Версия для печати

Анджей САПКОВСКИЙ
Ведьмак 1-9

ВЕДЬМАК I: ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ
ВЕДЬМАК II: МЕЧ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ
ВЕДЬМАК III: КРОВЬ ЭЛЬФОВ
ВЕДЬМАК IV: ЧАС ПРЕЗРЕНИЯ
ВЕДЬМАК V: КРЕЩЕНИЕ ОГНЕМ
БАШНЯ ЛАСТОЧКИ
Владычица озера
ДОРОГА, ОТКУДА НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ
ЧТО-ТО КОНЧИТСЯ, ЧТО-ТО НАЧНЕТСЯ
ЧТО-ТО КОНЧИТСЯ, ЧТО-ТО НАЧНЕТСЯ


Анджей САПКОВСКИЙ
Перевод с польского Ирэны Брюн




Примечание переводчика

   Вот  и  обещанный  рассказик,  слегка  наспех  причесанный.  Если  можно,
сопроводите его какими-нибудь пояснениями насчет того, что это шутка  Сапека
в угоду фанам и законной силы не имеет, а то  потом  не  оберемся  хлопот  с
вопросами - что да откуда и почему так, а не иначе...

   Всем молодоженам, а особенно двоим из них.

I

   Солнце просунуло огненные щупальца сквозь щели в ставнях, прошило комнату
косыми, пульсирующими от кружащихся пылинок  полосами  света,  залило  ясным
пламенем паркет и покрывающие  его  медвежьи  шкуры,  ослепительным  блеском
отразилось на пряжке пояска Йеннифэр. Поясок Йеннифэр лежал поперек туфельки
на высоком каблуке. Туфелька покоилась на белой рубашке с кружевами, а белая
рубашка - на черной юбке. Один черный чулок висел  на  подлокотнике  кресла,
выполненном в форме головы химеры. Второго чулка и второй туфельки нигде  не
было видно.  Геральт  вздохнул.  Йеннифэр  любила  раздеваться  быстро  и  с
размахом. Придется мириться с этой привычкой. Другого выхода нет.
   Он встал, отворил ставень, выглянул. От озера, гладкого  как  поверхность
зеркала, поднимался пар, листья прибрежных берез и ольх лоснились  от  росы,
дальние луга  покрывал  густой  туман,  висящий  словно  паутина  прямо  над
верхушками трав.
   Йеннифэр  пошевелилась  под  периной,   невнятно   забормотала.   Геральт
вздохнул.
   - Отличный день, Йен.
   - А? Что?
   - Красивый день. Редкостно красивый день.
   Она его удивила. Вместо того,  чтобы  лечь  и  накрыть  голову  подушкой,
чародейка села, расчесала волосы пальцами  и  начала  искать  возле  постели
ночную рубашку.  Геральт  знал,  что  ночная  рубашка  лежит  за  изголовьем
кровати, там, куда Йеннифэр бросила ее вчера ночью. Но не  сказал.  Йеннифэр
не выносила подобных одолжений.
   Чародейка тихо выругалась, лягнула  перину,  подняла  руку  и  выстрелила
пальцами. Ночная рубашка вынырнула  из-за  изголовья,  всплескивая  оборками
словно кающийся дух, и легла прямо в подставленную ладонь. Геральт вздохнул.
Йеннифэр встала,  подошла  к  нему,  обняла  и  куснула  за  плечо.  Геральт
вздохнул.  Список  вещей,  к  которым  ему  предстояло  привыкать,   казался
бесконечным.
   - Хочешь что-то сказать? - спросила чародейка, прищурясь.
   - Нет.
   - Хорошо. Знаешь что? День действительно прекрасный. Хорошая работа.
   - Работа? Что ты имеешь в виду?
   Прежде чем Йеннифэр успела ответить,  снизу  донесся  высокий,  протяжный
крик и свист. Берегом озера, разбрызгивая  воду,  скакала  Цири  на  вороной
кобыле. Лошадь была резвой и редкостно красивой. Геральт знал, что  когда-то
она принадлежала некому полуэльфу, который попытался  судить  о  сероволосой
ведьмачке по внешности и крупно ошибся. Цири назвала добытую кобылу  Кэльпи,
что на языке жителей островов Скеллиге означало  грозного  и  злобного  духа
моря, иногда принимавшего облик коня. Кличка подходила лошади  идеально.  Не
так давно один хоббит, который пожелал украсть Кэльпи, весьма  болезненно  в
этом убедился. Хоббит звался Сэнди Фрогмортон, но после того случая  получил
прозвище Цветная Капуста.
   - Свернет себе когда-нибудь шею, - проворчала Йеннифэр,  глядя  на  Цири,
скачущую среди водяных брызг, пригнувшись, стоя в стременах. - Свернет  себе
когда-нибудь шею твоя сумасшедшая дочка.
   Геральт повернул голову, не говоря ни слова посмотрел прямо  в  фиалковые
глаза чародейки.
   - Ну ладно, - усмехнулась Йеннифэр, не опуская взгляда.  -  Извини.  Наша
дочка.
   Снова обняла его, сильно прижалась, еще раз поцеловала и  опять  укусила.
Геральт коснулся  губами  ее  волос  и  осторожно  спустил  рубашку  с  плеч
чародейки.
   А потом они снова очутились  в  кровати,  в  развороченной  постели,  еще
теплой и пахнущей сном. И начали искать друг друга, и искали долго  и  очень
терпеливо, а уверенность, что они найдут друг друга, наполняла их радостью и
счастьем, и радость и счастье было во всем, что они делали. И хотя они  были
такими разными, они понимали, как всегда, что различие это не  из  тех,  что
разделяют, а из тех, что объединяют и связывают, связывают сильно и  крепко,
как сделанная топором  зарубка  -  стропило  и  конек,  зарубка,  с  которой
рождается дом. И все было так же, как в первый раз, когда его  восхитила  ее
ослепительная нагота и неистовое желание, а ее восхитила его деликатность  и
нежность. И так же, как в первый раз, она хотела сказать ему об этом, но  он
прервал ее поцелуем и ласками и лишил слова всякого смысла. А позднее, когда
уже он хотел сказать ей об этом, он не смог издать ни звука, а потом счастье
и наслаждение упали на них с силой обрушивающейся скалы и случилось  что-то,
что было безгласным криком, и мир перестал существовать, что-то кончилось  и
что-то началось, и что-то продолжалось, и воцарилась тишина, тишина и покой.
И восторг.
   Мир медленно возвращался, и снова  возникла  постель,  пахнущая  сном,  и
залитая солнцем комната, и день. День...
   - Йен?
   - М-м-м?
   - Когда ты сказала, что день прекрасный, ты добавила: "хорошая работа".
   Это что, означало...
   - Означало, - подтвердила она и потянулась, напрягая плечи и взявшись  за
углы подушки, так  что  ее  груди  приобрели  форму,  которая  отозвалась  в
ведьмаке дрожью пониже спины. - Видишь ли, Геральт, мы  сами  сделали  такую
погоду. Вчера вечером. Я, Нэннеке, Трисс и Доррегарай. Я не могла рисковать,
сегодняшний день обязан быть прекрасным...
   Сделала паузу, толкнула его коленом в бедро.
   - Потому что это будет самый важный день в твоей жизни, дурачок.

II

   Стоящий на вдающемся в озеро мысе замок  Розрог  нуждался  в  капитальном
ремонте, как снаружи, так и  внутри,  и  не  со  вчерашнего  дня.  Выражаясь
осторожно, Розрог был развалиной, бесформенной кучей камней, густо  поросшей
плющом, ломоносом и традисканцией, развалиной, стоящей среди озер,  болот  и
топей, кишащих жабами, ужаками и черепахами. Он был  развалиной  еще  тогда,
когда его подарили  королю  Хервигу.  Ибо  замок  Розрог  и  окружающая  его
местность являлись скорее пожизненным имением, прощальным подарком  Хервигу,
который двенадцать лет тому  назад  отрекся  от  престола  в  пользу  своего
племянника Бреннана, с недавних пор прозванного Добрым. Геральт познакомился
с экс-королем через Лютика,  поскольку  трубадур  часто  гостил  в  Розроге:
Хервиг был очень радушным и гостеприимным хозяином. Лютик-то  и  вспомнил  о
Хервиге и его замке, когда  все  места  из  составленного  ведьмаком  списка
оказались отвергнуты Йеннифэр как неподходящие. О диво, на Розрог  чародейка
согласилась сразу же и не крутя носом. Так и вышло, что свадьба  Геральта  и
Йеннифэр должна была состояться в замке Розрог.

III

   Поначалу свадьба задумывалась как тихая и неофициальная,  но  с  течением
времени это оказалось - по  различным  причинам  -  невозможным.  Требовался
кто-то, обладающий организаторским талантом. Йеннифэр, ясное дело,  заявила,
что ей не пристало организовывать собственную свадьбу. Геральт  и  Цири,  не
говоря уже о Лютике,  никакими  талантами  в  данной  области  не  блистали.
Обратились к Нэннеке, служительнице богини Мелитэле  из  Элландера.  Нэннеке
приехала сразу, а с ней - две младшие жрицы,  Иоля  и  Эурнейд.  И  начались
хлопоты.

IV

   - Нет, Геральт, - Нэннеке надулась и топнула ногой. - Ни о церемонии,  ни
о свадебном пире не может быть  и  речи.  Эта  развалина,  которую  какой-то
кретин назвал замком, никуда не годится.  Кухня  развалилась,  бальная  зала
годна исключительно под конюшню, а часовня...  Это  вообще  не  часовня.  Ты
можешь мне сказать, какого бога чтит этот хромец Хервиг?
   - Насколько мне известно, никакого. Утверждает, что религия -  мандрагора
для масс.
   - Так я и знала, - сказала жрица, не скрывая презрения. - В  часовне  нет
ни одной статуи, ничего нет, если не считать мышиных  катышков.  И  еще  эта
холерная  глухомань!  Геральт,  почему  вы  не  хотите  сыграть  свадьбу   в
Венгерберге, в цивилизованной местности?
   - Ты же знаешь, что Йеннифэр -  квартеронка,  а  в  твоих  цивилизованных
местностях не терпят смешанных браков.
   - Великая Мелитэле! Что значит одна четверть эльфьей крови?  Да  почти  у
каждого  есть   хоть   какая-то   примесь   крови   Старшего   Народа!   Это
просто-напросто идиотский предрассудок!
   - Не я его выдумал.

V

   Список гостей - не слишком длинный - жених и невеста составили вместе,  а
приглашением должен  был  заняться  Лютик.  Вскоре  выяснилось,  что  список
трубадур потерял,  причем  еще  до  того,  как  успел  прочитать.  Поскольку
признаться ему было стыдно, он  промолчал  и  избрал  более  легкий  путь  -
пригласил всех, кого только мог. Очевидно, Лютик знал  Геральта  и  Йеннифэр
достаточно хорошо, чтобы никого важного не пропустить, однако ж он не был бы
самим собой, если б не расширил список гостей за счет ужасающего  количества
особ совершенно случайных.
   Явился старый Весемир из Каэр Морхена, воспитавший Геральта, а  вместе  с
ним ведьмак Эскель, с которым Геральт  дружил  с  малых  лет.  Прибыл  друид
Мышовур в обществе загорелой блондинки  по  имени  Фрейя,  которая  была  на
голову выше его и лет на сто моложе. С ними появился и ярл Крах ан Крайт  со
Скеллиге в обществе сыновей Рагнара и Локи.  Ноги  Рагнара,  когда  он  ехал
верхом, доставали почти до земли, а Локи напоминал  изящного  эльфа.  Ничего
странного: они были сводными братьями, сыновьями разных наложниц ярла.
   Приехал  войт  Кальдемейн  из  Блавикена  с  дочкой   Анникой,   довольно
привлекательной, хотя и жутко застенчивой девушкой. Прибыл  краснолюд  Ярпен
Зигрин, которого  ждали,  один,  без  обычно  сопровождавших  его  бородатых
бандитов, которых он называл "ребятами". К  Ярпену  присоединился  в  дороге
эльф Хиреадан, занимавший не до конца ясное, но несомненно высокое положение
среди  Старшего  Народа,  с  эскортом  из  нескольких  никому  не   знакомых
неразговорчивых эльфов. Прибыла также шумная орава низушков,  среди  которых
Геральт знал только Даинти  Бибервельта,  фермера  из  Почечуева  Лога  и  -
понаслышке - его ворчливую жену Гардению. В толпу низушков  затесался  один,
который  низушком  не  был  -  известный  предприниматель  и  купец  Тельико
Луннгревинк Леторт из Новиграда, меняющий  форму  допплер,  выступающий  под
личиной низушка и прозвищем Дуду. Явился барон  Фрейксенет  из  Брокилона  с
женой, красивой дриадой Браэнн,  и  пятью  дочками,  которых  звали  Моренн,
Цирилла, Мона, Эитнэ и Кашка. Моренн выглядела на пятнадцать лет, а Кашка на
пять. Все оказались огненно-рыжими, хотя у Фрейксенета волосы были  черными,
а у  Браэнн  -  медово-золотыми.  Браэнн  снова  ждала  ребенка.  Фрейксенет
серьезно утверждал, что на сей раз должен родиться сын, на  что  ватага  его
рыжих  дриад  переглядывалась  и  хохотала,  а  Браэнн,  слегка   усмехаясь,
добавляла, что "сына" будут звать Мелиссой. Прибыл Однорукий  Ярре,  молодой
жрец и летописец из Элландера, воспитанник  Нэннеке.  Ярре  приехал  главным
образом ради  Цири,  в  которую  был  влюблен.  Цири,  к  отчаянию  Нэннеке,
казалось, полностью  пренебрегала  искалеченным  юношей  и  его  молчаливыми
ухаживаниями.  Список  нежданных   гостей   открывал   князь   Агловаль   из
Бремевоорда, приезд которого граничил с чудом, поскольку князь  с  Геральтом
терпеть друг друга не могли. Еще более удивительным было  то,  что  Агловаль
явился в обществе супруги,  сирены  Шъееназ.  Шъееназ  когда-то  ради  князя
отказалась от рыбьего хвоста в пользу двух  необычайно  красивых  ножек,  но
было известно, что она никогда не отъезжала далеко от морского  берега,  ибо
суша вызывала у нее страх.
   Мало кто ждал прибытия других коронованных особ, тем более что  их  никто
не приглашал. Однако же монархи прислали письма, подарки, послов -  или  все
вместе. Должно быть, они  сговорились,  поскольку  послы  приехали  группой,
которая по дороге успела подружиться. Рыцарь Ив представлял  короля  Этайна,
комес Суливой - короля Вензлава, сэр Матхольм -  короля  Сигизмунда,  а  сэр
Деверо - королеву Адду, бывшую  упырицу.  Путешествие,  должно  быть,  вышло
веселым, поскольку у Ива была рассечена  губа,  у  Суливоя  рука  висела  на
перевязи, Матхольм хромал, а Деверо страдал от  такого  похмелья,  что  едва
держался в седле.
   Никто не приглашал также золотого  дракона  Виллентретенмерта,  поскольку
никто не знал, как его пригласить и где искать. К общему  удивлению,  дракон
явился, разумеется инкогнито, в обличье рыцаря Борха  Три  Галки.  Там,  где
оказывался Лютик, ни о каком инкогнито, ясное дело, не могло быть и речи, но
мало кто верил поэту, когда он показывал на кудрявого рыцаря и твердил,  что
это дракон.
   Никто также не приглашал и никто не ждал  появления  живописного  сброда,
именующего себя "друзьями и знакомыми" Лютика. В их  число  входили  главным
образом поэты, музыканты и  трубадуры,  а  также  акробат,  профессиональный
игрок в кости,  дрессировщица  крокодилов  и  четыре  красочные  девицы,  из
которых три походили на шлюх, а четвертая, которая шлюхой не выглядела,  вне
всякого сомнения ею являлась. Группу дополняли два пророка, -  из  них  один
фальшивый, - один скульптор по мрамору, один светловолосый  и  вечно  пьяный
медиум женского пола и один рябой гном, который  утверждал,  что  его  зовут
Шуттенбах.
   На магическом судне -  амфибии,  напоминающей  помесь  лебедя  с  большой
подушкой, прибыли чародеи. Их оказалось вчетверо меньше, чем  приглашали,  и
втрое больше, чем ожидалось, поскольку собратья Йеннифэр, как гласила молва,
осуждали ее союз с человеком "со стороны",  а  тем  более  ведьмаком.  Часть
вообще проигнорировала приглашение, другие отговорились нехваткой времени  и
необходимостью присутствовать на ежегодном всемирном сборе чародеев. Так что
на палубе "подушечника" - как окрестил его Лютик - стояли только  Доррегарай
из Воле и Радклифф из Оксенфурта.
   И еще Трисс Меригольд с волосами цвета каштана в октябре.
 
VI 
 
   - Это ты пригласил Трисс Меригольд?
   - Нет, - покачал головой ведьмак,  от  души  радуясь  тому,  что  мутация
кровеносных сосудов лишила его возможности краснеть. - Не я. Подозреваю, что
Лютик,  хотя  они  все  утверждают,  что  о  свадьбе  узнали  из  магических
кристаллов.
   - Я не желаю, чтобы Трисс присутствовала на моей свадьбе!
   - Почему? Она ведь твоя подруга.
   - Не делай из меня идиотку, ведьмак! Все знают, что ты с ней спал!
   - Неправда!
   Фиалковые глаза Йеннифэр опасно прищурились.
   - Правда!
   - Неправда!
   - Правда!
   - Ну ладно, - он со злостью отвернулся. - Правда. И что с того?
   С минуту чародейка молчала, поигрывая обсидиановой звездой, приколотой  к
черной бархотке.
   - Ничего, - сказала она наконец. - Но я хотела, чтобы ты признался.
   Никогда не пытайся мне лгать, Геральт. Никогда.
 
VII 
 
   Стена пахла мокрым камнем и кислыми сорняками, солнце просвечивало сквозь
коричневую воду рва, выхватывая теплую зелень тины, покрывающей дно, и яркую
желтизну кувшинок, плавающих на поверхности. Замок  медленно  пробуждался  к
жизни. В западном крыле кто-то стукнул ставнями  и  рассмеялся.  Еще  кто-то
слабым голосом просил рассола из-под квашеной капусты. Один  из  гостящих  в
Розроге коллег Лютика, невидимый, напевал за бритьем:
 
   За овином, на заборе
   Петушок распелся.
   Сейчас выйду к тебе, дроля,
   Я почти оделся.
 
   Скрипнула дверь, во двор вышел Лютик, потягиваясь и протирая глаза.
   - Как дела, жених? - сказал он утомленно. - Если намерен смыться,  сейчас
у тебя последняя возможность.
   - Ранняя ты пташка, Лютик.
   - Я вообще не ложился, -  буркнул  поэт,  садясь  рядом  с  ведьмаком  на
каменную скамейку и прислоняясь спиной к  поросшей  традисканцией  стене.  -
Боги, ну и тяжелая выдалась ночка. Что ж, друзья  не  каждый  день  женятся,
надо было это дело как-то отпраздновать.
   - Сегодня свадебный пир, - напомнил Геральт. - Выдержишь?
   - Обижаешь.
   Солнце сильно пригревало, в  кустах  гомонили  птицы.  Со  стороны  озера
слышались плеск и писк. Рыженькие дриады  Моренн,  Цирилла,  Мона,  Эитнэ  и
Кашка, дочки Фрейксенета, купались, как привыкли, нагишом, в обществе  Трисс
Меригольд и Фрейи,  подружки  Мышовура.  Наверху,  на  развалившихся  стенах
замка, королевские послы, рыцари Ив, Суливой, Матхольм  и  Деверо,  вырывали
друг у друга подзорную трубу.
   - Повеселились-то хорошо, Лютик?
   - Не спрашивай.
   - Вышел какой-нибудь большой скандал?
   - Несколько.
   Первый  скандал,  поведал  поэт,  произошел  на  расовой  почве.  Тельико
Луннгервинк Леторт вдруг в самый  разгар  веселья  заявил,  что  хватит  ему
выступать в обличье низушка. Ткнув пальцем в присутствующих  в  зале  дриад,
эльфов, хоббитов, сирену, краснолюда и гнома,  который  утверждал,  что  его
зовут Шуттенбах, допплер назвал дискриминацией то, что все могут быть самими
собой, и исключительно он, Тельико, должен строить из себя кого-то  другого.
После чего принял - на минутку - свой природный облик. При  каковом  зрелище
Гардения Бибервельт сомлела, князь Агловаль с опасностью для жизни подавился
судаком,  а  с  Анникой,  дочкой  войта  Кальдемейна,  сделалась   истерика.
Положение спас дракон  Виллентретенмерт,  присутствующий  под  видом  рыцаря
Борха Три Галки, спокойно объяснив допплеру, что способность менять форму  -
привилегия, которая обязывает, и обязывает среди  прочего  принимать  облик,
всеми почитаемый приличным и принятым в обществе, и что это не что иное, как
обычная вежливость по отношению к хозяину. Допплер обвинил Виллентретенмерта
в  расизме,  шовинизме  и  отсутствии  элементарного  понятия   о   предмете
дискуссии. Уязвленный Виллентретенмерт принял на миг облик дракона,  поломав
немного мебели и вызвав общую  панику.  Когда  все  успокоилось,  разгорелся
яростный спор,  в  котором  люди  и  нелюди  приводили  друг  другу  примеры
нетерпимости и расовых предрассудков. Довольно неожиданную ноту в  дискуссию
внес голос веснушчатой Мерле, девки, не похожей на девку. Мерле заявила, что
весь  спор  глуп  и  беспредметен  и  не   имеет   отношения   к   настоящим
профессионалам, которые не знают, что такое предрассудки, что она  и  готова
немедля,  за  соответствующую  плату,  доказать,  хотя  бы  и   с   драконом
Виллентретенмертом в его натуральном виде. В  воцарившейся  тишине  раздался
голос медиума женского пола, провозгласившего, что может сделать то же самое
задаром. Виллентретенмерт быстро сменил тему и дискуссия  перешла  на  более
безопасные предметы, такие, как экономика, политика,  охота,  рыболовство  и
азартные игры.
   Остатки скандала приняли характер скорее товарищеский. Мышовур,  Радклифф
и Доррегарай поспорили, кто из них сможет силой воли заставить  левитировать
больше предметов за  раз.  Победил  Доррегарай,  удержавший  в  воздухе  два
кресла, патеру с фруктами, миску супа, глобус, кота,  двух  собак  и  Кашку,
самую младшую дочку Фрейксенета и Браэнн. Потом Цирилла и Мона, две  средние
дочки Фрейксенета, подрались  и  пришлось  их  вывести.  Вскоре  после  того
подрались Рагнар и рыцарь Матхольм, а причиной драки послужила Моренн, самая
старшая Фрейксенетова дочь. Расстроенный Фрейксенет  велел  Браэнн  запереть
все свое рыжее потомство в комнатах, а сам примкнул к состязанию в  выпивке,
которое устроила Фрейя,  подружка  Мышовура.  Скоро  выяснилось,  что  Фрейя
обладает поразительной, граничащей  с  полным  иммунитетом  устойчивостью  к
алкоголю. Большинство поэтов и бардов, коллег Лютика, вскоре  очутилось  под
столом. Фрейксенет, Крах ан Крайт и войт Кальдемейн сражались  достойно,  но
вынуждены  были  уступить.  Твердо  держался  чародей  Радклифф,   пока   не
выяснилось, что он мухлевал - у него был при себе рог единорога.  Когда  рог
отобрали, у чародея не осталось никаких шансов победить Фрейю. Вскоре  конец
стола, занятый островитянкой, опустел окончательно - какое-то  время  с  ней
еще пил никому не известный бледный мужчина в  старомодном  кафтане.  Спустя
некоторое время мужчина  встал,  покачнулся,  вежливо  поклонился  и  прошел
сквозь стену, как сквозь дым. Осмотр  украшавших  залу  старинных  портретов
позволил установить, что то был Виллем по прозвищу Дьявол, владелец Розрога,
заколотый кинжалом во время застолья несколько сотен лет назад.
   Древний замок  скрывал  многочисленные  тайны  и  пользовался  в  прошлом
довольно  мрачной   славой,   не   обошлось   и   без   новых   происшествий
сверхъестественного характера. Около полуночи в открытое окно влетел вампир,
но краснолюд Ярпен Зигрин прогнал кровопивца, дыхнув на него  чесноком.  Все
время что-то выло, стонало и звенело цепями, но  никто  не  обращал  на  шум
внимания, все думали, что это Лютик и его немногочисленные трезвые  коллеги.
Однако  ж  то  были  духи,  поскольку  на   лестницах   потом   обнаружилось
значительное количество эктоплазмы  -  несколько  человек  поскользнулось  и
больно ушиблось.
   Все границы приличий перешел взъерошенный и огненноокий упырь, который из
засады ущипнул за зад сирену Шъееназ. Скандал едва  удалось  замять,  потому
что Шъееназ решила, что виновник - Лютик. Упырь, пользуясь  замешательством,
кружил по зале и щипался, но Нэннеке высмотрела его  и  изгнала  посредством
экзорцизмов.
   Нескольким явилась Белая Дама, которую,  если  верить  легенде,  когда-то
живьем  замуровали  в  подземельях  Розрога.  Однако  ж  нашлись   скептики,
утверждавшие, что то была не Белая Дама, а медиум женского пола,  блуждавший
по галереям в поисках выпивки.
   Потом началось  повальное  исчезновение.  Первыми  исчезли  рыцарь  Ив  и
дрессировщица крокодилов, вскоре после них простыл след Рагнара  и  Эурнейд,
жрицы Мелитэле. Затем пропала Гардения Бибервельт, но  выяснилось,  что  она
пошла спать. Внезапно оказалось, что не  хватает  Однорукого  Ярре  и  Иоли,
второй жрицы Мелитэле. Цири, хотя и утверждала,  что  Ярре  ей  безразличен,
проявила некоторое беспокойство, но выяснилось, что Ярре вышел  по  нужде  и
упал возле рва, где  и  уснул,  а  Иоля  нашлась  под  лестницей.  С  эльфом
Хиреаданом.
   Видели  также  Трисс  Меригольд  и  ведьмака  Эскеля  из  Каэр   Морхена,
исчезавших в парковой беседке, однако под утро  кто-то  донес,  что  из  той
беседки вышел допплер Тельико. Все терялись в догадках, чей же облик  принял
допплер - Трисс или Эскеля. Кто-то даже рискнул предположить,  что  в  замке
может быть два допплера. Хотели спросить мнение  дракона  Виллентретенмерта,
как специалиста в области метаморфизма, но оказалось, что дракон пропал, а с
ним и девица Мерле.
   Исчезла также другая девица и один из пророков. Тот  пророк,  который  не
пропал, твердил, что он настоящий, но  доказательств  представить  не  смог.
Сгинул также выдававший себя за Шуттенбаха гном, и его до сих пор не нашли.
   - Жаль, - закончил бард, широко зевая. - Жаль, что тебя при том не  было,
Геральт. Отличный получился бал.
   - Жаль, - проворчал  ведьмак.  -  Но  знаешь...  Я  не  мог,  потому  что
Йеннифэр... Сам понимаешь...
   - Конечно, понимаю, - сказал Лютик. - Потому и не женюсь.
 
VIII 
 
   С замковой кухни  доносились  звяканье  котлов,  веселый  смех  и  песни.
Прокорм целой банды гостей становился некоторой проблемой, поскольку  король
Хервиг практически не держал прислуги. Присутствие чародеев также не  решало
вопроса, так как путем общего консенсуса было решено есть натуральную пищу и
отказаться от кулинарных чар. Кончилось все  тем,  что  Нэннеке  согнала  на
кухню кого только могла. Поначалу дело шло туго - те, кого  жрица  изловила,
ничего не смыслили в стряпне, а те,  кто  смыслили,  смылись.  Однако  потом
Нэннеке получила неожиданное  подкрепление  в  лице  Гардении  Бибервельт  и
хоббиток  из  ее  свиты.  Превосходными  и  приятными  в  совместной  работе
кухарками оказались также, на диво, все четыре шлюхи из команды  Лютика.  Со
снабжением хлопот было меньше. Фрейксенет и князь  Агловаль  отправились  на
охоту и привезли отличной дичины. Браэнн и ее  дочкам  хватило  двух  часов,
чтобы завалить кухню дикой птицей, поскольку даже самая  младшая  из  дриад,
Кашка, удивительно ловко управлялась с луком. Король Хервиг, который  обожал
рыбалку, засветло выплывал на озеро  и  привозил  щук,  судаков  и  огромных
окуней. Компанию ему обычно составлял Локи, младший  сын  Краха  ан  Крайта.
Локи знал толк в рыболовстве  и  лодках,  а  кроме  того,  был  на  рассвете
вменяем, ибо подобно Хервигу не пил.
   Даинти Бибервельт и его родичи, при участии допплера Тельико, взялись  за
украшение зала и комнат.  Мытьем  же  и  уборкой  заставили  заняться  обоих
пророков, дрессировщицу крокодилов, скульптора по мрамору  и  вечно  пьяного
медиума женского пола.
   Заботу  о  погребке  и  напитках  поначалу  возложили  на  Лютика  и  его
коллег-поэтов, но это оказалось страшной ошибкой. Бардов  изгнали,  а  ключи
отдали Фрейе, подружке Мышовура. Лютик и поэты целыми днями просиживали  под
деревьями, стараясь растрогать Фрейю любовными балладами, к которым, однако,
островитянка оказалась так же устойчива, как и к  алкоголю.  Геральт  поднял
голову, вырванный из дремоты стуком копыт по камням двора.  Из-за  росших  у
стены кустов показалась лоснящаяся от воды Кэльпи с Цири на спине. Цири была
в своем черном наряде, за плечами висел меч,  знаменитый  Гвеир,  добытый  в
пустынных катакомбах Кората. Минуту они молча смотрели друг на друга,  потом
девушка толкнула лошадь пяткой,  подъехала  ближе.  Кэльпи  нагнула  голову,
пытаясь достать ведьмака зубами, но Цири удержала ее, резко дернув повод.
   - Ведь это сегодня, - заговорила ведьмачка,  не  спешиваясь.  -  Сегодня,
Геральт.
   - Сегодня, - подтвердил он, опираясь о стену.
   - Я рада, - сказала она неуверенно. - Думаю... Нет,  я  уверена,  что  вы
будете счастливы, и рада...
   - Слезай, Цири. Поговорим.
   Девушка тряхнула головой, отбрасывая волосы назад, за ухо. На миг Геральт
увидел широкий безобразный рубец на ее щеке - памятку о тех  страшных  днях.
Цири отпустила волосы до плеч и зачесывала их так, чтобы прикрывать шрам, но
частенько забывала об этом.
   - Я уезжаю, Геральт, - сказала она. - Сразу после торжества.
   - Слезь, Цири.
   Ведьмачка соскочила с седла, села рядом. Геральт обнял ее. Цири уткнулась
ему головой в плечо.
   - Уезжаю, - повторила она.
   Он молчал. Слова теснились в голове, но среди  них  не  было  ни  одного,
которое можно было бы счесть подходящим. Нужным. Он молчал.
   - Знаю, что ты думаешь, - сказала она тихо. - Думаешь, я бегу. Ты прав.
   Он молчал. Он знал.
   - Наконец-то после стольких лет вы вместе. Йен и ты.  Вас  ждет  счастье,
покой. Дом. Но меня это пугает, Геральт. Поэтому... я бегу. Он молчал. Думал
о собственных бегствах.
   - Уеду сразу после торжества, - повторила  Цири.  -  Хочу  снова  увидеть
звезды над трактом, хочу насвистывать среди ночи баллады Лютика. И хочу боя,
танца с мечом, хочу риска, наслаждения, которое дает победа. И  одиночества.
Понимаешь меня?
   - Конечно, я понимаю тебя, Цири. Ты моя дочка, ты ведьмачка. Ты  сделаешь
то, что должна сделать. Но одно я должен тебе сказать. Одно. Ты не  убежишь,
сколько бы ни бежала.
   - Знаю, - она прижалась крепче. - Я все еще надеюсь, что  когда-нибудь...
Если подожду, если буду терпелива, то и для меня настанет когда-нибудь такой
прекрасный день... Такой прекрасный день...... Хотя...
   - Что, Цири?
   - Я никогда не была красивой. А с этим шрамом...
   - Цири, - перебил он ее. - Ты самая прекрасная девушка  на  свете.  Сразу
после Йен, разумеется.
   - Ох, Геральт...
   - Если мне не веришь, спроси Лютика.
   - Ох, Геральт.
   - Куда...
   - На Юг, - перебила она сразу, отворачиваясь.  -  Край  там  еще  дымится
после войны, восстановление не закончено,  люди  борются  за  выживание.  Им
нужна охрана и защита.  Я  пригожусь.  И  еще  есть  пустыня  Корат...  Есть
Нильфгаард. У меня там свои счеты. У нас, Гвеира и  меня,  есть  там  счеты,
которые нужно свести...
   Она замолкла, лицо отвердело, зеленые глаза сузились, губы скривила  злая
гримаса.  Помню,  подумал  Геральт,  помню.  Да,  это  случилось  тогда,  на
скользких от крови лестницах замка Рыс-Рун, где они бились плечом  к  плечу,
он и она, Волк и Кошка, две машины для  убийства,  нечеловечески  быстрые  и
нечеловечески свирепые, ибо доведенные до крайности, разъяренные,  припертые
к стене. Да, тогда нильфгаардцы отступили, охваченные ужасом, пред блеском и
свистом их клинков, а они медленно  пошли  вниз,  вниз  по  лестницам  замка
Рыс-Рун, мокрым от крови. Пошли, поддерживая друг  друга,  вместе,  а  перед
ними шла смерть, смерть, заключенная в двух светлых острых мечах.  Холодный,
спокойный Волк и бешеная Кошка. Блеск клинков, крик,  кровь,  смерть...  Да,
это было тогда... Тогда...
   Цири снова отбросила волосы назад, и  среди  пепельных  прядей  сверкнула
широкая снежно-белая полоса у виска.
   Именно тогда она и поседела.
   - У меня там счеты, - прошипела она.  -  За  Мистле.  За  мою  Мистле.  Я
отомстила за нее, но за Мистле недостаточно одной  смерти.  Бонарт,  подумал
он. Убила его, ненавидя. Ох, Цири, Цири. Ты стоишь над пропастью,  доченька.
За твою Мистле не хватит и тысячи смертей.  Берегись  ненависти,  Цири,  она
жрет человека, как рак.
   - Прислушайся к себе, - шепнул он.
   - Предпочитаю прислушиваться к другим, - зловеще усмехнулась она. - Лучше
окупается, в конечном счете.
   Я больше никогда ее не увижу,  подумал  он.  Если  она  уедет,  я  больше
никогда не увижу ее.
   - Увидишь, - сказала она и улыбнулась, и то была улыбка чародейки,  а  не
ведьмачки. - Увидишь, Геральт.
   Она вдруг вскочила, высокая и худощавая,  как  мальчик,  но  ловкая,  как
танцорка. Одним прыжком очутилась в седле.
   - Йа-а-а, Кэльпи!!!
   Из-под копыт кобылы брызнули  высеченные  подковами  искры.  Из-за  стены
выдвинулся Лютик с висящей на плече лютней, держа в руках две большие кружки
пива.
   - На, выпей, - сказал он, садясь рядом. - Полегчает.
   - Не знаю. Йеннифэр предупредила, что если от меня будет пахнуть...
   - Пожуешь петрушку. Пей, подкаблучник.
   Долгую минуту сидели в молчании, медленно потягивая пиво из кружек.
   Наконец Лютик вздохнул.
   - Цири уезжает, верно?
   - Да.
   - Знаю. Слушай, Геральт...
   - Ничего не говори, Лютик.
   - Ладно.
   Снова замолчали. С кухни долетал приятный  запах  жареной  дичины,  щедро
приправленной можжевельником.
   - Что-то кончается, - сказал Геральт с трудом. - Что-то кончается, Лютик.
   - Нет, - серьезно возразил поэт. - Что-то начинается.
 
IX 
 
   Послеполуденное время прошло под знаком всеобщего плача. Началось  все  с
эликсира красоты. Эликсир, а точнее мазь, именуемая поскрипом, а на  Старшей
Речи -  гламарией,  при  умелом  применении  удивительным  образом  улучшала
внешность. Трисс Меригольд по просьбе гостящих в замке барышень  приготовила
большое количество гламарии, после чего барышни приступили  к  косметическим
процедурам. Из-за запертых дверей комнат доносился плач Цириллы, Моны, Эитнэ
и Кашки, которым запретили пользоваться гламарией - этой  чести  удостоилась
лишь самая старшая из дриад, Моренн. Громче всех ревела Кашка.  Этажом  выше
рыдала Лилия, дочка Даинти Бибервельта, потому что оказалось, что  гламария,
как и большинство чар, совершенно не действует на хоббиток. В саду, в кустах
терновника, точил слезу медиум  женского  пола,  не  знавший,  что  гламария
вызывает насильственное протрезвление и сопутствующие ему  симптомы,  в  том
числе острую меланхолию. В западном крыле замка рыдала Анника,  дочка  войта
Кальдемейна, которая не знала, что гламарию полагается  втирать  под  глаза,
свою долю съела и в результате получила  расстройство  желудка.  Цири  взяла
свою порцию гламарии и натерла ею  Кэльпи.  Поплакали  также  жрицы  Иоля  и
Эурнейд, поскольку Йеннифэр наотрез отказалась  надевать  сшитое  ими  белое
подвенечное платье. Не помогло и вмешательство Нэннеке.  Йеннифэр  ругалась,
швырялась предметами  и  заклинаниями,  повторяя,  что  в  белом  похожа  на
какую-то долбаную девственницу.  Расстроенная  Нэннеке  тоже  начала  орать,
упрекая  чародейку  в  том,  что  та  ведет  себя  хуже,  чем  три  долбаных
девственницы вместе взятых.  В  ответ  Йеннифэр  метнула  шаровую  молнию  и
развалила крышу на наружной  башне,  что,  впрочем,  имело  и  положительную
сторону - грохот вышел такой страшный, что дочка Кальдемейна впала в шоковое
состояние и у нее прошел понос. Снова  видели  Трисс  Меригольд  и  ведьмака
Эскеля из Каэр Морхена, которые, нежно обнявшись, крадучись проскользнули  в
беседку в парке. На сей раз  не  было  сомнения,  что  это  они  собственной
персоной, ибо допплер Тельико пил пиво в компании Лютика, Даинти Бибервельта
и дракона Виллентретенмерта. Несмотря на упорные поиски, гнома,  выдававшего
себя за Шуттенбаха, найти не удалось.
 
X 
 
   - Йен...
   Она выглядела  очаровательно.  Черные,  волнующиеся,  украшенные  золотой
диадемкой локоны блестящим каскадом  падали  на  плечи  и  высокий  воротник
длинного белого парчового  платья  с  пышными  рукавами  в  черную  полоску,
стянутого в талии бесчисленным количеством вытачек и лиловых лент.
   -  Цветы,  не  забудь  цветы,  -   сказала   Трисс   Меригольд,   вся   в
темно-лазурном, вручая невесте букет белых роз. - Ох, Йен, я так рада...
   -  Трисс,  дорогая,  -  неожиданно  зарыдала  Йеннифэр,  после  чего  обе
чародейки осторожно обнялись и поцеловали воздух возле ушей с бриллиантовыми
сережками.
   - Хватит нежностей,  -  молвила  Нэннеке,  разглаживая  на  себе  складки
снежно-белого  жреческого  одеяния.  -  Идем  в  часовню.   Иоля,   Эурнейд,
поддерживайте  ей  платье,  а  то  она  свалится   на   лестнице.   Йеннифэр
приблизилась к Геральту, рукой в  белой  кружевной  перчатке  поправила  ему
ворот черного, шитого серебром кафтана. Ведьмак взял ее под руку.
   - Геральт, - шепнула она ему на ухо, - я все не могу поверить...
   - Йен, - шепнул он в ответ. - Люблю тебя.
   - Знаю.
 
XI 
 
   - Где, холера ясная, Хервиг?
   - Понятия не имею, - сказал Лютик,  протирая  рукавом  пряжки  на  модном
камзоле цвета вереска. - A где Цири?
   - Не знаю, - Йеннифэр сморщилась и потянула носом. - От тебя жутко  несет
петрушкой, Лютик. Перешел  в  вегетарианство?  Гости  собирались,  понемногу
заполняя  огромную  часовню.  Агловаль,   весь   в   строгом   черном,   вел
бело-салатную Шъееназ, рядом с ними семенила толпа  низушков  в  коричневом,
бежевом и охряном, явились  Ярпен  Зигрин  и  дракон  Виллентретенмерт,  оба
искрящиеся золотом, Фрейксенет и Доррегарай в фиолетовом, королевские  послы
в геральдических цветах, эльфы и дриады в зеленом и знакомые Лютика во  всех
цветах радуги.
   - Кто-нибудь видел Локи? - спросил Мышовур.
   - Локи? - Эскель, подойдя, глянул на них сквозь фазаньи перья, украшающие
берет. - Локи рыбачил с Хервигом. Я их видел в лодке на озере. Цири  поехала
туда, чтобы сказать им, что начинается.
   - Давно?
   - Давно.
   - Чтоб их зараза взяла, рыбаков засраных, - выругался Крах  ан  Крайт.  -
Когда хороший клев, забывают обо всем на свете. Рагнар, лети за ними.
   - Сейчас, -  сказала  Браэнн,  стряхивая  с  глубокого  декольте  пушинку
одуванчика. - Тут нужен кто-то, кто быстро бегает.  Мона,  Кашка!  Raenn'ess
aen laeke, va!
   - Я же говорила, - фыркнула Нэннеке, - что на Хервига полагаться  нельзя.
Безответственный остолоп, как все атеисты. Кому взбрело в голову именно  ему
доверить роль распорядителя на церемонии?
   - Он же король, - неуверенно сказал Геральт. - Хоть и бывший, но все-таки
король...
   - Многая лета, многая лета... - неожиданно запел  один  из  пророков,  но
дрессировщица крокодилов угомонила его  ударом  по  шее.  В  толпе  низушков
завозились,  кто-то  выругался,  а  кто-то  еще  схлопотал  плюху.  Гардения
Бибервельт взвизгнула, потому что допплер Тельико  наступил  ей  на  платье.
Медиум женского пола начал всхлипывать, совершенно без всякого повода.
   - Еще минута, - сквозь зубы прошипела Йеннифэр, мило улыбаясь и стискивая
в руке букет, - Еще минута, и меня удар хватит. Пусть все наконец  начнется.
И пусть все наконец кончится.
   - Не вертись, Йен, - рявкнула Трисс. - Шлейф оторвется!
   - Где гном Шуттенбах? - прокричал кто-то из поэтов.
   - Понятия не имеем! - откликнулись хором четыре девицы.
   - Так пусть его кто-нибудь поищет,  холера!  -  заорал  Лютик.  -  Обещал
нарвать цветов! И что? Ни Шуттенбаха, ни цветов! И на кого мы похожи?  Толпа
у входа в часовню забурлила,  и  на  середину  выбежали,  тонко  крича,  обе
посланные на озеро дриады, а за ними ворвался Локи; с  него  капала  вода  и
тина, из раны на лбу текла кровь.
   - Локи! - крикнул Крах ан Крайт. - Что случилось?
   - Мааамааа! - надрывалась Кашка.
   - Que'ss aen? - Браэнн подбежала к  дочерям,  совершенно  потрясенная,  в
волнении переходя на диалект брокилонских дриад. - Que'ss aen? Que  suecc'ss
feal, caer me?
   - Перевернул лодку... - выдохнул Локи. - Возле самого берега...
   Страшный, ужас! Я стукнул его веслом, а он перекусил, перекусил весло!
   - Кто? Что?
   - Геральт! - прокричала Браэнн. - Геральт, Мона говорит, это cinerea!
   - Жряк! - гаркнул ведьмак. - Эскель, лети за моим мечом!
   - Моя палочка! - вторил ему Доррегарай. - Радклифф! Где моя палочка?
   - Цири! - продолжал Локи, отирая кровь со лба. - Цири  с  ним  бьется!  С
чудищем!
   - Зараза! У Цири нет никаких шансов одолеть жряка! Эскель! Коня!
   - Подождите! - Йеннифэр сорвала диадемку и шваркнула ее о  паркет.  -  Мы
вас телепортируем! Так быстрее! Доррегарай, Трисс, Радклифф!  Дайте  руки...
Все примолкли, а потом громко  загалдели.  В  дверях  часовни  стоял  король
Хервиг, мокрый, но невредимый. Рядом с  ним  возник  молоденький  мальчик  с
непокрытой головой, в блестящий доспехах странной  конструкции.  А  за  ними
вошла и Цири - грязная, растрепанная, с Гвеиром в руке. С нее  капала  вода,
через щеку, от виска до подбородка, бежала глубокая, паскудного  вида  рана,
сильно кровоточащая даже сквозь прижатый к лицу оторванный рукав рубашки.
   - Цири!!!
   - Я его убила, - невнятно сообщила ведьмачка. - Развалила башку.
   Она пошатнулась. Геральт, Эскель и Лютик поддержали ее, подняли. Цири  не
выпустила меча.
   - Снова... - простонал поэт. - Снова прямо в  лицо...  Что  за  сволочное
невезенье у девчонки...
   Йеннифэр громко охнула, подбежала к Цири, оттолкнув Ярре, который с одной
рукой только мешал. Не обращая внимания на то, что смешанная с илом и  водой
кровь пачкает и портит ей платье, чародейка прижала пальцы к лицу  ведьмачки
и выкрикнула заклинание. Геральту показалось, что  весь  замок  затрясся,  а
солнце на секунду погасло.
   Йеннифэр  отняла  руку  от  лица  Цири,  и  все  ахнули  от  изумления  -
отвратительная рана стянулась в  тоненькую  красную  царапину,  обозначенную
несколькими маленькими капельками крови.
   Цири обвисла в держащих ее руках.
   - Браво, - сказал Доррегарай. - Рука мастера.
   - Преклоняюсь, Йен, - глухо произнесла Трисс, а Нэннеке расплакалась.
   Йеннифэр улыбнулась, повела глазами и потеряла  сознание.  Геральт  сумел
подхватить ее раньше, чем она  опустилась  на  землю,  мягко,  как  шелковая
лента.
 
XII 
 
   - Спокойно, Геральт, - сказала Нэннеке. - Без паники. Сейчас  у  нее  все
пройдет. Сильное перенапряжение, а к тому еще переживания... Она очень любит
Цири, сам знаешь.
   - Знаю, - Геральт поднял голову, посмотрел на  юнца  в  блестящей  броне,
стоящего под дверью комнаты.
   - Слушай, сынок, возвращайся в часовню. Тебе тут нечего делать. А кстати,
между нами, кто ты такой?
   - Я... Я Галахад, - пробормотал рыцаренок. - Могу ли  я...  Дозволено  ли
мне будет спросить, как чувствует себя та прекрасная и отважная дева?
   - Которая? - усмехнулся ведьмак. - Их две, обе прекрасные, обе отважные и
обе девы, из которых одна все еще  дева,  в  смысле  незамужняя,  только  по
случайности. О которой речь?
   Юнец явственно покраснел.
   - О младшей... - сказал он. - Той, что  без  колебания  бросилась,  чтобы
спасти Короля-Рыбака.
   - Кого?
   - Он имеет в виду Хервига, - вмешалась Нэннеке. - Жряк напал на лодку,  с
которой Хервиг с Локи ловили рыбу. Цири бросилась на жряка, а  этот  вьюнош,
который случайно оказался поблизости, поспешил ей на помощь.
   -  Ты  помог  Цири,  -  ведьмак  взглянул  на  рыцаренка  внимательнее  и
доброжелательнее. - Как, говоришь, тебя звать? Забыл.
   - Галахад. Это Авалон, замок Короля-Рыбака?
   Дверь  отворилась,  и  в  проеме   встала   Йеннифэр,   слегка   бледная,
поддерживаемая Трисс Меригольд.
   - Йен!
   - Пошли в часовню, - объявила тихим голосом чародейка. - Гости ждут.
   - Йен... может, отложим...
   - Я стану твоей женой, чтоб меня черти взяли! И стану ей сейчас же!
   - А Цири?
   - Что Цири? - ведьмачка выступила из-за спины Йеннифэр, втирая гламарию в
здоровую щеку. - Все в порядке, Геральт.  Пустая  царапина,  я  ее  даже  не
чувствую.
   Галахад, скрипя и бренча доспехами, опустился,  а  вернее,  брякнулся  на
одно колено.
   - Прекрасная госпожа...
   Огромные глаза Цири сделались еще больше.
   - Цири, позволь, - сказал ведьмак. - Это рыцарь... гм... Галахад. Вы  уже
знакомы. Он тебе помог, когда ты дралась со жряком. Цири залилась  румянцем.
Гламария  начинала  действовать,  поэтому  румянец  получился  действительно
очаровательный, а рубца почти не было видно.
   - Госпожа, - запинаясь сказал Галахад, - окажи мне  милость.  Позволь,  о
прекрасная, быть у ног твоих...
   - Насколько я понимаю, он хочет быть  твоим  рыцарем,  Цири,  -  сообщила
Трисс Меригольд.
   Ведьмачка заложила руки  за  спину  и  сделала  очаровательный  реверанс,
по-прежнему не говоря ни слова.
   - Гости ждут, - прервала Йеннифэр. - Галахад, видно,  что  ты  не  только
отважный, но и вежливый мальчик. Ты сражался плечом к плечу с  моей  дочкой,
так подай ей руку во время церемонии. Цири,  бегом,  переоденься  в  платье.
Геральт, причешись и заправь рубашку в штаны, она вылезла. Жду  вас  всех  в
часовне через десять минут!
 
XIII 
 
   Свадьба удалась на славу. Дамы и барышни плакали в полном составе.  Обряд
совершил Хервиг, хоть и бывший, но все же король. Весемир из Каэр Морхена  и
Нэннеке играли роль родителей жениха и невесты, а Трисс Меригольд  и  Эскель
выступали в качестве подружки и шафера. Галахад вел под руку  Цири,  и  Цири
краснела, как пион.
   Те, кто был при мечах, выстроились шпалерами. Коллеги Лютика бренчали  на
лютнях и гуслях и пели специально сложенную для случая песню, причем  припев
подхватывали  также  рыжие  дочки  Фрейксенета  и  сирена  Шъееназ,   широко
известная своим прекрасным голосом.
   Лютик произнес речь, пожелал новобрачным счастья, успехов, а также крайне
удачной брачной ночи, за что заработал от Йеннифэр пинок  по  голени.  Потом
все перешли в тронный зал и сели за стол. Геральт и Йеннифэр, с руками,  все
еще связанными шелковым шарфом,  сели  во  главе  стола,  откуда  улыбались,
отвечая на тосты и пожелания счастья. Гости,  которые  в  большинстве  своем
нагулялись и набуянились еще прошлой ночью, пировали степенно и пристойно  -
и в  течение  удивительно  долгого  времени  никто  не  хмелел.  Неожиданным
исключением явился Однорукий Ярре, который  хватил  лишку,  не  вынеся  вида
Цири, пылающей румянцем под масляным взглядом Галахада. Опять же,  никто  не
исчезал, если не считать Кашки, которую, однако, вскоре  нашли  под  столом,
спящую в обнимку с собакой.  Упырям  замка  Розрог  предыдущая  ночь  также,
должно быть, далась нелегко, поскольку  они  не  подавали  признаков  жизни.
Исключение составил обвешанный остатками  савана  скелет,  который  внезапно
высунулся из-под пола за спинами Агловаля, Фрейксенета  и  Мышовура.  Князь,
барон и друид были, однако, увлечены дискуссией о политике  и  сим  явлением
пренебрегли. Скелет разозлился на отсутствие  внимания,  передвинулся  вдоль
стола и заскрежетал зубами над самым ухом Трисс Меригольд. Чародейка,  нежно
прижимавшаяся к плечу Эскеля из Каэр Морхена, подняла прелестную белую ручку
и выстрелила пальцами. Костями занялись псы.
   - Пусть великая Мелитэле будет к вам благосклонна, дорогие мои, - Нэннеке
поцеловала Йеннифэр и чокнулась своим кубком с чашей Геральта. - Вам на  это
потребовалось чертовски много времени, но наконец вы вместе. Я страшно рада,
но надеюсь, что Цири не станет брать с вас пример и  если  кого-нибудь  себе
найдет, так тянуть не будет.
   - Похоже, -  Геральт  движением  головы  показал  на  засмотревшегося  на
ведьмачку Галахада, - она уже кого-то себе нашла.
   - Ты о том чудаке? - возмутилась жрица.  -  Ну  нет.  Из  него  толку  не
выйдет. Ты присматривался к нему? Нет? Ты погляди, что он делает.  Будто  бы
влюблен в Цири, а сам непрерывно озирается и ощупывает все чары и  кубки  на
столе. Сам согласись, не слишком нормальное поведение. Удивляюсь я  девушке,
что глазеет на него как на икону. Вот Ярре - другое дело. Мальчик  разумный,
уравновешенный...
   - Твой разумный и уравновешенные  Ярре  как  раз  свалился  под  стол,  -
холодно прервала ее Йеннифэр. - Хватит об этом, Нэннеке. К  нам  идет  Цири.
Пепельноволосая ведьмачка села на  освобожденное  Хервигом  место  и  крепко
прижалась к чародейке.
   - Уезжаю, - сказала она тихо.
   - Знаю, доченька.
   - Галахад... Галахад... едет со мной. Не знаю, почему. Но не  могу  же  я
ему запретить, правда?
   - Правда. Геральт! - Йеннифэр подняла на мужа  глаза,  светящиеся  теплым
фиолетовым светом. - Походи вокруг стола, побеседуй с гостями. Разрешаю даже
выпить. Один кубок. Маленький. А я хотела бы поговорить со своей дочкой, как
женщина с женщиной.
   Ведьмак вздохнул.
   За столом делалось все веселее.  Компания  Лютика  пела  песенки,  причем
такие, что у Анники, дочки войта Кальдемейна, кровь бросилась в лицо. Дракон
Виллентретенмерт, крепко захмелевший, обнимал еще более  хмельного  допплера
Тельико и внушал ему, что превращаться в князя Агловаля с целью  занять  его
место на ложе сирены Шъееназ было бы бестактно и  не  по-товарищески.  Рыжие
дочки Фрейксенета из кожи вон лезли, чтобы понравиться королевским послам, а
королевские послы всеми силами старались произвести  впечатление  на  дриад,
что в сумме создало настоящий пандемониум.  Ярпен  Зигрин,  шмыгая  курносым
носом, втолковывал Хиреадану, что в детстве хотел быть эльфом. Мышовур орал,
что правительство не удержится, a Агловаль, что как раз наоборот.  Никто  не
знал, о каком правительстве речь. Хервиг рассказывал Гардении Бибервельт  об
огромном карпе, которого он поймал на леску из одного-единственного конского
волоса. Хоббитка сонно кивала головой, время от времени прикрикивая на мужа,
чтобы  перестал  лакать.  По  галереям  носились  пророки  и   дрессировщица
крокодилов, тщетно пытаясь найти гнома Шуттенбаха. Фрейя, очевидно устав  от
хлипких мужчин, пила строго с медиумом женского  пола,  причем  обе  хранили
полное значения и достоинства молчание.
   Геральт  обошел  стол,  чокаясь,  подставляя  спину  для  поздравительных
хлопков и щеки для поздравительных поцелуев. Наконец он приблизился к месту,
где к покинутому Цири Галахаду подсел Лютик.  Галахад,  вперившись  в  кубок
поэта,   что-то   рассказывал,   а   поэт   щурил   глаза   и    притворялся
заинтересованным. Геральт приостановился за ними.
   - Сел я тогда в ту лодку, - говорил Галахад, - и  отплыл  в  туман,  хотя
признаюсь вам, господин Лютик, что сердце замирало  во  мне  от  ужаса...  И
сознаюсь вам, что тогда усомнился. Подумал,  что  настал  мой  конец,  сгину
неминуемо в той мгле непроглядной... И тут взошло солнце, заблестело на воде
как... как золото... И увидел я пред  очами  моими...  Авалон.  Ибо  это  же
Авалон, правда?
   - Нет, - отвечал Лютик, наливая. - Это Швеммланд, в переводе "Болото".
   Пей, Галахад.
   - А замок... Это ведь замок Монсальват?
   - Ни под каким видом. Это Розрог. Я никогда не  слыхал,  сынок,  о  замке
Монсальват.  А  если  я  о  чем-то  не  слышал,  значит,  ничего  такого  не
существует. За здоровье молодых, сынок!
   - За здоровье,  господин  Лютик.  Но  ведь  тот  король...  Разве  он  не
Король-Рыбак?
   - Хервиг-то? Факт, любит порыбачить. Раньше любил охоту, но с тех пор как
его охромили в битве под Ортом, верхом ездить не может.  Только  не  называй
его Королем-Рыбаком, Галахад, во-первых, потому что очень  глупо  звучит,  а
во-вторых, потому что Хервигу может быть неприятно.  Галахад  долго  молчал,
поигрывая полупустым кубком. Наконец тяжело вздохнул, огляделся.
   - Вы были правы, - прошептал он. - Это только легенда. Сказка.
   Фантазия. Короче говоря  -  вранье.  Вместо  Авалона  обычное  Болото.  И
неоткуда взять надежды...
   - Да ну, - поэт ткнул его локтем в бок, - не впадай в уныние, сынок.
   Откуда эта паршивая меланхолия? Ты на свадьбе,  веселись,  пей,  пой.  Ты
молод, вся жизнь впереди.
   - Жизнь, - повторил рыцарь в раздумье. - Как  так,  господин  Лютик?  Что
начинается, что кончается? Лютик глянул на него быстро и внимательно.
   - Не знаю, - сказал он. - Но если я чего не знаю, то никто не знает.
   Вывод - ничто никогда не кончается и ничто не начинается.
   - Не понимаю.
   - И не должен.
   Галахад снова подумал, морща лоб.
   - А Грааль? - спросил он наконец. - Что с Граалем?
   - Что такое Грааль?
   - То, чего ищут, - Галахад поднял  на  поэта  оттаявшие  глаза.  -  Самое
главное. То, без чего жизнь перестает иметь смысл. То, без чего она неполна,
незаконченна, несовершенна.
   Поэта выпятил губы и посмотрел на рыцаря  своим  знаменитым  взглядом,  в
котором высокомерие смешивалась с веселым доброжелательством.
   - Ты целый вечер, -  сказал  он,  -  просидел  рядом  со  своим  Граалем,
недоумок.
 
XIV 
 
   Около полуночи, когда гости уже стали вполне самодостаточны, а Геральт  и
Йеннифэр,  освобожденные  от   требований   церемониала,   смогли   спокойно
посмотреть друг другу в глаза, двери с грохотом отворились и в залу  вступил
разбойник Виссинг, известный всем под прозвищем  Цап-Царап.  Цап-Царап  имел
около двух метров росту, бороду до пояса и нос, формой и цветом напоминающий
редиску. На одном плече разбойник нес свою знаменитую палицу Былинку,  а  на
другом - огромный мешок.
   Геральт и Йеннифэр знали Цап-Царапа с давних пор. Ни  одному  из  них  не
пришло, однако, в голову его пригласить. Тут явно поработал Лютик.
   - Здравствуй, Виссинг, - сказала с улыбкой чародейка. - Мило,  что  ты  о
нас вспомнил. Будь как дома.
   Разбойник изысканно поклонился, опираясь на Былинку.
   - Много лет радости и кучу детей, - провозгласил он громко.  -  Вот  чего
желаю вам, дорогие. Сто лет и счастья,  да  что  я  болтаю,  двести,  курва,
двести! Ах, как я рад, Геральт, и вы, госпожа Йеннифэр. Я всегда верил,  что
вы поженитесь, хоть вы вечно ссорились и грызлись  что  твои,  с  позволенья
сказать, собаки. Ах, курва, что я несу...
   - Здравствуй, здравствуй, Виссинг, - сказал ведьмак, наливая вина в самый
большой кубок, какой нашелся поблизости. - Выпей за  наше  здоровье.  Откуда
прибыл? Ходили слухи, что ты сидишь в темнице.
   - Вышел, - Цап-Царап выпил залпом, вздохнул глубоко. -  Вышел  под  этот,
как бишь его, курва, залог. А тут, мои дорогие, для вас подарок. Держите.
   - Что это? - пробормотал Геральт,  глядя  на  большой  мешок,  в  котором
что-то шевелилось.
   - По дороге поймал, - сказал Цап-Царап. - В цветнике  надыбал,  там,  где
стоит та голая баба каменная. Знаешь, та, которую голуби обосрали...
   - Что в мешке?
   - А, такой, как бы это сказать, бес. Поймал его для вас, в подарок. У вас
тут зверинец есть? Нет? Так набейте из него чучело и повесьте в сенях, пусть
гости дивятся. Хитрая скотина, доложу я вам, этот бес. Брешет, что его зовут
Шуттенбах. 4
 
 
5 
 
 



ВЕДЬМАК IV 
ЧАС ПРЕЗРЕНИЯ 
 
Анджей САПКОВСКИЙ 
 
 
 
 
ONLINE БИБЛИОТЕКА http://bestlibrary.rusinfo.com 
http://bestlibrary.agava.ru 
 
 
   Ты в крови.
   Лицо и руки.
   Вся в крови твоя одежда.
   Так гори, прими же муки,
   Фалька, изверг.
   Брось надежду.
   Детская песенка, исполняемая во время аутодафе куклы Фальки  в  сочельник
Саовины
 
   ВЕДЬМАНЫ, т.е. ведьмаки нордлингов (см.)  -  таинственная  элитная  каста
жрецов-воинов, вероятно,  один  из  друидских  кланов  (см.).  Обладая,  как
считается в народе, магической силой и сверхчеловеческими способностями,  В.
боролись  против  чудовищ,  злых   духов   и   всяческих   темных   сил.   В
действительности же мастерски владевшие оружием В. использовались  владыками
Севера  в  межплеменных  разборках.  Во  время  боя  В.,  впадая  в   транс,
вызываемый, как полагают, самогипнозом либо одурманивающими декоктами, слепо
бились, будучи совершенно невосприимчивыми к боли и даже серьезным  телесным
повреждениям,  что  укрепляло  веру  в  их  сверхъестественные  способности.
Теория, гласящая, что В. представляют  собой  продукт  мутации  либо  генной
инженерии, подтверждения не получила. В.  -  герои  многочисленных  сказаний
нордлингов (ср. Ф. Деланной. "Мифы и легенды народов Севера").
   Эффенберг и Тальбот.
   Encyclopaedia Maxima Mundi; т. XV.
 
Глава 1 
 
   Чтобы  зарабатывать  на  жизнь  в  качестве  настоящего  гонца,  -  любил
говаривать Аплегатт поступающим на службу  юнцам,  -  требуются,  во-первых,
золотая голова и, во-вторых, железная  задница.  Золотая  голова,  -  поучал
Аплегатт молодых гонцов, - необходима, поскольку под одеждой, в  привязанной
к голой груди плоской  кожаной  суме  гонец  возит  только  малозначительные
сообщения,  которые  не  опасаясь  можно  доверить  ненадежной  бумаге  либо
пергаменту. По-настоящему же важные, секретные известия, от  которых  многое
зависит, гонец должен запомнить и повторить кому следует. Слово в  слово.  А
это порой бывают непростые слова. Их  и  выговорить-то  трудно,  не  то  что
запомнить. А чтобы запомнить и, повторяя,  не  ошибиться,  надобна  воистину
золотая голова.
   Что же касается железной задницы, так это любой гонец  очень  даже  скоро
почувствует сам, стоит ему провести в седле три дня и три ночи,  протрястись
сто, а то и двести  верст  по  большакам,  а  ежели  понадобится,  то  и  по
бездорожью. Ну, само собой, сидишь в седле не беспрерывно, иногда  слезаешь,
чтобы передохнуть. Потому как человек может выдержать  многое,  а  лошадь  -
нет. Но когда после передышки снова заберешься в седло, то кажется, что  зад
в голос вопит: "Спасите, убивают!"
   - А кому в наше время нужны конные гонцы,  господит  Аплегатт?  -  иногда
удивлялись молодые люди. - К примеру, из Венгерберга  до  Вызимы  никому  не
доскакать быстрее, чем в четыре-пять дней, даже на  самом  что  ни  на  есть
резвом скакуне. А сколько времени понадобится  чародею,  чтобы  из  того  же
Венгерберга переслать магическое сообщение в Вызиму? Полчаса, а то и меньше.
У гонца конь может сбить ногу. Его могут прикончить разбойники или  "белки",
разорвать волки или грифы. Был гонец, и нет гонца. А  чародейское  сообщение
завсегда дойдет, дороги не попутает, не запоздает и не  затеряется.  К  чему
гонцы, коли  при  каждом  королевском  дворе  есть  чародеи?  Нет,  господин
Аплегатт, теперь гонцы уже не нужны.
   Какое-то время Аплегатт тоже думал, что больше он не пригодится. Ему было
тридцать шесть. Ростом, правда, он не выдался, но был силен и жилист, работы
не чурался, и голова была у него, разумеется, золотая. Мог он  найти  другую
работу, чтобы прокормить себя и жену, отложить немного деньжат  на  приданое
двум незамужним  пока  дочерям,  мог  по-прежнему  помогать  замужней,  мужу
которой, безнадежному недотепе, постоянно не везло в делах. Но  Аплегатт  не
хотел и не представлял себе другой работы. Он был королевским конным гонцом.
   И вдруг,  после  долгого  мучительного  бездействия  и  никомуненужности,
Аплегатт снова  потребовался.  По  большакам  и  лесным  просекам  застучали
конские  копыта.  Гонцы,  как  в  добрые  старые  времена,  опять  принялись
бороздить краину, разнося известия от города к городу.
   Аплегатт знал, в чем тут дело. Он видел много, а слышал и того больше. От
него требовалось незамедлительно стереть из  памяти  содержание  переданного
сообщения, забыть о нем  так,  чтобы  не  вспомнить  даже  под  пытками.  Но
Аплегатт помнил. Помнил и знал, почему короли вдруг перестали  обращаться  к
магии и магикам. Сообщения, которые перевозили гонцы, должны были оставаться
тайной для чародеев. Короли  вдруг  не  стали  доверять  магикам,  перестали
поверять им свои секреты.
   Почему так неожиданно охладела дружба королей  и  чародеев,  Аплегатт  не
знал, да и не очень-то хотел знать. И короли и магики, по его  мнению,  были
существами непонятными, непредсказуемыми - особенно когда наступали  трудные
времена. А того, что наступили трудные времена, не заметить было невозможно,
разъезжая  от  города  к  городу,  от  замка  к  замку,  от  королевства   к
королевству.
   Дороги были забиты военными. По большакам  пылили  колонны  пехотинцев  и
конников, а каждый встречный начальник был возбужден, взволнован, обидчив  и
так важен, будто судьбы мира зависели от него одного. Города  и  замки  тоже
были полны вооруженного люда, день и ночь  там  кипела  лихорадочная  суета.
Обычно незаметные бургграфы и кастеляны теперь без устали метались по дворам
и стенам замков,  злые,  словно  осы  перед  бурей,  орали,  сквернословили,
отдавали приказы  (забывая  проверить  их  исполнение),  раздавали  пинки  и
зуботычины. К крепостям и гарнизонам днем и ночью  тянулись  колонны  тяжело
груженных телег, навстречу им быстро  и  легко  шли  уже  пустые  обозы.  На
дорогах вздымали облака пыли перегоняемые прямо с пастбищ горячие трехлетки.
Не привыкшие к удилам и вооруженному седоку лошади  пользовались  последними
днями свободы, создавая погонщикам массу  дополнительных  хлопот,  а  другим
пользователям дорог - немало забот.
   Одним словом, в жарком, неподвижном воздухе висела война.
   Аплегатт приподнялся на стременах, осмотрелся. Внизу, у подножия взгорья,
поблескивала река, круто извиваясь меж луговин и куп деревьев. За рекой,  на
юге, раскинулись леса. Гонец прижал пятками лошадь.
   Время торопило.
   Он был в пути уже два дня. Королевский  приказ  и  почта  застали  его  в
Хагге, где он отдыхал после возвращения из  Третогора.  Из  крепости  выехал
ночью, рысью прошел по большаку вдоль левого берега Понтара, перед рассветом
пересек границу с Темерией, а теперь, в полдень  второго  дня,  уже  был  на
берегу Исмены. Если б король Фольтест оказался в Вызиме, Аплегатт вручил  бы
ему послание еще минувшей ночью. К сожалению, короля не было в  столице,  он
пребывал на юге страны, в Мариборе, почти в двух  сотнях  верст  от  Вызимы.
Аплегатт знал об этом, потому в районе Белого Моста оставил ведущий на запад
большак и поехал лесами в сторону Элландера. Он немного рисковал. В  здешних
лесах разбойничали "белки" - эльфьи бригады, скоя'таэли, и  горе  тому,  кто
попадал им в руки либо нарывался на стрелу. Но  королевский  гонец  вынужден
рисковать. Служба такая.
   Аплегатт легко преодолел реку - с июня не было дождей, и  вода  в  Йемене
заметно спала. Придерживаясь опушки леса, добрался  до  дороги,  ведущей  из
Вызимы  на  юго-восток,  в  сторону  краснолюдских  медеплавилен,  кузниц  и
поселков в массиве  Махакам.  По  дороге  тащились  телеги,  их  то  и  дело
опережали конные разъезды. Аплегатт облегченно вздохнул.  Где  людно  -  нет
скоя'таэлей. Кампания против восставших эльфов тянулась в Темерии  уже  год,
преследуемые по лесам беличьи бригады разбились на мелкие группы,  а  мелкие
группы держались вдали от шумных дорог, и засад на них не устраивали.
   К вечеру он уже был на западной границе княжества  Элландер,  у  развилки
вблизи деревушки Завада, оттуда прямая и безопасная дорога вела на Марибор -
сорок две версты мощеным людным трактом. На развилке пристроилась корчма. Он
решил передохнуть и дать отдых лошади. Знал, что если выехать на  заре,  то,
даже не особенно утомляя кобылку, можно будет еще до захода  солнца  увидеть
серебряно-черные флаги на красных крышах башен мариборского замка.
   Он расседлал кобылу и,  отпустив  слугу,  сам  протер  ее.  Аплегатт  был
королевским гонцом, а королевские гонцы никому не  позволяют  прикасаться  к
своим лошадям. Съел внушительную порцию яичницы  с  колбасой  и  четвертушку
пеклеванного хлеба, запил квартой пива. Послушал сплетни.  Самые  разные.  В
корчме останавливались путешественники со всех сторон света.
   В Доль Ангре снова заварушка, снова отряд лирийской кавалерии  столкнулся
на границе с нильфгаардским разъездом. Мэва, королева Лирии, опять  на  весь
мир обвинила Нильфгаард в провокациях и попросила помощи у короля  Демавенда
из Аэдирна. В Третогоре свершилась публичная  экзекуция  реданского  барона,
который тайно сносился с эмиссарами  нильфгаардского  императора  Эмгыра.  В
Каэдвене объединившиеся в большую группу подразделения  скоя'таэлей  учинили
резню в форте  Лейда.  В  ответ  население  Ард  Каррайга  устроило  погром,
истребив почти четыре сотни живших в столице нелюдей.
   В Темерии, рассказали едущие с юга купцы, среди  Цинтрийских  эмигрантов,
собранных под штандарты  маршала  Виссегерда,  царит  печаль  и  траур,  ибо
подтвердилось страшное сообщение о смерти Львенка, княжны Цириллы, последней
из рода королевы Калантэ, Львицы из Цинтры.
   Было поведано еще несколько страшных и зловещих историй. Например, что  в
некоторых местностях коровы вдруг стали давать кровь,  а  не  молоко,  а  на
рассвете люди видели в тумане  Деву  Мора,  предвестницу  жуткой  гибели.  В
Бругге, в районах  леса  Брокилон,  заповедного  королевства  лесных  дриад,
объявился Дикий Гон, галопирующее по небесам скопище  ведьм,  а  Дикий  Гон,
каждому ведомо, всегда предвещает войну. С полуострова Бреммервоорд заметили
призрачный корабль, а на его борту - привидение, черного рыцаря  в  шлеме  с
крыльями хищной птицы...
   Дальше гонец прислушиваться не стал, он был сильно утомлен. Отправился  в
общую ночлежную комнату, колодой повалился на подстилку и уснул.
   Поднялся на заре. Выйдя во двор, немного удивился - оказалось, что он  не
первым собрался в  путь,  а  такое  случалось  не  часто.  У  колодца  стоял
оседланный гнедой жеребец, рядом  в  корыте  мыла  руки  женщина  в  мужской
одежде. Услышав шаги Аплегатта, она обернулась,  мокрыми  руками  собрала  и
отбросила на спину буйные черные волосы. Гонец  поклонился.  Женщина  слегка
кивнула.
   Входя в конюшню, он  чуть  не  столкнулся  со  второй  ранней  пташкой  -
молоденькой девушкой в бархатном берете, выводившей, в этот момент  серую  в
яблоках кобылу. Девушка потирала лицо и зевала, прижавшись к боку лошади.
   - Ой-ей, - буркнула она, проходя мимо гонца. -  Точно,  усну  в  седле...
Усну... Аауауа...
   - Холод разбудит, когда кобылку разгонишь,  -  вежливо  сказал  Аплегатт,
стаскивая с балки седло. - Счастливого пути, мазелька...
   Девушка повернулась и глянула на него так, словно только сейчас  увидела.
Глаза у нее были огромные и  зеленые,  как  изумруды.  Аплегатт  накинул  на
лошадь чепрак.
   -  Счастливого  пути,  говорю.  -  Обычно  он  не  был  словоохотлив  или
разговорчив, но сейчас чувствовал потребность поболтать с ближним, даже если
этим ближним была самая что ни на есть обычная  заспанная  девчонка.  Может,
виной тому - долгие дни одиночества на дороге, а  может,  то,  что  девчонка
немного походила на его среднюю дочку.
   - Храни вас боги, - добавил он, - от несчастий и дурных  приключений.  Вы
же вдвоем, да к  тому  же  женщины...  А  времена  теперь  недобрые.  Кругом
опасности поджидают на большаках...
   - Опасности... - вдруг проговорила девочка странным, измененным  голосом.
- Опасность - тихая. Не услышишь, как налетит на серых перьях. Я видела сон.
Песок... Песок был горячий от солнца...
   - Что? - замер Аплегатт, прижимая к животу седло. - О чем  ты,  мазелька?
Какой песок?
   Девочка сильно вздрогнула, протерла лицо. Серая в яблоках кобыла тряхнула
головой.
   - Цири! - крикнула черноволосая женщина со Двора,  поправляя  подпругу  и
вьюки. - Поспеши!
   Девочка  зевнула,  глянула  на  Аплегатта,  буркнула  что-то   невнятное.
Казалось, она удивлена его присутствием в конюшне. Гонец молчал.
   - Цири, - повторила женщина. - Заснула?
   - Иду, иду, госпожа Йеннифэр!
   Когда Аплегатт оседлал коня и вывел во двор, женщины и девочки там уже не
было.  Протяжно  и  хрипло  пропел  петух,  разлаялась  собака,  в  деревьях
откликнулась кукушка. Гонец вскочил в  седло.  Неожиданно  вспомнил  зеленые
глаза заспанной девочки, ее странные слова. Тихая  опасность?  Серые  перья?
Горячий песок? Не иначе как не в своем  уме  девка,  подумал  он.  Множество
таких сейчас встречается -  спятивших  девчонок,  обиженных  в  военные  дни
мародерами или другими бродягами. Да, не иначе тронутая. А может, просто как
следует не проснувшаяся, еще толком не пришедшая в себя? Диву даешься, какие
бредни порой люди плетут на рассвете, между сном и явью...
   Он снова вздрогнул, а между  лопатками  почувствовал  боль.  Помассировал
плечи пятерней.
   Оказавшись на мариборском тракте, он всадил коню пятки в бока и послал  в
галоп.
   Время торопило.
 
*** 
 
   В Мариборе гонец отдыхал недолго - не кончился день, а  ветер  уже  снова
свистел у него в ушах. Новый конь, чубарый жеребец из  мариборских  конюшен,
шел ходко, вытягивая шею и метя хвостом. Мелькали придорожные  вербы.  Грудь
Аплегатта прикрывала сума с дипломатической почтой. Зад вопиял.
   - Хоть бы ты себе шею свернул,  летун  проклятый!  -  рявкнул  ему  вслед
возница, натягивая вожжи пары, напуганной промчавшимся чубарым. - Ишь  прет,
будто ему смерть пятки лижет! Ну-ну, при, дурень, все едино -  от  костлявой
не сбежишь! Аплегатт протер слезящиеся от  ветра  глаза.  Вчера  он  передал
королю  Фольтесту  письмо,  а  потом  проговорил  тайное   послание   короля
Демавенда:
 
   Демавенд - Фольтесту. В Долъ Ангре  все  готово.  Ряженые  ждут  приказа.
Намечен срок: вторая июльская ночь после новолуния. Люди  должны  высадиться
на том берегу спустя два дня.
 
   Над большаком, громко каркая, летели вороны.  Они  летели  на  восток,  в
сторону Махакама  и  Доль  Ангра,  в  сторону  Венгерберга.  Гонец  мысленно
повторил слова секретного послания, которое через него король  Темерии  слал
королю Аэдирна:
 
   Фольтест - Демавенду.  Первое:  акцию  задержать.  Мудрилы  собрались  на
острове Танедд, хотят встретиться и что-то обсудить. Их  Сбор  может  многое
изменить. Второе: поиски Львенка можно  прекратить.  Подтвердилось:  Львенок
мертв.
 
   Аплегатт ткнул чубарого пятками. Время торопило.
 
*** 
 
   Узкая лесная  дорога  была  забита  телегами.  Аплегатт  придержал  коня,
спокойно потрусил к последнему в длинной веренице возу. Сразу же  сообразил,
что через затор не пробиться. О том, чтобы повернуть назад, не было и  речи:
слишком большая потеря времени. Лезть  в  болотистую  чащобу,  чтобы  обойти
затор, тоже не очень улыбалось, тем более что дело шло к ночи.
   - Что случилось? - спросил он  возниц  с  последней  телеги  обоза,  двух
старичков, из которых один, похоже, дремал, а второй - был мертв. -  "Белки"
напали? Отвечайте! Я спешу!
   Не успел старикан ответить,  как  со  стороны  невидимой  в  лесу  головы
колонны послышались крики. Возницы спешно запрыгивали  на  телеги,  хлестали
лошадей и волов,  сопровождая  удары  малоизысканными  проклятиями.  Колонна
тяжело стронулась с места.  Дремавший  старичок  очнулся,  тряхнул  бородой,
чмокнул мулам и хлестнул их вожжами по крупам. Старик,  казавшийся  мертвым,
воскрес, сдвинул на затылок соломенную шляпу и глянул на Аплегатта.
   - Гляньте-ка. Он  спешит.  Эй,  сынок,  те  посчастливилося.  В  сам  час
прискакал.
   - И то верно, - пошевелил бородой второй старик и подстегнул мулов.  -  В
сам час. Ежели б в полудень заехал, стоял бы с нами, ждал вольного  проезду.
Все мы спешим, а торчать пришлося. А как проедешь, коли тракт заперт?
   - Тракт был закрыт? Это почему же?
   - Свирепый людоедец объявился, сынок. На лыцаря напал,  что  сам-друг  со
слугой ехал. Лыцарю-то вроде как чуд энтот башку вместях со шлемом  оторвал,
коняке кишки выпустил. Слуга успел драпануть, кричал, мол, ужасть тама одна,
мол, тракт аж красным стал от кровишши.
   -  Что  за  чудовище-то?  -  спросил  Аплегатт,  сдерживая  коня,   чтобы
продолжить разговор с возницами едва волочившейся телеги. - Дракон?
   - Неа, не дракон, - встрял второй старичок, тот, что в соломенной  шляпе.
- Говорят, мандыгор аль как-то этак.  Слуга  болтал,  мол,  летучий  стервь,
страсть какой жуткий. А уж ярый - мочи нету! Слуга думал,  сожрет  лыцаря  и
улетит, ан где тама! Уселси на дороге, курвишше, и сидит,  шипит,  зубишшами
клацает. Ну вот и закупорил дорогу, навроде как  пробка  флягу,  потому  как
ежели кто подъезжал и чуду энту видел, тут  же  воз  бросал  и  деру.  Возов
понабралося с полверсты, а  кругом,  сам  видишь,  болоты,  сынок,  пушша  и
трясина, ни объехать, ни завернуть. Вот и стоим, стало быть.
   - Столько народу, - фыркнул гонец, - а стояли как столбы какие! Надо было
топоры хватать да колья и согнать зверюгу с дороги, а то и прибить.
   - Оно, конешным делом, пробовали. Некоторые,  -  сказал  державший  вожжи
старичок, подгоняя мулов, потому  что  колонна  двинулась  быстрее.  -  Трое
краснолюдинов из купецкой  стражи,  а  с  ими  четверо  новобранцев,  что  в
Каррерас  в  крепость  шли,  в  войско.  Краснолюдов  бестия  покалечила,  а
новобранцы...
   - Сбегли, - докончил второй старичок, после чего сочно и далеко  сплюнул,
попав точно между крупами мулов. - Сбегли,  едва  энту  мандыгорину  узрели.
Один вроде бы в штаны наклал. О, глянь, глянь, сынок, это он! Вона там!
   - Еще чего, - занервничал Аплегатт, - засранца мне собрались  показывать?
Не интересуюсь...
   - Да нет! Чудишше! Убитое чудишше. Солдаты на фуру кладут. Видишь?
   Аплегатт приподнялся на  стременах.  Несмотря  на  опускающиеся  сумерки,
через головы любопытных увидел, как солдаты поднимают огромную бледно-желтую
тушу. Крылья летучей мыши и скорпионий хвост чудовища  бессильно  волочились
по земле. Гакнув, солдаты подняли тушу повыше и свалили на воз.  Запряженные
в воз лошади, взволнованные запахом крови и падали, заржали, дернули дышло.
   - Не стоять! - рявкнул на старичков командовавший солдатами  десятник.  -
Дальше! Не загораживать проезд!
   Дедок подогнал мулов, воз подскочил  на  выбоинах.  Аплегатт  ткнул  коня
пяткой, поравнялся с ними.
   - Похоже, солдаты бестию прикончили?
   - Куды там, - возразил старичок. - Солдаты, как пришли, только  на  людей
орали да ругались. То - стой, то - оттяни назад, то то, то другое. К чуду-то
не больно спешили. Послали за ведьмаком.
   - Ведьмаком?
   - Ну да, - подтвердил второй старичок. - Которому-то из них припомнилося,
будто он в деревне ведьмака видел, вот и послали за им. Опосля  он  проезжал
мимо нас. Волос белый, морда отвратная и крепкий меч за спиной.  И  часу  не
прошло, как спереду кто-то крикнул, мол, щас можно будет ехать,  потому  как
ведьмак бестию укотрупил. Тута наконец тронулися мы, и  аккурат,  сынок,  ты
заявился!
   - Хм, - задумчиво проговорил Аплегатт. - Сколько лет по дорогам гоняю,  а
ведьмака еще не встречал. Кто-нибудь видел, как он то чудовище уделывал?
   - Я видел! - крикнул паренек с расчехранной шевелюрой, подъезжая с другой
стороны телеги. Ехал он без седла, управлял худой клячей с помощью  уздечки.
- Все видел! Потому как рядом с солдатами был, в самом переду!
   - Гляньте-ка на него, - фыркнул старик с вожжами. - Молоко  на  губах  не
обсохло, а умничает, страх! А хлыста не хочешь?
   - Оставьте его, отец, - бросил Аплегатт. - Скоро развилок,  оттуда  я  на
Каррерас пойду, а сначала хотелось бы знать, как оно было с  тем  ведьмаком.
Давай выкладывай, малый.
   - А было оно так,  -  быстро  начал  парень,  двигаясь  шагом  вровень  с
телегой, - что прибыл тот ведьмак к войсковому командиру. Сказал, что  звать
его Герант. Командир ему на то: мол, как звать, так и звать, лучше пусть  за
дело берется. И показал, где чудовище сидит. Ведьмак подошел ближе, поглядел
малость. До чудовища было шагов сто,  может,  меньше,  но  он  только  сдаля
глянул и сразу говорит, мол, это исключительно агромадный мантикор и что  он
его прибьет, ежели ему двести крон заплатят.
   - Двести крон? - зашелся второй старичок. - Он што, сдурел?
   - То же ему и командир сказал, только малость погрубше. А ведьмак на  то:
мол, столько это стоит и что ему-де  все  едино,  пусть  чудовище  сидит  на
дороге хоть до Судного дня. Командир в ответ, что столько не заплатит, лучше
погодит, пока чудо само улетит. Ведьмак ему: мол, не улетит, потому как  оно
голодное и злое. А ежели улетит, то тут же обратно возвернется,  потому  как
это его охотничья тера... терера... тория.
   - А  ты,  сопляк,  не  балаболь!  -  разозлился  старичок,  без  видимого
результата пытаясь высморкаться в  пальцы,  в  которых  одновременно  держал
вожжи. - Говори, как оно было...
   - А я чего? Ведьмак говорит: не улетит чудовище, а будет всю ночь убитого
лыцаря  глодать  поманеньку,  потому  как  лыцарь  в  железе,   трудно   его
выковыривать изнутря-то. Тут подошли купцы и ну ведьмака уламывать: и так  и
этак, мол, скинутся и сто крон ему дадут. А ведьмак в ответ,  что  бестия-де
зовется мантихор и сильно опасна, а свои сто крон купцы могут запихать  себе
в задницу, он шею подставлять задарма не намерен. Ну тут командир  рассерчал
и говорит: мол, такова, значит, собачья и ведьмачья доля - шею  подставлять,
а задница не для крон сделана, а к сранью приспособлена.  А  купцы,  видать,
боялися, что ведьмак тоже разозлится и уйдет, потому как согласились на  сто
пятьдесят. Ну ведьмак меч достал и отправился по тракту к  тому  месту,  где
чуда сидела. А командир, видать, со  зла,  шагнул  след  за  ним,  на  землю
сплюнул и говорит, что таких выродков адовых  незнамо  почему  земля  носит.
Один купец ему на то, что коли б войско  заместо  того,  чтоб  по  лесам  за
эльфами гоняться, страховидлов с дорог выгоняло, то и ведьмаки не нужны были
бы, и что...
   - Заткнись, - прервал старичок, - и давай выкладывай, что видал.
   - Я, -  похвалился  парень,  -  ведьмакову  кобылу  стерег,  каштанку  со
стрелкой белой.
   - Хрен с ней, с кобылой! А как ведьмак чудишше забивал, видел?
   - Эээ, - затянул парень. - Не видел... Меня назад прогнали. Все  в  голос
орали и коней пугали, тогда...
   - Я сказал, - презрительно сплюнул дедок, - ни фига ты не видел, сопляк.
   - Ведьмака видел,  когда  он  вернулся,  -  захорохорился  паренек.  -  А
командир, который  на  все  смотрел,  сбледнул  с  лица  и  тихо  проговорил
солдатам, что энто не иначе как чары магические либо  эльфьи  фокусы  и  что
обнаковенный человек так быстро мечом махать не сумеет... А ведьмак  взял  у
купцов деньги, уселся на кобылу и уехал.
   - М-да, - протянул Аплегатг. - Куда поехал? По тракту к  Каррерасу?  Если
да, то, может, догоню. Хоть гляну на него...
   - Неа, - сказал паренек. - Он с развилка в сторону Дорьяна двинул. Спешил
сильно.
 
*** 
 
   Ведьмаку редко что-нибудь снилось, да и те редкие сны он, проснувшись, не
помнил. Даже кошмары - а обычно это кошмары и были.
   На сей раз тоже был кошмар, но на сей раз  ведьмак  запомнил  по  крайней
мере фрагмент. Из клубка каких-то неясных, но беспокоящих  фигур,  странных,
зловещих сцен и непонятных, но навевающих  ужас  слов  и  звуков  неожиданно
вылущился четкий и чистый образ Цири. Не такой,  какой  он  помнил  по  Каэр
Морхену. Ее пепельные, развевающиеся в галопе волосы были длиннее  -  такие,
как тогда, при первой встрече в Брокилоне. Когда она - во сне -  проносилась
мимо, он хотел крикнуть, но не мог издать ни звука. Хотел броситься за  ней,
но ему чудилось, будто он по пояс увяз в густеющей смоле. А Цири,  казалось,
не, видит его, уносится  дальше,  в  ночь,  скрывается  между  покореженными
ольхами и вербами, а деревья словно живые  размахивают  ветвями.  И  тут  он
увидел, что ее преследуют, что вслед за нею мчится вороной конь, а на нем  -
всадник в черных доспехах и шлеме, украшенном крыльями хищной птицы.
   Геральт не мог ни пошевелиться, ни крикнуть.  Мог  только  смотреть,  как
крылатый рыцарь догоняет Цири, хватает  за  волосы,  стаскивает  с  седла  и
мчится дальше, волоча ее за собой. Он мог только  смотреть,  как  лицо  Цири
синеет от боли, а изо рта  ее  вырывается  беззвучный  крик.  Проснуться!  -
приказал он  себе,  не  в  силах  выносить  кошмар.  Проснуться!  Проснуться
немедленно!
   Он проснулся.
   Долго лежал неподвижно, заново  переживая  сон.  Вытянул  из-под  подушки
мешочек, быстро  пересчитал  десятикроновки.  Сто  пятьдесят  за  вчерашнего
мантихора. Пятьдесят за мгляка, которого убил по просьбе войта из  деревушки
под Каррерасом. И пятьдесят за оборотня, которого ему указали  поселенцы  из
Бурдорфа.
   Пятьдесят за оборотня -  работа  была  легкой.  Оборотень  не  защищался.
Загнанный в пещеру, из которой не было выхода, он упал  на  колени  и  молча
ожидал удара мечом. Ведьмаку было его жаль.
   Но ему нужны были деньги.
   Не прошло и часа, как он уже ехал по  улицам  города  Дорьяна  в  поисках
знакомого переулка и знакомой вывески.
 
*** 
 
   Вывеска гласила: "Кодрингер и Фэнн. Консультации и  юридические  услуги".
Однако Геральт прекрасно знал,  что  занятия  Кодрингера  и  Фэнна  имели  в
принципе очень мало общего с законом, у самих же партнеров была масса причин
избегать любого контакта как с законом, так  и  с  его  представителями.  Не
менее серьезно ведьмак  сомневался  и  в  том,  что  кто-либо  из  клиентов,
посещавших контору, вообще знал, что означает слово "консультации".
   На нижний этаж с улицы входа не  было  -  были  только  солидно  запертые
ворота, вероятно, ведущие в сарай с телегами или в конюшню. Чтобы  добраться
до дверей, требовалось обойти дом сзади, войти на грязный, полный кур и уток
двор, оттуда подняться по лесенке, а  затем  пройти  по  узкой  галерейке  к
темному  коридору.  Только  тогда  посетитель  оказывался  перед   крепкими,
окованными железом дверями красного  дерева,  украшенными  большой  латунной
колотушкой в форме львиной головы.
   Геральт постучал и сразу же отступил. Он знал, что вмонтированный в двери
механизм может выстрелить через скрытые в оковке отверстия двадцатидюймовыми
железными стрелами. Теоретически стрелы вылетали  из  дверей  только  в  том
случае, когда кто-либо пытался алхимичить с замком или  же  когда  Кодрингер
либо Фэнн нажимали на спусковой устройство, но Геральт уже не раз убеждался,
что безотказных механизмов не существует и порой они действуют  даже  тогда,
когда действовать, казалось бы, не должны. И наоборот.
   Видимо,  в  дверях  было  какое-то   -   скорее   всего   чародейское   -
приспособление,  опознающее  гостей.  После  того  как   посетитель   ударял
колотушкой, никто изнутри никогда ни о чем не спрашивал и не требовал, чтобы
ему отвечали. Двери отворялись, и в них появлялся  Кодрингер,  и  никогда  -
Фэнн.
   - Привет, - сказал Кодрингер. - Входи. Незачем так прижиматься к  стенке:
я размонтировал защиту. Несколько дней назад с ней что-то приключилось,  она
ни с того ни с сего заработала и продырявила  старьевщика.  Входи  смело.  У
тебя дело ко мне?
   - Нет. - Ведьмак вошел в просторные мрачные сени, в которых, как  всегда,
слегка отдавало кошкой. - Не к тебе. К Фэнну.
   Кодрингер расхохотался, утверждая  ведьмака  в  подозрении,  что  Фэнн  -
фигура  стопроцентно  мифическая,  служившая  лишь  тому,  чтобы  вводить  в
заблуждение  судебных  приставов,  прево,   сборщиков   налогов   и   прочих
ненавистных Кодрингеру личностей.
   Они вошли в контору, в которой было посветлее: комната  располагалась  на
втором этаже, и в  солидно  зарешеченные  окна  большую  часть  дня  светило
солнце. Геральт  занял  стул,  предназначенный  для  клиентов.  Напротив  за
дубовым столом раскинулся в мягком кресле Кодрингер, велевший именовать себя
"юристом", человек, для которого не существовало ничего невозможного. Если у
кого-то возникали затруднения, заботы, проблемы - он шел к Кодрингеру. И тут
же  получал  на  руки  доказательства   непорядочности   и   злоупотреблений
компаньонов или банковский кредит без обеспечения .и гарантий.  Единственный
в длинном списке кредиторов взыскивал наличность с  фирмы,  объявившей  себя
банкротом. Получал наследство, несмотря на то, что богатый дядюшка  грозился
не оставить ему ни медяка. Выигрывал процесс о наследстве, потому  что  даже
самые близкие родственники неожиданно снимали претензии. Сын клиента выходил
из тюрьмы  либо  освобожденный  от  обвинений  на  основании  неопровержимых
доказательств, либо ввиду отсутствия таковых, ибо, если даже  доказательства
в свое время и существовали, они таинственным образом исчезали, а  свидетели
наперебой отказывались от прежних показаний. Охотник за приданым, пытающийся
заарканить дочку, неожиданно обращал свои интересы на другую. Любовник  жены
или соблазнитель дочери в результате  несчастного  случая  получал  переломы
трех конечностей, в том числе по меньшей мере одной верхней.  Заклятый  враг
или иной столь же  неудобный  тип  переставал  вредить  -  как  правило,  он
пропадал без следа. Да, если у кого-то были  проблемы,  он  ехал  в  Дорьян,
быстренько бежал в фирму "Кодрингер и Фэнн"  и  стучался  в  двери  красного
дерева. В дверях возникал "юрист" Кодрингер, невысокий, щуплый,  седовласый,
с нездоровой кожей, какая бывает у  человека,  редко  выходящего  на  свежий
воздух. Кодрингер приглашал в контору, усаживался в кресло, брал  на  колени
большущего черно-белого кота и поглаживал его. Оба - Кодрингер  и  котяра  -
осматривали   клиента   неприятным,   вызывающим    беспокойство    взглядом
желто-зеленых глаз.
   -  Я  получил  твое  письмо.  -  Кодрингер  и  кот  бросили  на  ведьмака
желто-зеленые взгляды. - Посетил меня  также  и  Лютик.  Он  проезжал  через
Дорьян несколько недель назад. Рассказал кое-что о твоих заботах и горестях.
Но очень мало. Слишком мало.
   - Правда? Ты меня удивляешь. Это первый известный мне случай, когда Лютик
не сказал слишком много.
   - Лютик, - Кодрингер не улыбнулся, - мало сказал, потому что и знал мало.
А сказал меньше, чем знал, потому что попросту кое о  чем  ты  ему  говорить
запретил. Откуда такое недоверие? Причем к коллеге?
   Геральт едва заметно вздохнул. Кодрингер собирался сделать вид, будто  не
заметил, но не смог, потому что  заметил  кот.  Широко  раскрыв  глаза,  кот
обнажил белые клыки и почти беззвучно зашипел.
   - Не раздражай кота, - сказал "юрист", успокаивая  животное.  -  Тебе  не
понравилось слово "коллега"? Но это же правда. Я тоже своего рода ведьмак. Я
тоже освобождаю людей от чудовищ и чудовищных забот. И  тоже  делаю  это  за
деньги.
   - Есть некоторая разница, - проворчал Геральт под все  еще  недружелюбным
взглядом кота.
   - Есть, - согласился Кодрингер. - Ты - ведьмак анахроничный, а я  ведьмак
- современный, идущий в ногу со временем. Поэтому вскоре ты  останешься  без
работы, а я буду процветать. Выворотней, стрыг, эндриаг и вурдалаков в  мире
не останется. А сукины дети будут всегда.
   - Но  ты-то  в  основном  избавляешь  от  хлопот  именно  сукиных  детей,
Кодрингер. Запутавшиеся в несчастьях бедняки не в  состоянии  оплатить  твои
услуги.
   - Твои - тоже. Бедняки никогда ничего оплатить не в состоянии. Это им  не
по силам. Потому они и остаются бедняками.
   - Удивительная логика! А уж новая - дух захватывает.
   - Таково свойство истины - захватывать дух. А истина-то именно в том, что
базу и опору нашей с тобой профессии составляют сукины дети.  С  той  только
разницей, что твои уже почти реликт, а мои - реальны и набирают силу.
   - Хорошо, хорошо. Давай ближе к делу.
   - Давно пора, - кивнул Кодрингер, поглаживая  кота,  который  напрягся  и
громко замурлыкал, впиваясь когтями ему в колено. - И покончим  с  делами  в
порядке их значимости. Первое:  мой  гонорар,  коллега  ведьмак,  составляет
двести пятьдесят новиградских крон. Ты располагаешь такой суммой?  Или  тоже
относишься к запутавшимся в заботах и хлопотах беднякам?
   - Сначала проверим, заработал ли ты столько.
   -  Проверку,  -  холодно  сказал  "юрист",   -   ограничь   исключительно
собственной персоной и поспеши. А когда уже проверишь, выкладывай деньги  на
стол. Вот тогда и перейдем к следующим, менее важным вопросам.
   Геральт отвязал от  пояса  мешочек  и  со  звоном  бросил  на  стол.  Кот
мгновенно спрыгнул с колен хозяина и сбежал. "Юрист" спрятал мешочек в  ящик
стола, не проверяя содержимого.
   - Ты спугнул кота, - сказал он с явным укором.
   - Прости. Думал, звон монет - последнее, что может его спугнуть.  Говори,
что удалось узнать.
   - Риенс, -  начал  Кодрингер,  -  который  тебя  так  интересует,  фигура
довольно таинственная. Мне удалось установить лишь, что два года он провел в
школе чародеев в Бан Арде. Его вытурили оттуда, прихватив на мелких  кражах.
У школы, как обычно, ожидали вербовщики из каэдвенской разведки.  Риенс  дал
себя завербовать. Что он делал для  разведки  Каэдвена,  мне  установить  не
удалось. Но  выкидышей  из  школы  чародеев  обычно  натаскивают  на  убийц.
Сходится?
   - Тютелька в тютельку. Продолжай.
   - Следующая информация из Цинтры. Господин Риенс сидел там в кутузке.  Во
времена правления королевы Калантэ.
   - За что?
   - Представь себе, за долги. Сидел недолго, кто-то его  выкупил,  выплатив
долги вместе с процентами. Операция была осуществлена через  банк  анонимным
доброхотом. Я пытался проследить, от  кого  шли  деньги,  но  после  четырех
банков  сдался.  Риенса  выкупил  профессионал.  И  ему  очень  важна   была
анонимность.
   Кодрингер замолчал, тяжело раскашлялся, приложив платочек ко рту.
   - И вдруг сразу по окончании войны господин Риенс появился в  Соддене,  в
Ангрене и в Бругге, - продолжил он после  недолгой  паузы,  вытерев  губы  и
взглянув на платочек. - Изменившийся до неузнаваемости, во всяком случае,  в
смысле поведения и количества наличных, которыми  сорил  налево  и  направо.
Потому что, ежели говорить об имени, то наглец не перетрудился  -  продолжал
пользоваться именем "Риенс". И как Риенс предпринял интенсивные поиски некой
особы, вернее, особки. Навестил  друидов  из  ангренского  Круга,  тех,  что
приютили сирот войны. Тело одного  друида  через  некоторое  время  нашли  в
ближайшем лесу, изуродованное, со следами  пыток.  Потом  Риенс  появился  в
Заречье...
   - Знаю, - прервал Геральт. - Знаю, что  он  сделал  с  семьей  кметов  из
Заречья. За двести  пятьдесят  крон  я  рассчитывал  на  большее.  Пока  что
новостью для меня была  лишь  информация  о  школе  чародеев  и  каэдвенской
разведке. Остальное знаю. Знаю, что Риенс - беспощадный убийца. Знаю, что он
наглый прохвост и мерзавец, не пытающийся даже брать себе  фальшивые  имена.
Знаю, что работает по чьему-то поручению. По чьему, Кодрингер?
   - По поручению какого-то чародея. Этот чародей выкупил его из  каталажки.
Ты сам сказал, а Лютик подтвердил, что Риенс  пользуется  магией.  Настоящей
магией - не фокусами, которые мог бы знать как бывший  школяр.  Стало  быть,
кто-то его поддерживает, снабжает амулетами, скорее  всего  обучает  втайне.
Некоторые из официально практикующих магиков имеют таких секретных  учеников
и фактотумов для вершения нелегальных либо грязных делишек.  На  их  жаргоне
нечто подобное называется "ходить на поводке".
   - Ходя на чародейском  поводке,  Риенс  воспользовался  бы  камуфлирующей
магией. А он не меняет ни имени, ни внешности. Не стал даже  осветлять  кожу
после ожога, которым его наградила Йеннифэр.
   - Это-то и подтверждает, что он ходит на поводке! - Кодрингер закашлялся,
отер губы  платочком.  -  Потому  что  чародейский  камуфляж  -  никакой  не
камуфляж, только дилетанты применяют нечто подобное. Если бы Риенс скрывался
под магическим покровом либо  иллюзорной  маской,  об  этом  просигналил  бы
всякий магический аларм, а такие алармы сейчас имеются практически  во  всех
городских воротах. А чародеи  улавливают  иллюзорные  маски  безошибочно.  В
любом скоплении народа, в самой большой толчее  Риенс  обратил  бы  на  себя
внимание каждого чародея так, словно из  ушей  у  него  пышет  огонь,  а  из
задницы прут клубы дыма. Повторяю: Риенс действует по распоряжению  чародея,
и действует так, чтобы не привлекать к себе внимания других чародеев.
   - Некоторые считают его нильфгаардским шпионом.
   - Знаю. Например, Дийкстра, шеф реданской  разведки.  Дийкстра  ошибается
редко, поэтому можно принять, что  и  на  этот  раз  он  прав.  Но  одно  не
исключает другого. Фактотум чародея может одновременно быть и нильфгаардским
шпионом.
   - А это значит, что какой-то официально практикующий  чародей  шпионит  в
пользу Нильфгаарда с помощью тайного фактотума.
   - Глупости.  -  Кодрингер  закашлялся,  внимательно  осмотрел  платок.  -
Чародей шпионит в  пользу  Нильфгаарда?  Чего  ради?  Из-за  денег?  Смешно.
Рассчитывая  на  большую  власть  под  правлением  победоносного  императора
Эмгыра? Еще смешнее. Не секрет, что Эмгыр вар Эмрейс держит своих чародеев в
черном теле. Чародеи в Нильфгаарде играют исключительно служебную роль, как,
скажем, конюхи. И власти у них не больше, чем у тех же  конюхов.  Кто-нибудь
из наших разнузданных магиков решился бы на борьбу в  пользу  императора,  у
которого  стал  бы  конюхом?  Филиппа  Эйльхарт,  которая  диктует  Визимиру
Реданскому королевские указы и эдикты? Сабрина Глевиссиг, перебивающая  речи
Хенсельта  Каэдвенского  ударом  кулака  по  столу  и  приказывающая  королю
заткнуться  и  слушать?  Или,  может,  Вильгефорц  из  Роггевеена,   недавно
ответивший Демавенду Аэдирнскому, что ему сейчас не до короля?
   - Короче, Кодрингер. Так что там с Риенсом?
   -  Ничего  особенного.  Нильфгаардская  разведка  пробует  добраться   до
чародея,  привлекая  к  сотрудничеству  его  фактотума.  Из  того,  что  мне
известно, Риенс не побрезговал бы нильфгаардскими флоренами и не задумываясь
предал бы своего мэтра.
   - Теперь-то уж ты несешь  чепуху.  Даже  наши  разнузданные,  как  ты  их
назвал, магики сообразили бы, что их предали, а раскрытый Риенс повис бы  на
шибенице. Если б повезло.
   - Ну и ребенок же ты, Геральт. Раскрытых шпионов не вешают, а используют,
фаршируют дезинформацией, пытаются переделать в двойных агентов...
   -  Не  заставляй  ребенка  скучать,  Кодрингер.  Меня  не  интересуют  ни
закулисные делишки разведок, ни политика. Риенс наступает мне  на  пятки,  я
хочу знать, почему и по чьей указке. Получается,  что  по  указке  какого-то
чародея. Кто этот чародей?
   - Еще не знаю. Но вскоре буду знать.
   - Вскоре, - процедил ведьмак, - для меня слишком поздно.
   - Не исключаю, - серьезно проговорил Кодрингер, - что ты влип в паскудную
историю, Геральт. Хорошо, что  обратился  ко  мне,  я  умею  вытаскивать  из
историй. В принципе тебя уже вытащил.
   - Серьезно?
   - Серьезно. - "Юрист" приложил платок к губам и закашлялся. - Видишь  ли,
коллега, кроме чародея, а возможно, и Нильфгаарда, в игре участвует и третья
партия. Представь себе, меня посетили агенты тайных служб короля  Фольтеста.
У них  возникли  затруднения.  Король  приказал  искать  некую  потерявшуюся
княжну. Когда оказалось, что все не так просто, агенты решили  обратиться  к
специалисту по непростым делам. Излагая проблему, они намекнули специалисту,
что о разыскиваемой княжне может многое знать некий ведьмак. Больше того, он
даже может знать, где она находится.
   - И что на это специалист?
   -  Для  начала  выразил  недоумение.  Его,  понимаешь  ли,  удивило,  что
упомянутого ведьмака до сих пор не упекли в темницу, чтобы там традиционными
способами вытянуть все, что он знает, и  немало  того,  чего  не  знает,  но
придумает, дабы удовлетворить любопытство вопрошающих. Агенты ответили,  что
шеф запретил. У ведьмаков, пояснили агенты, ужасно хилая нервная система,  и
под пытками они тут же умирают, поскольку, как  образно  они  выразились,  у
ведьмаков жилка в мозгу лопается. Поэтому-то им было поручено  за  ведьмаком
только следить, но и  эта  задача  оказалась  им  не  по  плечу.  Специалист
похвалил агентов за рассудительность и велел забежать через две недельки.
   - И забежали?
   - А как же.  И  тогда  специалист,  который  уже  считал  тебя  клиентом,
представил агентам неопровержимые доказательства того, что  ведьмак  Геральт
не имел, не имеет и не может иметь ничего общего  с  разыскиваемой  княжной.
Ибо специалист отыскал очевидцев кончины  княжны  Цириллы,  внучки  королевы
Калантэ, дочери принцессы Паветты. Цирилла умерла три года  назад  в  лагере
для беженцев в Ангрене. Дифтерит. Перед смертью девочка страшно страдала. Не
поверишь, у темерских агентов слезы в глазах стояли, когда они слушали  моих
очевидцев.
   - У меня тоже стоят. Насколько я понимаю, темерские агенты не  могли  или
не хотели предложить тебе больше двухсот пятидесяти крон?
   - Твой сарказм разрывает мне сердце, ведьмак. Я вытащил тебя из паскудной
истории, а ты вместо благодарности заставляешь меня страдать.
   - Благодарю и прошу прощения. Зачем король Фольтест велел агентам  искать
Цири, Кодрингер? Что им было ведено сделать, когда найдут?
   - Ну и недогадлив же ты. Конечно, прикончить. Ее считают претенденткой на
трон Цинтры, а относительно этого трона существуют и другие планы.
   -  Тут  что-то  не  клеится,  Кодрингер.  Трон  Цинтры  сгорел  вместе  с
королевским дворцом, городом и всей страной. Сейчас там  правит  Нильфгаард.
Фольтест  это  прекрасно  знает,  другие  короли  тоже.   Как   Цири   может
претендовать на трон, которого уже нет?
   - Пошли. - Кодрингер встал. -  Попытаемся  вместе  найти  ответ  на  твой
вопрос. Попутно докажу, что доверяю тебе... Что тебя  так  заинтересовало  в
этом портрете, позволь узнать?
   - То, что он продырявлен так, словно дятел долбил его  несколько  сезонов
подряд, - сказал Геральт, глядя на картину  в  золоченой  раме,  висящую  на
стене напротив стола "юриста". - И то, что на нем  изображен  исключительный
идиот.
   - Мой покойный родитель. -  Кодрингер  слегка  поморщился.  -  Редкостный
кретин. Я повесил портрет здесь, чтобы он всегда был у меня перед глазами. В
качестве предостережения. Пошли, ведьмак.
   Они  вышли  в  сени.  Котяра,  лежавший  посредине   ковра   и   страстно
вылизывавший вытянутую под странным углом заднюю  лапу,  при  виде  ведьмака
незамедлительно сбежал в темень коридора.
   - Почему коты так тебя не любят, Геральт? Тут есть что-то общее с...
   - Да, - отрезал Геральт.  -  Есть...  Панель  красного  дерева  беззвучно
раздвинулась,  явив  потайной  ход.   Кодрингер   прошел   первым.   Панель,
несомненно, приводимая в движение магически, закрылась за ними,  но  они  не
погрузились в темноту. Из глубин коридора струился свет.
   В помещении на конце коридора было прохладно  и  сухо,  в  воздухе  стоял
тяжкий, удушливый запах пыли и свечей.
   - Познакомишься с моим компаньоном, Геральт.
   - С Фэнном? - усмехнулся ведьмак. - Быть не может.
   - Может. Признайся, ты подозревал, что никакого Фэнна не существует?
   - Ну что ты...
   Между  подпирающими  низкий  потолок  шкафами   и   книжными   стеллажами
послышался скрип, а спустя минуту оттуда выехал странный  экипаж.  Это  было
высокое кресло на  колесах.  В  кресле  сидел  карлик  с  огромной  головой,
покоящейся - если не считать шеи -  на  непропорционально  узких  плечах.  У
карлика не было обеих ног.
   - Познакомьтесь, - сказал Кодрингер. - Иаков Фэнн,  ученый-правовед,  мой
компаньон и неоценимый сотрудник. А это наш гость и клиент...
   - ...ведьмак Геральт из Ривии, - с улыбкой договорил калека.  -  Нетрудно
догадаться. Работаю над  проблемой  несколько  месяцев.  Извольте  за  мной,
милсдари.
   Они  двинулись  вслед  за  поскрипывающим  креслом  по  лабиринту   между
стеллажами, прогибающимися под тяжестью фолиантов, которых не постыдилась бы
университетская  библиотека  Оксенфурта.  Инкунабулы,  по  оценке  Геральта,
накапливало несколько поколений  Кодрингеров  и  Фэннов.  Ему  было  приятно
оказанное доверие, радовало, что наконец-то можно  познакомиться  с  Фэнном.
Однако он не сомневался, что персона ученого  правоведа,  хоть  и  абсолютно
реальная, частично была и мифической. Мифического Фэнна,  неразлучное  alter
ego Кодрингера, частенько видывали в городке, а прикованный к креслу  ученый
правовед, вероятнее всего, никогда помещения не покидал.
   Середина комнаты была освещена особенно хорошо,  здесь  стоял  невысокий,
доступный для кресла на  колесах  пюпитр,  на  котором  громоздились  книги,
свитки пергамента и веленевой бумаги, отдельные листы,  какие-то  документы,
бутыли  чернил  и   туши,   пучки   перьев   и   многочисленные   загадочные
принадлежности. Впрочем, не все были загадочными. Геральт  узнал  формы  для
подделки печатей и алмазную терку  для  ликвидации  записей  на  официальных
документах. На середине пюпитра лежал небольшой пулевой  арбалет-репетир,  а
рядом из-под бархатной ткани  выглядывали  огромные  увеличительные  стекла,
изготовленные из шлифованного горного хрусталя. Такие стекла были  редкостью
и стоили целое состояние.
   - Нашел что-нибудь новое, Фэнн?
   - Немного. - Калека улыбнулся.  Улыбка  была  милой  и  располагающей.  -
Укоротил перечень потенциальных  работодателей  Риенса  до  двадцати  восьми
чародеев...
   - С  этим  пока  погодим,  -  быстро  прервал  Кодрингер.  -  Сейчас  нас
интересует другое. Изложи Геральту причины, по которым  исчезнувшей  княжной
Цинтры так активно заинтересовались агенты Четырех Королевств.
   - В жилах девочки течет кровь королевы Калантэ, - проговорил Фэнн, как бы
удивленный  необходимостью  объяснять  очевидное.  -  Она  -  последняя   из
королевского  рода.  У  Цинтры  серьезное  стратегическое   и   политическое
значение. Затерявшаяся, оказавшаяся вне пределов  досягаемости  претендентка
на трон неудобна и даже опасна, если она попадет под нежелательное  влияние.
Например, влияние Нильфгаарда.
   - Насколько я помню, - сказал Геральт, -  в  Цинтре  закон  лишил  женщин
права наследовать трон.
   - Верно, - подтвердил Фэнн и снова улыбнулся. -  Но  ведь  женщина  может
стать чьей-то женой и матерью ребенка мужеского пола.  Разведслужбы  Четырех
Королевств узнали о предпринимаемых Риенсом лихорадочных  поисках  княжны  и
убеждены, что именно об этом речь. Поэтому решили не дать княжне возможности
стать женой и матерью. Простым, но эффективным способом.
   - Но княжна мертва, - быстро бросил Кодрингер, наблюдая  за  изменениями,
которые на лице Геральта вызвали слова улыбающегося карлика. - Агенты узнали
об этом и прекратили поиски.
   - Временно прекратили. - Ведьмак с великим трудом сохранял спокойствие  и
холодный тон. - Ложь тем отличается от  истины,  что  непременно  становится
явью. Кроме того, королевские агенты - только одна из партий, участвующих  в
игре. Агенты, вы сами это сказали, преследовали Цири,  чтобы  спутать  планы
другим, тем, кто ее ищет. А другие могут оказаться не столь  податливыми  на
дезинформацию. Я  нанял  вас,  чтобы  вы  нашли  способ  обеспечить  ребенку
безопасность. Ваши предложения?
   - Есть у нас некая концепция. - Фэнн глянул на компаньона, но  не  увидел
на его лице приказа молчать. - Мы хотим тонко, но широко  распустить  слухи,
что не только княжна Цири, но даже ее возможные  мужские  потомки  не  имеют
никаких прав на трон Цинтры.
   - В Цинтре кудель не наследует, - пояснил Кодрингер, борясь  с  очередным
приступом кашля. - Наследует исключительно меч <В средние  века  существовал
закон "кудели и меча" о наследовании трона по  женской  (кудель)  и  мужской
(меч) линии.>.
   - Совершенно верно, - подтвердил ученый правовед. -  Геральт  только  что
сказал сам. Это  древний  закон,  даже  дьяволице  Калантэ  не  удалось  его
отменить, а ведь как старалась.
   - Она пыталась свалить закон интригой, - убежденно  сказал  Кодрингер.  -
Поясни, Фэнн.
   - Калантэ была единственной дочерью короля Дагорада  и  королевы  Адалии.
После смерти родителей она выступила против аристократии, видевшей в ней  не
более чем жену будущего короля. А она хотела править самолично  и  лишь  для
проформы   и   ради   поддержания   династии   соглашалась    на    институт
принца-консорта, сидящего рядом, но значащего не  больше  чем  расфранченная
кукла. Древние роды воспротивились. Калантэ  могла  выбрать  одно  из  трех:
гражданскую войну, отречение в пользу другой линии  либо  брак  с  Регнером,
князем Эббинга. Она выбрала третье. Управляла страной,  но...  при  Регнере.
Естественно, не позволила себя укротить или отправить в бабий  притвор.  Она
была Львицей из Цинтры. Но на троне сидел Регнер, хоть никто и не  титуловал
его Львом.
   - А Калантэ, - добавил Кодрингер, - до зарезу надо  было  забеременеть  и
родить сына. Однако ничего не получилось. Она родила  дочь,  Паветту,  потом
было два выкидыша, и стало ясно, что больше детей у нее не будет. Все  планы
рухнули. Вот она, бабья  доля.  Разрушенная  матка  перехеривает  непомерные
амбиции.
   Геральт поморщился.
   - Ты тривиален до безобразия, Кодрингер.
   - Знаю. Правда тоже была тривиальной. Потому  что  Регнер  начал  втихаря
приискивать  себе  юную  принцессу  с   соответственно   широкими   бедрами,
желательно из семей с проверенной плодовитостью до прабабок включительно.  А
у Калантэ зашаталась почва под ногами. Любой обед, любой  кубок  вина  могли
быть последними, каждая охота могла завершиться несчастным  случаем.  Многое
говорит за то, что именно тогда Львица из Цинтры  взяла  инициативу  в  свои
руки. Регнер отошел в мир иной.  В  стране  свирепствовала  оспа,  и  смерть
короля никого не удивила.
   - Начинаю понимать, - проговорил  ведьмак  внешне  равнодушно,  -  каковы
будут слухи, которые вы намерены тонко, но  широко  распустить.  Цири  -  по
вашей версии - окажется внучкой отравительницы и мужеубийцы?
   - Не забегай вперед, Геральт. Продолжай, Фэнн.
   - Калантэ, - улыбнулся карлик, - сохранила себе жизнь, но корона была  от
нее все дальше. Когда после  смерти  Регнера  Львица  возжаждала  абсолютной
власти, аристократия вновь категорически воспротивилась нарушению законов  и
традиций. На троне Цинтры  должен  сидеть  король,  а  не  королева.  Вопрос
поставили ребром: как только маленькая Паветта начнет хоть немного смахивать
на  женщину,  ее  надлежит  выдать  за  того,  кто  станет  новым   королем.
Возможность повторного брака бесплодной королевы  даже  не  рассматривалась.
Львица из Цинтры поняла,  что  может  рассчитывать  самое  большее  на  роль
королевы-матери. Кроме того, мужем Паветты мог вообще стать человек, который
полностью отстранил бы тещу от правления.
   - Я снова буду тривиальным, - предупредил Кодрингер. -  Калантэ  всячески
оттягивала момент замужества Паветты. Отвергла первый проект марьяжа,  когда
девочке было  десять  лет,  и  второй,  когда  той  исполнилось  тринадцать.
Аристократы разгадали планы и потребовали, чтобы пятнадцатый  день  рождения
Паветты стал ее последним днем в девичестве. Калантэ  пришлось  согласиться.
Но уже раньше она добилась того, на что втайне рассчитывала. Паветта слишком
долго ходила в девицах. У нее кое-где начало чесаться так, что она связалась
с первым попавшимся бродягой, к  тому  же  заколдованным  и  превращенным  в
чудовище. Были  там  какие-то  сверхъестественные  обстоятельства,  какие-то
предсказания, чары, обещания. Какое-то Право  Неожиданности.  Так,  Геральт?
Что случилось дальше, ты, вероятно,  помнишь.  Калантэ  притащила  в  Цинтру
ведьмака, а ведьмак наделал там шороху. Не зная, что им  манипулируют,  снял
заклятие с чудовищного Йожа, позволив тому жениться на  Паветте.  Тем  самым
ведьмак обеспечил Калантэ сохранение трона. Связь Паветты  с  расколдованным
чудовищем оказалась для вельмож таким  шоком,  что  они  без  слов  одобрили
неожиданный  брак  Львицы  с  Эйстом  Турсеахом.  Ярл  с  Островов  Скеллиге
показался им лучше, нежели бродяга Йож. Таким  образом,  Калантэ  продолжала
править страной. Эйст, как все островитяне, относился к Калантэ  со  слишком
большим  пиететом,  чтобы  в  чем-либо  ей   противоречить,   а   исполнение
королевских обязанностей попросту утомляло его. Он  полностью  отдал  бразды
правления в ее руки. А Калантэ,  пичкая  себя  медикаментами  и  эликсирами,
таскала супруга в постель днем и ночью. Хотела править до последнего  своего
часа. А уж если и быть  королевой-матерью,  то  матерью  собственного  сына.
Однако, как я уже сказал, амбиции-то непомерные...
   - Не повторяйся.
   - На принцессе же Паветте, жене странного Йожа, уже  во  время  свадебной
церемонии было подозрительно свободное платье. Отчаявшаяся Калантэ  изменила
планы. Если не мой сын, подумала  она,  так  пусть  будет  сын  Паветты.  Но
Паветта родила дочь. Проклятие, или как? Однако принцесса еще могла  рожать.
То есть могла бы. Потому что произошел загадочный несчастный случай.  Она  и
этот   странный   Йож   погибли   при   невыясненных    обстоятельствах    в
кораблекрушении.
   - Не слишком ли много ты пытаешься мне навязать, Кодрингер?
   - Я пытаюсь прояснить  ситуацию,  ничего  больше.  После  смерти  Паветты
Калантэ скисла, но  ненадолго.  Ее  последней  надеждой  была  внучка.  Дочь
Паветты, Цирилла. Цири, неистовствующее  при  королевском  дворе  воплощение
дьяволенка. Для некоторых - любимица, особенно для людей в годах, потому что
она напоминала им Калантэ, когда та была ребенком.  Для  других  -  ублюдок,
дочь чудовищного Йожа,  на  которую,  кроме  того,  предъявлял  права  некий
ведьмак. И теперь мы подходим к сути проблемы: любимицу Калантэ,  настойчиво
подготавливаемую на роль наследницы престола, воспринимаемую некоторыми даже
как второе воплощение королевы. Львенка, в котором кипела кровь Львицы,  уже
тогда некоторые считали  не  имеющей  прав  на  трон.  Цирилла  была  зачата
порочно. Паветта совершила мезальянс, смешала  королевскую  кровь  с  кровью
приблуды неведомого происхождения.
   - Хитро, Кодрингер. Только в действительности все не так. Отец Цири вовсе
не был последним приблудой. Он был принцем.
   - Да что ты говоришь? Не знал. Из какого же королевства?
   - Из какого-то на юге... Из Мехта... Да, именно из Мехта.
   - Любопытно, - буркнул Кодрингер. -  Мехт  давно  уже  под  Нильфгаардом.
Входит в состав провинции Метинна.
   - Но остается королевством, - вставил Фэнн. - Там на троне сидит король.
   - Но командует Эмгыр вар Эмрейс, - обрезал Кодрингер. - Кто бы  ни  сидел
там на троне, он сидит по милости и воле Эмгыра. Но коли уж мы заговорили от
этом, проверь, кого Эмгыр сделал королем. Я не помню.
   - Уже  ищу.  -  Калека  толкнул  колеса  кресла,  со  скрипом  отъехал  к
стеллажам, стянул с  них  толстый  Рулон  и  принялся  просматривать  листы,
отбрасывая просмотренные на пол. - Хммм... Ага,  вот.  Королевство  Мехт.  В
гербе попеременно серебряные рыбы и короны на красно-голубом  четырехдольном
поле...
   - Плюнь на геральдику, Фэнн. Кто там король?
   - Ойот по прозвищу Справедливый. Избран путем голосования...
   - ...Эмгыром из Нильфгаарда, - холодно докончил Кодрингер.
   - ...Девять лет назад.
   - Не тот, - быстро прибросил "юрист". - Этот нас не интересует.  Кто  был
до него?
   - Минутку. Вот. Акерспаарк. Умер...
   - Умер от острого воспаления легких, пробитых кинжалом убийц, подосланных
Эмгыром  или  шибко  справедливым  Ойотом.   -   Кодрингер   снова   проявил
догадливость. - Геральт, упомянутый Акерспаарк вызывает у тебя  какие-нибудь
ассоциации? Не мог ли это быть папуля Йожа?
   - Да, - подтвердил ведьмак после недолгого раздумья. - Акерспаарк. Помню.
Так Дани называл своего отца.
   - Дани?
   - Это его имя. Он был сыном Акерспаарка, принцем...
   - Нет, - прервал Фэнн, рассматривая  свитки.  -  Здесь  перечислены  все:
законнорожденные сыновья - Орм,  Горм,  Хорм  и  Гонзалес;  законнорожденные
дочери - Аля, Валя, Нина, Полина, Мальвина и Аргентина...
   - Снимаю обвинения в адрес Нильфгаарда и Справедливого Ойота, -  серьезно
заявил Кодрингер. - Акерспаарка не убили. Он нормально затрахался  вусмерть.
Потому что наверняка были у него и незаконнорожденные детишки, а, Фэнн?
   - Были. И немало. Но никого по имени Дани я что-то не вижу.
   - Ясное дело - не видишь. Твой Йож, Геральт, никакой не принц. Даже  если
его и вправду породил где-то  на  отшибе  этот  профессиональный  трахтмахер
Акерспаарк, от права на титул принца его отделяла чертовски  длинная  череда
законнорожденных  Ормов,  Гормов  и  прочих  Гонзалесов  с  их  собственным,
наверняка многочисленным же  потомством.  С  формальной  точки  зрения  брак
Паветты - типичный мезальянс.
   - А Цири - дитя мезальянса, не имеет права на трон?
   - Браво!
   Фэнн проскрипел к пюпитру, вертя колеса кресла.
   - Это аргумент, - сказал он,  поднимая  огромную  голову.  -  Всего  лишь
аргумент. Не забывай, Геральт, мы боремся не за корону для княжны Цириллы  и
не за лишение ее оной. Из  распространяемых  слухов  должно  следовать,  что
девочка не годится на то, чтобы с ее помощью наложить лапу на Цинтру. И если
кто-то  такую  попытку  предпримет,  ее  легко  можно  будет  поставить  под
сомнение. В политической борьбе  девочка  перестанет  быть  фигурой,  станет
малозначительной пешкой.
   - И ее оставят в живых, - бесстрастно докончил Кодрингер.
   - С формальной точки зрения, - спросил Геральт, - сколь  весом  этот  ваш
аргумент?
   Фэнн взглянул на Кодрингера, потом на ведьмака.
   - Не очень. Цирилла - все же кровь Калантэ, хоть и немного разжиженная. В
нормальных условиях ее, возможно, и  отстранили  бы  от  трона,  но  условия
сейчас не нормальные. Кровь Львицы имеет политическое значение...
   - Кровь... - Геральт потер  лоб.  -  Что  значит  "Дитя  Старшей  Крови",
Кодрингер?
   -  Не  понимаю.  А  что,  кто-то,  говоря  о  Цирилле,  употребил   такую
формулировку?
   - Да.
   - Кто?
   - Не важно, кто. Что это значит?
   - Luned aep Hen Ichaer, - неожиданно сказал Фэнн, отъезжая от пюпитра.  -
Дословно это не "Дитя", а "Дочь Старшей  Крови".  Хммм...  Старшая  кровь...
Встречалось мне такое определение... не помню точно... Кажется, речь идет  о
каком-то  эльфьем  предсказании.  В  некоторых  версиях  текста  пророчества
Итлины, тех, что постарше, есть, кажется, упоминание о Старшей Крови Эльфов,
или Aen Hen Ichaer. Но  у  нас  нет  полного  текста  пророчества.  Надо  бы
обратиться к эльфам...
   - Оставим это, - холодно прервал Кодрингер. - Не  надо  излишка  проблем,
Фэнн,  излишек  предсказаний  и  тайн  вреден.  Благодарю  тебя.  Ну  бывай,
плодотворной тебе работы. Геральт, позволь. Вернемся в контору.
   - Маловат, верно? - удостоверился ведьмак, как  только  они  вернулись  и
уселись в кресла: "юрист" за стол, он - напротив. - Маловат гонорар, верно?
   Кодрингер поднял со стола металлический предмет в форме звезды и повертел
его в пальцах.
   - Маловат, Геральт. Копаться в эльфьих предсказаниях  -  для  меня  дикая
нагрузка, потеря времени и  средств.  Необходимо  найти  подходы  к  эльфам,
потому что никто, кроме них, ничего в их  записях  понять  не  в  состоянии.
Эльфские манускрипты - в большинстве  случаев  дико  закрученная  символика,
акростихи, а то и просто шифровки. Старшая Речь всегда двузначна. По меньшей
мере. А в письменном виде может иметь и десяток значений. Эльфы  никогда  не
стремились помогать тем, кто  хотел  разобраться  в  их  пророчествах.  А  в
теперешние времена, когда по лесам идет кровавая война  с  "белками",  когда
дело доходит до погромов, опасно к ним даже  приближаться.  Вдвойне  опасно.
Эльфы могут принять нас за провокаторов, люди - обвинить в предательстве...
   - Сколько, Кодрингер?
   "Юрист" минуту помолчал,  не  переставая  играть  металлической  звездой.
Наконец сказал:
   - Десять процентов.
   - Десять процентов от чего?
   - Не издевайся, ведьмак. Дело принимает серьезный оборот. Становится  все
менее ясно, в чем тут дело, а когда  не  ясно,  в  чем  дело,  значит,  дело
наверняка в деньгах. Тогда мне милее проценты, нежели обычный гонорар.  Дашь
десять процентов от того, что сам с этого поимеешь. Конечно, с  зачетом  уже
выплаченной суммы. Составим договор?
   - Нет. Не хочу ввергать тебя в расходы. Десять  процентов  от  нуля  дает
нуль, Кодрингер. Я, дорогой коллега, не поимею с этого ничего.
   - Повторяю, не издевайся надо  мной.  Не  верю,  что  ты  действуешь  без
выгоды. Не верю, что за этим не скрывается...
   - Меня не интересует, во что ты веришь. Не  будет  никакого  договора.  И
никаких процентов. Назначь размер гонорара за сбор информации.
   - Любого другого, - закашлялся Кодрингер, -  я  выкинул  бы  вон,  будучи
уверен, что он пытается меня провести. Но тебе, анахроничный ведьмак, как-то
удивительно к лицу благородное и наивное  бескорыстие.  Это  чисто  в  твоем
стиле, прекрасно и патетически старомодно... позволить себя убить задаром...
   - Не будем терять времени. Сколько, Кодрингер?
   - Еще столько же. Всего - пятьсот.
   - Сожалею, - покачал головой Геральт, - но меня не станет на такую сумму.
Во всяком случае, сейчас.
   - Повторяю предложение, которое я тебе уже сделал в самом  начале  нашего
знакомства, - медленно  проговорил  "юрист",  продолжая  играть  звездой.  -
Возьми у меня работу, и тебя станет. И на информацию и на другие прелести.
   - Нет.
   - Почему?
   - Тебе не понять.
   - Теперь ты ранишь уже не сердце, а гордость профессионала.  Ибо  я  льщу
себя надеждой, что в принципе понимаю все. В основе  наших  профессий  лежит
сволочизм  окружающих,   однако   ты   упорно   предпочитаешь   анахроничное
современному.
   - Браво, - усмехнулся ведьмак.  Кодрингер  снова  зашелся  кашлем,  вытер
губы, посмотрел на платок, потом поднял желто-зеленые глаза.
   - Ты глянул в список магичек и  магиков,  который  лежал  на  пюпитре?  В
список потенциальных работодателей Риенса?
   - Глянул.
   - Ты не получишь его до тех пор, пока я не  установлю  точно  -  кто.  Не
обольщайся тем, что подглядел.  Лютик  сказал  мне,  что  Филиппа  Эйльхарт,
вероятнее всего, знает, кто стоит за Риенсом, но тебе эти сведения  дать  не
пожелала. Филиппа не стала бы прикрывать  какую-нибудь  шушеру.  Значит,  за
этим поганцем стоит важная фигура.
   Ведьмак молчал.
   - Берегись, Геральт! Ты в серьезной опасности. Кто-то ведет с тобой игру.
Кто-то точно предвидит твои  действия,  кто-то  ими  управляет.  Не  позволь
невежеству и зазнайству взять над собой верх. С тобою играют не упыриха,  не
оборотень и не братья Мишеле. Это даже не Риенс. Дитя  Старшей  Крови,  черт
побери! Как будто мало было трона Цинтры, чародеев, королей  и  Нильфгаарда,
так еще вдобавок эльфы. Прерви игру,  ведьмак,  выходи  из  нее.  Спутай  им
планы. Сделай то, чего никто не ожидает. Разорви эту сумасшедшую  связь,  не
допусти, чтобы тебя ассоциировали с Цириллой.  Оставь  ее  Йеннифэр,  а  сам
возвращайся в Каэр Морхен и не высовывай оттуда носа. Затаись в горах,  а  я
покопаюсь в эльфьих манускриптах, спокойно, без спешки,  детально.  А  после
того как узнаю имя занимающегося этим чародея, ты успеешь собрать деньги,  и
мы произведем обмен.
   - Я не могу ждать. Девочка в опасности.
   - Верно. Но мне известно, что считают помехой на  пути  к  ней.  Помехой,
которую надлежит любым путем убрать. Именно поэтому ты  -  в  опасности.  За
девочку примутся только после того, как прикончат тебя.
   - Либо когда я прерву игру, отойду в сторонку и затаюсь в Каэр Морхене. Я
слишком много тебе заплатил, Кодрингер, чтобы ты давал мне такие советы.
   "Юрист" покрутил в пальцах стальную звезду.
   - За сумму, которую ты мне  вручил,  я  активно  действую  уже  некоторое
время, ведьмак, - сказал он, сдерживая кашель. - Совет, который я тебе  даю,
продуман. Затаись в Каэр Морхене, исчезни. И тогда  те,  кто  ищет  Цириллу,
возьмут ее.
   Геральт сощурился и усмехнулся. Кодрингер не побледнел.
   - Я знаю, что говорю, - продолжал он, выдеру  жав  взгляд  и  ухмылку.  -
Преследователи твоей Цири найдут ее и сделают с  ней,  что  захотят.  А  тем
временем и она и ты будете в безопасности.
   - Объяснись, прошу. По возможности быстрее.
   - Я нашел одну девочку. Дворянку из Цинтры, военную сироту. Она  побывала
в лагерях для беженцев, сейчас измеряет аршином и кроит  ткани,  приютил  ее
суконник из Бругге. Она не отличается ничем особенным, кроме одного: здорово
напоминает портрет на некоей миниатюре, изображающей  Львенка  из  Цинтры...
Хочешь взглянуть?
   - Нет, Кодрингер. Не хочу. И не согласен с таким решением.
   - Геральт, - прикрыл глаза "юрист", - что тобою движет?  Если  ты  хочешь
уберечь свою Цири... Сдается мне, ты сейчас не можешь себе позволить роскошь
презрения. Пренебрежения. Нет, я неверно выразился. Ты не  можешь  позволить
себе роскошь пренебрегать пренебрежением. Презирать презрение. Грядет  время
небрежения, коллега ведьмак. Час презрения. Колоссального. Безграничного. Ты
должен приспособиться. То, что я  тебе  предлагаю,  -  прямая  альтернатива.
Некто должен умереть, чтобы мог жить другой. Тот, кого ты  любишь,  уцелеет.
Умрет другая девочка, которую ты не знаешь, которой никогда не видел.
   - Которой могу пренебречь? - прервал ведьмак. - За то,  что  я  люблю,  я
должен заплатить пренебрежением к самому себе? Презрением?  Нет,  Кодрингер.
Оставь  ребенка  в  покое,  пусть  продолжает  измерять  сукно  аршином.  Ее
портретик уничтожь. Сожги. А за  мои  двести  пятьдесят  тяжко  заработанных
крон, которые ты кинул в ящик, дай мне нечто другое. Информацию. Йеннифэр  и
Цири покинули Элландер. Я уверен, ты об этом знаешь.  Уверен,  знаешь,  куда
они направляются. Уверен, знаешь, следует ли кто-то за ними.
   Кодрингер побарабанил пальцами по столу, закашлялся.
   - Волк, забыв о предупреждении, хочет продолжить охоту, - отметил  он.  -
Не видит, что охотятся на него, что он прет  прямо  на  флажки,  развешенные
настоящим охотником.
   - Не будь банальным. Будь конкретным.
   - Ну как хочешь. Нетрудно догадаться, что Йеннифэр едет на  Большой  Сбор
чародеев,  назначенный  на  начало  июля  в  Гарштанге  на  острове  Танедд.
Стремительно бежит и не пользуется магией, так что  ее  трудно  засечь.  Еще
вчера она была в Элландере. Я высчитал, что через три-четыре  дня  доберется
до города Горе Веден, от которого до Танедда один шаг.  Направляясь  в  Горе
Велен, она должна проехать через поселок Анхор. Отправившись немедленно,  ты
еще сможешь перехватить тех, кто едет за ней следом. А они едут.
   - Надеюсь, - Геральт неприятно ухмыльнулся, - это не королевские агенты?
   - Нет, - сказал  "юрист",  поигрывая  металлической  звездой.  -  Это  не
агенты. Но и не Риенс, который умнее тебя, потому что после драки  с  Мишеле
затаился в какой-то дыре и не высовывает оттуда  носа.  Следом  за  Йеннифэр
едут трое наемных убийц.
   - Догадываюсь, ты их знаешь.
   - Я всех знаю. И поэтому хочу предложить: оставь их в покое.  Не  езди  в
Анхор. А я воспользуюсь имеющимися знакомствами  и  связями,  напущу  их  на
Риенса. Если удастся...
   Он резко  оборвал,  сильно  замахнулся.  Металлическая  звезда  взвыла  в
воздухе и со звоном врезалась в лоб Кодрингера-сеньера, продырявив полотно и
воткнувшись в стену почти до половины.
   - Хорошо, а? - широко улыбнулся "юрист". - Эта  штука  называется  Орион.
Заморское изобретение. Тренируюсь уже с месяц, попадаю  без  промаха.  Может
пригодиться. С тридцати шагов такая звездочка безотказна  и  смертоносна,  а
спрятать ее можно в перчатке либо за ленточкой шляпы. Уже  год,  как  орионы
поступили на вооружение нильфгаардских спецслужб. Ха-ха, если Риенс, шпионит
в пользу Нильфгаарда, то забавно будет, коли его найдут с Орионом  в  виске!
Что скажешь?
   - Ничего. Это твои проблемы. Двести пятьдесят крон лежат у тебя в ящике.
   - Ясно, - кивнул Кодрингер. - Твои слова означают, что мне  предоставлена
свобода действий. Помолчим минутку, Геральт. Почтим скорую кончину господина
Риенса минутой молчания. Почему  ты  кривишься,  черт  побери?  Не  уважаешь
величия смерти?
   - Уважаю, и слишком сильно, чтобы спокойно выслушивать насмехающихся  над
ней идиотов. Ты когда-нибудь думал о собственной смерти?
   "Юрист" тяжело раскашлялся, долго рассматривая платок, которым  прикрывал
рот. Потом поднял глаза.
   - Конечно, - сказал он тихо. - Думал. И довольно интенсивно. Но тебе  нет
никакого дела до моих мыслей, ведьмак. Едешь в Анхор?
   - Еду.
   - Ральф Блюнден по прозвищу "Профессор", Хеймо Кантор,  Коротышка  Иакса.
Тебе о чем-нибудь говорят эти имена?
   - Нет.
   - Все трое прекрасно владеют мечом. Лучше Мишеле. Так что  я  посоветовал
бы более верное. Дальнобойное оружие.  Например,  нильфгаардские  звездочки.
Хочешь, продам несколько штук? У меня их много.
   - Не куплю. Непрактично. Шумят в полете.
   - Свист воздействует на психику. Парализует жертву страхом.
   - Возможно. Но может и предостеречь. Я успел бы уклониться.
   - Если бы видел, что в тебя кидают, конечно. Знаю, ты  можешь  уклониться
от стрелы, пущенной из лука и даже из арбалета... Но сзади...
   - Сзади тоже.
   - Брехня.
   - Поспорим, - холодно сказал Геральт. -  Я  повернусь  лицом  к  портрету
твоего папы-идиота, а ты брось в меня своим Орионом. Попадешь - выиграл.  Не
попадешь - проиграл.  Проиграешь  -  расшифруешь  эльфьи  манускрипты.  Меня
интересует Дитя Старшей Крови. Добудешь информацию. В кредит.
   - А если выиграю?
   - Добудешь ту  же  информацию  и  покажешь  Йеннифэр.  Она  заплатит.  Ты
внакладе не останешься. Кодрингер открыл ящик и вынул второй Орион.
   - Рассчитываешь на то, что я не приму заклада, - отметил,  а  не  спросил
он.
   - Нет, - усмехнулся ведьмак. - Уверен, что примешь.
   - Рисковый ты парень. Забыл? Я не страдаю угрызениями совести.
   - Не забыл. Ведь грядет Час презрения, а ты идешь в ногу с  прогрессом  и
духом времени. Я же принял близко к сердцу упреки относительно  анахроничной
наивности и на этот  раз  рискну  не  без  надежды  выиграть.  Ну  так  как?
Уговорились?
   - Уговорились. - Кодрингер взял металлическую звезду за один из  лучей  и
встал. - Любопытство всегда брало во мне верх над рассудком, не говоря уж  о
беспричинном милосердии. Отвернись.
   Ведьмак отвернулся. Глянул на густо издырявленную физиономию на  портрете
и торчащий в ней Орион. Потом прикрыл глаза.
   Звезда взвыла и ударила в стену в четырех вершках от рамки.
   - Черт побери! - вздохнул Кодрингер. - Даже не дрогнул. Ну и сукин сын!
   - А чего ради было вздрагивать? Я слышал,  что  ты  бросаешь  так,  чтобы
промазать.
 
*** 
 
   На постоялом дворе было пусто. В углу на лавке сидела молодая  женщина  с
синяками вокруг глаз. Стыдливо отвернувшись,  она  грудью  кормила  ребенка.
Широкоплечий парень, возможно, муж, дремал рядом, опершись спиной о стену. В
тени за печью сидел еще кто-то, кого Аплеггат не мог различить  в  полумраке
комнаты.
   Хозяин поднял голову, увидел Аплегатта, заметил  его  одежду  и  бляху  с
гербом Аэдирна на груди и моментально погрустнел. Аплегатт  привык  к  таким
встречам. Он был королевским гонцом, а королевские декреты говорили  ясно  -
гонец имеет право в каждом городе, в каждом селе, на каждом постоялом  дворе
и гостинице потребовать свежего коня, и беда тому, кто откажет. Ясное  дело,
гонец своего коня оставлял, а нового брал, оставив расписку -  владелец  мог
обратиться к солтысу и  получить  компенсацию.  Но  с  этим  бывало  разное.
Поэтому на гонца всегда смотрели с неприязнью и опаской - потребует  или  не
потребует? Заберет на погибель нашего Злотка? Нашу с  рождения  выкормленную
Краську?  Нашего  вынянченного  Воронка?  Аплегатту  уже  доводилось  видеть
ревущих детишек, вцепившихся в оседланного, выводимого из конюшни любимца  и
друга, не раз смотрел он в лица взрослых, побледневшие от несправедливости и
чувства собственного бессилия.
   - Свежего коня не надо, - сказал он быстро. Ему  показалось,  что  хозяин
облегченно вздохнул. - Я только перекушу, проголодался в дороге. Есть что  в
горшке?
   - Малость похлебки  осталось,  сейчас  подам,  садитесь.  Заночуете?  Уже
смеркается.
   Аплегатт задумался. Два дня назад он повстречался  с  Гансомом,  знакомым
гонцом, и, выполняя приказ, они обменялись посланиями. Гансом взял письма  и
послание  к  королю  Демавенду  и  отправился  через  Темерию  и  Махакам  в
Венгерберг. Аплегатт же, взяв почту для короля Визимира Реданского, поехал в
сторону Оксенфурта и Третогора. Впереди было около трехсот верст.
   - Поем и поеду, - решил он. - Полнолуние, а дорога ровная.
   - Воля ваша.
   Суп был жидковат и безвкусен, но  гонец  не  придавал  значения  подобным
пустякам. Смаковал он дома, женину кухню, а в пути ел, что на зуб  попадало.
Сейчас он медленно хлебал,  неловко  держа  ложку  огрубевшими  от  поводьев
пальцами.
   Дремавший на лежанке кот неожиданно поднял голову, зашипел.
   - Королевский гонец?
   Аплегатт вздрогнул. Вопрос задал человек,  сидевший  в  тени.  Теперь  он
вышел, подошел к гонцу. У него были белые как молоко волосы, стянутые на лбу
кожаной  повязкой.  Черная  куртка  покрыта  серебряными  кнопками,  высокие
сапоги. Над правым плечом поблескивала сферическая головка  перекинутого  за
спину меча.
   - Куда путь держишь?
   - Куда королевская воля пошлет, - холодно ответил Аплегатт.  На  подобные
вопросы он никогда не отвечал иначе.
   Беловолосый какое-то время молчал, внимательно глядя  на  гонца.  У  него
было неестественно бледное лицо и странные темные глаза.
   - Королевская воля, - сказал он наконец  неприятным,  слегка  хрипловатым
голосом, - вероятно, велит  тебе  поспешить?  Надо  думать,  тебе  срочно  в
дорогу?
   - А вам что до того? Кто вы такой, чтобы меня подгонять?
   - Я - никто, - белоголовый неприятно усмехнулся. - И не подгоняю тебя. Но
на твоем месте я бы уехал поскорее. Не  хочу,  чтобы  с  тобой  приключилось
что-нибудь скверное.
   На такие замечания Аплегатт тоже  имел  отработанный  ответ.  Короткий  и
четкий. Незадиристый и спокойный - но однозначно напоминающий,  кому  служит
королевский гонец и что грозит тому, кто отважится тронуть гонца.  Однако  в
голосе беловолосого было что-то такое, что удержало Аплегатта от  привычного
ответа.
   - Надо дать лошади передохнуть, господин. Час, может, два.
   - Понимаю, - кивнул белоголовый и поднял голову, как бы  прислушиваясь  к
доходящим снаружи голосам. Аплегатт  тоже  прислушался,  но  услышал  только
сверчка.
   - Ну что ж, отдыхай. - Белоголовый поправил ремень, наискось пересекающий
грудь. - Только во двор не выходи. Что бы ни случилось, не выходи.
   Аплегатт воздержался от вопросов. Он инстинктивно почувствовал,  что  так
будет лучше. Наклонился  к  тарелке  и  возобновил  поиски  немногочисленных
плавающих в супе шкварок. Когда поднял голову, белоголового в комнате уже не
было.
   Спустя две минуты заржала лошадь, стукнули копыта.
   В комнату  вошли  трое  мужчин.  Увидев  их,  корчмарь  принялся  быстрее
протирать кубки. Женщина с младенцем пододвинулась ближе к дремлющему  мужу,
разбудила его тычком локтя. Аплегатт подтянул к  себе  табурет,  на  котором
лежали его пояс и корд.
   Мужчины подошли к стойке, быстрыми оценивающими взглядами окинули гостей.
Шли они медленно, позвякивая шпорами и оружием.
   -  Приветствую,  милостивые  государи,  -  откашлялся  корчмарь.  -  Чего
желаете?
   - Водки, - сказал один, высокий и кряжистый, с длинными, как у  обезьяны,
руками, вооруженный двумя зерриканскими саблями, ремни которых крест-накрест
пересекали грудь. - Хлебнешь, Профессор?
   - Вполне позитивно, - согласился второй, поправляя сидящие на крючковатом
носу очки из шлифованного голубоватого горного хрусталя в золотой оправе.  -
Если отравка не подпорчена какими-нито ин-градиенциями.
   Корчмарь налил. Аплегатт заметил, что руки у него слегка дрожат.  Мужчины
прислонились спинами к стойке и не спеша потягивали из глиняных чарок.
   - Великомилостивый сударь хозяин, - вдруг проговорил очкастый. -  Полагаю
не без резону, здесь недавно тому проезжали две дамы, интенсивно следующие в
направлении Горе Ведена.
   - Тут много кто проезжает, - проворчал хозяин.
   - Инкриминированных дам, - медленно продолжил очкастый, - ты не мог бы не
квалифицировать. Одна из них черноволоса и сверхординарно красива. Ехала  на
вороном жеребце. Вторая, помоложе, светловолосая и  зеленоглазая,  вояжирует
на серой в яблоках кобыле. Были здесь таковые вышепоименованные?
   - Нет, - опередил корчмаря  Аплегатт,  неожиданно  почувствовавший  холод
спиной. - Не были. Опасность с серыми перьями. Горячий песок...
   - Гонец? Аплегатт кивнул.
   - Откуда и куда?
   - Откуда и куда королевская воля пошлет.
   - Дам, которыми я интересовался, акцидентально не было ль?
   - Нет.
   - Что-то больно прытко ты отрицаешь, - буркнул третий,  высокий  и  худой
как жердь. Волосы у него были черные и блестящие, словно намазаны жиром. - А
мне не показалось, чтобы ты очень-то уж напрягал память.
   - Перестань, Хеймо, - махнул рукой очкарик.  -  Это  гонец.  Не  причиняй
служивому сложностей. Как поименовывается сей пункт, хозяин?
   - Анхор.
   - До Горе Ведена велика ли дистанция?
   - Чего?
   - Верст, говорю, сколько?
   - Я верст не мерял. Но дня три езды будет...
   - Верхом?
   - На телеге.
   - Эй! - вдруг вполголоса проговорил кряжистый, выпрямляясь  и  выглядывая
во двор сквозь настежь распахнутые двери. -  Глянь-ка,  Профессор.  Это  кто
такой? Уж не...
   Очкарик тоже глянул во двор, и лицо у него неожиданно сморщилось.
   - Да, - прошипел он. - Позитивно он. Однако, посчастливилось нам.
   - Погодим, пока войдет.
   - Он не войдет. Он видел наших лошадей.
   - Знает, кто мы...
   - Заткнись, Йакса. Он что-то говорит. - Предлагаю на выбор, - донесся  со
двора хрипловатый, но громкий голос, который Аплегатт узнал сразу же. - Один
из вас выйдет и скажет мне, кто вас нанял. Тогда уедете  отсюда  без  помех.
Либо выйдете все трое. Я жду.
   - Сукин сын, - буркнул черноволосый. - Знает. Что делать будем?
   Очкарик медленно отставил чарку.
   - То, за что нам заплатили.
   Он поплевал на ладонь, пошевелил пальцами и вытащил меч. Увидев это, двое
других тоже обнажили клинки. Хозяин раскрыл рот, чтобы крикнуть, но  тут  же
захлопнул его под холодным взглядом из-под голубых очков.
   - Всем сидеть, - прошипел очкарик. - И ни звука.  Хеймо,  как  только  он
начнет, постарайся зайти ему сзади. Ну, парни, с Богом. Выходим.
   Началось сразу же, как только они вышли. Удары, топот, звон оружия. Потом
крик, от которого волосы встают дыбом.
   Хозяин побледнел, женщина с синими обводами вокруг глаз  глухо  крикнула,
обеими руками прижала младенца к  груди.  Кот  на  лежанке  вскочил,  выгнул
спину, встопорщил щеткой хвост. Аплегатт быстро втиснулся со стулом в  угол.
Корд он держал на коленях, но из ножен не вынимал.
   Со двора снова донесся топот ног, свист и звон клинков.
   - Ах ты... - дико крикнул кто-то, и в этом крике,  хоть  и  закончившимся
грубым ругательством, было больше отчаяния, чем ярости. - Ты...
   Свист клинка. И тут же высокий, пронзительный  визг,  который,  казалось,
разрывает воздух на клочки. Грохот, словно на доски рухнул тяжелый  мешок  с
зерном. Со стороны коновязи стук копыт, ржание напуганных лошадей.
   На дисках снова удары, тяжелые, быстрые шаги бегущего человека. Женщина с
ребенком прижалась к мужу, хозяин уперся спиной  в  стену.  Аплегатт  достал
корд, все еще пряча оружие  под  столешницей.  Бегущий  человек  направлялся
прямо в комнату. Но прежде чем он оказался в дверях, просвистел клинок.
   Человек вскрикнул и тут же ввалился в комнату.  Казалось,  он  упадет  на
пороге, но нет. не упал.  Медленно  сделал  несколько  неуверенных  шагов  и
только потом тяжело рухнул на середину комнаты, подняв пыль, накопившуюся  в
щелях пола. Обмякнув, он повалился лицом вниз, прижал руки и согнул  ноги  в
коленях. Хрустальные очки со звоном упали на доски, превратившись в  голубую
кашу. Под неподвижным телом начала растекаться темная, поблескивающая лужа.
   Никто не шелохнулся. Не издал ни звука.
   В комнату вошел белоголовый.
   Меч, который он до того держал в руке, он ловко сунул в ножны за  спиной.
Подошел к стойке, даже взглядом не удостоив лежащий  на  полу  труп.  Хозяин
съежился.
   - Паршивые люди... - хрипло сказал белоголовый. - Паршивые  люди  умерли.
Когда придет судебный пристав, может оказаться, что за их  головы  назначена
награда. Пусть поступит с ней, как сочтет нужным.
   Хозяин усердно закивал.
   - Может также случиться, - минуту спустя продолжил белоголовый, -  что  о
судьбе этих паршивцев тебя станут расспрашивать  их  дружки  либо  товарищи.
Этим скажешь, что их покусал Волк.  И  добавь,  чтобы  почаще  оглядывались.
Однажды, оглянувшись, они увидят Волка.
 
*** 
 
   Когда три дня спустя Аплегатт  добрался  до  ворот  Третогора,  было  уже
далеко за полночь. Он обозлился, потому что проторчал перед рвом и  надорвал
себе горло - стражники спали мертвецким сном и  долго  не  открывали  ворот.
Чтобы полегчало, он принялся проклинать их аж до третьего  колена.  Потом  с
удовольствием слушал, как разбуженный начальник вахты пополняет  его  упреки
новыми красочными деталями и пожеланиями в адрес кнехтовых матерей, бабок  и
прабабок. Разумеется, о том, чтобы ночью попасть к королю  Визимиру,  нечего
было и мечтать. Впрочем,  это  оказалось  Аплегатту  только  на  руку  -  он
рассчитывал проспать до зари, до утреннего колокола, но ошибся. Вместо того,
чтобы указать гонцу  место  для  отдыха,  его  без  проволочек  проводили  в
кордегардию.  В  комнате  ожидал  не  ипат,  а  другой  человек,  толстый  и
заносчивый - Дийкстра, доверенное лицо короля Редании. Дийкстра - гонец знал
об  этом   -   был   уполномочен   выслушивать   сведения,   предназначенные
исключительно королю. Аплегатт вручил ему письма.
   - Устное послание есть?
   - Есть, милостивый государь.
   - Выкладывай.
   "Демавенд - Визимиру, - выложил Аплегатт, прищуриваясь. - Первое: ряженые
будут готовы во вторую ночь  после  июльского  новолуния.  Присмотри,  чтобы
Фольтест не подвел. Второе: Сбор Мудрил на Танедде я личным присутствием  не
почту и тебе не советую. Третье: Львенок мертв".
   Дийкстра слегка поморщился, побарабанил пальцами по стеклу.
   - Вот письма  королю  Демавенду.  А  устное  послание...  Слушай  хорошо,
запомни точно. Передашь своему королю слово  в  слово.  Только  ему.  Никому
больше. Никому, понял?
   - Понял, милостивый государь.
   - Сообщение такое: "Визимир - Демавенду. Ряженых остановить  обязательно.
Кто-то предал. Пламя собрал армию в Доль Ангре и ждет предлога. Повтори.
   Аплегатт повторил.
   - Хорошо, - кивнул Дийкстра. - Отправишься как только взойдет солнце.
   - Я пять дней в седле, милостивый государь.  -  Гонец  потер  ягодицы.  -
Поспать хотя бы до полудня... Позволите?
   - А твой король Демавенд сейчас спит по ночам? А я сплю? За  один  только
этот вопрос, парень, тебе следовало бы  дать  по  морде.  Перекусишь,  потом
немного передохнешь на сене. А  на  заре  отправишься.  Я  велел  дать  тебе
породистого жеребца, увидишь, скачет как вихрь. И не криви рожу. Возьми  еще
мешочек с экстрапремией, чтобы не болтал, мол, Визимир скупердяй.
   - Премного благодарен.
   - В лесах под Понтаром будь внимателен. Там видели "белок". Да и  обычных
разбойников в тех краях хватает.
   - Ну это-то я знаю, милостивый государь. Знаете,  что  я  видел  три  дня
тому...
   - И что ж ты видел?
   Аплегатт быстро пересказал события в Анхоре. Дийкстра слушал, скрестив на
груди огромные ручищи.
   - Профессор... - задумчиво сказал он. - Хеймо Кантор и  Коротышка  Йакса.
Убиты ведьмаком. В Анхоре, на тракте,  ведущем  в  Горе  Веден,  то  есть  в
Танедд, к Гарштангу... А Львенок мертв?
   - Что вы сказали, господин?
   - Ничего. - Дийкстра поднял голову. - Во всяком случае, не тебе. Отдыхай.
А на заре - в путь.
   Аплегатт съел, что подали, полежал немного, от усталости даже  не  смежив
глаз, и перед рассветом уже был за воротами. Жеребчик действительно оказался
хорош, но норовист. Аплегатт не любил таких коней.
   Спина между левой лопаткой и позвоночником дико чесалась, не иначе  блоха
укусила, пока дремал в конюшне. А почесать не было никакой возможности.
   Жеребчик заплясал, заржал. Гонец дал ему шпорой и послал в галоп.
   Время торопило.
 
*** 
 
   - Gar'ean, - прошипел Каирбр, выглядывая из  ветвей  дерева,  с  которого
наблюдал за большаком. - En Dh'oine evall a straede!
   Oорувьель поднялась с земли, схватила пояс с мечом, препоясалась и носком
ботинка  ткнула  в  бедро  Яевинна,  который  дремал  рядом,  в  яме  из-под
вывороченного дерева. Эльф вскочил, зашипел, обжегшись о горячий  песок,  на
который оперся рукой.
   - Que suecc's.
   - Конник на дороге.
   - Один? - Яевинн поднял лук и колчан. - Эй, Каирбр, всего один?
   - Один. Подъезжает.
   - Прикончим. Одним Dh'oine меньше.
   - Успокойся, - схватила его за  рукав  Торувьель..  -  Зачем?  Наше  дело
разведать - и к бригаде.  Зачем  убивать  штатских  на  дорогах?  Разве  так
борются за свободу?
   - Именно так. Отодвинься.
   - Если на дороге останется труп, первый же патруль  поднимет  шум.  Армия
начнет охоту. Прикроют броды, нам будет сложнее перейти на другой берег!
   - Здесь мало кто ездит. Пока труп обнаружат, мы будем далеко.
   - Верховой тоже уже далеко, - бросил с дерева  Каирбр.  -  Надо  было  не
трепаться, а стрелять. Теперь не достанешь. Тут добрых двести шагов.
   -  Из   моей-то   шестидесятифунтовки?   -   Яевинн   погладил   лук.   -
Тридцатидюймовой флейтой? К тому же тут не двести шагов. Самое большее - сто
пятьдесят. Mire, que spar aen'kee.
   - Перестань, Яевинн...
   - Thaess aep, Toruviel, Эльф повернул  шапку  так,  чтобы  ему  не  мешал
прикрепленный к ней беличий хвост, быстро и сильно, до уха, натянул  тетиву,
прицелился и выстрелил.
   Аплегатт ничего не услышал. Это была стрела с желобком вдоль стержня  для
увеличения жесткости  и  уменьшения  веса,  специально  снабженная  длинными
узкими серыми перьями. Тройной, острый как бритва, наконечник врезался гонцу
в спину между лопаткой и позвоночником. Острия были расположены под углом  -
вонзаясь в тело, наконечник повернулся словно винт, рассекая мышцы, разрывая
кровеносные сосуды, круша кости. Аплегатт повалился грудью  на  шею  коня  и
сполз на землю, словно мешок шерсти.
   Песок на дороге был горяч, раскален солнцем так, что от него шел пар.  Но
гонец этого уже не почувствовал. Он умер мгновенно.
 
   "Сказать, что я ее знал, было бы преувеличением. Думаю, кроме ведьмака  и
чародейки, никто ев не знал по-настоящему. Когда я увидел ее впервые, она не
произвела на меня особого впечатления, даже несмотря на  довольно  необычные
сопутствующие обстоятельства. Я знавал людей, утверждавших, будто  сразу,  с
первой же встречи они ощущали дыхание смерти, исходящее от этой девочки. Мне
она показалась совершенно обыкновенной, хотя я и знал,  что  обыкновенной-то
она как раз и не была - поэтому я настойчиво пытался усмотреть,  обнаружить,
почувствовать  в  ней  необычность.  Но  ничего  не  заметил  и  ничего   не
почувствовал.  Ничего,  что  могло  стать   сигналом,   предчувствием   либо
предвестником позднейших трагических событий. Причиной которых была  она.  И
тех, которые вызвала сама".
   Лютик. Полвека поэзии
 
Глава 2 
 
   У самого развилка, там, где кончался лес, были  вкопаны  в  землю  девять
столбов. К вершине каждого прибито колесо от телеги.  Над  колесами  кружило
воронье, расклевывая и терзая трупы, привязанные к обручам и спицам.  Столбы
были слишком высокими, да и  птицы  все  время  заслоняли  разлагающиеся  на
колесах останки, так что догадаться, кем были казненные, Йеннифэр и Цири  не
могли.
   Ветер принес тошнотворный запах тления. Цири отвернулась и с  отвращением
поморщилась.
   - Изумительная декорация. - Йеннифэр  наклонилась  в  седле  и  сплюнула,
забыв, что совсем недавно отругала Цири за подобный плевок. -  Живописная  и
ароматная. Но почему здесь, на опушке леса? Обычно такие штуки устанавливают
сразу за городскими стенами. Верно, добрые люди?
   - Это "белки", благороднейшая госпожа,  -  поспешил  пояснить,  сдерживая
запряженную в двуколку пегую лошаденку, один из бродячих торговцев,  которых
они догнали на развилке. - Эльфы на  столбах-то.  Потому  и  столбы  в  лесу
стоят. Другим "белкам" на упреждение.
   - Выходит, - взглянула на него чародейка,  -  взятых  живьем  скоя'таэлей
привозят сюда...
   - Эльфа, милсдарыня, - прервал торговец, - редко удается взять живьем.  А
ежели даже кого  воины  схватят,  то  в  город  везут,  где  оседлые  нелюди
обретаются. Когда они казнь на рынке посмотрят, у них сразу отпадает охота с
"белками" якшаться. А когда в бою таких эльфов убивают, то трупы  свозят  на
развилки и вешают на столбах. Порой издалека возят, совсем уж померших...
   - Подумать только, - буркнула Йеннифэр,  -  а  нам  запрещают  заниматься
некромантией из  уважения  к  величию  смерти  и  бренности  останков,  коим
полагаются покой, почести и церемониальные погребения...
   - Что вы сказали, госпожа?
   - Ничего. Поехали побыстрее, Цири, как можно дальше от этого места. Тьфу,
у меня такое ощущение, будто я вся пропиталась вонью.
   - Я тоже, ой-ей-ей, - сказала Цири, рысью объезжая двуколку  торговца.  -
Поедем галопом, хорошо?
   - Хорошо... Но не сумасшедшим же!
 
*** 
 
   Вскоре показался город, огромный, окруженный стенами, утыканный башнями с
островерхими блестящими крышами. А  за  городом  в  лучах  утреннего  солнца
искрилось море,  сине-зеленое,  усеянное  белыми  пятнышками  парусов.  Цири
осадила коня на краю  песчаного  обрыва,  приподнялась  в  стременах,  жадно
втянула носом ароматный морской воздух.
   - Горс Велен, - сказала Йеннифэр, подъезжая и останавливаясь рядом. - Вот
и добрались. Возвращаемся на большак.
   На большаке снова пошли легким галопом, оставив позади несколько воловьих
упряжек и пешеходов, нагруженных вязанками хвороста и дров. Когда  опередили
всех и остались одни, чародейка остановилась и жестом сдержала Цири.
   - Подъезжай поближе, - сказала она. - Еще ближе. Возьми  поводья  и  веди
моего коня. Мне нужны обе руки.
   - Зачем?
   - Возьми поводья.
   Йеннифэр вынула из вьюка серебряное зеркальце, протерла, тихо проговорила
заклинание. Зеркальце выскользнуло у нее из руки, поднялось  и  повисло  над
конской шеей, точно  напротив  лица  чародейки.  Цири  удивленно  вздохнула,
облизнула губы.
   Чародейка извлекла из  вьюка  гребень,  сняла  берет  и  несколько  минут
энергично расчесывала волосы. Цири молчала. Она знала,  что  во  время  этой
процедуры Йеннифэр нельзя мешать или расспрашивать. Живописный и  на  первый
взгляд неряшливый беспорядок ее крутых буйных локонов возникал в  результате
долгих стараний и немалых усилий.
   Чародейка снова полезла во вьюк. Вдела в уши бриллиантовые серьги,  а  на
запястьях защелкнула браслеты. Сняла шаль, расстегнула блузку, обнажая  шею.
Стала видна черная бархотка, украшенная обсидиановой звездой.
   - Да! - не выдержала наконец Цири. - Я знаю, зачем ты это делаешь! Хочешь
хорошо выглядеть, потому что едем в город! Угадала?
   - Угадала.
   - А я?
   - Что - ты?
   - Тоже хочу хорошо выглядеть! Я причешусь...
   - Надень берет, -  резко  бросила  Йеннифэр,  по-прежнему  вглядываясь  в
висящее над ушами лошади зеркальце. - На то самое место, где он был. И убери
под него волосы.
   Цири недовольно фыркнула, но послушалась тотчас. Она уже давно  научилась
различать оттенки голоса чародейки. Знала, когда можно  поспорить,  а  когда
нет.
   Йеннифэр, уложив наконец  локоны  на  лбу,  достала  из  вьюка  маленькую
баночку зеленого стекла.
   - Цири, - сказала она уже мягче. - Мы путешествуем тайно. А  поездка  еще
не кончилась.  Поэтому  ты  должна  прятать  волосы  под  беретом.  Во  всех
городских  воротах  есть  люди,  которым  платят  за  точные  и   незаметные
наблюдения за путешествующими. Понимаешь?
   - Нет, - нахально  ответила  Цири,  натягивая  поводья  вороного  жеребца
чародейки. - Ты стала такой красивой, что у всех,  кто  выглянет  из  ворот,
глаза на лоб повылазят! Тоже мне - скрытность!
   - Город, к воротам которого мы направляемся, -  усмехнулась  Йеннифэр,  -
называется Горс Велен. Мне в Горс Велене  таиться  не  надо,  совсем,  я  бы
сказала, наоборот. С тобой дело другое. Тебя никто не должен запомнить.
   - Кто будет глядеть на тебя, запомнит и меня! Чародейка раскрыла баночку,
из которой повеяло сиренью и крыжовником. Взяв на указательный палец немного
содержимого, втерла себе под глаза чуточку  мази,  потом  сказала,  все  еще
загадочно улыбаясь:
   - Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь вообще обратил на тебя внимание.
 
*** 
 
   Перед подъемным мостом стояла длинная колонна наездников и телег, у ворот
толпились  пешие,  ожидающие  своей  очереди  на   досмотр.   Цири   ахнула,
раздраженная перспективой долгого ожидания. Однако  Йеннифэр  выпрямилась  в
седле и направилась рысью,  глядя  поверх  голов  страждущих,  а  те  быстро
расступились, давая ей место и почтительно  кланяясь.  Стражники  в  длинных
кольчугах сразу же заметили чародейку  и  освободили  ей  проход,  не  жалея
древков копий, которыми подгоняли упрямых или слишком медлительных.
   - Сюда, сюда,  милостивая  государыня!  -  крикнул  один  из  стражников,
таращась на  Йеннифэр  и  бледнея.  -  Въезжайте  здесь,  прошу  вас!  А  ну
расступись! Расступись, хамы!
   Спешно вызванный начальник вахты выглянул из кордегардии, хмурый и  злой,
но, увидев Йеннифэр, покраснел, широко раскрыл глаза  и  рот  и  согнулся  в
низком поклоне.
   - Покорно приветствую в Горе Белене, милостивая государыня, - пробормотал
он, выпрямляясь и еще больше выпучивая глаза. - Я  в  твоем  распоряжении...
Могу ли чем-то услужить? Эскорт? Провожатый? Может, вызвать кого?
   - Не требуется. - Йеннифэр выпрямилась в седле, глянула на него сверху. -
Я пробуду в городе недолго. Еду на Танедд.
   - Конечно, конечно... - Вояка переступил с ноги на ногу, не отрывая  глаз
от лица чародейки. Остальные стражники следовали  примеру  начальника.  Цири
гордо задрала голову, но тут же увидала, что на нее вообще никто не смотрит.
Так, словно ее и вовсе не существует.
   - Конечно, - повторил командир  стражи.  -  На  Танедд,  да...  На  Сбор,
конечно. А как же. В таком случае желаю...
   - Благодарю. - Чародейка тронула коня, определенно не  интересуясь,  чего
хотел пожелать ей  командир.  Цири  потрусила  следом.  Стражники  кланялись
проезжающей Йеннифэр, не удостаивая девочку хотя бы взглядом.
   - Даже имени твоего не спросили, - буркнула она, догоняя Йеннифэр и ловко
объезжая пробитые в грязи колеи. - И куда едем - тоже! Ты их заколдовала?
   - Не их. Себя. - Чародейка  повернулась,  и  Цири  громко  ахнула.  Глаза
Йеннифэр  горели  фиолетовым  огнем,  а  лицо  пылало  красотой.   Слепящей.
Вызывающей. Грозной. И неестественной.
   - Зеленая баночка! - сразу догадалась Цири. - Что там было?
   - Гламария. Эликсир, точнее, мазь  для  особых  случаев.  Послушай,  тебе
обязательно надо лезть в каждую лужу на дороге?
   - Хочу ополоснуть лошади бабки!
   - Дождя не было целый месяц. Это не вода, а помои и конская моча.
   - А-а... Скажи, зачем тебе понадобился эликсир? Так уж важно было...
   -  Это  Горс  Велен,  -  прервала  Йеннифэр.  -  Город,   который   своим
благополучием в значительной степени обязан чародеям. Ты  сама  видела,  как
тут относятся  к  чародейкам.  А  мне  не  хотелось  ни  представляться,  ни
доказывать, кто я такая. Предпочитаю, чтобы это было ясно с первого взгляда.
Вон за тем красным домом свернем влево. Шагом, Цири, сдерживай  лошадь,  еще
собьешь какого-нибудь ребенка.
   - А зачем мы сюда приехали?
   - Я тебе уже говорила.
   Цири  фыркнула,  поджала  губы,  сильно  ткнула  лошадь  пяткой.   Кобыла
заплясала, чуть не наскочив на проезжающую мимо телегу. Возница привстал  на
козлах и  собирался  покрыть  ее  цветистой  фурманской  вязью,  но,  увидев
Йеннифэр, быстро сел и принялся внимательно  изучать  состояние  собственных
башмаков.
   - Еще один такой фортель, - процедила Йеннифэр,  -  и  мы  повздорим.  Ты
ведешь себя как юная коза. Мне стыдно за тебя.
   - Ты намерена отдать меня в какую-то школу, да? Я не хочу!
   - Тише. Люди смотрят.
   - На тебя смотрят, не на меня! Не хочу я ни в какую  школу!  Ты  обещала,
что всегда будешь со мной, а теперь собираешься бросить!  Одну.  Я  не  хочу
быть одна!
   - И не будешь. В школе много девочек твоего возраста. Заведешь подружек.
   - Не нужны мне подружки. Я хочу быть с тобой и с... Я думала, что...
   Йеннифэр быстро обернулась.
   - Что ты думала?
   - Что мы едем к Геральту, - вызывающе подняла голову Цири. - Я  прекрасно
знаю, о чем ты думала всю дорогу. И почему вздыхала ночью.
   - Довольно, - прошипела чародейка, а блеск ее горящих глаз заставил  Цири
вжаться лицом в гриву лошади. -  Слишком  уж  ты  разговорилась.  Напоминаю:
время, когда ты могла возражать, ушло. И случилось это по твоей  собственной
воле. Теперь ты должна слушаться. И делать то, что я прикажу. Поняла?
   Цири кивнула.
   - Да, что прикажу. И это будет для тебя лучше всего. Всегда.  Поэтому  ты
будешь слушаться меня и  выполнять  все  мои  распоряжения,  ясно?  Останови
лошадь. Мы на месте.
   - Это школа? - буркнула Цири, окидывая взглядом внушительный фасад  дома.
- Это уже...
   - Ни слова больше. Слезай. И веди себя как положено. Это не школа,  школа
находится в Аретузе, а не в Горс Велене. Это банк. - Зачем нам банк?
   - Подумай. Слезай, я сказала. Да не в лужу! Оставь лошадь, для этого есть
слуги, сними перчатки. В банк в перчатках для езды  не  входят.  Взгляни  на
меня. Поправь берет. Выровняй воротничок. Выпрямись. Не знаешь, что делать с
руками? Так не делай ничего!
   Цири вздохнула.
   Высыпавшие  из  здания  служащие  были  краснолюдами.  Цири   внимательно
приглядывалась к ним. Такие же невысокие и бородатые  крепыши,  они  тем  не
менее ничем не походили на ее друга Ярпена Зигрина  и  его  ребят.  Служащие
были какие-то безликие, одинаково одетые, никакие.  И  раболепные,  чего  об
Ярпене и его ребятах сказать было никак нельзя.
   Йеннифэр  и  Цири   вошли.   Магический   эликсир   чародейки   продолжал
действовать, поэтому появление Йеннифэр тут же вызвало великое  возбуждение,
беготню, поклоны, дальнейшие раболепные и покорные пожелания и  заверения  в
готовности услужить, конец чему положило лишь появление невероятно толстого,
богато одетого белобородого краснолюда.
   - Уважаемая Йеннифэр! -  загудел  краснолюд,  позвякивая  золотой  цепью,
свисавшей  с  могучей  шеи  значительно   ниже   белой   бороды.   -   Какая
неожиданность! И какая честь! Прошу, прошу в контору! А вы там,  не  стоять,
не глазеть! За работу! К  счетам!  Абакам!  Вильфли,  немедленно  в  контору
бутылку Кастель де Нефа, года... Ну сам знаешь, какого. Живо, одна нога тут,
другая там! Изволь, изволь. Йеннифэр, истинное удовольствие видеть тебя.  Ты
смотришься... Ах, черт возьми, аж дух захватывает!
   - Ты тоже, - улыбнулась чародейка, - недурственно держишься, Джианкарди.
   - Надеюсь. Прошу, прошу ко мне в контору. Ах, нет,  нет,  как  можно,  вы
первыми. Ты же знаешь дорогу, Йеннифэр.
   В конторе было темновато и приятно прохладно,  в  воздухе  стоял  аромат,
который Цири помнила по башне писаря Ярре,  -  запах  чернил,  пергамента  и
пыли, покрывавшей дубовую мебель, гобелены и старые книги.
   - Прошу вас, присаживайтесь. - Банкир отодвинул от стола  тяжелое  кресло
для Йеннифэр, окинул Цири внимательным взглядом. - Хмм...
   - Дай ей какую-нибудь  книгу,  Мольнар,  -  небрежно  бросила  чародейка,
заметив его взгляд. - Она обожает книги. Сядет в конце стола и не будет  нам
мешать. Верно, Цири?
   Цири не сочла нужным подтверждать.
   - Книгу, хм, - обеспокоился краснолюд, подходя к шкафу. - Что у  нас  тут
есть? Вот книга  прихода  и  расхода...  Нет,  не  то.  Пошлины  и  торговые
оплаты... Тоже нет. Кредит и рембурс? Нет? О, а это как  сюда  попало?  Черт
его знает... Но, пожалуй, это будет в самый раз. Пожалуйста, девочка.
   Книга называлась "Physiologus" и была очень старой и  очень  потрепанной.
Цири  осторожно   перевернула   обложку   и   несколько   страниц.   Фолиант
заинтересовал ее сразу же, потому что повествовал о таинственных чудовищах и
бестиях и был полон гравюр. Несколько следующих минут она  старалась  делить
интерес между книгой и беседой чародейки с банкиром.
   - Есть какие-нибудь письма, Мольнар?
   - Нет. - Банкир налил вина Йеннифэр и себе. - Ни одного нового. Последнее
поступило месяц назад. Я переслал тебе условленным образом.
   - Я получила. Благодарю.  А  случайно...  кто-нибудь  этими  письмами  не
интересовался?
   - Здесь - нет, - улыбнулся Мольнар Джианкарди.  -  Но  ты  точно  выбрала
мишень, дорогая моя.  Банк  Вивальди  доверительно  информировал  меня,  что
письма пытались выследить.  Кроме  того,  их  филиал  в  Венгерберге  выявил
попытку проследить операции  на  твоем  личном  счету.  Один  из  работников
оказался нелояльным...
   Банкир  осекся,  глянул  на  чародейку  из-под  кустистых  бровей.   Цири
прислушалась. Йеннифэр молчала, поигрывая обсидиановой звездой.
   - Вивальди, - понизил голос Джианкарди, - не  мог  либо  не  хотел  вести
следствие. Нелояльный и скорый на  подкуп  служащий  по  пьянке  свалился  в
канаву и захлебнулся.  Несчастный  случай.  Жаль.  Слишком  быстро,  слишком
неосмотрительно...
   - Потеря невелика, а сожаление кратко, - надула губы чародейка. - Я знаю,
кого интересуют мои письма и счета, следствие у Вивальди не дало  бы  ничего
нового.
   - Коли ты так считаешь... - Джианкарди почесал бороду. - Едешь на Танедд?
На Большой Сбор чародеев?
   - Именно.
   - Решать судьбы мира?
   - Зачем преувеличивать?
   - Всякие слухи ходят, - сухо проговорил банкир. - И всякое творится.
   - Например, если не секрет?
   - С прошлого года, - сказал Джианкарди, поглаживая бороду, -  наблюдаются
удивительные сдвиги в налоговой политике... Знаю, тебя это не интересует...
   - Говори.
   - Двойной размер подушного налога и  налог  на  зимний  постой,  а  также
налога,  который  берут  непосредственно  армейские  власти.  Все  купцы   и
предприниматели должны дополнительно платить в  королевскую  казну  "десятый
грош",  совершенно  новый  налог,  один  грош  от  каждого  нобеля  оборота.
Краснолюды, гномы, эльфы и низушки, кроме того, платят повышенную подушную и
подымную пошлины, а ежели ведут торговую либо производственную деятельность,
то  сверх  того   еще   облагаются   обязательной   нелюдской   обязательной
"дарственной" податью, составляющей десять со ста. Таким образом, я отчисляю
в казну больше шестидесяти процентов дохода. Мой банк, включая филиалы, дает
Четырем Королевствам шестьсот гривен в год. К твоему сведению, это  почти  в
три раза больше, чем богатый герцог или граф  платит  кварты  в  королевскую
казну.
   - А люди дарственной на армию не облагаются?
   - Нет. Платят только подушные и постойные.
   - Получается, - покачала головой чародейка, -  что  краснолюды  и  другие
нелюди финансируют проводящуюся  в  лесах  кампанию  против  скоя'таэлей.  Я
ожидала чего-нибудь подобного. Но, прости, что общего у налогов со Сбором на
Танедде?
   - После ваших сборов  всегда  что-то  происходит,  -  буркнул  банкир.  -
Впрочем, надеюсь, на этот раз ничего страшного не случиться,  а  наоборот  -
вдруг да прекратятся эти странные скачки цен. Был бы очень рад.
   - Поясни.
   Джианкарди раскинулся в кресле и сплел руки на прикрытом бородой животе.
   -  Я  занимаюсь  своим  ремеслом  немало  лет.  Достаточно  долго,  чтобы
научиться  увязывать  некоторые  движения  цен  с   определенными   фактами.
Последнее  время  сильно  подскочили  цены  на  драгоценные  камни.  На  них
повысился спрос.
   -  Обменивают  наличные  на  драгоценности,  чтобы  избежать  потерь   на
колебаниях курса и паритета монет?
   - И это тоже. Кроме  того,  у  камней  еще  одно  огромное  преимущество:
лежащий в кармане кошелек с несколькими  унциями  бриллиантов  равняется  по
стоимости примерно  пятидесяти  гривнам,  а  такая  сумма  в  монетах  весит
двадцать пять фунтов и требует солидного мешка. С кошельком в кармане  можно
бежать гораздо быстрее, чем с мешком на плечах. Да и обе руки свободны,  что
тоже  немаловажно.  Одной  рукой  можно  держать  жену,   а   второй,   если
потребуется, - кое-кому и тумака отвесить.
   Цири негромко фыркнула, но Йеннифэр тут же успокоила ее грозным взглядом.
   - Значит, - подняла она голову, - есть такие, кто уже заранее готовится к
бегству. Интересно, куда?
   - Больше всего ценится дальний Север. Хенгфорс, Ковир, Повисс. Во-первых,
потому что это действительно далеко, во-вторых, эти государства нейтральны и
у них хорошие отношения с Нильфгаардом.
   - Понимаю. -  Ехидная  ухмылка  не  сходила  с  уст  чародейки.  -  Итак,
бриллианты в карман, жену за руку - и на Север... Не рановато  ли?  Впрочем,
Бог с ними. Что еще дорожает, Мольнар?
   - Лодки.
   - Что-что?
   - Лодки, - осклабившись повторил  банкир.  -  Все  корабелы  с  побережья
строят   лодки,    заказанные    квартирмейстерством    короля    Фольтеста.
Квартирмейстеры платят хорошо и постоянно делают заказы. Если  у  тебя  есть
свободный капитал, Йеннифэр, вложи в лодки. Золотое дело. Изготовляешь  челн
из камыша и коры, выставляешь счет на баркас из первосортной сосны, выручкой
делишься с квартирмейстером...
   - Не дури, Джианкарди! Говори, в чем дело.
   - Лодки, -  неохотно  сказал  банкир,  глядя  в  бревенчатый  потолок,  -
транспортируют на юг,  к  Яруге,  в  Содден  и  Бругге.  Но,  насколько  мне
известно, их используют не для ловли рыбы, а прячут в  лесах  вдоль  правого
берега. Солдаты вроде бы часами тренируются садиться в них и вылезать.  Пока
- на суше.
   - Ага. - Йеннифэр закусила губу. - Но  почему  некоторые  так  спешат  на
север? Яруга-то на юге.
   - Существует обоснованное опасение, - буркнул банкир, поглядывая на Цири,
- что император Эмгыр вар Эмрейс не будет в восторге, узнав, что  упомянутые
лодки спущены на воду. Некоторые полагают, что такое действие  может  Эмгыра
разозлить, и тогда лучше быть как можно дальше от  нильфгаардских  границ...
Черт, хотя бы до жатвы. Ежели жатва будет  позади,  вздохну  с  облегчением.
Если чему быть, это случится до жатвы.
   - Урожай будет в амбарах, - медленно проговорила Йеннифэр.
   - Верно. Коней трудно пасти на стерне,  а  крепости  с  полными  амбарами
придется осаждать долго... Погода  благоприятствует  землепашцам,  и  урожай
обещает  быть  недурным...  Да,  погода   исключительно   хороша.   Солнышко
припекает, ждет не дождется дождя... А Яруга в Доль Ангре очень мелка...  Ее
легко перейти. В обе стороны.
   - Почему Доль Ангра?
   - Надеюсь, - банкир погладил бороду, сверля чародейку острым взглядом,  -
тебе можно доверять?
   - Как всегда, Джианкарди. Ничего не изменилось.
   - Доль Ангра, - медленно проговорил банкир,  -  это  Лирия  и  Аэдирн,  у
которых военный союз с Темерией. Уж не думаешь ли ты, что Фольтест  покупает
лодки для себя?
   - Нет, - протянула  чародейка.  -  Не  думаю.  Благодарю  за  информацию,
Мольнар. Как знать, возможно,  ты  и  прав.  Может,  на  Сборе  нам  удастся
повлиять на судьбы мира и населяющих его людей?
   - Не забудьте о краснолюдах, - сказал Джианкарди, - и их банках.
   - Постараемся. Кстати, коли уж мы об этом заговорили...
   - Внимательно слушаю.
   - У меня были расходы, Мольнар. А если я сниму со счета у Вивальди, опять
кто-нибудь попробует утопиться, так что...
   - Йеннифэр, - прервал краснолюд, - ты у меня  пользуешься  неограниченным
кредитом. Погром в Венгерберге случился очень давно. Возможно, ты забыла, но
я не забуду никогда. Никто из семейства Джианкарди не забудет. Сколько  тебе
нужно?
   - Тысячу пятьсот темерских оренов с переводом  на  филиал  Чианфанелли  в
Элландере на адрес храма Мелитэле.
   - Принято. Приятный перевод  -  взносы  в  пользу  храмов  не  облагаются
налогами. Что еще?
   - Сколько сейчас платят за обучение в школе в Аретузе?
   Цири прислушалась.
   - Тысячу двести новиградских крон, - сказал Джианкарди. - Для  учениц  не
жалеют ничего, живут в Аретузе как принцессы. А ими кормится половина города
- портные, сапожники, кондитеры, поставщики...
   - Знаю. Внеси две тысячи на счет школы. Анонимно. С указанием, что это за
зачисление и задаток за обучение. Одной ученицы.
   Джианкарди отложил перо, взглянул на  Цири,  понимающе  улыбнулся.  Цири,
сделав вид, будто изучает книгу, внимательно слушала.
   - Все, Йеннифэр?
   - Еще триста новиградских крон для меня. Наличными. Для Сбора на  Танедде
мне потребуются по меньшей мере три платья.
   - Зачем тебе наличные? Дам банковский чек. На  пятьсот.  Импортные  ткани
тоже чертовски подорожали, а ведь ты не станешь надевать шерсть или  лен.  И
если что-либо потребуется тебе или ученице в Аретузе, мои склады и  магазины
в твоем распоряжении.
   - Благодарю. На какой процент договоримся?
   - Проценты, - поднял голову краснолюд, - ты  заплатила  семье  Джианкарди
авансом, Йеннифэр. Во время погрома в Венгерберге. Не будем об этом.
   - Не люблю таких долгов, Мольнар.
   - Я тоже. Но я - купец, краснолюд дела. Я знаю, что такое обязательность.
Знаю ей цену. Повторяю, не будем больше об этом. Со всем, о чем ты  просила,
покончено. О чем не просила - тоже.
   Йеннифэр подняла брови.
   - Некий близкий тебе ведьмак, - хохотнул Джианкарди,  -  недавно  посетил
городок Дорьян. Мне донесли,  что  он  там  задолжал  ростовщику  сто  крон.
Ростовщик работает на меня. Я покрою этот долг, Йеннифэр.
   Чародейка кинула взгляд на Цири, сильно поморщилась.
   -  Мольнар.  Не  суй  пальцы  в  дверь,  в  которой  испортились   петли.
Сомневаюсь, чтобы он все еще считал меня близкой, а если узнает  о  покрытии
долга, возненавидит вконец. Ты ведь его знаешь, он честолюбив до  идиотизма.
И давно он был в Дорьяне?
   - Дней десять назад. Потом его видели  в  Малом  Логе.  Оттуда,  как  мне
сообщили, поехал в Хирунд, потому что получил задание от тамошних  фермеров.
Как обычно, прикончить какое-то чудовище...
   - И за это, как обычно, ему заплатят деньгами, -  голос  Йеннифэр  слегка
изменился, - которых, как обычно  же,  ему  едва  хватит  на  лечение,  если
чудовище его покорежит. Как обычно. Если ты, Мольнар,  действительно  хочешь
что-то для меня сделать, свяжись  с  фермерами  в  Хирунде,  пусть  увеличат
вознаграждение. Так, чтобы ему было на что жить.
   - Как обычно, - фыркнул Джианкарди. - А если он все-таки узнает об этом?
   Йеннифэр уставилась на Цири, которая смотрела на них и слушала,  даже  не
пытаясь изображать заинтересованность Physiologus'ом.
   - От кого бы это?
   Цири опустила глаза. Банкир многозначительно улыбнулся, погладил бороду.
   - Перед тем как выбраться на Танедд, ты направишься  в  сторону  Хирунда?
Случайно, конечно?
   - Нет, - отвела глаза чародейка. - Не направлюсь. Сменим тему, Мольнар.
   Джианкарди снова погладил бороду, глянул на Цири. Цири  опустила  голову,
закашлялась и заерзала на стуле.
   - Верно, - согласился банкир, - пора сменить тему.  Но  твоей  подопечной
явно наскучила книга... и наши разговоры. А то, о чем я теперь  хотел  бы  с
тобой поговорить, наскучит ей,  мне  кажется,  еще  больше...  Судьбы  мира,
судьбы краснолюдов этого мира, судьбы их банков - ах, какая скучная тема для
юных дев, будущих выпускниц Аретузы!
   Приподними  немного  свои  крылышки,  Йеннифэр.  Дай  ей  прогуляться  по
городу...
   - Ох, да! - крикнула Цири.
   Чародейка  передернулась  и  уже  собралась  было  возразить,  но   вдруг
передумала. Цири не была уверена, но ей показалось, что причиной тому  стало
еле заметное движение глаз, сопровождавшее предложение банкира.
   -  Пусть  девочка  осмотрит  достопримечательности  Славного  града  Горе
Ведена, - добавил Джианкарди, широко улыбаясь. - Ей положено немного свободы
перед... Аретузой. А мы тут еще чуточку поболтаем кое о чем... хм... личном.
Нет, я не предлагаю ребенку бродить в одиночку, хоть это и безопасный город.
Я дам ей спутника и защитника - одного из моих младших коллег...
   - Прости, Мольнар, - Йеннифэр не ответила на улыбку, -  но  мне  кажется,
что в нынешние времена даже в безопасном городе общество краснолюда...
   - У меня и в  мыслях  не  было,  -  притворно  возмутился  Джианкарди,  -
предлагать в спутники краснолюда. Клерк, о котором я говорю, сын  уважаемого
купца, человека, я бы так сказал, до последней морщинки. Ты думала,  у  меня
работают только краснолюды? Эй, Вильфли! Кликни-ка  сюда  Фабио,  одна  нога
тут, другая...
   - Цири. - Чародейка подошла к девочке, слегка наклонилась. -  Только  без
глупостей, чтобы мне не пришлось краснеть. А с клерком  -  язык  за  зубами,
поняла? Поклянись, что будешь следить за действиями  и  словами.  Не  кивай.
Обещания дают в полный голос.
   - Обещаю, госпожа Йеннифэр.
   - Время от времени посматривай на солнце. В полдень вернешься.  Точно.  А
если... Нет, не думаю, чтобы кто-то тебя узнал. Но если увидишь, что  кто-то
слишком уж внимательно на тебя поглядывает...
   Чародейка открыла кошелек, достала небольшой, покрытый рунами хризопраз в
форме песочных часов.
   - Спрячь в кошелек. Не потеряй.  В  случае  чего...  Заклинание  помнишь?
Только аккуратно, активация дает сильное эхо, а действующий амулет испускает
волны. Если вблизи  окажется  кто-то  восприимчивый  к  магии,  ты  себя  не
замаскируешь,  а  совсем  наоборот.  Да,  вот  еще  тебе...  Если   захочешь
что-нибудь купить.
   - Спасибо, госпожа Йеннифэр. - Цири положила амулет и монеты в кошелек, с
любопытством  взглянула  на  вбежавшего  в  контору  мальчика.  Мальчик  был
веснушчат, волнистые каштановые волосы ниспадали  ему  на  высокий  воротник
серой униформы клерка.
   -  Фабио  Сахс,  -  представил  мальчика  Джианкарди.   Тот   почтительно
поклонился.
   - Фабио, это госпожа Йеннифэр, наша почетная гостья и уважаемая клиентка.
А мазель, ее воспитанница, желает посетить город.  Будешь  ее  провожатым  и
защитником.
   Мальчик снова поклонился, на этот раз явно в сторону Цири.
   - Цири, - холодно сказала Йеннифэр, - встань, пожалуйста.
   Цири встала, немного  удивленная,  потому  что  знала:  обычай  этого  не
требует. И тут же поняла. Клерк, выглядевший ее ровесником,  был  на  голову
ниже.
   - Мольнар, - сказала чародейка. - Кто кого будет защищать?  Не  мог  дать
кого-нибудь посолиднее?
   Мальчик покраснел и вопросительно глянул на хозяина.  Джианкарди  кивнул.
Клерк снова поклонился, - Милостивая государыня, - проговорил он свободно  и
без тени смущения. -  Возможно,  я  и  невелик  ростом,  но  на  меня  можно
положиться. Я хорошо знаю город, пригороды и всю округу. В случае нужды буду
защищать мазель в полную силу. А когда я,  Фабио  Сахс  Младший,  сын  Фабио
Сахса, делаю что-то в полную силу... то мало  кто  из  тех,  что  покрупнее,
сравняется со мной.
   Йеннифэр несколько  секунд  глядела  на  мальчика,  потом  повернулась  к
банкиру.
   - Поздравляю, Мольнар. Ты умеешь подбирать сотрудников.  В  будущем  твой
младший клерк не раз порадует тебя. Истинно благородный металл высшей  пробы
красиво звучит, когда по нему ударишь. Цири, с полным  доверием  отдаю  тебя
под опеку Фабио, сына Фабио, поскольку это  мужчина  серьезный  и  достойный
доверия.
   Мальчик покраснел до корней каштановых  волос.  Цири  почувствовала,  что
тоже зарумянилась.
   - Фабио. - Краснолюд открыл шкатулку, покопался в звонком  содержимом.  -
Вот тебе полнобеля и три... и два пятака. На случай,  если  мазель  выскажет
какое-либо пожелание. Если не выскажет, вернешь. Ну можете идти.
   - В полдень, Цири, - напомнила Йеннифэр. - Ни минутой позже.
   - Помню, помню.
   - Меня зовут Фабио, - сказал мальчик, как только они сбежали по  ступеням
и вышли на шумную улицу. - А тебя - Цири, да?
   - Да.
   - Что бы ты  хотела  посмотреть  в  Горе  Велене,  Цири?  Главную  улицу?
Переулок мастеров золотых дел? Морской порт? А может, рынок и ярмарку?
   - Все.
   - Хм... - задумался мальчик. - Времени у нас только до  полудня...  Лучше
всего пойти на  рынок.  Сегодня  базарный  день,  там  можно  увидеть  много
интересного! Но сначала поднимемся на  стену,  оттуда  виден  весь  залив  и
знаменитый остров Танедд. Согласна?
   - Пошли.
   По улице тарахтели телеги, тащились лошади и волы, бондари катили  бочки,
кругом - шум, гам и суета.  Цири  немного  ошарашило  движение  и  кажущийся
беспорядок, она оступилась и вместо деревянного тротуара влезла по щиколотки
в грязь и навоз. Фабио хотел ваять ее за руку, но она вырвалась.
   - Еще чего! Я сама ходить умею!
   - Хм... Ну да. Тогда пошли. Сейчас мы на главной  улице.  Называется  она
Карод и связывает Главные и Морские ворота. В ту  сторону  ведет  к  ратуше.
Видишь башню с золотым петушком? Это и есть ратуша. А там вон,  где  цветная
вывеска, - трактир "Под расшнурованным корсетом". Но туда, хм... туда мы  не
пойдем. Давай срежем дорогу, пройдем по Окружной улице через рыбный рынок.
   Они свернули в переулок и вышли прямо на небольшую площадь,  втиснувшуюся
между стенами домов. Площадь была забита прилавками, бочками и  кадками,  из
которых бил сильный запах  рыбы.  Тут  шла  оживленная  и  шумная  торговля,
перекупщики, продавцы и покупатели старались перекричать кружащих надо  всем
чаек. У стены сидели кошки, делая вид, будто рыба их вообще не интересует.
   - Твоя госпожа, - вдруг сказал Фабио, лавируя между прилавками,  -  очень
строгая.
   - Знаю.
   - Она тебе не родная, верно?
   - Да. А как ты догадался?
   -  Сразу  видно!  Она  очень  красивая,  -  сказал  Фабио   с   жестоким,
разоружающим откровением совсем еще молодого человека.
   Цири повернулась словно пружина, но  прежде  чем  успела  ответить  Фабио
какой-нибудь колкостью относительно его веснушек и роста, мальчик уже  тащил
ее  между  тележками,  бочками  и  прилавками,  одновременно  объясняя,  что
возвышающаяся над площадью башня называется "Воровская", что  камни  для  ее
постройки брали со дна морского и что растущие около нее деревья  называются
пальмами.
   - Ты ужасно неразговорчивая, Цири, - неожиданно заметил он.
   - Я? - изобразила она удивление. - Ничего подобного!  Просто  внимательно
тебя слушаю. Знаешь, ты рассказываешь очень интересно. Я как раз хотела тебя
спросить...
   - О чем?
   - А далеко отсюда до... до города Аретузы?
   - Совсем близко. Только Аретуза вовсе  не  город.  Поднимемся  на  стену,
покажу.
   Стена была высокая, с крутыми ступенями. Фабио  вспотел  и  задыхался,  и
неудивительно: он не закрывал рта, сообщил Цири, что стена, окружающая  Горе
Велен, построена недавно, она гораздо моложе самого города, возведенного еще
эльфами, сказал, что в  ней  тридцать  пять  футов  высоты  и  что  это  так
называемая казематная кладка, сложенная из тесаного  камня  и  необожженного
кирпича, то есть материала, лучше других выдерживающего удары таранов.
   Наверху их охватил морской ветер. Цири с удовольствием вдыхала его  после
плотной и неподвижной духоты города. Она  оперлась  локтями  о  край  стены,
глядя сверху на расцвеченный парусами порт.
   - Что это, Фабио? Вон та гора?
   - Остров Танедд.
   Остров, казалось, был совсем  близко.  И  походил  не  на  остров,  а  на
вколоченный в морское дно  гигантский  каменный  столб,  огромный  зиккурат,
спеленутый змеящимся серпантином дороги, террасами и зигзагами  лестниц.  На
террасах зеленели рощицы и сады, а из зелени  проглядывали  прилепившиеся  к
скалам, будто ласточкины гнезда, белые островерхие башни и  изящные  купола,
венчающие  группы  окруженных  галереями  зданий,  которые,   похоже,   были
возведены  не  хитроумными  строителями,  а   вырезаны   в   склонах   горы,
вздымающейся из морской пучины.
   - Все это создали эльфы, - пояснил Фабио. - Говорят,  с  помощью  эльфьей
магии. Однако уже с незапамятных времен Танедд принадлежит чародеям. Ближе к
вершине, там, где - видишь? - блестят на солнце  купола,  расположен  дворец
Гарштанг. В нем через несколько дней откроется Большой Сбор магиков.  А  вон
там, смотри, уже на самой вершине, высокая одинокая башня с зубцами. Это Тор
Лара, Башня Чайки.
   - Туда можно попасть по суше? Это же близко.
   - Можно. Есть мост, он соединяет берег залива с островом. Его  отсюда  не
видно, деревья заслоняют. А видишь красные крыши у подножия горы? Это дворец
Локсия. Туда-то и ведет мост. Только через Локсию  можно  пройти  к  дороге,
ведущей на верхние террасы.
   - А туда, где вон те миленькие галерейки  и  мостики?  И  сады?  Как  они
держатся на камнях и не падают? Что это за дворец?
   - Это и есть Аретуза, которая тебя  интересовала.  Знаменитая  школа  для
юных чародеек.
   - Ах, - Цири облизнула губы, - так это там... Слушай, Фабио...
   - Слушаю.
   - Ты хоть иногда встречаешь молодых чародеек, которые учатся в школе?  Ну
в Аретузе? Мальчик удивленно взглянул на нее.
   - Что ты! Никогда! С ними никто не  встречается!  Им  запрещено  покидать
остров  и  выходить  в  город.  А  на  территорию  школы  никого  вообще  не
пропускают. Даже бургграфа и судебного исполнителя.  Если  у  них  возникает
какое-то дело к чародейкам, они могут  пройти  только  в  Локсию.  На  самый
нижний уровень.
   - Так я и думала, - покачала головой Цири, не  отрывая  глаз  от  горящих
золотом крыш Аретузы. - Прям не школа, а тюрьма  какая-то!  На  острове,  на
скале, да еще и над пропастью. Тюрьма - и вся недолга.
   - Вообще-то да, - согласился Фабио, немного подумав.  -  Оттуда  довольно
трудно выйти... Только там  не  как  в  тюрьме.  Просто  ученицы  -  молодые
девушки. Их надо охранять...
   - От чего?
   - Ну... - замялся мальчик. - Ты же знаешь...
   - Не знаю.
   - Хм... Я думаю... Ох, Цири, никто же их не запирает в  школе.  Они  сами
хотят...
   - Ну конечно, - Цири шельмовски улыбнулась. - Хотят - вот и сидят в своей
тюрьме. Не хотели б, так не дали бы себя запереть. Все  так  просто  -  надо
только вовремя сбежать. Еще до того как  туда  попадешь,  потому  как  потом
может быть труднее...
   - Как это - сбежать? А куда им...
   - Им, - прервала Цири,  -  вероятно,  некуда,  бедняжкам.  Фабио?  А  где
город... Хирунд? Мальчик удивленно глянул на нее.
   - Хирунд не город. Это ферма. Большая ферма. Там  есть  сады  и  огороды,
поставляющие овощи и фрукты всем городам в округе.  Есть  пруды,  в  которых
разводят карпов и других рыб...
   - И далеко до этого Хирунда? В какую сторону? Покажи.
   - Зачем тебе?
   - Покажи, прошу тебя.
   - Видишь дорогу, ведущую на запад? Там, где телеги? По ней как раз и едут
в Хирунд. Верст пятнадцать, все время лесами.
   - Пятнадцать верст, - повторила Цири. - Недалеко,  если  конь  хороший...
Спасибо, Фабио.
   - За что?
   - Не важно. Теперь проводи меня на рынок. Ты обещал.
   - Пошли.
   Такой толчеи, суеты, сутолоки и гомона, какие вcтpeтили их на рынке  Горе
Ведена, Цири еще видеть не доводилось. Шумный рыбный  базар,  через  который
они недавно проходили, по сравнению с  рынком  показался  бы  тихим  храмом.
Площадь была огромной, и все-таки Цири казалось, что  пройти  на  территорию
ярмарки невозможно. Оставалось лишь взглянуть издалека. Однако  Фабио  смело
врезался в спрессованную толпу, волоча девочку за собой.  У  Цири  сразу  же
закружилась голова.
   Продавцы вопили, покупатели орали еще  громче,  затерявшиеся  в  толкотне
дети выли и стенали. Мычали коровы, блеяли овцы, кудахтали куры  и  гоготали
гуси.  Ремесленники-краснолюды  яростно  колотили  молотками   по   каким-то
железякам, а когда прерывали свое занятие, чтобы  напиться,  начинали  жутко
ругаться. В нескольких точках площади надрывались пищалки, гусли и  цимбалы,
видимо, там давали концерты ваганты и музыканты. Вдобавок  ко  всему  кто-то
невидимый в этом бедламе,  но  наверняка  не  музыкант,  без  устали  дул  в
латунную трубу.
   Цири отскочила от трусившей прямо на нее, пронзительно визжащей свиньи  и
налетела на клетку с курами. Ее толкнули, она наступила на что-то  мягкое  и
мяукающее.  Шарахнулась,  чуть  не  угодив  под  копыта  огромной   вонючей,
отвратной  и  ужасающе  странной  скотины,  расталкивающей  людей  косматыми
боками.
   - Что это было? - ойкнула она, пытаясь удержаться на ногах. - А, Фабио?
   - Верблюд. Не бойся!
   - А я и не боюсь! Тоже мне! Подумаешь, вер-бульд!!!
   Она с любопытством оглядывалась.  Понаблюдала  за  работой  низушков,  на
глазах у всех изготовлявших изящные бурдюки из козьей  шкуры,  повосхищалась
прелестными куклами, которых предлагали на своем  прилавке  две  полуэльфки.
Долго рассматривала изделия из малахита  и  яшмы,  выставленные  на  продажу
угрюмым и все время бурчащим гномом. С интересом и  знанием  дела  осмотрела
мечи в мастерской оружейника. Остановилась около девушек, плетущих  корзинки
из ивы, и пришла к выводу, что нет ничего хуже такой работы.
   "Трубодуй" перестал надрываться. Вероятнее всего, его прикончили.
   - Чем так вкусно пахнет?
   - Пончиками. - Фабио пощупал кошелек. - Хочешь попробовать один?
   - Хочу попробовать два.
   Продавец подал три пончика, принял пятак и сдал четыре  медяка,  один  из
которых переломил  пополам.  Цири,  уже  немного  освоившаяся,  с  интересом
наблюдала за операцией продавца, жадно поглощая первый пончик.
   - Не отсюда ли, - спросила она, принимаясь за второй, -  пошла  поговорка
"ломаного гроша не стоит"?
   - Отсюда. - Фабио прикончил свой пончик. - Ведь  монет  меньше  гроша  не
существует. А там, откуда ты родом, полугроши не в ходу?
   - Нет. - Цири облизнула пальцы. - Там, откуда я  родом,  в  ходу  золотые
дукаты. Кроме того, все это ломанье было бессмысленным и ненужным.
   - Почему?
   - Потому что я хочу съесть третий пончик. Заполненные  сливовым  повидлом
пончики  подействовали  как  самый  волшебный  эликсир.  У  Цири   поднялось
настроение, и бурлящая народом площадь перестала ее пугать, изумлять и  даже
начала нравиться. Она больше не позволяла Фабио тащить себя, а сама потянула
его в  самую  гущу,  к  тому  месту,  с  которого  кто-то  произносил  речь,
забравшись  на  импровизированную  трибуну  из  бочек.   Оратором   оказался
престарелый толстяк. По бритой голове и коричневому балахону Цири признала в
нем бродячего жреца. Ей уже встречались такие, время от времени они навещали
храм Мелитэле в Элландере. Мать Нэннеке никогда не  называла  их  иначе  как
"эти дурные фанатики".
   - Един суть на свете закон! - рычал толстый  жрец.  -  Божий  закон!  Вся
природа  подчинена  этому  закону,  вся  земля  и  все,  что  на  сей  земле
произрастает! А чары и магия - противны  сему  закону.  Проклятие  чародеям,
близок уже день гнева, когда огонь  небес  поразит  их  богомерзкий  остров!
Рухнут стены Локсии, Аретузы и  Гарштанга,  за  коими  собираются  ныне  эти
безбожники, плетущие козни! Рухнут эти стены...
   - И придется, мать их перемать, все заново возводить, -  буркнул  стоящий
рядом с Цири подмастерье в одежде, умаруханной известью.
   - Увещеваю вас, люди добрые и благочестивые, - не  унимался  жрец,  -  не
верьте чародеям, не  обращайтесь  к  ним  за  советами  и  с  просьбами.  Не
позволяйте им соблазнять себя ни видом  роскошным,  ни  речью  гладкой,  ибо
истину  говорю  вам,  чародеи  оные  есть  аки  гробы  повапленные,  снаружи
прекрасные, изнутри же гнили и истлевших костей полные!
   - Гляньте на него, - проговорила  молодая  женщина  с  корзинкой,  полной
моркови, - вот треплется! На магиков, вишь ты, лает,  потому  как  завидует,
вот и все.
   - Точно, - поддакнул каменщик, - у самого, ишь. башка словно яйцо  лысая,
а брюхо аж до колен. А чародеи -  вона  какие  красивые,  не  плешивеют,  не
брюхатят... А чародейки, ого, сама красотища...
   - Ибо твои раскрасавицы  души  дьяволу  запродали!  -  крикнул  невысокий
типчик с сапожным молотком за поясом.
   - Глуп ты, подошва гнилая. Если б не добрые тетки с Аретузы, ты б давно с
сумой по миру пошел! Им скажи спасибо, что есть чего жрать.
   Фабио потянул Цири за рукав, и они снова нырнули в толпу, которая понесла
их к центру площади. Послышался грохот бубна и громкие крики, призывающие  к
тишине. Толпа и не думала замолкать, но глашатаю с деревянного  помоста  это
вовсе не мешало У него был зычный, хорошо поставленный голос, и он  умел  им
пользоваться.
   - Возвещаю, - заорал он, развернув рулон пергамента, - что  Гуго  Ансбах,
низушек по рождению, объявлен вне закона,  ибо  злоумышленникам-эльфам,  кои
"белками" именуются, в доме своем ночлег и приют доставил. То же самое Юстин
Ингвар, кузнец, краснолюд по рождению, коий негодникам оным наконечники  для
стрел ковал. Сим на обоих поименованных бургграф поиск оглашает и ловить  их
наказывает. Кто их схватит, тому награда - пятьдесят крон наличными. А ежели
кто даст им пропитание альбо  укрытие,  их  сообщником  почитаться  будет  и
одинаковая кара ему, какая и им назначена. А ежели в ополье либо  в  селении
схвачены будут, все ополье либо все селение расплачиваться будут...
   - Энто кто ж, - раздался выкрик в толпе,  -  низушку  схронение  дал!  По
ихним фермам пущай шукают, а найдут, то всех их, нелюдев, в яму?
   - Не в яму, на шибеницу!
   Глашатай принялся читать дальнейшие  объявления  бургграфа  и  городского
совета, но Цири потеряла к ним интерес. Она как раз  намеревалась  выбраться
из толчеи, когда вдруг почувствовала на ягодице руку.  Вовсе  не  случайную,
нахальную и невероятно искусную.
   Теснота, казалось бы, не позволяла обернуться, но Цири научилась  в  Каэр
Морхене  двигаться  в  местах,   в   которых   двигаться   невозможно.   Она
развернулась, вызвав некоторое замешательство окружающих. Стоявший у нее  за
спиной юный  жрец  с  бритой  головой  усмехнулся  нагловатой,  отработанной
ухмылкой. Ну и что, говорила эта ухмылка, что теперь? Чудненько  покраснеешь
и этим румянцем все окончится?
   Видимо, жрец никогда не имел дела с ученицами Йеннифэр.
   - Лапы прочь, ты, дубина лысая! - заорала Цири, бледнея от  бешенства.  -
За свою задницу хватайся, ты... гроб повапленный!!!
   Воспользовавшись тем, что зажатый в толпе жрец не мог пошевелиться,  Цири
собралась его пнуть, но помешал Фабио,  спешно  оттащивший  ее  подальше  от
священнослужителя и места  происшествия.  Видя,  что  она  вея  трясется  от
злости, он подсунул ей горсть посыпанных сахарной пудрой хрустиков, при виде
которых Цири мгновенно забыла об инциденте. Они стояли  около  ларька,  там,
откуда был виден подиум с позорным столбом посредине. Однако преступника там
не было, а сам подиум был увешан гирляндами цветов и  служил  ареной  группе
разряженных как попугаи бродячих музыкантов,  изо  всех  сил  рвущих  струны
гуслей и попискивающих на дудках и свистульках. Молодая черноволосая девушка
в украшенном цехинами сердаке пела и плясала, потрясая тамбурином  и  весело
притопывая маленькими туфельками:
 
   Вот однажды чародейку тяпнула гадюка.
   Чародейка хоть бы охнуть, а гадюка - трупом!
 
   Толпящиеся вокруг подиума зрители хохотали до  упаду  и  хлопали  в  ритм
песенки. Продавец сладких хрустиков бросил в шипящее масло очередную порцию.
Фабио облизнул пальцы и потянул Цири за рукав.
   Ларьков  было  бесчисленное  множество,  и  всюду  предлагали  что-нибудь
вкусненькое. Они отведали еще по  пирожному  с  кремом,  потом  -  заодно  -
вяленого угорька, заели  чем-то  очень  странным,  жареным  и  наколотым  на
палочку. Позже задержались у бочек с квашеной капустой и сделали вид,  будто
пробуют, намереваясь якобы купить побольше. А поскольку, наевшись, так и  не
купили, торговка обозвала их засранцами.
   Пошли  дальше.   На   оставшиеся   деньги   Фабио   приобрел   корзиночку
груш-бергамоток. Цири глянула на небо, но решила, что еще не полдень.
   - Фабио! А что за палатки и будки вон там, у стены?
   - Разные увеселения. Хочешь взглянуть?
   - Хочу.
   Перед первой палаткой стояли одни мужчины,  возбужденно  переступающие  с
ноги на ногу. Изнутри доносились звуки флейты.
   - "Чернокожая Лейла... - Цири  с  трудом  прочитала  корявую  надпись  на
полотне, - выдает в танце все секреты  своего  тела..."  Глупость  какая-то!
Какие секреты?..
   - Пошли дальше, пошли, - торопил Фабио, слегка покраснев. - Взгляни,  это
интересно. Здесь принимает ворожейка, будущее предсказывает. У меня еще есть
два гроша, хватит...
   - Жаль денег, - фукнула Цири. - Тоже мне -  предсказание  за  два  гроша!
Чтобы предсказывать, надо быть вещуньей.  Вещание  -  великий  талант.  Даже
среди чародеек не больше чем одна из ста способна на такое.
   - Моей старшей сестре, - заметил мальчик, -  ворожейка  предсказала,  что
она выйдет замуж, и это оправдалось. Не гримасничай, Цири.  Пошли  поворожим
тебе...
   - Я не хочу выходить замуж. Не хочу ворожбы. Тут жарко, а из этой палатки
несет ладаном, я туда не пойду. Хочешь, иди один, я подожду. Только не знаю,
на кой тебе эти предсказания. Что ты хочешь узнать?
   - Ну... - замялся Фабио. - Больше  всего...  Буду  ли  я  путешествовать.
Смогу ли повидать весь мир...
   "Будет, - вдруг  подумала  Цири,  чувствуя  головокружение.  -  Он  будет
плавать на больших белых парусниках... Доберется до стран, которых  до  него
никто не видел... Фабио Сахс, первооткрыватель новых  земель...  Его  именем
назовут полуостров, край континента, который сегодня еще не имеет  названия.
Пятидесяти четырех лет, имея жену, сына и трех дочерей, он  умрет  вдали  от
дома и близких... От болезни, которая сегодня еще не имеет названия..."
   - Цири! Что с тобой?
   Она потерла  лицо  рукой.  Ей  казалось,  что  она  выныривает  из  воды,
выбирается к поверхности со дна глубокого, ледяно-холодного озера.
   - Ничего, ничего... - пробормотала она, оглядываясь и приходя в  себя.  -
Голова закружилась... Все из-за жары. И ладана из палатки...
   - Скорее всего из-за капусты, - серьезно  сказал  Фабио.  -  Напрасно  мы
столько съели. У меня тоже в животе бурчит.
   - Ничего со  мной  не  случилось!  -  Цири  молодцевато  задрала  голову,
действительно почувствовав себя лучше. Мысли, которые  вихрем  пронеслись  в
голове, развеялись и тут же забылись. - Пошли, Фабио. Идем дальше.
   - Хочешь грушу?
   - Конечно.
   У стены группа подростков играла в волчок на деньги.  Волчок,  обмотанный
шнурком,  надо  было  ловким,  напоминающим  щелчок  бича  рывком  заставить
вращаться так, чтобы он накручивал круги по начерченным  мелом  полям.  Цири
обыгрывала в волчок  большинство  мальчиков  в  Скеллиге,  обыграла  и  всех
послушниц в храме Мелитэле. Она  уже  собиралась  было  вступить  в  игру  и
освободить сорванцов не только от медяков, но и от залатанных штанов,  когда
ее внимание вдруг привлекли громкие крики.
   На самом конце шеренги палаток и  будок  стояла  притиснутая  к  стене  и
каменной лестнице странная полукруглая выгородка, образованная  полотнищами,
растянутыми на саженной высоты шестах. Между двумя шестами был вход, который
загораживал  высокий  рябой  мужчина  в   стеганке   и   полосатых   штанах,
заправленных в матросские сапоги. Перед ним теснилась кучка людей.  Сунув  в
горсть рябого несколько монет, люди  по  одному  скрывались  за  полотнищем.
Рябой кидал деньги в большое сито, позвякивал ими и хрипло выкрикивал:
   - Ко мне,  добрые  люди!  Ко  мне!  Собственными  глазами  увидите  самое
страшнейшее страшилище, какое только боги создали!  Ужасть  и  страх!  Живой
василиск, ядовитое страховидло  зерриканских  пустынь,  воплощение  дьявола,
ненасытный людоед! Такого чудовища  вы  еще  не  видели,  люди!  Только  что
пойманное, из-за  моря  на  корабле  привезенное!  Взгляните,  взгляните  на
живого, злострашного василиска собственными глазами! Последняя  возможность!
Здесь, у меня, всего за три пятака! Бабы с детьми - по два!
   - Ха, - сказала Цири, отгоняя  от  груши  ос.  -  Василиск?  Живой?  Надо
обязательно взглянуть. До сих пор я видела только гравюры. Пошли, Фабио.
   - У меня кончились деньги.
   - У меня есть. Я заплачу. Пошли смело.
   - Полагается шесть. - Рябой взглянул на брошенные в горсть медяки. -  Три
пятака с особы. Дешевше только бабы с детьми.
   - Он, - Цири ткнула в Фабио грушей, - ребенок. А я - баба.
   - Дешевше только бабы с детьми на руках, - заворчал рябой. -  Ну,  давай,
добавляй еще два пятака, хитроумная девка, или  валяй  отседова  и  пропусти
других. Поспешите, люди! Осталось всего три свободных места.
   Пришлось добавить.
   За выгородкой из полотнищ толпились  горожане,  плотным  кольцом  окружая
сколоченное из досок возвышение, на котором стояла покрытая  ковром  клетка.
Запустив недостающих до комплекта зрителей, рябой запрыгнул на помост,  взял
длинную палку и сдернул  ковер.  Понесло  падалью  и  отвратительной  вонью.
Зрители зашептались и малость отступили.
   - Осторожнее, добрые люди, - упредил рябой.  -  Не  слишком  близко,  это
опасно!
   В клетке, явно ему тесной,  свернувшись  клубком,  лежал  ящер,  покрытый
темной чешуей со странным рисунком. Когда рябой стукнул  по  клетке  палкой,
гад зашевелился, зашуршал  чешуйками  по  прутьям,  вытянул  длинную  шею  и
пронзительно зашипел,  демонстрируя  острые  белые  конические  зубы,  резко
контрастирующие с почти черной чешуей, обрамляющей  пасть.  Зрители  охнули.
Залился лаем кудлатый песик, которого держала на руках женщина с  внешностью
торговки.
   - Смотрите внимательней, - крикнул рябой, -  и  радуйтесь,  что  в  наших
сторонах подобные чудища не обретаются! Вот чудовищный василиск  из  далекой
Заррикании! Не приближайтесь, не приближайтесь, потому как хоть он и  заперт
в клетке, но одним токмо своим дыханием может отравить!
   Цири и Фабио наконец протолкались сквозь кольцо зрителей.
   - Василиск, - продолжал с возвышения рябой, опираясь на палку, как  страж
на алебарду, - это самая что ни  на  есть  ядовитая  гадина  на  свете!  Ибо
василиск - царь всех змей! Если б василисков было больше, наш мир пропал  бы
бесследно! К огромному  счастью,  это  чудовище  редкое,  ибо  рождается  из
петушиного яйца. А сами знаете, люди, что яйца сносит  не  каждый  петух,  а
только  такой  паршивец,  который  на  манер  квочки  другому  петуху  гузку
подставляет.
   Зрители дружным смехом прореагировали на шутку. Не  смеялась  лишь  Цири,
все время внимательно рассматривавшая существо, которое, раздраженное шумом,
извивалось, билось о прутья клетки и кусало их, тщетно пытаясь расправить  в
тесноте исковерканные крылья.
   - Яйца, таким петухом снесенные, - тянул рябой, - должны сто и одна  змея
высиживать! А когда из яйца проклюнется василиск...
   - Это не василиск, - заметила Цири, откусывая грушу. Рябой косо глянул на
нее.
   - ...А когда выклюнется василиск, говорю, - продолжал он, - тогда он всех
змей в гнезде пожрет, их яд поглотит. Но  вреда  ему  от  того  никакого  не
будет. Сам же ядом так надуется, что не  токмо  зубом  забить  сумеет  и  не
прикосновением даже, но дыхом одним! А ежели конный рыцарь возьмет  и  пикой
василиска проткнет, то яд по древку вверх ударит  и  одновременно  седока  с
конем на месте повалит.
   - Это неправдивая неправда, - громко сказала Цири, выплевывая семечко.
   - Самая наиправдивейшая правда! - возразил  рябой.  -  Убьет.  И  коня  и
седока убьет!
   - Как же, жди!
   - Тихо, мазелечка! - крикнула торговка с собачкой. - Не мешай! Хотца  нам
полюбопытствовать и послушать!
   - Перестань, Цири, - шепнул Фабио, ткнув ее в бок.
   - Цири фыркнула на него и полезла в корзинку за очередной грушей.
   - От василиска, - рябой повысил голос, перебивая нарастающий меж зрителей
шум, - каждый вверь в тот же миг сбегает, как только  его  шипение  услышит.
Каждый зверь,  даже  дракон,  да  что  там,  коркодрил  даже,  а  коркодрилы
невозможно страшные, кто их видел, тот знает. Одно только единое животное не
боится василиска - это куна. Куница, значит. Куна,  как  только  чудовище  в
пустыне узрит, тут же в лес как можно шибчей мчится,  там  только  одной  ей
ведомое зелье выищет и съест. Тогда василисков яд уже куне не страшен и  она
может его насмерть загрызть.
   Цири хохотнула и издала губами протяжный, совершенно непристойный звук.
   - Эй, мудрила! - не  выдержал  рябой.  -  Ежели  тебе  что  не  нравится,
убирайся отседова. Нечего силком слушать и на василиска пялиться.
   - Никакой это не василиск.
   - Да? А что же оно такое, мазель мудрила?
   - Выворотка, -  заметила  Цири,  отбрасывая  хвостик  груши  и  облизывая
пальцы. - Обычная выворотка. Молодая, маленькая, изголодавшаяся  и  грязная.
Но выворотка, и все тут. На Старшей Речи - выверив.
   - О, гляньте-ка! - воскликнул рябой. - Ишь, какая умная да ученая  к  нам
заявилась! Заткнись, не то я тебе...
   - Эй-эй, - проговорил светловолосый юноша в бархатном берете и вамсе  без
герба, какие носят оруженосцы, держащий под  руку  тоненькую  и  бледненькую
девушку в платьице абрикосового цвета. - Не так шибко, господин зверолов! Не
угрожайте благородной девушке, не то я вас  запросто  своим  мечом  успокою.
Кроме того, что-то тут шельмовством попахивает.
   - Какое шульмовство, милсдарь юный рыцарь? - возмутился рябой. - Лгет эта
соп... Я хотел сказать, эта благородная мазель ошибается! Это василиск.
   - Это выворотка! - повторила Цири. - Тоже мне - василиск, ха!
   - Какая еще "воротка"! Только гляньте,  какой  грозный,  как  шипит,  как
клетку кусает! Какие у него зубища-то! Зубища, говорю, как у...
   - ...как у выворотки, - поморщилась Цири.
   - Ежели ты вовсе разуму лишилась, - рябой одарил ее взглядом, которого не
устыдился бы настоящий василиск, - то подойди! Подойди,  чтобы  он  на  тебя
дыхнул! Враз все узрят, как  ты  копыта  откинешь,  посинеешь  от  яда!  Ну,
подойди!
   - Пожалуйста. - Цири вырвала руку у Фабио и сделала шаг вперед.
   - Я этого не допущу! - крикнул светловолосый  оруженосец,  отпуская  руку
абрикосовой подружки и заграждая Цири дорогу.  -  Этого  делать  нельзя.  Ты
слишком рискуешь, милая дама.
   Цири, которую еще никто не  величал  милой  дамой,  слегка  зарумянилась,
взглянула на юношу и затрепыхала ресницами тем самым  способом,  который  не
раз испробовала на писаре Ярре.
   - Нет никакого риска, благородный рыцарь,  -  кокетливо  улыбнулась  она,
наперекор  запретам  Йеннифэр,  которая  достаточно  часто   напоминала   ей
присказку о дураке и сыре. - Ничего со мной не случится. Ее ядовитое дыхание
- выдумка!
   - И все же я хотел бы, - юноша положил руку  на  оголовье  меча,  -  быть
рядом с тобой. Для защиты и охраны... Позволишь?
   - Позволю. - Цири не  понимала,  почему  бешенство  на  лице  абрикосовой
девушки доставляет ей такое удовольствие.
   - Она под моей охраной  и  защитой!  -  поднял  голову  Фабио,  вызывающе
взглянув на оруженосца. - Я тоже иду с ней!
   - Милостивые государи. - Цири вскинула голову. - Больше  выдержки.  И  не
толкайтесь. Всем места хватит.
   Кольцо зрителей заволновалось и  загудело,  когда  она  смело  подошла  к
клетке, чуть ли не чувствуя дыхание обоих мальчиков  на  затылке.  Выворотка
яростно зашипела и заметалась, в ноздри зрителей ударил змеиный смрад. Фабио
громко засопел, но Цири не отступила. Подошла еще ближе  и  протянула  руку,
почти коснувшись клетки. Чудовище бросилось на  прутья,  хватая  их  зубами.
Толпа снова закачалась, кто-то ойкнул.
   - Ну и что, - гордо подбоченилась  Цири.  -  Умерла?  Отравило  меня  это
ядовитое чудовище? Это такой же василиск, как я...
   Она осеклась, заметив неожиданную бледность, покрывшую лица оруженосца  и
Фабио. Мгновенно обернулась и увидела, что два прута клетки  расходятся  под
напором разъяренного ящера, вырывая из рамы ржавые гвозди.
   - Бегите! - крикнула она во весь голос. - Клетка ломается!
   Зрители с ревом ринулись к выходу.  Некоторые  пытались  пробиться  через
полотно, но запутались  в  нем  сами  и  запутали  других,  повалили  шесты,
попадали друг яа друга, образуя верещащий клубок. Оруженосец схватил Цири за
руку  в  тот  момент,  когда  она  пыталась  отскочить,  в  результате   оба
завертелись,  споткнулись  и  упали,  переворачивая  Фабио.  Кудлатый  песик
торговки  принялся  лаять,  рябой  -  поносить  всех  святых,  а  совершенно
запутавшаяся абрикосовая девушка - пронзительно визжать.
   Прутья клетки с  треском  вылетели,  выворотка  выбралась  наружу.  Рябой
соскочил с подиума и попытался удержать ее палкой, но чудовище одним  ударом
лапы выбило палку у него из рук, свернулось и хватило его шиповатым хвостом,
превратив покрытую оспинами  щеку  в  кровавое  месиво.  Шипя  и  расправляя
покалеченные крылья, выворотка слетела с помоста и тут же кинулась на  Цири,
Фабио и  оруженосцау  пытавшихся  подняться  с  земли.  Абрикосовая  девушка
потеряла сознание и повалилась на спину. Цири напружинилась для  прыжка,  но
поняла, что не успеет.
   Ее спас кудлатый песик, который вырвался из рук торговки, запутавшейся  в
своих шести юбках. Тонко взлаивая, псина  кинулась  на  чудовище.  Выворотка
зашипела,  приподнялась,  прижала  собачонку  когтями,  взвилась  невероятно
быстрым змеиным движением и впилась ей зубами в шею. Песик дико взвыл.
   Оруженосец поднялся на колени и потянулся за мечом, но не нашел  рукояти,
потому что Цири оказалась проворнее. Она молниеносно выхватила меч у него из
ножен, подпрыгнула в полуобороте.  Выворотка  поднялась,  оторванная  голова
собачки свисала у нее из зубастой пасти.
   Все движения, которым Цири научилась в Каэр Морхене, проделались  как  бы
сами собой, почти помимо ее  воли  и  участия.  Она  рубанула  не  ожидавшую
нападения выворотку по животу и тут же закружилась в вольте, а кинувшийся на
нее ящер свалился на песок, исходя кровью.  Цири  перепрыгнула  через  него,
ловко увернувшись от свистящего хвоста, уверенно,  точно  и  сильно  ударила
чудовище в бок, отскочила, машинально проделала ненужный уже вольт и тут  же
ударила еще раз, перерубив позвонки. Выворотка свернулась и замерла,  только
змеиный хвост еще извивался и бил по земле, разбрасывая песок.
   Цири осторожно сунула окровавленный меч в руку оруженосцу.
   - Конец! - крикнула она собирающейся толпе и все  еще  выпутывающимся  из
полотен зрителям. -  Чудовище  убито!  Этот  мужественный  рыцарь  прикончил
его...
   Неожиданно она почувствовала спазм в горле и бурление в желудке, в глазах
потемнело. Что-то со страшной силой ударило  ее  по  ягодицам  так,  что  аж
клацнули зубы. Она осмотрелась дурным взглядом.  Оказывается,  никто  ее  не
ударил, просто она упала.
   - Цири, - шепнул опустившийся перед ней на колени Фабио. - Что с тобой? О
боги, ты бледная как смерть...
   - Жаль, - пробормотала девочка, - ты себя не видишь.
   Вокруг  толпились  люди.  Некоторые  тыкали  в  тело  выверны  палками  и
головнями, другие приводили в себя рябого, остальные восхваляли героического
оруженосца, бесстрашного изничтожителя драконов, единственного, кто сохранил
спокойствие и предотвратил смертоубийство. Оруженосец успокаивал абрикосовую
девушку, не  переставая  с  некоторым  одурением  глядеть  на  клинок  меча,
покрытый размазанными полосами высыхающей крови.
   - Мой герой... - Абрикосовая мазелька пришла наконец в  себя  и  закинула
оруженосцу руки на шею. - Мой спаситель! Мой любимый!
   - Фабио, - слабым голосом сказала Цири, видя пробивающихся  сквозь  толпу
городских стражников. - Помоги встать и забери меня отсюда поскорее.
   - Бедные дети... - Полная горожанка в чепчике взглянула на них, когда они
бочком пробирались сквозь толпу. - Ну  досталось  вам.  Если  б  не  храбрый
рыцаренок, выплакали бы глазоньки ваши матери!
   - Узнайте, у кого этот юноша  в  оруженосцах!  -  крикнул  ремесленник  в
кожаном фартуке. - Он заслужил пояса и шпор!
   - А зверолова - к позорному столбу! Палок ему, палок! Такое чудовище - да
в город, да к людям...
   - Воды, воды. Мазелька снова в обморок упала!
   - Моя бедная Мушка! - вдруг взвыла торговка,  склонившись  над  тем,  что
осталось от лохматого песика. - Моя несчастная собаченька! Люди, хватайте ту
девку, ту шельму, которая  дракона  разозлила!  Где  она?  Хватайте  ее!  Не
зверолов, а она всему виной!
   Городские  стражники,   поддерживаемые   многочисленными   добровольцами,
принялись, крутя головами, проталкиваться сквозь толпу.
   - Фабио, - шепнула Цири. - Разделимся. Встретимся на улочке,  по  которой
пришли. Иди. Если тебя кто-нибудь задержит и спросит обо мне -  ты  меня  не
знаешь и понятия не имеешь, кто я такая.
   - Но... Цири!
   - Иди!
   Она  зажала  в  кулаке  амулет  Йеннифэр  и   пробормотала   активирующее
заклинание. Чары подействовали мгновенно и в самое время. Стражники, которые
уже пробирались к ней, обескураженно остановились.
   - Какого черта? - удивился один из них,  глядя,  казалось  бы,  прямо  на
Цири. - Где она? Ведь только что видел!
   - Там, там! - крикнул второй, указывая в противоположную сторону.
   Цири повернулась и ушла, все  еще  опьяненная  азартом  боя,  ослабленная
активизацией амулета. Амулет действовал так, как и должен был действовать, -
ее не заметил никто, и никто не обращал на нее внимания.
   Абсолютно никто. В  результате,  пока  она  не  выбралась  из  толпы,  ее
безбожно толкали, наступали на ноги  и  пинали.  Она  чудом  избежала  удара
брошенной с воза крынки. Ей  чуть  не  выбили  глаз  вилами.  Заклятие,  как
оказалось, имело хорошие и дурные стороны - причем хороших  не  меньше,  чем
дурных.
   Амулет действовал недолго. Цири недоставало сил овладеть  им  и  продлить
время действия заклинания. К счастью, чары прекратились в подходящий  момент
- когда она выбралась из толпы и увидела Фабио, ожидавшего на улочке.
   - Ой-ей, - сказал мальчик. - Ой-ей, Цири. Пришла! Я беспокоился.
   - Напрасно. Пошли скорее. Полдень уже миновал. Мне надо возвращаться.
   - Недурно ты управилась с тем чудовищем, - уважительно  взглянул  на  нее
мальчик. - И крутилась быстро! Где научилась?
   - Чему? Выверну убил оруженосец.
   - Неправда. Я видел...
   - Ничего ты не видел. Пожалуйста, прошу тебя,  Фабио,  ни  слова  никому.
Никому. А особенно госпоже Йеннифэр. Ой-ей, задаст она мне, если узнает... -
Цири замолчала. - Они, - она указала за спину, туда, где  остался  рынок,  -
были правы. Я раздразнила выверну... Все случилось из-за меня...
   - Не из-за тебя, - убежденно возразил Фабио. -  Клетка  прогнила  и  была
сколочена кое-как. Могла развалиться в  любой  момент,  через  час,  завтра,
послезавтра... Хорошо, что это случилось сейчас, потому что ты спасла...
   - Оруженосец спас! - рявкнула Цири. - Оруженосец! Заруби  себе  на  носу!
Если только ты меня выдашь, я превращу тебя... во что-нибудь ужасное! Я знаю
чары! Я заколдую тебя...
   - Эй! - раздалось у них за спиной. - Хорошего понемногу!
   У одной из следовавших за ними  женщин  были  темные,  гладко  зачесанные
назад волосы, блестящие глаза и тонкие губы. На плечах - короткий плащик  из
фиолетовой камки, отороченный мехом сони.
   - Почему ты не в школе, воспитанница? -  спросила  она  ледяным,  звучным
голосом, окидывая Цири проницательным взглядом.
   - Подожди, Тиссая, - сказала вторая  женщина  помоложе,  светловолосая  и
высокая, в зеленом платье с очень смелым декольте. - Я ее не знаю.  Вряд  ли
она...
   - Воспитанница,  -  прервала  темноволосая.  -  Уверена,  одна  из  твоих
девочек. Ты же всех в лицо не знаешь. Она из тех, что сбежали из  Локсии  во
время неразберихи при  смене  жилья.  И  сейчас  она  признается  сама.  Ну,
воспитанница, слушаю.
   - А? - поморщилась Цири. Женщина сжала тонкие  губы,  поправила  отвороты
перчаток.
   - У кого ты украла камуфлирующий амулет? Или тебе кто-то его дал?
   - А?
   - Не испытывай моего терпения, воспитанница. Как  тебя  зовут?  Кто  твоя
наставница? Ну быстро!
   - А?
   - Прикидываешься дурочкой, воспитанница? Имя! Как тебя зовут?
   Цири стиснула губы, в ее глазах заплясали зеленые огоньки.
   - Анна Ингеборга Клопшток, - нагло процедила она.
   Женщина подняла руку, и Цири тут же поняла всю величину  своей  промашки.
Йеннифэр   всего   один   раз,   устав   от   ее   затянувшихся    капризов,
продемонстрировала ей действие парализующих чар. Ощущение было исключительно
мерзкое. Теперь это повторилось.
   Фабио глухо вскрикнул и кинулся к Цири, но другая женщина, светловолосая,
схватила его за воротник и осадила  на  месте.  Мальчик  рванулся,  но  рука
женщины была как железо. Цири не могла даже дрогнуть. Ей казалось,  что  она
понемногу врастает в землю. Темноволосая наклонилась  и  уставилась  на  нее
блестящими глазами.
   - Я не сторонница  телесных  наказаний,  -  сказала  она  холодно,  снова
поправляя  отвороты  перчаток,  -  но   постараюсь,   чтобы   тебя   вздули,
воспитанница. Не за непослушание, не за кражу амулета и не за прогулы. Не за
то, что ты носишь недозволенный наряд, ходишь с мальчиками и болтаешь с ними
о делах, о которых тебе говорить не дозволено. Тебя выпорют за то, что ты не
сумела распознать гроссмейстера.
   - Нет! - крикнул Фабио. - Не наказывай ее, благородная госпожа! Я работаю
клерком в банке господина Мольнара Джианкарди, а эта девушка...
   -  Заткнись!  -  взвизгнула  Цири.  -  Зат...  Заклинание,  лишившее   ее
способности говорить, было брошено резко и грубо. Она почувствовала на губах
кровь.
   - Ну, - подтолкнула Фабио светловолосая, отпуская  и  ласковым  движением
разглаживая помятый воротник мальчика, - говори. Кто эта мазелька?
 
*** 
 
   Маргарита Ло-Антиль вынырнула из бассейна, с плеском  разбрызгивая  воду.
Цири не могла удержаться и не посмотреть на нее. Она не раз видела  Йеннифэр
обнаженной и никак не думала, что у кого-то  может  быть  более  совершенная
фигура. Она ошибалась. При виде обнаженной Маргариты  Ло-Антиль  от  зависти
покраснели бы даже мраморные статуи богинь и нимф.
   Чародейка схватила ушат с холодной водой и опрокинула себе на  бюст,  при
этом непристойно ругаясь и отряхиваясь.
   - Эй, дева! - крикнула она Цири. - Подай-ка,  пожалуйста,  полотенце.  Да
перестань наконец на меня пялиться.
   Все еще обиженная, Цири тихо фыркнула. Когда Фабио проговорился, кто  она
такая, чародейки, выставив Цири  на  посмешище,  силой  протащили  ее  через
половину города. В банке Джианкарди  все,  разумеется,  тут  же  выяснилось.
Чародейки извинились перед Йеннифэр, объяснив свое поведение.  Дело  в  том,
что воспитанниц из Аретузы временно перевели в  Локсию,  так  как  помещения
школы  понадобились  под  жилища  участникам  и   гостям   Сбора   чародеев.
Воспользовавшись неразберихой при переезде, несколько воспитанниц сбежали  с
Танедда и отправились  в  город.  Маргарита  Ло-Антиль  и  Тиссая  де  Врие,
встревоженные активизацией амулета Цири, приняли ее за одну из прогульщиц.
   Обе чародейки извинились перед  Йеннифэр,  но  ни  та,  ни  другая  и  не
подумали извиниться перед Цири. Йеннифэр, выслушивая извинения,  глядела  на
нее, и Цири чувствовала, как горят у нее уши. А больше всего досталось Фабио
- Мольнар Джианкарди отчитал его так, что у мальчика слезы стояли в  глазах.
Цири было его жалко, но она и гордилась им - Фабио сдержал слово и  даже  не
заикнулся о выверне.
   Выяснилось, что Йеннифэр прекрасно знает Тиссаю  и  Маргариту.  Чародейки
пригласили ее в "Серебряную цаплю", самую лучшую и самую дорогую гостиницу в
Горе Велене, где Тиссая де Врие остановилась по приезде, по одной только  ей
известной причине  оттягивая  появление  на  острове.  Маргарита  Ло-Антиль,
которая, оказывается, была ректором  Аретузы,  приняла  приглашение  старшей
чародейки и временно делила с нею жилье. Гостиница  действительно  оказалась
роскошная, в подвальных помещениях разместилась баня,  которую  Маргарита  и
Тиссая,  выложив  баснословные   деньги,   сняли   в   свое   исключительное
пользование. Йеннифэр и Цири, конечно, были приглашены и вот  уже  несколько
часов то плавали в бассейне, то потели в парной, непрестанно сплетничая.
   Цири подала чародейкам полотенце. Маргарита легонько ущипнула ее за щеку.
Цири фыркнула и с плеском прыгнула в пахнущую розмарином воду бассейна.
   - Плавает как маленький  тюлень,  -  засмеялась  Маргарита,  растягиваясь
рядом с Йеннифэр на деревянном лежаке. - А стройна как наяда. Дашь  ее  мне,
Йенна?
   - Для того и привезла.
   - На который курс принять? Основы знает?
   - Знает. Но пусть начнет, как все, с младшей группы. Не помешает.
   - Разумно, - сказала Тиссая  де  Врие,  занятая  очередной  перестановкой
кубков на мраморном столике, покрытом капельками сконденсированного пара.  -
Умно, Йеннифэр. Девочке будет  легче,  если  она  начнет  вместе  с  другими
новичками.
   Цири выбралась из бассейна, присела на край парапета,  выжимая  волосы  и
болтая ногами в воде. Йеннифэр и Маргарита лениво  перебрасывались  словами,
то и дело протирая лица  смоченными  в  холодной  воде  салфетками.  Тиссая,
целомудренно обмотавшаяся простыней, не вступала  в  разговор  и,  казалось,
была полностью поглощена установлением надлежащего порядка на столике.
   - Покорно просим прощения, благородные  дамы!  -  раздался  сверху  голос
невидимого хозяина гостиницы. - Соблаговолите простить  за  то,  что  посмел
помешать, но... Какой-то  офицер  желает  срочно  видеть  госпожу  де  Врие!
Говорит, это не терпит отлагательства!
   Маргарита Ло-Антиль хохотнула и  подмигнула  Йеннифэр.  Обе  одновременно
скинули  с  бедер  полотенца  и  расположились  в  нарочито   изысканных   и
соблазнительных позах.
   -  Пусть  офицер  войдет!  -  крикнула  Маргарита,  сдерживая   смех.   -
Приглашаем. Мы готовы!
   - Ну дети и  дети,  -  вздохнула  Тиссая  де  Врие,  покачав  головой.  -
Накройся, Цири!
   Офицер вошел, но оказалось, что  чародейки  старались  напрасно.  Офицер,
увидев их, не смутился, не покраснел, не раскрыл рта,  не  вытаращил  глаза.
Ибо офицер был женщиной. Высокой,  стройной  женщиной  с  мечом  на  боку  и
толстой черной косой.
   - Госпожа, - сухо проговорила женщина, слегка поклонившись Тиссае де Врие
и звякнув звеньями кольчуги. - Докладываю  о  выполнении  твоих  приказаний.
Прошу разрешения вернуться в гарнизон.
   - Разрешаю, - кратко ответила Тиссая.  -  Благодарю  за  сопровождение  и
помощь. Счастливого пути.
   Йеннифэр присела на лежанке,  не  отводя  глаз  от  черно-красно-золотого
банта на плече воительницы.
   - Мы не знакомы?
   Воительница сдержанно поклонилась, протерла вспотевшее лицо. В бане  было
жарко, а она стояла в кольчуге  и  кожаном  камзоле.  -  Я  часто  бывала  в
Венгерберге, - сказала она, - госпожа Йеннифэр. Меня зовут Райла.
   - Судя по банту, ты служишь в спецподразделениях короля Демавенда?
   - Да, госпожа.
   - В чине?
   - Капитана.
   - Прекрасно, - рассмеялась Маргарита  Ло-Антиль.  -  В  армии  Демавенда,
отмечаю это с удовлетворением, наконец-то начали выдавать офицерские патенты
солдатам независимо от того, есть у них, прости, Цири, яйца или нет.
   - Разрешите идти?
   - Я почувствовала неприязнь в твоем голосе, Йенна, -  сказала  Маргарита,
подождав, пока Райла выйдет. - В чем дело?
   Йеннифэр встала, взяла со столика два кубка.
   - Ты видела столбы на развилках дорог? -  спросила  она.  -  Должна  была
видеть, должна была вдыхать вонь  разлагающихся  трупов.  Эти  столбы  -  их
придумка и их дело. Капитана и ее подчиненных  из  спецподразделений.  Банда
садистов!
   - Идет война, Йеннифэр. Райле  не  раз  доводилось  видеть  товарищей  по
оружию, живыми попавших в лапы "белок". Повешенных за  руки  на  деревьях  в
качестве  мишеней  для  стрел.  Ослепленных,   кастрированных,   с   ногами,
обгоравшими  на  кострах.  Жестокостей,  которые  совершают  скоя'таэли,  не
устыдилась бы сама Фалька.
   - Методы спецподразделений тоже слишком живо напоминают методы Фальки. Но
не о том речь, Рита. Я не лью слез над судьбой эльфов,  я  знаю,  что  такое
война,  и  знаю,  как  выигрывают  войны.  Их  выигрывают  солдаты,  которые
убежденно  и  самоотверженно  защищают  свою  страну,  свой  дом.  Не  такие
наемники, как  Райла,  дерущиеся  ради  денег,  не  умеющие  и  не  желающие
жертвовать собой. Им вообще неведомо, что такое самопожертвование. А если  и
ведомо, то они презирают его.
   - Хрен с ними, с их самопожертвованиями и  их  презрением.  Нам-то  какое
дело? Цири, накинь что-нибудь  и  сбегай  наверх  за  новым  кувшином.  Хочу
сегодня надраться.
   Тиссая де Врие вздохнула,  покачав  головой.  Это  не  ушло  от  внимания
Маргариты.
   - К счастью, - хохотнула она, - мы уже не  в  школе,  милая  мэтресса.  И
можем позволить себе все, что захочется.
   - Даже в присутствии будущей воспитанницы? - ехидно  спросила  Тиссая.  -
Когда ректором Аретузы была я...
   - Помним, помним, - улыбнувшись, прервала Йеннифэр. - При всем желании не
забудем. Отправляйся за кувшином, Цири.
   Наверху в ожидании кувшина Цири стала свидетельницей отъезда  воительницы
и четырех ее солдат.  С  любопытством  и  удивлением  она  наблюдала  за  их
поведением, выражением лиц, изучала одежду и оружие. Капитан Райла с мечом и
черной косой препиралась с хозяином гостиницы:
   - Не стану ждать до утра! И накласть мне на то, что ворота заперты!  Хочу
немедленно  за  стены!  У  гостиничных  конюшен  есть  собственные  потайные
потерны. Приказываю открыть ход!
   - Инструкции...
   - Насрать мне на ваши инструкции! Я  выполняю  приказы  гроссмейстера  де
Врие!
   - Ну хорошо, хорошо, капитан, не кричите, сейчас открою...
   Потерна оказалась узким, крепко  запертым  на  засовы  проходом,  ведущим
непосредственно за стены города. Прежде чем прислужник передал Цири  кувшин,
она увидела, как этот проход отворили, и Райла с группой выехала  наружу.  В
ночь.
   Цири задумалась.
 
*** 
 
   - Ну наконец-то, - обрадовалась Маргарита то ли Цири, то ли кувшину. Цири
поставила кувшин на столик, видимо, неточно, потому что Тиссая де  Врие  тут
же его подвинула. Наполняя кубки, Йеннифэр  нарушила  тщательно  продуманное
расположение сосудов, и Тиссае  снова  пришлось  наводить  порядок.  Цири  с
ужасом представила себе Тиссаю в роли учительницы.
   Йеннифэр и Маргарита  вернулись  к  прерванному  разговору,  не  забыв  о
кувшине. Цири задумалась, одновременно прислушиваясь к беседе чародеек.
   - Нет, Йенна, - покачала головой Маргарита.  -  Похоже,  это  у  тебя  не
временно. Я, например, порвала с Ларсом. С ним покончено.  Elaine  deireadh,
как говорят эльфы.
   - И поэтому хочешь надраться?
   - В частности, - подтвердила  Маргарита  Ло-Антиль.  -  Грустно  мне,  не
скрываю. Ведь мы были вместе четыре года. Но пришлось порвать. Я  убедилась,
что с ним в общем-то каши не сваришь.
   - Тем более, - фыркнула  Тиссая  де  Врие,  разглядывая  золотое  вино  в
хрустальном кубке, - что Ларс женат.
   - Как раз это-то,  -  пожала  плечами  чародейка,  -  не  имеет  никакого
значения. Все приличные мужчины интересующего меня возраста женаты,  тут  уж
ничего не попишешь. Ларе любил меня, да и мне какое-то время казалось... Ах,
что говорить. Он слишком многого хотел. Угрожал моей свободе, а меня  тошнит
при одной мысли о моногамии. Впрочем, я взяла пример с тебя, Йенна.  Помнишь
наш разговор в Венгерберге? Когда ты  решила  порвать  со  своим  ведьмаком?
Тогда я советовала тебе подумать, говорила, что любовь на улице не валяется.
И все же ты была права. Любовь любовью, а жизнь жизнью. Любовь проходит...
   - Не слушай ее, Йеннифэр, - холодно сказала  Тиссая.  -  Она  огорчена  и
обижена. Знаешь, почему она не идет на  банкет  в  Аретузу?  Потому  что  ей
неловко явиться одной, без мужчины, с  которым  ее  связывали  четыре  года.
Из-за которого ей завидовали. Которого она потеряла, потому  что  не  сумела
оценить его любви.
   - А может, стоит поговорить о чем-нибудь другом?  -  предложила  Йеннифэр
вроде бы беспечным, но заметно изменившимся голосом. - Налей нам, Цири. Язви
его, маловат кувшинчик-то. Будь другом, принеси еще один.
   - Два, - засмеялась Маргарита. - В награду получишь глоточек и  сядешь  с
нами, не надо будет прислушиваться издалека. Твое воспитание начнется  здесь
и сейчас, в бане, еще прежде, чем ты попадешь ко мне в Аретузу.
   - Воспитание! - Тиссая возвела очи горе. - О боги!
   - Тише, любезная мэтресса. - Маргарита шлепнула себя  по  мокрому  бедру,
изображая гнев. - Сейчас я - ректор школы! Тебе не удастся срезать  меня  на
последнем экзамене!
   - Очень жаль.
   - Мне тоже, представь себе. Будь у меня сейчас частная  практика,  как  у
Йеннифэр, мне не приходилось бы мытариться с воспитанницами,  вытирать  носы
плаксам и ругаться с  гордячками.  Послушай  меня,  Цири,  учись.  Чародейки
всегда действуют. Хорошо ли, плохо ли - станет  ясно  позже.  Но  необходимо
действовать,  смело  хватать  жизнь  за  гриву.  Поверь,  малышка,  я  жалею
исключительно о бездеятельности, нерешительности, колебаниях. О действиях  и
поступках, даже если они порой приносят печаль  и  тоску,  по-настоящему  не
жалею никогда. Взгляни на  даму,  которая  сидит  вон  там,  делает  строгие
гримасы  и  педантично  поправляет  все  что  можно.  Это  Тиссая  де  Врие,
гроссмейстер, воспитавшая десятки чародеек, вдалбливая им,  что  действовать
следует всегда, что нерешительность...
   - Перестань, Рита.
   - Тиссая права, -  сказала  Йеннифэр,  все  еще  глядя  в  угол  бани.  -
Перестань. Знаю, ты грустишь из-за Ларса, но не делай из своей грусти  науку
жить. У девочки еще будет время научиться этому, к тому же не в школе.  Иди,
Цири, за кувшином.
   Цири встала. Она уже была полностью одета.
   И полна решимости.
 
*** 
 
   - Что? - крикнула Йеннифэр. - Что такое? Как это - уехала?
   - Приказала, - забормотал хозяин, бледнея и прижимаясь спиной к стене.  -
Приказала оседлать коня...
   - И ты послушался? Вместо того чтобы кинуться к нам?
   - Государыни! Откуда ж знать-то? Я был уверен, что  она  отправляется  по
вашему приказу... У меня и в мыслях не было...
   - Дурак набитый...
   - Спокойнее, Йеннифэр. - Тиссая приложила руку ко лбу.  -  Не  поддавайся
эмоциям. Сейчас ночь. Ее не выпустят за ворота.
   - Она велела, - шепнул хозяин, - отворить потерну...
   - И ей отворили?
   -  Из-за  вашего  Сбора,  -  опустил  глаза  хозяин,  -  в  городе  полно
чародеев... Люди в страхе, боятся им перечить... Как  я  мог  отказать?  Она
говорила точно как вы, госпожа, ну совсем таким же тоном... И глядела  точно
как вы. Никто не смел ей даже в глаза глянуть, не то что  спрашивать...  Она
была ну точно такая же, как вы... Тютелька в тютельку... Велела подать  перо
и чернила... и написала записку.
   - Давай сюда! - крикнула Йеннифэр.
   Тиссая де Врие опередила ее и громко прочитала:
 
   Госпожа Йеннифэр. Прости меня. Еду  в  Хирунд,  потому  что  хочу  видеть
Геральта.  Встретиться  с  ним,  прежде  чем  пойду  в  школу.  Прости   мое
непослушание, но я должна. Знаю, ты меня накажешь,  но  не  хочу  в  будущем
сожалеть о бездеятельности и колебаниях. Если и придется о чем-то жалеть, то
пусть это будут действия и поступки. Я - чародейка. Хватаю жизнь  за  гриву.
Вернусь, как только смогу.
   Цири.
 
   - Все?
   - Есть еще приписка: "Скажи госпоже Рите, что  в  школе  ей  не  придется
вытирать мне нос".
   Маргарита Ло-Антиль недоверчиво покачала головой, а Йеннифэр  разразилась
бранью. Хозяин гостиницы покраснел и раскрыл  рот.  Доводилось  ему  слышать
проклятия, но такие он слышал впервые.
 
*** 
 
   Ветер дул с суши. Волны туч затягивали висящую над лесом луну.  Дорога  в
Хирунд тонула во мраке. Ехать галопом стало опасно.  Цири  сдержала  лошадь,
пошла рысью. О том, чтобы идти шагом, даже не подумала. Она торопилась.
   Вдалеке было слышно ворчание  надвигающейся  бури,  горизонт  то  и  дело
освещали  вспышки  молний,  вырывающих  из  мрака  зазубренную  пилу  вершин
деревьев.
   Она остановила коня на развилке - дорога расходилась на два  рукава,  оба
выглядели одинаково.
   "Почему Фабио ничего не сказал о развилке? Да что там, ведь я никогда  не
плутаю, я всегда знаю, в какую сторону идти или ехать. Почему же  сейчас  не
могу решить, на какую дорогу свернуть?"
   Огромная тень беззвучно пронеслась под головой. Цири  почувствовала,  как
сердце подскакивает к горлу.  Конь  заржал,  дернулся  и  помчался  галопом,
выбрав правую дорогу. Немного погодя она сдержала его.
   - Это  всего-навсего  обыкновенная  сова,  -  проговорила  она,  стараясь
успокоить себя и коня. - Обычная птица... Бояться нечего...
   Ветер усиливался, темные тучи целиком затянули луну. Но впереди, там, где
в плотной стене леса угадывался разрыв, было светлее. Она  поехала  быстрее,
песок полетел из-под копыт коня.
   Вскоре пришлось остановиться. Перед ней  был  обрыв  и  дальше  море,  из
которого вздымался знакомый черный конус острова.  С  того  места,  где  она
стояла, огней Гарштанга, Локсии  и  Аретузы  видно  не  было.  Маячила  лишь
одинокая, венчающая Танедд башня. Тор Лара.
   Загрохотало, и почти тут же ослепительная молния сшила  затянутое  тучами
небо с вершиной башни. Тор Лара  глянула  на  нее  красными  зрачками  окон.
Казалось, внутри башни на секунду загорелся огонь.
   "Тор Лара... Башня Чайки... Почему это название  вызывает  во  мне  такой
ужас?"
   Вихрь рванул деревья, зашумели ветви. Цири  зажмурилась,  пыль  и  листья
ударили ее по щеке. Она развернула фыркающего и оседающего  на  задние  ноги
коня. Сориентировалась. Остров Танедд указывал на север, а ей надо ехать  на
запад. Песчаная дорога лежала во мраке четкой  белой  полосой.  Она  пустила
коня галопом.
   Загрохотало снова, и при свете молнии  Цири  неожиданно  увидела  конных.
Темные, размытые, подвижные  силуэты  по  обеим  сторонам  дороги.  Услышала
окрик:
   - Gar'ean!
   Iе раздумывая, она остановилась, натянула поводья, развернулась и послала
коня в галоп. За ней - крик, свист, ржание, топот копыт.
   - Gar'ean! Dh'oine!
   Aалоп,  удары  копыт,  ветер.  Тьма,  в  которой  мелькают  белые  стволы
придорожных  берез.  Грохот.  Молния,  в  ее  свете  двое  конных   пытаются
перегородить ей дорогу. Один протягивает руку,  хочет  схватить  поводья.  К
шапке пристегнут беличий хвост. Цири ударяет  коня  плеткой,  прижимается  к
конской шее, проносится рядом. За ней - крик, свист, грохот грома. Молния.
   - Spar'le! Yaevinn!
   "В карьер, в карьер! Быстрее, конь!  Гром.  Молния.  Развилок.  Влево!  Я
никогда не ошибаюсь! Снова развилок.  Направо.  В  карьер,  конек!  Быстрее,
быстрее!"
   Дорога идет в гору, под копытами песок, конь, хоть она и  подгоняет  его,
замедляет бег...
   На вершине холма она оглянулась. Очередная молния осветила дорогу. Пусто.
Она прислушалась, но слышала только шум ветра в листьях. Загрохотало.
   "Здесь никого нет. "Белки"  -  всего  лишь  воспоминания,  вынесенные  из
Каэдвена. Роза из Шаэрраведда... Мне привиделось. Тут нет  ни  единой  живой
души, никто за мной не гонится..."
   В нее ударил ветер.
   "Ветер дует с суши, - подумала она, - я чувствую его  правой  щекой...  Я
заблудилась".
   Молния. В ее свете заискрилась поверхность моря, выплыл из  мрака  черный
конус острова Танедд. И Тор-Лара. Башня Чайки.  Башня,  которая  притягивает
как магнит... "Но я не хочу в эту башню... Я еду в Хирунд. Потому что должна
увидеть Геральта".
   Снова вспышка.
   Между нею и обрывом  возник  черный  конь.  На  нем  -  рыцарь  в  шлеме,
украшенном крыльями хищной птицы. Крылья вдруг захлопали, птица  ринулась  в
полет...
   Цинтра!
   Парализующий страх. Руки до боли  стискивают  ременные  поводья.  Молния.
Черный рыцарь останавливает коня. Вместо лица у него  жуткая  маска.  Крылья
хлопают.
   Конь без понукания рванулся  в  галоп.  Тьма,  освещенная  молниями.  Лес
кончается. Под копытами плеск, чавканье грязи.  Позади  шум  крыльев  хищной
птицы. Все ближе... Ближе...
   Сумасшедший галоп, глаза слезятся от ветра. Молнии режут небо, в их свете
Цири видит ольхи и вербы по обеим сторонам дороги. Но это  не  деревья.  Это
слуги Короля Ольх. Слуги черного рыцаря, который мчится  за  ней,  и  крылья
хищной птицы шумят на его  шлеме.  Диковинные  чудовища  по  обеим  сторонам
дороги протягивают к ней узловатые руки, дико хохочут, разевая черные  пасти
дупел. Цири прижимается к шее коня. Ветки свистят, достают ее, цепляются  за
одежду.  Покореженные  стволы  скрипят,  дупла  шамкают   беззубыми   ртами,
заливаются ехидным смехом...
   Львенок из Цинтры! Дитя Старшей Крови!
   Черный рыцарь уже совсем близко.  Цири  чувствует  его  руку,  пытающуюся
схватить ее за волосы на затылке. Подгоняемый  криком  конь  рвется  вперед,
резким  прыжком  берет  невидимую  преграду,   с   треском   ломает   камыш,
спотыкается...
   Она натянула поводья, откинувшись  в  седле,  завернула  хрипящего  коня.
Крикнула, дико, яростно. Выхватила меч из ножен, завертела над головой.
   "Это уже не Цинтра! Я уже не ребенок! Я не беззащитна. Не позволю..."
   - Не позволю! Ты не прикоснешься ко мне! Никогда не прикоснешься ко мне!
   Конь с плеском и хлюпаньем прыгнул в воду, доходящую ему до живота.  Цири
наклонилась, крикнула, ударила коня пятками, вырвалась на дамбу.  "Пруды,  -
подумала она. - Фабио говорил о прудах, в которых разводят рыбу. Это Хирунд.
Я на месте. Я никогда не блуждаю..."
   Молния. Позади дамба, дальше черная стена леса,  пилой  режущая  небо.  И
никого. Только  стон  ветра  нарушает  тишину.  Где-то  на  болотах  крякает
испуганная утка.
   "Никого. На дамбе никого. Никто  за  мной  не  гонится.  Это  был  мираж,
кошмар. Воспоминание о Цинтре. Мне все привиделось. Вдали  огонек.  Фонарик.
Либо костер. Это ферма. Хирунд. Уже близко. Еще одно усилие..."
   Молния. Одна, вторая, третья. Грома не слышно. Ветер неожиданно замирает.
Конь ржет, мотает головой и встает на дыбы.
   На  черном  небе  появляется  молочно-белая,  быстро  светлеющая  полоса,
извивающаяся змеей. Ветер снова ударяет в  вербы,  сбивает  с  дамбы  облака
листьев и сухой травы.
   Далекий огонек исчезает. Тонет и растворяется в лавине голубых  огоньков,
которыми вдруг вспыхивает болото. Конь фыркает, ржет, мечется по дамбе. Цири
с трудом удерживается в седле.
   В движущейся по небу ленте возникают нечеткие силуэты всадников. Они  все
ближе, их видно все четче.  Раскачиваются  буйволиные  рога  и  растрепанные
султаны на шлемах, под шлемами белеют оскалившиеся черепа.  Наездники  сидят
на лошадиных скелетах, покрытых  лохмотьями  попон.  Бешеный  ветер  воет  в
вербах, острия молний одно за другим  режут  черное  небо.  Ветер  воет  все
громче. Нет, это не ветер, это жуткое пение.
   Кошмарная кавалькада заворачивает, мчится прямо на нее. Копыта призрачных
лошадей вспарывают мерцание болотных огоньков. В голове  кавалькады  несется
Король Гона. Проржавевший шишак колышется  над  черепом,  зияющим  провалами
глазниц, горящих  синеватым  огнем.  Развевается  рваный  плащ.  О  покрытый
ржавчиной нагрудник грохочет ворот, пустой, как  старый  гороховый  стручок.
Некогда в нем сидели драгоценные камни. Но они  вывалились  во  время  дикой
гонки по небу. И стали звездами...
   "Неправда! Этого нет! Это кошмар, бред, призраки, миражи! Мне это  только
кажется!"
   Король Гона сдерживает лошадь-скелет, разражается диким, жутким смехом.
   Дитя Старшей Крови! Ты -  наша!  Ты  -  наша!  Присоединяйся  к  кортежу,
присоединяйся к  нашему  Гону!  Мы  будем  мчаться,  мчаться  до  конца,  до
скончания вечности, до пределов существования! Ты - наша,  звездоокая  дщерь
Хаоса! Присоединяйся, познай радость Гона! Ты - наша, ты - одна из нас! Твое
место с нами, среди нас!
   - Нет! - кричит Цири, - Прочь! Вы - трупы!
   Король  Гона  смеется,  клацают  гнилые  зубы  над  заржавевшим   воротом
доспехов. Синим горят глазницы черепа.
   Да, мы - трупы! Но смерть - ты!
   Цири прижимается к шее коня. Подгонять его  нет  нужды.  Чувствуя  позади
настигающие их призраки, конь сломя голову мчится вперед по дамбе.
 
*** 
 
   Бернье Хофмайер, низушек, фермер из  Хирунда,  поднял  кучерявую  голову,
прислушался к далеким раскатам грома.
   - Опасная штука - этакая буря и без дождя. Ударит  где-нибудь  молния,  и
пожар...
   - Малость дождя не помешала  бы,  -  вздохнул  Лютик,  подкручивая  колки
лютни, - потому как воздух такой, что хоть ножом режь...  Сорочка  липнет  к
спине, комары  жрут...  Но,  пожалуй,  все  кончится  ничем.  Кружила  буря,
кружила, но теперь уже сверкает где-то на севере. Скорее всего над морем.
   - Бьет в Танедд, сказал низушек. - Самая  высокая  точка  в  округе,  Тор
Лара, прям-таки притягивает молнии. При крепкой буре все выглядит так, будто
она полыхает огнем. Аж диво берет, что не разваливается...
   - Магия, - убежденно отметил трубадур. - На  Танедде  все  -  магическое,
даже сама скала. А чародеи молний не боятся. Да что это я! Известно ли тебе,
Бернье, что они умеют молнии ловить?
   - Да ну тебя! Врешь  все,  Лютик!  -Чтоб  меня  гром...  -  Поэт  осекся,
тревожно глянул на небо. - Чтоб меня гусь клюнул, ежели  лгу.  Говорю  тебе,
Хофмайер, магики ловят молнии. Собственными глазами  видел.  Старый  Горазд,
тот, которого позже на Содденском Холме убили,  однажды  схватил  молнию  на
моих глазах. Взял длиннющий кусок проволоки, один конец прикрепил к  вершине
своей башни, а другой...
   - А другой надо было в бутылку сунуть, - пискнул вдруг бегающий по  двору
сын Хофмайера, маленький низушек с густой и курчавой словно руно  шевелюрой.
- В стеклянную бутыль, в какой папка  вино  гонит.  Молния  по  проволоке  в
бутыль и шмыгнет...
   - А ну домой, Франклин! - рявкнул фермер. -  В  постель,  спать,  быстро!
Скоро полночь, а завтра с утра за работу! Ох, гляди, поймаю  я  тебя,  ежели
будешь во время бури с бутылями и проволокой мудрить. Пущу  ремень  в  дело!
Две недели на заднице не усидишь! Петунья, забери его отседова.  А  нам  еще
пивка принеси!
   - Хватит, - гневно бросила Петунья Хофмайер, забирая сына со двора.  -  И
без того вон сколько вылакали.
   - Не ворчи. Того и гляди, ведьмак вернется. Гостя попотчевать надобно.
   - Когда вернется, тогда и принесу. Для него.
   - Ну, скупа баба, - буркнул Хофмайер, но так, чтобы жена не  услышала.  -
Прям как свояченица Бибервельтиха из  Почечуева  Лога.  Все  до  одного  там
скряга на скряге и скрягой погоняют... А ведьмака что-то  долго  не  видать.
Как пошел на пруды, так и пропал. Странный человек. Видел, как вчера вечером
на девочек глядел, на  Цинию  и  Тангеринку,  когда  они  во  дворе  играли?
Странные у него были глаза. А теперь... Не могу отделаться от ощущения,  что
он пошел, чтобы побыть одному. Да и у меня гостит  только  потому,  что  моя
ферма в стороне, вдали от других. Ты его лучше знаешь, Лютик, скажи...
   - Знаю? Его-то? - Поэт прихлопнул комара на  шее,  потренькал  на  лютне,
всматриваясь в черные силуэты верб над  прудом.  -  Нет,  Бернье.  Не  знаю.
Думаю, никто его не знает. Но с ним явно  что-то  творится.  Зачем  он  сюда
приехал, в Хирунд? Чтоб поближе к Танедду? А когда  вчера  я  предложил  ему
вместе проехаться в Горе Велен, откуда Танедд видно, он  тут  же  отказался.
Что его здесь держит? Может, вы сделали какое-нибудь выгодное предложение?
   - Где там, - буркнул низушек. - Честно говоря, я вообще  не  верю,  чтобы
тут какое-никакое чудовище объявилось. Того  паренька,  что  в  пруду  утоп,
могли спазмы схватить. А все сразу в крик: мол, это  дело  рук  топляка  или
кикиморы, и, дескать, надобно ведьмака призвать... А уж деньги-то ему  такие
никчемные пообещали, стыдобища да и только. А он что? Три ночи по дамбам  да
прудам лазает, днем или спит, или сидит  молча,  копна  копной,  на  детишек
смотрит, на дом... Странно, я бы сказал - необыкновенно.
   - И правильно бы сказал.
   Сверкнула молния, осветив двор и постройки фермы.  На  мгновение  глянули
белым развалины эльфьего особнячка в конце дамбы. Через несколько секунд над
садами прокатилась волна грома. Сорвался нежданный ветер, деревья  и  камыши
над прудом зашумели и пригнулись, зеркало воды  подернулось  рябью  и  стало
матовым, ощетинились вставшие торчком листья кувшинок.
   - Все ж таки буря к нам идет, - глянул на небо фермер.  -  Может,  магики
чарами отогнали от острова? Их на Танедд съехалось больше двух сотен...  Как
Думаешь, Лютик, о чем они там будут совещаться, на своем  Сборе?  Выйдет  из
того что-нибудь путное?
   - Для нас? Сомневаюсь. -  Трубадур  провел  большим  пальцем  по  струнам
лютни. - Их сборы  -  обычно  показ  мод,  сплетни,  повод  для  поклепов  и
внутренних  разборок.  Споры   -   распространять   магию   или,   наоборот,
предоставить элите. Склоки между теми,  кто  королям  служит,  и  теми,  кто
предпочитает на королей давить, но при этом как бы оставаться в тени.
   - Ох, - вздохнул Бернье Хофмайер, - что-то мне думается, во время  ихнего
сбора будет на Танедде постоянно сверкать и греметь не хуже,  чем  во  время
бури.
   - Возможно. А нам-то какое дело?
   - Тебе - никакого, - грустно проговорил низушек. - Потому как ты только и
знаешь что на лютне бренчать да песенки  распевать.  Глядишь  на  окружающий
тебя мир, а видишь одни стихи да ноты. А  у  нас  тут  за  последнюю  неделю
конники  дважды  капусту  и  репу  копытами  пропахали.  Армия  гоняется  за
"белками", "белки" крутятся и удирают, а и тем и другим дорога не иначе  как
через нашу капусту выпадает...
   - Не время жалеть капусту, когда лес горит, - проговорил поэт.
   - Ты, Лютик, - Бернье Хофмайер искоса глянул на него, - как чего скажешь,
так неизвестно, плакать ли, смеяться ли или дать тебе под  зад.  Я  серьезно
говорю! И скажу тебе, паршивые времена пришли. На большаках колья, шибеницы,
на полянах и по просекам - трупы, мать их. Эти края, пожалуй, так  выглядели
во времена Фальки. Ну и как тут жить? Днем заявляются люди короля  и  шумят,
что за помощь "белкам" возьмут нас на  дыбы.  А  ночью  врываются  эльфы,  и
попробуй откажи им в помощи! Они сразу же весьма поэтично  обещают  показать
нам, как ночь обретает красное обличье. Такие, понимаешь, поэтичные,  сукины
дети, что выблевать невозможно. Так нас и взяли,  как  говорится,  меж  двух
жерновов...
   - Рассчитываешь на то, что чародейский Сбор что-то изменит?
   - Ну да, рассчитываю.  Ты  сам  сказал,  что  среди  магиков  два  лагеря
борются. Прежде уже бывало, что  чародеи  королей  сдерживали,  клали  конец
войнам и волнениям. Ведь именно магики мир заключили с Нильфгаардом три года
тому. Так, может, и теперь...
   Бернье Хофмайер замолчал, прислушался. Лютик ладонью  приглушил  звучащие
струны.
   Из мрака на дамбе показался медленно бредущий  ведьмак.  Снова  сверкнула
молния. Когда загрохотало, ведьмак был уже рядом, во дворе.
   - Ну и как, Геральт? - спросил Лютик, чтобы прервать неловкое молчание. -
Выследил уродину?
   - Нет. Сегодня ночь неподходящая. Неспокойная ночь. Неспокойная...  Устал
я, Лютик.
   - Сядь, передохни.
   - Я не о том.
   - Верно, - буркнул низушек, глядя в небо и прислушиваясь.  -  Неспокойная
ночь, что-то недоброе в воздухе висит... Животные  маются  в  хлеве...  А  в
ветре слышны крики...
   - Дикий Гон, - тихо  сказал  ведьмак.  -  Замкните  как  следует  ставни,
господин Хофмайер.
   - Дикий Гон? - изумился Бернье. - Призраки?
   - Не бойтесь. Они пройдут высоко. Летом Гон всегда проходит  высоко.  Гон
опасен во время зимней бури, особенно - путникам на  перекрестке  дорог.  Но
дети могут проснуться. Гон несет  с  собой  ночные  кошмары.  Лучше  закрыть
ставни.
   - Дикий Гон, - проговорил Лютик, беспокойно зыркая наверх, - к войне.
   - Глупости и преувеличение.
   - Нет! Незадолго до нильфгаардского нападения на Цинтру...
   - Тише! - Ведьмак жестом прервал его,  резко  выпрямился,  уставившись  в
темень.
   - Что слу...
   - Конники.
   - Дьявольщина, - прошипел Хофмайер, соскакивая со скамьи. -  Ночью  могут
быть только скоя'таэли. Опять капусту...
   - Один конь, - прервал его ведьмак, поднимая со скамьи меч. - Один  живой
конь. Остальные - призраки из Гона... Черт возьми... Невероятно... Летом?
   Лютик тоже вскочил, но убегать постыдился,  потому  что  ни  Геральт,  ни
Бернье бежать не собирались. Ведьмак выхватил меч  из  ножен  и  бросился  в
сторону дамбы, низушек не раздумывая поспешил за ним,  вооружившись  вилами.
Опять сверкнуло, на  дамбе  появился  мчащийся  галопом  конь.  А  за  конем
следовало нечто неопределенное, нечто сотканное из мрака и отсвета, какой-то
клуб, вихрь, мираж. Что-то вызывающее панический  страх,  отвращение,  ужас,
проникающий до мозга костей.
   Ведьмак крикнул, поднимая меч.  Наездник  заметил  его,  пришпорил  коня,
оглянулся. Ведьмак крикнул еще раз. Громыхнул гром.
   Сверкнуло, но теперь это была не молния. Лютик повалился на колени  рядом
со скамьей и подлез бы под нее, не будь скамья слишком низкой. Бернье уронил
вилы. Петунья Хофмайер, выбежавшая из дома, крикнула.
   Ослепительный блеск материализовался в прозрачную сферу,  внутри  которой
замаячила фигура, мгновенно обретая контуры и форму. Лютик распознал ее  тут
же. Он знал эти  черные,  рассыпавшиеся  локоны  и  обсидиановую  звезду  на
бархотке. Тем, чего он не знал и никогда раньше не видел,  было  лицо.  Лицо
Фурии, лицо богини Мести, Гибели и Смерти.
   Йеннифэр подняла руки и выкрикнула заклинание, из ее пальцев  с  шипением
вырвались разбрасывающие искры спирали,  разрывая  ночное  небо  и  тысячами
звезд  отражаясь  в  поверхности  пруда.   Спирали   копьями   врезались   в
преследующий одинокого всадника клуб. Клуб вскипел. Лютику  показалось,  что
он слышит жуткие  крики,  видит  кошмарные  силуэты  призрачных  коней.  Это
продолжалось доли секунды, потому что клуб вдруг сжался, собрался  в  шар  и
взмыл в небо, удлиняясь на ходу и подобно  комете  волоча  за  собой  хвост.
Опустилась тьма,  освещаемая  только  колеблющимся  светом  фонаря,  который
держала Петунья Хофмайер.
   Наездник осадил коня перед домом, слетел с седла, покачнулся. Лютик сразу
же  сообразил,  кто  это.  Никогда  раньше  он  не  видел   этой   худенькой
пепельноволосой девочки, но узнал ее мгновенно.
   - Геральт... - прошептала девочка. - Госпожа Йеннифэр... Простите...  Мне
надо было. Ты же знаешь...
   - Цири, - сказал ведьмак. Йеннифэр сделала  шаг  к  девочке,  но  тут  же
остановилась. Молчала.
   "К кому она подойдет?" подумал Лютик. Однако никто из них, ни ведьмак, ни
чародейка, не сделал ни шага, ни жеста. "К кому она подойдет прежде? К нему?
Или к ней?"
   Цири не подошла ни к  нему,  ни  к  ней.  Не  в  состоянии  выбрать,  она
просто-напросто упала в обморок.
 
*** 
 
   Дом был пуст, все семейство низушков чуть  свет  отправилось  на  работу.
Цири притворялась, будто спит, но слышала, как Геральт и Йеннифэр вышли. Она
соскользнула с постели, быстро оделась,  тихонько  выбралась  из  комнаты  и
следом за ними пошла в сад.
   Геральт  и  Йеннифэр  свернули  на  дамбу,  разделяющую  покрытые  белыми
водяными лилиями и желтыми  кувшинками  пруды.  Спрятавшись  за  разрушенной
стеной, Цири сквозь  щель  наблюдала  за  чародейкой  и  ведьмаком.  Девочка
думала, что Лютик, известный поэт, стихи которого она  читала  не  раз,  еще
спит. Она ошибалась. Поэт не спал. И застал ее на месте преступления.
   - Эй, - хихикнул он, неожиданно подходя. - Разве  хорошо  подслушивать  и
подглядывать? Побольше деликатности,  малышка.  Позволь  им  немного  побыть
одним.
   Цири покраснела, но тут же сжала губы и гордо проговорила:
   - Во-первых, я не малышка. А во-вторых, мне кажется, я им не мешаю, а?
   Лютик немного посерьезнел.
   - Пожалуй, верно. Мне даже кажется, помогаешь.
   - Я? Чем?
   - Не прикидывайся. Вчера все было  разыграно  очень  хитро.  Но  меня  не
проведешь. Ты изобразила обморок. Да?
   - Да, - отвела глаза Цири. - Госпожа Йеннифэр сразу разгадала, а  Геральт
- нет...
   - Они вдвоем отнесли тебя в дом. Их  руки  соприкасались.  Они  сидели  у
твоей постели почти до утра, не произнеся ни слова. Только  теперь  решились
поговорить. Здесь, на дамбе, у прудов. А ты решила  подслушать,  о  чем  они
говорят... И подглядеть за ними через пролом в стене. Тебе  до  зарезу  надо
знать, что они там делают?
   - Они там ничего не делают. - Цири слегка зарумянилась. - Беседуют, вот и
все.
   - А ты... - Лютик присел на траву под яблоней и оперся  спиной  о  ствол,
предварительно убедившись, что там нет ни муравьев, ни гусениц.  -  Тебе  до
смерти хочется знать, о чем беседуют, да?
   - Да... Нет! А впрочем... Впрочем, я все равно ничего не  слышу.  Слишком
далеко.
   - Если хочешь, - засмеялся бард, - я тебе скажу.
   - А ты-то откуда можешь знать?
   - Ха-ха! Я, милая Цири, поэт. Поэты о  таких  вещах  знают  все.  Поверь,
поэты о таком знают больше, чем сами собеседники. Если их можно так назвать.
   - Как же!
   - Слово даю! Слово поэта.
   - Да? Ну тогда... Тогда скажи, о чем они разговаривают? Объясни, что  все
это значит!
   - Взгляни еще раз в пролом и посмотри, что они делают.
   - Хм-м-м... - Цири закусила верхнюю губу, потом наклонилась к  отверстию.
- Госпожа Йеннифэр стоит у вербы... Обрывает листики и даже  не  смотрит  на
Геральта... А Геральт, опустив голову, стоит рядом. И что-то  говорит.  Нет,
молчит. Ой, ну и рожица у него... Ну и странная же...
   - Все по-детски просто. - Лютик отыскал в траве яблоко, вытер о  брюки  и
критически осмотрел. - Сейчас он просит простить ему всякие глупые  слова  и
поступки. Просит простить за нетерпение, за недостаток веры  и  надежды,  за
упрямство, за ожесточение. За капризы и позы,  недостойные  мужчины.  Просит
простить за то, что когда-то не понимал, за то, что не хотел понять...
   - Все это неправдивая неправда! - Цири  выпрямилась  и  резким  движением
откинула челку со лба. - Все ты выдумал!
   - Просит простить за то,  что  понял  лишь  теперь,  -  продолжал  Лютик,
уставившись в небо, а в его голосе послышались ритмы, свойственные балладам.
- Что хочет понять, но боится: а вдруг да не успеет... И  может  даже  быть,
что не  поймет  уже.  Извиняется  и  просит  прощения...  Прощения...  Хм...
Значения... Сомнения-Предназначения. Все банально, холера...
   - Неправда! - топнула ногой Цири. - Геральт вовсе так не  говорит.  Он...
он вообще молчит. Я же видела. Он стоит там с ней и молчит...
   - В том-то и состоит роль поэзии, Цири. Говорить  о  том,  о  чем  другие
молчат.
   - Дурацкая она, твоя роль. Все ты выдумываешь!
   - И в этом тоже состоит роль поэзии. Ой, я  слышу  у  пруда  возбужденные
голоса. А ну выгляни быстренько, взгляни, что там деется.
   - Геральт, - Цири снова заглянула в щель,  -  стоит,  опустив  голову.  А
Йеннифэр страшно кричит на него. Кричит и размахивает руками.  Ой-ей...  Что
бы это значило?
   - Детский вопрос. - Лютик снова глянул на  плывущие  по  небу  облака.  -
Теперь она просит у него прощения.
 
   Сим беру тебя, дабы владеть тобой и оберегать тебя, беру на долю  хорошую
и долю плохую, долю самую лучшую и  долю  самую  худшую,  днем  и  ночью,  в
болезни и здоровьи, ибо люблю тебя  всем  сердцем  своим  и  клянусь  любить
вечно, пока смерть не разлучит нас.
   Старинная венчальная формула.
 
   О любви мы знаем немного.  Любовь  -  что  груша.  Она  сладкая  и  имеет
определенную форму. Но попробуйте дать определение формы груши!
   Лютик. Полвека поэзии
 
Глава 3 
 
   У Геральта были основания подозревать - и он действительно подозревал,  -
что банкеты чародеев отличаются от  пиров  и  торжественных  обедов  простых
смертных. Однако что различие окажется столь велико и принципиально - он  не
ожидал.
   Предложение Йеннифэр сопровождать ее  на  предваряющем  чародейский  Сбор
банкете оказалось для него неожиданным, но не ошарашило. Это было не  первое
предложение такого рода. Уже раньше, когда они жили вместе  и  их  отношения
складывались  прекрасно,  Йеннифэр  хотелось  присутствовать  на  сборах   и
дружеских  пирушках  в  его  обществе.  Однако  он  решительно  отказывался,
полагая, что в компании чародеев  в  лучшем  случае  окажется  диковинкой  и
сенсацией, а в худшем - нежелательным пришельцем и парией. Йеннифэр смеялась
над его опасениями, но не настаивала. А поскольку в иных ситуациях она умела
настаивать так, что весь дом сотрясался и сыпалось стекло, постольку Геральт
утвердился в мнении, что его решения были правильными.
   На этот раз он согласился. Не раздумывая. Предложение  последовало  после
долгого, откровенного и эмоционального разговора. Разговора, который сблизил
их вновь, отодвинул в тень и забытье давние конфликты, растопил  лед  обиды,
гордыни и ожесточения. После разговора на дамбе в Хирунде Геральт согласился
бы на любое, абсолютно любое предложение Йеннифэр. Не отказался бы  даже  от
совместного посещения ада ради того, чтобы хлебнуть чашечку кипящей смолы  в
компании огненных демонов.
   И еще была Цири, без которой ни этого разговора, ни этой встречи не  было
бы, Цири, которой, если верить Кодрингеру, интересовался  какой-то  чародей.
Геральт рассчитывал на то, что его присутствие на Сборе спровоцирует чародея
и заставит того действовать. Но Йеннифэр он не сказал об этом ни слова.
   Из Хирунда он, она, Цири и Лютик поехали  прямо  на  Танедд.  Для  начала
остановились  в  огромном  комплексе   дворца   Локсия,   разместившемся   у
юго-восточного подножия  горы.  Дворец  уже  кишмя  кишел  гостями  Сбора  и
сопровождающими их лицами, но для Йеннифэр сразу же нашлись покои. В  Локсии
они провели целый день. Весь этот день Геральт разговаривал  с  Цири,  Лютик
бегал, собирал  и  распространял  слухи  и  сплетни,  чародейка  выбирала  и
примеривала наряды.
   А когда наступил вечер, ведьмак с Йеннифэр присоединились к  многоцветной
процессии, направлявшейся в Аретузу - дворец,  в  котором  предстояло  иметь
место банкету. И теперь, в Аретузе, Геральт удивлялся и  изумлялся,  хоть  и
дал себе слово ничему не удивляться и не изумляться.
   Огромная центральная зала дворца имела форму  буквы  "Т".  Длинное  плечо
освещали  окна,  узкие  и  невероятно  высокие,  доходящие  чуть  ли  не  до
поддерживаемого колоннами свода. Свод тоже был высокий. Такой  высокий,  что
трудно было разглядеть детали украшающих его  фресок,  на  которых  основным
мотивом было многократно  повторенное  изображение  пяти  обнаженных  фигур.
Оконные проемы были забраны чертовски дорогими витражами, и все  же  в  зале
явно ощущались сквозняки. Геральта удивляло, что свечи при этом  не  гаснут,
но, присмотревшись внимательнее, он  удивляться  перестал.  Канделябры  были
магические, а возможно, даже иллюзорные. Во всяком случае, света они  давали
много, несравненно больше, чем обычные свечи.
   Когда они вошли, в зале уже находилось не меньше сотни  людей.  Зала,  по
оценке ведьмака, могла вместить как минимум в три  раза  больше,  даже  если
посредине,  как  того  требовала  традиция,  поставить  столы  подковой.  Но
традиционной подковы не оказалось. Похоже было на то, что пировать собрались
стоя,  прохаживаясь  вдоль  стен,  украшенных   гобеленами,   гирляндами   и
колеблющимися на сквозняке знаменами. Под  гобеленами  и  гирляндами  стояли
ряды  длинных  столов.  На  столах  теснились   замысловатые   блюда   среди
замысловатых цветных композиций из замысловатых ледяных  фигур.  Вглядевшись
внимательнее, Геральт констатировал, что замысловатости было значительно, то
есть значительно больше, чем еды.
   - Есть нечего, -  грустно  отметил  он,  разглаживая  на  себе  короткий,
черный, расшитый серебром и перехваченный в талии камзол, в который вырядила
его Йеннифэр. Такой камзол  -  последний  писк  моды  -  почему-то  называли
дублетом. Откуда взялось такое название, ведьмак понятия не имел. И иметь не
хотел. Йеннифэр на его замечание не отреагировала.  Впрочем,  Геральт  и  не
ожидал реакции, хорошо  зная,  что  чародейка  не  привыкла  реагировать  на
подобные замечания. Но не отчаялся. Продолжал брюзжать. Просто ему  хотелось
побрюзжать.
   - Музыки нет. Дует черт-те как. Присесть негде. Что, есть  и  пить  будем
стоя?
   Чародейка одарила его волооким фиалковым взглядом  и  сказала  неожиданно
спокойно:
   - Именно.  Будем  есть  стоя.  Кстати,  тебе  следует  знать,  что  долго
задерживаться у стола с блюдами бестактно.
   -  Постараюсь  быть  тактичным,  -  буркнул  он.  -  Тем  более   что   и
задерживаться-то, похоже, негде.
   -  Пить  большими  глотками  -  очень  бестактно,  -  продолжала  поучать
Йеннифэр,  не  обращая  внимания  на  его  ворчание.   -   Избегать   беседы
непростительно бестактно...
   - А то, - прервал он, - что вон тот тощага в кретинских штанах  указывает
на меня пальцем двум своим подружкам, тоже бестактно?
   - Да. Но не очень.
   - Что будем делать, Йен?
   - Фланировать по залу, здороваться, раздавать комплименты,  беседовать...
Перестань разглаживать дублет и поправлять волосы...
   - Ты не разрешила мне надеть повязку...
   - Твоя повязка слишком претенциозна. Ну, возьми меня под  руку  и  пошли.
Торчать вблизи входа - бестактно.
   Они кружили по зале, постепенно наполняющейся гостями.  Геральту  зверски
хотелось есть, но вскоре он понял, что Йеннифэр не шутила. Было  видно,  что
обязывающий чародеев этикет и впрямь предполагает, что есть и пить надо мало
и как бы с неохотой. Вдобавок ко всему каждая остановка у столика с  яствами
влекла за собой исполнение неких общественных обязанностей.  Кто-то  кого-то
замечал, проявлял радость по сему случаю, подходил и приветствовал столь  же
многословно, сколь и фальшиво. После обязательной имитации взаимоцелования в
щечку или до неприятности деликатного рукопожатия, неискренних улыбок и  еще
менее искренних,  хоть  и  недурно  замаскированных  комплиментов  следовала
краткая и тоскливо банальная беседа ни о чем.
   Ведьмак  внимательно  осматривался,  пытаясь  отыскать  знакомые  лица  в
надежде, что он тут  все  же  не  единственный,  кто  допущен  к  общению  с
чародейской  братией.  Йеннифэр  заверяла  его,  что  он,  конечно  же,   не
единственный, но что-то он не видел никого, кто не входил бы в  Братство,  а
может, просто не мог никого узнать.
   Пажи разносили на подносах вино, лавируя среди гостей. Йеннифэр  не  пила
вообще. Ведьмак хотел, но не мог.
   Ловко работая плечом, чародейка оттеснила его от стола и вывела  в  самый
центр залы, в самый фокус всеобщего интереса. Сопротивление не  помогло.  Он
понимал, в чем дело. Это была самая банальнейшая демонстрация.
   Геральт знал, чего может  ожидать,  поэтому  со  стоическим  спокойствием
сносил полные нездорового любопытства взгляды чародеек и загадочные  ухмылки
чародеев. Хоть Йеннифэр и уверяла его, что правила  хорошего  тона  и  такта
запрещают пользоваться на таких мероприятиях  магией,  он  не  верил,  чтобы
магики сумели удержаться, тем более что  Йеннифэр  провокационно  выставляла
его на всеобщее  обозрение.  И  был  прав.  Несколько  раз  он  почувствовал
дрожание медальона и уколы  чародейских  импульсов.  Некоторые  мужчины,  не
говоря уже о дамах, пытались бесцеремонно читать его мысли. Он был  к  этому
готов, знал, в чем дело, и знал, как реагировать. Глядел на идущую с ним под
руку  Йеннифэр,  на  бело-черно-бриллиантовую  Йеннифэр  с  волосами   цвета
воронова крыла и фиалковыми глазами, а зондирующие его чародеи  конфузились,
смущались и, к его величайшему удовлетворению, явно теряли  самоуверенность.
Да, мысленно отвечал он им, да, вы не ошибаетесь.
   Существует только она. Она, рядом со мной, здесь и сейчас, и  только  это
имеет значение. Здесь и сейчас. А кем она была раньше, где была раньше  и  с
кем была раньше - ничего, абсолютно ничего не значит. Сейчас  она  со  мной,
здесь, среди вас. Со мной и ни с кем  другим.  Именно  так  я  думаю,  думаю
постоянно о ней, неустанно думаю о ней, чувствую аромат ее духов,  тепло  ее
тела. А вы хоть удавитесь от зависти.
   Чародейка крепко сжала ему руку, прильнула к нему.
   - Благодарю,  -  мурлыкнула  она,  снова  направляясь  к  столам.  -  Но,
пожалуйста, без чрезмерной демонстративности.
   - А что, вы, чародеи, всегда принимаете искренность за демонстративность?
Не потому ли, что не верите в искренность даже тогда, когда вычитаете  ее  в
чужих мыслях?
   - Да. Поэтому.
   - И все-таки ты меня благодаришь?
   - Потому что тебе верю. - Она еще сильнее сжала ему  руку,  потянулась  к
блюду. - Положи мне немного лосося, ведьмак. И крабов.
   - Это крабы из Повисса. Их выловили месяц назад, не иначе. А стоит  жара.
Не боишься...
   - Эти крабы, - прервала она, -  еще  сегодня  ползали  по  морскому  дну.
Телепортация - чудесное изобретение.
   - Верно, - согласился он. - Неплохо бы его распространить, не думаешь?
   - Мы над этим работаем. Накладывай, накладывай, есть хочу.
   - Я люблю тебя, Йен.
   - Я же просила, без демонстративности... - Она осеклась, вскинула голову,
отбросила со щеки черные локоны, широко раскрыла фиалковые глаза. - Геральт!
Ты впервые признался мне в этом!
   - Невероятно. Издеваешься!
   - Ничего подобного. Раньше ты только думал, сегодня сказал.
   - Неужто такая уж разница?
   - Огромная.
   - Йен...
   - Не разговаривай с набитым ртом. Я тоже тебя люблю. Разве не говорила? О
боги, ты же задохнешься! Подними руки, я постучу тебя по спине. Дыши глубже.
   - Йен...
   - Дыши, дыши, сейчас пройдет.
   - Йен!
   - Да. Откровенность за откровенность.
   - Ты не заболела?
   - Я ждала. - Она выжала на лосося лимон. - Не могла же я  реагировать  на
признания, которые делают мысленно! Дождалась слов, смогла ответить,  вот  и
отвечаю. Я чувствую себя изумительно.
   - Что случилось?
   - Расскажу позже. Ешь. Лосось прекрасный, клянусь Силой, он действительно
прекрасный.
   - Можно тебя поцеловать? Сейчас, здесь, при всех?
   - Нет.
   - Йеннифэр! - Проходящая мимо  темноволосая  чародейка  высвободила  руку
из-под локтя сопровождающего ее мужчины, подошла. - Все-таки  приехала?  Это
чудесно! Я не видела тебя тысячу лет!
   - Сабрина!  -  Йеннифэр  обрадовалась  так  искренне,  что  любой,  кроме
Геральта, позволил бы себя обмануть. - Дорогая! Какая радость!
   Чародейки осторожно обнялись и  взаимно  расцеловали  друг  другу  воздух
около  ушей  и  бриллиантово-ониксовых  сережек.  Сережки  обеих   чародеек,
напоминающие миниатюрные  кисти  винограда,  были  одинаковые  -  в  воздухе
незамедлительно запахло дикой враждой.
   - Геральт, позволь представить - моя школьная подружка, Сабрина Глевиссиг
из Ард Каррайга.
   Ведьмак  поклонился,  чмокнул  высоко  поданную  руку.   Он   уже   успел
сообразить, что все чародейки при встрече ожидали целования руки. Это как бы
уравнивало их по меньшей мере с княжнами. Сабрина Глевиссиг подняла  голову,
ее серьги дрогнули и зазвенели. Тихонько, но демонстративно и нахально.
   - Я так хотела с тобой познакомиться, Геральт, - улыбнулась она. Как  все
чародейки, она  не  признавала  "господ",  "милостивых  государей",  даже  в
сокращенной до "милсдаря" форме, или иных,  обязательных  у  знати  форм.  -
Рада, страшно рада. Наконец-то ты,  Йен,  перестала  скрывать  его  от  нас.
Откровенно  говоря,  странно,  что  так  долго  тянула.   Абсолютно   нечего
стыдиться.
   - Я тоже так думаю, - не замедлила  ответить  Йеннифэр,  слегка  прищурив
глаза и демонстративно отбрасывая волосы с собственных серег.  -  Прелестная
блузка, Сабрина. Просто дух захватывает. Правда, Геральт?
   Ведьмак кивнул, сглотнул. Блузка Сабрины  Глевиссиг,  сшитая  из  черного
шифона, являла миру абсолютно все, что можно было являть, а являть было что.
Карминовая юбка, стянутая серебряным пояском  с  огромной  пряжкой  в  форме
розы, была на боку разрезана в соответствии с последней модой.  Однако  мода
требовала носить юбки с разрезом до половины ляжки, а Сабрина сделала разрез
до половины бедра. Очень привлекательного бедра.
   - Что нового в Каэдвене? -  спросила  Йеннифэр,  прикидываясь,  будто  не
видит, куда смотрит Геральт. - Твой король Хенсельт по-прежнему растрачивает
силы и средства на ловлю "белок" по лесам? И все еще мечтает  о  карательной
экспедиции против эльфов в Доль Блатанна?
   - Оставим в покое политику, - улыбнулась Сабрина. Немного длинноватый нос
и хищные глаза делали ее похожей на классическое изображение ведьм. - Завтра
на Совете наедимся  этой  политики  по  горлышко.  И  наслушаемся  разных...
моралей. О необходимости мирного сосуществования... О дружбе... О надобности
согласованной позиции в отношении планов и намерений наших  королей...  Чего
еще наслушаемся, Йеннифэр? Что еще готовят нам на утро Капитул и Вильгефорц?
   - Оставим в покое политику. Сабрина Глевиссиг серебристо рассмеялась  под
аккомпанемент тихого позвякивания сережек.
   - Верно. Подождем до завтра. Завтра...  Завтра  все  выяснится.  Ах,  эта
политика, эти бесконечные совещания... Как  же  скверно  они  отражаются  на
коже! К счастью, у меня есть  прекрасный  крем,  поверь,  дорогая,  морщинки
исчезают как сон златой... Дать тебе рецепт?
   - Спасибо, милая, но мне не нужно. Поверь.
   - Знаю, знаю. В школе я всегда завидовала твоей  коже.  Господи,  сколько
лет-то прошло?
   Йеннифэр сделала вид, будто кланяется кому-то из проходящих.  Сабрина  же
улыбнулась ведьмаку и максимально выпятила то, чего не скрывал черный шифон.
Геральт снова сглотнул, стараясь не глядеть чересчур нахально на ее  розовые
соски, слишком явно просматривающиеся под прозрачной тканью. Робко  взглянул
на Йеннифэр. Чародейка улыбнулась, но он знал ее достаточно хорошо. Она была
в ярости.
   - Ах, - сказала она вдруг. - Я вижу там Филиппу, мне обязательно  надо  с
ней поговорить. Позволь, Геральт. Прости, Сабрина.
   - Ну, ну... - Сабрина Глевиссиг заглянула ведьмаку в глаза. -  А  вкус  у
тебя... вполне... вполне.
   - Благодарю. - Голос  Йеннифэр  был  подозрительно  холоден.  -  Спасибо,
дорогая.
   Филиппа Эйльхарт пребывала  в  обществе  Дийкстры.  Геральт,  у  которого
когда-то случилась мимолетная встреча с реданским шпионом, в принципе должен
был бы обрадоваться: наконец он напал на  мало-мальски  знакомого  человека,
который, как и он, не входил в Братство. Но он не обрадовался.
   - Рада тебя видеть, Йенна. - Филиппа поцеловала воздух рядом  с  сережкой
Йеннифэр. - Привет, Геральт. Оба вы знаете графа Дийкстру, не правда ли?
   - Кто его не знает. - Йеннифэр наклонила голову и  подала  Дийкстре  руку
для поцелуя. - Рада вновь видеть вас, граф.
   - Безмерно рад, - заверил шеф  тайных  служб  короля  Визимира,  -  вновь
видеть тебя, Йеннифэр. Тем более в столь милом обществе.  Господин  Геральт,
примите уверения в моем безмерном к вам почтении...
   Геральт воздержался от заверений в том, что его почтение  еще  безмернее,
пожал поданную руку, вернее, попытался это сделать, потому что размеры длани
Дийкстры  существенно  превышали  норму  и  делали  рукопожатие  практически
невозможным. Гигантских габаритов шпион одет был  в  светло-бежевый  дублет,
весьма неформально расстегнутый. Было видно, что граф чувствует себя  в  нем
свободно.
   - Мне показалось, - бросила Филиппа, - вы беседовали с Сабриной?
   - Беседовали, - фыркнула Йеннифэр. - Ты видела, что на ней? Надо не иметь
ни вкуса, ни совести, чтобы... Она, язви ее, старше меня на... А, бог с ней.
Хоть было бы что показывать! Отвратная обезьяна!
   - Она пыталась вас выпотрошить? Всем известно, что она шпионит  в  пользу
Хенсельта из Каэдвена.
   -  Серьезно?  -  Йеннифэр  изобразила  изумление,  что  справедливо  было
воспринято как превосходная шутка.
   - А вы, милсдарь граф, хорошо  себя  чувствуете  на  нашем  празднике?  -
спросила Йеннифэр, когда Филиппа и Дийкстра уже отсмеялись.
   - Превосходно. - Шпион короля Визимира галантно поклонился.
   - Если учесть, - улыбнулась Филиппа, - что граф здесь по службе, то такое
заверение весьма лестно для нас. И как  всякая  лесть,  малоискренне.  Всего
минуту назад он признался мне, что предпочел  бы  милый  семейный  полумрак,
аромат чуть чадящего факела и слегка подгоревшего на вертеле мяса. Недостает
ему также традиционного, залитого соусом и пивом стола, по которому  он  мог
бы стучать кулаком в такт хамским пьяным песням и под  который  мог  бы  под
утро изящно свалиться, чтобы уснуть среди обгладывающих кости  гончих.  А  к
моим аргументам, иллюстрирующим преимущества нашего способа  увеселения,  он
остался, представь себе, глух.
   - Серьезно? - Ведьмак взглянул на шпиона дружелюбнее. - И  какие  же  это
были аргументы, позвольте узнать?
   На сей раз в качестве изысканной шутки был воспринят его  вопрос,  и  обе
чародейки рассмеялись одновременно.
   - Ах, мужчины, мужчины, - сказала Филиппа. - Ничего-то вы  не  понимаете.
Разве в полумраке и  дыме,  сидя  за  столом,  можно  щегольнуть  платьем  и
фигурой?
   Геральт, не найдя ответа, только поклонился.  Йеннифэр  незаметно  пожала
ему руку. - Ax, я вижу там Трисс  Меригольд.  Мне  обязательно  надо  с  ней
поговорить...  Простите,  я  вас  покину.  Встретимся  позже,  Филиппа.   Мы
наверняка еще найдем сегодня случай поболтать. Не правда ли, граф?
   - Несомненно. - Дийкстра улыбнулся и низко поклонился. - Всегда  к  твоим
услугам, Йеннифэр. По первому зову.
   Они подошли к Трисс, переливающейся бесчисленными  оттенками  голубого  и
салатового. Увидев их, Трисс прервала беседу  с  двумя  чародеями,  радостно
засмеялась, обняла Йеннифэр, ритуал целования воздуха около ушей повторился.
Геральт взял поданную ему руку, но решил  поступить  вопреки  церемониалу  -
обнял, рыжеволосую чародейку и  поцеловал  в  мягкую,  как  персик  покрытую
пушком щеку. Трисс слегка зарумянилась.
   Чародеи представились. Первый назвался Дрительмом из Понт Ваниса,  второй
- его  братом  Детмольдом.  Оба  служили  королю  Эстераду  из  Ковира.  Оба
оказались неразговорчивыми, оба отошли при первой же возможности.
   - Вы беседовали с Филиппой и Дийкстрой из Третогора,  -  заметила  Трисс,
поигрывая висящим на шее, оправленным в серебро и бриллиантики сердечком  из
ляпис-лазури. - Конечно, знаете, кто такой Дийкстра.
   - Знаем, - сказала Йеннифэр. - Он с тобой говорил? Пытался выспрашивать?
   - Пытался.  -  Чародейка  многозначительно  улыбнулась  и  засмеялась.  -
Довольно осторожно. Но Филиппа мешала ему, как могла. А я-то думала,  у  них
отношения получше.
   - У них прекрасные отношения, - серьезно Предупредила  Йеннифэр.  -  Будь
внимательна, Трисс. Не пикни ему ни словечка о... Знаешь, о ком.
   - Знаю. Кстати... - Трисс понизила голос. - Что  у  нее  слышно?  Увидеть
можно будет?
   - Если ты наконец решишься  сесть  за  парту  в  Аретузе,  -  усмехнулась
Йеннифэр, - сможете встречаться очень часто.
   - Ах, так. - Трисс широко раскрыла глаза. - Понимаю. А что, Цири...
   - Тише, Трисс. Поговорим позже. Завтра. После совещания.
   - Завтра? - странно улыбнулась Трисс. Йеннифэр насупилась, но прежде  чем
успела что-то спросить, в зале возникло легкое движение.
   - Пришли. Наконец-то. - Трисс закашлялась.
   - Да, - подтвердила Йеннифэр, отрывая глаза от лица  подруги.  -  Пришли.
Геральт, теперь ты  сможешь  познакомиться  с  членами  Капитула  и  Высшего
Совета. Если удастся, представлю тебя, но не  помешает  знать  заранее,  кто
есть кто.
   Собравшиеся чародеи расступились, почтительно кланяясь  входящим  в  залу
персонам. Первым следовал немолодой, но крепкий  мужчина  в  очень  скромной
шерстяной одежде. Рядом с ним шествовала высокая женщина с  резкими  чертами
лица и темными, гладко зачесанными волосами.
   - Герхард из Аэлле, известный под именем Хен Гедымгейт, самый старший  из
здравствующих ныне чародеев, - вполголоса сказала Йеннифэр. - Женщина  рядом
с ним - Тиссая де Врие. Она лишь немного моложе Хена, но  активно  применяет
эликсиры.
   За первой парой  шла  видная  женщина  с  очень  длинными  темно-золотыми
волосами, шелестя украшенным кружевами платьем цвета резеды.
   - Францеска Финдабаир, именуемая Энид ан Гле-анной, Маргариткой из Долин.
Не таращись, ведьмак. Ее считают самой прелестной женщиной мира.
   - Она член Капитула?  -  шепнул  ведьмак.  -  Кажется  очень  юной.  Тоже
магические эликсиры?
   - Не в ее случае. Францеска - эльфка чистых кровей.  Обрати  внимание  на
сопровождающего  ее  мужчину.  Это  Вильгефорц   из   Роггевеена.   Вот   он
действительно молод. Но невероятно талантлив.
   Определение "молод", как знал Геральт, охватывало у чародеев  возраст  до
ста лет включительно. Вильгефорц выглядел на  тридцать  пять,  был  высок  и
прекрасно сложен, носил короткий камзол по рыцарской моде,  но,  разумеется,
без герба. И смотрелся весьма пристойно. Это бросалось в глаза, несмотря  на
то, что рядом  с  ним  плыла  вся  такая  воздушная  Францеска  Финдабаир  с
огромными глазами лани и прямо-таки сказочно красивая.
   - Вон тот невысокий мужчина рядом с Вильгефорцем -  Артауд  Терранова,  -
пояснила Трисс Меригольд. - Впятером они образуют Капитул...
   - А девушка со странным лицом, которая идет за Вильгефорцем?
   - Его ассистентка, Лидия ван Бредевоорт, - холодно  сказала  Йеннифэр.  -
Ничего  не  значащая  особа,  но  всматриваться  в  ее  лицо   -   грубейшая
бестактность. Лучше обрати внимание на тех трех, что идут позади, это  члены
Совета. Феркарт из  Цидариса,  Радклифф  из  Оксенфурта  и  Кардуин  из  Лан
Экстера.
   - И это весь Совет? Полный состав? Я думал, их больше.
   - В Капитуле пять членов,  в  Совете  еще  пять.  Филиппа  Эйльхарт  тоже
числится в Совете.
   - По-прежнему не сходится, - покрутил он головой, а Трисс захохотала.
   - Ты ему не сказала? Ты действительно ничего не знаешь, Геральт?
   - О чем?
   - Ведь Йеннифэр тоже член Совета. Со времен битвы под Содденом. Ты еще не
похвасталась, дорогая?
   - Нет, дорогая. - Чародейка взглянула подруге прямо в глаза. - Во-первых,
я не люблю хвастаться. Во-вторых, на  это  не  было  времени.  Я  не  видела
Геральта очень давно, у нас  масса  хвостов.  Набрался  длинный  список.  Мы
отщелкиваем их в соответствии с этим списком.
   - Конечно... - неуверенно проговорила Трисс.  -  Хм-м-м...  После  такого
долгого перерыва... Понимаю. Есть о чем поговорить...
   -  Разговоры,  -  двусмысленно  улыбнулась  Йеннифэр,   одаряя   ведьмака
очередным томным взглядом, - числятся в конце списка. В самом конце, Трисс.
   Золотоволосая чародейка явно смутилась, слегка покраснела.
   - Конечно, - повторила она, играя сердечком из ляпис-лазури. - Понимаю.
   - Приятно слышать. Геральт, принеси нам вина. Нет-нет, не от этого  пажа.
От того, который подальше.
   Геральт так и поступил, четко уловив приказ в ее голосе.  Беря  фужеры  с
подноса, который нес паж,  он  незаметно  наблюдал  за  обеими  чародейками.
Йеннифэр говорила быстро и тихо, Трисс Меригольд  слушала,  опустив  голову.
Когда он вернулся, Трисс уже не было.
   Йеннифэр не проявила никакого интереса к принесенному  вину,  поэтому  он
отставил два ненужных уже фужера на стол и холодно спросил:
   - Надеюсь, ты не пересолила?
   Глаза Йеннифэр полыхнули фиолетом.
   - Не пытайся сделать из меня идиотку. Думал, я не знаю о ней и тебе?
   - Если в этом дело...
   - Именно в этом, - обрезала она. - Не делай  глупых  мин  и  удержись  от
комментариев. А прежде всего не пытайся лгать.  Я  знаю  Трисс  дольше,  чем
тебя, мы любим друг друга, прекрасно понимаем и будем понимать независимо от
разных мелких... инцидентов. А сейчас мне показалось, что у нее возникли  на
этот  счет  некоторые  сомнения.  Я  развеяла  их,  вот  и  все.  Не   будем
возвращаться к этому, Он и не собирался. Йеннифэр сдула локон со щеки.
   - А теперь  я  ненадолго  оставлю  тебя:  надо  поговорить  с  Тиссаей  и
Францеской. Перекуси что-нибудь, у тебя в животе урчит. И  будь  внимателен.
Несколько человек наверняка тебя зацепят. Не дай себя съесть с  потрохами  и
не попорти мне репутации.
   - Будь спокойна.
   - Геральт?
   - Да?
   - Недавно ты выразил желание поцеловать меня здесь, при всех. Желание все
еще в силе?
   - И более того...
   - Постарайся не размазать помаду.
   Он краешком глаза зыркнул на собравшихся. Все наблюдали за  поцелуем,  но
ненахально.  Филиппа  Эйльхарт,  стоявшая  неподалеку  с   группой   молодых
чародеев, подмигнула ему и сделала вид, что аплодирует.
   Йеннифэр оторвала губы, вздохнула глубоко.
   - Пустячок, а приятно, - проворчала она. - Ну иди.  Я  скоро  вернусь.  А
потом, после банкета... Хм...
   - Ну?
   - Не ешь ничего с чесноком. Пожалуйста. Когда она отошла, ведьмак, махнув
рукой на церемонии, расстегнул дублет, выпил оба фужера и попытался  всерьез
заняться едой. Ничего из этого не получилось.
   - Геральт?
   - Господин граф?
   - Давай без титулов, - поморщился Дийкстра. - Никакой я не граф.  Визимир
велел меня так титуловать, чтобы не раздражать дворян и магиков моей хамской
родословной. Ну как у тебя идет демонстрация платья и  фигуры?  И  показуха,
будто ты от души веселишься?
   - Мне незачем прикидываться. Я здесь, как говорится, не при исполнении.
   - Интересно, - усмехнулся шпион. -  Это  еще  раз  подтверждает  всеобщее
мнение о тебе как о неповторимом и единственном в своем роде. Потому что все
остальные здесь, как ты выразился, при исполнении.
   - Этого-то я и  опасался.  -  Геральт  тоже  счел  нужным  улыбнуться.  -
Чувствовал, что буду здесь неповторимым и единственным в своем роде. То есть
не на месте.
   Шпион исследовал ближайшие тарелки, с одной поднял и сунул в рот  большой
зеленый стручок неведомого Геральту растения.
   - Пользуясь случаем, - сказал он, - благодарю за братьев Мишеле. Многие в
Редании облегченно вздохнули после того, как  ты  зарубил  всех  четверых  в
оксенфуртском порту. Я смеялся  до  колик,  когда  вызванный  на  экспертизу
университетский  медик,  осмотрев  раны,  авторитетно  заявил,  что   кто-то
использовал косу, насаженную торчком.
   Геральт смолчал. Дийкстра взял второй стручок.
   - Жаль, - продолжал он, с хрустом прожевывая стручок, - что, укокошив их,
ты не обратился к ипату.  Была  назначена  награда  за  живых  или  мертвых.
Немалая.
   - Слишком много хлопот с налоговой декларацией. -  Ведьмак  тоже  решился
попробовать зеленый стручок, который  на  вкус  оказался  вроде  намыленного
сельдерея. - Кроме того, мне надо было срочно выехать, потому как... Но тебе
со мной, вероятно, скучно, Дийкстра, ты и так все знаешь.
   - Где уж там, - усмехнулся шпик. - Всего не знаю. Да и откуда бы?
   - Из сообщения Филиппы Эйльхарт, например.
   - Сообщения, рассказики, сплетни... Приходится их выслушивать, такова моя
профессия. Но моя профессия заставляет меня просеивать их через очень густое
сито. Представь себе, недавно дошли до  меня  слухи,  будто  кто-то  замочил
знаменитого Профессора и двух его дружков. Случилось это у постоялого  двора
в Анхоре. Тот, кто это сделал, не очень-то спешил за наградой.
   Геральт пожал плечами.
   - Сплетни. Просей их через густое сито, посмотрим, что останется.
   - Зачем? Я знаю, что останется. Обычно это  бывает  попытка  сознательной
дезинформации. Да, коли уж мы заговорили о дезинформации, как там  чувствует
себя малышка Цирилла? Нежная, болезненная девчушка,  столь  восприимчивая  к
дифтериту? Здорова ли?
   - Остановись, Дийкстра, - холодно ответил ведьмак, глядя  прямо  в  глаза
шпиону. - Знаю, ты здесь по долгу службы, но не усердствуй чрезмерно.
   Шпик захохотал. Две проходящие мимо чародейки удивленно и с  любопытством
взглянули на них.
   - Король Визимир, - сказал Дийкстра,  перестав  хохотать,  -  платит  мне
повышенные  премиальные  за  каждую  раскрытую  тайну.  Чрезмерное   усердие
обеспечивает моей семье приличную жизнь. Ты усмеешься, но у меня есть жена и
дети.
   - Не вижу в этом ничего смешного. Продолжай зарабатывать на жизнь жене  и
детям, но, пожалуйста, не за мой счет. В этой зале, сдается, нет  недостатка
в секретах и загадках.
   - Вот именно. Вся Аретуза - одна сплошная  загадка.  Думаю,  ты  заметил?
Что-то тут висит в воздухе, Геральт. Чтобы было ясно: речь не о канделябрах.
   - Не понимаю.
   - Верю. Потому как и я не понимаю. А очень бы хотел понять.  А  ты  б  не
хотел? Ах, прости. Ты тут и так, вероятнее всего, все знаешь? Через Йеннифэр
из Венгерберга.  Например.  Подумать  только,  были  времена,  когда  и  мне
доводилось  узнавать  то  да  се  от  прелестной  Йеннифэр.  Ах,  где   они,
прошлогодние снега?
   - Я и верно не понимаю, о чем ты,  Дийкстра.  Ты  не  мог  бы  выражаться
пояснее? Попытайся. При условии, что  это  не  будет  в  порядке  служебного
долга. Прости, но я не собираюсь работать на твои повышенные премиальные.
   - Думаешь, я пытаюсь незаметно выспросить  тебя?  -  скривился  шпион.  -
Хитростью вытянуть информацию? Обижаешь, Геральт.  Мне  попросту  интересно,
замечаешь ли ты в этой зале те же закономерности, которые бросаются в  глаза
мне.
   - И что же такое тебе бросается?
   - Тебя не удивляет полное отсутствие коронованных особ?
   - Нисколько. - Геральту наконец удалось  заостренной  палочкой  подцепить
маринованную   оливку.   -   Вероятно,   коронованные   особы   предпочитают
традиционные пиры за столом, под который под утро  можно  изящно  свалиться.
Кроме того...
   - Что кроме того? - Дийкстра положил в рот сразу четыре  оливки,  которые
не смущаясь извлек из соусницы пальцами.
   - Кроме того, - ведьмак взглянул на прохаживающиеся по  зале  группки,  -
королям не хотелось утруждать себя. Взамен они прислали  армию  шпионов.  Из
чародейской братии и вне ее. Наверное, для того, чтобы  те  вынюхивали,  что
тут висит в воздухе.
   Дийкстра выплюнул на стол косточки оливок, снял с серебряной  подставочки
длинную вилку и начал копаться ею в глубокой хрустальной салатнице.
   - А Вильгефорц, - сказал он, не прекращая своего занятия, - побеспокоился
о том, чтобы не было недостатка в шпионах. Получил всех королевских  нюхачей
в одном котле. Зачем  Вильгефорцу  все  королевские  шпики  в  одном  котле,
ведьмак?
   - Понятия не имею. И меня это мало интересует. Я же  сказал:  я  здесь  в
частном порядке. Я тут - как бы это сказать? - не в котле.
   Шпион короля Визимира выловил  из  салатницы  маленькую  осьминожку  и  с
отвращением осмотрел ее.
   -  И  они  это  едят,  -  сокрушенно  покачал  он  головой  с  притворным
сочувствием, потом повернулся к Геральту:
   -  Слушай  внимательно,  ведьмак.  Твоя  уверенность  в   том,   что   ты
присутствуешь  здесь  как  частное  лицо,  убеждение  в  том,  что  все  тут
происходящее тебя не  касается  и  касаться  не  может,  возбуждают  меня  и
вызывают желание рискнуть. Как у тебя с этим делом? С азартом то есть?
   - Если можно, пояснее, пожалуйста.
   -  Предлагаю  пари.  -  Дийкстра  поднял  вилку  с  насаженным   на   нее
головоногим. - Я утверждаю, что не пройдет и часа, как Вильгефорц заведет  с
тобой долгий разговор. Утверждаю, что во время этого  разговора  он  докажет
тебе, что ты вовсе не частное лицо, а сидишь в его котле. Если я ошибусь, то
у тебя на глазах съем это дерьмо вместе со  щупальцами  и  всем  содержимым.
Принимаешь пари?
   - А что должен буду съесть я, если проиграю?
   - А ничего. - Дийкстра быстро осмотрелся. - Если проиграешь, изложишь мне
содержание вашей беседы.
   Ведьмак некоторое время молчал, спокойно глядя на шпиона, наконец сказал:
   - До встречи, граф. Приятно было побеседовать. Поучительно.
   Дийкстру передернуло.
   - Даже так...
   - Даже так, - перебил Геральт. - До встречи. Шпион пожал плечами,  бросил
осьминога в салатницу вместе с вилкой,  повернулся  и  отошел.  Геральт,  не
глядя ему вслед, медленно направился к  другому  столу,  где  на  серебряной
патере вздымалась горка огромных бело-розовых креветок в обрамлении листиков
салата и четвертушек лимона. Аппетит на креветки был велик, но, чувствуя  на
себе любопытные взгляды,  он  хотел  полакомиться  ракообразными  элегантно,
блюдя ритуал. Он нарочито медленно, сдержанно  и  с  достоинством  отведывал
закуски с других блюд.
   У соседнего стола  стояла  Сабрина  Глевиссиг,  погруженная  в  беседу  с
неизвестной ему огненно-рыжей чародейкой. На рыжей была белая юбка и  блузка
из белого жоржета, столь же прозрачная, как и  у  Сабрины,  но  отличавшаяся
стратегически размещенными аппликациями и вышивкой. Геральт заметил,  что  у
аппликаций было любопытное свойство: они и  прикрывали,  и  в  то  же  время
подчеркивали соответствующие места.
   Чародейки  беседовали,  попутно  поедая  кусочки  лангуста  в   майонезе.
Говорили они тихо и на Старшей Речи. И хотя не смотрели в  его  сторону,  но
разговаривали  явно  о  нем.  Он  напряг   свой   чуткий   ведьмачий   слух,
прикинувшись, будто занят исключительно креветками.
   - ...с Йеннифэр? - уточнила рыжеволосая, поигрывая  жемчужным  ожерельем,
накрученным на шею так, что оно выглядело ошейником. - Ты серьезно, Сабрина?
   - Совершенно, - ответила Сабрина Глевиссиг. - Не поверишь, но это тянется
уже несколько лет. И как  ему  удается  выдержать  эту  ядовитую  змею,  уму
непостижимо.
   - А что тут удивительного? Заговорила его, да так и держит. Ты сама,  что
ли, так не делала?
   - Но это же ведьмак. Они не поддаются заговорам. Во всяком случае, не  на
такой срок.
   - Значит, любовь, - вздохнула рыжеволосая. - А любовь слепа.
   - Он слеп, - поморщилась  Сабрина.  -  Поверишь,  Марта,  она  осмелилась
представить ему меня как свою школьную подружку.  Bloede  pest,  она  старше
меня на... Ну не в этом дело. Говорю тебе, она  ревнует  своего  ведьмака  -
слов не хватает. Малышка Меригольд только улыбнулась ему, а эта яга  тут  же
отругала ее, не выбирая выражений, и прогнала. А сейчас... Ты только  глянь.
Стоит себе, разговаривает с Францеской, а сама с ведьмака глаз не сводит.
   - Боится, - хихикнула рыжая, - что мы уведем его хотя бы  на  сегодняшнюю
ночь. Что ты на это скажешь, Сабрина? Попробуем? Парень привлекательный,  не
то что наши дохляки с их комплексами и претензиями...
   - Говори тише, Марти, - прошипела Сабрина.  -  Не  гляди  на  него  и  не
лыбься. Йеннифэр за нами наблюдает. И держи стиль.  Хочешь  его  соблазнить?
Это дурно попахивает.
   - Хм, ты права, - подумав, согласилась Марти.  -  А  если,  например,  он
подойдет и предложит сам?
   - Ну тогда, - Сабрина Глевиссиг глянула на ведьмака хищным черным глазом,
- я б дала ему не раздумывая, хоть на голом камне.
   - А я, - хохотнула Марти, - даже на еже. Ведьмак, вперившись в  скатерть,
прикрылся креветкой и листиком салата, невероятно радуясь тому, что  мутация
кровеносных сосудов не позволяет ему покраснеть.
   - Ведьмак Геральт?
   Он проглотил креветку, повернулся.  Чародей  со  знакомыми  чертами  лица
улыбнулся, коснувшись вышитых лацканов фиолетового дублета.
   - Доррегарай из Воле. Мы ведь знакомы. Встречались...
   -  Помню.  Простите,  не  узнал  сразу.  Рад...  Чародей  улыбнулся  чуть
значительнее, приняв два фужера с подставленного пажом подноса.
   - Наблюдаю за тобой довольно долго, - сказал он, вручая один  из  фужеров
Геральту. - Всем, кому Йеннифэр тебя представляет, ты  сообщаешь,  что  рад.
Лицемерие или некритичность?
   - Вежливость.
   - С ними-то? - Доррегарай широким жестом обвел  пиршествующих.  -  Поверь
мне, не стоит стараться. Эта спесивая,  завистливая  и  лживая  банда  твоей
вежливости не оценит, совсем наоборот - примет за издевку. С ними,  ведьмак,
надо обходиться по их собственным меркам  -  грубо,  нагло,  невежливо,  вот
тогда ты им, может быть, и понравишься. Выпьешь со мной вина?
   - Разбавленного, которое здесь предлагают? - мило улыбнулся Геральт. -  С
величайшим... отвращением. Но ежели тебе нравится... Заставлю себя.
   Сабрина и Марти, наставив  ушки  из-за  своего  стола,  громко  фыркнули.
Доррегарай окинул обеих полным презрения взглядом, щелкнул пальцем по фужеру
ведьмака, улыбнувшись, но на этот раз искренне.
   - Один-ноль в твою пользу. Ты быстро осваиваешься. Черт  возьми,  где  ты
научился так шевелить мозгами? На большаках, по которым все еще выслеживаешь
вымирающих существ? Твое здоровье. Ты не поверишь, но ты - один из  немногих
в этой зале, кому я хотел бы предложить такой тост.
   - Правда? - Геральт отхлебнул вина, облизнулся, одобряя вкус. -  Несмотря
на то, что я тружусь на ниве истребления вымирающих существ?
   - Не лови меня на слове. - Чародей  дружески  хлопнул  его  по  плечу.  -
Банкет только начался. Вероятно, тебя еще зацепят несколько персон, так  что
экономнее разбрасывайся ядовитыми замечаниями. Что же до твоей  профессии...
В  тебе,  Геральт,  по  крайней  мере  достаточно  достоинства,   чтобы   не
обвешиваться трофеями. А глянь вокруг.  Ну  смелее,  брось  условности,  они
любят, когда на них глазеют.
   Ведьмак послушно уставился на бюст Сабрины Глевиссиг.
   - Взгляни.  -  Доррегарай,  схватив  его  за  рукав,  указал  пальцем  на
проходящую мимо, окутанную развевающимся гипюром чародейку.  -  Туфельки  из
кожи рогатой агамы. Заметил?
   Ведьмак кивнул. Неискренне, потому что видел  исключительно  то,  что  по
идее должна была скрывать прозрачная гипюровая блузочка.
   - Или вот,  изволь,  каменная  кобра.  -  Чародей  безошибочно  распознал
очередные прохаживающиеся по зале туфельки. Мода, которая  укоротила  платья
на пятерню выше щиколоток, облегчала ему задачу. - А  там...  Белый  легван.
Саламандра.  Выверна.  Очковый  кайман.  Василиск.  Все  это  гады,  которым
угрожает вымирание. Холера, неужели нельзя носить  обувь  из  телячьей  либо
свиной кожи?
   - Ты, как всегда, о кожах,  Доррегарай?  -  вопросила  Филиппа  Эйльхарт,
останавливаясь рядом.  -  О  скорняжничестве  и  сапожничестве?  До  чего  ж
тривиальная и невкусная тема.
   - На вкус и цвет... - презрительно скривился чародей. - У  тебя  чудесные
аппликации на платье, Филиппа. Если не  ошибаюсь,  бриллиантовый  горностай?
Вкус -  на  высоте.  Ты,  я  думаю,  знаешь,  что  этот  вид,  учитывая  его
изумительный мех, полностью истребили двадцать лет назад?
   - Тридцать, - поправила Филиппа, кладя в рот последнюю креветку  из  тех,
которые  Геральт  так  и  не  успел  съесть.  -   Знаю,   знаю,   этот   вид
незамедлительно воскрес бы, прикажи  я  модистке  оторочить  платье  очесами
льняной пакли. Я подумывала об этом. Но пакля не подходила по цвету.
   - Перейдем к столу на той стороне, - предложил ведьмак.  -  Я  видел  там
большую тарелку черной икры. А поскольку лопатоносные осетры уже тоже  почти
истреблены, надо поспешить.
   -  Икра  в  твоем  обществе?  Всю  жизнь  мечтала.  -  Филиппа  взмахнула
ресницами, сунула ему руку под локоть, возбуждающе пахнула корицей и нардом.
- Пошли немедленно. Поддержишь нашу  компанию,  Доррегарай?  Нет?  Ну  тогда
привет, веселись на здоровье.
   Чародей фыркнул и  отвернулся.  Сабрина  Глевиссиг  и  ее  рыжая  подруга
проводили уходящих взглядами более  ядовитыми,  чем  у  вымирающих  каменных
кобр.
   - Доррегарай, - буркнула Филиппа, бесцеремонно прижимаясь к  Геральту,  -
шпионит в пользу короля Этайна из Цидариса. Будь внимателен. Все его змеи  и
кожи - не более чем вступление, которым он предваряет расспросы.  А  Сабрина
Глевиссиг усиленно прислушивается...
   - ...потому что шпионит для Хенсельта из Каэдвена, - докончил Геральт.  -
Знаю. Ты говорила. А та рыжая, ее подружка...
   - Не рыжая, а крашеная. У тебя что, глаз нет? Это Марта Содергрен.
   - А она для кого шпионит?
   - Марта? - Филиппа рассмеялась, сверкнув зубами  из-за  ярких  карминовых
губ. - Ни для кого, Марта политикой не интересуется.
   - Волнительно, как вы любите говаривать. Я думал, тут все шпионят.
   - Во-первых, не волнительно, а волнующе, а во-вторых, многие, но не  все,
- прищурилась чародейка. - Во всяком случае, не  Марта  Содергрен.  Марта  -
целительница. И нимфоманка. Ах, гром меня порази, глянь. Выжрали  всю  икру!
До последней икринки! Вылизали патеру! И что же теперь делать?
   - Теперь, - невинно улыбнулся Геральт, - ты станешь мне рассказывать, что
тут висит в воздухе. Скажешь, что я должен забыть о нейтралитете  и  сделать
выбор. Предложишь пари. О том, что в этом пари может стать моей наградой,  я
даже мечтать не смею. Но зато знаю, что должен буду сделать, ежели проиграю.
   Филиппа долго молчала, не опуская глаз, потом тихо сказала:
   - Можно было догадаться. Дийкстра не удержался. Сделал тебе  предложение.
А ведь я его предупредила, что ты презираешь шпионов.
   - Я презираю не шпионов. Презираю шпионство.  И  презираю  презрение.  Не
предлагай мне никаких пари, Филиппа. Да, я тоже чувствую, что  здесь  что-то
висит в воздухе. Ну и пусть себе висит на здоровье. Меня это не касается,  и
мне это безразлично.
   - Когда-то ты мне это уже сказал. В Оксенфурте.
   - Рад, что не забыла. Обстоятельства, надеюсь, тоже помнишь?
   - В мельчайших подробностях. Я тогда не сказала тебе, кому служит  Риенс,
или как там его. Позволила ему бежать. Эх, и зол же ты был на меня...
   - Мягко говоря.
   -  Пришло  время  реабилитироваться.  Завтра  я  отдам  тебе  Риенса.  Не
перебивай, не корчи рожи. Это вовсе не пари в стиле Дийкстры. Это  обещание,
а обещания я выполняю. Нет, пожалуйста, никаких вопросов. Подожди до завтра.
А сейчас сосредоточимся на икре и банальных сплетнях.
   - Нет икры.
   - Минуточку.
   Она  быстро  оглянулась,  пошевелила  рукой  и  пробормотала  заклинание.
Серебряный сосуд в форме изогнувшейся в прыжке рыбы тут же наполнился  икрой
уже совсем было вымершего лопатоносного осетра. Ведьмак усмехнулся.
   - Иллюзией можно наесться?
   - Нет. Но вкусовые железы сноба пощекотать можно. Попробуй.
   - Хм. Действительно... Она даже кажется вкуснее натуральной...
   - И от нее не полнеешь, - гордо проговорила  чародейка,  орошая  лимонным
соком очередную ложку икры. - Можно попросить рюмочку белого вина?
   - Изволь. Филиппа?
   - Слушаю.
   - Кажется, правила приличия запрещают здесь произносить заклинания.  Так,
может, безопасней было бы вместо иллюзии икры наколдовать  только  ее  вкус?
Ведь ты смогла бы...
   - Конечно. - Филиппа Эйльхарт взглянула на него сквозь хрусталь фужера. -
Конструкция такого заклинания проще  устройства  цепа.  Но,  получив  только
ощущение вкуса, мы потеряли бы удовольствие,  которое  доставляет  действие.
Процесс, сопровождающие  его  ритуальные  движения,  жесты...  Сопутствующая
этому процессу беседа, контакт глаз... Я потешу  тебя  шутливым  сравнением,
хочешь?
   - Слушаю и тешусь авансом.
   - Ощущение оргазма я тоже могла бы наколдовать.
   Не успел ведьмак прийти в себя, как к ним  подошла  невысокая,  худощавая
чародейка с длинными, прямыми, соломенного цвета волосами. Он узнал ее сразу
- это была та самая дамочка в туфельках из кожи рогатой агамы  и  блузке  из
зеленого гипюра, не скрывающего даже  столь  мелкую  деталь,  как  крохотное
родимое пятнышко над левой грудью.
   - Простите, - сказала  она,  -  но  я  вынуждена  прервать  ваш  флиртик.
Филиппа, Радклифф и Детмольд приглашают тебя на краткую беседу. Срочно.
   - Что делать, коли так, иду. Будь, Геральт. Пофлиртуем позже!
   - Ах! -  блондинка  окинула  его  взглядом.  -  Геральт.  Ведьмак,  из-за
которого вконец спятила Йеннифэр? Я наблюдала за  тобой  и  никак  не  могла
сообразить, кто бы это мог быть. И ужасно мучилась!
   - Мне знакомы такого рода муки, - ответил он, вежливо улыбаясь. - Как раз
сейчас я чувствую подобное.
   - Прости за бестактность. Я - Кейра Мец. О, икра!
   - Осторожнее! Это иллюзия.
   - Дьявольщина, ты прав! - Чародейка бросила ложку  так,  словно  это  был
хвост черного скорпиона. - Какая  наглость!  Чья  работа?  Твоя?  Ты  умеешь
создавать иллюзию черной икры? Ты?
   - Я, - солгал он, не переставая улыбаться. - Я - мэтр магии, а  ведьмаком
прикидываюсь, чтобы сохранить инкогнито. Неужто  ты  думаешь,  что  Йеннифэр
заинтересовалась бы банальным ведьмаком?
   Кейра Мец посмотрела ему прямо в глаза, скривила губы. На шее у нее висел
серебряный медальон в форме креста "анкх", усыпанного цирконами.
   - Вина? - предложил Геральт, чтобы прервать неловкое молчание и опасаясь,
что его предыдущая шутка была не совсем верно понята.
   - Нет, благодарю... коллега мэтр, - ледяным голосом сказала Кейра.  -  Не
пью. Не могу. Сегодня ночью собираюсь забеременеть.
   -  От  кого?  -  спросила,  подходя,  рыжая  крашенная  подруга   Сабрины
Глевиссиг,  одетая  в  прозрачную  блузку  из  белого  жоржета,   украшенную
продуманно размещенными аппликациями. - От кого? -  повторила  она,  невинно
взмахнув длинными ресницами.
   Кейра повернулась и осмотрела ее  всю  от  туфелек  из  белой  игуаны  до
жемчужной диадемки.
   - А тебе какое дело?
   - Никакого. Профессиональное любопытство. Ты не представишь  меня  своему
спутнику, известному Геральту из Ривии?
   - Без особого желания. Но ведь от тебя не отделаешься. Геральт, это Марта
Содергрен. Целительница. Ее специальность - афродизии.
   - Обязательно говорить о делах? О, вы  оставили  мне  немного  икры?  Как
мило!
   - Осторожней! - в два голоса сказали Кейра и ведьмак. - Иллюзия.
   - И верно! - Марти Содергрен наклонилась,  сморщила  носик,  потом  взяла
фужер, глянула на мазок карминовой помады. - Ясно. Филиппа Эйльхарт. Кто еще
отважится на такую наглость? У, змейство! Знаешь, что она  шпионка  Визимира
из Редании?
   - И  еще  -  нимфоманка?  -  рискнул  ведьмак.  Марти  и  Кейра  прыснули
одновременно.
   - Неужто ты  на  это  рассчитывал,  когда  любезничал  с  ней  и  пытался
флиртовать? - спросила целительница. - Если да, то учти: кто-то тебя здорово
купил. Филиппа с некоторых пор перестала интересоваться мужчинами.
   - Слушай, а может, ты - женщина? - Кейра Мец надула  блестящие  губки.  -
Может, только прикидываешься мужчиной, коллега мэтр  магии?  Чтобы  соблюсти
инкогнито?  Знаешь,  Марти,  он  минуту  назад  признался  мне,  что   любит
притворяться.
   - Любит и умеет, - съязвила Марти. - Верно, Геральт? Я только что видела,
как ты прикидывался, будто у тебя скверный слух и ты не знаешь Старшей Речи.
   - У него уйма недостатков, - холодно бросила Йеннифэр, подходя и  властно
беря ведьмака за руку. - Практически он вообще состоит из одних недостатков.
Вы напрасно теряете время, девочки.
   - Похоже на то, -  согласилась  Марти  Содергрен,  не  переставая  ехидно
ухмыляться. - Ну что ж, желаем приятных утех. Пошли, Кейра,  выпьем  чуточку
безалкогольного. Может, и я решусь на что-нибудь сегодня ночью?
   - Ф-фу, - выдохнул Геральт, когда они отошли.  -  Ты  подоспела  в  самое
время, Иен. Благодарю.
   - Благодаришь? Ох, притвора! Я тут насчитала одиннадцать баб,  щеголяющих
сиськами под прозрачными блузками. Стоило оставить тебя на полчаса, и ты тут
же занялся трепом с двумя из них... - Йеннифэр осеклась, глянула на блюдо  в
форме рыбы и добавила:
   - ...И поглощением иллюзий. Ох, Геральт,  Геральт!  Пошли.  Выпал  случай
свести тебя с несколькими достойными знакомства особами.
   - Одна из них - Вильгефорц?
   - Интересно, - прищурилась чародейка, - что ты спрашиваешь именно о  нем.
Да, Вильгефорц хочет познакомиться с  тобой  и  побеседовать.  Предупреждаю,
беседа  может  показаться  банальной  и  поверхностной,  но   не   обманись.
Вильгефорц - опытный, невероятно ловкий и тонкий игрок. Не знаю, чего ему от
тебя нужно, но будь внимателен.
   - Буду внимателен, - вздохнул Геральт, - но не думаю, чтобы твой  опытный
игрок сумел застать меня врасплох. Во всяком случае, после того, что  я  тут
испытал. На меня накинулись шпионы, посыпались вымирающие гады и  горностаи.
Меня кормили несуществующей икрой. Не любящие мужчин  нимфоманки  подвергали
сомнению   мою   мужескость,   грозили   изнасилованием   на   еже,   пугали
беременностью, Господи, даже оргазмом, к тому же таким, который  не  требует
ритуальных телодвижений. Бррр...
   - Ты пил?
   - Немного белого из Цидариса. Но скорее всего  в  нем  были  афродизии...
Йен? После разговора с твоим Вильгефорцем мы вернемся в Локсию?
   - Мы не вернемся в Локсию.
   - Не понял.
   - Я хочу провести эту ночь в Аретузе. С тобой. Так, говоришь,  афродизии?
В вине? Любопытно...
 
*** 
 
   - О-хо-хо, - вздохнула Йеннифэр, потягиваясь и закидывая ногу ведьмаку на
бедро. - О-хо-хонюш-ки-хо-хо! Как же давно я не занималась любовью... Ужасно
давно.
   Геральт выпростал пальцы из ее локонов и ничего  не  ответил.  Во-первых,
замечание Йен могло  быть  провокацией,  он  опасался  скрытого  в  приманке
крючка. Во-вторых, не хотел словами смазать вкус блаженства, которое все еще
чувствовал на губах.
   - Ужасно давно не занималась любовью с мужчиной, который признался мне  в
любви и которому в любви призналась я,  -  замурлыкала  она  минуту  спустя,
когда уже стало ясно, что ведьмак на приманку не позарится. -  Даже  забыла,
как это бывает. О-хо-хо-хо-хо!
   Она ухватилась руками за уголки подушки, напряглась, и ее залитые  лунным
светом груди приобрели такую форму, которая отозвалась у ведьмака  мурашками
пониже спины. Он обнял Йеннифэр, они лежали неподвижно, угасали, остывали.
   За окном стрекотали цикады, слышались отдаленные тихие голоса  и  смех  -
банкет все еще продолжался, хотя было уже довольно поздно.
   - Геральт?
   - Да, Йен?
   - Расскажи.
   - О разговоре с Вильгефорцем? Сейчас? Давай лучше утром.
   - Нет, сейчас. Прошу тебя.
   Он посмотрел на секретерчик в углу комнатки. Там лежали книги, альбомы  и
другие предметы, которые временно  переведенная  в  Локсию  воспитанница  не
прихватила с собой. Сидела  там,  опершись  о  книги,  полненькая  тряпичная
куколка в оборчатом платьице, помятом от  частого  прижимания.  "Девочка  не
забрала куколку, - подумал он,  -  чтобы  в  Локсии,  в  общей  спальне,  не
подвергаться насмешкам товарок.  Она  не  забрала  свою  куколку  и  теперь,
наверно, не может без нее уснуть".
   Кукла смотрела на него глазками-пуговками. Он отвернулся.
   Когда Йеннифэр представляла Геральта Капитулу, он внимательно наблюдал за
чародейской элитой. Хен Гедымгейт  удостоил  его  лишь  кратким,  утомленным
взглядом  -  было  видно,  что  банкет  надоел  старику.  Артауд   Терранова
поклонился, двусмысленно улыбнувшись и переводя взгляд с него  на  Йеннифэр,
но тут же посерьезнел под взглядами коллег. Голубые эльфьи  глаза  Францески
Финдабаир  были  непроницаемы  и  жестки  как  стекло.  Когда  Геральта   ей
представляли, Маргаритка из Долин улыбнулась. Улыбка, хоть и сногсшибательно
красивая,  заставила  ведьмака  внутренне  содрогнуться.  Тиссая  де   Врие,
которая, казалось, была целиком поглощена  тем,  что  непрерывно  поправляла
манжеты и бижутерию, улыбнулась ему не столь сногсшибательно  красиво,  зато
гораздо искреннее! И именно Тиссая тут же завела с  ним  разговор,  напомнив
одно из  его  благородных  ведьмачьих  деяний,  которое  он,  надо  сказать,
запамятовал и подозревал, что таковое высосано из пальца.
   И тогда в беседу включился Вильгефорц. Вильгефорц из Роггевеена,  чародей
с импозантной внешностью, благородными, правильными чертами лица,  искренним
и уважительным голосом. Геральт знал, что от таких типов  можно  ждать  чего
угодно.
   Они беседовали долго, чувствуя на себе настороженные взгляды. На ведьмака
смотрела Йеннифэр. На Вильгефорца - молодая чародейка с  приятными  глазами,
все время прячущая нижнюю часть лица за веером. Они  обменялись  несколькими
необязательными фразами, затем  Вильгефорц  предложил  продолжить  беседу  в
более  узком  кругу.  Геральту  показалось,  что   Тиссая   де   Врие   была
единственной, кого это предложение удивило.
   - Ты уснул, Геральт? - Ворчание Йеннифэр вырвало его из  задумчивости.  -
Ты же собирался рассказать о вашем разговоре.
   Куколка с секретера глядела на него пуговками глаз.  Он  не  выдержал  ее
взгляда.
   - Как только мы вышли на галерею, - начал он, немного помолчав, -  девица
со странным лицом...
   - Лидия ван Бредевоорт. Ассистентка Вильгефорца.
   - Да, верно, ты говорила. Ничего не значащая особа.  Так  вот,  когда  мы
вышли на галерею, эта ничего не значащая особа  остановилась,  взглянула  на
него и о чем-то спросила. Телепатически.
   - Это была не бестактность. Лидия не может пользоваться голосом.
   - Я догадался. Потому что Вильгефорц ответил ей не телепатически.
 
*** 
 
   - Да, Лидия, прекрасная мысль, - ответил Вильгефорц. - Мы прогуляемся  по
Галерее Славы. Ты сможешь кинуть взгляд на историю магии, Геральт из  Ривии.
Ты,  конечно,  знаком  с  историей  магии,  но  сейчас  тебе   предоставится
возможность ознакомиться с ее иллюстрированным  вариантом.  Если  ты  тонкий
знаток   искусства,   не    пугайся.    Большинство    картин    -    работы
студенток-энтузиасток из Аретузы. Лидия,  будь  добра,  дай  чуточку  света.
Здесь темновато.
   Лидия ван Бредевоорт повела в воздухе рукой, и в коридоре  тут  же  стало
чуть светлее.
   На первой картине был изображен древний парусник, который  буруны  метали
меж торчащих из кипени рифов. На носу корабля стоял мужчина в белом одеянии.
Его голову окружал светящийся ореол.
   - Первая высадка, - догадался ведьмак.
   - Конечно, - подтвердил Вильгефорц. -  Корабль  Изгнанников.  Иан  Беккер
овладевает Силой. Успокаивает волны, доказывая тем самым, что магия вовсе не
обязательно должна быть злой и разрушительной, но может спасать жизнь.
   - Это событие действительно имело место?
   - Сомневаюсь, - усмехнулся чародей. - Гораздо  вероятнее,  что  во  время
первого путешествия Беккера,  вместе  со  спутниками  перевесившегося  через
борт, выворачивало наизнанку. Силой удалось  овладеть  лишь  после  высадки,
которая по странной случайности оказалась удачной. Пройдем дальше. Здесь  ты
опять видишь Иана Беккера, он заставляет воду брызнуть из камня в том месте,
где  было  заложено   первое   поселение.   А   тут,   взгляни,   окруженный
коленопреклоненными поселенцами Беккер разгоняет тучи и  сдерживает  ливень,
чтобы спасти урожай.
   - А какое событие изображает эта картина?
   - Распознавание Избранных. Беккер и Джамбаттиста  подвергают  магическому
испытанию прибывающих поселенцев, чтобы выявить Истоки. Этих детей отнимут у
родителей и отправят в Мирту - первое пристанище магов. Ты  видишь  воистину
исторический момент. Гляди - все дети напуганы, только  вон  та  решительная
брюнеточка протягивает руки к Джамбаттисте. Это прославившаяся  впоследствии
Агнесс из Гланвилля, первая женщина-чародейка.  За  ее  спиной  стоит  мать.
Грустная какая-то.
   - А это что за массовая сцена?
   - Новиградская Уния. Беккер, Джамбаттиста и Монк заключают  соглашение  с
владыками, жрецами и друидами. Что-то вроде пакта о ненападении и  отделении
магии от государства. Страшный кич. Пройдем дальше. Здесь мы видим Джеоффрея
Монка, отправляющегося в горы Понтара, тогда еще носившего название Aevon  у
Pont ar Gwennelen. Река Алебастровых Мостов. Монк плыл в Лок  Муинну,  чтобы
склонить тамошних эльфов принять группу детей-Истоков, которых  должны  были
обучать эльфьи маги. Возможно, тебе будет интересно узнать, что среди  детей
был мальчик, которого позже назвали Герхартом из Аэлле. Ты с ним только  что
познакомился. Теперь он - Хен Гедымгейт.
   - Сейчас, - ведьмак взглянул на чародея, -  самое  время  вспомнить,  что
спустя несколько лет после столь мирного и  успешного  похода  Монка  войска
маршала Раупеннэка из Третогора учинили резню в Лок Муинне  и  Эст  Хэмлете,
перебив всех эльфов,  невзирая  на  возраст  и  пол.  И  разразилась  война,
окончившаяся бойней у Шаэрраведда.
   - При столь глубоком знакомстве с историей, - снова улыбнулся Вильгефорц,
- ты не можешь не знать, что в этих войнах не участвовал  ни  один  из  ныне
здравствующих чародеев. Потому-то ни одна  воспитанница  и  не  вдохновилась
темой. Пошли дальше.
   - Пошли. А что за событие отражено на этом полотне? А, знаю!  Это  Раффар
Белый примиряет враждующих королей и кладет конец Шестилетней войне. А здесь
мы видим Раффара, отказывающегося принять  корону.  Прекрасный,  благородный
жест.
   - Ты так считаешь? - наклонил голову Вильгефорц. - Ну что  ж,  во  всяком
случае, это был  жест  со  значением.  Однако  Раффар  принял  пост  первого
советника и фактически правил страной, ибо король был дебилом.
   - Галерея Славы... - буркнул ведьмак, подходя к следующей  картине.  -  А
что у нас тут?
   - Исторический момент создания первого  Капитула  и  утверждения  Ордена.
Слева направо сидят Герберт Стаммельфорд, Аврора Хенсон, Иво Рише, Агнесс из
Гланнвиля, Джеоффрей Монк  и  Радмир  из  Тор  Карнедда.  Здесь,  если  быть
честным, тоже так и просится дополнительная батальная картинка,  потому  что
вскоре в жестокой войне прикончили тех, кто не хотел  признавать  Капитул  и
подчиниться  Ордену.  В  частности,  Раффара  Белого.  Но  об   этом   факте
исторические трактаты умалчивают,  чтобы  не  замутить  прекрасную  легенду,
сложенную о нем.
   - А здесь... Хм... Да, это, пожалуй, писала очень юная воспитанница.
   - Верно. Кстати,  это  аллегория.  Я  бы  назвал  ее  "Аллегория  триумфа
женственности". Воздух. Вода. Земля. Огонь. И  четыре  известные  чародейки,
магистры, овладевшие силами этих стихий. Агнесс из Гланвилля, Аврора Хенсон,
Нина Фиораванти и Клара  Ларисса  де  Винтер.  Взгляни  на  следующее  очень
удачное полотно. На нем тоже изображена Клара Ларисса, открывающая  академию
для девушек.  В  здании,  в  котором  мы  сейчас  находимся.  А  портреты  -
прославленные выпускницы Аретузы. Вот длинная история триумфа  женственности
и постепенной феминизации профессии: Иянна из  Мурривеля,  Норт  Вагнер,  ее
сестра Августа, Жейд Глевиссиг, Летисия  Шарбоннэ,  Илона  Ло-Антиль,  Калра
Деметия Крест, Виолента Суарец, Эйприль Венхавер... И единственная  из  ныне
живущих - Тиссая де Врие...
   Пошли дальше. Шелковое платье Лидии ван Бредевоорт шелковисто шептало,  и
в этом шепоте слышалась опасная тайна.
   - А это? - Геральт остановился. - Что за чудовищная сцена?
   - Мученичество мага Радмира, с которого  живьем  содрали  кожу  во  время
восстания Фальки. На дальнем плане  полыхает  город  Мирта,  который  Фалька
приказала предать огню.
   - За что вскоре спалили самое Фальку. На костре.
   - Широко известный факт. Темерские и реданские дети до сих пор  играют  в
сожжение Фальки в сочевник Саовинны. Давай вернемся. Осмотрим другую сторону
Галереи... Хочешь о чем-то спросить? Слушаю...
   - Меня удивляет хронология.  Конечно,  я  знаю,  как  действуют  эликсиры
молодости, но одновременное изображение на полотнах  ныне  живущих  и  давно
скончавшихся...
   - Иначе говоря, ты удивлен, что встретил на  банкете  Хена  Гедымгейта  и
Тиссаю де Врие, но не обнаружил ни  Беккера,  ни  Агнесс  из  Гланвилля,  ни
Стаммельфорда, ни Нины Фиораванти?
   - Нет. Я знаю, что вы не бессмертны...
   - Что есть смерть? - прервал Вильгефорц. - Как ты думаешь?
   - Конец.
   - Конец чему?
   - Существованию. Похоже, мы начинаем философствовать.
   - Природа  не  знает  такого  понятия  -  философия,  Геральт  из  Ривии.
Философией принято называть предпринимаемые людьми жалкие и  смешные  потуги
понять Природу. За философию сходят и результаты таких потуг. Это все  равно
как если б корень  моркови  пытался  отыскать  причины  и  следствия  своего
существования,  называя  результат  обдумывании  извечным   и   таинственным
конфликтом Корня и Ботвы, а дождь считал бы Неразгаданной Созидающей  Силой.
Мы, чародеи, не теряем времени на отгадывание - что есть Природа. Мы  знаем,
что она есть, ибо сами являемся Природой. Ты меня понимаешь?
   -  Пытаюсь,  но  говори   помедленнее,   пожалуйста.   Не   забывай,   ты
разговариваешь с морковкой.
   - Ты когда-нибудь  задумывался  над  тем,  что  произошло,  когда  Беккер
заставил воду брызнуть из камня?  Говорится  очень  просто:  Беккер  овладел
Силой. Принудил  стихию  к  послушанию.  Подчинил  себе  Природу...  Как  ты
относишься к женщинам, Геральт?
   - Не понял?
   Лидия ван Бредевоорт отвернулась, шелестя шелком, и замерла  в  ожидании.
Геральт увидел, что под мышкой она держит завернутую картину. Он понятия  не
имел, откуда эта картина взялась, ведь еще минуту  назад  у  Лидии  не  было
ничего. Амулет у него на шее легонько вздрогнул.
   Вильгефорц усмехнулся.
   - Я  спросил  о  твоем  мнении  касательно  отношений  между  мужчиной  и
женщиной, - напомнил он.
   - Касательно какой стороны этих отношений?
   - Ну можно ли, по-твоему, принудить женщину к послушанию?  Разумеется,  я
имею в виду истинных женщин, а не самочек. Можно ли подчинить себе настоящую
женщину? Овладеть ею? Заставить покориться твоей воле? И если да,  то  каким
образом? Ответь.
 
*** 
 
   Тряпичная куколка не спускала с  них  своих  пуговичек.  Йеннифэр  отвела
глаза.
   - Ты ответил?
   - Ответил.
   Чародейка стиснула левой рукой его локоть, а правой - лежащие на ее груди
пальцы.
   - Как?
   - Ты же знаешь.
 
*** 
 
   - Ты понял, - немного помолчав, сказал Вильгефорц. - И, вероятно, понимал
всегда. А значит, поймешь и то, что только когда умрут  и  исчезнут  понятия
воли и подчинения, приказа  и  послушания,  хозяина  и  подчиненного,  будет
достигнуто единение. Общность, слияние в единое целое.  Взаимопроникновение.
А когда такое наступит, смерть перестанет что-либо значить.
   Там, в банкетной  зале,  присутствует  Иан  Беккер,  который  был  водой,
брызнувшей из камня. Говорить, что Беккер умер, все  равно  что  утверждать,
будто умерла вода. Взгляни на это полотно.
   - Изумительно, - сказал  ведьмак  после  недолгого  молчания.  И  тут  же
почувствовал легкое дрожание своего медальона.
   - Лидия, - улыбнулся Вильгефорц, - благодарит тебя за одобрение. А я вижу
- у тебя есть вкус. Поздравляю. Картина  изображает  встречу  Грегеннана  из
Леда с Ларой Доррен  аэп  Шиадаль,  легендарных  любовников,  разобщенных  и
уничтоженных часами презрения. Он был чародеем,  она  -  эльфкой.  Одной  из
элиты  Aen  Saevherne,  то  есть  Ведающих.  То,  что  могло  стать  началом
объединения, обернулось трагедией.
   - Я  знаю  эту  легенду  и  всегда  считал  ее  сказкой.  А  как  было  в
действительности?
   - Этого, - серьезно ответил чародей, - не  знает  никто.  То  есть  почти
никто. Лидия, повесь свою картину тут, рядом. Полюбуйся, Геральт,  очередным
произведением кисти Лидии. Это портрет Лары Доррен аэп Шиадаль,  выполненный
на основе древней миниатюры.
   - Поздравляю. - Ведьмак поклонился Лидии ван Бредевоорт, и голос  у  него
даже не дрогнул. - Истинный шедевр.
   Голос у него не дрогнул, хотя Лара Доррен аэп Шиадаль смотрела на него  с
портрета глазами Цири.
 
*** 
 
   - Что потом?
   - Потом? Лидия осталась в Галерее. Мы с Вильгефорцем вышли на террасу.  И
он поездил на мне в свое удовольствие...
 
*** 
 
   - Сюда, Геральт. Пожалуйста, наступай только на темные плитки.
   Внизу шумело море, остров Танедд вздымался из белой  пены  прибоя.  Волны
разбивались о стены Локсии, лежавшей прямо под ними. Локсия, как и  Аретуза,
искрилась огнями. Вздымающийся над ними каменный горб Гарштанга был черен  и
мертв.
   - Завтра, - чародей проследил за взглядом ведьмака, -  члены  Капитула  и
Совета облачатся в традиционные одежды, знакомые тебе по  древним  гравюрам:
серые, ниспадающие до земли плащи и островерхие шапки,  а  также  вооружатся
длинными палочками и посохами, уподобляясь таким образом колдунам и ведьмам,
которыми пугают  детей.  Традиция,  ничего  не  поделаешь.  В  сопровождении
нескольких делегатов мы отправимся наверх, в  Гарштанг.  Там,  в  специально
подготовленной  зале,  будем  совещаться.  Остальные  будут   ждать   нашего
возвращения и решения в Аретузе.
   - Совещание в Гарштанге в узком кругу - тоже традиция?
   - Совершенно верно. Давняя и продиктованная практическими  соображениями.
Случалось, что совещания чародеев бывали бурными  и  оканчивались  чрезмерно
активным обменом мнениями. Во время одного из таких обменов  шаровая  молния
повредила прическу И  платье  Нины  Фиораванти.  Нина,  посвятив  этому  год
работы, обложила стены Гарштанга чрезвычайно мощной аурой  и  антимагической
блокадой. С тех пор в Гарштанге не действует ни одно заклинание, а дискуссии
протекают спокойно. Особенно  если  предварительно  отобрать  у  дискутантов
ножи.
   - Понимаю. А башня, что повыше Гарштанга,  на  самой  макушке,  это  что?
Какое-то важное здание?
   - Tor Lara. Башня Чайки. Руины. Важное? Пожалуй, да.
   - Пожалуй?
   Чародей оперся о перила.
   - Предания эльфов говорят,  что  Tor  Lara  якобы  связана  телепортом  с
таинственной, до сих пор не обнаруженной Tor Ziriael, Башней Ласточки.
   - Якобы? Вам не удалось обнаружить этот телепортал? Не верю.
   -  И  правильно  делаешь.  Мы  обнаружили   портал,   но   его   пришлось
заблокировать. Многие протестовали, все жаждали экспериментов, каждый  хотел
прославиться в качестве разведчика Башни  Ласточки,  мифического  пристанища
эльфьих магов и мудрецов. Однако портал был  испорчен  вконец  и  действовал
хаотично.  Были  жертвы,  поэтому  его  и  заблокировали.  Пошли,   Геральт,
холодает. Осторожнее. Ступай только по темным плиткам.
   - Почему только по темным?
   - Эти строения разрушены. Влага, эрозия, сильные ветры, соленый воздух  -
все роковым образом  сказывается  на  стенах.  Ремонт  обошелся  бы  слишком
дорого, поэтому мы пользуемся иллюзией. Престиж. Понимаешь?
   - Не совсем.
   Чародей пошевелил рукой, и  терраса  исчезла.  Под  ними  была  пропасть,
бездна, утыканная внизу торчащими из пены  морской  каменными  зубьями.  Они
стояли на узенькой ленточке из темных плит, цирковым мостиком  протянувшимся
от дворика Аретузы к поддерживающей иллюзорную террасу колонне.
   Геральт с трудом сохранил равновесие. Будь он  нормальным  человеком,  не
ведьмаком, ему б не удержаться. Но даже он был захвачен  врасплох.  Чародей,
конечно, заметил его резкое  движение,  да  и  выражение  лица,  несомненно,
как-то изменилось. Ветер покачнул его  на  узкой  дорожке,  пропасть  взвыла
зловещим шумом волн.
   - А ведь ты боишься смерти, - ухмыльнулся Вильгефорц. -  Все-таки  ты  ее
боишься.
 
*** 
 
   Тряпичная куколка глядела на них глазками-пуговками.
   - Он тебя обманул,  -  проворчала  Йеннифэр,  прижимаясь  к  ведьмаку.  -
Никакой опасности не было, он наверняка страховал тебя и себя  левитационным
полем. Рисковать он не стал бы. Что дальше?
   - Мы перешли в другое крыло Аретузы. Он провел меня  в  большую  комнату,
скорее всего - кабинет одной из учительниц, а то и ректорши. Мы  присели  за
стол, на котором стояли песочные часы. Я уловил аромат духов Лидии и  понял,
что она побывала в комнате до нас...
   - А Вильгефорц?
   - Вильгефорц спросил...
 
*** 
 
   - Почему  ты  не  стал  чародеем,  Геральт?  Тебя  никогда  не  прельщало
Искусство? Только откровенно.
   - Откровенно? Прельщало.
   - Так почему же ты не внял гласу влечения?
   - Решил, что разумнее внимать гласу рассудка.
   - То есть?
   - Годы ведьмачества научили меня соизмерять силы с  намерениями.  Знаешь,
Вильгефорц, когда-то я знавал краснолюда, который  в  детстве  мечтал  стать
эльфом. Как думаешь, стал бы, если б последовал гласу влечения?
   - Это что же, сравнение? Параллель? Если  да,  то  совершенно  неудачная.
Краснолюд не мог стать эльфом. Ибо у него не было матери-эльфки.
   Геральт долго молчал. Наконец сказал:
   - Ну  конечно.  Можно  было  догадаться.  Ты  немного  покопался  в  моей
биографии. Можешь сказать, зачем?
   - Может, мне привиделась такая  картина  в  Галерее  Славы:  мы  двое  за
столом, а на латунной табличке надпись: "Вильгефорц из Рогтевеена  заключает
пакт с Геральтом из Ривии".
   - Это была бы аллегория,  -  сказал  ведьмак,  -  под  названием  "Знание
торжествует над невежеством". Я предпочел бы картину  более  реалистическую:
"Вильгефорц объясняет Геральту, в чем дело".
   Вильгефорц сложил пальцы рук на уровне рта.
   - Разве не ясно?
   - Нет.
   - Ты забыл? Картина-то, которая мне привиделась, висит в  Галерее  Славы,
на нее глядят люди будущих поколений, которые прекрасно знают, в  чем  дело,
какие события отражены на полотне. Изображенные  там  Вильгефорц  и  Геральт
договариваются  и  заключают  пакт  о  взаимопонимании,  в  результате  чего
Геральт, внемля гласу  не  какой-то  там  тяги  или  влечения,  а  истинного
призвания, вступил наконец  в  ряды  магов,  положив  конец  тому  не  очень
осмысленному и лишенному будущего существованию, которое вел до сих пор.
   - Подумать только, - сказал ведьмак после очень долгого молчания,  -  еще
совсем недавно я считал, будто  уже  ничто  не  в  состоянии  меня  удивить.
Поверь, Вильгефорц, долго я буду вспоминать этот  банкет  и  здешнюю  феерию
событий. Воистину, это достойно картины  под  названием:  "Геральт  покидает
остров Танедд, лопаясь от смеха".
   - Не понял. - Чародей слегка наклонился.  -  Я  запутался  в  вычурностях
твоей речи, густо пересыпанной изысканнейшими оборотами.
   - Причины непонимания мне ясны. Мы слишком различны, чтобы понять.  Ты  -
могущественнейший маг из  Капитула,  достигший  единения  с  Природой.  Я  -
бродяга, ведьмак, мутант, болтающийся  по  миру  и  за  деньги  уничтожающий
чудовищ...
   - Вычурность, - прервал чародей, - сменилась баналом...
   - Мы слишком различны. - Геральт не  позволил  себя  прервать.  -  А  тот
пустячок, что моя мать была, совершенно случайно, чародейкой, этого различия
стереть не может. Кстати, из чистого любопытства: кем была твоя мать?
   - Понятия не имею, - спокойно сказал Вильгефорц. Ведьмак тут же умолк.
   - Друиды из Ковирского Круга, - продолжил чародей, - нашли меня в  канаве
в Лан Экстере. Приютили, воспитали и выучили. На друида, разумеется. Знаешь,
кто такие друиды? Это такие мутанты, бродяги, которые болтаются  по  миру  и
поклоняются священным дубам. Ведьмак молчал.
   - А потом, - продолжал Вильгефорц, - в ходе некоторых друидских  ритуалов
вылезли  наружу  мои  способности.  Способности,   которые   определенно   и
неоспоримо позволяли установить мою  родословную.  Породили  меня,  конечно,
случайно, два человека, из коих по меньшей мере один был чародеем.
   Геральт молчал.
   - Тот, кто мои скромные способности обнаружил, был, само собой,  случайно
встретившимся чародеем, - спокойно продолжал Вилыефорц.  -  И  он  же  решил
оказать мне колоссальную услугу: предложил обучаться и совершенствоваться, а
в перспективе - вступить в Братство магов.
   - И ты, - глухо проговорил Геральт, - принял предложение.
   - Нет. - Голос  Вильгефорца  становился  все  холоднее  и  неприятнее.  -
Отказался в крайне невежливой, даже  просто  в  хамской  форме.  Вывалил  на
дедуню всю злобу. Хотел, чтобы он почувствовал себя виноватым, он и вся  его
магическая кодла. Виноватым, конечно, из-за канавы в Лан Экстере,  виноватым
в том, что один или два прощелыги магика,  лишенные  сердца  и  человеческих
чувств поганцы, кинули меня в канаву после рождения, а не до него.  Чародей,
конечно, и не понял меня, и не возмутился тем, что я ему тогда сказал. Пожал
плечами и пошел прочь, заклеймив тем самым себя и своих  соратникой  печатью
бесчувственных,   невежественных,   заслуживающих   величайшего    презрения
подлецов.
   Геральт молчал.
   - Друидами я  пресытился,  -  продолжал  Вильгефорц.  -  Поэтому  покинул
священные дубравы и ринулся в мир. Хватался за все, многого стыжусь  до  сих
пор. В конце концов стал наемником. Моя дальнейшая жизнь  потекла;  как  ты,
вероятно, догадываешься, по известному  руслу:  солдат  героический,  солдат
побежденный,  мародер,  грабитель,  насильник,  убийца,  наконец  -  беглец,
удирающий на край света от веревки.
   Ну драпанул я на край света.  И  там,  на  краю  света,  познал  женщину.
Чародейку.
   - Осторожнее, - шепнул ведьмак, прищурившись. -  Осторожнее,  Вильгефорц,
смотри, чтобы притягиваемые за хвост подобия не завели тебя слишком далеко.
   - Подобия уже кончились. - Чародей не опустил глаз. -  Потому  что  я  не
справился с чувствами, которые испытывал к  той  женщине.  Ее  чувств  я  не
понял, а она и не пыталась мне помочь. Я ее бросил.  Потому  как  она  была,
выражаясь научно, промискуитична, а  проще  говоря,  хотела  всегда,  с  кем
угодно, где угодно и  как  угодно,  а  ко  всему  прочему  была  воплощением
невежественности, злобности, бесчувственности  и  холодности.  Подчинить  ее
себе было невозможно, а подчиняться ей - унизительно. Я бросил ее,  так  как
понял, что  она  интересовалась  мною  только  потому,  что  мой  интеллект,
личность и завораживающая таинственность как бы отводили на второй план  тот
факт, что я не был чародеем, она же только чародеям  позволяла  любить  себя
больше чем одну ночь. Что, впрочем, не  противоречит  тому  факту,  что  она
хотела всегда... ну и так далее. Я бросил ее, потому что... Потому  что  она
была вроде как бы моей матерью. Я вдруг понял, что мое чувство к  ней  вовсе
не любовь, а нечто гораздо более сложное, сильное, но  трудно  определяемое.
Этакая смесь страха, обиды,  бешенства,  угрызений  совести,  потребности  в
искуплении,  чувства  вины,  урона  и  ущербности,  извращенной  потребности
страдать и каяться. То, что я чувствовал к этой женщине, было... ненавистью.
   Геральт молчал. Вильгефорц смотрел в сторону.
   - Я бросил ее, - начал он снова. - И  не  смог  жить  с  той  пустотой  в
сердце, которая во мне  возникла.  И  неожиданно  понял,  что  причина  этой
пустоты - не отсутствие женщины, а отсутствие  того,  что  я  тогда  ощущал.
Парадокс, правда?  Я  думаю,  доканчивать  нет  нужды,  ты  догадываешься  о
продолжении. Я стал чародеем. Из ненависти. И лишь тогда  понял,  сколь  был
глуп. Я путал небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда.
   - Как ты справедливо заметил, параллели между нами не вполне параллельны,
- буркнул Геральт. - Вопреки видимости между нами мало  общего,  Вильгефорц.
Что ты хотел  доказать,  рассказывая  свою  историю?  Что  путь  к  вершинам
чародейства крут и труден, но доступен  всем?  Даже,  прости  за  параллели,
незаконнорожденным и подкидышам, бродягам и ведьмакам...
   - Нет, - прервал чародей. - Я не собирался  доказывать,  что  такой  путь
доступен каждому. Это очевидно и давно доказано. Не было нужды доказывать  и
то, что для определенного рода людей другого пути попросту не существует.
   - Итак, - усмехнулся ведьмак, - выбора у меня нет? Придется  заключить  с
тобой пакт, которому предстоит быть темой картины, и стать чародеем?  Только
из-за генетики? Ну-ну! Мне  немного  знакома  теория  наследственности.  Мой
отец, до чего я дошел с немалым трудом, был бродягой,  невеждой,  грубияном,
авантюристом и рубакой. У меня может оказаться избыток генов от  папочки,  а
не от мамули. То, что  я  тоже  неплохо  умею  рубить  и  колоть,  вроде  бы
подтверждает сказанное.
   - И верно, - ухмыльнулся чародей. - Слушай, песок почти весь  просыпался,
а я, Вильгефорц из Роггевеена, магистр магии, член Капитула, все еще не  без
приятственности треплюсь с невеждой,  рубакой  и  бродягой,  сыном  невежды,
рубаки и бродяги. Мы обсуждаем вопросы и проблемы,  которые,  как  известно,
обычно обсуждают, сидя у  костров,  невежды,  рубаки  и  бродяги.  Например,
генетику. Откуда ты вообще знаешь это слово, друг мой  рубака?  Из  храмовой
школы в Элландере, в которой учат читать по слогам и писать двадцать  четыре
руны? Что заставило тебя читать книги, в которых можно найти эти и  подобные
слова? Где ты оттачивал риторику и красноречие? И зачем?  Чтобы  общаться  с
вампирами? Ах, друг мой, генетический бродяга, которому улыбается Тиссая  де
Врие. Друг ты мой, ведьмак, рубака, привлекающий Филиппу Эйльхарт так, что у
нее аж руки трясутся. Невежда, при одной мысли  о  котором  Трисс  Меригольд
становится краснее мака. О Йеннифэр и не говорю.
   - Может, и хорошо, что не говоришь. В часах действительно осталось совсем
мало песку, можно песчинки пересчитать. Не пиши больше  картин,  Вильгефорц.
Говори, в чем дело. Скажи просто и доходчиво. Представь себе, будто мы сидим
у костра, два бродяги, запекаем на вертеле поросенка,  которого  только  что
сперли, и тщетно пытаемся упиться березовым соком. Я задаю простой вопрос. А
ты отвечаешь. Как бродяга бродяге.
   - И как же он звучит, твой простой вопрос?
   - Что за договор ты мне предлагаешь?  Какой  пакт  мы  должны  заключить?
Зачем я понадобился тебе в твоем котле,  Вильгефорц?  В  котле,  в  котором,
сдается, уже  начинает  бурлить.  Что  здесь,  кроме  канделябров,  висит  в
воздухе?
   - Хм. - Чародей задумался или сделал вид, будто задумался.  -  Вопрос  не
прост, но попытаюсь ответить. Только не как бродяга бродяге.  Отвечу...  как
один наемный рубака другому. Себе подобному.
   - Ну что ж.
   - Так слушай, друг-рубака. Намечается солидная драчка. Битва не на жизнь,
а на смерть, поблажек не будет. Одни победят, других расклюют вороны. Говорю
тебе, друг, присоединяйся к тем, у кого больше шансов. К нам. Других  можешь
бросить и наплевать на них. Им ничего  не  светит,  так  зачем  же  погибать
вместе с ними? Нет, нет, друг, не кривись, я знаю, что  ты  хочешь  сказать.
Мол, ты - нейтрален. Мол, тебе до свечки и те и другие, ты просто  переждешь
заварушку в горах, в Каэр Морхене. Скверная идейка, дружок. У нас будет все,
что тебе любо. Если же не присоединишься, потеряешь  все.  И  поглотит  тебя
пустота, тщета и ненависть. Уничтожит наступающий  час  презрения.  Будь  же
благоразумен и примкни к соответствующей стороне, когда придется выбирать. А
выбирать придется. Можешь поверить.
   - Поразительно, - паскудно ухмыльнулся ведьмак. - Как будоражит всех  мой
нейтралитет. Всем не терпится заключать со мной пакты  и  союзы,  предлагать
сотрудничество, втолковывать, что необходимо делать выбор и присоединяться к
соответствующей стороне. Вильгефорц, ты напрасно теряешь время. В этой  игре
я тебе партнер не равный. Не вижу  возможности  оказаться  вместе  на  одном
полотне в Галерее Славы. Тем более - на батальном. Чародей молчал.
   - Расставляй, - продолжал Геральт, -  на  своей  доске  королей,  ферзей,
слонов и пешек, не обращая на меня внимания, потому что я на этой  шахматной
доске значу не больше,  чем  покрывающая  ее  пыль.  Это  не  моя  игра.  Ты
утверждаешь, что мне придется выбирать. Ошибаешься. Я не стану  выбирать.  Я
подлажусь к событиям. Подлажусь к тому, что выберут  другие.  Я  всегда  так
поступал.
   - Ты фаталист.
   - Да. Хоть это и еще одно слово, которого я знать  не  должен.  Повторяю:
это не моя игра.
   - Неужто? - Вильгефорц перегнулся через стол. - этой партии, ведьмак,  на
шахматной доске уже стоит черная ладья, намертво  связанная  с  тобой  узами
Предназначения. Ты знаешь, о ком я, верно? Думаю, ты не хочешь ее потерять?
   Глаза ведьмака превратились в щелочки.
   - Что вам нужно от ребенка?
   - Есть только один способ узнать.
   - Предупреждаю: я не допущу, чтобы ее обидели...
   - Есть только один способ сделать это. Я предложил тебе его,  Геральт  из
Ривии. Обдумай мое предложение. У тебя впереди целая ночь. Думай,  глядя  на
небо. На звезды. И не перепутай их с теми, которые отражаются в  поверхности
пруда. Песок в часах пересыпался.
 
*** 
 
   - Я боюсь за Цири, Йен.
   - Напрасно.
   - Но...
   - Поверь мне. - Она обняла его. - Поверь, прошу тебя. Не обращай внимания
на Вильгефорца. Он -  игрок.  Он  хотел  тебя  обмануть,  спровоцировать.  И
частично ему это удалось. Но это не имеет значения. Цири - под моей  опекой,
а в Аретузе она будет в безопасности, сможет  развить  свои  способности,  и
никто ей не помешает. Никто. Однако  о  том,  чтобы  она  стала  ведьмачкой,
забудь. У нее иной дар. И иным  свершениям  она  предназначена.  Можешь  мне
поверить.
   - Я верю тебе.
   - Какой прогресс! А о Вильгефорце не думай. Грядущий день прояснит многое
и разрешит массу проблем.
   "Грядущий день, - подумал он. - Она что-то от меня скрывает.  А  я  боюсь
спросить, Кодрингер был прав. Я попал в дикую кабалу. Но теперь у  меня  нет
выхода. Приходится ждать, что принесет грядущий день, который якобы прояснит
многое. Приходится ей верить. Я знаю, что-то должно  случиться.  Подожду.  И
подлажусь к ситуации".
   Он взглянул на секретер.
   - Йен?
   - Я здесь.
   - Когда ты училась в Аретузе... Когда  спала  в  такой  же  комнате,  как
эта... У тебя была куколка, без которой ты не  могла  уснуть?  Которую  днем
усаживала на секретер?
   - Нет. - Йеннифэр резко пошевелилась. - У меня вообще не было  кукол.  Не
спрашивай об этом. Пожалуйста, не спрашивай.
   - Аретуза, - шепнул он, осматриваясь. - Аретуза  на  острове  Танедд.  Ее
дом. На многие годы... Когда она отсюда выйдет, будет зрелой женщиной...
   - Прекрати. Не думай и не говори об этом... Лучше...
   - Что, Йен?
   - Люби меня.
   Он обнял ее. Прикоснулся. Нашел. Йеннифэр, невероятно  мягкая  и  жесткая
одновременно, громко вздохнула. Слова, которые они произносили,  обрывались,
тонули во  вздохах  и  ускоренном  дыхании,  переставали  что-либо  значить,
рассеивались. Они умолкали, сосредоточивались  на  поисках  самих  себя,  на
поисках истины. Они  искали  долго,  нежно  и  тщательно,  боясь  неуместной
поспешности,  легкомысленности  и   развязности.   Они   искали   сильно   и
самозабвенно, боясь святотатственного сомнения и нерешительности. Они искали
осторожно, боясь кощунственной грубости.
   Они отыскали друг друга, преодолели страх, а минуту спустя нашли  истину,
которая вспыхнула у них под веками поражающей,  ослепительной  очевидностью,
стоном разорвала  сжатые  в  отчаянии  губы.  И  тогда  время  спазматически
дрогнуло  и  замерло,  все  исчезло,  а  единственным  живым  чувством  было
прикосновение.
   Минула вечность, вернулась реальность, а время  опять  дрогнуло  и  снова
сдвинулось с места, медленно, тяжело,  словно  огромный  перегруженный  воз.
Геральт взглянул в окно. Луна по-прежнему  висела  на  небе,  хотя  то,  что
случилось мгновение назад, в принципе должно было бы сбросить ее на землю.
   -  Ой-ей-ей,  ой-ей,  -  после  долгого  молчания  проговорила  Йеннифэр,
медленным движением стирая со щеки слезинку.
   Они лежали неподвижно на  разбросанной  постели,  под  шум  дождя,  среди
исходящего паром тепла и  угасающего  счастья,  в  молчании,  а  вокруг  них
клубилась бесформенная тьма, перенасыщенная ароматами ночи и голосами цикад.
Геральт знал, что  в  такие  моменты  телепатические  способности  чародейки
обостряются и усиливаются. Поэтому старался думать только  о  прекрасном.  О
том, что могло принести ей радость. О взрывной яркости восходящего солнца. О
тумане, стелющемся на рассвете над горным озером. О хрустальных водопадах, в
которых резвятся лососи, такие блестящие, словно они отлиты  из  серебра.  О
теплых каплях дождя, барабанящих по тяжелым от росы листьям лопухов.
   Он думал для нее. Йеннифэр улыбалась, слушая его мысли. Улыбка дрожала на
ее щеке лунными тенями ресниц.
 
*** 
 
   - Дом? - вдруг спросила Йеннифэр. - Какой дом? У тебя есть дом? Ты хочешь
построить дом? Ах... Прости. Я не должна...
   Он молчал. Он был зол на себя. Думая для нее, он  против  своего  желания
позволил ей прочесть мысль о ней.
   - Прекрасная мечта. - Йеннифэр  нежно  погладила  его  по  руке.  -  Дом.
Собственноручно построенный дом, в этом доме ты и я. Ты бы разводил  лошадей
и овец, я занималась бы огородом, варила еду и  чесала  шерсть,  которую  мы
возили бы на торг. На  денежки,  вырученные  за  шерсть  и  дары  земли,  мы
покупали бы все необходимое, ну, скажем, медные казанки и  железные  грабли.
Время от времени нас навещала бы Цири с мужем и  тройкой  детей,  иногда  на
несколько деньков заглядывала бы Трисс Меригольд. Мы бы красиво и благолепно
старели. А если б я начинала скучать, ты  вечерами  насвистывал  бы  мне  на
собственноручно изготовленной свирели. Всем  известно:  игра  на  свирели  -
лучшее лекарство от хандры.
   Ведьмак молчал.
   Чародейка тихонько кашлянула и сказала:
   - Прости.
   Он  приподнялся  на  локте,   наклонился,   поцеловал   ее.   Она   резко
пошевелилась, обняла его.
   - Скажи что-нибудь.
   - Я не хочу тебя потерять, Йен.
   - Но я же твоя.
   - Эта ночь кончится.
   - Всему на свете приходит конец... "Нет, - подумал он. - Не хочу  так.  Я
устал.  Я  слишком  устал,  чтобы  спокойно  принять   перспективу   концов,
становящихся началами, с которых надо все начинать заново. Я хотел бы..."
   - Помолчи. - Она быстро положила пальцы ему на губы. - Не говори, чего бы
ты хотел и о чем мечтаешь. Ведь может оказаться, что я  не  сумею  исполнить
твоих желаний. А это причинит мне боль.
   - А чего хочешь ты, Йен? О чем мечтаешь?
   - Только о досягаемом.
   - А как же я?
   - Ты уже мой.
   Он долго молчал. И дождался той минуты, когда она  прервала  молчание,  -
Геральт?
   - Ммм?..
   - Люби меня. Ну пожалуйста...
   Когда Геральт пришел в  себя,  луна  по-прежнему  была  на  своем  месте.
Яростно бренчали цикады, словно и они безумием и исступленностью  стремились
перебороть беспокойство и страх. Из ближайшего окна в  левом  крыле  Аретузы
кто-то, кто не мог уснуть, кричал и  бранился,  требуя  тишины.  Из  окна  с
другой стороны какой-то обладатель артистической души  бурно  аплодировал  и
поздравлял с успехом...
   - Ох, Йен... - укоризненно шепнул ведьмак.
   - Была причина... - Она поцеловала его, потом прижалась щекой к  подушке.
- У меня был повод кричать. Вот я и кричала. Этого нельзя  глушить  в  себе,
это нездорово и противоестественно. Обними меня, если можешь.
 
   Телепорт Лара, или Портал Бенавента, названный так по имени обнаружившего
его чародея, расположен на верхнем этаже  Башни  Чайки  на  острове  Танедд.
Стационарный, спорадически активный. Принципы функционирования - неизвестны.
Назначение - неизвестно, вероятнее всего, искажено в результате самораспада;
при активации не исключены многочисленные разветвления либо разбросы.
   ВНИМАНИЕ: телепорт действует хаотично и смертельно  опасен.  Эксперименты
категорически запрещены. В Башне Чайки и вблизи нее не разрешается применять
магию.  В  особенности   телепортационную.   В   виде   исключения   Капитул
рассматривает запросы на вход в Тор Лара  и  осмотр  телепортала.  Заявления
надлежит обосновать  началом  исследовательских  работ  и  специализацией  в
соответствующей области.
   Библиография: Джеоффрей Монк. Магия Старшего Народа; Иммануэль  Бенавент.
Портал в Тор Лара: Нина Фиораванти. Теория и практика телепортации;  Рансант
Альваро. Врата тайны. Перечень запрещенных артефактов.
   Are Magica, изд. LVIII
 
Глава 4 
 
   Вначале был только пульсирующий, мерцающий хаос и каскад образов,  вихрь,
полная звуков и голосов бездна. Цири видела уходящую в небо башню, на  крыше
которой плясали молнии. Слышала крик хищной птицы и сама была  этой  птицей,
мчащейся с огромной скоростью, а под нею бушевало море. Она видела маленькую
тряпичную куколку и неожиданно сама  становилась  этой  куколкой,  а  вокруг
клубилась тьма, гудящая, звенящая стрекотом цикад. Цири  видела  гигантского
черно-белого кота и тут же становилась этим котом, а вокруг нее был  мрачный
дом, потемневшие панели, аромат свечей  и  старых  книг.  Она  слышала,  как
несколько раз произнесли ее имя, видела серебряных лососей,  перепрыгивающих
через водопады, слышала шум дождя, барабанящего по листьям. А потом услышала
странный, протяжный крик Йеннифэр. Этот-то крик и  разбудил  ее,  вырвал  из
бездны безвременья и хаоса.
   Теперь, тщетно пытаясь вспомнить сон, она уже слышала только тихие  звуки
лютни и флейты, гул тамбурина, пение и  смех.  Лютик  и  несколько  случайно
встретившихся вагантов все еще веселились в комнате в конце коридора.
   В окно проник лунный лучик, развеяв мрак, и комнатка в Локсии сразу стала
походить на место из сна.  Цири  откинула  простыню.  Она  вспотела,  волосы
прилипли ко лбу. Вечером она долго не могла уснуть  -  не  хватало  воздуха,
хоть окно было отворено настежь. Она  знала,  почему.  Выходя  с  Геральтом,
Йеннифэр укрыла комнату магической защитой. Якобы для того, чтобы  никто  не
мог войти, но Цири подозревала, что скорее всего Йеннифэр не  хотела,  чтобы
выходила она. Ее попросту  арестовали.  Йеннифэр,  хоть  и  явно  радовалась
встрече с Геральтом, еще не забыла и не простила ей самовольную  и  дурацкую
эскападу в  Хирунд,  благодаря  которой,  вообще-то  говоря,  их  встреча  и
состоялась.
   Самое ее встреча с Геральтом разочаровала и  наполнила  грустью.  Ведьмак
был  немногословен,  сдержан,  неспокоен  и  явно  неоткровенен.  Их  беседы
обрывались,  увязали  в  неоконченных,  прерванных  на  полуслове  фразах  и
вопросах. Глаза и мысли ведьмака убегали от  нее  и  уходили  далеко-далеко.
Цири знала, куда именно.
   Из комнатки в конце коридора долетало одинокое тихое пение Лютика, музыка
лютни, шуршащая как ручеек по  камням.  Она  узнала  мелодию,  которую  бард
слагал несколько дней. Баллада -  Лютик  хвастался  этим  не  раз  -  носила
название "Неуловимая" и должна была  принести  автору  победу  на  ежегодном
турнире бардов, проходившем поздней осенью в замке Вартбург. Цири вслушалась
в слова:
 
   Ты плывешь над мокрыми крышами -
   С мятным дождиком заодно.
   Меж кувшинками светло-рыжими
   Ты ныряешь, ныряешь... Но
   (Не шути над мечтой моею)
   Я пойму тебя все равно,
   О, конечно, если успею...
 
   Цокали копыта, наездники распарывали  галопом  ночь,  на  горизонте  небо
полыхало заревами пожаров.  Хищная  птица  заскрипела  и  раскинула  крылья,
устремляясь в полет.  Цири  снова  погрузилась  в  сон,  слыша,  как  кто-то
произносит ее имя. То это был Геральт,  то  Йеннифэр,  то  Трисс  Меригольд,
наконец - причем  несколько  раз  -  незнакомая,  худощавая,  светловолосая,
грустная девушка, смотрящая с оправленной в рог и латунь миниатюры.
   Потом она увидела черно-белого кота, а мгновение спустя  уже  опять  была
этим котом, смотрела его глазами. Кругом - чужой, мрачный  дом.  Она  видела
большие шкафы, забитые книгами, освещенный несколькими свечами пюпитр, около
него двух склонившихся над свитками  мужчин.  Один  кашлял  и  вытирал  губы
платком. Другой, карлик с огромной головой, сидел в  кресле  на  колесах.  У
него не было обеих ног.
 
*** 
 
   - Невероятно... - вздохнул Фэнн, пробегая глазами истлевший пергамент.  -
Где ты взял эти документы?
   - Не поверишь, если скажу, - раскашлялся Кодрингер. -  Теперь  ты  понял,
кто такая в действительности Цирилла, княжна Цинтры? Дитя  Старшей  Крови...
Последний отпрыск этого проклятого древа ненависти! Последняя  ветвь,  а  на
ней последнее отравленное яблочко...
   - Старшая Кровь... Так далеко вспять... Паветта, Калантэ,  Адалия,  Элен,
Фиона...
   - И Фалька.
   - О Господи! Невозможно! Во-первых, у Фальки не  было  детей!  Во-вторых,
Фалька была законной дочерью...
   - Во-первых, о юности Фальки нам не известно ничего. Во-вторых, не  смеши
меня, Фэнн. Ты же знаешь, что при слове "законный" у меня начинаются колики.
Я верю в этот документ, потому  что  он  кажется  мне  подлинным  и  говорит
правду.  Фиона,  прапрабабка  Паветты,  была  дочерью  Фальки,  чудовища   в
человеческом  обличье.  Черт  возьми,  я  не  верю  в   идиотские   вещания,
пророчества и прочую чепуху, но как только вспомню пророчества Итлины...
   - Порченая кровь?
   - Порченая, отравленная, проклятая - понимать  можно  по-разному.  Но  по
легенде, если помнишь, именно Фалька была проклята, потому что  Лара  Доррен
аэп Шиадаль навела порчу на ее мать...
   - Сказки, Кодрингер.
   - Верно, сказки. Но знаешь, когда сказки  перестают  быть  сказками?  Как
только в них начинают верить. А в сказку  о  Старшей  Крови  кое-кто  верит.
Особенно в ту ее часть, где говорится, что кровь  Фальки  породит  Мстителя,
который до основания разрушит старый мир, а затем  на  его  руинах  построит
новый.
   - И этот Мститель - Цирилла?
   - Нет. Не Цирилла. Ее сын.
   - А Цириллу разыскивает...
   - Эмгыр вар Эмрейс, император Нильфгаарда, - холодно докончил  Кодрингер.
- Теперь понимаешь? Цирилла независимо  от  ее  воли  должна  стать  матерью
наследника трона. Великого  князя,  которому  предстоит  быть  Князем  Тьмы,
потомком дьяволицы  Фальки.  Мстителем.  Гибель,  а  потом  обновление  мира
должны, мне сдается, протекать управляемо, контролируемо.
   Калека долго молчал.
   - А тебе не кажется, - спросил он наконец, - что следовало  бы  известить
Геральта?
   - Геральта? - Кодрингер скривил рот. - Это еще кто такой? Уж  не  тот  ли
наивный тип, который недавно втолковывал  мне,  будто  действует  совершенно
бескорыстно? Конечно, верю, он действует  не  ради  собственной  выгоды.  Он
действует ради чужой.  Впрочем,  неосознанно.  Он  преследует  бегающего  на
поводке Риенса, но при этом не чувствует ошейника на собственной  вые.  И  я
должен его информировать? Помогать тем, кто хочет  сам  завладеть  курочкой,
несущей золотые яйца,  чтобы  шантажировать  Эмгыра  или  влезть  к  нему  в
доверие? Нет, Фэнн, я глуп, но не настолько же.
   - Ведьмак тоже бегает на поводке? На чьем?
   - Подумай.
   - Дьявольщина!
   - Точно сказано. Единственная, кто имеет  на  него  влияние.  Которой  он
доверяет. Но я ей не доверяю. И никогда не доверял. Я лично включусь  в  эту
игру.
   - Опасная игра, Кодрингер.
   - Безопасных игр не бывает. Есть только игры стоящие и не  стоящие  свеч.
Фэнн, брат, ты не понимаешь, что  попалось  нам  в  руки.  Золотая  курочка,
которая  не  кому-то,  а  нам  снесет  огромное  яйцо,  все  из  желтенького
золотца...
   Кодрингер раскашлялся. Когда отнял платок ото  рта,  на  нем  были  пятна
крови.
   - Золотом этого не излечишь, -  сказал  Фэнн,  глядя  на  платок  в  руке
компаньона. - А мне не вернешь ног...
   - Как знать?
   В дверь постучали. Фэнн беспокойно завертелся в кресле на колесах.
   - Ты кого-то ждешь, Кодрингер?
   - Да. Людей, которых посылаю на Танедд. За золотой курочкой.
   - Не отворяй! - крикнула Цири. - Не отворяй дверей! За  ними  смерть!  Не
отворяй этих дверей!
   -  Открываю,  открываю!  -  крикнул  Кодрингер,  отодвигая  засов,  потом
повернулся к мяукающему коту:
   - Да сиди ты тихо, чудо в перьях...
   И осекся. В дверях стояли не те, кого он ожидал. В  дверях  стояли  трое,
которых он не знал.
   - Милсдарь Кодрингер?
   - Хозяин выехал по делам. - "Юрист" изобразил глупейшую  мину  и  поменял
голос на слегка писклявый. - Я  -  камердинер  хозяина,  меня  зовут  Гломб.
Микаэль Гломб. Чем могу служить?
   - Ничем, - сказал один из троих, высокий полуэльф. - Коли хозяина нет, мы
только оставим письмо и сообщение. Вот письмо.
   - Передам незамедлительно. - Кодрингер, вживаясь  в  роль  нерасторопного
лакея, униженно поклонился, протянул руку за  перевязанным  красным  шнурком
свитком пергамента. - А сообщение?
   Оплетающий рулон шнурок развернулся, как нападающая змея, рванулся вперед
и туго охватил  ему  запястье.  Высокий  сильно  дернул.  Кодрингер  потерял
равновесие, качнулся вперед, чтобы  не  упасть  на  полуэльфа,  инстинктивно
уперся левой рукой ему в грудь. В таком положении он не  мог  уклониться  от
кинжала, которым его ткнули в живот. Он глухо застонал и  хотел  откачнуться
назад, но закрученный на запястье магический шнур не пустил. Полуэльф  снова
притянул его к себе и ударил опять. Кодрингер повис на клинке.
   - Вот сообщение и поздравление от Риенса, -  просипел  высокий  полуэльф,
сильно рванув кинжал кверху и потроша "юриста", как рыбу.  -  Отправляйся  в
пекло, Кодрингер, прямиком в пекло.
   Кодрингер захрипел, чувствуя, как  острие  клинка  скрипит  на  ребрах  и
грудной  кости.  Осел  на  пол,  свернувшись  в  клубок.   Хотел   крикнуть,
предостеречь Фэнна, но успел лишь захрипеть, и хрип тут  же  задушила  волна
крови.
   Высокий полуэльф перешагнул через безвольное тело, вслед за ним в комнату
вошли двое других. Люди.
   Фэнн не дал застать себя врасплох.
   Щелкнула тетива - один из  бандитов  рухнул  навзничь,  получив  стальным
шариком по середине лба. Фэнн отъехал к пюпитру, дрожащими руками  попытался
перезарядить арбалет.
   Высокий подскочил  к  нему,  сильным  ударом  перевернул  кресло.  Карлик
покатился  между  раскиданными  по  полу   бумагами.   Бессильно   перебирая
маленькими ручками и культями ног, он напоминал покалеченного паука.
   Полуэльф пнул арбалет, выбил его из поля досягаемости Фэнна.  Не  обращая
внимания на пытающегося ползти калеку, быстро просмотрел лежащие на  пюпитре
документы. Его внимание привлекла  небольшая  оправленная  в  рог  и  латунь
миниатюра, изображающая светловолосую девочку. Он поднял миниатюру вместе  с
прикрепленным к ней листком.
   Другой бандит бросил убитого дружка, приблизился. Полуэльф  вопросительно
поднял брови. Бандит отрицательно покрутил головой.
   Полуэльф спрятал за пазуху миниатюру и несколько прихваченных  с  пюпитра
документов. Потом вынул из бокала пучок перьев и зажег их от свечи. Медленно
вращая, чтобы получившаяся кисть как следует разгорелась, бросил на  пюпитр,
в свитки, которые тут же занялись огнем. Фэнн вскрикнул.
   Высокий полуэльф снял  с  уже  горящего  стола  бутыль  с  жидкостью  для
вытравливания чернил, встал над мечущимся  карликом  и  вылил  на  него  все
содержимое. Фэнн протяжно завыл. Второй бандит  стащил  со  стеллажа  полную
охапку свитков и привалил ими калеку.
   Огонь с пюпитра взвился к потолку. Вторая бутыль, поменьше,  с  жидкостью
для проявления текста, с грохотом взорвалась, пламя лизнуло стеллаж. Свитки,
рулоны и папки начали темнеть, сворачиваться и как  бы  оживать.  Фэнн  выл.
Высокий отступил от горящего пюпитра, свернул из бумаг трубку  и  зажег  ее.
Другой бандит накинул на калеку еще одну охапку свитков.
   Фэнн выл.
   Полуэльф стоял над ним, держа в руке пылающий факел.
   Черно-белый кот Кодрингера уселся на ближайшем заборчике.  В  его  желтых
глазах плясало отражение пожара, превращающего дружественную ночь  в  жуткую
пародию дня. Вокруг кричали. "Горит! Горит! Воры!" К  дому  сбегались  люди.
Кот замер,  глядя  на  них  с  удивлением  и  презрением.  Эти  глупцы  явно
стремились туда, к огненному аду, из которого ему едва удалось выбраться.
   Равнодушно  отвернувшись,  кот  Кодрингера  принялся  вылизывать   лапку,
вымазанную кровью.
 
*** 
 
   Цири проснулась вся в поту, до боли  стискивая  руками  простыню.  Кругом
стояла тишина и мягкий сумрак,  словно  кинжалом  пронзенный  лучом  лунного
света.
   Пожар. Огонь. Кровь. Кошмар... Не помню, ничего не помню...
   Она глубоко вдохнула свежий ночной воздух. Ощущение духоты  исчезло.  Она
знала, почему.
   Защитные заклинания больше не действовали.
   Что-то случилось, подумала Цири, вскочила с  кровати  и  быстро  оделась.
Прицепила кордик. Меча у нее не было, Йеннифэр  отняла  его  и  передала  на
хранение Лютику. Поэт уже наверняка спал, а в  Локсии  стояла  тишина.  Цири
подумала было, не пойти ли и не  разбудить,  но  тут  почувствовала  в  ушах
сильную пульсацию и шум крови.
   Вливающаяся через окно струя лунного  света  превратилась  в  дорогу.  На
конце дороги, очень далеко, были  двери.  Двери  раскрылись,  в  них  стояла
Йеннифэр.
   Иди.
   За спиной чародейки раскрывались новые двери. Одна за другой. Бесконечное
множество. Во мраке  туманно  проступали  черные  столбы  колонн.  А  может,
статуй. Я сплю, - подумала Цири, сама не веря в это. - Я сплю.  Никакая  это
не дорога, это свет, полоса света. По ней невозможно идти.
   Иди.
   Цири пошла.
 
*** 
 
   Если б не дурацкие принципы ведьмака, не его  нежизненная  щепетильность,
многие дальнейшие события протекали бы совершенно иначе.  Многое  вообще  не
случилось бы. И тогда история мира покатилась бы по-другому.
   Но история мира покатилась так, как покатилась -  и  исключительной  тому
причиной был тот факт, что у ведьмака были  принципы.  Проснувшись  утром  и
почувствовав потребность сделать то, что на его месте сделал бы  каждый,  то
есть выйти на балкончик и помочиться в  цветочницу  с  настурциями,  Геральт
поступил иначе. Он был щепетилен и принципиален. Он тихонько оделся, не будя
крепко спящую Йеннифэр, которая лежала неподвижно и,  казалось,  не  дышала.
Да, он оделся и вышел из комнатки в сад.
   Банкет еще продолжался, но, судя по звукам, подходил к концу. Алхимики бы
сказали - это были следы банкета. В окнах бальной залы все еще горели  огни,
свет заливал атриум и клумбы  с  пионами.  Поэтому  ведьмак  прошел  немного
дальше, к самым густым кустам, и там  загляделся  на  светлеющее  небо,  уже
разгорающееся на горизонте пурпурной полосой утренней зари.
   Когда он неспешно возвращался, размышляя о важных проблемах, его медальон
сильно дернулся. Ведьмак придержал его ладонью, чувствуя пронизывающую  тело
вибрацию. Было ясно  -  в  Аретузе  кто-то  выкрикивал  заклинания.  Геральт
навострил уши и услышал приглушенные крики,  грохот  и  гул,  доносящиеся  с
галереи в левом крыле дворца.
   Любой другой на его  месте  немедленно  бы  развернулся  и  отправился  в
противоположную сторону, сделав вид, будто ничего не слышал. И тогда история
мира, возможно, покатилась бы иначе.  Но  ведьмак  был  щепетилен  и  привык
поступать в соответствии с дурацкими, нежизненными принципами.
   Когда он вбежал на галерею, а затем в коридор, там уже шел бой. Несколько
бандитов в серых куртках пытались заковать  поваленного  на  пол  невысокого
ростом чародея. Операцией командовал Дийкстра, шеф разведки Визимира, короля
Редании. Прежде  чем  Геральт  успел  что-либо  предпринять,  двое  бандитов
приперли его к стене,  а  третий  приставил  к  груди  трехзубый  наконечник
корсеки.
   На всех бандитах были медальоны с реданским орлом.
   - Это называется "попал в дерьмо и не чирикай", - тихо пояснил  Дийкстра,
приближаясь. - А у тебя, ведьмак, похоже, врожденный талант попадать куда не
надо. Стой спокойно и постарайся не привлекать к себе внимания.
   Реданцы наконец осилили невысокого чародея и подняли его с пола, держа за
руки. Это был Артауд Терранова, член Капитула.
   Позволявший видеть подробности  свет  источался  из  шара,  висящего  над
головой Кейры Мец, чародейки, с которой Геральт вечером болтал  на  банкете.
Он едва узнал ее - она сменила воздушный гипюр на строгий мужской  наряд,  а
на боку у нее висел кинжал.
   - Заковать его! - кратко приказала она. В  ее  руке  звякнули  наручники,
изготовленные из голубоватого металла.
   - Не смей! - крикнул Терранова. - Не смей, Мец! Я - член Капитула.
   - Был. Теперь ты  обыкновенный  предатель.  И  поступят  с  тобой  как  с
предателем. Обыкновенным.
   - А ты - паршивая, продажная девка, которая... Кейра  отступила  на  шаг,
развернулась в бедрах и изо всей силы ударила его кулаком  по  лицу.  Голова
чародея отлетела назад, и на какое-то мгновение Геральту показалось, что она
вот-вот оторвется от туловища. Терранова обмяк в руках державших его  людей,
из носа и рта потекла кровь. Второй  раз  чародейка  не  ударила,  хотя  уже
занесла руку. Ведьмак заметил латунный высверк кастета на ее пальцах.  И  не
удивился. Кейра была щупловата, такой удар не мог быть нанесен голой рукой.
   Он  не  пошевелился.  Бандиты  держали  его  крепко,  а  острия   корсеки
продолжали упираться в грудь. Неизвестно, кстати, стал ли бы он  шевелиться,
если б был свободен, да и знал ли  бы,  как  поступить,  Реданцы  защелкнули
наручники  на  вывернутых  за  спину  руках  чародея.  Терранова   закричал,
задергался, согнулся, захрипел в позыве рвоты. Геральт уже  понял,  из  чего
сделаны наручники. Это был  сплав  железа  и  двимерита,  редкого  минерала,
обладающего  свойством  глушить  магические  способности.   Такое   глушение
сопровождалось довольно неприятными для магиков побочными явлениями.
   Кейра Мец подняла голову, откинула волосы со лба. И тут увидела Геральта.
   - А он что тут делает, черт побери? Как он-то сюда попал?
   - Да вот - попал, - равнодушно ответил Дийкстра. - Хобби у него  такое  -
попадать куда не следует. Что с ним делать?
   Кейра помрачнела, несколько раз топнула каблуком сапожка.
   - Стереги. У меня сейчас нет времени. Она быстро ушла, за ней последовали
реданцы, волоча Терранову. Светящийся шар поплыл следом  за  чародейкой,  но
уже наступало утро,  быстро  светлело.  По  знаку  Дийкстры  наемные  убийцы
отпустили Геральта. Шпион подошел и заглянул ведьмаку в глаза.
   - Сохраняй полное спокойствие.
   - Что тут происходит? Что это...
   - И полное молчание.
   Кейра Мец вернулась очень скоро и  не  одна.  Сопровождал  ее  чародей  с
льняными волосами, которого вчера представили Геральту как Детмольда из  Дан
Арда. Увидев ведьмака, он выругался, стукнул кулаком по ладони.
   - Дьявольщина! Это тот самый, который так нравится Йеннифэр?
   - Он, - подтвердила Кейра. - Геральт из Ривии. Проблема в том, что  я  не
знаю, как обстоят дела у Йеннифэр...
   - Я тоже не знаю, - пожал плечами Детмольд. - Во всяком  случае,  он  уже
впутался. Слишком много видел. Отведите его к Филиппе, она  решит.  Наденьте
на него наручники.
   - В этом нет необходимости, - медленно проговорил Дийкстра. - Я  за  него
ручаюсь. Отведу куда следует.
   - Все складывается прекрасно, - кивнул Детмольд.  -  У  нас  со  временем
туго. Пошли, Кейра, наверху все осложняется...
   - Ну и горячатся, - буркнул реданский шпион, глядя вслед уходящим. -  Нет
опыта, вот в чем дело. А путчи и перевороты - это как окрошка.  Ее  положено
есть холодной. Пошли,  Геральт.  И  помни:  спокойно,  с  достоинством,  без
фокусов. Не заставляй меня сожалеть о том, что я не дал  тебя  заковать  или
связать.
   - Что тут творится, Дийкстра?
   - Ты еще не догадался? - Шпион шел рядом, трое реданцев держались позади.
- Ну скажи честно, ведьмак, как получилось, что ты сюда заявился?
   - Боялся, настурции завянут.
   - Геральт, - криво взглянул на него Дийкстра. - Ты вляпался в  дерьмо  по
самую макушку. Сейчас вынырнул и держишь рот над поверхностью, но ногами все
еще не достал дна выгребной ямы. Тебе подают руку помощи,  рискуя  свалиться
туда же и испоганиться. Перестань строить из себя идиота. Прийти  сюда  тебе
велела Йеннифэр, верно?
   - Нет. Йеннифэр спит в тепленькой постельке. Успокоился?
   Тучный шпик резко отвернулся, схватил ведьмака за плечи и припер к  стене
коридора.
   - Нет, не успокоился, ты, идиотский кретин, - зашипел он. -  Неужели  все
еще не понял, дурень, что порядочные, верные королям чародеи  сегодня  ночью
не спят? Что они вообще не ложились в постельки? В  теплых  постельках  спят
подкупленные  Нильфгаардом  предательницы.   Предательницы,   которые   сами
готовили путч, но не на сегодня. Они не знали,  что  их  планы  и  намерения
раскрыты. И именно сейчас их вытаскивают из теплых постелек, бьют  кастетами
по  зубам,  надевают  наручники  из  двимерита,  С  предателями   покончено,
понимаешь? Если не хочешь отправляться  на  дно  вместе  с  ними,  перестань
прикидываться  идиотом!  Вчера  вечером  Вильгефорц  привлек  тебя  на  свою
сторону? Или, может, еще раньше это сделала Йеннифэр? Говори! Быстро, потому
что дерьмо уже начинает заливать тебе рот!
   - Окрошка, Дийкстра, -  напомнил  Геральт.  -  Проводи  меня  к  Филиппе.
Спокойно, с достоинством и без фокусов.
   Шпион отпустил его, отступил на шаг. - Идем, - сказал он  холодно.  -  По
этой лестнице наверх. Но нашу беседу мы еще закончим. Это я тебе обещаю.
 
*** 
 
   Там, где сходились четыре коридора, у поддерживающей  свод  колонны  было
светло от фонарей и магических шаров. Здесь толпились реданцы и  чародеи.  В
числе последних - члены Совета: Радклифф и Сабрина Глевиссиг. Сабрина, как и
Кейра Мец, была в черном мужском костюме. Геральт понял, что в  происходящем
у него на глазах путче стороны можно различать по одежде.
   На полу, склонившись над телом, лежащим в луже крови, стояла  на  коленях
Трисс Меригольд. Геральт узнал Лидию ван Бредевоорт. По волосам и  шелковому
платью. По лицу бы не узнал, потому что лица  у  нее  уже  не  было,  а  был
чудовищно  жуткий  череп  с  приоткрытыми   до   половины   щек   зубами   и
деформированной, запавшей, скверно сросшейся челюстью.
   - Прикройте ее, - сухо сказала Сабрина Глевиссиг. - Когда она скончалась,
фантом развеялся. Черт побери, да закройте же ее чем-нибудь!
   - Как это случилось, Радклифф?  -  спросила  Трисс,  отдергивая  руку  от
позолоченной рукояти стилета, торчавшего пониже грудины  Лидии.  -  Как  это
могло случиться? Ведь трупов не должно было быть!
   - Она напала на нас, - буркнул чародей, опуская голову. - Когда  выводили
Вильгефорца, она кинулась на нас. В неразберихе... Я  и  сам  не  знаю,  как
получилось... Это ее собственный стилет.
   - Закройте ей лицо! - Сабрина быстро отвернулась.  Увидела  Геральта,  ее
хищные,  антрацитово-черные  глаза  полыхнули  пламенем.  -  А  этот  откуда
взялся?
   Трисс мгновенно вскочила, прильнула  к  ведьмаку.  Геральт  увидел  перед
глазами  ее  ладонь,  потом  вспышку  и  медленно  погрузился   в   темноту.
Почувствовал руку на воротнике и резкий рывок.
   - Держите его, а то упадет. -  Голос  Трисс  был  неестественным,  в  нем
звучал притворный гнев. Она снова дернула его так,  чтобы  он  на  мгновение
оказался рядом с ней.
   - Прости, - услышал он быстрый шепот. - Так надо.
   Люди Дийкстры поддержали его.
   Он пошевелил головой и переключился со зрения на другие органы чувств.  В
коридорах царило оживление, воздух колебался, приносил  ароматы.  И  голоса.
Сабрина Глевиссиг ругалась. Трисс уговаривала ее. Воняющие казармой  реданцы
тащили по полу бессильное тело, шепчущее шелком платья. Кровь. Запах  крови.
И  запах  озона.  Запах  магии.  Возбужденные  голоса.  Шаги,  нервный  стук
каблуков.
   - Поспешите! Дело затягивается! Мы уже должны быть в Гарштанге! - Филиппа
Эйльхарт.  Нервничает.  -  Сабрина,  быстро  отыщи  Марти  Содергрен.   Если
понадобится, вытащи ее из постели. Гедымгейту плохо.  Скорее  всего  сердце.
Пусть Марти займется. Но ничего не говори ни ей, ни тому, с  кем  она  спит.
Трисс, найди и доставь в Гарштанг Доррегарая, Дрительма и Кардуина.
   - Зачем?
   - Они представляют здесь королей. Пусть проинформируют Этайна и  Эстерада
о нашей акции и ее результатах. Отведешь их... Трисс, у тебя на руке  кровь!
Кто?
   - Лидия.
   - Дьявольщина! Когда? Как?
   - Разве важно, как? - холодный, спокойный голос. Тиссая де  Врие.  Шелест
платья. Тиссая была в бальном  платье.  Не  в  реданской  униформе.  Геральт
прислушался, но не услышал звона оков из двимерита.
   - Прикидываешься взволнованной? - повторила Тиссая. - Отчаявшейся?  Когда
организуют мятежи, когда ночью приводят вооруженных убийц, следует считаться
с возможными жертвами. Лидия мертва. Хен Гедымгейт при смерти. Я только  что
видела Терранову с изуродованным лицом. Сколько  еще  будет  жертв,  я  тебя
спрашиваю, Филиппа Эйльхарт?
   - Не знаю, - жестко ответила Филиппа. - Но я не отступлю.
   - Конечно. Ты не отступаешь никогда и ни перед чем.
   Дрогнул воздух, каблуки застучали по полу в знакомом ритме. Филиппа шла к
нему. Он запомнил  нервный  постук  ее  каблуков,  когда  вчера  они  вместе
проходили через залу Аретузы, чтобы полакомиться икрой.
   Запомнил аромат корицы и нарда. Сейчас этот аромат смешивался  с  запахом
соды. Геральт категорически исключал возможность своего участия в каком-либо
перевороте или путче, но подумал: а стал бы он сначала чистить  зубы,  а  уж
потом поднимать мятеж?
   - Он тебя не видит, Филь, - спокойно сказал  Дийкстра.  -  Он  ничего  не
видит и ничего не видел. Вон та красотка  с  прекрасными  волосами  ослепила
его.
   Геральт слышал дыхание  Филиппы  и  фиксировал  каждое  ее  движение,  но
растерянно пошевелил головой, изображая  беспомощность.  Чародейка  не  дала
себя обмануть.
   - Не прикидывайся, Геральт. Трисс затмила тебе взор, но  ведь  не  лишила
разума. Каким чудом ты тут оказался?
   - Меня прихватили случайно. Где Йеннифэр?
   - Блажен неведающий. - В голосе Филиппы не было насмешки. - Ибо  проживет
дольше. Благодари Трисс. Это было мягкое заклинание, слепота скоро  пройдет.
Зато ты не видел того, чего тебе видеть нельзя. Присмотри за ним,  Дийкстра.
Я сейчас вернусь.
   Снова движение. Голоса. Звучное сопрано Кейры Мец, немного  гундосый  бас
Радклиффа. Стук реданских сапожищ. И возбужденный голос Тиссаи де Врие:
   - Отпустите ее! Как вы смели? Как вы смели так с ней поступить?
   - Это предательница! - Радклифф. С прононсом.
   - Ни за что не поверю!
   - Кровь - не водица. - Холодно. Филиппа Эйльхарт.  -  А  император  Эмгыр
обещал эльфам свободу. И собственное независимое государство. Здесь, на этих
землях. Разумеется, после того, как будут вырезаны люди.  И  этого  хватило,
чтобы она тут же нас предала.
   - Ответь! - Тиссая де Врие. Возбужденно. - Ответь ей, Энид!
   - Ответь, Францеска!
   Звон  кандалов  из  двимерита.  И  певучий  эльфский   акцент   Францески
Финдабаир, Маргаритки из Долин, самой красивой женщины мира:
   - Va vort a me, Dh'oine. N'aen te a dice'n.
   - Тебе этого достаточно, Тиссая? - Голос Филиппы  словно  лай.  -  Теперь
поверишь? Ты, я, все мы есть и всегда были для нее Dh'oine, людьми,  которым
ей, Aen Seidhe, нечего сказать. А ты, Феркарт? Что тебе пообещали Вильгефорц
и Эмгыр, коли ты решился на предательство?
   - Иди ты к дьяволу, спятившая проститутка! Геральт затаил дыхание, но  не
услышал удара кастетом по челюсти. Филиппа была  гораздо  сдержаннее  Кейры.
Или же у нее не было кастета.
   -  Радклифф,  забирай  предателей  в  Гарштанг!  Детмольд,   подай   руку
гроссмейстеру де Врие. Идите. Я сейчас присоединюсь.
   Шаги. Аромат корицы и нарда.
   - Дийкстра?
   - Слушаю, Филь.
   - Твои подчиненные больше не нужны. Пусть  возвращаются  в  Локсию.  -  Я
верно понял?
   - В Локсию, Дийкстра!
   - Слушаюсь, милостивая государыня. - В голосе шпиона прозвучала насмешка.
- Лакеи сделали свое дело,  лакеи  могут  уходить.  Теперь  это  уже  забота
исключительно  одних  чародеев.  А  посему  я  незамедлительно   исчезаю   с
прекрасных глаз вашего высочества. Благодарности за  помощь  и  соучастие  в
путче не ожидаю, но уверен,  что  ваше  высочество  сохранит  меня  в  своей
благодарной памяти.
   - Прости, Сигизмунд. Благодарю за помощь.
   - Не за что. Было чрезвычайно приятно. Эй, Воймир, собирай людей!  Пятеро
останутся со мной.  Остальных  отведи  вниз  и  посади  на  "Шпагу".  Только
тихонько, на цыпочках, без шума, без фортелей. Боковыми коридорами. В Локсии
и в порту - ни-ни! Выполняй!
   - Ты ничего не видел, Геральт, - шепотом сказала Филиппа Эйльхарт, пахнув
на ведьмака корицей, нардом и содой. -  Ничего  не  слышал.  С  Вильгефорцем
никогда не беседовал. Сейчас Дийкстра заберет тебя в  Локсию.  Я  постараюсь
отыскать тебя там, когда... Когда все кончится. Я кое-что обещала тебе вчера
и свое слово сдержу.
   - Что с Йеннифэр?
   - У  него,  кажется,  заскок.  -  Дийкстра  вернулся,  шаркая  ногами.  -
Йеннифэр, Йеннифэр... Йеннифэр  -  и  ничего  больше!  Оскомину  набило.  Не
обращай на него внимания, Филь. Есть  дела  поважнее.  У  Вильгефорца  нашли
что-нибудь?
   - Да. Пожалуйста, это тебе.
   - Ого! - Шелест разворачиваемой  бумаги.  -  Ого!  Ого!  Ого!  Прекрасно!
Герцог Нитерт. Отлично! Барон...
   - Пожалуйста, без имен! И очень тебя прошу:  вернувшись  в  Третогор,  не
начинай сразу с экзекуций. Не вызывай скандалов прежде времени.
   - Не бойся. Парни из этого списка, столь падкие на нильфгаардское золото,
в безопасности. Пока. Это будут  мои  любимейшие  марионеточки.  Для  начала
подвяжу им ниточки к ручкам и ножкам. А позже накину шнурочки на шейки...  А
что, были и другие письма? Предатели из Каэдвена, из  Темерии,  из  Аэдирна?
Рад был бы взглянуть на них. Хотя бы одним глазком...
   - Знаю, что был бы рад. Но это не моя работа. Те письма добыли Радклифф и
Сабрина Глевиссиг, уж эти-то знают, как с ними поступить. А теперь - прощай.
Я спешу.
   - Филь...
   - Слушаю?
   - Верни ведьмаку зрение. Чтобы не спотыкался на лестнице.
 
*** 
 
   В бальной зале Аретузы банкет все еще продолжался, но сменил характер  на
более традиционный и непринужденный. Столы передвинули, чародейки И  чародеи
натаскали в залу где-то раздобытые стулья, кресла и табуретки,  расселись  и
предались  разнообразным  увеселениям,  большинство  которых  не  отличалось
особой  тактичностью.  Многочисленная  группа,  окружив  большущий   бочонок
первача, болтала и время от времени разражалась безудержным смехом. Те,  кто
еще  совсем  недавно  деликатно  покалывал  изысканные  закуски  серебряными
вилками, теперь бесцеремонно обгладывали бараньи ребрышки, ухватив их обеими
руками. Несколько магиков резались в карты, наплевав на  окружающих,  многие
спали. В углу какая-то парочка бурно целовалась,  и  азарт,  с  которым  это
делалось, указывал на то, что поцелуями дело не ограничится.
   - Ты только взгляни на них, ведьмак, - перегнулся Дийкстра через поручень
галереи, рассматривая чародеев сверху. - Как они самозабвенно  веселятся.  А
тем временем их Совет скрутил чуть ли не весь Капитул и судит  за  измену  и
кумовство с Нильфгаардом. Глянь на эту парочку. Сейчас  они  кинутся  искать
укромный уголок и еще не успеют натрахаться вдосыть,  как  Вильгефорц  будет
висеть. Нет, удивителен все-таки этот мир...
   - Заткнись, Дийкстра.
 
*** 
 
   Дорога, ведущая в Локсию, вгрызалась  зигзагом  ступеней  в  склон  горы.
Ступени соединяли террасы, украшенные запущенными теперь живыми  изгородями,
клумбами  и  увядшими  агавами  в  горшках.  На  одной  из  террас  Дийкстра
остановился, подошел к стене, к ряду  каменных  химерьих  голов,  из  пастей
которых сочилась вода. Наклонился и долго пил.
   Ведьмак подошел к балюстраде. Море искрилось золотом, небо выглядело  еще
более кичовым, чем  на  картинах  в  Галерее  Славы.  Внизу  виднелся  отряд
отосланных из Аретузы реданцев, строем направляющихся в порт. Сейчас они как
раз переходили мостик, стягивающий берега каменного ущелья.
   Неожиданно внимание Геральта привлекла одинокая яркая фигура, бросавшаяся
в  глаза  потому,  что  она  быстро  двигалась  в  сторону,  противоположную
реданцам. В Аретузу.
   - Ну, - кашлянув, поторопил его Дийкстра. - Пора в путь-дорогу...
   - Если тебе невтерпеж, можешь идти один.
   - Как же, - поморщился шпион.  -  А  ты  вернешься  наверх  спасать  свою
ненаглядную Йеннифэр. И набезобразничаешь не хуже перепившего гнома. Пошли в
Локсию, ведьмак. Или у тебя галлюцинации, или еще что-то в том же  роде?  Ты
думаешь, я вытащил тебя из Аретузы из чувства долго скрываемой любви? Как бы
не так. Я вытащил тебя потому, что ты мне нужен.
   - Зачем?
   - Прикидываешься? В Аретузе учатся  двенадцать  девиц  из  самых  знатных
семей  Редании.  Я  не  могу  конфликтовать  с  глубокоуважаемой   ректоршей
Маргаритой Ло-Антиль. Ректорша не выдаст мне Цириллу, княжну Цинтры, которую
Йеннифэр привезла на Танедд. А тебе выдаст. Если попросишь.
   - Откуда такое смехотворное предположение, что я попрошу?
   - Из смехотворного предположения,  что  ты  захочешь  обеспечить  Цирилле
безопасность. Под моим присмотром, под опекой короля Визимира  она  будет  в
безопасности. В Третогоре. На Танедде этого нет и не  будет.  Воздержись  от
ехидных замечаний. Да, я знаю, вначале планы королей относительно девочки не
отличались особым вкусом. Но все изменилось. Сейчас стало ясно,  что  живая,
здоровая и находящаяся в безопасности Цирилла может сыграть в  надвигающейся
бойне роль гораздо более существенную, нежели десять полков тяжелой конницы.
Мертвая же она и гроша ломаного не стоит.
   - Филиппа Эйльхарт знает о твоих планах?
   - Нет. Она не знает даже, что мне известно о том, что девочка находится в
Локсии. Моя некогда столь обожаемая Филь высоко задирает нос, но пока еще  в
Редании правит король Визимир. Я выполняю приказы Визимира, интриги чародеев
меня мало волнуют. Цири сядет на "Шпагу" и отправится в Новиград, а оттуда -
в Третогор. И будет в безопасности. Ты мне веришь?
   Ведьмак наклонился к одной из химер, отпил воды, льющейся  из  чудовищной
пасти.
   - Веришь? - повторил Дийкстра, стоя над ним.  Геральт  выпрямился,  вытер
губы и изо всей силы двинул его по  щеке.  Шпион  покачнулся,  но  не  упал.
Ближайший из реданцев подскочил и хотел схватить ведьмака, но схватил воздух
и тут  же  сел,  выплевывая  кровь  и  зуб.  На  Геральта  сразу  накинулись
остальные, возникла толкучка, беспорядок, хаос и сутолока. А как раз  это-то
ведьмаку и было надо.
   Один реданец с грохотом врезался в каменную морду химеры.  Струящаяся  из
пасти вода мгновенно стала красной.  Другой  получил  костяшками  кулака  по
кадыку, согнулся, словно у него вырвали гениталии. Третий, отхватив локтем в
глаз, со стоном  отскочил.  Дийкстра  облапал  ведьмака  медвежьей  хваткой,
Геральт сильно ударил его каблуком по ступне, шпион взвыл и смешно  заплясал
на одной ноге.
   Очередной бандюга  хотел  рубануть  ведьмака  кордом,  но  только  рассек
воздух. Геральт схватил его одной рукой за локоть,  другой  -  за  запястье,
завертел, повалив на землю двух других, пытавшихся встать. Бандюга был силен
и не подумал выпустить из рук корд. Геральт нажал сильнее и с хрустом сломал
ему руку.
   Дийкстра, продолжая прыгать на одной  ноге,  поднял  с  земли  корсеку  и
собирался пригвоздить ведьмака к стене трехзубым острием. Геральт уклонился,
схватил древко обеими руками и использовал хорошо  знакомый  ученым  принцип
рычага. Шпион, видя растущие  на  глазах  кирпичи  и  щели  стены,  отпустил
корсеку, но было поздно: избежать удара  промежностью  по  истекающей  водой
морде химеры ему не удалось.
   Геральт воспользовался корсекой, чтобы свалить с ног  очередного  убийцу,
потом уперся древком в пол  и  ударом  сапога  переломил  его,  сократив  до
размеров меча. Для начала испытал палку, хлобыстнув по шее Дийкстру, все еще
сидящего верхом на химерьей голове, и тут же утихомирил дылду  со  сломанной
рукой.  Швы  дублета  давно  разошлись  под  обеими  подмышками,  и  ведьмак
чувствовал себя гораздо свободнее.
   Последний, еще державшийся на ногах парень тоже  налетел  на  ведьмака  с
корсекой, думая, что ее длина дает ему преимущество. Геральт ударил  его  по
переносице. Парень с разгона уселся на  горшок  с  агавой.  Другой  реданец,
слишком уж упрямый, вцепился  зубами  в  ляжку  ведьмаку  и  больно  укусил.
Ведьмак разозлился не на шутку и сильным пинком  лишил  грызуна  возможности
грызть вообще что-либо и когда-либо.
   На ступени вбежал запыхавшийся Лютик, увидел, что творится,  и  побледнел
как бумага.
   - Геральт! - завопил он спустя секунду. - Цири исчезла! Нету ее.
   - Так я и  думал.  -  Ведьмак  наградил  палкой  очередного  реданца,  не
желавшего лежать спокойно. - Заставляешь себя ждать, Лютик. Я тебе еще вчера
сказал: если что-то случится - мчись со всех ног в Аретузу. Меч принес?
   - Оба!
   - Второй - Цирин, идиот. - Геральт  походя  треснул  детину,  пытавшегося
выбраться из горшка с агавой.
   - Я в мечах не разбираюсь, - просипел поэт. - Слушай, да перестань ты  их
лупцевать! Не видишь реданских орлов, что ли? Они -  люди  короля  Визимира!
Твои действия означают бунт и измену, за это можно угодить в узилище...
   - На эшафот, - с трудом ворочая языком, проговорил  Дийкстра,  выхватывая
кинжал и приближаясь нетвердыми шагами. - Оба пойдете на эшафот...
   Больше он ничего сказать  не  успел,  потому  что  упал  на  четвереньки,
получив в висок обломком древка корсеки.
   - Колесование, - угрюмо оценил Лютик. - А  предварительно  -  раскаленные
клещи...
   Ведьмак пнул шпиона по ребрам. Дийкстра перевернулся на бок, как прибитый
лось.
   - Четвертование, - вынес приговор поэт.
   - Прекрати, Лютик. Давай сюда оба меча. И уматывай, да побыстрее. Беги  с
острова. Беги как можно дальше!
   - А ты?
   - Возвращаюсь наверх. Надо спасать Цири...  и  Йеннифэр.  Дийкстра,  лежи
смирненько и оставь в покое кинжал!
   - Это тебе даром не пройдет, - выдохнул шпион. - Я приведу своих. Я пойду
за тобой...
   - Не пойдешь.
   - Пойду. У меня на борту "Шпаги" пятьдесят человек...
   - А цирюльника среди них нет?
   - Чево-о-о?!
   Геральт зашел шпику за спину, наклонился, схватил его  за  ногу,  дернул,
резко и очень сильно крутанул. Хрустнуло. Дийкстра взвыл и потерял сознание.
Лютик вскрикнул так, словно это был его собственный сустав.
   - То, что с  моими  останками  сделают  после  четвертования,  -  буркнул
ведьмак, - меня уже мало волнует.
 
*** 
 
   В Аретузе стояла тишина. В Бальной Зале остались  одни  слабаки,  которым
уже недоставало сил шуметь. Геральт не стал туда заходить, не  хотел,  чтобы
его видели.
   Не без труда отыскал комнату, в которой провел ночь с Йеннифэр.  Коридоры
дворца составляли самый настоящий лабиринт и все выглядели одинаково.
   Тряпичная куколка глядела на него глазками-пуговками.
   Он присел на кровать, крепко обхватил голову руками.  На  полу  крови  не
было. Но на спинке стула  висело  черное  платье.  Йеннифэр  переоделась.  В
мужскую одежду, униформу заговорщиков?
   Либо ее вытащили в исподнем. В кандалах из двимерита?
 
*** 
 
   В оконной  нише  сидела  Марта  Содергрен,  целительница.  Услышав  шаги,
подняла голову. Щеки у нее были мокрыми от слез.
   - Хен Гедымгейт скончался, - сказала она  ломким  голосом.  -  Сердце.  Я
ничего не могла сделать... Почему меня вызвали так поздно?  Сабрина  ударила
меня. По лицу. Почему? Что случилось?
   - Ты Йеннифэр видела?
   - Нет. Оставь меня. Я хочу побыть одна.
   - Покажи мне кратчайший путь в Гарштанг. Пожалуйста.
 
*** 
 
   Выше Аретузы были три зарешеченные террасы, дальше склон горы  становился
обрывистым и недоступным.  Над  обрывом  возносился  Гарштанг.  У  основания
дворец был темным, гладким, прилепившимся к  скалам  каменным  блоком.  Лишь
самый высокий уровень поблескивал мрамором и витражами окон,  да  золотилась
на солнце облицовка куполов.
   Мощенная булыжником дорога, ведущая в Гарштанг и дальше на вершину, змеей
обвивала гору. Однако была еще одна  дорога,  более  короткая,  -  лестницы,
соединяющие террасы, под самым Гарштангом уходящие в черную  пасть  туннеля.
Именно на них указала ведьмаку Марти Содергрен.
   Туннель оканчивался мостом, связывающим края пропасти. За мостом лестница
шла круто вверх и сворачивала, скрываясь за каменным изломом. Ведьмак  пошел
быстрее.
   Перила лестницы украшали фигурки фавнов и нимф. Фигурки словно шевелились
и казались живыми. Медальон ведьмака начал сильно дрожать.
   Геральт протер глаза. Кажущееся движение  фигурок  объяснялось  тем,  что
камень, из которого они были вытесаны, со временем местами  выветрился,  был
изъеден морской солью и стал пористым. К тому же, когда  он  проходил  мимо,
его глазам являлись другие участки камня.
   Маскирующая Танедд иллюзия колебалась, исчезала. Мостик тоже частично был
иллюзорным. Сквозь дырявый  как  решето  камуфляж  проглядывала  пропасть  и
грохочущий на дне водопад.
   Здесь не было темных плит, указывающих безопасный путь.  Геральт  перешел
мостик медленно, проверяя каждый  шаг,  проклиная  в  душе  потерю  времени.
Оказавшись по другую сторону пропасти, он услышал шаги человека и узнал  его
сразу.
   Сверху по лестнице сбегал Доррегарай,  чародей,  состоящий  на  службе  у
короля Этайна из Цидариса. Геральт помнил слова Филиппы Эйльхарт. Чародеев -
представителей  нейтральных  королей  пригласили  в  Гарштанг   в   качестве
наблюдателей. Но Доррегарай мчался по лестнице с такой скоростью,  что  было
ясно: приглашение внезапно отменили.
   - Доррегарай!
   - Геральт? - засопел чародей. -  Ты  что  тут  делаешь?  Не  стой,  беги!
Быстрее вниз, в Аретузу!
   - Что случилось?
   - Предательство.
   - Что?!
   Доррегарай  неожиданно  вздрогнул,  как-то  странно  кашлянул,  сразу  же
наклонился и упал прямо на ведьмака. Прежде  чем  Геральт  успел  подхватить
его, он заметил стержень серо-перистой стрелы, торчащей у чародея из  спины.
Схватив чародея, он покачнулся, и это спасло ему жизнь,  потому  что  вторая
такая же стрела, вместо того чтобы пробить  ему  горло,  ударила  в  слащаво
ухмыляющуюся физиономию каменного фавна, отколов  тому  нос  и  часть  щеки.
Ведьмак отпустил Доррегарая и спрятался  за  балюстрадой  лестницы.  Чародей
повалился на него.
   Стрелков было двое.  Их  шапки  украшали  беличьи  хвосты.  Один  остался
наверху лестницы, натянув тетиву  лука,  второй  выхватил  из  ножен  меч  и
помчался вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Геральт скинул с
себя Доррегарая, вскочил, вытащил меч. Запела  стрела,  ведьмак  прервал  ее
пение, отразив наконечник быстрым ударом клинка. Второй эльф был уже близко,
но, увидев отбитую стрелу, на мгновение остановился. Только на мгновение - и
тут же кинулся на  ведьмака,  замахнувшись  мечом.  Геральт  парировал  удар
быстро, коротко, укосом, так, чтобы клинок эльфа  скользнул  по  клинку  его
меча. Эльф потерял равновесие, ведьмак медленно развернулся и рубанул его по
шее, под ухо. Только один раз. Этого было достаточно.
   Стрелок  на  верхней  ступени  лестницы  снова  натянул  лук,  но  тетиву
отпустить не успел. Что-то сверкнуло, эльф крикнул,  раскинул  руки,  плашмя
повалился на лестницу, а огненная  молния  с  шипением  пролетела  над  ним,
обратив в пыль фигурку фавна.
   - Прекрати! - крикнул Геральт. - Это я, ведьмак!
   - Черт побери, - выдохнул подбежавший чародей. Геральт не  видел  его  на
банкете. - Я принял тебя за одного из эльфьих бандюг... Что  с  Доррегараем?
Жив?
   - Кажется, да...
   - Быстрее. На ту сторону моста.
   Они перетащили Доррегарая, к счастью, удачно,  потому  что  в  спешке  не
обращали внимания на раскачивающуюся и исчезающую иллюзию. Никто за ними  не
гнался, несмотря на  это,  чародей  вытянулруку,  проговорил  заклинание,  и
очередная молния развалила мост. По стенам пропасти загрохотали камни.
   - Это должно их задержать, - проговорил он. Ведьмак отер  струйку  крови,
текущую изо рта Доррегарая.
   - У него пробито легкое. Помочь сможешь?
   - Я могу, - сказала Марти Содергрен, с трудом взбираясь  по  лестнице  со
стороны Аретузы,  от  туннеля.  -  Что  тут  происходит,  Кардуин?  Кто  его
подстрелил?
   - Скоя'таэль. - Чародей отер лоб рукавом. - В Гарштанге продолжается бой.
Треклятая банда, одни лучше  других!  Филиппа  ночью  заковывает  в  кандалы
Вильгефорца, Вильгефорц и Францеска Финдабаир вызывают на остров "белок"!  А
Тиссая де Врие... Дьявольщина, эта натворила дел!
   - Говори понятнее, Кардуин!
   -  Не  до  болтовни  сейчас!  Я  бегу   в   Локсию,   оттуда   немедленно
телепортируюсь в Ковир. А эти тут, в Гарштанге, пусть перебьют друг  дружку!
Все это уже потеряло всякий смысл! Война! Здешнюю  драчку  затеяла  Филиппа,
чтобы дать королям повод начать  войну  с  Нильфгаардом!  Мэва  из  Лирии  и
Демавенд из Аэдирна спровоцировали Нильфгаард! Вы это понимаете?
   - Нет, - сказал Геральт. - И не хотим понимать. Где Йеннифэр?
   - Прекратите! - крикнула Марти Содергрен, наклонившись над Доррегараем. -
Помогите мне! Поддержите его. Я не могу вытащить стрелу.
   Они помогли. Доррегарай стонал и дергался, ступени лестницы тоже дрожали.
Геральт вначале думал, что это результат магических заклинаний целительницы,
но это был Гарштанг. Неожиданно разлетелись витражи, в окнах дворца замерцал
огонь, заклубился дым.
   - Продолжают драться, - скрежетнул  зубами  Кардуин.  -  Там  все  кипит,
заклинание на заклинании...
   - Заклинания? В Гарштанге? Там же антимагическая аура!
   - Тиссайна работа! Она наконец выбрала,  на  чью  сторону  встать.  Сняла
блокаду, рассеяла ауру и нейтрализовала двимерит. Тогда все кинулись друг на
друга. Вильгефорц и Терранова  с  одной  стороны,  Филиппа  и  Сабрина  -  с
другой... Треснули колонны и обвалился потолок... А Францеска отворила входы
в подземелья, оттуда вдруг выскочили эти чертовы эльфы... Мы кричали им, что
мы нейтральны, но Вильгефорц только рассмеялся. Не  успели  мы  организовать
заслон, как Дрительм получил стрелу в глаз, Рейеана превратили в  утыканного
стрелами ежа... Дальше я ждать не стал. Марти, долго еще? Надо сматываться.
   - Доррегарай не сможет идти. - Целительница отерла окровавленные  руки  о
белое бальное платье. - Телепортируй нас, Кардуин.
   - Отсюда? Да ты, никак, спятила. Слишком близко  Тор  Лара.  Портал  Лара
эмитирует и искривит любую телепортировку. Отсюда нельзя телепортироваться!
   - Он не может идти! Я должна остаться с ним...
   - Так оставайся, - встал Кардуин. - И ликуй!  Мне  моя  жизнь  дороже!  Я
возвращаюсь в Ковир. Ковир - нейтрален!
   - Блеск! - Ведьмак плюнул вслед исчезающему в туннеле чародею. - Дружба и
солидарность! Но и я не могу с  тобой  остаться,  Марти.  Я  должен  идти  в
Гарштанг. Твой нейтральный собрат развалил мост. Другая дорога есть?
   Марти Содергрен шмыгнула носом.  Потом  подняла  голову  и  утвердительно
кивнула.
 
*** 
 
   Он был уже у стены Гарштанга, когда на голову ему свалилась Кейра Мец.
   Указанная целительницей  дорога  вела  через  висячие  сады,  соединенные
серпантинами лестниц. Лестницы густо заросли плющом и  душистой  жимолостью.
Растения  усложняли  подъем,   зато   давали   укрытие.   Геральту   удалось
незамеченным пробраться к самой стене дворца. Кейра свалилась на него в  тот
момент, когда он искал вход. Оба упали в кусты терновника.
   - Я выбила себе зуб, - угрюмо заметила чародейка,  слегка  шепелявя.  Она
была взъерошена, растрепана, грязна, измазана штукатуркой и сажей,  на  щеке
сиял кровоподтек. - И, кажется, сломала ногу, - добавила  она,  отплевываясь
кровью. - Это ты, ведьмак, что ли? Я свалилась на тебя? Каким чудом? - Вот и
я тоже спрашиваю.
   - Меня выкинул в окно Терранова.
   - Встать можешь?
   - Нет.
   - Я хочу пробраться внутрь. Незаметно. Как?
   - Слушай, - Кейра снова  сплюнула,  застонала,  пытаясь  приподняться  на
локте, - а что, все ведьмаки такие психи? В Гарштанге идет бой! Там творится
такое, что аж штукатурка сыплется со стен. Тебе обязательно надо набить себе
шишки? Без них ты не можешь?
   - Нет. Я ищу Йеннифэр.
   - Ха! - Кейра отказалась от попыток  привстать.  Легла.  -  Хотелось  бы,
чтобы и меня хоть кто-нибудь так любил. Возьми меня  на  руки.  -  Может,  в
другой раз. Я маленько тороплюсь.
   - Возьми меня на руки, говорю! Покажу дорогу в Гарштанг.  Мне  необходимо
добраться до этой суки Террановы. Ну чего ждешь? Сам ты входа не найдешь,  а
если и найдешь, тебя тут же пришьют подлецы эльфы... Я не могу идти, но  еще
в состоянии бросить парочку заклинаний. Тот, кто  встанет  у  нас  на  пути,
пожалеет.
   Она охнула, когда он ее поднимал.
   - Прости.
   - Пустое. - Она обхватила его шею руками. - Нога, понимаешь.  А  от  тебя
все еще несет духами. Нет, не сюда. Вернись и иди наверх. Есть другой  вход,
со стороны Тор Лара. Может, там нет эльфов... О-о-о! Осторожнее, черт...
   - Прости. Откуда тут взялись скоя'таэли?
   - Ждали в подземельях. Танедд пуст как выеденное яйцо, там есть  огромная
каверна, туда можно  заплыть  на  корабле,  если  знать  откуда.  Кто-то  им
выдал... О-ой! Осторожнее. Не тряси так!
   - Прости. Значит, "белки" приплыли морем? Когда?
   - Черт их знает, когда. Может, вчера, может, неделю назад.  Мы  охотились
на Вильгефорца, а Вильгефорц - на нас. Вильгефорц.  Францеска.  Терранова  и
Феркарт... Здорово они нас уделали... Филиппа-то думала, что они  собирались
постепенно перехватить власть в Капитуле, чтобы влиять на королей... А  они,
оказывается, надумали прикончить нас во время Большого Сбора... Геральт, мне
не выдержать... Нога... Положи меня на минутку... Ау-у-у-у...
   - Кейра, у тебя открытый перелом. Кровь течет через голенище.
   - Заткнись и слушай. Речь о твоей Йеннифэр. Мы вошли в  Гарштанг,  в  зал
совещаний. Там - антимагическая блокада, но она на двимерит не действует, мы
чувствовали себя в безопасности. Началась склока, ругань. Тиссая и  нейтралы
кричали на нас, мы орали на них. А Вильгефорц молчал и усмехался...
 
*** 
 
   -  Повторяю:  Вильгефорц  -  предатель!  Он  стакнулся   с   Эмгыром   из
Нильфгаарда, втянул в заговор других. Предал Орден. Изменил нам и королям...
   - Помаленьку, Филиппа.  Я  знаю,  благосклонность  Визимира  тебе  важнее
солидарности Братства. То же относится и к тебе, Сабрина, ибо такую же  роль
ты играешь при дворе в Каэдвене. Кейра Мец в  Трисс  Меригольд  представляют
интересы Фольтеста из Темерии, Радклифф - орудие Демавенда Аэдирнского...
   - Какое это имеет отношение, Тиссая, к...
   - Интересы королей не обязательно должны  совпадать  с  нашими.  Я  точно
знаю, в чем дело. Короли начали истреблять эльфов и  других  нелюдей.  Может
быть. ты, Филиппа, считаешь это  справедливым.  Может  быть,  ты,  Радклифф,
считаешь  правильным  помогать  армии   Демавенда   устраивать   облавы   на
скоя'таэлей? Но я-то против! И не  удивлюсь,  если  Энид  Финдабаир  против.
Однако это еще не предательство. Не прерывай! Я прекрасно знаю, что  удумали
ваши  короли,  знаю,  что  они  хотят  развязать  войну.  Действия,  которые
направлены на то, чтобы помешать этой войне, возможно, и являются изменой  в
глазах твоего Визимира, но в моих - нет. Ежели ты хочешь судить  Вильгефорца
и Францеску, суди и меня тоже!
   - О какой войне тут шумят? Мой король, Эстерад из  Ковира,  не  поддержит
агрессивных  действий  против  империи  Нильфгаард!  Ковир  есть   и   будет
нейтральным!
   - Ты - член Совета, Кардуин, а не посол своего короля!
   - И кто это говорит? Сабрина!
   - Довольно! - хлопнула ладонью по столу Филиппа.  -  Я  удовлетворю  твое
любопытство,  Кардуин.  Тебя  интересует,  кто  готовит  войну?  Ее  готовит
Нильфгаард, который намерен напасть на нас и уничтожить. Но Эмгыр вар Эмрейс
не забыл Содденский Холм  и  на  этот  раз  решил  оградить  себя,  выключив
чародеев  из  игры.  Для  этого  он  установил  контакт  с  Вильгефорцем  из
Роггевеена. Купил его, пообещав власть и почести. Да,  Тиссая,  Вильгефорцу,
герою Соддена, светило стать наместником и хозяином всех  завоеванных  стран
Севера. Именно Вильгефорц при поддержке Террановы и Феркарта должен  был  бы
управлять  провинциями,  которые  будут   созданы   на   месте   захваченных
королевств, именно ему досталась бы честь хлестать  бичом  спины  заселяющих
эти страны невольников, вкалывающих, прости за грубое слово, на  Империю.  А
Францеска Финдабаир, Энид ан Глеанна, надеялась стать королевой  государства
Свободных Эльфов. Конечно, под нильфгаардским протекторатом, но  эльфов  это
устроило бы, если только император Эмгыр позволит  им  уничтожать  людей.  А
эльфам не надо ничего больше, как только истреблять Dh'oine.
   - Тяжкое  обвинение.  Поэтому  и  доказательства  должны  быть  столь  же
весомыми.  Но  прежде  чем  ты,  Филиппа,  положишь  на  чашу   весов   свои
доказательства,  тебе  следует  знать  мою  позицию.  Доказательства   можно
сфабриковать, действия и их мотивы можно интерпретировать.  Но  существующих
фактов не изменит ничто. Ты  разрушила  единство  и  солидарность  Братства,
Филиппа Эйльхарт. Ты заковала членов Капитула в  кандалы,  словно  бандитов.
Поэтому не смей предлагать мне место в новом Капитуле, который  намеревается
сколотить продавшаяся королям шайка путчистов. Между нами - смерть и  кровь.
Смерть Хена Гедымгейта. И кровь Лидии ван Бредевоорт. Эту кровь ты пролила с
презрением. Ты  была  моей  лучшей  ученицей,  Филиппа  Эйльхарт.  Я  всегда
гордилась тобой. Но теперь я тебя презираю.
 
*** 
 
   Кейра Мец была бледной как пергамент.
   - С некоторого времени, - шепнула она,  -  в  Гарштанге  вроде  бы  стало
потише. Кончается... Гоняют по дворцу.  Там  пять  этажей.  Семьдесят  шесть
комнат и залов. Есть где побегать...
   - Я спросил об Йеннифэр. Поспеши. Боюсь, ты потеряешь сознание.
   - Йеннифэр?  Ах,  да...  Все  шло  по  нашей  задумке,  когда  неожиданно
появилась Йеннифэр. И привела в зал медиума...
   - Кого?
   - Девочку лет, пожалуй, четырнадцати. Пепельные волосы, огромные  зеленые
глаза... Не  успели  мы  ее  толком  рассмотреть,  как  она  начала  вещать.
Рассказала о событиях в Доль Ангре. Никто не  сомневался,  что  она  говорит
правду. Она была в трансе, а в трансе не лгут.
 
*** 
 
   - Вчера ночью,  -  проговорила  девочка,  -  войска  со  знаками  Лиры  и
штандартами Аэдирна напали на  империю  Нильфгаард.  Штурмовали  Глевициген,
пограничный форт в Доль Ангре. Герольды от имени короля  Демавенда  огласили
по окрестным деревням, что с сего дня Аэдирн принимает на  себя  власть  над
всей  страной.  Население   призвали   к   вооруженному   восстанию   против
Нильфгаарда...
   - Невероятно! Чудовищная провокация!
   - Гладко у тебя это получается,  Филиппа  Эйльхарт,  -  спокойно  сказала
Тиссая де Врие. -  Не  обольщайся,  твои  всхлипывания  не  прервут  транса.
Продолжай, дитя мое...
   - Император Эмгыр вар  Эмрейс  отдал  приказ  ответить  ударом  на  удар.
Нильфгаардские войска сегодня на рассвете вошли в Лирию и Аэдирн.
   - Вот так, - усмехнулась  Тиссая,  -  ваши  короли  доказали,  какие  они
разумные, просвещенные, прогрессивные и миролюбивые владыки. А некоторые  из
чародеев показали, чьему делу в действительности служат.  Тех,  кто  мог  бы
противодействовать агрессивной войне, предусмотрительно заковали в  двимерит
и против них выдвинули нелепые обвинения...
   - Все это отъявленная ложь!
   - Да идите вы все в жопу! - неожиданно взорвалась  Сабрина  Глевиссиг.  -
Филиппа! Что все это значит? Что означает драчка в Доль Ангре? Разве  мы  не
договорились не  начинать  раньше  времени?  Почему  трахнутый  Демавенд  не
сдержался? Почему потаскуха Мэва...
   - Замолкни, Сабрина!
   - Нет, нет, пусть говорит, - подняла  голову  Тиссая  де  Врие.  -  Пусть
расскажет о концентрации на  границе  армии  Хенсельта  из  Каэдвена.  Пусть
расскажет о войсках Фольтеста из Темерии, которые скорее всего уже  спускают
на воду лодки, укрытые до той поры в зарослях над Яругой.  Пусть  скажет  об
экспедиционном корпусе под командованием Визимира  из  Редании,  стоящем  на
берегах Понтара. Или ты думала, Филиппа, мы слепы и глухи?
   - Все это чудовищная провокация! Король Визимир...
   -  Король  Визимир,  -  прервала  бесстрастным  голосом   пепельноволосая
девочка, - убит вчера ночью. Убит кинжалом. В Редании больше нет короля.
   - В Редании уже давно не было короля.  -  Тиссая  де  Врие  встала.  -  В
Редании правила  всемилостивейшая  государыня  Филиппа  Эйльхарт,  достойная
воспреемница Раффара  Белого.  Готовая  ради  власти  пожертвовать  тысячами
жизней.
   - Не слушайте ее! - взвизгнула Филиппа. - Не слушайте эту девчонку! Она -
орудие, бездумное орудие... Кому ты служишь,  Йеннифэр?  Кто  приказал  тебе
привести сюда это чудовище?
   - Я, - сказала Тиссая де Врие.
 
*** 
 
   - Что дальше? Что сталось с девочкой? С Йеннифэр?
   - Не знаю. - Кейра закрыла глаза. - Тиссая  вдруг  сняла  блокаду.  Одним
заклинанием.  В  жизни  не  видела  ничего  подобного...  Одурманила  нас  и
заблокировала, потом освободила Вильгефорца и других. А  Францеска  отворила
входы в подземелья, и в Гарштанге сразу стало полным-полно скоя'таэлей.  Ими
командовал тип в латах и крылатом нильфгаардском шлеме. В этом  ему  помогал
субъект с меткой на лице. Этот умел выкрикивать заклинания.  И  прикрываться
магией...
   - Риенс.
   -  Возможно,  не  знаю.  Было  горячо...  Рухнул  потолок.  Заклинания  и
стрелы... Бойня... У них убит Феркарт, у нас - Дрительм, Радклифф,  Марквар,
Рейеан и Бианка д'Эст... Контужена Трисс Меригольд, ранена Сабрина... Увидев
трупы, Тиссая спохватилась, пыталась нас защищать, уговаривала Вильгефорца и
Терранову... Вильгефорц отругал ее и поднял на смех. Тогда она убежала.  Ох,
Тиссая... Столько трупов...
   - Что с девочкой и Йеннифэр?
   - Не знаю. - Чародейка зашлась  кашлем,  сплюнула  кровью.  Дыхание  было
поверхностным и явно затрудненным. - После какого-то очередного взрыва я  на
мгновение потеряла сознание. Тот тип с меткой и его эльфы парализовали меня.
Терранова сначала ударил меня ногой, а потом выкинул в окно.
   - У тебя не только нога, Кейра. Сломаны ребра.
   - Не бросай меня.
   - Вынужден. Я за тобой вернусь.
   - Как же...
 
*** 
 
   Вначале был только мерцающий хаос, мигание теней, мешанина тьмы и  света,
хор неразборчивых, доносящихся из пучины голосов. Неожиданно голоса  набрали
силы, поднялся крик и гул. Свет превратился в огонь, пожирающий  гобелены  и
ковры, обернулся снопами искр, брызнувшими, казалось, со стен, с балюстрад и
с колонн, поддерживающих свод.
   Цири задохнулась дымом и поняла, что это уже не сон.
   Попыталась  встать,  опираясь  на  руки.  Наткнулась  ладонью  на  влагу,
взглянула  вниз.  Она  стояла  на  коленях  в  луже  крови.  Тут  же  лежало
неподвижное тело эльфа.
   - Встань.
   Рядом стояла Йеннифэр, держа в руке кинжал.
   - Госпожа Йеннифэр... где мы? Я ничего не помню...
   Чародейка быстро схватила ее за руку.
   - Я с тобой, Цири.
   - Где мы? Почему все горит? Кто этот... ну мертвец?
   - Когда-то, столетия назад, я сказала тебе, что Хаос протягивает  к  тебе
руки. Помнишь? Нет, вероятно, не помнишь. Этот эльф протянул  к  тебе  руку.
Пришлось убить его, потому что его хозяева только того и ждали,  чтобы  одна
из нас выдала себя, воспользовавшись магией. И они дождутся, но не сейчас...
Ты уже пришла в себя?
   - Эти чародеи... - шепнула Цири. - В большой зале... Что я им говорила? И
почему говорила? Я вовсе не хотела... Но вынуждена  была  говорить!  Почему?
Зачем, госпожа Йеннифэр?
   - Тише, утенок. Я совершила ошибку. Идеальных людей не бывает.
   Снизу донесся гул и ужасающий крик.
   - Пошли. Быстрее. У нас  нет  времени.  Они  побежали  по  коридору.  Дым
густел, душил. давил, слепил. Стены дрожали от взрывов.
   - Цири. - Йеннифэр остановилась на перекрестье коридоров,  сильнее  сжала
руку девочки. - Теперь послушай меня внимательно. Я должна  здесь  остаться.
Видишь лестницу? Спустишься по ней...
   - Нет! Не оставляй меня одну!
   - Вынуждена. Повторяю, спустишься по этой лестнице.  На  самый  низ.  Там
будут двери, за ними длинный коридор. На конце коридора конюшня, в ней стоит
оседланный конь. Один. Только один. Выведешь его  и  сядешь.  Это  обученный
конь, он служит гонцам, ездящим  в  Локсию.  Знает  дорогу,  достаточно  его
подстегнуть. Когда будешь в Локсии, отыщешь  Маргариту  и  отдашься  под  ее
защиту. Не отходи от нее ни на шаг.
   - Госпожа Йеннифэр! Нет! Я не хочу оставаться одна!
   - Цири, - тихо сказала чародейка. - Когда-то я уже сказала тебе, что все,
что я делаю, делается ради твоего блага.  Поверь  мне.  Пожалуйста,  поверь.
Беги.
   Цири уже была на лестнице, когда снова услышала голос Йеннифэр. Чародейка
стояла около колонны, упершись в нее лбом.
   - Я люблю тебя, доченька, - еле слышно шепнула она. - Беги.
   Ее окружили на середине лестницы. Снизу два эльфа с беличьими хвостами на
шапках, сверху человек в черной одежде. Цири не раздумывая перескочила через
поручни и бросилась в боковой коридор. Они  последовали  за  ней.  Она  была
быстрее и запросто  убежала  бы,  если  б  коридор  не  оканчивался  оконным
проемом.
   Она выглянула. Вдоль стены шел каменный выступ  шириной  не  больше  двух
ладоней. Цири перебросила ноги через подоконник  и  вышла.  Отодвинулась  от
окна, прижалась спиной к стене. Вдалеке блестело море.
   Из окна высунулся эльф. У него были светлые волосы и  зеленые  глаза,  на
шее - шелковый платок. Цири быстро отодвинулась, перемещаясь к другому окну.
Но в него выглянул человек в черной одежде. У  этого  глаза  были  темные  и
отвратные, на щеке красовалось пятно.
   - Ну вот и конец, девка!
   Она глянула вниз. Под собой, очень далеко, увидела двор. А над двором,  в
каких-нибудь десяти футах ниже выступа, на котором она стояла,  был  мостик,
соединяющий две галерейки. Только дело в том, что это  не  был  мостик.  Это
были жалкие остатки мостика. Узкая  каменная  кладка  с  остатками  разбитых
поручней.
   - Ну чего ждете? - крикнул человек с пятном. - Вылезайте и хватайте ее!
   Светловолосый эльф осторожно поставил ноги на выступ, прижался  спиной  к
стене. Протянул руку. Он был совсем близко.
   Цири сглотнула. Каменная кладка, остатки мостика, была не уже балансира в
Каэр Морхене, а она десятки раз прыгала на  балансир,  умела  амортизировать
прыжок и удерживать равновесие. Но  ведьмачий  балансир  отделяли  от  земли
четыре фута, а под каменным мостиком зияла пропасть настолько глубокая,  что
плиты двора казались меньше ладони.
   Она прыгнула, опустилась, покачнулась, удержала равновесие, ухватилась за
остатки поручней. Уверенным шагом достигла  галереи.  Не  могла  удержаться,
обернулась и показала преследователям согнутую в локте руку, жест,  которому
ее научил краснолюд Ярпен Зигрин. Человек с отметиной громко выругался.
   - Прыгай! - крикнул он светловолосому,  эльфу,  стоящему  на  выступе.  -
Прыгай за ней!
   - Да ты, никак, рехнулся, Риенс, - холодно сказал  эльф.  -  Прыгай  сам,
если хочется.
   Удача, как водится, недолго сопутствовала ей. Когда она сбежала с галереи
и выбралась за стену, в кусты терновника, ее схватили.  Схватил  ее  и  сжал
чертовски сильно невысокий, полноватый мужчина с припухшим носом и  разбитой
губой.
   - Ну и готово, - прошипел он. - Готово, пташечка!
   Цири дернулась и взвыла, потому что руки, сжимавшие ей  плечи,  причинили
дикую, лишающую силы боль. Мужчина захохотал.
   - Не трепыхайся, серая пташка, не то  подпалю  тебе  перышки.  Ну-ка  дай
взглянуть на птенчика, столь милого сердцу Эмгыра  вар  Эмрейса,  императора
Нильфгаарда. И Вильгефорца тоже.
   Цири перестала вырываться. Невысокий мужчина облизнул разбитую губу.
   - Интересно, - снова зашипел он, наклоняясь  к  ней.  -  Вроде  бы  такая
ценность, а я, понимаешь, не дал бы за тебя и ломаного гроша. Глянь  ты,  до
чего ж обманчива бывает внешность. Ха! Ну-с, сокровище  мое!  А  если  б,  к
примеру, подарочек Эмгыру преподнесет не Вильгефорц, не Риенс, не тот модник
в шлеме с перьями,  а  старый  Терранова?  Как  отблагодарит  Эмгыр  старого
Терранову? Что скажешь, пташечка? Ты же мастерица пророчествовать!
   Его дыхание смердило невыносимо. Цири отвернулась, скривилась.  Он  понял
ее неверно.
   - Не щелкай на меня клювиком, пташечка.  Я  не  боюсь  птичек.  Или  надо
бояться?  Что  скажешь,  фальшивая  ворожейка?  Подставная  прорицательница?
Должен я бояться пташек?
   - Должен, - шепнула Цири, чувствуя головокружение и неожиданно охвативший
ее холод.
   Терранова засмеялся, откинув голову назад. Смех  перешел  в  вопль  боли.
Сверху опустилась большая серая сова и впилась ему когтями в глаза.  Чародей
выпустил Цири, резким движением сбросил с себя  сову  и  тут  же  рухнул  на
колени, схватившись за лицо. Меж пальцев  хлынула  кровь.  Цири  вскрикнула,
попятилась. Терранова отнял от  лица  окровавленные  руки,  диким,  рвущимся
голосом принялся было выкрикивать заклинания, но не  успел.  За  его  спиной
возникла размытая фигура, ведьмачий клинок просвистел в воздухе и  перерубил
ему шею под самым затылком.
 
*** 
 
   - Геральт!
   - Цири!
   -  Отложите  нежности  на  потом!  -  крикнула  с  каменной  стены  сова,
оборачиваясь темноволосой женщиной. - Уходите! Сюда бегут "белки"!
   Цири высвободилась из рук Геральта, глянула  недоуменно.  На  сидящую  на
стене  женщину-сову  было   страшно   смотреть.   Обожженная,   обшарпанная,
измазанная пеплом и кровью, она выглядела ужасно.
   - Ты, маленькое чудовище, - сказала женщина-сова, глядя на нее сверху.  -
За твое несвоевременное прорицание тебя надо было бы... Но я кое-что обещали
твоему ведьмаку, а я всегда держу слово.  Я  не  смогла  дать  тебе  Риенса,
Геральт. Взамен даю ее. Живую. Бегите.
 
*** 
 
   Кагыр  Маур  Дыффин  аэп  Кеаллах  был  взбешен.  Девчонку,  которую  ему
приказали схватить, он видел всего минуту, но не успел  ничего  предпринять,
потому что эти чертовы  чародеи  распалили  в  Гарштанге  такое  пекло,  что
невозможно было что-либо сделать. Кагыр заплутал в дыме  и  пожаре,  вслепую
кружил по коридорам, метаясь по лестницам и галереям, проклиная Вильгефорца,
Риенса, себя и весь мир.
   От встреченного эльфа он узнал, что девчонку видели  за  стенами  дворца,
бегущей по дороге на Аретузу. И тут счастье  улыбнулось  Кагыру.  Скоя'таэли
обнаружили в конюшне оседланного коня.
 
*** 
 
   - Беги быстрее, Цири. Они близко. Я задержу, а ты  беги.  Беги  что  есть
мочи. Как на Мучильне!
   - Ты тоже оставляешь меня одну?
   - Я - следом. Только не оглядывайся!
   - Дай мой меч, Геральт.
   Он взглянул на нее. Цири невольно попятилась. Таких глаз у  него  она  не
видела никогда.
   - Получив меч, ты вынуждена будешь убивать. Сможешь?
   - Не знаю. Дай меч.
   - Беги. И не оглядывайся.
 
*** 
 
   На дороге зацокали копыта. Цири  обернулась.  И  замерла,  парализованная
страхом.
   Ее догонял черный рыцарь  в  шлеме,  украшенном  Крыльями  хищной  птицы.
Крылья шумели, развевался черный плащ, конские  подковы  выбивали  искры  из
булыжников дороги.
   Цири не могла пошевелиться.
   Черный конь прорвался сквозь придорожные кусты, Рыцарь громко крикнул.  В
крике этом была  Цинтра.  Ночь,  смерть,  кровь  и  пожар.  Цири  переборола
обессиливающий страх  и  бросилась  бежать.  С  разбега  перепрыгнула  живую
изгородь и  упала  на  каменные  плиты  маленького  дворика  с  бассейном  и
фонтаном. Отсюда не было выхода, дворик окружали высокие  и  гладкие  стены.
Конь захрипел у нее за спиной. Она  попятилась,  споткнулась  и  вздрогнула,
уткнувшись спиной в твердую и податливую стену. Ловушка.
   Хищная птица захлопала крыльями, срываясь в полет. Черный  рыцарь  рванул
коня, перескочил через живую  изгородь,  отделяющую  его  от  двора.  Копыта
зазвенели по плитам,  конь  поскользнулся,  проехал,  осев  на  зад.  Рыцарь
покачнулся в седле, наклонился. Конь вскочил, сбросив рыцаря. Латы  загудели
о камни. Однако рыцарь тут же поднялся, загородив Цири, втиснувшуюся в угол.
   - Ты не прикоснешься ко мне! Никогда не прикоснешься ко мне!  -  крикнула
она голосом, глухим от угрозы, припертая спиной к каменной стене.
   - Должен. Я выполняю приказ.
   Когда он протянул к ней руку, страх вдруг исчез, его место  заняла  дикая
ярость. Напряженные, застывшие в предплечье мышцы  заработали  как  пружины,
все выученные в Каэр Морхене  движения  исполнились  сами  собою,  гладко  и
плавно. Цири прыгнула, рыцарь кинулся на нее, но он не был готов к  пируэту,
с помощью которого она запросто вывернулась за пределы его рук. Меч взвыл  и
укусил, безошибочно попав между пластинами лат. Рыцарь покачнулся,  упал  на
одно  колено,  из-под  наплечника  брызнула  светло-красная  струйка  крови.
Яростно вереща, Цири снова обошла его пируэтом, снова ударила, на  этот  раз
прямо в купол шлема, повалив рыцаря на  другое  колено.  Бешенство  и  злоба
совершенно ослепили ее, она не видела  ничего,  кроме  ненавистных  крыльев.
Посыпались черные перья, одно крыло отлетело, второе упало на  окровавленный
наплечник. Рыцарь, все еще тщетно пытаясь подняться,  попробовал  остановить
клинок, схватив  его  железной  перчаткой,  но  ведьмачье  острие  разрубило
кольчугу и поранило руку. После очередного удара упал шлем. Цири  отскочила,
чтобы набрать инерции для последнего, смертельного удара.
   И не ударила.
   Не было  черного  шлема,  не  было  крыльев  хищной  птицы,  шум  которых
преследовал ее в ночных кошмарах. Больше не было черного рыцаря  из  Цинтры.
Перед ней в луже крови стоял на коленях бледный темноволосый юноша с  ничего
не понимающими голубыми глазами  и  губами,  искривленными  гримасой  ужаса.
Черный рыцарь из Цинтры пал под ударами ее меча, перестал  существовать,  от
жутких крыльев остались обрубленные перья. Изумленный, сжавшийся, истекающий
кровью парнишка был никем. Она никогда раньше не видела его и не  знала.  Он
был ей безразличен. В ней не было ни страха, ни ненависти. И она  не  хотела
убивать.
   Она бросила меч на плиты двора.
   Повернулась,  слыша  крики   скоя'таэлей,   приближавшихся   со   стороны
Гарштанга. Поняла, что еще мгновение, и они окружат ее во дворе. Поняла, что
нагонят на дороге. Необходимо было опередить их. Она  подбежала  к  вороному
коню, перебирающему подковами на плитах двора, криком послала его  в  галоп,
на бегу заскакивая в седло.
 
*** 
 
   - Оставьте меня... - простонал Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах,  отталкивая
здоровой рукой поднимающих его эльфов. -  Ничего  не  случилось!  Пустяковая
рана... Ловите ее! Ловите девчонку...
   Один из эльфов крикнул, на лицо Кагыра брызнула кровь. Другой  скоя'таэль
покачнулся,  закружился  и  упал  на  колени,  обеими  руками  хватаясь   за
рассеченный живот. Остальные  отскочили,  рассыпались  по  дворику,  сверкая
мечами.
   На них напало белоголовое  чудовище.  Прыгнуло  со  стены.  С  высоты,  с
которой невозможно было спрыгнуть, не сломав ног. Невозможно было опуститься
мягко, завертеться в неуловимом глазами пируэте и за долю секунды убить.  Но
белоголовое чудовище совершило это. И начало убивать.
   Скоя'таэли  дрались  ожесточенно.  На  их  стороне  было   количественное
преимущество. Но шансов не было никаких. На глазах Кагыра, широко  раскрытых
от ужаса, свершалась бойня. Сероволосая девочка, только  что  ранившая  его,
была быстрой, была невероятно ловкой, была словно кошка,  защищающая  котят.
Но белоголовое чудовище, влетевшее  между  скоя'таэлями,  было  зерриканским
тигром. Сероволосая девочка из Цинтры,  которая  по  неведомой  причине,  не
убила его, казалась сумасшедшей. Белоголовое чудовище не  было  сумасшедшим.
Оно было спокойным и холодным. Оно убивало спокойно и холодно.
   У скоя'таэлей не было никаких шансов выжить. Один за другим они  замертво
валились на плиты двора. Но не отступали. Не убегали, даже оставшись вдвоем,
и вновь и вновь нападали на белоголовое чудовище. На глазах Кагыра  чудовище
одному отрубило руку повыше локтя, другого как бы лишь мимолетно  коснулось,
однако этот почти незаметный удар  отбросил  эльфа  назад,  перекинул  через
парапет фонтана и повалил в воду.  Вода  выплеснулась  через  край  бассейна
карминной волной.
   Эльф с отрубленной рукой стоял на  коленях  у  фонтана,  дурными  глазами
глядя на истекающую кровью культю.  Белоголовое  чудовище  схватило  его  за
волосы и быстрым движением меча перерезало горло. Когда Катар открыл  глаза,
чудовище уже было рядом. - Не убивай... - прошептал рыцарь,  отказавшись  от
попыток подняться  со  скользких  от  крови  плит.  Рассеченная  сероволосой
девочкой рука перестала болеть, занемела.
   - Я знаю, кто ты, нильфгаардец.  -  Белоголовое  чудовище  пнуло  шлем  с
обрубленными перьями. - Ты преследовал ее упорно и долго. Но  больше  ты  не
сможешь причинить ей зла.
   - Не убивай...
   - Почему? Ну, давай, хотя бы один факт в свою пользу!  Хотя  бы  один!  И
поспеши.
   - Это я... - прошептал Кагыр. - Это  я  вывез  ее  тогда  из  Цинтры.  Из
пожара... Я спас ее. Спас ей жизнь...
   Когда Кагыр открыл глаза, чудовища уже не было, а он лежал во дворе один,
окруженный трупами эльфов. Вода в фонтане играла,  переливаясь  через  край,
размывала кровь на плитах. Кагыр потерял сознание.
 
*** 
 
   У основания башни пристроилось  здание,  образующее  одну  большую  залу,
вернее, нечто вроде атриума.  Сплошь  издырявленная  крыша  над  перистилем,
вероятно, иллюзорная, опиралась на колонны и пилястры,  выполненные  в  виде
скупо одетых кариатид с восхитительными бюстами. Точно  такие  же  кариатиды
поддерживали свод портала, в котором  скрылась  Цири.  За  порталом  Геральт
обнаружил лестницу, ведущую наверх, в башню.
   Он выругался про себя, не понимая, зачем девочка побежала туда. Следуя за
ней по стенам, он видел, как пал ее конь. Видел, как она ловко  вскочила  на
ноги, но вместо того чтобы бежать по обвивающему вершину  серпантину,  вдруг
помчалась наверх, в сторону одинокой  башни.  Лишь  позже  он  обнаружил  на
дороге эльфов. Занятые обстрелом бегущих в гору людей, эльфы  не  видели  ни
Цири, ни его. Из Аретузы приближалась помощь.
   Он собирался последовать за Цири по лестнице. когда услышал шум.  Сверху.
Он быстро обернулся. Это была не птица.
   Вильгефорц, полоща широкими рукавами, влетел  сквозь  дыру  в  потолке  и
медленно опустился на пол.
   Геральт встал у входа в  башню,  вытянул  меч  и  вздохнул.  Он  искренне
надеялся, что драматическая финальная битва разыграется между Вильгефорцем и
Филиппой Эйльхарт. Участвовать в таком  представлении  у  него  не  было  ни
малейшего желания.
   Вилыефорц отряхнул камзол, поправил манжеты, взглянул на ведьмака, прочел
его мысли и вздохнул.
   - Идиотский трагифарс. Геральт не отозвался.
   - Она вошла в башню?
   Ведьмак не ответил. Чародей покачал головой.
   - Вот тебе и эпилог. Конец венчает дело. А может, Предназначение? Знаешь,
куда ведет эта лестница? В Тор Лара. В Башню Чайки. Оттуда нет  выхода.  Все
кончено.
   Геральт отступил так, чтобы  его  фланги  были  защищены  поддерживающими
портал кариатидами.
   - Разумеется, - процедил он сквозь зубы, наблюдая за  руками  чародея.  -
Все кончено. Половина твоих сообщников перебита. Трупы  стянутых  на  Танедд
эльфов  валяются  до  самого  Гарштанга.  Остальные  сбежали.   Из   Аретузы
приближаются чародеи и  люди  Дийкстры.  Нильфгаардец,  который  должен  был
схватить Цири, вероятно, уже истек кровью. А Цири там,  в  башне.  Говоришь,
оттуда нет выхода? Рад слышать. Значит, туда есть  только  один  вход.  Тот,
который загораживаю я.
   Вильгефорц засопел.
   - Ты неисправим. По-прежнему  не  умеешь  правильно  оценить  обстановку.
Капитул и Совет больше не существуют; армии императора Эмгыра идут на север;
лишившиеся советов и помощи чародеев короли беспомощны как дети. Под напором
Нильфгаарда их королевства рухнут как песочные замки. Я предлагал тебе вчера
и повторяю сегодня: присоединись к победителям. Наплюй на проигравших.
   - Проиграл - ты. Для Эмгыра ты был всего лишь  орудием.  Ему  нужна  была
Цири. Вот он и прислал этого юнца с крыльями на шлеме.  Интересно  б  знать,
как Эмгыр поступит с тобой, когда ему сообщат о провале твоей миссии.
   - Стреляешь вслепую, ведьмак. И,  естественно,  мажешь.  А  если  я  тебе
скажу, что не я Эмгырово орудие, а Эмгыр - мое?
   - Не поверю.
   - Будь рассудителен. Неужто ты действительно собираешься устроить  театр,
банальную сцену борьбы Добра и Зла? Повторяю вчерашнее предложение.  Еще  не
поздно. Ты еще можешь выбирать, встать на соответствующую сторону...
   - На ту, которую я сегодня немного... проредил?
   - Не смейся, твои демонические ухмылки на меня  не  действуют.  Несколько
обезглавленных эльфов? Артауд Терранова? Мелочь, ничего не значащие фактики.
Можно о них забыть.
   - Конечно. Твой взгляд на мир мне известен.  Смерть  не  имеет  значения,
верно? Тем более - чужая?
   - Не будь банальным. Мне жаль Артауда, но что поделаешь?  Назовем  это...
взаиморасчетами. В конце концов, я дважды  пытался  тебя  прикончить.  Эмгыр
торопил, поэтому пришлось напустить на тебя убийц. Всякий раз я делал это  с
искренним нежеланием. Я, понимаешь ли, не теряю  надежды,  что  когда-нибудь
нас изобразят на одном полотне.
   - Отбрось надежду, Вильгефорц.
   - Убери меч. Войдем вместе в  Тор  Лара.  Успокоим  Дитя  Старшей  Крови,
которая где-то там, наверно, умирает от страха. И уйдем отсюда.  Вместе.  Ты
будешь рядом с ней. Увидишь, как исполняется ее Предназначение. А император?
Ну что ж, император получит то, что хотел. Ведь я забыл  тебе  сказать,  что
хотя Кодрингер и Фэнн мертвы, но их дела и идеи по-прежнему живы и чувствуют
себя неплохо.
   - Врешь. Уходи. Пока я не наплевал тебе в рожу.
   - Поверь, у меня действительно нет желания убивать тебя. Я вообще  убиваю
неохотно.
   - Правда? А Лидия ван Бредевоорт?
   - Не произноси этого имени, ведьмак, - поморщилея чародей.
   Геральт крепче сжал рукоять меча, насмешливо улыбнулся.
   - Почему Лидия должна была умереть, Вильгефорц?  Почему  ты  приказал  ей
умереть? Чтобы отвести  внимание  от  себя,  верно?  Выгадать  время,  чтобы
иммунизироваться на двимерит и послать телепатический сигнал Риенсу?  Бедная
художница Лидия с изуродованным лицом.  Все  знали,  что  она  -  ничего  не
значащая особа. Все. Кроме нее.
   - Молчи.
   -  Ты  убил  Лидию,  чародей.  Воспользовался   ею.   А   теперь   хочешь
воспользоваться Цириллой? С моей помощью? Нет. Ты не войдешь в Тор Лара.
   Чародей отступил на шаг. Геральт напружинился, ожидая прыжка и удара.  Но
Вильгефорц не сделал ни того, ни другого. Он просто  отвел  руку  немного  в
сторону,  и  Геральт  тут  же  увидел,  как  в  руке  буквально  из   ничего
материализовалась толстая шестифутовая палка.
   - Знаю, - сказал магик, - что  мешает  тебе  разумно  оценить  положение.
Знаю, что усложняет и затрудняет  тебе  правильное  видение  будущего.  Твое
невежество, Геральт. Я отучу тебя от невежества. Отучу при помощи  этой  вот
волшебной палочки.
   Ведьмак прищурился, немного приподнял клинок.
   - Дрожу от нетерпения.
   Спустя  несколько  недель,  уже  исцеленный  стараниями  дриад  и   водой
Брокилона, Геральт пытался сообразить, какую ошибку совершил во время боя. И
пришел к выводу, что во время  боя  он  не  совершил  никакой.  Единственную
ошибку он совершил перед  боем.  Следовало  бежать  еще  до  того,  как  бой
начался.
   Чародей был скор, палка так и вертелась в его  руках.  Тем  большим  было
изумление Геральта,  когда  во  время  защиты  меч  и  палка,  столкнувшись,
звякнули металлом. Но на долгое удивление времени не было. Вильгефорц напал,
ведьмаку приходилось извиваться в вольтах и пируэтах. Он  боялся  парировать
мечом. Чертова палка была железной, к тому же магической.
   Четырежды он оказывался в позиции, пригодной для контрнападения и  удара.
Четырежды ударял. В висок, в шею, под мышку, в пах.  Каждый  удар  мог  быть
смертельным. И каждый был парирован.
   Ни один человек не сумел бы парировать такие  выпады.  Геральт  понемногу
начал понимать. Но было уже поздно.
   Удара, которым чародей его достал, он не видел. Удар бросил его на стену.
Он оттолкнулся спиной, но отскочить не успел, не успел сделать ложный выпад:
удар лишил его дыхания. Он получил второй раз, в плечо, снова отлетел назад,
сильно стукнулся затылком о выступающие груди  кариатиды.  Вильгефорц  ловко
подскочил, размахнулся и саданул его  палкой  в  живот,  под  ребра.  Колени
мгновенно стали ватными, он упал. И это был конец боя. В принципе.
   Стоя на коленях, он неловко пытался заслониться мечом. Клинок, застрявший
между стеной и пилястром, переломился под ударом со  стеклянным  вибрирующим
стоном. Он заслонил голову левой рукой, палка с размаха  сломала  ему  кость
предплечья. Боль ослепила.
   - Я мог бы выдавить тебе мозг через  уши,  -  очень  издалека  проговорил
Вильгефорц. - Но ведь это был всего лишь урок. Ты ошибся, ведьмак, перепутал
небо со звездами, отраженными ночью в поверхности  пруда.  Ага,  тебя  рвет?
Прекрасно. Сотрясение мозга. Кровь из носа?  Отлично.  Ну,  стало  быть,  до
свидания. Когда-нибудь увидимся. Возможно.
   Он уже не видел ничего и ничего не слышал. Тонул,  погружался  во  что-то
теплое. Думал, что Вильгефорц ушел, и поэтому удивился, когда по его ноге  с
размаха ударил железный стержень, круша основание бедренной кости.
   Следующих ударов, даже если они и были, он уже не помнил.
 
*** 
 
   -  Держись,  Геральт,  не  поддавайся,  -  беспрерывно  повторяла   Трисс
Меригольд. - Держись. Не умирай... Прошу тебя, не умирай...
   - Цири...
   - Молчи. Сейчас я тебя отсюда вытащу.  Держись...  О  боги,  у  меня  нет
сил...
   - Йеннифэр... Я должен...
   - Ничего ты не должен! Ничего ты не можешь! Держись, не поддавайся...  Не
теряй сознания... Не умирай, пожалуйста...
   Она волокла его по полу, устланному трупами. Он видел свою грудь и живот,
все в крови. Кровь текла  из  носа.  Видел  ногу.  Она  была  вывернута  под
странным углом и казалась гораздо короче здоровой. Боли  он  не  чувствовал.
Ощущал лишь холод,  все  тело  было  холодным,  одеревенелым  и  чужим.  Его
тошнило.
   - Держись, Геральт. Из Аретузы идет помощь. Уже скоро...
   - Дийкстра... Если Дийкстра на меня нападет... мне конец.
   Трисс дико выругалась.
   Она тащила его  по  лестнице.  Сломанные  нога  и  рука  подскакивали  на
ступенях. Боль ожила, вгрызлась во внутренности, в  виски,  дошла  до  глаз,
ушей, макушки. Он не кричал. Знал, что крик облегчит  боль,  но  не  кричал.
Только раскрывал рот, это тоже приносило облегчение.
   Услышал гул.
   На верху лестницы стояла Тиссая де Врие. Волосы взлохмачены, лицо в пыли.
Она подняла обе руки, ее  ладони  запылали.  Она  выкрикнула  заклинание,  а
пляшущий на кончиках  пальцев  огонь  ринулся  вниз  в  виде  ослепительного
гудящего  шара.  Ведьмак  услышал  грохот  рушащихся  стен  и  дикие   крики
обожженных.
   - Тиссая, нет! - отчаянно крикнула Трисс. - Не делай этого!
   - Им сюда не войти, - проговорила Великий Магистр, не поворачивая головы.
- Здесь - Гарштанг на острове Танедд. Никто не  приглашал  сюда  королевских
прихвостней, выполняющих приказы своих близоруких владык!
   - Ты их убиваешь!
   - Молчи, Трисс Меригольд! Покушение  на  единство  Братства  провалилось,
островом по-прежнему владеет Капитул! Короли - руки прочь от  Капитула!  Это
наш конфликт, и мы сами его разрешим! Решим свои проблемы, а  потом  положим
конец вашей идиотской войне! Ибо на нас, чародеях, лежит ответственность  за
судьбы мира!
   Из ее руки вырвалась  новая  шаровая  молния,  множественное  эхо  взрыва
прокатилось меж колонн и каменных стен.
   - Прочь! - крикнула она снова. - Вам нет хода сюда! Вон!
   Крики внизу прекратились. Геральт  понял,  что  нападающие  отступили  от
лестницы, ретировались. Силуэт Тиссаи расплылся у него в глазах. Это была не
магия. Он терял сознание.
   - Беги отсюда, Трисс Меригольд, - услышал он слова чародейки, доносящиеся
издалека, как из-за стены. - Филиппа Эйльхарт уже сбежала, убралась на своих
птичьих крыльях. Ты была ее сообщницей в этом  гнусном  заговоре,  я  должна
тебя покарать. Но уже  достаточно  крови,  смерти,  несчастий!  Вон  отсюда!
Отправляйся в Аретузу, к  своим  сообщникам!  Телепортируйся.  Портал  Башни
Чайки  больше  не  существует.   Он   рухнул   вместе   с   башней.   Можешь
телепортироваться  не  страшась.  Куда  захочешь.  Хоть  к   своему   королю
Фольтесту, ради которого ты предала Братство!
   - Я не брошу Геральта... - прошептала Трисс. - Он  не  должен  попасть  в
руки реданцев... Он тяжело ранен... У него внутреннее кровоизлияние... Но  у
меня больше нет сил! Нет сил, чтобы раскрыть телепорт! Тиссая!  Помоги  мне,
прошу тебя!
   Тьма. Пронизывающий холод. Издалека, из-за каменной стены голос Тиссаи де
Врие;
   - Я помогу тебе.
 
   ЭВЕРТСЕН Петер, род. в 1234. приспешник императора Эмгыра Деитвена и один
из фактических творцов могущества Империи. Главный коморний армии во времена
СЕВЕРНЫХ  ВОЙН  (см.);  с  1290  Верховный  Имперский   Казначей   (коронный
подскарбий). В последний период правления Эмгыра возведен в  сан  Коадьютора
Империи. При императоре Морвране Воорысе,  будучи  несправедливо  обвинен  в
злоупотреблениях,  осужден,  заключен  в  крепость,  умер  в  1301  в  замке
Виннебург. Реабилитирован посмертно императором Иоанном Кальвейтом в 1328.
   Эффенберг и Тальбот. Encyclopaedia Maxsima Mundi, т. V
 
   Трепещите, ибо близок Тот, Кто Уничтожит Народы. Земли ваши истопчет он и
веревкою их отмерит. И разрушены будут города  ваши  и  пустынны.  Нетопырь,
ворон и филин поселятся в домах ваших. И змей угнездится в них.
   Aen Ithlinnespeath
 
Глава 5 
 
   Командир отряда остановил лошадь, снял шлем, прошелся пальцами по редким,
слипшимся от пота волосам.
   - Приехали, - повторил он в ответ на вопросительный взгляд трубадура.
   - Что? Как? - удивился Лютик. - Почему?
   - Дале не поедем. Видите? Речка, что внизу  блестит,  энто  Ленточка.  Мы
токмо до ей бралися вас провожать. Сталбыть, время возворотиться.
   Солдаты, беспокойно осматриваясь, остановились позади. Ни один не слез  с
коня. Лютик заслонил глаза рукой, поднялся на стременах.
   - Это где ж ты реку увидел?
   - Внизу, говорю. Спускайтесь по яру, сразу попадете.
   - Проводите хотя бы до берега, - возразил Лютик. - Покажите брод...
   - Ну да! Было б чего указывать. С мая ни капли. Жаришша вонна,  вот  она,
вода,  сталбыть,  и  опала.  Замелела  Ленточка-то.  В  кажном  месте   конь
перейдет...
   - Я показывал вашему начальнику письмо от короля, -  насупившись,  сказал
трубадур. - Он ознакомился, и я собственными ушами слышал, как он велел  вам
проводить меня до самого Брокилона. А вы хотите бросить меня здесь,  в  этой
чащобе? А если я заблужусь?
   - Не заблудите, - угрюмо буркнул подъехавший к ним солдат, который до сих
пор молчал. -  Не  успеете  заблудить-то.  Сперва  вас-то  духобабья  стрела
отышшет.
   - Ну и трусоваты же вы, - съязвил Лютик. - Ну и нагнали же на вас  страху
дриады. Ведь Брокилон только на том берегу Ленточки начинается.  Ленточка  -
граница. Мы ее еще не пересекли!
   - Ихая граница, - пояснил, оглядываясь,  командир,  -  доходит  дотудова,
откудова ихние стрелы летят. Стрела, пушшенная с того берега,  ежели  крепко
пустить, долетит аж до опушки, да ишшо и  такую  силу  имет,  штоб  кольчугу
продырявить. Вы-то уперлися, штобы туда иттить. Ваша  шкура.  А  мне  жизень
мила. Я дале не пойду. Надыть мне башку в шершнево гнездо сувать-то?
   - Я же вам объяснил, - Лютик сдвинул шапочку на затылок  и  выпрямился  в
седле, - что еду в Брокилон с миссией. Я, можно  сказать,  посол.  Дриад  не
боюсь. Но прошу вас проводить меня до берега Ленточки. А вдруг да на меня  в
этих зарослях разбойники нападут?
   Второй солдат, угрюмый, вымученно улыбнулся.
   - Разбойники? Тута? Ясным днем? Ну, господин, днем тута  духа  живого  не
встренешь. Остатние времена духобабы пушшают стрелы в кажного, кто на берегу
Ленточки кажется, а то, быват, и далеко на  нашу  сторону  запушшают.  Не-а,
разбойников-то вы не бойтеся.
   - Правда  твоя,  -  подтвердил  командир.  -  Шибко  глупым  должен  быть
разбойничек-то, штобы днем до Ленточки иттить. Да и мы-то не дурни. Сам-друг
едете, без латов и оружия и на вояка, прошшенья просим,  не  смотритеся,  за
версту видать. Ну так вам, может, и  пошшасливицца.  А  вот  ежели  духобабы
узрят нас, конных, да  с  оружием,  не  видать  нам  солнца  за  стрелами-то
летучими.
   - М-да, трудное дело... - Лютик похлопал коня  по  шее,  глянул  вниз,  в
пойму.  -  Стало  быть,  еду  один.  Ну  бывайте,  солдатики.  Благодарю  за
сопровождение.
   - Не тыркайтесь больно-то. - Угрюмый солдат глянул в небо. - Вечер рядом.
Как туман с воды подымется, тут и ежжайте. Потому как, знаете... - Что?
   - В тумане-то выстрел понеуверенней. Ежели к вам судьба  будет  ласковой,
промажет духобаба-то. Токмо что они, господин, редко мажут.
   - Я ж говорю вам...
   - Ну, ну, говорили, не забыл. Дескать, с мисьей к  им  едете.  Но  я  вам
кой-чего другого скажу: с мисьей и, с процесьей, им все едино. Пустят в  вас
стрелу, я конец.
   - Нанялись, что ль, пугать меня? - снова надул щеки поэт. -  За  кого  вы
меня принимаете, за городского писаку, или как? Я,  господа  хорошие,  видел
больше битв, чем вы все, вместе взятые. И о дриадах тоже знаю побольше  вас.
Хотя бы то, что они никогда не стреляют без предупреждения.
   - Было так-то, правда ваша, - тихо сказал командир. -  Упреждали.  Пустят
стрелу в ствол либо на стежку, сталбыть, где энта стрела  -  тама  и  рубеж,
дале - ни шагу. Ежели человек быстро заворотит, мог уйти целехоньким.  Токмо
ныне все иначей. Ныне они сразу шьют так, чтобы забить.
   - С чего бы такое ожесточение?
   - Вишь ли, -  буркнул  солдат,  -  оно  вона  как.  Когда  короли  мир  с
Нильфгаардом заключили, то взялися сильно за эльфовы банды. Видать,  здорово
их прижали, потому как не проходит ночи, чтобы недобитки  не  сбегали  через
Бругге, в Брокилоне шукая схоронения. А когда наши эльфов гонют,  то  часом,
быват, и с духобабами разделываются, которые из-за Ленточки на помочь  идут.
А бывало, и наше войско с разбегу в лес заглянет... Понято?
   - Понял. -.Лютик  внимательно  глянул  на  солдата,  покивал  головой.  -
Преследуя скоя'таэлей, вы  переходили  Ленточку.  Убивали  дриад.  И  теперь
дриады отвечают вам той же монетой. Война.
   - Точно, господин. Война всамделишная. Всегда это была драка не на живот,
а на смерть, но теперича-то уж и вовсе паршиво. Меж ними и нами - ненависть.
Ишшо раз говорю: ежели нет нужды, не ездите туды.
   Лютик сглотнул.
   - В том-то и дело, - он выпрямился в седле, с большим трудом изобразив на
лице воинственную мину, - что есть нужда. И я еду. Сейчас. Вечер  не  вечер,
туман не туман, надо двигаться, коли долг призывает.
   Годы тренировок взяли свое. Голос  трубадура  звучал  красиво  и  грозно,
сурово и холодно, звенел железом и мужеством. Солдаты взглянули  на  него  с
неприкрытым изумлением.
   - Прежде чем двинетесь, - командир отстегнул от седла плоскую  деревянную
фляжку, - глотните первачу, милсдарь певун. Глотните...
   - Легчей помирать будет, - угрюмо добавил другой, неразговорчивый.
   Поэт отхлебнул из фляжки.
   - Трус, - гордо возвестил он, как только перестал кашлять и отдышался,  -
умирает сто раз. Мужественный человек - лишь  однажды.  Но  госпожа  Фортуна
благоприятствует смелым,  трусов  презирает.  Так  сказать,  смелого  стрелы
боятся, смелого меч не берет. Солдаты взглянули с еще  большим  восхищением.
Они не знали и не могли знать, что Лютик  цитирует  слова  известной  в  его
стороне боевой песни, к тому же написанной не им.
   - А вот этим, - поэт вытащил из-за пазухи звякнувший  содержимым  кожаный
мешочек,  -  позвольте  отблагодарить  за  эскорт.  Прежде  чем   до   форта
доберетесь, прежде чем вас снова суровая служба-матка приласкает,  загляните
в кабак, выпейте за мое здоровье.
   - Благодарим, господин. - Командир слегка покраснел. - Щедрый вы человек,
а ведь мы... Прошшевайте и простите, что одного вас оставляем, но...
   - Пустое. Ну бывайте.
   Бард лихо сдвинул шапочку на левое ухо, тронул коня пяткой  и  направился
вниз  по  откосу,  насвистывая  известную   исключительной   непристойностью
кавалерийскую песенку из "Свадьбы в Беллерлине".
   - А корнет-то в замке болтал, - услышал он еще  слова  угрюмого,  -  мол,
энто дармоед, трус и балда. А энто  боевитый  и  храбрый  господин,  хоть  и
виршеплет.
   - Истинная правда, - ответил  командир.  -  Трусом-то  его  не  назовешь,
ничего не скажешь. Даже глазом не моргнул, это точно.  Да  ишшо  и  свишшет,
слышь? Хо, хо... Слыхал, что говорит? Мол, послом идет. Не боись,  кого-нито
послом не назначут. Надыть голову иметь на плечах-то, штобы послом стать.
   Лютик прибавил ходу, чтобы как можно скорее скрыться у них из глаз. Он не
хотел подпортить только что заработанной репутации. А знал -  долго  ему  не
просвистеть, потому как не хватит уже влаги на пересохших от страха губах.
   Яр был мрачный и влажный, мокрая глина и покрывающий ее  ковер  погнивших
листьев приглушали звон копыт темно-гнедого мерина, которого  поэт  окрестил
Пегасом. Пегас шел медленно, свесив голову. Это был  один  из  тех  немногих
коней, которым все всегда без разницы.
   Лес кончился, но от русла реки, обозначенного полосой  ольх,  Лютика  еще
отделяла  широкая,  заросшая  камышами   низинка.   Поэт   остановил   коня.
Внимательно осмотрелся, но ничего подозрительного не заметил.  Напряг  слух,
но услышал только кваканье лягушек.
   - Ну, коняга, двум смертям не бывать, - кашлянул он. - Вперед.
   Пегас немного приподнял голову и вопросительно  поставил  торчком  обычно
отвисающие уши.
   - Ты верно слышал. Вперед.
   Мерин медленно двинулся, под копытами зачавкало болото. Лягушки  длинными
прыжками удирали из-под ног коня. В нескольких шагах перед ними  с  шумом  и
кряком поднялась утка, и сердце трубадура на мгновение остановилось, а потом
взялось стучать очень быстро, как бы наверстывая упущенное. Пегас вообще  не
обратил на утку никакого внимания.
   - Ехал герой... - пробормотал Лютик, вытирая залитую потом шею платочком,
вытянутым из-за пазухи. - Ехал неустрашимо чрез урочище, не обращая внимания
на скачущих земноводных и летающих драконов. Ехал себе и ехал. И  доехал  до
бескрайних просторов...
   Пегас фыркнул и остановился. Они были у реки. Камыши  и  очерет  доходили
выше стремени. Лютик отер пот со лба, повязал платок на шею. Долго, до слез,
вглядывался в ольховник на  противоположном  берегу.  Не  заметил  ничего  и
никого. Поверхность воды морщинили вытянувшиеся по  течению  водоросли,  над
ними шмыгали бирюзово-оранжевые зимородки. Воздух мерцал от  туч  насекомых.
Рыбы заглатывали поденок, оставляя на воде большие круги.
   Всюду,  насколько  хватало  глаз,  виднелись  бобриные   зарубки,   кучки
надкусанных веток, поваленные  и  обглоданные  стволы,  омываемые  медленным
течением. "Ну и бобров же тут, - подумал поэт, -  невероятное  богатство.  И
неудивительно. Никто не беспокоит чертовых древоточцев. Сюда не  заходят  ни
бандиты, ни ловчие, ни бортники, даже вездесущие трапперы  не  устанавливают
здесь силков. А те, которые  пытались,  получали  стрелу  в  горло,  и  раки
обгладывали их в прибрежном иле. А я, идиот, лезу сюда по доброй воле, сюда,
на Ленточку, в реку, затянутую трупной вонью,  которую  не  перебивает  даже
запах аира и мяты..."
   Он тяжко вздохнул.
   Пегас медленно ступил в воду передними ногами, опустил морду, пил  долго,
потом повернул голову и глянул на Лютика.  Вода  стекала  у  него  с  губ  и
ноздрей. Поэт покачал головой, снова вздохнул, громко потянул носом.
   - И взглянул герой на бурлящую пучину,  -  продекламировал  он  тихонько,
стараясь не стучать зубами. - Взглянул и двинулся вперед, ибо сердце его  не
ведало тревоги.
   Пегас повесил голову и опустил уши.
   - Тревоги не ведало, говорю.
   Пегас тряхнул головой, звякнул кольцами поводьев и мундштука. Лютик ткнул
его пяткой в бок. Мерин обреченно ступил в воду.
   Ленточка была речкой мелкой, но сильно заросшей. Пока  они  добрались  до
середины русла, за ногами Пегаса уже заплетались  длинные  косы  водорослей.
Конь  ступал  медленно  и  с  трудом,  при  каждом  шаге  пытаясь  стряхнуть
удерживающие его растения.
   Прибрежные заросли и ольховник правого  берега  были  уже  недалеко,  так
недалеко, что Лютик почувствовал, как желудок опускается у него вниз, аж  до
самого седла. Он  прекрасно  понимал,  что  посередине  реки,  увязнувший  в
водорослях, он представляет собой прекрасную,  не  позволяющую  промахнуться
мишень.  Глазами  воображения  он  уже  видел   изгибающиеся   дуги   луков,
напружинивающиеся тетивы и острые наконечники нацеленных в него стрел.
   Он стиснул икрами бока коня, но Пегас начихал на это. Вместо  того  чтобы
пойти быстрее, конь остановился и задрал голову.  Яблоки  будущих  удобрений
шлепнулись в воду. Лютик протяжно застонал.
   - Смельчак, - пробормотал он, прикрывая  глаза,  -  не  смог  форсировать
бурлящих  порогов.  Погиб  геройской   смертью,   пронзенный   бесчисленными
стрелами. Навечно поглотила его  темно-синяя  топь,  взяли  в  свои  объятия
водоросли, зеленые, как нефриты. Пропал по нему след всякий, осталось только
конское говно, уносимое стремниной к далекому синему морю...
   Пегас, которому, видимо, полегчало, без принуждения пошел  резвее,  а  на
прибрежной, свободной от водорослей быстрине даже позволил себе  взбрыкнуть,
в результате чего целиком вымочил Лютику ботинки и штаны. Поэт этого даже не
заметил - картина нацеленных ему  в  живот  стрел  не  покидала  его  ни  на
мгновение, а ужас ползал по спине и  затылку  словно  огромная,  холодная  и
скользкая пиявка. Потому что за ольховником, меньше  чем  в  ста  шагах,  за
сочной зеленой полосой трав вздымалась из вереска отвесная, черная,  грозная
стена леса.
   Брокилон.
   На берегу, в нескольких шагах ниже  по  течению,  белел  конский  скелет.
Крапива и очереты проросли сквозь клетку ребер.  Валялось  там  еще  немного
других  костей,  поменьше,  не  похожих  на  конские.  Лютик   вздрогнул   и
отвернулся.
   Подгоняемый пятками мерин с плеском и хлюпаньем  выбрался  на  прибрежное
болото, тина противно засмердила. Лягушки ненадолго прекратили музицировать.
Стало очень тихо. Лютик прикрыл глаза. Больше он  уже  не  декламировал,  не
импровизировал. Остался  только  холодный,  отвратительный  страх,  ощущение
сильное, но совершенно лишенное творческих посылов.
   Пегас застриг ушами и бесстрастно пошлепал в сторону Леса Дриад,  который
многие именовали Лесом Смерти.
   "Я пересек границу, - подумал поэт. - Сейчас все решится. Пока  я  был  у
реки и в реке, они еще могли проявлять великодушие. Но теперь... Теперь я  -
пришелец, чужак, незваный-непрошеный. Как и тот,  чьи  косточки...  От  меня
тоже может остаться лишь скелет... Предостережение очередным... Если  дриады
здесь... Если они за мной наблюдают..."
   Он вспомнил турниры лучников, ярмарочные конкурсы  и  стрелецкие  смотры,
соломенные щиты и манекены, утыканные и разорванные наконечниками стрел. Что
чувствует человек, в которого попала стрела? Удар? Боль? А может... ничего?
   Дриад либо не было поблизости, либо они еще не решили,  как  поступить  с
одиноким всадником, который, сказать по  правде,  хоть  и  подъехал  к  лесу
физически живой, целый и невредимый, но зато полумертвый от страха.  Путь  к
деревьям преграждала поросшая кустарником, ощетинившаяся корнями  и  ветками
путаница бурелома, но у Лютика и без  того  не  было  ни  малейшего  желания
подъезжать к самой опушке и уж тем более углубляться в лес. Он мог принудить
себя к риску, но не к самоубийству.
   Очень медленно слез с седла, привязал поводья к  торчащему  вверх  корню.
Обычно он так не делал - Пегас, как правило, не удалялся от хозяина.  Однако
Лютик не мог сказать, как конь поведет себя, услышав свист и жужжание стрел.
До сих пор ни у него, ни у Пегаса не было оказии привыкнуть к таким звукам.
   Он снял с луки седла лютню,  уникальный,  высокого  класса  инструмент  с
изящным   грифом.   "Презент   от   эльфки,   -   подумал   он,   поглаживая
инкрустированное Дерево. - Может  случиться,  что  он  вернется  к  Старшему
Народу... Разве что дриады положат его рядом с моим трупом..."
   Невдалеке лежало древнее, поваленное ветром дерево. Поэт присел на ствол,
опер лютню о колено, облизнул губы, вытер вспотевшие ладони о штаны.
   Солнце клонилось к закату.  Над  Ленточкой  вздымался  туман,  серо-белым
покрывалом затягивая луга. Становилось прохладнее.  Прокурлыкали  и  улетели
журавли, осталось лишь кваканье лягушек.
   Лютик ударил по струнам. Раз, другой, третий.  Покрутил  колки,  настроил
инструмент и начал играть. А потом запел.
 
   Yuiss, m'evelienn vente caelm en tell
   Elaine Ettariel Aep cor me lode deith ess'visit
   Yn blath quo me darienn Aen minne uain tegen a me
   Yn torn av muireann que eveigh e aep llea...
 
   Солнце скрылось за лесом. В тени гигантских деревьев Брокилона  сразу  же
стало сумрачно.
 
   L'eassan Lamm feainne renn, ess'ell
   Elaine Ettariel,
   Aep cor...
 
   Нет, он не услышал. Он почувствовал присутствие.
   - N'te mire daetre. Sh'aente vort.
   - He стреляй, - прошептал он, не оглядываясь. - N'aen aespar  a  me...  Я
пришел с миром...
   - N'ess a tearth. Sh'aente.
   Iн послушался, хотя пальцы озябли и занемели на струнах, а песня с трудом
пробивалась из горла. Но в голосе дриады не слышалось  враждебности,  а  он,
черт побери, был профессионалом.
 
   L'eassan Lamm feainne renn, ess'ell,
   Elaine Ettariel,
   Aep cor aen tedd teviel e given
   Yn blath que me darienn
   Ess yn e euellien a me
   Que sh'aent te caelm a'veann minne me stiscea...
 
   На этот раз он позволил себе глянуть  через  плечо.  То,  что  притаилось
около ствола, очень близко, напоминало обмотанный плющом куст. Но это был не
куст. У кустов не бывает таких огромных горящих глаз.
   Пегас тихо фыркнул, и Лютик понял, что у него за спиной, в темноте кто-то
поглаживает коня по ноздрям.
   - Sh'aente vort, - снова попросила приткнувшаяся за  его  спиной  дриада.
Голос напоминал шум листвы, по которой скатываются капельки дождя.
   - Я... - начал он, -  я...  Я  друг  ведьмака  Геральта...  Я  знаю,  что
Геральт... Что Gnynbleidd находится у вас в Брокилоне. Я приехал...
   - N'te dice'en. Sh'aente, va.
   - Sh'aent, - мягко попросила из-за его спины другая дриада,  чуть  ли  не
одновременно с третьей. И, кажется, четвертой. Он не был уверен.
   - Yea, sh'aente, taedh, - проговорило серебристым звучным голосом то, что
еще минуту назад казалось поэту березкой, растущей  в  нескольких  шагах  от
него. - Ess'laine... Taedh... Ты петь... Еще об Эттариэль... Да?
   Он так и сделал.
 
   Любить тебя - вот жизни цель,
   Бесспорная, как смерть,
   Прекрасная Эттариэль!
   Позволь же мне посметь
 
   В груди встревоженной нести
   Воспоминаний клад.
   От злого времени спасти
   Твой голос, жест и взгляд.
 
   И колдовской цветок, заклад
   Любви и наших встреч,
   Струящий сладкий аромат,
   Не запрещай сберечь!
 
   На нем крупинки серебра -
   Поблескиванье рос.
   Мне тайна чудится, игра
   И откровенность слез
 
   На этот раз он услышал шаги.
   - Лютик!
   - Геральт!
   - Да. Можешь больше не шуметь.
 
   - Как ты меня отыскал? Как узнал, что я в Брокилоне?
   - От Трисс Меригольд... Черт... - Лютик снова споткнулся и наверняка упал
бы, если б идущая рядом дриада не поддержала его ловким приемом, удивительно
сильным при ее небольшом росте.
   - Gar'ean, taedh, - серебристо предостерегла она. - Va caelm.
   - Спасибо. Тут ужасно темно... Геральт? Где ты?
   - Здесь. Не отставай.
   Лютик пошел быстрее, снова споткнулся и  чуть  не  налетел  на  ведьмака,
остановившегося перед ним. Дриады бесшумно миновали их.
   - Ну и мрак... Далеко еще?
   - Нет. Сейчас будем в лагере. Кто, кроме  Трисс,  знает,  что  я  прячусь
здесь? Ты кому-нибудь проболтался?
   - Пришлось сказать королю Вензлаву. Необходим был пропуск  через  Бругге.
Такие времена, что и не говори... Кроме того, нужно было согласие на вход  в
Брокилон. Но ведь Вензлав тебя любит и знает. Представь  себе,  он  назначил
меня послом. Я уверен, что он  сохранит  тайну,  я  его  просил.  Не  злись,
Геральт...
   Ведьмак подошел ближе. Лютик не видел выражения его  лица,  видел  только
белые волосы и заметную даже в темноте многодневную белую щетину.
   - Я не злюсь. - Геральт положил руку барду на плечо, и  тому  показалось,
что холодный до того голос ведьмака немного  изменился.  -  Я  рад,  что  ты
приехал. Курицын сын.
 
*** 
 
   - Холодно тут, - вздрогнул Лютик, потрескивая  ветками,  на  которых  они
сидели. - Может, костер разжечь?
   - И не думай, - буркнул ведьмак. - Забыл, где находишься?
   - Они до такой степени... - Трубадур пугливо осмотрелся. - Никакого огня,
да?
   - Деревья ненавидят огонь. Они тоже.
   - Черт подери, так и сидеть в  холоде?  И  в  темноте?  Руку  вытянешь  -
собственных пальцев не видно...
   - А ты не вытягивай.
   Лютик вздохнул, ссутулился, потер локти. Было слышно, как  сидящий  рядом
ведьмак переламывает пальцами тоненькие прутики.
   В темноте неожиданно мигнул зеленый огонек. Вначале слабый и нечеткий, он
быстро сделался ярче. Затем загорелись новые, сразу во  многих  местах,  они
двигались и танцевали, будто светлячки или болотные  огни.  Лес  вдруг  ожил
мерцанием теней. Лютик стал различать  силуэты  окружающих  их  дриад.  Одна
приблизилась, поставила рядом с ними что-то похожее  на  подожженный  клубок
растений. Поэт осторожно протянул  руку,  поднес  ладонь.  Зеленый  жар  был
совершенно холодным.
   - Что это, Геральт?
   - Гнилушка и разновидность мха, который растет только здесь, в Брокилоне.
Они одни знают, как надо все это сплести, чтобы светило. Спасибо, Фаувэ.
   Дриада не ответила, но и не ушла.  Присела  рядом.  Ее  лоб  перехватывал
венок, длинные волосы спадали на  плечи.  В  слабом  свете  волосы  казались
зелеными, а может, и верно были такими. Лютик знал, что волосы у дриад порой
бывают удивительного цвета.
   - Taedh, - сказала она мелодично, подняв на трубадура глаза, горевшие  на
миниатюрном личике, пересеченном двумя  параллельными,  косо  расположенными
полосками маскировочной раскраски. -  Ess've  vort  sh'aente  aen  Ettariel?
Sh'aente a'vean vort?
   - Нет... Может, потом, - мягко ответил  он,  старательно  подбирая  слова
Старшей Речи. Дриада вздохнула, наклонилась, нежно  погладила  гриф  лежащей
рядом лютни, пружинисто встала. Лютик смотрел,  как  она  уходит  в  лес,  к
другим, тени которых тихо покачивались в неярком свете зеленых фонариков.
   - Как думаешь, я ее не обидел, а? - спросил он тихо. - Они  разговаривают
на своем диалекте, я не знаю вежливых форм...
   - Проверь, не торчит ли у тебя нож в животе. - В голосе ведьмака не  было
ни издевки, ни улыбки. - Дриады реагируют на обиду тем, что всаживают нож  в
живот. Не бойся, Лютик. Похоже, они готовы простить тебе много  больше,  чем
языковые ошибки. Концерт, который ты дал на  опушке,  явно  пришелся  им  по
вкусу. Теперь ты для них ard taedh, великий бард.  Они  ожидают  продолжения
"Цветка Эттариэли". Ты знаешь продолжение? Ведь баллада-то не твоя.
   - Перевод мой. Я немного обогатил эльфью мелодию, не заметил?
   - Нет.
   - Так я и думал. К счастью, дриады лучше разбираются в искусстве.  Где-то
я вычитал, что они невероятно музыкальны. Вот я  и  разработал  свой  хитрый
план, за который, кстати, ты меня все еще не похвалил.
   - Хвалю, - сказал ведьмак, немного помолчав. - Действительно, ловко  было
задумано. Да и счастье тебе тоже подвалило. Как всегда. Их луки бьют точно в
цель за двести шагов. Обычно дриады не ждут, пока кто-нибудь перейдет на  их
берег и начнет петь. Они очень восприимчивы к неприятным  запахам.  А  после
того как течение Ленточки унесет труп, у них в лесу не воняет.
   - Ну-ну, - сглотнув, откашлялся поэт. - Главное - у меня получилось, и  я
нашел тебя. Геральт, как ты тут...
   - Бритва есть?
   - Бритва? Ну конечно.
   - Утром одолжишь? Эта борода у меня уже в печенках сидит.
   - А у дриад не было... Хм... Ну конечно, верно,  им  бритвы  ни  к  чему.
Конечно, одолжу. Слушай, Геральт?
   - А?
   - У меня с собой нет ничего съестного. Как ты думаешь, ard taedh, великий
бард, может в гостях у дриад рассчитывать на ужин?
   - Они не  ужинают.  Никогда.  А  стражницы  на  границе  Брокилона  и  не
завтракают. Придется тебе поститься до обеда. Я уже привык.
   - Но когда мы доберемся до их столицы, до их знаменитой, укрытой в чащобе
Дуен Канелли...
   - Мы туда не доберемся, Лютик.
   - То есть? Я думал... Но ты же... Ведь  они  предоставили  тебе  убежище.
Ведь они... тебя... уважают.
   - Точно сказано. Молчали долго.
   - Война, - сказал наконец поэт. - Война, ненависть и презрение. Всюду. Во
всех сердцах.
   - Поэтизируешь.
   - Да так оно и есть.
   - Точно. Ну говори, с чем прибыл. Рассказывай, что творилось в мире, пока
меня здесь штопали.
   - Сначала, - наконец сказал поэт, - расскажи-ка, что  в  действительности
произошло в Гарштанге.
   - А Трисс не рассказывала?
   - Рассказывала. Но мне хотелось бы услышать твою версию.
   - Если ты знаешь версию Трисс, значит, знаешь более подробную и наверняка
более точную. Расскажи, что случилось потом, когда я уже был в Брокилоне.
   - Геральт, - шепнул Лютик, - честное слово, я  не  знаю,  что  сталось  с
Йеннифэр и Цири... Никто не знает. Трисс тоже...
   Ведьмак резко пошевелился, хрустнули ветки.
   - Разве я о  Цири  или  Йеннифэр  спрашиваю?  -  бросил  он  изменившимся
голосом. - Расскажи о войне.
   - Ты ничего не знаешь? До тебя никакие вести не дошли?
   - Дошли. Но я хочу услышать все от тебя. Ну же, говори.
   - Нильфгаардцы, - начал бард, немного  помолчав,  -  напали  на  Лирию  и
Аэдирн. Без объявления войны. Поводом якобы стало нападение войск  Демавенда
на какой-то пограничный форт в Доль  Ангре  во  время  сборища  чародеев  на
Танедде. Некоторые утверждают,  что  это  была  провокация  и  все  устроили
нильфгаардцы, переодетые в солдат Демавенда. Как  там  было  в  натуре,  нам
никогда не узнать. Во всяком случае, реакция Нильфгаарда была молниеносной и
массированной: границу перешла могучая армия,  которую  накапливали  в  Доль
Ангре никак не меньше нескольких недель, а то и месяцев.  Спалля  и  Скалля,
две лирийские пограничные крепости, были взяты с ходу,  всего  за  три  дня,
Ривия подготовилась к многомесячной осаде, а капитулировала  через  два  дня
под давлением цеховиков  и  купечества,  которым  пообещали,  что  если  они
откроют ворота и дадут откупного, то их не станут грабить.
   - Обещание сдержали?
   - Да.
   - Интересно. - Голос  ведьмака  снова  немного  изменился.  -  Сдерживать
обещания в нынешние времена? Уж не говоря о том,  что  раньше  и  не  думали
давать таких обещаний, да никто их и не  ожидал.  Ремесленники  и  купцы  не
отворяли крепостных ворот, защищали  их,  каждый  свою  башню  или  навесную
бойницу.
   - У денег нет родины, Геральт. Купцам без разницы,  под  чьим  правлением
деньгу зашибать. А нильфгаардскому палатину без разницы, из  кого  он  будет
выколачивать налоги и подати. Мертвые купцы  денег  не  куют  и  налогов  не
платят.
   - Дальше.
   - После капитуляции Ривии армии Нильфгаарда быстро пошли на север,  почти
не встречая сопротивления. Войска  Демавенда  и  Мэвы  отступили,  не  сумев
организоваться для решительной битвы. Нильфгаардцы  дошли  до  Альдерсберга.
Чтобы не допустить блокады крепости, Демавенд и  Мэва  решили  принять  бой.
Позиция их армий оставляла желать лучшего... Черт, если б было больше света,
я б тебе начертил...
   - Не черти. И сокращайся. Кто победил?
 
*** 
 
   - Слышали, господа? -  Один,  из  регистрантов,  задыхающийся  и  потный,
пробился сквозь группу, окружающую стол. - Прибыл гонец с поля  боя!  Победа
наша! Бой выигран! Победа! Наш, наш сегодня день! Побили мы  врага,  разбили
наголову!
   - Тише, - поморщился Эвертсен. - Голова раскалывается от ваших воплей. Да
слышали мы, слышали. Побили мы врага. Наш сегодня день. Наше поле  и  победа
наша. Тоже мне - сенсация!
   Коморники и регистранты удивленно уставились на начальника.
   - Вы не радуетесь, милсдарь коморный?
   - Радуюсь, но умею делать это  тихо  и  без  надрыва.  Регистранты  молча
переглянулись. "Щенки, - подумал Эвертсен. - Возбужденные сопляки.  Впрочем,
им я не удивляюсь, но, извольте, там, наверху, даже Мэнно  Коегоорн  и  Элан
Трахх, да что там, даже седобородый  генерал  Брайбан  верещат,  прыгают  от
радости и дубасят друг друга по спинам. Виктория! Победа! Наш день! А чей он
должен быть? Королевства Аэдирн  и  Лирия  вместе  сумели  мобилизовать  три
тысячи конных и десять тысяч пехоты, из которых одна пятая в первые  же  дни
наступления  была  отрезана  и  блокирована  в  фортах  и  крепостях.  Часть
оставшейся армии им пришлось вывести из  боя  для  защиты  флангов,  которым
угрожали глубокие рейды нашей легкой кавалерии и диверсионные уколы  отрядов
скоя'таэлей. Оставшиеся пять или шесть тысяч  -  из  них  не  больше  тысячи
двухсот рыцарей - приняли бой на полях под Альдерсбергом. Коегоорн бросил на
них тринадцатитысячную армию, в том числе десять  тысяч  хоругвей  латников,
цвет  нильфгаардского  рыцарства.  А   теперь   радуется,   вопит,   колотит
маршальским жезлом по ляжке и требует пива... Виктория! Победа! Тоже  мне  -
сенсация!"
   Решительным движением он смел в кучу и собрал покрывающие  стол  карты  и
записи, поднял голову, осмотрелся, потом резко сказал:
   - Слушайте мои распоряжения. Подчиненные замерли в ожидании.
   - Каждый из вас слушал вчерашнее выступление фельдмаршала Коегоорна перед
хорунжими и офицерами. Посему обращаю ваше внимание, милостивые государи, на
то, что все, что маршал говорил военным, нас не касается. У вас будут другие
задания и другие распоряжения. Мои.
   Эвертсен задумался, потер лоб.
   - "Мир хижинам, война крепостям, - сказал вчера  командирам  Коегоорн.  -
Вам известен такой принцип. Этому вас учили в военной академии. Принцип этот
действовал до сегодняшнего дня.  С  завтрашнего  вы  должны  его  забыть.  С
завтрашнего дня  вы  обязаны  руководствоваться  другим  принципом,  который
отныне станет девизом нашей войны. Девиз этот и  мой  приказ  таковы:  война
всему живому. Война всему, что горит. Вы должны оставлять за собой выжженную
землю. С завтрашнего дня мы переносим войну за пределы той линии, за которую
отойдем после подписания мирного договора. Мы отойдем, но  там,  за  линией,
должна остаться выжженная земля. Королевства  Аэдирн  и  Лирия  должны  быть
превращены в пепел! Вспомните Содден! Сегодня  пришел  час  возмездия!"  Так
сказал фельдмаршал.
   Эвертсен громко откашлялся.
   - А теперь мой приказ: прежде  чем  войска  оставят  за  собой  выжженную
землю, мы должны вытянуть из этой земли и этой страны все, что удастся, все,
что может  приумножить  богатства  нашей  родины.  Ты,  Авдегаст,  займешься
погрузкой и вывозом уже собранных и складированных плодов земли. То, что еще
на полях и чего не уничтожат героические рыцари Коегоорна, следует собрать.
   - У меня мало людей, милсдарь коморный...
   - А пленные зачем? Гоните их на работу. Мардер и ты...  забыл,  как  тебя
кличут...
   - Гельвет. Эван Гельвет, милсдарь коморный.
   - Займетесь живым инвентарем. Собрать в стада, согнать в  предназначенные
пункты на карантин. Остерегаться  ящура  и  других  болезней.  Больную  либо
подозрительную  скотину  забить,  трупы  сжечь.  Остальное   гнать   на   юг
назначенными путями. Ясно?
   - Так точно.
   "Теперь  специальные  задания,  -  подумал  Эвертсен,   приглядываясь   к
подчиненным. - Кому их поручить? Все младенцы, молоко на губах  не  обсохло,
почти ничего в жизни не видели, не испытали... Эх, мне б сейчас тех  старых,
бывалых коморников  и  регистрантов...  Войны,  войны,  постоянные  войны...
Солдаты гибнут во множестве и часто, но и коморники, с  учетом  соотношения,
тоже ненамного реже. Но  среди  воинов  незаметен  урон,  потому  что  армия
постоянно пополняется, ибо каждый  хочет  быть  воином.  А  кто  хочет  быть
коморником либо регистрантом? Кто, вернувшись, на вопрос сына, что он  делал
на войне, захочет ответить, как корцем измерял зерно,  пересчитывал  вонючие
кожи и взвешивал воск, как вел по разъезженным, покрытым воловьими лепешками
дорогам колонну заполненных трофеями телег, погонял мычащие и блеющие стада,
глотая пыль, вонь и мух...
   Специальное задание. Плавильня в Гулете  с  огромными  печами,  плавильня
гальмея и большая кузня в Эйсенлаане, три тысячи  пудов  готовой  продукции.
Литейные мастерские  и  шерстяные  мануфактуры  в  Альдерсберге.  Солодовни,
винокурни, ткацкие и красильные мастерские в Венгерберге...
   Демонтировать и вывезти.  Так  приказал  император  Эмгыр,  Белое  Пламя,
Пляшущее  на  Курганах  Врагов.  Двумя  словами:  демонтировать  и  вывезти,
Эвертсен.
   Приказ  есть  приказ.  Прииски  и  их  добычу.   Монеты.   Драгоценности.
Произведения искусства. Но этим займусь я сам. Лично".
 
*** 
 
   Рядом со стоящими на горизонте черными столбами  дыма  выросли  новые.  И
опять. И снова. Армия осуществляла  приказы  Коегоорна.  Королевство  Аэдирн
превращалось в страну пожаров и пожарищ.
   По дороге, фурча и вздымая тучи пыли, тащилась длинная колонна  штурмовых
машин. На все еще обороняющийся Альдерсберг. И на Венгерберг, столицу короля
Демавенда.
   Пэтер  Эвертсен  смотрел  и  считал.  Рассчитывал.  Пересчитывал.   Пэтер
Эвертсен  был  Верховным  Имперским  Казначеем,  во  время  войны  -  первым
коморником армии. Он исполнял  обязанности  двадцать  пять  лет.  Расчеты  и
подсчеты были его жизнью.
   Стенобойная машина  стоит  пятьсот  флоренов,  осадная  башня  -  двести,
камнемет - минимум сто пятьдесят,  самая  простая  баллиста  -  восемьдесят.
Обученная прислуга получает десять с половиной флоренов месячного жалованья.
Колонна, которая тащится на Венгерберг, обходится, считая лошадей,  волов  и
мелкое оборудование, самое меньшее в триста гривен. Из гривны, иначе - марки
чистого золотого  песка,  весящей  полфунта,  чеканят  шестьдесят  флоренов.
Годовая добыча крупных приисков - пять-шесть тысяч гривен...
   Осадную  колонну  обошла  легкая  кавалерия.  По  значкам  на  штандартах
Эвертсен  распознал  тактическую   хоругвь   князя   Виннебурга,   одну   из
переброшенных из Цинтры. Да, подумал он, этим будет  чем  поживиться.  Битва
выиграна, аэдирнская армия  рассеяна.  Резервные  отряды  в  тяжелые  бои  с
регулярными войсками не бросят. Будут преследовать  отступающих,  уничтожать
разрозненные,  потерявшие  командиров  группы,  убивать,  грабить  и   жечь.
Радуются, потому что наклевывается приятная, веселая войнишка. Войнишка,  на
которой не перетрудишься. И на которой не убьют. Эвертсен подсчитывал.
   Тактическая хоругвь состоит из девяти обычных хоругвей и насчитывает  две
тысячи конных. Хоть солдаты Виннебурга скорее всего уже не будут участвовать
в крупных боях, все же в стычках поляжет не  меньше  одной  шестой  состава.
Потом будут лагеря и биваки, отравленная пища, грязь, вши, комары, протухшая
вода. Неизбежно начнутся тиф, дизентерия, малярия,  которые  унесут  еще  не
меньше  четверти.  К  этому  надо  прибавить  общим  счетом   непредвиденные
несчастные  случаи,  обычно  около  пятой  части  состава.  Домой   вернутся
восемьсот. Не больше. А скорее всего - и того меньше. Веселая войнишка.
   По болыпаку прошли очередные хоругви, за  кавалерией  появились  пехотные
корпуса. Маршировали лучники в желтых куртках и круглых шлемах,  арбалетчики
в плоских касках,  щитники  и  пикинеры.  За  ними  тяжело  шагали  латники,
закованные в броню как  раки,  ветераны  из  Виковаро  и  Этолии,  дальше  -
разномастная толпа: кнехты из Метинны, наемники  из  Турна,  Мехта,  Гесо  и
Эббинга.
   Несмотря на  жару,  подразделения  двигались  в  меру  бодро,  вздымаемая
солдатскими  ботинками  пыль  клубилась  над  дорогой.  Грохотали  барабаны,
развевались штандарты,  покачивались  и  блестели  наконечники  пик,  копий,
алебард и гизарм. Солдаты шли в  меру  резво  и  весело.  Маршировала  армия
победителей.  Непобежденная  армия.  Дальше,  парни,  вперед,  в   бой?   На
Венгерберг! Прикончить врага,  отомстить  за  Содден!  Повоевать  на  славу,
набить мешки добычей и домой, домой! Эвертсен глядел. И подсчитывал.
 
*** 
 
   - Венгерберг пал через неделю, -  докончил  Лютик.  -  Ты  удивишься,  но
тамошние цеховики доблестно и до  конца  защищали  башни  и  назначенные  им
отрезки стен. Поэтому  нильфгаардцы  вырезали  все  отряды  и  всех  жителей
города, что-то около шести тысяч человек. Когда  об  этом  узнали,  началось
великое бегство. Разгромленные полки  и  гражданское  население  в  массовом
порядке двинулись в Темерию и Реданию. Толпы  беженцев  тянулись  по  Долине
Понтара и перевалам Махакама. Но  не  всем  удалось  уйти.  Конные  разъезды
нильфгаардцев следовали за ними, отрезали дорогу к бегству... Знаешь, что им
было нужно?
   - Нет. Я в этом не разбираюсь... Я не знаток войн. Лютик.
   - Пленники. Рабы. Нильфгаардцы хотели захватить в неволю как можно больше
людей. Для Нильфгаарда это самая  дешевая  рабочая  сила.  Поэтому  они  так
активно преследовали беглецов. Это  была  хорошо  организованная  гигантская
охота. Ведь армия бежала, а уходящих людей никто не защищал.
   - Никто?
   - Почти никто.
 
*** 
 
   - Не успеем, -  закашлялся  Виллис,  оглядываясь.  -  Не  успеем  уйти...
Дьявольщина, граница уже так близко... Так близко...
   Райла  привстала  в  стременах,  глянула  на  большак,  извивающийся  меж
покрытых лесом взгорий. Дорога, сколько хватало глаз, была усеяна  брошенным
имуществом, трупами лошадей, сдвинутыми на  обочины  телегами  и  колясками.
Сзади, из-за лесов, вздымались  в  небо  черные  столбы  дымов.  Был  слышен
приближающийся гул, нарастающие звуки боя.
   - Приканчивают арьергард,.. - Виллис отер с лица сажу и пот.  -  Слышишь,
Райла? Они нагнали арьергард и вырезают всех до одного! Нам не успеть!
   - Теперь - мы арьергард, - сухо сказала наемница. - Теперь наша очередь.
   Виллис побледнел, кто-то  из  прислушивавшихся  солдат  громко  вздохнул.
Райла дернула поводья, развернула тяжело хрипящего,  с  трудом  поднимающего
голову коня.
   - В любом случае убежать не  успеем,  -  сказала  она  спокойно.  -  Кони
вот-вот падут. Прежде чем мы  доберемся  до  перевала,  они  догонят  нас  и
зарубят.
   - Бросим все и скроемся в лесу, - сказал Виллис, не глядя на  нее.  -  По
одному, каждый за себя. Может, удастся... выжить.
   Райла не ответила, глазами и движением  головы  указала  на  перевал,  на
дорогу, на последние группки длинной колонны беженцев, тянущихся к  границе.
Виллис понял. Грязно выругался, соскочил с седла, покачнулся, оперся на меч.
   - Спешиться! - хрипло крикнул он солдатам. - Перекрыть большак чем только
можно. Ну чего уставились? Двум смертям  не  бывать...  Мы  -  армия!  Мы  -
арьергард! Мы должны остановить преследователей, задержать хоть ненадолго...
   Он умолк.
   - Если мы ненадолго  задержим  преследователей,  люди  успеют  перейти  в
Темерию, на ту сторону гор, - докончила Райла, тоже слезая с коня. -  Там  -
женщины и дети. Ну что таращитесь? Это наше  ремесло.  За  это  нам  платят,
забыли?
   Солдаты переглянулись. Несколько мгновений Райла думала, что они все-таки
сбегут, поднимут мокрых измученных коней  на  последний  невероятный  рывок,
погонят их  вслед  за  колонной  беженцев,  к  спасительному  перевалу.  Она
ошиблась. Она плохо их знала.
   Солдаты перевернули на дорогу воз. Быстро возвели  баррикаду.  Кустарную,
невысокую. Совершенно недостаточную.
   Долго ждать не пришлось. В ущелье, спотыкаясь, храпя, разбрасывая  хлопья
пены, влетели два коня. Наездник был только на одном, - Блайс!
   - Готовьтесь... - Наемник сполз с седла на  руки  солдат.  -  Готовьтесь,
мать вашу... Они совсем близко...
   Конь захрапел, сделал  несколько  танцевальных  движений,  упал  на  зад,
тяжело рухнул на бок, дернулся, вытянул шею, протяжно заржал.
   - Райла...  -  прохрипел  Блайс,  отводя  глаза.  -  Дайте...  Дайте  мне
что-нибудь. Я потерял меч...
   Воительница, глядя на упирающиеся в небо дымы пожаров, указала головой на
топор, лежащий у перевернутого воза. Блайс схватил оружие, покачнулся. Левая
штанина пропиталась кровью.
   - Что с остальными, Блайс?
   - Вырезали, - простонал наемник. - Всех.  Весь  отряд...  Райла,  это  не
нильфы... Это "белки"... Нас догоняли эльфы. Скоя'таэли идут первыми,  перед
нильфгаардцами.
   Один из солдат душераздирающе крикнул, второй тяжело опустился на  землю,
закрыв лицо руками. Виллис выругался, подтянул ремни полулат.
   - По местам! - крикнула Райла. - За баррикаду! Им нас  живыми  не  взять.
Обещаю!
   Виллис    сплюнул,    быстро    сорвал    с    наплечника     трехцветную
черно-красно-золотую кокарду специальных войск короля Демавенда, кинул ее  в
заросли. Райла, разглаживая и очищая от грязи и  пыли  свою  кокарду,  криво
усмехнулась:
   - Не знаю, поможет ли это тебе, Виллис. Не знаю.
   - Ты обещала, Райла.
   - Обещала. И обещание выполню. По местам, парни! Арбалеты и луки к бою!
   Да, долго ждать не пришлось.
   После того как они отразили первую волну, их осталось лишь  шестеро.  Бой
был кратким, но яростным. Мобилизованные из Венгерберга солдаты дрались  как
дьяволы, остервенением не уступая наемникам. Ни один не хотел попасть  живым
в руки скоя'таэлей.  Предпочитали  умереть  в  бою.  И  умирали,  пронзенные
стрелами, умирали от ударов копий  и  мечей.  Блайс  умер  лежа,  зарезанный
кинжалами двух эльфов, которые свалились на него, спрыгнув с  баррикады.  Ни
один не поднялся. У Блайса тоже был кинжал.
   Скоя'таэли не дали им  передохнуть.  Навалилась  другая  группа.  Виллис,
получив третий раз копьем, успел только крикнуть:
   - Райла! Капитан! Ты обещала! Наемница, уложив очередного  эльфа,  быстро
обернулась.
   - Прощай, Виллис. - Она уперла лежащему острие меча чуть  пониже  грудной
кости и резко нажала. - Встретимся в аду!
   Через минуту она осталась одна. Скоя'таэли охватили ее  со  всех  сторон.
Воительница, вымазанная кровью с головы до ног,  подняла  меч,  закружилась,
взмахнула черной косой. Она стояла среди трупов, страшная, скривившаяся  как
демон. Эльфы попятились.
   - Идите! - крикнула она дико. - Ну чего ждете! Вам не взять меня живой. Я
- Черная Райла!
   - Glaeddyv vort, beanna, - спокойно сказал светловолосый красивый эльф  с
лицом херувима и огромными васильковыми глазами ребенка. Он выдвинулся из-за
окружающих ее, но  все  еще  мнущихся  скоя'таэлей.  Его  снежно-белый  конь
хрипел, мотал головой вверх-вниз, энергично роя  копытами  напоенный  кровью
песок большака.
   - Glaeddyv vort, beanna, - повторил наездник. - Брось меч, женщина.
   Наемница жутко расхохоталась, отерла лицо отворотом перчатки,  размазывая
пот, смешанный с пылью и кровью.
   - Мой меч слишком дорого  мне  обошелся,  чтобы  бросаться  им,  эльф!  -
крикнула она. - Чтобы его взять, тебе придется ломать мне пальцы! Я - Черная
Райла! Ну иди же!
   Долго ждать не пришлось.
 
*** 
 
   - И никто не пришел Аэдирну на помощь? - спросил  ведьмак  после  долгого
молчания.  -  Ведь,  кажется,  существовали  какие-то  союзы.   Договоры   о
взаимопомощи... Пакты...
   - В Редании, - откашлялся Лютик, - хаос после смерти Визимира. Ты знаешь,
что король Визимир убит?
   - Знаю.
   - Правление  взяла  на  себя  королева  Гедвига,  но  в  стране  возникла
неразбериха.  И  террор.  Охота  на  скоя'таэлей  и  нильфгаардских  шпиков.
Дийкстра мотается по всей стране, эшафоты не просыхают  от  крови.  Дийкстра
все еще не может ходить. Его носят в паланкине.
   - Догадываюсь. Он преследовал тебя?
   - Нет. Мог, но не преследовал. А, не важно. Во всяком случае, погруженная
в хаос Редания не  в  состоянии  была  выставить  армию,  которая  могла  бы
поддержать Аэдирн.
   - А Темерия? Почему король Фольтест Темерский не поддержал Демавенда?
   - Как только началась агрессия в Доль Ангре, - тихо сказал Лютик, - Эмгыр
вар Эмрейс направил посольство в Вызиму...
 
*** 
 
   - К черту, - прошипел Бронибор, глядя на закрытую дверь. - О чем они  так
долго болтают? Почему Фольтест вообще снизошел до переговоров? Принял  этого
нильфгаардского пса? Его надо было обезглавить и голову отослать  Эмгыру!  В
мешке!
   - О Боже, комес, - поперхнулся жрец Виллимер. -  Это  же  посол!  Персона
посла священна и неприкосновенна! Не годится...
   - Ax, не годится? Я скажу вам, что годится, а что не годится! Не  годится
бездействовать и посматривать, как агрессор опустошает страны, с которыми мы
в союзе! Лирия пала. Аэдирн вот-вот падет! Демавенд в  одиночку  Нильфгаарда
не сдержит! Необходимо немедленно выслать в  Аэдирн  экспедиционный  корпус,
надо облегчить положение Демавенда ударом на левый  берег  Яруги!  Там  мало
войск, большую часть они перебросили в Доль  Ангру!  А  мы  тут  совещаниями
балуемся! Вместо того чтобы бить,  болтаем.  Да  еще  нильфгаардского  посла
принимаем!
   - Замолчите, комес. - Князь Эревард из  Элландера  окинул  старого  вояку
холодным взглядом. -  Это  политика.  Надо  учиться  видеть  немного  дальше
конских ноздрей и своего копья. Посла  надобно  выслушать.  Император  Эмгыр
выслал его к нам не без причины.
   - Ясно, не без причины, -  проворчал  Бронибор.  -  Эмгыр  сейчас  громит
Аэдирн и знает, что если вступим мы, а с нами и Редания  и  Каэдвен,  то  мы
разобьем его, выкинем за Доль Ангру, в Эббинг. Знает, что если мы ударим  на
Цинтру, то угодим ему в незащищенный живот, заставим драться на два  фронта!
Он этого боится! Поэтому пытается напугать  нас,  чтобы  мы  не  вступали  в
войну! Именно с таким заданием сюда приехал нильфгаардский посбл.
   - Стало быть, надлежит выслушать посла, - повторил  князь.  -  И  принять
решение, соответствующее интересам нашего королевства. Демавенд  безрассудно
спровоцировал Нильфгаард и теперь пожинает плоды. А  я  вовсе  не  тороплюсь
помирать за Венгерберг. То, что творится в Аэдирне, - не наши проблемы.
   - Не наши? Да что вы, сто тысяч чертей, плетете? То, что нильфгаардцы уже
в Лирии и Аэдирне, на правом берегу Яруги, что нас отделяет  от  них  только
лишь Махакам, вы называете не нашими проблемами? Надо не  иметь  ни  крупицы
разума, чтобы...
   - Прекратите, - остановил Виллимер. - Ни слова больше. Король идет.
   Двери  залы  отворились.  Члены  королевского  Совета  встали,  отодвигая
стулья. Многие стулья пустовали. Командующий наемными войсками и большинство
командиров были при подразделениях в Долине Понтара, в Махакаме и  у  Яруги.
Пустовали также стулья, обычно занятые чародеями. Чародеи... "Да, -  подумал
жрец Виллимер, - местам, которые занимают здесь,  при  королевском  дворе  в
Вызиме, чародеи, долго оставаться незанятыми. Как знать, не навсегда ли?"
   Король Фольтест быстро пересек залу, остановился  у  трона,  но  не  сел,
только наклонился, оперся руками о сиденье. Он был очень бледен.
   - Венгерберг осажден, - тихо произнес король Темерии, - и падет с  минуты
на минуту. Нильфгаард безостановочно идет на  север.  Окруженные  полки  еще
бьются, но это уже ничего не изменит. Аэдирн потерян. Король Демавенд  бежал
в Реданию. Судьба королевы Мэвы неизвестна. Совет молчал.
   -  На  нашу  восточную  границу,  то  есть  на  устье   Долины   Понтара,
нильфгаардцы выйдут через несколько дней, - продолжал Фольтест так же  тихо.
- Хагга, последняя крепость Аэдирна, долго не продержится. А Хагга - это уже
наша восточная граница. И на  нашей  южной  границе  произошло  нечто  очень
скверное. Король Эрвилл из Вердэна присягнул на верность императору  Эмгыру.
Открыл ворота и сдал крепости в устье Яруги. В Настроге, Розроге и  Бодроге,
которые должны были защищать  наш  фланг,  теперь  размещены  нильфгаардские
гарнизоны. Совет молчал.
   - Благодаря этому, - продолжал Фольтест, -  Эрвилл  сохранил  королевский
титул, но его сюзереном  стал  Эмгыр.  Так  что  формально  Вердэн  все  еще
королевство, но практически он - нильфгаардская провинция. Вы понимаете, что
это означает? Ситуация изменилась на обратную. Вердэнские крепости  в  устье
Яруги - в руках Нильфгаарда. Я не могу приступить к форсированию реки. И  не
могу ослабить стоящую там армию,  формируя  корпуса,  которым  следовало  бы
вступить в Аэдирн и поддержать армии Демавенда. Я не могу этого сделать.  На
мне лежит ответственность за страну и подданных. Совет молчал.
   - Император Эмгыр вар Эмрейс, -  продолжал  король,  -  предложил  мне...
заключить пакт. Я принял предложение. Сейчас я изложу вам, в чем суть  этого
пакта. А вы, выслушав меня, поймете... Признаете, что... Скажете...
   Совет молчал.
   - Скажете... - закончил Фольтест, - скажете, что я принес вам мир.
 
*** 
 
   - Итак, Фольтест поджал хвост, - буркнул  ведьмак,  переламывая  пальцами
очередной прутик. - Стакнулся с  Нильфгаардом.  Бросил  Аэдирн  на  произвол
судьбы...
   - Да, - подтвердил поэт. - Однако ввел войска в Долину Понтара, обложил и
занял крепость Хаггу. А нильфгаардцы не вошли  на  перевалы  Махакама  и  не
пересекли Яругу в Соддене, не напали на Бругге, который после капитуляции  и
действий Эрвилла взяли в клещи. Несомненно, такова  была  цена  нейтралитета
Темерии.
   - Цири была права, - прошептал ведьмак. - Нейтралитет... Нейтралитет, как
правило, бывает подлым.
   - Что?
   - Ничего. А Каэдвен, Лютик? Почему  Хенсельт  из  Каэдвена  не  поддержал
Демавенда и Мэву? Ведь у них был  союз,  их  объединял  пакт.  А  если  даже
Хенсельт по примеру Фольтеста наплевал на подписи и печати на  документах  и
пустил по ветру королевское слово, то, надо думать, не по дурости? Разве  он
не понимает, что после падения Аэдирна и пакта Нильфгаарда с Темерией придет
его черед, что он - следующий в нильфгаардском списке?  Ведь  ясно  же,  что
Каэдвен должен поддержать Демавенда; В мире уже нет ни веры, ни  правды,  но
ум-то, надо думать, еще остался? А, Лютик? Есть еще в мире ум? Или  остались
лишь подлость и презрение?
   Лютик отвернулся. Зеленые  фонарики  были  близко,  окружали  их  плотным
кольцом. Он не заметил этого раньше, но теперь понял: дриады  прислушивались
к его рассказу.
   - Молчишь, - сказал Геральт. - Значит, Цири была права. Значит, Кодрингер
был прав. Значит, все были правы. Только один  я,  наивный,  анахроничный  и
глупый ведьмак, был не прав.
 
*** 
 
   Сотник Дигот по прозвищу  "Полгарнец"  откинул  полотно  палатки,  вошел,
тяжело сопя и зло ворча. Десятники повскакивали  с  мест,  приняв  армейскую
стойку и нагнав на лица подобающие случаю  выражения.  Зывик  ловко  накинул
кожушок на стоящий между седлами бочонок водки,  прежде  чем  глаза  сотника
успели привыкнуть  к  полумраку.  Не  то  чтобы  Дигот  был  таким  уж  ярым
противником выпивок в лагере, просто надо  было  спасать  бочонок.  Прозвище
сотника родилось не на пустом месте - все  знали,  что  при  соответствующих
условиях он был способен лихо и чуть ли  не  мгновенно  выхлебать  полгарнца
самогона. Казенный солдатский кубок емкостью в кварту сотник  опустошал  как
пол-квартовку одним махом и редко когда проливал хоть каплю на усы.
   - Ну и как, господин сотник? - спросил Бодэ, десятник лучников. - До чего
там договорились благородные командиры? Какие  приказы?  Переходим  границу?
Говорите же!
   - Щас, - буркнул Полгарнец. - Ну и жарища, забодай ее  комар...  Щас  все
выложу. Только для начала дайте чего напиться, не то глотка высохнет вконец.
И не трепитесь, мол, нету, потому как самогоном несет от палатки за  версту.
И знаю, откедова несет. О, из-под того вон кожушка.
   Зывик, бормоча под нос ругательства, добыл бочонок. Десятники  сбились  в
плотную кучку, забренчали чарки и оловянные кружки.
   - Аааа! - Сотник отер усы и глаза. - Уууух,  крепка,  забодай  ее...  Лей
еще, Зывик.
   - Ну же, говорите, - поторапливал  Бодэ.  -  Приказы-то  какие?  Идем  на
нильфов аль дале будем торчать на границе, словно грачи на заборе?
   - Горит вам в драчку, что ль? - Полгарнец надолго  раскашлялся,  сплюнул,
тяжко присел на седло. - Так уж и тянет за рубеж, в  Аэдирн?  Подпирает,  э?
Ярые волчишки, ничего не скажешь, клыками так и клацаете.
   - А как же, - холодно сказал малыш Сталер, переступая  с  ноги  на  ногу.
Обе, как у всякого старого кавалериста, были кривыми как дуги. - А  как  же,
господин сотник. Пяту ночь в обувке спим, в готовности, стало  быть.  Вот  и
хочим знать, чего будет-то. То ль битва, то ль обратно в форт.
   - За рубеж идем, - кратко сообщил  Полгарнец.  -  Завтра  на  заре.  Пять
хоругвей. Бурая - передом. А теперь слушайте, скажу,  что  нам,  сотникам  и
хорунжим, велели комес и благородный  господин  маркграф  Мансфельд  из  Ард
Каррайга, напрямки от короля прибывши, передать. Наставьте ухи,  потому  как
дважды говорить не стану. А приказы те непростые. В палатке стало тихо.
   - Нильфы перешли через Доль Ангру, - сказал сотник. - Прихлопнули  Лирию,
за четыре дня дошли до Альдерсберга,  там  после  генерального  боя  разбили
армию Демавенда. С марша после  неполных  шести  дней  осады  предательством
взяли Венгерберг. Теперича резко прут на север, теснят войска из  Аэдирна  к
долине Понтара и к Доль Блатанна. Идут к нам, в Каэдвен. Потому  приказ  для
Бурой Хоругви таков: перейти рубеж и быстро двигаться на юг, прямо к  Долине
Цветов. За три дни надо нам стать у речки Дыфни. Повторяю, за три дни, стало
быть, на рысях идти будем. За речку Дыфню -  ни  шагу.  Ни  шагу,  повторяю.
Вот-вот на том берегу покажутся нильфы. С ними, слушайте как следует, в  бой
не вступать. Никоим разом, понято? Даже ежели  они  где-нито  захочут  речку
перейти, то только показать им, знаки, стало быть, дать, чтобы знали  -  это
мы, каэдвенское войско.
   В палатке стало еще тише, хотя казалось, тише уже быть не может.
   - Это как же ж так? - бухнул наконец Бодэ. - Нильфгаардцев-то не бить? На
войну идем или как? Как же ж так, господин сотник?
   - Приказ такой, стало  быть.  Идем  не  воевать,  только...  -  Полгарнец
почесал шею. - А с братской помочью. Переходим границу,  чтобы  дать  защиту
людям из Верхнего Аэдирна... Не, чего  я...  Не  из  Аэдирна,  а  из  Нижней
Мархии. Так сказал благородный господин маркграф Мансфельд. Так, мол, и так,
говорит, Демавенд понес поражку, откинул копыта и лежит, потому  как  дрянно
правил и политикой, стало быть, подтирался. Значит, с ним  уже  конец  и  со
всем Аэдирном тоже. Наш король Демавенду много грошей  одолжил,  пришел  час
возвернуть с процентом. Не можем мы такоже позволить,  чтобы  наши  земки  и
братья из Нижней Мархии попали к нильфгаардцам в полон. Должны мы их,  того,
высвободить. Потому как это наши извечные земли, Нижняя, стало быть, Мархия.
Когда-то под скипетром Каэдвена  земли  те  были  и  ноне  под  тот  скипетр
возворачиваются. Аж по самую  речку  Дыфню.  Такой  вот  пакт  заключил  наш
милостивый король Хенсельт с Эмгыром из Нильфгаарда. Но пакт пактом, а Бурая
Хоругвь должна у реки встать. Понятно?
   Никто не ответил. Полгарнец скривился, махнул рукой.
   - А, забодай тя комар, ни хрена вы не поняли, вижу. Да  и  ладно.  Потому
как и я  сам  тоже.  Для  понимания  существуют  король,  графья,  комесы  и
благородные господа. А мы - войско! Наше дело - приказы  слухать:  дойти  до
речки Дыфни за три дни, там стать и  стоять  стеной.  И  все  тута.  Плесни,
Зывик.
   - Господин сотник... - робко начал  Зывик.  -  А  чего  будет,  ежели,  к
примеру, аэдирнская армия сопротивляться почнет? Дорогу  загородит?  Ведь  с
оружием через ихнюю страну идем! Как тогда?
   - Ну да, а ежели наши земки и братья, - язвительно  подхватил  Сталер,  -
те, которых мы высвободить вроде бы должны... Ежели они  примутся  из  луков
бить, каменьями кидать? Э?
   - Должны мы за три дни стать у Дыфни, - с нажимом сказал Полгарнец. -  Не
позжей. Кто нас захочет задержать, тот, стало быть, неприятель. А неприятеля
на мечи поднять надыть. Но внимание и смирно!  Слушай  приказ!  Ни  сел,  ни
халуп не палить, у людей имучество не отбирать, не грабить, баб не  трогать!
Вбейте себе и солдатам в мозг: кто тот приказ нарушит, пойдет  на  шибеницу.
Комес десяток раз это повторил: идем, забодай тя комар, не с  нашествием,  а
как бы с братской помочью! Ну чего зубы скалишь, Сталер?  Приказ!  А  теперь
бегом в десятки, поднять всех на ноги, кони и снаряжение должны гореть как в
полнолуние! Перед ужином все хоругви выстроить, сам комес будет проверять  с
хорунжими.  Ежели  за  какую-нито  десятку  стыду  наберуся,  попомнит  меня
десятник, ой, попомнит! Выполнять!
   Зывик вышел из палатки последним. Щуря ослепшие от солнца глаза, поглядел
на царящий в лагере  балаган.  Десятники  спешили  к  своим  подразделениям,
сотники бегали и лаялись, корнеты, знать и пажи путались под ногами. Латники
из Бан Арда носились по полю, вздымая тучи пыли. Жарища была страшенная.
   Зывик пошел быстрее. Миновал четырех  прибывших  вчера  скальдов  из  Ард
Каррайга, сидевших в тени богато  разукрашенного  шатра  маркграфа.  Скальды
занимались  тем,  что  загодя  слагали  балладу  о  победоносной   войсковой
операции,  о  гениальности  короля,  расторопности  командиров  и   мужестве
простого солдата. Как обычно, делали это авансом перед операцией,  чтобы  не
терять попусту времени.
   - Ох, встречали нас братушки да хлеебом-солью... - начал на пробу один из
скальдов.  -  Избавителей  встречали  да   хлеебом-солью...   Эй,   Графнир,
подкинь-ка какую-нибудь рифму к "соли". Новую. Неизбитую.
   Другой скальд подкинул рифму. Зывик не расслышал, какую. То ли  "фасоль",
то ли "антресоль".
   Расположившиеся среди верб у пруда десять солдат вскочили, увидев  своего
командира.
   - Собирайсь! - рявкнул Зывик,  останавливаясь  достаточно  далеко,  чтобы
источаемый им перегар не повлиял на морально-боевой уровень  подчиненных.  -
Прежде чем солнце на четыре пальца  подымется,  все  на  смотр!  Все  должно
блестеть как  энто  самое  солнце,  оружие,  амуниция,  конь  тожить!  Будет
маршировка, ежели из-за  кого  перед  сотником  стыду  наберуся,  ноги  тому
сукинсыну повыдергиваю! Живо!
   - В бой идем! - догадался конник Краска, быстренько запихивая  рубашку  в
брюки. - В бой идем, господин десятник?
   - А ты че думал? На  пляски  по  случаю  начала  жатвы?  Или  как?  Рубеж
переходим. Завтра на заре двинется вся Бурая Хоругвь. Сотник  не  сказал,  в
каком строю, но токмо наша десятка передом пойдет, как завсегда.  Ну  живее,
подымайте  жопы-то!  Кру-у-гом!  Скажу  сразу,  потому  как  опосля  времени
верняком не достанет.  Никакая  это  не  будет  обнаковенная  бойня,  парни.
Какую-то дурь надумали благородные, мать их так.  Какое-то  вызволение,  или
как там ее. Не идем ворога колотить, а на эти, ну на наши  изувечные,  не  -
извечные земли, с этой, ну как ее, братской помочью. А теперя  смирно!  Чего
скажу-то: людишек из Аэдирна не трогать, не грабить...
   - Это как же так? - раскрыл рот Краска. - Как же так-то - не  грабить?  А
чем коней кормить, господин десятник?
   - Фураж для коней грабить, боле ничего. Но  людишек  не  сечь,  халуп  не
палить, посевов не травить... Закрой пасть. Краска! Это тебе  не  вече,  это
войско, мать вашу так!  Приказы  слушать,  иначе  на  шибеницу!  Сказал:  не
убивать, не палить, баб...  -  Зывик  осекся,  задумался  и  докончил  после
минутного раздумья:
   - Баб трахать без шуму и штоб никто не видел.
 
*** 
 
   - На  мосту  через  реку  Дыфню,  -  докончил  Лютик,  -  они  обменялись
рукопожатиями.  Маркграф  Мансфельд  из  Ард  Каррайга  и  Мэнно   Коегоорн,
главнокомандующий нильфгаардскими войсками из Доль Ангры. Пожали друг  другу
руки над кровоточащим, догорающим королевством Аэдирн, закрепляя  тем  самым
бандитский раздел добычи. Самый отвратный  из  жестов,  какие  только  знала
история.
   Геральт молчал.
   - Раз уж мы остановились на  отвратности,  -  немного  погодя  сказал  он
неожиданно спокойно, - то что с чародеями, Лютик? Я имею в виду тех, что  из
Капитула и Совета?
   - С Демавендом не остался ни один, - начал поэт. - А Фольтест  всех,  кто
ему служил, вытурил из Темерии. Филиппа -  в  Третогоре,  помогает  королеве
Гедвиге наводить порядок в том бардаке, который все еще царит в  Редании.  С
ней Трисс и еще трое, имен не помню. Несколько в Каэдвене. Многие сбежали  в
Ковир и  Хенгфорс.  Предпочли  нейтралитет,  потому  что  Эстерад  Тиссен  и
Недамир, как ты знаешь, нейтралитет сохраняли и сохраняют.
   - Знаю. А как Вильгефорц? И те, кто при нем?
   - Вильгефорц исчез. Предполагалось, что он вынырнет в захваченном Аэдирне
в качестве наместника Эмгыра... Но от него ни слуху ни духу. От него и  всех
его подельников. Кроме...
   - Говори, Лютик.
   - Кроме одной чародейки, которая стала королевой.
 
*** 
 
   Филавандрель аэп Фидаиль молча ожидал ответа.  Королева,  заглядевшись  в
окно, тоже молчала. Окно выходило в сады, еще  недавно  бывшие  гордостью  и
красой властелина Доль Блатанна, наместника тирана из Венгерберга. Убегая от
Вольных   Эльфов,   идущих   в   авангарде    войск    императора    Эмгыра,
наместник-человек успел вывезти из  древнего  дворца  эльфов  большую  часть
ценных вещей, даже часть мебели. Но садов забрать не мог. Он их уничтожил.
   - Нет, Филавандрель, - сказала наконец королева. - Еще  рано,  еще  очень
рано. Не надо мечтать о расширении наших границ, пока мы не знаем даже,  где
они точно проходят. Хенсельт из Каэдвена и не  думает  соблюдать  договор  и
убираться с Дыфни. Шпионы доносят, что он отнюдь не  отказался  от  мысли  о
нападении. Он может ударить в любой момент.
   - Значит, мы не добились ничего.
   Королева медленно протянула руку.  Бабочка  аполлон,  влетевшая  в  окно,
уселась на ее кружевном манжете, сложила и раскрыла заканчивающиеся остриями
крылышки.
   - Мы добились больше, - сказала королева тихо, чтобы не спугнуть бабочку,
- чем могли ожидать. Спустя сто лет мы наконец получили обратно нашу  Долину
Цветов...
   - Я бы не называл ее так, - грустно улыбнулся Филавандрель. - После  того
как здесь прошли войска, она скорее Долина Пепла.
   - Мы снова получили свою собственную страну, - закончила королева,  глядя
на бабочку. - Мы снова - Народ, не  изгнанники.  А  пепел  удобряет.  Весной
Долина Цветов расцветет вновь.
   - Этого слишком мало. Маргаритка. Все еще слишком мало. Мы  сбавили  тон.
Еще недавно мы похвалялись, что  столкнем  людей  в  море,  с  которого  они
Прибыли. А теперь сузили наши границы и амбиции до Доль Блатанна...
   - Эмгыр Деитвен подарил нам  Доль  Блатанна.  Чего  ты  от  меня  хочешь,
Филавандрель? Требовать большего?  Не  забывай,  что,  даже  принимая  дары,
следует соблюдать умеренность. Особенно это относится к  дарам  Эмгыра,  ибо
Эмгыр ничего не дает  даром.  Земли,  которые  он  нам  даровал,  мы  должны
удержать. А наших сил едва хватит, чтобы удержать Доль Блатанна.
   - Вернем бригады из Темерии, Редании и Каэдвена, - предложил  белоголовый
эльф. - Вернем всех скоя'таэлей, борющихся с  людьми.  Теперь  ты  королева,
Энид, они  выполнят  твой  приказ.  Сейчас,  когда  у  нас  наконец-то  есть
собственный клочок земли, их борьба потеряла смысл. Теперь их обязанность  -
вернуться и защищать Долину  Цветов.  Пусть  сражаются  как  вольный  народ,
обороняя свои границы. А они гибнут как разбойники по лесам!
   Эльфка опустила голову.
   - Эмгыр на это не согласен, - шепнула она. -  Бригады  должны  продолжать
борьбу.
   - Зачем? Во имя чего? - Филавандрель аэп Фидаиль резко выпрямился.
   - Я скажу больше. Мы не имеем права поддерживать их  и  помогать.  Таково
условие Фольтеста и Хенсельта. Темерия и Каэдвен признают  нашу  власть  над
Доль Блатанна только в том случае, если мы официально осудим борьбу  "белок"
и отречемся от них.
   - Дети умирают, Маргаритка. Умирают ежедневно, гибнут в неравной  борьбе.
После тайных договоров с Эмгыром люди накинутся на бригады и  уничтожат  их.
Это наши дети, наше будущее! Наша кровь! А ты заявляешь, что  мы  должны  от
них отречься! Que'ss aen me dicette, Enid? Vorsaeke'llan? Aen vaine?
   Aабочка   взлетела,   затрепыхала   крылышками,   устремилась   к   окну,
закружилась, подхваченная потоками горячего  воздуха.  Францеска  Финдабаир,
именуемая Энид ан Глеанна, некогда чародейка, а отныне королева Aen  Seidhe,
Вольных Эльфов, подняла голову. В ее прекрасных голубых глазах стояли слезы.
   - Бригады, - повторила она глухо, - должны  продолжать  борьбу.  Нарушать
порядок в человечьих королевствах, затруднять военные  приготовления.  Таков
приказ Эмгыра, а я не могу противиться Эмгыру. Прости меня, Филавандрель.
   Филавандрель аэп Фидаиль взглянул на нее и низко поклонился.
   - Я-то прощаю, Энид. Но вот простят ли они?
 
*** 
 
   - И ни один чародей не продумал все случившееся заново? Даже  после  того
как Нильфгаард убивал и жег все и вся в Аэдирне, ни один из  них  не  бросил
Вильгефорца, не присоединился к Филиппе?
   - Ни один.
   Геральт молчал долго. Наконец очень тихо сказал:
   - Не верю. Не верю, чтобы никто не отрекся от Вильгефорца, когда истинные
причины  и  последствия  его  предательства  вылезли  наружу.  Я,  как  всем
известно, наивный, неразумный и анахроничный ведьмак. Но  я  по-прежнему  не
верю, чтобы ни у одного чародея не проснулась совесть.
 
*** 
 
   Тиссая де Врие поставила тщательно отработанную, замысловатую подпись под
последней фразой письма. Подумав, добавила рядом идеограмму,  означающую  ее
истинное имя. Имя, которого никто не знал. Имя, которым она не  пользовалась
очень-очень давно. С тех пор как стала чародейкой.
   "Жаворонок".
   Отложила перо. Старательно, ровненько, точно  поперек  исписанного  листа
пергамента. Долго сидела неподвижно, уставившись в  красный  шар  заходящего
солнца. Потом встала. Подошла к окну. Какое-то время глядела на крыши домов.
Домов, в которых в это время укладывались  спать  обычные  люди,  утомленные
своей обычной человеческой жизнью и трудами, полные  обычного  человеческого
беспокойства о судьбах, о завтрашнем дне. Чародейка взглянула на лежащее  на
столе письмо. Письмо было адресовано  обычным  людям.  То,  что  большинство
обычных людей не умело читать, значения не имело.
   Остановилась перед зеркалом. Взбила  волосы.  Стряхнула  с  буфов  рукава
несуществующую пылинку. Поправила на декольте ожерелье из шпинели.
   Подсвечники у зеркала стояли  неровно.  Видимо,  служанка  трогала  их  и
переставляла во время уборки.
   Служанка. Обычная женщина. Обычный  человек  с  глазами,  полными  страха
перед  наступающим.  Обычный  человек,  затерявшийся  в  полотнищах   времен
презрения. Обычный человек,  пытающийся  обрести  надежду  и  уверенность  в
завтрашнем дне в ее, чародейки, словах...
   Обычный человек, доверие которого она не оправдала.
   С улицы донеслись звуки шагов, стук тяжелых солдатских сапог.  Тиссая  де
Врие даже не вздрогнула, не повернула головы. Ей было безразлично,  чьи  это
шаги. Королевского  солдата?  Прево  с  приказом  арестовать  предательницу?
Наемного убийцы? Палача, подосланного Вильгефорцем? Ее это не интересовало.
   Шаги утихли в отдалении.
   Подсвечники у зеркала стояли неровно. Чародейка подровняла их,  поправила
салфетку   так,   чтобы   угол   оказался   точно   посредине,   симметрично
четырехугольным подставкам подсвечников. Сняла  с  рук  золотые  браслеты  и
ровненько положила их на разглаженную  салфетку.  Глянула  критично,  но  не
нашла ни малейшего изъяна. Все лежало ровно, аккуратно. Как  и  должно  было
лежать.
   Она отворила ящик комода, вынула  из  него  короткий  стилет  с  костяной
ручкой.
   Лицо у нее было гордое и неподвижное. Мертвое.
   В доме стояла тишина. Такая тишина,  что  можно  было  услышать,  как  на
столешницу падают лепестки увядающего тюльпана.
   Красное как кровь солнце медленно опустилось на крыши  домов.  Тиссая  де
Врие села на стоящее у стола кресло, задула свечи, еще раз поправила лежащее
поперек письма перо и перерезала себе вены на обеих руках.
 
*** 
 
   Утомление от полного дня езды и впечатлений  дало  о  себе  знать.  Лютик
проснулся и понял, что заснул, скорее всего захрапел на полуслове  во  время
рассказа. Пошевелился и чуть не скатился с кучки веток  -  Геральта  уже  не
было рядом, и он не уравновешивал подстилки.
   - Так на чем... - Лютик откашлялся, сел. - На чем же я вчера остановился?
Ага, на чародеях... Геральт? Где ты?
   - Здесь, - отозвался ведьмак, едва различимый в темноте. - Продолжай.  Ты
собирался сказать об Йеннифер.
   - Послушай. - Поэт точно  знал,  что  о  названной  персоне  не  имел  ни
малейшего намерения упоминать даже мимоходом. - Я, верно, ничего...
   - Не ври. Я тебя знаю.
   - Если ты меня так хорошо знаешь, - занервничал трубадур, - то на кой ляд
добиваешься, чтобы я говорил? Зная меня  как  фальшивый  шелонг,  ты  должен
знать также, почему  я  промолчал,  почему  не  повторяю  дошедших  до  меня
сплетен! Ты должен был бы додуматься, что это за сплетни  и  почему  я  хочу
тебя от них избавить!
   - Que suecc's? - Одна из спящих рядом  дриад  вскочила,  разбуженная  его
возбужденным голосом.
   - Прости, - тихо сказал ведьмак. - Ты тоже.  Зеленые  фонарики  Брокилона
уже погасли, лишь немногие еще слабо тлели.
   - Геральт, - прервал молчание Лютик. - Ты всегда утверждал, будто  стоишь
в стороне, будто тебе все едино...  Она  могла  поверить.  И  верила,  когда
вместе с Вильгефорцем начала эту игру...
   - Довольно, - прервал Геральт. - Ни слова больше.  Когда  я  слышу  слово
"игра", мне хочется кого-нибудь убить. Давай свою бритву.  Надо  же  наконец
побриться.
   - Сейчас? Еще темно...
   - Для меня никогда не бывает темно. Я - монстр. Когда  ведьмак  вырвал  у
него из руки кошелек с туалетными  принадлежностями  и  направился  к  реке,
Лютик почувствовал, что  сонливость  как  рукой  сняло.  Небо  уже  начинало
светлеть.  Поэтому  он  отошел  в  лес,  осторожно  проходя   мимо   спящих,
прижавшихся друг к другу дриад.
   - Ты к этому причастен?
   Он  вздрогнул  и  обернулся.  У  опирающейся  о   ствол   дриады   волосы
серебрились, это было видно даже в утреннем полумраке.
   - Отвратительная картинка, - сказала она,  скрещивая  руки  на  груди.  -
Человек, который все потерял. Знаешь, певун, это любопытно. В свое время мне
казалось, что всего потерять нельзя, что всегда что-то да остается.  Всегда.
Даже во времена презрения, когда наивность может отыграться самым чудовищным
образом, нельзя потерять все. А он...  Он  потерял  несколько  кварт  крови,
возможность нормально ходить, частично власть  над  левой  рукой,  ведьмачий
меч, любимую женщину, чудом найденную дочь, веру... Но, подумала я, но  ведь
что-то должно было у него остаться? Я ошибалась. У него  уже  нет  ничего...
Даже бритвы.
   Лютик молчал. Дриада не шелохнулась.
   - Я спросила, ты причастен к этому?  -  продолжила  она  после  недолгого
молчания. - Но, видимо, спросила напрасно. Конечно,  причастен.  Ты  же  его
друг. А если у тебя есть друзья и все-таки ты все теряешь, значит,  виноваты
друзья. В том, что сделали, и в том, чего не сделали. В том, что  не  знали,
что следует сделать.
   - А что я мог? - шепнул он. - Что я мог сделать?
   - Не знаю.
   - Я сказал ему не все...
   - Это так.
   - Я ни в чем не виноват.
   - Виноват.
   - Нет! Нет! Я не...
   Он вскочил, раскидывая ветки лежанки. Геральт сидел рядом, растирая лицо.
От него шел аромат мыла.
   - Не виноват? - холодно спросил он. - Интересно, что тебе приснилось? Что
ты - лягушка? Успокойся. Ты не лягушка. Что ты - олух? Ну в таком случае это
мог быть провидческий сон.
   Лютик оглянулся. Они были на поляне совершенно одни.
   - Где она... Где они все?
   - На опушке. Собирайся. Тебе пора.
   - Геральт, я только что разговаривал с дриадой. Она говорила на  всеобщем
без всякого акцента и сказала мне...
   - Ни одна из этой  группы  не  говорит  на  всеобщем  без  акцента.  Тебе
приснилось, Лютик. Это Брокилон. Тут многое может присниться.
 
*** 
 
   На опушке их ожидала одинокая дриада. Лютик узнал ее сразу - это была та,
с зеленоватыми волосами, которая ночью приносила им свет и  уговаривала  его
спеть еще. Дриада подняла правую руку, приказывая  остановиться.  Левой  она
держала лук со стрелой на тетиве. Ведьмак крепко сжал трубадуру руку.
   - Что-то случилось? - шепнул Лютик.
   - Да. Стой тихо, не шевелись.
   Плотный туман, заполняющий пойму Ленточки, заглушал голоса и звуки, но не
настолько, чтобы Лютик не услышал плеск воды и  похрапывание  лошадей.  Реку
переходили конные.
   - Эльфы, - догадался он. - Скоя'таэли? Бегут  в  Брокилон,  верно?  Целая
бригада...
   - Нет, - проворчал Геральт, всматриваясь в туман. Поэт знал, что зрение и
слух ведьмака невероятно чувствительны, но не мог угадать, оценивает  ли  он
сейчас слухом или же зрением. - Не бригада. То,  что  осталось  от  бригады.
Пятеро или шестеро конных, три лошади без седоков. Стой здесь, Лютик. Я  иду
туда.
   - Gar'ean, - предостерегла зеленоволосая дриада, поднимая лук. - N'te va,
Gwynbleidd! Ki'rin!
   - Thaess aep, Fauve, - неожиданно резко ответил ведьмак. -  M'aespar  que
va'en ell'ea? Пожалуйста, стреляй, А если нет, то замолчи и  не  думай  меня
запугать, потому что меня запугать нельзя. Я  должен  поговорить  с  Мильвой
Барринг и поговорю, независимо от того, нравится тебе это или нет. Останься,
Лютик.
   Дриада опустила голову. Лук тоже.
   Из тумана проступили девять лошадей, и Лютик  увидел,  что  действительно
только на шести из  них  сидели  наездники.  Заметил  он  и  фигурки  дриад,
появившихся из  зарослей  и  направлявшихся  навстречу,  заметил,  что  трем
наездникам пришлось помогать слезть с лошадей и поддержать, чтобы они  могли
дойти до спасительных деревьев Брокилона, Другие  дриады  словно  привидения
промчались по бурелому и береговому откосу и исчезли во  мгле,  затягивающей
Ленточку. С противоположного берега раздался крик, ржаиие, плеск воды. Поэту
почудилось, что он слышит свист стрел. Впрочем, уверен он не был.
   - За ними гнались... - проворчал он. Фаувэ  повернулась,  держа  руку  на
луке седла.
   - Ты петь такая песня, taedh, - проворчала она. - N'te  ch'aent  a'minne,
не о Эттариэль. Любить - нет. Время - нет любить. Теперь  время  -  убивать,
да. Такая песня - да!
   - Я, - пробормотал он, - не виноват в том, что творится...
   Дриада минуту помолчала, глядя в сторону, потом быстро проговорила:
   - Я - нет тоже. - И быстро скрылась в  чаще.  Ведьмак  вернулся  примерно
через час. Привел двух оседланных лошадей  -  Пегаса  и  гнедую  кобылу.  На
чепраке кобылы видны были следы крови.
   - Это лошадь эльфов, верно? Тех, что перешли реку?
   - Да, - ответил Геральт. Лицо и голос у него были чужие и  незнакомые.  -
Это кобыла эльфов. Однако временно она послужит мне. А представится случай -
обменяю на коня, который  умеет  нести  раненого,  а  если  раненый  упадет,
останется рядом с ним. Кобылу этому явно не научили.
   - Уезжаем?
   - Уезжаешь ты. - Ведьмак кинул поэту поводья Пегаса. - Ну  бывай,  Лютик.
Дриады проводят тебя версты три вверх по течению, чтобы  ты  не  налетел  на
солдат из Бругге, которые, вероятно, все еще крутятся на том берегу.
   - А ты? Остаешься?
   - Нет. Не остаюсь.
   - Узнал что-то от "белок"? О Цири, да?
   - Бывай, Лютик.
   - Геральт... Послушай...
   - Что мне слушать? - крикнул ведьмак и вдруг осекся. - Ведь я ее... Я  же
не могу оставить ее на произвол судьбы. Она  совсем  одна.  Ей  нельзя  быть
одной, Лютик. Ты этого не поймешь. Никто этого не поймет, но я-то знаю. Если
она будет одинока, с ней  случится  то  же,  что  когда-то...  Что  когда-то
случилось со мной... Ты этого не поймешь...
   - Я понимаю. И поэтому еду с тобой.
   - Да ты спятил! Знаешь, куда я еду?
   - Знаю. Геральт, я... Я не сказал тебе всего... Я чувствую свою  вину.  Я
не сделал ничего. Не знал, как следует поступить... Но теперь знаю.  Я  хочу
поехать с тобой. Сопровождать тебя. Я не сказал тебе... о  Цири,  о  слухах,
которые кружат. Я встретил знакомых из Ковира, а те, в свою очередь, слышали
сообщения послов, которые вернулись из Нильфгаарда... Догадываюсь,  что  эти
слухи могли дойти даже до "белок", и ты уже все узнал от тех эльфов, которые
перешли через Ленточку. Но позволь... мне... мне самому рассказать тебе...
   Ведьмак долго молчал, безвольно опустив руки, наконец сказал изменившимся
голосом:
   - Прыгай в седло. Расскажешь по дороге.
 
*** 
 
   В то утро во  дворце  Лок  Грим,  летней  резиденции  императора,  царило
необычное оживление. Тем более необычное, что всякие оживления,  возбуждения
и волнения были абсолютно не в обычаях нильфгаардской  знати,  а  проявление
беспокойства  либо  любопытства  считалось   признаком   незрелости.   Такое
поведение нильфгаардскими вельможами  почиталось  столь  предосудительным  и
недостойным,  что  выказывать  оживление  или  возбуждение  стыдилась   даже
недозрелая  молодежь,  от  которой,  кстати,  мало  кто  ожидал   приличного
поведения.
   Однако в то утро в Лок Гриме  молодежи  не  было.  Молодежи  нечего  было
искать в Лок Гриме. Гигантскую тронную залу  дворца  заполняли  серьезные  и
строгие аристократы, рыцари и дворяне, все как на подбор затянутые в  черную
придворную  одежду,  оживляемую  лишь  белизной  брыжей  и  манжет.   Мужчин
сопровождали немногочисленные, но столь же серьезные и строгие дамы, которым
традиция разрешала освежить чернь одежд минимумом  скромной  бижутерии.  Все
прикидывались благопристойными, благовоспитанными, серьезными и строгими.  А
меж тем были невероятно возбуждены.
   - Говорят, она некрасива. Худа и некрасива.
   - Но вроде бы королевских кровей.
   - От незаконного брака?
   - Отнюдь. Легального.
   - Стало быть, взойдет на трон?
   - Если император пожелает...
   - Разрази меня гром, вы только гляньте на Ардаля  аэп  Даги  и  князя  де
Ветта... Ну и физии... Словно уксуса наглотались...
   - Тише, граф... Тебя удивляют их мины?  Если  слухи  подтвердятся,  Эмгыр
даст пощечину древним родам. Унизит их...
   - Слухи не подтвердятся. Император не женится на этой найде! Он не  может
так поступить...
   - Эмгыр может все.  Следите  за  словами,  барон.  Следите  за  тем,  что
говорите. Бывали уже такие, кто утверждал, будто Эмгыр не может того,  сего.
Кончали на эшафоте.
   - Говорят, он уже подписал декрет о пожаловании ей земель. Триста  гривен
ренты, представляете себе?
   - И титул принцессы. Кто-нибудь из вас ее уже видел?
   - Как только она прибыла, ее тут же отдали в руки графини  Лиддерталь,  а
вокруг дома поставили гвардейцев.
   - Ее поручили графине, чтобы та научила девчонку хотя бы началам  хороших
манер. Говорят, ваша принцесса ведет себя как девка из коровника...
   - И что странного? Она с севера, из варварской Цинтры.
   -  Тем  невероятнее  слухи  о  браке  Эмгыра.  Нет,  нет,  это  абсолютно
невозможно. Император, как и планировалось, возьмет в жены младшую  дочь  де
Ветта. Он не женится на узурпаторке!
   - А пора бы уж наконец жениться. Ради продолжения династии.  Самое  время
завести маленького великого князя...
   - Так пусть женится, только не на этой бродяге!
   - Тише, без экзальтации! Ручаюсь, милостивые  государи,  этому  союзу  не
бывать. Какая цель может быть у такого марьяжа?
   - Политика, граф. Мы ведем войну.  Такой  союз  имел  бы  политическое  и
стратегическое значение... Династия, из которой происходит принцесса,  имеет
законные титулы и подтвержденные ленные права на земли в Долине  Ярры.  Если
она станет  супругой  императора...  О,  это  был  бы  удачный  шаг.  Только
взгляните на послов короля Эстерада, как они шепчутся...
   - Похоже, князь, вы одобряете столь странное поведение? А может,  даже  и
присоветовали его Эмгыру, а?
   - Мое личное дело, маркграф, что я  советую  и  одобряю,  а  что  нет.  А
решения императора я не рекомендовал бы вам подвергать сомнению.
   - Стало быть, он уже принял решение?
   - Не думаю.
   - Значит, ошибаетесь, если не думаете.
   - Что вы этим хотите сказать, милостивая государыня?
   - То,  что  Эмгыр  удалил  от  дворца  баронессу  Тарнханн.  Приказал  ей
вернуться к мужу.
   - Порвал с Дервлей Трыффин  Бруаннэ?  Не  может  быть!  Дервля  была  его
фавориткой три года...
   - Повторяю: удалил со двора.
   - Это правда. Говорят, Золотоволосая Дервля страшно  скандалила.  Четверо
гвардейцев силой заталкивали ее в карету...
   - Вот муж обрадуется...
   - Сомневаюсь.
   - Великое Солнце! Эмгыр порвал с Дервлей? Порвал с ней ради  этой  найды?
Дикарки с севера?
   - Тише... Тише, черт побери...
   - Кто за этим стоит? Какая партия поддерживает?
   - Я же просила тише. На нас смотрят...
   - Эта девка... Я хотел сказать, принцесса... Кажется, некрасива...  Когда
император ее увидит...
   - Думаете, он ее еще не видел?
   - Некогда было. Он только час назад прибыл из Дарн Руаха.
   - Эмгыру никогда не нравились тощие. Айна Дер-мотт... Клара аэп Гвиндолин
Гор... А Дервля Трыффин Бруаннэ - это же писаная красавица...
   - Может, и найда со временем похорошеет...
   - Если ее отмыть. Княжны с севера, кажется, моются редко...
   -  Следите  за  словами.  Возможно,  мы   говорим   о   будущей   супруге
императора...
   - Она же еще ребенок. Ей не больше четырнадцати.
   - Повторяю, это будет политический союз. Чисто формальный...
   - Если б так, Золотоволосая Дервля осталась бы при дворе.
   - Найда из Цинтры политически и формально уселась  бы  на  трон  рядом  с
Эмгыром... А по вечерам Эмгыр  давал  бы  ей  забавляться  тиарой  и  играть
коронными драгоценностями, а сам шел бы в опочивальню Дервли...  По  крайней
мере до того времени, пока соплячка не достигнет того  возраста,  когда  уже
можно безопасно рожать.
   - Хм... Да... В этом что-то есть. Как ее зовут... эту "прынцессу"?
   - Ксерелла или как-то так.
   - Да нет же. Зирилла. Да, кажется, Зирилла.
   - Варварское имечко.
   - Тише, дьявольщина...
   - И серьезнее. Вы ведете себя как дети!
   - Следите за словами! Следите за тем, чтобы я не почел их за оскорбление!
   - Желаете сатисфакции? Вы знаете, где меня искать, маркграф!
   - Тише!  Спокойнее!  Достойнее!  Император...  Герольду  достаточно  было
одного удара жезлом о  паркет,  чтобы  украшенные  черными  беретами  головы
аристократов и рыцарей  склонились  словно  колосья  под  порывом  ветра.  В
тронной зале повисла тишина, такая, что герольду не потребовалось  чрезмерно
напрягать голосовые связки.
   - Эмгыр вар Эмрейс, Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд!
   Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов, ступил  в  залу.  Прошел  вдоль
рядов знати своим обычным быстрым шагом, энергично размахивая правой  рукой.
Его черная одежда ничем не отличалась от одежд дворян, разве что отсутствием
брыжей. Темные волосы императора,  как  всегда,  не  уложенные  в  прическу,
удерживало в относительном порядке узкое золотое кольцо, на шее поблескивала
императорская цепь.
   Эмгыр довольно небрежно присел на трон,  стоящий  на  возвышении,  уперся
рукой в подлокотник, а подбородок положил на ладонь. На  другой  подлокотник
трона  ногу  не  забросил,  а  это  означало,  что  соблюдение   церемониала
по-прежнему обязательно. Ни одна из склоненных голов не приподнялась  ни  на
вершок.
   Император громко, не меняя позы, кашлянул. Придворные перевели дыхание  и
выпрямились. Герольд снова ударил жезлом по паркету.
   - Цирилла Фиона Элен Рианнон, королева Цинтры, княжна Бругге  и  Соддена,
наследница Инис Ард Скеллиг и Инис АН Скеллиг, сюзеренка Аттре и Абб Ярра!
   Глаза присутствующих обратились к дверям,  в  которых  стояла  высокая  и
преисполненная достоинства  Стелла  Конгрев,  графиня  Лиддерталь.  Рядом  с
графиней шла носительница всех только что перечисленных весьма  внушительных
титулов.  Худенькая,  светловолосая,  невероятно  бледная,  сутуловатая,   в
длинном белом платьице. В платьице, в  котором  она  чувствовала  себя  явно
неуютно и скверно.
   Эмгыр Деитвен выпрямился на троне, а дворяне незамедлительно согнулись  в
поклонах. Стелла Конгрев незаметно подтолкнула  светловолосую  девочку.  Обе
они шествовали  вдоль  шеренги  аристократов,  представителей  первых  семей
Нильфгаарда.  Девочка  семенила  неуверенно  и  как  бы  окоченев.   "Сейчас
споткнется", - подумала графиня.
   Цирилла Фиона Элен Рианнон споткнулась.
   "Неловкая и тощая, - подумала графиня, приближаясь к трону. - Неловкая  и
в придачу недоразвитая. Но я сделаю из нее красотку. Сделаю из нее королеву,
как приказал ты, Эмгыр".
   Белое Пламя Нильфгаарда рассматривал их с высот своего трона. Как всегда,
глаза его были слегка прищурены, на губах блуждала едва заметная насмешливая
улыбка.
   Королева Цинтры споткнулась снова. Император уперся локтем в  подлокотник
трона, коснулся рукой щеки. Улыбнулся. Стелла Конгрев  была  уже  достаточно
близко, чтобы разгадать его улыбку. И обмерла от ужаса. "Что-то  не  так,  -
испуганно подумала она. - Что-то не так. Полетят головы. Ох, Великое Солнце,
полетят..."
   Она быстро взяла себя в руки, поклонилась,  заставив  сделать  книксен  и
девочку.
   Эмгыр вар  Эмрейс  не  поднялся  с  трона.  Но  слегка  наклонил  голову.
Придворные затаили дыхание.
   - Королева, - проговорил Эмгыр. Девочка съежилась. Император не глядел на
нее. Он глядел на собравшихся в зале. - Королева, - повторил  он.  -  Я  рад
возможности приветствовать тебя в моем дворце и в моем государстве.  Ручаюсь
словом императора, что близок тот день,  когда  все  принадлежащие  тебе  по
праву титулы вернутся к тебе вместе с землями, которыми ты законно, легально
и  неоспоримо  владеешь.  Узурпаторы,  хозяйничающие  в   твоих   владениях,
развязали против меня войну. Они напали на  меня,  заявив  при  этом,  будто
защищают твои права и власть. Так пусть же весь мир знает, что ко мне, а  не
к ним ты обращаешься за помощью. Так пусть же весь мир знает, что  здесь,  в
моем  государстве,  ты  обретешь  вновь  надлежащие   сюзерену   почести   и
королевское имя, в то время как для моих врагов ты  была  лишь  изгнанницей.
Так пусть же весь мир знает, что в моем государстве ты в безопасности, в  то
время как мои враги не только  отказывали  тебе  в  короне,  но  и  пытались
подвергнуть опасности твою жизнь.
   Взгляд императора Нильфгаарда остановился  на  послах  Эстерада  Тиссена,
владыки Ковира, и на посланниках Недамира, короля Лиги из Хенгфорса.
   - Пусть правду узнает весь мир, в том числе и короли, которые делали вид,
будто не ведают, на чьей стороне истина и справедливость. И пусть  весь  мир
узнает, что помощь тебе будет оказана. Твои и мои враги будут повергнуты.  В
Цинтре, в Соддене и Бругге, в Аттре, на Островах Скеллиге  и  в  устье  Ярры
вновь воцарится мир, а ты, к радости  и  ликованию  твоих  земляков  и  всех
почитающих справедливость людей, обретешь трон.
   Девочка в белом платьице опустила голову еще ниже.
   - А пока этого не случилось, - продолжал  Эмгыр,  -  в  моем  государстве
будут относиться к тебе с подобающим почтением я  и  все  мои  подданные.  А
поскольку в твоем королевстве все еще полыхает пожар войны, в доказательство
почтения, уважения и дружбы Нильфгаарда дарую тебе титул принцессы Рована  и
Имлака, госпожи замка Дарн Рован, куда ты сейчас отбудешь, дабы ожидать  там
наступления спокойных и счастливых времен.
   Стелла Конгрев сдержалась и  не  позволила  появиться  на  лице  хотя  бы
признаку удивления. "Он не оставит ее при себе, - подумала она, - отошлет  в
Дари Рован, на край света, туда, где сам  не  бывает  никогда.  Он  явно  не
намерен свататься к этой девочке и не думает о скором браке. Он явственно не
желает ее даже видеть. Тогда почему же освободился  от  Дервли?  В  чем  тут
дело?"
   Она встрепенулась, быстро схватила  принцессу  за  руку.  Аудиенция  была
окончена.  Когда  они  выходили  из  залы,  император  на  них  не  смотрел.
Придворные кланялись.
   Дождавшись, пока они выйдут, Эмгыр вар Эмрейс закинул ногу на подлокотник
трона.
   - Кеаллах, - сказал он. - Ко мне! Сенешаль остановился на  положенном  по
церемониалу расстоянии, согнулся в поклоне.
   - Ближе, - сказал Эмгыр. - Подойди ближе, Кеаллах. Я буду говорить  тихо.
И те, что скажу, предназначено исключительно для твоих ушей.
   - Ваше величество...
   - Что еще предусмотрено на сегодня?
   - Прием верительных грамот и вручение экзекватуры послу  короля  Эстерада
из Ковира, - быстро доложил сенешаль. - Назначение наместников, префектов  и
палатинов в новые провинции и палатинаты.  Утверждение  графского  титула  и
земельного надела...
   - Послу вручим экзекватуру и примем его на приватной аудиенции. Остальное
- на завтра.
   - Слушаюсь, ваше величество.
   - Скажи Скеллену и виконту Эиддону, чтобы сразу после аудиенции явились в
библиотеку. Тайно. Ты тоже. И приведи вашего главного мага,  ворожея...  как
там его?
   - Ксартисиус, ваше величество. Он живет в башне за городом...
   - Его жилищные условия меня не интересуют. Пошлешь за ним, пусть доставят
в мои покои. Тихо, без шума, секретно.
   - Ваше величество... Разумно ли, чтобы астролог...
   - Я приказал, Кеаллах.
   - Слушаюсь.
   Не прошло и трех часов, как все  названные  встретились  в  императорской
библиотеке.  Ваттье  де  Ридо,  виконта  Эиддона  вызов  не  удивил.  Ваттье
руководил военной разведкой. Эмгыр вызывал его очень часто - шла  война.  Не
удивил вызов и  Стефана  Скеллена  по  прозвищу  "Филин",  исполняющего  при
императоре  обязанности  коронера,  специалиста   по   особым   заданиям   и
спецслужбам. Филина никогда ничто не удивляло.
   А вот третий из вызванных был невероятно удивлен. Тем более что именно  к
нему-то император обратился прежде всего.
   - Мэтр Ксартисиус.
   - Ваше императорское величество?
   - Мне необходимо знать местонахождение некой особы. Особы, пропавшей  без
вести либо кем-то укрываемой. Возможно, она находится  в  узилище.  Чародеи,
которым я уже однажды это поручал, не оправдали надежд. Возьмешься?
   - На каком расстоянии находится... может находиться эта особа?
   - Если б я знал, мне не потребовались бы ворожба и твои услуги.
   - Прошу простить, ваше императорское  величество,  -  икнув,  пробормотал
астролог. - Дело в  том,  что  большое  расстояние  затрудняет  астромантию.
Практически... исключает... Хм, хм... А ежели на эту особу  распространяется
магическая протекция... Я могу попробовать, но...
   - Короче, мэтр.
   - Мне необходимо время... И компоненты для заклинаний... Если  конъюнкция
звезд будет удачной, то... Хм... хм... Ваше императорское величество, то,  о
чем вы просите, дело очень сложное... Мне необходимо время...
   "Еще минута, и Эмгыр велит посадить его на кол, - подумал Филин.  -  Если
чародей не перестанет бормотать..."
   - Мэтр Ксартисиус, - неожиданно любезно, даже мягко прервал император,  -
ты получишь все необходимое. В том числе и время. В границах разумного.
   - Я сделаю все, что  в  моих  силах,  -  заверил  астролог.  -  Но  смогу
установить лишь приблизительное расположение... То есть район или радиус...
   - Что?
   - Астромантия... - пробормотал  Ксартисиус.  -  При  больших  расстояниях
астромантия   позволяет   только    приблизительно    локализовать.    Очень
приблизительно, с большим допуском. Так сказать, разбросом.  Поверьте,  ваше
императорское величество, я действительно не знаю, смогу ли...
   - Сможешь, мэтр, сможешь,  -  процедил  император,  а  его  темные  глаза
зловеще сверкнули. - Я абсолютно уверен в твоих способностях. А что касается
допуска и разброса, то чем больше будут твои... допуски, тем  меньше  моя...
терпимость.
   -  Мне  необходимо  знать  точную  дату  рождения  названной   особы,   -
поежившись, пробормотал астролог. - По возможности до часа... Весьма полезно
было бы получить какой-нибудь предмет, принадлежавший оной особе.
   - Волосы, - тихо сказал Эмгыр. - Волосы подойдут?
   - О-о-о! - повеселел астролог. - Волосы! Это значительно облегчит...  Ах,
если б еще получить кал либо мочу...
   Глаза Эмгыра опасно прищурились, а маг скуксился и переломился пополам  в
низком поклоне.
   - Покорнейше прошу простить, ваше императорское величество... - заикаясь,
пробормотал он. - Прошу простить... Я  понимаю...  Да,  волос  будет  вполне
достаточно... Совершенно достаточно... Абсолютно достаточно...  Когда  можно
будет их получить?
   - Их доставят тебе сегодня же одновременно с датой рождения.  Я  тебя  не
задерживаю, мэтр. Отправляйся в свою башню и начинай следить за созвездиями.
   - Да будет с вашим императорским величеством Великое Солнце...
   - Хорошо, хорошо. Можешь идти. "Теперь наша очередь, - подумал  Филин.  -
Интересно, что ждет нас?"
   - Каждого, - медленно проговорил император, - кто  хоть  слово  пикнет  о
том, что сейчас будет сказано, ждет четвертование. Ваттье!
   - Слушаю, ваше величество.
   - Каким образом к нам попала эта... принцесса? Кто этим занимался?
   - От крепости Настрог, - собрал лоб в складки начальник  разведки,  -  ее
высочество конвоировали гвардейцы под командованием...
   - Не об этом я спрашиваю, черт подери! Как девочка оказалась в  Настроге,
в Вердэне? Кто доставил ее в крепость? Кто там сейчас начальником? Тот,  кто
прислал сообщение? Годыврон какой-то?
   - Годыврон Пыткаирн, - быстро сказал  Ваттье  де  Ридо,  -  конечно,  был
проинформирован о миссии Риенса и графа Кагыра  аэп  Кеаллаха.  Спустя  трое
суток после событий на острове Танедд в Настрог явились два человека. Точнее
- один человек и один эльф-полукровка.  Именно  они,  ссылаясь  на  указания
Риенса и графа Кагыра, передали Годыврону принцессу.
   - Так, усмехнулся император, и Филин почувствовал, как у  него  по  спине
пробежали мурашки. - Вильгефорц ручался, что  схватит  Цириллу  на  Танедде.
Риенс гарантировал мне то же самое. Кагыр Маур Дыффин  аэп  Кеаллах  получил
относительно этого четкие указания. И вот в Настрог у реки Ярре,  через  три
дня после аферы на острове, Цириллу привозит не Вильгефорц, Риенс или Кагыр,
а человек и полуэльф. Годыврон, конечно, и не подумал арестовать обоих?
   - Не подумал. Наказать его за это, ваше величество?
   - Нет.
   Филин сглотнул. Эмгыр молчал,  потирая  лоб,  огромный  бриллиант  в  его
перстне искрился звездой. Через минуту император поднял голову.
   - Ваттье.
   - Ваше величество?
   - Поставишь на ноги всех своих подчиненных. Приказываю схватить Риенса  и
графа Кагыра. Догадываюсь, что они находятся на территориях, еще не  занятых
нашими войсками. Для этого  используешь  скоя'таэлей  либо  эльфов  королевы
Энид. Обоих арестованных доставишь в Дарн Руах и подвергнешь пыткам.
   - О чем  спрашивать,  ваше  величество?  -  прищурился  Ваттье  де  Ридо,
прикидываясь, будто не видит бледности, покрывшей лицо сенешаля Кеаллаха.
   - Ни о чем. Позже, когда они уже немного размякнут,  я  повыспрашиваю  их
лично. Скеллен!
   - Слушаю, ваше величество.
   - Как только этот старый хрыч Ксартисиус... Если этот бормочущий говноман
ухитрится определить то, что я приказал ему определить... Тогда  организуешь
в указанном им районе поиски некой особы. Описание получишь.  Не  исключено,
что астролог укажет территорию, которая находится под нашей  властью,  тогда
поставишь на ноги всех, отвечающих за эту  территорию.  Весь  гражданский  и
военный аппарат. Этот вопрос - наипервостепеннейший. Ты понял?
   - Так точно. Могу ли я...
   - Не можешь. Садись и слушай. Филин. Скорее всего Ксартисиус не определит
ничего. Особа, которую я приказал ему  искать,  вероятно,  находится  не  на
нашей, а на  чужой  территории  и  под  магической  опекой.  Голову  дам  на
отсечение, что она пребывает там же,  что  и  наш  таинственно  потерявшийся
друг, чародей Вильгефорц из  Роггевеена.  Поэтому,  Скеллен,  сформируешь  и
подготовишь специальный  отряд,  которым  будешь  командовать  лично.  Людей
подберешь из самых лучших. Они должны быть готовы ко всему...  Не  верить  в
приметы и так далее... То есть не бояться магии.
   Филин поднял брови.
   - Твой отряд, - докончил Эмгыр, - получит задание  отыскать  и  захватить
пока что неизвестное мне, но  наверняка  неплохо  замаскированное  и  хорошо
охраняемое укрытие Вильгефорца. Нашего бывшего друга и соратника.
   - Понял, - бесстрастно сказал Филин. - У разыскиваемой особы,  которую  я
там скорее всего обнаружу, не может, как я понимаю, волос с головы упасть?
   - Правильно понимаешь.
   - А у Вильгефорца?
   - У Вильгефорца - может. - Император жестко усмехнулся.  -  У  него  даже
должен  упасть  раз  и  навсегда.  Вместе  с  головой.  К  другим  чародеям,
обнаруженным в его укрытии, это также относится. Без исключений.
   - Понял. Кто займется розыском укрытия Вильгефорца?
   - Я же сказал: ты. Филин. Стефан Скеллен и Ваттье де Ридо  переглянулись.
Эмгыр откинулся на спинку кресла.
   - Все ясно? Итак... В чем дело, Кеаллах?
   - Ваше величество, - с трудом проговорил сенешаль, на которого до сих пор
никто, казалось, не обращал внимания. - Покорнейше прошу помиловать...
   -  Никаких  помилований  предателям.  Никакого  милосердия  к  тем,   кто
противится моей воле.
   - Кагыр... Мой сын...
   - Твой сын... - Эмгыр прищурился. - Я еще не знаю, в чем провинился  твой
сын. Хотелось бы верить, что его вина лишь в глупости и  нерасторопности,  а
не в предательстве. Если так, он будет обезглавлен, а не колесован.
   - Ваше величество, Кагыр не предатель... Кагыр не мог...
   - Достаточно, Кеаллах, ни слова  больше!  Виновные  будут  наказаны.  Они
пытались меня обмануть, а этого я не  прощаю.  Ваттье,  Скеллен,  через  час
явитесь  за  подписанными  инструкциями,  приказами  и  полномочиями,  затем
незамедлительно приступайте к выполнению  заданий.  И  еще  одно:  не  надо,
думаю, добавлять, что девица, которую вы недавно видели в тронной зале,  для
всех должна оставаться Цириллой, королевой Цинтры и  принцессой  Рован.  Для
всех. Приказываю считать это государственной тайной и  вопросом  величайшего
государственного значения.
   Собравшиеся с удивлением взглянули на императора. Деитвен Аддан  ын  Карн
аэп Морвудд слегка улыбнулся.
   - Или вы еще не поняли? Вместо настоящей Цириллы из Цинтры мне  подсунули
какую-то недотепу. Предатели, вероятно, тешили себя надеждой, что  я  ее  не
разоблачу. Но я распознаю истинную Цири. Распознаю ее на  краю  света  и  во
мраке ада.
 
   Великозагадочно то, что единорожец, хотя ж небывало пуглив и любознателен
есть, ежели такову девицу  повстречает,  коя  еще  со  супругом  телесно  не
общалась, незамедля пристанет к оной, преклонит колена и безо всякого страху
главу свою ей на подол покладет. Говорят, в минувшие и древние времена такие
девицы бывали, кои из способности таковой себе ремесло учиняли. В  безбрачии
и воздержании томились лета многие, дабы ловчим  аки  манки  на  единорожцев
служить могли. Однако же вскорости выявилось, что единорожец, токмо к младым
девицам  пристает,  старшими  же  пренебрегает.  Разумным  животным  будучи,
единорожец, безошибочно понимает, что сверх меры в  девичестве  пребывать  -
вещь противная натуре и зело подозрительная.
   Physiologus
 
Aeaaa 6 
 
   ?азбудила и привела ее в чувство жара, обжигающая  кожу  как  раскаленное
железо палача.
   Она не могла пошевелить головой,  что-то  ее  держало.  Она  дернулась  и
вскрикнула от боли, чувствуя, как разрывается кожа на виске. Раскрыла глаза.
Камень, на который опиралась голова, был  бурым  от  запекшейся  крови.  Она
ощупала висок, почувствовала под  пальцами  твердый,  потрескавшийся  струп.
Струп прилип к камню и оторвался, когда она пошевелила головой. Ранка  снова
начала кровоточить. Цири откашлялась, харкнула,  выплюнула  песок  вместе  с
густой тягучей слюной. Приподнялась на локтях, села, осмотрелась.
   Со всех сторон ее окружала каменистая, красно-серая, иссеченная рытвинами
и террасами равнина, кое-где вздыбившаяся кучками камней, огромными валунами
либо торчащими из песка скалами странной формы.
   Высоко над равниной в желтом небе  висело  огромное  раскаленное  солнце,
искажающее все видимое слепящим огнем и дрожанием воздуха.
   "Где я?"
   Она  осторожно  коснулась  разбитого,  распухшего  виска.  Больно.  Очень
больно.  "Видимо,  -  подумала  она,  -  я  не  раз  перевернулась,  здорово
проехалась по земле". Тут  она  увидела  разорванную,  изодранную  в  клочья
одежду и обнаружила новые участки боли - на крестце, на  спине,  на  руке  и
бедрах. При падении пыль, острые песчинки  и  гравий  забрались  всюду  -  в
волосы, в уши, в рот и даже в глаза,  которые  горели  и  слезились.  Горели
ладони и локти, стертые до мяса.
   Медленно и осторожно она распрямила ноги и снова  застонала,  потому  что
левое колено отозвалось на движение пронизывающей тупой болью.  Она  ощупала
его через неповрежденную кожу брюк, но  колено  было  в  норме.  При  вдохах
сильно и зловеще кололо в боку, а попытка наклониться привела  к  тому,  что
она чуть не крикнула от резкой спазмы в нижней части спины. "Ну  и  побилась
же я, - подумала она. - Но вроде ничего не поломала. Если б  сломала  кости,
болело бы сильнее. Я цела. Просто ушиблась. Я смогу встать. И встану".
   Медленно, экономными движениями она приняла нужную позу,  неловко  встала
на колени, пытаясь предохранять ушибленное колено. Потом, постанывая, охая и
шипя,  встала  на  четвереньки.  Прошла  вечность,  прежде  чем  ей  удалось
подняться во весь рост. Однако головокружение тут же подкосило  ей  ноги,  и
она  сразу  тяжело  повалилась  на  камни.  Чувствуя  подступающую  тошноту,
повернулась на бок. Раскаленные камни жгли как уголья.
   - Не встать, - всхлипнула она. - Не могу... Испекусь на солнце.
   В голове билась боль, вредная,  непрекращающаяся  боль.  Каждое  движение
усиливало ее. Цири замерла. Заслонила голову руками, но  жара  вскоре  стала
невыносимой. Хочешь не хочешь, а от нее надо  как-то  скрыться.  Преодолевая
обессиливающее сопротивление больного тела,  жмурясь  от  разрывающей  виски
боли, она на четвереньках поползла к большому камню, который песчаные  вихри
сделали похожим на  странный  гриб.  Бесформенная  головка  каменного  гриба
давала у основания немного тени. Цири свернулась калачиком, кашляя и  шмыгая
носом.
   Лежала она до тех пор, пока  передвигающееся  по  небу  солнце  вновь  не
достало ее потоками изливающегося сверху  огня.  Она  переползла  на  другую
сторону камня, но это не помогло. Солнце  стояло  в  зените,  каменный  гриб
практически не давал тени. Она прижала руки к вискам, надеясь унять боль.
   Разбудила ее дрожь, сотрясающая все тело. Огненный шар  солнца  растратил
слепящую золотистость. Теперь,  повиснув  над  далекими  рваными,  зубчатыми
скалами, он был оранжевым. Жара чуточку спала.
   Цири с трудом  села,  осмотрелась.  Головная  боль  немного  утихла.  Она
ощупала голову: жара спалила и высушила струп  на  виске,  превратив  его  в
твердую, скользкую корочку. Однако тело все еще болело, казалось, на нем нет
ни одного здорового местечка. Она отхаркнулась, скрипнув  песком  на  зубах,
попробовала сплюнуть. Ничего не получилось. Оперлась спиной  о  камень,  все
еще источающий тепло. "Наконец-то перестало припекать,  -  подумала  она.  -
Теперь, когда солнце садится, можно выдержать, а скоро-скоро наступит ночь".
   Она вздрогнула. "Где я, черт дряхлый, нахожусь? Как отсюда  выбраться?  И
куда? Куда идти? А может, вообще не двигаться с места, ждать,  пока  найдут?
Ведь меня же будут  искать.  Геральт,  Йеннифэр.  Не  оставят  же  они  меня
одну..."
   Она снова попыталась сплюнуть, и опять ничего не получилось. И тогда  она
поняла.
   Жажда.
   Она помнила. Уже тогда, во время бегства, ее мучила жажда. К  луке  седла
вороного, на которого она забралась, убегая в Башню Чайки, была  приторочена
деревянная фляжка.  Она  это  помнила  точно.  Но  тогда  не  смогла  ее  ни
отстегнуть, ни унести. А теперь  фляжки  не  было.  Теперь  вообще  не  было
ничего. Ничего, кроме острых раскаленных камней, струпа,  стягивающего  кожу
на виске, боли во всем теле и пересохшего горла, которое невозможно смочить,
даже проглотив слюну.
   "Я не могу здесь оставаться. Я должна идти и отыскать воду. Не найду воды
- умру".
   Она попробовала подняться, раня пальцы о каменный гриб.  Встала.  Сделала
шаг. И со стоном упала на четвереньки, выгнулась в сухом позыве тошноты.  Ее
схватили судороги, началось головокружение,  настолько  сильное,  что  снова
пришлось лечь.
   "Я бессильна. И одинока. Опять. Все меня предали, бросили, оставили одну.
Как когда-то..."
   Цири почувствовала, как горло стискивают невидимые клещи, до боли  сводит
челюсти, начинают дрожать полопавшиеся губы. "Нет более отвратного  зрелища,
чем плачущая чародейка", - вспомнила она слова Йеннифэр.  "Но  ведь...  Ведь
меня здесь никто не увидит... Никто..."
   Свернувшись в клубок под каменным грибом,  Цири  всхлипнула,  разразилась
сухим, страшным плачем. Без слез.
   Подняв наконец распухшие, непослушные веки, она  увидела,  что  жара  еще
больше смягчилась, а  небо,  совсем  недавно  бывшее  желтым,  окрасилось  в
свойственный ему темно-синий цвет, по  которому  -  о  диво!  -  протянулись
тонкие белые нитки облаков. Солнечный диск покраснел, опустился ниже, но все
еще лил на пустыню зыбкий, пульсирующий жар. А может, жар  источал  нагретый
камень?
   Цири села, отметив, что боль в голове и побитом теле перестала  докучать,
была сейчас ничем по сравнению с сосущей болью,  нарастающей  в  желудке,  и
чудовищными, вызывающими постоянный кашель резями в пересохшем горле.
   "Не поддаваться, - подумала она. - Мне поддаваться нельзя. Как и  в  Каэр
Морхене, я должна встать, преодолеть, победить,  заглушить  в  себе  боль  и
слабость. Я должна встать и идти. Теперь по крайней мере я знаю направление.
Там, где сейчас  солнце  -  запад.  Я  должна  идти,  должна  найти  воду  и
что-нибудь съедобное. Я должна. Иначе - погибну. Это - пустыня. Я залетела в
пустыню. В Башне Чайки был магический  портал,  чародейское  приспособление,
при помощи которого можно переноситься на большие расстояния..."
   Портал в Тор Лара был странным порталом. На последнем этаже,  на  который
она вбежала, не было ничего, даже  окон,  только  голые,  покрытые  плесенью
стены. И на одной из стен вдруг разгорелся правильный, опалесцирующий  белым
светом овал. Она заколебалась, но портал притягивал, призывал ее, прямо-таки
умолял войти. Другого выхода не  было,  только  этот  светящийся  овал.  Она
зажмурилась и ступила в него.
   А потом была слепящая яркость и сумасшедшая круговерть, вихрь, запирающий
дыхание и ломающий ребра. Она помнила полет  в  тишине,  холоде  и  пустоте,
потом снова вспышку и... шквал воздуха. Наверху все было  голубым,  внизу  -
туманным и серым...
   Портал выбросил ее на лету, как орлик выпускает слишком тяжелую для  него
рыбу. Повалившись на камни, она  сразу  же  потеряла  сознание.  На  сколько
времени - она не знала.
   "В Храме я читала о порталах, - вспомнила она, вытряхивая песок из волос.
- В книгах  были  упоминания  о  телепорталах,  действующих  искаженно  либо
хаотично, выносящих неведомо куда. Вероятно, портал в Башне Чайки был именно
таким. Выкинул меня куда-то на край света. Куда - не знает никто. Никто меня
здесь не найдет. Если останусь - умру".
   Она встала. Собрав все силы, придерживаясь за камень, сделала первый шаг.
Второй, третий.
   С первых же шагов поняла, что пряжки правого сапога сорваны, а сползающее
голенище затрудняет  ходьбу.  Она  села,  на  этот  раз  уже  умышленно,  не
вынужденно,  осмотрела  одежду  и  оснащение.   Сосредоточившись   на   этих
действиях, забыла об усталости и боли.
   Первое, что она обнаружила, был кордик. Она забыла о нем, пояс с  ножнами
сполз вниз. Рядом с кордиком, как всегда, на поясе висел маленький  кошелек.
Подарок Йеннифэр. Кошелек содержал то, что "у дамы всегда  должно  быть  при
себе".  Цири  развязала  кошелек.  Увы,  стандартная  экипировка   дамы   не
предусматривала ситуации,  в  которой  она  оказалась.  В  кошельке  лежали:
черепаховый гребень,  универсальный  ножичек-пилка  для  ногтей,  обмотанный
тряпицей, предварительно прокипяченный тампон из льняной ткани и  жадеитовая
баночка мази для рук.
   Цири немедленно смазала мазью горящее лицо и губы и сразу же слизала мазь
с губ. Не раздумывая вылизала всю баночку, наслаждаясь жирностью и капелькой
успокоительной влаги. У использованных для ароматизации мази ромашки,  амбры
и камфоры был отвратительный вкус, но подействовали они стимулирующе.
   Она обвязала сползающее с ноги голенище  вытянутым  из  рукава  ремешком,
встала, несколько раз топнула для пробы. Развязала тампон, сделала  из  него
широкий бинт, защищающий разбитый висок и обожженный солнцем лоб.
   Встала,  поправила  пояс,  передвинула  кордик  ближе  к  левому   бедру,
механически вытащила его из ножен, проверила большим пальцем клинок. Острый.
Она знала.
   "Ну что ж, - подумала она, - оружие у меня есть. Я -  ведьмачка.  Нет,  я
тут не погибну. Что нам голод, выдержу. В храме Мелитэле  порой  приходилось
поститься даже и по два дня кряду. А вода...  Вот  воду  необходимо  искать.
Буду идти до тех пор, пока не найду. Должна же эта проклятая пустыня  где-то
кончаться. О большой пустыне я  бы  что-нибудь  да  знала,  заметила  бы  на
картах, которые рассматривала вместе  с  Ярре.  Ярре...  Интересно,  что  он
сейчас делает...
   Ну - вперед. На запад. Туда,  где  заходит  солнце.  Единственное  четкое
направление. Ведь я никогда не плутаю, всегда знаю, в  какую  сторону  идти.
Если потребуется, буду идти всю ночь. Я  -  ведьмачка.  Как  только  ко  мне
вернутся силы, я побегу, как на Мучильне.  Тогда  быстро  доберусь  до  края
пустоши. Выдержу. Должна выдержать... Хо-хо, Геральт, наверно, не раз  бывал
в таких пустынях, а то и еще попаршивее...
   Все. Иду".
   Прошел час. Местность  не  изменилась.  Вокруг  по-прежнему  были  только
камни,  красно-серые,  острые,   выскальзывающие   из-под   ног,   требующие
осторожности. Редкие кустики, сухие и колючие, протягивали к ней из расщелин
искореженные ветки. У первого попавшегося куста  Цири  задержалась,  надеясь
найти листья или молодые побеги, которые можно будет высосать и сжевать.  Но
у куста были только колючки. Он не годился даже на то, чтобы сделать из него
палку. Второй и третий кусты были точно такими же, на следующие она  уже  не
обращала внимания, не задерживаясь, проходила мимо.
   Смеркалось быстро. Солнце  опустилось  к  зубчатому,  рваному  горизонту,
стало красным, потом пурпурным. Вместе с сумерками надвигался холод. Вначале
это было приятно, прохлада успокаивала обожженную кожу. Однако вскоре  стало
гораздо  холоднее,  и  Цири  начала  щелкать  зубами.  Она   ускорила   шаг,
рассчитывая на то, что согреется, но усилие снова пробудило боль  в  боку  и
колене. Она начала  прихрамывать.  Вдобавок  солнце  полностью  скрылось  за
горизонтом и моментально опустилась  тьма.  Было  новолуние,  а  звезды,  от
которых искрилось все небо, почти не давали  света.  Вскоре  Цири  перестала
что-либо видеть. Несколько раз падала, болезненно сдирая  кожу  с  запястий.
Дважды попадала ступней в щели между камнями, не сломала и не вывихнула ногу
только потому, что ее выручали от падения выученные ведьмачьи движения. Ясно
- идти в темноте было невозможно.
   Она в отчаянии присела на плоскую базальтовую  плиту,  не  имея  понятия,
выдержала ли направление. Ту точку, в которой солнце скрылось за горизонтом,
она давно уже потеряла. Ее  окружала  бархатистая,  непроглядная  темень.  И
пронизывающий холод. Холод, который парализовал,  кусал  суставы,  заставлял
сутулиться и втягивать голову в плечи. Цири затосковала по  солнцу,  хоть  и
знала, что  как  только  оно  выглянет,  на  камни  и  скалы  хлынет  ливень
невыносимого  жара.  Жара,  лишающего  возможности  двигаться.  Цири   снова
почувствовала, как  горло  стискивает  спазма,  заливает  волна  отчаяния  и
безнадежности. Но на этот раз отчаяние и безнадежность сменились бешенством.
   - А вот и не буду плакать! - крикнула она во мрак. - Я - ведьмачка!  Я...
чародейка!
   Цири подняла руки, прижала ладони к вискам. Сила есть всюду!  В  воде,  в
воздухе, в земле...
   Цири  быстро  встала,  протянула  руки,  медленно,   неуверенно   сделала
несколько шагов, лихорадочно отыскивая истоки. Ей повезло. Почти тотчас  она
почувствовала в ушах знакомый шум и пульсацию, ощутила  энергию,  бьющую  из
водной жилы, скрытой в глубинах земли. Она зачерпнула  Силу  одновременно  с
осторожным, сдержанным  вдохом,  понимая,  что  она  ослаблена,  а  в  таком
состоянии резкое наполнение  мозга  кислородом  может  мгновенно  лишить  ее
сознания, свести на нет  все  усилия  и  привести  к  роковым  последствиям.
Энергия понемногу наполняла ее, приносила знакомую, минутную эйфорию. Легкие
начали работать быстрее и сильнее.
   Получилось!
   "Вначале утомление, - подумала она, - сначала парализующая боль в руках и
бедрах. Потом - холод. Необходимо повысить температуру тела".
   Постепенно она вспоминала жесты и  заклинания.  Некоторые  проделывала  и
произносила слишком поспешно -  судороги,  резкая  спазма  и  головокружение
подрезали колени. Она  опустилась  на  базальтовую  плиту,  успокоила  руки,
сдержала рваное, неравномерное дыхание.
   Повторила формулу, принуждая себя к спокойствию и  сосредоточенности.  На
этот раз результат  сказался  незамедлительно.  Она  растерла  на  бедрах  и
затылке охватившее ее тепло. Встала, чувствуя,  как  утомление  исчезает,  а
наболевшие мускулы расслабляются.
   - Я - чародейка! - торжествующе воскликнула она, высоко поднимая руки.  -
Явись, бессмертный Свет! Я призываю тебя! Aen'drean ve, eveigh Aine!
   Iебольшой теплый шар света бабочкой выплыл  из  ее  ладони,  отбросив  на
камни подвижные мозаики теней. Медленно двигая руками,  она  успокоила  шар,
поместила его так, чтобы он висел перед ней. Решение было не самое удачное -
свет ослеплял. Она передвинула шар за спину. Не то  -  ее  собственная  тень
ложилась  на  дорогу,  ухудшая  видимость.   Цири   потихоньку   переместила
светящуюся сферу вбок, повесила чуть выше правого плеча. Хоть  шар  явно  не
мог  конкурировать  с  настоящей  магической  Aine,  все  же  девочка   была
невероятно горда своими действиями.
   - Ха! - сказала она, напустив на себя важный вид.  -  Жаль,  Йеннифэр  не
видит!
   Бодро и энергично она двинулась дальше, шагая быстро и  уверенно  выбирая
дорогу в мерцающем и зыбком свете, создаваемом шаром. Одновременно  пыталась
вспомнить другие заклинания, но ни одно не годилось  для  этой  ситуации,  к
тому же некоторые требовали очень больших усилий, она немного боялась  их  и
не хотела применять без крайней надобности. К сожалению, она не  помнила  ни
одного заклинания, способного создать воду либо пищу.  Знала,  конечно,  что
такие заклинания существуют, но не умела воспроизвести ни одного.
   В свете мерцающей сферы мертвая до того пустыня неожиданно ожила.  Из-под
ног Цири неуклюже убегали поблескивающие жуки и  косматые  пауки.  Небольшой
желто-рыжий скорпион резво перебежал  дорогу,  волоча  за  собой  сегментный
хвост, и забился в щель между камнями. Зеленая длиннохвостая ящерка шмыгнула
во мрак, шурша по гравию. Разбегались  похожие  на  больших  мышей  грызуны,
юркие и высоко подпрыгивающие на задних лапках. Несколько раз она  примечала
во тьме блеск глаз, а однажды услышала замораживающее кровь в жилах шипение,
исходящее из груды камней. Если вначале  она  надеялась  поймать  что-нибудь
пригодное для еды, то это шипение окончательно заставило  ее  отказаться  от
поисков в камнях. Она внимательнее стала смотреть под ноги, а перед  глазами
вставали  гравюры  из  книг,  которые  она  разглядывала  в  Каэр   Морхене.
Гигантский скорпион, скарлетия,  химера,  вихт,  ламия,  крапаук.  Чудовища,
обитающие в пустынях. Она шла, опасливо оглядываясь и  чутко  прислушиваясь,
сжимая потной ладошкой рукоять кордика.
   Спустя несколько часов светящийся шар помутнел, создаваемый им круг света
уменьшился, ослаб.
   Цири, с трудом сосредоточившись,  вновь  произнесла  заклинание.  Шар  на
несколько секунд заиграл ярким светом, но тут же  покраснел  и  угас  вновь.
Предпринятое усилие заставило ее покачнуться, перед глазами заплясали черные
и красные пятна. Она тяжело села, скрипнув гравием.
   Шар погас совершенно. Цири уже  не  пыталась  заклинать  его,  истощение,
опустошенность и слабость, которые она ощущала в себе, заранее обрекали  все
ее попытки на провал.
   Впереди, далеко  на  горизонте,  вставал  туманный  отсвет.  "Я  потеряла
дорогу, - с ужасом поняла она. - Все перепутала... Сначала шла на  запад,  а
теперь солнце взойдет прямо передо мной. Значит..."
   Она почувствовала страшную слабость и сонливость, которую не снимал  даже
сотрясающий ее холод. "Не усну, - решила она. - Мне нельзя  засыпать...  Мне
нельзя..."
   Проснулась она от пронизывающего холода. В себя ее  привела  скручивающая
внутренности боль в животе, сухое мучительное жжение в горле. Она попыталась
встать. И не смогла. Онемевшие суставы не желали слушаться.  Ощупывая  почву
вокруг себя, она почувствовала под пальцами влагу.
   - Вода... Вода!
   Дрожа всем телом, она  приподнялась  на  четвереньки,  припала  губами  к
базальтовой плите, лихорадочно слизывая осевшие на камне капельки, высасывая
влагу из углублений на неровной поверхности.  В  одном  собрала  без  малого
полгорсти росы - выхлебнула ее вместе  с  песком,  не  решившись  выплюнуть.
Осмотрелась.
   Осторожно, чтобы не потерять, собрала языком блестящие капельки,  висящие
на иголках карликового кустика, который загадочным образом ухитрился вырасти
между камнями. На земле лежал кордик. Она не помнила, когда  вынула  его  из
ножен. Клинок был мутным от пленочки росы. Цири тщательно вылизала  холодный
металл.
   Преодолевая сковывающую тело боль, поползла  на  четвереньках,  выискивая
влагу  на  попадающихся  камнях.  Но  золотой  диск  солнца  выскочил  из-за
каменистого горизонта, залил пустыню ослепительным желтым светом и мгновенно
высушил камни. Цири радостно встретила нарастающее тепло,  однако  понимала,
что уже вскоре, безбожно поджариваемая, снова затоскует по ночному холоду.
   Она повернулась спиной к яркому шару. Там, где был он, горел восток. А ей
надо идти на запад.
   Жара нарастала, быстро набирала силу, вскоре стала невыносимой. К полудню
измучила так, что она волей-неволей  вынуждена  была  изменить  направление,
чтобы поискать тени. Наконец нашла укрытие: большой, похожий на гриб камень.
И заползла под него.
   И тут увидела лежащий между камнями предмет. Это была начисто  вылизанная
жадеитовая баночка из-под мази для рук.
   Ей уже не хватило сил заплакать.
 
*** 
 
   Голод и жажда перебороли утомление и отчаяние. Покачиваясь, она встала  и
снова пошла. Солнце палило.
   Далеко на горизонте, за зыбкой завесой жара, она  различила  что-то,  что
могло быть только горной цепью. Очень далекой горной цепью.
   Когда  наступила  ночь,  она  с  огромным  трудом  зачерпнула  Силы,   но
выколдовать магический шар удалось лишь  после  нескольких  попыток,  и  это
измучило так, что идти дальше она уже не могла. Она растратила всю  энергию,
согревающее и приносящее облегчение заклинание не получилось.  Выколдованный
свет добавлял смелости и поднимал  дух,  но  холод  изнурял.  Пронизывающий,
мучительный холод не давал уснуть до самого утра. Она дрожала, с нетерпением
ожидая восхода солнца. Вынула из ножен  кордик,  предусмотрительно  положила
его на камень, чтобы металл покрылся росой. Она жутко  устала,  но  голод  и
жажда отгоняли сон. Дотерпела почти до рассвета. Было еще темно,  когда  она
принялась жадно вылизывать росу с клинка. Как только рассвело, она сразу  же
опустилась на четвереньки, чтобы поискать влагу в углублениях и расщелинах.
   Услышала шипение.
   Большая яркая ящерица, сидевшая на ближайшей каменной глыбе, разевала  на
нее беззубую пасть, распускала роскошный гребень, раздувалась и хлестала  по
камню хвостом. Перед  ящерицей  поблескивала  маленькая,  наполненная  водой
ямочка.
   Сначала Цири испуганно попятилась, но тут же ее  охватила  дикая  ярость.
Шлепая вокруг растопыренными пальцами,  она  ухватилась  за  острый  осколок
камня.
   - Это моя вода! - взвыла она. - Моя!
   Она бросила камень в  ящерицу  и  промахнулась.  Ящерица  подпрыгнула  на
лапках с длинными коготками, ловко юркнула в каменный лабиринт. Цири припала
к камню, высосала остатки воды из ямки. И тут увидела: за камнем  в  круглой
нишке лежали  семь  яичек,  чуточку  выглядывающих  из  красноватого  песка.
Девочка, не раздумывая ни минуты, подползла к гнезду, схватила одно из яичек
и впилась в него зубами, Кожистая шкурка лопнула  и  осела  у  нее  в  руке,
клейкое содержимое стекло  в  рукав.  Цири  высосала  яйцо,  облизала  руку.
Глотала она с трудом, совершенно не чувствуя вкуса.
   Она высосала все яйца, да так и осталась стоять на четвереньках,  липкая,
грязная, вся в песке, со свисающим с  губ  клейким  содержимым,  лихорадочно
копаясь в песке и издавая нечеловеческие звуки.
   И вдруг замерла.
 
   ...Сиди прямо, княжна. Убери локти со стола. Следи за тем. как тянешься к
тарелке, испачкаешь кружева на рукавах! Вытри губы  салфеткой,  и  перестань
чавкать. О боги. неужели никто не научил этого ребенка,  как  следует  вести
себя за столом? Цирилла!
 
   Цири расплакалась, опустив голову на колени.
 
*** 
 
   Она выдержала до полудня, потом жара скрутила ее и заставила передохнуть.
Она дремала долго, спрятавшись  в  тени  под  каменистым  уступом.  Тень  не
приносила прохлады, но была все же лучше, чем палящее солнце. Жажда и  голод
отпугивали сон.
   Далекая горная цепь, казалось, горела и  сверкала  в  лучах  солнца.  "На
вершинах гор, - подумала Цири, - может лежать снег, там может быть лед,  там
могут быть ручьи. Я должна туда добраться, должна добраться туда  как  можно
скорее".
   Она шла почти всю ночь, руководствуясь звездами. Все небо было в звездах.
Цири пожалела, что была невнимательна на занятиях и не хотела изучать атласы
неба, хранившиеся в храмовой библиотеке. Она, конечно, знала  самые  главные
созвездия - Семь Коз, Кувшин, Серп, Дракон и Зимнюю Деву, но те, что  видела
сейчас, висели высоко над головой, и по  ним  трудно  было  ориентироваться.
Наконец удалось выбрать из мерцающего звездного муравейника одну  достаточно
яркую звезду, указывающую, как  она  считала,  нужное  направление.  Она  не
знала, что это за звезда, и сама дала ей название - Око.
   Она шла. Горная цепь не приблизилась ничуть - по-прежнему была  такой  же
далекой, как и вчера. Но зато указывала направление.
   Двигаясь, Цири внимательно осматривалась. Нашла еще одно ящериное гнездо,
в нем было четыре яйца. Углядела  зеленое  растеньице,  не  больше  мизинца,
которое  каким-то  чудом  сумело  вырасти  меж  камней.   Поймала   большого
коричневого жука. И тонконогого паука.
   Съела все.
 
*** 
 
   A полдень ее вырвало всем,  что  она  съела,  и  она  потеряла  сознание.
Очнувшись, поискала глазами хоть немного тени, не нашла и продолжала лежать,
свернувшись в клубок, сжимая руками живот.
   После захода солнца пошла снова. Словно автомат.  Несколько  раз  падала,
вставала, шла дальше.
   Шла, ибо должна была идти.
 
*** 
 
   Вечер. Отдых. Ночь. Око указывает дорогу. Марш  до  полного  изнеможения,
которое наступило задолго до восхода солнца.  Отдых.  Скверный  сон.  Голод.
Холод. Отсутствие магической энергии. Неудача при попытке выколдовать свет и
тепло.
   Роса, которую она утром слизала с клинка кордика  и  камней,  только  еще
больше усилила жажду.
   Когда солнце взошло, она уснула в наплывающем тепле. Разбудила  ее  жара.
Она встала, чтобы идти дальше.
   Обморок случился через неполный час. Когда  она  пришла  в  себя,  солнце
стояло в зените, палило. У нее не было сил искать тени. Не было сил  встать.
Но она встала. Шла. Не поддавалась. Почти весь день. И часть ночи.
 
*** 
 
   Самую сильную жару снова проспала, приткнувшись под наклонным, зарывшимся
в песок камнем. Сон был плохой  и  мучительный  -  ей  снилась  вода,  вода,
которую можно было пить. Огромные, белые, все  в  водяном  тумане  и  радуге
водопады. Поющие потоки. Маленькие лесные ключи,  окруженные  купающимися  в
воде папоротниками. Пахнущие влажным  мрамором  дворцовые  фонтаны.  Омшелые
колодцы и полные ведра воды... Капли, стекающие  с  тающих  сосулек  льда...
Вода. Холодная живительная вода, от которой ломит зубы. Ах, какой же  у  нее
чудесный, неповторимый вкус...
   Она проснулась, вскочила и пошла туда, откуда пришла.  Она  возвращалась,
качаясь и падая. Ей необходимо было вернуться! Ведь она же прошла мимо воды!
Прошла, не остановилась. Мимо шумящего меж камней потока! Как она могла быть
такой безрассудной!
   Она взяла себя в руки. Встряхнулась.
   Жара ослабла, приближался вечер. Солнце указывало на запад. Горы.  Солнце
не может, не должно, не имеет права быть у  нее  за  спиной.  Цири  отогнала
мираж, сдержала слезы. Повернулась и пошла к горам.
 
*** 
 
   Шла всю ночь, но очень медленно. Ушла совсем недалеко, засыпая  на  ходу.
Ей снилась вода. Восходящее солнце застало ее  сидящей  на  каменной  глыбе,
уставившейся на  клинок  кордика  и  обнаженное  предплечье.  Ведь  кровь  -
жидкость. Ее можно пить. Она отогнала миражи и  кошмары.  Облизала  покрытый
росой кордик и пошла дальше.
 
*** 
 
   Обморок. Очнулась она от жара, пышущего от солнца и раскаленных камней.
   Впереди, за дрожащим от жары занавесом, проступала рваная, зубчатая  цепь
гор.
   Горы были ближе. Гораздо ближе.
   Но у Цири уже не было сил. Она села.
   Кордик, зажатый в руке, отражал солнце, горел огнем. Он был  острым.  Она
знала об этом.
   "Зачем ты мучаешься, а? - спросил  кордик  серьезным,  спокойным  голосом
педантичной чародейки по имени Тиссая де Врие. -  Зачем  обрекаешь  себя  на
страдания? Покончи с этим наконец!"
   "Нет. Не поддамся".
   "Ты же не выдержишь. Знаешь, как умирают от жажды? Ты вот-вот  сойдешь  с
ума, и тогда уже будет поздно. Тогда ты уже не сможешь с этим покончить".
   "Нет. Не поддамся. Выдержу".
   Она  спрятала  кордик  в  ножны.  Встала,  покачнулась,  упала.   Встала,
покачнулась, пошла вперед.
   Над собой, высоко в желтом небе, увидела коршуна.
 
*** 
 
   Очнувшись, она не могла вспомнить, когда упала.  Не  помнила,  как  долго
лежала. Подняла глаза. К кружащему над ней коршуну присоединились еще два. У
нее не было сил встать.
   Было ясно: конец. Она восприняла это спокойно. Даже с облегчением.
 
*** 
 
   Что-то к ней прикоснулось.
   Что-то  легонько  и  осторожно  ткнулось  ей  в   руку.   После   долгого
одиночества, когда  ее  окружали  лишь  мертвые  и  неподвижные  камни,  это
прикосновение, несмотря на усталость, заставило ее резко вскочить, во всяком
случае, она попыталась вскочить. То, что к ней прикоснулось,  фыркнуло  и  с
громким топотом отбежало.
   Цири с трудом села, протирая фалангами пальцев загноившиеся уголки глаз.
   "Ну вот я и спятила", - подумала она.
   В нескольких шагах от нее стояла лошадь. Цири заморгала. Нет, это не  был
мираж. Это  действительно  была  лошадь.  Лошадка.  Молодая  лошадка.  Почти
жеребенок.
   Она  пришла  в  себя.  Облизала  запекшиеся  губы  и  кашлянула.  Лошадка
подпрыгнула и отбежала,  шурша  копытами  по  гравию.  Она  двигалась  очень
странно, и масть у нее тоже была непривычной: то ли буланая,  то  ли  серая.
Но, возможно, так только казалось, потому что солнце освещало ее сзади.
   Лошадка фыркнула и подошла на несколько  шагов.  Теперь  Цири  видела  ее
лучше. Настолько лучше, что кроме действительно непривычной масти  сразу  же
заметила и странные неправильности строения -  маленькую  головку,  необычно
стройную шею, тоненькие бабки, длинный и густой хвост. Лошадка  остановилась
и взглянула на Цири, повернув голову боком. Цири беззвучно вздохнула.
   Из выпуклого лба лошадки торчал рог длиной не меньше двух пядей.
   "Невозможная невозможность, - подумала Цири, приходя в себя и собираясь с
мыслями. - Ведь единорогов уже нет на свете, ведь они  же  вымерли.  Даже  в
ведьмачьей книге в Каэр Морхене не было единорога! Я читала о них  только  в
"Книге мифов" в храме... Да и в Physiologus'e,  который  я  просматривала  в
банке господина Джианкарди, была картинка, изображающая единорога... Но  тот
единорог больше походил на козла, чем на лошадь, у него были косматые  бабки
и козлиная борода, а рог был, пожалуй, длиной в два локтя..."
   Цири удивилась, что так хорошо все помнит, помнит события,  происходившие
сотни  лет  назад.  Голова  закружилась,  внутренности  скрутила  боль.  Она
застонала и свернулась в клубок.  Единорог  фыркнул  и  сделал  к  ней  шаг,
остановился, высоко поднял голову. Цири  вдруг  вспомнила,  что  говорили  о
единорогах книги.
   - Можешь подойти... - прохрипела она, пытаясь сесть. - Можешь, потому что
я...
   Единорог фыркнул и умчался, размахивая хвостом. Но недалеко. Через минуту
остановился, мотнул головой, копнул копытом и громко заржал.
   - Неправда! - в отчаянии застонала она. - Ярре только один раз  поцеловал
меня, а это не в счет. Вернись!
   От усилий у нее потемнело в глазах, она бессильно упала на  камни.  Когда
наконец сумела поднять голову, единорог уже снова  был  близко.  Внимательно
глядя на нее, он наклонил голову и тихо фыркнул.
   - Не бойся меня... - шепнула она. - Не надо, ведь... ведь я же умираю...
   Единорог заржал, тряхнул головой. Цири потеряла сознание.
 
*** 
 
   Когда она очнулась, никого рядом не было. Застывшая,  измученная  жаждой,
голодная и одинокая... Единорог был миражем, призраком, сном. И  исчез,  как
исчезают сны. Она понимала это, признавала и все-таки  чувствовала  обиду  и
отчаяние, словно это видение и правда  существовало,  было  рядом  -  и  вот
бросило ее. Как бросили все остальные.
   Она хотела встать, но  не  могла.  Прижалась  лицом  к  камням.  Медленно
протянула руку к бедру, нащупала рукоять кордика.
   "Кровь - жидкость. Я должна напиться".
   Послышался стук копыт. Фырканье.
   - Ты вернулся... - прошептала она, поднимая голову. -  Ты  в  самом  деле
вернулся?
   Единорог громко фыркнул. Она увидела его копыта, близко,  у  самых  глаз.
Копыта были мокрые. С них прямо-таки стекала вода.
 
*** 
 
   Надежда придала ей силы, переполнила радостью.  Единорог  вел.  Цири  шла
следом, все еще не веря, что это не сон. Когда наконец  усталость  победила,
она опустилась на четвереньки. Потом поползла.
   Единорог привел ее  к  неглубокой  впадине  между  скалами,  дно  которой
выстилал песок. Цири ползла из последних сил. Но ползла.  Потому  что  песок
был влажный.
   Единорог остановился над небольшим углублением в  песке,  заржал,  ударил
копытом раз, другой, третий. Она поняла. Подползла  ближе,  стала  помогать.
Рыла, обламывая ногти, копала, отбрасывала. Возможно, всхлипывала при  этом,
но  не  отдавала  себе  в  том  отчета.  Стоило   в   углублении   появиться
грязно-коричневой жиже, как Цири тут  же  приникла  к  ней  губами,  глотала
мутную воду вместе с песком так жадно, что жидкость мгновенно исчезла.  Цири
с величайшим трудом взяла себя в  руки,  углубила  ямку,  помогая  кордиком,
потом села и стала ждать. Скрипя песком на зубах и дрожа от нетерпения,  она
ждала, чтобы лунка снова наполнилась водой. А потом пила. Долго.
   В третий раз она дала воде немного отстояться, выпила глотка  четыре  без
песка, только с мутью. И тут вспомнила о единороге.
   - Ты, наверно, тоже хочешь пить, Конек? - сказала она. - Но ведь грязь ты
пить не станешь. Коньки грязи не пьют.
   Единорог заржал.
   Цири углубила ямку, укрепив ее края камнями.
   -  Погоди,  Конек.  Пусть  немного  отстоится.  Конек  фыркнул,   топнул,
отвернулся.
   - Не косись. Пей.
   Единорог осторожно поднес ноздри к воде.
   - Пей, Конек, это не сон. Это всамделишная вода.
 
*** 
 
   Вначале Цири тянула, не хотела отходить от ключа.  Придумала,  как  лучше
пить. Просто надо было выжимать  в  рот  намоченный  в  ямке  платочек,  что
позволяло отцедить песок и тину. Но единорог налегал - ржал, топал, отбегал,
возвращался снова. Он призывал идти и указывал дорогу. Хорошо подумав,  Цири
послушалась - Конек прав, надо  идти,  идти  в  сторону  гор,  выбраться  из
пустыни.  Она  двинулась  следом  за  единорогом,  оглядываясь  и  тщательно
фиксируя в памяти положение  источника.  Она  не  хотела  блуждать,  если  б
пришлось возвращаться.
   Вместе они шли весь день. Единорог, которого она  назвала  Коньком,  вел.
Это был удивительный Конек. Он обрывал и жевал стебли, которых не тронула бы
не только лошадь, но и изголодавшаяся коза. А  обнаружив  в  камнях  колонну
больших муравьев,  тут  же  принялся  поедать  их.  Сначала  Цири  изумленно
смотрела на него, потом  присоединилась  к  пиршеству.  Она  была  чертовски
голодна.
   Муравьи оказались ужасно кислыми, но, возможно, благодаря этому у нее  не
возникали позывы. Кроме того, муравьев было много, и можно  было  поработать
занемевшими  челюстями.  Единорог   съедал   насекомых   целиком,   она   же
удовольствовалась брюшками, выплевывая твердые части хитиновых оболочек.
   Пошли дальше. Единорог высмотрел несколько кустиков пожелтевших ковылин и
с удовольствием сжевал их. На этот раз Цири не присоединилась. А когда Конек
отыскал в песке ящериные яйца, ела она, он же только посматривал.
   Пошли дальше. Цири заметила небольшие заросли ковыля  и  указала  на  них
Коньку. Спустя какое-то время Конек обратил ее внимание на огромного черного
скорпиона с хвостом пяди в полторы. Цири затоптала эту мерзость.  Видя,  что
она не собирается есть скорпиона, единорог съел его сам, а вскоре указал  ей
на очередное гнездо ящерицы.
   Сотрудничество оказалось вполне сносным.
   Пошли дальше.
 
*** 
 
   Горная цепь была все ближе.
   Когда опустилась глубокая ночь, единорог остановился. Он спал стоя. Цири,
знакомая с лошадьми, вначале пыталась  уговорить  его  лечь.  Она  могла  бы
прислониться к нему и попользоваться его  теплом.  Но  из  этого  ничего  не
получилось. Конек косился и отходил,  все  время  выдерживая  дистанцию.  Он
вообще не желал вести себя классическим образом, описанным в ученых  книгах,
- явно не имел  ни  малейшего  желания  класть  голову  ей  на  подол.  Цири
одолевали сомнения.  Она  не  исключала,  что  относительно  взаимоотношений
единорогов и девиц книги лгали. Но имелась и другая возможность.  Во-первых,
у Цири не было подола, а значит, и некуда было класть голову,  а  во-вторых,
единорог  был  явно  единорогом-жеребенком  и  как  всякое   юное   создание
абсолютно, ну абсолютно не разбирался в девицах. Вероятность того, что Конек
мог воспринимать и серьезно толковать те несколько странных снов, которые ей
некогда привиделись, она категорически отбросила. Ну кто же всерьез  толкует
сны?
 
*** 
 
   Он ее немного разочаровал. Они вместе путешествовали уже два  дня  и  две
ночи, а он так и не нашел воды, хоть и искал. Несколько раз  останавливался,
крутил  головой,  водил  рогом,  потом  уходил  рысью,  разведывал  каменные
распадки, греб копытами в песке. Нашел муравьев,  нашел  муравьиные  яйца  и
личинки. Нашел ящериное гнездо. Нашел цветастую змейку, которую ловко забил.
Но воды не нашел.
   Цири заметила, что единорог все время крутит,  не  придерживается  прямой
линии, и не без оснований заподозрила, что животное вовсе не было обитателем
пустыни - просто заблудилось тут.
   Как и она.
 
*** 
 
   Муравьи, которые стали попадаться  все  чаще,  содержали  в  себе  кислую
влагу, но Цири все серьезнее начала подумывать о  возвращении  к  источнику.
Если б они пошли еще дальше и не нашли воды, на возвращение могло  бы  и  не
хватить сил. Жара все усиливалась, движение изнуряло.
   Она уже намеревалась попробовать втолковать это Коньку, когда  тот  вдруг
протяжно заржал, махнул хвостом и галопом бросился вниз, между  иззубренными
камнями. Цири последовала за ним, на бегу пережевывая муравьиные брюшки.
   Большое пространство между камнями заполняла широкая песчаная площадка, в
центре которой расположилось углубление.
   - О! -  обрадовалась  Цири.  -  Умная  ты  коняшка,  Конек!  Опять  нашел
источник. В этой яме должна быть вода!
   Единорог протяжно фыркал, обходя углубление легкой рысью,  Цири  подошла.
Углубление было большим, никак не меньше двадцати футов в диаметре. Круглое,
оно напоминало воронку и было таким правильным,  словно  кто-то  оттиснул  в
песке гигантское яйцо. Внезапно Цири поняла, что такая правильная  форма  не
могла возникнуть сама по себе. Но было уже поздно.
   На дне воронки что-то зашевелилось, в лицо  Цири  ударил  сильный  фонтан
песка и гравия. Она отскочила, упала и  почувствовала,  что  сползает  вниз.
Рвущиеся вверх фонтаны гравия били не  только  по  ней,  они  били  в  обрез
воронки, и ее край осыпался волнами и волочил девочку ко дну. Цири крикнула,
словно пловец молотя руками, напрасно пытаясь нащупать опору для ног. Тут же
сообразила, что резкие движения только ухудшают положение, ускоряют осыпание
песка. Она перевернулась на спину, уперлась  каблуками  и  широко  раскинула
руки. Песок на дне ямы зашевелился и заволновался,  она  увидела  вылезающие
из-под него коричневые,  оканчивающиеся  крючками  клешни  длиной  в  добрую
половину сажени. Она снова крикнула, на этот раз гораздо громче.
   Град гравия сразу перестал сыпаться на нее  и  ударил  в  противоположный
край  воронки.  Единорог  встал  на  дыбы,  неистово  заржал,  край  воронки
обломился под ним. Он попытался вырваться из зыбкого песка, но тщетно  -  он
погружался все глубже и все быстрее сползал ко дну. Страшные  клешни  громко
защелкали. Единорог отчаянно заржал, дернулся,  бессильно  колотя  передними
копытами по осыпающемуся песку. Задние  ноги  у  него  целиком  увязли.  Как
только он сполз на дно  воронки,  его  тут  же  схватили  чудовищные  клешни
укрытого в песке существа.
   Услышав  дикий  визг  боли,  Цири  яростно  крикнула  и  кинулась   вниз,
выхватывая из ножен кордик. Оказавшись на дне,  она  мгновенно  поняла  свою
ошибку. Чудовище скрывалось глубоко, удары кордика не  доставали  его  через
слой  песка.  Вдобавок  ко  всему  удерживаемый   чудовищными   клешнями   и
затягиваемый в песчаную ловушку единорог обезумел от боли,  визжал,  вслепую
колотил передними копытами, угрожая переломать ей кости.
   Ведьмачьи пляски и фокусы здесь пригодиться  не  могли.  Но  существовало
одно  достаточно  простое  заклинание.  Цири   призвала   Силу   и   ударила
телекинезом.
   Туча песка взвилась вверх, обнажая скрытое чудовище, вцепившееся в  бедро
визжащего  единорога.  Цири  тоже  взвизгнула   от   ужаса.   Ничего   более
отвратительного она не видела никогда - ни на  картинках,  ни  в  ведьмачьих
книгах. Ничего столь мерзостного она даже не могла вообразить.
   Чудовище было серо-коричневым, овальным и раздувшимся,  словно  упившийся
кровью клоп, узкие сегменты бочкообразного тела покрывала редкая щетина. Ног
у него, казалось, нет вообще, зато клешни были почти такой же длины,  как  и
само тело.
   Лишившись песчаной защиты,  существо  немедленно  отпустило  единорога  и
начало  закапываться  быстрой,  резкой  вибрацией   раздувшегося   тела,   а
выбирающийся из воронки единорог еще и помогал  ему,  сталкивая  вниз  волны
песка. Цири охватило бешенство и жажда  мести.  Она  кинулась  на  едва  уже
выступающую из песка мерзость и всадила кордик в  выпуклую  спину.  Налетела
сзади, предусмотрительно держась подальше  от  щелкающих  клешней,  которыми
чудовище, как оказалось, могло дотянуться далеко  назад.  Ударила  снова,  а
хищник закапывался с невероятной скоростью.  Но  закапывался  не  для  того,
чтобы сбежать, а чтобы напасть.
   Ему хватило двух движений,  чтобы  скрыться  полностью,  затем  он  резко
двинул волну, засыпав Цири до половины  бедер.  Она  вырвалась  и  бросилась
назад, но бежать было некуда - кругом песок, любое движение тянуло на дно. А
песок на дне вспучивался двигающейся  к  ней  волной,  из  волны  высунулись
щелкающие, оканчивающиеся острыми крючками клешни.
   Спас ее Конек. Опустившись на дно воронки, он  мощно  ударил  копытами  в
выступающий песок, выдающий неглубоко скрывающееся  чудовище.  Под  сильными
ударами приоткрылась серая спина. Единорог  наклонил  голову  и  всадил  рог
точно в то место, где вооруженная  клешнями  голова  соединялась  с  пузатым
туловищем. Видя, что пригвожденный к земле монстр бессильно загребает песок,
Цири подскочила и с размаху вонзила кордик в  дергающееся  тело.  Выхватила,
ударила снова. И еще раз. Единорог вырвал рог и  со  всей  силы  опустил  на
бочкообразный корпус передние копыта.
   Истоптанный монстр уже не пробовал закапываться. И вообще  не  шевелился.
Песок вокруг него увлажнился от зеленоватой жижи. Не без труда они выбрались
из воронки. Отбежав на несколько  шагов,  Цири  без  сил  свалилась  наземь,
тяжело дыша и дрожа под действием поступающего в гортань и виски адреналина.
Единорог обошел ее вокруг. Он ступал неловко,  из  раны  на  бедре  сочилась
кровь, стекая по ноге  на  бабки,  метя  шаги  красным.  Цири  поднялась  на
четвереньки, и ее вырвало. Спустя немного она встала, подошла  к  единорогу,
но Конек не позволил к себе прикоснуться. Отбежал, повалился на  бок.  Потом
вычистил рог, несколько раз сунув его в песок.
   Цири тоже очистила  и  вытерла  клинок  кордика,  то  и  дело  беспокойно
поглядывая в  сторону  недалекой  воронки.  Единорог  встал,  заржал,  шагом
подошел к ней.
   - Я хочу осмотреть твою рану.  Конек.  Конек  заржал  и  тряхнул  рогатой
головой.
   - Ну на нет и  суда  нет.  Если  можешь  идти,  пойдем.  Здесь  лучше  не
оставаться.
 
*** 
 
   Вскоре  им  встретилась  обширная  песчаная  лавина,  вся,  до  основания
обрамляющих ее скал, пестрящая выкопанными в песке воронками. Цири изумленно
рассматривала их - некоторые были чуть не в два раза больше той,  в  которой
они недавно боролись за жизнь.
   Они не решились пересечь песчаный поток, лавируя  между  воронками.  Цири
была уверена, что воронки подстерегали неосторожные жертвы, а сидящие в  них
монстры с длинными клешнями  опасны  только  тем,  кто  попадал  в  воронки.
Соблюдая осторожность и держась подальше от ям, можно было пересечь песчаный
район напрямик, не опасаясь, что  одно  из  чудовищ  вылезет  из  воронки  и
погонится за  ними.  Она  считала,  что  риска  нет  -  но  предпочитала  не
испытывать этого на собственной шкуре. Единорог был явно согласен - фыркал и
отбегал, оттаскивая ее от лавины песка. Они обошли  опасный  район,  держась
ближе к скалам и твердому каменистому грунту, в который  ни  одна  тварь  не
сумела бы закопаться.
   Цири  не  спускала  с  воронок  глаз.  Несколько  раз  видела,   как   из
убийственных  ловушек  вырывались  фонтаны  песка  -  чудовища  углубляли  и
обновляли свои жилища. Некоторые воронки были так близко одна от другой, что
выбрасываемый монстром песок попадал в соседние ямы, тревожа укрытых на  дне
существ, и тогда начиналась ужаснейшая канонада, в течение нескольких  минут
песок свистел и градом сыпался кругом.
   Цири заинтересовало, на кого же песчаные чудовища охотятся в безводной и,
казалось бы, мертвой пустыне. Ответа долго ждать не пришлось - из  ближайшей
ямы по широкой дуге вылетел темный предмет и шлепнулся  неподалеку  от  них.
После недолгого колебания она сбежала с камней  на  песок.  Оказьшается,  из
воронки вылетел трупик грызуна, напоминающего кролика. Во  всяком  случае  -
шерсткой. Трупик был съежившийся, твердый и  сухой,  легкий  и  пустой,  как
пузырь. В нем не было ни капли крови.  Цири  вздрогнула  -  теперь  она  уже
знала, на кого охотятся и как питаются уродины.
   Единорог предостерегающе заржал. Цири подняла голову. Поблизости не  было
ни одной воронки, только ровный и гладкий песок. И  у  нее  на  глазах  этот
ровный и гладкий песок вдруг вздулся, а вздутие начало быстро  передвигаться
в ее сторону. Она кинула высосанную труху и умчалась на камни.
   Решение обойти песчаную лавину стороной оказалось верным.
   Они  пошли  дальше,  обходя  даже  мельчайшие  участки  песка  и   ступая
исключительно по твердому грунту.
   Единорог шел медленно, прихрамывая. Из его раненого бедра сочилась кровь.
Но он по-прежнему не позволял Цири подойти и осмотреть рану.
 
*** 
 
   Песчаная лавина заметно сузилась  и  начала  извиваться.  Мелкий  сыпучий
песок уступил место крупному  гравию,  потом  окатышам.  Воронки  больше  не
попадались, поэтому они решили идти по  проделанному  лавиной  руслу.  Цири,
хоть ее снова мучили  жажда  и  голод,  пошла  быстрее.  Появилась  надежда.
Песчаная лавина была никакой не лавиной, а дном реки, текущей с гор. В  реке
не было  воды,  но  высохшее  русло  вело  к  истокам  -  слишком  слабым  и
маловодным, чтобы наполнить русло, однако скорее всего достаточным, чтобы из
них можно было напиться.
   Она могла бы идти еще быстрее, но приходилось  сдерживаться,  потому  что
единорог шел медленно, с явным трудом, хромал,  тянул  ногу,  копыто  ставил
боком. Когда опустился вечер,  он  лег.  И  не  встал,  когда  она  подошла.
Позволил ей осмотреть рану.
   Раны было две, по обеим сторонам сильно вспухшего,  горячего  бедра.  Обе
все время кровоточили, и вместе с  кровью  из  них  струился  липкий,  дурно
пахнущий гной.
   Чудовище было ядовитым.
 
*** 
 
   На следующий день стало еще хуже. Единорог едва шел. Вечером лег на камни
и не захотел подниматься. Когда она опустилась рядом на колени, он дотянулся
до раненого бедра ноздрями и рогом, заржал. В этом ржании была боль.
   Гной выделялся  все  сильнее,  запах  был  отвратительный.  Цири  достала
кордик. Единорог тонко завизжал, попытался встать и упал задом на камни.
   - Я не знаю, что делать... - всхлипнула девочка, глядя  на  клинок.  -  Я
действительно не знаю... Наверно, рану надо разрезать, выдавить гной и яд...
Но я не умею! Я могу навредить тебе еще больше!
   Единорог попытался поднять голову, заржал. Цири села на камни,  обхватила
голову руками.
   - Меня не научили лечить,  -  с  горечью  сказала  она.  -  Меня  научили
убивать, втолковывая, что таким путем я  могу  спасать.  Это  была  страшная
ложь. Конек. Меня обманули.
   Надвигалась  ночь,  быстро  темнело.  Единорог  лежал.  Цири  лихорадочно
размышляла. Она  набрала  колосья  и  стебли,  обильно  растущие  на  берегу
высохшей реки, но Конек не захотел их  есть.  Бессильно  положил  голову  на
камни и уже не пытался подняться. Только моргал. На морде проступила пена.
   - Я не могу тебе помочь. Конек,  -  глухо  сказала  она.  -  У  меня  нет
ничего...
   Кроме магии.
   Я - чародейка.
   Она встала. Вытянула руки. Ничего. Магической энергии требовалось  много,
а ее не было вообще. Этого она не ожидала. Как же так? Ведь водные жилы есть
повсюду. Она сделала несколько шагов в одну, потом в другую  сторону.  Пошла
по кругу. Отступила.
   Ничего.
   - Проклятая пустыня! - крикнула она, потрясая  кулаками.  -  В  тебе  нет
ничего! Ни воды, ни магии! А говорили, что магия должна быть  всюду!  И  это
тоже было ложью! Все меня обманывали, все!
   Единорог заржал.
   Магия есть всюду. Она есть в воде, в земле, в воздухе и...
   И в огне.
   Цири зло стукнула себя кулаком по лбу.  Раньше  это  не  приходило  ей  в
голову, возможно, потому, что там, меж голых камней, вообще не  было  ничего
способного гореть. А теперь под рукой были сухие ковыли и  стебли,  а  чтобы
создать малюсенькую искорку, ей должно хватить тех крох энергии, которые она
еще чувствовала в себе.
   Она набрала побольше сухих  стеблей,  сложила  в  кучку,  обложила  сухим
ковылем. Осторожно сунула туда руку.
   - Аеnуе!
   Костерок посветлел, замерцал язычок пламени, разгорелся, охватил  стебли,
сожрал их, взвился вверх. Цири подбросила стеблей.
   "И что дальше, - подумала она, глядя на оживающее пламя. - Вбирать?  Как?
Йеннифэр запрещала касаться энергии огня... Но у  меня  нет  ни  выбора,  ни
времени! Я обязана действовать! Стебельки  и  ковылины  сгорят  мгновенно...
Огонь погаснет... Огонь... Какой он прекрасный, какой теплый..."
   Она не заметила, как и когда это случилось. Засмотрелась в пламя и  вдруг
почувствовала ломоту в висках.  Схватилась  за  грудь,  ей  почудилось,  что
лопаются ребра. Внизу живота,  в  промежности  и  в  сосках  забилась  боль,
которую мгновенно сменило блаженство. Она встала. Нет, не встала. Взлетела.
   Сила заполняла ее расплавленным свинцом. Звезды на небосклоне  заплясали,
как отраженные в поверхности  пруда.  Горящее  на  западе  Око  ослепительно
вспыхнуло. Цири поглотила этот свет, а вместе с ним и Силу.
   - Hael, Aenye!
   Aдинорог дико заржал и попытался вскочить,  опираясь  на  передние  ноги.
Рука Цири поднялась сама, пальцы сложились  в  знак,  губы  сами  выкрикнули
заклинание. Из  пальцев  выплыла  светящаяся,  колеблющаяся  ясность.  Огонь
загудел языками пламени.
   Рвущиеся из ее руки  волны  света  коснулись  раненого  бедра  единорога,
сосредоточились, проникли в него.
   - Хочу, чтобы ты выздоровел! Я хочу этого! Yass'hael, Aenye!
   Nила вспыхнула в ней, переполнила безграничной радостью. Огонь взвился  к
небу, вокруг посветлело. Единорог поднял голову, заржал, потом вдруг  быстро
вскочил с земли, сделал несколько  неверных  шагов.  Выгнул  шею,  дотянулся
мордой до бедра, пошевелил ноздрями, зафыркал - как бы с недоверием.  Заржал
громко и протяжно, подпрыгнул, махнул хвостом и галопом обежал костер.
   - Я вылечила тебя! - гордо воскликнула Цири. - Вылечила! Я  -  чародейка!
Мне удалось извлечь Силу из огня! И она во мне, эта Сила! Я все могу! Я могу
все!
   Она обернулась. Разгоревшийся костер гудел, рассыпая искры.
   - Нам больше не надо искать источники!  Мы  больше  не  будем  пить  воду
пополам с грязью! Теперь у меня есть Сила! Я чувствую Силу, которая таится в
этом огне! Я сделаю так, чтобы на проклятую пустыню хлынул дождь! Чтобы вода
брызнула из камней! Чтобы здесь выросли цветы!  Трава!  Кольраби!  Теперь  я
могу все! Все!!!
   Она резко подняла обе руки, выкрикивая заклинания и скандируя  апострофы.
Она не понимала их, не помнила, когда научилась им  и  вообще  обучалась  ли
когда-нибудь. Это не имело значения. Она чувствовала Силу, горела огнем. Она
сама была огнем. Она дрожала от переполняющего ее могущества.
   Неожиданно ночное небо пропахала стрела молнии, меж скал и ковылей  завыл
ветер. Единорог пронзительно  заржал  и  поднялся  на  дыбы.  Огонь,  бушуя,
устремился вверх. Веточки и стебли уже давно обуглились, теперь горели  сами
камни. Но Цири этого не видела. Она чувствовала Силу. Видела  только  огонь.
Слышала только огонь.
   Ты можешь все, - шептало пламя, - ты овладела нашей Силой, ты велика!  Ты
могуча!
   В пламени возникает фигура. Высокая молодая женщина с длинными,  прямыми,
цвета воронова крыла волосами. Женщина  дико  хохочет,  вокруг  нее  бесится
огонь.
   Ты могуча! Те, кто тебя обидел, не знали,  с  кем  имеют  дело!  Отомсти!
Отплати им! Отплати им всем! Пусть они трепещут от страха у твоих ног, пусть
лязгают зубами, не смея взглянуть вверх,  на  твое  лицо!  Пусть  канючат  и
стенают, добиваясь твоей милости. Но ты будь выше этого! Отплати им! Отплати
всем и за все! Мсти!
   За спиной черноволосой женщины - огонь и дым, в дыму -  виселицы,  колья,
эшафоты и помосты, горы трупов. Это трупы нильфгаардцев, тех, кто захватил и
разрушил Цинтру, убил короля Эйста и ее бабушку  Калантэ,  тех,  кто  убивал
людей на улицах города. На виселице болтается рыцарь в черных латах, веревка
скрипит, вокруг вьются вороны, пытающиеся выклевать ему глаза сквозь щели  в
крылатом шлеме. Другие виселицы уходят за горизонт, на них висят скоя'таэли,
убившие Паулье Дальберга в Каэдвене и преследовавшие ее на  острове  Танедд.
На высоком  коле  дергается  чародей  Вильгефорц,  его  красивое,  обманчиво
благородное лицо сморщено и сине-черно от муки, острый  окровавленный  конец
кола торчит из ключицы... Другие чародеи из Танедда ползают  на  коленях  по
земле, руки у них связаны за спинами, а острые колья уже ждут их...
   Столбы, обложенные связками хвороста, тянутся до полыхающего, помеченного
столбами дыма горизонта. У ближайшего столба, притянутая цепями, стоит Трисс
Меригольд,.. Дальше - Маргарита Ло-Антиль... мать Нэннеке...  Ярре...  Фабио
Сахс...
   - Нет! Нет! Нет!
   Да! - кричит черноволосая. - Смерть всем, отплати им всем!  Презрение  им
всем! Они это заслужили! Все они обидели либо собираются обидеть тебя! Могут
когда-нибудь снова обидеть! Презирай их, ибо пришел наконец, час  презрения!
Презрение, месть и смерть! Смерть всему миру! Смерть, погибель и кровь!
 
   Вся в крови твоя одежда.
   Так гори, прими же муки...
 
   Они предали тебя! Обманули! Обидели!!! Теперь у тебя Сила, мсти!
   Йеннифэр. Ее губы разбиты, кровоточат, на руках  и  ногах  оковы,  тяжкие
цепи прикреплены к мокрым и грязным стенам узилища. Вопят толпящиеся  вокруг
эшафота люди, поэт Лютик кладет голову на плаху,  над  ним  сверкает  острие
палаческого топора. Собравшиеся под эшафотом оборванцы разворачивают тряпки,
чтобы собрать кровь... Гул толпы заглушает  удар,  от  которого  сотрясается
помост...
   Тебя предали! Обманули. Все! Ты  была  для  них  марионеткой,  куклой  на
веревочках! Тебя использовали! Обрекли  на  голод,  на  палящее  солнце,  на
жажду, на скитания,  на  одиночество!  Пришел  час  презрения  и  мести!  Ты
владеешь Силой. Ты могуча! Пусть же весь мир  трепещет  перед  тобой!  Пусть
весь мир трепещет перед Старшей Кровью!
   На эшафот заводят ведьмаков  -  Весемира,  Эскеля,  Койона,  Ламберта.  И
Геральта... Геральт еле держится на ногах, он весь в крови...
   Нет!!!
   Вокруг нее огонь, за стеной пламени дикое ржание, единороги вздымаются на
дыбы,  трясут  головами,  бьют  копытами.  Их  гривы  -  как  рваные  боевые
штандарты, их рога длинные и острые как мечи.  Единороги  огромны,  огромны,
как кони рыцарей, гораздо крупнее ее Конька. Откуда они взялись?  Откуда  их
столько? Пламя с ревом взмывает в небо. Черноволосая женщина вздымает  руки,
на ее руках кровь, ее волосы развевает жар.
 
   Гори... Ты в крови...
 
   - Прочь! Отойди! Я не хочу тебя! Мне не нужна твоя Сила!
 
   Так гори, прими же муки...
   ...Брось надежду...
 
   - Не хочу!
   Хочешь! Жаждешь! Жажда и месть. Жажда и жадность кипят в тебе как  пламя,
наслаждение охватывает тебя! Это  могущество,  это  Сила,  это  власть!  Это
блаженнейшее из блаженств мира!
   Молния. Гром. Ветер. Топот  копыт  и  ржание  безумствующих  вокруг  огня
единорогов.
   - Я не хочу этой Силы! Не хочу! Я отрекаюсь от нее!
   Она не знала, то ли погас огонь, то ли у  нее  потемнело  в  глазах.  Она
упала, чувствуя на лице первые капли дождя.
   Существо  следует  лишить  существования.  Нельзя  допустить,  чтобы  оно
существовало. Существо опасно. Подтверждение.
   Отрицание. Существо призвало Силу не для себя. Оно поступило  так,  чтобы
спасти Иуарраквакса.
   Существо сопереживает. Благодаря Существу Иуарраквакс опять с нами.
   Но у Существа - Сила. Если оно захочет ею воспользоваться...
   Оно не  сумеет  ею  воспользоваться.  Никогда.  Оно  отказалось  от  нее.
Отреклось от Силы. Совсем. Сила - ушла. Это очень странно...
   Нам никогда не понять Существ.
   И не надо понимать! Отберем у Существа  существование.  Пока  не  поздно.
Подтверждение.
   Отрицание.  Уйдем  отсюда.  Оставим  Существо.   Отдадим   Существо   его
Предназначению.
   Цири не знала, сколько времени она лежала в камнях,  сотрясаемая  дрожью,
уставившись в изменяющее свой цвет небо. Оно было то темным, то светлым,  то
холодным, то жарким, а она лежала,  бессильная,  иссушенная  и  пустая,  как
шкурка, как  трупик  грызуна,  которого  чудовище  высосало  и  выкинуло  из
воронки.
   Она не думала ни о чем. Она была одинока, опустошена. У нее уже  не  было
ничего, и она не ощущала в себе ничего. Не было  жажды,  голода,  утомления,
страха. Исчезло все, даже воля к жизни. Была  только  гигантская,  холодная,
мрачная,  ужасающая  пустота.  Она  воспринимала  эту  пустоту  всем   своим
естеством, каждой клеткой своего тела.
   Чувствовала кровь на внутренней стороне ляжки. Это было  ей  безразлично.
Она была пуста. Она потеряла все.
   Небо меняло расцветки. Она не шевелилась. Разве движение в пустоте  имеет
какой-то смысл?
   Она не пошевелилась, когда вокруг нее зацокали копыта, звякнули  подковы.
Не прореагировала на громкие окрики, на  возбужденные  голоса,  на  фырканье
лошадей. Она не пошевелилась, когда ее схватили жесткие, сильные руки. Когда
ее подняли, она  бессильно  повисла.  Не  отреагировала  на  резкие,  грубые
вопросы, на то, что ее трясли и дергали. Она не понимала этих вопросов и  не
хотела понимать.
   Она была пуста и безучастна. Равнодушно приняла воду,  брызгающую  ей  на
лицо. Когда ко рту приставили фляжку, она не поперхнулась. Пила. Безучастно.
Равнодушно.
   Позже она тоже была  безразлична  ко  всему.  Ее  затащили  на  седло.  В
промежности болело. Она дрожала, ее обернули попоной. Она была бессильной  и
мягкой, вываливалась из рук, поэтому ее привязали ремнем к  сидевшему  сзади
седоку. Седок вонял потом и мочой. Это было ей безразлично.
   Кругом были лошади. Много лошадей. Цири глядела на  них  равнодушно.  Она
была пуста, она потеряла все. Уже ничто не имело никакого значения.
   Ничто.
   Даже то, что командовавший  конниками  рыцарь  был  в  шлеме,  украшенном
крыльями хищной птицы.
 
   Когда к костру преступницы поднесли огонь и ее охватило пламя,  принялась
она осыпать оскорблениями собравшихся на плацу рыцарей, баронов, чародеев  и
господ советников словами столь мерзостными, что всех  объял  ужас.  И  хоть
костер тот мокрыми поленьями обложили, дабы дьяволица не  сгорела  быстро  и
крепче огнем терзания познала, теперь же  чем  быстрее  ведено  было  сухого
древна подбросить и казнь докончить. Но воистину демон сидел в  оной  ведьме
проклятущей, ибо хоть она уже и шипела зело, однакож крику боли не издала, а
еще более ужаснейшие ругательства выкрикивать почала.  "Возродится  Мститель
из крови моей! - возвестила она во весь глас. - Возродится  из  оскверненной
Старшей Крови Истребитель народов и миров. Отметит он за муки  мои!  Смерть,
смерть и мщение всем вам и всем коленам вашим!" Одно токмо  это  успела  она
выкрикнуть, прежде чем спалилась. Так сгинула Фалька, такову кару понесла за
пролитую кровь невинную.
   Родерик да Новембр.
   История мира, том II
 
Глава 7 
 
   Гляньте на нее. Солнцем опалена, покалечена, вся в пылишше. Пьет и  пьет,
ровно губка, а оголодала, аж страх. Говорю ж  вам,  она  с  востока  пришла.
Прошла через Корат. Через Сковородку.
   - Э-э-э! На Сковородке-та никто не выживет. С  заката  шла,  от  гор,  по
руслу Сухака. Корат едва  краем  задела,  а  и  того  хватило.  Кады  мы  ее
отыскали-та, пала уж, без духу лежала.
   - На закате пустоши верстами тягнутси. Дык откедова шла-та?
   - Не шла - ехала. Кто знат, откедова, издалека ль? Следы копыт подле  нее
были. Видать, конь-та еиный в Сухаке пал, потому как побита, в синьцах вся.
   - Пошто ж она така для Нильфгаарда важна, хотца знать. Кады  нас  префект
на поиски слал, я думал, кака важна дворянка сгинула.  А  эта?  Обнаковенная
девка, помело драное, к тому ж немовля какая-та. Не-а, не знаю, Скомлик, тое
ли, что надыть, искали-та...
   - Она. И не как всяка. Как всяку-то мы б ее помершей нашли.
   - Ишшо б малость. Никак дожж ее спас. Он, зараза. Самые што  ни  на  есть
стары деды дожжу  на  Сковородке-та  не  припомнют.  Тучи  завсегда  обходют
Корат-та... Дажить кады в долинах дожжит, тама ни единой капли не падет!
   - Гляньте-ка на ее, как жрет. Быдто б неделю ничо на зуб не имела...  Эй,
девка! Вкусна ль солонина-то? Хлеб-та сухой? Э?
   - Пытай по-эльфьему. Аль по-нильфскому. Она по-людски не разумет.  Эльфий
помет, какой-то...
   - Придурок, недоделок. Как я ее утром на коня-та сажал,  то  быдто  куклу
тряпичну сажал-та.
   - Глазов нету, - сверкнул зубами тот, кого назвали Скомликом,  крупный  и
лысоватый. - Каки с вас ловчие, ежели ишшо ее не признали! И не придурок она
и не без разума. Прикидыватся. Дивна и хитра пташка.
   - И чего ж така Нильфгаарду  важна?  Награду  обешшали,  во  все  стороны
патрули-та разогнали... Чего б это?
   - Того не ведаю. А вот кабы ее как след запытать... Плетью  по  хребту...
Ха! Видали, как она на меня зыркнула? Все понимат, внимательно  слухат.  Эй,
девка! Скомлик я, искатель,  ловчий.  А  вито,  глянькось,  нагайка,  кнутом
именуемая. Мила тебе на спине шкура?
   - Довольно! Молчать!!!
   Громкий, резкий, не  терпящий  возражений  приказ  прозвучал  от  другого
костра, у которого сидел рыцарь.
   - А ну за работу! Лошадей  привести  в  порядок.  Мои  доспехи  и  оружие
вычистить. В лес по дрова! А девушку не трогать! Ясно, хамы?
   - Воистину, благородный господин Сверс, -  буркнул  Скомлик.  Его  дружки
опустили головы.
   - За работу! Выполняй! Ловчие зашептались.
   - Судьба нас покарала энтим засранцем, - пробормотал один. - И надыть  же
было префекту-та аккурат его над нами поставить, лыцаря затрахатого...
   - Ишь, важный какой, - тихо промямлил другой, оглядываясь украдкой.  -  А
ведь девку-та мы, ловчие, отыскали... Наш нюх тому виной,  што  мы  в  русло
Сухака-та завернули.
   - Угу. Заслуга, вишь, наша, а энтот благородный награду-та  хапанет,  нам
едва  чево  достанется...  Флорен  под   копыты   кинет,   хватай,   ловчий,
поблагодарствуй за господску-та ласку...
   - Заткнись, - прошипел Скомлик. - Ишшо услышит, неровен час...
   Цири осталась у огня одна. Рыцарь и  оруженосец  внимательно  глядели  на
нее, но молчали.
   Рыцарь был уже в летах, но еще крепкий мужчина с суровым, меченным шрамом
лицом. Во время езды он не снимал шлема с птичьими крыльями, но это были  не
те крылья, которые являлись Цири в ночных кошмарах и на острове Танедд.  Это
был не Черный Рыцарь из Цинтры. Но он  был  рыцарь  нильфгаардский.  Приказы
отдавал и говорил на всеобщем, но с заметным акцентом,  напоминающим  акцент
эльфов. Со своим оруженосцем, пареньком немногим старше  Цири,  разговаривал
языком, близким Старшей Речи, но не  таким  напевным,  более  твердым.  Это,
вероятно, был нильфгаардский диалект. Цири, хорошо владеющая Старшей  Речью,
понимала большинство слов, но не выдавала себя. На первой стоянке,  на  краю
пустыни, которую называли Сковородкой или Коратом, нильфгаардский  рыцарь  и
его оруженосец засыпали ее вопросами. Тогда она не отвечала, потому что была
в полной прострации, ошарашена случившимся. Через несколько дней пути, когда
выбрались из каменных ущелий и  спустились  вниз,  в  зеленые  долины,  Цири
пришла в себя, начала наконец замечать окружающий мир и хоть замедленно,  но
реагировать. Однако по-прежнему  не  отвечала  на  вопросы,  поэтому  рыцарь
вообще перестал к ней обращаться. Казалось, она его больше не интересует. Ею
занимались только мужчины, велевшие называть себя ловчими. Эти тоже пытались
ее выспрашивать. И были грубы.
   Однако нильфгаардец в крылатом шлеме быстро призвал их  к  порядку.  Было
ясно, кто здесь хозяин, а кто слуга.
   Цири прикидывалась глуповатой  немой,  но  внимательно  прислушивалась  к
разговорам и понемногу начала осознавать свое положение. Она лопала в лапы к
нильфгаардцам.  Нильфгаард  ее  разыскивал  и  нашел,  несомненно,  выследив
трассу, по которой ее послал из Тор Лара хаотично работающий  телепорт.  То,
что не удалось Йеннифэр и Геральту, удалось крылатому рыцарю и ловчим.
   Что произошло на Танедде с Йеннифэр и Геральтом? Куда попала она?  У  нее
были самые скверные предчувствия. Ловчие и их главарь  Скомлик  говорили  на
простонародном,   исковерканном   жаргоне   всеобщего    языка,    но    без
нильфгаардского  акцента.  Ловчие,  несомненно,  были  обычными  людьми.  Но
служили нильфгаардскому рыцарю. Их подогревала мысль о награде.  которую  за
Цири выплатит префект. Флоренами.
   Но единственные страны, где в ходу флорен, а люди служат нильфгаардцам, -
это управляемые префектами имперские провинции на дальнем юге.
 
*** 
 
   На следующий день, когда они остановились на берегу  ручья,  Цири  начала
подумывать о возможности  побега.  Магия  могла  бы  помочь.  Она  осторожно
попробовала применить самое простое  заклинание,  самый  простой  телекинез.
Опасения подтвердились. В ней не  осталось  ни  крохи  чародейской  энергии.
После неразумной игры с огнем магические способности полностью покинули ее.
   Цири словно овладела апатия ко всему. Она надолго замкнулась в себе.
   Это продолжалось до того дня, когда на дороге через вересковые заросли им
встретился Голубой Рыцарь.
 
*** 
 
   - Ай-яй! - буркнул Скомлик, глядя на загородивших им  путь  всадников.  -
Быть беде. Энто Варнхагены из Сарды... Наездники  приближались.  Впереди  на
могучей сивой лошади ехал гигант в вороненых с голубым отливом латах.  Сразу
за ним держался другой латник,  сзади  следовали  два  наездника  в  простых
грязно-коричневых одеждах, несомненно - слуги.
   Нильфгаардец в крылатом шлеме выехал им  навстречу,  сдерживая  пляшущего
гнедого. Его оруженосец нащупал рукоять меча, повернулся в седле.
   - Стоять сзади и следить за девушкой, - бросил он Скомлику и его  ловчим.
- Не вмешиваться!
   - Дурни, што  ль,  -  тихо  проговорил  Скомлик,  как  только  оруженосец
отъехал. - Не дураки в разборки промеж господ из Нильфгаарда мешаться.
   - Будет драчка, Скомлик, да?
   - Как пить дать. Промеж Сверсами и Варнхагенами родовая  вражда,  кровная
месть. Слезайте с конев. Девку стерегите, в ей  наш  спор  и  выгода.  Ежели
счастье привалит, вся награда наша.
   - Варнхагены небось тоже девку ишшут. Ежели победят, отымут... Нас  токмо
четверо...
   - Пятеро... - сверкнул зубами Скомлик. - Один малый  из  Сарды,  сдается,
мой свояк. Увидите, в энтой драчке наш будет верьх, а не господ лыцарев...
   Рыцарь в голубых доспехах натянул поводья сивки. Крылатый встал напротив.
Спутник Голубого остановился позади. Его странный шишак  был  украшен  двумя
лентами кожи, свисающими с забрала и напоминающими огромные усы или моржовые
клыки. Поперек седла Два Клыка держал  грозно  выглядевшее  оружие,  немного
напоминавшее шпонтон гвардейцев из Цинтры, но с  более  коротким  древком  и
длинным железным острием.
   Голубой и Крылатый обменялись несколькими словами.  Цири  не  расслышала,
какими, но тон рыцарей не  оставлял  сомнений.  Это  не  были  дружественные
слова. Голубой вдруг выпрямился в седле, резко указал  на  Цири,  проговорил
что-то громко и зло. Крылатый в ответ крикнул так же  зло,  махнул  рукой  в
железной перчатке, явно приказывая Голубому идти прочь. И тут началось.
   Голубой пришпорил сивку и рванулся вперед, выхватывая  из  держателя  при
седле топор. Крылатый осадил гнедого, одновременно  вытащив  из  ножен  меч.
Однако прежде чем латники начали бой,  напал  Два  Клыка,  древком  шпонтона
послав коня в галоп. Оруженосец Крылатого прыгнул на него,  выхватывая  меч,
но Два Клыка приподнялся в седле и ткнул  его  шпонтоном  в  грудь.  Длинный
наконечник с хрустом пробил  нагрудник  и  кольчугу,  оруженосец  раздирающе
крикнул и рухнул с коня, обеими руками ухватившись  за  шпонтон,  вбитый  по
самую крестовину.
   Голубой и Крылатый сошлись с гулом и грохотом. Топор был опаснее, но  меч
- быстрее. Голубой получил в плечо, кусок  вороненого  наручника  отлетел  в
сторону, вращаясь и таща за собой ремешок, наездник покачнулся в  седле,  на
голубом панцире блеснули карминовые  струйки.  Проскочившие  в  галопе  кони
разделили дерущихся. Крылатый нильфгаардец развернул гнедого, но тут на него
налетел Два Клыка, обеими руками  подняв  для  удара  меч.  Крылатый  рванул
поводья. Два Клыка, управлявший конем лишь  ногами,  пронесся  мимо.  Однако
Крылатый успел рубануть его на ходу. Цири  увидела,  как  наплечник  вмялся,
из-под металла хлынула кровь.
   Голубой уже возвращался, крича и размахивая топором. Оба рыцаря  на  ходу
обменялись гулкими ударами и разъехались. На  Крылатого  снова  налетел  Два
Клыка,  кони  столкнулись,  зазвенели  мечи.  Два  Клыка  ударил  Крылатого,
разрубив нарукавник и щиток. Крылатый выпрямился и мощно  ударил  справа  по
боковине нагрудника. Два Клыка  покачнулся  в  седле.  Крылатый  поднялся  в
стременах и с размаха врезал ему еще раз между  разрубленным,  уже  вогнутым
наплечником и шишаком. Острие широкого меча с грохотом вонзилось  в  металл,
увязло там. Два Клыка напрягся и задрожал. Кони столкнулись, топоча и  грызя
зубами удила. Крылатый оперся о луку, вырвал меч. Два Клыка свесился с седла
и рухнул под копыта. Подковы коня зазвенели по раздавленному панцирю.
   Голубой развернул сивку, напал, подняв топор.. Он с трудом управлял конем
раненой рукой. Крылатый заметил это, ловко  зашел  ему  справа,  поднялся  в
стременах для страшного удара. Голубой отразил удар топором и выбил  меч  из
руки Крылатого. Кони снова сошлись. Голубой был настоящим  силачом,  тяжелая
секира в его руке поднялась и упала  как  камышинка.  На  латы  Крылатого  с
грохотом  обрушился  удар,  от  которого  гнедой   даже   присел.   Крылатый
покачнулся, но удержался в седле. Прежде чем топор успел грохнуть его второй
раз, он отпустил поводья, закрутил левой рукой, схватив висящую на  ременном
темляке тяжелую граненую булаву, и с размаху саданул ею Голубого  по  шлему.
Шлем загудел  словно  колокол,  теперь  Голубой  покачнулся  в  седле.  Кони
визжали, пытались кусаться и не хотели расходиться.
   Однако Голубой, явно одурманенный ударом булавы,  все  же  сумел  ударить
топором, с гулом хватив противника  по  нагруднику.  То,  что  оба  все  еще
держались в седлах, было заслугой высоких лук. По бокам обеих лошадей  текла
кровь, особенно хорошо заметная на  светлой  шерсти  сивки.  Цири  с  ужасом
смотрела на бой. В Каэр Морхене ее научили драться, но она  не  представляла
себе, каким образом могла бы сопротивляться таким силачам. И парировать хотя
бы один из их мощных ударов.
   Голубой обеими руками ухватился за рукоять топора, глубоко врезавшегося в
нагрудник  Крылатого,  сгорбился  и  уперся  в  стремена,   пытаясь   выбить
противника из седла. Крылатый с размаха  ударил  его  булавой  раз,  другой,
третий. Кровь брызнула из-под козырька шлема на голубые латы  и  шею  сивки.
Крылатый ударил гнедого шпорами, прыжок коня вырвал  острие  секиры  из  его
нагрудника, качающийся в седле  Голубой  выпустил  из  рук  рукоять  топора.
Крылатый перехватил булаву правой рукой, налетел, страшенным ударом  пригнул
голову Голубого к  конской  шее.  Схватив  поводья  сивки  свободной  рукой,
нильфгаардец дубасил булавой, голубые латы  звенели,  как  железный  горшок,
кровь текла из-под промятого шлема.  Еще  удар,  и  Голубой  рухнул  головой
вперед  под  копыта  сивки.  Сивка  отскочил,  но  гнедой  Крылатого,   явно
натренированный, с грохотом лягнул упавшего. Голубой  еще  был  жив,  о  чем
свидетельствовал отчаянный рев боли. Гнедой продолжал топтать  его  с  таким
упорством, что раненый Крылатый не удержался в седле и свалился рядом.
   - Позабивали дружка дружку, сукины дети, - охнул ловчий, державший Цири.
   - Господа лыцари, чума на них и зараза, - сплюнул другой.
   Слуги Голубого поглядывали издали. Один завернул коня.
   - Стой, Ремиз! - крикнул  Скомлик.  -  Куда  ты?  В  Сарду?  На  виселицу
торописси?
   Слуги остановились, один глянул, заслонив глаза рукой.
   - Скомлик, ты, што ль?
   - Я. Подъезжай, Ремиз, не боись! Лыцаревы разборки не наша забота!
   Цири вдруг решила, что пора кончать с  апатией.  Она  ловко  вырвалась  у
державшего ее ловчего, подскочила к сивке Голубого, одним прыжком взлетела в
седло с высокой лукой.
   Возможно, ей и удалось бы сбежать, если б слуги из Сарды были не в седлах
и не на отдохнувших конях. Они запросто догнали  ее,  вырвали  поводья.  Она
соскочила и помчалась к лесу, но конные догнали  ее  снова.  Один  на  скаку
схватил ее за волосы, рванул, поволок. Цири крикнула, повисла на  его  руке.
Конник кинул ее прямо под ноги Скомлику. Свистнула нагайка.  Цири  взвыла  и
свернулась клубком,  заслоняя  голову  руками.  Нагайка  свистнула  снова  и
хлестнула ее по рукам. Она отпрыгнула, но Скомлик подскочил, пнул ее,  потом
прижал ботинком крестец.
   - Сбежать удумала, змейство? Свистнула нагайка.  Цири  снова  вскрикнула.
Скомлик опять пнул ее и проехался нагайкой.
   - Не бей меня! - крикнула она.
   - Ага, заговорила, зараза! Расшнуровала хайло-то. Вот я те щас!
   - Опомнись, Скомлик! - крикнул кто-то из ловчих. - Жизню  хошь  и  из  ей
выколотить аль как? Она стоит сильно, штоб ее доконать-та!
   - Ясны громы, -  сказал  Ремиз,  слезая  с  коня.  -  Неужто  та,  котору
Нильфгаард ишшет уже неделю как?
   - Она.
   - Ха! Все гарнизоны ее ишшут.  Кака-то  важна  для  Нильфгаарда  персона!
Вроде какой-то сильный маг наворожил, што она должна  быть  гдей-то  тут.  В
тутошних местах! Болтали в Сарде. Где отыскали-та?
   - На Сковородке.
   - Не могет того быть!
   - Могет, могет, - зло сказал Скомлик, скривившись. - Взяли мы ее, награда
наша! Чо стоите навроде кольев? А ну  спутать  пташку  и  на  седло!  Топаем
отседова, парни. Живо!
   - Благородный Сверс-та, - начал один из ловчих, - вроде бы ишшо дышет...
   - Долго не подышет. Пес с им. Едем прямо в Амарильо, парни.  К  префекту.
Предоставим ему девку-та и отхватим награду.
   - В Амарильо? - Ремиз почесал затылок, глянул на поле недавней  брани.  -
Там-то уж нам палач точно! Чево скажешь префекту-та? Лыцари  побиты,  а  вы,
стал быть, целы? Как все дело на явь выйдет, префект велит вас  повесить,  а
нас этапным ходом отошлет в Сарду... Атады Варнхагены  шкуру  с  нас  живьем
сдерут. Вам-та, может, и в Амарильо дорога, а  по  мне  так  лучшей  в  леса
податься...
   - Ты ж - мой свояк. Ремиз, - сказал Скомлик.  -  И  хоша  ты  есть  песий
хвост, потому как сестру мою поколачивал,  все  ж  как-никак  родня.  Потому
шкуру твою сберегу. Едем  в  Амарильо,  говорю.  Префект  знат,  что  промеж
Сверсами  и  Варнхагенами  вражда.   Встренулись,   побили   один   другого,
обнаковенная меж ими штука. Чево мы-та могли? А девку, гляньте на мои слова,
мы нашли позжее. Мы ловчие. Отноне ты тож ловчий,  Ремиз.  Префект  того  не
знат, всколькиром мы со Сверсом поехали. Не сочтет...
   - Ты ничего не запамятовал, Скомлик? - протяжно спросил Ремиз,  глядя  на
второго слугу из Сарды.
   Скомлик медленно обернулся, потом мгновенно выхватил  нож  и  с  размахом
вбил его слуге в горло. Слуга взвизгнул и повалился на землю.
   - Я ничего не забываю, - холодно сказал ловчий. - Ну таперича мы уж  тута
токмо одни свои. Свидетелев нету, да и голов для дележки награды  не  больно
много. По коням, парни, в Амарильо! Впереду еще  добрый  шмат  пути,  тянуть
нечего!
 
*** 
 
   Выехав из темной и влажной  буковины,  они  обнаружили  у  подножия  горы
деревушку  -  несколько   крыш   внутри   кольца   из   низкого   частокола,
огораживающего излучину небольшой речки.
   Ветер принес  запах  дыма.  Цири  пошевелила  занемевшими  пальцами  рук,
притянутых ремнями к луке седла. Вся она вконец одеревенела, ягодицы  болели
немилосердно, докучал полный пузырь.  Она  не  слезала  с  седла  с  восхода
солнца. Ночью не передохнула, потому что ее руки привязали к рукам  лежавших
по обе стороны ловчих. На каждое  ее  движение  ловчие  отвечали  руганью  и
обещаниями поколотить.
   - Деревня, - сказал один.
   - Ага, - ответил Скомлик.
   Они спустились с горы, копыта лошадей захрустели  по  высоким,  спаленным
солнцем травам. Вскоре вышли на покрытую выбоинами дорогу, ведущую  прямо  к
деревне, к деревянному мостику и воротам в частоколе.
   Скомлик остановил коня, приподнялся на стременах.
   - Што за деревня? Никогда тута не бывал. Ремиз, знашь это место?
   - Ране, - сказал Ремиз, - деревню  звали  Бела  Речка.  Но  как  начались
беспорядки, несколько тутошних пристали к  бунтовшшикам,  то  Варихагены  из
Сарды пустили тута красного петуха, людишек перебили альбо погнали в неволю.
Таперича одни нильфгаардские поселенцы здеся обретаются, новопоселенцы, стал
быть. А деревушку  в  Глысвен  перекрестили.  Поселенцы  тутошние  недобрые,
упрямые люди. Говорю - не надыть тута останавливаться. Едем дале.
   - Коням передых нужон, - запротестовал один из ловчих. - И еда.  Да  и  у
меня кишка кишке кукиш кажет.  Што  нам  новопоселенцы,  говно,  замухрышки.
Махнем им перед носом приказом префекта, префект-та тожить нильфгаардец, как
и они. Увидите, в пояс нам поклонятся.
   - Ну уж, - буркнул Скомлик, - видал кто нильфгаардца-та, который  в  пояс
кланяется? Ремиз, а корчма какая-никакая есть в энтом Глысвене?
   - Есть. Корчму Варнхагены не спалили. Скомлик обернулся в  седле,  глянул
на Цири.
   - Развязать ее надыть. Нельзя,  штобы  кто  узнал.  Дайте  ей  попону.  И
чего-нито на башку... Эй... Ты куда, девка?
   - В кусты надо.
   - Я те дам кусты, потаскуха! Садись у  дороги!  И  помни:  в  деревне  ни
слова. Думашь, хитра больно? Пикнешь токо, так горло перережу.  Ежели  я  за
тебя флоренов не получу, никто не получит.
   Подъехали шагом, конские копыта застучали по мостику. Из-за частокола тут
же выглянули поселенцы, вооруженные копьями.
   - Сторожат у ворот-та, - буркнул Ремиз. - Антересно, чего ради?
   - Ага, - буркнул Скомлик, приподнимаясь на стременах. - Ворота  стерегут,
а от мельницы частокол развален, возом можно проехать...
   Подъехали ближе, остановили лошадей.
   - Мир вам, хозяева!  -  крикнул  весело,  хоть  и  не  совсем  натурально
Скомлик. - В добрый час!
   - Кто такие? - кратко спросил самый высокий из поселенцев.
   - Мы, кум, армия, - соврал Скомлик, откинувшись в седле. - На службе  его
восходительства господина префекта в Амарильо.
   Посланец провел рукой по древку копья, глянул на Скомлика исподлобья.  Он
явно не мог припомнить, на каких крестинах ловчий стал его кумом.
   - Нас сюды прислал господин префект, - продолжал врать  Скомлик,  -  штоб
узнать, как идут делишки  у  его  земков,  добрых  людей  из  Глысвена.  Его
восходительство шлет, стал быть, пожелания и спрашивает, не надыть людям  из
Глысвена какой помочи?
   - Справляемся понемногу,  -  сказал  поселенец.  Цири  отметила,  что  он
говорит на всеобщем с таким же акцентом, как и Крылатый,  хоть  стилем  речи
старается подражать жаргону Скомлика. - Привычные мы сами себе управляться.
   - Рад будет господин префект, услышамши энто. Корчма открыта? В горлах  у
нас пересохло...
   - Открыта, - угрюмо бросил поселенец. - Пока еще открыта.
   - Пока еще?
   - Пока еще. Вскорости мы эту корчму разберем, стропилы и доски  на  амбар
сгодятся. А с корчмы никакого дохода. Мы трудимся в поте лица и в корчму  не
заглядываем. Корчма только приезжих тянет, больше таких, которым мы не рады.
Теперь там тоже такие остановились.
   - Кто? - Ремиз слегка побледнел. - Не из  форта  ли  Сарда,  случаем?  Не
благородные ли господа Варнхагены?
   Поселенец скривился, помял губами, словно собирался плюнуть.
   - К сожалению, нет. Милиция господ баронов. Нисары.
   -  Нисары?  -  наморщил  лоб  Скомлик.  -  А  откедова  они?   Под   чьей
командой-та?
   - Старшим над ними высокий, черный, усатый, как сом.
   - Ха! - Скомлик повернулся к  спутникам.  -  Повезло  нам.  Токмо  одного
такого знаем, нет? То никак  будет  наш  старый  друг  Веркта.  "Верь  мне",
помните? А чего ж тут у вас, кум, нисары поделывают?
   - Господа нисары, - понуро пояснил поселенец, -  в  Тыффию  направляются.
Почтили нас своим присутствием. Везут пленника. Одного из банды крыс взяли в
полон.
   - Глянь-ка! - фыркнул Ремиз. - А нильфгаардова  инператора  не  взяли?  В
полон-та?
   Поселенец нахмурился, стиснул руку на древке копья.  Его  товарищи  глухо
зароптали.
   - Езжайте в корчму, господа  солдаты.  -  На  скулах  поселенца  заходили
желваки. - И поболтайте с господами нисарами, вашенскими дружками. Вы  вроде
бы на службе у префекта. Так спросите господ нисар,  почему  они  бандита  в
Тыффию везут, вместо того чтобы тут, на месте, сразу на кол  волами  тянуть,
как префект велел. И напомните господам нисарам, дружкам  вашим,  что  здесь
власть - префект, а не барон из Тыффий. У нас уж готовы и волы в ярме и  кол
заостренный. Если господа нисары не пожелают, то  мы  сообразим,  что  надо.
Шепните им это.
   - Шепну, а как же. - Скомлик  многозначительно  глянул  на  спутников.  -
Бывайте, люди.
   Они шагом двинулись меж халуп. Деревня казалась вымершей, не  было  видно
ни души. Под одним из заборов рылась свинья,  в  грязи  барахтались  грязные
утки. Дорогу наездникам пересек большой черный котище.
   - Тьфу, тьфу, котья морда. - Ремиз наклонился в  седле,  сплюнул,  сложил
пальцы знаком, оберегающим от злой порчи. - Дорогу перешел, котий сын!
   - Штоб у него мыша в горле застряла!
   - Чего? - повернулся Скомлик.
   - Кот. Што твоя смола черный. Дорогу перебег, тьфу, тьфу.
   - Хрен с ним. - Скомлик осмотрелся. -Гляньте-ка, пустынь какая. Однако  ж
видел я сквозь пузыри оконные, людишки сидят  по  хатам,  глядят.  Тама  вон
из-за ворот, заметил, пика блеснула.
   - Баб стерегут, - засмеялся тот, Который пожелал коту подавиться мышью. -
Нисары в селе. Слыхали, что кмет плел. Видать, не любят нисаров-та.
   - И не диво. "Верь мне" и его кодла ни одной  кметки  не  пропустят.  Эх,
доиграются они ишшо, энти  господа  нисары.  Бароны  их  "Стражами  порядка"
величают, за то им плотют, чтоб порядок стерегли, за дорогами  приглядывали.
А как крикнешь кмету в ухо "нисар!", так он немедля  себе  пятки  со  страху
обделает. Но это до поры до времени. Ну ишшо одного теленка зарежут, ну ишшо
одну девку оттрахают, и, глянь, кметы их на вилы подымут. Ей-бо. Видали тех,
у ворот, какие мордовороты у их злые? Это нильфгаардское  поселение.  С  имя
шутков не шут-куй... Хо, а вота и корчма...
   Они поторопили коней.
   У корчмы была малость просевшая, сильно омшелая крыша.  Стояла  корчма  в
некотором отдалении от халуп  и  хозяйственных  построек,  отмечая,  однако,
середину,  центральную  точку  всего  огороженного  разваленным   частоколом
пространства, место пересечения двух проходящих через селение дорог. В  тени
единственного поблизости большого дерева был  загон,  заграда  для  скота  и
отдельная - для лошадей. В последней стояло пять  или  шесть  нерасседланных
верховых коней. Перед дверью, на ступенях, сидели два типа в кожаных куртках
и остроконечных меховых шапках.  Оба  любовно  прижимали  к  груди  глиняные
кувшины, а между ними стояла миска, полная обглоданных костей.
   - Хто такие? - крикнул один при виде Скомлика и его спутников,  слезающих
с коней. - Чего тута ишшите? Топайте отседова! Занята корчма именем закона!
   - Не ори, нисар, не ори! - сказал Скомлик, стаскивая Цири с  седла.  -  А
дверь раззявь пошире, потому как мы хочим внутрь. Твой командир,  Веркта,  -
наш земок.
   - Не знаю вас!
   - Потому как зелен ишшо. "Верь мне" и я разом служили ишшо в  стародавние
времена, прежде чем Нильфгаард тута осел.
   - Ну коли так... - заколебался любитель пива, отпуская  рукоять  меча,  -
заходите. Мне все едино...
   Скомлик толкнул Цири, другой ловчий схватил ее за воротник.
   Вошли.
   В помещении было мрачно и душно, несло дымом и жареным. Корчма была почти
пуста - занят только один стол, который  стоял  в  полосе  света,  падающего
сквозь окно, затянутое рыбьими пузырями. За ним сидели несколько  мужчин.  В
глубине, перед топкой, возился корчмарь, грохоча горшками.
   - Челом бью господам нисарам! - загудел Скомлик.
   - Бей, бей, да не с нами пей,  -  буркнул  один  из  сидевших  у  оконца,
сплюнув на пол. Другой остановил его жестом.
   - Давай потише. Свои парни, не узнал,  што  ль?  Скомлик  и  его  ловчие.
Челом, челом!
   Скомлик расплылся в улыбке и двинулся к столу, но остановился, видя своих
дружков, уставившихся на столб, который поддерживал балку потолка. У  столба
сидел на табуретке щуплый  светловолосый  паренек  лет  пятнадцати,  странно
напряженный и вытянутый.  Цири  заметила,  что  его  неестественная  поза  -
результат того, что руки его вывернуты назад и связаны, а  шея  притянута  к
столбу ремнем.
   - Обсыпь меня короста, - громко вздохнул один из ловчих, тот, что  держал
Цири за воротник. - Глянь-ка, Скомлик! То ж Каплей!
   - Каплей? - наклонил голову Скомлик. - Крыс Кайлей? Не могет того быть!
   Один из сидевших за столом  нисар,  толстяк  с  волосами,  зачесанными  в
колоритный чуб, гортанно рассмеялся.
   - Могет, могет, - сказал он, облизывая ложку. - Кайлей своей  собственной
вонючей персоной.  Оправдался  ранний  подъем.  Получим  за  него  верняк  -
полгорсти флоренов доброй императорской монетой.
   - Хватанули Кайлея, ну, ну, -  поморщился  Скомлик.  -  Значится,  правду
говорил нильфгаардский кметок...
   - Тридцать флоренов, сучий хвост, -  вздохнул  Ремиз.  -  Недурственно...
Платит барон Люц из Тыффии?
   -  Верно,  -  подтвердил  другой  ниссар,  черноволосый  и  черноусый.  -
Благородный барон Люц из Тыффии, наш господин и благодетель. Крысы  ограбили
его советника на большаке, ну вота он обозлился и  назначил  награду.  И  мы
энту награду примем, Скомлик, верь  мне.  Хе,  гляньте-ка,  парни,  ишь  как
напыжился! Не ндравится ему, что энто мы, а не он крыса изловил, хоша и  ему
префект банду ловить приказал.
   - Ловчий Скомлик, - толстяк с чубом ткнул в Цири ложкой, - тожить чего-то
словил. Вишь, Верк-та? Девка кака-то.
   - Вижу, - сверкнул зубами черноволосый. - Чего ж это,  неужто  тебя  беда
так скрутила, что ты дитев уводишь заради выкупа? Что за грязнуха така?
   - Не твое дело!
   - Ишь, какой грозный, - засмеялся чубатый.  -  Удостовериться  хочим,  не
дочка ль твоя.
   - Евонная дочка? - засмеялся Веркта, черноусый. - Да  неужто?  Чтоб  дочь
сплодить, надыть яйцы носить.
   Нисары грохнули.
   - Ну, ну, ржите, лбы бараньи, - рявкнул Скомлик и напыжился.  -  А  тебе,
Веркта, так скажу: не минет неделя, увидишь, о ком громчее-та будут - о  вас
и вашем крысе аль о том, чего я сварганил. И тады посмотрим, кто  шшедрее  -
ваш барон или инператов префект из Амарильо!
   - Могешь меня в зад уцаловать, - презрительно известил Веркта и  вернулся
к похлебке, - вместях с твоим префектом, твоим инператом и всем Нильфгаардом
разом. Верь мне. И не надувайся. Знаю,  что  Нильфгаард  уж  неделю  как  за
какой-то девой гонится, аж пыль на дорогах стоит. Знаю, что награда  за  нее
назначена. Но мне это до говна, значит, верь мне. Я уж  префекту  и  нильфам
прислуживать не мыслю и наплевать мне на  них.  Я  теперича  у  барона  Люца
служу, и стал быть, ему одному подчиняюся, никому боле.
   - Твои барон, - отхаркнулся Скомлик, - заместо тебя нильфгаардскую  ручку
поглаживает, нильфгаардские сапоги лижет. Тебе того не надо делать, вот ты и
трепешься.
   - Не хорохорься, - примиряюще сказал нисар. - Не супротив  тебя  говорил,
верь мне. То, што девку, кою Нильфгаард ишшет, ты нашел, рад видеть. Хорошо,
что и награду ты возьмешь, а не засратые нильфгаардцы. А то, што ты префекту
служишь, дык никто себе господ не выбирает, это они выбирают нас.  Нет,  што
ль? А ну, садись с нами, выпьем, коли встреча вышла.
   - Ну, чего ж нет-та, - согласился Скомлик. - Токмо для  початку  дайте-ка
кусок вожжей. Привяжу девку к столбу, рядом с вашим крысом, лады?
   Нисары грохнули.
   -  Глянь-ка,  пугало  пограничное!  -  захохотал  толстяк  с   чубом.   -
Вооруженная силы Нильфгаарда. Повяжи ее, Скомлик,  повяжи,  чего  уж.  Токмо
возьми железну цепь,  потому  как  вожжи-та  твой  важный  пленник  запросто
разорвет и морду тебе  набьет,  прежде  чем  сбежать.  Выглядит  грозно,  аж
мурашки по пузу.
   Даже спутники Скомлика глухо рассмеялись. Ловчий покраснел, затянул пояс,
подошел к столу.
   - Я для верности, штоб не сбегла.
   - Ну, ну, - прервал  Веркта,  разламывая  хлеб.  -  Хошь  поболтать,  так
садися, поставь всем, как положено. А свою девку,  ежели  хошь,  подвесь  за
ноги к потолку. Мне энто без разницы,  верь  мне.  Токмо  жуть  как  смешно,
Скомлик. Для тебя и для твоего префекта это, может, и важный пленник,  а  по
мне так - заморенное и запуганное дате. Собираешься ее связывать? Она,  верь
мне, едва на ногах держится, где ей там сбегать-та. Чего боисси?
   -  Щас  скажу,  чего.  -  Скомлик  закусил  губу.  -  Это  нильфгаардское
поселение. Нас тута хлеб-солью поселенцы не встречали, а для  вашего  крыса,
сказали, уже готов кол заостренный. И правы, потому как  префект  указ  дал,
чтоб пойманных разбойников на месте кончать. Ежели им пленника не  выдадите,
они и для вас колышки обстругают.
   - Эва как, - бросил чубатый. - Чаек им пугать,  дурням.  Лучше  пусть  не
лезут, не то кровушки им пустим.
   - Крыса им не выдадим, - добавил Веркта. - Наш он и в  Тыффию  поедет.  А
барон Люц уж все с префектом уладит. Э, что трепаться попусту. Садитесь.
   Ловчие, повернув пояса с мечами, охотно присели к  столу,  покрикивая  на
корчмаря и согласно указывая на Скомлика, как на плательщика.
   Скомлик пинком придвинул табурет к столбу, схватил Цири за  руку,  дернул
так, что она упала, ударившись плечом о колено связанного паренька.
   - Сиди тута, - буркнул он. - И не шевелись, иначе изобью, суку.
   - У, гнида, - проворчал паренек, глядя на него  прищуренными  глазами.  -
Ты, пес... Большинство слов,  которые  слетели  со  злых,  искривленных  губ
паренька, Цири не знала. Но по изменениям на лице Скомлика поняла,  что  это
должны были быть слова невероятно мерзкие и обидные.
   Ловчий побледнел от бешенства, замахнулся,  ударил  связанного  по  лицу,
ухватил за длинные светлые волосы, рванул, стукнув парня затылком по столбу.
   - Эй! - крикнул Веркта; поднимаясь из-за стола. - Чего ты?
   - Клыки ему повыбиваю, крысу паршивому! - рявкнул Скомлик. - Ноги из жопы
вырву! Обе!
   - Иди сюды и перестань хайло рвать. - Веркта сел, одним  духом  опрокинул
кубок пива, отер усы. - Твоим пленным могешь вырывать чего ндравится,  а  от
наших - стороной. А ты, Каплей, не изображай больно-то уж смелого. Сиди тихо
и починай мыслить о шафоте, который барон Люц уже велел поставить в городке.
Спис тех штук, которы тебе на том шафоте сотворит палач, уже  составлен,  и,
верь мне, долгий спис, на три локтя будет. Полгородка уж заклады  поставило,
до которого пункта ты выдержишь. Так што экономь силенки-то, крыс. Я  и  сам
поставлю малость и рассчитываю - ты меня не разочаруешь и выдержишь хоша  бы
кастрирования.
   Каплей сплюнул, отвернув  голову,  насколько  позволял  стянутый  на  шее
ремень. Скомлик затянул пояс потуже, зловещим взглядом  окинул  скорчившуюся
на табурете Цири и присоединился к  компании  за  столом,  нещадно  ругаясь,
потому что в принесенном корчмарем кувшине остались лишь слабые следы пены.
   - Как взяли Кайлея-та?  -  спросил  он,  дав  знак  корчмарю,  что  хочет
расширить заказ. - К тому ж живым? Потому как не уверю, что остальных крысов
перебили.
   - По правде-та, - ответил Веркта, критически рассматривая то, что  только
что извлек из носа, -  повезло,  и  вся  недолга.  Сам-друг  был.  От  шайки
отлучился и в Нову Кузню к девке приперся на ночку. Солтысина знал,  што  мы
недалече стоим, ну и кликнул. Поспели мы до свету, схватили его на сеновале,
он и не пикнул.
   - А с девкой евонной поиграли сообча, -  захохотал  толстяк  с  чубом.  -
Ежели ее Кайлей ночкой не удобрухал, так мы-то не обидели. Мы ее поутру  так
удобрухали, что потом-та она ни рукой, ни ногой двинуть не могла!
   - Ну, говорю, лопухи вы и дурни, - громко и насмешливо известил  Скомлик.
- Протрахали добру деньгу, глупцы. Вместо того чтоб  девку  трахать,  надоть
было железо раскалить и крыса выпытать, где банда ночует. Могли всех  взять.
Гиселера и Реефа... За Гиселера Варнхагены из Сарды двадцать флоренов давали
уж в зашлом годе. А за ихнюю подружку, как там ее... Мистель  навроде...  За
ее префект ишшо боле б дал опосля того, что она с евонным  братаном  учинила
под Друи, когда крысы обоз раскурочили.
   - Ты, Скомлик, - поморщился Веркта, - то ль от рождения чокнутый,  то  ль
тебе жизня тяжкая разум из башки в уши выдула. Нас шестеро.  Што,  вшестером
надо было на целу шайку вдарить, иль как?  А  награда  нас  и  без  того  не
обойдет. Барон Люц в тюряге Кайлею пятки пригреет, времени не пожалеет, верь
мне. Кайлей запоет, выдаст их скрытники и жилье, тогда силой и кучей пойдем,
окружим банду, выташшим как раков из сачка.
   - Как же! Станут они ждать. Узнают, что Кайлея  схватили,  и  затаятся  в
других скрытниках и камышовнике. Нет, Веркта, надытьтебе  глянуть  правде  в
глаза: испоганили вы дело. Обменяли награду на бабью  манду.  Такие  уж  вы,
знаем мы вас... токмо манды у вас на уме-то.
   - Сам ты манда! - Веркта выскочил из-за стола. - Ежели  у  тебя  чешется,
так топай сам за крысами-та вместе с твоими героями!  Токмо  смотри,  потому
как на крысов идтить, нильфгаардский подлиза, энто тебе не недорослую  девку
лапать!
   Нисары и ловчие принялись орать и взаимно обзывать друг  друга.  Корчмарь
быстренько подал пива, вырвав пустой кувшин из рук  толстяка  с  чубом,  уже
замахнувшегося на Скомлика. Пиво быстро смягчило  спор,  охладило  глотки  и
успокоило темпераменты.
   - Есть давай! - крикнул толстяк корчмарю. -  Яешню  с  колбасой,  фасоли,
хлеба и сыра!
   - И пива!
   - Ну чего вытаращился, Скомлик? Мы нонче при деньге! Ослобонили Кайлея от
коня, кошелька, безделушек, меча, седла и кожушка, все продали краснолюдам!
   - Красные сапожки евонной девки тожить продали. И кораллы!
   - Ну стал быть, и верно есть на что выпить! Рад!
   - И чегой-то ты такой-та уж радый? У нас есть, не у тебя...  Ты  за  свою
важну добычу токмо сопли  из-под  носа  вытирать  смогешь  или  вшей  у  нее
выискивать! Каков поход, таков и доход, ха, ха!
   - Ну собачье племя!
   - Ха-ха! Садись, шутковал я.
   - Выпьем за дружбу! Мы ставим!
   - Эй, где яешня, корчмарь, чтоб тебя чума сожрала! Быстрей!
   - И пиво, давай!
   Скорчившаяся на  табуретке  Цири  подняла  голову,  наткнувшись  на  злые
зеленые глаза Кайлея, сверкнувшие из-под взлохмаченной челки светлых  волос.
Ее прошила дрожь. Лицо Кайлея, хоть и симпатичное, было  злым.  Очень  злым.
Цири тут же поняла, что этот ненамного старше ее паренек способен на все.
   - Никак тебя мне  боги  послали,  -  шепнул  Кайлей,  сверля  ее  зеленым
взглядом. - Подумать  только,  я  не  верю  в  богов,  а  они  прислали.  Не
оглядывайся, идиотка маленькая. Ты должна мне помочь... Слушай, зараза...
   Цири съежилась еще больше, опустила голову.
   - Слушай, - прошипел Кайлей, совсем по-крысиному сверкнув зубами. - Когда
мимо нас будет проходить корчмарь, крикнешь... Да слушай же  ты  меня,  черт
возьми...
   - Нет, - шепнула она. - Они меня изобьют...  Губы  Кайлея  скривились,  а
Цири сразу же поняла, что избиение вовсе не самое худшее, что  может  с  ней
случиться. Хотя Скомлик был большой, а Каплей худой  и  вдобавок  связанный,
она инстинктивно чувствовала, кого надо бояться больше.
   - Если поможешь мне, - шепнул Кайлей, - я помогу тебе.  Я  не  один.  Мои
друзья в беде не оставляют... Поняла? Но когда мои  друзья  нагрянут,  когда
начнется,  я  не  могу  торчать  у  столба,  потому  что  эти  сволочи  меня
прикончат... Слушай, собачий хвост, что надо сделать...
   Цири опустила голову еще ниже. Губы у нее дрожали. Ловчие и нисары  жрали
яичницу, чавкая как свиньи. Корчмарь  помешал  в  котле  и  принес  на  стол
очередной кувшин пива и буханку пеклеванного хлеба.
   - Я голодная! -  послушно  запищала  Цири,  немного  побледнев.  Корчмарь
остановился, дружелюбно взглянул на нее, потом повернулся к пирующим.
   - Можно ей дать, господа?
   - Прочь! - невнятно рявкнул Скомлик, краснея и брызгая яичницей. -  Прочь
от нее, вертелыцик засратый, него я тебе ноги  повыкручиваю!  Нельзя!  А  ты
сиди тихо, шалава, тихо...
   - Эй-эй, Скомлик, чегой-то ты, одурел вконец или как? - бросил Веркта,  с
трудом проглатывая покрытый луком хлеб. - Гляньте, парни, жадюга,  сам  жрет
за чужие деньги, а девке жалеет. Дай ей миску, хозяин. Я плачу, и  я  решаю,
кому дать, кому нет. А ежели кому-то это не ндравится, могет сразу  получить
по щетине.
   Скомлик покраснел еще сильнее, но смолчал.
   - Чтой-то  мне  ишшо  вспомнилося,  -  добавил  Веркта.  -  Надыть  крыса
накормить, чтоб копыта в пути не откинул, не то барон с нас  шкуру  спустит,
верь мне. Девка его покормит. Эй, хозяин! Навали жратвы какой для них! А ты,
Скомлик, чево там бурчишь? Чево тебе не ндравится?
   - Следить за ней надыть, - ловчий головой указал на Цири,  -  потому  как
энто кака-то странная пташка. Ежели б то была обнаковенная девка, Нильфгаард
бы за ней не гонялси, префект награды бы не посулил.
   - Обнаковенная - не обнаковенная, - хохотнул толстяк  с  чубом,  -  сразу
видать будет, как ей промеж ног глянуть! Как вы на это,  парни?  Заберем  на
сеновал на минутку?
   - И не вздумай трогать, - буркнул Скомлик. - Не позволю!
   - Эва! Будем тебя спрашивать!
   - Моя добыча, и мое дело, чтоб ее целой довезти! Префект из Амарильо...
   - Наклали мы на твово префекта. За наши деньги  пил,  а  нам  потрахаться
пожалел? Эй, Скомлик, не будь сквалыгой! И голова у тебя не упадет, и выгода
тебя не обойдет! Целой довезешь.  Девка-не  рыбий  пузырь,  от  тисканья  не
пукнет!
   Нисары  заржали.  Спутник  Скомлика  поддержал   их.   Цири   затряслась,
побледнела, подняла голову. Кайлей усмехался.
   - Поняла уже? - прошипел он, еле шевеля губами. - Как напьются, возьмутся
за тебя. Изувечат. Мы едем в одной телеге. Говори, что я велю.  Получится  у
меня, получится и у тебя.
   - Еда готова! - крикнул корчмарь. У него не было нильфгаардского акцента.
- Подойди, мазелька!
   - Нож, - шепнула Цири, принимая у него миску. - Нож. Быстро.
   - Ежели мало, получай еще! - неестественно воскликнул корчмарь, косясь  в
сторону пирующих и добавляя в миску каши. - Отойди, прошу тебя.
   - Нож.
   - Жаль мне тебя, дочка, но не могу. Пойми ты. Отойди...
   - Из корчмы, - повторила она дрожащим голосом слова Кайлея,  -  никто  не
выйдет живым. Нож. Быстро. А когда начнется, беги...
   - Держи миску, неряха!  -  крикнул  корчмарь,  поворачиваясь  так,  чтобы
заслонить собой Цири. Он был бледен  и  дробно  лязгал  зубами.  -  Ближе  к
сковороде!
   Она почувствовала холодное прикосновение кухонного ножа, который он сунул
ей за пояс, заслонив ручку курточкой.
   - Прекрасно, - прошипел Кайлей. - Сядь так, чтобы меня заслонить. Поставь
миску мне на колени. В левую руку возьми ложку,  в  правую  -  нож.  И  пили
вожжу. Не тут, дура. Под локтем, на столбе. Осторожнее, глядят.
   Цири почувствовала, как пересохло горло. Наклонила голову чуть не к самой
миске.
   - Корми меня и ешь сама. -  Зеленые  глаза  всматривались  в  нее  из-под
прищуренных век, гипнотизировали. - И пили, пили. Смелее, малек. Получится у
меня, получится и у тебя...
   "Верно, - подумала Цири, трудясь над веревкой. Нож вонял железом и луком,
острие было неровным, видимо, много раз точили. - Он  прав.  Разве  я  знаю,
куда  меня  везут  эти  подлецы?  Разве  я  знаю,  что  надо  от   меня   их
нильфгаардскому префекту? Может, и  меня  ждет  колесо,  растяжки  и  клещи,
раскаленное железо... Я не дам отвести себя как  овцу  на  бойню.  Уж  лучше
рискнуть..."
   С грохотом вылетело окно, вместе с рамой и кинутым снаружи пнем для рубки
поленьев, все свалилось на стол, чиня опустошение среди  мисок  и  кувшинов.
Вслед за пнем на стол прыгнула светловолосая коротко подстриженная девушка в
красной курточке и высоких блестящих сапогах выше колен. Упав на колени, она
тут же взмахнула мечом. Один из нисаров,  самый  медлительный,  не  успевший
отскочить, рухнул на спину вместе с лавкой, исходя  кровью  из  рассеченного
горла. Девушка ловко спрыгнула со стола, уступив  место  влетевшему  в  окно
пареньку в коротком вышитом полукожушке.
   - Кры-ы-ысы! - рявкнул Веркта, возясь с мечом, запутавшимся в поясе.
   Чубатый толстяк выхватил оружие, прыгнул к  ползающей  по  полу  девушке,
замахнулся, но та, поднявшись на колени, ловко парировала удар, отползла,  а
парень в кожушке, прыгнувший вслед за ней, с размаху ткнул нисара  в  висок.
Толстяк повалился на пол, мгновенно обмякнув, как вывернутый тюфяк.
   Двери корчмы распахнулись под ударом ноги,  в  помещение  ворвались  двое
крыс. На первом, высоком и чернявом, был усеянный шишками кафтан, на  лбу  -
пурпурная повязка. Этот двумя быстрыми ударами меча откинул  двух  ловчих  в
противоположные углы, схватился с Верктой.
   Второй, коренастый и светловолосый, широким ударом  располосовал  Ремиза,
шурина Скомлика. Оставшиеся  кинулись  в  бегство,  направляясь  к  кухонным
дверям. Но крысы уже врывались и туда - из задней  комнаты  вдруг  выскочила
темноволосая девушка в сказочно красивой одежде.  Быстрым  тычком  пропорола
насквозь одного из ловчих, мельницей отогнала  другого  и  тут  же  зарубила
корчмаря, прежде чем тот успел крикнуть, кто он такой.
   Помещение заполнил рев и звон мечей. Цири спряталась за столбом.
   - Мистле! - Каплей, разорвав надпиленную веревку, силился освободиться от
ремня, все еще державшего ему шею у столба. - Гиселер! Рееф! Ко мне!
   Однако крысы были заняты дракой,  крик  Кайлея  услышал  только  Скомлик.
Ловчий развернулся и уже  собрался  пригвоздить  крысу  к  столбу,  но  Цири
прореагировала мгновенно и автоматически - как во время драки с  выверной  в
Горе Вилене и на Танедде - все выученные в Каэр Морхене движения проделались
вдруг сами по себе, почти  без  ее  участия.  Она  выскочила  из-за  столба,
завертелась в пируэте, налетела на Скомлика и сильно ударила его бедром. Она
была слишком мала и легка, чтобы откинуть огромного ловчего, но  ей  удалось
нарушить ритм его движений и обратить на себя его внимание.
   - Ах ты дрянь поганая!
   Скомлик замахнулся, меч взвыл в воздухе. Тело Цири  снова  само  по  себе
проделало спасительный вольт, а ловчий чуть не перевернулся, полетев  следом
за набравшим инерцию клинком. Грязно ругаясь, он рубанул еще раз,  вложив  в
удар всю свою силу. Цири ловко  отскочила,  уверенно  опустившись  на  левую
ногу, закружилась в обратном пируэте. Скомлик рубанул снова, но  и  на  этот
раз не смог ее достать.
   Между ними вдруг свалился Веркта, поливая обоих кровью. Ловчий  отступил,
оглянулся. Его окружали одни трупы. И крысы, надвигающиеся со всех сторон  с
направленными на него мечами.
   -  Стойте,  -  холодно  сказал  чернявый  в  пурпурной  повязке,  наконец
освобождая Кайлея. - Похоже, он  очень  хочет  зарубить  девочку.  Не  знаю,
почему. Не знаю также, каким чудом ему это не удалось до сих пор.  Но  дадим
ему шанс, коли он так сильно хочет.
   - Дадим и ей, Гиселер, - сказал кряжистый. - Пусть это будет честный бой.
Дай ей какое-нибудь железо, Искра.
   Цири почувствовала в руке рукоять меча. Немного тяжеловатого.
   Скомлик яростно засопел, кинулся на нее, размахивая оружием  в  мерцающей
мельнице. Он был слишком  медлителен  -  Цири  уходила  от  ударов  быстрыми
финтами и полуоборотами, даже не пытаясь парировать сыпавшиеся на нее удары.
Меч служил ей только противовесом, облегчавшим вольты.
   - Черт-те что! - коротко рассмеялась стриженая. - Невероятно! Акробатка!
   - Быстрая, - сказала разноцветная, которая дала ей меч.  -  Быстрая,  как
эльфка. Эй ты, толстый! Может, хочешь кого-нибудь из нас? С ней  у  тебя  не
получается.
   Скомлик попятился, осмотрелся, вдруг неожиданно прыгнул,  целясь  в  Цири
уколом, вытянувшись словно цапля с выставленным клювом. Цири ушла  от  удара
коротким  финтом,  закружилась.   Несколько   мгновений   видела   набухшую,
пульсирующую жилу на шее Скомлика. Она знала: в той позиции,  в  которой  он
оказался, он не сумеет ни избежать удара, ни парировать. Знала, куда  и  как
следует ударить.
   Но не ударила.
   - Достаточно. - Она почувствовала на плече руку. Девушка в  яркой  одежде
оттолкнула ее, одновременно двое других  крыс  -  в  полукожушке  и  коротко
остриженная - зажали Скомлика в углу, держа его под мечами.
   - Достаточно баловаться, - повторила цветастая, поворачивая Цири к  себе.
- Это немного затянулось. И по  твоей  вине,  девочка.  Можешь  убить  и  не
убиваешь. Что-то мне сдается, долго ты не проживешь.
   Цири вздрогнула,  глядя  в  огромные  темные  миндалевидные  глаза,  видя
приоткрытые  в   улыбке   зубы,   такие   мелкие,   что   улыбка   выглядела
противоестественной. Это были не человеческие глаза и не человеческие  зубы.
Яркая девушка была эльфкой.
   - Пора уходить, - резко сказал Гиселер, тот, с  пурпурной  перевязкой  на
лбу, явно командир. -  Это  действительно  слишком  уж  затянулось.  Мистле,
прикончи поганца.
   Коротко стриженная приблизилась, подняла меч.
   - Смилуйтесь! - взвизгнул Скомлик, падая на колени. -  Даруйте  жизнь!  У
меня дети малые... Малышки...
   Девушка  ударила  резко,  развернувшись  в  бедрах.  Кровь  брызнула   на
побеленную стену широким неправильным веером карминовых точечек.
   - Терпеть не могу малышек, - сказала стриженая, быстрым движением пальцев
сгоняя кровь с лезвия.
   - Не стой, Мистле, - поторопил ее  парень  с  пурпурной  повязкой.  -  По
коням. Надо смываться! Поселение нильфгаардское, у нас здесь нет друзей!
   Крысы мгновенно выбежали  из  корчмы.  Цири  не  знала,  что  делать,  но
раздумывать было некогда.  Мистле,  коротко  стриженная,  подтолкнула  ее  к
двери.
   Перед корчмой, среди осколков кувшинов и обглоданных костей, лежали трупы
нисаров, охранявших вход. Со  стороны  поселка  бежали  вооруженные  копьями
поселенцы, но при виде  высыпавших  на  двор  крыс  тут  же  скрылись  между
домишками.
   - На коне сидишь? - крикнула Мистле Цири.
   - Да...
   - Ну так давай, хватай любого  -  и  вперед!  За  наши  головы  назначена
награда, а это - нильфгаардское село. Тут уже хватаются за луки и  рогатины!
Галопом за Гиселером! По середине улочки! Держись подальше от халуп!
   Цири легко  перепрыгнула  через  невысокую  загородку,  схватила  поводья
одного из коней ловчих, запрыгнула в седло, хватила коня  по  крупу  плоской
стороной меча, которого так и не выпустила из рук. Рванула в галоп, опережая
Кайлея и многоцветную эльфку, которую назвали Искрой. Помчалась за крысами в
сторону мельницы. Увидела, что из-за угла одной из хат выскакивает человек с
арбалетом и целится в спину Гиселера.
   - Руби его! - услышала сзади. - Руби его, дева! Цири откинулась в  седле,
рывком  поводьев  и  нажимом  пятки  заставив  коня   сменить   направление,
замахнулась мечом. Человек с арбалетом отвернулся, в  последний  момент  она
увидела его искаженное ужасом лицо. Поднятая для  удара  рука  на  мгновение
задержалась, этого было достаточно, чтобы конь пронес ее мимо. Она  услышала
щелчок освобождаемой тетивы, конь взвизгнул, дернул крупом и встал на  дыбы.
Цири прыгнула, вырывая ноги из стремян, ловко  опустилась  на  полусогнутые.
Подоспевшая Искра перевесилась с седла, резким взмахом рубанула  арбалетчика
по затылку. Арбалетчик упал на колени, перегнулся вперед и  рухнул  лицом  в
лужу, разбрызгивая грязь.  Раненый  конь  ржал  и  топтался  рядом,  наконец
помчался между халупами, сильно взбрыкивая.
   - Идиотка! - крикнула эльфка, минуя Цири. - Чертова идиотка!
   - Запрыгивай, - рявкнул Кайлей, подъезжая.
   Цири подбежала, схватила протянутую руку. Хрустнул  плечевой  сустав,  но
она успела вскочить на коня,  прижалась  к  спине  светловолосого  паренька.
Запустили рысью, обгоняя Искру.  Эльфка  вернулась,  чтобы  перехватить  еще
одного арбалетчика, который бросил оружие и бежал к воротам овина. Искра без
труда настигла  его.  Цири  отвернулась.  Услышала,  как  арбалетчик  взвыл.
Коротко, дико, словно зверь.
   Их догнала Мистле, тянувшая за собой оседланного коня.  Крикнула  что-то.
Цири не поняла слов, но сообразила сразу. Отпустила плечи Кайлея, на  полном
ходу спрыгнула  на  землю,  подскочила  к  лошади,  опасно  приблизившись  к
постройкам. Мистле кинула ей поводья, обернулась и предостерегающе крикнула.
Цири  повернулась  в  самую  пору,  чтобы  ловким   полуоборотом   уйти   от
предательского  удара  копьем,  которым   орудовал   крепенький   поселенец,
выглянувший из хлева.
   То, что случилось после, долгое время преследовало ее в снах. Она помнила
все. каждое движение. Полуоборот, спасший от удара  острием  копья,  дал  ей
идеальную позицию. Копейщик же,  сильно  наклонившийся  вперед,  не  мог  ни
отскочить, ни  заслониться  древком,  которое  держал  обеими  руками.  Цири
ударила плашмя, вывернувшись в обратный пируэт.  Какое-то  мгновение  видела
раскрытый в крике рот на заросшем щетиной лице. Видела  увеличенный  лысиной
лоб, светлый повыше линии, над которой шапка или  капюшон  защищали  его  от
загара. А потом все, что она видела, заслонил фонтан крови.
   Она все  еще  держала  коня  за  поводья,  конь  испугался  жуткого  воя,
дернулся, повалил ее на колени. Цири не выпустила поводьев.  Раненый  выл  и
хрипел, конвульсивно метался по соломе и навозу, а кровь  выплескивалась  из
него, как из вепря. Цири чувствовала, как желудок подпирает горло.
   Рядом осадила коня Искра. Схватив поводья кружащего на месте  коня  Цири,
она дернула, поднимая на ноги все еще вцепившуюся в ремень девочку.
   - В седло! И рысью!
   Цири сдержала  тошноту,  вскочила  в  седло.  На  мече,  который  она  не
выпускала из рук, была кровь. Она с  трудом  сдержалась,  чтобы  не  бросить
оружие как можно дальше.
   Из прохода между халупами вылетела Мистле, волоча за собой двух  человек.
Один ухитрился вырваться и  сбежать,  перепрыгнув  через  заборчик,  второй,
получив мечом, упал на колени, обеими руками схватившись за голову...
   Цири с эльфкой погнали галопом, но  тут  же  осадили  коней,  упершись  в
стремена, потому что со  стороны  мельницы  возвращался  Гиселер  с  другими
крысами. За  ними,  подбадривая  себя  криками,  мчалась  толпа  вооруженных
поселенцев.
   - За нами! - крикнул на скаку Гиселер. - За нами, Мистле! К речке!
   Мистле,  склонившись  набок,  перескакивая  через  ,  низкие   заборчики,
натянула поводья и галопом пустилась за ними. Цири прижалась головой к гриве
и припустила следом. Совсем рядом галопом пронеслась Искра.  Ветер  развевал
ее  прекрасные  темные  волосы,  приоткрывая  маленькое   остренькое   ушко,
украшенное филигранной сережкой.
   Человек, которого ранила  Мистле,  все  еще  ползал  на  коленях  посреди
дороги, раскачиваясь и обеими руками держась за окровавленную голову.  Искра
завернула коня, подлетела к  нему,  ударила  мечом  сверху  изо  всей  силы.
Раненый взвыл. Цири увидела,  как  отрубленные  пальцы  прыснули  в  сторону
словно щепки от разрубленного  полена  и  упали  на  землю  толстыми  белыми
червями.
   Она с величайшим трудом сдержала позывы тошноты.
   Около дыры в частоколе их ожидали Мистле и Кайлей, остальные  крысы  были
уже далеко. Вся четверка пошла стремительным вытянутым галопом,  перенеслась
через  речку,  разбрызгивая  воду,   взметнувшуюся   выше   конских   голов.
Наклонившись и прижавшись щеками к гривам, они взобрались на песчаный откос,
погнали через фиолетовый от люпинов луг. Искра, у которой был  самый  лучший
конь, вырвалась вперед.
   Влетели в лес, во влажную темь, между стволами буков. Догнали Гиселера  и
остальных, но задержались только на мгновение. Лес кончился,  они  вырвались
на вересковое поле и снова пустили лошадей в галоп.  Вскоре  Цири  и  Кайлей
начали отставать -  лошади  ловчих  не  могли  выдержать  темпа  прекрасных,
породистых коней крыс. У Цири были дополнительные  сложности  -  на  крупном
коне она едва  касалась  ногами  стремян,  а  на  ходу  не  могла  подогнать
стременных ремней. Без стремян она умела ездить не  хуже,  чем  с  ними,  но
знала, что при такой скорости долго галопа не выдержит.
   К счастью, через несколько минут Гиселер сдержал передних, позволив ей  и
Кайлею присоединиться. Цири перешла на рысь. Укоротить стременные ремни  она
еще не могла, в ремешках не было дырочек. Тогда  она,  не  снижая  скорости,
перекинула правую ногу над лукой и уселась по-дамски.
   Мистле, увидев позу девочки, рассмеялась.
   - Видишь, Гиселер? Она не только акробатка, но  еще  и  вольтижерка!  Эх,
Кайлей, где ты выкопал эту чертовку?
   Искра, придерживая свою прелестную каштанку, по-прежнему сухую  и  так  и
рвущуюся в галоп, подъехала ближе, напирая на  коня  Цири.  Тот  захрапел  и
попятился, задрав голову. Цири откинулась в седле, натянула поводья.
   - Знаешь, почему ты еще жива, кретинка?  -  буркнула  эльфка,  отбрасывая
волосы со лба. - Парень, которого ты  по  глупости  своей  пожалела,  раньше
времени нажал спусковой крючок и попал в коня, а не в тебя. Иначе б сейчас у
тебя стрела сидела в спине аж по перья. Зачем тебе меч?
   - Оставь ее, Искра, - сказала Мистле, ощупывая мокрую от пота  шею  своей
лошади. - Гиселер, надо идти помедленней, иначе  мы  загоним  лошадей!  Ведь
никто за нами не гонится.
   - Мы должны как можно скорей перейти Вельду,  -  ответил  Гиселер.  -  За
рекой передохнем. Кайлей, как твоя лошадь?
   - Выдержит. Это не скакун, в гонках не пройдет, но зверюга крепкая.
   - Ну так вперед.
   - Минутку, - сказала Искра. - А  девчонка?  Гиселер  оглянулся,  поправил
пурпурную повязку на лбу, задержал взгляд на Цири. Его лицо  сейчас  немного
напоминало Кайлея - такой же злой изгиб губ,  такие  же  прищуренные  глаза,
острые, выпирающие скулы. Однако он  был  старше  светловолосого.  Синеватая
тень на щеках свидетельствовала о том, что он уже регулярно бреется.
   - И верно, - бросил он грубовато. - Что делать с тобой, девка?
   Цири опустила голову.
   - Она помогла мне, - проговорил Кайлей. - Если б не она, паршивый  ловчий
пришпандорил бы меня к столбу...
   - В деревне, - добавила Мистле, - все видели, как  она  убежала  с  нами.
Одного хлопнула, вряд ли  он  выжил.  Это  поселенцы  из  Нильфгаарда.  Если
девочка попадет к ним в лапы, они ее забьют. Мы не можем ее бросить.
   Искра гневно фыркнула, но Гиселер махнул рукой. - До Вельды, - решил  он,
- поедет с нами. А там видно будет. Сядь как следует, дева. Если  отстанешь,
мы оглядываться не станем. Поняла? Цири поспешно кивнула.
 
*** 
 
   - Давай, давай. Кто такая? Откуда? Как зовут? Почему ехала под охраной?
   Цири наклонила голову. Пока они скакали, у нее было  достаточно  времени,
чтобы придумать какую-нибудь историю, и она придумала несколько.  Но  атаман
крыс не походил на человека, который поверил бы хоть одной из них.
   -  Ну,  -  поторопил  Гиселер.  -  Ты  ехала  с  нами  несколько   часов.
Останавливалась с нами, а я еще не слышал твоего голоса.  Ты  -  немая,  что
ли?
   Пламя костра рванулось вверх, рассыпая искры и заливая то,  что  осталось
от пастушьего  шалаша,  волной  золотого  света.  Будто  послушный  приказам
Гиселера, огонь высветил лицо девочки словно бы для того, чтобы  можно  было
легче прочесть на нем ложь и фальшь... "Ведь я не могу открыть им правды,  -
с отчаянием подумала Цири. - Это разбойники, убийцы. Если они узнают  правду
о нильфгаардцах, о том, что ловчие поймали меня  ради  награды,  то  и  сами
могут эту награду захотеть. Кроме того, правда  слишком...  неправдоподобна,
чтобы в нее поверить".
   - Мы вывезли тебя из поселка, - медленно продолжал главарь. - Взяли сюда,
в одно из наших убежищ. Дали поесть. Ты сидишь за нашим костром. Так  говори
же, кто ты такая?
   - Отстань от нее, - вдруг бросила Мистле. - Гляжу я на тебя и сразу  вижу
нисара, ловчего или одного из нильфгаардских сволочей. И чувствую  себя  как
на допросе, привязанной к пыточной скамье палача в подвале!
   - Мистле права, - проговорил светловолосый парень, носивший  полукожушок.
Цири вздрогнула, услышав его акцент. - Девочка явно не хочет  говорить,  кто
она, и  имеет  на  это  право.  Я,  когда  к  вам  присоединился,  тоже  был
неразговорчив. Не хотел, чтобы вы узнали во мне одного из  нильфгаардских...
сволочей...
   - Прекрати, Рееф! - махнул рукой Гиселер. -  Ты  -  другое  дело.  А  ты,
Мистле, перебрала! Это никакой не допрос. Просто я хочу  услышать,  кто  она
такая и откуда. Как только узнаю, укажу ей дорогу домой, вот и  все.  А  как
это сделать, если я не знаю...
   - Ты вообще ничего не знаешь, - отвела глаза Мистле. - Даже есть ли у нее
дом. А я вот думаю - нету. Ловчие схватили ее на большаке,  когда  она  была
одна. Типичные повадки трусов. Если велишь отправить ее куда  глаза  глядят,
она в одиночку в горах не выживет. Разорвут ее волки или помрет с голоду.
   - Что же с ней делать? - сказал юношеским басом коренастый, тыча палкой в
горящие поленья. - Доставить поближе к какой-нибудь деревушке?
   - Прекрасная мысль, Ассе, - усмехнулась Мистле. - Кметов  не  знаете?  Им
вечно недостает рабочих рук. Загонят девку скот пасти, предварительно сломав
ей iiao, чтобы не сбежала. Ночами она будет  ничьей,  а  стало  быть,  общей
собственностью. Будет расплачиваться за жратву и крышу над головой,  знаешь,
какой  монетой.  А  весной  станет  метаться  в  родильной  горячке,   рожая
чьего-нибудь ребенка в грязном хлеве.
   - Если у нее будет конь и меч, - медленно процедил Гиселер, все еще глядя
на Цири, - то не хотелось бы  мне  оказаться  на  месте  того,  кто  захочет
переломить ей ногу или сотворить ублюдка. Видели какую пляску она затеяла  в
корчме с ловчим, которого потом прикончила Мистле? Он по воздуху колотил,  а
она отплясывала как ни в  чем  не  бывало...  Да,  по  правде-то  меня  мало
интересует ее имя, а вот  где  она  выучилась  таким  штучкам,  хотелось  бы
знать...
   - Штучки ее не спасут, - неожиданно проговорила Искра,  точившая  меч.  -
Она умеет только плясать. Чтобы выжить, надо уметь убивать, а этого  она  не
сможет.
   - Пожалуй, сможет, - вступился Каплей. - Когда в деревне рубанула по  шее
того парня, кровь свистнула на полсажени...
   - А сама чуть в обморок не грохнулась, - фыркнула эльфка.
   - Она же еще ребенок, - вставила Мистле. - Я догадываюсь, кто она такая и
где научилась своим фортелям. Мне доводилось встречать таких.  Это  танцорка
или акробатка из какой-нибудь бродячей труппы.
   - С каких пор, - поморщилась Искра, - нас стали интересовать  танцорки  и
акробатки? Черт побери, скоро полночь, спать хочу.  Давайте  кончать  пустую
болтовню. Надо выспаться и отдохнуть, чтобы завтра к вечеру  быть  в  Кузне.
Надеюсь, вы еще не забыли, что тамошний солтыс выдал Кайлея нисарам и теперь
вся их зачуханная  деревушка  должна  узнать,  что  такое  красная  ночь!  А
девочка? У нее есть конь и есть меч. Она  их  честно  заработала.  Дадим  ей
немного едова и денег. За то, что спасла Кайлея. И пусть едет,  куда  хочет,
сама о себе позаботится...
   - Хорошо, - сквозь зубы процедила Цири, вставая.
   Наступила тишина,  прерываемая  только  потрескиванием  костра.  Крысы  с
любопытством смотрели на нее.
   - Хорошо, - повторила она, удивляясь, как по-чужому прозвучал ее голос. -
Вы мне не нужны, я не просила... И вовсе не хочу оставаться с вами! Уеду сей
же час...
   - А ты, я гляжу, не немая, - угрюмо заметил Гиселер. -  Умеешь  говорить,
да еще и нагло.
   - Гляньте на ее глаза, -  фыркнула  Искра.  -  Гляньте,  как  она  голову
держит. Хищная пташка! Юная соколица!
   - Собираешься уехать? - сказал Каплей. - А куда, позволь спросить?
   - Вам-то какое дело? - крикнула  Цири,  и  глаза  ее  загорелись  зеленым
огнем. - Я вас спрашивала, куда вы едете? Меня это не интересует! И вы  меня
тоже не интересуете! Вы мне не нужны. Я сумею... Я справлюсь сама! Одна!
   - Одна? - повторила  Мистле,  странно  улыбаясь.  Цири  умолкла,  опустив
голову. Крысы тоже молчали.
   - Сейчас ночь, - наконец сказал Гиселер. - Ночью  в  одиночку  не  ездят,
дева. Тот, кто ездит в  одиночку,  должен  погибнуть.  Там,  около  лошадей,
валяются попона и шкуры. Выбери  что-нибудь.  Ночью  в  горах  холодно.  Что
уставилась? Погаси свои зеленые фонарики! Приготовь лежанку и спи. Тебе надо
отдохнуть.
   Немного подумав, Цири послушалась, а когда  вернулась,  волоча  за  собой
попону и одну из шкур, крысы уже не сидели, а стояли полукругом у костра,  и
красные огоньки пламени играли в их глазах.
   - Мы - Крысы Пограничья, - гордо проговорил Гиселер.  -  За  версту  чуем
добычу. Нам не страшны ловушки. И  нет  на  свете  ничего,  чего  бы  мы  не
разгрызли. Мы - Крысы. Подойди сюда, девочка.
   Цири подошла.
   - У тебя нет ничего, - сказал  Гиселер,  вручая  ей  украшенный  серебром
пояс. - Возьми хотя бы это.
   - У тебя нет ничего и никого, - улыбнувшись, проговорила Мистле, накинула
ей на плечи зеленый атласный кафтанчик и  сунула  в  руки  вышитую  мережкой
блузку.
   - У тебя нет ничего, - буркнул Кайлей, и подарком от него был  кинжальчик
в ножнах, искрящихся дорогими камнями. - У тебя нет никого. Ты одинока.
   - У тебя нет никого,  -  повторил  за  ним  Ассе.  Цири  приняла  дорогую
перевязь.
   - У тебя нет близких, - проговорил с иильфгаардским акцентом Рееф, вручая
ей пару перчаток из мягчайшей кожи. - У тебя нет близких и...
   - ...Ты всюду будешь чужой, - докончила с кажущимся  безразличием  Искра,
быстро и довольно бесцеремонно надевая на  голову  Цири  беретик  с  перьями
фазана. - Всюду чужой и всегда другой.  Как  нам  называть  тебя,  маленькая
соколица?
   Цири взглянула ей в глаза.
   - Gvalch'ca. Эльфка рассмеялась.
   - Стоит тебе начать говорить, и ты говоришь на многих  языках.  Маленькая
соколица! Хорошо, будешь носить имя Старшего Народа, имя, которое ты выбрала
себе сама. Ты - Фалька.
 
*** 
 
   Фалька.
   Она не могла уснуть. Кони топали и храпели в темноте, ветер шумел в лапах
елей. Небо искрилось звездами. Ярко светило  Око,  долго  бывшее  ее  верным
проводником по каменной пустыне. Оно указывает на запад.  Но  Цири  не  была
уверена, что это правильное направление. Теперь она уже ни  в  чем  не  была
уверена.
   Она не могла уснуть, хотя впервые после долгих дней  чувствовала  себя  в
безопасности. Она не была одинока. Лежанку из ветвей  она  устроила  себе  в
сторонке, подальше от крыс, которые спали на согретом огнем глинобитном полу
разрушенного шалаша. Она была далеко от них, но чувствовала  их  близость  и
присутствие. Она не была одинока. Послышались тихие шаги.
   - Не бойся...
   Кайлей.
   - Я не скажу им, - шепнул светловолосый  юноша,  опускаясь  на  колени  и
наклоняясь к ней, - что тебя ищет Нильфгаард. Не скажу о награде, которую за
тебя пообещал префект из Амарильо. Там, в корчме, ты  спасла  мне  жизнь.  Я
отблагодарю тебя. Приятным. Сейчас.
   Он прилег рядом с ней. Медленно и осторожно. Цири пыталась  вскочить,  но
Кайлей прижал ее к подстилке движением не грубым, но сильным и  решительным.
Мягко положил ей пальцы на губы. Это было ни к чему: Цири парализовал страх,
а из перехваченного, болезненно сухого горла она не  смогла  бы  извлечь  ни
звука, даже если б хотела. Но она не  хотела.  Тишина  и  мрак  были  лучше.
Безопаснее. Привычнее. Они скрывали страх и стыд.
   Она тихо охнула.
   - Тише, маленькая, - шепнул Кайлей, осторожно расшнуровывая  ей  рубашку.
Медленно, мягкими движениями спустил ей ткань с плеч, а низ рубашки подтянул
выше бедер. - И не бойся. Увидишь, как это приятно.
   Цири задрожала от прикосновения сухой, жесткой и  шероховатой  руки.  Она
лежала неподвижно, напряженная и оцепеневшая,  переполненная  обессиливающим
страхом и отвращением, заливающими виски и щеки волнами жара.  Кайлей  завел
ей левую руку под голову, прижал ее ближе к  себе,  стараясь  отвести  руку,
которой она ухватилась за подол рубашки, тщетно  пытаясь  снова  стянуть  ее
вниз. Ее начала бить дрожь.
   В окружающей тьме  она  вдруг  уловила  движение,  почувствовала  толчок,
услышала звук пинка.
   - Ты спятила, Мистле? - буркнул Кайлей.
   - Оставь ее, ты, свинья.
   - Отвали. Иди спать.
   - Оставь ее в покое, я сказала.
   - А я беспокою,  что  ли?  Она  кричит  или  вырывается?  Я  только  хочу
приласкать ее перед сном. Не мешай.
   - Выматывайся отсюда, или я тебя ткну.  Цири  услышала  скрип  кинжала  в
металлических ножнах.
   - Я не шучу, - проговорила Мистле, слабо вырисовывающаяся  во  мраке  над
ними. - Отправляйся к парням, да побыстрее!
   Кайлей сел, выругался под нос, потом молча встал и быстро ушел.
   Цири почувствовала, как по щекам покатились слезы. Быстро,  все  быстрее.
Они, словно юркие червячки, вползали под волосы  около  ушей.  Мистле  легла
рядом, заботливо укрыла шкурой. Но не поправила задранной рубашки.  Оставила
так, как было. Цири снова задрожала.
   - Тише, Фалька. Все хорошо.
   Мистле была теплой, от нее пахло смолой  и  дымом.  Но  прикосновение  ее
маленькой руки снова заставило Цири напрячься. У  нее  перехватило  дыхание.
Мистле прижалась к ней,  прильнула,  ее  маленькая  рука  не  останавливаясь
поползла по телу, как теплая улиточка. Цири глухо застонала...
   - Тише, соколица, - шепнула Мистле,  осторожно  подсовывая  ей  руку  под
голову. - Ты больше не будешь одна. Больше не будешь.
 
*** 
 
   Назавтра Цири поднялась на заре.  Осторожно  выскользнула  из-под  шкуры,
чтобы не разбудить Мистле, спящую с приоткрытым  ртом,  прикрыв  предплечьем
глаза. Руку покрывала гусиная кожа. Цири заботливо  укутала  девушку.  После
недолгого колебания наклонилась, нежно поцеловала ее в  стриженые,  торчащие
щеткой волосы. Мистле замурлыкала сквозь сон. Цири отерла слезы со щеки.
   Она уже не была одинока.
   Остальные спали, кто-то звучно храпел, кто-то так же звучно пустил ветры.
Искра лежала, откинув руку на грудь Гиселера, ее буйные волосы рассыпались в
беспорядке. Кони фыркали  и  топтались,  дятел  короткими  очередями  ударов
долбил ствол сосны.
   Цири сбежала  к  речке.  Мылась  долго,  подрагивая  от  холода.  Резкими
движениями трясущихся рук старалась смыть с себя  то,  что  уже  смыть  было
невозможно. По щекам текли слезы.
   Фалька.
   Вода пенилась и шумела на камнях, уплывала вдаль, в туман.
   Все уплывало вдаль. В туман. Все.
 
*** 
 
   Они были отбросами общества, отребьем. Удивительным сборищем, порожденным
войной, несчастьем и презрением. Война, несчастье и презрение объединили  их
и выкинули на берег, как вздыбившаяся в половодье река выбрасывает на  плесы
черные, отполированные водой и камнями куски дерева, ...Кайлей очнулся среди
дыма, огня и крови  в  разрушенном  замке,  между  трупами  родственников  и
родителей. Бредя по усеянному убитыми двору, наткнулся на Реефа, солдата  из
корпуса карателей, которых император Эмгыр вар Эмрейс послал усмирять  бунты
в Эббинге. Рееф был одним из тех, кто захватил и разрушил замок  после  двух
дней осады. Захватив замок, спутники бросили Реефа, хотя Рееф был  еще  жив.
Но  заботиться  о  раненых  -  не  в  обычаях   бандюг   из   нильфгаардских
подразделений.
   Вначале  Кайлей  думал  добить  Реефа,  но  ему  не  хотелось  бродить  в
одиночестве. А Реефу, как и Кайлею, было шестнадцать лет.
   Они  вместе  зализывали  раны.  Вместе  прикончили  и  ограбили  сборщика
податей, вместе упились пивом в корчме, а потом, проезжая на трофейных конях
через деревню, разбрасывали вокруг остатки награбленных  денег,  хохоча  при
этом до колик.
   Вместе бежали от гоняющихся за ними нисаров и нильфгаардских патрулей.
   Гиселер дезертировал из армии. Вероятнее всего, это была армия  князя  из
Гесо, вступившего в союз с повстанцами из Эббинга. При  этом  Гиселер,  надо
думать, не очень-то понимал, куда затащили его вербовщики. Был он тогда пьян
в стельку. Протрезвев и получив во время муштры выволочку  от  сержанта,  он
сбежал.  Вначале  блуждал  в  одиночку,  но  когда  нильфгаардцы  разгромили
повстанческую конфедерацию, в лесах стало тесно от  дезертиров  и  беглецов.
Беглецы быстро объединились в банды. Гиселер пристал к одной из них.
   Банда  обирала  и  палила  деревни,  нападала  на  обозы  и   транспорты,
растворялась и таяла, сбегая от эскадронов нильфгаардской кавалерии. Однажды
банда Гиселера наткнулась в дебрях на Лесных Эльфов и погибла от летящих  со
всех сторон стрел, шипящих серыми перьями.  Стрела  насквозь  пробила  плечо
Гиселера, пригвоздив его к дереву. Ту  эльфку,  которая  под  утро  вытянула
стрелу и перевязала ему рану, звали Аэниеведдиен.
   Гиселер так и не узнал, почему эльфы осудили Аэниеведдиен на изгнание, за
какие провинности послали на смерть - ведь для свободной эльфки  одиночество
в узкой полосе ничьей земли, отделяющей Свободный Старший  Народ  от  людей,
было смертным приговором. Одинокой эльфке предстояло погибнуть. Если она  не
найдет спутника.
   Аэниеведдиен нашла спутника. Ее имя, в вольном переводе означающее  "Дитя
огня", для Гиселера было слишком трудным и чересчур поэтичным. Он назвал  ее
Искрой.
   Мистле была родом из богатой дворянской семьи из города Турн  в  Северном
Мехте. Отец, вассал Рудигера, присоединился к повстанческой армии,  проиграл
бой и пропал без  вести.  Когда  население  Турна,  узнав  о  приближающейся
карательной экспедиции широкоизвестных "миротворцев из Геммеры",  бежало  из
города, семья Мистле последовала  за  всеми,  а  сама  Мистле  затерялась  в
охваченной паникой толпе. Прекрасно одетая, изящная  дворяночка,  которую  с
юных лет носили в лектике, не  поспевала  за  беженцами.  После  трех  суток
блуждания в одиночестве она попала  в  руки  следовавших  за  нильфгаардцами
ловчих. Девушки моложе семнадцати были в цене. Нетронутые. Ловчие не тронули
Мистле, предварительно проверив, не тронута ли она.  После  проверки  Мистле
прорыдала всю ночь.
   В долине реки Вельды обоз ловчих был  разгромлен  и  вырезан  под  корень
бандой  нильфгаардских  мародеров.  Прикончили  всех  ловчих  и  невольников
мужского  пола.  Пощадили  только  девушек.  Девушки  не  знали,  почему  их
пощадили. Неведение длилось недолго.
   Мистле была единственной, кто выжил. Из рва, в котором она оказалась, ее,
голую, покрытую синяками, нечистотами, грязью  и  засохшей  кровью,  вытащил
Ассе, сын  сельского  кузнеца,  гоняющийся  за  нильфгаардцами  трое  суток,
озверевший от жажды отомстить за то,  что  мародеры  сделали  с  его  отцом,
матерью и сестрами и что ему довелось видеть, укрывшись в конопле.
   Однажды все они встретились на празднике Ламмас, Празднике Жатвы, в одной
из деревенек в Гесо. Война и нужда в то время еще почти не коснулась  земель
над Верхней Вельдой - кметы веселыми играми и плясками традиционно  отмечали
начало Месяца Серпа.
   Мистле, Гиселеру, Искре, Реефу, Ассе и Кайлею не  пришлось  долго  искать
друг друга. Слишком многое их выделяло в толпе. Слишком много общего было  у
них за плечами. Объединяла их любовь  к  крикливой,  цветастой,  причудливой
одежде, краденым безделушкам,  роскошным  лошадям,  мечам,  которых  они  не
снимали  даже  на  время  пляски.  Их  выделяли   дерзость   и   кичливость,
самоуверенность, задиристость и грубость.
   Презрение и пренебрежение.
   Они  были  детьми  часа  презрения.  И  только  презрение  чувствовали  к
остальным. Признавали только силу. Ловкость во владении оружием, которую они
быстро приобрели на дорогах. Решимость. Признавали быстрого  коня  и  острый
меч.
   И друзей. Товарищей. Дружков. Потому что одинокий должен погибнуть  -  от
голода, от меча, от  стрелы,  от  кметской  дубины,  от  веревки  и  пожара.
Одинокий гибнет - зарезанный, забитый, оскверненный, изнасилованный,  словно
игрушка перебрасываемый из рук в руки.
   Они встретились на Празднике Жатвы. Угрюмый, почерневший, тощий  Гиселер.
Худой, длинноволосый Кайлей со злыми глазами и губами, сложенными в  мерзкую
ухмылочку. Рееф, все еще  говоривший  с  нильфгаардским  акцентом.  Высокая,
длинноногая Мистле с остриженными, торчащими  щеткой  соломенными  волосами.
Глазастая и яркая Искра, гибкая и воздушная в танце, быстрая и  убийственная
в схватке, с тонкими губами и мелкими эльфьими зубками.  Плечистый  Ассе  со
светлым, курчавящимся пушком на подбородке.
   Атаманом стал Гиселер. А назвали они себя Крысами. Кто-то когда-то так их
нарек. Им это понравилось.
   Они грабили и убивали, а их жестокость стала притчей во языцех.
   Вначале нильфгаардские префекты недооценивали их. Были  уверены,  что  по
примеру других банд они вскоре станут  жертвами  концентрированных  действий
разъяренного крестьянства, вырежут и перебьют себя  сами,  когда  страсть  к
награбленному возьмет верх над бандитской солидарностью. Что касается других
банд - префекты были правы, но  их  ждала  осечка,  когда  речь  заходила  о
Крысах. Потому  что  Крысы,  дети  часа  презрения,  презирали  добычу.  Они
нападали,  грабили  и  убивали  ради  развлечения,  а  отбитых  у  войсковых
транспортов лошадей, скот, зерно, фураж, соль, деготь и сукно  раздавали  по
деревням.  Горстями  золота  и   серебра   расплачивались   с   портными   и
ремесленниками за то, что  любили  сверх  меры:  оружие,  броскую  одежду  и
украшения. Одариваемые ими кормили их, поили, принимали и укрывали,  и  даже
истязаемые до крови нильфгаардцами и нисарами, не выдавали  Крысиных  нор  и
троп.
   Префекты назначали высокие награды - и вначале сыскались было такие,  кто
польстился  на  нильфгаардское  золото.  Но  по  ночам   халупы   доносчиков
охватывало пламя, а  убегающие  от  пожара  умирали  от  клинков  призрачных
наездников,  кружащих  среди  дыма.  Крысы  нападали   по-крысиному.   Тихо,
предательски, жестоко. Крысы обожали убивать.
   Префекты ухватились за испытанные в борьбе с другими  бандами  способы  -
пытались заслать к Крысам предателей.  Не  получилось.  Крысы  не  принимали
никого. Плотная, сдружившаяся  шестерка,  порожденная  часом  презрения,  не
желала чужаков, презирала их.
   Так  было  до  того  дня,  пока  не  явилась   ловкая,   как   акробатка,
пепельноволосая неразговорчивая девочка, о которой Крысы  не  знали  ничего,
кроме одного: она была такой же, какими некогда были они, каким  был  каждый
из них. Одинокая и  переполненная  обидой  за  все,  что  отнял  у  нее  Час
презрения.
   А в Час презрения одинокий должен погибнуть.
   Гиселер, Кайлей, Рееф, Искра, Мистле, Ассе и Фалька.
   Префект из Амарильо невероятно удивился, когда  ему  донесли,  что  Крысы
разбойничают всемером.
 
*** 
 
   - Семеро? - удивился префект из Амарильо, недоверчиво глядя на солдата. -
Говоришь, их было семеро, не шестеро? Ты уверен?
   - Чтоб я так жил! - невнятно ответил единственный уцелевший  после  резни
солдат.
   Пожелание было вполне уместным - голова  и  половина  лица  солдата  были
перебинтованы  грязными,  набухшими  кровью  тряпками.   Префект,   которому
довелось побывать не в одном бою, знал, что  солдат  получил  мечом  сверху,
самым концом  клинка,  ударом  слева,  метким,  точным,  требующим  опыта  и
скорости, направленным в правое ухо и щеку  -  в  места,  не  защищенные  ни
шишаком, ни железным воротником.
   - Рассказывай.
   - Шли мы берегом Вельды в сторону Турна, - начал солдат.  -  Конвоировали
один из транспортов господина Эвертсена, идущий на юг.  На  нас  налетели  у
разведенного моста, когда мы через реку переправлялися. Одна телега завязла,
тады мы выпрягли коней с другой, чтобы ее  вытащить.  Часть  конвою  поехала
дале, я приостался  с  пятерьми  и  с  коморником.  И  тута  нас  обскочили.
Коморник, прежде чем его забили, успел крикнуть, мол, это Крысы, а потом  уж
они сели нашим на шею... И вырезали всех до одного. Кады я это увидел...
   - Когда ты это увидел, - поморщился префект, - ты  всадил  коню  шпоры  в
бок, но поздно...
   - Она налетела на меня, - опустил голову солдат, - как  раз  та  седьмая,
которую я сызначала не приметил. Девчонка. Почти ребенок. Я думал, ее  Крысы
оставили сзаду, потому как молодая и неопытная.
   Из тени высунулся гость префекта.
   - Девочка? :
   - спросил он. - Как выглядела?
   -  Как  все  они.  Разукрашенная  словно  эльфка,  пестрая  как  попугай,
выряженная в безделушки, бархат и парчу, в шапочке с перьями...
   - Светловолосая?
   - Кажись, так, господин. Кады я ее увидал, налетел конем, думал, хочь  ее
одну усеку за товарищев, кровью за  кровь  отплачу...  Зашел  справа,  чтобы
ловчей ударить... Как она это сделала, не знаю. Но я промахнулся. Словно  по
призраку бил... Не знаю, как эта дьяволица сделала... Хочь я прикрылся,  она
меня оттедова достала. Прямо по морде... Господин, я под Содденом  был,  под
Альдерсбергом был. А теперича от девки выпендренной памятка мне на морде  на
всю жизнь.
   - Радуйся, что жив остался, - буркнул префект, глядя на своего гостя. - И
радуйся, что тебя посеченного на переправе нашли.  Теперь  будешь  в  героях
ходить. Если б без борьбы сбежал, если б без памятки на морде докладывал мне
о потере груза и лошадей, то сейчас  бы  уже  пяткой  о  пятку  на  виселице
колотил! Ну марш отсюда! В лазарет.
   Солдат вышел. Префект повернулся к гостю:
   - Сами видите, благородный господин коронер,  нелегкая  тут  служба,  нет
покоя, полны руки работы. Вы там,  в  столице,  думаете,  что  в  провинциях
баклуши бьют, пиво дрызгают, девок портят и взятки берут. О том, чтобы людей
или денег прислать побольше, никто не заботится, только приказы  шлют:  дай,
сделай, найди, всех на ноги поставь, от зари до зари летай...  А  тут  башка
раскалывается от собственных забот... Таких банд, как Крысы, у  нас  шастает
пять или шесть. Правда, Крысы самые страшные, не проходит и дня...
   - Достаточно, достаточно, - надул губы Скеллен. - Знаю,  чего  вы  ноете,
господин  префект.  Только  напрасно.  От  данных  приказов  никто  вас   не
освободит, не рассчитывайте. Крысы не крысы, банды не  банды,  а  продолжать
поиски должны. Всеми доступными средствами, до отмены приказа. Так  приказал
император.
   - Три недели ищем, - поморщился префект. -  Кстати,  не  очень-то  ведая,
кого или чего ищем - призрака, духа или иглу  в  стоге  сена.  А  результат?
Только у меня одного несколько человек  пропали  без  вести,  не  иначе  как
бунтовщиками или бригадами скоя'таэлей убиты. Говорю вам еще  раз,  господин
коронер, если мы до сей поры не нашли этой вашей девчонки, то и  не  найдем.
Если даже такая тут была, в чем я сомневаюсь. Разве что...
   Префект осекся, задумался, глядя на коронера исподлобья.
   - Эта девка... Седьмая, которая с Крысами ездит... Филин пренебрежительно
махнул  рукой,  стараясь,  чтобы  его  жест  и  выражение   лица   выглядели
убедительно.
   - Нет, господин префект. Не ищите слишком легких  решений.  Расфранченная
полуэльфка или другая бандитка в парче наверняка не та девушка, которая  нам
нужна. Наверняка. Продолжайте поиски. Это приказ.
   Префект насупился, глянул в окно.
   - А с той бандой, - добавил внешне безразлично коронер императора  Эмгыра
Стефан Скеллен по прозвищу "Филин", - с этими Крысами,  или  как  там  их...
Наведите порядок, господин префект. В провинции должен установиться порядок.
Беритесь за работу. Выловить и повесить без церемоний. Всех.
   - Легко сказать, - буркнул префект.  -  Но  сделаю,  что  в  моих  силах,
заверьте императора. И все же я думаю, ту, седьмую девчонку у Крыс следовало
бы для верности взять живой...
   - Нет, - перебил Филин, следя за тем, чтобы голос не дрогнул.  -  Никаких
исключений, повесить всех. Всю семерку. Мы не желаем больше о  них  слышать.
Не желаем слышать о них больше ни слова. 8
 
 
7 
 
 



ВЕДЬМАК I 
ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ 
 
Анджей САПКОВСКИЙ 
 
 
 
 
ONLINE БИБЛИОТЕКА http://bestlibrary.rusinfo.com 
http://bestlibrary.agava.ru 
 
 
ГЛАС РАССУДКА I 
 
   Она пришла под утро.
   Вошла осторожно, тихо, бесшумно ступая, плывя по комнате, словно призрак,
привидение,  а  единственным  звуком,  выдававшим  ее  движение,  был  шорох
накидки, прикасавшейся к голому телу. Однако именно  этот  исчезающе  тихий,
едва уловимый шелест разбудил ведьмака, а может, только вырвал из полусна, в
котором он мерно колыхался, словно погруженный  в  бездонную  тонь,  висящий
между дном и поверхностью спокойного моря, среди легонько извивающихся нитей
водорослей.
   Он не пошевелился, даже не дрогнул. Девушка подпорхнула  ближе,  сбросила
накидку, медленно, нерешительно оперлась коленом о край ложа. Он наблюдал за
ней из-под опущенных ресниц, не выдавая себя. Девушка осторожно поднялась на
постель, легла на него, обхватила бедрами.  Опираясь  на  напряженные  руки,
скользнула по его лицу волосами. Волосы пахли ромашкой. Решительно и как  бы
нетерпеливо  наклонилась,  коснулась  сосочком  его  века,  щеки,  губ.   Он
улыбнулся, медленно, осторожно, нежно взял ее руки в свои. Она  выпрямилась,
ускользая от его пальцев, лучистая, подсвеченная и от этого света нечеткая в
туманном отблеске зари. Он пошевелился, но она решительным нажимом обеих рук
остановила его и легкими, но настойчивыми движениями бедер добилась ответа.
   Он ответил. Она уже не избегала  его  рук,  откинула  голову,  встряхнула
волосами. Ее кожа была холодной и поразительно гладкой.  Глаза,  которые  он
увидел, когда она приблизила свое лицо к его лицу, были огромными и темными,
как глаза русалки.
   Покачиваясь, он утонул в ромашковом море, а  оно  взбурлило  и  зашумело,
потеряв покой.
 
ВЕДЬМАК 
 
1 
 
   Потом говорили, что человек этот пришел с севера, со стороны Канатчиковых
ворот. Он шел, а навьюченную лошадь вел под уздцы. Надвигался вечер, и лавки
канатчиков и шорников уже закрылись, а улочка опустела. Было  тепло,  но  на
человеке был черный плащ, накинутый на плечи. Он обращал на себя внимание.
   Путник остановился перед трактиром "Старая Преисподняя", постоял немного,
прислушиваясь к гулу голосов. Трактир, как всегда в  это  время,  был  полон
народу.
   Незнакомец не вошел в "Старую Преисподнюю", а повел лошадь  дальше,  вниз
по улочке к другому трактиру, поменьше, который назывался  "У  Лиса".  Здесь
было пустовато - трактир пользовался не лучшей репутацией. Трактирщик поднял
голову от бочки с солеными огурцами и смерил гостя взглядом. Чужак, все  еще
в плаще, стоял перед стойкой твердо, неподвижно и молчал.
   - Что подать?
   - Пива, - сказал незнакомец. Голос был неприятный.
   Трактирщик вытер руки полотняным фартуком и  наполнил  щербатую  глиняную
кружку.
   Незнакомец не был стар, но волосы у него были  почти  совершенно  белыми.
Под плащом он носил потертую кожаную  куртку  со  шнуровкой  у  горла  и  на
рукавах. Когда сбросил плащ, стало видно, что на  ремне  за  спиной  у  него
висит меч. Ничего странного в этом не было, в  Вызиме  почти  все  ходили  с
оружием, правда, никто не  носил  меч  на  спине,  словно  лук  или  колчан.
Незнакомец не присел к столу, где расположились немногочисленные посетители,
а остался у стойки, внимательно изучая взглядом трактирщика.
   - Ищу комнату на ночь, - проговорил он, отхлебнув из кружки.
   - Нету, -  буркнул  трактирщик,  глядя  на  обувку  гостя,  запыленную  и
грязную. - Спросите в "Старой Преисподней".
   - Я бы хотел здесь.
   - Нету. - Трактирщик наконец распознал выговор незнакомца. Ривянин.
   - Я заплачу, - тихо и как бы неуверенно сказал чужак.
   Тогда-то и началась эта  паскудная  история.  Рябой  верзила,  с  момента
появления чужака не спускавший с него угрюмого взгляда, встал  и  подошел  к
стойке. Двое из его дружков встали шагах в двух позади.
   - Ну,  нету  же  местов,  шпана  ривская,  -  гаркнул  рябой,  подходя  к
незнакомцу вплотную, - Нам тута, в Вызиме, такие ни к чему.  Это  порядочный
город.
   Незнакомец взял свою кружку и отодвинулся. Взглянул  на  трактирщика,  но
тот отвел глаза. Он и не думал защищать ривянина. Да и кто любит ривян?
   - Что ни ривянин, то ворюга, - продолжал рябой, от которого несло  пивом,
чесноком и злобой. - Слышь, что говорю, недоносок?
   - Не слышит он, уши-то дерьмом забил, - промямлил один из тех, что стояли
позади. Второй захохотал.
   - Плати и выматывайся, - рявкнул рябой.
   Только теперь незнакомец взглянул на него.
   - Пиво допью.
   - Мы те подмогнем, - прошипел  дылда.  Он  выбил  у  ривянина  кружку  и,
одновременно схватив одной рукой плечо, впился  пальцами  другой  в  ремень,
пересекающий наискось грудь чужака. Один  из  стоявших  позади  размахнулся,
собираясь ударить. Чужак развернулся на месте, выбив рябого  из  равновесия.
Меч свистнул в ножнах и коротко блеснул в свете  каганцев.  Пошла  кутерьма.
Поднялся крик. Кто-то из гостей кинулся к  выходу.  С  грохотом  упал  стол,
глухо шмякнулась об пол глиняная посуда. Трактирщик - губы у него тряслись -
глядел на чудовищно рассеченное лицо рябого, а тот,  вцепившись  пальцами  в
край стойки, медленно оседал, исчезал из  глаз,  будто  тонул.  Двое  других
лежали на полу. Один не двигался,  второй  извивался  и  дергался  в  быстро
расплывающейся темной луже. В воздухе дрожал, ввинчиваясь  в  мозг,  тонкий,
истошный крик женщины. Трактирщик затрясся, хватил  воздуха,  и  его  начало
рвать.
   Незнакомец отступил к стене. Сжавшийся, собранный, чуткий. Меч он  держал
обеими руками, водя острием по  воздуху.  Никто  не  шевелился.  Страх,  как
холодная грязь, облепил лица, связал члены,  заткнул  глотки.  В  трактир  с
шумом и лязгом ворвались трое  стражников.  Видимо,  находились  неподалеку.
Обернутые ремнями палицы были наготове, но,  увидев  трупы,  стражи  тут  же
выхватили мечи. Ривянин прильнул спиной к стене, левой рукой  вытащил  из-за
голенища кинжал.
   - Брось! - рявкнул один из стражников дрожащим голосом. - Брось, бандюга!
С нами пойдешь!
   Второй толкнул стол, мешавший ему зайти ривянину сбоку.
   - Жми за людьми, Чубчик! - крикнул он тому, что стоял ближе к двери.
   - Не надо, - проговорил незнакомец, опуская меч. - Сам пойду.
   - Пойдешь, пойдешь, сучье племя, только  на  веревке!  -  заорал  тот,  у
которого дрожал голос. - Кидай меч, не то башку развалю! Ривянин выпрямился.
Быстро перехватил меч под левую  руку,  а  правой,  выставив  ее  в  сторону
стражников, начертил в воздухе сложный  знак.  Сверкнули  набивки,  которыми
были густо покрыты длинные, по самые локти, манжеты кожаной куртки.
   Стражники моментально отступили, заслоняя лица  предплечьями.  Кто-то  из
гостей вскочил, другой помчался  к  двери.  Женщина  снова  завопила.  Дико,
пронзительно.
   - Сам пойду, - повторил незнакомец звучным металлическим голосом. - А  вы
трое - впереди. Ведите к ипату. Я дороги не знаю.
   -  Да,  господин,  -  пробормотал  стражник,  опустив  голову,  и,  робко
озираясь, двинулся к выходу. Двое других, пятясь, вышли следом.  Незнакомец,
убрав меч в ножны, а кинжал за голенище, пошел за ними. Когда они  проходили
мимо столов, гости прикрывали лица полами курток.
 
2 
 
   Велерад, ипат Вызимы, почесал  подбородок  и  задумался.  Он  не  был  ни
суеверен, ни трусоват, но перспектива остаться один на  один  с  белоголовым
его не прельщала. Наконец он решился.
   - Выйдите, - приказал стражникам. - А  ты  садись.  Нет,  не  тут.  Туда,
подальше, если не возражаешь.
   Незнакомец присел. При нем уже не было ни меча, ни черного плаща.
   - Слушаю, - сказал Велерад, поигрывая тяжелой булавой, лежащей на  столе.
- Я Велерад, ипат, то бишь - градоправитель Вызимы.  Что  скажешь,  милсдарь
разбойник, прежде чем отправиться в яму? Трое убитых, попытка навести  порчу
- недурственно, вовсе недурственно. За такие штучки у нас в Вызиме сажают на
кол. Но я - человек справедливый, сначала выслушаю. Говори.
   Ривянин расстегнул куртку, извлек из-под нее  свиток  из  белой  козловой
кожи.
   - Это вы на дорогах по трактирам приколачиваете, - сказал он тихо. -  То,
что тут написано, правда?
   - А, - буркнул Велерад, глядя на вытравленные на коже  руны.  -  Вон  оно
дело-то какое. Как же я сразу-то не сообразил. Ну да, правда. Самая  что  ни
на есть правдивая правда.  Подписано:  Фольтест,  король,  владыка  Темерии,
Понтара и Махакама. Ну а коли подписано, стало быть, правда. Но руны рунами,
а закон законом. Людей убивать не позволю! Усек? Ривянин  кивнул,  -  понял,
мол. Велерад гневно засопел.
   - Знак ведьмачий при тебе?
   Незнакомец снова полез  за  полу  куртки,  вытащил  круглый  медальон  на
серебряной цепочке. На медальоне была изображена ощерившаяся волчья морда.
   - Как звать-то? Мне воще-то все равно как, спрашиваю не из любопытства, а
для облегчения беседы.
   - Геральт.
   - Геральт так Геральт. Судя по выговору - из Ривии?
   - Из Ривии.
   - Так. Знаешь что,  Геральт?  Об  этом,  -  Велерад  хлопнул  ладонью  по
козловой шкуре, - забудь. Выкинь  из  головы.  Это  дело  серьезное.  Многие
пробовали. Это, брат, не то что пару-другую голодранцев прикончить.
   - Знаю. Это моя профессия, милсдарь ипат.  Написано:  три  тысячи  оренов
награды.
   - Три тысячи, - выпятил губы  Велерад.  -  И  принцесса  в  придачу,  как
людишки болтают, хоть этого милостивый Фольтест не написал.
   - Принцесса мне ни к чему, - спокойно сказал Геральт Он сидел неподвижно,
положив руки на колени. - Написано: три тысячи.
   - Ну, времена, - вздохнул  градоправитель.  -  Ну  и  паршивые  же  пошли
времена! Еще двадцать лет назад кто бы подумал, даже по  пьянке,  что  такие
профессии появятся?  Ведьмаки!  Странствующие  убийцы  василисков!  Ходящие,
словно точильщики, по домам истребители  драконов  и  топляков.  Геральт?  В
твоем цехе, ведьмаковском, пиво пить дозволено?
   - Вполне!
   Велерад хлопнул в ладоши и крикнул:
   - Пива! А ты, Геральт, садись поближе. Чего уж там.
   Пиво было холодное и пенистое.
   - Ну, говорю, времена настали, - снова затянул  Велерад,  прихлебывая  из
кружки. - Дерьма всякого развелось.  В  Махакаме,  в  горах,  нечисть  кишмя
кишит. По лесам раньше волки  выли,  а  нынче,  понимаешь,  упыри,  боровики
всякие, куда ни плюнь - оборотень или какая другая зараза. По селам  русалки
да нищенки детей умыкают, уже на сотни счет пошел.  Хвори,  о  каких  раньше
никто и слыхом не слыхивал. Прям волосы дыбом встают. Ну и еще это вот,  для
комплекта! - Он толкнул свиток по столу. - Неудивительно,  Геральт,  что  на
вас такой спрос.
   - Это, градоправитель, королевское обращение, - поднял голову Геральт.  -
Подробности знаете?
   Велерад откинулся на спинку стула, сплел пальцы на животе.
   - Подробности, говоришь? А как же, знаю. Не то чтоб  из  первых  рук,  но
источники надежные.
   - Это мне и надо.
   - Уперся, стало быть. Ну, как знаешь. Слушай. - Велерад  отхлебнул  пива,
понизил голос. - Наш милостивый Фольтест, когда еще  в  принцах  ходил,  при
старом Меделе, показал, на что способен, а способен-то он был на многое.  Мы
надеялись, что со временем это пройдет. Ан нет. Вскоре после коронации,  тут
же после смерти прежнего-то короля, Фольтест превзошел самого себя. У всех у
нас челюсти отвалились. Короче: заделал дитятко своей  сестрице  Адде.  Адда
была моложе его, они всегда держались вместе, но никто ничего не подозревал,
ну разве что королева... В общем, глядь, а Адда уже во-от с таким брюхом,  а
Фольтест начинает заводить разговоры о свадьбе. С сестрой,  понял,  Геральт?
Положеньице сложилось хуже  некуда,  а  тут  аккурат  Визимир  из  Новиграда
задумал выдать за Фольтеста свою Дальку, прислал сватов, а  нам,  понимаешь,
хоть держи королька-то нашего за ноги-руки, потому как он вознамерился гнать
сватов взашей. Ну, обошлось, и слава богам,  иначе-то  оскорбленный  Визимир
кишки б из нас повыпускал. Потом, не без помощи Адды,  которая  повлияла  на
братца, нам удалось отсоветовать сопляку без времени в женихи  лезть.  Ну  а
тут Адда возьми и роди, в положенное время,  а  как  же.  А  теперь  слушай,
потому как тут-то и началось. Того, что выродилось, почти никто и не  видел.
Ну, там, одна повитуха выскочила в окно из башни и убилась насмерть,  другая
спятила и до сих пор не отошла. Потому-то я и думаю, что ребеночек,  дитятко
королевское, не из красавцев выдался. Девчонка. Впрочем, она тут же померла,
никто, сдается мне, особо не спешил пуповину  перевязывать.  Адда,  на  свое
счастье, родов не пережила. А потом, братец ведьмак,  Фольтест  в  очередной
раз сглупил. Ублюдка-то надо было спалить иль, может, закопать  где-нито  на
пустыре, а не хоронить в саркофаге да упрятывать в подземельях дворца.
   - Что теперь рассуждать, - поднял голову Геральт.  -  Поздно.  Во  всяком
случае, надо было вызвать кого-нибудь из Посвященных.
   - Это ты о мошенниках со звездочками на колпаках? А как  же!  Их  сюда  с
десяток слетелось, но уже после того, как  стало  ясно,  что  в  том  склепе
лежит. И по ночам из него вылазит. А вылазить-то начало не  сразу,  э,  нет.
Семь лет после похорон жили мы спокойно. А тут однажды ночью,  аккурат  было
полнолуние, во дворце визг, крик, переполох! Да что долго рассусоливать, сам
знаешь, оповещение королевское читал. Дитятко  подросло,  и  неплохо,  да  и
зубки вымахали ого-го! Одним словом, упыриха! Эх, жаль, ты трупов не  видел.
Как я. Иначе б постарался Вызиму стороной обойти. Геральт молчал.
   - И тогда, - продолжал Велерад, -  Фольтест  скликал  к  нам  целую  орду
всяческих колдунов. Орали они  друг  на  дружку,  чуть  не  побились  своими
посохами, которые, видно, носят, чтоб собак отгонять, ежели кто науськает. А
науськивают-то, я думаю, регулярно. Ты уж  прости,  Геральт,  ежели  у  тебя
другое мнение о волшебниках. Полагаю, в твоем цеху их тоже немало, но на мой
вкус - так это дармоеды и дурни. К вам, ведьмакам, в народе больше  уважения
и доверия.  Вы  хоть,  как  бы  это  сказать,  конкретны,  что  ли.  Геральт
улыбнулся, но смолчал.
   - Ну, ближе к делу, - градоправитель, заглянув в кружку, долил пива  себе
и  ривянину.  -  Некоторые  советы  этих  колдунов  казались  не  такими  уж
идиотскими. Один, например, предложил спалить упыриху  вместе  с  дворцом  и
саркофагом, другой посоветовал отрубить ей башку заступом, остальным  больше
нравились осиновые колья, которые следовало вбить ей в  разные  части  тела,
конечно днем, когда дьяволица спит в гробу, притомившись после ночных  утех.
К несчастью, нашелся один шут в колпаке на лысом черепе, горбатый отшельник,
который заявил, что все это чары и колдовство, что их можно  расколдовать  и
из упырицы снова получится Фольтестова дочечка, красивенькая  как  картинка.
Надо только отсидеть в подвале всю ночь - и привет, дело в шляпе. После чего
- представляешь себе Геральт, что это был за придурок, -  он  отправился  на
ночь во дворец. Как легко догадаться, осталось от  него  маловато,  почитай,
только колпак да посох. Но Фольтест вцепился  в  его  идейку,  как  репей  в
собачий хвост. Запретил убивать упырицу и изо всех возможных дыр королевства
притащил в Вызиму шарлатанов, чтобы те переколдовали ведьму в принцессу. Это
была, доложу я тебе, та еще компания. Какие-то скрюченные бабы,  хромоножки,
грязные, братец, завшивевшие, - страх, да и только. Слезы. Ну  и  давай  они
шаманить, в основном над тарелкой и кружкой. Правда, некоторых  Фольтест  не
без помощи  Совета  расколол  быстренько,  нескольких  даже  острастки  ради
повесил на частоколе, но маловато, маловато. Я б,  к  примеру,  всех  их  на
шибеницу отправил. Ну о том, что за это время  упырица  ухитрилась  загрызть
кой-кого, наплевав  на  мошенников  и  их  заклинания,  думаю,  говорить  не
приходится. Да и о том, что Фольтест во дворце больше не жил. И вообще никто
уже там не жил.
   Велерад замолчал, отхлебнул пива. Ведьмак тоже помалкивал.
   - Так оно и идет, Геральт, шесть лет уже, потому как  ОНО  уродилось  лет
четырнадцать назад. Были у нас  за  это  время  и  заботы  иного  характера,
подрались мы с Визимиром из Новиграда,  но  по  вполне  достойным,  понятным
причинам, поскольку речь шла  о  передвижке  пограничных  столбов,  а  не  о
каких-то там доченьках или родственных узах. Фольтест, кстати, уже  начинает
снова поговаривать о женитьбе и разглядывать присылаемые соседскими  дворами
портреты, которые раньше прямым ходом отправлял в отхожее место. Но время от
времени на него обратно находит, и он принимается рассылать гонцов на поиски
новых колдунов. Ну и  награду  положил  три  тысячи,  из-за  чего  сбежалось
несколько сумасбродов, странствующих рыцарей, даже один свинопас,  известный
всей округе недоумок, да будет земля ему пухом. А упырице хоть бы хны. Время
от времени загрызет кого. Привыкнуть можно. А от тех героев, что пытаются ее
расколдовать, хоть та польза, что бестия нажрется, не отходя от саркофага, и
не околачивается за пределами дворцовых служб. А  Фольтест  живет  теперь  в
новом дворце, вполне приличном.
   - За шесть лет, - Геральт поднял голову, - за шесть лет никто не покончил
с этим делом?
   - Правда твоя. - Велерад проницательно  глянул  на  ведьмака.  -  Потому,
похоже, и сделать-то ничего нельзя. Придется терпеть. Я говорю о  Фольтесте,
нашем возлюбленном и милостивом монархе, который все еще велит приколачивать
свои призывы и обращения  на  перепутьях.  Только  вот  охотников  вроде  бы
поубавилось. Недавно, правда, объявился один, так он хотел  эти  три  тысячи
непременно получить вперед. Ну, посадили мы его в мешок, значит, и кинули  в
озеро.
   - Да уж, жулья хватает.
   - Это точно. Их даже, я бы сказал,  с  избытком,  -  поддакнул  ипат,  не
спуская с ведьмака глаз. - Потому, когда пойдешь во дворец, не требуй золота
авансом. Если, конечно, пойдешь.
   - Пойду.
   - Ну, твое дело. Только не забудь мой совет. Ну а коли уж мы заговорили о
награде, то последнее время людишки стали поговаривать  о  второй  части.  Я
тебе говорил: принцессу в жены. Не знаю, кто это придумал, но ежели  упырица
выглядит так, как рассказывают, то шуточка получается  невеселая.  И  все  ж
таки не было недостатка в дурнях, которые во весь опор помчались во  дворец,
как только разошлась весть, что появилась оказия  затесаться  в  королевскую
родню. Конкретно, два сапожниковых  подмастерья.  Слушай,  почему  сапожники
такие идиоты, Геральт?
   - Не знаю. А ведьмаки, милсдарь градоправитель, пытались?
   - Не без того, а как же. Однако чаще всего, узнав, что упырицу надобно не
убить, а расколдовать, тут же пожимали  плечами  и  уезжали.  Потому-то  мое
уважение к вашему брату серьезно выросло. Ну  а  потом  приехал  один,  тебя
помоложе, имени не упомнил, если он вообще его называл. Этот пробовал.
   - Ну и?
   - Зубастая принцесса растянула его кишочки на расстоянии  полета  стрелы.
Геральт покачал головой.
   - Это все?
   - Был еще один.
   Велерад помолчал. Ведьмак не торопил.
   - Да, - сказал наконец градоправитель. -  Был.  Сначала,  когда  Фольтест
пригрозил ему шибеницой, ежели тот прибьет или покалечит упырицу, он  только
рассмеялся и стал собирать манатки. Ну а потом...
   Велерад снова снизил голос почти до шепота:
   - Потом принял заказ. Понимаешь,  Геральт,  у  нас  в  Вызиме  есть  пара
толковых людей, притом и  на  высоких  должностях,  которым  вся  эта  фигня
осточертела. Слух прошел, будто эти люди втихую убедили ведьмака не  тратить
времени на всякие там фигли-мигли и чары, с ходу прибить упырицу,  а  королю
сказать, что, мол,  чары  не  подействовали,  что-де  доченька  свалилась  с
лестницы  -  несчастный  случай  на  производстве.  Король,  известно  дело,
разозлится, но все кончится тем, что он не заплатит ни  орена  из  обещанной
награды. Шельма ведьмак в ответ: дескать, задарма сами на чудовищ ходите. Ну
что было делать, скинулись мы, поторговались... Только ничего  из  этого  не
получилось.
   Геральт поднял брови.
   - Ничего, говорю, - сказал Велерад. - Ведьмак не захотел идти туда сразу,
в первую же ночь. Лазил, таился, по округе шастал. Наконец, говорят,  увидел
упырицу, вероятно, в деле, потому что бестия не  вылезает  из  гроба  только
ради того, чтобы косточки поразмять. Ну, увидел он ее и в ту же ночь слинял,
не попрощавшись.
   Геральт слегка скривил губы, изобразив некое подобие улыбки.
   - У толковых людей, - начал он, -  вероятно,  целы  те  деньги?  Ведьмаки
вперед не берут.
   - Ну да, - проговорил Велерад. - Вероятно, целы.
   - И сколько там? По слухам.
   - Кто говорит, восемьсот... - ухмыльнулся Велерад.
   Геральт покрутил головой.
   - А кто, - буркнул градоправитель, - тысяча.
   - Не густо, если учесть, что  сплетни,  как  правило,  завышают.  Кстати,
король-то дает три тысячи.
   - Ага. И невесту в придачу, - съехидничал  Велерад.  -  Да  и  о  чем  мы
толкуем? Известное дело, не получишь ты тех трех тысяч.
   - Это почему же?
   Велерад хватил рукой о столешницу.
   - Геральт, не порти моего мнения о  ведьмаках!  Этому  уже  шесть  лет  с
гаком! Упырица укокошивает до полусотни людей в год,  теперь,  может,  чуток
поменьше, потому как все держатся в стороне от дворца. Нет, братец, я верю в
колдовство,  приходилось  видеть  то  да  се  на  своем  веку,  и  верю,  до
определенной степени, разумеется, в способности магов и ведьмаков. Но что до
переколдовывания  -  это  уж  чепуха,  придуманная   горбатым   и   сопливым
старикашкой,  который  вконец  поглупел  от  своего  отшельнического  харча,
ерунда, в которую не верит никто. Кроме Фольтеста. Разве  не  так,  Геральт?
Адда родила упырицу, потому что спала с собственным братом, вот в чем  суть,
и никакие чары тут не помогут. Упырица пожирает  людей,  как...  упырица,  и
надобно ее прикончить, нормально и попросту. Слушай,  два  года  тому  назад
кметы из какой-то захудалой дыры под Махакамом,  у  которых  дракон  пожирал
овец,  пошли  скопом,  забили  его  дубинами  и  даже  не  посчитали  нужным
похваляться. А мы тут, в Вызиме, ожидаем чуда каждое полнолуние  и  запираем
двери  на  семь  засовов  или  же  привязываем  к   столбу   перед   дворцом
преступников, рассчитывая на то, что бестия нажрется и снова нырнет  в  свой
гроб.
   - Недурственный способ, - усмехнулся ведьмак.  -  Преступность  пошла  на
убыль?
   - Держи карман шире!
   - Как пройти во дворец, в тот, новый?
   - Я провожу тебя. А как с предложением толковых людей?
   - Ипат, - сказал Геральт, -  куда  спешить?  Ведь  несчастный  случай  на
работе может произойти действительно, независимо  от  моего  желания.  Тогда
толковым людям придется подумать, как спасти меня от  королевского  гнева  и
подготовить те тысячу пятьсот оренов, о которых болтают... людишки.
   - Речь шла о тысяче.
   - Э, нет, милсдарь Велерад, - решительно сказал ведьмак. - Тот,  кому  вы
предлагали тысячу, сбежал, стоило  ему  взглянуть  на  упырицу,  и  даже  не
торговался. Стало быть, риск гораздо выше, чем на  тысячу.  Ну,  конечно,  в
отличие от него я предварительно попрощаюсь.
   Велерад почесал затылок.
   - Геральт? Тысячу двести?
   - Нет. Работа не из легких.  Король  дает  три,  а  должен  сказать,  что
расколдовать порой бывает легче, чем убить. В  конце  концов  кто-нибудь  из
моих предшественников убил бы упырицу,  если  б  это  было  так  просто.  Вы
думаете, они дали себя загрызть только потому, что боялись короля?
   - Ну, лады, братец, - Велерад грустно покачал головой. - По рукам.
   Только  чтоб  королю  ни  гугу  о  возможном  несчастном   случае   на...
производстве. От всей души советую.
 
3 
 
   Фольтест был щупл, отличался красивым - слишком уж красивым - лицом.  Ему
еще не стукнуло сорока, как решил ведьмак. Он сидел на резном черного дерева
карле, протянув ноги к камину, у которого  грелись  две  собаки.  Рядом,  на
сундуке, сидел пожилой, могучего сложения бородатый  мужчина.  За  спиной  у
короля стоял другой, богато одетый, с гордым выражением на лице. Вельможа.
   - Ведьмак из Ривии, - нарушил король недолгую тишину,  наступившую  после
вступительных слов Велерада.
   - Да, государь, - наклонил голову Геральт.
   - От чего у тебя так голова поседела? От волшебства? Ты вроде бы не стар?
Ну ладно, ладно. Шучу. Опыт, надеюсь, у тебя какой-никакой есть?
   - Да, государь.
   - Рад бы послушать.
   - Вы же знаете, государь, - склонился Геральт еще ниже, - что наш  кодекс
запрещает нам рассказывать о том, что мы делаем.
   - Удобный кодекс,  господин  ведьмак,  весьма  удобный.  Ну,  а  если,  к
примеру, без подробностей, с лесовиками дело имел?
   - Да.
   - С вампирами, лешими?
   - Да.
   Фольтест замялся.
   - С упырями?
   - Да.
   Геральт поднял голову, глянул королю в глаза.
   Фольтест смутился. Вроде бы.
   - Велерад!
   - Слушаю, государь!
   - Ты ввел его в курс?
   - Да, государь. Он утверждает, что принцессу можно расколдовать.
   - Это-то я давно знаю. А каким образом, уважаемый господин ведьмак?
   Ах да, запамятовал. Кодекс. Ну хорошо. Только одно небольшое замечание.
   Захаживали тут ко мне  несколько  ведьмаков.  Велерад,  ты  ему  говорил?
Хорошо.  Поэтому   мне   ведомо,   что   ваша   специальность   в   основном
предусматривает... умерщвление, а не снятие порчи. Запомни, об этом и думать
не смей. Если у моей дочери хоть волос с головы упадет,  ты  свою  на  плаху
положишь. Это все. Острит и вы, государь Сегелин, останьтесь,  сообщите  ему
все, что он пожелает. Они всегда много спрашивают,  ведьмаки.  Накормите,  и
пусть живет во дворце. Нечего по трактирам да корчмам валандаться.
   Король встал, свистнул псам и направился  к  дверям,  раскидывая  солому,
покрывающую пол комнаты. У дверей обернулся.
   - Если получится, ведьмак, награда твоя. Возможно, еще кое-что  подброшу,
если выкажешь себя хорошо. Конечно,  в  болтовне  относительно  женитьбы  на
принцессе нет ни на грош правды. Надеюсь, ты не думаешь, что я выдам дочь за
первого попавшегося проходимца?
   - Нет, государь, не думаю.
   - Ну и славно. Это доказывает, что ты не глуп.
   Фольтест вышел, прикрыв за собой двери. Велерад и  вельможа,  которые  до
этого стояли, тут же уселись за стол. Ипат  допил  наполовину  полный  кубок
короля, заглянул в  кувшин,  чертыхнулся.  Острит,  занявший  карло  короли,
глядел на ведьмака  исподлобья,  поглаживая  резные  подлокотники.  Сегелин,
бородач, кивнул Геральту.
   - Присаживайтесь, господин ведьмак, присаживайтесь. Сейчас ужин  подадут.
Так что бы вы хотели узнать? Градоправитель Велерад,  я  думаю,  сказал  вам
все. Я знаю его, уверен, что он сказал скорее больше, чем меньше.
   - Всего несколько вопросов.
   - Задавайте.
   - Господин градоправитель сказал,  что  после  появления  упырицы  король
призвал многих Посвященных.
   - Так оно и есть. Только говорите не "упырица", а  "принцесса".  Так  вам
легче будет избежать оговорки при короле... и связанных с нею неприятностей.
   - Среди Посвященных был кто-нибудь известный? Знаменитый?
   - Такие бывали и тогда,  и  сейчас.  Имен  не  помню...  А  вы,  господин
Острит?
   - Не припомню, - сказал вельможа. - Но знаю, что  некоторые  пользовались
славой и признанием. Об этом многие говорили.
   - Было ли у них согласие в том, что заклятие можно снять?
   - Им далеко было до согласия, - усмехнулся Сегелин. - По любому  вопросу.
Но такое предположение высказывали. Речь шла о простом, вообще не  требующем
магических способностей методе, и, как я понял, заключался он в  том,  чтобы
провести  ночь,  от  заката  до  третьих  петухов,  в  подземелье,  рядом  с
саркофагом.
   - Чего уж проще, - фыркнул Велерад.
   - Я хотел бы услышать, как выглядит... принцесса.
   - Принцесса выглядит как упырь, - рявкнул Велерад, вскакивая со стула.  -
Как самый что ни на есть упыристый упырь,  о  каком  мне  только  доводилось
слышать?  В  ее  высочестве,  королевской  доченьке,  проклятом   ублюдочном
ублюдке, четыре локтя роста, она похожа на бочонок из-под пива,  а  пасть  у
нее от уха до уха, полная зубов, острых как кинжалы, у  нее  кроваво-красные
зенки и рыжие патлы. Лапищи с когтями как у рыси, свисают  до  самой  земли?
Удивительно, как это мы еще не начали посылать  ее  миниатюры  дружественным
дворам! Принцессе, чтоб ее чума взяла, уже четырнадцать годков, самое  время
выдать замуж за какого-нибудь принца!
   - Притормозите, градоправитель, - поморщился Острит, поглядывая на дверь.
Сегелин слабо улыбнулся.
   - Описание весьма  красочное  и  достаточно  точное,  а  именно  это  вас
интересовало, уважаемый ведьмак, верно? Велерад только забыл  добавить,  что
принцесса передвигается с невероятной быстротой и что она  гораздо  сильнее,
чем можно судить по росту и строению. А то, что  ей  четырнадцать,  -  факт.
Если это имеет значение.
   -  Имеет,  -  сказал  ведьмак,  -  А  на  людей  она  нападает  только  в
полнолуние?
   - Да, - ответил Сегелин. - Если это случается за стенами старого  дворца.
Во дворце же люди погибали независимо от фазы Луны. Но из дворца она выходит
только по полнолуниям, да и то не всегда.
   - Был ли хоть один случай нападения днем?
   - Нет. Днем - нет.
   - Она всегда пожирает жертвы?
   Велерад смачно сплюнул на солому.
   - А чтоб тебя, Геральт, сейчас же вечерять будем. Тьфу на тебя!
   Пожирает, обгладывает, оставляет - по-разному, в зависимости, видать,  от
настроения. У одного  только  голову  отгрызла,  нескольких  выпотрошила,  а
других обгрызла начисто, можно сказать, наголо. Мать ее...
   - Осторожнее, Велерад, - прошипел Острит. - Об упырице - что  хочешь,  но
Адду не оскорбляй, потому как при короле-то и сам не отважишься.
   - А выжил кто-нибудь из тех, на  кого  она  напала?  -  спросил  ведьмак,
казалось,  не  обратив  внимания  на  вспышку  вельможи.  Сегелин  и  Острит
переглянулись.
   - Да,  -  сказал  бородач.  -  В  самом  начале,  лет  шесть  назад,  она
набросилась на двух солдат, стоявших на  страже  у  склепа.  Одному  удалось
сбежать.
   - И позже, - вставил Велерад,  -  мельник,  на  которого  она  напала  за
городом. Помните?
 
4 
 
   В комнатку над кордегардией, где поместили ведьмака, мельника привели  на
другой день поздним вечером. Привел его солдат в плаще с  капюшоном.  Особых
результатов беседа не  дала.  Мельник  был  напуган,  бормотал  и  заикался.
Гораздо больше ведьмаку сказали его шрамы: у упырицы были внушающие уважение
челюсти и действительно очень острые зубы, в  том  числе  непомерно  длинные
верхние клыки - четыре, по два с  каждой  стороны.  Когти,  пожалуй,  острее
рысиных, хоть и не такие крючковатые. Впрочем,  только  поэтому  мельнику  и
удалось вырваться.
   Покончив с осмотром, Геральт кивком отпустил мельника и  солдата.  Солдат
вытолкал парня за дверь и  скинул  капюшон.  Это  был  Фольтест  собственной
персоной.
   - Не  вставай,  -  сказал  король.  -  Визит  неофициальный.  Ты  доволен
допросом? Я слышал, ты с утра побывал во дворце?
   - Да, государь.
   - Когда приступишь к делу?
   - До полнолуния четыре дня. После него.
   - Хочешь сначала взглянуть на нее?
   - Нет нужды. Но насытившаяся... принцесса... будет не так подвижна.
   - Упырица, мэтр, упырица. Брось дипломатничать. Принцессой-то она  только
еще будет. Впрочем, именно об этом  я  хотел  с  тобой  поговорить.  Отвечай
неофициально, кратко и толково - будет или не будет? Только  не  прикрывайся
своими кодексами.
   Геральт потер лоб.
   - Я подтверждаю, государь, что чары можно  снять.  И  если  не  ошибаюсь,
действительно проведя ночь во дворце. Если третьи  петухи  застанут  упырицу
вне гробницы, то снимут колдовство. Обычно именно так поступают с упырями.
   - Так просто?
   - И вовсе не так просто, государь. Во-первых, эту ночь надо пережить.
   Во-вторых, возможны отклонения от нормы. Например, не одну ночь, а три.
   Одну за другой. Бывают также случаи... ну... безнадежные.
   - Так. - Фольтеста передернуло. - Только и слышу:  убить  чудище,  потому
что это случай неизлечимый! Я уверен, мэтр, что с тобой уже потолковали.  А?
Дескать, заруби людоедку без церемоний, сразу же, а королю скажи, мол, иначе
не получалось. Не заплатит король, заплатим  мы.  Очень  удобно.  И  дешево.
Король велит отрубить голову или повесить ведьмака,  а  золото  останется  в
кармане.
   - А что, король обязательно прикажет обезглавить ведьмака?  -  поморщился
Геральт.
   Фольтест долго глядел в глаза ривянину. Наконец сказал:
   - Король не  знает.  Но  учитывать  такую  возможность  ведьмак  все-таки
должен. Теперь замолчал Геральт.
   - Я намерен сделать все, что в моих силах, - сказал он наконец. - Но если
дело пойдет скверно, я буду защищаться. Вы, государь, тоже должны  учитывать
такую возможность.
   Фольтест встал.
   - Ты меня не понял. Не о том речь. Совершенно ясно,  что  ты  ее  убьешь,
если станет горячо,  нравится  мне  это  или  нет.  Иначе  она  убьет  тебя,
наверняка и бесповоротно. Я не разглашаю этого, но не покарал бы  того,  кто
убьет ее в  порядке  самообороны.  Но  я  не  допущу,  чтобы  ее  убили,  не
попытавшись спасти. Уже пробовали поджигать старый дворец, в нее стреляли из
луков, копали ямы, ставили силки и капканы, пока нескольких "умников"  я  не
вздернул. Но, повторяю, не о том речь. Слушай, мэтр...
   - Слушаю.
   - Если я правильно понял, после третьих петухов упырицы не будет.  А  кто
будет?
   - Если все пойдет как надо, будет четырнадцатилетняя девочка.
   - Красноглазая? С зубищами как у крокодила?
   - Нормальная девчонка. Но только...
   - Ну?
   - Физически.
   - Час от часу не легче. А психически? Каждый день на завтрак ведро крови?
Девичье бедрышко?
   -  Нет.  Психически...  трудно  сказать...  Думаю,   на   уровне,   ну...
трех-четырехгодовалого ребенка. Ей  понадобится  заботливый  уход.  Довольно
долго.
   - Это ясно. Мэтр?
   - Слушаю.
   - А это... может повториться? Позже?
   Ведьмак молчал.
   - Так, - сказал король. - Стало быть, может. И что тогда?
   - Если после долгого, затянувшегося на несколько  дней  беспамятства  она
умрет, надо будет сжечь тело. И как можно скорее. Фольтест нахмурился.
   - Однако не думаю, -  добавил  Геральт,  -  чтобы  до  этого  дошло.  Для
верности я дам вам, государь, несколько советов, как уменьшить опасность.
   - Уже сейчас? Не слишком ли рано, мэтр? А если...
   - Уже сейчас, - прервал ривянин. -  По-всякому  бывает,  государь.  Может
случиться, что наутро вы найдете в склепе  расколдованную  принцессу  и  мой
труп.
   - Даже так? Несмотря на разрешение на самооборону?  Которое,  похоже,  не
шибко тебе и нужно.
   - Это дело серьезное,  государь.  Риск  очень  велик.  Поэтому  слушайте:
принцесса должна будет постоянно носить на шее сапфир, лучше  всего  инклюз,
на серебряной цепочке. Постоянно. Днем и ночью.
   - Что такое инклюз?
   - Сапфир с пузырьком воздуха внутри. Кроме того, в камине ее спальни надо
будет время от времени сжигать веточки можжевельника, дрока и орешника.
   Фольтест задумался.
   - Благодарю за советы, мэтр. Я буду придерживаться их, если...  А  теперь
слушай меня внимательно. Если увидишь, что случай безнадежный, убей ее. Если
снимешь заклятие, но девочка не будет... нормальной... если у тебя возникнет
хотя бы тень сомнения в том, что все прошло удачно, убей ее. Не бойся  меня.
Я стану на тебя при людях кричать, выгоню из  дворца  и  из  города,  ничего
больше. Награды, разумеется, не дам. Ну, может, что-нибудь выторгуешь... Сам
знаешь у кого.
   Они помолчали.
   - Геральт. - Фольтест впервые назвал ведьмака по имени.
   - Слушаю.
   - Сколько правды в слухах, будто ребенок родился таким только потому, что
Адда была моей сестрой?
   - Не много. Порчу надо навести. Чары не возникают из ничего.  Но,  думаю,
ваша связь с сестрой послужила поводом к тому, что кто-то бросил заклинание,
а значит, и причиной такого результата.
   - Так я и думал. Так говорили некоторые из Посвященных, правда,  не  все.
Геральт. Откуда все это берется? Чары, магия?
   - Не знаю, государь. Посвященные пытаются отыскать причины таких явлений.
Нам же, ведьмакам, достаточно знать, что их можно  вызывать  сосредоточением
воли. И знать, как с ними бороться.
   - Убивая?
   - Как правило. Впрочем, чаще всего за это нам и платят. Мало кто  требует
снять порчу. В основном люди просто хотят уберечься от опасности. Если же  у
чудища на совести еще и трупы, то присовокупляется стремление  отомстить  за
содеянное.
   Король встал, прошелся по комнате, остановился перед  висевшим  на  стене
мечом ведьмака.
   - Этим? - спросил он, не глядя на Геральта.
   - Нет. Этот против людей.
   - Наслышан. Знаешь что, Геральт? Я пойду с тобой в склеп.
   - Исключено.
   Фольтест повернулся, глаза сверкнули.
   - Тебе известно, колдун, что я ее ни разу  не  видел?  Ни  при  рождении,
ни... позже? Боялся. Могу ее уже никогда не увидеть,  верно?  Имею  я  право
хотя бы видеть, как ты будешь ее убивать?
   - Повторяю, исключено. Это верная смерть. И  для  меня  тоже.  Стоит  мне
ослабить внимание, волю... Нет, государь.
   Фольтест отвернулся и направился к двери.  Геральту  показалось,  что  он
уйдет, не произнеся ни слова, без прощального жеста, но король остановился и
взглянул на него.
   - Ты вызываешь доверие, - сказал он. - Хоть я и знаю, что  ты  за  фрукт.
Мне рассказали, что произошло в трактире. Уверен, ты прибил этих головорезов
исключительно ради  рекламы,  чтобы  всколыхнуть  людей,  потрясти  меня.  Я
уверен, ты мог столковаться с ними  и  не  убивая.  Боюсь,  мне  никогда  не
узнать, идешь ли ты спасать мою дочь или же убить ее. Но соглашаюсь на  это.
Вынужден согласиться. Знаешь, почему?
   Геральт не ответил.
   - Потому что, - сказал король, - думаю, она страдает. Правда?
   Ведьмак проницательно посмотрел на короля. Не подтвердил,  не  сделал  ни
малейшего жеста, но Фольтест знал. Знал ответ.
 
5 
 
   Aеральт в последний раз выглянул в окно дворца. Быстро темнело. За озером
помигивали туманные огоньки  Вызимы.  Вокруг  дворца  раскинулся  пустырь  -
полоса ничейной земли, которой город за шесть лет  отгородился  от  опасного
места, не оставив  ничего,  кроме  развалин,  прогнивших  балок  и  остатков
щербатого частокола, которые разбирать и переносить, видимо,  не  окупалось.
Дальше всего, на другой край города, перенес свою резиденцию  сам  король  -
пузатая башня нового дворца чернела вдали на фоне темно-синего неба.
   Ведьмак вернулся к запыленному столу,  за  которым  в  одной  из  пустых,
разграбленных комнат готовился. Не спеша, спокойно,  обстоятельно.  Времени,
как он знал, было достаточно. До полуночи  упырица  из  склепа  не  вылезет.
Перед ним на столе стоял небольшой окованный сундучок. Геральт  открыл  его.
Там тесно, в  выложенных  сухой  травой  отделениях,  стояли  флакончики  из
темного стекла. Ведьмак вынул три.
   Поднял с пола продолговатый сверток, плотно укутанный овечьими шкурами  и
обвязанный ремнем. Развернул, достал из  черных  блестящих  ножен,  покрытых
рядами рунических знаков и символов, меч  с  изукрашенной  рукоятью.  Острие
заиграло идеальным зеркальным блеском. Лезвие было из чистого серебра.
   Геральт прошептал формулу, медленно выпил  содержимое  двух  флакончиков,
после каждого глотка опуская левую руку  на  оголовье  меча.  Потом,  плотно
закутавшись в черный плащ, сел. На пол. В комнате не было ни  одного  стула.
Как, впрочем, и во всем дворце. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза. Дыхание,
поначалу ровное, вдруг  ускорилось,  стало  хриплым,  беспокойным.  А  потом
полностью остановилось. Снадобье, с помощью которого ведьмак  подчинил  себе
все органы тела, в основном состояло  из  чемерицы,  дурмана,  боярышника  и
молочая. Остальные компоненты не имели названий  ни  на  одном  человеческом
языке. Не будь Геральт  приучен  к  таким  смесям  с  детства,  это  был  бы
смертельный яд. Ведьмак резко повернул голову.  Слух,  обострившийся  теперь
сверх всякой меры,  легко  вылущил  из  тишины  шелест  шагов  по  заросшему
крапивой двору. Это не могла быть упырица. Еще слишком светло. Геральт завел
меч за спину, спрятал сундучок в угольях разрушенного камина и тихо,  словно
летучая мышь, сбежал по лестнице.
   На дворе было еще достаточно  света,  чтобы  приближающийся  человек  мог
увидеть лицо ведьмака. Человек - это был Острит - резко попятился, невольная
гримаса ужаса и отвращения исказила его лицо. Ведьмак криво усмехнулся -  он
знал, как выглядит. После  мешанины  из  красавки,  аконита  и  очанки  лицо
становится белее мела, а  зрачки  заполняют  всю  радужницу.  Зато  микстура
позволяет видеть в глубочайшей тьме, а Геральту именно это и было нужно.
   Острит быстро взял себя в руки.
   - Ты выглядишь так, словно уже стал трупом, колдун, -  сказал  он.  -  Не
иначе со страха. Не бойся. Я принес тебе жизнь. Ведьмак не ответил.
   - Не слышишь, что я сказал,  ривский  знахарь?  Ты  спасен.  И  богат.  -
Подбросив на руке солидный мешок, Острит кинул  его  под  ноги  Геральту.  -
Тысяча оренов. Бери, садись на коня и выматывай отсюда! Ривянин молчал.
   - Чего вылупился! - повысил голос Острит. - И не задерживай  меня.  Я  не
намерен торчать здесь до полуночи. Не понимаешь? Я не желаю, чтобы ты снимал
заклятие. Нет, не думай, будто угадал. Я не в сговоре ни с Велерадом,  ни  с
Сегелином. Просто не желаю, чтобы ты ее убивал. Ты должен уехать и  оставить
все как есть.
   Ведьмак не шелохнулся. Он  не  хотел,  чтобы  вельможа  понял,  насколько
сейчас обострились и ускорились его движения и реакции. Темнело быстро,  это
было только на руку Геральту, ведь даже полумрак сумерек  был  слишком  ярок
для его расширившихся зрачков.
   - А собственно, почему все должно оставаться по-старому?  -  спросил  он,
стараясь помедленнее выговаривать слова.
   - А вот это, - Острит гордо поднял голову, - не твоего ума дело.
   - А если я уже знаю?
   - Интересно...
   - Легче будет скинуть Фольтеста с трона, если упырица  доймет  людей  еще
больше? Если королевские фокусы вконец осточертеют и  вельможам,  и  народу,
верно? Я ехал к вам через Реданию и Новиград. Там на каждом углу  толкуют  о
том, что кое-кто в Вызиме посматривает на короля Визимира как на  избавителя
и истинного монарха. Но меня, господин Острит, не интересуют ни политика, ни
наследование тронов, ни  дворцовые  перевороты.  Я  здесь  для  того,  чтобы
выполнить работу. Вы никогда не  слышали  о  чувстве  долга  и  элементарной
порядочности? О профессиональной этике?
   - Не забывай, с кем говоришь, бродяга! - яростно крикнул  Острит,  сжимая
рукоять меча. - Я не привык спорить с кем попало! Этика, кодексы, мораль?! И
кто это говорит. Разбойник, который, не успев прибыть, уже прикончил  троих.
Кто бил поклоны Фольтесту, а за его спиной торговался  с  Велерадом,  словно
наемный убийца! И ты еще осмеливаешься задирать голову, холоп? Прикидываться
Посвященным? Магом? Чародеем? Ты, паршивый ведьмак! Вон отсюда, пока я  тебе
череп не раскроил!
   Ведьмак даже не дрогнул.
   - Лучше б вам самому уйти, Острит, - сказал он. - Темнеет.
   Острит попятился, мгновенно выхватил меч.
   - Ты сам того хотел, колдун! Убью! Не помогут тебе твои штучки.  При  мне
черепаший камень.
   Геральт усмехнулся. Мнение о могуществе черепашьего камня было  столь  же
распространенно, сколь и ошибочно. Но ведьмак не намеревался тратить силы на
заклятия и тем более скрещивать серебряный  клинок  с  оружием  Острита.  Он
поднырнул под выписывающее круги острие и серебряными шипами манжета  ударил
вельможу в висок.
 
6 
 
   Iстрит очухался быстро и теперь водил глазами в абсолютной тьме.  Он  был
связан. Геральта, стоявшего рядом, он не видел, но сообразил, где находится,
и завыл протяжно, дико.
   - Молчи, - сказал ведьмак. - Накличешь ее прежде времени.
   - Проклятый убийца! Где ты? Развяжи немедленно,  сукин  ты  сын!  Вздерну
поганца!
   - Молчи.
   Острит тяжело дышал.
   - Оставишь меня ей на съедение? Связанного?  -  спросил  он  уже  тише  и
совсем уж тихо добавил грязное ругательство.
   - Нет, - сказал ведьмак. - Отпущу. Но не сейчас.
   - Подлец, - прошипел Острит. - Чтобы отвлечь упырицу?
   - Да.
   Острит замолчал, перестал дергаться, лежал спокойно.
   - Ведьмак?
   - Да.
   - А ведь я действительно хотел свалить Фольтеста. И не я один. Но лишь  я
желал его смерти, хотел, чтобы он помер  в  муках,  чтобы  свихнулся,  чтобы
живьем сгнил. Знаешь почему?
   Геральт молчал.
   - Я любил Адду. Королевскую сестру. Королевскую любовницу.
   Королевскую девку. Я любил ее... Ведьмак, ты здесь?
   - Здесь.
   - Я знаю, что ты думаешь. Но этого  не  было.  Поверь,  я  не  произносил
никаких заклятий. Я не знаток  по  части  чар.  Только  однажды,  по  злобе,
сказал... Только один раз. Ведьмак? Ты слышишь?
   - Слышу.
   - Это его мать, старая королева. Наверняка она. Не могла видеть, как  они
с Аддой... Это не я. Я только однажды, понимаешь, пытался  уговорить  ее,  а
Адда... Ведьмак! На меня нашло, и я сказал... Ведьмак. Так это я? Я?
   - Это уже не имеет значения.
   - Ведьмак? Полночь близко?
   - Близко.
   - Выпусти меня раньше. Дай мне больше времени.
   - Нет.
   Острит не услышал скрежета отодвигаемой  покровной  плиты  саркофага,  но
ведьмак  услышал.  Он  наклонился  и  кинжалом  рассек  ремни,   связывавшие
вельможу. Острит  не  стал  дожидаться  каких-либо  слов,  вскочил,  неловко
заковылял, одеревеневший, побежал. Глаза уже привыкли к темноте, и он увидел
дорогу, ведущую из главной залы к выходу. Из пола с грохотом вылетела плита,
закрывавшая  вход  в  склеп.  Геральт,   предусмотрительно   укрывшийся   за
балюстрадой лестницы, увидел  уродливую  фигуру  упырицы,  ловко,  быстро  и
безошибочно устремившейся за удаляющимся топотом башмаков  Острита.  Упырица
не издавала ни звука. Чудовищный, душераздирающий, сумасшедший визг разорвал
ночь, потряс старые стены и  не  прекращался,  то  вздымаясь,  то  опадая  и
вибрируя. Ведьмак не мог точно оценить расстояние  -  его  обостренный  слух
ошибался, но он знал, что  упырица  добралась  до  Острита  быстро.  Слишком
быстро. Он вышел на середину залы, встал у выхода из склепа. Отбросил  плащ.
Повел плечами, поправляя положение меча. Натянул перчатки. У него  еще  было
немного времени. Он знал, что упырица, хоть и нажравшаяся, так  быстро  труп
не бросит. Сердце и печень были для нее  ценным  запасом  пищи,  позволяющим
долго оставаться в летаргии.
   Ведьмак ждал. До зари, по его подсчетам, оставалось еще около трех часов.
Пение петуха могло его только спутать. Впрочем, в округе скорее всего вообще
не было петухов.
   И тут он ее услышал. Она шла медленно, шлепая по  полу.  А  потом  он  ее
увидел.
   Описание  было  точным:   спутанный   ореол   рыжеватых   волос   окружал
непропорционально большую голову, сидящую на короткой шее.  Глаза  светились
во мраке,  словно  два  карбункула.  Упырица  остановилась,  уставившись  на
Геральта. Вдруг раскрыла пасть - словно похваляясь рядами белых  клиновидных
зубищ, потом захлопнула челюсть с таким грохотом,  будто  захлопнула  крышку
сундука. И сразу же прыгнула,  с  места,  без  разбега,  целясь  в  ведьмака
окровавленными когтями.
   Геральт отскочил, закружился, упырица  задела  его  и  тоже  закружилась,
вспарывая когтями  воздух.  Она  не  потеряла  равновесия  и  напала  снова,
немедленно, с полуоборота, щелкнув зубами у самой  груди  Геральта.  Ривянин
отскочил в другую сторону, трижды меняя направление  вращения  и  тем  самым
сбивая упырицу с толку, отскакивая, сильно, хотя и не с размаху,  ударил  ее
по голове серебряными шипами,  сидящими  на  верхней  стороне  перчатки,  на
костяшках пальцев.
   Упырица жутко зарычала, заполнив дворец гулким  эхом,  припала  к  земле,
замерла и принялась выть. Глухо, зловеще, яростно. Ведьмак  зло  усмехнулся.
Первый  "раунд",  как  он  и  рассчитывал,  прошел  успешно.  Серебро   было
убийственным для упырицы, как и для большинства чудовищ, вызванных  к  жизни
колдовством. Так что, выходит, бестия не отличалась от других, а это  давало
надежду на то, что  чары  удастся  снять,  серебряный  же  меч  как  крайнее
средство гарантировал ему жизнь. Упырица не  спешила  нападать.  Теперь  она
приближалась медленно, оскалив клыки, пуская слюни. Геральт попятился, пошел
полукругом, осторожно ставя ноги, то  замедляя,  то  ускоряя  движение,  тем
самым рассеивая внимание упырицы,  не  позволяя  ей  собраться  для  прыжка.
Продолжая движение, он разматывал длинную тонкую крепкую цепь  с  грузом  на
конце. Серебряную цепь.
   В тот момент, когда упырица, напрягшись,  прыгнула,  цепь  просвистела  в
воздухе и, свернувшись змеей, мгновенно оплела руки, шею и голову чудища. Не
довершив прыжка, упырица упала, издав пронзительный визг. Она извивалась  на
полу, жутко рыча то ли  от  ярости,  то  ли  от  палящей  боли,  причиняемой
ненавистным металлом. Геральт был удовлетворен - убить упырицу,  если  б  он
того хотел, не составляло труда. Но  он  не  доставал  меча.  Пока  ничто  в
поведении упырицы не говорило о том, что  это  случай  неизлечимый.  Геральт
немного отступил и, не спуская глаз с извивающегося на  полу  тела,  глубоко
дышал, собираясь с силами. Цепь лопнула, серебряные звенья  дождем  прыснули
во все стороны, звеня по камням. Ослепленная яростью упырица, воя,  кинулась
в атаку. Геральт спокойно ждал и поднятой правой рукой  чертил  перед  собой
Знак Аард. Упырица отлетела на несколько шагов, словно ее  ударили  молотом,
но удержалась на ногах, выставила когти, обнажила клыки. Ее волосы поднялись
дыбом, зашевелились так, будто она  шла  против  резкого  ветра.  С  трудом,
кашляя, шаг за шагом, медленно, но шла! Все-таки шла! Геральт забеспокоился.
Он, конечно, не ожидал, что такой простой Знак совсем парализует упырицу, но
и не думал, что бестия так легко оправится. Он не мог держать  Знак  слишком
долго - это истощало, а меж тем упырице оставалось пройти не больше  десятка
шагов. Он резко снял  Знак  и  отскочил  вбок.  Как  и  ожидал,  застигнутая
врасплох,  упырица  полетела  вперед,  потеряла  равновесие,  перевернулась,
поскользнулась на полу и покатилась вниз по ступеням зияющего в полу входа в
склеп. Снизу донеслись истошные вопли.
   Чтобы выиграть время, Геральт прыгнул на лестницу, ведущую на  галерейку.
Не успел пройти и половины, как упырица вылетела из склепа  и  помчалась  за
ним, словно огромный черный паук... Ведьмак, дождавшись, пока она взбежит на
лестницу, тут же перемахнул  через  поручень  и  спрыгнул  на  пол.  Упырица
развернулась на лестнице, оттолкнулась и кинулась  на  него  в  невероятном,
чуть ли не десятиметровом прыжке. Она уже не дала так легко провести себя  -
дважды ее когти рванули кожаную  куртку  ривянина.  Но  новый  могучий  удар
серебряных  шипов  откинул  упырицу.  Она  закачалась.   Геральт,   чувствуя
вздымающуюся в нем ярость, покачнулся, откинул туловище назад  и  сильнейшим
ударом в бок повалил бестию на пол. Рык, который она издала, был громче всех
предыдущих. С потолка посыпалась штукатурка.
   Упырица вскочила, дрожа от неудержимой злобы и  жажды  убийства.  Геральт
выжидал. Он уже выхватил меч и, чертя им в  воздухе  зигзаги,  шел,  обходил
упырицу, следя за тем, чтобы движения меча не совпадали с  ритмом  и  темпом
шагов. Упырица не отскочила. Она медленно приближалась, водя  глазами  вслед
за блестящей полоской клинка.
   Геральт  резко  остановился,  замер,  поднял  меч  над  головой.  Упырица
растерялась и тоже остановилась. Ведьмак, выписав острием двойной  полукруг,
сделал шаг в сторону упырицы. Потом еще один. А потом прыгнул, вертя меч над
головой.
   Упырица  съежилась,  попятилась.  Геральт  был  все  ближе.   Глаза   его
разгорелись зловещим огнем, сквозь  стиснутые  зубы  вырвался  хриплый  рев.
Упырица снова отступила,  отброшенная  мощью  сконцентрированной  ненависти,
злобы и силы, излучаемой нападающим на нее человеком, бьющей в нее  волнами,
врывающимися в мозг и внутренности. До боли пораженная неведомым  ей  прежде
ощущением, она издала вибрирующий тонкий визг,  закружилась  на  месте  и  в
панике кинулась в мрачный лабиринт коридоров дворцовых подземелий.
   Геральт, сотрясаемый дрожью, остановился посреди залы.
   Один.
   "Сколько же понадобилось времени, - подумал он, -  чтобы  этот  танец  на
краю  пропасти,  эта  сумасшедшая,  жуткая  пляска   привела   к   желаемому
результату,  позволила  добиться   психического   слияния   с   противником,
проникнуть в глубины сконцентрированной воли,  переполнявшей  упырицу.  Воли
злобной, болезненной, породившей эту уродину". Ведьмак  вздрогнул,  вспомнив
тот момент, когда  он  поглотил  этот  заряд  зла,  чтобы,  словно  зеркало,
отразить его и направить на чудовище. Никогда он еще не встречался  с  такой
концентрацией ненависти и  убийственного  неистовства.  Даже  у  василисков,
пользующихся самой дурной славой.
   "Тем лучше, - думал он, направляясь ко входу  в  склеп,  огромной  черной
дырой темнеющему в полу. - Тем лучше, сильнее  был  удар,  полученный  самой
упырицей". Это дает чуть больше времени на дальнейшие действия,  прежде  чем
бестия оправится от шока. Вряд ли он способен  еще  на  одно  такое  усилие.
Действие эликсиров слабеет, а до  рассвета  еще  далеко.  Нельзя  допустить,
чтобы упырица проникла в склеп до утренней  зари,  иначе  весь  труд  пойдет
насмарку.
   Он опустился по  ступеням.  Склеп  был  невелик  и  вмещал  три  каменных
саркофага. У первого от входа крышка была  сдвинута.  Геральт  достал  из-за
пазухи третий флакончик, быстро выпил содержимое,  спустился  в  саркофаг  и
лег. Как он и ожидал, саркофаг оказался  двойным  -  для  матери  и  дочери.
Крышку он задвинул только после того, как снова услышал сверху рев  упырицы.
Он лег навзничь рядом с мумифицированными останками Адды, на  плите  изнутри
начертил Знак Ирген. Меч положил на  грудь  и  поставил  маленькие  песочные
часы, заполненные фосфоресцирующим песком. Скрестил руки. Воплей упырицы  он
уже не слышал. Он вообще уже ничего не слышал: четырехлистный вороний глаз и
ласточкина трава набирали силу.
 
7 
 
   Eогда Геральт открыл глаза, песок в часах уже  пересыпался  до  конца,  а
значит, он спал даже дольше, чем следовало. Он прислушался  -  и  ничего  не
услышал. Органы чувств уже работали нормально. Он  взял  меч  в  одну  руку,
другой провел по крышке саркофага, выговаривая формулу, затем легко  сдвинул
плиту на несколько вершков. Тишина.
   Он отодвинул крышку еще  больше,  сел,  держа  оружие  наготове,  высунул
голову. В склепе было темно, но ведьмак знал, что на дворе светает. Он высек
огонь, зажег маленький каганец, поднял, на стенках склепа заплясали странные
тени.
   Пусто.
   Он выбрался из саркофага, занемевший,  озябший.  И  тут  увидел  ее.  Она
лежала на спине рядом с гробницей, нагая, без чувств. Она не была  красивой.
Худенькая, с маленькими остренькими грудками, грязная.  Светло-рыжие  волосы
укрывали ее почти до пояса. Поставив каганец на плиту, он опустился рядом  с
девочкой на колени, наклонился. Губы у нее  были  белые,  на  скуле  большой
кровоподтек от его удара. Геральт снял перчатку, отложил  меч,  бесцеремонно
поднял ей пальцем верхнюю губу. Зубы были нормальные. Он хотел взять  ее  за
руку, погруженную в спутанные волосы. И тут, не успев нащупать кисть, увидел
раскрытые глаза. Слишком поздно.
   Она рванула его когтями по шее, кровь хлестнула ей на лицо.  Она  взвыла,
другой рукой целясь ему в глаза. Он повалился на нее, схватил  за  запястья,
пригвоздил к полу. Она щелкнула зубами - уже короткими -  перед  его  лицом.
Геральт ударил ее лбом в лицо, прижал сильнее. У нее  уже  не  было  прежних
сил, она только извивалась под ним, выла, выплевывала кровь - его  кровь,  -
заливавшую ей рот. Нельзя было терять ни минуты. Геральт выругался и  сильно
укусил ее в шею под самым ухом, впился зубами и стискивал  их  до  тех  пор,
пока нечеловеческий вой не перешел в  тихий,  отчаянный  крик,  а  потом  во
всхлипывания - плач страдающей четырнадцатилетней девочки.
   Когда она перестала  двигаться,  он  отпустил  ее,  поднялся  на  колени,
выхватил из кармана на рукаве кусок материи, прижал к шее.  Нащупал  лежащий
рядом меч, приставил острие к горлу бесчувственной девочки, наклонился к  ее
руке. Ногти  были  грязные,  обломанные,  окровавленные,  но...  нормальные.
Совершенно нормальные.
   Ведьмак с трудом встал. Сквозь вход в склеп  уже  струилась  липко-мокрая
серость утра. Он направился к ступеням, но, покачнувшись,  тяжело  опустился
на пол. Просачивающаяся  сквозь  намокшую  материю  кровь  бежала  по  руке,
отекала в рукав. Он расстегнул куртку, разорвал рубаху и принялся обматывать
шею, зная, что  времени  осталось  совсем  мало,  что  он  вот-вот  потеряет
сознание...
   Он успел. И погрузился в небытие.
   В Вызиме, за озером, петух, распушив перья в холодном,  влажном  воздухе,
хрипло пропел в третий раз.
 
8 
 
   Iн увидел побеленные стены и потолок комнаты над кордегардией.  Пошевелил
головой, кривясь от боли, застонал. Шея  была  перевязана  плотно,  солидно,
профессионально.
   - Лежи, волшебник, - сказал Велерад. - Лежи, не шевелись.
   - Мой... меч...
   - Да, да. Самое главное, конечно, твой серебряный ведьмачий меч.
   Здесь он, не волнуйся. И меч, и сундучок. И три тысячи  оренов.  Да,  да,
молчи. Это я - старый дуралей, а ты - мудрый  ведьмак.  Фольтест  не  устает
твердить это уже два дня.
   - Два?
   - Ага, два. Недурно она тебя разделала, видно было все, что  у  тебя  там
внутри, в шее-то. Ты потерял много крови. К счастью, мы помчались во  дворец
сразу после третьих петухов. В Вызиме в  ту  ночь  никто  глаз  не  сомкнул.
Уснуть было  невозможно.  Вы  там  зверски  шумели.  Тебя  не  утомляет  моя
болтовня?
   - Прин... цесса?
   - Принцесса как принцесса. Худющая. И  какая-то  бестолковая.  Все  время
плачет. И мочится в постель. Но  Фольтест  говорит,  что  это  изменится.  Я
думаю, не к худшему, а, Геральт?
   Ведьмак прикрыл глаза.
   - Ну, хорошо, хорошо, ухожу.  -  Велерад  поднялся.  -  Отдыхай.  Слушай,
Геральт. Прежде чем уйду, скажи, почему ты хотел ее  загрызть?  А,  Геральт?
Ведьмак спал.
 
ГЛАС РАССУДКА II 
 
1 
 
   - Геральт.
   Его   разбудили   ослепительные   лучи   солнечного   света,   настойчиво
пробивавшиеся сквозь щели в ставнях. Казалось, солнце, стоящее  уже  высоко,
исследует комнату своими золотыми щупальцами. Ведьмак прикрыл глаза ладонью,
ненужным неосознанным жестом, от которого никак не мог  избавиться,  -  ведь
достаточно было просто сузить зрачки, превратив их в вертикальные щелочки.
   - Уже поздно, - сказала Нэннеке, раскрывая ставни. - Вы заспались.
   Иоля, исчезни. Мигом.
   Девушка резко поднялась, наклонилась, доставая с полу накидку. На руке, в
том месте, где только что были  ее  губы,  Геральт  чувствовал  струйку  еще
теплой слюны.
   - Погоди... - неуверенно сказал  он.  Она  взглянула  на  него  и  быстро
отвернулась.
   Она изменилась. Ничего уже не осталось  от  той  русалки,  того  сияющего
ромашкового видения, которым она была на заре.  Ее  глаза  были  синими,  не
черными. И всю ее усеивали веснушки - нос, грудь, руки. Веснушки были  очень
привлекательны и сочетались с цветом ее кожи и рыжими  волосами.  Но  он  не
видел их тогда, на заре, когда она была его сном. Он со стыдом и  сожалением
отметил, что обижен на нее - ведь она перестала  быть  мечтой  -  и  что  он
никогда не простит себе этого сожаления.
   - Погоди, - повторил он. - Иоля... Я хотел...
   - Замолчи, Геральт, - сказала Нэннеке. - Она все равно не ответит.
   Уходи, Иоля. Поторопись, дитя мое.
   Девушка, завернувшись в накидку, поспешила к двери, шлепая по полу босыми
ногами, смущенная, порозовевшая, неловкая. Она уже ничем не напоминала...
   Йеннифэр.
   - Нэннеке, - сказал он, натягивая рубаху. - Надеюсь, ты не в претензии...
Ты ее не накажешь?
   - Дурачок, - фыркнула жрица, подходя к ложу. - Забыл, где ты? Это  же  не
келья и не Совет старейшин. Это храм  Мелитэле.  Наша  богиня  не  запрещает
жрицам... ничего. Почти.
   - Но ты запретила мне разговаривать с ней.
   - Не запретила, а указала на бессмысленность этого. Иоля молчит.
   - Что?
   - Молчит, потому что дала такой обет. Это одна из форм самопожертвования,
благодаря которому... А, что там объяснять, все равно не  поймешь,  даже  не
попытаешься понять. Я знаю твое отношение к религии.  Погоди,  не  одевайся.
Хочу взглянуть, как заживает шея. Она присела на край ложа, ловко смотала  с
шеи ведьмака плотную льняную повязку. Он поморщился от боли.
   Сразу же по его прибытии в Элландер Нэннеке сняла чудовищные толстые  швы
из сапожной дратвы, которыми его зашили в Вызиме, вскрыла рану, привела ее в
порядок и перебинтовала заново. Результат был налицо -  в  храм  он  приехал
почти  здоровым,  ну,  может,  не  вполне  подвижным.  Теперь  же  он  снова
чувствовал себя больным и разбитым. Но не протестовал. Он знал жрицу  долгие
годы, знал,  как  велики  ее  познания  в  целительстве  и  сколь  богата  и
разнообразна ее аптека. Лечение в храме Мелитэле могло пойти ему  только  на
пользу.
   Нэннеке ощупала рану, промыла ее и начала браниться. Все это он уже  знал
наизусть. Жрица не упускала случая поворчать всякий раз, как  только  ей  на
глаза попадалась памятка о когтях вызимской принцессы.
   - Кошмар какой-то! Позволить самой обыкновенной упырице  так  изуродовать
себя! Мускулы, жилы, еще чуть-чуть - и  она  разодрала  бы  сонную  артерию!
Великая Мелитэле, Геральт, что с тобой? Как ты мог подпустить ее так близко?
Что ты собирался с ней сделать?  Оттрахать?  Он  не  ответил,  только  кисло
улыбнулся.
   - Не строй дурацкие  рожи.  -  Жрица  встала,  взяла  с  комода  сумку  с
медикаментами. Несмотря на полноту и небольшой рост, двигалась она  легко  и
даже с шармом. - В случившемся нет ничего  забавного.  Ты  теряешь  быстроту
реакций, Геральт.
   - Преувеличиваешь.
   - И вовсе нет. - Нэннеке наложила на рану зеленую кашицу, резко  пахнущую
эвкалиптом. - Нельзя было позволять себя ранить, а ты позволил,  к  тому  же
очень   серьезно.   Прямо-таки   пагубно.   Даже   при   твоих   невероятных
регенеративных  возможностях  пройдет  несколько  месяцев,  пока   полностью
восстановится подвижность шеи. Предупреждаю, временно воздержись от  драк  с
бойкими противниками.
   - Благодарю за предупреждение. Может, еще  посоветуешь,  на  какие  гроши
жить? Собрать полдюжины девочек, купить фургон  и  организовать  передвижной
бордель?
   Нэннеке,  пожав  плечами,  быстрыми  уверенными  движениями  полных   рук
перевязала ему шею.
   - Учить тебя жить? Я что, твоя мать?  Ну,  готово.  Можешь  одеваться.  В
трапезной ожидает завтрак. Поспеши, иначе будешь обслуживать себя сам. Я  не
собираюсь держать девушек на кухне до обеда.
   - Где тебя найти? В святилище?
   - Нет. - Нэннеке встала. - Не  в  святилище.  Тебя  здесь  любят,  но  по
святилищу не шляйся. Иди погуляй. Я найду тебя сама.
   - Хорошо.
 
2 
 
   Aеральт уже в четвертый раз  прошелся  по  обсаженной  тополями  аллейке,
идущей от ворот  к  жилым  помещениям  и  дальше  в  сторону  утопленного  в
обрывистую скалу блока святилища и главного храма. После  краткого  раздумья
он решил не возвращаться  под  крышу  и  свернул  к  садам  и  хозяйственным
постройкам. Там несколько послушниц  в  серых  рабочих  одеждах  пропалывали
грядки и кормили в курятниках птиц. В основном  это  были  молодые  и  очень
молодые девушки, почти дети. Некоторые,  проходя  мимо,  приветствовали  его
кивком или улыбкой. Он отвечал, но не узнавал ни одной. Хоть и бывал в храме
часто, порой раза два в год, но  никогда  не  встречал  больше  трех-четырех
знакомых лиц. Девушки приходили  и  уходили  -  вещуньями  в  другие  храмы,
повитухами и лекарками, специализирующимися по женским и  детским  болезням,
странствующими друидками,  учительницами  либо  гувернантками.  Но  не  было
недостатка в новых, прибывающих отовсюду, даже из самых  удаленных  районов.
Храм Мелитэле в Элландере пользовался  широкой  известностью  и  заслуженной
славой.
   Культ богини Мелитэле был одним из древнейших, а в свое время -  и  самых
распространенных  и  уходил  корнями  в  незапамятные,  еще   дочеловеческие
времена. Почти каждая нелюдская раса  и  каждое  первобытное,  еще  кочевое,
человеческое  племя  почитали  какую-либо  богиню   урожая   и   плодородия,
покровительницу земледельцев и огородников, хранительницу любви и  домашнего
очага. Большая часть культов слилась, породив культ Мелитэле. Время, которое
довольно безжалостно поступило  с  другими  религиями  и  культами,  надежно
изолировав  их  в  забытых,  редко  навещаемых,  затерявшихся  в   городских
кварталах церковках и храмах, милостиво  обошлось  с  Мелитэле.  У  Мелитэле
по-прежнему не было недостатка  ни  в  последователях,  ни  в  покровителях.
Ученые, анализируя  популярность  богини,  обычно  обращались  к  древнейшим
культам Великой Матери, Матери Природы,  указывали  на  связи  с  природными
циклами, с возрождением жизни и другими  пышно  именуемыми  явлениями.  Друг
Геральта, трубадур Лютик, мечтавший  стать  авторитетом  во  всем  мыслимом,
искал объяснений попроще.  Культ  Мелитэле,  говорил  он,  -  культ  типично
женский.  Мелитэле  -  патронесса  плодовитости,  рождения,   она   опекунша
повивальных бабок. А рожающая женщина должна кричать. Кроме обычных  визгов,
суть которых, как правило, сводится  к  клятвенным  заверениям,  что-де  она
больше ни за какие коврижки не отдастся ни одному паршивому мужику, рожающая
женщина должна призывать на помощь какое-либо божество, а Мелитэле для этого
подходит как нельзя лучше. Поскольку же,  утверждал  поэт,  женщины  рожали,
рожают и рожать будут, постольку  богине  Мелитэле  потеря  популярности  не
грозит.
   - Геральт.
   - Ты здесь, Нэннеке? Я искал тебя.
   - Меня? - усмехнулась жрица. - Не Иолю?
   - Иолю тоже, - признался он. - Ты против?
   - Сейчас - да. Не хочу, чтобы ты мешал ей и отвлекал. Ей надо  готовиться
и молиться, если мы хотим, чтобы из ее транса что-нибудь получилось.
   - Я уже говорил тебе, - холодно сказал он, - что не хочу никакого транса.
Не думаю, чтобы от него была какая-то польза.
   - А я, - слегка поморщилась Нэннеке,  -  не  думаю,  чтобы  от  него  был
какой-то вред.
   - Загипнотизировать меня не удастся, у меня иммунитет. Боюсь я  за  Иолю.
Для нее как для медиума это может оказаться чрезмерным усилием.
   - Иоля не медиум и не умственно отсталая ворожея, а девочка, пользующаяся
особым расположением богини. Будь добр, не делай глупых мин. Я сказала,  что
твое отношение к религиям мне известно.  Но  мне  это  никогда  особенно  не
мешало и, думаю, не помешает в  будущем.  Я  не  фанатичка.  Тебе  никто  не
запрещает считать, что нами правит Природа и скрытая в ней мощь. Тебе вольно
думать, что боги, в том числе и моя Мелитэле, -  всего  лишь  персонификация
этой Мощи, придуманная для простачков, чтобы они легче ее  поняли,  признали
ее существование. По-твоему, это слепая сила. А мне, Геральт, вера позволяет
ожидать от природы того, что воплощено в моей  богине:  порядка,  принципов,
добра. И надежды.
   - Знаю.
   - Ну, а коли знаешь, почему не доверяешь  трансу?  Чего  боишься?  Что  я
заставлю тебя биться лбом об пол перед статуей и распевать  псалмы?  Да  нет
же, Геральт! Мы просто немного посидим вместе, ты, я и  Иоля.  И  посмотрим,
позволяют ли способности этой девочки разобраться в клубке опутывающих  тебя
сил. Может, узнаем что-нибудь, о чем хорошо  было  бы  знать.  А  может,  не
узнаем ничего. Возможно, окружающие тебя  силы  Предназначения  не  пожелают
объявиться нам, останутся скрытыми и непонятыми. Не знаю. Но  почему  бы  не
попробовать?
   -  Потому  что  это  бессмысленно.  Не  окружают  меня   никакие   клубки
Предназначений. А если даже и окружают, то на кой ляд в них копаться?
   - Геральт, ты болен.
   - Ты хотела сказать - ранен.
   - Я знаю, что хотела сказать. С тобой что-то неладно, я чувствую.
   Ведь я знаю тебя с малолетства, ты тогда доставал мне только до пояса.  А
теперь чувствую, тебя захватил какой-то  дьявольский  вихрь,  ты  запутался,
попал в петлю, которая постепенно затягивается вокруг тебя. Я хочу знать,  в
чем дело. Самой мне не суметь, я вынуждена положиться на способности Иоли.
   - Не слишком ли глубоко ты надумала проникнуть? И к чему эта  метафизика?
Если хочешь, я исповедуюсь тебе. Заполню  твои  вечера  рассказами  о  самых
интересных событиях последних нескольких лет. Вели приготовить бочонок пива,
чтобы у меня в горле не пересыхало,  и  можно  начать  хоть  сейчас.  Только
боюсь, ты  разочаруешься,  потому  что  никаких  петель  и  клубков  в  моих
рассказах не найдешь. Так, простые ведьмачьи истории.
   - Послушаю с удовольствием. Но транс, повторяю, не помешал бы.
   - А тебе не кажется, - усмехнулся он, - что мое неверие  в  смысл  такого
транса заранее перехеривает его целесообразность?
   - Не кажется. И знаешь почему? - Нэннеке  наклонилась,  заглянула  ему  в
глаза, странно улыбнулась. - Потому что это было  бы  первое  известное  мне
доказательство того, что неверие имеет какую-либо силу.
 
КРУПИЦА ИСТИНЫ 
 
1 
 
   ?ерные точечки, движущиеся по светлому,  исполосованному  облаками  небу,
привлекли  внимание  ведьмака.  Их  было  много.  Птицы  парили,   выписывая
правильные, спокойные круги, потом резко падали и тут же  взмывали,  трепеща
крыльями.
   Ведьмак долго наблюдал за птицами, стараясь определить расстояние и  хотя
бы приблизительно время, потребное на то, чтобы преодолеть его, с  поправкой
на  рельеф  местности,  густоту  леса,  глубину   и   направление   яра,   о
существовании которого он подозревал. Наконец откинул плащ, затянул  на  две
дырочки ремень, наискось пересекающий грудь. Эфес и рукоять меча,  висевшего
за спиной, выглянули из-за правого плеча.
   - Накинем пару верст, Плотвичка, - сказал ведьмак. - Сойдем с тракта.
   Сдается, пташки кружат не без причины.
   Кобыла,  само  собой,  не  ответила,  но  двинулась  с  места,  послушная
привычному голосу.
   - Кто знает, может, там лось валяется, - сказал Геральт. - А может, и  не
лось. Кто знает?
   Яр действительно оказался там, где он и ожидал, - ведьмак  сверху  окинул
взглядом кроны деревьев, плотно заполняющих распадок. Однако склоны яра были
пологими, а дно сухое, без терновника и гниющих стволов. Он  легко  выбрался
на противоположный склон. Там раскинулся березняк, за ним - большая  поляна,
вересковые заросли и бурелом, тянущий  кверху  щупальца  спутанных  веток  и
корней.
   Птицы,  спугнутые  появлением  верхового,   взмыли   выше,   раскричались
пронзительно, хрипло.
   Геральт сразу же увидел первый труп - белизна овчинного кожушка и матовая
голубизна платья резко  выделялись  на  фоне  пожелтевших  островков  осоки.
Второго трупа видно не было, но он знал, где тот  лежит,  -  положение  тела
выдавали позы трех присевших на задние лапы волков,  спокойно  взиравших  на
ездока. Кобыла фыркнула. Волки как по команде не спеша беззвучно потрусили в
лес, то и дело оборачивая на пришельца вытянутые морды. Геральт  соскочил  с
лошади.
   У женщины в кожушке и голубом платье не было лица, горла и большей  части
левого бедра. Ведьмак прошел мимо, не наклонившись. Мужчина  лежал  лицом  к
земле. Геральт не стал переворачивать тело, видя, что и здесь волки и  птицы
не сплоховали. Впрочем, детальнее рассматривать труп не было нужды - плечи и
спину шерстяной  куртки  покрывал  ветвистый  узор  черной  засохшей  крови.
Мужчина явно погиб от удара в шею, а волки изуродовали тело уже потом.
   Кроме короткого меча в деревянных ножнах у мужчины на широком поясе висел
кожаный мешочек. Ведьмак сорвал его, вывалил на траву кресало, кусочек мыла,
воск для печатей, горсть серебряных монет, складной, в кожаном  футляре  нож
для бритья,  кроличье  ухо,  три  ключа  на  кольце,  амулет  с  фаллическим
символом. Два письма, написанных на полотне, намокли от дождя и  росы,  руны
расплылись, размазались. Третье, на пергаменте,  тоже  подпорченное  влагой,
все же возможно было прочесть. Это оказалось кредитное  поручение,  выданное
мурривельским банком гномов купцу по имени Рулле Аспен или Аспем. Сумма была
невелика.
   Геральт наклонился, приподнял правую руку мужчины. Как он  и  ожидал,  на
медном кольце, врезавшемся в распухший и  посиневший  палец,  был  вычеканен
знак цеха оружейников - стилизованные шлем с забралом, два скрещенных меча и
выгравированная под ними руна "А". Ведьмак вернулся к трупу  женщины.  Когда
переворачивал тело, что-то кольнуло его в палец. Роза, приколотая к  платью.
Цветок увял, но лепестки сохранили свой цвет - темно-голубой,  почтя  синий.
Геральт впервые видел такую розу. Он перевернул тело на спину  и  вздрогнул.
На искалеченной шее женщины четко отпечатались следы зубов. Не волчьих.
   Ведьмак осторожно попятился к лошади. Не отрывая взгляда от опушки  леса,
забрался  в  седло.  Дважды  объехал   поляну,   наклонившись,   внимательно
рассматривал землю, то и дело оглядываясь,  потом,  придержав  лошадь,  тихо
сказал:
   - Да, Плотвичка, дело ясное, хоть и не  до  конца.  Оружейник  и  женщина
приехали  верхом,  со  стороны  вон  того  леса.  Конечно,  направлялись  из
Мурривеля домой - ведь никто не возит при себе неиспользованные аккредитивы.
Ну а почему ехали здесь,  а  не  по  тракту  -  вопрос.  И  двигались  через
вересковые заросли бок о бок. Хотелось  бы  знать,  почему  оба  слезли  или
свалились с коней. Оружейник погиб сразу. Женщина бежала, потом упала и тоже
скончалась, а та погань, что не оставила следов, тащила ее по земле, ухватив
зубами за шею. Стряслось это два или три  дня  назад.  Кони  разбрелись,  не
станем их искать.
   Плотва, разумеется не ответив, беспокойно фыркнула, реагируя на  знакомый
тон голоса.
   - Убил их, конечно, - продолжал Геральт, глядя на опушку, - не  оборотень
и не леший. Ни тот ни другой не оставили бы  столько  поживы  для  любителей
полакомиться падалью. Если бы здесь  было  болото,  я  бы  сказал,  что  это
кикимора или глумец. Но  здесь  нет  болот.  Наклонившись,  ведьмак  немного
отвернул попону, прикрывавшую  бок  лошади,  открыл  притороченный  к  вьюку
второй меч с блестящей узорчатой чашкой эфеса и черной рифленой рукоятью.
   - Да, Плотвичка. Сделаем-ка мы с тобой крюк. Надо посмотреть,  чего  ради
оружейник и женщина ехали  лесом,  а  не  по  тракту.  Если  будем  спокойно
проезжать мимо таких штучек, то не заработаем даже тебе на  овес,  согласна?
А, Плотва?
   Лошадь послушно двинулась вперед по бурелому,  осторожно  обходя  ямы  от
вывороченных с корнями деревьев.
   - Хоть это и явно не оборотни, рисковать  нам  ни  к  чему,  -  продолжал
ведьмак, доставая из торбы, притороченной к седлу, пучок бореца и вешая  его
на мундштук. Лошадь фыркнула. Геральт  расшнуровал  куртку  у  шеи,  вытащил
медальон с ощерившейся волчьей  мордой.  Медальон,  висевший  на  серебряной
цепочке, раскачивался в такт хода лошади, ртутью поблескивая в лучах солнца.
2
 
   Eрасные черепицы конической  крыши,  увенчивающей  башню,  он  заметил  с
вершины взгорья, на которую поднялся, срезав поворот еле заметной  тропинки.
Склон, поросший орешником, перекрытый  иссохшими  ветками,  усеянный  ковром
желтых  листьев,  был  довольно  крут.  Ведьмак  вернулся  назад,  осторожно
спустился с  холма,  выехал  на  тропинку.  Он  ехал  медленно,  то  и  дело
придерживая Плотвичку, и, свесившись  с  седла,  высматривал  следы.  Лошадь
дернула головой, дико заржала, заплясала на тропке, вздымая копытами  облака
высохших листьев. Геральт, охватив шею Плотвы левой рукой, правую  сложил  в
Знак Аксий и водил ею над головой лошади, шепча заклинания.
   - Неужто так уж скверно? - проворчал он, осматриваясь кругом и не  снимая
Знака. - Надо же! Спокойно, Плотвичка, спокойно. Магия подействовала быстро,
но подгоняемая ногой лошадь все же тронулась с места тяжело, с трудом, тупо,
как-то ходульно, утратив размеренный ритм движения. Ведьмак  ловко  спрыгнул
на землю и пошел пешком, ведя лошадь под уздцы. И наткнулся на забор.
   Между каменным забором и лесом не было просвета, листва молодых  деревцов
и кустов можжевельника спутывалась с плющом и диким виноградом,  цеплявшимся
за камни. Геральт задрал голову. И тут же почувствовал, как по шее,  щекоча,
приподнимая  волосы,  присасывается  и  ползет  какое-то  невидимое   мягкое
существо. Он знал, в чем дело.
   Кто-то глядел.
   Он медленно, стараясь не делать  резких  движений,  обернулся.  Плотвичка
фыркнула, мышцы у нее на шее задрожали под кожей. На склоне, с  которого  он
только что спустился, неподвижно, опершись одной рукой о ствол ольхи, стояла
девушка.  Ее  белое   облегающее   платье   контрастировало   с   блестящими
иссиня-черными  растрепанными  волосами,  спадающими  на   плечи.   Геральту
показалось, будто она улыбается, но уверенности не было - она стояла слишком
далеко.
   - Привет! - бросил он, подняв руку в дружественном жесте, и шагнул  в  ее
сторону.
   Девушка, слегка поворачивая голову, следила за его движениями. У нее было
бледное лицо и огромные черные глаза.  Улыбка  -  если  это  была  улыбка  -
слетела с ее губ,  словно  ее  стерли  ластиком.  Геральт  сделал  еще  шаг.
Зашелестели листья. Девушка косулей сбежала по склону, промчалась меж кустов
можжевельника и, превратившись в белую черточку, скрылась  в  глубине  леса.
Длинное платье, казалось, вовсе не ограничивало свободу ее движений.  Лошадь
ведьмака, вздернув морду, испуганно заржала. Геральт, все  еще  глядевший  в
сторону леса, машинально успокоил ее Знаком. Ведя Плотву за  уздечку,  пошел
вдоль забора, по пояс утопая  в  лопухах.  Висящие  на  проржавевших  петлях
массивные, окованные железом ворота  украшала  большая  латунная  колотушка.
После недолгого колебания Геральт протянул  руку  и  коснулся  позеленевшего
металла. И сразу отскочил, потому что ворота тут же со скрипом распахнулись,
разгоняя по сторонам пучки травы, камушки  и  ветви.  За  воротами  не  было
никого - лишь пустой двор, запущенный,  заросший  крапивой.  Ведьмак  вошел,
ведя лошадь за собой. Одурманенная Знаком лошадь не сопротивлялась, но  ноги
ставила жестко и неуверенно.
   Двор  с  трех  сторон  был  окружен  забором   и   остатками   деревянных
строительных лесов, четвертую образовывала фасадная стена  здания,  усеянная
оспинами отвалившейся штукатурки, грязными потеками, увитая плющом. Облезлые
ставни были закрыты. Двери тоже.
   Геральт  накинул  поводья  Плотвички  на  столбик  у  ворот  и   медленно
направился к дому по щебенчатой  аллейке,  проходящей  вдоль  низкой  стенки
небольшого фонтана, забитого  листьями  и  мусором.  Посередине  фонтана  на
вычурном цоколе вздымался, выгибая к небу отбитый хвост, дельфин, вытесанный
из белого камня.
   Рядом с фонтаном, на чем-то  вроде  древней  клумбы,  рос  розовый  куст.
Ничем, кроме цвета, он не отличался от других кустов роз,  какие  доводилось
видеть Геральту. Цветы были исключением - индиго с легкой  примесью  пурпура
на  кончиках  некоторых  лепестков.  Ведьмак  коснулся  одного,  наклонился,
понюхал. У цветков был типичный для роз,  но  немного  более  резкий  запах.
Дверь особняка, а одновременно и все ставни с треском распахнулись.  Геральт
быстро поднял голову. По аллейке,  скрипя  щебенкой,  прямо  на  него  перло
чудище.
   Правая рука ведьмака мгновенно взвилась над правым плечом, в тот  же  миг
левая рванула ремень на груди, и рукоять меча сама скользнула в руку. Клинок
с шипением выскочил из ножен, описал короткий  огненный  полукруг  и  замер,
уставившись  концом  на  мчащуюся   бестию.   Увидев   меч,   чудище   резко
остановилось. Щебень прыснул  во  все  стороны.  Ведьмак  даже  не  дрогнул.
Существо  было  человекообразным,  выряженным  в  довольно  истрепанную,  но
хорошего  качества  одежду,  не  лишенную  со  вкусом  подобранных,  хоть  и
совершенно  нефункциональных  украшений.   Однако   человекообразность   эта
доходила лишь до грязноватого жабо, а  выше  вздымалась  огромная,  косматая
медвежья голова с гигантскими ушами, парой диких глазищ и  жуткой  пастью  с
кривыми клыками, в которой ярким пламенем шевелился красный язык.
   - Вон отсюда, смертный! -  рявкнуло  чудище,  размахивая  лапами,  но  не
двигаясь с места. - Сожру! Разорву  в  клочья!  Ведьмак  не  шелохнулся,  не
опустил меча.
   - Оглох, что ли? Вон, говорю, отсюда! - зарычало  чудище  и  исторгло  из
глубин  своих  звук,  напоминающий  нечто  между  визгом  свиньи   и   рыком
оленя-самца. Ставни залопотали и захлопали, стряхивая мусор и  штукатурку  с
парапетов. При этом ни ведьмак, ни чудище даже не пошевелились.
   - Проваливай, покамест цел! - заорало существо, но вроде  бы  не  так  уж
уверенно. - А то...
   - Что "а то"? - прервал Геральт.
   Чудище бурно засопело, наклонило ужасную голову.
   - Гляньте-ка, храбрец выискался, - сказало оно спокойно,  скаля  клыки  и
глядя на Геральта кроваво-красным глазом. - Опусти  свою  железяку.  Изволь.
Может, еще не усек, что ты находишься во дворе моего личного дома? Или  там,
откуда  ты  родом,  принято  угрожать  хозяевам  мечами  на  их  собственных
подворьях?
   -  Принято,  -  сказал  Геральт.  -  Но  только  тем  хозяевам,   которые
приветствуют гостей ревом и посулами разорвать в клочья.
   - Ишь ты, - занервничало чудище, -  еще  оскорбляет,  бродяга.  Тоже  мне
гость сыскался. Прет во двор, вытаптывает  чужие  цветы,  распоряжается  как
дома и думает, что ему немедля поднесут  хлеб-соль!  Тьфу  на  тебя!  Чудище
сплюнуло, засопело  и  захлопнуло  пасть.  Нижние  клыки  остались  снаружи,
придавая ему вид кабана-одиночки.
   - Ну и что? - сказал ведьмак, опуская меч. - Так и будем стоять?
   - А есть другие предложения? Лечь?  -  хохотнуло  чудище.  -  Говорю  же,
спрячь железяку.
   Ведьмак ловко засунул оружие в ножны на спине, не опуская руки,  погладил
оголовку, торчащую выше плеча.
   - Желательно, - сказал он, - чтоб ты не делал  слишком  резких  движений.
Этот меч можно вынуть в любой момент и быстрее, чем думаешь.
   - Видел, - кашлянуло чудище. - Если б не это, ты  уже  давно  был  бы  за
воротами с отметиной моего каблука на заднице. Чего тебе тут надо? Откуда ты
взялся?
   - Заплутал, - солгал ведьмак.
   -  Заплутал,  -  повторило  чудище,  грозно  скривив  пасть.  -  Ну,  так
выплутывайся. За ворота, стало быть. Обороти левое ухо  к  солнцу  и  так  и
держись - попадешь на тракт. Ну, чего ждешь?
   - Вода тут есть? - спокойно спросил Геральт. - Лошадь пить хочет. Да и  я
тоже. Если тебе это не в тягость.
   Чудище переступило с ноги на ногу, почесало ухо.
   - Слушай, ты. Ты, что, меня в самом деле не боишься?
   - А надо?
   Чудище оглянулось, откашлялось, размашисто подтянуло широкие штаны.
   - Ладно, чего уж. Гость  в  дом.  Не  каждый  день  встречается  человек,
который, увидев меня, не драпанул бы или не свалился без чувств. Ну,  добро.
Ежели ты усталый, но порядочный путник, приглашаю. Но  ежели  разбойник  или
вор, знай - дом выполняет мои приказы. За этими стенами командую я!
   Он поднял косматую лапу. Ставни тут же заколотились о стену, а в каменном
горле дельфина что-то глухо забулькало.
   - Приглашаю, - повторил он.
   Геральт не пошевелился, внимательно глядя на него.
   - Один живешь?
   - А тебе какое дело с кем? - зло проговорило  чудище,  разевая  пасть,  а
потом громко расхохоталось. - Ага, понимаю.  Небось,  думаешь,  держу  сорок
молодцов, красавцев вроде меня. Нет, не держу.  Ну  так  как,  черт  побери,
воспользуешься приглашением от чистого сердца? Ежели нет, то ворота вон там,
как раз за твоим задом.
   Геральт сдержанно поклонился и сухо ответил:
   - Принимаю приглашение. Закон гостеприимства не нарушу.
   - Мой дом - твой дом, - ответило чудище столь же сухо. - Прошу сюда.
   А кобылу поставь там, у колодца.
   Дом внутри тоже требовал солидного ремонта, однако  в  нем  было  в  меру
чисто и опрятно. Мебель вышла, вероятно, из рук хороших мастеров, даже  если
это и произошло давным-давно. В воздухе  витал  ощутимый  запах  пыли.  Было
темно.
   - Свет! -  буркнуло  чудище,  и  лучина,  воткнутая  в  железный  захват,
незамедлительно вспыхнула и выдала пламя и копоть.
   - Недурственно, - бросил ведьмак.
   - И всего-то? - захохотало чудище. - Похоже, тебя чем попало не проймешь.
Я же сказал, дом выполняет мои приказы. Прошу сюда.  Осторожнее  -  лестница
крутая. Свет!
   На лестнице чудище обернулось.
   - А что это у тебя на шее болтается, гостюшка? А?
   - Посмотри.
   Чудище взяло медальон в лапу, поднесло к глазам, слегка  натянув  цепочку
на шее Геральта.
   - У этого животного неприятное выражение... лица. Что это?
   - Цеховой знак.
   - Ага, вероятно, твое ремесло - намордники? Прошу сюда. Свет!
   Середину большой комнаты, в которой  не  было  ни  одного  окна,  занимал
огромный  дубовый  стол,  совершенно  пустой,  если  не   считать   большого
подсвечника из позеленевшей  латуни,  увитого  фестонами  застывшего  воска.
Выполняя  очередную  команду,  свечи  зажглись,  замигали,  немного  осветив
помещение.
   Одна из стен была  увешана  оружием  -  композициями  из  круглых  щитов,
скрещивающихся алебард, рогатин и гизард, тяжелых мечей и топоров.  Половину
прилегающей стены занимал огромный камин,  над  которым  располагались  ряды
шелушащихся и облезлых портретов. Стену напротив входа  заполняли  охотничьи
трофеи - лопаты лосиных рогов, ветвистые  рога  оленей  отбрасывали  длинные
тени на головы кабанов, медведей и рысей,  на  взъерошенные  и  расчехранные
крылья орлиных и ястребиных  чучел.  Центральное,  почетное  место  занимала
отливающая старинной бронзой, подпорченная, с торчащей из дыр паклей  голова
скального дракона. Геральт подошел ближе.
   - Его подстрелил мой дедуля, - сказало чудище,  кидая  в  камин  огромное
полено. - Пожалуй, это был  последний  дракон  в  округе,  позволивший  себя
поймать. Присаживайся, гость. Голоден?
   - Не откажусь, хозяин.
   Чудище уселось за стол, опустило голову, сплело на животе косматые  лапы,
некоторое время что-то бормотало, крутя большими  пальцами,  потом  негромко
рыкнуло, хватив  лапой  о  стол.  Тарелки  и  блюда  оловянно  и  серебристо
звякнули, хрустально зазвонили кубки.  Запахло  жарким,  чесноком,  душицей,
мускатным орехом. Геральт не выдал удивления.
   - Так, - потерло лапы чудище. - Получше, чем слуги, а?  Угощайся,  гость.
Вот пулярка, вот ветчина, это паштет из... Не знаю из чего. Это вот рябчики.
Нет, ядрена вошь, куропатки. Перепутал,  понимаешь,  заклинания.  Ешь,  ешь.
Настоящая, вполне приличная еда, не бойся.
   - Я и не боюсь. - Геральт разорвал пулярку пополам.
   - Совсем забыл, - усмехнулось чудище, - что ты не из  пугливых.  А  звать
тебя, к примеру, как?
   - Геральт. А тебя, хозяин? К примеру же.
   - Нивеллен. Но в округе кличут  Ублюдком  либо  Клыкачом.  И  детей  мною
пугают. - Чудище опрокинуло в глотку  содержимое  гигантского  кубка,  затем
погрузило пальцы в паштет, выхватив из блюда половину за раз.
   - Детей, говоришь, пугают, - проговорил Геральт с набитым  ртом.  -  Надо
думать, без причин?
   - Абсолютно. Твое здоровье, Геральт!
   - И твое, Нивеллен.
   - Ну как винцо? Заметил, виноградное, не яблочное. Но ежели не  нравится,
наколдую другого.
   -  Благодарствую.  Вполне,  вполне.   Магические   способности   у   тебя
врожденные?
   - Нет. Появились, когда это выросло. Морда,  стало  быть.  Сам  не  знаю,
откуда они взялись, но дом выполняет все, чего ни захочу. Ничего особенного.
Так, мелочь.  Умею  наколдовать  жратву,  выпивку,  одежу,  чистую  постель,
горячую воду, мыло. Любая баба сумеет и без колдовства.  Отворяю  и  запираю
окна и двери. Разжигаю огонь. Ничего особенного.
   - Ну как-никак, а все же... А эта... как ты сказал, морда,  она  давно  у
тебя?
   - Двенадцать лет.
   - Как это вышло?
   - А тебе не все равно? Лучше налей еще.
   - С удовольствием. Мне-то без разницы, просто любопытно.
   - Повод вполне понятный и в принципе  приемлемый,  -  громко  рассмеялось
чудище. - Но я его не принимаю. Нет тебе  до  этого  дела,  и  вся  недолга.
Однако, чтобы хоть малость удовлетворить твое  любопытство,  покажу,  как  я
выглядел до того. Взгляни-ка туда, на  портреты.  Первый  от  камина  -  мой
папуля. Второй - хрен его знает, кто. Третий -  я.  Видишь?  Из-под  пыли  и
тенет с портрета водянистыми глазами взирал  какой-то  толстячок  с  пухлой,
грустной и прыщавой физиономией. Геральт, который и сам, на манер  некоторых
портретистов, бывал склонен польстить клиентам, грустно покачал головой.
   - Ну, видишь? - осклабившись, повторил Нивеллен.
   - Вижу.
   - Ты кто такой?
   - Не понял.
   - Не понял, стало быть? - чудище подняло голову. Глаза у него загорелись,
как у кота. - Мой портрет, гостюшка, висит в тени. Я его вижу,  но  я-то  не
человек. Во всяком  случае,  сейчас.  Человек,  чтобы  рассмотреть  портрет,
подошел бы ближе, скорее всего взял бы свечу.  Ты  этого  не  сделал.  Вывод
прост. Но я спрашиваю без обиняков: ты человек?
   Геральт не отвел взгляда.
   - Если ты так ставишь вопрос, - ответил он после недолгого молчания, - то
не совсем.
   - Ага. Вероятно, я не совершу бестактности, если  спрошу,  кто  же  ты  в
таком разе?
   - Ведьмак.
   - Ага, - повторил Нивеллен,  немного  помолчав.  -  Если  мне  память  не
изменяет, ведьмаки довольно своеобразно  зарабатывают  на  жизнь.  За  плату
убивают разных чудищ.
   - Не изменяет.
   Снова наступила тишина. Языки пламени  пульсировали,  устремлялись  вверх
тонкими усиками огня, отражались  блестками  в  резном  хрустале  кубков,  в
каскадах воска, стекающего по подсвечнику. Нивеллен сидел неподвижно, слегка
шевеля огромными ушами.
   - Допустим, - сказал он наконец, - ты ухитришься вытащить меч прежде, чем
я на тебя прыгну. Допустим, даже успеешь меня полоснуть. При моем  весе  это
меня не остановит, я повалю тебя с ходу. А потом  дело  докончат  зубы.  Как
думаешь, ведьмак, у кого из  нас  двоих  больше  шансов  перегрызть  другому
глотку?
   Геральт, придерживая большим пальцем оловянную крышку графина, налил себе
вина, отхлебнул, откинулся на спинку стула. Он глядел на чудище ухмыляясь, и
ухмылка была исключительно паскудной.
   - Та-а-ак, - протянул Нивеллен, ковыряя когтем в уголке пасти. -  Надобно
признать,  ты  умеешь  отвечать  на  вопросы,  не   разбрасываясь   словами.
Интересно, как ты управишься со следующим? Кто тебе за меня заплатит?
   - Никто. Я тут случайно.
   - А не врешь?
   - Я не привык врать.
   - А к чему привык? Мне рассказывали о ведьмаках. Я запомнил, что ведьмаки
похищают маленьких детей, которых  потом  пичкают  волшебными  травами.  Кто
выживет, становится ведьмаком, волшебником с нечеловеческими  способностями.
Их учат убивать, искореняют в них всяческие человеческие чувства и рефлексы.
Из них делают чудовищ, задача которых уничтожать других чудовищ.  Я  слышал,
говорили, уже пора начать охоту на ведьмаков, потому как чудовищ  становится
все меньше, а ведьмаков - все  больше.  Отведай  куропатку,  пока  вовсе  не
остыла.
   Нивеллен взял с блюда куропатку, целиком запихал в пасть и сжевал, словно
сухарик, хрустя косточками.
   - Молчишь? - спросил он невнятно, проглатывая птичку. - Что из сказанного
правда?
   - Почти ничего.
   - А вранье?
   - То, что чудовищ все меньше.
   - Факт, их немало, - ощерился Нивеллен.  -  Представитель  оных  как  раз
сидит перед тобой и раздумывает, правильно ли поступил, пригласив тебя.  Мне
сразу не понравился твой цеховой знак, гостюшка.
   - Ты - никакое не чудовище, Нивеллен, - сухо сказал ведьмак.
   - А, черт, что-то  новенькое.  Тогда  кто  же  я,  по-твоему?  Клюквенный
кисель? Клин диких гусей, тянущийся к югу тоскливым ноябрьским  утром?  Нет?
Так, может, я -  святая  невинность,  потерянная  у  ручья  сисястой  дочкой
мельника? Э? Геральт? Ну скажи, кто я такой? Неужто не видишь -  я  аж  весь
трясусь от любопытства?
   - Ты не чудовище. Иначе б не смог  прикоснуться  к  этой  вот  серебряной
тарелке. И уж ни в коем случае не взял бы в руку мой медальон.
   - Ха! - рявкнул Нивеллен так, что  язычки  пламени  свечей  на  мгновение
легли горизонтально. - Сегодня явно день раскрытия страшных секретов! Сейчас
я узнаю, что уши у меня выросли, потому что я еще сосунком не любил  овсянки
на молоке!
   - Нет, Нивеллен, - спокойно сказал Геральт. - Это - результат сглаза.
   Уверен, ты знаешь, кто навел на тебя порчу.
   - А если и знаю, то что?
   - Порчу можно снять. И довольно часто.
   - Ты как ведьмак, разумеется, умеешь снимать порчу. Довольно часто?
   - Умею. Хочешь попробовать?
   - Нет. Не хочу.
   Чудище раскрыло пасть и вывесило красный язычище длиной в две пяди.
   - Ну что, растерялся?
   - Верно, - признался ведьмак.
   Чудище захохотало, откинулось на спинку стула.
   - Я знал, что растеряешься. Налей себе еще, сядь поудобнее. Расскажу тебе
всю эту историю. Ведьмак не ведьмак, а глаза у тебя не злые. А  мне,  видишь
ли, приспичило поболтать. Налей себе.
   - Уже нечего наливать-то.
   - Дьявольщина, - откашлялось  чудище,  потом  снова  хватануло  лапой  по
столу. Рядом с двумя пустыми  графинами  неведомо  откуда  появился  большой
глиняный кувшин в ивовой оплетке. Нивеллен сорвал клыками восковую печать.
   - Как ты, вероятно,  заметил,  -  начал  он,  наполняя  кубки,  -  округа
довольно пустынна. До ближайших людских поселений идти да идти. Потому  как,
понимаешь, папуля с дедулей в свое время особой любовью ни у соседей,  ни  у
проезжих купцов не пользовались. Каждый,  кто  сюда  заворачивал,  в  лучшем
случае расставался с  имуществом,  если  папуля  примечал  его  с  башни.  А
несколько ближних поселков сгорели, потому как папуля, видишь ли, решил, что
они задерживают оброк. Мало кто любил моего папулю. Кроме меня,  разумеется.
Я страшно плакал, когда однажды на возу доставили то, что осталось от  моего
папочки после удара двуручным мечом. Дедуля в ту пору  уже  не  разбойничал,
потому что с того дня, как получил по черепушке железным  шестопером,  жутко
заикался, пускал слюни и редко когда вовремя успевал  добежать  до  сортира.
Получилось, что мне как наследнику досталось возглавить дружину.
   - Молод я тогда был, - продолжал Нивеллен. -  Прямо  молокосос,  так  что
парни из дружины мигом меня окрутили. Командовал я ими,  как  понимаешь,  не
лучше, чем, скажем, поросенок волчьей  стаей.  Вскоре  начали  мы  вытворять
такое, чего папочка, будь он жив, никогда б  не  допустил.  Опускаю  детали,
перехожу сразу к сути. Однажды отправились мы аж под самый Гелибол, что  под
Миртом, и грабанули храм. Вдобавок ко  всему  была  там  еще  и  молоденькая
жричка.
   - Что за храм, Нивеллен?
   - Хрен его знает. Но, видать, скверный был храм. Помню, на алтаре  лежали
черепа и мослы, горел зеленый огонь. Воняло, аж жуть! Но ближе к делу. Парни
прижали жричку, стянули с нее одежку, а потом сказали, что,  мол,  мне  пора
уже стать мужчиной. Ну, я и стал, дурной сопляк. В ходе  становления  жричка
плюнула мне в морду и что-то выкрикнула.
   - Ну?
   - Что я - чудище в человечьей шкуре, что буду чудищем из чудищ, что-то  о
любви, о крови, не помню. Кинжальчик маленький такой  был  у  нее,  кажется,
спрятан в прическе. Она покончила с собой, и  тут...  Драпанули  мы  оттуда,
Геральт, так что чуть коней не загнали. Нет. Скверный был храм...
   - Продолжай.
   - Дальше было так, как сказала жричка. Дня через два просыпаюсь утром,  а
слуги, как меня увидели, в рев. И в ноги  бац!  Я  к  зеркалу...  Понимаешь,
Геральт, запаниковал я, случился  со  мной  какой-то  припадок,  помню,  как
сквозь туман. Короче говоря, трупы. Несколько. Хватал все,  что  только  под
руку попадало, и вдруг стал страшно сильным. А дом помогал как мог:  хлопали
двери, летали  по  воздуху  предметы,  метался  огонь.  Кто  успел,  сбежал:
тетушка, кузина, парни из дружины, да что там - сбежали даже собаки,  воя  и
поджимая хвосты. Убежала моя кошечка Обжорочка. Со страху удар  хватил  даже
тетушкиного попугая. И вот остался я один, рыча, воя, психуя, разнося в  пух
и прах что ни попадя, в основном зеркала.
   Нивеллен замолчал, вздохнул, шмыгнул носом и продолжал:
   - Когда приступ прошел,  было  уже  поздно  что-нибудь  предпринимать.  Я
остался один.  Никому  не  мог  объяснить,  что  у  меня  изменилась  только
внешность, что, хоть и в ужасном виде,  я  остался  по-прежнему  всего  лишь
глупым пацаном, рыдающим в пустом замке над телами убитых слуг. Потом пришел
жуткий страх: вот вернутся те, что спаслись, и прикончат меня, прежде чем  я
успею растолковать.  Но  никто  не  вернулся.  Уродец  замолчал,  вытер  нос
рукавом.
   - Не хочется вспоминать те первые месяцы, Геральт.  Еще  и  сегодня  меня
трясет. Давай ближе к делу. Долго, очень долго сидел я в замке, как мышь под
метлой, не высовывая носа со двора. Если кто-нибудь появлялся - а  случалось
это редко, - я не выходил, велел дому хлопнуть несколько раз  ставнями  либо
рявкал через водосточную трубу, и этого обычно хватало, чтобы от  сбежавшего
посетителя только туча пыли осталась. Но вот однажды выглянул  я  в  окно  и
вижу, как ты думаешь, что?  Какой-то  толстяк  срезает  розы  с  тетушкиного
куста. А надобно тебе знать, что это  не  хухры-мухры,  а  голубые  розы  из
Назаира, саженцы привез еще дедуля. Злость меня взяла, выскочил я  во  двор.
Толстяк, как только обрел голос, который потерял,  увидев  меня,  провизжал,
что хотел-де всего лишь  взять  несколько  цветков  для  дочурки,  и  умолял
простить его, даровать жизнь и здоровье. Я уже приготовился  было  выставить
его за главные ворота, но тут кольнуло меня что-то,  и  вспомнил  я  сказку,
которую когда-то рассказывала Леника, моя няня, старая тетеха. Черт  побери,
подумал я, вроде бы красивые девушки могут превратить лягушку в  принца  или
наоборот, так, может... Может, в этой брехне есть крупица  истины,  какая-то
возможность... Подпрыгнул я на две сажени, зарычал так, что  дикий  виноград
посыпался со стены, и рявкнул:
   "Дочка или жизнь!" Ничего лучшего в голову не пришло. И тут купец - а это
был купец - кинулся в рев, потом признался, что его  доченьке  всего  восемь
годков. Ну смешно, а?
   - Нет.
   - Вот и я не знал, смеяться мне или плакать над своей паскудной  судьбой.
Жаль мне стало купца, смотреть было тошно, как он трясется, пригласил его  в
дом, угостил, а на прощание насыпал в мешок золота  и  камушков.  А  надобно
тебе знать, что в подвалах, еще с папулиных времен, оставалось много  добра,
я не очень-то знал, что с ним делать, так что  мог  позволить  себе  широкий
жест. Купец просиял,  благодарил,  аж  всего  себя  оплевал.  Видно,  где-то
похвалился своим приключением, потому что не  прошло  и  двух  месяцев,  как
прибыл сюда другой купец. Прихватил большой мешок. И дочку. Тоже не малую.
   Нивеллен вытянул ноги под столом, потянулся так, что затрещал стул.
   - Мы быстренько договорились с  торгашом.  Решили,  что  он  оставит  мне
дочурку на год. Пришлось помочь ему закинуть мешок на мула,  сам  бы  он  не
управился.
   - А девушка?
   - Сначала, увидев меня, лишилась чувств, думала,  я  ее  съем.  Но  через
месяц мы уже сидели за одним столом, болтали и совершали долгие прогулки. Но
хоть она была вполне мила и на удивление толкова, язык  у  меня  заплетался,
когда я с  ней  разговаривал.  Понимаешь,  Геральт,  я  всегда  робел  перед
девчатами, надо мной потешались даже девки из хлева,  те,  у  которых  вечно
ноги в навозе и которых наши дружинники крутили как хотели, и так, и этак, и
наоборот. Так даже они надо мной смеялись. Чего же ждать теперь-то, думал я,
с этакой мордой? Я даже не решился сказать ей, чего ради так дорого заплатил
за один год ее жизни. Год этот тянулся, как вонь за народным  ополчением,  и
наконец явился купец и забрал ее. Я же с отчаяния заперся в доме и несколько
месяцев не  реагировал  ни  на  каких  гостей  с  дочками.  Но  после  года,
проведенного в обществе купцовой доченьки, я понял, как тяжко, когда  некому
слова молвить. - Уродец издал  звук,  долженствовавший  означать  вздох,  но
прозвучавший как икота.
   - Следующую, - продолжил он немного погодя,  -  звали  Фэнне.  Маленькая,
шустрая, болтливая, ну прям королек, только что без  крылышек.  И  вовсе  не
боялась меня. Однажды, аккурат была годовщина  моих  пострижин,  упились  мы
медовухи и... хе,  хе.  Я  тут  же  выскочил  из-под  перины  и  к  зеркалу.
Признаюсь, был я обескуражен и опечален. Морда осталась какой  была,  может,
чуточку поглупее. А еще говорят, мол, в сказках -  народная  мудрость!  Хрен
цена такой мудрости, Геральт! Ну, Фэнне скоренько постаралась, чтобы я забыл
о своих печалях. Веселая была девчонка, говорю тебе. Знаешь, что  придумала?
Мы на пару пугали непрошеных гостей. Представь себе: заходит  такой  тип  во
двор, осматривается, а тут с ревом  вылетаю  я  на  четвереньках.  А  Фэнне,
совсем без ничего, сидит у меня на загривке и  трубит  в  дедулин  охотничий
рог!
   Нивеллен затрясся от смеха, сверкнув белизной клыков.
   - Фэнне, - продолжал он, - прожила у меня целый год,  потом  вернулась  в
семью с крупным приданым.  Ухитрилась  выйти  замуж  за  какого-то  шинкаря,
вдовца.
   - Продолжай, Нивеллен. Это интересно.
   - Да? - сказало чудище, скребя за ушами. - Ну,  ну.  Очередная,  Примула,
была дочкой оскудевшего рыцаря. У  рыцаря,  когда  он  пожаловал  сюда,  был
только тощий  конь,  проржавевшая  кираса,  и  был  он  невероятно  длинным.
Грязный, как навозная куча, и источал такую же вонь. Примулу,  даю  руку  на
отсечение, видно, зачали, когда папочка был на войне, потому  как  была  она
вполне ладненькая. И в ней я тоже  не  возбуждал  страха.  И  неудивительно,
потому что по сравнению с ее родителем я мог показаться вполне даже  ничего.
У нее, как оказалось, был изрядный темперамент, да и я, обретя веру в  себя,
тоже не давал маху. Уже через две  недели  у  нас  с  Примулой  установились
весьма близкие отношения, во время которых она любила дергать меня за уши  и
выкрикивать; "Загрызи  меня,  зверюга!",  "Разорви  меня,  бестия!"  и  тому
подобные идиотизмы. В перерывах я  бегал  к  зеркалу,  но,  представь  себе,
Геральт, поглядывал в него с возрастающим беспокойством, потому  как  я  все
меньше жаждал возврата к прежней,  менее  работоспособной,  что  ли,  форме.
Понимаешь, раньше я был какой-то растяпистый, а стал мужиком хоть куда.  То,
бывало, постоянно болел, кашлял и из носа у меня текло,  теперь  же  никакая
холера меня не брала. А зубы? Ты не поверишь, какие  у  меня  были  скверные
зубы! А теперь? Могу перегрызть ножку  от  стула.  Скажи,  хочешь,  чтобы  я
перегрыз ножку от стула? А?
   - Не хочу.
   - А может, так-то оно  и  лучше,  -  раззявил  пасть  уродец.  -  Девочек
веселило, как я управлялся с мебелью, и в доме  почти  не  оставалось  целых
стульев. - Нивеллен зевнул, при  этом  язык  свернулся  у  него  трубкой.  -
Надоела мне болтовня, Геральт. Короче говоря: потом были еще две -  Илика  и
Венимира. Все шло как обычно. Тоска! Сначала смесь страха и настороженности,
потом проблеск симпатии, подпитываемый мелкими,  но  ценными  сувенирчиками,
потом: "Грызи меня, съешь меня всю", потом возвращение ихних папуль,  нежное
прощание и все более ощутимый ущерб в сундуках. Я  решил  делать  длительные
перерывы на одиночество. Конечно, в то, что девичий поцелуйчик  изменит  мою
внешность, я уже давно перестал верить. И смирился. Больше  того,  пришел  к
выводу, что все и так идет хорошо и ничего менять не надо.
   - Так уж и ничего?
   - Ну подумай сам. Я тебе говорил, мое здоровье  связано  именно  с  таким
телом - это раз. Два: мое  отличие  действует  на  девушек  как  дурман.  Не
смейся! Я совершенно уверен, что в  человеческом  обличье  мне  пришлось  бы
здорово набегаться, прежде чем я нашел бы такую, например, Венимиру, весьма,
скажу тебе, красивую девицу. Думаю,  такой  парень,  каким  я  изображен  на
портрете, ее бы не заинтересовал. И, в-третьих, безопасность. У папули  были
враги, некоторым удалось выжить. У тех, кого отправила в  мир  иной  дружина
под моим  печальным  командованием,  остались  родственники.  В  подвалах  -
золото. Если б не ужас, который я внушаю, кто-нибудь да явился  бы  за  ним.
Например, кметы с вилами.
   - Похоже, ты уверен, - бросил Геральт, поигрывая пустым кубком, -  что  в
теперешнем своем виде никого не обидел. Ни одного отца, ни одной  дочки.  Ни
одного родственника или жениха дочки. А, Нивеллен?
   - Успокойся, Геральт, - буркнуло чудище. - О чем ты говоришь?  Отцы  чуть
не обмочились от радости, увидев мою щедрость. А дочки? Ты бы  посмотрел  на
них, когда они приходили в драных платьях, с лапками, изъеденными щелоком от
стирки, спины сутулые от постоянного перетаскивания  лоханей.  На  плечах  и
бедрах у Примулы еще после двух недель пребывания у меня не прошли следы  от
ремня, которым потчевал ее папочка-рыцарь. А у меня они ходили графинюшками:
самое тяжелое, что в ручки брали, так это веер; понятия не имели, где  здесь
кухня. Я их наряжал и увешивал цацками. Своим  волшебством  нагревал  по  их
желанию воду для жестяной  ванны,  которую  папуля  еще  для  мамы  увел  из
Ассенгарда. Представляешь себе? Жестяная ванна?! Редко у  какого  графа,  да
что там, короля есть жестяная ванна! Для них,  Геральт,  это  был  сказочный
дом. А что до постели... Зараза, невинность в наши дни встречается реже, чем
горный дракон. Ни одной я не принуждал, Геральт.
   - Но ты подозревал, что кто-то мне за тебя заплатит. И  кто  бы  это  мог
быть?
   - Какой-нибудь стервец, которому покоя не дают те крохи, что  остались  в
моих подвалах, а дочек ему боги не дали, - выразительно произнес Нивеллен. -
Человеческая жадность не знает предела.
   - И больше никто?
   - И больше никто.
   Они помолчали, глядя на нервно подрагивающие язычки пламени свечей.
   - Нивеллен, - вдруг сказал ведьмак. - Сейчас ты один?
   - Ведьмак, - не сразу ответил уродец, - я думаю, мне определенно  следует
покрыть тебя не самыми приличными словами, взять за  шиворот  и  спустить  с
лестницы. И знаешь за что? За то, что ты считаешь меня  придурком.  Я  давно
вижу, как ты прислушиваешься, как зыркаешь на дверь.  Ты  прекрасно  знаешь,
что я живу не один. Верно?
   - Верно. Прости.
   - Что мне твои извинения. Ты ее видел?
   - Да. В лесу, неподалеку от ворот. В  атом  причина  того,  что  купцы  с
дочками с некоторых пор уезжают от тебя несолоно хлебавши?
   - Стало быть, ты и об этом знал? Да, причина в этом.
   - Позволь спросить...
   - Не позволю.
   Опять помолчали.
   - Что ж, воля твоя, - наконец сказал ведьмак,  вставая.  -  Благодарю  за
хлеб-соль, хозяин. Мне пора.
   - И верно. - Нивеллен тоже встал. -  По  известным  причинам  я  не  могу
предложить тебе ночлег у себя, а останавливаться в здешних лесах не советую.
После того,  как  округа  опустела,  тут  по  ночам  неладно.  Тебе  следует
вернуться на тракт засветло.
   - Учту, Нивеллен. А ты уверен, что не нуждаешься в моей помощи?
   Чудище искоса глянуло на него.
   - А ты уверен, что можешь мне помочь? Сумеешь освободить от этого?
   - Я имел в виду не только это.
   - Ты не ответил на вопрос. Хорошо... Пожалуй, ответил. Не сумеешь.
   Геральт посмотрел ему прямо в глаза.
   - Не повезло вам тогда, - сказал он. - Из всех храмов в Гелиболе и Долине
Ниммар вы выбрали аккурат храм Корам Агх Тэра, Львиноголового  Паука.  Чтобы
снять  заклятие,  брошенное  жрицей  Корам  Агх  Тэра,  требуются  знания  и
способности, которых у меня нет.
   - А у кого есть?
   - Так это тебя все-таки интересует?  Ты  же  сказал,  будто  тебе  сейчас
хорошо.
   - Сейчас, да. А потом... Боюсь...
   - Чего?
   Уродец остановился в дверях комнаты, обернулся.
   - Я сыт по горло твоими вопросами,  ведьмак.  Ты  только  и  знаешь,  что
спрашиваешь, вместо  того  чтобы  отвечать.  Похоже,  тебя  надо  спрашивать
по-другому. Слушай, меня уже некоторое  время...  Ну,  я  вижу  дурные  сны.
Может, точнее было бы сказать "чудовищные". Как думаешь, только  коротко,  я
напрасно чего-то боюсь?
   - А проснувшись, ты никогда не замечал,  что  у  тебя  грязные  ноги?  Не
находил иголок в постели?
   - Нет.
   - А...
   - Нет. Пожалуйста, короче.
   - Правильно делаешь, что боишься.
   - С этим можно управиться? Пожалуйста, короче.
   - Нет.
   - Наконец-то. Пошли, я тебя провожу.
   Во дворе, пока Геральт  поправлял  вьюки,  Нивеллен  погладил  кобылу  по
ноздрям, похлопал по шее. Плотвичка, радуясь ласке, наклонила голову.
   - Любят меня зверушки, - похвалился Нивеллен. - Да  и  я  их  люблю.  Моя
кошка Обжорочка, хоть и сбежала вначале,  потом  все  же  вернулась.  Долгое
время это было единственное живое существо,  моя  спутница  недоли.  Вереена
тоже...
   Он осекся, скривил морду.
   - Тоже любит кошек? - усмехнулся Геральт.
   - Птиц, - ощерился Нивеллен. - Проговорился, язви его. А, да что там.
   Это никакая не новая купеческая дочка, Геральт, и  не  очередная  попытка
найти крупицу истины в старых небылицах. Это  нечто  посерьезнее.  Мы  любим
друг друга. Если засмеешься, получишь по мордасам. Геральт не засмеялся.
   - Твоя Вереена, - сказал он, - скорее всего русалка. Знаешь?
   - Подозреваю. Худенькая. Черненькая. Говорит редко, на языке, которого  я
не знаю. Не ест человеческую пищу. Целыми  днями  пропадает  в  лесу,  потом
возвращается. Это типично?
   - Более-менее, - ведьмак затянул подпругу. - Ты, верно, думаешь, что  она
не вернулась бы, если б ты стал человеком?
   - Уверен. Знаешь, как русалки избегают  людей.  Мало  кто  видел  русалку
вблизи. А я и Вереена... Эх, язви ее... Ну, бывай, Геральт.
   - Бывай, Нивеллен.
   Ведьмак дал кобыле в бок и направился к воротам. Урод плелся сбоку.
   - Геральт?
   - Ну?
   - Я не так глуп, как ты думаешь. Ты приехал следом за купцом, который тут
недавно побывал. С ним что-то случилось?
   - Да.
   - Он был у меня три дня назад. С дочкой, впрочем, не из лучших.  Я  велел
дому  запереть  все  двери  и  ставни,  не  подавал  признаков  жизни.   Они
покрутились по двору и уехали. Девушка сорвала розу с  тетушкиного  куста  и
приколола к платью. Ищи их в другом месте. Но будь осторожен,  это  скверные
места... Ночью в лесу опасно. Слышно и видно... неладное.
   - Спасибо, Нивеллен. Я не забуду о тебе. Как знать, может, найду кого-то,
кто...
   - Может, найдешь. А может, и нет. Это моя проблема, Геральт, моя жизнь  и
моя кара. Я научился переносить, привык. Ежели станет хуже, тоже привыкну. А
если уж станет вовсе невмоготу, не ищи никого, приезжай сам и  кончай  дело.
По-ведьмачьи. Бывай, Геральт.
   Нивеллен развернулся и быстро пошел к особняку. Ни разу не оглянувшись.
 
3 
 
   ?айон был пустынный, дикий, зловеще недружелюбный. До наступления сумерек
Геральт на тракт не вернулся, не хотел делать крюк, поехал  напрямик,  через
лес. Ночь, положив меч на колени, провел на лысой вершине высокого  холма  у
небольшого костерка, в который то и дело подбрасывал пучки  бореца.  Посреди
ночи далеко в долине заметил свет, услышал шальной вой и пение и еще  что-то
такое, что могло быть только криком истязаемой женщины.  Едва  рассвело,  он
двинулся туда, но нашел лишь вытоптанную поляну и  обугленные  кости  в  еще
теплом пепле. В кроне могучего дуба что-то верещало и шипело. Это  мог  быть
леший, но мог быть и обычный лесной  кот.  Ведьмак  не  стал  задерживаться,
чтобы проверить.
 
4 
 
   Iколо полудня, когда он поил Плотвичку у родника,  кобыла  дико  заржала,
рванулась, оскалив желтые зубы и грызя мундштук. Геральт машинально успокоил
ее Знаком и тут же увидел правильный круг,  образованный  торчащими  из  мха
головками красноватых грибков.
   - Ну, Плотва, ты становишься истеричкой, - сказал он. -  Ведь  нормальный
же ведьмин круг. Что еще за сцены?  Кобыла  фыркнула,  повернувшись  к  нему
мордой. Ведьмак потер лоб, поморщился, задумался. Потом одним махом оказался
в седле, развернул коня, быстро поехал назад по собственным следам.
   - "Любят меня зверушки", - буркнул он. - Прости, лошадка. Выходит, у тебя
больше ума, чем у меня.
 
5 
 
   Eобыла прядала ушами, фыркала,  рыла  копытами  землю,  не  хотела  идти.
Геральт не стал успокаивать ее Знаком, соскочил с седла,  перекинул  поводья
через голову лошади. На спине у него был уже не старый меч в ножнах из  кожи
ящера, а блестящее красивое оружие с  крестовой  гардой  и  изящной,  хорошо
отбалансированной рукоятью, оканчивающейся шаровым эфесом из белого металла.
   На сей раз ворота перед ним не раскрылись, потому что  были  и  без  того
раскрыты, как он оставил их, уезжая.
   Он услышал пение. Не понимал слов, не мог даже разобрать языка. Да это  и
не нужно было - ведьмак знал, чувствовал и понимал самое  природу,  сущность
пения   -   тихого,   пронизывающего,   разливающегося   по   жилам   волной
тошнотворного, обессиливающего ужаса.
   Пение резко оборвалось, и тут он увидел ее.
   Ока прильнула к спине дельфина  в  высохшем  фонтане,  охватив  обомшелый
камень маленькими руками,  такими  белыми,  что  они  казались  прозрачными.
Из-под бури спутанных черных волос на него глядели огромные, горящие, широко
раскрытые антрацитовые глаза.
   Геральт медленно приближался мягкими, пружинящими шагами,  обходя  фонтан
полукругом  со  стороны  забора,   мимо   куста   голубых   роз.   Существо,
прилепившееся к хребту  дельфина,  поворачивало  вслед  за  ним  миниатюрное
личико, на котором читалась невыразимая тоска, полная такого очарования, что
оно заставляло его постоянно слышать пение, хотя маленькие бледные  губы  не
шевелились.
   Ведьмак остановился в десяти шагах. Меч,  медленно  выползая  из  черных,
покрытых эмалью ножен, блеснул над его головой.
   - Это серебро, - сказал он. - Клинок серебряный.
   Бледное личико не дрогнуло, антрацитовые глаза не изменили выражения.
   - Ты так похожа на русалку, - спокойно продолжал ведьмак,  -  что  можешь
обмануть кого угодно. Тем более что ты редкая пташка, чернуля. Но лошади  не
ошибаются. Таких, как ты, они распознают инстинктивно и безошибочно. Кто ты?
Думаю, муля или альп. Обычный вампир не вышел бы на солнце.
   Уголки белогубого ротика дрогнули и слегка приподнялись.
   - Тебя привлек Нивеллен  в  своем  обличье,  верно?  Сны,  о  которых  он
говорил, - твоя работа? Догадываюсь, что это были за сны, и сочувствую ему.
   Черноволосая не пошевелилась.
   - Ты любишь птичек, - продолжал ведьмак. -  Однако  это  не  мешает  тебе
перегрызать глотки людям? А? Подумать только,  ты  и  Нивеллен!  Хорошая  бы
вышла парочка, урод и вампириха, хозяева лесного замка.  Сразу  б  подчинили
себе все окрест. Ты, вечно жаждущая крови, и он, твой  защитник,  убийца  по
заказу, слепое орудие. Но сначала ему надо было стать настоящим чудовищем, а
не человеком в маске чудища.
   Огромные черные глаза прищурились.
   - Что с ним, черноволосая? Ты пела, значит, насосалась крови.
   Прибегла к последнему средству -  стало  быть,  не  сумела  покорить  его
разум.
   Я прав?
   Черная головка легонько, почти незаметно, кивнула, а уголки губ поднялись
еще выше. Выражение маленького личика стало жутеньким.
   - Теперь, небось, считаешь себя хозяйкой дома?
   Кивок, на этот раз более явный.
   - Так ты - муля?
   Медленное отрицательное движение  головы.  Послышалось  шипение,  которое
могло исходить только из бледных, кошмарно усмехающихся губ, хотя ведьмак не
заметил, чтобы они пошевелились.
   - Альп?
   То же движение.
   Ведьмак попятился, крепче стиснул рукоять меча.
   - Значит, ты...
   Уголки губ стали приподниматься выше, все выше, губы раскрылись...
   - Брукса! - крикнул ведьмак, бросаясь к фонтану.
   Из-за белых губ  сверкнули  острые  клыки.  Брукса  подпрыгнула,  выгнула
спину, словно леопард,  и  взвизгнула.  Звуковая  волна  тараном  ударила  в
ведьмака, сбивая дыхание, ломая ребра, иглами боли вонзаясь в  уши  и  мозг.
Отскочив назад, он еще успел скрестить кисти  рук  в  Знак  Гелиотроп.  Чары
немного смягчили удар спиной о забор, но в глазах  все  равно  потемнело,  а
остатки воздуха со стоном вырвались из легких. На спине дельфина, в каменном
кругу высохшего фонтана, там, где только что сидела изящная девушка в  белом
платье, расплющилось искрящееся тело огромного черного нетопыря, разевающего
продолговатую узкую  пасть,  заполненную  рядами  иглоподобных  снежно-белых
зубов. Развернулись перепончатые крылья,  беззвучно  захлопали,  и  существо
ринулось на ведьмака, словно стрела, пущенная из арбалета. Геральт, чувствуя
во  рту  железный  привкус  крови,   выкинул   вперед   руку   с   пальцами,
растопыренными в форме Знака Квен, и выкрикнул заклинание.  Нетопырь,  шипя,
резко повернул, с хохотом взвился в воздух и тут же отвесно спикировал прямо
на шею ведьмака. Геральт отпрыгнул, рубанул  мечом,  но  промазал.  Нетопырь
медленно, грациозно, подвернув одно крыло, развернулся, обошел его  и  снова
напал, разевая зубастую пасть безглазой морды. Геральт ждал, ухватив  обеими
руками меч и вытянув его в сторону нападающего. В последний момент прыгнул -
не в сторону, а вперед, рубанув наотмашь, так  что  взвыл  воздух.  И  снова
промахнулся. Это было так неожиданно, что он выбился из ритма и уклонился  с
секундной задержкой. В тот же миг когти  бестии  вцепились  ему  в  щеку,  а
бархатное влажное крыло принялось хлестать по шее.  Ведьмак  развернулся  на
месте, перенес вес тела на правую ногу, резко ударил назад... и в третий раз
не  достал  фантастически  подвижного  зверя.  Нетопырь  замахал   крыльями,
взлетел, помчался к фонтану. В тот момент, когда кривые  когти  заскрежетали
по камням облицовки,  жуткая,  истекающая  слюной  пасть  уже  расплывалась,
изменялась, исчезала, хотя проявляющиеся на ее месте бледные губки  все  еще
не прикрывали убийственных клыков.  Брукса  пронзительно,  модулируя  голос,
завыла, уставилась на ведьмака ненавидящими глазами и снова взвыла.
   Удар  волны  был  так  силен,  что  переборол  Знак.  В  глазах  Геральта
завертелись черные и красные круги, в висках и темени заломило. Сквозь боль,
высверливающую уши, он услышал голоса, стоны и вопли, звуки флейты и  гобоя,
гул вихря. Кожа на лице занемела. Тряся головой, он упал на одно колено.
   Черный нетопырь беззвучно плыл к нему, разевая на  лету  зубастую  пасть.
Геральт, хоть и выбитый из колеи  волной  рева,  среагировал  автоматически.
Вскочил, молниеносно подстраивая ритм движений  к  скорости  полета  чудища,
сделал три шага вперед, вольт и полуоборот, и сразу же после этого  быстрый,
как мысль, удар. Острие не встретило сопротивления. Почти не  встретило.  Он
услышал вопль, но  на  этот  раз  -  вопль  боли,  вызванной  прикосновением
серебра.
   Брукса, воя, прилипла к спине дельфина. Немного выше левой груди на белом
платье расплывалось красное пятно под рассечкой не  больше  мизинца  длиной.
Ведьмак заскрежетал зубами - удар, который должен был располосовать  бестию,
обернулся всего лишь царапиной.
   - Ори, вампириха, - буркнул он, отирая кровь  со  щеки.  -  Визжи.  Теряй
силы. И тогда уж я срублю твою прелестную  головку!  Ты.  Ослабнешь  первым.
Колдун. Убью.
   Губы не пошевелились, но ведьмак отчетливо слышал слова,  они  звучали  у
него в мозгу, глухо звеня, словно из-под воды.
   - Посмотрим, - процедил он и, наклонившись, направился к фонтану.
   Убью. Убью. Убью.
   - Увидим!
   - Вереена!!!
   Нивеллен, наклонив голову, обеими руками вцепившись  в  дверную  коробку,
выполз из дома.  Покачиваясь,  двинулся  к  фонтану,  неуверенно  размахивая
лапами. Полы куртки были заляпаны кровью.
   - Вереена! - снова рявкнул он.
   Брукса резко повернула голову. Геральт, занеся меч для удара,  прыгнул  к
ней, но она среагировала гораздо быстрее. Резкий вопль - и  очередная  волна
сбила ведьмака с ног. Он рухнул навзничь, пополз по гравию  дорожки.  Брукса
выгнулась, напружинилась для прыжка, клыки у  нее  заблестели  разбойничьими
стилетами. Нивеллен, раскинув лапы, как медведь, пытался ее схватить, но она
рявкнула ему прямо в морду, откинув на несколько сажен к деревянным лесам  у
стены, которые тут же с диким треском сломались,  похоронив  его  под  кучей
досок.
   Геральт, уже вскочив, мчался полукругом, обходя  двор,  стараясь  отвлечь
внимание бруксы от Нивеллена. Брукса, шурша белым платьем, неслась прямо  на
него, легко, как бабочка, едва  касаясь  земли.  Она  уже  не  вопила  и  не
пыталась трансформироваться. Ведьмак знал, что она устала.  Но  знал  и  то,
что, даже уставшая, она по-прежнему смертельно опасна.  За  спиной  Геральта
Нивеллен, рыча, ворочался под  досками.  Геральт  отскочил  влево,  завертел
мечом,  дезориентируя  бруксу.  Она  двинулась  к  нему,  белая,   страшная,
растрепанная. Он недооценил ее - она снова завопила. Он не  успел  сотворить
Знак, отлетел назад, ударился спиной о стену, боль в  позвоночнике  пронзила
ведьмака, парализовала  руки,  подсекла  колени.  Он  упал  на  четвереньки.
Брукса, певуче воя, прыгнула к нему.
   - Вереена!!! - рявкнул Нивеллен.
   Она обернулась. И  тогда  Нивеллен  с  размаху  вонзил  ей  между  грудей
обломанный  острый  конец  трехметровой  жерди.  Она  не  крикнула.   Только
вздохнула. Ведьмак, слыша этот звук, задрожал. Так они и стояли  -  Нивеллен
на широко расставленных ногах, обеими руками державший жердь, конец  которой
он зажал под мышкой, и брукса, словно белая бабочка на  шпильке,  на  другом
конце жерди, тоже ухватившаяся за нее обеими руками.
   Брукса душераздирающе охнула и вдруг  сильно  нажала  на  жердь.  Геральт
увидел, как на ее спине, на белом платье расцвело красное пятно, из которого
в потоке крови мерзко и странно вылезает обломанный острый  конец.  Нивеллен
крикнул, сделал шаг назад, потом второй  и  начал  быстро  пятиться,  но  не
отпускал жерди, таща за собой пробитую навылет бруксу. Еще шаг - и он уперся
спиной в стену. Конец жерди,  который  он  держал  под  мышкой,  скрипнул  о
кирпичи.
   Брукса медленно, как-то даже нежно, передвинула  маленькие  ладони  вдоль
жерди, вытянула руки на всю длину,  сильно  ухватилась  за  жердь  и  нажала
снова. Уже почти метр окровавленного дерева торчал у  нее  из  спины.  Глаза
были широко раскрыты, голова откинута назад. Вздохи стали  чаще,  ритмичнее,
переходя в стон.
   Геральт встал, но, зачарованный тем, что видит, по-прежнему не мог ни  на
что решиться. И тут услышал слова, гудящие внутри черепа, словно под  сводом
холодного и мокрого подвала.
   Мой. Или ничей. Люблю тебя. Люблю.
   Снова  страшный,  прерывистый,  захлебывающийся  кровью   вздох.   Брукса
рванулась, передвинулась вдоль  жерди,  протянула  руки.  Нивеллен  отчаянно
зарычал, не отпуская жерди, пытаясь  отодвинуть  бруксу  как  можно  дальше.
Напрасно. Она еще больше переместилась вперед, схватила его  за  голову.  Он
пронзительно взвыл, замотал косматой головой. Брукса подтянулась еще  ближе,
наклонила голову к горлу Нивеллена. Клыки сверкнули ослепительной белизной.
   Геральт прыгнул. Прыгнул, как высвобожденная  пружина.  Каждое  движение,
каждый шаг,  которые  следовало  теперь  сделать,  были  его  натурой,  были
заучены, неотвратимы, автоматичны и  смертельно  верны.  Три  быстрых  шага.
Третий, как сотни подобных шагов до того, кончился на  левой  ноге  могучим,
решительным движением. Поворот туловища, резкий, с размаху удар.  Он  увидел
ее глаза. Ничто уже не могло измениться. Услышал ее голос.
   Впустую. Он крикнул, чтоб заглушить слово, которое она повторяла.
   Напрасно. Он рубанул.
   Рубанул уверенно, как сотни раз до того, серединой лезвия, и тут  же,  не
сбавляя  ритма,  сделал  четвертый  шаг  и  полуоборот.  Клинок,   в   конце
полуоборота уже освободившийся, двинулся следом за ним, сверкая, увлекая  за
собой шлейф красных  капель.  Волосы  цвета  воронова  крыла  заволновались,
развеваясь, плыли в воздухе, плыли, плыли, плыли... Голова упала на гравий.
   Чудовищ все меньше?
   А я? Кто такой я?
   Кто кричит? Птицы?
   Женщина в кожухе и голубом платье?
   Роза из Назаира?
   Как тихо!
   Как пусто. Какая пустота.
   Во мне.
   Нивеллен, свернувшись клубком, сотрясаемый спазмами  и  дрожью,  лежал  у
стены дома в крапиве, обхватив голову руками.
   - Встань, - сказал ведьмак.
   Молодой, красивый, крепко сложенный мужчина с  белой  кожей,  лежавший  у
стены, поднял голову, осмотрелся невидящим взглядом. Протер глаза  пальцами.
Взглянул на свои руки. Ощупал лицо. Тихо застонал, сунул палец в рот,  долго
водил им по деснам. Снова схватился за лицо  и  снова  застонал,  коснувшись
четырех кровоточащих вспухших полос на щеках. Охнул, потом засмеялся.
   - Геральт! Как это? Как это... Геральт!
   - Встань, Нивеллен. Встань и иди. У меня во вьюках лекарства,  они  нужны
нам обоим.
   - Я уже... не... Нет? Геральт? Как это?
   Ведьмак помог ему встать, стараясь не глядеть на маленькие, белые, словно
прозрачные руки, стиснутые на жерди,  торчащей  между  маленькими  грудками,
облепленными мокрой красной тканью. Нивеллен застонал снова.
   - Вереена...
   - Не смотри. Идем.
   Они пересекли двор, прошли  мимо  куста  голубых  роз,  поддерживая  друг
друга. Нивеллен не переставал ощупывать лицо свободной рукой.
   - Невероятно, Геральт. Через столько лет! Неужели это возможно?
   - В каждой сказке есть крупица истины, - тихо сказал ведьмак. - Любовь  и
кровь. В них могучая сила. Маги и ученые не первый год ломают себе над  этим
головы, но поняли только одно...
   - Что, Геральт, что?
   - Любовь должна быть истинной.
 
ГЛАС РАССУДКА III 
 
   - Я - Фальвик, граф Мойон. А это рыцарь Тайлес из Дорндаля.
   Геральт небрежно поклонился,  глядя  на  рыцарей.  Оба  были  в  латах  и
карминовых плащах со знаком Белой Розы  на  левом  плече.  Это  его  немного
удивило: в округе, как он знал, не было ни одной  командории  этого  ордена.
Нэннеке, казалось, свободно и беззаботно улыбнулась, заметив его удивление.
   - Благородные господа, - сказала она  вскользь,  удобнее  устраиваясь  на
своем похожем на трон кресле, - пребывают  на  службе  у  владельца  здешних
земель, дюка Эреварда.
   - Князя, - подчеркнуто поправил Тайлес, младший из рыцарей, вперившись  в
жрицу взглядом ясных голубых глаз,  в  которых  стояла  неприязнь.  -  Князя
Эреварда.
   - Не будем вдаваться в детали, - усмехнулась Нэннеке.  -  В  мои  времена
князьями именовали только тех, у  кого  в  жилах  текла  королевская  кровь,
сегодня, похоже, это уже  не  имеет  значения.  Итак,  этих  господ  я  тебе
представила, теперь объясню цель визита рыцарей Белой Розы  в  мою  скромную
обитель. Тебе следует знать,  Геральт,  что  Капитул  пытается  получить  от
Эреварда земельные наделы для ордена, поэтому многие рыцари  Розы  поступили
на службу к князю. А много здешних, как, например, Тайлес, присягнули ему  и
приняли красный плащ, который, кстати, ему так к лицу.
   - Такая честь, - ведьмак поклонился, так же небрежно, как и раньше.
   - Не думаю, - холодно проговорила жрица. -  Они  приехали  не  для  того,
чтобы оказать тебе честь. А совсем даже наоборот. Они требуют, чтобы ты  как
можно скорее убрался отсюда. Говоря кратко и  по  сути,  они  намерены  тебя
выгнать. Ты считаешь это честью? Я - нет. Я считаю это оскорблением.
   - Думается,  благородные  рыцари  трудились  напрасно,  -  пожал  плечами
Геральт, - Я не собираюсь здесь поселяться. Уеду сам, к тому  же  вскоре,  и
нет нужды меня торопить и... подталкивать.
   -  Вскоре?  Немедленно!  -  буркнул  Тайлес.  -  Сей  же  момент!   Князь
приказывает...
   - На территории этого храма приказываю я, -  прервала  Нэннеке  холодным,
властным тоном. - Я обычно стремлюсь  к  тому,  чтобы  мои  распоряжения  не
вступали в чрезмерное противоречие с политикой Эреварда. Если, конечно,  его
политика достаточно логична  и  понятна.  В  данном  конкретном  случае  она
иррациональна, поэтому я не собираюсь воспринимать ее серьезнее, нежели  она
того заслуживает. Геральт из Ривии мой гость, господа. Его пребывание в моем
храме мне приятно. Поэтому Геральт из Ривии останется в моем  храме  до  тех
пор, пока ему этого хочется.
   - Ты имеешь  наглость  противиться  князю,  женщина?  -  крикнул  Тайлес,
откидывая на руку плащ и демонстрируя во  всей  красе  рифленый,  украшенный
латунью нагрудник. - Ты осмеливаешься подрывать авторитет власти?
   - Тише, тише, - сказала Нэннеке и прищурилась. - Сбавь тон. Следи за тем,
что говоришь и с кем говоришь.
   - Я знаю, с кем  говорю!  -  шагнул  вперед  рыцарь.  Фальвик,  тот,  что
постарше, крепко схватил его за локоть и стиснул так, что скрипнула железная
перчатка. Тайлес яростно рванулся. - А говорю я то, что выражает волю князя,
хозяина здешних владений! Знай, женщина,  у  ворот  нас  ожидают  двенадцать
солдат...
   Нэннеке сунула руку  в  висящий  на  поясе  мешочек  и  вынула  небольшую
фарфоровую баночку.
   - Поверь мне, я не знаю, - спокойно сказала она,  -  что  будет,  если  я
разобью эту баночку у твоих ног, Тайлес. Возможно, у тебя разорвутся легкие.
Не исключено, что ты покроешься шерстью. А может, и то и другое  разом,  кто
знает? Пожалуй, только милостивая Мелитэле.
   - Ты смеешь угрожать мне чарами, жрица? Да наши солдаты...
   - Ваши солдаты, стоит хоть одному из них коснуться жрицы Мелитэле,  будут
висеть на акациях вдоль дороги до самого  города,  причем  еще  раньше,  чем
солнце коснется горизонта. Они отлично знают это. Да и ты тоже, Тайлес,  так
что перестань хамить. Я принимала тебя, сопляк, прости, Господи, обкаканный,
и мне жаль твоей матери, но не искушай судьбу. Не заставляй меня учить  тебя
хорошим манерам!
   - Ну, ладно, ладно, - вставил ведьмак, которому все  это  уж  надоело.  -
Похоже, моя скромная персона может стать причиной серьезного конфликта, а  я
не вижу повода потворствовать этому. Милсдарь Фальвик, вы кажетесь мне более
уравновешенным, чем ваш спутник, которого, как я вижу, заносит по молодости.
Послушайте, милсдарь, я обещаю вскоре покинуть здешние места. Через  два-три
дня. Заявляю также, что не собирался и не собираюсь впредь  здесь  работать,
выполнять заказы и принимать поручения. Я тут  не  в  качестве  ведьмака,  а
просто как частное лицо. Граф Фальвик глянул ему в глаза,  и  Геральт  сразу
понял свой промах. В глазах рыцаря Белой Розы таилась чистая, невозмутимая и
ничем не замутненная ненависть.  Ведьмаку  стало  ясно,  что  выбрасывает  и
изгоняет его вовсе  не  дюк  Эревард,  а  Фальвик  и  ему  подобные.  Рыцарь
повернулся к Нэннеке,  уважительно  поклонился  и  начал  речь.  Говорил  он
спокойно и почтительно. Говорил он логично. Но  Геральт  знал,  что  Фальвик
лжет как сивый мерин.
   - Почтенная Нэннеке, прошу простить меня, но князь Эревард,  мой  сеньор,
не желает видеть в своих владениях  ведьмака  Геральта  из  Ривии.  Неважно,
охотится ли Геральт из Ривии на чудовищ или  полагает  себя  частным  лицом.
Князь  знает,  что  Геральт  из  Ривии  частным  лицом  не  бывает.  Ведьмак
притягивает неприятности, как магнит железные опилки. Чародеи возмущаются  и
шлют петиции, друиды в открытую грозятся...
   -  Не  вижу  оснований  заставлять  Геральта   из   Ривии   страдать   от
разнузданности здешних чародеев и друидов, - прервала жрица. - С  каких  это
пор Эреварда стало интересовать мнение тех и других?
   -  Довольно  болтать,  -  поднял  голову  Фальвик.  -  Или  я   выражаюсь
недостаточно ясно, почтенная  Нэннеке?  Тогда  скажу  так  ясно,  что  яснее
некуда: ни князь Эревард, ни Капитул ордена не намерены  ни  дня  терпеть  в
Элландере ведьмака Геральта из Ривии, известного как Мясник из Блавикена.
   - Здесь не Элландер, - вскочила с кресла жрица. - Здесь храм Мелитэле!  А
я, Нэннеке, главная жрица Мелитэле, не желаю больше ни минуты терпеть вас на
территории храма, господа!
   - Милсдарь  Фальвик,  -  тихо  произнес  ведьмак,  -  послушайтесь  гласа
рассудка. Я не хочу осложнений, да и вам, мне думается, они  ни  к  чему.  Я
покину здешние места самое большее через три дня. Нет, Нэннеке, прошу  тебя,
помолчи. Мне все равно уже пора в путь. Три дня, граф. Большего я не прошу.
   - И правильно делаешь, что  не  просишь,  -  сказала  жрица,  прежде  чем
Фальвик успел ответить. - Вы слышали, парни? Ведьмак останется здесь на  три
дня, ибо таково его желание. А я, жрица Великой Мелитэле, буду принимать его
у себя эти три дня, ибо таково мое желание. Передайте это  вашему  Эреварду.
Нет, не Эреварду. Его супружнице, благородной Эрмелле, и добавьте, что  если
она хочет, чтобы не прерывались поставки афродизий из моей аптеки, то  пусть
успокоит своего дюка. Пусть сдерживает его капризы и фанаберии, которые  все
больше начинают смахивать на кретинизм.
   - Довольно! - тонко крикнул Тайлес, и голос перешел у него в фальцет.
   - Не желаю слушать, как какая-то шарлатанка оскорбляет  моего  сеньора  и
его супругу! Не прощу такого неуважения! Отныне здесь  будет  править  орден
Белой Розы. Конец вашим рассадникам тьмы и предрассудков. А я, рыцарь  Белой
Розы...
   - Слушай, ты, молокосос, -  прервал  Геральт,  скверно  ухмыльнувшись.  -
Сдержи свой дурной язычишко. Ты разговариваешь с  женщиной,  которую  должно
уважать. Тем более рыцарю Белой Розы. Правда, чтобы стать таковым, последнее
время достаточно внести  в  скарбницу  Капитула  тысячу  новиградских  крон,
потому-то орден и  стал  скопищем  отпрысков  ростовщиков  и  портняжек,  но
какая-то порядочность в вас,  надеюсь,  еще  сохранилась?  Или  я  ошибаюсь?
Тайлес побледнел и потянулся за мечом.
   - Фальвик, - сказал Геральт, не переставая усмехаться, - если он  вытянет
меч, я отберу и отстегаю сопляка по заднице. А потом вышибу им двери.
   Тайлес дрожащей рукой вытащил из-за пояса железную перчатку и  со  звоном
кинул на пол к ногам ведьмака.
   - Я смою оскорбление ордена твоей кровью,  выродок!  -  взвизгнул  он.  -
Вызываю тебя на поединок! Выходи во двор!
   - У тебя что-то упало, сынок, - спокойно произнесла Нэннеке.  -  Подними,
пожалуйста, здесь сорить не положено, здесь - храм.  Фальвик,  уведи  отсюда
своего придурка, иначе это кончится несчастьем. Ты знаешь, что надо передать
Эреварду. Впрочем, я напишу ему  личное  письмо:  вы  не  вызываете  у  меня
доверия. Убирайтесь отсюда. Найдете выход сами, надеюсь? Фальвик,  удерживая
разъяренного Тайлеса железной хваткой,  поклонился,  звякнув  латами.  Потом
посмотрел в глаза ведьмаку. Ведьмак не  улыбался.  Фальвик  перекинул  через
плечо карминовый плащ.
   - Это был не последний наш визит, почтенная Нэннеке, - сказал  он.  -  Мы
вернемся.
   - Именно этого я опасалась, - холодно ответила жрица, - К несчастью.
 
МЕНЬШЕЕ ЗЛО 
 
1 
 
   Iервыми, как обычно, на него обратили внимание кошки  и  дети.  Полосатый
котяра, дремавший на нагретой солнцем поленнице, приподнял  круглую  голову,
прижал уши, фыркнул и юркнул в крапиву. Трехгодовалый Драгомир,  сын  рыбака
Тригли, прилагавший на пороге хаты все  усилия  к  тому,  чтобы  еще  больше
испачкать и без того грязную  рубашонку,  раскричался,  уставившись  полными
слез глазами на проезжавшего  мимо  верхового.  Ведьмак  ехал  медленно,  не
пытаясь опередить воз с сеном, занимавший всю ширину  улицы.  За  ведьмаком,
вытянув шею и то и дело сильно натягивая веревку, трусил привязанный к  луке
седла навьюченный осел. Кроме обычного груза, длинноухий  трудяга  тащил  на
спине большую штуковину, обернутую попоной. Серо-белый  бок  осла  покрывали
черные полоски запекшейся крови.  Наконец  воз  свернул  в  боковую  улочку,
ведущую к амбарам и пристани, от которой  веяло  бризом  и  несло  смолой  и
воловьей  мочой.  Геральт  поторопил  лошадь.  Он   оставил   без   внимания
приглушенный крик торговки овощами,  уставившейся  на  костлявую,  когтистую
лапу, свисающую из-под  попоны  и  подпрыгивающую  в  такт  шагам  осла.  Не
оглянулся и на растущую кучку возбужденных людей, следовавших за ним.
   Перед домом войта, как обычно,  было  полно  телег.  Геральт  соскочил  с
кобылы, поправил меч на спине, перекинул  узду  через  деревянную  коновязь.
Толпа, следовавшая за ним, образовала вокруг осла полукольцо.
   Вопли войта были слышны уже от самого входа в дом.
   - Нельзя, говорю! Нельзя, мать твою! По-людски не понимаешь, паршивец?
   Геральт вошел. Перед войтом, низеньким и толстым, покрасневшим от злости,
стоял кмет, держа за шею вырывающегося гусака.
   - А тебе чего... О Господи! Это ты, Геральт? Уж не ослеп ли я? - И  снова
обращаясь к просителю, крикнул:
   - Забирай это, хамло! Оглох, что ли?
   - Сказали, - бормотал крестьянин, косясь на гуся, - вот, дескать,  надыть
чегой-то дать, уважаемый, потому как иначе-то...
   - Кто сказал? - рявкнул войт. - Кто? Это что же, выходит, я взятки  беру?
Не позволю, сказано тебе! Вон, сказано тебе! Привет, Геральт.
   - Привет, Кальдемейн.
   Войт, пожимая руку ведьмаку, хлопнул его по плечу свободной рукой.
   - Ты туг не бывал, почитай, года два? А? Что ж ты  нигде  не  усидишь-то?
Откуда занесло? А, хрен с ним, не все равно откуда! Эй,  кто-нибудь,  тащите
сюда пива! Садись, Геральт,  садись.  У  нас  тут,  понимаешь,  черт-те  что
творится, потому как завтра ярмарка. Ну что там у тебя, выкладывай!
   - Потом. Давай выйдем.
   Толпа была уже раза в три побольше, но свободное пространство вокруг осла
не  уменьшилось.  Геральт  отвернул  попону.  Толпа  ахнула  и   попятилась.
Кальдемейн широко раскрыл рот.
   - Господи, Геральт? Это что такое?
   - Кикимора. Не будет ли за нее какой-нибудь награды, милсдарь войт?
   Кальдемейн переступил с ноги на ногу, глядя на паучье,  обтянутое  черной
высохшей кожей тело,  на  остекленевший  глаз  с  вертикальным  зрачком,  на
иглоподобные клыки в окровавленной пасти.
   - Где... Откуда...
   - На плотине, верстах в четырех от поселка. На болотах. Там,  Кальдемейн,
кажется, гибли люди. Дети.
   - Угу, отлично. Но никто... Кто бы мог подумать... Эй, людишки, по домам,
за работу! Тут вам не балаган! Закрой ее, Геральт. Мухи слетаются. В комнате
войт молча схватил кувшин пива и выпил до дна, не отрываясь. Тяжко вздохнул,
потянул носом.
   - Награды не будет, - угрюмо сказал он. - Никто и не думал, что  такая...
такой... сидит  на  соленых  болотах.  Факт,  несколько  человек  пропало  в
тамошних местах, но... Мало кто лазил по  тем  трясинам.  А  ты-то  как  там
очутился? Почему не ехал большаком?
   - На большаках не заработаешь, Кальдемейн.
   - Я забыл. - Войт, надув щеки, сдержал отрыжку. - А ведь какая была тихая
округа! Даже домовые - и те редко отливали бабам в крынки с молоком. И  вот,
поди ж ты, под самым боком какая-то дрянь. Выходит, надо  тебя  благодарить.
Потому как заплатить - не заплачу. Фондов нету. На награды-то.
   - Скверно. Немного наличных мне б  не  помешали,  чтобы  перезимовать,  -
ведьмак отхлебнул из кружки, смахнул с губ пену. - Отправляюсь в Испаден, да
не знаю, успею ли до снега. Могу застрять  в  каком-нибудь  городишке  вдоль
Лугонского тракта.
   - Надолго к нам, в Блавикен?
   - Нет. Нельзя засиживаться. Зима подпирает.
   - Где остановишься? Может, у меня? На мансарде есть свободная комната. На
кой тебе к трактирщикам переться? Обдерут как липку, разбойники.  Поболтаем,
расскажешь, что в мире слыхать.
   - Охотно. А как на это твоя Либуше? Последний  раз,  я  заметил,  она  не
очень-то меня жалует.
   - В моем доме бабы ни гугу. Но так, между нами, постарайся не делать  при
ней того, что недавно выкинул за ужином.
   - Ты имеешь в виду, когда я запустил вилкой в крысу?
   - Нет. Я имею в виду, что ты в нее попал, хотя было темно.
   - Я думал, будет забавно.
   - Оно и было. Только не делай этого при Либуше. Слушай, а эта... как  там
ее... Куки...
   - Кикимора.
   - Она тебе для чего-то нужна?
   - Интересно, для чего бы? Если награды не будет, можешь  выкинуть  ее  на
помойку.
   - А знаешь, это мысль. Эй, Карэлька, Борг, Носикамень! Есть там кто?
   Вошел городской стражник с алебардой на плече, с грохотом задев острием о
притолоку.
   - Носикамень, - сказал  Кальдемейн,  -  прихвати  кого-нибудь  в  помощь,
забери от хаты осла вместе с той дрянью,  что  покрыта  попоной,  отведи  за
хлевы и утопи в навозной яме. Усек?
   - Угу... Слушаюсь... Только, милсдарь войт...
   - Чего еще?
   - Может, прежде чем утопить...
   - Ну?
   - Показать ее мэтру Ириону? А вдруг ему куда-нито сгодится?
   Кальдемейн хлопнул ладонью по столу.
   - А ты не дурак, Носикамень. Слушай, Геральт, может, наш городской колдун
отвалит тебе чего за эту падаль? Рыбаки приносят разных чудовищ, восьминогов
там, крабаллонов, каракатов, на этом многие заработали. А ну, пошли в башню.
   - Разбогатели? Собственного колдуна завели? Навсегда или временно?
   - Навсегда. Мэтр Ирион. Уже год как в Блавикене.  Сильный  маг,  Геральт,
сразу видно.
   - Не думаю, чтобы ваш сильный маг  заплатил  за  кикимору,  -  поморщился
Геральт. - Насколько мне известно, она на эликсиры не годится. Думаю,  Ирион
только отчитает меня. Мы, ведьмаки, не очень-то дружим с волшебниками.
   - Никогда не слышал, чтобы мэтр Ирион кого-нибудь обругал.  Заплатит  ли,
не обещаю, но попытка не пытка. На болотах таких куки... это, кикимор, может
быть, много. И что тогда? Пусть колдун осмотрит ее и в случае  чего  наведет
на топи какие-нибудь чары или чего там еще. Ведьмак ненадолго задумался.
   - Ну что ж, один-ноль в твою пользу, Кальдемейн. Рискнем. Где моя шапка?
 
2 
 
   Aашня,  сложенная  из  гладко  отесанных  гранитных  блоков,   увенчанная
каменными зубцами, выглядела вполне представительно, возвышаясь над побитыми
крышами домов и полуразвалившимися кровлями халуп.
   - Вижу, подновил, - сказал Геральт.  -  Волшебством  или  вас  на  работы
согнал?
   - В основном чарами.
   - Какой он, этот ваш Ирион?
   - Вполне нормальный. Людям  помогает.  Но  отшельник,  молчун.  Почти  не
вылазит из башни.
   На дверях, украшенных розеттой и инкрустированных светлым деревом, висела
огромная колотушка в форме плоской пучеглазой  рыбьей  головы,  державшей  в
зубастой пасти латунное кольцо. Кальдемейн,  видать,  знакомый  с  действием
механизма, подошел, откашлялся и проговорил:
   - Приветствует войт Кальдемейн, явившийся к мэтру Ириону по делу.  С  ним
приветствует также ведьмак Геральт из Ривии, также явившийся по делу. Долгое
время ничего не  происходило,  наконец  рыбья  голова,  пошевелив  зубастыми
челюстями, выпустила облако пара.
   - Мэтр Ирион не принимает. Уходите, добрые...
   - Я не добрый человек, - громко прервал Геральт. - Я ведьмак. А вон  там,
на  осле,  лежит  кикимора,  которую  я  убил  недалеко  от  городка.  Любой
волшебник-резидент обязан заботиться о безопасности района. Мэтру Ириону  ни
к чему оказывать мне честь беседой, и он не  обязан  меня  принимать,  ежели
такова его воля.  Но  кикимору  пусть  осмотрит  и  сделает  соответствующие
выводы. Носикамень, раскрой кикимору и свали ее здесь, у самых дверей.
   - Геральт, - тихо сказал войт. - Ты-то уедешь, а мне тут придется...
   - Пошли, Кальдемейн. Носикамень, вынь палец из носа и делай что велят.
   - Сейчас, - проговорила колотушка совсем другим голосом. -  Геральт,  это
верно ты? Ведьмак тихо выругался.
   - Ну, зануда! Да, верно я. Ну и что с того, что это верно я?
   - Подойди ближе к двери, - произнесла колотушка, испуская облачко пара. -
Один. Я тебя впущу.
   - А как с кикиморой?
   - Черт с ней. Я хочу поговорить с тобой, Геральт. Только с тобой.
   Извините, войт.
   - Да чего уж там,  мэтр  Ирион,  -  махнул  рукой  Кальдемейн.  -  Бывай,
Геральт. Увидимся позже. Носикамень! Уродину в жижу!
   - Слушаюсь!
   Ведьмак подошел к инкрустированной двери, она слегка приоткрылась,  ровно
настолько, чтобы он мог протиснуться, и тут же захлопнулась, оставив  его  в
полной темноте.
   - Эгей! - крикнул он, не скрывая раздражения.
   - Готово, - ответил удивительно знакомый голос...
   Впечатление было настолько неожиданным, что ведьмак покачнулся и  вытянул
руки в поисках опоры. Опоры не было.
   Сад цвел  белым  и  розовым,  воздух  был  напоен  ароматом  дождя.  Небо
пересекала  многоцветная  радуга,  связывая   кроны   деревьев   с   далекой
голубоватой цепью гор. Домик посреди сада, маленький и  скромный,  утопал  в
мальвах. Геральт глянул под нога и увидел, что стоит по колено в тимьяне.
   - Ну, иди же, Геральт, - прозвучал голос. - Я у дома.
   Он вошел в сад. Слева заметил движение, оглянулся. Светловолосая девушка,
совершенно нагая, шла вдоль кустов, неся  корзинку,  полную  яблок.  Ведьмак
торжественно поклялся самому себе больше ничему не удивляться.
   - Наконец-то. Приветствую тебя, ведьмак.
   - Стрегобор! - удивился решивший не удивляться Геральт.
   Ведьмаку  встречались  в  жизни   разбойники   с   внешностью   городских
советников, советники, похожие на вымаливающих подаяние  старцев,  блудницы,
смотревшиеся принцессами, принцессы,  выглядевшие  как  стельные  коровы,  и
короли с манерами разбойников. Стрегобор же всегда выглядел так, как по всем
канонам и представлениям  должен  выглядеть  чародей.  Он  был  высок,  худ,
согбен, у него были  буйные  кустистые  брови  и  длинный  крючковатый  нос.
Вдобавок он  носил  черный,  ниспадающий  до  земли  балахон  с  широченными
рукавами, а в руке держал длиннющий посох с хрустальным шариком на конце. Ни
один из знакомых Геральту чародеев не выглядел так, как Стрегобор. И  -  что
самое удивительное - Стрегобор действительно был чародеем.  Они  присели  на
терраске, окруженной мальвами, расположившись в плетеных  ивовых  креслах  у
столика со столешницей из белого мрамора. Нагая блондинка с  корзиной  яблок
подошла, улыбнулась и снова направилась в сад, покачивая бедрами.
   - Тоже иллюзия? - спросил Геральт, любуясь колышущимися прелестями.
   - Тоже. Как и все здесь. Но, дорогой мой, это иллюзия высшего класса.
   Цветы пахнут, яблоки можешь отведать, пчела может тебя ужалить, а  ее,  -
чародей указал на блондинку, - ты можешь...
   - Возможно, позднее...
   - И верно. Что поделываешь  здесь,  Геральт?  По-прежнему  трудишься,  за
деньги истребляя представителей вымирающих видов? Что получил  за  кикимору?
Наверное - ничего, иначе б не пришел сюда. Подумать только,  есть  люди,  не
верящие в Предназначение. Разве что знал обо мне. Знал?
   - Не знал. Уж если я где не ожидал тебя встретить, так именно здесь.
   Если мне память не изменяет, раньше ты жил в Ковире, в такой же башне.
   - Многое изменилось с тех пор.
   - Хотя бы твое имя. Теперь ты вроде бы зовешься мэтром Ирионом?
   - Так звали строителя этой башни, он  скончался  лет  двадцать  назад.  Я
решил, что его надо как-то почтить, ну и занял его обитель. Я  тут  сижу  за
резидента. Большинство горожан живут дарами моря, а, как тебе известно,  моя
специальность -  кроме  иллюзий,  разумеется,  -  это  погода.  Порой  шторм
пригашу, порой вызову, то западным  ветром  пригоню  ближе  к  берегу  косяк
мерлангов или угрей. Жить можно. То есть, - добавил он грустно, -  можно  бы
жить.
   - Почему "можно бы"? И зачем ты сменил имя?
   - У Предназначения масса обличий. Мое прекрасно снаружи  и  отвратительно
внутри. Оно протянуло ко мне свои окровавленные когти...
   - Ты ничуть не изменился, Стрегобор,  -  поморщился  Геральт.  -  Плетешь
ерунду и при этом строишь умные и многозначительные мины. Не можешь говорить
нормально?
   - Могу, - вздохнул чернокнижник. - Если это доставит  тебе  удовольствие,
могу. Я забрался сюда, сбежав от жуткого существа,  которое  собралось  меня
прикончить. Бегство ничего не дало, оно меня  нашло.  По  всей  вероятности,
попытается убить завтра, в крайнем случае - послезавтра.
   - Та-а-ак, - бесстрастно протянул ведьмак. - Теперь понимаю.
   - Что-то мне сдается, моя возможная смерть не очень-то тебя волнует.
   - Стрегобор, - сказал Геральт. - Таков мир. Путешествуя,  видишь  многое.
Двое бьются из-за межи посреди поля, которое  завтра  истопчут  кони  дружин
двух здешних графов, жаждущих уничтожить друг друга. Вдоль дорог на деревьях
болтаются висельники, в лесах разбойники перерезают глотки купцам. В городах
то и дело натыкаешься на трупы в сточных канавах. В дворцах тычут друг друга
стилетами, а на пиршествах то и дело кто-нибудь валится под стол,  синий  от
отравы. Я привык. Так чего же ради меня должна  волновать  грозящая  кому-то
смерть, к тому же грозящая не мне, а тебе?
   - К тому же грозящая мне, - усмехнувшись, повторил Стрегобор.  -  А  я-то
считал тебя другом. Надеялся на твою помощь.
   - Наша последняя встреча, - сказал  Геральт,  -  имела  место  при  дворе
короля Иди в Ковире. Я  пришел  получить  плату  за  уничтожение  амфисбены,
которая терроризировала всю округу. Тогда ты и твой собрат Завист  наперебой
обзывали меня шарлатаном, бездумной машиной для убийств и, если  мне  память
не изменяет, трупоедом. В результате  Иди  не  только  не  заплатил  мне  ни
шелонга, но еще велел за двенадцать часов убраться из  Ковира,  а  поскольку
клепсидра у него была испорчена, я едва-едва успел. А  теперь  ты  говоришь,
что рассчитываешь на мою помощь. Говоришь,  что  тебя  преследует  чудовище.
Чего ты боишься, Стрегобор?  Если  оно  на  тебя  нападет,  скажи  ему,  что
обожаешь чудовищ, оберегаешь их и следишь за тем, чтобы ни один  трупоедский
ведьмак не нарушил их покоя. Ну а уж если и после этого чудовище  выпотрошит
тебя и сожрет, значит, оно чудовищно неблагодарное чудовище.
   Колдун, отвернувшись, молчал. Геральт рассмеялся.
   - Не надувайся как жаба, маг. Говори, что тебе угрожает.  Посмотрим,  что
можно сделать.
   - Ты слышал о Проклятии Черного Солнца?
   - А как же. Слышал. Только под названием Мании Сумасшедшего  Эльтибальда.
Так звали мага, который устроил бузу,  в  результате  которой  перебили  или
заточили в башни несколько десятков  высокородных  девиц.  Даже  королевских
кровей. Якобы они были одержимы дьяволом, прокляты, порчены Черным  Солнцем,
как на вашем  напыщенном  жаргоне  вы  окрестили  обыкновеннейшее  солнечное
затмение.
   - Эльтибальд, который вовсе не был сумасшедшим,  расшифровал  надписи  на
менгирах дауков, на надгробных плитах в некрополях вожгоров, проанализировал
легенды и мифы детолаков. Никаких сомнений  быть  не  могло.  Черное  Солнце
должно было предвещать скорое возвращение Лилиты, почитаемой на Востоке  под
именем  Нийями,  и  гибель  человечества.  Дорогу  для  Лилиты  должны  были
проложить "шестьдесят дев в златых коронах, кои кровью заполнят русла рек".
   - Бред, - сказал ведьмак.  -  И  вдобавок  нерифмованный.  Все  приличные
предсказания бывают в стихах. Всем известно, что имел в  виду  Эльтибальд  и
Совет Чародеев. Вы воспользовались бредом сумасшедшего, чтобы укрепить  свою
власть,  разрушить  союзы,  не  допустить   родственных   связей,   устроить
неразбериху в династиях  -  словом,  как  следует  подергать  за  веревочки,
подвязанные к марионеткам в  коронах.  А  ты  мне  мозги  пудришь  какими-то
предсказаниями, которых постыдился бы даже кривой старик на ярмарке.
   - Можно скептически относиться к  теории  Эльтибальда,  к  интерпретациям
предсказателей. Но нельзя отрицать того факта,  что  у  девушек,  родившихся
после затмения, наблюдаются чудовищные мутации.
   - Почему же нельзя? Я слышал нечто диаметрально противоположное.
   - Я присутствовал при вскрытии  одной  из  них,  -  сказал  волшебник.  -
Геральт, то, что мы обнаружили внутри черепа и  спинного  мозга,  невозможно
было  однозначно  определить.  Какая-то  красная  губка.  Внутренние  органы
смещены, перемешаны, некоторых вообще нет. Все покрыто подвижными жгутиками,
сине-розовыми  лоскутиками.  Сердце  с  шестью  камерами.  Две   практически
атрофированы, но тем не менее. Что ты на это скажешь?
   - Я видел людей, у которых вместо рук орлиные  когти,  людей  с  волчьими
клыками. Людей  с  дополнительными  суставами,  дополнительными  органами  и
дополнительными чувствами. Все это были результаты вашей возни с магией.
   - Говоришь, видел различные мутации? - поднял голову  чернокнижник.  -  А
скольких из них ты угробил за деньги  в  соответствии  со  своим  ведьмачьим
призванием? А? Потому как можно иметь волчьи клыки и ограничиться  тем,  что
их показываешь девкам в хлеву, а можно иметь волчью  натуру  и  нападать  на
детей. Именно так было с рожденными  после  затмения  девочками,  у  которых
обнаружились необъяснимая склонность  к  жестокости,  агрессивность,  бурные
вспышки гнева и чрезмерный темперамент.
   - У любой бабы при желании можно отыскать подобное, - усмехнулся Геральт.
- Что ты плетешь? Выпытываешь, сколько мутантов я убил,  а  почему  тебя  не
интересует,  скольких  я  расколдовал,  освободил  от  сглаза?  Я,  ведьмак,
которого вы презираете. А что сделали вы, могущественные чернокнижники?
   - Применили высшую магию. Нашу и священническую в различных храмах.
   Все испытания окончились смертью девушек.
   - Это плохо говорит о вас, а не о девушках. Итак, первые трупы.
   Насколько я понимаю, вскрывали только их?
   - Не только. Не смотри на меня так, сам прекрасно знаешь, что были и  еще
трупы. Сначала решили было ликвидировать всех. Но  потом  передумали...  Тех
же, которых все-таки... убирали, вскрывали. Одну подвергли вивисекции.
   - И  вы,  сукины  дети,  еще  осмеливаетесь  критиковать  ведьмаков?  Эх,
Стрегобор, Стрегобор, придет день, люди поумнеют и возьмутся за вас.
   - Не думаю, чтобы это случилось очень скоро, - кисло заметил чародей.
   - Не забывай, мы действовали, защищая людей. Мутантки  залили  бы  кровью
целые страны.
   -  Так  утверждаете  вы,  колдуны,  задрав   носы   выше   своего   нимба
непогрешимости. Коли уж  об  этом  зашла  речь,  ты,  вероятно,  не  станешь
утверждать, что якобы, охотясь на так называемых мутантов,  вы  ни  разу  не
ошиблись?
   - Ладно, - сказал Стрегобор после долгого молчания.  -  Буду  откровенен,
хотя в собственных интересах и не следовало бы. Ошиблись, и  к  тому  же  не
раз. Разделить их по группам оказалось  весьма  трудным  делом.  Поэтому  мы
перестали их... убивать, а стали изолировать.
   - Ну да, ваши знаменитые башни, - фыркнул ведьмак.
   - Да, наши башни. Однако это была очередная ошибка. Мы недооценили их,  и
многие сбежали. Среди принцев, особенно тех, что  помоложе,  которым  нечего
было делать, а еще меньше - терять, распространилась какая-то идиотская мода
освобождать заключенных красоток. К счастью, большинство свернуло себе шеи.
   - Насколько мне известно, заточенные в башнях девушки быстро умирали.
   Поговаривают, не без вашей помощи.
   - Наглая ложь. Однако действительно  они  быстро  погружались  в  апатию,
отказывались  от  пищи...  Что  интересно,  незадолго  до   смерти   у   них
прорезывался дар ясновидения. Очередное доказательство мутации.
   - Что ни  доказательство,  то  все  менее  убедительное.  Может,  есть  и
другие?
   - Есть. К примеру, Сильвена, хозяйка в Нароке, к которой нам  не  удалось
даже приблизиться, так быстро она взяла  власть  в  свои  руки.  Сейчас  там
творятся  жуткие  вещи.   Фиалка,   дочь   Эвермира,   сбежала   из   башни,
воспользовавшись шнурком,  сплетенным  из  косичек,  и  давно  терроризирует
Северный Вельгад. Бернику из  Тальгара  освободил  дурень-принц.  Его  же  и
ослепили, и теперь он сидит в  яме,  а  самый  заметный  элемент  пейзажа  в
Тальгаре - шибеница. Есть и еще примеры.
   - Именно что есть, - сказал  ведьмак.  -  В  Ямурлаке,  например,  правит
старичок Абрад, у него золотуха, ни одного зуба, родился он, почитай, лет за
сто до  затмения,  а  не  уснет,  ежели  кого-нибудь  не  обезглавят  в  его
присутствии.  Вырезал  всех  родственников  и  перебил  половину  страны   в
состоянии, как это говорится, невменяемости.  Заметны  и  следы  чрезмерного
темперамента, в юности у него, кажется, прозвище было  Абрад  Юбкодрал.  Эх,
Стрегобор, славно было бы, если б жестокость  владык  можно  было  объяснить
мутацией или заклятиями...
   - Послушай, Геральт...
   - И не подумаю. Ты не убедишь меня в своей правоте и тем более в том, что
Эльтибальд не был сумасшедшим разбойником. Вернемся к чудовищу, которое тебе
якобы угрожает. Я выслушал тебя и должен сказать: рассказанная тобою история
мне не нравится. Но я дослушаю ее до конца.
   - Не перебивая ехидными замечаниями?
   - Обещать не могу.
   - Ну что ж, - Стрегобор засунул руки в рукава балахона, - тем больше  это
займет времени.  Итак,  история  началась  в  Крейдене,  маленьком  северном
княжестве. Женой Фредефалька, княжившего в  Крейдене,  была  Аридея,  умная,
образованная женщина. В роду у нее было множество  последователей  искусства
чернокнижников, и, вероятно, по наследству ей  достался  довольно  редкий  и
могущественный артефакт. Зеркало Нехалены. Как известно, Зеркалами  Нехалены
в основном пользовались пророки и ясновидцы,  потому  что  они  безошибочно,
хоть и путано, предсказывали будущее. Аридея  довольно  часто  обращалась  к
Зеркалу...
   - С обычным, как я думаю, вопросом, - прервал Геральт, -  "Кто  на  свете
всех милее?" Насколько мне  известно,  Зеркала  Нехалены  подразделяются  на
льстивые и разбитые.
   - Ошибаешься. Аридею больше интересовала судьба страны. А отвечая  на  ее
вопросы, Зеркало предсказало мучительную смерть  ее  самой  и  множества  ее
подданных от руки либо по вине дочери Фредефалька от первого  брака.  Аридея
постаралась, чтобы известие это дошло до Совета, а Совет  послал  в  Крейден
меня. Думаю, не надо добавлять,  что  дочурка  Фредефалька  родилась  вскоре
после затмения. Я некоторое время наблюдал за девчонкой.  И  пока  наблюдал,
она успела замучить канарейку, двух щенков и  ручкой  гребня  выколоть  глаз
служанке. Я проделал несколько тестов при помощи заклинаний, большинство  их
подтвердило, что девчонка была мутантом. Я доложил об  этом  Аридее,  потому
что Фредефальк души в доченьке не чаял. Аридея, как я сказал, была  женщиной
неглупой...
   - Ясно, - снова прервал  Геральт,  -  и  надо  думать,  не  шибко  любила
падчерицу. Предпочитала, чтобы  трон  наследовали  ее  собственные  дети.  О
дальнейшем можно догадаться. Похоже, там не оказалось  никого,  кто  мог  бы
свернуть дочурке шею. Да попутно  и  тебе  в  придачу.  Стрегобор  вздохнул,
воздел очи горе, то есть  к  небу,  на  котором  по-прежнему  многоцветно  и
красочно переливалась радуга.
   - Я стоял за то, чтобы ее только изолировать, но  княгиня  решила  иначе.
Наняла егеря-бандита и отослала с ним малышку в лес. Позже мы  нашли  его  в
зарослях. Он лежал  без  штанов,  так  что  ход  событий  восстановить  было
нетрудно. Она воткнула ему шпильку в мозг через  ухо,  вероятно,  когда  его
внимание было поглощено совершенно иным.
   - Если ты думаешь, что мне его жаль, - буркнул Геральт, - то ошибаешься.
   - Мы устроили облаву, - продолжал Стрегобор, -  но  девчонка  как  сквозь
землю провалилась. А мне пришлось срочно ретироваться  из  Крейдена,  потому
что Фредефальк начал что-то подозревать. Лишь спустя четыре года  я  получил
известие от Аридеи. Она выследила девку, та жила в Махакаме с семью  гномами
зараз, которых убедила, что гораздо выгоднее обирать купцов на дорогах,  чем
зарабатывать антракоз в шахтах. Ее всюду называли Сорокопуткой,  потому  что
пойманных она любила живьем насаживать на острые колья. Аридея несколько раз
нанимала убийц, но ни один  не  вернулся.  А  потом  уж  трудно  было  найти
желающих, слух о девке прошел повсюду. Мечом  научилась  работать  так,  что
мало какой мужик мог с ней сравняться. Меня снова вызвали, я тайком явился в
Крейден и тут узнал, что Аридею отравили. Все считали, что это работа самого
Фредефалька, который высмотрел себе наложницу помоложе  и  поядренее,  но  я
думаю, без Ренфри тут не обошлось.
   - Ренфри?
   - Так звали Сорокопутку. Я утверждаю,  что  Аридею  отравила  она.  Князь
Фредефальк вскоре погиб при странных обстоятельствах на охоте, а старший сын
Аридеи пропал без вести. Конечно, и это тоже была работа девчонки. Я  говорю
"девчонка", а ей к тому времени  стукнуло  уже  семнадцать.  И  она  неплохо
подросла.
   - К тому времени, - продолжал колдун после недолгого молчания, - она и ее
гномы уже нагнали страху на весь Махакам. Но однажды они по какому-то поводу
повздорили, не знаю, то ли из-за дележа добычи, то ли из-за очередности ночи
на неделе,  важно,  что  в  ход  пошли  ножи.  Семерка  гномов  не  пережила
поножовщины. Вышла сухой из воды только Сорокопутка. Она одна.  Но  тогда  я
уже был в Махакаме. Мы встретились нос к носу, она мгновенно узнала  меня  и
тут же сообразила, какова была моя  роль  тогда  в  Крейдене.  Уверяю  тебя,
Геральт, я едва успел выговорить заклинание, а руки тряслись у меня страшно,
когда эта дикая кошка кинулась на меня, размахивая мечом.  Я  заточил  ее  в
изящную  глыбу  горного  хрусталя,  шесть  локтей  на  девять.   Когда   она
погрузилась в летаргию, я кинул глыбу в гномовскую шахту и завалил ствол.
   - Халтурная работа, - прокомментировал Геральт. - Легко расколдовать.
   Нельзя было, что ли, превратить в пепел? Ведь у вас столько исключительно
милых заклинаний.
   - Не у меня. Не моя специальность. Но ты  прав,  я  схалтурил.  Отыскался
какой-то  идиот  королевич,  истратил   уйму   денег   на   контрзаклинание,
расколдовал ее и с триумфом привез к  себе  домой,  в  какое-то  замызганное
королевство на востоке. Его отец, старый разбойник, оказался умнее. Отстегал
сыночка, а Сорокопутку решил выпытать о  сокровищах,  которые  та  награбила
вместе с гномами и хитроумно упрятала. Ошибка папеньки состояла в  том,  что
когда ее нагую распластали на лавке у палача,  у  того  в  помощниках  ходил
старший сын короля. Как-то так получилось, что наутро тот же старший сын,  к
этому часу  уже  осиротевший  и  лишившийся  родни,  восседал  на  троне,  а
Сорокопутка заняла место первой фаворитки.
   - Стало быть, не уродина.
   - Дело вкуса. Долго ей  в  фаворитках  ходить  не  довелось.  До  первого
дворцового, громко говоря, переворота, потому как дворец тот больше  походил
на коровник.  Вскоре  оказалось,  что  она  не  забыла  обо  мне.  В  Ковире
организовала на меня три покушения  из-за  угла.  Я  решил  не  рисковать  и
переждать в Понтаре. Она снова нашла меня. Тогда я сбежал в Ангрен, но она и
тут меня прищучила. Не знаю, как это  у  нее  получается,  следы  я  заметал
хорошо. Наверно, свойство ее мутации.
   - А что ж ты снова-то ее в хрусталь не заключил? Угрызения совести?
   - Нет. Таковых не было. Однако оказалось,  что  она  приобрела  иммунитет
против магии.
   - Невозможно!
   -  Возможно.   Достаточно   заполучить   соответствующий   артефакт   или
обзавестись аурой. Это опять же могло  быть  следствием  ее  прогрессирующей
мутации. Я сбежал из Ангрена и спрятался здесь, на Лукоморье,  в  Блавикене.
Год прожил спокойно, но она снова меня вынюхала.
   - Откуда знаешь? Она уже здесь?
   - Да. Я видел ее в кристалле, - волшебник поднял палочку. - Она не  одна,
руководит бандой, а значит, замыслила что-то серьезное. Геральт, больше  мне
бежать некуда, я не знаю такого места, где бы можно было укрыться.  Да.  То,
что ты прибыл  сюда  именно  сейчас,  не  случайность.  Это  Предназначение.
Судьба. Рок.
   Ведьмак поднял брови.
   - Что ты имеешь в виду?
   - Я думаю, это ясно. Ты убьешь ее.
   - Я не наемный убийца, Стрегобор.
   - Согласен, ты не убийца.
   - За деньги я истребляю чудовищ. Бестий, угрожающих людям.  Кошмариков  и
страховидл, созданных чарами и заклинаниями  таких  типов,  как  ты.  Но  не
людей.
   - Она не человек. Она - чудовище, мутантка, проклятый выродок. Ты  привез
кикимору.  Сорокопутка  хуже  кикиморы.  Кикимора  убивает  от   голода,   а
Сорокопутка удовольствия ради. Убей ее, и  я  заплачу  столько,  сколько  ты
пожелаешь. В пределах разумного, конечно.
   - Я уже сказал: истории о мутации и проклятии Лилиты я считаю вздором.  У
девушки есть причины рассчитаться с тобой, я в  это  вмешиваться  не  стану.
Обратись к войту, к городской страже. Ты -  городской  волшебник,  на  твоей
стороне здешний закон.
   - Плевать мне на закон, на войта и на его помощь! - взорвался  Стрегобор.
- Не нужна мне защита, я хочу, чтобы ты ее  убил!  В  эту  башню  не  войдет
никто, в ней я в полной безопасности. Но что мне с того, не могу же я сидеть
в ней до конца дней своих! Сорокопутка не откажется от своего, пока жива,  я
знаю. Ну и что, прикажешь мне хиреть в этой  башне  и  ждать,  когда  придет
смерть?
   - Девушки сидели... Знаешь что, колдун? Надо было предоставить  охотиться
на девочек другим чародеям, более могущественным, и предвидеть последствия.
   - Я прошу тебя, Геральт.
   - Нет, Стрегобор.
   Чернокнижник молчал. Ненастоящее солнце на ненастоящем небе нисколько  не
сдвинулось к зениту, но ведьмак знал, что в  Блавикене  уже  смеркается.  Он
почувствовал голод.
   - Геральт, - сказал Стрегобор, - когда мы слушали Эльтибальда,  у  многих
из нас возникали сомнения. Но мы решили выбрать меньшее зло. Теперь я  прошу
тебя о том же.
   - Зло - это  зло,  Стрегобор,  -  серьезно  сказал  ведьмак,  вставая.  -
Меньшее, большее, среднее - все едино, пропорции условны, а границы размыты.
Я не святой отшельник,  не  только  одно  добро  творил  в  жизни.  Но  если
приходится выбирать между одним злом и другим,  я  предпочитаю  не  выбирать
вообще. Мне пора. Увидимся завтра.
   - Возможно, - сказал колдун. - Если успеешь.
 
3 
 
   A "Золотом Дворе", лучшем постоялом дворе городка, было  людно  и  шумно.
Гости,  местные  и  приезжие,  были  заняты  в  основном  типичными  для  их
национальности и профессии делами. Серьезные купцы  спорили  с  краснолюдами
относительно цен на товары и процентов кредита. Менее  серьезные  щипали  за
ягодицы девушек, разносивших пиво и  капусту  с  горохом.  Местные  придурки
прикидывались  хорошо  информированными.  Девки   всеми   силами   старались
понравиться толстосумам, в то же время  отталкивая  безденежных.  Возницы  и
рыбаки пили так, словно завтра с  утра  запретят  выращивать  хмель.  Моряки
распевали песни, восхваляющие морские волны,  отвагу  капитанов  и  прелести
сирен, последнее - красочно и в деталях.
   - Напряги память, Сотник, - сказал  Кальдемейн  трактирщику,  перегибаясь
через стойку так, чтобы его можно было услышать. -  Шесть  парней  и  девка,
одетые в черные, украшенные серебром кожи по новиградской моде. Я  видел  их
на заставе.  Они  остановились  у  тебя  или  "Под  Альбакором".  Трактирщик
наморщил выпуклый лоб, протирая кружку полосатым фартуком.
   - Здесь они, войт, - сказал наконец он. - Говорят, приехали на ярмарку, а
все при мечах, даже девка. Одеты, как ты сказал, в черное.
   - Угу, - кивнул воет. - Где они сейчас? Что-то их не видно.
   - В маленьком закутке. Золотом платили.
   - Схожу один, - сказал Геральт. - Не надо превращать  это  в  официальное
посещение, во всяком случае, пока. Приведу ее сюда.
   - Может, и верно. Но поосторожней. Мне тут драки ни к чему.
   - Постараюсь.
   Песня матросов, судя по возрастающей насыщенности ненормативными словами,
приближалась к громкому финалу. Геральт приоткрыл жесткий и липкий от  грязи
полог, прикрывавший вход в эркер. За  столом  сидело  шестеро  мужчин.  Той,
которую он ожидал увидеть, среди них не было.
   - Ну чего?! - рявкнул тот,  который  заметил  его  первым,  лысоватый,  с
лицом, изуродованным шрамом, проходящим через левую бровь, основание носа  и
правую щеку.
   - Хочу увидеться с Сорокопуткой.
   От стола поднялись две одинаковые фигуры с одинаково неподвижными лицами,
светлыми всклокоченными волосами до плеч, в одинаковых облегающих одеждах из
черной  кожи,  горящей  серебряными  украшениями.   Одинаковыми   движениями
близнецы подняли со скамьи одинаковые мечи.
   - Спокойно, Выр. Садись, Нимир, -  сказал  человек  со  шрамом,  опершись
локтями о стол. - С кем, говоришь, хочешь встретиться, братец? Кто  такая  -
Сорокопутка?
   - Ты прекрасно знаешь, о ком я.
   -  Что  за  тип?  -  спросил  потный  полуголый   детина,   крест-накрест
перепоясанный ремнями и прикрытый на предплечьях шипастыми щитками. - Ты его
знаешь, Ногорн?
   - Нет, - сказал человек со шрамом.
   - Альбинос какой-то, - хохотнул  щуплый  темноволосый  мужчина,  сидевший
рядом с Ногорном. Тонкие черты лица, большие черные  глаза  и  остроконечные
уши выдавали в нем полукровку эльфа. - Альбинос, мутант,  шутка  природы.  И
надо же, впускают таких в шинки к порядочным людям.
   - Я его где-то уже видел, - сказал  плотный  загорелый  тип  с  волосами,
заплетенными в косички, оценивая Геральта взглядом злых прищуренных глаз.
   - Неважно, где ты его видел, Тавик, - сказал Ногорн. - Послушай,  братец,
Киврил только што тебя страшно обидел. Ты его  не  вызовешь?  Такой  скушный
вечер.
   - Нет, не вызову, - спокойно сказал ведьмак.
   - А меня, если вылью на тебя эту рыбью похлебку,  вызовешь?  -  захохотал
голый по пояс.
   - Спокойно, Десятка, - сказал Ногорн. - Раз он сказал нет,  значит,  нет.
Пока.  Ну,  брат,  говори,  што  хочешь  сказать,  и   выматывайся.   Имеешь
возможность выйти сам. Если не воспользуешься, тебя вынесут половые.
   - Тебе мне сказать нечего. Хочу увидеться с Сорокопуткой. С Ренфри.
   - Слышали, парни? - Ногорн взглянул на дружков. -  Он  хочет  видеться  с
Ренфри. А зачем, братец, позволь узнать?
   - Не позволю.
   Ногорн поднял голову и глянул на близнецов, те тут же сделали шаг вперед,
бренча серебряными застежками высоких ботинок.
   - Знаю, - вдруг сказал тот, с косой. - Вспомнил, где я его видел!
   - Чего ты там бормочешь, Тавик?
   - Перед домом войта. Он  привез  какого-то  дракона  на  продажу,  этакую
помесь паука с крокодилом. Люди болтали, будто он ведьмак.
   - Что такое ведьмак? - спросил голый. Десятка. - Э? Киврил?
   - Наемный колдун, - сказал полуэльф. - Фокусник. Фокусы кажет  за  горсть
сребреников. Я  же  сказал  -  шутка  природы.  Оскорбление  человеческих  и
божеских законов. Таких надобно сжигать.
   - Мы не очень  обожаем  колдунов,  -  проскрипел  Тавик,  не  отрывая  от
Геральта взгляда прищуренных глаз. - Чтой-то  мне  сдается,  Киврил,  что  в
тутошней дыре у нас будет работы поболее, чем думалось. Их здесь не один,  а
ведомо, они держатся разом.
   - Свояк свояка видит издалека, - зловеще усмехнулся полукровка. -  И  как
только земля таких носит? Кто вас плодит, уродцев?
   - Будь добр, повежливее, - спокойно сказал Геральт. - Твоя  матушка,  как
вижу, достаточно часто бродила по лесу в  одиночку,  так  что  у  тебя  есть
причина призадуматься над собственным происхождением.
   - Возможно, - ответил полуэльф, не переставая  усмехаться.  -  Но  я,  по
крайней мере, знал свою мать. А вот ты, ведьмак, не можешь этим похвалиться.
   Геральт чуточку побледнел и стиснул зубы. Ногорн, заметивший это,  громко
рассмеялся.
   - Ну, братец, уж такого-то оскорбления ты не можешь спустить.
   Кажется, за спиной у тебя меч торчит? Ну так как? Выйдете с  Киврилом  во
двор? Вечер - скукотища.
   Ведьмак не ответил.
   - Засранный трус, - фыркнул Тавик.
   - Он вроде што-то говорил о матери Киврила? - спокойно продолжал  Ногорн,
опершись подбородком на сплетенные пальцы. - Што-то страшно  оскорбительное,
если я верно понял. Мол, распутничала или как-то так. Эй, Десятка. Неужто ты
сможешь слушать, как  какой-то  бродяга  оскорбляет  матушку  твоего  друга?
Матушка, мать ее так, дело святое! Десятка охотно поднялся,  отстегнул  меч,
кинул на стол. Выпятил  грудь,  поправил  ощетинившиеся  серебряными  шипами
щитки на предплечьях, сплюнул и сделал шаг вперед.
   - Если ты сумлеваешься, - сказал Ногорн, - поясню: Десятка вызывает  тебя
на кулашный бой. Я сказал, што тебя отседова вынесут. Освободите-ка место.
   Десятка приблизился, поднимая кулаки. Геральт  положил  руку  на  рукоять
меча.
   - Осторожнее, - сказал он. - Еще шаг - и тебе придется искать  свою  руку
на полу.
   Ногорн и Тавик вскочили, хватаясь за мечи. Молчаливые  близнецы  вытянули
свои. Десятка попятился. Не пошевелился лишь Киврил.
   - Что здесь происходит, черт побери! Нельзя на минуту одних оставить?
   Геральт очень медленно обернулся и встретился взглядом  с  глазами  цвета
морской волны.
   Она была почти одного с ним роста.  Соломенные  волосы  были  подстрижены
неровно, немного ниже ушей. Она стояла, опираясь  одной  рукой  о  дверь,  в
облегающем бархатном кафтанчике,  перетянутом  нарядным  поясом.  Юбка  была
неровной, асимметричной - с левой стороны доходила до лодыжки,  а  с  правой
приоткрывала крепкое бедро над голенищем высокого сапога из лосиной кожи. На
левом боку висел меч, на правом - кинжал с большим рубином в оголовье.
   - Онемели?
   - Это ведьмак, - буркнул Ногорн.
   - Ну и что?
   - Он хотел говорить с тобой.
   - Ну и что?
   - Это колдун, - прогудел Десятка.
   - Спокойно, парни, - сказала девушка. - Он хочет со мной говорить, это не
преступление. Продолжайте свои дела. И без скандалов. Завтра торговый  день.
Думаю, вы не хотите, чтобы ваши фокусы  испортили  ярмарку  -  столь  важное
событие в жизни этого милого городка? В наступившей тишине послышался  тихий
противный смешок. Смеялся Киврил, все еще небрежно развалившийся на лавке.
   - Да ну тебя, Ренфри, - выдавил метис, - Важное... событие!
   - Заткнись, Киврил! Немедленно.
   Киврил перестал смеяться.  Немедленно.  Геральт  не  удивился.  В  голосе
Ренфри прозвучало нечто очень странное. Нечто такое, что  ассоциировалось  с
красным отблеском пожара на клинках,  стонами  убиваемых,  ржанием  коней  и
запахом крови. Видимо, у остальных тоже возникли подобные ассоциации, потому
что бледность покрыла даже загорелую харю Тавика.
   - Ну, белоголовый, - прервала тишину Ренфри. -  Выйдем  в  большую  залу,
присоединимся к войту, с которым ты сюда пришел. Он, верно,  тоже  хочет  со
мной потолковать.
   Кальдемейн, ожидавший  у  стойки,  увидев  их,  прервал  тихую  беседу  с
трактирщиком, выпрямился, скрестил руки на груди.
   - Послушайте, мазель, - твердо сказал  он,  не  тратя  времени  на  обмен
ненужными учтивостями. - Я знаю от этого вот ведьмака из Ривии, что  привело
вас в Блавикен. Похоже, вы в обиде на нашего колдуна.
   - Возможно. Ну и что? - тихо спросила Ренфри, тоже не очень-то учтиво.
   - А то, что на такие обиды есть городские или кастелянские  суды.  Кто  у
нас, на Лукоморье, собирается мстить за обиду железом, тот  считается  самым
обыкновенным разбойником. А еще то, что либо завтра поутру вы вымететесь  из
Блавикена вместе со своей черной компашкой, либо я вас упрячу в яму,  пре...
как это называется, Геральт?
   - Превентивно.
   - Именно. Вы поняли, мазель?
   Ренфри сунула руку в мешочек на поясе, достала сложенный в несколько  раз
пергамент.
   - Прочтите, войт, если грамотный. И больше не называйте меня мазелью.
   Кальдемейн взял пергамент, читал долго, потом молча подал Геральту.
   - "Моим комесам, вассалам  и  свободным  подданным,  -  прочитал  ведьмак
вслух. -  Всех  и  каждого  извещаю,  поелику  Ренфри,  крейгенская  княжна,
пребывает на нашей службе и мила нам, то гнев наш падет на голову тому,  кто
ей чинить припятствия вознамерится. Аудоен, король..."  Слово  "препятствия"
пишется через "е". Но печать, похоже, подлинная.
   - Потому  что  подлинная  и  есть,  -  сказала  Ренфри,  вырывая  у  него
пергамент. - Поставил ее Аудоен, ваш милостивый государь. Потому не  советую
чинить мне препятствия. Независимо от того, как это пишется, последствия для
вас могут быть печальными. Не удастся вам, уважаемый войт, упрятать  меня  в
яму. И не называйте меня мазелью. Я не нарушила ни одного закона. Пока что.
   - Если нарушишь хоть на пядь, - Кальдемейн выглядел так, словно собирался
сплюнуть, - брошу в яму разом с твоим  пергаментом.  Клянусь  всеми  богами,
мазель. Пошли, Геральт.
   - А с тобой, ведьмак, - Ренфри коснулась руки Геральта, - еще пару слов.
   - Не опоздай  на  ужин,  -  бросил  войт  через  плечо.  -  Иначе  Либуше
обозлится.
   - Не опоздаю.
   Геральт оперся о стойку. Поигрывая медальоном с волчьей  мордой,  висящим
на шее, он смотрел в зелено-голубые глаза девушки.
   - Я слышала о тебе, - сказала она. - Ты - Геральт из  Ривии,  белоголовый
ведьмак. Стрегобор - твой друг?
   - Нет.
   - Это упрощает дело.
   - Не думаю. Я не намерен оставаться в стороне.
   Ренфри прищурилась.
   - Стрегобор завтра умрет, -  проговорила  она  тихо,  отбрасывая  со  лба
прядку неровно подстриженных волос. - Зло было бы меньше, если б умер только
он.
   - Если, а  вернее,  прежде  чем  Стрегобор  умрет,  умрут  еще  несколько
человек. Другой возможности я не вижу.
   - Скромно сказано - несколько.
   - Чтоб меня напугать, требуется нечто большее, чем слова, Сорокопутка.
   - Не называй меня Сорокопуткой, не люблю. Дело в том, что я  вижу  другие
возможности. Стоило бы их обсудить, но, что делать, Либуше  ждет.  Она  хоть
ничего, эта Либуше?
   - Это все, что ты имела мне сказать?
   - Нет. Но теперь иди. Либуше ждет.
 
4 
 
   A его каморке на мансарде кто-то был. Геральт знал об  этом  еще  прежде,
чем подошел к двери, и понял по едва ощутимой вибрации медальона.  Он  задул
каганец, которым освещал себе ступени, вынул кинжал  из-за  голенища,  сунул
его сзади за пояс. Нажал ручку. В комнатке было темно. Не для ведьмака.
   Он, умышленно не торопясь, как бы сонно,  переступил  порог,  прикрыл  за
собой дверь. В следующий момент, сильно  оттолкнувшись,  прыгнул  ласточкой,
навалился на человека, сидевшего на его  лежанке,  прижал  того  к  постели,
левое предплечье сунул ему под подбородок,  потянулся  за  кинжалом.  Но  не
вынул. Что-то было не так.
   - Недурно для начала, - глухо проговорила  Ренфри,  неподвижно  лежа  под
ним. - Я рассчитывала на это, но не думала, что  мы  так  скоро  окажемся  в
постели. Убери руку с моего горла, будь любезен.
   - Это ты?
   - Это я. Слушай, есть два  выхода.  Первый:  ты  слезешь  с  меня,  и  мы
побеседуем. Второй - все остается как есть, но хотелось бы  все  же  скинуть
сапоги. Как минимум.
   Ведьмак выбрал первый выход. Девушка вздохнула, встала, поправила  волосы
и юбку.
   - Зажги свечи. В темноте я вижу не как ты, а видеть собеседника люблю.
   Она подошла к столу, высокая, худощавая, гибкая,  села,  вытянув  ноги  в
сапогах. Оружия вроде бы у нее не было.
   - Выпить есть?
   - Нет.
   - В таком случае хорошо, что я прихватила, -  засмеялась  она,  ставя  на
стол дорожный бурдючок и два кожаных кубка.
   - Почти полночь, - холодно сказал Геральт. - Может, перейдем к делу?
   - Минутку. Пей. Твое здоровье, Геральт.
   - Взаимно, Сорокопутка!
   - Меня зовут Ренфри, черт  побери,  -  подняла  она  голову.  -  Разрешаю
упускать княжий титул, но перестань именовать меня Сорокопуткой.
   - Тише, разбудишь весь дом. Могу я наконец узнать, чего  ради  ты  влезла
сюда через окно?
   - Какой догадливый! Я хочу спасти Блавикен от резни. Чтобы обсудить это с
тобой, я лазила по крышам, словно мартовский кот. Цени.
   - Ценю. Только вот не знаю, какой  смысл  в  таком  разговоре.  Положение
ясное. Стрегобор сидит в колдовской башне, чтобы его достать, тебе  придется
организовать осаду. Если ты это сделаешь, тебе не поможет  твой  королевский
папирус. Если ты в открытую нарушишь закон, Аудоен не станет тебя  защищать.
Войт, стража, весь Блавикен выступят против тебя.
   - Если выступит весь Блавикен, то жутко пожалеет. -  Ренфри  усмехнулась,
показав хищные белые зубки. - Ты разглядел моих мальчиков? Ручаюсь, они свое
дело знают. Представляешь себе, что произойдет, если  начнется  драка  между
ними и теми телками из стражи, которые то и дело спотыкаются  о  собственные
алебарды?
   - А ты, Ренфри, воображаешь, что я  буду  стоять  в  стороне  и  спокойно
взирать на такую драку? Видишь, я живу у войта? При надобности буду рядом  с
ним.
   - Не сомневаюсь, - посерьезнела Ренфри. - Только, скорее всего, один  ты,
потому что остальные попрячутся по подвалам. Нет  на  свете  бойца,  который
управился бы с моей вооруженной мечами семеркой. Это не под силу  ни  одному
человеку. Но, белоголовый, давай не будем пугать друг  друга.  Я  сказала  -
резни и потоков крови можно избежать. Конкретно: есть два человека,  которым
это под силу.
   - Я - само внимание.
   - Один - Стрегобор. Лично. Он добровольно выйдет из своей башни, я отведу
его куда-нибудь на пустырь, а Блавикен снова погрузится в благостную  апатию
и вскоре забудет обо всем.
   - Стрегобор, возможно, и похож на спятившего, но не до такой же степени.
   -  Как  знать,  ведьмак,  как  знать.  Есть  доводы,  которые  невозможно
отвергнуть, и предложения, которые  нельзя  отбросить.  К  таким,  например,
относится тридамский ультиматум. Я предъявлю колдуну тридамский ультиматум.
   - В чем его суть?
   - Это маленькая и сладкая тайна.
   - Пусть так. Только сомневаюсь в ее эффективности.  У  Стрегобора,  стоит
ему заговорить о тебе, начинают зубы стучать. Ультиматум,  который  заставил
бы его добровольно отдаться в твои прелестные ручки, должен и  вправду  быть
каким-то особым. Давай-ка перейдем сразу  ко  второй  особе,  которая  может
предотвратить резню в Блавикене. Попытаюсь угадать, кто это.
   - Ну-ну. Интересно, насколько ты проницателен, белоголовый.
   - Это ты, Ренфри. Ты сама. Ты проявишь воистину княжеское,  да  что  я  -
королевское великодушие и откажешься от мести.  Я  угадал?  Ренфри  откинула
голову и громко рассмеялась, успев прикрыть рот рукой. Потом посерьезнела  и
уставилась на ведьмака горящими глазами.
   - Геральт, я была княжной, но в Крейдене. У меня было все, о  чем  только
можно мечтать, даже просить не было нужды. Слуги по  первому  зову,  платья,
туфельки. Трусики из  батиста.  Драгоценности  и  бижутерия,  буланый  пони,
золотые рыбки в бассейне. Куклы и дом для них повместительнее твоей  здешней
лачуги. И так было до того дня, пока твой Стрегобор и эта шлюха, Аридея,  не
приказали егерю отвести меня в лес,  зарезать  и  подать  им  мои  сердце  и
печень. Прелестно, не правда ли?
   - Скорее отвратительно. Я рад, что ты тогда разделалась с егерем, Ренфри.
   - Разделалась?!! Как же! Он смилостивился и  отпустил  меня.  Но  сначала
изнасиловал, сукин сын, отобрал серьги и золотую диадемку. Геральт глянул ей
в лицо, поигрывая медальоном. Она не отвела глаз.
   - На том и кончилась княжна.  Платьице  разорвалось,  батистовые  трусики
навсегда потеряли белизну. А потом были грязь, голод, вонь, палки и пинки. Я
отдавалась первому встречному за миску похлебки и крышу над головой. Знаешь,
какие у меня были волосы? Как шелк и спадали  на  добрый  локоть  ниже  икр.
Когда я завшивела, мне обрезали косы ножницами для стрижки  овец  под  самый
корень. Больше они так и не отросли по-настоящему. Она ненадолго  замолчала,
отбросила со лба неровную прядку.
   - Я воровала, чтобы не подохнуть с голоду. Убивала, чтобы не убили  меня.
Сидела в ямах, провонявших мочой, не зная, повесят  меня  утром  или  только
выпорют и выгонят. И все это время моя мачеха  и  твой  колдун  преследовали
меня,  нанимали  убийц,  пытались   отравить.   Насылали   порчу.   Проявить
великодушие? Простить им по-королевски? Я ему по-королевски башку оторву,  а
может, сначала вырву обе ноги, там видно будет.
   - Аридея и Стрегобор пытались тебя отравить?
   - Именно что. Яблоком, заправленным вытяжкой из красавки. Меня спас  один
гном. Он дал мне рвотный  камень,  от  которого,  я  думала,  меня  вывернет
наизнанку, как чулок. Но - выжила.
   - Один из семи гномов?
   Ренфри, которая в этот момент как раз  наполняла  кубок,  держа  над  ним
бурдючок, замерла.
   - Ого. Ты много обо мне знаешь. А что? Что ты имеешь против гномов?
   Или других гуманоидов? Если быть точной, они относились ко мне лучше, чем
большинство людей. Но тебе до этого нет дела. Я сказала, Стрегобор и Аридея,
пока могли, преследовали меня как дикого зверя. Потом уже не могли,  я  сама
стала охотником. Аридея откинула копыта в собственной  постели.  Для  нее  я
составила особую  программу.  А  теперь  -  для  колдуна.  Геральт,  как  ты
считаешь, он заслуживает смерти? Ну скажи.
   - Я не судья. Я - ведьмак.
   - Именно что. Я сказала, есть два человека, которые  могут  предотвратить
резню в Блавикене. Второй - ты. Тебя колдун пустит в башню, и ты его убьешь.
   - Ренфри, - спокойно сказал Геральт, - по пути ко мне  ты,  случайно,  не
свалилась с крыши головой вниз?
   - В конце концов, ведьмак ты или нет,  черт  побери?!  Говорят,  ты  убил
кикимору, привез ее на ослике для оценки. Стрегобор  хуже  кикиморы,  она  -
бездумная скотина и убивает, потому как такой ее боги сотворили. Стрегобор -
изверг, маньяк, чудовище. Привези его мне на ослике, и я не пожалею золота.
   - Я не наемный убийца, Сорокопутка.
   - Верно, - улыбнулась она и откинулась на спинку стула, положив  ноги  на
стол и даже не пытаясь прикрыть юбкой  бедра.  -  Ты  -  ведьмак,  спаситель
людей, которых защищаешь от Зла. А в данном случае Зло - это железо и огонь,
которые разгуляются здесь, когда мы  встанем  друг  против  друга.  Тебе  не
кажется, что я предлагаю Меньшее Зло - самое лучшее решение? Даже для  этого
сукина сына  Стрегобора.  Можешь  убить  его  милосердно,  одним  движением,
случайно. Он умрет, не зная, что умирает.  А  я  ему  этого  не  гарантирую.
Совсем наоборот.
   Геральт молчал. Ренфри потянулась, подняв руки над головой.
   - Понимаю твои сомнения, - сказала она. -  Но  ответ  я  должна  получить
немедленно.
   - Знаешь, почему Стрегобор и княгиня хотели тебя убить тогда, в Крейдене,
и после?
   Ренфри резко выпрямилась, сняла ноги со стола.
   - Думаю, это ясно, - взорвалась она. - Хотели отделаться  от  первородной
дочери Фредефалька,  потому  что  я  была  наследницей  трона.  Дети  Аридеи
родились в результате морганатической связи, и у них не  было  никаких  прав
на...
   - Я не о том, Ренфри.
   Девушка опустила голову, но только на мгновение. Глаза у нее разгорелись.
   - Ну хорошо. Якобы я проклята. Испорчена еще в лоне матери. Я...
   - Договаривай.
   - Я - чудовище.
   - А разве нет?
   Какое-то мгновение Ренфри казалась беззащитной и  надломленной.  И  очень
грустной.
   -  Не  знаю,  Геральт,  -  шепнула  она,  потом  черты  ее   лица   снова
ожесточились. - Да и откуда мне, черт  побери,  знать?  Если  я  уколю  себе
палец, идет кровь. Ежемесячно тоже...  ну  сам  понимаешь.  Переем  -  болит
живот, а перепью - голова. Если мне весело - я пою, если грустно -  ругаюсь.
Если кого-то ненавижу - убиваю, а если...  А,  дьявольщина,  довольно.  Твой
ответ, ведьмак.
   - Мой ответ таков: нет.
   - Ты помнишь, о чем я говорила? - спросила она после недолгого  молчания.
- Есть предложения, которые нельзя отвергнуть, последствия бывают страшными.
Я тебя серьезно предостерегаю, мое предложение  относится  именно  к  таким.
Подумай как следует.
   - Я подумал как следует. И отнесись ко мне серьезно, потому  что  я  тоже
предостерегаю тебя серьезно.
   Ренфри какое-то время молчала, играя  шнуром  жемчуга,  трижды  обернутым
вокруг красивой шеи и кокетливо прячущимся в углублении между двумя изящными
полушариями, выглядывающими в разрезе блузки.
   - Геральт, Стрегобор просил тебя убить меня?
   - Да. Он полагал, что это будет Меньшее Зло.
   - И ты отказал ему так же, как и мне?
   - Так же.
   - Почему?
   - Потому что я не верю в Меньшее Зло.
   Ренфри слабо улыбнулась, затем губы у нее искривились  в  гримасе,  очень
некрасивой при желтом свете свечи.
   - Стало быть, не веришь. Видишь ли, ты прав, но только отчасти.
   Существуют просто Зло и Большое Зло, а за ними  обоими  в  тени  прячется
Очень Большое Зло. Очень Большое Зло, Геральт,  это  такое,  которого  ты  и
представить себе не  можешь,  даже  если  думаешь,  будто  уже  ничто  не  в
состоянии тебя удивить. И знаешь,  Геральт,  порой  бывает  так,  что  Очень
Большое Зло схватит тебя за горло и скажет: "Выбирай, братец, либо  я,  либо
то, которое чуточку поменьше".
   - Можно узнать, куда ты клонишь?
   - А никуда. Выпила немного, вот и философствую, ищу общие истины.
   Одну как раз нашла: Меньшее Зло существует, но мы не в состоянии выбирать
его сами. Лишь Очень Большое Зло может принудить нас к такому выбору.  Хотим
мы того или нет.
   - Я явно выпил слишком мало, - ехидно усмехнулся ведьмак. - А полночь меж
тем уже миновала, как и всякая полночь. Перейдем к конкретным  вопросам.  Ты
не убьешь Стрегобора в Блавикене, я тебе не  дам.  Не  позволю,  чтобы  дело
дошло до бойни и резни. Вторично предлагаю: откажись от мести.  Откажись  от
намерения убить его. Таким образом ты докажешь ему, и не только ему, что  ты
не кровожадное, нечеловеческое чудовище, мутант и выродок. Докажешь, что  он
ошибается. Что причинил тебе Очень Большое Зло своей ошибкой.
   Ренфри некоторое время  смотрела  на  медальон  ведьмака,  вертящийся  на
цепочке, которую тот крутил пальцами.
   - А если я скажу, ведьмак, что не умею прощать или отказываться от мести,
то это будет равносильно признанию, что он и не только он правы? Верно?  Тем
самым я докажу, что я все-таки чудовище, нелюдь,  демон,  проклятый  богами?
Послушай, ведьмак. В самом начале моих скитаний меня приютил один  свободный
кмет. Я ему понравилась. Однако поскольку мне он вовсе не нравился, а совсем
даже наоборот, то всякий раз, когда он хотел меня  взять,  он  дубасил  меня
так, что утром я едва  сползала  с  лежанки.  Однажды  я  встала  затемно  и
перерезала сердобольному кмету горло. Тогда я еще не была такой сноровистой,
как теперь, и нож показался мне слишком маленьким.  И,  понимаешь,  Геральт,
слушая, как кмет булькает, и видя, как он дрыгает ногами,  я  почувствовала,
что следы от его палки и кулаков уже не болят и что мне хорошо, так  хорошо,
что... Я ушла, весело посвистывая, здоровая, радостная и счастливая. И потом
каждый раз повторялось то же самое. Если б было иначе, кто стал  бы  тратить
время на месть?
   - Ренфри, - сказал Геральт. - Независимо от твоих мотивов  и  соображений
ты не уйдешь отсюда посвистывая и не будешь  чувствовать  себя  так  хорошо,
что... Уйдешь не веселой и счастливой, но уйдешь живой.  Завтра  утром,  как
приказал войт. Я уже тебе это говорил, но повторю. Ты не убьешь Стрегобора в
Блавикене.
   Глаза Ренфри блестели при свете свечи, горели жемчужины в вырезе  блузки,
искрился Геральтов медальон с волчьей пастью, крутясь на серебряной цепочке.
   - Мне жаль тебя, - неожиданно проговорила  девушка,  не  спуская  глаз  с
мигающего кружочка серебра. - Ты утверждаешь,  что  не  существует  Меньшего
Зла. Так вот - ты останешься  на  площади,  на  брусчатке,  залитой  кровью,
один-одинешенек, потому что не сумел сделать выбор. Не умел, но  сделал.  Ты
никогда не будешь знать, никогда не  будешь  уверен  Никогда,  слышишь...  А
платой тебе будет камень и злое слово. Мне жаль тебя, ведьмак.
   - А ты? - спросил ведьмак тихо, почти шепотом.
   - Я тоже не умею делать выбор.
   - Кто ты?
   - Я то, что я есть.
   - Где ты?
   - Мне холодно...
   - Ренфри! - Геральт сжал медальон в руке.
   Она подняла голову, словно очнувшись ото  сна,  несколько  раз  удивленно
моргнула. Мгновение, краткий миг казалась испуганной.
   - Ты выиграл, - вдруг резко бросила она. - Выиграл, ведьмак. Завтра  рано
утром я уеду из Блавикена и никогда не вернусь в этот задрипанный городишко.
Никогда. Налей, если  там  еще  что-нибудь  осталось.  Обычная  насмешливая,
лукавая улыбка опять заиграла у нее на губах, когда она отставила кубок.
   - Геральт?
   - Да?
   - Эта чертова крыша очень крутая. Я бы лучше вышла от тебя на рассвете. В
темноте можно упасть и  покалечиться.  Я  княжна,  у  меня  нежное  тело,  я
чувствую горошину сквозь тюфяк. Если,  конечно,  он  как  следует  не  набит
сеном. Ну, как ты думаешь?
   - Ренфри, - Геральт невольно улыбнулся, - то, что ты  говоришь,  подобает
княжне?
   - Что ты, ядрена вошь, понимаешь в княжнах? Я была княжной  и  знаю:  вся
прелесть жизни в том и состоит, чтобы  делать  то,  что  захочется.  Я  что,
должна  тебе  прямо  сказать,  чего  хочу,  или  сам  догадаешься?  Геральт,
продолжая улыбаться, не ответил.
   - Я даже подумать не смею, что не нравлюсь тебе, - поморщилась девушка. -
Уж лучше считать, что ты просто боишься, как  бы  тебя  не  постигла  судьба
свободного кмета. Эх, белоголовый! У  меня  при  себе  нет  ничего  острого.
Впрочем, проверь сам.
   Она положила ему ноги на колени.
   - Стяни с меня сапоги. Голенища - лучшее место для кинжала.
   Босая, она встала, дернула пряжку ремня.
   - Тут тоже ничего не прячу.  И  здесь,  как  видишь.  Да  задуй  ты  свою
треклятую свечу. Снаружи в темноте орал кот.
   - Ренфри?
   - Что?
   - Это батист?
   - Конечно, черт побери. Княжна я или нет? В конце-то концов?
 
5 
 
   - Папа, - монотонно тянула Марилька, - когда мы  пойдем  на  ярмарку?  На
ярмарку, папа!
   - Тихо ты, Марилька, - буркнул Кальдемейн, вытирая тарелку хлебом. -  Так
что говоришь, Геральт? Она выматывается из городка?
   - Да.
   - Ну не думал, что так гладко пойдет.  С  этим  своим  пергаментом  да  с
печатью Аудоена она приперла меня к стенке. Я прикидывался  героем,  но,  по
правде говоря, хрен что мог им сделать.
   - Даже если б они в открытую нарушили закон? Устроили шум, драку?
   - Понимаешь, Геральт, Аудоен страшно раздражительный король, посылает  на
эшафот за любую мелочь. У меня жена, дочка, мне нравится моя  должность.  Не
приходится думать, где утром достать жиру для каши.  Одним  словом,  хорошо,
что они уезжают. А как это, собственно, получилось?
   - Папа, хочу на ярмарку.
   - Либуше! Забери ты Марильку!  Да,  Геральт,  не  думал  я.  Расспрашивал
Сотника, трактирщика из "Золотого Двора", о новиградской  компании.  Та  еще
шайка. Некоторых узнали.
   - Да?
   - Тот, со шрамом на морде, Ногорн, бывший приближенный Абергарда  из  так
называемой ангренской вольницы.  Слышал  о  такой  вольнице?  Ясно,  кто  не
слышал. Тот, которого кличут Десяткой, тоже там был. И  даже  если  не  был,
думаю, его прозвище пошло не от десяти добрых дел. Чернявый полуэльф  Киврил
- разбойник и профессиональный убийца.  Вроде  имеет  какое-то  отношение  к
резне в Тридаме.
   - Где-где?
   - В Тридаме. Не слышал? Об этом много было шуму. Три... Ну да,  три  года
назад, потому как Марильке тогда было два годка. Барон из Тридама  держал  в
яме каких-то разбойников.  Их  дружки,  среди  них,  кажется,  и  полукровка
Киврил, захватили паром на реке, полный пилигримов, а  дело  было  во  время
Праздника Нис. Послали барону требование: мол, освободи  всех.  Барон,  дело
ясное, отказал, и тогда они принялись убивать паломников по очереди,  одного
за другим. Пока барон не смягчился и не выпустил  их  дружков  из  ямы,  они
спустили по течению больше десятка. Барону за это грозило изгнание, а  то  и
топор: одни заимели на  него  зуб  за  то,  что  он  уступил,  только  когда
прикончили стольких, другие подняли шум, что-де очень скверно поступил, что,
мол, это был прен... прецендент, или как его там, что,  дескать,  надо  было
перестрелять всех там из арбалетов вместе с заложниками или штурмом взять на
лодках, не уступать ни на палец. Барон на суде толковал, что выбрал  Меньшее
Зло, потому как на пароме было больше четверти сотни людей, бабы, ребятня...
   - Тридамский ультиматум, - прошептал ведьмак. - Ренфри...
   - Что?
   - Кальдемейн, ярмарка.
   - Ну и что?
   - Не понимаешь?  Она  меня  обманула.  Никуда  они  не  выедут.  Заставят
Стрегобора выйти из башни, как заставили  барона  из  Тридама.  Или  вынудят
меня... Не понимаешь? Начнут мордовать людей на ярмарке. Ваш  рынок  посреди
этих стен - настоящая ловушка!
   - О боги, Геральт! Сядь! Куда ты, Геральт?
   Марилька, напуганная криком, разревелась, втиснувшись в угол кухни.
   - Я ж тебе говорила, - крикнула Либуше, указывая на Геральта. -  От  него
одна беда!
   - Тихо, баба! Геральт! Сядь!
   - Надо их остановить. Немедленно, пока люди не хлынули на рынок.
   Собирай стражников. Когда будут выходить с постоялого двора, за шеи их  и
в яму!
   - Геральт, подумай. Так нельзя, мы не можем их тронуть, если  они  ничего
не сделали. Станут сопротивляться, прольется кровь. Это  профессионалы,  они
вырежут мне весь народ. Если слух дойдет до  Аудоена,  полетит  моя  голова.
Ладно, соберу стражу, пойду на рынок, буду следить за ними...
   - Это ничего не даст, Кальдемейн. Когда толпа повалит на площадь, ты  уже
ничем не успокоишь народ, не остановишь панику и резню. Их надо  обезвредить
сейчас, пока рынок пуст.
   - Это будет беззаконие. Я не могу допустить. Что до полуэльфа и Тридама -
это может быть сплетня. Вдруг ты ошибаешься, и что  тогда?  Аудоен  из  меня
ремни нарежет!
   - Надо выбрать Меньшее Зло!
   - Геральт! Я запрещаю! Как войт, запрещаю! Положи меч! Стой!
   Марилька кричала, прикрыв мордашку ручонками.
 
6 
 
   Eиврил, заслонив глаза ладонью, посмотрел на  солнце,  выползающее  из-за
деревьев. На рынке  начиналось  оживление,  погромыхивали  тележки  и  возы,
первые перекупщики уже заполняли палатки товаром. Стучал молоток, пел петух,
громко кричали чайки.
   - Намечается чудесный денек, -  молвил  Десятка  задумчиво.  Киврил  косо
глянул на него, но смолчал.
   - Как кони, Тавик? - спросил Ногорн, натягивая рукавицы.
   - Готовы, оседланы. Киврил, их все еще мало на рынке.
   - Будет больше.
   - Надо бы чего пожрать.
   - Потом.
   - Как же! Будет у тебя потом время. И желание.
   - Гляньте, - неожиданно сказал Десятка.
   Со  стороны  главной  улочки  приближался  ведьмак,   обходил   прилавки,
направляясь прямо к ним.
   - Ага, - сказал Киврил. - Ренфри была права. Дай-ка самострел, Ногорн.
   Он сгорбился, натянул  тетиву,  придерживая  ногой  стремечко.  Тщательно
уложил стрелу в канавке. Ведьмак шел. Киврил поднял арбалет.
   - Ни шага дальше, ведьмак!
   Геральт остановился. От группы его отделяло около сорока шагов.
   - Где Ренфри?
   Полукровка скривил свою красивую физиономию.
   - У башни. Делает чародею некое предложение. Она знала, что  ты  придешь.
Велено передать тебе две вещи.
   - Говори.
   - Первое - послание, которое звучит так: "Я есть то, что я есть.
   Выбирай. Либо я, либо то, другое, меньшее". Вроде бы  ты  знаешь,  в  чем
дело.
   Ведьмак кивнул, потом поднял руку, ухватил  рукоять  меча,  торчащую  над
правым плечом. Блеснул клинок, описав круг  над  его  головой.  Он  медленно
направился в сторону группы.
   Киврил мерзко, зловеще рассмеялся.
   - Ну-ну! Она и это предвидела, ведьмак. А посему сейчас  ты  получишь  то
второе, что она велела тебе передать. Прямо меж глаз. Ведьмак шел.  Полуэльф
поднес самострел к лицу. Стало очень тихо. Звякнула тетива.  Ведьмак  махнул
мечом, послышался протяжный звон металла по металлу, стрела, крутясь, взмыла
вверх, сухо ударилась о крышу, загромыхала в сточной трубе. Ведьмак шел.
   - Отбил... - охнул Десятка. - Отбил в полете...
   - Ко мне, - скомандовал  Киврил.  Лязгнули  мечи,  вырываемые  из  ножен,
группа сомкнула плечи, ощетинилась остриями.
   Ведьмак ускорил шаг, его движения, удивительно плавные и мягкие,  перешли
в бег - не прямо, на ощетинившуюся мечами  группу,  а  вбок,  обходя  ее  по
сужающейся спирали.
   Тавик не выдержал первым, двинулся навстречу, сокращая расстояние. За ним
рванулись близнецы.
   - Не расходиться! - рявкнул Киврил, вертя головой и потеряв  ведьмака  из
виду. Выругался, отскочил в сторону, видя, что группа распадается,  кружится
между прилавками в сумасшедшем хороводе. Тавик  был  первым.  Еще  мгновение
назад он гнался за ведьмаком, теперь вдруг увидел, что тот мелькнул  у  него
слева, направляясь в противоположную сторону.  Он  засеменил  ногами,  чтобы
остановиться, но ведьмак пролетел рядом прежде, чем он  успел  поднять  меч.
Тавик почувствовал сильный удар выше бедра. Развернулся и начал падать.  Уже
оказавшись на коленях, с  удивлением  взглянул  на  свое  бедро  и  принялся
кричать. Близнецы одновременно, атакуя мчащуюся на них  черную  расплывчатую
фигуру, налетели один на другого, ударились плечами,  на  мгновение  потеряв
ритм. Этого оказалось достаточно. Выр,  которого  Геральт  рубанул  по  всей
ширине груди, согнулся пополам, опустил голову, сделал еще несколько шагов и
рухнул на прилавок с овощами. Нимир получил в висок, закружился на месте  и,
обессилев, тяжело свалился в канаву.
   На рынке закипело от бегущих перекупщиков,  загрохотали  переворачиваемые
прилавки, поднялись пыль и крик. Тавик еще раз  попробовал  приподняться  на
дрожащих руках и упал.
   - Десятка, слева!  -  рявкнул  Ногорн,  мчась  полукругом,  чтобы  обойти
ведьмака сзади.
   Десятка быстро обернулся. Недостаточно быстро.  Получил  раз  по  животу,
выдержал, размахнулся для удара, тут же получил снова  -  в  шею  под  самым
ухом. Напрягшись, сделал четыре неуверенных  шага  и  свалился  на  тележку,
полную  рыбы.  Тележка  покатилась.  Десятка   соскользнул   на   брусчатку,
серебрящуюся чешуей.
   Киврил и Ногорн ударили  одновременно  с  двух  сторон,  эльф  с  размаху
сверху, Ногорн с присесту, низко, плоско. Оба удара ведьмак  парировал,  два
металлических удара слились в один. Киврил отскочил,  споткнулся,  удержался
на ногах, схватившись за  деревянные  столбики  ларька.  Ногорн  бросился  и
заслонил его поднятым вверх мечом.  Удар  был  настолько  сильный,  что  его
отшвырнуло назад, пришлось подогнуть колени. Вскакивая, он заслонился рукой.
Поздно. Получил удар в лицо симметрично старому шраму. Киврил, оттолкнувшись
спиной от ларька, перескочил через падающего Ногорна, налетел с полуоборота,
ударил  обеими  руками,  не  попал,  моментально  отскочил.  Удара   он   не
почувствовал. Ноги под  ним  подкосились,  когда,  защищаясь,  он  попытался
перейти с финтом к очередному выпаду. Меч выпал у него из руки,  рассеченной
с внутренней стороны, выше локтя. Он упал на колени, затряс головой да так и
замер в красной луже, среди раскиданной капусты, баранок и рыбы.
   На рынок вступила Ренфри.
   Она шла мягким, кошачьим шагом, обходя возки и  прилавки.  Толпа,  словно
рой шершней, гудевшая в улочках  и  у  стен  домов,  утихла.  Геральт  стоял
неподвижно, держа меч в опущенной руке. Девушка  подошла  на  десять  шагов,
остановилась. Стало видно, что под кафтанчиком  у  нее  кольчуга,  короткая,
едва прикрывающая бедра.
   - Ты выбрал, - сказала она. - Ты уверен, что правильно?
   - Здесь не будет второго Тридама, - с трудом сказал Геральт.
   - И не было бы. Стрегобор высмеял меня. Сказал, что я могу перебить  весь
Блавикен и добавить несколько ближайших деревушек, но он все равно из  башни
не выйдет. Что так смотришь? Да, я обманула тебя. Я  всю  жизнь  обманывала,
если это было необходимо, чего же ради делать исключение для тебя?
   - Уйди, Ренфри.
   - Нет, Геральт, - рассмеялось она и быстро выхватила меч.
   - Ренфри.
   - Нет, Геральт. Ты свой выбор сделал, теперь моя очередь.
   Одним рывком она сдернула юбку с бедер, закружила ею в воздухе, обматывая
материал вокруг левого предплечья. Геральт  отступил,  поднял  руку,  сложив
пальцы в Знак. Ренфри снова засмеялась, коротко, хрипло.
   - Пустое, белоголовый. Это меня не берет. Только меч.
   - Отойди, Ренфри, - повторил он. - Отойди. Если мы скрестим мечи, я...  Я
уже не смогу...
   - Знаю, - сказала она. - Но я... Я тоже не могу иначе. Просто не могу. Мы
есть то, что мы есть. Ты и я.
   Она двинулась на него  легким,  раскачивающимся  шагом.  В  правой  руке,
выпрямленной и отведенной в сторону, поблескивал меч, левой она волокла юбку
по земле. Геральт отступил на два шага.
   Она прыгнула, махнула левой рукой, юбка взлетела в воздух, вслед за  нею,
заслоненный материалом, блеснул меч. Короткий удар. Геральт отскочил,  ткань
его даже не задела, а клинок Ренфри скользнул по  его  мечу,  он  машинально
защитился серединой клинка, связал  оба  меча  коротким  вращением,  пытаясь
выбить у нее оружие. Это была ошибка. Она  отбила  его  острие  и  сразу  на
полусогнутых, раскачивая бедрами, ударила, целясь в лицо. Геральт едва успел
парировать удар, отскочил от падающей на  него  ткани.  Закружился,  избегая
мелькающего в молниеносных ударах меча,  снова  отскочил.  Она  налетела  на
него,  бросила  юбку  прямо  в  глаза,  ударила  вблизи  с  полуоборота.  Он
уклонился,  увернувшись  совсем  рядом  с  ней.  Она   знала   эти   приемы.
Развернулась одновременно  с  ним  и,  почти  коснувшись  его,  так  что  он
почувствовал ее дыхание, проехала ему лезвием по груди. Боль  резанула  его,
но он не сбил темпа. Развернулся еще раз, в противоположную сторону, отразил
клинок, летящий к его виску, сделал быстрый финт и выпад. Ренфри  отскочила,
наклонилась для удара снизу, Геральт, присев в выпаде,  молниеносно  рубанул
ее снизу, самым концом меча, через открытое бедро и пах.
   Она не крикнула. Упала на колено и на бок, отпустила меч, впилась  обеими
руками в рассеченное бедро. Кровь толчками  запульсировала  между  пальцами,
ручейком  стекая  на  изукрашенный  пояс,  на  лосиные  сапоги,  на  грязную
брусчатку. Толпа,  втиснутая  в  улочки,  зашевелилась  и  заорала.  Геральт
спрятал меч.
   - Не уходи, - простонала она, свертываясь в клубок.
   Он не ответил.
   - Мне... холодно...
   Он не ответил. Ренфри снова застонала. Кровь юркими  струйками  заполняла
ямки между камнями брусчатки.
   - Геральт... обними меня.
   Он не ответил.
   Она отвернулась и замерла, прижавшись щекой  к  камням.  Кинжал  с  очень
острым лезвием, который она до того скрывала своим телом, выскользнул из  ее
мертвеющих пальцев.
   Прошла минута, показавшаяся вечностью. Ведьмак поднял  голову  при  звуке
отучавшего по брусчатке посоха  Стрегобора.  Волшебник  быстро  приближался,
обходя трупы стороной.
   - Ну бойня! - засопел он. - Видел, Геральт, все видел в кристалле...
   Он подошел ближе,  наклонился.  В  ниспадающей  к  земле  черной  одежде,
опирающийся о посох, он казался старым, очень старым.
   - Невероятно, - покачал он головой. - Сорокопутка мертвая.
   Совершенно.
   Геральт не ответил.
   - Ну, Геральт, - выпрямился волшебник, - иди за повозкой.  Возьмем  ее  в
башню. Надо сделать вскрытие.
   Он глянул на ведьмака и, не  дождавшись  ответа,  наклонился  над  телом.
Кто-то, незнакомый ведьмаку, сидящий  внутри  него,  стиснул  рукоять  меча,
быстро выхватил его из ножен. "Только коснись ее, колдун, - сказал тот, кого
ведьмак не знал. - Только коснись ее, и твоя голова окажется на брусчатке".
   - Ты что, Геральт, спятил? Да ты ранен, в шоке! Вскрытие  -  единственный
способ узнать...
   - Не прикасайся к ней!
   Стрегобор, видя занесенный над ним меч, отскочил, взмахнул посохом.
   - Хорошо! - крикнул он. - Как хочешь! Но ты так никогда и не узнаешь!
   Никогда не будешь уверен! Никогда, слышишь, ведьмак!
   - Прочь!
   - Как  хочешь.  -  Маг  повернулся,  ударил  посохом  в  брусчатку.  -  Я
возвращаюсь в Ковир, ни на мгновение не задержусь  в  этой  дыре.  Пошли  со
мной. Не оставайся здесь. Эти люди ничего не знают, не понимают, они  видели
только, как ты убиваешь. А ты убиваешь отвратительно, Геральт. Ну. пошли?
   Геральт не ответил, даже не взглянул на него. Убрал меч. Стрегобор  пожал
плечами и быстро  отошел,  ритмично  постукивая  палкой.  Из  толпы  полетел
камень, ударился о брусчатку. За  ним  просвистел  второй,  у  самого  плеча
Геральта. Ведьмак, выпрямившись,  поднял  обе  руки,  проделал  ими  быстрое
движение. Толпа зашумела, камни посыпались гуще, но  Знак  отбрасывал  их  в
сторону  -  они  пролетали  мимо  цели,  оберегаемой  невидимым,  обтекаемым
панцирем.
   - Достаточно!!! - рявкнул Кальдемейн. - Кончайте, мать вашу...
   Толпа загудела, как волна прибоя,  но  камни  перестали  летать.  Ведьмак
стоял неподвижно.
   Войт подошел к нему.
   - Это, - сказал он, широким жестом  указывая  на  валяющиеся  на  площади
неподвижные тела, - все? Так оно выглядит - Меньшее Зло, которое ты  выбрал?
Ты сделал уже все, что считал нужным?
   - Да, - с трудом, не сразу ответил Геральт.
   - Твоя рана серьезна?
   - Нет.
   - В таком случае уходи отсюда.
   - Да, - сказал ведьмак. Он еще минуту постоял, избегая взгляда войта.
   Потом медленно, очень медленно повернулся.
   - Геральт!
   Ведьмак оглянулся.
   - Не возвращайся сюда никогда, - сказал Кальдемейн. - Никогда.
 
ГЛАС РАССУДКА IV 
 
   - Поговорим, Иоля.
   Мне необходим этот разговор. Говорят, молчание  -  золото.  Возможно.  Не
знаю. Во всяком случае, своя цена у него есть. Тебе легче, да,  не  отрицаю.
Ведь ты добровольно избрала  молчание,  ты  сделала  из  него  жертву  своей
богине. Я не верю в Мелитэле, не верю в существование других богов, но  ценю
твой выбор, твою жертву, ценю и уважаю то, во что ты веришь. Ибо твоя вера и
посвящение,  цена  молчания,  которую  ты  платишь,  сделают   тебя   лучше,
достойнее. По крайней мере, могут сделать. А мое неверие  не  может  ничего.
Оно бессильно.
   Ты спрашиваешь: во что я, в таком случае, верю?
   В меч.
   Видишь, у меня их два. У каждого ведьмака по  два  меча.  Недоброжелатели
болтают, будто серебряный - против чудовищ, а стальной - против людей.  Это,
конечно, неправда. Есть чудовища, которых можно  сразить  только  серебряным
клинком, но встречаются и такие, для которых смертельно железо.  Нет,  Иоля,
не любое железо, а только то, которое содержится  в  метеоритах.  Что  такое
метеориты? Ты, я думаю, не раз видела падающую  звезду.  Падающая  звезда  -
короткая светящаяся полоска на ночном небе. Видя ее, ты, наверно, загадывала
какое-нибудь желание, может, для тебя это был  очередной  повод  поверить  в
богов. Для  меня  метеорит  всего  лишь  кусочек  металла,  который,  падая,
зарывается в землю. Металла, из которого можно выковать меч.
   Можешь, ну конечно, можешь взять мой меч в руку. Видишь, какой он легкий?
Даже ты его поднимешь без труда. Нет! Не прикасайся  к  острию,  поранишься.
Оно острее бритвы. Таким должно быть.  О  да,  я  тренируюсь  часто.  Каждую
свободную минуту. Мне нельзя терять навык.  Сюда,  в  самый  дальний  уголок
храмового парка,  я  тоже  пришел,  чтобы  размяться,  изгнать  из  мускулов
мерзкое, вредное онемение, которое на меня нападает, текущий по  моим  жилам
холод. А ты меня нашла. Забавно, несколько дней  я  пытался  отыскать  тебя.
Хотел...
   Мне нужен этот разговор, Иоля. Присядем, поговорим немного.
   Ведь ты меня совсем не знаешь.
   Меня зовут  Геральт.  Геральт  из...  Нет.  Просто  Геральт.  Геральт  из
ниоткуда. Я ведьмак.
   Мой дом - Каэр Морхен, Обиталище Ведьмаков. Я оттуда. Есть... Была  такая
крепость. От нее мало что осталось.
   Каэр Морхен... Там "изготавливали" таких, как  я.  Теперь  этого  уже  не
делают, а в Каэр Морхене уже никто не  живет.  Никто,  кроме  Весемира.  Кто
такой Весемир? Мой отец. Чему  ты  удивляешься?  Что  в  этом  странного?  У
каждого есть какой-никакой отец. Мой - Весемир. Ну и что, что не  настоящий.
Настоящего я не знал, мать тоже. Не знаю даже, живы ли они. И,  в  общем-то,
мне это безразлично.
   Да, Каэр Морхен... Я прошел там обычную  мутацию.  Испытание  Травами,  а
потом - как всегда. Гормоны, вытяжки, вирусы. И все заново. И  еще  раз.  До
результата. Считалось, что я перенес Трансмутацию удивительно хорошо,  болел
очень недолго. Ну и меня сочли  достаточно  иммунизированным  -  есть  такое
ученое  слово  -  парнем  и  отобрали  для   следующих,   более   сложных...
экспериментов. Эти были и того чище.  Гораздо.  Но,  как  видишь,  я  выжил.
Единственный из всех, кого для этих экспериментов отобрали. С тех пор у меня
белые волосы. Полное отсутствие пигмента. Как говорится -  побочный  эффект.
Так, мелочишка. Почти не мешает.
   Потом меня обучали всякому. Довольно долго. И наконец настал день,  когда
я покинул Каэр Морхен и вышел на большак. У меня уже был медальон. Вот этот.
Знак Школы Волка. Дали мне и два меча - серебряный и стальной. Кроме  мечей,
я нес убеждение, запал, мотивировки и... веру. Веру в  то,  что  я  нужен  и
полезен. Потому что мир, Иоля, якобы полон чудовищ и бестий, а в мою  задачу
входило защищать тех, кому эти чудовища угрожают. Уходя из Каэр  Морхена,  я
мечтал встретиться со своим первым чудовищем, не мог дождаться  той  минуты,
когда столкнусь с ним лицом к лицу. И дождался. У моего первого  "чудовища",
Иоля, была роскошная лысина и отвратительные зубы. Я  встретился  с  ним  на
тракте, где он вместе с  дружками-мародерами  из  какой-то  армии  остановил
крестьянскую подводу и вытащил девочку лет, вероятно, тринадцати, а может, и
меньше. Дружки держали отца  девочки,  а  лысый  срывал  с  нее  платьице  и
верещал, что ей-де  самое  время  узнать,  что  есть  настоящий  мужчина.  Я
подъехал, слез с седла и сказал лысому, что для него тоже настал такой  час.
Мне это казалось ужасно смешным. Лысый отпустил девчонку и кинулся на меня с
топором. Он был страшно медлительный, но крепенький. Я  ударил  его  дважды,
только тогда он упал. Удары были не очень точные, но  очень,  я  бы  сказал,
эффектные, такие, что дружки лысого сбежали,  видя,  что  может  сделать  из
человека ведьмачий меч.
   Тебе не скучно, Иоля?
   Мне нужна эта беседа. Она мне очень нужна.
   Так на чем я остановился? Да, на моем первом благородном  деянии.  Видишь
ли, Иоля, в Каэр Морхене мне в голову вдолбили, что не следует впутываться в
такие  истории,  надо  обходить  их  стороной,   не   изображать   из   себя
странствующего рыцаря и не подменять стражей порядка. Я вышел  на  тракт  не
геройствовать, а за деньги выполнять поручаемые мне  работы.  А  я  вмешался
словно дурак, не отъехав и пятидесяти верст от подножия гор. Знаешь,  почему
я это сделал? Хотел, чтобы девочка, заливаясь слезами, целовала мне,  своему
избавителю, руки, а ее отец рассыпался бы в благодарностях, стоя на коленях.
Вместо этого отец девчонки сбежал вместе с мародерами, а девочку, на которую
пролилась большая часть крови лысого, вырвало,  и  с  ней  случился  приступ
истерии, а когда я к ней подошел, она с перепугу упала в обморок. С тех  пор
я почти никогда не встревал в подобные истории.
   Я делал свое дело. Быстро набрался опыта. Подъезжал к  оградам  деревень,
останавливался у  палисадников  поселков  и  городищ.  И  ждал.  Если  народ
плевался, ругался и кидал в меня камни, я уезжал. Если же кто-нибудь выходил
и давал мне задание, я его выполнял.
   Я посещал города и крепости, искал  оповещения,  прибитые  к  столбам  на
росстанях. Искал сообщения  вроде:  "Срочно  требуется  ведьмак.  Оплата  по
соглашению". А потом, как правило, было  какое-нибудь  урочище,  подземелье,
некрополь или руины, лесной овраг либо пещера в  горах,  забитая  костями  и
воняющая падалью. И  что-нибудь  такое,  единственной  целью  которого  было
убивать. От голода, ради удовольствия,  выполняя  чью-то  больную  волю,  по
другим причинам, но - убивать. Мантихор,  вывротка,  мгляк,  жагница,  жряк,
химера, леший,  вампир,  гуль,  гравейр,  оборотень,  гигаскорпион,  стрыга,
упырь, яга, кикимора, глумец. И была пляска во тьме и  взмахи  меча.  И  был
страх и ужас в глазах того, кто вручал мне потом плату. Ошибки?  А  как  же,
были.
   Но я всегда придерживался  принципов.  Нет,  не  кодекса.  Иногда  просто
прикрывался  кодексом.  Людям  это  нравится.  Тех,  кто  имеет  кодексы   и
руководствуется ими, чтят и уважают.
   Не существует никаких кодексов, Иоля. Еще не написан ни один  кодекс  для
ведьмаков. Я свой себе придумал сам. Взял и придумал. И  придерживался  его.
Всегда...
   Ну, скажем, почти всегда.
   Ведь бывало и так, что мне казалось, будто все  ясно,  никаких  сомнений.
Просто надо сказать себе: "А какое мне дело? Не все ли равно, я -  ведьмак".
И следовало прислушаться к гласу рассудка.  Послушаться  интуиции,  если  не
опыта. Да хоть бы и обычного, самого что ни на есть обыкновеннейшего страха.
   Надо было послушаться гласа рассудка и тогда...
   Я не послушался.
   Я думал, выбираю Меньшее Зло. Ну и выбрал... Меньшее Зло. Меньшее Зло! Я,
Геральт из Ривии. Которого еще называют Мясником из Блавикена. Нет, Иоля, не
прикасайся к моей руке. Контакт может высвободить в тебе...
   Ты можешь увидеть...
   Я  не  хочу,  чтобы  ты  увидела.  Не  хочу  знать.  Мне   известно   мое
Предназначение, которое крутит и вертит мною, как смерч. Мое Предназначение?
Оно идет за мной следом, но я никогда не оглядываюсь.  Петля?  Да,  Нэннеке,
кажется, чувствует это. Что меня тогда дернуло, в Цинтре? Разве  можно  было
так глупо рисковать? Нет, нет и еще раз нет. Я никогда не оглядываюсь.  А  в
Цинтру не вернусь, буду обходить ее, как рассадник  чумы.  Никогда  туда  не
вернусь. Да, если мои расчеты верны, ребенок  должен  был  родиться  в  мае,
примерно в дни праздника Беллетэйн. Если я прав, то это было  бы  любопытное
стечение обстоятельств. Потому что Йеннифэр  тоже  родилась  в  Беллетэйн...
Пошли, Иоля. Смеркается.
   Благодарю тебя за то, что ты согласилась со мной поговорить.
   Благодарю тебя, Иоля.
   Нет, нет, со мной все в порядке. Я чувствую себя прекрасно.
   Вполне.
 
ВОПРОС ЦЕНЫ 
 
1 
 
   E горлу ведьмака был приставлен нож.
   Ведьмак лежал, погрузившись в мыльную воду и откинув голову на  скользкий
край деревянной бадьи. Во рту чувствовался горький привкус мыла. Нож,  тупой
как валенок, болезненно скреб ему кадык, с хрустом перемещаясь к подбородку.
   Цирюльник с миной художника, осознающего рождение шедевра, скребанул  еще
раз, как бы делая последний мазок, затем  вытер  ему  лицо  куском  льняного
полотна, смоченного  чем-то  таким,  что  вполне  могло  сойти  за  настойку
лекарственного дягиля.
   Геральт встал, позволил прислужнику вылить на себя ушат  воды,  вылез  из
бадьи, оставляя на полу следы мокрых ног.
   -  Полотенце,  милсдарь.  -  Прислужник  с  любопытством  глянул  на  его
медальон.
   - Благодарю.
   - Вот одежда, - сказал Гаксо. - Рубашка, штаны, подштанники, камзол.
   А вот обувка.
   - Вы обо всем подумали, кастелян. А в своих ботинках нельзя?
   - Нельзя. Пива?
   - Охотно.
   Он одевался медленно. Прикосновение чужой, шершавой, непривычной одежды к
распаренному телу портило настроение, которое установилось, пока он  отмокал
в воде.
   - Господин кастелян?
   - Слушаю вас, милсдарь Геральт.
   - Не знаете ли, к чему все это? Зачем я тут нужен?
   - Не мое дело, - сказал Гаксо, зыркнув на прислужников. - Мне велено  вас
надеть...
   - Вы хотели сказать - одеть?
   - Ну да, одеть и препроводить на пиршество, к королеве. Оденьте, виноват,
наденьте камзол, милсдарь Геральт, и спрячьте под ним ведьминский медальон.
   - Ведьмачий, господин кастелян, ведьмачий. Тут лежал мой кинжал.
   - Уже не лежит. Он в безопасном месте, как и оба меча  и  остальное  ваше
имущество. Там, куда вы идете, ходят  без  оружия.  Ведьмак  пожал  плечами,
одернул тесноватый пурпурного цвета камзол.
   - А это что? - Он указал на вышивку, украшавшую грудь.
   - О, конечно, - сказал Гаксо, - чуть не  забыл.  На  время  пиршества  вы
будете благородным хозяином Равиксом из Четыругла. Как почетный гость сядете
одесную королевы. Таково ее желание. А на камзоле -  ваш  герб.  На  золотом
поле черный медведь, на нем девица в голубом одеянии с распущенными волосами
и воздетыми руками. Соблаговолите запомнить, у кого-нибудь из  гостей  может
быть бзик на геральдике, такое частенько случается.
   - Ясно. Запомню, - серьезно сказал Геральт. - А Четыругла - где это?
   - Четыругол. Достаточно далеко. Вы готовы? Можно идти?
   - Можно. Скажите-ка еще, государь Гаксо, по какому случаю пир?
   -  Принцессе  Паветте  исполняется  пятнадцать,   по   обычаю   заявились
претенденты на ее руку. Королева Калантэ хочет выдать ее за  кого-нибудь  из
Скеллиге. Нам необходим союз с островитянами.
   - Почему именно с ними?
   - На тех, с кем у них союз, они нападают реже, чем на других.
   - Существенный повод.
   - Но не единственный. В Цинтре, милсдарь Геральт, традиция  не  позволяет
править женщине. Наш король, Регнер, недавно скончался от морового поветрия,
а другого мужа королева иметь не желает. Наша государыня Калантэ  -  женщина
мудрая и справедливая, но король есть король. Тот, кто женится на принцессе,
займет трон. Хорошо, если б попался боевой парень. А таких  надо  искать  на
островах. Они там народ жесткий. Ну пошли. На середине  внутренней  галереи,
окружавшей небольшой пустой дворик, Геральт остановился и тихо проговорил:
   -  Скажите,  господин  кастелян.  Мы  сейчас  одни.  Для  чего   королеве
понадобился ведьмак? Вы должны кое-что знать. Кто, если не вы?
   - Для того, для чего и всем остальным, - буркнул Гаксо. - Цинтра ничем не
отличается от других мест. У нас есть и оборотни, и василиски, да и мантихор
найдется, если толком пошукать. А стало быть, и ведьмак может пригодиться.
   - Ох, крутите. Я спрашиваю, зачем королеве понадобился ведьмак на пиру, к
тому же переодетый в голубого медведя с распущенными  волосами.  Гаксо  тоже
остановился и даже перегнулся через балюстраду галереи.
   - Творится что-то неладное, милсдарь Геральт, - буркнул он.  -  В  замке,
значит. Что-то тут появляется время от времени.
   - Что?
   - А что  может  появляться?  Страховидло  какое-то.  Говорят,  маленькое,
горбатое, все в шипах, словно еж. Ночами по  замку  бродит,  цепями  гремит.
Охает и стонет в покоях.
   - Вы сами-то видели?
   - Нет. - Гаксо сплюнул. - И видеть не хочу.
   - Плетете, господин кастелян, плетете, - поморщился  ведьмак.  -  Одно  с
другим не вяжется. Мы идем на обручальный пир. И что я  там  должен  делать?
Присматривать, как бы из-под стола не вылез горбун и не заохал? Без  оружия?
Выряженный словно шут? Эх, государь Гаксо!
   - А, думайте что  хотите,  -  надулся  Гаксо.  -  Велели  ничего  вам  не
говорить. Вы просили, вот я и сказал. А вы -  мол,  я  треплюсь.  Вежливость
сверх меры!
   - Простите, не хотел вас обидеть. Просто удивился...
   - Перестаньте удивляться. - Гаксо, все еще обиженный, повернул голову.  -
Вы тут не для того, чтобы удивляться.  И  советую,  милсдарь  ведьмак,  если
королева прикажет вам  раздеться  догола,  покрасить  себе  задницу  голубой
краской и повиснуть в сенях головой вниз навроде канделябра, делайте это  не
удивляясь и немедленно. Иначе могут быть неприятности. Понятно?
   - А как же. Идемте, государь Гаксо. Что бы там ни  было,  проголодался  я
после купания.
 
2 
 
   Iе считая ни о чем  не  говорящего  формального  приветствия,  когда  она
поименовала его "хозяином  Четыругла",  королева  Калантэ  не  обменялась  с
ведьмаком ни словом. Пир еще не начинался,  гости,  громогласно  объявляемые
герольдом, продолжали съезжаться.
   За огромным прямоугольным столом могли разместиться свыше сорока человек.
Во главе стола на троне с высокой спинкой восседала Калантэ. По правую  руку
от нее уселся Геральт, по левую - Дрогодар, седовласый бард  с  лютней.  Два
верхних кресла слева от королевы пустовали. Справа от Геральта вдоль длинной
стороны стола уселись кастелян  Гаксо  и  воевода  с  трудно  запоминающимся
именем. Дальше сидели гости из княжества Аттре - угрюмый и молчаливый рыцарь
Раинфарн и его подопечный, пухлый двенадцатилетний князь Виндхальм, один  из
претендентов на руку принцессы. Дальше - красочные и разномастные рыцари  из
Цинтры и окрестные вассалы.
   - Барон Эйлемберт из Тигга! - возгласил герольд.
   - Кудкудак! - буркнула Калантэ, толкнув локтем Дрогодара. - Будет потеха.
   Худой и усатый, богато вырядившийся рыцарь низко поклонился, но его живые
веселые глаза и блуждающая на губах улыбка противоречили раболепной мине.
   - Приветствую вас, государь Кудкудак, -  церемонно  произнесла  королева.
Прозвище барона явно срослось с ним крепче, нежели родовое имя.
   - Рада видеть.
   - И я рад приглашению, - вздохнув, сообщил Кудкудак. - Что ж, погляжу  на
принцессу, ежели на то будет твоя воля, королева. Трудно жить в одиночестве,
государыня.
   - Ну-ну, государь Кудкудак, - слабо  улыбнулась  Калантэ,  накручивая  на
палец локон. - Мы прекрасно знаем, что вы женаты.
   - Охо-хо, - вздохнул барон. - Сама знаешь,  государыня,  какая  слабая  и
нежная у меня жена, а теперь в наших краях как раз оспа ходит.  Ставлю  свой
пояс против старых лаптей, что через год с ней будет все кончено.
   - Бедненький Кудкудак, но и счастливец одновременно. - Калантэ улыбнулась
еще милее. - Жена у  тебя  действительно  слабовата.  Я  слышала,  когда  на
прошлогодней жатве она застукала тебя в стогу с девкой, то гнала вилами чуть
ли не версту, да так и не догнала. Надо ее  лучше  кормить  и  посматривать,
чтобы по ночам спина не мерзла. И через год, вот увидишь, поправится.
   Кудкудак посмурнел, но не очень убедительно.
   - Намек понял. Но на пиру остаться могу?
   - Буду рада, барон.
   - Посольство из Скеллиге! - крикнул уже порядком охрипший герольд.
   Островитяне вошли молодцеватыми гулкими шагами,  вчетвером,  в  блестящих
кожаных  куртках,  отороченных  мехом   котика,   перепоясанные   клетчатыми
шерстяными шарфами. Первым шел жилистый  воин,  смуглый,  с  орлиным  носом,
рядом - плечистый юноша с рыжей  шевелюрой.  Все  четверо  склонились  перед
королевой.
   - Почитаю  за  честь,  -  сказала  Калантэ,  слегка  покраснев,  -  вновь
приветствовать в своем замке знатного рыцаря  Эйста  Турсеаха  из  Скеллиге.
Если б не хорошо известный факт, что тебе претит мысль о семейных узах, я бы
с радостью приняла, весть,  что  ты,  возможно,  прибыл  просить  руки  моей
Паветты. Неужто одиночество стало тебе докучать?
   - Довольно часто, прекрасная Калантэ, - ответил смуглолицый островитянин,
поднимая на королеву горящие глаза. - Однако я веду слишком  опасную  жизнь,
чтобы думать о  постоянной  связи.  Если  б  не  это...  Паветта  еще  юный,
нераспустившийся бутон, но...
   - Что "но", рыцарь?
   - Яблочко от яблоньки недалеко падает, - улыбнулся Эйст Турсеах, сверкнув
белизной зубов. - Достаточно взглянуть на  тебя,  королева,  чтобы  увидеть,
какой красавицей станет принцесса, когда достигнет того возраста, в  котором
женщина может дать счастье воину. Сейчас  же  бороться  за  ее  руку  должны
юноши. Такие, как племянник нашего короля Брана, Крах ан Крайт, прибывший  к
тебе именно с этой целью.
   Крах, наклонив рыжую голову, опустился перед королевой на одно колено.
   - А кого ты еще привел, Эйст?
   Кряжистый мужчина с  бородой  метлой  и  верзила  с  волынкой  за  спиной
опустились на колено рядом с Крахом ан Крайтом.
   - Это доблестный друид Мышовур, как и я, - друг и советник короля  Брана.
А это Драйг Бон-Дху, наш знаменитый скальд. Тридцать же моряков из  Скеллиге
ждут во дворе, надеясь, что прекрасная Калантэ из Цинтры покажется  им  хотя
бы в окне.
   - Рассаживайтесь, благородные гости. Ты, милсдарь Турсеах, здесь.
   Эйст занял свободное место на узкой стороне стола, отделенный от королевы
только пустым стулом  и  местом  Дрогодара.  Остальные  островитяне  уселись
слева, между  маршалом  двора  Виссегердом  и  тройкой  сыновей  хозяина  из
Стрепта, которых звали Слиздяк, Дроздяк и Держигорка.
   - Ну, более-менее все, - наклонилась  королева  к  маршалу.  -  Начинаем,
Виссегерд.
   Маршал хлопнул в ладоши. Слуги с  блюдами  и  кувшинами  в  руках  строем
двинулись к столу, приветствуемые радостным гулом. Калантэ почти  ничего  не
ела, лишь равнодушно ковыряла  блюда  серебряной  вилкой.  Дрогодар,  что-то
быстро заглотав, бренчал на лютне. Зато остальные гости  активно  опустошали
блюда с  запеченными  поросятами,  птицей,  рыбой  и  моллюсками,  при  этом
опережал всех рыжий Крах ан Крайт. Раинфарн из Аттре строго следил  за  юным
князем Виндхальмом, один раз даже дал  ему  по  рукам  за  попытку  ухватить
кувшин с яблочной наливкой. Кудкудак, на  секунду  оторвавшись  от  бараньей
ноги, порадовал соседей свистом болотной черепахи. Становилось все  веселее.
Звучали тосты, все менее складные.
   Калантэ поправила тонкий золотой  обруч  на  пепельно-серых,  закрученных
локонами волосах,  слегка  повернулась  к  Геральту,  пытавшемуся  разгрызть
панцирь большого красного омара.
   - Ну, ведьмак, - сказала она, - за столом  уже  достаточно  шумно,  чтобы
незаметно обменяться несколькими  словами.  Начнем  с  любезностей.  Я  рада
познакомиться с тобой.
   - Взаимно рад, королева.
   - А теперь так: у меня к тебе дело.
   - Догадываюсь. Редко кто меня приглашает на пирушки из чистой симпатии.
   - Надо думать, ты не очень-то интересный собеседник за столом. Ну а еще о
чем-нибудь ты догадываешься?
   - Да.
   - О чем же?
   - Скажу, когда узнаю, какое у тебя ко мне дело, королева.
   - Геральт, - сказала Калантэ, коснувшись  пальцами  ожерелья,  в  котором
самый маленький изумрудик был размером со скарабея, - как  по-твоему,  какое
задание можно придумать для ведьмака? А? Выкопать колодец? Залатать  дыру  в
крыше? Выткать гобелен,  изображающий  все  позы,  какие  король  Вриданк  и
прекрасная Керо испробовали во время первой ночи? Думаю, ты и сам  прекрасно
знаешь, в чем состоит твоя профессия.
   - Знаю. И теперь могу сказать, о чем я догадался.
   - Интересно.
   - О том, что, как и многие иные, ты путаешь мою  профессию  с  совершенно
другой.
   - Ах, - Калантэ с задумчивым и отсутствующим видом, слегка наклонившись к
бренчащему на лютне Дрогодару, проговорила:
   - И кто же они такие, Геральт, те многие, которые оказались  равными  мне
по невежеству? И с какой такой профессией эти глупцы путают твою?
   - Королева, - спокойно сказал Геральт, - по пути в Цинтру мне встречались
кметы, купцы, старьевщики-краснолюдцы, котельщики и лесорубы. Они говорили о
бабе-яге, у которой где-то в здешних местах есть  логово,  этакий  домик  на
когтистых  курьих  ножках.  Упоминали  о  химере,  гнездящейся  в  горах.  О
жагницах-коромыслах и сколопендроморфах. Вроде бы  встречается  и  мантихор,
если как следует пошукать. Так что работы для ведьмака хватает, и  при  этом
ему даже нет нужды наряжаться в чужие перья и гербы.
   - Ты не ответил на вопрос.
   - Королева, не  сомневаюсь,  что  союз  со  Скеллиге,  заключенный  путем
замужества твоей дочери, Цинтре  необходим.  Возможно,  интриганов,  которые
хотят этому помешать, следовало бы проучить, да так, чтобы властитель не был
в это замешан.  Разумеется,  лучше,  если  б  это  сделал  никому  здесь  не
известный хозяин из Четыругла, который тут же исчезнет со сцены. А теперь  я
отвечу на твой вопрос. Ты путаешь мою специальность  с  профессией  наемного
убийцы. А многие иные - это те, в руках у которых власть. Меня  уже  не  раз
призывали во дворцы, в которых проблемы хозяина требуют быстрых ударов меча.
Но я никогда не убивал людей ради денег, независимо от  того,  требовали  ли
этого добрые или скверные обстоятельства. И никогда этого делать не стану.
   Атмосфера за  столом  оживлялась  пропорционально  количеству  убывающего
пива. Рыжий Крах ан Крайт нашел благодарных слушателей, которые внимали  его
рассказу о битве под Твитом. Начертав на столе  карту  при  помощи  кости  с
мясом, смоченной в соусе, он наносил на нее тактическую ситуацию,  при  этом
громко вереща. Кудкудак,  доказывая  справедливость  данного  ему  прозвища,
неожиданно  закудахтал,  словно  самая  настоящая  квочка,  вызвав  всеобщее
веселье  пирующих  и  отчаяние   слуг,   решивших,   что,   насмехаясь   над
бдительностью охранников, в залу со двора проникла птица.
   -  М-да,  судьба  наказала  меня  чересчур  уж  догадливым  ведьмаком,  -
улыбнулась Калантэ, но глаза ее были прищурены и злы. - Ведьмак, который без
тени уважения или хотя бы элементарной почтительности раскрывает мои интриги
и ужасные преступные планы. Послушай, а случайно,  не  притупило  ли  твоего
рассудка восхищение моей красотой и привлекательностью? Никогда  больше  так
не поступай, Геральт. Не говори так с теми, у кого в руках власть. Никто  не
простит тебе  этого,  а  ты  знаешь  королей,  знаешь,  что  средств  у  них
достаточно. Кинжал. Яд. Подземелье. Раскаленные клещи.  Есть  сотни,  тысячи
способов, к которым обращаются  короли,  привыкшие  мстить  за  оскорбленную
гордость. Ты не поверишь,  Геральт,  как  легко  задеть  гордость  некоторых
владык. Редко кто из них спокойно выслушает  такие  слова,  как  "Нет",  "Не
буду",  "Никогда".  Мало  того,  достаточно  их   перебить   либо   вставить
неподходящее словечко, и все - колесование обеспечено. Калантэ сложила белые
узкие ладони и слегка коснулась их губами, сделав эффектную  паузу.  Геральт
не перебивал и не вставлял неподходящих словечек.
   - Короли, - продолжала Калантэ, - подразделяют людей  на  две  категории.
Одним приказывают, других  покупают.  Ибо  короли  придерживаются  старой  и
банальной истины: купить можно любого. Любого. Вопрос только в цене. С  этим
ты согласен? Ах, напрасно я спрашиваю, ты же ведьмак, выполняешь свою работу
и берешь плату. В отношении тебя слово "купить"  теряет  свое  презрительное
звучание. И вопрос цены в  твоем  случае  -  дело  очевидное,  связанное  со
степенью сложности задачи, качеством  исполнения,  мастерством.  И  с  твоей
славой, Геральт. Нищие на ярмарках распевают о деяниях белоголового ведьмака
из Ривии. Если хотя бы половина того,  о  чем  они  поют,  правда,  то  могу
поспорить, что цена твоих услуг немалая. Привлекать тебя к таким  простым  и
банальным делишкам, как дворцовые интриги и грабежи, было бы  пустой  тратой
денег. Это могут сделать другие, более дешевые руки.
   - БРААК!  ГРАААХ!  БРАААК!  -  вдруг  возопил  Кудкудак,  сорвав  громкие
аплодисменты за имитацию крика очередного животного. Геральт не знал какого,
но не хотел бы встретиться  с  чем-либо  подобным.  Он  отвернулся,  заметив
спокойный, ядовито-зеленый  взгляд  королевы.  Дрогодар,  опустив  голову  и
спрятав лицо за седыми волосами, опадающими  на  руки,  тихо  побрякивал  на
лютне.
   - Ах, Геральт, - сказала Калантэ, жестом  запрещая  прислужнику  доливать
кубок. - Я все говорю, а ты все молчишь. Мы на пиру, нам хочется как следует
повеселиться.  Развесели  меня.  Мне  начинает  недоставать   твоих   ценных
замечаний  и   проницательных   комментариев.   Не   помешали   бы   парочка
комплиментов, заверения в уважении и верности, например.  Очередность  -  на
твое усмотрение.
   - Ну что ж, королева, - произнес ведьмак,  -  не  спорю,  я,  несомненно,
малоинтересный собеседник за столом. Надивиться не могу, что именно  мне  ты
оказала честь, поместив рядом  с  собой.  Ведь  здесь  можно  было  посадить
гораздо более соответствующего твоим желаниям человека. Достаточно кому-либо
приказать или кого-либо купить. Всего лишь вопрос цены.
   - Говори, говори. - Калантэ откинула голову,  прикрыла  глаза  и  сложила
губы, изобразив некое подобие милой улыбки.
   - Я невероятно горд тем, что именно  мне  выпала  честь  сидеть  рядом  с
королевой Калантэ из Цинтры, красоту которой превышает только  ее  мудрость.
Не меньшей честью я почитаю и то, что королева соизволила слышать обо мне, а
также и то, что на основании  услышанного  пожелала  использовать  меня  для
банальных делишек. Прошлой зимой князь  Погробарк,  не  будучи  столь  тонок
умом, пытался нанять меня для поисков красотки,  которая,  пресытившись  его
ухаживаниями, сбежала с бала, потеряв туфельку. Я с  большим  трудом  убедил
его, что для этого нужен ловкий охотник, а не ведьмак.  Королева  слушала  с
загадочной улыбкой на устах.
   - Да и другие владыки, не  столь  мудрые,  как  ты,  государыня  Калантэ,
бывало,  предлагали  мне  элементарные  по  сути  задания.  В  основном   их
интересовали банальные убийства пасынка, отчима, мачехи,  дядюшки,  тетушки,
трудно перечесть. Им казалось, будто  все  упирается  лишь  в  цену.  Улыбка
королевы могла означать все что угодно.
   - Поэтому повторяю, - Геральт слегка наклонил голову. -  Я  вне  себя  от
гордости, имея возможность сидеть рядом с тобой, королева. Гордость  же  для
нас, ведьмаков, значит очень много. Ты не  поверишь,  королева,  как  много.
Некий владыка однажды уязвил гордость ведьмака, предложив  тому  работу,  не
согласующуюся с честью и ведьмачьим кодексом. Более того,  он  не  принял  к
сведению вежливого отказа, хотел удержать ведьмака в своих  владениях.  Все,
кто бы ни комментировал этот случай, в один голос утверждали, что идея  того
владыки была не из лучших.
   - Геральт, - сказала Калантэ, немного помолчав, - я ошиблась. Ты оказался
очень интересным собеседником за столом. Кудкудак, отряхнув усы и кафтан  от
пивной пены, задрал голову и пронзительно взвыл, весьма удачно подражая  вою
волчицы во время течки. Собаки во дворе и по  всей  округе  поддержании  его
воем. Один из стрептских братьев,  кажется,  Держигорка,  обмакнув  палец  в
пиво, провел толстую  черту  около  воинского  подразделения,  нарисованного
Крахом ан Крайтом, и воскликнул:
   - Ошибочно и бездарно! Нельзя было так действовать. На этом  фланге  надо
было поставить конницу и вдарить сбоку!
   - Ха! - рявкнул Крах ан Крайт, хватив костью по столу, в результате  чего
лица и туники соседей  покрылись  пятнами  соуса.  -  И  ослабить  середину?
Ключевую позицию? Нелепица!
   - Только слепец или чокнутый не маневрирует при такой ситуации!
   - Точно! Верно! - крикнул Виндхальм из Аттре.
   - А тебя кто спрашивает, говнюк?
   - От говнюка слышу!
   - Заткнись, не то огрею костью!
   - Сиди на своей  жопе,  Крах,  и  помалкивай!  -  крикнул  Эйст  Турсеах,
прерывая беседу с Виссегердом. - Довольно лаяться!  Эй,  господин  Дрогодар!
Талант пропадает! Чтобы слушать ваше прекрасное,  но  слишком  тихое  пение,
необходима сосредоточенность и серьезность. Драйг Бон-Дху,  кончай  жрать  и
лакать! За этим столом ты никого не удивишь ни тем, ни  Другим.  Подуй-ка  в
свои дудки и порадуй наши уши приличной боевой музыкой. С твоего позволения,
благородная Калантэ!
   - О мать моя, - шепнула королева Геральту, в немом отчаянии возводя глаза
к потолку. Но кивнула, улыбнувшись естественно и доброжелательно.
   - Драйг Бон-Дху, - проговорил Эйст,  -  сыграй  нам  песню  о  битве  под
Хочебужем!  Она-то  не  подорвет  нашего  доверия  к  тактическим  действиям
полководцев! И еще раз поведает о том, кто покрыл себя неувядаемой славой  в
том бою! Здравие героической Калантэ из Цинтры!
   - Здравие! Хвала! Слава!  -  рычали  гости,  наполняя  кубки  и  глиняные
кружки.
   Дудки драйговской волынки издали зловещий гул,  потом  заныли  ужасающим,
протяжным, вибрирующим  стоном.  Пирующие  запели,  отбивая  такт,  то  есть
барабаня чем попало по столу. Кудкудак алчно уставился на мешок из  козлиной
кожи, несомненно, зачарованный мыслью о том, как бы включить вырывающиеся из
его чрева жуткие звуки в свой репертуар.
   - Хочебуж, - сказала Калантэ, глядя на Геральта, - мой первый бой.
   Хоть я и опасаюсь вызвать нарекания почтенного ведьмака,  признаюсь,  что
тогда дрались из-за денег. Враг палил деревни, которые платили нам  дань,  а
мы, ненасытные и жадные, вместо того чтобы допустить это,  кинулись  в  бой.
Банальный повод, банальная битва, банальные три тысячи трупов,  расклеванных
воронами. И заметь, вместо того чтобы устыдиться, я сижу тут,  гордясь,  что
обо мне слагают песни. Даже  если  их  маломелодичное  пение  сопровождается
столь кошмарной, варварской  музыкой.  Королева  снова  изобразила  на  лице
пародию на улыбку, счастливую и  доброжелательную,  подняв  пустой  кубок  в
ответ на тосты, летевшие со всех сторон стола. Геральт молчал.
   - Продолжим. - Калантэ приняла  поданное  Дрогодаром  бедрышко  фазана  и
принялась его изящно обгладывать. - Итак, ты возбудил во  мне  интерес.  Мне
рассказывают, что вы, ведьмаки, любопытная каста, но я не  очень-то  верила.
Теперь верю. Если вас ударить, вы издаете  такой  звук,  будто  выкованы  из
стали, а не вылеплены из птичьего помета. Однако  это  ни  в  коей  мере  не
меняет того факта, что ты находишься тут, чтобы выполнить задание. И ты  его
выполнишь не мудрствуя лукаво.
   Геральт не улыбнулся ни насмешливо, ни ехидно, хотя  было  у  него  такое
желание.
   -  Я  думала,  -  буркнула  королева,  уделяя,  казалось,  все   внимание
исключительно фазаньему бедрышку, - ты что-нибудь скажешь.  Или  улыбнешься.
Нет? Тем лучше. Можно ли считать, что мы заключили соглашение?
   - Нечеткие задания, - сухо бросил ведьмак, - невозможно четко  выполнять,
королева.
   - А что тут нечеткого? Ты же сразу обо всем догадался.  Действительно,  я
планирую союз со Скеллиге и замужество моей дочери, Паветты. Ты  не  ошибся,
предположив, что моим планам что-то угрожает, а также, что нужен  мне,  дабы
эту  угрозу  ликвидировать.  Но  на  том  твоя  догадливость  и   кончается.
Предположив, будто я путаю профессию твою с профессией наемного  убийцы,  ты
сделал мне больно. Учти, Геральт, я  вхожу  в  число  тех  немногих  владык,
которые абсолютно точно знают, чем занимаются ведьмаки и для  каких  дел  их
следует приглашать. С другой стороны, если некто убивает людей так же ловко,
как ты, пусть даже и не ради денег, он не должен удивляться тому, что  столь
многие  приписывают  ему  профессионализм  в  подобных  делах.  Твоя   слава
опережает тебя, Геральт, и она громче, чем треклятая волынка Драйга Бон-Дху.
Да и приятных звуков в ней столь же мало. Волынщик, хоть и  не  мог  слышать
слов королевы, закончил свой концерт. Застольники наградили его хаотической,
шумной овацией и с новыми силами кинулись истреблять запасы пищи и напитков,
отдавшись воспоминаниям о  ходе  различных  битв  и  непристойным  шуткам  о
женщинах. Кудкудак то и дело издавал громкие звуки, однако  невозможно  было
определить однозначно, были ли это  подражания  очередным  животным  или  же
попытки облегчить перегруженный кишечник.
   Эйст Турсеах перегнулся через стол.
   - Королева, вероятно, серьезные проблемы побуждают тебя  все  свое  время
посвящать исключительно хозяину из Четыругла, но, мне думается, пора бы  уже
взглянуть на принцессу. Чего мы ждем? Не того же, чтобы Крах ан Крайт упился
вконец. А это уже близко.
   - Ты, как всегда, прав, Эйст. -  Калантэ  тепло  улыбнулась.  Геральт  не
переставал дивиться богатому арсеналу  ее  улыбок.  -  Действительно,  мы  с
благородным Равиксом обсуждали чрезвычайно важные дела. Но  не  волнуйся,  я
посвящу время и тебе. Но ты же  знаешь  мой  принцип;  сначала  дела,  потом
удовольствия. Господин Гаксо!
   Она подняла руку, кивнула кастеляну.  Гаксо  молча  встал,  поклонился  и
быстро побежал по лестнице, скрывшись в  темной  галерейке,  Королева  снова
повернулась к ведьмаку.
   - Слышал? Мы, оказывается, чересчур увлеклись беседой. Если  Паветта  уже
перестала  вертеться  перед  зеркалом,  то  сейчас  придет.  Поэтому  слушай
внимательно, повторять я не стану. Я хочу добиться того, что задумала и  что
ты довольно точно угадал. Никаких других решений быть не может. Что касается
тебя, то у тебя есть  выбор.  Тебя  могут  заставить  действовать  по  моему
приказу... Над последствиями  непослушания  не  вижу  смысла  рассусоливать.
Послушание, разумеется, будет щедро вознаграждено. Или же ты можешь  оказать
мне платную услугу. Заметь, я не сказала; "Могу  тебя  купить",  потому  что
решила  не  уязвлять  твоего  ведьмачьего  самолюбия.   Согласись,   разница
колоссальная?
   - Размеры этой разницы как-то ускользнули от моего внимания.
   - Так уж ты постарайся быть повнимательнее, когда я говорю с тобой.
   Разница, дорогой мой, состоит в том, что купленному покупатель платит  по
собственному усмотрению, а оказывающий услугу цену назначает сам. Ясно?
   - Более-менее. Допустим, я выбираю  форму  платной  услуги.  Но  тебе  не
кажется, что мне следует знать, в чем эта услуга состоит?
   - Нет,  не  следует.  Если  это  приказ,  то  он,  конечно,  должен  быть
конкретным и однозначным. Другое дело, когда речь  идет  о  платной  услуге.
Меня  интересует  результат.  Ничего  больше.  Какими  средствами   ты   его
обеспечишь - твое дело.
   Геральт,  подняв  голову,  встретился  с  черным  пронизывающим  взглядом
Мышовура.  Друид  из  Скеллиге,  не  спуская  с  ведьмака  глаз,  как  бы  в
задумчивости крошил в руке кусочек хлеба, роняя крошки, Геральт взглянул  на
стол. Перед друидом на дубовой столешнице  крошки  хлеба,  зернышки  каши  и
красные обломочки панциря омара быстро шевелились, бегая словно  муравьи.  И
складывались в руны. Руны - на мгновение - соединились в  слово.  В  вопрос.
Мышовур ждал, не спуская с Геральта глаз. Ведьмак едва заметно кивнул. Друид
опустил веки и с каменным лицом смел крошки со стола.
   - Благородные господа! - воскликнул герольд. - Паветта из Цинтры!
   Гости утихли, повернув головы к лестнице.
   Предваряемая  кастеляном  и  светловолосым  пажом  в   пурпурного   цвета
курточке, принцесса спускалась медленно, опустив голову. Волосы у  нее  были
того же цвета, что у матери, - пепельно-серые, но она носила их заплетенными
в две толстые косы, доходящие почти до  ягодиц.  Кроме  диадемки  с  искусно
вырезанной геммой и пояса из мелких золотых звеньев, охватывающего на бедрах
длинное серебристо-голубое платье, на Паветте не было никаких украшений.
   Сопровождаемая пажом,  герольдом,  кастеляном  и  Виссегердом,  принцесса
прошла к столу и заняла свободный стул между Дрогодаром и Эйстом  Турсеахом.
Рыцарь-островитянин не замедлил позаботиться о ее кубке и занять разговором.
Геральт обратил внимание, что отвечала она не больше чем одним словом. Глаза
у нее были постоянно опущены и все время прикрыты длинными  ресницами,  даже
во время громогласных тостов, летевших со всех  сторон  стола.  Ее  красота,
несомненно, произвела  впечатление  на  пирующих.  Крах  ан  Крайт  перестал
вскрикивать и молча глазел на Паветту, забыв даже о кубке с пивом. Виндхальм
из Аттре пожирал принцессу глазами, переливаясь всеми  цветами  побежалости,
словно лишь несколько песчинок  в  часах  отделяли  его  от  брачного  ложа.
Подозрительно  сосредоточившись,  разглядывали  миниатюрное  личико  девочки
Кудкудак и братья из Стрепта.
   - Так, - тихо сказала Калантэ, явно довольная эффектом.  -  Что  скажешь,
Геральт? Без ложной скромности - дева уродилась в  мать.  Мне  даже  немного
жаль отдавать ее в руки рыжему чурбану Краху. Вся надежда на то, что,  может
быть, из сопляка вырастет нечто такого же класса, как Эйст Турсеах.  Как  ни
говори - та же кровь. Ты меня слушаешь, Геральт? Цинтра  должна  вступить  в
союз со Скеллиге, ибо того требуют государственные интересы. Моя дочь должна
выйти за соответствующего человека, ибо это моя дочь. Именно этот  результат
ты должен мне обеспечить.
   - Я? Неужто недостаточно твоей воли, королева?
   - События могут пойти так, что будет недостаточно.
   - Что может быть сильнее твоей воли?
   - Предназначение.
   -  Ага.  Стало   быть,   я,   слабый   ведьмак,   должен   сопротивляться
Предназначению, которое  сильнее  королевской  воли.  Ведьмак,  борющийся  с
Предназначением! Какая ирония!
   - В чем ты видишь иронию?
   - Не будем об  этом.  Королева,  похоже,  услуга,  которую  ты  требуешь,
граничит с невозможностью.
   - Если бы она граничила с возможностью, - процедила сквозь зубы  Калантэ,
- я справилась бы сама, мне не понадобился бы знаменитый Геральт  из  Ривии.
Перестань мудрствовать. Сделать  можно  все,  это  лишь  вопрос  цены.  Черт
возьми, в твоем ведьмачьем ценнике должна быть цена за то,  что  граничит  с
невозможностью. Думаю, немалая. Обеспечь нужный мне результат, и ты получишь
то, что пожелаешь.
   - Как ты сказала, королева?
   - Дам, что пожелаешь. Не люблю повторять. Интересно бы  узнать,  ведьмак,
ты перед каждой работой, за которую берешься, стараешься отбить у нанимателя
охоту так же усиленно, как у  меня?  Время  уходит,  ведьмак.  Да  или  нет?
Отвечай.
   - Да.
   - Лучше. Лучше, Геральт. Твои ответы уже  гораздо  ближе  к  идеалу,  все
больше походят на те, какие я ожидаю. А теперь незаметно протяни левую  руку
и пощупай за спинкой моего трона.
   Геральт сунул руку под желто-голубую драпировку. Почти сразу же наткнулся
на меч, плоско  прикрепленный  к  обитой  тисненой  козловой  кожей  спинке.
Прекрасно знакомый меч.
   - Королева, - бросил он тихо, - не говоря уж о том, что я  раньше  сказал
относительно  уничтожения  людей,  ты,  конечно,   понимаешь,   что   против
Предназначения меча недостаточно?
   - Понимаю, - Калантэ опустила голову. - Необходим  еще  ведьмак,  который
этот меч держит. Как видишь, я позаботилась и об этом.
   - Королева...
   - Ни слова больше, Геральт. Мы и так слишком  долго  шушукаемся.  На  нас
смотрят, а Эйст начинает закипать. Только не  слишком  усердствуй.  Я  хочу,
чтобы рука у тебя была твердой.
   Он так и поступил. Королева включилась в  разговор,  который  вели  Эйст,
Виссегерд и Мышовур  при  молчаливом  и  сонном  участии  Паветты.  Дрогодар
отложил лютню и  наверстывал  упущенное  в  еде.  Гаксо  был  неразговорчив.
Воевода с трудно произносимым  именем,  который  что-то  слышал  о  делах  и
проблемах Четыругла,  спросил  из  приличия,  хорошо  ли  жеребятся  кобылы.
Геральт ответил, что, мол, да, лучше, чем жеребцы. Он  не  был  уверен,  что
шутку правильно поняли. Больше вопросов  воевода  не  задавал.  Мышовур  все
время пытался встретиться взглядом с ведьмаком, но крошки на  столе  уже  не
шевелились.
   Крах ан Крайт все больше сближался с двумя братьями из  Стрепта.  Третий,
самый  младший,  совсем  захмелел,  стараясь  выдержать  темп,  предложенный
Драйгом Бон-Дху. Похоже,  скальд  из  этого  состязания  вышел  трезвым  как
стеклышко.
   Собравшиеся в конце стола более молодые и не столь важные гости  фальшиво
затянули известную песенку  о  рогатом  козленочке  и  мстительной,  напрочь
лишенной чувства юмора бабулечке.
   Кучерявый слуга и капитан стражи в желто-голубых цветах Цинтры  подбежали
к Виссегерду. Маршал, поморщившись, выслушал доклад, встал, подошел к  трону
и, низко наклонившись, что-то прошептал королеве. Калантэ быстро глянула  на
Геральта и ответила  кратко,  односложно.  Виссегерд  наклонился  еще  ниже,
зашептал, королева  резко  взглянула  на  него,  молча  ударила  ладонью  по
подлокотнику трона.  Маршал  поклонился,  передал  приказ  капитану  стражи.
Геральт не расслышал, что это был за  приказ.  Однако  увидел,  что  Мышовур
беспокойно шевельнулся и взглянул на Паветту - принцесса сидела  неподвижно,
опустив голову.
   В зале послышались тяжелые, отдающие металлом шаги, пробивающиеся  сквозь
гул за столом. Пирующие подняли головы и обернулись.  Приближающаяся  фигура
была закована в латы, скомбинированные из металлических пластин и травленной
в  воске  кожи.  Выпуклый,  граненый,  черно-голубой  нагрудник  заходил  на
сегментную  юбку  и  короткие  защитные  щитки  на   бедрах.   Металлические
наплечники щетинились острыми стальными иглами,  забрало  с  густой  сеткой,
вытянутое на манер собачьей морды, было усеяно шипами, как кожура каштана.
   Хрустя и скрипя, странный гость приблизился к  столу  и  застыл  напротив
трона.
   - Благородная королева, благородные господа, - проговорил пришелец  из-за
забрала, проделывая неуклюжий поклон. - Прошу простить за  то,  что  нарушаю
торжественный пир. Я Йож из Эрленвальда.
   - Приветствую тебя, Йож из Эрленвальда, - медленно проговорила Калантэ. -
Займи место за столом. Мы в Цинтре рады любому гостю.
   - Благодарю, королева. - Йож из Эрленвальда еще раз поклонился,  коснулся
груди рукой в железной перчатке. - Однако я прибыл в Цинтру не как гость,  а
по делу -  важному,  не  терпящему  отлагательства.  Если  королева  Калантэ
позволит, я изложу его суть незамедлительно, не  отнимая  у  вас  непотребно
времени.
   - Йож из Эрленвальда, - резко сказала королева.  -  Похвальная  забота  о
нашем времени не оправдывает неуважительности. А таковой я считаю то, что ты
обращаешься ко мне из-за железного  решета.  Посему  -  сними  шлем.  Уж  мы
как-нибудь переживем потерю времени, кое тебе понадобится на такое действие.
   -  Мое  лицо,  королева,  должно  оставаться  укрытым.  Пока.  С   твоего
позволения.
   По зале пролетел гневный шум, гул,  там  и  сям  усиленный  приглушенными
ругательствами.  Мышовур,  наклонив  голову,  беззвучно  пошевелил   губами.
Ведьмак почувствовал, как  заклинание  на  секунду  наэлектризовало  воздух,
шевельнуло его медальон, Калантэ глянула на Йожа, прищурившись и  постукивая
пальцами по подлокотнику трона.
   - Позволяю, - сказала она наконец. - Хотелось  бы  верить,  что  причина,
которой ты руководствуешься, достаточно серьезна. Итак, говори, что  привело
тебя, Йож Безликий.
   - Благодарю за позволение, - произнес пришелец. - Однако, чтобы отклонить
укор в отсутствии уважения, поясню, что дело в рыцарском обете.  Я  не  могу
открыть  лицо,  пока  не  пробьет   полночь.   Королева   небрежным   жестом
подтвердила, что принимает  объяснение.  Йож  сделал  шаг  вперед,  скрипнув
шипастыми латами.
   - Пятнадцать лет тому назад, - пояснил он громко, - твой супруг,  госпожа
Калантэ, король Регнер, заблудился во время охоты в Эрленвальде.  Плутая  по
бездорожью, упал с коня в яр и вывихнул ногу. Он лежал на дне яра и звал  на
помощь, но ответом было только шипение змей да вой приближающихся оборотней.
Он, несомненно, погиб бы, если б не подоспевшая помощь.
   - Я знаю. Так оно и было, - подтвердила королева. - И если ты это  знаешь
тоже, то, догадываюсь, что ты и был тем, кто оказал ему помощь.
   - Да. Только благодаря мне он вернулся в  замок  целым  и  невредимым.  К
тебе, государыня.
   -  Значит,  я  обязана  тебе  благодарностью,  Йож  из  Эрленвальда.  Эта
благодарность не становится меньше оттого, что Регнер, владыка моего  сердца
и ложа, уже покинул этот  мир.  Я  рада  бы  спросить,  каким  образом  могу
проявить благодарность, однако боюсь, что благородного рыцаря, дающего обеты
и руководствующегося во всех  поступках  рыцарским  кодексом,  такой  вопрос
может обидеть. Поскольку это предполагало бы, что помощь, которую ты  оказал
королю, не была бескорыстной.
   - Ты прекрасно знаешь, королева, что она действительно не  была  таковой.
Знаешь также, что я как раз и пришел за наградой, обещанной мне  королем  за
спасение его жизни.
   - Вот как? -  улыбнулась  королева,  но  в  ее  глазах  забегали  зеленые
искорки. - Стало быть, ты нашел короля на дне  яра,  безоружного,  раненого,
брошенного на произвол судьбы, на милость змей и  чудовищ,  и  только  после
того, как он пообещал тебе награду, поспешил ему на помощь? А если б  он  не
хотел или не мог обещать награды, ты оставил бы его там, а я до сих  пор  не
знала бы,  где  белеют  его  кости?  Ах  как  благородно!  Уж  наверняка  ты
руководствовался  каким-нибудь  рыцарским  обетом.  Шум   меж   собравшимися
усилился.
   - И сегодня прибыл за наградой, Йож? - продолжала королева, улыбаясь  все
более зловеще. - Спустя пятнадцать лет?  Вероятно,  надеешься  на  проценты,
которые набежали за это время?  Здесь  не  гномий  банк,  Йож.  Стало  быть,
говоришь, награду тебе обещал Регнер? Что делать, трудновато будет  призвать
его сюда, дабы он расплатился с тобой. Пожалуй, проще отправить тебя к нему,
на тот свет. Там вы договоритесь, кто кому  задолжал.  Я  достаточно  сильно
любила своего супруга, Йож, чтобы не думать о том, что могла бы потерять его
уже тогда, пятнадцать лет назад, если б он не захотел с  тобой  торговаться.
Эта мысль вызывает у меня не очень-то приятные чувства к твоей особе. Знаешь
ли ты, замаскированный пришелец, что сейчас здесь в Цинтре, в моем замке и в
моих руках, ты столь же беспомощен и близок к смерти, как Регнер  тогда,  на
дне яра? Так что же ты можешь предложить мне,  какую  цену,  какую  награду,
если я пообещаю, что ты уйдешь отсюда живым?
   Медальон на шее Геральта дернулся, задрожал.  Ведьмак  быстро  глянул  на
Мышовура, столкнулся с его пронизывающим, явно  обеспокоенным  взглядом.  Он
слегка покачал  головой,  вопросительно  поднял  брови.  Друид  тоже  сделал
отрицательное движение,  едва  заметно  указав  курчавой  бородой  на  Йожа.
Геральт не был уверен.
   - Твои слова, - воскликнул Йож, - рассчитаны на то, чтобы испугать  меня.
И на то, чтобы вызвать гнев собравшихся здесь благородных господ,  презрение
со стороны твоей красавицы дочери, Паветты. Но самое главное  -  твои  слова
лживы. И ты прекрасно знаешь это!
   - Иначе говоря, я вру... как сивый мерин. -  На  губах  Калантэ  заиграла
очень неприятная улыбка.
   - Ты отлично знаешь, королева, - спокойно продолжал пришелец, - что тогда
произошло в Эрленвальде. Знаешь, что спасенный мною  Регнер  сам,  по  своей
воле поклялся дать мне все, что я пожелаю. Я призываю всех в свидетели того,
что я сейчас скажу! Когда король, которого я спас и отвел  к  лагерю,  снова
спросил, чего я хочу, я ответил. Попросил, чтобы он обещал  отдать  мне  то,
что оставил дома, но о чем не знает и чего не ожидает.  И  король  поклялся,
что быть посему. А вернувшись в замок, застал тебя, Калантэ,  рожающей.  Да,
королева, я ждал пятнадцать лет, а в  это  время  проценты  на  мою  награду
росли. Сегодня, глядя на прекрасную  Паветту,  я  вижу,  что  ожидание  себя
оправдало! Милостивые государи, господа и рыцари! Часть  из  вас  прибыла  в
Цинтру просить руки принцессы. Заявляю, что  вы  прибыли  напрасно.  Со  дня
своего рождения, в силу королевской клятвы, прекрасная  Паветта  принадлежит
мне!
   Среди пирующих разразилась буря. Кто-то кричал,  кто-то  ругался,  кто-то
колотил кулаками по  столу,  переворачивая  посуду.  Держигорка  из  Стрепта
выхватил торчащий в бараньей печени нож и принялся им размахивать.  Крах  ан
Крайт, наклонившись, явно пытался вырвать поперечину из крестовины стола.
   - Это черт знает что такое! Бесстыдство! Наглость! - орал Виссегерд.
   - Чем ты докажешь? Где твои доказательства?
   - Лицо королевы, - воскликнул Йож, протянув руку в железной  перчатке,  -
самое лучшее тому доказательство.
   Паветта сидела неподвижно, не поднимая головы. В воздухе конденсировалось
что-то очень странное. Медальон ведьмака дергался на цепочке  под  камзолом.
Геральт увидел, как королева движением руки подозвала стоявшего рядом пажа и
шепотом отдала ему короткий приказ.  Какой,  Геральт  не  расслышал,  однако
удивление, появившееся  на  лице  мальчика,  и  то,  что  королеве  пришлось
повторить приказ, заставило его задуматься. Паж побежал к выходу.
   Гомон за столом не прекращался. Эйст Турсеах повернулся к королеве.
   - Калантэ, он говорит правду?
   - А если даже и так, - процедила королева, кусая губы  и  теребя  зеленый
шарф на руке, - то что?
   - Если он говорит правду,  -  насупился  Эйст,  -  то  обещание  придется
выполнить.
   - Да?
   - Надо понимать, - угрюмо спросил островитянин, - что так  же  беззаботно
ты относишься ко всем обещаниям? В том числе и к  тем,  которые  так  хорошо
закрепились у меня в памяти?
   Геральт, который никак не ожидал увидеть на лице Калантэ яркого  румянца,
влажных глаз и дрожащих губ, был изумлен.
   - Эйст, - шепнула королева, - это совсем другое...
   - Правда?
   - Ах ты, сукин сын, - неожиданно рявкнул Крах ан Крайт, срываясь с места.
- Последний глупец, который осмелился  утверждать,  будто  я  что-то  сделал
напрасно, был обглодан крабами на дне залива Алленкер. Не для того прибыл  я
сюда из Скеллиге, чтобы возвращаться ни с чем! Конкурент нашелся, мать  твоя
шлюха! Оля-ля, а ну кто-нибудь принесите мне  меч  и  дайте  железяку  этому
дурню! Сейчас посмотрим, кто...
   - А может, заткнешься, Крах?  -  ядовито  бросил  Эйст,  опершись  обеими
руками  о  стол.  -  Драйг  Бон-Дху!  Головой  отвечаешь   за   королевского
племянника!
   - Меня ты тоже успокоишь, Турсеах? - крикнул, вставая, Раинфарн из Аттре.
- Кто посмеет удержать меня от того, чтобы смыть  кровью  позор,  нанесенный
моему князю? И его сыну Виндхальму, единственному, достойному  руки  и  ложа
Паветты! Подайте мой меч! Сейчас здесь, на месте, я покажу этому  Йожу,  или
как там его кличут,  как  мы  в  Аттре  отвечаем  на  подобные  оскорбления!
Интересно, найдется кто-нибудь или что-нибудь, способное меня остановить?
   - А как же? Приличия, - спокойно сказал Эйст Турсеах. -  Негоже  начинать
драку или бросать кому-либо вызов, не получив согласия хозяйки дома.  Может,
вы думаете, что тронная зала Цинтры - трактир, где можно лупить по мордам  и
пырять ножами, как только придет охота? Собравшиеся снова  принялись  орать,
перебивая друг друга, угрожая и размахивая руками. Шум оборвался, словно его
ножом обрезали, когда  в  зале  неожиданно  раздался  короткий  бешеный  рев
разъяренного зубра.
   - Да, - сказал Кудкудак, откашлявшись  и  поднимаясь  со  стула.  -  Эйст
ошибся. Это даже не трактир. Это что-то вроде зверинца, потому и зубр был  к
месту.  Благородная  Калантэ,  позволь  высказать  мое  мнение  относительно
возникшей проблемы.
   - Как вижу, - медленно сказала Калантэ, - многие имеют на сей  счет  свое
мнение и высказывают его даже без моего позволения. Странно,  почему  никого
не интересует мое собственное? А мое  мнение  таково:  скорее  чертов  замок
свалится мне на голову, чем я отдам Паветту этому... чудаку. У меня  нет  ни
малейшего намерения...
   - Клятва Регнера... - начал Йож, но королева тут же прервала его,  хватив
по столу золотым кубком.
   - Клятва Регнера интересует меня не больше, чем прошлогодний снег! А  что
до тебя, Йож,  так  я  еще  не  решила,  позволю  ли  Краху  либо  Раинфарну
схватиться с тобой или  попросту  велю  повесить.  Прерывая  меня,  когда  я
говорю, ты серьезно влияешь на мое решение!
   Геральт, все еще обеспокоенный подергиванием медальона,  обводя  взглядом
залу, неожиданно встретился с глазамиПаветты, изумрудно-зелеными, как  глаза
матери. Принцесса больше не скрывала их под длинными ресницами - водила  ими
от Мышовура к ведьмаку, не обращая внимания  на  других.  Мышовур  вертелся,
наклонившись, и что-то бормотал. Кудкудак многозначительно кашлянул.
   - Говори, - кивнула королева, - но по делу и в меру кратко.
   - Слушаюсь, королева. Благородная  Калантэ  и  вы,  милсдари,  господа  и
рыцари! Воистину удивительное условие поставил  Йож  из  Эрленвальда  королю
Регнеру, странной награды захотел, когда король поклялся выполнить любое его
желание. Но не надо прикидываться, будто мы никогда не  слышали  о  подобных
требованиях, о старом как мир Праве Неожиданности.  О  цене,  которую  может
запросить  человек,  спасший  чью-то  жизнь  в  безнадежной,  казалось   бы,
ситуации, кто высказал невозможное, казалось бы, желание.  "Отдашь  мне  то,
что выйдет первым встречать  тебя".  Вы  скажете:  это  может  быть  собака,
алебардник у ворот, даже теща, с нетерпением ожидающая того  момента,  когда
сможет набить морду возвращающемуся домой зятю. Либо:
   "Отдашь мне то, что застанешь дома, но чего не ожидаешь".  После  долгого
путешествия, уважаемые гости, и неожиданного возвращения это  обычно  бывает
хахаль в постели жены. Но вполне может быть и  ребенок.  Ребенок,  указанный
Предназначением.
   - Короче, Кудкудак, - нахмурилась Калантэ.
   -  Слушаюсь!  Господи!  Неужто  вы  не   слышали   о   детях,   указанных
Предназначением? Разве легендарный герой Затрет Ворута не был  еще  ребенком
отдан гномам, потому что оказался тем первым, кого отец встретил, вернувшись
в крепость? А Неистовый Деий, потребовавший от  путешественника  отдать  ему
то, что тот оставил дома, но о чем не знает?  Этой  неожиданностью  оказался
славный Супри, который позже освободил Неистового Деийя от лежавшего на  нем
заклятия. Вспомните также Зивелену, которая взошла на трон Меттины с помощью
гнома Румплестельта,  пообещав  ему  взамен  своего  первенца.  Зивелена  не
выполнила обещания, а когда Румплестельт  прибыл  за  наградой,  колдовством
принудила его бежать. Вскоре  и  она,  и  ребенок  отравились  и  умерли.  С
Предназначением нельзя играть безнаказанно!
   - Не пугай меня, Кудкудак, - поморщилась  Калантэ.  -  Близится  полночь,
пора привидений. Помнишь ли ты еще какие-нибудь легенды  со  времен  твоего,
несомненно, трудного детства? Если нет, то садись.
   - Прошу позволения, - барон покрутил свои  длинные  усы,  -  еще  малость
постоять. Хотелось бы напомнить присутствующим еще одну легенду. Это старая,
забытая легенда, все мы ее, вероятно, слышали в нашем,  несомненно,  трудном
детстве. В этой легенде короли всегда выполняли данные ими обещания. А  нас,
бедных вассалов,  с  королями  связывает  лишь  королевское  слово,  на  нем
зиждятся трактаты, союзы, наши привилегии и наши лены. И что? Во  всем  этом
надлежит усомниться? Усомниться в нерушимости королевского слова? Дождаться,
что оно будет стоить не больше прошлогоднего  снега?  Воистину,  если  будет
так, то после трудного детства нас ждет не менее трудная старость.
   - На чьей ты стороне, Кудкудак? - крикнул Раинфарн из Аттре.
   - Тихо, пусть говорит!
   - Этот надутый петух оскорбляет монарха!
   - Барон из Тигга прав!
   - Тише, - неожиданно сказала Калантэ, вставая. - Позвольте ему докончить.
   - Сердечно благодарю, - поклонился Кудкудак. - Я как раз кончил.
   Опустилась тишина, странная после того шума, который только  что  вызвали
слова барона. Калантэ продолжала стоять. Вряд ли кто-нибудь, кроме Геральта,
заметил, как дрожит рука, которой она коснулась лба.
   - Господа, - сказала она наконец, - должна вам кое-что объяснить.
   Да... Йож... говорит правду. Регнер действительно клятвенно пообещал  ему
отдать то, чего не ожидал. Похоже, наш  незабвенный  король  был,  простите,
пентюхом в женских делах и не умел считать до девяти. А мне  поведал  истину
только на смертном одре. Ибо знал, что бы я сделала с ним,  признайся  он  в
своей клятве раньше. Он знал, на что способна  мать,  ребенком  которой  так
легкомысленно распоряжаются.
   Рыцари и вельможи молчали, Йож стоял неподвижно, словно шипастая железная
статуя.
   - А Кудкудак, - продолжала Калантэ, - ну что ж,  Кудкудак  напомнил  мне,
что я не мать, а королева. Хорошо.  Как  королева  завтра  я  соберу  Совет.
Цинтра - не тирания. Совет решит, должна ли клятва покойного короля повлиять
на судьбу наследницы трона. Решит,  следует  ли  ее  и  трон  Цинтры  отдать
бродяге без роду и племени или же  поступить  в  соответствии  с  интересами
государства.
   Калантэ ненадолго замолчала, косо взглянув на Геральта.
   - А что касается  благородных  рыцарей,  прибывших  в  Цинтру  в  надежде
получить руку принцессы... то мне остается только выразить соболезнование по
случаю жестокого оскорбления,  обесчестия  и  осмеяния,  которым  они  здесь
подверглись. Не моя в том вина.
   В гуле  голосов,  прокатившемся  по  зале,  ведьмак  уловил  шепот  Эйста
Турсеаха.
   - О боги моря, -  выдохнул  островитянин.  -  Так  не  годится.  Ты  явно
провоцируешь их на кровопролитие. Калантэ, ты их попросту науськиваешь...
   - Замолчи, Эйст, - яростно прошипела королева. - Не то я разгневаюсь.
   Черные глаза Мышовура сверкнули, когда друид указал ими на  Раинфарна  из
Аттре, который собирался  встать  с  угрюмым,  перекошенным  лицом.  Геральт
немедленно прореагировал, опередив его, встал первым, шумно отодвинув стул.
   - Возможно, Совет не понадобится, - громко и звучно сказал он.
   Все удивленно замолчали. Геральт чувствовал  на  себе  изумрудный  взгляд
Паветты, взгляд Йожа из-за решетки  забрала,  чувствовал  вздымающуюся,  как
волна наводнения, Силу, густеющую в воздухе. Видел, как  под  влиянием  этой
Силы дым от факелов и светильников начинает принимать фантастические  формы.
Он знал, что Мышовур тоже это видит. Но знал  также,  что  никто  другой  не
замечает.
   - Я сказал, - спокойно повторил он, - что, возможно,  собирать  Совет  не
понадобится. Ты понимаешь, что я имею в виду, Йож из  Эрленвальда?  Шипастый
рыцарь сделал два скрипучих шага вперед.
   - Понимаю, - сказал он глухо из-за забрала.  -  Глупый  бы  не  понял.  Я
слышал,  что  минуту  назад  сказала  милостивая  и  благородная  государыня
Калантэ. Она нашла прекрасный способ отделаться от  меня.  Я  принимаю  твой
вызов, незнакомый рыцарь.
   - Не припомню, чтобы я тебя вызывал, - сказал Геральт, - Я  не  собираюсь
драться с тобой, Йож из Эрленвальда.
   - Геральт! - крикнула Калантэ, скривив губы и забыв о том,  что  ведьмака
следует именовать  "Благородным  Равиксом".  -  Не  перетягивай  струны!  Не
испытывай моего терпения!
   - И моего! - зловеще добавил Раинфарн.
   А Крах ан Крайт только заворчал.  Эйст  Турсеах  весьма  многозначительно
показал ему кулак. Крах заворчал еще громче.
   - Все слышали, - проговорил Геральт, - как барон из Тигга  рассказывал  о
славных героях, отнятых в детстве у родителей в  силу  таких  же  клятвенных
обещаний, какое Йож вынудил дать  короля  Регнера.  Однако  почему  и  зачем
требуют таких клятв? Ты знаешь  ответ,  Йож  из  Эрленвальда.  Такая  клятва
способна создать могучие, неразрывные  узы  Предназначения  между  требующим
клятвы и ее  объектом,  то  есть  ребенком-Неожиданностью.  Такому  ребенку,
избранному слепой судьбой, могут быть предначертаны  необычные  деяния.  Он,
может быть, способен сыграть невероятно важную роль в жизни того, с кем  его
свяжет судьба. Именно поэтому, Йож, ты потребовал от Регнера  мзду,  которую
намерен ныне получить. Тебе не нужен трон Цинтры. Тебе нужна принцесса.
   - Все именно так, как ты говоришь, незнакомый рыцарь, - громко рассмеялся
Йож. - Именно этого  я  добиваюсь!  Отдайте  мне  ту,  которая  станет  моим
Предназначением!
   - Это, - сказал Геральт, - еще надо доказать.
   - Ты смеешь сомневаться? После того, как королева подтвердила  истинность
моих слов? После всего, что сам только что сказал?
   - Да. Потому что ты не сказал нам всего. Регнер,  Йож,  знал  силу  Права
Неожиданности и весомость данной тебе клятвы. А дал он ее, зная, что закон и
обычай обладают  силой,  защищающей  клятвы.  Следящей  за  тем,  чтобы  они
исполнялись только в том случае, если их подтвердит сила  Предназначения.  Я
утверждаю, что пока еще у тебя  нет  на  принцессу  никаких  прав,  Йож.  Ты
получишь их лишь после того, как...
   - После чего?
   - После того, как принцесса согласится уйти с  тобой.  Так  гласит  Право
Неожиданности. Лишь согласие ребенка, а не  родителей  подтверждает  клятву,
доказывает, что ребенок  действительно  родился  под  сенью  Предназначения.
Именно поэтому ты вернулся спустя пятнадцать  лет,  Йож.  Ибо  именно  такое
условие включил в свою клятву король Регнер.
   - Кто ты?
   - Геральт из Ривии.
   - Кто ты такой, Геральт из Ривии, что возомнил себя оракулом  в  вопросах
обычаев и законов?
   - Он знает закон лучше кого бы то ни было, - хрипло сказал Мышовур, - ибо
к  нему  этот  закон  был  когда-то  применен.  Его  когда-то   забрали   из
родительского дома, потому что он оказался тем, кого отец, возвратясь, никак
не думал застать дома. Он  был  предназначен  для  чего-то  иного.  И  силой
Предназначения стал тем, кто он есть.
   - И кто же он?
   - Ведьмак.
   В наступившей тишине  ударил  колокол  в  кордегардии,  тоскливым  звоном
возгласив полночь. Все вздрогнули и подняли головы. На  лице  глядевшего  на
Геральта Мышовура появилось странное выражение. Но  заметнее  и  беспокойнее
всех пошевелился Йож. Его  руки  в  железных  перчатках  упали  вдоль  тела,
шипастый шлем покачнулся.
   Странная,  неведомая  Сила,  заполнившая  залу   седым   туманом,   вдруг
погустела.
   - Это верно, - сказала  Калантэ.  -  Геральт  из  Ривии  -  ведьмак.  Его
профессия достойна  уважения  и  почтения.  Он  посвятил  себя  тому,  чтобы
оберегать нас от ужасов и кошмаров, которые рождает ночь, насылают зловещие,
враждебные  людям  силы.  Он  убивает  всех  страшилищ  и  монстров,   какие
подстерегают нас в лесах и ярах. А  также  и  тех,  которые  имеют  наглость
появляться в наших владениях.
   Йож молчал.
   - А посему, - продолжала королева, поднимая унизанную перстнями  руку,  -
да исполнится закон, да исполнится клятва,  выполнения  которой  домогаешься
ты, Йож из Эрленвальда. Пробило полночь. Твой обет уже не действует.  Откинь
забрало. Прежде чем моя дочь выскажет свою волю, пусть она увидит твое лицо.
Все  мы  хотим  увидеть  твое  лицо.  Йож  из  Эрленвальда  медленно  поднял
закованную в железо руку, рванул завязки шлема,  снял  его,  схватившись  за
железный рог, и со звоном кинул на пол. Кто-то вскрикнул, кто-то  выругался,
кто-то со свистом втянул воздух. На лице королевы появилась злая, очень злая
ухмылка. Ухмылка жестокого торжества.
   Поверх широкого полукруглого металлического нагрудника на них глядели две
выпуклые черные пуговки глаз, размещенные по обе стороны покрытого рыжеватой
щетиной, вытянутого, тупого, украшенного дрожащими вибриссами рыла с пастью,
заполненной острыми белыми  зубами.  Голова  и  шея  стоящего  посреди  залы
существа топорщились гребнем коротких, серых, шевелящихся игл.
   - Так я выгляжу, - проговорило существо, -  о  чем  ты  прекрасно  знала,
Калантэ. Регнер,  рассказывая  тебе  о  приключении,  случившемся  с  ним  в
Эрленвальде, не мог умолчать о внешности того, кому был  обязан  жизнью.  Ты
прекрасно  подготовилась  к  моему  визиту,  королева.  Твой  возвышенный  и
презрительный отказ исполнить данное слово  не  одобрили  твои  же  вассалы.
Когда провалилась попытка напустить на меня других, жаждущих заполучить руку
Паветты, у тебя в запасе оказался еще убийца-ведьмак, восседающий по  правую
руку. И наконец, обычный, низкий обман. Ты хотела унизить  меня,  а  унизила
себя.
   - Довольно. - Калантэ встала, подбоченилась, - Покончим с этим.
   Паветта! Ты видишь, кто, а вернее, что стоит перед тобой и надеется  тебя
заполучить. По букве и духу Права Неожиданности и извечного  обычая  решение
принадлежит тебе. Отвечай. Достаточно одного твоего слова. Скажи: "Да"  -  и
ты станешь собственностью, добычей этого чудища. Скажешь: "Нет" - и  ты  уже
никогда его не увидишь.
   Пульсирующая в зале Сила стиснула виски Геральта железным обручем, шумела
в ушах, поднимала волосы на шее. Ведьмак смотрел на белеющие фаланги пальцев
Мышовура, стиснутые на краю стола. На тонкую струйку пота, сбегающую по щеке
королевы. На крошки хлеба  на  столе,  которые,  двигаясь,  словно  козявки,
образовывали руны, разбегающиеся и  снова  собирающиеся  в  четкую  надпись:
"ВНИМАНИЕ!"
   - Паветта! - повторила Калантэ. - Отвечай.  Хочешь  ли  ты  уйти  с  этим
созданием? Паветта подняла голову.
   - Да.
   Сила, переполнявшая залу, вторила ей,  глухо  гудя  под  сводами.  Никто,
абсолютно никто не издал ни малейшего звука.
   Калантэ медленно, очень медленно опустилась на трон. Ее лицо не  выражало
абсолютно ничего.
   - Все слышали, - раздался в тишине  спокойный  голос  Йожа.  -  Ты  тоже,
Калантэ. И ты, ведьмак,  хитрый  наемный  убийца.  Мои  права  подтверждены.
Правда и Предназначение восторжествовали над ложью и мошенничеством.  Что  ж
вам остается, благородная королева и  переодетый  ведьмак?  Холодная  сталь?
Никто не отозвался.
   - Охотнее всего, - продолжал  Йож,  шевеля  вибриссами  и  морщась,  -  я
немедленно покинул бы это место вместе с Паветтой, но я  не  откажу  себе  в
небольшом удовольствии. Ты, Калантэ, подведешь свою дочь ко мне и вложишь ее
белую ручку в мою руку.
   Калантэ медленно повернула голову и взглянула на ведьмака.  В  ее  глазах
был приказ. Геральт не шелохнулся,  чувствуя  и  видя,  как  собирающиеся  в
воздухе капли Силы конденсируются на нем. Только на нем. Он уже знал.  Глаза
королевы превратились в узенькие щелочки, губы дрогнули...
   - Что?! Что такое? - вдруг зарычал Крах ан Крайт,  срываясь  с  места.  -
Белую ручку? В его лапу? Принцесса и этот  щетинистый  поганец?  Это  свиное
рыло?
   - А я собирался драться с ним как с рыцарем! - вторил ему Раинфарн.  -  С
этим страховидлом, с этой скотиной? Затравить его собаками! Собаками!
   - Стража! - взвизгнула Калантэ.
   Дальше пошло прытко. Крах ан Крайт,  схватив  со  стола  нож,  с  треском
повалил стул. Послушный приказу Эйста Драйг Бон-Дху, не раздумывая, изо всей
силы хватил его по затылку дудкой от волынки. Крах повалился на  стол  между
заливным осетром и кривыми "шпангоутами" ребер, оставшимися  от  запеченного
кабана.
   Раинфарн  подскочил  к  Йожу,  блеснув  вытащенным  из  рукава  кинжалом.
Кудкудак, сорвавшись, пнул  табурет  прямо  ему  под  ноги.  Раинфарн  ловко
перепрыгнул преграду,  но  минутной  задержки  хватило  -  Йож  обманул  его
коротким финтом и тут же послал  на  колени  могучим  ударом  закованного  в
железо кулака. Кудкудак налетел, чтобы вырвать у Раинфарна  кинжал,  но  его
задержал князь Виндхальм, ухватив зубами за бедро, словно  кровожадный  пес.
От дверей бежали стражники, вооруженные гизармами, глевиями и пиками.
   Калантэ, прямая и грозная, указала им на Йожа  властным,  резким  жестом.
Паветта принялась кричать, Эйст Турсеах ругаться. Все повскакивали  с  мест,
не очень-то зная, что делать.
   - Убейте его! - крикнула королева.
   Йож, зловеще фыркая и оскалив клыки, обернулся к  нападающим  стражникам.
Он был безоружен, но закован в покрытую шипами сталь, от которой  со  звоном
отскакивали  острия  глевий.  Однако  удар  отбросил  его  назад,  прямо  на
поднимающегося с пола Раинфарна, который остановил его, схватив за ноги. Йож
зарычал,  отражая  железными  налокотниками  удары.  Раинфарн   пырнул   его
кинжалом, но острие скользнуло по пластинам нагрудника. Стражники,  скрестив
древки, приперли Йожа к облицовке  камина.  Раинфарн,  повисший  у  него  на
поясе, отыскал в панцире щель и всадил туда кинжал. Йож согнулся.
   - Да-а-ани! - тонко взвизгнула Паветта, вспрыгивая на стул.
   Ведьмак с мечом в руке помчался по столу к дерущимся,  раскидывая  блюда,
тарелки и кубки. Он знал, что времени  мало.  Визг  Паветты  становился  все
неестественнее. Раинфарн снова занес кинжал. Геральт  рубанул,  соскочив  со
стола,  подогнув  колени.  Раинфарн  взвыл,  покатился  к   стене.   Ведьмак
закружился, серединой меча  достал  стражника,  пытавшегося  всадить  острие
глевии между юбкой и нагрудником Йожа. Стражник рухнул на пол, теряя плоский
шлем. От входа бежали новые.
   - Так не пойдет! - зарычал Эйст Турсеах, хватая стул.  С  размаху  сломал
неудобный предмет мебели о пол, а с тем, что осталось в  руке,  бросился  на
приближающихся стражников.
   Йож,  которого  зацепили  одновременно  два  крюка  гизарм,  с   грохотом
повалился на пол, закричал и  зафыркал.  Третий  стражник  подскочил,  занес
глевию для удара. Геральт острием меча ткнул его  в  висок.  Волокущие  Йожа
стражники отскочили, бросив гизармы. Те, что бежали от входа, попятились  от
обломка тяжелого стула,  свистящего  в  руке  Эйста,  словно  волшебный  меч
Бальмур в правой руке  легендарного  Затрета  Воруты.  Визг  Паветты  достиг
вершины и неожиданно оборвался. Геральт, угадав, что их ждет, ничком упал на
пол, поймав взглядом зеленоватую вспышку, тут же почувствовал жуткую боль  в
ушах, услышал чудовищный гул и дикий крик,  вырывающийся  из  многочисленных
глоток. А потом ровный, монотонный, вибрирующий вой принцессы.
   Стол, разбрасывая кругом блюда с яствами,  вертясь,  поднимался,  тяжелые
дубовые стулья мотались по зале, разбиваясь о  стены,  носились  тучи  пыли,
летали гобелены и ковры. От  входа  доносился  хруст,  крик  и  сухой  треск
древков переламывающихся, как прутики, древков гизарм. Трон вместе с сидящей
на нем Калантэ подпрыгнул, стрелой пронесся через залу, с грохотом  врезался
в стену и развалился. Королева упала, беспомощная, словно  тряпичная  кукла.
Эйст Турсеах, едва удержавшись на ногах, прыгнул к ней, заключил в  объятия,
всем телом заслонил от бьющего в стены и пол града обломков.
   Геральт, стиснув в кулаке медальон,  со  всей  доступной  скоростью  полз
туда, где Мышовур, все еще неведомо каким чудом стоявший на  коленях,  а  не
лежавший на животе, поднимал кверху короткий  прутик  боярышника.  На  конце
прутика красовался  крысиный  череп.  На  стене,  за  спиной  друида,  самым
настоящим огнем пылал гобелен, некогда изображавший осаду и  пожар  крепости
Ортагор.
   Паветта выла. Кружась, она криком, словно батогом, хлестала  все  и  вся.
Те, кто пытался встать с пола, тут же падали и извивались либо  прилипали  к
стене. На глазах Геральта огромная серебряная соусница, выполненная  в  виде
многовесельной лодки с  поднятым  носом,  свистя  в  воздухе,  сбила  с  ног
пытавшегося  увернуться  воеводу   с   трудно   запоминающимся   именем.   С
бревенчатого потолка тихо сыпалась штукатурка.  Под  потолком  кружил  стол,
распластавшийся на нем Крах ан Крайт метал вниз чудовищные проклятия.
   Геральт дополз до Мышовура, и они  присели  за  горкой,  которую,  считая
снизу, образовали Дроздяк из Стрепта, бочонок пива, Дрогодар, стул  и  лютня
Дрогодара.
   - Чистейшая, первородная Сила! - крикнул друид, перекрывая гул и  грохот.
- Она не может с нею справиться!
   - Знаю! - крикнул Геральт. Свалившийся неведомо откуда запеченный фазан с
несколькими полосатыми перьями, еще  торчавшими  в  тушке,  саданул  его  по
спине.
   - Ее надо удержать! Стены начинают давать трещины!
   - Вижу!
   - Ты готов?
   - Да.
   - Раз! Два! Давай!
   Оба  ударили  одновременно,  Геральт  Знаком  Аард,  Мышовур   -   жутким
трехступенчатым заклинанием, от которого, казалось, начнет плавиться паркет.
Кресло, на котором сидела принцесса, разлетелось  вдребезги.  Паветта  этого
словно и не заметила  -  продолжала  висеть  в  воздухе,  внутри  прозрачной
зеленоватой сферы. Не переставая вопить, она повернулась к ним, и ее  личико
вдруг съежилось в зловещей гримасе.
   - А, чтоб тебя! - зарычал Мышовур.
   - Внимание! - крикнул ведьмак, втягивая голову в плечи.  -  Блокируй  ее,
Мышовур, блокируй, не то нам конец!
   Стол тяжело рухнул на пол, ломая под собой крестовину  и  все  остальное,
что оказалось внизу. Лежавший на столе Крах ан Крайт подлетел на три  локтя.
Кругом падал, сыпался тяжелый град из  блюд  и  остатков  еды,  разлетелись,
ударяясь о паркет, хрустальные фужеры. Сорванный со  стены  карниз  загудел,
как гром, сотрясая основы замка.
   - Она высвобождает все! - крикнул Мышовур, целясь прутиком в принцессу. -
Она высвобождает все! Теперь вся Сила ринется на нас!  Геральт  ударом  меча
отразил летящую на друида большую двузубую вилку.
   - Блокируй, Мышовур!
   Изумрудные глаза метнули в них две зеленые молнии.  Молнии  свернулись  в
ослепительные, вращающиеся воронки, вихри, изнутри которых рванулась на  них
Сила, тараном разрывая черепа, гася глаза, поражая дыхание.  Одновременно  с
Силой посыпались стекло, майолика, блюда,  подсвечники,  кости,  надкусанные
краюхи хлеба, доски, досочки и тлеющие поленья из камина. Дико крича, словно
огромный глухарь, пролетел над их головами кастелян Гаксо.  Огромная  голова
вареного карпа расплющилась на груди Геральта, на золотом  поле,  медведе  и
девице из Четыругла. Сквозь сотрясающие стены заклятия Мышовура, сквозь крик
и вой раненых, гул, грохот и звон, сквозь  вой  Паветты  ведьмак  неожиданно
услышал  самый  страшный  звук,  какой  только  ему  доводилось   когда-либо
услышать. Кудкудак, стоя на  карачках,  сжимал  руками  и  коленями  волынку
Драйга Бон-Дху. А сам, перекрикивая зверские звуки,  вырывающиеся  из  меха,
откинув голову назад, выл  и  рычал,  визжал  и  скрежетал,  мычал  и  орал,
создавая  невероятную  мешанину  из  голосов  всех  известных,  неизвестных,
домашних, диких и мифических животных.
   Паветта,  изумленная,  замолчала,  глядя  на  барона  широко   раскрытыми
глазами. Сила резко ослабла.
   - Давай! - рявкнул Мышовур, размахивая прутиком. - Давай, ведьмак!
   Геральт ударил. Зеленоватая  сфера,  окружающая  принцессу,  лопнула  под
ударом, словно мыльный пузырь, пустота мгновенно всосала  неистовствующую  в
зале Силу. Паветта тяжело свалилась на паркет и расплакалась. Сквозь краткую
тишину, звенящую в ушах после недавнего светопреставления, сквозь разгром  и
опустошение, поломанные предметы мебели и полумертвые тела с  трудом  начали
пробиваться голоса.
   - Cuach op arse, ghoul y badraigh mal an cuach, - долдонил Крах ан Крайт,
выплевывая кровь, сочившуюся из искусанной губы.
   - Возьми себя в руки, Крах, -  с  трудом  проговорил  Мышовур,  отряхивая
одежду от гречневой каши. - Здесь женщины.
   - Калантэ, Любимая. Моя. Калантэ! - повторял Эйст Турсеах в паузах  между
поцелуями. Королева раскрыла глаза, но не пыталась высвободиться из объятий.
Только сказала:
   - Эйст. Люди же смотрят.
   - Ну и пусть.
   - Не пожелает ли, черт возьми, кто-нибудь объяснить мне, что это было?  -
спросил маршал Виссегерд, выползая из-под сорванного со стены гобелена.
   - Нет, - сказал ведьмак.
   - Лекаря сюда! -  тонко  крикнул  Виндхальм  из  Аттре,  склонившись  над
Раинфарном.
   - Воды сюда! - кричал один из  стрептских  братьев,  Держигорка,  пытаясь
погасить собственным кафтаном тлеющий гобелен. - Воды, скорее!
   - И пива! - прохрипел Кудкудак.
   Несколько рыцарей,  еще  способных  стоять  на  ногах,  пытались  поднять
Паветту, однако та оттолкнула их, встала без их помощи и  нетвердыми  шагами
направилась к камину, рядом с которым, прислонившись  к  стене,  сидел  Йож,
неловко пытаясь освободиться от измазанных кровью пластин панциря.
   - Ох уж эта теперешняя молодежь! -  фыркнул  Мышовур,  глядя  на  них.  -
Раненько начинают! Одно только у них на уме.
   - А именно?
   - Разве ты не знаешь, ведьмак, что девица, то бишь нетронутая,  не  могла
бы воспользоваться Силой?
   - Пропади она пропадом, ее невинность, - буркнул  Геральт.  -  И  вообще,
откуда у нее такие способности?  Насколько  мне  известно,  ни  Калантэ,  ни
Регнер...
   - Унаследовала через поколение, это уж точно, - проговорил  друид.  -  Ее
бабка, Адалия, движением  бровей  поднимала  разводной  мост.  Эй,  Геральт,
глянь-ка! А эта никак не успокоится!
   Калантэ, висевшая на плече  Эйста  Турсеаха,  указала  на  раненого  Йожа
стражникам. Геральт и Мышовур быстро, но, как оказалось, напрасно,  подошли.
Стражники отскочили от полулежащего тела, попятились, шепча и бормоча что-то
невнятное.
   Чудовищная морда Йожа расплылась, затуманилась, начала терять  очертания.
Шипы и щетина,  покачиваясь,  превратились  в  черные,  блестящие,  вьющиеся
волосы и курчавую бородку,  обрамляющие  бледное,  угловатое  мужское  лицо,
украшенное крупным носом.
   - Что... - заикаясь, произнес Эйст Турсеах. - Кто это? Йож?
   - Дани, - ласково сказала Паветта.
   Калантэ, стиснув зубы, отвернулась.
   - Заколдованный? - проворчал Эйст. - Но как...
   - Пробило полночь, - сказал ведьмак. - Именно сейчас.  Звон,  который  мы
слышали раньше, был недоразумением и ошибкой... звонаря. Верно, Калантэ?
   - Верно, верно,  -  простонал  мужчина  по  имени  Дани,  ответив  вместо
королевы, которая, впрочем, и не собиралась отвечать. - Однако, может  быть,
кто-нибудь, вместо того чтобы болтать, пособит мне снять железяки и  вызовет
лекаря? Спятивший Раинфарн ткнул меня под ребро.
   - К чему нам лекарь? - сказал Мышовур, вынимая прутик.
   - Достаточно. - Калантэ выпрямилась, гордо подняв голову. - Довольно.
   Когда все кончится, я хочу видеть вас у себя в палатах. Всех,  кто  здесь
стоит. Эйст, Паветта, Мышовур, Геральт и ты... Дани, Мышовур?
   - Да, королева?
   - А этот твой прутик... Я стукнулась спиной. И... окрестностями...
   - Слушаюсь, королева.
 
3 
 
   - ...заклятие, - продолжал Дани, потирая виски. - С рождения. Я так и  не
знаю, в чем была причина и кто это сделал. С полуночи до зари  -  нормальный
человек, с зари... сами видели что. Акерспаарк, мой отец, хотел это  скрыть.
В Мехте люди суеверные, чародейства и заклятия в королевской семье могли  бы
роковым образом  сказаться  на  династии.  Со  двора  меня  забрал  один  из
отцовских рыцарей, воспитал, вдвоем мы бродили по миру, странствующий рыцарь
с оруженосцем, потом, когда он погиб, я блуждал один.  Уж  и  не  помню,  от
кого-то   услышал,   что   от   порчи   меня   может    освободить    только
ребенок-Неожиданность. Вскоре я встретил Регнера. Остальное вам известно.
   - Об остальном мы знаем либо догадываемся, - кивнула Калантэ, -  Особенно
о том, что ты вскружил голову  моей  дочери.  Паветта!  И  давно?  Принцесса
опустила голову и подняла один палец.
   - Ну извольте! Ах ты, маленькая колдунья. У меня под носом! Ну дай только
узнать, кто впускал его ночью в замок! Ох, доберусь я до фрейлин, с которыми
ты ходила собирать первоцветы! Первоцветы, черт побери! Ну и что мне  теперь
с вами делать?
   - Калантэ... - начал Эйст.
   - Не спеши, Турсеах. Я еще не кончила. Дани, все сильно усложнилось.
   Ты с Паветтой уже скоро год, так? И ничего. Это значит, что ты не у  того
отца выторговал обещание. Предназначение подшутило над тобой. Какая  ирония,
как говаривает Геральт из Ривии. Ведьмак.
   - Чхал я на Предназначения, заклятия и иронии, -  поморщился  Дани.  -  Я
люблю Паветту, она любит меня, только это имеет значение. Ты,  королева,  не
можешь помешать нашему счастью.
   - Могу, Дани, могу, и еще как,  -  усмехнулась  Калантэ  одной  из  своих
безотказных улыбочек. - Но, к твоему счастью, не хочу. Есть у меня небольшой
должок перед тобой, Дани. За что, сам знаешь.  Я  решительно  хотела...  Мне
следовало бы просить у тебя прощения, но я этого страшно не люблю. Короче  -
отдаю тебе Паветту, и мы квиты. Паветта? Ты еще не передумала?
   Принцесса отрицательно и горячо покачала головой.
   - Благодарю,  господа,  благодарю,  -  улыбнулся  Дани.  -  Ты  мудрая  и
великодушная королева.
   - Еще бы. И прекрасная.
   - И прекрасная.
   - Если хотите,  можете  оба  остаться  в  Цинтре.  Здешние  люди  не  так
суеверны, как жители Мехта, и быстро привыкнут. Впрочем, даже в обличье Йожа
ты был весьма симпатичен. Только вот на трон ты пока рассчитывать не можешь.
Я собираюсь еще немного покороле... нет, поцарствовать рядом с новым королем
Цинтры. Благородный Эйст Турсеах из Скеллиге сделал мне некое предложение.
   - Калантэ...
   - Да, Эйст, я согласна. Мне еще никогда не доводилось  слышать  любовного
признания, лежа на полу, среди обломков собственного трона, но... Как бы  ты
сказал, Дани? Только это имеет значение, и пусть никто не встанет на пути  к
моему счастью, искренне советую. А вы что так глазеете? Я не  такая  старая,
как можно подумать, глядя на мою почти замужнюю дочурку.
   - Ох уж  эта  нынешняя  молодежь,  -  проворчал  Мышовур.  -  Яблочко  от
яблоньки...
   - Что ты там бормочешь, колдун?
   - Ничего, государыня.
   - Ну  и  славно.  Кстати,  Мышовур,  у  меня  есть  предложение.  Паветте
понадобится учитель. Ей следует знать, как обращаться со своим особым даром.
Я люблю свой замок и хотела бы, чтобы он  стоял  как  стоит.  При  следующем
приступе истерии моей до чертиков способной доченьки он может развалиться на
куски. Твой ответ, друид?
   - Почту за честь.
   - Мне кажется, - королева глянула в окно, - светает. Пора...
   Она резко повернулась туда,  где  Паветта  и  Дани  о  чем-то  шептались,
держась за руки и чуть не соприкасаясь лбами.
   - Дани!
   - Да, королева?
   - Ты слышишь? Светает! Уже светло! А ты...
   Геральт взглянул на Мышовура, Мышовур на Геральта, и оба рассмеялись.
   - Что это вас так рассмешило, волшебники? Разве не видите...
   - Видим, видим, - заверил Геральт.
   - Мы ждали, пока ты сама увидишь, - хмыкнул Мышовур. - Меня интересовало,
когда ты сообразишь.
   - Что?
   - Ты сняла заклятие. Ты его сняла, - сказал  ведьмак.  -  В  тот  момент,
когда произнесла: "Отдаю тебе Паветту", исполнилось Предначертание.
   - Это уж точно, - подтвердил друид.
   - О боги, - медленно проговорил Дани. - Наконец-то. Черт побери, я думал,
буду  больше  радоваться,  думал,  заиграют  боевые  трубы  или   что-нибудь
похожее... Привычка. Королева! Благодарю тебя. Паветта, ты слышишь?
   - Угу, - сказала принцесса, не поднимая глаз.
   - Таким образом, - вздохнула Калантэ, устало глядя  на  Геральта,  -  все
хорошо кончается. Ведь  верно,  ведьмак?  Заклятие  снято,  надвигаются  две
свадьбы,  ремонт  тронной  залы  займет  примерно  месяц,  четверо   убитых,
бесчисленное множество раненых, Раинфарн из Аттре еле дышит. Радуйся! Знаешь
ли, ведьмак, был момент, когда я собиралась приказать тебе...
   - Знаю.
   - А теперь я должна воздать тебе... должное. Господи,  какая  тавтология,
или как там ее... Я требовала результата,  и  вот  он  -  результат.  Цинтра
заключает союз со Скеллиге. Моя дочь удачно выходит замуж.  Мне  только  что
подумалось, что все и без  того  окончилось  бы  успешно  в  соответствии  с
Предназначением, даже если б я не пригласила тебя на пир и не посадила рядом
с собой. Но я ошибалась. Предназначение мог свести на нет кинжал  Раинфарна.
А Раинфарна сдержал меч в руке ведьмака. Ты честно отработал  свое.  Остался
лишь вопрос цены. Говори, чего ты желаешь?
   - Минуточку, - сказал Дани, ощупывая перебинтованный бок. - Вопрос  цены,
говоришь? Должник - я, и мне следует...
   - Не прерывай меня, зять, - прищурилась Калантэ, - Твоя теща  не  терпит,
когда ее  прерывают.  Запомни!  И  знай,  никакой  ты  не  должник.  Так  уж
получилось, что ты был чем-то вроде предмета сделки, которую заключили мы  с
Геральтом из Ривии. Я сказала, мы квиты, и не вижу смысла бесконечно просить
у тебя прощения. Но договор наш по-прежнему в силе. Ну, Геральт, твоя цена?
   - Хорошо, - сказал ведьмак. - Прошу дать мне твой зеленый шарф,  Калантэ.
Пусть он всегда напоминает мне о цвете глаз прекраснейшей из всех  известных
мне королев.
   Калантэ рассмеялась, сняла с шеи ожерелье с изумрудами.
   - Эта безделушка, - сказала она, - выполнена из  камней  соответствующего
оттенка. Сохрани ее вместе с приятными воспоминаниями.
   - Можно и мне кое-что сказать? - скромно произнес Дани.
   - Разумеется, зятек, прошу, прошу.
   - Я продолжаю утверждать, что я  -  твой  должник,  ведьмак.  Моей  жизни
угрожал кинжал Раинфарна. Меня убили бы стражники, если  б  не  ты.  И  коли
заходит речь о какой бы то ни было цене, платить должен я. Ручаюсь, меня  на
это хватит. Чего ты желаешь, Геральт?
   - Дани, - медленно проговорил Геральт, - ведьмак, которому  задают  такой
вопрос, обязан просить, чтобы его повторили.
   - Повторяю. Ибо, видишь ли, я - твой должник еще и по другой причине.
   Когда я узнал там, в зале, кто ты такой, я возненавидел тебя и подумал  о
тебе очень скверно. Я считал тебя слепым, кровожадным орудием, кем-то таким,
кто бездумно и беспощадно убивает, отирает кровь с  клинка  и  пересчитывает
деньги.  Но  я  убедился,  что  профессия  ведьмака  действительно  достойна
уважения. Ты защищаешь нас не только от Зла, притаившегося во тьме, но и  от
того, которое сидит в нас самих. Жаль, что вас так мало. Калантэ улыбнулась.
Впервые за эту ночь  Геральт  готов  был  признать,  что  улыбка  получилась
естественной.
   - Хорошо сказал мой зять. К этому я должна добавить два слова. Ровно два.
Прости, Геральт.
   - А я, - серьезно сказал Дани, - повторяю: чего ты желаешь?
   - Дани, - так же серьезно сказал  Геральт,  -  Калантэ,  Паветта.  И  ты,
благородный рыцарь Турсеах, будущий король Цинтры.  Чтобы  стать  ведьмаком,
надобно родиться под сенью Предназначения,  а  очень  мало  таких,  кто  так
рождается. Поэтому-то нас так мало. Мы стареем, погибаем и не  можем  никому
передать свои знания, свои способности. Нам недостает  наследников.  А  этот
мир полон Зла, которое только и ждет момента, когда нас не станет.
   - Геральт, - шепнула королева.
   - Да, королева, ты не ошиблась. Дани! Ты дашь мне то, что уже имеешь,  но
о чем не знаешь. Я вернусь в Цинтру через шесть лет, чтобы  проверить,  было
ли Предназначение ко мне благосклонно.
   - Паветта, - раскрыл глаза Дани. - Неужели ты...
   - Паветта! - воскликнула Калантэ. - Ты... Неужели...
   Принцесса потупилась и покраснела. А потом ответила.
 
ГЛАС РАССУДКА V 
 
   - Геральт! Эй! Ты здесь?
   Геральт оторвался  от  пожелтевших  шероховатых  страниц  "Истории  мира"
Родерика де Новембра - интересного, хоть и несколько спорного  произведения,
которое изучал со вчерашнего дня.
   - Я здесь. В чем дело, Нэннеке? Я тебе нужен?
   - К тебе гость.
   - Опять? Кто на сей раз? Дюк Эревард собственной персоной?
   - Нет. На сей раз Лютик, твой дружок, шалопай, трутень и бездельник, жрец
искусства, блистающая звезда баллады и любовных виршей. Как обычно, осиянный
славой, надутый, словно свиной пузырь, и пропахший пивом. Хочешь его видеть?
   - Конечно. Это ж мой друг.
   Нэннеке, вздохнув, пожала плечами.
   - Не понимаю такой дружбы. Он - полная тебе противоположность.
   - Противоположности сходятся.
   - Ясно. Вот, изволь, шествует, - указала она  движением  головы.  -  Твой
великий поэт.
   - Он действительно великий поэт, Нэннеке. Думаю, не  станешь  утверждать,
будто не слышала его баллад.
   - Слышала, - поморщилась жрица. - А как  же.  Ну  что  ж,  я  в  этом  не
разбираюсь, возможно, умение ничтоже  сумняшеся  перескакивать  с  волнующей
лирики на непристойное свинство как раз и есть талант. Ну ладно.  Прости,  я
вынуждена уйти. Мне не хочется слушать ни его виршей, ни вульгарных шуточек.
Я сегодня не в настроении.
   Из коридора донесся  заливистый  смех,  треньканье  лютни,  и  на  пороге
библиотеки возник Лютик в лиловой курточке из толстого  сукна  с  кружевными
манжетами, в  шапочке  набекрень.  Увидев  Нэннеке,  трубадур  преувеличенно
почтительно поклонился, метя по полу приколотым к шапочке пером цапли.
   - Мое глубочайшее почтение, э, почтеннейшая матерь, -  дурашливо  запищал
он. - Хвала Великой Мелитэле и жрицам ее, сосудам добродетели и мудрости...
   - Перестань паясничать, Лютик, - фыркнула Нэннеке. -  И  не  именуй  меня
матерью. При одной мысли, что ты мог бы быть  моим  сыном,  меня  охватывает
ужас.
   Она повернулась и вышла, шурша длинным платьем.  Лютик,  строя  обезьяньи
рожицы, изобразил поклон.
   - Ну ничуть не изменилась, -  сказал  он  добродушно.  -  По-прежнему  не
воспринимает шуток. Взъярилась на  меня  за  то,  что,  приехав,  я  немного
поболтал  с  привратницей,  этой  премиленькой   блондиночкой   с   длинными
ресницами, девичьей косой аж до складненькой попочки,  не  ущипнуть  которую
было бы грешно. Ну я и ущипнул, а Нэннеке, которая в  этот  момент  как  раз
подошла... Да что там. Здравствуй, Геральт.
   - Здравствуй, Лютик. Как узнал, что я здесь?
   Поэт выпрямился, подтянул брюки.
   - Я был в Вызиме. Услышал об упырице, узнал, что ты был ранен.
   Догадался, куда ты мог отправиться на излечение. Вижу, ты уже здоров?
   - Правильно видишь. Но попробуй объяснить это Нэннеке. Садись, поболтаем.
   Лютик присел, заглянул в книгу, лежащую на пюпитре, и усмехнулся.
   - История? Родерик де Новембр? Читал, читал. Когда учился в Оксенфуртской
академии, история занимала второе место в списке моих любимых предметов.
   - А первое?
   - География, - серьезно сказал поэт. - Атлас мира был большой, и  за  ним
легче было скрыть пузырь с водкой.
   Геральт сухо засмеялся, встал,  снял  с  книжной  полки  "Тайны  магии  и
алхимии" Лунини и Тирсса и извлек на свет Божий спрятанный за солидным томом
пузатый, оплетенный соломкой сосуд.
   - Ого, - явно  повеселел  поэт.  -  Мудрость  и  вдохновение,  как  вижу,
по-прежнему укрываются в вивлиофиках. Это я люблю. На сливе, небось? Да, это
алхимия, уж точно. Вот он - философский камень, воистину достойный изучения.
Твое здоровье, брат. О-ох, крепка, зараза.
   - Что привело тебя сюда?  -  Геральт  взял  у  поэта  бутыль,  глотнул  и
закашлялся, мотая забинтованной шеей. - Куда путь держишь?
   - А никуда. То есть мог бы и туда, куда держишь  ты.  Сопровождать  тебя.
Долго намерен тут отсиживаться?
   - Недолго. Местный дюк дал  понять,  что  я  нежелательный  гость  в  его
владениях.
   - Эревард? - Лютик знал всех королей, князей, владык и сеньоров от  Яруги
до Драконьих гор. - Наплюй на него. Он  не  решится  испортить  отношения  с
Нэннеке, с богиней Мелитэле. Народ как пить дать спалит его хозяйство.
   - Мне ни к чему лишние заботы. А сижу  я  здесь  и  без  того  достаточно
долго. Поеду на юг,  Лютик.  Далеко  на  юг.  Здесь  мне  работы  не  найти.
Цивилизация! На кой им  хрен  ведьмак?  Когда  я  спрашиваю  о  какой-нибудь
работе, на меня смотрят как на диковинку.
   - Что ты плетешь? Какая  там  цивилизация?  Я  переправился  через  Буину
неделю назад и наслушался в тутошних местах самых разных разностей.  Похоже,
есть тут и водяные, и вьюны, и химеры, и летюги.  Вообще,  дрянь  всяческая.
Работы - по уши.
   - Разности-то и я слышал. Половина или придумана, или преувеличена.
   Нет, Лютик. Мир изменился. Кое-что кончается.
   Поэт отхлебнул из бутылки, прищурился, тяжко вздохнул.
   - Опять начинаешь слезы лить над своей грустной ведьмачьей судьбой?
   Да еще и философствуешь? Обнаруживаю пагубные последствия не того,  какое
надобно, чтения. Потому как к мысли об изменяющемся мире  пришел  даже  этот
старый  хрыч,  Родерик  де  Новембр.   Изменчивость   мира   в   принципе-то
единственная  идейка  в  его   трактате,   с   которой   можно   согласиться
безоговорочно. Но идейка, скажу я, не настолько новая,  чтобы  потчевать  ею
меня и при этом изображать из себя мыслителя, что, поверь, тебе вовсе  не  к
лицу.
   Вместо ответа Геральт тоже отхлебнул из бутылки.
   - Конечно же, - снова вздохнул Лютик. - Мир изменяется, солнце заходит, а
водка кончается. Как думаешь, что кончается еще? Ты упоминал  об  окончании,
философ.
   - Вот тебе несколько примеров, - сказал Геральт, немного помолчав.  -  За
последние два месяца, проведенных на этом берегу Буины.  Однажды  подъезжаю,
гляжу - мост. Под мостом сидит  тролль,  с  каждого  прохожего  и  проезжего
требует пошлину. Тому, кто отказывается, переламывает ногу, а то и  две.  Ну
иду к солтысу - сколько  дадите,  спрашиваю,  за  этого  тролля.  Солтыс  от
изумления аж рот разинул. То есть как, спрашивает, а кто будет мост  чинить,
ежели тролля не станет? Тролль заботится о мосте, регулярно починяет, в поте
лица, солидно,  на  совесть.  Выходит,  дешевле  получается  отваливать  ему
пошлину. Ладно. Еду дальше, гляжу - вилохвост. Небольшой такой,  аршин  пять
от носа до хвоста. Летит,  тащит  в  когтях  овцу.  Я  -  в  село:  сколько,
спрашиваю, заплатите за гада? Мужики на колени,  нет,  кричат,  это  любимый
дракон младшей дочки нашего барона, если у него с живота хоть  одна  чешуйка
упадет, барон село спалит, а с нас шкуру  сымет.  Еду  дальше,  а  есть  все
больше хочется. Выспрашиваю о работе, верно, есть,  но  какая?  Тому  поймай
русалку, этому нимфу, третьему этакую духобабу... Вконец спятили,  по  селам
девок полно, ан нет, подавай им нелюдей.  Иной  просит,  чтобы  я  прикончил
двусила и принес кость от его руки, потому как если ее размолоть и  добавить
в похлебку, то вроде бы потенция усиливается.
   - Вот это-то как раз трепотня, - вставил Лютик. - Пробовал. Не  усиливает
ничегошеньки, а похлебка становится вроде отвара из  онучей.  Но  если  люди
верят и готовы платить...
   - Не стану я убивать двусилов. И других безвредных существ.
   - Значит, будешь ходить с пустым брюхом. Разве что сменишь работу.
   - На какую?
   - А не все равно, на какую? Иди в священники. Был  бы  вовсе  недурен  со
своими принципами, со своей моралью, со своим знанием человеческой натуры  и
вообще всего сущего. То, что ты не веришь ни в каких богов, не  проблема.  Я
мало знаю священников, которые верят. Стань священником и  кончай  проливать
над собой слезы.
   - Я не проливаю. Констатирую.
   Лютик заложил ногу на ногу и с  интересом  стал  рассматривать  стершуюся
подошву.
   - Ты, Геральт, напоминаешь мне старого рыбака, который  под  конец  жизни
обнаружил, что рыбы пахнут, а от воды тянет холодом и ломит в  костях.  Будь
последовательным. Трепом и стенаниями тут не поможешь. Если б я увидел,  что
потребность в поэзии кончается, повесил бы лютню на гвоздь и занялся  садом.
Розы выращивать.
   - Ерунда. На такое самопожертвование ты не способен.
   - Ну что ж, - согласился поэт, продолжая изучать подошву. - Может,  ты  и
прав. Но у нас немного различные профессии. Спрос на поэзию  и  звуки  лютни
никогда не увянет. С тобой дело похуже.  Вы,  ведьмаки,  сами  себя  лишаете
работы. Медленно, но верно. Чем лучше и тщательнее работаете, тем  меньше  у
вас остается работы. Ведь ваша цель, резон существования - мир без  чудовищ,
мир спокойный и безопасный. То есть мир, в  котором  ведьмаки  не  потребны.
Парадокс, верно?
   - Верно.
   - Давным-давно, когда еще жили  единороги,  существовала  большая  группа
девушек, которые хранили девственность, чтобы иметь возможность  их  ловить.
Помнишь? А крысоловы со свирелями? Людишки  прямо-таки  дрались  за  них.  А
прикончили крыс алхимики, придумав сильнодействующие яды, к тому же  помогли
прирученные  кошки,  белые  хорьки  и  ласки.  Зверушки  оказались  дешевле,
приятнее и не хлебали столько пива. Примечаешь аналогию?
   - Примечаю.
   - Так воспользуйся чужим опытом. Девственницы, занимавшиеся  единорогами,
мгновенно перестали быть таковыми, как только  потеряли  работу.  Некоторые,
стремясь наверстать годы воздержания,  со  временем  стали  широко  известны
техникой и пылом. Крысоловы... Ну этим лучше не подражай, все они, как один,
спились и отправились к праотцам. Похоже, теперь настал черед ведьмаков.  Ты
читаешь Родерика де Новембра? Там, если мне память не изменяет,  упоминаются
ведьмаки, те, первые, что начали колесить по стране лет триста назад,  когда
кметы выходили на  жатву  вооруженными  толпами,  деревни  окружали  тройным
частоколом, купеческие караваны напоминали колонны наемников, а на  защитных
валах немногочисленных городищ денно  и  нощно  стояли  готовые  к  стрельбе
катапульты. Потому что мы, люди,  были  здесь  незваными  гостями.  Здешними
землями владели драконы, мантихоры, грифоны и амфисбены, вампиры, оборотни и
упыри, кикиморы, химеры  и  летюги.  И  землю  приходилось  отбирать  у  них
клочками, каждую долинку, каждый перевал, каждый  бор  и  каждую  поляну.  И
удалось это не без неоценимой помощи ведьмаков.  Но  эти  времена,  Геральт,
ушли безвозвратно. Барон не позволяет забить  вилохвоста,  потому  что  это,
вероятно, последний драконид в радиусе тысячи верст и уже вызывает не страх,
а сочувствие и ностальгию по ушедшему времени. Тролль под  мостом  сжился  с
людьми, он уже не  чудовище,  которым  пугают  детей,  а  реликт  и  местная
достопримечательность, к тому же полезная. А химеры,  мантихоры,  амфисбены?
Сидят в чащобах и неприступных горах...
   - Значит, я был прав. Кое-что кончается. Нравится тебе это или нет.
   Но кое-что кончается.
   - Не нравится мне, что ты излагаешь прописные истины. Не нравится мина, с
которой ты это делаешь. Что с тобой творится? Не узнаю  тебя,  Геральт.  Эх,
зараза, едем скорее на юг, в  те  дикие  края.  Вот  прикончишь  пару-другую
чудовищ - и конец твоей хандре. А чудовищ там вроде бы немало. Говорят,  как
только какой-нито старой бабке жизнь опостылет,  так  идет  она,  сердечная,
одна-одинешенька  за  хворостом  в  лес,  не  прихватив  с  собой  рогатины.
Результат гарантирован. Ты должен осесть там навсегда.
   - Может, и должен. Но не осесть.
   - Почему? Там ведьмаку легче заработать.
   - Заработать легче, -  Геральт  отхлебнул  из  бутылки,  -  да  потратить
труднее. К тому же там едят ячневую кашу и просо,  у  пива  привкус  чего-то
непонятного и комары грызут.
   Лютик расхохотался во все горло, опершись затылком об оправленные в  кожу
корешки книг на полке.
   - Просо и комары! Это напоминает мне наш первый совместный поход на  край
света. Помнишь? Мы познакомились на гулянье в Гулете, и ты уговорил меня...
   - Это ты меня уговорил. Тебе самому пришлось чесать из Гулеты, потому как
у девушки, которую ты трахнул под настилом для музыкантов, оказалось четверо
рослых братьев. Тебя искали по всему городу, грозились вывалять в  соломе  и
опилках. Потому ты ко мне тогда и пристал.
   - А ты чуть было из порток не выскочил от радости, что  нашел  попутчика.
До того ты в дороге мог поболтать разве что с кобылой.  Но  пусть  ты  прав,
было как говоришь. Я действительно тогда вынужден был скрыться  на  какое-то
время, а Долина Цветов казалась мне самым подходящим местом. Ведь считалось,
что это край населенного света, форпост цивилизации, самый что  ни  на  есть
выдвинутый пункт на границе двух миров... Помнишь?
   - Помню, Лютик, помню.
 
КРАЙ СВЕТА 
 
1 
 
   Eютик осторожно  спустился  по  ступеням  трактира,  держа  в  руках  два
истекающих пеной жбана. Бранясь себе под нос, он  протиснулся  сквозь  кучку
любопытствующих ребятишек. Пересек  двор,  обходя  коровьи  лепешки.  Вокруг
выставленного на майдане стола, за которым ведьмак беседовал с солтысом, уже
собралось десятка полтора поселенцев. Поэт поставил жбаны на стол, присел  и
сразу же понял, что за время его краткого отсутствия разговор  нисколько  не
продвинулся.
   - Я ведьмак, милсдарь солтыс, - повторил неведомо  который  раз  Геральт,
утирая губы. - Я ничем не торгую. Я не занимаюсь вербовкой в армию и не умею
вылечивать сап. Я - ведьмак.
   - Профессия такая, - пояснил  неведомо  который  раз  Лютик.  -  Ведьмак,
понятно? Упырей убивает и вампиров. Всяку погань... укокошивает.  Понимаете,
солтыс?
   -  Ага!  -  Лоб  солтыса,  пропаханный  глубокими  бороздами  от  тяжкого
мышления, разгладился. - Ведьмак! Ну да! А как же! Надыть было так сразу!
   - Вот именно, - подтвердил Геральт. - Так вот я сразу и спрошу:  найдется
для меня в округе какая-никакая работа?
   - А-а-а. - Солтыс снова принялся так натужно мыслить, что это можно  было
заметить невооруженным глазом. - Работа? Да нет... Разве  что  эти...  Ну...
Живоглоты? Вы о том, есть ли тут живоглоты?
   Ведьмак усмехнулся и кивнул, почесав пальцем веко.
   - Есть, - пришел к заключению солтыс после долгого раздумья. - А как  же.
Гляньте туды, горы видите? Там эльфы живут, там ихнее царство. Дворцы ихние,
говорю, - ну прям из чистого золота. Ого-го! Эльфы, говорю. Ужасть! Кто туды
пойдет, не возвернется.
   - Так я и думал, - холодно сказал Геральт. - Именно потому я  туда  и  не
собираюсь идти.
   Лютик нахально захохотал. Как и ожидал Геральт, солтыс думал долго.
   Наконец сказал:
   - Ага. Ну да, оно, конешно. Но тута есть и другие живоглоты...
   Видать, лезут из эльфовых краев. Ну есть, милсдарь ведьмак, есть,  а  как
же. Конца-краю им нету. А хужее  всех  будут  привидения,  я  верно  говорю,
людишки?
   "Людишки" оживились, окружили стол со всех сторон.
   - Привидения! - сказал один. - Да, да, староста верно глаголет.
   Бледная девка по хатам ходит на заре, а детишки оттого мрут!
   - И домовые еще! - добавил другой, солдат  из  местной  стражи.  -  Коням
гривы заплетают по стойлам, сталбыть!
   - И нетопыри! Нетопыри тожить тута есть!
   - И эти, как их, ну, порчуны! Из-за их человек аж коростой покрывается!
   Несколько  минут  ушло  на  активное  перечисление  чудовищ,  досаждавших
местным  хозяевам  своими  гнусными  поступками  или  самим   только   своим
существованием. Геральт и Лютик узнали об отвертах и мамунах, из-за  которых
порядочный человек в дом не может попасть в пьяном виде, о летюге,  которая,
вишь ты, летает, сталбыть, и сосет у коров молоко, о бегающей в лесу  голове
на паучьих ногах, о коболдах, носящих красные шапочки, и о  грозной  щучине,
коя вырывает, слышь, белье из рук стирающих  в  реке  баб  и  того  и  гляди
возьмется а самих энтих баб. Не обошлось,  как  обычно,  без  жалоб  на  то,
что-де старуха Нарадкова по ночам летает на помеле, а  днем  ворует  фрукты,
мельник подмешивает  в  муку  желудевый  просев,  а  некий  Дуда,  говоря  о
королевском управляющем, обзывает того вором и  сволочью.  Геральт  выслушал
спокойно, кивая в притворном внимании, задал несколько вопросов, в  основном
относительно дорог и топографии, затем встал и кивнул Лютику.
   - Ну, бывайте здоровы, добрые люди, - сказал он. - Я скоро вернусь, тогда
посмотрим, что удастся для вас  сделать.  Они  молча  ехали  вдоль  халуп  и
заборов под лай собак и ор детей.
   - Геральт, - проговорил Лютик, поднявшись на стременах и сорвав маленькое
яблочко с выглянувшей за ограду ветки. - Ты постоянно  сетуешь  на  то,  что
тебе все труднее найти занятие. А из сказанного нам следует,  что  работы  у
тебя здесь навалом, будешь вкалывать до зимы, причем  без  передыху.  Ты  бы
заработал немного деньжат, я набрал бы чудные темы для баллад.  Так  почему,
объясни мне, мы едем дальше?
   - Я не заработал бы и шелонга, Лютик.
   - Это почему же?
   - А потому же, что в их словах не было и сотой доли правды.
   - Не понял?
   - Нет таких существ, о которых они говорили. Нет и не было.
   - Да ты шутишь! - Лютик выплюнул зернышко и запустил  огрызком  яблока  в
лохматого пса, особо яростно кидавшегося на бабки лошади.  -  Невероятно.  Я
внимательно наблюдал за этими людьми, а я в людях знаю толк. Они не лгали.
   - Верно, - согласился ведьмак. - Не лгали.  Они  глубоко  верили  во  все
сказанное. Что, однако, не изменяет факта. Поэт какое-то время молчал.
   - Ни одного, говоришь, из этих чудищ... Ни одного? Да быть того не может!
Что-то из их придумок должно существовать. Хотя бы одно! Согласись.
   - Соглашаюсь. Одно тут есть наверняка.
   - Ну вот! Что?
   - Нетопыри. Летучие мыши, стало быть.
   Они выехали за околицу, на дорогу, шедшую по полям,  желтым  от  рапса  и
волнующегося на ветру овса. Навстречу тащились груженые возы. Бард перекинул
ногу через луку седла, поставил лютню на колено и  натренькивал  на  струнах
тоскливые мелодии, время от времени помахивая рукой хихикающим  девчонкам  в
подобранных юбках, топающим по обочине с граблями на крепких плечах.
   - Геральт, - сказал он вдруг, - но ведь чудовища существуют.  Ну,  может,
их теперь не так много, как бывало, может, они не таятся за каждым деревом в
лесу, но они - есть. Существуют. Так зачем же люди дополнительно придумывают
таких, каких нет? Мало того, верят в свои придумки?  А?  Геральт  из  Ривии,
прославленный ведьмак? А? Ты не задумывался над причиной?
   - Задумывался, прославленный поэт. И знаю причину.
   - Интересно бы услышать.
   - Люди, - Геральт повернул голову, - любят выдумывать страшилищ и страхи.
Тогда сами себе они кажутся не столь уродливыми  и  ужасными.  Напиваясь  до
белой горячки, обманывая,  воруя,  исхлестывая  жен  вожжами,  моря  голодом
старую бабку, четвертуя топорами  пойманную  в  курятнике  лису  или  осыпая
стрелами последнего оставшегося на свете единорога, они  любят  думать,  что
ужаснее и безобразнее их все-таки  привидение,  которое  ходит  на  заре  по
хатам. Тогда у них легчает на душе. И им проще жить.
   - Запомнил, - сказал Лютик после минутного молчания. -  Подберу  рифмы  и
сложу балладу.
   - Сложи, сложи. Только не надейся на бурные аплодисменты.
   Вскоре последние хаты селения скрылись у них из виду. И  хоть  ехали  они
медленно, вскоре осталась позади и полоса лесистых холмов.
   - Хм. - Лютик остановил коня, осмотрелся. - Взгляни,  Геральт.  Разве  не
красиво? Идиллия, разрази меня гром. Глаз  радуется!  Местность  за  холмами
понемногу  опускалась  к  ровным,  плоским  полям,   изукрашенным   мозаикой
разноцветных посевов. Посреди, округлые и правильные,  как  листки  клевера,
стеклянились зеркала трех озер,  окаймленных  темными  полосами  ольховника.
Горизонт обозначала затянутая  дымкой  синяя  линия  гор,  вздымающихся  над
черной бесформенной полосой бора.
   - Едем, Лютик.
   Дорога вела прямо к озерам вдоль дамбы и  укрытых  в  ольховнике  прудов,
полных крякв, чирков, цапель и чомг. Богатство  пернатой  живности  вызывало
удивление,  если  учесть,  что  всюду  просматривались  следы   деятельности
человека - дамбы были ухожены, обложены фашиной, спуски для  воды  укреплены
камнями и балками, шлюзовые щиты  не  прогнили,  весело  брызгали  водой.  В
приозерном тростнике были видны лодки и помосты, а из глубины торчали  шесты
расставленных сетей и верш.
   Лютик вдруг обернулся.
   - За нами кто-то едет. На телеге!
   - Это ж надо! - не оглядываясь, усмехнулся ведьмак. - На телеге!  А  я-то
думал, местные ездят на нетопырях.
   - Знаешь, что я тебе скажу? - проворчал трубадур.  -  Чем  ближе  к  краю
света, тем тоньше становятся твои шуточки. Страшно  подумать,  до  чего  это
может дойти!
   Они ехали не спеша, а поскольку запряженная двумя пегими лошадьми  телега
была пустой, она догнала их быстро.
   - Тпррр! - державший вожжи мужчина остановил коней сразу за ними.
   Кожушок он носил на голое тело, а волосы  отпустил  до  самых  бровей.  -
Славлю богов, милостивцы!
   - И мы, - ответил Лютик, знакомый со здешними обычаями, - славим.
   - Если хотим, - буркнул ведьмак.
   - Меня зовут Крапивка, - сообщил возница. - Я слышал, как вы  с  солтысом
из Верхнего Посада балакали. Знаю, что вы ведьмак. Геральт опустил  поводья,
позволив кобыле пофыркать на придорожную крапиву.
   - Слышал, - продолжал мужчина в кожушке, - как солтыс байки плел.
   Наблюдал за вами и  диву  давался.  Давно  я  таких  бредней  и  врак  не
слыхивал.
   Лютик рассмеялся. Геральт молчал, внимательно глядя на парня.
   Крапивка кашлянул.
   - А не возьметесь ли вы за настоящую, приличную работу, милсдарь ведьмак?
- спросил он. - У меня для вас кое-что есть.
   - И что же именно?
   Крапивка глаз не опустил.
   - О делах на дороге-то не болтают. Едемте ко мне,  в  Нижний  Посад.  Там
поговорим. Ведь вам все равно туда.
   - Откуда такая уверенность?
   - Оттуда, что другой дороги тут нету, а ваши кони в ту сторону мордами, а
не хвостами повернуты. Лютик снова засмеялся.
   - Что скажешь, Геральт?
   - Ничего, - сказал ведьмак. - На дороге  о  делах  не  болтают.  В  путь,
уважаемый Крапивка.
   - Привязывайте коней к телеге и перелезайте ко мне, - предложил парень. -
Удобнее будет. Чего ради задницу седлом мозолить?
   - Святая истина.
   Они перебрались на воз. Ведьмак с удовольствием растянулся на сене.
   Лютик, вероятно боясь испачкать модный зеленый кафтан, уселся  на  доску.
Крапивка чмокнул коням, и телега затарахтела по укрепленной бревнами дамбе.
   Переехали по мосту заросший кувшинками и ряской  канал,  миновали  полосу
скошенного луга. Дальше,  насколько  хватал  глаз,  тянулись  обрабатываемые
поля.
   - Просто не верится, что это край  света,  конец  цивилизации,  -  сказал
Лютик. - Только глянь, Геральт. Рожь - что твое золото, а в  кукурузе  может
спрятаться конный. Или вон та репа, посмотри, какая огромная.
   - Да ты, никак, дока в сельском хозяйстве?
   - Поэты должны знать все, - высокопарно проговорил Лютик. -  В  противном
случае мы компрометировали бы себя. Учиться надо, дорогой мой,  учиться.  От
села зависят судьбы мира, так что  надобно  разбираться  в  сельских  делах.
Деревня кормит, обувает, уберегает  от  холода,  развлекает  и  поддерживает
искусство.
   - Ну, с развлечениями и искусством ты немного переборщил.
   - А самогон из чего гонят?
   - Понимаю.
   - Мало понимаешь. Учись. Взгляни, видишь фиолетовые цветы? Это люпин.
   - Воще-то это вика, - вставил Крапивка. - Вы что, люпина  не  видели  или
как? Но в одном вы правы, милсдарь. Родится здесь все  могутно  и  растет  -
глядеть  приятственно.  Оттого  и  говорят  -  Долина  Цветов.  Потому-то  и
поселились здесь наши деды, сначала вытурив отседова эльфов.
   - Долина Цветов, или Дол Блатанна. - Лютик ткнул локтем растянувшегося на
сене ведьмака. - Чуешь? Эльфов выгнали, а старое эльфово название  оставили,
только переиначили на свой лад. Недостаток фантазии. Ну и  как  вам  живется
здесь с эльфами, хозяин? Ведь они у вас в горах за межой.
   - Не мешаем друг другу. Они сами по себе, мы сами по себе.
   - Самый лучший выход, - сказал поэт. - Верно, Геральт?
   Ведьмак не ответил.
 
2 
 
   - Благодарим за угощенье. - Геральт облизал костяную ложку и положил ее в
пустую  тарелку.  -  Благодарим  стократно,  хозяин,  а  теперь,  с   вашего
позволения, перейдем к делу.
   - А и верно, можно, - согласился Крапивка. - Как, Дхун?
   Дхун, солтыс Нижнего Посада, кряжистый мужик с угрюмым  взглядом,  кивнул
девкам, те быстро собрали со  стола  посуду  и  покинули  комнату  к  явному
сожалению Лютика, который с самого начала лыбился на них  и  вызывал  смешки
своими не совсем пристойными шуточками.
   - Итак,  слушаю,  -  произнес  Геральт,  глядя  в  окно,  из-за  которого
доносились стук топоров и визг пилы. На дворе шла  какая-то  работа,  резкий
смоляной дух проникал в дом. - Говорите, чем могу быть полезен.
   Крапивка взглянул на Дхуна. Тот кивнул, откашлялся и сказал:
   - Сталбыть так. Есть тут у нас одно такое поле...
   Геральт пнул под столом Лютика, который уже собрался съехидничать.
   - Поле, - продолжал Дхун. - Я верно  глаголю,  Крапивка?  Долго  то  поле
пустовало, но распахали мы его и теперича сажаем на ем коноплю, хмель,  лен.
Большое поле, агромадное, глаголю. Аж под самый бор подходит...
   - И что? - не выдержал поэт. - Что ж на том поле-то?
   - Ну што-што? - Дхун поднял голову, почесал за ухом. - Што?  Диавол  тама
шатается, вот што.
   - Что? - фыркнул Лютик. - Что такое?
   - Я ж глаголю - диавол.
   - Какой дьявол?
   - Какой-какой? Диавол, и вся недолга.
   - Дьяволов не бывает!
   - Не лезь.  Лютик,  -  спокойно  сказал  Геральт.  -  А  вы  продолжайте,
уважаемый Дхун.
   - Я ж глаголю - диавол.
   - Это я уже слышал. - Геральт, если хотел, мог быть чертовски терпеливым.
- Перестаньте "глаголить" и скажите, как он выглядит, откуда взялся, чем вам
мешает. По порядку, если можно.
   - Ну да. Оно конешно. - Дхун поднял руку и принялся отсчитывать с большим
трудом, загибая узловатые пальцы, - По порядку, ишь - мудер!  Ну,  сталбыть,
так. Выглядит-то он, мислдарь ведьмак, точь-в-точь как диавол.  Ни  дать  ни
взять. Откедова взялся-то? А ниоткедова.  Бах,  сталбыть,  трах,  тарарах  -
глядим: диавол. А мешать-то он  нам,  правду  говоря,  не  шибко  и  мешает.
Бывает, дажить помогает.
   - Помогает? - грохнул Лютик, пытаясь вытащить муху из пива. - Дьявол?
   - Не лезь, я же просил. Продолжайте, уважаемый Дхун.  И  как  же  он  вам
помогает, этот, как вы его называете...
   - Диавол, - с нажимом повторил войт, - Угу, помогает,  а  как  же:  землю
удобряет, почву  рыхлит,  кротов  изводит,  птиц  распугивает,  за  репой  и
буряками присматривает. Да и гусениц,  что  в  капусте  заводятся,  поедает.
Хоша, правду сказать, и капусту тоже того - съедает. Но так, не очень, вроде
бы шуткует. Одно слово - диавол.
   Лютик снова захохотал, потом щелкнул пальцами и  выстрелил  вымоченной  в
пиве мухой в спящего у камина кота.  Кот  открыл  один  глаз  и  укоризненно
взглянул на барда.
   - И однако, - спокойно сказал ведьмак, - вы готовы мне  заплатить,  чтобы
отделаться от того дьявола, так или нет? Иными словами, не хотите, чтобы  он
обретался в вашей округе?
   - А кому ж, - Дхун угрюмо взглянул на него, - хоцца, чтобы диавол сидел у
него на поле-то? Это наша землица от дедов-прадедов, по королевской грамоте,
и диаволу до нее никаких делов нет. Плевали мы на евонную помочь, што, у нас
своих рук нету аль как? И вообче, милсдарь ведьмак, энто и не диавол никакой
вовсе, а поганая скотина, и в черепушке  евонной,  прошу  прощения,  насрато
так, што выдержать нету никакой мочи. Утром не ведаешь, што ему к  вечеру  в
башку взбредет. То в колодец  наделает,  то  за  девкой  погонится,  пугает,
грозится ее... это... Ну, в обчем, того... Крадет, милсдарь ведьмак, скот  и
провизию. Уничтожает и портит, надоедает всем, на  дамбе  ямы  роет,  словно
крыса какая аль бобр, вода из одного пруда вконец вытекла, и карпы  поснули.
В стогах трубку курил, сукин кот, пустил по ветру все сено...
   - Понимаю, - прервал Геральт. - Значит, все-таки мешает.
   - Не-а, - покрутил головой Дхун. - Не мешает. Озорует, вот што.
   Лютик, сдерживая смех, отвернулся к окну. Ведьмак молчал.
   - Да чего тут болтать, - проговорил молчавший до того Крапивка.  -  Вы  -
ведьмак или кто? Ну так наведите порядок с этим дьяволом.  Искали  работы  в
Верхнем Посаде, сам слышал. Так вот вам и работа. Мы заплатим сколь надо. Но
учтите, мы не хочим, чтобы вы дьявола убили. Уж это  точно.  Ведьмак  поднял
голову и нехорошо улыбнулся.
   - Интересно. Я бы сказал - необычно.
   - Што? - наморщил лоб Дхун.
   - Необычное условие. Откуда вдруг столько милосердия?
   - Убивать не можно, - Дхун еще сильнее сморщился,  -  потому  как  в  той
Долине...
   - Нельзя, и  вся  недолга,  -  прервал  Крапивка.  -  Поймайте  его  либо
прогоните за седьмую гору. А  будем  расплачиваться  -  не  обидим.  Ведьмак
молчал, не переставая усмехаться.
   - По рукам? - спросил Дхун.
   - Сначала хотелось бы взглянуть на него, на этого вашего дьявола.
   Селяне переглянулись.
   - Ваше право, - сказал Крапивка и встал. - И ваша воля. Дьявол  по  ночам
гуляет по всей округе, но днем сидит где-то в конопле. Или у старых верб  на
болоте.  Там  его  можно  увидеть.  Мы  вас  не  станем   торопить.   Хочите
передохнуть, отдыхайте сколько влезет. Ни удобства, ни еды  мы  для  вас  не
пожалеем, как того требует закон гостеприимства. Ну, бывайте.
   - Геральт, - Лютик вскочил с табурета, выглянул во двор,  на  удаляющихся
селян, - я перестаю что-либо понимать. Не прошло и дня, как мы разговаривали
о выдуманных чудовищах, а ты вдруг нанимаешься ловить дьяволов. А о том, что
именно дьяволы-то и есть выдумка, что это чисто мифические  существа,  знает
каждый, за исключением, видать, темных  кметов.  Что  должен  означать  твой
неожиданный запал? Бьюсь об заклад, немного зная тебя,  ты  не  снизошел  до
того, чтобы таким манером получить ночлег, харч и стирку?
   - Действительно, - поморщился Геральт. -  Похоже,  ты  меня  уже  немного
знаешь, певун.
   - В таком случае - не понимаю.
   - А что тут понимать?
   - Дьяволов нет! - крикнул поэт, окончательно вырывая  кота  из  дремы.  -
Нет! Дьяволы не существуют, дьявол побери!
   - Правда, - улыбнулся Геральт. - Но я, Лютик, никогда не мог  противиться
искушению взглянуть на то, чего не существует.
 
3 
 
   - Одно ясно, - проворчал ведьмак, окинув взглядом раскинувшиеся пред ними
конопляные джунгли. - Этот дьявол не дурак.
   - Откуда такой вывод? - полюбопытствовал Лютик. - Из того, что он сидит в
непроходимой чаще? Любому зайцу ума хватит.
   - Дело в особых свойствах конопли. Такое  большое  поле  излучает  мощную
антимагическую ауру.  Большинство  заклинаний  тут  бессильно.  А  вон  там,
видишь, жерди? Хмель. Флюиды шишек хмеля действуют так же. Ручаюсь,  это  не
случайность. Этот тип улавливает ауру и знает, что здесь он в безопасности.
   Лютик откашлялся, подтянул брюки.
   - Интересно, - сказал он, почесав лоб под шапочкой, - как ты приступишь к
работе, Геральт? Никогда еще не видел тебя в  деле.  Полагаю,  тебе  кое-что
известно о ловле дьяволов. Я пытаюсь припомнить древние баллады. Была одна о
дьяволе и бабе, непристойная, но забавная. Понимаешь, баба...
   - Отстань ты со своей бабой, Лютик.
   - Как хочешь. Я только думал помочь, ничего больше.  А  к  старым  байкам
надо относиться уважительно, в них -  мудрость  поколений.  Есть,  например,
баллада о парне по имени Дурында, который...
   - Прекрати. Пора браться за дело. Зарабатывать на еду и тюфяк.
   - Что ты собираешься предпринять?
   - Пошурую немного в конопле.
   - Оригинально, - фыркнул трубадур. - Хоть и не очень.
   - Ну а как бы начал ты?
   - Интеллигентно, - напыжился Лютик. - Ловко. С облавы, например.
   Выгнал бы чертяку из зарослей, а в чистом поле догнал бы его на лошади  и
заарканил. Что скажешь?
   - Очень оригинальная идея. Как знать, может, и удалось бы ее осуществить,
если б ты пожелал принять участие, потому что для такой  операции  нужны  по
меньшей мере двое. Но пока воздержимся. Для начала я хочу  разобраться,  что
представляет собой этот черт. А значит, надо пошуровать в конопле.
   - Эй, - бард только теперь заметил, - а где твой меч?
   - А зачем он? Я тоже знаю балладу о чертях. Ни баба, ни парень  по  имени
Дурында мечами не пользовались.
   - Хм... - Лютик осмотрелся. - Что, лезть в самую середину?
   - Тебе не обязательно. Можешь возвращаться в село и ждать меня там.
   - Э, нет, - возразил поэт. - Пропустить такую оказию? Я тоже хочу увидеть
черта, убедиться, действительно  ли  он  так  страшен,  как  его  малюют.  Я
спросил, обязательно ли продираться сквозь коноплю, если есть стежка.
   - Верно, - Геральт прикрыл глаза рукой. - Есть. Воспользуемся.
   - А если это чертова тропа?
   - Тем лучше. Не придется много ходить.
   - Знаешь, Геральт,  -  толковал  бард,  следуя  за  ведьмаком  по  узкой,
извилистой тропинке в конопле, - я всегда думал,  что  "черт"  просто  такая
метафора, придуманная, чтобы было чем ругаться. "Черти взяли", "Черт с ним",
"Черт знает что" и так далее. Так мы говорим на простом языке. Низушки, видя
приближающихся  гостей,   говорят:   "Снова   кого-то   дьяволы   принесли".
Краснолюды, ежели у них что-то не получается, причитают:
   "Дюввел хоел", а скверный товар называют "дюввелшайсс". А в Старшей  Речи
есть такая поговорка: "A d'yeabl aep arse", прости  за  современный  акцент,
что означает...
   - Я знаю, что это означает. Перестань болтать, Лютик.
   Лютик замолчал, снял украшенную пером цапли шапочку, помахал ею  и  вытер
вспотевший лоб. В зарослях конопли стояла  тяжелая,  влажная,  душная  жара,
которую еще больше  усиливал  висящий  в  воздухе  аромат  цветущих  трав  и
сорняков.  Тропинка  слегка  вильнула  и  сразу  за  поворотом   закончилась
небольшой вытоптанной полянкой.
   - Глянь-ка? - сказал Лютик.
   В самом центре полянки лежал большой плоский камень, на нем  -  несколько
глиняных мисочек. Между мисочками стояла почти полностью догоревшая  сальная
свеча. Геральт видел прилепившиеся к  лепешкам  расплавившегося  жира  зерна
кукурузы и бобов, а также другие косточки и семена.
   - Так я и думал, - проворчал он. - Ему приносят жертвы.
   - И верно, - сказал поэт, указывая на огарок. - И ставят черту свечку. Но
кормят его, как видно, зернышками, словно чижика  какого.  Ну  и  хлев!  Все
липкое от меда и дегтя. Что...
   Дальнейшие слова  барда  заглушило  громкое  блеяние.  В  конопле  что-то
запрыгало  и  затопало,  а  затем  из  путаницы   растений   вылезло   самое
поразительное существо, какое Геральту доводилось видеть.  У  существа  были
вылупленные глаза, козьи рога и борода, и  росту  в  нем  было  чуть  больше
сажени. Губы, подвижные, рассеченные и мягкие,  тоже  наводили  на  мысль  о
жующей козе. Нижнюю часть его тела по самые  раздвоенные  копытца  покрывали
длинные, густые,  темно-рыжие  волосы.  Кроме  того,  у  него  был  длинный,
оканчивающийся метелкой хвост, которым оно энергично размахивало.
   - Ук! Ук! - гукнул чудик, переступая копытцами. - Ну чего надо?
   Прочь! Прочь! На рога возьму! Ук, ук!
   - Тебе что, козел, когда-то по заду поддали? - не выдержал Лютик.
   - Ук! Ук! Бе-е-е-е! - заблеял козерог.  Трудно  было  сказать,  что  это:
подтверждение, отрицание или просто блеяние искусства ради.
   - Замолчи, Лютик, - проворчал ведьмак. - Ни слова больше.
   - Блеблеблебле-е-е-е! - яростно забулькало  существо,  при  этом  верхняя
губа у него широко разошлась, являя желтые  конские  зубы.  -  Ук!  Ук!  Ук!
Блеублеублеубле-е-е-е!
   - Запросто! - кивнул Лютик. - Шарманка и звонок  -  твои.  Когда  пойдешь
домой, можешь прихватить.
   - Перестань, язви тебя, - прошипел Геральт. - Ты все портишь.
   Прибереги для себя глупые шуточки...
   - Шуточки!!! - рявкнул козерог и подпрыгнул. - Шуточки,  бе-е-е,  бе-е-е!
Новые шутники объявились, а? Шарики железные принесли? Я вам  покажу  шарики
железные, стервецы, ук, ук, ук! Пошутить приспичило, бе-е-е? Получайте  свои
шуточки! Получайте свои шарики! Ну получайте. Существо подпрыгнуло  и  резко
взмахнуло рукой. Лютик взвыл и  уселся  на  тропинку,  схватившись  за  лоб.
Существо заблеяло, замахнулось снова. Мимо уха Геральта что-то просвистело.
   - Получайте ваши шарики! Бе-е-е!
   Железный шарик диаметром с дюйм хватанул ведьмака по плечу, другой ударил
Лютика в колено. Поэт скверно выругался и кинулся бежать. Геральт, не ожидая
больше, прыгнул следом, а шарики свистели у него над головой.
   - Ук! Ук! Бе-е-е! - подпрыгивая, кричал козерог. - Я вам  покажу  шарики!
Шутники засранные!
   В воздухе просвистел очередной шарик. Лютик  выругался  еще  противнее  и
схватился за ягодицу. Геральт прыгнул вбок, в коноплю, но  не  увернулся  от
снаряда, который угодил ему в  лопатку.  Следовало  признать,  черт  кидался
весьма прицельно и,  казалось,  располагал  неисчерпаемым  запасом  шариков.
Ведьмак, кружа меж растений, снова услышал торжествующее блеяние  и  тут  же
свист нового шарика, ругань и топот. Это Лютик  улепетывал  по  тропинке.  А
потом наступила тишина.
 
4 
 
   - Ну, знаешь, Геральт, -  Лютик  приложил  ко  лбу  охлажденную  в  ведре
подкову. - Такого я не ожидал. Какое-то рогатое  чучело  с  козьей  бородой,
такой косматый болван, а погнал тебя, словно сопляка какого. А я получил  по
лбу. Глянь, какая шишка!
   - Ты шестой раз показываешь. От этого она меньше не становится.
   -  Благодарю  за  сочувствие.  А  я-то  думал,  рядом  с  тобой  буду   в
безопасности!
   - Я не просил лезть за мной в коноплю.  А  вот  держать  за  зубами  свой
болтливый язык - просил. Не послушался - теперь терпи. Молчи,  если  можешь,
они идут.
   В комнату вошли Крапивка и грузный Дхун. За  ними  семенила  седенькая  и
скрученная кренделем бабуленька в сопровождении светловолосой и поразительно
худенькой девчушки.
   - Уважаемый Дхун и уважаемый Крапивка, - без предисловий начал ведьмак. -
Прежде  чем  отправиться,  я  спрашивал,  пытались  ли  вы  сами  что-нибудь
предпринимать в отношении вашего черта-дьявола. Вы сказали: мол, нет. У меня
есть основания полагать, что дело обстояло иначе. Жду объяснений.
   Селяне перебросились несколькими словами, затем Дхун кашлянул в  кулак  и
сделал шаг вперед.
   - Вы, прощения просим, правы. Мы, это, соврали, потому как совестно было.
Хотели самитко диавола перехитрить, сделать так, штобы он, значит,  ушел  от
нас прочь...
   - Каким образом?
   - У нас, в Долине, - медленно произнес Дхун, - уже  и  ранее  объявлялись
страховидлы. Летучие драконы, земные  вьюны,  бурдалаки,  упыри,  агромадное
паучье и разное змейство. А  мы  завсегда  супротив  энтого  гадства  искали
совета в нашей книге.
   - Что за книга?
   - Покажи книгу, бабка. Книгу, глаголю! Книгу! Ей-бо, лопну щас. Глуха аки
пень!  Лилле,  скажи  бабке,  штоб  книгу  показала!  Светловолосая  девочка
вытащила большую книгу из скрюченных пальцев старухи и подала ведьмаку.
   - В книжице энтой, -  продолжал  Дхун,  -  котора  в  роду  нашем  уже  с
незапамятных времен храницца,  описаны  способы  супротив  всяческих  чудищ,
колдовства и уродцев, которы на свете были, есть аль будут. Геральт  взвесил
на руке тяжелый, толстый, обросший жирной коркой томище. Девочка  продолжала
стоять перед ним, перебирая  руками  фартучек.  Она  была  старше,  чем  ему
показалось вначале, - в заблуждение ввела изящная фигурка, так  отличающаяся
от ядрененьких тел других посадских девушек, наверняка ее ровесниц.
   Он  положил  книгу  на  стол  и  перевернул  тяжелую  деревянную   крышку
переплета.
   - Глянь-ка, Лютик.
   - Старшие Руны, - определил бард, заглядывая ему через плечо  и  все  еще
прижимая подкову ко лбу. -  Самое  древнее  письмо,  каким  пользовались  до
введения современного  алфавита.  Оно  исходит  от  рун  эльфов  и  гномовых
идеограмм. Забавный синтаксис, но так раньше говорили. Интересные гравюры  и
виньетки. Нечасто встречается подобное, Геральт, а если и попадается,  то  в
храмовых библиотеках, а не по деревням на краю  света.  Откуда  это  у  вас,
уважаемые Дхун и Крапивка? Уж не  хотите  ли  вы  сказать,  что  умеете  это
читать? Бабка? Ты умеешь читать Старшие Руны?  Ты  вообще-то  умеешь  читать
хоть какие-нибудь руны?
   - Чаво-о-о?
   Светловолосая девочка подошла к бабке и что-то шепнула ей на ухо.
   - Читать? -  старушка  показала  в  улыбке  беззубые  десны.  -  Я?  Нет,
золотенькие, не обучена.
   - Объясните мне, -  холодно  сказал  Геральт,  поворачиваясь  к  Дхуну  и
Крапивке, - каким образом вы пользуетесь книгой, не умея читать руны?
   - Самая старшая бабка в селе завсегда знает, што в книге есть,  -  угрюмо
сказал Дхун. - А тому, што знает, учит молодую, когда ей уже пора  в  землю.
Сами видите, нашей бабульке уже в сам раз. Тогда бабка пригрела Лилле и учит
ее. Но пока ишшо бабка лучше знает.
   - Старая ведьма и молодая ведьма, - буркнул Лютик.
   - Если я верно понял, - недоверчиво сказал Геральт,  -  бабка  знает  всю
книгу наизусть? Так, да? Бабушка?
   - Всю-то нет, где уж там, - ответила  бабка  опять  с  помощью  Лилле.  -
Только то, что около картинки стоит.
   - Ага, - Геральт наугад отворил книгу. Различимый на  порванной  странице
рисунок  изображал  пятнистую  свинью  с  рогами  в  форме  лиры.  -  А   ну
похвалитесь, бабушка. Что здесь написано?
   Бабка зачмокала, вгляделась в гравюру, прикрыла глаза.
   - Тур рогатый, либо таурус, - прошамкала она. - Неучами ошибочно  изюбром
именуемый. Рога имеет и бодает ними...
   - Довольно.  Очень  хорошо,  весьма...  -  Ведьмак  перевернул  несколько
слипшихся страниц. - А здесь?
   - Потучники и планетники разные. Энти дожжом льют, энти ветер веют,  энти
мОланьи мечут. Ежели пожелаешь урожай от их ухранить, возьми  нож  железный,
новый, помету мышиного три лота, сала серой цапли...
   - Браво! Хм... А здесь? Это что?
   Гравюра  изображала  расчехранное  страховидло  на  лошади,  с  огромными
глазищами и совеем уж непотребными  зубищами.  В  правой  руке  оно  держало
солидных размеров меч, в левой - мешок денег.
   - Ведьмак, - промямлила бабка, - некоторыми ведьмином прозываемый.
   Вызывать его оченно опасно, токмо тогда надобно, когда супротив чудищев и
поганцев разных ничего поделать уже не можно, ведьмак  справится.  Однако  ж
следить надыть...
   - Довольно, - проворчал Геральт. - Довольно, бабушка. Благодарю.
   - Нет-нет,  -  запротестовал  Лютик,  ехидно  ухмыльнувшись.  -  Как  там
дальше-то? Весьма, весьма интересная книженция! Говорите, бабушка, говорите.
   - Э-э-э... Следить надыть, чтобы к ведьмаку не прикасаться, ибо от  оного
запаршиветь можно. И девок от него прятать, потому ведьмак охоч до них сверх
меры...
   - Ну точно, ну не в бровь, а в глаз,  -  засмеялся  поэт,  а  Лилле,  как
показалось Геральту, едва заметно улыбнулась.
   - ...и хоча он весьма до злата жаден, - бормотала бабка, щуря глаза, - не
давать ему больше как за утопца серебряный грош либо  полтора.  За  котолака
два серебряных гроша. За вампира - четыре серебряных гроша...
   - Были ж времена, - проворчал  ведьмак.  -  Спасибо,  бабушка.  А  теперь
покажите нам, где тут о дьяволе речь и что  энта  книга  вообще  о  дьяволах
говорит. Хотелось бы услышать поболе, любопытно  узнать,  каковой  метод  вы
применили супротив оного-то.
   - Осторожнее, Геральт, - засмеялся Лютик. - Начинаешь подражать им.
   Это заразительно.
   Бабка, с трудом сдерживая дрожь в руке,  перевернула  несколько  страниц.
Ведьмак и поэт наклонились над столом. Действительно, на гравюре фигурировал
знакомый уже им шарометатель, волосатый, хвостатый и зловеще ухмыляющийся.
   - Диавол, он же черт,  -  декламировала  бабка.  -  Он  же  рокита,  либо
сильван, а такоже леший. Супротив скотины и домашней птицы шкодник великий и
паскудный. Кабы захотишь его с поля изгнать, таково сделай...
   - Ну, ну, - проворчал Лютик.
   - Возьми орехов  лесных  пригоршню,  -  тянула  бабка,  водя  пальцем  по
пергаменту, - шаров железных пригоршню другую. Меду  кувшин,  дегтю  другой.
Мыла серого кадку малую, творога другую. Кады  диавол  сидит,  пойди  ночной
порой. И зачни есть орехи. Диавол тутоже, лакомый зело, прибегит и  спросит,
смачно ли? Тут и дай ему шары-шарики железные...
   - А, чтоб вас... - буркнул Лютик. - Чтоб вас наизнанку вывернуло.
   - Тише, - сказал Геральт. - Ну, бабуля, дальше.
   - ...зубы выломавши, диавол, увидевши, как ты мед  кушаешь,  такоже  меду
пожелает. Дай оному дегтю, а сам кушай творог. Скоро услышишь, как у диавола
внутри бурчание и сквозение почнется, но сделай вид, будто ничего такого.  А
захотит диавол творогу, то дай ему мыла. Апосля мыла уж диавол не удержит...
   - Итак, уважаемые, вы добрались до мыла? -  прервал  Геральт  с  каменным
лицом, обернувшись к Дхуну и Крапивке.
   - Куда там, - ахнул Крапивка. - Хорошо хоть до шариков-то. Ох,  задал  он
нам перцу, когда шарики начал грызть...
   - А кто велел давать ему столь шариков-то? - рассмеялся Лютик. - В  книге
сказано:  мол,  одну  пригоршню.  А  вы  ему  цельный  мешок  энтих  шариков
натаскали! Вы ему, диаволу-то, амуниции, почитай, на два  годка  без  малого
натаскали, дурни!
   - Осторожней!  -  усмехнулся  ведьмак.  -  Начинаешь  подражать  им.  Это
заразительно.
   - Благодарю.
   Геральт быстро поднял голову, заглянул в глаза  стоящей  рядом  с  бабкой
девочки. Лилле не отвела  взгляда.  Глаза  у  нее  были  ясные  и  чертовски
голубые.
   - Зачем вы приносите дьяволу жертвы зерном? Ведь видно же, он -  типичное
травоядное. Зерна не ест. Лилле не ответила.
   - Я задал тебе вопрос,  девушка.  Не  бойся,  от  разговора  со  мной  не
запаршивеешь.
   - Не выспрашивайте ни о чем, - бросил Крапивка с беспокойством в  голосе.
- Лилле... Она... Странная.  Не  ответит,  не  заставляйте  ее.  Геральт  не
отрывал от Лилле глаз, а Лилле по-прежнему  глядела  на  него.  По  спине  у
Геральта пробежали мурашки, выползли на шею.
   - Почему вы не пошли на дьявола с дрекольем и вилами? - повысил он голос.
- Почему не расставили западни? Если б  вы  только  захотели,  его  козлиная
башка уже торчала бы на шесте в качестве пугала от ворон. Меня предупредили,
чтобы я не пытался его убить. Почему? Ты запретила им, верно, Лилле?
   Дхун поднялся с лавки. Головой чуть не задев потолок.
   - Выдь, девка, - буркнул он. - Забирай бабку и выдь отседова.
   - Кто она? - проговорил Геральт, когда за  бабкой  и  Лилле  захлопнулась
дверь. - Кто эта девочка, Дхун? Почему пользуется у вас  большим  уважением,
нежели эта чертова книга?
   - Не ваше дело,  -  глянул  на  него  Дхун,  и  в  его  взгляде  не  было
дружелюбия. - Умных  девушек  у  себя  в  городах  преследуете,  на  кострах
опаляете. У нас этого не было и не будет.
   - Вы меня не поняли, - холодно сказал ведьмак.
   - И не стараюсь, - проворчал Дхун.
   - Я это заметил, - процедил Геральт, тоже не шибко сердечно.  -  Но  одну
основную вещь извольте понять, уважаемый Дхун. Нас по-прежнему не  связывает
никакой договор, я по-прежнему не обязан вам  ничем.  У  вас  нет  оснований
полагать, будто вы прикупили себе ведьмака, который за серебряный  грош  или
полтора сделает то, чего вы сделать не умеете.  Или  не  хотите.  Или...  не
можете. Так вот, уважаемый Дхун, вы еще не  купили  ведьмака,  и  не  думаю,
чтобы это вам удалось. При вашем-то нежелании что-либо понимать.
   Дхун молчал, исподлобья глядя на Геральта. Крапивка кашлянул,  повертелся
на лавке, возя лаптями по глинобитному полу, потом вдруг выпрямился.
   - Милсдарь ведьмак, - сказал он. - Не серчайте. Скажем,  что  и  как.  А,
Дхун? Посадский солтыс согласно кивнул.
   - Когда мы сюда ехали, - начал Крапивка, - вы видели, как тут все растет,
какие тут всходы. Другой раз такое вымахает, о чем  где  в  другом  месте  и
мечтать трудно. Даже невозможно. Ну вот. Поскольку у нас саженцы, да и зерно
- штука преотличная, мы и дань этим платим, и продаем, и обмениваем...
   - Что тут общего с чертом?
   - А есть общее, есть. Чертяка раньше вроде бы пакостил  и  разные  штучки
подстраивал, а тут вдруг начал зерно воровать понемногу. Тогда мы ему  стали
класть помалу на камень в конопле, думали,  нажрется  и  отстанет.  АН  нет,
продолжал красть. А когда мы от него запасы прятать  начали  по  складам  да
сараям, на три замка запираемым, то  он  все  равно  как  взбесился,  рычал,
блеял, "ук-ук" кричал, а уж коли он укукать начинает, то лучше ноги в  руки.
Грозился, мол...
   - ...трахать начнет, - вставил Лютик с добродушной ухмылкой.
   - И это тоже, - поддакнул Крапивка. - Да и о  красном  петухе  напоминал.
Долго говорить, - когда не смог больше красть, потребовал дани.  Велел  себе
зерно и другое добро мешками целыми  носить.  Тогда  мы  обозлились  и  всем
сходом решили ему хвостатую задницу отбить. Но... Крапивка кашлянул, опустил
голову.
   - Нечего кружить-то, - неожиданно проговорил Дхун. - Неверно мы государья
ведьмака оценили. Валяй все как есть, Крапивка.
   - Бабка запретила дьявола бить, - быстро проговорил Крапивка, - но  мы-то
знаем, что это Лилле, потому как бабка... Бабка только то  болтает,  что  ей
Лилле велит. А мы... Сами видите, милсдарь ведьмак, мы слушаемся.
   - Заметил, - поморщился Геральт. - Бабка может только  бородой  трясти  и
бормотать текст, которого и сама не понимает. А на девчонку вы глазеете, как
на статую богини, раскрыв рты, не глядите ей в глаза, но пытаетесь угадывать
ее желания. А ее желания - для вас приказы. Кто она, эта ваша Лилле?
   - Так вы же отгадали, милсдарь. Вещунья. Ну, Мудрая,  значит.  Только  не
говорите об этом никому. Просим. Ежели до князя  дойдет  или,  не  приведите
боги, до наместника...
   - Не бойтесь, - серьезно сказал Геральт. - Знаю, в чем  дело,  и  вас  не
выдам.
   Встречающиеся по деревням странные  женщины  и  девушки,  которых  жители
называли вещуньями или Мудрыми, не пользовались особой симпатией у  вельмож,
собиравших дань и тянувших жилы из селян. Кметы всегда обращались за советом
к вещуньям,  почти  по  любому  вопросу.  Верили  им  слепо  и  безгранично.
Принимаемые на основе таких советов решения зачастую полностью противоречили
политике  хозяев  и  владык.  Геральт  слышал  о  совершенно  радикальных  и
непонятных случаях - об уничтожении племенных стад,  прекращении  сева  либо
уборки и даже о переселении целых деревень. Владыки преследовали "суеверия",
зачастую не  выбирая  средств.  Поэтому  крестьяне  очень  быстро  научились
скрывать Мудрых.  Но  слушаться  их  не  перестали.  Потому  что  одно,  как
подсказывал  опыт,  не  подлежало  сомнению  -  по  крупному  счету   всегда
оказывалось, что Мудрые правы.
   - Лилле не позволила нам убить дьявола, - продолжал  Крапивка.  -  Велела
сделать так, как указывает книга. Вы уже знаете - не  получилось.  Уже  были
неприятности с сеньором. Когда мы отдали  зерна  меньше,  чем  положено,  он
разорался, кричал, что разделается с нами. О дьяволе-то мы ему ни-ни, потому
как сеньор строг ужасть, как и в шутках ничегошеньки не смыслит.  И  тут  вы
объявились. Мы спрашивали Лилле, можно ли вас... нанять?
   - И что?
   - Через бабку сказала, что сначала ей надо на вас взглянуть.
   - И взглянула.
   - Ага. И признала вас, мы это знаем, умеем понять, что Лилле признает,  а
чего нет.
   - Она не произнесла ни слова.
   - Она ни с кем, окромя бабки, словом не обмолвится.  Но  если  б  вас  не
признала - в хату б не вошла ни за что.
   - Хм... - задумался Геральт, - Интересно. Вещунья, которая,  вместо  того
чтобы вещать, молчит. Откуда она взялась?
   - Не знаем, милсдарь ведьмак, - буркнул Дхун. - Но с бабкой, как  твердят
старики, тожить так было. Предыдущая бабка тожить приласкала неразговорчивую
девку, такую, што явилась неведомо откель. А та девка  -  то  как  раз  наша
теперешняя бабка. Дед мой говаривал: мол, бабка таким манером  возрождается.
Совсем вроде как месяц на небе возрождается и всякий раз  становится  новый.
Не смейтесь...
   - Я не смеюсь, - покачал головой Геральт. -  Я  достаточно  много  видел,
чтобы меня могли насмешить такие вещи. К тому же я и не думаю совать  нос  в
ваши дела, уважаемый Дхун. Мои вопросы имеют целью  установить  связь  между
Лилле  и  дьяволом.  Вы,  пожалуй,  уже  и  сами  поняли,  что  такая  связь
существует. Поэтому, если вам дорога ваша вещунья, то относительно дьявола я
могу вам дать только один совет: вы должны его полюбить.
   - Знаете, - сказал Крапивка, - тут не только в дьяволе дело. Лилле никому
не позволяет сделать ничего плохого. Ни одному существу.
   - Конечно, - вставил Лютик. - Деревенские вещуньи идут с того  же  корня,
что и друиды. А друид, ежели слепень сосет его кровь,  так  он  тому  еще  и
приятного аппетита пожелает.
   - Точно, - слабо улыбнулся Крапивка. - В самое что ни на есть яблочко. То
же было у нас с дикими свиньями, которые по огородам  повадились  лазать.  И
что? Гляньте в окно. Огороды как на картинке. Отыскался способ,  Лилле  даже
не знает какой. Чего глаз не видит, того сердцу не жаль. Понятно?
   - Понятно, - буркнул Геральт. - А как же. Ну и что? Лилле не Лилле, а ваш
дьявол - это сильван. Существо чрезвычайно редкое, но  разумное.  Я  его  не
убью, ибо мой кодекс этого не позволяет.
   - Ежели он такой страсть как разумный, - проговорил Дхун, - то попробуйте
его на этот самый ум взять.
   - И верно, - подхватил Крапивка. - Если у дьявола есть разум, значит,  он
крадет зерно по-умному. Так вы, милсдарь ведьмак, разузнайте, чего ему надо.
Ведь он того зерна не жрет, в кажном разе -  не  столько.  Так  на  кой  ему
зерно? Нам назло или как? Чего он хотит? Узнайте и выгоните  его  из  округи
каким-нито ведьмаковским способом. Сделаете?
   - Попытаюсь, - решился Геральт. - Но...
   - А чего?..
   - Ваша книга, дорогие мои, устарела. Понимаете, куда я клоню?
   - По правде-то, - буркнул Дхун, - не очень.
   - Я вам разъясню. Так вот, уважаемый Дхун, уважаемый  Крапивка,  если  вы
думаете, что моя помощь обойдется вам в  серебряный  грош  или  полтора,  то
глубоко заблуждаетесь.
 
5 
 
   - Эй!
   В зарослях послышался шорох, гневное "ук-ук" и потрескивание жердей.
   - Эй! - повторил ведьмак, предусмотрительно спрятавшись.  -  Покажись-ка,
леший!
   - Сам ты леший!
   - Тогда кто? Черт?
   - Сам ты черт! - Козерог выставил голову из конопли, скаля зубы.  -  Чего
надо?
   - Поговорить хочу.
   - Смеешься или как? Думаешь, не знаю, кто ты такой?  Парни  наняли  тебя,
чтоб меня отсюда выкинул, э?
   - Верно, - спокойно согласился Геральт.  -  Именно  об  этом  я  и  хотел
поговорить. А вдруг - договоримся?
   - Вон оно что! - проблеял дьявол. - Хочешь отделаться малой ценой?
   Без трудов? Со мной такие штучки не пройдут, бе-е-е! Жизнь, человече, это
состязание. Выигрывает лучший. Хочешь у меня выиграть, докажи, что ты лучше.
Чем болтать-то - давай устроим состязание.  Победитель  диктует  условия.  Я
предлагаю гонки отсюда до старой вербы на дамбе.
   - Не знаю, где дамба и где старая верба.
   - Если б знал, я предлагать бы не стал. Люблю состязаться,  но  не  люблю
проигрывать.
   - Это я заметил. Нет, не станем играть в догонялки. Жарковато сегодня.
   - Жаль. Так, может, потягаемся в  чем-нибудь  другом?  -  Дьявол  оскалил
желтые зубы и поднял с земли большой булыжник. -  Знаешь  игру  "Кто  громче
гукнет"? Чур, я гукаю первый. Закрой глаза.
   - У меня другое предложение.
   - Ну-ка, ну-ка?
   -  Ты  отвалишь  отсюда  без  состязаний,  гонок  и  гукания.  Сам,   без
принуждения.
   - Засунь свое предложение a d'yeabl aep arse,  -  дьявол  проявил  знание
Старшей Речи. - Никуда я не уберусь. Мне и здесь хорошо.
   - Но ты слишком уж тут набезобразничал. Переборщил с шутками.
   - Duwelsheyss тебе до моих шуток,  -  леший,  оказывается,  знал  и  язык
краснолюдов. - И цена твоему предложению  такая  же,  как  и  duwelsheyss'у.
Никуда я не уберусь. Другое дело, если победишь в  какой-нибудь  игре.  Дать
тебе шанс? Поиграем в загадки, ежели не любишь силовых игр.  Сейчас  я  тебе
загадку загадаю, если отгадаешь  -  выиграешь,  а  я  уйду.  Если  нет  -  я
останусь, а ты уберешься. Ну,  напряги  мозги,  потому  как  загадка  не  из
легких.
   Не успел Геральт возразить, как дьявол заблеял, затопал копытцами, мазнул
землю хвостом и продекламировал:
 
   ?озовы листочки, пухлые стручочки,
   Cреет в мягкой глинке, рядом с ручеечком.
   A на длинном стебле в точечках цветок.
   Iе давай котенку, чтобы он не сдох.
 
   - Ну что это? Угадай.
   - Понятия не имею,  -  равнодушно  признался  ведьмак,  даже  не  пытаясь
подумать.
   - Скверно. Ты проиграл.
   - А правильный ответ? У чего бывают... хм... в точечках цветочки?
   - У капусты.
   - Слушай, - проворчал Геральт, - твои шуточки начинают действовать мне на
нервы.
   - Я упреждал, - захохотал дьявол, - что загадка не из легких. Сорт такой.
Что делать, я выиграл, остаюсь. А ты уходишь. Низко кланяюсь.
   - Минуточку. - Ведьмак незаметно сунул руку в карман. -  А  моя  загадка?
Наверно, у меня есть право на реванш?
   - Нету, - запротестовал дьявол. - Чего ради? А вдруг  я  не  отгадаю?  За
дурака меня держишь?
   - Нет, - покачал головой Геральт. - Держу тебя за  зловредного,  наглого,
нахального балбеса. Сейчас поиграем в совсем новую, неизвестную тебе игру.
   - Да? Ишь ты! Ну и что же это за игра?
   - Игра называется, - медленно произнес ведьмак, - "Не делай  другому  то,
что  тебе  самому  неприятно".  Закрывать  глаза  не  обязательно.   Геральт
наклонился, размахнулся, в воздухе резко просвистел  дюймовый  металлический
шарик и со звоном врезался дьяволу точно между рогами.  Сильван  рухнул  как
подкошенный. Геральт  щукой  скользнул  меж  жердей  и  схватил  дьявола  за
косматую  ногу.  Леший  забебекал  и  взбрыкнул,  ведьмак   прикрыл   голову
предплечьем, но у него все  равно  зазвенело  в  ушах,  потому  что  дьявол,
несмотря на неуклюжую фигуру, лягался с  силой  разъяренного  мула.  Геральт
попытался ухватить брыкающиеся  копыта,  но  не  сумел.  Козерог  разошелся,
заколотил по земле руками и лягнул его снова,  на  этот  раз  прямо  в  лоб.
Ведьмак выругался, чувствуя, как нога дьявола вырывается у него из  пальцев.
Оба они, расцепившись, покатились в разные стороны,  с  треском  выворачивая
жерди и запутываясь в побегах конопли. Дьявол вскочил первым  и  кинулся  на
ведьмака, опустив увенчанную рогами голову. Но Геральт уже твердо  стоял  на
ногах и легко уклонился, схватил лешего за рог, крепко  рванул,  повалил  на
землю и прижал коленями. Дьявол заблеял и плюнул ему в  глаза,  причем  так,
что этого не постыдился бы и верблюд, страдающий  слюноизвержением.  Ведьмак
автоматически отступил, не отпуская, однако, дьяволиных рогов. Леший,  мотая
головой, лягнул его двумя копытами сразу и - что самое удивительное - обоими
попал. Геральт дико выругался, но рук не разжал.  Поднял  дьявола  с  земли,
припер к трещащим жердям и со всей силы долбанул ногой по косматому  колену,
а потом наклонился и наплевал ему прямо  в  ухо.  Дьявол  взвыл  и  защелкал
тупыми зубами.
   - Не делай другому... - выдохнул ведьмак, - что тебе неприятно!
   Продолжаем игру?
   - Блеблебле-е-е! - булькал, выл и  плевался  дьявол,  но  Геральт  крепко
держал его за рога и прижимал голову книзу, поэтому плевки попадали  дьяволу
на собственные копыта, вздымающие тучи пыли  и  травы.  Следующие  несколько
минут ушли на бурную возню, обмен ругательствами и пинками. Геральт  если  и
мог чему-то радоваться, так исключительно тому, что никто его не видит,  ибо
картинка была воистину кретинская.  Очередной  пинок  разорвал  дерущихся  и
разбросал их в  разные  стороны,  в  гущу  конопли.  Дьявол  снова  опередил
ведьмака - вскочил и кинулся бежать, заметно  прихрамывая.  Геральт,  тяжело
дыша и вытирая лицо,  бросился  вдогонку.  Они  продрались  сквозь  коноплю,
влетели в хмель. Ведьмак услышал цокот копыт мчащегося галопом  коня.  Звук,
которого он ожидал.
   - Здесь! Лютик! Я здесь! - крикнул он. - Во хмелю!
   И тут он увидел над собой грудь лошади, а в  следующую  секунду  на  него
наехали. Он оттолкнулся от коня, как от скалы, и рухнул навзничь. От удара о
землю потемнело в глазах. Несмотря на это,  он  сумел  откатиться  вбок,  за
жерди, уклоняясь от удара копыт. Ловко  вскочил,  но  тут  на  него  налетел
другой всадник и  снова  повалил.  А  потом  вдруг  кто-то  насел  на  него,
пригвоздив к земле.
   И был блеск и пронизывающая боль в затылке.
   И тьма.
 
6 
 
   ?от был забит песком. Когда Геральт попытался его  выплюнуть,  то  понял,
что лежит лицом к земле. Когда  захотел  пошевелиться,  понял,  что  связан.
Слегка приподнял голову. Услышал голоса. Он лежал на земле у  ствола  сосны.
Шагах в двадцати стояло несколько расседланных лошадей. Он видел  их  сквозь
перистые папоротники, нечетко, но один  из  коней,  несомненно,  был  гнедой
Лютика.
   - Три мешка кукурузы, - услышал он. - Хорошо, Торкве. Очень хорошо.
   Молодцом.
   - Это еще не все, - сказал блеющий голос, который мог принадлежать только
козерогу. - Посмотри на это, Галарр. Вроде бы фасоль,  но  совсем  белая.  И
какая крупная! А вот это называется рапс. Они из него масло делают.
   Геральт крепко зажмурился, потом снова открыл глаза. Нет, это был не сон.
Дьявол и Галарр, кем бы он ни был, пользовались  Старшей  Речью  эльфов.  Но
слова "кукуруза", "фасоль" и "рапс" были произнесены на общем.
   - А это что такое? - спросил тот, кого звали Галарр.
   - Льняное семя. Лен, понимаешь? Рубахи делают из льна.  Гораздо  дешевле,
чем из шелка, и носится дольше. Способ обработки, кажется, довольно сложный,
но я выспрошу, что и как.
   - Только б принялся этот твой лен, только б не пропал у нас, как репа,  -
посетовал Галарр,  по-прежнему  пользуясь  чудным  воляпюком.  -  Постарайся
раздобыть новые саженцы репы, Торкве.
   - Чего проще, - бякнул дьявол. -  Никаких  проблем,  все  растет  как  на
дрожжах. Доставлю, не бойся.
   - И еще одно, - сказал  Галарр.  -  Узнай  наконец,  в  чем  суть  ихнего
троеполья.
   Ведьмак осторожно приподнял голову и попробовал повернуться.
   - Геральт... - услышал он шепот. - Очнулся?
   - Лютик, - тоже шепотом отозвался он. - Где мы... Что с нами...
   Лютик  тихо  застонал.  Геральт  не  выдержал,  выругался,   напрягся   и
перевернулся на бок.
   Посреди поляны стоял дьявол, носивший,  как  он  уже  знал,  звонкое  имя
Торкве. Он был занят погрузкой на лошадей мешков, корзин и  вьюков.  Помогал
ему высокий худощавый  мужчина,  который  мог  быть  только  Галарром.  Тот,
услышав движение ведьмака, повернулся. Его черные  волосы  заметно  отливали
темно-синим. На угловатом лице горели большие глаза. Уши заострялись кверху.
   Галарр был эльфом. Эльфом с гор. Чистой крови Aen Seidhe -  представитель
Старшего Народа.
   Галарр не был единственным эльфом в пределах видимости.  На  краю  поляны
сидело еще шестеро. Один был занят тем, что потрошил  вьюки  Лютика,  другой
тренькал на  лютне  трубадура.  Остальные,  собравшись  вокруг  развязанного
мешка, усиленно уничтожали репу и сырую морковь.
   - Vanadain, Toruviel, -  сказал  Галарр,  движением  головы  указывая  на
пленников. - Vedran! Enn'l! Торкве подскочил и заблеял.
   - Нет, Галарр! Нет! Филавандрель запретил! Ты забыл?
   - Нет, не забыл. - Галарр  перекинул  два  связанных  мешка  через  спину
лошади. - Но надо проверить, не ослабли ли петли.
   - Чего вы от нас хотите? -  простонал  трубадур,  пока  один  из  эльфов,
прижав его к земле коленом, проверял узлы. - Зачем связываете? Что вам надо?
Я - Лютик, тру...
   Геральт услышал звук удара. Повернулся, выкручивая  шею.  У  стоящей  над
Лютиком эльфки тоже были черные глаза и  буйно  опадающие  на  плечи  волосы
цвета воронова крыла, только на висках заплетенные в две тоненькие  косички.
На ней была короткая  кожаная  курточка,  надетая  на  свободную  рубаху  из
зеленого сатина, и облегающие шелковые брючки,  заправленные  в  сапоги  для
верховой езды. Бедра обмотаны цветным платком.
   - Que glosse? - спросила она, глядя  на  ведьмака  и  поигрывая  рукоятью
длинного кинжала, висящего на поясе. - Que l'en pavienn el'ea?
   - Nell'ea, - возразил он. - T'en pavien, Aen Seidhe.
   - Слышал? - повернулась эльфка к товарищу, высокому сеидхе, который и  не
думая проверять  узлы  Геральта  с  безразличной  миной  на  вытянутом  лице
продолжал бренчать на лютне Лютика. - Ты слышал, Ванадайн?  Человекообразное
умеет говорить! К тому же нагло!
   Сеидхе повел плечами. Перья, украшавшие его куртку, зашелестели.
   - Еще один повод заткнуть ему глотку, Торувьель.
   Эльфка  наклонилась  над  Геральтом.  У   нее   были   длинные   ресницы,
неестественно бледная кожа, обветренные,  потрескавшиеся  губы.  Она  носила
ожерелье из фигурных кусочков  золотистой  бронзы,  нанизанных  на  ремешок,
несколько раз обернутый вокруг шеи.
   - Ну-ка скажи что-нибудь, человекообразное, - прошипела она. - Посмотрим,
куда годится твоя привыкшая лаять глотка.
   - Тебе что, повод нужен, -  ведьмак  с  усилием  перевернулся  на  спину,
выплюнул песок, - чтобы ударить связанного? А так, без предлога, не  можешь?
Я же видел, тебе это доставляет удовольствие. Ну, успокой душеньку.
   Эльфка выпрямилась.
   - На тебе я уже душу успокоила, когда  у  тебя  были  свободные  руки,  -
сказала она. - Это я прошлась по тебе конем  и  дала  по  морде.  Знай,  что
именно я прикончу тебя, когда придет время.
   Он не ответил.
   - Охотнее всего я б  ткнула  тебя  кинжалом  сейчас,  глядя  в  глаза,  -
продолжала эльфка. - Но от тебя жутко несет, человек.  Я  прикончу  тебя  из
лука.
   - Воля твоя, - пожал плечами ведьмак, насколько это позволяли путы. - Как
хочешь, благородная Aen Seidhe. В связанного и  неподвижного  ты  должна  бы
попасть. Не промахнуться.
   Эльфка встала над ним, расставив ноги, и наклонилась, сверкнув зубами.
   - Должна, - прошипела она. - И попаду, куда  хочу.  Но  будь  уверен,  от
первой стрелы ты не подохнешь. И от второй  тоже.  Постараюсь  сделать  так,
чтобы ты чувствовал, что умираешь.
   - Не подходи так близко, - поморщился он, изображая отвращение. - От тебя
зверски несет, Aen Seidhe.
   Эльфка отскочила, качнулась и  с  размаху  пнула  его  в  бедро.  Геральт
скорчился и сжался, видя, куда она собирается пнуть теперь. Это ему удалось,
он получил по ноге, да так, что лязгнули зубы. Стоящий  рядом  высокий  эльф
аккомпанировал ударам резкими аккордами на струнах лютни.
   - Оставь его, Торувьель, - заблеял дьявол. -  Спятила?  Галарр,  вели  ей
прекратить!
   - Thaess! - взвизгнула Торувьель и пнула ведьмака еще раз. Высокий сеидхе
сильно рванул струны, одна с протяжным стоном лопнула.
   - Достаточно! Довольно, о боги! - нервно крикнул Лютик, дергаясь в путах.
- Зачем ты издеваешься над ним, глупая девка! Оставьте нас  в  покое!  А  ты
перестань терзать лютню, слышишь?
   Торувьель повернулась к нему со злой гримасой на потрескавшихся губах.
   - Музыкант! - проворчала она. - Гляньте-ка, человек, а музыкант!
   Лютнист! Надо же!
   Она молча выхватила инструмент из рук высокого эльфа и, с размаху  разбив
о ствол сосны, бросила опутанные струнами остатки Лютику на грудь.
   - На коровьем роге тебе играть, дикарь, не на лютне!
   Поэт смертельно побледнел,  губы  у  него  задрожали.  Геральт,  чувствуя
вздымающуюся где-то внутри холодную ярость, притянул взглядом  черные  глаза
Торувьели.
   -   Что   пялишься?   -   прошипела   эльфка,   наклоняясь.   -   Грязное
человекообразное! Хочешь, чтобы я  выколола  твои  гадючьи  зенки?  Ожерелье
нависло над ним.  Ведьмак  напрягся,  резко  приподнялся,  схватил  ожерелье
зубами и сильно рванул, подогнув ноги и  выворачиваясь  на  бок.  Торувьель,
потеряв  равновесие,  свалилась  на  него.  Геральт  метался  в  узах,   как
выброшенная на берег рыба. Он прижал собою эльфку, откинул голову  так,  что
хрустнуло в шейных позвонках, и  изо  всей  силы  ударил  ее  лбом  в  лицо.
Торувьель взвыла, захлебнулась воздухом. Его грубо стащили с нее, волоча  за
одежду и волосы. Подняли, кто-то ударил, он почувствовал, как  перстни  рвут
кожу на скуле, в глазах заплясал и поплыл  лес.  Он  увидел,  как  Торувьель
поднимается на колени, увидел кровь, текущую у нее из  носа  и  рта.  Эльфка
выхватила из ножен кинжал, сгорбилась,  но  вдруг  разрыдалась,  скуксилась,
схватилась за лицо и опустила голову в колени.
   Высокий эльф в украшенной пестрыми перьями куртке  взял  у  нее  из  руки
кинжал и подошел к  удерживаемому  другими  ведьмаку.  Усмехнулся,  поднимая
клинок. Геральт  видел  его  сквозь  красный  туман,  кровь,  сочившаяся  из
разбитого о зубы Торувьель лба, заливала ему глаза.
   - Нет! - заблеял Торкве, подскакивая к эльфу и повисая у него на руке.  -
Не убивай! Нет!
   - Voerle, Vanadain, - раздался вдруг звучный голос. - Quess  aen?  Caelm,
evellienn! Galarr!
   Геральт повернул голову, насколько это позволяла вцепившаяся ему в волосы
пятерня.
   На полянку выехал снежно-белый, длинногривый конь. Грива, мягкая даже  на
вид, казалась шелковистой, как женские волосы. Шевелюра сидящего  в  богатом
седле наездника была того же цвета. Волосы были перехвачены на лбу повязкой,
усеянной изумрудами.
   Торкве, побебекивая, подскочил к лошади, ухватил ее за стремя  и  засыпал
белоголового эльфа  потоком  слов.  Сеидхе,  прервав  его  властным  жестом,
спрыгнул с седла. Приблизился  к  Торувьели,  осторожно  отнял  от  ее  лица
окровавленный  платок.  Торувьель  душераздирающе  охнула.  Сеидхе  покрутил
головой, повернулся к ведьмаку, подошел ближе. Его  черные  пылающие  глаза,
горевшие на бледном лице словно звезды, были обведены синими кругами,  будто
он несколько ночей кряду не знал сна.
   - Кусаешься даже связанный, - сказал  он  без  акцента,  тихо,  на  общем
языке. - Как василиск. Я сделаю отсюда выводы.
   - Торувьель сама начала, - забебекал дьявол. - Она пнула его, связанного,
словно сумасшедшая...
   Эльф жестом велел ему замолчать. По его краткому  приказу  другие  сеидхе
перетащили ведьмака к сосне и привязали ремнями к стволу. Потом все  присели
рядом с лежащей Торувьелью, заслонив  ее.  Геральт  слышал,  как  она  вдруг
вскрикнула, дергаясь в их руках.
   - Я этого не хотел, - сказал дьявол, все еще стоявший рядом с ними. -  Не
хотел, человек. Я не знал, что они появятся именно тогда, когда мы...  Когда
тебя оглушили, а твоего друга связали веревкой, я просил, чтобы вас оставили
там, в хмеле. Но...
   - Они не могли оставить свидетелей, - проворчал ведьмак.
   - Может, нас не убьют? - простонал Лютик. - Может, нас не...
   Торкве молчал, шмыгая мягким носом.
   - Черт побери, ох, прости, - снова застонал поэт. - Убьют?  В  чем  дело,
Геральт? Свидетелями чего мы были?
   - Наш козлорогий друг выполняет в Долине  Цветов  особую  миссию.  Верно,
Торкве? По заданию эльфов он  крадет  семена,  саженцы,  рассаду,  выуживает
сельскохозяйственные знания... Что еще, чертушка?
   - Что удастся, - бебекнул Торкве. - Все, что они потребуют.  А  ты  скажи
мне, чего они не  требуют?  Они  голодают  в  горах,  особенно  зимой.  А  о
земледелии понятия не  имеют.  Пока-то  они  приручат  животных  или  птицу,
пока-то что-нибудь вырастят на своих делянках... У них нет на  это  времени,
человек.
   - Плевал я на их время. Что я им сделал? Лично я? - простонал Лютик.
   - Что плохого сделал им я?
   - Подумай хорошенько, - сказал беззвучно подошедший белоголовый  эльф,  -
и, может быть, сам себе ответишь.
   - Он просто мстит за все  несправедливости,  какие  эльфы  испытывали  от
людей, - криво усмехнулся ведьмак. - Ему все  равно,  кому  мстить.  Не  дай
обмануть себя благородной внешностью и изысканной речью, Лютик. Он ничем  не
отличается от той черноглазой, которая била нас ногами. Ему надо  на  ком-то
разрядить свою бессильную ненависть.
   Эльф  поднял  сломанную  лютню  Лютика.  Некоторое   время   рассматривал
искореженный инструмент, потом отбросил его в кусты.
   - Если б я хотел дать волю ненависти или желанию отомстить, - сказал  он,
поигрывая перчатками из мягкой белой кожи, - я напал  бы  на  долину  ночью,
спалил поселки и вырезал жителей. Детская забава,  они  даже  не  выставляют
охраны. Они не видят и не слышат нас, когда ходят в лес.  Разве  может  быть
что-то проще, легче, чем быстрая тихая стрела, пущенная из-за дерева? Но  мы
не охотимся на вас. Это ты, человек со странными глазами, устроил  охоту  на
нашего друга, сильвана Торкве.
   - А, да что там, -  бебекнул  дьявол,  -  какая  там  охота.  Мы  немного
поиграли...
   - Это вы, люди, ненавидите всех, кто отличается от  вас  хотя  бы  только
формой ушей, - спокойно продолжал эльф, не обращая внимания на  козерога.  -
Поэтому отняли у нас землю, изгнали из домов, вытеснили в дикие горы. Заняли
нашу Dol Blathanna, Долину Цветов. Я - Filavandrel aen Fidhail из Серебряных
Башен, из рода Feleaorn'ов с Белых Кораблей. Теперь, изгнанный и оттесненный
на край света, я просто Филавандрель с Края Света.
   - Мир велик, - буркнул ведьмак. - Можем поместиться. Места хватит.
   - Мир велик, - повторил эльф. - Это верно, человек. Но вы  изменили  этот
мир. Сначала изменяли его силой, поступали с  ним  так,  как  со  всем,  что
попадало вам под руку. Теперь, похоже, мир начал  приспосабливаться  к  вам.
Склонился перед вами. Подчинился вам.
   Геральт не отвечал.
   - Торкве сказал правду, - продолжал Филавандрель. - Да, мы голодаем.
   Да, нам угрожает гибель. Солнце светит иначе, воздух - другой, вода - уже
не та, какой была. То, что  мы  некогда  ели,  чем  пользовались,  погибает,
вырождается,  хиреет,  пропадает.  Мы  никогда  не  занимались  земледелием,
никогда, в отличие от вас, людей, не раздирали землю мотыгами и сохами.  Вам
земля платит кровавую дань. Нас она  одаривала.  Вы  вырываете  у  земли  ее
богатства силой. Для нас земля рожала и цвела, потому что любила нас. Что ж,
ни одна любовь не длится вечно. Но мы хотим выжить.
   - Вместо того чтобы воровать зерно, его можно купить. Сколько надо. У вас
множество того, что очень ценят люди. Вы могли  бы  торговать.  Филавандрель
брезгливо поморщился.
   - С вами? Никогда.
   Геральт нахмурился, разрывая запекшуюся на щеке кровь.
   - Идите вы к черту вместе  с  вашей  наглостью  и  презрением.  Не  желая
сосуществовать,  вы  сами  обрекаете   себя   на   гибель.   Сосуществовать,
договориться - вот ваш единственный шанс.
   Филавандрель сильно наклонился вперед, глаза у него блеснули.
   - Сосуществовать на ваших условиях? - спросил он изменившимся, но все еще
спокойным голосом. - Признать ваше превосходство? Сосуществовать  как  рабы?
Парии? Сосуществовать с вами,  оставаясь  за  пределами  стен,  которыми  вы
отгораживаетесь от нас в своих городах? Сожительствовать с вашими  женщинами
и идти за это на шибеницу? И видеть, что происходит с  детьми,  появившимися
на свет в результате такого сожительства? Почему ты избегаешь моего взгляда,
странный человек? Как тебе удается сосуществовать с ближними, от которых ты,
кстати, немного отличаешься?
   - Стараюсь помаленьку, - посмотрел ему в глаза ведьмак. - Справляюсь.
   Потому что должен. Потому что другого выхода у меня нет. Потому что  смог
подавить в себе спесь и зазнайство,  которые  хоть  и  дают  мне  защиту  от
"инности", но защиту плачевную. Ибо я понял, что солнце  светит  иначе,  что
нечто изменяется, но не я являюсь осью этих изменений. Солнце светит иначе и
будет светить, и без толку кидаться  на  него  с  мотыгой.  Надо  признавать
факты, эльф, надо этому научиться.
   - Как раз этого-то вы и добиваетесь,  верно?  -  Филавандрель  отер  пот,
выступивший на бледном лбу над белесыми бровями. - Именно это вы  стремитесь
навязать  другим?  Убедить  всех,  что  вот  он  пришел,  ваш   час,   ваша,
человеческая, эпоха, что то, как вы поступаете с другими  расами,  столь  же
естественно,  как  восходы  и  закаты  солнца?  Что  все  обязаны   с   этим
согласиться, смириться? И ты еще обвиняешь меня в спесивости? А что же тогда
проповедуешь ты? Почему вы, люди, не поймете наконец, что  ваше  владычество
над миром не более естественно, чем у вшей, расплодившихся в тулупе?  С  тем
же успехом ты мог бы предложить мне сосуществовать  со  вшами,  с  таким  же
вниманием я слушал бы вшей, если б взамен за признание  их  верховенства  мы
согласились на совместное пользование тулупом...
   - Знаешь что, эльф, не трать напрасно свое драгоценное время на  споры  с
таким отвратным насекомым, как я,  -  сказал  ведьмак,  с  трудом  сдерживая
ярость. - Меня удивляет, как  сильно  тебе  хочется  в  такой  вше,  как  я,
разбудить чувство вины и раскаяния. Ты жалок, Филавандрель. Ты разгорячился,
ты жаждешь мести и сознаешь  собственное  бессилие.  Ну  давай,  пырни  меня
мечом. Отыграйся  на  мне  за  всю  человеческую  расу.  Увидишь,  как  тебе
полегчает. А для начала вдарь меня по яйцам или по зубам,  как  это  сделала
твоя Торувьель.
   - Торувьель больна, - сказал Филавандрель, отвернувшись.
   - Знаю я эту болезнь и ее признаки. - Геральт сплюнул через плечо. -  То,
что я предложил, должно помочь.
   - И верно, бессмысленный разговор. - Филавандрель встал. - Сожалею, но мы
вынуждены вас убить. Месть тут ни при чем, это чисто  практическое  решение.
Торкве продолжит выполнять свою задачу, и никто не должен  подозревать,  для
кого он это делает. Мы не в состоянии воевать с вами, а на торговле и обмене
провести себя не дадим.  Мы  не  настолько  наивны,  чтобы  не  знать,  чьим
авангардом  являются  ваши  купцы.  Кто  за  ними  идет.   И   какого   рода
сосуществование приносит.
   - Слушай, эльф, - тихо проговорил молчавший до сих пор  поэт.  -  У  меня
есть друзья. Люди, которые дадут за нас выкуп. Если хочешь, то  и  пищей.  В
любом виде. Подумай об этом. Ведь уворованные семена вас не спасут...
   - Их уже ничто не спасет, - прервал его Геральт. - Не  пресмыкайся  перед
ними, Лютик, не клянчи. Это бессмысленно и достойно сожаления.
   - Для того, кто  живет  кратко,  -  усмехнулся  Филавандрель,  но  улыбка
получилась вымученной, - ты проявляешь  поразительное  презрение  к  смерти,
человек.
   - Двум смертям не бывать, одной не миновать, - спокойно сказал ведьмак. -
Философия в самый раз для вши, верно? А  твое  долголетие?  Жаль  мне  тебя,
Филавандрель.
   - Это почему же? - поднял брови эльф.
   - Вы жалостно смешны со своими уворованными мешочками  семян  на  вьючных
лошадях, с горсткой зерна, с, теми крохами, за счет которых намерены выжить.
И с вашей миссией, которая служит только тому, чтобы отвлечь ваши  мысли  от
близкой гибели. Ведь ты-то знаешь, что это уже конец. Ничто не взойдет и  не
уродится на плоскогорьях, ничто вас уже не спасет. Но вы  -  долговечны,  вы
будете жить долго, очень долго в  собственноручно  и  высокомерно  избранной
изоляции, слабеющие, малочисленные, все более озлобленные. И ты знаешь,  что
произойдет, Филавандрель. Знаешь,  что  тогда  отчаявшиеся  юнцы  с  глазами
столетних старцев и отцветшие, бездетные и больные, как  Торувьель,  девушки
поведут в долины тех, кто  еще  сможет  удержать  в  руках  меч  и  лук.  Вы
спуститесь в цветущие долины навстречу смерти,  желая  умереть  достойно,  в
бою, а не в постелях, на которые повалят вас анемия, туберкулез и  цинга.  И
тогда, долгожитель Aen Seidhe, ты вспомнишь обо мне. Вспомнишь, что мне было
тебя жаль. И поймешь, что я был прав.
   - Время покажет, кто был прав,  -  тихо  проговорил  эльф.  -  И  в  этом
преимущество долголетия. У меня есть возможность убедиться  лично.  Хотя  бы
благодаря украденным горстям зерна.  У  тебя  такой  возможности  не  будет.
Сейчас ты умрешь.
   - Пощади хотя бы его. - Геральт указал на Лютика движением головы. - Нет,
не из патетического милосердия, а из соображений разума. Обо  мне  никто  не
вспомнит, но за него захотят отомстить.
   - Ты неверно оцениваешь мой разум, -  сказал  эльф.  -  Если  он  выживет
благодаря тебе, он, несомненно,  почувствует  себя  обязанным  отомстить  за
тебя.
   - И не сомневайся! - взревел Лютик, бледный как  смерть.  -  Можешь  быть
уверен, сукин сын! Убей меня тоже, потому что, клянусь, в противном случае я
подниму против тебя весь мир. Ты увидишь, на что годны  вши  из  тулупа!  Мы
перебьем вас, даже если для этого придется  сровнять  с  землей  ваши  горы!
Можешь быть уверен!
   - Ну и глуп же ты, Лютик! - вздохнул ведьмак.
   - Двум смертям не бывать, одной не миновать, - гордо сказал поэт,  причем
эффект несколько подпортили стучавшие, как кастаньеты, зубы.
   - Это решает дело. - Филавандрель вынул перчатки из-за  пояса  и  натянул
их. - Пора кончать этот досадный эпизод. По его  краткому  приказу  эльфы  с
луками выстроились напротив. Сделали они это быстро: явно уже давно  ожидали
приказа. Один, как заметил ведьмак, все еще жевал репу. Торувьель, у которой
рот и нос были крест-накрест закрыты  полосками  ткани  и  берестой,  встала
рядом с лучниками. Но без лука.
   - Завязать вам глаза? - спросил Филавандрель.
   - Отойди, - буркнул ведьмак. - Иди ты в...
   - A d'yeabl aep arse, - докончил Лютик, стуча зубами.
   - Э, нет! - вдруг заблеял дьявол, подбегая и заслоняя собою осужденных. -
У вас что, разум отбило? Филавандрель? Мы так не  уговаривались!  Ты  должен
был вывезти их в горы, подержать где-нибудь в пещерах, пока мы  не  закончим
здесь...
   - Торкве, - сказал эльф, - не могу. Я не могу рисковать. Ты же видел, что
он, связанный, сделал с Торувьелью? Я не могу рисковать.
   - Мне плевать, что ты можешь, а чего нет! Что вы вообразили?  Думаете,  я
позволю вам совершить убийство? Здесь, на моей земле? Здесь,  рядом  с  моим
поселком? Вы, проклятые  дурни!  Выматывайтесь  отседова  вместе  со  своими
луками, иначе на рога подниму, ук, ук!!!
   - Торкве, - Филавандрель вытер руки о  пояс,  -  то,  что  мы  собираемся
сделать, - необходимость.
   - Duwelsheyss, а не необходимость!
   - Отойди в сторону, Торкве!
   Козерог потряс ушами, заблеял еще громче, вытаращил глаза и согнул локоть
популярным у краснолюдов оскорбительным жестом.
   - Никого вы тут убивать не станете! Садитесь на  коней  и  выбирайтесь  в
горы, за перевалы! В противном случае вам придется убить и меня!
   - Ну рассуди, - медленно проговорил беловолосый эльф. - Если  мы  оставим
их в живых, люди узнают о тебе, о том, что ты делаешь. Они  поймают  тебя  и
замучают. Ты их знаешь.
   - Знаю, - буркнул дьявол, все еще заслоняя собою  Геральта  и  Лютика.  -
Получается, что мне они известны лучше, чем вам! И не знаю,  честное  слово,
кого следует держаться. Жалею, что сошелся с вами, Филавандрель!
   - Ты сам этого хотел, - холодно сказал эльф, подавая знак лучникам. -  Ты
сам хотел, Торкве. Эльфы вытянули стрелы из колчанов.
   - Отойди, Торкве, - сказал Геральт, стискивая зубы. -  Это  бессмысленно.
Отойди в сторону.
   Дьявол, не двигаясь, показал ему краснолюдский же жест.
   - Я слышу музыку... - неожиданно заплакал Лютик.
   - Это бывает, - сказал ведьмак, глядя на наконечники стрел. - Не  бери  в
голову. Не стыдно поглупеть от страха.
   Лицо Филавандреля изменилось, собралось в странную  гримасу.  Беловолосый
сеидхе резко повернулся, что-то  крикнул  лучникам,  кратко,  отрывисто.  Те
опустили оружие.
   На поляну вышла Лилле.
   Это уже не была тощая деревенская девчонка в грубой холщовой  рубахе.  По
покрывающей поляну траве шла - нет, не шла - плыла к ним Королева,  сияющая,
золотоволосая, огненноглазая, захватывающая дух Королева  Полей,  украшенная
гирляндами цветов, колосьев, трав. У ее левой ноги топтался  на  непослушных
ножках олененок, у правой шелестел большой еж.
   - Dana Meabdh, - почтительно произнес Филавандрель. Потом наклонил голову
и опустился на одно колено.
   Преклонили колени и остальные эльфы, медленно, как бы с нежеланием,  один
за другим, низко и почтительно склоняя головы. Последней, кто  опустился  на
колени, была Торувьель.
   - Hael, Dana Meabdh, - повторил Филавандрель.
   Лилле не ответила. Она остановилась в нескольких шагах от  эльфа,  повела
голубым взглядом по Лютику и Геральту. Торкве, хоть и  он  тоже  согнулся  в
поклоне, тут же принялся развязывать узлы. Никто из сеидхе не пошевелился.
   Лилле продолжала стоять перед Филавандрелем. Она не произнесла ни  слова,
не издала ни звука, но ведьмак  видел,  как  меняются  лица  эльфов,  ощутил
обволакивающую их ауру и не сомневался,  что  между  этой  парой  происходит
обмен мыслями. Дьявол вдруг потянул его за рукав.
   - Твой друг, - тихо проблеял он, - изволил упасть в обморок. Самое время.
Что делать?
   - Дай ему пару раз по щекам.
   - С удовольствием.
   Филавандрель поднялся с колен. По его приказу  эльфы  мгновенно  кинулись
седлать коней.
   - Пойдем с нами, Дана Меабдх, - сказал беловолосый эльф. - Ты нам  нужна.
Не покидай нас. Извечная. Не лишай нас своей милости. Мы погибнем без нее.
   Лилле медленно покачала головой, указала на восток, а сторону  гор.  Эльф
поклонился, теребя в руках украшенные поводья своего белогривого коня.
   Подошел Лютик,  бледный  и  молчаливый,  поддерживаемый  дьяволом.  Лилле
взглянула на него, улыбнулась. Посмотрела в глаза ведьмаку, смотрела  долго.
Не произнесла ни слова. Слова были не нужны. Большинство эльфов уже  были  в
седлах, когда подошли Филавандрель и Торувьель. Геральт посмотрел  в  черные
глаза эльфки, горевшие над бинтами.
   - Торувьель... - начал он. И не докончил.
   Эльфка кивнула, сняла  с  луки  седла  лютню,  прекрасный  инструмент  из
легкого, искусно инкрустированного дерева с изящным, резным грифом  и  молча
вручила Лютику. Поэт принял инструмент, поклонился. Тоже молча, но его глаза
говорили о многом.
   - Прощай, странный человек, - тихо сказал  Филавандрель  Геральту.  -  Ты
прав. Слова не нужны. Они ничего не изменят. Геральт молчал.
   - После долгого раздумья, - добавил сеидхе, - я пришел к выводу,  что  ты
был прав. Когда пожалел нас. Посему до свидания. До скорого свидания. В  тот
день, когда мы спустимся с гор в долину, чтобы умирать с достоинством. Тогда
мы будем искать тебя, я и Торувьель. Не  подведи  нас.  Они  долго  молчали,
глядя друг на друга. Потом ведьмак ответил коротко и просто:
   - Я постараюсь.
 
7 
 
   - О боги, Геральт, - Лютик  перестал  перебирать  струны,  прижал  лютню,
коснулся ее  щекой.  -  Это  дерево  поет  само!  Его  струны  живут!  Какой
изумительный звук. Черт побери, прости, Торкве, привычка, за  такую  лютенку
несколько пинков и немного страха - очень низкая цена. Я позволил бы  пинать
себя с утра до вечера, если б знал, что получу. Геральт! Ты  вообще-то  меня
слушаешь?
   - Трудно вас не слышать. - Геральт поднял голову от  книги,  взглянул  на
дьявола,  который  все  время  заядло  пищал  на  какой-то  странной  дудке,
изготовленной из кусочков тростника различной длины. - Да слышу я  вас,  вся
округа вас слышит.
   - Duwelsheyss, а не округа. - Торкве отложил дудку. - Пустырь, и все тут.
Дичь. Эх, жаль мне моей конопли.
   - Конопли ему жаль! - засмеялся  Лютик,  осторожно  подкручивая  покрытые
искусной резьбой колки лютни. - Надо  было  сидеть  в  куще,  как  мышь  под
метлой, а не пугать девок,  уничтожать  дамбы  и  поганить  колодцы.  Думаю,
теперь ты будешь осторожнее и прекратишь свои фокусы, а, Торкве?
   - Я люблю фокусы, - сообщил дьявол,  осклабившись.  -  И  жизни  бебе,  в
смысле себе, без них не представляю. Но так и быть,  обещаю,  что  на  новых
землях буду осторожнее. Буду... откалывать более  продуманные  номера.  Ночь
была облачная и ветреная, ветер валил тростник, шумел в  кустах,  в  которых
они разбили бивак. Лютик подкинул в  костер  хворосту,  Торкве  вертелся  на
подстилке, отмахиваясь хвостом от комаров. В озере плеснулась рыба.
   - Нашу поездку на край света я опишу в балладе, - сообщил Лютик. - И тебя
в ней тоже не забуду, Торкве.
   - Не думай, что это тебе так легко сойдет с рук, - буркнул  дьявол.  -  Я
тогда тоже напишу балладу и не  забуду  тебя,  да  так  не  забуду,  что  ты
двенадцать лет не сможешь появляться в приличном  обществе.  Тогда  увидишь.
Геральт?
   - А?
   - Ты  вычитал  что-то  интересное  в  книге,  которую  обманом  выудил  у
безграмотных кметов?
   - Именно.
   - Так прочти и нам, пока еще огонь не погас.
   - Да, да, - зазвенел Лютик на лютне Торувьели. - Почитай, Геральт.
   Ведьмак оперся на локоть, подвинул книгу поближе к огню.
   - "Узреть ее можно, - начал он, - летней порой, с дней мая  и  древоточца
по дни костров, но чаще  всего  это  случается  в  праздник  Серпа,  который
древние называли "Ламмас". Является она в виде Девы Светловолосой, в  цветах
вся, и все живое устремляется за ней и льнет к ней,  все  равно,  травы  ли,
зверь ли. Поэтому и имя у нее Живия. Древние зовут  ее  "Данамеби"  и  особо
почитают. Даже Бородачи, хоть они и внутри гор, не среди  полей  обретаются,
уважают ее и именуют "Bloemenmagde".
   - Данамеби, - буркнул Лютик. - Dana Meabdh, Дева Полей.
   - "Куда Живия стопу поставит, там земля цветет и родит и  буйно  плодится
зверье всякое, такая в ней сила. Люды всякие жертвы ей приносят из урожая, в
надежде неустанной, что в их, а  не  в  чужие  края  Живия  наведается.  Ибо
говорят такоже, что осядет наконец Живия среди того люду, коий  выше  других
вознесется, но все это так, пустые словеса. Потому правду мудрецы рекут, что
Живия землю токмо любит и то, что растет на ней и живет, однако без разницы,
травка ль то мельчайшая, либо червь самый тишайший, а люды  всякие  для  нее
значат не боле, чем наименьшая былинка, ибо  и  они  уйдут  когда-нибудь,  а
новые после них, иные придут племена. А Живия  вечно  есть,  была  и  будет,
всегда, по край времен".
   - По край  времен!  -  пропел  трубадур  и  забренчал  на  лютне.  Торкве
присоединился высокой трелью на  своей  тростниковой  пищалке.  -  Благодарю
тебя,  Дева  Полей!  За  урожай,  за  цветы  и  Дол  Блатанна  и  за   шкуру
нижеподписавшегося, в смысле - вышепропевшего, которую ты спасла  от  стрел.
Знаете, что я вам скажу?
   Он перестал играть, обнял лютню, словно ребенка, и посмурнел.
   - Пожалуй, не стану я упоминать в балладе  ни  эльфов,  ни  трудности,  с
которыми им приходится бороться. А то еще найдутся охотники до гор...  Зачем
ускорять...
   Трубадур замолчал.
   - Докончи, - горько сказал Торкве. - Ты хотел сказать: ускорять  то,  что
неизбежно. Неизбежно.
   - Не будем об этом, - прервал Геральт. - Зачем? Слова не нужны.
   Берите пример с Лилле.
   -  Она  разговаривала  с  эльфом  телепатически,  -  буркнул  бард.  -  Я
чувствовал. Правда, Геральт? Ты ведь воспринимаешь такую связь. Ты понял,  о
чем... Что она передавала эльфам?
   - Кое-что.
   - О чем она говорила?
   - О надежде. О том, что все обновляется и не перестает обновляться.
   - И всего-то?
   - Этого было достаточно.
   - Хм... Геральт? Лилле живет в деревне, среди людей. Не  думаешь  ли  ты,
что...
   - Что так и останется среди них? Здесь, в Долине Блатанна? Возможно.
   Если...
   - Если что?
   - Если люди окажутся того  достойны.  Если  край  света  останется  краем
света. Если мы будем уважать границу. Ну,  довольно  болтать,  парни.  Спать
пора.
   - Верно. Полночь близко, костер угасает. А я посижу еще,  у  меня  всегда
рифмы лучше подбираются у догорающего  костра.  А  для  моей  баллады  нужно
название. Хорошее название.
   - Может, "Край света"?
   - Банально, - фыркнул поэт. - Даже если это действительно  край,  надобно
его назвать иначе. Метафорически. Полагаю, ты знаешь,  что  такое  метафора,
Геральт? Хм... Надо  подумать...  "Там,  где..."  Черт,  о  прости,  Торкве,
привычка. "Там, где..."
   - Спокойной ночи, - сказал дьявол.
 
ГЛАС РАССУДКА VI 
 
   Aедьмак расшнуровал рубаху, отлепил от шеи намокший  лен.  В  гроте  было
очень тепло, даже жарко, в  воздухе  висел  тяжелый,  влажный  пар,  каплями
оседавший  на  омшелых  валунах  и  базальтовых  плитах  стен.  Кругом  были
растения. Они тянулись  из  выдолбленных  в  основании,  заполненных  торфом
углублениях, из огромных ящиков, корыт  и  горшков.  Взбирались  по  стенам,
деревянным решеткам и шестам. Геральт с любопытством  осматривался,  узнавал
некоторые редкие экземпляры - те, что входили в состав ведьмачьих лекарств и
эликсиров, магических фильтров  и  колдовских  декоктов.  И  те,  еще  более
редкие, о свойствах которых он мог лишь догадываться. Были  здесь  и  такие,
которых он вообще не знал и о которых даже не слышал. Стены грота  покрывали
пятка звездолистного донника, из гигантских горшков  выпирали  плотные  шары
пустоглава и побеги усыпанной кроваво-красным