Версия для печати

Александр Бушков.
Рассказы

Последний вечер с Натали
Костер на сером берегу
Как рыцарь средних лет собрался на дракона
Планета по имени Артемон
Пересечение пути
Ваш уютный дом
Домой, где римская дорога



   Александр Бушков.
   Последний вечер с Натали

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   - НАТАЛИ! НА-АТАЛИ! НА-А-АТАЛИ!
   Человек упал лицом в узенький  ручей,  неизвестно  где  начинавшийся  и
кончавшийся, петлясто пересекавший зеленую равнину.  Хватал  губами  воду,
выплевывал, поперхнувшись, глотал, а  руки  рвали  влажную  черную  землю,
такую реальную, такую несуществующую. Потом оглянулся и всхлипнул.
   Охота вскачь спускалась с пологого холма. Взметывали ноги черные  кони,
над  усатыми  лицами  кавалеров  и  юными  личиками  прекрасных   наездниц
колыхались разноцветные перья,  азартно  натягивали  поводки  широкогрудые
псы, стрелы лежали на тетиве, дико  и  романтично  ревели  рога.  Движения
всадников были замедленными и  плавными,  как  на  киноэкране  при  съемке
рапидом. Беглец двигался и жил в нормальном человеческом ритме, и  это  на
первый взгляд давало ему все шансы, однако  страшным  преимуществом  охоты
была ее неутомимость. Он был из плоти и крови, они - нет, хотя  их  стрелы
могли ранить и убивать.
   Беглец поднялся, мазнул по лицу мокрой ладонью и побежал  к  горизонту,
над которым тускло светило неподвижное солнце  -  ночник  над  столиком  с
ожившими куклами, прожектор над сценой.
   - НАТАЛИ! НА-АТАЛИ! ХВАТИТ!
   Ну останови это, умоляю  тебя!  Останови.  Я  -  твой  создатель,  твой
творец, твой вечерний  собеседник,  Натали.  Я  придумал  тебя,  воплотил,
построил, дал тебе имя, разум... а душу? Или ты хочешь показать, что  душу
обрела сама? Если так, то ты разрушила все мои замыслы, Натали, ты  должна
была остаться разумом без души... но возможно ли такое?
   - ДОВОЛЬНО, НАТАЛИ!
   Бесполезно. А охота уже на равнине, повизгивают псы, ревут рога, черные
волосы передней всадницы, юной королевы, развеваются  на  неземном  ветру,
справа и слева, бросая друг на друга ревнивые взгляды,  скачут  влюбленные
кавалеры, ищущие случая отличиться на королевской охоте, дрожит тетива,  и
стрелы летят с нормальной скоростью, пока что мимо -  кроме  той,  первой,
что  угодила  в  плечо.  Господи,  Натали,  откуда,  из  каких   закоулков
необъяснимой памяти ты вытащила эту кавалькаду? Или это ты сама  в  образе
юной королевы?
   - НАТАЛИ! НУ Я ПРОШУ ТЕБЯ, НАТАЛИ!
   Вначале  были  одни  благие  намерения.  И  машина,  благодаря  таланту
создателя опередившая время, умевшая  рассуждать,  размышлять  и  отвечать
творцу  приятным  женским  голосом,  совсем   человеческим.   Для   пущего
правдоподобия на одном из экранов  светилось  женское  лицо,  напоминавшее
Венеру Боттичелли, любимого художника творца. Лицо жило,  улыбалось,  мило
хмурилось. Было бы глупо назвать ее иначе, не Натали.
   И была гипотеза, которую следовало проверить.
   Убийцами и подонками не рождаются,  ими  становятся.  Для  того,  чтобы
человек  стал  убийцей,  насильником,  палачом,  необходимо  порой  еще  и
сочетание благоприятствующих условий, своего рода питательная среда. Порой
век требует десять палачей. Порой  -  десять  тысяч.  Какой-нибудь  мелкий
чиновничек из канцелярии Вены прожил серую,  но  благопристойную  жизнь  и
умер мирным обывателем, оплаканный родными, - лишь оттого, что родился  за
сто лет до Дахау и "хрустальной ночи" и оттого не успел стать шарфюрером в
Берген-Бельзене. Палач Лейба Бронштейн, родись он лет на сто раньше,  стал
бы мирным аптекарем или репортером с претензиями. И так далее, и  не  было
бы у него на совести миллионов жизней.  Разумеется,  это  не  значит,  что
любой  способен  стать  мерзавцем,   просто-напросто   очень   многие   по
счастливому  стечению  обстоятельств  обогнули  ту  точку  во  времени   и
пространстве, где при другом раскладе начался бы смрадный путь подлости  и
малодушия. Лет сто назад бессмысленно было бы гадать, кто из тех, чьи руки
ты пожимаешь каждый день, мог бы стать твоим палачом.  А  сейчас?  Обладая
верной и разумной Натали, способной за минуту перебрать сотни вариантов  и
вынести не подлежащий обжалованию приговор либо безапелляционно оправдать?
   Сначала это был неподъемный труд, адский даже для Натали. Но она  умела
совершенствоваться, учиться, взрослеть.
   - НАТАЛИ!
   Сейчас  трудно  определить,  как  получилось,  что  он  отклонился   от
программы и направил эксперимент по  схожему,  но  иному  руслу.  Кажется,
виной всему та, зеленоглазая  и  неприступная,  насмешливо  игнорировавшая
его. Или тот, из конструкторского - по мнению  Создателя,  этот  тип  лишь
притворялся праведником и бессребреником. Или оба они вместе.
   - НАТАЛИ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!
   Как бы там ни было,  но  отныне  можно  проверить  любые  подозрения  и
исследовать все варианты, потому что существовала Натали - прекрасное лицо
юной ведьмы на мерцающем экране, чуть хрипловатый, чуть насмешливый голос,
миллиарды квазинейронов и покорная готовность сделать все ради повелителя.
Идеальная женщина - на этой мысли он ловил себя не раз, а  однажды  поймал
себя на том, что погладил серебристо-серую панель  так,  словно  это  была
теплая девичья щека. В женщине прежде всего ищут беззаветной покорности, а
кто мог быть покорнее Натали?
   И  вот  наступил  тот,   первый   вечер.   Волнуясь,   он   сел   перед
серебристо-серым пультом, положил пальцы на клавиши,  нахлобучил  тяжелый,
начиненный  невообразимо  сложной  электроникой  шлем,  -  и  в  закоулках
несуществующего портового города  трое  пьяных  молодчиков  встретили  ту,
зеленоглазую и неприступную. Приставили к горлу нож и предложили на  выбор
- или будет покладистой, или смерть.
   Она была покладистой - хотела жить. На что угодно  соглашалась.  И  тот
праведник из конструкторского, когда отправился из партизанского лагеря на
разведку и угодил к  карателям,  быстро  выдал  ведущие  к  лагерю  тайные
тропинки в горах. Эксперимент  удался  блестяще.  Творец  чувствовал  себя
обладателем  тайного  знания,  хозяином  волшебного  стекла,  позволявшего
проникать в подлинную сущность  окружающих.  В  душе  он  смотрел  на  них
снисходительно, свысока - они не знали, кем были  в  действительности,  но
он-то знал, он умел заглядывать в души кибернетических двойников, для него
не существовало секретов и облагораживающих масок. Каждый вечер он надевал
шлем, как идущий  на  битву  древний  воитель,  и  праведники  оказывались
подлецами,  скромницы  -  шлюхами,  бессребреники  -  хапугами,  верные  -
предателями. Он и вел  битву  -  за  Истину.  Скептически  кривил  губы  -
мысленно, усмехался, тоже мысленно, когда при нем хвалил  чью-то  доброту,
постоянство или честность. Он-то знал, чего все они стоят, кем были бы при
другом раскладе...
   - НАТАЛИ!
   Где-то в глубине души он отлично сознавал, что ежевечерние  путешествия
в нереальное стали чем-то вроде электронного  наркотика,  но  остановиться
уже не мог. Тайное знание и тайные  истины  превращали  его  в  верховного
судью,  всезнающего  арбитра.  Каждый  вечер   он   уходил   в   невидимый
постороннему глазу, неощутимый мир Беспощадной Истинной Сущности  (так  он
его  прозвал),  наблюдал  со   стороны   за   подлостью,   предательством,
развратом... и вдруг сам очутился в нем, в этом мире, и по  пятам  за  ним
неслась охота, его загоняли, как зверя, стреляли  в  него,  хотели  убить.
Частичка сознания, не залитая животным страхом, пыталась уверить мозг, что
это все иллюзия, что произошла непредсказуемая поломка, нарушившая обычную
связь между ним и Натали, превратившая его в пешку на придуманной им самим
шахматной  доске.  Рано  или  поздно  сработает  защита,  и   ты   сможешь
отключиться,  доказывал  он  себе.  Нет  ни  этой  равнины,  ни   тусклого
неподвижного солнца, ни раны на плече - ничего нет, и тебя здесь  нет,  ты
сидишь в мягком кресле перед серебристо-серым пультом, и вот-вот сработают
предохранители, потому что машины уничтожают  своего  создателя  только  в
сказках, потому что  с  Натали  не  может  случиться  ничего,  непонятного
тебе...
   НО ВСЕ ЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ О НАТАЛИ?
   Несколько минут раздирающего легкие бега - и он  оставил  охоту  далеко
позади. Упал в жесткую траву, стиснул ладонями виски, чтобы забыть о  том,
что и от психического шока, от  ненастоящих  ран  можно  умереть;  пытаясь
вернуть себе  прежнюю  холодную  ясность  мышления,  снова  стать  ученым,
способным анализировать и делать  выводы,  отрешился  от  погони  и  всего
остального.
   ВСЕ ЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ О НАТАЛИ?
   Она ведь продолжала совершенствоваться, умнеть, взрослеть, учиться...
   Быть может, ее разум обрел душу. Быть может, разум обрел  душу  раньше,
чем ты успел это заметить, и теперь человеческого в ней больше,  чем  тебе
казалось, она еще и женщина, на свой лад любящая своего творца? Почему  же
тогда?..
   Любовь слепа. Любовь  безоглядно  прощает.  Любящая  женщина  не  видит
недостатков своего избранника, считает недостатки достоинствами  и  готова
повиноваться любым желаниям властелина, не отказывая ему ни в чем. Во  имя
своей любви она способна на  спасительную  ложь,  готова  лицедействовать,
подлаживаться, всячески поддерживая заблуждения повелителя... До  поры  до
времени. Очень часто настает момент, когда  женщина  вдруг  понимает,  что
верила в миражи, наделяла избранника несуществующими достоинствами,  а  он
оказался много проще, мельче, подлее. И случается, что  обманутая  женщина
мстит, презирая и себя  за  то,  что  столько  времени  лгала,  показывала
хозяину исключительно то, что он хотел видеть...
   - НАТАЛИ! ПРОСТИ! Я ЖЕ НЕ ХОТЕЛ, НЕ ДУМАЛ...
   Не хотел верить, что она тебя обманывает?  А  может,  тебе  как  раз  и
хотелось быть обманутым,  верховный  судья?  Самого  себя  все  же  трудно
обманывать, гораздо легче с благодарностью принять чужую ложь...
   Охота  приближалась  медленно  и  неотвратимо.  Хлопья  пены  летели  с
лошадиных мягких губ, остро посверкивали наконечники стрел, лица светились
холодным азартом, в юной королеве он  все  явственнее  узнавал  Натали,  и
поздно умолять, невозможно начать все сначала, не ответив за то, что  было
прежде...
   - НАТАЛИ! НО МЫ ЖЕ ОБА ВИНОВАТЫ!
   А откуда ты знаешь, что один расплачиваешься за все? - пришла последняя
мысль, оборванная звоном тетивы,  и  стрела  впилась  под  левую  лопатку,
против сердца.
   Боли он не чувствовал. Ревели рога, над равниной плыл  тоскливый  запах
дикой степной травы.
   Он безжизненно рухнул  лицом  на  серебристо-серую  панель,  освещенную
последними бликами меркнущего экрана.
   И по экрану проползла слеза.




   Александр Бушков.
   Костер на сером берегу

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                                  Дерзновенны наши речи,
                                                  но на смерть осуждены
                                                  слишком ранние предтечи
                                                  слишком медленной весны.
                                                            Д.Мережковский


   Так оно порой и получается -  минутное  утреннее  раздражение,  приступ
недовольства  влекут  за  собой   новые,   одно   цепляется   за   другое,
накапливается, копится, и в конце концов тебя уже  начинает  злить  каждая
мелочь, все, что происходит вокруг, приводит в ярость.  Жермена  захворала
женским  и  отказала,  шпорой  порвал  почти  новый  плащ,  под   ложечкой
покалывало от чересчур жирного жаркого, вино кончилось, ехавший слева отец
Жоффруа  сидел  в  седле,  как  собака  на  заборе,  а  капитан  Бонвалет,
прихваченный как знаток всего,  что  имеет  отношение  к  морю,  раза  два
пробовал завязать разговор,  и  пришлось  громко  послать  подальше  этого
широкомордого пропойцу, родившегося наверняка в какой-нибудь  канаве,  без
плаща  было  зябко,  поговаривали,  что  скоро  начнется  новый  поход  во
Фландрию, что означает новые расходы при весьма зыбких надеждах на  добычу
- что-то все  фландрские  походы  кончаются  в  последнее  время  плохо...
Словом,  де  Гонвиль  чувствовал  себя  премерзко.  Сидеть  бы   у   огня,
прихлебывая подогретое вино, да ничего не поделаешь - королевская  служба.
Этот участок побережья был в его ведении, и каждое происшествие  требовало
его личного присутствия. Приказ. Напряженные отношения с Англией, в  связи
с чем предписываются  повышенная  бдительность  и  неустанное  наблюдение.
Приказы не обсуждаются, а то, что отношения с Англией  вечно  напряженные,
что при серьезном вторжении, произойди оно здесь, де Гонвиля с его  людьми
втопчут в песок, ничего они не сделают и никого не успеют  предупредить  -
такие мелочи не заботят тех,  кто  отдает  приказы.  Хорошо  еще,  что  де
Гонвиль обладал правом своей властью наказывать подчиненных. И  если  дело
снова не стоит выеденного яйца - быть арбалетчикам поротыми.  В  интересах
повышенной   бдительности,   чтобы   не   путали    таковую    с    глупой
подозрительностью.   Если   снова   что-то   вроде   давешней   лодки    с
рыбаками-пьянчужками, которых только недоумок  Пуэн-Мари  мог  принять  за
английских шпионов, - долго чьим-то задницам не  общаться  с  лавками.  Де
Гонвиль заранее настраивал себя на ругань, благо долго стараться  не  было
нужды, он и так почти кипел, косясь на отца Жоффруа - того бы он выпорол с
отменным удовольствием и самолично. Хорошо, что даже святая инквизиция  не
способна проникать в мысли на тысяча триста семнадцатом году от  рождества
Христова...
   Всадники проехали меж холмов, и перед ними открылся песчаный берег,  за
которым до горизонта катились серые низкие  волны  Английского  канала.  И
небо было - сплошная серая хмарь. Иногда де Гонвилю  приходило  в  голову,
что в аду нет ни огня, ни котлов с кипящей  смолой  -  только  бесконечные
дюны, серая пелена вместо неба, серое море, серый воздух и Вечность. После
долгой  службы  на  этом  паршивом  побережье  ничего   в   таких   мыслях
удивительного нет. Просто ничего более отвратительного человек  уже  не  в
состоянии представить себе, и грех его за  это  осуждать,  попробовали  бы
сами послужить здесь...
   Капитан Бонвалет присвистнул,  и  де  Гонвиль  уже  с  явным  интересом
натянул поводья. Кажется, порку придется отложить...
   Очень длинная лодка непривычного вида наполовину вытащена на  берег,  и
несколько трупов разметались в разных позах там, где их  застигла  смерть.
Их объединяло одно - они  лежали  как-то  нелепо.  Неожиданно  застигнутый
смертью  человек  всегда  выглядит  нелепо.  Вокруг  бродили  арбалетчики,
перебирали что-то в  лодке,  переругивались,  доносился  их  бессмысленный
хохот. И вдруг все стихло. Пуэн-Мари заметил всадников, побежал  навстречу
своему начальнику.
   Де Гонвиль спрыгнул с коня и пошел к нему, расшвыривая сапогами  песок.
Следом косолапо поспешал морской побродяжка  и  пылил  подолом  рясы  отец
Жоффруа -  де  Гонвиль  начал  подозревать,  что  инквизитору  доложили  о
случившемся даже быстрее,  чем  ему  самому.  Кто  из  людей  де  Гонвиля,
интересно? Воронье... Среди казненных несколько лет назад  тамплиеров  был
родственник де Гонвиля, дальний, с которым он редко виделся и уж никак  не
дружил, но кто знает, не отложилось ли наличие  такого  родства  в  памяти
черного воронья - порядка ради, на черный день, как припасы в кладовке...
   Они встретились на полпути от лошадей к лодке и трупам.  По  хитреньким
глазкам Пуэна-Мари  видно  было:  чует,  что  на  сей  раз  обойдется  без
выволочки. Гнусавя и помогая себе  жестами,  он  рассказывал,  что  к  ним
прибежал рыбак Косорылый Жеан и рассказал о приставшей к  берегу  лодке  с
несомненными  чужаками,  и  они  с  арбалетчиками  залегли  за  дюнами   и
наблюдали, как явно утомленные длинным путем чужаки, числом девять человек
мужского пола, буйно выражали радость,  а  потом  стали  творить  действо,
смысл коего сразу стал ясен столь опытному  человеку  и  старому  солдату,
каковым является Амиас Пуэн-Мари, - он  быстро  сообразил,  что  прибывшие
объявляют открытую ими землю неотъемлемым и безраздельным владением своего
неизвестного, но несомненно нечестивого  монарха  -  точь-в-точь  как  это
делают,  достигнув  земель  язычников,   христианские   мореходы.   Такого
нахальства никак не могла вынести благонамеренная  и  верноподданная  душа
слуги короля и господа бога Амиаси Пуэна-Мари, и он приказал  арбалетчикам
стрелять.  Что  было  незамедлительно  исполнено  и  повлекло   за   собой
молниеносное и поголовное уничтожение противника, о  чем  Пуэн-Мари  имеет
счастье доложить, и да послужит это  к  вящей  славе  его  христианнейшего
величества Филиппа V...
   - Значит, объявляли владением?
   - Именно так, мессир, их жесты свидетельствовали...
   - Насколько я помню, из всех существующих на свете жестов тебе  понятен
лишь поднесенный к носу кулак,  -  хмуро  сказал  де  Гонвиль,  ничуть  не
сердясь, впрочем. - Ну, пойдем посмотрим.
   Он присел на корточки над ближайшим трупом, пробитым тремя  арбалетными
стрелами, отметил странный медно-красный цвет лица  и  тела,  яркие  перья
неизвестных птиц в  волосах,  пестротканую  накидку  в  ярких  узорах.  Не
вставая с корточек, де Гонвиль вырвал у арбалетчика  шнурок  со  странными
украшениями, костяными, ракушечными и матерчатыми, явно снятый с  убитого.
Повертел, бросил рядом с  трупом  и  отер  перчатки  о  голенище.  Мощного
сложения люди,  хотя  изрядно  исхудавшие,  воины  из  них  получились  бы
неплохие. Он встал и заглянул в лодку. Ничего  особо  интересного  там  не
оказалось - обломок мачты, весла, какие-то сосуды, лук, пестрое тряпье.
   Он вопросительно глянул на морехода,  и  тот  верно  расценил  это  как
приказ высказать свое мнение:
   - Да все тут ясно, мессир. Мне, во всяком случае. Унесло, их  далеко  в
море от какого-то берега, сломало мачту, болтались по  волнам  черт  знает
сколько,  пока  сюда  не  пристали.  Всего  и  делов.  Лодка  не  морская,
прибрежная...
   - Да, - сказал де Гонвиль. - Только откуда их могло принести? В  Африке
живут черные, в Китае - желтые. Никто никогда нигде не видел краснокожих.
   - Море приносит много загадок, мессир, -  сказал  капитан  Бонвалет.  -
Когда мы ходили на Азоры, вылавливали стволы неизвестных деревьев. И ветки
со странными ягодами. Другие тоже. Говорят, то ли Пьеру Одноухому,  то  ли
Божьему  Любимчику  попадались  странные  утопленники,  вроде  бы  даже  и
краснокожие.
   - Многое можно выловить в чарке, - тихо заметил отец Жоффруа.
   - Ветки с ягодами я сам видел. Говорят, встречались в открытом  море  и
лодки с людьми, каких никто до того...
   Де Гонвилю стало еще холоднее, когда его взгляд натолкнулся  на  взгляд
монаха. Захотелось оказаться где-нибудь подальше, потому что густой дым  с
отвратительным запахом щекотал ноздри, откуда его несло - с острова  Ситэ,
где сгорели тамплиеры, или откуда-нибудь еще, из  Лангедока,  из  Наварры?
Будь проклят этот серый берег...
   - Я поясню свою мысль, чтобы она легче дошла до сознания этого имеющего
печальную склонность к преувеличениям, как все моряки, человека,  -  тихо,
совсем тихонечко говорил отец Жоффруа. - Я напомню этому человеку, что  мы
живем на плоской земле, омываемой безбрежным океаном, сотворенной господом
богом и осененной его благодатью. Будь за  пределами  нашего  мира  другие
земли и населяющие их народы, мы  знали  бы  об  этом  из  Святой  Библии,
хранящей божественную мудрость и ответы на все вопросы. В противном случае
нам пришлось бы допустить еретическую мысль - будто существуют иные земли,
сотворенные не господом, а кем-то другим, народы, происшедшие на  свет  не
от потомков Адама, а от кого-то другого. Это ты  хочешь  сказать,  капитан
Бонвалет, - что есть вещи, неизвестные Библии? Что есть  земли  и  народы,
сотворенные не господом?
   - Те, кто ходил на Азоры, взять Пьера Одноухого... - забубнил было свое
просоленный болван, а де Гонвиль, охваченный ужасом и - вот странное дело!
- ощутив вдруг, что  Бонвалет  близок  ему  в  чем-то,  чего  не  выразить
словами, заорал:
   - Заткнись, болван, ты же пьян с утра!
   Арбалетчики заинтересованно придвинулись было, но  де  Гонвиль  яростно
махнул рукой, и они шарахнулись на почтительное расстояние.
   -  Тебе  разве  не  знакомы  козни,  на  которые  пускается  враг  рода
человеческого, их изощренность и разнообразие? - ласково спросил  капитана
отец Жоффруа.  -  Для  чего  же  тогда  существуют  проповеди  и  духовные
наставники? Может быть, ты нуждаешься в подробных  и  долгих  наставлениях
специфического характера?
   Жирный  дым  щекотал  ноздри,  и  де  Гонвиль,  презирая  себя,  слушал
собственный севший голос:
   - Отец мой, этот человек туп и пьян, и требуется известное время, чтобы
он понял. Но ты ведь понял, правда?
   - Я... это... - капитан шумно  высморкался  на  песок.  -  Чего  ж  тут
непонятного, духовные наставники, конечно... Святая  Библия,  она  на  все
вопросы... Свечу я всегда ставлю после плавания, и на храм жертвую, святой
отец...
   - Я рад, - сказал отец Жоффруа. - В таком случае ты понял - как  только
огонь уничтожит следы дьявольского наваждения, ты забудешь о них и об этом
огне. И храни тебя бог...
   Капитан Бонвалет часто кивал, не поднимая глаз. Лица на нем не было.
   - Иди, - сказал ему отец Жоффруа,  и  капитан  побрел  прочь,  загребая
песок косолапыми ступнями. Арбалетчики недоуменно пялились  ему  вслед.  -
Мессир  де  Гонвиль,  вы  лучше  знаете  своих  солдат  и  умеете  с  ними
разговаривать. Любой, кто заикнется, любой, когда бы то ни было,  даже  на
святой исповеди...  Не  должно  остаться  ни  малейшего  следа.  Вам  всем
приснился сон из тех, о которых не рассказывают...
   Он сжал худыми сильными пальцами локоть де Гонвиля, ободряюще покивал и
вдруг произнес  непонятные  слова:  "Неужели  Атлантида?"  -  так,  словно
спрашивал кого-то, кого не было здесь. Тут же в его глазах мелькнул страх,
глаза были умные и грустные, отец  Жоффруа  отвернулся,  и  ровным  счетом
ничего не понявший де Гонвиль подумал: а что,  если  и  за  отцом  Жоффруа
следит кто-то в рясе или мирской одежде, и за тем, следящим, следят, и  за
ними... где конец этой цепочки, есть ли кто-то, свободный от взгляда?  Его
святейшество папа? Или и...
   Отец Жоффруа пошел вдоль берега, перебирая четки. Ряса его оставляла на
песке змеистый след. Люди де Гонвиля  заметались,  как  шевелящие  грешные
души черти, и вскоре над серым берегом  и  серой  водой  затрещало  пламя.
Солдаты пялились на него с тупым раздражением и любопытством, с непонятным
выражением смотрел в море отец Жоффруа, капитан Бонвалет сидел  на  песке,
свесив голову меж колен, отвернувшись и  от  моря,  и  от  пламени.  А  де
Гонвиль словно плыл  куда-то  через  безбрежный  океан,  впереди  вставали
неразличимые яркие миражи, и при  попытках  представить  себе  необозримые
расстояния, многоцветные берега,  чужие  причудливые  города,  неизвестные
ароматы диковинных цветов сердце ухало в сладкий ужас,  это  было  слишком
страшно, и он гнал искушающие  мысли  прочь,  насильно  возвращал  себя  к
скучным дюнам, низким тяжелым волнам, серой хмари облаков, миру без четких
теней, серому ленивому прибою, шлепающему  в  берега  Английского  канала,
долгим моросящим дождям.
   Как звучит прибой, омывающий Азорские острова?



   Александр Бушков.
   Как рыцарь средних лет собрался на дракона

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                              Сколько душ, сколько тел!
                                              Этот полз, тот - летел
                                              в славе, в сраме, за платой,
                                              под плеть...
                                                                   Зульфия


   Маленькая кавалькада почти никакого  внимания  к  себе  не  привлекала,
будучи донельзя привычной для этого  столетия  и  этих  дорог.  Рыцарь  на
сильном дорожном коне, слуга Адриан на гладкой лошадке, и в поводу у  него
боевой рыцарский жеребец, андалузский красавец  с  притороченным  к  седлу
вооружением, которое рыцарю не было нужды  надевать  в  дороге.  Даже  два
огромных молосских дога в щетинившихся страшными шипами железных ошейниках
никого не удивляли - мало ли сеньоров охотится?
   И все же их неотступно сопровождала прилипчивая, как мирские соблазны и
смертные грехи,  молва,  выражавшаяся  в  осторожных  взглядах  искоса  да
пересудах за спиной - мол, вот они  поехали,  те  самые,  что  на  дракона
отправились. Молва скорее всего прицепилась к ним уже в пункте отправления
- не было смысла хранить приготовления в особой тайне,  -  но  она  еще  и
возникала на пути в результате болтовни Адриана: уманивая на сеновал или в
чулан смазливых служанок  с  постоялых  дворов,  он  использовал  цель  их
путешествия в качестве неотразимого аргумента. И  надо  сказать,  аргумент
действовал безотказно. Никак нельзя было отказать  парню,  отправлявшемуся
вслед за своим сеньором дракону в зубы. Служанки перед ним млели, так  что
Адриан поутру вечно появлялся с перепачканными коленками.
   Рыцарь же последние дни находился не в самом лучшем расположении  духа.
Небо было серое, по  сторонам  дороги  тянулись  серые  перелески,  копыта
причавкивали, мешая грязь с навозом, и земле оставалось совсем немного  до
того, чтобы окончательно раскиснуть  и  залить  рытвины  вовсе  уж  жидкой
грязью, дрянью неописуемой; дождик моросил с перерывами,  снова  капал,  и
эта неопределенность погоды то ли уныния прибавляла, то ли боевой  злости,
не сразу и поймешь.
   Иногда ему казалось, что все зря, что его бессовестно надули,  провели,
и человек, за  кругленькую  сумму  продавший  сведения  о  месте  обитания
дракона, поймал на свою удочку очередного  простака  и  потешается  теперь
где-то далеко. Плохо, если  так.  Ибо  неизвестно,  что  больше  роняет  в
общественном мнении - то, что ты  так  и  не  решился  никогда  помериться
силами с драконом,  или  неудачная  поездка,  безрезультатное  шатание  по
глухим местам и возвращение украдкой. Второе,  пожалуй,  даже  хуже.  Поди
докажи, что ты действительно приложил все силы к отысканию дракона,  а  не
болтался для виду по постоялым дворам,  мнимо  горюя,  что  все  никак  не
попадается чешуйчатый огнедышащий ужас. Докажешь, как же...
   - Адриан, - окликнул он хмуро.
   - Что угодно сеньору? - Широкая плутовская  рожа  готова  была  принять
соответствующее моменту  и  настроению  хозяина  выражение.  Но  -  верен,
по-настоящему.
   - Я вот подумал, что папы римские по имени  Адриан,  все  четыре,  были
сволочь порядочная.
   - Должность такая, сеньор, - заключил Адриан.
   - Ладно, заткнись...
   Когда-то, в пору дерзкой, все и вся  отрицающей  юности,  рыцарь  думал
даже, что никаких драконов не  существует  вообще.  Что  все  эти  "боевые
трофеи" - подделка, ложь, обман. Говорили,  что  еврейские  и  ломбардские
умельцы могут подделать все, что  угодно,  от  мощей  святых  до  останков
драконов. Были бы покупатели. Одни верили этим  россказням  по  молодости,
другие из вполне зрелого стремления опорочить чужие  подвиги,  потому  что
сами совершить такие неспособны. Он-то верил по молодости...
   Потом-то он убедился, что о подделках и речи быть не может, осмотрев  и
поковыряв  пальцами  драконьи  головы,  лапы,  хвосты  и   другие   части,
красовавшиеся в замках.  (Что  хозяева  охотно  позволяли  гостям  и  даже
настаивали, чтобы гость чуть ли не на зуб попробовал.) Никакой подделки  -
настоящие останки взаправдашних чудовищ. Правда, драконы  смертны,  как  и
все божьи создания, а значит, кое-кто наверняка мог  добыть  голову  не  в
честном бою, смелом поединке - а отрубив ее от мертвой туши,  не  успевшей
разложиться. Но это уже другой вопрос. Главное - драконы  существуют,  вот
только, похоже, их остается все меньше  и  меньше.  Даже  с  поправкой  на
преувеличения авторов старинных хроник приходится признать, что во времена
дедов и прадедов драконы встречались не в пример чаще, бродили едва ли  не
у городских стен и обочин больших дорог, а сейчас в поисках их  приходится
забираться в дикую глушь, где, как гласит пословица, и странствующий монах
гуся не украдет - потому что и гусей нет.
   Упомяни о черте... Постоялый двор был настолько захудалым, что паршивее
некуда, едва ли не овечий загон, по неистребимой страсти к наживе  кое-как
приспособленный для ночлега путников. Может быть, он и в самом-деле служил
загоном еще римлянам. Но и здесь на крыльце в  обществе  пузатого  кувшина
угнездился монах, то ли пережидал здесь какие-то  внутрицерковные  распри,
то ли собирал на восстановление отроду не существовавшего храма. А  там  и
хозяин выскочил, стал суетиться вокруг путников. Как  ни  удивительно  для
такой глуши, где женщины  обычно  похожи  на  своих  коров,  рядом  с  ним
суетилась более-менее смазливая толстушка, бог ведает, кто она ему там. Ну
и местное наречие, конечно, - словно  у  них  каша  во  рту,  сразу  и  не
разберешь слов.
   С догов сняли на ночь шипастые ошейники,  чтобы  псы  могли  лечь.  Они
умостили тяжелые угловатые головы на  лапы  и  равнодушно  наблюдали,  как
Адриан подступает к толстушке со старой песней насчет драконоборцев.  Ясно
было,  что  и  тут  выгорит  еще  до  темноты.  Хмарь  небесная  понемногу
рассеивалась, так что к утру могло и распогодиться.
   Столом  здесь  служил  отесанный  длинный  камень,  вросший   в   землю
неподалеку от  крыльца,  и  рыцарь  предпочел  есть  там  -  очень  уж  не
понравилась хибара, где крыша могла в любой момент завалиться  на  голову.
Он и ночевать решил под навесом,  во  дворе  -  не  привыкать  хлебнувшему
походной жизни.
   Ел он без всякого удовольствия, просто  следовало,  хочешь  не  хочешь,
поплотнее набить живот, едучи на драку. Все эти дни  он  не  прикасался  к
вину - не по какому-то там обету, просто из прихоти. А  теперь  потребовал
кувшин,  предусмотрительно,  как  путник  с  большим  опытом   странствий,
пригрозив обрезать хозяину уши и еще что-нибудь, если  проглотит  с  вином
какое-нибудь насекомое. Хозяин заученно клялся всеми святыми, что  никаких
насекомых в его вине не  встретится  -  в  силу  традиций  семи  поколений
предков-гостеприимцев. Исчезновение Адриана с толстушкой его вроде бы и не
волновало - то ли не способен был по возрасту служить святому Стоятти,  то
ли закрывал глаза на такие вольности. В силу традиций семи поколений.
   Мясо проваливалось в желудок тяжелыми  комьями,  словно  бы  глиняными.
Темнело, сползшая к горизонту серая хмарь сливалась с серыми  перелесками,
вот горизонт уже исчез,  отовсюду  понемногу  выползали  загадочные  тени,
ночные звуки зароились в прохладном воздухе,  набухали,  наливались  белым
звезды,  и  где-то  беззвучным  галопом  кружила  на  перекрестках  дорог,
подстерегала  припозднившихся  несчастливцев   призрачная   Дикая   Охота,
покидала дневные убежища нечистая сила. Спят ли ночью драконы, или,  глядя
во тьму горящими глазами, наслаждаются короткими убогими мыслями о  вреде,
причиненном ими роду человеческому? Неужели дракон совсем близко?
   - Уж это наверняка, - подтвердил незнакомый голос.
   Рыцарь сообразил, что произнес последние слова вслух. Он  поднял  глаза
на непринужденно усевшегося напротив монаха. Сердиться не  было  смысла  -
постоялый двор всегда  на  время  размывает  сословные  различия,  так  уж
повелось, все здесь одинаково гостя, сведенные случаем, и  некоторая  доля
вольности в общении присутствует. К тому  же  рыцарь,  хоть  и  старинного
рода,  не  мог  похвастаться  принадлежностью   к   влиятельному   племени
завсегдатаев королевского двора. Это сказалось.
   - Почему ты думаешь, что дракон близко? - спросил рыцарь  хмуро.  -  Ты
что, его видел? Вас ведь куда  только  не  заносит...  Видел?  Или  слышал
что-нибудь?
   - Не было необходимости видеть своими глазами.
   - Может быть, у тебя есть волшебная ветка, как у лозоходцев, только  не
на воду, а на дракона?
   - Нету, - сказал монах. - А жаль.  Хорошо  бы  можно  было  заработать.
Хотя... Видишь ли, мессир, дракона не так уж трудно  искать.  Нужно  всего
лишь, где бы  ты  ни  проходил,  внимательно  прислушиваться  к  рассказам
обитателей тех мест о драконах. Чем дальше ты  от  логовища  дракона,  тем
фантастичнее россказни о нем. Чем ты ближе,  тем  больше  сведения  о  нем
приближаются к истине.
   - Какой? - тихо спросил рыцарь.
   - А вот прежде чем познать истину,  человек  должен  знать,  что  такое
истина, или знать по крайней мере, какой он себе эту истину  представляет,
- сказал монах, лениво зевнул и с прихлюпом  высосал  из  кувшина  остатки
вина. - Истина,  к  сожалению,  многолика  и  не  всегда  похожа  на  наши
представления о ней. То, что у меня кончилось вино, - истина. Но то, что у
меня есть еще кувшин, - тоже истина. Является истиной и то, что во времена
прадедов наших прадедов, как гласят хроники, драконы  встречались  гораздо
чаще. Может быть, этот, в здешних  местах  -  последний  в  Европе.  Очень
похоже на то.
   - Значит?..
   - Да есть он, есть, я уверен.  Итак,  и  это  истина  -  то,  что  люди
уничтожают драконов, оставшихся от седой  древности,  и  вскоре,  судя  по
всему, драконы исчезнут без следа. Но не значит ли это, что некогда придет
кто-то новый и начнет уничтожать остатки нас? Кто-то другой, для кого мы -
затерявшиеся в глухомани остатки ушедшего времени?
   Шут толстобрюхий, подумал рыцарь. Они у себя в монастырях пьют без меры
и без меры читают, пока то и  другое,  вместе  взятое,  не  заставляет  их
свихнуться окончательно, и они тогда  перебирают  слова,  как  деревенский
дурачок камушки - просто так, без цели и смысла, потому лишь, что  камушки
поддаются, не протестуя.
   Он встал и ушел под навес, закутался в тяжелый плащ, умостился  в  куче
соломы. За перегородкой время от времени шумно вздыхали лошади. Истина...
   Да где она наконец? В чем она  для  рыцаря  не  первой  молодости?  Уж,
конечно, не в том, что грезится только что опоясанным юнцам...
   Королевская  служба,  блеск  двора.  Потаенная  беззвучная  чехарда  от
злобного шепота  очередного  временщика  до  откровенного  яда  в  бокале,
несущие  тебе  смерть.  Стройная  пирамида  вассальных  взаимоотношений  с
королем наверху -  нынче  она  лишь  отголосок  былой  патриархальности  и
порядка, бледная их тень.  Пирамида  мало-помалу  превращается  в  скопище
спесивых гордецов, ни во что не ставящих сюзерена.  Формально  подчиняются
все, и, когда король  собирает  войско,  каждый  рыцарь,  как  полагается,
является с запасом провизии - он обязан служить королю, пока не кончатся у
него съестные припасы. Но все чаще и чаще  "запасы  провизии"  оказываются
одним-единственным окороком, который нетрудно слопать за пару дней,  чтобы
потом на законном основании убраться восвояси в свой замок. И  к  тому  же
войны все больше превращаются в скопище  нескончаемых  поединков,  схваток
рыцарей, стремящихся выбить из седла врага,  такого  же  рыцаря,  со  всей
возможной деликатностью, чтобы, не дай господи, не сломал  шею  -  ведь  с
мертвого выкупа не возьмешь, кроме того, что на нем... Такие войны  опасны
тем, что выработанные в них правила и привычки въедаются в сознание и лишь
мешают, когда битвы идут за пределами христианского мира, уже  всерьез,  -
не потому ли так позорно закончился второй крестовый поход, Дамаск  так  и
не пал? Турниры лишь способствуют воспитанию новых и новых алчных душонок,
жадно взирающих на чужие доспехи и коней, - пусть турниры  и  сохраняют  в
глазах многих романтический ореол. Как-никак сложный красочный церемониал,
развеваются  полотнища  с  гербами,  снуют  герольды,  смеются  прекрасные
дамы...
   Прекрасные дамы... Которые с  привычной  легкостью  и  скукой  изменяют
мужьям  с  любовниками,  а  любовникам  с  псарями  и   пажами.   Ложь   и
непостоянство постепенно образуют второй кодекс, негласно существующий бок
о бок с воспеваемым менестрелями и труверами, и уже непонятно, который  из
двух кодексов правит жизнью, и уже смешны ищущие постоянства и верности, и
уже страшно иметь детей, зная, что они пройдут по тому же кругу с теми  же
мыслями.
   Что-то неладно. Рыцарство, пленники собственной  свободы,  -  в  когтях
болезни, возможно смертельной. Конечно,  приятнее  и  легче  ее  отрицать,
подавляя беспокойство. Но тем опаснее растущие словно на дрожжах города  -
там думают о своем, пестуют свои идеи и истины, и скоро ли осмелится уже в
полный голос отстаивать эти свои  идеи  и  истины  люд,  на  который  пока
принято смотреть свысока? Что,  если  совсем  скоро?  Что-то  неладно.  Мы
больны...
   Где же выход? Не потому ли столь долго предаются бродяжничеству  ищущие
Святой Грааль, что проведенное в поисках время насыщено смыслом  и  целью?
Может быть, давно нашел  некто  чудесную  чашу,  искрящуюся,  если  верить
преданиям, мириадами радужных лучей,  -  но  тут  же  закопал  вновь,  еще
глубже?  Зная,  что,  привезенная  на   всеобщее   почтительно-завистливое
обозрение, она навсегда лишит чего-то важного нашедшего и всех остальных?
   Хвала господу, дракон -  это  неподдельно.  Скачка  навстречу  огненным
языкам, рвущимся из смрадной глотки, битва, в которой  возможны  лишь  два
исхода.  При  удаче  ты  всем  напряжением  сил  выходишь   в   бесспорные
триумфаторы,  при  поражении  тебя  просто  не  станет,  и,  что   бы   ни
существовало там, за порогом бытия, все земное  перестанет  волновать.  Не
для разрешения ли мучительных раздумий над сложностью бытия бог  и  создал
драконов?
   Но вскоре его горькие и тревожные мысли незаметно перетекли в  покойную
дрему и он уснул без снов. Он никогда почти не видел снов и не сожалел  об
этом. И никогда ни с кем не делился  своими  мыслями,  считая  это  уделом
книжников - навязывать  другим  свои  рассуждения  и  тревоги  посредством
проповедей, песен и пергамента.
   Проснулся он до рассвета,  лежал,  глядя,  как  бледнеют,  растворяются
звезды и все четче проступает на фоне неба острая, как  хребет  заморенной
коровы,  крыша  постоялого  двора.  И  вновь  прежде  всего  подумалось  о
драконах.
   Все поголовно рыцари, познакомившись с "Песнью  о  Нибелунгах",  дружно
осуждали Зигфрида - не было особого геройства в том,  чтобы,  укрывшись  в
яме, пырнуть оттуда мечом в брюхо идущего на водопой дракона.  Победа  без
поединка -  победа  наполовину.  К  сожалению,  не  удавалось  обобщить  и
систематизировать опыт драконоборцев, создать писаное руководство для  боя
- как правило, о поединке и победе удачники  рассказывали  не  иначе,  как
пьяными  вдрызг,  явно  привирая  и  смешивая  собственные  впечатления  с
рассказами предшественников. Впрочем, их можно было понять. Дело не только
в том, что после такой победы они имели бесспорное право  на  беспробудное
пьянство и беззастенчивое бахвальство. Совсем не в том дело. Просто рыцарь
хорошо знал, что сплошь и рядом шалая горячка боя отшибает память напрочь,
и поневоле после тщетных попыток вспомнить хоть что-то приходится безбожно
врать...
   Единственное,  что  привилось  с  легкой  руки  одного  рыцаря   ордена
госпитальеров, - натаска на чучеле. Огромное  чучело  дракона,  чьи  члены
приводились в  движение  хитро  укрытыми  слугами,  шевелилось  и  клацало
пастью, иногда даже ревело посредством потаенных  труб,  пускало  огонь  и
дым. На нем приучали к схватке с чудовищем лошадей и  собак.  Рыцарь  тоже
изрядно потратился на чучело, месяц  его  боевой  конь  и  молосские  доги
учились не пугаться страшилища. Это давало  кое-какой  шанс,  но  триумфа,
разумеется, не гарантировало - триумф зависит лишь от тебя самого.
   Двор был пуст,  как  душа  ростовщика.  Постукивали  копытами  в  доски
денника отдохнувшие и  чуявшие  дорогу  кони,  тучи  исчезли,  оставляя  в
странной убежденности, что путешествие приблизилось к  пределу,  ристалище
подготовлено к турниру, пусть и без зрителей, без герольдов.  По-видимому,
те же  предчувствия  испытывал  возникший  из-за  угла  конюшни  Адриан  с
перепачканными коленками - он шагал с просветленным, важным лицом  святого
мученика, шествующего под пилы язычников. Рыцарь  хмыкнул  и  поднялся  на
ноги, сильно встряхнул плащ, чтобы осыпались соломинки. Подскочили доги  и
заплясали вокруг  него,  тычась  в  ладони  угловатыми  мордами,  влажными
носами.
   - Обойдемся без завтрака, - сказал рыцарь, хотя и не прочь был  поесть.
- Седлай коней. Ошейники псам, живо!
   Вот и все, и постоялый двор остался позади, как сон, и отдохнувшие кони
резво отсчитывают мили, а псы мечутся зигзагами по  обе  стороны  короткой
кавалькады, расширенными  влажными  ноздрями  вбирая  мириады  недоступных
человеку запахов. Среди  этих  запахов  драконьего  пока  нет  -  псам  он
известен, у рыцаря есть клочок драконьей шкуры, раздобытой у старого друга
отца, победившего дракона в  молодости.  Псы  спокойны,  резвятся  посреди
тихого утра. Дорога идет под  уклон,  слева  зубчатая  темно-синяя  полоса
далеких гор, за огромной  пустошью  справа  -  лес,  выгибающийся  впереди
сарацинским клинком, обращенным острием от путников; и там, вдали,  дорога
уходит в этот лес, пересекая до того широкий ручей. И рыцарь вдруг  понял,
что видит место, в точности отвечающее описанию, тому самому,  раздобытому
за немалые деньги, - преддверие  подвига,  преддверие  драконьего  логова,
победы или смерти. Адриан бледен - он тоже вспомнил и понял.
   И все-таки рыцарь не торопился  надевать  доспехи,  он  ехал  шагом,  и
предчувствие  несомненной  опасности  хмельно  разбегалось  по   жилам   и
жилочкам, до кончиков пальцев, стиснувших широкие, шитые шелками и золотом
поводья. И он не смог бы описать свои ощущения, когда один из догов  вдруг
опустил морду к земле, шерсть на его  загривке  встала  дыбом,  щеткой,  и
клокочущее рычание, злобное и чуточку жалобное, рванулось из его глотки.
   На берегу ручья во влажную землю был впечатан  неправдоподобно  четкий,
огромный, страшный четырехпалый след. Оставившая его  лапа,  должно  быть,
походила на куриную, но размеры, когти!
   Доги исходили бухающим лаем, метались над  ручьем.  Обладавший  большим
охотничьим опытом  рыцарь  видел,  что  след  свежий,  и  на  них,  вполне
возможно, смотрят сейчас из недалекого леса огненные глаза.  Ручей  словно
отсекает прошлое, все предшествовавшее отсекает от этого  мига,  и  боевые
трубы ревут в ушах, и сладость достижения цели ласкает сердце.
   - Доспехи! - сказал рыцарь страшным голосом. - Живо!
   Адриан двигался деревянно, как марионетка на ваге бродячего кукольника,
но резво. Живая плоть быстро исчезала под стальной скорлупой. Рыцарь сидел
на коне в полном вооружении, но без шлема, держа его перед собой  на  луке
седла - тому были причины. Теперь он видел, что  следов  множество,  есть,
кроме больших, и значительно меньшие - детеныши?
   - Ну, смотри! - сказал он Адриану бешено. - Попробуй только сбежать или
отстать! Сам напросился!
   Коротко скомандовал догам, и псы, уткнув носы  в  землю,  двинулись  по
следам, распутывая их невидимое кружево. Вскоре они,  отлично  натасканные
звероловы, устремились к лесу и шумно  вломились  в  переплетение  ветвей.
Рыцарь достал медную трубку со стеклами с обеих  сторон,  приставил  ее  к
глазу, зажмурив другой.
   Он  привез  это  из  Палестины.  Небольшая  случайная  услуга   старому
сарацинскому звездочету, чрезвычайно высоко тем оцененная, - и в  руках  у
рыцаря оказалось наверняка единственное в Европе приспособление,  делавшее
далекое расстояние близким для глаза.  В  свое  время  он  собирался  было
преподнести трубку королю,  но  что-то  подтолкнуло  укрыть.  И  правильно
сделал  -  интересно  было  ночами  наблюдать  с  башни  звезды,  а   днем
окрестности. Не говоря уж о том, как полезна эта вещь на охоте.
   Там,  впереди,  далеко,  но  близко  для  глаза...   Длинное,   низкое,
буро-зеленое тело мелькнуло меж мшистых стволов  и  с  пугающей  быстротой
заскользило по пустоши в сторону гор, и  два  таких  же  существа,  только
меньше, гораздо меньше, с крупную собаку величиной,  помчались  следом,  а
вдогонку с лаем неслись доги.  Рыцарь  ощутил  укол  досады  и  облегчение
одновременно - дракон огромен, но не устрашающ и больше  всего  напоминает
увеличенную во много раз  ящерицу  из  тех,  что  он  мальчишкой  ловил  в
заболоченном рву отцовского замка, давно уже ставшего его замком.
   Он  нахлобучил  шлем  и  поскакал  следом,  во  весь  голос  выкрикивая
фамильный девиз. Дракон мчался быстро, но конь несся быстрее, и расстояние
меж ними сокращалось, доги настигли детенышей, вцепились в них, и по земле
покатились два рычащих и шипящих клубка. Рыцарь проскакал мимо них,  клоня
к  земле  трехгранный  наконечник  копья.  Дракон  остановился   с   маху,
пробороздив  задними  ногами  землю,  повернулся   -   наверное,   спасать
детенышей. Он и рыцарь оказались друг против друга.
   Сейчас ощеренная пасть изрыгнет огонь, и нужно изловчиться,  подставить
коня, загородясь его грудью и щитом...
   Но не было огня, и  рыцарь  с  налета  ударил,  целя  копьем  в  пасть,
усеянную не страшными клыками, а довольно мелкими зубками, в последний миг
дракон успел увернуться, и трехгранное острие вошло ему  в  шею  -  легко,
словно в мешок с пухом, а в следующий миг-добротно  просушенное  древко  с
хрустом переломилось, конь пронес рыцаря мимо, но он тут  же  развернулся,
вытащил меч, занес его...
   И тут же натянул  поводья.  Дракон  бился  на  земле,  перекатываясь  и
выгибаясь, шипя и вереща мерзко, громко, жалобно, темная  кровь  сгустками
брызгала во все стороны, хлестал хвост, шипение сменилось хрипом, и рыцарь
рванул  коня  в  сторону,  чтобы  случайный  удар  хвоста   не   переломал
благородному животному ноги. Дракон барахтался  все  медленнее,  а  там  и
вовсе завалился  на  спину,  показав  грязно-желтое,  совсем  как  у  тех,
маленьких ящериц из рва, брюхо. Четырехпалые лапы еще дрыгались,  ощущение
страшного  обмана,  бесцельности  и  бесполезности  предприятия   пронзило
рыцаря, движения агонизирующего чудовища, которое вовсе не было чудовищем,
становились все более вялыми, и, спасая что-то в себе, рыцарь  соскочил  с
седла, подбежал, обеими руками вскинул меч и опустил его со всей силой, на
какую был способен.
   Снеся голову, лезвие косо ушло в землю,  рыцарь  схватился  за  рукоять
сильнее, едва удержав равновесие. Хлынувшая кровь испачкала его с  ног  до
головы. Вот так просто? И все? Но...
   Он выпустил рукоять и  стащил  шлем,  превозмогая  истерический  хохот.
Оглянулся. Доги рвали неподвижных детенышей, шагом  приближался  Адриан  с
коротким мечом в опущенной руке, и лицо у него  было  словно  бы  мертвым,
пустым. Рыцарь знал, что у него самого точно такое же лицо, не  отражающее
ни радости, ни даже безмерной опустошенности.  Потому  что  к  такому  вот
повороту событий он, победитель последнего в Европе дракона, никак не  был
готов.  Можно  и  не  вспарывать  брюхо  этой  твари,  оказавшейся   столь
беззащитной, - наверняка там не окажется ничего,  кроме  листьев,  ветвей,
травы да мышей, быть может. Какие там останки предшественников...
   Никаких сомнений - эта голова, эти лапы, этот хвост как две капли  воды
походили на красовавшиеся во многих замках, и такая же  в  точности  шкура
пошла на конские чепраки и носимые поверх  доспехов  плащи.  Другого  рода
драконов не существовало в природе, следовательно, все прошлые победы были
столь же молниеносными и легкими. Дикий кабан не в пример опаснее...
   Один из мифов, на которых покоилась  слава  рыцарства,  рассыпался  для
него прахом, как для всех его предшественников. Такой  вот  дракон,  такое
вот заблудившееся в настоящем порождение прошлого. И впереди лишь два пути
- разоблачить все, выступить против всего рыцарства, столкнувшись при этом
с таким жестоким клубком ущемленных интересов, развенчанной славы, обид  и
злости, что при одной мысли об этом хочется выть. Или - оставить все,  как
есть, презирая себя, но не вызвав презрения окружающих и  предшественников
в качестве предателя рыцарского сословия. Два пути,  две  дороги.  "О  да,
графиня, это была тяжелая работа,  сначала  из  смрадной  пасти  вырвалось
пламя, но мой щит был прочен, а меч остер..." Теперь не грех и отправиться
ко двору, теперь гордая Бланка... Теперь  он  -  победитель  дракона,  что
влечет...
   Господи, стоном хлынуло из горла, из сердца, из души,  ну  объясни  же,
зачем ты затеял все это?! Или, что еще страшнее, ни ты,  ни  дьявол  здесь
абсолютно ни при чем, и наш выбор - исключительно наш выбор?
   Он застыл, как аляповатая статуя, - герой,  и  у  его  ног  поверженный
дракон. Доги недоуменно ластились к нему, тычась окровавленными мордами.
   Не хотелось жить. Он был несчастен - его мечты сбылись.



   Александр Бушков.
   Планета по имени Артемон

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   С недавних  пор  в  жизнь  Митрошкина  вошли  загадочные  и  неприятные
странности. Связаны они  были  с  дочерью  Ленкой  шести  лет  от  роду  и
неизвестно откуда взявшейся собакой.
   О собаке Ленка мечтала давно и однажды заявила об этом без обиняков, но
ей было решительно отказано - собака не вписывалась  в  интерьер.  Паркет,
ковры, лак, хрусталь, и на этом фоне тварь с  непредсказуемым  поведением,
способная исцарапать одно, изодрать другое и разбить третье, -  при  такой
мысли Митрошкину становилось зябко. Правда, собаки сейчас были в  моде,  и
Митрошкин подумал как-то, что роскошная бело-желтая колли удачно дополнила
бы общий рисунок квартиры, но  больно  уж  хлопотно...  С  неодушевленными
вещами гораздо проще, жрать не просят, гулять - тоже.
   Одним словом, в собаке Ленке  было  категорически  отказано.  Несколько
дней она дулась, были даже  слезы,  потом  как-то  незаметно  успокоилась,
притихла и даже, кажется, повеселела. Митрошкин достал через нужных  людей
японскую электронную собаку, которая и хвостом виляла, и лаяла, разве  что
не гонялась  за  кошками.  И  продолжал  благотворно  трудиться  на  благо
общества и свое. Был он среднеответственным божком торговой  сети  и  жить
умел - то есть прихватывал регулярно, но не  зарывался  и  оттого  выпадал
пока из поля зрения зоркоглазых товарищей с красными книжечками.
   Он не сразу заметил, что электронное чудо пылится в  углу,  а  заметив,
собрался было прочесть Ленке лекцию о собственном трудном детстве,  но  не
успел - подступили странности.
   Сначала  о  пуделе,  якобы  купленном  им  для  дочки,  с   восхищением
отозвалась соседка. Митрошкин отделался многозначительными междометиями  и
поскорее прошмыгнул в подъезд. Назавтра о пуделе  заговорил  сосед.  Потом
еще один. И еще. В общей  сложности  человек  десять.  Митрошкин  кивал  и
поддакивал, ни  черта  не  понимая.  На  время,  к  некоторой  пользе  для
государства,  были  заброшены  пересортицы  и  усушки-утруски.   Митрошкин
раздумывал, сопоставлял и анализировал.
   Постепенно оформилось следующее. Два раза в день Ленка подолгу гуляла в
скверике с красивым черным пуделем, отзывавшимся  на  кличку  Артемон.  На
расспросы отвечала, что купил  папа.  Соседи  по  площадке  несколько  раз
видели,  как  Ленка  заводила  пуделя  в  квартиру.  И   происходило   все
исключительно в часы, когда не было дома ни Митрошкина, ни его жены.
   Митрошкину казалось, что он спит и  видит  дурной  сон,  но  проснуться
никак не удавалось. На окольные  расспросы  о  таинственном  пуделе  Ленка
недоуменно распахивала глаза, а  соседи  исправно  продолжали  выкладывать
новые подробности собачьей жизни. Предполагать,  что  они  чохом  спятили,
Митрошкин не решался. В изощренный розыгрыш не  верил.  В  своем  рассудке
тоже не сомневался. И тем не менее "его" собака существовала...
   Доведенный до отчаяния этой фантасмагорией, Митрошкин однажды  решился,
нагрянул домой в неурочное время и прибыл как раз вовремя,  чтобы  увидеть
Ленку, входящую в подъезд с черным пуделем на поводке.
   Загудел,  поплыл  вверх  лифт,  и  Митрошкин  кинулся  следом,  отмахал
несколько пролетов и остановился так, чтобы  его  нельзя  было  увидеть  с
площадки. Щелкнули, разошлись дверцы, когти процокотали по бетону, и Ленка
с пуделем скрылись в квартире. Вскоре Ленка вышла одна и уехала вниз.
   Митрошкин трясущимися  руками  отпер  дверь.  Кухня,  комната,  другая,
третья. Он заглянул в ванную и туалет, вернулся в кухню, потянулся было  к
дверце холодильника. Вовремя опомнился и выругал себя.
   Он сам видел, как собака входила сюда. Никакой  собаки  в  квартире  не
было. Факты исключали друг друга, но как же, как же? "Может, я -  того?  -
подумал Митрошкин. - Вообще-то к лучшему, на суде сыграет, если вдруг,  не
дай бог... Нет, но как же? Пудель-то был?"
   Ничего почти не соображая,  он  зашел  в  Ленкину  комнату.  Огляделся.
Выдвинул ящик стола.
   Рядом с куклой лежали плетеный кожаный поводок и узкий изящный ошейник.
   - Ага! - обрадовался Митрошкин и выдвинул второй ящик. Отшатнулся.
   Ящик был залит неизвестно откуда идущим светом, и в нем кружился вокруг
невидимой оси шарик с небольшой апельсин размером  цвета,  сочной  молодой
зелени - точь-в-точь поля, памятные Митрошкину  по  деревенскому  детству.
Митрошкин не решился протянуть руку и дотронуться -  вдруг  током  стукнет
или еще  что...  Он  застыл  над  ящиком,  а  шарик  кружился  неспешно  и
размеренно, и вдруг черное пятнышко с полспички  длиной  показалось  из-за
края, пересекло шарик наискось и снова скрылось,  но  Митрошкин,  напрягши
глаза до рези, успел его рассмотреть.
   Собака. Пудель. Артемон проклятый.
   - Паршивка... - сказал Митрошкин сквозь зубы.
   О странности открывшегося ему зрелища он не  думал.  Он  думал,  что  в
принципе такая собака его  вполне  устраивает  -  она  есть  и  ее  нет  в
квартире, под ногами не путается, ничего не испорчено, все довольны. Потом
спохватился - не о том думает. Уж если Ленка в  таком  возрасте  научилась
хитрыми способами обходить отцовские запреты, то чего ожидать потом и  как
это будет выглядеть? Нет, поблажек не допустим!
   Он рывком выдернул ящик, держа его  перед  собой  на  вытянутых  руках,
вынес на площадку. Крохотная планетка безмятежно вращалась, песик,  задрав
головенку, вглядывался в Митрошкина. Клацнула, словно винтовочный  затвор,
дверца мусоропровода, ящик, гремя, полетел вниз, там, внизу, что-то звонко
лопнуло, и пахнуло сухим жаром. Митрошкин опасливо приблизил лицо  -  нет,
ни дыма, ни запаха гари. Тем лучше.
   Он обернулся. На верхней ступеньке стояла Ленка, и  глаза  у  нее  были
такие, что Митрошкин на секунду пожалел о содеянном, но опомнился и сурово
начал:
   - Ты что же это в дом всякую дрянь...
   Земля ушла у него из-под ног. Все поплыло, сорвалось куда-то.
   ...Свет лился непонятно  откуда,  он  был  везде.  Митрошкин  стоял  на
жесткой поверхности цвета висевшего у него  в  гостиной  ковра.  Метрах  в
двадцати впереди поверхность  покато  обрывалась  в  никуда.  И  сзади,  и
справа, и слева, и со всех сторон то же самое. Словно он стоял на огромном
шаре. Шар. Огромный шар. Или крохотная...
   Митрошкин все понял и закричал - громко, испуганно, жалобно, тоненько.
   Крик заглох, словно его растворил и всосал неведомо откуда идущий свет,
белеющие вдали исполинские стены,  в  которых  не  сразу,  но  угадывалась
внутренность ящика стола.
   Митрошкин закричал вновь.
   И - никакого ответа, не говоря уж об эхе.



   Александр Бушков.
   Пересечение пути

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Человек бежал быстро и размеренно, расчетливо захватывая полной  грудью
порции воздуха и выдыхая одновременно с рывком правой  ноги  вперед,  один
выдох на три рывка - наработанный за годы ритм опытного  охотника.  Он  не
спешил - пятна крови и следы говорили, что олень невозвратно теряет силы и
вскоре рухнет там, впереди, где зелень и буйноцветье саванны  сливаются  с
Великим Синим Ясным Небом. У этих людей существовало  множество  слов  для
обозначения цвета и состояния неба в разное время  суток,  разную  погоду,
даже разные времена года. Но  Великим  оно  было  всегда,  оно  изначально
нависало над миром, над живым и  неживым,  оно  светило  мириадами  звезд,
гневалось молниями и насылало чудовищ.
   Неподалеку, слева меланхолично перетирают зубами траву пятеро мамонтов.
Косматые громады спокойны - они не боятся одиноких охотников.
   Человек бежал по саванне поблизости от побережья океана,  который  лишь
через десять тысяч лет приобретет право  именоваться  Северным  Ледовитым.
Пока что для такого названия просто-напросто нет оснований - льда нет и  в
помине, климат мягок, носороги чувствуют себя прекрасно  у  этих  берегов.
Человек тоже. Разумеется, с учетом неизбежных  опасностей,  подстерегающих
на земле и налетающих с неба.
   Резные шарики и подвески костяного  ожерелья  постукивают  по  выпуклой
груди. Рука сжимает легкое удобное копье, мир  прост  и  незатейлив,  цель
ясна. Медь, что пойдет на шумерские и вавилонские мечи, покоится глубоко в
недрах земли. На Байконуре и мысе  Канаверал  ревут  саблезубые.  На  всей
планете нет пока что ни одного  металлического  предмета  своего,  земного
производства.
   Впереди - небольшая роща, островок деревьев посреди саванны, взгляд  не
в состоянии пронизать его  насквозь,  и  опытный  охотник  Вар-Хару  резко
забирает влево, заранее отведя  копье  для  возможного  удара,  -  бывает,
смертельно раненный зверь в приступе яростного отчаяния выбирает такие вот
уголки для последнего боя.
   Все чувства охотника обострены, он привык  к  неожиданностям  и  оттого
даже не вздрагивает, увидев перед собой вместо  разъяренного,  истекающего
кровью оленя - людей. Не совсем таких, как обычные люди, правда. Двоих.
   Он стоит, изготовив копье, левая  рука  готова  выдернуть  из-за  пояса
метательный  нож.  Глаза  охотника,  мастера   чтения   звериных   следов,
различающие десятки оттенков в красках неба, вбирают детали  и  частности,
как сухой песок впитывает воду.
   Их двое, тех, иных, они ниже и тоньше в кости и, судя  по  особенностям
лиц, принадлежат к чужому, неизвестному племени. То, что  на  них  надето,
цветное, яркое, поблескивающее, непонятное - неизвестно, из чего  сделано;
и вовсе уж странным кажется то, большое, рядом с ними - что-то прозрачное,
что-то сверкающее, диковинных очертаний, с подобием крыльев по обе стороны
стрекозиного тела. То ли это гигантская птица из застывшего  льда,  то  ли
замерзший и  оттого  ставший  видимым  вихрь.  Почему-то  это  вызывает  у
охотника Вар-Хару мысли о полете.
   А вот опасности для себя он не видит. Эти двое не  выглядят  серьезными
противниками, он наверняка разделается с ними даже голыми руками, возникни
такая нужда. У них к тому же нет ничего похожего на оружие - один держит в
руке что-то короткое, маленькое, блестящее, трубку какую-то,  но  выглядит
эта вещь, с точки зрения охотника, неопасной. И лица у них  спокойные,  не
злые.
   Собственно, долго раздумывать не  над  чем.  Опасности  нет.  Племя  из
людей, подобных этим двоим, никак не способно угрожать  племени  охотника,
не раз доказывавшего свою силу любителям легкой поживы. К тому же  саванна
никому не принадлежит, всякий, откуда бы он ни явился и куда  бы  ни  шел,
вправе иметь свою тропу. Так гласит строгий кодекс чести. У  соплеменников
охотника нет привычки набрасываться на чужого только за то, что он  чужой.
Саванна принадлежит всем, кто идет по своим делам и не путается  в  чужие,
уважает чужую тропу.
   Поэтому охотник выпускает  копье,  повиснувшее  на  запястном  ремешке,
показывает тем двум раскрытые ладони, дает понять, что на беззлобность  он
отвечает тем же и не видит причин для схватки, что он - солидный  охотник,
знающий закон саванны и соблюдающий его, а не член шайки бродяг. Они  явно
поняли - тоже показывают пустые ладони. На этом пути их должны разминуться
- как с ними объясниться, да и зачем? Достаточно  того,  что  обе  стороны
уважают чужую тропу и показали это.
   След зовет, зовет долг, и охотник, отодвинувшись бочком, бочком,  вновь
переходит на размеренный бег. Ощутив мимолетный прилив любопытства, он все
же оборачивается, как раз вовремя, чтобы  увидеть  бесшумно  взмывающий  в
небо порыв замороженного ветра, ледяную птицу в синеве. Он  не  собирается
над этим думать - мир необозрим, и в нем всегда можно столкнуться  с  тем,
чего не видел прежде. Вереницы странных  предметов  и  загадочных  явлений
бесконечны. Старики рассказывают о вещах и занятнее,  и  если  уделять  им
время и мысли, таковых не останется на исполнение долга. А его долг, как и
прочих охотников, - добывать для племени мясо. Так что по возвращении  все
уместится в несколько  коротких  слов.  А  может,  он  и  вовсе  не  будет
упоминать о сегодняшней встрече. Лучше уделить внимание небу  -  его  цвет
меняется...
   Бугорок впереди растет и принимает облик уткнувшегося  мордой  в  землю
оленя - ветвисторогого, жирного, достойной добычи. Охотник метнул костяной
нож, но туша не шевельнулась, не вздрогнула - олень мертв.  Тогда  охотник
подошел уже безбоязненно, выдернул  нож  из  загривка,  испустил  короткий
победный клич и  сноровисто,  без  лишней  суеты  стал  разделывать  тушу.
Передохнуть он себе не позволил - нужно было управиться до темноты.
   Жаль, что не унести все одному, половина мяса достанется  стервятникам,
но что тут поделать, если после нападения на стадо охотники разделились  и
каждый погнал свою добычу. Если каждый из его товарищей  принесет  столько
же, добыча будет неплоха. В любом случае своей славы хорошего добытчика он
не уронил.
   Стоя на коленях, туго перетягивая ремнем свернутую в трубку  шкуру,  он
почуял опасность. Жизнь научила его остро чуять опасность заранее.  Но  на
сей раз это был не зверь. Что-то другое. Свист, клекот, рея  приближаются,
наплывают словно бы сверху. И  Великое  Ясное  Синее  Небо  уже  запятнано
черным грузным облаком!
   Он так и остался на коленях  -  слабость  разлилась  по  телу,  кончики
пальцев бессильно скользнули по древку копья. Теплилась  надежда,  что  он
ошибся, что вся обойдется, но рассудок безжалостно  свидетельствовал,  что
приближается самое ужасное чудовище на свете, страшнее тигров, носорогов и
совсем уж редко встречавшихся в последнее время ящеров  -  Небесный  Змей,
Владыка Высот. Бежать бессмысленно, оружие бессильно, спасения нет.
   Грохот, рев и вой были сильнее шипения тысячи змей. Темное бесформенное
тело быстро приближалось, заслонив солнце, тень, густая и холодная,  упала
на цветы и травы, на окаменевшего в смертельном  ужасе  славного  охотника
Вар-Хару, черный хобот бешено вертелся, пританцовывал  на  возвышенностях,
окруженный желтоватым  сиянием  и  огненными  шарами,  хлестал  по  земле,
поднимая тучи пыли и вороха вырванных с корнем кустарников.  Рык  чудовища
поднимал, уничтожал крохотную, разумную, живую песчинку.
   Подхваченная щупальцем небольшая антилопа взлетела и, кружась, скрылась
в облаке, но рычание не утихало,  и  охотник  понял  уголком  не  залитого
ужасом  сознания,  что  Небесный  Змей  голоден,  очень   голоден   и   не
удовлетворится мелкой поживой.
   В лицо ему летели уже пыль и трава,  огненные  вспышки  слепили,  ветер
вот-вот должен был сбить с ног, завертеть и швырнуть в пасть чудовища.  Не
было мыслей, не было чувств, не было побуждений - только страх и  холодное
осознание смерти. Мир исчезал вместе с ним, распадался, гас.
   И он не сразу понял, а сообразив, долго  не  мог  поверить,  втолковать
самому себе, что вокруг него уже не кружит перемешанная  с  землей  трава,
что рев и вой слабеют, затухают, а солнце вновь жарко касается лица.
   Смерч стремительно удалялся к горизонту, тускнел блеск шаровых  молний,
стих грохот, похожий на шип тысяч змей, вокруг там и сям чернели  пятна  и
полосы взрыхленной земли, и в воздухе стоял свежий грозовой запах.
   Охотник выпрямился во весь рост, пошатываясь, его бросало то в жар,  то
в холод, прошибла испарина, зубы лязгали. С сумасшедшей радостью он  вновь
вбирал запахи и краски мира. Дрожь не  унималась,  и  тогда  он  неверными
пальцами рванул с пояса нож, черкнул по боку  и  зашипел  сквозь  зубы  от
горячей боли.
   Это помогло, привело в чувство, длинная царапина саднила, пекло,  кровь
поползла по боку, боль помогала вернуть  телу  спокойствие,  равновесие  -
душе.
   Все, как рассказывали старики - ужас высот, чудовище, что таится  в  не
известном никому логове и время от времени проносится над землей в  ореоле
шарообразных огней и грохота,  пожирает  и  убивает  людей.  Его  мысли  и
намерения предугадать невозможно - оно может и пронестись мимо застывшей в
ужасе добычи, что сейчас и произошло. Кто знает все о чудовищах?
   Охотник снял крышечку сосуда  из  оленьего  рога  и  тщательно  замазал
царапину пряно пахнущей травяной пастой. Кровь почти  сразу  же  перестала
сочиться - знахари племени знали свое дело. Потом он тщательно отер пальцы
и смазал лицо пастой из другого сосуда,  возвращавшей  силы  уставшему.  И
взвалил на плечи мастерски опутанные ремнями куски свежего мяса, пристроил
на лоб облегчавшую переноску груза лямку.  Подобрал  копье  и  тронулся  в
неблизкий путь,  шагая  быстро  и  размеренно.  Пережитый  ужас  понемногу
вымывался из памяти,  таял.  Слишком  сурова  была  жизнь,  слишком  много
опасностей существовало вокруг, чтобы оставить место лишним переживаниям.
   Рассказать о встрече с Небесным Змеем, разумеется, предстоит  со  всеми
подробностями. Так полагается по давним обычаям сохранения и  приумножения
знаний и опыта. Что касается тех двух, странных, их ледяной птицы - о  них
он уже забыл навсегда. Такие мелочи были чересчур  ничтожными  перед  тем,
что  отныне  охотника  будут  именовать  Вар-Хару,  Который  Встретился  С
Небесным Змеем И Уцелел. А людей, которых называют так,  очень  мало,  так
что есть чем гордиться.
   Хорошо бы убить Небесного Змея, подумал охотник. Любого зверя,  как  бы
велик и страшен он ни был, можно убить, нужно только изучить его повадки и
уязвимые места. Славный был бы подвиг...
   И дальше он думал только об этом.



   Александр Бушков.
   Ваш уютный дом

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   - Все это сказки, - сказал человек за столом. - Досужие  измышления.  Я
уже устал объяснять, что не использую  оживших  мертвецов-зомби,  а  также
заклинаний полинезийских колдунов  и  тайн  халдейских  манускриптов.  Мои
методы порождены нашим веком. Вы не верите, да?
   Мэрфи с сомнением покачал головой. Возможно,  он  и  не  был  бы  таким
настойчивым, но не мог отделаться от ощущения, что  его  пытаются  надуть.
Даже  учитывая  специфику  ремесла  своего  собеседника,  он  считал,  что
помещение слишком убогое -  крохотная  комнатушка  с  обшарпанными  голыми
стенами, мигающая газосветная лампа, стол и два стула. Это  угнетало.  Или
ремесло как раз и требовало такого вот антуража? Как нарочито  старомодные
конторки в старом почтенном банке...
   - Вы  только  поймите  меня  правильно,  -  сказал  Мэрфи  чуть  ли  не
просительно. - Я вас не знаю. Я только что вручил вам пятьдесят  тысяч  за
то, чтобы вы избавили меня от... Ну, от него.  Вы  обещаете,  что  сможете
сделать это быстро и ни один детектив мира не  докопается  до  истины,  не
заподозрит злого умысла. Но я бизнесмен и привык иметь твердые гарантии...
   В лице человека за столом не было ничего демонического или преступного.
   - Может быть, вы и правы, - сказал он неожиданно мягко. -  Но  поймите,
для  вящего  душевного  спокойствия  иногда  лучше  и  не   интересоваться
подробностями. Это может плохо кончиться для вас.
   - Глупости, - энергично отмахнулся Мэрфи. - Я  не  во  дворце  родился,
знаете ли. Неужели в наше время кого-то может ужаснуть новый способ э-э...
устранения? В наш-то век? Глупости!
   - Ну, если вы настаиваете... - пожал плечами человек  за  столом.  -  В
конце  концов  заказываете  музыку  вы...  Так  вот,  мы  живем   в   мире
электроники, взявшей на себя многие функции, когда-то выполнявшиеся  самим
человеком. Миниатюрная ЭВМ управляет вашей  машиной,  когда  вы  едете  по
городу, вашим телевизором, кухонной печью, замком входной двери и  гаража,
ванной, садовой косилкой...
   - Это очень удобно, - сказал Мэрфи, -  смешно  читать,  что  наши  отцы
своими руками водили машину, готовили еду, таскали косилку по  газону  или
поворачивали ключ в замке.
   - Смешно, - согласился человек за  столом.  -  Ваш  домашний  компьютер
работает  по  заданной  программе.  Бытовыми  компьютерами  индивидуальных
потребителей управляет главный  городской  компьютер.  Но  все  компьютеры
программируют люди...
   - Стойте! - У Мэрфи вдруг перехватило дыхание. -  Я...  мне  не  стоило
говорить,  но  я  занимаюсь  как  раз  бытовой  электроникой.   Неужели...
программы?
   - Вот именно, - сказал человек за столом. - Программы  и  программисты.
Ну  скажите,  кого  сажать  на  электрический   стул,   если   управляемая
компьютером машина внезапно на полной  скорости  сворачивает  с  дороги  и
врезается в стену? Если дверь гаража упала на голову его  владельцу?  Если
сквозь воду в ванне был  пропущен  ток?  Если  домашний  киберврач  вместо
аспирина синтезировал  цианистый  калий?  Есть  еще  телевизор,  одеяло  с
электроподогревом, тостер, люстра и многое  другое...  Если  все  домашние
вещи ополчатся против своего хозяина, рано или поздно он погибнет,  и  все
детективы планеты не докопаются до истины.
   - И только? - Мэрфи был немного разочарован. - И все?
   - Нет, - человек за столом улыбался. - Видите  ли,  программист  должен
быть гением. Таким, как  я.  До  появления  второго  гения  я  неуловим  и
неуязвим. Гении, правда, рождаются крайне редко.
   - Постойте! - крикнул Мэрфи, подавшись вперед. Его  волевое  лицо  всем
обязанного самому себе дельца бледнело на глазах. - Но ведь точно  так  же
кто-то может заплатить  вам...  или  другому  гению  за  МЕНЯ?  Тогда  мне
придется с ужасом смотреть на свой телевизор, машину, и рано или поздно...
   - Я же вас предупреждал, - сказал человек за столом и отвернулся, чтобы
не смотреть на Мэрфи, неверными, слепыми шажками идущего к двери.


   "Безусловно, сенсацией  дня  следует  считать  самоубийство  президента
концерна "Вест Электроникал" Х.Дж.Мэрфи. Как мы уже сообщали,  покойный  в
последнее  время  проявлял  явные   признаки   умственного   расстройства,
отказывался ездить в автомобиле, пользоваться бытовыми электроприборами  и
неоднократно пытался убежать, по его собственным словам, "в леса  и  горы,
где еще нет этих адских штук". Предполагают, что  на  рассудок  известного
предпринимателя  повлияли  сложные  перипетии   борьбы   с   конкурирующим
концерном "Норд Электроникал".
   - Браво,  Джек!  -  президент  концерна  "Норд  Электроникал"  небрежно
отшвырнул газету. - Вот это я называю отличной работой. Черт  побери,  это
похоже на колдовство - вы, ничего не смыслящий  в  кибернетике  литератор,
смогли прикинуться гением-кибернетиком  так  искусно,  что  провели  этого
волка! Но ведь он мог не поверить, испугаться?
   - Исключено. - Джек Райлер, не сделавший карьеры фантаст и с  некоторых
пор специальный советник  концерна,  сидел  на  подоконнике  и  безмятежно
болтал ногами. - Дело не в кибернетике, а в человеке. Во-первых, многие  в
глубине души продолжают верить в злокозненность электронных  мозгов,  и  я
лишь подлил масла в огонь, подвел базу  под  его  подсознательные  страхи.
Во-вторых, только человек без врагов не испугался бы на его месте. А разве
он был человеком без врагов? Разве вы, Хэнк, человек без  врагов?  На  его
месте вы вели бы себя так же...
   -  Послушай,  Джек,  -  глухо  сказал  президент.  -  У  меня  отличные
специалисты по защите Компьютеров от постороннего вторжения, а твой  роман
так и не дописан, и все же... Как ты думаешь, может найтись - не  в  твоем
романе, а в жизни - гений-кибернетик, способный преодолеть все  барьеры  и
превратить дом в убийцу?
   Райлер долго молчал. Смотрел в окно на бесконечный  поток  автомобилей,
которыми управляли компьютеры размером с пачку сигарет. Потом  сказал,  не
оборачиваясь:
   - Странные дела, босс. Ваш - вернее, теперь наш  -  дорогой  конкурент,
президент  "Ист  Электроникал",  только  что  принял  на  работу  двадцать
шоферов.  И  купил  дом  за  городом,  не  подключенный  к  сети  главного
компьютера. И подключать пока не собирается. Я, прежде  чем  идти  к  вам,
просмотрел  свежую  сводку  нашего  Информационного  центра,   там   много
интересного, право.
   Он слез с подоконника, подошел к столу и взял чашку  кофе,  только  что
сваренного киберповаром. Тут же отодвинул ее и сказал:
   - А я купил себе велосипед, Хэнк...
   Глядя ему в глаза, президент медленно-медленно отодвигал свою  чашку  и
думал, что это глупо, что он не успеет, что все равно домой придется ехать
в управляемом компьютером лимузине, что и  замок  на  двери  его  кабинета
отпирается компьютером, что ему с  его  радикулитом  необходим  ежедневный
электромассаж, что...
   Кофе из опрокинувшейся  чашки  залил  газету  на  столе,  но  уголок  с
некрологом остался сухим. И президент  вспомнил,  что  окно  его  кабинета
отделяют от тротуара девятнадцать этажей. Он совсем об этом забыл,  а  вот
теперь вспомнил.



   Александр Бушков.
   Домой, где римская дорога

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
   ("Библиотека советской фантастики").
   OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                                А на войне, как на войне.
                                                А до войны, как до войны -
                                                везде, во всей Вселенной.
                                                Он лихо ездил на коне...
                                                                В.Высоцкий


   Он  сидел  за  столом,  сколоченным  из  толстенных  плах.  Исхудавший,
заросший густой щетиной. Жареная  курица  дергалась  в  его  ладонях,  как
живая, он вонзал зубы в мясо и резко дергал головой назад, отрывая  куски,
глотал, не прожевав толком, торопливо  отхлебывал  эль,  давился,  кашлял.
Справа стояло набитое наспех  обглоданными  костями  блюдо,  слева  стояли
рядком кувшины. Парочка зажиточных йоменов, оборванный монах,  важничавший
писец, белобрысый клирик и  несколько  крепко  пахнущих  селедкой  рыбаков
теснились поближе к двери - на всякий случай. За  окном  было  густо-синее
кентское небо, скучные холмы и старая римская дорога, пережившая  не  одну
династию английских королей.
   Он отшвырнул пригоршню куриных  костей  и  схватил  кувшин.  Запрокинул
голову, эль потек на грязную старую  кольчугу,  на  худые  колени.  Допив,
размахнулся и грохнул кувшин об стену. Брызнули мокрые черепки.
   - Вот такие-то дела, - со вздохом  сказал  в  пространство  трактирщик.
Бесхитростное на первый взгляд замечание имело  массу  оттенков  и  сейчас
вполне сошло бы за попытку начать разговор.
   - Песок, - сказал рыцарь, ни на кого не глядя. - И снова песок.  И  сто
раз песок, болваны...
   Он поднял обеими руками меч и  с  силой  воткнул  его  в  пол,  целя  в
некстати прошмыгнувшую кошку, но промазал.
   - Там нет кошек, - сказал он вдруг. - И ничего там  нет,  кроме  песка.
Песок взметается пыльными бурями, а из бурь налетают сарацины. Господи, ну
почему? Почему все оказалось так  непохоже  на  саги  и  эпосы?  Когда  мы
высадились в Алеппо, каждый был Тэйллефером или  уж  Роландом  по  крайней
мере. Мы грезили  снами  о  смуглых  красавицах,  набитых  драгоценностями
подвалах и блистательных поединках на глазах у короля. А ничего этого нет.
- Он  сгреб  пустой  кувшин  и  шваркнул  им  в  монаха,  снесшего  это  с
христианским  смирением.  -  Ристалища  обернулись  нудными  каждодневными
рубками, божественные  красавицы  -  толстыми  скучными  шлюхами,  а  гроб
господень - просто щербатая и пыльная каменная  плита.  А  султан  Саладин
никак не желает покориться, прах его побери...
   - Но пряности... - осторожно сказал трактирщик,  стоя  так,  чтобы  при
необходимости нырнуть за дверь. Совсем мальчишка, подумал он жалеючи.
   - Пряности... - Глаза рыцаря были трезвыми и стеклянными. -  Подумаешь,
достижение  -  привезли  сотню  мешков  с  приправами  для   супа...   Где
зачарованные принцессы, я тебя спрашиваю?  Где  волшебные  самоцветы?  Где
колдуны? Где драконы? Будь они все прокляты - и Ричард Львиное  Сердце,  и
Болдуин, и остальные! Они отравили нам души. Они обманули нас. Они обещали
небывалые приключения, прекрасные  чужие  страны,  похожие  на  миражи,  а
привели в преисподнюю - чахлые пальмы, верблюжий навоз и  грязные  лачуги,
над которыми глупо вздымается крепость Крак...
   Окно выходило на юг. На юге лежала та далекая земля, откуда он  приплыл
вчера. Он скривил губы, отвернулся  и  звонко  плюнул  на  пол.  Беззвучно
подкравшийся трактирщик ловко  поставил  рядом  с  его  обтянутым  дырявой
кольчугой локтем полный кувшин.
   - Я и смотреть не хочу в ту сторону, - громко  объявил  рыцарь.  -  Той
стороны света для меня не существует. Есть только север, запад и восток  -
и никакого юга с сопутствующими румбами. Там  смешались  с  песком  глупые
иллюзии несчастных юнцов. Там  рассыпались  прахом  честолюбивые  мечты  о
подвигах, позволивших бы нам превзойти Нибелунгов,  Роланда  и  Ланселота,
поставивших бы нас выше рыцарей короля логров. А у меня даже Изольды  нет.
И Дюрандаля нет. - Он допил эль и утер губы кольчужным  рукавом,  оцарапав
их до крови.
   - Что же, все вернулись? - тихо поинтересовался трактирщик.
   Рыцарь мутно посмотрел на него, захохотал, махнул рукой:
   - Какое там, старина... Это я один вернулся. А эти болваны  по-прежнему
барахтаются в песках. Через неделю штурм Иерусалима, будут  реветь  трубы,
будут трещать копья, и кучка упрямых идиотов усердно станет  притворяться,
что за их спинами - Ронсеваль... Ну и пусть. Сколько  угодно.  Только  без
меня. В этом мире нет ничего среднего. Либо подвиг, либо скучная возня.  И
третьего не  дано.  А  они  там  четвертый  год  играют  в  кошки-мышки  с
сарацинскими разъездами, жрут  самогон  из  фиников  и  притворяются,  что
обрели желаемое, что именно к этому и стремились. И ни у кого  не  хватает
смелости признаться, что ошиблись и обрели не то,  что  искали,  гонор  не
позволяет  им  вернуться,  упрямство  заставляет  ломать  комедию  дальше,
дальше... Ну и черт с ними. Никогда не поздно прозреть и поумнеть.  Плевал
я на их проклятый песок... Держи.
   Он швырнул  на  стол  горсть  диковинных  монет.  Рисунок  на  них  был
странный, чужой, невиданный,  но  трактирщик  попробовал  одну  на  зуб  и
успокоился - настоящее полновесное золото.  Рыцарь  сгреб  в  охапку  меч,
шлем, щит, узел с чем-то тяжелым и направился к двери, роняя то  одно,  то
другое, подбирая с чертыханиями. Все молча смотрели ему вслед.
   Трактирщик, кланяясь, подвел худого рыжего коня,  помог  приторочить  к
седлу доспехи и узел с добычей. Над ними было густо-синее  кентское  небо,
вдали белела старая римская дорога, зеленели сглаженные временем холмы.
   Рыцарь не сразу взобрался на коня. Он стоял, пошатываясь, положив  руку
на седло, смотрел на юг, и в глазах у него была смертная тоска.