Филип Х. Фармер. Т
Рассказы

Только во вторник.
ПОДНЯТЬ ПАРУСА!
ПАССАЖИРЫ С ПУРПУРНОЙ КАРТОЧКОЙ
И В ТОРГАШЕСТВЕ ПРИСУТСТВУЕТ ОТТЕНОК БЛАГОРОДСТВА
НЕСКОЛЬКО МИЛЬ
ОТНОШЕНИЯ



Филип Х. Фармер. Только во вторник.
перевод с англ. - А. Невструев.
Philip Jose Farmer. ?

                               Филип ФАРМЕР

                            ТОЛЬКО ВО ВТОРНИК




     Том Пим часто думал, как  выглядит  жизнь  в  другие  дни  недели,  -
впрочем,  об  этом  задумывался  почти   каждый,   имевший   хоть   чуточку
воображения; имелись  даже  специальные  телепрограммы,  посвященные  этой
проблеме. Том сам принимал участие в двух таких программах, но всерьез  не
собирался уходить из своего мира. Пока однажды не сгорел его дом.
     Это произошло в последний, восьмой день весны. Проснувшись, он увидел
сквозь дверь пепел и пожарных. Мужчина в асбестовом комбинезоне махнул ему
рукой, чтобы не выходил, а  минут  через  пятнадцать  другой  мужчина  дал
понять, что опасность миновала. Том нажал кнопку,  и  дверь  распахнулась.
Выйдя, он сразу оказался по  щиколотку  в  пепле,  еще  теплом  под  слоем
залитых водой головешек.
     Можно было не спрашивать, что случилось, и все же он задал вопрос.
     - Наверное, замыкание, но точно не  известно,  пожар  вспыхнул  сразу
после полуночи,  после  окончания  работы  команды  понедельника  и  перед
заступлением нашей.
     Наверное, странно быть пожарным или полицейским, подумал Том.  У  них
были разные часы службы, хотя полночь являлась границей и для тех,  и  для
других.
     Тем временем другие стали  выходить  из  своих  сомнамбулаторов,  или
"гробов", как  их  обычно  называли,  так  что  занятыми  остались  только
шестьдесят.
     Работа начиналась в восемь, и они позавтракали в подсобном помещении.
Том спросил одного из операторов, знает ли тот  о  какой-нибудь  квартире.
Конечно, ему ее и так выделят, но кто знает, хорошую ли.
     Оператор рассказал об одном доме, кварталах в шести от  его прежнего.
Там умер гример, и, насколько он знал, место после него было еще свободно.
Том,  в  данную  минуту  свободный,  позвонил  немедленно,  но  секретарша
сказала, что контора откроется только в десять. Она была очень красива - с
красными волосами,  турмалиновыми  глазами  и  необычайно  обольстительным
голосом - и произвела бы на Тома более сильное впечатление, если бы он  ее
не знал. Девушка играла эпизодические роли в двух его  программах,  и  Том
знал, что этот чарующий голос ей не принадлежит. Впрочем, как и цвет глаз.
     В полдень он позвонил вторично. После  десятиминутного  ожидания  его
соединили, и Том попросил миссис Белфилд, чтобы она от его  имени  сделала
запрос. Миссис Белфилд отругала его, что не позвонил раньше -  как  знать,
успеет ли она сделать что-то сегодня? Том попытался объяснить ей, в  каком
положении оказался, но вскоре сдался. Ох уж  эти  бюрократы!  На  ночь  он
пошел  в  общественное  помещение,  где  с  помощью   индуктивных   полей,
ускорявших сон, проспал необходимые четыре часа,  после  чего проснулся  и
вошел в вертикальный цилиндр из этерния. Секунд десять он  смотрел  сквозь
дверь на другие цилиндры  с  неподвижными  фигурами  внутри,  потом  нажал
кнопку. Пятнадцать секунд спустя сознание покинуло его.
     Еще три ночи ему  пришлось  провести  в  общественном  сомнамбуларии.
Прошли три дня осени, осталось еще пять.  Впрочем,  в  Калифорнии  это  не
имело особого значения. В Чикаго, где он некогда жил, зима походила на белое
одеяло, выбиваемое безумцем, весна была взрывом  зелени,  лето  -  лавиной
света и горячего дыхания, а осень - котелком  клоуна,  одетого  в  пестрый
костюм.
     На четвертый день пришло извещение: можно перебираться в дом, который
он выбрал.  Это  удивило  и  обрадовало  Тома.  Многие  в  такой  ситуации
проводили весь год - сорок восемь дней - в общественном помещении. На пятый
день он перебрался, имея перед собой еще три дня весны. Два свободных  дня
придется потратить на покупку одежды, продуктов и знакомство  с  соседями.
Порой он жалел, что родился с актерским талантом. На телевидении  работали
пять, иногда шесть дней подряд, тогда как, скажем, водопроводчик  из  семи
дней работал только три.
     Новый дом  оказался  таким  же  большим,  как  прежний,  а  небольшая
прогулка до работы пойдет ему только на пользу.  Вместе  с  ним  там  жили
девять человек. Том переехал вечером, представился всем жильцам, и  Мабель
Курта, секретарша режиссера, принялась знакомить его с домашними обычаями.
Убедившись, что его сомнамбулатор поставлен в домашний сомнамбуларий,  Том
слегка расслабился.
     Мабель  была  маленькой,  несколько  излишне  округлой  женщиной  лет
тридцати пяти. Трижды разведенная, она холодно относилась к  замужеству  -
разве что явится Настоящий Мужчина. Том - кстати, тоже разведенный  -  был
сейчас свободен, но на всякий случай не стал говорить ей об этом.
     - Пойдем, посмотрим твою спальню, - предлога Мабель. - Она  невелика,
но, слава Богу, звуконепроницаема.
     Том направился за ней, но вдруг остановился.  Женщина  повернулась  в
дверях и спросила:
     - В чем дело?
     - Эта девушка...
     Сквозь прозрачную дверь он смотрел на девушку, стоящую в ближайшем из
шестидесяти трех высоких серых цилиндров из этерния.
     - Да, она красива!
     Если Мабель и испытывала ревность, ей удалось ее скрыть.
     - Правда?
     У девушки были длинные черные, слабо вьющиеся волосы, лицо, пленявшее
с первого взгляда, в меру полная фигура и длинные ноги.
     Открытые глаза казались в слабом свете  фиолетово-голубоватыми.  Одета
она была в тонкое серебристое платье.
     Табличка над дверью сообщала личные данные. Дженни Марло, рожденная в
2031  году  в  Сан-Марино,  Калифорния.  Двадцать  четыре  года.   Актриса.
Незамужняя. Среда.
     - Что с тобой, Том? - спросила Мабель.
     - Ничего.
     Как он мог сказать, что почувствовал себя плохо от  желания,  которое
никогда не будет удовлетворено? Что ему стало дурно от ее красоты?
     Наша воля в руках судьбы.
     Разве может быть истинная любовь не с первого взгляда?
     - Что случилось? - повторила Мабель, а потом рассмеялась и  добавила:
- Ты шутишь?
     Она не приняла этого всерьез, зная, что Дженни  Марло  как  соперница
опасна не больше, чем  труп.  И  это  было  правдой.  Он  должен  заняться
кем-нибудь из своего мира. А Мабель еще совсем ничего.  Ласковая,  а  после
пары бокалов даже привлекательная.
     После шести часов они спустились в гостиную и застали там почти всех.
Одни сидели, надвинув наушники, другие смотрели на экран и  разговаривали,
комментируя события прошедшего и этого  вторника.  Председатель  Палаты  в
связи с истечением срока полномочий сдавал дела. Он  уже  явно  никуда  не
годился, а состояние здоровья не сулило ни малейшего  улучшения.  Показали
семейное  кладбище  в  Миссисипи  и  зарезервированный  для  него  цоколь.
Когда-нибудь,  когда  разработают  методы  омоложения,  его   выведут   из
состояния сомнамбулы.
     - Да уж, конечно! - сказала Мабель.
     - Я уверен, дойдут и до этого, - ответил  он.  -  Направление  выбрано
верно. Уже сейчас можно тормозить процесс старения у кроликов.
     - Да я не о том. Конечно, рано  или  поздно  метод  омоложения  людей
будет разработан. И что тогда? Думаешь, всех вернут к жизни? Но это  будет
означать удвоение  или  даже  утроение  количества  людей.  Почему  бы  не
оставить их спокойно стоять там? - Она захохотала  и  добавила:  -  А  что
будут делать без них бедные голуби?
     Он обнял ее,  представляя,  что  обнимает  _т_у_  девушку.  Ее  талия
наверняка такая же мягкая, но без капли жира.
     Забудь о ней, думай о том, что есть сейчас. Смотри новости.
     Некая миссис Уилдер проткнула кухонным ножом сначала своего  мужа,  а
потом  и  себя.  По  прибытии  полиции  обоих  подвергли  сомнамбуляции  и
отправили в больницу. Рассмотрен вопрос снижения темпа работы  в  окружных
управлениях. Людей из понедельника обвиняют  в  нежелании  программировать
компьютеры на вторник; дело представлено властям обоих  дней.  С  базы  на
Ганимеде сообщают, что Большое Красное Пятно на Юпитере  излучает  слабые,
но отчетливые импульсы, производящие впечатление неслучайных.
     Последние пять минут программы посвятили  краткому  обзору  важнейших
событий других дней. Миссис Кутмар переключила канал: там шла  комедия,  и
никто не стал спорить.
     Том сказал Мабель, что пойдет спать пораньше -  один  -  и  вышел  из
гостиной. Его ждал тяжелый день.
     Проскользнув на цыпочках через  холл,  он  спустился  по  лестнице  и
забрался в сомнамбуларий. Приглушенное освещение, тишина.  Шестьдесят  три
стоящих там цилиндра напоминали гранитные колонны огромного  зала  древнего
города. Пятьдесят пять видных сквозь прозрачный металл лиц казались белыми
размазанными  пятнами.  Некоторые  стояли  с  открытыми  глазами,   однако
большинство закрывали их, ожидая появления поля, создаваемого  специальной
аппаратурой, размещенной в полу. Том взглянул на дверь Дженни Марло, и ему
вновь стало дурно. Она была вне досягаемости, а ведь от среды его  отделял
всего один день. День?! Неполные четыре с половиной часа.
     Он коснулся гладкой и холодной двери. Девушка смотрела на него, на ее
согнутой руке висела сумка, и  когда  дверь  откроется,  она  будет  готова
выйти. Некоторые принимали душ и шли в туалет сразу после  пробуждения,  а
затем отправлялись в сомнамбуларий. Через минуту после того,  как  в  пять
утра автоматически включалось поле, они выходили.
     Он бы тоже с радостью покинул свой "гроб" в это время, но что делать,
среда - барьер непреодолимый.
     Том отвернулся. Он вел себя как шестнадцатилетний, а столько ему было
сто  шесть  лет  назад.  Впрочем,  неважно.  В  биологическом  смысле  ему
исполнилось тридцать.
     Он начал подниматься на третий этаж и едва не повернулся,  чтобы  еще
раз взглянуть на нее. Однако собрался и пошел в свою комнату, решив  сразу
же лечь. Может, ему приснится эта девушка. Если  сны  означают  исполнение
желаний, они его не подведут. Еще не доказано,  что  сны  всегда  отражают
жизнь, но доказано, что человек, лишенный снов, сходит с  ума.  Поэтому  и
возникли сомнии, создающие специальное поле,  которое  в  течение  четырех
часов поставляет человеку необходимое количество  сна  и  сонных  видений.
Проснувшись, он переходит в сомнамбуларий, где поле иного вида задерживает
все атомные процессы. В таком состоянии человек  может  оставаться  вечно,
если не включить активирующее поле.
     Однако Дженни Марло не пришла к нему во сне, а если и  приходила,  он
этого не помнил. Проснувшись, он умылся и быстро прошел  в  сомнамбуларий,
где  застал  всех  остальных:  они  докуривали  сигареты,   разговаривали,
смеялись. Вскоре каждый войдет в свой цилиндр и воцарится гробовая тишина.
     Том часто думал, что случится, если он не войдет в сомнамбулатор. Как
он будет себя чувствовать? Охватит ли его паника? Всю  жизнь  он  не  знал
ничего, кроме вторника, так, может, действительность  среды  обрушится  на
нет, как волна прибоя? Подхватит и швырнет на скалы чужого времени?
     А если под каким-то предлогом он вернется  наверх и спустится  снова,
когда поле уже включат? Тогда он  не  сможет  войти:  дверь  его  цилиндра
откроется только по истечении определенного времени. Ну что же, он мог  бы
укрыться в общественном  сомнамбуларии,  расположенном  в  трех  кварталах
отсюда. А если остаться в своей комнате и дождаться среды?
     Такое случалось, но человек, совершивший это  без  достаточно  веских
оправданий, представал перед судом. "Нарушение барьера времени"  считалось
преступлением,  почти  равным  убийству,  и  виновных  в  нем   подвергали
сомнамбуляции. Одинаковый приговор ждал всех преступников - и здоровых,  и
умственно    больных.    Некоторые    называли    это    консервированием.
Законсервированный  преступник  неподвижно  и  бессознательно  ждал,  пока
разработают научный метод лечения  болезней  мозга,  неврозов,  преступных
наклонностей и прочих отклонений от нормы. _К_о_н_с_е_р_в_а_ц_и_я_.
     - Как выглядит жизнь в среду? - спросил Том у мужчины, который  из-за
случайности оставался дольше.
     - Откуда мне знать? Я был в сознании всего пятнадцать минут, а  когда
пришел в себя, находился в том же городе. Я даже не  видел  лиц  людей  со
скорой помощи. Меня подвергли сомнамбуляции и оставили в  больнице,  чтобы
мною занялась смена вторника.
     "Со мной что-то не так", - пришел к выводу Том. Не так. Даже думать о
таком - просто безумие. Перемещение в среду почти невозможно. Почти, но не
совсем. Конечно, это потребует времени и терпения, но дело выполнимое.
     Минуту спустя он уже стоял перед своим сомнамбулатором и слушал,  как
другие  говорили:  "До  свидания!",  "Салют!",  "До   вторника!".   Мабель
крикнула:
     - Спокойной ночи, дорогой!
     - Спокойной ночи, - буркнул он.
     - Что ты сказал?
     - Спокойной ночи.
     Он взглянул на прелестное лицо за дверями и улыбнулся, боясь, что она
услышала,  как  он  говорит  "спокойной  ночи"  женщине,   назвавшей   его
"дорогим".
     Оставалось  еще  десять  минут  времени.  Из  радиотелефона   неслось
крикливое:  "Конец!",  "Начинаем   шестидневное   путешествие!",   "Просим
поторопиться", "Помните о наказании!"
     Том отлично помнил, но хотел оставить сообщение. Магнитофон стоял  на
столе, он включил его и сказал:
     "Дорогая мисс Марло. Меня зовут Том Пим, и наши сомнамбулаторы  стоят
рядом. Я тоже актер, и мы работаем в одной студии. Конечно, это дерзость с
моей стороны, но я должен сказать, что никогда не  видел  никого  красивее
вас. Равен ли ваш талант вашей красоте? Очень хотел бы  увидеть  несколько
отрывков из ваших фильмов. Не могли бы вы оставить пленки в комнате  номер
5? Надеюсь, ее жилец из среды не будет возражать. Искренне ваш Том Пим".
     Он прослушал сказанное. Текст звучал довольно сухо, но  этого  ему  и
хотелось. Будь он слишком цветастым или  напористым,  это  вызвало  бы  ее
подозрения, а так он дважды подчеркнул ее красоту, но без  экзальтации,  а
кроме того, сыграл на профессиональном тщеславии, что не могло оставить  ее
равнодушной. Никто не знал этого лучше Тома.
     Направляясь к  сомнамбулатору,  он  тихо  насвистывал,  а  оказавшись
внутри, нажал кнопку и взглянул на часы. Без пяти двенадцать. Через десять
минут новая смена служащих покинет свои сомнамбулаторы в  здании  районного
участка и примется за дело.
     Между окончанием службы полицией одного дня  и  началом  ее  полицией
следующего имелся перерыв в десять минут. За  эти  несколько  минут  могло
произойти Бог  знает  что  -  и  часто  происходило.  Но  в  конце  концов
требовалось платить за поддержание неприкосновенности границ времени.


     Том открыл глаза, колени его  подогнулись,  голова  опустилась  вниз.
Пробуждение наступило на миллион микросекунд  раньше  и  почти  немедленно
перешло на тело и кровь,  так  что  сердце  почти  не  почувствовало,  что
останавливалось на такой большой  промежуток  времени.  И  все-таки  мышцы
среагировали с опозданием.
     Он нажал кнопку, открыл дверь, и  ему  показалось,  что  это  нажатие
разбудило день. Мабель сделала вечером  макияж  и  выглядела  свежей,  как
утро. Том сделал ей комплимент, и она счастливо  улыбнулась.  Крикнув  ей,
что они встретятся за завтраком, он начал было подниматься, но на середине
лестницы остановился, подождал, пока женщина скроется, и украдкой вернулся
в сомнамбуларий. Там включил магнитофон.
     Слегка хрипловатый, но мелодичный голос сказал:
     "Дорогой мистер Пим, я  получила  несколько  писем  из  других  дней.
Надеюсь, вы простите мне некоторую  претенциозность,  если  я  скажу,  что
разговор через делящую два мира пропасть  доставил  мне  удовольствие.  Но
когда мы привыкнем, он потеряет всякий смысл. Интерес к кому-то из другого
мира - причина неудовлетворенности, ведь этот кто-то может  быть  для  нас
лишь голосом с ленты или восковым лицом в металлическом гробу. Впрочем,  я
впадаю в лирику. Прошу прощения. А если этот кто-то не вызывает  интереса,
зачем с ним переписываться? Так или иначе, это не имеет смысла. Может, я и
красива - во всяком случае спасибо за комплимент, -  но  при  этом  еще  и
разумна.
     Мне вообще не следует отвечать,  но  я  не  хочу  быть  невежливой  и
оскорблять ваши чувства. Поэтому прошу больше со мной не говорить".
     Воцарилась тишина, но Том ждал - может, это лишь  пауза  для  лучшего
эффекта? Наверняка сейчас послышится хохот или низкий чувственный  смех  и
Дженни скажет: "Ну ладно, я  не  хочу  разочаровывать  своих  поклонников.
Пленки у вас в комнате".
     Однако тишина затягивалась. Он выключил магнитофон и пошел в столовую
на завтрак.
     Перерыв для сиесты во время работы приходился между 14 и 14.45.  Лежа
на диване, Том нажал кнопку и в течение минуты погрузился в сон.  На  этот
раз Дженни приснилась ему. Она была белой мерцающей  фигурой,  вынырнувшей
из темноты, и приближалась к нему. Она показалась ему еще красивее, чем  в
сомнамбулаторе.
     В тот день работа затянулась надолго после полудня, так  что  домой  он
явился только к ужину. Даже студия не могла задержать никого  дольше,  тем
более что кормили там только в обед.
     У него еще  хватило  времени  посмотреть  на  Дженни,  прежде  чем  в
радиотелефоне заскрипел голос миссис Кутмар. Шагая через холл, Том  думал:
я теряю из-за нее голову. Это смешно,  ведь  я  взрослый  человек.  Может,
стоит сходить к психиатру?
     Вот именно - сделать заявку и ждать, пока психиатр его  примет.  Если
повезет, может, уже через триста дней он отыщет для  тебя  время.  А  если
этот психиатр тебе не поможет, делай заявку на следующего и  жди  шестьсот
дней.
     Заявка... Том замедлил шаги. Заявка.  А  если  вместо  нее  попросить
перемещения? Почему бы и нет? Что ему  терять?  Скорее  всего  он  получит
отказ, но можно хотя бы попытаться.
     Даже получение бланка для такого случая  оказалось  делом  непростым.
Два свободных дня он провел в очереди  в  Центральной  Городской  конторе,
прежде чем получил нужные бумаги. В первый раз ему дали не  тот  бланк,  и
пришлось начинать все  сначала.  Отдельной  очереди  для  тех,  кто  хотел
сменить день, не существовало, поскольку их было слишком мало, и  пришлось
стоять в Секцию Разных Вопросов Отдела Движения Населения  в  Департаменте
Принципиальных Перемен Конторы Перемещений и Переселений.  А  ни  одна  из
этих организаций не имела ничего общего с эмиграцией в другие дни.
     Когда он наконец получил бланк вторично, то  не  сдвинулся  с  места,
пока не проверил его номер и попросил служащую сделать это еще дважды,  не
обращая при этом внимания на протесты стоящих сзади. Потом встал в очередь
к  перфораторам  и,  прождав  два  часа,  сел  за  небольшое   устройство,
напоминавшее секретер, над которым находился большой экран. Вставив  бланк
в отверстие и глядя на его изображение на экране,  Том  принялся  нажимать
кнопки, отмеряя нужное расстояние  против  каждого  вопроса.  После  этого
оставалось только надеяться, что формуляр не затеряется.
     В тот вечер он прижал голову к твердому металлу и прошептал, обращаясь
к застывшему лицу:
     - Должно быть, я тебя действительно люблю, раз прошел через все  это.
А ты даже этого не знаешь или знаешь, но тебе все равно.
     Чтобы убедить самого себя, что с головой у него  все  в  порядке,  он
пошел вечером вместе с Мабель на прием к режиссеру Солу  Воремвольфу.  Тот
как раз сдал госэкзамен и получил категорию А-13, так что через  некоторое
время при определенном везении мог стать вице-председателем студии.
     Прием  удался.  Том  и  Мабель  вернулись  за   полчаса   до   начала
сомнамбуляции. Том соблюдал меру в употреблении алкоголя и наркотиков,  но
знал,  что  все  равно  проснется  как   пьяный   и   придется   принимать
возбуждающее. На работе он будет  выглядеть  и  чувствовать  себя  ужасно,
поскольку лишился необходимых часов сна.
     Под каким-то предлогом он попрощался с Мабель и пошел в сомнамбуларий
раньше всех, хотя не мог ничего сделать, даже если бы  захотел  -  "гробы"
действовали в строго определенных границах времени.
     Прижавшись к сомнамбулатору Дженни, он постучал в дверь.
     - Весь вечер я старался не думать о тебе: это  нечестно  -  ходить  с
Мабель, а думать о тебе.
     Он записал для нее очередное письмо, но потом  стер.  Это  ничего  не
даст. Кроме того, он понимал, что язык его  заплетается,  а  ему  хотелось
предстать перед ней с лучшей стороны.
     Только зачем? Для чего он ей?
     Это она требовалась ему, и никакие  законы  логики  не  могли  ничего
изменить. Он любил эту запрещенную, такую-далекую-и-такую-близкую женщину.
     Бесшумно подошла Мабель.
     - Ты болен, - сказала она.
     Том подскочил как ошпаренный. А  собственно,  почему?  Он  не  сделал
ничего постыдного. Но если так, почему он злится на нее? Можно понять  его
смущение, но не гнев.
     Мабель стала смеяться над ним, и Том обрадовался: теперь можно на нее
прикрикнуть. Он сделал это, и женщина  повернулась  и  вышла,  но  тут  же
вернулась со всеми остальными - близилась полночь.
     К тому  времени  Том  уже  стоял  в  своем  цилиндре.  Он  переставил
сомнамбулатор Дженни так, что теперь они стояли  друг  против  друга.  Две
двери лишь немного искажали картину, но Дженни казалась еще более  далекой
в пространстве и времени, еще более недостижимой.
     Спустя три дня, в середине зимы, Том получил письмо. Когда он выходил
из дома, почтовый ящик на дверях загудел. Том вернулся  и  подождал,  пока
письмо будет отпечатано и выскочит в  отверстие.  Это  оказался  ответ  на
просьбу перемещения в другой день.
     Отказ. Причина: отсутствие причин.
     Это была правда. Не мог же он сообщить истинную причину, ее бы  сочли
еще менее убедительной. Он пробил отверстие напротив  номера  12.  ПРИЧИНА
ПОПАСТЬ В ОБЩЕСТВО, ГДЕ МОИ ТАЛАНТЫ ПОЛУЧАТ ВОЗМОЖНОСТЬ РАЗВИТИЯ.
     Том выругался. Как человек и гражданин он имеет  право  выбрать  себе
день, который ему нравится. По крайней мере, должен иметь. Что с того, что
это хлопотно, требует перемещения личного дела и всех документов с момента
рождения? Какая разница, что...
     Нет, так можно злиться сколько  угодно,  и  ничего  не  изменится.  Он
обречен на мир вторника.
     Спокойно,  буркнул  он,  спокойно.  К  счастью,  я  могу  просить   о
перемещении неограниченное число раз. Попрошу снова. Думаете, мне надоест?
Это вам надоест. Человек против машины. Человек  против  системы.  Человек
против бюрократии и бездушных законов.
     Незаметно пролетели двадцать дней зимы, за ними восемь дней  весны  и
вновь наступило лето. На второй из двенадцати дней лета он  получил  ответ
на свою повторную просьбу.
     Он не был ни отказом, ни согласием. В нем  говорилось,  что  если  по
диагнозу астролога Том будет чувствовать себя в среду лучше, этот  диагноз
должен подтвердить психиатр.  Том  Пим  подскочил  от  радости  и  щелкнул
каблуками  своих  сандалий.  Слава  Богу,  он  живет  во  времена,   когда
астрологов не считают шарлатанами. Люди -  то  есть  массы  -  потребовали
признания астрологии и придания ей соответствующего  ранга.  Были  приняты
необходимые законы, у благодаря им у Тома теперь появился шанс.
     Он спустился в  сомнамбуларий,  поцеловал  дверь  цилиндра  Дженни  и
сообщил ей хорошую новость. Она не ответила,  хотя  Тому  показалось,  что
глаза девушки слегка сверкнули. Конечно, то была  иллюзия,  но  Том  любил
свои иллюзии.
     Чтобы попасть на прием  к  психиатру  и  получить  три  консультации,
потребовался  еще  год  -  сорок  восемь  дней.  Благоприятным  для   Тома
обстоятельством оказался тот факт, что доктор Зигмунд Трауриг  был  другом
доктора Стелхели, астролога.
     - Я внимательно изумил мнение доктора Стелхели и проанализировал ваше
навязчивое стремление к этой женщине, - сказал психиатр. -  Я  согласен  с
коллегой, что вы всегда  будете  несчастны  во  вторник,  хотя  не  совсем
разделяю его мнение, что среда для вас лучшее место. Но раз  уж  вы  вбили
себе в голову эту мисс Марло, вам нужно переместиться. Правда,  с  условием
письменного согласия на курс лечения у психиатра.
     Только потом Том понял, что доктор Трауриг хотел от  него  избавиться
из-за наплыва пациентов. А может, и нет.
     Требовалось ждать, пока его бумаги перешлют властям  среды.  Сражение
было выиграно лишь наполовину - в среде могли от него отказаться.  А  если
даже он достигнет своей цели -  что  тогда?  Хуже  всего,  что  его  может
отвергнуть она, не давая уже никакого шанса.
     Это было трудно представить, но она могла так поступить.
     Том ласково погладил дверь, а потом прильнул к ней губами.
     - Пигмалион по крайней мере мог коснуться Галатеи, - шепнул он.  -  Я
верю, что боги - совершенно бездушные  бюрократы  -  сжалятся  надо  мной,
который не может даже коснуться тебя. Верю!
     Психолог определил, что он неспособен на  долгую  связь  с  женщиной,
впрочем, как большинство мужчин их мира, в котором связи легко создавались
и еще легче рвались. Дженни Марло он полюбил по многим причинам. Она могла
напоминать ему кого-то,  кого  он  любил  в  детстве.  Может,  мать?  Нет?
Впрочем,  все  равно.  Он  узнает  это  в  среду.  Самая  главная   правда
заключается в том, что он любит мисс Марло, поскольку  она  не  может  его
отвергнуть, не может надоесть, плакать, кричать на него, оскорблять и  так
далее. Любит ее, поскольку она недосягаема и нема.
     - Я люблю ее, как Ахилл любил Елену, которую увидел на стенах Трои, -
сказал Том.
     - Впервые слышу, чтобы Ахилл  любил  Елену,  -  сухо  заметил  доктор
Трауриг.
     - Гомер этого не говорит, но я ЗНАЮ! Разве мог кто-либо устоять  перед
ней?
     - Откуда мне знать, я ее никогда не видел! Если бы я знал,  что  ваша
мания усиливается...
     - Я поэт! - сказал Том.
     - Скорее, у вас чрезмерное  воображение.  Гм-м.  Впрочем,  это  может
оказаться неплохой штучкой. Сегодня у меня свободный вечер. Знаете, что...
вы разожгли мой интерес. Я приду к вам взглянуть  на  эту  красавицу,  эту
вашу Елену.
     Доктор Трауриг явился  сразу  после  ужина,  и  Том  проводил  его  в
сомнамбуларий,  как  гид,  ведущий  известного  критика   к   только   что
обнаруженной картине Рембрандта.
     Доктор долго стоял перед цилиндром, причмокивая и перечитывая табличку
с ее данными, потом повернулся и сказал:
     - Я вас понимаю, мистер Пим. Можете рассчитывать на мою поддержку.
     - Скажите сами, разве она не прекрасна?! Она же не от мира сего - и  в
прямом и в переносном смысле.
     -  Да,  она  очень  красива.  Однако,  боюсь,   вас   ждет   жестокое
разочарование, а может, даже безумие, хоть мне и не нравится это ненаучное
определение.
     - Рискну, - сказал Том. - Я знаю, что веду себя, как безумец, но чего
стоит мир без безумцев? Взять, к примеру,  изобретателя  колеса,  Колумба,
Джеймса Уатта, братьев Райт или Пастера.
     - Трудно сравнивать пионеров науки и их стремление познать  правду  с
вашим  стремлением  жениться  на  этой  женщине.  Однако,  согласен,   она
поразительно красива. Но я был бы очень осторожен. Почему она до  сих  пор
не замужем? Может, с ней что-то не в порядке?
     - Насколько я знаю, она могла сделать это сто раз! - ответил  Том.  -
Может,  ее  постигло  разочарование  и  она  поклялась,  что  будет  ждать
настоящего мужчину? Может...
     - Нет здесь никакого "может", - прервал Трауриг. - Но мне  кажется,  в
вашем теперешнем состоянии опаснее оставаться во вторнике, чем  перебраться
в среду.
     - Значит, вы согласны?! - воскликнул Том, хватая доктора  за  руку  и
тряся ее.
     - Допустим. Но у меня остались некоторые сомнения.
     Взгляд доктора унесся куда-то вдаль.  Том  рассмеялся,  отпустил  его
руку и похлопал по плечу.
     - Признайтесь - она произвела на вас впечатление. Конечно, ведь вы не
каменный.
     - Девушка превосходная, согласен,  но  подумайте  еще  раз.  Если  вы
переместитесь и она вас отвергнет, это может кончиться безумием.
     - Не кончится. Мое положение не станет хуже, чем оно есть.  Напротив,
улучшится. По крайней мере, я буду видеть живую девушку.
     Весна и лето пролетели, как молния. И вдруг - утро, которое  навсегда
останется в его памяти: разрешение! А вместе с ним инструкция,  что  нужно
сделать, чтобы переместиться в среду. Впрочем,  довольно  простая.  Прежде
всего проследить, чтобы  механики  пришли  днем  и  перенастроили  часовой
механизм в полу. Он не мог понять, почему нельзя  просто  дождаться  среды
вне сомнамбулатора, но уже давно перестал вникать в логику бюрократической
системы.
     Том решил ничем не говорить своим соседям, в основном  из-за  Мабель,
но она все равно узнала от кого-то из студии. Увидев его  за  ужином,  она
расплакалась и убежала к себе наверх. Ему было неприятно, но он  не  пошел
ее утешать.
     Вечером он вошел в сомнамбуларий с бьющимся сердцем. Все  уже  знали:
он не сумел сохранить это в тайне и сейчас был рад,  что  сказал  им.  Они
принесли напитки и вместе выпили несколько тостов. Наконец, пришла  Мабель
и, вытирая слезы, пожелала ему всего наилучшего. Она  знала,  что  Том  не
любил ее, и ей было жаль, что никто не влюбился в нее, просто  заглянув  в
сомнамбулатор.
     Узнав, что он был у доктора Траурига, она сказала:
     - Это очень влиятельный человек, советник Сола Воремвольфа.  Говорят,
со связями даже в других днях. Он редактор "Психических  Течений",  одного
из немногих журналов, читаемых другими людьми.
     ДРУГИЕ - это, конечно, те, кто жил от среды до понедельника.
     Том признал, что доволен визитом к Трауригу. Может, именно  благодаря
его вмешательству власти среды  так  быстро  решили  дело.  Границы  между
мирами пересекались редко, но было тайной Полишинеля, что влиятельные люди
делали это, когда хотели.
     Том, дрожа, стоял напротив цилиндра Дженни. В  последний  раз,  думал
он, я вижу ее в состоянии сомнамбуляции, в следующий раз она будет  теплой
и живой - девушкой из плоти и крови.
     - Ave atque vale! [Здравствуй и прощай! (лат.)] - громко  сказал  он.
     Ему устроили овацию, и только Мабель сказала:
     - Как это банально!
     Они думали, что он обращается к ним.
     Войдя в сомнамбулатор, он закрыл  дверь  и  нажал  кнопку.  Глаза  он
оставит открытыми, чтобы...
     Среда. Хотя вокруг  ничто  не  изменилось,  ему  показалось,  что  он
оказался на Марсе.
     Открыв дверь, он вышел. Лица семи ждавших его людей он уже видел,  их
фамилии читал на табличках.
     Уже собравшись сказать им "добрый день", он вдруг заколебался.
     Сомнамбулатор Дженни Марло исчез.
     Том схватил за руку ближайшею мужчину.
     - Где Дженни Марло?
     - Пустите меня! Она переехала во вторник.
     - ВТОРНИК?!
     - Ну да. Она уже давно хотела отсюда выбраться. Этот день для нее  не
подходил. Здесь она плохо чувствовала себя, это несомненно. Два дня  назад
она сказала, что  просьбу  ее  наконец  удовлетворили  -  вероятно,  помог
какой-то влиятельный психиатр из вторника.  Он  был  здесь,  увидел  ее  в
сомнамбулаторе и - готово.
     Стены, люди и сомнамбулаторы завертелись у него перед глазами.  Время
гнулось то в одну, то в другую сторону, это был вообще НИКАКОЙ  день.  Том
оказался заперт в каком-то странном времени, которое вообще не должно было
существовать.
     - Она не может этого сделать!
     - Конечно, нет! Она уже это сделала!
     - Но... но ведь нельзя перемещаться больше одного раза.
     - И в этом состоит ее проблема.
     Его проблема тоже состояла в этом.
     - Не нужно было ему ее показывать! - сказал Том. - Свинья!  Неэтичная
свинья!
     Том Пим долго  стоял  неподвижно,  прежде  чем  пойти  на  кухню.  За
исключением людей, все вокруг было то же самое. Отправившись в студию,  он
играл там в комедии положений, ничем не отличавшейся от тех, в которых  он
выступал во вторник, а вечером смотрел новости. У  президента  Соединенных
Штатов были другие лицо и фамилия, но  сказанное  им  вполне  мог  сказать
президент из вторника. Тома представили секретарше режиссера; звали ее  не
Мабель, но это ничего не меняло.
     Единственное различие состояло в том, что здесь не было Дженни, но то
было различие принципиальное.




                               Филип ФАРМЕР

                              ПОДНЯТЬ ПАРУСА!




     Брат  Проводок  сидел  неподвижно,  заклинившись   между   стеной   и
реализатором, двигались только его глаза и указательный  палец.  Время  от
времени палец быстро ударял по клавише на пульте, а зрачки,  серо-голубые,
как родное ирландское небо, косили к открытой  двери  toldilli,  небольшой
будки на корме, где он притаился. Видимость была слабой.
     Снаружи он видел мрак и фонари у релинга, о  который  опирались  двое
моряков, а за ними качались яркие огни и темные контуры "Ниньи" и "Пинти".
Еще дальше тянулся до  самого горизонта  Атлантический  океан,  окрашенный
кровавой восходящей Луной.
     Над тонзурой монаха  висела  одинокая  лампа  с  угольным  электродом,
освещая его лицо, одутловатое и сосредоточенное.
     В тот вечер эфир трещал и  свистел,  но  наушники,  прижатые  к  ушам
монаха, продолжали передавать  точки  и  тире,  посылаемые  оператором  из
Лас-Пальмас на Гран Канариа.
     Ззззз! Значит, хереса у вас уже нет... Поп!.. Плохо...  Щелк!..  Ты,
старая винная бочка... Зззз... Да прости вам Господь ваши грехи...
     Масса сплетен, сообщений и так далее... Свист!.. склоните уши,  а  не
затылки, неверные... Говорят, турки собирают... Щелк!.. войска для  похода
на  Австрию.  Ходят  слухи,  что  летающие  сосиски,  которые  видели  над
столицами  христианского  мира,  турецкого  происхождения.   Говорят,   их
сконструировал ренегат-роджерианец, принявший магометанство... А я скажу...
зззз...  на  это.  Никто  из  нас  так  не  поступил  бы.  Это  ложь,
распространяемая нашими врагами ради нашей дискредитации. Но многие верят...
     Как по-твоему, далеко ли сейчас Адмирал от Чипанга?
     Срочно!  Савонарола  проклял  сегодня  папу,  флорентийских  богачей,
греческое искусство и литературу, а также  эксперименты  учеников  святого
Роджера Бэкона...  Зззз!..  У  этого  человека  возвышенные  цели,  но  он
безрассуден и опасен... Я  предсказываю,  что  он  кончит  на  костре,  на
который отправляет нас...
     Поп!.. Умрешь со смеху... Два ирландских наемника, Пэт и Майк, шли по
улице Гранады, когда некая прекрасная сарацинка перегнулась  с  балкона  и
вылила на них ведро, полное... свист!.. а Пэт взглянул вверх и...  Щелк!..
Хорошо, правда? Брат Жуан рассказал это прошлой ночью...
     P.V... P.V... Дошло до тебя?.. P.V... P.V...  Да,  я  знаю,  что  это
опасно, но нас никто не подслушивает... Зззз...  По  крайней  мере  я  так
думаю...
     В общем, эфир прогибался и шел  волнами  от  их  депеш.  Вскоре  Брат
Проводок отстучал то самое P.V., которое  закончило  их  разговор  -  "Pax
vobiscum" ["Мир вам" (лат.)], потом вытащил вилку, соединявшую наушники  с
аппаратом, снял их с ушей и, как требовал устав, поместил над висками.
     На полусогнутых он выбрался из toldilli, болезненно  задев  при  этом
животом торчащую доску, и подошел к релингу. Там де Сальседо и  де  Торрес
разговаривали вполголоса. Большая лампа освещала рыжеватые волосы  пажа  и
буйную черную бороду переводчика. Розовое сияние шло  от  гладко  выбритых
щек монаха и светло-пурпурной роджерианской рясы.  Капюшон,  откинутый  на
спину, служил сумкой для писчей бумаги, пера, чернильницы,  книги  шифров,
небольших ключей и отверток, логарифмической линейки и пособия  ангельских
правил.
     - Ну, старичок, - фамильярно окликнул его молодой де Сальседо, -  что
услышал из Лас-Пальмас?
     - Сейчас ничего. Слишком большие помехи. Из-за этого, -  он  указал  на
Луну над горизонтом. - Что за шар! Большой и красный,  как  мой  почтенный
нос!
     Оба моряка рассмеялись, а де Сальседо добавил:
     - Но он на протяжении ночи становится все меньше и бледнее,  отец,  а
твой носище, наоборот, будет все больше и  ярче,  обратно  пропорционально
квадрату его расстояния от стакана...
     Он замолчал и улыбнулся,  поскольку  монах  резко  опустил  нос,  как
морская свинья, ныряющая  в  море,  снова  поднял,  как  то  же  животное,
выскакивающее из воды, и вновь погрузил его в густое дыхание моряков.  Нос
в нос он смотрел на их лица, и, казалось, его моргающие глазки  искрят  не
хуже реализатора, стоящего в toldilli.
     И снова он, как морская  свинья,  нюхнул  несколько  раз  и  довольно
громко. Потом, довольный тем,  что  обнаружил  в  их  дыхании,  подмигнул.
Впрочем, он не сразу заговорил о своих  открытиях,  предпочитая  дойти  до
сути окольными путями.
     - Этот Отец Проводок из  Гран  Канариа,  -  начал  он,  -  интересная
личность. Развлекает меня всевозможными  философскими  рассуждениями,  как
имеющими смысл, так  и  фантастическими.  Например,  сегодня  вечером,  за
минуту до того, как нас разъединило вот  это,  -  он  указал  на  большой,
налившийся кровью глаз на небе, - он решал проблему, как  сам  ее  назвал,
миров с параллельными временными траекториями, или концепцию  Дисфагия  из
Готама. Придумал он, что могут существовать иные миры, в одновременных, но
не стыкующихся Космосах. При этом Господь, имеющий безграничный творческий
талант и возможности, другими словами, Мастер Алхимии, создал  -  возможно,
даже был вынужден создать - множество континуумов,  в  которых  происходит
любое вероятное событие.
     - Да? - буркнул де Сальседо.
     - Именно так. Королева Изабелла могла отвергнуть планы Колумба, и  он
никогда не пытался бы добраться до Индии через Атлантику. И мы не  торчали
бы здесь, все дальше уходя в океан на наших трех скорлупках,  не  было  бы
никаких сражений между нами и Канарскими островами,  а  Отец  Проводок  из
Лас-Пальмас и я на "Санта-Марии" не вели  бы  увлекательных  разговоров  в
эфире.
     Или, скажем, Церковь преследовала  бы  Роджера  Бэкона,  вместо  того
чтобы поддерживать. Не возник бы Орден, чьи изобретения  оказались  такими
важными для обеспечения монополии Церкви  и  ее  духовного  руководства  в
области алхимии - деле некогда языческом и дьявольском.
     Де Торрес открыл рот, но монах остановил  его  великолепным  властным
жестом и продолжал:
     - Или же, что, возможно, еще более абсурдно, - рассуждал он о мирах с
разными  физическими  законами.  -  Один  случай  показался  мне  особенно
забавным. Вы, наверное, не знаете, что  Анджело  Анджели  доказал,  бросая
предметы с Падающей Башни  в  Пизе,  что  разные  тела  падают  с  разными
ускорениями. Мой очаровательный коллега с Гран Канариа пишет  сатирическое
произведение, действие которого разворачивается в мире, где  Аристотель  -
лжец, а  все  предметы  падают  с  одинаковым  ускорением,  независимо  от
размеров.  Глупости,  конечно,  но  помогает  коротать  время.  Мы  просто
забиваем эфир нашими маленькими ангелочками.
     - Я не хотел бы совать нос в тайны  вашего  святого  и  таинственного
ордена, Брат Проводок, - сказал де Сальседо, - однако меня  интригуют  эти
ангелочки, которых реализует твоя машина. Не будет грехом, если я осмелюсь
спросить о них?
     Рев монаха перешел в воркование голубя.
     - Позвольте вам это проиллюстрировать, парни. Если бы вы  спрятали  у
себя бутылку, скажем, исключительно благородного хереса и не поделились  с
жаждущим старым человеком, это был бы грех. Грех недосмотра.  Однако  если
этой высохшей, измученной путешествием, благочестивой, покорной и  дряхлой
душе  вы  предложите  долгий,  целительный  и  возбуждающий  глоток  этого
живительного напитка, этой дочери виноградных  ягод,  я  от  всего  сердца
помолюсь за вас и за ваш акт милосердия. К тому же я буду так доволен, что
могу рассказать вам кое-что о  нашем  реализаторе.  Конечно,  не  столько,
чтобы это вам  повредило,  но  достаточно,  чтобы  вы  зауважали  разум  и
святость нашего Ордена.
     Де Сальседо понимающе  улыбнулся  и  подал  монаху  бутылку,  которую
держал под курткой. Когда брат опрокинул ее, а  буль-буль-буль  исчезающего
хереса  стало  громче,  моряки  многозначительно   переглянулись.   Ничего
удивительного, что монах, считавшийся авторитетом в области тайн  алхимии,
был все-таки отправлен в  это  несуразное  путешествие  черт  знает  куда.
Церковь рассчитала, что если Брат Проводок выживет, то очень хорошо.  Если
же не выживет, то не будет больше грешить.
     Монах вытер губы рукавом, громко икнул и сказал:
     - Спасибо, парни. Спасибо от всего сердца, так глубоко запрятанного в
этом жире. Спасибо от старого ирландца, высохшего, как копыто  верблюда  и
почти задохнувшегося пылью абстиненции. Вы спасли мне жизнь.
     - Благодари лучше свой волшебный нос, -  ответил  де  Сальседо.  -  А
теперь, когда ты себя  смазал,  может,  расскажешь,  что  знаешь  о  своей
машине?
     Брату Проводку потребовалось на это пятнадцать минут. Когда это время
миновало, слушатели задали несколько разрешенных им вопросов.
     - ...и говоришь, что передаешь на частоте 1800 к.с.? - спросил паж. -
Что это такое - "к.с."?
     - "К" - это сокращение  французского  "кило",  от  греческого  слова,
означающего тысячу. А "с" -  от  древнееврейского  "cherubim",  "маленькие
ангелы". Ангел - это от греческого "angelos", что  означает  посланец.  Мы
полагаем, что эфир густо заполнен этими херувимами, маленькими посланцами.
Поэтому когда мы, Братья Проводки, нажимаем ключ в нашей машине, мы  можем
реализовать  некоторую  часть  из  неисчислимого  количества  "посланцев",
ждущих только призыва к работе.
     Таким образом, 1800  к.с.  означает,  что  в  данный  момент  времени
миллион восемьсот тысяч херувимов строятся и мчатся в  эфире,  причем  нос
одного касается крыльев другого. У каждого  из  этих  созданий  одинаковый
размах крыльев, так что если нарисовать контур всего  сборища,  невозможно
будет отличить одного херувима от другого.
     - Голова идет кругом! - сказал  молодой  де  Сальседо.  -  Гениальная
идея! Подумать только, что антенна твоего реализатора имеет  такую  длину,
чтобы для нейтрализации плохих херувимов требовалось  одинаковое,  заранее
определенное количество хороших. И ты, Брат Проводок, поднимая  и  опуская
ключ, создаешь невидимые ряды ангелов,  окрыленных  посланцев,  мчащихся  в
эфире, и таким образом можешь связываться на больших расстояниях со своими
братьями по Ордену.
     - Господь милосердный! - воскликнул де Торрес.
     То было не упоминание Господа всуе, а возглас восхищения.  Де  Торрес
вдруг вытаращил глаза, осознав, что человек не одинок, что по обе  стороны
от него, громоздясь за каждым углом, стоят небесные сонмы. Черные и белые,
они создают вечную шахматную доску в якобы пустом космосе.  Черные  -  те,
что "против", белые  -  те,  что  "за".  Божественная  рука  держит  их  в
равновесии и отдает во владение человеку, наравне с птицами  в  воздухе  и
рыбами в море.
     Однако де Торрес, хоть и видел такое, что  многих  могло  бы  сделать
святыми, только спросил:
     - А ты мог бы сказать, сколько ангелов поместится на острие иглы?
     Де Торресу явно  не  дождаться  нимба.  Скорее  ему  суждено  -  если
доживет! - накрывать голову беретом академика.
     - Я тебе скажу, - фыркнул де Сальседо. - Говоря философски, на острие
иглы можно поместить  сколько  угодно  ангелов.  Если  же  быть  точным  -
столько, на сколько хватит места. И хватит, меня интересуют  факты,  а  не
фантазии. Скажи мне, как восход  Луны  может  помешать  приему  херувимов,
отправленных Проводком из Лас-Пальмаса?
     - Клянусь Цезарем, откуда мне знать? Разве  я  всезнайка?  О  нет,  я
простой монах! Одно я могу сказать тебе: прошлым вечером она  поднялась  над
горизонтом, как кровавый желвак, и мне пришлось  прервать  отправку  своих
малых посланцев как короткими, так и длинными колоннами. Станция  на  Гран
Канариа была совершенно парализована, и мы оба прекратили передачу. То  же
произошло сегодня вечером.
     - Луна посылает какие-то сообщения? - спросил де Торрес.
     - Посылает, но я не могу их прочесть.
     - Матерь Божья!
     - А может, на Луне  есть  люди  и  они  передают?  -  предположил  де
Сальседо.
     Брат Проводок насмешливо фыркнул.  Хотя  ноздри  его  были  огромные,
презрение тоже достигало немалого калибра. Артиллерия его  насмешек  могла
утихомирить любого, не обладающего гигантской силой духа.
     - Возможно, - тихо сказал де Торрес, - если, как мне говорили, звезды
являются окнами в небе, то главные ангелы, те, что больше, гм... реализуют
тех, что меньше? И делают это лишь  после  восхода  Луны.  Может,  следует
трактовать сие как явление небесное?
     Он перекрестился и огляделся.
     - Бояться нечего, -  мягко  сказал  монах.  -  За  твоей  спиной  нет
Инквизитора. Не забывай, что  я  единственный  духовник  этой  экспедиции.
Кроме того, твоя гипотеза не имеет ничего общего с  догмой.  Впрочем,  это
неважно. Чего я не понимаю, так это как небесное тело может  передавать  и
почему делает это на той самой частоте, что и я. Почему...
     - Я мог бы объяснить  это,  -  вставил  де  Сальседо  с  дерзостью  и
нетерпением, свойственными молодым людям. - Я бы  сказал,  что  Адмирал  и
роджерианцы ошибаются относительно формы Земли. Сказал  бы,  что  Земля  не
круглая, а плоская, а горизонт существует не потому, что мы живем на шаре,
а  потому,  что  Земля  слабо  искривлена,  подобно   весьма   уплощенному
полушарию. А еще я бы сказал, что  херувимы  прибывают  не  с  Луны,  а  с
корабля, подобного нашему, с корабля, висящего в пустоте за краем Земли.
     - Что?! - Его слушатели даже задохнулись от удивления.
     - Разве вы не слышали, - сказал де Сальседо, - что король  Португалии
тайно отправил корабль  после  того,  как  отклонил  предложение  Колумба?
Откуда нам знать, что сообщения идут не от нашего предшественника, который
заплыл за край мира и теперь висит в  пространстве,  а  появляется  ночью,
потому что следует за Луной вокруг Земли? В сущности это гораздо меньший и
невидимый спутник.
     Смех монаха разбудил многих на корабле.
     - Я повторю твою версию оператору из Лас-Пальмаса, пусть вставит ее в
свой рассказ. Может, ты еще скажешь, что сообщения идут  с  одной  из  тех
извергающих огонь сосисок, которые многие легковерные миряне видели  тут  и
там? Нет, мой дорогой де Сальседо, не  будь  смешным.  Еще  древние  греки
знали, что Земля круглая. В каждом европейском университете учат этому.  И
мы, роджерианцы, измерили ее периметр. Мы точно знаем, что Индия  лежит  по
другую сторону Атлантики. Точно так же благодаря математике мы  знаем,  что
летающие аппараты тяжелее  воздуха  существовать  не  могут.  Наши  братья
физики заверяют, что эти летающие объекты всего лишь  миражи  или  иллюзии,
созданные еретиками или турками, желающими вызвать в народе панику.
     Лунное же радио вовсе не иллюзия, уверяю тебя. Я  не  знаю,  что  это
такое, однако не корабль, испанский или  португальский.  Откуда  бы  тогда
взялся этот его непонятный код? Этот  корабль,  даже  если  бы  пришел  из
Лиссабона, все равно имел бы оператора-роджерианина, а тот, согласно нашим
правилам, был другой национальности, нежели команда,  чтобы  легче  избегать
политических пристрастий. Он не стал бы нарушать  наши  законы,  используя
другой код, чтобы связываться с Лиссабоном. Мы, ученики святого Роджера, не
опускаемся  до  мелких  пограничных  инцидентов.  Более   того,   у  этого
реализатора  недостаточная  мощность,  чтобы  достать  до  Европы,  и   он
действовал бы через нас.
     - Откуда у тебя такая уверенность? - спросил де Сальседо. - Хоть ты и
не веришь в это, но духовника можно перетянуть на свою сторону. Или кто-то
из мирян мог узнать ваши тайны и изобрести новый код. Я  думаю,  это  один
португальский корабль передает другому, может, не  слишком  удаленному  от
нас.
     Де Торрес содрогнулся и вновь перекрестился.
     - А вдруг это ангелы предупреждают нас о близящейся смерти?
     - Предупреждают? В таком  случае,  почему  они  не  пользуются  нашим
кодом? Ангелы знают его не  хуже  меня.  Нет  никаких  "вдруг",  Орден  не
допускает их, он экспериментирует и открывает. Он не высказывается до  тех
пор, пока не узнает точно.
     -  Сомневаюсь,  что  мы  когда-нибудь  узнаем,  -  мрачно  сказал  де
Сальседо. - Колумб обещал команде,  что  если  до  завтрашнего  вечера  не
наткнемся на сушу - повернем обратно. Иначе, - он чиркнул пальцем по  шее,
- кхх! Пройдет день, и мы поплывем на восток,  убегая  от  этой  зловещей,
кровавой Луны и ее непонятных передач.
     - Это была бы большая потеря для Ордена и Церкви, - вздохнул монах. -
Но все в руке Божьей, и я изучаю лишь то, что Он позволяет мне изучать.
     С этими набожными словами Брат Проводок поднял бутылку, чтобы изучить
уровень жидкости. Научно установив ее существование, он измерил  затем  ее
количество и проверил качество, влив все в лучшую реторту - свое  огромное
брюхо.
     Потом он причмокнул и, не обращая внимания на разочарованных моряков,
принялся с энтузиазмом  рассказывать  о  судовом  винте  и  вращающем  его
двигателе, сконструированном недавно в Коллегии Святого Ионы в Генуе. Если
бы три корабля королевы Изабеллы  снабдили  подобным  устройством,  заявил
монах, они перестали бы зависеть от ветра. Однако  пока  монахи  запретили
распространение этих изобретений, поскольку опасались, что выхлопные  газы
могут отравить воздух, а  огромные  скорости  окажутся  убийственными  для
людей. Затем он вдруг принялся  излагать  историю  жизни  своего  патрона,
изобретателя первого реализатора и приемника херувимов,  святого  Ионы  из
Каркасона, который принял  мученическую  смерть,  ухватившись  за  провод,
оказавшийся - вопреки его мнению - неизолированным.
     Оба моряка, придумав какую-то отговорку, удалились. Монах был хорошим
человеком, но агиография [жизнеописание святых] успела им наскучить. Кроме
того, они хотели поговорить о женщинах...
     Если бы Колумбу не удалось убедить свою команду, что  нужно  проплыть
еще один день, события разворачивались бы иначе.
     На рассвете моряки воспрянули духом, увидев несколько  крупных  птиц,
круживших над кораблем. Суша была где-то поблизости; может,  эти  крылатые
существа прилетели с побережья самого легендарного Чипанга, страны, где  у
домов золотые крыши.
     Птицы спустились пониже. Вблизи было видно, что они огромны  и  очень
странны. Их  тела  имели  почти  тарелкообразную  форму  и  были  невелики
относительно крыльев, размах которых составлял не  менее  тридцати  футов.
Кроме того, у птиц не было ног. Только немногие из моряков поняли значение
этого факта: птицы эти жили только в воздухе и никогда не садились на землю
или воду.
     Пока все рассуждали об этом,  раздался  слабый  звук,  словно  кто-то
откашлялся. Он был так  слаб  и  далек,  что  никто  не  обратил  на  него
внимания, поскольку каждый решил, что его издал сосед по палубе.
     Спустя несколько минут звук  стал  громче,  словно  кто-то  перебирал
струны лютни.
     Все посмотрели вверх, головы повернулись к западу.
     Даже сейчас  они  не  понимали,  что  этот  звук,  подобный  дрожанию
натянутой струны, шел  от  каната,  опоясывающего  землю,  что  канат  был
натянут до предела и что именно море натягивало его.
     Прошло некоторое время, прежде чем они поняли. Горизонт кончился.
     Когда они это заметили, было уже поздно.
     Рассвет не просто пришел, как молния, он сам был молнией. И хотя  все
три  корабля  попытались  резко  повернуть  влево,  внезапное   увеличение
скорости и безжалостное течение свели маневр на нет.
     Именно тогда роджерианин пожалел, что у их  корабля  нет  генуэзского
винта и парового двигателя. Тогда они могли бы противостоять страшной мощи
напирающего, как разъяренный бык, моря. Именно тогда одни начали  молиться,
другие  обезумели,  а  кое-кто  попытался  атаковать  Адмирала;  несколько
человек выскочили за борт, несколько впали в оцепенение.
     Только  неустрашимый  Колумб  и  отважный  Брат  Проводок  продолжали
выполнять  свои  обязанности.  Весь  день  толстый  монах  сидел  в  своей
маленькой будке, передавая точки и тире своему коллеге  на  Гран  Канариа.
Закончил он лишь тогда, когда взошла Луна, словно огромный красный пузырь,
вздувающийся из горла умирающего гиганта. Тогда он стал внимательно слушать
и работал, забыв обо всем, что-то черкая, безбожно ругаясь и листая  книгу
шифров. Так прошла ночь.
     Когда в реве и  хаосе  вновь  наступил  рассвет,  монах  выскочил  из
toldilli с куском бумаги в руке. Он смотрел  безумными  глазами  и  быстро
шевелил губами, но никто не понимал, что ему  удалось  разгадать  шифр.  Не
слышал никто и его криков:
     - Это португальцы! Португальцы!
     Одинокий человеческий голос  не  мог  прорваться  к  их  ушам  сквозь
нарастающий рев. Покашливание и звон  струны  были  только  вступлением  к
собственно концерту,  а  теперь  началась  увертюра:  могучий,  как  труба
Гавриила, разносился грохот Океана, рушащегося в космическое пространство.
Филип Х. Фармер. Поднять паруса!
перевод с англ. - А. Невструев.
Philip Jose Farmer. Sail on! Sail on!




                               Филип ФАРМЕР

                      ПАССАЖИРЫ С ПУРПУРНОЙ КАРТОЧКОЙ




                     Если  б  Жюль  Верн  получил   реальную   возможность
                заглянуть в будущее, скажем в тысяча девятьсот  шестьдесят
                шестой год от Рождества Христова, он наложил бы в штаны. А
                в две тысячи сто шестьдесят шестой - о Боже!
                            Из неопубликованной рукописи Старика Виннегана
                    "Как я надул дядю Сэма и Другие частные высказывания".



                 ПЕТУХ, КОТОРЫЙ КУКАРЕКАЛ В ОБРАТНУЮ СТОРОНУ

     Ун и Суб, два гиганта, перемалывают его на муку.
     Раздробленные крошки всплывают сквозь винную  толщу  сна.  Гигантские
ступни давят гроздья в бездне чана для сатанинского причастия.
     Он, словно Питер Простак, плещется  в  омуте  души,  пытаясь  выудить
ведром левиафана.
     Он стонет, полупросыпается, перекатывается на другой  бок  -  весь  в
темных разливах пота, снова стонет. Ун и Суб, выказывая усердие к  работе,
вращают каменные жернова обветшалой мельницы, пыхтя: фай! фуй!  фой!  фум!
Глаза вспыхивают оранжево-красно, как у кошки в подвальной  щели,  зубы  -
потускневшие белые палочки в ряду угрюмых единиц.
     Ун и Суб, сами тоже простаки, смешивают деловито метафоры, не  вникая
в смысл.
     Навозная куча и петушиное яйцо: из него  является,  расправив  члены,
василиск, он  издает  первый  крик,  их  будет  еще  два,  пока  приливает
стремительно     эта     кровь      этого      рассвета      над      этим
Аз-есмь-воздвижение-и-раздор.
     Он разбухает и разбухает, пока вес и длина не гнут его к  земле,  иву
еще неплакучую, камышинку с изломом. Красная  одноглазая  голова  зависает
над кроватью. Голова кладет на простынь свою скошенную челюсть, затем,  по
мере разрастания тела, переползает на  другую  сторону  и  на  пол.  Глядя
монокулярно туда и сюда, она находит дорогу примитивно,  нюхом,  к  двери,
которая стоит незапертой из-за оплошности расхлябанных часовых.
     Громкое  ржание  в  центре  комнаты  заставляет  голову  повернуться.
Трехногая ослица, ваалов мольберт, хрипит и  надсаживается.  На  мольберте
закреплен "холст" - неглубокое  овальное  корыто  из  особо  обработанного
пластика, который излучает свет. Холст семи футов в высоту и  восемнадцати
дюймов в глубину. Внутри формы - картина, ее нужно обязательно закончить к
завтрашнему дню.
     Эта  скульптура  и  одновременно  живопись,   фигуры   альторельефны,
округлены, они ближе ко дну корыта, чем другие. Они  лучатся  от  внешнего
света и также от мерцания самого пластика, основы "холста".  Кажется,  что
фигуры вбирают  свет,  пропитываются  им,  затем  исторгают  его.  Свет  -
бледно-красный, это краска утренней зари, крови,  смоченной  слезами,  это
краска ярости, краска чернил в расходной графе гроссбуха.
     Это будет продолжение его "Серии с  собакой":  "Догмы  устами  дога",
"Мертвая хватка в  мертвой  петле",  "Собачья  жизнь",  "Созвездие  Гончих
Псов", "К  чертям  собачьим",  "Господин  боксер",  "Перчатки  из  лайки",
"Собачка на муфте", "Ловцы туш" и "Импровизация на собачью тему".
     Сократ, Бен Джонсон, Челлини, Сведенборг, Ли Бо и Гайавата бражничают
в таверне "Русалка". Через окно виден  Дедал:  стоя  на  крепостной  башне
Кносса, он вставляет ракету в  задний  проход  своему  сыну  Икару,  чтобы
обеспечить  реактивный  старт  его  всемирно  известному  полету.  В  углу
скорчился Ог, Сын Огня. Он обгладывает саблезубову кость, рисуя бизонов  и
мамонтов  на  штукатурке,   изъеденной   плесенью.   Трактирщица,   Афина,
наклонилась над столом, подавая нектар и соленые сушки своим прославленным
клиентам. Аристотель, украшенный козлиными рогами, стоит  позади  нее.  Он
поднял ей юбку и покрывает ее сзади. Пепел от сигареты, которую он мусолит
небрежно в ухмыляющихся губах, упал на юбку, и та  начинает  дымиться.  На
пороге  мужского   туалета   пьяный   Человек-молния,   поддавшись   давно
сдерживаемой похоти, пытается овладеть Мальчиком-вундеркиндом. Второе окно
выходит на озеро, по поверхности которого идет человек,  над  его  головой
парит потускневший нимб, подернутый зеленой окисью. Позади  него  из  воды
торчит перископ.
     Демонстрируя свою  гибкость,  пенисообразный  гад  обвивается  вокруг
кисти  и  начинает   рисовать.   Кисть   представляет   собой   цилиндрик,
присоединенный с одного конца к  шлангу,  который  тянется  к  бочковидной
машине. С другого конца у цилиндра имеется носик. Подача  краски,  которая
разбрызгивается  через  носик  тонкой  пылью  или  густой  струей,  любого
желаемого цвета или оттенка, регулируется несколькими дисками.
     Яростно, хоботически василиск наносит один фигурный слой  за  другим.
Затем он учуивает мускусный аромат мускатели,  бросает  кисть  и  скользит
через дверь вниз по изгибу стены, голо, по овалу холла, выписывая каракули
ползучих тварей, письмена на песке, их всякий может читать,  но  мало  кто
понимает. Ун и Суб качают кровь своей мельницей, она пульсирует  ритмично,
питая и опьяняя теплокровного червя. Но стены, обнаружив вторгшуюся  массу
и исторгающееся из нее вожделение, наливаются жаром.
     Он стонет, а набухшая кобра вздымается и раскачивается,  направляемая
его жаждой погрузиться во влагу в щель пола.  Да  не  будет  света!  Пусть
тлетворные ночи станут его средой. Быстрее мимо материной  комнаты,  сразу
за ней выход. А! Тихий вздох облегчения, но воздух вырывается  со  свистом
сквозь  плотно  сжатый,  вверх  обращенный   рот,   объявляя   экспрессное
отправление в страну Желание.
     Дверь устаревшей конструкции: в ней есть замочная  скважина.  Быстро!
Бегом по спуску и вон из дома сквозь скважину, прочь на улицу. Где  бродит
одна лишь уличная личность, молодая  женщина  с  серебристыми  светящимися
волосами и статью всему остальному под стать.
     Наружу, и вдоль по улице, и обвиться вокруг ее лодыжки.  Она  смотрит
вниз с удивлением и затем пугается. Ему нравится это: тех, что  отдавались
слишком охотно, было слишком много. Он нашел жемчужину  в  пене  кружевных
оборок.
     Вверх извиваясь по ее  ноге,  нежной,  как  ухо  котенка,  кольцо  за
кольцом, и скользя  под  сводом  паха.  Тычась  кончиком  носа  в  нежные,
закрученные  барашком  волоски,  и  затем,  Тантал  по  своей   воле,   ты
взбираешься  по  плавному  изгибу  живота,  приветствуешь   пуговку-пупок,
нажимаешь на нее, подавая звонок на верхние  этажи,  обвивая  и  обвиваясь
вокруг узкой талии, застенчиво,  быстренько  срывая  поцелуй  с  левого  и
правого соска. Затем вниз, обратно, чтобы организовать экспедицию,  взойти
на холм Венеры и водрузить на нем свой стяг.
     О, запрет на услады и священносвятосветлость! Там внутри ребенок,  от
духа зародившийся, он начинает формироваться в страстном предопредвкушении
материального мира. Капля, яйцо, и прорастай по раструбам  тела,  торопясь
проглотить Счастливчика Микро-Моби Дика,  опережая  в  корчах  миллионы  и
миллионы его братьев; идет борьба на выбивание.
     Зал заполняется  до  краев  кваканьем  и  карканьем.  Жаркое  дыхание
леденит кожу. Он исходит потом. Сосульками обрастает отечный фюзеляж,  его
продавливает гнет льда, туман клубится  вокруг,  рассекаемый  со  свистом,
распорки и растяжки  сковало  льдом,  и  с  ним  происходит  стремительное
высокопадение. Вставай, вставай! Где-то впереди спутан туманами Венерберг,
опутана ими гора Венеры; Таннхаузер,  подхвати  ревом  твоих  труб  падшие
звуки, я в крутом пикировании.
     Дверь  в  комнату  матери  открылась.  Грузная  жаба  заполняет   все
пространство яйцевидного дверного проема. Ее подгрудок набухает и  опадает
наподобие мехов; ее беззубый рот широко разинут.  Крикукекеп!  Раздвоенный
язык выстреливает и обвивается вокруг  питона,  зажатого  щелью  пола.  Он
вскрикивает сразу обоими ртами, мечется вправо и  влево.  Спазм  неприятия
прокатывается по  коже.  Две  перепончатые  лапы  гнут  и  завязывают  его
бьющееся тело в узел, теперь будешь голенчатовальным ошейником.
     Женщина продолжает прогулку. Подожди меня! Наводняется с шумом улица,
волна бьет в узел-ошейник, откатывается, отлив схлестывается  с  приливом.
Слишком много, а открыт всего один путь. Он резко рванулся; хляби небесные
разверзлись, но нет  Ноева  ковчега  или  чего  другого;  он  обновляется,
заново: миллионное крошево  мерцающих  извивающихся  метеоров,  вспышек  в
корыте всего сущего.
     Да  приидет  царствие  твое.  Чресла  и  живот  облеглись   подпрелой
аморатурой, и тебе холодно, сыро, и ты дрожишь. Не плота нам - спастись от
потопа, а плоти!



                      ПРАВА БОГА НА РАССВЕТ ИСТЕКАЮТ

     ...Прозвучало в исполнении Альфреда Мелофона  Вокспоппера  на  канале
шестьдесят девять-Б в программе "Час Авроры -  заряд  бодрости  и  чашечка
кофе".  Строки  записаны  на  пленку  во  время  пятидесятого   ежегодного
смотра-конкурса в Доме  народного  творчества  по  адресу  Беверли  Хиллз,
Четырнадцатый горизонт. А сейчас в исполнении Омара Вакхалидиса  Руника  -
строки,  родившиеся  у  него  на   лету,   если   не   считать   небольших
предварительных набросков предыдущим вечером в таверне  для  узкого  круга
"Моя Вселенная"; и такой подход будет оправдан, потому что Руник не помнил
абсолютно ничего из того вечера. Несмотря ни на что, он  завоевал  Большой
лавровый венок в  первой  подгруппе,  при  этом  все  награждались  только
Большими венками  во  всех  тридцати  подгруппах;  Боже,  благослови  нашу
демократию!

               Розово-серая форель борется с ночной стремниной,
               Пробиваясь к икрометному омуту завтрашнего дня.
               Рассвет - красный рев быков Гелиоса,
               Пересекших черту горизонта.
               Фотонная кровь умирающей ночи,
               Заколотой Солнцем - убийцей...

     И так далее на  пятьдесят  строк,  перемежаемых  эффектными  паузами,
прерываемых  восторженными  криками  публики,   аплодисментами,   свистом,
неодобрительным гулом и взвизгами.
     Чиб наполовину проснулся. Он смотрит, щурясь, вниз: тьма сужается  до
тонкой полоски по мере того, как  сон  исчезает  с  грохотом  в  подземный
туннель.  Он  глядит  сквозь  щелки  едва  разлепившихся  век  на   другую
реальность - сознание.
     - Пусть идут мои соглядатаи для высматривания!  -  стонет  он,  вторя
Моисею, и далее, вспоминая длинные бороды и рога (благодаря Микеланджело),
он вспоминает своего прапрадеда.
     Воля, этот домкрат, раздвигает  настежь  его  веки.  Он  видит  экран
своего фидео, который занимает всю стену напротив и загибается на половину
потолка. Рассвет - рыцарь солнца - швыряет на землю свою серую перчатку.
     Канал шестьдесят девять-Б - "_В_а_ш  _л_ю_б_и_м_ы_й_"  -  собственный
канал  Лос-Анджелеса,  дарует  вам  рассвет.  (Надувательство  в   натуре.
Поддельная  заря,   которую   создают   электроны,   которые   испускаются
аппаратами, которые создал человек.)
     Просыпайся с солнцем в сердце и песней на губах! Пусть трепещет  твое
сердце под волнительные строки Омара Руника! Увидь рассвет,  как  птиц  на
дереве, как Бога, увидь его!
     Вокспоппер  декламирует  напевно  свои  стихи,  и  в  это  же   время
разливается  напевно  григовская  "Анитра".  Старый  норвежец  никогда  не
помышлял о такой аудитории, но это не страшно. Молодой человек -  Чибиабос
Эльгреко Виннеган проснулся с поникшим фитилем из-за  того,  что  извергся
липкий фонтан из нефтеносных слоев его подсознания.
     - Оторви свой зад от ослицы и марш на жеребца, - говорит Чиб. - Пегас
вот-вот отбывает.
     Он говорит, думает напряженно живет данным моментом.
     Чиб вылезает из  кровати  и  задвигает  ее  в  стену.  Если  оставить
кровать, она торчит, вывалившись измятым языком алкоголика, и это нарушает
эстетику его комнаты, разрывает ту  кривую,  которая  является  отражением
основ мироздания, это мешает ему заниматься своей работой.
     Комната представляет собой  внутренность  огромного  яйца,  в  остром
конце которого - яйцо поменьше, там туалет с  душем.  Он  выходит  оттуда,
подобный одному из гомеровских богоподобных ахейцев: с массивными бедрами,
могучими руками, золотисто-загорелой кожей, голубыми  глазами,  рыжеватыми
волосами, хотя и без бороды. Телефон звонит,  имитируя  басистые  раскаты,
какие производит одна южно-американская древесная лягушка, как  он  слышал
однажды по сто двадцать второму каналу.
     - О сезам, откройся!



                       INTER CAECOS REGNAT LUSCUS

     Рекс Лускус на фидео, его лицо растягивается по экрану, кожа выглядит
как исклеванное снарядами поле боя времен первой мировой войны.  Он  носит
черный монокль, прикрывая левый глаз, выбитый в яростной  потасовке  между
искусствоведами во время трансляции одной  из  лекций  в  серии  "Я  люблю
Рембрандта" по сто девятому каналу. Хотя  у  него  достаточно  влиятельных
связей, чтобы вставить новый глаз без очереди, Лускус не торопится.
     - Inter caecos  regnat  luscus,  -  любит  повторять  он,  когда  его
спрашивают об этом, и  довольно  часто,  если  даже  и  не  спрашивают.  -
Перевод: среди слепых одноглазый - король. Вот почему я дал себе новое имя
- Рекс Лускус, то есть Одноглазый Король.
     Ходит  слух,  распускаемый  Лускусом,  что  он  разрешит  парням   из
биослужбы вставить ему искусственный протеиновый глаз, когда ему попадутся
произведения художника настолько великого, что появится смысл восстановить
свое зрение в полном  объеме.  Также  поговаривают,  что  он  сделает  это
довольно скоро, потому что им был открыт Чибиабос Эльгреко Виннеган.
     Лускус осматривает жадным  взглядом  (он  любит  слова  про  зрение!)
опушенный участок на голом теле Чиба. Чиб наливается - не соком желания, а
злостью.
     Лускус говорит мягко:
     - Милый, я всего лишь хотел убедиться, что ты встал и  приступаешь  к
той ответственно-важной работе, что намечена у тебя на сегодня. Ты  должен
подготовиться к выставке, должен! Но теперь, увидев тебя, я вспомнил,  что
еще не ел. Как насчет позавтракать вместе?
     - Чем будем питаться? - спрашивает Чиб. Он не ждет ответа. - Нет. Мне
надо очень много сделать сегодня. О сезам, закройся!
     Исчезает Рекс Лускус, лицом похожий на козла или, как он предпочитает
говорить, это лицо Пана, фавна изящных искусств. Ему даже  подрезали  уши,
он сделал их себе заостренными. Настоящая бестия.
     - Бе-е! - блеет Чиб  вслед  исчезнувшему  видению.  -  Иа-иа!  -  уже
по-ослиному. - Чушь и сплошное притворство! Не дождешься, что стану лизать
твой зад, Лускус, и тебе не добраться до моей задницы. Даже  если  потеряю
премию!
     Снова басит телефон. Появляется смуглолицый Руссо Рыжий Ястреб. Нос у
него, как у орла, глаза - осколки черного стекла. Широкий  лоб  перехвачен
красной  тесьмой,  она  придерживает   ободком   прямые   черные   волосы,
ниспадающие на плечи. У него рубашка из оленьей кожи; на шее  висит  нитка
бус. Он выглядит индейцем прерий, хотя Степные Бизоны, Бешеные Мустанги  и
все остальные, имеющие благороднейший римский профиль, вышвырнули  бы  его
из своего племени. Не то чтобы они настроены антисемитски,  просто  у  них
нет уважения к молодцу, который  променял  конную  скачку  на  ползанье  в
муравейнике города.
     Записанный при рождении как  Юлиус  Аппельбаум,  он  стал  официально
Руссо Рыжим Ястребом в свой Именинный день. Недавно  вернувшись  из  диких
лесов, набравшись первозданной чистоты,  он  теперь  предается  разгулу  в
греховных рассадниках загнивающей цивилизации.
     - Как дела, Чиб? Ребята интересуются, когда ты к нам подскочишь.
     - К вам? Я еще не завтракал, и мне еще надо кучу вещей переделать,  я
к выставке не готов. Увидимся в полдень!
     - Жаль, тебя не было вчера вечером, было на что посмотреть. Пара этих
чертовых египтян захотели  пощупать  наших  девочек,  но  мы  устроили  им
неплохой селям-алейкем, раскидав по углам.
     Руссо исчез с экрана, как последний из могикан.
     Чиб мечтает о завтраке, но тут свистит внутриквартирный переговорник.
     О сезам, откройся! Вызывают из гостиной. Клубами ходит дым, настолько
густой, что вентилятором его не  разогнать.  У  дальней  стены  яйцевидной
комнаты спят на топчанке сводные брат и сестра Чиба. Они заснули, играя  в
маму и ее дружка, их рты раскрыты невинно, только у  спящих  детей  бывает
такой ангельский вид. В их закрытые глаза смотрит со стены немигающее  око
- как у циклопа, по-азиатски раскосое.
     - Ну разве не милашки? - спрашивает Мама. - Так устали дорогуши,  что
было не добраться до кровати.
     Стол круглый. Престарелые рыцари и дамы  собрались  вокруг  него,  их
крестовый поход - за тузом, королем, дамой и валетом. Они облачены лишь  в
броню жировых складок. У  Мамы  нижняя  челюсть  отвисла,  как  хоругвь  в
безветренный  день.  Ее  груди  подрагивают,  покрываются  гусиной  кожей,
разбухают и волнуются на кромке стола.
     - Вертеп вертопрахов, - говорит Чиб громко, глядя на ожиревшие  лица,
гигантские соски, округлые огузки. Они поднимают брови. Что за  чертовщину
несет там наш полоумный гений?
     - А ваш детка все-таки приотстал в  умственном  развитии,  -  говорит
один из маминых друзей, все смеются и отхлебывают пива. Анжела  Нинон,  не
желая  пропускать  кон  и  полагая,  что  Мама  все  равно  скоро  включит
разбрызгиватели для устранения дурных  запахов,  писает  под  себя.  Гости
смеются над ней, а Вильгельм Завоеватель выкладывает на стол свои карты.
     - Я открываюсь.
     - А я всегда открыта, - говорит Мама, и все трясутся от хохота.
     Хочется заплакать, но Чиб не  плачет,  несмотря  на  то,  что  его  с
детства приучали: плачь, когда возникнет такое желание.
     ("...тебе полегчает; и возьмем викингов: какие это  были  мужчины,  а
плакали,  как  малые  дети,  когда   им   хотелось".   -   Из   популярной
фидеопрограммы "Материнские хлопоты"; с разрешения двести второго канала.)
     Он не плачет, сейчас он чувствует себя человеком,  вспоминающим  свою
мать, ту, которую любил и которая умерла, но смерть случилась давно.  Мать
давным-давно  покоится  под  оползнем  жировых  складок.  Когда  ему  было
шестнадцать, у него еще была прелестная мать.
     Затем она как отрезала его от себя.



        СЕМЬЯ, ЧТО ТРАНЖИРИТ, - ЭТО СЕМЬЯ, КОТОРАЯ ЧИСЛО СВОЕ ШИРИТ
                      (Из лирики Эдгара А.Гриста;
             транслировалось по восемьдесят восьмому каналу.)

     - Сынок, я мало что получаю от этого, но  я  делаю  все,  потому  что
люблю тебя.
     Затем: толще, толще, толще! Куда делась твоя мать? В глубину  жировых
толщ. Она тонула в них по мере того, как жирела.
     - Сыночек, ты бы хоть иногда заходил поболтать со мной.
     - Мама, ты же отрезала меня  от  себя.  И  ничего  страшного.  Я  уже
взрослый парень. И у тебя нет оснований думать, что мне  захочется  начать
все сначала.
     - Ты больше не любишь меня!
     - Что на завтрак? - спрашивает Чиб.
     - Чибби, мне пошла хорошая карта, - отвечает Мама. - Ты ведь  говорил
мне тысячи раз,  что  ты  взрослый  мальчик.  Один  разок  приготовь  себе
что-нибудь сам.
     - Зачем ты звонила мне?
     - Я забыла, когда открывается твоя выставка. Хотелось  бы  вздремнуть
немного перед тем, как пойдем.
     - В четырнадцать тридцать, Мама, но тебе не обязательно идти туда.
     Губы, накрашенные зеленой  помадой,  расползаются,  как  гангренозная
рана. Она почесывает один из напомаженных сосков.
     - А я хочу поприсутствовать. Не хочу пропускать  триумф  моего  сына.
Как ты думаешь, тебе присудят премию?
     - Если не присудят, нам грозит Египет, - говорит он.
     - Эти вонючие арабы! - говорит Вильгельм Завоеватель.
     - Это все Управление делает, а не арабы,  -  отвечает  Чиб.  -  Арабы
приехали сюда по той же причине, по  которой  нам,  может  быть,  придется
уехать отсюда.
     (Из неопубликованной рукописи Старика: "Кто бы мог  подумать,  что  в
Беверли Хиллз появятся антисемиты?")
     - Я не хочу в Египет, - хнычет Мама. - Ты должен получить эту премию,
Чибби. Я не хочу покидать свой насест. Я здесь родилась и выросла; точнее,
на Десятом горизонте, но все равно, и когда я переезжала, все  мои  друзья
переехали вместе со мной! Я не поеду!
     - Не плачь, Мама, - говорит Чиб, страдая вопреки своему желанию. - Не
плачь.  Ты  же  знаешь,  правительство  не  имеет  права  заставлять  тебя
насильно. Они не имеют права тебя трогать.
     - Придется ехать, если хочешь,  чтобы  тебе  продолжали  выдавать  на
сладенькое, - говорит Завоеватель. - Конечно, если Чиб не получит  премию.
А я не стал бы его упрекать, если б он вообще не устраивал этой  выставки.
Не его вина, что ты не можешь сказать "нет" дяде  Сэму.  Ты  получаешь  по
своей пурпурной карточке - плюс те деньжата, которые платят Чибу с продажи
его картин. И все  равно  не  хватает.  Ты  тратишь  быстрее,  чем  что-то
получаешь.
     Мама вопит в ярости на Вильгельма, они исчезают. Чиб их отключает.  К
черту завтрак, можно поесть и позже. Последнюю картину для Праздника нужно
закончить к полудню. Он нажимает на пластинку, и  голые  стены  яйцевидной
комнаты открываются  в  нескольких  местах,  все  необходимое  для  работы
выдвигается на середину, словно дар электронных богов. Зьюксис  остолбенел
бы, а Ван Гога хватил бы удар, если б им показали холст, палитру и  кисть,
которыми пользуется Чиб.
     Процесс создания картины заключается в том, что художник  по  очереди
сгибает и придает определенную форму каждому из нескольких тысяч проводков
на  разной   глубине.   Проволока   очень   тонкая,   видна   только   под
увеличительными  стеклами,  и  при  работе  с  ней  требуется  чрезвычайно
деликатное обращение. Чем объясняются и очки с толстыми  линзами,  которые
надевает Чиб, и длинные, почти как паутинка тонкие инструменты в его  руке
на первых  этапах  создания  картины.  Проходят  сотни  часов  медленного,
кропотливого труда (как в любви), прежде чем проводки  приобретают  нужные
очертания.
     Чиб снимает очки-линзы, чтобы оценить произведение в целом. Затем  он
берется за распылитель краски  -  покрыть  проволочки  нужным  цветом  или
оттенком. Краска высыхает и затвердевает в течение нескольких  минут.  Чиб
подсоединяет электрические контакты  к  "корыту"  и  нажимает  на  кнопку,
подавая небольшое напряжение на проводки. Те,  электропроводки  Лилипутии,
раскаляются докрасна под слоем краски  и  испаряются  в  облачке  голубого
дыма.
     Результат: трехмерное произведение, состоящее  из  краски,  застывшей
как скорлупа, на нескольких уровнях под внешней оболочкой. Скорлупки имеют
разную толщину, но все они настолько тонкие,  что  свет  проникает  сквозь
верхнюю оболочку на нижнюю, если картину поворачивать под разными  углами.
Часть  оболочек-скорлупок  служит  лишь  как  отражатели,  чтобы   усилить
световой поток и таким образом улучшить обзор внутренних деталей.
     В выставочном зале  картина  крепится  на  автоматической  подставке,
которая поворачивает "холст" на двенадцать градусов влево от осевой  линии
и затем вправо от оси.
     Звучно квакает фидео. Чиб, чертыхаясь, сомневается: не  отключить  ли
его. Хорошо хоть  это  не  внутренний  переговорник  с  очередной  Маминой
истерикой. Нет, для Мамы еще рано; она позвонит, и  довольно  скоро,  если
начнет по-крупному проигрывать в покер.
     О сезам, откройся!



                        ПОЙТЕ, О СПИЦЫ, О ДЯДЕ СЭМЕ

     Старший  Виннеган  пишет  в  своих  "Частных  высказываниях":  "Через
двадцать пять лет после  того,  как  я  скрылся  с  двадцатью  миллиардами
долларов и случилась моя мнимая  смерть  от  сердечного  приступа,  Фалько
Аксипитер снова напал на мой  след.  Тот  самый  детектив  из  Финансового
управления,  взявший  себе  имя  Фалькон  Ястреб  при  вступлении  в   эту
должность.  Какое  самолюбование!  Да,   он   такой   же   остроглазый   и
безжалостный, как хищная птица, я боялся бы его, если б  не  мой  возраст:
мне слишком много лет, чтобы пугаться обыкновенных  человеческих  существ.
Кто распустил путы на ногах ловчего сокола, кто снял колпак с его  головы?
Каким образом вышел он на старый, давно остывший след?"
     Взгляд у Аксипитера точно как у  чрезмерно  подозрительного  сапсана,
который  старается  осмотреть  каждую  щель,  паря  над  землей,   который
заглядывает в собственную задницу проверить, не спряталась  ли  там  какая
утка.  Светло-голубые  глаза  мечут   взгляды,   подобные   кинжалу,   что
выхватывают из рукава и кидают быстрым движением  кисти.  Они  прощупывают
все  вокруг,  вбирая  с  шерлок-холмовской  проницательностью   мельчайшие
существенные детали. Его голова поворачивается то вперед,  то  назад,  уши
подрагивают, ноздри раздуваются, это сплошной радар, сонар, обонар.
     - Господин Виннеган, прошу прощения за ранний звонок. Я поднял вас  с
постели?
     - Разве не видно, что нет? - говорит Чиб. - Нет нужды представляться,
я вас знаю. Уже третий день вы ходите за мной по пятам.
     Аксипитер  не  краснеет.  Он  -  гений   самообладания,   стыдливость
проявляется у него где-то в глубинах кишечника, где никто ее не видит.
     - Если вы знаете меня, тогда, наверно,  сможете  объяснить,  зачем  я
звоню?
     - Я еще не полный идиот, чтобы объясняться с вами.
     - Господин Виннеган, я хотел бы поговорить о вашем прапрадеде.
     - Он умер двадцать пять лет назад! - выкрикивает Чиб.  -  Забудьте  о
нем. И не лезьте ко мне. И не пытайтесь заполучить ордер на обыск. Ни один
судья не выдаст вам ордера. Для человека его дом - его убожище... убежище,
я хотел сказать.
     Он думает о Маме и во что превратится  этот  день,  если  вовремя  не
убраться из дома. Но ему нужно закончить картину.
     - Исчезни с глаз моих, Аксипитер, - говорит Чиб. - Пора  пожаловаться
на тебя  в  Полицейское  управление.  Уверен,  что  там  у  тебя  спрятана
фидеокамера - в дурацкой шляпе, что у тебя на голове.
     Лицо Аксипитера остается спокойным и бесстрастным,  как  алебастровая
маска Хора, бога  с  орлиной  головой.  Возможно,  его  внутренности  чуть
раздувает от газов. Если так, он выпускает их незаметно для окружающих.
     - Если вам так угодно, господин  Виннеган.  Однако  вам  будет  очень
непросто избавиться от меня. В конце концов...
     - Исчезни!
     Переговорник свистит три раза. Если что-то повторяется трижды  -  это
Старик.
     -  Я  подслушивал,  -  говорит  стодвадцатилетний  голос,  гулкий   и
глубокий, как эхо в гробнице фараона. - Хотелось бы  повидаться  до  того,
как ты уйдешь. Другими словами, не мог бы ты уделить пару минут  старожилу
в его сумеречный час?
     - Иду прямо сейчас, дед, - говорит Чиб, сознавая, как сильно он любит
своего Старика. - Тебе принести чего-нибудь?
     - Да, и для желудка пищи, и для ума.
     Der Tag. Dies Irae.  Gotterdammerung.  Армагеддон.  Сдвигаются  тучи.
Время сотворить или разрушить. День сомнений: идти  -  не  идти?  Все  эти
звонки и предчувствие, что будут еще и другие. Что принесет с собой  конец
это дня?



           ТАБЛЕТКА СОЛНЦА ПРОСКОЛЬЗНУЛА В ВОСПАЛЕННОЕ ГОРЛО НОЧИ
                            (Из Омара Руника)

     Чиб шагает к выгнутой двери, та откатывается в щель  в  толще  стены.
Сердце дома - овальный семейный  зал.  В  первом  секторе,  если  идти  по
часовой стрелке, расположена кухня, отделенная от семейного зала складными
ширмами шестиметровой высоты. Чиб изобразил на  них  сцены  из  египетских
гробниц, это его очень тонкий намек на пищу, которую мы едим сегодня. Семь
тонких колонн по кругу зала отмечают границу жилых помещений  и  коридора.
Между колоннами также растянуты гармошки высоких ширм, разрисованных Чибом
в тот период, когда он увлекался мифологией америндов.
     Двери всех комнат в доме выходят в коридор, он тоже  овальной  формы.
Комнат всего семь, шесть  из  них  -  это  комбинация  спальни,  кабинета,
мастерской, туалета и душа. Седьмая комната - кладовка.
     Маленькие  яйца  внутри  больших  яиц  внутри  огромных  яиц   внутри
мегамонояйца на грушевидной  орбите  внутри  яйцевидной  Вселенной;  самая
последняя теория космогонии  утверждает,  что  бесконечность  имеет  форму
куриного плода. Господь Бог нахохлился  на  космическом  насесте,  издавая
плодотворное кудахтанье раз в миллиард лет или около того.
     Чиб пересекает прихожую, проходит между двух колонн, они вырезаны его
собственной рукой в виде нимфеток-кариатид; он входит в семейный зал. Мать
смотрит краем глаза на сына, который, как она считает, быстро  скатывается
к умопомешательству, если уже не спятил. Частично она виновата в этом,  ей
бы подавить в себе отвращение, а она психанула в какой-то  момент,  и  все
из-за этого оборвалось.
     А  теперь  она  толстая  и  некрасивая,  о  Боже,  какая  толстая   и
некрасивая! Если рассуждать трезво или даже нетрезво, у нее все равно  нет
надежды начать все сначала.
     "Вполне естественная  вещь,  -  повторяет  она  сама  себе,  вздыхая,
негодуя,  заливаясь  слезами,  -  что  он  променял   любовь   матери   на
неизведанные, упругие, округлые прелести молодых женщин. Но оставить и  их
тоже? Он не голубой. С этим у него покончено в тринадцать лет.  В  чем  же
причина  его  воздержания?  И  он  не   занимается   любовью   с   помощью
форниксатора, что можно было бы понять, хотя и не одобрить.
     Боже, где, в чем я ошиблась? Если посмотреть, у меня все в порядке. А
он сходит с ума, точно как его отец, Рейли Ренессанс - так,  кажется,  его
звали, - и как его тетка, и как его прапрадед. Все из-за этой  живописи  и
этих  радикалов,  Юных  Редисов,  с  которыми  он  водится.  Он  уж  очень
утонченный, очень чувствительный. Не дай Бог, если  что  случится  с  моим
мальчиком, мне придется ехать в Египет".
     Чиб знал ее мысли, поскольку она высказывала их много  раз  и  ничего
нового не может появиться в ее голове.  Он  огибает  молча  круглый  стол.
Рыцари и дамы  этого  баночного  Камелота  следят  за  ним  сквозь  пивную
поволоку во взгляде.
     На кухне он открывает  овальную  дверь  в  стене.  Берет  поднос,  на
котором  еда  и  питье  в  плотно  закрытых  мисках  и  чашках,  обернутых
прозрачной пленкой.
     - Почему ты не хочешь поесть вместе с нами?
     - Не скули, Мама, - говорит он и возвращается в свою  комнату,  чтобы
захватить несколько сигар для Старика. Дверь, улавливая, усиливая  зыбкий,
но узнаваемый призрачный контур электрических полей  над  кожным  покровом
посетителя, подает сигнал приводному механизму, но тот не реагирует. Чиб в
сильном  расстройстве.  Магнитные  бури  бушуют  над  его  кожей,  искажая
спектральный рисунок.  Дверь  отъезжает  наполовину,  задумывается,  снова
передумывает, и задвигается, и отодвигается.
     Чиб пинает дверь, и ее  совсем  заклинивает.  Он  принимает  решение:
установить здесь сезам, реагирующий на твой вид и голос. Загвоздка в  том,
что у  него  нет  нужных  деталей,  нет  талонов,  на  которые  приобрести
оборудование. Он пожимает плечами и идет вдоль единственной стены круглого
зала, он останавливается перед дверью, которая ведет к Старику  и  которая
скрыта от любопытных взглядов из гостиной.

                        Ибо пел он о свободе,
                        Красоте, любви и мире,
                        Пел о смерти, о загробной
                        Бесконечной, вечной жизни,
                        Воспевал Страну Понима
                        И Селения Блаженных.
                        Дорог сердцу Гайаваты
                        Кроткий, милый Чибиабос.
                                  [Перевод И.А.Бунина]

     Чиб выговаривает нараспев слова пароля; дверь открывается.
     Свет вспыхивает, желтоватый с примесью красного, собственная  выдумка
Старика. Заглядывая в овальную  вогнутую  дверь,  ты  словно  заглядываешь
сквозь зрачок в глазное яблоко душевнобольной личности.  Старик  в  центре
комнаты, его белая борода почти достигает колен, а белые волосы  ниспадают
чуть ниже подколенных впадин.  Борода  и  длинная  шевелюра  скрывают  его
наготу; сейчас он не на людях, но все равно Старик надел шорты. Он немного
старомоден, что простительно для человека,  видевшего  кончину  двенадцати
десятилетий.
     У него один глаз, как у Рекса Лускуса. Улыбаясь,  он  показывает  ряд
натуральных зубов, вживленных ему тридцать лет назад. В уголке полных  губ
он пожевывает толстую зеленую сигару. Нос у Старика  широкий  и  примятый,
как будто Время наступило на него тяжелым сапогом. Лоб и щеки широкие, что
объясняется, наверно, тем, что в его венах  есть  примесь  крови  индейцев
оджибву, хотя родился  Старик  Финнеганом;  он  даже  потеет  по-кельтски,
источая  характерный   запах   виски.   Он   держит   голову   высоко,   и
голубовато-серый глаз похож на озерцо - остаток растаявшего ледника на дне
первозданно-дикой котловины.
     В общем, лицо Старика - это лик  Одина,  когда  тот  возвращается  из
колодца Мимир, раздумывая, не слишком ли большую цену он заплатил. Или  же
это исхлестанное ветрами, иссеченное песками лицо Сфинкса в Гизе.
     - Сорок веков истории смотрят на вас, если перефразировать Наполеона,
- говорит Старик. - Головоломка всех времен: что есть Человек? - вопрошает
Новый Сфинкс, когда Эдип разгадал загадку Старого Сфинкса, ничего этим  не
решив, поскольку к тому моменту Он - вернее, это Она! - уже породила  себе
подобного отпрыска, дерзкую штучку, и на Ее вопрос пока что никто не  смог
ответить. Возможно, на него и вообще нет ответа.
     - Ты забавно говоришь, - замечает Чиб. - Но мне нравится.
     Он широко улыбается Старику, так высказывая свою любовь.
     - Ты прокрадываешься сюда каждый день не столько из-за любви ко  мне,
сколько для того, чтобы приобрести знание  и  понять  суть  вещей.  Я  все
видел,  я  все  слышал,  я  вынес  для  себя  кое-какие  мысли.  Я   много
странствовал, прежде чем эта комната стала  моим  убежищем  четверть  века
назад. Но все же самой большой одиссеей стало это мое заключение.



                          СЕДОБОРОДЫЙ МАРИНАТОР

     - Так  я  называю  себя.  Плод  мудрости,  замаринованный  в  рассоле
перечеркнутого цинизма и слишком долгой жизни.
     - У тебя такая  улыбка,  словно  ты  только  что  поимел  женщину,  -
подшучивает Чиб.
     - Какие там женщины. Мой шомпол потерял свою упругость  тридцать  лет
назад. И я благодарю Бога  за  это,  поскольку  теперь  я  не  страдаю  от
искушения совершить прелюбодеяние, не говоря уже о мастурбации. Однако  во
мне остались другие силы и, соответственно, благодатная среда  для  других
грехов, и они куда посерьезнее. Помимо сексуальных  прегрешений,  которым,
как ни странно, сопутствует грех семенных извержений, у меня  были  другие
причины не обращаться к этим целителям от Древней Черной Магии, чтобы  они
взбодрили мои жизненные соки  до  прежнего  уровня  парой  уколов.  Я  был
слишком стар; если бы что-то и привлекло ко мне  юных  девиц,  так  только
деньги. И во мне было слишком много  от  поэта,  ценителя  красоты,  чтобы
обрастать морщинами и плешинами своего поколения или нескольких  поколений
до меня. Теперь ты понимаешь, сынок: я  словно  колокол,  внутри  которого
язык болтается бесполо. Дин-дон, дин-дон. Все больше дон, чем дин.
     Старик  смеется  раскатистым  смехом,  это  львиный  рык   с   ноткой
голубиного воркования.
     - Я  всего  лишь  оракул,  через  который  доносится  голос  вымерших
народов, я - адвокатишка, отстаивающий интересы  давно  умерших  клиентов.
Явитесь, но не класть во гроб, а  вознести  хвалу  и,  вразумившись  моему
голосу разума, тоже признать ошибки  прошлого.  Я  -  странный,  согбенный
старик, запертый, словно Мерлин, в дупле дерева, мне  не  упорхнуть.  Я  -
Самолксис, фракийское божество в  обличье  медведя,  пережидающее  зиму  в
своей  берлоге.  Последний  из  семьи,  из  спящего  сонма  Заколдованного
царства.
     Старик подходит к  тонкой  гибкой  трубке,  свисающей  с  потолка,  и
притягивает к себе складные ручки перископа.
     - Аксипитер ходит кругами вокруг нашего дома. Он чует какую-то падаль
на  Четырнадцатом  горизонте  Беверли  Хиллз.  Неужели  он  не  умер,  тот
Виннеган,  неужели  опять  ускользнул  победителем?  Дядя  Сэм  -   словно
диплодок, которому дали пинка под зад. Проходит двадцать пять лет,  прежде
чем сигнал доходит до его мозгов.
     Слезы выступают на глазах Чиба. Он говорит:
     - Не дай Бог, если с тобой что-нибудь случится,  Старик,  я  не  хочу
этого.
     - Что может случиться с человеком, которому сто двадцать  лет,  разве
что отключится мозг или откажут почки.
     - Нужно отдать должное, твоя телега скрипит и не ломается, -  говорит
Чиб.
     - Называй меня мельницей Ида,  -  просит  Старик.  -  Ид  -  зародыш,
передающий наследственные  качества;  из  муки,  которую  мелет  мельница,
выпекается хлеб в причудливой печи моей души - или наполовину  выпекается,
если тебе угодно.
     Чиб улыбается сквозь слезы и говорит:
     - В школе меня учили, что все время  каламбурить  -  дешевая  поза  и
вульгарность.
     - Что вполне годилось Гомеру, Аристотелю, Рабле  и  Шекспиру,  вполне
подходит и мне. Между прочим, если уж заговорили о дешевом и вульгарном, я
встретил в прихожей твою мать, вчера ночью, до того, как они сели играть в
покер. Я выходил из кухни, прихватив бутылку. Она чуть не упала в обморок.
Но быстро пришла в себя и притворилась, что меня не видит. Возможно, она и
действительно  подумала,  что  столкнулась   с   привидением.   Только   я
сомневаюсь. Она бы разболтала об этом по всему городу.
     - Возможно, она сказала что-то своему врачу, -  говорит  Чиб.  -  Она
видела тебя пару месяцев назад, помнишь? Скорее всего, она упомянула о той
встрече, распространясь о всех своих мнимых головокружениях и видениях.
     - И старый костоправ, зная историю нашей семьи, настучал в Финансовое
управление? Допускаю.
     Чиб смотрит в окуляр перископа. Он поворачивает прибор и подкручивает
настройку на рукоятках, поднимая и опуская циклопье око на  вершине  трубы
снаружи. Аксипитер вышагивает  вокруг  массива  из  семи  яиц,  каждое  из
которых - на конце широкого тонкого ветвеподобного  пролета,  выступающего
из центральной  опоры.  Аксипитер  поднимается  по  ступенькам  одного  из
пролетов к дверям госпожи Аппельбаум. Двери открываются.
     - Похоже, он оторвал ее от форниксатора, - говорит Чиб. - И,  похоже,
ей одиноко: она разговаривает с ним не через фидео.  Мой  Бог,  она  толще
Мамы!
     - А что тут странного? - спрашивает  Старик.  -  Господин  и  госпожа
Я-как-все отсиживают задницу с утра до вечера, пьют, едят, смотрят  фидео,
их мозг разжижается, их тела расползаются. Цезарю было  б  легко  окружить
себя ожиревшими друзьями в наши дни. Ты тоже поел, Брут?
     Однако комментарии  Старика  не  следует  относить  на  счет  госпожи
Аппельбаум. У нее отверстие в голове,  и  люди,  предающиеся  форниксации,
редко толстеют. Они сидят или лежат весь день и часть ночи, игла вставлена
в зону  сладострастия  их  головного  мозга,  она  посылает  серию  слабых
электрических толчков. Неописуемое блаженство затопляет  тело  при  каждом
импульсе - экстаз, несравнимо  превосходящий  все  радости  еды,  питья  и
секса. Форниксация преследуется законом,  но  власти  никогда  не  трогали
пользователей иглы, разве только возникала необходимость привлечь человека
за что-нибудь другое; объяснение в том, что форники редко заводят детей. У
двадцати процентов жителей Лос-Анджелеса просверлены дыры в  голове,  туда
вставлены крошечные стержни для введения иглы. Пять процентов втянулось  в
это по уши: они сгорают, почти не дотрагиваясь до еды, их раздутый мочевой
пузырь источает яды в кровеносную систему.
     Чиб говорит:
     - Мои брат и сестра, похоже,  видели  тебя,  когда  ты  прокрадывался
тайком в церковь. И не они ли...
     - Они тоже думают, что я привидение. В наш век, в наши дни! С  другой
стороны, может, это и добрый знак, что они способны верить, пусть  хоть  в
загробные тени.
     - Ты бы лучше прекратил эти тайные походы в церковь.
     - Церковь и ты - вот, пожалуй, и все, что придает смысл  моей  жизни.
Честно говоря, я опечалился в тот  день,  когда  ты  сказал  мне,  что  не
способен верить в Бога. Из тебя получился бы хороший священник, пусть и не
идеальный, и тогда прямо в этой комнате я бы выслушивал мессу и  каялся  в
грехах.
     Чиб ничего не отвечает. Он  бывал  на  церковной  службе,  выслушивал
наставления пастора - только чтобы сделать приятное Старику. Церковь  была
яйцевидной морской раковиной: когда подносишь к  уху,  голос  Бога  слышен
слабыми громовыми раскатами, удаляющимися, как отлив.



                В КОСМОСЕ ЕСТЬ МИРЫ, КОТОРЫЕ МОЛЯТ О БОГЕ,
        а Он слоняется вокруг нашей планеты, выискивая себе работу
                          (Из рукописи Старика)

     Теперь Старик приник к перископу. Он смеется.
     - Финансовое управление! Я думал, их разогнали! Ведь больше не сыщешь
никого с таким большим доходом, что надо устанавливать за ним слежку.  Как
ты считаешь, их, может, не распускают только из-за одного меня?
     Он подзывает Чиба обратно к  перископу,  наведенному  на  центральную
часть Беверли Хиллз. Центр просматривается сквозь жилые насесты, в  каждом
по семь яиц, каждое на разветвленной опоре. Чибу виден краешек центральной
площади, гигантские  овальные  формы  Городского  Совета,  государственные
конторы, Народный Дом, отрезок массивной  спирали,  на  которой  гнездятся
молитвенные дома, видна Дора (производное от Пандоры), где получают товары
все  те,  кто  живет  по  пурпурным  карточкам;  а  тем,   у   кого   есть
дополнительные заработки, там же выдается "сладенькое"  сверх  рациона.  В
поле зрения попадает край большого искусственного озера; ялики и  байдарки
плавают по воде, люди рыбачат.
     Пластиковый купол, которым накрыты насесты Беверли  Хиллз,  подсвечен
небесно-голубым сиянием. Электронное солнце взбирается к зениту. На  купол
спроецировано несколько белых облаков, их можно принять за настоящие, есть
даже гуси, улетающие клином в сторону юга, слабо доносятся их крики. Очень
приятное зрелище для тех, кто никогда не бывал за  стенами  Лос-Анджелеса.
Но Чиб провел два года в Корпусе Восстановления и Сохранения Дикой Природы
- КВСДП, - и он улавливает разницу. Был момент, когда он  чуть  не  бросил
все, чуть не сбежал к америндам вместе с Руссо Рыжим  Ястребом.  Затем  он
собирался пойти в лесники. Но в таком случае все могло кончиться тем,  что
пришлось бы арестовывать и стрелять в Рыжего Ястреба. Кроме того,  Чиб  не
хотел становиться маленьким Сэмом, клеткой в организме большого дяди Сэма.
И больше всего на свете ему хотелось рисовать.
     - Вижу Рекса Лускуса, - говорит  Чиб.  -  Дает  интервью  у  входа  в
Народный Дом. Приличная толпа сбежалась.



                           ПЕЛЛУСИДАРНЫЙ ПРОРЫВ

     Лускусу надо бы добавить второе имя - Всегда-на-коне. Человек большой
эрудиции с правом доступа к компьютеру Библиотеки Большого  Лос-Анджелеса,
обладающий хитроумностью Одиссея, он всегда дает фору своим коллегам.
     Именно он основал школу критической философии "Иди-Иди".
     Прималукс Рускинсон, его великий оппонент,  провел  обширные  научные
изыскания после того, как Лускус объявил название своей  новой  философии.
Рускинсон  утверждал,  торжествуя,  что  Лускус  позаимствовал  фразу   из
устаревшего жаргона, имевшего распространение в середине двадцатого века.
     На следующий день в интервью по фидео Лускус  сказал,  что  Рускинсон
проявил  себя  довольно  посредственным  ученым,  что,   в   общем-то,   и
неудивительно.
     "Иди-Иди" было взято из языка готтентотов. По готтентотски  "иди-иди"
означает "изучать", то  есть  созерцать  до  тех  пор,  пока  не  заметишь
что-нибудь в предмете - в данном случае в художнике и его произведениях.
     Искусствоведы выстроились в очередь, чтобы записаться в новую  школу.
Рускинсон подумывал о самоубийстве, но вместо этого обвинил  Лускуса,  что
тот через постельные дела вскарабкался к славе.
     Лускус ответил через фидео, что его личная жизнь никого не  касается,
а Рускинсон подвергает себя опасности попасть на скамью  подсудимых,  если
будет  нарушать  частные  интересы  личности.  Однако,   чтобы   поставить
Рускинсона на место, потребуется не больше усилий, чем когда прихлопываешь
москита.
     - Москит - это что за хреновина? - спрашивают  миллионы  зрителей.  -
Неужели эти ученые шишки не могут говорить на общепринятом языке?
     Голос Лускуса  приглушается  на  минуту,  переводчики  растолковывают
смысл непонятного слова, буквально на  лету  подхватив  записку,  выданную
компьютером с нужным объяснением, после того  как  машина  перебрала  весь
загруженный в нее энциклопедический запас.
     В течение двух лет  Лускус  набирал  очки,  играя  на  новизне  школы
"Иди-Иди".
     Затем он вторично утвердил  свой  престиж,  несколько  пошатнувшийся,
выступив с философией Всепотентного человека.
     Философия приобрела такую популярность,  что  Управление  культурного
развития и досуга  закрепило  за  собой  ежедневный  одночасовой  эфир  на
полтора   года   вперед   для   ознакомления   зрителей    с    программой
всепотентизации.

     (Письменные заметки Старика Виннегана из его "Частных высказываний".
     "Что же думать о Всепотентном человеке? Это апофеоз индивидуализма  и
абсолютного  психосоматического   развития,   это   Сверхчеловек-демократ,
образец  для  подражания  по  рецепту   Рекса   Лускуса,   это   однополая
сексуальность? Бедняга дядя Сэм! Он пытается придать  многоликому  сонмищу
своих граждан единую устойчивую форму, чтобы управлять ею. И в то же время
старается подвигнуть всех и каждого, чтобы граждане реализовывали присущие
им таланты  -  если  таковые  имеются!  Бедный  старикан,  длинноногий,  с
бакенбардами  до  подбородка,  мягкосердечный,   твердолобый   шизофреник!
Воистину левая рука не ведает, что творит правая. Следует заметить, что  и
правая рука сама не ведает, чем занимается".)

     - Так что же  такое  Всепотентный  человек?  -  обращается  Лускус  к
председательствующему  во  время  четвертой  встречи  в  программе  "Серия
лусканских лекций". - Как он соотносится с современным Zeitgeist  -  духом
времени? Никак. Всепотентный человек - это  насущная  необходимость  нашей
эпохи. Он должен материализоваться до того момента, как  станет  возможным
золотой век. Как можно создавать Утопию, не имея утопийцев?  Золотой  век,
имея людей из бронзы?
     Именно в тот памятный день Лускус выступил с  речью  о  Пеллусидарном
Прорыве, тем самым сделав Чибиабоса Виннегана знаменитостью. И  тем  самым
более чем не случайно опередив сразу на сто очков всех оппонентов.
     -  Пеллусидарный?  Пеллусидарный?  -  бормочет  Рускинсон.  -   Боже,
представляю, что творится сейчас с господином Рядовым Зрителем!
     - Мне потребуется некоторое время, чтобы объяснить, почему я прибегаю
именно к таким словам при определении гениальности Виннегана, - продолжает
Лускус. - Позвольте, сначала я сделаю как будто бы незначащее отступление.



                          ОТ АРКТИКИ ДО ИЛЛИНОЙСА

     - Начнем с того, что Конфуций однажды сказал: если на Северном полюсе
испортил воздух некий белый медведь, следствием  будет  сильный  ураган  в
Чикаго. Под этим он имел в виду, что все  события  и,  следовательно,  все
люди  связаны  между  собой  нерасторжимой  паутиной.  Если  один  человек
совершает нечто на первый взгляд незначительное, от его движений все  нити
начинают вибрировать и оказывать воздействие на остальных людей.


     Хо Чунг Ко, сидя перед  своим  фидеовизором  на  Тридцатом  горизонте
Лхасы, в Тибете, говорит своей жене:
     - Этот беложопый все переврал. Конфуций  не  говорил  такого.  Ленин,
спаси и сохрани! Сейчас позвоню этому типу и скажу ему пару ласковых.
     Его жена говорит:
     - Переключи на другой канал. Сейчас будет концерт из Пай Тинга и...


     Нгомбе, Десятый горизонт, Найроби:
     - Местные критики - банда  черномазых  выродков.  Вот  послушай,  что
говорит Лускус, он бы в одну секунду определил, что  я  гений.  Завтра  же
утром подам заявление, что эмигрирую отсюда.
     Жена:
     - Мог бы сначала спросить, согласна ли я куда-то ехать! А дети? Мать?
Друзья? Наша собака? - уплывает, замирая, голос - в темноту,  подсвеченную
на африканский манер, в ночь, где не бродят львы.


     Лускус продолжает:
     - Бывший президент Радинофф однажды сказал,  что  мы  живем  в  эпоху
Зацикленного  человека.  Делались  довольно  грубые  выпады  против  этого
проницательного, как мне кажется, определения. Но Радинофф не имел в виду,
что человеческое общество - веночек из маргариток. Он  имел  в  виду,  что
электрический ток  современной  жизни  циркулирует  по  той  цепи,  частью
которой мы с вами являемся. Мы живем в век Абсолютной взаимосвязи. Ни один
из проводников не может дать слабину, иначе всех  нас  закроют.  С  другой
стороны, не требует доказательств та истина, что  потеря  индивидуальности
делает  нашу  жизнь  бессмысленной.  Каждый  человек  должен  быть   hapax
legomenon...
     Рускинсон подскакивает на стуле и вопит:
     - Мне знакома эта фраза! На этот раз ты попался, Лускус!
     Он так разволновался,  что  падает  в  обморок,  это  симптом  широко
распространенного дефекта в генах. Когда он приходит в  себя,  лекция  уже
кончилась. Рускинсон бросается  к  диктофону,  чтобы  прослушать  то,  что
пропустил. Но Лускус уклонился ловко от главного момента и не дал  четкого
определения Пеллусидарного  Прорыва.  Он  пообещал,  что  объяснит  это  в
следующей лекции.


     Старик, снова приникнув к окулярам, присвистывает:
     - Я чувствую себя астрономом.  Планеты  вращаются  на  своих  орбитах
вокруг нашего дома, как вокруг Солнца. Вон Аксипитер,  самый  ближайший  к
нам, Меркурий, хотя он не покровитель ворам,  он  -  их  возмездие.  Далее
Бенедиктина  -  твоя  опечаленно-покинутая  Венера.  Крепость,   крепость,
крепость! Сперматозоиды расплющивают себе головы об это каменное яйцо.  Ты
уверен, что она беременна? Твоя мать тоже там,  начистила  перышки;  точно
напрашивается под выстрел охотника; вот бы кто и стрельнул  действительно.
Мать Земля на подходе к перигею, который - госоргановская лавка,  где  она
проматывает твое состояние.
     Старик  расставляет  ноги,  как  будто  борется  с  морской   качкой,
иссиня-черные вены на его ногах  напрягаются  виноградной  лозой,  которая
душит ствол древнего дуба.
     - Играю роль великого астронома, я - Доктор Звездочертзнаетчто,  герр
Штерншайссдрекшнуппе, затем быстрое перевоплощение,  и  я  -  Капитан  дер
подлетка фон харпцунен ди шпротен ин дер банка. Ах!  Я  видель  снофа  дас
трамп шлепать, твой маман, рыскать, зарываться носом, давать крен в пьяном
море. Компас потерян; каютам каюк.  Гребные  колеса  молотят  по  воздуху.
Шкоты шкодят. Чумазые  кочегары  шуруют  лопатами  так,  что  яйца  у  них
вспотели, распаляя огонь  своего  бессилия.  Винты  запутались  в  неводах
неврастении. И Большой Белый Кит - блестка в черных  глубинах,  но  быстро
всплывает, поставив целью прошить насквозь днище корабля,  такое  широкое,
что невозможно промахнуться. Посудина обречена, я оплакиваю ее. Меня также
тошнит  от  отвращения.   Первая,   пли!   Вторая,   пли!   Ба-бах!   Мама
опрокидывается с рваной дырой в корпусе, но совсем не та дыра,  о  которой
ты  думаешь.  На  дно  пошла,  носом  вперед,  как  подобает   ревностному
последователю какой-нибудь идеи, ее огромная корма взмывает к небу.  Хлюп!
Хлюп! С головою на дно! А теперь из подводного мира снова в  космос.  Твой
Рыжий Ястреб, этот лесной Марс, появился только что из дверей  таверны.  И
Лускус,  одноглазый  Юпитер,  верховный  покровитель  искусства  -   прошу
прощения, что мешаю в кучу скандинавские и древнеримские мифы, - выступает
в окружении целой свиты своих приверженцев.



                   ЭКСКРЕЦИЯ КАК ГОРЬКАЯ СТОРОНА ГЕРОИЗМА

     Лускус говорит фидеорепортерам:
     - Смысл  моего  высказывания  в  том,  что  Виннеган,  как  и  всякий
художник, будь он гений или посредственность, создает  искусство,  которое
складывается,  во-первых,  из  секреции,  процесса  очень  секретного,  и,
во-вторых, из экскреции. Экскреция понимается  в  первоначальном  значении
слова: отсеивание через испражнение. Творческая экскреция, или  совокупное
испражнение. Я предвижу, что мои уважаемые коллеги будут иронизировать  по
поводу данных аналогий, поэтому я пользуюсь этим моментом,  чтобы  вызвать
их на дискуссию по фидео в тот день и час, которые их устраивают.  Героизм
состоит в смелости художника, который выставляет свои внутренние  процессы
на широкую публику. То,  что  у  героизма  присутствует  горькая  сторона,
исходит из следующего факта: художника могут отвергнуть или не понять  его
современники. И не забывайте о  той  ужасной  борьбе,  которая  ведется  в
сердце  художника  против   разрозненных   или   хаотически   разбросанных
элементов, зачастую противоречивых, которые он должен совокупить  и  затем
создать  из  них  нечто  уникально-целостное.   Отсюда   мое   определение
"совокупное испражнение".
     Репортер фидео:
     - Должны ли мы понимать так: все вокруг -  большая  куча  дерьма,  но
искусство подобно  морской  стихии,  которая  перемалывает  его  на  нечто
блестящее, искрящееся?
     - Не совсем так. Но близко к истине. Я  обещаю  развить  предложенную
тему и остановиться на деталях в другой раз. В настоящую минуту я хотел бы
продолжить о Виннегане. Факт, что  малые  таланты  показывают  нам  только
поверхность вещей; они - фотографы. А великий мастер  отражает  внутренний
мир предметов и живых существ. Однако Виннеган - первый художник, сумевший
отразить  более  одного  внутреннего  уровня  в   единичном   произведении
искусства. Изобретенная им техника  многослойного  альторельефа  позволяет
эпифанизировать - то есть выявлять сокровенное слой за слоем.
     Громкий возглас Прималукса Рускинсона:
     - Великий Специалист по снятию капустных листьев с кочана!
     Лускус - невозмутимо, после того как утихли насмешки:
     -  В  каком-то  смысле  неплохо  подмечено.  Великое  искусство,  как
некоторые овощи, лук например, заставляют нас  плакать.  Однако  свечение,
исходящее  от  полотен  Виннегана,  -  это  не  просто   отражение;   свет
всасывается, переваривается и затем излучается  раздробленными  частицами.
Каждый прямолинейный луч делает видимыми не разные грани одной  и  той  же
фигуры в глубине полотна, но выявляет целостные фигуры. Целые миры,  я  бы
сказал.  Я  называю  это  Пеллусидарным  Прорывом.  Пеллусидар  -   пустая
внутренность нашей планеты, как ее изобразил в двадцатом веке ныне забытый
автор романтических фантазий Эдгар Райс  Барроуз,  создатель  бессмертного
Тарзана.
     Рускинсон издает стон, к нему снова подкатывается обморок.
     - Пеллусидар! Прозрачный, от  латинского  "сверкать"!  Лускус,  вы  -
негодяй, разрываете древние могильники для своих дурацких каламбуров!
     - Герой Барроуза проник в глубь Земли и обнаружил под ее  корой  иной
мир. Который оказался в некотором смысле противоположностью внешнего мира:
где на поверхности океаны, там материки, и наоборот. Подобным  же  образом
Виннеган открыл внутренний мир, подлинное лицо того общепринятого  образа,
который рисуется при упоминании Рядового Гражданина.  И  точно  как  герой
Барроуза, он вернулся к нам с ошеломляющим рассказом о  своем  рискованном
исследовании душевных глубин.  Выдуманный  герой  увидел,  что  Пеллусидар
населен людьми каменного века и динозаврами, и точно так же мир Виннегана,
хотя  он,  с  одной  стороны,  абсолютно  современен,  с  другой  стороны,
архаичен.  Ужасно  первобытен.  Однако  при  высвечивании  этого  подземья
обнаруживается  непроницаемое,  источающее  зло  пятнышко   черноты,   ему
соответствует в  Пеллусидаре  крошечная  неподвижная  луна,  отбрасывающая
застывшую  мрачную  тень.  Итак,  я   имею   в   виду   именно   то,   что
"пеллусидность",   понимаемая   как    прозрачность,    является    частью
"Пеллусидара". Однако слово  "пеллусидный"  определяется  как  "отражающий
свет равномерно  всеми  гранями"  или  "пропускающий  свет  с  минимальным
рассеиванием   или   искажением".   Полотна   Виннегана   обладают   прямо
противоположным  свойством.  Но  сквозь  изломанный,  перекрученный   свет
проницательному глазу  видно  первозданное  прозрачное  сияние,  ровное  и
устойчивое. Это тот свет, который я имел в виду в моей предыдущей лекции о
полярном медведе и "Эпохе Зацикленного человека". Внимательно,  пристально
вглядевшись,  наблюдатель  может  обнаружить  его,  даже  почувствовать  -
фотонный пульс, биение жизни виннегановского мира.
     Рускинсон на грани обморока. Видя улыбку Лускуса, его черный монокль,
так и рисуешь мысленно образ пирата, который только что захватил испанский
галеон, груженный золотом.


     Старик, глядя все так же в перископ, говорит:
     - А вон  Мариам  ибн-Юсуф,  египетская  дикарка,  о  которой  ты  мне
рассказывал. Плывет, как Сатурн, с отчужденным  царским,  холодным  видом,
несет на голове одну из этих шляпок, от которых обезумели  модницы:  здесь
подвешено, здесь закручивается, тут все цвета радуги. Кольца Сатурна?  Или
нимб?
     - Она прекрасна, она была бы чудесной матерью моих детей,  -  говорит
Чиб.
     - Аравийская цыпа. У твоего Сатурна две луны - мать и тетка.  Дуэньи!
Ты говоришь, стала бы доброй матерью? Превосходной женой? Она умна?
     - Не уступает умом Бенедиктине.
     - Тогда дерьмо. Как и где ты их находишь? Ты уверен,  что  влюблен  в
нее? За последние полгода ты влюблялся в двадцать женщин.
     - Я люблю ее. Это настоящее.
     - До тех пор, пока не встретил  следующую.  Разве  ты  можешь  любить
что-то, кроме своих картин? Бенедиктина собирается сделать аборт, верно?
     - Да, если я не сумею отговорить ее, - отвечает Чиб. - Если честно, я
больше  не  испытываю  к  ней  ничего,  даже  малейшей  симпатии.  Но  она
вынашивает моего ребенка.
     - Дай-ка я взгляну на твой лобок. Нет, ты  все-таки  самец.  А  то  я
усомнился на секунду, уж так ты раскудахтался по поводу ребенка.
     - Ребенок - это чудо, способное поколебать секстильоны неверных.
     - Даже и не знаю, что можно возразить. Но разве ты не  в  курсе,  что
дядя Сэм прожужжал нам все уши, ведя пропаганду за  снижение  рождаемости.
Ты как с неба только что свалился.
     - Дед, мне пора идти.
     Чиб целует Старика и возвращается в  свою  комнату,  чтобы  закончить
последнюю картину. Дверь по-прежнему  отказывается  узнавать  его,  и  Чиб
звонит в госоргановскую мастерскую, где ему отвечают, что все  специалисты
на Фестивале народного творчества. Он покидает  дом  в  полном  бешенстве.
Флаги пузырятся, воздушные шарики трепыхаются под  напором  искусственного
ветра, усиленного по случаю праздника, а около озера играет оркестр.
     Старик наблюдает в перископ за удаляющимся Чибом.
     - Бедный малый! Его боль становится моей болью. Он хочет ребенка, и у
него внутри сердце разрывается, потому что бедняжка Бенедиктина собирается
сделать аборт. Отчасти его страдание вызвано тем,  что  он,  сам  того  не
сознавая, ставит себя на место обреченного младенца. Его собственная  мать
делала бесконечные - ну, скажем, многочисленные аборты.  Только  благодаря
Божьему провидению он не стал одним из тех выкидышей, частицей небытия. Он
хочет, чтобы этому ребенку тоже повезло. Но что он может сделать?  Ничего.
Есть еще одно чувство, его разделяют вместе с  ним  очень  многие  в  этом
мире. Он сознает, что запутался в жизни или что-то ее  искорежило.  Каждый
думающий человек сознает это. Даже  самоуверенные  мещане  и  пустоголовые
болваны понимают это подсознательно. Но ребенок, это прелестное  создание,
эта чистая незапятнанная душа, неоперившийся ангел,  несет  в  себе  новую
надежду. Возможно, он  не  запутается.  Возможно,  он  вырастет  и  станет
физически здоровым,  уверенным,  разумным,  добродушным,  щедрым,  любящим
мужчиной или женщиной. Он не будет похож на меня или соседа  за  стеной  -
обещает себе гордый, но испытывающий тревогу родитель. Чиб  думает  именно
так и клянется себе, что его ребенок будет другим. Но как и все остальные,
он обманывается. У ребенка одна мать и один отец, но миллиарды  тетушек  и
дядюшек. Не только те, кто приходятся ему  современниками,  но  и  мертвые
тоже. Даже если бы Чиб скрылся  в  пустыню  и  воспитал  ребенка  сам,  он
передал  бы  ему  свои  неосознанные  предрассудки.  Ребенок  вырастет   с
убеждениями и взглядами, о которых отец даже не  подозревал.  Более  того,
выросший в изоляции ребенок превратится в поистине диковинное человеческое
существо. А если Чиб станет воспитывать  ребенка  в  нашем  обществе,  тот
неизбежно воспримет по меньшей мере какую-то часть  убеждений  и  взглядов
своих ровесников, учителей и... устанешь всех перечислять. Так что  забудь
об этом, Чиб, тебе не  сотворить  нового  Адама  из  своего  удивительного
ребенка со всеми его скрытыми талантами и  задатками.  Если  он  вырастет,
сохранив хотя бы наполовину здравый ум,  это  произойдет  потому,  что  ты
вложил в него любовь и воспитание,  ему  повезло  с  людьми  и  средой,  в
которой  он  рос,  а  также  ему  выпало  счастье  получить  в  наследство
правильное сочетание генов. Это означает, что сейчас  участь  твоего  сына
или дочери - бороться за себя и любить.



       ЧТО ДЛЯ ОДНОГО КОШМАРНЫЙ СОН, ТО ДЛЯ ДРУГОГО - БЛАЖЕННЫЕ ГРЕЗЫ

     Говорит Старик:
     - Я беседовал с Данте Алигьери буквально на днях, и он рассказал мне,
что  шестнадцатый  век  был  сущим  адом  с  его  глупостью,  жестокостью,
извращенностью, безбожием и откровенным  насилием.  Посетив  девятнадцатый
век,  он  забормотал  что-то  невнятное,  тщетно   подыскивая   подходящие
обличительные определения. Что до нашей эпохи, то в  результате  визита  у
него так  подскочило  давление,  что  мне  пришлось  сунуть  ему  таблетку
успокоительного  и  отправить  обратно  с   помощью   машины   времени   в
сопровождении медсестры. Она была  очень  похожа  на  Беатриче,  так  что,
наверное, послужила для него самым лучшим лекарством - кто знает.
     Старик хихикает, вспомнив, как Чиб, когда был мальчиком,  воспринимал
все за чистую правду, когда дед описывал ему  своих  гостей  из  прошлого,
таких выдающихся людей, как Навуходоносор - царь пожирателей травы; Самсон
- обрушиватель храмов бронзового века и бич филистимлян;  Моисей,  который
украл бога у своего тестя в Кените и всю жизнь боролся  против  обрезания;
Будда -  самый  первый  битник;  Сизиф-не-липнет-мох,  взявший  отпуск  от
катания своего камня; Андрокл и его приятель Трусливый Лев из  страны  Оз;
барон фон  Рихтхофен,  Красный  рыцарь  Германии;  Беовульф;  Аль  Капоне;
Гайавата; Иван Грозный и сотни других.
     Наступил момент, когда Старик встревожился,  решив,  что  Чиб  путает
вымысел с реальностью. Ему очень не хотелось признаваться мальчику, что он
сочинил все эти удивительные рассказы  главным  образом  для  того,  чтобы
познакомить его с историей. Это было все равно что  сказать  мальчику:  на
свете нет никакого Деда Мороза.
     Но потом, разоблачая себя неохотно перед  внуком,  он  вдруг  заметил
едва скрываемую насмешливую улыбку на его  лице  и  понял,  что  наступила
очередь  Чиба  поморочить  голову  своему  деду.  Чиб  с   самого   начала
воспринимал все как сказку, или же с течением времени докопался до сути  и
не был потрясен своим открытием. Итак, оба посмеялись вволю, и Старик  еще
не раз рассказывал внуку о своих гостях.
     - Машины времени не существует, - говорит Старик. - Нравится тебе или
не нравится, Чиви - охотник за горностаевой белизной, а  придется  жить  в
этом, твоем времени.
     Машины делают  свою  работу  на  коммунальных  установках  в  тишине,
нарушаемой лишь пощелкиванием электронных надсмотрщиков. Огромные трубы на
дне океана всасывают воду  и  донный  ил,  другие  трубы  перекачивают  их
автоматически на десять  производственных  горизонтов  Лос-Анджелеса.  Там
неорганические вещества  становятся  энергией,  которая  затем  становится
основой пищевых  продуктов,  напитков,  лекарств,  предметов  материальной
культуры. Сельское хозяйство и скотоводство почти отсутствуют за пределами
городских стен, но это ни в коей мере не приводит к недостатку  продуктов.
Искусственное, но абсолютно точное копирование органического состава,  так
что какая нам разница?
     Больше нет ни голода,  ни  нужды,  разве  только  среди  добровольных
изгнанников, что бродят в лесах. Продукты и товары доставляются в  Пандоры
и  выдаются  всем  обладателям  пурпурной  карточки.  Пурпурная  карточка.
Эвфемизм, изобретенный газетчиками и фидеорепортерами, в нем  улавливается
отблеск царской мантии  и  божественного  права.  Права,  дарованного  уже
только за сам факт твоего рождения.
     С  точки  зрения  других  эпох  наше  время  показалось  бы  бредовым
кошмаром; тем не менее  у  нас  есть  преимущества,  им  неведомые.  Чтобы
население не превратилось в текучую,  ни  к  чему  не  привязанную  массу,
огромное жилое образование разбито на небольшие общины. Человек может  всю
свою жизнь прожить в одном месте, не чувствуя необходимости  куда-то  идти
для того, чтобы доставать  себе  что-то  необходимое.  Это  сопровождается
неким провинциализмом,  присущим  малым  городам,  узкими  патриотическими
настроениями, враждебностью ко всему чужому. Отсюда кровавые стычки  между
бандами подростков из разных городов. Отсюда бесконечные ядовитые сплетни.
И настойчивое навязывание всем окружающим местных нравов.
     В то же  самое  время  житель  маленького  города  имеет  фидеовизор,
который дает ему возможность наблюдать события в любой части земного шара.
Вперемешку с ерундой и  пропагандой,  которая,  по  мнению  правительства,
служит  на  пользу  людям,  в  его  распоряжении  бесконечное   количество
первоклассных программ. Человек может повысить свое образование до  уровня
доктора философии, не высовывая носа из дома.
     Наступило второе Возрождение, расцвет искусств сравним с Афинами  при
правлении   Перикла,   с   городами-государствами   Италии   во    времена
Микеланджело, с шекспировской Англией. Парадокс. Безграмотных больше,  чем
в любой другой отрезок мировой истории. Но также  больше  и  образованных.
Число говорящих на классической латыни превышает всех, кто говорил на  ней
при  Цезаре.  Древо  эстетики  приносит  сказочные  плоды.   И   сказочные
результаты.
     Чтобы разбавить как-то провинциализм и  снизить  до  минимума  угрозу
международных войн, мы разработали  политику  хомогенизации.  Добровольный
обмен некоторой части населения одной нации  с  другой  нацией.  Заложники
мира и братской любви. Есть граждане, которым не удается протянуть на одну
пурпурную карточку, или же они думают, что им станет лучше жить  где-то  в
другом месте, таких склоняют к эмиграции, прибегая к денежному подкупу.
     Золотой век в одном отношении, кошмарный сон  -  в  другом.  Так  что
ничего нового не усматривается в современном мире. Он всегда был таким,  в
любую эпоху. На наш век выпали перенаселенность и автоматизация. Как иначе
можно было решить все проблемы? Снова и снова, как и в предыдущих случаях,
мы возвращаемся к Буриданову ослу (в действительности осел  был  собакой).
Он умирает с голоду, потому что не может решить, какую гору еды - из  двух
одинаковых - ему съесть!
     История - pons asinorum, ослиный мозг из  евклидовой  геометрии,  где
люди в качестве ослов на мосту времени.
     Нет, эти два сравнения  несправедливы  и  неверны.  Нам  предлагается
лошадь - любая, на выбор, но единственное, что есть в наличии, - это мерин
в ближайшем стойле. Дух  времени  отбывает  сегодня  вечером,  и  к  черту
опоздавших!
     Составители программы Тройной Революции в  середине  двадцатого  века
оказались  в  чем-то  точны  со  своими  прогнозами.  Но  они  не   сумели
предвидеть,  в  какой  степени  увеличение  досуга  скажется  на   Рядовом
Гражданине.  Они  утверждали,  что  в  каждом  человеке  заложены   равные
возможности развивать творческие наклонности, что каждый способен заняться
искусством,  ремеслами,  любимыми  делами   или   же   образованием   ради
образования. Они отказывались  признать  факт  "неравенства":  что  только
около десяти процентов населения -  если  не  меньше  -  по  природе  свой
способны производить что-то стоящее или  хотя  бы  отдаленно  напоминающее
искусство. Коллекционирование марок, вышивание гладью и растянутый на  всю
жизнь учебный  процесс  быстро  приедаются,  так  что  давай  опять  пить,
пялиться в фидеоящик и прелюбодействовать.
     Теряя уважение к самому себе, отец семейства сбивается  на  свободный
полет, становится кочевником в  прериях  секса.  Мать,  с  заглавной  "М",
превращается в главенствующую фигуру в семье. Бывает, что и  она  резвится
на стороне; но она заботится о ребятишках, она  почти  всегда  на  глазах.
Таким образом, видя, что "отец" пишется со строчной буквы, что он - фигура
слабая, его нет или он ко  всему  безразличен,  дети  зачастую  становятся
гомосексуалистами полностью или частично. Страна чудес  -  это  также  рай
голубых вожделений.
     Некоторые особенности нашего времени можно было предсказать. Одна  из
них - сексуальная распущенность, хотя никто не мог  предвидеть,  насколько
далеко она распространится. Никто не мог знать заранее о  появлении  секты
панаморитов, хотя Америка и порождала то и дело культы на  грани  безумия,
как лягушка плодит  головастиков.  Вчерашний  маньяк  завтра  уже  мессия;
подобным образом Шелти со своими апостолами пережил многолетние гонения  и
сегодня его заповеди укоренились в нашей культуре.
     Старик снова ловит Чиба в сетку визирных нитей перископа.
     - Вот он шагает, мой прекрасный внук, неся дары  данайцам.  Пока  что
моему Геркулесу не удалось расчистить авгиевы конюшни своей души.  Тем  не
менее  он,  возможно,  доберется,  спотыкаясь,  до  успеха,  наш  кутежный
Аполлон, наш Поверженный Эдип. Ему повезло больше, чем основной массе  его
современников. У него был конкретный отец, пусть  и  удалившийся  в  тень,
есть  также  выживший  из  ума  дед,  скрывающийся  от   так   называемого
правосудия. Он получил любовь, воспитание  и  превосходное  образование  в
этой вот звездной палате. К счастью, у него хорошая профессия.
     Но Мама тратит уж очень много, она также  пристрастилась  к  азартным
играм,  из-за  этого  порочного  увлечения   она   теряет   часть   своего
гарантированного дохода. Я считаюсь мертвым, так что ничего не получаю  по
пурпурной карточке. Чиб вынужден выкручиваться за нас обоих, продавая  или
обменивая свои картины. Лускус помог  ему,  создав  рекламу,  но  в  любой
момент Лускус может повернуть против него. Денег  от  продажи  картин  все
равно не хватает. В  конце  концов,  деньги  не  составляют  основы  нашей
экономики; они - скудное вспоможение. Чибу необходима эта  премия,  но  он
получит ее, только если отдастся Лускусу.
     Нельзя сказать, что  Чиб  отвергает  сексуальную  связь  между  двумя
мужчинами. Как и большинство его сверстников, он допускает  любовь  как  с
женщиной, так и с мужчиной. Мне кажется, что они с Омаром Руником время от
времени навещают друг друга в постели. Почему бы и  нет?  Они  любят  друг
друга. Но Чиб отвергает Лускуса, делает это  из  принципа.  Он  не  станет
ложиться под кого-то ради  своей  карьеры.  Более  того,  для  Чиба  имеет
большое значение та точка зрения,  которая  глубоко  укоренилась  в  нашем
обществе. Он считает, что гомосексуальная связь без принуждения -  явление
естественное, но гомосексуализм по принуждению - это уже педерастия,  если
воспользоваться устаревшей терминологией. Есть ли, нет  ли  оснований  для
подобного разграничения, но Чиб его делает.
     Итак, Чиб, возможно, отправится в Египет. Но что тогда будет со мной?
     Не думай о своей матери и обо мне,  Чиб.  Что  бы  ни  случилось.  Не
поддавайся Лускусу. Помни последние слова Синглтона, директора  Управления
по переселению и приспособлению к новым условиям, он пустил  себе  пулю  в
лоб, потому что не смог приспособиться  к  изменениям  вокруг,  он  сказал
перед смертью: "Как с этим быть:  ты  завоюешь  весь  мир,  но  для  этого
подставишь кому-то свой зад?"
     В этот момент Старик замечает, что его внук, который  до  этого  шел,
как будто чем-то придавленный, внезапно расправил плечи. Он видит, как Чиб
переходит  на  танцующую  походку,   делая   несколько   импровизированных
шаркающих па, после чего кружится несколько раз подряд. Ясно, что при этом
он улюлюкает. Пешеходы вокруг него улыбаются.
     Старик издает стон, затем смеется:
     - О Боже, эта жеребячья энергия юности, непредсказуемый сдвиг спектра
от черной тоски до ярко-красной радости! Танцуй,  Чиб,  танцуй  до  потери
сознания! Будь счастлив, пусть это всего лишь на минуту! Ты еще  молод,  у
тебя в груди бьет неистощимым ключом надежда! Танцуй, Чиб, танцуй!
     Он смеется и смахивает слезу.



          "СЕКСУАЛЬНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ БЫСТРОЙ АТАКИ ЛЕГКОЙ КАВАЛЕРИИ"

     настолько занимательная книга, что доктор Йесперсен  Джойс  Батименс,
психолингвист федерального Управления перегруппировки и взаимных  сношений
не хотел бы прерывать чтение. Но дела зовут.
     -  Пук  редисок  не  обязательно  ассоциировать  с  кружком   красных
террористов, - наговаривает он в диктофон. - Юные Редисы назвали так  свою
группу потому, что редиска имеет  корень  -  радикал,  следовательно,  она
радикальна.  Затем,  обыгрываются  слова  "корень"  и  "кореш",  жаргонное
определение близкого закадычного друга и, возможно, "ремиз" и "релиз".  И,
вне сомнений, "рудикал" - диалектное, распространенное  только  в  Беверли
Хиллз название для  отталкивающих,  неуправляемых,  неприятных  в  общении
личностей. Все же Юные Редисы не принадлежат к тем силам, которые я назвал
бы  Левым   Крылом;   они   представляют   собой   нынешнее   недовольство
Жизнью-в-целом,  но  не  выдвигают   никаких   коренных   предложений   по
перестройке. Они  поднимают  крик  против  современного  состояния  вещей,
подобно обезьянам на дереве,  но  их  критика  никогда  не  несет  в  себе
конструктивных идей. Они хотят все разрушить, совсем не задумываясь о том,
что надо делать после разрушения.
     В двух словах, они отражают ворчание и брюзжание среднего мещанина, с
той лишь разницей, что высказываются более членораздельно. В Лос-Анджелесе
тысячи группировок, похожих на них, а во всем мире их, возможно, миллионы.
В детстве они вели нормальную жизнь. Фактически все они родились и выросли
в том же самом насесте, это одна из причин, почему их отобрали для данного
исследования. Чем и кем стали десять таких творческих людей, взращенных  в
семи домах района 69-14, примерно одинакового возраста, живших практически
бок о бок друг с другом, так как их отдавали в игровой  загон  на  вершине
опоры и каждая мать по  очереди  присматривала  за  ними,  пока  остальные
занимались тем, что им было нужно, и... О чем я?
     Ах да, они жили  нормальной  жизнью,  ходили  вместе  в  одну  школу,
развлекались,  предавались  обычным  сексуальным  играм  в  своей   среде,
вступали в молодежные банды и вели довольно кровопролитные войны с  бандой
соседнего гнездовья  и  ребятами  с  Западной  окраины.  Однако  в  каждом
проявлялась острая интеллектуальная пытливость и  каждый  стал  заниматься
художественным творчеством.
     Высказывалось предположение, которое  может  оказаться  правдой,  что
известная нам загадочная личность Рейли Ренессанс был отцом  всех  десяти.
Факт допустимый, но требующий доказательств. Рейли  Ренессанс  одно  время
проживал в доме госпожи Виннеган  и,  похоже,  развил  невероятно  кипучую
деятельность в этом насесте, да в целом в Беверли Хиллз.  Откуда  появился
этот человек, кем он был и куда  исчез,  остается  загадкой,  несмотря  на
усиленные поиски различных органов. У него не было удостоверения  личности
или какого другого документа, тем не менее  его  никто  не  трогал  долгое
время. Похоже, у него был какой-то материал на начальника местной  полиции
и,  возможно,  на  некоторых  служащих  в  представительстве  Федерального
правительства в Беверли Хиллз.
     Он жил два года у госпожи Виннеган, затем исчез из вида. Прошел слух,
что он покинул Лос-Анджелес, чтобы вступить в племя  белых  новоамериндов,
которых тогда называли индейцами-семянолами.
     Однако вернемся к Юным (перегласовка с Юнгом?) Редисам. Они  восстают
против Верховного Идола - против дяди Сэма, которого они ненавидят,  но  и
любят. Словосочетание "дядя Сэм", конечно же, связывается в их подсознании
с шотландским словом примерно такого же звучания, обозначающим незнакомую,
странную, жуткую личность; это указывает на то, что  их  собственные  отцы
были людьми со стороны. Все исследуемые живут в семьях, где отца  нет  или
же он - слабое существо; явление, к сожалению,  распространенное  в  нашей
цивилизации.
     Я никогда не видел своего отца... Туни, сотри последнюю фразу, она  к
делу не относится. То же самое шотландское слово, похожее на "дядю", имеет
второе  значение:  "новость",  "известие",  это  указывает  на   то,   что
несчастные молодые люди страстно надеются получить известие о  возвращении
своего отца и, возможно, верят втайне в примирение с дядей Сэмом, то  есть
со своими отцами.
     Дядя Сэм. Сэм - сокращенно  от  имени  Самуэль,  от  древнееврейского
Шему'эль, что означает "Имя Божье". Все Редисы - атеисты, хотя  некоторые,
прежде  всего  Омар  Руник  и  Чибиабос  Виннеган,  получили   в   детстве
религиозное    воспитание    (первый    -    панаморитское,    второй    -
римско-католическое).
     Бунт молодого Виннегана против Бога  и  против  католической  церкви,
несомненно, усугубился в связи со  следующим  фактом:  когда  у  него  был
хронический запор, мать принуждала его пить  слабительное,  чтобы  вызвать
катарсис - очищение желудка. Вероятно, его  также  злило,  что  приходится
заучивать катехизис в то время, как ему хотелось играть. Также имел  место
знаменательный эпизод, оставивший глубокий шрам в его памяти, - это  когда
ребенка заставили глотать катетер.  (Нежелание  испражняться,  характерное
для детского возраста, будет подвергнуто анализу в следующем докладе.)
     Дядя Сэм, Фигура Отца. _Ф_и_г_у_р_а_ звучит настолько очевидной игрой
слов, что я  не  стану  утруждать  себя  демонстрацией  очевидного.  Сюда,
наверно, можно отнести и "фигу" в ее фигуральном  значении:  фига  вам!  -
посмотрите "Ад" Данте, то место, где  какой-то  итальянец  или  кто  иной,
находясь в преисподней, говорит:  "Фиг  тебе,  Боже!"  -  кусая  при  этом
большой палец, что являлось в старину вызывающим,  неуважительным  жестом.
Хм? Кусать большой палец - характерная черта младенческого возраста?
     Сэм также представляет собой многослойный  каламбур  из  фонетически,
орфографически и полусемантически  связанных  слов.  Важно  отметить,  что
молодой Виннеган не терпит, когда его называют "дорогой",  он  утверждает:
мать так часто называла его дорогим, что его тошнит от этого слова. Однако
Чиб улавливает здесь гораздо более глубокий смысл.  Например,  есть  такой
олень в Азии - самбар, у него на  рогах  по  три  разветвления.  (Обратите
внимание на созвучие: сэм - сам.) Очевидно, три  ветви  символизируют  для
Чиба программу Тройной революции,  историческую  точку  отсчета  -  начало
нашей эпохи, которую Чиб так ненавидит,  по  его  утверждению.  Три  точки
также связываются исконно со Святой Троицей, по поводу которой Юные Редисы
часто богохульствуют.
     Мне следовало бы отметить, что этим данная группировка отличается  от
других, которые я изучал.  Все  остальные  высказывали  богохульные  мысли
довольно редко и в умеренной форме, что согласуется с умеренным,  поистине
бесцветным религиозным духом, преобладающим в наши дни. Ярые  богохульники
процветают, только когда процветают ярые церковники.
     "Сэм"   также   перекликается   с   "семьей",   что   указывает    на
подсознательное стремление Редисов следовать общепринятой морали.
     Существует  догадка,  которая,  однако,  сможет   оказаться   сильной
натяжкой,  будто  "Сэм"  соответствует  "самеху"   -   пятнадцатой   букве
древнееврейского алфавита.  (Сэм!  Эх!?)  В  старом  варианте  английского
алфавита, который Юные Редисы учили в детстве, пятнадцатой  буквой  стояло
"О". В сравнительной  таблице  моего  словаря  (это  новое,  сто  двадцать
восьмое издание Вебстера для университетов) латинское  "О"  помещается  на
той  же  строке,  что  и  буква  Пап  арабского  алфавита.   Рядом   стоит
древнееврейская Мам. Итак, мы прослеживаем двойную связь с  отсутствующим,
но желанным отцом (Пап) и сверхдовлеющей матерью (Мам).
     Я  не  нахожу  применения  древнегреческому  Омикрону  из   того   же
горизонтального ряда. Но дайте срок; требуется провести тщательный анализ.
     Омикрон. Маленькое "о"! Строчной Омикрон имеет форму яйца.  Маленькое
яйцо  есть  оплодотворенная  сперма  их  отца?   Матка?   Основная   форма
современной архитектуры?
     Сэм Хенна - устаревший эвфемизм для "геенны".  Дядя  Сэм  -  это  Сэм
Хенна в качестве отца? Давай лучше сотрем это место, Туни. Возможно,  наши
высокообразованные юноши сталкивались  с  этой  вышедшей  из  употребления
фразой, но это невозможно проверить. Я бы не хотел выступать с  догадками,
которые могли бы выставить меня в смешном свете.
     Идем дальше. Сэмисен. Японский музыкальный  инструмент  с  _т_р_е_м_я
струнами. Снова программа Тройной революции и Святая Троица. Троица? Отец,
Сын и Святой Дух. Мать - абсолютно презренная фигура,  она,  так  сказать,
Смятый Пух? Может, и так. Убери это, Туни.
     Сэмисен.  Сын  Сэма?  Что  приводит  нас,  естественно,  к   Самсону,
обрушившему храм филистимлян на себя и их головы. Наши парни высказываются
за то, чтобы совершить нечто подобное. Хм?  Вспоминаю  самого  себя  в  их
возрасте, до того, как я возмужал. Вычеркни последнюю фразу, Туни.
     Самовар. Данное русское изобретение предназначено для кипячения воды.
Вне всяких сомнений, Юные Редисы кипят от революционного задора. Однако  в
глубине своих обеспокоенных душ они  сознают,  что  дядя  Сэм  для  них  -
вечнолюбящий Отец-Мать, в его сердце главная забота - о  своих  детях.  Но
они заставляют себя ненавидеть его, следовательно, они само-варятся.
     Самоцвет  или   полудрагоценный   камень.   Среди   многих   оттенков
преобладают самоцветы желтовато-розового, бледно-красного цвета,  близкого
к редису; по крайней мере, у них в подсознании возникает  такая  аналогия.
Самоцвет  соответствует  Юному  Редису;  им  кажется,  что  их  подвергают
шлифовке на наждачном круге современного общества.
     Туни, как тебе нравится эта зонко  такрученная...  тонко  закрученная
фраза, я хотел сказать. Прогони всю запись, отредактируй, как  полагается,
подчисти, где надо, и передай боссу, сам знаешь. Мне пора идти.  Опаздываю
к маме на обед; она сильно огорчается, если я опаздываю хоть на секунду.
     Ах, постскриптум! Я советую  агентам  организовать  более  тщательное
наблюдение за Виннеганом. Его друзья выпускают пар душевных терзаний через
разговоры и пьянку, а он вдруг изменил стиль поведения. У  него  случаются
долгие периоды молчания, он бросил курение, выпивку и секс.




                               Филип ФАРМЕР

                И В ТОРГАШЕСТВЕ ПРИСУТСТВУЕТ ОТТЕНОК БЛАГОРОДСТВА




     ...Даже в наши дни. Те, наверху, не высказываются  официально  против
частных  питейных  заведений,  если  граждане,  ими  владеющие,  приобрели
разрешение на продажу спиртного, сдали все необходимые экзамены,  оплатили
все пошлины и дали взятку местным властям и начальнику полиции.  Поскольку
подобные заведения законом не предусмотрены  и  нет  возможности  снять  в
аренду большие помещения, таверны такого типа открываются прямо на дому  у
владельца.
     Чиб предпочитает "Мою Вселенную", отчасти  потому,  что  ее  владелец
действует подпольно. Дионисий Гобринус,  не  в  силах  прорубиться  сквозь
препоны,  поборы,  колючую  проволоку  и   мини-ловушки   бюрократического
делопроизводства, оставил попытки получить официальное разрешение.
     Не  таясь,  он  пишет  краской  название  своего   заведения   поверх
математических  формул,  которые  некогда  украшали  фасад  дома.  (Бывший
профессор     математики      местного      университета      Аль-Хваризми
Декарт-Лобачевский, он оставил кафедру и еще раз  поменял  имя.)  Атрий  и
несколько  спален  были  переоборудованы  под  питейные  и  увеселительные
помещения.  Таверну  не  посещают  египтяне,  вероятно  по  причине  своей
обостренной чувствительности к цветастым выражениям, оставленным внутри на
стенах завсегдатаями.

                               ВАЛИ, АЛИ!
                     МАГОМЕТ БЫЛ СЫНОМ ДЕВСТВЕННОЙ СУКИ
                              СФИНКС - СКУНС
                            ПОМНИ КРАСНОЕ МОРЕ!
                          ВЕРБЛЮД - ФЕТИШ ПРОРОКА

     Некоторые из тех, кто писал насмешки, - дети отцов, дедов и прадедов,
которые сами были в  прошлом  мишенью  для  подобных  оскорблений.  Но  их
потомки основательно прижились в Беверли Хиллз, стали  местными  до  мозга
костей. Таково царство людей.
     Гобринус, приземистый, квадратный, стоит  за  стойкой,  которая  тоже
квадратная, как протест против овала. Над  его  головой  надпись  большими
буквами:



                ЧТО ОДНОМУ СЛАЩЕ МЕДА, ДРУГОМУ ГОРШЕ О'ТРАВА

     Гобринус много раз объяснял сей каламбур, но ему не всегда  удавалось
донести смысл до  очередного  слушателя.  Достаточно  будет  сказать,  что
О'Трав был  математиком  и  частотная  дистрибуция  О'Трава  очень  близка
аппроксимации к биномной дистрибуции, когда количество проб  увеличивается
и вероятность успеха в одной пробе мала.
     Если  посетитель  напивается  до  такой  степени,  что   ему   больше
непозволительно наливать ни капли, Гобринус вышвыривает его из  таверны  с
треском, яростными  проклятиями  и  самыми  плачевными  последствиями  для
клиента, при этом хозяин выкрикивает:
     - О'Трав! О'Трав!
     Друзья  Чиба  -  Юные  Редисы,  -  сидя  за   шестиугольным   столом,
приветствуют  художника,  и  их  восклицания  невольно  повторяют   выводы
федерального психолингвиста о его поведении в последнее время:
     - Чиб, затворник! Чивикает, как всегда. Выискивает себе чувику, ясное
дело. Подыскивай скорей!
     Мадам Трисмегиста, сидя у маленького  столика,  с  прической  в  виде
печати Соломона, приветствует его. Уже два года, как она  жена  Гобринуса,
это рекордный срок: Гобринус знает, что  она  прирежет  его,  если  он  ее
бросит. Он также верит, что  она  способна  каким-то  образом  играть  его
судьбой с помощью карт, которыми она хорошо  владеет.  В  эпоху  всеобщего
образования процветают гадалки  и  астрологи.  По  мере  того,  как  наука
прокладывает себе дорогу, невежество и предрассудки шмыгают вокруг, трусят
по бокам, хватая науку за пятки большими черными зубами.
     Сам Гобринус, имеющий докторскую степень, несущий светоч  знаний  (по
крайней мере, до недавнего времени), не верит в Бога. Но  он  уверен,  что
звезды, смещаясь, выстраиваются  в  гибельный  для  него  рисунок.  Следуя
странной логике, он думает, что карты его  жены  управляют  звездами;  ему
невдомек, что гадание по картам и астрология не имеют между  собой  ничего
общего.
     Что можно  ожидать  от  человека,  который  заявляет,  что  Вселенная
несимметрична?
     Чиб приветствует мадам Трисмегисту  взмахом  руки  и  направляется  к
другому столику. Там сидит



                           ТИПИЧНАЯ СРЕДНЕЛЕТКА

     Бенедиктина Серинус Мельба.  Высокая,  изящная,  у  нее  лемуровидные
бедра, стройные ноги, но большие груди. Ее волосы, черные, как  и  зрачки,
разделены посередине, приклеены к черепу с  помощью  аэрозольного  лака  и
заплетены в две длинные косы. Они перекинуты вперед по обнаженным плечам и
скреплены  золотой  брошью  чуть  ниже  горла.  От  броши,  имеющей  форму
музыкальной ноты, косы снова разделяются, каждая охватывает петлей левую и
правую грудь. Вторая  брошь  скрепляет  их,  после  чего  они  расходятся,
обнимая все ее тело, встречаются снова  на  спине,  где  третья  брошь,  и
возвращаются, чтобы переплестись на ее животе. Еще одна брошь поддерживает
волосы, и дальше они  ниспадают  черным  раздвоенным  водопадом  на  перед
колоколообразной юбки.
     На  ее  лице  -  толстый  слой  зеленой,   аквамариновой,   бирюзовой
косметики,  приклеена  также  мушка  изумрудного  цвета.  На  теле  желтый
бюстгальтер с нарисованными розовыми сосками; кружевные банты,  отделанные
оборками, свисают  с  бюстгальтера.  Ярко-зеленый  полукорсет  с  красными
розочками облегает талию. Поверх корсета, наполовину скрывая  его,  надета
проволочная конструкция, обтянутая розовой стеганой материей с  блестками.
Конструкция имеет сзади удлинение, образующее  усеченный  фюзеляж  в  виде
длинного  птичьего  хвоста,  к  которому  прикреплены  длинные  желтые   и
ярко-красные искусственные перья.
     Вздувается колоколом достигающая колен прозрачно-шелковая  юбка.  Она
не скрывает пояс с  резинками  и  полосатые  желто-темно-зеленые  трусики,
белые  бедра,  одноцветно-черные  чулки  с  зелеными  стрелками   в   виде
музыкальных нот. На ногах ярко-синие туфли на высоких каблуках  бирюзового
цвета.
     Бенедиктина  одета  так  для  выступления  на   Фестивале   народного
творчества; недостает только шляпки, в которой она будет петь. Несмотря на
все, она много раз высказывала, среди прочих претензий, обвинение в  адрес
Чиба, что тот вынудил ее оставить сцену, из-за чего она упустила свой шанс
добиться громкой славы.
     С нею пять девушек, им всем от шестнадцати до  двадцати  одного,  они
пьют по (сокращенное название попводяры).
     - Бенни, надо бы поговорить наедине, - говорит Чиб.
     - Зачем? - У  нее  прелестное  контральто  с  гадкими  интонациями  -
следствие дурного настроения.
     - Ты пригласила меня  сюда,  чтобы  разыграть  сцену  на  публике?  -
спрашивает Чиб.
     - Боже праведный, все сцены для  публики  и  созданы!  -  кричит  она
пронзительно. - Послушайте его! Он хочет поговорить со мной наедине!
     Он вдруг понимает, что она боится  оказаться  наедине  с  ним.  Более
того, она вообще не выносит  одиночества.  Теперь  он  знает,  почему  она
всегда настаивала, чтобы дверь спальни оставалась открытой и пусть подруга
Бела будет поблизости. В пределах слышимости. И видимости.
     - Ты говорил, что только поласкаешь меня пальцем!  -  кричит  она.  И
показывает на свой слегка округлившийся живот. -  У  меня  будет  ребенок!
Грязная сладкоречивая скотина!
     - Зачем ты врешь? - говорит Чиб. - В тот момент ты говорила, что тебе
нравится, ты любила меня.
     - Любила! Он говорит о любви! Откуда, к черту, я могу помнить, что  я
там говорила, ты так меня завел! И ведь я не говорила, чтобы ты  засовывал
его в меня! Я не могла такого сказать, не могла! И вообще, что ты со  мной
сделал! Так сделал, что я целую неделю едва  ноги  переставляла,  скотина!
Боже мой!
     Чиб вспотел. За исключением  бетховенской  "Пасторали",  льющейся  из
фидео,  в  комнате  царит  тишина.  Его   друзья   ухмыляются.   Гобринус,
отвернувшись, пьет виски. Мадам Трисмегиста тасует карты и портит  воздух,
испуская  из  себя  адскую  смесь  пива  и   лука.   Подруги   Бенедиктины
разглядывают свои длинные, как у китайского мандарина, ярко наманикюренные
ногти или едят глазами Чиба. Они разделяют ее негодование и обиды,  и  она
отвечает им тем же.
     - Я не могу глотать эти таблетки!  Меня  выворачивает  после  них,  и
дергается глаз, и месячные начинаются не вовремя. И ты знаешь об  этом!  Я
не выношу, что в матке у меня что-то постороннее! И вообще, ты наврал мне!
Ты говорил, что принял таблетку!
     Чиб видит, что она противоречит сама себе, но нет  смысла  отыскивать
какую-то логику. Она в неистовстве, потому что беременна;  ей  не  хочется
всех тех неудобств, связанных с абортом, и она жаждет отомстить ему.
     Но  каким  образом,  -  ломает  голову  Чиб,  -  как  же  она  смогла
забеременеть в _т_у_ ночь? Ни одна  женщина,  даже  самая  плодовитая,  не
смогла бы зачать тогда. Должно быть, ее трахнули до или после того. Однако
она божится, что все произошло в ту ночь, в ту самую ночь, когда он был



                         РЫЦАРЬ ПЫЛАЮЩЕГО ПЕСТИКА,
                                   или
                          ПЕНА, ПЕНА НА ПРОСТОРЕ

     - Нет, нет! - кричит Бенедиктина.
     - Почему? - спрашивает Чиб. - Я люблю тебя. Я хочу жениться на тебе.
     Бенедиктина визжит пронзительно, и ее подруга Бела, там,  за  дверью,
вскрикивает:
     - В чем дело? Что случилось?
     Бенедиктина не отвечает. Негодуя, сотрясаясь  всем  телом,  словно  в
приступе лихорадки, она выпрыгивает из кровати, отпихнув Чиба. Она бежит к
маленькой яйцевидной ванной, он бросается следом.
     - Надеюсь, ты не собираешься  сделать  то,  что,  мне  кажется....  -
говорит он.
     Бенедиктина стонет:
     - Ты - мерзкий недоносок, сукин сын!
     В ванной она тянет на себя панель в стене, и та превращается в полку.
На ней, примагнитившись к полке  донышками,  стоит  ряд  баллончиков.  Она
хватает  высокую,  тонкую  банку  сперматоцида,  садится  на  корточки   и
вставляет ее себе между ног. Она нажимает кнопку на донышке,  и  баллончик
исторгает пену с шипением, которое не заглушается даже плотью,  облегающей
разбрызгиватель.
     Чиб замирает остолбенело. Но через секунду он исторгает яростный рев.
     Бенедиктина кричит:
     - Не подходи ко мне, рудикал!
     Со стороны спальни доносится робкий голос Белы:
     - С тобой все в порядке, Бенни?
     - Сейчас я приведу ее в порядок! - вопит Чиб.
     Он делает прыжок и хватает с  полки  баночку  с  темпоксидным  клеем.
Бенедиктина пользуется им для закрепления парика на голове,  он  соединяет
намертво  любые  материалы,  и  отклеить  их  можно   только   с   помощью
специального размягчающего препарата.
     Бенедиктина и Бела  вскрикивают  одновременно,  когда  Чиб  поднимает
Бенедиктину и затем укладывает на пол.  Она  отбивается,  но  ему  удается
разбрызгать клей поверх баллончика со  сперматоцидом,  на  кожу  и  волосы
вокруг него.
     - Что ты делаешь? - вопит она.
     Он нажимает кнопку на дне баллончика до отказа и затем распыляет клей
поверх донышка. Она продолжает бороться, и он прижимает ее руки  крепко  к
телу, не дает ей перевернуться и таким образом сдвинуть  баллончик  внутрь
или наружу. Чиб считает до тридцати про себя, даже для тридцати  с  чем-то
для верности: пусть клей как следует схватится. Он отпускает Бенедиктину.
     Шапка пены  вздувается  у  нее  в  паху,  пена  стекает  по  ногам  и
разливается  по  полу.  Жидкость  в  баллончике  под  огромным  давлением,
заключена в неразбирающуюся герметичную железную оболочку, и  пена  быстро
растет, попав на открытый воздух.
     Чиб забирает с полки баночку размягчителя, зажимает ее в руке,  решив
твердо, что она не сможет завладеть препаратом. Бенедиктина вскакивает  на
ноги и замахивается на него.
     Чиб перехватывает ее руку, отталкивает Бенедиктину от себя, при  этом
он  смеется,  словно  гиена,  попавшая  в  камеру   с   веселящим   газом.
Поскользнувшись на полу, который залит пеной уже по щиколотку, Бенедиктина
падает и выкатывается  на  ягодицах  из  спальни  спиной  вперед,  царапая
баллончиком пол.
     Она поднимается на ноги и только теперь полностью  осознает  то,  что
сделал Чиб. Ее вопль взлетает под потолок, и туда  же  вверх  подпрыгивает
она, изгибаясь, как в танце, хватаясь за баллончик, ее вопли усиливаются с
каждым рывком, который причиняет ей боль. Затем она поворачивается и бежит
из комнаты, по крайней мере пытается бежать. Она едет, как на лыжах; у нее
на пути Бела; они хватаются друг за друга и вместе  выезжают  из  комнаты,
делая  пируэт  в  дверях.  Пена  завихряется,  так  что  они  обе  кажутся
Афродитами, которые  рождаются  из  увенчанных  пенистыми  барашками  волн
Кипрейского моря.
     Бенедиктина отпихивает от себя Белу, при  этом  лишившись  нескольких
клочков кожи, оставшихся на длинных, острых  ногтях  подруги.  Бела  летит
стремительно   обратно   сквозь   дверь   к   Чибу.    Она    похожа    на
конькобежца-новичка, который старается удержать равновесие. С  равновесием
не получается, она пролетает мимо Чиба на спине с поднятыми ногами, вопя.
     Чиб скользит осторожно  по  полу  голыми  ногами,  останавливается  у
кровати, чтобы забрать свою одежду, но ему приходит в  голову,  что  будет
разумнее сначала выйти наружу  и  уже  там  одеваться.  Он  добирается  до
круглого зала как раз  в  тот  момент,  когда  Бенедиктина  проползает  на
коленях мимо одной из колонн, что отделяют коридор от атрия. Ее  родители,
два бегемота средних лет, как сели, так и  сидят  на  топчанке  с  пивными
баночками в руках, у них широко раскрытые глаза, разинутые  рты,  их  бьет
дрожь.
     Чиб даже не прощается с ними, уходя через  зал.  Но  затем  он  видит
экран фидео и догадывается, что ее родители переключили внешний  прием  на
внутренний и подключились к комнате Бенедиктины. Отец с матерью  наблюдали
за дочерью и Чибом, и отец с его еще не совсем усохшим организмом был явно
взбудоражен увиденной сценой, куда более пикантной, чем все то, что  можно
увидеть на внешних каналах.
     - Вы подглядывали, негодяи! - взрывается Чиб.
     Бенедиктина добралась до них и встала на ноги,  она  что-то  лепечет,
она всхлипывает, показывая на баллончик и затем тыкая  пальцем  в  сторону
Чиба. Услышав рев Чиба, родители отрывают свои зады  от  топчанки,  словно
два левиафана всплывают из глубины. Бенедиктина поворачивается и бросается
бегом к нему, ее руки вытянуты вперед, пальцы с длинными ногтями скрючены,
лицо - как у Медузы Горгоны. За  спиной  тянется  пенный  шлейф,  она  как
разъяренная ведьма, а отец с матерью плывут следом по пенным волнам.
     Чиб отталкивается руками от колонны, отскакивает, скользит в сторону;
вопреки желанию, его разворачивает спиной вперед во время  этого  маневра.
Но он сохраняет равновесие. Мама и папа уже свалились  с  таким  грохотом,
что даже дрогнули толстые стены дома. Они встают, вращая глазами,  издавая
мычание, словно гиппопотамы, вынырнувшие на поверхность. Они атакуют  его,
теперь каждый по отдельности, мама пронзительно кричит, ее  лицо,  хоть  и
заплывшее жиром, - точная копия дочкиного. Папа заходит с  одной  стороны,
мама с другой  стороны  колонны.  Бенедиктина  огибает  соседнюю  колонну,
придерживаясь за нее рукой, чтобы не поскользнуться и не упасть. Она между
Чибом и наружной дверью.
     Чиб врезается в стену коридора  -  на  том  отрезке,  где  нет  пены.
Бенедиктина  бежит  в  его  сторону.  Он  бросается  с  разгона  на   пол,
перекатывается между двух колонн и вываливается в атрий.
     Мама с папой сближаются по кривой,  грозящей  столкновением.  Титаник
встречается с айсбергом, и оба тут же тонут. Они скользят лицом и  животом
по полу навстречу Бенедиктине. Она подпрыгивает в воздух,  забрызгивая  их
пеной, когда они проносятся под ней.
     К этому времени все убеждаются, что правительство  отвечает  за  свои
слова, утверждая, что содержимое баллончика рассчитано на сорок тысяч доз,
убийственных  для  спермы,  или,   другими   словами,   на   сорок   тысяч
совокуплений.  Пеной  залит  весь  дом,  она  поднялась  до  щиколотки,  в
некоторых местах ты стоишь в ней по колено, она продолжает изливаться.
     Бела теперь на спине, она въехала головой в мягкие  складки  топчанки
на полу в атрии.
     Чиб поднимается медленно, стоит пару  секунд,  озираясь,  его  колени
согнуты, он готов прыжком уйти от  опасности,  но  надеется,  что  ему  не
придется делать этого, потому что ноги тогда  обязательно  разъедутся  под
ним.
     - Погоди-ка, сукин сын! - рычит  папа.  -  Сейчас  я  убью  тебя!  Не
позволю так обращаться с моей дочерью!
     Чиб наблюдает, как тот переворачивается, словно кит  в  бурном  море,
стараясь стать на ноги. И снова валится с кряхтеньем, как будто пронзенный
гарпуном. Мамины попытки встать столь же безуспешны.
     Видя, что никто ему не препятствует - Бенедиктина куда-то исчезла,  -
Чиб катится, словно лыжник, через атрий, пока не  достигает  чистого  пола
около выхода. Перекинув одежду через руку и продолжая  сжимать  баночку  с
размягчителем, он вышагивает гордо к двери.
     В этот момент Бенедиктина окликает его по имени. Он  оборачивается  и
видит, как она катится к нему из кухни. У нее в руке  высокий  стакан.  Он
недоумевает: что она намерена делать  со  стаканом?  Конечно  же,  это  не
радушное приглашение выпить.
     Затем она вылетает  на  сухой  участок  пола  и,  вскрикнув,  валится
вперед. Все же она успевает выплеснуть содержимое стакана, и очень точно.
     Чиб вскрикивает, почувствовав на коже крутой кипяток, -  боль  такая,
будто ему сделали обрезание без наркоза.
     Бенедиктина, лежа на полу, смеется. Чиб скачет по  комнате  и  вопит,
выронив одежду и банку,  он  хватается  рукой  за  обожженные  места.  Ему
удается совладать  с  собой;  он  прекращает  прыжки  и  гримасы,  хватает
Бенедиктину за правую руку и выволакивает ее из  дома.  В  этот  вечер  на
улицах Беверли Хиллз довольно много людей,  они  увязываются  за  странной
парой. Чиб останавливается, только  когда  добирается  до  озера,  там  он
входит в воду, чтобы остудить ожоги, Бенедиктина с ним.
     У толпы есть потом о чем посплетничать - после того, как  Бенедиктина
и Чиб выбираются из озера  и  бегут  домой.  В  толпе  переговариваются  и
смеются  довольно  долгое  время,  тогда  как  работники  очистной  службы
собирают пену с улиц и поверхности озера.


     - У меня так все болело, я не могла  ходить  целый  месяц!  -  визжит
Бенедиктина.
     - Ты сама напросилась на  это,  -  говорит  Чиб.  -  Теперь  не  надо
жаловаться. Ты сказала, что хочешь  ребенка  от  меня,  и  говорила  таким
тоном, что можно было поверить.
     - Наверно, у меня  в  голове  в  тот  момент  помутилось!  -  говорит
Бенедиктина. - Нет, неправда, я никогда не говорила ничего  подобного!  Ты
врал мне! Ты силой взял меня!
     - Я никогда и никого не брал силой, - говорит Чиб. - И ты знаешь это.
Хватит скулить. Ты свободная личность, и  ты  согласилась  добровольно.  У
тебя была свобода выбора.
     Поэт Омар  Руник  встает  со  стула.  Это  высокий,  худой  парень  с
бронзовой кожей, орлиным носом  и  очень  толстыми  красными  губами.  Его
курчавым,  сильно  отросшим  волосам   придана   форма   "Пекуода",   того
легендарного корабля, который нес на себе сумасшедшего капитана  Ахаба,  и
его сумасшедший экипаж, и Ишмаэля, единственного, кто спасся вслед  белому
киту. В прическе переданы и бушприт, и корпус, и три мачты, и реи, и  даже
лодка на шлюпбалках.
     Омар Руник хлопает в ладоши и кричит:
     - Браво! Настоящий философ! Итак, свобода выбора;  свобода  познавать
Вечные Истины, если таковые  имеются,  или  же  выбрать  Смерть  и  Вечное
Проклятие! Я пью за свободу выбора! Встать, Юные Редисы!  Выпьем  тост  за
нашего предводителя!
     И вот начинается



                         СУМАСШЕДШАЯ ПО ВЕЧЕРИНКА

     Мадам Трисмегиста зовет:
     - Давай погадаю тебе, Чиб! Посмотрим, что предсказывают звезды  через
мои карты!
     Он присаживается за ее столик, а его  друзья  подходят  и  становятся
рядом.
     - Итак, мадам, как мне выбраться из этих неурядиц?
     Она тасует колоду и переворачивает верхнюю карту.
     - Боже! Туз пик!
     - Тебе предстоит долгая дорога!
     - В Египет! - восклицает Руссо Рыжий Ястреб.  -  Нет,  Чиб,  не  надо
ездить туда! Лучше поехали со мной в прерии, где бродят бизоны и где...
     Переворачивается еще одна карта.
     - Вскоре тебе встретится прекрасная брюнетка.
     - Чертова арабка! Только не это, Чиб, скажи, что это неправда!
     - Вскоре тебя ожидают великие почести.
     - Чиб получит премию!
     - Если получу премию, мне не надо будет ехать  в  Египет,  -  говорит
Чиб. - Мадам Трисмегиста, при всем уважении к вам, вы все врете.
     - Прошу не издеваться, молодой человек. Я не вычислительная машина. Я
настраиваюсь на частоту твоих душевных колебаний.
     Щелк: еще одна карта.
     - Большая опасность грозит тебе - и твоему телу, и твоей душе.
     Чиб говорит:
     - Я подвергаюсь ей по крайней мере раз в день.
     Щелк.
     - Близкий тебе человек умрет дважды.
     Чиб бледнеет, потом овладевает собой и говорит:
     - Трус умирает тысячу раз.
     - Тебе предстоит путешествие во времени, ты вернешься в прошлое.
     - Ну и ну! - говорит Рыжий Ястреб. - Этак вы превзойдете  саму  себя,
мадам. Осторожней, а то  наживете  психическую  грыжу  и  придется  носить
бандаж, чтобы она не вывалилась.
     - Смейтесь, если нравится, негодяи! - говорит мадам. - Есть иные миры
помимо нашего. Карты не могут обманывать, особенно если они в моих руках.
     - Гобринус! - зовет Чиб. - Еще кувшинчик пива для мадам!
     Юные Редисы возвращаются к столу - это диск без ножек, его удерживает
в воздухе гравитационное поле. Бенедиктина бросает  гневный  взгляд  в  их
сторону и начинает перешептываться о чем-то с  другими  среднелетками.  За
столиком по соседству сидит Пинкертон Легран, агент  госорганов,  лицом  к
ним, чтобы фидеокамера захватывала их сквозь пиджак  с  секретом:  материя
просвечивает  только  в  одну  сторону.  Все  знают,  что  он   следит   и
подслушивает. Он знает, что они знают, и уже  докладывал  об  этом  своему
начальству. Он хмурится, увидев, что входит Фалько Аксипитер.  Леграну  не
нравится,  что  агент  из  другого  управления  суется  в  дело,   которым
занимается он.  Аксипитер  даже  не  смотрит  на  Леграна.  Он  заказывает
чайничек чая и притворяется, что кидает в него таблетку, которая, реагируя
с дубильной кислотой, производит попводяру - по.
     Руссо Рыжий Ястреб подмигивает Чибу и говорит:
     - Так ты считаешь, что действительно можно парализовать  жизнь  всего
Лос-Анджелеса одной бомбой?
     - Тремя бомбами! - говорит Чиб так громко, чтобы фидеокамера  Леграна
записала его слова. - Одна под пульт управления на опреснительном  заводе,
вторая - под дублирующий пульт, третья - на распределитель большой  трубы,
которая подает воду в резервуар на Двадцатом горизонте.
     Пинкертон Легран бледнеет. Он допивает залпом свое виски и заказывает
еще порцию, хотя выпил он уже изрядно. Он нажимает кнопку  на  фидеокамере
для срочной передачи сверхсекретной информации. Лампочки мигают  малиновым
светом в Главном управлении; трезвонит звонок; начальник  просыпается  так
резко, что падает со стула.
     Аксипитер тоже все слышит, но остается неподвижным, с мрачным  лицом,
нахохлившись,  похожий  на  диоритовое  изображение  ястреба  из  гробницы
фараона. Одна мысль владеет им, его не отвлечь  разговорами  о  затоплении
Лос-Анджелеса, даже если начнется их осуществление. Выслеживая Старика, он
пришел сюда в надежде использовать Чиба в качестве отмычки  к  дому.  Одна
"мышь", как он называет преступников, за которыми гоняется, - одна  "мышь"
приведет в нору другой "мыши".
     - Как думаешь, когда мы сможем приступить к действиям?  -  спрашивает
Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери, писательница-фантаст.
     - Примерно через три недели, - отвечает Чиб.
     В Главном управлении начальник полиции проклинает Леграна: зачем  тот
побеспокоил его? Тысячи молодых парней  и  девиц  выпускают  пар,  сочиняя
заговоры, диверсии, убийства, мятежи.  Он  не  понимает,  зачем  эти  юные
негодяи ведут  подобные  разговоры,  ведь  им  выдают  все,  что  надо,  и
бесплатно. Будь его воля, он побросал бы их  в  каталажку,  чтобы  их  там
попинали для острастки.
     - А после всего придется рвануть куда-нибудь в глушь, - говорит Рыжий
Ястреб. Его глаза блестят. - Скажу вам,  ребята,  лучшее  в  мире  -  быть
свободным человеком, жить в лесу. Там ты по-настоящему личность, а не овца
в безликом стаде.
     Рыжий Ястреб верит в этот заговор по  уничтожению  Лос-Анджелеса.  Он
счастлив, потому что, пребывая в  объятиях  Матери-Природы,  истосковался,
хоть и не признается в этом, по интеллектуальному общению.  Другие  дикари
слышат приближение оленя за сто шагов, вовремя замечают  гремучую  змею  в
кустах, но они  глухи  к  поступи  философской  мысли,  к  шелесту  Ницше,
распевам Рассела, гоготу Гегеля.
     - Необразованные свиньи! - говорит он вслух.
     Остальные спрашивают:
     - Что?
     - Ничего, ребята, послушайте, вам-то хорошо известно, как хорошо жить
в лесах. Вы были в Корпусе охраны дикой природы...
     - Я был в отряде Д-4, - говорит Омар  Руник.  -  Я  подхватил  сенную
лихорадку.
     - Я работал над своей второй диссертацией, - говорит Гиббон Тацитус.
     - Я был в оркестре Корпуса, - говорит Сибелиус Амадей  Йегуди.  -  Мы
выезжали на природу только давать концерты в  лагерях,  но  это  случалось
редко.
     - Чиб, ты тоже был в Корпусе, тебе нравилось там, правда?
     Чиб кивает, но говорит:
     - Когда ты в новоамериндах, приходится тратить все свое время на  то,
чтобы выжить. Мне некогда было рисовать. И кто увидит в лесу мои  картины,
даже если б у меня и выпала свободная минута. В любом случае  такая  жизнь
не годится для женщины или ребенка.
     Рыжий Ястреб явно обижен, он заказывает себе виски, смешанное с по.
     Пинкертон Легран не хотел бы прерывать прослушивание, но  давление  в
мочевом пузыре становится невыносимым. Он направляется в комнатку, которая
используется в качестве нужника для клиентов.  Рыжий  Ястреб,  у  которого
отвратительное настроение, вызванное тем,  что  друзья  его  не  понимают,
выставляет ногу. Легран спотыкается,  валится  вперед,  стараясь  удержать
равновесие. Бенедиктина тоже подставляет ногу. Легран падает лицом на пол.
У него больше нет необходимости  посещать  сортир,  разве  чтобы  помыться
теперь.
     Все, кроме Леграна и Аксипитера,  хохочут.  Легран  вскакивает,  сжав
кулаки. Бенедиктина не обращает на него внимания, она направляется к Чибу,
подруги следуют за ней. Чиб напрягается. Она говорит:
     - Извращенец, скотина! Ты говорил, что засунешь в меня только палец.
     - Ты повторяешься, - отвечает Чиб. - Сейчас самое важное: что будет с
ребенком?
     - Твое  какое  дело?  -  спрашивает  Бенедиктина.  -  Насколько  тебе
известно, ребенок, может быть, и не твой!
     - Я бы вздохнул с облегчением, если б он не был моим, - говорит  Чиб.
- В любом случае нужно учитывать мнение и самого  ребенка.  Возможно,  ему
хочется жить, пусть даже с такой матерью, как ты.
     - Жить этой жалкой жизнью! - выкрикивает она. - Лучше  я  сделаю  ему
одолжение: сейчас иду в больницу и избавляюсь от него. Народный  фестиваль
- это мой шанс, и из-за тебя я могу упустить его. Теперь мне  не  добиться
большого успеха. Туда соберутся представители фирм со всего мира, а мне не
удастся спеть перед ними!
     - Ты врешь, - говорит Чиб. - Ты же разодета для выступления.
     У  Бенедиктины  красное  лицо;  ее  глаза  широко  раскрыты,   ноздри
раздуваются.
     - Ты испортил мне настроение! - кричит Бенедиктина. - Эй,  послушайте
все этого нытика! Этот великий художник,  этот  образец  достоинства,  наш
божественный Чиб, у него не встает, пока над ним ртом не поработаешь!
     Друзья Чиба переглядываются. О чем вопит эта сучка? Как будто  секрет
какой раскрывает.

     (Из "Частных высказываний" Старика:
     "Некоторые  особенности  религии  панаморитов,  столь  презираемой  и
поносимой в двадцать первом веке, стали обыденным явлением в  наше  время.
Любовь,  любовь,  любовь  физическая  и  духовная!   Недостаточно   просто
поцеловать или обнять своего ребенка. Возбуждение половых органов младенца
разговорами со стороны родителей или родственников привело к возникновению
некоторых весьма любопытных условных рефлексов. Я мог  бы  написать  целую
книгу об этом явлении середины двадцать второго века, и, возможно,  так  и
сделаю".)

     Легран появляется из туалета. Бенедиктина  дает  пощечину  Чибу.  Чиб
дает пощечину в ответ. Гобринус поднимает крышку стойки и  выбегает  через
образовавшийся проход с криками:
     - О'Трав! О'Трав!
     Он сталкивается с Леграном, который налетает на Белу, которая визжит,
взвивается и бьет по щеке Леграна, который отвечает ей тем же. Бенедиктина
выплескивает стакан по в лицо Чибу. Вопя, он подпрыгивает  и  замахивается
кулаком. Бенедиктина приседает, кулак проносится над ее плечом  и  бьет  в
грудь ее подруги.
     Рыжий Ястреб запрыгивает на столик и кричит:
     - Смотрите,  я  превращаюсь  в   дикого   кота,   в   аллигатора,   я
наполовину...
     Стол, поддерживаемый гравитационным полем, не выдерживает  избыточный
вес. Он кренится и швыряет  Ястреба  в  толпу  девочек,  они  все  падают.
Девочки царапают и кусают Рыжего Ястреба,  а  Бенедиктина  сдавливает  ему
яички. Он вопит, корчится и отбрасывает Бенедиктину ногой на крышку стола.
Стол восстановил свое обычное положение, но теперь  снова  опрокидывается,
сбрасывая девушку на другую сторону.  Легран,  лавирующий  на  цыпочках  к
выходу,  снова  сбит  на  пол.  Он  теряет  несколько  передних  зубов  от
соприкосновения с чьим-то коленом. Отплевывая кровь и зубы, он  вскакивает
на ноги и отвешивает удар случайному посетителю.
     Гобринус спускает курок  пистолета,  который  выстреливает  крошечную
сигнальную  ракету.  Она  ослепит  дерущихся,   и   пока   у   них   будет
восстанавливаться зрение, они должны прийти  в  чувство.  Ракета  висит  в
воздухе и сияет, словно



                            ЗВЕЗДА НАД БЕДЛАМОМ

     Начальник  полиции  разговаривает  по  фидео  с  человеком,   который
позвонил из автомата на улице.  Человек  отключил  фидеоэкран  и  изменяет
голос.
     - Тут все передрались в "Моей Вселенной".
     Начальник издает стон. Фестиваль только начался,  а  эти  ребята  уже
принялись за свое!
     - Спасибо. Мои парни сейчас подъедут.  Как  вас  зовут?  Я  хотел  бы
представить вас к медали "За гражданское мужество".
     - Что? И потом меня тоже отмутузят! Я не стукач, просто выполняю свой
долг. Кроме этого, не люблю Гобринуса и его клиентов. Все они выскочки.
     Начальник  отдает  приказ  взводу  по  борьбе  с   беспорядками;   он
откидывается в кресле и пьет пиво, наблюдая  за  проведением  операции  по
фидео. Все-таки  непонятно,  что  нужно  этим  людям.  Всегда  они  чем-то
недовольны.
     Воют сирены. Хотя болганы ездят на бесшумных трехколесных  машинах  с
электроприводом,  они  продолжают  цепляться  за   многовековую   привычку
предупреждать   преступников   о   своем   прибытии.   Пять    трехколесов
останавливаются  у  раскрытых   дверей   "Моей   Вселенной".   Полицейские
выскакивают  и  совещаются.  У  них   на   головах   черные   двухъярусные
цилиндрические шлемы с красными бляшками. Они носят для  чего-то  защитные
очки, хотя их машины развивают скорость не более пятнадцати миль в час. Их
мундиры из черной материи с ворсом, как шкура плюшевого медведя;  огромные
золотые эполеты украшают плечи. Короткие  брюки  цвета  электрик,  тоже  с
ворсом; черные шнурованные  ботинки  начищены  до  блеска.  Они  вооружены
электрошоковыми дубинками и ружьями, которые стреляют ампулами с удушающим
газом.
     Гобринус загораживает вход. Сержант О'Хара говорит:
     - Слушай, приятель, дай нам войти. Нет, у меня нет ордера.  Но  он  у
меня будет.
     - Если вломитесь, я подам в суд, - говорит  Гобринус.  Он  улыбается.
Если  правда  то,  что  государственная  бюрократическая  система  безумно
запутана и он оставил попытки приобрести  таверну  законным  путем,  тогда
правда и то, что государство встает на его  защиту  в  данном  случае.  За
нарушение  неприкосновенности  твоего  дома  полиция  может   очень   даже
схлопотать по рукам.
     О'Хара смотрит в глубь помещения на  два  тела  на  полу,  на  людей,
которые держатся  кто  за  голову,  кто  за  бок,  и  вытирают  кровь,  на
Аксипитера, который сидит, как стервятник, замечтавшийся о  куске  падали.
Одно из тел поднимается на четвереньки и выползает на  улицу  у  Гобринуса
между ног.
     - Сержант, арестуйте этого человека! - говорит  Гобринус.  -  Он  вел
незаконную съемку на фидео. Я обвиняю его в посягательстве на мою  частную
жизнь.
     У  сержанта  светлеет  лицо.  По  крайней  мере,  будет   хоть   один
арестованный на его  счету.  Леграна  засовывают  в  фургон  с  решетками,
прибывший сразу вслед за "скорой помощью". Друзья выносят Рыжего Ястреба и
кладут в дверях. Когда его переносят на носилках  в  "скорую  помощь",  он
открывает глаза и что-то бормочет.
     О'Хара склоняется над ним.
     - Что?
     - Однажды я дрался с медведем, у меня был только нож; тогда я  меньше
пострадал, чем  от  этих  сучек.  Я  обвиняю  их  в  нападении,  избиении,
нанесении увечий и попытке убийства.
     О'Хара пытается подсунуть Рыжему Ястребу официальный бланк, чтобы тот
подписал;  ничего  не  получается,  так  как  Рыжий  Ястреб  снова  теряет
сознание. Сержант чертыхается. Когда Рыжему  Ястребу  станет  получше,  он
откажется подписывать бумагу. Если у него есть хоть  сколько  соображения,
он не захочет, чтобы девицы и  их  ухажеры  подстроили  ему  что-нибудь  в
отместку.
     Сквозь зарешеченное окно фургона Легран кричит:
     - Я служу агентом в госорганах! Не имеете права меня арестовывать!
     Полиция  получает  срочный  приказ  проследовать  на  площадь   перед
Народным Домом, где драка между местными  юнцами  и  пришлыми  с  Западной
окраины грозит перерасти в необузданные бесчинства.  Бенедиктина  покидает
таверну. Несмотря на несколько тычков в спину и живот, пинки по ягодицам и
сильный удар по голове, ничто не указывает на то, что она потеряла плод.
     Чиб, наполовину опечаленный, наполовину радостный, смотрит ей  вслед.
Он чувствует глухую горечь от того, что ребенку могут отказать в праве  на
жизнь. К этому моменту он уже сознает, что его  возражения  против  аборта
продиктованы отчасти отождествлением себя с плодом; Старик думает, что Чиб
это не ощущает, а он теперь понял все. Он осознает, что его рождение  было
случайностью - счастливой или несчастливой. Повернись все по-иному, он  бы
не родился. Мысль о своем небытие - ни картин, ни  друзей,  ни  смеха,  ни
надежды,  ни  любви  -  ужасает   его.   Мать,   пренебрегая   по   пьянке
противозачаточными средствами, делала аборты один  за  другим,  и  он  мог
оказаться среди выкидышей.
     Наблюдая, как  Бенедиктина  шествует  гордо  (несмотря  на  порванную
одежду), он недоумевает, что такого мог он найти в ней? Жизнь с ней, пусть
и при ребенке, потребовала бы изрядного мужества.

                Рот - гнездо, выстланное надеждами,
                Любовь снова прилетает сюда, садится, воркуя.
                Напевает, расправляет пышные перья, обвораживает.
                А затем улетает, испражняясь,
                Как и принято у птиц: помогать себе
                При взлете реактивной струей.
                                                Омар Руник

     Чиб возвращается домой, но ему по-прежнему не удается попасть в  свою
комнату. Он идет в кладовку. Картина закончена на семь восьмых, он оставил
ее, потому что ему не нравилось что-то в ней. Теперь он забирает  холст  и
уносит в дом к Рунику, который живет в этом же  насесте.  Руник  сейчас  в
Народном Доме. Уходя, он всегда оставляет  дверь  открытой.  У  него  есть
оборудование, которым сейчас пользуется Чиб, чтобы  закончить  картину,  -
работая напряженно и с уверенностью, которой  ему  недоставало,  когда  он
начал создавать ее. Затем он покидает дом Руника, неся  огромное  овальное
полотно над головой.
     Он шагает мимо опор, под изгибами их ответвлений с яйцевидными домами
на конце. Он минует  несколько  маленьких  зеленых  скверов  с  деревьями,
проходит под другими домами и через десять  минут  приближается  к  сердцу
Беверли Хиллз. Здесь, Гермесу подобный, подвижный, как ртуть, он видит



                       В ЗОЛОТОМ ПОЛУДЕННОМ СВЕТЕ
                     ТРЕХ ДАМ В СВИНЦОВОМ ОБЛАЧЕНИИ,

     тихо плывущих в лодке по озеру Иссус. Мариам ибн-Юзуф, ее мать и тетя
без всякого интереса держат в руках удочки, глядя в ту сторону, где  яркие
цвета, музыка и шум толпы перед Народным  Домом.  Полиция  уже  прекратила
драку  юнцов  и  расставила  повсюду  пикеты,  чтобы  не  допустить  новых
беспорядков.
     Все три женщины одеты в одежду желтого цвета, она полностью  скрывает
тело, как предписано одеваться членам магометанской секты фундаменталистов
Вахнаби. У них на лице нет паранджи; теперь даже Вахнаби не настаивают  на
этом. Их  братья  египтяне  на  берегу  облачены  в  современные  одеяния,
позорные и греховные. Несмотря на это, дамы пристально разглядывают их.
     Мужчины их общины стоят по краю толпы. Они бородаты, на них такое  же
платье, как на шейхах в фидеофильмах об Иностранном легионе; они  бормочут
гортанные проклятия и шипят по поводу непристойной демонстрации обнаженной
женской плоти. Но смотрят во все глаза.
     Эта  маленькая  группа  прибыла  из  зоологического   заповедника   в
Абиссинии, где их поймали на браконьерстве. Местные госорганы предоставили
им на выбор три возможности. Заключение  в  доме  перевоспитания,  где  их
будут лечить, пока они не станут добропорядочными гражданами,  пусть  даже
на это уйдет остаток их жизни. Высылка в Израиль, в мегаполис  Хайфа.  Или
переселение в Беверли Хиллз, пригород Лос-Анджелеса.
     Что, жить среди презренных израильских евреев? Они ответили  плевками
и предпочли Беверли  Хиллз.  Ах,  Аллах  посмеялся  над  ними!  Теперь  их
окружают Финкельштейны, Аппельбаумы, Сигекли, Вайнтраубы и  многие  другие
неверные из колен Исаака. Что еще хуже, в Беверли Хиллз  не  было  мечети.
Они ездили каждый день за сорок километров на Шестнадцатый  горизонт,  где
была возможность помолиться в мечети,  или  же  собирались  на  молитву  у
кого-нибудь дома.
     Чиб спешит к кромке окаймленного пластиком озера, опускает  на  землю
свою картину и низко кланяется, сорвав с головы несколько  помятую  шляпу.
Мариам улыбается ему, но улыбка исчезает, когда строгие матроны делают  ей
замечание.
     - Йа кельб! Йа ибн кельб! - кричат матроны ему.
     Чиб широко улыбается им, машет шляпой и говорит:
     - Очарован, поверьте, сударыни! Прекрасные дамы, вы  напоминаете  мне
Трех Граций!
     Затем он кричит:
     - Я люблю вас, Мариам! Я люблю вас! Ты для меня словно  роза  Шарона!
Красивая, с глазами газели, девственная! Цитадель невинности  и  силы,  ты
полнишься буйным материнским соком, ты хранишь верность своей единственной
подлинной любви! Я люблю тебя, ты - единственный свет среди мертвых  звезд
во мраке неба! Я взываю к тебе через пустоту!
     Мариам понимает общенародный английский, но ветер относит  в  сторону
его речи. Она улыбается жеманно, и  Чиб  не  в  силах  подавить  секундное
отвращение, вспышку гнева, как будто она предала его каким-то образом. Все
же он овладевает собой и кричит:
     - Я приглашаю вас на свою выставку! Вы, и  ваша  мать,  и  ваша  тетя
будете моими гостями. Моя душа, вы посмотрите мои картины и  поймете,  что
за человек собирается умчать вас на крыльях своего Пегаса, моя голубка!

     (Нет  ничего  более  нелепого,  чем   словесные   излияния   молодого
влюбленного поэта. Он крайне высокопарен. Мне смешно. Но я  также  тронут.
Хоть я и старый, я помню своих первых возлюбленных, помню  тот  огонь,  те
водопады слов, молниеподобных,  окрыленных  страданием.  Дорогие  подруги,
большинство из вас в могиле; остальные  увяли.  Я  посылаю  вам  воздушный
поцелуй.
                                                           Старик)

     Мать девушки встает в лодке. На какую-то секунду  она  поворачивается
профилем к Чибу, и ему видится, какие ястребиные  черты  будут  у  Мариам,
когда она достигнет возраста матери. Сейчас у нее плавный орлиный  профиль
- "изгиб дамасского клинка", как выразился однажды Чиб о таком типе  лица.
Нос выступающий, но красивый. А вот уже мать  выглядит  старым  неопрятным
стервятником. И тетка - совсем не орел, а что-то вроде верблюда с теми  же
чертами.
     Чиб отталкивает от  себя  эти  неодобрительные,  даже  оскорбительные
сравнения. Но ему не оттолкнуть  трех  бородатых,  немытых,  облаченных  в
балахоны мужчин, которые окружили его.
     Чиб говорит, улыбаясь:
     - Не припомню, чтобы приглашал вас.
     На их лицах ничего не  отражается,  поскольку  местный  английский  -
разговорный, быстрый - звучит для них непереводимой  тарабарщиной.  Абу  -
общее имя для всех египтян в Беверли  Хиллз  -  изрыгает  проклятия  столь
древние, что на них отреагировал бы житель Мекки домагометовской эпохи. Он
складывает пальцы в кулак. Второй араб делает  шаг  к  картине  и  заносит
ногу, собираясь пнуть ее.
     В этот момент мать Мариам обнаруживает, что в  лодке  стоять  так  же
опасно, как на верблюде. Даже опаснее, потому что никто из трех женщин  не
умеет плавать.
     Как не умеет и тот араб средних лет, который  кидается  на  Чиба,  но
происходит следующее: его жертва отступает в сторону и затем помогает  ему
завершить падение в озеро пинком сзади. Один  из  молодых  мужчин  атакует
Чиба, другой принимается  пинать  картину.  Оба  замирают,  услышав  вопли
женщин и увидев, как те барахтаются в воде.
     Затем эти двое подбегают к кромке озера и  тоже  летят  в  воду:  Чиб
толкает обоих сразу. Болган из полицейского пикета слышит вопли  и  плеск,
производимые  шестью  людьми,  он  бежит  в  сторону  Чиба.  Чиб  начинает
беспокоиться, потому что Мариам с трудом удерживается на  поверхности.  На
ее лице неподдельный ужас.
     Что не может понять Чиб, так  это  почему  они  ведут  себя  подобным
образом?  Их  ноги  должны  касаться  дна,  вода  здесь  едва  доходит  до
подбородка. Несмотря на это,  у  Мариам  такой  вид,  словно  она  вот-вот
утонет. Точно такое впечатление производят и  остальные,  но  они  его  не
интересуют. Он собирается войти в озеро  и  помочь  Мариам.  Правда,  если
сделать это, придется потом искать сухую одежду, чтобы  переодеться  перед
выставкой.
     Так подумав, он смеется громко, а потом еще громче, видя, как  болган
прыгает в воду спасать  женщин.  Чиб  поднимает  свою  картину  и  уходит,
смеясь. Подходя к Дому, он успокаивается.
     "Удивительно, но Старик оказался прав. Он словно видит меня насквозь,
как ему это удается? У меня нет воли или я слишком легкомысленный? Нет,  я
слишком сильно и слишком часто  влюблялся.  Что  поделать,  если  я  люблю
Красоту, а красавицам, которых я люблю, Красоты недостает. У меня  слишком
требовательный глаз: он гасит пожар моего сердца".



                            ИЗБИЕНИЕ МЛАДОГЛАСЫХ

     Вестибюль  (один  из  двенадцати),  в   который   входит   Чиб,   был
спроектирован его дедом. Посетитель попадает в длинную изогнутую  трубу  с
зеркалами, установленными под разным углом. Он видит треугольную  дверь  в
конце коридора. Дверь кажется настолько маленькой, что  в  нее  не  пройти
человеку старше девяти лет. Из-за этого обманчивого впечатления посетителю
кажется, что, продвигаясь к двери, он шагает вверх по стене. В конце трубы
посетитель начинает думать, что находится на потолке.
     Но дверь увеличивается по мере того, как  он  приближается,  пока  не
приобретает гигантские размеры. Специалисты высказывают предположение, что
данный вестибюль задуман архитектором как символический образ -  ворота  в
мир искусства. Вам необходимо стать вверх ногами перед тем,  как  войти  в
волшебную страну эстетики.
     Войдя  внутрь,  посетитель  думает  сначала,  что  огромная   комната
вывернута наизнанку  и  поставлена  задом  наперед.  У  него  еще  сильнее
кружится голова. Дальняя  стена  воспринимается  как  ближняя,  посетитель
далеко не сразу может сориентироваться. Некоторые  люди  вообще  не  могут
привыкнуть к такой обстановке, им приходится выйти, иначе их  стошнит  или
они потеряют сознание.
     По правую руку стоят вешалки  с  табличкой:  "Вешать  головы  здесь".
Каламбур с двойным дном, выдумка Старика, который всегда оттачивает  шутку
до такой тонкости, что большинству ее  не  понять.  Если  Старику  присуще
переступать границы хорошего вкуса в лингвистике, то его праправнук улетел
за все мыслимые пределы Галактики со своими  картинами.  Тридцать  из  его
последних работ представлены на выставку, включая три недавних полотна  из
"Серии с собакой": "Созвездие Гончих псов",  "Доги  жаждут"  и  "Собака  в
разрезе". Есть опасность, что Рускинсон и его ученики сейчас не выдержат и
начнут блевать. Лускус со свитой воздает хвалу, но держатся они сдержанно.
Лускус сказал своим, что сначала он сам поговорит  с  молодым  Виннеганом,
потом уж пусть вступает весь хор. Репортеры с фидеостудии  ведут  деловито
съемку, берут интервью у тех и других, стараясь спровоцировать ссору.
     Главное помещение в Народном Доме - огромная  полусфера  с  блестящим
потолком, который переливается всеми цветами радуги с интервалом в  девять
минут. Пол в виде громадной шахматной доски,  в  центре  каждого  квадрата
нарисовано лицо - портрет знаменитости в  том  или  ином  виде  искусства.
Здесь можно увидеть Микеланджело, Моцарта, Бальзака,  Зевкиса,  Бетховена,
Ли Бо, Твена, Достоевского, Фармисто, Мбузи, Купеля, Кришнагурти и других.
Десять  квадратов  оставлены  без  лиц,  чтобы  будущие  поколения  смогли
выдвинуть своих претендентов на бессмертие.
     Нижняя часть  стены  разрисована  фресками,  изображающими  важнейшие
моменты жизни художников. Вдоль изогнутой стены  расположены  помосты,  их
девять,  по  числу  Муз.  На  выступе  над  каждым  помостом   установлена
гигантская  статуя  богини-покровительницы;  у  богинь  обнаженные   тела,
сверхокруглые формы: огромные груди, широкие бедра, мощные икры, как будто
они  рисовались  скульптору  богинями   плодородия,   а   не   утонченными
артистическими натурами.
     Лица изваяны в  основном  в  подражание  гладким  бесстрастным  лицам
древнегреческих статуй, но есть что-то тревожное у них в  уголках  глаз  и
губ. Рот улыбается, но как будто готов исказиться в злобной  гримасе.  "Не
предавай меня! - говорят губы. - Если продашь..."
     Над  каждым  помостом  -   прозрачная   пластиковая   полусфера,   ее
акустические свойства таковы, что люди, которые не находятся под  куполом,
не слышат звуков, производимых на помосте, и посторонний шум не  проникает
под купол.
     Чиб пробирается сквозь шумную толпу к помосту Полигимнии - той  Музы,
под чьей опекой находится живопись. Он проходит мимо помоста, на котором в
данный момент стоит Бенедиктина, переливая свое свинцовое сердце в алхимию
золотых звуков. Она видит Чиба и ухитряется бросить  в  него  испепеляющий
взгляд,  продолжая  в  это  же  время  улыбаться  своим  слушателям.   Чиб
игнорирует ее, но замечает, что она сменила платье, порванное  в  таверне.
Он также видит многочисленные полицейские  патрули,  расставленные  вокруг
здания. Не похоже, что толпа находится во  взрывном  состоянии.  Наоборот,
все кажутся счастливыми, разве только  сильно  шумят.  Но  полиция  знает,
каким обманчивым бывает подобное спокойствие. Одна искра и...
     Чиб минует помост Каллиопы, где импровизирует Омар Руник. Он приходит
под купол Полигимнии, кивает Рексу Лускусу, который  машет  ему  рукой,  и
устанавливает свою картину на помосте. Она называется "Избиение младенцев"
(подзаголовок: "Собака на сене").
     На картине изображен хлев.
     Хлев представляет собой пещеру  с  высоким  потолком  и  сталактитами
причудливой формы. Свет, пробивающийся в пещеру  -  или  преломляющийся  в
ней, - имеет красный, любимый Чибом оттенок. Он проникает в  каждую  вещь,
удваивает свою силу  и  изливается  наружу  изломанными  лучами.  Зритель,
перемещаясь,  чтобы  обозреть  все  детали,  видит  практически  множество
световых уровней во время  своего  движения  и  таким  образом  улавливает
очертания фигур под внешним слоем.
     В дальнем  углу  пещеры  стоят  в  стойлах  коровы,  овцы  и  лошади.
Некоторые из них взирают с ужасом на Марию с младенцем. У других  разинуты
рты, они явно пытаются предостеречь Марию. Чиб обратился к легенде о  том,
что животные в хлеву обрели дар речи в ту ночь, когда родился Христос.
     Иосиф,   усталый   старик,   настолько   поникший,    что    выглядит
беспозвоночным, сидит в углу. Его голова украшена  двумя  рогами,  но  под
каждым - нимб; так что все в порядке.
     Мария сидит спиной к постели из соломы, на которой полагается  лежать
младенцу. Из люка в полу пещеры тянет руку мужчина, собираясь положить  на
соломенную постель огромное яйцо. Он во второй пещере под главной пещерой,
одет в современный костюм, на его лице пьяное выражение, и, как у  Иосифа,
его тело бесформенно-обмякшее, будто без  единого  позвонка.  Позади  него
неимоверно толстая женщина, удивительно похожая на  мать  Чиба,  держит  в
руках ребенка,  которого  передал  ей  мужчина  перед  тем,  как  положить
подкидыша в яйце на соломенную кровать.
     У ребенка утонченно-красивое лицо, он  озарен  белым  сиянием  своего
нимба. Женщина сняла нимб с его головы и кромсает его острой кромкой  тело
ребенка.
     У Чиба глубокое знание анатомии, поскольку он расчленил немало трупов
в ту  пору,  когда  писал  свою  докторскую  диссертацию  по  искусству  в
университете  Беверли  Хиллз.  Тело  младенца  не   имеет   неестественной
вытянутости, как у большинства фигур, созданных Чибом. Ребенок  более  чем
фотографичен, он кажется настоящим. Его  внутренности  вываливаются  через
большой кровавый разрез.
     Зрители поражены до самого нутра, как если б это была не  картина,  а
живой младенец,  разрезанный  и  выпотрошенный,  найденный  на  пороге  их
собственного дома.
     У  яйца  полупрозрачная  скорлупа.  В  затуманенном  желтке   плавает
маленький отвратительный дьяволенок с рогами, копытами и  хвостом.  В  его
размытых чертах улавливается сочетание двух лиц: Генри Форда и дяди  Сэма.
Когда зритель сдвигается вправо или влево, проглядывают другие  лица:  это
выдающиеся личности в истории развития современного общества.
     В  оконном  проеме  сгрудились  дикие  звери,  пришедшие  поклониться
младенцу, они замерли и кричат от ужаса беззвучным  криком.  Те  животные,
что на переднем плане,  относятся  к  видам,  истребленным  человеком  или
сохранившимся  только  в  зоопарках.  Дронт,  голубой  кит,  странствующий
голубь, квагга, горилла, орангутанг, белый  медведь,  кугуар,  лев,  тигр,
медведь-гризли, калифорнийский кондор, кенгуру, вомбат, носорог, орел.
     Позади них другие звери, а на холме видны очертания двух  фигур:  это
тасманийский абориген и гаитянский индеец.
     - Не могли бы вы поделиться компетентным  мнением  об  этом  полотне,
поистине необычном, доктор Лускус? - просит фидеорепортер.
     Лускус улыбается и говорит:
     - Компетентное мнение будет оглашено через пару минут.  Полагаю,  вам
лучше поговорить сначала с доктором Рускинсоном. Похоже, у него с  первого
взгляда сложилось определенное мнение. Дураки и святые, как вы знаете...
     Красное лицо и гневные крики Рускинсона фиксируются камерой и идут  в
эфир.
     - Дерьмо разлетается по всему миру! - говорит громко Чиб.
     - Оскорбление! Насмешка! Пластиковый навоз! Плевок в лицо  искусства,
пинок в зад всему человечеству! Оскорбление!
     - Что же  такого  оскорбительного  в  картине,  доктор  Рускинсон?  -
спрашивает репортер. - Вы считаете, что она осмеивает христианскую веру, а
также учение панаморитов? Мне  так  не  показалось.  Мне  показалось,  что
Виннеган пытается сказать, что люди извратили христианство и, может  быть,
все религии, все идеалы ради  своих  алчных  самоубийственных  целей,  что
человек по сути своей извращенец и убийца.  По  крайней  мере,  так  понял
картину я, хотя, конечно, я всего лишь простой смертный и...
     - Предоставьте искусствоведам заниматься критикой, молодой человек! -
набрасывается на него Рускинсон. - Полагаю,  у  вас  нет  двух  докторских
степеней, одной по психиатрии, второй по искусству? У вас есть официальное
удостоверение, что вы искусствовед? Виннеган, не имеющий никакого таланта,
не говоря уже о гениальности,  которой  награждают  его  в  самообольщении
разные пустозвоны, это исчадие из Беверли Хиллз  выставляет  на  обозрение
свой хлам, фактически мешанину, привлекающую  внимание  единственно  из-за
необычной техники, а ее мог разработать любой инженер по электронике; меня
бесит, что любая хитроумная штучка, новый пустячок способен  одурачить  не
только  определенные  слои  общества,  но  и  наших  высокообразованных  и
официально зарегистрированных  искусствоведов,  как  присутствующий  здесь
доктор Лускус, хотя  всегда  найдутся  ученые  ослы,  которые  ржут  столь
громко, напыщенно и туманно, что...
     - Разве не правда, - спрашивает репортер, -  что  многих  художников,
которых мы теперь называем великими, к примеру Ван Гога, осуждали  или  не
замечали современные им критики? И...
     Репортер, искусный в провоцировании вспышек гнева у  интервьюируемого
ради зрительского интереса, делает паузу. Рускинсон едва сдерживает  себя,
его мозг - кровеносный сосуд за секунду до разрыва.
     - Я не из числа  непрофессиональных  невежд!  -  вопит  он.  -  Я  не
виноват, что в  прошлом  существовали  Лускусы!  Я  знаю,  о  чем  говорю!
Виннеган - всего лишь микрометеорит  в  высших  сферах  Искусства,  он  не
достоин чистить туфли великим светилам живописи. Его репутация  в  прошлом
была раздута определенной кликой,  поэтому  она  сияет  сейчас  отголоском
былой известности, а эти гиены, кусающие ту руку, что кормит их,  подобные
бешеным псам...
     - Вам не кажется, что вы запутались слегка в эпитетах?  -  спрашивает
фидеорепортер.
     Лускус берет нежно руку Чиба и тянет его в сторону, где они не  будут
попадать в кадр фидеокамеры.
     - Дорогой Чиб, - воркует он, -  наступил  момент  показать  себя.  Ты
знаешь, насколько сильно я люблю тебя, не только как художника, но  просто
как человека. Мне кажется, ты  больше  не  можешь  противиться  духу  того
глубокого взаимопонимания, нити которого протянулись незримо между  нашими
душами. Боже, если б ты только знал, мой славный богоподобный Чиб,  как  я
мечтал о тебе, с каким...
     - Если ты думаешь, что я скажу "да" только потому,  что  ты  способен
создать или испортить мне репутацию, не дать мне премию, то ты ошибаешься,
- говорит Чиб. Он вырывает руку.
     Единственный глаз Лускуса гневно вспыхивает. Он говорит:
     -  Ты  находишь  меня  отталкивающим?  Конечно,  тобой  руководят  не
моральные соображения...
     - Дело в принципе, - говорит Чиб. - Даже если б я  любил  тебя,  чего
нет и в помине, я бы не отдался тебе. Я хочу, чтобы меня ценили только  по
моим заслугам, только так. Прими к сведению,  мне  наплевать  на  чье-либо
суждение. Я не желаю слышать хвалу или  хулу  от  тебя  или  кого  угодно.
Смотрите мои картины и спорьте между собой, шакалы. Но  не  старайтесь,  у
вас не получится вогнать меня в те рамки, которые вы для меня придумали.



                     ХОРОШИЙ КРИТИК - МЕРТВЫЙ КРИТИК

     Омар Руник покинул свою сцену и теперь стоит перед картиной Чиба.  Он
прижимает руку к голой груди  -  слева,  где  вытатуировано  лицо  Германа
Мелвилла; второе почетное место на правой половине  груди  отдано  Гомеру.
Руник издает громкий возглас, его черные глаза -  словно  две  огнедышащие
топки, дверцы которых разворотило взрывом. Как не раз уже случалось с ним,
Руник охвачен вдохновением при виде картин Чиба.

                Зовите меня Ахабом, а не Ишмаэлем.
                Ибо я поймал в океане Левиафана.
                Я - детеныш дикой ослицы в семье человека.
                И вот, моим глазом я увидел все!
                Моя грудь словно вино, которое просит выхода.
                Я - море с дверьми, но двери заело.
                Осторожно! Кожа лопнет, двери рухнут.
                "Ты - Нимрод", - говорю я своему другу Чибу.
                И настал час, когда Бог говорит своим ангелам:
                Если то, что он сделал, - только начало, тогда
                Для него нет ничего невозможного.
                Он затрубит в свой рог
                Перед стенами Небесного Царства, требуя
                Луну в заложницы, Деву в жены,
                Предъявляя права на процент от доходов
                Великой Вавилонской блудницы.

     - Заткните рот этому сукину сыну! - кричит директор Фестиваля.  -  Он
заведет толпу, и кончится погромом, как в прошлом году!
     Болганы подтягиваются к помосту. Чиб наблюдает за  Лускусом,  который
разговаривает с фидеорепортером. Расслышать слова  Чиб  не  может,  но  он
уверен, что Лускус дает далеко не хвалебный отзыв о нем.

                Мелвилл описал меня задолго до моего рождения.
                Я - тот человек, что хочет постигнуть
                Вселенную, но постигнуть на своих условиях.
                Я - Ахаб, чья ненависть должна пронзить,
                Разнести на куски все препятствия времени,
                Пространства или Недолговечности Вещества
                И швырнуть мою пылающую ярость в Чрево Мироздания,
                Потревожив в его логове ту незнаемую Силу
                Или Вещь-в-себе, что скорчилась там
                Отстраненно, удаленно, потаенно.

     Директор подает знак полицейским убрать Руника  со  сцены.  Рускинсон
все еще кричит что-то, хотя камеры повернуты на Руника и Лускуса. Одна  из
Юных  Редисов,   Хьюга   Уэллс-Эрб   Хайнстербери,   писательница-фантаст,
истерически вскидывается под воздействием голоса Руника и от жажды мщения.
Она подкрадывается к репортеру из "Тайм". "Тайм" давно уже перестало  быть
журналом, поскольку вообще больше не существует журналов, а превратилось в
информационное бюро на правительственном финансировании. "Тайм" - образчик
той политики, что проводит дядя Сэм: левая рука, правая рука, руки  прочь!
Информационные бюро обеспечиваются всем  необходимым,  и  в  то  же  время
сотрудникам разрешается проводить  собственную  политику.  Таким  образом,
устанавливается союз правительственных  интересов  и  свободы  слова.  Все
прекрасно; по крайней мере, в теории.
     "Тайм" сохранило отчасти свой первоначальный курс, а именно: правда и
объективность  приносятся  в   жертву   ради   оригинальности   фразы,   а
писателям-фантастам нужно затыкать рот. "Тайм"  осмеяло  все  произведения
Хайнстербери, и теперь она  жаждет  отомстить  лично,  своими  руками,  за
обиды, нанесенные ей несправедливыми рецензиями.

                  Quid nunc? Cui bono?
                  Время? Пространство? Материя? Случай?
                  Когда ты умрешь - Ад? Нирвана?
                  Что думать о том, чего нет?
                  Грохочут пушки философии.
                  Их ядра - пустые болванки.
                  Динамитные кучи богословия взлетают на воздух,
                  Их подрывает саботажник Разум.
                  Назовите меня Ефраимом, ибо меня остановили
                  У Брода Господня, я не мог произнести
                  Нужный свистящий звук, чтобы пересечь реку.
                  Пусть я не могу выговорить "шиболет".
                  Но я могу сказать "дерьмовая вшивота"!

     Хьюга Уэллс-Эрб Хайнстербери бьет репортера из "Тайма" по  яйцам.  Он
вскидывает руки, и съемочная камера, формой и размерами с футбольный  мяч,
вылетает из его рук и падает на голову молодому человеку. Молодой  человек
- Людвиг Ютерп Мальцарт, Юный Редис. В нем зреет ярость  из-за  того,  что
была освистана его симфоническая поэма "Извержение Грядущего Ада", и  удар
камеры - та недостающая искра, от которой все в нем взрывается неудержимо.
Он бьет кулаком в толстый живот главного музыкального критика.
     Хьюга, а не репортер "Тайма" вопит от боли. Пальцы  ее  голой  ступни
ударились  о  твердую  пластиковую  броню,  которой   журналист   "Тайма",
получивший немало подобных  пинков,  прикрывает  свои  детородные  органы.
Хьюга скачет по залу на  одной  ноге,  схватившись  руками  за  ушибленную
ступню. Она сбивает с ног девушку, и происходит  цепная  реакция.  Мужчина
валится на репортера "Тайма", когда тот наклоняется, чтобы подобрать  свою
камеру.
     - А-а-ха! - вопит Хьюга и срывает  шлем  с  журналиста  "Тайма",  она
вскакивает ему на спину и колотит его по голове той стороной  камеры,  где
объектив. Поскольку противоударная камера продолжает съемку, она  передает
миллиардам зрителей очень занимательные, хотя и вызывающие  головокружение
кадры. Кровь затемняет с одной стороны изображение, но не настолько, чтобы
зрители были  полностью  сбиты  с  толку.  А  потом  они  наблюдают  новые
удивительные   ракурсы,   когда   камера   снова   взлетает   в    воздух,
переворачиваясь несколько раз.
     Болган сунул ей в спину электрошоковой дубинкой, от чего Хьюгу сильно
тряхнуло, и камера полетела  с  размаху  ей  за  спину  по  высокой  дуге.
Нынешний любовник Хьюги схватывается с болганом;  они  катаются  по  полу;
юнец с  Западной  окраины  подбирает  электрошоковую  дубинку  и  начинает
развлекаться, тыкая ею во взрослых вокруг себя; потом  парень  из  местной
банды выводит его из строя.
     - Мятежи - опиум для народа, - ворчит начальник полиции. Он поднимает
по тревоге все подразделения и связывается с начальником полиции  Западной
окраины, у которого, однако, хватает своих неприятностей.
     Руник бьет себя в грудь и завывает:

                 Господи, я существую! И не говори мне,
                 Как ты сказал Крейну, что это не налагает
                 На тебя никаких обязательств по отношению ко мне.
                 Я - человек, я один в своем роде.
                 Я выбросил Хлеб из окна,
                 Я написал в Вино, я вытащил затычку
                 В трюме Ковчега, срубил Дерево
                 На дрова, и если бы был Святой
                 Дух, я бы освистал его.
                 Но я знаю, что все это не стоит
                 Выеденного яйца,
                 И ничто - это только ничто.
                 И "есть" - это есть "есть", а "не есть" не есть "есть не".
                 И роза есть роза, есть роза одна,
                 И мы есть здесь, и здесь нас не будет,
                 И это все, что мы можем знать!

     Рускинсон видит, что Чиб направляется  к  нему,  кудахчет  курицей  и
пытается скрыться. Чиб хватает одно из полотен "Догм Дога"  и  молотит  им
Рускинсона по голове. Лускус машет протестующе руками, он в ужасе,  но  не
из-за страданий Рускинсона, а потому, что может  пострадать  картина.  Чиб
поворачивается и таранит Лускуса в живот кромкой овальной рамы.

               Земля кренится, как корабль, идущий ко дну,
               Ее спина сейчас переломится под напором
               Испражнений с небес и глубин,
               Которые Бог в своей ужасной щедрости
               Ниспослал, заслышав крик Ахаба:
               "Дерьмо собачье! Собачье Дерьмо!"
               Мне горько от мысли, что вот Человек
               И вот его конец. Но постой!
               На гребне потопа - трехмачтовик
               Очертаний старинных. Летучий Голландец!
               И снова Ахаб оседлал корабельную палубу.
               Смейтесь, богини Судьбы, издевайтесь, вы, Норны!
               Ибо я есть Ахаб, я есмь человек,
               И хотя я не могу пробить дыру
               В стене Того, Что Кажется,
               Чтобы набрать пригоршню Того, Что Есть,
               Все же я буду настойчиво бить.
               И я, и мой экипаж, мы не сдадимся, хотя
               Шпангоуты разлетаются в щепки
               Под нашими ногами, и мы тонем,
               Становясь частицей общей
               Кучи испражнений.
               И на мгновенье, которое обожжет навсегда
               Око Господа, Ахаб застынет
               Очертанием четким на фоне пылающего Ориона,
               Со сжатым кулаком, с окровавленным фаллосом,
               Как Зевс, демонстрирующий доказательство того,
               Что он лишил мужского достоинства своего отца Крона.
               И затем он, и его экипаж, и корабль
               Ныряют и несутся, очертя голову,
               За кромку мира.
               И, судя по тому, что я слышу, они все еще
               П_а_д_а_ю_т

     Чиба встряхивает, он дергается в судороге от  разряда  электрошоковой
дубинки болгана. Приходя постепенно в себя, он слышит голос  Старика,  тот
доносится из приемопередатчика в его шляпе.
     - Чиб, быстро  возвращайся!  Аксипитер  вломился  в  дом  и  пытается
пролезть в дверь моей комнаты!
     Чиб встает и  с  помощью  кулаков  пробивается  к  выходу.  Когда  он
добирается, запыхавшись, до своего дома,  он  обнаруживает,  что  дверь  в
комнату Старика взломана. В коридоре стоят люди из Финансового  управления
и техники-электронщики. Чиб влетает в  комнату  Старика.  На  ее  середине
стоит Аксипитер, дрожащий и бледный. Камень в  нервном  ознобе.  Он  видит
Чиба и отступает, говоря:
     - Я не виноват. Я был  вынужден  сломать  дверь.  Только  так  я  мог
убедиться наверняка. Я не виноват, я не дотрагивался до него.
     У Чиба сжимается,  сдавливается  горло.  Он  не  может  говорить.  Он
опускается на  колени  и  берет  руку  Старика.  Старик  слегка  улыбается
посиневшими губами. Он скрылся от Аксипитера -  раз  и  навсегда.  В  руке
зажата последняя страничка рукописи.



                       СКВОЗЬ БАЛАКЛАВЫ НЕНАВИСТИ
                     ОНИ ПРОКЛАДЫВАЮТ ДОРОГУ К БОГУ

     "Большую часть жизни я сталкивался  с  очень  немногими  людьми,  кто
воистину  верит;  преобладающее  число  остальных  -  те,   кто   поистине
безразличен. Но в воздухе витает новый дух. Очень многие юноши  и  девушки
возродили в себе не любовь к  Богу,  а  яростную  неприязнь  к  Нему.  Это
волнует и укрепляет меня.  Молодые  люди,  вроде  моего  внука  и  Руника,
выкрикивают богохульные слова и тем самым поклоняются Ему. Если б  они  не
верили, они бы никогда не думали о Нем. Теперь у меня есть  хоть  какая-то
уверенность в будущем".



                            К ЛЕТУ ЧЕРЕЗ ЛЕТУ

     Одетые в черное Чиб и его  мать  спускаются  к  станции  подземки  на
горизонт Тринадцать-Б. Здесь просторно, стены  светятся;  и  за  проезд  в
подземке не надо платить. Чиб сообщает фидеобилитеру, куда им нужно ехать.
За панелью - протеиновый компьютер размером не больше человеческого мозга,
он делает расчеты. Закодированный билет выскальзывает из щели.  Чиб  берет
билет, и они идут в депо - огромную полусферу, где Чиб вставляет  билет  в
автомат, который выдает другой  билет  и  механическим  голосом  дублирует
информацию на билете на всемирном и местном английском -  на  тот  случай,
если они не умеют читать.
     Гондолы   влетают   стремительно   в   депо,   снижают   скорость   и
останавливаются. Не имеющие  колес,  они  плывут  в  гравитационном  поле,
которое саморегулируется по мере продвижения аппарата. Панели  депо  мягко
откатываются, пропуская гондолу к платформе. Выдвигается переходная клеть,
ее дверь открывается автоматически. Пассажиры  переходят  в  гондолу.  Они
усаживаются и ждут, пока сетчатая оболочка,  обеспечивающая  безопасность,
не сомкнется  над  ними.  Из  пазов  в  днище  поднимаются  и  соединяются
прозрачные пластиковые дуги, образуя купол.
     Гондолы автоматически  синхронизируются,  ими  управляют  протеиновые
компьютеры, спаренные для большей безопасности; машины  ждут,  когда  путь
будет свободен. Получив сигнал на отправление, гондолы  выезжают  медленно
из депо в туннель. Они замирают, еще раз получая подтверждение, троекратно
проверенное до тысячных секунды. Затем они быстро въезжают в туннель.
     Свист!  Мелькают  окна!  Другие  гондолы  проносятся  мимо.   Туннель
светится желто, как будто  наполненный  наэлектризованным  газом.  Гондола
стремительно  набирает  скорость.  Несколько  других   гондол   еще   идут
параллельно, но потом вагончик Чиба разгоняется так, что  никто  не  может
догнать его. Круглая корма гондолы, идущей впереди, поблескивает убегающей
мишенью, которую удастся поразить,  только  когда  она  сбавит  ход  перед
"швартовкой" в конечном пункте. В туннеле не так уж много гондол. Несмотря
на  стомиллионное  население,  на  северо-южной   линии   мало   движения.
Большинство лосанджельцев,  обеспеченные  всем  необходимым,  не  покидают
границ своего насеста. На восточно-западных линиях  движение  интенсивнее,
поскольку определенный процент горожан предпочитает общественные пляжи  на
океанском побережье городским плавательным бассейнам.
     Аппарат несется на гравитационной подушке в южном направлении.  Через
несколько минут туннель начинает  уходить  вниз,  и  внезапно  его  наклон
достигает сорока пяти градусов. Один за другим мелькают горизонты.
     Сквозь прозрачные стены Чиб видит, как проносятся мимо дома и  жители
других городов. Восьмой горизонт, Длинный пляж - интересное местечко. Дома
здесь похожи на две салатницы из граненого  кварца,  одна  внизу,  другая,
перевернутая, сверху, и дом установлен на колонну с  резными  фигурами,  а
скат для входа и выхода служит арочным конфорсом.
     На горизонте Три-А туннель выпрямляется. Теперь гондола несется  мимо
учреждений, при виде  которых  Мама  закрывает  глаза.  Чиб  сжимает  руку
матери, он думает о братьях, двоюродном и сводном, которые где-то  там  за
желтоватой пластмассой. На этом горизонте содержится пятнадцать  процентов
населения  -  умственно  отсталые,  неизлечимые  душевнобольные,   уродцы,
физически  дефективные,  старики-маразматики.  Они  сбиваются  кучей,  они
прижимаются к стенке туннеля пустыми или искаженными  лицами,  разглядывая
красивые вагончики, которые пролетают мимо.

     "Гуманная" медицина сохраняет жизнь младенцам, которые -  по  велению
Природы - должны были умереть.  Уже  с  двадцатого  столетия  человеческих
особей  с  дефективными  генами  спасали  от  смерти.   Этим   объясняется
устойчивое распространение данных генов. Трагедия в том, что сейчас ученые
могут  находить  и  исправлять  дефективные  гены  в  женской  и   мужской
яйцеклетках. Теоретически можно было бы осчастливить  каждое  человеческое
существо абсолютно здоровым  телом  и  физически  совершенным  мозгом.  Но
трудность в том, что у нас никогда не хватило бы врачей и больниц на  всех
новорожденных. И это несмотря на все прогрессирующее падение рождаемости.
     Медицинская наука продлевает людям жизнь настолько, что они впадают в
маразм.   Отсюда   все   большее   число   слюнявых,   выживших   из   ума
стариков-развалин вокруг. И так же убыстряется пополнение  рядов  в  армии
умственно отсталых. Существуют методы лечения и лекарства, чтобы  привести
всех в норму, но опять - нехватка врачей и оборудования. Когда-нибудь  их,
быть может, хватит, но это  никак  не  спасает  положения  с  сегодняшними
несчастливцами.
     Что нам делать? Древние греки оставляли дефективных младенцев умирать
в открытом поле. Эскимосы сажали своих стариков на льдину и  отправляли  в
море. Не следует ли нам усыплять младенцев с отклонениями  и  выживших  из
ума стариков? Иногда мне кажется, что это будет гуманное решение. Но я  не
имею права просить кого-то другого пустить газ,  потому  что  я  не  стану
делать этого сам.
     Я бы  поставил  к  стенке  того,  кто  первый  потянется  к  газовому
вентилю".
                                   (Из "Частных высказываний" Старика).

     Перекрестки  в  туннелях  встречаются   редко;   и   сейчас   гондола
приближается к одному из них. Ее пассажиры видят,  как  широко  разевается
пасть туннеля справа. Скорый поезд мчит им навстречу, он растет на глазах.
Не избежать столкновения. Они знают, что этого не произойдет, но  невольно
впиваются пальцами в сетку окна, стискивают  зубы,  подтягивают  под  себя
ноги. Мама вскрикивает негромко. Экспресс проносится над ними и  исчезает,
воздух полощется воплем, как душа на пути в преисподнюю.
     Туннель снова ныряет и в конце спуска выносит их на Первый  горизонт.
Им видна земля внизу и массивные колонны с автоматической регулировкой, на
них опирается мегаполис. Они проносятся со свистом над маленьким городком;
это любопытное зрелище: Лос-Анджелес двадцать первого века, его  сохраняют
как музей, таких много под основанием куба.
     Через пятнадцать минут после посадки Виннеганы  добираются  до  конца
черный "Лимузин". Его предоставило частное похоронное бюро, поскольку дядя
Сэм, в лице администрации Лос-Анджелесского кладбища, оплачивает кремацию,
но не захоронение на кладбище. Церковь больше не настаивает на  погребении
тела, предоставляя религиозным фанатикам на выбор: стать  прахом,  который
будет развеян по ветру, или трупом в земле.
     Солнце на полпути к зениту. У мамы нарушается  дыхание,  руки  и  шея
краснеют и опухают. Все три раза, когда она выходила за  стены  города,  у
нее начиналась  подобная  аллергия,  несмотря  на  то,  что  в  "Лимузине"
установлен кондиционер. Чиб  гладит  ее  руку,  пока  они  едут  по  грубо
залатанной    дороге.    Старинная     восьмидесятилетняя     машина     с
бензиново-картерным мотором и электроприводом  кажется,  однако,  лишенной
комфорта лишь в сравнении с гондолой. Они быстро  покрывают  расстояние  в
десять километров  до  кладбища,  остановившись  только  один  раз,  чтобы
пропустить через дорогу оленей.
     Их встречает отец Феллини. Он в  расстроенных  чувствах,  потому  что
вынужден  сообщить  им,  что,  с  точки   зрения   Церкви,   Старик   умер
нераскаявшимся преступником. По крайней мере, Церкви не известно, покаялся
ли он перед смертью.
     Чиб  готов  у  такому  отказу.  Церковь  святой  Марии  на  горизонте
Четырнадцать-БХ тоже отказалась  отслужить  молебен  по  Старику  в  своих
стенах. Но Старик часто говорил Чибу, что он хочет быть похороненным рядом
со  своими  предками,  и  Чиб  настроен  решительно:  воля  Старика  будет
исполнена.
     Чиб говорит:
     - Я похороню его сам! На дальнем конце кладбища!
     - Этого нельзя делать! - говорят в  один  голос  священник,  служащие
похоронного бюро и представители федеральных властей.
     - К черту с вашим "нельзя"! Где лопата?
     В этот самый момент ему на глаза  попадается  худое  смуглое  лицо  и
крючковатый нос Аксипитера.  Агент  осуществляет  надзор  за  выкапыванием
гроба Старика  (первого).  Вокруг  скопилось  по  меньшей  мере  пятьдесят
фидеорепортеров,  снимающих  все  на  мини-камеры,  их   приемопередатчики
плавают в  нескольких  десятках  метров  над  головами.  Весь  эфир  отдан
Старику, как и приличествует  Последнему  из  миллиардеров  и  Величайшему
преступнику века.
     Фидеорепортер:
     - Господин Аксипитер, не могли бы вы сказать нам несколько  слов?  Не
будет преувеличением, если я сообщу, что по меньшей мере десять миллиардов
зрителей наблюдают за этим историческим событием. Ведь  даже  в  начальной
школе все дети знают о Виннегане - Вечном  Победителе,  как  явствует  его
имя. Какие чувства вы испытываете? Вы занимались этим делом двадцать шесть
лет.  Его  успешное  завершение,  должно  быть,  доставило   вам   большое
удовлетворение.
     Аксипитер, неулыбчивый, как диоритовая глыба:
     - По правде говоря, я  не  посвящал  все  свое  время  данному  делу.
Примерно три года ему отдано, если быть предельно точным. Но  поскольку  я
работал над ним  по  меньшей  мере  несколько  дней  каждый  месяц,  можно
говорить о том, что я иду по следу Виннегана двадцать шесть лет.
     Репортер:
     -  Говорят,  что  закрытие  этого  дела  также  означает  и  закрытие
Финансового  управления.  Если  нас  правильно  информировали,  Финансовое
управление продолжало функционировать только из-за Виннегана.  Конечно,  у
вас были другие дела за этот период, но выслеживание фальшивомонетчиков  и
картежников, не заявляющих своих доходов, было  передано  другим  службам.
Это правда? И если так, что вы собираетесь теперь делать?
     Аксипитер, в голосе которого вспыхнула искорка человеческого чувства:
     - Да, Финансовое управление ликвидируется. Но лишь  после  того,  как
закончится следствие по делу внучки Виннегана и ее сына. Они  прятали  его
и,  следовательно,  обвиняются  в   укрывательстве   и   недоносительстве.
Фактически все  население  Беверли  Хиллз,  проживающее  на  Четырнадцатом
горизонте, должно быть привлечено к суду. Я  уверен,  хотя  не  могу  пока
этого доказать, что все жители района, включая начальника местной полиции,
прекрасно сознавали, что Виннеган  прятался  в  том  доме.  Даже  духовный
наставник Виннегана знал это, поскольку Виннеган  часто  посещал  мессу  и
исповедовался.  Священник  утверждает,  что  он  настоятельно   уговаривал
Виннегана сдаться властям и даже отказывался дать  ему  отпущение  грехов,
пока он не сделает этого. Но Виннеган, закоренелая "мышь"... преступник, я
хотел сказать, - а я уж разбираюсь в этих  типах,  -  отказывался  слушать
увещевания священника. Он утверждал, что не совершил никакого преступления
и что, хотите верьте, хотите нет, преступником был дядя  Сэм.  Представьте
себе наглость и безнравственность этого человека!
     Репортер:
     -  Конечно,  вы  не  собираетесь  арестовывать  поголовно   всех   на
Четырнадцатом горизонте Беверли Хиллз?
     Аксипитер:
     - Мне порекомендовали не делать этого.
     Репортер:
     - Вы не собираетесь уйти в отставку после того,  как  с  делом  будет
покончено?
     Аксипитер:
     - Нет. Я намереваюсь перейти в бюро  расследования  убийств  Большого
Лос-Анджелеса. Убийство ради наживы почти не встречается в наши  дни,  но,
слава Богу, есть еще преступления на почве ревности!
     Репортер:
     - Если  молодой  Виннеган  сможет  выиграть  дело  против  вас  -  он
выдвигает обвинение в незаконном вторжении в частный дом и  посягательство
на личную жизнь, что явилось прямой причиной смерти его  прапрадеда,  -  в
таком случае вы не сможете работать в бюро убийств и других подразделениях
полиции.
     В голосе Аксипитера прибавляется эмоциональных ноток:
     - Неудивительно, что мы, стражи закона, наталкиваемся на всевозможные
препоны, как только начинаем действовать более решительно! Иногда кажется,
что не только большинство граждан принимает сторону нарушителя законов, но
даже те, на чьей службе я состою...
     Репортер:
     - Вы бы не могли  закончить  последнюю  фразу?  Я  уверен,  что  ваше
начальство смотрит наш канал. Нет? Как я понимаю,  процессы  по  обвинению
Виннегана и по вашему делу почему-то назначены на одно и то же время.  Как
вы   собираетесь    участвовать    одновременно    на    обоих    судебных
разбирательствах? Хе-хе! Некоторые фидеокомментаторы называют вас господин
Тут-и-там!
     Аксипитер с пожелтевшим лицом:
     - Все из-за какого-то безмозглого канцеляриста! Он загрузил  неверные
данные в судейский компьютер. Путаницу с датами сейчас улаживают. Хотел бы
отметить, что канцеляриста подозревают в  намеренной  ошибке.  Уж  слишком
много было случаев, похожих на этот..
     Репортер:
     - Не могли бы вы  подытожить  результаты  данного  расследования  для
наших зрителей? Выделите главные моменты, пожалуйста.
     Аксипитер:
     - Э-э... Как вам известно, пятьдесят лет назад  все  крупные  частные
предприятия  стали  правительственными  конторами.  Все,  за   исключением
строительной компании "Финнеган. 53 штата", президентом которой  был  Финн
Финнеган.  Он   является   отцом   человека,   которого   сегодня   должны
похоронить... где-то здесь. Кроме этого,  все  профсоюзы,  за  исключением
крупнейшего - профсоюза строительных рабочих, - были распущены  или  стали
государственными. Фактически компания Финнегана  и  профсоюз  были  единым
целым, потому что  девяносто  пять  процентов  денег  находились  в  руках
работников компании и каждый из них получал примерено одинаковую  прибыль.
Старший  Финнеган  был  одновременно  президентом  фирмы   и   генеральным
секретарем профсоюза. Всеми правдами и, как мне кажется,  главным  образом
неправдами,   фирма-профсоюз   сопротивлялась    неизбежному    поглощению
государственным сектором. Проводилось расследование тех методов, к которым
прибегал Финнеган: давление, угрозы и шантаж в отношении сенаторов  США  и
даже судей Верховного суда США. Однако доказательств не обнаружили.
     Репортер:
     - Даем разъяснение нашим дорогим зрителям, которые, возможно,  помнят
не  очень  отчетливо  нашу  историю:  уже  пятьдесят  лет   назад   деньги
использовались только для покупки вещей сверх гарантированной нормы. Кроме
того, деньги, как и сегодня, были  показателем  престижа  и  общественного
положения. В какой-то момент  правительство  подумывало  о  полной  отмене
денежных знаков, но исследования показали, что  деньги  обладают  огромным
психологическим   значением.   Сохранили   и   подоходный   налог,    хотя
правительство совсем не нуждалось в деньгах, - потому что  размер  налога,
который выплачивал человек, определял его престиж и также потому, что  это
давало правительству возможность изымать из обращения  большие  количества
денежных знаков.
     Аксипитер:
     -  Так  или  иначе,  когда   старший   Финнеган   умер,   федеральное
правительство возобновило свои усилия по включению строительных рабочих  и
администрации  компании  в  число  государственных  служащих.  Но  молодой
Финнеган оказался таким же хитрым и порочным, как его папаша.  Конечно,  я
никак не связываю успех молодого Финнегана с тем фактом, что  в  то  время
его дядя был президентом Соединенных Штатов.
     Репортер:
     - Молодому Финнегану было семьдесят лет, когда умер его отец.
     Аксипитер:
     - Во время этой борьбы, которая растянулась на долгие годы,  Финнеган
решил переименовать себя в Виннегана. Получается игра слов:  на  всемирном
английском это означает "побеждаю снова". Похоже, у него было  ребяческое,
даже какое-то идиотское пристрастие к каламбурам, чего, честно говоря,  не
понимаю. Каламбуры не понимаю, я хочу сказать.
     Репортер:
     - Справка для наших дорогих зрителей за пределами Америки,  для  тех,
кто, может быть, не знаком  с  нашей  национальной  традицией  -  отмечать
Именинный  день...  Начало  этому  положили  панамориты.  Когда  гражданин
достигает совершеннолетия, он может в любой момент выбрать себе новое имя,
то, которое, по его мнению, отвечает его  темпераменту  или  соответствует
жизненным  устремлениям.  Следует  отметить,  что   дядя   Сэм,   которого
несправедливо обвиняли в желании навязать  нашим  гражданам  единый  образ
жизни, поощряет этот индивидуалистический подход -  несмотря  на  то,  что
правительству требуются дополнительные усилия по регистрации  и  учету.  Я
мог бы привести еще кое-какие любопытные  факты.  Правительство  объявило,
что  папаша  Виннеган  умственно  несостоятелен.  Надеюсь,  мои  слушатели
простят меня,  если  я  займу  буквально  пару  минут  их  времени,  чтобы
объяснить, на чем основывается утверждение дяди Сэма. Еще одна справка для
тех, кто не знаком с классическим  произведением  начала  двадцатого  века
"Поминки по Финнегану", несмотря на  стремление  правительства  обеспечить
вас  пожизненным  бесплатным  образованием;  автор  романа  Джеймс   Джойс
позаимствовал название из старинной водевильной песенки.
     (Частичное затемнение экрана, пока монитор  объясняет  коротко  смысл
слова "водевиль".)
     - В песенке говорилось  об  ирландце  Тиме  Финнегане,  подручном  на
стройке, который упал с лестницы в пьяном виде и, как всем казалось, умер.
Во время поминок, устроенных  по  ирландскому  обычаю,  кто-то  из  гостей
пролил случайно немного виски на труп Финнегана. Финнеган, почувствовав на
теле виски, эту "воду жизни", садится в гробу и затем  вылезает  из  него,
чтобы выпить и потанцевать с участниками его собственных  похорон.  Папаша
Виннеган всегда утверждал, что песенка из водевиля имела в основе реальный
случай, нельзя сломить дух хорошего парня, и настоящий  Тим  Финнеган  был
его предком. Это абсурдное заявление было  использовано  правительством  в
судебном деле против  Виннегана.  Однако  Виннеган  представил  документы,
подтверждающие его слова. Позже - с большим опозданием  -  было  доказано,
что документы поддельные.
     Аксипитер:
     - Иск правительства к Виннегану получил поддержку самых широких  масс
в стране. Рядовые граждане стали также подавать в суд на Виннегана за  то,
что его компания-профсоюз посягала на демократию и ограничивала граждан  в
правах.  Служащие  и  рабочие  компании  получали   сравнительно   высокую
зарплату, в то время как  многим  гражданам  приходилось  довольствоваться
своим средним прожиточным минимумом. Итак, Виннегана привлекли  к  суду  и
нашли виновным, что вполне справедливо, в различных  преступлениях,  среди
которых фигурировала подрывная деятельность против демократии.  Видя  свой
неизбежный крах, Виннеган увенчал еще одним  преступлением  свою  карьеру.
Каким-то образом ему  удалось  украсть  двадцать  миллиардов  долларов  из
сейфов Федерального банка. Эта сумма,  между  прочим,  равнялась  половине
денежной массы, имевшейся в то время в  Лос-Анджелесе.  Виннеган  исчез  с
деньгами, которые он не  только  украл,  но  за  которые  он  не  заплатил
подоходного  налога.  Непростительно.  Не  понимаю,  почему  очень  многие
придают  поступку  этого  негодяя  романтическую  окраску.  Я  даже  видел
несколько фидеопрограмм, где он представлен героем, лишь  только  его  имя
было слегка изменено.
     Репортер:
     - Итак, друзья, Виннеган совершил Преступление  Века.  И  хотя  он  в
конце концов найден и будет похоронен сегодня - где-то здесь, -  его  дело
нельзя считать окончательно закрытым. Федеральное правительство  заявляет,
что оно закрыто. Но где деньги, где двадцать миллиардов долларов?
     Аксипитер:
     - Фактически  те  деньги  представляют  сейчас  ценность  только  для
нумизматов. Вскоре после кражи  правительство  востребовало  все  денежные
знаки и затем выпустило новые банкноты, которые выглядят по-другому, их не
спутать со старыми. Кстати, правительство давно планировало сделать  нечто
подобное, считая, что в обращении находилось слишком много  денег,  и  оно
выпустило вновь только  половину  того,  что  изъяло.  Мне  очень  хочется
узнать, где находятся деньги. Я не успокоюсь, пока не узнаю. Я буду искать
их, даже если придется делать это в свободное от работы время.
     Репортер:
     - Возможно, у вас появится масса  времени  на  поиски,  если  молодой
Виннеган выиграет судебное дело. Итак, друзья,  вы  знаете,  наверно,  что
старый  Виннеган  был  найден  мертвым  в  одном  из   нижних   горизонтов
Сан-Франциско примерно через год после  своего  исчезновения.  Его  внучка
опознала тело; и отпечатки пальцев, образцы ткани  ушей,  сетчатки  глаза,
зубов, тип крови, тип волос и десяток  других  индивидуальных  показателей
совпадали.
     Чиб, слушая, думает, что  Старик,  должно  быть,  потратил  несколько
миллионов из похищенных денег на организацию спектакля. Он точно не знает,
но подозревает, что где-то в мире какая-то  исследовательская  лаборатория
вырастила двойника в биобаке.
     Это произошло через два года после рождения Чиба. Когда ему было пять
лет, дедушка вдруг объявился. Он поселился в их доме, не сообщая Маме, что
вернулся. Он  доверился  только  Чибу.  Конечно,  Старику  не  удалось  бы
оставаться совсем незамеченным мамой, однако сейчас она настаивает, что не
видела его ни разу. Чиб считает, что  таким  образом  она  хочет  избежать
преследования за соучастие в преступлении. Но он не уверен. Возможно,  она
стерла из памяти "явления" Старика. Для нее это не представит  труда,  она
всегда путала, какой сегодня день, понедельник или  пятница,  и  не  могла
назвать, какой сейчас год.
     Чиб не обращает внимания на могильщиков, которые хотели бы знать, что
им делать с телом. Он подходит к  могиле.  Уже  видна  крышка  яйцевидного
гроба;  длинное  хоботообразное  рыло  землеройной  машины  звучно  крошит
земляные комья и всасывает их  в  себя.  Аксипитер,  теряя  свою  извечную
выдержку, улыбается фидеорепортерам и потирает руки.
     - Порадуйся немного, сукин сын, - говорит Чиб; только ярость в нем не
дает выхода слезам и стонам, которые подкатываются к горлу.
     Площадка вокруг могилы освобождена от людей, чтобы дать  развернуться
стреле с захватом. Захват опускается, его лапы сходятся под днищем  гроба,
поднимает  наверх  ящик  из  блестящего  черного   пластика,   украшенного
арабесками из фальшивого серебра, выносят его из ямы и  ставят  на  траву.
Чиб, видя, что люди из Финансового  управления  начинают  открывать  гроб,
хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Он  наблюдает  напряженно,  его
колени полусогнуты, как будто он  приготовился  к  прыжку.  Фидеорепортеры
сомкнули круг, их камеры - по форме как глазные  яблоки  -  направлены  на
группу вокруг гроба.
     Крышка поднимается, издавая скрип. Раздается  ужасный  взрыв.  Густой
черный дым валит клубами. Аксипитер и его люди с  почерневшими  лицами,  с
выпученными глазами, сверкая белками и кашляя, появляются, пошатываясь, из
дыма. Фидеорепортеры разбегаются в разные  стороны,  кто  куда;  некоторые
наклоняются, чтобы поднять свою камеру.  Те,  кто  стоял  не  так  близко,
успели разглядеть, что взрыв произошел на дне могилы.  Только  Чиб  знает,
что вскрытие крышки гроба привело в действие устройство в могиле.
     И он первый поднимает голову к небу, глядя на снаряд,  взлетевший  из
могилы, потому что только он ждал  этого.  Ракета  взбирается  на  пятьсот
футов,  фидеорепортеры  наводят  поспешно  на  нее  свои  камеры.   Ракета
разлетается  от  взрыва,  и  какая-то  лента  раскручивается  между  двумя
круглыми предметами. Предметы раздуваются, превращаясь в  воздушные  шары,
тогда как лента становится огромным транспарантом.
     На нем большими черными буквами написано:



                          ПРОДЕЛКИ ПО ВИННЕГАНУ!

     Двадцать миллиардов долларов,  похороненные  на  дне  мнимой  могилы,
сгорают в яростном пламени.  Часть  банкнот,  выброшенная  вверх  гейзером
фейерверка,  разносится  ветром,  а  чиновники   Финансового   управления,
фидеорепортеры, служащие похоронного бюро  и  служащие  Городского  Совета
бегают и ловят их.
     Мама ошеломлена.
     У Аксипитера такой вид, словно его хватил удар.
     Чиб плачет, затем смеется, катаясь по земле.
     Старик снова надул  дядю  Сэма  и  к  тому  же  выставил  свой  самый
удивительный каламбур на обозрение всему свету.
     - Эх, дед! - всхлипывает Чиб в перерыве между приступами смеха. - Эх,
Старик! Как я люблю тебя!
     Он снова валится на землю с таким хохотом, что у него начинают болеть
ребра, и в этот  момент  вдруг  обнаруживает  клочок  бумаги  в  руке.  Он
перестает смеяться, поднимается с колен и окликает человека,  который  дал
ему бумагу. Человек говорит:
     - Ваш дед заплатил мне, чтобы я вручил записку вам, когда  его  будут
хоронить.
     Чиб читает.

     "Я надеюсь, никто не пострадал, даже люди из Финансового управления.
     Последний совет Старого Мудреца из Пещеры. Вырвись на свободу. Уезжай
из Лос-Анджелеса. Уезжай из этой страны. Отправляйся в Египет. Пусть  твоя
мать едет дальше сама по своей пурпурной карточке. Ей  это  удастся,  если
она научится  бережливости  и  в  чем-то  откажет  себе.  Если  у  нее  не
получится, это не твоя вина.
     Тебе  воистину  повезло,  что  ты  родился  талантливым,  хотя  и  не
гениальным  ребенком,  и  что  в  тебе  есть  силы  и  желание   разорвать
закрепощающую тебя пуповину.  Разорви  ее.  Уезжай  в  Египет.  Окунись  в
древнюю культуру. Постой перед Сфинксом. Задай Сфинксу (считается, что это
она - женщина с львиным телом, но фактически это он) Главный Вопрос.
     Затем посети один из зоологических заповедников к югу от Нила. Поживи
немного там, где еще сохранилось  что-то  похожее  на  Настоящую  Природу,
какой она была до того, как человек обесчестил и обезобразил ее. Там,  где
Человек Разумный (?) развился  из  плотоядной  обезьяны,  вдохни  дух  той
древней земли и давнего времени.
     До сих пор ты рисовал своим половым членом, который,  боюсь,  делался
упругим больше из-за притока желчи, чем из-за  страсти  к  жизни.  Научись
рисовать своим сердцем. Только тогда ты станешь великим и правдивым.
     Рисуй.
     Затем отправляйся куда глаза глядят. Я буду с тобой до тех пор,  пока
ты жив и помнишь меня. Цитируя Руника,  "я  буду  Полярной  звездой  твоей
души".
     Не сомневайся, будь уверен, что будут другие,  которые  полюбят  тебя
так же сильно, как я, или даже сильнее. Что еще важнее, ты  должен  любить
их так же сильно, как они любят тебя.
     Способен ты на это?"



   Филип Хозе Фармер
   НЕСКОЛЬКО МИЛЬ

Братец Джон Кэрмоди нагнулся, вытянул морковку из унавоженной
земли и услышал, как его окликают по имени.
   Разогнувшись, он охнул, приложил руку к  ноющей  пояснице  и  стал  ждать
появления братца Фрэнсиса, ибо братец Фрэнсис не подозвал его, а всего  лишь
окликнул.
   Братец Джон был  невысок  и  крепко  сбит,  имел  короткие  иссиня-черные
волосы, торчащие, как иглы дикобраза, и  квадратную  физиономию;  одно  веко
было полуприкрыто. Братья-послушники ордена Святого Джейруса, к которому  он
принадлежал,  не  брили  голов.  На  нем   была   длинная,   до   щиколоток,
фибергласовая ряса  каштанового  цвета  и  такие  же  пластиковые  сандалии.
Выпирающий животик был обтянут широким  поясом  из  пластикожи,  с  которого
свисал крест и маленький молитвенник в темно-бордовой обложке.
   Братец Фрэнсис, высокий  и  худой,  с  узким  лицом,  украшенным  крупным
горбатым носом, остановился рядом с толстячком и, показав на пучок морковки,
который тот держал в руке, спросил:
   - Что с ними случилось, братец?
   - Кролики,-  объяснил  братец  Джон,  подняв  на  него  глаза,  и  сделал
возмущенный жест, хотя по ухмылке  было  ясно,  что  гнев  его  наигранный.-
Кролики! Откуда они берутся? Мы  живем  в  городе  под  куполом,  обнесенным
стенами, которые уходят глубоко в землю. Но кролики, крысы и мыши ухитряются
подкапываться под них и разоряют наши сады и кладовые. По  деревьям  прыгают
белки, а птицы, которые, должно быть, протискиваются сквозь молекулы  крыши,
гнездятся на каждой ветке. И насекомые, от которых не знаешь как отделаться,
разве что ловить и давить, тут как тут.- Он смахнул мошку и добавил:- Даже у
меня на носу. Это исчадие ада целый час паслось на моем хоботе. Тем не менее
я не притрагивался к нему, предполагая, что оно ниспослано мне, дабы  ввести
в грех гнева и насилия. И должен сказать, что оно почти  преуспело  в  своих
намерениях.
   - Братец Джон, вы слишком  многоречивы,-  сказал  братец  Фрэнсис.-  Даже
чересчур. Однако я явился не упрекать вас...
   - Хотя от упрека не удержались,- заметил братец Джон и тут же, покраснев,
взорвался потоком  слов,  опередив  братца  Фрэнсиса:-  Прошу  простить  мое
последнее замечание. Как и предыдущее. Как  вы  заметили,  я  в  самом  деле
слишком  многоречив.  Это  очень  серьезное  прегрешение,  а   если   и   не
прегрешение, то, по крайней мере, качество, достойное осуждения и...
   - Братец Джон!- остановил его братец Фрэнсис.-  Не  соблаговолите  ли  вы
помолчать, дабы я мог сообщить, что привело меня сюда? Как вы знаете, отнюдь
не для того, чтобы удовлетворить свое любопытство.
   - Прошу прошения,- сказал братец Джон.- Я весь внимание.
   - Епископ изъявил желание увидеть  вас.  Немедленно,-  торопливо  выложил
братец Фрэнсис, словно опасаясь,  что  братец  Джон  прервет  его,  пока  он
переводит дыхание между словами.
   Повернувшись, братец Джон бросил  траченные  кроликами  морковки  в  одну
тележку, а хорошие- в другую.  После  чего  направился  к  главному  зданию-
длинному низкому строению  темно-коричневого  цвета,  сложенному  из  блоков
прессованной земли. Его крутая крыша была взнесена  над  стенами  на  тонких
шестах, а пустое пространство  между  кромкой  крыши  и  стенами  затягивала
решетка темного металла. На  входе  дверей  не  было,  ибо  традиция  ордена
предписывала никогда не запирать дверь, тем более что здесь, в изолированном
пространстве города, не приходилось опасаться перепадов погоды.  Крыша  лишь
обеспечивала избавление от взглядов тех, кто пролетал над зданием.
   Войдя в главное здание, братец Джон, даже не омыв грязные  руки  и  лицо,
направился прямиком в кабинет отца настоятеля. Когда тот призывает  к  себе,
никто не должен медлить.
   У помещений в здании были двери, но они не  запирались.  Поскольку  дверь
отца настоятеля была прикрыта, братец Джон постучал.
   - Входите!-  послышался  голос,  и  братец  Джон  оказался  в  просторной
треугольной комнате, где уже бывал не раз с того дня, как стал послушником.
   Он стоял в основании треугольника, а отец настоятель восседал за обширным
столом полупрозрачного материала, располагавшегося в вершине его. Столешница
была завалена грудами кассет; здесь же стояли стенограф и видеотелефон.  Тем
не менее отец настоятель отнюдь не терялся среди этой груды  предметов,  ибо
обладал весьма внушительным ростом.
   Он был широколиц, с длинными волосами ржавого цвета и пышной бородой  той
же раскраски, носить которую в "гостинице" позволялось ему и только  ему,  и
попыхивал толстой гаванской сигарой.
   Братец Джон, который на месяц был отлучен от курения в наказание за  один
из его многочисленных грехов, жадно вдохнул аромат зеленоватого дымка.
   Отец настоятель щелкнул клавишей стенографа, в который что-то диктовал.
   - Доброе утро, братец Джон,- сказал он, держа  в  руке  дискету,  которую
показал толстяку.- Только что космический корабль доставил мне указание. Вам
надлежит немедля отправиться на планету Вайлденвули  и  явиться  к  епископу
Брекнека. Нам будет не хватать вас, но да пребудет с вами наша любовь. И  да
ускорит ваш путь Господь и наше благословение.
   Голубые глаза братца Джона чуть не вылезли из орбит. Он застыл на месте и
в первый раз не нашелся, что сказать.
   Отец же настоятель, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла и  попыхивая
тлеющей сигарой, которую сдвинул в угол  рта,  другим  углом  губ  продолжил
диктовать в стенограф. Он был убежден, что дал все необходимые указания.
   Братец Джон уставился на длинный  столбик  пепла  на  конце  сигары  отца
настоятеля. Тот вот-вот должен был упасть, и братец Джон подумал, не осыплет
ли пепел эту длинную рыжую бороду.
   Однако отец настоятель успел, не открывая глаз, вынуть сигару изо  рта  и
стряхнуть пепел на каменный пол.
   Братец Джон пожал плечами и вышел, сохраняя на  лице  выражение  крайнего
удивления.
   Покинув кабинет, он несколько  минут  пребывал  в  растерянности.  Затем,
вздохнув, вышел в сад и направился к братцу Фрэнсису.
   - Братец Фрэнсис, могу ли поговорить с вами?
   - Да,- ответил его худой собрат.- Но только если  вы  будете  говорить  о
деле, а не воспользуетесь этим поводом, чтобы, как обычно, распустить язык.
   -  Где  находится  Вайлденвули?-  спросил  братец  Джон  едва  ли  не   с
трагическими нотками в голосе.
   - Вайлденвули? Насколько я знаю, это  четвертая  планета  в  системе  Тау
Кесарь. У нашего ордена там церковь и гостиница.
   Братец Джон и не предполагал, что орден содержит на этой планете таверну.
Орденские обители обычно назывались гостиницами,  ибо  так  было  предписано
основателем организации Святым Джейрусом.
   - Почему вы спрашиваете?- осведомился братец Фрэнсис.
   - Только что отец настоятель приказал мне отправиться на Вайлденвули.- Он
с надеждой посмотрел на собеседника.
   - Значит, вы должны немедля отправляться туда.-  Это  было  все,  что  он
сказал.- И да придаст Господь вам ускорение, братец Джон. И  да  пребудет  с
вами моя любовь. Я не раз упрекал вас, но только для вашего же блага.
   - Благодарю вас за ту любовь, которой вы удостоили меня,-  сказал  братец
Джон.- Но я пребываю в растерянности.
   - Почему?
   - Почему?  К  кому  мне  обращаться  за  билетом  на  корабль?  Кто  даст
распоряжение возместить дорожные расходы? Как насчет письма с  рекомендацией
к епископу Брекнека? Я даже не знаю, как его  зовут.  Мне  даже  неизвестно,
когда улетает корабль на Вайлденвули, я не знаю,  ни  сколько  мне  придется
ждать его, ни где. Да я даже не имею представления, где находится космопорт!
   - Вы слишком много говорите,-  заметил  братец  Фрэнсис.-  Вам  даны  все
необходимые указания. Что же до космопорта, то он всего  лишь  в  нескольких
милях от города. А гостиница на Вайлденвули- в нескольких  милях  от  города
Брекнек. При удачном  стечении  обстоятельств  вы  можете  быть  там  уже  к
полудню.
   - Это все, что вы можете мне сказать?- не веря  своим  ушам,  переспросил
братец Джон.
   -  Всего  несколько  миль,-  повторил  братец  Фрэнсис.-  И   вы   должны
отправляться немедля. В соответствии с приказом, вы же понимаете.
   Братец Джон мрачно уставился на братца Фрэнсиса. Показалось ли ему, или в
самом деле по этому длинному  неулыбчивому  лицу  скользнула  усмешка?  Нет,
должно быть, он ошибся.  Неподвижные  черты  лица  братца  Фрэнсиса  хранили
обычную мрачность.
   - Не расстраивайтесь,- сказал братец Фрэнсис.- Как-то и я  получил  такой
же приказ. Получали его и остальные.
   Братец Джон прищурился.
   - То есть это определенного рода испытание?
   - Орден не стал бы посылать вас за сорок тысяч световых лет  только  ради
испытания,- ответил братец Фрэнсис.- Вы нужны  на  Вайлденвули,  и  вас  там
ждут. Так что отправляйтесь.
   Неторопливость не была свойственна  братцу  Джону  Кэрмоди.  Едва  только
приняв решение, что обычно не требовало у него много времени,  он  сразу  же
приступал к делу. Он тут же отправился в общую  душевую,  войдя  в  которую,
снял рясу, обнажив белое незагоревшее тело и черные  до  паха  ноги.  Бросив
рясу в прямоугольное отверстие в стене, он  направился  в  душ,  где  пробыл
недолго, ибо, хотя душевая  была  полностью  автоматизирована,  существовало
убеждение, что членам ордена полагается только холодная вода. Правда, раз  в
месяц позволялось пользоваться теплой.
   Поеживаясь, он вышел из-под душа и обсох  в  струе  такого  же  холодного
воздуха, которая шла из вентиляционного отверстия  в  стене.  Затем  вытянул
рясу из прямоугольной прорези  под  той,  куда  бросил  грязное  одеяние,  и
натянул ее, пробормотав  несколько  слов  благодарности  за  то,  что  орден
наконец  установил  стиральные  машины.  На  такой  захудалой  планете,  как
Вайлденвули, стирать скорее всего придется руками. И  кроме  того,  учитывая
его подчиненное положение, облачения других членов ордена тоже.
   Одернув рясу, он направился в свою келью. Она представляла собой  комнату
шесть футов на семь, с люминесцентными стенами, на одной из  которых  висело
распятие, с подвесной койкой, убиравшейся на день,  с  откидным  столиком  и
нишей в стене, где Кэрмоди хранил все свое имущество:  молитвенник,  историю
Церкви с 1 года нашей эры по 2260-й, латинскую  грамматику  и  жизнеописание
Святого Джейруса. Все это  он  сложил  в  болтавшийся  за  плечами  капюшон,
превратив его в подобие дорожного мешка,  и,  опустившись  на  колени  перед
распятием, произнес:
   - Господь и Учитель, наставь меня на путь истинный. Аминь.
   Встав, он направился к дверям кельи и, прежде чем переступить  порог,  на
ходу снял со стены длинный пастушеский посох.  Всем  братьям  предписывалось
иметь  при  себе  таковой,  когда  они  выходили  во  внешний  мир,  если  в
изолированной капсуле Города Четвертого Июля существовало такое понятие.
   Уже миновал полдень, и жаркое солнце аризонского лета клонилось к закату.
Братец Джон счел, что было лишь чуть жарче, чем в стенах гостиницы. В данное
время дня пластиковая крыша над городом тускнела, чтобы отражать большинство
солнечных  лучей.  Но  братец  Джон  уже  предвкушал,  как  покинет  пределы
городских стен, пусть ему и предстояло окунуться в  палящий  жар  Аризоны  в
середине лета. Он давно уже чувствовал себя как  в  клетке  и  хотя  никогда
вслух не сетовал на свое положение, давно испытывал к  этому  позыв.  В  чем
следовало бы покаяться и получить заслуженное воздаяние.
   На какое-то мгновение он помедлил.  Он  знал,  что  космопорт  расположен
рядом с Четвертым Июля, но не имел представления, в какой  стороне.  Поэтому
он подошел к копу.
   Коп был одним  из  новых  типов,  Марк  LIV.  Лицо  и  тело  состояли  из
танталового  сплава,  но  глаза  представляли   собой   живую   протоплазму,
давным-давно изъятую у  какого-то  трупа  и  взращенную  в  лаборатории.  Он
обладал  определенной  свободой  действий,   ибо   мозг   его,   скрытый   в
металлической  брюшной  полости,  был  отнюдь  не  механизмом,  дистанционно
управляемым из подземной штаб-квартиры,  а  серой  белковой  массой,  как  у
человека, вдвое большим по размерам и обладавшим половинным, по сравнению  с
человеческим, интеллектом. Коп не мог вести вежливый светский разговор и тем
более  был  не  способен  к  оскорбительным  высказываниям,  но  со   своими
обязанностями справлялся отменно, не говоря уж о  том,  что  его  невозможно
было подкупить или переубедить. И не в  пример  своим  предшественникам,  он
передвигался не на колесиках, а на ногах с плоскими ступнями.
   Присмотревшись к жетону на его груди, братец Джон спросил:
   - Офицер О'Мейли, где находится космопорт?
   - Что именно в космопорте?- осведомился полицейский.
   Говорил он громко и без интонаций, и у  братца  Джона  пошли  мурашки  по
спине, словно он общался с человеком, у которого изъяли душу.
   - Ах да, я и забыл,- спохватился братец Джон.- Я так давно уже не общался
с полицейскими. Обычно они стреляли в  меня.  Я  должен  был  спросить,  как
добраться до космопорта, n'est ce pas*?


   - - - -
   * Не так ли? (фр.)
   - - - -


   - N'est ce pas?- повторил коп.- На каком языке вы говорите? Я свяжу вас с
управлением.- Огромной кистью с серым чешуйчатым покрытием он уже взялся  за
микрофон, торчащий на голове сбоку.
   - На американском,- торопливо остановил его  братец  Джон.-  Я  хотел  бы
узнать, как отсюда попасть в космопорт Четвертого Июля?
   - По трубе, или у вас своя машина?- уточнил коп.
   Сунув руки в объемистые карманы рясы, братец Джон вывернул их.
   - Бреду посуху,- грустно сказал он.
   -  Вы  сказали,  что  говорите   по-американски.   Пожалуйста,   говорите
по-американски.
   - Я хочу сказать, что добираюсь  до  космопорта  пешком,-  сказал  братец
Джон.- Прогуливаюсь.
   На  несколько  секунд  коп  погрузился  в  молчание.  Его   металлическая
физиономия была совершенно бесстрастной, но обладающему  живым  воображением
братцу Джону показалось, будто по ней скользнуло и тут же исчезло изумленное
выражение.
   - Я не могу проинформировать вас, как добраться до него  пешком,-  сказал
коп.- Минутку. Я переадресую ваш вопрос управлению.
   - В этом нет необходимости,- перебил его братец Джон.
   Он  уже  предвидел  долгие  объяснения  с  управлением,  когда   придется
растолковывать, почему он  предпочитает  идти  пешком  от  города  до  столь
отдаленного  пункта.   И   возможно,   ему   потребуется   ждать   появления
копа-человека, который станет разбираться с ним на месте.
   - Я могу до самого конца идти вдоль трубы,- сказал он, показывая  на  ряд
высоких металлических  стержней,  каждый  из  которых  поддерживал  огромное
металлическое кольцо.- Каким  образом  мне  попасть  к  ближайшему  входу  в
космопорт Четвертого Июля?- добавил он.
   На этот раз коп молчал две секунды. После чего сказал:
   - Вы не имеете в виду дату четвертого июля? Вы имеете в  виду  космопорт,
именуемый "Четвертого Июля"? Верно?
   - Верно,- подтвердил братец Джон.
   - Городские службы рады услужить вам,- сказал коп.
   Братец Джон тут же отошел от него. От взгляда живых глаз на мертвом  лице
он испытывал смущение. Но не мог отделаться от мысли, в самом  ли  деле  эти
полицейские такие уж неподкупные. Ах, если бы с этим  копом  общался  давний
Джон Кэрмоди, все было  бы  по-другому!  Вопросы  задавал  бы  не  смиренный
брат-послушник ордена Святого Джейруса, а  самый  продувной  жулик  во  всей
вселенной, и уж он-то доподлинно выяснил бы,  в  самом  ли  деле  существует
такой коп, которого невозможно ни подкупить, ни обмануть, ни уломать.
   "Джон Кэрмоди,- сказал себе братец Джон,- ты еще очень далек от чистоты в
мыслях. И страдать тебе неизбывно под грузом своих грехов. Да обережет  тебя
Господь! Не успел ты выйти за стены обители и  едва  столкнулся  со  внешним
миром, как уже вспоминаешь прошлые деньки как доброе  старое  время.  Ты  же
чудовище, Джон Кэрмоди, ужасающее чудовище, достойное подобающей кары. И нет
в тебе ничего от раскаявшегося грешника, каковым ты себя представляешь".
   Он пошел вдоль линии. Наверху сквозь кольцо на шесте со свистом пролетела
капсула трубопоезда  и,  остановившись  в  сотне  ярдов  от  него,  высадила
пассажиров. Иметь бы ему деци-кредитку, в  просторечии  называемую  "десси",
которой можно было расплатиться за проезд. Будь у него хоть одна,  он  бы  в
два счета миновал те десять миль от городских ворот до  космопорта,  которые
сейчас ему предстояло "брести посуху".
   - Джон,- со  вздохом  сказал  он,-  если  бы  твои  мысли  были  горячими
скакунами...- и хмыкнул, представив, как въезжает в этот город на коне.
   Вот бы поднялась паника! Люди  толпами  сбегались  бы  поглазеть  на  сие
чудовище, которое видели раньше только в три-ди  или  в  зоопарке!  А  потом
зеваки, взывая к полицейским, в ужасе улепетывали  бы,  к  нему  спешили  бы
блюстители закона, и он... оказался бы в тюрьме. И его признали бы  виновным
в преступлении не только  светского  порядка,  но  и  церковного.  Смиренный
брат-послушник, в котором не  должно  быть  ничего,  кроме  смирения,  гордо
гарцует  на  лошади...  или  это  лошадь  гарцует?   Виновен   в   нарушении
общественного порядка, в призыве к мятежу и Бог знает, в чем еще.
   Кэрмоди снова вздохнул, продолжая путь. К счастью, подумал он, человек  в
состоянии  одолеть  это  расстояние,  если  будет  держаться  узкой  тропки,
проложенной вдоль столбов. Не в пример прошлым временам, когда  существовали
улицы для людей, город превратился в  лабиринт  тесных  двориков  и  высоких
заборов, за которыми на маленьких полосках травы  стояли  одинокие  семейные
домики; основные помещения располагались под землей. А еще  ниже  помещались
заводы, фабрики и конторы, в которых люди зарабатывали себе на  жизнь.  Если
вообще это существование можно назвать жизнью.
   Он шел и шел, а над ним проносились горожане, восседавшие то  в  капсулах
трубопровода, то в своих  личных  крылатых  машинах  (их  можно  было  брать
напрокат в своей компании). Как-то мимо него порхнула  малиновка,  и  братец
Джон сказал:
   - Ах, Джон, если бы ты верил в эту пагубную доктрину о  переселении  душ,
то предпочел бы начать новое существование в виде птицы. Но,  конечно,  тебе
это не суждено, так стоит ли жалеть о восторге крылатого полета? Это боль  в
ногах наводит на столь опасные мысли. Иди же, Джон, иди! Волочи свою усталую
задницу.
   Он отшагал еще мили две, когда к своей радости  увидел  открытый  вход  в
парк. Это был один из двух больших городских парков,  в  котором  собирались
обыватели, чтобы получить  представление  о  внешнем  мире.  Здесь  тянулись
извилистые песчаные дорожки, груды валунов  напоминали  миниатюрные  горы  с
пещерами; здесь высились деревья, населенные птицами и белками,  и  тянулись
озерца с гусями, утками и лебедями, где порой на водной поверхности шла рябь
от плещущихся рыб.
   По сравнению с геометрической точностью посадок, которые  он  только  что
покинул, парк казался сущим раем. Но увы! В этом раю не  было  змей,  но  он
кишел Адамами и Евами с  маленькими  Каинами  и  Авелями,  что  валялись  на
травке, пили, орали, храпели, занимались любовью,  ссорились,  смеялись  или
сидели с мрачным видом.
   Поразившись, братец Джон остановился. Он так  долго  находился  в  стенах
обители Девы Нашей Города Четвертого Июля, что и забыл, как выглядит скопище
людей.
   Топчась на месте, он услышал звук, от которого все вокруг смолкли. Где-то
пронзительно выла сирена пожарной машины.
   Повернувшись, он увидел, что от таверны на краю парка  тянется  дымок.  И
над верхушками деревьев,  прорезая  воздух,  летела  красная  игла  пожарной
лестницы.
   Братец Джон кинулся  в  сторону  таверны.  Она  была  одной  из  немногих
закусочных в городе на поверхности  земли  и  напоминала  бревенчатый  салун
периода ранней Америки. Здесь любители пикников могли  вкушать  "атмосферу",
забывая об обширных, убийственно чистых и светлых кафетериях своих компаний,
в которых обычно питались.
   Стоявший в дверях владелец "етова старова аризонского  салуна"  преградил
вход братцу Джону.
   - Никаких грабежей!- заорал он.- Пришибу первого, кто попытается  войти!-
В здоровых мясистых лапищах он держал здоровенный тесак.
   Братец Джон остановился и, переводя дыхание, сказал:
   - Я не собираюсь вас грабить, друг мой. Я прибежал посмотреть, не могу ли
чем-нибудь помочь.
   -  Никакой  помощи  не  нужно,-  ответил  владелец,  продолжая  угрожающе
вздымать тесак.- Пару лет назад у меня тоже случился  пожар,  так  вломилась
толпа и до приезда полицейских утащила все, что только можно. И  больше  мне
этого не надо.
   Братца Джона стали подталкивать сзади. Он оглянулся и обнаружил,  что  за
его спиной сгрудилась толпа мужчин и женщин,  которые  подпихивали  его.  Не
подлежало сомнению, что до  появления  полиции  они  намеревались  ворваться
внутрь, утащить все, на что удастся наложить  руки,  и  разгромить  таверну.
Таким привычным образом, когда в городе что-то случалось, они выражали  свое
неприятие  замкнутого  образа  жизни  и  бездушия  представителей  городских
властей.
   Владелец надежно утвердился в дверном проеме и гаркнул:
   - Я расколю череп первым же мужчине или женщине, которые попробуют  войти
сюда! И да поможет мне Бог!
   Собравшиеся взревели от ярости и зарычали на человека, который  осмелился
не подпускать их к добыче. Выбрасывая этакие ложноножки, готовые к  насилию,
толпа  двинулась  вперед,  и,  подпираемый  ею,  братец  Джон  волей-неволей
оказался во главе банды грабителей.
   К счастью, в этот момент на толпу упала тень подъехавшей пожарной машины,
которая тут же обдала  злоумышленников  струей  пены.  Все  подались  назад,
судорожно хватая ртами воздух, ибо пенная масса перекрыла доступ кислорода в
дыхательные пути. Братец Джон  сам  чуть  не  задохнулся  прежде,  чем  смог
выбраться из груды пены, облепившей его с головы до ног.
   И тут же, истошно завывая сиреной, с неба свалился полицейский  вертолет.
Оттуда, блестя металлическими сочленениями ног и  округлых  грудных  клеток,
поблескивая живыми черными глазами, которые казались влажными на неподвижных
танталовых лицах, высыпали копы и  принялись  окружать  толпу.  Их  громовые
голоса перекрывали всеобщий галдеж, и вскоре в парке воцарился порядок.
   Пожарные вошли в таверну и через десять минут покинули ее. Большая  часть
из них погрузилась в пожарную машину, а несколько человек  остались  убирать
пену. Еще один полицейский выслушал рассказ владельца таверны и тоже ушел.
   Хозяином таверны  был  невысокий  коренастый  мужчина  лет  пятидесяти  с
густыми висячими черными усами. Раздувая их, он не менее пяти минут  ругался
по-американски, на лингво и на мексиканском диалекте. Затем  стал  закрывать
двери заведения.
   Братец   Джон,   который   остался   понаблюдать,   чем   все   кончится,
поинтересовался:
   - Почему вы закрываетесь? Разве теперь у вас не все в порядке?
   На самом деле почему его  не  очень  интересовало;  главным  образом,  он
надеялся как-то перекусить. Вот уже не менее  получаса  желудок  урчал,  как
голодный пес.
   - Все,- ответил хозяин.- Но вышел из  строя  автошеф-повар  и  задымился-
потому-то я и вызвал пожарных.
   - А вы сами не могли его отремонтировать?
   -   Нет,   потому   что   я   подписал   новый    контракт    с    союзом
электриков-ремонтников,- пробурчал усатый хозяин.- И мне не позволено ничего
ремонтировать. А они теперь бастуют, требуя повышения зарплаты. Черт  бы  их
побрал! Скорее прикрою бизнес, чем впредь  стану  иметь  с  ними  дело.  Или
придется  ждать,  пока  из  Мехико  не  приедет  мой  брат  Хуан.   Он   сам
технарь-электронщик и знает, как запустить автошефа. Но он  прибудет  только
на следующей неделе. И когда он появится, мы этим ублюдкам покажем.
   - Так уж получилось,- сглатывая слюну при мысли  о  яствах,  кроющихся  в
этом заведении, улыбнулся братец Джон,- что, кроме  всего  прочего,  я  тоже
специалист по электронике. И могу запустить вашего автошефа.
   Трактирщик уставился на него из-под густых бровей:
   - И что ты за это хочешь?
   - Хороший обед,- ответил братец Джон.- И денег  на  такси  и  трубопоезд,
чтобы добраться до космопорта.
   Хозяин оглянулся.
   - А тебя не беспокоят неприятности с  профсоюзом?  Они  свалятся  нам  на
голову, как автобус, у которого отказал антиграв.
   Братец Джон задумался. Бурчание в животе уже  было  слышно  невооруженным
ухом.
   - Не хотелось бы, чтобы меня сочли скэбом. Но если ваш брат в самом  деле
через несколько дней отремонтирует устройство, не вижу  ничего  страшного  в
том,  чтобы  заблаговременно  привести  его  в  порядок.   Кроме   того,   я
проголодался.
   - О'кей,- сказал владелец.- Похороны за твой счет. Но должен предупредить
тебя, что на кухне у меня имеется соглядатай. Наблюдатель.
   - Он может прибегнуть к насилию?- спросил братец Джон.
   Трактирщик извлек сигару изо рта и уставился на послушника:
   - Где ты был всю жизнь?
   - Я несколько лет отсутствовал на Земле,- объяснил братец  Джон.-  И  все
это время находился в достаточно уединенном заведении.
   Он не счел нужным уточнять, что весь первый год провел в госпитале Джонса
Хопкинса, где после того, как сдался полиции, прошел  курс  реабилитационной
терапии.
   Владелец пожал плечами и через  обеденный  зал  провел  братца  Джона  на
кухню, где показал на большую картину на стене, "Утро на Антаресе II" работы
Трюдо.
   - Выглядит совсем как картина,- сказал он.- Вот это и есть "наблюдатель".
Телепередатчик. Профсоюз следит за мной из  своей  штаб-квартиры.  Стоит  им
увидеть, что ты ремонтируешь шеф-повара,  они  решат,  что  их  обдурили,  и
примчатся сюда, как волки.
   - Я не испытываю желания делать что-то незаконное или неэтичное,-  сказал
братец Джон.- Но что случится, если  мы...  то  есть  я...  обесточу  вашего
"наблюдателя"?
   - Ничего не  получится,  разве  что  расколотить  его,-  мрачно  произнес
хозяин.- Подача энергии осуществляется дистанционно из помещения профсоюза.
   - А что, если его занавесить?- поинтересовался братец Джон.
   - В профсоюзной штаб-квартире тут же раздастся сигнал  тревоги,-  ответил
хозяин таверны.- И  один  из  этих  копов-зомби  тут  же  отволочет  меня  в
каталажку. С  моей  стороны  противозаконно  тем  или  иным  образом  мешать
"наблюдателю" глазеть, что у меня тут делается. Я даже обязан круглые  сутки
жечь свет на кухне. И что хуже всего, именно я обязан  оплачивать  счета  за
электричество, а не этот гребаный профсоюз.
   Сочное словцо не смутило братца Джона. Подобные выражения давно перестали
считать вульгарными или неприличными; не имело никакого значения,  выражался
человек по-английски или прибегал к латинскому оригиналу, ссылка на телесные
функции уже  не  воспринималась  как  оскорбление.  Тем  не  менее  культура
двадцать третьего столетия имела другие табуизированные слова, и,  пусти  он
их в ход, это могло бы оскорбить братца Джона.
   Послушник попросил плоскогубцы, кусачки, отвертку и изолирующую  ленту  и
засунул голову в дыру, образовавшуюся после того, как пожарные сняли стенную
панель. Трактирщик принялся нервно  ходить  взад  и  вперед,  отчаянно  дымя
сигарой, словно индеец, который с помощью дыма  костра  умоляет,  чтобы  ему
скорее прислали денег из дому.
   - Может, мне и не стоило подпускать тебя  к  этой  работе,-  сказал  он.-
Профсоюз натравит на  нас  банду  своих  головорезов.  Может,  они  тут  все
разнесут. Может, потащат меня в суд. Ведь ты  же  не  мой  брат.  Вот  когда
ремонтник является совладельцем заведения, они ничего не могут сделать.
   Братец Джон не отказался бы поесть перед началом работы. Желудок  у  него
бурчал все громче, а кишечник был готов совершить грех каннибализма.
   - А почему бы вам не вызвать копов?-  спросил  он.-  Они  бы  тут  навели
порядок.
   - Ненавижу этих зомби с металлическими задницами,- ответил владелец.- Как
и любой порядочный человек. Поэтому никто не обращается к полицейским,  пока
совсем уж не подопрет. Люди начинают брать наведение порядка  в  свои  руки,
потому что терпеть не могут иметь дело с копами. Я уж лучше предпочту, чтобы
мне все тут разгромили, и заплачу за  ремонт,  чем  попрошу  о  помощи  этих
проклятых зомби.
   - Неподкупные и бесстрастные силы охраны закона всегда были  недостижимым
идеалом,- сказал братец Джон.- Наконец они у нас появились...
   - Не будь ты духовным лицом, я бы сказал, куда ты  можешь  засунуть  свои
слова,- возразил трактирщик.- Но вот что я хочу узнать. Почему  вы,  монахи,
называете друг друга "братец", а не "брат"?
   - Потому что так выражался основатель  нашего  ордена,  Святой  Джейрус,-
ответил братец Джон.- Он родился на планете Гаваики, которую  колонизировала
американская  ветвь  полинезийцев.  А,  вот   оно   в   чем   дело!   Сгорел
высоковольтный трансформатор. Повезло, что  все  на  виду.  Хотя  о  везении
говорить рановато, если мы не сможем его сменить. У вас есть запасные части?
Или, как я догадываюсь, их вам тоже поставляют ремонтники?
   Владелец ухмыльнулся.
   - Обычно так и бывает. Но брат позвонил мне и  сказал,  что  именно  надо
закупить прежде, чем профсоюз узнает о его приезде.  Понимаешь,  как  только
они выяснят, что я использую его услуги, то потребуют  от  всех  поставщиков
ничего мне не продавать. О, какие  ублюдки!  Так  или  иначе,  но  они  тебя
придушат!
   - Что ж, так они обеспечивают  себе  средства  к  существованию,-  сказал
братец Джон.- На встрече труда и капитала обеим сторонам будет  что  сказать
друг другу.
   - Черта с два!- рявкнул владелец, пережевывая сигару.- Кроме того,  я  не
капитал. Я всего лишь владелец, которому  приходится  платить  грабительские
цены, чтобы моя электроника работала, вот и все.
   - Покажите, где у вас лежат запасные  части,-  попросил  братец  Джон.  И
осекся. В кухню донесся громкий стук в двери таверны.
   - Вот они и явились,- осклабившись,  проговорил  владелец  трактира.-  Но
войти не смогут, потому что я запер двери. Или же им придется выламывать их.
   Он кинулся в комнатку за кухней. Братец Джон последовал за ним. Когда  он
нашел нужный трансформатор и вернулся на кухню, в  дверь  колотили  со  всей
силы.
   - Вы собираетесь впустить их?- спросил братец Джон.
   - В противном случае они сорвут дверь с петель,- ответил владелец.- И  я,
черт побери, ничего не могу сделать. По закону, они имеют неоспоримое  право
проверять,  чтобы  никто,  кроме  хозяина,  не  имел  дело   с   электронным
оборудованием. И так же законно могут задержать  любого,  кто  пытается  это
делать.
   - Права и свободы  человека  уменьшаются  буквально  на  глазах,-  сказал
братец Джон.- Увы, это правда. Во  всяком  случае,  на  Земле.  Поэтому  все
нонконформисты и свободолюбивые личности массами покидают Землю, перебираясь
на окраинные планеты.- Нахмурившись, он погрузился в глубокую задумчивость и
наконец пробормотал:- Может, именно потому меня и посылают на Вайлденвули...
Хотя, похоже, я  туда  не  доберусь.-  Он  повернулся  к  открытой  панели.-
Постарайтесь, не прибегая к насилию, задержать их как можно  дольше.  Может,
до того, как они до меня доберутся, я успею покончить с ремонтом.
   Это занятие не заняло много времени,  потому  что  клеммы  трансформатора
удалось без хлопот подключить к сети и к терминалу. Братец  Джон  засмеялся.
Все оказалось так просто, что владелец, будь  у  него  время  разобраться  в
ситуации, без труда и сам справился бы с ремонтом. Но,  подобно  многим,  он
считал электронику загадочной и мудреной наукой,  заниматься  которой  могут
только специалисты. И хотя в ней действительно было немало  сложностей,  над
которыми и опытный мастер поломал бы голову, эта явно не относилась к ним.
   Послушник наполовину вылез из проема в стене как раз в том момент,  когда
четверо ремонтников  вталкивали  хозяина  в  кухню.  Они  были  в  пурпурных
комбинезонах  и  ярко-синих  шапочках,   а   на   груди   и   спине   носили
профессиональные эмблемы: зигзаг молнии, перекрещенный отверткой.
   Увидев братца Джона, они удивленно замерли: не  подлежало  сомнению,  что
его они не видели на экране монитора, а просто исполняли  приказ  явиться  в
таверну и остановить скэба.
   Вперед вышел главный, громила не менее шести футов и шести дюймов  роста,
с кустистыми бровями и тяжелой челюстью борца.
   - Не знаю, что ты здесь делаешь,  брат,-  сказал  он.-  Но  лучше,  чтобы
причина у тебя оказалась убедительной.
   - Может, святой отец не знает, что  творит?-  добавил  другой  ремонтник,
пониже ростом, но пошире в плечах.
   Главный резко повернулся к плечистому.
   - Он не святой отец!- рявкнул он.- Будь ты нашей веры, сам бы  понял.  Он
монах, или послушник, или что-то в этом роде. Но не священник.
   - Я послушник ордена Святого Джейруса,- объяснил братец  Джон.-  И  зовут
меня братец Джон.
   - Что ж, братец Джон,- сказал великан.- Может, ты так долго сидел в одних
стенах, погруженный в молитвы и размышления, что  и  не  понял:  ты  поганый
скэб, который лишает нас куска хлеба.
   - Я знал, что делаю,-  ответил  братец  Джон.-  Не  возьмись  я  починить
автошеф-повара, куска хлеба лишился бы вот этот человек...-  он  показал  на
владельца  таверны.-  Кроме  того,  много  людей  лишились  бы   возможности
выбраться сюда из мрачных бездушных переполненных кафетериев.
   - Все эти капиталисты должны платить нам,  сколько  мы  потребуем,  а  он
пусть кормит столько едоков, сколько получится!- гаркнул вожак.
   - В таком случае,- сказал братец Джон,- у вас  вечно  будут  причины  для
неприятностей.
   Вожак побагровел и сжал кулаки.
   - Позор вам,- сказал братец Джон.- Вы готовы наброситься и на единоверца,
и на члена святого ордена к тому же. А вот  этот  человек,-  показал  он  на
широкоплечего,-  хоть  и  другого   вероисповедания,   но   готов   проявить
рассудительность.
   - Он один из  поклонников  этого  проклятого  Всеобщего  Света,-  буркнул
главный.- Всегда готов влезть  в  чужую  шкуру,  пусть  даже  сам  от  этого
пострадает.
   - Тем более вам должно быть стыдно,- сказал братец Джон.
   - Я сюда явился не для того, чтобы меня стыдили!- заорал великан.- А  для
того, чтобы вышвырнуть гнусного маленького скэба, напялившего на себя  рясу!
И тут уж, будь уверен, позориться придется тебе!
   - Так что же вы собираетесь делать?- осведомился братец Джон.
   Его колотило с головы до ног, но не из-за страха перед побоями, а потому,
что он мог потерять самообладание и врезать по этой роже.  То  есть  предать
свои принципы. Не говоря уж о принципах ордена, к  которому  принадлежал.  А
что, если там услышат об этой истории? Что ему скажут, что с ним сделают?
   - Первым делом я собираюсь вышвырнуть тебя отсюда,- ответил  громила.-  А
потом снять тот трансформатор, который ты только что поставил.
   - Не имеете права!- завопил хозяин.- Что сделано, то сделано!
   - Минутку,- остановил его братец Джон.- Не стоит так  волноваться.  Пусть
снимают. Вы сможете сами поставить его обратно,  и  тут  им  уже  ничего  не
сделать.
   Великан снова побагровел, и его глаза чуть не выкатились из орбит.
   - Черта с два он поставит!- рявкнул он.- Если "наблюдатель"  засечет  его
за этим делом или даже при попытке, мы его так отделаем, что ему  покажется,
будто крыша города рухнула!
   - А вот на это прав вы  уже  не  имеете,-  усмехнулся  хозяин.-  Валяйте.
Снимайте трансформатор. А я  буду  стоять  рядом  и  смотреть,  как  вы  это
делаете, чтобы знать, как ставить его обратно.
   - Он прав,- сказал  широкоплечий.-  Поломка  незначительная,  и  нам  тут
ничего не сделать.
   - Слышь, ты вообще на чьей стороне?- заорал  предводитель.-  Ты  что,  за
скэбов?
   - Нет. Просто я хочу действовать по закону,-  ответил  широкоплечий.-  Мы
можем поставить людей надзирать за этим заведением.
   - У тебя что, крыша  проехала?-  осведомился  старший.-  Ты  знаешь,  что
профсоюз пикетчиков так взвинтил почасовую оплату, что мы никого  не  сможем
нанять? А своего народа, чтобы все время  торчать  тут,  не  хватает.  Кроме
того, проклятые пикетчики пробили закон, по которому стоять в пикетах  имеют
право только члены их профсоюза. С ума сойдешь с этой публикой!
   Расплывшись в улыбке, братец Джон покачал головой и сочувственно пощелкал
языком.
   - Я вас предупреждаю!-  заорал  вожак,  потрясая  кулаком  перед  братцем
Джоном и хозяином таверны.- Если  вы  снова  отремонтируете  шеф-повара,  от
этого заведения камня на камне не останется!
   И тут владелец, физиономия которого давно уже обрела  пурпурный  оттенок,
кинулся на вожака и повалил его на пол. Они сцепились в яростной, пусть и не
смертельной, схватке. Другой громила замахнулся дубинкой  на  братца  Джона.
Тот уклонился от удара и,  не  успев  осознать,  что  к  чему,  отреагировал
автоматически. Вскинув левую руку, он заблокировал нападение и, увидев,  что
противник открылся, с силой нанес удар правой прямой под ложечку.
   Его охватило яростное возбуждение. И еще не осознавая, что  надо  делать,
он поступил так, как не должен  был.  Блистательный  знаток  карате,  дзюдо,
сабате, акранте и виспексвуна, ветеран сотен драк в барах и  на  улицах,  он
вступил в бой, как взбесившаяся львица, решившая, что  ее  котятам  угрожает
опасность. Рубящий удар ребром ладони  по  шее,  тычок  жесткими  вытянутыми
пальцами в мягкое подбрюшье,  безжалостный  апперкот  пяткой  в  подбородок,
коленом в пах, а локтем по горлу- и все, кроме вожака, вышли из боя.  Следуя
библейскому принципу "да вознаграждены будут  все  по  достоинству",  братец
Джон оторвал его  от  хозяина  и  вывел  из  строя,  основательно  обработав
ладонями, пальцами, коленями, ступнями и локтями. И великан  рухнул,  словно
дерево под натиском тысячи дятлов.
   Хозяин с трудом поднялся на ноги и изумленно воззрился на  братца  Джона,
который, опустившись на колени и закрыв глаза, молился.
   - В чем дело?- спросил он.- Ты пострадал?
   - Не физически,- ответил, вставая, братец  Джон.  Он  сомневался,  что  в
такой обстановке длинные молитвы могут принести пользу.- Я пострадал, потому
что потерпел поражение.
   - Поражение?- переспросил хозяин, обводя  взглядом  бесчувственные  тела,
которые могли лишь издавать слабые стоны.- Кто-то из них успел удрать?
   - Нет,- сказал братец Джон.- Только лежать на полу должен  был  я,  а  не
они. Я потерял самообладание и вместе  с  ним  самоуважение.  Я  должен  был
позволить  им  поступить  со  мной,  как  заблагорассудится,  и  пальцем  не
шевельнуть в свою защиту.
   - Черт возьми!- заорал трактирщик.- Посмотри с другой  стороны!  Ты  спас
их, не дав возможности стать убийцами! Можешь поверить, им пришлось бы убить
меня, чтобы добраться до трансформатора! Нет, ты оказал и им, и мне огромную
услугу. Хотя и представить не могу, чем все кончится, когда они доберутся до
своей штаб-квартиры. Расплата может стать чертовски серьезной.
   - Как обычно и бывает,- согласился братец Джон.- И что же вы  собираетесь
делать?
   - Не хочется и думать,- сказал хозяин.- Еще недавно зайти сюда мог любой.
Но вот что я тебе скажу. Я выволоку эту шпану- и тут я рассчитываю  на  твою
помощь- запру двери, а потом, хотя и подумать тошно, что придется иметь дело
с этими железнопузыми, придется вызвать  копов.  Они  могут  установить  тут
полицейский пост, чтобы эти бандиты не взорвали или не разгромили заведение.
Не могу не признать, что этих зомби ни запугать  угрозами,  ни  надавить  на
них.
   Братец Джон помог хозяину вытащить незадачливых налетчиков на улицу. Едва
они уложили всю четверку рядком на тротуаре и заперли  двери,  как  услышали
сирену полицейской машины.
   - Теперь я должен уходить,- сказал братец Джон.-  Я  не  могу  позволить,
чтобы мое  имя  появилось  в  полицейских  протоколах  или  в  газетах.  Мое
начальство будет очень недовольно такой сомнительной известностью. Да и  мне
от  нее  пользы  не  будет,-  добавил  он,  вспомнив  себя  до  обращения  к
христианству. Не исключено, что  его  доставят  обратно  в  больницу  Джонса
Хопкинса для дальнейшего наблюдения.
   - Но что я скажу копам?- взвыл хозяин.
   - Скажите правду,- посоветовал братец Джон.-  Всегда  говорите  правду  и
только правду. Извините, что я так подвел вас. Мне еще многому надо учиться.
И к тому же я все еще  голоден,-  сказал  он,  но  хозяин  вряд  ли  услышал
последнюю  фразу,  ибо  братец  Джон,  в  своей  бесформенной   бурой   рясе
напоминающий испуганного медведя, со всех ног кинулся под  укрытие  деревьев
парка.
   Влетев в рощицу, он остановился. Не потому, что собрался  прикинуть  план
дальнейших действий, а потому, что, перескакивая через  одеяло,  разложенное
для пикника, попал ногой в миску с картофельным  салатом.  И  падая,  угодил
лицом в тарелку с икрой. Растерявшись,  он  так  и  остался  лежать,  смутно
осознавая, что вокруг раздаются радостные вопли и взрывы смеха.
   Когда он наконец сумел сесть и оглядеться, то обнаружил, что находится  в
окружении шести подростков обоего пола. К счастью, они пребывали  в  хорошем
настроении, ибо в противном случае, могли изуродовать или даже убить его. На
них была униформа "вонючек", как называли их другие да и они сами,-  свитера
в  черно-белую  полоску  с  туго  прилегающими  к  голове  капюшонами;  ноги
"вонючек" были  разрисованы  вертикальными  черно-белыми  полосами.  Девушки
щеголяли угольно-черными тенями, а у парней под глазами  красовались  черные
полукружия.
   - Колченогий первосвященник!- заорал кто-то из ребят, выкинув перед собой
палец с красным ногтем.- Гляньте на его тряпье!
   - Сделаем ему "бум-бум",- сказала  одна  из  девчонок  и,  склонившись  к
братцу Джону, потянула завязку свитера. Из узкого лифчика вывалились  груди,
на месте сосков были намалеваны глаза с розовыми зрачками и красными веками.
   Остальные, вопя от восторга, повалились на  траву  и  стали  кататься  по
земле.
   Братец Джон отвел глаза. Он слышал о таких фокусах, их любили  откалывать
испорченные девчонки: искусственные  груди,  которые  выскакивали  навстречу
испуганному прохожему, как чертик из коробочки. Но он  сомневался,  было  ли
искусственным то, что предстало его глазам.
   Засунув свое имущество на место, девчонка улыбнулась братцу Джону, и  тот
увидел, что ее можно было бы назвать даже хорошенькой, если бы не столь дико
размалеванная физиономия.
   - Чего ты такой вздрюченный?- спросила она.
   Братец Джон поднялся и, вытирая  лицо  носовым  платком,  извлеченным  из
кармана рясы, ответил:
   - Удираю от копов.
   Ничто иное не смогло бы  вызвать  у  подростков  столь  внезапный  прилив
симпатии к нему.
   - Нажрался наркоты? А чего эти тряпки напялил? Так ты священник? Поскреби
хоть его, хоть какого монаха, ничего святого не отскребешь.
   "Словно домой попал,- подумал братец Джон и тут же почувствовал отчаянное
желание возразить.- Нет, ничего общего. Это мои братья и сестры,  сыновья  и
дочери, пусть даже грешники, но не из моего  дома.  Я  могу  понять,  как  и
почему они стали такими, но никогда не смогу быть такими, как они. Я не могу
обдуманно причинить зло человеку".
   - Греби сюда,- сказала девчонка, что вывалила перед ним груди,  настоящие
или искусственные.- Сунем тебя в какую-нибудь дырку.
   Братец Джон истолковал эти слова как приглашение взять ее за руку, а  она
отведет его в какое-то убежище.
   - Пойду разнюхаю,  чем  пахнет,-  сказал  парень,  который  отличался  от
остальных высоким ростом и близко посаженными черными глазами.
   - Валяй, чеши,- согласилась девушка, давая понять, что согласна с ним.
   Покинув рощицу, они двинулись к другой, где им пришлось переступать через
парочки в самых разных  темпераментных  позах,  после  чего,  поднявшись  по
склону искусственного холма и пройдя под искусственным же  водопадом,  снова
очутились  среди  деревьев.  Время  от  времени  братец  Джон   оглядывался.
Полицейская стрекоза все еще висела в воздухе, но, по всей  видимости,  пока
беглеца не засекла. Внезапно девчонка втащила послушника  в  густые  заросли
кустарника и села на землю. Парень втиснулся между ней и  братцем  Джоном  и
стал хлебать пиво из ведерка, которое тащил с собой.
   Девчонка протянула братцу Джону бутерброд, и послушник жадно вонзил  зубы
в угощение. Желудок у него заурчал, а рот наполнился  слюной.  Пока  он  ел,
парень напился, и девчонка передала  ведерко  братцу  Джону.  Удовлетворенно
припав к нему, тот сделал несколько больших глотков, но парень тут же вырвал
у него сосуд.
   - Не гони волну,- сказал он, что можно было понимать как угодно.- Не будь
свиньей.
   - Сам такой,- сказала девушка.- Так откуда чешешь?
   Братец Джон истолковал ее слова как желание узнать, откуда  он  взялся  и
куда направляется. Он  рассказал,  что  является  братом-послушником  ордена
Святого Джейруса, одним из тех, кто еще не принес последнего  обета.  Строго
говоря, через неделю кончается срок его годового послушания, и если он решит
покинуть обитель, то имеет на  это  право.  Он  даже  не  должен  ставить  в
известность свое начальство.
   Он  не  стал  говорить,  что,  по  его  мнению,  приказ  отправляться  на
Вайлденвули как  раз  к  окончанию  года  послушания  имел  целью  дать  ему
возможность решить, хочет ли он оставаться в рядах ордена Святого Джейруса.
   Он рассказал, что может посвятить себя священнослужению,  но  не  уверен,
стоит ли это делать,- возможно, ему лучше оставаться простым членом  ордена.
Да, конечно, на этой ступени придется заниматься грязными  работами,  но,  с
другой стороны, на нем не будет лежать тяжелый груз ответственности, который
должны брать на себя священники.
   Кроме того, хотя на сей счет братец Джон не обмолвился ни словом,  он  не
хотел сталкиваться с унижением в том случае, если ему  откажут  в  намерении
стать священнослужителем. Он и сам не был уверен, достоин ли этой чести.
   Наступило молчание, нарушаемое только звучными  глотками  парня,  который
присосался к ведерку. Братец Джон глянул в  проем  между  кустами  и  увидел
изгородь. Сразу же  за  ней  располагалась  полоска  земли,  что  шла  вдоль
глубокого рва. На другой его стороне высилась груда камней, скрывавших  вход
в пещеру. По всей видимости, в ней находилось логово  какого-то  зверя,  для
которого устроили естественную среду обитания.
   Он попытался увидеть хозяина берлоги, но никого не заметил.  Лишь  увидел
надпись на изгороди:


   {следующие пять строк по центру}
   "ГОРОВИЦ.
   Свирепая плотоядная гигантская птица с планеты Ферал.
   Обладает высоким интеллектом.
   Названа в честь первооткрывателя Александра Горовица.
   Просьба не дразнить. Район просматривается".


   Девушка протянула руку и погладила братца Джона по подбородку.
   - Колючий,- сказала она.
   Она повернулась к парню и ткнула его большим пальцем, явно давая  понять,
чтобы тот отваливал.
   - Почему бы кому-то не испариться?- сказала она.
   - Кто-то хочет стать трупом?- прищурившись, спросил парень.
   - Такого траха у меня еще не  было,-  расхохоталась  девчонка,  глядя  на
братца Джона голубыми  глазками,  выражение  которых  было  так  хорошо  ему
знакомо по давним временам.
   - Траха?- фыркнул парень, и  тут  братец  Джон  окончательно  понял,  что
девчонка имела в виду.
   "Трах",  вспомнил  он,   считалось   исключительно   вульгарным   словом,
обозначавшим действие, на упоминание о котором в прошлом накладывалось табу.
   - Трахалка хочет трахаться. А мы трахнем кого-то,  если  этот  кто-то  не
поймет, что пора уносить ноги.- Он повернулся  к  братцу  Джону:-  Испарись,
головожопый!
   Внезапно в руке девушки мелькнул нож, и острие уперлось парню в горло.
   - Я слышала, тут кто-то заикался о трупных пятнах,- проворковала она.
   - Из-за этого?- изумился парень, тыкая пальцем в сторону братца Джона.
   Девушка кивнула.
   - Ага, из-за этого. Никогда не трахалась  с  таким  затраханным  монахом,
comprendo*? Так что испарись- и чем скорее,  тем  лучше.  Ты  же  не  хочешь
увидеть на себе трупные пятна, а?


   - - -
   * Понял? (исп.)
   - - -


   Перебирая за спиной руками, парень попытался  отползти  от  нее.  Но  она
продолжала надвигаться, не отводя от его горла ножа.
   В это мгновение взметнувшая рука братца Джона вышибла у нее нож. Все трое
кинулись к оружию, столкнувшись головами. У братца Джона из глаз  посыпались
искры; когда он пришел  в  себя,  парень  держал  его  за  горло,  собираясь
задушить. Братец Джон пресек попытку, ткнув парня железной пятерней в живот,
тот выдохнул "Уф-ф!" и расслабил хватку.  Девчонка,  уже  успевшая  схватить
нож, прыгнула на парня. Повернувшись, тот встретил ее ударом в  челюсть,  от
которого она  без  сознания  рухнула  на  землю.  И  не  успел  братец  Джон
приблизиться к нему, как тот схватил его за складки рясы и оторвал от земли.
Далее братец Джон осознал, что переваливается через изгородь. Он шлепнулся о
жесткую землю, перевернулся  через  голову,  почувствовал,  как  мир  вокруг
завертелся, сообразил, что кувырком летит в ров, с силой врезался  спиной  в
землю, а затем... услышал чей-то пронзительный голос:
   - Эй, Джон, эй, Джон! Вот он я, Джон!
   Придя в себя, он услышал тот же самый голос:
   - Эй, Джон! Вот он я!
   Братец Джон лежал плашмя на спине, вокруг него  вздымались  серые  стенки
рва, а высоко в небе висела  крыша  города,  которая  теперь  потеряла  свою
прозрачность, позволявшую  видеть  синеву  аризонского  неба.  За  пределами
купола спустилась ночь,  а  свод  сиял  как  днем,  отдавая  с  закатом  всю
накопленную энергию лучей солнца.
   Застонав, братец Джон попытался присесть, дабы убедиться,  все  ли  кости
целы. Но не смог даже пошевелиться.
   - Матерь Божья!- выдохнул он.- Я парализован! Спаси меня, Святой Джейрус!
   Но обездвижен он оказался не полностью и мог шевелить руками и ногами. Но
грудь была словно придавлена к земле каким-то огромным весом.
   Он повернул голову и едва не потерял сознание от ужаса. Так вот  что  это
был за вес, давивший на него. Огромная птица, куда крупнее человека...
   Она взгромоздилась на послушника, утвердив на груди гигантские  когтистые
лапы и пришпилив его к земле. Увидев, что человек открыл глаза, она  подняла
одну ногу, продолжая придерживать его другой.
   - Эй, Джон!- завопила она.- Вот он я, Джон!
   - Вот он ты,- сказал братец Джон.- Не хочешь ли отпустить меня?
   Он не ждал от своих слов никаких результатов, ибо было ясно, что огромная
птица- если это существо  вообще  считалось  птицей-  всего  лишь  повторяло
слова, как попугай.
   Он осторожно изменил положение рук, опасаясь  обеспокоить  горовица,  что
могло повлечь за собой неприятные последствия. Это существо  могло  в  любой
момент разорвать его на куски, пустив  в  ход  ужасные  трехпалые  лапы  или
тяжелый, остроконечный, как у моа, клюв. Было ясно, что оно прыгнуло за  ним
в ров, но братец Джон не знал, с какой целью.
   Согнув руки в локтях, он пустил в ход предплечья и стал ощупывать  грудь.
Он пытался понять, что же такое лежит у него на груди; та была голой, потому
что огромная птица, скорее всего, разодрала ему рясу.
   Его замутило. На груди у него лежало яйцо.
   Оно было небольшим, размером примерно  с  куриное.  Братец  Джон  не  мог
представить, почему столь огромное существо откладывает такие крохотные яйца
и с какой стати именно на него. Но так  случилось,  и  никуда  от  этого  не
деться.
   Увидев, что рука человека коснулась яйца, горовиц протестующе завопил,  и
над лицом братца Джона навис огромный клюв. Послушник закрыл глаза,  вдохнув
зловонное дыхание плотоядного существа. Но клюв не коснулся его, и он  снова
открыл глаза. Клюв продолжал висеть в нескольких дюймах от  его  физиономии,
готовый опуститься, если человек повредит яйцо.
   Братец Джон  вознес  более  длинную,  чем  обычно,  молитву  и  попытался
прикинуть, как выпутаться из этой ситуации.
   И ничего не смог придумать.  Попытка  высвободиться  силой  была  слишком
рискованна, и он оказался в той редкой для себя ситуации,  когда  никого  не
мог уболтать. Повернув голову, он взглянул на  край  рва,  откуда  свалился,
надеясь, что хоть какие-то посетители  обратят  на  него  внимание.  Но  там
никого не оказалось. Братец Джон понял, в чем дело. Посетители парка  скорее
всего отправились домой на ужин или по делам, а вторая волна гуляющих еще не
нахлынула.  И,  вполне  возможно,  что  еще  долго  никто  не  появится.  Не
осмеливался он и звать на помощь из тех же опасений разозлить горовица.
   Оставалось лишь неподвижно лежать на спине и ждать, когда огромная  птица
соблаговолит отпустить его. Но, похоже, делать этого она  не  собиралась.  В
силу какой-то причины она спрыгнула в ров, чтобы отложить на человеке  яйцо.
И выпрыгнуть обратно не могла. А это означало, что близится время, когда она
проголодается.
   - Кто  мог  подумать,  что,  когда  я  получал  указание  отправиться  на
Вайлденвули, мне уже суждено было погибнуть в городском  зоопарке  всего  на
полпути от города. Непостижимы пути твои, Господи,- пробормотал братец Джон.
   Он продолжал лежать, глядя в мерцающую крышу  над  головой,  на  огромный
клюв и черные,  с  розоватыми  белками,  глаза  птицы  и  время  от  времени
посматривая на край рва в надежде, что кто-то пройдет мимо.
   По прошествии времени ему показалось, что  место  на  груди,  где  лежало
яйцо, начало зудеть. С каждой минутой  зуд  становился  все  сильнее,  и  он
испытывал идиотское желание почесаться-  идиотское  потому,  что  это  могло
стоить ему жизни.
   - Матерь Божья,- сказал он,- если ты решила  помучить  меня,  дабы  перед
смертью я вспомнил все свои грехи, считай, что добилась успеха. Или близка к
нему, не уделяй я столько внимания зуду. Я  с  трудом  вспоминаю  мои  самые
непростительные грехи, ибо меня раздирает проклятое желание почесаться. Я не
могу сопротивляться! Я должен!
   Тем не менее он не осмелился. Решиться- означало совершить  самоубийство,
то есть непростительный грех, поскольку в нем нельзя было покаяться,  а  это
представлялось Кэрмоди немыслимым. Или, точнее, не немыслимым, ибо  он  таки
думал об этом; наверное, правильнее было бы сказать- невозможным?  Хотя  это
не имело значения. Если бы только он мог почесаться!
   Ему показалось, что прошло несколько часов, хотя на самом  деле  миновало
не больше пятнадцати минут, и наконец зуд стих. Жизнь опять  стала  если  не
приятной, то по крайней мере терпимой.
   Как раз в эту минуту наверху возник парень, что скинул его в ров.
   - Пошевеливайся!- заорал он.- Я кину тебе веревку!
   Братец Джон наблюдал, как парень привязал один конец каната к изгороди, а
другой скинул в ров. Интересно, он, наверное, думает, что  можно  ухватиться
за канат и влезть наверх, совершенно не обращая внимания на огромную  птицу.
Он хотел было подозвать своего спасителя  и  сообщить,  что  не  может  даже
сесть, но побоялся, что звук голоса разозлит существо.
   Однако ему не пришлось ничего предпринимать. Едва веревка коснулась  дна,
горовиц выпустил человека и  кинулся  к  ней.  Ухватившись  за  канат  двумя
небольшими верхними конечностями, он уперся ногами  в  стенку  рва  и  полез
наверх.
   - Эй!- вскочив, заорал братец  Джон.-  Сынок!  Не  позволяй  ему  вылезти
отсюда! Он убьет тебя!
   Парень, застыв на месте, смотрел на горовица,  ползущего  по  канату.  Но
едва только макушка  существа  показалась  над  краем  рва,  он  очнулся  и,
подскочив поближе, изо всех сил треснул по клювастой  голове.  Издав  вопль,
птица выпустила канат и  полетела  на  дно.  Свалившись  на  землю,  горовиц
откатился на несколько футов и замер, вытаращив остекленевшие глаза.
   Братец Джон не стал медлить. Он подскочил к канату  и,  быстро  перебирая
руками, полез наверх. Но на полпути почувствовал, как  канат  натянулся,  и,
посмотрев вниз, увидел, что горовиц пришел в себя и, яростно кудахча,  лезет
следом.
   - Эй, Джон!- время от времени вскрикивал он.- Я здесь, Джон!
   Братец Джон  подтянулся  еще  на  несколько  футов  и,  зависнув,  лягнул
украшенную хохолком голову. Удар оказался сильным- птица снова  сорвалась  и
шлепнулась на землю, где, переводя дыхание, лежала  так  долго,  что  братец
Джон успел подтянуть к себе канат.
   - Необходимо сообщить персоналу зоосада,- сказал он.- В противном  случае
бедное создание может  умереть  с  голоду.  Кроме  того,  мне  кажется,  оно
является собственностью заведения.
   - Ты меня не колыхаешь,- ответил парень, и  братец  Джон  истолковал  эти
слова как подтверждение тому, что выразился неясно.- Дум-дум-  и  на  ком-то
пошли трупные пятна.
   - Птица всего лишь действует в соответствии со  своей  природой,-  сказал
братец Джон.- Не в пример мне или тебе, она не обладает свободой воли.
   - Воли-неволи,- сказал парень.- Дай-ка набалдашник.
   - Ты хочешь взглянуть на яйцо?- спросил братец Джон.
   Он опустил голову и стал изучать странное яйцо. Когда он лез  по  канату,
оно не упало, а напротив, держалось на коже, как приклеенное.  Он  попытался
оторвать его от груди, но вслед за яйцом потянулась и складка кожи.
   - Чем дальше, тем интереснее,- сказал  братец  Джон.-  Может,  откладывая
яйцо, птица выделила какой-то клейкий секрет. Но чего ради?
   И тут он вспомнил, что не поблагодарил своего спасителя.
   - Большое спасибо за помощь,- промолвил он.- Хотя  должен  признать,  что
удивлен... прости, что упоминаю об этом... ибо ты меня и скинул туда.
   - Соскочил со сковородки,- ответил парень,  имея  в  виду,  что  перестал
соображать.- Как съехал  на  трах,  так  и  слетел  с  катушек.  Она  совсем
сдвинулась на трахании. Пришлось пройтись ей по клавишам.
   - Выбил ей зубы?- догадался братец Джон.
   - И списал ее,- уточнил парень.-  Сказал  ей:  "Испарись!"  Да  она  меня
сколько раз доводила до ручки.
   - То есть ты велел девушке оставить тебя в покое, потому что из-за нее ты
постоянно попадаешь в неприятности?
   - Оно. Кого-то охладил, и меня начнут поджаривать.
   - То есть, если ты кого-то убил, то тебя пошлют в заведение, где займутся
корректировкой твоей личности? Возможно. Однако тот факт, что ты  пришел  ко
мне на помощь, свидетельствует о том, что еще не все потеряно.  Я  хотел  бы
как-то помочь тебе, но  пока  мне  нечего  предложить.-  Внезапно  он  начал
яростно чесаться, продолжая:- Разве что кроме долбаных  вшей,  которыми  эта
птичка наградила меня. Могу я для тебя что-нибудь сделать?
   Парень безнадежно пожал плечами.
   - Что в лоб, что по лбу... На Вайлденвули отправляешься?
   Братец Джон кивнул. Парень посмотрел на рдеющий купол неба над головой.
   - Ну, пока.  Здесь,  в  этой  муравьиной  куче  только  и  остается,  что
лечь-встать. Там, в глубоком космосе, те  же  болваны,  но  все  же  немного
другие.
   - Да, если с Земли ты переберешься на приграничную  планету,  то  станешь
совершенно другим человеком,-  сказал  братец  Джон.-  К  тому  же  получишь
возможность освоить американский язык. Да благословит тебя Бог, мальчик мой.
Я должен идти. А если тебя сподобит оказаться на  Вайлденвули  раньше  меня,
расскажи там, что я прилагаю все  силы,  дабы  оказаться  на  месте.  Матерь
Богородица, братец Фрэнсис сказал, что  надо  пройти  всего  лишь  несколько
миль!
   Он двинулся в путь. За его спиной раздался хриплый вопль:
   - Эй, Джон! Я здесь, Джон! Твой старый приятель, Джон!
   Передернувшись, братец Джон осенил  себя  крестным  знамением  и  ускорил
шаги. Но чудовища во рву он так и не мог забыть.  Паразиты,  которые  теперь
копошились под рясой, старательно вгрызаясь в кожу,  не  позволяли  выкинуть
его из памяти. Не говоря уж о яйце, примостившемся на груди.
   Сочетание того и другого навело послушника на мысль, что неплохо бы найти
уединенное место на берегу водоема и искупаться. Он испытывал  надежду,  что
таким образом сможет избавиться от блох и растворить клейкий состав, который
надежно держал яйцо на груди. Но отыскать место, где бы его никто не увидел,
оказалось не так  легко.  Новая  партия  отдыхающих  уже  заполнила  парк  и
нежилась на песчаных пляжах или купалась. Братец  Джон  старательно  отводил
глаза от обнаженных фигур. Но было просто невозможно не обращать внимания на
женщин, которые лежали  поодаль  или  проходили  мимо.  И  он  оставил  свои
старания.
   Ведь до того как вступить в ряды  ордена  Святого  Джейруса,  он  вдоволь
нагляделся на обнаженных женщин на пляже и дома.  И  все  страстные  призывы
Церкви, как и в предыдущие столетия, не могли заставить верующих  отказаться
от укоренившихся привычек окунаться в воду в более чем откровенных купальных
костюмах. Церковь давно перестала выражать  протесты  по  поводу  нудистских
купаний и возражала лишь против появления голых на улицах.  Хотя  невозможно
предсказать, какой политики она станет придерживаться  лет  через  двадцать.
Случалось, что голый человек показывался на улице или в  магазине,  где  его
арестовывали за непозволительную обнаженность, точно так же,  как  женщин  в
шортах или купальниках, застигнутых  вне  пляжа,  арестовывали  в  начале...
кажется, двадцатого столетия?  Миряне  могли  позволить  себе  обнажаться  в
местах публичного купания- но только не священнослужители.  В  сущности,  им
даже запрещалось находиться в таких местах. И братец Джон одним  пребыванием
здесь презрел обеты своего ордена, не говоря уж о Церкви в целом.
   Но порой неожиданное развитие событий требовало нарушения правил, а блохи
так свирепо грызли его, что он испытывал настоятельную потребность как можно
скорее избавиться от них прежде, чем станет являть собой постыдное зрелище.
   Братец Джон обогнул чуть ли не всю лагуну и наконец нашел то, что  искал:
высокий береговой откос, со  всех  сторон  заплетенный  кустами.  Продираясь
сквозь заросли, он чуть было не наступил на парочку, которая,  должно  быть,
не сомневалась, что пребывает в блаженном одиночестве в садах Эдема. Миновав
их, он стал ввинчиваться  в  гущу  зарослей,  покуда  пара  окончательно  не
исчезла из виду, но ему еще долго не давали покоя раздававшиеся из-за  спины
звуки.
   Торопливо стянув  рясу,  Кэрмоди  прыгнул  с  песчаного  откоса  в  воду.
Окунувшись  в  прохладные  струи,  он  было  поежился,  но  через  мгновение
почувствовал себя  довольно  комфортабельно  и,  вспомнив  басню,  как  лиса
избавлялась от блох, начал медленно погружаться в  воду.  Он  надеялся,  что
насекомые вскарабкаются на макушку и, когда он окунется с  головой,  наконец
исчезнут.
   Он набрал в грудь воздуха и, опустив голову под  воду,  досчитал  до  ста
восьмидесяти. Вынырнув,  он  не  увидел,  как  предполагал,  флотилию  блох,
отплывающих от пристани его носа. И все-таки они куда-то  делись,  поскольку
больше его не мучили.
   Затем, посчитав, что вода уже размягчила клей, он попытался избавиться от
яйца. Но безуспешно.
   - Не  хватало  еще,  чтобы  оно  приросло  ко  мне,-  пробормотал  он  и,
побледнев, вытаращил глаза:- Спаси меня, Святой Джейрус!  Вроде  так  оно  и
есть!
   Он  с  трудом  подавил  приступ  паники  и  постарался  обрести  если  не
спокойствие, то по крайней мере логичность. Может, у яйцекладущих  горовицев
те же привычки, что и у ос. Наверное, они привыкли откладывать яйца на трупы
и даже на живые существа. А яйцо способно выпускать тонкие отростки, которые
проникают в кроветок восприемника.  С  их  помощью  яйцо  получает  питание,
необходимое для роста и формирования эмбриона. Горовицы, по всей  видимости,
сделали шаг в эволюции по сравнению с существами, у которых эмбрион питается
через плаценту, суть которого состоит в том,  что  эмбрион  развивается  вне
тела восприемника, а не внутри его.
   Но  братцу  Джону  как-то  не  хотелось   вникать   в   биологические   и
зоологические тонкости. Эта штука, приросшая к его  телу,  была  дьявольской
пиявкой, которая сосала из него кровь.
   Хотя положение, может, и не носит фатального характера. Если он  раздавит
яйцо, щупальца скорее всего оставят его его в покое.
   Но необходимо было принимать во внимание  и  этический  аспект.  Яйцо  не
являлось   его   собственностью,   которой   он   мог   распоряжаться,   как
заблагорассудится. Оно принадлежало зоосаду.
   Братец Джон подавил желание вырвать из своего тела окровавленные щупальца
и забросить их как можно дальше. Он должен вернуть  яйцо  властям  зоопарка.
Пусть даже это займет много времени, пока он  изложит  долгую  и  запутанную
историю, как оказался в таком положении и каким образом к его телу  приросло
яйцо.
   Он выкарабкался на берег и растерянно застыл на месте. Его ряса  исчезла.
По щекам у него потекли слезы.
   - Все хуже и хуже!- простонал он.- Каждый шаг к  Вайлденвули  отбрасывает
меня на два шага назад! Как мне выпутаться из этой неразберихи?
   Братец Джон возвел глаза к небесам.  Но  таковых  не  было,  над  головой
мерцал купол рукотворной крыши. Он видел свет, но не откровение.
   Ему припомнился девиз ордена Святого Джейруса: "Поступай, как поступил бы
он".
   - Да, но он никогда не находился в таком положении!- сказал вслух  братец
Джон.
   И все же, размышляя о жизни Святого Джейруса, он пришел к выводу, что тот
всегда выбирал меньшее из  двух  зол,  хотя  такой  подход,  случалось,  мог
привести к злу и большему, чем отвергнутое. В таком случае, имея возможность
выбирать, святой предпочитал большее зло.
   "Джон,- сказал он про себя,- ты не философ.  Ты  человек  действия,  хотя
порой некому дать тебе дельный  совет,  как  поступать.  Ты  вечно  не  умел
выпутываться из неприятностей. Поэтому и вляпался в очередную передрягу.  Но
ты всегда полагался на мудрость своих чувств, которые и  спасали  тебя.  Так
что действуй!"
   Первым делом необходимо было одеться. Обыскивая пляж в поисках того,  кто
стащил облачение, братец Джон еще мог себе позволить  оставаться  голым,  но
сомневался, что вор или шутник  станет  дожидаться  его  с  доказательствами
своих действий в  руках.  Ему  нечем  было  даже  прикрыть  яйцо  на  груди.
Следовательно, пока он не решит эту задачу, все будут откровенно глазеть  на
него, что может повлечь за собой очередные неприятности. Если он удалится от
пляжа, могут вызвать копов, и  он  окажется  за  решеткой.  И  ему  придется
многословно объяснять, что случилось,- и не только светским  властям,  но  и
своему начальству.
   Нет. Он обязан разыскать одежду. Затем необходимо раздобыть денег,  чтобы
позвонить руководству зоосада и избавиться от яйца. Далее  каким-то  образом
нужно разжиться средствами на билет до Вайлденвули.
   Братец Джон снова осторожно забрался в заросли кустарников.  Пара  лежала
на  прежнем  месте,  предавшись  сну  в  объятиях  друг   друга.   Беззвучно
пробормотав: "Лишь в долг. При встрече верну"-  он  дотянулся  до  кустов  с
развешанной мужской одеждой и стянул ее. Затем вернулся на берег и оделся.
   Его поступок вызывал отвращение в силу нескольких причин.  Во-первых,  он
предоставил полиции еще один повод  искать  его.  Во-вторых,  когда  мужчина
откроет глаза, то окажется в том же самом двусмысленном положении, в котором
только что пребывал братец Джон, хотя, конечно, он сможет послать женщину за
какой-нибудь одеждой. В-третьих, широкий килт, который он натянул  на  себя,
был украшен кричащими горчично-желтыми кругами с розовыми точками, что  само
по себе являлось преступлением против хорошего вкуса, не говоря  уж  о  том,
что, в-четвертых, килт был грязным и зловонным. И в-пятых, пластрон, которым
послушник прикрыл грудь, был ядовито-синего цвета с блестками.
   -  Омерзительный  вкус,-  передернувшись,   сказал   братец   Джон.   Его
беспокоило, что он превратился в довольно забавную фигуру.-  Но  это  лучше,
чем носить всем на обозрение болтающееся на груди яйцо,- добавил он и  через
парк направился в сторону города.
   Он предполагал  зайти  в  будку  таксофона  и  отыскать  адрес  директора
зоопарка. После чего отправиться к нему домой и рассказать о яйце. А дальше,
сказал он себе, остается полагаться на Господа Бога и на смекалку (?) братца
Джона. Кроме того, каким-то образом необходимо вернуть владельцу  похищенную
(одолженную) одежду вкупе с какой-нибудь компенсацией.
   Братец Джон неторопливо добрался до  границы  парка.  Теперь  он  уже  не
оглядывался на белокожие тела и на расписанные разными цветами ноги  пляжной
публики. Его охватило давно забытое ощущение знобящего страха и возбуждения,
что в любой момент может раздаться крик "Держи вора!" И ему придется со всех
ног удирать от преследователей.
   Хотя такой исход вряд ли возможен. Уж очень крепко спал тот тип.
   - Держи вора!- заорал кто-то.
   Братец Джон автоматически ускорил шаг, но в бегство все же не  обратился.
А вместо этого драматическим жестом показал пальцем на человека, который  по
счастливому совпадению отпрыгнул от своего соседа.
   - Держите его!- завопил он.
   И толпа, миновав  его,  кинулась  за  несчастным,  который  со  всех  ног
улепетывал от преследователей. К несчастью, люди, кинувшиеся за тем, на кого
указал братец Джон, столкнулась с компанией,  бежавшей  за  братцем  Джоном,
который щеголял в украденной одежде. Кто-то кого-то толкнул,  и  через  пару
секунд в этой части парка началась свалка.  Раздались  полицейские  свистки,
несколько человек навалились на копов,  и  металлические  стражники  порядка
исчезли под грудой тел. Братец Джон решил, что сейчас  самое  время  уносить
ноги.
   Добравшись до опушки парка, он побежал по узкой улочке между заборами, за
которыми тянулись небольшие дворики частных домов. Эти проходы  образовывали
настоящий лабиринт, где было очень легко оторваться от любого преследования.
Но к месту потасовки в парке уже спешил полицейский вертолет, и братцу Джону
пришлось, подтянув животик, как дворовому коту,  перевалиться  через  забор.
Легко приземлившись, он прижался к ограде, чтобы его не заметили с воздуха.
   Мимо забора пронесся и  исчез  в  отдалении  топот  ног  преследователей.
Беглец расплылся в улыбке, но та замерла у него на губах, когда из-за  спины
раздалось грозное низкое рычанье.
   Братец Джон медленно повернул голову.  Он  оказался  во  дворе  типичного
домика. Забор огораживал небольшой клочок травы, в центре которого  тянулась
крытая веранда. На ней стояли стол, несколько стульев и  шезлонг;  здесь  же
находился вход в подземные помещения  дома.  Поблизости  не  было  видно  ни
одного человека, и пес явно чувствовал себя тут хозяином. Это  был  огромный
доберман-пинчер, готовый кинуться на незнакомца.
   Братец Джон так стремительно перемахнул обратно через забор,  что  собака
лишь клацнула челюстями у подола его килта, и бросился бежать со всех ног.
   Промчавшись ярдов сто, он оглянулся и, убедившись, что пес не перепрыгнул
через ограду и не преследует его,  сменил  аллюр  на  быстрый  шаг.  Завидев
впереди будку таксофона, он устремился к ней, но едва взялся за  дверь,  как
какой-то человек ухватил его за локоть.
   - Не поговорить ли нам?- сказал он.- Могу решить  все  твои  проблемы,  и
очень выгодно.
   Братец Джон уставился на него. Человечек с крысиной мордочкой был невысок
и  худ.  Ноги  его  были  исчерчены  на  манер  столбов   у   парикмахерских
красно-белыми полосками, на пластроне виднелась россыпь  фальшивых  алмазов,
голову украшала треуголка с пышным плюмажем.  Этого  было  достаточно,  дабы
понять, что он выходец из низших  классов;  в  носовой  перегородке  торчала
пластмассовая имитация кости, свидетельствующая о  том,  что  перед  Кэрмоди
мелкий жулик.
   - Имею информацию,- сказал он, склоняя тем  временем  голову  набок,  как
воробей, опасающийся, не подкрадывается ли кошка.-  Слышал,  как  быстро  ты
обернулся, когда у тебя свистнули облачение. Слышал и о яйце. Вот  о  нем  и
хотел бы потрепаться. Значица, так: ты продаешь мне яйцо, а я перепродаю его
богатому отродью на Фениксе. Они все сдвинутые, слышал, небось? Жрут  только
редкие деликатесы и гоняют за ними  свои  ракеты.  Давно  ищут  не  вино,  а
хорошие яйца горовицев. Усек?
   - Усек,- ответил братец Джон.- Ты хочешь сказать,  что  богатые  люди  на
Фениксе платят хорошие деньги за  редкие  деликатесы,  как  древние  китайцы
платили за так называемые "тысячелетние" яйца?
   - Сечешь. Знаю, тебе нужен билетик до Вайлденвули. Могу подкинуть.
   - Я испытываю искушение,  приятель,-  сказал  братец  Джон.-  Ты  мог  бы
разрешить мои временные трудности.
   - Да? Договорились. Только штука в том, что тебе самому надо смотаться на
Феникс. Там яйцо срежут, всего-то делов. Так оно и не протухнет- не  то  что
срезать с трупа.
   - Приятель, ты меня искушаешь,- вздохнул братец Джон.- Но  к  счастью,  я
вспомнил, что, связавшись с тобой, опять попаду  в  переделку.  Кроме  того,
яйцо, которое так уютно  устроилось  у  меня  на  груди,  не  является  моей
собственностью. Оно принадлежит зоосаду.
   Человечек прищурился.
   - Кончай трепаться. Тебе все равно никуда не деться.
   Он извлек из кармана просторного килта свисток и дунул  в  него.  Никаких
звуков не послышалось,  но  из-за  угла  харчевни  появились  три  человека,
вооруженных  воздушными  пистолетами,  острия  стрел  которых  были  смазаны
парализующим составом.
   Братец Джон взвился, как атакующая  гремучая  змея.  "Крысиная  мордочка"
пискнула от страха  и  торопливо  сунула  руку  в  карман.  Но  братец  Джон
оглушительной оплеухой вышиб из человечка дух и загородился его  телом.  Две
стрелы с чмоканьем воткнулись в обмякшую фигуру. Братец  Джон,  держа  перед
собой человечка, рванулся к стрелкам.  Еще  одна  стрела  чмокнула,  поразив
живой щит,- и послушник сцепился с бандитами. Или они с ним: в  этой  свалке
трудно было разобраться; то он  валял  их,  то  они  его.  Шипели  воздушные
пистолеты, впустую тратя  заряды;  кто-то  из  нападавших  вскрикнул,  когда
стрела поразила его;  другой  сложился  вдвое,  получив  безжалостный  тычок
железными пальцами под ложечку. И тут  на  голову  братца  Джона  обрушилась
рукоятка оружия.
   Россыпь звезд... и темнота.
   Придя в себя, он обнаружил,  что  лежит  на  кровати  в  некоей  странной
комнате. И сверху вниз на него смотрит некий странный человек.
   - Я  протестую  против  сознательного  унижения  человеческой  личности,-
сказал братец Джон.- Если вы думаете, что вам это сойдет с рук,  то  глубоко
ошибаетесь.  В  свое  время  я  был  известен  под  именем  Джона   Кэрмоди,
единственного человека, который обставил знаменитого детектива  Леопарди.  Я
найду вас и... и передам в руки властей,- смиренно закончил он.
   - Я не тот, за кого вы меня принимаете, братец Джон,- улыбнулся человек.-
Жулики, которые пытались обобрать вас, были схвачены полицейскими  сразу  же
после того, как вы потеряли сознание. Им сделали инъекции,  и  они  во  всем
сознались. Ввели препарат и вам. И теперь нам известна ваша  история.  Самая
удивительная из всех, которые мне доводилось слышать.
   Братец Джон сел и почувствовал приступ головокружения.
   -  Ни  о  чем  не  беспокойтесь,-  сказал  его   собеседник.-   Разрешите
представиться. Я Джон Ричардс, директор зоологического сада.
   Братец Джон прикоснулся к груди. Яйцо было на месте.
   - Минутку,-  сказал  он.-  Горовиц,  как  попугай,  имеет  способность  к
звукоподражанию. И вы, наверное, научили его  обращаться  к  вам  по  имени?
Джон. Усекли? То есть я прав?
   - Правы,- согласился Джон Ричардс.- И если это  улучшит  ваше  состояние,
скажу, что берусь разрешить все ваши проблемы.
   - В последний раз, когда я слышал эти  слова,  меня  едва  не  похитили,-
напомнил братец Джон. И улыбнулся.- Хорошо. Но каким образом вы  собираетесь
мне помочь?
   - Достаточно просто. Мы давно ждали, когда горовиц соберется снести яйцо,
и даже подготовили животное на роль восприемника. Ваше появление  расстроило
наши планы. Но это не значит, что все пошло прахом. Если бы  вы  согласились
подписать контракт и отправиться на Ферал, родную планету горовицев,  а  там
позволили бы изучать вас до полного созревания яйца, в таком случае...
   - Вы  вселяете  в  меня  надежду,  мистер  Ричардс.  Но  что-то  в  вашем
предложении мне не нравится. Каковы условия данного  контракта?  И  главное,
сколько времени это путешествие потребует?
   - Мы, группа изучения Ферала, хотим, чтобы вы отправились на Ферал и жили
бы там под видом горовица, пока...
   - Под видом горовица? Как? Они же убьют меня!
   - Ни  в  коем  случае.  Они  не  убивают  животное-восприемника,  пока...
м-м-м... пока птенец не появится на свет. А  как  раз  в  тот  момент  мы  и
подключимся. Вы все время будете находиться под пристальным наблюдением.  Не
хочу обманывать вас, уверяя, что данное предприятие совершенно безопасно. Но
если вы согласитесь, то окажете науке огромную услугу. Вы можете представить
нам детальный, а, главное, личностный рассказ о таких подробностях,  которые
мы никак не можем уловить при дистанционном наблюдении с помощью  оптики.  А
по истечении срока контракта, братец Джон, мы обязуемся немедленно доставить
вас на Вайлденвули. Вместе с существенным  пожертвованием  отделению  вашего
ордена там.
   - Когда я могу попасть на Вайлденвули?
   - Примерно через четыре месяца.
   Братец Джон прикрыл глаза. Ричардс не мог понять, молится он или  думает.
Скорее всего, решил он, и то и другое.
   Братец Джон открыл глаза и улыбнулся.
   - На Земле мне пришлось бы вкалывать два  года,  чтобы  оплатить  проезд.
Можно было бы выкрутиться как-то по-другому, но в данный момент мне даже  не
хочется об этом думать. В силу столь странного развития  событий  я  склонен
считать, что меня привело в ров, а  потом-  к  вам.  Во  всяком  случае  мне
хочется так думать.
   Я проведу на Ферале четыре месяца. Самый  верный  путь  не  всегда  самый
прямой. За удачей приходится бегать по кругу.


   Братец Джон сидел в  зале  ожидания  космопорта,  размышляя  и  благодаря
Господа за то, что свободно ниспадающее облачение ордена  позволяет  надежно
скрыть яйцо. Через несколько минут колокол возвестит, что  пора  подниматься
на борт "Гончей".
   Подошедший человек поставил на пол свой походный саквояж и сел рядом.  То
и дело поглядывая на  братца  Джона,  он  явно  мялся.  Поймав  его  взгляд,
послушник улыбнулся, но ничего не  сказал.  Он  уже  усвоил,  что  молчание-
золото. Наконец человек не выдержал:
   - Отправляетесь на окраину, отче?
   - Зовите меня братцем,- сказал братец Джон.- Я не  священник,  а  простой
брат-послушник. Да, я держу путь в пограничье. На Вайлденвули.
   - На Вайлденвули? И я тоже! Слава Богу, наконец-то покину Землю! До  чего
унылое, ограниченное место! Тут не происходит ровно ничего волнующего.  День
за днем все то же: туда-сюда, вверх-вниз. Значит,  вы  на  Вайлденвули!  Вот
место для свободолюбивого искателя приключений с  красной  кровью  в  жилах!
Стоит там пройти несколько миль, и  на  вас  свалится  столько  приключений,
сколько вы за всю жизнь не встретите на этом сером шарике.
   - Воистину,- промолвил братец Джон.
   Глянув на него, человек отодвинулся. Он так  и  не  смог  понять,  почему
братец Джон побагровел и сделал рукой такое движение, словно  хотел  кому-то
врезать в челюсть.
   - - - - - - - - - - - - - - - - Philip Hose Farmer. A Few Miles
   (с) Илан Полоцк, перевод (e-mail: root@info.bb.neonet.lv)
   Все права  сохранены.  Текст  помещен  в  архив  TarraNova  с  разрешения
переводчика. Любое коммерческое использование данного текста  без  ведома  и
согласия переводчика запрещено. - - - - - - - - - - - - - - - -



   Филип Хозе Фармер
   ОТНОШЕНИЯ

   Роджер Тандем,  как щитом, прикрылся веером карт. Взгляд его с уверт-
ливостью ласки  скользил по лицам других игроков в пинокль, сидящих вок-
руг стола в кают-компании межзвездного корабля "Леди Удача".
   - Отец Джон,-сказал он.-Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните. Вы будете
очень мило относиться ко мне, отпускать шутки и играть со  мной  в  пинокль,
хотя, конечно, не на деньги. Вы даже будете пить со мной пиво. И после того,
как я приду к выводу, что вы действительно прекрасный человек, вы  подведете
меня к этим темам. Вы раскроете их под определенным углом, тактично уходя  в
сторону, если они будут меня  утомлять  или  тревожить,  но  не  перестанете
ходить вокруг  и  около.  И  внезапно,  когда  я  потеряю  бдительность,  вы
приподнимете крышку адского котла  и  пригласите  заглянуть  в  него.  И  вы
считаете, я настолько перепугаюсь, что стремглав  кинусь  под  крыло  Матери
Церкви.
   Отец Джон, не торопясь, поднял  от  карт  светло-голубые  глаза  и  мягко
сказал:
   - Вторая половина вашей последней фразы полностью  соответствует  истине.
Что же до остального... то кто знает?
   - Что касается религии, вы очень умны, отче. Но со мной у вас  ничего  не
получится. И знаете почему? Потому что у вас нет правильного отношения.
   Остальные пять игроков изумленно вскинули брови, которые так и застыли  в
положении  крайнего  удивления.  Роудс,  капитан  "Леди   Удачи",   отчаянно
раскашлялся и, наконец, вытерев побагровевшее лицо платком, сказал:
   -  Черт  побери,  Тандем,  что...  м-м-м...  что  вы   имеете   в   виду,
говоря...м-м-м... что у него нет правильного отношения?
   Тандем улыбнулся как человек, бесконечно уверенный в себе.
   - Я  знаю,  вы  подумали,  что  я  явно  перегнул  палку,  употребив  это
выражение. Роджер Тандем, профессиональный игрок,  коллекционер  и  продавец
objets d'art, осмелился упрекнуть падре. Но  мне  нечего  добавить  к  своим
словам. Я считаю, что не только у  отца  Джона  нет  правильного  отношения.
Никто из вас, джентльмены, не обладает им.
   Все промолчали. Тандем  скривил  губы  в  ухмылке,  но  его  партнеры  не
заметили ее, потому что он прикрывал рот картами.
   - Всем вам в той или иной мере свойственно ханжество,-сказал он.-И знаете
почему? Потому что вы боитесь воспользоваться теми возможностью, что  у  вас
есть, вот почему. Вы говорите себе, что не знаете, есть ли жизнь после этого
существования, но может, и есть. А потому вы решаете, что на  всякий  случай
безопаснее уцепиться за  какую-нибудь  религию.  У  всех  вас,  джентльмены,
разное вероисповедание, но всем вам свойственно нечто  общее.  Вы  считаете,
что ничего не потеряете, если станете  возносить  того  или  иного  бога.  С
другой стороны, если вы будете отрицать его существование, не исключено, что
окажетесь  в  проигрыше.  Так  почему  бы  не   поклоняться   кому-то?   Это
безопаснее.-Он положил  карты,  закурил  и  торопливо  выпустил  клуб  дыма,
который вуалью повис у него перед лицом.-А вот я не боюсь пользоваться  тем,
что у меня есть сейчас. Я играю на большие ставки. Ставлю мою так называемую
вечную душу против убеждения, что есть жизнь и после  смерти.  Чего  ради  я
вечно  должен  избегать  делать  то,  что  мне  хочется,  занимаясь  гнусным
лицемерием, когда могу доставить себе удовольствие?
   - Вот тут-то,-сказал отец Джон Кэрмоди,-вы и готовы впасть в заблуждение.
Я считаю, что как раз вы придерживаетесь неправильных взглядов. Все мы в той
или иной мере участвуем в игре, где выиграть можно  только  одним  способом.
Обратившись к вере. Но ваш метод  повышать  ставки,  с  моей  точки  зрения,
довольно бессмыслен. Пусть даже вам повезет, знать об этом не дано.  Как  вы
получите свой выигрыш?
   - Пока я живу, отче,-сказал Тандем.-Этого мне достаточно. А когда я отдам
концы, меня не будут волновать упреки, что, мол, я скрылся, не расплатившись
с долгами. И кстати, должен сказать, отче,  что  верой  вы  оперируете  куда
лучше, чем картами. Вам же известно, что игрок вы слабоватый.
   Священник  улыбнулся.  Его  круглое   пухлощекое   лицо   не   отличалось
правильностью черт, но  добродушное  выражение  придавало  ему  своеобразное
обаяние. Нельзя  было  отделаться  от  ощущения,  что  в  нем  звучит  некий
камертон, излучая радость, которую священник приглашает разделить с ним.
   Тандему нравилось его общество, если не считать, что он  терпеть  не  мог
быть объектом юмора. Он снова скривил губы  выражением,  которое  ему  столь
часто приходилось прятать за веером карт.
   В это мгновение громогласно ожил интерком, а над входом  в  кают-компанию
замигала желтая лампочка.
   - Прошу прощения, джентльмены.-Капитан Роудс поднялся.-Мне  необходимо...
м-м-м... вернуться в пилотскую кабину. Мы вот-вот будем завершать Переход. И
не забывайте, что  как  только  над  входом  загорится  красный  сигнал,  мы
очутимся в... м-м-м... свободном падении.
   Партия  так  и  осталась  неоконченной.  Карты  были  убраны  в  коробку,
магнитные присоски которой надежно держали  ее  на  металлической  пластинке
стола. Игроки, откинувшись  на  спинки  кресел,  стали  ждать,  когда  "Леди
Удача", выйдя из Перехода, минут на десять окажется в состоянии невесомости,
пока компьютеры автоматически не возобновят ее вращение.
   Если им удастся выйти в намеченной точке, то дальше они продолжат полет с
нормальной для космоса скоростью.
   Тандем обвел взглядом кают-компанию и вздохнул. На поживу  в  этом  рейсе
рассчитывать не приходится.  Большую  часть  времени  он  провел,  играя  на
интерес с отцом Джоном,  капитаном  Роудсом,  миссионером  церкви  Всеобщего
Света и двумя профессорами социологии. Как ни печально, но у его  напарников
не было денег и они считали себя джентльменами. Играй они по-серьезному,  то
скорее всего оскорбились бы, предложи кто-нибудь  установить  над  карточным
столом индикатор психокинеза или эстрасенсорного восприятия.  А  Тандем,  не
задумываясь, пустил бы в ход любой из своих талантов. Он считал, что  судьба
не случайно наделила его ими. Размышления же, кто конкретно одарил его этими
способностями, не отягощали его.
   Какие-то деньги он сделал во время прыжка  от  Беты  Велорума  до  Игрека
Скорпии, когда ему повезло завязать знакомство с богатым  молодым  любителем
игры  в  кости,  который  просто  оскорбился  бы,  предложи  вы  такие  меры
предосторожности. Вот уж кто был настоящий игрок. То есть  он  понимал,  что
психокинетик может засечь поток запрещенной во время игры  энергии,  которую
партнер  пускает  в  ход.  Но,  с  другой  стороны,  он  испытывал  тягу   к
восхитительному риску, когда играешь с партнером, который не уступает тебе в
силе. Или даже превосходит тебя.
   В любом случае, когда двое таких "талантов" садились играть  с  компанией
игроков,  не  обладающих  психокинезом,  никто  из  них  не   намекал,   что
второй-жулик. Они вели дуэль между собой,  считая  себя  "аристократами"  от
игры. Плебс оставался  безжалостно  обобран,  и  к  концу  игры  у  него  не
оставалось ни денег, ни сообразительности.
   Тандем уверенно  обставлял  состоятельного  молодого  человека.  Но  едва
только он вывел его на большие ставки, "Леди Удача"  (просто  издевательское
название для  корабля!)  вынырнул  из  Перехода  у  места  назначения,  игра
закончилась, и вскоре сосунок покинул борт лайнера.
   И теперь Тандем был не только на грани  срыва,  но  и,  что  хуже  всего,
чувствовал усталость и скуку. Даже долгий спор  с  отцом  Джоном-если  можно
считать таковым столь мягкий обмен  любезностями-не  смог  завести  его.  И,
может быть, именно  неудача  попытки  почувствовать  возбуждение  и  смутное
ощущение, что падре все же одержал верх над  ним,  подвигнули  его  на  этот
поступок. Когда стал мигать  красный  свет  и  голос  из  интеркома  призвал
пассажиров к осторожности, Тандем расстегнул страховочный ремень  кресла  и,
легко оттолкнувшись от пола, воспарил к потолку. Плавая там, он  молитвенным
жестом сложил руки, поднеся  их  к  лицу,  и  принял  выражение,  в  котором
удивительным образом сочетались тупость и благолепие.
   - Эй, отец Джон!-крикнул он.-Смотрите! Иосиф Купертинский!
   Обитатели  кают-компании,  смущенно  взглянув  на  него,  позволили  себе
несколько  нервных  смешков.  Даже  поборник  церкви  Всеобщего  Света,  для
которого  падре  был  соперником  и   конкурентом,   нахмурился   при   этой
демонстрации исключительно плохого вкуса, подумав, что определенным  образом
она оскорбляет и его верования.
   - Неправильное отношение,-пробормотал он,-решительно неправильное.
   Отец  Джон  лишь  моргнул,  увидев,  как  Тандем  издевается   над   теми
трудностями, которые испытывал знаменитый средневековый  святой,  обладавший
способностью к непроизвольной левитации. Однако ему и  в  голову  не  пришло
оскорбиться. Он спокойно извлек из кармана блокнот и  стал  писать.  Что  бы
вокруг ни происходило, он старался извлечь пользу  из  всего  сущего.  Явись
перед ним даже дьявол, он  бы  и  его  поблагодарил  за  возможность  такого
знакомства. Шутовские ужимки Тандема навели его на мысль о статье.  Если  он
успеет кончить ее и отправить с  судовой  почтой,  материал  может  выйти  в
следующем номере периодического издания ордена.
   Ее можно назвать "Человек в свободном падении: верх или вниз?".


   Тандем испытал краткое искушение сойти с корабля на следующей  остановке,
на  Вайлденвули.  Это  была  девственная  невозделанная   планета,   которая
требовала от  поселенцев  тяжелого  труда  и  не  предоставляла  практически
никаких развлечений. Одним из  немногих  являлись  азартные  игры.  Но  беда
заключалась в том, что на Вайлденвули жило не  так  много  людей  с  хорошим
деньгами, и кроме  того,  ее  обитатели  обладали  болезненной  особенностью
бросаться с места в карьер. Неизменная удачливость  Тандема  вызовет  у  них
подозрительность, и, имей они в своем распоряжении  индикатор,  то,  конечно
же, пустят его  в  ход.  На  способности  Тандема  прибор  не  повлияет,  но
результат его применения может оказаться столь  же  печален,  как  внезапная
полоса неудач.
   В  какой-то   мере   все   обладали   психокинезом.   Индикаторы   обычно
устанавливали на такой высоте, что те не фиксировали средний  энергетический
уровень. Тандем же и другие,  подобные  ему,  играя  с  нормальными  людьми,
должны были жестко контролировать свои способности. Но почти всегда  в  ходе
игры они заводились, не могли справиться с искушением и пускали в  ход  свои
экстраординарные таланты. Исход зависел от выдержки.  Чтобы  избегать  таких
двусмысленных ситуаций, им приходилось полностью подавлять свои способности.
А  поскольку  обитателям  Вайлденвули  вряд  ли  удалось  бы  доказать  факт
шулерства, они могли прибегнуть к старой  привычке  брать  дело  отправления
закона в свои руки.
   А так как Тандем не испытывал желания оказаться побитым или вывезенным из
города на шесте-омерзительное воскрешение давнего  американского  обычая,-то
он решил остаться на борту "Леди Удачи" до посадки на По Чу-И. Планета  была
населена  "небожителями",  чьи  карманы  топорщились   от   пачек   кредитов
Федерации, а  глаза  горели  древним  огнем  предвкушения  встречи  с  Дамой
Фортуной.
   По пути к По Чу-И лайнер сделал остановку на Вейцмане и взял на борт  еще
одного богатого молодого человека. Тандем потер руки и выдал сосунку все, на
что был способен. Век техники обладает неоспоримыми достоинствами. Но  каких
бы высот ни достигла наука,  всегда  можно  найти  тот  самый  извечный  тип
человека, который буквально просит, чтобы его обобрали.  Обеспеченный  юноша
сам нашел несколько партнеров, которые сели играть с ним, постоянно  повышая
ставки. Тандем, водружая вокруг себя горы фишек, откровенно игнорировал тех,
с   кем   играл   раньше-капитана,   профессоров   и   двух   достопочтенных
священнослужителей. К сожалению, едва лишь корабль снялся с По Чу-И, молодой
человек помрачнел, заспорил с  Тандемом  относительно  того,  что  игра  его
чем-то не устраивает, и в конце концов поставил ему синяк под глазом.
   Тандем не полез в драку. Но сказал юному богачу, что подаст  против  него
иск в земной суд за то, что тот нарушил его свободу воли. Он никому не давал
права бить себя. Более того, он  готов  добровольно  подвергнуться  инъекции
телола. И когда его допросят под воздействием препарата,  станет  совершенно
ясно, что он не жульничал.
   В силу какой-то причины, которую он так и не  понял,  никто,  кроме  отца
Джона, до конца путешествия не вступал с ним в разговоры. Но и сам Тандем не
утруждал себя общением с падре. Он поклялся, что  на  следующей  же  стоянке
покинет корабль, в каком бы мире тот ни опустился.
   Но "Леди Удача" нарушила его планы, совершив посадку на планете,  которая
для  землян  была  терра  инкогнита.  Никаких  земных   поселений   тут   не
существовало. Единственной причиной посадки была необходимость залить  водой
резервуары.
   Капитан  Роудс  сообщил  команде  и  пассажирам,  что  можно   выйти   на
поверхность Кубейи и размять ноги, но забредать на другую сторону  озера  не
рекомендовал.
   - М-м-м... леди и  джентльмены...  м-м-м...  так  уж  вышло,  что  агенты
социологической федерации  заключили...  м-м-м...  заключили  с  аборигенами
соглашение относительно нашего пребывания в данном месте. Мы никоим  образом
не должны входить в какие-либо отношения с... м-м-м...  самими  кубейянцами.
Местное население имеет специфические обычаи, которые мы... м-м-м... то есть
земляне, можем оскорбить-если вы простите такое выражение-своим невежеством.
Кроме того, некоторые их привычки и правила носят... м-м-м...  если  я  могу
так выразиться, несколько  животный  характер.  Думаю,  что  умным  этого...
м-м-м... достаточно.
   Тандем выяснил, что для заправки кораблю потребуется  не  меньше  четырех
часов. Иными словами, прикинул он, для совершения небольшой прогулки с целью
исследования окрестностей времени более чем достаточно. Он  хотел  составить
хоть беглое представление  о  Кубейе,  чему,  однако,  препятствовало  место
посадки в небольшой лесистой долине.  Но  если  подняться  на  холм,  а  там
взобраться на дерево, то можно рассмотреть туземное поселение, белые  здания
которого блеснули в иллюминаторе, когда корабль  опускался  на  инопланетную
почву. Откровенно говоря, если бы не предупреждение капитана, городок бы его
не  заинтересовал.  Но  для  Тандема  указание  капитана  прозвучало  прямым
запрещением. А еще в детстве  он  испытывал  особое  наслаждение,  когда  не
слушался отца. И став взрослым, никогда не поклонялся авторитетам.
   Задумчиво склонив голову и  прикрывая  рукой  рот  и  подбородок,  Тандем
неторопливо обошел гигантский  корабль,  не  встретив  никого,  кто  мог  бы
приказать ему вернуться. Он ускорил шаги. И тут же услышал чей-то голос:
   - Подождите меня! Я пройдусь с вами!
   Он повернулся. Это был отец Джон.
   Тандем напрягся. Священник улыбался, сияя светло-голубыми глазами. Это-то
его и смущало.  Тандем  не  доверял  этому  человеку,  потому  что  тот  был
непредсказуем. Невозможно было  представить,  что  он  сделает  в  следующий
момент. То он был мягок, как банановая кожура,  а  через  минуту  становился
колюч, как трехдневная щетина.
   Игрок опустил руку, чтобы стала видна его полуулыбка-полуухмылка.
   - Если я попрошу вас пройтись со мной милю, отче, то,  в  соответствии  с
вашими верованиями, вы должны преодолеть со мной, самое малое, две мили.
   - С удовольствием,  сын  мой,  если  не  считать,  что  капитан  запретил
подобные прогулки. И как я предполагаю, не без оснований.
   - Послушайте, отче, что случится, если мы немного осмотримся вокруг?  Для
туземцев эти места табу. То есть  они  нас  не  тронут.  Так  почему  бы  не
прогуляться?
   - Нет никаких оснований пренебрегать распоряжениями  капитана.  В  данный
момент он полновластный хозяин корабля, это его  маленький  мир,  подлежащий
его юрисдикции. Он знает свое дело, и я уважаю его приказы.
   - О'кей, отче, можете и дальше прятаться под покровами смиренности.  Хоть
в них и спокойно, но вы никогда не испытаете  радость  знакомства  с  другим
миром. Я же воспользуюсь возможностью. Пусть даже она мне ничего и не даст.
   - Надеюсь, что вы правы.
   - Послушайте, отче, да избавьтесь вы  от  этого  скорбного  выражения  на
физиономии. Я просто поднимусь на соседнюю горку и влезу на дерево. И тут же
вернусь. Что в этом плохого?
   - Вам лучше знать.
   - Конечно,-сказал Тандем,  снова  прикрывая  рукой  рот.-Все  зависит  от
вашего отношения, отче. Идти вперед, никого не бояться, не прятаться  ни  от
кого и ни от чего-и вы в конечном итоге расстанетесь с жизнью столь же легко
и свободно, как и пришли в нее.
   - Я согласен, что в конце концов вы покинете эту  жизнь  так  же,  как  и
пришли в нее. Но что касается первой части  вашего  утверждения,  то  тут  я
готов поспорить. В ваших действиях нет смелости. Вы боитесь. Вы прячетесь.
   Тандем уже было тронулся с места, но, остановившись, повернулся.
   - Что вы имеете в виду?
   - Я хочу сказать, что вам все время приходится скрываться от чего-то  или
от кого-то. Иначе зачем вы все время прикрываете рот рукой или веером  карт?
А когда вы открываете лицо, его выражение говорит,  с  каким  презрением  вы
относитесь ко всему миру. Почему?
   -  Начинается  психиатрия!-фыркнул  Тандем.-Оставайтесь  здесь,  отче,  и
прогуливайтесь по своей тропочке. А я отправлюсь взглянуть,  что  может  нам
предложить Кубейя.
   - Только не забывайте, что через четыре часа мы улетаем.
   - У меня есть часы,-сказал  Тандем  и,  засмеявшись,  добавил:-Они  будут
исполнять роль моей совести.
   - Часы могут отказать.
   - Как и совесть, отче.
   Продолжая посмеиваться. Тандем двинулся в путь. На  середине  подъема  он
остановился и обернулся. Отец Джон продолжал  стоять  на  месте,  глядя  ему
вслед-одинокая маленькая черная фигурка.  Должно  быть,  он  немного  сменил
положение, потому что луч солнца, упавший на  полукружие  белого  воротника,
ударил Тандему в глаза.  Прищурившись,  он  выругался,  закурил  сигарету  и
почувствовал себя куда лучше в облачке синеватого дыма. Чтобы расслабиться и
успокоиться, нет ничего лучше хорошей затяжки.


   О Тандеме можно было сказать, что  он  всю  жизнь  искал  паршивых  овец,
которых можно стричь. И стоит отметить, что находил без особого труда.
   С наблюдательной вышки на вершине высокого  дерева  перед  ним  открылась
соседняя долина. Там он и увидел  "паршивых  овец".  Они  водились  даже  на
Кубейе.
   У подножия  холма  двумя  концентрическими  кругами  располагалась  толпа
аборигенов, и ошибиться относительно цели их занятий было просто невозможно.
В малом, внутреннем, кругу все стояли на коленях,  внимательно  наблюдая  за
неким предметом в центре окружности. Все остальные сгрудились вокруг,  столь
же  пристально  наблюдая  за  предметом,  который  напоминал   флюгер.   Но,
естественно,  таковым  не  был.  Судя  по  поведению   собравшихся,   Тандем
догадывался о его предназначении. Сердце у него радостно подпрыгнуло. Ошибки
тут быть не могло. Запах азартной игры он чувствовал за милю. Эта  несколько
отличалась от ее земных разновидностей, но суть была той же самой.
   Он торопливо  спустился  с  дерева  и  стал  пробираться  меж  древесными
стволами  на  склоне  холма.  Глянув  на  часы,  он  убедился,  что  в   его
распоряжении еще три с половиной часа. К тому же вряд ли капитан  Роудс  мог
улететь без одного из пассажиров. А  Тандем  просто  обязан  ознакомиться  с
возможностями кубейянской игры. Он, конечно, не станет  участвовать  в  ней,
потому что не знает правил, да и местной валюты, которая дала бы  ему  право
участия, у него нет. Он просто понаблюдает за игрой и  двинется  в  обратный
путь.
   У Тандема гулко колотилось сердце, а ладони повлажнели. Ради этих  эмоций
он и жил-напряжение, неопределенность и, наконец, восторг. Все поставить  на
карту. Выиграть  или  проиграть.  Давайте  же,  кости,  катитесь,  принесите
папочке удачу!
   Он невольно усмехнулся. О чем он себе думает?  Ему  не  суждено  испытать
этих радостей. Вполне возможно, кубейянцев так потрясет появление землянина,
что игре придет конец. Хотя это вряд ли. Игроки полностью отдаются азарту. И
пока на кону  есть  деньги,  которые  можно  выиграть,  ничто,  кроме  разве
землетрясения или полиции, не способно оторвать их от игры.
   Не  обнаруживая  своего  присутствия,  Тандем  присмотрелся  к   игрокам.
Гуманоиды с  коричневой  кожей,  круглые  головы  покрыты  короткой  щетиной
жестких выгоревших волос, треугольные лица без следов  растительности,  если
не считать шести  хрящеватых  отростков  на  длинной  верхней  губе,  черные
одутловатые носы, напоминающие формой боксерскую перчатку,  черные  кожистые
губы, острые, как у плотоядных хищников, зубы и массивные подбородки. Вокруг
шеи у каждого топорщился гребень выгоревших волос.
   На всех были длинные черные рубашки и белые бриджи до колен. Шляпу  носил
лишь один из игроков. Этот туземец, похоже, был кем-то вроде хозяина  манежа
или, точнее, "крупье", как прикинул Тандем. Он был выше и стройнее остальных
и носил высокую, типа митры, шляпу с большим  зеленым  козырьком.  Он  стоял
неподвижно, разрешая споры относительно  ставок  и  давая  сигнал  к  началу
очередного  кона.  Именно  этот  "крупье",  понял  Тандем,  сможет   смирить
возбуждение толпы при виде новичка.
   Он перевел дыхание, набрал в грудь воздуха, привычно скривил губы и вышел
из-за кустов.
   Тандем не ошибался, предполагая, как кубейянцы  отнесутся  к  незнакомцу.
Те, что составляли внешний  круг,  оглянулись,  вытаращили  раз  и  навсегда
прищуренные глаза и насторожили острые, как у лис, уши. Но  убедившись,  что
пришелец не представляет опасности, вернулись к игре. То ли их культуре  был
присущ обычай изображать равнодушие, то ли  их  в  самом  деле  было  трудно
удивить. Но в любом случае Тандем решил воспользоваться выпавшей ему на долю
удачей.
   Он попытался осторожно протиснуться среди зрителей и  убедился,  что  они
охотно уступают дорогу. Чтобы оказаться в  первом  ряду,  много  времени  не
потребовалось.  Он  в  упор  уставился  на  "крупье",  который  ответил  ему
загадочным, но  явно  заинтересованным  взглядом,  после  чего  вскинул  над
головой обе руки, скрестив по два из четырех пальцев на каждой кисти. Толпа,
дружно повторив этот жест, ответила ему  хриплым  вскриком.  Затем  "крупье"
опустил руки, и  игра  продолжилась,  словно  землянин  присутствовал  здесь
всегда. Внимательно присмотревшись к ней в течение нескольких минут,  Тандем
пришел к убеждению, что понял ее суть, которая в принципе была не чем  иным,
как усовершенствованной версией земной "бутылочки".
   В центре внимания находилось шестифутовое изображение кубейянца. Раскинув
руки под прямым углом и сомкнув ноги, он лицом вниз вращался на штыре,  один
конец которого упирался ему  в  пупок,  а  второй  был  надежно  укреплен  в
массивной мраморной плите.
   Голова фигуры была выкрашена в белый цвет, ноги-в черный. Одна рука  была
красной, а другая зеленой. Все тело было серовато-стального цвета.
   Сердце Тандема быстро забилось. Фигура, судя по всему, платиновая.
   Он продолжал наблюдать за игрой. Игрок ухватился  за  руку  статуи  и  на
своем экзотическом языке затянул речитатив, интонации которого на  удивление
проходили на те моления, которые возносит игрок на Земле, прежде чем бросить
кости. Затем по сигналу "крупье" он  с  силой  раскрутил  статую.  Та  стала
вращаться на штыре, отбрасывая красные, зеленые, черные, белые и серебристые
отблески. Когда вращение замедлилось, игрок, затаив дыхание, сел на корточки
и в ожидании удачи протянул к ней руки, безмолвно взывая к  судьбе,  что  во
всей Галактике  выглядело  одинаково,  на  каком  бы  языке  ни  возносились
моления.
   А тем временем игроки и зрители делали ставки. Каждый имел при себе  одну
или несколько уменьшенных копий статуи. Пока  та  вращалась,  все  оживленно
жестикулировали, переговариваясь друг с другом, и подбрасывали свои фигурки,
заставляя их кувыркаться в воздухе. Тандем был уверен, что и они из платины.
   Вращение центральной  фигуры  прекратилось.  Зеленая  рука  указывала  на
одного из игроков. Толпа взревела. Многие, проталкиваясь вперед,  складывали
свои фигурки у ног счастливца. Тот  снова  толкнул  "вертушку",  как  Тандем
окрестил изображение.
   Теперь землянину предстояло проанализировать правила и ход игры. Итак, ты
берешь одну из  своих  маленьких  фигурок  и  кидаешь  в  воздух.  Если  она
втыкается головой  или  одной  из  конечностей  в  землю,  а  остановившаяся
"вертушка" указывает на тебя рукой или ногами того же цвета, тебе  достаются
все статуэтки, что легли по другую сторону или пришлись не тем цветом.
   Если же "вертушка" указывает на тебя, но твоя "ставка" воткнулась в землю
не тем цветом, ты остаешься при своих интересах и  получаешь  право  еще  на
одну попытку. Затем испытывает удачу следующий за тобой.
   Мысленно потерев руки, Тандем протянул соседу  часы  и  дал  понять,  что
хотел бы обменять  их  на  фигурку.  Увидев  величественный  кивок  "крупье"
наивный туземец согласился на обмен и, похоже, остался весьма доволен.
   Пока еще не выделяясь из толпы, Тандем сделал несколько ставок и выиграл.
Обзаведясь  фигурками,  он  смело  протолкался   во   внутренний   круг   и,
утвердившись  там,  спокойно  пустил  в  ход  свою  психокинетику,  заставив
"вертушку" замедлить вращение и остановиться в  нужном  месте  и  на  нужным
цвете. Он был  достаточно  умен,  чтобы  не  останавливать  ее  перед  собой
несколько раз подряд; большую часть своего стремительно растущего  богатства
он собрал за счет случайных ставок, находясь  в  толпе  зрителей.  Порой  он
проигрывал  сознательно,  порой  случайно.  Он  не  сомневался,  что  многие
аборигены  обладают   подсознательными   психокинетическими   способностями,
которые, стоит им сосредоточиться на каком-то цвете, могут  принести  удачу.
Тандем то и дело ощущал легкие энергетические  всплески,  но  не  мог  четко
определить их местонахождение. Они терялись в общей сумятице.
   Впрочем, это неважно. Туземцы не обладали его отточенным и  отшлифованным
талантом.
   Забыв обо всем, Тандем предался созерцанию толпы. Он  был  в  одиночестве
среди инопланетян и замечал, как те мрачнели,  когда  он  начинал  стабильно
выигрывать. Чтобы они успокоились, он был готов начать проигрывать  или  же,
если  это  не  поможет,  обратиться  в  бегство.  Только  он  никак  не  мог
сообразить, каким образом удастся  удрать,  таща  с  собой  столь  увесистый
выигрыш. Но не сомневался, что как-нибудь выкрутится.
   Но ничего из того, чего он с такой тревогой ждал, не  произошло.  Туземцы
перестали хищно щериться, и  в  их  налитых  кровью  глазах  появилось  даже
дружелюбное выражение. Когда он выигрывал,  его  по-приятельски  хлопали  по
спине. Кое-кто помогал  складывать  кучу  статуэток.  Тандем  поглядывал  на
играющих краем глаза, дабы никому из туземцев  не  пришло  в  голову  сунуть
часть его выигрыша под длинную черную ворсистую рубаху, напоминающую  земной
стихарь. Но никто не предпринимал таких попыток.
   День  тянулся  и  блестел  переливами  красного   и   зеленого,   белого,
серебряного и тускло-черного цветов. Постепенно груда фигурок у ног  Тандема
превратилась в небольшую горку.
   Сохраняя внешнее спокойствие, в глубине души он чувствовал восхитительное
опьянение. Но он был не настолько поглощен азартом, чтобы время  от  времени
не  посматривать  на  часы,  красовавшиеся  на  волосатой  кисти  одного  из
туземцев, которому он их сторговал.  И  неизменно  убеждался,  что  остается
время сыграть еще кон.
   При всей своей поглощенности игрой он успел заметить, что толпа  зрителей
растет. Игра походила на все азартные игры, где бы они ни происходили. Стоит
кому-то завестись, и каким-то тайным  психологическим  образом,  недоступным
для понимания, все  вокруг  впадают  в  это  же  состояние.  Туземцы  узкими
тропками пробирались в эту небольшую долину, протискивались  среди  зрителей
поближе к игрокам, громко болтали, свистели, аплодировали, издавая  странные
каркающие звуки, и от сгрудившихся под жарким солнцем потных  волосатых  тел
шли  густые  ароматы.  Блестели  щелочки  глаз   с   красноватыми   белками;
настороженно дергались остроконечные уши; топорщились гривы выгоревших волос
на  шеях;  длинные  красные  языки  с  зеленоватыми  утолщениями  на  концах
облизывали  тонкие  черные  губы;  то  и  дело  к  небу  характерным  жестом
вздымались руки с перекрещенными двумя из четырех пальцев.
   Тандем ни на что не обращал внимания. Он лишь слышал-и  обонял-толпу  как
нечто неизменное. Выигрывая, он был преисполнен буйной радости.
   Пусть "вертушка" крутится и дальше! Пусть порхают  в  воздухе  статуэтки!
Пусть растет у его ног груда добра! Вот она, жизнь. Никакая выпивка, никакие
женщины не могут сравниться с этим ощущением!
   Настал момент, когда  перед  ним  осталось  лишь  четверо  аборигенов,  у
которых еще имелись статуэтки. Настал черед Тандема раскручивать "вертушку".
Он подбросил свою фигурку высоко в воздух, отметил,  что  она  воткнулась  в
мягкий песок черными ногами, и сделал шаг  вперед,  чтобы  придать  вращение
основной фигуре. Искоса глянув на  "крупье",  он  увидел,  что  покрасневшие
белки его глаз заплыли слезами.
   Тандем удивился, но даже не сделал попытки  понять,  что  стало  причиной
столь странных эмоций. Он хотел лишь играть, чтобы окончательно  разделаться
с оставшимися туземцами, и ждал лишь сигнала к началу кона.
   Но едва  он  коснулся  жесткой  зеленой  руки  изображения,  как  услышал
отчаянный крик, который перекрыл гул толпы, так поразив его, что он замер на
месте.
   То был голос отца Джона.
   -  Остановитесь,  Тандем!-надрываясь,  кричал  священник.-Ради  любви   к
Господу Богу, остановитесь!


   - Какого черта вам тут надо?-рявкнул Тандем.-Хотите мне все испортить?
   - Ради вас я одолел вторую милю,-сказал отец Джон.-Что  может  пойти  вам
только на пользу. Еще секунда-и с вами было бы покончено.
   Струйки пота текли  у  него  по  широким  скулам,  пятная  некогда  белый
воротничок,  который  сейчас  стал  серым  от  пыли  и  испарины.  На  щеках
проступили гусиные лапки покрасневших вен.
   Выражение голубых глаз напоминало о неизменном камертоне,  звук  которого
как бы излучало полное тело отца Джона, но на сей раз его  тональность  была
далека от благодушия.
   -  Отойдите,  Кэрмоди,-сказал  Тандем.-Это  в  последний  раз.  Затем   я
возвращаюсь. Богачом!
   - Нет, вы этого не сделаете. Послушайте, Тандем, у нас мало времени...
   - Прочь с дороги! Эта публика может воспользоваться вашим  вмешательством
и прекратить игру!
   Отец Джон в отчаянии устремил взор к  небу.  "Крупье"  покинул  место,  с
которого не сходил всю игру, и с распростертыми руками направился  к  падре.
Выражение отчаяния на лице отца Джона уступило место надежде. Обратившись  к
"крупье", он с полной серьезностью произвел несколько жестов.
   При всем  раздражении  Тандему  не  оставалось  ничего  иного,  как  лишь
наблюдать за происходящим, надеясь, что занудный  священник  получит  приказ
убираться отсюда. Он настолько вышел из себя, что был готов  разрыдаться  от
отчаяния, когда окончательная победа, которая, можно сказать,  находилась  у
него в руках, ускользала по милости этого длинноносого ханжи и пуританина.
   Отец Джон не  обращал  внимания  на  Тандема.  Не  отрываясь  от  влажных
красноватых глаз "крупье", он показал на себя,  на  Тандема  и  обвел  рукой
круг, включающий в себя их обоих. Выражение лица "крупье" не изменилось.  Не
смущаясь его бесстрастностью, отец Джон показал пальцем на туземцев и  обвел
окружность вокруг  них.  Этот  жест  он  повторил  дважды.  Щелки  глаз  его
собеседника  внезапно  расширились,  блеснув  розоватыми  белками.  Абориген
слегка покрутил головой,  что,  по  всей  видимости,  должно  было  означать
утвердительный кивок. Он явно понял, что старался  внушить  ему  падре:  оба
человека относились к другому классу существ, нежели кубейянцы.
   Затем отец Джон ткнул указательным пальцем в "вертушку" и переместил  его
в сторону "крупье". Снова был описан круг, который на сей раз недвусмысленно
включил в  себя  туземцев  и  установленную  лицом  вниз  фигуру.  Очередная
окружность опять содержала в себе землян. После  чего  отец  Джон  предъявил
всеобщему обозрению висящее у него на шее распятие.
   Толпа издала единодушный вопль. Но почему-то полный разочарования,  а  не
удивления. Туземцы подались вперед, но "крупье" рявкнул, и все сдали  назад.
Сам же он подошел  к  отцу  Джону  и  внимательно  рассмотрел  символическое
изображение.  Закончив  изучение,  он  посмотрел  на  отца   Джона,   ожидая
дальнейших знаков. Из глаз его текли слезы.
   - Что вы делаете, Кэрмоди?-хрипло спросил Тандем.-Вас что, оскорбит, если
я выиграю что-нибудь ценное?
   - Помолчите, человече. Я  почти  достучался  до  них.  Скорее  всего  нам
удастся унести ноги. Хотя не уверен... вы завязли в игре по уши.
   - Когда я доберусь до Земли или ближайшего крупного порта,  то  подам  на
вас в суд за то, что вы ограничиваете мою свободу волеизъявления!
   Тандем знал, что обещание было пустопорожним, ибо к данным случаям  закон
был неприменим. Но, высказав угрозу, он почувствовал себя как-то лучше.
   Однако отец  Джон  не  услышал  его.  Теперь  он  самозабвенно  изображал
процедуру распятия на кресте-руки раскинуты,  ноги  сведены,  лицо  искажено
судорогой мучительного страдания. Убедившись, что "крупье" закрутил  головой
в знак  понимания,  падре  снова  показал  на  Тандема.  "Крупье"  удивленно
воззрился на него; черная вислая груша его  носа  дернулась,  выражая  некое
непонятное чувство. Он типичным галльским жестом  пожал  плечами  и  вскинул
руки ладонями наружу.
   Отец Джон расплылся в улыбке; все его  тело,  казалось,  завибрировало  в
унисон с невидимым камертоном. На этот раз его  звучание  было  преисполнено
блаженства.
   - Вам повезло, сын мой,-сказал он Тандему,-что вскоре после вашего  ухода
я вспомнил одну статью, которую прочел в "Межпланетном журнале сравнительных
религий". Ее написал антрополог, который провел некоторое время  на  Кубейе,
и...
   "Крупье" прервал священника серией решительных жестов, давая понять,  что
отец Джон неправильно истолковал суть их общения.
   Лицо священника осунулось.
   -    Оказывается,    этот    парень     тоже     слышал     о     свободе
волеизъявления,-простонал он.-И требует, чтобы вы сами решили, хотите  ли  и
дальше...
   Тандем не стал дожидаться окончания фразы и издал торжествующий вопль:
   - Джентльмены, продолжаем игру!
   Он не услышал протестующего вскрика падре, когда, схватившись за  зеленую
руку "вертушки", крутанул ее и та стала  стремительно  вращаться  на  штыре,
упирающемся ей  в  пупок.  Он  вообще  забыл  о  существовании  отца  Джона,
поглощенный ожиданием того момента, когда вращение начнет замедляться, и  он
серией осторожных подталкиваний подведет  фигуру  к  той  точке,  в  которой
черные сомкнутые ноги укажут точно на него.
   Фигура "вертушки" описывала  круг  за  кругом,  и,  пока  она  вращалась,
взлетающие статуэтки игроков поблескивали на солнце. То ли фортуна  была  на
стороне туземцев, то ли  отвернулась  от  них.  Тандем  застыл,  полуприсев,
полный  уверенности,  что  проиграть  не   может.   Все   четверо,   которые
противостояли ему, ни в малой  доле  не  обладали  его  способностями.  Вот!
Теперь "вертушка" еле ползла, все медленнее и медленнее  описывая  последний
круг. Мимо  проплыла  зеленая  рука,  затем  скользнули  ноги.  Легкий,  еле
заметный  толчок  заставит  их  продолжить  вращение,  затем  останется   их
чуть-чуть подтянуть, совсем немного, потом последует лишь намек  на  стопор,
чтобы вращение окончательно замерло.
   Так и надо действовать. Вот они приближаются, длинные черные конечности с
изуродованными ступнями,  вытянутыми  в  одной  плоскости  с  голенями.  Они
подходят, подходят, спокойнее, так, так, мягче, мягче... а-а-ах!
   Ха!
   Толпа,  затаившая  дыхание,   единым   мощным   порывом   перевела   дух,
разразившись криками удивления и разочарования.
   Тандем так и застыл, полуприсев, не в силах поверить своим глазам. Волосы
на затылке  стали  дыбом,  когда  он  вдруг  почувствовал  неодолимую  силу,
которая, появившись непонятно откуда, продолжала раскручивать  фигуру,  пока
ее ноги не миновали его, а зеленая рука не указала на одного из соперников.
   Очнулся он лишь тогда, когда отец Джон встряхнул его и сказал:
   - Уходим, человече. Вас выпотрошили.
   Онемев, Тандем увидел,  как  обливающийся  слезами  "крупье"  подал  знак
туземцам, и те, набросившись на груду фигурок,  стали  перетаскивать  их  по
другую сторону круга к ногам победителя. Теперь, хотя Тандем  этого  еще  не
осознал, правила поменялись. Победитель получал все.
   Прежде чем земляне двинулись в обратную дорогу, "крупье" подошел к  падре
и протянул ему одну из фигурок. Помедлив, отец Джон снял  с  шеи  цепочку  и
вручил туземцу распятие.
   - Чего ради?
   - Профессиональная вежливость,-объяснил падре, ухватив Тандема за  локоть
и таща его  сквозь  толпу  завывающих  и  прыгающих  кубейянцев.-Он  хороший
человек. И отнюдь не ревнив.
   Тандем даже не сделал попытки понять собеседника. Его гнев,  придавленный
было грузом поражения, от которого игрок онемел, прорвался наружу.
   - Черт побери, эти дикари скрывали силу своей психокинетики!  Но  даже  в
этом случае они не вывели бы меня из равновесия, не останови вы игру в самый
неподходящий момент, что дало им возможность собраться с силами и навалиться
на меня всем скопом!  Лишь  по  чистой  случайности  они  стали  действовать
воедино! И не будь вы такой пуританской собакой на сене, я бы точно выиграл!
И стал бы богатым! Богатым!
   - Принимаю на себя всю ответственность. Тем не менее разрешите мне  об...
осторожнее!
   Тандем споткнулся и шлепнулся бы  ничком,  не  подхвати  его  отец  Джон.
Вырвавшись, Тандем еще больше разозлился. Он не хотел быть  обязанным  падре
абсолютно ничем.
   В молчании они миновали густые заросли, пока не вышли на опушку.  И  тут,
повинуясь  отцу  Джону,  мягко  придержавшему  спутника  за  локоть,  Тандем
повернулся. Сквозь  узкую  просеку  между  деревьями  перед  ним  открывался
прекрасный вид на долину.
   - Так вот, Роджер Тандем, я  прочитал  ту  статью  в  журнале.  Она  была
озаглавлена "Позиции", и, к счастью для вас, наш предыдущий разговор на  эту
тему вызвал ее у меня в памяти. И в тот же момент я решил-если  вы  простите
некоторое самовозвеличивание данного  утверждения-"пройти  вторую  милю".  И
даже третью в случае необходимости.
   Понимаете  ли,  Роджер  Тандем,  увидев  эту  публику,   вы   истолковали
открывшуюся перед вами сцену в привычных  для  вас  знаках  и  понятиях.  Вы
увидели туземцев, собравшихся вокруг устройства, явно  предназначенного  для
азартных игр. Что подтверждали и все остальные  доказательства:  стоящие  на
коленях люди, отчаянные пари, внимание, устремленное к вращению  фигуры,  вы
слышали мольбы и возгласы, устремленные к Даме Фортуне, стоны  разочарования
и  крики  восторга,   сетования   проигравших.   Вы   видели   перед   собой
церемониймейстера, главного игрока, хозяина казино.
   Но вот чего вы не поняли: существует определенное сходство между  звуками
и жестами, принятыми в азартных играх, и теми, что характерны  для  собраний
адептов некоторых фанатичных религиозных сект, где бы во  вселенной  они  ни
проходили. Они очень напоминают друг друга. Понаблюдайте за жестами игроков,
охваченными азартом, и сравните  их  с  ужимками  сектантов,  участвующих  в
первобытном праздновании возрождения. Большая ли в них разница?
   - Что вы имеете в виду?
   Отец Джон указал в проем просеки.
   - Вы чуть было не стали новообращенным.
   Победитель гордо высился над  грудой  статуэток,  сваленных  у  его  ног.
Чувствовалось, что все его существо до мозга костей  преисполнено  восторгом
по случаю победы, ибо он застыл в благоговейной неподвижности, опустив руки.
Но длилось это недолго. Сзади к нему подошли  несколько  крепких  коренастых
игроков. Его распростертые в стороны руки привязали в деревянному брусу. Еще
один такой  же  брус,  под  прямым  углом  к  первому,  пришелся  под  спину
победителя. Ему надежно привязали голову, кисти и  лодыжки.  Потом  распятие
подняли и понесли.
   В то же время "вертушку" сняли со штыря.
   Даже сейчас Тандем не осознавал, какой участи  избежал,-пока  туземцы  не
перевернули распятого лицом вниз и не насадили пупком на острый конец штыря.
Когда тот пронзил тело насквозь, войдя в деревянный брус за спиной, распятый
стал вращаться под речитатив толпы.
   Отец Джон молился вполголоса.
   - Если я вмешался, то лишь из-за любви к этому человеческому  созданию  и
потому, что не мог не подчиниться зову сердца. Я знал, Отче, что один из них
должен умереть, но сомневался, что человек готов к такому исходу.  Может,  и
создание этого мира тоже не было готово,  но  сие  мне  знать  не  дано.  Он
вступил в игру, прекрасно понимая, на что обречен в случае выигрыша, а  этот
человек, Тандем, пребывал в неведении. Но Тандем создан по нашему  образу  и
подобию,  Отче,  и,  поскольку  я  не  получал   никаких   ясных   знамений,
свидетельствующих об обратном, то не мог поступить иначе ради его  спасения,
дабы пришел день, когда он сам спасется. Если же я впал  в  заблуждение,  то
лишь в силу невежества и чрезмерной любви.
   Закончив молитву, отец Джон повел бледного Тандема,  которого  продолжала
колотить дрожь, по склону холма.
   - Банк всегда выигрывает,-сказал  отец  Джон,  лицо  которого  тоже  было
покрыто  легкой  бледностью.-Тот,  кого  вы  приняли  за  "крупье",  был  их
верховным жрецом. Слезы, что вы сначала увидели на его глазах, были  вызваны
радостью от возможности заполучить новообращенного, а потом он  заплакал  от
разочарования, когда вы проиграли. Он  страстно  хотел,  чтобы  вы  одержали
победу в этом тысячелетнем ритуале. В случае выигрыша  вы  стали  бы  первым
землянином, представляющим  их  божество,  которого  необходимо  принести  в
жертву таким достаточно болезненным образом.  И  весь  ваш  выигрыш  был  бы
погребен вместе с вами как подношение божеству, чьим  живым  воплощением  вы
стали.
   Но,  как  я  сказал,  банк  никогда  не  остается  в   накладе.   Попозже
первосвященник выкопал бы его и присоединил к другим сокровищам церкви.
   -  Вы  считаете,  что  жесты,  которые  вы  делали  перед  "кру...  перед
жрецом-убедили его, что я...
   -  Да.  Что   вы   поклоняетесь   богу   Вертикального   Креста.   А   не
Горизонтального. И я почти убедил его, что он  обязан  принять  во  внимание
мысль о свободе волеизъявления и дать вам возможность самому вступить в  его
секту. А я, как вы успели заметить, не  очень  стесняюсь,  когда  необходимо
вмешаться.
   Тандем остановился и закурил сигарету.  Руки  у  него  еще  дрожали,  но,
сделав несколько затяжек и окутавшись синеватым дымком, он почувствовал себя
лучше.
   Расправив плечи и вздернув подбородок, он сказал:
   - Послушайте, отец Джон, если вы считаете, будто  эта  история  настолько
напугала  меня,  что  я  вприпрыжку  кинусь  под  крыло  матери  Церкви,  то
ошибаетесь. Значит, я сделал ошибку? Но  заблуждение  было  лишь  частичным,
потому что они в самом деле играли. Да тут любой оказался бы в  дураках.  Во
всяком случае, в вашей помощи я не нуждался.
   - В самом деле?
   - Ну, не могу отрицать, что появившись, вы сделали  благое  дело...  Хотя
нет. Я проиграл. Да и не мог выиграть, когда эта четверка сплотилась  против
меня. Так что я потерял? Я хорошо провел время и благополучно унес ноги.
   - Вы потеряли свои часы.
   Похоже, отец Джон так и не оправился от печали,  которая  пала  на  него,
когда он увел Тандема из долины. Тональность его  камертона  была  мрачна  и
окутана тьмой.
   - Слушайте, отче,-сказал Тандем,-давайте оставим все  эти  рассуждения  о
морали и символах. Ладно? Между моими часами и моральным обликом нет  ничего
общего, и не надо их сравнивать. Вы же знаете, что склонны  придавать  таким
вещам непомерно большое значение.
   Увидев перед собой обводы гигантского корпуса корабля,  он  ускорил  шаг,
чтобы оставить священника за спиной. Но оторвавшись  от  него,  остановился.
Мысль, которая смутно копошилась в глубинах  памяти,  внезапно  прояснилась.
Развернувшись, он пошел обратно.
   - Скажите, отче, как  относительно  тех  четверых,  что  остались?  Готов
поклясться, что и все вкупе они не обладали...
   Тандем запнулся. Отец Джон стоял спиной к нему  ярдах  в  двадцати  пяти.
Плечи его поникли, и  что-то  в  осанке  дало  понять,  что  камертон  начал
вибрировать на более высокой ноте.
   Тандем лишь смутно осознавал,  что  происходит.  Все  его  внимание  было
приковано к отцу Джону и его действиям.
   Священник подбросил статуэтку в воздух и проводил ее глазами, пока та  не
воткнулась в землю черными ногами. Он повторил бросок  четырежды.  И  каждый
раз статуэтка приходила ногами к земле.
   Даже на  таком  расстоянии  Тандем  чувствовал  мощь  той  силы,  которая
управляла ею.
   - - - - - - - - - - - - - - - - Philip Hose Farmer. Attitudes
   (с) Илан Полоцк, перевод (e-mail: root@info.bb.neonet.lv)
   Все права  сохранены.  Текст  помещен  в  архив  TarraNova  с  разрешения
переводчика. Любое коммерческое использование данного текста  без  ведома  и
согласия переводчика запрещено. - - - - - - - - - - - - - - - -

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.