Версия для печати

                            Алексей КОРЕПАНОВ

                           НА СИЯЮЩИХ ВЕРШИНАХ




                                    1

     Тихим сентябрьским вечером Виктор Белецкий мастерил  полки  на  своем
балконе, на  четвертом  этаже  серой  десятиэтажной  коробки,  возведенной
строителями на  окраине  города.  Он  работал  пилой  и  стучал  молотком,
тихонько насвистывая себе под нос, изредка  бросая  взгляд  на  тускнеющее
небо с бледным отпечатком луны, повисшей над котлованами, такими же серыми
недостроенными коробками, долговязыми подъемными кранами и  экскаваторами,
застывшими на кучах земли. Среди строительного мусора с криками  и  визгом
бегали  дети,  а  за  котлованами  простирались  еще  не  тронутые  ножами
бульдозеров поля.
     Виктор хотел преподнести сюрприз жене, которая должна  была  утренним
поездом вернуться из командировки.  Для  него  командировочная  пора  пока
прошла: он находился в  отпуске  и,  отрешившись  на  время  от  суетливых
журналистских дел, занимался домашними хлопотами, сочетая их  с  вылазками
на рыбалку, чтением и расслабленным созерцанием - сам в кресле,  вытянутые
ноги на стуле - телевизионных программ. Сегодня он справился с  искушением
поваляться на диване с томиком давно не  читанного  Бодлера  и  взялся  за
сооружение хороших крепких полок для всяких нужных в хозяйстве вещей.
     Увлеченный  работой,  Виктор  не   обратил   внимания   на   внезапно
наступившую    тишину,     почти     сразу     же     вновь     нарушенную
удивленно-восторженно-испуганными  воплями  детворы,  и  лишь   когда   на
соседний балкон выскочила женщина, крича кому-то, оставшемуся  в  комнате:
"Иди быстрей,  смотри!"  -  он  перестал  пилить  и  поглядел  туда,  куда
показывала соседка. Происходящее настолько поразило  его,  что  он  уронил
пилу. За свои тридцать лет  он  видел  подобное  только  в  фантастических
фильмах. "Ой, прямо сюда летит!" - визгливо кричала женщина на балконе.
     Со  стороны  полей  приближались  к  дому  дискообразные  летательные
аппараты, бесшумно скользя в темнеющем небе и быстро снижаясь, как  идущие
на посадку самолеты. Белецкий еще не успел ничего сообразить, когда первый
диск, подняв тучу пыли и мусора, завис над землей напротив десятиэтажки  и
медленно опустился рядом с  грудой  обломков  железобетонных  плит.  Через
несколько мгновений в котлованах и на  свободных  площадках  у  строящихся
домов приземлились остальные семь или восемь дисков. Они  были  похожи  на
"летающие тарелки" из вечерних  видеопрограмм  местного  телевидения,  они
казались диковинными небесными животными,  прибитыми  к  земле  невидимыми
воздушными бурями. Они были совершенно невероятны  рядом  с  корытами  для
раствора, обрезками труб и погнутой арматурой. Их стремительное  вторжение
из окололунных пространств было столь же удивительно, как появление здесь,
на обычной городской окраине, стаи каких-нибудь  золотистых  журавлей  или
эскадрильи ковров-самолетов.
     Дети бросились к застывшим летательным аппаратам, раздался внизу, под
балконом,  испуганный  мужской  голос:  "Димка,  назад!"  -   и   Белецкий
почувствовал тревогу. Черные диски могли быть  чем  угодно,  и  совсем  не
обязательно нужно было ждать от них  добра,  потому  что  добро,  кажется,
почти  уже  вывелось  на  земле...  Непроизвольно  пригнувшись,   Белецкий
продолжал  наблюдать  за  неподвижно  лежащими   дисками,   остро   ощущая
собственную уязвимость и беззащитность - молоток и пила не  в  счет!  -  и
внезапно осознав, что вокруг царит напряженная тишина.
     Еще мгновение - и стоп-кадр ожил, и происходящее  на  другой  стороне
улицы  вновь  показалось  сценой  из  фантастического  "видика".  Или  это
действительно шли съемки очередного фильма, рассчитанного на стандартного,
средней тупости потребителя?
     Мысль мелькнула и исчезла, потому что было уже не до  мыслей.  Виктор
готов был броситься  прочь  с  балкона,  закрыть  все  двери  и  форточки,
запереться в ванной, залезть в кладовку...  -  но  ноги  не  слушались  от
страха. Над всеми черными дисками одновременно вспыхнуло похожее на  огонь
электросварки трепетное сияние, заставившее  остановиться  бегущих  детей.
Диски словно растворились в этом сиянии, но почти сразу появились вновь  -
и от них быстро направлялись к уже заселенным домам высокие белые фигуры с
большими кубообразными головами  и  чем-то  напоминающим  луки  в  длинных
руках. Фигуры  без  лиц  были  нелепы,  неправдоподобны,  фигуры  казались
случайно  угодившими  в  реальность  образами  чьего-то   безумного   сна,
галлюцинациями... или вестниками Страшного Суда... воинством Сатаны... Они
растягивались в шеренгу, словно шли в атаку.  Охваченный  ужасом  Белецкий
наблюдал, как отряд привидений просочился сквозь кучку оцепеневших детей и
пересек улицу. Навстречу кубоголовым выскочил парень с лопатой  наперевес.
Белецкий знал его в лицо, парень жил в одном с ним подъезде, только  двумя
этажами ниже и весь день вместе с напарником копал  погреб  напротив  окон
своей квартиры, а потом там же угощался "с устатку"  и  угощал  напарника.
"Стоять!" - заорал парень, размахивая лопатой. - Куда претесь?"
     И тут случилось... Один из белых взмахнул своим "луком", метнулось  в
воздухе что-то, похожее на светлую нить, на тонкий  луч  -  и  отважный  и
безрассудный  нетрезвый  копатель  погреба   исчез   вместе   с   лопатой,
превратившись в белый кокон, повисший над  тротуаром.  Еще  одно  движение
"лука" -  и  кокон,  убыстряя  ход,  заскользил  в  воздухе  к  одному  из
прилетевших дисков. Вновь над диском полыхнуло сияние - и кокон пропал.
     Белые чудища продолжали шагать к домам.
     "Вторжение, - подумал вышедший наконец из столбняка Белецкий.  -  Это
же вторжение, это же по-настоящему, не в кино...  Господи,  их  же  должны
были засечь... Где же войска?.. Опять прозевали?.."
     Светлые коконы плыли и плыли к черным дискам, и пропадали  в  них,  и
целые и невредимые дети молча провожали их глазами.
     "Они же нас похищают... Они же нас  воруют,  как  кур...  Зачем?  Для
супчика? Куриный супчик?! Господи, и позвонить неоткуда..."
     Он зачем-то натянул футболку и, так и не разгибаясь, очень  осторожно
покинул балкон. Медленно закрыл балконную дверь и сел на пол, не  в  силах
справиться с дрожью.
     - Спо...койно,  Ви...тя,  спокой...но...  -  прошептал  он  и  замер,
услышав женский визг, донесшийся с улицы.
     "Они  сюда  не  доберутся...  Господи,  кто-то  же  их   должен   был
заметить!.. Они меня не найдут... Спокойно, Витя..."
     Мыслей было теперь слишком много, они теснили друг друга,  ускользали
и возвращались, мешая действовать. Он так ничего и не успел предпринять, и
когда запертая входная дверь с шумом  упала  на  пол  прихожей,  продолжал
сидеть у балкона, обхватив колени руками.  Кубообразная  голова  без  лица
просунулась в комнату, огромное белое тело перегородило дверной проем.  Он
выставил вперед собой ладони, пытаясь защититься от летящей светлой  нити,
почувствовал  мгновенный  жар  -  и  провалился  в  темноту,  растворившую
сознание.



                                    2

     ...Безликие гиганты в белых плащах  бродили  по  городу,  перешагивая
через дома, настигая и топча удирающие автомобили, и огромными кувалдами с
грохотом били по крышам, вгоняя в землю перекосившиеся крошащиеся стены...
     Этот грохот заставил Виктора открыть глаза. Приподнявшись  на  локте,
он обнаружил неподалеку  знакомого  парня  с  лопатой.  Парень  с  размаху
молотил своим инструментом по облицованной  дымчато-белым  кафелем  стене,
плавным изгибом переходящей в сводчатый потолок, и яростно,  со  всхлипом,
приговаривал:
     - Я т-те, бляха, покажу!.. Я т-те, бляха, покажу!..
     - Кончай уродоваться, - посоветовал кто-то из-за спины Белецкого, и в
словах этих, казалось,  заключалась  некая  магическая  сила,  потому  что
черенок лопаты с треском раскололся и сосед Белецкого по подъезду вынужден
был прекратить свое шумное занятие.
     Виктор поднялся, ощущая  легкую  слабость  в  ногах.  Голова  немного
кружилась, словно после трех бутылок пива, но в  общем  самочувствие  было
вполне нормальным. Он вспомнил предыдущие события и к нему вернулся страх,
смешанный с радостью. Он радовался тому, что остался  жив,  и  нет  вокруг
никаких белых чудищ с квадратными головами, и не рассекают воздух странные
светлые нити...
     Обширное помещение, в котором он находился, показалось ему похожим на
станцию метро: гладкий пол, белые, холодные на вид  стены,  высокий  белый
потолок. Только в отличие от станций метро, тут не  было  ни  туннеля  для
поездов, ни ведущего наверх эскалатора. И никаких дверей, ворот  или  хотя
бы маленькой калитки. В зале было светло, хотя источника света  Виктор  не
обнаружил. Зал был похож не просто на метро, а  на  метро  времен  Великой
Отечественной из старых кинофильмов, потому что повсюду сидели,  лежали  и
бродили люди. Кое-кого Виктор узнал: мужиков, собирающихся  по  вечерам  у
гаражей на доминошно-самогонные мероприятия; двух соседей  по  площадке  -
мужчину и женщину; высокую грудастую девицу, которую он, спеша на  работу,
встречал в любую погоду выгуливающей  огромного  мохнатого  пса.  Лежащие,
видимо, еще не пришли в себя, а  те,  что  сидели  и  бродили,  растерянно
разглядывали  странный  зал.  Белецкий  на  глаз  определил,  что  в  зале
находится человек сто-сто двадцать. Многие, как и он сам, были в  домашней
одежде: мужчины в спортивных брюках и майках или и вовсе без маек, женщины
в халатах, а одна сидела сгорбившись, обмотав бедра полотенцем и прикрывая
голую грудь сложенными крест-накрест руками.
     "Взяли прямо из ванной, - подумал Белецкий, сочувственно глядя на  ее
испуганное моложавое лицо. - Похватали нас, как лиса цыплят..."
     Однако он уже успел определить, что похватали  не  всех.  Потому  что
среди соседей по городской окраине,  очутившихся  вместе  с  ним  в  плену
неизвестно у кого, он не обнаружил ни одного ребенка или подростка,  и  ни
одного пожилого человека. Все присутствующие были в возрасте  примерно  от
двадцати  до  сорока-сорока  пяти  лет.  Это  давало  кое-какую  пищу  для
размышлений. Виктор почувствовал, как ожила, зазвенела в нем журналистская
струнка, и с нетерпением, хотя  и  не  без  тревожного  замирания  сердца,
ожидал дальнейшего развития событий.
     - Повязали, значит, козлы недоделанные, и радуются, - вновь  раздался
за спиной Белецкого тот же  голос,  что  советовал  парню  с  лопатой  "не
уродоваться". - Е-мое, какие-то жидовские штучки!
     Белецкий обернулся и наткнулся на  злой  взгляд  коротко  стриженного
босоногого смуглого парня с плечами штангиста, сидящего по-турецки  и  уже
заплевавшего  весь  пол  вокруг  себя.  Парень  был  одет  в  красно-синий
добротный спортивный костюм.
     - Что, скажешь, не так? - прищурившись, спросил он Белецкого.
     Виктор пожал плечами  и  отвернулся.  Для  более-менее  основательных
версий пока не хватало исходных данных. Хотя почти не оставалось  сомнений
в одном: летающие черные диски вряд ли  были  самолетами  нового  образца,
которые использовали для вторжения в  страну  недружественные  соседи  или
какие-нибудь международные террористы-фундаменталисты.  Белые  страшилища,
словно вылезшие из экранов телевизоров, не очень-то походили на  воздушных
десантников. Земных десантников. И оружие их (если это было оружие)  никак
не вписывалось в один ряд с  "калашниковыми"  или  "узи".  И  если  только
черные   диски   не   были   пришельцами   из   неких   параллельных   или
перпендикулярных миров, разговоры о которых частенько и на полном  серьезе
велись в разных газетах и журналах, потакающих читателям-любителям  всяких
найтаинственнейших   тайн,   то    оставалось,    пожалуй,    единственное
предположение: эскадрилья пришла из космоса. Вторжение и захват землян  из
разряда  полумистических-полуфантастических  историй  перешли   в   разряд
реальности.
     "А система ПВО и ухом не повела", - подумал Виктор.
     Но цель? Какова цель? Для чего их перенесли в этот  зал  без  окон  и
дверей? И где находится этот зал? На Земле?  На  Луне?  Или  где-нибудь  в
окрестностях Сириуса? И что все-таки с ними собираются делать? Не дай Бог,
если и впрямь - куриный супчик...
     "Жидовские  штучки...  -  Виктор  невесело  усмехнулся.  -  Если   бы
жидовские, уж как-нибудь разобрались бы. Неизвестно чьи штучки  -  а  это,
возможно, гораздо хуже".
     - Да что же это такое? Что же это  они  с  нами  делают,  изверги?  -
вскочив, заголосила пышнотелая  женщина  в  длинном  ярко-красном  халате.
(Белецкому ее голос был знаком по гастроному, где она частенько скандалила
в очередях.) - У меня же Ленка одна на улице осталась!
     Ее визгливый крик словно всколыхнул всех запертых  в  зале,  послужив
сигналом к началу всеобщего гвалта. Зал  почти  мгновенно  ожил,  зашумел,
пришел в движение. Со  всех  сторон  зазвучали  возмущенные  и  испуганные
голоса, оханье, плач  и  истеричные  матюги.  Стучали  кулаками  в  стены,
пытались проломить пол,  грозили  кулаками  потолку.  "Пидоры  гнойные,  -
доносилось до Белецкого. - Они же нас  уморить  собираются..."  "Выпустите
меня отсюда! Мамочка моя родная,  за  что?  Выпустите-е!"  "Вот  вам  ваша
самостийность, добрались, господа! Прилетают какие-то и  хватают..."  "Эй,
вы, сволочи, а ну, открывайте! Открывайте, подлюки!.."  "Это  нам  за  все
прегрешения наши..." "Да ведь  это  камера,  газовая  камера.  Сейчас  газ
пускать   начнут..."   "Кровь   высасывать   будут..."   "Вот   вам   ваша
самостийность..." "Ой-ей-ей, дышать уже нечем..."  "Допрыгались,  скотины,
со своей демократией..."
     Белецкий,  подавленный  этим  внезапным  взрывом   страстей,   стоял,
обхватив  себя  руками  за  плечи,  и  сам  с  трудом  сдерживал  рвущийся
бессмысленный крик. Хотелось броситься к стене, поднять обломок лопаты - и
колотить,  колотить  по  ненавистному  кафелю,   похожему   на   облицовку
общественных туалетов.
     -  Козлы  недоделанные!  Козлы  недоделанные!  -  исступленно   вопил
вскочивший на ноги парень со злыми глазами. - Бить их всех, жидов поганых!
     Виктору казалось, что это всеобщее безумие длится бесконечно долго, и
ему вдруг подумалось, что им всем действительно суждено сойти здесь с ума.
Надо  было  попробовать   что-то   предпринять,   попытаться   утихомирить
взбесившуюся от страха и непонятности случившегося толпу. Но  разве  можно
ее утихомирить? Разве можно обуздать это стоголосое, заходящееся в  крике,
перепуганное многоликое существо?
     - Прекратить истерику! Замолчать! - пробился сквозь этот вороний грай
простуженный басовитый голос. - Прекратить истерику, м-мать вашу за  ногу!
Никто не собирается нас тут убивать!
     Последняя фраза произвела должное впечатление и  зал  притих.  Усатый
мужчина с седеющими висками поднял над  головой  руки,  добиваясь  полного
внимания. И хотя  облачен  он  был  в  вылинявшую  футболку  с  непонятным
рисунком и надписью "Горы зовут", стандартные спортивные штаны и  шлепанцы
на босу ногу, в нем чувствовалась армейская выправка.
     - Неужели непонятно,  что  если  бы  нас  собирались  уничтожить,  то
сделали бы это непосредственно  при  нападении?  -  принялся  втолковывать
усач. - Техника у них задействована  приличная,  средства  поражения  тоже
наверняка имеются. А если нас всех  сюда  доставили  -  значит,  задача  у
нападавших совсем другая...
     - Какая? - со  страхом  выкрикнула  заплаканная  девчонка  в  розовых
шортах.
     "Горы зовут" пожал плечами.
     - Противник может решать разные задачи. Например,  захват  заложников
для обеспечения выполнения его условий противостоящей стороной.  Это  раз.
Очистка объекта нападения от нежелательных лиц. Это два.  Захват  в  плен.
Три. Возможно, это превентивные мероприятия, но возможен и другой вариант:
нас захватили в ответ на какие-то  неизвестные  нам  действия  со  стороны
нашего глубокоуважаемого правительства или минобороны.
     Толпа зачарованно слушала. Белецкий с уважением  глядел  на  оратора.
Как легко, оказывается, можно подчинить людей! Люди не могут без лидера, а
вернее - без  поводыря.  Привлеки  внимание,  найди  пусть  неуклюжие,  но
убедительные слова, держись спокойно и  уверенно,  давая  понять,  что  ты
знаешь больше других - и тебе поверят, и пойдут за тобой, и  сделают  все,
чего хочешь ты, потому что будут убеждены: именно этого хотят и они...
     - В любом случае  наше  пребывание  здесь  имеет  какую-то  абсолютно
определенную цель, - командирским голосом чеканил усач. - Поэтому  попрошу
без паники и безобразных истерик. Думаю, с минуты на минуту нам  эту  цель
доведут. А пока  предлагаю  всем  построиться  вдоль  стен  -  для  начала
определимся с численным составом.
     Это  предложение  было  встречено   с   оживлением.   Люди,   получив
возможность заняться хоть каким-то делом, начали суетливо выстраиваться по
периметру просторного помещения. За них подумал и решил кто-то другой, они
услышали вполне убедительное объяснение - и почти успокоились; по  крайней
мере, плач, ахи и охи больше не повторялись. Только тот самый парень рядом
с Белецким, что видел во всем  случившемся  некие  "жидовские  штучки",  в
очередной раз плюнул на пол и протянул неприязненно и вызывающе:
     - А ты чего это, дядя, здесь распоряжаешься? Мы что, на зоне, да?
     Однако, прежде чем "Горы  зовут"  собрался  ответить,  парня  осадили
сразу несколько человек: "Не хочешь строиться,  так  и  не  стройся,  а  к
другим не цепляйся!" "Ты, приятель, дома у себя можешь  выступать,  а  тут
делай, как тебе велят" "Не мешай командиру делом заниматься".
     Усатый уже стал в глазах толпы командиром, отметил про  себя  Виктор.
Как охотно люди готовы подчиняться командам...
     - Иди сюда, умный, я тебе пасть заткну, и твоему командиру тоже, -  с
угрозой посулил парень, медленно закатывая рукава спортивной куртки.
     Неизвестно, чем закончилось бы это  выяснение  отношений,  но  сверху
внезапно посыпались большие белые хлопья,  с  шорохом  опускаясь  к  ногам
оцепеневших людей. Через несколько секунд этот снегопад закончился так  же
неожиданно,  как  и  начался.  Кое-кто  вновь  заохал,  кое-кто  испуганно
отшатнулся, а усатый командир присел возле  одного  из  белых  свертков  и
принялся разворачивать его.
     - Ну, что я говорил?  -  торжествующе  воскликнул  он,  поднимаясь  и
размахивая белой одеждой, похожей на свитер с длинными рукавами; в  другой
руке  он  держал  брюки  наподобие  обыкновенных  спортивных  шаровар.   -
Спецодежда. Нам предлагают переодеться в спецодежду.
     - Это как, прямо здесь, перед всем народом прикажете халат снимать? -
подала голос чернявая бабенка, блестя золотым зубом.
     - Сейчас не время и не место стыдиться, - отрубил  командир.  -  Пока
необходимо выполнять те условия, которые нам диктуют. А женского пола  без
халатов я видал немало, и другие, наверное, тоже. Думаю,  чем  быстрее  мы
переоденемся в спецодежду, тем быстрее узнаем, чего от нас  хотят.  Делай,
как я!
     Командир без колебаний стянул свои пузырящиеся на коленях  спортивные
штаны, выставив на всеобщее обозрение синие плавки и  загорелые  волосатые
ноги, и быстро облачился в "спецодежду".
     - Мужчины, вы бы хоть отвернулись или  глаза  закрыли  на  минуту,  -
попросил из глубины зала женский голос. - Скажи им, Петрович.
     - Эй, мужики, слушай мою команду: всем закрыть глаза! -  распорядился
усатый командир Петрович.
     - Словно саван белый на себя натягиваешь, - со вздохом сказал  кто-то
рядом с Белецким.
     Виктор  переоделся  вместе  со  всеми,  внимательно  изучил   тонкую,
скользящую под пальцами прохладную материю. Это  была  даже  не  ткань,  а
нечто  наподобие  пленки;  она  легко  растягивалась,   но   затем   вновь
приобретала прежние размеры. Теперь все вокруг было белым:  пол,  потолок,
стены и люди, ставшие похожими друг на друга, почти безликими.
     "В лагере все в полосатом, здесь все в белом... - мелькнула мысль.  -
Действительно,  как  в   саванах..."   Происходящее   казалось   Белецкому
причудливым сном, где все возможно, где нужно ожидать любых неприятностей,
где спецодежда падает сверху,  неведомо  каким  образом  проникнув  сквозь
потолок.
     - Козлы недоделанные, - проворчал смуглый парень, тоже облачившийся в
белое. - Сортира-то нет у сволочей. Прямо на пол отливать, что ли?
     -  Построиться  вдоль  стен!  -  вновь  приказал  Петрович.  -  Будем
разбираться с численным составом. Дамочка, положите, наконец, свой  халат.
Никто его отсюда не унесет,  не  беспокойтесь.  Построились,  построились,
поживее!
     "Все-таки иногда хорошо, когда за тебя думает какой-нибудь  Петрович,
а тебе остается только выполнять команды..." - Белецкий усмехнулся и вслед
за другими направился к стене.
     Но дойти  не  успел,  потому  что  в  дальнем  конце  зала  раздались
возбужденные голоса. Он посмотрел в ту  сторону  и  увидел,  что  торцевая
стена зала исчезла и там появился выход.



                                    3

     Виктор выпрямился, потер ноющую поясницу, со вздохом  провел  рукавом
по взмокшему лбу. Вокруг, присев на  корточки  или  согнувшись,  трудились
соседи по микрорайону, медленно продвигаясь, каждый вдоль  своей  борозды,
по необъятному полю, уходящему за горизонт. То  тут,  то  там  раздавалось
тихое пощелкивание. Низкое небо было затянуто сплошной облачной пеленой, в
воздухе со странным сладковатым привкусом не чувствовалось никакого намека
на ветерок. Было душно как перед грозой, и если  бы  не  остававшаяся  все
такой же прохладной одежда, сил для  работы  хватило  бы  ненадолго.  Хотя
работа была не из самых тяжелых - не картошку копать, и не готовить огород
к зиме, как приходилось Белецкому на  даче  у  тещи.  Всего-то  и  дела  -
расчистить  кисточкой  мелкую  лунку,  дно  которой   покрывает   какая-то
стекловидная полупрозрачная масса с сиреневыми прожилками, а потом  тереть
жесткой губкой это стекло до  тех  пор,  пока  прожилки  не  исчезнут.  До
щелчка. И переходить к следующей  лунке.  Очень  похоже  на  "секреты",  в
которые играли в детстве: выкопаешь ямку, положишь туда  цветок,  этикетку
или красивую пуговицу из  маминой  коробки,  закроешь  осколком  стекла  и
засыпаешь  землей,  отметив  место  "секрета"  каким-нибудь  только   тебе
известным знаком. А потом придешь, докопаешься пальцем до стекла, протрешь
окошко - и смотришь, любуешься сокровищами... Только здесь, на этом  поле,
сквозь стекловидную массу была видна всего лишь серая земля, и  лунки  шли
одна за другой с полуметровым интервалом, прокопанные в неширокой борозде,
оставленной каким-то здешним плугом.
     "Старики на уборке хмеля, или  Трудовой  десант  по  оказанию  помощи
местным колхозникам в выращивании  рекордного  урожая",  -  думал  Виктор,
размеренно и с  нажимом  водя  губкой  по  дну  лунки.  Иронизировать  ему
совершенно не хотелось, потому  что  из  головы  не  выходила  одна  очень
печальная  мысль:  их  действительно  захватили  в  качестве  обыкновенной
рабочей силы. И если это "десант" - полбеды,  трудовые  десанты  рано  или
поздно возвращаются к месту основной работы; а вот  если  это  пожизненное
рабство...
     Виктор оглянулся на зал метро, оказавшийся снаружи серым  сооружением
внушительных размеров наподобие аэродромного ангара, сравнил пройденный  в
приседаниях-вставаниях путь  с  тем  расстоянием,  которое  оставалось  до
застывшей вдалеке белой фигуры, и вновь со  вздохом  вытер  пот.  Хотелось
пить, хотелось есть, и тоскливо было чувствовать себя рабом на плантации.
     В однообразной работе притупилось ощущение  времени,  и  было  трудно
определить, час, два или все четыре прошли с того момента, когда  им  дали
возможность покинуть "ангар".  Белецкий  вышел  в  числе  последних  и  по
царящей в толпе тишине  понял,  что  ничего  особенно  страшного  люди  не
обнаружили. Но и  ничего  особенно  веселого  тоже.  Поле  раскинулось  от
горизонта до горизонта, в каждой  борозде,  вытягиваясь  в  ровную  линию,
лежали нехитрые орудия труда - кисточка с длинной ручкой  да  бесформенная
губка - и  в  нескольких  метрах  от  первого  ряда  пленников  возвышался
безликий Кубоголовый в плащеподобном белом облачении.
     - Мать честная, сейчас же он нас всех постреляет! - крикнул кто-то из
вышедших последними. - Назад-то уже никак!
     Белецкий обернулся. Ничего похожего  на  двери  или  ворота  в  стене
ангара уже не было.
     - Кончай орать, в душу тебя колом! - взвился над толпой  простуженный
голос командира Петровича. - Сейчас нам будут ставить задачу. Женщины,  не
толпитесь, не на рынке.  Станьте  посвободнее,  места  хватает.  Послушаем
здешнего начальника.
     Но "здешний начальник" не стал ничего говорить. Он просто наклонился,
протянул выскользнувшую из-под плаща длинную руку и взял кисточку и губку.
Поднял над своей странной головой ("Может быть, это не живые  существа,  а
какие-нибудь кибернетические  устройства?"  -  подумал  Белецкий),  поводя
рукой из стороны в сторону, словно демонстрируя, а потом  резко  согнулся,
как  будто  переломился,  и  показал,  как   пользоваться   инструментами:
кисточкой  смахивать,  губкой   тереть.   Раздался   щелчок,   Кубоголовый
выпрямился  и  перешел  к  следующей  лунке.  Вновь  при  полном  молчании
наблюдающих последовала  демонстрация  приемов  труда.  Затем  Кубоголовый
положил инструменты на место и  быстро  зашагал  прочь  от  ангара,  будто
потерял всякий интерес к столпившимся людям.
     - Куда это он? - растерянно спросили из первых рядов, но никто ничего
не ответил. Все молча провожали глазами удаляющуюся зловещую фигуру.
     Дошагав чуть ли не до горизонта, Кубоголовый,  наконец,  остановился,
резко взмахнул руками и застыл, словно превратился в  памятник  повелителю
этих неярких мест.
     "Господи, какой-то сюр в пролетарском районе..."  Белецкий  поежился.
Однако он уже понял, что никакой это не сюр. И Кубоголовый -  не  памятник
повелителю, а надсмотрщик. Надзиратель.
     Сообразили  это  и  другие,  потому  что  в  толпе  раздался   чей-то
удрученный голос:
     - Поздравляю вас, господа! Отныне мы - рабы.
     - А пошел  бы  ты  в  задницу,  -  отозвался  стоящий  неподалеку  от
Белецкого протрезвевший копатель погреба. - Хрена я  ему  вкалывать  буду!
Пусть удавится, падла безмордая!
     - Ироды окаянные! - запричитали в передних рядах. - И тут горбатиться
заставляют!
     - Отставить! - вмешался Петрович, выйдя  вперед,  туда,  где  недавно
стоял Кубоголовый, и повернувшись лицом  к  толпе.  -  Товарищи,  не  надо
делать непродуманных заявлений. Надо выполнять то, что от нас  требуют,  и
ждать,  что  будет  дальше.  Сопротивляться,  не  подчиняться,   не   зная
возможностей противника, есть занятие бессмысленное и пагубное. Пока  надо
подчиняться и пытаться сориентироваться в обстановке. Вот так.
     - Бежать надо отсюда, а не плясать под их дудку! Прямо сейчас!
     - Куда? - Петрович приподнялся на носках, цепким  взглядом  выискивая
оппонента. - Думаю, если  бы  в  данный  момент  существовала  возможность
побега или какого-либо сопротивления, нас не оставили бы здесь просто так.
А  если  вокруг  что-нибудь  вроде  минного  поля?  Нет,  товарищи,   пока
необходимо подчиняться. По крайней мере, мы  теперь  знаем,  чего  от  нас
хотят. А дальше  будем  действовать  по  обстановке.  Предлагаю  разобрать
инструменты и начать. Пока к нам не приняли меры.
     Рубанув напоследок воздух рукой, Петрович поднял кисточку и  губку  и
склонился над лункой. И бросил через плечо:
     - Кстати, кто не будет работать, того, возможно, не будут и  кормить.
Неужели непонятно?
     Слова  Петровича  произвели  впечатление:  толпа  колыхнулась,  глухо
забормотала - и вот уже  от  нее  неуверенно  отделились  первые  группки,
разбрелись по сторонам, подбирая с  земли  орудия  производства.  Кое-кто,
последовав примеру Петровича, начал работать, другие  вертели  в  руках  и
разглядывали кисточки и губки. Однако основная масса  все  еще  продолжала
нерешительно топтаться на месте.
     - Могли бы, козлы, и сортир поставить!  -  Смуглый  парень  плюнул  и
направился за ангар.
     -  Внимание!  -  мгновенно  среагировал  Петрович.  -  По  нужде,  во
избежание конфузов,  будем  ходить  группами,  мужчины  отдельно,  женщины
отдельно. Сейчас идут мужчины, затем пойдут женщины.
     И постепенно  прекратились  причитания,  вздохи  и  разговоры.  Люди,
длинной цепочкой растянулись по полю,  принялись  за  работу  -  и  воздух
наполнился тихим  пощелкиванием.  Лишь  пяток  непокорных,  среди  которых
оказались копатель погреба и  босоногий  плевальщик,  остались  сидеть  на
земле у  стены  ангара.  А  на  горизонте  все  так  же  неподвижно  белел
Кубоголовый.
     Белецкий переходил от лунки к лунке, расчищал и тер, тер и  расчищал,
и снова расчищал, и снова тер, и раздумывал над словами Петровича.  В  них
был резон: наверное, действительно глупо сопротивляться, не зная,  на  что
способен противник, и что последует за неповиновением. Правда,  на  головы
"сачков" у ангара пока не сыпались громы и молнии, но кто его  знает,  как
там будет дальше? Может быть, на самом деле  оставят  с  голодным  брюхом?
Подойдет этот Кубоголовый и заявит на манер святого апостола Павла:  "Если
кто не хочет трудиться,  тот  и  не  ешь".  Если  он  способен  что-нибудь
заявлять... Нет, не это главное. Главное - если в планы захватчиков вообще
входит кормежка стариков на уборке хмеля. А вдруг там, за полем, овраг - и
всех туда, вниз головой?..
     Энтузиазма подобные размышления  отнюдь  не  прибавляли,  и  Белецкий
попытался  думать  о  чем-нибудь  другом.  Завтра  вот  Танюшка  вернется.
Усталая,  но  довольная.   Как   всегда   привезет   своему   ненаглядному
какой-нибудь полезный сувенирчик. Порх  в  комнату,  порх  на  кухню  -  а
муженька-то и нет. Кавардак на балконе, супчик гороховый,  не  убранный  в
холодильник, прокис на плите... Знать, ускользнул муженек прямо в тапочках
брать интервью  у  местной  знаменитости  -  поэтессы  или  там  художницы
очередной новой волны - и задержался до утра... А муженек-то на самом деле
вовсе не у  поэтессы-художницы,  а  неизвестно  где,  на  каких  задворках
Вселенной, помогает звездным братьям выполнять  местную  продовольственную
программу. А братишки его потом в качестве  благодарности  -  в  расход...
Черт побери, опять о том же!
     Белецкий  досадливо  поморщился  и  ожесточенно   заработал   губкой.
Попробуй тут о  другом!  "Все  будет  хорошо,  только  не  думай  о  белой
обезьяне". А если во-он она, эта белая обезьяна кубоголовая, торчит в поле
пугалом, и Бог знает, какие у нее планы на будущее? Или какая программа  в
нее заложена...
     И вот ведь какая штука получается - пороптали, поохали, посетовали на
тяжкую долю, как при очередном повышении цен, да и принялись за работу.  И
он, журналист Виктор Белецкий, центрист,  интеллигент,  какой-никакой,  но
все же, ценитель духовного наследия и сторонник реформ,  автор  статей  по
проблемам  возрождения  национальной  культуры,   в   студенческой   своей
молодости не уклонявшийся от острых ситуаций - он тоже  здесь,  бредет  по
своей борозде и покорно возится с этими проклятыми марсианскими лунками. И
другие возятся. Никто не желает сыграть роль  подопытного  кролика,  героя
Великой Отечественной или супермускулистой кинозвезды, ударом кулака мигом
решающей все проблемы. Что-то не видно желающих...



                                    4

     Уже начали сгущаться  сумерки,  когда  самые  "ударные"  труженики  -
молодая женщина с роскошными черными волосами,  перехваченными  поясом  от
халата,  и  высокий  сухощавый  парень  -   поравнялись   с   замороженным
Кубоголовым. Надзиратель, сразу  оттаяв,  взмахнул  рукой,  приблизился  к
насторожившейся  паре,  забрал  инструменты  и  положил  на  землю.  Затем
неторопливо  отошел  и  вновь  замер  перед  неровной  цепочкой   медленно
передвигающихся по полю людей.
     - Хоть бы слово промолвил, идолище поганое, -  с  ненавистью  сказала
сноровисто  работающая  по  соседству  с   Белецким   остроносая   женщина
бальзаковского возраста, знакомая ему  по  стихийному  базарчику  напротив
автобусной остановки, где она торговала семечками и  сигаретами.  -  Машет
ручищами, скотина, а сам как Муму глухонемое. Эй, ты! - внезапно закричала
она, распрямившись и подбоченившись. - Ты нам жрать-то думаешь давать,  а?
Мы тебе что, роботы, без еды горбатиться?
     Кубоголовый  стоял,  не  шевелясь,  и  совершенно   непонятно   было,
воспринимает  он  каким-то  образом  или  нет  это  энергичное  обращение.
Равнодушие Кубоголового словно подхлестнуло остроносую  торговку.  Ругаясь
себе под нос, она быстро закончила свою  борозду,  отшвырнула  кисточку  и
губку и, выставив перед собой руки, бесстрашно двинулась на Кубоголового с
явным  намерением  потрепать   его   за   плащ.   Ее   не   остановил   ни
предостерегающий окрик Петровича, ни испуганные возгласы женщин.
     - Ты жрать нам будешь давать, остолоп? Ты жрать нам будешь давать?  -
гневно восклицала она, решительно приближаясь к инопланетному надзирателю.
     - Валентина, не трогай его, он же всех нас сейчас  укокошит,  а  тебя
первую! - крикнула, отползая за лунку, какая-то женщина.
     Не дойдя двух шагов до Кубоголового отчаянная Валентина вдруг коротко
взвизгнула и резко остановилась, словно с размаху наткнулась на прозрачное
толстое стекло. Стоявший неподалеку Белецкий видел, что  надзиратель  даже
не шелохнулся, но женщина, прижав руки к груди, начала медленно оседать на
землю, заваливаясь  на  бок.  Несколько  мгновений  над  полем  висела  не
нарушаемая щелчками испуганная тишина - все, бросив  работу,  смотрели  на
первую жертву, - а потом Валентина зашевелилась,  встала  на  четвереньки,
молча отползла от  Кубоголового,  села  и  так  же  молча  перекрестилась.
Поморщилась, внезапно произнесла: "А ну его к черту, током бьет,  зараза",
-  и  стала  деловито  отряхивать  свою  спецодежду.   Все   вздохнули   с
облегчением.
     Этот эпизод вызвал у Белецкого двойственное и противоречивое чувство:
уныние, смешанное с оптимизмом. Уныние - потому что Кубоголового оказалось
невозможно взять голыми руками, да что  там  взять  -  даже  приблизиться.
(Силовое  поле?  Экстрасенсорное  воздействие?)  Оптимизм  -  потому   что
безликий страж не убил безрассудную женщину Валентину,  а  просто  оградил
себя от ее  посягательств.  А  значит,  в  планы  захватчиков  не  входило
уничтожение пленников. По крайней мере, пока, до окончания страды на  этой
марсианской или там альтаирской плантации. А  значит  -  оставалось  место
надежде. Что-то можно было придумать, "сориентироваться в обстановке",  по
выражению Петровича, и перейти к действиям. Главное - оставалась надежда.
     Ободренный Белецкий, забыв об усталости от  непривычного  труда,  что
называется, на одном дыхании прикончил оставшиеся лунки и тоже оказался  в
числе передовиков, которые, сбившись в кучку, утомленно  лежали  и  сидели
посреди бесконечного поля. Белецкий не стал присоединяться  к  ним.  Вновь
пробудившееся  журналистское  любопытство,  усохшее  было  от   монотонной
работы, так и подталкивало его к Кубоголовому.
     Памятуя о печальном опыте торговки Валентины, он действовал не спеша,
всем своим видом стараясь продемонстрировать миролюбие. Аккуратно  положил
на  землю  губку  и  кисточку  и  медленно   направился   к   безучастному
Кубоголовому, опустив руки и развернув их ладонями  к  надзирателю,  чтобы
тот убедился: никаких кастетов или лазерных пушек у землянина нет  и  быть
не может, а идет землянин  для  того,  чтобы  просто  мирно  побеседовать,
пообщаться с долгожданным братом по разуму. Сколько же  годочков  ждали-то
мы вас, братаны вы наши ненаглядные, все  глазоньки-то  свои  в  телескопы
проглядели,  все  радиошумы  космические-то  прослушали  -  голосочек  ваш
пытались разобрать, и посланьица-то вам посылали, и в Туманность Андромеды
информацию направили, и "Пионер" с картиночками запустили, все  мечтали  о
вас, книжечки писали, бредили вами, язык  космический  разработали,  чтобы
покалякать с вами по-доброму, за чашкой чая или за кружкой  пива,  или  за
стаканчиком настоечки горькой,  "Степной",  ноги  вяжущей,  мозги  напрочь
отшибающей... А вы? Налетели  яко  половцы  или  хазары  некрещенные,  как
нечисть  татарская  и  в  полон  угнали.   Аль   у   вас,   нехристей,   с
сельхозтехникой напряженка, аль у вас вообще  аграрному  вопросу  должного
внимания не уделяется? Так закупайте, черт вас всех побери, договорчики  с
нами заключайте, у нас ведь в городе  завод-то  во-от  текущий  имеется  -
бывший флагман сельхозмашиностроения бывшего Советского Союза...
     Поймав себя на этих мыслях Белецкий понял, что, кажется, оправился от
нокаута похищения. Впрочем, тут же поправил  он  себя,  похищение  еще  не
нокаут. Нокдаун. Еще можно подняться, оклематься  до  последнего  возгласа
рефери. Нокаут - это если их используют, а потом зароют  прямо  здесь,  на
поле. В большой братской могиле. Нехорошо, коли так. На Земле и без всяких
пришельцев-налетчиков хватает любителей больших братских могил...
     Приблизившись  к  Кубоголовому,  Белецкий  остановился  и   осторожно
вытянул руку перед собой. ("Еще  один  придурок  нашелся!"  -  раздраженно
прокомментировали  из  группы  передовиков.)  Пальцы  его  наткнулись   на
невидимую пружинящую  преграду,  и  он  напрягся  в  ожидании  болезненных
ощущений. Но боли не было. Надзиратель  если  и  не  поощрял  эксперименты
Белецкого, то и не препятствовал пока их  проведению.  Воспрянувший  духом
Белецкий нажал посильней - и почувствовал, как упругий барьер  выталкивает
его руку. Противодействие, как и учили в школе, оказалось равным действию.
     "Мужик, не дразни гусей!" - крикнули сзади  и  Виктор  опустил  руку.
Кубоголовый оставался неподвижным как столб. Вблизи  он  выглядел  так  же
внушительно и безлико, как и на расстоянии: ростом  под  два  с  половиной
метра, широкоплечий, облитый своим белым, скрывающим руки плащом,  похожим
на застывшее на морозе сгущенное молоко. Голова его представляла  из  себя
идеально ровный матово-белый куб без каких-либо намеков на глаза, нос, рот
или любые другие  признаки  живого  существа.  "Конечно,  с  точки  зрения
землян", - подумал Виктор. Потому что, возможно, с  точки  зрения  марсиан
или альтаирцев, глаза, нос или рот на лице человека отнюдь не являют собой
признаки  живого  существа.  Скорее,  наоборот.  "Может  быть,   они   нас
действительно  за  механизмы  считают?  -  мелькнула  мысль,  показавшаяся
Белецкому любопытной. - За эту самую  сельхозтехнику?"  Обидной,  конечно,
была такая мысль, но и  обнадеживающей:  вряд  ли  есть  резон  уничтожать
сельхозтехнику  -  еще  пригодится  в  очередную  посевную  или  уборочную
кампанию... Или все-таки Кубоголовый - кибернетическое устройство, а то  и
какой-нибудь там биоробот, беспрекословный и в меру сообразительный  слуга
неведомых хозяев? А где же хозяева? Ждут урожая, готовят закрома?
     - Послушайте, - негромко сказал Виктор, глядя на белый куб и стараясь
вообразить, что это нормальное человеческое лицо. -  Мы  все,  захваченные
вами и доставленные сюда, являемся разумными живыми существами. Разумными,
понимаете? Мы - представители цивилизации, сообщества разумных существ,  с
давних времен населяющих планету  Земля.  Мы  способны  мыслить,  способны
своим  трудом  преобразовывать   окружающую   среду,   приспосабливать   к
собственным потребностям.
     Он старался говорить внятно и  убедительно,  хотя  его  не  оставляло
ощущение, что он держит речь перед  столбом.  Сзади  никаких  комментариев
больше не раздавалось - народ, вероятно, прислушивался и сопереживал.
     - Поймите, мы свободные граждане свободного государства, -  продолжал
втолковывать надзирателю Белецкий. - Независимые люди. Вот я, например,  -
журналист. Собираю  информацию,  анализирую,  делюсь  этой  информацией  с
другими  гражданами.  Н-ну...  с  нами  нельзя  так  обращаться.  Это   же
нецивилизованно, негуманно -  нападать,  хватать,  переносить  куда-то,  в
какие-то неведомые края, без нашего согласия... Заставлять работать. Мы  -
люди, мы требуем, чтобы нас немедленно  вернули  назад.  Если  вы  решаете
такие вопросы сами -  ждем  вашего  ответа.  Если  нет  -  передайте  наши
требования вашим хозяевам. В таком случае, требуем встречи с ними. А иначе
просто откажемся работать и лучше умрем от голода,  чем  будем  заниматься
принудительным трудом. Вы меня поняли? Дайте  знак,  подтвердите,  что  вы
меня поняли.
     Белецкий ждал хоть какой-нибудь  реакции  минуты  две,  но  тщетно  -
Кубоголовый оставался неподвижным и молчаливым. Белецкий в сердцах  плюнул
в его сторону - плевок наткнулся на преграду и стек по невидимой стене,  -
повернулся, собираясь уйти и не возобновлять более бесполезные переговоры,
и чуть не столкнулся со стоящим позади него полноватым мужчиной в очках  и
с аккуратной бородкой.
     -  Что  же  вы,  господин  хороший,  агитацию-то  тут  разводите?   -
нахмурившись, прошипел  толстяк.  -  Зачем  же  это  вы  угрожаете,  зачем
расписываетесь за всех? Оно и видно, что  журналист.  Любит  ваш  брат  от
имени народа  выступать,  хлебом  его  не  корми,  дай  только  настрочить
что-нибудь  от  имени  общественности,  выразить,  так  сказать,  народное
мнение. Вы, господин хороший, от чужого-то имени не выступайте, не  давали
вам, видит Бог, таких полномочий.
     Изложив полушепотом свои соображения, толстячок выглянул из-за  плеча
Белецкого и уже громко сказал, обращаясь к Кубоголовому:
     -  Не  слушайте  его,  здесь  не  все  так  думают.  От   работы   не
отказываемся, поскольку понимаем, что делаем необходимое для вас  дело,  в
котором, по-видимому, без нашей помощи вам не обойтись. Только вот нормы у
вас уж очень непомерные, нельзя ли их уменьшить? И водичкой не  мешало  бы
обеспечить, трудновато без водички. А трудиться  будем,  не  сомневайтесь,
важность этого труда понимаем и сознаем.
     Белецкий, скривившись, обошел заискивающего толстячка и направился  к
передовикам. Небо уже готово было раствориться в темноте,  но  горизонт  в
стороне ангара не только не тускнел, а, напротив, наливался светом, словно
там, за облаками, разгорались мощные прожектора или поднималось  еще  одно
здешнее светило. Полку передовиков заметно прибыло, но над  бороздами  еще
склонялись человек пятьдесят-шестьдесят. Белецкий прошел вдоль работающих,
выбрал ряд, где  монотонно  наклонялся-распрямлялся  самый  отстающий,  и,
подобрав чьи-то брошенные кисточку с  губкой,  направился  ему  навстречу,
привычными уже движениями обрабатывая проклятые лунки.
     - И то верно, товарищи, - раздался утомленный голос  Петровича.  -  А
ну-ка, поможем!
     - Не те времена  теперь  -  помогать,  хоть  бы  кто  тебе  помог,  -
пробрюзжали из лежбища передовиков, однако люди все-таки поднялись и  хотя
и без всякого рвения, но все же вновь взялись за работу.
     Продвинувшись метров на двадцать вдоль борозды навстречу  отстающему,
Виктор обнаружил, что помогает очень даже миловидной девушке лет двадцати.
Впрочем, он никогда не умел определять возраст женщин и для него  все  они
делились на "до семнадцати" и "после сорока"; в этом интервале он мог дать
женщине и восемнадцать и тридцать девять - в  зависимости  от  сложения  и
косметики. И все-таки  его  партнерша  по  борозде  была  вряд  ли  старше
двадцати - свежее лицо не требовало никаких парфюмерных ухищрений, светлые
волосы были явно светлыми от природы, а не от достижений  чародейки-химии,
а фигура  даже  в  мешковатой  спецодежде  выглядела  гибкой  и  стройной,
радующей глаз.
     - Готов пройти с вами весь  этот  путь  с  самого  начала,  -  ничего
другого не придумав, сказал Белецкий, когда его отделяли  от  девушки  две
лунки. - И при этом зовут меня Виктор.
     Девушка устало и грустно улыбнулась и коротко ответила: "Спасибо",  -
не принимая его игривого тона.



                                    5

     Утомленной и молчаливой толпой они в полумраке брели к  ангару  вслед
за Кубоголовым. Военный человек Петрович попытался  было  создать  подобие
колонны, но в ответ на его команду кто-то вяло послал  его  подальше  -  и
Петрович притих, уяснив, видимо, неосуществимость своей затеи и решив, что
лучше не нарываться. Зарево на горизонте сжалось  до  узкой  полоски  и  в
воздухе  посвежело.  Видимо,  скрытое  облаками  второе  светило   уползло
освещать другой бок планеты. Наличие этого второго  светила  безоговорочно
свидетельствовало о том, что пленники находятся  не  только  вне  пределов
Земли, но и вне пределов Солнечной  системы.  На  планете  у  какой-нибудь
двойной звезды - Кастора, Сердца Карла или Альбирео (других двойных  звезд
Белецкий не припоминал - увлечение астрономией,  в  общем-то,  осталось  в
прошлом). А может быть и не на другой планете, а  в  одном  из  тех  самых
широко  рекламируемых   параллельных   или   перпендикулярных   миров.   В
пятнадцатом     измерении,     буквально     за      углом      привычного
пространственно-временного континуума.
     Приближалась, все более вырастая, темная громада ангара. Рядом с  ним
белели фигуры "саботажников".
     - Загоняют, как скотину в хлев, - тихо и недовольно сказали в  толпе.
- Хоть бы стойла отдельные сделали, что ли..
     - Вот-вот, - поддержал другой голос, - действительно, обращаются  как
с животными. Фашисты какие-то...
     "Если будут обращаться как с рабочими животными - это еще  ничего,  -
подумал Белецкий. - Рабочих животных берегут и  холят,  без  них  ведь  не
посеешь, не вспашешь, не соберешь урожай.  Может  быть,  нас  мобилизовали
только на время, привлекли, так сказать, для участия в  сельхозработах,  а
потом отпустят с  Богом?  А  может  и  прощальное  торжественное  собрание
устроят с вручением грамот и ценных подарков от имени всех  касториан  или
там альбирейцев?"
     - Привет трудящимся! - Копатель погреба помахал рукой  приближающейся
толпе, не обращая внимания на возглавляющего шествие Кубоголового. - Как у
Высоцкого в песне: "Мы славно поработали и славно отдохнем".
     - А ты, Толик, славно отдохнул? - спросили из толпы.
     - О, по голосу слышу - Тамара! - оживился Толик.  -  Я,  соседка,  не
отдыхал. Пока вы там вкалывали, мы с ребятами в разведку  ходили.  И  Жека
ходил. - Он кивнул на босоногого плевальщика.
     - Ну и как? -  Петрович  оживился,  протиснулся  к  Толику.  -  Какие
данные?
     -  А  хреновые  данные,  земляк,  -  ответил  Толик.  -  Взаперти  мы
оказались. Вокруг сплошные  стенки  прозрачные,  их  не  видно,  а  пройти
нельзя. Как в кино. Разве что самолет из фанеры сколотить  и  смываться  к
едрене фене. Так ведь и фанеры-то нет.
     - Зона, в натуре, - подтвердил босоногий Жека.  -  Сделали  они  нас,
козлы поганые.
     Кубоголовый остановился у ангара. Люди полукругом  застыли  метрах  в
десяти от него. Никто не решался подходить ближе, помнил народ об  отпоре,
учиненном бесшабашной торговке. Передняя стена ангара  внезапно  окуталась
легкой дымкой, растворилась - и  изнутри  ангара  хлынул  свет.  Стоявшему
сбоку Белецкому было хорошо видно, как изменилось помещение, не так  давно
похожее на  станцию  метро.  Теперь  от  станции  остался  только  высокий
сводчатый белый потолок. Вдоль обеих  стен  тянулись  длинные  строения  с
плоскими крышами и множеством дверей; у дальней торцевой стены возвышалась
кубовидная постройка - точь-в-точь  голова  надзирателя,  только  размером
побольше - без окон, но с открытыми дверями по бокам. А посреди зала стоял
длинный-предлинный стол с длинными-предлинными лавками. На его белой ничем
не покрытой поверхности расположились в два раза какие-то посудины - миски
не миски, тарелки не тарелки - почти до  самых  краев  наполненные  чем-то
зеленым.
     "А вот вам и стойла, - подумал  Виктор,  разглядывая  преобразившийся
интерьер ангара, - и столовая бесплатная". Да,  похоже,  их  действительно
умыкнули  из  родных  пенатов  дабы  использовать   в   качестве   рабочей
скотинки...
     - Жратва, гадом буду, жратва! - пробравшись в первый ряд,  воскликнул
Жека и бросился к входу. - Ох, блин! -  охнул  он,  когда  его  отшвырнуло
назад с такой силой, что он не удержался на ногах.
     Только сейчас Белецкий обнаружил, что Кубоголовый куда-то  исчез.  То
ли ушел за ангар, то ли растворился.
     - А ну-ка, а ну-ка! - Петрович крадущимися шагами пробрался к  входу,
осторожно  шагнул  за  невидимый  барьер   и   оказался   внутри   ангара.
Назидательно сказал, обращаясь к  обескураженному  атлету  Жеке:  -  Я  же
предупреждал: не будешь работать - и на довольствие не поставят.  Это  вам
наука на будущее.
     Теми же крадущимися,  скользящими  шагами  он  приблизился  к  столу,
наклонился над посудиной, понюхал ее содержимое и призывно махнул рукой.
     - Заходи, кто работал. Провиант вроде бы годится.
     Белецкий еще не успел усвоить это сообщение, как оказался в привычной
обстановке штурма автобуса в часы пик.  Стиснуло,  сдавило,  понесло  -  с
оханьем и сдавленными ругательствами, несущимися со  всех  сторон.  Толпа,
забыв об усталости, ломилась в клетку за харчами. Отчаянно ругаясь,  вовсю
работая здоровенными ручищами, пробивался  к  входу  Жека;  в  кильватере,
защищенные   его   широкой   спиной,   следовали   Толик    и    остальные
мужички-неповиновенцы. Белецкого внесло  под  высокие  своды  и  он  вновь
получил  возможность  свободно  дышать.  Люди  устраивались   на   лавках,
придвигали к себе тарелки, озирались в надежде, что вот сейчас  припорхнут
вышколенные официанты в смокингах и с галстуками-бабочками и  принесут  им
вилки или ложки. Но официанты явно не спешили.
     Белецкий втиснулся между  наголо  обритым  мужиком  с  хмурым  лицом,
покрытым красноватым дачным загаром, и пареньком в очках. То, что лежало в
тарелках, было похоже  на  холодец,  только  зеленый  -  нечто  застывшее,
подернутое по краям белесым слоем, прошитое коричневыми  волокнами  то  ли
мяса, то ли стеблей каких-то растений.
     - Козлы недоделанные! -  кричали  у  входа.  По  знакомому  лексикону
Белецкий сразу распознал Жеку.
     Саботажники  так  и  остались  снаружи.  Они  сгрудились   у   входа,
отделенные невидимой стеной  от  всех  остальных,  и  сверкали  глазами  в
сторону стола.
     - Вдарили им, видно, здорово,  -  сочувственно  сказал  бритый  сосед
Белецкого. - Видал, как их расшвыряло? Только сейчас и очухались...
     - А вдруг нас отравить хотят?  -  Сидящая  наискосок  от  Виктора  по
другую  сторону  стола  женщина  с   кроваво-красными   длинными   ногтями
отодвинула тарелку. - Мавра сделала свое дело - и  пусть  уходит.  На  тот
свет.
     - Маша, перестань! - Ее сосед вернул  тарелку  на  прежнее  место.  -
Во-первых, там еще пахать и пахать, а, во-вторых, убить нас  могли  и  без
кормежки. Ешь, Маша.
     Люди недоверчиво вглядывались и  внюхивались  в  содержимое  тарелок,
кое-кто осторожно пробовал "холодец" пальцем и языком. Неподалеку от  Маши
и  ее  супруга  Белецкий  увидел  светловолосую  девушку,  которой   помог
выполнить норму - девушка сидела очень прямо,  смотрела  поверх  голов,  и
глаза ее были полны слез.
     - Не дрейфь,  товарищи!  -  раскатился  над  столом  призывный  голос
Петровича. - Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Делай, как я!
     Петрович запустил в тарелку пятерню, вырвал кусок "холодца" и отважно
отправил в рот. Все затаили дыхание.  Петрович  прожевал,  закатил  глаза,
анализируя свои ощущения, вытер  усы  и  потянулся  за  следующим  куском.
Бросил его вслед за первым и изрек, оттопырив большой палец:
     - "Сникерс": съел - и порядок! Райское наслаждение!
     - Заглотал - и в рай без пересадки,  -  мрачно  заметил  бритоголовый
сосед Белецкого, однако, поколебавшись, последовал примеру Петровича.
     "Скотина - она и есть скотина, -  удрученно  думал  Виктор,  погружая
пальцы в липкую массу. - Скотине вилок не положено, сожрет и так..."
     "Холодец" оказался  на  удивление  приятным  в  употреблении,  этаким
"Вискасом" для любимой киски. Он напоминал по вкусу лимон, только  не  был
таким кислым, он освежал, пощипывая язык наподобие фанты, он таял во  рту,
почти мгновенно утоляя голод и жажду. Тарелки быстро  опустели,  и  кто-то
вытирал руки о штаны,  кто-то  стеснительно  облизывал  пальцы,  а  кто-то
(среди них и светловолосая девушка,  отметил  Виктор)  держал  руки  перед
собой в слабой надежде очистить их каким-нибудь другим способом. Белецкий,
мысленно плюнул на все, тщательно  обсосал  пальцы  и  подул  на  них  для
скорейшей просушки. Не графья, чай...
     - Козлы! - вскричал у входа неугомонный Жека. - Да я лучше с голодухи
подохну, чем буду вкалывать на козлов недоделанных!
     - А им бы чего-то оставить! -  спохватился  бритоголовый,  сокрушенно
глядя на свою вылизанную тарелку.
     - Во-первых, все равно передать не  сможем,  -  успокоил  его  супруг
Маши, - а во-вторых, им  полезно:  поголодают  до  завтра  и  поймут,  что
отлынивать не надо. Что они, лучше других?
     - Ой, смотрите! - воскликнула Маша, вытаращившись на свою тарелку.
     Тарелка подернулась дымкой и исчезла. Как и все остальные.
     - Т-телепортация, - заикаясь, стеснительно сказал  паренек  в  очках,
сосед Белецкого справа. - Как в ф-фантастических произведениях.
     "Если бы это было в фантастическом произведении! - Виктор вздохнул. -
Увы... Только одна и надежда на то, что надышался чем-нибудь  на  балконе,
дряни какой-нибудь от соседей, и теперь галики меня замучили". Он еще  раз
вздохнул, потому что на галлюцинации уповать не  приходилось;  скорее  уж,
чьи-то галлюцинации стали реальностью...
     Подкрепившись, народ оживился  и  повеселел,  и  отправился  занимать
"стойла", а также обследовать кубовидную  постройку  у  дальней  стены.  В
постройке обнаружились раздельные туалеты и душевые комнаты,  правда,  без
мыла и мочалок, но с непрерывно льющейся с потолка теплой водой.
     - Соображают, сволочи! -  почти  восхищенно  говорили  размякшие  под
душем голые мужчины. - Если бы еще полотенцами обеспечили...
     - Ага, и пивком!
     - И бабу посисястей!
     - Баб хватает, бери да пори.
     Белецкий, блаженствуя,  подставлял  лицо  под  теплые  струи,  слушал
шуточки распалившихся мужиков и  чувствовал,  как,  оттаивая,  сползает  с
сердца  тяжелый  ледяной  ком.  Судя  по  последним   событиям,   звездные
захватчики не были лишены гуманности и уж, скорее всего, не ставили  своей
целью уничтожение пленников.
     А когда при выходе из душевой  он  вместе  с  другими  попал  в  зону
сильного потока горячего, но не обжигающего воздуха,  обсушившего  кожу  и
волосы не хуже полотенца, то окончательно уверовал, что ситуация сложилась
не самая плохая. Пусть даже о них заботились только как  о  "рабсиле",  но
все-таки заботились...
     Финальным  аккордом,  почти  примирившим  его   с   действительностью
(конечно, примирившим только на сегодня,  когда  ужасно  хотелось  спать),
стала маленькая узкая комнатка, в которой едва  умещался  топчан.  Тем  не
менее, это было отдельное помещение,  в  котором  можно  было  уединиться,
отгородиться от всех и отдохнуть.
     Он, не раздеваясь, повалился  на  мягкий  топчан,  от  которого,  как
показалось ему, едва уловимо приятно пахло сеном, перевернулся  на  спину,
вытянулся  и  подложил  руки  под  голову.  Он  собирался  просто  немного
полежать, а потом пойти  к  Петровичу  и  обсудить  ситуацию,  и  наметить
варианты дальнейших действий... но  Петровича  нужно  было  еще  найти  за
многочисленными  дверями...  Петрович  мог  уже  спать...  И  можно   было
поприсматриваться еще и завтра... И  вообще,  куда  спешить?  Утро  вечера
мудренее...
     Мысли спутались, размазались, исчезла...



                                    6

     Виктора разбудил истошный женский вопль. Вскочив  с  топчана,  он  не
сразу сообразил, где находится  и  чуть  не  наткнулся  на  стенку.  Потом
врубился в реальность и осторожно приоткрыл дверь. Неужели  обнадеживающие
предположения не подтвердились и противник начал расправу  с  беззащитными
пленниками?
     Из дверей по соседству выглядывали встревоженные заспанные  лица.  На
столе вновь стояли тарелки с "холодцом", в широком полуовале входа  серело
такое же, как и вчера, беспросветное небо, а возле входа, прижав  к  щекам
ладони, стояла женщина-приемщица обуви  из  мастерской  быткомбината,  что
недавно построили неподалеку от дома Белецкого.  Она  уже  не  кричала,  а
молча смотрела на что-то, показавшееся  Белецкому  памятником.  Снаружи  в
ангар  неуверенно,  но  беспрепятственно  вошли,  озираясь,  возглавляемые
Толиком  участники  вчерашней  акции  неповиновения.  Вошли   -   и   тоже
остановились перед "памятником".
     Только пройдя вместе  с  покинувшими  свои  каморки  людьми  половину
расстояния до входа, Виктор понял, наконец, ЧТО это  был  за  памятник.  В
прозрачном цилиндре, словно вырубленном изо льда, застыл смуглолицый атлет
Жека. "Заспиртованный", - невольно содрогнувшись, подумал  Белецкий.  И  в
мозгу заколотились всплывшие в памяти какие-то не то из книги,  не  то  из
фильма  зловещие   слова:   "Для   острастки...   Для   острастки...   Для
острастки..."
     Жека висел в глубине цилиндра наподобие несчастной лягушки в посудине
с формалином или змея в бутылке  с  отвратительной  корейской  водкой.  Он
совсем не казался мертвым; широко открытые глаза страдальчески смотрели на
подошедших людей, а оскаленные зубы  придавали  застывшему  лицу  какое-то
болезненное выражение. Выбившийся из шаровар  белый  свитер  был  испачкан
землей.
     - Наглядная агитация на предмет полезности  послушания  и  пагубности
действия противоположного, - удрученно  прокомментировал  высокий  сутулый
мужчина в очках.
     Толик толкнул цилиндр плечом, но цилиндр даже не  покачнулся,  словно
врос в пол.
     "Для острастки... Для острастки..."
     Потрясенные увиденным люди брели в туалет и душевую,  пытались  сесть
за стол, но его окружал невидимый барьер. Петрович был не  так  энергичен,
как накануне, усы его уныло обвисли, тем не менее он отдал распоряжение  о
проверке всех каморок, дабы никто не поддался искушению не выйти на работу
- и, возможно, разделить участь Жеки.
     Дважды прокатился под  сводами  короткий  низкий  звук,  напоминающий
гудок - и паренек, прислонившийся к невидимой преграде у  стола,  чуть  не
упал на тарелки.
     - Это называется "кушать подано", -  язвительно  сказал  все  тот  же
мужчина в очках. - Через недельку у нас выработается условный рефлекс, как
у павловских собачек.
     Люди рассаживались за столом, придвигали тарелки. "Саботажники"  тоже
сели, опасливо поглядывая по сторонам, однако никаких карательных акций не
последовало: видимо, здешние хозяева решили, что принятых мер  достаточно,
непокорные осознали свою ошибку и сделали правильные выводы. На  мгновение
поверхность стола исчезла в дымке, а в следующее  мгновение  возле  каждой
тарелки - а их хватало на всех - появилась ложка.
     - Догадались, паразиты некрещенные, - проворчала  сидящая  справа  от
Белецкого женщина.
     С левой стороны  сидел  Петрович,  сразу  же  энергично  заработавший
ложкой. Белецкий специально выбрал место рядом с ним, чтобы  переговорить.
Проглотив первый кусок освежающего, растекающегося на языке "холодца",  он
подался к Петровичу и негромко спросил:
     - Какие планы на будущее, товарищ командир?
     Петрович, заподозрив, вероятно, скрытую насмешку, искоса взглянул  на
Виктора и буркнул:
     - Я тебе, парень, не командир, понял? Военрук я из профтехучилища.
     - Вы вчера призывали действовать по  обстановке,  все  так  же  тихо,
сказал Виктор. -  Может  быть,  есть  какие-то  наметки?  Надо  бы  как-то
собраться, подумать, попробовать что-то...
     - Вон, уже попробовал. - Петрович хмуро кивнул в сторону неподвижного
тела  Жеки.  -  Присмотреться  надо  сначала,  молодой  человек,   оценить
ситуацию. Может быть, они нас и задействуют-то всего на неделю-другую,  на
период обработки полей. Горячку  порть  не  надо,  много  мы  уже  горячки
напороли.
     Белецкий молча прикончил "холодец". Что ж, военрук,  вероятно,  прав.
Каждое необдуманное действие может кончиться печально, поэтому нужно  пока
собирать  информацию  и   подчиняться   сценарию,   разработанному   этими
касторианами. Спешить-то действительно некуда. Там,  на  Земле,  наверное,
уже позаботились об оставшихся без родителей детях,  ну  а  мужья  и  жены
подождут. Танюшка подождет, побольше соскучится - побольше  любить  будет.
Если будет, кого  любить.  Если,  действительно,  попользуются  касториане
бесплатной рабсилой да и вернут назад.
     Хотя почему "бесплатной"? Кормят же, и не пустым  бульончиком,  и  не
перловкой какой-нибудь, и жилплощадь вот предоставили. Еще бы не конуру  в
полплевка от стенки до стенки, а хорошую комнату... Чтобы письменный стол,
чтобы машинка пишущая, чтобы полка с любимыми  книгами...  А  за  окном  -
березовая роща.  Или  зеленая-зеленая  лужайка,  а  под  горой  речушка  с
песчаным дном. А дальше - сосновый лесочек... нет, не  лесочек  -  лес,  с
грибочками да ягодками...  Эх,  давно  мечталось,  еще  когда  с  Танюшкой
мыкались по общежитиям...
     Вновь дважды рявкнул гудок.
     - А вот и карета подана, - повернувшись к  выходу,  сказал  Петрович.
Встал из-за стола, скомандовал зычно: - Подъем! Нас приглашают на  работу.
Во избежание нежелательных последствий прошу не уклоняться.
     Напротив ангара распростерлась в полуметре от земли  длинная  широкая
платформа с  низкими  бортами.  Нигде  незаметно  было  никаких  признаков
мотора,  но  происходящие  события  убедительно  показали,   что   техника
касториан  на  несколько  порядков  выше  земной.  Кубоголовый  уже  занял
очередную позицию на горизонте. Судя по всему, работа  предстояла  та  же,
что и вчера.
     Забирались на платформу без особого ропота - роптать было  бесполезно
и, возможно, небезопасно. Желающих уклониться на  сей  раз  не  оказалось.
Курящие заняли угол,  пустив  сигарету  по  кругу  -  каждому  по  две-три
затяжки, - остальные рассредоточились по всей платформе, держась, впрочем,
подальше от бортов: вдруг полетит - костей не соберешь.
     - Засекал вчера -  вкалывали  шесть  часов  без  передыху,  -  громко
говорил бородач с собранными на затылке в пучок  волосами.  -  Ужин,  сон,
завтрак - еще девять. Итого пятнадцать.  Или  здесь  в  сутках  пятнадцать
часов, или сегодня будем пахать дольше.
     - Или отдохнуть побольше дадут, - добавил кто-то.
     -  Ага,  -  отозвался  Толик,  выбросив  совсем  уж   непригодный   к
употреблению "бычок". - А потом догонят и еще дадут.
     Белецкий высмотрел в толпе светловолосую знакомую, пробрался  к  ней,
встал рядом.
     - Доброе утро, - сказал он и улыбнулся. - Как спалось на новом месте?
     Девушка посмотрела на него с легким удивлением и промолчала. Глаза  у
нее были очень невеселые.
     - Вы, возможно, дуралеем меня считаете, - продолжал Белецкий,  -  но,
ей-Богу, лучше не будет, если все мы начнем хмуриться  и  рычать  друг  на
друга. Ничего  ведь  не  изменится,  а  еще  тошнее  станет.  Так  давайте
веселиться. Гаудэамус игитур.
     Платформа плавно тронулась с места, неторопливо поплыла  над  землей,
направляясь в сторону Кубоголового.
     - Где бы мы еще покатались  на  такой  посудине,  а?  -  Белецкий  не
отступал от намерения завести беседу. -  Во  всяком  плохом  нужно  искать
хорошее и оно всегда найдется.
     - И что же вы здесь нашли хорошего?  -  наконец  поддержала  разговор
девушка.
     - А хотя бы то, что не надо давиться в автобусе. Вы ведь тоже с нашей
окраины? Приходится по утрам в центр выбираться?
     - Нет. - Девушка вздохнула. - Я в гости шла, на новоселье, а живу как
раз в центре, возле Дома обуви.
     - Ну вот, - сказал Белецкий. - Подтверждение моего тезиса о плохом  и
хорошем. Живете в центре - плохо, потому  что  если  бы  жили  у  нас,  на
окраине  -  не  ехали  бы  в  гости,  а  давно  сидели  за  столом,  тосты
произносили.
     - А что же тогда хорошо? - заинтересовалась девушка.
     - А хорошо то, что  я  с  вами  познакомился.  А  не  случись  такого
происшествия - и не довелось бы, меня-то ведь на новоселье не  приглашали.
Кстати, напомню, с вашего позволения: меня зовут Виктор, профессия у  меня
журналист, не судим, в выборные органы не  избирался,  ученых  степеней  и
званий не имею, а вот за границей бывал и довольно  часто  -  у  сестры  в
Саратове.
     Белецкий отнюдь не считал себя ловеласом, но и моногамию не  принимал
за самый правильный и самый лучший вариант. Держался, конечно,  в  рамках,
однако при возможности  не  прочь  был  делать  виражи  -  с  обязательным
возвращением в прежние рамки. Не зарываясь...
     Платформа не успела проплестись еще и ста метров, а он уже узнал, что
собеседницу зовут Анной, что она этим летом закончила  институт,  работает
аналитиком-референтом  в  независимом  информационном  центре   (благодаря
папиному знакомству, конечно), любит вязать,  слушать  музыку  и  смотреть
латиноамериканские  телесериалы.  Она  считала,   что   забрали   их   для
пожизненной работы и ни о каком возвращении не стоит и  мечтать.  Впрочем,
Белецкий понял, что она боится всерьез подумать о будущем, не хочет о  нем
думать и все-таки надеется на лучшее.
     Платформа  плыла  над  обработанными  накануне  лунками,  и  Белецкий
заметил, что стекловидная масса изменилась:  из  полупрозрачной  сделалась
коричневой, вспучилась, словно распираемая изнутри, и покрылась трещинами.
     - Интересно, что же тут такое должно уродиться?  -  задумчиво  сказал
он, кивая на уползающую назад борозду. - Хорошо, если простая инопланетная
картошечка. А  если  не  картошечка,  а  какие-нибудь  чудища  семиглавые,
десятихвостые, с железными зубами?..
     Анна с испугом посмотрела на него и Белецкий осекся.
     Прибыв на место люди безропотно разобрали так и лежавшие на земле  со
вчерашнего дня кисточки и губки  и  приступили  к  работе.  Не  командовал
Петрович, не возмущался  Толик,  молча  согнулась  над  лункой  остроносая
Валентина. Никто не хотел превращаться в лягушку, закупоренную в  банке  с
формалином.
     Белецкий  выбрал  борозду  по  соседству  с  Анной,  смерил  взглядом
расстояние до Кубоголового и ободряюще улыбнулся девушке.
     - Вперед, покой нам только снится. В  конце  концов,  это  не  канаву
копать.
     В первой же лунке Белецкий  провел  задуманный  с  утра  эксперимент.
Натянув рукав свитера на ладонь, он взял кисточку и расчистил лунку, затем
принялся орудовать губкой. Шло время, а прожилки не исчезали,  и  не  было
щелчка. Он поддернул рукав и хмыкнул. Все было ясно: нужный эффект  давало
только непосредственное, так сказать, взаимодействие руки  и  инструмента.
Непосредственный контакт, которому препятствовала ткань свитера. А значит,
все они, похищенные с Земли, не просто рабсила, а НЕОБХОДИМАЯ  рабсила.  И
неважно, в чем тут причина: в особенностях ли кожного покрова человеческой
руки; в химическом ли составе кожных выделений; в  строении  ли  ладони...
Важно то, что эту работу, в результате  которой,  по-видимому,  похитители
весьма  заинтересованы,  не  может  выполнить  какой-нибудь  механизм.  И,
возможно, не могут  выполнить,  например,  не  земляне,  а  марсиане.  Или
выполнить-то могут, да урожай будет не тот.  А  самого  рекордного  урожая
можно добиться только с помощью землян. Можно строить только предположения
о  том,  как  захватчики  пришли  к  такому  выводу:   экспериментировали,
рассчитывали, искали по всей Вселенной наиболее подходящих для данной роли
существ?.. Опять же, не это самое главное. Главное - эта работа ИМЕННО для
землян. Намерены ли касториане эксплуатировать одну группу  пленников  или
наладят работу посменно? И сколько урожаев они думают собрать?  И  сколько
полей на этой планете? Может быть, группа  землян  здесь  не  одна,  может
быть, таких групп сотни. Что если сейчас на звездных плантациях  касториан
уже трудится половина земного населения? Судя по всему, захватчики  видели
в землянах только рабочий  скот  и  не  собирались  вступать  ни  в  какие
контакты. Не нужны им  были  контакты.  Собственно,  людям  ведь  тоже  не
приходит в голову попытаться обмениваться взглядами на  жизнь  с  лошадьми
или ослами...
     Виктор окинул унылым  взглядом  необъятное  поле:  опасаться,  что  в
ближайшее время можно остаться без работы, пока не приходилось.
     ...Борозда все тянулась и  тянулась,  и  все  ближе  был  неподвижный
Кубоголовый, и все чаще Белецкому вспоминался вкусный "холодец"  и  мягкий
топчан в каморке. Господи, как же мало надо человеку! Какая  там  рыбалка,
какой Бодлер, какие там полки на балконе, какие телепередачи? "Холодец" да
топчан - вот и  все,  что  нужно  для  счастья.  Только  как  же  он  свою
каморочку-то узнает, двери ведь все на одно лицо?.. Хоть бы вишенки  какие
наклеили или там слоника - как  на  шкафчиках  в  детском  саду.  Конечно,
каморки-то, наверное, одинаковые, но все-таки хотелось  бы  лечь  на  свое
место, а не там, где лежал кто-то  другой.  И  комнатку,  в  общем-то,  не
мешало бы попросторней. Небось,  им  это  было  бы  запросто,  касторианам
проклятым...
     Вероятно, мысли о "холодце" пришли в голову не одному Белецкому: люди
работали молча и сосредоточенно, лишь изредка разгибаясь,  чтобы  вытереть
пот и прикинуть оставшееся до Кубоголового расстояние. Виктор старался  не
обгонять Анну и, передвигаясь от лунки к лунке, то и дело смотрел на  нее,
надеясь получить ответный взгляд - но тщетно.
     Лишь  закончив  работу  и  заняв  места  на  платформе  люди  немного
оживились. Платформа сразу же заскользила в сторону ангара.
     - Сегодня за пять пятьдесят  шесть  уложились,  -  заявил  бородач  с
пучком волос на затылке, постучав пальцем по наручным часам. - Втягиваемся
помаленьку.
     - А после кормежки еще на шесть часов запрягут, - буркнул Толик. -  И
будем вкалывать как папы Карлы.
     - Не вешай нос,  ребята,  -  раздался  от  борта  простуженный  голос
Петровича. - Нам что, привыкать вкалывать?
     Толик поскреб в затылке и со вздохом сказал:
     - Привыкать-то не привыкать,  но  не  за  просто  же  так.  Согласен,
земляк? Хоть бы курева, гады, подкинули, ведь хана без курева.
     -  И  культурно-массовых  мероприятий  организовать,  -   с   ехидцей
подхватил кто-то из сгрудившихся у борта.
     - А что - и мероприятий, - с вызовом отозвался Толик. - Самым  важным
из всех искусств для нас является  кино,  вино  и  домино.  Что,  не  так?
Классики иногда и кое-что путевое говорили.
     - Какой же это классик, Брежнев, что ли?
     - А хоть и Брежнев - плохо тебе жилось при Брежневе? Уж не хуже,  чем
сейчас. Довели народ, заразы!
     - А кто довел-то? Кто?
     - Господа, не надо о политике - и так тошно.
     Закружился обычный автобусно-гастрономный  общий  разговор  глухих  с
глухими, и под этот разговор платформа благополучно прибыла к ангару.
     На этот раз никаких препятствий при входе не обнаружилось,  и  Виктор
вместе с товарищами по труду благополучно вошел  в  ангар.  На  столе  уже
поджидал "холодец". Виктор бросил взгляд на вереницу дверей - и замер.  Их
одноликость, а  вернее,  безликость,  кое-где  была  нарушена:  коричневым
пятном выделялась обитая дерматином дверь с  блестящей  табличкой;  другая
была  желтой  и  полированной;  третья  -  с  круглым  окошком   наподобие
иллюминатора в корабельной каюте. А еще одна - со  светлой  наклейкой,  на
которой  красовались  две  ярко-красные  вишенки,  чуть  прикрытые  сверху
зеленым листочком. Как в детском саду...
     Виктор, не веря своим глазам, подошел к этой двери, взялся за круглую
гладкую ручку, открыл - и вновь замер. Не было тесной каморки с  топчаном,
лишенного индивидуальности  места  для  сна.  Была  просторная  комната  с
диваном, двухтумбовым столом с пишущей машинкой и  стопками  бумаги,  было
кресло и полка с бритвенным прибором и зеркалом, ковер на  полу  и  люстра
под потолком, и настольная  лампа,  и  была  приоткрытая  дверь,  ведущая,
кажется, в другую комнату, и занавешенное  окно,  за  которым  угадывались
деревья...
     "Принимают к  сведению...  Разбираются...  Выполняют...  Принимают  к
сведению... Разбираются... Выполняют..." - заезженной пластинкой крутилось
в голове ошеломленного Белецкого.
     Да, они были не простыми пленниками. Они были очень ВАЖНЫМИ  и  очень
НУЖНЫМИ пленниками.
     - Вот это апартаменты! - восхищенно сказали сзади. - А у меня?  Маша,
посмотри, что там у меня? И у себя проверь, ты же хотела, чтобы биде...



                                    7

     Красное заходящее солнце застыло над кромкой  далекого  леса,  воздух
был неподвижным и теплым. Березы на  холме  возвышались  подобно  колоннам
эллинского  храма,  бросая  длинные  тени  на  траву,  усыпанную  золотыми
монетками  сухих  листьев.  Тропинка,  стекая   с   холма,   вливалась   в
раскинувшееся почти до  горизонта  поле  и  терялась  во  ржи.  В  детстве
Белецкий любил вместе с ребятами мчаться вниз по этой  тропинке,  раскинув
руки как крылья и изображая гудящий самолет. Их детский сад вывозили летом
на дачу - подъезжали большие автобусы, мамы  целовали  на  прощание  своих
малышей, и  малыши  с  веселым  визгом  устраивались  на  сиденьях,  держа
корзинки с разными сладостями.
     Эта березовая роща на холме была постоянным местом их игр на даче.  А
чуть дальше, за березами, тянулся глубокий овраг, промытый талой  водой  и
летними ливнями; в нем они под руководством воспитательницы Нины  Ивановны
добывали глину и лепили разных зверюшек... Овраг и сейчас был  там,  слева
от Белецкого. И хотя многое стерлось в памяти за четверть века,  он  сразу
узнал березовую рощу детства.
     Анна сидела рядом с ним на поваленном гладком стволе и тоже  молчала,
глядя на разметавшийся по краю неба закат. Белое платье делало ее  похожей
на молоденькую березку -  гибкую,  тонкую,  задумчивую...  Анна  была  его
гостьей, его спутницей здесь, в этом мире, созданном из его воспоминаний.
     Они сидели и молчали, отдыхая, зная, что никуда не  надо  торопиться.
Ужин закончился совсем недавно и до начала рабочего дня  оставалось  целых
десять часов.
     А  вообще  продолжительность  здешних  суток  и   установленный   для
пленников распорядок дня стали окончательно  ясными  довольно  быстро:  из
двадцати трех часов  шесть  и  даже  меньше  (в  зависимости  от  быстроты
проходки отмеченного Кубоголовым участка) отводились на работу,  остальное
время, кроме завтрака, обеда и ужина, состоящих из все того же  "холодца",
предоставлялось каждому в свободное  и  безраздельное  пользование.  Время
отбоя не  регламентировалось  -  гуляй  хоть  до  утра,  -  а  вот  подъем
производился по гудку. Жека продолжал ужасным памятником торчать у  входа,
и желающих поспать подольше и не выйти на работу не находилось.
     Шла уже четвертая неделя их жизни в чужом мире.


     Однообразная  работа  стала  привычной,  она  не   требовала   особых
физических усилий и превратилась в необходимое мероприятие по  поддержанию
хорошего тонуса. Кубоголовый не увеличивал норму,  день  за  днем  отмеряя
совершенно одинаковые площади, и отстающих вскоре  не  осталось:  все  шли
ровно, в одну линию, а если кто-то и вырывался чуть вперед, нарушая строй,
его осаживал окрик  Петровича.  Работали  хоть  и  без  песен,  но  и  без
обреченного уныния первых дней. Поле постепенно  преображалось:  в  лунках
возле ангара появились всходы, и с каждым днем все  дальше  тянулись  ряды
странных то ли растений, то ли грибов,  то  ли  плодов  с  тремя  толстыми
мясистыми короткими ножками цвета  моркови  и  плоской,  слегка  волнистой
пятнистой шляпкой, похожей на подгоревший блин. Их прозвали "блинчиками" и
не трогали после  того,  как  доминошник  дядя  Вася  Чумаченко  попытался
выдернуть из лунки один "блинчик"  и  получил  чувствительную  оплеуху  из
пустоты. Впрочем, касториане,  как  про  себя  называл  неведомых  чужаков
Белецкий, без необходимости не наказывали забранный с Земли  "ограниченный
трудовой контингент" (это уже  по  определению  Петровича),  а,  напротив,
заботились о поддержании его в работоспособной форме. Все убедились в этом
после  случая  с  приемщицей  обуви  Екатериной  Михайловной,  которая  на
четвертый или пятый день пребывания в трудовом лагере  еле-еле  встала  по
утреннему гудку, скрученная приступом радикулита.  Кое-как  добравшись  до
двери  своего  жилища,  она  убедилась,  что  дверь   заперта.   Екатерина
Михайловна толкала дверь, стучала, кричала, но тщетно - сидящие за  столом
в зале не слышали ее. Потом женщина, испуганная тем, что  может  разделить
участь Жеки, обнаружила у своей постели тарелку с  "холодцом".  Сообразив,
что  "прогул"  ей  не   засчитают,   Екатерина   Михайловна   успокоилась,
позавтракала и подчинилась  невидимой  силе,  придавившей  ее  к  постели.
Невидимые мягкие руки гладили ее страдающую поясницу,  легкое  покалывание
сменялось волнами тепла, растекавшимися по всему телу, и в итоге, к обеду,
повеселевшая женщина, избавившись от боли, не вышла, а выпорхнула к  столу
и рассказала всем о пройденном ею курсе лечения.
     Подобным  же  образом  было  ликвидировано  осеннее  обострение  язвы
желудка у тощего бородатого мужичка лет сорока, которого знакомые называли
"Батей".
     После того, как пленники поняли, что, выполняя их желания, касториане
вместо каморок могут предоставить  им  любую  жилплощадь,  внутренний  вид
жилищ  совершенно  изменился.  За  входными  дверями  теперь   размещались
просторные многокомнатные квартиры  с  полным  набором  мебели,  коттеджи,
виллы и даже дворцы  с  десятками  залов,  фонтанов,  колонн,  с  висячими
садами, бассейнами, зеркалами, мраморными лестницами и ажурными  галереями
-  все  зависело  от  воображения  заказчика.  Рядом  с   этими   чудесами
архитектуры зеленели  полянки  или  простирались  парки,  текли  реки  или
тянулась  пустыня  с  египетскими  пирамидами  -  опять  же,  по   желанию
проживающих. И после обеда, и после ужина можно было сколько  душе  угодно
бродить по своим владениям и, если захочется, устроиться на  ночлег  не  в
своей квартире или дворце, а  где-нибудь  на  берегу  озера,  в  лесу,  на
скирде, в высокой степной траве... Даже уйдя очень далеко  от  жилища,  не
стоило тревожиться о том, что не успеешь вернуться к началу рабочего  дня:
сразу же  после  утреннего  гудка  рядом  с  жильцом  из  легкого  облачка
возникала дверь - единственное, что оставалось неизменным изнутри во  всех
бывших каморках, - ведущая в зал ангара с длинным  столом  для  совместной
трапезы. Кстати, выход из самого ангара тоже  стал  беспрепятственным,  не
закрытым  невидимой  прочной  стеной  силового  поля,  и  желающие   могли
прогуляться   вдоль   подрастающих   "блинчиков"   под   неизменно   серым
беспросветным чужим небом.
     Изменились не только каморки. Неведомые исполнители желаний сработали
и одежду по вкусу заказчиков. Куда там "Бурда-моден", куда там  всем  этим
Карденам вкупе с  Юдашкиными!  К  обеду  выходили  в  самых  разнообразных
нарядах, хотя  для  работы  одевались  поскромнее  -  не  очень-то  удобно
возиться у лунок в длинном полупрозрачном платье  или  замшевых  брюках  в
обтяжку и ежеминутно  откидывать  узкий  серебристый  галстук...  Наиболее
приемлемой для работы оставалась выданная  "спецодежда",  но  ее  надевать
перестали.
     В послеобеденное время  ходили  друг  к  другу  в  гости,  гуляли  по
потусторонним окрестностям жилищ, играли в возникшие по мановению все  той
же волшебной палочки карты, домино  и  шахматы,  рассказывали  анекдоты  и
вспоминали разные забавные и не очень  забавные  истории  сексуального,  в
основном, характера. Мужики обрывали с деревьев листья, сушили  и  крутили
самокрутки.  Обсуждали  возможность  переработки  "холодца"  на   самогон.
Поблескивая глазами, жадно  глядели  на  женщин;  женщин  среди  пленников
оказалось большинство, можно было выбирать. Женщины демонстрировали наряды
и косметику, похохатывали над анекдотами, вязали, тоже играли в  карты  и,
проиграв в "дурака",  лезли  под  стол  и  кукарекали  под  общий  восторг
окружающих. В мужских  компаниях  с  подмигиваньем  и  ухмылочками  велись
разговоры о том, какую пришлось уламывать, а  какую  нет,  и  сколько  раз
дала, и  сколько  раз  взяла,  и  сколько  раз  кто  смог,  и  какие  позы
перепробовали. Остроносая  торговка  Валентина  оказалась,  судя  по  этим
рассказам, настоящей сексуальной  разбойницей,  наконец-то  нашедшей  свое
призвание и раскрывшей свой талант в многочисленном мужском окружении.  Ее
трехэтажный коттедж с зеркальными комнатами мужики называли "секс-клуб "На
Валюхе", однако саму  хозяйку  прилюдно  величали  уважительно  "Валентина
Санна" и не позволяли себе в ее присутствии никаких насчет нее шуточек...
     Белецкий поначалу тоже  ходил,  смотрел  и  слушал.  Но  очень  скоро
почувствовал тошноту. Тошноту не физическую, а  какую-то  другую,  но  еще
более неприятную. "Это Психее моей дурно сделалось", - сказал  он  себе  и
уединился в своей скромной двухкомнатной квартире  с  видом  на  березовую
рощу, а иногда, по настроению и желанию -  на  речную  долину,  окруженную
сосновым лесом. С этой вертлявой речушкой с грозным  именем  Тьма,  быстро
бегущей  среди  некошенных  лугов,  были  связаны  у  него   самые   яркие
впечатления безоблачной пионерской  юности.  Самое  яркое  и  неповторимое
всегда бывает в  детстве  и  юности,  и  там  и  остается  навсегда,  лишь
временами оживая щемящими горько-сладкими воспоминаниями..
     Он запирал дверь на замок, садился в кресло или за  письменный  стол,
размышлял, стучал на пишущей машинке,  гулял  по  березовой  роще,  вдыхая
полузабытые, но, оказывается, сохранившиеся где-то в глубине  души  запахи
детства.  Нынешнее  его  положение,  дающее  много   свободного   времени,
отсутствие обычной журналистской спешки и кучи всяких важных  и  не  очень
важных повседневных дел, проблем и забот давало очень редкую  в  обыденной
суматошной жизни возможность просто посидеть  и  подумать,  погрузиться  в
себя, что-то осмыслить, что-то выразить на бумаге.  Ему  были  неинтересны
карты, домино и шахматы. Десять лет назад, в студенческие годы, он записал
в своем дневнике: "В небесном воинстве  своя  градация:  от  Серафимов  до
Престолов, от Господств до Властей, от Начал  до  Ангелов.  Мне,  конечно,
никогда не подняться до ангельских высот, но я никогда не буду и тем,  что
зовется "райя". Я не на небе и не на земле, я  где-то  между  ними,  хотя,
вероятно, все-таки ближе к земле, чем к небу... И все-таки выше  тех,  кто
на земле!" С годами чрезмерная самовлюбленность исчезла, но что-то все  же
осталось. И журналистом он себя считал не из самых последних.
     Подташнивало его и от постоянных разговоров "про баб" со  смакованием
подробностей. Он не был ханжой, но считал, что есть  вещи,  о  которых  не
стоит распространяться. А сексуальные  эти  разговоры  повторялись  каждый
день. Мужики, лишенные привычных пивбаров, самогона в гараже и  телевизора
с политическими  новостями,  вели  их  азартно,  взахлеб,  с  шуточками  и
прибауточками - и не было другой темы для обсуждения.
     Вышло так, что повальная "сексуализация" умов повлияла и на изменение
его отношений с Анной. Хотя он и старался всячески привлечь  ее  внимание,
движимый скорее не  чувством,  а  азартом  ("комплексом  Дон  Жуана",  как
характеризовал для себя это качество сам Виктор), девушка не  проявляла  к
нему особенного интереса, хотя и поддерживала беседу и не отказывалась  от
его общества. Конечно,  разница  в  восемь-девять  лет  в  таком  возрасте
кажется большой, говорил себе Белецкий,  но  попыток  своих  не  оставлял,
увлеченный этой игрой. И все-таки он  не  ставил  себя  на  одну  доску  с
остальными мужиками,  хотя  прекрасно  понимал,  что  доска-то  такая  же,
только, может быть, более гладко оструганная...
     А отношение  к  нему  Анны  изменилось  после  одной  из  поездок  на
платформе. Он, как всегда, стоял рядом с ней у борта, негромко рассказывая
какую-то историю, которых у любого журналиста в  избытке.  Анна  рассеянно
смотрела на тянущиеся за бортом ряды подросших и  окрепших  "блинчиков"  и
слегка улыбалась не очень  веселой  улыбкой.  Внезапно  в  ним  повернулся
парень с жирными, словно вымазанными маслом волосами и  заведенной  здесь,
на сельхозработах, жидкой бороденкой. Одет был парень  в  салатного  цвета
куртку со множеством  карманов  и  карманчиков,  закрытых  на  "молнии"  и
кнопки, широкие синие шаровары "а-ля запорожский  казак",  на  ногах  имел
добротные кроссовки из телевизионной рекламы фирмы "Рибок",  а  на  шее  -
разноцветный  узкий  ошейник,  явно  связанный  кем-то  из  женской  части
"ограниченного трудового контингента". Раза два или три видел его Белецкий
в той, прежней жизни, у винного отдела гастронома да у бочки с пивом,  что
все лето проторчала на пустыре, а уже здесь услышал, что парня называют то
"Киней", то "Халявщиком".
     - Слышь, чувак, - сказал Киня-Халавщик, обращаясь к Виктору, но глядя
при этом на задумчивую Анну, - ты вот эти разговоры разговариваешь  каждый
день, ты уже достал своими разговорами, слышь? Ну че ты  к  солнешке  этой
привязался со своими разговорами? Ты че, радио, что ли, или телевизор?  Ну
че ты ей вкручиваешь, дядя? Небось, жинке такое  не  вкручиваешь,  небось,
жинку-то так не достаешь.
     Белецкий никогда не отличался хорошей реакцией. Он относился к  числу
представителей того самого "остроумия на лестнице",  когда  удачный  ответ
приходит в голову слишком  поздно.  Не  на  месте  события,  а  именно  на
лестнице, когда уходишь без слов, а в пространстве между пятым и четвертым
этажом тебя вдруг осеняет - но поздно уже вернуться  и  отбрить  обидчика,
потому что дорога ложка к обеду и дорого слово к месту; а  возвращаться  и
метко отвечать - бессмысленно, потому что там, в компании,  уже  забыли  о
том, что говорилось пять минут назад.
     Пока  Белецкий  соображал,  что  ответить,   Киня-Халявщик   нехорошо
ухмыльнулся и добавил:
     - Ты или  займись  девушкой  по-серьезному,  а  не  разговорами,  или
отвали, дай другим заняться. Такой товарец пропадает!
     Больше он сказать ничего не  успел,  потому  что  после  неожиданного
удара Белецкого отшатнулся к борту и свалился с платформы,  зацепив  ногой
громко захрустевший "блинчик". Платформа тут же  остановилась  и  Халявщик
забрался обратно, громко обещая расправиться с  Белецким,  но  его  быстро
утихомирили.
     - Получил - и поделом тебе, поделом! - затараторила  бойкая  женщина,
стоящая рядом с испуганной Анной. - Чего к людям пристаешь? Совсем совесть
потерял!
     Ее  поддержали  другие,  Петрович   призвал   соблюдать   дисциплину,
широкоплечий бородач посоветовал Кине не лезть не в свое  дело  -  и  Киня
умерил свой пыл,  хотя  и  пробурчал  что-то  насчет  того,  что  обломает
Белецкому рога.
     Инцидент не получил никакого продолжения, но  Анна  теперь  старалась
проводить время в обществе Белецкого, полагая,  наверное,  что  он  сможет
защитить ее от приставаний.
     Вот так и вышло, что в своей березовой роще  Виктор  все  чаще  бывал
вместе с Анной. Временами и он заходил к ней в гости, и они  гуляли  возле
ее дома, который стоял рядом  с  песчаным  пляжем,  полукольцом  огибающим
морскую бухту со спокойной прозрачной водой...



                                    8

     Солнце уже скрылось за лесом, в наступивших  сумерках  белели  стволы
берез.
     - Как здесь тихо, - задумчиво сказала Анна. - Закат  погас  -  и  все
замерло.
     - Я сижу один. Закат погас... - медленно начал Белецкий.  -  В  дверь
души стучатся в поздний час  путники,  окутанные  тьмой:  неосуществленные
надежды с болью возвращаются домой...
     - Ух ты! - Анна посмотрела на него с уважением. - Сам сочинил?
     Белецкий засмеялся.
     - Нет, что ты, это до меня сочинили. Тагор.
     - Тагор... - Девушка пожевала травинку. - Что-то,  кажется,  слышала.
Из древних, да?
     - Да уж не так, чтобы из очень...  -  Белецкий  вздохнул.  Анна  была
представительницей  нового  поколения,  которое  выбирало  не  Тагора,   а
"Пепси". - Впрочем, я тоже что-то такое пытался изобразить в молодые годы.
-  (Не  мог  он  удержаться  от  желания  слегка  распустить  перья  перед
девчонкой, пусть даже и не без иронии над собой.)  -  Помню,  закату  тоже
уделял внимание. "В небе закат догорал...  Молча  поля  засыпали...  Птицы
ночные летали... м-м... Грустный мотив  умирал...  Шел,  одинок  и  устал,
музыку слушал печали... Мглою окутались дали - смерть начала  карнавал..."
И так далее, строф десятка полтора, не меньше.  -  Белецкий  на  некоторое
время погрузился в воспоминания и  вдруг  встрепенулся.  -  Между  прочим,
сейчас вот вспомнил несколько  своих  строк,  тоже  давних,  и,  по-моему,
вполне могу потягаться с Нострадамусом. Вот, послушай: "И возникнут у края
- В  урочный  час.  Пусть  забирают  -  Нас"...  Как  тебе?  Чем  тебе  не
пророчество? Край - это  ведь  та  самая  окраина  городская,  откуда  нас
умыкнули.
     - Господи! - Анна поежилась. - Нашелся Нострадамус на наши головы. Ну
скажи, Витя, ну что они такие, ну сколько это еще  будет  продолжаться?  -
Голос ее задрожал. - Почему они нам ничего не объясняют?
     Белецкий осторожно положил одну руку ей на плечо, другой нежно провел
по светлым волосам, по щеке, вытер мокрые ресницы девушки.
     - Возможно, еще объяснят. Хотя мое мнение такое, что никто нам ничего
объяснять не будет. И так ведь все понятно: они создают  нам  условия  для
приятной жизни, а  мы  работаем.  Ты  -  мне,  я  -  тебе.  Взаимовыгодное
сотрудничество. И длится оно будет, естественно, по мере необходимости.
     - Когда же эта мера необходимости закончится, Витя?
     Белецкий пожал плечами.
     - Знать нам это не дано. Или им  наплевать  на  наши  переживания  по
этому поводу - тебя ведь не волновали бы  чувства  твоей  лошади,  которая
пашет от зари до зари у тебя на поле и не знает,  когда  это  кончится,  и
кончится ли вообще?.  Или  нас  вполне  осознанно  и  умышленно  держат  в
неведении. Возможно, находясь именно в состоянии  неведения,  мы  наиболее
эффективно воздействуем на "блинчики".  А  если  будем  знать,  что  скоро
домой, то эффект пропадет: "блинчики"  будут  уже  не  те.  Потеряют  свои
вкусовые качества.
     - Так они что, едят их, что ли?
     - Это я для примера, Анечка. Бог его знает, что они  с  ними  делают:
может быть, едят; может быть, сушат, толкут и употребляют как средство для
травли тараканов. Или как приворотное зелье. Или  варят  и  делают  губную
помаду. Или в нос закапывают при насморке да приговаривают: "Матерь Божья,
заступница, сними с меня сухоты и грызоты, с легких, с печени,  с  сердца,
из-под сердца, с белых рук, с белых ног". В общем, гадать бесполезно, ясно
одно: для наших работодателей это нужный продукт, и  мы  им  чем-то  очень
подходим для его получения. Вот они и стараются, обеспечивают все  условия
для нормального быта и отдыха. - Белецкий похлопал ладонью  по  березовому
стволу, на котором сидел рядом с девушкой. - Прямо как  хороший  профсоюз.
Ну разве мог я предположить, что вновь  попаду  когда-нибудь  в  березовую
рощу детства? Она ведь теперь изменилась, многое там изменилось  -  был  я
там лет семь назад, хотя знал: никогда не надо  возвращаться,  потому  что
вернешься уже не туда...
     Лес на горизонте слился с потемневшим  небом,  над  верхушками  берез
проступили слабые звезды. Анна опять зябко передернула плечами, хотя вечер
был по-летнему теплый, прижалась к Белецкому.
     - Не понимаю, откуда это все здесь появилось, Витя? Твои березы,  мое
море, розовый сад у Клавы Марченко... Как  они  все  это  сделали,  откуда
места столько набрали в нашем сарае?
     - Миры можно из воздуха творить, было бы только  умение.  И  желание,
конечно. В каждой песчинке может находиться целая Вселенная, а то  и  две.
Материала для сотворения сколько угодно - надо лишь уметь его  обработать.
Они умеют, как видишь. Ну, а  насчет  места  в  сарае...  Представь  себе,
например, развернутую газету. Нашу  "Вечернюю".  Или  "Диалог".  Она  ведь
больше, чем, скажем, поллитровая банка? А вот если  ее  сложить  аккуратно
или скомкать - так ведь она же влезет в банку, согласна?
     - Ты прямо как наш Дед, - помолчав, сказала Анна. - Был у  нас  такой
преподаватель. Всегда все растолковывал, и с таким видом, будто только ему
одному и известна истина. Будто он сам, как Господь, эту истину сотворил и
ничего другого быть не может.
     - Ну почему  же...  -  Белецкий  несколько  смутился.  Выдернули  ему
несколько перышек, ничего не скажешь. - Я вовсе не претендую  на  открытие
истины. Всего лишь предполагаю, стараюсь как-то объяснить...  Может  быть,
истина вовсе в другом месте находится. В противоположном  направлении.  На
другой стороне. Может быть, мы вообще здесь не для того, чтобы  "блинчики"
выращивать да в карты резаться. Цель у  них,  у  умыкателей  наших  совсем
другой может оказаться.
     - Какой другой? - Анна слегка вздрогнула. - Что ты выдумываешь?
     - А вот какой: знаешь, что такое сепаратор?
     - Н-ну, штуковина такая для молока. Отделяет что-то там... Сепаратный
мир...
     -  Умница.  По  латыни  -  "отделитель".   Аппарат   для   разделения
разнородных компонентов. Вот они, касториане, и поместили нас в сепаратор,
дабы отделить зерна от плевел, агнцев от козлищ и тому подобное.  Попросту
говоря, процеживают нас сквозь ситечко, смотрят, кто есть ху, как Горбачев
говаривал. Кто чего достоин. А потом тех, кто действительно гомо сапиенсом
себя показал, переселят в какой-нибудь прелестнейший мир, дадут  еще  одну
жизнь и начнут посвящать в тайны Вселенной.  А  остальных  -  в  истопники
навечно, подкидывать уголек в недра звезд. Вот тебе и еще одна истина.
     Девушка дернула плечом, сбросив  его  руку,  отодвинулась  и  холодно
сказала:
     - Себя ты, конечно, к гомо сапиенсам причисляешь.  А  остальных  -  к
быдлу неразумному и непросвещенному.
     - При чем здесь я, Аннушка-голубушка? - Белецкий вновь привлек  ее  к
себе. - Это я просто к примеру, насчет истины. Не дано нам  найти  истину,
не дано узнать цель чужаков этих касторианских, если они сами  нам  ее  не
поведают. Предположений можно строить сколько угодно, и  какое-то  из  них
даже может быть правильным. Только вот какое?.. Не помню, кто  из  древних
говорил... по-моему, Секст Эмпирик...
     - О! Все красуешься, гомо сапиенс, - язвительно прервала его Анна, но
второй попытки отстраниться не сделала.
     - Да нет, ты послушай, мысль хорошая. Представьте себе, говорит Секст
Эмпирик, что где-то есть дом, в котором  находится  много  золота.  И  вот
десяток воров пробираются туда ночью и ищет в потемках. Каждый что-то  там
нашел и думает, что нашел именно золото, но  точно  не  знает,  даже  если
держит в руках действительно золото. Вот так же и мудрецы  ищут  истину  в
мире - даже если кто-то из них ее и нашел, то не знает - истина ли это или
нет. Хорошо сказано, а?
     - Гомо сапиенс! - вновь съехидничала Анна,  но  Белецкий  не  обратил
внимания на реплику, погрузившись в свои мысли.
     - Их цели нам неведомы, - медленно продолжал он, глядя на  звезды.  -
Нам и свои-то цели неведомы, вот ведь беда какая. Идем куда-то, а  куда?..
зачем?.. сами ли идем?.. по чьему-то  велению-хотению?..  Опять  же,  один
мудрый человек, Лейбниц, вот что сказал: "если бы стрелка компаса обладала
сознанием, она бы считала свободным свое отклонение к северу".  Или,  если
хочешь, Спиноза: "обладай летящий камень сознанием, он вообразил  бы,  что
летит по собственному хотению"... Вот так,  возможно,  и  с  нами  обстоит
дело: вылезли из  пещер,  заполонили  всю  планету,  загадили,  обзавелись
всякими  техническими  побрякушками,  на  звезды  посматриваем,   спутники
запускаем и думаем, что живем сами по себе, как сами хотим и желаем. А  на
самом-то деле, возможно, кто-то или что-то нас ведет, направляет,  называй
ты его хоть Богом, хоть Космическим  Разумом...  Тянет  нас  куда-то,  как
стрелку компаса. Куда? Ты ведь только посмотри, что делается: механизация,
автоматизация, роботизация, компьютеризация - пусть  пока  в  младенческом
состоянии,  но  в  перспективе  абсолютная...  Тенденция  определенная   и
устойчивая.  Что  дальше?  Чем  заниматься,  когда  ничем  не  надо  будет
заниматься? Всеобщая праздность, сибаритство - и в итоге вымирание.  Смена
караула. Человеческая цивилизация  почила  в  бозе,  цивилизация  машинная
осталась.  Может  быть,  эти  касториане  и  есть  цивилизация   машинного
уровня... Но опять же - где цель? В чем смысл? Смена уровней, долгий  путь
перевоплощений - на пути к вселенскому единству, к слиянию  с  этим  самым
Высшим Разумом? Или никакой цели и вовсе  не  существует?  Представь,  что
есть некий абсолютно равнодушный ко  всему  застывший  космический  океан.
Иногда то тут, то там пролетает над  ним  ветерок  -  и  кое-где  на  воде
появляется рябь. Появится - и исчезнет без следа.  Вот  эта  рябь  и  есть
миры, в которых существует жизнь. Возникла, породила разум,  разрослась  в
цивилизацию - у нас, на Марсе, в Туманности Андромеды,  неважно  где  -  и
исчезла без всяких последствий.  И  вновь  поверхность  океана  гладкая  и
спокойная. До следующего дуновения... Понимаешь, Аннушка-голубушка?
     - А? - Девушка вздрогнула, огляделась и сладко потянулась всем телом.
- О-ох, усыпил ты меня своими разговорами. Это пан  Кравцов  у  нас  любил
пофилософствовать: подопрет рукой подбородок, уставится поверх наших голов
и бубнит, а мы с девчонками выкройки рассматриваем,  а  ребята  в  "балду"
играют. - Она погладила Виктора по руке. - Ты вот рассуждал о чем-то  там,
а мне приснилось, как я в магазине толкаюсь. Хорошо, что  здесь  магазинов
нет...
     Девушка потерлась щекой о его плечо, и он мысленно плюнул на все свои
рассуждения и обнял ее,  со  сладостным  возбуждением  ощутив  под  тонкой
тканью платья молодое упругое тело.
     ...Она не сопротивлялась, когда он раздевал ее на траве под  березами
и звездами. Она часто дышала, и груди ее были горячими и нежными,  и  губы
ее тоже были горячими и нежными, и он прорвался в нее как  поток,  рушащий
плотину, как ветер, распахивающий окно - и закачались березы, и закачались
звезды, и содрогался в едином ритме весь странный ночной мир вокруг...
     ...Все было хорошо, все было чертовски  хорошо,  и  не  было  никаких
проблем, и день грядущий не  нес  никаких  забот,  не  нужно  было  никуда
спешить,  задыхаться  в  переполненном  автобусе,  созерцать  опостылевшие
телевизионные маски, выслушивать серые слова и что-то говорить самому. Все
было хорошо...



                                    9

     Утром обнаружилось, что "блинчики"  изменились.  Они  оплыли,  словно
растаявшее на горячем блюдце мороженое, осели, лишившись толстых морковных
ножек, и  превратились  в  невысокие  желеобразные  холмики,  сохранив  от
прежнего вида только свою пятнистость.
     - Процесс опять пошел, -  прокомментировал  заядлый  доминошник  Коля
Таран и плюнул с платформы на  претерпевшие  очередную  метаморфозу  плоды
трудов "ограниченного контингента". - Скоро жабы оттуда  полезут  с  во-от
такенными жлебальниками и начнут нами закусывать.
     - Не мели, Мыкола! - зычно одернул его Петрович. - Никаких жаб тут  и
в помине нет и не будет. Работай себе да лупи по столу костяшками, дуплись
на оба конца - и все дела. И не разводи тут нездоровые настроения.
     Петрович, судя  по  его  высказываниям,  давно  сдал  в  архив  планы
проведения рекогносцировки и разработки вариантов избавления  от  плена  с
определением  направления  главных  ударов.  Петрович  оказался   отменным
картежником, знатоком огромного количества анекдотов и  историй  из  жизни
военнослужащих. Он пел под гитару (в его доме оказалась гитара), занимался
(и, кажется, небезуспешно) "амурными" делами и сожалел лишь о том, что нет
рядом бывших армейских приятелей-сослуживцев.
     А  вообще  пленники  постепенно  разбились  на   отдельные   группки,
согласно, так сказать, своим склонностям и интересам, и потихоньку  начали
возникать даже новые семейные пары... Это дало повод к незлобивым шуточкам
типа: "Ох, Людмила, забросят тебя домой, твой-то тебе ноги повыдергивает!"
- или:  "Смотри,  Анатольевич,  жинка  тебе  достоинство  укоротит,  когда
вернешься, а Любаше глаза повынимает", - и прочим в том же духе.
     Выгрузились, разошлись по бороздам, не обращая уже никакого  внимания
на  Кубоголового,  воспринимая  его  просто   как   деталь   однообразного
незатейливого пейзажа. Белецкий работал, производя заученные движения,  он
свыкся с ролью автомата и  не  думал  о  том,  что  делает:  руки  и  ноги
справлялись с  работой  без  участия  сознания.  Рядом,  справа  и  слева,
выполняли производственные задачи десятки таких  же  автоматов,  одетых  и
обутых кто во что возжелал, накормленных, поправивших здоровье, сексуально
удовлетворенных, беззаботных и предвкушающих близкий приятный традиционный
отдых.
     Белецкий изредка обменивался улыбками с работающей рядом  Анной  и  с
трудом подавлял  приливы  желания,  с  замиранием  сердца  вспоминая  ночь
прошедшую и, распаляя воображение, рисуя ночь будущую. Много, много ночей!
     Это ведь вовсе не измена, говорил он  себе,  это  просто  действия  с
учетом сложившейся ситуации. Действия, наиболее соответствующие  ситуации.
Кто знает, сколько еще предстоит здесь пробыть? Может быть, всю оставшуюся
жизнь... А потребности-то требуют удовлетворения...
     Потребности... Когда-то, довольно давно, в незабывшемся еще  прошлом,
людей вели тернистым,  но  верным  путем  в  светлое  будущее,  к  сияющим
вершинам  коммунизма.  Да-да,  Белецкий  хорошо  помнил  прочитанные   или
услышанные в детстве восхитительные торжественные слова: "сияющие  вершины
коммунизма". Прекрасные вершины были именно тем местом, где каждый  отдаст
"по способностям" и воздастся ему "по потребностям".
     И вот, выходит - дошли? Пусть не сами дошли, пусть их  насильно  сюда
затащили - но они достигли сияющих вершин. И способности  используются,  и
потребности удовлетворяются.
     Вообще идея коммунизма,  как  общества,  которое  воплотило  бы  этот
принцип использования и удовлетворения, была Белецкому весьма  симпатична.
Пусть даже это общество зовется не коммунистическим, поскольку само  слово
"коммунизм"  считается  нынче   чуть   ли   не   матерным;   пусть   будет
постиндустриализм, пусть будет неокапитализм или  что-либо  другое.  Не  в
названии дело. Дело - в воплощении принципа. От каждого -  то.  Каждому  -
это. Основа. Фундамент. Краеугольный камень.
     Так вот они - сияющие вершины? Вот он - блаженный край  мечты?  Здесь
ведь лучше, чем там, у звезды по имени Солнце,  в  озабоченном  проблемами
городе  озабоченной  проблемами  страны?   Вот   они,   счастливые   люди,
попавшие-таки на седьмое небо и обретшие,  наконец,  прекрасную  жизнь  на
надежной тверди сияющих  вершин.  Довольные.  Сытые.  Не  беспокоящиеся  о
завтрашнем дне. Каждому - по потребностям..
     "А ты доволен?" - спросил он себя. И ответил себе:  "Нет,  мне  этого
мало. Мне нужно что-то еще. Потому что я не такой, как  они.  "И  все-таки
выше тех, кто на земле!" Я не такой..."
     Анна наклонилась над лункой в двух метрах от него, он посмотрел на ее
обтянутые черными  брючками  ягодицы,  мысленно  сжал  их  руками  и  едва
удержался от желания броситься к ней, обхватить  сзади  и...  Она,  словно
почувствовав его неистовое желание, обернулась и, прищурившись, ласково  и
призывно посмотрела на него.
     ...Работу, как всегда,  закончили  в  срок,  придя  к  финишу  ровной
линией,  ноздря  в  ноздрю.  Сложили  инвентарь  и,   переговариваясь,   с
шуточками-прибауточками   направились   к   летающей   платформе,    минуя
Кубоголового как пустое место.  И  лишь  Толик-погребокопатель,  поотстав,
вдруг свернул к надзирателю.
     - Слышь, товарищ заведующий,  -  сказал  Толик,  остановившись  перед
белой фигурой и подобострастно глядя на нее снизу вверх. - Я с просьбой от
имени коллектива. - В голосе его звучали умоляющие нотки.
     Услышав проникновенный голос Толика, Белецкий, шедший вместе с  Анной
в числе последних, остановился, с любопытством ожидая  продолжения.  Лично
он никаких просьб к Кубоголовому не имел и никаких  полномочий  Толику  не
давал. Может быть, состоялось какое-нибудь закрытое собрание членов  клуба
"На Валюхе"?
     - Вот вы нас  тут  обслуживаете,  обеспечиваете  всем  необходимым  -
спасибо вам от меня и от коллектива, опять  же,  -  сладкоголосо  зажурчал
Толик,  демонстрируя  обнаружившиеся  вдруг  запасы  красноречия.  -   Все
нормально, жаловаться  не  на  что.  О  здоровье  заботитесь,  о  печенках
наших-селезенках. Курева нам  не  даете,  мы  уж  сами  выкручиваемся.  Ни
винишка нам не предоставляете, ни другого  алкоголя,  потому  что  вредно,
понимаем. И не просим. - Челобитчик  сделал  вполне  театральную  паузу  и
трагическим голосом воззвал к Кубоголовому, добравшись, наконец,  до  того
главного, ради чего и произносилась речь: - Но хоть пива-то вы можете  нам
дать?  Не  самогоняры  -  пива!  Оно  же  полезное,  его  же  даже   врачи
рекомендуют. Хотя бы по кружечке после работы, а? От имени коллектива,  не
от себя же лично. Правильно, мужики? - обернулся он к платформе.
     "Правильно,  правильно!"  -  раздались  голоса  из   гущи   трудового
контингента, с интересом слушающего новоявленного полпреда.
     "Что же это за сияющие вершины такие, если хочешь пива - а его  нет?"
- подумал Белецкий и, подмигнув Анне, тоже крикнул:
     - Одобряем!
     - В общем, просим пивка, хотя бы к обеду,  хотя  бы  по  кружечке,  -
завершил свое обращение Толик, вытер пот со лба и выжидающе  посмотрел  на
Кубоголового, словно тот прямо сейчас  должен  был  извлечь  из-под  своих
одежд желтую цистерну с вожделенным напитком.
     Кубоголовый как всегда остался бесстрастным,  и  Толик,  потоптавшись
немного, пошел к платформе.
     - Как ты думаешь, дадут? - спросила Анна. - Я бы тоже не  отказалась.
Мы с девчонками в общежитии  пили  иногда,  мальчики  нам  красивые  такие
баночки приносили. "Стэффл", что ли.
     - Кто его знает? - ответил Белецкий. - Пейте  пиво  пенное...  Хорошо
бы, если бы прислушались к мнению коллектива. С их  стороны  будет  просто
некрасиво и, я бы сказал, неправильно не прислушаться к мнению трудящихся.
     - Ох и язвочка же ты, Витюша, - нежно сказала Анна и ущипнула его  за
локоть.
     Спустя некоторое время, подходя к привычно сервированному  столу,  на
котором  никакого  пива  не  наблюдалось,  Белецкий  получил   возможность
ответить девушке.
     - Язвочка - не язвочка, а  все-таки  очень  далеки  они  от  запросов
народа. Пива им для народа жалко.
     - Может, они просто его делать не умеют? - предположила девушка.
     - Гады, - удрученно сказал Толик, обводя взглядом стол. - Кровь  нашу
пьют за спасибо. Ну ни хрена понять не могут, дятлы раздолбанные!
     - Глас народа - глас божий. - Белецкий назидательно поднял  палец.  -
Не внемлющего гласу Божьему ждет  возмездие.  По-моему,  касториане  очень
рискуют.
     А вернувшись в  свое  жилище  переодеться  и  немного  поработать  за
письменным столом перед визитом  к  Анне,  он  обнаружил,  что  касториане
вняли-таки гласу.  На  прикроватной  тумбочке  в  спальне  стояла  обычная
поллитровая  темно-зеленая  бутылка  со  знакомой  этикеткой.  Можно  было
подумать, что "Жигулевское" подвезли из ближайшего гастронома, если бы  не
одна деталь: горлышко было закупорено не стандартной жестяной  пробкой,  а
полупрозрачной белой пленкой.
     "Ну,  черти,  уважили,  -  думал  Белецкий,  сидя  на  кровати  и   с
удовольствием потягивая прохладный приятный напиток. - Сегодня пиво  дали,
а завтра что давать будут по просьбам трудящихся?.."
     ...Появление пива стало главным предметом разговоров за ужином. Толик
чувствовал себя героем, бурно радовался, шутил и тут же вместе  с  другими
мужиками устроил экспресс-опрос на предмет выявления чудиков, что  терпеть
не могут "Жигулевское" и готовы отдать его истинным любителям.
     - Живем, мужики! - радостно восклицал  Толик.  -  Сегодня  играем  на
пивко!
     - Надо еще телевизор у них попросить, - заявила Маша, супруга Валерия
Александровича. - Чтобы у всех желающих был телевизор, а то прозябаем, как
в Африке.
     "О, господи! -  подумал  Белецкий,  глядя  на  радостно  возбужденных
людей, уминающих "холодец". - Неужели и телевизоры обеспечат?"
     Сидящая рядом Анна прижалась к  нему  бедром  и  по  спине  Белецкого
забегали приятные мурашки. Письменный стол и машинка могли подождать - еще
будет время.
     - Надо поставить  вопрос  о  выходных,  -  басовито  гудел  сантехник
Аркадий. - Нужно требовать хотя бы один  выходной,  мы  же  не  нанимались
ежедневно вкалывать.
     - И чтобы картошечки с луком! - подхватил  кто-то  на  дальнем  конце
стола. - И еще вареников!
     - Огурцов маринованных...
     - "Сникерса"...
     - По две бутылки пива...
     - А мне мой "москвичок", по поляне погасать!
     "А ведь дадут, ей-Богу, дадут"...  Белецкий  не  знал,  откуда  вдруг
появилась у него такая уверенность, но что-то говорило ему: дадут. Каждому
- по потребностям.
     Возбужденный люд разбредался от стола, договариваясь  о  занятиях  на
вечер, группируясь  по  интересам,  насытившийся  и  беспечный.  Белецкого
легонько хлопнули по руке и он обернулся. Киня-Халявщик осклабился,  глядя
мимо него, на Анну. Рядом стояли еще трое парней.
     - Все солнышке зубы заговариваешь, журналист? Че ты девочку терзаешь?
     Белецкий взглянул на Анну, задавая немой вопрос.  И  Анна  поняла,  и
едва заметно кивнула, словно говоря: "можно".
     - Почему ты решил, что я ее терзаю? - спросил Белецкий, весело  глядя
на туповатое лицо Халявщика. - Мы вместе  терзаемся.  Вот  и  сейчас  идем
терзаться.
     Халявщик, судя по физиономии, слегка опешил, а потом растянул губы  в
улыбке и, кривляясь, поклонился.
     - Ну, поздравляю, наконец-то! - Он  развел  руками,  поворачиваясь  к
парням. - Пошли, ребята, нам здесь делать нечего.  Тут  уже  забито.  -  И
добавил, вновь адресуясь к Белецкому: - Так бы сразу и сказал.
     - Извините, мальчики, - кокетливо сказала Анна и взяла Белецкого  под
руку. - Нам пора.
     Ситуация разрядилась,  парни  отошли  и  все,  казалось,  разрешилось
наилучшим образом. Однако у Белецкого остался в  душе  неприятный  осадок,
словно он поступил как-то не так.
     ...Впрочем, осадок незаметно растворился, когда вновь, теперь уже  на
берегу тихой морской бухты, Белецкий начал ласкать  податливое  и  горячее
молодое женское тело...



                                    10

     Спал он плохо, беспокойно, то и дело просыпаясь от  непонятно  откуда
навалившейся духоты и с завистью прислушиваясь к ровному  дыханию  лежащей
рядом Анны. Обрывки снов мелькали словно  кадры  старого  кинематографа  -
какие-то незнакомые лица, странные здания, длинные  коридоры  и  лестницы,
ведущие неизвестно куда. Он бежал по коридорам, поднимался и спускался  по
лестницам, то ли спасаясь от  погони,  то  ли  догоняя  кого-то,  падал  в
темноту, просыпался и вновь, как в трясину, погружался в очередной сон.
     Вырвавшись из узкого коридора, он  вдруг  остановился,  почувствовав,
что впереди - невидимая преграда. Возникший ниоткуда Кубоголовый  медленно
подошел к нему и замер по другую  сторону  преграды.  И  Белецкий  впервые
услышал его голос, ровный, монотонный, негромкий, но отчетливый голос.
     "Пришло - время - возвращения".
     Кубоголовый  исчез,  и  тут  же  загудел   гудок,   не   обычный,   а
длинный-длинны-длинный гудок...
     Белецкий,  хватая  воздух  пересохшим  ртом,  вывалился  из  постели,
потянулся за джинсами, все еще не в состоянии отделить сон от  реальности.
За распахнутым окном дома Анны распростерлась под светлеющим небом невесть
из чего сотворенная морская гладь.
     - Ой, что это он сегодня?  -  Девушка  приподняла  голову,  испуганно
слушая гудок, и внезапно гудок умолк, оставив звенящую тишину. - Мне такое
сейчас приснилось... Будто он сказал, что нам пора возвращаться.
     - Значит - пора, - сказал Белецкий. - Наше время истекло.
     Открыв  дверь,  ведущую  из  жилища  Анны  в  "трапезную",   Белецкий
окончательно убедился, что наступила пора перемен. Длинный стол  исчез,  и
"трапезная" вновь, как когда-то давным-давно,  стала  аккуратной  станцией
метрополитена с белыми кафельными  стенами  и  белым  потолком.  На  месте
выхода опять  выросла  глухая  стена.  Люди  неуверенно,  словно  опасаясь
чего-то, появлялись из-за дверей и  останавливались,  обводя  беспокойными
взглядами зал, превратившийся в станцию отправления.
     - Слушай, журналист, тебе  ничего  такого  сейчас  не  приснилось?  -
Растрепанный со сна любитель  шахмат  Филлер  в  незастегнутой  рубашке  и
надетых задним карманом вперед  спортивных  брюках  часто  моргал,  словно
пытался удалить из глаза соринку.  -  А  то  мне,  понимаешь,  официальное
заявление сделали.
     - Мне тоже, - ответил Белецкий. - Полагаю, что каждому из нас сделали
такое заявление. Сейчас подведут итоги, вручат грамоты -  и  "прощай,  моя
голубка, до новых журавлей"...
     - Ты посмотри, Витя! - Анна дернула его за рукав. - Ты посмотри!
     Белецкий  обернулся.  У  той  стены,  где  раньше  был  выход  и  где
возвышался  в   назидание   всем   потенциальным   мятежникам   прозрачный
цилиндр-саркофаг с телом бедолаги Жеки, теперь никакого цилиндра не  было.
Всего минуту назад был - Белецкий видел его, выходя  в  зал,  -  а  теперь
пропал. А Жека ворочался на гладком полу, пытаясь подняться  -  как  будто
это было так сложно! - и до оцепеневших людей долетало:
     - Козлы недоделанные... Ну, козлы...
     -  Ожил!  -  ахнула   активистка   мессианского   общества   Жозефина
Грановская, упала на колени и перекрестилась. - Несокрушима  сила  Господа
нашего. Ожил, как Лазарь!
     "Лазарь",  наконец,  поднялся  и,  пошатываясь,  как  пьяный   и   не
переставая бормотать ругательства, направился к людям.
     - Они его не убивали,  они  его  просто  заморозили,  -  тихо  сказал
рыжеволосый Филлер. - А теперь отпустили. Значит, действительно - "прощай,
моя голубка"? Или пребывание наше здесь - бесовское наваждение, не  более?
Демоны играли нами...
     Белецкий  вздохнул  полной  грудью.  Господи,  неужели  -  свершится?
Неужели закончен срок и урожай соберут без них? Кто - сами касториане? Или
умыкнут кого-то из других миров, тех, кто  наиболее  пригоден  именно  для
уборки урожая? Неужели - все кончилось?
     А если и вправду - наваждение? Чем черт не шутит... Вот и пошутили  с
ними  черти,  напустили  бесовского  тумана,   прикинулись   инопланетными
пришельцами. Может быть, не зря священники  православные  втолковывают:  и
астрологи, и экстрасенсы, и полтергейст, и явление НЛО - все  от  дьявола,
все - проделки сатаны и слуг его?..
     Все кончилось...
     - Витюша, миленький, мне почему-то страшно! - Анна  схватила  его  за
руку, глядела круглыми зелеными глазами.
     Белецкий погладил ее по щеке.
     - Не бойся, Аннушка-голубушка. Тебе же ясно и понятно сказали...
     Он не окончил  фразу,  потому  что  в  конце  зала,  у  стены,  вдруг
заклубился туман, превращаясь в  знакомые  белые  фигуры  с  кубообразными
головами. Кубоголовые держали в руках  нечто,  напоминающее  луки,  как  и
тогда, давным-давно, в день вторжения.
     И взвился вдруг под высокий потолок пронзительный женский крик:
     - Не-ет! Не хочу! Не хочу наза-ад! Не хочу-у!..
     И  -  прорвалось.  Вновь  зашумели,  закричали,  заголосили,   словно
вернулись те давние минуты, первые минуты в этом зале, похожем на  станцию
метро.
     - Да что же это? Почему они опять решают за нас?..
     - Остановитесь, не надо!..
     - Не хочу-у!..
     - Милые, родные, не трогайте, оставьте меня здесь!..
     - Мы не твари неразумные, мы - люди! С нами надо считаться!..
     - Мы что, плохо работали? Я плохо работала, да? Не  забирайте  назад,
изверги... ой!.. то  есть  миленькие,  вы  же  можете...  Ну,  умоляю,  не
забирайте!
     - Коллектив просит, от имени коллектива... Мы еще вам пригодимся...
     - Прячьтесь от них, товарищи! Пусть попробуют поймать!..
     - Мужчины, вы мужчины или импотенты недоделанные? Отнимите у них  эти
палки!..
     - Оставьте меня зде-есь!..
     Атлет Жека, по-видимому, еще не совсем пришедший  в  себя,  оторопело
замер посредине зала, недоуменно глядя на неистовствующую толпу.
     Белецкий дернулся от неожиданной  боли.  Это  Анна,  не  помня  себя,
щипала его за руку и быстро-быстро твердила, упрашивая, умоляя:
     - ...не хочу-не хочу домой-не хочу-не хочу-не хочу домой...
     Он брезгливо отбросил ее руку, отступил  на  шаг.  Вот  он  -  предел
желаний человеческих?  Вот  они  -  люди?  Стадо...  Стадо,  допущенное  к
кормушке. И нет больше никаких желаний, и никто не хочет  назад...  Готовы
остаться здесь навсегда, здесь, на сияющих вершинах...
     Он презирал их, ему было стыдно за них перед этими кубоголовыми,  так
и не сделавшими еще ни одного движения.
     "Я не на небе и не на земле, но все-таки  выше  тех,  кто  на  земле.
Выше!"
     Внезапно  ему  стало  очень  плохо  и  тоскливо.  "Ну  сколько  можно
притворяться и лгать самому себе? - спросило его второе "я",  притаившееся
в черной глубине. - Они - стадо... А ты, Ты действительно  хочешь  чего-то
еще или тоже не прочь... на сияющих вершинах?.."
     Анна  вновь  вцепилась  в   него   обеими   руками,   повторяя   свою
скороговорку-молитву. Толпа  кричала,  причитала,  всхлипывала,  вздыхала,
умоляла...
     "Не стадо, нет. Просто - люди. Человеки. Земные человеки..."
     А небо?
     "Небо - для птиц", - ответил ему кто-то.
     Кубоголовые   по-прежнему   стояли   неподвижной   шеренгой,   словно
недоумевали, словно колебались, словно не решались взяться за дело.
     "Оставьте нас здесь!" - разноголосо кричала толпа.