали бы, что такой человек,  как
ты, вообще души не имеет.
   Такумсе  смерил  его  яростным  взглядом,  пролаял  несколько   кратких
приказов своим людям и шагнул между шеренгами.
   Он шел медленно, его подбородок был гордо, самоуверенно задран.  Первый
краснокожий ударил его по бедрам тонким концом  ветви.  Такумсе  вырвал  у
него из рук ветвь, перевернул ее и заставил ударить еще раз. На  этот  раз
удар пришелся в грудь, выбив весь воздух из легких Такумсе. Мера  услышал,
как краснокожий тихонько зарычал.
   Люди  выстроились  вверх   по   дюне,   чтобы   испытуемый   поднимался
помедленнее. Такумсе ни разу не остановился, не пропустил ни одного удара.
Краснокожие с застывшими лицами покорно исполняли  свои  обязанности.  Они
помогали ему выказывать мужество,  поэтому  давали  Такумсе  почувствовать
боль, но били не с тем, чтобы забить  до  смерти.  Основная  масса  ударов
приходилась на его бедра, живот и плечи. Ни один из краснокожих не  ударил
его ниже пояса, ни один не ударил по лицу. Но это вовсе не  означало,  что
Такумсе легко преодолевал испытание. Мера видел,  что  его  плечи  сочатся
кровью после соприкосновений с  грубой  корой.  Он  представил  себе,  что
будет, когда подобные удары посыплются на него, и  понял,  что  его  будут
бить сильнее. "Я законченный идиот, -  сказал  он  себе.  -  Я  состязаюсь
мужеством с самым благородным человеком Америки".
   Такумсе достиг конца шеренг, повернулся и посмотрел с верхушки дюны  на
Меру. С тела его капала кровь, но он улыбался.
   - Давай иди ко мне, смельчак бледнолицый, - позвал он.
   Мера ни секунды не колебался. Он двинулся к шеренгам. Но его  остановил
резкий голос, раздавшийся сразу за спиной. То был Пророк,  который  кричал
что-то на языке шони. Краснокожие обернулись на него. Когда  он  закончил,
Такумсе демонстративно сплюнул. Мера, который  ничего  не  понял  из  речи
Пророка,  снова  двинулся  вперед.  Дойдя  до  первого  краснокожего,   он
приготовился  выдержать  такой  же  удар,  какой  достался   Такумсе.   Но
краснокожий не шевельнулся. Он сделал еще один шаг.  Ничего.  Может  быть,
они, выражая свое презрение, будут бить  в  спину,  но  он  поднимался  по
склону дюны все выше и  выше,  а  ни  один  краснокожий  даже  пальцем  не
шевельнул, ни одного удара не упало на его плечи.
   Он понимал, что  радоваться  надо,  но  почему-то  страшно  разозлился.
Краснокожие помогли Такумсе продемонстрировать мужество, тогда как на долю
Меры выпал позор, а не честь. Он обернулся и взглянул на Пророка,  который
стоял у подножия дюны, положив одну руку на плечо Элвину.
   - Что ты им наговорил? - заорал Мера.
   - Я сказал им, что если они убьют тебя, то все скажут,  что  Такумсе  и
Пророк похитили этих детей для того, чтобы убить. Я сказал "им,  что  если
они нанесут тебе какие-нибудь побои, то, когда  ты  вернешься  домой,  все
скажут, что мы пытали тебя.
   - А я отвечу, что я в честном испытании доказал свое мужество!
   - Гатлоп - это глупое испытание. Для тех, кто позабыл о своем долге.
   Мера протянул руку  и  выхватил  у  одного  из  краснокожих  ветвь.  Он
хлестнул себя по бедрам, раз,  другой,  третий,  пытаясь  добиться,  чтобы
потекла кровь. Было больно, но не очень, потому что руки независимо от его
желания ослабляли силу удара, отказываясь причинять телу боль. Он  швырнул
ветвь обратно краснокожему и приказал:
   - Ударь меня!
   - Чем больше человек,  тем  большему  количеству  людей  он  служит,  -
произнес Пророк. - Маленький человек служит только себе. Чуть  побольше  -
служит своей семье. Еще больше - служит племени. Потом - своему народу. Но
самый великий служит всем людям  и  всей  земле.  Служа  себе,  ты  хочешь
продемонстрировать мужество. Но ради твоей  семьи,  ради  твоего  племени,
ради твоего народа, ради моего народа - ради всей земли и всех  населяющих
ее людей ты прошел гатлоп без единой отметины.
   Мера медленно повернулся и приблизился к  Такумсе.  На  коже  юноши  не
проступило ни капли крови. Такумсе снова сплюнул на землю, на этот  раз  у
ног Меры.
   - Я не трус, - сказал Мера.
   Такумсе пошел прочь. Заскользил вниз по дюне.  Воины  также  разошлись.
Мера остался один на дюне, чувствуя стыд, гнев и унижение.
   - Иди! - крикнул Пророк. - Следуй на юг!
   Он сунул Элвину мешочек, мальчик вскарабкался на  дюну  и  передал  его
Мере. Мера заглянул внутрь. Пеммикан и сушеная кукуруза, чтобы пожевать на
ходу.
   - Ты идешь со мной? - спросил Мера.
   - Я иду с Такумсе, - ответил Элвин.
   - Я бы выдержал испытание, - сказал Мера.
   - Знаю, - кивнул Элвин.
   - Но если Пророк с самого начала не хотел, чтобы я  участвовал  в  нем,
зачем он затеял эту показуху?
   - Он не говорит, - пожал плечами Элвин. - Но близится нечто ужасное.  И
он _хочет_, чтобы это случилось. Если бы ты вышел чуточку пораньше,  когда
я тебе говорил...
   - Они бы все равно меня поймали, Эл.
   - Но попробовать стоило. А теперь, покинув это место, ты поступишь так,
как хочет того он.
   - Он добивается, чтобы меня убили? Или еще чего-то?
   - Он пообещал мне, что ты останешься в живых,  Мера.  Как  и  вся  наша
семья. Он и Такумсе тоже будут живы-здоровы.
   - Тогда что ж в этом ужасного?
   - Не знаю. Я просто боюсь того, что должно произойти. Мне  кажется,  он
отсылает меня с Такумсе, чтобы спасти мне жизнь.
   И все-таки, как говорится, попробовать стоило.
   - Элвин, если ты любишь меня, пойдем.
   Элвин расплакался.
   - Мера, я очень тебя люблю, но не могу, не могу пойти с тобой.
   Заливаясь слезами, он  сбежал  с  дюны.  Мера  не  хотел,  чтобы  Элвин
провожал его,  поэтому  развернулся  и  побрел  в  сторону  леса.  На  юг,
чуть-чуть отклоняясь к востоку. Обратную дорогу он найдет без труда. Но он
чувствовал, как его гложет некое предчувствие, и стыдился  того,  что  его
все-таки уговорили уйти и бросить брата. "Я все испортил.  Я  бесполезный,
никчемный человек".
   Он шел весь день, а ночь провел на охапке листьев, забравшись в большое
дупло. На следующий день он вышел к ручью, текущему на юг. Лесная речушка,
наверное, впадала либо в Типпи-Каноэ, либо в Воббскую реку, одно из  двух.
Течение оказалось чересчур глубоким, чтобы идти по воде, а берега  слишком
заросли, чтобы следовать по берегу. Поэтому Мера  углубился  в  лес  ровно
настолько, чтобы держаться в пределах слышимости  бегущей  воды,  и  пошел
дальше. Краснокожим ему точно не стать. Его царапали кусты и сухие  ветки,
кусали насекомые, каждая царапина огнем жгла сгоревшую на солнце кожу.  Он
постоянно натыкался на буреломы, которые приходилось обходить.  Земля  как
будто превратилась в его врага, задавшись целью помешать ему. Он мечтал  о
добром коне и хорошей, наезженной дороге.
   Хотя как  ни  труден  был  путь  через  леса,  он  медленно,  но  верно
приближался к родным местам. Отчасти потому, что Элвин нарастил  ему  кожу
на ступнях. Отчасти потому, что дыхание его стало глубже, чем  раньше.  Но
дело было не только  в  этом.  Внутри  его  мускулов  кипела  такая  сила,
которой-он прежде не ощущал.  Он  никогда  не  чувствовал  себя  настолько
бодрым и полным жизни. И он подумал: "Если б у меня сейчас и была  лошадь,
я скорее всего предпочел бы идти пешком".
   Уже под вечер второго дня он вдруг услышал какой-то  плеск  в  речушке.
Ошибки быть не могло - через ручей перебирались лошади. Значит, это  белые
люди, может, жители Церкви Вигора, все еще бродящие по окрестным  лесам  в
поисках его и Элвина.
   Он, спотыкаясь, бросился к ручью, продираясь сквозь колючие ветви.  Они
направлялись вниз по течению, четыре человека на лошадях. Но, уже выскочив
в ручей и заорав при этом так, что чуть голова не разлетелась на части, он
заметил, что они одеты в зеленые  мундиры  армии  Соединенных  Штатов.  Он
что-то не слышал, чтобы армия  появлялась  в  здешних  краях.  Сюда  белые
поселенцы старались не  забредать,  опасаясь  нападения  обосновавшихся  в
форте Чикаго французов.
   Его крик сразу услышали и разом развернули лошадей,  чтобы  посмотреть,
кто это там орет. Увидев его, трое всадников сразу вскинули мушкеты.
   - Не стреляйте! - в отчаянии закричал Мера.
   Солдаты  неторопливо  направились  к  нему,  развернув  лошадей  против
течения.
   - Ради Бога, не стреляйте,  -  сказал  Мера.  -  Вы  же  видите,  я  не
вооружен, у меня даже ножа нет.
   - А он неплохо болтает по-английски, - сказал один солдат другому.
   - Конечно! Я же белый человек.
   - С ума сойти, - удивился третий солдат. - Впервые слышу, чтобы один из
них выдавал себя за белого человека.
   Мера посмотрел на свою кожу. Под палящими лучами солнца  она  приобрела
ярко-красный оттенок, но все  равно  оставалась  куда  светлее,  чем  кожа
настоящего краснокожего. Впрочем, он носил набедренную  повязку  и  долгое
время не мылся... Но разве они не  видят  его  порядком  отросшую  бороду?
Первый раз в жизни Мера пожалел, что волосы у него на груди  и  подбородке
растут медленно, иначе бы солдаты не ошиблись, потому  что  у  краснокожих
растительность на теле практически отсутствует. А  так  они  наверняка  не
заметили светлых усиков и нескольких волосинок на подбородке.
   Солдаты не хотели рисковать. От четверки отделился один  и  подъехал  к
Мере. Остальные держали мушкеты наготове, намереваясь сразу открыть огонь,
если на берегу обнаружится засада. Мера видел, что солдат,  направляющийся
к нему, перепуган до смерти - он постоянно оглядывался  по  сторонам,  как
будто  ожидая  увидеть  натягивающего  тетиву  лука  краснокожего.  "Дурак
набитый, - про себя решил Мера, - потому что в этих лесах краснокожего  не
увидишь, пока в тебя не вонзится пущенная им стрела".
   Близко солдат подъезжать не стал. Он обогнул юношу, заехал сзади. Затем
снял с седла веревку, сделал петлю и швырнул Мере.
   - Надень себе на грудь, под руки, - приказал солдат.
   - Чего это ради?
   - Чтобы я тебя вел за собой.
   - Черта с два, - разозлился Мера. - Если б я знал, что вы потащите меня
на веревке по ручью, я бы остался на берегу и сам добрался до дома.
   - Если ты через пять секунд не наденешь на  себя  эту  веревку,  ребята
снесут тебе голову из мушкетов.
   - Что вы такое несете? - заорал Мера. - Я Мера Миллер.  Меня  вместе  с
моим братом Элвином примерно неделю назад похитили, и сейчас я направляюсь
домой, в Церковь Вигора.
   - Ты гляди, какая забавная история, - удивился солдат.
   Он подтащил к лошади намокшую веревку и снова швырнул ее. На  этот  раз
она попала Мере прямо в лицо. Мера схватил ее и собрался было дернуть,  но
солдат обнажил свою шпагу.
   - Готовьтесь стрелять, парни! - крикнул солдат. - Это и  в  самом  деле
перебежчик!
   - Перебежчик?! Я...
   И тут до Меры наконец дошло, что происходит нечто очень  странное.  Они
знали, кто он такой, и все равно намеревались взять его в плен. У них  три
мушкета и шпага, поэтому существует огромная вероятность, что  его  просто
убьют, попробуй он сбежать. Но это ведь армия  Соединенных  Штатов?  Когда
его привезут к  командующему,  он  объяснится,  и  несправедливость  будет
исправлена. Поэтому он просунул руки в петлю и затянул ее на своей груди.
   Пока лошади шли по воде, все было не так плохо. Иногда он  просто  плыл
следом. Но вскоре они выбрались на берег, и ему пришлось бежать  прямо  по
лесу, не разбирая дороги. Они сворачивали на запад, обходя Церковь  Вигора
стороной.
   Мера попытался было объяснить, что случилось, но  ему  быстро  заткнули
рот.
   - Я ж сказал тебе, - перебил его один из солдат, - нам  было  приказано
доставлять таких перебежчиков, как ты, живыми или мертвыми. Белый человек,
одевающийся как краснокожий, - знаем мы, зачем тебе это понадобилось.
   Однако кое-какие сведения ему удалось извлечь  из  их  разговоров.  Они
охраняли окрестности, получив приказ от генерала Гаррисона. Меру при  этом
известии аж замутило. Местные жители дошли до того, что вызвали к себе  на
север этого  негодяя,  этого  торговца  виски.  И  он  примчался  сюда  на
удивление споро.
   Ночь они провели на одной из полян. Солдаты так шумели, что  Мера  даже
глазам своим не поверил, когда, проснувшись утром,  не  увидел  вокруг  ни
одного краснокожего.  Он  думал,  что  шум  соберет  все  окрестные  дикие
племена.
   На следующий день, когда солдаты снова собрались было накинуть на  него
веревку, Мера запротестовал:
   - Я почти голый, у меня нет никакого оружия,  так  что  либо  стреляйте
меня на месте, либо дайте я поеду вместе с вами.
   Они могли сколько угодно говорить о том, что им все равно, в каком виде
его доставить, но он знал, что это всего лишь разговоры. Они не отличались
милосердием, однако никогда бы не  осмелились  хладнокровно  убить  белого
человека. Поэтому дальше он поехал на спине лошади, держась за пояс одного
из солдат. Вскоре они добрались до местности, где были проложены дороги, и
дальше поехали быстрее.
   Примерно в полдень они прибыли в армейский лагерь. Армия  оказалась  не
такой уж и большой - сотня солдат в мундирах и еще пара сотен добровольцев
маршировали и отрабатывали упражнения на плацу, бывшем пастбище.  Мера  не
помнил, как звали ту семью, что жила здесь. Они  были  новенькими,  совсем
недавно приехали из окрестностей Карфагена. Но оказалось,  что  его  везли
вовсе не к фермерам. Их дом занял генерал Гаррисон,  приспособив  его  под
штаб. Вот как раз туда-то солдаты и доставили Меру.
   - Ага, - довольно потер руки Гаррисон. - Перебежчика поймали.
   - Я не перебежчик,  -  заявил  Мера.  -  Они  привезли  меня  сюда  как
пленника. Клянусь, краснокожие обращались со мной лучше, чем ваши солдаты.
   - Не удивлен, - ответил Гаррисон. - Не сомневаюсь, они с  тобой  хорошо
обращались. А где тот, другой изменник?
   - Другой изменник? Вы имеете в виду моего брата Элвина? Вы  же  знаете,
кто я, почему не отпустите меня домой?
   - Ты отвечай на _мои_ вопросы, а затем я подумаю и, может быть,  отвечу
на твои.
   - Моего брата Элвина здесь нет, и вы его не найдете. Впрочем, исходя из
увиденного здесь, я очень рад, что он не пошел со мной.
   - Элвин? Ах да, мне сказали, что  ты  называешься  Мерой  Миллером.  Но
мы-то знаем, что Меру Миллера убили Такумсе и Пророк.
   Мера сплюнул на пол.
   - Вы _знаете_? Откуда? Определили по окровавленной,  порванной  одежде?
Вы меня не надурите. Думаете, я не вижу, что происходит?
   - Отведите его в погреб, - приказал Гаррисон. -  И  обращайтесь  с  ним
повежливее.
   - Вы _не хотите_, чтобы люди узнали о том, что я жив, потому что  тогда
вы им больше не понадобитесь! - закричал Мера. - Я бы не удивился, если  б
узнал, что это вы подкупили чоктавов и подучили похитить нас!
   - Если это и правда, - прищурился Гаррисон, - я бы на твоем  месте  вел
себя поосторожнее и следил за своим язычком. Как знать, может, тебе вообще
не доведется вернуться домой? Посмотри на себя, мальчик мой. Кожа  у  тебя
красная, как перья иволги,  на  бедрах  грязная  повязка,  и  вид  у  тебя
какой-то одичалый. Кошмар да и только. Нет, думаю, если тебя случайно,  по
ошибке, застрелят, нас никто в этом не обвинит, ни единая живая душа.
   - Мой отец все поймет, - сказал Мера. - Вы не обманете его, Гаррисон. И
Армор, он...
   -  Армор?  Этот  жалкий  червь?  Тот  человечишка,  который  продолжает
твердить, будто бы Такумсе и Пророк ни в чем не виноваты и нам не  следует
стирать краснокожих с лица земли? Мера, его больше никто не слушает.
   - Будут слушать. Элвин жив, и вам его не поймать.
   - С чего ты взял?
   - Потому что он с Такумсе.
   - Ага. И где же?
   - Во всяком случае, _не здесь_.
   - Ты видел его? А Пророка?
   Жадный  огонек,  засветившийся  в  глазках  Гаррисона,  заставил   Меру
прикусить язык.
   - Я видел то, что видел, - твердо произнес он. - И  буду  говорить  то,
что говорю.
   - Ты будешь говорить  то,  что  я  скажу,  иначе  умрешь,  -  пригрозил
Гаррисон.
   - Убейте меня, и я вообще замолкну. Но вот что я вам  прежде  скажу.  Я
видел, как Пророк вызвал смерч из бури. Я видел, как он ходил по  воде.  Я
слышал  его  пророчества,  и  все  они  сбылись.  Ему  известно,  что   вы
намереваетесь здесь сотворить. Вы можете делать что  хотите,  но  в  конце
концов все равно послужите его целям. Вот увидите.
   - Любопытненько, - хмыкнул Гаррисон. -  Значит,  следуя  твоей  логике,
твое пленение тоже входило в его планы, да?
   Он махнул рукой, и солдаты выволокли Меру из дома и бросили  в  погреб.
Они повели себя с ним очень вежливо - испинали  и  избили,  -  после  чего
швырнули вниз по ступеням и заложили тяжелым засовом дверь.
   Поскольку поселенцы  прибыли  с  окраин  Карфагена,  на  погребе  стоял
крепкий засов, как,  впрочем,  и  на  амбаре.  Очутившись  среди  моркови,
картофеля и пауков, Мера первым делом ощупал дверь. Тело его  превратилось
в один огромный синяк. Царапины и солнечные ожоги - ничто по  сравнению  с
ободранной после езды на лошади кожей на голых ногах. Но даже эти раны  не
могли сравниться с болью, оставшейся после ударов и пинков,  которыми  его
наградили, пока тащили в погреб.
   Мера решил не тратить времени зря.  Он  догадался,  что  происходит,  и
понял, что Гаррисон живым его не выпустит. Этот патруль  специально  искал
его и Элвина. Потому что их "воскрешение" спутало бы все планы, а Гаррисон
не мог этого позволить, потому что  до  сей  поры  все  шло  согласно  его
желаниям. Он, как хозяин, обосновался в Церкви  Вигора  и  обучал  местных
жителей солдатскому ремеслу, тогда как Армора больше никто не слушал. Мере
не особенно нравился Пророк, но  по  сравнению  с  Гаррисоном  Пророк  был
святым.
   Впрочем, был ли? Пророк заставил Меру пройти гатлоп - зачем? Чтобы  два
дня назад  он  ушел  днем,  а  не  ранним  утром.  Чтобы  он  добрался  до
Типпи-Каноэ как раз тогда, когда рядом с нею оказались солдаты. Иначе Мера
преспокойненько дошел бы до Града Пророка, после чего  переправился  бы  в
Церковь Вигора, не встретив по пути ни одного зеленого мундира. Его бы  не
поймали, если бы он сам не закричал. Входило ли это в планы Пророка?
   А если и входило? Может быть. Пророк желал ему только добра,  а  может,
наоборот. Во всяком случае Меру его план в восторг не  привел.  Но  он  не
собирался сидеть в подвале и ждать, когда же придет в  действие  следующая
часть замыслов Пророка.
   Он прокопался сквозь картошку к задней стене погреба. На его лице  и  в
волосах значительно прибавилось паутины, но сейчас не время было разводить
церемонии. Вскоре он расчистил небольшой  участочек,  перетаскав  картошку
поближе к двери. Так что когда дверь откроется, солдаты увидят  лишь  кучу
картошки. А его подкоп не заметят.
   Погреб был самым обыкновенным. В земле выкопали яму, обложили бревнами,
затем  покрыли  крышей  и  завалили  вместе  с  крышей  землей.  Он  может
прокопаться сквозь заднюю стену и вылезти позади погреба, а в доме  ничего
и не заметят. Копать пришлось голыми руками, но почва была рыхлой,  жирной
- настоящая воббская земля. Когда Мера вылезет  наружу,  он  больше  будет
походить на чернокожего, нежели на краснокожего, но ему наплевать.
   Вся беда была в том, что задняя стена  оказалась  не  из  земли,  а  из
бревен. Их проложили до самого пола. Вот ведь  зануды.  Хотя  пол  остался
земляным. Это означает, что сначала придется подкапываться  под  стену,  а
уже  потом  направлять  туннель  вверх.  То,   что   он   сделал   бы   за
одну-единственную ночь, может растянуться на несколько  дней.  И  в  любое
время его могут поймать на  месте  преступления.  Или  вытащить  наружу  и
пристрелить. А может, отдать обратно чоктавам, чтобы те довершили  начатое
- и тогда его тело действительно будет  выглядеть  так,  будто  Такумсе  и
Пророк запытали его до смерти. Все возможно.
   А родной дом находился в каких-то десяти милях. Это сводило его с  ума.
Он так близок к дому, а никто из родных об этом даже и не догадывается. Он
вспомнил девочку-светлячка из деревни  Хатрак,  которая  много  лет  назад
увидела, что они угодили в разлившуюся реку, и прислала подмогу. "Вот  чья
помощь пришлась бы сейчас очень кстати. Мне нужен  светлячок,  кто-нибудь,
кто бы обнаружил меня и спас".
   Но это все вряд ли. Мере никто не поможет. Будь на его месте  Элвин,  с
ним бы сотворилось уже чудес восемь, лишь бы уберечь его от беды. Но  Мера
мог рассчитывать только на собственные силы.
   В первые десять минут работы над подкопом он сломал ноготь.  Боль  была
жуткой; он почувствовал, как из пальца  ручьем  хлынула  кровь.  Если  его
сейчас вытащат из погреба, то сразу поймут, что он делал  подкоп.  Но  это
его единственный шанс. Поэтому он продолжал  копать,  превозмогая  боль  и
усталость,  лишь  время  от   времени   останавливаясь,   чтобы   выкинуть
картофелину, которая закатилась в дыру.
   Вскоре он снял с себя набедренную повязку и приспособил ее к  делу.  Он
руками рыхлил почву, затем насыпал ее на повязку и  выволакивал  из  дыры.
Она, конечно, лопату не заменила, но это все ж удобнее, чем вышвыривать за
раз по горсточке. Сколько времени у него осталось? Дни? Часы?



11. КРАСНОКОЖИЙ МАЛЬЧИК

   И часа не прошло, как ушел Мера. Такумсе возвышался  на  вершине  дюны,
рядом с ним стоял Элвин. А перед вождем - Тенскватава. Лолла-Воссики.  Его
брат, мальчик, который  когда-то  оплакивал  смерть  пчел.  Якобы  пророк.
Который  якобы  выражает  волю  земли.   Который   произносит   трусливые,
пораженческие, разрушительные, отступнические речи.
   - Это клятва мирной земли, - говорил Пророк. - Надо поклясться  никогда
не брать в руки оружие белого человека, его инструменты, его  одежду,  его
пищу, его питье и не принимать ни единое его обещание. И  более  того,  мы
никогда не должны забирать жизнь, которая не отдает себя добровольно.
   Краснокожие, слушающие его, слышали эти слова и  раньше.  Такумсе  тоже
слышал эти речи. Большинство из тех людей, что пришли с ними  на  Мизоган,
уже отвергли проповедуемый Пророком  завет  слабости.  Они  принесли  иную
клятву, клятву гневающейся земли, клятву, которую  предложил  им  Такумсе.
Каждый бледнолицый должен жить по законам  краснокожих  или  оставить  эту
землю. Или умереть. Оружие белого человека можно использовать, но только с
тем, чтобы защитить племена от убийц  и  воров.  Ни  один  краснокожий  не
должен пытать или убивать пленника - мужчину ли, женщину или  ребенка.  Но
ни один погибший краснокожий не останется неотомщенным.
   Такумсе знал, что  белого  человека  еще  возможно  разбить,  если  все
краснокожие Америки принесут эту клятву. Бледнолицые  успешно  действовали
только потому, что краснокожие не могли объединиться  под  властью  одного
вождя. Бледнолицые всегда  вступали  в  соглашение  с  племенами,  которые
проводили их сквозь лесные дебри и помогали обнаружить врага.  Если  среди
краснокожих не найдется ни одного  изменника,  если  никто  не  пойдет  по
следам племени ирраква и превратившихся в бледнолицых  черрики,  то  белый
человек не выживет на этой земле. Он растворится и  исчезнет  в  ней,  как
раньше происходило с теми, кто приезжал из Старого Света.
   Когда Пророк закончил свою речь, лишь жалкая горсточка  из  собравшихся
принесла его клятву.  На  его  сторону  встала  малая  часть  краснокожих.
Такумсе заметил промелькнувшую  на  его  лице  печаль.  Пророк  как  будто
согнулся под непосильным  бременем.  Помолчав,  он  развернулся  спиной  к
оставшимся - к воинам, которым суждено сразиться с бледнолицыми.
   - Эти люди принадлежат тебе, - произнес Пророк. - Я надеялся, их  будет
меньше.
   - Да, они приняли мою сторону, но я считал, что их будет больше.
   - О, в союзниках у тебя  недостатка  не  будет.  К  тебе  присоединятся
чоктавы, крики, чикисавы и коварные  семинолы  Оки-Феноки.  Этого  хватит,
чтобы собрать огромную армию краснокожих - такую армию, которой эта  земля
прежде не видывала. И все они будут жаждать крови белого человека.
   - И в бою они будут стоять рядом со мной, - подтвердил Такумсе.
   - Убийствами ты не одержишь победу, - ответил Пророк. -  Зато  я  выйду
победителем.
   - Став трупом.
   - Если земля потребует моей смерти, я с радостью откликнусь на ее зов.
   - Как и все твои сподвижники.
   Пророк покачал головой:
   - Я видел то, что видел. Люди, принявшие мою клятву, принадлежат земле,
как принадлежат ей медведь и  бизон,  белка  и  бобер,  индюшка,  фазан  и
куропатка. Эти животные приходят на твой клич  и  принимают  твою  стрелу.
Безропотно подставляют шею под  твой  нож.  Склоняют  голову  перед  твоим
томагавком.
   - На то они и животные. Это мясо.
   - Это живые существа, они живут и умирают, но своей смертью они  даруют
жизнь другим.
   - Я - не животное. И мои люди тоже не животные. Мы не станем вытягивать
свои шеи, подставляясь под нож бледнолицых.
   Пророк взял Такумсе за плечи, по  лицу  его  ручьем  текли  слезы.  Они
прижался-мокрой щекой к щеке Такумсе.
   - Когда все закончится, ты найдешь меня за Миззипи, - произнес Пророк.
   - Я не позволю делить землю, - резко  заявил  Такумсе.  -  И  не  отдам
восток белому человеку.
   - Восточной части нашей земли суждено  умереть,  -  ответил  Пророк.  -
Пойдем со мной на запад, куда белому человеку не будет дороги.
   Такумсе промолчал.
   Элвин дотронулся до руки Пророка:
   - Тенскватава, значит, и я никогда не попаду на запад?
   - А как ты думаешь, зачем  я  отсылаю  тебя  с  Такумсе?  -  рассмеялся
Пророк. - Если кто-нибудь и  может  превратить  бледнолицего  мальчишку  в
краснокожего, так это только Такумсе.
   - Я не хочу, чтобы он шел со мной, - сказал Такумсе.
   - Ты возьмешь его - или умрешь, - промолвил Пророк.
   И направился вниз по склону дюны, где ждала его дюжина краснокожих.  Из
ладоней их капала кровь, предназначенная скрепить клятву. Вместе они пошли
вдоль берега. Туда, где  ждали  их  семьи.  Завтра  они  вернутся  в  Град
Пророка. Как раз созревшие для грядущей бойни.
   Такумсе смотрел вслед, пока Пророк не скрылся за далекой дюной.  Затем,
повернувшись к сотням оставшихся, он вскричал:
   - Найдут ли бледнолицые покой?
   - Только когда уйдут! - раздался дружный рев. - Только когда умрут!
   Такумсе рассмеялся и протянул  к  ним  свои  руки.  Он  чувствовал  жар
исходящих от воинов любви и веры, словно солнечные лучи коснулись его тела
в холодный зимний день. Немногим доводилось ощутить на себе подобный  жар,
и каждый раз этот жар губил их, поскольку они не заслуживали оказанного им
доверия. Но не Такумсе. Он хорошо знал себя и понимал, что  ему  под  силу
все. Только предательство может отнять у  него  победу,  но  Такумсе  умел
смотреть в человеческие сердца. Он сразу видел, стоит ли человеку  верить.
Сразу различал ложь. Губернатора Гаррисона он раскусил с первого  взгляда.
Такой человек не способен обмануть Такумсе.
   Спустя считанные минуты краснокожие стронулись с места. Несколько дюжин
мужчин вели женщин и детей на новое стойбище, где на время остановится  их
кочующая деревенька. Они никогда не задерживались на  одном  месте  больше
трех дней - оседлая деревня типа Града Пророка привлекала к себе  внимание
убийц. Пророка спасала только численность обитателей Града. В  нем  сейчас
жили десять тысяч краснокожих, ни разу эта земля не видела столь огромного
поселения. Кроме того. Град  был  чудесным  местом.  На  одном  кукурузном
стебле вырастало по шесть початков, толстых, так и  брызжущих  молоком,  и
нигде больше не росло подобной кукурузы. Бизоны и олени сами сбредались  в
город, подходили к кострам и смиренно  ложились  на  землю,  ожидая  своей
смерти. Если же  над  Градом  пролетала  стая  гусей,  то  несколько  птиц
непременно отделялись и опускались на воды Воббской  реки  и  Типпи-Каноэ,
поджидая, когда их поймают. Рыба плыла из самого Гайо,  чтобы  прыгнуть  в
сети жителей Града Пророка.
   Но это ничего не означало. Белый человек привезет пушки и пройдется  по
хрупким вигвамам города краснокожих картечью и  шрапнелью.  Сеющий  смерть
металл без труда проникнет сквозь тонкие стены  -  этот  адский  дождь  не
остановят ни шкуры, ни глина. В один  прекрасный  день  краснокожие  Града
Пророка пожалеют о принесенной ими клятве.
   Такумсе вел своих воинов через лес. Бледнолицый мальчишка бежал  следом
за ним. Такумсе специально затеял смертельную гонку -  сейчас  они  бежали
вдвое быстрее, чем на пути к Мизогану. От форта Детройт  их  отделяли  две
сотни миль, и Такумсе решил покрыть это расстояние за один день.  Ни  один
бледнолицый не способен на  такое  -  подобной  скорости  даже  лошадь  не
выдюжит. За пять минут Такумсе пробегал милю, но  шага  не  сбавлял,  лишь
ветер играл его волосами, собранными на затылке в тугой  хвост.  Этот  бег
убьет человека за полчаса, если только тот  не  прибегнет  к  силе  земли.
Земля сама подталкивала Такумсе, помогая ему. Кусты раздвигались, открывая
потаенные тропки; посреди бурелома вдруг отыскивалась прореха, а по ручьям
и речушкам Такумсе бежал так быстро, что его ступни даже не касались  дна,
отталкиваясь от воды. Его жажда прибыть в форт Детройт к завтрашнему  утру
была столь велика, что сама земля поила его, даруя целительную силу. И  не
только Такумсе, но и все следующие за ним краснокожие, обладающие чувством
земли, находили в себе подобную силу. Они следовали нога в ногу, по  одной
и той же тропинке, словно один огромный человек шагал через дебри леса.
   "Мальчишку придется тащить на себе", - думал Такумсе.  Но  мерный  стук
пяток позади него - каждый бледнолицый страшно  шумит,  когда  продирается
сквозь лес, - не смолкал, наоборот, следовал тому же  ритму,  что  и  ноги
вождя.
   Это, разумеется,  было  невозможно.  Ноги  мальчишки  слишком  коротки,
поэтому он должен делать больше шагов, чтобы покрыть то же расстояние, что
и взрослый. Тем не менее шаг Элвина почти совпадал с шагом Такумсе, словно
у вождя выросли еще одни ноги, которые бежали прямо за ним.
   Минута сменяла минуту, миля - милю, час шел за часом, а  мальчишка  все
бежал.
   Солнце приблизилось к горизонту, зависнув над левым  плечом.  Появились
звезды, но луна пока что не показывалась,  поэтому  под  кронами  деревьев
сгустилась кромешная мгла. Однако краснокожие не замедлили бег, они  легко
находили дорогу сквозь лес, потому что их вели не глаза и не разум -  сама
земля направляла их, подыскивая безопасные тропинки. Несколько раз Такумсе
вдруг замечал, что шагов бегущего позади мальчика не слышно. Он окликал на
языке шони следующего за Элвином воина, но тот неизменно отвечал:
   - Он бежит.
   Наконец взошла луна, озарив туманным светом лесную землю. Они  миновали
грозу - трава стала влажной, затем  сырой;  они  пробежали  сквозь  легкую
морось,  попали  под  проливной  ливень,  который  вскоре  снова  сменился
моросью, после чего опять ощутили под ногами сухую землю. Но шаг так и  не
замедлили. Небо на востоке  посерело,  затем  порозовело,  потом  по  нему
разлилась голубизна, и из-за горизонта вынырнуло солнце. По миру разлилось
тепло, и солнце уже висело в трех ладонях от края неба, когда они  наконец
почувствовали дым, разносящийся из печных труб.  Над  верхушками  деревьев
показался обвисший трехцветный  флаг,  за  которым  маячил  крест  собора.
Попрощавшись с  миром  зеленой  тишины  и  перейдя  на  обыкновенный  бег,
краснокожие в конце концов выскочили  на  луг  неподалеку  от  города.  Из
собора доносился звук играющего органа.
   Такумсе  остановился,  и  мальчик  тоже  сразу  замер.  Неужели  Элвин,
бледнолицый мальчишка, бежал, как краснокожий, всю  ночь  подряд?  Такумсе
опустился перед мальчиком на одно колено. Хотя глаза Элвина были  открыты,
он, казалось, ничего не видел.
   - Элвин, - по-английски окликнул Такумсе. Мальчик не ответил. -  Элвин,
ты спишь?
   К ним подошли несколько  воинов.  Никто  не  разговаривал,  краснокожие
отдыхали после долгого путешествия. Не то чтобы они падали от усталости  -
земля по дороге непрерывно пополняла их силы, - скорее они молчали потому,
что их  переполнял  священный  трепет.  Земля  сопровождала  их  на  пути;
подобное путешествие считалось священным, ибо это  был  подарок  от  земли
своим самым достойным сынам. Многие краснокожие пытались покрыть  за  ночь
такое расстояние, но  силы  оставляли  их  на  полдороге,  им  приходилось
остановиться, поспать, отдохнуть и поесть.  Им  мешали  тьма  и  непогода,
потому что их нужда не была столь  неотложной,  или  же  они  преследовали
цели, которые противоречили желаниям земли. Но Такумсе  земля  никогда  не
отвечала отказом - все краснокожие это знали. Он  был  ее  братом,  именно
поэтому его так чтили. Пророк вершил чудеса, но никто не видел  того,  что
видел он. О своих прозрениях он мог лишь рассказывать. Но воины, следующие
за Такумсе, видели и чувствовали то же, что и вождь.
   Однако этот бледнолицый мальчик поразил их до глубины  души.  Наверное,
Такумсе поддерживал его своими силами? Или же сама земля, что  невероятно,
немыслимо, взяла это дитя белого человека под свою опеку?
   - Он бел, как и его тело, или в своем сердце он все же  краснокожий?  -
спросил один из воинов на языке шони, но не  на  обычном,  а  на  тягучем,
священном наречии шаманов.
   К удивлению Такумсе, Элвин сам ответил, поглядев на  человека,  который
задал вопрос.
   - Я белый, - пробормотал Элвин по-английски.
   - Он умеет говорить на нашем языке? - изумился краснокожий.
   Этот вопрос, казалось, смутил Элвина.
   - Такумсе, - окликнул он, посмотрев на вставшее над горизонтом  солнце.
- Уже утро. Я что, заснул?
   - Нет, ты не заснул, - ответил Такумсе  на  шони,  но  теперь  мальчик,
похоже, его не понял.
   - Нет, ты не спал, - повторил Такумсе уже по-английски.
   - У меня такое чувство, будто я проспал всю ночь,  -  сказал  Элвин.  -
Только я стою.
   - И ты не чувствуешь усталости? Не хочешь отдохнуть?
   - Усталости? А почему я должен был устать?
   Такумсе не стал объяснять. Если мальчик сам не понимает,  какой  подвиг
совершил, значит, приданные ему силы были подарком земли.  Видимо,  Пророк
все-таки  был  прав  насчет  него.  Такумсе  должен  научить  Элвина  быть
краснокожим. Если он смог выдержать  испытание,  которое  способен  пройти
только настоящий воин шони, если он смог  следовать  за  краснокожими  всю
ночь не отставая, значит, этот  бледнолицый  мальчик  действительно  может
научиться чувствовать землю.
   Такумсе поднялся и обратился к своим воинам:
   - Я иду в город. Со мной пойдут только четверо из вас.
   - И мальчишка, - сказал кто-то.
   Остальные  согласно  закивали.  Все  они  помнили  пророчество,  данное
Пророком Такумсе, - пока мальчик будет с ним, вождь не погибнет. Даже если
им и владело искушение отделаться от Элвина, его воины  никогда  этого  не
допустят.
   - И мальчишка, - согласно кивнул Такумсе.
   Детройт был настоящим фортом, не то  что  жалкие  деревянные  крепости,
окруженные частоколом, которые строили американцы. Стены его, как и  стены
собора, были сложены из камня, а на  пролив,  соединяющий  озера  Гурон  и
Сен-Клер с озером Канада,  глядела  огромная  пушка.  Чтобы  предотвратить
нападение с суши, на окружающие леса также  были  нацелены  пушки,  только
поменьше размерами.
   Но куда большее впечатление на краснокожих произвел  сам  город,  а  не
форт.  На  дюжине  улочек  стояли  ровные,  опрятные  деревянные   здания,
приветливо распахнули свои ставни магазинчики и  лавки,  а  посредине,  на
центральной площади, возвышался громадный собор, по  сравнению  с  которым
церковь преподобного Троуэра выглядела сущей насмешкой. То там,  то  здесь
мелькало походящее на крылья ворона  черное  одеяние  спешащего  по  своим
делам священника. Смугловатые французы не  выказывали  к  краснокожим  той
враждебности, которой  славились  американцы.  Такумсе  понял  причины  их
доброжелательности  -  жившие  в  Детройте  французы   не   относились   к
поселенцам,  поэтому  не   рассматривали   краснокожих   как   соперников,
претендующих  на  землю  Америки.  Эти  французы  просто  жили,   поджидая
благоприятного момента, чтобы вернуться назад  в  Европу  или  хотя  бы  в
освоенные бледнолицыми земли Квебека и Онтарио. Исключение составляли лишь
трапперы, но и им краснокожие были не враги. Трапперы относились к дикарям
с благоговением, пытались  научиться  у  них,  каким  образом  краснокожим
удается так легко подстрелить зверя, тогда как бледнолицый охотник  тратит
чертову уйму времени, пока обнаружит цель. Они, как и прочие  бледнолицые,
считали, что краснокожие знают какие-то особые  штучки,  и  если  подольше
понаблюдать за дикарями,  то  непременно  научишься  такому  же  искусству
охоты. Только этому  им  не  суждено  научиться.  Да  разве  земля  примет
человека, который убивает бобров  в  лесных  прудах  только  ради  шкурок,
бросая мясо гнить? Разве земля допустит, чтобы животные исчезли, так и  не
принеся выводка молодняка? Неудивительно, что медведи то и  дело  насмерть
задирали трапперов. Этих охотников отвергала сама земля.
   "Изгнав американцев с территорий, что лежат к западу от гор, -  подумал
Такумсе, - я прогоню  янки  из  Новой  Англии,  а  потом  -  роялистов  из
Королевских Колоний. Когда их не станет, я поверну на испанцев  Флориды  и
французов Канады. Сегодня я  воспользуюсь  вами  в  собственных  целях,  а
завтра я и вас заставлю уйти. А те бледнолицые, что останутся здесь, будут
представлять из себя трупы. С того дня бобры  будут  умирать  лишь  тогда,
когда подойдет время, отпущенное им землей".
   Официально командующим фортом Детройт считался де  Морепа,  но  Такумсе
старался не встречаться с этим человеком.  О  делах  можно  было  говорить
только с Наполеоном Бонапартом.
   - А я слышал, ты сейчас на озере Мизоган, - сказал Наполеон.
   Говорил он, разумеется, на французском, но  Такумсе  научился  говорить
по-французски тогда же, когда заговорил по-английски. И учился он у одного
и того же человека.
   - Проходи, присаживайся.
   Наполеон с интересом взглянул на Элвина, но ничего не сказал.
   - Я был там, - подтвердил Такумсе. - Вместе с братом.
   - Ага, а армия тоже была с вами?
   - Лишь ее зародыш,  малая  часть,  -  сказал  Такумсе.  -  Мне  надоело
убеждать Тенскватаву. Я создам армию из других племен.
   - Но когда?! - воскликнул Наполеон. - Ты приходишь сюда по два, по  три
раза в год и говоришь,  что  собираешься  создать  армию.  Знаешь  ли  ты,
сколько я уже жду?  Четыре  года,  целых  четыре  года  жалкой,  постыдной
ссылки.
   - Я умею считать, - ответил Такумсе. - Ты получишь свою битву.
   - Когда весь поседею  и  состарюсь?  Ответь  мне!  Да  я  скончаюсь  от
старости, прежде чем ты наконец соберешь силы краснокожих! Тебе  известно,
насколько я беспомощен  здесь.  Лафайет  и  Де  Морепа  не  позволяют  мне
отдаляться от форта больше чем на пятьдесят миль, мне не дают войск! Пусть
сначала соберется армия американцев, твердят они. Американцы, мол,  должны
набрать войска, с которыми тебе предстоит сражаться. Но только  ты  можешь
заставить этих бесхребетных независимых подлецов объединиться.
   - Знаю, - кивнул Такумсе.
   - Такумсе, ты обещал мне армию  из  десяти  тысяч  краснокожих.  Вместо
этого я постоянно слышу о каком-то городе, где поселилось аж десять  тысяч
_квакеров_!
   - Они не квакеры.
   - А, кто бы они ни были! Они отрицают войну, а это  одно  и  то  же.  -
Внезапно голос Наполеона смягчился, в нем появились  любовь,  настойчивые,
просящие нотки. - Такумсе, ты нужен  мне,  я  полагаюсь  на  тебя,  прошу,
умоляю, не подведи.
   Такумсе расхохотался.  Наполеон  давным-давно  понял,  что  его  фокусы
срабатывают только с бледнолицыми, изредка - с краснокожими, а на  Такумсе
не действуют вообще.
   - Тебе нет никакого дела до меня, а мне нет никакого дела  до  тебя,  -
сказал Такумсе. - Тебе нужна одна большая битва  и  победа  в  ней,  чтобы
вернуться в Париж героем. Мне нужна  эта  битва  и  победа  в  ней,  чтобы
вселить   в   сердца   бледнолицых   ужас,   чтобы   создать   под   своим
предводительством еще большую  армию  краснокожих,  чтобы  очистить  южные
земли и прогнать англичан за горы. Одно сражение, одна победа - вот почему
мы сошлись, но после того как мы добьемся своего, ты ни разу не  вспомнишь
обо мне, а я - о тебе.
   Наполеона речь Такумсе рассердила, но  полководец  сумел-таки  выдавить
улыбку.
   - Ну, какая-то правда в твоих словах имеется, - сказал он. - Мне нет до
тебя дела, но я не забуду тебя. Я многому  научился  у  тебя,  Такумсе.  Я
понял, что любовь к полководцу вернее ведет за собой людей, чем  любовь  к
стране, но любовь к стране - это лучше, чем жажда славы, а жажда  славы  -
лучше, чем  страсть  к  грабежам,  и  страсть  к  грабежам  -  лучше,  чем
поклонение деньгам. Но лучше всего сражаться за какое-то дело. За великую,
благородную мечту. Меня мои воины всегда любили.  Они  готовы  пойти  ради
меня на смерть. Но ради благого дела они пожертвуют своими женами и детьми
и будут считать, что оно того стоит.
   - Ты этому научился у меня? - спросил Такумсе. - Это речи моего  брата,
а не мои.
   - Твоего брата? Мне-то казалось,  что  он  никогда  не  призывал  людей
положить жизнь за какое-то дело.
   - Он весьма волен в вопросах смерти. Он ненавидит убийство.
   Наполеон рассмеялся, и Такумсе рассмеялся вместе с ним.
   - А знаешь, ты все-таки прав. Мы не друзья. Но ты мне нравишься. И  вот
что мне непонятно. Неужели, победив и изгнав бледнолицых со  своей  земли,
ты вот так вот все бросишь  и  позволишь  племенам  разбрестись  в  разные
стороны и жить так, как они жили раньше? Неужели ты допустишь,  чтобы  все
снова принялись ссориться друг с другом,  чтобы  краснокожие  вновь  стали
слабыми?
   - Не слабыми, счастливыми. Прежде  мы  были  счастливы.  Много  племен,
много языков, но единая живая земля.
   - Слабыми, - повторил Наполеон. - Знаешь, Такумсе, если б  мне  удалось
объединить под единым флагом _мою_ страну, я бы держал ее так крепко,  что
мой народ стал бы великой нацией, великой и могучей. Запомни, если у  меня
это получится, мы вернемся и отнимем у тебя твою землю.  Мы  захватим  все
страны на земном шаре. Уж поверь мне.
   - Это потому, что ты представляешь зле", генерал  Бонапарт.  Ты  хочешь
все и вся переделать, подчинить себе.
   - Это не зло, глупый ты дикарь. Когда люди начнут повиноваться мне, они
обретут счастье и покой, обретут мир. И впервые за всю историю они  станут
свободными.
   - Они будут жить в мире, пока  не  восстанут  против  тебя.  Они  будут
счастливы, пока не возненавидят тебя. И свобода их продлится только до той
минуты, пока они не решат поступить против твоей воли.
   -   Вы   только   посмотрите,   краснокожий   философствует.   А    эти
крестьяне-поселенцы знают, что ты читал Ньютона, Вольтера, Руссо  и  Адама
Смита? [Смит Адам (1723-1790) - английский  экономист,  заложивший  основы
классической  политэкономии   и   первым   обратившийся   к   исследованию
экономической истории средневековой Европы.]
   - Вряд ли им известно, что я умею читать на их языке.
   Наполеон, наклонившись, облокотился на стол.
   - Мы уничтожим их, Такумсе, ты и я. Но ты должен привести мне армию.
   - Мой брат предрек, что у нас будет эта армия еще до конца года.
   - Пророчество?
   - Все его пророчества сбываются.
   - А он не сказал, победим мы или нет?
   Такумсе усмехнулся:
   - Он  сказал,  что  ты  обретешь  славу  самого  великого  европейского
генерала за всю историю. А  я-буду  известен  как  величайший  краснокожий
вождь.
   Наполеон взъерошил волосы и улыбнулся. Теперь он выглядел как настоящий
мальчишка. Он умел угрожать, хвалить и преклоняться одновременно.
   - Ну, это еще неизвестно. Знаешь ли, мертвецов тоже называют великими.
   - Но люди,  проигравшие  битву,  никогда  еще  не  обретали  славу.  Их
благородством, может быть, мужеством восхищались. Но великими  никогда  не
называли.
   - Верно, Такумсе, верно. Твой брат, оказывается, провидец.  Дельфийский
оракул.
   - Я не знаю этих слов.
   - Неудивительно, ты ведь дикарь. - Наполеон налил в  бокал  вина.  -  Я
несколько забылся. Вина?
   Такумсе покачал головой.
   - Мальчику, думаю, еще нельзя, - заметил Наполеон.
   - Ему всего десять лет.
   - Во Франции это означает, что вино наполовину разбавляется водой.  Да,
кстати, а что у тебя делает бледнолицый мальчишка? Такумсе, ты что, взялся
за похищение детей?
   - Этот мальчишка, - сказал Такумсе, - нечто большее, чем кажется.
   - Глядя на его набедренную  повязку,  этого  не  скажешь.  Он  понимает
по-французски?
   - Ни слова, - успокоил Такумсе. - Я пришел, чтобы спросить у тебя... вы
дадите нам ружья?
   - Нет, - сразу ответил Наполеон.
   - Мы не можем идти против пуль со стрелами, - объяснил Такумсе.
   - Лафайет запрещает выдавать вам  какое-либо  огнестрельное  оружие.  И
Париж  поддерживает  его.  Они  тебе  не  доверяют.  Боятся,  что  в  один
прекрасный день те же самые ружья обратятся против нас.
   - Какой тогда прок от всей моей армии?
   Наполеон улыбнулся, сделал глоток из бокала.
   - Я говорил с некими торговцами из Ирраквы.
   - Ирраква - это испражнения больного  пса,  -  сказал  Такумсе.  -  Это
жестокие, завистливые твари, они были такими до  того,  как  пришел  белый
человек, а теперь стали еще хуже.
   - Странно. А англичане, такое впечатление, находят  их  весьма  мирным,
добродушным племенем. Лафайет так просто восхищается ими. Но главное здесь
не это. Они производят ружья. В больших количествах. Дешево. Это не  самые
_надежные_  ружья,  но  во  многом  они  сходны  с  обычными   винтовками.
Следовательно, можно сделать так, чтобы пуля  лучше  подходила  под  дуло,
чтобы цель была вернее. И все равно Ирраква продает свои ружья значительно
дешевле.
   - Ты их купишь нам?
   - Нет. Ты их сам купишь.
   - У нас нет денег.
   - Шкурки, - напомнил Наполеон. - Бобровые шкурки. Ондатровые. Оленьи  и
бизоньи.
   Такумсе покачал головой:
   - Мы не можем просить животных умереть, чтобы на их шкуры потом  купить
оружие.
   - Плохо, очень плохо, - искренне огорчился  Наполеон.  -  Ведь  у  вас,
краснокожих, дар к охоте, как мне говорили.
   - У настоящих краснокожих. Племя ирраква давно забыло об этом даре. Они
слишком долго пользовались машинами белого человека, поэтому теперь, как и
бледнолицые, они мертвы земле. Иначе бы они пошли и сами добыли нужные  им
шкуры.
   - Они еще кое-что согласны принять в уплату. Кроме шкурок, -  продолжал
Наполеон.
   - У нас нет ничего такого, что бы было нужно им.
   - Железо, - уточнил Наполеон.
   - У нас нет железа.
   - Разумеется. Но вы знаете, где оно залегает.  В  верховьях  Миззипи  и
вдоль Мизоты. У восточной оконечности  озера  Высоководное.  Все,  что  им
нужно, это ваше обещание. Вы должны поклясться, что не станете нападать на
их лодки, пока  они  будут  перевозить  железную  руду  в  Ирракву,  и  на
шахтеров, которые будут добывать железо из-под земли.
   - То есть они просят мира в обмен на ружья?
   - Да, - кивнул Наполеон.
   - А они не боятся, что я обращу эти ружья против них же?
   - Они просили, чтобы ты пообещал, что так не поступишь.
   Такумсе тщательно взвесил ответ.
   - Передай им вот что. Я обещаю, что, если они дадут нам ружья, ни  одно
из них не обернется против Ирраквы. Все мои воины принесут эту  клятву.  И
мы не станем нападать на  их  лодки  и  на  их  шахтеров,  пока  те  будут
разрабатывать землю.
   - Ты обещаешь? - переспросил Наполеон.
   - Раз сказал, значит, обещаю, - ответил Такумсе.
   - Несмотря на всю ненависть к ним?
   - Я ненавижу их только потому, что сама земля их ненавидит. Когда белый
человек  уйдет,  земля  снова  исполнится  силой,  выздоровеет,  и   тогда
землетрясения поглотят шахты, а шторма  потопят  лодки,  и  племя  ирраква
снова вернется к краснокожим -  или  погибнет.  Когда  бледнолицые  уйдут,
земля жестоко рассудит оставшихся детей.
   Вскоре встреча закончилась. Такумсе поднялся  и  пожал  генералу  руку.
Элвин, к вящему удивлению обоих мужчин, тоже выступил  вперед  и  протянул
руку.
   Наполеон, подивившись, обменялся с мальчиком рукопожатием.
   - Передай ему, что он выбрал себе опасных  друзей,  -  сказал  Наполеон
Такумсе.
   Такумсе перевел. Глаза Элвина расширились.
   - Это тебя он имеет в виду? - спросил мальчик.
   - Думаю, да, - ответил Такумсе.
   - Но ведь это он самый опасный человек в мире, - изумился Элвин.
   Наполеон лишь рассмеялся, когда Такумсе перевел ему слова мальчика.
   - Какой же я опасный? Маленький человечишка, засланный в  самую  глушь,
тогда как центр мира - Европа, и все великие войны  свершаются  там.  А  я
даже не могу принять в них участие!
   Такумсе не  пришлось  переводить  -  мальчик  все  понял  по  голосу  и
выражению лица Наполеона.
   - Он опасен потому, что заставляет людей любить себя, хотя сам того  не
заслуживает.
   Такумсе почувствовал правду в словах мальчика. То, что творил  Наполеон
с бледнолицыми, было опасно. Этот человек являлся воплощением зла и  тьмы.
"И его я прошу о помощи?  Прошу  стать  моим  союзником?  Но  у  меня  нет
выбора". Такумсе не стал переводить, что  сказал  мальчик,  хотя  Наполеон
очень настаивал. Пока что французский генерал не пытался испробовать  силу
своих чар на мальчишке. Если б он знал, как тот о нем отозвался, он мог бы
прибегнуть к помощи своего дара и  подчинить  себе  Элвина.  Этот  мальчик
постепенно начинал нравиться Такумсе.  Хотя,  может  быть,  Элвин  слишком
силен, чтобы Наполеон его очаровал. Но,  может,  он  станет  верным  рабом
Наполеона, как де Морепа. Лучше  не  выяснять.  Лучше  увести  его  отсюда
побыстрее.
   Элвин настоял зайти посмотреть собор.  Один  из  священников  с  ужасом
бросился наперерез двум дикарям в набедренных повязках, осмелившимся войти
в святой храм, но другой упрекнул его и  проводил  мужчину  и  мальчика  в
собор. Такумсе всегда  удивлялся  статуям  святых.  Почти  каждая  из  них
изображала человека, подвергающегося самым  страшным  пыткам.  Бледнолицые
вечно твердили, что краснокожие поступают  как  настоящие  варвары,  пытая
пленных и заставляя их демонстрировать мужество. А как насчет этих статуй,
перед которыми они встают на колени и  молятся?  Их  святые  -  это  люди,
которые, подвергшись пытке, показали свое мужество. Нет,  белого  человека
никогда не понять.
   Покидая город, он и Элвин подробно обсудили этот спорный вопрос.  Также
Такумсе объяснил мальчику, как у них получается пробегать  столь  огромные
расстояния так быстро. И отметил, что он и его воины были очень  удивлены,
когда Элвин  не  отстал  от  них.  Элвин,  похоже,  понял,  каким  образом
краснокожие сосуществуют с землей. По крайней мере, попытался понять.
   - По-моему, я тоже это почувствовал. Пока  бежал.  Я  словно  вышел  из
своего тела. Мои мысли были далеко отсюда. Я как будто спал. А  пока  меня
не было, что-то управляло моим телом. Подпитывало его, использовало,  вело
туда, куда нужно. Вы ощущаете то же самое?
   Такумсе ощущал абсолютно противоположное. Когда земля входила в него, в
нем оживали такие силы, каких у него никогда не было. Он не  покидал  свое
тело, а, наоборот, присутствовал в нем  каждую  секунду.  Но  он  не  стал
объяснять это мальчику. В ответ он задал ему свой вопрос:
   - Ты говоришь, это напоминает сон. А что тебе снилось прошлой ночью?
   - Мне снова приснились те видения, которые явились мне, когда я  вместе
с Сияющим... вместе с Пророком посетил хрустальный замок.
   - Сияющий Человек... Я знаю, что ты зовешь его так, и он рассказал  мне
почему.
   - Мне снова приснился хрустальный замок. Только  видел  я  нечто  иное.
Кое-что я и сейчас помню, а кое-что забыл.
   - Тебе снилось что-нибудь, чего ты раньше не видел?
   - Мне снился этот город. Статуи в соборе. И тот человек, к которому  мы
ходили, генерал. И потом я увидел нечто  очень  странное.  Огромный  холм,
почти круглый... нет, не круглый, просто у него было  восемь  сторон.  Да,
это я отчетливо помню. Холм с восемью  ровными  склонами.  А  внутри  него
находился целый город из  маленьких  комнатушек,  похожий  на  муравейник,
только комнатушки те предназначались  для  людей.  Я  находился  на  самой
вершине этого холма и бродил среди очень странных деревьев - листья на них
были не зеленые, а серебряные, - и я искал своего брата Меру.
   Долгое время Такумсе ничего не говорил. Но о многом успел подумать.  Ни
один белый человек прежде не бывал там - земля еще не утеряла  свою  силу,
поэтому надежно скрывала это место. Однако мальчику оно приснилось. А  сон
о Восьмиликом Холме просто так не приходит.  Он  всегда  что-то  означает.
Всегда означает одно и то же.
   - Нам надо отправиться туда, - сказал Такумсе.
   - Куда?
   - На тот холм, что ты видел, - объяснил Такумсе.
   - А что, он и вправду существует?
   - Ни один белый человек не видел его. Ибо своим присутствием  он...  он
осквернит это место. - Элвин ничего не ответил, да и что он  мог  сказать?
Такумсе с трудом сглотнул. - Но если оно  тебе  приснилось,  значит,  тебе
надо там побывать.
   - А что это такое?
   Такумсе пожал плечами.
   - Это место, которое тебе приснилось. Вот и  все.  Если  хочешь  узнать
больше, обратись к сновидениям.
   До лагеря они добрались уже в сумерках.  На  лужайке  стояло  несколько
вигвамов, ибо, судя по небу, ночью собирался дождь. Воины настояли,  чтобы
Такумсе спал в одном вигваме с  Элвином,  ради  его  же  благополучия.  Но
Такумсе наотрез отказался. Этот мальчик пугал его. Земля что-то  делала  с
ним, но Такумсе ничего не объясняла.
   Однако когда тебе во сне является Восьмиликий Холм, у тебя не  остается
выбора. Ты должен идти. А  поскольку  Элвин  в  одиночку  не  найдет  туда
дорогу, Такумсе придется идти с ним.
   Он не смог бы объяснить этого своим воинам, а если бы  и  смог,  то  не
стал бы ничего говорить. Слово о том, что  Такумсе  отвел  бледнолицего  в
древнее  священное  место,  распространится   очень   быстро,   и   многие
краснокожие откажутся даже видеться с Такумсе.
   Поэтому утром  он  сказал,  что,  исполняя  желание  Пророка,  забирает
мальчика на учебу.
   - Встречаемся через пять  дней  там,  где  Пикави  впадает  в  Гайо,  -
напоследок произнес он. - Оттуда мы  пойдем  на  юг,  чтобы  поговорить  с
чоктавами и чикисавами.
   - Возьми нас с собой, - принялись упрашивать они.  -  Тебе  ведь  может
грозить опасность.
   Но он ничего не ответил, и воины замолчали. Он побежал в лес,  и  Элвин
снова пристроился за ним, следуя шаг  в  шаг.  Снова  они  бежали,  словно
повторяли путь от озера Мизоган к Детройту. К вечеру они  достигнут  Земли
Кремней.  Такумсе  намеревался  провести  там  ночь  и   посмотреть   свои
сновидения, прежде чем вести бледнолицего мальчишку к Восьмиликому Холму.



12. ПУШКИ

   Мера услышал приближающиеся шаги буквально  за  секунду  до  того,  как
лязгнул засов, дверь отворилась и в погреб хлынул яркий свет. Он  как  раз
успел стряхнуть грязь, затянуть на набедренной  повязке  пояс  из  оленьей
шкуры и выбраться из туннеля на  кучу  картошки.  Повязка  была  настолько
грязной, словно он облепился ниже пояса комьями земли, но это все мелочи.
   Солдаты не стали тратить время на осмотр тюремного  помещения,  поэтому
туннеля, которого было прокопано уже добрых два  фута,  они  не  заметили.
Вместо этого они схватили юношу подмышки и вытащили наружу, хлопнув за его
спиной тяжелой дверью. Свет ударил в глаза так внезапно,  что  практически
ослепил его. Мера даже не разглядел, кто его тащит и сколько солдат за ним
послали. Впрочем, какая разница? Местные жители сразу узнают его,  поэтому
Гаррисон наверняка послал своих прислужников. А  значит,  ничего  хорошего
его не ожидает.
   - Свинья и  есть  свинья,  -  отметил  Гаррисон.  -  Отвратительно.  Ты
выглядишь как настоящий краснокожий.
   - Сами засунули меня под землю, - огрызнулся Мера. - Вы что, думали,  я
там мылся?
   - Мальчик мой, я дал тебе  на  раздумья  одну  долгую  ночь,  -  сказал
Гаррисон. - Теперь ты должен решать. Ты мне так и так пригодишься.  Хочешь
остаться в живых, расскажи всем, как твоего брата запытали до смерти,  как
он каждую секунду кричал. Ты сумеешь сочинить хорошую историю и поведаешь,
как Такумсе и  Пророк  обмывали  свои  руки  в  крови  мальчика.  Если  ты
согласишься рассказать что-нибудь подобное, тебя стоит оставить в живых.
   - Такумсе спас мою жизнь от _ваших_ краснокожих  чоктавов,  -  закричал
Мера. - И ничего больше я рассказывать не буду. Разве что упомяну, как  вы
заставляли меня скрыть правду.
   - Так я и подумал, - нахмурился Гаррисон. - Даже если б ты солгал мне и
пообещал рассказать все, как я попрошу, я бы тебе не поверил. Стало  быть,
выхода не остается.
   Мера догадывался, что Гаррисон собирается  предоставить  Церкви  Вигора
его труп со следами пыток на нем. Мертвый, он никому не сможет рассказать,
кто его резал и жег. "Что  ж,  -  решил  Мера,  -  ты  увидишь,  что  я  с
достоинством приму смерть".
   Но поскольку перспектива близкой смерти его не слишком-то прельщала, он
подумал, что, может быть, стоит еще раз попробовать переубедить Гаррисона.
   - Гаррисон, послушайте, мы можем договориться.  Вы  меня  отпускаете  и
отзываете свои войска, и тогда я держу свой рот на замке. Просто отпустите
меня, а потом притворитесь, что все это  было  ужасной  ошибкой,  отведите
своих парней домой и оставьте Град Пророка в покое. Тогда я  не  скажу  ни
слова. На такую ложь я охотно пойду.
   Гаррисон на  секунду  заколебался,  и  Мера  почувствовал,  как  внутри
зародилась призрачная надежда. Может, внутри этого человека  еще  теплится
искорка добра и он опомнится, прежде чем  обагрит  свои  руки  кровью.  Но
потом  Гаррисон  улыбнулся,  потряс  головой  и  махнул  рукой   здоровому
уродливому речному матросу, который стоял прислонившись к стене.
   - Бездельник Финк, перед тобой  сейчас  стоит  юноша-изменник,  который
добровольно участвовал в злых деяниях Такумсе и его  банды  насильников  и
детоубийц. Надеюсь, у тебя получится переломать ему пару-другую косточек.
   Финк окинул юношу оценивающим взглядом:
   - Боюсь, шума будет много, губернатор.
   - На вот, засунь ему в рот кляп. - Гаррисон вытащил из  кармана  своего
сюртука платок. - Держи, запихай эту тряпку ему в рот и завяжи вот так.
   Финк повиновался. Мера пытался не смотреть на него,  пытался  успокоить
дрожь, которая сводила его живот и наполняла мочевой пузырь. Начав  делать
медленные, глубокие вдохи через нос, он  постепенно  обрел  самообладание.
Финк обвязал красным шарфом лицо Меры и затянул узел так  туго,  что  кляп
чуть не провалился в желудок.  Юноше  снова  пришлось  сосредоточиться  на
дыхании, чтобы подавить позывы к  рвоте.  Если  он  вдохнет  ртом,  платок
пройдет прямо ему в легкие, и тогда Мера точно умрет.
   Хотя глупо сейчас думать об этом  -  Гаррисон  все  равно  вознамерился
расправиться с ним. Может, лучше задохнуться платком,  чем  терпеть  боль,
которую ему причинит Финк. Но Мера слишком крепко  цеплялся  за  последнюю
ниточку жизни,  чтобы  умереть  так  просто.  Он  вытерпит  боль  и  умрет
мужественно, легкий путь - не для него.
   - Краснокожие обычно не ломают кости, - услужливо напомнил  губернатору
Финк. - Они обычно режут ножами и жгут.
   - У нас нет времени, чтобы резать его на части, а тело ты можешь  сжечь
после того, как он умрет. Главное, Финк, заполучить труп покрасивше.  Боль
нам неважна, ведь мы ж, в конце концов, не  дикари  какие-то.  По  крайней
мере, не все мы окончательно одичали.
   Бездельник понятливо усмехнулся, затем развернулся, взял Меру за  плечо
и ударом ноги сбил  на  пол.  Мера  никогда  так  ясно  не  ощущал  своего
бессилия, как в тот момент, когда ударился о доски пола. Ростом  Финк  был
не выше его и на вид ничуть не сильнее, а Мера знал  несколько  борцовских
приемчиков, но Бездельник и не собирался драться по-честному. Он схватил и
ударил - и Мера вмиг очутился на полу.
   - Может, его сначала связать? - предложил Гаррисон.
   В ответ Финк быстро схватил Меру за ногу и поднял в  воздух.  Опереться
ему было не на что, поэтому он даже пнуть Бездельника не смог. Затем  Финк
с размаху опустил ногу Меры на свое колено.  Кости  хрустнули,  как  сухая
ветка. Мера заорал и чуть не проглотил платок. Такой дикой боли он в жизни
не испытывал. "Наверное, Элвин ощутил то же самое, когда ему на ногу  упал
жернов", - промелькнула у него в голове безумная мысль.
   - Не здесь, - приказал  Гаррисон.  -  Уволоки  его  отсюда.  Это  можно
проделать и в погребе.
   - Сколько костей ему переломать? - уточнил Финк.
   - Все.
   Финк поднял Меру за ногу и за руку и одним движением  швырнул  себе  на
плечи. Несмотря на боль, Мере удалось ткнуть его кулаком разок-другой,  но
Финк быстро схватил руку и переломал ее в локте.
   Как его тащили до погреба. Мера помнил смутно. Он услышал,  как  кто-то
издалека крикнул:
   - Кого поймали?
   - Краснокожего шпика, шлялся здесь по округе! - проорал в ответ Финк.
   Далекий  голос  показался  Мере  знакомым,   но   он   никак   не   мог
сосредоточиться и вспомнить, кто же это говорит.
   - Разорви его на кусочки! - напутствовал человек.
   Финк не ответил. Он не стал опускать Меру на землю, чтобы открыть дверь
погреба, хотя надо было наклониться и  откинуть  ее,  чтобы  пролезть  под
низкий косяк. Финк  подцепил  дверь  носком  сапога,  и  та  распахнулась.
Стукнувшись о землю, она подпрыгнула и начала было закрываться, но к  тому
времени Финк уже шагнул на лестницу. Дверь ударилась о его бедро  и  снова
упала на землю. Мера услышал лишь какой-то стук и  почувствовал,  как  его
встряхнуло. Нога и рука снова заныли. "Почему я еще не потерял сознание? -
с удивлением подумал он. - Вот бы пришлось кстати".
   Но он так и не потерял сознание. Обе его ноги были  переломаны  в  двух
местах, пальцы выкручены и чуть ли не  растерты  в  порошок,  в  руках  не
осталось  ни  единой  целой  косточки.  Но  сознание  упорно  отказывалось
покидать его, хотя боль постепенно  куда-то  отдалилась,  превратившись  в
смутное напоминание. Когда стрекочет одна цикада, кажется, будто скрип  ее
крылышек эхом разносится по всей округе; две или три цикады трещат намного
громче. Но когда к хору присоединяется двенадцатая цикада, их  стрекотание
не становится громче - просто слух у тебя притупляется, ты глохнешь и  уже
не слышишь навязчивой песни. То же самое случилось и с Мерой.
   Где-то поблизости раздались дружные восторженные крики.
   Кто-то заглянул в погреб.
   - Губернатор говорит заканчивать побыстрее. Ты срочно понадобился ему.
   - Еще минутку, - ответил Финк. - А потом сожгу.
   - Некогда, - сказал солдат. - Давай побыстрее!
   Финк распрямился и наступил огромной  ножищей  на  грудь  юноши.  Ребра
громко захрустели, пронзая кожу и внутренности. Затем он  поднял  Меру  за
руку и за волосы и откусил ему ухо. После чего  резко  свернул  шею.  Мера
услышал, как позвонки звонко сломались. Финк швырнул безжизненное тело  на
кучу картошки. Юноша скатился прямо в дыру, которую копал. Он почувствовал
под щекой землю, после чего желанное забвение наконец нахлынуло на него, и
все вокруг заволокла тьма.
   Финк ногой закрыл дверь, задвинул засов и направился в дом. Из-за  дома
по-прежнему неслись приветственные, ликующие крики. Гаррисон встретил  его
на пороге кабинета.
   - Можно не беспокоиться, - сказал Гаррисон.  -  Подогревать  толпу  нет
необходимости, поэтому труп нам не понадобится. Только что пушки  прибыли.
Утром мы выступаем.
   Гаррисон сбежал  с  крыльца,  и  Бездельник  Финк  безропотно  зашлепал
следом. Пушки? При чем здесь пушки? И почему теперь не нужен труп? Он что,
держит Финка за какого-нибудь убийцу? Убить Рвача - одно, убить человека в
честном поединке - это справедливо. Но  убивать  юношу,  чей  рот  заткнут
кляпом, - это совсем  другое.  Откусывая  ухо,  Финк  не  ощутил  прежнего
восторга. Этот трофей он добыл в  нечестной  схватке.  У  него  аж  сердце
защемило. Он даже не откусил второе ухо.
   Бездельник стоял рядом с Гаррисоном и смотрел, как лошади тянут  четыре
пушки. Он знал, для чего Гаррисону понадобились орудия, слышал его  планы.
Две пушки он поставит здесь, две - там, чтобы сразу с двух сторон обрушить
огонь на город краснокожих. На их головы посыплются  картечь  и  шрапнель,
осколки металла будут рвать  и  терзать  тела  краснокожих,  не  жалея  ни
мужчин, ни женщин, ни детей.
   "Это не моя драка, - подумал Бездельник. - Да и еще тот парень... Какая
здесь слава, это все равно что лягушат каблуком  давить.  Даже  думать  не
надо, раз - и все. Только мертвых лягушат  не  собирают  и  не  вешают  на
стены. Так никто не делает.
   Это не моя драка".



13. ВОСЬМИЛИКИЙ ХОЛМ

   Земля у реки Мчащейся была совсем другая. Элвин не сразу  это  заметил,
поскольку бежал, если можно так выразиться, ничего не  видя  и  не  слыша.
Поэтому мало что замечал. Пока он бежал, ему снился один  долгий  сон.  Но
как только они с  Такумсе  ступили  на  Землю  Кремней,  сновидение  сразу
изменилось.  Все  вокруг,  куда  бы  он  ни  повернул  взор,  расцветилось
маленькими искорками угольно-черного огня. Только это была не та  пустота,
что всегда маячила неподалеку. И не та  глубокая  чернота,  что  поглощала
свет и не отпускала обратно. Нет, этот черный  цвет  сиял  и  переливался,
испуская огоньки.
   Когда они остановились и Элвин очнулся от сна, черные  огоньки  чуточку
померкли, но все еще периодически сверкали. Недолго думая, Элвин подошел к
одному такому черному светлячку, проглядывающему в море зелени, нагнулся и
поднял его. Кремень. Большой, хороший кремень.
   - Добрый наконечник для стрелы, - заметил Такумсе.
   - Он сияет черным и обжигает холодом, - сказал Элвин.
   Такумсе кивнул.
   - Хочешь стать краснокожим? Тогда делай со мной наконечники.
   Элвин быстро приноровился. Он и  раньше  работал  с  камнем.  Когда  он
вырубал жернов, он делал поверхность плоской, гладкой. Но с  кремнем  дело
обстояло несколько иначе. Здесь важен был режущий край, а не  поверхность.
Первые два наконечника вышли кривыми, но потом он наконец проник в камень,
отыскал в нем естественные трещинки, складки породы и последовал им.  Свой
четвертый наконечник он даже не обрабатывал. Он покрутил  его  в  пальцах,
после чего осторожно очистил от осколков.
   Лицо Такумсе ничего не выражало. Бледнолицым казалось, что он все время
так выглядит. Они считали,  что  краснокожие,  и  в  особенности  Такумсе,
никогда ничего не чувствуют, поскольку воины не  выставляли  свои  чувства
напоказ. Хотя Элвин видел, как они смеются и  плачут,  видел,  как  на  их
лицах отражаются самые разнообразные эмоции. И раз лицо Такумсе ничего  не
выражало, значит, внутри вождь буквально бурлит.
   - Я раньше  много  работал  с  камнем,  -  почти  извиняющимся  голосом
проговорил Элвин.
   - Кремень - это не просто камень, - ответил Такумсе. - Галька  в  реке,
булыжники - это камни. А это живая скала, скала, содержащая внутри  огонь,
затвердевшая земля, которая приносит нам себя в дар.  Она  не  видела  тех
истязаний и пыток, которые видело  железо,  прошедшее  через  руки  белого
человека. - Он поднял наконечник, сделанный Элвином,  тот  самый,  который
мальчик очистил пальцами. - У стали никогда не будет столь острого края.
   - И в самом деле ничего острее я в жизни не видел, - признался Эл.
   - Никаких отметин, - сказал Такумсе. - Ни одной  царапины.  Краснокожий
посмотрит на этот кремень и скажет: "Сама земля вырастила его таким".
   - Но ты-то знаешь, что это не так, - произнес Эл. - Ты-то знаешь, что у
меня просто такой дар.
   - _Дар_ калечит землю, - возразил Такумсе. -  Как  калечит  поверхность
реки водоворот. Белый человек портит землю, пытаясь  изменить  ее.  Но  ты
другой.
   Элвин ненадолго задумался.
   - Ты хочешь сказать, что видишь,  когда  люди  накладывают  заклинание,
чары или оберег? - наконец спросил он.
   - Я ощущаю дурной запах, словно кто-то опустошил  кишечник,  -  ответил
Такумсе. - Но ты - ты делаешь все очень чисто. Как будто ты часть земли. Я
думал,  что  научу  тебя  быть  краснокожим.  Вместо  этого   земля   сама
забрасывает тебя своими дарами.
   И снова Элвин увидел укор в его глазах. Как будто Такумсе злился, когда
видел, на что способен Элвин.
   - Я никого не просил об этом, - пожал плечами он. -  Просто  я  седьмой
сын седьмого сына и тринадцатый ребенок.
   - Эти числа - семь, тринадцать... Вы, бледнолицые, придаете им какое-то
значение, а для земли они ничто, пустое место. Земля любит истинные числа.
Один, два, три, четыре, пять, шесть - эти числа ты можешь  найти  в  лесу,
оглянувшись по сторонам. Но где семь? Где тринадцать?
   - Может быть, именно поэтому они так сильны, - заметил Элвин. -  Потому
что они рождены не природой.
   - Почему тогда земля относится с такой любовью к тому, что ты творишь?
   - Не знаю, Такумсе. Мне всего десять лет, одиннадцатый пошел.
   Такумсе рассмеялся:
   - Десять? Одиннадцать? Очень слабые числа.
   Ночь они провели на  границе  Земли  Кремней.  Такумсе  поведал  Элвину
историю этой земли, как она прославилась своими кремнями по  всей  стране.
Сколько бы краснокожих сюда ни приходило, сколько бы кремней они  с  собой
ни уносили, их появлялось  все  больше.  Они  лежали  и  ждали,  когда  их
подберут. За прошедшие годы то одно, то другое племя неоднократно пыталось
завладеть этим краем. Сюда приходили воины и убивали всех, кто осмеливался
явиться за кремнями. Они считали, что таким образом получат власть - у них
будут стрелы, тогда как другим стрелять будет нечем. Но из  этого  никогда
ничего хорошего не выходило. Потому что,  стоило  племени  изгнать  отсюда
всех краснокожих и завладеть землей, как кремни исчезали, будто и не было.
Ни одного не оставалось.  Члены  племени  искали,  искали,  но  ничего  не
находили. И им ничего не оставалось делать, кроме как покинуть эти  места,
но за ними приходили другие краснокожие и обнаруживали, что кремни  никуда
не делись, что их столько же, сколько и прежде.
   - Это место принадлежит всем. Здесь краснокожие находятся в мире друг с
другом. Здесь не случается убийств, не бывает  войн  и  раздоров  -  иначе
племя не получит кремней.
   - Вот если б весь мир был таким, - мечтательно произнес Элвин.
   - Послушай подольше моего брата, бледнолицый мальчик, и начнешь думать,
что так оно и есть. Нет, нет, не  надо  объяснений.  Не  защищай  его.  Он
избрал свою дорогу, я избрал свою. Мне кажется, что на его  пути  погибнет
куда больше людей, как краснокожих, так и бледнолицых, чем на моем.
   Ночью Элвину приснился сон. Он бродил вокруг Восьмиликого  Холма,  пока
не нашел место, где начиналась тропка, ведущая вверх  по  крутому  склону.
Поднявшись по ней, он  вскоре  добрался  до  вершины.  И  увидел  деревья,
деревья с серебряной листвой, которая, тихонько шелестя на легком ветерке,
пускала ему в лицо солнечные зайчики. Он приблизился к одному из  деревьев
и обнаружил на нем гнездо иволги. И на всех  остальных  деревьях  было  по
одному гнезду иволги.
   Но одно дерево отличалось от  своих  собратьев.  Оно  было  значительно
старше, извилистые корни  буравили  землю,  а  ветви,  вместо  того  чтобы
устремляться  к  небу,  клонились  под   собственным   весом.   Словно   у
плодоносящего дерева. И  листья  его  были  золотыми,  а  не  серебряными,
поэтому сверкали не так ярко, но цвет их был нежным и густым. На дереве он
увидел круглый белый  плод  и  почему-то  сразу  понял,  что  тот  созрел.
Протянув руку, чтобы сорвать и съесть плод, он вдруг услышал громкий смех.
Оглянувшись, Элвин увидел, что вокруг собрались все его близкие, друзья  и
знакомые  и  насмехаются  над  ним.  Только  один  человек  не  смеялся  -
Сказитель. Сказитель посмотрел ему в глаза и произнес:
   - Ешь.
   Элвин снова поднял руку и сорвал плод с дерева, поднес его  к  губам  и
откусил. Сочная мякоть наполнила его рот.  Она  была  сладкой  и  горькой,
соленой и кислой одновременно,  настолько  терпкой,  что  по  телу  Элвина
побежали мурашки. Однако плод  оказался  невообразимо  вкусным,  и  Элвину
хотелось ощущать его сладость вечно.
   Он хотел было откусить еще раз, когда увидел, что рука его пуста, а  на
дереве не осталось больше ни одного плода.
   - Ты откусил от него один раз, и пока что этого достаточно, - промолвил
Сказитель. - Запомни его вкус.
   - Я никогда его не забуду, - поклялся Элвин.
   Собравшиеся вокруг люди продолжали смеяться,  заходясь  от  хохота,  но
Элвин не обращал на них никакого внимания. Он вкусил плода, и  сейчас  ему
больше всего хотелось привести к дереву своих родных и дать им испробовать
того же. Ему хотелось собрать здесь всех своих знакомых и незнакомых  тоже
и дать им ощутить вкус плода. "Стоит им его попробовать, - подумал  Элвин,
- и они все поймут".
   - Что именно? - спросил Сказитель.
   Элвин не смог подыскать подходящего ответа.
   - Просто поймут, - наконец пожал плечами он. -  Узнают  все  на  свете.
Все, что хорошо.
   - Правильно, - кивнул Сказитель. - Сначала ты получаешь _знание_.
   - А если откусить второй раз?
   - Ты обретешь вечную жизнь, - объяснил Сказитель. - Но этого  лучше  не
делать. Лучше даже не представляй, что сможешь жить вечно.
   Элвин проснулся утром, ощущая во рту вкус плода из ночного  сновидения.
Ему пришлось чуть ли не силой вдалбливать себе в голову, что это был всего
лишь сон. Такумсе уже поднялся. Он разжег небольшой костерок и вызвал двух
рыб из реки. Сейчас насаженные на палочки рыбешки коптились  над  костром.
Такумсе протянул одну из них Элвину.
   Но Элвину не хотелось есть. Если он  поест,  вкус  плода  пропадет.  Он
тогда забудет его, а ему хотелось навсегда запомнить  сочную  мякоть.  Он,
разумеется, знал, что  когда-нибудь  поесть  придется  -  если  все  время
отказываться от еды, легко иссохнуть  донельзя  с  голодухи.  Но  сегодня,
сейчас, ему не хотелось есть.
   Глотая слюнки, он глядел на шипящую  форель.  Такумсе  что-то  говорил,
рассказывая, как надо вызывать рыбу и остальных животных,  когда  захочешь
поесть. Надо просто попросить их прийти. Если  земля  пожелает,  чтобы  ты
поел, они придут. Может, на твой зов откликнется совсем  не  то  животное,
что ты звал, но ты все равно не умрешь с голоду - ты будешь есть  то,  что
дает земля. Элвин подумал о жарящейся рыбе. Разве земля не знала,  что  он
не будет есть этим утром? Или она послала эту рыбу  специально,  принуждая
его поесть?
   Ни то ни другое. Потому что не успела рыба толком прокоптиться, как они
вдруг услышали треск  и  буханье  шагов,  говорящее  о  том,  что  к  реке
направляется белый человек.
   Такумсе напрягся, но рука его не потянулась к ножу.
   - Если земля привела белого человека _сюда_, значит, он не враг мне,  -
объяснил Такумсе.
   Через несколько секунд на полянку выбрался пожилой мужчина. Волосы  его
были чисто-белыми от седины - там,  где  не  сверкала  лысина.  Поношенная
шляпа была  сдвинута  набок.  На  плече  висела  полупустая  сума,  но  ни
винтовки, ни ножа не было видно. Элвин даже гадать не стал, он и так знал,
что находится в той сумке. Смена белья, немножко еды и книга.  Одну  треть
этой  книги  составляли  небольшие  фразы,  в  которых  обыкновенные  люди
описывали самую важную вещь, что видели в своей жизни. А другие две  трети
книги  были  запечатаны  кожаным  ремешком.   Туда   Сказитель   записывал
собственные истории, те, в которые он верил  и  которые,  по  его  мнению,
представляли важность.
   Да, да, именно он это и был. Сказитель собственной персоной, хотя Элвин
думал, что им уже не  суждено  повстречаться  еще  раз.  Внезапно,  увидев
старого друга,  Элвин  понял,  почему  на  зов  Такумсе  откликнулись  две
рыбешки.
   - Сказитель, - окликнул Элвин, - надеюсь, ты проголодался, потому что я
специально для тебя прокоптил хорошую форель.
   Сказитель улыбнулся:
   - Рад видеть тебя, Элвин, и  не  менее  рад  видеть  рыбу,  которую  ты
держишь в руках.
   Элвин вручил ему завтрак. Сказитель сел на траву, прямо напротив Элвина
и Такумсе.
   - Большое тебе спасибо, Элвин, - поблагодарил Сказитель.
   Он вытащил маленький ножик и принялся аккуратно срезать  полоски  рыбы.
Они обжигали ему губы, но он лишь облизывался да  причмокивал.  Вскоре  от
форели ничего не осталось.  Такумсе  также  ел  свою  рыбу,  а  Элвин  тем
временем наблюдал за обоими. Такумсе не сводил со Сказителя глаз.
   - Это Сказитель,  -  представил  Элвин.  -  Этот  человек  научил  меня
исцелять.
   - Ничему я тебя не учил, - возразил Сказитель. - Я просто подкинул тебе
пару-другую идеек, как этому можно научиться. И убедил тебя попробовать. -
Сказитель повернулся к Такумсе. - Представляете, он твердо решил умереть и
наотрез отказывался прибегать к своему дару!
   - А это Такумсе, - сказал Элвин.
   - О, я понял это в ту же самую минуту, как увидел вас. Вы  знаете,  что
среди поселенцев  о  вас  слагают  легенды.  Вы  словно  Саладин  [Саладин
(Салах-ад-дин) (1138-1193) - египетский султан, участвовавший в  войнах  с
крестоносцами и  прославившийся  храбростью,  благородством  и  подвигами]
эпохи крестовых походов - вами восхищаются куда больше,  чем  собственными
управителями, хотя знают, что  вы  поклялись  биться  до  последней  капли
крови, пока не изгоните из Америки последнего бледнолицего.
   Такумсе ничего не ответил.
   - Я встретил не меньше двух дюжин ребятишек, названных  в  вашу  честь,
большинство из них были мальчиками, но все без исключения были  белыми.  А
какие истории о вас ходят!  О  том,  как  вы  спасли  белых  пленников  от
сожжения на костре, о том, как приносили еду людям, чтобы они не умерли  с
голоду, хотя сами же выгнали их из домов. Я даже поверил некоторым из этих
историй.
   Такумсе доел рыбу и положил палочку в костер.
   - А также по пути сюда я слышал историю о том,  как  вы  похитили  двух
мальчиков из Церкви Вигора и послали окровавленные одежды их родителям.  О
том, как вы запытали их до смерти, чтобы продемонстрировать свою решимость
уничтожить каждого белого поселенца - убить не только мужчин,  но  и  всех
женщин,  детей.  О  том,  как  вы  сказали,  что  время  присоединяться  к
цивилизации прошло и теперь вы пойдете на любую жестокость, чтобы  изгнать
бледнолицых из Америки.
   - _Этой_ истории вы тоже поверили? - промолвил Такумсе первую  фразу  с
тех пор, как прибыл Сказитель.
   - Честно говоря, нет, - усмехнулся Сказитель. - Но только потому, что я
уже знал правду. Видите ли, я получил послание от одной знакомой девочки -
на самом деле она уже юная леди. Послание пришло письмом.
   Он вытащил из кармана три сложенных листочка и передал Такумсе.
   Такумсе, даже не посмотрев, передал письмо Элвину.
   - Прочти вслух, - сказал он.
   - Но ты ж умеешь читать по-английски, - удивился Элвин.
   - Здесь не умею, - ответил Такумсе.
   Элвин посмотрел на письмо,  повертел  в  руках  странички,  но,  к  его
изумлению, не смог прочесть ни слова. Буквы выглядели знакомо. Он даже мог
назвать их - "м-а-с-т-е-р-у-н-у-ж-н-а-т-в-о-я-п-о-м-о-щ-ь". Так начиналось
письмо, но Элвин никак не мог разобрать, что в нем написано, даже язык для
него был каким-то непонятным.
   - Я тоже не могу прочитать,  -  пожал  плечами  он  и  вернул  листочки
Сказителю.
   Сказитель некоторое время изучал написанные на бумаге буквы, после чего
весело рассмеялся и сунул письмо обратно в карман.
   - Что ж, замечательная история для моей книги.  О  месте,  где  человек
разучивается читать.
   Как ни удивительно, но Такумсе тоже улыбнулся:
   - Даже ты его не можешь прочесть?
   - Я знаю, о чем в нем говорится, потому что читал его раньше, - ответил
Сказитель. - Но сегодня я не могу разобрать ни слова. Хотя  знаю,  что  за
слова должны в нем содержаться. Где мы очутились?
   - В Земле Кремней, - пояснил Элвин.
   - Мы находимся в тени Восьмиликого Холма, - поправил Такумсе.
   - Не знал, что белый человек допускается сюда, - хмыкнул Сказитель.
   - Я тоже, - сказал Такумсе. - Но рядом со мной сидит белый  мальчик,  а
прямо напротив - белый мужчина.
   - Ты мне снился прошлой ночью, - встрял Элвин. -  Мне  снилось,  что  я
поднялся на вершину Восьмиликого Холма и там встретил  тебя.  Ты  объяснял
мне всякие вещи.
   - Э-э, нет уж, - запротестовал Сказитель. - Вряд ли я  что-нибудь  могу
разъяснить насчет этого Восьмиликого Холма.
   - Но как ты попал  сюда,  -  спросил  Такумсе,  -  если  не  знал,  что
направляешься в Землю Кремней?
   - Она написала, что я должен подняться по Муски-Ингум,  а  когда  увижу
белый  валун,  свернуть  по  тропинке  налево.  Она  сказала,  что   Элвин
Миллер-младший будет сидеть рядом с Такумсе у костра и жарить рыбу.
   - Кто это "она"? - удивился Элвин.
   - Девушка, - ответил Сказитель. - Светлячок. Она написала,  что  видела
тебя, Элвин, внутри хрустального замка где-то неделю назад. Это она  сняла
с твоего лица сорочку, когда ты родился. И с тех пор наблюдает  за  тобой.
Она вместе с тобой проникла в хрустальный замок и смотрела твоими глазами.
   - Пророк действительно сказал, что кто-то еще находится рядом с нами, -
подтвердил Элвин.
   - Она смотрела и через его глаз тоже, - кивнул Сказитель, -  и  видела,
что вас ожидает в будущем. Пророк погибнет. Завтра утром. Будет  застрелен
из ружья твоего отца, Элвин.
   - Нет! - закричал Элвин.
   - Если только Мера не поспеет вовремя,  -  продолжал  Сказитель.  -  Он
убедит твоего отца, что вы живы-здоровы и что ни Такумсе,  ни  Пророк  вас
пальцем не трогали.
   - Но ведь Мера ушел много дней назад!
   - Верно, Элвин. Только его  схватили  люди  губернатора  Гаррисона.  Он
находится в лапах у Гаррисона, и сегодня, может, в эту самую минуту,  один
из  подручных  губернатора  убивает  твоего  брата.  Ломает   ему   кости,
сворачивает шею. Завтра Гаррисон нападет на Град Пророка, его пушки  убьют
всех. Всех до единого. От крови воды Типпи-Каноэ станут  ярко-красными,  а
Воббская река донесет эту кровь аж до Гайо.
   Такумсе резко поднялся:
   - Я должен вернуться. Должен...
   - Вам не успеть, и вы это знаете, - промолвил Сказитель. -  Ваши  воины
далеко отсюда. Даже если вы будете бежать день  и  ночь,  так,  как  могут
бегать только краснокожие...
   - Завтра днем я буду там, - сказал Такумсе.
   - К этому времени он уже будет мертв, - вздохнул Сказитель.
   Такумсе вскричал  во  весь  голос,  так  громко,  что  несколько  птиц,
испугавшись, вспорхнули с луга.
   - Стоп,  стоп,  придержите  лошадей,  подождите  минутку.  Если  бы  из
положения не было выхода, та девушка не послала бы меня за  вами,  как  вы
думаете? Разве вы не видите, что мы исполняем чью-то великую волю?  Почему
так получилось, что нанятые Гаррисоном чоктавы похитили  именно  Элвина  и
Меру? Почему вы оказались здесь - и я вместе  с  вами  -  именно  сегодня,
именно в тот день, когда возникла нужда в нашей помощи?
   - Наша помощь нужна _там_, - промолвил Такумсе.
   - Я так не думаю, - возразил Сказитель. - Мне кажется, если б  мы  были
нужны там, мы бы там и оказались. Мы нужны _здесь_.
   - Мой брат тоже  хотел,  чтобы  я  повиновался  его  планам.  А  теперь
объявился ты!
   - Я бы очень хотел походить на вашего брата. Ему являются  видения,  он
видит, что ждет нас, тогда как мной  руководит  лишь  весточка,  посланная
светлячком. Но вот он я, а вот вы, и, если нам не суждено  было  появиться
здесь, нас бы здесь не было. А протестовать можно сколько угодно.
   Разговор зашел о том, что суждено, а что не суждено, и  Элвину  это  не
понравилось. Кто выносит суждения? Что имеет в виду Сказитель? Неужели они
всего  лишь  марионетки,  дергающиеся  на  ниточках?  Неужели  их   кто-то
заставляет двигаться то туда, то сюда, удовлетворяя свои прихоти?
   - Если кто-то и ответствен за происходящее, - вступил в спор  Элвин,  -
то зачем он тратил столько сил, чтобы свести нас вместе?
   Сказитель ухмыльнулся:
   - Вижу, мой мальчик, ты так и не пристрастился к религии?
   - Я просто не считаю, что кто-то управляет нами.
   - А я этого и не говорил, - успокоил его Сказитель. - Я говорю, что  из
самого сложного положения всегда можно найти выход.
   - Тогда хотелось бы послушать предложения. Что, по мнению этой леди,  я
должен сделать? - спросил Элвин.
   - Она пишет, что ты должен взойти на гору и исцелить Меру. И не задавай
мне больше никаких вопросов - это все, что  она  написала.  В  этих  краях
вроде бы нет никакой  горы,  а  Мера  сейчас  лежит  в  погребе  за  домом
Кислятины Райли и...
   - Я знаю то место, о котором она говорит, - перебил его Элвин. - Я  был
там. Но я не могу...  Я  хочу  сказать,  я  никогда  не  пытался  исцелить
человека, который находится за много миль от меня.
   - Хватит болтовни, - вдруг сказал Такумсе. - Восьмиликий Холм явился  в
твоем сновидении, бледнолицый мальчик. Этот человек пришел, чтобы передать
тебе, что ты должен подняться  на  гору.  Все  начнется  тогда,  когда  ты
взойдешь на Холм. Если, конечно, взойдешь.
   -  Некоторые  вещи  заканчиваются  на  Восьмиликом  Холме,  -   заметил
Сказитель.
   - Откуда бледнолицему знать о священном месте? -  презрительно  фыркнул
Такумсе.
   - Ниоткуда, - примирительно произнес  Сказитель.  -  Просто  много  лет
назад я  стоял  у  ложа  умирающей  женщины  из  племени  ирраква,  и  она
рассказала мне о событии, которое считала самым важным в своей жизни.  Она
была последней из племени ирраква, чья нога ступала на Восьмиликий Холм.
   - В своих сердцах ирраква давным-давно  приняли  завет  бледнолицых,  -
нахмурился Такумсе. - Восьмиликий Холм не подпустит их к себе.
   - Но я ведь бледнолицый, - напомнил Элвин.
   - Это проблема, - согласился Такумсе. - Восьмиликий Холм даст тебе свой
ответ. Может быть, тебе не будет позволено взойти, и все умрут. Пойдем.
   Он провел их по обнаружившейся неподалеку тропинке, и вскоре они  вышли
к  крутому  склону  холма,  густо  поросшему  кустарником   и   низенькими
деревьями. Дальше дороги не было.
   - Это Лик Краснокожего, - объяснил Такумсе.  -  Здесь  поднимаются  все
краснокожие. Но тропы нет. Ты здесь подняться не сможешь.
   - Но где тогда? - спросил Элвин.
   - Откуда мне знать? - пожал плечами Такумсе.  -  Предания  гласят,  что
каждый склон скрывает за собой абсолютно иной Холм. Предания  гласят,  что
если ты поднимешься по Лику  Строителей,  то  найдешь  их  древний  город,
который еще живет внутри Холма. Если  же  ты  изберешь  Звериный  Лик,  то
очутишься в земле, которой правит гигантский бизон,  странное  животное  с
рогами, растущими изо  рта,  и  носом,  напоминающим  ужасную  змею.  Даже
кугуары с зубами, словно копья, склоняются  перед  ним  и  почитают  этого
бизона как бога. Кто  знает,  правдивы  ли  эти  предания?  Никто  уже  не
поднимается по этим склонам.
   - А есть ли Лик Белого Человека? - поинтересовался Элвин.
   - Есть Лик Краснокожего, Лик Строителей, Лик Целителей и Звериный  Лик.
Остальных четырех лиц Холма мы не знаем, - ответил Такумсе. - Может  быть,
один из них - Лик Белого Человека. Пойдем.
   Он повел их кружным путем. Холм высился слева. Как они  ни  искали,  ни
одной тропинки не открылось  перед  ними.  Элвин  узнавал  то,  что  видел
прошлой ночью во сне. Сказитель опять был с ним, и он обходил Холм, прежде
чем подняться на его вершину.
   Наконец они вышли к последнему из неизвестных ликов.  Тропки  опять  не
было. Элвин побежал дальше.
   - Без толку, - окликнул его Такумсе. - Мы обошли Холм кругом, и ни один
лик не пустил нас. Сейчас мы снова выйдем к Лику Краснокожего.
   - Знаю, - кивнул Элвин. - Но вот же тропинка.
   И действительно перед ними открылась тропинка, прямая как  стрела.  Она
шла по самому краю Лика Краснокожего и неизвестного склона, слева от него.
   - Ты и вправду наполовину краснокожий, - изумился Такумсе.
   - Иди же, - подтолкнул Сказитель.
   - В моем сне ты был рядом со мной, - пожаловался Элвин.
   - Может, и так, - согласился Сказитель. - Но дело все в том, что  я  не
вижу тропки, о которой вы говорите. Сплошной кустарник  и  заросли.  Стало
быть, меня не зовут.
   - Иди, - приказал Такумсе. - Не теряй времени.
   - Значит, ты должен пойти со мной, - уперся Элвин.  -  Ты  ведь  видишь
тропинку?
   - Мне Холм не являлся в сновидении, - возразил Такумсе. - И та дорожка,
что ты видишь, наполовину бежит по склону  краснокожих,  а  наполовину  по
другому склону, который я не способен увидеть. Иди же, у нас мало времени.
Наши с тобой братья умрут, если ты не сотворишь  то,  зачем  привела  тебя
сюда земля.
   - Мне хочется пить, - сказал Эл.
   - Попьешь наверху, - ответил Такумсе, - если Холм предложит тебе  воду.
И поешь, если он поделится с тобой едой.
   Эл шагнул на тропку и полез вверх по холму. Склон его  был  крутым,  но
под рукой  всегда  оказывался  удобный  корешок,  за  который  можно  было
ухватиться, а нога сразу находила нужный уступ.  Вскоре  заросли  остались
позади, и тропка вывела Элвина на вершину Восьмиликого Холма.
   Раньше он думал, что Холм - это одна гора с восемью склонами. Но только
теперь он увидел, что на самом деле  каждый  склон  представляет  из  себя
отдельный холм, а посредине восьми гор находится огромная  глубокая  чаша.
Долина казалась слишком уж большой, и дальние холмы лишь призрачно маячили
вдали. Неужели Элвин, Такумсе и Сказитель обошли  вокруг  всего  Холма  за
одно утро? Внутри Восьмиликий Холм был куда больше, чем казалось снаружи.
   Элвин осторожно спустился по поросшему  травой  склону.  Трава  приятно
холодила ноги, влажная твердая почва  чуть-чуть  пружинила.  Спускался  он
намного дольше, чем поднимался наверх. Наконец, оказавшись  в  долине,  он
увидел вдруг огромный луг, поросший деревьями с серебряной листвой, -  его
сон сбывался. Значит, сновидение было правдиво, и он ничего не придумал  -
место, которое он видел, существовало на самом деле.
   Но как ему найти и исцелить Меру? При чем здесь Холм? Солнце уже стояло
высоко в небе, они слишком долго бродили вокруг Холма, и  Мера,  наверное,
уже умирает, а Элвин даже представления не имел, чем ему можно помочь.
   Ему оставалось лишь идти вперед. Он решил пересечь долину и  посмотреть
поближе на какую-нибудь из далеких гор. Но странное дело,  сколько  он  ни
шел,  сколько  серебряных  деревьев  ни  миновал,  холм,  к  которому   он
направлялся, ни чуточки не  приблизился.  Сначала  он  испугался  -  а  не
застрял ли он здесь навечно? - и  поспешил  назад,  туда,  откуда  пришел.
Через несколько минут он достиг места, где  спустился  со  склона,  -  его
следы отчетливо виднелись на влажной почве. Но ведь он ушел  куда  дальше!
Предприняв еще пару попыток, Элвин убедился, что долина тянется бесконечно
во все стороны. Он словно находился в самом ее центре, но уйти  оттуда  не
мог. Вернуться он мог только на тот Холм, с которого спустился.
   Элвин поискал взглядом золотое дерево с  белым  плодом,  но  ничего  не
нашел. И неудивительно. Вкус плода из сновидения до сих пор стоял  у  него
во рту. И Элвину не суждено еще раз отведать его, наяву или во сне,  ведь,
откусив от плода второй раз, человек обретает  вечную  жизнь.  В  принципе
Элвин не очень жалел о том, что ему больше не доведется испробовать  плод.
Юный мальчик еще не ощущает дыхание смерти, которое приходит с годами.
   Он  услышал  журчание  воды.  Журчание   ключа,   чистого,   холодного,
прыгающего с камешка на камень. Но  это  невозможно.  Долина  Восьмиликого
Холма со всех сторон закрыта. Судя по  бойкому  звону  капель,  она  давно
должна была превратиться в озеро. Почему  снаружи  горы  он  не  видел  ни
одного ручейка? Да и откуда здесь ручью взяться? Этот холм был явно создан
руками человека, как и многие другие холмы, разбросанные по  стране,  хотя
ни один из них не был так стар. А из холмов, созданных человеком, ручьи не
текут. Он с некоторым подозрением отнесся к воде, которой здесь просто  не
могло быть. Хотя если  хорошенько  подумать,  с  ним  за  последнее  время
произошло много невероятного, и это явление не из самых выдающихся.
   Такумсе сказал попить, если Холм предложит воду, поэтому Элвин встал на
колени и напился. Он опустил лицо в ручей и пил,  пока  не  утолил  жажду.
Вода не смыла вкус плода. Наоборот, он только усилился.
   Напившись,  Элвин  уселся  на   берегу   ручья   и   принялся   изучать
противоположный берег. Там вода текла совершенно иначе. Вместо того  чтобы
струиться, она накатывала на берег тяжелыми океанскими волнами, и внезапно
Элвин  заметил,   что   _форма_   противоположного   берега   в   точности
соответствует карте восточного побережья, которую когда-то  показывал  ему
Армор. Он постарался как можно подробнее припомнить карту. Вот здесь,  где
берег немного выгибается, находится Каролина, одна из Королевских Колоний.
Этот залив назывался Чеса-пикским, а вот  устье  реки  Потти-мак,  которая
разделяет Соединенные Штаты и Королевские Колонии.
   Элвин встал и перешагнул через ручеек.
   Обыкновенная трава. Он не увидел ни рек,  ни  городов,  ни  границ,  ни
дорог. Но, стоя на "побережье", он  различил  очертания  территории  Гайо,
нашел, где стоит Восьмиликий Холм. Он сделал два шага и чуть не  наткнулся
на Такумсе и Сказителя, сидящих на  земле  прямо  перед  ним.  Краснокожий
вождь и бледнолицый странник с равным изумлением воззрились на Элвина.
   - Ага, значит, вы все-таки поднялись на Холм, - сказал Элвин.
   - Ничего подобного, - покачал головой Сказитель. - Мы сидим здесь с тех
самых пор, как ты ушел на гору.
   - Почему ты спустился? - спросил Такумсе.
   - Никуда я не спускался, - удивился Элвин. - Я нахожусь здесь, в долине
Холма.
   - В долине? - переспросил Такумсе.
   - Мы никуда не  уходили,  мы  сидим  возле  склона  Холма,  -  объяснил
Сказитель.
   И тогда Элвин понял, что произошло. Объяснить этого он не мог, зато мог
воспользоваться этой особенностью, этим даром Холма. Он мог путешествовать
по лику земли, шагая через сотни  миль,  и  видеть  людей,  которых  хотел
увидеть. Людей, которых он знал. Мера. Элвин прикоснулся ко  лбу,  как  бы
салютуя на прощанье Такумсе и Сказителю, и  сделал  маленький  шажок.  Они
исчезли.
   Найти Церковь Вигора особой трудности не составило.  Первым  человеком,
которого он там увидел, был Армор  Уивер,  склонивший  голову  в  молитве.
Элвин не стал заговаривать с ним, побоявшись,  что  Армор  сочтет  его  за
призрак умершего. Где Армор может находиться? У себя дома? В таком  случае
ферма Кислятины Райли вон там, к востоку от города. Элвин повернулся.
   И увидел отца, разговаривающего с матерью. Папа чистил  свинцовые  пули
для мушкета, а мама что-то сердито шептала ему. Судя по ее лицу, она  была
очень зла, впрочем, как и папа.
   - В том  городе  живут  женщины,  дети.  Даже  если  Такумсе  и  Пророк
действительно убили наших сыновей, женщины и  дети  этого  не  делали.  Ты
будешь не лучше этих  дикарей,  если  поднимешь  на  них  руку.  Когда  ты
вернешься, я больше не посмотрю тебе в глаза  и  уйду  навсегда,  если  ты
убьешь там хоть одного человека. Клянусь, Элвин Миллер.
   Папа молча выслушивал ее речи, полируя пули. Лишь один раз  он  ответил
ей:
   - Они убили моих мальчиков.
   Элвин попытался было вмешаться, открыть рот и сказать: "Но я жив, пап!"
   Однако у него ничего не вышло. Он не  смог  произнести  ни  слова.  Его
привели сюда не для того, чтобы  явиться  видением  родителям.  Ему  нужно
найти Меру, или же  пуля,  выпущенная  из  мушкета  отца,  убьет  Сияющего
Человека.
   Ферма Райли находилась совсем рядом,  даже  шага  делать  не  пришлось.
Элвин чуть-чуть двинул ногу вперед, и мама с  папой  исчезли.  Он  мельком
увидел Кальма и Дэвида, стреляющих из ружей, вероятно, по мишеням. Заметил
Нета и Неда, что-то катящих - катящих дуло пушки. Видел он и других людей,
но, поскольку  он  не  знал  их,  они  промелькнули  перед  ним  размытыми
образами. Наконец он отыскал Меру.
   "Я опоздал, - подумал Элвин.  -  Он,  наверное,  уже  мертв".  Судя  по
неестественному наклону головы, его шея была сломана, все кости на руках и
ногах жестоко переломаны. Элвин не осмелился двинуться, иначе перенесся бы
за много миль отсюда и Мера исчез бы, как и все остальные. Элвин  замер  и
послал искорку своего сердца в тело брата, лежащего перед ним на земле.
   Никогда в жизни  Элвин  не  испытывал  такой  дикой  боли.  Она  теперь
принадлежала ему. Элвин чувствовал порядок вещей, знал, какими они  должны
быть, но внутри тела Меры все было  неправильно.  Частично  он  уже  умер,
кровь скопилась у него в животе, изгоняя жизнь, мозг  больше  не  управлял
телом. Это была самая ужасная мешанина из костей  и  мяса,  которую  Элвин
когда-либо видел, все было перепутано так, что он даже смотреть не мог,  а
боль была настолько страшна, что он расплакался. Но Мера  его  не  слышал.
Мера уже ничего не слышал. И если он еще не умер, то смерть уже дышала ему
в лицо.
   Перво-наперво Элвин  проверил  его  сердце.  Оно  билось,  но  в  венах
осталось не так много крови; вся она перелилась в живот и грудь Меры. Этим
следовало заняться в первую очередь - надо было исцелить кровяные  сосуды,
срастить их и вернуть кровь туда, где она когда-то бежала.
   Время, на это потребовалось много времени.  Ребра  были  переломаны,  а
внутренние органы порваны. Кости приходилось соединять на глаз,  на  место
их было не установить - а некоторые из костей вышли  наружу,  так  что  он
вообще не мог их исцелить.  Надо  было  подождать,  пока  Мера  очнется  и
поможет ему.
   Поэтому Элвин проник внутрь мозга Меры, внутрь нервов, бегущих вниз  по
его позвоночнику, и исцелил их, вернул на место.
   Проснувшись, Мера закричал - долгим, ужасным, страдальческим криком. Он
был жив, и боль  вернулась,  она  снова  терзала  его,  только  стала  еще
пронзительнее. "Извини, Мера. Я не могу исцелить тебя, не  причиняя  боли.
Но я должен исцелить тебя, иначе погибнет множество невинных людей".
   Элвин даже не заметил, что на улице ночь.  Впереди  его  ждала  большая
работа.



14. ТИППИ-КАНОЭ

   В ту ночь в Граде Пророка только дети спали мирным  сном.  Взрослые  же
чувствовали   приближение   армии   бледнолицых;   обереги   и   заговоры,
воздвигаемые солдатами, словно трубы и флаги, возвещали о  том,  что  беда
близится.
   Не все из краснокожих нашли в себе  мужество  сдержать  данную  клятву,
когда железно-огненная смерть подступила к городу. Некоторые собрали  свои
семьи  и  тихонько  покинули  Град  Пророка,  незаметно  проскользнув  меж
отрядами бледнолицых солдат, которые  даже  не  услышали  проходящих  мимо
краснокожих. Они не смогли  умереть,  не  встав  на  защиту  своих  семей,
поэтому ушли, чтобы не мешать плану Пророка. Пророк не  желал  вступать  в
бой с бледнолицыми.
   Тенскватава не удивился тому, что кое-кто оставил  город;  его  гораздо
больше удивило, что столько его собратьев осталось.  Остались  почти  все.
Многие верили ему, и они подтвердят свою веру кровью. Этим утром  на  него
нахлынул страх. Боль единственного убийства  на  много  лет  наделила  его
черным шумом. Правда, тогда был убит его отец, поэтому боль  была  больше,
но тех, кто жил в Граде, Пророк любил не меньше, чем отца.
   И все же он должен забыть о черном шуме,  должен  собраться  с  силами,
иначе их смерти будут бесполезны. Он шел на это, зная,  что  их  жизни  не
будут отданы зазря. Сколько  раз  он  искал  в  хрустальном  замке  ответ,
пытаясь найти решение, тропку, которая приведет к чему-нибудь хорошему. Но
наилучшим выходом оказалось разделить землю - краснокожие должны были уйти
на запад от Миззипи, а бледнолицые - остаться на востоке.  Однако  тропки,
ведущие к этому решению, оказались чересчур узкими. Слишком много легло на
плечи  бледнолицых  мальчиков,  слишком   многим   пришлось   пожертвовать
Тенскватаве, слишком многое зависело от Бледнолицего Убийцы Гаррисона. Ибо
на путях, где Гаррисон выказывал какое-то милосердие,  кровавая  бойня  на
Типпи-Каноэ ни к чему не приводила, она была не в силах остановить  гибель
краснокожих и, следовательно, земли.  На  этих  тропках  краснокожих  ждал
упадок, их изгоняли в самые дальние уголки  страны,  а  землю  захватывали
бледнолицые. Они силой ставили ее на  колени,  раздевали,  издевались  над
ней, насиловали, травили искусственными зельями, снимая  огромные  урожаи,
которые  выглядели   жалкой   насмешкой   по   сравнению   с   гигантскими
возможностями к плодородию, заключающимися внутри земли.  Но  все  же  был
один день - завтрашний, и все должно было  свершиться  именно  здесь  -  в
Граде Пророка. Будущее свернет на незаметную,  маленькую  тропку,  которая
ведет к совсем иному исходу. Она ведет к живой земле, усеченной, но живой,
на которой когда-нибудь  встанет  хрустальный  город,  сияющий  солнечными
бликами и дарящий видения правды своим обитателям.
   Тенскватава надеялся, что, пережив завтрашнюю боль, они попадут в яркое
будущее; их страдания, их кровь, черный шум убийства  приведут  к  исходу,
который изменит мир.
   Не успели первые, едва различимые солнечные  лучики  коснуться  темного
неба, а Тенскватава уже почувствовал приближающийся рассвет.  Он  различил
его в пробуждающейся  на  востоке  жизни,  ибо  видел  дальше,  чем  любой
краснокожий.  Также  он  ощутил  движение   среди   бледнолицых,   которые
готовились поднести запалы к пушкам. Четыре огонька, защищенных и вместе с
тем выставленных на всеобщее обозрение заклинаниями и колдовством.  Четыре
пушки, нацеленные на город, чтобы  пройтись  по  нему  смертельным  градом
металла.
   Тенскватава двинулся по узким улочкам, тихонько, монотонно напевая. Его
услышали  и  разбудили  детей.   Бледнолицые   рассчитывают   напасть   на
краснокожих, пока те будут  еще  спать,  и  перерезать  их  в  вигвамах  и
хижинах. Но краснокожие  не  стали  дожидаться  прихода  войск,  они  сами
направились на широкий луг рядом с городом. Места, чтобы всем  рассесться,
не хватило. Поэтому они стояли - отцы прижимали к себе  матерей  и  детей,
ожидая, когда бледнолицые прольют их кровь.
   - Земля не впитает вашу кровь, - пообещал им Тенскватава. - Она  стечет
в реку, и я использую силу ваших жизней и смертей, чтобы  сохранить  жизнь
земле и оставить белого человека на землях,  которые  он  уже  захватил  и
убил.
   Тенскватава стоял на берегу Типпи-Каноэ и смотрел, как луг  наполняется
его людьми, многие из которых умрут, потому что поверили его словам.


   - Встаньте сегодня рядом со мной, мистер  Миллер,  -  произнес  генерал
Гаррисон. - Сегодня мы мстим за  кровь  ваших  детей.  Я  хочу,  чтобы  вы
приняли на себя почетную обязанность первым сделать выстрел в этой войне.
   Бездельник  Финк  посмотрел  на  мельника,  в  глазах  которого   горел
неудержимый гнев. Тот прочистил дуло мушкета и забил туда пулю. Бездельник
узнал жажду убийства, поселившуюся  в  этом  человеке.  Порой  на  мужчину
находит некое безумие, и тогда он становится смертельно опасным,  совершая
поступки, которые не под силу нормальному человеку.  Бездельник  лишь  еще
раз порадовался, что мельник понятия не имеет, когда и как  умер  один  из
его сыновей. Конечно, губернатор Билл не сказал своему  подчиненному,  кем
был тот юноша, которому Бездельник переломал кости, но Финк - не маленький
мальчик, он все понимает. Гаррисон ведет опасную игру.  Он  был  готов  на
все, лишь бы возвыситься и захапать больше земли и людей под свою  власть.
И Бездельник Финк догадывался, что Гаррисон держит его под  рукой,  только
пока нуждается в нем.
   Видите ли, самое забавное заключалось в том,  что  Бездельник  Финк  не
считал себя убийцей. Жизнь для него была состязанием, и смерть становилась
наградой тем, кто приходил вторым.  Это  ведь  не  убийство,  это  честная
драка. Так он убил Рвача - Рвачу не следовало  терять  бдительность.  Рвач
мог заметить, что среди работников на берегу  Бездельника  нет,  Рвач  мог
вести  себя  осмотрительнее,  не  доверять  никому,  и  тогда  бы,  вполне
возможно, печальный исход постиг не его,  а  Бездельника  Финка.  Но  Рвач
проиграл состязание с Финком и вместе с тем лишился жизни.
   Однако тот парнишка вчера - он в игре не участвовал. Он  ни  с  кем  не
состязался. Он просто хотел вернуться домой. Бездельник  Финк  никогда  не
боролся с человеком, который отказывался драться, и ни разу он  не  убивал
мужчину, который не намеревался убить его. Вчера он впервые убил  человека
по чьему-то приказу, и ему это  не  понравилось,  совсем  не  понравилось.
Очевидно, губернатор Билл подумал, что Рвача Бездельник убил  потому,  что
ему приказали. Но это было не так. Так что  сегодня,  увидев  разъяренного
отца юноши, Бездельник Финк сказал ему - молча, чтобы никто не услышал: "Я
на твоей стороне. Я согласен, что убийца твоего сына должен умереть".
   К сожалению, тем убийцей был Бездельник Финк. Поэтому ему было стыдно.
   И те краснокожие в Граде Пророка... Что же это за состязание такое?  Их
разбудит шрапнель, ворвавшаяся в их вигвамы, дома загорятся, их тела будет
разрывать металл - тела детей, женщин, стариков...
   "Нет, эта драка не по мне", - в который раз подумал Бездельник Финк.
   Неба коснулся первый луч солнца. Град Пророка  покрывали  тени.  Пришло
время наступать. Элвин Миллер нацелил мушкет в гущу домов и выстрелил.
   Несколькими секундами спустя  грохотом  отозвались  пушки.  Прошла  еще
пара-другая секунд, и в городе заполыхал первый пожар.
   Пушки снова выстрелили. Однако из  вигвамов  не  донеслось  ни  единого
вопля. Даже из тех, что горели.
   Неужели никто ничего  не  заметил?  Неужели  они  еще  не  поняли,  что
краснокожие покинули Град Пророка? А раз они ушли, значит, были  готовы  и
сейчас, может быть, лежат в засаде. А может, они в страхе бежали или...
   Амулет Бездельника Финка чуть не обжег его,  так  он  раскалился.  Финк
знал, что это означает. Пришло время уходить. Если  он  останется,  с  ним
случится что-то очень, очень плохое.
   Он незаметно выскользнул из шеренги солдат  -  так  называемых  солдат,
воинскому искусству этих фермеров обучали всего день  или  два.  Никто  не
обратил внимания на Бездельника  Финка.  Всех  занимало  зрелище  пылающих
вигвамов.  Кое-кто  в  конце  концов  заметил,  что,  похоже,   в   городе
краснокожих никого нет.  Люди  зашушукались,  обсуждая  предположение.  Но
Бездельник ничего не сказал - он молча пробирался к речке.
   Пушки стояли на холмах, и их грохот  сотрясал  окрестности.  Бездельник
выбрался  из  леса  на  лужайку,  которая  прилегала  к  реке.  При   виде
открывшегося зрелища он замер  на  месте.  Рассвет  лишь  серой  черточкой
озарил горизонт, но ошибиться он не мог. На лугу  плечом  к  плечу  стояли
тысячи и тысячи краснокожих. Некоторые тихо плакали - шрапнель и случайные
пули наверняка долетели и сюда, поскольку две пушки были установлены прямо
на  противоположной  стороне  города.  Но  краснокожие  даже  не  пытались
защищаться. Это была не засада. У них  не  было  оружия.  Эти  краснокожие
специально собрались здесь, чтобы принять смерть.
   На берегу реки лежала дюжина каноэ. Бездельник стащил одну из  лодок  в
воду и свалился в нее. Он поплывет вниз по течению, вниз по Воббской  реке
к Гайо. Сегодня здесь творилась не  война,  здесь  творилась  бойня,  а  в
подобных драках Бездельник Финк не участвовал.  У  каждого  человека  есть
черта, которую тот никогда не переступит.


   В погребе царила тьма, поэтому Мера не  видел  Элвина.  Но  слышал  его
голос, мягкий и одновременно настойчивый, заслоняющий собой боль:
   - Я пытаюсь излечить тебя, Мера, но мне нужна твоя помощь.
   Мера не смог ответить. Речь ему была не по силам.
   - Я исцелил твою шею,  зарастил  несколько  ребер  и  вернул  на  место
порванные внутренности, - говорил Элвин. - И левой  рукой  ты  уже  можешь
действовать, с ее костями все в порядке, чувствуешь?
   И правда, левая рука Меры больше не болела. Он пошевелил ею. Боль  эхом
прокатилась по телу, но рука свободно двигалась.
   - Твои ребра, - сказал Элвин. - Они  сломались  и  проткнули  кожу.  Ты
должен поставить их на место.
   Мера нажал на одно ребро и чуть не потерял сознание от боли.
   - Не могу.
   - Ты должен.
   - Убери боль.
   - Мера, этого я не умею. Но если я не поставлю ребра на  место,  ты  не
сможешь двигаться. Ты должен выдержать.  Я  потом  все  залечу,  и  ничего
болеть не будет, но сначала ты должен немножко потерпеть, должен.
   - Сделай это сам.
   - Я не могу.
   - Протяни руку, Элвин,  и  сделай.  Ты  уже  большой  мальчик,  у  тебя
получится.
   - Я не могу.
   - Однажды я резал твою кость, спасая тебе жизнь. Я как-то смог.
   - Мера, я не могу, потому что меня рядом с тобой нет.
   Бессмыслица какая-то. Мера понял, что ему снится сон. Но неужели ему не
мог присниться сон, в котором бы не было столько боли?
   - Надави на кость, Мера.
   Элвин не  отстанет.  Поэтому  Мера  надавил.  Боль  ударила  его  своим
кулаком. Но Элвин сдержал слово. Вскоре вправленная кость уже не болела.
   Это заняло целую вечность. Он был так искалечен, что,  казалось,  конца
мучениям не будет. А в промежутках,  пока  Элвин  исцелял  вправленные  на
место кости, Мера рассказывал, что с ним случилось, а Элвин объяснял,  что
видел он, и вскоре Мера понял, что на кон поставлено нечто большее, нежели
жизнь искалеченного юноши, валяющегося в земляном погребе.
   Наконец пытки закончились.  Мера  не  мог  поверить.  Его  тело  болело
столько часов, что сейчас он испытывал весьма  странные  ощущения,  поняв,
что больше ничего не болит.
   Он услышал глухие "бух-бух" пушек.
   - Слышишь, Элвин? - спросил он.
   Элвин ничего не услышал.
   - Начали стрелять. Пушки.
   - Тогда беги, Мера. Беги со всех ног.
   - Элвин, я в погребе. А дверь заперта.
   Элвин выругался. Мера даже не подозревал, что его  младший  брат  знает
такие слова.
   - Элвин, я у задней стенки дыру выкопал. Ты умеешь обращаться с камнем,
так, может, ты разрыхлишь немножко землю, чтобы мне легче копалось?
   План сработал.  Мера  забрался  в  туннель,  закрыл  глаза  и  принялся
прокапываться наружу. Только на этот раз он вовсе не копал, хотя еще вчера
стер пальцы до мяса, пытаясь выгрести землю. Сегодня почва сама падала  на
него, скатывалась комьями ему под ноги, а он  лишь  проталкивался  вперед.
Теперь можно было не выгребать землю из тоннеля, она сама падала вниз.  Он
упирался в нее ногами и лез вверх.
   "Да я плыву по земле", - с изумлением подумал он и  принялся  хохотать,
так легко это было, легко и необычно.
   Заходясь от смеха, он выбрался наружу и очутился рядом с задней  стеной
погреба. Небо на горизонте уже горело - солнце должно было появиться через
минуту-другую. Буханье пушек  стихло.  Означает  ли  это,  что  бойня  уже
закончилась, что он опоздал? Хотя, может, они просто дают  пушкам  остыть.
Или передвигают их на другое  место.  Или  краснокожим  удалось  захватить
орудия...
   Но хорошо ли это? Как-никак его братья и его  отец  первыми  напали  на
краснокожих, и, если те победят в бою, кто-то из его  родственников  может
погибнуть. Одно дело знать, что краснокожие правы, а бледнолицые поступают
несправедливо, и совсем другое -  желать,  чтобы  твои  близкие  проиграли
сражение, встретив на поле боя свой конец. Он обязан  остановить  побоище,
поэтому он побежал так, как не бегал никогда в жизни. Голос Элвина пропал,
но Мера уже не нуждался в понуканиях. Он чуть не летел по дороге.
   По пути он встретил двух людей. Сначала он наткнулся  на  миссис  Хатч,
которая ехала на своей телеге, доверху нагруженной  провиантом.  При  виде
Меры она заорала от ужаса - на нем была надета одна  набедренная  повязка,
да и вымазался он с ног до головы, поэтому женщина,  естественно,  приняла
его за краснокожего, надеющегося поживиться ее  скальпом.  Не  успел  Мера
окликнуть ее по имени,  как  она  резво  соскочила  с  козел  и  опрометью
бросилась прочь. Ну и ладно. Он выпряг лошадь из повозки и, вскочив ей  на
спину, галопом помчался по  дороге,  молясь  про  себя,  чтобы  лошадь  не
оступилась и не сбросила его.
   Вторым человеком оказался Армор Уивер. Армор стоял на  коленях  посреди
луга, прямо напротив своей лавки, и  бормотал  какую-то  молитву  под  гул
пушек и мушкетные  выстрелы,  доносящиеся  с  другого  берега  реки.  Мера
окликнул его. Лицо  Армора  вытянулось  от  изумления,  словно  он  увидал
воскресшего Иисуса Христа.
   - Мера! - закричал он. - Стой, стой!
   Мера хотел было объехать его,  объяснив,  что  нет  времени,  но  Армор
выбежал прямо на середину дороги, и лошадь сама затормозила.
   - Мера, ты ангел или на самом деле жив?
   - Жив, жив, но кому я не скажу за это спасибо, так  это  Гаррисону.  Он
пытался убить меня. Я жив, и Элвин тоже. Это все Гаррисон подстроил,  и  я
должен его остановить.
   - Ты не можешь ехать в таком виде,  -  окинул  его  взглядом  Армор.  -
Подожди, я сказал! Если ты появишься там  в  набедренной  повязке  и  весь
облепленный грязью,  кто-нибудь  может  принять  тебя  за  краснокожего  и
пристрелить на месте!
   - Тогда садись за мной на лошадь, а по дороге отдашь одежду!
   Мера помог Армору взобраться на лошадь, и они поскакали к переправе.
   У парома дежурила жена Питера Паромщика. Только взглянув на  Меру,  она
сразу поняла, что к чему.
   - Быстрее! - крикнула она. - Там такое творится, река вся покраснела от
крови.
   Пока Мера окунался и смывал кровь и грязь, Армор быстро скинул  с  себя
одежду. Вымыться дочиста не удалось, но во всяком случае Мера  стал  похож
на белого человека. Не обтираясь, он надел рубашку и  брюки,  а  наверх  -
жилетку Армора. Одежда пришлась  не  совсем  впору,  поскольку  Армор  был
меньше Меры, но юноша все равно умудрился влезть в сюртук.
   - Извини, что пришлось оставить тебя в одних подштанниках, - кивнул  он
Армору.
   - Да я в церковь голышом войду, лишь бы остановить эту бойню, - ответил
Армор.
   Может, он еще что-то сказал напоследок, но Мера его уже не  слышал.  Он
во весь опор скакал к полю сражения.


   Все оказалось совсем не так, как представлял себе Элвин Миллер-старший.
Он-то думал, что будет стрелять из мушкета по тем самым  дикарям,  которые
похитили и убили его сыновей. Но город оказался  пуст  -  все  краснокожие
собрались на Луге Речей, как будто  ожидая  от  своего  Пророка  очередной
проповеди. Миллер и не предполагал, что  в  Граде  Пророка  живет  столько
краснокожих,  потому  что  никогда  не  видел  всех  разом.  Но   это   же
краснокожие, значит, какая разница?  Поэтому  он,  как  и  все  остальные,
продолжал палить из своего мушкета -  выстрел,  перезарядить,  -  даже  не
смотря, попадает в кого-нибудь или нет. Да и как он мог промахнуться, если
все краснокожие сбились в кучу? На него нашла жажда крови,  он  ничего  не
соображал от ярости и желания убивать. Он не заметил, что некоторые из его
соседей вдруг перестали стрелять. Выстрелы раздавались гораздо реже. Но он
перезаряжал и стрелял, перезаряжал и стрелял, после каждого выстрела делая
шаг или два вперед. Постепенно он вышел из леса на открытый луг. И  только
когда пушки заняли свои позиции, он перестал  стрелять,  давая  поработать
огромным орудиям. Пушечные выстрелы, словно огромным плугом,  пробороздили
толпу краснокожих.
   И тут он наконец заметил, как ведут себя краснокожие, что они делают  и
чего _не делают_. Они не кричали. Не стреляли в ответ. Они просто стояли -
мужчины, женщины, дети,  -  просто  стояли  и  смотрели,  как  бледнолицые
убивают их. Ни один из них не повернулся спиной к шрапнельному  залпу.  Ни
один родитель не попытался укрыть своего ребенка. Они просто стояли, ждали
и умирали.
   Залп картечью проделал в строе краснокожих огромные  бреши,  щитами  от
дождя смертоносного металла служили тела погибших.  На  глазах  у  Миллера
дикари падали как подкошенные. Тот, кто мог, снова вставал на  ноги,  хотя
бы на колени, или поднимал голову над кучей трупов, чтобы следующим залпом
его добило.
   Что происходит? Неужели они так хотят умереть?
   Миллер оглянулся вокруг. Он и его товарищи по колено утопали в трупах -
они уже дошли до того места, где когда-то стояли, прижавшись друг к другу,
краснокожие. Прямо у его ног лежало  тело  маленького  мальчика,  возраста
Элвина, - глаз малыша вырвало мушкетной пулей. "И  может  быть,  эту  пулю
выпустил я, - подумал Миллер. - Может, это я убил этого мальчика".
   В перерывах между пушечными залпами до слуха Миллера доносился плач. Но
то плакали не выжившие краснокожие, горстка которых  еще  жалась  к  реке.
Нет, это плакали друзья и знакомые Миллера,  поселенцы,  стоящие  рядом  и
позади  него.  Некоторые  из  них  что-то  бормотали,  о  чем-то   молили.
"Остановитесь, - говорили они. - Пожалуйста, хватит".
   "Пожалуйста,  хватит".  Это  они  к  пушкам  обращаются?  Или   к   тем
краснокожим мужчинам и женщинам, которые стоят под шквальным огнем, высоко
подняв голову, которые не пытаются бежать и не плачут от страха? Или же  к
их детям, которые встречают летящие  пули  с  не  меньшим  мужеством,  чем
родители? Или они обращаются к ужасной всепожирающей  боли  в  собственных
сердцах, не в силах больше смотреть на то, что они совершили, совершают  и
еще совершат?
   Миллер заметил, что кровь не впитывается  в  мягкую  землю  прибрежного
луга. Вытекая из  ран,  она  образовывала  ручейки,  реки,  целые  потоки,
которые низвергались вниз по склону берега, вливаясь в Типпи-Каноэ. В этот
ясный, светлый день солнечные лучи  ярко-красными  бликами  отражались  от
воды речки.
   Внезапно, прямо у него на глазах, вода в реке  превратилась  в  стекло.
Солнечный свет уже не танцевал на ней, а ослепительно  отражался,  как  от
зеркала. И все же Миллер рассмотрел,  как  по  воде,  словно  Иисус,  идет
какой-то краснокожий. Достигнув середины протоки, он остановился.
   Плач вокруг Миллера прекратился. Теперь зазвучали крики, все  больше  и
больше голосов присоединялось к хору: "Перестаньте стрелять! Остановитесь!
Опустите ружья!" Кто-то закричал, указывая на человека, стоящего на воде.
   Прозвучал горн. Все затихли.
   - Давайте добьем их, парни! - заорал Гаррисон.
   Он гарцевал на молодом жеребце и  указывал  на  залитый  кровью  берег.
Рядом с ним не было ни одного поселенца, но солдаты, получив приказ, сразу
выстроились в шеренгу  и,  наставив  штыки,  двинулись  вперед.  Там,  где
когда-то стояли десять тысяч краснокожих, все поле было  устлано  трупами.
Уцелела, может быть, тысяча, и все они собрались у воды, у края холма.
   Но в этот самый момент  из  леса  вдруг  выскочил  высокий  бледнолицый
юноша. Одежда на нем сидела вкривь и вкось, башмаки он где-то  оставил,  а
жилет и сюртук, видимо, забыл застегнуть. Его мокрые, взъерошенные  волосы
воинственно торчали во все стороны, а лицо выражало мрачную решимость.  Но
Миллер сразу узнал его, узнал и заорал во всю глотку:
   - Мера! Это же мой сын Мера!
   Отбросив мушкет, он побежал вниз по усыпанному трупами берегу навстречу
сыну.
   - Это мой сын Мера! Он жив! Ты жив!
   И тут он поскользнулся в крови или споткнулся о чье-то мертвое тело,  -
как бы то ни было, он упал. Руки его  по  локоть  ушли  в  кровавые  лужи,
забрызгав алым грудь и лицо.
   В десяти ярдах от него раздался голос Меры. Юноша кричал, чтобы  каждый
человек на поляне услышал его:
   - Краснокожие,  пленившие  меня,  были  наняты  Гаррисоном.  Такумсе  и
Тенскватава спасли нас. Когда я два  дня  назад  вернулся  домой,  солдаты
Гаррисона схватили меня, чтобы я не рассказал вам правду. Он даже  пытался
убить меня. - Речь Меры была ясной и взвешенной, чтобы до каждого человека
дошел смысл его слов. - Гаррисон  знал  о  нашем  похищении.  Он  сам  его
спланировал. Эти краснокожие невиновны. Вы убиваете невинных людей.
   Миллер поднялся на ноги и вздел руки над головой, кровь ручьем  хлынула
вниз  по  ало-красным  кистям.  Из  его  горла  вырвался   страдальческий,
отчаянный вопль:
   - Что же я наделал?! Что я натворил!
   И крик тот подхватили дюжины, сотни голосов.
   Но  тут  вперед  выехал  генерал  Гаррисон,   по-прежнему   гарцуя   на
нетерпеливом жеребце. Даже его солдаты бросили оружие.
   - Это ложь! - заорал Гаррисон. - Я никогда не  видел  этого  мальчишку!
Меня хотят оболгать!
   - Это не ложь! - крикнул Мера. - Вот его платок - его  засунули  мне  в
рот вместо кляпа, чтобы я не кричал, пока мне ломают кости.
   Миллер посмотрел на платок, которым размахивал его сын. В углу большими
четкими буквами было вышито: "УГГ". Уильям  Генри  Гаррисон.  Этот  платок
узнали все.
   - Правда! - закричал кто-то из солдат Гаррисона. -  Два  дня  назад  мы
привезли этого мальчишку к Гаррисону.
   - Но мы не знали, что он из тех,  из  пропавших,  которых,  по  слухам,
убили краснокожие!
   Над лугом разнесся громкий, завывающий стон. Все обернулись  туда,  где
на затвердевших алых водах Типпи-Каноэ стоял одноглазый Пророк.
   - Люди мои, придите ко мне! - велел он.
   Оставшиеся в живых краснокожие потянулись к нему.  Перейдя  речку,  они
остановились на другом берегу.
   - Все мои люди, придите!
   Трупы  зашевелились,  начали  подниматься.  Поселенцы,  стоящие   среди
мертвых краснокожих, закричали от ужаса. Но то не мертвые поднимались - на
ноги вставали только те, кто еще мог дышать. Шатаясь и  цепляясь  друг  за
друга, они двинулись к  реке.  Некоторые  пытались  нести  детей,  грудных
младенцев, но силы их быстро убывали.
   Миллер снова ощутил кровь на собственных руках. Он  должен  был  что-то
сделать. Поэтому он кинулся к раненой женщине, которая  тащила  на  плечах
умирающего мужа. Миллер хотел взять у нее из рук  ребенка,  хотел  помочь.
Но, приблизившись, он заглянул ей в глаза и увидел свое отражение - увидел
изможденное белое лицо, забрызганное кровью, которая еще капала с его рук.
Отражение было крошечным, но он различил все детали,  будто  ему  поднесли
огромное зеркало. Он не мог дотронуться до ее малыша -  во  всяком  случае
такими руками.
   Другие поселенцы тоже бросились на помощь, но, похоже, увидели  то  же,
что и Миллер. Поэтому они отпрянули, словно от огня.
   С земли поднялась примерно тысяча раненых. По пути к  ручью  многие  из
них снова упали, чтобы  не  подняться  уже  никогда.  Те  же,  что  сумели
добраться до  воды,  перешли,  переползли  на  другой  берег;  им  помогли
оставшиеся в живых собратья.
   Неожиданно Миллер подметил одну весьма необычную деталь.  Как  раненые,
так и выжившие краснокожие  шли  по  окровавленному  лугу,  по  напитанной
кровью реке, однако на их руках  и  ногах  не  осталось  ни  одного  алого
потека.
   - Люди мои, те, кто умер! "Вернитесь домой", - приказывает земля!
   Час назад луг был заполнен краснокожими, сейчас же его усеивали мертвые
тела. Но, повинуясь приказу Пророка,  трупы  вдруг  начали  содрогаться  и
рассыпаться в прах. Превратившись в пыль, они впитались в  луговую  траву.
Не прошло и минуты, как никого не осталось, и  трава  снова  обрела  былую
свежесть и зелень. Последние капли крови, подпрыгивая, словно капли  масла
на раскаленной сковородке, скатились по берегу и  влились  в  ярко-красную
реку.
   - Подойди ко мне, друг мой Мера, -  тихо  произнес  Пророк  и  протянул
руку.
   Мера повернулся спиной к отцу и зашагал по поросшему  травой  склону  к
реке.
   - Иди же, - сказал Пророк.
   - Я не могу идти по крови твоих людей, - возразил Мера.
   - Они отдали свою кровь, чтобы поддержать тебя, -  объяснил  Пророк.  -
Подойди ко мне или прими проклятие, которое падет на каждого бледнолицего,
что находится сейчас на лугу.
   - Тогда я останусь здесь, - поднял голову Мера. - Будь я на  их  месте,
вряд ли бы поступил иначе, чем поступили они. Если  они  виновны,  значит,
виновен и я.
   Пророк кивнул.
   Собравшиеся на лугу поселенцы и солдаты внезапно ощутили что-то теплое,
влажное и липкое на руках. Некоторые из них вскрикнули от  ужаса,  опустив
глаза. От локтя до кисти  руки  были  покрыты  кровью.  Кое-кто  попытался
стереть ее рубахой. Другие принялись искать раны, из которых она текла, но
ничего не нашли. Просто из кожи сочилась кровь.
   - Хотите ли вы, чтобы ваши руки очистились от  крови  моего  народа?  -
спросил Пророк.
   Он уже не кричал, но каждое его слово громом разносилось по  лугу.  Да,
да, они очень хотели очиститься.
   - Тогда возвращайтесь по домам и расскажите о происшедшем своим женам и
детям,  соседям  и  друзьям.  Расскажите  все,  что  здесь  случилось.  Не
пытайтесь ничего скрыть. Не говорите, что кто-то вас  обманул,  -  вы  все
знали, что стреляете  в  безоружных,  беззащитных  людей.  Вы  знали,  что
совершаете убийство. Может быть,  вы  считали,  что  мы  преступники,  но,
стреляя в грудных  младенцев,  маленьких  детей,  стариков  и  женщин,  вы
убивали нас, потому что мы краснокожие. Поэтому расскажите все, как  было,
и, если вы будете правдивы, ваши руки очистятся.
   Теперь на лугу не осталось ни одного человека, который бы не плакал, не
дрожал или не побледнел от стыда. Рассказать о том, что сегодня случилось,
женам и детям, родителям, братьям и сестрам - это  невыносимый  позор.  Но
если ничего не говорить, окровавленные руки сами все объяснят.  Они  и  не
думали, что их ожидает столь страшная кара.
   Однако Пророк еще не закончил:
   - Но если в ваш дом забредет какой-нибудь странник и вы  не  расскажете
ему свою повесть до наступления ночи, то на руках  у  вас  снова  выступит
кровь. И пропадет она, только когда вы поделитесь с  ним  своей  историей.
Так будет продолжаться до скончания ваших дней -  каждый  мужчина,  каждая
женщина, которых вы встретите  на  пути,  должны  услышать  из  ваших  уст
правду, иначе ваши руки снова обагрятся кровью. А если вы когда-нибудь, по
какой угодно причине, убьете человеческое существо, то с ваших рук и  лица
будет вечно течь кровь. Даже когда вы сляжете в могилу.
   Они  закивали,  они  согласились.  Это   было   справедливо,   поистине
справедливо. Они не смогут вернуть  жизнь  убитым,  но  зато  не  позволят
распространиться лжи о том, что сегодня произошло. Никто не скажет, что на
Типпи-Каноэ войска белого человека,  вступив  в  битву,  одержали  славную
победу. Это была кровавая бойня, и повинен в ней белый  человек.  Ни  один
краснокожий не поднял на бледнолицых руку. Бойня была беспощадной, и о ней
узнает весь мир.
   Осталось только одно - вопрос наказания человека,  сидящего  сейчас  на
молодом жеребце.
   - Бледнолицый Убийца Гаррисон! - окликнул Пророк. - Подойди ко мне!
   Гаррисон  потряс  головой,  попытался  развернуть  лошадь,  но  поводья
выскользнули из его окровавленных рук, и конь быстро спустился по  берегу.
Поселенцы молча проводили его взглядами - они ненавидели его за то, что он
солгал им, за то, что  поднял,  вызвал  в  их  сердцах  жажду  убийства  и
использовал ее. Жеребец подошел к самому краю воды. Гаррисон посмотрел  на
одноглазого краснокожего, который когда-то  сидел  у  него  под  столом  и
слезно вымаливал глоток виски.
   - Тебя постигнет то же самое проклятие, - сказал Пророк, - только  твоя
история намного длиннее и страшнее. И ты не станешь  поджидать  странников
на пороге дома, чтобы рассказать свою повесть: каждый новый день ты обязан
находить человека, который еще не слышал эту правду из твоих  уст.  Каждый
день ты будешь пускаться на поиски нового слушателя, иначе твои руки будут
вечно покрыты кровью. А если ты решишь спрятаться  и  предпочтешь  жить  с
залитыми кровью руками, нежели отыскивать  себе  новых  слушателей,  то  в
полной мере ощутишь  страдания  моих  людей.  Каждый  день  у  тебя  будет
прибавляться по  ране,  пока  ты  снова  не  расскажешь  кому-нибудь  свою
повесть. И не пытайся убить себя - у тебя  ничего  не  выйдет.  Ты  будешь
бесконечно скитаться по  землям  бледнолицых.  Люди,  увидев  тебя,  будут
убегать и прятаться, страшась звука твоего голоса, а ты будешь умолять  их
остановиться и выслушать тебя. Твое старое  имя  останется  в  прошлом,  а
звать тебя будут именем, которое ты заработал  сегодня.  Типпи-Каноэ.  Это
твое новое имя, Бледнолицый Убийца Гаррисон. И ты будешь носить его,  пока
не умрешь, а умрешь ты очень, очень старым человеком.
   Гаррисон склонился и, закрыв лицо окровавленными руками, разрыдался. Но
то были слезы ярости, даже сейчас он не испытывал ни сожалений, ни  стыда.
Если б он смог, то убил бы Пророка. А теперь он пустится по всему свету на
поиски ведьмы или мага, которые смогут снять с него проклятие. Он не может
допустить, чтобы  этот  жалкий  одноглазый  краснокожий  одержал  над  ним
победу.
   - Куда ты направляешься, Тенскватава? - спросил стоящий на берегу Мера.
   - На запад, - ответил Тенскватава. - Мои люди, все,  кто  еще  верит  в
меня, пойдут на запад  от  Миззипи.  Когда  вы  будете  рассказывать  свою
историю, передайте бледнолицым, что к западу от Миззипи простирается земля
краснокожего человека. Не ходите туда. Земля не вынесет ноги бледнолицего.
Вы дышите смертью; ваше касание содержит смертельный яд; ваши слова сплошь
лживы; живая земля не примет вас.
   Он развернулся, подошел к своим собратьям, ожидающим на противоположном
берегу,  и,  поддерживая  раненого  мальчика,   побрел   к   начинающемуся
неподалеку лесу. За его спиной воды  Типпи-Каноэ  вновь  возобновили  свое
течение.
   Миллер спустился по склону к своему сыну.
   - Мера, - позвал он, - Мера, Мера...
   Мера повернулся и протянул руки, чтобы обнять своего отца.
   - Пап, Элвин жив, он сейчас на востоке. С ним Такумсе, и он...
   Но Миллер знаком велел ему замолчать и, взяв руки сына, осмотрел их.  С
них, как и с его собственных, струилась кровь. Миллер покачал головой.
   - Это все я виноват, - сказал он. - Это я виноват.
   - Нет, пап, - прервал его Мера. - Здесь вины хватит на всех.
   - Но ты, сынок, сделал все, что мог, чтобы предотвратить эту бойню.  На
тебе лежит _мой_ стыд.
   - Что ж, может, тебе будет  легче,  если  мы  разделим  его  и  понесем
вместе. - Мера взял отца за плечи и крепко прижал  к  себе.  -  Мы  видели
самое страшное, на что способны люди. И мы видели, какими они могут  быть.
Но это не означает, что в один прекрасный день мы  не  станем  свидетелями
обратному. И если после сегодняшнего мы никогда не  обретем  совершенство,
мы все же можем стать значительно лучше.
   "Наверное",  -  подумал  Миллер.  Но  он  сомневался.  Может  быть,  он
сомневался, что когда-нибудь поверит в это, даже если пророчество его сына
исполнится. Он больше не сможет заглянуть себе  в  душу  и  не  ужаснуться
увиденному там.
   Они подождали, пока подойдут  остальные  члены  семьи.  Их  руки,  руки
Дэвида, Кальма, Неда и Нета, также сочились кровью.  Дэвид  держал  ладони
перед собой и плакал.
   - Лучше б я погиб вместе с Вигором в Хатраке!
   - Вряд ли бы ты чем-нибудь нам помог, - сказал Кальм.
   - Но я был бы мертв - и был бы чист.
   Близнецы ничего не сказали. Они молча держали друг друга за руки.
   - Надо идти домой, - произнес Мера.
   - Я не пойду, - заявил Миллер.
   - Но они ж с ума сойдут от  беспокойства,  -  напомнил  Мера.  -  Мама,
девочки, Кэлли...
   Миллер вспомнил свое прощание с Верой.
   - Она сказала, что если я... если это...
   - Я знаю, что она могла сказать, но также знаю, что детям нужен отец, а
значит, она не прогонит тебя.
   - Я должен буду рассказать ей. О том, что мы натворили.
   - Да, ей, девочкам и Кэлли. Нам всем придется рассказать им об этом,  а
Кальму и Дэвиду еще предстоит поведать свою историю женам.  Лучше  сделать
это не откладывая, мы очистим наши руки и будем жить дальше. Все вместе. И
я еще должен рассказать, что случилось со  мной  и  Элвином.  Но  это  уже
после, хорошо? Договорились?
   Армор  встретил  их  на   берегу   Воббской   реки.   Паром   стоял   у
противоположного берега, и люди молча сходили с него;  лодки,  на  которых
переправлялись через  реку  вчера  вечером,  уже  разобрали.  Поэтому  они
уселись на траву и стали ждать.
   Мера снял с себя  окровавленные  сюртук  и  брюки,  но  Армор  не  стал
надевать их. Армор не произнес ни слова в упрек, но  все  упорно  избегали
встречаться взглядом со своим родственником. Мера отвел его в  сторону  и,
пока паром медленно плыл через реку,  рассказал  ему  о  проклятии.  Армор
выслушал,  затем  подошел  к  Миллеру,  который,  стоя  к   нему   спиной,
внимательно изучал противоположный берег.
   - Отец, - позвал Армор.
   - Ты был прав, Армор, - понурив голову, признался  Миллер,  старательно
отводя глаза. Он вытянул руки. - И вот оно, доказательство твоей правоты.
   - Мера сказал, что я должен выслушать от вас повесть о  случившемся,  -
сказал Армор, обводя всех взглядом. - После этого вы от меня  и  слова  не
услышите о том, что случилось сегодня. Я все еще ваш сын и брат,  если  вы
примете меня, а моя жена - ваша дочь и сестра. Вы единственные родные  мне
люди в здешних местах.
   - К твоему стыду и позору, - прошептал Дэвид.
   - Мои руки чисты, но это не причина гнать меня прочь, - произнес Армор.
   Кальм протянул ему окровавленную руку.  Армор  без  малейших  колебаний
принял ее, крепко пожал и отпустил.
   - Посмотри, - показал Кальм. - Ты коснулся нас, и тебя  тоже  запятнала
кровь.
   В ответ Армор протянул свою испачканную кровью ладонь Миллеру.  Миллер,
посмотрев  Армору  в  глаза,  пожал  ее.  Вскоре  подошел  паром.  И   они
отправились домой.



15. ОДИН ЧЕЛОВЕК, ДВЕ ДУШИ

   Сказитель проснулся на заре  и  сразу  ощутил,  что  происходит  что-то
неладное. Такумсе сидел рядом, повернувшись лицом к  западу.  Раскачиваясь
из стороны в сторону, он тяжело дышал,  будто  претерпевал  некую  ужасную
боль. Может, он заболел?
   Нет. Видимо, у Элвина  ничего  не  вышло.  Началась  бойня.  И  Такумсе
испытывал страдания своего народа, который умирал далеко отсюда. Он ощущал
не сожаление и не жалость, его  тело  раскаленным  прутом  жалила  смерть.
Пусть  Такумсе  обладал  намного  более  острыми  чувствами,  пусть  он  и
Сказитель  находились  за  много  миль  от  Типпи-Каноэ,  но   раз   вождь
почувствовал  страдания,  значит,  множество,   огромное   множество   душ
отправилось сегодня на небеса.
   Как и прежде,  Сказитель  вознес  молчаливую  молитву  к  Господу.  Как
всегда,  она  сводилась  к   одному-единственному   вопросу:   "Боже,   ты
подвергаешь нас таким ужасным пыткам, когда же все это  закончится?"  Ведь
все  тщетно.  Такумсе  и  Элвин  пробежали  через  всю  страну,  Сказитель
торопился как мог, Элвин поднялся на Восьмиликий Холм - и что? Спасли  они
хоть кого-нибудь? Сейчас на берегах Типпи-Каноэ умирали люди,  и  Такумсе,
находясь за много миль от реки, ощущал их страдания.
   Как всегда, Господу нечего было ответить Сказителю.
   Сказителю не хотелось беспокоить Такумсе. Более того,  он  догадывался,
что сейчас Такумсе не особенно жаждет вступать в какие-нибудь разговоры  с
бледнолицым. Однако странник ощутил, как внутри него возникает видение. Не
то видение, которое обычно является пророкам, и  не  то,  которое  видишь,
заглядывая внутрь себя. Видение Сказителя обычно выражалось словами, и  он
не мог сказать, в чем его суть, пока не услышит собственный голос.  Однако
даже сейчас он понимал, что никакой он не пророк. Его видения не  изменяли
мир, они всего лишь описывали, _толковали_ его. Впрочем, он ни  минуты  не
колебался, стоит записывать свое видение или нет. Оно явилось, и он должен
был занести его в книгу. Но поскольку в этом месте он писать не  мог,  ему
ничего не оставалось делать, кроме как начать декламировать  суть  видения
вслух.
   И Сказитель заговорил, составляя из слов рифмы,  потому  что  настоящее
видение может быть выражено только в поэзии. Сначала он ничего не понимал,
он не мог даже определить, чей ужасный свет  ослепил  его  -  Господа  или
Сатаны. Но слова катились вперед, и он знал, что кто бы это ни был, кто бы
ни принес в этот мир  страшную  бойню,  он  заслуживает  гнева  Сказителя.
Поэтому  он  не  особенно  заботился  о  том,  чтобы  подбирать  выражения
некультурнее.
   В конце концов слова превратились  в  сплошной  поток,  Сказитель  даже
передохнуть не мог, чтобы  не  прервать  стройные  ряды  рифм.  Голос  его
становился все громче и громче; слова вылетали из его рта и разбивались  о
плотную стену окружающего воздуха, как будто сам  Господь  услышал  его  и
обозлился на сии яростные речи:

   Когда разразился я вызовом гневным,
   Дрожь овладела светилом полдневным,
   А луна, в отдален и и тлевшая, сразу,
   Как снег побелев, получила проказу.
   На душу людскую накинулись вдруг
   И горе, и голод, и скорбь, и недуг.
   На пути моем Бог пламенеет яро,
   И солнце вовсю раскалилось от жара,
   Что стрелы мыслей и разума лук, -
   Оружье мое! - излучают вокруг.
   Тетива - огниста, колчан мой злат!
   Впереди выступают отец мой и брат.
   [Уильям Блейк, "Грозный Лос"]

   - Остановись! - перебил его голос Такумсе.
   Сказитель замер с открытым ртом. Изнутри рвались новые слова, страдания
ждали своей очереди, чтобы  излиться  из  него.  Но  Такумсе  нельзя  было
ослушаться.
   - Все кончено, - сказал Такумсе.
   - Все погибли? - прошептал Сказитель.
   - Я не способен видеть отсюда жизнь,  -  объяснил  Такумсе.  -  Я  могу
ощущать лишь смерть - мир разрывается, как старые, ветхие лоскуты.  И  его
уже не залатать. - Отчаяние сменила холодная ненависть. - Но его еще можно
очистить.
   - Если б я мог предотвратить это, Такумсе...
   - Да, Сказитель, ты хороший человек. Среди твоего народа много  хороших
и честных людей. К примеру, Армор Уивер.  Если  бы  все  бледнолицые  были
похожи на вас, если б все они стремились познать эту землю, между нами  не
случилось бы войны.
   - Но между тобой и мной нет войны.
   - Можешь ли ты изменить цвет своей кожи? Могу ли я изменить свой цвет?
   - Дело не в цвете нашей кожи, дело в наших сердцах...
   - Когда на одной стороне поля выстроятся краснокожие,  а  на  другой  -
бледнолицые, где ты встанешь?
   - Посредине, и буду молить обе стороны не...
   - Ты встанешь со своим народом, а я - со своим.
   Сказитель не мог с ним спорить. Может быть, у него достало бы  мужества
отвергнуть подобный выбор. А может, и нет.
   - Упаси нас Господи от подобного исхода.
   - Это уже произошло,  Сказитель,  -  грустно  промолвил  Такумсе.  -  С
сегодняшнего дня никто не сможет помешать мне собрать армию краснокожих.
   Сказитель не успел толком обдумать ответ, слова сами  сорвались  с  его
языка:
   - Что ж за ужасную цель ты избрал,  если  смерть  стольких  людей  лишь
помогает тебе в ее достижении!
   Такумсе ответил гневным ревом. Он прыгнул на Сказителя и повалил его на
траву луга. Правая рука Такумсе  вцепилась  в  редкие  пряди  седых  волос
странника, а левая схватила Сказителя за глотку.
   - Тот бледнолицый, который не скроется за морями, умрет!
   Однако не жажда убийства кипела в его венах. Хотя ему  достаточно  было
лишь сжать руку, чтобы задушить Сказителя.  Спустя  мгновение  краснокожий
вождь оттолкнул от себя странника и  упал  в  траву,  прижавшись  лицом  к
земле. Его руки и ноги были раскинуты в стороны, будто он хотел слиться  с
родной землей.
   - Прости, - прошептал Сказитель. - Я был неправ.
   - Лолла-Воссики! - вскричал Такумсе. - Брат мой, я не  хотел  оказаться
правым!
   - Он жив? - спросил Сказитель.
   - Не знаю.
   Такумсе повернулся и прижался  щекой  к  траве,  однако  глаза  его  со
смертельной ненавистью буравили Сказителя.
   - Сказитель, те слова, что ты произносил... Что они  означали?  Что  ты
видел?
   - Ничего, - пожал плечами  Сказитель.  И  вдруг,  осознав  всю  правду,
произнес:  -  Я  передавал  видение  Элвина.  Это  явилось  ему.  "Впереди
выступают отец мой и брат". Его видение, мой стих.
   - Но куда подевался мальчик? - вдруг вспомнил Такумсе. - Он  провел  на
Холме всю ночь, он что, и сейчас еще там?
   Такумсе вскочил на ноги, повернувшись к Восьмиликому Холму и пристально
вглядываясь в дебри.
   - Никто не может оставаться там всю ночь, но солнце уже поднялось, а он
не вернулся. - Такумсе посмотрел на Сказителя. - Он не может спуститься.
   - Что ты имеешь в виду?
   - Я нужен ему, - ответил Такумсе. - Я чувствую это. В его теле огромная
рана, и его сила утекает в землю.
   - Да что это за Холм такой?! Что, его ранило?
   - Кто знает, что обнаружит бледнолицый мальчик на Восьмиликом Холме?  -
как бы про себя проговорил Такумсе. Затем снова повернулся к горе, как  бы
услышав еще один призыв. - Да, - решительно  кивнул  он  и  быстрым  шагом
направился к Холму.
   Сказитель последовал за ним, решив  не  обращать  внимание  Такумсе  на
некоторую несуразность его поведения. Только что он поклялся  сражаться  с
бледнолицыми, пока не изгонит из этой страны всех  до  единого,  а  теперь
бежит  со  всех  ног  к  Восьмиликому  Холму,   чтобы   спасти   какого-то
бледнолицего мальчишку.
   Отыскав место, где поднялся Элвин, они остановились.
   - Ты видишь что-нибудь? - спросил Сказитель.
   - Тропа исчезла, - подтвердил Такумсе.
   - Но ты же ее видел вчера.
   - Вчера она еще была.
   - Значит, надо подниматься другим путем, - решил Сказитель. - Пойдем на
Холм своей дорогой.
   - Поднявшись по другому склону, я окажусь в совсем другом месте.
   - Да ладно тебе, Такумсе. Холм, конечно, велик,  но  не  настолько  же,
чтобы там заблудился и пропал без вести мальчишка.
   Такумсе пренебрежительно взглянул на Сказителя.
   - Значит, чтобы оказаться в том же месте, надо обязательно подняться по
той же тропе? - уже несколько менее уверенно уточнил Сказитель.
   - Откуда я знаю? - фыркнул Такумсе. - Я никогда не слышал,  чтобы  люди
поднимались на Холм по одной и той же тропке.
   - Так вы что, ни разу не приходили сюда по двое, по трое?
   - Это место, где земля говорит со всеми живыми существами. Речь земли -
трава и деревья; драгоценности и перлы ее - птицы и звери.
   Сказитель заметил, что Такумсе, когда  захочет,  может  изъясняться  на
английском без малейшего акцента, совсем как  белый  человек.  Причем  как
хорошо образованный белый человек. Перлы! Это он  в  Гайо  набрался  таких
мудреных словечек?
   - Значит, мы не можем подняться наверх?
   Лицо Такумсе ничего не выражало.
   - Ладно, подниматься все равно надо. Мы знаем, где он прошел,  -  давай
пойдем там же. Да, тропинка пропала, ну и что?
   Такумсе ничего не ответил.
   - Ты что, так и будешь здесь стоять? Пусть он там погибает, да?
   Не произнеся ни слова, Такумсе шагнул к Сказителю.  Лица  их  оказались
совсем рядом, грудью они едва не касались друг друга. Такумсе схватил  его
за руку, обнял другой Сказителя за пояс и  прижал  к  себе,  обвив  своими
ногами его ноги. Сказитель на секунду представил, как они сейчас смотрятся
со стороны. Наверное, не разобрать, чья нога  кому  принадлежит,  так  они
сплелись. Он почувствовал биение сердца краснокожего, его стук отзывался в
груди Сказителя куда громче, чем еле слышное постукивание его собственного
сердца.
   - Мы теперь едины,  -  прошептал  Такумсе.  -  Мы  были  краснокожим  и
бледнолицым, нас разделяла кровь. Теперь мы один человек, у  которого  две
души. Душа краснокожего и душа бледнолицего, но мы едины.
   - Хорошо, хорошо, - согласился Сказитель. - Пусть  будет  так,  как  ты
скажешь.
   Не отпуская  странника  из  объятий,  Такумсе  развернулся;  их  головы
прижались друг к другу, в ушах Сказителя гулом  океанских  волн  отзывался
пульс Такумсе. Но теперь, когда их тела приникли друг  другу  так  плотно,
словно в груди у них билось единое сердце,  Сказитель  различил  тропинку,
поднимающуюся по склону Холма.
   - Ты... - начал было Такумсе.
   - Вижу, - успокоил его Сказитель.
   - Не отпускай меня, - сказал Такумсе. - Мы теперь как Элвин -  в  одном
теле уживаются душа краснокожего и душа бледнолицего.
   Подниматься по тропинке в таком положении было  очень  неловко,  как-то
глупо. Но стоило им хоть немножко, самую  капельку  отодвинуться  друг  от
друга, как сразу какая-то лоза попадала под ноги, какой-то корень возникал
на пути, какой-то куст впивался в тело. Поэтому Сказитель как можно крепче
прижимался к Такумсе, а тот -  к  Сказителю.  В  конце  концов,  преодолев
долгий, трудный путь, они очутились на Холме.
   Оказавшись на вершине, Сказитель изумился, увидев, что  на  самом  деле
Восьмиликий Холм - это не единая гора, а целых восемь отдельных  холмов  с
восьмиугольной долиной  посредине.  Но,  самое  интересное,  Такумсе  тоже
выглядел удивленным. Казалось, он не знал, что делать дальше. За Сказителя
он держался уже не так крепко; очевидно, он не знал, куда идти дальше.
   - Если белый человек очутится в таком месте, куда он направится  первым
делом? - спросил Такумсе.
   - Вниз, конечно, - ответил Сказитель.  -  Увидев  перед  собой  долину,
белый человек сразу спустится вниз, чтобы посмотреть, что там такое.
   - И что, вы всегда ведете  себя  подобным  образом?  -  поинтересовался
Такумсе. - Вы никогда не знаете, где вы, что вас окружает?
   Только тогда Сказитель понял, что, поднявшись на Холм, Такумсе  лишился
чувства земли. Здесь он был так же слеп, как и бледнолицый.
   - Давай спустимся вниз, - предложил Сказитель. - И смотри-ка,  нам  уже
можно не цепляться друг за друга. Это самый обыкновенный, покрытый  травой
холм, и тропинка нам не понадобится.
   Они пересекли ручей и  обнаружили  Элвина  лежащим  на  лугу;  мальчика
обволакивала легкая, туманная дымка. С виду Элвин был цел и  невредим,  но
тело его сотрясала частая  дрожь  -  как  будто  он  лихорадку  подхватил,
правда, лоб у него был холодным. Как и сказал Такумсе, мальчик умирал.
   Сказитель  дотронулся  до  него,  погладил  рукой  по   голове,   потом
встряхнул, пытаясь разбудить. Элвин  словно  ничего  не  почувствовал.  От
Такумсе помощи было не дождаться. Вождь опустился  рядом  с  мальчиком  на
траву, взял его за руку и принялся тихо, монотонно что-то напевать  -  так
тихо, что Сказитель даже подумал, уж не кажется ли ему это.
   Сам Сказитель не намеревался отступать, как бы ни горевал  Такумсе.  Он
огляделся. Поблизости росло дерево, цветущее, как весной; листья его  были
настолько  зелеными,  что  в  лучах  рассветного   солнца   они   казались
выкованными из тонких пластинок золота. На  дереве  висел  какой-то  плод.
Чисто белый плод. Внезапно Сказителю в нос ударил  сладкий,  пронзительный
аромат, словно он откусил кусочек от этого необычного плода.
   Он действовал без малейших раздумий. Подойдя к дереву, он сорвал плод и
принес туда, где клубочком свернулся  маленький  Элвин.  Сказитель  поднес
плод к носу Элвина, используя сладкий аромат как нюхательную соль.  Почуяв
запах, Элвин глубоко и резко задышал. Глаза его широко распахнулись,  губы
приоткрылись; сквозь плотно сжатые зубы послышалось еле слышное  скуление,
точно щенка ударили ногой.
   - Откуси, - предложил Сказитель.
   Такумсе потянулся к мальчику,  положил  одну  руку  на  нижнюю  челюсть
Элвина, а другую - на верхнюю  и,  нажав,  с  трудом  открыл  Элвину  рот.
Сказитель просунул плод между зубов Элвина; Такумсе силой заставил  Элвина
откусить. Плод поддался, и светлый сок потек в рот Элвина, капая с его щек
на траву. Медленно, с видимым усилием Элвин принялся жевать. Из  глаз  его
ручьем хлынули слезы. Он проглотил. Неожиданно резким движением он вскинул
руки, ухватился одной за шею Сказителя, а другой - за  волосы  Такумсе  и,
подтянувшись, сел. Приникнув к вождю и страннику, прижав к себе их головы,
Элвин рыдал,  орошая  своими  слезами  их  лица,  а  поскольку  Такумсе  и
Сказитель тоже плакали, вскоре уже нельзя было  сказать,  чьи  слезы  кому
принадлежат.
   Элвин рассказал очень немного, но и этого было достаточно. Он  поведал,
что произошло в тот день на Типпи-Каноэ, описал  кровь,  текущую  в  реке,
упомянул, как тысяча спасшихся краснокожих перешли по затвердевшей воде на
другой берег. Рассказал он и о крови на руках бледнолицых и о  том,  какая
кара постигла человека, замыслившего эту бойню.
   - Этого мало, - сказал Такумсе.
   Сказитель не стал спорить. Вряд ли Такумсе будет слушать  бледнолицего,
который попытается убедить его, что убийцы  были  наказаны  соответственно
греху, который совершили. Кроме того, Сказитель сам не был уверен в этом.
   Элвин рассказал о том, как провел здесь вечер и ночь, как спас Меру  от
неотвратимой смерти, как утром принял на себя  неизмеримую  агонию  девяти
тысяч невинных душ, которые вопили в разуме Пророка  -  девять  тысяч  раз
раздавался черный шум, который много лет назад свел его с  ума.  Что  было
сложнее - исцелить Меру или принять страдания Лолла-Воссики?
   - Все оказалось так, как ты говорил, - прошептал Элвин Сказителю.  -  Я
не могу возводить стену быстрее, чем она рушится.
   Наконец, изнемогая  от  усталости,  но  несколько  успокоившись,  Элвин
заснул.
   Сказитель и Такумсе сидели лицом друг другу, а между ними, свернувшись,
мирно посапывал Элвин.
   - Теперь я понял природу его раны, - сказал Такумсе.  -  Он  скорбит  о
своем народе, чьи руки обагрила кровь.
   - Он скорбит о мертвых и живых, - поправил  Сказитель.  -  Насколько  я
знаю Элвина, боль ему причиняло то,  что  он  не  успел,  что  у  него  не
получилось, что если б он творил чуточку  побыстрее,  то  Мера  прибыл  бы
вовремя, еще до того, как прозвучал первый выстрел.
   - Бледнолицые оплакивают только бледнолицых, - уверенно заявил Такумсе.
   - Себе можешь лгать сколько угодно, - ответил Сказитель, - но  меня  ты
не обманешь.
   -  Но  краснокожие  не  поддаются  скорби,  -  продолжал   Такумсе.   -
Краснокожие прольют на землю кровь бледнолицых, смывая сегодняшнюю боль.
   - Я-то думал, ты служишь земле, - вздохнул Сказитель. - Неужели  ты  не
понимаешь, что сегодня произошло? Неужели ты не помнишь, где мы находимся?
Ты видел  часть  Восьмиликого  Холма,  о  существовании  которой  даже  не
подозревал, - а все почему? Потому что земля пропустила  нас  сюда  затем,
чтобы...
   Такумсе поднял р